Демон №212. Книга 3.

Глава 1

Человек, не забивший в жизни ни единого гвоздя, убежден в том, что плотники получают звонкие гульдены за здорово живешь, знай лишь подставляй карманы. Человек, никогда в жизни не стрелявший из пушки, убежден, что канонирское ремесло не сложнее гончарного или кожевенного, а местами и попроще. Знай лишь пихай ядра в ствол, точно орехи в рот, все остальное сделает обслуга. Мне приходилось встречать людей, свято убежденных в том, что четыре года обучения мы тратим на возлияния и кутежи, перемежая их карточной игрой и развратом. Они истово уверены в том, что даже безмозглый дурак способен выстрелить из пушки, но мало кто представляет, каких трудов стоит подготовить один-единственный выстрел!

Сперва нужно налечь всем телом на рычаг, отомкнув казенник. Там почти всегда царит скверный запах, и неудивительно, как еще может пахнуть в глотке у демона?.. Прочистить ствол банником, удаляя следы несгоревшего пороха и прочую дрянь, что может там завестись. Некоторые пушки в нашей школе охотно пожирали маленьких птиц, невесть какими чарами завлекая их внутрь, мышей, даже кошек – иногда, когда банника не хватало, приходилось специальными крючками-корнцангами вытаскивать полуистлевшие кости…

У полевых орудий есть проворная обслуга из дюжины человек, всегда ждущая с банниками наготове, мы же, заточенные внутри бронированной коробки шлахтенбурга, вынуждены рассчитывать лишь на самих себя. Специальные банники на короткой рукояти чертовски неудобны в тесном пространстве боевого отделения, несмотря на то что орудовать ими нам с Болдтом приходится вдвоем, пальцы быстро покрываются ссадинами и кровоподтеками от соприкосновения с острыми углами.

Многое зависит от того, каким ядром ведется стрельба. Одно дело – обычное чугунное, универсальное и дешевое, расходная монета всякой войны. Совсем другое – из закаленной золлингеновской стали, повышенной твердости, служащее для пробития крепостных стен и брони. Есть полые чугунные шары, набитые мелко рубленными гвоздями, кошмар легкой пехоты и кавалерии, выкашивающий целые шеренги, точно адская метла, есть свинцовые, с вкраплениями олова – на тот случай, если приходится вести огонь по существам из плоти и крови. Бывают также ядра бомбические, осколочные, картечные, каменные, зажигательные, отравленные…

Тип ядра выбирает демонолог, закатывает его в пасть пушки заряжающий, но это не значит, что канониру позволительно в этот момент любоваться небом или предаваться мечтам. Каждое ядро по-разному весит, кроме того, немаловажную роль играет и материал, из которого оно сделано, это значит, в те короткие секунды, что Болдт, сдавленно ругаясь под нос, закатывает заряд в распахнутый зев, мне надо провести мысленно дополнительные расчеты, держа в уме множество цифр сразу, и сделать нужную поправку при помощи винтового механизма.

Дальше – порох. Заправка порохом – отдельная наука, в которой требуется прямо-таки аптекарская точность. Даже если ты все детство провел на рынке, безошибочно взвешивая турнепс и картошку, так что способен в полумраке боевого отделения определить нужное количество пороха на вес, не прибегая к мерным емкостям, это не избавит тебя от работы. В зависимости от дальности стрельбы и типа ядра канонир засыпает полную, половинную либо же увеличенную мерку пороха, мало того, не последнюю важность имеет погода – даже самый хороший порох в зависимости от влажности и температуры воздуха незначительно меняет свои свойства.

В вюнсдорфской школе, маясь в тяжелых нарядах, полируя пушки, внутри которых обитали демоны со скверным нравом, норовящие обжечь тебя или запорошить глаза пороховой пылью, я часто представлял себе свой первый выстрел. Представлял даже чаще, чем хорошеньких девиц, вешающихся мне на шею. За четыре года обучения я тысячи раз стрелял из самых разных пушек, поражая мишени на изрядном удалении и неизменно заслуживая высокую оценку преподавателей. Длинные кулеврины с их изящными носами, напоминающие болезненно худых придворных красавиц, легкие фальконеты, блестящие бронзой, похожие на несуразно большие детские игрушки, неуклюжие мортиры, наделенные сварливым характером старых ведьм – со всеми ними я находил общий язык, хитростью или лестью подчиняя себе, заставляя выполнять свою работу.

Но шлахтенбург?.. Настоящий демон – не старое сварливое существо, наполовину разложившееся на меоноплазму и тлен, а полное сил чудовище, не один год пирующее на полях Второго Холленкрига, знающая человеческое мясо на вкус? Как оно встретит меня? Как поведет себя пушка, когда настанет роковой момент? Как поведу себя я сам? Не оскорблю ли я случайно обитающего в ней демона каким-нибудь нарушением установленного ритуала? Не струшу ли? А что, если в решающую секунду я позабуду данные баллистических таблиц, отправив ядро мимо цели? Или перепутаю пороховую навеску, взяв неверную поправку на влажность?..

…первый выстрел мы делаем с дистанции в десять клафтеров[1] – для двадцатичетырехфунтовки это практически стрельба в упор. Нет нужды ни тщательно отмеривать порцию пороха, ни просчитывать поправки на ветер, ни вспоминать баллистические таблицы стрельбы. Работа, с которой справился бы козопас. Черный Барон просто приказывает: «Огонь!», я выкрикиваю: «Eldur!» - и все происходит само собой. Но я не чувствую себя уязвленным тем, что все сложные науки, которые я постигал четыре года, оказываются бесполезны – в этот миг я вообще ничего не чувствую.

«Ротиннмуннур» испускает оглушительный рык, пушка вздрагивает, винград больно бьет меня по пальцам (забыл отдернуть руку перед выстрелом) – и замыкающий колонну «кромвель», греющийся на солнце и присыпанный пылью, похожий на большую бронированную жабу, ухает, окутываясь грязными клочьями дыма. Я вижу, как резко дергается донжон, водруженный на его стальной торс, будто пытаясь развернуться по направлению к обидчику, но мгновеньем спустя из-под покореженных доспехов выбиваются язычки пламени, жадно лижущие броню. Небольшие, алые, они отличаются чудовищным аппетитом, я почти слышу треск людей, которых они заживо пожирают внутри.

«Вперед! – рявкает Черный Барон, - Не снижать хода! Вперед, «Ротиннмуннур»!

Демон и без того распален яростью и рвется в бой. Бодену нет нужды его погонять, все его усилия сейчас направлены на то, чтобы «двести двенадцатый» выдерживал ровный ход вдоль вражеской колоны, не рыская носом. Если мы сверзимся с узкой дороги, мгновенно превратимся из грозной силы, терзающей британцев, в беспомощного жука, барахтающегося в канаве… Но Боден как никто знает свою работу. Повинуясь шипастым поводьям в его руках, наш шлахтенбург пританцовывает, перебирая тяжеленными гусеницами, иногда оказываясь опасно близко к краю, но безошибочно чувствуя границу – точно изящный танцор, скользящий на навощенном паркете бальной залы.

Два «кромвеля» из арьергарда оказываются повержены быстрее, чем британцы успевают понять, что происходит или сыграть тревогу. Замыкающий подбит нами, следующий за ним почти тотчас тоже оказывается охвачен пламенем – канонир внутри «двести тринадцатого» посылает ядро с безукоризненной точностью, пронзая его навылет, точно картонную коробчонку. Через щель в броне я вижу, как прыскают в стороны, разлетаясь щепками, куски хваленой шеффилдовской брони.

Не останавливаться! Вперед! Вперед!

Длинная вереница «Пустынных пауков» напоминает исполинскую змею, ее изломанный хребет, состоящий из разномастных шлахтенбургов, телег и карет, тянется бесконечно далеко, сливаясь с зыбкими контурами Виллье-Боккаж на вершине холма, и теперь этот хребет дрожит, дергаясь в агонии, ощущая страшную мощь обрушившихся на него двадцатичетырехфунтовых орудий, хладнокровно разделывающих его, точно мясницкий топор.

Момент для атаки выбран не просто ловко, а безукоризненно – еще одно подтверждение тому, что адские владыки в своей мудрости наделили Черного Барона не изысканными драгоценностями и пышными титулами, но талантом особого рода, которым располагает один человек из миллиона.

Британцы утомлены стремительным маршем, они глотают пыль с самого рассвета и теперь, оказавшись стиснуты в заторе, не в силах отказать себе в небольшом послаблении, как закованный в латы рыцарь, пользуясь передышкой, не в силах отказать себе в удовольствии снять на минуту давящий и тяжелый доспех. Им запрещено спешиваться или покидать свои места, но я-то знаю, как болезненно зудит задница после дорожных ухабов, если вынужден ехать несколько часов по избитому старому тракту на телеге с изношенными рессорами. Британские сержанты, вооруженные алебардами, злятся и лютуют, награждая своих нерадивых подчиненных чувствительными тычками пониже спины, однако все их усилия тщетны.

Военная дисциплина подобна закаленной стальной пластине – почувствовав слабину, она мгновенно трескается у тебя в руках, обращаясь бесполезными осколками, восстановить ее – дело чертовски хлопотное, долгое и сложное. Целые десятки британцев, пользуясь затяжной остановкой, не в силах отказать себе в удовольствии, спешиваясь и отправляясь в придорожный кустарник – оправиться, выкурить тайком от сержантов трубочку с какой-нибудь дрянью, а то и перехватить горсть неспелых ягод, кажущихся сладчайшими после скудного армейского пайка. Перепуганные злым рокотом наших шлахтенбургов, они вспархивают из кустов, точно перепуганные куропатки, путаясь в завязках собственных шоссов, роняя оружие, истошно голося.

Боден с удовольствием сметает их с обочины, сминая гусеницами. Я не вижу их лиц, но отчетливо слышу дребезжание доспехов под гусеницами внизу – словно мы переезжаем россыпь старых подков. «Ротиннмуннур» довольно шипит. Он слизывает кровь раздавленных им людей, и эта кровь распаляет его, как хороший выдержанный ром.

Йонас тоже не собирается упускать отпущенную ему возможность. Пользуясь тем, что магический эфир вокруг нас сейчас бурлит, обожженный яростными воплями демонов, и его умение слухача не востребовано, он приникает к фальконету, установленному в лобовой броне, посылая картечные снаряды в гущу перепуганных британцев. Ему даже нет нужды целиться, это то же самое, что садить уток дробью на охоте…

Над британской колонной поднимается истошный визг, нарушаемый скрежетом и воплями боли – музыка для наших ушей. Великолепная симфония, которой вторят, точно валторны, полдюжины разъяренных демонов, которых мы ведем за собой.

«Справа. «Кромвель». Огонь!»

Черный Барон отдает приказы кратко, сквозь стиснутые зубы. И так молчаливый, в бою он делается холодным, как выточенный из металла идол, кажется, даже не моргает. В его распоряжении несколько щелей в броне, через которые он может вести наблюдение за полем боя, не сильно отличные от тех, что вынужден использовать я сам, но я ума не приложу, каким образом он замечает одновременно множество вещей. Быть может, вокруг него парит несколько десятков невидимых демонов, нашептывающих ему…

«Телега с порохом. Брандкугелем! Огонь!»

«Правее! Резче! Не стоять!»

«Офицерская карета на два часа. Огонь!»

«Дави их! Дави их к черту!»

«Подвода прямо по курсу. Огонь!»

Двигаясь сквозь британскую колонну, скученную, не изготовившуюся к бою, бессильную оказать сопротивление, мы собираем страшную жатву. Болдт швыряет в пасть пушки одно ядро за другим и редко когда им приходится ждать своей очереди более секунды. «Eldur!» - и страшный обжигающий выдох «Ротиннмуннура» отправляет их в цель, ни секунды не затрудняя себя сомнениями. Мои страхи рассеиваются без следа, он беспрекословно выполняет мои команды, разит метко и страшно, раскалывая вражеские шлахтенбурги пополам, срывая с них стальные донжоны, точно соломенные шляпы, легко вырывая куски брони из их тяжелых туш.

Изысканное пиршество для своры изголодавшихся демонов.

Мы несемся вдоль колонны на всех парах, без остановок, слишком быстро, чтобы поражать каждую цель, которая предстает перед нами, но в этом нет большой беды – следующие за нами пять шлахтенбургов второй роты охотно пожирают все, что мы оставили за кормой. Я слышу разливающийся в воздухе визгливый смех «Сонур-Барнамординга», от которого у меня свербит темя, жуткий звук, напоминающий скрежет распиливающей кости пилы. Ей доставляет удовольствие пожирать самые сладкие куски, нарочно выхватывая их из-под носа у сородичей, для нее это не битва, а обворожительный флирт, исполненный животного кокетства, в котором лопающиеся вражеские экипажи сродни мимолётному комплименту, а раздавленные внутренности на дороге – милые, свойственные любовникам, шалости.

«Грармординги» выполняет свою работу сдержанно, стреляя размеренно и четко, но каждый его выстрел несет огонь и смерть, он не задерживается, чтобы насладиться мучением подранков, как прочие, он знает, здесь всем нам хватит пищи. «Андвана-Фейддур», Костеглодка, напротив, то и дело норовит задержаться. Шествуя вдоль агонизирующей колонны со сдержанным достоинством, точно плотоядная королева адского воинства, она с удовольствием давит гусеницами визжащих людей, катающихся в пыли, или раскраивает по шву тщетно пытающийся убраться с нашего пути британский шлахтенбург, возница которого в исступлении дергает поводьями. «Рифинквидур», впав в боевой азарт, больше развлекается, чем охотится, он нарочно норовит выстрелить так, чтобы искалечить вражеский экипаж, лишив его возможности сопротивляться и, кажется, обершарфюрер Брандт совсем не возражает против этих забав, напротив, поощряет своего питомца. Я не вижу, чем занимается наш замыкающий, «Ошкуэтур», но судя по сполохам пламени в конце изгрызенной нами колонны, он тоже нашел занятие себе по душе.

Стая Черного Барона не утруждает себя сложными тактическими ходами, они и не нужны здесь сейчас, как своре голодных псов не нужны салфетки и столовые приборы, чтобы вдосталь попировать умирающей лошадью. Наши демоны жадно терзают британцев, пользуясь отсутствием отпора с их стороны, терзают жадно и зло, выпуская в эфир звенящие эманации восторга и ликования. Искалеченные, охваченные огнем телеги отлетают с их пути, погребая беззвучно кричащую пехоту, не успевшую даже натянуть доспехов, жалкие британские двухфунтовки, спешно развернутые в нашу сторону, сметаются прежде, чем успевают сделать первый выстрел.

Смертные слуги архиврага Малфаса сполна наказаны за свою самоуверенность. Чувствующие себя стремительными хищниками на просторах Нормандии, сноровисто рвущие вражескую оборону, они не задумывались о том, что сами могут сделаться добычей, и уж точно не думали, что окажутся в челюстях у Черного Барона, человека, которого на гнилых островах проклинают больше, чем самого архивладыку Белиала.

Какой-то проворный британский трубач, вскочив на телегу и приложив к губам начищенный горн, подает захлебывающийся и гулкий сигнал тревоги, плывущий над колонной, Йонас всаживает ему заряд картечи из своего фальконета прямо в живот, заставляя осесть в облаке тлеющих клочьев сукна и влажного алого тряпья. Сигнал запоздалый и тщетный, он ничуть не способствует ни слаженности действий, ни поднятию боевого духа, напротив, усиливает губительную нервозность, царствующую в той части колонны, до которой мы еще не добрались.

Стиснутые затором кареты спешно пытаются покинуть строй, в котором сжаты со всех сторон своими товарищами по несчастью, многие из их, не удержав равновесия, катятся под откос, напоминая картонные коробки, рассыпая вокруг себя армейский скарб, бочонки и сундуки. Другие насмерть сцепляются между собой, заставляя осатаневших сержантов остервенело резать упряжь, отталкивая прочь тех, кто, поддавшись панике, слепо ищет спасения.

Ужас сейчас – наш союзник. Он шествует во главе нашей кавалькады, сбивая прицелы в трясущихся руках британских солдат, испивая души через трещины в броне рассудка, беспощадно разрывая боевые порядки и подрывая моральный дух. То один, то другой британский шлахтенбург пытается выбраться из вереницы смертников, безжалостно давя гусеницами разлетающиеся вдребезги телеги, но стоит ему покинуть свое место, как он разлетается вдребезги – Черный Барон карает таких мгновенно.

Как бы мы ни презирали британцев за горделивость и спесь, они солдаты и сами не первый год глотают порох. Они быстро оправляются от неожиданности, однако драгоценные секунды упущены, а паника, которую мы щедро сеем в их рядах, плохое подспорье в бою. По нашей броне начинают бить вражеские ядра, но звучат они так, словно мальчишки забрасывают «двести двенадцатый» каштанами – не имея хладнокровия как следует навести прицел, испуганные британские канониры барабанят абы как и наша лобовая броня легко сдерживает этот натиск.

«Eldur!»

Британская телега, груженная бочками, которую британцы выводят навстречу, чтобы перегородить нам дорогу, разлетается в щепки, пораженная бомбическим ядром. Направлявший ее британский капрал успел удрать с нашего пути, но угодил под свою же карету и теперь хрипит, бессильно царапая землю, с раздробленной спиной.

«Eldur!»

«Кромвель», удобно устроившийся в придорожных кустах и успевший по меньшей мере трижды оставить царапины на шкуре «двести двенадцатого», отшатывается, получив чудовищный и гулкий удар из нашей двадцатичетырехфунтовки, удар столь страшный, что его донжон срывает с корпуса и отшвыривает в сторону. Я не могу отказать себе в удовольствии ударить картечью по выбирающимся через люки британским бургмейстерам, вминая их кровавыми лохмотьями в броню их же экипажа.

«Eldur!»

Легкая шестифунтовая пушчонка, палящая по нам с подводы, лопается фонтаном бронзовых брызг и осколков, выкашивая свой собственный расчет.

Я не веду счета подбитым противникам, сейчас я чувствую себя продолжением раскаленного от стрельбы орудия, проникнутым адской яростью «Ротиннмуннура», но я сознаю – этот еще не законченный бой в скором времени сделается сокровищем Черного Барона. Немеркнущим самоцветом в его короне, затмевающим своим блеском многих прочих героев Второго Холленкрига.

Это не просто дерзкая вылазка, это разгром, и страшный, который будет стоить британцам многой крови, разгром из числа тех, что навечно остаются в песнях и легендах. Даже если все адские владыки повернут оружие против нас, даже если архивладыка Белиал, осажденный со всех сторон будет низвергнут, а Германия обратится горсткой пепла, рассказы о подвиге Черного Барона при Виллье-Боккаж невозможно будет вырезать никаким ножом. Сегодня он сотворил чудо – страшное, жуткое, не знающее себе равных.

А потом мы теряем «Рифинквидур», номер двести шестнадцать.

Излишне азартный, падкий до развлечений, как молодой щенок, он то и дело отставал от стаи, чтобы поразвлечься – раздавить какую-нибудь полыхающую телегу или перебить бегущую прочь обслугу или поотстреливать меткими выстрелами ноги бегущей обслуге. Такие фокусу ужасно его веселят, а обершарфюрер Брандт вместо того, чтобы его приструнить, лишь потакает его шалостям. Они оба забывают о наказе Черного Барона – во что бы то ни стало не сбавлять скорости. Мы смяли арьергард, разгромили обозы, мы раздавили спину ядовитой британской гадине, но нельзя забывать, что это всего лишь хвост, ее ядовитая голова впереди, в Виллье-Бокаж, а яда в ней остается предостаточно.

В какой-то миг «Рифинквидур» останавливается, не в силах отказать себе в удовольствии раздавить застрявшую телегу с кричащими лошадьми, мало того, разворачивается левым бортом. Он так увлечен, что позабыл об опасности – опасности, которая все это время таилась под боком. Тогда я и слышу впервые этот звук – резкий, отрывистый, внезапный. Он не такой громкий, как выстрел наших двадцатидвухфунтовок, но я отчетливо слышу его даже за грохотом канонады. Он звучит как очень громкий и короткий сухой щелчок. А потом…

В борту донжона «двести шестнадцатого» открывается отверстие, обрамленное стремительно тающими тусклыми искрами – сила удара такова, что три с половиной цолля[2] закаленной стали оказались пробиты навылет, точно трухлявая доска. Шлахтенбург дергается, я чувствую, как «Рифинквидур» издает вопль боли и ярости, на который «Ротиннмуннур», вожак стаи, мгновенно откликается страшным рыком.

«Семнадцатифунтовка! – орет мне на ухо Болдт. В полумраке боевого отделения его глаза кажутся тусклыми, но сейчас я отчетливо вижу тающий в них лихорадочный блеск, - Ублюдки!»

Британская семнадцатифунтовка. В войсках ее зовут по-разному – «Чертова рапира», «Кочерга», «Убийца великанов». Я еще ни разу не слышал ее голоса, но был порядком наслышан о ней самой. Страшное, разрушительное оружие, изготовленное специально для того, чтобы прошибать наши тяжелые шлахтенбурги. Это не оружие честного боя. Точно первые аркебузы, пронзавшие тяжелые рыцарские латы, оно служит трусам, укрывающимся от врага, не имеющим смелости выйти в открытую. Говорят, британские демонологи пробурили адские чертоги до самого дна, чтобы найти достаточно злобных демонов для этой пушки…

«Двести шестнадцатый» пытается откатиться прочь, чтобы найти укрытие за грудами разбитых им телег, но британская семнадцатифунтовка обладает пугающей скорострельностью. Следующий выстрел приходится по касательной, оставив на бронированной скуле донжона рваный шрам, зато третий вонзается прямо в уязвимую щель под ним.

«Прикрыть броней!» - отрывисто кричит Черный Барон.

Боден швыряет «двести двенадцатый» на защиту поврежденного соратника, но поздно.

«Рифинквидур» визжит, сотрясаясь в конвульсиях, из щелей в его броне вперемешку с брызгами едкой меоноплазмы выбираются пляшущие языки огня. Это самое страшное, что могло случиться. Занялся порох. Пороховой погреб надежно прикрыт броней, но если злосчастное британское ядро пронзило его, породив пожар, дело кончено – экипаж обречен, если только не успеет выбраться наружу.

