Демон войны

Глава 1

PANZER

(Виталий Тримайлов)

Демон Войны.

РОМАН.

События и герои в данном тексте вымышлены, любые совпадения имен, фамилий или названий считать случайными.

П Р О Л О Г

И снова бой!

Покой нам только снится.

А. Блок «На поле Куликовом».

Афганистан. 1988 год.

Ночь осторожно, забираясь во все уголки, заполняла собой ущелье. Над гребнем хребта блеснул последний алый луч скрывшегося солнца, и пространство меж двух каменистых откосов вдруг утонуло в непроглядной тьме, как будто захлопнулась крышка ловушки (а может, и гроба?), и жизнь на мгновение замерла, как бы приноравливаясь к новым условиям. Вот четко проступили искры звезд, зашуршала, сворачиваясь на нагретом за день камне, змея, завыл где-то вдалеке шакал, ещё не остывший ветерок взъерошил чахлую поблекшую на жарком солнце траву. Ночь вступала в свои права, и обитатели этих иссушенных горных отрогов, смирившись с её наступлением, продолжали свою суетную деятельность.

Почти незаметно в размеренную ночную жизнь вплелись посторонние звуки. Гюрза, до этого спокойно лежавшая на камне, настороженно подняла треугольную голову. В этой темноте, всего в метрах двух от неё, двигались тени. Мгновенно мелькнул алый раздвоенный язык. От этих существ пахло пылью, металлом и потом, от них исходила угроза, но она не была направлена в сторону змеи и когда последняя тень промелькнула мимо, гюрза спокойно положила голову на свернутое кольцами упругое и сильное тело и опять задремала, впитывая тепло, исходящее от камня.

А тени все дальше углублялись в горную страну, да и не тени это были, а вполне живые люди из плоти и крови. И двигались они вполне целеустремленно.

Сразу после обеда к модулю, где размещался взвод разведки пятьдесят шестого мотострелкового полка, подкатил запыленный штабной «уазик».

– Петрушевский, давай сюда, – послышался из густого облака пыли голос майора Барлака.

Капитан Петрушевский, командир разведвзвода, рослый атлетически сложенный парень, каковым и должен быть боец спецназа, не задавая вопросов, запрыгнул на заднее сидение, и автомобиль тут же рванул с места, вновь подняв в воздух тучу пыли.

Заложив крутой вираж, водитель развернул машину и погнал её в сторону штаба.

За всю дорогу майор не проронил ни слова, да в этом и не было нужды, Петрушевскому и так было понятно, что его не на чаепитие с пряниками везут. Раз сам Барлак за ним заехал, значит, для его ребят появилась работа, это уж как пить дать, и судя по всему серьёзная. Ну, да, им не привыкать, для этого они тут и находятся, чтобы решать сложные вопросы с как можно меньшим шумом и потерями.

«Уазик» остановился у самого входа в штаб – такого же модуля, как и жилой взвода Петрушевского, но чуть больших размеров. Не дожидаясь, пока осядет пыль, майор распахнул дверцу, и все так же молча направился в помещение. Петрушевскому ничего не оставалось делать, кроме как следовать за начальством.

В приёмной было пусто, если только не считать лейтенанта, марающего абсолютно чистый лист бумаги какой-то клинописью. При их появлении он даже не попытался приподнять свою задницу со стула, хотя оба вошедших офицера были старше его по званию. В общем, живая мебель в должности адъютанта. Но, несмотря на это, мебель разверзла уста и изрекла:

– Вас уже ждут.

Сказано это было таким голосом, словно это он, а не комполка ждал Барлака и Петрушевского, и ожидание это затянулось. Что тут поделаешь – штабная крыса. Как и все боевые офицеры, Петрушевский терпеть не мог штабных, потому как все они, за редким исключением, были либо жополизы, либо пристроенные «волохатой рукой» на теплое местечко, даже и не нюхавшие пороха, хотя и были украшены орденами и медалями. Но никто ничего с этим поделать не мог, не бить же ему морду прямо в штабе, если даже майор на это смотрит сквозь пальцы. А Барлак вообще сделал вид, что этого бумагомарателя не существует, и, толкнув дверь, прошел в кабинет полковника Насырова. Петрушевский, сделав морду кирпичом, проследовал за ним и тут же вытянулся по стойки «смирно», так как помимо комполка в кабинете находился неизвестный генерал и афганский полковник.

– Вольно, – тут же бросил генерал и, повернувшись к Насырову, спросил: – Это и есть Ваш «Рембо»?

Полковник криво усмехнулся.

– Он.

– Наслышан о твоих подвигах, капитан. Скоро о тебе уже будут песни складывать, – генерал улыбнулся своей шутке, и все присутствующие так же растянули губы. – Вот тебе тут опять выпала оказия отличиться. – Генерал бросил на Петрушевского испытующий взгляд, но тот ничем не выдал своего смущения, которого, в общем-то, и не испытывал, и остался неподвижен, как паровоз на финском вокзале, и генерал продолжил, кивнув на афганского офицера: – Полковник Наджиб располагает некоторой интересной информацией, подтвердить которую мы, к сожалению, не можем, и вряд ли нам это удастся, так как времени осталось в обрез.

Он поднялся со стула и кивком головы попросил всех подойти к расстеленной на столе карте.

Только бросив на неё беглый взгляд, Петрушевский узнал изображенную на ней местность. Когда-то недалеко от этого места стоял их полк, но ситуация изменилась, и сейчас эту территорию держат «духи» и держат, надо сказать, крепко.

– Давайте, комараде, – обратился генерал к полковнику Наджибу, – посвятите нас в курс дела.

Полковник склонился над картой и ткнул смуглым пальцем в точку на одном из склонов гор.

– По нашим сведениям, – русский его звучал правильно, почти без акцента, – здесь этой ночью соберутся главари, если не всех, то почти всех военных формирований, действующих в этом районе. Цель собрания, к сожалению неизвестна, но то, что оно произойдёт, я могу гарантировать с большой уверенностью. – Он взглянул на генерала, как будто тот что-то оспаривал, и закончил. – Это очень хорошая возможность избавиться от них одним ударом.

Когда генерал и полковник Наджиб уехали, Насыров указал Барлаку и Петрушевскому на стулья и сам присел.

– Ну, как, есть вопросы?

– Есть. – Тут же подал голос разведчик. – Если все так точно известно, почему бы туда не кинуть пару «двадцать четверок» и не вспахать все НУРСами, без всякой сраки-мороки.

Полковник у них был мужик свойский, и говорить с ним можно было абсолютно свободно.

– Хм, - улыбнулся Насыров. – Генерал жаждет побеседовать с кем-нибудь из присутствующих на том пленуме.

– Ясно, значит, обратно мне ещё и «языка» тянуть нужно будет?!

Полковник развел руками, как бы извиняясь.

– Что ж поделать, не спорить же. Так что ты уж постарайся, хоть одного да прихватить на обратном пути.

– Н-да. Ну, ладно. – Петрушевский поднялся и вытянулся по стойке «смирно». – Разрешите идти?

– Ступай. Подготовься, как следует, всё-таки к «духам» в тыл лезете.

– Есть! – отрапортовал капитан и, повернувшись через левое плечо, вышел.

На улице, перед штабом, все так же стоял «УАЗ» Барлака. Водитель лениво курил, прислонившись к дверце. Тоже, наверное, пристроенный папочкой. Как и летеха в штабе, он тоже никак не прореагировал на появление Петрушевского, хотя на погонах у него было всего две «лычки». Капитан уже мысленно махнул рукой на этих «сынков» и, усевшись на переднее пассажирское сидение, со вздохом бросил:

– Ну, что смотришь? Вези обратно.

В модуле все были уже в сборе и ожидали командира. Когда Петрушевский вошел в комнату, все замолчали, в глазах каждого читался немой вопрос.

Капитан подошел к столу и расстелил полученную в штабе карту.

– Так, орлы, слушайте внимательно. – Он указал на отметку на карте. – Вот наша цель. Сюда, – он сдвинул палец на пару сантиметров в сторону, – нас подбросит «вертушка», – Барко иронично хмыкнул, Любович присвистнул, – и отсюда же она нас и заберёт. Я разделяю ваше веселье, но…такова ситуация. Дальше «вертушка» пойти не сможет, дабы не спугнуть «духов». Так что будьте готовы к хорошенькому марш-броску. На месте, – продолжал Петрушевский, – нам нужно устроить небольшой переполох, оставив при этом как можно меньше свидетелей, а одного желательно прихватить с собой. Нас нынче маловато, – опередил он возможный вопрос, – сами знаете, что больше никого нет, так что нужно приложить все силы и старание.

Выпрямившись, Петрушевский оглядел разведчиков.

– Вопросы есть?

– У матросов нет вопросов! – откликнулся Крашин, остальные молчали.

– Вот и прекрасно. Значит, собирайтесь, – капитан взглянул на часы, – через час за нами заедут.

Все поднялись. Спешить, в общем-то, было некуда, они могли собраться за считанные минуты, так как все уже было готово. Оружие почищено и смазано, «магазины» снаряжены и уложены в подсумки, там же уже и гранаты, осталось наполнить фляги свежей водой, да экипироваться, а это минутное дело.

Но занятие каждый себе нашел – один писал письмо домой, другой читал недавно полученное, кто-то осматривал ещё раз оружие, а кто-то просто прилег отдохнуть – черт его знает, когда в следующий раз возможность выпадет, все ж таки война!

К разбирающему автомат Петрушевскому подошёл Крашин, сел рядом.

– Что, Даня, не весел?

– Да, – Крашин махнул рукой, – тяжко что-то на душе. Устал я уже от этой войны.

– От этой только? – усмехнулся капитан.

– Вообще от войны. А от этой в особенности. Бестолковая она какая-то. Местные и без нас разобрались бы. Дак, нет! Интернациональный долг! Тьфу! – Данил сплюнул. – Херня это всё. Портфели все делят, а до «афгулов» им и дела нет.

– Брось, Даня! Уже все говорено-переговорено. И мы понимаем, что это очковтирательство, и они это знают, но…мы ничего сделать не можем, а они просто не хотят. Небось, выгодно им, раз почти десять лет топчем эти камни. – Он захлопнул крышку ствольной коробки и передернул затвор, скользил тот как по маслу. – Так что брось кручиниться, живы будем – не помрем!

– Знаю. – Вздохнул Крашин. – Да всё равно, муторно как-то.

– Может, оставить тебя сегодня?

– Какой оставить, Петруха? И так только одно отделение, а если ещё и меня оставить… Нет, брат, будем вместе до конца! А хандра…– Он махнул рукой, – в деле повеселею. – И грустно улыбнулся.

– Ладно, не раскисай. Ты прав. Каждый ствол на счету.

Когда вертолет уже был в воздухе, начало смеркаться, но это на земле. Было видно, как удлиняются тени, сумрак заполняет ущелья, а здесь, на высоте, все ещё было светло. Раскаленный диск солнца медленно опускался за горные кряжи, заливая вершины и хребты кровавыми отблесками.

Из кабины вышел Петрушевский и, срывая голос, пытаясь перекричать рев двигателей, крикнул:

– Выходим на точку! Приготовьтесь!

Крен у вертолета пропал, и он замер в режиме зависания.

Капитан распахнул дверь грузового отсека.

Вертолет, подымая вихри пыли, понемногу снижался, но высоту определить было тяжело, мешала пыль, крутящаяся под днищем машины.

Из кабины высунулся второй пилот и жестом показал: «Мол, давайте, прыгайте».

Первым подошел Гришка Барко – Грех, как его все звали, бабник тот ещё – приноровился и прыгнул. Первым прыгать из зависшего вертолета – самое паскудное дело, так как из-за пыли не понятно, какая высота зависания, а может быть большая разница, от полуметра до четырех-пяти, а то и больше, вот и прыгай в неизвестность, вознося молитвы Богу о благополучном приземлении, потому как ноги сломать в такой ситуации – раз плюнуть!

Но на этот раз обошлось. Барко удачно приземлился, вовремя подогнув ноги, и, завалившись набок, перекатился в сторону. Теперь было проще, высота была уже известна – метра три – три с половиной. Разведчики, уже не задерживаясь, прыгали вниз, откатывались в сторону, освобождая место следующим. Последним прыгал Петрушевский. Уже на земле он оглянулся на вертолет.

Бортмеханик напутственно помахал рукой и задвинул створку люка.

Транспортник чуть накренился и взмыл в воздух.

Гул двигателей постепенно затихал. Все молча провожали взглядом удаляющуюся машину, но вот звук обрезало как ножом, это МИ-8 перевалил за хребет.

– Ну, мужики, кончай ночевать, путь ещё не близкий. Пошли.

И Петрушевский, закинув за плечо автомат, первым пошел вниз по склону. Следом за ним потянулись и остальные. Крепкие парни в выгоревших на жарком солнце «афганках», с широкополыми форменными панамами на головах, портупеи с подсумками для гранат и запасных «рожков» к автомату плотно обтягивают крепкие торсы, фляги в брезентовых чехлах ещё полны водой, на плечо или перекинутый через шею висит АКС-74, на ремне штык-нож к нему и кобура со «Стечкиным», но не жесткая деревянная, а кожаная, открытая, удобная и практичная, а на ногах непривычно смотрящиеся при военной форме кроссовки – «адидасы» и «рибоки» – легкие и удобные. Шли они легко, привычно, не задумываясь, куда ставить ногу на каменных осыпях и узких козьих тропах, сейчас они были как дома, в родной стихии рейда по территории, занятой противником и в постоянном ожидании боя, хотя ожидание было чисто подсознательным. Шаг за шагом они спускались с ещё залитого лучами заходящего солнца перевала в погруженное в полумрак ущелье, а впереди были ещё долгие километры пути и затаившаяся где-то там опасность.

«… Здесь Вам не равнина, здесь климат иной,

Идут лавины одна за одной,

И за камнепадом снова ревет камнепад …»

– напевал про себя Петрушевский чисто автоматически, путая и перемешивая куплеты, пел не ради удовольствия, хотя ему нравились песни Высоцкого, но здесь цель была иная. Он подстраивал свой шаг под ритм песни, и идти становилось легче, да и темп выдерживался лучше. А темп – это очень важная деталь в длительном марш-броске. И он, не задумываясь, крутил у себя в голове кассету с песнями, выбирая для каждого случая ту, которая больше подходит, а сейчас, шагая в ночи, он напевал эту:

«…Мы рубим ступени, ни шагу назад,

И от напряженья колени дрожат,

И сердце готово к вершине бежать из груди…»

За ним, действительно как тени, бесшумно шли остальные, не отставая и не налетая на впередиидущего, размеренно, как автоматы, выдерживая темп, заданный командиром. Каждый внимательно всматривался в ночную темень и прислушивался к окружающему миру, это была не просто предосторожность, а жизненно необходимая привычка. Но это не мешало каждому из них думать о чем-то своем.

Сашка Васильков вспоминал родные места, насыщенные сочным зеленым цветом трав и лесов, таким редким здесь, среди каменистых пустошей и горных склонов…

Вспоминал родину и Даня Крашин, но его больше интересовала судьба его младшего брата, уже заканчивающего школу. Престарелые родители уже, наверное, не могут найти на него управу. «Ничего, - думал Крашин, - уж я-то с ним справлюсь. Поговаривают, что скоро этой войне конец, вот и слава Богу, давно пора бы…»

А Гришка Барко не залезал в дебри памяти, его волновали свежие воспоминания, даже, наверное, не воспоминания, а самая что ни на есть близкая действительность. Прошедшая ночь была, ох, как хороша, а Анюта, новая медсестра из лазарета, оказалась та ещё штучка и с богатым опытом…

Зато Игорь Вильня был известен как затворник, от девушек шарахался, как черт от ладана, вызывая этим постоянные приколы, но тут была виновата не его половая ориентация, просто на гражданке его дожидалась девушка, он был верен ей и не признавал никаких исключений, считая про себя, что, в общем-то, правая рука тоже с успехом снимает сексуальное напряжение…

А мысли Сани Керша и Сереги Любовича обратились в будущее. Они представляли себе жизнь без этой бессмысленной войны, как они обзаведутся семьями, обживутся, обустроятся и как заживут мирной жизнь обыкновенных советских людей…

Радист группы, Влад Маршев, решил не тратить время зря и в уме повторял прочитанную недавно книгу по радиоэлектронике, так как, отслужив, он собирался поступать в ВУЗ на это направление и все свободное время посвящал подготовке к предстоящим экзаменам…

И даже Петрушевский, ничуть не сбиваясь с ритма, но, окончательно запутавшись в куплетах, обдумывал предстоящую операцию, перебирая мысленно все возможные в таком деле случайности. Он был профессиональным военным, и поэтому во время боевой операции его мысли были заняты только делом. Он шел, даже не глядя на компас. Здесь не равнина, здесь нет прямой дороги из пункта А в пункт Б…В этой горной стране, чтобы попасть из одной точки в другую, нужно пройти расстояние вдвое, а то и втрое превышающее прямое между этими двумя пунктами. Так что он шел, надеясь на свою память, в которой, как на кальке, отпечаталась изученная днем карта интересующего их района. И вел группу вполне уверенно, даже примерно мог сказать, сколько осталось до конца пути, а осталось немного.

Он сбавил темп, невольно переключившись на более подходящую медленному шагу песню Беляева:

Кто не был в тюрьме, тот знать не может,

Скольких она ужасов полна.

А кто был, тот уж не поможет,

Буду дожидаться я конца…

Вслед за ним сбавили шаг и остальные, настороженно прислушиваясь к ночным звукам.

– Мы почти на месте, – шепнул через плечо командир следующему за ним Василькову. – Быть готовыми!

И сам, сняв автомат с плеча, переключил предохранитель в положение автоматической стрельбы. С этого момента можно было ожидать чего угодно, даже не оглядываясь, он знал, что его парни готовы к бою – собраны до предела, держащие оружие на изготовку, готовые убивать и вполне готовые к смерти.

Петрушевский осторожно двинулся вперед, и вскоре в ночном сумраке на фоне грязно-желтых скал стал вырисовываться кишлак, который и был их конечной целью.

Кишлак был небольшой, всего с десяток построек, окруженных высокими дувалами.

Все собрались возле Петрушевского, и он тихо давал указания.

– Идем на кошачьих лапах. У них тут должно быть собрание, его-то нам и нужно найти. Так что смотреть в оба глаза.

– Надеюсь, мы сюда не зря приперлись, – обронил Любович.

– Я тоже надеюсь. Афганский полкан гарантировал точность своих сведений.

– А я этим афганцам не доверяю все-таки. Сегодня он партийный друг и брат, а завтра, глядь, он уже из ДШК по тебе лупит. Видали мы таких друзей. Таких друзей, за хрен и в музей!

– Ну, как бы там ни было, мы уже на месте. Так что скоро все выясним, – капитан обвел всех взглядом. – Ну, мужики, с Богом!

И, взяв автомат наизготовку, первым пошел к кишлаку, немного пригнувшись и стараясь держаться ближе к дувалам. За командиром двинулись и остальные.

Луна ещё не взошла, и темень стояла, хоть глаз выколи, и это было на руку разведчикам.

Они подошли к первому проему в глинобитной стене. Петрушевский осторожно заглянул внутрь. В тесном дворике стояла одна сакля. Он кивнул на неё головой, и следовавший за ним Керш, проскользнув мимо, подбежал к светящемуся в темноте небольшому окошку. Чуть отклонившись, он заглянул в него, и тут же махнул рукой, подзывая к себе.

Ткнув пальцем в Василькова, Петрушевский приказал жестом оставаться ему на месте и прикрывать, а остальным махнул рукой, чтобы двигались за ним, и бегом направился к застывшему у окна Кершу.

– По-моему оно, – кивнув головой на окошко, прошептал Керш.

Капитан заглянул.

– Да, очень похоже.

В помещении собралось с полтора десятка афганских мужчин, а перед ними стоял и вовсе древний аксакал. Он что-то вдохновенно вещал, и, надо сказать, слушали его внимательно. Старец чуть сместился, и Петрушевский увидел за ним ещё одну фигуру, но тут же сообразил, заметив металлический блеск, что это просто статуя, обряженная в национальный костюм. А вот перед ней стоял на коленях человек, и военная форма – «афганка» – не вызывала сомнений в его национальной принадлежности.

«Черт! – скрежетнул зубами капитан. – Не повезло парню. Но в любом случае ему «крышка», а так может и повезет».

Аксакал продолжал что-то самозабвенно говорить, размахивая над головой пленника, взявшимся откуда-то кривым кинжалом, и намерения его были вполне предсказуемы, дело близилось к развязке.

Не мешкая больше, Петрушевский показал, что внутри один русский и тут же дал команду об атаке. Сам, сунув ствол автомата в окно, короткой очередью срезал старого шамана и бросился вслед за своими бойцами внутрь. Громыхающие в середине автоматные очереди не давали сомнений насчет происходящего.

Все длилось считанные секунды, и когда Петрушевский ворвался в помещение, уже всё было кончено.

Афганцы, за исключением одного, которого держали Вильня и Любович, лежали вповалку, покошенные автоматными очередями. У лежащего на полу советского солдата уже склонился Крашин. Парню повезло, пули его даже не зацепили, видимо, потому, что он был чуть в стороне, а пули не рикошетили от глинобитных стен, но ему и без этого досталось.

Стараясь глубоко не вдыхать насыщенный кисловатый пороховой гарью и тошнотворным терпким запахом крови воздух, Петрушевский коротко бросил:

– Всё, мужики, закругляемся! Мы своё дело сделали. Даня, – обратился он к Крашину, – Что парень? Идти сможет?

– Да, я думаю, сможет.

Это было уже и так ясно. Солдат подымался на ноги, лишь слегка упираясь на руку Дани. В общем, он был ничего, хотя вид имел ошарашенный, да это и понятно. Ясно, что здесь его не калачами кормили.

– Лады. Что у вас? – повернулся капитан к Вильне и Любовичу.

– Все нормалёк! – откликнулся Вила. – Пойдёт, как миленький. А если что, придадим ускорение прикладом меж лопаток.

– Давай, Мустафа, пошли! – Любович ткнул дулом автомата в спину афганца.

– Командир! – окликнул уже повернувшегося к выходу Петрушевского Грех. – Командир. Это серебро!

Все невольно оглянулись на него.

Барка стоял с удивленным видом возле статуи.

– Серебро? – переспросил Петрушевский.

– Да, кэп, это чучело целиком из серебра! – И для большей убедительности постучал пальцем по идолу.

В это время на улице ударила автоматная очередь.

– Уходим!

Петрушевский повернулся к двери, стараясь выкинуть из головы серебро.

– Командир, может, заберём её с собой? – В глазах Барка зажглись алчные огоньки.

– Грех, ты что спятил?! Нам идти по горам почти 20 км, а ты предлагаешь захватить с собой эту железяку! Если это серебро, в ней не меньше центнера весу!

– Сто килограммов! – это воскликнул Любович.

– Кэп, это же бешеные бабки! – На Барко уже напала серебреная лихорадка. – Да мы обеспечим себя на всю жизнь!

С улицы по-прежнему слышалась стрельба – Васильков не подпускал душманов близко. Те явно подтягивали силы. Нужно было срочно уходить. Бросить здесь это серебро и уходить. Но Петрушевский и ребят мог понять – бросать такую добычу просто безумие. Он махнул рукой.

– Ладно, Люба, Грех, берите статую, Вила, твой «дух». Не спускай с него глаз. Даня, приглядывай за парнями. Уходим. Но! Если что…– он многозначительно посмотрел на статую, – бросаем ее, где придется!

– Нема разговоров, командир, не дураки, поняли!

– Тогда идём. Влад, – кивнул он Маршеву. – Прикрываем отход.

Они выскочили из сакли. У калитки отстреливались Керш и Васильков.

– Прикройте! – бросил Петрушевский и тут же, под дружный грохот автоматов, метнулся к противоположному дувалу. Маршев не отставал от него ни на шаг, так же как и командир растянулся в пыли, выставив автомат, и тут же нажал на спуск. Рядом, оглушая, заработал АКС капитана.

Под прикрытием четырех стволов из проема показались сначала Люба с Гришкой, волокущие статую, потом Вила, подгонявший тычками афганца, следом освобожденный солдат, уже прихвативший где-то автомат, и замыкал Крашин.

Люди растворялись в темноте, как призраки. На границе кишлака Крашин остановился и выпустил короткую очередь, давая сигнал к отходу.

Петрушевский выхватил из подсумка «эфку», вырвал кольцо, швырнул гранату подальше за дувал и бросился вслед за товарищами. Позади громыхнуло. Откуда-то ударил пулемет, но было уже поздно. Разведчики на всех парах уходили в горы.

Уже прошло полтора часа стремительного марш-броска, и за плечами осталась большая часть пути, а люди уже выбивались из сил.

– Это проклятая железяка, кажется, с каждой минутой становится все тяжелее и тяжелее, – тяжело дыша, проворчал Вильня.

Он с Кершем последние несли статую и сейчас отдыхали, сидя на земле.

– Не надо было её брать, - сплевывая в пыль, бросил Петрушевский.

– Ты что, кэп?! Такие бабки! – Грех по-прежнему был настроен по-деловому.

– Мертвому они не нужны! А если нас догонят «духи», хрен ты от них так просто отвяжешься.

– Брось, командир, – вмешался Даня, – нам тут уже херня осталась, километров 5, не больше!

– Их ещё надо пройти. А у нас на хвосте кодло душманов…

– Дай-то Бог! Ну, ладно, отдохнули? Вперед! Влад, Василь, хватайте «духа», железяку и пошли!

Отряд двинулся дальше, взбираясь по склонам вверх, в гору, туда, где их подберет вертолет, туда, где их спасение.

Подъем был тяжелый, но их подгоняло следующая по пятам погоня. Это был очень хороший стимул, очень действенный. И люди шли вперед без жалоб и понуканий. Даже афганец покорно двигался в задаваемом разведчиком темпе. Освобожденный из плена парень тоже пока шел хорошо, хотя уже было заметно, что иссякают его последние силы. Но жизнь такая штука, что требует полной отдачи сил. И он шел. Шел, не жалуясь и не стеная. Шел, потому что этого требовали обстоятельства, потому что от этого зависела его жизнь, а она, как известно, дается только раз.

Когда группа миновала перевал, Петрушевский остановился.

– Грех, подмени Влада, – бросил он Барку и повернулся к Маршеву, – вызывай вертушку. Идите. Мы прикроем.

Барка и Васильков со статуей, Любович с афганцем и Маршев с освобожденным парнем начали спуск в точке рандеву.

Капитан обернулся к оставшимся.

– Ну-с. Занимаем оборону. А то «духи» дюже прыткие стали.

Душманы, идущие налегке, уже почти настигали отходящий отряд. Нужно было принимать бой и задержать их.

Петрушевский был уверен в своих силах. Четверо спецназовцев вполне могут сдерживать банду «духов», если займут выгодную позицию. А эта местность как раз и давала эту выгоду.

Бойцы расположились поперек тропы, полностью перекрыв проход, теперь здесь и черная кошка ночью не проскочит.

Немного терпения и…

Душманы не заставили себя долго ждать. Не прошло и 15 минут, как появились самые быстрые маджохеды, в развивающихся на ветру одеждах, а за ними и остальные. Их было человек 20-25, не больше.

Автоматы ударили почти одновременно. Фигуры, ясно вырисовавшиеся на фоне сереющего предрассветного неба, на мгновение застыли и тут же рассыпались в разные стороны, оставив валятся в пыли четыре или пять трупов.

Сквозь звон в ушах Петрушевский услышал стоны и гортанные выкрики, похожие на проклятие, раздающиеся с вражеской стороны.

Улыбнувшись про себя, он достал из подсумка вторую гранату. Душманы сейчас попрятались за камнями, и пулей их не достанешь, разве что случайным рикошетом, а вот гранатой… До них метров 30, прикинул примерно капитан, и, вырвав чеку, размахнулся и бросил гранату в нагромождение скал и камней. Ровно через 4 секунды громыхнул взрыв, и Петрушевский полоснул очередью по взметнувшимся из-за камней фигурам. И тут же рвануло чуть справа. «Молодцы, ребята, - отметил командир, - не теряются, да и башка у них варит, нечего сказать!» И, заменив «магазин», опять выпустил очередь по камням.

«Ну, теперь они притихнут, – довольно подумал Петрушевский, напрягая слух, притупившийся после взрыва и стрельбы. – Так и есть. Гул двигателя».

– Саня, Вила, отходите! – хрипло выкрикнул он и, приглядевшись, увидел две отделившиеся от камней фигуры, спускающиеся вниз. – Отлично! – пробормотал он, вновь нажимая на спусковой крючок автомата.

В стане врага опять рвануло, и из-за камней, недалеко от себя, Петрушевский заметил огонь, вырывающийся из ствола автомата. Звон в ушах не позволял услышать шум боя, приходилось надеяться только на зрение. Он оглянулся. Из-за скалы вынырнула «вертушка» с погашенными ходовыми огнями и зависла над подсвеченной фонариками площадкой.

Бросил ещё одну гранату и, опорожнив рожок, Петрушевский ещё раз оглянулся. Ребята уже были в вертолете и призывно махали руками.

Отсоединив «магазин», он перевернул его и вставил другой, примотанный лейкопластырем к первому, передёрнул затвор.

– Даня, уходим! – голос, казалось, стал ещё более хриплым.

Крашин бросился к вертолету. Капитан вскочил на ноги и прошелся из стороны в сторону изрыгающим огонь и сталь стволом; и уже собирался поворачиваться, когда за спиной что-то громыхнуло. Воздушный кулак ткнул его в бок, опрокидывая на землю, а «афганку» как будто что-то рвануло в двух-трех местах. Боли он не чувствовал, и тут же вновь был на ногах и побежал к вертолету. Но вдруг остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

Перед ним на земле лежало то, что ещё недавно было молодым, полным сил парнем, а сейчас превратилось в кровавое месиво.

Крашин лежал на животе. Граната взорвалась, наверное, прямо под ним, потому что ног у него не было, только кровавые ошметки.

Петрушевский думал, что Даня уже мертв, поэтому вздрогнул, когда парень вдруг приподнялся на руках и перевалился на бок, из посеченного осколками живота вывалились плотным комом, похожем в сумраке на клубок змей, внутренности. Капитан опустился на колени перед обезображенным человеком. Он поддержал его, когда тот встал заваливаться на спину. Было ясно, что Крашин уже не жилец, но взгляд его оставался осмысленным. Он осмотрел себя и перевел взгляд на Петрушевского.

– Вот и дембель, капитан…– изо рта его хлынула густая кровь. – Позаботься о моем брате. Иди, я их задержу.

– Я…– начал было Петрушевский, но тут заметил, что Крашин держит в руках гранату, а кольца и близко не видно.

– Иди, мне уже ничего не поможет, но я…- он закашлялся и продолжил, – уйду не один… Уходи…– и без сил завалился на спину.

Изо всех сил Петрушевский бросился к вертолету, граната могла рвануть в любой момент. С разбегу он упал на рифленый пол грузового отсека.

– Уходим, – прохрипел он.

– Даня? – вопросительно на него посмотрел Любович.

В этот момент раздался взрыв гранаты.

– Уходим! – повторил капитан.

И вертолет, словно услышав его, взмыл вверх, унося их в безопасность.

Г Л А В А

1

Друг любит всякое время и, как брат,

Явится во время несчастья.

Притча 17: 17.

Большой город жил своей напряженной шумной жизнью. Люди, занятые своими делами, а многие и просто без дела, заполняли глубокие «ущелья» улиц, превращая город в какое-то вавилонское столпотворение. Машины беспрерывным потоком текли меж берегов тротуаров, извергая из себя рев двигателей, вой клаксонов и удушливой чад выхлопов, даже в эту весеннюю пору, знаменательную буйным цветением, отравляя окружающий воздух и всех, кто этим воздухом дышит. Но пешеходы не обращали на это абсолютно никакого внимания, вдыхая полной грудью эту отраву и, может даже, благодаря Бога за ниспосланный свыше теплый погожий денек. Хотя, день действительно выдался на славу. Солнце светило вовсю, воздух был теплый, безветренный, правда, трудно судить, есть ли ветер, когда кругом башнями громоздятся многоэтажки. Но это уже не столь важно, всё-таки день был действительно хорош.

Из нескончаемого потока автомобилей вынырнула кофейного цвета «шестерка» и, приткнувшись к бровке тротуара, застыла напротив большого универсального магазина, но водитель не спешил покинуть свое место. Развернув на пассажирском сидение схему города, он задумчиво водил по ней большим пальцем, планируя свой маршрут. С этой окраины ему предстояло добраться почти до самого центра, и это его немного нервировало. За долгие годы непрекращающихся войн, в которых проходила его жизнь, он уже давно отвык от городов с их суетой и неразберихой, ему больше по нраву были горные ущелья и перевалы, чем этот лабиринт улиц и проспектов, наверное, более спокойно он чувствовал бы себя в деревне, но… ему нужно было в город. Он тяжело вздохнул. Окружающий мир угнетающе действовал на его психику, не радовали глаз ни достижения цивилизации, ни мир и покой, ни, даже обнаженные жарким солнцем стройные ножки проходящих мимо девушек, длина юбок которых, казалось, едва превышала ширину его офицерского ремня. Мужчина ещё раз тяжело вздохнул, глядя на людской поток, не замечая его. Как ему хотелось в этот момент оказаться подальше от этого многотысячного города, вдохнуть полной грудью холодный, чуть разреженный воздух высокогорного перевала и подставить лицо под свежее ласкающее дуновение ветра. Закрыв глаза, он даже представил себе иззубренный кряжами и вершинами горизонт и пронзительно голубое небо с ярко пылающим в зените солнцем. Из мира грёз на грешную землю его вернул звонкий удар и последовавший за ним скрежет и звон разбитого стекла. Недовольно поморщившись, он открыл глаза.

Прямо перед ним, у тротуара, стояли, склеившись, как жуки в брачный период, две машины: такая же, как у него «шестерка», только белая, и серебристая «Тойота», явно пытавшаяся повторить подвиг истребителей второй мировой, то бишь, лобовой таран. Мужчина криво усмехнулся. Им крупно повезло, что это случилось на земле. Виновник происшествия, бритоголовый парнишка лет восемнадцати, только что угробивший, скорей всего, папашину машину, выскочил из салона, как чертик из табакерки, и бросился к поднимающемуся со своей места водителю «шестерки», грузному мужику лет пятидесяти, здоровому и крепкому, как першерон, и, несмотря на происшедшее, спокойному, как удав. Молодой балбес, размахивая руками, что-то пронзительно выговаривал опершемуся на крышу своего «Жигуля» здоровяку, явно находясь в состоянии, близком к истерике. Мужик, вроде как нехотя, махнул рукой. Бритоголовый замолк на полуслове и оглянулся на свой серебристый экипаж; на его лице застыла маска недоумения, а из уголка губ на подбородок потекла струйка крови.

Мужчина, наблюдавший всю эту картину со своего места, ещё раз ухмыльнулся, водила побитой «шестерки» внушал искреннее уважение.

–Ладно, – пробормотал он, поворачивая ключ зажигания, и, немножко поскрежетав, стартер все-таки заставил движок тихо забурчать на холостых оборотах. – Это не моя война…

И кофейная «шестерка», отчалив от бордюра, влилась в реку автотранспорта, зажатую в ущелье девятиэтажек.

Водителем кофейной «шестерки» с госномером 40 – 44 ВМК был Владимир Демьянович Петрушевский – комиссованный по состоянию здоровья майор. Двадцать три года он отдал армии, и за это время он мог по пальцам пересчитать месяцы, проведенные без войны. Один из первых он вступил на обожженную землю Афганистана и один из последних пересек границу, возвращаясь на родину, и то лишь для того, чтобы наводить порядок в горах Карабаха, где, как выразился Задорнов, «с новой силой вспыхнула дружба народов» (в своё время они вдоволь повеселились над этой формулировкой). И вот, пожалуйста, майор Петрушевский в отставке, комиссован. А проще говоря, выброшен…Он пошарил в закоулках разума, пытаясь найти аналогию и криво усмехнулся, найдя её.

– Как использованный презерватив, – пробормотал майор, обгоняя виляющий хвостом троллейбус-«гармошку».

Да, сравнение было удачное, хотя и обидное, можно даже сказать – ранящее, оставляющее на душе кровоточащий рубец, исходящий сукровицей. Петрушевский показался сам себе мазохистом, медленно кромсающим свою душу острым клинком правды, а может, и нет, может, просто разобиженным на весь белый свет нытиком, жалеющим самого себя до слез в глазах.

Таким самобичеванием Петрушевский занимался уже целый месяц, с тех самых пор, как комиссия военного госпиталя в количестве шести человек вынесла свой «приговор»: «…к службе в строевых частях не годен согласно статье…» и т.д. Хотя Петрушевский практически не ощущал каких-либо серьёзных перемен в состоянии своего здоровья.

Да, он был контужен, да, он провалялся в госпиталях почти полгода, пока смог наконец прийти в себя до конца, но сейчас-то он чувствует себя нормально, да что там нормально – просто прекрасно!

Майор криво улыбнулся. Все это ерунда. Даже сам себе он боялся признаваться в том, что он, по сути дела, инвалид. Да – инвалид! А как ещё назвать человека, если у него ни с того ни с сего начинает кружиться голова, темнеет в глазах, подкашиваются ноги, а врачи к тому же предупреждали о возможных припадках. Ну? Чем не инвалид?

Случись с ним что-либо подобное во время операции, и всё, крышка! И возможно не только ему, всей команде.

Петрушевский в сердцах стукнул ладонью по рулю и тут же ощерился в улыбке. Припадочный? Какие разговоры? Лучше бы его тогда достало, а не просто оглушило. Он не знал жизни без войны и не желал её. Он, конечно, не получал удовольствия от убийства, но…азарт боя, ожидание в засаде, стремительность атак…о-о-о, это была жизнь, даже не так, это была ЖИЗНЬ! И он не представлял своей жизни без всего этого. Война – это действительно мужское дело. Это была его жизненная позиция. Возможно, кто-то мог бы назвать его милитаристом, но это было бы мнение какого-нибудь дохляка, не более. И из всего этого вывод был один – лучше лечь в цинковый гроб с пулей в башке или быть разорванным в клочья осколками гранаты, чем вести жалкое существование отставника, умильно плачущего над стаканом водки при воспоминании о погибших товарищах.

Что ж, армия вышвырнула его на помойку, кинув подачку в виде пенсии и льгот, но это дело армии, а майор в отставку не собирался. Есть места, где навыки и способности, приобретенные им за эти двадцать три года, найдут достойное применение. И, в общем-то, не важно, какая это будет сторона, потому что если разобраться, каждая сторона по-своему права. Да и отстаивая интересы Родины, он не всегда ощущал правоту и справедливость на стороне, за которую проливал свою кровь. Но это потом, а сейчас у него есть долги, которые нужно вернуть. Долги перед погибшими товарищами.

Наконец, казалось, бесконечные блуждания по этому сумасшедшему городу привели его к месту, которое так легко было найти по схеме и так трудно в натуре.

Выкрутив руль, он повернул свой «Жигуль» в котловину двора, окруженную со всех сторон девятиэтажными «утесами» домов.

Двор был тесный, густо заросший платанами, кленами и каштанами, чахлые кусты, задыхающиеся без солнца, не поддавались опознаванию, а трава так и вовсе отсутствовала.

Петрушевский приткнул свой автомобиль между двух крутых иномарок и облегченно вздохнул, с трудом веря в окончание своего путешествия. Заглушив двигатель, он вынул ключи из замка зажигания и, взяв с заднего сидения спортивную сумку, в которой что-то глухо звякнуло, открыл дверцу и выбрался из машины.

Запрокинув голову, он посмотрел на возвышающуюся над ним башню панельной многоэтажки. За одним из этих окон жил его друг, боевой товарищ, с которым они прошли огонь и воду, и, в общем-то, пришли к одному и тому же результату – оба они инвалиды. Правда, Петрушевскому повезло больше, все-таки он остался цел, чего не скажешь, к сожалению, об Игоре. Не повезло парню, но…на войне, как на войне.

Встряхнув сумку, в которой опять что-то звякнуло и булькнуло, он направился к подъезду твердой и в тоже время какой-то осторожной походкой, походкой грозного хищника, да и сам он был похож на хищника, сильного и грозного. При росте метр восемьдесят он имел широкие плечи и крепкий торс, под расстегнутой камуфляжной курткой виднелась футболка, обтягивающая мускулистую грудь, а закатанные пятнистые рукава обнажали предплечья, казалось, обвитые жгутами мышц; кожаный офицерский ремень, поддерживающий такие же, как и куртка пятнистые коричнево-зеленые штаны, перетягивал упругий живот, все это сильное тело венчала голова, сидящая на крепкой шее, с коротким ежиком седых волос над обветренным мужественным лицом, посеченным белыми штрихами застарелых шрамов. Возможно, оно не было красивым, но и отталкивающим его не назовешь, это было лицо сильного мужчины, который может быть и жестким, а когда надо и жестоким, но в его серо-стального цвета глазах можно было найти и затаенную печаль, и ласку, и любовь. Это был образ воина. Кем, в общем-то, и был майор в отставке Петрушевский.

В подъезде было прохладно, из подвальной двери веяло сыростью. Нос майора был непривычен к таким запахам, и он быстро взбежал по ступеням на площадку первого этажа и нажал на кнопку вызова лифта.

Пока он ждал лифт, он вдруг понял, что чувствует себя дискомфортно. Предстоящая встреча немного смущала его. Игоря Вильню он не видел уже почти шесть лет, а писем не получал года три. Да и письмами эти короткие писульки, приходящие изредка по праздникам, назвать можно было с большой натяжкой. Просто друзья знали, что он – Володя Петрушевский – детдомовец и писать ему, в общем-то, некому, и изредка слали ему поздравления, чтобы хоть как-то поддержать его в жизни, наполненной невзгодами и лишениями. И майор был благодарен им за это, они были его семьей, и сейчас он приехал не просто к другу, а, можно сказать, к брату. Но это его точка зрения, а Игорь на все это, может, смотрит по-другому. У него ведь семья, в Афгане он все уши прожужжал, какая у него красивая и верная невеста; даже, когда Петрушевский провожал его домой после госпиталя, он был уверен, что его ждет теплый прием. А в письмах он ничего о себе не писал: так, ничего не означавшие фразы – жив, здоров, все хорошо и тому подобное.

Вдруг Петрушевскому его затея показалась неудачной. Ну, кому он нужен? Друг?! Игорь, наверное, уже и забыл его, а он тут в гости ломится… водка, закуска…

Майор уже собрался повернуться обратно к выходу, когда двери лифта со скрежетом лениво поползли в стороны, открывая взору заплеванную и залепленную наклейками от жвачек кабину, оснащенную тусклой лампочкой.

Володя вздохнул и решительно шагнул на просевший под его весом пол кабины, ткнув пальцем в оплавившуюся кнопку с цифрой «шесть».

Снова заскрежетав, дверцы закрылись, где-то наверху надсадно взвыли двигатели и лифт, дернувшись, пополз вверх.

Напряжение не спадало, и Петрушевский тихо мурлыкал себе под нос песню Шуфутинского, услышанную сегодня по радио, пока лифт, вздрогнув, не замер на площадке шестого этажа. Все так же громко створки разъехались в стороны, выпуская его из своих недр, и Володя с облегчением покинул их – все-таки, он не любил замкнутых пространств. На площадке он осмотрелся в поисках нужной двери, не обращая уже никакого внимания на лифт.

Квартира под номером семьдесят девять была крайней справа, к ней он и направился. Выглядело это столярное изделие не очень красиво – простая щитовая дверь, окрашенная уже начавшей лущиться коричневой краской, с прибитым четырьмя гвоздиками номерком вверху.

Не обнаружив звонка, Петрушевский осторожно постучал в дверь костяшкой указательного пальца и прислушался. Никакого движения слышно не было, только все так же монотонно бубнила радиоточка. Он постучал сильнее – все так же, никакого отклика.

– Хм, интересно… – пробормотал он, поворачиваясь к соседней двери, оббитой дерматином, с чеканным номерком и солидным звонком.

Кнопка звонка упруго утонула, вызвав к жизни с той стороны двери электронную трель соловья. Послышались мягкие шаги, и дверь, щелкнув замком, приоткрылась на длину хромированной цепочки. Из узкой щели между дверью и откосом на Петрушевского смотрело холеное лицо женщины лет, эдак, под пятьдесят. Взгляд её был оценивающий и пренебрежительный, как будто она смотрела не на человека, а на какую-то бессловесную тварь.

Охота задавать вопросы у Петрушевского сразу же отпала, но и отворачиваться было как-то неудобно, поэтому он все-таки спросил:

– Извините, я приехал к другу, – Володя кивнул в сторону интересующей его двери, – но вот стучу, а никто не открывает. Вы не подскажите, где он может быть?

Женщина презрительно скривилась.

– Дома он, там не заперто, толкни дверь да входи. – И тут же дверь захлопнулась, оставив ошарашенного Петрушевского наедине с собой.

Пожав плечами, он опять повернулся к квартире Вильни, нажал на ручку, и дверь, поддавшись, отворилась.

Сначала, он, не зная, как себя вести, застыл на пороге, но потом решительно шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь.

Квартира была однокомнатная, неплохая, но выглядела неухожено, стены только побелены, без обоев, ничем не прикрытый линолеум был давно не мыт, кухонный стол, видимый из коридора, заставлен грязной посудой и пустыми бутылками, воздух спертый, с ясно различимыми запахами табачного дыма, перегара, паров спирта и, в дополнение к этому, кислой вони блевотины и мочи. У Петрушевского даже поначалу перехватило дыхание, но вскоре он привык. Квартира мало была похожа на уютное семейное гнездышко, скорее на притон алкашей, и Петрушевский думал, что не ошибся в своих предположениях.

Опустив сумку на пол, майор, не разуваясь, прошел в комнату, так как видел, что кухня пуста. Там, почти в самом центре, стояло инвалидное кресло-каталка со спящим в ней хозяином квартиры, в котором Петрушевский с трудом опознал бывшего своего подчиненного, первоклассного снайпера, тихого и спокойного солдата, преданного друга, верного жениха Игоря Вильню – Вилу, как все его называли. Сейчас он мало чем походил на того парня – давно не бритый, с нестриженными волосами, спадающими на лицо, голова свесилась на грудь, и изо рта тянулась слюна, оставляя на давно не стираной майке мокрый след; такими же грязными были и спортивные штаны с подогнутыми штанинами на коротких культях, под ногтями на свесившихся до пола руках чернел густой траур, а на полу, у самого кресла, расплылась лужа блевотины.

Парень был в отрубе – это было ясно с первого взгляда, но все же Володя встрянул его за плечо и позвал:

– Вила! Игорь!

Голова пьяного поднялась, разлепив опухшие веки, Вильня уставился на него мутными бессмысленным взглядом.

– А-а, это ты, капитан?! Что, тревога? – и вдруг заорал во всю глотку: – Тревога!!! – и вновь поник головой, отключившись.

– Эх, Вила, Вила… – вздохнул майор, оглядываясь.

Обстановка в комнате была более чем скромная, можно было даже сказать, нищенская – старый черно-белый телевизор, односпальная кровать с давно нестиранной постелью, два стула, одежный шкаф и поцарапанный сервант. На последнем предмете мебели стояли в рамочках две фотокарточки: на одной – их разведывательно-диверсионный взвод, а на другой – миловидная восемнадцатилетняя девушка, лицо которой знали все в их взводе: это была невеста Игоря – Леся, та, которая обещала его ждать.

Петрушевский уже догадывался, что произошло. Видимо, эта красотка ждала не того, кто пришел, или скорее не такого, каким пришел из Афгана Игорь. И в душе майор понимал, что трудно её в чем-либо обвинять, но и Вильню ему было искренне жаль, жаль по-человечески.

Что ж, Володя ещё раз оглянулся, придется об этом парне позаботиться ему, раз никому нет до этого дела. Все-таки хорошо, что он не ушел ещё там, внизу, это была бы непростительная ошибка с его стороны. И он рад был, что не совершил её.

Прошло чуть больше двух часов, и квартира приобрела божеский вид. Володя огляделся с чувством удовлетворения – посуда вымыта, пол протерт, пыль сметена, грязное белье и одежда собраны и засунуты в ванную, из раскрытых форточки и балконной двери в помещение врывается хоть не очень чистый, но свежий воздух, постепенно вытесняя застоявшийся угар, на плитке закипает в кастрюльке вода, даже, казалось, радиоточка зазвучала более внятно и жизнерадостно, транслируя эстрадные хиты в каком-то концерте.

Подхватив наполненное мусором ведро, Петрушевский вышел из квартиры и спустился к мусоропроводу. На губах у него была улыбка довольного собой человека.

Когда он опорожнял ведро в смердящее жерло приемника мусора, на площадке, с которой он спустился, открылись двери лифта, и послышались шаркающие шаги, сопровождающиеся немелодичным, глуховатым позвякиванием, наводящем на определенные ассоциации, скрипнула отворяемая дверь, и хриплый нетрезвый голос возопил:

– Игорёня, ты дома? Вот и мы… – голос на мгновение замер и продолжил: – Гля, да ты у нас хозяин!?

Захлопнув крышку мусоропровода, Володя легко взбежал наверх. Сделав два неслышных шага, он оказался за спиной невысокого, дурно пахнущего мужичонки, с удивлением озирающегося по сторонам в коридоре Вильневой квартиры.

– Что, брат, кричишь, тут не глухие живут.

От неожиданно раздавшегося за спиной голоса пьянчужка аж подскочил на месте и затравлено оглянулся, и сразу же замер, уставившись на плечистого седого мужика лет сорока с небольшим, в обтягивающей крепкое мускулистое тело футболке, пятнистых штанах и высоких кожаных ботинках.

– Да я вот, к Игорю пришёл, – пролепетал ошарашенный визитер. – Игорь здесь живёт?

Во взгляде у него читалось сомнение, он явно не ожидал положительного ответа, поэтому удивился ещё больше, получив ответ на свой вопрос.

– Да, здесь. А ты кто таков будешь? Гонец из Армии Спасения?

– Н-нет, – заикаясь, ответит тот. – Я его друг. Вот, – он встряхнул принесенной полотняной сумкой, от чего в ней опять что-то звякнуло, и совсем неуверенно продолжил: – В гости пришёл.

– Угу… В гости… – задумчиво повторил Володя, холодно улыбаясь. – Ну, извини, день сегодня не приемный, так что ступай в гости к кому-нибудь другому, друг, – выделив последнее слово, продолжил майор и отступил в сторону, освобождая дорогу.

Мужик оказался сообразительный, повторять дважды не пришлось, он проворно шмыгнул в открытую дверь и, не дожидаясь лифта, не оглядываясь, заторопился вниз по лестнице.

Закрыв за ним дверь, Петрушевский прошёл на кухню. Поставив помойное ведро в мойку под раковину, он поднял крышку кастрюльки – вода уже бурно кипела, он всыпал в неё уже порезанное на ломтики копченое мясо, принесенное им на закуску, добавил немного найденной в кухонном шкафчике вермишели и, посолив, водрузил крышку на место. У этого блюда даже имелось название, вроде как в ресторане, но оно понятно и дураку – «опохмельный супчик». Володя улыбнулся удачной формулировке и тут же обернулся, услышав тихий скрип у себя за спиной.

Из коридора, с трудом вращая колеса, в кухню въехал Игорь. Вид у него был одновременно страдальческий, заспанный и удивленный. Широко открытыми глазами он уставился на застывшего у плиты бывшего командира.

– Ба-а, – нарушил молчание тот. – Явление Христа народу.

Игорь продолжал недоумевающее моргать опухшими веками.

– Командир, какого хрена ты здесь делаешь? – наконец прохрипел он пересохшим горлом.

– Да вот, пришёл в домохозяйки наниматься. Возьмёшь? – ухмыльнулся в ответ Володя.

– Капитан, ты не гони, я тебя серьёзно спрашиваю: ты что здесь делаешь?

– Ладно. – Петрушевский сразу же стал серьёзен. – Иди, умойся и кати сюда, за едой и погутарим, что да почему. – И тут же отвернулся к плите, отметив, что Игорь послушно направился в ванную.

Они сидели друг против друга за кухонным столом.

Перед Игорем парила миска с супом, перед Володей лежал огромный бутерброд с колбасой, копченым мясом и зеленью. Петрушевский взял бутылку «Столичной» и, наполнив две пятидесятиграммовые рюмки, убрал её в сторону.

– Ну, выпьем за встречу, – подняв рюмку, провозгласил он тост, и продолжил с нажимом, многозначительно глянув в глаза Игорю: – По одной, – и, не ожидая больше, опрокинул содержимое себе в рот, и тут же откусил огромный кусок от бутерброда.

Игорь последовал его примеру и, поставив уже пустую рюмку на стол, принялся за приготовленный неожиданным гостем легкий суп. Нежирное варево благотворно действовало на то и дело сжимающийся в болезненных спазмах желудок; наконец, он и вовсе успокоился, переваривая пищу. Находясь в своей квартире, Игорь чувствовал себя неуютно, и все из-за присутствия этого спокойного и твердого человека, его бывшего командира – капитана Петрушевского. Он не видел его уже черт знает сколько времени, и не ожидал увидеть в будущем, но…вот он сидит собственной персоной и как не в чем ни бывало, жует свой бутерброд. Ох, как ему не хотелось представать перед своим, хоть и бывшим, командиром в том виде, в каком он оказался. Но уже ничего не изменишь, что есть – то есть.

Расправившись с супом, Игорь отодвинул тарелку и откинулся на мягкую спинку своего инвалидного кресла, вперив свой взгляд в сидящего напротив мужчину.

Вытащив из кармана пачку «Астры», Володя подкурил сигарету и бросил оставшиеся на середину стола, прихлопнув сверху зажигалкой.

– Закуривай, – предложил он, делая глубокую затяжку и выпуская дым через ноздри.

Вильня не стал отказываться и тоже закурил, пальцы его при этом предательски дрожали. Он втянул в себя горький дым и удовлетворенно выпустил его наружу. Да, сигареты ему как раз и не хватало, чтобы сосредоточиться и понять – зачем же все-таки к нему пожаловал этот уже почти забытый человек.

Что ему нужно от искалеченного войной бывшего подчиненного?

За окном вечерело, и солнце, залив кухню лучами света, окрасило её стены в огненно-оранжевый цвет.

