Демон справедливости

Глава 1

Далия ТРУСКИНОВСКАЯ

ДЕМОН СПРАВЕДЛИВОСТИ

повесть

Больше всего на свете я любила второе действие "Жизели"...

* * *

Шел третий час ночи, я не могла заснуть. Состояние было такое, в котором

те, кто послабее, кидаются в истерику, бьют тарелки, бьются головой о

стенку.

Я другая.. У меня крепкие нервы. Более чем. И все же заснуть я не могла.

Хуже того - я не хотела даже заставить себя раздеться, принять душ,

причесаться на ночь. Правда, я не металась по комнате, а тихо сидела в

кресле. Но сидеть и думать два с половиной часа подряд тоже вредно для

здоровья.

- Черт возьми меня совсем,- наконец сказала я вслух, потому что ночная

тишина большого дома стала меня раздражать. И что это за "совсем", где я

нахваталась этих словечек-паразитов? У кого подцепила проклятое "совсем"?

- Черт возьми меня совсем... Да. Душу бы ему продала, лишь бы, лишь бы!..

То, о чем я сейчас мечтала, было уголовно наказуемым деянием. Я хотела

найти человека выше среднего роста, с жесткими руками, с прокуренным

гнусным голосом, широкоплечего и костлявого, чтобы убить его. Взять

пистолет, которого у меня все равно нет, и пристрелить. Или взять нож,

нож у меня есть, я сама точу его, потому что мужчины не имею даже

приходящего. Или набросить на шею ему петли. Это уж совсем просто. Если

наловчиться...

- Да. Именно душу. Именно дьяволу. Чтобы он дал мне совершить это. Ведь

ходит же по земле такая сволочь!

Из-за этой сволочи я сегодня в два часа дня явилась в райотдел милиции,

поднялась по прокуренной лестнице на пятый этаж и постучала в кабинет

номер шестнадцать.

- Входите,- ответили мне.

Я вошла.

- Вы Федоренко?- спросил тот, кто сидел за раздрызганным письменным

столом, таких уже ни в одном приличном учреждении не увидишь, и одним

пальцем стучал на древней, совсем уж музейной машинке.

- Нет, я не Федоренко. Я по делу о нападении на Киевской улице.

Он уставился на меня с недоумением - мне сдуру даже показалось, что с

интересом.

- Какое нападение?- ошарашенно спросил он.

- Да в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое мая. Я свидетель.

- Разве я вызывал вас?- уже чуть ли не в панике спросил он.- Я же точно

помню, что нет!..

- Не вызывали,- согласилась я.- Я сама пришла. Я же свидетель все-таки.

Три недели прошло, а повестки все нет и нет, хотя моя фамилия в вашем

деле фигурирует. Вот, решила прийти сама и дать показания.

Мне частенько приходится удивлять людей. Вообще мне это занятие даже

нравится - когда речь идет о чем-то забавном. Например, все в отрубе,

когда я на тренировке встаю на пуанты. Даже не понимают сперва, что это

я такое вытворяю. А мне нужны пуанты, что называется, для медицинской

профилактики - бывает, что подъем барахлит, а с пуантами у него такие

штучки не проходят.

- Садитесь,- наконец сообразил он показать на корявый стул.- Впервые

вижу, чтобы свидетель пришел в милицию без повестки. То по три повестки

посылаешь, и все равно с собаками не найдешь, а то без всякой повестки...

Голос был занудный и брюзгливый.

- Мне рассказывать?- прервала я его.

Ему было куда за сорок, и вид до того усталый - будто вагон с кирпичом

разгрузил. Но я знала, что на иных мужчин такое действие производит

общение со сломанной пишущей машинкой.

- Рассказывайте,- все еще не придя в себя, позволил он,- только, знаете

ли, я ведь совершенно не в курсе.

- То есть, как это не в курсе?- тут уж удивилась я.

- Это дело ко мне только вчера попало.

Тут я вспомнила, что Соня описывала мне следователя как шатена, а этот

был яркий брюнет. Даже с каким-то турецким оттенком - у тех, кто с юга

Украины, бывают такие выразительные сладкие глаза, от прабабки-турчанки,

и, кажется ничего, кроме глаз...

- Ладно,- сказала я,- разберемся. Итак, в ночь с пятнадцатого на

шестнадцатое мы втроем ехали на машине - Валерия Сотникова, Софья

Розовская и я. За рулем была Сотникова, Розовская сидела рядом с ней, а я

- на заднем сидении. Это имеет значение, потому что нам пришлось

разворачиваться, и я глядела назад и давала команды Сотниковой.

