Демон из средней школы. Повесть третья

Глава 1. Визит к Инари

Костюм Котори отгладил с вечера.

Со стрелками на брюках пришлось повозиться. На одной штанине утюг ушёл вкось, от кармана к колену. Мать, проходя мимо гладильной доски, остановилась, взяла пульверизатор и побрызгала на ткань. Потом расправила штанину и показала, где прижать утюг. Со второго раза стрелка легла ровно. Пиджак он повесил на плечики, а крючок зацепил за верх двери, чтобы рукава ничего не касались.

Оделся он затемно, пока в доме спали. Застегнул рубашку, надел брюки и пиджак. Галстук завязал, как показывал Мидзуно: узел вышел толстый и немного набок, но перевязывать Котори не стал — второй раз обычно выходило хуже первого. Камень на шнурке лёг под рубашку, холодный с ночи.

Костюм они с матерью покупали в конце лета, на деньги из первого жалованья, в большом магазине у вокзала — там же, где прошлой осенью он брал одеяло для старика, только на три этажа выше. Там пахло не порошком, а новой тканью, и пол под ногами был мягкий. Продавец снял мерку и спросил, к какой церемонии.

— Для работы, — сказал Котори.

Продавец вежливо улыбнулся матери. Мать улыбнулась в ответ. Первым Котори примерил серый костюм, но взял тёмно-синий: рабочая одежда у него всегда была синяя. Костюм взяли с запасом — на вырост. Костюм взяли с запасом — на вырост.

Дипломат Котори выбирал сам. Открывал все подряд и мерил дно ладонью — от запястья до кончиков пальцев, потом ещё раз, с запасом на рукоять. Подошёл только один: чёрный, с двумя замками, которые защёлкивались с таким звуком, что на другом конце отдела оборачивались.

Бумажный дракон Аки шевельнулся на его двери, когда он её прикрывал. На кухне Котори оторвал листок от блока для записок и написал: «Я в храме». Без образца было тяжело — один знак пришлось повторно ободить. На длинную записку ушло бы много времени. Если задержится, позвонит. Листок он прижал солонкой и вышел, придержав входную дверь, чтобы не хлопнула.

На склоне было ещё темно. У последнего дома стояли две машины поста, в одной светился экран. Котори кивнул в ту сторону, как кивал каждое утро, и пошёл вверх, стараясь не ставить ботинки в грязь. Дипломат бил по колену; Котори согнул руку и понёс его повыше.

Страж без лапы стоял на своём месте. Котори поклонился ему и прошёл во двор. Метла у двери, термос на верхней ступеньке. Третья ступенька была пустая. Он посмотрел на неё и поднялся мимо.

В зале было холодно и серо. Танто лежал на доске поперёк трещины, в ножнах. Крышка коробки с тряпками была сдвинута: Вещь сидела внутри, подобрав пальцы.

Котори поставил дипломат на пол у доски, отщёлкнул замки и поднял крышку.

— Мы сейчас в одно место пойдём, — сказал он. — Там будут не люди. Или люди, я пока не знаю. Если кому туда нельзя — скажите. Или дайте знать хоть как-нибудь. Я…

Договорить он не успел. Вещь перевалилась через край коробки, пробежала по доскам на кончиках пальцев и вцепилась в ножны. Танто был втрое длиннее её. Она зажала ножны между большим и указательным пальцами и поволокла, пятясь на трёх остальных; ножны проехали поперёк трещины и стукнули о бортик дипломата. Вещь приподняла конец ножен, упёрлась в бортик и перевалила нож внутрь. Потом перелезла следом. Крышка, которую Котори всё ещё придерживал, дёрнулась у него из пальцев и захлопнулась.

Котори посмотрел на закрытый дипломат.

— Я ещё не договорил.

Дипломат молчал.

— Ладно. Я бы вас и так взял.

Он защёлкнул замки. Когда Котори поднял дипломат за ручку, внутри что-то съехало к краю и потянуло руку вбок.

Телефон зажужжал в кармане ровно в шесть. Котори вышел на крыльцо, сел на верхнюю ступеньку рядом с термосом и положил дипломат на колени. Сообщения из отделения ему присылали голосом: там знали, что читает он пока медленно. Прослушивать голосовые его научила Нанами. Достаточно было нажать на изображение с треугольником.

— Котори, доброе утро, — сказал телефон голосом начальника отделения. — Сводка на шесть ноль-ноль.

Было слышно, как он переворачивает лист.

— Контроль на транспорте продолжается третьи сутки, с помощью полиции и транспортных служб. Автобусы, городские и междугородние. Поезда, включая скоростные. Самолёты — все рейсы из Мацумото и из ближайших аэропортов. Гин по описанию и фотографии из личного дела не обнаружена. Ни в облике лисы, ни в облике человека.

Он откашлялся.

— Проверено шестьдесят пять переносок с лисами. Преимущественно фенеки. — Это слово он произнёс осторожно, как читают с листа. — Лисы такие. Маленькие, с большими ушами. Сам сегодня узнал. Переносок с собаками, похожими на лис, — больше тысячи, в основном сиба-ину. В трёх случаях в переносках оказались кицунэ, в двух — тануки. Следовали по личным делам, к нашему делу отношения не имеют. — Он помолчал. — С одним тануки неудобно получилось.

Котори и не думал, что у людей столько домашних лис. И что кицунэ ездят в переносках.

— Записи с камер на улицах квартала и на выездах, с шестнадцати до семнадцати тридцати, просмотрены полностью. Посторонние машины в квартал не въезжали и из него не выезжали. Пеших, похожих по описанию, нет. Поиски продолжаются.

Начальник помолчал, а потом заговорил уже не по листу:

— Котори. Мы продолжаем поиск. Если что-нибудь вспомнишь или заметишь — звони в любое время.

Сообщение кончилось. Котори подержал телефон, пока не погас экран.

— Магия, — сказал Котори.

Люди искали на дорогах, в поездах, в переносках, смотрели записи с камер. А Гин нигде не было — ни лисой, ни человеком. Может, её вообще не несли по улице? Котори вспомнил вход в кузню: когда они вернулись, на его месте был камень. Если не знать, где искать, пройдёшь мимо.

У кого об этом спросить, Котори не знал. Где живут старшие, Гин ему так и не сказала. Зато он помнил одни ворота в городе, у которых с ним заговорили — весной, когда он носил обломок меча в рукаве. Каменные собаки не смотрели на людей, не заметили ребёнка с палкой, а его заметили сразу же. И то, что у него в рукаве, — тоже: «С этим не сюда». Дальше дорожки с гравием его тогда не пустили, и он так и не увидел, что там наверху, за воротами.