Я слышу истошный вой «Рифинквидура», чьи внутренности объяты огнем, я вижу, как мечется среди обломков телеги его тяжелое стальное тело, утратив всю свою хищную грациозность, превращаясь в подобие горящего замка. Донжон бессмысленно вертится, грозя пушкой во все стороны сразу, но это уже не осознанные движения и не поиск цели, это агония большого и сильного тела. Из его пробоин выбираются, облизывая закаленную сталь, оранжевые и жадные огненные языки.

Почему они не вылазят?

Почему они не выбираются наружу, черт возьми?!

Я стискиваю зубы, бессмысленно посылая ядро в ту сторону, где укрылась британская семнадцатифунтовка – позорный для канонира выстрел, которым я точно никогда не буду гордиться. Кажется, Черный Барон рявкает на меня, но я не слышу слов – моя душа сейчас там, в запертом стальном гробу, наполненном огнем и раскаленными газами, внутри которого заперты мои товарищи-бургмейстеры.

Вероятно, они ранены. Осколки британского ядра, разлетевшиеся в тесном боевом отделении – страшная штука, калечащая не хуже шрапнели. Я почти чувствую, как они ворочаются там, в огне, истекающие кровью, с проклятьями, пригоревшими к опаленным губам…

Наконец люк на донжоне «двести шестнадцатого» распахивается, кто-то (кажется, Болдт) издает громкий вздох облегчения. Живы, выберутся… Увы, адские владыки быстро пожирают надежду, рожденную нашими душами. В глубине горящего корпуса, похожего на внутренности доменной печи, я вижу обершарфюрера Брандта. Он корчится, точно его язвят сотни ядовитых насекомых, гамбезон на нем охвачен огнем, лицо наполовину сорвано и свисает черной тряпицей, обнажая смеющийся оскал черепа. Он что-то кричит, но мы не слышим слов за надсадным грохотом боя, вокруг нас землю взрывают ядра, иногда с оглушительным звоном отлетая от брони. Может, и не кричит, а просто разевает рот от боли – у него во рту тоже пляшет, жадно расправляя крылья, огонь.

Какое-то время мне кажется, что обершарфюрер Брандт сможет выбраться наружу, но адские владыки, наделившие его силой, не намерены растрачивать свое богатство впустую. Наполовину выбравшись, он внезапно обмякает, словно из него тоже вытекла вся меоноплазма, да так и повисает в люке, не обращая внимания на огонь, жадно слизывающий с него плоть.

«Рифинквидур» и его людей можно списывать со счетов.

Притаившийся в дыму «Единорог», его убийца, успевает сделать еще два выстрела, прежде чем «Андвана-Фейддур» и «Ошкуэтур» набрасываются на него с двух сторон, норовя разорвать на части. Коварная семндацатифунтовка бесполезна на близкой дистанции, кроме того, британцу не хватает хладнокровия – будучи не в силах решить, что ему надлежит делать, отступать или же отбиваться, он тратит отпущенное ему время на неуклюжие маневры и в скором времени сам становится добычей. Несколько глухих ударов – и грозная стальная глыба застывает на обочине, словно обычный валун.

Воющие от боли британцы, которым огонь поджаривает пятки, добавляя лишней прыти, норовят выбраться из своего разбитого экипажа, чтобы не сделаться частью погребального кострища, но «Сонур-Барнамординга», наша элегантная хищница, грациозно налетает на них, давя гусеницами, превращая во вмятую в землю серо-розовую ветошь. Убийцы «Рификнвидура» не вправе рассчитывать на милосердие. Их счастье, что мы скованы боем, не то их участь была бы куда страшнее…

«Вперед! – отрывисто приказывает Черный Барон, - К городу!»

Он прав. Перед нами агонизирующий и судорожно дергающийся хвост змеи, но ее голова, вооруженная смертоносными клыками, там, впереди, в Виллье-Боккаж. Мы должны оттяпать ее, прежде чем ядовитый гад сообразит, что происходит.

Мы несемся к Виллье-Боккаж, хладнокровно расстреливая замершие у обочины экипажи. Те из них, что посмирнее, встречают бесславную, но быструю смерть, обращаясь потрескивающими кострами. Тех, которые выбираются на свободную часть дороги, силясь принять участие в битве, ждет куда менее приятная участь. Многих из них «Ротиннмуннур» попросту давит. Удар его тяжелой стальной туши сродни тому удару, которым огромный голодный крокодил ломает все кости в теле своей жертвы. Короткий треск – и вражеский экипаж превращается в подобие причудливой головоломки, разметавшей свои части по дороге, головоломки, в недрах которой копошатся полураздавленные слизняки и лошади.

Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Промахнуться на такой дистанции невозможно. Каждое ядро, которое я посылаю в цель, находит свою жертву, легко проламывая бронированные борта и давя всмятку беспомощные экипажи. Иногда, не в силах сопротивляться искушению, я посылаю снаряд-другой в сторону удирающих телег, заставляя их рассыпаться на ходу.

Поначалу, едва только завязывается бой, я ощущаю липкий страх, пронизывающий внутренности. Я не нравлюсь «Ротиннмуннуру». Он показал это еще в нашу первую встречу. Он презирает меня. Под пристальным взглядом Черного Барона, своего хозяина, он не рискует выказать это, но сейчас, в бою… Поначалу я чувствую себя весьма скованно, опасаясь с его стороны какой-нибудь подлости, но вскоре ощущаю облегчение – демон сноровисто и быстро выполняет мои команды, будто бы даже не обращая внимания на то, кто их отдал. Достаточно мне потянуть за рычаг, как огромный, точно скала, донжон поворачивается вправо или влево, наводя смертоносную пушку. Стоит выкрикнуть «Eldur!», как порох вспыхивает в стволе. Я зря беспокоился на его счет. Может, «Ротиннмуннур» и злобная тварь, не обладающая большим разумом, но Черный Барон выдрессировал еще в достаточной степени, чтобы в бою тот действовал беспрекословно. Я начинаю получать удовольствие от того, как легко послушная моим приказам пушка скользит, наводясь на приземистые шлахтенбурги британцев…

«Пустынные пауки», верно, успели попить на своем веку немало крови, но только до той поры, пока сами считали себя охотниками. Столкнувшись с врагом накоротке, не имея возможности унести ноги, они быстро сдают. Их слаженный походный порядок стремительно превращается в подобие беспорядочной свалки, в которой никто уже не думает о сопротивлении, лишь пытается спасти свою шкуру. И наши демоны охотно пируют, пользуясь этим.

Жрите, хочу я сказать им. Жрите их всех.

В какой-то миг на нашем пути возникает карета – не массивный дорожный экипаж, но хлипкое легкомысленное сооружение вроде тех, в которых у нас в Любеке обыкновенно передвигаются легкомысленные, не вполне распростившиеся со своей молодостью, бюргерши. Резные панели, шелковые занавески, тонкие изящные колеса, созданные для того, чтобы катиться по брусчатке, а не месить грязь… Мы не сомневаемся, что карета брошена пассажирами, тем более, что лошадей вокруг нее не видать – их уже выпрягла спасающая свою шкуру обслуга. Боден намеревается мимоходом раздавить ее, но, к нашему изумлению, оттуда вываливается обрюзгший мужчина в белокуром парике. Облаченный в превосходно расшитый дублет, с золотой офицерской лентой через плечо, он судорожно дергает из ножен шпажонку, но вовсе не для того, чтобы броситься с нею наперевес против прущих стальных глыб. Сжав ее дрожащими руками, он протягивает ее в нашу сторону, почтительно, как протягивают какие-то важные регалии. Ничтожество.

«Офицер! – изумленно выдыхает Боден, сам хрипящий как демон, - Желает сдаться!»

Черный Барон испускает раздраженный выдох, и я вполне могу его понять. Пленный офицер – прекрасная добыча, которой не зазорно было бы похвастаться в Кане, но сейчас… Сейчас мы слишком заняты другой задачей и каждая минута может дорого нам статься.

«К черту его!»

«Понял, - неожиданно спокойно роняет Боден, - К черту…»

Британец, тянущий нам свою никчемную шпагу, до последнего не верит своим глазам. Видно, надеется, что шлахтенбург сейчас остановится, а из люка выберется сам Черный Барон, чтобы галантно принять его оружие и угостить вином в честь достойного сражения. Что ж, в те краткие секунды, что «Ротиннмуннур» сокращает расстояние, ему приходится смириться с мыслью о том, что мир зачастую не стремится предугадывать твои желания и идти навстречу. Мы вминаем его в землю, точно хлебную крошку, хруст жалкой шпажонки смешивается с тонким хрустом его костей.

Сразу вслед за этим мы теряем «Ошкуэтур», номер двести семнадцать.

Хладнокровный, сдержанный в бою, он единственный раз в жизни нарушил свои правила, не подозревая, что Ад мгновенно накажет его за это. Движущийся в хвосте нашей колонны, он вынужден довольствоваться теми объедками, что оставили ему собратья – раздавленными телегами, кричащими полу-мертвецами и тлеющими грудами железа с вплавленными страшным жаром костьми. Неудивительно, что его душа изнывает от голода и неутоленной злости.

Обнаружив завязшую на обочине британскую телегу, груженую мешками, он не в силах побороть соблазн. Для него это даже не обед – мелкая закуска вроде соленых крендельков к пиву. Обслуга давно сбежала, перерезав лошадям постромки, единственному уцелевшему вознице раздробило ноги, отчего он лежит на груде своих мешков и отчаянно визжит, глядя на подступающую к нему бронированную тушу шлахтенбурга.

«Ошкуэтур» наваливается на телегу всем корпусом, чтобы раздавить в щепки, когда проклятый британец на миг прекращает визжать, чтобы достать дрожащими руками кресало. «Владыка Малфас, прими мою душу!» - надсадно кричит он, высекая искру, - За Англию и…»

Увлеченные боем, мы не успеваем сообразить, что происходит. Может, обершарфюрер Лётш и несчастный «Ошкуэтур» и сообразили, но слишком поздно. В чертовых мешках, которыми была завалена телега, находилась не мука и не рис. Порох. По меньшей мере двадцать мешков, набитых превосходным очищенным эссекским порохом.

Взрыв похож на хлопок исполинской ладони – словно сам архивладыка Белиал, раздраженный поднимаемым нами шумом, треснул по земле своим тысячетонным кованным шестопером. Земля под нами подпрыгивает и я вдруг перестаю на какое-то время слышать звуки, точно мне в каждое ухо закатили по ядру.

Однако это не мешает мне слышать звуки, распространяющиеся в магическом эфире.

«Дьявол! Лётш кончен»

«Сам вижу… Проклятый идиот. Я говорил ему, что даже умирающий британец…»

«Во имя всех адских блядей, ну и бахнуло!»

Нечего и думать спасать «двести семнадцатый». Когда едкий пороховой дым рассеивается, мы видим все, что осталось от «Ошкуэтура» - глыбу смятой стали. Едва ли там внутри уцелело что-то живое, но, вероятно, нам стоит остановиться и оказать ему помощь…

«Продолжать движение! – отрывисто приказывает Черный Барон, дернув головой, - Никаких остановок. Впереди город».

Виллье-Боккаж – маленький французский городишко, который по нашим меркам и городом считался бы с натяжкой. Окруженный виноградниками и фруктовыми садами, тучный и спокойный, он напоминает мне досужего французского крестьянина, который закончил работу, опрокинул в глотку кружку-другую прованского красного и безмятежно развалился на вершине холма, сбросив сапоги.

Поначалу он кажется мне чудным. Может потому, что не задет войной и представляет собой разительный контраст с нашими собственными городами. Ни перекопанных защитными рвами дорог, ни наспех сооруженных из камня капониров, внутри которых дремлют сварливые гарнизонные пушки, ни отравленной земли, рождающей из себя лишь жесткую колючую дрянь.

Уютные палисадники, в которых, верно, так приятно дремать после обеда, выпив кофе со сливовым вареньем, любовно выкрашенные скамеечки перед каждым домом, колодцы, заботливо снабженные крышками, синие голубятни, амбары, башенки… Неудивительно, что «Пустынные пауки», едва заняв город, ощутили себя здесь вольготно, как дома, спеша сорвать с себя пропитанные африканской пылью кольчуги и осточертевшие панцири.

Привыкшие воевать среди жарких песков и дюн, они, верно, совершенно не имеют опыта овладения городами. Дороги запружены брошенными как попало телегами и распряженными лошадьми, беззаботно щипающими траву, повсюду с самым безмятежным видом валяются люди – на лавочках, на крышах, иногда прямо на земле, подстелив пожитки. Прямо на въезде в город какой-то краснощекий тип, хохоча, сбивает прикладом мушкета обручи с винных бочек, другой тащит в подвал парочку хихикающих служанок…

Сущая идиллия. Не хватает только, чтобы кто-то играл на клавесине.

Мы живо превращаем этот сонный городишко в Ад.

Охранения почти нет – жалкие часовые, выставленные у ворот, при нашем приближении разбегаются прочь, как зайцы, сделав пару залпов вслепую. Боден не может отказать себе в удовольствии раздавить тех из них, что недостаточно проворны. Возможно, он просто хочет сделать приятное «Ротиннмуннуру». Перемалывая гусеницами британцев, наш демон впадает в такой пароксизм восторга, что пронимает даже меня – я беззвучно рычу, ища очередную цель, явственно ощущая на губах привкус крови…

Краснощекого типа, так и не угостившегося дармовым вином, самого впору заливать в бочку – кто-то, кажется, Свежевательница, мимоходом вминает его боком в стену, превратив в подобие сочной кляксы. Тот, что тащил прочь служанок, ковыляет по улице, похожий на стальную статую с подгоревшей мясной начинкой – ярость «Роттинмуннура» сожгла его внутри его собственных доспехов.

Виллье-Боккаж больше не выглядит безмятежным тучным крестьянином. Он выглядит как мечущийся на костре человек, от костей которого пламя слизывает один кусок за другим. Беспорядочно и суматошно палят британские легкие пушки, но для нас они что горох – Черный Барон ведет нас по улицам с таким расчетом, чтобы не подставлять уязвимых боков. Мы безжалостно давим всякое сопротивление, которое встречаем, но иногда находится работа и моей пушке.

«Слева. Девять часов. Пушка».

«Eldur!»

Двухфунтовка, вокруг которой мечется британская обслуга, превращается в бесформенный ком стали, вмятый в землю. Вокруг него ползают, оглушительно крича, британские пушкари, похожие на опаленных птенцов, чье гнездо сожрал лесной пожар. Мало кто из них сохранил глаза, а даже если бы и сохранил, зрелище приближающегося «двести двенадцатого» не внушило бы им никакой надежды. Йонас милосердно расстреливает их картечью из фальконета.

«Слева. Восемь часов. Карета».

Тяжелый донжон, послушный моей воле, стремительно разворачивается, точно литой шлем на рыцарских плечах. Мне не требуется уточнять приказ, указания Черного Барона всегда точны и ясны. Просто удивительно, как он обнаруживает столько целей, имея из всех средств наблюдения одну только щель в броне…

Карета лопается, точно детская игрушка, изрыгая из себя ворох тлеющих бумаг и пару визжащих пассажиров, пытающихся улепетывать на гнущихся как у насекомых переломанных ногах. Должно быть, фельдъегерская служба. «Грармординги», следующий сразу за нами, хладнокровно пожирает их.

«Справа. Три часа. Рибадекин»

Британцы, спешно орудуя лопатами и ломами, спешно устанавливают орудие на перекрестке. Рибадекин – хорошая штука для городских боев, дюжина стволов, растопыренных подобно дьявольским пальцам, позволяет вымести шквальным огнем, точно огромной метлой, целую улицу. Но против шлахтенбургов это не более опасное оружие, чем шелковый веер. Двумя секундами позже я беру прицел и «Ротиннмуннур» огненным выдохом сметает их всех – и людей и пушку…

Виллье-Боккаж превращается в идеальную ловушку для британцев. Его маленькие улочки не дают самоуверенным скотоложцам возможности ни развернуться, ни организовать сопротивление, неудивительно, что мы давим их телеги одну за другой. Этот бой не длится и получаса, а я уже ощущаю, что мой рот и язык покрыты ожогами, словно я глотал раскаленную смолу – слова на адском языке медленно сжигают плоть.

Роскошное пиршество, сервированное величайшим шталмейстером на свете.

Блюда сменяют друг друга так быстро, что немудрено свернуть себе шею, провожая из взглядом, но от каждого мы успеваем отхватить по доброму куску. Задорный треск костей – это хорошо прожаренная дичь лопается в руках едоков. Надсадный грохот – это столовые приборы вперемешку с битым стеклом сыплются на пол…

Мы крушим не подготовленную полосу обороны и не укрепленную крепость, мы крушим перепуганного врага, который и не помышляет о сопротивлении, который смятен, перепуган, разбит и по-крысиному пытается спрятаться в углу. Но я не испытываю мук совести, всаживая в него ядро за ядром. Кроша в щепу телеги с кричащими, не успевшими натянуть доспехи, солдатами. Превращая изящные дорожные кареты в объятые огнем шкатулки с визжащей человеческой начинкой. В каком-то переулке нам навстречу выскакивает полдюжины британских пехотинцев в одних набедренных повязках. Ясное дело, расквартировавшись, скинули опротивевшие кольчуги и отправились на помывку, не подозревая о том, что охотничья стая Черного Барона уже входит в город. Не дожидаясь команды, я бью по ним зарядом шрапнели. Шрапнель на пистолетной дистанции – страшная штука. Тела разлетаются как тряпичные куклы, расплескиваясь по брусчатке, буквально вкипая в камень. Оторванные головы катятся по мостовой, ухмыляясь зияющими в безмолвном крике ртами, перебитые руки и ноги дрожат, будто пытаясь в смертной агонии разыграть какую-то сложную пантомиму…

Нет, я не испытываю жалости. Очень уж отчетливо вижу паучью голову, безукоризненно изображенную во всех анатомических деталях. Шесть черных, похожих на голодные луны, глаз, острые, сверкающие ядом, крючья-хелицеры, которыми они впиваются в добычу… Паучьи головы ухмыляются мне с брони британских шлахтенбургов, которую я проламываю, с кирас пехотинцев, которые я заставляю лопаться, точно орехи, с объятых пламенем штандартов и знамен, быстро превращающихся в золу…

«Пустынные пауки».

В британской армии множество частей, неистовых в своем служении архиврагу. Многие из них кичатся своей богатой историей, имеют собственные боевые знамена и пестуемые веками традиции. Шотландские «Черные стражи» - элитные осадные части, способные сокрушить любую оборону сосредоточенным штурмом. Они носят броню, склепанную из костей своих сослуживцев и часто по доброй воле сигают в пасть своих осадных орудий, лишь бы утолить голод страшных демонов, запертых внутри. За последние двести лет они погубили множество германских крепостей, но не взяли ни одного пленного – это не в их привычке.

«Кровавая Шестая» - головорезы, поднаторевшие в скрытной войне, орудующие в ядовитых джунглях Мьянмы и черных смертоносных лесах Фландрии. Принимая посвящение, они по доброй воле проглатывают особые семена, содержащие в себе зародыши адской жизни, добровольно превращая свое тело в инкубатор для самых жутких и неприятных созданий. В бой они ходят без доспехов, и неудивительно – даже самый умелый королевский кузнец не смог бы выковать кирасы для их разбухших хлюпающих тел, похожих на огромные бурдюки. Лопаясь в бою под ударами противника, они исторгают из себя дождь из плотоядных тварей и смертельных ядов. «Визжащие Гарпии» - специально обученные костоправы удаляют им челюсти, врезая вместо них клювы из заточенной черной стали, способные дробить кости и щиты. «Бандиты Меррилла» - сшивают себя друг с другом, превращаясь в смертоносных, влекомых адской силой, чудовищ…

Многие из них вдосталь попили германской крови, но именно «Пустынные пауки» нанесли нам самые коварные и болезненные раны, боль от которых не миновала до сих пор. В сорок первом году они взяли Тобрук – болезненное поражение, обернувшееся многочисленными жертвами. Тобрук отнюдь не был беззащитен, Гофкригсрат заблаговременно укрепил его гарнизон несколькими десятками грозных пушек и тридцатью тысячами отборных штыков. Но «пауки» никогда не искали честного боя, они не собирались ни устраивать осад, ни штурмовать в лоб. Их демонологи наслали на город Костяную Чуму, от которой кости дряхлели и лопались внутри тел, точно стекло, обрекая защитников на мучительную смерть.

В Битве при Газале сорок второго коварные «пауки» вновь явили свою подлую суть. Почуяв, что мы собрали достаточно солдат, чтобы раздавить их насосавшиеся крови тела, не имеющие возможности сбежать по своему обыкновению, они послали к нам наших собственных пленных – три или четыре дюжины несчастных, переживших резню в Тобруке. Изможденные, ошеломленные, утратившие способность говорить, они не протянули бы долго и были отосланы в полевой госпиталь, однако выжить ни одному из них не удалось. Мы не знали, что перед отправкой «пауки» заставили каждого из них проглотить кусочек смолы, внутри которой пряталась демоническая сущность. Той же ночью наши тылы сотряслись, словно на них обрушили ураганный пушечный огонь. Демонические твари, разрывая человеческие тела небрежно, как старую мешковину, вылезли наружу и учинили в нашем тылу настоящую бойню, после чего, воспользовавшись суматохой, выскользнули из мешка.

Эль-Аламейн, гибельные пески Газалы, Тобрук…

Нет, я не испытывал мук совести, обрушивая на мечущихся «пауков» адский огонь. Напротив, моя душа ликовала, упиваясь их мучениями. Привыкшие демонстрировать незаурядное коварство, британские «пауки» слишком расслабились, совсем позабыв старое военное правило – нет такого панциря, в который нельзя было бы вогнать стилет…

Я намереваюсь жечь их, пока у «двести двенадцатого» хватит пороху, Боден столь же осатанело растирает ублюдков гусеницами.

Снаружи что-то оглушительно шипит, потом доносится лязг, словно кто-то вгоняет большие гвозди во влажную землю. Это попадания. Укрывшийся за живой изгородью «кромвель» успевает трижды поразить нас в лоб, приведя «Ротиннмуннура» в бешенство. Хитрые и коварные британские ублюдки, способные лишь бить из засады… Я навожу прицел ему под донжон, мягко, как укачивают дитя.

«Eldur!»