Мужчины молча курили, думая каждый о своём. Наконец Петрушевский нарушил затянувшееся молчание.

– Ну что, Вила, поговорим за жизнь? Рассказывай, как ты докатился до такого состояния, – и указал окурком на заросшее щетиной лицо Игоря.

– А-а, – Вила склонил голову и махнул рукой с зажатой между пальцами сигаретой. – История стара, как мир. – Он опять глубоко затянулся, было видно, что, несмотря на прошедшее время, эта «история» все ещё беспокоит его. – Все просто, как швабра, она ждала героя, увешанного орденами и медалями, и при этом живого и здорового, а вернулся безногий калека, с которым и погулять-то не выйдешь в парке, что уж там говорить о семейной жизни. В общем, навестила она меня пару раз, да и забыла сюда дорогу. – Он тяжело вздрогнул. Я её не виню, какой из меня муж, так, дополнение к мебели, да и то не слишком симпатичное. А она замуж вышла, имеет детей, а что со мной бы имела – одни хлопоты, я-то и на бабу взгромоздиться не смогу, так на кой хрен я такой нужен?! – Последние слова он почти выкрикнул, как будто выплеснул ведро помоев, по его небритым щекам текли слезы, а он даже не замечал этого, зло уставясь в пространство за спиной Петрушевского…Наконец он как будто очнулся, взгляд его стал осмысленный. – Наливай, капитан.

– Нет, – покачал головой молчавший до этого майор, и закурил следующую сигарету. – Выпили по одной, и хватит.

– Капитан, не гони беса, плесни, не кобенься!

– Вила, ты же знаешь, я дважды не повторяю. Тебе пить хватит.

– Слушай, Петруха, – назвал он его армейским прозвищем, – будь человеком, поднял муть со дна, так налей, чтобы осело!

– И так осядет. Ты посмотри на себя. Ещё немного, и сдохнешь. Как собака.

– Ишь, проповедник херов. Ты на своих двоих бегаешь, а я вот, – он приподнял правую культю, – хоть в зоопарк сажай, все равно как на зверя диковинного смотрят, – распаляясь, он кричал, брызжа слюной. – Побыл бы ты в моей шкуре, когда и поссать не можешь по-человечески, а на унитаз на руках скачешь, как орангутанг. Что замолчал? Нету, чем крыть? Правильно! Конный пешему не товарищ! А вся любовь к ближнему сводится к тому, что сбегают за «пузырем» за мои же бабки, да и вылакают за компанию. А ты – «сдохнешь, как собака». Да, как собака, а как же иначе, потому что я никому не нужен. И на меня все ложили давным-давно и, причём основательно. «Воины-«афганцы», инвалиды войны!» – насрать им всем на нас! Сейчас все только о себе думают! Вот так-то, капитан. Вот она, жизня на гражданке, со всеми её прелестями.

Выдохшись, он откинулся на спинку кресла, переводя дыхание.

Во время всего этого монолога Петрушевский продолжал спокойно курить, как будто это его вовсе не касалось, но когда Игорь закончил, он раздавил окурок в консервной банке, заменяющей им пепельницу, и, угрюмо глянув на собеседника, заговорил.

– А теперь послушай меня, и слушай внимательно. Значит, ты у нас обиженный жизнью?! – неожиданно он сильно стукнул кулаком по столу, от чего ложка в миске, подпрыгнув, звякнула, а Игорь вздрогнул. – А ты вспомни ребят. Вспомни Даньку, разорванного в клочья, вспомни Любу, Влада, всех, раздавленных в лепешку и запеченных в собственном соку, как жаркое, вспомни остальных, оставшихся там, за рекой, или вернувшихся домой в цинковых футлярах. Им лучше?

– Они хоть отмучались уже, – буркнул Игорь.

– Хрена лысого! Любой из них с удовольствием поменялся бы с тобой местами. А ты хнычешь, как девка. Ты радоваться должен, что жив, что водку, вот, жрать можешь. А ты стонешь…

На самом деле майор так не думал, но ему нужно было успокоить парня, привести в чувство, вернуть к жизни, ведь он знал, каким тот может быть жизнерадостным, но Игорь только угрюмо молчал.

– Посмотрел бы я, как бы ты радовался сидя без ног, – произнес в ответ Вила, но было видно, что он уже успокоился.

Володя поднялся и включил свет. Лампочка–сотка, висевшая на проводах под потолком, вспорола начавший сгущаться сумрак, залив кухню ярким светом. Петрушевский взял бутылку и наполнил рюмки.

– Давай выпьем за ребят, и не стони. Не забывай, что ты всё-таки жив.

Выплеснув в себя водку, Петрушевский вновь устроился на стуле, закурил. Вильня не заставил себя долго ждать – тоже выпил, даже не поморщившись, и закурил взятую из пачки «Астру». Дым сизыми струйками вился к потолку и там клубился, как предгрозовая туча, затуманивая свет лампочки.

– Ну а ты как живёшь, капитан? Все воюешь? – спросил наконец Игорь.

– Майор, Игорь, уже майор. – Он замолчал, задумчиво затягиваясь. – А насчет «воюешь», – вздохнул Володя, – не знаю. Врачи говорят, что уже все – отвоевал.

– Что такое? – на лице Вильни читался живой интерес.

– Что, что… Инвалид я, Игорь, такой же, как и ты…

– Э, нет, брат! Ты целый, я-то вижу, а вот я уже в полуразобранном состоянии.

– Это только видимость.

– Что?.. – Игорь постучал согнутым пальцем по виску.

Майор согласно кивнул.

– И где ж тебя это угораздило?

– Братья мусульмане помогли.

– Чечня?

Володя опять кивнул.

– Она, родимая.

– И?.. – Вила многозначительно замолчал, вызывая на откровенность.

– И шваркнулась мина возле меня, в каких-то трех метрах, и башка моя чуть не лопнула, как арбуз, хотя и капитально треснула. Но доблестные военные врачи подоспели вовремя и не дали загнуться несчастному вояке.

– И что теперь?

– Что? Хм… Почти постоянная головная боль, потери сознания и возможные припадки.

– А это? – Игорь кивнул на початую бутылку водки.

– Строжайше противопоказано, – ухмыльнулся в ответ Володя.

– Понятно. – Игорь раздавил окурок в импровизированной пепельнице. – Что думаешь делать дальше?

Петрушевский пожал плечами.

– А что делать? Ни кола, ни двора, ни родственников. Вот тебя навестил. Во Владимирск собираюсь… – майор многозначительно замолчал, – не желаешь со мной? У нас там все-таки дело…

– На чем? На этом кресле? – Вила криво ухмыльнулся.

– Почему на кресле?! Я на машине. Вообще-то, направляясь сюда, я ожидал увидеть счастливое семейство с множеством детишек, ты же не писал ничего об этом, – Володя неопределенно кивнул головой, но Игорь понял.

– Да не хотелось напрягать тебя своими проблемами.

– Понятно. Ну, так я и говорю, раз уж ты один, едем вместе. В конце концов – это наше общее дело.

Игорь задумчиво жевал неподкуренную сигарету. Мысль была интересная, заманчивая. Он и сам часто вспоминал о той вылазке в тыл душманов, в которой погиб Данька Крашин, и в которой они добыли ценный трофей – серебряную статую какого-то то ли Бога, то ли демона, то ли просто важного человека из прошлого, изображенного несколько утрировано. Тогда они решили после увольнения из армии продать её, а пока переслать в Союз, во Владимирск, на родину Крашина, и, можно сказать, с его помощью. Осталось её только извлечь, да найти покупателя. А в теперешнее время, в творящемся в стране бардаке, это можно провернуть запросто. Из всего взвода в живых остались только они двое, но не мешало бы помочь семьям погибших, да и себе обеспечить безбедное существование, нужно только немного подсуетиться. Но в теперешнем его положении это будет несколько затруднительно, он будет только мешать командиру. Так он и сказал Петрушевскому.

– Брось, – ответил тот, махнув рукой. – Мешать ты мне не будешь. Устроимся где-то на квартире. Навестим Данькиного брата, он, я думаю, тоже подсобит. Так что все будет нормалёк. Ну что, едем?

Игорь мысленно махнул на все рукой. Ну и хрен с ними, со всеми проблемами.

– Едем!

– Ну, тогда ещё по пятьдесят, и спать!

Майор разлил по рюмкам водку.

– За успех нашего дела! – объявил он тост.

«Чокнувшись», они выпили, не закусывая.

– Ну, отбой!

Г Л А В А

2

Для ведения войны нужны три вещи:

деньги, деньги и опять деньги.

Маршал Джан-Якопо Тривульцио.

Серебристый «Ниссан-Блуберд» легко катил по улице Ленина, скорость была невелика, да и зачем давить на газ, если весь город можно объехать за полчаса?..

В комфортабельном салоне с правым рулем играла музыка, сильный хрипловатый голос Розембаума пел «за барахолку». Сидящий за рулем Анатолий Фирсов тихо, под нос, подпевал певцу, не забывая при этом следить за движением на дороге, но мысли его все-таки были заняты другим.

Во Владимирске Анатолий жил уже пять лет и жил неплохо, если разобраться, но ему этого было мало.

Приехал он в этот городок в восемьдесят девятом, да так и остался. Поначалу работал грузчиком в порту, тогда ещё можно было устроиться на это место с минимумом проблем, это сейчас нужно отвалить пятьсот баксов, да ещё и при хорошем знакомстве, тогда все было проще. Все ж таки Советский Союз ещё был. Потом, на праздничном вечере в честь вывода войск из Афганистана, он познакомился с Утесом. Вернее, тогда он ещё не знал, что здоровенный мужик с бритым черепом и черными проницательными глазами, которого ему представили как Бориса Утесова, и есть тот самый внушающий благоговейный трепет всей молодежи Владимирска Утес. Это выяснилось позднее. Уже в разгар вечера, постепенно превращающегося в конкретный армейский сабантуй с откровениями, воспоминаниями, разговорами «за жизнь» и мордобитием, они оказались за одним столиком. Как он за него попал, Анатолий не помнил, так как был уже довольно- таки «тёплым», но это, в общем-то, и не столь важно. Важно то, что Утесов обратил на него внимание, хотя с другой стороны это-то было не удивительно, на него часто обращали внимание, потому как выглядел он колоритно, необычно и слегка жутковато – высокий, плечистый, короткий ежик волос с седой прядью на темени, лицо, изрезанное шрамами, булатные зубы с правой стороны и обезображенная левая рука, на которой остались только два пальца – указательный и большой.

Утесов сам разливал водку, при этом почти не давая времени на разговоры; казалось, он боялся, что не успеет выпить всю водку, и рюмки у них почти все время были полны до краёв.

Потом они оказались в какой-то квартире, полной людей и выпивки, где веселье продолжалось. Появились девушки, готовые доставить удовольствие любому, чем и воспользовался тогда Фирсов, уединившись с какой-то брюнеткой в одной из комнат. Он был на взводе и, несмотря на гуляющий в голове хмель, понимал, что может сорваться, а тогда, черт его знает, что тут может случиться, но все обошлось, он просто отключился, и как он потом подозревал, прямо на партнерше.

Утром он проснулся рано, одним из первых, с ужасной головной болью и жесточайшим сушняком. Поднявшись и натянув спущенные брюки, он поплелся в ванную – хлебнуть холодной водички, да и нанести «дружеский визит» унитазу.

В квартире стоял спертый угар из помеси табачного дыма, спиртовых паров и пота, но, выходя из туалета, он почувствовал запах жарящейся картошки, доносящийся из-за закрытой кухонной двери. Ещё плохо соображая, что делает, Толик толкнул застекленную мутным армированным стеклом дверь и зашел на кухню. За столом в гордом одиночестве сидел Борис Утесов и «добивал» бутылку «Московской», а на газе действительно стояла сковородка со шкварчащей в масле картошкой. Ничего не спрашивая, Борис взял ещё одну рюмку и наполнил её водкой.

– Садись! Пей! – скомандовал он.

Но Анатолию стало тошно от одного вида спиртного.

– Не, я сегодня пас! В меня кроме пива, ничего не полезет.

Утесов пожал плечами и так же молча повернулся к холодильнику; открыв дверцу, он достал из морозилки две покрывшиеся инеем бутылки «Ячменного колоса» и поставил их перед Фирсовым.

– Желание гостя – закон! Пойдёт?

– Конечно!

Анатолий открыл бутылку, подцепив жестяную крышечку булатным зубом, и тут же опрокинул её прямо себе в рот. Ледяная, коричневая, чуть пузырящаяся жидкость устремилась по пищеводу в желудок, смачивая обезвоженное горло и успокаивая бушующий пищеварительный аппарат. Не отрываясь, он опорожнил бутылку и только тогда отставил пустой сосуд в сторону. По внутренностям разливалась прохлада, а в голове вновь заклубился осевший было хмель.

Утесов поднялся, выключил газ, снял сковородку, поставил её на стол перед Толиком, и, взяв вилку себе и гостю, сел рядом.

– Давай, жуй!

Они ели молча, не спеша, накалывали соломку картошки на вилки, медленно жевали. Во время еды Толик «уговорил» и вторую бутылку пива, а Борис выпил налитую гостю рюмку водки. Когда сковородка опустела, Утесов, удовлетворенно рыгнув, откинулся на спинку стула. Достав из кармана пачку «Веста», Борис закурил и протянул сигареты Толику, тот тоже задымил. Табак был хоть и слабый, но ароматный, и после сытного завтрака курение действительно доставляло удовольствие.

– Так чем ты сейчас занимаешься? – Выпустив очередную порцию сизого дыма, спросил Утесов. Несмотря на выпитое ночью и утром, он, казалось, был совершенно трезв, только в глазах был какой-то странный блеск.

– Да грузчиком в порту работаю.

С этим крепким мужиком Фирсов чувствовал себя легко и свободно, но в тоже время что-то и беспокоило. Чувствовалось, что этот человек опасен.

– Ну и как?

– Да ничего, в общем-то…– Анатолий неопределенно пожал плечами. – Работа не Бог весть какая тяжелая, а бабки вроде неплохие платят.

Криво усмехнувшись, Утесов раздавил окурок в пепельнице.

– Хм, неплохие…– пробормотал он, и продолжил: – Это копейки, Толя, копейки, а деньги зарабатываются в другом месте. – Он посмотрел в глаза собеседнику. – Тебя это интересует?

– Кого же не интересуют большие деньги? Разве что дураков.

Если брать по крупному, то ради денег он и приехал в этот городок, и, кстати, ради больших денег, но… ничего не получилось, во всяком случае пока, а дальше видно будет.

– Это уж точно, – согласился Утесов. – Но понимаешь, в чем закавыка… большие деньги просто так не дают.

– Ну, это понятно, – поддакнул Толик.

– Да, как ты относишься к закону? – вдруг спросил Борис.

– А никак я к нему не отношусь. В Союзе закона становится все меньше и меньше. Да и то толку от него не много.

– Что да, то да. Так вот, есть работа, которая, скажем так, не очень законна. Как ты на это смотришь?

– Да мне все равно, лишь бы бабки платили.

– Вот и хорошо. Ты сегодня свободен? – Толик согласно кивнул головой, подкуривая ещё одну сигарету. Он работал двое суток через двое, и эти два дня у него были выходные. – Вот и хорошо, – повторил Утесов и продолжил. – Подойдешь часам к восьми, вечера я имею в виду, в кафе «Пеликан». Там я и объясню, что к чему. Идет?

– Нет разговора. К восьми буду.

– Вот и хорошо. – Ещё раз повторил Утесов и поставил из холодильника ещё две бутылки пива. – А пока отдыхай, до вечера ещё далеко.

Воспоминания экспрессом промчались в голове, вызвав легкую улыбку, в которой угадывалась и печаль, и ностальгия.

Да, Утесов был мужик крепкий и властный, не то, что Сухарь – этот никакого авторитета не внушал, одно преимущество, что давно в деле, да подсуетился вовремя. Но ничего, будет и на нашей улице праздник. Толик крепче сжал руль и, включив правый поворот, свернул в Школьный переулок. Миновав спорткомплекс, он подрулил к бровке тротуара напротив аллеи, уходящей в глубь парка Ильича.

Фирсов заглушил двигатель, но пока не торопился покидать автомобиль. Закурив стомиллиметровый «Кэмел», он задумчиво пускал дым в ветровое стекло, вновь вспоминая прошлое.

В тот вечер в полвосьмого он уже топтался под неоновой вывеской с названием кафе. Больше никого не было, и он чувствовал себя полным дураком, а зайти в помещение как-то в голову не пришло. Ровно в восемь из дверей кафе вышел плечистый здоровяк и окинул улицу шарящим взглядом, а потом вперил свои маленькие черные глазки в застывшего на месте Толика.

– Это тебя Утес звал? – окидывая его взглядом, спросил увалень.

– Утес? – ошарашено переспросил Фирсов, только сейчас сообразив, с кем имеет дело.

Видимо, здоровяку описали ожидающего гостя, потому что он повернулся и, открыв дверь, бросил через плечо:

– Идем… – и шагнул внутрь.

Толик не стал спорить и последовал за ним в полумрак зала, уставленного столиками.

Посетителей не было, если не считать Утесова и четырех молодых ребят, лет по двадцать – двадцать пять, сидящих за угловым столиком у барной стойки, но на их столике ничего не было.

Здоровяк, подойдя к столику, отодвинул один из стульев и указал на него вновь прибывшему. И Фирсову ничего не оставалось, кроме как занять предложенное место.

– Привет, Толик, – поздоровался Утес, хотя они расстались только сегодня утром. – Как самочувствие?

– Да нормально вроде бы.

– Ну, вот и ладненько. Ты ещё не передумал?

– Я же не дурак, – посмотрев Утесу в глаза, ответил Фирсов.

– Вот и прекрасно. Значит, сегодня и начнём. Знакомься – это Шкаф, – указал он на встречавшего Толика амбала. – Это – Шило, – мотнул головой на тощего с затуманенным взором. – Пачка. – Взгляд его переместился на краснолицего парня в вылинявшей «афганке», и перешёл дальше к усатому и невысокому. – Табурет. – И остановился на последнем. – Серьга. Имена тебе, в общем-то, ни к чему, но если хочешь, можешь поинтересоваться, но воспользоваться ими на деле ни-ни, да и в жизни можно обойтись. Так что и у тебя будет кличка, я думаю, «Клешня» подойдёт.

Все молчали, смолчал и Толик – Клешня, так Клешня, как там говорится – называйте хоть горшком, только в печь не ставьте.

– Ну, со знакомством покончили, теперь, мужики, к делу. Вы идёте двумя тройками: Шкаф, Шило и Табурет одна, и другая, естественно, – Пачка, Серьга и Клешня. Ты Клешня, – Утес вперил в Толика свой немигающий взгляд, – только ходишь и смотришь, для тебя сегодня это просто экскурсия. Понятно?

– Да, – кивнул Толик, – куда уж яснее.

– Ну, тогда с Богом!

Все, кроме Утеса, поднялись и пошли к выходу, и новокрещенный Клешня от них не отставал.

Как оказалось, работа была «не бей лежачего», плёвая. Разделившись на тройки, они ходили от одного коммерческого ларька к другому и «снимали» ежемесячную дань, сумму, в общем-то, не особо и большую, но если учесть количество киосков, расплодившихся в последнее время, как грибы после дождя, то в результате набегала приличная сумма.

Все было тихо и гладко, без эксцессов, новоявленные бизнесмены деньги отдавали хоть и без радости, но и не артачились. Так было до тех пор, пока они не вошли в будку под громким названием «Викинг».

– Здоров, Викинг! – поприветствовал Пачка хозяина, действительно чем-то смахивающего на норманна – здоровый, рыжий и угрюмый. – Пришло время платить.

– Я не плачу.

– Это почему же? – Пачка был искренне удивлен.

– Мне ваша защита и на хрен не упала. Я и сам могу защищаться!

– Ух ты, какие мы грозные… Ну, тогда начинай, потому что сейчас я из тебя буду бабки выколачивать.

В тесной будке, загроможденной товаром, столом, стулом и холодильником их было только трое – Серьга остался на улице, и движения хозяина, стоявшего за холодильником, Пачка не видел, зато прекрасно видел Толик. Рыжеволосый поднимал руку с зажатым в кулаке пистолетом. «ТТ», – определил марку Клешня, – и тут же ударил ногой по кисти Викинга. Рука ударилась об угол холодильника, раздался глухой хруст, пистолет выскользнул из разжавшихся пальцев и с грохотом упал на пол. Хозяин взвыл от боли, а Пачка тут же нанес прямой удар ему в лицо.

– Ах, ты ж, сука! Крутой? Да? Ну-ну! – он схватил сломанную руку и дернул её в сторону, от чего парень опять взвыл. А на глазах у него выступили слезы. – Ну, защищайся! Ты же крутой!

Ясно было, что хозяин уже ни на что не способен.

– То-то же, Викинг! Сам ты, без нас, ноль без палочки, так что, браток, извиняй. – Пачка дернул шухляду стола. В ящике были деньги. Полтинники, четвертаки и десятки сложены в отдельной коробке, а все, что мельче, просто навалом. Пачка выгреб все, оставив пару рублей и мелочь.

– Это штраф за бунт, возмещение морального ущерба и премиальные. А это, – он кивнул на остатки, – на расплод. И в следующий раз даже не думай артачиться. Спалим будку вместе с тобой, и весь хер без остатка. Понял?

Викинг, кривясь от боли, согласно кивнул.

Пачка, нагнувшись, поднял оружие.

– Пушку мы конфискуем. Тебе она ни к чему. Пока есть мы – тебе бояться нечего.

И, сунув пистолет в карман, вышел на улицу. Клешня, не произнеся ни слова, проследовал за ним с чувством превосходства над большей частью мира.

Так началась его работа в бригаде. И, надо сказать, начало было удачным, он получил уважение от ребят и похвалу от Утеса.

От заработанного в драке трофея, то бишь пистолета, он отказался в пользу Пачки, чем и заслужил его дружеское расположение.

Как началась работа, так и продолжалась, он медленно, но неумолимо двигался вверх по лестнице власти, и во многом ему помогал сам Утес, а Клешня в свою очередь отвечал ему искренней преданностью.

Все было отлично до прошлого года, когда власть внезапно поменялась. Утес куда-то бесследно исчез, а его место тут же занял Сухарь, и держался пока на нем крепко. Но Клешня всеми фибрами души хотел его свержения и был совсем не против занять место главаря. И для этого он был уже почти готов, не хватало только хороших денег, как убедительного козыря в этой опасной игре. В таких играх деньги решают многое, если не все.

Клешня наконец очнулся от своих мыслей. Щелчком выбросив окурок в открытое окно, он выбрался из машины и захлопнул дверцу. Не закрывая её на замок, и даже не подняв стекла, он двинулся по аллее. Его машину хорошо знали в городе, и вряд ли кому-нибудь могло прийти в голову взять её покататься или пошерстить в салоне.

Не спеша он подошёл к киоску напротив входа на площадку аттракционов и склонился к окошку, опершись на прилавок.

– Здоров, Димка! – поздоровался он с продавцом.

– Привет, Толян! – улыбнувшись, откликнулся тот. – Как жизнь? Что-то тебя давно не было видно. Что, темные делишки совсем заели?

– И не говори, прямо спасу нету, – шутливо откликнулся Клешня. – А ты все торгуешь?

– Куда же я денусь?! Сам бросать не хочу, а хозяева все никак не догадаются выгнать. Как говорится – и жалко бросить, и тяжело нести.

– Я тебе давно говорил – бросай к чертовой матери эту будку. Уж я тебя где-нибудь, да пристрою.

– Не, братуха. Не люблю работать с друзьями, обманывать своих неохота, а не обманывать не могу. Так что я пока здесь покантуюсь.

– Ну, смотри. Если что, ты свисни – пристрою.

– Спасибо. Пока не надо. Пива хочешь? Чешское, свежее…

– Спрашиваешь?! Давай!

Димка выставил на прилавок запотевшую бутылку «Шариш» и себе открыл такую же.

– Сколько? – спросил Клешня в окошко.

– Ты что гонишь, братуха, пей, я угощаю!

– Ты гля, ещё не хреново живёшь!

– Ну, угостить друга хорошим пивом – это я позволить себе ещё могу! Может, ещё орешков?

– Да нет. Я так люблю.

– Ну, смотри…

Они помолчали, смакуя горьковатый напиток.

– Что, Данькины друзья не появлялись? – наконец нарушил молчание Клешня.

– Да нет. Никого не было. Да ты не боись! Если кто будет, так ты об этом первый узнаешь!

Допив пиво, Клешня поставил пустую бутылку в окошко.

– Ну, ладно, Димка. Я побежал. Спасибо за пиво. Пока.

– Счастливо. Заходи ещё.

Фирсов пошел обратно к машине, и улыбка тут же сползла с его лица.

Этот парень был его козырем в предстоящей игре, но его ещё нужно было вытянуть, а как это сделать, Клешня ещё не знал, и играл пока втемную. Он в сердцах сплюнул и тихо выматерился. Нужно было действовать, но без денег нечего и начинать, а деньги – это Димка Крашин и друзья его брата, но где они, черт бы их побрал? Вот в чем вопрос. Сколько ещё ждать?

Он уселся за руль и с силой захлопнул дверцу. Его все время нервировало то, что было неподвластно его силам, а это был как раз тот случай. Но ничего не поделаешь – придется ждать.

Повернув ключ в замке зажигания, он запустил двигатель. Немного подумав, решил ехать к Пачке, у того был сегодня какой-то сабантуй, и Клешня был один из приглашенных.

Машина плавно тронулась с места и покатила к Александрийской.

Димитрий Крашин проснулся от того, что яркий солнечный луч бил прямо в глаза. Он глянул на стоящие на телевизоре часы – одиннадцать двадцать одна. «Уже почти полдень», – лениво шевельнулась мысль в голове. Дима, широко раскрыв рот, зевнул. Пора бы уже вставать, но было лень. Это был первый выходной день после пятидневной, почти круглосуточной смены, и в этот день не хотелось ничего делать. Хотелось просто валяться в постели, тем более, что рядом, уткнувшись ему в бок маленьким острым носиком, лежала Вика, и он ощущал исходящий от неё жар. Казалось, он мягкими теплыми волнами окутывает его обнаженное тело. Стоило ему об этом подумать, как он почувствовал движение у себя между ногами. Несмотря на то, что прошедшая ночь могла по праву называться ночью любви, он почувствовал, как в нём опять просыпается желание.

Перевернувшись на бок, Дима отбросил в сторону простыню, укрывавшую их, и с удовольствием осмотрел хрупкую обнаженную фигурку девушки. Она лежала на животе, подсунув под щеку одну ладошку и повернувшись к нему лицом.

Дима погладил её по коротко стриженым волосам, пощекотал ушко и провел кончиками пальцев по спине, начиная от шейных позвонков и до копчика, там его ладонь полностью легла на загоревшую шелковистую кожу и легко погладила округлые упругие ягодицы. Вика во сне что-то пробормотала и раздвинула ножки.

– То, что доктор прописал, – тихо пробормотал Дима, соскользнув ладонью с аппетитной попки на стройные ноги. Раздвинув пальцы, он погладил их сразу обе, проведя по внутренней поверхности бедер вниз и вверх, и там, где они сходятся, выставил средний палец и погладил слегка раскрытые половые губы.

– Ты что делаешь, негодник?

Подняв голову, Дима встретился взглядом с Викой. Она была ещё сонной, но улыбалась вполне осознанно.

– Да, вот, думаю – не изнасиловать ли спящую красавицу!?

– А-а, так ты ещё и насильник!? – с деланным возмущением воскликнула девушка.

– Ага, маньяк!

– Ужас! И как я оказалась в одной пастели с таким чудовищем!?

– Наверное, ты – извращенка? – Парень, не открывая руки от начавшего увлажняться влагалища, потянулся и легонько пощекотал шею девушки зубами, от чего та передернула плечиками и довольно замычала. – Точно, извращенка! – Поставил окончательный диагноз Дима и перекатился на спину Вике.

Когда его возбужденная плоть раздвинула нежные половые губы, девушка сладострастно вздохнула и подалась ему навстречу.

Когда всё подошло к своему логическому завершению, они почувствовали себя усталыми и опустошенными. Их тела, покрытые потом страсти, казалось, плавились от внутреннего жара, но Дима, не размыкая объятий, прижимал к себе девушку, лаская свободной рукой её грудь и живот, опускаясь к выбритому лобку и ниже, к бедрам.

– Я тебя люблю, – тихо прошептал он ей в самое ухо.

– И я тебя люблю, – откликнулась девушка, сжимая ладошками его руку.

Они продолжали молча лежать, тесно прижавшись друг к другу, когда в прихожей затренькал дверной звонок.

– Кого это принесло в такую рань? – удивленно вскинул брови Дима.

– Рань? – Вика захихикала.

Парень посмотрел на часы – начало первого. Да уж, никак не рано.

– Никого нет дома, – пробормотал тогда он, вновь закрывая глаза, но звонок не успокаивался, продолжая извергать электронные трели.

– Ты гля, какой настырный!? – удивился Дима и крикнул в сторону двери:

– Иду!

И тише, уже вставая, пробормотал:

– Во, народ, Ни минуты покоя, что-то ходют, бродют, и шо им дома не сидится? Не! Сам встал и другим покою не дает! Э-эх! Изверги!

Вика, укутавшись в простыню, с улыбкой слушала возмущенное бормотание своего парня, пока он натягивал «бермуды» и брел к двери. Она его, кажется, действительно полюбила, он был симпатичный, высокий, остроумный, нежный, ещё бы немного твердости характера – и ему бы цены не было, но даже без этого он был чертовски мил. Закрыв глаза, Вика вспомнила прошедшую ночь, так похожую на все ночи с Димой, и в то же время неповторимую. Дима умел каждый половой акт превратить в праздник любви, это у него здорово получалось. Он умел доставлять удовольствие и получал от этого удовольствие сам. Вика, вздохнув, прогнала эти мысли, почувствовав, как в ней пробуждается желание. Пока хватит! Нужно и честь знать.

Прошлепав босыми ногами по линолеуму, Дима, отперев замок, открыл дверь.

Перед ним в коридоре стоял высокий крепкий мужчина лет сорока, одетый в камуфляж, лицо под коротким ежиком волос было спокойно и внимательно.

Крашин лихорадочно перебирал в уме всех друзей, знакомых, их родителей, родственников и знакомых своих знакомых, но этого человека в его памяти не было, он его не знал.

– А Вам кого? – спросил Дима.

– Ты Дмитрий Крашин? – в свою очередь поинтересовался мужчина.

– Ну, если быть точным, то Димитрий, но это, в общем-то, неважно. Да, это я.

– Хм, – ухмыльнулся незнакомец. – Не похож!

– Что значит – не похож? Что, я себя в зеркало не видел? Похож, похож, можете не сомневаться! А Вы кто такой? Если не секрет, конечно.

– Не секрет, – улыбка у незнакомца была открытая, но как-то не шла к его обветренному лицу. – Я служил с твоим братом, с Даниилом. Поэтому и говорю, что не похож, в смысле на брата.

– А-а, тогда заходите. Друзья брата – мои друзья!

– Подожди, я не один, с товарищем. Но он инвалид, и ему нужно помочь. Так что погоди минуту, мы сейчас будем.

– Хорошо. Дверь я оставлю открытую, – уже в спину незнакомцу сказал Крашин.

Вернувшись в комнату, он скомандовал:

– Вика, бегом одеваемся, и комнату в божеский вид привести надо. Там друзья брата приехали, так что сама понимаешь…

И вместе с девушкой стал быстро одеваться и наводить порядок.

Через час, когда уже была опорожнена бутылка «Русской», все чувствовали себя более-менее расковано. Беседа, сначала не клеившаяся, вошла в нужное русло, нашлись общие темы для разговоров. Дима вспоминал брата на гражданке, рассказывал о своей жизни, Петрушевский и Вильня рассказывали о службе Крашина-старшего, просто вспоминали армию, школу. В общем, после бутылки водки точки соприкосновения всегда найти можно.

– Я чего, в общем-то, приехал, – говорил майор, – Даня перед смертью очень просил, чтобы я за братом его присмотрел, за тобой, значит, да служба никак не отпускала, и смог приехать только сейчас, когда меня уже ничего не держит, да вижу, уже опоздал. – Петрушевский улыбнулся. – Ты уже и сам можешь за кем угодно присмотреть. Но все равно, дал слово, будь добр – выполняй. И Вилу с собой захватил, а то сидел сиднем в четырёх стенах. А так хоть проветрится, да людей увидит.

Дима сидел, слушал, согласно кивал, грызя огурец. А Вика неотрывно смотрела на Петрушевского. Он ей казался воплощением мужественности.

– Ну что, ещё по одной?

Петрушевский открыл ещё одну бутылку водки и стал разливать её по рюмкам.

– Я не буду. – Вика забрала свою рюмку и поставила её в раковину. – Мне уже хватит.

– Мне тоже немного, – внёс корректировку Вильня.

– Хорошо. – Отставив бутылку, Володя поднял свою рюмку. – Ну что, выпьем за нас, за всё хорошее! С Богом! – И опрокинул рюмку себе в рот.

Выпили, закусили.

Петрушевский всё никак не мог подвести разговор к их действительной причине приезда. То ли его смущало присутствие девушки, уделявшей ему внимание больше, чем того требовалось, то ли потому, что сама причина была довольно щекотливая, то ли ещё почему, но он никак не мог переключиться на эту тему.

– Слушайте, – вдруг вскинулся Дима. – Совсем из головы вылетело. Тут, во Владимирске, есть ещё один наш общий знакомый – Толик Фирсов.

– Фирсов?

«Афганцы» обменялись недоуменным взглядом. – Да! Он рассказывал, что Вы его спасли из плена, в тот день, когда Даня погиб.

Мужчины опять посмотрели друг на друга.

– И что? Он здесь, во Владимирске? – недоверчиво спросил Петрушевский.

– Да, я его только вчера видел. Он ждал вас.

– Нас? – почти в один голос спросили «афганцы».

– Ну, не конкретно вас. Он просто приходил и спрашивал, не появились ли сослуживцы Дани. Ему кто-то сказал, что вы должны встретиться здесь, во Владимирске, поэтому он сюда и приехал.

– Интересно. – Майор выглядел озадачено. – А ты можешь его найти?

– Да. У меня есть номер его телефона. Да и без этого его найти можно. Он не последний человек в «бригаде».

– Ты смотри, ну ладно. Позвонишь ему? У нас есть дело, которое и его касается.

– Звякну, чё ж нет. – Взгляд Димы упал на стоящие на холодильнике часы, было уже почти два. – У, чёрт!

Крашин поспешно поднялся.

– Что такое? – Удивленно спросила Вика.

– Да забыл совсем. Кассу же сдавать надо. Ты со мной? – Вика согласно кивнула и тоже поднялась.

– Ну, нам тоже пора, – встал со своего места Петрушевский. – Ещё квартиру надо найти.

– Какую квартиру? Мужики, вы что!? Устраивайтесь у меня. Места хватит.

– Не знаю, – Петрушевский пожал плечами, – неудобно как-то.

– Что значит неудобно? Давайте устраивайтесь. А мы скоро придем.

И, повернувшись, направился к двери, увлекая девушку за собой.

– Устраивайтесь, отдыхайте.

Когда дверь захлопнулась, Петрушевский достал ещё одну сигарету, подкурил и, глубоко затянувшись, задумчиво посмотрел на Вильню.

– Ну, что ты об этом думаешь?

– В смысле? О Фирсове?

– Да, откуда он тут взялся? Ему то мы ничего не говорили.

– Чёрт его знает. – Игорь пожал плечами, – жизнь такая штука, что в ней всё что угодно может случиться.

– Да, конечно, тем не менее, странно это всё…

– Не спорю.

Мужчины замолчали, задумавшись.

Появление во Владимирске спасенного в тот раз парня было даже более чем странно. До этого дня они даже не знали, как его зовут. Тогда, вернувшись на аэродром, они сдали находящегося в шоковом состоянии бойца врачам и больше его не видели, хотя и пытались найти, ведь получалось, что он тоже в доле. В госпитале им сказали, что он получил психическую травму, и его отправили в Союз на лечение. И вот он во Владимирске.

«Как он здесь оказался?» – задавал себе вопрос Петрушевский, и не находил ответа. – «Ладно, скоро сам расскажет!» – решил наконец он, и поднялся.

– Ну, так что? Будем устраиваться. – И пошёл разбирать сумки.

Вильня, вращая колёса руками, последовал за товарищем.

Спустя час с небольшим, уладив дела на работе, они шли не спеша по аллее парка. Молчали, каждый думая о своём.

Перед внутренним взором Вики всё ещё стояло мужественное лицо Петрушевского. С самого первого мгновения, как только она его увидела, этот чуть грубоватый мужчина запал ей в душу, и её не смущала разница в возрасте, даже наоборот, слегка интриговала. За то недолгое время, которое они были знакомы, она всё больше и больше проникалась симпатией к нему, а сейчас, немного подумав, она решила, что эта симпатия переходит в любовь. Не такую, какую она питала к Диме – с ним ей было просто хорошо и спокойно, нет, это чувство было более глубокое и, казалось, существовало само по себе. Вике казалось, что она знает этого человека давным-давно, это был принц из её мечты – красивый, мужественный, сильный и, как бы ей хотелось, любящий. И вот это чувство выплеснулось, затопив всё её существо. Сейчас достаточно было его кивка, чтобы заставить её делать любые глупости, и она была готова к этому. Но была одна проблема – Петрушевский ничего этого не знал, ни о любви, ни о страсти. И вообще неизвестно, как он ко всему этому отнесется. Но Вика для себя уже всё решила. Своего она будет добиваться всеми возможными средствами.

Не подозревая о мыслях Вики, Дима тоже думал о своих гостях, но его мысли не были столь восторженны, наоборот, он испытывал смущение и неловкость по отношению к друзьям брата. Это были люди из другой жизни, люди, пережившие кошмар войны, они были другие. Другие во всем – в мыслях, в поступках, в привычках. Особенно это относилось к майору. Он был не просто военным, он был воином, человеком войны. На протяжении всего застолья Димитрию казалось, что Петрушевский чего-то ждёт. Дима думал, что если вдруг случится что-то в его квартире – взорвётся граната, или ударит автоматная очередь, этот человек мгновенно сориентируется, что делать, а может, как герои западных боевиков, вдруг выхватит пистолет и начнет палить направо и налево. Дима понимал, что все это полнейший бред, но всё равно ощущение это не пропадало. Вильня производил впечатление более мирное, может в связи с тем, что уже давно не в армии, может, в силу своей беспомощности. Но и тот и другой, казалось, что-то скрывают. Возникало такое впечатление, что они хотят что-то сказать, но не решаются или боятся, а может, и не хотят. Но он очень сомневался, что сюда их привела забота о брате их боевого товарища, да и времени уже прошло порядочно. Что-то за всем этим было. Но что?

«Время покажет!» – решил он в конце концов.

Они вышли на улицу Первого Мая. Вика остановилась.

– Что-то случилось? – спросил Дима, заметив её озабоченный вид.

– Да нет. Все нормально. – Девушка вздохнула. – Ну, ладно, я пошла.

– Куда? – не понял Дима – уже несколько месяцев они почти никогда не расставались.

– Домой.

– Не понял! А?.. – он кивнул в сторону своего дома.

– Но у тебя ведь гости.

– Чёрт. Об этом я как-то не подумал.

– Ничего страшного. Навещу своих предков, а то уже соскучились, наверное.

– Послушай, Вика, – он взял её за руки. – Извини. Я не хотел. Так вырвалось само собой.

– Я же говорю – ничего страшного. – Она улыбнулась, но взгляд у неё был какой-то рассеянный. – Отдохнём пока друг от друга.

– Да я, в общем-то, как-то и не устал.

– Ну, ладно, я иду.

– Так я тебя провожу.

– Нет. Иди домой. У тебя гости. А я приду завтра.

– Да?.. Ну, ладно. Вика, – он посмотрел ей в глаза. – Я тебя люблю.

Девушка ничего не ответила, только, поднявшись на носочки, чмокнула его в щёку и, развернувшись, пошла в сторону своего дома.

Дима ещё какое-то время стоял, провожая её взглядом. Вика сегодня вела себя странно, но на то есть причина, наконец решил он, это всё гости. Ну, ничего страшного, это всего лишь на пару дней, а там жизнь войдёт в свою колею, и всё будет как прежде.

Взгляд его наткнулся на телефонную будку.

– О! Надо ведь позвонить!

Сняв трубку, он набрал номер Фирсова. После десяти гудков трубку на том конце так никто и не снял.

– Нима дома! – пробормотал Дима, вешая трубку на место. – Ну, нет – так нет.

И уже не оборачиваясь, направился домой.

Димитрий, прищурившись, следил за пляской пылинок в упругом солнечном луче. Он только проснулся, тело все ещё было расслаблено, а мозг ещё толком не включился в дневной режим работы. Он прислушался. В ванной журчала вода. Это, скорее всего, майор. Вильня своей коляской мог проехать только через него, так как Дима спал на расстеленном на полу одеяле и перекрывал проход. Дима подивился энергии Петрушевского – чуть заря, а он уже на ногах, лежал бы себе, да отдыхал, так нет же, уже в ванной талапается, и это после вчерашних возлияний. Сам Дима чувствовал себя неважно – туман в голове, тяжесть в желудке и тошнота в горле. Тяжело вздохнув, Крашин откинул простынь и поднялся – негоже хозяину дрыхнуть, когда гости уже поднялись. Протер лицо руками. Вот и начался ещё один день.

Натянув шорты и футболку, Дима пошлёпал босыми ногами на кухню. Не мешало бы для начала отлить, но санузел совмещен и пока оккупирован Петрушевским. Ничего, потерпим. Парень открыл холодильник – недопитая бутылка водки. Початая банка тушенки и огурцы.

– Н-да-а…

Захлопнув дверцу холодильника, Дима открыл вентиль крана холодной воды и стал пить прямо из-под крана, пытаясь утолить жажду, вызванную вчерашним алкоголем. Наконец, оторвавшись от холодной струи, выпрямился, вытирая губы тыльной стороной ладони.

– Не, не поможет! – про себя пробормотал он. – Надо за пивом сбегать.

И стал собираться. Кинул в полиэтиленовый пакет три полторалитровые «торпеды», сунул в карман деньги и направился к выходу. В прихожей столкнулся с майором. Тот уже вышел из ванной, выбритый и расчесанный.

– Доброе утро, – поприветствовал его Дима. – Не могу, сушняк давит. Сгоняю за пивом. Будете?

– Буду, - кивнул Володя.

– Тогда я сейчас.

– Может, на машине подбросить?

– Да нет, тут близко. Сейчас буду!

И, сунув ноги в шлёпанцы, вышел.

Майор пожал плечами и пошёл помочь подняться другу.

Не прошло и пяти минут, как у двери прозвенел звонок.

– Ты смотри, действительно быстро! – удивился Вильня, а Володя пошёл открывать дверь.

– Здрасьте! – на пороге стояла Вика.

Она, улыбаясь, взглянула на Петрушевского и прошла на кухню. Открыв холодильник, девушка осмотрела его пустое чрево.

– Я так и знала. Пусто. А где Димка?

– За пивом побежал, – закрывая дверь, ответил Володя.

– А за едой?

– Не знаю. За еду он ничего не говорил.

– И не купит, это уж точно. Я его знаю. Ладно, значит надо идти на базар. – Девушка взглянула на Петрушевского. – Не подвезёте?

– Подвезу. Я и Диме предлагал, да он отказался. – Ему казалось, что в глазах Вики блеснули шаловливые искорки. – Дождёмся Диму?

– Нет. Едем сейчас. Я проходила мимо пивной – здесь пива нет, это он аж к «Антарктике» пойдёт или в «яму», так что мы успеем.

– Хорошо, – Петрушевский обулся. – Идём?

– Идём!

И опять её глаза блеснули. Этот блеск заметил и Вильня. Ему он был знаком, так блестели глаза у Леси. Дверь хлопнула. Игорь невесело улыбнулся. Он искренне сочувствовал Дмитрию, но ничего не попишешь, парню не повезло – его девчонка увлеклась другим. Он достал из пачки, лежащей на столе, сигарету, закурил. Ему вспомнилась его любовь, так и не ослабевшая с годами.

Вика не ошиблась, Дима вернулся только через час. Вспотевший и чуть хмельной от выпитого на месте пива.

Не снимая шлепанцев, он прошёл на кухню.

– А где Володя? – спросил у сидящего у окна Игоря.

– С Викой за продуктами уехали.

– А-а, тоже надо. А то в хате, хоть шаром покати.

Два пластиковых баллона он запихнул в морозилку, а один поставил на стол.

– Фу-у, ну и жарища. Парит. Наверное, дождь будет. И, как назло, нигде пива нет. И так всегда: наступает жара – пиво пропадает! Закон подлости!

Он поставил на стол два стакана и наполнил их вспенившимся напитком. И сразу же, не отрываясь, осушил свою порцию.

– О-о! Хорошо! – довольно проговорил он, чувствуя, как холодная жидкость разливается по внутренностям. – Теперь можно жить! Не мешало бы, правда, чего-нибудь пожевать. – Он опять полез в холодильник. – Раз они поехали за продуктами, значит, тушенку можно добить со спокойной совестью.

Выставив на стол банку, он нарезал хлеба и огурцов, а Игорь в это время опять наполнил стаканы.

– Ну вот, другое дело, – отхлебнув пива, Дима размазывал тушенку по хлебу. Наконец, управившись, положил сверху огурцы, и, протянув один из бутербродов Вильне, откусил кусок от своего. – Да, я дозвонился до Фирсова, к часам двенадцати он сказал, что подъедет. Так что встретитесь.

Какое-то время они жевали бутерброды в молчании, потом, когда с ними уже было покончено, Дима вновь наполнил стаканы и, смущаясь, поинтересовался:

– Слышь, Игорь… – он замялся.

– Что?

– Ты извини. Но не расскажешь, как ноги-то потерял? – спросил Дима и тут же отхлебнул из стакана, пряча глаза.

– А-а! – Игорь махнул рукой. – Тут и рассказывать нечего. Абсолютно идиотская история, – Вильня тоже отпил пива. – Френдли фаер! Свои же нас и накрыли.

– Как это? – не понял Крашин.

– Как… а вот так! Мы от «духов» уходили, еле отбились. Но оторвались и уже под вечер выбрались на перевал. Ну, думаем, всё, спаслись! Тут, откуда не возьмись, выскакивает «двадцатьчетверка» – это вертолет огневой поддержки, – пояснил Игорь, – ну, и давай по нам лупить НУРСами. А куда ты от него спрячешься? А он, сука, как ослеп: пока весь боекомплект в нас не всадил, не улетел. Вот там мне ноги и оторвало. Очухался, весь в пылище, и чувствую – ноги ноют, глядь, а там одни лохмотья, – Игорь передернул плечами, Диме тоже стало неуютно. – Кровищи… до сих пор мороз по коже продирает, как вспомню.

– Идиотизм! – ошарашено выдавил Дима.

– Не то слово! – поддержал его инвалид. – Но мне ещё повезло. Я хоть жив остался. Мы с Володей только и выжили со всей роты.

– Ни хрена ж себе!

– Война! – развел руками Игорь.

– Ну, а тому пилоту что было?

– А хрен его знает, нам-то об этом не докладывали. Под трибунал, наверное, отправили. Что же ещё?

– Н-да, страшное дело.

– Война, – повторил Вильня. – Наливай ещё.

Димка опять наполнил стаканы, уже с большим уважением посматривая на своего гостя.

В это время Вика с Петрушевским сидели в машине в парке Комсомола и смотрели на море. Как они здесь оказались, Петрушевский, наверное, не смог бы объяснить. Вика крутила и вертела им, как хотела. Из властного командира, грозного бойца он превратился в несмелого пацана, на которого вдруг обратила внимание красивая девчонка. Видно, сказывалось влияние казармы и отсутствие женского внимания все эти годы, проведённые в армии. У него, конечно, были женщины, но это были мимолетные встречи для утоления физиологических потребностей. А Вика… она как будто вернула его в пору юности, время влюбленности и свиданий под луной, время, которое он уже почти забыл, и которое вернулось к нему после сорока. Эта девушка зарядила его энергией и задором, и он посмотрел на неё почти влюблено. Хотя почему «почти»? Ему с ней было легко и свободно, и он почувствовал, что хочет её. Хочет ощутить её упругое девичье тело в своих руках, почувствовать её страстное дыхание на своих губах, почувствовать её любовь. И по огонькам, мерцающим в её глазах, он видел, что может рассчитывать на взаимность.

– Ты не хочешь искупаться? – спросила Вика, глядя ему в глаза.

Володя смутился и отвел взгляд.

– Неплохо было бы, но я без плавок.

– Ну и что? И я без купальника. Поехали, я покажу уединенное местечко. Там нас никто не увидит.

От одной мысли, что он увидит её обнаженное тело, Петрушевского бросило в жар.

– Поехали, – сразу же согласился он.

А внутренний голос вдруг сказал: «Что же ты делаешь, сука?! А как же Дима?»

Но он отмахнулся от него, как от назойливой мухи: «Отстань! Она сама хочет!» Он понимал, что одним купанием поездка не ограничиться.

На звонок дверь открыл Дима, и Петрушевский, и без того чувствовавший свою вину, смутился ещё больше. Хотя, если разобраться, кто ещё мог открыть? Но он всё-таки лелеял надежду, что Димы дома нет. Хорошо хоть Вика не поехала с ним, а вернулась домой. При ней бы он себя чувствовал полным идиотом, правда, и сейчас он не чувствовал себя героем. Но, взглянув на хозяина квартиры, Петрушевский понял, что тот уже навеселе, и не замечает состояния гостя.

– Вы что, в Одессу за продуктами ездили? Мы с Игорем чуть с голоду не померли, хорошо хоть вчера тушенку не доели, так было что перекусить, а то б нашли вы тут два хладных трупа. – Дима, пропустив майора, выглянул в коридор. – О! А где Вичка?

Петрушевский разувался и, не поднимая головы, ответил.

– Дома осталась. Вроде бы вечером собиралась придти.

– Ну, да и ладно. – Дима подхватил принесенную Володей сумку и вернулся на кухню. – А мы тут гостя ждём. Звонил я Фирсову, он обещал к обеду зайти.

Парень выгружал продукты, а Володя окинул взглядом кухню. Стол, усыпанный крошками, порожняя банка от тушенки, пластиковая бутылка с пивом, два стакана. Майор наткнулся на взгляд Вильни. Игорь смотрел на него испытующе, и Володе показалось, что Вильня понял всё, что произошло за этими стенами, но не выразил ни осуждения, ни неприязни, только в глазах у него появилась какая-то печаль. Он бросил взгляд на спину Димы и предложил:

– Садись, командир. Пивка хлебни. Холодное, только с морозилки, а то упарился, небось.

Петрушевский почувствовал, что краснеет, но сел и выпил наполненный Игорем стакан.

А Дима продолжал хозяйничать. Поставил наполненную водой кастрюльку на газ, резал помидоры, огурцы, зелень. Было видно, что готовить он умеет и делает это не впервые.

Глядя на все эти манипуляции, майор вновь испытал чувство вины, и в который раз проклял тот миг, который свел его с Викой. Но при этом он лгал сам себе. На самом деле он ничуть не жалел о содеянном. Вспоминая пылкие признания девушки, её крепкие объятия и страстные поцелуи, он понимал, что то, что произошло, было неизбежно.

– Плескани мне водки, – попросил он Игоря, и тот, понимающе кивнул, перегнулся через подлокотник и, открыв холодильник, достал недопитую вчера бутылку.

– Дим, водку будешь? – поинтересовался он у хозяина.

Парень на мгновение замер, задумавшись, а потом решительно покачал головой.

– Не, пока я пью только пиво, а потом видно будет.

Салат уже был готов и занял место убранной банки из-под тушенки; в кипящую воду всыпаны макароны, а на соседней конфорке зашкварчала сковородка с жарящимися ребрышками.

Выпив, Петрушевский не стал закусывать, а только втянул носом запах жарящейся свинины. После водки совесть вроде бы немного успокоилась, хотя он и продолжал бросать смущенные взгляды на Диму.

Прозвенел звонок у двери.

– Это, наверное, Толян, – сказал он гостям и крикнул:

– Сейчас!

Вытерев руки кухонным полотенцем, он пошел открывать дверь.

Это действительно был Фирсов.

– Здоров, Димка! – Толик улыбался во все тридцать два зуба, и, несмотря на то, что половина из них были железные, улыбку можно было назвать обаятельной. – Я не опоздал?

– Я не знаю, сколько там натикало, но к обеду ты успел, братуха. Заходь!

Они пожали друг другу руки, и Фирсов протянул принесенный с собой полиэтиленовый пакет.

– Я тут тоже кой-чего захватил.

Разувшись, он прошёл за хозяином квартиры на кухню.

Петрушевский поднялся навстречу парню. Он всматривался в посеченное шрамами лицо, пытаясь сопоставить его с тем кратковременным общением шесть лет назад, когда у них по пятам шла банда «духов», а у них на руках был один «язык», один трофей и один раненный парень, вырванный ими из плена. Конечно, сейчас трудно было признать в этом возмужавшем, высоком, плечистом парне, уже заматеревшем в жизни, того зелёного юнца первого года службы, еле волокущего ноги, но, тем не менее, не сдающегося и упорно шагающего вперед.

Глаза их встретились, и Петрушевский прочитал в них благодарность, уважение и признательность. И этот взгляд расставил все точки над «и». Петрушевский узнал его.

– Ну, привет, пропажа!

– Здравствуйте, товарищ капитан!

– Нет, ну почему все обо мне такого плохого мнения? – Петрушевский обернулся к Вильне. – Я что, был плохим командиром?

– Нет разговоров, Володя, командиром ты был, то, что надо!

– Ну? Так почему же меня хоть бы ради прикола, кто-то полковником не назовёт? – Он опять повернулся к Фирсову, который, казалось, смутился. – Во-первых, я уже майор, не Бог весть какое звание, но всё же…

– Он в отставке, – вставил, ухмыляясь, Вильня.

– Неважно, – продолжал Петрушевский, – А во-вторых, меня зовут Владимир. – И протянул свою загорелую руку.

Фирсов, улыбнувшись, пожал её, и рукопожатие это было крепким.