Вчера вечером он спросил у Нанами, чей это храм. Она ответила не задумываясь: Инари, там наверху одни каменные лисы, её туда маленькую водили на Новый год. Зачем ему, Нанами не спросила. Она в эти дни вообще мало спрашивала.

Лисы, наверное, знают, куда деваются лисы.

Дома он про это не сказал и говорить не собирался. Гин когда-то сказала про старших: «Они тебя с ним вместе пришибут и не заметят. Меня и слушать сначала не хотели». Они посоветовали идти к кузнецу, но не предупредили, чем придётся платить за работу. После того визита у неё болело ухо, но про ухо она так ничего и не рассказала. Если такие узнают, что внизу есть дом, где Гин ждут на ужин и уже решили, чем будут угощать… Подводить их к Нанами и Аки Котори не хотел.

Спросить разрешения в отделении ему в голову не пришло. Храм он когда-то тоже начал мести, ни у кого не спросив. Машину, конечно, можно было попросить. Тогда пришлось бы сказать куда.

В отделении старались. Начальник сам прислал сводку в шесть утра; даже тануки ради этого проверили. Только искали там так, как ищут людей. Гин рассказывала ему, зачем её взяли на службу: узнавать, кто живёт в месте, куда вызывают. С кем можно говорить. Когда лучше не входить. Сами в отделении этого не умели — потому и взяли её. И его тоже.

Аки он тогда сказал: «Мы её найдём».

Котори встал, взял дипломат и спустился во двор.

* * *

В город он пошёл пешком.

Небо с утра затянуло тучами ровно, без просвета. Город уже просыпался: у вокзала поднимали ставни, мимо проехал автобус с запотевшими окнами, и Котори подумал, что там, наверное, тоже кого-нибудь проверяли. Мост сказал: «Стою». Котори кивнул ему на ходу. Перил он не коснулся.

Храм со строгими собаками на входе стоял в переулке за жилыми домами, в стороне от большой улицы. Котори узнал его сразу: красные ворота, соломенная верёвка с бумажными зигзагами, каменные ступени наверх. Выше, за первыми воротами, виднелись вторые, тоже красные, а за ними ещё и ещё, одни за другими, будто ворота стояли в очередь.

Собаки сидели на своих постаментах: закрытая пасть слева, открытая справа. Мимо прошла женщина с сумкой через плечо, поклонилась воротам, не останавливаясь, и заторопилась к вокзалу. Собаки на неё не посмотрели.

Котори остановился у края дорожки, там же, где весной, и поклонился.

— С этим не сюда, — сказала закрытая пасть. Как весной, слово в слово.

— Я помню, — сказал Котори.

Он потрогал через рубашку камень — сотрудники отделения так делали перед входом в его храм, — обхватил дипломат обеими руками, прижал к груди и шагнул.

Ударило сразу со всех сторон.

Будто он оказался внутри колокола — не того, треснувшего, что висел у него в храме, а огромного, в сто раз тяжелее, — и кто-то ударил в него бревном. Звука не было. Был удар: в зубы, в рёбра, в локти, в пальцы, сцепленные на дипломате, и глубже — туда, где в первую ночь отзывался колокол его храма. Земля под ботинками не шелохнулась. А храм вздрогнул весь, от гравия до последней ступени наверху, — Котори почувствовал это так же ясно, как чувствовал свой. Наверху, у молельни, загудели колокольцы на верёвках. Не звякнули, как звякают, когда за верёвку дёргают, а загудели — низко и долго, как гудит большой колокол, когда удар уже прошёл.

Женщина с сумкой сворачивала за угол. Она не обернулась.

Котори выдохнул — оказалось, всё это время он не дышал, — и шагнул обратно, за черту. В голове ещё гудело, хотя уши были ни при чём. Он постоял, пока не перестали дрожать колени, и огляделся.

У ограды, под гинкго, стояла скамейка. Листья на гинкго начали желтеть с краёв. Котори сел, положил дипломат рядом с собой и отщёлкнул замки. Они щёлкнули так же громко, как в магазине. Крышку он приподнял на палец — как всегда оставлял крышку коробки — и убрал руку.

В прошлый раз он вышел к чужим с ножом в руках, и все видели, где нож.

Ждать пришлось недолго.

Сверху по ступеням спускались три мико в белом и красном. Одна шла с непокрытой головой, две другие — в белых капюшонах, надвинутых низко, будто от дождя, хотя дождя не было. Средняя, та, что без капюшона, была высокая, с чёрными волосами ниже лопаток и с большим сложенным веером в руке. Она шла чуть впереди, две другие — в полушаге у неё за спиной, шаг в шаг. На последней ступеньке капюшон у левой шевельнулся: так шевелится ухо, когда поворачивается на звук.

Они прошли между собаками. Собаки промолчали.

Котори встал и поклонился.

— Здравствуйте.

Высокая остановилась в двух шагах от скамейки. Посмотрела на его ботинки, на стрелки брюк, на галстук, на дипломат. Ноздри у неё чуть дрогнули. Потом она улыбнулась и показала сложенным веером ему на грудь — туда, где под рубашкой лежал камень.

— Кто это у нас здесь? Неужели Юрэй?

— Я Котори.

— Котори, — повторила она. — И зачем же ты вторгся в наши пределы, Котори-кун? Да ещё с таким проклятым артефактом?

Веер качнулся в сторону дипломата.

— Я только шагнул. И сразу вышел, — сказал Котори. Он подождал, не скажет ли она что-нибудь ещё, но она тоже ждала. — Я пришёл забрать то, что принадлежит Токивасурэ и Юрэй.

— Ара-ара!

Она раскрыла веер и прикрыла им рот. Над веером глаза у неё смеялись.

— Какой смелый мальчик! А сил хватит?

Под подбородком стало холодно.

Котори не увидел, как они двинулись. Только что обе фигуры в капюшонах стояли у неё за спиной — и вот их там не было, а к его горлу с двух сторон прижимались лезвия, каждое длиннее его руки. Сзади, совсем близко, кто-то дышал. Пахло благовониями и немного — шерстью.

Котори сглотнул. Кадык задел сталь.

— У меня, может, и не хватит, — сказал он, стараясь не двигать подбородком. — А вот у храма хватит. Посмотрите, пожалуйста, осторожно на своё правое плечо. Только не повора…

Она дёрнула головой.

— Я сказал: не поворачивая головы!

Голос сорвался на крик. Лезвия у горла дрогнули. Котори замер, не решаясь даже сглотнуть.

Мико скосила глаза.

