Демон бокса

Глава 1

Назад в СССР: демон бокса. Книга первая

Пролог

Дался ему этот маршрут повышенной сложности! Инструктор-осетин с белозубой улыбкой утверждал: ничего там особо сложного нет, зато виды открываются сногсшибательные. Да ещё Виолетта Измайлова согласилась. Валерий Евгеньевич чувствовал, что между ним и очаровательной дамой, для своих лет прекрасно сохранившейся, мелькнула искра. Пасовать нельзя, и он полз, проклиная свой выбор и шестьдесят три года за плечами, по чрезвычайно крутому склону, пока троица не выбралась на сравнительно ровное место с действительно впечатляющей панорамой. Затем тропу преградило тёмное нечто, парализовавшее ноги и волю. Инструктор кричал неразборчивое, перекрывая ветер, словно спорил с неожиданным препятствием, потом вдруг повалился на бок и скатился в ущелье. Высота пропасти там – многие десятки метров, шансов выжить нет никаких.

Приключение переросло в трагедию.

Потом что-то говорила Виолетта. «Нет, не могу, я на это не способна…» Другие слова унёс ветер, а неумолимая сила земного притяжения увлекла туристку вслед за инструктором.

Боль от потери женщины, возможно, подарившей бы близость, перемешалась со страхом за собственную жизнь.

- Валерий Евгеньевич Матюшевич, шестидесяти трёх лет. Сейчас получите задание. Выполняйте или погибните. Вам предстоит отправиться в прошлое…

Он пробовал вертеть головой, пытаясь определить, откуда доносится голос, лишённый эмоций, словно компьютерная озвучка аудиокниги, но направление не менялось. Значит, слова возникают прямо внутри мозга. Неглупый и достаточно образованный человек, к тому же доктор философских наук, Матюшевич пытался найти разумное объяснение происходящему, не желая принимать услышанный бред, затем взялся спорить, ничего не добившись. Наконец, тело пронизала жуткая боль, мир исчез…

И возник вновь, но какой-то странный. Мучение сменилось невыразимым, всепоглощающим блаженством, готов был отдать всё что угодно, лишь бы оно тянулось вечно. Но уже через миг сидел на стуле в абсолютно белой комнате, лишённой окон, и таращился на двух мужчин средних лет в одинаковой чёрной униформе. Те расположились за столом и рассматривали изображение на мониторах, удивительно старомодных, словно из старого документального фильма о достижениях советской науки семидесятых годов.

- Новопреставленный Валерий Евгеньевич Матюшевич, тысяча девятьсот шестьдесят первого года рождения, дата смерти – девятого августа две тысячи двадцать четвёртого года, место смерти – Кавказ, Российская Федерация. Причина смерти?

- Умерщвление существом, позиционирующимся как инопланетное, при попытке отправить усопшего грешника в прошлое, как и двух предыдущих новопреставленных из той же локации.

- Сообщил?

- Да, тридцать третья канцелярия оповещена. Пусть ангелы ломают головы, дальше это не наша проблема.

Новопреставленный… Дата смерти… Ангелы… Он и правда – умер?! Но двое субъектов через стол, слишком земных по виду, как-то сильно расходились с библейским представлением о загробном мире. А с точки зрения материализма, которого Матюшевич придерживался с советских лет, такого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

- Вы… ангелы?

- С чего ты взял, грешник? – усмехнулся первый за монитором, объявивший фамилию, дату и место кончины. - Не святой великомученик, сам понимаешь. Сейчас посчитаем твои провинности и определим срок мучений в загробной зоне. Будешь лишён Божьей Благодати, которую получил перед знакомством с нами. Мы – демоны, если что. Отбудешь срок и лишь тогда… Впрочем, тебе не скоро. Много у него, коллега?

- Много, но всё мелкое. Никого не убил, детей не насиловал. Случаев супружеской сексуальной измены – двести тридцать два. Лжи – семнадцать тысяч триста шесть. Отсутствия сочувствия к людям…

- Нет времени, округлим до тридцатки адских мучений. Отпустить по УДО или накинуть - как начальник отряда решит.

Два неведомо откуда выросших демона схватили Матюшевича под руки и оторвали от стула. По их нарочитой грубости грешник догадался: самое худшее – началось. А ведь та инопланетная субстанция стремилась к совершенно иному, желая отравить пленника в его детство с заданием, на выполнение которого требуются десятки лет и занятия спортом. Выходит, все трое погибли, никто не попал в прошлое…

Усопший не знал и не мог знать, что перемещение в прошлое состоялось. Только это был не он. Точнее – не совсем он.

1

Первый срок отбывал я в утробе

Как говорится, ничто не предвещало неприятностей. В мире живых наступило девятое августа две тысячи двадцать четвёртого года от Рождества Христова, за порогом вечности мягкие солнечные лучи освещали райский сад. Свободный от службы, я коротал время в уголке сада, выделенном тридцать третьей небесной канцелярии, пристрастившись к чтению книг усопших грешников, перечитал «Планету людей» Антуана де-Сент-Экзюпери и поразился, насколько покойный лётчик ценил жизнь, ещё не успев потерять её.

Лично мне для этого пришлось умереть, испытать адские мучения в посмертной пыточной зоне, расплачиваясь за страшный грех, далее, в ипостаси демона загробного мира столетиями пытать других скончавшихся. Наконец, переквалифицировался в шабес-демона.

Не слышали о такой профессии? Сначала нечто подобное придумали евреи, нанимая гоев трудиться в шабад. Почему-то считали, что сами совершат религиозное преступление, нарубив дров в субботу, но останутся безгрешны, толкнув шабес-гоя на те же действия вместо себя.

Странная логика. Если кто-то пристрелит жертву, то получит лет двадцать тюрьмы при жизни и пару сотен лет наказания после своей смерти, но если вручит пачку баксов наёмному киллеру, то, выходит, чист перед Богом как свежевымытая попка младенца? В загробной вселенной подобные издевательства над здравым смыслом встречаются чаще, чем в мире временно живых, ангелы чураются своими руками делать тёмные делишки на земле. Им Всевышний запретил вмешиваться по страхом разных наказаний, вплоть до опущения в падшие.

А вот отправить под реальное солнце шабес-демона – без проблем. На этот раз, стоило закрыть томик Экзюпери, напротив материализовался мой крылатый работодатель, настолько взбаламученный, что его белые одежды полоскались словно под ураганным ветром. Вместо привычного обстоятельного спича и долгой подготовки ангел заорал как грешник в котле с кипящей смолой:

- Марк!!! Вторжение опасного чужеродного в наш мир! Пресеки! Любой ценой!!

После столь исчерпывающего инструктажа я немедленно ощутил себя в теле временно живого под пронзительно синим небом и вполне настоящим солнцем. Лето, какие-то горы… А ещё – абсолютно непонятная масса прямо по курсу, тёмная, зловещая. Враждебная стопроцентно – клянусь Преисподней. Она вела более чем странный диалог с мужчиной, в которого я угодил. Смертный сопротивлялся как мог, даже пытался спорить.

- Почему бокс? Раскинь мозгами, инопланетянин, или чем ты там думаешь. Имеются же более простые способы поднять восемьсот миллионов долларов. Делать ставки на соревнованиях для начального капитала, потом играть на валютной бирже, на криптовалюте, на акциях. Если ты – суперинтеллект, давай начнём прямо сейчас. Просчитываешь действия, сообщаешь мне. Я поднимаю связи в Москве и в Нью-Йорке, есть биржевые игроки, которые мне поверят и возьмут в долю…

- Хватит! – оборвал чужой. – Узел для ремонта нужен сегодня. То есть к концу две тысячи двадцать третьего, по вашему исчислению, ты должен иметь восемьсот миллионов долларов свободных средств и разместить заказы. Алгоритм я тебе дал: начинаешь с бокса. Делаешь первые миллионы. Там получишь новые инструкции.

Я осторожно прислушался к телу, стараясь не потревожить одержимого мной индивида. Упс… Оно – весьма немолодое и ни разу не спортивное. Как за счёт бокса мгновенно сделать восемьсот лямов и что-то там заказать? Деликатно колупнул его память за последние десять минут. Собственно, на большее времени не хватило. Чужак сотворил нечто невообразимое, горы и синие небеса пропали, я ощутил себя в кромешной тьме, без запахов, звуков, каких-либо ощущений…

Неужели – Великое Ничто? Кошмарное виртуальное пространство, куда попадают души самых неисправимых грешников, где полностью отсутствуют хоть какие-то сенсорные сигналы, нет ни верха, ни низа, ни света, ни тьмы, вообще ничего! Сознание работает в абсолютном вакууме, зацикленное само на себя, пребывает в беспросветном отчаянии, впадает в безумие, разрушается, рассыпается… Великое Ничто – это мучительный и безвозвратный распад души, высшая мера загробного наказания! Хуже адских котлов.

Преодолев первый приступ паники, прислушался и уловил: кое-какие импульсы всё же получаю. Звуки – точно есть. Слышу своё сердце и ещё одно, стучащее медленнее. Бульканье. Что-то ещё…

Чего нет – так это пассажира. Души, ранее обитавшей в оккупированном мной теле. Непривычно – не передать словами. Память тех людей помогала мне акклиматизироваться в новом месте, разобраться что к чему и не наломать дров… Хоть, на самом деле, всё же ломал. Я – демон, природу не переменить.

Итак, успокаиваемся и обдумываем ситуацию. Может, её стоит обсудить с шеф-ангелом, у того за плечами – вся интеллектуальная мощь тридцать третьей небесной канцелярии и целого сонма его крылатых коллег, но не стоит торопиться. Я принялся за воспоминания грешника, просмотренные второпях и словно записанные на жёсткий диск, теперь пролистывал их покадрово.

Вот, трое идут по тропе. Горы вокруг – это Кавказ, Россия. Дорогу преграждает тёмная хренотень и начинает выдвигать требования. Мужчина альпинистской внешности, увешанный снаряжением и топавший впереди, падает навзничь и скатывается с тропы – куда-то вниз, в пропасть, потом туда же валится женщина, вызывая у «моего» грешника острый всплеск эмоций. Видно, она была ему не чужая.

Прояснилось. Две души отправились в загробный мир. Небесная канцелярия узнала: творится нечто несусветное, и швырнула на стол подходящий козырь – меня. Оперативно.

Чужак в воспоминаниях покойника снизошёл до подробных объяснений. В его аппаратуре нечто вышло из строя. Сложное, но, насколько он смог выяснить за неполные сутки пребывания на Земле, ничего катастрофического, подлежащие замене узлы доступны для изготовления на уровне местных технологий. Значит, супермозг сумел за считанные часы расшифровать земные языки и протоколы передачи данных, научился, как заарканить проходящих по горной тропе туристов, просчитал уровень развития техники. А уж владение пространством-временем у него – куда выше, чем у ангелов. Чужой вознамерился забросить пленную человеческую душу в прошлое подопытного организма.

Почему-то у него ничего не вышло с моими спутниками, не знаю их имён и вообще – кто они. Попросту убил их неподготовленным экспериментом как Королёв собачек, запущенных в космос.

Меня убить сложнее. А может, сыграло роль присутствие двух душ в одном теле, первая отправилась в загробную зону отвечать за грехи, я же… в прошлом?

Потянулся к «своим» ангелам, насколько белоклювые вообще «свои парни» для демона. Раз, другой, третий. Тишина. И полное отсутствие даже тени контакта. Будто пытаюсь дозвониться по телефону, провод которого отключен от сети и беспомощно свисает со стола.

Ощущение Великого Ничто усилилось. Правда, вдруг почувствовал толчки. Вроде бы даже голоса, но такие – сильно приглушённые, неразборчивые. Не понять даже, на каком языке.

Сейчас, наконец, дошло. Урод намеревался отправить в прошлое одну только душу. Но душа без тела не заработает восемьсот лямов и заказ на производстве не разместит. А какое тело лишено души и примет её? Находящееся в материнской утробе! Причём, на ранней стадии беременности.

Я рождался не в муках, не в злобе; Девять месяцев – это не лет. Первый срок отбывал я в утробе, Ничего там хорошего нет.

Сочинивший эти стихи грешник Владимир Семёнович Высоцкий наверняка не помнил своей преджизни и фантазировал. А ещё он точно не смог вообразить, что в материнском лоне окажется зрелое существо, полное желания действовать, но отрезанное от внешнего мира. То есть обречённое на многомесячный сенсорный голод!

Если кратко – кошмар. И одновременно – безделица по сравнению с целыми веками пыток в загробной зоне, лучше уж так, чем сомнительный кайф от опускания причиндалов в расплавленную смолу.

Осторожно исследуя дарованное мне неродившееся тело, начал чувствовать и материнское. Научился даже определять, когда женщина бодрствует, спит, а также сидит или ходит.

В сухом остатке проведённые в заточении месяцы можно охарактеризовать как тоску смертную. Да, дискомфорт, но не самый страшный в природе. Время воспоминаний, медитаций. Подавленных вспышек раздражения – ну, блин, когда уже?! Тем более, в сосунковом возрасте буду столь же скован, как и в матке. Никто не пустит грудничка в секцию бокса!

Так или иначе, все хорошее и всё плохое когда-нибудь заканчивается. Мама на прощание так сдавила мне голову интимной частью тела, что даже демонического здоровья едва хватило выдержать, возмущение выразил диким воплем.

- Поздравляю! У вас родился мальчик!

Сказавшую эти слова женщину я не разглядел, глаза не фокусировались, мир представлялся мне просто залитым светом, без деталей, а ещё заполненный моим возмущённым рёвом.

«Родился мальчик», слава Богу, что не девочка, чувствовал бы себя транссексуалом. Кстати, на каком языке сказано? Русский, английский, немецкий, испанский, французский, польский и многие другие мне понятны вполне, не говоря о латыни… Не показалось, действительно – все разговоры в родильном отделении велись на русском. Учитывая немолодость хозяина прежнего тела, наверняка до девяносто первого года выпуска, я очутился где-то в СССР, в очередной раз.

Продолжить размышления не дала пухлая титька, всунутая в мой беззубый рот. Прекратив голосить, впился в сосок, отдаваясь врождённому инстинкту. Чуть-чуть саднило в районе пупка, а так жизнь… Удалась? По крайней мере, началась – с разведки, куда я попал.

Итак, город Минск, Советская Белоруссия. На стене в процедурной висел отрывной календарь: июль тысяча девятьсот шестьдесят первого года. Гагарин уже слетал в космос, в тот год, если не ошибаюсь, едва ли не половина советских новорождённых мужеска полу получила имя первого космонавта. Мой отец настоял на другом, в честь Валерия Попенченко, ставшего второй раз подряд чемпионом СССР по боксу. Лёжа в коляске, слышал его яростный спор с матерью, ничуть спорт не ценящей и настаивавшей на иных вариантах… Ну, пусть будет Валерий Матюшевич, моего мнения никто не спросил, и от меня ничто не зависит.

Вообще, в первый с рождения год я не испытывал особых проблем. Не выделялся, цитируя наизусть «Планету людей» на французском, так как речевой аппарат у младенца вообще плохо развит. Двигался ограниченно, насколько позволяли тугие пелёнки, чем-то напоминающие смирительную рубашку для буйных в психбольнице, имелся в прошлой командировке у меня и такой опыт. Ничем не болел, благо таланты управления метаболизмом сохранил вполне, не досаждал родителям рёвом по ночам, даже когда резались зубы, подавал голос, лишь обмочившись или испачкав подгузник коричневым. Естественно, о детских одноразовых памперсах тогда в СССР никто не слышал.

Уже не отрезанный от мира кожей материнского живота, собирал информацию по крупицам: из разговоров родителей, из бубнящей радиоточки на кухне, из большой ламповой радиолы, ловившей по вечерам «голоса свободного мира». Что-то обсуждали соседки во дворе, когда маман катала меня в коляске на прогулке, но их болтовня оказалась столь малоинтересной, что отсекалась сознанием как шум или спам.

Мне довелось родиться в мелкономенклатурной семье столицы союзной республики, что ставило нас и по престижу, и по благосостоянию выше девяноста процентов советских граждан своего времени. Отец, переехавший из России, преподавал научный коммунизм в Белорусском государственном университете, был доцентом и одновременно занимал должность в парткоме, мать приобщала студентов того же вуза к таинствам политэкономии социализма. С появлением третьего члена семья Матюшевичей по линии парткома, райкома и ещё каких-то «комов», детское ухо лишь урывками ловило хитросплетения жилищной интриги, через полгода урвала квартиру-полуторку на пятом этаже новенького дома, окнами выходящую на площадь Якуба Коласа. Для страны, где всего лишь семнадцать лет назад закончилась война, и десятки миллионов мыкались без собственного жилья, наша конурка была крутью неимоверной. Правда, отец матери, мой дедушка Стефан Георгиевич, большая шишка на Белорусской железной дороге, обеспечил себе целый этаж в двухквартирном доме у престижного Войскового переулка, около самой площади Победы, там прошли первые месяцы после выписки нас с мамой из роддома.

Из кроватки-тюрьмы либо коляски меня выпустили только в десять месяцев, расстелив одеяло на ковре. Мама подбадривала интеллектуальными звуками «агу!», папа тоже что-то бурчал одобрительное… Пока, добравшись до угла серванта, я не поднялся в вертикальное положение, удерживаясь за полированные чехословацкие панели. Породившая меня парочка онемела от неожиданности.

Идти было трудно. Слабенькие детские мышцы ещё не держали тело, ноги разъезжались. Я оторвался от серванта и сделал шагов пять к восторженно молчащим родителям, после чего беспомощно опустился на пятую точку. От напряжения навалил в штаны, и садиться в мокро-мягкое было ничуть не приятно. Выждал секунд пятнадцать, пока стихнут восторги от увиденного, перевернулся на пузо и только тогда заорал, требуя смены белья. Иначе бы они решили, что ушибся от падения.

В год с рождения, когда мама уложила меня в кровать на дневной сон, а сама исчезла на кухне поболтать (в квартире как раз появился телефон, первый в подъезде), меня настиг инициатор эпопеи. Выглядел он как мутное облачко над кроваткой.

- Ты начал двигаться, так? Хорошо. Но занятия по боксу в СССР запрещены до четырнадцати лет. В лучшем случае берут двенадцати- или тринадцатилетних на предварительное обучение, без спаррингов и соревнований, только упражнения. Ты обязан максимально развить тело к поступлению на бокс.

- Как тебя звать?

Рот, мало тренированный и до этого издававший членораздельно только «мама», «дай» и «гули-гули», слушался с трудом. Три слова «как тебя звать» я не выговорил, а проквакал. Старался тише, чтоб ма не уловила нашу беседу с кухни.

- Моё имя тебе не произнести. Называй кратко: Всевышний.

Я подавил ржание. Всевышний – титулование Бога. Пусть пришелец и могуч, но не настолько же.

- «Вышний»!

- Пусть будет так, - не стал упорствовать туманный паразит. – Сейчас включу тебе аудиолекцию по физкультуре для самых юных. Запоминай и повторяй.

Я опасался, что услышу нечто предельно наивное в духе «раз-два, три прихлопа, раз-два, три притопа», но полилась жутко заумная речь о дозировании нагрузок, неустойчивости детской психики, травмоопасности многих упражнений, необходимости контроля пульса. В середине лекции в спальню вошла мама – проверить, как я сплю.

Заготовил спич в духе «это не то, о чём ты подумала», но не понадобилось. Женщина тихо чмокнула меня в лоб и ушла. Про совокупные килокалории, затрачиваемые за четверть часа лёгкого бега, она точно не услышала.

Следующая встреча со сверхсуществом случилась в садике около дома родителей мамы, где меня отпустили ползать по тёплой августовской траве. Я атаковал заказчика вопросом:

- Вышний! Я справился с заданием? Ну, ты, сидящий в две тысячи двадцать четвёртом, должен знать, как я провёл эти шесть десятков лет. Добыл тебе миллиард долларов? И тебе удалось починить свою шарманку?

Несмотря на чудовищно детское исполнение тирады, без звуков «л», «з», «р» и некоторых других, инопланетянин всё понял и снизошёл до довольно пространной лекции. Видно, счёл, что она мне понадобится для ориентации. Если опустить детали, будущего не существует. Он, а до отправки в материнский живот и я, находились на переднем рубеже времени. Мне теперь выпало строить свою уникальную линию истории. Если что-то поменяю в глобальном масштабе, например, выбьюсь в генсеки СССР и объявлю ядерную войну американцам, то – плевать. Земля слишком мало значит во вселенском масштабе, мироздание не заметит подобной глупости.

На этом месте объяснений мне до боли в детских пальчиках захотелось чем-то запустить в мутное облачко. Хотя бы формой для лепки куличиков из песка.

«Вышний», как я понимаю, не замечает моих мыслей и чувств. Слышит только сказанное вслух, пусть тихим шёпотом и младенчески невнятно. Он заверил, что не получит сведений об успешности моих потуг, пока я что-то не сварганю. В двадцать третьем начнём работать над его гравицапой, чтоб к дате нашего знакомства, девятого августа две тысячи двадцать четвёртого года, когда моя индивидуальная история догонит всеобщую, отремонтировать инопланетный аппарат.

Потом чужак свалил, и на меня навалилась крайне неприятная догадка. В фантастике не единожды обкатан сюжет, когда инопланетный космический корабль терпит крушение, его пилот вынужден искать запчасть на Земле либо просто здесь обосноваться. Самый известный роман на данную тему называется «Сирены Титана», написан американцем Куртом Воннегутом, там по сюжету вся человеческая раса создана искусственно ради этой единственной детальки.

Вот только грёбаный «Вышний» ни разу не обмолвился о желании убраться с Земли. Не обещал, что сломанный агрегат за восемьсот миллионов долларов необходим именно транспортному средству, а не для превращения людей в дождевых червей. «Вторжение опасного чужеродного в наш мир! Пресеки! Любой ценой!!», - вопил ангел, снаряжая меня на Кавказ. Что же я делаю? Прямо противоположное. Теперь не шабес-демон у ангелов, а прислужник инопланетного захватчика, коллаборационист живого и умершего человечества.

В одном чужой прав, нужно использовать время, чтоб накачать силы – физические и финансовые. В любом случае пригодятся, чтобы подгадить чужому. И вообще, что страдать-то? У меня шестьдесят два года впереди. Вырасту, обрету самостоятельность, и – погнали! Здоровье уникальное, память исключительная. Не Божья Благодать, конечно, но масса радостей ждёт меня не дождётся. Куплю себе персональный самолёт, лет через тридцать. Да хоть яхту…

К полутора годам, старательно используя каждую минуту, когда меня не видят, я уже довольно хорошо развил опорно-двигательный аппарат. Бегал, прыгал, бросал мелкие предметы. Тщательно растягивался, это во младенчестве ничего не стоит укусить себя за пятку, стремился сохранить гибкость насколько возможно. Как только появлялись родители или бабушка с дедушкой, старательно катал деревянный грузовичок, изображая ртом рокот двигателя «бр-бр-бр» и вызывая умиление. Ещё бы, идеально послушный ребёнок, не плаксивый, ничего не сгрыз и не сломал, не болеет…

Они во мне души не чаяли, я – нет. Не платил взаимностью. Просто терпел, когда моё тельце берут на руки, вертят, осыпают сентиментальными буськами. Хоть режьте, но мои настоящие отец и мать скончались две тысячи лет назад – до моей первой смерти во время проклятой Иудейской войны. Здесь я просто на задании, пусть это задание длится целую жизнь, шестьдесят с лишним лет. Очень надеюсь, что когда моя персональная история сравняется со всеобщей, восстановится и коннект с тридцать третьей канцелярией, я смогу сбежать – не столько от этого тела, сколько от чужака. Окружающие меня взрослые к двадцать четвёртому году уже все будут мертвы, а так как двадцать четвёртый, на самом деле, где-то в реальности уже наступил, меня окружают жизнерадостные покойники.

Потом навалилась зима. Вторая. На улице практически не мог упражняться, потому что мама кутала меня до полной потери подвижности, натягивая несколько штанов, валенки с калошами, шапку, варежки, платок укрывал физиономию выше носа – до самых глаз, ворот почти до удушения затягивала широким красным шарфом. Чувствуя себя водолазом на глубине, едва переставлял ноги. Мать пихала меня в кучу столь же замотанных детишек, сама что-то оживлённо обсуждала с соседками.

Зимой с шестьдесят второго на шестьдесят третий мой деспот снова объявился и разрушил все мои иллюзии о грядущей самостоятельности. На вопрос – для чего понадобится хрень за восемьсот миллионов, уклончиво отрезал: лишняя для тебя информация. А по поводу отлёта, похоже, даже рассердился, если ему вообще свойственны эмоции. И провёл короткую демонстрацию могущества.

Невидимые руки сдавили горло. Мир померк. Нет, если душить по-настоящему, я выдержу больше, демоническая стойкость при мне. Но инопланетный гад затронул какую-то основу. Может, поставил под вопрос сам перенос в шестьдесят первый год?

- Если выйдешь из-под контроля – уничтожу.

- И кто тебе сделает запчасть? – слова давались с диким трудом, будто на глотке лежал карданный вал от грузовика.

- Другие туристы в горах Кавказа. Шестнадцать минут прошло по вашему времени. Вижу следующую группу. Отправлю в прошлое ещё несколько.

А их тела ссыплются в ущелье…

Сукин сын (или сукина дочь) не знает, что нужно две души в одном теле. Не самое распространённое в туристическом мире явление.

Шестнадцать минут? Значит, ныряет ко мне почти непрерывно, выбирая важные моменты моего времени. Важные – на его усмотрение. У меня-то ничего заслуживающего внимания не произошло, родители растят сына как овощ, мама и бабушка читают мне книжки вслух про репку и колобка, пока отец и дед потягивают коньячок под красную рыбку да перекидываются в преферанс, взяв в компанию двух братьев мамы.

По весне, когда приближалось двухлетие, у меня состоялся первый «бой» в новом теле. Ежедневно я отрабатывал роль ребёнка в песочнице во дворе, мама следила из окна. Ну, периодически поглядывала, уверенная в примерном поведении отпрыска. В песочнице был самым мелким по возрасту, в основном там копошились трёх- и четырёхлетние. Периодически ссорились, даже дрались, но всё было в пределах разумного, пока в доме по бульвару Луначарского не поселился милиционер. Он был толстый, низкий и красномордый, ездил на мотоцикле с коляской. Погоны носил старшинские. Его сын, непутёвый Костик, папой чрезвычайно гордился, особенно тем, что тот позволял иногда залезать в коляску и катал вокруг двора.