– Анатолий, – в свою очередь представился он и протянул руку сидящему в углу, у холодильника, Вильне.

– Игорь, – пожал тот руку, – извиняюсь, что не встаю.

– Надеюсь, официальная часть закончена? – подал голос Дима. – Толян, проходи, садись. Не знаю как ты, а мы с утра не жрамши, а организм требует!

Он споро разложил по тарелкам сварившиеся макароны, полил их жиром со сковородки, а ребрышки выложил на отдельную тарелку.

– Если у кого язва или там цирроз печени, то извиняюсь, подаю то, что есть.

– Типун тебе на язык. Глянь, я там ещё кой-чего принес.

Дима заглянул в принесенный Фирсовым пакет.

– Угу. – И вытащил палочку копченой колбасы, банку шпрот и пару лимонов, за ними на свет божий появилась литровая бутылка «Распутина». – Это тот, который вверху или внизу?

– Да, давай его сюда.

Отдав бутылку Толику, Дима по-быстрому порезал колбасу, один лимон, и открыл шпроты. Водрузив все это на стол, занял своё место.

– Кто в этом доме центральный разливающий? – задал вопрос Фирсов.

– Ну, раз уж бутылка у тебя в руках, так и разливай уже.

Пока Толик наполнял рюмки, Володя оценивающе смотрел на него. В этом парне была заметна сила и уверенность, а в голосе чувствовались командные нотки, замаскированные, но всё-таки заметные. Было понятно, что в определенных кругах он имеет авторитет и к его мнению прислушиваются. И если верить Диме, а не верить ему нет никаких причин, то он в «бригаде» действительно не последний человек. И в предстоящем деле он может оказаться очень полезным, потому как он, Петрушевский, ввиду своей оторванности от гражданской жизни, и Вила, ввиду своей инвалидности, не очень хорошо чувствуют себя наедине с сегодняшним сумасшедшим миром. Они жили ещё вчерашним днём, а нужен был человек современный, чувствующий себя в повседневной бестолковой кутерьме бывшего Союза, как рыба в воде. Они обсуждали этот вопрос с Игорем, пока ехали во Владимирск, и все надежды возлагали на Крашина-младшего, но жизнь подкинула им козырь покрупнее. Петрушевский поверил, что Фирсов решит все их проблемы. И уже со спокойной душой поднял вслед за всеми свою рюмку.

– Ну, я думаю, нужно выпить за встречу. – Толик посмотрел на всех по очереди.

– Да, – поддержал его Володя. – Выпьем за то, что мы смогли встретиться. – И, никого не дожидаясь, опрокинул содержимое своей рюмки в рот, бросив следом ломтик колбасы, и принимаясь за макароны, не забывая уделять внимание и ребрышкам и салату.

Все последовали его примеру, и какое-то время в кухне было слышно только бряцанье вилок о тарелки. Все уже успели проголодаться и оторвались от еды только тогда, когда порции уменьшились где-то наполовину.

Вновь наполнив рюмки, Фирсов посмотрел на Петрушевского.

– Ну, командир, твоё слово!

– Что тут говорить – выпьем за нас!

– Ну, будьмо!

Водка, обжигая пищеводы, потекла к желудкам. Закусывали уже не спеша, с ленцой.

Лениво ковыряя вилкой макароны, Петрушевский, наконец, задал вопрос, который терзал его ещё со вчерашнего дня.

– Толик, ответь мне на один вопрос…

– Да, – с готовностью откликнулся тот, с удовольствием хрустя огурцом.

– Как ты оказался во Владимирске?

Фирсов откинулся на спинку стула и улыбнулся.

– Я сюда приехал за тем же, за чем и Вы.

Петрушевский удивленно приподнял брови, а Игорь – хмыкнул. Дима превратился в слух, его этот вопрос тоже интересовал, но он его никогда не задавал Толику, да и причина приезда сослуживцев Даньки его тоже интересовала. А оказывается, они совпадают… интересно, какова же она? Крашин был уже хмельной, но усилием воли попытался разогнать заволакивающий разум туман, и ему это удалось.

– А за чем же приехали мы? – поинтересовался Вила.

Фирсов посмотрел сначала на Игоря, потом на Володю.

– За статуей, – просто ответил он и отправил в рот очередной кусочек копченой колбасы.

«Статуя?» – Дима непонимающе оглядел всех поочерёдно, но продолжал молчать. Кто имеет уши – тот услышит!

– Угу. Значит, за статуей? Хорошо. Но откуда же ты узнал? Мы пытались тебя найти. Ты в доле, нет разговора! Но найти тебя так и не смогли. В лазарете нам сказали, что тебя отправили в Союз. До вчерашнего дня мы даже не знали, как тебя зовут. И если честно, потеряли надежду тебя найти, да, в общем-то, и искать-то было некому. Вила и я – это все, кто остался из нашего взвода. Я только недавно уволился, а Игорю было не до того.

– Я знаю, – ответил Толик, чем ещё больше ввел друзей-«афганцев» в недоумение. – Вас ввели в заблуждение. То, правда, не их вина. Меня не отправили в Союз, хотя поначалу и хотели. Я остался в Афгане, в Кабуле. И тоже пытался Вас найти, но уже позже после госпитализации. У меня была неделя времени, и я вернулся на место дислокации вашего полка. Но вы как раз были на задании. И вот ночью слышу шум винтов. Возле вертолетных площадок беготня, я туда же. Смотрю, раненых выгружают, помогаю, естественно… глядь, знакомое лицо. Я его сразу узнал, всё-таки времени не много прошло, да и людей, спасших тебя, запоминаешь на всю жизнь. И он меня узнал. Схватил за рукав и бормочет что-то. Я склонился, прислушиваюсь, а он шепчет: «Парень, та железяка, что мы вытащили… У Крашина, во Владимирске. Мы там…» Тут пальцы его разжались, и он затих. Умер у меня на глазах. Но это я вам так рассказываю. А он говорил-то невнятно, да ещё еле слышно, а иногда и вообще ничего слышно не было. Но понял я его именно так, как вам рассказал. Больше я из ваших никого не видел, только его, Александра Керша, как я потом узнал, его звали. А ребята, что выгружались из «вертушки», и рассказывают, что, мол, приперли «духи» отряд в горах, а «вертушка» подойти не может – пропасть, скала мешает, а ночь же. Решили утра дождаться. А утром вас там уже не нашли. Вот так я тут и оказался. – Фирсов обвел всех взглядом. – А сюда приехал, заявился к Димке, вот, а он мне говорит, мол, так и так, брат мой погиб, тогда-то и тогда-то. Ну, я и понял, что Крашин – это тот парень, что гранатой себя в тот раз рванул, когда меня вытащили. Значит, видимо, неправильно я Керша понял. Да это и понятно, парень перед смертью все что угодно мог сказать. А я здесь остался. А что? Городок хороший, тихий. Поначалу в порту докером работал, а потом… – он помедлил, взглянув на Димку, тот кивнул, и Толик продолжил. – Пристроился получше и вот живу, не жалуюсь. К Димке заскакивал, спрашивал про сослуживцев брата, чем, думал, черт не шутит, может, и правду говорил парень перед смертью, да всю сказать не успел. И вот сейчас вижу, что не зря сюда приехал тогда. Ведь верно?

На протяжении всего монолога Фирсова Петрушевский молча курил, время от времени согласно кивая головой, когда же Толик закончил, майор посмотрел на Димку.

– Ты слышал уже о статуе?

Крашин отрицательно покачал головой.

– Не-а.

– Я не стал рассказывать, – пояснил Фирсов. – Я-то не знаю, где она. А так, чего трепаться? Душу только травить?

Фирсов молча подчинился, наполнив рюмки водкой. Майор первый поднял свою.

– Давайте выпьем за наших погибших товарищей.

Он глубоко вздохнул и выпил, не ожидая других, закусывать не стал, только затянулся «Астрой». Остальные выпили следом и тоже не стали закусывать, «афганцы» закурили, Дима просто сидел, сглотнув горькую жидкость.

После минутного молчания Петрушевский заговорил, раздавив окурок в пепельнице.

– В тот раз мы были в рейде в тылу у «духов», – Володя рассказывал в основном для Крашина, но и Фирсов, и Вильня слушали внимательно.– Нужно было ликвидировать собравшихся на сходку «шишек» ихних. Ворвались мы туда, значит, покрошили их всех, вот Толика спасли. Ну, собрались, значит, уходить, и тут замечаем статую. Присмотрелись – серебряная. Ну, ребята и взбунтовались: «Давай, – мол, заберём, это же куча денег!» – и так далее, короче. Я, если честно, с ней бы не связывался, но знаешь, это я там только по званию старший был, а под пулями все равны, да и ребят можно понять, что они с той бойни имели? Аж ничего! Надбавка к жалованию, награды, в лучшем случае, о пенсиях тогда не думали. А тут такая ценность. Ну, в общем, взяли мы её. Тяжеленная она была, надо сказать, вон Вила не даст сбрехать, пол ночи её на своих горбах волокли, и уже на самом финише догнали нас «духи». Мы вчетвером – я, Даня, Керш и вот, Вила, остались прикрыть отход, а остальные к «вертушке» рванули. «Духов» мы на землю сразу положили, ушли к вертолету Игорь и Саня, а следом я с твоим братом, тут-то его и накрыло гранатой. Если честно, его бы не спасли ни врачи, ни Господь Бог. И он это тоже понял, я думаю, поэтому он и вырвал кольцо из гранаты. А может, она уже в руках у него была, когда его осколками порвало. Ну, в общем, попросил он меня за тобой присмотреть и отослал. Да я и не стал ждать, понимал, что он слабеет с каждой секундой, вот-вот пальцы разожмёт, да и «вертушка», как на ладони, хоть и ночь. Короче, побежал я к вертолету, а сзади и громыхнуло.

Майор замолчал, у него задергалась в тике правая щека, и он споро прикурил новую сигарету, делая глубоко затяжки. Какое-то время царила тишина, потом Володя продолжил:

– Вывезли мы статую, спрятали. Вертолетчики, свои парни, не спрашивали ничего. Решили мы, значит, попридержать статую до мирного времени, а потом и распорядиться ею так, чтобы всем хватило. А встретиться решили здесь, во Владимирске, на родине Даньки. Да только вот проблема – из наших только мы с Игорем и остались, да вот ты нашелся, – посмотрел он на Фирсова. – Ну, а сейчас, когда я уже свободен, решил, что пора эту железяку толкнуть, да и помочь семьям погибших и себе кой-какую копеечку в карман положить. Я думаю, там всем хватит. При нынешних ценах эта штука должна прилично стоить.

– Это уж точно, – задумчиво подтвердил Толик. – Ну, а где же она?

Петрушевский ухмыльнулся.

– Есть. Ты можешь организовать грузовик или микроавтобус, на время, само собой?

– Что, надо?

– Да.

– Можно. Чего же нет?!

– А когда?

– Да хоть сегодня!

– Я серьёзно спрашиваю.

– Володя, я не треплюсь. Если говорю, могу – значит, могу; если говорю сегодня – значит, сегодня!

– Хорошо. Значит, давай часам к одиннадцати и подгоняй его сюда. Только сам, нам лишних людей не надо.

– Ну, это понятно, – улыбнулся Фирсов. – Будет сделано, командир. К одиннадцати буду у подъезда.

– Ну, вот и отлично! Давай ещё по одной и надо отдохнуть. Ночь сегодня будет тяжелая.

– Сказано – сделано. – Толик разлил водку по рюмкам.

Все выпили, закусили. Фирсов поднялся из-за стола. Он, казалось, совсем не захмелел.

– Ну, ладно, командир, я отчаливаю. Вечером буду.

Он обулся и, подняв на прощание руку, вышел. Дима закрыл за ним дверь и, оглянувшись на кухню, встретил взгляд майора.

– Вот так-то, парень, сегодня мы разбогатеем. Я надеюсь… – Последние слова он произнес уже едва слышно, про себя.

Время тянулось мучительно долго.

Игорь смотрел телевизор, все передачи подряд, как будто не видел его никогда до этого. Впрочем, последние годы, за пьянкой, он действительно его не смотрел, поэтому и изучал все подряд с таким интересом.

Дима, одолжив у соседей-дачников, по заданию Петрушевского, пару штыковых лопат, безмятежно спал.

Володя тоже хотел уснуть, но у него не получалось. Как только он закрывал глаза, сразу виделась Вика. Обнаженная, она лежала на песке, и глаза её были полны любви и страсти. Сегодняшнее утро, проведенное на жарком пляже, казалось, навечно впечаталось в память и не давало покоя. «Вика, Вика, – шептал он, едва шевеля губами, – что же ты со мной делаешь?» Но если честно признаться самому себе, Петрушевский понимал, что с ним происходит – он влюбился. Возможно, это не любовь, а просто влюбленность, но это не меняло ситуации на данный момент. Все его мысли были заняты Викой, и он почти не мог рационально думать о чём-либо другом, не связанном с этой пылкой девушкой. А это уже само по себе было плохо. Он всю жизнь контролировал свои мысли, свои эмоции, упорно двигаясь к поставленной цели, и сейчас его пугала эта зависимость от почти незнакомого, но ставшего таким близким, человека. А ещё эта девушка перечеркивала все его планы. Если он свяжет с ней свою судьбу, ему придется поставить крест на жизни, которую он вел до этого и к которой он стремился. Конец войнам, конец боям, риску, напряжению, а он этого не хотел. Но и отказаться от любви был не в силах, и снова, и снова возвращался в мыслях в сегодняшнее утро и ждал его продолжения. Ждал Вику.

Но она не пришла. Видимо, что-то не получилось. Петрушевский испытывал одновременно и огорчение, и облегчение. Огорчение от несостоявшейся встречи и облегчение от того же. Он не знал, как вести себя с ней при ребятах, не знал, как вести себя с ребятами при ней, и особенно с Димой. И поэтому боялся её прихода, как школьник, пригласивший подружку домой. И смог облегченно вздохнуть только к одиннадцати, когда в дверь позвонил Фирсов.

Клешне же было не до отдыха. Он, наоборот, развил бурную деятельность. Почти все время до позднего вечера он звонил куда-то, с кем-то договаривался о чем-то, к кому-то ездил. Он готовился к войне, которую сам и развязывал. Его переполняла энергия, буквально распирала, била фонтаном. Приближался момент, который он так долго ждал. Деньги, полученные от продажи статуи, дадут ему не просто богатство, они дадут ему власть!

Г Л А В А 3.

В наш подлый век не верен друг любой,

Держись подальше от толпы людской,

Тот, на кого ты в жизни положился, –

Всмотрись-ка лучше, – враг перед тобой.

Омар Хайям. «Рубаи».

Салон грузового «Фольксвагена» весь пропах пивом. Фирсов и Петрушевский устроились на передних сидениях, а Крашин примостился на пустом пластмассовом ящике в грузовом отсеке.

– Это что, пивнуха на колёсах? – оглядывая обшарпанный кузов, спросил Володя.

– Это автобус «пивника», – сообщил Дима, и Фирсов согласно кивнул. – Он нам тоже пиво завозит.

– Понятно. – Володя удобней устроился в кресле.

– Ну, так куда ехать? – поинтересовался Толик. Он уже запустил двигатель, и тот, на удивление тихо, бурчал на холостых оборотах.

– Съездием-ка на могилу Даньки. Ты знаешь, где это?

– Да, конечно, я там бываю иногда.

– Ну, значит, поехали.

Включив первую передачу, Толик плавно тронулся с места. Несмотря на невзрачный вид, автобус шел по дороге совсем неплохо, видно было, что хозяин уделяет ему должное внимание.

Выехав со двора, Фирсов направил автомобиль по улице Первого Мая в сторону Александрийской. Глянув в зеркало заднего обзора, он отметил про себя, как от бровки тротуара тронулась красная «девятка». Повернув на перекрестке под мигающим желтым глазом светофора, он прибавил газу. Улица была пустынна, некоторое оживление царило только возле «вечернего базарчика», где светились окна двух-трех киосков, да толклись бабульки, торгующие сигаретами и водкой. Чуть в стороне стоял наряд милиции – лениво поигрывающие дубинками молодые парни в серой униформе, не обращающие никакого внимания на бойкую противозаконную торговлю. Проскочив освещенный пятачок, Толик в считанные минуты добрался до перекрёстка с Парусной и повернул ещё раз направо. Решив, что сейчас не самое подходящее время для посещения кладбища, он проехал мимо поворота, ведущего через дворы к главному входу, и добрался до улицы Карла Маркса. А там он свернул на дорогу, ведущую к гаражному обществу, территория которого примыкала к кладбищу, где имелся ещё один вход (неофициальный, конечно) на погост. Съехав с асфальта, Фирсов остановил микроавтобус у редких зарослей акации.

– Ну, вот мы и на месте.

– Хм, близко, – удивленно обронил майор.

– Это старое кладбище, теперь здесь уже не хоронят, – пояснил Дима из-за спины.

– Понятно. Ну что ж, показывайте, где тут могила Даньки.

Все выбрались из автомобиля, и Дима, выйдя вперед, повел их по вьющейся между деревьев тропинке. Миновав посадку, они сразу оказались на центральной аллее. Фонарей тут не было, и их путь освещала только выглядывающая время от времени из-за набегающих туч луна. Но темнота не мешала Крашину, он уверенно вел мужчин по заросшим сиренью и акацией аллеям.

Петрушевский с интересом оглядывался по сторонам. Большинство могил были огорожены металлическими оградками со стоящими внутри скамеечками и столиками, а сами могилы, что его несколько огорчило, были ограждены бетонными стеночками, как миниатюрные саркофаги, и увенчаны сваренными из металла обелисками и крестами с закрепленными на них фотографиями и табличками с данными усопших. За всю жизнь Володя впервые оказался на кладбище, до этого его погибшие товарищи либо отправлялись в цинковых гробах в родные места, либо были похоронены в полевых могилах, либо, как, например, обстояло дело с Данькой, не были похоронены вовсе. По сути дела они шли не к могиле Крашина-старшего, потому как его тела здесь не было, оно осталось там, развороченное взрывом, они приближались лишь к символу той настоящей могилы в горах Афганистана. Но все это, в конечном счете, не интересовало Володю. Ему нужно было увидеть здешнюю могилу Даньки, за этим он сюда и приехал. И что его волновало, так это то, что и Данькина могила может быть забетонирована.

Но опасения его оказались напрасны.

Дима остановился у неказистой оградки с облупившейся краской, за которой был невысокий холмик, поросший какой-то мясистой, похожей на веточки ели, травой и скромный памятник с выцветшей фотокарточкой и тусклой табличкой.

Открыв жалобно скрипнувшую калитку, они зашли за ограждение. При свете вынырнувшей из-за тучи луны Петрушевский рассмотрел изображенного на фотографии парня. Даниил, одетый в «афганку» с выглядывающим треугольником тельника, улыбался. Володя знал эту фотографию. Они тогда всем взводом ходили фотографироваться к полковому фотографу. Кто знал, что фотографии, предназначенные для того, чтобы порадовать близких, будут венчать их могилы. Петрушевскому подумалось, что, наверное, у всех ребят их взвода именно эти снимки висят на памятниках. Он тяжело вздохнул.

Все трое молчали, думая об одном и том же – о бренности существования, о том, что когда-то и они будут лежать вот так же в земле, а над ними, может быть, будут стоять и вздыхать друзья или родные, ведь, в конце концов, ничто в этом мире не вечно. Да и что говорить? Банальности? Все равно словами не выразишь того, что чувствуешь душой.

Молчание нарушил Фирсов, которого жгло нетерпение узнать, где же хранятся сокровища.

– Теперь куда? – спросил он.

– А никуда! Мы уже на месте.

– В смысле? – недоуменно спросил Толик, уставившись на Володю.

– В смысле, мы уже приехали. Статуя здесь. – Петрушевский указал на могилу и пояснил, обращаясь в основном к Крашину. – Ты уже слышал, как погиб твой брат, и, думаю, догадываешься, что в гробу его нет. Обычно, когда тела погибшего не было в наличии, в гроб просто насыпали песка килограмм восемьдесят-сто и отправляли в Союз, гробы-то никто не проверял, все ж таки путь не близкий, а родственникам всегда легче, когда хоронишь сам. Легче знать, что могила вот она, а не лежит их сын где-то в горах, присыпанный камнями или ставший пищей для шакала. И этим обстоятельством многие пользовались. Таким путем в Союз и контрабанду пересылали – шмотки, аппаратуру, наркоту, оружие. Ну, и мы тем же путем пошли. Перебазарили с похоронной командой, конечно, пришлось их задобрить, но, в общем, они к этому уже привыкшие были, взяли мы гроб, уложили туда статую, запаяли, а там уже все своим чередом пошло. – Петрушевский на мгновение замолчал и, вздохнув, продолжил. – Короче, она здесь, в этой могиле. – И обвел взглядом Диму и Толика.

Фирсов стоял ошарашенный, и от удивления даже открывший рот, на языке крутились матерные слова, их-то он и выдал.

– Мать его!..

Он был просто в шоке. Шесть лет ходить мимо богатства и не знать, даже не догадываться. Тут выматиришься! А он, как дурак, ждал. Идиот! Действительно, как её ещё можно было в Союз переправить, не посылкой же и не в чемодане. Ну, ладно. Хоть она есть – и то хорошо!

Дима тоже был удивлен и не скрывал этого. Он никогда не задумывался о том, что в гробу, пришедшем из Афганистана. Хотя о том, как погиб брат, знал уже давно. А впрочем, о чем он мог догадываться, о сокровищах? Бред! Такое даже не приснится. Правда, вот в жизни случается.

Осматривая обалдевшие лица своих новых друзей, Петрушевский улыбнулся.

– Так что, мужики, будем копать?

Оба согласно кивнули.

– Я схожу за лопатами, – вызвался Фирсов.

– Лады, а мы пока место освободим.

Скрипнув калиткой, Толик вышел в аллею и пошел обратно к машине. Он уже взял себя в руки. Он опять был спокоен и уверен в себе. Что ж, можно считать, что его долгожданный козырь уже у него в руках, и он может смело его предъявлять.

Быстрым шагом он пересек кладбище и подошел к «Фольксвагену». Метрах в пятидесяти от него, у въезда в гаражи, стояла красная «девятка», та самая, которая следовала за ними от дома Крашина. Он махнул призывно рукой. Если они не спят, то увидят. Пассажиры «Лады» не спали, с обеих сторон машины открылись дверцы, и из салона выбрались трое мужчин. Даже в темноте было видно, что фигуры у них крепкие.

Откатив дверцу грузового отделения, Фирсов вынул завернутые в старое покрывало лопаты. Взвалив их на плечо, он захлопнул дверцу и пошел обратно, к ожидающим его Володе и Диме. Лопаты при каждом шаге тихо позвякивали, но Толик не боялся, что его кто-то услышит, в это время на кладбище мог находиться только сумасшедший…или гробокопатель, Фирсов ухмыльнулся, вот она ирония судьбы, по пути к власти, оказывается, надо разрыть чью-то могилу!

Когда Фирсов вернулся, Петрушевский и Крашин уже освободили место, убрав памятник и столик за оградку.

Взяв лопату, Володя стал споро снимать дерн, попросив Диму складывать его в стороне. Получалось это у него очень даже неплохо.

– Слышь, Володя, ты что, часто этим занимаешься? – поинтересовался Фирсов, наблюдая за его действиями.

– Чем? – не отрываясь от работы, спросил тот.

– Ну, – Толик замялся, – могилы раскапываешь?

– Ты что, того? – остановившись, Петрушевский посмотрел на Толика.

– Да ты не подумай ничего… Просто у тебя это так хорошо получается.

Володя криво усмехнулся.

– Просто долго думал над этим, вот и получается хорошо, – ответил, вновь аккуратно срезая дерн, майор. – Расстели лучше покрывало.

– А это ещё зачем?

– Землю будем на него выкидывать, чтобы меньше следов оставалось.

– А-а!

Фирсов послушно разостлал покрывало, и Петрушевский сразу же стал кидать на него землю, срывая могильный холмик. Взяв вторую лопату, Толик присоединился к нему, работа пошла быстрее. Когда яма стала глубиной с пол метра, они остановились.

– Не, вдвоем неудобно, – задумчиво произнес Толик. – Давай я один буду копать, а вы меня потом подмените.

– Добро.

Петрушевский выбрался из ямы, отряхнул руки и, сев на скамейку рядом с Димой, достал пачку сигарет «Астра». Чиркнув зажигалкой, закурил. Фирсов же продолжал копать, выбрасывая на покрывало жирные комья земли и глины.

Выкопав яму по пояс, Фирсов остановился и, опершись о черенок лопаты, перевел дыхание. С непривычки он устал, ныли мышцы плеч и рук, ломило спину, да и вспотел он весь, куртку он не снял, и джинс ужасно парил.

– Толян, давай подменю, – вызвался Дима.

Фирсов не заставил себя долго упрашивать.

– Давай, а то я что-то умаялся.

Он выбрался из ямы, и его место сразу же занял Крашин.

Усевшись рядом с Володей, Толик тоже закурил, наблюдая, как Дима все больше углубляет яму. Свежий ветерок обдувал вспотевшую голову, приятно освежая кожу. Здесь, на самом краю кладбища, было тихо и спокойно. Опершись спиной на оградку, Толик закрыл глаза. Где-то вдали, казалось за тысячи километров от этой скамеечки, был слышен шум города, и, почти заглушая его, цвиринькали сверчки, спрятавшиеся в траве меж могил. Ему вдруг захотелось покоя. Забуриться бы куда-нибудь подальше от людей с их мелочными проблемами, в тайгу, например, иметь бы ружьишко, стрелять дичь, грибы собирать, жить, в общем, для себя, и чтоб жена была под боком понимающая, а не какая-то стерва. Э-эх. Как там у Шевченко: «Думи мої, думи, важко мені з вами!» Он вновь открыл глаза, возвращаясь в реальный мир полный проблем и невзгод, с войнами, голодом, борьбой за власть и раскапыванием могилы. Тяжело вздохнув, Толик затушил окурок.

Как ни старался быстрее работать Дима, но казалось, прошло уйма времени, пока он углубился до уровня своей груди.

– Перекури, парень. – Володя подал руку, помогая Диме выбраться, а сам спрыгнул вниз. – Ещё немножко, ещё чуть-чуть, – нараспев произнес он, и уже обычным голосом продолжил:

– Скоро финиш.

Работая лопатой, Петрушевский тоже думал о странности жизни. Разве мог он себе представить, когда выбирал карьеру офицера, что когда-то ему предстоит раскапывать могилу друга, и, вот, на тебе – приходится. Никогда нельзя предугадать, что может случиться в жизни, а случиться может всё, что угодно.

Он в очередной раз надавил ногой на лопату, но она вдруг уперлась во что-то твердое.

– Кажется, есть! – невольно воскликнул Володя и стал снимать землю слоями.

Вскоре обнажилась деревянная поверхность крышки гроба.

– Гроб! – выдохнул Дима.

Они с Фирсовым вскочили со скамейки от восклицания Петрушевского и склонились над ямой.

– Ага, - подтвердил Володя, обкапывая гроб с боков.

Прошло пару минут, и крышка гроба уже вся освободилась от земли.

– Надо было монтировку захватить, – с сожалением обронил Толик.

– Ничего страшного, – успокоил его Володя, – уже столько лет прошло, доска, наверное, уже давно сгнила.

Опершись спиной на земляную стенку, Петрушевский поудобнее перехватил черенок лопаты и, размахнувшись, обрушил её, как топор, на край крышки. Древесина действительно оказалась гнилой, штык лопаты пробил её, погрузившись в гроб, и наткнулся там ещё на одно препятствие.

– Та-ак. – Петрушевский пошевелил лопатой, и от пробоины в обе стороны побежали трещины, он надавил на черенок, как на рычаг, и доска, хрустнув, подскочила вверх, открывая внутренность гроба. Не теряя времени, Володя отбил остальные доски ударами ноги, обутой в высокие десантные ботинки, обнажая ещё одну крышку гроба, на этот раз цинковую.

– А этот же как открыть? – удивленно спросил Дима.

– Так же само, – пояснил Володя, – это же цинк, а не сталь.

И, замахнувшись, воплотил в жизнь свои слова, обрушив лопату на тусклую серую поверхность гроба. С первого удара железко лопаты прошило тонкий слой цинка, издав при ударе глухой металлический звон. Крашин невольно задержал дыхание, ожидая, что в нос ударит зловоние разлагающейся плоти, но запах воздуха никак не изменился, хотя трещина продолжала увеличиваться. Петрушевский, используя лопату как консервный нож, сноровисто вскрывал металлический ящик. Вскрыв его до половины, Володя отставил лопату и, ухватившись за рваный край, потянул металл на себя, и после секундного противостояния цинк поддался. Майор отгибал его, как край покрывала, открывая угол гроба, а затем и дальше. Дима с Толиком заворожено следили за всем происходящим, и когда металл отогнулся достаточно далеко, Дима вздрогнул. Ему показалось, что в гробу лежит высохший, как мумия, труп человека. Но в этот момент Петрушевский чуть отклонился, и лунный свет высветил тусклый блеск серебра.

– Вот она… – тихо пробормотал Фирсов, не в силах оторвать взгляда от драгоценного содержимого гроба.

Петрушевский, выпрямившись, тоже смотрел в гроб, на искаженные черты изваяния. В лунном свете они казались зловещим. Мотнув головой, Володя отогнал мрачные мысли и спросил, нарушив молчание:

– Ну что, вытягиваем?

– Да! – в один голос ответили Крашин и Фирсов.

– Димка, ты давай вниз, помоги командиру, а я тут приму, – предложил Толик.

– Ага, – Дима спрыгнул в яму на глухо ухнувшую под ним металлическую поверхность.

Вдвоем с Петрушевским они взялись за статую и протянули её, одновременно поднимая вверх. Вскоре она стояла в гробу, вперив свой немигающий мрачный взгляд в мужчин.

– Бр-р-р, – передернул плечами Дима, – прямо аж мурашки по спине побежали.

– Да уж, – подтвердил Володя, – видок у неё страшноватый. Ну, ладно, давай её наверх поднимем. Времени мало, а ещё же могилу зарыть.

– Давай, – согласился Дима и, уже обращаясь к Толику, продолжил: – Берись.

Фирсов, присев на корточки, ухватился за плечи статуи, а Володя с Димой подхватили под колени и стали подымать её вверх. Толик, упираясь ногами, потянул изваяние на себя.

– Тяжеленная, зараза, – выдохнул Дима, когда статуя лежала уже на поверхности.

Володя хмыкнул.

– Серебро ведь!

– Да, серебро. И хорошие «бабки»!

Голос Толика показался странным, и стоящие внизу Петрушевский и Крашин подняли на него глаза и оцепенели.

Фирсов стоял в изголовье статуи, направив на них пистолет. Диме пистолет показался двуствольным, но Володя сразу же узнал «Браунинг» начала века с расположенной над стволом возвратной пружиной.

– И что это значит? – Петрушевский вдруг стал совершенно спокоен, как перед боем, и в вопросе не угадывалась даже заинтересованность.

– Это значит, командир, что мне нужны деньги, а эта статуя, как я уже сказал, и есть деньги, – пояснил Клешня и свистнул. Почти сразу же из кустов сирени появились три атлетически сложенные фигуры.

– Что, Клешня, всё в норме? – поинтересовался один из них.

– Да, всё путем! Берите железяку и грузите в автобус.

Два парня, до этого стоявшие, удивленно вытаращившись на серебряную статую, согласно кивнули и, не произнеся ни слова, подняли статую и понесли по аллее, сгибаясь под её тяжестью. У могилы остались Клешня и ещё один человек в кожаной куртке.

Дима испуганно переводил взгляд с одного на другого, понимая, что, скорее всего он в этой могиле и останется. Про себя он клял все на свете: и Толика с его амбициями, и Володю, взявшегося невесть откуда на его голову, и даже Даньку, которого угораздило служить под началом одного и спасти другого из двух вышеперечисленных. Но изменить он ничего не мог, поэтому он молча стоял и ждал своей участи.

Так же молча стоял и Петрушевский. Он спокойно мог справиться с ними даже под прицелами двух пистолетов, но… не в данном случае. Нужно было признать, что Фирсов удобно выбрал момент. Стоя в могиле, майор не мог ему причинить абсолютно никакого вреда, а при попытке выбраться из неё его прихлопнут, как муху на стене. Поэтому он тоже покорно ждал своей участи, тоже сознавая, что выбор, в общем-то, невелик.

Когда парни, унесшие статую, скрылись из виду, Клешня, наконец, нарушил затянувшееся молчание.

– Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, майор, но выслушай меня. Я на эту штучку, – он кивнул вдоль аллеи, – имею прав больше, чем любой из Вас, ну, может, за исключением Димки. Из-за неё я стал таким, какой есть, все эти шрамы, уродства, все это проделали «духи» в каком-то ритуале перед этой чертовой железякой, и замочить меня должны были тоже перед ней, это чучело какой-то их бог или демон, я уж и не знаю. Но все это, в общем-то, к делу не относится. Я посвящу Вас в одну тайну…

При этих словах Димка окончательно поставил крест на своей жизни. Если начинают рассказывать тайны, значит, все, капец приснился! Можно заказывать деревянный фрак. Он вздохнул и опустил голову.

А Фирсов между тем продолжал развивать свою мысль.

–…Сейчас тут, – Клешня повел левой искалеченной рукой вокруг себя, подразумевая, видимо, город, – идёт война. Простым людям она, конечно, не видна. Но она идёт. И я её хочу выиграть. А знаете, что нужно, чтобы выиграть войну? – спросил он и сам же ответил: – Нужны деньги, и деньги большие, может, даже огромные. У меня столько нет, точнее не было, но теперь, благодаря этой статуе, они появятся, а это значит, что и шансов выиграть у меня будет побольше. Вот такая история. – Бандит прервал дыхание и продолжил. – Я понимаю, что Вы хотели помочь семьям погибших, но видимо не судьба, да и где Вы кого сейчас искать будете?! Я Вам вот что скажу. Потом, когда вся эта заваруха закончится, я подкину деньжонок всем вам, может даже столько, сколько взял, тебе, тебе, – он поочерёдно ткнул стволом в сторону Димы и Володи и неопределенно кивнул головой в сторону города, – и Игорю. Вы их честно заработали, и вы их получите, но потом, а сейчас, звыняйте. – Клешня развел руками. – Может, вы подумали, что я вас убью? Нет. Как ни крути, но вам я обязан жизнью, и я вам тоже её дарю, хотя мои компаньоны и считают по-другому, но я не могу быть настолько подлым, так что живите. Но…я вас сразу предупреждаю – не надо никаких глупостей, ни сами не лезьте ко мне, ни мусоров не наводите. Вы мне один раз спасли жизнь, и я один раз вам её спас – мы квиты, если вы ко мне сунетесь, я вас просто раздавлю, как мух! Я вас предупредил!

Он на мгновение замолчал, и, переведя дыхание, продолжил:

– А теперь повернитесь спиной.

Повернувшись, Дима стал ждать выстрела. Все эти базары – это херня. Сейчас замочат и зароют, благо дело могила уже готова. Ему вдруг стало до боли жаль себя. Он вспомнил родителей, Даньку, друзей, Вику… При воспоминании о девушке его сердце сжалось, а к горлу подкатил комок.

Казалось, прошло уйма времени, а выстрела все не было. Вдруг он услышал глухой удар, и стоявший рядом Петрушевский повалился лицом вниз на развороченную крышку гроба. Крашин втянул голову в плечи, приготовившись к боли, но голос сзади успокоил:

– Расслабься. Мы опасались только майора. Мы уходим, а ты запомни – без глупостей! Я предупреждаю только один раз. И передай это Володе и Игорю. Все. Пока!

Дима услышал, как скрипнула калитка, и сопровождавший Клешню здоровяк пробурчал: «Лучше было бы их завалить, меньше проблем было бы!», на что Клешня ответил: «Заткнись, Пачка, они мне жизнь спасли, ты это должен понимать!», и всё, больше ничего. Шаги удалились, а через какое-то время он услышал в отдалении работу автомобильного двигателя.

Присев на корточки, парень склонился над лежащим без сознания майором. Из рваной раны на голове обильно текла кровь, кровоточили и царапины на лице, полученные, видимо, во время падения.

– Блин… – в сердцах скрипнул зубами Дима. Нужно было срочно остановить кровотечение. Он оглянулся, но ничего подходящего поблизости не было.

Димка матюгнулся и, не долго думая, рванул рукав своей футболки, один, затем другой. Скрутив из них тампоны, он приложил их к ранам. Бежать вызывать «скорую» было бы просто верхом идиотизма, поэтому он остался на месте, ожидая, когда к Володе вернется сознание.

Небо окончательно затянуло тучами, и вокруг стало ещё мрачнее, чем прежде, к тому же сидеть в могиле было не самым лучшим времяпровождением. Часов у него не было, поэтому казалось, прошел не один час, прежде чем Петрушевский, застонав, открыл глаза. Оттолкнувшись рукой, он тяжело перевалился набок. Кровь уже остановилась, поэтому Дима отпустил тампоны, но они по-прежнему держались на голове, присохшие к ранам.

– И что, мы живы? – поинтересовался Володя, устраиваясь поудобнее.

– Да, – вздохнул Дима.

– Что ж так невесело?

– Не вижу причин.

– Что такое? Фирсов вроде бы пообещал нам неприкосновенность, – то ли скривился от боли, то ли ухмыльнулся майор.

– Клешня – да, а вот его кореш настроен более радикально.

– Надо же! Хочу сказать, что он умнее, чем наш общий «друг».

– Да? – удивился Дима.

– Да. Не знаю, как ты, но я его в покое не оставлю. И дело даже не в деньгах. Просто терпеть не могу предателей. Быть с нами, пить водку, жать руки, заведомо зная, что наколешь, и корчить из себя «друга семьи». Тьфу. – Петрушевский сплюнул в сторону и тут же застонал от резкого движения. – Я ему, суке, покажу дружбу и признательность, и не таких в бараний рог скручивал!

– Ты кое-что забываешь.

– Что же, если не секрет?

– Во-первых, он не один. Не знаю, что он плел про войну, но он круто стоит, и за него «подпишется» вся «бригада», а во-вторых – он местный, можно уже сказать, а ты – нет. И в-третьих: он вооружен, а мы… – Дима развел руками.

– Херня это всё! Во-первых. Я так понял, он воюет за власть, значит в «бригаде» раскол, следовательно, неразбериха. Во-вторых, я думаю, ты мне все-таки поможешь, а ты-то местный. А в-третьих, «стволы» сейчас достать раз плюнуть. Так что не боись – мы его сделаем!

Хмыкнув, Дима неопределенно пожал плечами.

– Ладно. Оставим это на потом. Как ты себя чувствуешь?

Володя замер, как бы прислушиваясь к себе.

– Да вроде бы ничего. Башка, правда, раскалывается и кружится немного. Ну, тут нет ничего удивительного. Чем это он меня по черепу хрястнул?

– Не знаю, – Крашин пожал плечами. – Ну что, будем выбираться? Ты как?

– Все нормально, я же сказал. Поможешь, если что? Ага?

– Помогу, куда уж я денусь?!

Петрушевский с трудом поднялся на ноги и оперся на земляную стену. Голова болела неимоверно, а от резкого движения сразу же потемнело в глазах, он зажмурился на мгновение, и когда открыл глаза, головокружение прошло. Как ни крути, а контузия давала о себе знать, раньше бы от такого удара он очухался быстрее. Ну да ничего не попишешь. Володя вздохнул и резким прыжком выбросил тело вверх, выжался на руках и повалился на землю рядом с могилой.

Дима выбросил из ямы лопату и тоже выбрался наверх.

– Ну что, идем домой?

– Подожди, какой домой?! – Петрушевский поднялся на ноги. – А могилу зарыть?

– Шо, надо?

– А ты как думаешь? Придут, увидят, к тебе первому сунутся, спросить, что знаешь.

Дима задумчиво почесал голову.

– Н-да. Ну, ладно. Зарывать, так зарывать. – И поднял лежащую рядом лопату.

– Стоп! Подожди! – остановил его Володя. – Там, Игорь говорил, нас сюрприз ждет. – Он указал на вскрытый гроб. – Надо бы посмотреть. Ты как?

– Сейчас глянем.

Воткнув лопату в землю, Дима опять спрыгнул в яму. Опустившись на колени, он стал шарить рукой внутри гроба. Пальцы коснулись чего-то шероховатого. Просунув руку ещё дальше, он ухватил что-то матерчатое и потянул на себя. Через секунду он показывал Петрушевскому ранец цвета хаки.

– О, РД! – воскликнул Володя и пояснил, заметив удивленный взгляд Димы: – «Рюкзак десантника». Интересно, что же там внутри?

Он принял протянутый Крашиным ранец и расстегнул застежки центрального отделения, одновременно поясняя Диме:

– Ребята упаковывали статую без меня, и ни о каких сюрпризах не говорили, так что я без малейшего понятия, что тут внутри. Он запустил руку во чрево рюкзака и вытащил сумку такого же цвета, в ней было что-то угловатое и продолговатое. – Хм, интересно, – пробормотал майор, раскрывая сумку. – Ого!

Помедлив, Володя извлек из сумки кожаную кобуру с пистолетом. Он подбросил его на ладони и радостно сообщил:

– «Стечкин», – положил рядом и вытащил что-то цилиндрическое длиной сантиметров тридцать-сорок. Диме пояснил: – Глушитель. – Потом на свет появились картонные коробочки, с патронами, как догадался Крашин. – Ну вот, одна проблема решена. – Петрушевский сразу же повеселел, позабыв даже о головной боли.

Он сложил все обратно в сумку, а затем в рюкзак.

– Ну, паря, живем! – он хлопнул Крашина ладонью по спине. – Давай, закапываем яму и рвем отсюда когти!

Г Л А В А 4

Мы ещё повоюем, черт возьми!

«Мы ещё повоюем».

И. С. Тургенев.

Когда грязные и уставшие Крашин и Петрушевский под утро вернулись домой, они застали Вильню сидящим на кухне за столом, под потолком витало густое облако сизого дыма, а импровизированная пепельница из банки от тушенки была полна окурков. Инвалид взглянул на них одновременно и зло, и растеряно, и радостно.

– Где вас черти носили? У меня уже нервы на пределе.

Не разуваясь, вошедшие прошли на кухню и тяжело опустились на стулья.

Игорь переводил взгляд с одного на другого. Он сразу понял, что что-то случилось, об этом говорили и царапины на лице майора, и сгусток запекшейся крови в его короткостриженных седых волосах, и потухший взгляд обоих. Нехорошее предчувствие закралось ему в душу.

– Где Толик? – задал ещё один вопрос.

Володя наконец опустил РД на пол.

– Он нас натянул, как последних лохов.

– В смысле?

– Забрал статую, огрел меня по башке, предупредил, чтобы мы к нему не совались, и свалил, при этом он лихо размахивал «Браунингом», – устало и зло пояснил майор.

Игорь ошарашено откинулся на спинку своего инвалидного кресла.

– Вот сука!

Петрушевский согласно кивнул головой.

– Ну, и что дальше? – после непродолжительного молчания спросил Вила.

– А что дальше? Я думаю, нужно брать его в оборот. Я никому не позволю делать из себя лопуха, да и поучить его уму-разуму не помешало бы.

– Я бы тоже не против, – поддержал его Игорь, – но у нас есть одна проблема.

– И ты туда же. Слушаю.

– У нас ограниченный контингент, а если быть точным, то у нас в наличии всего одна боевая единица – это ты.

– Ну, тут ты не прав. Во-первых, ты тоже не конченый человек, ты всё ж таки был лучшим известным мне снайпером, а для этого, как известно, особо бегать не надо, а во-вторых, ты рано списал со счетов Димку – он парень крепкий и тоже кой-чего стоит, правда – тут же внес ясность Володя, – его нужно убедить, что игра стоит свеч.

Вильня перевел взгляд на Диму, и тот неуютно поерзал на месте.

– А что, есть сомнения?

– Есть, – он посмотрел в глаза инвалиду. – Есть! Я Володе уже говорил, за Клешню подымится вся «бригада», никто не станет разбираться, в чем там дело, а это уже сила, которую мы вряд ли осилим.

– Так мы же ещё не пробовали!

– Когда попробуем, тогда уже поздно будет! – убежденно ответил Крашин.

– А мы им скажем, из-за чего весь сыр-бор, – вдруг воскликнул майор. – Точно, выйдем на «бригадира» и накапаем на Клешню, и скажем, что у нас с ним личные счеты, вот он и лишиться поддержки, а может, ещё и нам помогут.

– Возможно… – почесав голову, задумчиво сказал Дима.

– Ну же, решайся! Неужели тебе нравится ходить в дураках? Будь умнее!

Петрушевский жаждал боя, поэтому так жарко убеждал парня. Он понимал, что без Димы их задача намного усложнялась, всё-таки, знание местности – это огромное преимущество, а его как раз-то у них и не было.

Крашин колебался. Он не хотел выглядеть мягкотелым хлюпиком и трусом, из которого можно веревки вить, тем более в глазах этих закаленных мужчин, но и опасения за свою жизнь тоже были веским аргументом. Нужно было выбрать что-то одно. Наконец он решился.

– Ладно, я с вами!

– Ну вот, видишь, все три твои проблемы решены без каких-либо сложностей – у нас есть знание местности, у нас есть оружие, – Петрушевский легко пнул рюкзак с пистолетом ногой. – Спасибо ребятам, – он признательно взглянул на Игоря. – Я надеюсь, мы ограничим поддержку Фирсову, или, как ты там его называешь, Клешне. Пусть сам посуетится. Так что у нас есть вполне реальный шанс.

Поднявшись, Володя открыл холодильник и достал недопитую днём бутылку «Распутина».

– По пятьдесят – и спать! Нам надо как следует отдохнуть. Предстоят горячие деньки.

Разлив водку по рюмкам, он поднял свою, осмотрел соратников и провозгласил тост:

– За победу! – и, выпив, поставил рюмку на стол.

Игорь и Дима последовали его примеру.

– А теперь отдых! – и первым покинул кухню.

Несмотря на видимую бодрость, чувствовал он себя паскудно. Саднили раны, раскалывалась от боли голова. Ему просто необходим был отдых. Причем срочно.

Утром следующего дня, если можно назвать утром час по полудню, Клешня проснулся с головной болью. Его, правда, по голове никто не бил, боль была остаточным явлением после вчерашних возлияний.

Ночью они крепко отметили круто проведенную операцию. Лежа в постели, Клешня вспоминал прошедшую ночь и улыбался. Все шло как нельзя лучше. У него есть соратники, у него есть статуя, которая вскоре превратится в увесистый «пресс» зеленых заграничных купюр, а самое главное, всё это происходит в тайне от Сухаря, для него удар будет полной неожиданностью, а это ещё один плюс.

Потянувшись и зевнув, Клешня откинул в сторону махровую простынь, которой был укрыт, и поднялся одним движением. Через незашторенные окна пробивалось неяркое солнце, освещая его сильное мускулистое тело. Несмотря на искалеченную руку и лицо, в целом его тело было пропорционально и красиво. Ступая босыми ногами по толстому паласу, он вышел в коридор и направился в туалет. Квартиры у Фирсова не было, он жил в частном доме, построенном по его же проекту, в дачном обществе «Волна», и его это вполне устраивало. До города было недалеко, все блага цивилизации присутствовали, и никаких соседей по площадке, старушек у входа в подъезд, визжащих с утра детей во дворе. Благодать. Делай, что хочешь. Гуляй хоть до утра. Лафа!

Справив нужду, Клешня умылся, осмотрел себя в зеркало и решил, что можно сегодня не бриться: щетина только-только появилась. Закончив туалет, он вышел в коридор. Дом казался безжизненным, но он знал, что ещё в двух комнатах спят его ребята. Вернувшись в свою спальню, он быстро натянул джинсы и рубашку. Взглянув на затянутое тучами небо, Клешня решил одеть и кожанку. Достал из ящика тумбочки пистолет, сунул его за пояс и направился в комнату, в которой спал Пачка.

При звуке отрывающейся двери Пачка открыл глаза, привычка мгновенно просыпаться осталась ещё с армейских времен; там, за рекой, от этого зачастую зависело – жить или умереть. Он повернул голову и посмотрел на стоящего в дверях Клешню.

– Всё дрыхнешь? – улыбаясь, спросил тот.

– А что делать!? Отдыхаю!

– Вставай, – бросил Клешня и, повернувшись, вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

Вздохнув, Пачка поднялся, – вставать, значит вставать, в конце концов, командует парадом Клешня, ему и музыку заказывать, так что нужно подчиняться.

Через неполные пять минут Пачка, уже одетый, вошел в гостиную. Клешня, застыв, стоял посреди комнаты. Скрестив руки на груди, задумчиво смотрел на статую, стоявшую в углу.

– Ну, говори. – Пачка уселся в кресло и тоже взглянул на изваяние.

Только сейчас он смог его как следует рассмотреть. Нужно сказать, оно впечатляло. Высотой под метр семьдесят, четко прочерченные черты лица и тела в целом, хорошо видимые элементы одежды. Работа была просто поразительная, если бы не металлический блеск, можно было бы подумать, что это застыл обыкновенный человек. Правда, лицо было несколько звероватое, казалось, за тонкими губами прячутся клыки хищника, то же можно было сказать и о руках, покоящихся на украшенной драгоценными камнями рукоятке серебряного кинжала, заткнутого за серебряный же кушак. Они были тонкие и узловатые, с длинными, похожими на когти, ногтями, на шее висела цепь с цилиндрическим футляром.

– А что это у него на шее висит? – заинтересовался Пачка и, поднявшись, подошел к статуе. Он потрогал верхушку футляра, и она, поддавшись под пальцами, открылась. От неожиданности Пачка вздрогнул. – Ты гля, она ещё и открывается!

– Что там? – в голосе Клешни была заинтересованность.

– Бумага какая-то…

Он потянул было руку к свернутому в трубку манускрипту, но Клешня опередил его.

Развернув пожелтевший, треснувший в нескольких местах листок твердой шероховатой бумаги, Клешня уставился на строчки арабской вязи и каких-то значков, похожих на кабалистические фигуры, виденные Клешней в каком-то фильме ужасов.

Над плечом хмыкнул Пачка.

– Всё понятно?

– Н-да, – Клешня потер подбородок. – Ладно, разберемся.

Он свернул бумагу и затолкал её обратно в футляр, закрыв его крышкой, а потом, дернув, оторвал его от статуи, благо он держался на «честном слове».

– Так, – Клешня повернулся к своему другу. – Я проедусь по ребятам, соберемся и обговорим все ещё раз, и подскочу в Одессу… О! Кстати… – Он подошел к горке и открыл один из шкафчиков, запустив туда руку, Клешня вытащил «Полароид». – Ага, кассета есть. – Включил вспышку, подождав пока зажжется индикатор, означающий готовность к работе и, подняв фотоаппарат, приник глазом к видоискателю. – Тикай из кадра, – бросил он Пачке, и когда тот отошел в сторону, нажал на спуск. На мгновение комнату залило ярким белым светом, а потом с жужжанием из аппарата появился ещё не проявленный снимок.

Прошла минута с небольшим, и в руках у Клешни оказалась четкая фотография, запечатлевшая серебряное изваяние, стоящее в углу комнаты.

– Ну вот, теперь другое дело! А то показывай на пальцах, что у тебя есть, – удовлетворенно произнес Клешня.

– А ты знаешь, кому показывать?

– Найду! Не боись!

– Да я не боюсь. Смотри только, чтобы никто лишний не узнал, а то грохнут и не спросят, как зовут.

– Всё будет нормалёк, Пачка! За меня не беспокойся. Ты тут лучше присматривай. Может, мои «друзья» надумают пожаловать. Мало ли что у них в головах.

– Я тебе сразу говорил – мочить их надо было. Теперь бы никаких проблем не было. А то теперь думай, что им в голову взбредет.

Пачка был недоволен решением Клешни оставить в живых тех двоих, тем более что возможность представлялась шикарная. Убили бы, закопали, и всё шито-крыто. А так мало того, что осталось двое свидетелей, так он им ещё и все карты открыл. На хрена? Спрашивается… Единственное, что его оправдывает, так это то, что он босс.

Клешня положил руку на плечо бывшего «афганца», став сразу же серьезным.

– Не мог я их убить, Пачка. Не мог! Пойми же, как никак, а они мне жизнь спасли.

– Это всё давно было и быльем поросло. А теперь трясись тут из-за твоей сентиментальности.

– Не трясись, не сунутся они к нам!

– Чего ж ты тогда боишься, если уверен, что они не сунутся? Не, браток, хлебнем мы ещё с ними горя. Димка – лох, его нам боятся нечего, но майора ты рано со счетов скинул, он нам ещё кровь попортит!

– Нам нечего боятся. Их всего трое, и один из них калека. Так что они нам сделают?

– Калека – калекой, но майор твой всю жизнь воевал, ты сам говорил, что он только уволился, и причем, заметь, прямо с войны, он один десятерых стоит.

– Ладно, всё! Подвязывай базары! Заладил – майор, майор… Что сделано, то сделано. Будем настороже, и всё обойдётся. Через неделю мы уже в городе хозяевами будем! И нам похеру будет этот майор!

– Ладно, – Пачка успокоился. – Едь. Я буду на стреме.

– Хорошо, к вечеру жди гостей. Хотя, в общем-то, к тому времени я уже и сам буду.

В прихожей Клешня обулся и вышел. Впереди было ещё уйма работы.

После завтрака (или обеда – всё-таки было уже двенадцать дня) мужчины собрались на «военный совет». Сизый дым поднимался к потолку от двух сигарет и медленно вытекал в открытую форточку.

– В первую очередь, – говорил Петрушевский, – нам нужно оставить его без поддержки, тогда и справится с ним будет намного легче. Для этого надо выйти на «бригадира», – майор посмотрел на Крашина. – Ты его знаешь?

– Лично – нет. Видел, конечно, но не знаком.

– Понятно. – Петрушевский потер в раздумье лоб пальцами, головная боль не отпускала, все так же назойливо стуча в висках, а если к этому добавить легкие приступы головокружения и тошноты, то и ежу станет понятно – сотрясение мозга, хотя и легкое, и это почти сразу после госпиталя. Ему ещё повезло, что он не загнулся прямо там в могиле. – А выйти на него ты не можешь?

Дима пожал плечами.