На её правом плече, в чёрных волосах, сидела Вещь. Обрубком запястья она упиралась в белый ворот, а танто держала так же, как полгода держала на доске, — всем кулаком. Ножен на нём не было. Остриё смотрело мико в ухо, на ширину ногтя от мочки. Клинок молчал: солнце с утра так и не вышло.

Зрачки у мико сузились в щёлочки. Она взвизгнула — тонко, совсем не тем голосом, каким говорила «ара-ара», — и застыла. Веер так и остался раскрытым у рта.

— Мексиканский стендофф, — сказал Котори.

Так это называлось в другом фильме из витрины с телевизорами у дороги к вокзалу: там трое стояли кругом, каждый целился в соседа, и никто не стрелял. Чем кончилось, Котори опять не досмотрел.

— Если вы меня убьёте, — сказал он, — то в храме не останется ни одной мико и ни одного служителя. А храм будет разрушен.

Сколько здесь мико и служителей, он не знал. Знал, что этот нож когда-то мог убить бога. А рука, которая его держала, была крепкая. Котори верил, что сказал правду.

Сзади кто-то очень тихо втянул носом воздух. Лезвия не шелохнулись, но и ближе не стали.

Мико нервно сглотнула. Лицо у неё побелело так, что стало одного цвета с воротом.

— Я думаю, — сказала она, не двигая головой, и никакого «ара-ара» в её голосе больше не было, — мы можем просто поговорить.

Котори подождал, пока лезвия у горла перестанут дрожать.

— Вы ОБЕЩАЕТЕ?

Мико ответила не сразу. Веер у её рта чуть качнулся, и Котори показалось, что за ним она прикусила губу.

— Обещаю, — сказала она. — Просто поговорить.

— И что меня не тронут, — сказал Котори. На Вещь он кивать не стал: подбородок лучше было не двигать. — И её тоже. И нож.

— Ни тебя, ни её, ни нож никто не тронет, — сказала мико, помолчав. — Сегодня, на этой земле. Обещаю.

В груди потяжелело. Это чувство Котори знал: так было у ворот его храма, когда обещали те, за воротами. Он подождал, прислушиваясь к себе. Тяжесть не уходила. От человеческих обещаний такого не бывало — ни дома, ни в отделении.

Мико сложила веер и коротко стукнула им по ладони. Лезвия ушли от горла сразу с двух сторон, и те, кто стоял сзади, отступили на шаг. Котори потрогал шею. Там, где лежала сталь, осталась холодная полоса, как от мокрой верёвки, но пальцы были сухие.

— Спасибо, — сказал он.

Вещь не шелохнулась. Остриё по-прежнему смотрело мико в ухо.

— Вещь, — сказал Котори. — Она обещала.

Вещь помедлила и отвела танто в сторону — на палец, не больше. Мико выдохнула сквозь зубы, и тут с ней что-то случилось. На макушке, раздвигая чёрные пряди, поднялись два уха, острые, с белым пухом внутри. Из-под красного подола один за другим выползли хвосты и легли на гравий веером — длинные, тёмные, с белыми кончиками. Будто она всё это время держала их, как держат дыхание, и наконец выдохнула. Значит, всё-таки лисы. Котори пересчитал хвосты.

— Пять, — сказал он вслух.

— Пять, — согласилась мико. — И каждый — не меньше чем за сто лет. Так что стой прямо, Котори-кун из Юрэй.

Котори и так стоял прямо, но выпрямился ещё.

Теперь он видел обеих телохранительниц: они встали по сторонам от скамейки, опустив мечи остриём к гравию. Лица у них были человеческие, девичьи, как у старшеклассниц на остановке у вокзала, только держались эти лица плохо. У левой капюшон вдруг приподнялся изнутри острым углом, постоял так и опал. У правой нос на миг вытянулся и потемнел, над губой проступили усы — и тут же пропали. Правая сердито потёрла нос рукавом. У Гин так не бывало, по крайней мере при нём: она была или лисой, или человеком, а не всем понемногу.

— Меня зовут Минори, — сказала мико. — Здесь я настоятельница.

— Минори-сан, — повторил Котори.

— Минори-сама.

— Минори-сама. — Он повторил ещё раз, одними губами, чтобы запомнить.

Минори снова оглядела его — от ботинок до узла на галстуке — и скосила глаза на собственное плечо.

— Гостя, который показал силу у ворот, у нас зовут к чаю, — сказала она. — Так что я тебя приглашаю. Только с этим ножом наверх не ходят. Инари-сама его терпеть не станет, ты сам почувствовал.

Котори почувствовал. В зубах до сих пор немного гудело.

— На ножны нужно надеть повязку. Тогда Инари-сама смирится с ножом, — сказала Минори. — Пообещаешь, что не снимешь её, пока ты у нас, — поднимешься.

Правая телохранительница вынула из рукава свёрнутую белую полосу и протянула ему на вытянутой руке, держа за самый край двумя пальцами.

Котори полосу взял, но надевать не стал. Ткань была плотная, шириной в ладонь, с красными знаками в столбик, а на концах висели бумажные зигзаги, как на верёвке у этих ворот. В песне танто уже была одна верёвка — плохая, которая не давала петь. На этом месте железо каждый раз сбивалось и возмущённо дзинькало.

— Мне надо у него спросить, — сказал Котори.

Он шагнул к Минори и протянул руку. Вещь помедлила, потом свесилась с её плеча, перехватила танто и вложила рукоять ему в ладонь. Минори всё это время стояла не дыша. Сама Вещь с её плеча не слезла.

Котори вернулся к скамейке, сел боком к мико и наклонился над лезвием так низко, что сталь оказалась у него в тени. Солнца не было, но свет глаз достал и так: в клинке зажглись два жёлтых огонька, и танто загудел — сначала еле слышно, потом ровнее. Обе телохранительницы разом отступили на шаг, и у обеих под капюшонами встали уши.

— Нам надо надеть повязку, — сказал Котори ножу. — На ножны, пока мы наверху. Петь там нельзя будет. Ты как?

Танто гудел. Котори слушал, обхватив рукоять обеими руками, как когда-то держал дощечки. Возмущения в гуле не было. Не было ни страха, ни злости, с которыми танто пел о верёвке. Просьба пришла одна, короткая, и Котори понял её сразу: лишь бы не под землю.

— Не под землю, — сказал он. — Я же обещал.

Он достал из дипломата ножны, вложил в них танто и обернул повязкой рукоять вместе с устьем ножен, чтобы нож нельзя было вынуть, не развязав узла. Узел вышел толстый и немного набок, как на галстуке. Перевязывать Котори не стал.