- Сотникова - это та, на которую напали?- с сомнением спросил он, даже не

пытаясь найти в стопке папок с делами нужную.

- Нет, напали на Розовскую. Мы возвращались домой так поздно не потому,

что снимали иностранцев в ночном баре и не потому, что пьянствовали и

развратничали на чьей-то хате, как предполагал ваш предшественник. Просто

Розовская недавно разменяла квартиру. У них была трехкомнатная, мать

Розовской с отчимом переехали в двухкомнатную, а Розовская - в

однокомнатную с частичными удобствами на Киевской. Это тоже очень важно -

иначе трудно понять, почему все события разворачивались ночью.

- Ну и почему же?- вежливо спросил он.

- Потому что мать Розовской - нервная дама, которую на старости лет

угораздило выйти замуж. Отношения в семье стали невыносимые, пришлось

разменивать квартиру. Как раз одна семья решила взять к себе

бабушку-старушку, которая уже почти не встает. И вот Розовская переехала,

но часть вещей, в том числе и книги, остались у матери, и из-за них

возник очередной конфликт. Поэтому Розовская хотела забрать их при

свидетелях и сразу же на машине перевезти домой. Машина есть у

Сотниковой, она согласилась помочь. А все мы трое освободились в

половине одиннадцатого и сразу же поехали к родителям Розовской. Правда,

забрать книги мы не смогли - ее мать разволновалась, начался приступ, тут

еще отчим подбавил масла в огонь... Словом, мы с Сотниковой насилу их

всех угомонили к половине первого. Затем мы втроем вышли, сели в машину и

сперва решили отвезти Розовскую, потом меня. Мы с Сотниковой живем

неподалеку, она меня часто подвозит.

- Пока я не вижу, в чем заключается ваше свидетельство,- заметил он.

Видно, уже начал вспоминать детали дела.

- Во-первых, я клятвенно подтверждаю, что никто, ни Сотникова, ни

Розовская, ни ее мать, ни ее отчим, ни я - никто не был пьян. И хотя

разговор шел на нервах, никто и не помышлял о рукоприкладстве. Правда,

Розовская-старшая может дать дочери оплеуху, но не при посторонних. При

посторонних она - жертва несправедливости и хрупкое непонятое создание.

Это во-первых.Во-вторых - когда мы подъехали, оказалось, что улица

перекопана. Вернее, она уже неделю как перекопана, но Розовская ходит

пешком и для нее это роли не играет. Она не сообразила, что на машине там

не пробраться. Пришлось заезжать с другой стороны, а потом

разворачиваться в очень неудобном месте. Я смотрела в заднее окно и

давала советы. Поэтому я знаю, что возле дома не было случайных прохожих,

компаний, никто не выгуливал собаку и не валялся мертвецки пьяный. Более

того - на протяжении квартала не было ни души - ни в ту, ни в другую

сторону. Но когда мы не смогли развернуться нормально, Сотникова решила

заехать в подворотню и совершить разворот из подворотни. Я доходчиво

говорю?

- Вполне, - видно, он не заметил шпильки.

- Я смотрела в глубину подворотни, чтобы не задеть о стены и не раздавить

какого-нибудь кота. А в ту подворотню выходит еще две двери - одну

прорубил кооператив, она ведет в подвал, а другая - на лестницу, по

которой можно подняться на третий этаж к Розовской. На эту же лестницу

можно попасть и из парадного, прямо с улицы, это куда проще. Не рискуешь

стукнуться лбом. Дверь из подворотни так неудачно сделана, что выходишь в

парадное как раз под лестницей, ступеньки просто нависают над косяком.

Естественно, там всегда темно, даже когда на лестнице горит свет - а

горит он обычно на втором этаже и на третьем, этого хватает, чтобы внизу

не споткнуться.

- Это что, тоже имеет отношение к делу?- скривился он.

- К сожалению, имеет.

Мне часто приходится качать права. Когда внушаешь директору клуба, что

нужно починить форточку, иначе без кислорода на тренировке возможны

обмороки, или когда объясняешь какую-нибудь закавыку бухгалтеру, нужно

говорить мягко и спокойно, как с неразумным дитем, и не пытаться

разнообразить свое выступление, а просто повторять одно и то же несколько

раз в лаконичной формулировке - если не поймут, то хотя бы запомнят.