– Попробую, но ничего обещать не могу, не дюже я крутой.

– Попробуй, может получиться. Капнешь ему на Клешню, пусть он ему на хвост наступит. Так. Дальше. Нам нужен адрес нашего «друга». – Он опять глянул на парня. – Знаешь?

Тот опять развел руками.

– Где-то за городом у него частный дом, а где… – Дима пожал плечами.

– Ладно, это мы выясним. Дальше. Один «ствол» – это, конечно, хорошо, но не мешало бы ещё добыть пушку. Данька, помнится, рассказывал, что часто с отцом на охоту выезжал. Ружья у него не было?

– Чё ж не было?! Было! Да и есть. В шкафу в сейфе стоят, аж два.

– Два ружья?! Какого же ты хрена молчал? У него тут прямо-таки арсенал, а он молчит! И патроны есть? – Крашин согласно кивнул головой. – А ну, показывай!

Володя энергично поднялся и вслед за хозяином квартиры пошел в комнату. Игорь двинулся следом. В шифоньере действительно стоял оружейный сейф. Дима, засунув руку за железный шкафчик, пошарил по его задней стенке и достал кольцо с двумя ключами. Дважды щелкнул замок, и дверца, тихо скрипнув петлями, открылась. В подставке рядом стояли «мелкашка» и «вертикалка», на полке стояли коробки с патронами.

– А-ну, давай их сюда, – скомандовал майор, и Дима послушно передал ему сначала мелкокалиберную винтовку ТОЗ-8, а затем охотничью двустволку ТОЗ-34.

Петрушевский буквально сиял от счастья, забыв даже о головной боли. Улыбался и Игорь.

– Ну вот, а прибеднялся: «Оружия нет! Оружия нет!» А это что? Хрен собачий?

– Не будешь же ты бегать с ружьем по городу, – возразил Крашин.

– А зачем бегать? У нас машина есть. Так, отлично! – Володя любовно гладил цевье «мелкашки» ладонью. – Игорь, переберешь все «стволы», смажешь, зарядишь, чтобы как часы работали. Лады?

– Нет базара! Все будет чики-чики. Давай их сюда.

– Не забудь за «Стечкин», – напомнил майор, отдавая ему оружие.

– Не бойся, всё будет в ажуре!

– Вила, я за тебя никогда не боялся, я всегда знал, что ты спец по оружию. Ну, Слава Богу, с этим разобрались. – Володя глянул на часы. – Угу, почти час. Ну что, Дима, попробуешь выйти на «бригадира»? Как там его звать?

– Сухарь.

– Ага. На Сухаря, значит. А я попробую узнать адрес Фирсова. Тебя куда-то подбросить? – посмотрев на Крашина, спросил он.

– Да нет, я все ножками привык. Обойдусь.

– Как хочешь… Значит, разберешься!

Вырулив со двора, Петрушевский поехал в центр города.

Узнать интересующий его адрес можно было тремя способами. Первый – обратиться в горсправку, но если Крашин ничего не перепутал, и Клешня живет за городом, то там ему ничем не помогут. Второй вариант – обратиться в местный штаб общества «Интернационалист». Кем бы ни был Фирсов в жизни, но там должны знать, где он обитает. Всё-таки все пережившие ту войну стараются держаться друг за друга, хоть ты вор, хоть ты мент, хоть директор, хоть бомж. Боевое братство покрепче уз крови. Клешня сам подтвердил это, оставив его в живых. Это была его ошибка! Петрушевский на его месте поступил бы иначе. Ему ни в коем случае нельзя было оставлять их жить. Это, конечно, были просто умозаключения, Петрушевский не мог оказаться на месте Клешни, но здравый смысл и опыт жизни подсказывали об ошибке (слава Богу!) Фирсова. И эта ошибка давала шанс восстановить справедливость. И Петрушевский знал, что судьба Фирсова предрешена. Он – не дурак, и не оставит неприятеля у себя за спиной. Это была жестокая азбука войны, которую Фирсов так до конца и не понял. Ну, это его проблемы!

Был, конечно, и третий вариант. Можно элементарно обратиться в милицию, но, во-первых, это вызовет встречные вопросы и привлечет ненужное внимание, а во-вторых, где есть гарантия, что Клешню кто-то не предупредит из купленных Ментов? А такие без сомнения есть, да и при нынешнем развале страны ещё неизвестно, захотят ли с ним вообще разговаривать. Так что этот вариант майор отбросил сразу, как впрочем, и горсправку.

Оставалось общество «Интернационалист». Конечно, и оттуда могли предупредить Фирсова, но всё-таки интерес бывшего сослуживца, однополчанина, боевого товарища, наконец, выглядел более естественно и не настораживающе, чем наведение справок в милиции. Поэтому он и остановился на этом варианте, и сейчас вел машину к зданию горисполкома, где, как ему объяснил Крашин, и располагается это общество или, по крайней мере, его председатель.

Несмотря на пасмурную погоду и будний день, город был довольно оживлен – гуляли дети, шли куда-то школьники, прогуливались с малышами молодые мамы, пенсионеры почитывали газеты или просто дышали свежим воздухом, сидя на лавочках.

Включив сигнал левого поворота, Петрушевский пропустил встречную машину и свернул к стоянке возле здания городской администрации. Загнав «Жигули» между двух белых полос, нарисованных на асфальте, майор заглушил двигатель.

– Ну что ж, проведем разведку, – пробормотал он и двинулся по короткой аллее, обсаженной голубыми елями, к стеклянным дверям входа.

В гулком затененном холле было тихо и пусто, только вахтер поднялся со своего стула за конторкой. Бодрый дедуган окинул оценивающим взглядом его камуфляж и подозрительно поинтересовался:

– Вы к кому?

– Здравствуйте, – поздоровался Володя и, повернувшись к вахтеру, объяснил: – Я ищу кого-нибудь из общества «Интернационалист». Оно ведь здесь находится?

– Да, – чуть подумав, ответил старик. Видимо, доброжелательность посетителя успокоила его. – На первом этаже, по ступенькам, а там по коридору прямо, как раз в их двери и упрешься.

– А там есть кто-то?

Дед пожал плечами.

– Должны быть, время-то рабочее…

– Спасибо, – поблагодарил Петрушевский и направился в указанном направлении.

Подойдя к двухстворчатым дверям, он остановился. На матовом стекле была прилеплена клейкой лентой картонная табличка, на которой плакатным пером было написано: «Штаб общества «ИНТЕРНАЦИОНАЛИСТ», и чуть ниже: «Председатель Федоровских В. О.»

– Угу, отуто! – пробормотал Володя и сделал шаг вперед.

Но это было ещё не «отуто», на этот раз он оказался в просторной светлой приемной, в которой было ещё две двери, обе оббитые красным дерматином. Никаких табличек на них не было. Пустовало и место секретаря за письменным столом, так что спросить, куда теперь идти, было не у кого.

– Хм, интересное кино, – почесывая голову, произнес майор и, подумав, что он ничего не теряет, шагнул к левой двери.

Нажав на ручку, он толкнул дверь, и та поддалась. Петрушевский заглянул в кабинет, одним взглядом охватывая всю обстановку – книжный шкаф, сейф, два письменных стола, установленных буквой «Г», за столом у окна сидит здоровый плечистый мужик лет сорока. Одет в светлую рубашку, аккуратно подстрижен, с недлинной густой бородой, в которой уже пробивается седина.

Мужчина поднял глаза от разложенных на столе бумаг.

– Здравствуйте, Вы ко мне? – Голос у него был сильный, но с легкой шепелявостью.

– Здравствуйте, – поздоровался в ответ Володя. – Может и к Вам, – ответил на вопрос и продолжил. – Я вообще-то ищу председателя общества «Интернационалист». Это здесь?

– Да, конечно, заходите!

Хозяин кабинета поднялся навстречу вошедшему Петрушевскому и улыбнулся, протягивая ему широкую ладонь. Ладони «афганцев» сошлись в крепком рукопожатии.

– Садитесь, – предложил Федоровских В. О., указывая на стул для посетителей возле стола. – Что Вас интересует?

– Да, вот, – начал Петрушевский, усевшись на стуле. – Друга ищу, однополчанина, вместе горы топтали, хоть и недолго, но всё ж таки…, а после ранения он демобилизовался. Искал долго, вот к Вам, во Владимирск, следы привели.

– Извините, как Вас зовут?

– Володя, – Петрушевский решил не называть свою фамилию, если об этом специально не попросят, мало ли что.

– Василий… – представился в свою очередь бородатый. Он, видимо, хотел назвать и отчество, но потом передумал.

– Так как, говорите, его фамилия?

– Фирсов, Анатолий. Отчество позабыл, сами понимаете, там на это не очень обращали внимание.

- Да, да. Есть такой. Он не местный. В конце восьмидесятых приехал в наш город, да так и остался.

– А адрес его можно узнать? Или где работает?

– Где работает – не знаю, а адрес должен быть записан, сейчас посмотрю. – Федоровских поднялся и, подойдя к книжному шкафу, достал толстую тетрадь, какими обычно пользуются бухгалтера. Заняв опять своё место, он начал её листать, водя пальцем по страницам сверху вниз. – Давно думаю переписать все фамилии в алфавитном порядке, да вот руки никак не доходят, – пояснил он, продолжая листать гроссбух. Наконец его палец остановился на одной из строк, и, ведя пальцем вдоль записи, он прочитал: – Фирсов Анатолий Владиславович, родился десятого августа тысяча девятьсот шестьдесят девятого, в армии с восемьдесят седьмого, мотопехота, ранение, награжден, инвалид второй группы, проживает…ага, вот! Проживает: Овидиопольский район, село Великодолинское, дачное общество «Волна», Пятая линия, участок пятьдесят шестой. Вот. Я же говорил, у нас все записано!

– Да, можно адрес переписать?

– Да, пожалуйста. Ручка, бумага есть?

– Нет, – Володя развел руками.

Председатель общества передал ему книгу учета, лист пищей бумаги и шариковую ручку.

Петрушевский, найдя нужную строку, переписал все имеющиеся в ней данные на всякий случай, и, отдав книгу и ручку обратно, поднялся.

– Спасибо. Вы мне здорово помогли. Наконец-то я его нашел. Жду не дождусь, когда его снова увижу.

Майор протянул руку поднявшемуся из-за стола Федоровских и, крепко пожав его ладонь, ещё раз поблагодарил.

– Спасибо! – И уже стоя в дверях, попрощался: – Всего хорошего!

– Вам того же, – услышал он в ответ и покинул кабинет.

Пройдя по коридору, Петрушевский спустился в холл и под строгим взглядом вахтера вышел на улицу, прикрыв за собой стеклянную створку двери.

– Ну, инвалид, я тебе, мать твою так, покажу… – прошептал он и прошел к своей машине.

Усевшись за руль, Володя задумался: «Куда теперь? Домой?». Ему вдруг до боли в сердце захотелось увидеть Вику. Это желание и решило все. Запустив двигатель, он выехал на дорогу и повел машину к дому девушки, чувствуя, как что-то зашевелилось у него в груди… и не только…

Оставив «шестерку» у подъезда, он пешком взбежал на третий этаж и, не давая себе времени передумать, нажал на кнопку звонка. В квартире тихо дзилинькнуло, и почти сразу же послышались торопливые шаги. Щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге в легком светлом халатике стояла Вика.

– Ой, это ты?! – Она радостно улыбнулась и бросилась ему на шею, целуя в губы. После длительного поцелуя она, наконец, оторвалась от Володи, и, схватив его за руку, потянула в квартиру. – Заходи, как раз дома никого нет. Родители на работе и до вечера не вернутся.

Прошли считанные минуты, а они уже совершенно обнаженные лежали на кровати, слившись в долгом жадном поцелуе.

Его огрубевшие ладони нежно касались шелковистой кожи девушки, губы целовали соски её маленьких упругих грудок, извлекая из её горла сладостные вздохи, когда же возбуждение достигло своего пика, он перекатился, оказавшись над девушкой, и, едва сдерживаясь, вошел в неё, медленно погружаясь все глубже и глубже, пока не заполнил её влагалище полностью. Вика невольно вскрикнула и от наслаждения, и от легкой боли, а в следующий момент подалась тазом ему навстречу. Володя подался назад и медленно повторил фрикцию, растягивая удовольствие, но Вика, чуть не плача, воскликнула:

– Давай быстрее! Сильнее! Володя, давай!

И обхватив ногами его поясницу, ожесточенно задвигала бедрами. С каждым движением с её губ срывался то ли вскрик, то ли стон, она плакала от получаемого удовольствия, с каждым мигом приближаясь к бурному оргазму. Володя же, стиснув зубы, только тихо постанывал, но и он тоже был близок к семяизвержению. Он сделал ещё несколько мощных движений бедрами и почувствовал, как под ним затрепетало тело девушки, и, не в силах больше сдерживаться, излился в её тугое горячее лоно, сам сотрясаясь в бурном оргазме.

Дима шел по улице и не мог скрыть улыбки. Он со своим заданием справился быстро и, можно сказать, успешно.

Все оказалось проще, чем он ожидал.

«Что ни говори, – думал он, – а если есть друзья, то жизнь может значительно упроститься, нужно только знать, к кому обратиться».

Вот и теперь он просто нашел своего одноклассника, Саню Флорова, а его брат вхож в «бригаду». Ясное дело, что Саня не смог отказать своему однокласснику. Спустя неполных пол часа Крашин держал в руках листок с телефонным номером Сухаря, точнее Ивана Сушко, как оказалось его зовут в действительности.

Повезло ему и в дальнейшем.

Главарь «бригады» поднял трубку после первого же гудка.

– Слушаю, – раздался уверенный голос в телефонной трубке.

– Сухарь? – Дима старался изменить свой голос, чтобы он был грубее и увереннее, да и чтоб не узнали при случае.

– Ну… – неопределенно ответили на другом конце.

– Слушай внимательно, если хочешь ещё немного пожить. Клешня кое-что затевает против тебя и очень надеется на перемену власти, не в твою, конечно, пользу. Но у него есть враги. Это – мы. Если ты, Сухарь, не будешь нам мешать, мы с ним сами разберемся. Понятно?

– Допустим. Ну а то от меня требуется?

– Ничего. Просто не помогай ему, а все остальное будет нашей заботой. Идет?

– Посмотрим… – и трубку положили.

Несмотря на то, что погода стояла прохладная, Дима был весь в поту. Повесив трубку на рычаг, он прислонился к стойке телефона-автомата, колени его дрожали, он едва стоял на ногах. Кое-как справившись с охватившей его слабостью, он не спеша пошел до ближайшего коммерческого ларька. Прохладный морской бриз высушил испарину, выступившую на лице, и немного привел его в чувство.

– Бутылку пива, – прохрипел он пересохшим горлом, склонившись к окошку продавца.

Только опорожнив бутылку, он почувствовал, что приходит в себя. Опять мир насытился красками, наполнился звуками, запахами, казалось, что он заново родился.

Диме до этого не приходилось сталкиваться с «сильными мира сего», его жизнь текла неторопливо и спокойно, минуя пороги жизненных невзгод и дамбы, построенные врагами, но сейчас все изменилось, он чувствовал, что его увлекает в какой-то водоворот, водопад, и не в какой-то мелкий, а в Ниагару, в Мальстрим, и черт знает, во что ещё.

Но с другой стороны, он после знакомства с Петрушевским и Вильней, после кладбищенского приключения почувствовал, что становится увереннее в себе, сильнее что ли, как будто в нем открылся доселе неизвестный источник энергии. Он чувствовал, что теперь способен на многое, и этот разговор с «бригадиром» ещё больше поднял планку самоуважения, хотя видимых причин для этого и не было, всё-таки он говорил с Сухарем по телефону и анонимно, в глаза бы он ему такое не сказал. Даже не стал бы и пытаться. Но он не думал сейчас об этом.

Купив вторую бутылку «Черномора», он пил пиво маленькими глотками, и с каждым глотком к нему возвращались силы, которые он растерял во время разговора. Возвращались силы, возвращалась и уверенность.

Он вдруг вспомнил о Вике, вспомнил, что не видел её уже два дня, а ощущение было такое, словно они не виделись как минимум два месяца.

«Странно, почему это она не заходит? – мелькнула мысль, и тут же пришел ответ. – Ну, конечно же – гости! Она ведь говорила, что ей, мол, неудобно. Ничего, сейчас я её навещу, небось, сидит дома одна, скучает…»

Дима, допив остатки пива одним большим глотком, поставил пустую бутылку на прилавок и пошел дворами к Викиному дому, и на его губах играла радостная, счастливая усмешка.

Обойдя припаркованную у подъезда кофейную «шестерку», Дима зашел в парадную и почти бегом поднялся на третий этаж, а там замер перед заветной дверью. Сердце его бешено колотилось то ли от волнения и нахлынувшего внезапно ощущения счастья, то ли от быстрой ходьбы и подъема по ступенькам.

Он попытался утихомирить сердцебиение и, сделав глубокий вдох, затаил дыхание, и в этот миг из квартиры донеслись стоны, приглушенные дверью, а потом голос, в котором Крашин без труда узнал Викин, умоляющий, с придыхом: «Ещё! Ещё, Володя, ещё!», и опять стоны, вскрики.

Дима, наконец, выдохнул воздух, лицо его покраснело то ли от гнева, то ли от стыда, в голове назойливо пульсировало одно и то же слово: «Сука! Сука! Сука!..» В этот момент он готов был разорвать ее голыми руками, её и этого Володю, который, кажется, не способен на «ещё», но… сжав, до боли в суставах, кулаки, он попытался успокоиться.

Резко повернувшись, он направился к лестнице, а по ней – вниз. На него вдруг нахлынула апатия. Мысли потекли лениво и как-то отрешенно.

«В чем, в общем-то, она виновата? В том, что ей с этим Володей лучше, чем с ним? Да и какое он имеет право обвинять её? Кто он ей такой? Муж? Нет. Жених? Тоже, вроде, нет. Любовник? Так у неё были мужчины до него, и он это прекрасно знал. Ни он первый, ни он последний. Идёт оно все к едрени фени. Как в том тосте говорилось? «Весь мир бардак, все бабы суки, и солнце – гребаный фонарь!» Так оно и есть!»

Выйдя из подъезда, Дима остановился, бездумно осматриваясь по сторонам. Взгляд его невольно упал на кофейного «Жигуля». 40-44 ВМК – машина Петрушевского? Странно, что он тут делает? Крашин сделал шаг вперед и вдруг замер, как громом пораженный, в памяти всплыл вскрик: «Ещё, Володя, ещё!» Володя!? Так это он там?! Опять нахлынул гнев, но тут же пропал, как вода, впитавшаяся в песок, а душу опять затопила апатия.

– Ну и хрен с ними! – пробормотал он и побрел домой. Ему вдруг ужасно захотелось спать.

Игорь сидел перед телевизором, разложив на журнальном столике, застеленном старой газетой, оружие. Он уже разобрал, смазал, почистил и опять собрал АПС и «вертикалку», и сейчас занимался с «мелкашкой». Вроде бы неказистое оружие, даже на вид какое-то несерьезное, а боевые качества просто великолепные, пуля сохраняет убойную силу на расстоянии до восьмисот метров. Правда, на такую дальность мало кто стреляет, слишком ненадежно, слишком много факторов влияет на траекторию полета пули, вес которой так незначителен, всего два с половиной грамма. Да, это не СВД! Вильня осторожно ввел шомпол в канал ствола с казенной части, стараясь не повредить нарезов. Чистка «мелкашки» – дело тонкое.

На экране телевизора разыгрывалась какая-то мыльная драма, но парень не обращал на неё внимания, погруженный в свои мысли.

Как ни уверенно говорил его командир о предстоящих разборках, Игорь все-таки понимал, что не все так просто. Крашин прав – за Фирсовым сила. Петрушевский же уповает на свой боевой опыт, но это все-таки не война, здесь не сядешь в БТР, не промчишься по улицам, поливая направо и налево из «Утеса». Здесь надо действовать аккуратно, хитростью. Вряд ли у них что-то получится. Ну, они, в общем-то, ничего не теряют. Хотя… Они, конечно, нет, а Крашин? Димка здесь вырос, ему здесь жить, а если у них ничего не выгорит? Ему придется бежать отсюда, и бежать далеко. Зря Володька втянул его во все это. Но, с другой стороны, без парня у них шансы вообще нулевые, а так хоть один из ста, но есть.

Вильня глубоко вздохнул – и так не хорошо, и так хреново.

– Чистишь?

Если бы у Игоря были ноги, он, наверное, вскочил бы на них, а так только вздрогнул всем телом и невольно потянулся за пистолетом, но вовремя одернул себя. На пороге стоял Дима. Вид у него был какой-то пришибленный.

– Да, – ответил Вила, справившись с волнением. – Черт, ну ты и напугал меня, чуть не уссался!

Крашин никак не прореагировал на его реплику. Он стоял, понуро опустив плечи. Руки висели плетьми, а глаза опущены к полу.

– Ты что как будто мешком из-за угла прибитый?

Парень поднял голову и посмотрел в глаза Игорю. В его взгляде инвалид увидел только усталость и печаль.

– Ничего. Пить будешь? – Крашин повернулся и направился на кухню.

Игорь, вращая колеса коляски, поспешил за ним.

– Мужики, я только из запоя вышел, а вы что ни день, знай только пить предлагаете. – Вильня пытался расшевелить парня, но тот не поддержал легкого тона.

– Не хочешь – не пей! – бросил Дима, доставая из холодильника бутылку с остатками водки.

– Че ж нет, наливай! – Вильня никак не мог врубиться, что же произошло. – Ну что, дозвонился?

– Да, – коротко ответил Крашин, наливая полные рюмки. – Давай выпьем за нас, – предложил он тост, и, не дожидаясь Игоря, выпил свою порцию.

Вильня хотел было спросить, как прошел разговор, но, услышав, как дрожит голос парня, вовремя передумал. Дима был на грани срыва, в его голосе чувствовались слезы.

– Пошел я спать, – устало сказал он и, обойдя инвалидное кресло, пошел в комнату. Через несколько секунд Игорь услышал, как скрипнула пружина дивана.

Поставив на стол рюмку с так и не выпитой водкой, Игорь задумался, что же могло так сломать парня. И вдруг, как будто на него снизошло откровение – он узнал об отношениях Вики и Петрушевского! Больше ничего путного в голову не приходило, да и вряд ли была другая причина. Город все-таки небольшой, и он мог увидеть их вместе. А в том, что у Петрушевского есть связь с девушкой, Игорь не сомневался, он увидел это в отведенном взгляде майора.

«Мудак Володька, как есть мудак!»

Невольно Вильня вспомнил и свою почти зарубцевавшуюся рану. Вспомнил глаза Леси в её последний визит, в её глазах он тогда прочитал только жалость и снисхождение, но никак не любовь. А как они раньше блестели от любви! Игорь сжал зубы и откинулся на спинку кресла – «все прошло, как с белых яблонь дым»!

«Эх, Володька, Володька, что же ты наделал?!»

Хотя, если разобраться, и его можно понять. Ни кола, ни двора, всю жизнь на казенном довольствии, то в детдоме, то в общежитии училища, то в армейских казармах, да и не в казарме даже, а в продуваемом всеми ветрами фанерном модуле на каменистом плоскогорье. Днем – жара, ночью – холод. Опротивевший холодный сухпай, пыль, забивающая все кругом и скрипящий на зубах песок, тяжесть автомата и подсумков, вонь нестиранных портянок и немытых тел, война. А тут, в противоположность всему этому, симпатичная девчонка, блестящие глаза, нежная кожа, упругое стройное тело, задор, веселье и – Игорь был в этом уверен – страстный секс. Да он бы и сам вряд ли устоял.

Вильня ещё раз вздохнул. Выхода не было. Заколдованный круг какой-то. Игорь погрузился в думы, забыв и про телевизор, и про оружие, разложенное на журнальном столике посреди комнаты.

А время меж тем продолжало свой неумолимый бег.

Петрушевский сидел в машине, стоящей на том же самом месте на берегу моря, где всего день назад, Вика предложила искупаться на уединенном пляже. Он расслаблено откинулся на спинку сидения и курил, в теле чувствовалась приятная усталость, даже вялость. Вика была потрясающей любовницей – умелой и ненасытной, она его измотала буквально до бесчувствия. Когда он уставший распростерся на кровати, она взяла инициативу в свои руки. Её теплые губы и проворные пальчики довольно-таки быстро привели его в рабочее состояние, а пенис, казалось, ещё больше увеличился в размерах, девушка не стала его принуждать к каким-либо действиям, она присела над ним на корточки и, направляя восставшую плоть ладошкой, медленно опустилась тазом, вбирая её всю без остатка. Несмотря на то, что ощущения уже притупились, Володя почувствовал наслаждение только от одного взгляда на этот процесс. Он смотрел, как его пенис медленно погружался, раздвигая мягкую розовую плоть её аккуратно подбритых половых губ, и скрывался в недрах влагалища. Вика уперлась ладонями в его грудь и, не убыстряя темпа, продолжала двигать нижней частью тела, вся отдавшись чувственному наслаждению. Глаза её были закрыты, а влажные, чуть припухшие губы раздвинуты в немом стоне. Это была сладкая пытка.

От этих воспоминаний Петрушевский опять почувствовал возбуждение. Плоть возмущенно заныла, и он, сжав пальцами рулевое колесо, попытался отбросить эти мысли в сторону. Память с трудом поддалась усилию воли и отступила.

Сейчас было не время думать об этом.

На сегодняшний вечер Петрушевский запланировал налет на дом Клешни, для этого нужно мобилизовать все силы и отбросить все мешающие делу мысли.

Солнца не было видно за низкими тучами, из которых время от времени моросил мелкий дождик, но, взглянув на часы, Володя увидел, что время приближается к вечеру.

Повернув ключ зажигания в замке, он запустил двигатель. «Шестерка» задрожала в легкой вибрации.

– Да. Нечего рассиживаться. Пора готовиться к бою, – пробормотал майор, переводя рычаг КПП в положение задней передачи.

Оглянувшись назад, он развернул машину и, переключившись на первую передачу, поехал к выезду из парка.

Возвращаться не было никакого желания. Не хотелось встречаться с осуждающим взглядом Вильни, не хотелось виновато прятать глаза от Димки, не хотелось лгать, но… никуда не денешься – нужно. Раз уж заварилась такая каша, надо идти до конца, не обращая внимания ни на какие внешние проблемы.

Дорога заняла немного времени, каких-то десять минут, городишко-то совсем маленький, и вот он уже стоит перед дверью Крашинской квартиры и давит на кнопку звонка.

Щелкнув замком, отворилась дверь, открыл её Вила.

– Заходь. – Голос его звучал глухо и недружелюбно.

Игорь кивком указал на кухню, и Петрушевский послушно пошел в указанном направлении, следом за ним катил свою коляску Вильня. Закрыв за собой дверь, инвалид повернулся к отставному майору.

– Ты что, совсем с рельсов сошел? – начал Вильня негодующим тоном, и у Петрушевского от удивления расширились глаза.

– Ты чего, Вила?

– Тебе что, заняться больше нечем, кроме как по девкам бегать? – Игорь специально старался говорить грубо, чтобы лучше воздействовать на друга, кричать он не мог, в соседней комнате спал Крашин, но голос его все равно казался угрожающим.

– По каким девкам? Вила, проснись! – Но глаза при этом Володя отвел в сторону, невольно подтверждая предположения Игоря.

– Что ты мне лапшу на уши вешаешь? А то я не знаю, где ты был. Мать твою так! Серьёзный мужик, лет уже под сраку, а как пацан за девчонкой бегаешь.

Петрушевский отвернулся к окну, за которым сгущались сумерки, и достал из кармана сигареты.

– Да ладно, тебе-то что? – голос у него звучал глухо.

– Мне? Мне ничего! Ты бы на Димку посмотрел, когда он сегодня пришел. Парню впору в петлю лезть, а все из-за чего? Догадайся с трех попыток. Ну?

– Иди на хрен! – процедил сквозь зубы майор. В нем буквально кипела злость. Злость на Вильню, который лезет не в свое дело, злость на Димку, который непонятно как узнал об их с Викой отношениях, да и на себя тоже. Что не говори, а Вильня прав во всем, он действительно, как пацан, бросился на эту девчонку и никак не мог остановиться, его буквально тянуло к ней как магнитом.

Он попытался успокоиться, небо уже серело или это из-за туч так кажется, а им ещё сегодня вылазку в стан врага делать. Да, нужно успокоиться!

Скрипнула, открываясь, дверь, и на кухню зашел Крашин, все ещё сонный – лицо помятое, волосы взъерошены.

– Чего гыркаетесь? – спросил он и сел на стул возле стола.

– Отношения выясняем, – пояснил Вильня, не углубляясь в подробности.

– Ты звонил? – Петрушевский решил перевести разговор на деловую тему.

– Да, звонил.

– Ну, и что он?

– А ничего. Я ему все сказал, как договорились, он не возражал, но, по-моему, не особо и верил, а потом просто положил трубку.

– Угу, понятно. – Петрушевский стал спиной к окну, прислонившись к подоконнику и, скрестив на груди руки, задумчиво мял так и не подкуренную сигарету. – Ну, в любом случае другого нам ничего не оставалось. Компромата на Клешню у нас на руках все равно нет. Я думаю, мы сделали все возможное, Сухарь этот теперь десять раз подумает, прежде чем помогать Фирсову.

– А ты как? Узнал адрес? – При Димке Игорь не хотел ругаться, поэтому тоже переключился на деловую беседу.

– Да. Узнал. – Володя полез в карман и достал листок с данными Клешни. – Овидиопольский район, село Великодолинское, дачное общество «Волна», пятая линия, участок пятьдесят шесть. Тебе это о чем-то говорит? – посмотрел он на Крашина.

– Да, – кивнул тот, – я примерно представляю, где это.

– Хорошо, значит.

– Что мы теперь будем делать?

– А теперь мы нанесем визит нашему «другу» и потолкуем по душам. Оружие почистил? – обратился он к Вильне.

– Да все в порядке, будет работать, как часы.

– Прекрасно. Ну, значит, мы готовы.

– Какие наши действия?

– Значит так, через часок, наверное, едем к нему домой. Ты, Игорь, останешься в машине с «мелкашкой», будешь нас прикрывать, а мы с Димкой пойдем на переговоры. Я со «Стечкиным», ты, – он ткнул пальцем в сторону Крашина, – с «вертикалкой»…

– А как же я её нести буду, её же в штаны не спрячешь?

Петрушевский почесал голову.

– У тебя плаща, случайно, нет?

– Да вроде батин где-то был… – неуверенно ответил Дима.

– Найди! Под плащ можно и «трехлинейку» спрятать, не то что охотничье ружье. Значит, идем в дом, – продолжал он излагать свой план, – а там действуем как в боевой обстановке – по обстоятельствам. Тебя, Игорь, они вряд ли берут в расчет, так что ты в некотором роде наш козырь.

– Угу, главное, чтобы у них не было козыря покрупнее.

– Будем надеяться, что не будет.

– Будем надеяться.

Клешня уверенно вед свой «Ниссан» в оживленном потоке автотранспорта. В Южноморск он попал только под вечер, почти в час пик, и поэтому то и дело застревал в пробках на многочисленных перекрестках, и только выбравшись на Пушкинскую, вздохнул свободнее, здесь машин было немного.

Он ехал на консультацию к специалисту, справки о котором он навел уже давно, когда ещё не предполагал, что статуя спрятана у него под носом. Этот специалист ничего не покупал, он только оценивал и мог посоветовать, к кому обратиться – коллекционеры, музеи, антикварные вернисажи или просто толстосумы, которые не знают, куда девать деньги. По большому счету Клешне было все равно, кто у него купит статую, ему просто нужны были деньги, и как можно больше.

Остановив машину напротив отреставрированного здания Музея западного и восточного искусства, он заглушил двигатель и покинул салон, не забыв закрыть дверцу на замок – это не Владимирск, и он здесь практически никто, любой босяк может пошерстить в салоне, и хрен кому что потом докажешь, лучше не связываться.

Фирсов оглянулся по сторонам. Было пасмурно и неуютно, солнце за целый день так и не появилось из-за туч. Клешня передернул плечами, хотя холодно ему не было, даже наоборот, кожаная куртка парила тело. Сплюнув под ноги, он пошел ко входу в музей.

На вахте при входе сидела интелигентного вида старушка.

– Покупайте билетики, – подняла она глаза на посетителя.

Его внешность мало подходила к образу любителя этого самого западного и восточного искусства, впрочем, так оно и было.

– Я не в музей. – Старушка удивленно подняла брови. – Я к профессору Машкову.

– Он Вас ждет?

– Вряд ли, – пытаясь изобразить на лице учтивость, ответил Клешня. – Я к нему по делу.

– Подождите минутку.

Вахтерша подняла телефонную трубку и набрала какой-то номер.

– Алло. Александр Яковлевич? – Разговаривая, она смотрела на Фирсова. – К Вам посетитель. Не знаю. Говорит по делу. Ага. Хорошо. Извините. Не за что.

Клешня прислушивался к разговору, но, слушая одну сторону, нельзя было ничего понять. Наконец старушка положила трубку и улыбнулась уже доброжелательнее.

– Он вас ждет. Пройдите в эту дверь, – она показала на дверь с табличкой «Служебный вход», – кабинет двадцать четвертый.

– Спасибо, – улыбнувшись, поблагодарил Клешня и прошел в указанном направлении.

За дверью оказался длинный гулкий коридор с расположенными по обеим сторонам дверьми. Кабинет номер двадцать четыре располагался почти в самом конце, на двери кроме номера также была прикреплена табличка: «Профессор Машков Александр Яковлевич».

Фиров осторожно постучал.

– Входите, – донеслось из-за двери.

Переступив порог, Клешня оказался в залитом ярким светом люминесцентных ламп кабинете – застекленные шкафы с полками, ломящимися под толстенными томами справочников и трудов по искусству. Стол, заваленный бумагами со стоящим на краю монитором компьютера. За столом сидел аккуратно одетый мужчина – высокий лоб с залысиной, голубые глаза за стеклами узких, без оправы, очков, взгляд внимательный, изучающий, улыбка на тонких губах приветливая. Клешне говорили, что профессору где-то около пятидесяти, но выглядел он моложе.

– Здравствуйте, – поздоровался Фирсов, остановившись перед столом.

– Здравствуйте, – ответил хозяин кабинета и, указывая на кресло для посетителей, продолжил: – Присаживайтесь. Чем могу помочь?

– Мне порекомендовали обратиться к вам для консультации, – начал Клешня, доставая из внутреннего кармана куртки снимок, сделанный «Полароидом», и серебряный футляр со свитком. – Мне нужно оценить одну антикварную вещь и, если вы сможете помочь, найти потенциального покупателя.

Профессор улыбнулся ещё шире.

– Надеюсь, молодой человек, Вам сообщили, что моя помощь отнюдь не бескорыстна.

– Да, я в курсе. – Он опять полез в карман и, достав портмоне, извлек две стодолларовые купюры. В этой конторе на мелочь не разменивались, и соответственной была цена за услуги. – Вот, пожалуйста, – протянул он деньги, – это за консультацию, а от сделки, как мне сказали, Вы берете десять процентов.

– Да, Вас правильно информировали, – забирая шуршащие купюры, подтвердил специалист. – Что Вы хотите оценить?

Клешня протянул ему фотоснимок.

– Вот эту вещь.

Профессор Машков внимательно всмотрелся в изображение, лицо его стало сосредоточенным, лоб наморщился.

– Каких она размеров? – Наконец спросил он, глядя на Клешню поверх очков.

– Примерно метр шестьдесят – метр семьдесят, весит около ста килограммов.

– Материал?

– Такой же, как у этого футляра. Это ведь серебро? – Клешня передал оценщику футляр со свитком.

Машков аккуратно вертел в руках цилиндрик из серебра, внимательно изучая орнамент на стенках.

– Да, без сомнения, это серебро…

– Там внутри какая-то рукопись.

Бросив на Клешню быстрый взгляд, профессор открыл футляр и вытряхнул на стол свернутый в трубочку манускрипт. Осторожно развернув, он удерживал его на столешнице большими и указательными пальцами обеих рук.

– Интересно, – пробормотал он, всматриваясь в завитки арабского письма и в загадочные символы. – Вы позволите сделать ксерокопию с этого документа? – спросил профессор, оторвавшись от изучения свитка.

– Пожалуйста, – пожал плечами Клешня.

Поднявшись из-за стола, профессор направился к двери.

– Подождите минутку, я постараюсь справиться побыстрее, – попросил он и вышел в коридор.

Быстро шагая по гулкому коридору, Машков улыбался, он просто не в силах был сдержать радость, это невероятная удача, что оценить статую пришли к нему.

Пару лет назад ему на глаза попался сайт в «Интернете», в котором просили оказать помощь в поисках древнего идола ещё доарабской культуры. На рисунке, прилагаемом к объявлению, была изображена статуя, фотографию которой принес этот посетитель. Вознаграждение за помощь в поисках было просто фантастическое, хотя, если учесть стоимость этого раритета, это не удивительно.

Открыв дверь лаборатории своим ключом, профессор, не зажигая света, прошел к компьютерному терминалу. Включив питание, он, не садясь в кресло, пробежал пальцами по клавиатуре, набирая логин и пароль, вызывая на экран сайт объявлений по искусству и культуре, наконец, на мониторе появилось то самое объявление. Да, несомненно – изображение на голубом экране и на фотографии посетителя почти идентичны.

Александр Яковлевич посмотрел на колонку телефонных номеров, перечисленных в объявлении под просьбой позвонить. Не раздумывая, он набрал один из них с кодом Москвы на телефоне в лаборатории. Трубку на том конце провода подняли после первого же гудка.

– Алло, – послышался приятный женский голос.

– Здравствуйте. Я по поводу объявления в Интернете о пропавшей статуе.

– Одну минутку, я переключу Вас на другую линию.

На этот раз с ним разговаривал мужчина с легким, почти незаметным кавказским акцентом.

– Я Вас слушаю.

– Ко мне только что пришли с просьбой оценить статую, которая изображена в вашем объявлении.

– Назовитесь, пожалуйста.

– Профессор Машков. Музей западного и восточного искусства в Южноморске.

– Очень хорошо, – голос в трубке на мгновение замолчал. – Опишите, пожалуйста, своего посетителя… – попросил обладатель кавказского акцента.

– Это молодой парень, возраст между двадцатью и тридцатью, где-то так, на первый взгляд, по крайней мере, спортивного телосложения, высокий, на лице мелкие следы от множества шрамов, волосы темные, очень коротко подстрижены, на макушке седая прядь. – Профессор задумчиво замолк. – Да, на левой руке только два пальца – указательный и большой. Одет он в джинсы и черную кожаную куртку. Кажется, все.

– Очень хорошо, – повторил мужчина из Москвы. – Не могли бы Вы оказать нам ещё одну услугу.

– Если это в моих силах…

– Задержите его, если сможете, хотя бы на полчаса. За дополнительное вознаграждение, естественно.

– Х-хорошо, а… – начал, было, Машков.

– Деньги, если подтвердиться информация, получите сразу же.

– Хорошо, – повторил профессор уже более уверенным тоном, – я его задержу.

– Спасибо за сотрудничество, до свидания, – и в трубке зазвучали гудки.

Александр Яковлевич, положив трубку на рычаг, подошел к ксероксу, настроение у него было приподнятое. Сделав две копии с манускрипта, он обесточил аппаратуру и. закрыв лабораторию, пошел обратно в сей кабинет к ожидающему его посетителю. На пол часа он его задержит, в этом он был уверен.

Звонок профессора Машкова оказался тем маленьким камушком, который в горах вызывает лавины и обвалы.

Не подозревая об этом, Машков разговаривал с одним из лидеров чеченской диаспоры в Москве, но через минуту, после того как разговор закончился, о нем уже знали в Киеве, а ещё через три минуты – в Южноморске, через двадцать две минуты, взвизгнув покрышками по брусчатке, перед музеем замер темно-синий с серебристой полосой по низу джип «Мицубиси-Паджеро». В водителе и двух пассажирах без труда можно было узнать выходцев с Кавказа. Двое остались сидеть в автомобиле, а один гладко выбритый элегантный мужчина направился к музею. Пробыл в здании он недолго, ровно столько, сколько потребовалось времени для того, чтобы узнать на вахте, не выходил ли интересующий их человек. Убедившись, что подходящий по описанию посетитель профессора Машкова все ещё в здании, мужчина опять вернулся на свое место в джипе, бросив взгляд на припаркованный у тротуара «Ниссан». Им, видимо, предстояло ждать его хозяина. Что ж, придется ждать.

Профессор Машков ничего этого не знал, ничего не подозревал и его посетитель, он увлеченно слушал хозяина кабинета.

– Манускрипт написан на древнеарабском, – говорил профессор, всматриваясь в строки копии. Оригинал он сразу же по возвращении свернул в трубочку и, положил в футляр, вернул хозяину. – Дословно перевести его так сразу нельзя, нужен тщательный анализ всех знаков, но общий смысл я передать смогу. Это вроде инструкции к употреблению, – профессор улыбнулся, – в нем рассказано о ритуале жертвоприношения идолу, который изображает ангела, а может демона, – в его голосе проскользнуло сомнение, – священной мести и войны – Джи-Хаада. После произнесения ритуальной фразы… что интересно, фраз этих несколько, так сказать, на все случаи жизни... Так вот, после произнесения заклинания должна быть принесена человеческая жертва, и человек этот должен принадлежать враждебной стороне. Кровью этой жертвы должны быть обагрены руки идола, тогда на противника упадет проклятье демона и, естественно, гибель его неизбежна. Так, по крайней мере, гласит этот документ.

Профессор Машков иронично улыбнулся, но, взглянув на своего посетителя, невольно замолчал.

Лицо парня, и так не особенно привлекательное из-за шрамов, исказил гримаса боли и злости одновременно, глаза его были закрыты, зубы за чуть разошедшимися губами сомкнуты.

Непроизвольно отшатнувшись, хозяин кабинета удивленно смотрел на своего визитера.

Клешня же ничего кругом не замечал. Его вообще здесь не было, он вновь перенесся в горное селение Афганистана, отброшенный памятью на семь лет назад.

Он ещё не был Клешней. Он был рядовым Советской Армии в рядах ограниченного контингента вооруженных сил в Афганской Демократической Республике. И сейчас он был в плену.

Ослабленный, измученный пытками, он стоял коленопреклоненный на земляном полу, связанные руки, заведенные за спину, почти отнялись, только левую время от времени пронизывала нудная острая боль от искалеченных пальцев и до плеча. Саднили порезы на лице и на теле, навязчиво ныли корни выбитых зубов.

Он уже потерял всяческий интерес к жизни, для него жизнь и мучения стали словами-синонимами, и он жаждал теперь только одного – смерти. Черной безмолвной пустоты, где не будет боли и страдания, где будет спокойствие и умиротворение, и об этом он молил Бога. Не зная ни стихов из Евангелия, ни сур из Корана, он просто умолял Бога, не важно какого, об избавлении от мучений. Но Богу было, видимо, наплевать на свое создание, и он оставался глух и нем.

Зато старец, расхаживающий вокруг него, был на удивление красноречив, а собравшиеся в комнате маджохеды были само внимание, они заглядывали старику в рот, почти физически впитывая его слова. А тот все ходил и ходил, размахивая руками. Вспоминая Аллаха, то, выкрикивая слова, изредка переходя на шепот. Но всему приходит конец. Замолчал и этот, высушенный солнцем, как донская вобла, аксакал, в его руке хищно блеснул кинжал с кривым, как коготь тигра, лезвием.

Выкрикнув какую-то фразу, старик замахнулся…

Фирсов занемел телом, одновременно и желая смерти, и страшась её, и…

В этот момент сгустившееся в помещении напряжение вспорола автоматная очередь.

А Толик провалился в темноту.

Открыв глаза, Клешня увидел перед собой обеспокоенное лицо в очках без оправы.

– С вами все в порядке? – участливо спросил профессор Машков. – Вы побледнели.

– Ничего, спасибо. Это так, просто плохо что-то стало. – Клешня чувствовал, как на его лбу выступила испарина. – Мне, наверное, уже пора.

Профессор бросил быстрый взгляд на часы – пол часа уже минули.

– Да, да, конечно.

– Когда можно будет узнать результаты Вашей экспертизы? – поинтересовался напоследок Клешня.

– Подъедите в пятницу, к тому времени я постараюсь все уладить. – Заверил посетителя ученый, сомневаясь, что ещё когда-нибудь увидит его в своем кабинете.

– Хорошо, подъеду – Клешня поднялся и направился к двери. – До свидания. – Попрощался он.

– Всего хорошего. – Поднявшись из-за стола, пожелал хозяин кабинета.

Оказавшись в коридоре, Клешня на мгновение замер, ему показалось, что профессор выглядит как-то виновато.

«Ерунда, чего ему волноваться?» – подумал он и зашагал к выходу. Был уже восьмой час, а ему ещё нужно было ехать домой.

Выйдя на улицу, он оглянулся. Из припаркованного у музея джипа выбрался какой-то чурка и, бросив на Клешню быстрый взгляд, зашел в дверь, из которой тот только что вышел.

«Тоже, наверное. На консультацию» – мелькнуло в голове у Клешни и, ещё раз глянув на внедорожник, он пошел к своей машине. Пора было уже ехать.

Автомобильный поток поредел только возле аэропорта, в это время мало кто ехал из города, да ещё в такую погоду. Небо по-прежнему было затянуто тучами, и время от времени припускал мелкий дождик.

Клешня был задумчив и сосредоточен. Его тревожили почему-то воспоминания, вдруг нахлынувшие в кабинете у профессора, он как будто вновь пережил тот ужас. А ещё он отчетливо вспомнил, как аксакал с кинжалом несколько раз повторил одно и тоже слово, как оказалось, это было имя демона – Джи-Хаад.

Да, что и говорить, Петрушевский со своей командой появились тогда как нельзя кстати, иначе гнили бы его кости где-то на задворках того забытого Богом аула. Клешня вздохнул, его все-таки мучили угрызения совести – не по-человечески поступил он с ребятами, но ничего, выиграет он эту войну и отдаст долги. Он крепко пообещал себе это.

Бросив мимолетный взгляд в зеркало обзора, он встрепенулся, сбросив задумчивость.

Метрах в пятидесяти позади него ехал синий джип, точно такой, какой он видел возле музея.

У Клешни появилось нехорошее предчувствие.

Вдавив педаль газа, он увеличил скорость. Глянув опять в зеркало, он увидел, что джип не отстал, правда и не сократил расстояние.

– Хм, интересно в женской бане!.. – пробормотал он, но скорость не стал больше увеличивать, даже наоборот, немного сбросил.

Впереди был перекресток с постом ГАИ, ему нужно было ехать прямо, по основному направлению, но он решил свернуть налево, туда мало кто сворачивает, так получалось дальше, но зато он точно будет знать, преследует его джип или нет.

Включив сигнал поворота, он притормозил, пропуская встречную машину, и, вывернув руль, направил машину на дорогу, ведущую к Сухому лиману.

Эта дорога почти всегда была пустынна, и если «Мицубиси» повернет за ним следом, значит, он следит за машиной Клешни. По крайней мере, вероятность этого будет близка к ста процентам. Свернув, он почти сразу переключился на четвертую передачу и вдавил педаль газа до упора. Машина, ревя двигателем, рванулась вперед, стремительно удаляясь от перекрестка.

Клешня опять бросил взгляд в зеркало, укрепленное на крыле, синий «Паджеро» как раз поворачивал на эту же дорогу.

– Хрен вы угадали! – зло, сквозь зубы, процедил Клешня.

Запустив руку под сидение, он вытащил из прикрепленной там кобуры пистолет и положил его на пассажирское кресло.

«Вряд ли эти ребята хотят поздравить меня с праздником, – рассуждал про себя Клешня, – скорее всего, какие-то разборки, о которых я ничего не знаю. Ну, ничего, меня так просто не возьмешь!»

Из своего опыта он убедился в правдивости утверждения, что лучшая защита – это нападение.

Сбросив скорость, он съехал на обочину и заглушил двигатель.

Взяв «Браунинг», Клешня выбрался из машины и, открыв капот, сделал вид, что что-то ремонтирует, положив при этом пистолет на фильтр.

Послышался гул двигателя, нарастающий с каждой секундой, через мгновение джип проскочил мимо, Клешня хотел уже перевести дух, но тут же услышал визг тормозов. Похоже, предчувствие его не обмануло.

Выпрямившись, он оглянулся. Сине-серебристый внедорожник остановился метрах в пятнадцати от него. Одновременно открылись дверцы и со стороны водителя, и со стороны пассажира. Из джипа выбрались двое – смуглая кожа, черные как смоль волосы, бородатые лица, в их национальной принадлежности можно было не сомневаться.

Опять стал накрапывать мелкий дождик, но Клешня не замечал капель, увлажнявших его лицо и волосы, вспотевшей ладонью он сжал ребристую рукоятку пистолета.

Из этого пистолета он ещё не стрелял в людей, пока только по бутылкам, но убивать ему приходилось, и там, в Афгане, на войне, и здесь, на гражданке, и он знал, что рука его не дрогнет, ведь здесь та же война, хотя и не объявленная, но не менее страшная.

Калибр у «Браунинга» небольшой, всего 7,65 миллиметра, да и патрон не такой мощный, как, например, у ТТ, но Клешня в свое время раздобыл новый вид боеприпасов с пулей бутылочной формы, и это в несколько раз увеличивало ее останавливающее действие. Конечно, пришлось выложить кругленькую сумму, но жизнь дороже, и эти деньги себя окупят. Теперь он был спокоен, попадание такой пули даже в не жизненно важные части тела, выводило противника из строя.

Водитель джипа улыбнулся, на фоне черной бороды блеснули белые зубы, но глаза оставались холодными и оценивающими. Его спутник не улыбался, он держал руки в карманах длинного кожаного плаща и выглядел враждебно.

– Что, паламалься? Ми с другам едым, гаварю, надо памоч чэловеку! Водытел водытелу брат!

Клешня улыбнулся про себя, он первый раз слышал, чтобы «зверь» остановился помочь кому-нибудь. Эти чурки играли явно не свои роли.

До них уже оставалось метров семь, и Клешня, не задумываясь, поднял руку с пистолетом, наведя его на пассажира: он выглядел более опасным.

– Стоять!

Кавказцы замерли на месте.

– Какого хрена вам надо?

– Я же гавару, памоч хатели! – Теперь водитель не улыбался, он сделал шаг в сторону, и Клешня направил пистолет на него.

– Стоять, мать вашу! – снова приказал Клешня, но было уже поздно.

Как только «Браунинг» повернулся в другую сторону, кавказец в плаще стал поднимать правую руку, не вынимая её из кармана.

Заметив это движение, Клешня нажал спуск, и тут же, пригнувшись, бросился под прикрытие машины, увидев краем глаза, как водитель джипа дернулся всем телом и повалился на спину на мокрый асфальт. В это же мгновение громыхнул ещё один выстрел. Пуля с глухим звоном пробила крышку капота и улетела дальше, взвизгнув над головой спрятавшегося за крылом Клешни. Упав на мокрую траву, он перекатился и, вытянув руку с оружием, дважды нажал на спусковой крючок. Пистолет послушно гавкнул раз, другой, выплевывая смертоносные кусочки металла.

Кавказец не успел уклониться, обе пули впились ему в грудь. Отброшенный назад, он повалился на обочину, широко раскинув руки.

Клешня бросил взгляд на водителя – тот лежал неподвижно.

Решив больше не испытывать судьбу, Клешня вскочил на ноги, ударом левой руки захлопнул капот и бросился за руль. Ключ уже был в замке зажигания, поворот, утопить педаль газа, рычаг на себя, машина, взревев двигателем, сорвалась с места, устремляясь в сгущающиеся сумерки, с каждой секундой все дальше удаляясь от места короткой схватки и от двух трупов, оставшихся лежать на дороге.

Клешню била нервная дрожь, но он только стискивал зубы и крепче сжимал рулевое колесо перепачканными в мокрой дорожной пыли руками.

На этот раз ему повезло, а что будет дальше?

И почему это вдруг «звери» охотятся за его скальпом?

Это был интересный вопрос, и Клешня знал, кому его задать.

Оставив машину у торчащих из асфальта железных труб, препятствующих проезду, Клешня направился к ресторану.

Когда-то в этом помещении был магазин, обслуживающий ветеранов. Клешня и сам не раз здесь отоваривался, а теперь, пожалуйста, ресторан «Венеция». Он зло сплюнул, почему-то сейчас этот факт выводил его из себя. Хотя, в общем-то, он был зол и без этого, перестрелка и двойное убийство настроения не улучшают, даже если ты оборонялся и остался жив.

Переступив порог, он оказался в помещении, наполненном ароматами готовящейся пищи, дымом сигарет и грохотом музыки. Зал был небольшой, и Клешня сразу увидел сидящего за столиком в углу Сухаря в компании Федлика и Петли. Не раздумывая, он направился к ним.

Уперевшись руками в стол, Клешня в упор посмотрел на бригадира. Тот сидел, откинувшись на спинку стула, и улыбался.

– Здоров, Клешня! Как дела?

– Что за дела, – проигнорировав приветствие и вопрос, начал тот, – с чего это вдруг черные вышли на тропу войны?

Сухарь недоуменно переглянулся с Петлей и Федликом, те пожали плечами.

– Какие черные? Клешня, ты, что, обкурился? Не гони пургу!

– Я не гоню! Двое чурок пасли меня с Южноморска, а когда я остановил машину, они решили, что я очень удобная мишень. Можешь пойти глянуть, у меня в капоте дырка от пули.

– Какие черные? – ещё раз спросил Сухарь.

– Откуда я знаю – «зверь», да и «зверь». Может айзеры, может ары, может кацуки, хрен их там разберешь, их национальность меня мало интересует. Меня интересует, с чего это вдруг они решили пострелять? И почему по мне?

Пожав плечами, Сухарь развел руками.

– Клешня, в натуре, я не в курсах. Мы с ними не цапались, никаких дел. Может, ты там кому-то на мозоль наступил?

– Я их не трогал! Они мне и на хрен не впали!

Клешня разозлился ещё больше. Как ему хотелось достать из-за пояса волыну и влепить пару пуль в эту ухмыляющуюся харю. Но он сдержался. Так дела не делаются. Нужно действовать аккуратнее, и время уже пришло, через пару дней он сможет воплотить свое желание в жизнь, надо только немного подождать. Совсем немного. И он подождет!