— Обещаю, — сказал он и встал. — Пока я на вашей земле, повязка будет на ножнах. И вынимать его я не буду.

— А она? — Минори, не поворачивая головы, опять скосила глаза на плечо.

— За неё я обещать не могу. Она сама по себе. — Котори подумал. — А ей повязка не нужна?

Вещь постучала указательным пальцем по белому вороту. Минори долго молчала.

— На неё надевать нечего, — сказала она наконец.

Вещь, будто только этого и ждала, спустилась по рукаву Минори — медленно, перебирая пальцами по белой ткани, — спрыгнула на гравий, пробежала до скамейки, вскарабкалась Котори по штанине, по пиджаку, перелезла через плечо и повисла сзади, вцепившись в воротник. Воротник натянулся и упёрся Котори в горло. Он поправил его, не трогая Вещь. Левая телохранительница следила за его рукой; ухо у неё опять приподняло капюшон.

Нож он сунул за ремень брюк, рукоятью вперёд, под правую руку, как когда-то за шнур, стягивавший старые штаны. Закрыл дипломат и защёлкнул замки. Дипломат стал легче.

У края гравия Котори остановился, покрепче взял дипломат и перешагнул черту. Удара он ждал, но удара не было. Закрытая пасть на этот раз промолчала.

Наверх он поднимался за Минори. Хвосты она больше не прятала; они плыли за ней над ступенями, не задевая камня. Телохранительницы шли по бокам и чуть позади, поглядывая на его воротник.

Ворота на ступенях стояли так тесно, что лестница казалась красным коридором, и свет из щелей между столбами ложился на камень полосами. На столбах чернели надписи. Одну Котори, пожалуй, прочитал бы за утро. Ворота он считал, пока Вещь не шевельнулась у него за воротником; левая телохранительница споткнулась, и на тридцать каких-то он сбился.

Наверху, у молельни, сидели каменные лисы — такие же, как у него в храме, только обе с головами. У одной в зубах был ключ, у другой шар. Колокольцы на верёвках висели неподвижно. В окошке конторы рядом с молельней горел маленький телевизор; звук был выключен, и на экране плакала женщина в кимоно.

За молельней, в саду среди мокрых камней, стоял домик, маленький, как сарай для мётел, с дверцей такой низкой, что взрослый пролез бы в неё только на коленях. Сбоку у дверцы была полка. Телохранительницы положили на неё мечи. Котори посмотрел на полку, потом на нож под повязкой. Про полку уговора не было. Минори это видела и ничего не сказала.

Он пролез вторым, на коленях, толкая перед собой дипломат. Рукоять танто стукнула о косяк. Вещь, чтобы не свалиться, ухватилась ему за ухо.

Внутри было тесно и тепло. Пахло горячей водой и травой. В нише висел свиток с одним большим знаком — этого знака Котори не знал. В полу был устроен очаг, на нём стоял чугунный котелок, и вода в нём шумела, как очень далеко шумит река. Минори села у котелка, и хвосты легли за ней по циновкам, заняв половину комнаты. Котори сел напротив на колени, поставил дипломат сбоку, а нож положил рядом с собой, рукоятью к себе. Телохранительницы остались у дверцы.

Минори достала широкую тёмную чашку, неровную, будто её лепили в спешке, насыпала в неё бамбуковой ложечкой зелёного порошка и залила кипятком из котелка. Потом взяла бамбуковый венчик и медленно повела им по дну.

— Ты сказал у ворот, что пришёл забрать то, что принадлежит Токивасурэ и Юрэй, — сказала она, не поднимая глаз. — Что же у нас такого твоего?

— Гин, — сказал Котори.

— И кто такая Гин?

— Лиса. Кицунэ. — Он подумал, как сказать точнее. — Сенсей. Она пришла ко мне в первую ночь, когда я только появился, и прочитала моё имя. С дощечки. И потом приходила почти каждый вечер.

— Куда приходила?

— В храм. Токивасурэ, на горе.

Венчик в чашке остановился.

— Это который заброшенный?

— Он не заброшенный, — сказал Котори. — Я там служу.

Котори рассказал, как Гин отвела его к кузнецу и как они принесли домой нож. Дорогу она узнала у старших — они и сами работают с железом. Потом — как принёс в храм старика со скамейки. Гин ругалась, что это плохая мысль, в зал не заходила, но всю первую ночь ходила от двери до ступенек и обратно и спрашивала, дрожит ли старик ещё. Рассказал и о том, как у неё вырос третий хвост.

— Третий? — переспросила Минори. — За лето?

— За лето.

— Хвосты за лето не растут.

— А у неё вырос, — сказал Котори.

Минори задержала на нём взгляд, потом опустила глаза к чашке.

Он рассказал про службу в отделении и про квартиру, где на кухне остались четыре чашки. Про открытую дверь, обгорелый рукав с пуговицей и светлые волоски в треснувшем косяке.

— Светлые? — переспросила Минори.

— Светлые. А Гин серая. С серебром.

Потом — про дороги, поезда и переноски, про записи с камер, на которых не нашли ни Гин, ни тех, кто мог её унести. И про то, что Гин однажды сказала о старших: «Они тебя с ним вместе пришибут и не заметят».

— А Нанами сказала, что у вас тут Инари и наверху одни лисы, — закончил Котори. — Я подумал, что старшие — это вы. Или что вы их знаете.

Минори взбила чай — быстро и мелко, так что по зелёному пошла пена, — повернула чашку и поставила перед ним. Рядом, на сложенной бумажке, уже лежала сладость, белая, в форме листа, и Котори не заметил, когда она там появилась.

Он взял чашку обеими руками. Чашка была горячая, и ладоням стало хорошо. Он повернул её, как поворачивала Минори, только в другую сторону, поднёс к лицу — пахло травой и немного морем — и поставил обратно.

— Спасибо. Я не ем. Извините.

— Это чай, — сказала Минори.

— Я знаю, — сказал Котори.

Сладость он завернул в бумажку и убрал в нагрудный карман. Аки понравится, если не раскрошится по дороге. Потом снова взял чашку, погреть руки.

Минори засмеялась — коротко, в веер. Левая телохранительница у дверцы, забывшись, высунула из-под капюшона оба уха.

— Значит, мы и есть те самые старшие? — сказала Минори. — Мальчик, будь это мы, ты бы до скамейки у ворот не дошёл.

Она постучала сложенным веером по краю очага.

— В этом городе лис больше, чем ты думаешь, и всех я не знаю. Есть несколько общин, которые с храмом дела не имеют: живут сами, со своими старшими, по своим обычаям. А у нас так: кто пришёл служить в храм, тот уже не живёт ни один, ни со своими. Или ты в храме, или нет.