Чудовищный удар, в который «Ротиннмуннур» вкладывает свою звериную ярость, заставляет британский шлахтенбург покачнуться на гусеницах. Закаленное ядро раскраивает его корпус по шву, обнажая жуткую картину. Лопнувшие стальные переборки, испещренные адскими сигилами, лужи шипящей, стремительно испаряющейся меоноплазмы – это ядовитая кровь демона, более не сдерживаемая, изливается из пробитого сердца – и скорчившиеся, вплавленные в металл, люди. Я слышу, как воют обожженные британские бургмейстеры.

В другой ситуации, быть может, мы задержались бы, чтоб подарить им милосердную смерть, но не сейчас.

Не сейчас.

«Вперед, до поворота».

«Стоп. Слева».

«Четыре часа…»

Пока распорядитель трапезы не сказал «стоп», пир должен продолжаться.

Небо над нами клокочет.

Еще недавно, когда мы только подходили к Виллье-Боккаж, оно было цветабезмятежного озера ясным летним днем. Но за последний час «Ротиннмуннур» с его собратьями высвободил столько адских энергий, что оно опасно потемнело. То и дело сверху хлещет дождь – из протухшей черной воды, из масла, из кипящей мочи… Слишком много демонических сущностей, оказавшись сосредоточены в одном месте, увлечены тем, что пускают друг другу кровь. Облака принимают чудовищные невообразимые формы, ветер визжит как раздираемая заживо крыса, нас окатывает то волнами тепла, то пронизывающим холодом.

Чертов городишко ходит ходуном. Я не удивлюсь, если в какой-то миг он провалится в обжигающие бездны Ада – прямо вместе с нами…

Мир не может безвредно впитывать в себя чудовищные порции адских энергий. Они губительно воздействуют на него, подтачивая законы мироздания, разъедая материю, нарушая тонкие, как шелковые струны, связи вещей. У меня нет времени приглядываться, я сросся со своей пушкой, не замечая ожогов на руках, одурел от канонады и раскаленных пороховых газов, но некоторые жуткие трансформации Виллье-Боккаж отчетливо видны мне даже сквозь амбразуры донжона.

Фонарные столбы подергиваются и шипят, точно исполинские змеи, многие из них обрастают лохмотьями человеческой кожи и гроздьями гноящихся, пристально разглядывающих нас глаз. Засиженный птицами памятник какому-то стародавнему герою, установленный возле разгромленной ратуши, то визжит, пытаясь сорвать с себя медный сюртук, то истерично хохочет, совершая развратные движения и лаская себя обеими руками. Исполинский кузнечик размером с корову жадно пожирает остатки британского мушкетера, по-женски заливисто смеясь.

Воистину, этот город скоро рухнет в Ад…

Мы все порядком одурели от порохового дыма и непрерывного лязга, с которым нас бомбардируют британские ядра, уму непостижимо, как мы еще не сошли с ума в этой тесной стальной коробчонке с запертым внутри демоном. Чтобы не замечать всех страшных вещей, которые происходят вокруг, я пытаюсь воспринимать себя как механизм наводки, сросшийся с пушкой, неуклонно выполняющий приказы Черного Барона.

«Цель по левому борту»

«Беглым! На упреждление!»

«Под донжон! Огонь! Огонь!»

Кажется, мы порядком разогрели это сонное местечко. В небе над нами скапливается все больше беспечных зрителей, один вид которых заставляет меня вжимать голову в плечи. Это не люди. Некоторые из них похожи на клубок из сросшихся освежеванных кошек, другие – на несуразно раздувшиеся глаза со зрачками из кипящего свинца, третьи… Я не уверен, что даже хочу смотреть в их сторону.

Бездельничающие адские сущности – духи и мелкие демоны – которых не прельщает участь самим окунуться в бой, но которые всегда не прочь понаблюдать, как мы сами упоенно кромсаем друг дружку. Для них это что-то сродни бесплатному уличному цирку.

И лучше бы нам не обращать на них внимания. На моих глазах какой-то ошалевший британский мушкетер в обгоревшей одежде, верно, контуженный, всаживает пулю в одного из безмолвных зрителей – кажется, в безголовую лошадь, несущую на спине серебряного скорпиона. Может, в пылу битвы он принимает ее за какого-нибудь адского духа, сражающегося на нашей стороне. А может, просто оглушен боем и лишен возможности соображать. Как бы то ни было, ему не приходится долго терзать себя раскаяньем. Серебряный скорпион на лошадиной спине лишь приподнимает острую ногу – и незадачливый «пустынный паук» с визгом прилипает к стене дома, на которой начинает извиваться, теряя объем, пока не превращается в скверный детский рисунок…

Наши передышки редки, как передышки ныряльщика, выбравшегося с головокружительной глубины ради одного-единственного вдоха, но вынужденного почти тотчас вновь уходить на глубину, в непроглядный мрак. Будь на то воля Черного Барона, мы бы сражались без остановок, пока обгоревшее мясо не начало бы слезать с костей, но иногда он вспоминает, что мы, смертные слуги, не наделены ни его выдержкой, ни его демонической выносливостью. Поэтому он дает нам послабление. Время от времени, когда он убеждается, что непосредственной опасности нет, нам позволено несколько секунд блаженного отдыха, которого хватает лишь на то, чтобы трясущимися руками стереть с лица пот и сделать глоток-другой вина из фляги.

Другое дело – «Ротиннмуннур». На горящих улицах Виллье-Боккаж он ощущает себя как дома. Грузный и неповоротливый, со всех сторон обшитый броней, он грациозно танцует, стоит Бодену приотпустить поводья, но это жуткий танец, напоминающий танец окровавленной фрезы в станке, уже отведавшей человеческой крови. Рваный, злой, изломанный, оставляющий за собой руины домов и раздавленную, слипшуюся с землей, плоть в солдатском сукне.

Злое беснующееся чудовище, сладострастно ревущее от восторга.

Даже когда я удачным выстрелом проламываю броню вражеского шлахтенбурга, превращая его в неподвижную стальную глыбу, внутри которой голодный огонь жадно грызет кости экипажа, «Ротиннмуннур» не успокаивается, пока не вымещает на нем всю свою ярость. Не слушаясь ни поводьев, ни окриков возницы, он вновь и вновь осатанело таранит его, вминая в землю, норовя раздавить, сожрать, выпотрошить, пока не превращает в бесформенную массу стали, смешанную с камнем, политую соком из раздавленной плоти.

Осатаневшее чудовище, пирующее потрохами мертвых врагов, он с тем же удовольствием сожрал бы и нас – кабы не Черный Барон, его единственный хозяин…

Меня трясет от напряжения. В раскаленном горле булькает кровь. Внутренности трещат, точно заскорузлая ветошь.

Забавная деталь. Когда мы только выдвинулись на Виллье-Боккаж, я изнывал от тоски и беспокойства. Меня тревожили жуткие картины своего позора – как я путаю ядра, забываю данные для стрельбы, томительно медлю, бездарно теряя драгоценные секунды… Не стану скрывать, представлялось страшное. Как Черный Барон, рыча от ярости, вышвыривает меня прочь из шлахтенбурга, как «Ротиннмуннур» откусывает мне руки, не вынеся очередного промаха, как…

Не хочу даже описывать все те кошмарные видения, что тревожили меня перед боем, грызя потроха, точно стая уличных собак. Но, удивительное дело, в бою все мое волнение растворяется без следа. С первым же выстрелом тревожная дрожь уходит из моих пальцев, а движения делаются размеренными, спокойными, даже скупыми, как у почтенной старой пряхи.

За последний час я делаю по меньшей мере полсотни выстрелов, и почти все они удачны. Надо думать, мои наставники по канонирскому делу в вюнсдорфской школе были бы немало впечатлены моими результатами. Я не загружаю свой разум сложными расчетами, они крадут драгоценные секунды, стараюсь бить на интуиции, как бьют опытные охотники из своих стареньких мушкетов. Стоит Черному Барону обозначить цель, как я стремительно поворачиваю донжон, ощущая удовлетворение от того, как легко эта стальная глыба крутится, подчиняясь моим рукам. Секунда на подготовку – надо целиком увидеть цель и оценить дистанцию – половина секунды на доводку и…

«Eldur!»

Вражеские пехотинцы с криком бросаются прочь от развороченной пушки, которую я превращаю в дымящийся остов, фальконет Йонаса по-вороньи зло клюет их в спины, оставляя на британских кирасах аккуратные отметины, валя одного за другим, как игрушечных солдатиков.

«Eldur!»

Британский шлахтенбург вспыхивает факелом и ревет от боли, истекая едкой меоноплазмой. Демон внутри него, оказывается не только труслив, но и мстителен, как все британцы– вместо того, чтобы сопротивляться до последнего, он намертво запечатывает люки, обрекая свой экипаж заживо поджариваться внутри, как в медном быке…

«Eldur!» «Eldur!» «Eldur!»

Не все мои выстрелы безукоризненны, бывает, что я даю промах в до обидного простой ситуации или спешу на половину секунды с выстрелом, не выверив должным образом прицел – ядро, которое должно было размозжить вражеский корпус, дает рикошет, сметая

печную трубу или разнося вдребезги стену. Черный Барон не корит меня за промахи, даже делает вид, что не замечает их, но я знаю, что он видит все, что происходит вокруг. Зорче, чем это полагается простому смертному.

Он не ругает меня, однако и не хвалит за удачные выстрелы, а счет, между прочим, явно в мою пользу! Даже если я кладу ядро с ювелирной точностью, затыкая пасть очередному британскому шлахтенбургу, оборачиваясь в сторону демонолога, я вижу лишь его бледное лицо, такое же непроницаемое, как стальная пластина лобовой брони. Досадно. Несправедливо. Черт возьми, я не жду благодарностей или того, что он в порыве чувств подарит мне перстень с драгоценным камнем со своего пальца (такие случаи, я слышал, бывали среди экипажей), но, черт возьми, мог бы хотя бы кивнуть мне… Мол, роскошный выстрел, Мюллер, старина! Я сам не пальнул бы лучше!..

Куда там.

Слухи оказываются правдой. Черный Барон в бою холоден, как меч золлингеновской стали и спокоен как королевская кобра. Словно не трясется вместе с нами в чертовой бронированной коробке, а сидит над шахматной доской в любимом халате, потягивая хороший херес. Он нечеловечески требователен к себе, но так же требователен и к своим людям. Он явно не из тех, кто расточает похвалу. Наибольшая похвала, которой я удостаиваюсь – сдержанно-снисходительное «Недурно. Почти как Бобби».

И это за выстрел со ста клафтеров сквозь дым и живую изгородь, которым я угодил аккурат в лоб «кромвелю»! Любой опытный канонир по меньшей мере похлопал бы меня по плечу, отмечая непревзойденный глазомер. Но Черный Барон ведет себя так, словно я до сих пор не продемонстрировал ничего выдающегося. Я не знаю, кто такой Бобби, но клянусь, к концу сегодняшнего дня заткну его за пояс!..

[1] Здесь: примерно 25 м.

[2] Здесь: приблизительно 80 мм.

Глава 2

«…рон!.. – в раскаленный магический эфир вплетается беспокойный голос унтерштурмфюрера Хантуша, хозяина «Грармординги», пирующего на соседней улице, - Барон! Прием!»

Я готов поклясться, что ледяные глаза Черного Барона, впившиеся в амбразуру, за все время боя ни разу не моргнули.

«Прием, «двести тринадцатый. Что у вас? Развлекаетесь?»

«Лучше, чем на Хербертштрассе в сорок втором![1]» – заверяет его Хантуш. Кто-то, кажется, его канонир, улюлюкает во всю глотку, точно древний германский варвар, потрясающий секирой на руинах Медиолана[2]. То ли опьянен боем, то ли хлебнул чего для поддержания боевого духа. Черный Барон определенно не станет его за это корить.

Мы лишены возможности видеть, чем занимаются прочие машины второй роты – едва войдя в Виллье-Боккаж, наша маленькая охотничья стая рассыпается, как прибойная волна, выбравшаяся на побережье. С этого момента каждый экипаж действует самостоятельно, хоть и поддерживая связь с собратьями – самостоятельно ищет поживу, самостоятельно намечает пути отхода. Это не часть охотничьей тактики, но вынужденная мера. На подступах к Виллье-Боккажу Черному Барону удавалось выдерживать безукоризненную формацию экипажей, превратив свой отряд в монолитный наконечник копья, насквозь пронзающий мягкую британскую брюшину. Но здесь, среди горящих домов, такое построение не годится – оно слишком громоздко и уязвимо на тесных улицах.

Не беда. Даже разрозненные, наши экипажи могут прийти на помощь друг другу, слаженно загоняя дичь. Кажется, подобную тактику применяют гейстершиффы, скользящие в черных ядовитых водах Атлантики, вспарывающие животы тучным британским галеонам…

«Сонур-Барнамординга», игривая молодая хищница, первой покидает стаю. Унтершарфюрер Фиш передает, что вынужден отойти, чтобы не подвергать опасности свой правый фланг, но почти наверняка лукавит – просто хочет дать своей любимице возможность поохотиться в одиночку. Он всегда ее чрезмерно балует…

«Андвана-Фейддур», Костеглотка, более дисциплинирована, но и ее не радует необходимость держаться в хвосте у «Ротиннмуннура», подбирая остатки его трапезы. В какой-то момент она тоже пропадает из виду, ведомая своим собственным нюхом, мы слышим ее жуткий удаляющийся хохот и визг сминаемой стали…

Выдержанный «Грармординги» остается с нами дольше прочих, но в конце концов тоже

вынужден отделиться и действовать наособицу – шквальный огонь британских пушек превращает некоторые улицы в непроходимое препятствие.

Отчасти это даже удобнее.

Черный Барон может сосредоточиться только на «двести двенадцатом», позволив прочим экипажам вести свой собственный бой. Отчасти – опаснее. Блуждая в чадящих дымом внутренностях Виллье-Боккаж, то и дело натыкаясь на злобные британские пушки и наспех вырытые рвы, мы начинаем ощущать нехватку огневой мощи.

«Роскошная гулянка! – заявляет Хантуш, - Лучше чем на любом венском балу!.. Кажется, мы разбудили сегодня всех демонов Преисподней!..»

Он прав. Зрителей в небе над Виллье-Боккаж становится все больше. Любопытствующие зеваки из адских чертогов не в силах отказать себе в таком зрелище. Похожие на выпотрошенных омаров, на ожившие статуи, на чудовищные механизмы, работающие по немыслимым для мира смертных законам, они висят высоко в небе, разглядывая происходящее. Черт возьми, сегодня мы обеспечили их первосортным зрелищем!

«И подарили приступ мигрени самому Безумному Монти, - роняет Черный Барон с улыбкой, - Ох, дорого бы я дал, чтоб увидеть его лицо, когда гонец принесет ему известия о сегодняшнем дне. Прославленные «Пустынные пауки», цвет британского воинства, и такой позорный разгром!..»

Я украдкой хмыкаю, благо, в бою выдается минутное затишье.

Говорят, в июне сорок первого, когда британские войска попытались дерзким маневром деблокировать осажденный нашими войсками Тобрук (в честь этого события германские газеты еще долго изображали его в своих карикатурах с игрушечной детской алебардой[3] в руках), Безумный Монти, как раз давал бал в Хэмптон-Корт. Свято уверенный в успехе очередной своей авантюры, он был столь безмятежен, что оставил это дело в руках офицеров своего штаба, предпочитая лакать шампанское в кругу изысканных великосветских шлюх. Наверное, ему уже грезились богатые трофеи и жаркие королевские поцелуи в алькове…

Эта авантюра закончилась крахом, как и многие прочие его авантюры, вызванные к жизни не полководческим талантом, но безумными демонами, давно свившими себе гнезда в опаленном черепе королевского фаворита. Отправив свои лучшие африканские отряды в сопровождении шлахтенбургов через ливийскую границу, он не озаботился ни тем, чтобы снабдить ее достаточным количеством воды, ни тем, чтобы предоставить надежные карты и сопровождающих. «Песчаные пауки», опытные воины пустыни, никогда бы не совершили такой глупости, но «пауки» в ту пору обретались где-то на другом конце Африки. А жаль…

Двадцать пять тысяч прекрасно вооруженных британских солдат были отправлены в пасть диким пустынным демонам, даже не ожидавшим такого изысканного угощения. Большая часть из них так и осталась там, превратившись в рассыпающиеся статуи из черного песка, обреченные издавать душераздирающие крики. Оставшиеся, которым удалось пройти сквозь владения демонов, целую неделю блуждали среди раскаленных песков, варясь заживо в собственных доспехах, сцеживая кровь своих падших коней, чтобы утолить жажду. Новейшие британские шлахтенбурги ничем не могли им помочь. Вышедшие из подчинения, не видящие врага, они охотно пожирали британских солдат и друг друга, превращаясь в неуправляемую орду… Спустя неделю к Тобруку вышло тридцать или сорок душ – бросившие свои доспехи и оружие безумные скитальцы с глазами, выеденными песком, слишком жалкие даже для того, чтобы справиться с одним мальчишкой, не говоря уже о том, чтобы снимать какую бы то ни было осаду…

Говорят, Безумному Монти доложили о крахе его мероприятия в разгар бала. Говорят также, на обрюзгшем лице королевского фаворита, покрытом густом слоем пудры, не дернулась ни одна жилка, когда ему рассказывали о катастрофе. Вежливо извинившись перед дамами, он неспешно осушил до дна кубок с вином и отошел в свои покои… Чтобы через минуту вернуться в роскошную бальную залу в сопровождении слуги, тащившего целую груду бандольеров и пороховниц, а также пару тяжелых пехотных бландербассов[4]. Никто не успел ничего сообразить, пока первый выстрел не разметал придворных щеголей и дам, превратив их роскошные шелковые туалеты в кровавое тряпье.

Хэмптон-Корт знавал многие шалости августейших особ – там устраивались безумные оргии, выжившие на которых удостаивались королевских почестей и богатых даров, там сливались в самых противоестественных сочетаниях королевские фавориты и родственники, там подчас проходили тайные дуэли или вызывались демоны, облик которых был чудовищен для любого смертного. Но, кажется, никому не удавалось поднять там такую шумиху, как Безумному Монти, даже Уильяму Бойсу[5] с его кровожадными гимнами, безумными симфониями и макабрическими увертюрами.

На протяжении нескольких часов Безумный Монти ходил из одной залы в другую, всаживая снопы дроби во всякого, кто попадется ему на глаза, хладнокровно добивая раненых охотничьим кинжалом. Крошево из изысканного хрусталя на полу, истерзанные в клочья гардины, визжащие окровавленные силуэты, мечущиеся в дыму… Говорят, в тот черный день королевский двор понес тяжелую утрату – многие достойные слуги британской короны оказались мертвы или изувечены. Слушая горячее перханье магического эфира и смех демонолога Хантуша, я очень надеюсь, новости о Виллье-Боккаж сподвигнут Безумного Монти на очередную выходку в таком роде…

«Да, славная гулянка, - произносит Хантуш нарочито бодрым тоном. Несмотря на то, что за последний час я едва не оглох от чудовищной пальбы нашего собственного орудия и грохота британских ядер по броне, в его голосе мне чудится беспокойство, - Только вот…»

«Что?» - недрогнувшим голосом спрашивает Черный Барон.

«Мой слухач твердит, что эфир вокруг нас прямо-таки бурлит от адских энергий».

«Ничего удивительного. Сегодня мы подняли половину демонов Преисподней с их кроваток!»

«Да, но… - Хантуш медлит, и это не в его натуре, - Мне кажется, этот городишко отращивает зубы, мессир. Я уже чувствую это на своей шкуре. Если позволено заметить, сопротивление делается все плотнее с каждым клафтером. Британцы уже не бегут без оглядки, они цепляются за каждый дом, каждую улицу, мало того, пытаются обустраивать засады и бить навстречу. Они…»

«Они бегут как крысы и визжат как крысы».

Нервный смешок Хантуша похож на скрежет вражеского штыка по броне.

«Верно. И дохнут тоже как крысы. Однако… Не перегнули ли мы палку, мессир? Не пора ли нам выходить из боя?»

«Что вы имеете в виду, унтерштурмфюрер Хантуш?»

В голосе Черного Барона клацают сухие нотки. Не сторонник официоза, он редко обращается к своим подопечным по званию. Но Хантуш, надо думать, хватил лишку…

Хантуш и Черный Барон – старые друзья, они начинали вместе еще в сороковом году, но оспаривать приказы старшего демонолога?.. Это уже отдает дерзостью.

«Возможно, нам следует закончить на этом… мессир, - сдержанно произносит Хантуш, - Сопротивление растет. Мы потеряли два экипажа в этом бою…»

«Но сохранили четыре. Британцы потеряли в сто раз больше!»

«Британцы могут себе это позволить, - негромко, но твердо отвечает Хантуш, - У них достаточно сил, чтобы выставить по десять шлахтенбургов на каждый наш. Мы же не можем позволить себе такие потери. Возможно, нам стоило бы поберечь силы. Прекратить атаку и…»

В его словах есть разумное зерно. Каждый демон, которого мы теряем, обескровливает гарнизон Кана.

Если враг обращается в слепое паническое бегство, его можно преследовать и кромсать, пока хватает пороху. Так говорят все тактические наставления, по которым я учился. Но если враг опытен и стоек, если смог побороть первое потрясение, начав выстраивать организованную оборону, это тревожный знак. Чрезмерно углубившись в нее, можно завязнуть, оказавшись скованным со всех сторон. Многие честолюбивые полководцы попались на эту ловушку, будучи уверенными в том, что выиграли битву и спеша пожать плоды победы.

Мы можем вернуться сейчас, удовлетворившись результатом – уверен, в прохладе императорского кабинета Черного Барона уже дожидается очередной рыцарский крест, усыпанный кроваво-красными рубинами. Как бы ни извивались лживые британские писаки, пытаясь оправдаться, какие бы причины своего разгрома ни придумывал Безумный Монти, остервенело мечущийся в своем дворце среди непристойных сокровищ и пошлых драгоценностей, события сегодняшнего дня уже вписаны в историю. Зеваки-демоны, наблюдавшие за событиями с самых лучших мест, разнесут вести о происшедшем во все стороны света быстрее, чем ветер. И их легко подхватит армия миннезингеров с их беспокойными перьями. Завтра весь мир узнает про Битву при Виллье-Боккаж, битву, в которой германское оружие, выкованное в адских чертогах, вспороло мягкое британское подбрюшье, пустив густую, как у коровы, кровь.