- Я могу деать что захочу! – заявлял он детям, не выговаривая «л». – Побью! Отберу игрушки! Вы будете паакать. А мне ничего не будет, у меня папа мииционер, он вас всех заарестует.

В качестве демонстрации превосходства сопляк отобрал мой деревянный грузовичок, поставив перед дилеммой: что-то предпринимать или пустить события на самотёк. Понятно, что убогая угловатая игрушка, воплощение совкового безразличия к детской жизни, ни малейшей ценности не представляла. Но я должен буду отчитаться перед мамой за утрату вверенного мне семейного имущества, она тотчас учинит дознание в песочнице, установит виновника и помчится к участковому возвращать грузовичок, создав Костику мотивацию мстить мне, соответственно – давать отпор, после чего неприятная история повторится. Моя мама, высокая и довольно эффектная блондинка интеллигентного вида, моментально превращалась в смесь атакующего коршуна и сельской курицы, если подозревала нечто неладное в отношении единственного отпрыска.

В общем, я отступил в сторону, не претендуя больше на грузовичок. Там, улучив момент, набрал горсть высушенного на весеннем солнце песка. А когда Костик намылился уходить, зажав добычу локтем, быстрым движением кисти швырнул песок в его нахальные глазки. Бьюсь об заклад, никто из детей или мамаш в районе песочницы ничего не заметил.

Пацан заревел и выпустил игрушку – обе руки понадобились для протирания глаз. Не снижая тональности рёва, бегом кинулся домой. Через пять минут над песочницей объявилась рассерженная физиономия старшины, извергавшая единственный вопрос: кто это сделал?

- Ваш сын сам виноват! – смело заявила трёхлетняя чернявая девочка, дочь директора ближайшего гастронома, потому плохо выговаривавшая «р», как и её еврейские родители. – Он всех обижает, деётся. У Валеика гузовичок забгал.

Поскольку я был единственным шпингалетом, делово насыпающим песок в кузов деревянного самосвала, старшина мигом заподозрил во мне злоумышленника и навис надо мной потным милицейским телом. Не знаю, что он собирался сказать или сделать, но помешала еврейская бабушка той девочки.

- Вы бы остереглись, Казимир Степанович. У Валеры папа в парткоме крупного учреждения работает. Номенклатура райкома партии. Один звонок из райкома – останетесь и без должности, и без мотоциклетки.

Милицейский папашка громко высморкался, маскируя смущение, и утянул сына за собой, бросив «дети сами разберутся». Учитывая превосходство Костика и в возрасте, и в весе, предполагал, наверно, в чью пользу окончатся разборки.

Между тем вечерело, двор опустел. Я точно знал – к нам набьются соседи со всей лестничной площадки и даже с четвёртого этажа. Будут показывать футбол, а телевизор имелся только в нашей квартире, единственный на подъезд. Работало всего два телеканала – общесоюзный и белорусского телевидения, да и то лишь по несколько часов. Трансляция футбольного матча первенства СССР или какого-то художественного фильма выливалась в целое событие. В крохотную полуторку набивалось до двух десятков человек! Шли не с пустыми руками, мужчины непременно несли что-то с градусами, женщины – съестное. В общем, это было хлопотно, но мои не отказывали. Отец гордился своей крутостью, материализованной в телевизоре, мама набивала холодильник недоеденным – дня три можно не тратить времени на готовку.

А вот на соревнования по боксу папа Евгений никого из посторонних не пускал, готовился к просмотру передачи как к ритуалу. Садился на стул перед телевизором, водружал на кухонную табуретку перед собой рюмашку с коньяком и непременно брал пригубить за каждый успех. Периодически вскакивал, размахивал руками и притоптывал ногами, рискуя снести табурет, кричал «так его!», «давай!», «ну что же ты бьёшь как котик лапкой»… Думаю, срывался бы на матерные восклицания, но в присутствии ребёнка сдерживался. Замечу, что сам он был полнеющей и абсолютно неспортивной личностью.

Однажды перед очередной боксёрской трансляцией я привязал поясом от маминого халата плюшевого медведя к спинке дивана, обмотал полотенцами кисти рук и начал бить в игрушку, изображая боксёра и даже вскрикивая. Отец, недовольный отвлечением от любимого мордобоя, обернулся и натурально выпал в осадок при виде моего развлечения.

- Валерик, ты…

- Когда выясту, стану боксёом, и меня покажут в телевизое! – пообещал я, ничуть не сомневаясь, что выполню.

Мама, естественно, пришла в ужас. Боксёр, в её представлении, это отмороженный дебил с отбитыми мозгами. И не убедишь, что у меня любые травмы головы заживут быстрее, чем она промямлит «Боже мой».

Эти слова услышал от неё через год в конце мая, когда гуляли по бульвару Луначарского. Я убежал на газон, где кружились бабочки. Пытался попасть в них ударами кулачков, тренируя резкость и точность, но куда там… Неполных три года.

Мама осталась в одиночестве, когда рядом притормозила белая «волга». Распахнулась передняя правая дверь, из неё выскользнул жгучий чернявый мужчинка и начал приставать с подкатами «красавица, э, садысь, пакатаем!»

Она не соглашалась, тогда ухажёр открыл заднюю дверь и начал силой заталкивать внутрь. Средь белого дня, в каких-то двухстах метрах от Ленинского проспекта, под окнами старшины с мотоциклеткой… И никого рядом. Из подручных средств – только острые камни из расколотого бордюра.

Ну и как мне в два года и десять месяцев справиться с двумя крепкими мужиками кавказского типа? Чёрный номер с белыми буквами и цифрами я запомнил, но что дальше? Пусть не считаю её настоящей мамой, но всё же она меня родила, растит, заботится, зачем ей такая травма…

Пока джигит боролся за любовные утехи, в лобовое стекло «волги» полетел камень. Я метил в водителя, рассчитывая, что стекло окутается трещинами, тем самым затрудню отъезд и отвлеку внимание. Не учёл, что время многослойных триплексов ещё не пришло, брызнули мелкие осколки, мужик за рулём злобно вскрикнул и схватился за лицо. Из-под пальцев показалась кровь.

Первый кавказец тем временем отпустил мать и кинулся ко мне, я – навстречу, сжимая детской пятернёй следующий снаряд. Под вопль мамы «Ва-алерик…» швырнул камень гаду в лицо, не сильно надеясь попасть, зато кавказец поднял руку, прикрылся – и утратил обзор ровно за миг до того, как моя головёнка врезалась ему в промежность.

«Рвать цветы легко и просто детям маленького роста», писал Самуил Маршак, а я как раз обладал подходящим ростом, чтоб цветок сексуально озабоченного, приготовленный для мамы, почувствовал себя и сорванным, и растоптанным.

Она вцепилась в мою руку и бегом потащила в сторону дома, я смотрел назад. Было предельно глупо сообщать агрессивному типу моё имя и нестись к собственному подъезду – вычислить и выследить нас после этого проще простого. Валявшийся на асфальте голосил «сразу рэзать!», водитель, более уравновешенный, успокаивал его и уговаривал сесть в машину.

Вечером отец грозно пучил ноздри, сотрясая воздух: был бы я там, ох бы их обоих…

Не вопрос, папа, покажи себя в деле. Стараясь сдержать ухмылку, я принёс из своей комнаты альбом для рисования, исчерченный детскими каляками-маляками, и изобразил на чистой странице прямоугольник с четырьмя цифрами и буквами МОС.

- Вызови мийицию, папа. Там такие значки. Мийиция найдёт машину и хуиганов, испугавших маму. Тогда ты их обоих… как Попенченко!

Из папы словно выпустили воздух. Он немедленно сдал назад, лепетал, что вдруг придётся отвечать за разбитое стекло. Мама оценила обстановку трезво и стиснула меня за плечи.

- Ты, Валерочка, мой единственный защитник. Исполню любую твою просьбу!

- Купи мне бойшую собаку-овчарку. Никто нас не обидит! - ответ я знал заранее. Собак она боялась больше, чем ухажёров с солнечного Кавказа.

- Что угодно, но только не это!

- Тогда отпусти меня учиться боксу.

Ма беспомощно оглянулась на отца, тот пришёл на помощь:

- В бокс до четырнадцати не берут. По крайней мере – до двенадцати.

- Хорошо. В гимнастику. Но пок'янитесь оба: в двенадцать я иду на бокс.

Прямо из наших окон виднелся Белорусский институт физкультуры, в полуподвале – боксёрские залы. Лучшие в республике. Но, блин, ждать ещё девять лет…

Глава 2

2

Гоп-стоп на бульваре Луначарского

Продвигая в массы великую науку политэкономии социализма, по сравнению с этой вершиной человеческой мысли физика и химия рядом не лежали, мама взялась за диссертацию, меня же определила в детсад с первого сентября. Он располагался в нашем дворе и был виден от подъезда. Я привычно и добросовестно отрабатывал роль заурядной трёхлетки, не считая мелочей, повергавшей в ступор воспитательницу. Отобрал у девочки скакалку и прыгал на ней, пока не был наказан шлепком по заднице. Внутри ограды садика больше не возился в песочнице, а прямиком дул к перекладине и повисал, пытаясь подтянуться. Запрыгивал на скамейку, с неё на землю и опять на скамейку, развивая ноги. Растягивался в шпагате.

Думал начать тренировку ударов, хотя бы в воздухе и по листочкам деревьев. Но по зрелому размышлению пока отказался. Во взрослом теле умею драться куда лучше среднего уровня, столетия на зоне не прошли зря. Прямые руками и базовые ногами въелись в душу намертво, сработают в любом теле. Но удар поставлен не боксёрский!

Из аудиоуроков, любезно предоставленных «Вышним», чтоб он сдох, я постепенно уяснил, насколько сложен бокс. К реальному рукопашному бою на улице не имеет никакого отношения, хоть умение бить и держать удар лишним не будет. А вот масса дурацких ограничений и здоровенные перчатки на руках задают совершенно особенные условия для нападения и защиты. Ногами бить нельзя, по затылку, по спине, ниже пояса – тоже. Сидя рядом с отцом у телевизора, представлял, как загасил бы боксёра в одну кассу, сначала ударом ноги раздробив ему колено и лишив подвижности, потом обводным пробив по почке. Но на ринге – низзя! Работая только кулаками в громоздких перчатках и по очень ограниченным целям, да ещё и под градом мощных ударов умелого противника, это совершенно нетривиальная задача.

Отработав прыжки через скамейку, я бессмысленно таращился на копошение трёхлеток во дворе. Какие у меня плюсы в боксе? Начнём с минусов. Каждый чемпион – это не только огромный труд за плечами, но и врождённый талант. Донор этого тела спортивными талантами явно не мог похвастаться. Пусть к моменту смерти ему исполнилось шестьдесят три, организм хоть что-то помнил бы из достижений молодости. Нет, ничего подобного.

Далее, наследственность. Мама ещё стройная, но с первыми звоночками склонности к полноте, изматывает себя диетами, её сверстницы между двадцатью пятью и тридцатью уже сплошь расплываются. Отец, его родители и мои бабка с дедом по матери – все как на подбор низенькие и плотненькие, сиречь и мне не вырасти в длинного тонконогого. Конституция скорее подходит для борцовской карьеры. Или штангиста. Но им не сделать таких миллионов, что нужны «Вышнему».

С другой стороны, в боксе очень много решает реакция и скорость. Если хотите, скорость реакции и скорость удара. Она определяется прохождением нервных импульсов через волокна, тут уж ничего не поделаешь, физика – объективная наука, в отличие от политэкономии социализма. И быстротой отклика. А здесь есть над чем работать. Боксёр получает множество микротравм во время раунда, каждая чуть замедляет срабатывание релюшек в мозгу. Я же восстанавливаюсь быстрее. Минута перерыва между раундами – вообще вечность! Подлатаю повреждённое запястье, чтоб, по крайней мере, выдержало до финального гонга.

И так, работаем на скорость…

Любопытно, что полученное задание начало захватывать само по себе. Не только из-за приказа и угроз «Вышнего». Добравшись до боксёрских вершин, стану способным на многое, если не помешают…

- Валерочка! Или ко мне, мой малыш!

Мама, пришедшая меня забирать, вполуха выслушивала причитания воспитательницы, что я снова отбирал девчачьи скакалки и не водил хоровод с другими вокруг «гагаринской» ракеты, больше озаботилась поправлением панамки на моей голове. Эта панамка да детские колготки с вечно обвислыми коленками, надеваемые на меня даже в жару, были самыми нелюбимыми предметами одежды, раздражали больше, чем зимнее пальто-кираса.

Скакалку купить мне отказалась наотрез, потому что мальчик с девчачьей игрушкой не смотрится мужественно. Увещевания, что боксёры часами тренируются со скакалкой, это даже по телевизору показывали, не возымели ни малейшего воздействия. Моя звезда отечественной политэкономии знала только два варианта мнения: её личное и неправильное. Разумеется, всегда выбирала правильное. То есть мне и дальше придётся прыгать через пояс от халата. Готов забиться: ближе к двенадцати она и слышать не захочет о секции бокса, похоронив торжественное обещание, данное после инцидента с кавказами.

Сколько же ей жить? Страшное проклятие демона из преисподней стабильно уносило моих близких при выполнении предыдущих заданий под солнцем. Даже собака погибла через несколько месяцев. А оба родителя пребывают в добром здравии. Не испытываю к ним сыновней любви, но и зла не желаю. Надеюсь лишь, что в связи с отправкой в прошлое у демонического проклятия сбился прицел. Оно просто не видит, кого поражать. Тем более, в две тысячи двадцать четвёртом прошло всего лишь шестнадцать минут или чуть больше.

Ничего плохого не случилось до шестьдесят восьмого, если не считать очевидной неприятности: первого сентября мама с бабушкой повели меня в первый класс. Шею натирал крахмальный воротничок белой рубашки. Крайне неудобный дешёвый костюмчик, купленный к тому же на вырост, с заложенными рукавами и штанинами, морщил и сковывал движения, а ещё пришлось нести букет гладиолусов выше меня ростом. Вроде бы меньше надзора, чем в детском саду, где постоянно находился под опекой воспитательницы, но времени на тренировки стало ещё меньше. Высунув язык от усердия, так почему-то делали мои сверстники, а я старательно вёл себя как типичный ребёнок, после уроков делал домашнее задание, выводя в прописях всякие крючки, элементы будущих букв. Почему-то шариковые ручки, в СССР уже встречавшиеся, пусть редко, и так называемые автоматические, то есть с баллончиком чернил внутри, категорически запрещались. Я горбился в своей комнатёнке около радиолы, обмакивая стальное перо в стеклянную чернильницу «непроливашку», и упражнялся в чистописании. Непременно капли чернил попадали на зелёное сукно столешницы, за что мне влетало от мамы.

На третий день ученической карьеры мне удалось спереть кусок водопроводной трубы длиной метра полтора. Впрочем, «спереть» – слишком сильное слово. В СССР отходы чёрных и цветных металлов валялись на улицах и дворах в изобилии. Периодически, не реже раза в год, пионеры подлежали мобилизации на сбор металлолома и макулатуры. Не столько ради пополнения железных и алюминиевых загашников Родины, а для уборки города от хлама. Норму по макулатуре за весь класс могла выполнить всего пара партийных семей, папа и мама как сознательные коммунисты были обязаны выписывать «Правду» и ещё какие-то официозные издания. Но их исключили бы из партии, узнай, что «Правда» с профилем Ленина у названия газеты и фотографией обожаемого Леонида Ильича на всю первую полосу сдана в утиль. Когда «Правда» и журнал «Коммунист» опасно переполняли пространство кладовой, папа одалживал у тестя «Москвич-407», забивал его сокровищами партийной мысли и тихонько сжигал во дворике их дома на Войсковом переулке. Дед, такой же член КПСС, также тащил свои стопки «Правды» и «Коммуниста». Наверно, даже нацисты из гитлеровской НСДАП не жгли коммунистическое печатное слово в таком количестве, как это делали сознательные партийцы в СССР.

- Зачем тебе лом? – недовольно спросила ма.

- Нас предупредили – готовиться к сбору металлолома. Иначе в октябрёнки не примут!

Она посоветовала сдать на металл дедушкин «москвич», но больше по поводу трубы не приставала, надеясь – та в квартире ненадолго. Наивная!

Накачанный по самые уши, нет, пока не мускулами, а только теорией, я принялся упражняться с трубой, толкая её от груди вперёд. Очень полезное упражнение, кстати, укрепляет мышцы, работающие на удар, а потом на быстрое возвращение кулака в исходное положение. Прятал трубу под кровать. Всё же мама её обнаружила и унесла куда-то, пока я чалился в школе.

Выручила бабушка, позволившая забрать у неё моток белой резинки для трусов. Дома я сложил несколько полосок в одну, подобрав упругость, один конец жгута привязал к ручке двери и получил тем самым эспандер. Мама тихо свирепела, застукав ненаглядного меня в боксёрской стойке очередной раз и наносящего удары, преодолевая сопротивление резины.

Да, без надзора тренера я наверняка двигался неправильно. Но что делать? Играться с детской железной дорогой или бегать по двору с деревянным «немецким» автоматом?

Примерно в то время «Вышний» одарил меня очередной порцией знаний. Он где-то скачал книжку по восточным единоборствам на английском. Не зная, что я вполне владею этим языком, перевёл на русский и озвучил. Сначала я слушал вполуха, не отрываясь от переписывания в тетрадку арифметических откровений в духе 1+1=2. Потом отложил заляпанную чернилами деревянную ручку со стальным пером и прислушался. Некий сэнсэй деревянным голосом «Вышнего» вещал о внутренней концентрации, что каждый человек способен научиться собирать в себе и накапливать энергию, чтоб вложить её в решающий удар. В копилку идёт физическая мощь, злость, ненависть, азарт… Короче, получается сжатая пружина, заряженная разными порывами и эмоциями.

Самое время воскликнуть «Боже мой», как любит говорить ма. А ведь во мне эмоции, преимущественно негативно-агрессивные, копились столетиями! Значит, сколько-то времени придётся уделить медитации, возможно – много времени. И если буду выходить на ринг, имея в запасе пистолет, пусть заряженный единственным патроном, что со мной сделает соперник, вооружённый лишь одними перчатками?

Из прошлого опыта я имел хорошо поставленные прямые удары обеими руками. В карате-до они называются цуки и совершенно неприменимы в боксе, так как наносятся без вращения тела, составляющего основу боксёрской техники, вторая рука не закрывает бороду, а отводится назад на уровне пояса. Поскольку это тело подчинилось мне на сто десять процентов, несколько ударных приёмов руками и ногами оно восприняло автоматически. Конечно, я ни в какой мере не был готов к спортивному бою – по правилам, с отсчётом времени, с многократными ударами или бросками. Зона и разнообразные приключения в мире живых слепили из меня стихийного бойца, знавшего в совершенстве несколько трюков и способного выиграть схватку за первые секунду-две либо остаться без шансов.

К октябрю, что-то там накопив во время медитаций и почерпнув из загробного демонического прошлого, я однажды зашёл на кухню, и мой взгляд остановился на разделочной доске. К сожалению, тайно подмыть её не удалось. Папа опустил газету «Советский спорт» и оторвался от очередной боксёрской (или футбольной) статьи.

- Зачем тебе доска?

Мама, колупавшаяся в приготовлении ужина, обернулась и ревниво обнаружила, что я покусился на её средство продовольственного производства.

- Да вот… Побоксировать хочу, - не стал отпираться.

Мама нервно швырнула нож в мойку.

- Как же ты надоел со своим боксом! И ты, Женя, тоже хорош. Приучил бы Валерика к чему-то хорошему, к шахматам, например. А туда же – бокс. Сынок, как же ты с ней боксировать собрался? Она – твёрдая, деревянная.

Вместо ответа я поставил доску вертикально на край стола. Неустойчиво, но не повалилась. Обмотал правую руку белым полотенцем. И врезал, выпустив внутренний резерв до дна.

- Ий-я-а!

Сам, признаюсь, испугался. Доска треснула и разлетелась пополам. Вдобавок разбил кисть и принялся срочно её восстанавливать.

Родители онемели. Папа уронил газету. Мама первая опомнилась и бросилась осматривать мои пальцы, причинив основательную боль. Чесслово, не очень приятно, когда тебе крутят и мнут повреждённые фаланги.

Я вырвал руку.

- Сколько раз просил: купи мне боксёрские перчатки. Даже скакалку не выпросил…

- Сейчас надо доску новую покупать. Она тоже денег стоит, - прокряхтела ма, чтобы хоть что-то сказать.

Несмотря на болезненность кисти, сложно было скрыть счастье открытия. Поэтому вывернулся и удрал в собственную комнату, где и занялся травмой.

И так, работает. Пусть только на очень короткой дистанции цуки, потому что длинный кросс или размашистый свинг я элементарно не обучен бить. Но техника – дело наживное. Главное, способность имеется.

Вечерело. На заводских корпусах, окаймлявших площадь Якуба Коласа с противоположной стороны, зажглись огромные буквы «СЛАВА СОВЕТСКОМУ НАРОДУ – НАРОДУ-СОЗИДАТЕЛЮ». Правее корпуса завода имени Орджоникидзе, где, говорят, собирали самые большие в мире микрокалькуляторы, темнело здание института физической культуры, огоньки светились только в цоколе, где залы бокса. А я ни на шаг к ним не продвинулся. Скоро свалится с очередной инспекцией инопланетный засранец и начнёт меня душить за отсутствие прогресса.

Помощь пришла с неожиданной стороны – со школьных уроков физкультуры. Как бы меня ни шпынял заказчик, что слабо готовлюсь, сверстников-первоклашек я здорово обошёл. Наша физручиха Тамара Степановна месяца полтора ко мне присматривалась, потом позвала знакомую из ДСЮШ при институте физкультуры, когда её урок выдался последним в расписании – четвёртым. Пока дети занимались эстафетным бегом наперегонки, дунула в свисток и выкрикнула:

- Матюшевич! Ко мне!

Так подзывают собак. Не хватало только «рядом», «сидеть» и «апорт». Но я подавил претензии и покорно поплёлся в сторону тренерской-учительской в углу спортзала.

- Тамарочка, золотце моё! Мы же отбираем к нам только звёздочек из районных детских спортивных школ, кто хоть раз в соревнованиях себя показал.

Наша учительница некогда, наверное, блиставшая перед трибунами, себя подзапустила и если выглядела как чемпионка, то только по поеданию пончиков. Обтягивающий синий костюм с белыми лампасами на трико только подчёркивал избыточную пышность. Визави, гораздо старше её, лет, наверно, под пятьдесят, оставалась сухой как щепка. В обычном костюме – жакет и длинная юбка – смотрелась на порядок спортивнее. Даже без свистка на шее.

- Знаю-знаю, дорогая Зинаида Павловна. Но посмотрите, умоляю. Если бы сама осталась в серьёзном спорте, не разменивалась на школу, взялась бы вести его и никому не отдала. Валерик! Сколько раз сможешь отжаться от скамейки?

Я принялся отжиматься от пола. Не на кулаках, как полагается боксёру, а на растопыренных пальцах. После пятнадцати Зинаида меня остановила: ребёнку достаточно, и спросила о растяжке. Плюхнулся в шпагат, услышав, как затрещали по шву трикошки, мама так и не въехала, какая мне нужна форма для занятий. Стоя и не сгибая колен, дотронулся локтями до пола. Затем начал подтягиваться на перекладине.

- Валера… Так тебя зовут? С кем ты занимался?

Худая женщина ничем не показала восторга от моих экзерсисов. Мог пяткой затылок достать, но зачем?

- Сам понемногу, Зинаида Павловна. Отец «Советский спорт» и «Физкультурник Белоруссии» выписывает. Там методика есть.

- Ты же в первом классе! Сам прочитал?!

- Ну, так ещё в детском саду кубики с буквами складывал. Научился.

- Или это какой-то розыгрыш, или нам правда попался настоящий вундеркинд, - промолвила Зинаида Павловна. – Я бы поговорила с его родителями.

- Прозвенит звонок, за ними за всеми придут. Валеру мама забирает. Можете познакомиться. Иди, мальчик, занимайся.

Я вернулся в круг, обуреваемый самыми скверными предчувствиями. Конечно, в отношении бокса мама скажет: только через мой труп. Но спортивная гимнастика… Фифти-фифти.

Примерно так и получилось. Ма крутила головой и попой, объясняла какая она занятая – пишет диссертацию, куда ещё водить ребёнка на секцию, Зинаида Павловна отвечала предельно вежливо, но настойчиво: готова сама забирать меня из дома и возвращать родителям, благо совершенно недалеко, а у мамы высвободятся три вечера в неделю, когда сын будет под присмотром.

- Он о боксе мечтал!

Мама откатилась на последний рубеж обороны, чем тренерша незамедлительно воспользовалась.

- Драчун, значит… Не ровен час, с драками попадёт в дурную компанию. А так впишется в спортивный коллектив. Будем держать его с трёх сторон: семья, школа и спорт. Ни шагу на кривую дорожку!

- Ма-ама… - заныл я. – Ну давай хоть попробуем. Обещаю – больше не буду дома боксировать!

Последний аргумент получился решающим. Она позволила походить неделю-другую. Там будет видно. Сама первый раз отправилась с нами, проверила, куда меня ведёт Зинаида Павловна. Сморщила нос от запаха пота, пропитавшего и раздевалку, и зал, аромат был стойкий, въевшийся, никак не выветрить. Запах спорта. Тревожно обернулась, уходя. Из открытой двери в следующий зал доносились сочные удары перчатками по груше.

Теперь у родителей появился отличный кнут. «Получишь двойку – не пойдёшь на тренировку». «Подмети квартиру, а то никакой гимнастики». В стране, где «в здоровом теле здоровый дух», вполне продвинутые по меркам советского времени родители не только не стимулировали посещение спортзала, но и заставляли вымаливать, пару раз действительно отказав.

- Он ещё уроки не сделал! – властно роняла мама, захлопывая дверь перед Зинаидой Павловной. Что обожаемому Валерику кровь из носу необходимо заработать восемьсот миллионов долларов, домашней тиранше было невдомёк.