Круто развернувшись, он, не сказав больше ни слова, направился к выходу.

Только выйдя на улицу под мелкую морось дождя, он немного остыл.

Ну и хрен с ними. Через пару дней он сам решит все вопросы. Пока же надо успокоиться, его дома ждут ребята, нужно спешить, ведь от них тоже зависит его судьба.

Он не знал, что кое-что уже произошло.

Кофейная «шестерка» медленно ехала по размокшей от дождя грунтовой дороге, комья глины налипали на колеса, жидкая грязь забрызгала кузов почти до самых стекол, но лучшей дороги не было, и Петрушевскому ничего не оставалось делать, кроме как вести машину через это болото и материться.

По обе стороны грунтовки стояли разнокалиберные дачные постройки – где дощатый туалет, где двухэтажный особняк, где собранная из какого-то хлама лачуга.

Вильня с интересом смотрел по сторонам. Ночь была темная, но света фар хватало, чтобы рассмотреть ближайшие строения.

– Н-да, не Растрелли… – наконец подвел итог своим наблюдениям Игорь.

– Это уж точно, – согласился с ним Дима, - «туалетный городок», он и есть «туалетный городок».

Крашин был напряжен, но Вильня своим возгласом отвлек его от предстоящего налета, и ему стало легче.

– Хм, да, подходящее название…

В салоне автомобиля вновь воцарилась тишина. Дима тоже стал смотреть по сторонам, словно никогда раньше не видел этого дачного поселка.

Петрушевский, как обычно перед боем, стал напевать, почти не разжимая губ:

Прости - прощай, я покидаю зону,

Меня на волю гонят мусора,

А я привык, как к спальному вагону,

Бывает, привыкают фраера…

На это бормотание обернулся Дима.

– Что ты говоришь?

– Не ругайся – это он поет, – пояснил Игорь. – Он всегда на деле поет.

– А-а…

Так под бормотание двигателя машины и водителя они и ехали дальше.

Мерно, как метроном, работали дворники, убирая с лобового стекла мелкие капли дождя.

– Место же он выбрал для жилья, – зло пробурчал Володя, останавливая машину возле небольшого дома с мансардой.

Перед закрытыми воротами стояли две иномарки – бело-зеленая «Мазда» с иероглифами на дверце и синий «Мерседес», наверное, уже забывший свою молодость.

– У него, похоже, гости, – прокомментировал Игорь наличие машин возле участка. – Может, приедем попозже?

– Нет, так даже лучше. Вряд ли там, – майор кивнул на дом, – заметили наше прибытие. Ну что, – он повернулся к сидящему рядом Диме, – идем?

Диме, если честно, идти не хотелось, но и отступать уже было поздно, как говориться – назвался груздем – полезай в кузовок.

– Идем, – вздохнул он и принял из рук Вильни ружье.

Петрушевский вытащил из кармана куртки пистолет, дослал патрон в патронник, переключил предохранитель в положение для одиночной стрельбы.

– Ну, идем – значит, идем! – И открыв дверцу, выбрался наружу, бросив Диме: – дверцу не захлопывай, пусть будет открыта. – И Вильне: – Игорь, прикрывай.

Выбравшись под нудную морось дождя, Крашин укрыл под плащом «вертикалку» и пошел вслед за майором, направляющимся к калитке. Она была открыта, и они вошли во двор беспрепятственно. Собак видно не было, и вскоре они уже стояли на крыльце перед филенчатой дубовой дверью.

– Хорошо что «глазка» нет. – Произнес майор и достал пистолет правой рукой.

Кивнув Диме, Володя громко постучал в дверь.

Вытащив из-под плаща ружье, Крашин взял его двумя руками – левой за ложе, правой за шейку приклада, положив указательный палец на спусковой крючок. Ладони его вспотели, колени мелко дрожали, похолодели пальцы ног. Собрав волю в кулак, он поборол панику, в этом ему помогла злость, засевшая в душу ещё днем.

За дверью послышались шаги и неясное: «Наконец-то… » Щелчок замка, ещё один, и дверь распахнулась им навстречу.

Глаза открывшего дверь парня округлились от удивления, начал открываться рот, но ничего произнести он не успел.

Левой рукой Петрушевский схватил его за рубашку на груди и рванул на себя, одновременно мощным ударом впечатывая основание рукоятки «Стечкина» в лоб парня.

Глаза «бычка» потускнели и закатились, если бы Володя не поддержал его, он грохнулся бы на пол. Тихо опустив «боевика» на ковровую дорожку, майор, подняв пистолет к плечу, кивнул Диме и, перешагнув через ноги парня, вошел в светлую прихожую, а потом в коридор. Крашин последовал за ним, держа ружье перед собой. Дверь осталась открытой, и мелкий дождик, залетая в дом, поливал лежащего без чувств парня, из ссадины на лбу которого медленно сочилась густая темная кровь.

Аккуратно переставляя ноги, почти бесшумно, Петрушевский двинулся по коридору. Крашин осторожно шел за ним, у него не было никакой специальной подготовки, он даже в армии не служил, поэтому действовал только согласно своим представлениям, почерпнутым из западных боевиков.

Майор остановился перед дверью, из-за которой слышались голоса людей, прямо напротив неё была ещё одна дверь и ещё две дальше по коридору, который заканчивался винтовой лестницей, ведущей на мансарду.

Кивнув на дверь, Володя шепнул одними губами:

– Заходим. Я – направо, ты – налево.

Дима согласно кивнул головой, что, мол, понял.

В следующее мгновение майор рванул дверь на себя и ворвался в комнату, выставив перед собой пистолет, и сразу же прижался спиной к стене, обезопасив, таким образом, свой тыл. Так же поступил и Дима, заняв позицию по другую сторону двери. Ружье он держал у бедра, направив ствол в сторону краснолицего здоровяка, того самого, который был с Клешней на кладбище и жаждал их крови. Хотя тогда было темно, Крашин хорошо запомнил его лицо и сейчас следил за каждым его движением, потому что его точку зрения он знал хорошо.

– Сидеть на месте и не рыпаться! – рявкнул Петрушевский, поводя стволом пистолета из стороны в сторону.

Комната была просторная – «стенка» у одной стены, диван у другой, и на стульях сидели молодые парни, все как на подбор здоровые, плечистые, короткостриженные, в глазах удивление и злоба.

Майор насчитал одиннадцать человек, но вот проблема, Клешни среди них не было.

Выматерившись про себя, он спросил, наведя пистолет на одного из них:

– Где Клешня?

Тот пожал плечами.

– Он мне не докладывает. Нет его!

Ну, нет, так нет. Брать статую и «делать ноги». А с Клешней можно будет и потом разобраться. Хотелось бы, конечно, сразу, но что поделаешь, повезло ему сегодня.

Он ещё раз оглядел застывших на своих местах парней, все они были напряжены и готовы к действию, но их сдерживало оружие в руках Петрушевского и Крашина, у них же в руках были только банки с пивом.

– Так… – начал Володя и тут же замер, ему показалось, что один из качков чуть заметно кивнул, взгляд его при этом был направлен на открытую в коридор дверь, значит, там кто-то есть. Непорядок! – Дима, прикрой! – выкрикнул майор, резко поворачиваясь к двери и падая на одно колено, и тут же нажал на спуск, заметив в коридоре давешнего «швейцара»; из его разбитого лба продолжала сочиться кровь, но настроен он был решительно, сжимая в руках «помповое» ружье. Выстрел в замкнутом помещении буквально оглушил всех, но охранник, по-видимому, уже так ничего и не услышал. Пуля, вылетевшая из канала ствола со скоростью триста сорок метров в секунду, попала в грудь, пролетев всего полтора метра, отбросив тело на стену, и, вырвав из спины клок мяса, застряла в кирпичной кладке, пробив заодно легкое, разорвав аорту и повредив позвоночный столб. Жизнь покинула тело во время его падения на пол.

Тут же громыхнул ещё более мощный выстрел.

Стрелял Дима.

Как только Петрушевский повернулся спиной к комнате, красномордый, не побоявшись направленного в живот ствола ружья, вскочил на ноги, хватая стул, на котором до этого сидел. Видимо, он хотел выбить оружие из рук Крашина, но не успел. Сразу оба ствола изрыгнули два заряда картечи, на таком расстоянии свинцовый горох буквально разорвал человека надвое, отбросив назад, прямо на серебряное изваяние. На секунду уже безжизненное тело замерло, видимо, зацепившись за что-то, а потом рухнуло на пол к ногам окровавленного идола, безучастно взирающего на происходящее, и на мгновение Диме показалось, что его глаза полыхнули огнем.

Тут же все находящиеся в комнате пришли в движение – кто падал на пол, кто бросился на застывшего, с разряженным ружьем, Крашина. Положение выправил майор. Развернувшись, он выстрелил, не целясь и, кажется, даже в кого-то попал, но было поздно. Эти привыкшие к жестокости парни вышли из подчинения, и у кого-то из них могло оказаться оружие.

Выдернув оцепеневшего Крашина в коридор, Петрушевский захлопнул дверь и подтолкнул парня к выходу.

– Уходим! Быстро!

Дима послушно бросился из дому.

Сзади дважды бабахнуло. Пули, выбив из двери длинные щепы, застряли в противоположной стене.

Вытолкнув Крашина на улицу, Володя захлопнул входную дверь и бросился вслед за парнем к своей машине.

По-прежнему продолжал моросить мелкий дождь, собираясь в лужи на подъездной дорожке, где-то далеко блеснула молния, громыхнуло.

Обогнув капот «Мерседеса», Петрушевский повалился на свое сидение, с другой стороны занял свое место Дима, ткнув его в ребра стволом ружья, но Володя даже не обратил на это внимания. Бросив пистолет на колени, он одновременно рванул рычаг коробки передач, взревел двигатель, и, опустив сцепление, майор бросил машину вперед. От рывка резко захлопнулись дверцы.

Зато распахнулась дверь дома, и в ярком, залитом светом проеме показалась человеческая фигура. Тут же сухо выстрелила «мелкашка» Игоря, все это время державшего на прицеле дом. Он сидел на заднем сидении, выставив дуло винтовки в открытое окно дверцы.

А машина уже неслась прочь, разбрызгивая фонтаны грязи, на поворотах её вело юзом, но водитель умело выравнивал автомобиль и, не сбавляя скорости, стремился к спасительному асфальту трассы.

Сзади показались фары преследователей, и их свет постепенно приближался.

– Это, наверное, «мерс», – вглядываясь в ночь, предположил Вильня.

– Вила, перезаряди «вертикалку» и приготовься! – не оборачиваясь, приказал майор.

Игорь, взяв из рук Димы ружье, переломил его, вытащил стреляные гильзы и заменил их двумя новыми черными патронами с семеркой на пыже. Приведя ружье в боевое положение, он бросил, обращаясь к Петрушевскому:

– Есть, командир!

– Сейчас.

На очередном повороте Володя резко вывернул баранку влево, машина круто развернулась, став боком к только что покинутому проулку, по которому приближалась погоня.

Распахнув дверцу, Петрушевский повернулся корпусом, поставив левую ногу в дорожную грязь, и, поддерживая снизу пистолет левой рукой, открыл стрельбу по приближающемуся автомобилю. Он нажимал на спусковой крючок, не торопясь, с методичностью автомата, словно он стрелял в тире или на стрельбище, посылая пули одну за другой по приближающемуся свету фар. Рядом дважды бабахнуло охотничье ружье.

Одна фара «Мерседеса» потухла, машина вильнула в сторону и замерла, уткнувшись в забор из пиленого камня.

Петрушевский, прекратив стрельбу, захлопнул дверцу и, утопив педаль газа в кузов, сорвал машину с места.

Через пару минут кофейная «шестерка» неслась по мокрому асфальту шоссе, и капли дождя смывали грязь с кузова и колес.

Г Л А В А 5

«Смерть, решил Ной,

имеет свои степени справедливости,

и смерть Роджера

лежит у самого основания этой шкалы».

Ирвинг Шоу. «Молодые львы».

Клешня задумчиво вел машину, автоматически переключая свет с дальнего на ближний при приближении встречного автомобиля и обратно после того, как они разъезжались, поэтому не узнал промчавшуюся мимо «шестерку» Петрушевского. Впрочем, не узнали и его машину – Крашин был подавлен произошедшими убийствами, а ни Петрушевский, ни Вильня просто не знали «Ниссан» своего врага.

Доехав до поворота, ведущего к его дому, Клешня включил указатель поворота и съехал в жидкую грязь грунтовки, переключившись на пониженную передачу. Миновав первую развилку, он увидел людей, человек пять, копошащихся у уткнувшегося в каменный неоштукатуренный забор синего «Мерседеса». При его приближении люди выпрямились, а один из них побежал ему навстречу. В свете фар Клешня узнал Грача, одного из своих людей.

Остановив машину, Клешня опустил стекло. Подбежав, Грач склонился к нему. С его мокрой короткостриженной головы ручьями стекала вода. Выглядел он то ли испуганно, то ли потрясенно.

– Что вы тут торчите? Небось, нажрались и в забор въехали?!

– Какой там хрен нажрались?! – и зло, и обижено воскликнул Грач. – За друзьями твоими гнались!

– Какие друзья? Ты че мелешь?

– Те, с кладбища. Влетели в дом, нахипишили и деру дали. Шнырь схлопотал «маслину» в грудак, Пачка тоже готовый – получил два заряда картечи в брюхо, Гире плечо прострелили, Ваське Белому башку поцарапало, а из моего «Мерседеса» решето сделали, – на одном дыхании выдал Грач.

– Не понял. Это они вдвоем столько натворили?

– Не. Там ещё кто-то в машине был.

– Ну. Так вас же там больше десятка должно было быть!

– Слышь, Клешня, мы ведь не на разборки приехали, пушки почти все дома оставили. Баркас только с «волыной» был, да твой помповик, вот и вся артиллерия.

– Блин! – Клешня стукнул рукой по рулю. – Ну, а они?..

– А что они? Смотались к едрени фени.

– Ладно, – взяв себя в руки, сказал Клешня. – Что там у вас с машиной? – спросил он.

– С машиной? – Грач с сожалением махнул рукой. – Амбец ей приснился! Похерили корефаны твои.

– Ладно, не стони. Грузитесь, едем домой, потолкуем.

Грач выпрямился, свистнул и призывно махнул рукой. Парни двинулись от «мерса» к «Ниссану», а Грач, открыв дверцу, забрался в салон. Вскоре к нему присоединились и остальные, в машине сразу стало тесно и душно.

Клешня включил передачу, и автомобиль, надсадно гудя двигателем, тронулся с места. Казалось, он не едет, а медленно плывет по мутной грязной воде, но главное, что он вообще двигался. Это был один из недостатков места жительства Клешни, в слякоти его дом становился практически недосягаем.

С горем пополам они все-таки добрались до ворот, у которых одиноко стояла бело-зеленая «Мазда».

Выбравшись из машины, «бригада» двинулась по подъездной дорожке к распахнутой настежь входной двери.

Поднявшись по ступенькам крыльца, Клешня зашел в залитый ярким светом люминесцентных ламп коридор. Сразу бросился в глаза лежащий у кухонной двери, залитый кровью, труп Шныря. А на стене над ним багровело пятно крови с ошметками плоти, прилипшими к салатному пеноплену. Бурые потеки спускались до самого плинтуса.

Не произнеся ни слова, Клешня пошел к залу, чувствуя, как его лицо овевает сквозняк, и он заранее начал готовить себя к тому, что увидит в комнате.

Он думал, что подготовил себя достаточно, но то, что открылось его взору, было просто чудовищно.

По всей комнате на полу лежало шесть тел и ни одно из них не подавало признаков жизни. Ковролин потемнел от пролитой на него крови, но самое ужасное было на журнальном столике, среди поваленных пивных банок рядком стояли шесть отсеченных голов, оскалившихся окровавленными зубами с прикушенными синими языками.

Клешня замер, потрясенный увиденным, кто-то за его спиной выматерился, кто-то застонал, кто-то утробно блевал на пол, но он ничего этого не слышал, он был оглушен и подавлен, увиденная картина слишком живо напомнила ему Афганистан.

Он скосил взгляд в угол и тут же пришел в себя.

Угол был пуст. Статуя исчезла.

Резко развернувшись, Клешня вцепил разгневанный взгляд в побледневшее лицо Грача.

– Что это? – он ткнул большим пальцем себе за спину.

– Я н-не знаю, – дрожащим голосом ответит тот. – Когда мы бросились к машине, они все, кроме Пачки, были живы.

– Ну? Так что же тут произошло?

– Клешня, я не знаю! – выкрикнул Грач. – Мы погнались за «Жигулем», нас тут не было! Откуда я знаю, что тут произошло?!

– Долбануться и не жить! – Клешня ещё раз бросил взгляд в комнату. – Так. Слушайте все. Сейчас вызовем ментов, пусть пошуршат, может, какая польза будет. За статую им ни слова. Если кто проговориться, убью своими руками. Поняли? Говорим, что налетели неизвестные, морды были в масках, а остальное все, как и было. Понятно?

Все согласно закивали.

– Багор, - окликнул Клешня высокого худого парня. – Сгоняй за мусорами.

– А машина?

– Мою возьми.

– Ага. Уже еду. – Багор повернулся и бросился к выходу.

– У кого есть пушки, – скомандовал Клешня остальным, – по-быстрому поныкали. Мусорам говорим, что были не вооружены, был только мой «Моссберг». Понятно?

Все опять кивнули.

Клешня устало прислонился к стене, он ничего не мог понять, в голове у него была самая настоящая каша. Вопросы теснились один за другой, а ответов не было.

Почему напали «черные»? Какого хрена сюда сунулся Петрушевский? И если не он взял статую, то кто же? И кто так жестоко поступил с его людьми?

– Ни хрена у нас не получилось!

Голос Вильни звучал устало, приподнятости настроения, которую он испытывал всего полчаса назад, как не бывало, сейчас он себя чувствовал просто обессиленным.

Фразу он произнес просто так, ни к кому конкретно не обращаясь, но Петрушевский прекратил хождение из угла в угол и, остановившись посреди комнаты, посмотрел на своих друзей. Если Вильня казался просто уставшим, то Крашин выглядел ужасно – лицо побледнело, осунулось, взгляд уткнулся в одну точку, руки дрожат… Зайдя в комнату, он сел на диван и больше не шевелился. Парень был в ступоре. Из этого состояния его нужно было вывести во что бы то ни стало, иначе он может сотворить что-то с собой.

– Так, – начал Володя бодрым голосом. – Во-первых, нужно пожрать, да и выпить не помешало бы, а уж потом о делах говорить. Вы как? Согласны?

Игорь кивнул, а Дима остался безучастным.

Петрушевский направился на кухню.

Парня нужно было отвлечь, а еда этому очень даже способствует, а если ещё и сто гамм накатить, так вообще будет просто класс!

Открыв холодильник, Володя заглянул в его холодную утробу.

– Ага, колбаса, огурцы, консервы, мясо, – бормотал он, переводя взгляд с одного продукта на другой, еды хватало, а вот водки не было, пустая бутылка от «Распутина» стояла на столе. – Н-да.

Захлопнув дверцу, майор вернулся в комнату.

– Дима, где тут у вас по ночам водку купить можно? – Парень никак не прореагировал, и Петрушевскому пришлось слегка тряхнуть его за плечо. – Ау! Дима! Проснись! – Крашин наконец поднял на него глаза. – Где тут у вас водкой по ночам торгуют? – повторил вопрос майор.

Дима пожал плечами и опять опустил взгляд на пол. Петрушевский переглянулся с Вильней поверх его головы. Игорь кивнул головой в сторону входной двери, мол, забери его на улицу, прогуляй.

Взяв парня за плечи, Петрушевский поставил его на ноги.

– Поехали, поищем огненной воды. Будешь у меня за штурмана.

Уже направляясь к выходу, Володя обернулся.

– Игорь, сваргань чего-то пожевать. И стволы убери куда-нибудь, – попросил он и кивнул на лежащие на журнальном столике ружья.

– Хорошо, едьте. Я все сделаю.

Оставшись один, Игорь покатил свою коляску на кухню. Ему тоже не мешало бы отвлечься. Он уже отвык от вида смерти и от войны, но с другой стороны, последние дни, а сегодня в особенности, он чувствовал себя полноценным человеком, и это было отлично. Он вновь почувствовал пропавший было вкус к жизни.

Вильня зажег газ на двух конфорках, на одну поставил кастрюлю воды, на другую сковородку. Вытащив из холодильника мясо, порезал его и кинул в уже кипящее масло. По кухне сразу же распространился приятный запах готовящейся пищи. Покрошив в миску огурцы, лук и зелень, посолил все это и заправил постным маслом. А на плитке уже закипала вода.

Внезапно его внимание привлек какой-то стук на балконе.

На минуту затаившись, Игорь прислушался. Ничего. Но после сегодняшнего налета от Клешни и его друзей можно всего ожидать.

Стараясь передвигаться как можно тише, Вильня покатил свою коляску в комнату. Там было пусто. Окно и дверь, ведущая на балкон, были закрыты шторами.

Осторожно взяв со стола двустволку, Игорь проворно переломил стволы и вставил два патрона- «семерки». Вернул стволы в исходное положение.

По-прежнему все было тихо.

Положив ружьё на подлокотники, Игорь подкатил кресло ближе к окну, при этом не нарушив тишины даже скрипом шин.

Тишина. Но ему вдруг показалось, что тишина эта зловещая.

Взяв ружье двумя руками, Вильня резким движением стволами отодвинул занавеску в сторону, открывая вид на окно, и замер на мгновение.

А в следующую секунду нажал сразу на два спусковых крючка, целясь в оскалившееся за стеклом лицо.

Машина мягко катилась по освещенной фонарями пустынной улице, на перекрестках мигали желтым глазом светофоры, впереди светились огни кафе «У фонтана», дождь прекратился, но прохожих почти не было видно, да это, в общем-то, и понятно, времени было, слава Богу, уже далеко за полночь.

– Ну, так куда ехать?

То ли от свежего воздуха, врывающегося в открытое окно, то ли просто от движения, но Дима, похоже, стал приходить в себя – взгляд его прояснился, руки перестали дрожать, а на лицо, это было видно даже в неверном свете фонарей, вернулся румянец.

– Едь дальше, я скажу, когда остановиться. – И голос у него тоже звучал уже покрепче.

Проехали ещё два квартала.

– Останови у того ларька, – показал рукой Дима на залитый светом киоск с четырьмя столиками перед прилавком.

– Угу. – Володя подрулил к бордюру.

Вытащив из кармана купюру в сто тысяч, майор протянул её Крашину.

– На, возьми «пузырь».

– Какой?

– Да любой, какая будет, ту и бери.

Кивнув, Дима открыл дверцу и выбрался из машины.

Петрушевский следил, как парень подошел к ларьку, переговорил с продавцом, и, протянув ему деньги, получил взамен литровую бутылку и сдачу. Вел он себя вполне адекватно ситуации, из чего Володя сделал вывод, что Крашин уже пришел в себя или, по крайней мере, приходит.

Заняв свое место в машине, Дима отдал сдачу Петрушевскому, а сам стал рассматривать приобретенную бутылку.

– Какая-то бурда под названием: «Водка Суворов». Наверное, в Одессе разливают, на Малой Арнаутской улице.

– Наверное, – согласился Володя. – Хотя все это фигня, лишь бы в ней сорок градусов было, а все остальное ерунда. – Петрушевский не спешил заводить машину. Достав сигарету, он закурил, выпуская дым в открытое окно. – Ну что, очухался?

– Да, вроде бы… – неуверенно ответил Дима.

– Ничего, не переживай, все будет нормалек. Держался ты молодцом! Что того амбала завалил, не страшно, он сам виноват. Если бы не рыпался, остался бы жить, а так… – Володя развел руками. – На все воля Божья!

– Это тот, что на кладбище с Клешней был, что советовал нас пришить, – пояснил Крашин.

– Правильно советовал! А Клешня – молодец, не послушался. Вот теперь мы ему и покажем, где раки зимуют.

– Или он нам.

– Или он нам, – не стал спорить майор. – Но это вряд ли.

– Почему?

– Дурак он. А дураки обычно долго не живут. Он бы и в Афгане долго не протянул, если бы мы вовремя не подоспели.

– Но согласись, за ним сила.

– Не сила главное, Димка. – Володя замолчал, задумавшись. – Ладно, выбрось пока это все из головы. Сейчас отдохнуть надо. Сейчас приедем, поедим, выпьем – и на боковую. Не мешало бы конечно, и девчонку под бок, да попроворней чтоб…

Петрушевский осекся, поняв, что затронул не совсем удачную тему. Посмотрев на Крашина, он заметил, что тот опять побледнел.

– Слышь, Димка, – решив расставить все точки над «и», начал Володя. – Ты уж извини, что так получилось с Викой. Не знаю, нашло что-то на меня, все время о ней думаю.

Петрушевский смотрел прямо перед собой и не заметил любопытного взгляда Крашина.

– Любовь с первого взгляда?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Как можно говорить о любви, если я и с женщиной-то за последние двадцать пять лет толком не разговаривал. Но Вика запала в душу, это уж точно. А любовь это или нет, я не знаю.

Щелчком выбросив сигарету в окно, Петрушевский запустил двигатель.

– Ладно, поехали, а то Игорь, наверное, уже заждался.

До самого дома ехали молча. Володя следил за дорогой, а Дима смотрел на проплывающий за окном город и думал о своем.

«Ну, с Петрушевским все понятно – отсутствие женского внимания и все такое, казарма, мужской коллектив, отсутствие родственников, его можно понять. Ну, а Вика? Что она в нем нашла? Конечно, здоровый, симпатичный, в общем-то, ну что, она раньше таких не видала? Непонятно. Правильно говорят – чужая душа потемки!»

Въезжая во двор, Дима заметил две машины, стоящие у его подъезда – ментовский «луноход» с мерцающим на крыше проблесковым синим фонарем и такой же сине-желтой окраски «РАФ». Правда, на нем мигалка была потушена.

– Не по нашу ли это душу? – спросил Петрушевский, останавливая машину чуть в стороне, и сам себе ответил: – Вряд ли.

– Это почему? Что стоит Клешне заложить нас ментам? Как ни крути, а двоих мы пришили!

– Не, вряд ли, – повторил Володя. – Ему нет смысла. Если он нас заложит, и нас заметут, мы многое можем рассказать. А ему это, я так думаю, невыгодно. Ему нужно выиграть время, поэтому он будет молчать. Или, по крайней мере, не будет нас называть, пусть, дескать, милиция сама ищет.

– Ну, а к кому же они тогда приехали? – Дима кивнул на замершие у подъезда машины.

– Вообще-то ты здесь не один живешь. Может, пьяные подрались, может, молодняк хулиганит, да мало ли что может произойти, не обязательно это должно нас касаться. Идем. Вила уже, наверное, заждался.

Они выбрались из салона, захлопнули дверцы, Петрушевский закрыл свою на ключ, и они направились к подъезду.

У входной двери стоял омоновец в серой униформе и, скучая, бил легко себя по голени резиновой дубинкой.

– Что там случилось, командир? – спросил Петрушевский, подходя ближе.

– Не ваше дело, – буркнул представитель власти в ответ, покосившись на бутылку водки в руках Крашина.

– Не наше, так не наше, – не стал спорить Володя и, пройдя мимо милиционера, вошел в подъезд. Дима последовал за ним.

Лифт ждать не пришлось, он был на площадке первого этажа. Подъем продолжался недолго, и вот уже они шагнули из полутемной кабины, попав сразу же в окружение людей.

На площадке было тесно от скопившегося на ней народа. Стояли, чего-то ожидая, жильцы и с этого этажа, и с других. Петрушевский и Крашин недоуменно переглянулись.

– Интересно, что тут произошло?

– Дима, – дернула Крашина за рукав соседка. – Там у тебя в квартире кто-то стрелял.

– Стрелял? – переспросил Петрушевский.

Соседка, пожилая седовласая женщина, согласно закивала головой.

– Да, да, стреляли.

– Идем. – Володя потянул парня за собой в сторону квартиры.

У входа в тамбур их остановил сержант милиции.

– Спокойно. Вы куда лезете?

– Командир, это его квартира, – указал Петрушевский на Диму, – а я с другом к нему в гости приехал. Что там случилось, сержант?

Сержант посмотрел сначала на одного, потом на другого, не обойдя вниманием и бутылки с прозрачной жидкостью.

– Вы хозяин? – спросил он у Димы.

– Я. – Голос его охрип и почти не был слышен, рука, сжимающая горлышко бутылки, вспотела. Дима прочистил горло и уже громче повторил: – Я.

– Командир, не томи, что там случилось?

Петрушевский хотел пройти, но сержант перекрывал проход.

– Сейчас. – Милиционер заглянул в квартиру и позвал: – Иван Федорович, Иван Федорович, тут хозяин квартиры явился.

В коридоре появился невысокий прилизанный мужичок лет сорока пяти.

– Капитан Яремин, уголовный розыск, – представился он, предъявляя удостоверение в красной обложке, хотя и так было понятно, что он не сантехник. – Вы хозяин? – посмотрел он на Петрушевского.

– Нет, он. – Володя в который уже раз показал на Диму и пояснил: – А я с другом гостим у него, друг в квартире должен быть, он инвалид. Что там произошло, товарищ капитан?

Следователь посмотрел на сержанта, тот едва заметно отрицательно покачал головой.

– Пройдемте.

Капитан поспешил войти в квартиру, Крашин не отставал. На пороге комнаты они оба остановились. Майор заскрежетал зубами, а Крашин стоял и удивленно моргал глазами; он смотрел и не мог понять, что он видит.

Верхнего света не было, и комнату освещали специально привезенные милицией яркие, но не дающие тени светильники. Вместо люстры с потолка свисал Вильня, привязанный за кисти рук к потолочному крюку, на котором ещё совсем недавно висела трехрожковая люстра; культи ног безвольно висели в метре от пола, а тело по самые локти было завернуто во что-то красное. Только через несколько секунд он понял, что было это «красное» – верхняя половина тела была завернута в вывернутую наизнанку кровоточащую кожу, снятую с нижней половины торса, где были видны обнаженные, сочащиеся кровью мышцы и кости.

Дима почувствовал, как возмущенно сжался желудок, и тут же его вывернуло на изнанку, он только успел отвернуться и опереться на стенку свободной рукой; бутылка выскользнула из пальцев другой руки, но, упав на линолеум, не разбилась, а завалилась набок и покатилась, булькая, к выходу. Рвать ему особо было нечем, перед налетом они специально не ели, а после ещё не успели, поэтому шла в основном желчь, горькая и густая, но спазмы продолжались, и Крашин с трудом переводил дыхание, продолжая извергать вязкую жидкость.

А Петрушевский, не отрываясь, смотрел на то, что осталось от его друга, и в нем медленно, но неотвратимо закипала злоба, и он прекрасно знал, на кого она будет направлена.

Ночь уже подходила к концу, но ни Петрушевский, ни Крашин ещё не спали.

Они сидели за столом в кухне перед рюмками, полными водкой и початой бутылкой «Суворова». Мясо, которое жарил Вильня, сгорело, макароны он сварить не успел, поэтому из закуски были только салат, приготовленный Игорем, да открытая банка кильки в томатном соусе.

Дверь в кухню была закрыта, и от смрада от сгоревшего мяса першило в глотке, не помогала и открытая настежь форточка. Но все же это было лучше, чем терпкий запах крови, витающий в комнате.

Труп, конечно же, увезли, но лужи крови на полу остались на месте, пока Петрушевский не собрал их тряпкой и не помыл пол. Но запах все равно остался.

Только от одной мысли об этом Крашина начинало тошнить. Правда сейчас, после трех выпитых рюмок, ему немного полегчало, сознание уже не так остро реагировало на окружающий мир, чувства притупились, мозг был как в тумане, водка, выпитая на голодный желудок, делала свое дело.

Петрушевский казался внешне спокойным, хотя на душе у него скреблись кошки, он не мог себе простить смерти друга, ведь он был, хоть и косвенной, причиной его смерти. Если бы он к Игорю не заехал, если бы не взял его с собой, если бы плюнул на Клешню, если бы не поехал за водкой… Конечно, этих «если» было много, но это ни в коей мере его не оправдывало. Если бы не он, Вильня был бы жив, пусть пьянствовал бы, но все же жил.

Вздохнув, Володя поднял свою рюмку.

– Давай, Дима, выпьем.

Крашин тоже поднял свою стопку, глаза его уже осоловели, но он ещё держался.

На столе осталась стоять ещё одна рюмка, наполненная водкой.

Не чокаясь, они выпили. Дима закусил салатом, майор закурил.

– Володя, почему? – пьяно уставившись на друга, спросил Дима.

– Не знаю, – пожав плечами, ответил тот.

– А кто?

– Не знаю, – повторил он. – Но я узнаю! Хотя нет. Я уже знаю! Это Клешня! Больше некому. Чтобы такое сотворить, нужно знать, что делать. – Начав говорить, Петрушевский уже не мог остановиться. – Я уже видел такое, там, в Афгане, духи это называли – «Красный тюльпан», так они расправлялись с нашими пленными солдатами. Но Игорю ещё повезло!

– Хм, повезло? – Дима пьяно удивился…

– Да, иногда эта пытка могла длиться сутками, кожу срезали не спеша, лоскутками, а человек был жив и все это чувствовал. Так что Игорю повезло, он умер почти сразу, если это вообще можно назвать везением. – Петрушевский тяжело вздохнул и сжал кулаки, сигарета, зажатая в пальцах, поломалась. – Но когда я его поймаю, ему такое везение не грозит. Он, сука, будет молить о смерти, он пожалеет, что не умер ещё тогда, под Кандагаром. С-сука! – Володя стукнул кулаком по столу, от чего водка из третьей рюмки выплеснулась на столешницу. – Сука!

Но его уже никто не слышал. Крашин, привалившись к боковой стенке холодильника, уже спал.

Петрушевский посмотрел на него, и его взгляд сразу же потеплел.

– Ничего, Димка, мы им ещё покажем, – прошептал он и опять налил себе водки.

Клешня в это время тоже пил водку, но не какую-то никому не известную «Суворов», а очень даже известный «Абсолют». Дымчатая литровая бутылка с металлическим медальоном в основании горлышка, почти уже пустая, стояла посреди кухонного стола в доме Фирсова.

Вокруг стола сидели пятеро уцелевших и хозяин дома. Пили без закуски, от чего настроение, и так паскудное, не улучшалось.

Следственная группа уехала совсем недавно, забрав трупы, вещественные доказательства и утащив «Мерседес» Грача с собой. «Моссберг», слава Богу, оставили. Документы на него были в порядке, а стрелять из него так никто и не стрелял, поэтому к вещдокам он не относился, сейчас он лежал на свободном стуле, и только своим видом успокаивал присутствующих: без оружия в данной ситуации они чувствовали себя неуютно.

– Я вот все думаю, кто это мог сделать? – кивнув на пробитую пулями дверь на другой стене коридора, задумчиво произнес Клешня.

– А что, есть варианты? – удивился Багор.

– Да, – вздохнув, Клешня пояснил: – Тут на меня какого-то хрена «черные» наехали. «Пасли» от самого Южноморска, а когда я остановился и проколотил понты, что вроде бы поломался, чурки тоже стали, решили «памоч брату вадытелу», – подражая кавказцам, сказал он. – Я их на мушку взял, но они тоже оказались ребятами тертыми, один хотел отвлечь внимание, чтобы другой успел выстрелить, да только у них ничего не получилось. Уж не знаю, как, но я их завалил обоих. Вот и думаю, не дело ли рук «черных» все это? – он опять кивнул в сторону залитой кровью комнаты.

– Не, Клешня, подожди, – остановил его Грач. – Если бы они хотели тебя убить и знали бы, где ты живешь, какой им смысл тебя «пасти», они бы приехали сюда сразу и замочили бы без всякой сраки-мороки, да и когда ты их замочил? Вечером?

– Ну да, уже смеркалось.

– Их корефаны еще, наверное, не в курсе, что ты их «охладил». Не, это не они! Это все эти твои дружки. Их работа. Они и статую увели. Больше некому.

– Подожди, ты же сам за ними гнался. Их в машине было трое, так?

– Ну.

– Ну и «ну». Трое – это майор, пацан и инвалид. Кто же тогда здесь бойню учинил?

– Ты их троих только видел. А может, ещё кто-то есть? А может, пацан кого подключил? Мало ли.

– Какой пацан, Грач, ты что? Это же не ларек бомбануть! Повесить на себя шесть жмуриков, это, ё-моё, какое очко нужно иметь! Какой дурак за это возьмется?

– За такие бабки найдутся! Да и майор твой тоже не пальцем деланный. Что у него, друзей нет?

– Да я же тебе говорю, они все погибли, ещё там, в Афгане.

– Те, допустим, погибли, я не спорю, но он же последние шесть лет тоже не на пяльцах вышивал. Он же воевал, ты сам говорил, в Карабахе, в Чечне. Где ещё? Не в штабе же он штаны протирал. Я его видел, Клешня, он, небось, спецназовец, это как пить дать!

Остальные одобрительно зашумели.

Клешня обвел их взглядом, задумался.

«Черт, все может быть. Наверное, служил в какой-нибудь «Альфе», ясное дело, что у него «концы» могли остаться. Дернул – кореша и явились! Да, в этом был смысл. Что ж тогда делать? Останавливаться поздно, машина уже набрала ход, её теперь можно остановить только одним способом – своей смертью, а умирать-то не хочется! Что же делать? Идти дальше! Нужно во что бы то ни стало выцарапать у них статую, быстро продать, бабки пустить в оборот и подмять власть под себя. Иного выхода не было».

– Да, Грач, ты, наверное, прав, – согласился Клешня. – Но останавливаться поздно. – Он обвел всех взглядом. – Если Сухарь узнает о том, что мы задумали, нас всех на ножи поставят.

– Что же делать? – спросил Баркас.

– Что? Нужно забрать обратно статую!

– А как?

– Я кое-что придумал, думаю, проканает.

Не спали этой ночью и на квартире Ибрагима Канаева, предводителя чеченской группировки в Южноморске. Посланные следить за интересующим его человеком люди так и не вернулись, и вестей от них никаких не было. А из Грозного его уже поторапливали, в век электроники информация распространяется быстро, и о звонке профессора Машкова уже было известно в столице Ичкерии. Статуя, бесследно исчезнувшая шесть лет назад в Афганистане, наконец-то нашлась. Это был великий день, и Канаев был рад, что это случилось на его территории, что он причастен к этому событию, знаменательному не только для Ичкерии, но и для всего мусульманского мира.

Узнав о звонке профессора, Ибрагим воздал благодарную молитву Аллаху, хотя не делал этого уже давно, с тех самых пор, как поселился в этом русском городе. Но сейчас он почувствовал потребность в этом и не стал противиться велению души. Став коленями на ковер, повернулся лицом на восток, уже потемневший, и совершил намаз, шепча суры из Корана и отбивая неторопливые поклоны. Он от всего сердца радовался и верил.

Тем тягостнее было ожидание вестей.

Время уже приближалось к полуночи, но ни Мустафы, ни Саида до сих пор не было.

Пришел Бироев, Клешня без труда узнал бы его, это был кавказец, которого он встретил у музея. Ибрагим вопросительно взглянул на него.

– Что нового?

– От них ничего. Узнали только все об этом русаке.

– Кто он?

– Анатолий Фирсов, – читал по бумаге Бироев, – кличка Клешня, из Владимирской «бригады», по некоторым каналам стало известно, что он хочет захватить там у себя власть, остро нуждается в деньгах, поэтому, наверное, и хочет продать статую ангела. Служил в Афганистане, после ранения и плена демобилизован. Что интересно, как раз в то время, когда пропала статуя, был освобожден из плена спецотрядом шурави. Живет где-то за городом, адреса нет.

Канаев, казалось, даже не слушал. Сжав в кулак бороду, он задумчиво стучал пальцами свободной руки по подлокотнику кресла.

- Звонили из Грозного, – продолжал Бироев, и на этот раз привлек внимание старшего. – Днем должен прилететь человек от них, который знает, как обращаться с ангелом.

– Когда он будет?

– В три сорок.

– Встретишь, – бросил Канаев, опять задумавшись.

Тишину, воцарившуюся в кабинете, разорвала трель телефонного звонка.

Протянув руку, Канаев взял трубку, приложил к уху.

– Слушаю.

– Нашли Мустафу и Саида, – доложил взволнованный голос.

– Где?

– На дороге, ведущей к Сухому лиману.

– Где это?

– За седьмым километром.

– Что с ними?

– Умерли. Мустафа на месте, пуля попала в голову, Саид по дороге в больницу, у него были две пули в груди.

– Алла Акбар, – прикрыв глаза, пробормотал Канаев. – Ладно, отбой.

Положив трубку, Ибрагим посмотрел на своего помощника.

– Он убил их обоих. Найди его. Живым.

– Хорошо.

– Давай, действуй.

Г Л А В А 6

«Кто дает ответ, не выслушав, тот глуп,

и стыд ему»

Притчи 18:13.

Утро, как и предыдущий день, было пасмурное, только тучи поднялись немного выше, но все так же серыми клубами карабкались друг на друга. Дождя не было, и асфальт под теплым летним ветерком быстро подсыхал, светлел серым вокруг частых блестящих луж.

Первый поток прохожих, спешащих на работу, уже схлынул, и сейчас по тротуарам спешили на учебу школьники, домохозяйки шли на рынок и по магазинам, выгуливали собак пенсионеры.

На две иномарки, заляпанные грязью, свернувшие во дворы, никто внимания особого не обратил. Теперь фирменные машины не были редкостью, приковывающей взгляды, иногда казалось, что их стало даже больше, чем отечественных автомобилей.

Серебристый «Ниссан» и бело-зеленая «Мазда» медленно пробирались по извилистым междворовым дорогам мимо игровых площадок, кое-где зеленеющих кустов, мусорных баков. Сейчас дворы были пустынны, они наполняться жизнью только после обеда, когда вернуться домой школьники, а к вечеру ещё и детвора из детских садов.

Но безлюдность была только на руку сидящим в машинах молодым людям. Лица их выглядели угрюмыми, но настроены они были решительно, а решительность им придавала извечная жажда жизни и власти.

Наконец машины добрались до пункта назначения. Мигнув красными фонарями стоп-сигналов, они замерли на месте напротив одного из подъездов кирпичной девятиэтажки. Открылись дверцы, из обеих машин появились пятеро атлетически сложенных парней.

– Дуст, Багор – остаетесь у машин, – привычно командовал Клешня. – Баркас, Грач – со мной.

Трое отделились от группы и направились к подъезду.

Недолгий подъем на лифте, и вот они стоят перед обыкновенной щитовой дверью, окрашенной темно-коричневой половой краской.

Баркас занял позицию справа от дверного проема, Грач – слева, прямо напротив двери стоял Клешня. Помедлив секунду, он вдавил кнопку звонка, с той стороны двери пиликнуло, и почти сразу же послышались шаги, щелкнул замок, и дверь распахнулась.

На пороге стояла Вика, улыбка медленно сползла с её лица, уступив место маске разочарования.

– Привет, – улыбаясь, поздоровался Клешня, и шагнул в квартиру.

Девушка невольно попятилась, и тут же у неё на шее сомкнулась клешнеобразная искалеченная рука.

– Молчи, сука! – все так же улыбаясь, прошипел Клешня.

Из-за его спины показались ещё двое «кожаных». Они бросились по коридору, заглядывая во все помещения. Много времени это не заняло, квартира была небольшая.

– Никого, – доложил Грач.

– Отлично. – Клешня не переставал улыбаться, но от его улыбки Вику пробрала дрожь. – Значит так, – повернувшись к девушке и немного ослабив хватку, начал Клешня. – Сейчас ты оденешься и поедешь с нами. Понятно? И без фокусов, а то последнее время нервы у нас совсем расшатались, можем и зацепить слегонца. Понятно? – Девушка покорно кивнула головой. – Ну, раз понятно, значит, действуй. И побыстрее! – Он, наконец, отпустил её шею, но на нежной коже остались два уродливых следа от пальцев.

Вика метнулась в комнату. Сейчас на ней были одеты только длинная футболка и трусики; она проворно натянула голубые джинсы, обула кроссовки. Клешня протянул ей джинсовую куртку, которую снял с вешалки, и открыл дверь.

– Запомни – без глупостей, – напомнил он девушке, и первый вышел из квартиры.

Никто больше не проронил ни слова. Спускались вниз пешком, по лестнице.

Во дворе Вику посадили в серебристый «Нисан» Клешни на заднее сидение, двое парней сели по бокам. Клешня задержался у «Мазды».

Достав из кармана блокнот и ручку, он стал что-то писать, пристроившись на капоте, закончив, вырвал листок и протянул его Багру, блокнот и ручку спрятал обратно во внутренний карман куртки.

– На, – пояснил он, – сунешь в дверь и позвонишь, они найдут. А потом дуй на хату к Грачу, мы там будем. Понятно?

– Да, шеф. Сделаем в лучшем виде!

Клешня кивнул и занял место в своем автомобиле, завел двигатель.

– Ну что, поехали!

И мягко тронул машину с места.

Вика сидела, зажатая с двух сторон плечами подручных Клешни, и боялась пошевелиться, даже дышала через силу. Она никак не могла понять, что же происходит.

Она, конечно же, знала кто такой Клешня, её и раньше беспокоила эта непонятная дружба Димки и Фирсова, но она ничего не говорила, тем более что Клешня всегда был приветлив, улыбался. Впрочем, он улыбался почти всегда, и когда сжимал ей горло своей изуродованной рукой, он тоже улыбался.

Девушку от этого воспоминания невольно пробрала дрожь, её кожа до сих пор сохраняла следы этого жуткого прикосновения.

Но все-таки он всегда был настроен дружелюбно, а тут вдруг: «Молчи, сука!» Вика вспомнила, как в этот момент сверкнули его глаза, она сразу же поверила, что он может её убить, это читалось в его взгляде, взгляде убийцы. Но он её не убил! Зачем же она ему нужна? Непонятно. Но спрашивать она не хотела – если ей соврут, пользы никакой, если скажут правду… иногда правда бывает хуже лжи. Нет, нет! Она ничего не будет спрашивать! Лучше находиться в неведении и надеяться на лучшее.

Она затравлено оглянулась на двух качков, зажавших её с обеих сторон, взглянула на короткостриженный затылок Клешни.

Да, все правильно, лучше не спрашивать ничего!

К тому же есть Володя! Уж он-то её вытащит, он этих уродов на куски порвет!

Настроение от этих мыслей сразу же поднялось, Вика приободрилась, она увидела людей, идущих по тротуару, машины, проезжающие мимо, мир сразу же наполнился жизнью.

Да, Володя её спасёт!

– Иван, Ива-ан… – Сухарь открыл глаза.

Нина легонько трясла его за плечо.

– Иван, просыпайся.

– Что такое? Какого хрена? – Сухарь чувствовал себя невыспавшимся и совершенно разбитым, он терпеть не мог ранние подъемы.

– Там Петля пришел, – пояснила Нина раннюю побудку, – тебя спрашивает. Срочно.

– Шо ему надо?

– Не знаю, – пожала плечами Нина.

Глянув на часы на прикроватной тумбочке, Сухарь тихо выматерился. Какого хрена Петля приперся в такую рань? Какого, спрашивается, он вообще сюда приперся?

Взгляд Сухаря упал на девушку.

Нина была одета в розовый халат, на стройных ножках розовые пушистые шлепанцы, и, несмотря на столь раннее пробуждение, выглядела она свежей и бодрой, чего нельзя было сказать о нём. Ранние подъемы давались ему с трудом. Вот сидеть допоздна – это, пожалуйста, хоть до утра, но потом крепкий здоровый сон и желательно подольше. А Нинка, пожалуйста, с утра пораньше свежа как огурчик. Он осмотрел её всю с ног до головы, он был уверен, что под халатом ничего нет, абсолютно ничего, только обнаженное горячее тело, способное приносить море наслаждения. Ему вдруг захотелось послать Петлю куда подальше, а самому затащить эту похотливую кошечку в постель, и…

Но мечтам не суждено было сбыться.

Открылась дверь, и в спальне показалась голова Петли, глаза его были вытаращены от переполнявших все его существо новостей.

– Сухарь, давай шевелись! Тебя ждут!

– Кто меня может ждать в такую рань? – зло спросил «бригадир».

– Чеченцы из Южноморска приехали. Тебя спрашивают. Срочно!

– А им чего надо? – Сухарь уже понял, что придется вставать, одеваться и ехать, чеченцы народ серьёзный, их нельзя заставлять ждать, неспроста они приехали, что-то случилось. Ему вспомнился вчерашний приход Клешни в ресторан, он там вроде бы тоже что-то о кавказцах плел, стреляли в него или он в них, Сухарь сейчас плохо помнил, но что-то определенно было.

Вообще от Клешни последнее время одни неприятности – то кто-то звонит, сообщает, что Клешня его подсиживает, то какие-то непонятки с кавказцами, да и сам он все время волком смотрит, недовольный вечно. Замочить бы его, так опять же нельзя, слишком хорошо к нему Утес относился, да и у самого авторитет есть среди людей «бригады». Слишком многие за него подпишутся. Вот и приходится терпеть все его выходки.

– Ладно, – бросил он Петле, – иду. Исчезни!

Быстро одевшись, Сухарь подошел к Нине, стоявшей все это время у окна и с легкой улыбкой наблюдавшей за его сборами. Он прижал её к себе, обняв за талию. Даже сквозь её одежду почувствовал упругость фигуристого тела. Склонившись к её уху, он прошептал, касаясь губами её щеки:

– Не одевайся, я скоро вернусь.

В ответ она легонько укусила его за мочку уха.

– Я буду ждать.

Сухарь почувствовал, как внизу живота зашевелился «младший брат». Тяжело вздохнув, он решительно повернулся и вышел из комнаты.

«Нужно по-быстрому уладить все дела и вернуться!» – решил он, подходя к переминающемуся с ноги на ногу Петле.

– Поехали, быстро! – и, открыв дверь, первым вышел из квартиры.

Белая «Тойота-Корона» Петли резво бежала по улицам города. Сухарь думал, что относительно недолгая поездка пройдет в молчании, но на Петлю вдруг напала болтливость.

– Слышал новости? – спросил Петля, как только машина тронулась с места.

Сухарь посмотрел на своего зама, как на идиота.

– Петля, ты что, даун? Какие новости?! Я же только что проснулся.

– У Клешни на хате стрельба была, – не обратив внимания на оскорбление, выдал информацию Петля.

– У Клешни? – это уже было интересно. – Кто стрелял? Кого замочили?

В глубине души Сухарь надеялся, что с Клешней уже покончено, что анонимный звонок был не приколом, а действительным предупреждением.

– Кто стрелял, неизвестно. А завалили кучу народа – Пачку, Шныря, Гирю, Карася, потом, Кирюшу и Чинарика. Во!

– Ни хрена ж себе! А за что это их так жестоко?

– А хрен его знает! – Петля пожал плечами. – Никто не в курсах.

– Ну, а Клешня как же?

– А никак! Его как раз тогда дома не было, он только после этой заварухи и приехал.

– А чего они там собрались-то все?

– Без понятия, – опять пожал плечами Петля, – бухали, наверное. Что же ещё?

– Понятно, – вздохнул Сухарь задумчиво, и подумал: «Странно это все».

«Тойота» уже выезжала в проулок, ведущий к «Венеции». На стоянке было пусто. Да это и понятно, кто в такую рань по кабакам будет ездить? Но Сухарь удивленно оглянулся.

– А где же машина чурок?

– Не знаю. – Петля тоже оглянулся и махнул рукой. – Тебе же не с машиной встречаться, а с чурками, а они в ресторане ждут, какая тебе разница, где они колеса оставили. Может, они вообще на автобусе приехали, хрен их там знает.

– Н-да, – только и ответил на такую тираду Сухарь.

– Ну, шо, идем?

– Идем.

Они выбрались из машины и, пройдя по выложенной фигурной тротуарной плиткой летней площадке, вошли в ресторанчик.

В чистом зальчике было по-домашнему уютно, тихо играла музыка, хитрыми гитарными переборами радовал слух Джипси Кинг, в очищенном от табачного дыма мощным кондиционером воздухе распространялся аромат свежесваренного кофе и едва уловимый запах жарящегося на кухне мяса.

В этом ресторане Сухарь чувствовал себя, как дома. По-хозяйски он прошел к угловому столику, за которым сидели два кавказца, единственные посетители в этот час. Один, гладко выбритый, аж до синевы, поднялся навстречу, второй, заросший бородой по самые глаза, остался сидеть.

Сухарь пожал протянутую руку и опустился на стул.

– Меня зовут Рустам Бироев, – представился, улыбаясь, гладковыбритый. Бородатого он не назвал, словно его здесь и не было. – Извиняюсь, что пришлось побеспокоить в столь ранний час, но у нас возникла проблема, которая требует безотлагательного разрешения.

Бироев говорил на чисто русском языке, без малейшего намека на акцент и изъяснялся так хитро, словно проходила встреча двух дипломатов, а не представителей криминальных кланов, Сухаря это несколько обрадовало. Если с ним так культурно обращаются, то значит, никакой опасности нет, по крайней мере, для него. Петля же от удивления просто дар речи потерял, он сидел с открывшимся ртом и во все глаза смотрел на кавказца.

Официант принес всем кофе и удалился.

– Чем могу быть полезен? – Сухарь тоже решил взять светский тон на вооружение – раз с ним по-хорошему, то и он будет по-хорошему, пусть видят, что во Владимирске люди тоже не пальцем деланные.

От такого поворота Петля чуть кофе не захлебнулся. Теперь он удивленно вылупился на своего босса.

– Нам нужно найти одного человека, – Бироев обнажил в улыбке крепкие белые зубы и пояснил: – Этот человек один из Ваших подчиненных. – Рустам сделал паузу и продолжил: – У нас пропала одна очень ценная вещь, ценная не только в смысле дорогая, хотя это тоже, но ещё она ценна как религиозная реликвия, а для нас, мусульман, очень дорого все, что относится к нашей вере. Надеюсь, Вы это понимаете. Так вот у нас есть сведения, что эта вещь у одного из ваших людей. Как она к нему попала, мы не знаем. И чтобы не было недоразумений, мы решили поговорить сначала с Вами. – Он пристально посмотрел в глаза Сухарю, и того невольно пробрал озноб; этот взгляд был ещё более красноречив, чем язык чеченца, эти черные глаза говорили одно: «Если ты нам не поможешь – ты труп!», и Сухарь, за спиной у которого тоже была немалая сила, поверил, что так оно и будет.