— Почему?

— Потому что храм даёт знания и силу. Лису, которая их получила, без присмотра оставлять нельзя. Лиса — существо ветреное, Котори-кун. И жестокое. Сегодня ты ей друг, а завтра ей с тобой скучно. Поэтому храм за лисами и присматривает. Как у людей полиция.

Котори подумал и поставил чашку.

— Тогда я хочу подать вам заявление, — сказал он.

Минори приподняла брови.

— Какое ещё заявление?

— О пропаже. В полицейской будке у моста так делают: если кто-то пропал, приходят, называют имя и рассказывают, где его видели в последний раз.

— Я сказала «как полиция», Котори-кун.

— Но вы за лисами присматриваете. А Гин пропала. Люди её уже три дня ищут, только они не знают, где искать у лис. Вы знаете больше.

Он выпрямился, как на приёме в управлении.

— Пропала лиса. Зовут Гин. Три хвоста, серая, с серебром. Исчезла из дома три дня назад. Я прошу вас помочь её найти.

Левая телохранительница хрюкнула и тут же зажала рот рукавом. Из-под рукава на миг высунулся чёрный лисий нос.

Минори не засмеялась. Опустила веер и посмотрела на него.

— Меня удивляет другое, — сказала она. — Лиса, которую никто не знает, всю ночь ходит у двери, за которой лежит чужой старик. И учит мальчика из храма на горе. Лисы так не делают, Котори-кун. Лисы и о своих так не заботятся. — Она помолчала. — А вот если старшие забрали её в отместку, я не удивлюсь.

— В отместку за что?

Минори стала загибать пальцы.

— Ты посмотри на неё их глазами. Ушла от своих — значит, не захотела жить по их обычаям. Живёт одна, сама решает, с кем знаться и что делать. Старшим остаётся только узнавать об этом после. Уже неприятно, правда?

Она загнула ещё один палец.

— Служит людям. Их поручения выполняет, к ним за помощью обращается. А потом у неё за одно лето вырастает третий хвост. Сила, которой прежде не было. И получила она её благодаря тебе и твоей конторе. Представь, каково старшим узнать, что без них она стала сильнее.

Минори оставила мизинец оттопыренным и указала им на Котори.

— Да ещё возится с тобой. Учит, помогает, таскает к кузнецу. Для тебя она хороший друг. А они могут видеть в этом лису, которая всё отдаёт чужим: и время, и знания, и верность. Своим же больше ничем не обязана — во всяком случае, ведёт себя так, будто не обязана.

Она загнула последний палец и посмотрела на кулак.

— Такого старшие не прощают. Никакие.

Котори тоже посмотрел на её кулак и вспомнил ухо Гин, про которое она так ничего и не рассказала.

Потом Минори положила веер перед собой на циновку, ровно, как кладут ручку на стол, и заговорила совсем другим голосом — таким начальник отделения читал сводку с листа:

— Теперь о деле. Даром в этом мире ничего не бывает.

Котори поставил чашку. У кузнеца за нож он уже заплатил. Теперь надо было узнать, чем платить здесь.

— Что вам нужно, Минори-сама? — спросил он.

— Я давно ищу, как подступиться к Юрэй, — сказала Минори. — Официально. Чтобы можно было прийти к вашему начальству от имени храма и договориться: в каких делах мы помогаем вам, в каких вы помогаете нам и кто за что отвечает. Сегодня удалось поговорить с одним человеком, завтра на его месте другой — и всё начинай сначала. Мне хотелось бы, чтобы договорённость оставалась, даже когда люди меняются.

Она чуть подалась к нему.

— И ты со своей лисой очень кстати. Лисы служили людям и раньше: под чужим лицом, под чужим именем, в чужом доме. Хозяин мог годами не знать, кого впустил. А если и знал, это оставалось между ним и лисой. На такую тайну соглашение с целым управлением не построишь.

Минори помедлила, давая ему это обдумать.

— А твоя Гин первая пришла к людям лисой, назвалась своим именем, и её взяли на службу. Твой начальник знает, кто она. Ей поручают работу, а теперь ищут её как своего пропавшего сотрудника. Значит, с кицунэ у вас уже умеют иметь дело. Я хочу, чтобы так же можно было договариваться и с нами. Гин уже сделала первый шаг. Без обмана. С печатью, с личным делом.

— С фотографией, — сказал Котори.

— С фотографией, — согласилась Минори, не сбившись. — Значит, эру официального сотрудничества можно считать открытой. Сильных магов у нас, у кицунэ, немного. Зато забот много, и почти со всеми вполне справятся ваши человеческие дуболомы — если им вовремя подскажут умненькие-разумненькие лисички.

Она подняла с циновки веер, раскрыла его и засмеялась, прикрыв рот: сначала тихо, потом громче, запрокинув голову, с переливами, и все пять хвостов у неё за спиной заходили из стороны в сторону. Так смеялась женщина в одном сериале из витрины с телевизорами — после этого смеха у всех там начинались неприятности. Котори покосился на дверь. В конторе, наверное, показывали тот же сериал. Правая телохранительница у дверцы вздохнула, как вздыхают, когда слышат такое не в первый раз.

Котори подождал, пока смех кончится.

— Я в этом ничего не понимаю, — сказал он. — Совсем. Вы лучше с начальником отделения поговорите, он понимает. Я ему передам, что вы хотите. — Он подумал и добавил: — А сейчас можно мы вернёмся к Гин? Её искать надо.

Минори посмотрела на него. Потом на Вещь у него за воротником. Потом на нож под повязкой. И вздохнула — длинно, так, что все пять хвостов опали на циновки.

— Опять, — сказала она. — Опять я потратила цветы своей селезёнки на ребёнка, который ничего не понимает. И где они только таких находят?

Что такое цветы селезёнки, Котори не знал, но решил, что сейчас лучше не спрашивать.

Минори поманила веером левую телохранительницу. Та подползла на коленях, и Минори зашептала ей на ухо — сначала в человеческое, а потом, спохватившись, в лисье, которое как раз вылезло над капюшоном. Слов Котори не разобрал. Телохранительница слушала, и лицо у неё плыло всё сильнее: сначала вытянулся нос, потом проступили усы, и под конец из-под капюшона смотрела уже целиком острая лисья морда с прижатыми ушами.

— Но, Минори-сама…

Минори сложила веер и стукнула её по макушке, между ушами. Морда снова стала лицом.