Поэтому со мной лучше не связываться.

- Ну так вот,- я начала описывать свое торчание на заднем сидении

"Москвича" в третий раз.- Я сидела сзади и внимательно смотрела, как бы

не повредить машину или, не дай Бог, человека. И я видела, как кто-то со

двора через выходящую в подворотню дверь вошел в парадное. Еще одна

деталь - там жуткое эхо. Дома старые, гулкие. Когда идешь на каблуках,

слышно за версту - так отдается в подворотнях. Это тоже важно. Итак,

человек, который ночью сидел во дворе и дышал свежим воздухом - там,

кстати, и скамейка есть, - очень быстро шмыгнул в дверь. Естественно, я

не видела его лица. Могу сказать определенно одно - это был мужчина выше

среднего роста, потому что, входя, он быстро пригнулся. И он, видно,

знает, что косяк там низкий - иначе не успел бы пригнуться. Так вот, мы

развернулись, выехали и оказались у подъезда. Тогда я сказала Розовской,

что лучше несколько минут подождать - там кто-то вошел, соседи у нее

подозрительные, пусть уж этот мужик в одиночестве идет к себе домой. Мы

подождали, потом Розовская вышла из машины и вошла в подъезд. Тогда мы

поехали прямо по Киевской. Сотникова отвезла меня ко мне домой, а сама

поехала к себе. На следующий день я узнала, что на Розовскую в подъезде

напали, пытались задушить, но она вырвалась и выскочила на улицу. Там, к

счастью, ей удалось упасть в обморок прямо под колеса легкового

автомобиля. У водителя просто не было выбора - он вышел, увидел, что

Розовская вся в крови, и повез ее в больницу. Там вызвали милицию, сразу

же взяли у нее показания, что, на мой взгляд, не совсем тактично, а

затем, вместо того, чтобы ехать к ней домой, на Киевскую, искать следы

преступника, поехали - угадайте, куда?

- Сдаюсь, - буркнул он. Хотя я по глазам видела - его ментовская логика

подсказывает ему, что ехать нужно туда, откуда прибыла к себе домой

пострадавшая.

- К ее матери и отчиму, - подтвердила я. - Подняли стариков из постели,

переполошили, и, вы не поверите, запугали. От них требовали признаться,

что тут у них была пьянка и что они сгоряча раскровянили Розовской

голову! Как вам это понравится?

- Бывали случаи, когда женщины не хотели подставлять тех, кто их

действительно поколотил, и выдумывали всяких насильников в подъездах,-

сказал он.- Мы все обязаны проверить.

- Вы хотите сказать, что больная старуха, пусть даже и истеричная, может

схватить за волосы молодую женщину и ударить ее несколько раз головой о

стену так, что врачи заподозрят сотрясение мозга? А потом посадить ее в

машину и отправить ко всем чертям? Она не подарок, но она мать все-таки.

- А отчим? - спросил он.

- Он в их склоки мало вмешивается. Да старуха ему бы и не позволила.

- Ну и какие же у вас претензии? - поинтересовался он и наконец полез за

папкой с делом.

Папка была совсем новая и совсем тоненькая - в ней лежали четыре листка,

их-то он и выложил перед собой с несколько горделивым видом. Он хотел

показать, что занимается этим странным делом всерьез, что все показания в

наличии, ничего не пропало, бумажки свято соблюдаются.

- Мне интересно, почему вместо того, чтобы тормошить стариков, ваш

сотрудник не помчался по горячим следам?

- Не было там никаких следов, - кинув взгляд на вторую из бумаг, сказал

этот человек.

- Были. Сама видела.

Тут он на меня уставился почище, чем в начале нашего разговора.

- Я теперь начинаю вспоминать это дело,- он перетасовал показания с

таким видом, будто помнил их наизусть.- Я его уже читал. Наш сотрудник

сразу же после беседы с родителями поехал туда и ничего не нашел. Поэтому

мы беседовали с родителями Розовской еще раз.

- То есть как это - не нашел? Я наутро все узнала и помчалась к Розовской

в больницу! - мне нельзя, нельзя сейчас волноваться, иначе я ничего ему

не смогу объяснить! - Она мне рассказала, как давала вашему сотруднику

показания, вручила ключ и попросила поехать к ней, привезти в больницу

кое-какие вещи. Я, конечно, сразу поехала на Киевскую, спустилась под

лестницу и увидела большие пятна крови, а также след от кроссовки.