В горле у него запершило, и он сделал большой глоток черного обжигающего напитка.

– И… кто же этот человек? – спросил, наконец, Сухарь.

– Это Анатолий Фирсов, его ещё называют Клешня, – тут же ответил Рустам.

Опять Клешня! Сухарь и Петля обменялись многозначительными взглядами.

– И что же от нас требуется?

– Нам нужен его адрес.

– И все?

– Да, больше ничего.

Сухарь и Петля вновь посмотрели друг на друга. Они оба понимали, что Клешня – это очень сильный конкурент, и если он придет к власти, а он, судя по всему, стремится именно к этому, им обоим будет уготована одна и та же участь – сырая могила! Поэтому этот визит был очень к месту, можно было избавиться от Клешни чужими руками, а на них даже тень подозрения не упадет. Да, это была удача!

Немного помолчав, словно раздумывая, Сухарь, наконец, посмотрел в глаза собеседнику.

– Ну что ж, нам тоже не нужны неясности, и не нужен человек, который что-то замышляет за спиной организации, поэтому я скажу его адрес. Записывайте.

Сухарь был доволен, эти «звери» решат все его проблемы.

Проснулся Петрушевский с ужасной головной болью, казалось, череп вот-вот расколется на части. В последнее время он, конечно, уже привык к головным болям, но этим утром было что-то невероятное.

Поднявшись, Володя прошел в ванную и засунул голову под кран, включив холодную воду. Боль немного отпустила, но он знал, что это ненадолго.

Вытерев голову полотенцем, он опорожнил мочевой пузырь и вышел из санузла. Пройдя на кухню, поставил на плиту чайник.

«Нет. Все! – решил он. – С выпивкой пора завязывать! Врачи правы – так и скопытиться недолго».

Володя посмотрел на Димку, он спал здесь же, сидя на стуле, положив голову и руки на стол. Как его не уговаривал майор, он наотрез отказался спать в комнате, хотя Петрушевский там уже все прибрал.

«Я, наверное, вообще там никогда спать не смогу, – пьяно упирался Крашин, вцепившись обеими руками в стол, – оставь меня, я буду спать здесь!»

В конце концов, Петрушевский махнул на него рукой и оставил на кухне, а сам отправился спать в комнату.

Его уже давно не страшила смерть ни чужая, ни своя. Он просто привык к ней, живя бок о бок с ней вот уже добрых два десятка лет. Ему, конечно, было жаль Игоря. Пройти через ад Афгана и остаться в живых, пусть покалеченным, но все же живым, и умереть вот так мучительно, когда считал, что все опасности уже позади... Да, это несправедливо. Но с другой стороны, считал Петрушевский, лучше такая смерть, чем долгое угасание в инвалидном кресле в компании алкашей и бомжей, которое грозило Вильне в будущем, и смерть от белой горячки или от ножа придурка-собутыльника. Как ни крути, а Игорь умер как на войне, следователь даже говорил, что он успел выстрелить. Можно сказать, что он пал геройской смертью, пусть даже эта война невидимая. Петрушевский не заметил, что сегодняшние мысли противоречат вчерашним, но, в общем, это не имело значения. Умереть в бою было вполне достойно, так он считал, а все остальное просто демагогия.

Чайник уже яростно пыхтел паром, и Володя, сыпанув полную чайную ложку чая в кружку, залил её кипятком.

– А я? – прохрипел пересохшим горлом проснувшийся Дима, ошарашено глядя на майора.

Видок у него был тот ещё – волосы всклокочены, глаза красные, как у бешеной селедки, опухшие от слез и недосыпа.

Петрушевский заварил ещё одну чашку чая и пододвинул её парню.

– Мне это все приснилось или в натуре все так паскудно?

Володя на это только криво усмехнулся.

– Что хмыкаешь? От твоего хмыканья ни тепло, ни холодно. Особенно Игорю.

– Тут ты прав. Ему уже все по барабану.

– Ну?

– Что «ну»?

– Что ты намерен делать?

– Что? – Петрушевский отхлебнул горячего чая, вспоминая, сколько раз он пил чай вместе с Вильней, обжигая губы о края алюминиевой чашки из набора десантной фляги. – А что делать? Искать этих мудаков, поотрезать им яйца и завалить как свиней.

– Хм. Мы уже раз попробовали, и что?

– Что? На двух мудаков стало меньше. Это как минимум. Вот и продолжим в том же духе, а заодно и статую заберем.

– Нас было трое, – Крашин показал три пальца, а затем один загнул, – а теперь нас двое, и это только за один день «боев», выражаясь военным языком. Он почти кричал. – И я не хочу быть следующим! Не хочу висеть с содранной кожей и молить о скорой смерти. Хренушки! Я выхожу из игры. Ты хочешь воевать – воюй! С меня достаточно! Сыт по горло!

Петрушевский все также невозмутимо продолжал прихлебывать чай.

– Все?

– Все!

– Жаль, конечно, но у тебя ничего не получиться.

– Это почему же?

– Мы в этом деле завязли накрепко, и выйти из него нет никакой возможности, кроме как быть убитым. Будешь ты со мной или нет, это уже не имеет никакого значения, ты все равно будешь на прицеле. В данном случае ты можешь умереть, либо не участвуя в деле, либо участвуя, либо, – Володя сделал паузу, – оставшись в деле, выиграть войну и остаться в живых.

– Я позвоню Клешне и скажу, что выхожу из игры.

– И что? Ты думаешь, он тут же приедет к тебе распить «мировую»? Боюсь. Он тебя замочит при первой же возможности, а не он, так другие. Не забывай, ты убил одного из них, и их святая обязанность отомстить тебе.

– Но я не хочу больше этого дерьма! Не хочу убивать! Не хочу быть убитым! Я хочу просто спокойной жизни. Хочу пить водку, трахаться, спокойно спать, хочу жить.

– Все это ты сможешь делать, когда мы доведем дело до конца.

– Я не хочу, – прошептал Крашин, положив голову на сжатые кулаки. – Не хочу!

– Есть такое слово – «надо»! – Петрушевский оставался совершенно спокоен, он не раз видел людей в таком состоянии и знал, что оно пройдет, это просто реакция на опасность, на возможную смерть.

Воцарилось молчание. Петрушевский подлил себе ещё кипятка и продолжал пить чай; этот тонизирующий напиток тоже снижал головную боль. Крашин неподвижно сидел, склонившись к столу. Казалось, он спит.

– Что будем делать? – наконец спросил он.

– Я уже сказал. Искать этих ублюдков.

– Где?

– Там, где и вчера.

– Ага, так они нас там и ждут.

– И я думаю, что они нас не ждут. Это нам только на руку.

Крашин поднял голову и посмотрел на майора.

– Ты серьёзно?

– Ага.

– Что, прямо днем?

– Я не думаю, что там сегодня так уж людно.

– А дачники?

– Что им там делать, там же болото по колено.

Дима пожал плечами.

– Тебе виднее. Только оружия у нас поубавилось.

– Да, это хреново, – с сожалением согласился Петрушевский, и задумчиво постучал по крышке стола.

Вчера опергруппа изъяла оба охотничьих ружья, как вещественное доказательство. Стволы обоих были закопчены, что свидетельствовало о произведенных недавно выстрелах, да и соседи показали, что слышали выстрел или два, конкретнее никто не мог сказать. Короче, ружья забрали, а от патронов толку мало. Оставался только АПС. Конечно, машинка шикарная, но одна, а у противника, скорее всего, «артиллерия» присутствует в достаточном количестве. Но ничего не попишешь, придется обходиться тем, что есть, да благодарить Бога и за это.

Его размышления прервал звонок в дверь.

Крашин испуганно взглянул на друга, в его глазах читался немой вопрос.

Жестом удержав его на месте, Петрушевский взял со стола кухонный нож с деревянной ручкой и осторожным шагом двинулся к двери, там он остановился, прислушался. В этот момент он пожалел, что оставил пистолет в машине, но держать его при себе, когда в любой момент могут нагрянуть менты, было тоже опасно.

За дверью было тихо – ни шорохов, ни голосов, ни шагов. Петрушевский пожалел, что в двери нет глазка, это намного упростило бы дело.

Держась в стороне от двери, Володя левой рукой отпер замок и резким движением распахнул дверь.

На площадке никого не было, только кружась, падал небольшой листок бумаги. Он, видимо, был воткнут в зазор между дверью и косяком.

Осторожно выглянув из квартиры, Петрушевский осмотрелся. По-прежнему никого не было видно. Убрав нож, Володя подобрал бумагу и захлопнул дверь.

Пройдя на кухню, он опять занял свое место и развернул сложенный вдвое листок, вырванный скорее всего из какого-то блокнота.

Как Петрушевский и предполагал, это оказалась записка, и её авторство не вызывало сомнений.

«Димка, – говорилось в записке, – у меня есть то, что тебе дорого, предлагаю обменять это на то, что есть у тебя и дорого мне. Скажи об этом Петрушевскому. Звони, обговорим».

– Что там? – спросил Димка, и Петрушевский передал записку ему. Крашин прочитал раз, потом другой, поднял удивленный взгляд на Володю. – Не понял, о чем он чешет? Что дорого мне? Что дорого ему? Я лично ни хрена не могу вкурить!

В отличие от Крашина, Петрушевский понял все и сразу, и настроение у него от этого не улучшалось.

– У него Вика, – пояснил он Диме, – и он предлагает обменять её на статую.

– Чего? – удивился парень. – Так у нас же её нет!

– Он об этом, видимо, не знает.

– Подожди. Если у нас её нет, и у них нет, так где же она?

– Не знаю, – пожал плечами Володя. – И мне на это наплевать.

Он был не на шутку озабочен похищением девушки.

– Подожди. Как наплевать? Ты же сам говорил, что нам нужно забрать статую.

– Это был последний пункт, – подняв палец вверх, подчеркнул майор. – Сейчас меня интересует другой вопрос – как вытащить Вику?

– Так статуи-то у нас нет!

– Вот именно! Поэтому-то наша задача и усложняется.

Крашин почесал голову.

– Все равно непонятно, куда делась статуя? Вчера-то она была у них?

– Не знаю! – Петрушевский поднялся. – Собирайся, поехали.

– Куда? – поинтересовался Дима.

– В гости, – бросил майор и пошел обуваться.

Мягко шурша по асфальту протекторами, тихо урча двигателем, машина шла по трассе. За стеклами посвистывал, проносясь мимо, ветер. «Жигули» – это не «Мерседес», звукоизоляция тут не к черту, хотя, конечно, бывает и хуже.

Петрушевский опять что-то напевал себе под нос, сосредоточившись на дороге. Ему не хотелось стать одной из жертв гаишников, во-первых, потому что «Стечкин» лежал возле рычага переключения передач, а, во-вторых, ему не хотелось светиться здесь, ведь впереди вполне возможны осложнения со стрельбой, и, наконец, в-третьих, его просто поджимало время, а время сейчас решало многое.

Его очень беспокоила мысль, что Вика в руках у Клешни. Разумом он понимал, что причинять ей вред Клешне нет никакого резону, но сердце твердило другое – девчонка в опасности! Допустим, в Клешне осталось что-то человеческое, а где есть гарантия, что что-то человеческое осталось в его головорезах, они выглядели полными дегенератами, а таким раз плюнуть человека убить, или, что очень правдоподобно, изнасиловать. Кто знает, что у них на уме? Утешало одно – им нужна статуя, и они поостерегутся делать опрометчивые шаги. Оставалось надеяться на их здравый рассудок.

Хоть Димка и не хотел этого, но мысли невольно возвращались к Вике. Несмотря на то, что произошло между ней и Петрушевским, парень ничуть не охладел к девушке, даже наоборот, он чувствовал, как обида, злость и ревность, бушевавшие в нем вчера, превращаются в ещё более сильную любовь, так, по крайней мере, ему казалось. Ему очень хотелось увидеть Вику, прижать её к себе, обнимать, целовать, он её очень сильно хотел и душой и телом. И это желание мучило его неимоверно. Не обращая внимания на майора, он смотрел на проносящуюся мимо местность, вспоминая дни и ночи, проведенные вместе с Викой. Эти воспоминания будоражили все его существо и требовали действий. Он не хотел показать своих чувств Петрушевскому, поэтому нацепил маску равнодушия и цинизма, но на самом деле все буквально кипело у него внутри от жажды действии, он едва мог скрыть это, и пока ему это удавалось. Даже когда пришлось разговаривать по телефону с кем-то из подручных Клешни, он выглядел вполне спокойно.

– Кто это? – поинтересовался незнакомый голос на том конце провода.

– Мне Толика.

– Понятно. Я спрашиваю – кто это?

– Это Дима.

– Ага. Понятно. Значит, Дима, слушай сюда. Сегодня вечером, в одиннадцать часов, привезете «железяку» к тыльной стороне модуля. Знаешь, возле стадиона между второй и третьей школами?

– Да… – начал было Дима, но голос перебил его.

– Ну, так вот, подъедете туда. Понятно? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Понимаешь, кому-то может быть очень плохо, да и вам не поздоровиться. Понятно?

– Да.

– Ну, вот и отлично. До встречи. – И в трубке зазвучали гудки отбоя.

Вешая трубку, Димка ухмыльнулся. «Без выкрутасов не получиться. Клешня не знает кое-чего. Записку можно было писать не мне, а Петрушевскому. Он не сторонний наблюдатель, а кровно заинтересованная сторона, а это уже совсем меняет дело. Боюсь, что у них ни черта не получиться. Хотя, что здесь может сделать Петрушевский, просто ума не приложу».

Но когда Дима вкратце пересказал ему разговор по телефону, Петрушевский посвятил его в план действий.

– Сперва мы поедем на хату к Фирсову.

– Но его же там, скорее всего, нету. Говорил-то со мной другой.

– Да, скорее всего, нет. Но это и не важно. Знаешь, что решает успех боевой операции? – Крашин отрицательно помотал головой, хотя и мог привести несколько вариантов ответа. – Почти все решает информация! Вот за информацией мы туда и поедем. Расколем эту «бабку-божий одуванчик», пусть расскажет нам, что к чему.

И запустив двигатель, Петрушевский повел машину в сторону дачного общества «Волна».

Доехав до знакомого уже поворота, «Жигуль» свернул на грунтовку.

Почти летний ветерок уже более-менее подсушил суглинок, и дорога стала более проходима, чем ночью, хотя жирная грязь все равно липла к колесам.

На этот раз майор остановил машину, не доезжая до участка Клешни, свернув в один из боковых проездов. Заглушив двигатель, он повернулся к Крашину.

– Значит, так, Димка, ты остаешься здесь! – Парень удивленно поднял брови. – Двоим туда идти нет никакого смысла. Навряд ли их там много, да и пистолет у нас только один. Так что получается, что один из нас будет безоружен, а, следовательно, будет нуждаться в защите, а так как оружием лучше владею я, то и идти нужно мне, – Крашин со всем этим был согласен, поэтому молчал, а Петрушевский продолжал: – Да и шуму один человек наделает меньше, чем двое. Но ты здесь тоже не спи. Следи за подъездной дорогой. Если кого-то увидишь – свисни. Свистеть умеешь?

– Конечно!

– Вот и отлично. – Взяв пистолет в руки, Володя проверил, заполнен ли магазин и дослан ли патрон в канал ствола. Все было в порядке. Убрав оружие в карман камуфляжной куртки, он посмотрел на Диму. – Ну, я пошел. Не спи!

– Не буду. Ни пуха, ни пера! – сказал он уже в спину вылезавшего из машины друга.

– К черту! – ответил тот, обернувшись на мгновенье, и, перепрыгнув через забор, скрылся в молодом дачном саду.

Дима ещё какое-то время смотрел на молодую зелень фруктовых деревьев, где ещё пару раз мелькнула пятнистая куртка майора, а потом, вздохнув, повернулся к дороге, настроившись на долгое ожидание.

А Петрушевский тем временем пробирался к участку Клешни, для этого ему нужно было пересечь четыре участка. Он осторожно шел между засаженными редиской и морковкой грядками, стараясь прятаться за кустами крыжовника и смородины, за невысокими и раскидистыми кронами карликовых яблонь и персиков. Была бурная пора цветения и роста, и прятаться было нетрудно. Почва, правда, ещё мокрая после ночного дождя, липла к ребристым подошвам ботинок, и они оставляли довольно таки четкие следы, но с этим приходилось мириться. Володя только по возможности выбирал места с травой, либо с плотно утрамбованной почвой, где отпечатки оставались не столь четкие.

Наконец, он подобрался к забору, ограждающему участок Клешни.

Фирсов не утруждал себя возделыванием огорода. За полутораметровым забором, сваренным из арматуры и уголка, зеленела только трава на газоне с растущими вдоль подъездной дорожки и вокруг дома кустами роз, да тут и там тянулись к небу фруктовые деревца, явно нуждающиеся в обрезке.

Участок выглядел пустынно, не было видно и машины ни перед домом, ни перед воротами, но что было в гараже, Петрушевский, естественно, не знал. Не знал он и того, сколько людей находиться в доме, и есть ли они там вообще, но он собирался это выяснить в самое ближайшее время.

Одной из задач, стоявшей перед ним, было проникнуть в дом, и теперь он видел, что это не проблема – одно из окон было разбито, из рамы торчали острые осколки стекла, а тихий ветерок колыхал легкую занавеску, выбившуюся на улицу. Прикинув примерную планировку дома, Петрушевский решил, что это гостиная – та самая комната, где вчера было собрание братвы, и в которую они с Димкой ворвались. Видимо, одна из пуль разбила стекло. Что ж, тем лучше. Осталось узнать, где расположен противник. Автоматически Петрушевский продолжал мыслить военными категориями и понятиями, что, впрочем, вполне подходило к сложившейся ситуации.

Прождав минут десять, майор так и не заметил никакого движения. Либо в этой половине доме никого нет, либо дом вообще пуст. Последнее было нежелательно. Петрушевскому очень не хотелось «танцевать» под дудку Клешни, во-первых, потому что у него не было статуи, во-вторых, потому что у Клешни позиция будет выгодней, чем у них. Именно из-за этого ему и нужна была информация, и получить он её мог только в этом доме, если, конечно, в нем кто-то есть. На это майор возлагал большие надежды, и сейчас они ещё больше укрепились – на месте Клешни он ни за что не оставил бы дом с выбитым окном без просмотра, да и, в конце-концов, должен же кто-то сидеть на телефоне и дожидаться их звонка. Вряд ли этот «кто-то» после звонка сразу же, сломя голову, бросился в город: встреча назначена на поздний вечер, так что времени у него ещё полно.

Все это, конечно, были только предположения, но Петрушевский всячески пытался себя в этом убедить, когда одним прыжком перемахнул через ограду и стремительно бросился к дому, где сразу же прижался к стене в простенке между двух окон. Молниеносным движением он извлек пистолет из кармана и зажал его в правой руке. Теперь в любой момент могла начаться стрельба.

Стараясь не наступать на осколки стекла, усеявшие отмостку, Володя заглянул в разбитое окно. Так и есть, это та самая комната, он её узнал и по обстановке и по двум пулевым отверстиям в филенчатой двери. Комната была пуста.

– Отлично, – пробормотал он.

Первым делом нужно было выяснить, где же «хозяева».

Передвинувшись, он заглянул в другое окно. Судя по всему, спальня была пуста, как и гостиная.

– Отлично, – повторил Петрушевский и, пригнувшись на всякий случай, прошел под окном. Выглянул за угол. По-прежнему никого не было видно. Эта стена оказалась глухая – ни окон, ни дверей. Крадучись, майор пробрался к следующему углу. Выглянул. Никого. Держа перед собой пистолет, Володя боком подобрался к окнам. Их было два. Опять пригнувшись, он пробрался к простенку между ними. Его камуфляжная куртка тихо шуршала, цепляясь за крупную «шубу» стены, но он не отстранялся, шум, казавшийся ему громким, вряд ли был слышен обитателям дома. Петрушевский заглянул в левое окно. Комната, тоже спальня, была пуста. Он осторожно посмотрел во второе окно и сразу же отдернул голову. Ему хватило и одного взгляда, чтобы зафиксировать в мозгу все, что находится в комнате, и, надо сказать, увиденное его обрадовало.

Присев на корточки и привалившись к цоколю дома, Володя вспоминал увиденное. Перед его внутренним взором появилась кухня – одну стену занимал кухонный гарнитур; в стене, противоположной окну, была дверь в коридор. Судя по всему, она должна быть напротив двери в гостиную. Третью стену он не видел, посреди кухни стоял стол, а за столом, вальяжно расположившись на стуле, сидел молодой парень. Петрушевскому показалось, что он видел его здесь ночью. Скорее всего, так оно и было. У парня была перевязана голова, наверное, зацепила одна из шальных пуль или дробинок. «Лоб», закрыв глаза, с блаженным видом потягивал пиво из жестяной банки. Тут же на столе среди ещё четырех зеленых жестянок стояла трубка радиотелефона с высунутой антенной, и лежал пистолет. Все говорило о том, что это и есть «та самая» «бабка – божий одуванчик», и, судя по всему, он здесь был один, иначе зачем держать оружие под рукой.

«Вот и прекрасно!» – подумал Петрушевский и, решительно поднявшись, почти не скрываясь, направился в обход дома к разбитому окну гостиной.

Схватившись свободной рукой за раму, майор одним движением запрыгнул на подоконник, а в следующее мгновение он был уже в помещении.

Держа пистолет у плеча, Володя осмотрелся. В комнате царил полнейший разгром. Палас был убран, но на линолеуме тут и там были видны бурые пятна крови, стулья и кресла стояли у стены, журнальный столик перед ними, угол, в котором вчера стояла статуя, действительно был пуст. И вправду интересно – куда же она делась? Пожав плечами, Петрушевский прошел к двери, обходя засохшую кровь и стараясь не наступать на осколки стекла, тут и там блестящие на полу. Хороший импортный линолеум гасил звук шагов, и передвижения майора были бесшумны. Подойдя к двери, Володя постарался вспомнить, не скрипела ли она вчера ночью, но так и не смог, его мозг тогда был занят другим, и такие мелочи прошли мимо сознания. Уповая на то, что Клешня все-таки смазывал петли, Петрушевский нажал на сделанную под бронзу ручку и толкнул дверь. Та тихо отворилась, не издав ни звука. «Ты гля, хозяин!» – похвалил мысленно Володя Клешню, и, глянув на бурые потеки на пеноплене, подошел к двери, ведущей в кухню. Ошибиться здесь было невозможно – это была она.

Положив ладонь на дверную ручку, он дважды сжал её и вновь выпрямил пальцы, потом, переведя дыхание, взялся за неё, стремительным движением нажал на ручку и резко распахнул дверь, рванув на себя, одновременно бросаясь в кухню.

Василий Балов блаженствовал. Получив ночью легкое ранение – одна из пуль, прошив салон «Мерседеса», содрала с его лба лоскут кожи – он сегодня получил самое легкое задание. Конечно, в тот момент, когда раскаленный кусок металла коснулся его головы, он чуть не уссался с перепугу, но потом все-таки пришел в себя, хотя его все ещё трясло и от уже прошедшего страха, и от страха нового; кровь текла так, словно пуля не просто чиркнула по коже, а вошла в лоб и размозжила череп. Зато потом… Потом он стал героем. Конечно, в погоню ломанулись все, но пострадал-то он один, если, конечно, не считать изрешеченного пулями «мерса» Грача, но то все-таки железяка, а он-то человек. Для молодого члена группировки это было как орден Ленина для солдата Второй Мировой. И вот вытекающий из всего этого результат: он сидит один, попивает пивко, пока остальные возятся с той девчонкой, а задание у него при этом ничуть не менее важное, чем у остальных, Клешня это очень конкретно дал понять. Вот даже «ствол» Пачки подарил. Теперь черный вороненый металл ТТ радовал его взгляд, лежа на столе. Нет, все-таки, несмотря на все ещё саднящую рану, прошлая ночь для него прошла удачно, его статус в группировке заметно поднялся, и это сейчас, а когда Клешня провернет свое дело и станет во главе всей «бригады», что уж тогда говорить, он станет очень большим человеком. Тогда все узнают Ваську Белого.

От выпитого пива мысли текли лениво и умиротворенно, рисуя будущее в радужных красках. А выпил он уже изрядно и не какого-то дерьма, а отличнейшего «Бекса», может, конечно, и не следовало так усердствовать, но делать-то ему все равно нечего – звонок он принял, Клешне доложил, тот сам сказал, что до одиннадцати он может быть свободен, отдыхай, мол. Вот он и отдыхает.

«Выпью ещё одну банку и лягу вздремнуть», – решил он и, нагнувшись, потянулся к холодильнику.

В этот момент резко распахнулась дверь, и в кухню влетел какой-то мужик. Василий хотел посмотреть на него повнимательней, но увидел только рифленую подошву ботинка, стремительно приближающуюся к его лицу. Каблук смял носовой хрящ, и «ночной герой» с воем повалился на пол, прижимая к лицу руки и чувствуя, как они покрываются кровью. Про лежащий на столе пистолет он забыл окончательно. Весь мир для него сейчас сконцентрировался в пульсирующем болью лице. Лежа на полу, он тихо подвывал на одной ноте, осторожно прижимая пальцы к окровавленным остаткам носа, чувствуя, как кровь стекает по рукам и щеке. Хмель выветрился в одно мгновение под напором адреналина, и, взглянув на ворвавшегося, Белый испытал животный ужас. Эту квадратную фигуру и жесткое волевое лицо он узнал бы и в темноте. Перед его мысленным взором сразу же всплыла картина из прошедшей ночи – залитый кровью ковролин, обезглавленные трупы и головы, стоящие рядком на журнальном столике. Тогда, увидев эту картину, он сблевал, теперь же, глядя на человека, сделавшего это, мышцы, сдерживавшие напор мочи, расслабились, и на светлых джинсах стало расплываться темное пятно. Но Белый этого даже не почувствовал, забыл он и о боли в сломанном носу. Как кролик заворожено смотрит на змею, так и он сейчас смотрел на вошедшего, он знал – теперь этот образ будет его все время преследовать в ночных кошмарах, если он, конечно, останется в живых, а на этот счет у него были большие сомнения.

Первым делом Петрушевский завладел лежащим на столе пистолетом. «Стечкин» сразу же исчез в кармане, теперь майор сжимал ребристую рукоятку ТТ.

Он посмотрел вниз на съежившегося на полу парня с окровавленным лицом, тот заворожено следил за всеми действиями майора.

К терпкому запаху крови добавился кислый запах мочи. Заметив мокрое пятно в паху «боевика», Петрушевский скорчил пренебрежительную гримасу.

«Н-да. С такими «бойцами» Клешня никогда не выиграет свою войну, – подумал он и решил: «Этот расскажет все, что знает!»

Присев на корточки перед бандитом, он посмотрел в наполненные ужасом глаза и увидел там подтверждение своих мыслей.

– Ну? Как отдыхается? – спокойно с улыбкой поинтересовался Володя, словно разговаривал со своим давним другом.

Парень испуганно молчал. Видимо даже не понимал, что у него спрашивают.

Чтобы как-то расшевелить пленника, Петрушевский легонько ткнул дулом пистолета ему в бок. Парень дернулся всем телом, как от удара током высокого напряжения.

– Че молчишь? Как тебя зовут? – решил подойти с другой стороны майор.

– В-в-вася, – пролепетал, наконец, тот.

– Угу. Ва-ася, значит. Ну, Вася, рассказывай!

– Ч-что?

– Все. Все, что знаешь.

Парень, похоже, стал приходить в себя и решил показать характер.

– Я, я ничего не знаю!

– Где девчонка? – Неожиданно рявкнул Володя, и парень опять дернулся.

– У-у Клешни.

– У какого Клешни?! Мы же у него дома, и здесь, кроме нас, никого нет, – спокойно пояснил Володя. – Вася, ты жить хочешь?

Парень сразу же закивал головой, разбрызгивая вокруг себя кровь, все ещё сочащуюся из разбитого носа.

– Хочу! – Белый не на секунду не сомневался, что дальнейшее его существование зависит полностью от этого человека.

– Ну, так какого же хрена ты мне здесь мозги трахаешь? – Тихий вкрадчивый голос вдруг превратился в зловещий шепот. – Может, ты хочешь, чтобы я содрал с тебя кожу живьем, а может, ты хочешь, чтобы я начал твои пальцы на огне поджаривать или, может, аппендицит удалить тебе тупым кухонным ножом? Если хочешь – я сделаю.

– Не хочу! – в ужасе просипел парень, и в его памяти опять всплыли отсеченные головы, стоящие рядком.

– Тогда говори! Где девчонка?

По щекам у молодого рэкетира текли слезы, перемешанные с кровью, зубы стучали как ключ радиста, и сказать что-либо он просто не мог.

Петрушевский поднялся на ноги, решив немного подождать, пока парень успокоится.

Подойдя к окну, он выглянул на улицу и тут же отпрянул в сторону, заметив какое-то движение у крыльца.

Прижав указательный палец к губам, Володя строго посмотрел на сидящего у стола бандита. Тот сразу же замер, прислушиваясь.

В доме воцарилась тишина.

Приоткрыв дверь, Петрушевский осторожно выглянул в коридор, держа пистолет перед собой.

У входной двери слышался какой-то шорох, потом он услышал хруст раздавленного стекла в гостиной. Кто-то проник в дом тем же путем, что и он, а кто-то пытается отпереть парадный вход. Поняв это, Петрушевский сразу же перевел флажок предохранителя в боевое положение, матерясь про себя, что не проверил, если ли патрон в патроннике, и вообще заряжен ли пистолет, сейчас было уже поздно – лязг передергиваемого затора в такой тишине будет подобен раскату грома в чистом небе.

Володя переложил ТТ в левую руку, а правой из кармана достал АПС, за это оружие он был спокоен, зная, что оно всегда в боевой готовности.

Напрягая слух до предела, Петрушевский вслушивался в звуки, доносящиеся из гостиной.

Осторожные шаги приближались к двери.

Выскользнув в коридор, майор прижался к стене у двери гостиной, с той её стороны, где крепились петли, когда дверь будет открываться, для человека в комнате он будет незаметен. Затаив дыхание, он замер в ожидании, пристально следя за дверной ручкой.

Вот она дернулась и начала поворачиваться, тихо скрипела пружина, наконец ручка замерла в нижнем положении, и дверь стала медленно отворяться. Открывшись на пару сантиметров, она остановилась. Петрушевский улыбнулся про себя. Человек в комнате хотел осмотреться, но это был не самый удобный наблюдательный пункт: через эту щелочку был виден лишь кусок прихожей да входная дверь, никакой полезной информации из этого наблюдения получить было нельзя. Не видя ничего подозрительного, человек осмелел, и дверь стала открываться шире.

Володя напрягся, ожидая, когда человек решиться выйти в коридор. Сначала он увидел носок черной туфли на серой ковровой дорожке, потом дуло пистолета и сразу же ударил ногой по двери.

Стоящий за дверью чеченец вскрикнул от боли и неожиданности и непроизвольно нажал на спусковой крючок пистолета. Грянул выстрел. С потолка посыпались белые хлопья штукатурки, а пуля, срикошетив от железобетонного перекрытия, с визгом впилась в полотно входной двери.

Петрушевский выстрелил через дверь, сразу же повернувшись к входу: дверь уже открывалась. Выпустив две пули и в неё, он бросился в кухню, услышав позади выстрелы и свист пуль в коридоре.

Парень по-прежнему сидел на полу, испуганно прислушиваясь к происходящему; при появлении майора он опять съежился, как будто в ожидании удара.

По-прежнему нуждаясь в информации, Петрушевский, спрятав ТТ в кармане, схватил парня за шиворот, рывком поставил его на ноги, подтолкнул к окну.

– Прыгай в окно! – гаркнул он.

Василий замер в замешательстве. Петрушевский не знал, что за люди вломились в дом Клешни, и не собирался это уточнять, но времени на размышления у него попросту не было. Толчком в спину Володя бросил парня на окно, и тот, рассекая кожу, выбил стекло своим телом, вываливаясь на улицу. Тут же грянули ещё два выстрела. Петрушевский словно в замедленной съемке видел, как пули, впившись в тело молодого бандита, вырвали кровавые куски в местах выхода.

«Теперь вряд ли от него чего-то добьешься», – решил Володя и, дважды выстрелив в коридор сквозь кухонную дверь, нырнул «рыбкой» в выбитое окно.

Перекувыркнувшись на зеленой траве газона, он стал на одно колено и, как на стрельбище, выстрелил по прячущемуся за углом дома человеку – одна пуля впилась в стену, брызнув в лицо кавказцу мелкой крошкой штукатурки; мужчина отпрянул от стены, и вторая пуля вместо того, чтобы попасть в грудь, вошла в левое плечо, отбросив человека назад. Он тоже успел выстрелить, но его пуля ушла в небо.

Не став дожидаться развития событий, Петрушевский бросился к забору. Перемахнув его одним прыжком, он бросился в сторону, где стояла его машина. Когда он подбежал к «шестерке», Дима уже сидел за рулем, и двигатель тихо урчал на холостых оборотах.

Юркнув в предусмотрительно распахнутую дверцу, Володя повалился на сидение, выдохнув:

– Поехали!

Машина, взревев двигателем, понеслась по грунтовке между молодых зарослей фруктовых деревьев. Вскоре, выскочив на трассу, кофейная «шестерка» сбросила скорость – погони за ними не было, а привлекать к себе внимание им не хотелось, и уже медленнее «Жигули» поехали в сторону Владимирска.

Рустам Бироев вошел в разгромленный, пропахший пороховым дымом и запекшейся кровью дом, огляделся по сторонам. В глаза сразу же бросилось кровавое пятно на стене, потом он заметил и пулевые отверстия в дверях, блестящие цилиндрики стреляных гильз на полу, пятно свежей крови на серой ковровой дорожке у распахнутой двери в одну из комнат.

– Что тут? – спросил он.

Из комнаты выглянул Алзуф, бородач, что был с ним на встрече с Сухарем.

– Этот русак Рината подстрелил, две пули в бок всадил, он очень плох.

Бироев прошел в комнату. На полу, скрежеща зубами, лежал один из боевиков. Двое других, Алзуф и Артур, пытались его перевязать, получалось это у них не очень хорошо, пули на выходе полностью разодрали бок, и сквозь дыры были видны залитые кровью кишки и сжимающаяся сочащаяся печень. Было понятно, что все их усилия тщетны, этот человек был уже не жилец на этом свете. Внезапно раненый дернулся всем телом и затрепетал в агонии.

Подняв глаза к потолку, Рустам тихо пробормотал:

– Аллах Акбар.

Боевики повторили за ним ритуальную фразу, их товарищ уже был мертв.

– Грузите в машину, мы не можем его здесь оставить, – скомандовал Бироев и прошел в кухню.

Через выбитое окно дул легкий теплый ветерок, подойдя ближе, он выглянул на улицу. На земле под окном лежал молодой парень, короткие волосы шевелились над бинтовой повязкой, а в распахнутых голубых глазах отражалось затянутое тучами небо. Он, без сомнения, был мертв.

Повернувшись, Рустам вышел из кухни, а затем и из дома. Здесь им больше нечего было делать.

Забравшись на переднее пассажирское сидение красного «Гранд-Чероки», Бироев задумался. Боевики ждали, что он скажет.

– Поехали домой, – решил он наконец. – Вернемся попозже.

Джип мягко тронулся с места. Рустам повернулся к исполнителям, он посмотрел на Артура, зажимающего рану в плече носовым платком, потом перевел взгляд на Алзуфа, сидящего за рулем.

– Почему ушел Клешня?

– Это был не Клешня! – уверенно заявил тот.

– Как не Клешня?

– Не Клешня! – повторил Алзуф. – Это был здоровый мужик, седой, в камуфляже и не изуродованный. Клешни в доме не было!

Повернувшись к лобовому стеклу, Рустам задумчиво постучал пальцами по колену. Предупреждать Сухарю Клешню не было никакого смысла, Бироев видел, как тот переглянулся со своим человеком перед тем, как сказать адрес. В этом взгляде было облегчение, Клешня им тоже мешал, но они боялись его тронуть.

Непонятно тогда, куда же делся этот неуловимый Клешня? Предупредил его кто-то, или он просто уехал по делам? И кто был тот человек в его доме, тот, что ушел? Кто тот, которого убили?

Вопросов было много, а ответов не было вовсе.

Рустам помрачнел, ему нужно было что-то докладывать Канаеву, а никакой новой информации не было. Да и человек, прибывающий из Грозного, тоже рассчитывал увидеть статую, а они даже не знают, где она может быть. В этом, конечно, нет его вины, но виноватый все равно останется он.

«Ничего, у нас ещё есть время, – вздохнул он, – выгрузим труп и вернемся. Мы этого Клешню из-под земли достанем, Аллах нам поможет, это святое дело».

Откинувшись на спинку сидения, Рустам прикрыл глаза, последние дни были напряженные, и он устал, ему нужен был отдых, но он мог рассчитывать только на неполный час дремоты на этом самом сиденье, не более.

– Что же нам теперь делать? – поинтересовался Крашин после того, как Петрушевский рассказал ему о том, что произошло в доме Клешни.

Они уже поменялись местами, за рулем сидел Володя, а Димка, сидя на пассажирском сидении, задумчиво смотрел на исчезающую под капотом машины дорогу с белой разделительной полосой посередине. Оба пистолета, завернутые в ветошь, уже лежали под задними сидениями, и они чувствовали себя довольно спокойно.

– А что делать? Придется ехать в одиннадцать на встречу.

– Так у нас же нет статуи!

– Ничего страшного – будет!

– В смысле? Откуда она у нас «будет»? – Димка удивленно посмотрел на майора.

– Сварганим из чего-то, замотаем в одеяло, – пояснил Володя. – Темно же будет, кто там что увидит. Главное, притупим их бдительность, а потом – бац-бац и положим всех. Слава Богу, у нас теперь два ствола, нам хватит. Не переживай, Димка, выкрутимся и Вичку вытащим! Херня война – главное, маневры!

– Что-то с трудом верится, – неуверенно пробормотал Крашин.

– Один хрен, другого выхода нет.

Они уже въезжали в город, и Петрушевский попросил:

– Показывай, где тут этот «модуль» находится. Проведем рекогносцировку.

– Выезжай на Ленина, – устало сказал Дима, – а там, на перекрестке, налево.

– Угу. – Володя уверенно вел машину, за последние дни он уже успел привыкнуть к коротеньким улицам этого городка.

Свернув на улицу Первого Мая, он проехал ещё немного, пока Крашин не показал въезд во дворы.

– Туда.

Дорога огибала забор детского сада. Местами асфальт пропадал под слоем грязи, изъезженной другими машинами, но, немного поднявшись, они выехали на довольно неплохое покрытие. Проехав вдоль изогнутой «клюшки» девятиэтажки, они оказались на заасфальтированной площадке перед собранным из листов гофрированного металла здания. В стенах сооружения были высокие, метра по четыре-пять, узкие окна, было видно, что изнутри они затянуты мелкоячеистой сеткой. На крыше модуля, возвышавшегося метров на восемь, были установлены прожектора.

– Это и есть модуль? – кивнув на здание головой, спросил Володя, Дима кивнул, подтверждая его догадку.

Заглушив двигатель, Петрушевский выбрался из машины, Крашин последовал его примеру.

Не торопясь, они стали обходить вокруг модуля, внимательно осматривая его со всех сторон.

За зданием площадка для парковки переходила в тупиковый «аппендикс», упирающийся в узкую пешеходную дорожку, огибающую угол. Со всех сторон, кроме одной, с которой они приехали, модуль ограждали заборы: с двух сторон сетчатые заборы детских садов, с третьей – забор школьного стадиона. Там, правда, были ворота, но они были закрыты на навесной замок, с четвертой стороны возвышалась девятиэтажка, вдоль которой они ехали, и невзрачное сооружение с закрытыми жестью окнами. Скорее всего, когда-то тут был либо овощной сезонный магазин, либо пункт приема стеклотары. Во всех направлениях расходились пешеходные дорожки и тропинки. Осмотрев их, Петрушевский убедился, что проехать по ним машиной просто невозможно, и единственный путь для автотранспорта это тот, которым они воспользовались.

– Прожектора работают? – спросил Володя, ещё раз осматриваясь вокруг.

– Без понятия, – пожал плечами Крашин. – Скорее всего, нет.

– Почему ты так думаешь?

– А кому они надо? – в свою очередь спросил Дима.

– Ну, так поставили же их зачем-то?!

– Ты что не знаешь, как все раньше было? Сначала делали, а потом думали. Ты сам раскинь мозгами, что тут освещать? При Союзе они может и работали, а сейчас, скорее всего, нет, за электричество-то платить надо, что им, больше деньги девать некуда? Теперь в лучшем случае горит лампочка над входом. – Он показал пальцем на белый матовый плафон с красной надписью «Вход» над дверью в стене. – И то вряд ли.

Майор почесал короткостриженную голову. С каждым днем он убеждался, что разбирается в гражданской жизни все хуже и хуже. Правда, и армейская жизнь не блистала совершенством, но тут… тут был полный бардак.

– Ладно, будем надеяться, что они не работают.

– А чем они тебе мешают?

– Статуи-то у нас нет. Мы привезем муляж, а если будут работать прожектора, это сразу будет видно. Усек?

– А-а-а, понятно.

– Заедем мы сюдой и развернем машину к выходу, чтобы удобней было сматываться. – Он остановил свои рассуждения и со вздохом продолжил... – Ну, а дальше действуем по обстоятельствам. Ладно, поехали домой, жрать охота, да и вздремнуть не мешало бы.

Петрушевский чувствовал, как опять накатывает головная боль.

«Приехать, поесть, выпить чая и спать. Нужно отдохнуть. Может, эта боль и успокоится», – думал Володя, запуская двигатель «Жигулей».

Въезжая во двор Димкиного дома, он понял, что свои мечты придется отложить и хорошо, если только на пол часа – час.

Возле подъезда в ожидании стоял вчерашний следователь. Петрушевский напряг память, но головная боль мешала вспомнить его имя и отчество.

– Димка, нас ждут. Возле подъезда, – пояснил он, заметив недоумение во взгляде друга.

– Следак?!

– Угу. Не дергайся. Постарайся быть спокойнее и поестественнее. Понял?

Крашин промолчал, но Петрушевский заметил, что все его советы остались незамеченными, парень напрягся, как натянутая струна.

«Ладно, что будет, то будет! – решил он, – в конце концов, его напряжение можно списать на ночное происшествие. Не каждый день наблюдаешь освежеванный труп. Да и не убегать же, в самом деле».

Повернув ключ, Петрушевский вытащил его из замка зажигания. Двигатель затих, и сразу же стали слышны звуки с улицы – шум машин на дороге, крики детей, музыка, льющаяся из какого-то окна.

– Пошли, – майор тихонько ткнул Димку кулаком в бедро и выбрался из машины.

Следователь уже шел к «Жигулям».

– Доброе утро, – поздоровался он, и Володя пожал протянутую руку, Димка бросил короткое: «Здрасти». – Я хотел вас ещё кое о чем порасспросить.

– Пожалуйста, – согласился тут же Володя. По тону милиционера ему стало ясно, что ничего страшного им пока не грозит. – Может, подымимся в квартиру?

– Я не против, – сразу же согласился следователь. – Я, если честно, уже устал стоять на улице.

– Отлично. Тогда идемте.

Поднявшись наверх, они подошли к квартире Крашина. Дима достал ключ и открыл замок, с трудом удержав ручку: сквозняк тянул дверь на себя. Когда дверь открылась, занавеска напротив разбитого стекла захлопала на ветру, и Дима вздрогнул. Нервы у него были натянуты до предела, и хлопок ткани ему показался выстрелом.

– Все нормально, – похлопал его по плечу Володя и, повернувшись к следователю, пригласил: – Проходите.

Крашин, даже не взглянув в комнату, пошел на кухню.

– Дим, поставь чайник на газ, – попросил Петрушевский, не забыв поинтересоваться у следователя: – Чай будете?

Тот улыбнулся в ответ:

– Не откажусь.

– Вы хотите ещё что-то осмотреть или просто поговорить?

– Идемте, я ещё раз осмотрюсь при солнечном свете.

Они прошли в комнату.

Здесь уже все было убрано, но запах крови и сгоревшего пороха все ещё был в воздухе, несмотря на то, что свежий ветер врывался в разбитое окно.

Яремин осмотрелся по сторонам. Неприбранная постель, отодвинутый в угол журнальный стол, провода, торчащие из-под штукатурки на потолке, колышущаяся на ветру занавеска. В целом ничего нового.

– Извините, – прервал молчание Петрушевский, – я забыл, как вас зовут…

– Иван Федорович.

– Ах, да. После ранения память все чаще стала меня подводить, – извиняющимся тоном пояснил свою забывчивость Володя. – Иван Федорович, а у Вас есть какие-нибудь новости о вчерашнем убийстве?

– Вообще-то это служебная тайна и сведенья не должны разглашаться до суда, но так как вы вне подозрений, и мне все равно кое-что ещё нужно у вас спросить, я вам расскажу результаты предварительной экспертизы.

Петрушевский настроился внимательно слушать.

– Во-первых. О вашем друге. Он умер от болевого шока, не выдержало сердце, пытали его ещё живого. Надрезы сделаны острым предметом, скорее всего каким-нибудь ножом, но необычайно аккуратно и, я бы сказал, точно. Возникает такое впечатление, что человек, сделавший их, занимался этим не впервые, но что интересно, на раневой поверхности надрезов остались следы серебра, что само собой наталкивает на мысль, что орудие пыток было изготовлено из этого металла…

– Но он же мягкий?! – удивленно приподнял брови майор.

– Вот именно! Серебряный нож – это абсурд, единственное его применение только в качестве украшения или сувенира, а пользоваться им как оружием, – Яремин пожал плечами, – не знаю, на мой взгляд, это не эффективно. Но может быть другой вариант. Оружие все-таки было стальным, но покрыто слоем серебра. Этот вариант тоже, правда, не имеет смысла, но зато более достоверен. Есть, правда, ещё кое-что. Встречаются ещё следы серебра.

– Где?

– В царапинах и вмятинах, оставленных на инвалидном кресле-каталке, на рожках люстры и на стволах охотничьего ружья.

– Странно. – Володя потер пальцами подбородок в задумчивости. – Я ещё могу понять серебряный нож, но не таскает же этот «кто-то» и серебряную монтировку?

– Да, это действительно странно, но с экспертизой не поспоришь. И действительно возникает впечатление, что это была монтировка или небольшой ломик – вмятины остались довольно-таки глубокие. Теперь дальше. Ружья. Из обоих образцов сделаны выстрелы. Вы из них не стреляли недавно?

– Нет, – отрицательно покачал головой Петрушевский, надеясь при этом, что Димка прислушивается к разговору и не скажет потом чего-то другого.

– А зачем вы их достали? Ведь они же находились в сейфе. Я правильно понимаю?

– Да, конечно, – согласился майор, – просто мы собирались поехать куда-то пострелять. Вы, наверное, думаете, что уж кто-кто, а я настрелялся вдоволь. Да, это так. Но, Вы знаете, я просто люблю оружие, я сроднился с ним, да и Игорь тоже. В последнее время жизнь у него была не очень веселая, ну, вот я и придумал развлечься, когда узнал, что у Димки есть охотничьи ружья. Достали, чтобы почистить, привести в порядок. Димка говорит, что они там, – Петрушевский на сейф в шкафу, – уже лет пять стояли, никто их не доставал. Как раз вовремя… пригодились.

– Странно, что он не попал ни в кого с такого маленького расстояния.

– Это уж точно. Когда-то он был первоклассным снайпером. А вот скажите, Иван Федорович, а как же они сюда попали?

– Пока это ещё не ясно. Жильцы всех близлежащих квартир были дома, и никто ничего необычного не заметил. А дверь взломала уже прибывшая на место наша бригада, следов же предыдущего взлома не было. Да и судя по тому, что ваш товарищ стрелял в сторону балкона, опасность исходила, наверное, именно с этого направления.

– Но это же не первый этаж, и не второй.

Следователь развел руками.

– Пока ничего определенного сказать не могу, следствие покажет.

– Чай идете пить? – послышался голос Крашина из кухни.

На столе уже стояли кружки, наполненные коричневой парящей ароматной жидкостью с плавающими чаинками, на тарелке лежали три бутерброда с маслом, колбасой и сыром каждый.

– Угощайтесь, – предложил Дима, усаживаясь в углу у холодильника.

– Спасибо, – подтянув брюки на коленях, Яремин опустился на предложенный стул.

Сделав несколько глотков обжигающе горячего чая и прожевав кусок бутерброда, Петрушевский поинтересовался, пристально глядя на следователя:

– Так что Вы хотели спросить, Иван Федорович?

Поставив кружку с чаем на стол, милиционер достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и шариковую ручку.

– Во-первых, я хотел бы узнать, что вы сами думаете о происшествии, кто мог это сделать? Вам вчера задавали этот вопрос, но я тоже человек и могу понять, что ночью было не самое удачное время для разговоров.

– Это уж точно, – согласился Петрушевский. Он засунул остатки бутерброда в рот и сосредоточенно стал его пережевывать, запивая маленькими глотками чая. На какое-то время в кухне воцарилась тишина, наконец, он продолжил: – Если честно, я лично ничего не понимаю. Ну, кому мешал инвалид, тем более, если учесть, что он даже не местный.

– Может, у него были враги? – задал наводящий вопрос Яремин.

– Не знаю, – отхлебнув чая, пожал плечами майор. – Он мне ничего такого не рассказывал. Да и откуда, если так разобраться, у него могут быть враги? Он уже шесть лет, как без ног остался, кому какое зло он мог причинить?! Непонятно.

– Н-да. А может, в квартиру влез вор, а Вильня просто оказался случайной жертвой? Из квартиры ничего не пропало?

Вопросительные взгляды обоих мужчин обратились к хозяину.

– Я не знаю, – развел тот руками и покраснел, – я туда ещё не заходил. Может, и пропало что, не знаю, но это вряд ли, у меня никаких богатств нет.

– Я ночью там порядок наводил, – вклинился в разговор Петрушевский, – по-моему, все на месте, если только Димка там где-то бриллианты не прятал. Я думаю, что это все-таки был не вор.

– Откуда такая уверенность?

– Мне кажется, что вор не стал бы извращаться и тратить время на издевательства. Он бы просто убил случайного свидетеля, да и все. А сдирать кожу… не знаю, мне кажется, не стал бы он себе жизнь усложнять.

– Угу, – Яремин что-то записал в свой блокнот и посмотрел на Крашина. – А Вы, молодой человек, что скажите? У Вас есть враги? Или, может, какие-то связи в преступном мире?

– Враги – это громко сказано, скорее недруги, есть, конечно, – согласился Дима. – Но, думаю, я им не настолько враждебен, чтобы они решили меня убить, до такой степени я никому не насолил. А связи… Товарищ следователь, у нас город небольшой, как ни крути, а все равно найдется хоть один знакомый, который так или иначе связан с криминальным миром – или крутится в «бригаде», или который сидит, или сидел. И я тут не исключение, есть такие знакомые и у меня.

– А кто, например?

– Да хоть бы Толик Фирсов, – услышав эту фамилию, Петрушевский чуть не захлебнулся чаем, но, подумав, решил, что парень поступил правильно, если милиция серьёзно начнет копать, они все равно рано или поздно выйдут на эту связь.

– Фирсов? – переспросил следователь. – Интересно. А вы знаете, на его дом тоже этой ночью было совершено нападение.

– Да Вы что? – удивленно округлил глаза Крашин; он уже успокоился и играл роль простака.

– Да, и тоже, кстати говоря, с человеческими жертвами. Шесть трупов.

– Сколько? – на этот раз удивление было неподдельное.

– Шесть, – повторил Яремин. – И, кстати, нападение произошло почти в одно и то же время, что и убийство у вас. И трупы тоже, как и в вашем случае, изуродованы с особой жестокостью.

– Дурдом, что в городе твориться, – вполне искренне подвел итог Дима.

С ним никто не спорил.

Г Л А В А 7

«Спасение утопающих – дело рук самих

утопающих».

И. Ильф. Е. Петров. «Двенадцать стульев»

Вика сидела в глубоком мягком кресле, подобрав ноги под себя, и смотрела телевизор. Точнее, она смотрела в телевизор, но абсолютно не воспринимала то, что происходило на экране. Все это время она ждала, когда же появится Володя и спасет её. Спасет – это, конечно, громко сказано, ничего ей пока не угрожало, но и назвать это дружескими посиделками тоже нельзя было.

Она так и не поняла, чем привлекала внимание Клешни и его дружков, но от этого легче не становилось, скорее наоборот – неизвестность пугала. Она не знала, чего ждать от этой шайки бандитов, но то, что этот вечер вряд ли закончиться дружеским чаепитием, она осознавала.

Как только её привезли на эту квартиру, Клешня куда-то ушел, оставив ее в компании своих подручных. Они тут же уселись играть в карты и, казалось, не обращают на неё никакого внимания, но девушка то и дело ловила на себе недвусмысленные скользкие взгляды, и от этого ее пробирал озноб. От этих отморозков можно было всего ожидать, и она даже боялась представить, что может случиться.

Стараясь не думать о плохом, она молила Бога, чтобы скорее появился Володя и вытащил её отсюда.

Внезапно ей в голову пришла дикая мысль – а откуда же он узнает, где её искать? Да и откуда он узнает, что её вообще искать нужно? Он же ничего не знает! Она только сейчас осознавала это. Значит, и рассчитывать на помощь не приходится. Значит, нужно попытаться выбраться самой! Но как? Вот в чем вопрос. Как?

– Сто, – обреченно заявил Баркас.

– Сто десять, – поднял Грач, и на лице Баркаса появилось выражение облегчения.

– Сто двадцать, – повысил ещё раз Дуст.

– Пас, – тут же вставил Баркас.

– У тебя там хоть один марьяж есть? – поинтересовался у Дуста Грач.

– Не твое дело! Торгуйся или пасуй, – отрезал тот.

– Ладно, пас. Играй.

Дуст открыл прикуп – туз и король по черви и туз по трефе.