— Она пойдёт с тобой, — сказала Минори Котори. — Поможет искать старших, к которым ходила Гин. Нос у неё лучше, чем у всего твоего отделения. А с твоим начальником я поговорю сама.

* * *

Из храма Котори выставили быстро.

Он едва успел убрать нож за ремень и взять дипломат, как ему сунули в руки два узла: большой, тяжёлый, тёплый снизу, и маленький, лёгкий, перевязанный красным шнурком. Из большого пахло жареным тофу. Гин любит свежий, подумал Котори и прижал узел к груди, чтобы не остыл. Что в маленьком, ему не сказали.

Потом правая телохранительница провела их мимо каменных лис и вниз, по красному коридору, к собакам у ворот. Там она упёрлась ладонями обоим в спины и вытолкнула за черту. Котори едва удержал узлы и дипломат; Вещь крепче вцепилась в воротник. Рядом вылетела левая телохранительница.

Собаки промолчали.

За чертой Котори посмотрел на повязку. Он обещал не снимать её, пока находится на храмовой земле. Теперь можно было снять, но для этого пришлось бы поставить на землю все подарки. Он оставил повязку как была.

Телохранительница стояла рядом, в белом и красном, с мечом, завёрнутым в лиловую ткань, и смотрела на ворота так, будто их захлопнули у неё перед носом, хотя створок у ворот не было. Капюшон она натянула до самых бровей.

Котори прижал оба узла к боку и перехватил дипломат свободной рукой. Телохранительница всё смотрела на ворота.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я Котори.

— Знаю, — буркнула она, не оборачиваясь. — Я тебе меч к горлу приставляла.

— Тогда вы меня уже знаете. А я вас нет.

Она наконец посмотрела на него.

— Минори-сама велела помочь тебе с поисками. Я помогу.

— Спасибо. А зовут вас как?

Телохранительница поправила ткань на мече. Котори подождал, но имени она так и не назвала.

— Мне же надо будет к вам обращаться, — пояснил он. — Или позвать, если что-нибудь найду.

— Я услышу. Не глухая.

Котори посмотрел на ухо, торчавшее из-под капюшона. Ухо повернулось к нему.

— Можно тогда «телохранительница-сан»?

Она не ответила и натянула капюшон ещё ниже. Ухо всё равно вылезло.

Глава 2. Родная тётя

«Здравствуйте! Я ваша родная тётя. Я приехала из Киева. Я буду у вас жить».

Примерно так чувствовала себя Куроко за ужином у семьи Мидзуно. Котори привёл её сюда и объявил, что она будет у них жить.

Когда-то её заставляли учить русский язык методом погружения, и она просмотрела сотни фильмов. Зачем храму Инари русский, ей так и не объяснили, а спрашивать было не принято. Скорее всего, объяснение было простым. Молодых лис надо чем-то занять, иначе получается либо большая шкода, либо большая кровь. Фильмы смотрели на телевизоре Минори-сама. После второй сотни чужие реплики вспоминались быстрее, чем находились собственные слова. Фраза про тётю из Киева прилипла сама и больше не забывалась.

Куроко выросла при храме и другой жизни не знала. Её учили держать меч, держать лицо и держать язык за зубами. С лицом пока выходило хуже всего. Иногда, на ночных дежурствах у ворот, она даже мечтала побыть дикой и свободной лисицей: бежать по лесистому склону горы без капюшона, спать где захочется и никому не кланяться. После сегодняшних рассказов Котори ей уже не так хотелось на склон.

Утром она держала меч у его горла и видела, что ему страшно. Он сглатывал, старался не шевелиться, сорвался на крик, когда Минори-сама повернула голову к ножу. И всё-таки потребовал, чтобы его выслушали. Сказал, что, если его убьют, в храме не останется ни одного служителя. Куроко стояла у него за спиной, с мечом в руках, и понимала, что он говорит в том числе о ней.

Страшнее всего было то, что он, кажется, сам в это верил. Отрубленная рука держала проклятый нож у головы Минори-сама, а мальчик требовал обещания, что никто не тронет ни его, ни руку, ни нож. Получил обещание — поблагодарил. Потом сидел за чаем и рассказывал о своей пропавшей лисе. Куроко всё ещё помнила, как дрожало лезвие её меча. Маленькое чудовище уже говорило «спасибо».

После храма они весь день ходили по городу, расспрашивая о Гин. Котори шёл впереди, в своём костюме, с чемоданчиком и двумя узлами, и здоровался со всеми, у кого собирался что-нибудь спросить: с продавцом в магазине на углу, с работником у игрового центра, который подметал ступени, с мостом. Мост, по всей видимости, ему ответил — Котори кивнул и пошёл дальше, не касаясь перил. Куроко слышала только шум воды. Спрашивать, что ответил мост, она не стала. Её Котори представлял всем одинаково: «Это телохранительница-сан. Она помогает искать Гин». После третьего раза Куроко не выдержала.

— Куроко, — сказала она, когда они отошли. — Меня зовут Куроко.

— Хорошо, Куроко-сан.

Больше телохранительницей-сан он её не называл.

На вопросы Куроко о Гин он отвечал обстоятельно, как утром на вопросы Минори-сама. У реки они сели передохнуть на скамейку. Куроко спросила, где Гин жила до того, как получила квартиру. Оказалось, где придётся.

— А ела она что?

— Что поймала, то и ела. Мышей, птиц.

— Сырыми?!

— Ну да. — Маленькое чудовище непонимающе уставилось на неё. — Принимать человеческий облик она только летом научилась. И вашей магии с огоньком тоже.

Только подумать: больше века питаться сырыми мышами, слизнями, улитками, уворачиваться от человеческого сапога и искать сладенькое в отбросах… Бррр. Бояться собак, этих блохастых шавок! Куроко посмотрела на свои чистые рукава, вспомнила утренний рис в храмовой кухне и решила, что свобода, пожалуй, может ещё немного подождать.

— А сколько тебе лет? — спросила она, чтобы сменить разговор.

— Два года. В августе исполнилось.

Упасть не встать! И этот младенец угрожал их храму и Минори-сама лично! Истинно последние дни настают! Младенец тогда сказал «пожалуйста».

Днём Котори звонил домой. Куроко слышала только: «Я ищу Гин. Нет, не один. Я к ужину». К вечеру он посмотрел на часы на столбе у вокзала и сказал:

— Пора домой. Меня к ужину ждут.

Чудовище, которое не ест, торопилось к ужину. Куроко решила ничему больше не удивляться и продержалась до самой калитки.