Следующий год, тысяча девятьсот шестьдесят девятый, ознаменовался двумя историческими достижениями. «Аполло-11» совершил успешную посадку на Луну, а мама дозволила мне ходить по району без её плотной опеки – в школу во второй класс и на тренировки. В моей маленькой жизни второе событие имело гораздо большее значение. Маленький шаг одного человека – великий шаг для всего человечества, сказал Нил Армстронг, опустившись ногами в лунную пыль, а я бы добавил: но только если мама не держит за руку.

В солнечные сентябрьские дни кайф от первой самостоятельности обломали пацаны из пятиэтажек по бульвару Луначарского. Два дома, наша пятиэтажка над гастрономом «Столичный» и девятиэтажка Белгосуниверситета, преимущественно были заселены беловоротничковой публикой, а выходившие на бульвар и филармонию – в основном пролетарской, не считая мелких случайных вкраплений типа мента на мотоцикле. Причём слесарь высшего разряда зарабатывал тогда непристойно много по сравнению с советским инженером, примерно вдвое больше, и почти столько же, как мой папа-доцент. Но своей пролетаристостью пацаны, «мы, пионеры, дети рабочих», гордились особенно, вот только это было обыкновенное быдлячество. Наследники славных трудовых традиций моментально вычислили, что ещё один отпрыск недобитой буржуазии (а у нас в семье появился «Москвич-408», от буржуйства не отбрешешься) начал самостоятельные походы в школу. Стало быть, у него по утрам имеется пятнадцать копеек на школьный завтрак, и клуша-мамаша не хлопает над ним крыльями, оберегая от невзгод.

Искатели наживы были не сильно старше, где-то третий-четвёртый класс той же девятнадцатой школы, но существенно выше ростом и в количестве трёх. Подстерегли накануне занятий, когда я уже покинул двор и беззаботно шлёпал навстречу знаниям с аккуратно исписанными тетрадками в рюкзачке.

Окружили. Двое приблизились вплотную, третий отрезал путь к бегству назад. Никаких разведывательных «дай закурить» я не услышал, да и какие сигареты у второклассника? Самый крупный, в мятой кепке на вихрастой башке, шмыгнул носом, смачно сплюнул и приступил к наезду:

- Мелочь есть?

- Конечно. Но не для тебя.

- Борзый! – он явно обрадовался, что кроме копеек получит развлечение. – Ща борзоту укоротим.

Вихрастый сильно толкнул меня в грудь, и я кувыркнулся навзничь, потому что один из джентльменов удачи стал на корточки у меня за спиной. Так сказать, заготовочка.

- Дяденьки! Не бейте! Я всё отдам! И маме не расскажу…

Оболтусы заржали и обступили вплотную. Как раз на расстояние удара.

Лежа на асфальте, я подтянул брючки, чтоб не порвались в развилке, и прямо из нижнего положения влепил сандаликом в подбородок вихрастому. Вскочил, пока тот ещё оседал на асфальт, и без затей вырубил его подельников. Заряд энергии не выпускал, это же дети, а не разделочная доска, зачем их разваливать на две половинки…

Картина вышла живописная. Три школьника валяются на тротуаре, их обидчик царственно возвышается над поверженными, вокруг снуют люди – кто-то торопится на работу и не замечает нас в упор, родители ведут малолеток в школу и детсад, вообще переходят на другую сторону, не приближаясь. Не нашлось ни одного социально активного, чтоб встряхнул меня за шкирку и спросил строго: что творится, твою мать?

- Тебе …здец, - сообщил вихрастый. – Вот откинется брат с зоны…

- Тогда потолкую и с твоим братом. А пока с тобой, - я сандаликом наступил ему на горло. Не нажимал, ребёнок всё же. – Сколько насшибали за утро? Собсно, плевать. Объявляю бульвар моей территорией. Право работать на нём стоит пятьдесят копеек в день. Завтра в это же время приду за своим. Начнёшь промышлять, мне не отстёгивая, рискуешь брата не дождаться.

Вот теперь чуть-чуть надавил. Для лучшего усвоения.

Все последующие дни ходил и осматривал пространство на триста шестьдесят градусов вокруг очень внимательно. У пролетарского киндера с кепкой брат на зоне, а у других, быть может, и на свободе. Свои боевые качества восьмилетнего пацана, пусть с развитым гимнастикой телом, я ничуть не переоценивал. Те трое, напав первыми и согласованно, имели бы все шансы отдубасить меня по первое число.

Демарш имел половинчатые последствия. Оброк за использование территории юные грабители мне не носили. Завидев, тотчас скрывались в подворотне, оттуда ныряли в какой-то подъезд, гонять их с криками «дэньги давай, да!» я не стал. Восемьсот миллионов долларов не собрать по пятьдесят советских копеек. Но и никакого преследования не обнаружил. Видно, старший брат вихрастого получил весьма долгий срок. Или гопник выдумал грозного родственника для понта.

В гимнастике прогрессировал на радость Зинаиде Павловне, чаявшей увидеть воспитанника на олимпийском пьедестале, взял медальку на городских соревнованиях, обеспечив себе третий юношеский разряд, она сама же мне его присудила. Но особо не налегал на технику, больше занимаясь общей физической подготовкой.

Летом семидесятого, в школьные каникулы, не поехал сразу на дачу, наш четвёртый признак буржуйства после квартиры, машины и телевизора, а получил направление в детско-юношеский спортлагерь.

Мама кипятком писала, так не хотела меня отпускать. Секция – ладно, но ребёнок каждый вечер и ночью – дома! В лагере сутками с другими детьми, а вдруг из неблагополучных семей? Вдруг курить научится!

Я не стал ей объяснять, что конкретно это тело не планирую травить табаком. Вот на прежних заданиях курил, и что? Ма наверняка решит, что у сына съехала крыша на фоне спортивного перенапряжения.

Часа три от Минска ехали на автобусах. Столь юных как я набралось всего лишь полдюжины, родители провожали нас как на фронт. Старшаки, отбывшие уже несколько смен в лагерях, только посмеивались. Кто-то из них припас пиво, а может – и немного самогонки. Так сказать, отметить начало спортивного режима.

Приехали. Мне всё действительно было в новинку. В СССР попадал несколько раз, жил подолгу, но не исполнял роль ребёнка, естественно, не находился в детских лагерях.

Наш, почему-то оттеснённый во второсортное спортивное общество «Трудовые резервы», не СКА, не «Динамо» или какой-нибудь «Спартак», выглядел солнечно и бедно. Под соснами разместились ряды одноэтажных бараков весёленького синего цвета. Каменным был только «кремль» с кабинетами директора лагеря, старшего тренера и прочих тренеров, медпунктом и библиотекой. Столовка и даже святая святых, так называемый ленинский уголок, размещались в дощатых строениях. Как кто-то пошутил, на Западе стиль «барокко», в СССР – «баракко».

Традиционные украшения в виде гипсовых пионеров, покрашенных алюминиевой или какой-то иной краской под металл, присутствовали в количестве двух, один прижимал к физиономии трубу, второй делал вид, что бьёт в барабан. Как это по-советски! Ни трубного дудения, ни барабанной дроби, одна видимость. Владимир Ильич также наличествовал в виде бюста, словно мировая буржуазия разобралась-таки с вождём мирового пролетариата, порубав его на куски, остались только лысая голова, короткая шея и фрагмент грудной клетки.

Нас быстро развели по отрядам, построили в линию между безмолвными пионерами и расчленённым Ильичом. Старшая тренер прочитала пламенную речь о правилах поведения в лагере: ходить только строем, за ограду не высовываться, не купаться, не сорить, не драться, соблюдать режим, слушаться тренеров пуще родного отца с матерью. За нарушение порядка – расстрел вплоть до изгнания из сего соснового рая с телегой родителям на работу и учителям в школу. Хорошее всё-таки слово «лагерь», не ГУЛАГ, но, по представлению местного персонала о дисциплине, что-то очень похожее.

Судя по тому, как переминались с ноги на ногу старшаки и посмеивались, пожелания таковыми и останутся, действительность выйдет иной.

После педагогической накачки прозвучало обязательное «будь готов – всегда готов» из пионерских обрядов, хоть пацаны с нежным пушком на верхней губе уже давно покинули пионерский возраст, а я в компании таких же мальков в него не вступил. Затем разошлись по палатам.

При виде двенадцати коек со свёрнутыми матрацами что-то заныло в груди. Та же казарма. В доме на площади Якуба Коласа у меня всё же была своя комната. Маленькая, метров шесть квадратных, если приспичило после отбоя в туалет – риск нарваться на гневный окрик отца, затеявшего возню с мамой под одеялом. И никакой конфиденциальности личной жизни, ма постоянно запускала руки в мои ящики, тетрадки, книжки, одежду. Всё равно – моя. Несколько надоел коллективизм за две тысячи лет, тем паче что большинство коллективов мне не доставляло радости. Например, казарма авиакрыла ВВС США с вечным несносным трёпом, выпендрёжем, откровенным расизмом – не только по отношению к цветным, но даже с высокомерием к европейцам, та вообще вызывала рвотные позывы.

На их фоне общество гимнастов отличалось в выгодную сторону. Обладатель первого юношеского разряда Игнат, как старшак занявший лучшую койку к окну, больше ни в чём не гнался за привилегиями дедушки-старослужащего. Младших школьников в палате оказалось трое, им помог разместиться и застелиться, одобрительно подмигнул мне, увидев, что с элементарными бытовыми проблемами справляюсь.

Он был худющий, мускулистый, жилистый, коротко стриженый. Из юношеской спортшколы где-то в Брестской области.

- Мальки и все, кто уже был в спортлагерях, гребите ко мне. Кое-что скажу, поважнее, чем на линейке, - парень явно метил на лидера, и остальные не возражали. – Про «неукоснительное соблюдение режима», что втирала старший тренер, забудьте сразу. Им – лишь бы не было ЧП. А ещё в конце смены будут соревы между лагерями, гимнастику наверняка включат. Если будете стараться на тренях, закроют глаза и на вечерние самоходы после отбоя, и прочие мелочи. Теперь что действительно опасно. Легкоатлеты и штангисты в основной массе вполне травоядные. А вот с борцами, особенно самбистами, и боксёрами держите ухо востро. Там мальков нет, в самбо берут с десяти, в бокс с двенадцати. В лагерь направляют, если не по блату, только что-то показавших на соревах. То есть боксёров, умеющих отбивать бошки, и самбистов, умеющих выдёргивать руки-ноги. Если ничего не изменится с прошлого года, эти начнут выёживаться перед девочками из художественной гимнастики, выяснять, у кого яйца круче. Тренеры, конечно, их пасут, но самые оторвы кому-то наверняка морду расшибут или руку вывихнут. Пострадавшие, короче, должны будут отыграться – на гимнастах или всяких бегунах-прыгунах из лёгкой атлетики. Поэтому держитесь вместе, не нарывайтесь. Чуть что – сообщайте сразу…

- Тренеру? – вылез мой сосед-малёк.

- Мне. Жалоба тренеру не всегда работает как надо. Наш – салага, просто побежит к их тренеру, тот соберёт боксёров, они прикинутся шлангом: не было ничего. А пострадавшему начнут мстить за ябедничество. Не спешите. Всё надо делать с умом. Это вам не гимнастика, тут думать надо.

Мы дружно загыгыкали. «Это вам не математика, в спортзале головой думать надо», повторяли наши тренеры едва ли не на каждом занятии. В интернетную эпоху столь часто употребляемая фраза назвалась бы мемом.

Я принял к сведению советы умудрённого лагерной жизнью Игната. А сам загорелся желанием посмотреть на драку самбистов с боксёрами, причём при прочих равных условиях ставил бы на борцов за умение работать ногами и в ноги соперника.

Глава 3

3

Детско-юношеские разборки

В отличие от хулиганья с бульвара Луначарского, вытрясавшего копейки из любой мелюзги, в «Трудовых резервах» мальков не трогали. Неспортивно это. Тем более, ведомые нашим тренером Александром Николавичем, к.м.с., но весьма несолидного вида и не слишком авторитетным, мы держались стадом. Благодаря одёргиваниям Игната не лезли на рожон. В столовую заходили позже «опасных» боксёров и самбистов, но нехитрой здоровой еды хватало на всех: хлебной котлетки, лишь чуть пахнущей мясом, к ней каши (рисовой, перловой или изредка гречневой) в роли гарнира. Тренеры и администрация питались вместе с детьми и упорно делали вид, что так и надо, хоть ежу понятно: мясо подмывалось с кухни в самых нескромных количествах. Творожная запеканка или белая булочка к компоту из сухофруктов приравнивались к деликатесам, их раздача строго нормировалась.

Минут тридцать-сорок после пиршества били баклуши, усваивая завтрак, потом тянулись по тренировочным зонам. Гимнасты занимались на открытом воздухе, основные снаряды были просто вкопаны в землю в тени древних сосен, площадка для вольных упражнений представляла собой ковёр с какой-то специальной тканью поверх него, на мой вкус – чересчур мягкий по сравнению со стандартным, привычным по институту физкультуры.

Александр Николаевич разбивал мальчиков и девочек на группы по полу и возрасту, после разминки мы по очереди делали подходы. Что мне не нравилось в гимнастике – слишком долго ждать свою очередь, это же не категория мастеров, где с каждым при подготовке к Союзу, Европе или миру занимается целая группа, для них выделяется персональное время в зале.

В вольных упражнениях, моих любимых, потому что развивается акробатическое владение телом, тренер предложил каждому показать, на что он способен. Я выполнил начало знаменитой комбинации Минелли – переворот вперёд, сальто вперёд, рондат, фляк и пируэт назад.

Александр Николаевич оставил других без присмотра, меня оттащил в сторону.

- Валера! Ты сколько гимнастикой занимаешься?

- С конца шестьдесят восьмого.

- Где?

- В институте физкультуры в Минске. У Зинаиды Павловны Кошкиной.

Он присвистнул.

- Даже не знаю, что сказать… Тебе повезло с ней или ей с тобой? В общем, если ты не выиграешь межлагерные в категории до десяти лет, я очень сильно удивлюсь. Будем ставить тебе программу персонально!

Шансы у меня были только в вольных. Снаряды я не любил и боялся, что на турнике, брусьях и кольцах перекачаю руки, заполучу медлительность движений. Хоть и случаются медленные чемпионы в боксе, давящие соперников силой, но с моим ростом выше первого среднего не подняться. А там сплошь скоростные.

В целом, если честно, в лагере нравилось. Я качал физуху, не размениваясь на дурацкие задания для младшешкольников, был свободен от маминых «Валерочка, одень панамку и не стой на солнце», «не пей холодную воду – простудишься», хоть я ни разу за девять лет не болел ничем, даже недомоганий не испытывал. В обществе пацанов и девчонок лет тринадцати-пятнадцати не приходилось напрягаться, изображая маленького ребёнка с ущербным разумом. Наконец, меня никто не пытался обидеть или задеть, вынуждая на ответные, мне самому неприятные меры.

В итоге жизненные трудности я себе создал сам – где-то через неделю.

В воскресенье накануне были танцы, слово «дискотека» пока не вошло в обиход. Само собой, мои сверстницы позволяли дотронуться до себя лишь вытянутыми руками, довольно смешно, танцы-обжиманцы начинались лет с тринадцати-четырнадцати, порождая конфликты, ревность и попытки сведения счётов. В лагере нашлась юная секс-бомба Галочка соответствующего возраста, чем-то неуловимо похожая на российскую звезду Кабаеву, но с вытянутым лицом и ещё не вполне оформившейся фигурой. Она была из Гродно, то есть настоящая «пани», в собственном понимании, хоть, на самом деле, её имя надо было начинать с «г» в белорусском или сельском произношении как среднее между «Галя» и «Халя». Благодаря художественной гимнастике развила грацию, а на танцплощадке включала такую сексуальность движений, что ей явно не хватало шеста. Естественно, от окружавших её юнцов пубертатного периода дух тестостерона валил с такой силой, что впору вешать топор.

В моём девятилетнем теле гормоны пока не проснулись, я не пачкал простыни по ночам и вообще спокойно ждал времени, когда развернусь во всю ширь своего некрупного организма.

После танцев Игнат проследил, чтоб мальки улеглись в постель, строго сказал:

- Сегодня – никаких шляний после отбоя! Долботрахи из старшаков будут выяснять отношения из-за смазливой шлюшки. Попадётесь под руку – угодите под раздачу. Потом ещё от меня отгребёте по шее.

На утренней тренировке в понедельник я отработал вольные, заслужив всего пару мелких замечаний от Александра Николаевича, и получил свободные пятнадцать-двадцать минут ожидания, пока вся наша группа оттрубит на ковре и двинет на брусья. Не теряя времени, потрусил лёгким бегом по тропинке под соснами на соседнюю поляну к единоборцам.

Разборы полётов там шли полным ходом. Не удивлюсь, если к тренировке даже не приступили. Боксёров сдерживали их тренеры, известнейшие Ботвинник и Коган, обоих множество раз видел в институте физкультуры и на фото в папином «Советском Спорте». Борцы, подпрыгивавшие от нетерпения, были одеты в куртку и трусы, то есть самбисты. Вольники и классики стояли чуть дальше и ухмылялись. Что характерно, у одного из самбистов красовался сочный фингал, наполовину закрывший глаз. Но по тому как он лыбился, коню понятно, парень вовсе не чувствовал себя побеждённым, вероятно, накостылял оппоненту куда больше. Именно в направлении этого забияки рвался рослый чернявый еврей Моисей, по комплекции кандидат во взрослые полутяжи, если не больше. Он размахивал руками в перчатках и орал:

- Всё гавно Галя будет моей! А тебя я встгечу после тгениговки, угод!

В общем, соваться между ними сейчас было, что между молотом и наковальней. Но демоническая сущность не дала отсидеться в кустах и толкнула вперёд, под раздачу.

- Ша, большаки. Вы – просто спортсмены. В реальной драке на улице у вас шансов не больше чем у шахматиста. Моня! Галя – не «всё гавно», а девушка. Не обижай белорусок.

Получилось зачётно. Обе команды вылупились на меня как на зловредное насекомое. Моня аж побелел – я не обозвал его по нации и вообще не оскорблял, но, тем не менее, задел национальное достоинство, у евреев оно развито, отвечаю. Главное, разборки зашли в тупик, а тут нашёлся отличный повод выпустить пар на постороннего.

- Ты кто, вообще, такой? – прошипел обиженный мной и самбистом.

- Валера Матюшевич, спортивная гимнастика. Девять лет… через неделю будет.

- Валил бы ты отсюда, Валера Матюшевич, если хочешь дожить до своих девяти, - прошипел сосед чернявого.

- Свалю, без проблем. Но если ты зайдёшь вечерком к нам с пацанами на бульвар Луначарского, это за филармонией, недалеко от института физкультуры, готовь пятнадцать копеек. У нас проход платный. Так легко… - я указал пальцем за спину, на самбиста с гематомой. – Так легко не отделаешься.

Оглянулся на борцов. Те – в смешанных чувствах. И рады, что мелюзга втаптывает в навоз их противников. И обидно из старшаковой солидарности, что малёк катит бочку на таких как они. Я же, рискуя получить в пятак не по-детски, надеялся обратить на себя внимание Ботвинника или Когана. Тем самым быстрее прорваться в боксёры, не откладывая ещё на пять лет.

Моня и его товарищ двинули в мою сторону, рефлекторно поднимая перчатки к морде. Ботвинник их остановил.

- Парни! Вы – разрядники, не лезьте к малолетке. Вон, Володя у нас первогодка, пусть он покажет.

Еврейские нотки в его голосе чувствовались, но лишь самую малость. Говорил хорошо, букву «р» – отчётливо. Слыл мировым мужиком, но слухи – одно, реальность бывает другой. Вот и сейчас уберёг своих явных любимчиков от возможных неприятностей, кинул на меня новичка-славянина.

Володя тоже был в перчатках. Вес где-то наилегчайший, то есть примерно в полтора раза тяжелее меня. И на полторы головы выше. Соответственно – размах рук и всё такое.

Но коротыш перед высоким имеет некоторые преимущества в боксе, если идёт напором головой вперёд в ближнюю дистанцию, где высокому мешают его длинные грабли, а недомерок лупит его апперкотами в корпус, повезёт – и в бороду заедет.

Правда, надо бы учесть одно «но». Я не умею бить апперкоты.

- Пошли на ринг? – осклабился Владимир.

Он был без шлема и капы.

- Отвянь. Прикинь, мы – на бульваре Луначарского. Двести метров до Якуба Коласа. Темнеет, ментов не позвать. Ты – один, - я подошёл вплотную и продолжил. – Эй, пацанчик! Проход платный. Дай закурить. И гони мелочь из карманов.

Среди борцов и боксёров прошелестели смешки. Спектакль им нравился.

- Пшёл ты…

- Так ты ещё и борзый, пацанчик?

Я дождался, пока он поднимет руки к физиономии и займёт боксёрскую стойку, затем врезал по передней ноге ребром стопы, обутой в чешки, то есть практически голой, по надкостнице, острой такой части кости между коленом и ступнёй. Коленную чашечку выбивать не стал, ребёнок всё же. И отскочил.

Конечно, удар босиком не столь сокрушителен как ботинком, тогда бы его нога распухла как футбольный мяч, обеспечив освобождение от треней до конца смены.

- Ты – покойник!

Он шагнул ко мне, хромая, и нарвался на подсечку в падении. Борцы избегают её, сильно наклонившись вперёд, тогда любой приём в ноги противника затруднён. Боксёр лишь опустил голову. Если захватить его руку, то, возможно, я бы смог вывернуть её на болевой после подсечки. Но – не рисковал, силы ещё не те, детские совсем.

Володя не упал, но на миг потерял равновесие, взмахнув клешнями. Мне хватило, чтоб с ловкостью гимнаста выпрямиться у него за спиной и вогнать прямой в правую почку.

У пацана сбилось дыхание. Он сдавленно захрипел.

- Нечестно! – выкрикнул кто-то из боксёров. – Не по правилам!

- Вечером на бульваре Луначарского одно правило – выжить. Там нет шлемов, перчаток, кап. Зато встречаются ножи, заточки, кастеты.

Внутри себя ржал. На самом деле, окрестности площади Якуба Коласа – сравнительно спокойное место. Не сравнить с Грушевкой, Комарами (они недалеко) или Ангаркой, та вообще на краю города. Мелкие хулиганские выходки тинэйджеров по вытрясанию мелочи погоды не делают, а нападение двух кавказцев на маму – что-то вообще немыслимое, наверно, залётные психи какие-то. Я же расписал наш милый уголок почище Гарлема или Бронкса.

Володя, надо отдать должное, сумел собраться и даже как-то восстановить дыхание. Бросился вперёд, нанося прямые с двух рук, сильные, но настолько предсказуемо, что даже медведь коала успел бы уклониться. Я – тем более. Выбросил левую ногу вперёд мимо корпуса противника и жестоко лягнул его пяткой в левую почку, сам ушёл перекатом.

- Стоп! – крикнул Коган. – Володя, отойди в сторону и отдышись. Пойдёшь на толчок – пописай в баночку. Смотри, нет ли у тебя крови в моче. А тебя, малец, с удовольствием взяло бы Гестапо. Бьёшь безжалостно. Но Гестапо больше нет. Поэтому у нас делать тебе нечего. Дуй к своим гимнастам.

- А с нами попробуешь? – задорно спросил самбист с подбитым глазом.

- Ну уж нет. Вы умеете работать ногами. Поймаешь меня за штаны и выбьешь мной ковёр. Мне это надо?

В общем, бенефис прошёл удачно, если не считать, что, публично унизив боксёрское сословие, я нажил себе две дюжины недоброжелателей. Тот самбист протянул мне пятерню и представился Женей, пригласил – заходи. А потом меня оттянул в сторону их тренер. Я его тоже видел в институте физкультуры, но не заострял внимания, неприметный такой чернявый мужчина с азиатским прищуром глаз. Роста не более метра шестьдесят пять, очень плотный, от тридцати до семидесяти лет, точнее никак не определишь.

- Мальчик, послушай. Откуда ты знаешь карате?

- Слово такое слышал, а что?

- Ты ударил беднягу нижним ёко-гэри в голень. Чуть выше – тот бы остался без колена.

- Я же не из Гестапо…

- Пробил цуки в почку. Допустим, прямые удары рукой – не редкость. Но вот уширо-маваши-гери во вторую почку, а с твоей растяжкой гимнаста мог и в голову ему засадить, хоть тот выше ростом, это вообще…

- Спасибо за доброе слово, сэнсэй. Только карате – это большой комплекс. Я знаю несколько ударов, пригодных на улице. Ногами бью только до уровня пояса, иначе штаны порву. Стойки, блоки, связки… Простите, нет.

- А эти удары – откуда?!

- Дядя в разведке служил. Пацаны на улице кое-что показали. Отработал, для улицы хватит. Если на неподготовленного нарвусь, типа того Володи, уложу на асфальт или в больничку. Ну а в целом, сами подумайте, какой из меня боец в неполных девять лет?

Азиат рассмеялся.

- Хорошо, что понимаешь своё место. И кураж у тебя есть. Вот только мелочь трясти – нехорошо.

- Таки я вас умоляю! – я «включил еврея». – Клянусь, ни копейки не вытряс. Просто среда у нас такая. Социальное окружение. Мне хватает мелочи на карман, потому что сдаю мамины бутылки из-под молока и кефира. И папины коньячные, но он мало пьёт.

- «Социальное окружение», надо же, - он продолжал веселиться. – Парень, тебе правда исполнится девять, а не двадцать девять?

Больше двух тысяч, а что с того? Я в теле девятилетки. Признаю, неосмотрительно бросаюсь «взрослыми» и «умными» словами, мне минус в карму.

- Пригласить вас на день рождения? Приходите.

- Лучше ты к нам. Кто твой тренер?

- Александр Николаевич.

- Ну, с ним о чём хочешь договорюсь. А в Минске?

- Кошкина.

- Ой, бл… Ничего. Если твои родители напишут заявление на перевод, она не помешает. Только каверзы будет строить.

- Понятно. Как вас зовут?

- Ким.

- А по-отчеству?

- Просто «папа Ким». Так принято. Ну, беги к гимнастам. Тренеру привет от меня.

Новоявленному папе я не сказал, что стремлюсь как раз к боксёрам. Будем считать, что шаг к самбистам из травоядных гимнастов чуть приблизит к цели.