Баркас присвистнул.

– С такой бы картой и я сыграл!

– Надо было играть, а то зассал, пасанул!

– Пасанул, потому что у меня ни хрена нет.

– Нет, значит, заткнись! Двести десять, – объявил Дуст, посчитав, и отдал партнерам по одной карте. – Заходи, Баркас.

– Ща, – и об стол хлопнулся бубновый валет.

Вика решительно поднялась, чем привлекла внимание Багра.

– Эй, подруга, куда это ты намылилась?

– Не твое дело!

– Что значит не мое?! Сядь, где сидела, и не рыпайся, пока тебе не скажут.

– Мне нужно выйти.

– Сядь, я тебе сказал! Выйти ей надо…

– Мне в туалет, – пояснила девушка, потупив глаза.

– А-а-а, протянул Багор. – Так бы сразу и сказала. Иди.

– Багор, иди с ней, – не отвлекаясь от игры, вставил Грач.

– Какого хрена? Куда она денется?

– Иди, я сказал, – после гибели Пачки Грач занял его место, став первым помощником Клешни, поэтому он имел полное право приказывать. – Сортир возле входной двери, ты что, забыл? Ты же все равно на прикупе сидишь, так что давай шуруй.

Багор поднялся и, матерясь под нос, поплелся за Викой.

– Только недолго там. Поняла? – сказал он в уже закрывшуюся дверь туалета и, привалившись к стене напротив, достал сигарету и закурил.

Опустив крышку унитаза, Вика села сверху и, поставив локти на колени, прижала сжатые кулаки к губам. Ей нужно было собраться с духом, чтобы выполнить намеченное.

«Открыть дверь, ударить и убегать», – просчитывала она свои действия, – «Обуться? Некогда! Придется бежать босиком. Ничего. Лишь бы вырваться отсюда!»

Продумав все, Вика поднялась, нажала на рычаг сливного бочка и решительно распахнула дверь.

Колени её дрожали, но удар получился на удивление точным и сильным – подъем ступни впечатался в пах «охранника», и тот мгновенно согнулся пополам, выпучив от боли глаза и раскрыв рот в немом крике.

Дрожь в коленях сразу же куда-то испарилась, и девушка бросилась к входной двери. Замок был простой гаражный, чтобы его открыть, нужно было всего лишь оттянуть рычаг и нажать на дверную ручку.

Преодолевая давление пружины, Вика оттягивала ригеля в корпус замка; когда стержни полностью вышли из пазов дверной коробки, она надавила на ручку и дернула дверь на себя.

Багор, глаза которого застирала пелена боли, рванулся на звук открываемой двери. В последнее мгновение Вика успела выскочить на площадку, а незадачливый конвоир взвыл от боли, ударившись бритой головой о торец стального дверного полотна.

В квартире послышался шум от перевернувшегося стола, а Вика уже бежала вниз по лестнице, ощущая босыми ступнями холод железобетонных ступеней, но сейчас это её не беспокоило, она только прибавила шагу, когда услышала топот преследователей наверху.

Перепрыгивая через ступени, парни стремительно сокращали разрыв.

Сердце бешено колотилось в груди, дыхание сбивалось, но девушка, не сбавляя скорости, спускалась вниз, скользя одной ладонью по перилам, другой – по стене. Ей во что бы то ни стало нужно было выскочить во двор, а там… ей не хотелось об этом думать, но все же, если её догонят, есть шанс, что она привлечет чье-то внимание – может, кто-то заступится за неё, или, увидев погоню, вызовет милицию, или, может, ей все-таки удастся убежать.

Остался последний короткий марш лестницы. Вика почти перелетела эти шесть ступеней и бросилась к выходу из подъезда.

В это время как раз открылась входная дверь парадного, и на фоне серого прямоугольника вырисовался силуэт мужчины.

Вика попыталась его оттолкнуть, но крепкие руки схватили её за талию.

– Пустите, – задыхаясь, взмолилась она, – за мной гонятся! Пустите! Помогите мне!

– Да, конечно помогу, – ответил мужчина, и девушка застыла вдруг как парализованная, почувствовав, что на одной из ладоней, сжимающей её бока, всего два пальца.

Ноги внезапно ослабли, а из глаз хлынули слезы отчаянья и обиды.

– Слава Богу! Клешня, ты вовремя, – послышались возбужденные голоса со стороны лестницы. – Чуть не сбегла, сука!

– …Его там не было, – докладывал в телефонную трубку Рустам Бироев. – Было двое других – один «мокрый», другой ушел.

– А статуя? – спросил Канаев.

– Статуи в доме не было. Там разгром полный. Такое впечатление, что там шла разборка.

– Так и есть, – голос шефа зазвучал устало. – Я навел справки. Этой ночью на дом Фирсова было совершено вооруженное нападение. Семеро убитых, причем у шестерых нападающие отрезали головы.

– Кто это сделал?

– Пока неизвестно. Я послал ребят к профессору, может, он ещё кому-нибудь сообщил о статуе. Они уже звонили, говорят, что, кроме нас, профессор никому ничего не сообщал.

– Кто же тогда?

– Без понятия. Что думаешь делать?

– Мне нужно ещё два человека и ещё одна машина. Одних оставлю следить за домом, с другими буду продолжать искать Клешню.

– Хорошо. Подождешь, я пришлю кого-то. И, Рустам, не забудь встретить человека из Грозного.

– Да, я помню. В три сорок я буду в аэропорту.

– Хорошо. Постарайся её найти. Очень прошу.

– Постараюсь.

– Да поможет тебе Аллах! – напутственно произнес Канаев и положил трубку.

А Рустам ещё какое-то время подержал трубку в руках.

В дверях появился Алзуф.

– Все убрали, – доложил он. – Что будем делать?

– Пока ждать. – Бироев положил трубку на рычаги телефонного аппарата. – Отдыхайте.

Присев на краешек стола, он закрыл глаза. Безумно хотелось спать или хотя бы прилечь на часок-другой, но вряд ли ему это удастся, с минуты на минуту должны подъехать ребята, и снова нужно будет ехать в этот проклятый Аллахом Владимирск.

Рустам не был ярым мусульманином, даже скорее наоборот. Он вырос вдали от горных селений Кавказа с их обычаями и законами, он даже не знал всех адатов горцев, но все это не помешало ему подняться по ступеням власти в чеченской группировке. Вряд ли это ему удалось, если бы кто-то удосужился покопаться в его прошлом. Его мать – украинка – не оставила бы ни одного шанса, но пока ему везло. Но он уже стал уставать от своих соотечественников по отцовской линии. Все поначалу было хорошо, до тех пор, пока не вспыхнула эта дурацкая война. Из-за неё все силы и средства чеченской диаспоры были направлены на помощь страдающей от нашествия неверных Ичкерии.

Бироев не чувствовал особой солидарности со страждущим народом. Он, выросший в этом южном украинском городе, был далек от амбиций единоверцев. Да и мусульманином, в общем-то, его можно было назвать с большой натяжкой. Не прочитав ни одной суры из Корана, он был причастен к мусульманству только обрядом обрезания и не более. Во всем же остальном он был обыкновенным парнем, воспитанным в лучших традициях пионерии и комсомола, как и большинство молодежи его возраста, и это ни коим образом не влияло на его жизнь. Но теперь все изменилось, религиозность стала одним из важнейших факторов во внутренних отношениях группировки. И если раньше всем было наплевать, совершаешь ты намаз или нет, то теперь даже к нему, правой руке Канаева, стали приглядываться – правоверный ли он? Рустама просто бесило это: какого черта он должен соблюдать все заветы пророка Мохаммеда, если ему нравятся прелести жизни, окружающие его со всех сторон! Он, конечно, умело играл роль ярого магометянина, ему просто ничего не оставалось делать, но вся эта галиматья о священности Ангела Мести… Бред! И ему нужно было поддерживать этот бред! Вот что больше всего его угнетало!

Скрипнув, отворилась дверь, и в комнату опять сунулся Алзуф.

– Рустам, ребята приехали.

– Хорошо, – вздохнув, Бироев открыл глаза. – Уже иду.

– Непонятно, – рассуждал Крашин, пережевывая макароны «по-флотски», приготовленные Петрушевским, – откуда взялись семь трупов? И не просто семь трупов, а убитых с особой жестокостью? Мы если и убили кого, так человека три-четыре, не больше!

– Н-да. Я тоже думаю об этом. Что-то здесь не так. – Володя задумчиво постучал вилкой по тарелке.

– Что-то? Да здесь все не так! Трупов больше, чем надо, ножи какие-то серебряные, монтировки, пытки. Дурдом полный!

– Это уж точно, – согласился майор.

– Как бы я хотел заснуть, а, проснувшись, ничего этого не знать и не помнить.

– Не получиться.

– Да-а. Это уж точно. Мы в этом дерьме завязли по уши.

Какое-то время они ели молча, потом Дима нарушил молчание.

– Может, я идиот, но я что-то никак не могу вкурить, где ты собираешься брать статую?

– Я нигде ее не собираюсь брать. Мы ее сделаем. Ну, в смысле, не статую, а муляж, похожий на нее. Сейчас как раз доедим, и будем делать.

– Угу, понятно.

Доев и сложив посуду в раковину, Петрушевский ненадолго задумался.

– Так, тащи сюда лопаты. Ты их ещё не отдал?

– Не, на балконе лежат.

– Хорошо, тащи их сюда, – повторил Володя и прошел в комнату.

Дима пошел на балкон, а майор, заглянув в шифоньер, достал оттуда старый плащ Димкиного отца. Расстелив его на полу, он поместил внутрь обе лопаты.

– Это будет каркас, – пояснил он. – Теперь тащи всякое барахло, будем придавать этому чучелу форму.

Напихав в плащ старых вещей, они обмотали его шпагатом, придав сооружению форму человеческого тела.

– Статуя вроде бы длиннее была, – с сомнением в голосе произнес Дима.

– Может быть, – пожал плечами Петрушевский. – Ты не переживай, до замеров габаритов дело вряд ли дойдет. Чтоб её ещё и блестящей сделать, цены бы ей не было.

– Может, её фольгой обмотать? – предложил Димка.

– Неплохо было бы, да только где её столько взять?

– Да у меня целый рулон есть, иногда извращался, мясо в духовке запекал, – пояснил Крашин и, сходив на кухню, принес рулончик фольги.

– Вот это дело, – обрадовался майор. – Теперь будет как настоящая.

Ещё пара минут кропотливой работы – и на полу уже лежит блестящая в свете настольной лампы «кукла», отдаленно напоминающая исчезнувшую статую…

– Я думаю, что в темноте и издалека они не отличат её от настоящей, – подвел итог работе Петрушевский.

– Может быть, – в голосе Крашина слышалось сомнение, но он не стал акцентировать на этом внимание.

– Ладно, лучшего у нас все равно нет. Так что придется обходиться тем, что есть!

– А разве я спорю?

– Вот и хорошо, что не споришь. Ладно, надо бы отдохнуть. Ложимся спать, – скомандовал Петрушевский, и недолго думая, повалился на скрипнувший пружинами диван.

Крашин какое-то время простоял в раздумье, прислушиваясь к своим ощущениям – комната уже не вызывала никаких отрицательных эмоций, а при мысли о том, чтобы спать, сидя на стуле в кухне, его буквально передернуло. Махнув на все рукой, Димка улегся рядом с майором и почти мгновенно уснул. Все-таки организм требовал отдыха.

Пол дня прошло впустую. Рустам чувствовал себя совершенно разбитым. Его уже тошнило от этого паршивенького городишки. Не город, а большая деревня! Тьфу! А больше всего бесило то, что в этой «деревне» невозможно было найти одного- единственного человека. Они объездили все кабаки, все притоны, но никто не видел Клешню, а может, просто не хотел говорить, где он. Но сути дела это не меняло. Они по-прежнему не знали, где его искать. Ничего пока не дала и засада возле его дома – он все так же стоял пустой, никто туда не приезжал, вообще все участки в этот день пустовали, абсолютно никого. Прямо проклятье какое-то!

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, Бироев пытался отключиться от внешних раздражителей, но это у него плохо получалось. На нервы действовало буквально все – мешал гул взлетающих и приземляющихся самолетов, гомон пассажиров, гудки и рокот двигателей машин на стоянке, муха, непонятно как попавшая в закрытый салон «Форда», даже сложившаяся ситуация и та раздражала.

Что он будет докладывать человеку из Грозного? Хипишь подняли, а статуи нет. Где она? А черт её знает! Нет и все! И самолет этот чертов опаздывает! Что за жизнь? Сплошная нервотрепка!

Открылась передняя дверка, и в салон сунул голову Артур. Выглядел он бодро и жизнерадостно, по нему даже не было видно, что он ранен.

– Рустам-джан, – уважительно обратился он к шефу, – кофе хочешь? – Он вместе с Алзуфом расположились в баре аэровокзала, чтобы лучше слышать объявления по громкоговорителю.

– Нет, только не кофе, Артур, спасибо. Принеси мне лучше воды какой-нибудь, а то в этой жестянке становится жарко.

– Окна открой.

– Нет, тогда шумно будет.

– А-а-а…– понимающе протянул тот. – Хорошо, сейчас принесу, – и, хлопнув дверцей, ушел.

Не прошло и двух минут, как он вновь появился, неся в руке зеленую жестяную банку «Спрайта».

– Рустам, там объявили, что самолет уже прибывает, – сообщил он, протягивая боссу прохладительный напиток.

– Неужели?! Слава Аллаху! – Рустам, не отрываясь, в несколько глотков осушил жестянку и, выбравшись из машины, смял её в руке и выбросил в кусты. – Идем.

У выхода с летного поля уже толпились встречавшие и водители «маячков», первые в ожидании родственников и друзей, вторые в поисках клиентов.

Из аэропортовского автобуса, привезшего от самолета пассажиров, стали выбираться люди. В этой толпе Рустам сразу же отметил бородатого мужчину восточного происхождения, держащегося особняком. Тот был одет в светлый костюм, а голову прикрывала зеленая чалма; сведущие знали, что это признак того, что её владелец совершил хадж, то есть паломничество в Мекку.

– Это, наверное, он, – предположил Алзуф.

– Да, похоже, – не стал спорить Рустам.

Мужчина в чалме был без поклажи, в руках он держал только четки, методично перебирая бусины пальцами.

Как только незнакомец оказался за пределами летного поля, Рустам сразу же поспешил ему навстречу.

– Салам Аллейкам, – поздоровался он, степенно склонив голову.

– Аллейкум А-асалям, – ответствовал прибывший и тут же спросил: – Вы от Канаева?

– Да.

– Хорошо. Едем.

– Ваш багаж?

– У меня ничего нет.

– Тогда идемте, – указывая рукой направление, пропустил впереди себя гостя Рустам. Алзуф и Артур шли рядом.

Проведя его к стоящему в тени «Форду», Рустам открыл заднюю дверцу и, когда мужчина сел, опустился на сидение рядом с гостем. Боевики заняли места впереди.

– Статуя у вас? – первым делом поинтересовался прибывший.

– К сожалению, нет, – пришлось признаться Бироеву.

– Где она? – задал человек из Грозного следующий вопрос.

Рустам стал рассказывать обо всем, что произошло с того момента, когда был получен звонок из Киева. Прибывший, представившийся имамом Моххамедом Бен Гараи, не удовлетворясь рассказанным в общих чертах, потребовал подробностей.

После того, как Бироев закончил подробный пересказ событий, произошедший за последние сутки, имам на мгновение задумался.

– Куда мы едем? – спросил он, повернувшись к сопровождающему.

– К Канаеву.

– Поворачивайте. Едем во Владимирск.

Рустам не стал спорить, только попросил сидящего за рулем Алзуфа остановиться возле какого-нибудь телефона-автомата.

Связавшись из таксофона со своим шефом, Бироев сообщил о требовании гостя.

– Хорошо, – согласился Канаев. – Этот муалим больше всех знает об Ангеле, так что ему виднее. Едьте во Владимирск. И делай все, что он скажет, теперь командует он.

Рустаму ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в машину и продолжить путь.

– Во Владимирск, – указал он Алзуфу.

– В дом этого Клешни, – уточнил муалим.

Согласно кивнув головой, Алзуф включил передачу и повел автомобиль прочь из города по направлению к Овидиопольской дороге.

Клешня бежал по темным коридорам, не просто бежал – он убегал, позади слышались тяжелые бухающие шаги. Он не видел своего преследователя, но знал, что это кто-то страшный, несущий ему смерть. Он пытался бежать быстрее, но оторваться от погони не мог; даже скорее наоборот, шаги с каждым мгновением приближались, а он все убыстрял и убыстрял свой бег. Ноги начали уставать, а коридоры все не заканчивались, изгибаясь и пересекаясь то и дело, словно он очутился в каком-то гигантском лабиринте. Ему во что бы то ни стало нужно было выбраться из этих зловещих коридоров, его спасение было снаружи этих стен, но он пока не встретил ни одной двери: стены были гладкие, слегка светящиеся и ни в одной не было ни окон, ни дверей. Свернув в очередной раз, он оказался в тупике, точнее не в тупике, а в коротком коридорчике с дверью в торцовой стене. Клешня облегченно вздохнул – наконец-то выход! Рванувшись из последних сил, он распахнул дверь и проскочил в проем, оказавшись в глухом квадратном помещении, похожем на тюремную камеру. Теперь он действительно оказался в тупике. Из этой комнаты был только один выход: та дверь, через которую он вошел, но за ней его ждал преследователь. Прислонившись спиной к закрытой двери, Клешня затравленно огляделся. Это был конец! Его захлестнула волна отчаянья и страха. Шаги преследователя остановились за тонкой перегородкой двери. Клешня затаил дыхание… Вдруг, разбрызгивая во все стороны щепки, сквозь полотно двери прорвалась рука, отливающие металлическим блеском пальцы сжимали кривой ритуальный нож – тот самый, который уже сверкал над его головой в глухом ауле Афганистана. Клешня дернулся всем телом и… проснулся.

Он лежал на диване в одной из комнат квартиры Грача. Ещё под впечатлением кошмарного сна, он чувствовал, что все его тело покрыто холодным потом. Проведя здоровой правой рукой по лицу, Клешня сделал глубокий вздох; страх, вышедший из сна, все ещё сковывал его тело.

– Сдохнуть и не жить! – пробормотал он. – Присниться же.

Горло пересохло, то ли от пережитого во сне страха, то ли из-за ночных поминок. Клешня поднялся с дивана и, почесываясь, пошел на кухню глотнуть воды. Проходя мимо залы, он остановился, услышав какое-то невнятное бормотание. Открыв дверь, Клешня недовольно уставился на Багра. Тот, не замечая стоящего в дверях шефа, стоял позади кресла, в котором сидела Вика, зажав одной рукой девушке рот, он мял другой небольшие полушария грудей. Девушка сидела оцепеневшая от страха и боялась пошевелиться. Клешня сам невольно залюбовался матовой загоревшей кожей и приятными формами, но сразу же отогнал от себя эти мысли.

– Багор, тебе что сказали делать?

Услышав голос Клешни, Багор невольно вздрогнул и резко обернулся. На его лице явственно читался испуг, но почти сразу оно вновь приняло свое обычное выражение.

– А шо? Развлекаюсь маленько! – он осклабился в похотливой улыбке.

– Тебе было сказано не развлекаться, а сторожить её! Какого хрена ты к ней полез?

– Да шо ей будет?! Прочищу разок дырку, и все! Шо ей, в первый раз?!

Воспользовавшись тем, что её отпустили, Вика быстро опустила футболку, закрывая грудь.

– Ты что, придурок? Я, по-моему, русским языком говорил – девчонку не трогать! Непонятно?

– Я из-за неё чуть без яиц не остался, что мне теперь, эту лярву на руках таскать? Я возмещаю моральный ущерб! Имею полное право!

– Заткнись и делай, что тебе говорят! Когда будешь один, тогда и будешь командовать. А пока я здесь главный, и ты будешь делать то, что я тебе говорю! Понятно?

– Да, Клешня, что я…

– Понятно, я спрашиваю?

– Понятно.

– Значит, нехрен бздеть! Иди спать! Я и сам с ней посижу.

На скулах Багра заходили желваки, но он промолчал и послушно вышел из комнаты.

– Сиди, смотри телевизор, – указал он девушке, а сам пошел на кухню – пить хотелось неимоверно.

Вернувшись в гостиную, он поднял трубку телефона, набрал свой номер, и стал ждать ответа, но ничего кроме длинных гудков он не услышал. Набрал номер повторно, но по-прежнему к телефону на том конце провода никто не подходил.

«Странно, – подумал он, опуская трубку на рычаги аппарата. – Где же он делся? Может, решил добраться в город своим ходом? Может быть, у этого ума хватит. Ладно, подождем, – решил Клешня. – Подождем».

Из задумчивости его вывел взгляд, случайно брошенный на кресло, в котором сжалась Вика.

– Как, ты, нормально? – поинтересовался он.

– Ну, если ты считаешь нормальным, когда тебя похищают из дома, держат взаперти под конвоем и пытаются изнасиловать, то да, все нормально! – Девушка наконец-то нашла отдушину, в которую могла излить свой гнев. Она, в общем-то, и раньше не питала симпатий к этому бритоголовому бандиту, а теперь и подавно, его вид вызывал у неё одновременно и страх, и отвращение, она вообще не могла понять, как с ним Дима общался, что их объединяло, с таким уродом даже в одной комнате находиться противно, не то, что дружить.

– Извини за Багра.

– Хм. Оригинально! Может, мне можно идти домой?

– Нет, – криво усмехнулся Клешня, – тебе ещё немного придется покантоваться здесь.

– Я никак не пойму, что вам от меня надо?

– Ты – козырная карта в одной хитрой игре.

– В смысле?

– Димка и его друзья кое-что мне должны, вот это «кое-что» я и хочу обменять на тебя. Понятно?

– Понятно. Непонятно другое – совсем недавно Димка и его друзья, я так понимаю, что это Володя и Игорь, были и твои друзья. Разве не так?

– Так, – Клешня вздохнул, – но, к сожалению, наши взгляды на некоторые вещи не совпадают.

– В смысле?

Клешня устало посмотрел в глаза девушки.

– Они тебе надо, мои проблемы? – Вика отвела взгляд. – Вот и я об этом. Твое дело маленькое – сиди и жди, я думаю, все пройдет спокойно, и уже сегодня ты сможешь спать в своей постели… или в Димкиной, это уж как тебе захочется.

«Форд» остановился, не доезжая метров тридцать до участка Клешни, и тут же, словно из-под земли, возле него оказался один из чеченцев, оставленных в засаде.

– Что тут? – спросил, опустив стекло со своей стороны, Рустам.

– Тихо. Никто не показывался.

– Что дальше? – поинтересовался Бироев у своего временного босса.

– Мне нужно осмотреть дом, – невозмутимо ответил он.

Рустам повернулся к ждущему указаний чеченцу:

– Следи за подъездами, если что, предупредите.

– Хорошо.

– Поехали, Алзуф. – Автомобиль тронулся с места и, проехав расстояние до дома Клешни, замер напротив входной калитки. – Двигатель не глуши, – дал последнее указание Рустам, и первым выбравшись из салона, придержал дверцу перед имамом.

Продолжая методично перебирать бусины четок, муалим направился к дому. Бироев последовал за ним, замыкал шествие Артур, в здоровой правой руке он твердо держал рифленую рукоять «ПээМа».

Приезжий шел уверенно, как будто уже бывал здесь. Подцепив мизинцем дверную ручку, он отворил дверь и вошел в дом. Пройдя по коридору, он открыл дверь с четырьмя пулевыми пробоинами и вошел в гостиную. Прикрыв глаза, словно у него там был радар, гость из Грозного вошел в гостиную. Рустам и Артур с интересом наблюдали за его действиями; муалим все так же, не открывая глаз, прошелся по комнате. Оказавшись возле Бироева, он открыл глаза.

– ЕГО здесь нет. ОН ушел.

– Кто? – не понял Рустам.

– Ангел, – пояснил Бен Гараи. – ОН попробовал крови и ушел.

Рустам бросил взгляд на Артура, тот неопределенно пожал плечами.

– Где же нам его теперь искать?

– Если правда, что этот Клешня и Ангел как-то связаны, а мне кажется, что они действительно связаны, то нужно искать его рядом с этим неверным. Где будет Клешня, там и появится Ангел.

– Где искать Клешню? Мы его уже целый день найти не можем.

– Не знаю. Едем в город. Будем ждать темноты.

– Зачем?

– Когда стемнеет, я смогу найти Ангела.

– Как?

– Ты не поймешь. В тебе нет веры.

Бироев не стал доказывать обратное – веры в нем действительно было маловато.

– Хорошо. Значит, едем в город. А засада?

– Пусть остается, – подумав, решил Маххамед Бен Гараи. – Возможно, Клешня все-таки здесь появится.

На том и порешили. «Форд» с четырьмя пассажирами направился во Владимирск, а двое чеченцев вновь затаились недалеко от участка Клешни, приготовившись к долгому ожиданию.

Мягкое податливое и в тоже время упругое и непокорное тело Вики извивалось на белых простынях, источая терпкий запах пота, волнующий его обоняние и подстегивающий его либидо. Казалось, этой сладкой пытке не будет конца. Казалось, что он вечно будет обнимать и целовать это загорелое тело, эту шелковистую кожу, эти мягкие волосы и милое сердцу лицо, и в тот момент, когда наслаждение должно было вот-вот захлестнуть его существо… он проснулся, выброшенный из сна, как нашкодивший котенок из дома, услышав, как за ним громко хлопнула дверь в страну Морфея.

Все ещё глубоко дыша, Володя постепенно успокаивался. Последние дни и ночи его буквально преследуют эротические видения, воспоминания и сны, оставляя после себя опустошение в душе и, зачастую, мокрые пятна на трусах от внезапных поллюций. В этот раз он тоже испытал оргазм с сопутствующим ему семяизвержением, и почувствовал, что, несмотря на четыре десятка лет, оставленных за плечами на дороге жизни, краснеет как школьник, застигнутый в туалете за неблаговидным действом. Отчасти причиной этого был Димка, мирно посапывающий рядом, отчасти сознание того, то оргазм настиг его тогда, когда его любимая девушка в опасности.

Ему нужно было успокоить нервную систему. Осторожно, стараясь не потревожить Крашина, Петрушевский поднялся с дивана и, ступая как можно тише, прошел на кухню.

Эти эротические фантазии ввергали его в смятение чувств. Втягивая в свои легкие горький дым «Астры», Володя мысленно материл себя на чем свет стоит. Сложившаяся ситуация никак не соответствовала всей этой амурной эйфории. Кругом убийства, погиб давний друг, угрожает опасность любимой девушке, да и он сам ходит по лезвию ножа, а у него в голове траханье и больше ни хрена. Черт знает что! С Петрушевским ещё никогда такого не было, даже в те далекие годы, когда он впервые познал женщину, он всегда держал под контролем свои эмоции, а сейчас… сейчас его словно подменили, может это из-за контузии, а может, из-за того, что он стал гражданским, или всему виной вдруг вспыхнувшая любовь к Вике. Хрен его знает, что тут к чему, но одно Петрушевский знал точно – пора брать себя в руки! Эмоции в бою не самый лучший помощник. Ему нужно собраться!

Раздавив окурок в пепельнице, сделанной из консервной банки, Володя зажег газ и поставил на огонь чайник. Со сна опять болела голова, и крепкий чай был просто необходим.

Опустившись на стул, майор расслаблено опустил плечи, свесил голову на грудь, дыхание его стало ровным. Прикрыв глаза, он постарался очистить свой разум от всех мыслей и так, как когда-то его учил инструктор в учебном центре, почувствовать себя пустым сосудом и несколько минут побыть в таком состоянии, а потом вернуться к реальности, но уже убрав в сторону лишние мысли и эмоции.

Открыв глаза, Петрушевский почувствовал себя лучше – он был спокоен, расчетлив и целеустремлен, как ракета с самонаводящейся боеголовкой, как машина – смертоносная боевая машина.

Держа трубку возле уха, Клешня прислушивался к бесконечному чередованию тишины и длинных гудков. Трубку на том конце провода так никто и не удосужился поднять. Ему это совсем не нравилось. Он сказал Белому ждать, пока за ним не заедут, но Клешня допускал, что тот мог попытаться добраться сам. Но даже если бы он шел пешком, то все равно был бы уже на месте, но его нет, и на том конце провода его тоже, скорее всего, нет. Странно. Куда же он делся? А может он, как говорит Дуст, ужрался там и лежит в отрубе? Хрен его знает! Этот придурок и такое мог учудить. А может, его мусора замели? Не нужно было ему ствол оставлять, он ему там и на хрен не нужен! Что же все-таки произошло?

Все знают, что неизвестность пугает больше всего, и сейчас Клешня буквально места себе не находил, теряясь в догадках. Казалось бы, что тут такого, нет – да и нет, ну и черт с ним! Но с другой стороны, а вдруг случилось что-то такое, что может повлиять на ход дальнейших событий? А вдруг!

– Слышь, Дуст, хватай свою тачку и дуй ко мне на хату, не нравится мне то, что Белый молчит. Что-то здесь не так.

– Брось, Клешня, шо там может случиться?! Ужрался, небось, как сволочь и дрыхнет. Придурок, шо с него взять, а ещё и по башке получил, вот у него крыша окончательно и съехала.

– Может быть. Вот ты поедешь и глянешь. И поосторожнее там.

Дуст нехотя поднялся с дивана.

– Нехрен тебе делать, Клешня, – пробурчал он, но пошел к выходу: как ни крути, а пока приказы тут отдавал Клешня, приходилось подчиняться.

Не прошло и двадцати минут, а Дуст уже остановил машину у дома шефа. Выбравшись из салона, он, не закрыв дверцу, направился по дорожке к входу. Поднявшись по ступеням крыльца, открыл незапертую дверь. В коридоре было сумрачно, света нигде не было видно. Дуст пронзительно свистнул и крикнул во все горло:

– Эй, Белый, припадок, ты, долбанный, где ты есть?

Дом по-прежнему был погружен в тишину.

– Я же говорил – дрыхнет! – пробормотал себе под нос Дуст и вновь заорал:

– Белый, мать твою за ногу, где ты?

Тишина.

– Во мудак!

Отворив дверь, Дуст заглянул в гостиную – пусто. Повернувшись, он взялся за ручку кухонной двери… и тут заметил два пулевых отверстия.

– Шо это он тут, тир устроил? Клешня как увидит, кранты ему, уроет к едрени фени!

Кухня тоже была пуста, но что-то в ней было не так. Но что? Дуст задумчиво почесал свою короткостриженую голову, в лицо дохнуло свежим ветерком, и он невольно взглянул на окно. Оно было разбитое, хотя утром, он это точно помнил, все стекла были на месте, они же здесь водку пили, и не было никакого ветра. Да, точно, стекла были целые! Обойдя стол, Дуст подошел к пустой раме, и только тут заметил лежащего под окном на газоне человека.

– Ни хрена себе!

Вытащив из кармана куртки старый «Наган», Дуст сжал его округлую рукоятку внезапно вспотевшей ладонью.

Он узнал лежащего на земле парня – это был Белый, и, судя по запекшейся на одежде крови, он действительно «был».

Дуст затравленно оглянулся, водя стволом револьвера во все стороны, в любой тени он теперь видел опасность. Выскочив из кухни, он бросился по коридору прочь из дома. Ему вдруг захотелось как можно быстрее оказаться как можно дальше от этого места, в котором, казалось, навсегда поселилась смерть.

Но его желанию не суждено было сбыться. Распахнув входную дверь, он увидел стоящего на подъездной дорожке мужчину кавказской национальности. Правая рука с зажатым в ней револьвером начала свое движение вверх и тут же на его голову обрушилось что-то тяжелое и твердое, ноги сами собой подкосились, и он рухнул вниз со ступеней, проверив своим лбом тротуарную плитку на прочность. И от этого столкновения сознание его окончательно потухло.

Очнулся он от окатившей его холодной и влажной волны, и первая мысль была о том, что он заснул на морском берегу. Он поднял веки и, с первыми лучами света, упавшими ему на сетчатку, ощутил ужасную головную боль, особенно сильно болели затылок и лоб. Дуст не смог сдержать стона. В тот же миг он почувствовал сильные руки на своем теле. Кто-то грубо схватил его и усадил на что-то жесткое. Дуст опять застонал, от резкого движения боль в голове загуляла с новой силой. Он открыл глаза, но так и не смог ничего рассмотреть – окружающий мир качался, крутился и ни в какую не хотел успокаиваться. А между тем в его кожу врезались нейлоновые шнуры, скрутившие его и обездвижившие.

– Э-э, шо вы делаете? – испуганно прохрипев Дуст, он ещё хотел заматериться, но потом передумал, было непонятно, с кем он имеет дело.

Кручение-верчение перед глазами, наконец, прекратилось, и он увидел возле себя двух кавказцев.

Дуст пару раз моргнул, но все осталось на своих местах, хотя и выглядело не очень реально.

Он сидел на стуле, – ноги привязаны к ножкам, руки скручены за спиной – посреди посадки, вокруг него тянулись к небу коричнево-зеленоватые морщинистые стволы акаций, а перед ним стояли два абрека и выглядели они не очень дружелюбно.

– Эй, вы шо, мужики, охренели?

– Заткнись, шакал! – с характерным жестким акцентом гаркнул один из кавказцев, приказ сопровождался ударом кулака в челюсть.

Картинка окружающего мира, только-только ставшая на свое место, вновь затанцевала перед глазами связанного Дуста. Он покрутил головой, как будто отряхивая воду с волос, и опять открыл глаза. Изображение стабилизировалось.

– Шо вам надо-то? А? – на этот раз голос его звучал слегка испуганно, вся его самоуверенность пропала как дым. Он вспомнил, как Клешня рассказывал, что замочил двух «черных», да и его предположение о том, что головы ребятам поотрезали тоже «черные», уже не казалось таким невероятным. А то с чего бы они замочили Белого и зачем его прихватили? Вспомнив об отрезанных головах, Дуст покрылся холодным потом и сглотнул набежавшую слюну. Теперь он уже не был похож на крутого парня. Дуст в полной мере осознал, что он тоже смертен, и жизнь очень уж хрупкая штука, особенно для него и особенно сейчас.

Один из кавказцев взял его за подбородок и покрутил перед глазами блестящим лезвием «выкидухи».

– Слюшай ты, мраз, я очен хачу знать, где твой шеф Клешня. Ты мне скажешь?

Дуст едва заметно кивнул, он боялся делать более размашистые движения, уж очень близко от его лица качалось обоюдоострое лезвие ножа.

– Гдэ?

Кавказец отпустил его подбородок, но нож по-прежнему блестел перед глазами.

Дуст не собирался запираться, он понял, что своя жизнь важнее, чем интересы группировки. Кто они все ему такие? Никто, по большому счету! И он не собирается их защищать ценой собственной шкуры, что он, партизан, в самом деле?!

– Он на хате у Грача, это в городе, – сразу же выпалил он, словно кавказцы могли знать, где живет Грач.

– Адрес!

Дуст на мгновение задумался, но память не подвела, и он тут же назвал место жительства своего недавнего соратника.

– А статуя? Серебряная статуя там же?

– Нет, у нас её нет. Мы её сами искали, – замотал головой пленник.

– Нэт? – Лезвие ножа обожгло холодом щеку Дуста.

– Нету у нас её! – закричал тот. – Но её должны отдать. Сегодня.

Дусту уже было наплевать на всех, кого он тут подставляет, для него была важна только его жизнь, та самая, хрупкая, как стеклянная елочная игрушка жизнь, которая могла вот-вот разбиться, потому что к нити, на которой она держится, поднесли острый как бритва нож.

– Кто? Когда? – жестко задал вопросы абрек, держащий нож.

– Кто – не знаю, – запинаясь, говорил Дуст, – это знакомые Клешни. А когда – знаю! В одиннадцать вечера, возле «модуля».

Кавказцы переглянулись.

– Гдэ это?

– В-в городе!

– Гдэ? – Блестящее лезвие опять угрожающе двинулось к лицу Дуста.

Он начал было лихорадочно объяснять, но смуглолицый прервал его.

– Нэ надо! Сам покажешь! – И убрав лезвие ножа от лица Дуста, тот облегченно вздохнул – он будет жить! По крайней мере, пока.

Его отвязали от стула и поволокли к стоящему недалеко джипу. Стул остался одиноко стоять посреди буйной зелени посадки. Открыв заднюю дверцу, кавказцы впихнули Дуста в салон, при этом они не очень беспокоились о его сохранности.

– Сыды тыхо! Малчы! – наставив палец, как пистолет, давал указания кавказец, тот который его допрашивал. – А еслы нэт, то… – в его руках вновь сверкнуло жало ножа.

Дальше фразу он не продолжал, но Дусту и так было все понятно – если он не будет их слушаться, то его ждет смерть! Правда, он и так не был уверен, что его отпустят. Первый испуг прошел, и бригадный стал думать, как же ему выбраться из всего этого дерьма, в которое он влип по самые уши.

Уже вечерело, когда джип въехал в город.

– Садысь и паказывай, куда ехат, – приказал все тот же черный.

Дуст неуклюже повернулся и сел на заднем сидении; хорошо усесться мешали связанные за спиной руки, но тут уже ничего нельзя было поделать.

Автомобиль стоял под светофором на перекрестке улиц Данченко и Ленина.

– Поворачивай направо, – указал Дуст, скривившись от вновь впившейся в мозг боли.

Кавказец послушно вывернул руль и покатил по главной улице города.

Они сделали еще несколько поворотов, невольно повторяя путь, проделанный этим утром Петрушевским и Крашиным, и вскоре оказались на парковочной площадке перед спортивным модулем.

– Здэс?

– Да, да, здесь!

– Угу, – чеченец о чем-то переговорил со своим напарником на своем языке, потом подал машину назад и вывернул руль в сторону стоящих неподалеку гаражей. Развернув джип в сторону модуля, кавказец заглушил двигатель и повернулся к Дусту.

– Сматры, – погрозил он пальцем, – еслы его здэс нэ будэт, живой ты нэ уйдешь!

Это и так было понятно, но Дуста все равно пробрал озноб – умирать ему не хотелось.

– Рота, па-адъем!

Крашин резко открыл глаза и уставился на стоящего над ним Петрушевского.

– Ты чего?

– Вставай. Темнеет уже.

Димка повернул лицо к окну. На улице действительно уже смеркалось. В комнате стояла ужасная духота, несмотря на разбитое окно. Тучи вновь опустились ниже и набухли влагой, казалось, они только и ждут команды, чтобы излить её из себя.

– Опять будет дождь, – прокомментировал увиденное Дима.

– Да, похоже на то, – согласился с ним Володя. – Чай пить будешь?

Прислушавшись к своему организму, Крашин кивнул.

– Буду. Ещё бы и пожевать чего-нибудь не мешало бы, а?

– Время есть, можно и пожевать.

Димка сел на диване и провел ладонями по лицу. После сна голова работала тяжело. «Не надо было спать на закат», – подумал он. Ну, ничего не попишешь. Поднявшись, Крашин направился в санузел, следовало опорожнить мочевой пузырь, да и умыться не помешало бы.

В ванной, уперевшись в раковину, он посмотрел на свое отражение в зеркале – глаза припухшие, волосы всклокочены, на щеках и подбородке темнеет щетина. «Ну и харя», – подумал про себя Димка. – «Не, нужно умыться, побриться… Мало ли что, может, меня замочат сегодня?! На всякий случай надо приготовиться – привести себя в порядок, переодеться в чистое!» Эти мысли его уже не шокировали, он думал о своей смерти как о чем-то естественном, обыденном, вроде все так и должно быть.

Включив горячую воду, Крашин подставил под упругую струю свои ладони. Вода падала на них и, казалось, нежно окутывая, стекала в раковину. Ему вдруг захотелось целиком погрузиться в эту теплую жидкость. «Да, так и нужно сделать!» – решил он и переключил смеситель на отвод в ванную. – «Пока поем, вода и наберется», – и, вытершись полотенцем, вышел из ванной.

На кухонном столе уже парила кружка с чаем, а на плите шкварчала жиром сковородка с четырехглазой яичницей. Петрушевский сидел за столом и сосредоточенно намазывал хлеб маслом.

– Пойдет такая стряпня? – поинтересовался он, заметив вошедшего Крашина.

– В самый раз!

Димке казалось, что он не ел уже целую вечность. Только от запаха жарящейся яичницы его желудок свело судорогой.

Выложив каждому на тарелку по два яйца, Володя сел на свое место.

– Тебе хватит? – спросил он у друга.

– Угу, – промычал Дима с набитым ртом.

– Вот и отлично, больше все равно нет!

Отрезая вилкой кусочки посыпанной черным перцем глазуньи, Димка клал их в рот и медленно жевал, наслаждаясь, как говорят в рекламах, «неповторимым вкусом». Ему казалось, что он никогда не ел ничего более вкусного, и никогда больше ему уже не есть такого. Каждой клеткой своего организма он наслаждался этими мгновениями – мгновениями мирного настоящего; он как будто не думал ни о чем, его разум был чист, как разум младенца, он как будто заново родился на свет. Все чувства его обострились до предела, но в то же время он был умиротворен и спокоен. Он был просто счастлив.

Петрушевский ел молча, не нарушая охватившей Крашина эйфории, он видел её во всем его облике и поэтому молчал. Он и сам понимал, что вполне возможно, кто-то из них сегодня погибнет, а может, и оба. Жизнь очень сложная штука, и в ней ничего нельзя предугадать наперед, будущее всегда скрыто за пеленой тумана, и даже очертания этого будущего могут быть обманчивы.

Но сегодня вечером все прояснится!

– Слышь, Колян, а он точно должен быть дома? – спросил один парень у другого; речь его тянулась как мед за ложкой, так же как тянулась их бездумная жизнь – в поисках «ширева» и в ожидании «прихода».

– Да, падлой буду! Иржик сказал, что у него собираемся. Он всем так говорил. Звони, Яцык, звони.

Яцык звонил, он жал на кнопку звонка, почти не отрывая пальца, но им по-прежнему никто не открывал.

– Нима его, – пришел наконец к выводу Яцык.

– А может, они уже «вмазались»?

– Может.

Их тянущаяся как патока речь не имела никаких оттенков и звучала монотонно, как жужжание мухи, попавшей в паутину.

– Ну, и шо будем делать?

Колян почесал взлохмаченную, давно не мытую, голову.

– Идем на чердак, – наконец предложил он. – Там, в лифтовой, и «вмажемся».

На том и порешили. Вызвав лифт, они поднялись в нем на девятый этаж, а оттуда по лестнице уже попали на чердак.

Воздух на чердаке был затхлый и как будто протухший, но они на это не обращали внимания, не мешал им и гул двигателя, приводящего в движение кабину лифта. У них занятие было более важное, и требовало сосредоточенности. Наконец «раствор» был набран в одноразовый, но не однажды использованный, шприц, и наркоманы посмотрели друг на друга – кто же будет первый.

– Давай я, – Яцык взял шприц у друга и, пережав артерию на плече жгутом, ввел иглу в набухшую вену; он тут же разжал зубы, отпуская резиновый шлаг, заменяющий ему жгут и, втянув немного крови для контроля, надавил на поршень, не спеша, введя два «куба» наркоты, оставив Коляну дозу чуть побольше; и так же, не спеша, извлек иглу. Продезинфицировать место укола было нечем, Яцык просто прижал пальцем выступившую каплю крови, и все. – На, как раз твоя доза, – протянул он шприц корешу.

Колян все это время с завистью смотрел на Яцыка, он уже забыл, когда последний раз ширялся в руку. Давно! Теперь все вены уже давно ушли, и колоться ему теперь стало посложнее.

Расстегнув брюки, он опустил их вместе с трусами до колен и принял шприц из рук Яцыка. Сжав зубы, он ввел иглу в паховую часть бедра и стал осторожно шарить ей внутри, нащупывая канал артерии, это было больно, но терпеть ломку хуже, а так пару секунд дискомфорта – и несколько часов улетного кайфа, игра стоила свеч! Наконец кончик иглы уперся в стенку артерии, и Колян резко пробил ее. Как и Яцык, прежде чем пустить «ширево» в вену, он втянул немного крови в шприц, все было в порядке, он попал туда, куда хотел и, уже испытывая наслаждение от самого процесса, нажал на поршень, вводя наркотик себе в кровь. Вытащив шприц, он тут же откинулся на стену, замерев в ожидании, когда раствор доберется до его мозга.

Время для них постепенно замедляло свой бег, их чувства постепенно обострялись и трансформировались – они чувствовали тонкие невиданные ароматы, слышали новые чудные звуки, а обстановка перед глазами менялась как во сне. На чердаке, погруженном до этого в полумрак, становилось светлее, стены раздвигались и вот-вот должны были исчезнуть вовсе, но пока ещё сознание отчаянно цеплялось за реальность. В одном из темных углов проступила человеческая фигура, но она была какая-то нереальная, как скульптура авангардиста.

– Ты видишь этого штемпа? – задала вопрос ещё трезвая часть сознания Яцыка.

– Да, – ответил Колян, он никак не мог понять, реальна эта фигура или нет.

А между тем фигура начала преображаться и двигаться – сухое и тонкое до этого тело стало наполняться объемом, увеличиваться в размерах, двинулась рука, и из ножен на поясе появился длинный блестящий клинок кинжала.

– Вот это «приход»! – восторженно и в тоже время сонно промямлил Колян. Окружающий его мир ярко запестрел всеми цветами радуги, загадочная фигура уже едва виднелась в этом калейдоскопе красок, захлестнувшем сознание наркоманов, она начала двигаться, постепенно приближаясь к застывшим на месте парням.

Колян улыбался, глядя в это необычное лицо с выступающими изо рта звериными клыками, с острыми наверху и без мочек ушами, с холодными, наполненными злобой глазами. Он продолжал улыбаться даже тогда, когда клинок, тускло блеснув в темноте, с силой упал на его шею, отделяя голову от тела. Блаженная улыбка так и застыла на сразу посиневших мертвых губах.

Кровь фонтанами хлестала из перерубленных кровеносных сосудов, заливая кругом и обшарпанные стены чердака, и заплеванный пол, и сидящего рядом с обезглавленным трупом Яцыка, и склонившуюся над ним зловещую фигуру.

Яцык тоже сонно улыбался, он так и не заметил гибели друга, как и не заметил своей гибели.

Спустя несколько минут затихли последние судорожные движения агонизирующих тел, и на чердаке вновь воцарилась гробовая тишина. Здесь уже не было ни одной живой души, и только изредка надсадно гудел двигатель лифта, да и то не часто: в эту ночь им почти не пользовались.

В проулке с тыльной стороны Дворца Спорта «Юность» одиноко стоял темно-синий «Форд» и, несмотря на то, что в его салоне было четыре человека, тишина была почти полная, только с улицы доносился шум движущегося транспорта. Троим пассажирам «Форда» хотелось есть, но они терпеливо подавляли в себе это желание, потому как четвертый, главный среди них, не выказывал голода. Четвертым был прибывший из Грозного имам Моххамед Бен Гараи. Он сидел, откинувшись на мягкую спинку сидения, и, закрыв глаза, щелкал бусинами четок, которые он продолжал перебирать пальцами.

Медленно, но уверенно наползали сумерки, и здесь, возле спорткомплекса, где не горел ни один фонарь, сгустившаяся темнота была почти материальна; казалось, её даже можно потрогать рукой.

Рустам Бироев стал тихо дремать под монотонный стук бусин в руках гостя. Но внезапно он очнулся от наступившей вдруг звенящей пустоты. Пальцы муалима замерли, прекратив свои однообразные движения. Рустам посмотрел на своего временного шефа. Моххамед Бен Гараи неподвижно сидел, все так же опираясь на подушки, но теперь в темноте сверкали белки его широко открытых глаз.

«Надеюсь, он не умер», – подумал Бироев, но, слава Аллаху, он был жив.

– Я его чувствую, – промолвил имам.

– Кого?

– Джи-Хаада. Ангела Мести. Он проснулся.

Рустам не стал спорить, сейчас за все отвечал имам, и это снимало ответственность с плеч Бироев.

– Где он?

– ОН движется. Движется в нашу сторону. У него есть цель. ОН что-то ищет. Нужно подождать, пока ОН найдет то, что ищет, тогда мы найдем его.

Имам замолчал, и в салоне автомобиля послышалось щелканье бусин в руках муалима. Молчали и все остальные. Они продолжали ждать.

Было пятнадцать минут одиннадцатого. Клешня упорно крутил диск телефона, пытаясь дозвониться до своего номера, но трубку в его доме по-прежнему никто не подымал.

– Клешня, брось уже, видишь же – нет там никого.

– Вижу! И это мне абсолютно не нравится, – согласился Клешня, положив трубку на место.

– А может, там что-то с телефоном случилось? – предположил Грач. – Может, он поломался, или обрыв линии? Мало ли что могло случиться?!

– Что бы там ни случилось, они уже должны быть здесь! А их нет! Значит, что-то случилось не с телефоном, а с ними!

– Что же там могло случиться?

– Не знаю. Но вряд ли что-то хорошее. Не к добру это все.

– Ну и что же нам теперь делать?

– А что делать? Что собирались, то и будем делать! – Клешня посмотрел на часы. – Пора. Лучше там подождать.

Все начали собираться. Одевались, обувались, проверяли оружие: оно имелось у каждого, кроме Вики, конечно. Она смотрела на все эти приготовления широко открытыми глазами, каждый из четверых имел пистолет, а Клешня держал в руках ещё и «помповое» ружье. Вика видела такие в западных боевиках. Когда парни закончили проверять оружие, в комнате на минуту воцарилась тишина, словно собравшиеся поминали кого-то минутой молчания. Вике от этой тишины стало страшно.

– Ну, что, идем? – Клешня осмотрел своих соратников, все согласно кивнули. – Багор, присматривай за девчонкой, – дал последние указания предводитель и направился к выходу. Остальные потянулись следом за ним.

Собирались уже и Петрушевский с Крашиным; они, правда, не спешили.

– Нам спешить нет резону, – рассуждал Володя, – лучше немного опоздать.

– А если они с Викой что-то сделают?

– Нет, не сделают. По крайней мере, сейчас. Сегодня они будут нас ждать, а мы-то все равно приедем, просто немного припозднимся.

Муляж статуи они завернули в покрывало: не таскаться же по дому с этим блестящим чучелом.

Когда минутная стрелка добралась до цифры девять, Петрушевский поднялся. Он, как всегда, был одет в камуфляж и армейские ботинки. Димка облачился в джинсы, легкий свитер и кожанку, обул кроссовки, на голову натянул бейсболку.

– Ну, пора.

Они подняли вдвоем «куклу» и понесли к дверям, а там по короткому коридору к выходу.

– Когда будем там её тащить, пригибайся, как будто она тяжелая, все-таки в ней килограмм сто должно быть, – напомнил майор.

– Угу. Хорошо.

На лифте они спустились вниз и, подхватив «статую», понесли её к машине. Володя открыл ключом замок и, засунув руку в салон, вытащил фиксатор задней дверцы. Открыв её, они уложили муляж на сидение.

– Порядок, – удовлетворенно улыбнулся майор. – Садись в машину.

Когда Дима занял свое место, Володя, пошарив рукой под сидением, достал завернутое в промасленную ветошь оружие. Развернув тряпицу, он взял в руку «ТТ», сдвинув защелку, которой удерживался магазин. Он извлек его из рукоятки, выбрал все патроны, их оказалось всего шесть, оттянул затвор – патронник был пуст. Ну, ничего, шесть патронов тоже дело. Вставив их обратно в магазин, он загнал его на место и передернул затвор, досылая патрон в канал ствола, и поставил пистолет на предохранитель.

– На, – протянул он оружие Диме, который все это время с интересом наблюдал за манипуляциями майора. – Приедем, снимешь с предохранителя и пистолет готов к бою, «машинка» мощная и надежная, так что можешь на неё положиться. Стрелял уж из пистолета?

– Не-а, – отрицательно качнул головой Крашин.

– Ну, будем надеяться, что и не придется.

Володя отвернулся от парня и взял в руки свой АПС. Выбросив на ладонь магазин, он стал укомплектовывать его патронами взамен тех, что расстрелял в доме Клешни. Набив обойму до предела, Володя оттянул немного затвор и заглянул в окошко выбрасывателя. Экстрактор тянул из ствола латунный цилиндрик патрона, все в порядке, майор опустил затвор, и тот с тихим лязгом стал на место. У него с боеприпасами дело обстояло получше – двадцать патронов в обойме и один в патроннике – можно воевать!

Сунув пистолет за пояс, Петрушевский, наконец запустил двигатель.

Димка сидел, благоговейно держа пистолет в руках и смотря на него, как на святые мощи.

– Ну, что ты на него смотришь? Прячь в карман, – вернул его к действительности майор.

Крашин осторожно сжал рукоятку «ТТ» и, расстегнув куртку, сунул его во внутренний карман.

Петрушевский смотрел на это, слегка улыбаясь, он понимал, что сейчас испытывает парень. Когда-то и он пережил то же волнение, когда впервые взял в руки боевое оружие. Сколько лет прошло с тех пор… Теперь оружие для него не более, чем инструмент, как, например, для плотника молоток или кельма для каменщика. Человек ко всему привыкает. Такова уж его природа.

– Ну, поехали! – сказал, словно отрезал, майор и, включив передачу, тронул автомобиль с места.

Времени уже было ровно одиннадцать.

Затаившийся у гаражей джип, казалось, был пуст, тонированные стекла не давали рассмотреть трех мужчин, терпеливо ожидающих назначенного часа. Хотя терпеливо его ожидали только двое, третий же, наоборот, не мог дождаться, когда внимание его «тюремщиков» полностью переключиться на происходящее у модуля.

– Эй, ты, – окликнул один из кавказцев Дуста. – Это они? – и указал на подъезжающую к модулю машину.

Дуст напряг зрение, освещение здесь было отвратительное – только тускло светящийся плафон над входом в спорт-модуль, да отблески света из окон жилой девятиэтажки. Но даже при этих незначительных источниках света он узнал «Ниссан» Клешни.

– Да, – ответил он внезапно охрипшим голосом.

– У них статуя?

– Нет-нет! Статую должны другие привести.

– Угу, – бормотнул чеченец и замолчал.

Опять в салоне автомобиля повисла напряженная тишина.