Она ожидала, что они пойдут в заброшенный храм на горе. Где ещё жить такому чудовищу? Куроко уже приготовилась к паутине и сквознякам. Гора была уже совсем близко, когда Котори свернул в переулок и остановился у обычного городского дома: два этажа, табличка с фамилией у калитки, велосипед у стены и горшок с чем-то засохшим.

— Ты здесь живёшь?

— Здесь. А служу там. — Он кивнул на гору.

За соседним забором залаяла собака. Котори шагнул влево и встал между Куроко и забором — быстро, не глядя, как делают по привычке.

— Ты что делаешь?

— Гин собак боится.

— Я не Гин, — сказала Куроко и посмотрела на забор. Собака поперхнулась лаем и умолкла.

Котори посмотрел на забор, потом на неё и молча вернулся к калитке.

Прежде чем нажать на звонок, он поставил ношу у калитки и убрал в чемоданчик нож. Серая рука залезла следом. Котори защёлкнул замки, подхватил свои вещи и позвонил. Дверь открыла маленькая человеческая девочка — в носках, с бумажной фигуркой в руке. Она посмотрела на Котори, на его узлы, на Куроко — снизу вверх, от белых таби до капюшона, — тут же заверещала и бросилась внутрь, крича:

— Нанами, братик опять какую-то красотку привёл!

Красотку. Куроко невольно выпрямилась: у человеческого ребёнка оказался неплохой вкус. Она почувствовала, как под капюшоном поднимается ухо, и прижала его ладонью. А вот «опять» ей понравилось меньше. Выходило, Котори уже приводил сюда красавиц, и она была просто очередной. Ещё и «какой-то».

По лестнице немедленно сбежала девочка постарше, похожая на первую. На последней ступеньке она остановилась, одной рукой пригладила волосы, а другой взялась за перила.

— Какое ещё «опять»? — спросила она через плечо.

— Ну Гин же! — крикнула младшая из глубины дома.

— Гин он не приводил.

— Потому что не успел!

В прихожей стало тихо. Старшая девочка отпустила перила. Котори поставил узлы на ступеньку у входа.

— Приведу, — сказал он. — Когда найдём.

Старшая посмотрела на него, потом на Куроко: на красный подол, на меч в лиловой ткани, на капюшон.

— Ты из какого храма звонил?

— Я звонил уже из города, после храма. А был у неё. — Котори кивнул на Куроко. — Ты вчера сказала, что там Инари и наверху одни лисы. Так и есть.

— Не «одни лисы», — сказала Куроко раньше, чем успела подумать. — Там храм.

Все трое посмотрели на неё. Куроко поклонилась — так, как её учили встречать гостей у храмовых ворот.

— Простите за вторжение.

— Это Куроко-сан, — сказал Котори. — Она кицунэ. Утром она мне меч к горлу приставляла. Теперь помогает искать Гин.

— К горлу? — переспросила Нанами.

— Мы уже договорились, — сказал Котори.

Куроко опустила глаза. Младшая выглянула из-за угла, а потом вышла целиком.

— Меч? — спросила она. — Настоящий?

— Это Нанами, — продолжил Котори, повернувшись к Куроко. — Мы в одном классе. А это Аки. Она складывает драконов.

Куроко поклонилась ещё раз, на всякий случай ниже.

Нанами всё смотрела на Котори.

— Ты туда пошёл из-за того, что я сказала?

— Ты правильно сказала: там лисы. Мне как раз нужно было их найти, — ответил Котори и начал разуваться.

Из кухни вышла женщина в фартуке, вытирая руки полотенцем, и Куроко сразу поняла, кто здесь главный. Это было видно по тому, как обе девочки замолчали, а маленькое чудовище выпрямилось, хотя и так стояло прямо. В храме так выпрямлялись, когда по двору проходила Минори-сама.

— Я не опоздал, — сказал Котори. — Я к ужину.

— Не опоздал, — согласилась мать. Она посмотрела на Куроко, на меч, на капюшон и снова на Котори. — У нас гости?

— Это Куроко-сан. Она кицунэ, из храма Инари. Она будет у нас жить.

Мать повесила полотенце на плечо.

— Кто сказал?

— Минори-сама. Она там настоятельница. Она сказала: «Она пойдёт с тобой». Я домой — значит, и она домой.

Мать посмотрела на дочерей, потом снова на гостью.

— Вас отправили помогать с поисками?

— Да, — сказала Куроко. — По велению Минори-сама.

— Тогда проходите. Сейчас поужинаем, а после решим, где вас устроить. Меч можно сюда.

Она показала на подставку для зонтов у двери. Там стояли три зонта, и у одного, детского, были уши.

— Это не зонт, — сказала Куроко.

— Я вижу. Всё равно сюда поставьте.

С хозяйкой в её собственном доме не спорят — этому в храме учили раньше, чем владеть мечом. Куроко перехватила завёрнутый меч у устья ножен и осторожно поставила его между детским и большим чёрным зонтом.

Куроко сняла дзори и поставила их носками к двери, ровно, как учили. Котори посмотрел на её дзори, потом на свои ботинки и развернул их носками к двери. Мать поискала в обувном шкафу тапочки для гостьи и достала розовые, с длинными заячьими ушами. Других не нашлось.

— Это Аки на Новый год подарили, — сказала Нанами. — Она их не носит.

— Они мне велики, — сказала Аки. — Ей будут как раз.

Лиса в заячьих тапочках. «Надо, Федя, надо», — подумала Куроко и сунула ноги внутрь. Уши на тапочках качнулись. Её собственные под капюшоном прижались сами.

Котори поднял со ступеньки большой узел и протянул матери.

— Это от Минори-сама, для Гин. Тут жареный тофу. Она любит свежий, а пока мы её найдём, он может испортиться.

Мать положила узел на обувной шкаф, развязала платок и открыла трёхъярусную лакированную коробку. В верхнем ярусе один к одному лежали инари-дзуси — золотистые мешочки из жареного тофу с рисом. Аки ахнула. Нанами посмотрела на Куроко. Куроко посмотрела в сторону. Такие в храме готовили на праздники. Этому чудовищу Минори-сама отдала целую коробку. Аки потянулась к верхнему ярусу. Куроко сглотнула.

— А маленький? — спросила мать.

— Не знаю, мне не сказали, — ответил Котори. — Я его пока не буду открывать.

Маленький узел он унёс наверх вместе с чемоданчиком.

— Чемоданчик не тяжёлый? — спросила ему вслед мать.

— Нет.

Куроко смотрела, пока он не скрылся за поворотом лестницы. В чемоданчике лежал нож, от которого утром загудел весь их храм, и сидела серая рука. Знали ли об этом люди в доме? Хозяйка спросила только, не тяжело ли ему нести. Наверху стукнула дверь, потом щёлкнули замки, один и второй. Куроко посмотрела на потолок. Спать надо будет попроситься подальше от его комнаты.