- Где ты пропадал? – Александр Михайлович «включил строгость», хоть у него это получалось не очень. Он был прав, младшая мужская группа как раз пыхтела на параллельных брусьях, моём далеко не лучшем снаряде.

- Так… к самбистам в гости ходил. Вам, кстати, привет от папы Кима.

Тренер, намеревавшийся идти к старшим, остановился, словно неожиданно натолкнулся на прозрачный и очень твёрдый барьер.

- От Кима? Бьюсь об заклад, ты что-то там натворил. Повздорил с борцами?

Слух о моём кумите с битым Володей наверняка вскоре облетит лагерь. Таиться бессмысленно.

- С боксёром.

- Ты в своём уме? – это уже вмешался Игнат.

- Теперь поздно жалеть, - я печально развёл руками. – Ничего особого не произошло. Ну, пописает бедняжка денёк-другой кровью, пройдёт. Я же не изверг, чтоб пацана калечить.

- Заливаешь! – хмыкнул тренер, но Игнат, узнавший меня лучше, был другого мнения.

Его опасения оправдались в столовке. Боксёры зашли позже обычного, Володя заметно прихрамывал. Он что-то сказал Моисею, показав на наш длинный стол. Пятёрка парней лет четырнадцати-пятнадцати двинула к нам. Старший начал:

- Здоров, Игнат. Помнишь прошлогодний уговор: вы сидите тихо и сопите в две дырки, мы гимнастов не трогаем. Твой малёк его нарушил.

Вряд ли они собирались устраивать разборки с бойней прямо в столовке, на глазах тренеров. Но наезд был конкретный. С обещанием продолжения.

- Пацану ещё девяти нет. Ваш просто пожалел его, не прибил. Простите ребёнка, а я за ним прослежу, чтоб не лез в глупости.

Молодец, пытался разрулить конфликт без крови, но боксёры её конкретно жаждали, поэтому отсидеться за игнатовой спиной не выйдет. Я отложил ложку, которой хлебал околомясной суп с перловкой и картошкой.

- Ша, пацаны. Игнат не при делах. Другие гимнасты тоже. После ужина перетрём, какие у вас претензии.

- Претензии? Да у Володьки нога распухла, врач сказал – неделю без тренировок, купаний, танцев, - разволновался второй боксёр.

- Мне отказаться на неделю от тренировок, купаний, танцев? Не вопрос. Клянусь неделю не ходить на тренировки по боксу, а на танцах всё равно не лапаю вашу Галю.

- Эта шпана из подворотни дерзит, - заключил третий. – Надо преподать урок.

- Спасибо, учитель. После ужина передохну и иду к вам учиться. А пока кушай, кушай супчик. И гимнастам не мешай.

Я ожидал какого-то агрессивного жеста. Например, надевания тарелки с кашей мне на голову. Под строгими взглядами тренеров не решились. Жаль.

По распорядку после обеда юные спортсмены, отягощённые не слишком калорийной, зато обильной пищей, разбрелись по корпусам на тихий час. Я отмахнулся от увещеваний Игната, среди которых был совет тихо собрать вещи и до ужина дуть на автобусную остановку в Минск, упал на койку, моментально уснув. Правда, минут через сорок-пятьдесят проснулся, захотелось в туалет – вернуть вселенной жидкую часть супчика и компота из сухофруктов. Подтянув шортики на место, понял: больше не усну.

Отхожие места, такие длинные ряды деревянных кабинок над выгребными ямами, соседствующие с шеренгой кранов для умывания над пятиметровым желобом, находились на полпути к тренировочным полянам. Ноги словно сами потянули меня к единоборцам.

Около ринга и тяжёлых груш, набитых песком или чем-то ещё там, не ошивалось ни единой души. Даже неприкаянной, невидимой обычным грешникам. А вот с борцовской стороны раздавались звучные удары, что странно: ни в самбо, ни в других официальных дисциплинах борьбы в СССР удары не практиковались. Конечно, для всяких спецслужб армии, МВД и КГБ ограничения не действуют, на гражданке – ни-ни. В семидесятом году даже дзю-до до конца не легализовано, нет общесоюзной федерации, а на международные соревнования ездят самбисты, с непривычки ломающие пальцы на ногах, всю жизнь тренировавшиеся в обуви.

Двинув на звук, я увидел Женю, увлечённо бьющего ногой по боксёрскому мешку на уровне головы. Ким молча наблюдал. Оба обернулись, когда под моим кедом скрипнул камешек.

- Вот и наш каратист Брюс Ли! – приветственно махнул рукой Женя.

- Сразу мимо. Брюс Ли – звезда кун-фу.

- Ого, ты и это знаешь? – Ким приподнял бровь. – Лучше скажи: сможешь так? Этот удар называется маваши-гери.

- Могу. Но не буду. Папа Ким, поймите, я – уличный боец. Драться приходится в школьных брюках, не размявшись и не разогревшись. Не поработав на растяжку. Женя классно бьёт. Но на улице так не ударит, не получится у него. Ноги эффективно работают до пояса – по ногам, в пах, в пузо. Максимум до почки, но это долго тренировать. Жень, дай мне с правой ноги в ухо. Не бойся. Не убьёшь.

Он ударил с места, довольно неплохо. Я подсел, выставив руку в блоке, и пнул его в бедро, в сантиметре от фаберже.

- Ты даёшь!

- Да, Женя. Ударил бы по яйцам, считай – без детей остался. Маваши – красивый киношный удар. Хорош, если противник качается в раздумьях – упасть вперёд или назад. Очень заметен. Лови! - я пробил ему мае-гэри в пупок, не сильно. – Видел? Не нужно никаких подготовительных движений. По яйцам примерно так же, но там удар идёт не вперёд, проникающий, а снизу вверх, как по футбольному мячу. Пропустил такой, и с Галей будешь только дружить.

- Откуда ты всё это знаешь? – Ким начал сердиться. – Мы-то на закрытые показы ходим, в том числе на фильмы с Брюсом Ли. Книжки нам привозят из-за рубежа, переводим с английского. А ты?

- Вот такой непростой я ребёнок. И родители у меня непростые, папа – номенклатура.

Не сказав, что номенклатура райкома, то есть низшего территориального уровня, напустил тем самым туману. Вдруг – номенклатура ЦК КПБ? Понтоваться я учился ещё в Римской империи перед иудеями, это большой опыт.

- Ясно, - подвёл черту Ким. – Хочешь тренироваться с Женей? У меня есть небольшая группа. Но соревнований по карате-до пока не предвидится. Пытаюсь пробить что-то вроде участия в закрытом чемпионате МВД по боевому самбо, юниорская группа. Так сказать, ментовская смена. В боевом самбо есть удары руками и ногами, правда, с ограничениями, которые тебе, Валера, не понравятся. Нельзя бить в горло, в пах, в колено, в глаза…

- Так и мне туда не будут бить, тренер. Знаете анекдот, чем мастер карате отличается от новичка? Новичок при ударе в пах ставит защитный блок, а мастер напрягает мошонку так, чтоб противник отбил об неё ступню.

Борцы усмехнулись.

- Да, Валерик, хотел спросить, - вспомнил Женя. – На обеде вас боксёры окружили. Что они хотят?

- Продолжения разборок. Сегодня, между ужином и отбоем. Я уже пару гаек подобрал, возьму в руку для утяжеления.

- Не дело! – папа Ким возмущённо мотнул головой. – Если ты наш, то нельзя бойцовские приёмы применять в уличной драке. Пойми, ты теперь не один. Покалечишь кого-то из боксёрских обормотов, милиция займётся всеми нами. Был уже прецедент…

Женька виновато повесил голову. Мне стало его немного жаль: владение хотя бы несколькими приёмами карате даёт преимущество, и пацана прям распирает при случае проверить себя в деле.

- Понимаю, сэнсэй. Не идти? Они всем гимнастам проходу не дадут.

- Но Валерка теперь – наш, папа Ким!

- Да, Евгений. Поэтому собирай борцов. Минимум пятерых. Пусть птенцы Когана знают – самбисты за Валеру.

- Спасибо!

- А ты чего смеёшься, малёк? – насупился Женя.

- Подумал, вдруг ваша Галя решит: весь этот сыр-бор из-за неё. Загордится!

- Эй! Её не тронь.

- Конечно, Жень. Мал я ещё. Пиписька на таких баб не выросла.

Я мог бы дать ему пару бесценных советов о поведении с кралями подобного типа. Перво-наперво – демонстративно проигнорить её на следующих танцах, пусть сама на парня лезет. А нет – так на планете больше миллиарда женщин, и красивее найдутся. Но он не поймёт. Бывают шишки, что надо самому набить о собственные суверенные грабли.

Про гайки я наврал. Зато перед ужином мотнулся через забор, для гимнаста – смешной высоты, на соседнюю стройку, там возводили какой-то санаторий или дом отдыха. Сторож имелся или нет – не знаю, не встретил. Намеревался взять простейшую арматурину и сделать зэковскую заточку, но нашёл лучший вариант – немного ржавую отвёртку длиной в две моих ладони с удобной деревянной ручкой. Наточил её о камень. Осталось дождаться развязки.

- В девять у пгистани, - буркнул Моня, проходя за ужином мимо нашего стола.

- Девять тридцать, - возразил я, сугубо из чувства противоречия. – В девять я занят.

- Полчаса хватит, чтоб написать завещание.

- Долбодятел! – прошипел ему в спину Игнат, но аккуратно, чтоб боксёр не услышал. – Валера, не ходи.

- Я пять самбистов пригласил в телохраны. Не ссы, старшой.

- Тогда я с тобой.

- Ценю заботу. Или просто хочешь поглазеть на веселье?

Все гимнасты за нашим столом, человек двадцать от девяти до тринадцати, заинтересованно повернулись. В несколько однообразной лагерной жизни такой гладиаторский турнир – отличная развлекуха. Но я их обломал.

- Не, парни. Выйдет, что вы все на моей стороне против боксёров. А Игнат добазарился с ними, что гимнастика с боксом не на контрах. Разборки – мои личные. Выпишусь из больнички, всё подробно расскажу.

Кто-то стуканул Александру Николаевичу, тот тоже увещевал: не ходи, на что получил развёрнутый ответ:

- Дорогой тренер! Я намерен встретиться с товарищами по спорту до отбоя и на территории лагеря, то есть ничем не нарушая режим. Вы что-то имеете против?

- Я против того, чтобы носить тебе обеды в медпункт!

- Спасибо. Поголодаю.

Несмотря на получасовую отсрочку, в полдесятого у пристани было ещё очень светло, всё же конец июня. Сосны подходили к самому берегу озера, снизу окутанные кустами и прочим подлеском, идеальное место, чтобы тискать какую-нибудь Галю или тренерам подсматривать за забившими стрелку спортсменами. Уверен, Игнат, наша наседка, точно залез в колючий малинник, чтоб занять место в партере, про тренеров не скажу.

Мы вшестером явились с минутным опозданием, девять боксёров уже толкались около деревянного настила. Под ногами – песок, затрудняющий привычные боксёрские прыжки челноком. Впрочем, из них в качестве боевой единицы наверняка выпадал Володя – хромающий и какой-то согбенный, на его лице ни разу не читалось желание матча-реванша.

- Это – кто? – возмутился Моня.

- Группа поддержки, - весело ответил Женя. – Мы теперь все у Кима занимаемся. Не желаешь ещё один спарринг?

- Мы с этим пгишли газобгаться, - буркнул Моня, к такому обороту не готовый. – Чего нашего обидел?

- Так это же он первый сказал «пойдём на ринг». Драться со мной решил, девятилеткой. Мне осталось убегать или обороняться. Право на самозащиту даровано мне Конституцией СССР.

- Гопник из подворотни прикрывается Конституцией! – вякнул Володя. – Вот дожили…

- И ты его своими подлыми пгиёмчиками… Пацан кговью писает!

- Пройдёт. Заодно получил урок – не на всех надо бросаться с кулаками.

- А мне угок пгеподашь? – Моня поднял руки к лицу, принимая стойку, вот только левую ногу, переднюю у него, оттянул назад.

- Ну, дружище, у меня такого желания не имеется. Между нами нет ссоры и счётов. А вот если ты сам желаешь напасть чисто по хулиганке… - я ласково улыбнулся. – Словно гопник из подворотни. Ну, пробуй. Только учти. Я тебя вдвое меньше. Поэтому свою жизнь буду защищать до последнего. Пацаны! Прикройте фланги. Этого завалю сам, надо, чтоб остальные не накинулись.

Я скинул мастерку, достав из кармана отвёртку, подбросил её, поймал левой и снова перебросил в правую.

- Ты отвёгткой воогужился! Шпана подзабогная…

- Ничего подобного. Хотел завернуть винтики, у нас шпингалет в спальне разболтался. А тут ты… Против такого большого лба у малька не велик выбор. Может, и отлупишь меня. Но в печень, в почку или на крайняк в глаз я тебе отвёртку загоню. Начинай первым! Мне для отмазки перед ментами нужна самооборона.

- Моня, он много …здит, - мудро заметил один из их шоблы. – В реале не такой крутой, как себя ставит.

- Ты сам это пговегишь? Ценой отвёгтки в глазу? Ну нахег. С психом не желаю связываться. Пошли.

- Моня! Галя теперь с Женей танцует. Я в случае чего Женю прикрою.

Я кричал насмешки в спину уходящим боксёрам, они не оборачивались, борцы ржали. Из кустов на песок повалили зрители – папа Ким, Игнат, Александр Николаевич. Смотрели ли представление Коган с Ботвинником, понятия не имею, если и сидели в кустах, ретировались незаметно. Последней оттуда вышла Галя в сопровождении пары некрасивых гимнасток и демонстративно взяла Женю под локоть. Тот от счастья едва не растёкся по песку как растаявшее желе.

Глава 4

4

Боксёр-пионер-гопник

Приехавших навестить меня родителей я упросил оставить чадо ещё на одну смену, благо почти бесплатно, большую часть нашего недорогого содержания берёт на себя социалистическое Отечество. Оба таращились на сына жилистого, загоревшего, нимало не угнетённого лагерным бытом.

- Ты вырос сантиметра на два, - заметила ма. – Как же я по тебе соскучилась!

- За осень и зиму надоем.

- Как успехи? – поинтересовался папа.

- Супер! К концу смены – соревнования. Приезжайте, если сможете. Тренер наш Александр Николаевич уговаривает перейти с осени на пятикратные тренировки в неделю, чтобы повысить разряд.

- Много… - промямлила мама. – Устанешь!

- Здесь две тренировки пять дней и одна в субботу, ничего страшного. Мне – на пользу. Идём!

Я потащил обоих на гимнастическую площадку и, вклинившись между девочками, показал свою программу в вольных упражнениях. У родителей челюсти отпали. Оба ни разу не приходили ко мне на тренировки, даже соревы проигнорировали, у папы занятия, у мамы диссертация на сносях, некогда им… Здесь же не увильнули.

Представил, как их колотнуло бы, если бы показал учебный спарринг с Женей или другими пацанами. Рубились мы не жёстко, но в полный контакт. С утра я отрабатывал обязаловку на гимнастике, вторая треня была с каратистами.

А вот Владимир Ботвинник, двукратный чемпион СССР по боксу, за нами посматривал. И алчущий глаз тренера, всегда ищущего молодые таланты на предмет переманить к себе, почему-то задержался именно на моей персоне. Однажды, когда основательно вымотался у папы Кима и едва шевелил ногами по направлению к кубрику гимнастов, тренер преградил мне дорогу.

- Здравствуй, гопник.

- И вам не хворать.

- Что так неуважительно?

- За гопника.

- Так сам пацанов моих пугал: гони мелочь из карманов.

- Ах, это… - я потёр физиономию, по которой крепко прилетело ногой, и ещё не успел залатать ущерб. – Так они почему-то именно шпаны боятся. На пушку взял, они зассали. Я из интеллигентной семьи, папа – доцент, мама диссертацию пишет.

- Интересно. Многие мои с Розочки и Карла Либкнехта, их грушевские гоняют, оттого в бокс записались, ты их по больному резанул… Ладно. Знаешь, кто я?

- Естественно. Почётный мастер спорта, неоднократный победитель и призёр чемпионата Союза, главный в Минской СДЮШОР по боксу, что на Волоха. Почему-то ни разу не боксировал ни на Европе, ни на Олимпийских, - его досье я знал из аудиолекций инопланетянина, а ещё одну деталь узнал здесь: - Погоняло ваше – Ботя.

- Хм… И правда подкованный малёк. Коль обо всём этом в курсе, выходит, боксом интересуешься?

Лицо у него было мягкое, чуть полноватое. Совсем не типичное для человека, собственноручно разбившего сотни других лиц. Не о нём пел Владимир Высоцкий: бить человека по лицу я с детства не могу.

- Интересуюсь. Правда. И не для улицы, мы и так комаровских гоняем. Бокс – это не драка, а спорт, искусство.

- Вправду так считаешь?

- Ну не идут же в фехтование, чтоб научиться протыкать людей железяками. Пустой разговор, Владимир Владимирович. До двенадцати никто меня в бокс не возьмёт и не пустит.

Тёзка Путина, в то время совершенно неизвестного паренька, задумчиво пригладил коротко стриженую шевелюру.

- Есть варианты. В любом правиле можно найти исключение.

- К вам в «Спартак» мама не пустит ездить. Далеко, с пересадками.

- Ага… задумывался. А к Владимиру Львовичу? На «Динамо» от бульвара Луначарского прямой трамвай идёт.

- Он же меня в штыки принял, когда я отдубасил его питомца.

- А что ты хотел? Прилюдно унизил его школу. Исправимо. Он таки мужик отходчивый, - Ботвинник вздохнул, посмотрел на меня внимательно и вдруг спросил: - У тебя в родне евреев не было?

Что он там усмотрел, даже «Вышний» не узнает. Родители из России, рожица у меня славянская, волосы с пшеничным отливом, подбородок крупный «волевой», глаза серые наглые. С евреем не больше общего, чем с команчами. Но коль это важно…

- По матери, наверно, есть. Формально мы все русскими записаны.

- Так и Коган – белорус, так сказать. В общем, дам тебе телефон. Начнётся сентябрь – звони.

- Родители боятся в бокс отдавать, сколько их не теребил, - признался я. – Папа ещё так-сяк, назвал меня в честь Попенченко, мама ни в какую.

- С мамой я сам поговорю, - заверил тренер. – Главное, чтоб у тебя желание не пропало.

На второй смене и борцовский, и боксёрский состав спортсменов сменился полностью, Коган милостиво согласился меня протестить. Я признался:

- Руками мало что умею.

И пробил в мешок двойку левой-правой, во второй удар вложив запас злости. Вышло громко. Попади такой в голову или в корпус человеку – мало не покажется.

- Удар поставлен и удар хороший, - оценил Ботвинник. – Но совершенно не боксёрский. На ринге толку от такого нет. Семён, я его по защите погоняю, что там наш уличный боец умеет.

Один из разрядников помог намотать мне бинты, завязал перчатки. Первые в жизни настоящие боксёрские. Потёртые, с мелкими трещинками на коже. Я нырнул под канаты на ринг. Там меня уже ждал спартаковский тренер.

Ботвинник был меньше Когана, в прошлом – легковес. Набранный с годами животик не мешал двигаться быстро.

- Не пытайся меня завалить. Работай только защиту. Прими стойку. Так… Голову ниже. Левую ногу чуть дальше вперёд. Вес распредели. Нет, прыгать не надо, не умеешь ещё.

Он пробил одиночный джеб левой. Наверно, специально метил в перчатки, поднятые на уровень лица, чтоб я почувствовал, как прилетает. Я получал в лоб и пятак собственной перчаткой от его удара, и это было весьма, весьма чувствительно.

Боксёрский молодняк Когана окружил ринг. Что поразительно, начали меня подбадривать.

Вот Ботвинник ударил по моим рукам со всей дури и тут же провёл свинг правой. Я среагировал запоздало, дёрнув головой, пусть вскользь, но получил-таки по уху. Удары посыпались сериями – в том числе по корпусу, и не все из них успевал принимать на локти. Получил и по печени, и по селезёнке, а когда джолт влетел в солнышко, вообще свет померк, я едва устоял на ногах. Впрочем, забить меня как кабана на бойне тренер не пытался. После каждой серии отступал секунд на пять-десять, достаточно, чтоб я пришёл в себя.

- Ты как, Валера?

Вместо ответа я саданул прямой ему в перчатку и отступил на шаг.

- В норме. Продолжим?

- Достаточно, - разомкнул уста Коган. – Стойка как у павиана перед случкой. Зато держит хорошо. Володя, я думал, он сейчас упадёт, нет, крепкий. Техника защиты практически никакая, зато видит почти все твои удары, реакцию подработаем.

- Подработаем – значит, вы меня берёте? Я могу перевестись из гимнастов?

Тренеры переглянулись.

- Формально – нет, - отрезал Коган. – До двенадцати запрещено. В идеале – четырнадцать. Но с твоим Александром Николаевичем договоримся.

- Если ещё и маму мою сумеете уговорить, вам, Владимир Владимирович, стоит министром иностранных дел поработать, вместо Андрея Громыко. Она – не Никсон, её хрен убедишь…

- Если у неё родственники из наших, не сомневайся, - шепнул Ботвинник.

А я с ужасом представил, что та, стопроцентная русская, почувствует, узнав, что сын выставил её еврейкой. Ради чего? Ненавистного ей бокса!

Пока же всю вторую смену я разрывал своё демоническое здоровье между белорусом-гимнастом, евреями-боксёрами и корейцем с его восточными единоборствами. В дождливые дни, когда гимнастика и бокс накрывались медным тазом, и я только колотил по макиваре в кубрике папы Кима, в остальном доставался блаженный отдых. Разумеется, не отказался от прямых ударов руками, хоть это сказывалось на боксёрской технике. Удары ногами, локтями, ребром и тыльной стороной ладони плюс некоторые борцовские приёмы, особенно болевые, шли у Кима на «ура». Быть может, даже на пользу – переключение с одного стиля на другой, на иной набор рефлексов, делало меня универсалом. Кличко, к примеру, стал сначала чемпионом по кикбоксингу и только после этого звездой бокса. Но, не дай Всевышний, заеду на ринге боксёру стопой в морду…

Игнат предлагал сходить как-то в субботу в деревню – на танцы в клуб. Если намеревался взять девятилетку в качестве телохранителя, то это довольно странная шутка. От серьёзных противников отобьюсь разве что отвёрткой в печень, таки нам это надо? Упс, нахватался от Ботвинника.

В августе появился, наконец, в Минске, мама, папа, бабушка, дедушка и оба дядьки по матери в один голос восклицали: вырос, повзрослел, возмужал. А худой-то какой! Потом меня заперли на даче под Минском, щедро откармливая отощавшего в лагере, о каких-то весовых категориях ни мама, ни бабушка слышать не желали.

Бабушка пережила войну, мама тогда была ещё совсем маленькой. Дедушка к возвращению внука из «Трудовых резервов» ушёл с железной дороги и работал на начальственной должности на хладкомбинате, имея доступ к самым дефицитным в СССР продуктам, причём по смешной цене или совсем бесплатно, при желании там списывали как просрочку самые лучшие товары – мясную вырезку, развесную чёрную икру, колбасы. Наконец, отец имел доступ в закрытый стол заказов для партийных работников. Воспоминания о голоде, не только в войну, но и не менее жестоком послевоенном в конце сороковых, когда в Беларуси умирали почти как во время Голодомора, породили настоящий культ еды. Мама с бабушкой городили застолья человек на тридцать, готовились дня три. Не напихаться под затычку было смертельным для них оскорблением. Однажды мы с двоюродной сестрой получили «партийное поручение» вдвоём сожрать целую курицу (не считая салатов, гарнира и десерта) и не нашли иного выхода, как целиком запихать её в несчастную кошку, удалив кости. Даже той, ненасытной обжоре, оказалось слишком много, бедолагу по итогу вырвало в саду, но результат был достигнут: курица утилизирована без следа.

Завидев результат моего чревоугодия, Зинаида Павловна пришла в ужас. Наступил сентябрь, возобновились занятия гимнастикой в институте физкультуры. Тренер загнала меня на весы, покрутила пальцем у виска, увидев, что девятилетка достиг едва ли не полуцентнера веса.

- Валерик! Твои дипломы с соревнований в лагере могут стать последними. С таким брюхом тебя конь не выдержит!

Действительно, привычные упражнения в вольных и на снарядах давались куда тяжелее, чем до июня. Месяц я едва ли не каждый день доставал бумажку с телефоном юношеской секции «Динамо», но не набирал номер. А к Киму ходил дважды в неделю, быстро прогрессируя. Поскольку мама готовилась к защите чего-то там о преимуществах хозрасчёта на социалистическом промышленном предприятии перед капиталистической рыночной конкуренцией, надзор за мной сократила, в том числе – по потреблению калорий. Вес понемногу приходил в норму. Демоническое управление метаболизмом ничуть не могло помочь, организм воспринимал жировые запасы как норму и отказывался с ними бороться. Поэтому как у всех – диета плюс физнагрузки.

К середине осени, когда солнечные дни сменились дождями, меня вновь посетил нежно любимый «Вышний».

- Какие у тебя достижения?

- Принят в пионеры. Буду жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия, - даже сквозь толщу разделявших нас десятилетий ощутил какое-то подобие раздражения, если подобные эмоции присущи негуманоидному существу. – Нет, Ленин мне не пример. Он проиграл, если зачатое им советское государство развалилось, несмотря на преимущества хозрасчёта перед конкуренцией. Нам с тобой нужна победа, так? Поэтому есть просьба. Собери что можешь о накоплении и концентрации энергии перед ударом. Не ленись, не ограничивайся европейскими и американскими источниками, смотри азиатчину – Китай, Япония, Южная Корея, Таиланд, Вьетнам. Где восточные школы руко- и ногомахательства. У меня явные способности. Но растрачиваю запас в одном ударе. Если промазал – я безоружен. Других особых талантов нет. Возможно, поможет индийская йога. Здесь интернета пока не придумали, «реакционные буржуазные» книжки недоступны. Сделаешь?

- Сделаю выборку. Жди.

Как я думал, не существует параллельного течения времени – реального, в котором живёт пришелец и откуда он меня выпер, и моего субъективного. Он мог справиться с выборкой за минуту, но заявиться ко мне только к концу зимы. Или вещать битый час о концентрации праны в представлениях каких-то монахов, возвращаясь к себе в будущее ровно в миг отправления.