Знаете, зрелище не очень приятное - кровавый след.

- Наш сотрудник ничего этого не видел! - уперся он. - Вот, можете

прочитать.

- А ваш сотрудник действительно там был? Может, он ограничился только

воспитательной работой со стариками?

Он ничего не ответил и только так посмотрел на меня, что мои кулаки сами

собой сжались.

Молчание затянулось.

- Ладно, - сказала я, - возможен и такой вариант. Ваш сотрудник искал

следы в парадном, возле той двери, которая выходит на улицу, а ведь

Розовская выскочила через ту дверь, что ведет в подворотню. Опять же, там

темно, он мог даже не сообразить, что в подъезде есть еще одна дверь.

И тут я увидела - он откровенно обрадовался.

Нетрудно было догадаться, почему.

Я про себя усмехнулась - что значит честь мундира. Ну конечно же, тот

юный и взъерошенный охламон, которого описывала мне Соня, вряд ли

впопыхах облазил все парадное, даже по времени не получалось. Он

беседовал с Соней в два часа ночи, а в половине третьего уже нагрянул

пугать мамашу с отчимом.Конечно, может быть и такое - он сперва устроил

у них переполох с валидолом, а потом понесся искать следы в подворотне.

Но логичнее предположить, что он едва сунул туда нос, ничего не обнаружил

и сообразил, что драчка-то была совсем в другом месте. Впрочем, сложная

это штука - милицейская логика, мне ее не осилить.

Однако напротив меня сидел человек в кителе, смотрел сладкими турецкими

глазами, которые мне нравились все меньше и меньше, и ждал, что я еще

скажу ему хорошего.

- Из всего этого следует,- сказал я,- что Розовскую ждали. Стоя в

подворотне, можно видеть, как она подходит к дому, оставаясь при этом

незамеченным.

- А может, это и не ее вовсе ждали,- заметил он.- Может, просто пьяный

искал приключений на свою голову.

- Когда пьяный пристает к женщине, он не с того начинает, чтобы

придушить. Он сперва с разговором лезет, - со знанием дела ответила я. - И

пьяный не шепчет жертве, когда она хрипит и выдирается, совершенно

трезвым голосом; "Ну, тихо, тихо, я тебе еще ничего не сделал!"

- Это вам Розовская сказала?

- Да. Она и вашему коллеге сказала, что запаха водки. не было.

- Может, наширялся? - предположил он.

- Может, и наширялся. Если вдуматься, какая разница? Вам ведь все равно,

кого искать - пьяницу или наркомана, лишь бы найти этого мерзавца.

- Трудно его будет найти,- сообщил мне этот человек в кителе даже с

каким-то удовольствием. Мне кажется, он с трудом удержал торжествующую

улыбку. - Примет никаких.Выше среднего роста мужчин много. Вот если бы

Розовская запомнила какую-то деталь... (тут он задумался). Ну,

татуировку, что ли?..

Я даже встряхнулась - не снится ли мне эта чушь?

- Примета-то на нем была,- со вздохом сказала я,- но, скорее всего,

заросла. У Сони маникюр потрясающий, она ему всю левую руку изодрала

ногтями. У нее под ногтями кровь осталась. Там у них, на загнившем

Западе, давно бы эту кровь выковыряли и хоть группу установили.

- Ах, на Западе? Хм... На Западе - конечно... .

И я поняла, что сейчас он начнет аккуратно выдворять меня из кабинета.

Конечно, запишет показания, я прочту, исправлю грамматические ошибки и

вставлю куда нужно полдюжины запятых. И он выглянет в коридор - там его

наверняка уже ждут. Или посмотрит на часы и вспомнит что-то срочное.

Записывая показания, он уточнил детали - во что была одета Розовская,

какие вещи просила принести в больницу, не знаю ли я в лицо и поименно ее

личных врагов. А какие, к бесу, враги могут быть у учительницы химии?

Второгодники, что ли?

Все было бы нормально, я сейчас спала бы ангельским сном с сознанием

выполненного долга (а с кем-чем еще?..), но он, добравшись до конца моих

показаний, вдруг отложил бумагу в сторонку, внимательно поглядел на меня

и спросил;

- А может быть, вы там, у, родителей, все-таки выпили? А? Вы подумайте,

вспомните...