— Вы что-нибудь не едите? — спросила мать уже на кухне, доставая ещё одну тарелку.

Куроко собиралась ответить, что съест всё, чем её угостят: так полагалось отвечать хозяйке. Но Котори успел спуститься и ответил за неё.

— Она не ест сырых мышей, — сказал Котори. — Гин ела, а она нет. Мы сегодня об этом говорили.

Мать поставила тарелку на стол.

— Хорошо, — мягко улыбнулась она. — Мышей не будет.

Аки хихикнула в ладони. Нанами отвернулась к окну, и плечи у неё подрагивали. Куроко почувствовала, что у неё вытягивается нос, и тоже отвернулась — к рисоварке. Рисоварка пропела короткую мелодию, и Куроко подпрыгнула. Из-под капюшона выскочили оба уха.

— Это рис, — объяснила Аки. — Он так говорит, что готов.

— Я знаю, — сказала Куроко, хотя не знала.

В храме рис варили в котле, и он никому ничего не говорил.

За стол сели впятером. Нанами разложила палочки, мать принесла суп, рис и рыбу. Перед Котори стояла только пустая чашка. Куроко посмотрела на неё, потом на хозяйку, но та уже села и взяла палочки.

— Он же не ест, — сказала Куроко Нанами вполголоса. — Зачем ему чашка?

— Он всё равно с нами сидит, — ответила Нанами так же тихо. — Это чтобы было его место.

Хозяйка поставила посередине стола коробку из храма и расставила ярусы рядом, чтобы всем было удобно брать.

Куроко взяла мешочек палочками, осторожно, чтобы не прорвать тонкую кожицу. Аки смотрела ей прямо в рот. Куроко положила мешочек обратно, перехватила палочки и попробовала ещё раз. Первый мешочек она съела медленно и с достоинством. На втором под столом что-то глухо застучало по полу.

Аки нырнула под стол.

— Хвост!

— Аки, вылезай, — сказала мать, не повышая голоса.

— Он стучит!

— Вылезай и садись.

Аки вылезла и села, всё ещё пытаясь заглянуть под стол. Куроко отвела ступню назад и прижала хвост к ножке стула. Он дёрнулся ещё раз и затих.

— А сколько тебе лет? — спросила Аки.

— Неприлично такое спрашивать, — смутилась Куроко.

— А Котори два!

— В августе исполнилось, — зачем-то уточнила Куроко.

Котори кивнул. Как будто она обязана была помнить, когда у него день рождения.

— А хвосты покажешь? Все?

— Я не всем их показываю.

— А кому?

Куроко задумалась. В храме хвосты показывали старшим, когда те велели, и младшим, когда хотели их напугать. Ни то, ни другое к Аки не подходило.

— Потом, — сказала она.

— Я Гин тоже хотела попросить, — сказала Аки и перестала улыбаться.

Мать молча положила ей на тарелку ещё один мешочек.

Хозяин пришёл, когда два яруса коробки уже опустели. Куроко услышала его ещё у калитки: усталые шаги, ключи, которые звякали в кармане обо что-то пластмассовое. Дверь открылась, и некоторое время ничего не происходило. Куроко представила, что он видит: меч в подставке для зонтов, между детским и чёрным зонтами; чужие дзори носками к двери и рядом ботинки сына, так же ровно.

Потом он вошёл в кухню — в галстуке, с портфелем, в очках — и остановился. Куроко поспешно положила палочки. Из-под капюшона опять высунулось ухо, но поправлять его при хозяине она не решилась.

Куроко встала и глубоко поклонилась, как старшему в чужом храме.

— Куроко из храма Инари у вокзала. По велению Минори-сама сопровождаю Котори-сан в поисках лисы по имени Гин. Простите за вторжение.

Хозяин снял очки, убрал их в футляр и тут же достал обратно.

— Мидзуно, — сказал он. — Очень приятно.

— Минори-сама хочет поговорить с начальником отделения, — сказал Котори. — Про сотрудничество. Я обещал ей передать. Вы передадите начальнику?

Мидзуно надел очки.

— У меня хозяйственный сектор, — сказал он.

— Я знаю. Но вы там работаете.

Мидзуно посмотрел на жену. Жена достала ещё одну тарелку и положила на неё мешочек из последнего яруса.

— Передам в соответствующее подразделение, — сказал он.

Куроко посмотрела на него с уважением. Так отвечали и в храмовой конторе. Дело примут, но кто за него возьмётся — пока неизвестно.

Мидзуно сел, придвинул тарелку и заговорил с Котори ровным, спокойным голосом:

— Ты сегодня ходил в храм Инари. Один.

— С Вещью. И с ножом. Мне там дали для него повязку.

— С какой вещью? — спросила Аки.

Ей никто не ответил. Мидзуно отложил палочки. Мать отложила свои. Нанами уставилась в тарелку, Аки — на брата. Котори втянул голову в плечи и придвинул к себе пустую чашку. Птичку жалко, подумала Куроко. Утром, когда эта птичка стояла под её мечом, жалко почему-то не было.

— Ты написал «Я в храме», — сказал Мидзуно.

— Я и был в храме. Потом позвонил.

— Позвонил, — согласился Мидзуно. — Только про храм Инари не сказал. Мы думали, ты ушёл в свой, на горе. А ты пошёл к незнакомым лисам с этим ножом.

Котори поднял на него глаза.

— Я хотел узнать, где Гин.

— Я понимаю. Но нам надо знать, где искать тебя, если ты не вернёшься. В следующий раз скажи, куда идёшь, до того, как уйдёшь.

Котори провёл пальцем по краю чашки.

— Хорошо. И если надолго, тоже скажу.

После ужина мать убрала последний ярус в холодильник — «на завтра», сказал Котори, «вдруг найдём», — и спросила, где гостья будет спать.

— Со мной, — сказал Котори. — У меня есть место. Минори-сама сказала: «Она пойдёт с тобой».

— «Пойдёт с тобой» — это не значит «будет спать в твоей комнате»! — выпалила Нанами и оглянулась на мать.

— Со мной! — закричала Аки. — Пусть со мной!

Куроко представила ночь в одной комнате с этой девочкой. Потом вспомнила щелчки замков наверху. Девочка, пожалуй, была лучше.

— В комнате у Аки, — вздохнула мать. — Я достану футон. Меч остаётся в прихожей.

— Меч… — начала Куроко.

— В прихожей.

Спорить с настоятельницей этого дома Куроко не посмела.