Лишь в октябре, вернув себя в достойный вид, а вес согнав до нормальной комплекции гимнаста-малолетки, я рискнул позвонить, а потом подъехать к Когану. Признался о том разговоре с Ботвинником и предупредил: мама перед защитой идеологически выверенной диссертации как огня боится разговоров о нашем происхождении. Поэтому любой намёк, что в пятой графе её паспорта могла бы стоять иная национальность, спровоцирует извержение Везувия.

- Ты знаешь, Валера, может, оно и к лучшему, - вздохнул тренер. – Мы с Ботей не раз брали «золото» на чемпионате Союза и на всяких ведомственных союзных чемпионатах. А в зарубежные поездки не ездили. Олимпиады для нас закрыты, хоть мы постоянно роняли на ринг русских, кто вместо нас ехал за границу и проигрывал. В пятидесятые это называлась «борьба с космополитизмом». Сейчас её вроде нет. Но спроси папу, сколько евреев учится на их истфаке, кузнице партийных кадров? На юрфаке, на журфаке? Только скрывающие родство с нами как твоя мама. Почему-то армян или других советских азиатов пускают охотно. А вот китайцев и корейцев придерживают.

- Шахматисты?

- Ну а что поделаешь, если там сплошь евреи? Разве что Петросян да Карпов, гоев можно по пальцам пересчитать. Шахматист Ботвинник за мировую корону может бороться, боксёр Ботвинник – не смей даже думать. Так что, ты – русский. Или «гусский», как говорит мой Моня. Ему из-за пятой графы тоже лучше бы в шахматы.

- Когда встретитесь с мамой?

- Может, лучше – с папой? Коль мама занята, говори, что ездишь на тренировки на «Динамо». Не уточняй к кому. И перчатки дома не храни.

- Врать нехорошо.

- Но умалчивать – допустимо. Дай рабочий номер твоего отца!

Через пару дней папа, исполненный таинственности, зашёл в мою комнату, когда ма шумела водой и гремела кастрюлями на кухне.

- Я подписал товарищу Когану родительское согласие на начало занятий боксом. С условием: первое время – никаких спаррингов.

- Хорошо… Па, чем дядя Володя тебя подкупил?

- Билетами на финал чемпионата СССР! С оплатой проезда и проживания в гостинице вместе со сборной БССР, представляешь?

Представляю. Это сладкое слово «халява». Уважаю евреев. Понимают как действовать.

- Спасибо, папа. Надеюсь, приедешь на чемпионат с моим участием.

Он посмурнел.

- Одно дело – физкультура, сынок. Другое – профессиональный спорт. Я вот смотрю на кафедру физвоспитания БГУ, там сплошь бывшие мастера спорта. После сорока – у всех проблемы. А уж как их всякой химией накачивают…

- Па, ты же знаешь. У меня самое крепкое здоровье в мире, но я всё равно буду беречься, на дам себя колоть, пусть даже это стоит мне чемпионства.

Тем более, точно знаю – мне пофиг спортивная наркология. В Сирии в одной из командировок змея цапнула. Ну, чесалась нога минут пять, и что? Это не пулю из брюха выковыривать.

Естественно, ему про мои похождения в прошлых жизнях знать не обязательно. Радующийся взаимопониманию с сыном, а также маленькому секрету от мамы, он чмокнул меня в макушку и оставил наедине с домашним заданием по математике.

Решать все эти примеры в третьем классе было просто. Сложно оформить как требовала учительница – в «правильных» клеточках в столбик, аккуратно, без помарок и исправлений.

На удивление трудно давался русский язык. Вроде бы владел им свободно ещё до рождения из нынешней мамы, но только разговорным и чтением, писаниной не увлекался. Кто придумал «жи», «ши» и прочие никому не нужные правила? Тому точно уготовано самое горячее место в загробной зоне.

А ещё прибавился белорусский язык. Бедная моя детская голова!

Но всё это искупила возможность заняться, наконец, боксом по-настоящему. В девять лет, а не в двенадцать или в четырнадцать. Почему-то навязанное мне задание отступило далеко на второй план. Этот спорт был привлекателен сам по себе, не только возможностью утолить чаяния властвующего надо мной инопланетянина и зашибить деньги. «Ведь бокс – не драка, это спорт отважных и тэ-дэ», пел Высоцкий и был сто раз прав. Мои преимущества – умение концентрироваться и восстанавливаться – компенсировались отсутствием врождённых талантов. Когда я выйду на ринг, сначала любительский, много позже – на профессиональный, всё в гораздо большей степени будет зависеть от результатов тренировок, чем от демонических способностей. А ещё от миллиона случайностей. Вот, у тех же Когана с Ботвинников спортивные перспективы перечеркнула злосчастная пятая графа в паспорте. Хоть, наверно, оба по большому счёту не считают своё еврейство неудачей.

Итак, сразу после уроков я понёсся на «Динамо», в спорткомплекс около известного всем минчанам футбольного стадиона. Ступив в раздевалку, ощутил этот непередаваемый запах спорта, впитавшийся в стены, скамейки, шкафчики и даже в пол аромат терпкого мужского пота, пролитого ради… победы? Но побед достигают единицы, в одной шестнадцатой любых сорев начинают тридцать два парня в каждой весовой категории, медали получают лишь четверо, проигравшие финалистам обычно не бьются за бронзу.

Главное – ради победы над самим собой. У каждого случается, поначалу – довольно часто, что болят ушибы, кровит лицо, растянуты сухожилия на запястьях, голова кружится после пропущенных ударов, и рациональная часть сознания вопрошает: ну и нафига тебе это счастье дальше? Куда проще забросить спорт или уйти в более травоядный и менее травматичный его вид.

И всё равно, невзирая на сопротивление каждой клеточки тела, заставить себя прийти в раздевалку, встать в общий строй и услышать команду «побежали», дорогого стоит. Такой парень, пусть в боксе не завоюет золотых медалей, добьётся многого.

Как назло, в числе других переодевались трое, памятные мне по первой смене в «Трудовых резервах» - терпила Володя, чернявый Моня и его приятель Даник, что сомневался в моей крутости на разборках у пристани.

- Кто к нам пожаловал! – усмехнулся Володя. – Шпанёнок с Луначарского! Что ты здесь забыл?

- И вам здрасьте, коллеги, - при слове «коллеги» грянуло дружное ржанье, смеялись даже незнакомые мне пацаны, не катавшиеся в спортлагерь – или за компанию, или уже наслышанные про тот конфликт. Не смутившись, а меня смутить сложно, продолжил: - Начинаю сегодня заниматься у Владимира Львовича.

Моня аж руками всплеснул.

- Сегьёзно? Не боишься? На гинг отвёгтку не возьмёшь!

Я подошёл к нему вплотную и громко, чтоб все слышали, шепнул:

- Тебе как товарищу по команде признаюсь: у меня пистолет есть!

Он отшатнулся.

- Вот, я же говорил, малёк – голимый понтогон. Такой мелкий, а уже… - вставил Даня.

- Лучше скажи! – в отличие от приятеля, Моне было не до шуток. – Пгизнайся, пыгнул бы меня отвёгткой?

- Только при угрозе жизни. Поверь, никого ещё не протыкал. И проверять не хочу. Но рядом – Комары, частный сектор. Там беспредельщики куда хуже, чем наши, с правой стороны Якуба Коласа. Не будешь готов драться до конца – хана.

- Бля… Даже не знаю.

- Моня, мы теперь в одной лодке. Если на тебя наедут, вступлюсь как за себя. Без скидок и компромиссов. Но и от тебя жду такого же. Мир?

- Миг… - он колебался секунду или две. - Но погоняло «гопник» – твоё, Валегик.

При этом не подписался броситься за меня с одной гранатой против двух танков. Зато в зал зашли общей толпой, мне не пришлось вертеть башкой в ожидании нападения сзади. Коган мазнул по нам взглядом, велел построиться, потом махнул рукой: все – бегом. Как он рискнул поставить в общий строй малолетку, весьма далёкого от двенадцатилетнего возраста – у него спросите.

Разминка была общей, и для новичков, и для продолжающих, и для разрядников. Просто бежали недолго, чисто для разогрева. Зал пересекали ряды скамеек, и не сложно догадаться – тренер заставил двигаться, перепрыгивая скамейку с правой стороны на левую и обратно.

Гимнастическая скамейка невысока, её и восьмидесятилетняя бабушка одолеет. Но только один раз. Через несколько минут мышцы в икрах ног начинают забиваться, каждый прыжок даётся тяжелее, потом – мучительнее.

Я заметил пристальный взгляд Когана и поблагодарил себя, что с детсада занимался самомучениями со скамейками и скакалкой. Да и гимнастика не прошла даром. Иначе отвалился бы через пару-тройку минут, под насмешки других боксёров.

Потом упражнения на руки, бой с тенью, на гибкость, на скручивание тела. И снова на ноги, все взялись за скакалки – и вперёд. На гимнастике, да и у папы Кима тоже не приходилось дремать. Но тренировочный процесс в боксе куда более энергозатратен, я это знал из аудиолекций инопланетной сволочи, теперь ощутил на своей шкуре.

Естественно, никаких спаррингов, с отвёрткой в кармане или без неё, на первых занятиях не предусмотрено, тут папа может быть спокоен. Коган разбил нас на три группы по степени опытности (или неопытности). Как старший тренер спортшколы отбирал из пополнения самых перспективных и вёл их до соревнований.

Мне посвятил несколько минут персонально – постановке джеба. Потом мной занялся один из его ассистентов.

- В боксе в нанесении удара участвует всё тело. Ты движешься вперёд, атакуя. А ещё лучше – навстречу противнику в контратаке, тогда его скорость складывается со скоростью твоей руки, усиливая удар. Смотри, как работает стопа. Доворачиваешь тело, плечи, последней в движение приходит рука. Цель – в двух сантиметрах внутри поверхности мешка. Ха-а!

Он вколотил в тяжёлый мешок рукой в перчатке так, что хлопнуло как пистолетный выстрел, сам мешок лишь чуть покачнулся. Я попробовал повторить. Получилось намного тише, будто на тот пистолет одели глушитель. Мешок, правда, качнулся сильнее.

- Понял свою ошибку? Ты не бьёшь, а толкаешь. Неужели всё забыл, чему научился в лагере? Резче!

Добившись кое-какого результата, он показал двойку джеб-кросс. Что-то тоже получалось, не блеск, но неплохо, учитывая, что все мои драчливые навыки и уроки Кима были прямо противоположные. Если в боксе одна рука вылетает вперёд, толкаемая всем телом, а вторая прикрывает челюсть, в карате сэнсэй часто держит ученика за плечи, чтоб не смещались при ударе. Атакующая рука, перед выпадом слегка сжатая в кулак, находится у пояса и вылетает к цели с доворотом, вторая противоходом резко возвращается назад, челюсть никто и не думает закрывать: если боец пробил точно ногами и сократил дистанцию до поражения кулаком или вытянутыми пальцами, противнику уже не до контрудара, надо уйти от нокаута. В боксе открытая челюсть – прямой билет в нирвану, когда звуки куда-то исчезают, и слышен как из другой вселенной только голос рефери, открывшего счёт.

В восточных единоборствах количество ударов, нанесённых или пропущенных в голову за поединок, сравнительно невелико. А в боксе случается обмен ударами, когда оба, плюнув на защиту, дубасят друг дружку минуту подряд, иногда – больше, пока не сцепятся в клинче, иссякнув. Удары не столь акцентированные, чем подготовленный нокаутирующий, оглушают лишь, не валят, это соревнование на стойкость и крепость башки. Как говорил один советский товарищ прапорщик, были бы у меня мозги – было бы сотрясение.

Если в «Трудовых резервах» боксёры гоняли меня больше на общую физуху, на «Динамо» создали «условия, приближенные к боевым». Порой Коган спускал на меня Моню или Даника – наносить одиночные и двойки для наработки навыков защиты. Били крепко, но без злости, никто не пытался меня уложить.

Вот что странно. На любые соревнования заявляется один боксёр от команды в каждой весовой категории. То есть все претенденты одного веса – конкуренты друг дружке, в том числе в пределах одной спортшколы. Я видел шутки, подначивания, иногда довольно грубые, пошлые и даже хамские, всё же боксёры-тинэйджеры из провинциального советского города, не Москва и не Ленинград, отнюдь не дети британских лордов. Но никакой злобы, интриг, подсиживания, подлости. Команда – семья, пусть и не по крови. У американцев, как я читал, культ индивидуализма развивается с самого начала. Тренер собирает самых отвязанных драчунов квартала и говорит: траханые ниггеры, только один из вас, сан оф бич, чего-то добьётся, переколотив в труху соперников, остальные – подохните, мазафака, потому что в люди выбивается только идущий по поверженным телам, и это не метафора.

Что ни говори, в советской школе бокса более человечные отношения. Нормальные. Тому же Когану зачтётся на Высшем суде воспитание этих пацанов, спишутся грехи. Но Владимир Львович сразу предупредил: начиная с чемпионата республики, где разыгрываются путёвки на Союз, уже будет говно. Подковёрные игры, и пятая статья – далеко не единственное, что может стать на пути, а то и вообще заставить повесить перчатки на гвоздик.

Для меня таким препятствием стала мама.

Проблема началась с милицейского сына Костика. Он старше меня, приблизился к возрасту, когда официально записывают на бокс, причём общество «Динамо» как раз относится к КГБ и МВД одновременно. Поэтому в конце декабря папа-старшина привёл оболтуса именно к нам, словно назло – в мои тренировочные часы.

Коган оценивающе осмотрел нескладного и неспортивного подростка. Заметил, что я поздоровался с соседями.

- Валера! Ты их знаешь?

- В одном дворе…

- Стань в пару с кандидатом. Только не усердствуй.

Я вообще Костика ни разу не ударил. Зацепил бы – отправил в больничку. Недоросль без перчаток набрасывался на меня, разве что ногами не лягался. Бил размашисто со всех сторон, так, что остальные побросали упражнения, смотрели цирк и гыгыкали. Удары были даже не как котик лапкой. Ма, разозлившись и поймав меня под горячую руку, стегала полотенцем сильнее.

Запыхавшись, Костя обернулся к тренерам и отцу, гордо заявив:

- Я победил! Он даже ни разу не попал в меня!

Ржали так, будто пацан рассказал самый смешной анекдот про Брежнева. Даник, отсмеявшись, не преминул заметить:

- Легенда о непобедимых уличных бойцах с бульвара Луначарского резко потускнела.

Но мне было не до смеха, когда на родительском собрании по поводу окончания второй четверти ма услышала замечание классной, что «Валерик мог бы учиться и лучше, если бы старался». Как установило следствие впоследствии, прошу прощения за каламбур, встряла одна из мамаш нашего двора, общавшаяся с милицейским семейством. Дурища заявила: какие там уроки, если у Валерика вся голова на боксе отбита!

Мама вернулась домой в настроении, которое я бы охарактеризовал словами её кавказского ухажёра, лежащего на тротуаре с отбитыми гениталиями: «Сразу рэзать!»

О роли отца она догадалась элементарно: ребёнка не запишут в спортивную секцию без письменного согласия хотя бы одного из родителей.

- Больше никогда и никакого бокса, слышите вы, оба!

И это были самые мягкие выражения за вечер.

Глава 5

5

Поединки дома и во Дворце спорта

Почему-то родители спорили в моём присутствии, даже не предполагая, что ребёнок понимает многое. Например, наказание для папы «спишь на раскладушке» я уловил чётко. Значит, когда после отбоя приспичит пописать, ничто не препятствует идти из своей комнатёнки через общий зал в туалет, не опасаясь, что помешаю копошению двух тел под одеялом.

Вывалив кучу обвинений в адрес отца, мама, изображавшая Нюрнбергский трибунал в одном лице, принялась за меня.

- И за что мне такое горе? До защиты диссертации остались считанные недели! Почему я должна рвать нервы из-за твоей дурости?!

- Не рви. Просто не мешай мне заниматься любимым спортом.

В подобном тоне я впервые разговаривал с ними.

- Зверёныш! Нахватался у боксёров всякой гадости! - взбеленился отец, сам подписавший добро на мои тренировки у Когана и хранивший билеты на чемпионат СССР. Правда, не ждавший расплаты в виде отселения на раскладушку.

Мама не согласилась уступить ведущее место в полировке обычно примерного и послушного чада, поэтому перехватила инициативу. Я узнал, что боксёрскими занятиями ставлю крест на её научном будущем. Какая существует связь между спортом и очень неспортивной политэкономией социализма, объяснимо только женской логикой, мне недоступной.

- И чего ты добьёшься, ма? В лучшем случае станешь доцентом и будешь до конца жизни втирать студентам херню о преимуществах плановой экономики над буржуазной. Хоть у всех имеются приёмники, и каждый знает, что самый завалящий работяга в Америке получает больше нашего секретаря обкома.

Молчание длилось добрую минуту.

- Евгений! Убери приёмник из его комнаты. И никогда не включай при нём. Не дай Бог, что-то ляпнет в школе.

- Думаете, родители, не понимаю? Все делают вид, что любят дедушку Ленина, верят Брежневу, а сами смеются над анекдотами про Ленина и Брежнева. Но товарищ майор берёт на карандаш, кто больше других рассказывает анекдоты и смеётся. Поэтому лучше молчать.

- Хватит умничать! Ты, мелкое недоразумение с отбитой головой! Марш в свою комнату! Евгений, что ты стоишь?

Он отвесил мне оплеуху, чисто отводя от себя гнев супруги. Мама нередко давала волю рукам, отец только пару раз ухо крутил. Поскольку телесные наказания считались в порядке вещей, не обращал внимания. Сейчас же наступил момент истины. Или я отвоюю свой суверенный кусок мира, или мама укрепит своё право кидать любые кони.

Ничего не сказав, отвернулся и ушёл к себе. Наутро отказался завтракать.

- Ешь, чёрт бы тебя побрал! В школу опоздаешь!

Мама ещё клокотала после вчерашнего.

- Не пойду.

- Что ещё за новости?

Мы препирались в коридоре на пороге кухни. Отец ушёл раньше. Она, уже одетая к выходу по каким-то сверхважным диссертационным делам, и я, в майке и трусах.

- Без бокса моя жизнь не имеет смысла. Есть и ходить в школу я не собираюсь.

- Марш на кухню!

- Нет.

Она сорвалась. Схватила с ближайшего стула отцовский ремень и отхлестала, несколько раз попав по лицу.

- Это тебе за бокс… Это тебе за хамство… Это тебе за гадкие слова о политэкономии!

Я не дрогнул, только стоял прямо и принимал удары, не моргнув глазом. Самое сложное было остановить регенерацию, иначе рубцы исчезнут до её ухода. Когда угомонилась, быстро оделся и пошёл к двери.

- Ты портфель не взял!

- Он мне не нужен, мама. Я иду в поликлинику, чтоб мне наложили лекарства на лицо. Потом в милицию – рассказать, что сделала родная мать. Письмо в университет тебе обеспечено. Прикинь: не надо больше волноваться о защите диссертации.

Она побелела.

- Остаёшься дома! Я запру дверь.

- Не забудь вырвать провод телефона, а то позвоню ноль-два. Забери простыни из дома, чтоб не связал и не спустился на четвёртый этаж: я – гимнаст, мне не трудно. И всю бумагу, потому что буду бросать из окна записки: спасите! Потом, из детской комнаты милиции, попрошусь в спортивный интернат «Динамо» и больше не хочу тебя видеть.

Она подтянула стул и плюхнулась на него попой.

- Ну почему? Столько лет не знала от тебя проблем. Все жалуются: дети непослушные, шалят, капризничают. На тебя не нарадовалась. И вдруг…

- Вспомни, как семь с половиной лет назад ты обещала, что не будешь препятствовать моим занятиям боксом. Когда я разбил стекло «волги» и спас тебя от кавказских насильников, ударив самого дерзкого в яйца.

- Не помню… Про бокс не помню. А откуда ты знаешь про насилие?

- Я много чего знаю. И почему папа сердится, когда я иду писать через четверть часа после отбоя, и откуда берутся дети, и массу другого. Кроме политэкономии социализма, конечно.

- Не дерзи.

- А ты не лишай самого для меня важного в жизни и тобой обещанного. Про милицию – я серьёзно.

- Я же тебе не враг! – у неё полились слёзы, размывая дешёвую советскую тушь, нанесённую к тому же слишком густо. – Я тебе добра желаю. Ну, пусть я только доцент. В будущем. А ты?

- Ну, точно не буду горбатиться за триста пятьдесят рублей. Поеду на Европу и на Олимпийские игры. Посмотрю мир, заработаю реальные деньги. Ваше с папой убогое существование не для меня.

- Это тебе еврей Коган пообещал?!

- Он – неудачник. У него ни черта не вышло. Минск для него – тупик. Как говорил ваш картавый Вовик, «мы пойдём дгугим путём».

- Каки-и-им путём?!!

- Мама, мне девять с половиной лет. Думаешь, я могу просчитать взрослую жизнь всю наперёд? Только знаю, чего хочу, и магистральное направление – бокс. Ты ни черта не желаешь слушать и только готова бить по лицу – мне за месяцы тренировок никто так не съездил. Или ты со мной, или я без тебя. Выбирай.

- Я же столько для тебя сделала…

- И перечеркнула единственной глупостью.

Быть может, впервые за эти годы она пристально посмотрела мне в глаза. Похоже, содрогнулась, что-то увидев в глубине. Неужели демона?

Во время одной из командировок на Землю я смотрел фильм ужасов «Омен», где американской семье подменили в роддоме ребёнка на дьявольское отродье. Он рос совершенно беспроблемным, никогда не болел. А однажды типа случайно убил свою мать. «Вышний» устроил подмену ещё внутриутробно, генетически – я её сын. Неужели чисто эмоционально, на уровне инстинктов, она о чём-то догадывается?

- Ты порой говоришь как совсем взрослый. Ерунду говоришь, но взрослую.

- В спорте как на войне – взрослеют быстро. Короче. Сегодня я иду в секцию как всегда. И завтра, и так далее. Будешь против – у тебя нет сына.

Конечно, я был страшно зависим от родителей. Отец до колик боялся любых скандалов, из кожи вон лез бы, чтоб замять, и замял бы наверняка. Точнее, замёл бы как сор под ковёр. Педагогический мордобой подрастающего поколения практикуется повсеместно, папу лишь пожурят, что не справился с ситуацией внутри семьи. Поэтому я блефовал. Но сработал эффект неожиданности.

- Давай так. Сегодня сиди дома. Пусть лицо пройдёт. Завтра иди куда хочешь.

- Сегодня. Скажу – хулиганы напали, поверят. У нас почти все пацаны из неблагополучных районов. А вот в школе это действительно не стоит показывать. Напиши записку классной.

Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понимать – она попробует отыграться. Женщины не умеют проигрывать и всегда будут искать путь к реваншу.

Это пророчество сбылось уже в субботу, когда я вернулся из школы и засобирался к Киму. Мама вдруг «заболела» и попросила посидеть с ней.

- Кто тебе дороже – спорт или родная мать?

Отец был в универе, началась зачётная сессия, и горе тем студентам, кто не выучил судьбоносные решения XVII съезда ВКП(б).

- Хорошо. Я вызову тебе врача. Температуру мерила?

- Думала, ты меня пожалеешь! Любовь родного сына – лучшее лекарство… Не надо врачей!

- Я тебя люблю, - соврал, не покраснев. – Хоть ты избила меня по лицу ни за что. Какие нужны лекарства? Напиши на листке, я сбегаю в аптеку.

- Не надо мне лекарств… Дома всё есть. Нужно просто отдохнуть, набраться сил. Посиди со мной.

Посидел. Ровно пять минут. А потом надел серое безобразное пальто, типичную верхнюю детскую одежду для зимы в начале семидесятых годов, и бегом кинулся к институту физкультуры, навёрстывая опоздание. Фактически – только пересечь Ленинский проспект напротив «Столичного» и ЦУМа, добежал бы и в свитере. Но – «мама будет волноваться».

Опоздавших Ким карал отжиманием на кулаках. Полезно и не мучительно. Но, так или иначе, неприятно чувствовать себя наказанным. Отсчитав пятьдесят отжиманий, я подскочил и присоединился к основной группе.

Лидировал здесь Женька, в лагере небезуспешно ухлёстывавший за «королевой» Галей, правда, больше не вспоминавший про летнюю пассию. Он был тяжелее меня и выше ростом, поэтому конкуренции не составлял. Гонял по залу с резвостью дикого горного козла, задавая темп.

Нарушая общий ритм, а после разогрева пацаны обычно начинали боевые упражнения, папа выстроил группу, нас ходило двадцать человек, сказав, что сообщит нечто важное. Мы подобрались.

- Друзья! Ученики! Скоро наступит новый тысяча девятьсот семьдесят первый год, и самый лучший подарок нам сделал Белорусский республиканский совет общества «Динамо». Наша секция, включая четыре других группы, официально получает право участия в турнирах по дзюдо. Но это ещё не всё. В виде эксперимента нам предоставляется статус кадрового резерва для МВД и КГБ, поэтому я вправе обучать вас боевому самбо. Позже будем участвовать в соревнованиях.

Мы замерли. Потом на весь зал прогремело: ур-ра!

А я не знал, как к этому относиться. После распада СССР бывшие самбисты сделали серьёзные деньги в контактных единоборствах. Через какое-то время я больше не смогу совмещать бокс и уроки папы Кима, проповедовавшего собственный стиль, смесь дзюдо и карате-до. Говорят, он ещё пацаном служил в войсках НКВД, охранял пленных японцев на Дальнем Востоке и тренировался с ними… Не уверен, что это – правда. Да и сколько же ему лет? Война с Японией закончилась больше четверти века назад!

Да, мне не хочется уходить из просторного подвала института физкультуры, бросать Кима, Женьку и остальных. К тому же боевое самбо и прочее руконогомахательство куда ближе к реальным схваткам для силовиков и просто желающих уметь постоять за себя, чем оторванный от этих реалий бокс. Но бокс собирает больше болельщиков. Он – спорт самодостаточный, а не утилитарный комплекс самообороны. «Вышний» точно не позволит променять его на иные единоборства.

И так, до какого-то времени я вынужден сидеть на двух расползающихся стульях, удерживая их мышцами полупопий, чтоб меня просто не разорвало по складке задницы.