Часы на приборной панели уже показывали одиннадцать десять, когда на площадку, на которой остановилась машина Клешни, медленно въехал темный «Жигуль»; сколько в нем пассажиров, видно не было.

– Это аны? – повернувшись, спросил все тот же кавказец.

– Не знаю, – честно признался Дуст. – Наверное.

Он говорил медленно, стараясь не выдать своего волнения, понимая, что, вполне возможно, его сейчас могут убить. Чем все для него закончиться, он понял уже давно, поэтому потихоньку подбирался к дверце, на которой не был защелкнут предохранитель. И сейчас, когда внимание кавказцев полностью переключилось на происходящее у модуля, Дуст нащупал связанными за спиной руками ручку и, дернув её, надавил на дверцу всем корпусом. Дверца джипа распахнулась легко и почти беззвучно, и Дуст выпал из салона. Ему повезло, упал он не на асфальт, а на поросшую реденькой чахлой травкой землю, ещё влажную после дождя, поэтому удар получился не очень болезненный. Но прислушиваться к своему организму у него просто не было времени; он перевернулся на живот и, подобрав под себя колени, встал на ноги и тут же бросился убегать в сторону гаражей. Их было хоть и немного, но они полностью перекрывали обзор сидящим в машине кавказцам.

Бежать со связанными за спиной руками было неудобно, но выбирать не приходилось, да и бежать он далеко не собирался. Дуст планировал спрятаться среди этих же гаражей: в такую темень они его здесь до утра искать будут, у них нет времени на поиски, они сюда не за этим приехали, да и вообще, плевать им на Дуста, скорее всего, что он им может сделать?

Увидев достаточно широкий зазор между стоящими рядом гаражами, беглец юркнул в него и осторожно, стараясь не шуметь, пошел по проходу, а там свернул за гараж и, затаив дыхание, прислушался. Погони не было слышно. Видимо, он для них действительно не очень важен.

Дуст облегченно вздохнул: «Слава Богу!». Теперь нужно было обдумать, что делать дальше.

Г Л А В А 8

« … о, тяжело

Пожатье каменной его десницы».

А. С. Пушкин. «Каменный гость»

Клешня уже начинал нервничать, то и дело поглядывая на часы, на его «Ситизене» было уже пять минут двенадцатого, а Петрушевского все ещё не было.

– Где же они? Мать их так! – раздраженно и зло спросил Клешня, ни к кому не обращаясь; да никто из присутствующих и не мог ответить на этот вопрос.

– А может, они вообще не приедут? – предположил Багор. – Может, эта шалава им и на хрен не надо? А?

Клешня бросил на него испепеляющий взгляд.

– Заткнись! Накаркаешь ещё… Они должны приехать.

– Они никому ни черта не должны, – спокойно парировал Багор. – За такие «бабки» я бы мать родную забыл, не то что какую-то телку.

– Багор, заткнись, а! И без тебя нервы на пределе…

– Подвязывайте грызться, – встрял в перепалку Грач, – Вон они, наверное, едут.

Клешня отвернулся от Багра и увидел приближающиеся фары автомобиля, скорее всего «шестерки».

– Да, похоже, – Клешня выбрался из машины, но остался стоять за дверцей. Фары переключились на ближний свет, но двигатель продолжал работать на холостых оборотах, выбрасывая в чистый ночной воздух легкие облачка выхлопов.

«Подстраховывается, – подумал Клешня, но это его не волновало. Он собирался произвести честный обмен, а раз Петрушевский приехал сюда, значит, он согласен с условиями.

– Ну что, вот мы и на месте, – Володя повернулся к Диме, – доставай пушку и снимай с предохранителя.

Крашин послушно выполнил указание.

– Думаешь, может пригодиться?

– Конечно, не хотелось бы, но ты сам понимаешь, от этих подонков всего можно ожидать, так что нужно приготовиться к худшему, но надеяться на лучшее.

Петрушевский вздохнул и выбрался из машины.

– Привет, майор! – громко поздоровался Клешня, не отходя от своего автомобиля: открытая дверца прикрывала его живот, но если бы Володя захотел убить его, то это его не спасло бы.

Майор тоже не стремился пожать ему руку и остался стоять у своих «Жигулей».

– Ты девушку привез? – вместо приветствия спросил он.

– А ты статую привез? – в свою очередь поинтересовался Клешня.

– Сначала покажи девушку!

– Девушка на месте, а вот где статуя?

– Пока я не увижу Вику, нам не о чем разговаривать!

– Ты мне не веришь?

– Я – тебе? Клешня, ты меня уже один раз натянул, ты что, думаешь, что я полный идиот? Конечно, я тебе не верю! И если я сейчас не увижу девушку, я уезжаю!

– Успокойся, майор, сейчас я играю честно, – Клешня наклонился и что-то сказал сидящим в салоне автомобиля.

Открылись все остальные дверцы и из «Нисана» выбрались ещё три амбала и девушка.

Как и предполагал Димка, прожектора, установленные на крыше модуля, не работали, а светящийся над входом плафон едва-едва рассеивал плотную черноту ночи. Но даже в этой темноте Петрушевский узнал Вику, сейчас она показалась ему такой маленькой и беззащитной, что аж защемило сердце.

– Ну что, увидел? Где статуя?

Несмотря на то, что все это происходило почти в центре города, слава Богу, прохожих не было. Петрушевский знал, что скоро может начаться стрельба, да что там «может», она начнется, он был почти уверен в этом, их подделка обнаружится почти сразу, и он не хотел невинных жертв, он бы себе этого не простил.

– Статуя в машине.

– Ну, так давай меняться! Тащи её сюда!

– Не, Клешня, так дело не пойдет! Я уже сказал – я тебе не верю!

– Ну а чего же ты хочешь? – не понял Фирсов.

– Пусть девушка медленно идет сюда, а мы с Димкой в это время будем нести вам статую. Идет?

Клешня на минуту задумался. В общем-то, он ничего не терял, так или иначе они все будут у него на виду, и если майор что-то учудит, то их можно будет перестрелять, как куропаток.

Петрушевский примерно предполагал ход мыслей бандита, поэтому не слишком удивился, услышав согласие: он на это и рассчитывал.

– Хорошо, я согласен, – ответил Клешня, – но ты все равно покажи сначала статую.

– Само собой!

Из автомобиля показался Димка, и они вдвоем склонились к открытой задней дверце.

Разворачивая «куклу», Петрушевский давал последние наставления Крашину.

– Где пистолет?

– За поясом.

– Хорошо. Значит, тащим это чучело к ним, но не спеша. Как только Вика пройдет мимо нас, бросаем его к чертовой матери, ты с Викой беги к машине и садись за руль, я прикрою. Как только я сяду, сразу же жми на газ. Понял?

– Ага.

– И не забывай, что «статуя» очень «тяжелая».

– Хорошо. Я помню.

– Ну, тогда с Богом!

Взявшись за ноги «куклы», Петрушевский потянул её из салона «Жигулей». В неярком свете плафона и подфарников «Ниссана» она сверкнула тусклым металлическим блеском.

Сердце в груди у Клешни стало биться чаще. «Неужели все это наконец-то закончилось?» – ещё до конца не веря, подумал он и облизнул вдруг пересохшие губы.

– Видел? – спросил майор. – Отпускай девчонку!

– Хорошо. Неси её сюда.

Димка подхватил «статую» за плечи, и они медленно двинулись к машине Клешни, а им навстречу, так же медленно, ещё не веря в своё освобождение, шла Вика. Из её глаз текли слезы, оставляя на щеках мокрые дорожки. Все-таки она не зря надеялась на Володю – он действительно освободил её.

На площадке повисла напряженная тишина, казалось, затих весь город, и были слышны только шаги трех человек.

Подойдя ближе, Вика увидела, что в руках у Володи и Димы не статуя, а какое-то жалкое её подобие, сделанное непонятно из чего, но она благоразумно промолчала, она полностью положилась на любимого человека.

Вика прошла за спиной Крашина и направилась к машине. Друзья переглянулись, и Володя едва заметно кивнул.

Уже разжимая пальцы, Дима увидел две человеческие фигуры, вынырнувшие из сумрака ночи позади майора.

– Сзади! – выкрикнул он и бросился к Вике, толчком опрокидывая её на землю и падая рядом.

Тут же над ними засвистели пули, а тишину ночи разорвал грохот выстрелов.

Володя отреагировал мгновенно. Упав на асфальт, он тут же откатился в сторону. «Всё-таки устроил подлянку, сука!» – только и подумал он и тут же выстрелил в стоящего у машины Клешню. Прицел оказался неверным, и пуля, вместо того, чтобы попасть в грудь, пробила тонкий металл дверцы и пластик обшивки и ударила Клешню в бедро, буквально повалив его на водительское сидение, спасая ему жизнь, так как вторая пуля пришлась как раз туда, где совсем недавно было его грудь.

– Сука! – сквозь зубы прошипел Володя и перенес огонь на сообщника Клешни у задней дверцы.

Бандиты тоже уже выхватили свое разномастное оружие и вели стрельбу, укрывшись за машиной, но пули пока летели над Петрушевским, куда-то в ночь. Он не видел, как упали выскочившие из темноты мужчины, которых Багор, Грач, Баркас и Клешня приняли за группу поддержки майора, поэтому на них и был направлен главный удар, спасший жизнь Володе.

И Петрушевский использовал этот момент, две его пули ударили в грудь и отбросили на багажник «Ниссана» смертельно раненого Багра. Он соскользнул на асфальт, оставляя на серебристом металле кровавый след, и только упав на землю, разжал пальцы на рукоятке «ПээМа».

Вскочив на ноги, Володя бросился к своим «Жигулям», ожесточенно паля из пистолета по серебристому «Ниссану» Клешни.

– В машину! – крикнул он, срывая голос, застывшим на земле Диме и Вике, а пули уже летели в его сторону.

Одна из пуль, выпущенная Грачом из мощного отечественного «ТТ», пробила дверцу «шестерки», спинку заднего дивана, кузов автомобиля и стенку бензобака. Оболочка пули застряла в кузове, и стальной сердечник высек искру из тонкого металла. Пары бензина, скопившиеся в баке, мгновенно вспыхнули, и в следующую секунду бензобак взорвался, выплеснув во все стороны горящие струи топлива. Взрывная волна опрокинула Петрушевского, поднявшихся Диму и Вику, двух затаившихся за «Ниссаном» бандитов, встряхнула сам автомобиль; лица всех людей, находящихся на площадке, обдало жаром. Пламя, объявшее «Жигули» Петрушевского, гудело в ночном воздухе, освещая пространство возле модуля.

– Уходите! – перекрывая ревущий шум пламени, крикнул Володя застывшим на земле парню и девушке. – Я прикрою!

Дима тяжело поднялся и помог встать Вике. Он понимал, что в любое мгновение опять должна была начаться стрельба, а они на фоне горящего автомобиля были прекрасными мишенями.

– Вика, давай скорее! – просил он девушку, поддерживая её за локоть и увлекая в сторону девятиэтажки и спасительной темноты.

– Нет! – она рванулась назад, опять падая на землю. – Володя!

Пришедшие в себя после взрыва Грач и Баркас опять открыли стрельбу, но пока безрезультатно. Пули летели во все стороны, не причиняя Петрушевскому никакого вреда, отчасти это было из-за отсутствия опыта, но основной причиной было нежелание убивать: несмотря на всю свою жестокость, они не были убийцами. Они привыкли, что их и так боятся, и, столкнувшись с более сильной волей, они спасовали. Исключением был Клешня, ему уже приходилось убивать и на войне, и на гражданке, но сейчас он оказался в невыгодном положении. Упав с простреленной ногой на сидение, он невольно оказался на линии огня с обеих сторон, и любая его попытка вмешаться в перестрелку могла привести к гибели, поэтому ему ничего не оставалось, кроме как ждать окончания этого боя.

Петрушевский понял, что бандиты стреляют не так на поражение, как для проформы, скорее для поддержания своего боевого духа, поэтому и сам не старался их убить. На его совести и так было много человеческих жизней, и ему не хотелось почем зря увеличивать этот список, он просто прикрывал отход своих друзей.

Вдруг он увидел, как позади спрятавшихся за машиной Клешни парней возникла человеческая фигура, в свете пламени она отливала серебром, как будто появившийся человек был в скафандре. Незнакомец замахнулся длинным ножом и резко опустил его вниз. Раздался крик ужаса, из-за машины выскочил один из бандитов, стреляя в неподвижную фигуру; он стрелял до тех пор, пока затвор его пистолета не застыл в крайнем заднем положении – у него просто закончились патроны. А с другой стороны выкатился какой-то круглый предмет. Володя какое-то время заворожено смотрел на него, а потом с ужасом понял, что это человеческая голова. Сполохи огня давали достаточно света, чтобы увидеть искаженные страшной мукой черты лица погибшего.

С такого малого расстояния Грач не мог промахнуться, он видел, как пули впиваются в блестящее тело и тут же пропадают, как будто попадая в воду, а ужасный пришелец продолжал стоять, как ни в чем не бывало. Он поднял руку с зажатым в ней клинком, и Грач увидел стекающие по лезвию густые кровавые капли. Он смотрел на них как завороженный, очнувшись только тогда, когда незнакомец сделал широкий шаг к нему, но было уже поздно – ещё раз сверкнул кинжал, и ещё одна голова, отделившись от тела, с глухим стуком упала на капот «Ниссана».

Клешня, приподнявшись в это время на сидении, столкнулся взглядом с угасающими глазами своего помощника. Бригадир перевел взгляд выше и увидел безобразное демоническое лицо, и он сразу узнал его – это было лицо из его кошмаров, и оно принадлежало Джи-Хааду, Демону мести и войны. Больше ему объяснять ничего не надо было. Быстро усевшись за руль, Клешня, не обращая внимания на боль в простреленной ноге и на непрекращающееся кровотечение, повернул ключ в замке зажигания и, не заботясь о сцеплении, врубил скорость и надавил на педаль газа.

Отрубленная голова прокатилась по капоту, оставляя на гладком металле кровавые пятна, и, ударившись о лобовое стекло, упала вниз. Клешня почувствовал, что машина одним колесом наехала на труп Грача и тут же с металлическим лязгом ударила стоящего перед ней демона, ещё недавно бывшего безжизненной статуей. Клешня слышал, как разбилась фара, видел смявшееся крыло машины, но все это было мелочью, он достиг главного – серебряный идол от удара отлетел на несколько метров и рухнул на асфальт. Это помогло ему выиграть несколько секунд. Клешня выкрутил руль и погнал автомобиль к выезду с площадки. Он проскочил мимо замершего на месте майора, и тут что-то шевельнулось у него в груди, он резко ударил по тормозам. Машина замерла у поднимающихся с земли Димки и Вики.

– Залазьте, бегом! – обернувшись, крикнул Клешня.

Крашин буквально запихнул вопящую девушку в открытую дверцу и втиснулся следом.

– Воло-одя-а-а! – продолжала кричать Вика, но Петрушевский никак не отреагировал на зов, полыхающий «Жигуль» освещал его крепкую фигуру, замершую как памятник.

Девушка порывалась выскочить из машины, но Дима крепко держал её в своих объятиях.

– Некогда! – бросил Клешня, вдавив педаль газа до самого полика, отпуская сцепление.

Машина рванулась вперед, прочь от этого страшного места.

На площадке перед спортивным модулем, освещенной пламенем горящего автомобиля, остались стоять две фигуры. Одним из оставшихся был человек, другим – демон.

Петрушевский сразу же принял факт существования этого адского существа как должное, он не старался осмыслить эту информацию, он просто поверил ей, не задумываясь и не сомневаясь. Он видел в стоящей перед ним фигуре все черты той статуи, которую они давным-давно забрали в далеком афганском ауле. Отличие было только одно – то был мертвый металл, это же был металл, оживший и наделенный нечеловеческой силой. И сила эта была негативной. Это было понятно с первого взгляда – светлая сила не может быть заключена в такую ужасную оболочку.

Володя, конечно же, слышал крик Вики, но он не мог сбежать отсюда. Он не знал, что явилось причиной того, что статуя вдруг, пролежав почти семь лет в земле, ожила и стала творить зло, но он считал, что в этом есть и его вина. Это он и его ребята забрали её из того аула, это они переправили ее в Союз, это, в конце-концов, они вытащили её на свет божий из забытой могилы, значит, он и есть причина творимого ею зла. А раз он является причиной зла, то он и должен его прекратить! Это его обязанность!

Была ещё одна причина, по которой он не смог сбежать. Перед его мысленным взором возник Вильня, такой, каким они его видели, когда вернулись ночью – повешенным на крюке, с содранной кожей. Теперь Петрушевский знал, кто истинный убийца. И он должен приложить все силы, чтобы если не обезвредить, то хотя бы задержать чудовище, дать возможность скрыться Вике и Диме, он не мог допустить, чтобы с ними случилось то же, что и с Вильней. Для этого он готов был пожертвовать своей жизнью.

Не надеясь на успех, Петрушевский поднял руку с зажатым в ней пистолетом, движением большого пальца перевел флажок предохранителя в положение автоматической стрельбы, тщательно прицелился в корпус стоящей перед ним фигуры и нажал на спусковой крючок. Время для Володя растянулось, он словно в замедленном воспроизведении видел откат затвора, выскакивающую вправо вверх блестящую в отсветах пламени гильзу, видел стремительный полет пули, попадание в цель, и вновь, и вновь… Ни одна из пуль не пропала даром, все они попали туда, куда были направлены, но ни одна из них не причинила никакого видимого вреда, все они бесследно пропали в серебряном теле демона, как будто утонув в нем, а блестящая фигура при этом даже не шелохнулась. Майор с сожалением посмотрел на бесполезное в данной ситуации оружие и отбросил его в сторону. Теперь он был безоружен. Хотя он сомневался, что здесь может быть эффективно какое-то традиционное оружие, скорее тут следовало бы обратиться к магическим обрядам или церковным, а в этом он мало что понимал, да и изменить что-либо он уже был не в силах, а убегать поздно, вряд ли ему удастся скрыться от этого демона.

Петрушевский посмотрел на получеловеческую-полузвериную морду демона и сделал решительный шаг вперед. Сдаваться на милость монстра он не собирался. Демон был неподвижен, но Володя все равно был настороже и не напрасно: как только он оказался в пределах досягаемости, демон выбросил вперед руку с зажатым в ней кинжалом. Петрушевский увернулся и, перехватив руку противника, провел сокрушительный удар кулаком в корпус демона, но удар был сокрушителен для человека, а для металлического истукана он был незаметен. Майор скрипнул зубами от боли в разбитой руке, когда его кулак врезался в серебряный бок ожившей статуи, он тут же отдернул руку, чувствуя, как из рассеченной кожи костяшек сочится кровь. Он хотел ударить ещё раз, но уже ногой (хотя и понял всю бесполезность своих попыток), но не успел.

Демон рванулся вперед, опрокидывая человека на землю. Володя упал на спину, удерживая обеими руками кулак демона с зажатым в нем смертоносным и уже обагренным кровью клинком. В живот ему уперлось, сминая внутренности, твердое как камень колено. Силы были явно не равны, с таким же успехом он мог драться с бульдозером, он чувствовал, как натягиваются и рвутся его сухожилия, как разлагаются тканевые клетки мышц. Он уже понял, что проиграл, но не переставал бороться до последнего мгновения, когда его руки подломились в локтях, и к его лицу стремительно бросилось жало кинжала. Он ещё почувствовал боль, услышал хруст костей, а потом в его мозгу вспыхнуло холодное пламя и мгновенно погасло, унеся с собой его жизнь.

Выскочив с парковочной площадки, «Ниссан» рванулся по подъездной дороге, идущей вдоль девятиэтажки, и тут же в свете фар появилась нелепая человеческая фигура. Тормозить было уже поздно, и Клешня вместо этого наоборот ещё больше вдавил педаль газа.

Человек, сбитый машиной, упал на капот, но, не удержавшись, соскользнул с него. В сбитом Клешня с удивлением узнал пропавшего Дуста, заметил он и связанные за спиной руки, но останавливаться не стал. Сейчас его больше заботила собственная жизнь, а она зависела от расстояния, разделяющего его машину и демона.

На мгновение в салоне автомобиля воцарилась тишина, Вика замолчала, но уже в следующее мгновение она бросилась на Клешню.

– Убийца! – кричала она, вцепившись ногтями в его лицо. – Ублюдок! Убийца!

Клешня взвыл от боли, машина опасно вильнула, но он боялся бросать руль, дорога стала хуже, тут и там были ямы, асфальт скрылся под слоем подсохшей грязи, и машина могла съехать с дороги.

– Убери эту ненормальную! – крикнул он Крашину.

Димка с трудом расцепил сомкнутые на лице Клешни руки девушки и прижал её к себе, шепча что-то успокаивающее. Вика сразу же поникла, вспышка агрессии прошла так же быстро, как и появилась, это была просто реакция на пережитый стресс. Девушка сжалась, и Дима чувствовал, как она вздрагивает всем телом от рыданий.

«Ниссан» выскочил из проулка на улицу Первого Мая, и Клешня повернул направо, к центру.

– Что это было? – хмуро спросил Дима.

– Джи-Хаад! – ответил Клешня, скрипнув зубами. Его ногу пронзила острая боль, саднило и поцарапанное лицо, ему сейчас совсем не помешала бы медицинская помощь.

– Кто?

– Джи-Хаад! Демон войны! Он из Афганистана, – пояснил Фирсов.

– Ты что, не видел его? – Клешня, это же был человек! – Дима пожалел, что сел в машину, с сумасшедшим за рулем лучше не общаться.

– Какой человек? Проснись! – не отрывая глаз от дороги, выкрикивал Клешня, отчего ещё больше походил на полоумного. – Это та статуя, которую мы выкопали из могилы твоего брата!

– Ты что, спятил?

– Это ты спятил! Ты что, не видел, как в него стрелял Грач?

– Он просто не попал!

Вывернув руль, Клешня на перекрестке повернул вверх на улицу Ленина.

– Не веришь – не надо, это твои проблемы!

Вдруг перед машиной опять появился человек. В первый момент Диме показалось, что это тот парень, которого они сбили у модуля, что он их преследует, как сбитый хитчхайкер из видеоновеллы, снятой по рассказу Стивена Кинга, но потом он увидел, что свет единственной фары отражается от его металлического тела. Это была та статуя, которую они вытащили из гроба в братовой могиле. И она двигалась! Двигалась им навстречу!

– А-а-а!!! – орал Клешня, вжимая педаль акселератора в кузов.

Сбитый серебряный демон перелетел через капот, выбил лобовое стекло и, сминая крышу, перелетел через машину.

Клешня, весь обсыпанный блестящим стеклянным крошевом, с застывшим лицом давил на газ, стараясь уехать как можно дальше от этого демона.

Оглянувшись, Крашин онемел от ужаса, ещё крепче прижав к груди всхлипывающую девушку. Демон несся за ними, отталкиваясь от полотна дороги всеми четырьмя конечностями. Сейчас он больше был похож на зверя, чем на человека.

– Он гонится за нами, – сдавленным голосом сообщил Дима.

На мгновение, повернувшись, Клешня увидел преследование и вновь уставился на дорогу. Врывающийся через разбитое стекло ветер остужал кожу и успокаивал боль в царапинах, кровь засыхала на лице бурыми потеками.

– Там где-то ружье, а ну пальни по этому уроду, – попросил он Димку.

Отстранив девушку, Крашин стал лихорадочно шарить руками по сидению.

– Вот оно. – Вика подняла упавший на пол «помповик» и, развернувшись, стала коленями на сидение.

Не целясь, она выстрелила сквозь заднее стекло. Пуля пробила дыру, и все стекло покрылось сетью трещин, став сразу непрозрачным.

– Вика, дай я.

Спокойно Дима забрал оружие из сведенных судорогой пальцев девушки. Ударами ствола он выбил уже непрозрачное стекло.

Блестящий в свете фонарей демон по-прежнему преследовал их, с каждой секундой сокращая расстояние.

– Осторожно, поворачиваю! – На очередном перекрестке Клешня повернул на улицу Данченко. С душераздирающим визгом шины оставили на асфальте черные, слегка дымящиеся следы.

Демон не стал огибать столбы, а бросился напрямик, по тротуару, сократив расстояние вдвое, и вдруг, оттолкнувшись ногами от земли, взмыл в воздух, вытянув руки вперед.

Рядом закричала Вика, закрыв лицо руками.

– Стреляй! – орал Клешня.

Дима поднял «Моссберг», целиться времени уже не оставалось, и он выстрелил не глядя. Кисть руки чуть не вывихнуло отдачей, но парень даже не заметил этого, он увидел, как пуля попала идолу в грудь, и тут же его полет скомкался, и он рухнул на асфальт, так и не достав до машины.

– Е-есть! – радостно завопил Дима, хотя радоваться ещё было рано, демон продолжал свою погоню, ничуть, казалось, не пострадав. – Не, он от нас не отвяжется! – угрюмо сделал вывод Крашин.

– Похоже, – не стал спорить Клешня, он не сбавляя скорости, гнал машину дальше.

– Куда ты едешь? – не отводя глаз от мчащегося за ними демона, спросил Дима.

– К церкви.

– К церкви? – Дима удивленно повернулся к Клешне. – А где ты у нас церковь видел?

– Ну, эта, возле базара.

– Так то ж не церковь! Это же молельный дом или как он там называется?

– Какая, хрен, разница! Тоже ведь церковь!

– А ты что, помолиться решил?

– Ты шо, псих? Я от этой твари отвязаться хочу! Раз он демон, значит, демон должен бояться церкви!

– А ты что, в Бога веришь?

– Нет! Но в демонов я до сегодняшней ночи тоже не верил.

– Думаешь, поможет?

– А хрен его знает! Увидим! Другого выхода я все равно не знаю.

«Ниссан» уже мчался по улице Победы, и когда она закончилась, Клешня резко вывернул руль влево, к стоящему за забором тяжеловесному зданию из красного кирпича. Ещё один крутой поворот, и автомобиль врезался в сваренные из четырехгранной арматуры ворота. Проушины, за которые был зацеплен замок, закрывающий ворота, не выдержали, и створки распахнулись. Машину повело юзом, и она, ударившись о стойку ворот, остановилась, въехав в них наполовину.

От удара о ворота, а затем и о стойку, всех сидящих в машине бросило сначала вперед, потом вбок. Дима с Викой оказались на переднем сидении, рядом с Клешней, тихо постанывающим от удара грудью о руль.

Они ещё не пришли в себя, когда послышался грохот металла о металл, и автомобиль заметно вздрогнул, просев на рессорах.

Вика открыла глаза и тут же завопила от ужаса.

На крышке багажника сидел, оскалив зубы, их серебряный преследователь, глаза его блестели, и он тянул свою когтистую лапу к её ноге, застрявшей между спинками передних сидений.

Не переставая кричать, девушка отдернула ногу, а рука демона вдруг остановилась, как будто наткнулась на невидимую преграду. Он вновь и вновь пытался дотянуться до своих жертв, но у него ничего не получалось, каждый раз он во что-то упирался, словно через салон автомобиля проходила невидимая стена.

Дима мысленно продолжил воображаемую линию, и она уперлась в воротный столб, это была граница церковной территории.

– Он до нас не может дотянуться!

– Это почему же?

– А потому что мы на освященной земле!

Клешня оглянулся кругом.

– Да, может быть.

– Слава Богу! – ещё не успокоившись от пережитого ужаса, дрожащим голосом облегченно сказал Вика.

Машина опять качнулась, проскрежетав помятым боком о створку ворот.

Демон спрыгнул с багажника.

– Уходит, – ещё не веря в свое спасение, выдохнул Дима.

Но не тут-то было.

Машина, дернувшись всем корпусом, двинулась назад, прочь от церковного двора.

– Мать его так! – в ужасе прошептал Крашин.

Оглянувшись назад, он увидел, как демон, вцепившись в багажник своими металлическими руками, дергает автомобиль на себя, оттаскивая его от ограды молельного дома.

– Быстро вылазием из машины! Бегом! Бегом! – закричал он, и, схватив Вику, буквально выбросил её через разбитое ветровое стекло на капот.

Вскрикнув, девушка скатилась с гладкой крышки и упала на вымощенную тротуарной плиткой площадку.

Дима тоже выбрался на капот и тянул за собой Клешню.

– Быстрее давай. Мать твою…! Шевелись!

Скривившись от боли, Клешня высвобождал ноги из-за рулевой колонки, а демон меж тем все дальше оттаскивал машину от забора.

– Быстрее! – кричал Димка, дергая Клешню за руку. – Давай, быстрее!

– Брось его! – сквозь слезы страха кричала сзади Вика, но Димка упорно тянул бывшего друга из салона, он не мог бросить его здесь на расправку этому чудовищу.

Наконец Клешня вывалился на капот, и они вдвоем скатились на землю, и тут же бросились в распахнутые ворота церковной ограды.

Демон в ярости обрушил обе свои когтистые лапы на багажник, сминая металл как бумагу и, запрокинув голову, завыл. По крайней мере, так казалось со стороны, но никто не услышал ни звука, его крик был безмолвен.

Темно-синий «Форд» по-прежнему стоял в тени Дворца Спорта, и в салоне его по-прежнему царила тишина, нарушаемая только щелканьем бусин на четках муалима. Рустам и Алзуф дремали, склонив головы на грудь, давал себя знать насыщенный событиями день. Артур тоже хотел бы уснуть, но саднящая рана в плече не давала ему такой возможности, он просто безмолвно сидел, посматривая на редких в это время прохожих. Моххамед Бен Гараи не спал, но и бодрствованием его состояние нельзя было назвать, он был в трансе. Как только он почувствовал, что Джи-Хаад проснулся, его сознание разделилось – одна его часть была в салоне автомобиля в своей физической оболочке, другая же все время находилась рядом с Ангелом Мести, следуя за ним по пятам, наблюдая за его действиями. Он видел, как Ангел убивает неверных: сначала двух на чердаке, потом троих на площадке перед зданием из гофрированного металла; видел его погоню за мчащейся по улицам машиной с ещё тремя людьми. Он чувствовал, что эти трое очень важны для Ангела, и поэтому переживал, когда он не смог их достать возле культового здания неверных: сила христианской религии не давала возможности Ангелу добраться до этих жалких смертных. Но то, что не под силу Ангелу, вполне под силу последователем пророка Мухаммеда, простым людям. Придя к такому выводу, Моххамед Бен Гараи соединил обе половины своего сознания и вновь всецело оказался в комфортабельном салоне «Форда».

Имам легонько тронул колено Рустама Бироева, и тот мгновенно проснулся.

– Нужно ехать, – спокойным и в то же время властным тоном велел имам.

Чутко спавший Алзуф тоже открыл глаза и, не дожидаясь приказа Рустама, завел двигатель автомобиля.

– Куда ехать?

– Выезжай на главную улицу. А там я буду показывать.

Включив передачу, Алзуф вывел «Форд» из темного проулка на освещенную фонарями улицу.

– Поворачивай налево, – указал Моххамед Бен Гараи. Он один знал, куда они едут и зачем.

Ошарашенные всем случившимся Клешня, Димка и Вика ещё какое-то время стояли у распахнутых ворот, наблюдая за ожившим серебряным идолом. Тот ходил вдоль ограды, то и дело обнажая блестящие клыки и сверкая глазами.

– Достать он нас не может, но и уходить не собирается, – сделал вывод Крашин.

– Сейчас милиция приедет, – неуверенно предположила Вика.

– Это вряд ли. Здесь в Садах не так уж много телефонов, а значит, и вызвать ментов некому, – охладил её пыл Клешня и добавил: – Они скорее к модулю поедут, туда-то их точно вызовут.

Вспомнив о происшедшем у модуля и о том, что там остался Володя, Вика, вдруг почувствовав слабость в коленях, опустилась на землю и заплакала. Она очень хотела, чтобы Петрушевский остался в живых, но при этом понимала, что это маловероятно. Этот демон не знал пощады и вряд ли он пощадил Володю. Ей в руку случайно попал мелкий камень, Вика вскочила на ноги и со злостью швырнула его в замершего за оградой монстра.

– Сволочь! Убийца! – крикнула она, и вновь разразилась слезами.

Дима обнял её за плечи, прижав к своей груди.

– Тихо, тихо, – успокаивающе шептал он ей в ухо и гладил по спутавшимся волосам. – Успокойся, все хорошо. Ты жива, и это главное. – Но девушка не переставала плакать, только теснее прижималась к Диме. Она оплакивала свое столь кратковременное счастье, свою любовь.

– Слышите, идемте сядем, а то меня ноги уже не держат, – Клешня повернулся к молельному дому.

– А где?

– Ты не знаешь, двери они тут не держат открытыми?

– Без понятия!

– Сейчас проверим. – Волоча одну ногу, Клешня стал подниматься на высокое крыльцо.

Все так же прижимая девушку к себе, Дима последовал за «бригадиром», увлекая за собой и Вику. Клешня уже был наверху и дергал массивные входные двери.

– Дорога к Богу закрыта, – сделал он неутешительный вывод и тяжело опустился на верхнюю ступеньку, выставив простреленную ногу перед собой.

Штанина джинсов уже полностью пропиталась кровью, а кровотечение все не останавливалось.

– Мать его так, так и окочуриться недолго, – бормотал он, вытягивая брючный ремень.

– Что это ты делаешь? – удивленно спросил Крашин, опускаясь рядом.

– Что-что… Жгут накладывать собираюсь! – Сделав двойную петлю, Клешня стал затягивать её выше раны, передавливая паховую артерию; рана при этом сразу же запульсировала болью, но он, сжав зубы, старался не обращать на это внимание, затягивая ремень все сильнее и сильнее. Наконец, когда тянуть стало больше некуда, Клешня облегченно вздохнул. – Будем надеяться, что это поможет.

– Слышь, Толик, я так понял, ты о нем что-то знаешь? – Димка кивнул на так и стоящего у ворот идола.

– Почти ничего… – вздохнул Клешня.

– Но что-то же знаешь?

– Вот именно – «что-то».

– Так расскажи хоть то, что знаешь, – попросил Дима.

– В общем-то, и рассказывать нечего. – Клешня вздохнул. – Может, ты помнишь, у него на груди был футляр на цепочке, – Димка на мгновение задумался, а потом кивнул. – Так вот, в этом футляре была бумага, я показывал её одному профессору в Южноморске, и он мне примерно рассказал, что в ней написано. Короче, это демон мести и войны, арабский демон, естественно. Зовут его Джи-Хаад. Его можно оживить, если провести ритуал с жертвоприношением, человеческим жертвоприношением, и сказав определенную формулу, причем формулы могут быть разные, их там несколько было написано. После этого демон оживает и убивает того, кого ему приказали. Вот, в общем-то, и все, что я знаю.

– Непонятно, кто же провел ритуал? Кто его оживил?

– Ну, насколько я понимаю, ритуал провели ещё в Афгане, помнишь, майор рассказывал, как они меня спасли, я и должен был быть этой самой человеческой жертвой, а демон, скорее всего, должен был убивать всех русских в Афганистане, я так думаю. Неизвестно, правда, была ли формула произнесена полностью. И непонятно, почему статуя вдруг ожила после стольких лет, если жертвы так никто и не принес, ведь нужно было не просто убить человека, а ещё и вымазать его кровью руки статуи! Непонятно.

– Зато я, кажется, понимаю, – задумчиво произнес Крашин.

Клешня и внимательно слушавшая Вика удивленно посмотрели на него.

– Тогда, когда мы с Петрушевским вломились к тебе в дом, я выстрелил в такого красномордого, того, что с тобой на кладбище был…

– Пачку?

– Не знаю. Я в него выстрелил из дробовика, и его отбросило на статую, мне ещё показалось, что он на секунду повис на ней, как будто зацепился за что-то, а когда упал он, то почти вся статуя была в крови. Эта кровь, наверное, и оживила её.

– Может быть, – пожал плечами Клешня. – Сейчас уже ничего не проверишь.

Вика смотрела на Димку широко открытыми глазами.

– Ты убил человека? – с трудом выдавила она из себя.

На этот раз пожал плечами Крашин.

– Так получилось. Я не хотел, но так вышло. – В его голосе не было извинения или скорби, просто усталость и печаль, он уже свыкся с мыслью, что стал убийцей.

На перекрестке взвизгнули колеса, и к молельному дому направилась машина, освещая дорогу ярким светом галогенных фар.

– Милиция! – вскочила со ступенек Вика и подбежала к перилам. Сзади подошел Дима.

К распахнутым воротам подъехала темная иномарка. Демон никак не прореагировал на её появление, он все так же стоял, повернувшись к своим жертвам.

– Наверное, это всё-таки не милиция. Странно, почему демон не нападает на них? – задумчиво спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Крашин.

Все стало понятно, когда из автомобиля выбрался человек в чалме.

– Паршивое дело, – прокомментировал появление мусульманина подошедший Клешня. – Этих Божья сила не остановит. Идите сюда.

Фирсов оттащил ребят за простенок с узкими, как бойницы, декоративными проемами. Привалившись к стене, он достал из кармана свой «Браунинг».

– Жаль, «Моссберг» остался в машине, – пробормотал он, проверяя пистолет и снимая его с предохранителя.

Крашин поспешно сделал то же самое со своим «ТТ». «Похоже, приключения этой ночи ещё не закончились», – безрадостно подумал он.

Вика переводила испуганный взгляд с одного парня на другого. Она не могла поверить, что веселый, безобидный и почти всегда спокойный Димка вдруг убил человека и сейчас собирается сделать это опять.

– Сядь здесь на землю, – указал Клешня девушке на место возле стены, – и не высовывайся, эти ребята, по-моему, настроены решительно.

Вика беспрекословно подчинилась властному приказу, а парни с оружием наготове притаились у импровизированных бойниц.

Сидя в машине, Рустам, как завороженный, смотрел на блестящую в свете фар статую то ли человека, то ли демона. Она стояла возле ограды какого-то большого здания из красного кирпича, и, судя по кресту на фасаде, здание это было культовое, христианское. Оно не было похоже на классическую церковь, но явно выполняло те же функции. Бироев все никак не мог сообразить, как здесь оказалось это серебряное изваяние, кто его здесь оставил. Он хотел спросить об это имама, но тот поспешно покинул салон автомобиля и, подойдя к идолу, опустился перед ним на колени и стал отбивать поклоны, вознося хвалу Аллаху.

Рустам тоже выбрался из машины, оцепенев на месте, когда статуя повернула к нему свое злобное лицо. В один момент Бироев понял все, понял значение веры и уверовал в Аллаха, понял, что Моххамед Бен Гараи не был выжившим из ума служителем культа, просто он знал, с чем имеет дело. Он знал, что статуя из серебра может двигаться, он говорил об этом как о само собой разумеющемся. И так оно и было. Теперь и Рустам понял, что Ангел Мести и Войны, Джи-Хаад, существует, и ему выпала великая честь помочь в его великом деле освобождения земли от неверных.

Невольно Бироев тоже опустился на колени и согнулся в поклоне, прижав лоб к шершавому асфальту дороги. Краем глаза он видел, что то же самое делают Алзуф с Артуром.

Наконец Бен Гараи распрямился и, кряхтя, поднялся на ноги.

– Там, – указал он на здание, – трое неверных. Они нужны Ангелу. Достаньте их. Желательно живым. Будьте осторожны, у них есть оружие.

Дважды повторять не пришлось. Алзуф и Артур сразу же обнажили свои пистолеты. К такой работе они были привычны.

Клешня не ошибся. Двое из прибывших достали оружие и двинулись через ворота, не испытывая при этом никакого сопротивления.

– Что будем делать? – на всякий случай спросил Дима. Он, конечно, понимал, что им не останется ничего другого, кроме как первыми начать стрельбу, но ему этого не хотелось, и он надеялся, что Клешня придумает что-то другое.

– А что делать?! Стрелять! – обескуражил Крашина бывший «афганец».

Фары прекрасно освещали две приближающиеся фигуры, поэтому целиться было довольно удобно. Дрожащей рукой Дима старался совместить мушку с прорезью в прицеле, но ему это никак не удавалось. Но когда рядом громыхнул выстрел Клешни, нажал на спусковой крючок и Крашин. Один из нападавших опрокинулся навзничь, отброшенный специальной пулей, а другой, тот, в которого целился Дима, бросился в сторону. Крашин продолжал по нему стрелять, ведя дуло пистолета вслед за фигурой человека и уже даже не пытаясь прицелиться. То ли он стрелял лучше, чем думал о себе, то ли пуля действительно дура, как говорил Суворов, но бандит вдруг споткнулся и покатился по двору, а когда остановился, уже не подавал признаков жизни.

– Неплохо! – сквозь звон в ушах услышал Крашин голос Клешни.

Конечно, для первого раза это было неплохо, но Димка с удивлением смотрел на оголенный ствол и торчащий назад кожух ствола пистолета.

– Поломался? – недоуменно спросил он у Фирсова.

– Патроны закончились, – объяснил необычное поведение пистолета тот. – Ещё есть?

– Не-а.

– Значит, можешь выбросить.

Димка так и поступил, отбросив бесполезное теперь оружие. Пистолет стукнулся об стену и зазвенел, падая с одной ступеньки на другую, пока не застыл на одной из них, совсем немного не долетев до земли.

– У нас позиция, будь здоров! – уверенно сообщил Клешня. – Нас голыми руками не возьмешь. А там глядишь, и мусора подоспеют.

– А если не подоспеют?

– Если не подоспеют, подождем до утра, а там эта железяка сама уберется.

– А следующей ночью?

– А что следующей ночью? – не понял Клешня.– Ну, как?! Он же опять придет, демон этот.

– Ты думаешь? – было видно, что такая мысль Фирсову в голову не приходила. – А ведь действительно! В городе шестьдесят тысяч человек, а он, сука, за нами носится! – И зло повторил. – Сука!

– Слышь, Толик, а в той бумаге случайно не было написано, как его убить можно?

– А хрен его знает, – пожал плечами Клешня, – я-то её не читал, да и профессор ее, в общем-то, тоже не читал. Он сказал, что текст написан на древнеарабском, и так сразу он его прочитать не может.

– Что же нам делать? Если мы от него не избавимся, он избавится от нас!

– Это уж точно.

Парни задумались, задумалась и Вика, ведь и её жизнь была в опасности.

– Интересно, а что будет, если его сюда затащить? – задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, поинтересовался Дима.

– Куда сюда? В церковь что ли?

– Ну, не в церковь, во двор хотя бы.

– Ты же видел, он не может сюда попасть, его что-то не пускает.

– Н-да.

Разговорившись, они отвлеклись от двух оставшихся мусульман, а те время даром не теряли.

Один их из них сел за руль «Форда», взревел движок, и машина рванулась в распахнутые ворота, переехав в неподвижно лежащего единоверца. Водитель направил автомобиль к основанию лестницы, ведущей на крыльцо, где укрылись беглецы. Взвизгнули тормоза, машина замерла в паре сантиметров от кирпичной кладки стены, резко распахнулась дверца, и водитель, не вставая с сидения, открыл огонь из пистолета.

Первые пули, визжа, впились в стену, разбрызгивая вокруг кирпичную крошку.

Димка упал на бетонный пол, рядом вытянулась, непрерывно крича и закрывая руками голову, Вика. Клешня не успел. Две пули, впившись в грудь, выбили из него жизнь, и он упал прямо перед лежащими на земле парнем и девушкой, став своеобразным бруствером. Пули продолжали впиваться в его тело, но уже не могли причинить вреда ни Диме, ни Вике.

Крашина буквально колотило от пережитого страха, но он нашел в себе силы и дотянулся до зажатого в руке Клешни пистолета. Он разжимал сведенные смертной судорогой пальцы, пытаясь освободить рукоятку пистолета, он торопился. Человек, убивший Клешню, вот-вот мог подняться по лестнице и добить их, безоружных. Наконец он освободил оружие и сжал ребристую рукоятку, ещё хранящую тепло своего бывшего хозяина.

Затаив дыхание, Дима замер. Рядом тихо всхлипывала Вика, но он сейчас не обращал на неё внимания, он был напряжен, как тетива лука, готового к выстрелу, и он тоже был готов.

Дима услышал тихие осторожные шаги…Вот показался человек, он держал перед собой пистолет, и его намерения были более чем понятны. Он не мог их рассмотреть, на них падала густая тень, зато он в свете фар был виден, как на ладони.

Их разделяло уже не более четырех – пяти метров, прицеливаться не было никакой нужды. Дима просто вытянул руку с зажатым в ней пистолетом и нажал на спуск. Гром выстрела, удар отдачи. Димка почти оглох, но он видел, как мужчина, дернувшись всем телом, был отброшен назад. Без сомнения, пуля попала в цель. В азарте Крашин вскочил на ноги и, подбежав к краю площадки, ещё дважды нажал на спуск. Тело мужчины от попадающих в него пуль вздрагивало и, подпрыгивая, скользило вниз по ступенькам. Не нужно было быть врачом, чтобы понять, что этот человек мертв…

Повернувшись, Крашин вскинул оружие и выпустил оставшиеся пули в стоящих за оградой человека и демона. Ни одна из пуль не попала в цель, и ни одна фигура даже не шелохнулись.

– Что вы от нас хотите? – крикнул Димка и швырнул вслед за пулями и пистолет, оставшись совершенно безоружным. – Отстаньте от нас! – Он был на грани истерики, его всего колотило, по щекам текли слезы, ноги подкашивались.

Трясущимися руками Димка вцепился в перила и попытался успокоиться. С трудом, но это ему удалось.

Ему нужно было что-то предпринять, чтобы спастись, помочь ему больше некому – Петрушевский мертв, Клешня тоже. Ему нужно выжить самому и спасти Вику. Уж кто-кто, а девушка тут абсолютно не при чем. Её он просто обязан спасти, даже ценой своей жизни.

Что же делать? Он затравленно оглянулся по сторонам – кругом трупы, урчит мотором машина… Машина! Нужно уехать отсюда! Куда? Да хоть куда! В милицию! Пусть они разбираются! Это их работа!

Дима подошел к лежащей на полу девушке, она, не переставая, всхлипывала.

– Вика, – позвал он, нежно трогая её за плечо. – Вика.

Девушка никак не реагировала и продолжала плакать.

Взяв её за подмышки, Крашин попытался поставить девушку на ноги. С трудом, но это ему удалось.

– Вика, слышишь? Идем в машину. Я увезу тебя отсюда. Идем, моя хорошая.

Дима так и не понял, слышала она его или нет, но девушка все-таки стала двигаться, хоть и при помощи парня.

Обведя вокруг машины, Дима устроил её на переднем сидении, пристегивать не стал: вполне возможно, что им придется спешно покидать салон «Форда», возможно, времени у них будет не так много.

Усадив девушку, Димка перелез через капот и сел за руль. Первым делом глянул на ручку переключения передач, на нарисованного на ней «паучка» с цифрами – номерами передач. Найдя заднюю, Крашин удовлетворенно кивнул головой и передвинул рычаг в нужное положение; осторожно отпуская сцепление, стал давить на педаль газа. Автомобиль двинулся назад, с каждой секундой набирая скорость. Дима сидел, полуобернувшись назад, и подправлял рулем курс движения машины. Из ворот он выехал чисто и круто отвернул от разбитого «Ниссана». Он не так часто водил машину и сейчас полностью был сосредоточен на том, чтобы никуда не врезаться, ведь от этого зависит их жизнь, его и Вики.

Незнакомец в чалме отпрыгнул в сторону с пути машины, но не очень сноровисто, иномарка все-таки зацепила его крылом, отбросив в сторону. Удар, казалось, был не сильный, но мужчина, упав, застыл в неестественной позе, напоминая сломанную куклу. Демон же даже не пытался уклониться, наоборот, он бросился прямо на автомобиль. Его серебряное тело громыхнуло по крыше «Форда» и лобовое стекло осыпалось блестящим дождем, засыпав и Диму, и Вику.

– Сука! – процедил сквозь зубы Крашин и резко переключил рычаг на переднюю передачу, даже не заботясь, на какую попал. «Форд» резко дернулся вперед, Димка тут же ударил по тормозу, и автомобиль встал как вкопанный.

Не удержавшись на крыше, демон упал на капот и, сминая металл, соскользнул на землю. Он тут же был на ногах и хотел было рвануться к зажатым в салоне людям, но Крашин опередил его, вновь вдавив педаль газа. Машина стремительно рванулась вперед, толкая перед собой серебряного монстра. Дима хотел втолкнуть его на церковный двор, но у него ничего не получилось.

Как только демон поравнялся с воротными столбами, то сразу же замер, словно его прижали к невидимой стене. Дима продолжал давить на газ, но машина не продвинулась ни на сантиметр. Из-под бешено вращающихся задних колес показался едкий вонючий дым, протекторы безуспешно скребли асфальт, не в силах сдвинуть автомобиль с места, но Крашин не сдавался и не убирал ноги с педали акселератора.

Прижатый к нематериальной преграде демон бешено дергался, пытаясь освободиться, но у него ничего не получалось. Он был прочно зажат радиатором «Форда», его когтистые пальцы, как в агонии, полосовали металл капота и крыльев, превращая некогда шикарную машину в рухлядь, но ему это никак не помогало.

Как завороженные, смотрели на метания монстра Дима с Викой и не могли оторваться от этого дикого зрелища, а разум просто отказывался верить в происходящее.

Вдруг Вика схватила Крашина за руку.

– Смотри, – она указывала рукой в выбитое окно. От демона шел едва заметный дымок, а черты его стали искажаться. – Он… плавится!

Да, теперь и Дима видел это. С каждой секундой тело демона становилось меньше, как будто из надувного шарика выпускали воздух, и очертания его становились все менее четкими. Он действительно таял. Прижатый к невидимой, но обладающей гигантской энергией преграде, он плавился от этого соприкосновения.

Не в силах оторвать взгляда, они так и просидели до самого конца, пока грозный демон не истаял весь, как «Барбариска» во рту у ребенка. И когда последняя серебряная капля стекла с продавленного радиатора «Форда», машина, вдруг потерявшая опору, резво рванулась вперед и с лязгом врезалась в высокое крыльцо молельного дома, и сразу же заглохнув, застыла на месте.

Ещё не веря в свое спасение, Дима и Вика смотрели друг на друга и не знали, радоваться им или плакать. Прошедшие сутки настолько были насыщены трагическими событиями и так напряжены, что сейчас не было просто сил ни на какие эмоции.

Крашин устало откинулся на спинку сидения и закрыл глаза. Как много сильных и решительных людей начали эту игру, а выжили только двое, не отличающиеся ни силой характера, ни физической мощью. Им повезло! Но как теперь жить с этим грузом на душе? Дима не знал. И думать об этом он был просто не в состоянии, у него просто не оставалось на это сил. Он чувствовал, как его веки тяжелеют, и его неотвратимо клонит в сон. Он уже был не в силах сопротивляться и безвольно упал головой на руль.

Э П И Л О Г

«Одиночество – прекрасная вещь, но ведь необходимо,

чтобы кто-то вам сказал,

что одиночество – прекрасна вещь».

Оноре де Бальзак.

Однообразно серые стены, серый потолок, жесткие нары, матрац, вся мягкость которого заключена в названии, такая же худосочная подушка. Ни один предмет не радовал глаз. Казенное. Обезличенное. Унылое.

Привалившись к стене, Дима сидел на холодном бетонном полу и тупо созерцал неровную серость противоположной стены. В этой серой камере мозг просто отказался работать, и Дима, как личность, постепенно деградировал. Казалось, он чувствовал, как выпрямляются извилины на подкорке его мозга, как здравые мысли опускаются на дно его сознания, а им навстречу поднимаются сохранившиеся с начала времен инстинкты и атавистические страхи.

Даже воспоминания стали какими-то сумбурными и отрывочными, и из них пропали радующие душу цвета, с каждым днем они все более тускнели, превращаясь в тень воспоминаний, такую же серую, как и окружающие его стены.

Его уже давно никто не беспокоил, никто не допрашивал. Единственные люди, которых он видел, были тюремщики, регулярно приносящие ему пищу, тоже какую-то серую и безвкусную.

Заняться в этих четырех стенах было абсолютно нечем. Единственным доступным развлечением были воспоминания, но он не был уверен даже в них.

На первых допросах он упорно рассказывал то, что случилось с ним за последние дни. Естественно, что ему никто не верил, но такое количество трупов требовало объяснений, и следователи не единожды высказывали свои версии случившегося. Поначалу Дима с ними спорил и, с пеной у рта, доказывал свое. Это не помогало. Чем упорнее он настаивал на своем рассказе, тем увереннее ему излагали происшедшее, используя рациональное мышление. В душе Дима понимал, что поверить в ожившую статую, в демона тяжело, почти невозможно, но что же делать, если он это все пережил и видел своими глазами?! Но ему все равно не верили. А потом просто перестали слушать. Перестали допрашивать. Перестали вызывать.

Сидя в этой унылой камере, потеряв счет дням, Дима уже и сам сомневался в своем рассказе. Неужели все это было правдой? Не верится. Потихоньку он поверил в версию, выдвинутую следователем угро Иваном Федоровичем Яреминым: все случившееся является разборкой двух противоборствующих преступных группировок – южноморской чеченской и местной, владимирской. Крашин, по этой версии принадлежащий к последней – единственный из выживших, погибшие же Петрушевский и Вильня были случайными жертвами, оказавшимися в неудобное время в неудобном месте.

Очень логичная теория. Ей практически ничего нельзя противопоставить. И все невероятные рассказы Крашина разбивались о грани реальности.

«Черт его знает, может, все так и было?»

Его глаза стали слипаться. Последнее время он стал уставать даже от мыслей. Но спать ему не хотелось, во сне он вновь сталкивался с погибшими людьми и восставшим из небытия Демоном Войны. Во сне он верил в него.

Нет! Лучше бодрствовать и оставаться в реальности, где нет демонов, и где любое существо погибает от пули. Так лучше, спокойнее.

Единственное, что радовало во снах, это Вика. Он очень по ней соскучился. Но она его не навещает. Однажды он спросил у следователя о свидании с ней. Яремин ответил, что это невозможно, девушка в тяжелом психическом состоянии и сейчас в больнице, проходит курс реабилитации, но состояние её пока лучше не становится.

Диму это огорчило. Она единственная могла подтвердить или опровергнуть его рассказ. А он так хотел определенности. Ему так хотелось знать, что он ещё в здравом уме, и все случившееся не плод его воспаленного воображения.

Но подтвердить или опровергнуть это было некому.

К О Н Е Ц