Возможно, Черный Барон так и поступил бы. Посчитав свою работу выполненной и будучи вполне удовлетворенным результатом, приказал бы своей роте разворачиваться и брать курс на Кан. Вот только…

Насколько мне известно, Черный Барон никогда не сражался в Африке. После начального этапа Первого Холленкрига он угодил на Восточный фронт, где разил огнем озверевшие орды Гаапа. Но, как и все императорские бургмейстеры, он отлично помнил печальные уроки Эль-Аламейна и Тобрука – британцы заставили нас их вызубрить на память. И сейчас, раскраивая истекающую кровью оборону «Песчаных пауков», он жаждал не просто победы. Он жаждал расплаты. Для него это было не состязанием в тактическом искусстве, а просчитанная хладнокровная казнь. Он не намеревался покидать город, пока не передавит их всех подчистую.

Тогда, в Виллье-Боккаж, судорожно глотая ядовитый, состоящий из пороховых газов, воздух, я вполне разделял его мнение. Беснующийся «Ротиннмуннур» всех нас заразил своей жаждой крови. Но сейчас, укрывшись в густом кустарнике и тайком скребя пером бумагу, я начинаю думать, что…

Быть может, Черный Барон, величайший герой Германии, тогда ошибся.

Единственный раз в жизни, но роковым образом.

Уже сейчас, вспоминая события того дня, я понимаю – мы слишком увлеклись. Так иногда бывает с неопытными гостями на пиру, которые умудряются запихивать в себя одно блюдо за другим, позабыв о том, что даже самое бездонное чрево рано или поздно достигнет предела своих возможностей. Мы задали «Пустынным паукам» славную трепку, вдвойне унизительную, учитывая соотношение сил, но это не означало, что удача будет сопутствовать нам вечно.

Без сомнения, атака была спланирована и организована блестяще. Натиск Черного Барона не только оглушил британцев, но и изрядно напугал, на короткое время внеся в их ряды едва ли не благоговейный ужас. Они наверняка вообразили, что на их головы обрушилась ярость полнокровной германской тяжелой баталии, а не одной-единственной потрепанной роты из полудюжины машин.

Однако пришло время признать – удар, нанесенный Черным Бароном под Виллье-Боккаж, выпустивший немало зловонной британской крови, все-таки не был смертельным.

Британцев можно упрекать в чванливости, в коварстве, в склонности к плетению грязных интриг и многих других грехах, включая их излюбленное скотоложество, однако в чем их нельзя упрекнуть, так это в отсутствии стойкости.

Охваченные ужасом, ублюдки Безумного Монти дрогнули, но все-таки не обратились в беспорядочное бегство, как мы втайне надеялись. Напротив, сумели быстро обратить свою растерянность в злость, формируя из разрозненных и потрепанных сил очаги организованного сопротивления. Вырвавшиеся из губительной давки британские шлахтенбурги, не пытаясь превзойти нас в лобовой стычке, укрывались во дворах и в переулках, так, что наружу торчали только острые жала их шестифунтовок. Британские пушки укрывались в палисадниках, превращая короткие улочки Виллье-Боккаж в смертельно опасные, насквозь простреливаемые, аллеи. Даже пехота пыталась внести свою лепту.

Демонолог Хантуш был прав, проклятый городишко стремительно прорастал зубами. Некоторые из них были хрупки и едва держались в челюсти, как зубы столетнего старца, зато другие отличались воистину демонической остротой, их хватки следовало опасаться. Мы больше не можем беспечно кружить по городу, расстреливая все на своем пути. То и дело натыкаясь на слаженную оборону и бьющие в упор шестифунтовки, мы вынуждены активно маневрировать, чтобы не завязнуть и не быть переваренными в уличных стычках.

На углу Жан ле Барон и Гютенбер (я успеваю заметить вывеску, пока выискиваю цель) нас атакует целая орда валлийских дикарей. Жуткое, непривычное зрелище. Обряженные в набедренные повязки, потрясающие копьями с костяными наконечниками, они набрасываются на наш шлахтенбург точно облако саранчи, облепляя со всех сторон. Йонас палит из фальконета, но тщетно – расколотые вдребезги головы соплеменников ничуть не охлаждают их пыла.

«Ротиннмуннур» ревет от гнева. Судя по визгу, доносящемуся снаружи, и тягучему запаху горелого мяса, забирающемуся внутрь, пара дюжин ублюдков сгорела прямо на броне, прикипев к ней намертво, но даже его жара не достаточно – уцелевшие визжат, улюлюкают и пытаются всадить в наши амбразуры свои колючки и обсидиановые ножи. Я ожесточенно кручу донжон из стороны в сторону, но эти бестии ловки как кошки, нечего и думать стряхнуть их. Если у них с собой имеется бочонок с ламповым маслом и кресало, мы имеем шансы сгореть внутри «двести двенадцатого» точно в чугунном котле.

Должно быть, эта мысль приходит в голову и Черному Барону.

«Унтершарфюрер Боден! Будьте добры убрать эту публику сверху! – невозмутимо приказывает он, - У нас здесь не пассажирский альгемейн!»

«Так точно!»

Боден хитрее, чем я думал. Он набирает полный ход, не обращая внимания на орду верещащих дикарей на нашей броне и, прежде чем я успеваю понять, к чему он ведет, вонзает наш шлахтенбург на всей скорости в рассохшийся бок трехэтажного дома. Столкновение выходит болезненным, меня едва не вырывает из канонирского кресла, однако метод выбран чертовски эффективный. Разлетающиеся камни окатывают нас точно весенний дождь, шрапнелью из камней, сдувая прочь всю прилипшую к нам дрянь. Прекрасный способ, если не считать едких облаков пыли, проникших внутрь…

Избавившись от докучливых пассажиров, Боден не в силах отказать себе в небольшом удовольствии – делает резкий разворот на месте, круша гусеницами валяющиеся вокруг шлахтенбурга тела, превращая в липкую, льнущую к брусчатке, массу. Не время для милосердия. Даже примитивно вооруженные, эти валлийцы – наши смертельные враги. Если бы мы, переоценив силы, оказались под завалом, потеряв способность двигаться, эти полуголые ублюдки с удовольствием вырезали бы нас из-под брони по частям, а то и освежевали бы прямо на улице, вырывая зубами внутренности, прославляя мелких адских ублюдков, которым служат…

Британцы быстро приходят в себя, куда быстрее, чем нам бы того хотелось. Свернув на бульвар Жофр, мы получаем такой град из ядер в лобовую броню, что только хладнокровие Черного Барона и талант Бодена позволяют нам убраться прочь без потерь. На крышах все чаще видны британские пехотинцы. Они чаще выполняют роль наводчиков, чем бойцов, подавая сигналы своим пушкарям и уведомляя о наших перемещениях, но совсем скоро в нас наверняка полетят с крыш пороховые бомбы…

Мы активно движемся, почти не останавливаясь. Чутье Черного Барона бережет нас, подсказывая, где британцы подготовили засаду, где ждать их замаскированных шлахтенбургов, а где мы можем прорваться сквозь изгороди и заборы, находя обильный, почти не огрызающийся, корм. Но ситуация осложняется, осложняется с каждой минутой. Мы все это чувствуем, даже те, кого адские владыки при рождении не наделили сверхъестественным чутьем.

Этот бой – не просто слепая улыбка удачи, это маленькое чудо, которое станут изучать во всех военных академиях мира. Совершенный драгоценный камень сродни тем, которыми украшают свои короны смертные владыки, камень, который навеки обессмертит имя Черного Барона. Никогда прежде столь малые силы архивладыки Белиала не наносили столь унизительного поражения силам самоуверенного Малфаса.

Кто из нас в силах вырвать драгоценность из его рук? Кто из нас в силах осквернить чудо?..

На углу Жофр и Андре Ривьер мы едва не сталкиваемся с полудюжиной британских монфортов, ковыляющих в нашу сторону. Тяжелые, грузные махины, перегородившие всю улицу, похожие на бредущих вразвалку старых слонов, они совсем не похожи на тех безропотных и тупых вьючных животных, которых мы с приятелями когда-то изводили в порту Любека. Обвисшие безвольные лица с пустыми полу-животными глазами, огромные ноги с гноящимися, растоптанными подошвами… Болдт даже присвистывает от удивления. Могу его понять – он никогда прежде не видел монфорта вблизи. Ничего удивительного в этом нет – после того, как императорский эдикт поставил все порочные рода эделей вне закона, эти здоровяки совершенно пропали с германских улиц, их работу давно выполняют вышколенные демоны или грузовые аутовагены.

Чертовы музейные экспонаты…

Монфорты двигаются неуклюже, беспорядочной группой, невозмутимо втаптывая в землю чадящие обломки, тяжелые туши легко сминают охваченные огнем французские домики. Их большие кряжистые тела обвешаны доспехами, но эти грубые пластины брони служат для них скорее источником постоянной боли, чем надежной защитой – броня приварена к ржавым крючьям, торчащим из их тела и наверняка причиняет им множество неудобств…

Их кажущаяся беззащитность не должна нас смущать. Это не носильщики и не подносчики боеприпасов, это солдаты. Они не только облачены в доспехи с проклятыми гербами архиврага, но и несут оружие – грубое оружие, выкованное британскими кузнецами для их нужд, такое же неказистое, как они сами. Огромные шестоперы, булавы, заступы… Бесхитростное оружие, которому чужда элегантность, но которое может быть невероятно смертоносным с учетом чудовищной силы монфортов. Пожалуй, удар таким шестопером проломит нашу бортовую броню или сорвет донжон с погона…

«Чего вы ждете, унтершарфюрер Мюллер? – резко спрашивает Черный Барон, - Беглый, слева направо, от ближайшего!»

Несчастные здоровяки. Они, кажется, даже не успевают осознать происходящего, слишком уж много времени требуется мысли, чтобы проникнуть в их тяжелые огромные черепа. А потом пушка «Ротиннмуннура» оживает, посылая один сокрушительный снаряд за другим, избавляя их от мучительной необходимости что-либо понимать.

Монфорт, идущий первым, получает сокрушительный удар чугунным ядром в корпус. По-хорошему следовало бы стрелять свинцовым, но у нас с Болдтом нет времени менять ядро в стволе. Удар выходит страшный. Грубая броня со звоном лопается, она не рассчитана на противостояние пушкам, развороченный торс чудовища с огромной кровоточащей дырой по центру оседает, нелепо всплеснув огромными лапами, над улицей разносится тяжелый треск кости.

Из этих созданий никогда не получатся воины. Несчастные монфорты даже не успевают понять, что по ним ведут огонь. Они растерянно озираются, сжимая в руках свое громоздкое и бесполезное оружие, издают протяжные возгласы, в которых нет слов, одно лишь недоумение больших и не очень сообразительных животных.

«Eldur!»

В этот раз мы стреляем свинцовым ядром с оболочкой из олова, созданным как раз против такого противника. Не обладающие высокой твердостью сплавы, размягчаясь от порохового жара и скорости, с которой ядро покидает канал ствола, превращаются в чудовищную легко деформирующуюся лепешку, не обладающую высоким пробивающим потенциалом, но обладающую гибельными последствиями для всего, что ходит и дышит. Монфорт шлепается на землю, точно освежеванный кит – большая рыхлая груда окровавленного мяса. Третий. Четвертый.

Медлительные во всем, эти бедолаги умирают не сразу, верно, даже смерти требуется время, чтобы добраться до тех жалких крох, что именуются их мозгом, через сложный костяной лабиринт. Их тела, представляющие собой груды мяса и жира, неохотно испускают дух, до последнего момента ворочаясь, хрипя, исторгая из себя пенистый розоватый сок.

Только последний из монфортов успевает сообразить, что происходит. Его маленькие глазки наливаются кровью, из глотки вырывается яростный крик. Он двигается в сторону шлахтенбурга, тяжело ступая на своих дрожащих ногах, изношенных, как у строй лошади, и мы подпускаем его поближе, прежде чем обезглавить. Легкая работа. Если британцы и бросили в бой против нас этих неуклюжих здоровяков, то только лишь для того, чтобы сковать нас, затруднив маневр. Наверняка вслед за ними нам навстречу уже движутся слаженные охотничьи группы из профессиональных загонщиков…

«Барон!.. Барон!.. – в клекочущий эфир вновь врывается голос Хантуша, - Слышите меня?»

«Слышу, «двести тринадцатый. Что у вас?»

Кажется, Хантуш стискивает зубы – голос у него приглушенный.

«Мессир, мне кажется, пришла пора сворачивать ярмарку».

«В чем дело?»

Унтерштурмфюрер Хантуш некоторое время медлит, что обычно ему несвойственно. Ему уже не до зубоскальства, я слышу его тяжелое прерывистое дыхание.

«Надо выходить из боя, пока не поздно. Проклятый город превращается в капкан, и с каждой минутой все жарче».

«Жарче? – я слышу пренебрежительный смешок Черного Барона, - По сравнению с той погодой, что стоит в Аду, это весьма прохладный денек… Мы не закончили свою боевую задачу».

«Британцы перестали драпать. Сражаются за каждую улицу, точно демоны».

«Возможно, они обнаружили последнюю щепотку смелости в своих табакерках. Это Будьте спокойны, это отвага отчаяния, не более того. Надо немного нажать – и она разлетится щепками…»

«Британцы – ублюдки, но они самые рассудительные вояки из всех, что я знаю. Они нипочем не стали бы цепляться за город, если бы ситуация была безнадежна. Я думаю…»

«Да?»

«Я думаю, они ждут подмогу».

Внезапно Йонас, эта костяная кукла, оцепеневшая в водах невидимого эфира, открывает свой единственный глаз, мертвый и холодный.

«Хантуш прав, мессир. Я все чаще ловлю отголоски… чего-то большого».

«Чего?» - резко спрашивает Черный Барон.

Глаз Йонаса несколько раз дергается в глазнице, точно пойманный жук.

«Я не знаю. Но чувствую возмущение материи, поврежденной адскими чарами. Она буквально вопит от боли. Это…»

«Это всего лишь фоновое возмущение. Мы выплеснули в атмосферу сотни кумпфов меоноплазмы, неудивительно, что реальность протестует».

Йонас не в силах покачать окаменевшей головой, но я вижу как рефлекторно дергается его торс.

«Это другое. Я думаю… Возможно, если Виллье-Боккаж в самом деле так важен для британцев, они могли притащить кого-нибудь из тяжеловесов. Мне кажется, я слышу рык больших зверей. Это на восточной окраине… Я бы хотел ошибаться, но…»

Черный Барон медлит несколько секунд. И это медлительность заставляет всех нас здорово напрячься. Не хочется давать британским пушкарям несколько лишних секунд на подготовку.

«Опасности нет, - наконец произносит Черный Барон, - Возможно, британцы в самом деле успели перекинуть из своей старой дряхлой гвардии, например, парочку «черных принцев», но…»

Внезапно Хантуш начинает кричать. Нет – истошно выть, словно в живот ему вкручивают острые винты. Я слышу крики ужаса его экипажа, но не слышу ни треска огня, ни грохота сминаемой брони, тех звуков, которые всегда сопутствуют смерти.

«Георг! – я слышу, как Черный Барон стискивает подлокотники своего кресла, и это единственный признак его напряжения, - Георг! Что с вами?»

Эфир с полминуты хрипит, исторгая вперемешку чудовищный лязг, шорох, обрывистые человеческие крики и… прочие звуки, которые я хотел бы никогда в жизни не слышать. Это похоже на… На тот звук, с которым голодный едок потрошит рака, сдирая с него хитиновый панцирь. Шелест, бульканье, щелчки…

Несмотря на то, что я не позволяю себе оторваться от амбразуры, а пальцы мои окаменели на винграде орудия, я едва не подпрыгиваю, когда внезапно слышу голос демонолога «двести тринадцатого». Слабый, едва слышимый, он словно доносится до нас не магическим эфиром, а шелестом ветра.

«Я… Со мной кончено, Михаэль. Зачарованный снаряд в левый борт. Я думал, броня выдержит, но… Мы разлагаемся, Михаэль. Превращаемся в черную жижу и вытекаем. Они… Они булькают, но все еще живы, мои люди. Я… Если получится, попытайтесь нас сжечь. Это очень… больно».

Черный Барон шесть секунд молчит. Я нарочно засекаю время, отсчитывая каждый удар сердца. Ровно шесть секунд. Немыслимая выдержка по человеческим меркам.

«Извини, Георг, - наконец произносит он, - Я был бы рад оказать тебе эту услугу, но не могу позволить терять время. Мы… Когда-нибудь мы еще встретимся на балу в Преисподней».

«Конечно, - шепчет унтерштурмфюрер Хантуш, его голос слабеет, превращаясь в сплошное бульканье, - Я придержу для тебя стаканчик…»

Черный Барон делает один размеренный вдох, легко укрощая яростный порыв «Ротиннмуннура», рвущегося мстить за своего сородича.

«Номер двести четырнадцать, номер двести пятнадцать, слушай мою команду, - негромко произносит он, - Выходим из боя. Повторяю – выходим из боя. Обходите скопления британских сил и прорывайтесь к южной окраине. Там мы встретимся. Довольно с нас…»

Проклятый Виллье-Боккаж словно заживо погружается в адские чертоги.

Ревущий огонь жадно пожирает уютные домики, превращая улицы в огненные реки, оставляя на месте своего пиршества лишь жирный пепел да закопченные кольчуги. Мы рвемся прочь, но Боден напрасно пытается выжать из «Ротиннмуннура» лишние силы, тот, изможденный боем и собственной яростью, сам ощутимо начинает хрипеть.

Выходим из боя – так сказал Черный Барон.

Он ничего не сказал на счет того, что будет, если проклятый Виллье-Боккаж нас не выпустит.

Мы мечемся по горящему городу, кроша на своем пути дома, но куда бы мы не повернули, мы слышим злые хлопки шестифунтовок. Бока «Ротиннмуннура» звенят – толстая золингеновская сталь отражает британские ядра, хоть и не без ущерба. Демон рычит и воет – обезумевший от боли, лишенный возможности впиться в бок противнику, он в любой миг может сделаться неуправляем и тогда нам всем конец…

На улице Сен-Терез мы натыкаемся на засаду из трех «кромвелей» сразу – если бы не молниеносная реакция Черного Барона да невероятные навыки Бодена, резко швырнувшего нас вправо, под защиту домов, «двести двенадцатый» навеки остался бы там почерневшей от огня статуей.

Пиршество быстро превращается в бегство.

Пусть нам и удалось крепко сбить с британцев спесь, но теперь уже видно, они необычайно быстро восстановились после этого удара. Каждый двор таит в себе опасность, каждая улица простреливается. Под прикрытием изгородей мы все чаще замечаем пехотинцев, они подкрадываются к нам, чтобы забросать гранатами, и только фальконет Йонаса, безжалостно клюющий их, спасает нас от этой участи. Может, британцы трусы, но сейчас их ведет в бой не отвага, а желание смыть с себя позор, и это значит, что они будут воевать насмерть.

На улице Шарлот Корде (просто удивительно, как я еще разбираю в дыму уличные указатели) британцы укрепились так, словно готовились встретить здесь орды Фридриха Барбароссы. Основательный каменный дом в два этажа спешно превращен ими в крепость, ощетинившуюся во все стороны пушечными стволами, подходы перекопаны и затянуты колючей проволокой. Чертовски деятельные ублюдки. «Ротиннмуннур», ревущий от ярости, намеревается бросится на импровизированную крепость грудью, чтоб раздавить ее, но это губительный, самоубийственный порыв. Коварные британцы наверняка засадили все вокруг минами. Черному Барону приходится вонзить невидимые шпоры в демона, чтобы заставить его подчиняться. Следующие двадцать клафтеров мы преодолеваем под шквальным огнем – словно тысячи воронов со стальными клювами намереваются извлечь нас из-под брони, но золлингеновская сталь выдерживает натиск. Мы прорываемся, хоть и получаем напоследок пару унизительных пинков в корму.

Моя работа делается еще тяжелее. Если прежде «Ротиннмуннур» сам был охотником, беспощадно настигающим добычу, мне требовалось лишь выверить как следует прицел, сейчас мы скорее чувствуем себя добычей. Куницы, славно попировавшие в курятнике, но обнаружившие вокруг прорву дрожащих от ярости цепных псов… Очень уж много коварных британских пушек затаилось вокруг. Мне приходится быстро переносить огонь с одной цели на другую, для чего бронированный донжон быстро вращается из стороны в сторону, вызывая секундные приступы головокружения.

Закаленным ядром – десять клафтеров, под деревом.

Шрапнелью – слева, три часа, дом.

Зачарованным – прямо по курсу, башня…

Я почти не даю промахов, пушка «Ротиннмунна» разит безукоризненно. Иногда, если ядро дает рикошет, я делаю еще один выстрел без повторного приказа, почти всегда смертельный.

«Двести четырнадцатому» и «двести пятнадцатому» тоже приходится несладко. Они прорываются по отдельности, будучи не в силах прикрыть друг друга огнем, натыкаясь на все новые и новые препоны. Унтершарфюрер Сов, демонолог «двести пятнадцатого», отчетливо хрипит – картечина, залетевшая в смотровую щель донжона, пробила ему легкое. Унтершарфюрер Штиф, командир «двести четырнадцатого», почти утратил навык членораздельной речи и извергает из себя рычание – парочка «кромвелей», загнавших его в каменный мешок, основательно изгрызла ему левый бок, ранив и канонира и заряжающего.

Мы прорываемся. Сколько бы заслонов мстительные британцы не соорудили бы у нас на пути, ярость демонов архивладыки Белиала неудержима. Мы кромсаем и рвем всё, что имеет дерзость встать перед нами, мы превращаем британские шлахтенбурги в чадящие дымом руины, а их обитателей – в розовую накипь на раскаленной броне. Мы вминаем в землю наспех вырытые траншеи с пехотинцами и сжигаем дома, превратившиеся в форты. Если британцы думают, что заперли нас здесь, им придется усвоить на своей шкуре урок – никто и ничто не способно запереть Черного Барона…

Мы уже близки к окраине. Сколько бы ядовитых зубов ни вырастил проклятый Виллье-Боккаж на нашем пути, мы в шаге от свободы. Последний удар – и мы вырвемся прочь, унося с собой законную победу. А в том, что это именно победа, нет никаких сомнений. Баснописцы архиврага не смогут этого изменить, даже если выльют на нее моря лжи. Мы потеряли три машины, половину второй роты, но и сами нанесли британцам потрясающий удар, надолго выбив спесь из «Пустынных пауков».