Он не то чтобы не верил мне - ему незачем было верить. Ему было удобнее

не верить. Чтобы не возиться с этой полупридушенной химичкой, которая

черт знает что несет, чтобы не докапываться, какой из охламонов впопыхах

не разглядел кровавого следа на полу. Чтобы закрыть дело, ему нужно было

мое кроткое полупризнание - ну, тяпнули малость, старики разгулялись, в

драку полезли. Припадочная матушка встала в стойку "ма-бу" и с

воинственным воплем "Кья-а-а!!!" ринулась в атаку. Почтенный отчим,

звякнул шпорами, вытянулся в струнку и метнул лассо. Кровь, хрип и

обломки импортного гарнитура. Достойный сицилианской мафии приказ:

"Выбросьте труп на Киевской!"

У меня есть такая особенность - когда нужно взорваться, я не взрываюсь. Я

только двигаюсь и говорю чуть медленнее, чем обычно. Потом, наедине с

собой... Да.

Третий час ночи.

Дело закроют.

Если это маньяк, он еще раз подкараулит Соньку.

Либо какую-то другую женщину.

Я ведь почему в милицию пошла? Наивная Сонька выписалась из больницы,

когда сняли швы со лба, пожила у подобревшей матушки и опять решила

вернуться на Киевскую.

А тот, кто знает там все дворы и подворотни, возможно, только ее и ждет.

А она, дурашка, думает, что его ищут, как в кино - с собаками, бравыми

лейтенантами и полковниками в благородной седине.

Конечно, может быть и такое - ему не Соня нужна была и вообще не женщина,

а просто наширялся, примерещилась жуть, пошел мстить всему белому свету.

Но ведь он может еще раз наширяться.

Соня еще не знала, что ее жизнь все-таки под угрозой. Я не стала звонить

ей. Мало радости в таком известии.

Но я это знала - и металась, соображая, как ей помочь, Хотя формально я

сидела в кресле два с половиной часа подряд.

Тут-то мне и пришло в голову, что неплохо бы продать душу дьяволу, лишь

бы избавить мир от этого наркомана, пьяницы, маньяка, или кто он там

есть. Я готова взять на себя эту ответственность.

Это была не ярость... а может, и холодная ярость. Я поняла, что Соньке

неоткуда ждать помощи. И Вере Каманиной - она после тренировки едет на

другой конец города и тоже в трущобы. И Алке Зайчихе, и Любке Крутых, и

Наташе, и Зое - все они возвращаются домой поздно. Три недели назад люди,

отвечающие за их безопасность, проворонили сволочь, способную задушить

женщину в подъезде. Где теперь бродит эта сволочь и чем занимается -

одному Богу ведомо. Убить убийцу - это же справедливо?

- Душу продам дьяволу! Я готова искать его, найти и обезвредить. Только

сама не справлюсь. Мне нужна помощь. Если дьявол мне окажет эту помощь -

я продам ему душу.

Так я бубнила, сопя и сжимая кулаки. А под мой кулак лучше не попадаться.

Он у меня маленький и острый. И поскольку я отжимаюсь от пола на равных с

восемнадцатилетними мальчишками вот на этих самых кулаках, удар

получается о-о-очень неприятный. Я быстро бегаю, у меня прекрасная

реакция. Знаю приемы. И мне не нужно сидеть целыми днями в кабинете за

омерзительным столом и лупить одним пальцем по клавиатуре разболтанной

машинки, как этому, ну, как его... Любой дрын из забора в моих руках

превратится в "бо" - дядя, ты хоть знаешь, что это такое, машинистка ты.

недоделанная?

Почему я обратилась не к Богу, а к дьяволу - трудно сказать. Возможно,

потому, что к Богу взывала перепуганная Сонька, обмотанная бинтами, когда

я нашла ее в больнице. Она висела у меня на шее и ревела. А потом пошли

рассуждения, все насчет того, как это Бог допускает такую

несправедливость. Стало быть, допускает. Стало быть, обратимся в иную

инстанцию...

И тут за окном раздался лай. Трижды и очень требовательно пролаял (я

потянулась и выглянула) черный пудель.

Я усмехнулась - совпадение! Но пудель поднял голову и наши глаза

встретились.

Он вбежал в наш подъезд - позвольте, разве двери открыты? А -

замок с кодом?

И сразу же коротко звякнул звонок.

Я быстро вышла в прихожую и отворила.

- Дьявол?

- Да.

- Входите...