Отдам должное Киму, он не был фанатом классики карате, такие заставляют подопечных двигаться исключительно перетеканием из одной правильной стойки в другую, сэнсэй давал куда больше простора, настаивая лишь, чтоб в начале любого приёма тело принимало наиболее эффективное положение. Больше всего поощрял удары без подготовки, способные стать неожиданностью для противника, учил работать преимущественно ногами, не давая сопернику по его инициативе прорваться в ближний бой. А вот пробив защиту ударом стопы или пятки, разрешал идти на добивание кулаками либо захватывать руку конкурента для болевого. Ким не поощрял борьбу в партере и почти сразу поднимал спортсменов, что мне по душе: катание в обнимку двух потных мужских тел по ковру к взаимному удовольствию обоих неуловимо отдаёт гомосятиной, прошу прощения у мужественных гетеросексуальных адептов вольной и классической борьбы.

Тренировка непременно сопровождалась медитацией в позе лотоса. Ким читал какие-то мантры на непонятном мне языке. Вслушиваясь в его голос, я отключал волю и отдавался куда-то уносящим меня вдаль медитативным потокам. Именно в эти минуты внутренняя энергия копилась с утроенной или учетверённой скоростью, ссадины и синяки заживали практически моментально, куда-то пряталась усталость тренировки… И это было здорово! Коган, до мозга костей материалист и европеец, подобными техниками не владел.

Зато разнообразие ударов руками, заученное мной на «Динамо», намного превосходило схваченное у Кима. Невероятно прогрессивный для «эпохи застоя», Владимир Львович давал ученикам западные приёмы, не приветствующиеся советской школой бокса. Те же спартаковцы Ботвинника вряд ли отрабатывали джолт или оверхэнд. Сами названия ударов – кросс, хук, джеб – не одобрялись в английском оригинале, высочайше рекомендовалось заменять на русские аналоги – крюк (хук), прямой (джеб), нижний крюк (апперкот). Но эта рекомендация вылилась в пердёж в муку. «Вот апперкот, и я в углу, вот я едва ушёл...», - пел Высоцкий, и многомиллионная армия болельщиков советского бокса прекрасно понимала, о чём речь, она, наверно, задумчиво чесала бы затылок, если бы Владимир Семёнович что-то там завёл бы про «нижний крюк».

За зимние месяцы я отработал в себе очень нужный навык. Если во время удара кричал внутри себя «пли!», накопленная энергия выплёскивалась без остатка, даруя иллюзию, что прошибу кулаком или ногой бетонное перекрытие. То же «пли», но без нажима, позволяло расходовать ценный запас по частям, усиливая несколько избранных ударов. И Ким, и Коган порой замечали, что при желании могу повторить убийственный прямой, я виновато пожимал плечами: якобы такое выходит в бою на кураже и спонтанно, под заказ – никак. Даже тренеры не должны были знать про тайное оружие.

Дома пока всё устаканилось. Работая на износ, я отчаянно сражался за успеваемость, троек не допускал, проскакивали пятёрки. По физкультуре, конечно, были только пятёрки. В классе слыл нелюдимым заучкой. Всё же мне, далеко не ребёнку внутри, чуть комфортнее в обществе тинэйджеров и взрослых тренеров, чем третьеклассников, стреляющих через трубочки жёваной промокательной бумагой и дерущихся портфелями. Раз, на глазах мальчуковой половины класса, сказал себе «пли» и разбил рукой доску сантиметровой толщины, естественно, по школе поползла страшная обо мне слава, никто не приставал. Даже мелочь не трясли.

Мамины подкаты – давай сегодня ты пропустишь тренировку, сходим погулять в парк, я стойко игнорировал и выполнял обязанности примерного плюшевого ребёнка лишь по воскресеньям. Чаще всего они оборачивались визитами к бабушке-дедушке и попытками там раскормить внука, несмотря на все мои потуги удержаться в налегчайших весовых для юниорских возрастов – и в боксе, и в самбо, я по-прежнему смотрелся как гимнаст-юниор очень сухого телосложения.

Что любопытно, часть пешего променада неизменно пролегала по улице Радистов, где торчали две высоченные ажурные мачты глушилок, забивающих грохотом падающих камней радиопередачи западных «голосов». Главные вредители радиотрансляций на улице Радистов – на таких парадоксах и нелепицах был построен Советский Союз, но только я один точно знал, что «нерушимому» до развала оставалось жалких два десятка лет.

Ещё одна странная черта советского общества, я бы её назвал «нельзя, но если нужно, то можно», помогла группе Кима принять участие в соревнованиях по боевому самбо на приз Белсовета «Динамо». Закрытость ментовско-гэбешной структуры сыграла на руку. Будь это соревнования по общедоступным, тем более – олимпийским видам спорта, привлечение малолеток к контактным единоборствам наверняка бы вызвало скандал с разборками во всяких райкомах-обкомах, где ответственные партийцы со скорбно-сосредоточенными лицами изображали бы заботу о сохранности здоровья подрастающего поколения. Но в закрытом мире ментов, чекистов и армейцев подобное проскакивало легко. Они даже ангажировали недавно построенный Дворец спорта на Парковой магистрали.

Как оказалось, полуподпольное обучение юных боевому самбо проскакивало не только в институте физкультуры. Юношеских команд набралось аж восемь по республике, и это только под крышей Краснознамённого Белорусского военного округа, КГБ БССР и МВД БССР. Расцвет нелегальных рукопашных секций начнётся лет через десять, после фильмов «Пираты XX века» и «Не бойся, я с тобой», когда пропаганда каратэ полилась на головы молодняка прямо с экранов советских кинотеатров, а ещё через пару лет в Беларусь хлынут видеокассеты с Брюсом Ли и крутым техасским рейнджером Чаком Норрисом. Но и тогда, в начале семидесятых, парни рубились в подвалах! Хоть и не столь массово. Тяга к мордобою у советской (и не только советской) молодёжи была в крови.

Ким, пусть человек немолодой, но продвинутый, добыл к соревнованиям кинокамеру на штативе и внушительный запас восьмимиллиметровой киноплёнки, заставив одного из кохаев (учеников), освобождённого от сорев из-за травмы, научиться снимать, и застолбил место у прохода, с которого был хорошо виден ковёр. Поскольку группа Кима представляла «Динамо», Коган, скрипя сердцем и зубами, дал добро на двухнедельный перерыв в занятиях боксом ради самбо, он гораздо ревнивее относился моему совмещению профессий, чем азиатский сэнсэй.

Юниоры начинали соревновательный день первыми, на разогреве, так сказать. Поскольку мы разделялись не только по весовым, но и возрастным группам, наших четвертьфиналов получилось много. Поэтому в центре зрительного зала разместили два ковра.

Шёл февраль, мама укатила в Москву утрясать какие-то мелкие вопросы в связи с прохождением её диссертации в ВАКе, меня, о чудо, взялся сопровождать отец. Мы прибыли на час раньше начала боёв, чтоб я переоделся и размялся, в числе ранних зрителей папа раньше меня заметил Когана и побежал к нему жать пятерню. Меня присутствие Владимира Львовича скорее смутило, чем подбодрило.

В раздевалке команды, кроме привычных трусов, куртки и борцовок, я нацепил шлем и прочую амуницию, её не хватало, мы передавали друг дружке по очереди. Шлем был велик и сползал на глаза, мешая, с удовольствием бы его скинул, но не допустят к поединку. Это с раковиной для мошонки проще, не видно со стороны, нацепил ты её или нет.

- Твой соперник – разрядник по самбо, - предупредил тренер. – Ручаюсь, склонен к захватам и броскам. Бей, не дай себя захватить!

- Понял…

Наконец, прозвучало: Роман Серебряков, четырнадцать лет, рост сто шестьдесят семь сантиметров, вес сорок один килограмм, СКА, город Барановичи, и Валерий Матюшевич, двенадцать лет…

Вот так. Поскольку малолеткам вход не рекомендуется, хитрый Ким приписал мне два года. Сказал: как в войну, когда шестнадцатилетние рвались на фронт. Ну, повоюем…

Армеец был сухощавый, выше меня ростом, руки-ноги длинные, такому бы бить, а не кувыркаться в партере. Я решил помочь ему с выбором, стал почти прямо, ноги на ширине плеч, едва выставив вперёд левую, руки поднял к лицу. Не боксёр, не каратист, не борец… Кто?

Едва прозвучала команда судьи, Роман бросился в ноги, рефлекс оказался сильнее. В ничтожную долю секунды, когда его руки начали движение вниз, а голова опустилась на удобную мне высоту, зарядил ему оверхэнд правой в лоб, шепнув про себя «пли» в четверть силы, ребёнок всё же, и шагнул навстречу, выставив колено. Падал он уже практически в бессознанке, когда носом клюнул меня в коленную чашечку и покорно растянулся на ковре. Судья зафиксировал нокаут на второй секунде схватки. В это время что-то очень зрелищное, с прыжками и выбрасыванием ног происходило на соседнем ковре. Мою скоротечную встречу с армейцем зрители практически не зафиксировали… А жаль.

Я перетёк в зрители, полуфинальный бой – завтра.

- Ты – монстр! – довольно закудахтал отец. – Уложил его как…

- Аккуратно и не растрачивая сил. Завтра может попасться более сильный. Па! Помнишь подзатыльник, что отвесил мне перед Новым годом? Когда ма орала «не пойдёшь на бокс»?

- Не очень… А что?

- Помни. Как боец я много сильнее тебя. Вырублю одной левой. Не даю сдачи, потому что ты – мой отец. Но не злоупотребляй терпением. Понял?

Он в испуге отодвинулся, насколько позволяла фанерная сидуха с откидным сиденьем. Потом улыбнулся, и улыбка вышла противно-заискивающей:

- Ну что ты, сынок! Я же – любя. Мы же друзья…

Что ни говори, профессия накладывает отпечаток. Доцент истории КПСС, политэкономии или, как мой, научного коммунизма получает повышенный шанс стать гандоном во всём.

Как-то упустив, что регламентом предусмотрена категория «ветераны», слегка офигел, когда в полутяже объявили Кима Васильева, шестьдесят один год, против какого-то мента. Их схватка длилась дольше, чем моя с Серебряковым. Тот был типичный боксёр, но знающий уязвимость ног, сыпал длинными боковыми ударами, не забывая о защите, как говорят в авиации, «нижней полусферы». Сэнсэй легко двигался, потом раскрылся, и ему прилетело. Но не свалился, а перехватил кисть соперника и, не выпуская её, стремительно крутанул, взяв на болевой. Боксёр вскрикнул, припал на колено и отчаянно заколотил второй клешнёй по ковру.

Поднявшись на трибуну, где мы с Женькой едва не бросились его обнимать, Ким отмахнулся и пообещал:

- В полуфинале не выйду, снимусь. Хотел вот проверить, есть ли ещё порох в пороховницах…

- И ягоды в ягодицах, - завопил Жека, а я подумал, что тренер, в первую очередь, счёл необходимым устроить представление для нас. Чтоб знали – он не только теоретик.

Утром смотрели кино, как только просохла плёнка. Я впился глазами в экран, когда увидел своего следующего соперника, буквально размазавшего попавшегося ему бедолагу в четвертухе.

- Типичный чистый каратист, - оценил его Ким. – Смотри, дерётся здорово, технично, но слишком уж академически правильно. Лови его на нестандарте.

Сын какого-то офицера из внутренних войск МВД, он даже на ковёр вышел в белом каратешном кимоно вместо самбистской борцовской куртки, но судья не сделал замечания: нормальная спортивная форма – дефицит в СССР, как и многое другое. Трусы у него были ярко-красные пролетарские, борцовки с лихой эмблемой «Адидас», интересно, где его папа достал. Шлем поправлял как и я, ему тоже мешал.

- Вячеслав Бокарев, «Динамо», Минская область…

Да, он рубился грамотно. Простреливал длинными мае гэри и ёко гэри, почувствовав мою слабину, кинулся вперёд с серией цуки, но уж боксёра не удивить мельканием рук. Однако это были отвлекающие удары, в голову слева прилетел недетский маваши.

Техника каратэ предполагает брать его на блок, желательно так, чтоб нога атакующего бойца пострадала от жёсткого контакта. Но рефлексы боксёра заставили сделать нырок и сайд-степ влево, его стопа только сёрбнула сверху по шлему. Для удара каратэ с неподвижными плечами парень скакал для меня далековато, а вот размашистый левый свинг с доворотом и включением всего тела, от стопы до кулака, качественно вонзился ему в башку, я даже «пли» не успел.

Это довольно медленный удар по меркам бокса, рука идёт по очень заметной круговой траектории. Но Бокарев явно не имел опыта махаться с боксёрами и пропустил.

Я тут же рубанул его под колени сзади низким маваши. Соперник, слегка оглушённый, неуклюже взмахнул руками, дав возможность схватить себя за любезно выставленную кисть. Я подпрыгнул и упал на спину, удерживая его руку, ногами опрокинул бедолагу на ковёр – они давили ему на грудь и на голову.

Бокарев не сдавался. Его локтевой сустав, видно, обладал большой степенью свободы, согнувшись против естественного хода на немыслимый угол. Ещё секунда-две, и судья поднимет нас в стойку, зафиксировав удержание, но не чистую победу болевым… Чёрт побери, у меня же гимнастическая гибкость! Я выгнулся на мостик, пихая его локоть пузякой, а кисть продолжал гнуть вниз. Только когда сустав затрещал, парень хлопнул, наконец, по ковру.

Когда поднялись, спросил его:

- Зачем терпел? Я же тебе руку едва не сломал!

- Тренер велел терпеть до последнего…

То есть тренеру нужна победа любой ценой, даже ценой травмы подопечного. В спорте хватает уродов.

В финал против меня вышел типичный боксёр, рвавшийся в ближний бой. В клинче я сместился, изогнулся и врезал ему левым коленом в печень. Уноси готовенького.

Что приятно, Женька в своей категории до шестнадцати тоже победил. Остальные кимовские выступили слабее.

Коган был в числе первых, поздравивших меня с «золотом». Все три поединка – досрочно! И одновременно был невесел.

- Валерик! – вещал он, когда брели от Дворца спорта к проспекту, к автобусным остановкам, это порядка километра. – Я видел, все три раза ты использовал боксёрские умения. Но только в связке с запрещёнными в боксе. Что же ты отмочишь на ринге? Дашь ногой в голову противнику? Рефлексы пальцем не заткнёшь.

- Вы правы. Но бокс – не самбо, сами говорили: до четырнадцати об официале не может быть и речи. Обещаю тогда завязать и готовиться только к боксу. Но сейчас кроме самбо какой у меня выбор в соревнованиях?

- А куда ты спешишь?

Тренер запахнул воротник плотнее, конец февраля выдался морозным, весной не пахло.

- Жизнь коротка. Времени на второй шанс не оставляет. Поэтому первый надо использовать быстрее.

- Который раз убеждаюсь – ты много старше, чем выглядишь. Ну, посмотрим.

Меньше всего почётной грамоте «Динамо» и золотой медали победителя из медной фольги обрадовалась мама. В ВАКе потребовали доработки диссертации и повторной защиты, потому что в тексте обнаружилось несоответствие цитате из священных скрижалей Владимира Ленина «Как нам реорганизовать РАБКРИН». Наверно, машинистка при перепечатке маминой рукописи допустила ошибку. Так или иначе, я приблизился на шажочек к цели стать чемпионом, мама свой шажок к доцентству провалила.

Ночью из-за закрытой двери неслись рыдания, мешавшие уснуть.

Ну, блин, разве так можно? Проблема имеет решение. Денег нам с двух зарплат хватает, папа скоро получит щедрый гонорар за книжку «Руководящая роль Минского обкома КП(б) Белоруссии в организации коллективизации на территории области», за эту нетленку отгребёт не менее четырёх тысяч рублей. Чего убиваться-то?

Глава 6

6

«Спортивная» семья

В семьдесят первом, когда лагерь «Трудовые резервы» остался позади, где я чувствовал себя едва ли не ветераном, шутка ли – второй раз, папа огорошил нас новостью: закладывается новый ведомственный дом, специально для сотрудников Белгосуниверситета. Поскольку в семье два кандидата наук, мама-таки вымучила повторную защиту и прошла ВАК в Москве, а на трёх членов семьи в полуторке на площади Якуба Коласа метров не много, папа как член парткома БГУ претендует аж на трёхкомнатную! Он, естественно, подключил все возможные рычаги и знакомства, мобилизовал тестя, поднявшего выходы на райком через боссов железной дороги и знакомства через снабжение продовольственными дефицитами. Короче, от пехоты до кавалерии всё пошло в ход. Но не хватало какой-то вишенки на тортике.

- Сынок! – он начал с приторно-масляного предисловия. – Ты же знаешь, как мы все тебя любим.

Спич звучал на веранде дедушкиной дачи железнодорожников в Крыжовке, километрах в пятнадцати-двадцати от Минска. В августе здесь росли вкусные фрукты, на велосипеде нетрудно было доехать до Минского моря и вдоволь накупаться, рядом шумел грибной лес, словом, было неплохо. Я позволял себе несколько недель без тренировок, оставив только утренний кросс с разминкой и медитации.

- Знаю. Обычно за этим следует просьба.

- О! Она не обременительная. Нам с тобой нужно сфотографироваться для газеты «Физкультурник Белоруссии». Я договорился, будет репортаж: папа и мама, ведущие здоровый спортивный образ жизни, и сын, начинающий атлет.

- Ты сможешь настолько втянуть живот?!

- Я помогу, - предложила бабушка. – Обмотаю его эластичным медицинским бинтом. У меня его много. Накручиваю на ноги от артрита.

- Меня, пожалуй, тоже, - печально вздохнула мама.

Пока я носился как олень по спортлагерю, она, получившая длинный двухмесячный отпуск, как и все преподаватели вуза, сидела на даче, где готовкой командовала бабушка. Естественно, все домочадцы раздались вширь, один я мог отказаться от излишеств, больше налегая на ягоды и фрукты. А не на свинину, сметану, мороженное, тортики, маслицо, картофельную пюрешку, булочки, печеньки, зефирки… И это далеко не полный список обеденного меню, обязательного к употреблению.

Из спортивного инвентаря на даче имелся лишь отцовский шоссейный велосипед. Он прикинул, что отрегулирует седло под себя и примет «спортивную» позу. Ехать, наверно, уже не сможет даже под угрозой исключения из очереди на квартиру.

- Ключевой вопрос, родители. Где новый дом? Удобно ли вам добираться до БГУ, мне – до спортзалов?

Па и ма переглянулись. Дед насупился. Бабушка отвернулась, скрывая улыбку. Как мне кажется, она лучше всех в семье меня понимала, даже не подозревая, кто живёт в теле её внука.

- Туда ходит автобус с улицы Республиканской, - промямлил папа.

- Не тяни кота за вымя. Куда ходит? Как часто? Как долго?

Его половинка пришла на помощь.

- Два раза в час по расписанию, утром и вечером – чаще. Улица Одоевского, вряд ли ты знаешь такую… Не представляешь! Заявлений больше четырёх сотен на улучшение жилищных условий, многие в общежитиях живут, а там всего сотня квартир! – подумав ещё, мама вывалила самый неотразимый аргумент: - Очень престижный дом. Все такие как мы будут жить, профессура и доценты. С приличными детьми. Тебя не тронет никакая шпана.

- Да я сам любую шпану трону. Догоню и ещё раз трону. Но как представлю: до «Динамо» мне ехать сколько – час? До института физкультуры – полтора. И это в одну сторону! Не успел на свой автобус – жди минимум полчаса. Нет, спасибо.

- Так само же всё и решается! – ласково улыбнулась мама. – У тебя будет совершенно своя отдельная комната, гораздо больше нынешней. Я куплю тебе твои чёртовы боксёрские перчатки, и занимайся дома! А ездить с пересадками, конечно же, не позволю.

Её попытка реванша номер два. Или номер двадцать два, не считал.

- Озвучиваю варианты. Сами езжайте на Одоевского, меня оставьте на Якуба Коласа.

- Не выйдет, - возразил папа. – Старую квартиру придётся сдать.

- Второй вариант. Я перебираюсь к бабушке с дедушкой на Войсковой. Знаю, там дядя с семьёй живет, но одна комната свободная. Бабушка, дедушка, вы же меня не прогоните?

- Конечно – не прогоним… - начал дед и осёкся, глядя на дочь с зятем.

- Третий вариант. Спортивный интернат. По воскресеньям я буду приезжать на Одоевского или на Войсковой.

Его отмёл папа. Коль квартира выделяется государством на троих, въехать должны трое. Не отберут, наверно, но неприятности по партийной линии из-за лишних метров обеспечены.

- Как хорошо, когда в семье так всё просто решается! – я поднялся из-за стола. – Мы никуда не переезжаем и не фотографируемся. До вечера!

Я прекрасно понимал, что лакомый куш в виде удвоения занимаемых метров можно отобрать у моих родителей, только их убив. Вообще, само по себе понятие «дали квартиру» отдает беспредельным маразмом. Во всём мире жильём можно владеть на праве собственности, арендовать или пользоваться служебным. В СССР привыкли получать квартиры даром, правда, с большим трудом и отстояв очередь. Почему зарплаты с гулькин хрен? Потому что жильё бесплатное, здравоохранение бесплатное, обучение бесплатное… Да я бы болт положил на вашу бесплатность, дайте людям денег сообразно их полезному трудовому вкладу, и они сами себе купят всё необходимое… Нет, коммунисты не искали лёгких путей, а придумывали обходные, чтоб запудрить пастве мозги и скрыть своё бессилие обеспечить необходимым хотя бы на уровне ГДР, откуда Красная армия вывезла после сорок пятого буквально каждый гвоздик. Со слов дедушки знаю, он – военный железнодорожник, сам занимался высочайше одобренным мародёрством.

Я крутил педали велика и вспоминал, как вчера папа и дедушка, наклюкавшись коньяку, разоткровенничались друг перед дружкой на тему политики. Место способствовало – на некотором удалении от глушилок по улице Радистов «голоса» в приёмнике звучали гораздо чётче.

- Знаешь, дорогой Стефан Григорьевич, - заявил отец. – А ведь никто в коммунистов и коммунизм больше не верит. Вообще! Даже мы, коммунисты. Но из партии не выходим. Почему? Попрут с работы! И квартиру не дадут. И на повышение не отправят.

- Не, зятёк. Верят. Мало, но верят. И в Ленина, и в Сталина, и в нынешнего, с бровями. Идиоты, мать их…

- То есть Коммунистическая партия состоит из таких как мы с тобой, откровенных карьеристов, да? И конченных идиотов, принимающих бред из телевизора за чистую монету, - он налил ещё по одной. – Так выпьем за неё, сука, за Коммунистическую партию, потому что нам с ней хорошо!

Окончание разговора не слышал. Бабушка под надуманным предлогом утащила меня с веранды, где лились крамольные речи и звучали ругательства в адрес партии и правительства, не матерные, но всё же.

Вскоре перед велосипедом раскрылся простор Минского моря, на самом деле – не слишком большого водохранилища, но для лишённой больших водоёмов Белоруссии вполне себе здоровенного. Политический выбор ясен, пионэрский галстук надел, скоро приколю комсомольский значок, а при первой возможности заполучу членский билет КПСС. Не потому что верю в бессмертное учение Маркса-Ленина-Брежнева, а чисто ради возможности ездить за границу. Коган говорил: придётся рано жениться. Неженатых выпускают хуже, с ними больше шанс невозвращенчества.

Что делать с квартирой – не решил. Ясен пень, голос имею разве что совещательный, мои фээ по поводу переезда в жопу мира отметены заранее. Нужно только выбрать линию сопротивления, чтоб не впустую потратить восемь лет до совершеннолетия.

Бокс и боевое самбо дали мне ощущение настоящей жизни, а не только разыгрывания роли ребёнка, в теле которого очутился. Восемь лет изображать малька, потом тинэйджера-школьника и тупо ждать? Ну уж нет.

Был будний день, пляж недалеко от гостиницы «Юность» сиротел пустынностью. Лишь под деревьями сосновой рощицы на холме виднелась какая-то группа. Я поставил велосипед вертикально, уперев педалью в камушек, разделся и бросился в воду. Поплыл, отталкиваясь широкими гребками. Плавание – не моё в плане спорта, но какой кайф! Хоть вода уже прохладная, скоро осень.

Развернулся и поплыл к берегу, включив пятую передачу. Какой-то тип взял мой, точнее – папин велик и делово осматривал его.

Выскочив на мелководье, перешёл на бег.

- Чего лапаешь? Не твоё!

- А тебе жалко, козёл? Покатаюсь и верну.

Пацан деревенского вида, минимум лет шестнадцать на вид, запрыгнул в седло и надавил на педали. Не учёл, что у шоссейника колёса тонкие, проваливаются в песок, быстро не уедешь.

Тем не менее, он удирал к своим, а члены его компашки, той – что под соснами, подбадривали криками. Их не рассмотрел, какие-то девицы, пара пацанов. Был занят погоней, а, поравнявшись с задним колесом, сиганул вверх и влепил ему маваши в прыжке в голову. Руки на руле, защититься нечем… Угонщик рухнул на песок вместе с велосипедом, из уха показалась тоненькая струйка крови.

- Ты охренел, урод?

Наступавший на меня парень был, наверно, уже призывного возраста. Третий самец следовал в его кильватере и начал обход слева, явно отрезая путь к отступлению. Он до того лузгал семки, теперь ссыпал остатки в карман, освобождая руки.

Но я бежать не намеревался. Внимательно следил за пальцами, главный, похоже, зажал щепоть песка.

Четыре девицы городского вида и примерно того же возраста, шестнадцать-восемнадцать, с любопытством рассматривали представление, наверняка затеянное ради их развлечения.

Когда противников несколько, никакая тактика спортивных единоборств не канает. Бокс – вообще мимо, он предполагает единственного противника перед собой.

Одиночка в подобной ситуации уязвим со всех сторон. В том числе с ментовской. Их – семеро, в случае чего – семь слов против одного. Так что ни при каких условиях не имею права их калечить, иначе не избежать серьёзных поисков виноватого. При этом защититься от трёх лбов куда крупнее и старше – нетривиальная задача. Конечно, проще всего хлопнуться на коленки, взвыть «дядя, прости засранца», а потом залечить побои за счёт демонической регенерации. Но велосипед точно отберут, на нём па собрался позировать для «Физкультурника Белоруссии». И без того сложные расклады в преддверии новой квартиры станут ещё труднее.