Хорошая, славная работа.

Боден торжествующе рычит, потрясая поводьями, не мешая «Ротиннмуннуру» давить замешкавшихся британцев, тот, захмелев от крови, движется порывисто и резко, то и дело сворачивая углы зданий, деревья и клумбы. До южной окраины Виллье-Боккаж остается всего две улицы. Я отчетливо помню их, у меня хорошая зрительная память. Даже если британцы собрали там все истрепанные остатки незадачливого воинства, мы пронзим их порядки навылет, как пушечные ядра пронзают хлипкую стену…

«Неплохо идем! – произносит Черный Барон в ухающий и дрожащий эфир, - Еще немного – и вырвемся на волю. Четырнадцатый, пятнадцатый, не отставать! Не позволяйте втягивать себя в грызню! Маневр и огонь! Маневр и…»

Эфир вдруг сходит с ума. Он и прежде заглушал наши слова, полнясь кваканьем и дребезжанием, мы списывали это на чудовищное количество адских чар, выплеснутых в атмосферу и искажающих любую передачу, но сейчас… Сейчас он наполняется звуками, от которых кровь стынет в жилах. Скрежет, словно кому-то пилят кости пилой. Истошный визг, пронзающий барабанные перепонки. Тошнотворный хруст плоти…

«Во имя всех дыр моей матери, - выдыхает вдруг Боден, глотая воздух, - И всех моих отцов, сколько бы их ни было…»

Сплетенные из колючей проволоки поводья в его руках обвисают, словно распоротые руки, прежде легко удерживавшие их, внезапно утратили всю свою силу. Эфир визжит, будто тысячи полоумных пьяных крыс. Эфир стонет, как развратная шлюха, которую разрывают на части. Эфир рычит и скрежет, как кровожадная голодная гиена с железной глоткой. Йонас, выпустив фальконет, раскачивается на своем месте, прижимая руки к окостеневающему затылку, беззвучно подвывая. Его, человека с тонким слухом, этот удар ошеломил сильнее всего.

Я приникаю к амбразуре, пытаясь понять, что происходит вокруг, а потом…

…оно вываливается из огня, огромное, как дом. На какой-то миг мне кажется, что это в самом деле дом – объятая пламенем двухэтажная громада, в которую скучающие адские владыки шутки ради вдохнули душу, заставив выворотить фундамент и устремиться наперерез нам, разбрасывая вокруг себя лопнувший камень мостовой. Прокаженную душу неистового убийцы – а еще ярость сорока тысяч голодных демонов, которых миллион лет продержали замурованными в серебряном саркофаге.

Британский шлахтенбург.

Это не «кромвель», не грозный «единорог» и даже не полумифический «черный принц» - я хорошо знаю обводы британских экипажей по учебным гравюрам и способен опознать любой из них даже в густых сумерках.

Это… что-то другое. Что-то огромное, громыхающее, чудовищное, превосходящее размером наш собственный экипаж. Это не рыцарь в полированном доспехе, это лязгающее зубами стальное чудовище. Его шкура – слипшаяся стальная чешуя, истекающая из трещин мутным полупрозрачным ихором. Его голова – огромный скрежещущий валун, украшенный парой ярко-алых, гноящихся, забранных толстой решеткой, глаз. Его гусеницы – гремящие шипастые жернова, жадно крушащие камень.

Это…

Его зовут Тоггот Второй.

Рожденный в чертогах Геенны Огненной, он никогда не занимал там высокого положения. В сложной адской иерархии его чин мог бы считаться чем-то сродни баронетского. Он не относился к покровителям наук и искусств, его занятием была война и этому занятию он предавался с упоением – еще в те доисторические времена, когда люди были неразумными слизкими комками в бездонном булькающем океане. Говорят, он сокрушил во славу Малфаса миллиарды черепов, осадил и сжег тысячи адских дворцов, прежде чем оставил ратное дело. Иные говорили, он лишь собирался подлечить старые раны, бесчисленное множество которых заработал во всех минувших войнах. Другие – что старик, утомленный бесконечным кровопусканием, удалился на заслуженный отдых, чтобы сполна пожать плоды своих суетных трудов.

Может, Тоггот Второй и не намеревался надолго оставлять дело своей жизни, исступленное кровопускание, но роскошь и комфорт мал-помалу смягчили его нрав. Известно, если взять наиострейший королевский меч и оставить его на пятьдесят лет в сыром погребе, ржавчина сожрет его подчистую, наплевав на всю его остроту и клейма. Открыв в себе вкус к удовольствиям и бесхлопотной жизни, Тоггот Второй провел тысячи лет в развращающем праздном безделье, распивая вина из адских виноградников, которые, по слухам, способны прожечь даже стальную глотку, и развлекаясь на своем брачном ложе, беспрерывно совокупляясь со своими избранниками, здесь же их разрывая и пожирая.

Он пропустил одну войну, другую, третью… Погруженный в пучины удовлетворения собственных страстей, упивающийся всеми зельями, которые только может создать всемогущий Ад, равно как и всеми мыслимыми пороками, Тоггот Второй, сам того не заметив, забросил воинское ремесло, обратив все свое внимание на балы и оргии. Древний, как первый отцеубийца, жестокий, как дикий вепрь, он настолько обрюзг, что уже не смог бы надеть свой боевой панцирь. Строя из себя философа, он сочинял бессмысленные и напыщенные стратагемы, позабыв о тех временах, когда ему приходилось брать в руки оружие или собственными зубами впиваться в животы врагов архивладыки.

В какую бы войну ни ввязывался Белиал, раскисший в неге Тоггот Второй легко находил причину, из-за которой не может явиться под ратные знамена. То захворал и неважно себя чувствует, то пребывает в хлопотной и долгой тяжбе с другим адским владыкой, то вынужден разгадывать парадоксы бытия… С учетом того, что при этом он, ничуть не смущаясь, потчевал своих гостей и приживалок притчами о собственных подвигах, совершенных им в незапамятные времена, нет ничего удивительного в том, что вскоре над ним начали посмеиваться.

Говорят, Тоггот Второй в самом деле намеревался явиться на Первый Холленкриг, затмив многих вояк своей яростью, даже велел слугам начистить его доспехи, но… Возможно, Первый Холленкриг, едва не превратив все сущее в кусок обожженной глины, просто слишком быстро закончился. Уж ко Второму-то непременно, пошучивали адские острословы. На худой конец к Пятому, если не случится какой-нибудь накладки…

Кто мог предполагать, что старый ублюдок, изъеденный насмешками, выполнит свое обещание? Покинет свой дворец, да еще направится не абы куда, а прямиком сюда, на острие Нормандского Анабазиса…

Все это я узнаю многим позже, уже после боя, а узнав – испытаю жутковатое благоговение и царапающий душу трепет. Создание, с которым нас сталкивает судьба в бою на узких улочках Виллье-Боккаж, едва не погубившее всех нас, не относится к числу мелких хищных демонов, которых адские владыки тысячами выводят в своих псарнях, охотно суживая смертным владыкам в качестве пушечного мяса. Это не безвестная адская тварь, созданная для войны и не помышляющая ни о чем кроме кровавой грызни, это опытный и уважаемый хищник. В тысячу раз более древний, почтенный и уважаемый, чем кровожадные исчадия из нашей собственной стаи.

Если бы там, на горящих улочках Виллье-Боккаж, я бы знал, что судьба столкнула нас не просто с британским демоном, но с древним и злобным отродьем, воевавшим задолго по возникновения Германской империи, я бы, пожалуй, потерял рассудок на месте, превратившись в хихикающего идиота. Но ничего этого я не знал. Лишь видел надвигающуюся на нас скалу – громадину из щербатого черного металла.

Оно ползет на высоких гусеницах – неповоротливое, страшное, тяжелое, злобное… Словно исполинская ядовитая сколопендра, которую кому-то вздумалось заковать в тяжелый рыцарский панцирь. Оно рычит. Оно испускает тяжелый запах живодерни, затхлой крови и гниющего мяса. Оно разбрызгивает вокруг себя шипящий яд. Оно живое. И очень, очень голодное.

Боден обмякает, не выпустив поводьев из рук. Йонас тихо скулит в своем кресле – чудовищная вспышка адских чар, ослепившая эфир, превратила его в бесчувственную куклу. Кажется, даже всемогущий Черный Барон на несколько секунд превращается в соляную статую. Единственный, кто не испуган – «Ротиннмуннур». Слишком примитивный, чтобы бояться, слишком яростный, чтобы рассуждать, при виде Тоггота Второго он испускает оглушительный рев, словно приветствуя достойного противника. Тоггот Второй отвечает ему своим собственным – визжащим, царапающим. Два стальных чудовища приветствуют друг друга перед схваткой, готовясь пустить зловонную кровь.

Громадина разворачивает в нашу сторону свой огромный донжон, бугрящийся наростами, и это не бородавки, как мне сперва показалось, это щелкающие стальными зубами пасти, жаждущие сладкого мяса, испускающие шипящую на броне грязную слюну. Мы не успеем уклониться, отчетливо понимаю я, и целый хор бесплотных голосов подхватывает ему мысль, доводя ее до нечеловеческой громкости.

Мы не успеем уклониться, мы не успеем уклониться, мынеуспеемуклонитьсямынеуспе…

Пушка британца расцветает грязно-желтым пороховым цветком и следующая секунда растягивается на целую вечность, в течении которой моя душа горит в адском пламени, истекая горячим жиром.

БАГРАМ!

Британское ядро должно было свернуть набок и раскроить наш донжон, но кто-то из адских владык смиловался над нами. Наш шлахтенбург звенит, точно потревоженный адский колокол, но не рассыпается на части и не превращается в груду металла, внутри которой пирует изувеченными телами огонь. «Роттенмуннур» ревет от боли и ярости. Болдт что-то нечленораздельно вопит, держась за голову. Мне и самому хочется очистить желудок – страшный удар рождает тяжелую вибрацию, которая отдается по всему телу, сотрясая желудок и кости. Повезло. Верно, адские владыки, швыряющие кости в Преисподней, чтобы определить, какой смертью нам предстоит умереть, в запале выронили уже занесенные над доской кубики.

Повезло. Отчаянно повезло.

Небеса беснуются над нами. Они хлещут вниз черным колючим ливнем, обсыпают город вокруг нас кровавой росой, но мы этого не замечаем. Весь мой боевой запал, все мое мужество истлевают без следа, оставив лишь ошеломленное, бесчувственное и сухое корневище.

А потом я слышу голос Черного Барона.

«Повезло, - спокойно роняет он, - По касательной. Канонир, закаленным! Под донжон!»

Канонир – это я. Но мне приходится потратить несколько томительных секунд, чтобы превратить визжащее испуганное существо, сидящее в кресле канонира, в Вальтера Мюллера. Еще секунду – чтобы навести прицел. Удивительно, но руки подчиняются мне и как будто даже не дрожат. Я навожу орудие под чудовищный, скалящийся стальными пастями, донжон британца, получается легко, как на полигоне.

Пушечный зев распахнут, но заложить в него ядро некому. Оглянувшись в сторону Болдта, я вижу, что он беззвучно глотает воздух, прижав ядро к груди. У него вид человека, который приоткрыл адскую дверь и на миг заглянул внутрь. Глаза – черные, вылезающие из орбит. На губах кровь – должно быть, прикусил язык…

«Болд! Болдт!»

Я бью его кулаком в скулу. Удар кажется слабым, но он взвизгивает, стремительно возвращаясь в реальность. Грохочущую реальность, полную грохота, жара и адской ярости.

«Ядро! – ору я, - Клади ядро! Застрелю!»

Встрепенувшись, он закладывает ядро в пасть пушки. Порох. Пыж. Мы тратим отчаянно много времени на простую, уже отработанную процедуру, просыпаем мимо порох…

Я слышу как клацают зубы Черного Барона. Даже сейчас он спокоен. Жутко, противоестественно спокоен.

«Огонь. Я сказал – огонь!»

«Eldur!» - выдыхаю я, чувствуя привкус адского огня на губах.

И слышу тяжелый гул вылетевшего ядра – крошечной точки, несущей в себе колоссальный заряд энергии. Приложив эту точку в нужном месте, можно совершать воистину страшные чудеса… Этот звук кажется мне прекрасным и чарующим – окончательная нота любой симфонии, звук, возвещающий неумолимую гибель всему живому. Однако меня ждет величайшее разочарование. Закаленное ядро из превосходной крупповской стали отскакивает от противника, точно пуговица, с жалобным тревожным звоном. А ведь удар был нанесен по всем правилам, туда, где у человека находился бы кадык, в самую уязвимую и тонкую часть донжона, почти не прикрытую броней…

Тоггот Второй упоенно хохочет, так, что на его раздувшемся стальном теле скрежещут, ерзая, пласты грубой брони, а пасти верещат и клацают зубами. Один его хохот – страшное оружие, противостоять которому не в силах человеческое тело. Я вижу, как одинокий британский мушкетер, спрятавшийся в руинах, чтобы насладиться зрелищем, выгибается дугой, запрокинув голову, из его рта хлещет, разрывая губы, зеленая пена, глаза кипят в глазницах, стальная кираса плавится, точно в огромном горне, укрывая его алой мантией кипящего металла…

БРУ-У-УМ!

Второй выстрел британца ударяет в стену дома, прорубая в ней огромную дыру. Я вижу, как хлещут вокруг обломки камня и разлетаются тлеющие балки. Это не ошибка британского канонира, я почти уверен, что он превосходно выверил прицел, это заслуга нашего Бодена. Вырвавшись от объятий парализующего ужаса, он берется за поводья и бросает «Ротиннмуннура» в сторону, отводя на те три жалкие клафтера, которые спасают нам жизнь. Но надолго ли хватит этого везения?..

«Двенадцатый! Двенадцатый! Мессир, прием! – сквозь скрежет обезумевшего эфира пробивается беспокойный голос унтершарфюрера Сова, - Что у вас происходит? Чары такие плотные, словно вы распахнули двери в Ад!..»

Черный Барон усмехается, прильнув к амбразуре.

«Здесь британский сверхтяжелый шлахтенбург, и весьма свирепого нрава. Мы вынуждены были принять бой и… Слева! Слева, по корпусу!.. Черт. Наши дела неважны. Четырнадцатый, пятнадцатый, идите на помощь».

Сову не требуется дополнительных пояснений.

«Мы в трех кварталах от вас, - докладывает он, - Продержитесь еще минуту, мы выйдем ему в тыл и…»

Он не заканчивает – очередная вспышка ярости Тоггота Второго вновь превращает эфир в какофонию из рычания, блеяния и треска лопающихся сухожилий. Я не уверен, что у нас в запасе есть минута. Несмотря на все хладнокровие демонолога, даже дилетант поймет, что в схватке двух противников разных весовых категорий сложно надеяться на победу.

Ревущий от ярости «Ротиннмуннур» вынужден пятиться под вражеским огнем между домами, выламывая из земли фонарные столбы, кроша изящные заборчики и вминая в землю беззвучно лопающихся мертвецов в британской форме. Британец наседает на нас, бомбардируя ядрами с такой яростью, словно намеревается загнать под землю. Это сродни попытке тяжелого молотка забить упрямый маленький гвоздь… Не прекращая стрелять, эта штука прет на нас, точно огромная стальная змея, с хрустом раздирая мостовую, беззвучно выворачивая фонари и заборы. Она пышет огнем, словно исполинская жаровня, разбрасывая вокруг себя искры. Когда она приближается, я вижу страшные детали, которые прежде были милосердно скрыты от меня.

Тело Тоггота Второго заключено в панцирь из неровно наваренных броневых листов, сквозь трещины в которых сочится темный, похожий на смолу, ихор. Его шкура украшена вплавленными человеческими костями, остатками полупереваренных жертв, омерзительными письменами, обломками лезвий, старыми ржавыми копьями…

Черный Барон не читает заклинаний, не чертит на броне загадочных сигилов, не возжигает черных свечей. Вместо этого он попросту топает по полу донжона сапогом, извлекая простой и негромкий звук. Однако этот звук каким-то образом вырывает нас из страшного губительного транса.

«Влево! – командует он, - Стоп. Подай вперед! Довольно! Влево, резко!»

Послушный его командам, «Ротиннмуннур», хоть и ревет от ярости, вынужден подчинятся, совершая удивительно изящные для его бронированной туши маневры. Он двигается так, чтобы не подставлять противнику уязвимых частей и в то же время пытается обходить его по кругу, как опытный фехтовальщик обходит яростного, но тяжелого в ногах рубаку, чтобы нацелить острие в неприкрытую доспехами подмышку…

Британец не спешит предоставить нам такую возможность. Тяжелый и грузный, он сам активно маневрирует, мало того, делает это со своеобразным изяществом, не давай «двести двенадцатому» возможности ни выскочить из чертовой ловушки, ни получить преимущество. Тогда я еще не знаю, что судьба свела нас с Тогготом Вторым, существом, которое пировало несвежей плотью посреди траншей, быть может, за миллионы лет до моего рождения…

На лице Черного Барона не угадывается ни страха, ни беспокойства. Глаза по-змеиному холодны и бесстрастны, но на его тонких губах к моему удивлению играет улыбка.

«Знакомая манера, - шепчет он, так тихо, что могут расслышать лишь те, кто сидят в донжоне, - Никак, старый знакомый. Ты, приятель, все так же неплохо вальсируешь, как я погляжу…»

Танец «Ротиннмуннура» и британца не похож на вальс. Скорее, на жуткий трехдольный лендлер, который остервенело танцуют в Берлине и Гамбурге. Злой танец, в который вкладывают не страсть, а злость, способный сокрушить все кости, если тело не привычно, похожий на яростную случку двух ненавидящих друг друга существ…

Послушный поводьям в руках возницы, «Ротиннмуннур» бросается из стороны в сторону, точно жеребец, ведомый безумным наездником. Под нашими гусеницами лопаются кирпичи и бордюры. Беззвучно сминаются деревья, цветущие палисадники превращаются в изрытое ядрами земляное месиво. Нет музыки, но есть страшный ритм, который задают объятые пламенем дома Виллье-Боккаж, хлопающие ставнями, есть хохот демонов высоко в небе, и черный дождь, барабанящий по броне…

БАГРАМ! БАРРУУ-У-УМ!

Ядра то зарываются в землю в считанных шагах от нас, то разносят вдребезги фасады домов – пустившийся в пляс «Ротиннмуннур», хоть и грузен, может быть отчаянно неудобной мишенью. Я и сам бью в ответ – остервенело, зло, отчаянно крича с каждым выстрелом, словно мой жалкий крик может придать малую толику сил вылетевшему снаряду… Бесполезно. Наши ядра отскакивают от него, не в силах уязвить великана. Закаленная сталь для него не опаснее глиняных катышков.

Однако и Тоггот Второй оказывается в затруднительном положении. «Ротиннмуннур» оказывается весьма зубастой добычей, облаченной в тяжелую шкуру, всякий раз, когда он принимается палить, Боден, искусно орудуя поводьями, разворачивает «двести двенадцатый» тяжелой жабьей мордой, принимая все британские ядра на толстую лобовую броню. От ее гула мне кажется, что кости черепа скребутся друг о друга, выходя из пазов, но она все еще спасает нас – пока спасает…

«Узнаю почерк, - внезапно произносит Черный Барон в разгар страшного танца, - Да, сомнений нет, это…»

Чудовищный грохот заглушает его слова. Точно адский владыка, потеряв терпение, взял исполинскую кувалду и со всего махну треснул нас по донжону. От этого звука, должно быть, адские владыки в своих дворцах пролили чай, а где-то в мире родился новый ураган. Но Черный Барон лишь морщится, словно его прервал невоспитанный собеседник.

«Это Уилфред Харрис, - невозмутимо заканчивает он, - Седьмой драгунский полк… Мы сходились с ним как-то, много лет тому назад. Вот уж не думал, что и он обретается в этих краях… Вероятно, Безумный Монти отправил сюда все свое воинство, без разбора чинов и имен… Не стоять! Вперед! Вперед! Корпусом!.. Бобби, огонь! Зачарованным! В борт!»

Он не замечает, что назвал меня чужим именем. Как не замечаю этого я сам. Я налегаю на рычаги, поворачивая донжон, и спешно навожу пушку, намереваясь вколотить зачарованное ядро в скулу упрямому бриту. Внутри, под толстым слоем стали, спит адская искра, способная сотворить с ним самые страшные трансмутации – если только достигнет цели. Например, превратить бронированный экипаж в исполинский кусок жареной ветчины. В гигантского слизняка, фаршированного деревянными иглами. В лужу прогорклого масла…

Ядро отскакивает от его башни, точно комок бумаги.

Рикошет.

Кажется, нам удалось истощить его терпение. Тоггот Второй, бросив очередной замысловатый пируэт, устремляется прямо на нас. Эта громыхающая тварь слишком огромна, чтобы обладать большой скоростью, но она чертовски целеустремленно прет в нашу сторону – точно гигантский айсберг-убийца. Если она навалится на нас, спасения нет.

Время для броска выбрано как нельзя более кстати – дистанция между нами минимальна, кроме того, наш собственный экипаж прибуксовывает на россыпи камней, дробя их в пыль своими гусеницами.

«Вперед! – приказывает Черный Барон. Близость к смерти не в силах вырвать из его души хоть какое-то подобие человеческих чувств, разве что блеск глаз делается еще более холодным, - Боден, вперед! Тащите нас прочь!»

Боден был бы рад тащить, даже если бы для этого ему пришлось запрячься вместо лошади, сломав собственный хребет, но увы, момент для атаки выбран роковой – даже используя преимущество в маневренности, нашему «Ротиннмуннуру» нипочем не уйти от этой чудовищной опускающейся секиры. Я вижу это отчетливо, несмотря на то, что мне лишь недавно минуло двадцать лет, кроме того, это мой первый в жизни бой.

Не успеем. Не успеем. Никак не успеем.