Сзади донеслось шуршание и кряхтение, угонщик приходил в себя, скоро их будет трое в сборе. И я пробил майя гери самому высокому, не размениваясь на всякие предварительные ласки вроде «за урода ответишь». Парень явно чем-то занимался, увернулся и блокировал удар левой рукой. Его открытая челюсть словно просила: стукни меня, и я не мог противиться искушению, выписав кросс.

Ассистент получил ребром стопы в брюхо и сел на попу. По-моему, он вообще не горел желанием драться и не торопился вставать. На языке авиации – вышел из боя.

Я завернул высокому руку за спину милицейским захватом, подсёк, повалил на песок. Незадачливый угонщик велосипеда тормознул шагах в четырёх, не смея приблизиться.

- Тебе кранты, петушара… Найду – убью! – выл тип подо мной.

- Так в чём проблема? Вот он я. Что не убиваешь?

Девчонки начали хихикать. Шоу удалось.

- Убью-у-у-у…

- Мальчики! У меня к вам деловое предложение. Вы втроём поднимаетесь и дуете нахрен на пятьдесят шагов. Я спокойно уезжаю на велосипеде. Второй вариант: каждому ломаю руку и ногу, потом спокойно уезжаю всё равно. Если не поняли, я – серебряный призёр чемпионата Москвы по дзюдо. Ваша троица задохликов мне на один зуб.

Закрутил ручку ему сильнее, пока не начали трещать сухожилия. Ещё чуть-чуть – и сустав вывернется из плеча. Нажал босой ногой на шею.

- Э… Влад… Мы того… Ну нахер… Пойдём, наверное.

Первым здравый смысл проявил сидевший на пятой точке. Велосипедист к нему охотно присоединился. Когда отползли метров на тридцать, я отпустил Влада.

- Уходит твоя компашка. Догоняй.

Он встал. В глазах – звериная злоба. Но одна рука практически не действует, а он и с двумя со мной не совладал.

Впрочем, я недооценил упорство сельского Чака Норриса. Он зачерпнул ногой песок и швырнул мне в харю, потом бросился, пытаясь лягнуть сразу обеими ногами в прыжке.

Зря. Когда человек теряет контакт с землёй-матушкой, он становится на миг рабом инерции. Я же не терял и легко ушёл с линии огня, выписав ему вдогонку по затылку. Он как летел ногами вперёд, так и ляснулся на задницу. Взвыл, похоже – ударился копчиком, бывает. Сразу подняться и не пытался.

- Девочки! Хорошо повеселились?

Я отряхнул от грязи батин велик.

- Отлично! – ответила за всех самая зрелая и яркая, в зелёном купальнике. – Ты правда из Москвы?

- Зачем мне врать?

- А лет тебе сколько? На вид моложе Влада и его друзей.

- Пятнадцать. А что маленький – болел в детстве. Навёрстываю.

- Вечером танцы будут в «Юности». Приходи, - сказала вторая, не столь эффектная, но более томная, кокетливая. Будь ей восемнадцать и мне столько же, эту раскрутить на продолжение танцев в запертом изнутри гостиничном номере проще других.

- Простите, девочки, в четыре электричка, вечером поезд до Москвы. Отряхните от песка этих заморышей, очистите. На один вечер сгодятся. Третий сорт ещё не брак.

Со стороны Влада снова что-то проскрипело вроде «убью-у-у».

Я прихватил одежду и уехал, бросив разочарованную четвёрку барышень в компании неудачливых сельских бойцов.

Через неделю начался учебный год, я точно так же ходил к Киму и Когану, уверенных, что до семьдесят третьего, когда дом сдадут, ничего не изменится, там видно будет. В первое воскресенье сентября папа посадил меня и маму в «москвич», мы поехали смотреть новостройку. Одно утешало – там только выкопали котлован и вообще мало что двигалось. Но район был ужасен. Всего несколько пяти- и девятиэтажек поодаль, практически сплошь частный сектор вокруг – деревня Медвежино. Асфальт в щербинах, что тротуары, что проезжая часть. Строительный мусор и просто мусор. Край города виден невооружённым глазом. Особенно впечатлили деревенские аборигены, какие-то мятые испитые личности, тянувшиеся с сумками стеклотары к приёмным пунктам, и настоящие молодёжные банды. Одному не справиться с ними.

Даже мама, при всём её энтузиазме, передёрнула плечами. Робко заметила: к заселению здесь всё поменяется… Может быть.

Вдобавок, мимо нас в дыму выхлопа проковылял автобус единственного здесь проложенного сорок седьмого маршрута, совершенно убитый жизнью и пробегом ЛАЗ. Или ЛиАЗ, плохо разбираюсь. Двери не вполне закрылись, из передней торчала задница пассажира, не ввинтившегося внутрь всем фюзеляжем.

- Спасибо, папа. Очень уютно. Едем домой?

Назавтра он укатил пасти студентов БГУ, отправленных в Могилёвскую область на уборку картошки, а я неожиданно для себя нашёл с мамой компромисс. Она больше не возражала, что после переселения буду кататься в центр. Во-первых, стану старше на два года, а во-вторых, нормальному человеку нужно чаще уезжать из всего этого, чтоб не свихнуться.

Она была избавлена от сельхозработ по причине ухода за единственным малолетним сыном, но фактически видела меня лишь по вечерам и выходным. Ким готовил нас к союзным соревнованиям общества «Динамо», не отставал и Коган, заставлявший много работать с мешком, грушей и особенно капризной пневматической грушей. Почему-то в кино по пневмогруше боксёры лупили часто-часто тыльной стороной ладони в перчатке, в боях не используемой. Тренер заставлял наносить резкие и сравнительно редкие удары, требовавшие высокой точности по быстро движущемуся снаряду. Почти каждую тренировку надевал лапы и гнал меня на ринг. Учил бить, не забывая о защите, при каждом моём провале хлопал лапой по неприкрытой голове. Через месяц раскрыл причину марафона: он разрешил мне спарринги.

Я был в непонятках. Поскольку самые юные новобранцы были на несколько лет меня старше и обычно тяжелее, он в какой-то мере рисковал. В то же время я учился боксу второй год, что-то умел. Но первым против меня вышел на ринг Моня, не только старше и опытнее, но, вдобавок, куда тяжелее.

- Бокс!

Коган не вышел на ринг как рефери и командовал из-за канатов.

Примерно секунд через пятнадцать-двадцать до меня дошло, что он задумал – сбить с меня спесь, выросшую от успехов в боевом самбо. Соперник был не просто выше классом, он превосходил меня на целую голову во всём – сильно и точно бил, используя практически весь арсенал бокса, так как меня не боялся и мог тренировать любые удары и связки. Мои атаки принимал на перчатки и локти, моментально отвечая, его выпады в корпус и в голову довольно часто находили цель. Он не пытался нокаутировать, хоть пару возможностей ему я ему невольно предоставил. Всего лишь методично молотил, набирая очки и не давая заработать их мне.

Истекли две минуты.

- Стоп!

Я отступил в угол и положил руки на канаты. Вся концентрация ушла на восстановление избитого организма. Вытащил капу, во рту всё равно кровило.

- Валерий! У тебя единственная заслуга: ты не нарушил правила, не пытался пустить запрещённые приёмы из боевого самбо. Раунд ты проиграл по всем статьям.

- Выиграю второй.

За время его отповеди красная пелена, застилавшая мир, рассосалась. Я не то чтобы отдохнул и перезарядился, но вполне был готов биться дальше.

- Марш с ринга!

- Но учитель! Вы не предупредили, что раунд один! Знаете же, как у Высоцкого: вот он ударил раз-два-три и сам лишился сил, мне руку поднял рефери, которой я не бил. Потому изображал подушку для битья, выжидая, пока Моня выдохнется и пропустит плюху. Можно продолжить?

У Когана дёрнулась бровь. Фактически я обвинил его в нечестной игре. Заодно развалил план проучить меня мордобоем: маломерка стоял огурцом и ухмылялся, не сдавшийся куда более крупному бойцу.

- Бокс!

- Второй раунд из трёх! – я внёс свои коррективы, сунул капу в пасть и ринулся вперёд, стараясь навязать Моне обмен ударами.

В надежде, что тот всё же не попытается меня вырубить, вообще снял защиту, включив режим берсерка. На каждый удар моментально выбрасывал руку вперёд и с каждой серией доставал чаще. Разумеется, без всяких «пли», всё же подросток.

Так сражался знаменитый на Западе Рокки Марчиано, обладавший феноменально крепкой головой. И я, получавший в мозгах целый сноп искр после каждого пропущенного, но хоть в какой мере возмещавший себе ущерб, пока сам выбивал здоровье из Мони как пыль из старого половика. Партнёр подобными талантами не обладал.

Парень поплыл, и Коган снова крикнул «стоп». С Моней удалось лишь потому, что от него прилетало умеренно. Дрался бы он в полную дурь с самого начала, меня бы уже унесли.

- В третьем раунде, если бы это были соревнования, я бы его уложил, учитель. Миша, спасибо. Я тебя не сильно?..

- Вы оба – идиоты, совсем юный и старше! – разозлился тренер. - Зачем мне ваши разбитые рожи на тренировке? Мы учимся работать технично, грамотно. Если будете дубасить друг дружку так каждый раз, через месяц станете конченными идиотами. Никто и никогда не отрабатывает нокаут на тренировке на живом человеке! Даже на ринге соперника совсем не обязательно увечить. Рациональнее убедительная победа по очкам, чтоб ни у кого из судей не оставалось сомнений в вашем преимуществе.

Я покорно склонил голову, внутренне абсолютно несогласный. Та же биография самого Когана, да и Ботвинника свидетельствует: если бы они не миндальничали и роняли в Союзе своих противников на ринг, ни одна падла не воспрепятствовала бы их участию в международных соревнованиях. Не хочешь конкуренции – выруби конкурентов.

Так рассуждают американцы, Коган иной закваски. Мне нужно сделать восемьсот миллионов американских долларов. Значит, без вариантов – придётся быть кровавым пиндосом в советской шкуре.

- Вон с ринга. Оба. Валерий! Тебе рано в спарринг.

А я не спустился.

- Объясните, Владимир Львович. Вы не дали никаких установок. Бокс – это борьба за победу. Я боролся, Моня тоже. Во втором раунде рассчитывал, что он выдохнется, перейду в наступление, он будет защищаться и контратаковать. Но пошёл обмен ударами, вы не останавливали… Чего вы хотели от меня?

Ежу понятно: чтоб я взвыл в голос как побитая собака. Для этого инструктировал Моню, но не меня.

Коган переглянулся с моим соперником. Я вывернул дело наизнанку, переевреив обоих. Естественно, кому понравится!

- Тебе не нравится моя метода тренировок? Не держу.

«Спартак» Ботвинника, кстати, намного ближе к Одоевского, чем «Динамо». Но то – перспектива на семьдесят третий, я промолчал про переезд.

- Всё нравится. Только объясняйте подробнее. Извините, порой туго соображаю. Сделаю всё, что вы скажете.

Демонстрируя почтение, поднырнул под канат и спрыгнул с ринга. Но чёрная кошка пробежала. Коган всё же ставил меня в пару с другими, теперь чётко обозначая, что отрабатывается и как должен работать каждый.

С Кимом произошёл странный поворот. За лето он пообщался с какими-то адептами кун-фу, практикующими тактику и технику с упором на работу руками на короткой дистанции. Теперь после разминки мы попарно становились друг напротив друга в киба-дачи, стойке наездника, и молотили друг друга кулаками в корпус и голову, стараясь блокировать атаки соперника. Какие-либо ограничения на технику карате Ким для меня отменил. Бокс – боксом, но здесь боевое самбо.

Тем временем фотосессия «папа и я – вместе спортивная семья» не состоялась. По возвращении с колхозных полей родитель узнал, что его монография о заслугах компартии в создании колхозов и, соответственно, в организации массового голода среди крестьян, высочайше рекомендована в качестве диссертации на соискание учёной степени доктора наук. Осталась техническая мелочь – правильно оформить, подобрать научных оппонентов, провести через кафедру и учёный совет, а также через защиту, чем он с жаром и занялся. А уж семья из доктора идеологически правильных наук, практически профессора, в паре с ним доцента политэкономии социализма, была обречена на успех при распределении квартир.

Краем уха я слышал от родителей фамилию ещё одного претендента на жилплощадь в доме по улице Одоевского, 81. Из усвоенных от «Вышнего» уроков истории Белоруссии, а он вылил на меня всё, хоть косвенно имеющее отношение к условиям занятия боксом, тому предстояло стать Председателем Верховного Совета БССР и подписать в Вискулях эпохальный документ о ликвидации Советского Союза. На момент раздачи квартир в элитном доме, но неэлитном районе, Станислав Шушкевич был всего-навсего профессором и заведующим кафедрой какой-то там ядерной физики БГУ. До светоча настоящей науки – научного коммунизма – ему как до Китая раком. Тем более в сравнении с членом парткома университета. Физик-ядерщик с трудом выпросил для семьи двухкомнатную этажом выше.

Мы переехали в семьдесят третьем. Мамины надежды, что район благоустроится, оправдались лишь отчасти. Окна выходили на север, на деревню Медвежино, и это был совершенно не пасторально-прекрасный сельский пейзаж, а ряд домов-доходяг, обречённых на гибель надвигающимися девятиэтажками. Останки деревни выглядели бомжами, доживающими век под мостом. Их жители смотрелись не более празднично.

Отец объяснял: хибары снести очень трудно. В большинстве домишек никто не живёт либо по одному-двое, а прописано по пятнадцать, каждого полагается обеспечить квартирой в Минске из расчёта двенадцать метров жилой площади на душу. Поскольку земля в СССР не стоила практически ничего, а затраты на подведение коммуникаций считать было некомильфо, предпочитали тянуть кварталы дальше к кольцевой дороге, окружая подобные острова частного сектора, где капремонт и, тем более, реконструкция домов запрещалась. Город кишел деревянными скворечниками довоенной постройки, они занимали то ли треть, то ли вообще сорок процентов площади, за точность не ручаюсь.

Поскольку переезд состоялся до начала учебного года, перед шестым классом папа взял меня за руку словно дошколёнка и повёл записывать в новую, только открывшуюся школу номер сто двадцать семь. Она не была ближайшая к дому, в той иностранным языком был французский, а на Якуба Коласа я изучал английский. Слово «изучал» стоит взять в кавычки, уровень советского школьника в иностранном после пятого класса – ровненько нулевой, и, в общем-то, с тем же успехом я бы начал любой европейский, все основные мне знакомы, но родитель был уверен, что английский рулит. Возможно, он переслушал «голосов». Его, владеющего только русским и русским матерным, увлечение Англией и Штатами сколько-то десятилетий назад квалифицировали бы как «низкопоклонство перед Западом», попёрли бы не только из парткома БГУ, но и из КПСС вообще, а без партбилета преподавать научный коммунизм никто не позволит. Но близилась разрядка, во Вьетнаме война шла к концу, Судного дня ещё не началась, поэтому батя с важным лицом и ничего не опасаясь доказывал измотанной тёте-завучу, что английский его отпрыску кровно необходим. В итоге меня записали в шестой класс школы, относящейся к другому кварталу, чем папа обеспечил мне веселуху по десятый класс включительно.

Мальчиши-драчуны кучковались не только по месту жительства, но и по принадлежности к школе. В сто двадцать седьмой я слыл чужим, потому что жил в другом месте. Во дворе дома по Одоевского своим не стал, потому что тамошние пацаны поголовно ходили в сто двадцать шестую. В результате каждый поход в школу и обратно, примерно четверть часа в одну сторону, превращался в лотерею – услышу ли я сегодня «Эй, пацанчик, мелочь есть? А если найду?»

Как не грустно признаться, отдавал. Экономия пятнадцати советских копеек не приблизит к восьмистам миллионам долларов. И у нас, и в «Спартаке» Ботвинника случались эксцессы, когда боксёр, отбиваясь от шоблы в пять-десять гопников, ломал кому-то челюсть, менты, получив сигнал из больнички, устраивали разбор, шпана единогласно переводила стрелки на спортсмена. Не сажали, возраст уголовной ответственности не наступил, но добивались исключения из секции, а также ставили на учёт в детскую комнату милиции. Мой отец, вдобавок, получил бы подарок по партийной линии, а маминых «я же предупреждала!» хватило бы на десятилетия вперёд.

Её мечты, что жить будем исключительно в доцентско-профессорской среде, растаяли как дым. Окружение было пролетарским. Местами откровенно люмпенским. Наш дом считался населённым недобитой буржуазией. Употребив и закусив на детской площадке во дворе, местная алкашня непременно отливала и гадила по-крупному именно в наших подъездах, они не запирались. «Москвич», прекрасно ночевавший у площади Якуба Коласа, здесь всего лишь раз оставленный на ночь во дворе, лишился колпаков колёс и щёток стеклоочистителей, отец наутро, ругаясь на чём свет стоит, отогнал его в дедушкин дворик на Войсковом переулке, идея ездить в университет на занятия на собственной машине провалилась с треском.

А знал бы он, как судьба меня отблагодарит за его радения в отношении английского… Старая еврейка, обучавшая меня в девятнадцатой школе, владела им неплохо, несколько старомодно, правда. Её ограничивали более чем скудная школьная программа с замшелой методикой преподавания и полное отсутствие тяги учеников к любому иностранному языку. В СССР за рубеж ездили единицы, основная масса не имела шанса, так зачем напрягаться?

Мария Васильевна, которой заполнили вакантное место учительницы в свежеоткрытой школе, только закончила пединститут. Наверно – каким-то чудом и по блату, ровно также распределилась в Минск. Её первый урок выпал пятым и завершающим, сорвав меня с резьбы. Нет, я не был готов объяснять, что в тело шестиклассника вселился демон. Но её английский меня убил, особенно произношение.

После урока, когда мои новые одноклассники тайфуном сорвались с мест и понеслись к выходу, я задержался и выдал прочувствованный спич на английском языке, стараясь выдерживать британскую манеру речи, описав её ошибки в произношении и грамматике.

Та уронила классный журнал и рухнула на стул.

- Но откуда ты…

Она перешла на русский, я продолжал по-английски, как можно проще, вдруг не поймёт. Сказал I am a boxer, серьёзно тренируюсь и готовлюсь к международным соревнованиям, где язык необходим. Вынужден признаться, что у неё, при всём уважении к мисс Мэри Васильевне, вряд ли что-то почерпну.

Если бы у меня прорезались рога и копыта, бедолага не удивилась бы сильнее. Симпатичная, кстати, дамочка. Английский ей пригодился бы работать около «Интуриста», но формы не те, компактные. А так – вполне ничего. Росточком с меня, около метра пятидесяти пяти, стройная, с каштановыми волосами, стрижеными под Мирей Матьё. В глазах учительницы прыгали порочные чертенята, сейчас, правда, спрятавшиеся из-за моего наезда.

Довольно быстро опомнилась.

- Валерик! – начала она, надо же – на первом уроке запомнила моё имя. – Чем же я тебе могу помочь? У меня есть несколько книг на английском, не адаптированные. Учебники для вузов. Только давай сохраним в секрете этот разговор. Я сначала в Институт иностранных языков поступала, не прошла, тогда – в пед…

Где уровень подготовки несравнимо ниже. Позже, общаясь на тему книг, я узнал некоторые подробности. Даже не минчанка, она сумела распределиться в Минск и выхлопотала через районо отдельную комнату в рабочем общежитии. Как? Ответ могли дать только чертенята в её глазах.

А в ночь после знакомства приснился потрясающий эротический сон. Да, ко мне в постель пришла наша школьная Мирей Матьё, на простыне поутру впервые обнаружилось влажное пятно, организм сигнализировал: из детской фазы развития он переключился в юношескую.

Днём, когда ма не видела, я застирал и высушил простыню. Концепция «папа, мама и я – спортивная семья» или, в другой интерпретации «вместе дружная семья», в СССР не предусматривала своевременного полового воспитания. Слышал, подростки буквально с ума сходили, нежданно обнаружив первые поллюции или месячные.

Мама наверняка бы сочла, что начало перехода к половой зрелости в двенадцать – слишком рано. Тем более в квартире на Одоевского все комнаты были раздельные, не смежные, каждая имела отдельную дверь в общий коридор, и при вечернем походе в туалет я больше не беспокоил родителей, копошившихся под одеялом вопреки всеобщему заблуждению, что в СССР секса нет. Это у меня не было. Пока.

Я трахался только со спортивными снарядами. Перчатки и макивару в свою комнату не принёс, не желая накалять атмосферу, прибил только оструганный брусок в дверной проём на должность турника, на котором подолгу висел, растягивая позвоночник. По росту вписывался в график отца и очень не хотел останавливаться на его неполных ста семидесяти. Акселерация понемногу накрывала планету, но меня предпочла обойти стороной. Обидно…

Глава 7

7

«…Вот апперкот, я на полу и мне нехорошо!»

Голос рефери пробился в раненый мозг тускло, глухо, как с того света.

- Шесть, семь…

На восьми я вскочил, стал в стойку, пару раз махнул руками и снова замер в стойке.

- Девять. Бокс!

Слава кому-то там, грянул гонг. Мой угол нашёлся не сразу, я плюхнулся задницей вниз, даже не удостоверившись, что Коган успел подставить седушку.

- Заканчиваем?

- Нет… - я вытащил капу, невкусную такую, в крови и, кажется, в желчи. – Урою гада.

Самое печальное, не помнил кого нужно мочить и даже сколько раундов прошло – один или два. Обычного человека с таким сотрясением можно уносить. Я же впал в прострацию, пышно именуемую медитацией. Всего на сорок секунд, но и они позволяют кое-что.

Вдруг память включилась, будто её кто-то вставил в слот, соединив контакты. Забыл, а теперь вспомнил, я довольно много.

Февраль семьдесят четвёртого, юношеский республиканский турнир «Первая перчатка», рассчитанный на дебютантов. СКА, плюнув на это, выставил обладателя второго юношеского разряда Марата Гордеева, и я попал на него в одной шестнадцатой. Коган вообще не хотел меня заявлять, по правилам нельзя – слишком рано, согласился лишь потому, что Володька, лучший в той весовой категории, сильно простудился. Мне пришлось выдуть три литра кефира перед взвешиванием. Жеребьёвка… И сюрпрайз: фаворит из армейского клуба пересекается со мной в стартовом поединке.

К сожалению, первый раунд, где мне стало нехорошо на полу как в песне Высоцкого, практически полностью стёрся из головы. Начинать с разведки опять? Но тот раунд проигран по очкам, пройдёт второй по аналогичному сценарию – и я продул.

- Внимательнее в защите, - шепнул Владимир Львович. – Он уверовал в своё превосходство, раскрывается в ударе. Лови на встречке.

Пока я возвращал капу в пасть и поднимался, Гордеев прыжком преодолел две трети ринга и был готов зажать меня в угол моментально после команды «бокс». Рефери заставил его отшатнуться на шаг назад и запустил бой.

Хуже всего, «пли» израсходовано более чем на две трети, точнее не скажу. Видно, вложено в удары, не достигшие цели. Если в моём первом спарринге с Моней соперник был выше меня на голову по всем статьям, этот настолько же превосходил моего товарища по команде.

Семь бед – один ответ. Ценой снятия защиты и пропущенного бокового в голову ввалил ему кросс. В глазах армейца мелькнуло торжество. Он – явно сильнее и на обмене ударами забьёт меня как мамонта. Бах! И бах в ответ, снова бах-бах. Он пропускал, но без видимого вреда для себя, лупил на взаимность гораздо тяжелее, запустив чёткий алгоритм: ещё пяток таких парочек, и я поцелую ринг.

Обломись. Вместо очередного кросса я засветил ему джолт в солнышко, зарядив остатки «пли». Всё же подросток… Ну и хрен с ним.

Перчатка Марата просвистела мимо, он согнулся, не вернул руку к челюсти и получил хук левой. В его наклонённую голову очень удобно влетел апперкот, заставив распрямится. А потом сработали другие рефлексы. Выплюнув капу, я с криком засадил ему цуки в челюсть, наметив цель на два сантиметра глубже, чем ямка его подбородка.

- Стоп! Я сказал сто-оп! – разорялся рефери и даже не стал открывать счёт.

Разрядник сложился в коленках, рухнув вперёд как сломанная буратинка. Меня самого было впору уносить – накостылял он мне бескомпромиссно. Когда судья поднял мою руку, думал лишь об одном – не рухнуть самому.

Отдышался только в раздевалке. Следующего нашего выводил ассистент, ребята все вышли поболеть, Коган остался со мной тет-а-тет.

- Валера, что это было в конце? В боксе никто так не бьёт! И что ты орал?

- Кимэ. Добивание поверженного соперника, как правило – лежачего. Но Маратик стоял. Если бы я не провёл ему этот контрольный, очухался бы и накидал мне. Выиграл бы если не вчистую, то по очкам.

- У тебя переносица рассечена! Как ты в восьмушке выйдешь?

Я прижал руку, уже разбинтованную, к лицу и остановил кровотечение.

- Пустяки. Это его кровь. До восьмушки двое суток. Отосплюсь, погуляю. Завтра даже в школу не пойду.

- Бедота ты… Ни одной тренерской установки не выполнил. И зачем я с тобой вожусь?

- Главное дело – чтобы воля была к победе! – я процитировал столь популярного здесь Высоцкого в очередной раз, более любимого в народе, чем Пол Маккартни в Великобритании. – Согласитесь, Владимир Львович, воли к победе мне не занимать.

- Только растрачиваешь её и здоровье на пустяки. Подумаешь, одна шестнадцатая «Первой перчатки»! Я вас к чемпионату Союза готовлю. Там – да, ставки высоки. Сейчас тебе надо нарабатывать технику и беречь голову, а не получать сотрясение мозга. Ну-ка встань, притронься пальцем к кончику носа! Подними правую ногу и стой на одной, закрыв глаза.

Я выполнил. И попытался схохмить:

- Как говорил старик Рабинович на вопрос о самочувствии: не дождётесь. Нет у меня сотрясения мозга.

Если откровенно, то было, но прошло. Этого я, конечно, не добавил.

- Ладно. Дуй домой. Приложи снег к разбитым местам, твоей рожей будто бампер «волги» рихтовали. До четверга.

- Хорошо…

- И, Валера. Конечно, я тобой недоволен. Но всё же первый бой с досрочной победой – это отличное начало. Поздравляю!

Вряд ли от моей победы будет в восторге Ким. На 23 февраля у нас взяты билеты в Москву, на закрытое первенство «Динамо» по боевому самбо. И на тот же день приходится финал бокса. Мало того, что полторы недели перед ответственным соревнованием даже не заглядываю в борцовский зал института физкультуры, в столицу еду вымотанным боксёрским турниром. Вот если сольюсь в шестнадцатой или хотя бы в одной восьмой, хватит времени на всё… Наверное.

А ещё Вероника Леопольдовна влепит трояк по физкультуре за третью четверть. Обещала, по крайней мере, если я, её главная надежда, не выступлю за сборную сто двадцать седьмой школы на районной спартакиаде по гимнастике в конце февраля. Надо же – единственный реальный спортсмен в её классе и не защитит честь школы! То есть к разъезжающимся двум стульям боевого самбо и бокса в компанию затесалась маленькая школьная табуретка.

Поскольку я вернулся домой примерно в то же время, что и обычно с «Динамо», не пришлось признаваться в участии в соревнованиях. Запихнул грязную форму в ящик для белья. Ма обычно накапливала на загрузку стиральной машины «Урал», здоровенной, но без отжима, всегда ворчала, что моего вонючего и потного больше, чем от неё и папы вместе взятых, и одновременно выписывала мне фитили, если беру на треню несвежую майку: «подумают, что ты живёшь в семье бомжей». Так ненавязчиво, но абсолютно по любому поводу выражала своё недовольство моим спортом.

Прилёг на кушетку, начал читать Олдриджа «Последний дюйм» на английском, спасибо Марии Васильевне. Поскольку сам в прошлых командировках учился сажать самолёт, очень чётко прочувствовал ощущения пацана, впервые севшего за ручку управления. Пусть не последний дюйм, но вот последний фут перед касанием колёсами бетонки – он и правда исключительно важен…

- Евгений! Валерик! Это же ужас какой-то!

Я думал, ма увидела крысу и перепугалась, кинулся к ней в ванную, туда же спешил отец, отложив «Советский спорт». Нет, она просто держала мою белую майку с синей буквой «Д» и с красным пятном на груди.

- Валерочка! Тебя избили в кровь?! Больше никакого бокса!

- Кровь не моя. Так, пацан ушибся, отвёл его в раздевалку. Смотри, на мне даже синяков нет.

- В боксе, по крайней мере, с брусьев и с турника не свалится, - пробовал заступиться па, но ничего не вышло, у мамы началась очередная антиспортивная истерия.

- Я приняла решение! И не надо со мной спорить. В школе у тебя есть физкультура? Достаточно. Я места себе не нахожу, пока ты вечером один едешь с пересадкой через весь город!

- Кто же вас просил переезжать из центра?

Тут уже папа, считавший получение трёшки личной заслугой на уровне взятия Рейхстага, не на шутку взбеленился, обозвал меня «неблагодарной скотиной» и даже замахнулся, но отступился, заметив, что я рефлекторно поднял руки и встал в стойку.

- Ясно. Возвращаясь к напечатанному. Завтра же прошу в «Динамо» направление в спортинтернат. Только после таких проводов, дорогие родители, прошу не рассчитывать, что намерен вас навещать по воскресеньям.

- Это Коган, жидовская морда, тебя настропалил? – продолжал полыхать отец.

- При чём тут Коган? Мама обещала, что не будет препятствовать моим поездкам в центр – на «Динамо» и в институт физкультуры. Хоть это долго, неудобно, а больше всего не хочется возвращаться на эту вонючую окраину.

- Ты мне поговори…

- А я скажу. Не сильно хочу возвращаться в твою чудесную трёхкомнатную, где меня не понимают, не радуются успехам, не хотят даже слышать о деле, которому намерен посвятить жизнь.

Я развернулся и отправился к себе, раздумывая, сейчас начать собирать вещи или потом, но отец набросился на меня прямо в коридоре, пытался ударить, дико взвыл, когда перехватил его руки, начал пинаться… Мне ничего не оставалось, как заломать ему руку за спину милицейским захватом.

- Мама, звони в милицию, а лучше в психбригаду. Член парткома БГУ пытается избить двенадцатилетнего сына.

Снизу только булькало: «сволочь», «паразит», «нахлебник»…

- Отпусти его.

- Видишь, что ты наделала своей истерикой и очередным «никакого бокса»?

- Но я же о тебе забочусь! Спорт опасен! Он разрушает здоровье!

Выписал ногой папаше под зад, чтоб не мешал разговору взрослых. «Сволочь» и «паразит» уже доносились скорее как рыдания, а не участие в общении.

- Приходи к нам в секцию и посмотри на моего тренера. Того, кого это… - я свободной рукой указал на скрюченного научного коммуниста. – Кого этот недоумок обозвал «жидовской мордой». Коган на пять лет его старше, на ринг вышел до войны. А выглядит лет на двадцать моложе, чем это беспомощное, болезненное, рыхлое чмо. Да, профессор? Попробуй Когану в лицо сказать про «жидовскую морду» да при свидетелях. Учти, сломанная челюсть медленно срастается.

Профессора ему ещё не присвоили, только представили. Но он теперь порой даже мусорное ведро отказывался выносить, важно задирая нос: я – профессор.

Затих. Совсем. Я позволил ему распрямиться и легонько толкнул в сторону их спальни.

Сам не успокоился.

- Приходи в институт физкультуры, ма. Наша тренер по гимнастике, ей под шестьдесят, фигуру сохранила – твои сверстницы обзавидуются. Тренеру Киму под семьдесят, а он в соревнованиях участвует. Я этого хочу, а не гипертонию и отдышку к пятидесяти.

- Ты папу обидел…

- Папа полез ко мне драться. Я – не Иисус Христос, чтоб подставлять правую или левую щёку.

Она, наверно, вспомнила разбитую кулаком разделочную доску, представив, что будет с лбом её супруга.

- Всё равно… Он – твой папа! Он тебя содержит, любит, заботится. Извинись перед ним!

- Мама, ты затеяла скандал. Из-за твоего «никакого бокса!» всё началось. Тебе и объясняться с ним. А что до «содержит», записывайте расходы. Считайте, что дали мне кредит. С первого заграничного турнира возмещу, мы будем в расчёте и не в претензии друг к другу.

Я прошёл в прихожую, позвонил бабушке и обрисовал ситуацию. Попросился пожить несколько дней, пока решу с интернатом. Та ничего не пообещала, сказала передать трубку маме. Их разговор слушать не стал, вернувшись к себе.

Колотило. Смертные грешники, песчинка на моём пути, к которым попал в зависимость, всего лишь производители контейнера для недолгого пребывания демонической души, они понятия не имеют о моей задаче – утолить чаяния чрезвычайно могучего инопланетного существа, не исключаю – опасного для всей человеческой расы, и нейтрализовать его пока ещё непонятным мне образом. И вся эта сверхзадача натыкается на мелочные амбиции двух профессиональных демагогов. Мама, да скажем откровенно, не моя, а только моего временного тела, сгорает от того, что годами не получается настоять на глупом капризе – отлучить сына от спорта. Отец тела, как ни задирает нос «профессорством», в глубине сознания прекрасно отдаёт себе отчёт, что занимается полной хернёй, а не наукой, в отличие от ядерщика Шушкевича, с трудом выхлопотавшего двушку. И что физическая форма недопрофессора из-за нездорового образа жизни, скорее – просто от лени заняться собой, близка к инвалидности, тоже очевидно. Но одно дело, когда неприглядности прикрыты ширмочкой благопристойности и некоторой респектабельности, в квартире стоит мебель из Чехословакии и ГДР, книжные полки ломятся от собраний сочинений классиков, пусть ни разу не читанные, зато дефицитные, в холодильнике деликатесы, костюмчик пошит на заказ, а мамины платья куплены через директора торга, в свою очередь снабжаемого продуктами через дедушку. И совершенно другое услышать в лицо, хорошо – в затылок, так как лицо, залитое гипертонической краснотой, находилось ниже колен и любовалось паркетом, в общем, узнать, что ты – ничтожество. Тем более когда это – правда.

В прошлых жизнях я пытал людей, убивал людей. Иногда спасал людей. Но не испытывал по отношению к ним высокомерия. Гордыня – ещё какой грех. Каждый обладает набором достоинств и отрицательных черт, несёт багаж добрых дел и сотворённых мерзостей, вторых всегда больше. Человек ценен собой лишь потому, что он – человек. Пусть смертный, короткоживущий и в абсолютном большинстве случаев обречённый на муки в загробной зоне.

Как мог успокоился, отложил дочитанного Олдриджа и взялся за Конан Дойла. Все знают «Записки о Шерлоке Холмсе», но сам писатель не считал их главной книгой жизни, он оставил много других, достаточно любопытных. За закрытой дверью в остальной части квартиры что-то происходило, шаркали шаги, звучали голоса.

Старался отрешиться. Конан Дойл не помог. Отложив книгу, сел в лотос начал медитацию. Восстановление после боя и накопление «пли» к следующему никто за меня не сделает.

Дверь открылась ударом.

- Ты!!! Гадёныш!

Миротворческая миссия мамы тела потерпела неудачу, если вообще имела место. Не исключаю, что, переговорив со своей мамой, снова начала маневры по моему отлучению от спорта. Подтолкнуть Евгения, униженного и злого, проще простого. Правда, он – неуправляемая ракета, после запуска несётся, влекомый собственными эмоциями как реактивной тягой, и не даст корректировать курс до взрыва.

Прервав медитацию и сжав зубы, чтоб не предложить ему вывернуть вторую руку, я расцепил ноги и молчал.

- Чтоб в моём доме… Не потерплю!

- При чём тут – твой дом? В ордер вписаны я и твоя супруга с равными правами на жилплощаль. Давай разменяемся, живи сам. Нам хватит однокомнатной, но в центре, а не на этой Камчатке.

Он не ожидал такого поворота, кинулся ко мне и замер буквально в полуметре, нависая над сидячим.

- Ты выгоняешь меня из моего собственного дома? Так убирайся сам!

- С радостью. Завтра же начну хлопоты об интернате. Туда будешь присылать алименты.

- Какие … - он матюгнулся. – С какой стати? Какие алименты?!

Я не очень хорошо знал законы СССР и в определённой степени импровизировал, уверенный, что Евгений вообще мало в чём ориентируется за пределами научного коммунизма.

- Конституция велит родителям содержать детей. Если я перейду под опеку государства, получишь счёт. Мама – тоже. Четверть зарплаты каждого. Счёт придёт в партком БГУ. А пока освободи мою комнату.

В злых мелких глазках толстячка замелькали вопросы. Желание расправиться с взбунтовавшимся отпрыском конкурировало с ожиданием неприятностей на работе и весьма существенных трат, на меня они четверти бюджета точно не расходовали.

- Паразит!

Других аргументов он не нашёл и ретировался.

Утром уехал раньше – на занятия к первой паре, она начиналась в восемь-тридцать. Семья семьёй, но студентов нельзя лишать приобщения к сокровищам научного коммунизма.

- Почему ты не собираешься в школу?

Я не сказал, что завуч отпустила меня с уроков на соревнования по ходатайству из общества «Динамо».

- Смысл? Всё равно переводиться в интернат. Я сложу часть вещей. Пока переночую у товарища. Твой жирный уродец со своими «паразит» и «гадёныш» окончательно меня достал, не хочу и не могу его видеть.

- Он твой отец!

- Ма, ты же в молодости была красивой девушкой. Да и сейчас ничего. Неужели не могла найти мужа поприличнее?

- Тогда бы родился не ты, - резонно заметила та, не зная, что «Вышнему» плевать, в какое тело меня вселить.

- Ты права. Поздно жалеть. Давай искать выход. Напоминаю – кашу заварила сама. Расхлёбывай.

По её лицу заметил – за вечер и утро она уговорила себя, что корень зла не в глупом женском упрямстве, а в своеволии сына-недоросля и неутолённых амбициях ничтожества-мужа. Поверила на самовнушении, что не она подожгла фитиль конфликта. Получается, сейчас я её оклеветал.

Бабушка, та, в общем-то, хорошая, её не поворачивается язык назвать «бабушкой тела», встретила меня в растрёпанных чувствах, не препятствовала сложить вещи в запасной комнате, плотно заставленной шкафами из разграбленной в сорок пятом Германии. Дед хранил под потолком клетки с канарейками, они громко чирикали и, пардон, воняли. Дед, дядя и его семья меня не отвергли, хоть и не приняли с хлебом-солью, на том спасибо.

Конечно, я мог попроситься на несколько дней к Женьке. Тогда дилемма: оставить его телефон родителям тела – дать понять, что оставляю открытую дверь для примирения. Не давать – фактически ушёл в подполье. Вселение к бабе-деду приведёт к тому, что оба начнут названивать на Одоевского и увещевать. Естественно, они узнали мою версию произошедшего, а не под соусом «неблагодарный гадёныш».

Как же хорошо в центре города… Рядом – заснеженный парк Горького, аккуратный, ухоженный, полный живописных старых лип. В нём, откровенно говоря, уютнее, чем в иллюзорном саду тридцать третьей небесной канцелярии. Главное – всё близко, пятнадцать-двадцать минут пешком до «Динамо» через парк или столько же в институт физкультуры в противоположную сторону через улицу Радистов.

В этих кварталах крайне редко промышляли шпанёнки с дежурными «давай мелочь» или, чуть постарше, «дай закурить», я годами не встречал таких. В микрорайоне подростковые разборки давно стали «нормальной» частью жизни. За неделю до соревнований в школе из уст в уста передавался слух об «эпической» битве одоевских с харьковскими, а чуть раньше – с кальварийскими или ольшевскими. Поскольку молва о моих занятиях руконогомашеством уже растеклась, «авторитетные пацаны» приглашали в свои банды. Угрожали, когда отказывался. На Войсковом чувствовал себя словно на другой планете. Нормальной. И папа тела на меня не бросался.

Зато в одной восьмой бросился оригинал из «Локомотива», с первых минут названный мной «Попрыгунчиком». Он скакал челноком, как рекомендует советская школа бокса, но столь интенсивно, что вызывал изумление. Не человек, а пневмогруша, совершающая быстрые и бессмысленные движения. Попасть в него было крайне трудно.

Он лупил неожиданно и хаотично, поэтому – не слишком сильно, зато набирая очки. Я, перекачанный кефиром ради взвешивания и удержания в более тяжёлой весовой категории, чувствовал себя тюленем на суше.

- Он выигрывает по очкам, - предупредил Коган в первом перерыве. – Лови момент начала прыжка.

Тренер попал в точку. Боксёр двигается, отталкиваясь от пола. Теряя контакт с полом, на миг лишается свободы маневра. Понимая уязвимость, Попрыгунчик в прыжке молотил руками. Я знаю только один эффективный удар в боксе, использующий прыжок – апперкот в бороду сопернику, который намного выше ростом. Это не каратэ.

Плевать, что мне прилетело в скулу. Разок успел угадать точное местонахождение его головы в верхней фазе полёта и ударил в челюсть прямым, тем же каратешным цуки.

«Уноси готовенького. Кто на новенького?» - пел Андрей Миронов в жутко популярном тогда фильме «Достояние республики».

Унесли. Коган покачал головой. Попрыгунчик, пусть криво и коряво, но всё же следовал его доктрине, гуманно-советской: набирать очки. Я же сказал про себя «пли» и уложил недотёпу в аут.

Сняв шлем, потёр слегка ушибленную скулу. На соревнованиях взрослых шлемы не использовались, юниоров заставляли носить. Больше всего они защищали от рассечения бровей, оглушающее действие ударом руки в перчатке оставалось очень даже впечатляющим.

Ассистент Когана дежурил с кинокамерой. Наверняка снял нокаут, и будут смотреть-разбирать мой небоксёрский удар в боксе. Вес перчатки, кстати, мешает. В ней, думаю, разделочную доску не проломлю – даже не от амортизации, резкости не хватит.

К ночи, когда лёг в постель, к нам с канарейками заглянул дядя, брат мамы тела. Присел на край кровати.

- Валер! Сестра приходила. Нервничает, волнуется. Думает что делать.

- Раньше надо было думать. Перед тем как орать «никакого бокса».

- Ну, тебе рано знать, у женщин бывают дни, когда они не в настроении.

- Да, перед месячными. Я причём?

Он аж булькнул от моей осведомлённости. Не сдался и продолжил:

- Нужно быть снисходительнее.

- И бросить бокс? Пойми, я готовился с детского сада – прыгал через скакалку, качался, растягивался. Сейчас начались соревнования «Первая перчатка».

- Неужто ты участвуешь?

- Провёл два боя. Оба выиграл нокаутом. После первого противник забрызгал кровью мне майку. Она увидела и разоралась, Евгений подключился, набросился на меня, хотел ударить. Ну не отправлять же и его в нокаут – окочурится.

Дядя отсел чуть дальше после таких откровений. Наверняка, даже зная про бокс, не предполагал, что шкет-племянник запросто отправит и его в забытьё одним движением руки. Это он мои удары ногами не видел.

- Они тебя любят и желают добра, - привёл он избитый и недействующий аргумент. – Попроси прощения, даже если не виноват.

- Зачем? Они не нуждаются во мне таком – сосредоточенном на спорте. Мне не нужны они, не поддерживающие, не понимающие. Я обещал маме пробить место в интернате «Динамо». После «Первой перчатки» еду в Москву на всесоюзное первенство «Динамо» по боевому самбо. Не слышал? Смесь дзюдо и каратэ. Выиграл республиканские, если возьму Союз, а я намерен побеждать, то сочтут перспективным, место дадут, на родителей надавят. На отца – по партийной линии, там чуть что, и он подожмёт хвост.

- Без согласия родителей тебя никто не поселит в спортивный интернат.

- С обоснованием «ради спортивных достижений» получится. Я предложу Евгению подписать согласие, не стоит трезвонить на весь свет, что с членом парткома БГУ и преподавателем научного коммунизма даже сын родной не может ужиться, такой тот говнюк, несмотря на партбилет.

Дядя любил бухнуть с ним, тем более во время визитов родителей тела на Войсковой открывался хороший коньяк. Вдобавок, был солидарен – сам растил сына, далеко не всегда покорного, и понимал отцовские хлопоты. Но мне больше не досаждал.

В четвертьфинале мне достался любитель вязаться и набирать очки короткими тычками в корпус в ближнем бою. Он всё время напирал, низко наклонив вперёд голову, словно уговаривая треснуть его по затылку, гонял по рингу, прижимал к канатам и в углу, я как мог разрывал дистанцию.

- Не получается у тебя ничего. Опыта мало с такими липкими как пластилин.

Я не опустился в угол и отдыхал стоя, мало устав. Слушал тренера.

- Если не трусишь, отдай ему и второй раунд. Он выдыхается быстрее, в третьем лови момент и бей как умеешь, - вывел свой рецепт Коган.

Похоже, он сам только учился использовать способности необычного ученика.

Не скупясь, я отдал липкому и половину третьего раунда, после чего тупо и безвкусно рубанул на половину «пли» аккурат ему в левую перчатку, отчего парень получил по балде от своей же руки, чуть выпрямившись, а между его локтями на миг открылся промежуток, куда прилетел второй «пли» в виде джолта.

В юниорском разряде, вес смешной, новички, нокаут одиночным в корпус? Рефери, открыв счёт, сильно его замедлил: семь, восемь… пауза… девять… Ну? Как ни тянул, вскоре голос диктора объявил:

- В третьем раунде нокаутом победил Валерий Матюшевич, «Динамо», Минск, тренер – Владимир Коган.

Полуфинал. Парень даже чуть ниже меня ростом, крепыш из Могилёва. Ни разу не советская школа «набирать очки». Эдакий могилёвский американо, заточенный на один решающий хук или кросс. Подвижный как ртуть, но не растрачивающий себя на россыпь мелких ударов. С приличной защитой. Вдобавок – в правосторонней стойке.

- Твоё зеркало, - прокомментировал Коган. – Видишь, как смотришься, заготавливая нокаут? А вдруг не проскочит? Тогда победу отдадут нанёсшему наибольшее число ударов. Нокдаунов или нежных поцелуев – не важно. Всегда должен думать об очках!

Не хочу. Победу по очкам дают по субъективным критериям. И поле для жульничества – хоть отбавляй. Вот если соперник улёгся на пол…

Ринг укрыт плотной шершавой тканью, напоминающей парусину и называющейся «канвас». Тереться о неё щекой ни разу не приятно – ни морально, ни физически.

Противник таки достал меня во втором, заставив уйти в глухую оборону и восстанавливать что-то там повреждённое внутри черепушки. Горе тем, кто так не умеет, а это все боксёры кроме меня. Могилёвский американо буквально взорвался, стремясь добить до конца второго раунда и нарвался на банальный встречный джеб левой. Его левая полетела мне в голову, но уже неконтролируемая, так бежит курица с перерубленной шеей. Я отвёл башку с линии огня и засадил кросс поверх его плеча. Парня спас гонг, но секундант не выпустил его на третий раунд.

Что важно, мы всё дрались чисто. Страшилки из области профессионального бокса с ударами в затылок, ниже пояса, открытой перчаткой, по почкам и просто головой в бровь страшилками и оставались. Тренеры сожрали бы живьём, да и судьи бы отреагировали. Хоть, по слухам, на международных подобное случалось всякое, любители, мечтающие о профессиональном ринге, готовились к грязным приёмам.

Вот так, в уверенности, что бой будет честным, я прибыл на заключительную часть турнира. Для финала выделили Дом офицеров Белорусского военного округа. Не самый удобный зал, он больше театральный, ринг на сцене, но у меня никто совета не спросил. Финальная часть пришлась на двадцать третье февраля, День Советской армии, не выходной, но довольно отмечаемый праздник в СССР. Не просто день военных, а день мужика-защитника Отечества. Как раз почти половина прорвавшихся в финал представляла СКА. Ну и мы, птенцы Когана, были посланцами носителей погон, хоть и второсортных, как считали «настоящие» армейцы.

А мне выпало биться со спартаковцем Ботвинника, парня я знал по лагерю «Трудовые резервы». Пусть фаворит лёг подо мной на старте, этот тоже был не подарок. Я долго советовался с Коганом – как победить, но не увечить.

- Переиграй, не отшибая ему башку, - только и мог предложить тренер. – Хотел спросить, чего от тебя последние дни дерьмом несёт?

- С канарейками живу. Не спрашивайте, учитель. Это – боль.

По дороге на ринг меня перехватил Ботвинник. Вообще-то, общение с представителем «вражеского» лагеря прямо перед боем считается ай-яй, вдруг психологическое давление либо, Боже упаси, договорняк.

- Валера, не надо Сашу калечить, - на мой недоумённый взгляд, типа – мы не при делах, плюшками балуемся, уточнил: - Ты все бои окончил досрочно. Гордееву, восходящей звезде, карьеру сломал. Его тренеры жалуются – до сих пор у бедняги головокружение и звон в ушах, неделя прошла.

- Понял. Бить буду как в «Бриллиантовой руке» - аккуратно, но сильно. Владимир Владимирович, вы только полотенце выбрасывайте, когда Саша поплывёт. Чтоб не пришлось его валить.

Бой получился… странный. Шурик превосходил меня и по возрасту, и по массе, и по опыту, и по технике. Вряд ли – по силе удара. Зато откровенно боялся, отступал, почти не отрывая перчатки от мордочки, очень редко контратаковал, да и я не особо лез.

- Молодец! – хвалил Коган после раунда, что случалось крайне редко. – У тебя перевес на одно-два очка. Набирай дальше. Чуть попробует контратаковать, бей разок сильно, пусть не зарывается. Но не укладывай на пол. Хорошо?

Таки еврейский гешефт между «Динамо» и «Спартаком» состоялся. А может, и гешефт с судьями? Я не верю никому.

Чувствуя определённую безнаказанность от его робости, во втором раунде я начал изголяться. Поскольку, в отличие от нормальных спортивных залов, зрители смотрели на нас только с одной стороны, выбрал момент, когда к публике стоял правым боком, снял защиту с этой стороны и начал раскручивать руку в воздухе. Мол: ща как вдарю!

Сработало. Саша впился взглядом в «страшную» руку и чуть сместил свои перчатки – на какие-то сантиметры, но достаточно, чтоб поймать кросс левой. И вот тогда получил, наконец, правой, без всякого «пли», рефери открыл счёт. На восьми сказал «бокс».

Соперник ушёл в глухую защиту. Но на самый хитрый болт… Например, невозможно целый раунд плотно сжимать локотки, а чуть разошлись в стороны – они пробиваются апперкотом. Проверено на тренировках. А сейчас мы пойдём другим путём.

Слева ему в голову полетел свинг, правая точно также описывала круги. Отбив свинг, он ждал эту правую… И шикарно пропустил второй свинг левой. Этот приём – безрезультатный первый удар и повторный точный второй – профи именуют «леверпанч», в СССР он не распространён, а вот благодаря «Вышнему», хоть какая-то от него польза, что-то удалось позаимствовать из западного арсенала.

Саша закачался, безвольно уронив руки. Я не пытался добивать, тем более рефери не дожидался полотенца от секунданта и прекратил бой. Два нокдауна в одном раунде для взрослых ещё терпимо, а детско-юношеском спорте – перебор.

- За явным преимуществом победу во втором раунде одержал…

По крайней мере, при оглашении вердикта побеждённый вихлялся по другую сторону от рефери и выглядел вполне живо, главное – вертикально, а не валялся на покрытии, нюхая нашатырь. Я утолил чаяния и Ботвинника, и Когана. Если они не замышляли иное.

Когда вышли с Моней из Дома офицеров, он цвёл революционной гвоздикой – от победы в своей категории и от побоев на лице, как раз грянул салют в честь Дня Советской армии.

- Классно наша артиллерия бьёт по арабам! Даже здесь слышно.

Он прижал палец к губам, потом покрутил у виска. Мальчик из хорошей семьи, папа – бухгалтер в торге, мама – гинеколог, сестра на скрипочке играет, Моисей был воспитан в строгом духе советского еврейского катехизиса, где первые три страницы исписаны только одним: «Не …зди о политике!» Глагол на букву «пи».

А меня под локоть схватила мама тела, испортив праздник.