Сейчас навалится… раздавит… вотрет в пыль…

Проклятый британец прет вперед на всех парах. Вот-вот придавит к земле всем своим чудовищным весом, затрещит сминаемая сталь, с визгом полопаются заклепки… Я уже чувствую свой собственный предсмертный хрип, рвущийся изо рта, чувствую вкус запекшуюся на губах кровь, исторгнутую лопнувшими легкими, чувствую слабое жабье трепыханье сломанных конечностей…

«Четырнадцатый! Пятнадцатый! – резко приказывает Черный Барон в эфир, - Немедленно вступить в бой!»

Каждая секунда – скорпион из раскаленной стали, пляшущий по моей обнаженной спине. Каждое мгновение – серебряный гвоздь, который вбивают мне в темя. Британец приближается так стремительно, словно пожирает разделяющие нас клафтеры пустого пространства. Стальные пасти на его шкуре щерятся в предвкушении.

Штиф отзывается первым.

«Мессир, слишком рано. Мы еще не достигли оптимального положения, чтобы…»

«Немедленно!»

«Сонур-Барнамординга» и «Андвана-Фейддур» вываливаются из пламени, точно парочка подгулявших демонов, но их ломанная траектория – часть их охотничьей тактики. Уже сейчас, мысленно пытаясь воссоздать объятый пламенем французский город, в котором никогда не побываю вновь, чертя раз за разом схемы, я понимаю их досаду. Пользуясь тем, что британец связан боем, они собирались зайти ему в тыл, получив превосходную возможность нафаршировать его ядрами, как хозяйка фарширует яблоками гусыню. Но призыв Черного Барона был не просьбой – это был приказ. И они ринулись вперед, вынужденные принять бой на невыгодных для себя условиях.

Сперва кажется, что они добились своего. Как все недалекие существа, легко оказывающиеся в плену собственной ярости, Тоггот Второй слишком поглощен преследованием, чтобы следить за обстановкой, потому в первый миг, едва на сцене объявляются новые действующие лица, кажется весьма обескураженным. «Андаван-Фейддур» всаживает ему ядро в левый борт, с той грязной элегантностью, с которой всаживают под ребра нож в трактирной драке. Удар этот прекрасен и страшен. Древнее чудовище сотрясается, исторгнув из своих пастей едкую желчь, в его рыке слышно то, что не доводилось слышать ни одному из ныне живущих – изумление.

Кажущийся небрежным, этот удар превосходно выверен и нанесен с впечатляющим мастерством – могу поставить свой патент императорского канонира против пары желудей. Броня британца опасно прогибается, древние кости тревожно дребезжат. «Сонур-Барнамординга» добавляет от себя, вонзая ядро ближе к корме, тоже очень чувствительное попадание. Тоггот Второй ревет, замедляя свой бег, позволяя «Ротиннмуннуру» выскользнуть, чтобы не быть раздавленным, но это не значит, что он намерен вот так запросто отказаться от добычи. Это значит, он пересмотрел планы.

Трое на одного. Отличное соотношение сил, дарующее нам победу с вероятностью три к одному. Но всякий пушкарь, успевший глотнуть пороху, скажет вам, что это не так. Цифры – хорошая штука, когда тебе надо вычислить размеры грядущего урожая, соорудить мост через реку или подсчитать, сколько талеров твоя женушка за этот год тайком отнесла своему любовнику. Мы, канониры, тоже испытываем к цифрам определенный пиетет, однако сознаем главное. Только кромешный дурак станет уповать на грубые цифры, когда речь заходит об адских материях. Скроенные так, что не измерить никакими цифрами, эти материи неподвластны школярской арифметике, равно как и прочим косным человеческим наукам.

Тоггот Второй отшатывается, получив за первую же минуту боя по меньшей мере полдюжины прямых попаданий. Если бы они пришлись в корму, можно не сомневаться, бой был бы уже закончен. Но они приходятся в бок его панциря, более тонкий, по сравнению с чудовищной лобовой броней, но вовсе не беззащитный. Ядра отлетают прочь, хоть и оставляют после себя страшные борозды и вмятины. «Андвана-Фейддур» и «Сонур-Барнамординга» - опытные хищницы, сочетающие в себе ярость голодных аллигаторов с хитростью старых гиен. Они наседают на Тоггота, однако не идут на сближение, сознавая, что в ближнем бою его чудовищная масса даст ему преимущество.

Болдт по-охотничьи улюлюкает, ухмыляясь от уха до уха. Должно быть, уже воображает, как прибивает дома на стену трофейные британские шпоры, снятые с мертвого офицера. Мальчишка, мнящий себя великим охотником… Назначенный подтаскивать ядра для пушки, он ничего не понимает в сложной канонирской науке, у него нет виденья боя, умения слышать его дыхание…

Мне самому вовсе не хочется смеяться. Я понимаю, что даже обретя преимущество три к одному, мы отнюдь не переломили битву в свою пользу. Мы все еще не владеем тактической инициативой и не можем навязать противнику выгодную нам манеру боя, лишь отвлекаем его внимание, мельтеша перед глазами, точно мошкара, вгоняя в еще большую ярость своими уколами. И, кажется, уже довели древнее чудовище до белого каления.

Нам определенно стоит выходить из боя. Возможно, прикрывая друг друга, мы сможем отступить под прикрытие объятых пламенем домов, чтобы набрать ход и оторваться от противника. Перегруженный броней Тоггот Второй, хоть и отличается дьявольским нравом, едва ли сможет тягаться с нами в скорости, а значит, есть шанс выскочить из Виллье-Боккаж невредимыми…

Но Черный Барон не отдает приказ о выходе из боя.

«Штиф, справа! – отрывисто командует он, - Не давай ему разворачиваться к нам носом! Сов, подрезай! Не суйтесь в ближний бой, раздавит!.. Сейчас мы возьмем этого красавца в оборот…»

Он не хочет выходить, вдруг понимаю я, он в самом деле вознамерился загнать это чудовище, способное растерзать все наши уцелевшие экипажи точно голодная лиса – трех самоуверенных цыплят. Но это же смертельно опасно, должно быть, адские владыки помутили его разум, это безумие, это…

Первой гибнет «Андвана-Фейддур», номер «двести пятнадцать». Пытаясь приблизиться поближе к неистовому Тогготу, чтобы всадить ему ядро в затылок, она то ли рисуясь, то ли неверно оценив дистанцию, проходит на два клафтера ближе, чем стоило бы. И эти два клафтера становятся последними в длинной черте ее жизни, которую она чертила сквозь разоренные польские, французские и русские земли. Тоггот Второй, полностью поглощенный грызней с «Сонур-Барнамординга», совершает стремительный рывок – чудовищно стремительный, учитывая его массу – и вминает ее в дом.

Я слышу горестный крик Бодена.

Удар страшен. От этого удара корпус «двести пятнадцатого» лопается, точно коробка, по которой хватили кузнечным молотом. Броня толщиной в три цолля трескается, разваливаясь по шву, обнажая свои уязвимые потроха. «Андвана-Фейддур» вздрагивает, испуская оглушительный вопль. Слишком упрямая, чтобы сдаваться без боя, слишком привыкшая полагаться на свою скорость и стремительность, она еще не поняла, что это ранение смертельно – даже для существа, наделенного ее силой.

Тоггот Второй испускает рев и забирается на нее, раздирая гусеницами броню, точно лев, забирающийся на тело антилопы. Пасти на его бортах больше не хохочут, они запускают стальные клыки в вяло ворочающуюся тушу «двести пятнадцатого», быстро раздирая на полосы сталь. С оглушительным звоном отлетают прочь закаленные заклепки.

Бронированный донжон оказывается разворочен спустя несколько секунд. Напрасно я всаживаю ядро за ядром в тяжелый борт Тоггота Второго, даже разъяренный боем, он не намерен прекращать свое пиршество. Из стальных пастей вылезают дрожащие от нетерпения языки – сотни извивающихся стальных пиявок, с которых капает черная жижа. Сквозь дыры в броне они вытаскивают наружу бургмейстеров, обмякшие фигуры в потрепанных гамбезонах. За гулом пламени и грохотом выстрелов треск костей не слышен, но я легко его представляю, наблюдая за тем, как они сминают человеческие тела, скатывая их, точно хлебный мякиш. Большая часть из них, по счастью, неподвижна – мертвы или в шоке – но некоторым не так везет.

Унтершарфюрер Сов отчаянно пытается сопротивляться, но он беспомощен. Тяжелый корпус шлахтенбурга отзывается на его крики тяжелой дрожью, но это не попытка вмешаться, лишь запоздалая агония – там, внутри, среди смятой стали, умирает демон. Сотни разорванных жарогонов извергают в воздух раскаленное масло и жирные потеки ядовитой меоноплазмы, надсадно и отчаянно звенят какие-то шестерни. Унтершарфюрер Сов кричит и извивается в хватке демона, но ничего поделать не может. Лишенный своей защитной скорлупы, вооруженный лишь даром демонолога, он беззащитен и беспомощен. Он пытается вырвать узкий кинжал из ножен на поясе – не для того, чтобы уязвить существо, которое легко выдерживает бомбардировку закаленными ядрами – чтобы закончить свои собственные мучения. Однако британец не собирается давать ему легкую смерть. Тянущаяся за кинжалом рука, опутанная стальным языком, лопается, изгибаясь под неестественным углом. Следом лопается вторая. Потом ноги, ребра, бедра… Дьявольская тварь намерена раздавить каждую кость в его теле.

Черный Барон стискивает кулаки, наблюдая за этим через амбразуру. Он хладнокровен, насколько вообще может быть хладнокровен живой человек, но эта жуткая сцена производит впечатление даже на него. Это не спешное пожирание поверженного противника, которому так любят предаваться демоны на поле боя, это обстоятельная казнь. И он знает, что последует дальше.

«Мюллер! Картечью! – отрывисто приказывает он, - Окажем «двести пятнадцатому» последнюю услугу!»

Тяжелая картечь нужна для того, чтобы кромсать пехотные каре и легкую, не прикрытую как следует доспехами, конницу. В толще вражеского войска она оставляет огромные кровоточащие каверны. Унтершарфюрер Сов мгновенно исчезает, превращаясь в разрозненные куски мяса, которые Тоггот Второй торопливо затягивает в свои пасти, чавкая и сопя.

Отходить. Нам надо отходить.

Черный Барон на секунду закрывает глаза. Эта секунда – весь траур по унтершарфюреру Сову, его приятелю, и всей команде «двести пятнадцатого». Ни прочувствованных речей, ни оркестров, ни свежих цветов – всего одна секунда молчания от человека, которого многие считают скорее демоном, чем простым смертным. Много это или мало?..

«Двести четырнадцатый! – когда он открывает глаза, в них уже не видно ничего человеческого, один только холод стали, - Выходим из боя! Я прикрываю, вы движетесь, потом ваша очередь прикрывать и…»

Эфир похож на поле из колючей проволоки, способное ободрать до костей даже двужильного рейтарского жеребца, голос унтершарфюрера Штифа с трудом пробивается сквозь него.

«Мессир, я… Я бы рад, но…»

«Что еще?»

«Моя… моя девочка заартачилась».

Я совсем забыл, что Сонур-Барнамординга и Андвана-Фейддур были дружны. Молодые и резвые хищницы, они часто работали в паре, загоняя добычу. Не раз прикрывали друг друга огнем. Возможно, они даже любили друг друга – на свой, демонический, лад…

Увидев страшную кончину подруги, «двести четырнадцатый» на некоторое время впадает в замешательство, перестав маневрировать. А когда вновь приходит в движение, то движется странно, рывками, словно зверь с перебитым позвоночником. Из щелей в его броне проступает алая пена, донжон без всякого смысла крутится из стороны в сторону.

Вместо того, чтобы разрывать дистанцию, спасаясь от ярости Тоггота Второго, «двести четырнадцатый» внезапно движется ему навстречу, набирая скорость. Тоггот Второй неторопливо разворачивается ему навстречу. Чумные язвы на его боках пульсируют в такт невидимому сердцу, стальные пасти хохочут и скалят зубы. Даже вплавленные в броню человеческие кости начинают подрагивать, будто бы от нетерпения. Сейчас свершится страшное, понимаю я. Должно быть, понимают и все прочие, потому что Черный Барон рычит в эфир:

«Штиф, отставить! Назад! Приказываю выходить из боя!»

«Боюсь, я не могу этого сделать, мессир».

«Двести четырнадцатый» несется прямиком на Тоггота Второго, не обращая внимания на пальбу, не считая нужным совершать маневры уклонения. Если он не остановится в самое ближайшее время, столкновение неизбежно, и это столкновение будет похоже на встречу двух гор, разве что британская гора куда больше и тяжелее нашей. Это бессмысленно, это глупо, это…

«Штиф!»

«Моя девочка вышла из-под контроля. Она не слушает приказов».

«Так восстановите его! – приказывает Черный Барон, - Вы демонолог!»

Голос унтершарфюрера Штифа звучит устало, как у человека, ихрасходовавшего все свои силы и медленно погружающегося в топь.

«Она откусила мне руки. Я больше не управляю ей. Все мои люди мертвы. Я не уверен, что…»

Удар получается страшным. Он мог бы снести ворота любой французской крепости, столько в него вложено сил. Словно два исполинских ядра, запущенных из древних адских мортир, сшибаются друг с другом. В страшном грохоте на несколько секунд тонет даже остервенелый злой лай британских пушек и прерывистое дыхание тлеющих пожаров.

Когда дым рассеивается, мы видим страшную картину – замерший на прежнем месте Тоггот второй и отброшенный в сторону, смятый, изувеченный шлахтенбург унтершарфюрера Штифа. Британское чудовище неспешно подбирается к своей раненой добыче, испуская довольное урчание. Стальные пасти на его броне хохочут и сладострастно ухмыляются. Их зубы впиваются в броню «двести четырнадцатого», скобля ее, отгибая, откусывая целыми кусками. Он создан лучшими кузнецами и каретными мастерами империи, он готов противостоять британским ядрам, но не демоническим зубам. Я слышу тошнотворный хруст раздираемой стали…

«Огонь! – приказывает Черный Барон, стискивая кулаки, хруст его костяшек кажется эхом того, страшного хруста, - Огонь, огонь!»

Мы с Болдтом рады выполнить приказ, но позиция для стрельбы слишком неудобна – наши ядра отскакивают от бортов пирующего демона, словно горох. Мы не можем не только нанести ему чувствительного ранения, но даже уязвить его сквозь броню.

«Двести четырнадцатый» разваливается пополам, как старая галета. Я вижу мертвые тела бургмейстеров, сжавшиеся на своих местах и обильно кровоточащие – должно быть, впавшая в неистовство Сонур-Барнамординга не нашла для них безболезненной смерти. Некоторые выглядят так, словно ими пировали голодные собаки. Их канонира звали Фриц, некстати вспоминаю я, рыжеволосый малый, не достающий трубки изо рта… Пасти Тоггота Второго затягивают их в себя, упоенно дробя тела стальными зубами.

Унтершарфюрер Штиф, к своему несчастью, еще жив и слабо ворочается на своем ложе, пока зубы вокруг него размалывают остатки донжона. Несчастный. Лишившийся обеих рук, оглушенный, он не в силах даже попытаться лишить себя жизни. Кажется, его зовут Герберт, вспоминаю я. Он заботился о своем демоне, называл ее девочкой и принцессой. Заботливо драпировал кусками холста на солнцепеке, иногда позволял ей задрать пару крестьянских коров – Сонур-Барнамординга была непритязательным едоком, ей было все равно, в какой сосуд налита эта сладкая дурманящая красная жижа…

Кажется, Сонур-Барнамординга еще жива. Раздавленная, булькающая собственной полупрозрачной кровью, она дрожит в зубах Тоггота Второго, но сил в ней слишком мало даже для того, чтобы оцарапать его. Разве что…

Унтершарфюрер Штиф улыбается. Возможно, это обман зрения, думаю я, безотчетно закатывая в зев пушки очередное ядро. А может, Сонур-Барнамординга, эта кровожадная сука, милосердно опоила чем-то своего хозяина, позволив ему не чувствовать боль, или…

«Тридцать три адских хера!.. – внезапно выдыхает Боден, - Он хочет…»

«Закрыть глаза! – внезапно приказывает Черный Барон, - Закрыть уши! Он…»

В вюнсдорфской школе нас не учили ничему подобному. Я медлю две или три секунды, не закончив наводить орудие, пока остальные вжимаются в свои кресла, прикрывая головы. Будто готовятся к чудовищному землетрясению. Мои мысли, оглушенные британской канонадой, ползут слишком медленно, чтобы я поспел за ними. А потом унтершарфюрер Штиф выдыхает всего два слова:

«Ég sleppi!»

И мир раскалывается пополам, обнажая свои пылающие потроха.

Я не успеваю почувствовать удара, не успеваю ощутить давления адских энергий, высвобожденных Штифом из потрохов своего умирающего демона. Возможно, броня немного смягчила этот всплеск, но в этот момент «двести четырнадцатый» находился к нему левым бортом, а значит, та сторона донжона, на которой находится канонирское место, приняла на себя большую его часть.

Я принял.

В следующий миг, когда я открываю глаза, Боден, ворча, вытирает мне вонючей тряпкой лицо. Я чувствую себя так, словно провел неделю в тяжелом тифозном бреду, а когда все-таки прихожу в себя, облёванный, скорчившийся, в мокрых шоссах, дергающий головой, как столетний старик, выясняется, что единственный бой, в котором я участвовал, уже стал достоянием истории.

Виллье-Боккаж кончен. Сгорел дотла.

Черный Барон совершил еще одно чудо – вывел нас из горящего города без помощи канонира – жаль только, я уже не был этому чуду свидетелем. Боден ворчит, меняя тряпье у меня на лбу:

«Молокосос… У настоящего бургмейстера голова должна быть крепкой, как дубовый бочонок! А ты… Один раз приложило маленько – а ты сразу и спать наладился!..»

Я чувствую себя слишком паршиво, чтобы отвечать ему. Последствия этого «сна» до сих пор донимают меня приступами отчаянной головной боли. Даже смягченный броней «двести двенадцатого», всплеск адских чар чувствительно повредил те мягкие материи, из которых состоит человеческий рассудок. Бывает, я замираю на одном месте без движения, бессмысленно хлопая глазами, или принимаюсь вдруг разглядывать что-нибудь обыденное, так, словно впервые это вижу, или попросту впадаю в болезненную, сродни трансу, прострацию… Мне отчаянно стыдно за то, что в разгар боя лег прикорнуть – в тот миг, когда судьба всего экипажа могла зависеть от канонира. Впрочем, Черный Барон ни разу не укорил меня, ни словом, ни даже взглядом. У него и без того в последнее время слишком много забот, чтобы отчитывать молодых, не нюхавших пороху сопляков, которые норовят шлепнуться в обморок.

Черный Барон предусмотрителен и хладнокровен в любой ситуации. Едва только наш потрепанный шлахтенбург выбирается из боя («Ротиннмуннур», разгоряченный схваткой, все еще рычит так, что страшно прикасаться к броне), он отводит экипаж от горящего Виллье-Боккаж на два-три мейле и приказывает замаскировать его ветвями и дерном. Мудрый ход, учитывая то, сколько британских ублюдков сейчас несется на всех парах туда, еще не зная, что спасать там некого и нечего. Черный Барон приказывает Йонасу немедля установить связь с Каном – предупредить об опасности командира нашей тяжелой сто первой баталии фон Вестернхагена и коменданта графа Вильгельма Рихтера фон Мец унд Лотарингия, но с тем же успехом можно было бы пытаться установить связь с канцелярией архивладыки Белиала. Нашими стараниями в воздух было выплеснуто столько адских чар, что воздух вокруг Виллье-Боккаж буквально пропитан насквозь их ядовитыми испарениями, никакие сигналы сквозь него не проходят. Мы отрезаны от Кана так же надежно, как если бы между нами пролегла двойная крепостная стена.

Что ж, история закончена. Я знаю, что она выглядит неприглядно и неряшливо, как выглядят все истории самоуверенных юнцов, побывавших в своем первом бою и спешащих передать свой восторг миру. Быть может, если мы доберемся живыми до Кёльна, у меня будет возможность привести ее в надлежащий вид. Избавить от никчемных подробностей и утомительных деталей, изобразить бой, в котором мы побывали, изящным действом, а не проклятой мясорубкой, крушащей кости, подмазать благородными красками себя самого, чтобы выглядеть бесстрашным германским воителем.

Мой рассказ станет выхолощенным и безвкусным, как все рассказы о совершенных подвигах, может даже, на него польстится какая-нибудь газета… А там, глядишь, дойдет и до театра. Иногда, ради смеха, я представляю себе Битву в Виллье-Боккаж в инсценировке какого-нибудь дрезденского Гофтеатра… Черного Барона наверняка будет играть маститый актер, например, Фридрих Людвиг Шрёдер, что до меня, труппа навернякаподберет какого-нибудь невзрачного юнца, чумазого как все пушкари и глухого на оба уха…

Ладно. К черту. Несмотря на то, что Боден не торопится принимать мою помощь, мне стоит приложить толику сил, чтобы как можно скорее закончить ремонт. Литературные труды могут и подождать. Тем более, что я и сам чертовски устал скрести пером бумагу.

[1] На улице Хербертштрассе в г. Гамбурт с XIX-го века располагается большое количество публичных домов.

[2] Медиолан – старое название Милана. Разрушен гуннами Аттилы в 452-м году н.э.

[3] «Алебарда» - название английской военной операции по деблокированию Тобрука в июне 1941-го.

[4] Бландербасс (нидерл. blunderbuss — «гром» и «труба») – короткоствольный мушкетон с раструбом для стрельбы на короткую дистанцию.

[5] Уильям Бойс (1711 – 1779) – мастер королевской музыки при дворе британского монарха, пожизненный руководитель королевского оркестра.

Глава 3

Паскудное дело. И виноваты в этом мы сами – утратили осторожность.

Заканчивая ремонт к исходу второй ночи, мы настолько отупели от работы, что позабыли даже те вещи, которые накрепко вбивают в головы вчерашним школярам в первые дни учебы, еще до того, как вручить им солдатскую ложку и заверения в том, что война, несомненно, скоро будет закончена грандиознейшей нашей победой.

«Ротиннмуннур» во время ремонта делается невыносим. Воспринимающий стальное тело «двести двенадцатого» своим собственным, он наверняка мучается болью, как зверь с поврежденной лапой и это отнюдь не улучшает его и без того скверного нрава. От его ворчания у нас бурлят кишки, мало того, по телу открываются небольшие, но весьма болезненные язвы, а зубы шатаются, как от цинги. Мы постоянно ощущаем на себе его зловещее внимание и это отчаянно неприятное ощущение. Будто сам Ад взирает на нас сквозь крохотный, проколотый в мироздании глазок, отчего наши души корчатся и изнемогают, не успев покинуть свои смертные оболочки.

Устав это терпеть, Черный Барон, пользуясь своей властью, погружает его в сон, чтобы дать нам возможность работать без помех. Спящий демон тоже причиняет нам много хлопот, но он, по крайней мере, безопасен. А потом…

Жертвой стал Болдт. И это удивительнее всего, ведь он уже несколько месяцев, как приписан к экипажу, и вполне может считаться опытным солдатом. То ли, как и мы все, слишком изможден кошмарами и истощающим трудом, то ли на миг задумался – и этот миг дорого ему стоил…

«Vakning! Venjulegur rekstrarhamur! Skoða öll kerfi!»

Черный Барон пробуждает «Ротиннмуннура» к жизни и тот скрежещет стальными потрохами, изнывая в ярости, от которой бессилен избавиться. Поврежденные колеса заменены, гусеница натянута вновь, но это не делает его благодушнее ни на волос. Он охотно сожрал бы нас, как докучливых насекомых, причиняющих ему неудобство. Для него, адского отродья, британское и германское мясо одинаково сладко на вкус…

Черный Барон приказывает нам не прикасаться к «двести двенадцатому» по меньшей мере четверть часа. Понятно, отчего. Пробудившийся демон нестабилен, точно узник, брошенный в новую камеру, многие охранные сигилы еще не набрали должной силы, неудивительно, что даже опытные демонологи стараются держаться подальше от своих питомцев в такие минуты, они смертоносны, как взведенные медвежьи капканы.

Говорят, так в сорок первом погиб магистр Зандрок, один из прославленных солдат императора, опытнейший демонолог, испепеливший своим огнем полторы сотни вражеских шлахтенбургов и орудий. Когда из Берлина в его часть прибыл придворный художник, чтобы сделать наброски героя для будущего портрета во дворцовой галерее, магистр Зандрок погрузил своего демона в глубокий сон, чтобы сановный живописец мог приблизиться к экипажу, не запятнав своих шелковых порток. А вот потом… Когда набросок был закончен и с трудом держащийся на ногах художник отбыл восвояси, прославленный демонолог щелчком пальцев пробудил демона и, прежде чем кто-то успел ему помешать, забрался по броне на донжон и легко скользнул в люк.

Говорили, он попросту рисовался, нарочно демонстрируя свите свое бесстрашие – по молодости он служил в рейтарах и не утратил свойственную этим рубакам лихость, опасно граничащую с безрассудством. Говорили также и то, что таким образом он нарочно обставил свое самоубийство, к которому его вынудили обстоятельства – не то просадил в карты все свое состояние, не то оказался втянут в какую-то смертоносную придворную интригу. Впрочем, были и такие, что утверждали, будто никакой интриги и не было, а была обычная неосторожность, обернувшаяся трагедией. Магистр Зандрок муштровал своего демона десять лет, выдрессировав его как прилежнейшего из охотничьих псов. Верно, он доверял ему как самому себе. Большая ошибка для демонолога, человека, не понаслышке знакомого с адскими силами и знающего их звериный нрав.

Как бы то ни было, магистр Зандрок самонадеянно скользнул в боевое отделение и захлопнул за собой люк, прежде чем кто бы то ни было из свиты или ординарцев успел его остановить. А после… Шлахтенбург встрепенулся, как хищник, пробужденный ото сна (он и был хищником, тысячекратно более смертоносным, чем самая голодная гиена), заходил ходуном, точно под бомбежкой, а изнутри раздался оглушительный рев боли, в котором все присутствующие с ужасом узнали голос самого демонолога.

Прошло порядком времени, прежде чем его смогли вытащить. Неудивительно, учитывая, что его корпус был обложен броней, способной влегкую выдерживать двенадцатифунтовые ядра. Миновало несколько часов, прежде чем спешно вызванные кузнецы смогли расклепать небольшое отверстие, достаточное для того, чтобы вытащить несчастного демонолога наружу. Гуляет слух, придворный художник, не успевший отбыть восвояси, хоть и был потрясен до глубины души, успел сделать набросок для второго портрета магистра Зандрока. Портрета, которому никогда не суждено украсить собой императорскую галерею, но который, по слухам, был продан за внушительную суму. Говорят, магистр Зандрок запечатлен на нем в виде вывернутого наизнанку свинцового рака с вкраплениями живой плоти, судорожно корчащегося в агонии и пучащего во все стороны сотни вполне человеческих глаз…

Черт, мы все знали, что нельзя подступаться к только что разбуженному демону. Если кто-то и мог совершить оплошность, это должен был быть я. Сопля, салага, в боевом экипаже без году неделя…

Но совершил ее Болдт.

Измотанный, как и мы все, нашей каторжной ночной работой, от которой у всех нас звенели головы и кости, он привычно сунулся за масленкой, чтобы спрыснуть колеса. В этом не было большой нужды – в отделении возницы нарочно устроены специальные патрубки, через которые масло поступает на ведущее колесо, а дальше – на все прочие. Но возбуждение и отупение вкупе приводят к страшным результатам. Взяв масленку, он направился к глухо ворчащему шлахтенбургу, протянул руку и…

Я до сих пор помню его крик, страшный и протяжный. Мы все вскочили на ноги, ожидая самого страшного. Дикари в кустах, британские мушкетеры, пикирующий вниз «джаггернаут» с жадно раззявленной пастью…

Но мы видим нечто совсем другое. Запах паленого мяса. Удовлетворенное ворчание «Ротиннмуннура». И корчащийся от боли Болдт, левая рука которого будто приклеилась к гусенице…

«Hætta! – кричит Черный Барон, - Láta það!»

Демон неохотно выпускает свою добычу, Болдт, шатаясь, оседает на землю, держа высвобожденную руку перед лицом. Сперва мне кажется, что она обожжена, даже в скудном свечении масляной лампы хорошо заметен алый оттенок его обнаженной плоти. Я вскакиваю, пытаясь вспомнить, где можно взять чистую тряпицу. Но это не ожог, это что-то другое… Я замечаю это, сделав один шаг навстречу. У обожженных пальцы обычно застывают, не в силах двигаться, обращаются бесчувственными корневищами. Меня учили оказывать первую помощь и многие уроки еще живы в памяти. Однако у Болдта пальцы шевелятся. Нет, поправляю я себе, сделав еще два безотчетных шага. Не шевелятся. Они извиваются.

Его ладонь – масса из пяти сросшихся дождевых червей огромного размера. Лоснящиеся, розовые, они размеренно извиваются, будто беспокойно оглядываясь, а Болдт беззвучно хватает ртом воздух, сам делаясь серым, словно эти извивающиеся отростки высасывают из него кровь.

«Холера твоей матери!» - рычит Боден. Раньше всех прочих сообразив, что произошло, он бежит к Болдту с ремнем в одной руке. В другой у него – небольшой топорик, которым мы обычно валим деревца. Он держит его неловко, будто бы немного смущаясь, прижимая к боку, я еще не понимаю, что он задумал.

Боден толкает застывшего, будто в параличе, Болдта в бок и роняет его на землю. Быстро подгребает под себя, сноровисто набрасывая ремень на предплечье, затягивая его на манер жгута. Только тогда мы все понимаем, что он задумал. Все, кроме Болдта. Тот приглушенно шипит, непонимающе глядя на топор, медленно поднимающийся в руке Бодена. А может, он тоже понимает, просто нет сил сопротивляться.

Я ожидаю услышать жуткий хруст кости, но слышу резкий окрик:

«Унтершарфюрер Боден! Отставить!»

Боден недоуменно оглядывается, застыв с занесенным над головой топором.

«Но он…»

«Отставить! – Черный Барон медленно приближается к нам. Лицо его так бледно, что хорошо выделяется в темноте, - Положите топор!»

Боден, помедлив секунду, подчиняется. Не подчиниться Черному Барону для него, верно, сродни святотатству. Болдт тяжело дышит, с ужасом глядя на свою руку.

Черный Барон останавливается над ним, и только тогда я понимаю, отчего он так неестественно бледен. Он в ярости. Он похож на бледный огонь, вырывающийся из зачарованных бомб, почти не дающий жара, но жадно пожирающий все вокруг.

«Штурмманн Болдт! Я приказал вам не прикасаться к шлахтенбургу!»

Болдт не в силах ответить, его колотит, не то от боли, не то от ужаса.

«Штурмманн Болдт! Вы слышали мой приказ?»

«Д-да, - выдавливает из себя Болдт, - Слышал. Вы п-приказали…»

«Вы нарушили приказ. Это верно?»

Дождевые черви скользят, завязываясь узлом под исполненным ужаса взглядом Болдта.

«Я… Я нарушил. Да».

Голос Черного Барона, звенящий, как лезвие шпаги, делается вкрадчивым, почти мягким.

«Вы не просто нарушили мой приказ. Вы сделали это в обстановке, когда все наши жизни поставлены на кон и даже мельчайшая ошибка может привести к катастрофе. Вы подвергли опасности жизни своих боевых товарищей. Своих друзей».

«Да… - бормочет Болдт посеревшими губами, - Да… Я… Прошу прощения, мессир. Я никогда…»

«Хорошо, - Черный Барон удовлетворенно кивает, - Надеюсь, это послужит вам уроком на будущее. Унтершарфюрер Боден, дайте ему свой топор».

Боден стоит с топором в руках, не понимая, чего от него хотят. Но Черный Барон глядит ему прямо в глаза, я вижу, как обмирает, вытягиваясь, его коренастое тело.

«Унтершарфюрер Боден! Топор!»

Вздрогнув, Боден передает топор лежащему на земле Болдту. Извиняющимся, несуразно мягким движением. Болдт принимает его, выпучив глаза, будто это не неказистый инструмент, а какое-то причудливое орудия, изваянное в недрах адских глубин.

«Вы сделаете это сами, штурмманн Болдт. Если вы считаете, что вправе подставить своих товарищей, вы сами лишаете себя права на помощь с их стороны. Смелее».

Мне кажется, Болдт сейчас рухнет в обморок. Он выглядит предобморочно-слабым. Но он каким-то образом находит в себе силы поднять его, занося над своей страшной извивающейся рукой.

Три или четыре секунды мне кажется, что он не сможет. Потом я слышу треск. Громкий отчетливый, вроде того, что бывает, если обломить тонкую ветвь вяза, схватившись за нее рукой – хрр-рруэп! Удар нанесен неумело, вскользь. Кости лопнули, но не разделились. Дождевые черви беспокойно шевелятся, оплетая друг друга. Едва ли они способны чувствовать боль, но, может, они ощущают боль своего хозяина…

«Еще раз, - холодно произносит Черный Барон, - Конечность не отделена полностью».

Хрр-рруэп! Хрр-рруэп!

Черви копошатся в земле. Отделенные от Болдта, высвобожденные, они приобретают слаженность и удивительно проворно тащат обрубок руки в ночь – жуткая пародия на пятерку лошадей, впряженных в телегу. Но Болдт этого не видит – он вздрагивает всем своим худощавым телом и падает лицом в землю, наконец-то лишившись чувств.

Наверно, надо поднять его и оттащить в сторону, заодно наложив повязку на обрубок руки, но мы почему-то молча смотрим на Черного Барона, ожидая невесть чего.

Черный Барон выжидает еще несколько секунд, отстраненно наблюдая за тем, как жуткая повозка удаляется прочь, распугивая сидящих в густой траве раттеншпинов.

«Когда я сказал, что нам предстоит тяжелый путь, вы, верно, решили, что это что-то сродни поездке на регенсбургскую ярмарку – с девками, хорошим пивом и песнями хором. Я вынужден вас разочаровать. Вокруг нас шныряют враги – больше, чем вы способны себе вообразить. Больше, чем видели когда-нибудь в жизни. Если вы желаете облегчить им работу, саботируя мои распоряжения и подвергая риску товарищей, это в высшей степени неразумно. Если мы хотим выбраться, каждый из нас будет выполнять мои приказы так тщательно, будто это приказы самого архивладыки Белиала. В противном случае… - взгляд Черного Барона опускается на топор, лежащий в траве возле Болдта, - Возможно, вам тоже придется облегчить себя на пару кусков. Штурмманн Йонас! Наложите повязку. Унтершарфюрер Мюллер!»

Я стискиваю зубы. Обрубок руки уже уполз в кусты, хоть мне все равно кажется, что внутри меня переплетается что-то слизкое. Но я все равно вытягиваюсь по стойке «смирно», задрав подбородок.

«Да, мессир!»

«Пока штурмманн Болдт не оправится, будете исполнять его обязанности».

В мушкетерскую казарму заходит девушка. Молодая, стройная, в изысканном шелковом платье, с хорошими манерами. Подходит к курящему на плацу фельдфебелю и смущенно спрашивает его:

«Простите, вы – фельдфебель Клостермайер?»

Тот немало удивлен, однако склоняет голову:

«Так точно, фройляйн. Я – фельдфебель Клостермайер. Что вам угодно?»

«Видите ли, в чем дело… Мне двадцать пять лет, но я все еще девственница, хотя пять

раз была замужем».

Фельдфебель, едва не проглотив трубку, таращится на нее:

«Но как это возможно?!»

«Мой первый муж был миннезингером, он дни и ночи пел о любви, но оказался бессилен в постели. Мой второй муж был художником, он заставлял меня часами позировать ему обнаженной, рисуя самые развратные картины, но так и не одарил меня наукой любви. Третий муж был купцом, он боялся, что если лишит меня девственности, это может уменьшить мою ценность. Четвертый был чиновником в магистрате, он говорил, что знает, как нужно делать, но не был уверен, что у него есть на это полномочия. Пятый был лекарем, он так боялся мне навредить, что не осмеливался даже прикоснуться».

Фельдфебель озадаченно чешет в затылке:

«Простите, фройляйн, я все еще не могу сообразить, отчего вы здесь».

«Третьего дня в трактире я услышала, как один солдат говорит другому: «Ну и зверь этот фельдфебель Клостермайер! На прошлых учениях мы пушку потеряли, так он всю нашу роту целый день сношал!», - она опускает глаза и стеснительно добавляет, - Я бы хотела хлопотать о своем зачислении в мушкетерскую роту!»

Сегодня двадцать четвертое июня. Это означает девять дней от начала нашего безумного похода. В те моменты, когда не занят дневником, я пытаюсь делать нехитрые вычисления, чтобы понять, где мы находимся, исчерчивая карандашом карты и бумажные листки. Но эта работа больше нервирует меня, чем успокаивает. Неровные окружности чужих городов кажутся мне раздавленными насекомыми, резкие контуры рек – кровеносными капиллярами огромного и чужого организма, горы и холмы – надувшимися, вызревающими опухолями.

Подумать только, девять дней!..

Если бы нам удавалось двигаться, придерживаясь нашей прежней скорости, сейчас, надо думать, мы уже подходили бы к Валамбре. Беда в том, что даже этот жалкий темп мы зачастую не в силах соблюсти. Драгоценные минуты и часы теряются, точно хлебные крошки, которые сироты бросают в темном лесу. Мы потеряли две ночи на ремонт после того, как наскочили на мину. Изрядный кусок следующей – только потому, что Йонасу показалось, будто он ощущает массивное возмущение в эфире. Наверняка это была эскадрилья британских «летающих барбаканов», опустошивших свои чрева над нашими городами и спешащих обратно домой. Или бесцельно слоняющийся адский владыка, удовлетворенно разглядывающий сложенные перед ним подношения – шеренги скошенной картечью пехоты, дымящиеся коробки шлахтенбургов, глядящие выжженными глазницами люков в нормандское небо…

Но Черный Барон проявляет осторожность, граничащую со мнительностью. Иногда мы останавливаемся и ждем только потому, что обнаружили свежие следы лошадиных подков впереди по курсу или звезды на небе складываются подозрительным образом.

Терять драгоценное время мучительно больно, если бы не стальная выдержка Черного Барона мы бы наверняка пустили «Ротиннмуннура» в карьер и уже валялись бы на боку, сверзившись в какой-нибудь крутой овраг или хитроумно замаскированную волчью яму. Но еще мучительнее двигаться вслепую, не зная, где находишься. Вчера я был уверен, что мы подходим к Юрвилю, но сегодня, проверяя собственные выкладки, уже склоняюсь в сторону Юсси или Эрена. А может, мы уже въезжаем в преддверья Ада, сами того не зная…

Мы почти никогда не двигаемся по прямой, наш курс похож на хаотически пляшущую кривую, след обезумевшего зверя, пытающегося уйти от когтей хищников. Бывает, что мы закладываем странную, ничем не объяснимую, дугу, или ежеминутно рыскаем носом, точно идущий крутыми галсами корабль. Бывает, мы вдруг припускаем вперед на всех парах, точно сам дьявол наступает нам на пятки, но только для того, чтобы замереть на несколько томительных часов, не то выжидая, не то прячась.

Черный Барон ведет наш проклятый корабль одному ему ведомым курсом. Единственный человек на борту, который доподлинно знает, где мы находимся, он никогда не делится с нами своими соображениями. И без того сдержанный, он делается все более молчаливым и замкнутым, словно каждый пройденный клафтер пути иссушает его. Тревожный знак. Если он доведет себя до полного истощения, можно не сомневаться, «Ротиннмуннур» сожрет всех нас, словно пригоршню мятных конфет. Впрочем, «Ротиннмуннур» в последнее время сделался покладист, иногда его ворчание даже можно принять за мурлыкание. Мы все хорошо знаем, почему. Не потому, что он преисполнился уважения к нашему упрямству. Он просто отведал свежей человеческой плоти. И мы знаем, чьей.

Ваконь… Лоншам… Валь д’Арри…

Чудные названия нормандских городов похожи на имена демонов, но не грозных владык, скорее, каких-нибудь беспечных шутников. Бьевиль… Камбремер… Пюто-ан-Ож… Я вожу пальцем по карте, читая их без всякой цели. Наверняка большая часть из них уже превратилась в озера расплавленной стали. Барран… Риглё… Базьян… Мы даже не можем проверить, что от них осталось, единственное, что мы видим время от времени – столбы дыма в небе.

Болдт уже пришел в себя, но вид у него скверный. Он часто глядит на кокон из грязных бинтов, которым оканчивается его рука. Будто до сих пор не может смириться с тем, что произошло и все надеется, будто рука на месте, просто сделалась невидимой или что-то вроде того. Как бы то ни было, мне приходится взять на себя изрядную часть его обязанностей. По правде сказать, я выполняю их не без удовольствия. Хотя бы потому, что они позволяют мне проводить больше времени за пределами нашей тесной коробки.

Я чаще других дежурю на донжоне в дневные часы, высматривая опасность. Это не такое расслабляющее занятие, как можно представить. Солнце над нашими головами хоть и не сделалось еще июльским, цветом напоминает свежий нарыв и испускает достаточно жара, чтобы стальной донжон раскалился до обжигающей температуры. Мне приходится подкладывать под себя свернутый гамбезон, чтобы не превратиться в кусок копченого мяса. Кроме того, в дневные часы порядком одолевает гнус. Проклятая мошкара, верно, тоже порядком нахлебалась британских чар, потому что отличается огромным размером и неутолимым аппетитом. Чего доброго, скоро мне придется дежурить с мушкетоном в руках, чтобы отбиваться от нее…

Раттеншпины тоже начинают досаждать. Еще недавно они казались мне робкими и осторожными существами, но, верно, только потому, что не привыкли к громадинам вроде «двести двенадцатого», испытывая перед ними что-то сродни суеверному ужасу. Но, подобно людям, они быстро привыкают к новому, а привыкнув, уже тщатся наложить на него свои лапы. Стоит только нашему шлахтенбургу замереть перед рассветом, укрывшись загодя приготовленными снопами сухой травы, как они уже спешат со всех сторон, чтоб засвидетельствовать свое почтение. Сперва осторожно шуршат вокруг, не рискуя показываться на глаза. Но это длится недолго. Видимо, эти уродцы в каком-то колене – наши прямые потомки, потому что алчность в них сильнее трусости. Спустя какой-нибудь час они уже начинают осторожно приближаться со всех сторон, точно племя первобытных охотников, подкарауливших сонного слона.

Тельца у них бесформенные, сочащиеся бесцветной лимфой, покрытые грязным серым мехом, неудивительно, что я сперва принимал их за раздавленных крыс. Но длинные сухие паучьи лапы дают им возможность передвигаться стремительно и ловко, а кроме того – совершенно бесшумно. Не успеваю я вооружиться пером и чернильницей, чтобы занести в тетрадь очередную бесполезную запись, как они начинают свою осторожную осаду со всех сторон.

Должно быть, они наделены нечеловечески чутким обонянием. Их манят ароматы адских энергий, которыми пышет «Ротиннмуннур», кроме того, запахи нашего скудного провианта, доносящиеся изнутри. Возможно, эти жалкие существа, как привычные мне городские габсбурги, совершенно всеядны. Я видел, как одно из них, жадно чавкая, поглощало лужицу набежавшего из-под гусеницы жира, а другое запросто сожрало брошенный мною окурок. Для этих жадных голодных ублюдков «двести двенадцатый», верно, похож на огромный движущийся замок на колесах, под завязку набитый снедью.

Иногда мне кажется, что у этих примитивных мерзавцев есть не только представления о тактике, но и хорошая офицерская сметка. Выждав что-то около получаса после того, как «Ротиннмуннур» заглохнет, они осторожно выбираются из зарослей и начинают подступать к нему, трусливо замирая от каждого громкого звука. Наблюдать за ними в такие минуты даже забавно – ни дать, ни взять, осада Штральзунда в миниатюре! У раттеншпинов нет кавалерии и осадных машин, у них нет големов, способных крушить крепостные стены, и ручных демонов, изливающих адский огонь и серу. Но терпения им не занимать. Колеблясь, прижимаясь к земле, они сжимают кольцо вокруг экипажа, пока не добираются до гусениц.

«Ротиннмуннур» презирает это отродье, как мы, люди, презираем тараканов, мух или прочих мелких паразитов. Первый же раттеншпин, который подбирается вплотную, с негромким хлопком превращается в облачко сажи. Или в грязный графитовый самородок – смотря в каком настроении наш адский слуга. Бывает, на него находит желание пошалить. Незадачливые раттеншпины надуваются, точно воздушные шарики, и оглушительно лопаются. Или, в ужасе вереща, бросаются прочь, объятые невидимым, но смертоносным огнем.

Однако если чего им и не занимать, так это упорства. Терпеливые крошечные охотники, они достаточно хорошо изучили натуру «Ротиннмуннура», чтобы выработать подходящую тактику. Существо почти всемогущее, учитывая их крошечный размер, он может смять в комок любого из них, но не в силах отреагировать на дюжину укусов одновременно. Пока один раттеншпин корчится в судорогах, превращаясь в жидкое стекло или тлея, его сородичи стремительно бросаются вперед, силясь урвать свои крохи.

Большая часть успевает ускользнуть, унося свою добычу – капли жира, потерянные пуговицы, хлебные крошки, прочие дары богатого человечества. Неважно, сколько из них превратится в пепел или застынет крохотными мраморными изваяниями, едва коснувшись гусениц, другие, вернувшиеся с богатством, стократно преумножат азарт соплеменников.

И кажется, эти крохотные мерзавцы даже хитрее, чем я думал. С того момента, как мы двинулись в путь, миновало всего несколько дней, но я уже наблюдаю изменения в их тактике. Затаившись в траве, они выжидают момент, когда «Роттинмуннур», утомленный ночным переходом, погрузится в сон – в такие моменты его ворчание стихает, обращаясь едва слышимым гулом, от которого у меня зудят ногти. И только тогда приступают к делу. Хитрые ублюдки! Возможно, они в самом деле куда ближе к людям, чем мне хочется думать. Разве мы, люди, не пытаемся точно также умыкнуть жалкие крохи из сокровищниц адских владык, не считаясь с потерями и риском? Разве не платим такую же непомерную цену за возможность воспользоваться чужой силой?..

Как бы то ни было, мне приходится забыть о позиции безучастного наблюдателя, потому что эти вторжения делаются все более беспокоящими. Не страшно, если раттеншпины умыкнут несколько капель масла или пару пуговиц, но они отрывают «Ротиннмуннура» от сна, лишая его сил и делая раздражительным, а это может очень дорого нам стоить. Раз в час или два, убедившись, что в небе не маячит угроза, я спускаюсь с донжона, на котором торчу, точно флюгер часами наполет, беру загодя приготовленную палку, увенчанную гвоздем, и обхожу нашу грозную боевую повозку по периметру. Некоторых раттеншпинов я пронзаю насквозь, других топчу сапогами, загоняя в серую нормандскую землю. Ребячество, конечно, но в эти минуты я воображаю, будто воюю с британскими демонами, окружающими нас со всех сторон – продолжение игры, которую мы все вели в детстве, изничтожая в соседском огороде крапивные заросли…

Лимфа, которой напитаны раттеншпины, едкая и отдает тухлятиной, кроме того, за часы, проведенные под палящим солнцем, мне приходится расплачиваться резью в глазах и солнечными ожогами, но это все равно куда лучше, чем мучится кошмарами, сидя в тесной бронированной коробке и дыша демоническими миазмами.

Черный Барон курит свою трубку неспешно, подолгу задерживая дым в груди. То ли это какая-то особенная, принятая у демонологов, манера курить, то ли он попросту экономит запасы – курительного зелья у всех нас остается прискорбно мало. Тем сильнее меня удивляет то, что курит он не изысканный пфальцкий табак, который отпускают по три талера за пфунд, а обычный гамбургский из солдатского пайка, наполовину состоящий из высушенных и измельченных дубовых листьев.

Иногда, не стану скрывать, я украдкой наблюдаю за тем, как он курит. Вырывающийся из ноздрей дым дополняет холодную бледность его лица, отчего он сам кажется демоном – не яростным и грубым, как «Ротиннмуннур», а древним, мудрым, существующим уже миллионы лет и познавшим тысячи слоев Геенны Огненной.

«Что такое, унтершарфюрер? У вас закончился табак? Отсыпать вам немного?»

Черт. Я вечно забываю о том, что у этого человека, охотящегося на демонов, точно на зайцев, у самого – чутье демона. Вот почему попадаю в глупые ситуации куда чаще своих сослуживцев.

Я вздрагиваю, спешно пытаясь придумать оправдание. Наверное, в этот момент я похож на мальчишку-курсанта, спешно пытающегося зарядить двенадцатифунтовую пушку десятифунтовым ядром.

«Простите, мессир. Нет, что вы! Я просто… Должно быть, я немного задумался».

Задумался? Черт. За подобный ответ любой фельдфебель в вюнсдорфской школе вынул бы из меня душу, и это в сотнях и тысячах мейле от линии фронта. Здесь же, в боевой ситуации… Однако Черный Барон не корит меня, напротив, молча разглядывает, позабыв про трубку, которую держит в руке.

«В последнее время, я вижу, вы часто задумываетесь, унтершарфюрер. Это не лучшее свойство для солдата, но, как ни странно, весьма подходящее для демонолога. Многие из моих коллег оказались в пасти у адских владык только по той причине, что не дали себе труда задуматься в нужный момент».

Кажется, он в добром расположении духа. По крайней мере, глаза не сверкают холодной золлингеновской сталью – я уже успел выучить многие их оттенки. Возможно, у меня есть шанс…

«Простите, мессир, могу я задать вопрос?»

«Да?»

«Вы как-то упомянули, что охота на «Ротиннмуннура» стоила жизни трем вашим приятелям. Они были демонологами?»

Черный Барон бросает взгляд в сторону «двести двенадцатого».

Прошлой ночью мы пробирались через ущелье, полное раскисшей глины и не завязли насмерть лишь благодаря мастерству Бодена, изуродованные пальцы которого чувствуют дорогу лучше, чем пальцы пианиста чувствуют клавиши. Мы чудом не утонули в этой проклятой трясине, но все же выбрались, теперь корпус перепачкан глиной настолько, что едва открываются люки. В другой ситуации Черный Барон заставил бы нас засучить рукава и отдраить его до блеска, но сейчас это играет нам на руку – превосходная маскировка!

Единственный, кто недоволен этим защитным покровом – сам «Ротиннмуннур». Привыкший , чтобы его железные бока сверкали на солнце, он расценивает купание в грязи как оскорбление и оттого с самого утра находится в дурном расположение духа. Стоит кому-нибудь приблизиться к нему, как он издает утробное ворчание – негромкое, но достаточно красноречивое, чтобы каждый из нас поспешил найти себе дело подальше от него. Мы все еще помним руку Болдта…

Черный Барон единственный, кто может не опасаться гнева своего питомца, но даже он сейчас старается не приближаться к нему лишний раз – злость должна найти выход. Конечно, он мог бы щелкнуть пальцами, натянув невидимые канаты, спутывающие демона, живо превратив строптивца в покорного слугу, однако не использует этой возможности. Видимо, не хочет лишний раз проверять предел прочности демонических оков…

Черный Барон выпускает струю дыма.

«Да, эти трое были демонологами. Может, не лучшими в своем роде, но весьма неплохими».

«Мессир…»

«Да?»

Чертовски непросто собраться с духом, находясь под взглядом демонолога. Я ощущаю себя одиноким мушкетером, сидящим в неглубокой траншее. Одуревшим от канонады крохотным человеком с мушкетом в руках, которому надо выбраться наружу, на открытое пространство, где скрежещут зубами вражеские демоны, чтобы идти в атаку…

Но мне удается одолеть этот момент слабости.

«Вы можете рассказать мне о том, как вы изловили «Ротиннмуннура»?

Черный Барон не из тех людей, что щедро швыряют слова. Прежде чем что-нибудь произнести, он часто придирчиво разглядывает собеседника, словно прикидывает, скольких слов он стоит. Должно быть, несмотря на мой запущенный и грязный вид, мои акции все еще в цене, потому что он внезапно улыбается.

«Откуда такой интерес к демонам, унтершарфюрер?»

Отвечая на этот вопрос, очень легко ошибиться и потерять тоненькую тропку, по которой я иду. Однако страх, сжимающий мое сердце, точно рука в латной перчатке, неожиданно наделяет меня мудростью.

«Вы сказали… кхм… Вы как-то раз сказали, что у меня есть шанс рано или поздно стать демонологом, мессир, - с достоинством произношу я, благоразумно не упоминая всуе Бобби Волля, - Я думаю, мне будет полезно набираться опыта уже сейчас».

Черный Барон одобрительно кивает.

«Похвальное прилежание, унтершарфюрер. Думаю, у вас есть все шансы получить патент в будущем. Вы молоды, но внимательны и уважительно относитесь к адским владыкам, это ценное качество. Кроме того, ваша любовь к раздумьям тоже может оказаться серьезным подспорьем. Когда мы доберемся до Кёльна, я буду рад направить свое личное ходатайство о вашем зачислении на обучение. Империи нужны новые демонологи».

Личное ходатайство Черного Барона! Патент демонолога!..

В другое время одна лишь эта фраза могла бы заставить меня погрузится на час в сладкие грезы, но здесь, в разоренной Нормандии, магия слов изрядно ослабла в последнее время. Все слова, которые мы произносим, с течением времени утрачивают вес, облегчаются, словно их подгрызают неведомые демоны. Скоро, наверное, ничего из сказанного не будет иметь смысла…

«Значит, расскажете, как изловили «Ротиннмуннура»?

«Расскажу».

К его манере разговора надо привыкнуть. Черному Барону не свойственна горячность, он не пытается передать ощущение момента, страсть, мысль. Пожалуй, он даже делается более апатичен, чем обычно. Он выкладывает слова точно атрибуты своего ремесла, загадочные и жутковатые амулеты, добиваясь четкого расположения, но совсем не заботясь о том, как они выглядят. Иные он кладет уверенно и спокойно, с другими колеблется, будто бы измеряя одному ему известные величины, выстраивая по сторонам света.

«С «Ротиннмуннуром» мы познакомились весьма неожиданно, в тысяча девятьсот сороковом году. Видите ли, в ту пору у меня уже был демон и я не собирался обзаводиться новым. Эти создания, как капризные жеребцы, не любят жить в упряжке и часто ревностно относятся к друг другу. Вот только жеребец, если ему удастся выбраться из стойла, пользуясь рассеянностью конюха, самое больше разобьет копытами утварь да, самое большее, расшибет кому-нибудь лоб, а демон…»

«У вас были демоны до «Ротиннмуннура»? – жадно спрашиваю я, - Какие?»

Кажется, мое нетерпение забавляет демонолога, он покачивает головой, крутя в руках трубку.

«Его звали «Рифинрифбейн». Это был… По правде сказать, это был настоящий сукин сын. Я купил его у одного персидского чернокнижника за четыре тысячи гульденов и, черт возьми, намаялся с ним больше, чем полковой берейтор, которому под видом послушной фризской лошадки продали неуправляемого и дерзкого жеребца-берберийца[1]. Настоящий дьявол! Нет, он не изводил меня капризами, как некоторые, не требовал девичьих пальцев, чтобы погрызть на досуге, не выл тоскливо по ночам, не впадал в бешенство при виде пятнышка ржавчины, однако… Это была нервная, озлобленная тварь, которую ее сородичи в Геенне Огненной наверняка вспоминают без всякой тоски…»

Я машинально киваю, вспоминая свое недолгое знакомство с машинами из сто первой тяжелой баталии. На первый взгляд они все казались мне схожими, как кровожадные каменные истуканы, но мне хватило пары дней, чтобы научиться выделять их – не по символам, выведенным краской на броне, но по голосам, по характеру, по нраву. Были нелюдимые воители, почти не проявлявшие чувств, издающие одно лишь глухое ворчание, были капризные примы, требовавшие ухода лучшего, чем лошади в императорских конюшнях, были самодовольные фанфароны, трусливые подлецы, хищные бестии, упрямые ублюдки, пресмыкающиеся слуги, безумные воители, сладострастные развратники… И каждый из них в то же время – чрезвычайно опасная адская тварь, которая закусит германским мясом с таким же аппетитом, как, скажем, британским или русским –если это мясо не будет достаточно осторожным.

«Рифинрифбейн» не был образцовым питомцем, - Черный Барон мрачно усмехается, - Определенно, не был. По правде сказать, это была капризная, хитрая и дьявольски опасная тварь, у которой, в придачу, были сложности с пониманием главенства в стае. Он испытал на прочность каждый цолль защитных чар, а убедившись, что заперт надежно, принялся проверять на прочность меня самого. Знали бы вы, какую изобретательность он при этом проявлял! Иногда мне казалось, что он считал зря прожитым всякий день, когда ему не удавалось довести меня до белого каления. Он мог начать осекаться на марше, делая вид, будто проблемы с гусеницей, заставляя нас делать по три остановки за мейле, чтобы проверить масло и фрикционы. Мог приняться валить деревья – без всякой необходимости, озорства ради. Мог нарочно задеть мчащуюся карету или аутоваген – просто потому, что его забавлял хруст человеческих костей… Однажды на учениях, когда я отправился в штаб, оставив его без присмотра, этот ублюдок по-тихому снялся с места и пробрался на пастбище, где паслись полковые коровы – наш неприкосновенный запас, который интендант держал на зиму. Ну и бойню же он там учинил! Бросался на бедных буренок с такой яростью, словно подозревал их в том, что они продали свои души архиврагу – разгонялся и сбивал их на полном ходу, с такой силой, что несчастных подкидывало в воздух, а после набрасывался и вминал в землю гусеницами, исчертив весь луг страшными окровавленными бороздами. Мне кажется, он сделал это не из кровожадности, а просто чтобы досадить мне. Этот его фокус обошелся в семь сотен гульденов и взыскание от начальства. Нам не удалось даже полакомиться мясом забитого скота. Когда он закончил, от сорока голов не осталось достаточно мяса даже на гуляш – все оказалось раздавлено, смешано с землей и покрыто ядовитой слизью…»

«Адское отродье!» - произношу я с чувством.

Черный Барон рассеянно кивает, крутя в руках трубку.

«Обычные фокусы, диктуемые беспокойной демонической натурой. Я был бы рад, если бы от его вздорного нрава страдал лишь скот, но увы, людям вокруг него тоже перепадало бед. Так, из-за «Рифинрифбейна» я потерял своего первого слухача, Вернера Иррганга. Хороший был малый, с чутьем как у императорской борзой, ловил сигнал за пять мейле в хорошую погоду, но поди ты… В какой-то момент он стал чахнуть, бледнея день ото дня. Я до последнего не обращал внимания, думал, что-то связанное с любовными похождениями, пропускал мимо глаз. Тогда, в сороковом году, у нас у всех было слишком много забот, чтобы задумываться о таких вещах... Готовилась славная французская кампания, ковалась броня, строились дерзкие планы… Я спохватился слишком поздно. Одним прекрасным вечером Вернер Иррганг вышел к костру, возле которого мы пекли картошку, взял в руки котел, полный кипящего масла и, прежде чем кто-то успел его остановить, завизжал и выплеснул себе на голову».

Несмотря на то, что голос Черного Барона сух, как песок мертвого острова Рюген, и столь же невыразителен, я ощущаю целый полк ледяных букашек, прошедшихся маршем по моей душе, тысячи холодных острых лапок…

«Дьявол!»

«Совершенно верно замечено, унтершарфюрер, - соглашается он, - Дьявол и есть. Многие люди забывают об этом, а вам надлежит помнить, если вы, конечно, намереваетесь связать свою жизнь с демонологией. Помнить о том, что демоны не только кровожадны, но и невероятно коварны. Противника, которого нельзя уязвить в бою, сокрушив его кости вместе с панцирем и откусив конечности, можно взять измором, найдя кровоточащую царапину в его душе и изо дня в день нашептывая, нашептывая, нашептывая…»

«Значит, он… подговорил его?»

Черный Барон безучастно кивает.

«Что-то вроде того. Отравил бедолагу своим ядом, доведя несчастного до той грани, за которой человеческий рассудок, корчась в агонии, начинает заживо разлагаться, обращаясь в тлен. Незавидная участь. Вернер Иррганг выжил, ему даже провели операцию за счет казны, при помощи Флейшкрафта соорудив на плечах что-то, напоминающее голову. Вышло не очень удачно – похоже на гнилую картофелину с шевелящимися крысиными хвостами вместо волос… С такой внешностью бедняге пришлось забыть о службе в армии, а я получил нового слухача. Это был славный сороковой год,в то время нас, бургмейстеров, еще снабжали мясом по высшему разряду… Не говяжьим, а самым лучшим, человеческим».

«А демон?»

Черный Барон делает короткую затяжку, позволяя табачному дымку медленно выбираться у него изо рта.

«Конечно, мне следовало разобраться с этим проказником. Списать его. Изгнать прочь или переселить в старый грузовой аутоваген, пусть до скончания дней возит уголь и конский навоз, однако…»

«Да?»

«Черт, на поле боя он творил чудеса. Грязные чудеса, обусловленные его природой, но как же он был хорош!»

«Это была французская кампания?»

«Совершенно верно, унтершарфюрер. Сейчас, когда германские миннезингеры охрипли, воспевая наши победы начала сороковых, может показаться, что то была легкая прогулка вроде тех, на которых впору брать вместо мушкета и пороха зонтик от солнца, бутерброды с холодной телятиной, шампанское и пару симпатичных дам, но позвольте вам заметить – это была чертовски рискованная авантюра, которая могла бы переломать нам все кости».

«Я знаю, мессир! – спешно говорю я, - Я читал. Бреда, Седан, Намюр…»

«Читали! – на его губах отчетливо видна улыбка, - Ох, унтершарфюрер… Ставлю свои оберштурмфюрерские эполеты против старого желудя, вы и представить не можете, с чем нам приходилось иметь дело. Для вас Линия Вобана – это что-то из детских сказок, трухлявая цепь, которую германский меч перерубил, точно подгнившую веревку. Я же был среди тех, кто ее прорубал. Вы даже вообразить не можете эту картину… Тысячи крепостей, фортов и бастионов, сложенных где из камня, а где из висмута, бронзы или бритвенно острого стекла – исполинские великаны, завязшие в земле, ворочающиеся в ожидании обильной кормежки. Крепостные башни из человеческой кости, сросшиеся друг с другом, насыщающие воздух ядовитыми миазмами и выдыхающие гибельный огонь гарнизонных батарей, кромсающий наши цепи. Ощерившиеся острыми зубами захабы[2], способные перемолоть полк тяжелых кирасир за неполную минуту и выплюнуть обратно окровавленные осколки доспехов, как шелуху из-пол семечек. Рвы и траншеи, полные смертельно опасных ядов и кислот… Нет, это была не прогулка. Это было побоище – самое страшное побоище из всех, что мне приходилось видеть на своем веку. Мы еще не знали, что ждет нас двумя годами позже на проклятых русских просторах…»

«Значит, он был хорош? - уточняю я, - Предшественник «Ротиннмуннура»?

Черный Барон склоняет голову. Не то в задумчивости, не то для того, чтобы почтить память своего любимца.

«Он был великолепен. Тогдашние шлахтенбурги не чета нынешним, они показались бы вам прогулочными дамскими каретами, унтершарфюрер. Вместо нынешних двадцатидвухфунтовых пушек у нас были пятнадцатифунтовые хлопушки, с трудом вскрывавшие даже деревянные форты, вместо тяжелой брони – легкие панцири толщиной в два цолля[3], защищавшие нас разве что от мушкетных пуль да картечи, французские канониры из своих пушек дырявили их навылет, как старые ночные колпаки. Но мы дрались так, словно за нашими спинами шли адские легионы и сам архивладыка Белиал собственной персоной. Мы прорвались сквозь Линию Вобана, оставив на ее шипах порядочно своего мяса, но все-таки прорвались. «Рифинрифбейн» сполна испил французской крови. У Шалон-сюр-Марна он растерзал три французских шлахтенбурга – эти закованные в броню неповоротливые болваны ничего не смыслят в стремительной сшибке на встречных курсах, на которой мы здорово поднаторели в Польше годом ранее. Мы вскрыли их одного за другим, как черепах, ну и выли же они!.. У Шато-Тьери мы атаковали во фланг изготовившуюся к атаке роту королевских вольтижёров[4]. Дерзкий, страшный удар. До сих пор помню поле, устланное французскими мундирами, словно пестрым ковром, воющие огрызки мяса, шатающиеся на двух ногах, визжащих от ужаса пехотинцев, пытающихся застрелиться из собственных мушкетов… Французы, как и их повелитель Малфас, слишком привыкли играть по правилам, которые они сами же и пишут, но здорово теряются, если игра идет не по их правилам. Под конец боя нам пришлось ножами выковыривать остатки французских костей из броневых швов и гусениц, столько их там застряло…»

Черный Барон, прикрыв глаза, некоторое время сидит молча, но я не решаюсь поторопить его и терпеливо жду, пока его красноречие, похожее на придавленный камнями родник, восполнит свои убывшие запасы.

«Рифинрифбейн» погиб под Бельфором в конце июня сорокового года, на самом излете французской кампании, когда вода под Дюнкерком уже кипела – это морские твари, собравшиеся со всего Атлантического океана на пиршество, жадно грызли корпуса тонущих галеонов, спеша добраться до их сладкой визжащей начинки. Забавно… Французские пушки еще били, французские мушкетеры, прижатые к морю, еще огрызались кое-где отчаянным огнем, а парижские модницы уже разучивали как танцевать шуплатлер. Что там, сам Верденский Лев[5], верный слуга Малфаса, герой Первого Холленкрига и сокрушитель тевтонских полчищ, метался по своему будуару, пытаясь уложить свой роскошный парик в строгий солдатенцопф[6]. Достойный последний штрих на картине французской гордыни, уж мы с ребятами достаточно потрудились, чтобы на ней хватало алых мазков… Простите, я же говорил о кончине «Рифинрифбейна». Он погиб в один из последних дней кампании, по досадному стечению обстоятельств. Увидев на горизонте разрозненный отряд французских драгун, он взвыл и бросился на них прежде, чем я успел его стреножить. Это его пагубное пристрастие к коровам погубило его… Забыв об осторожности, он вылетел на минное поле. Меня спасло лишь то, что я находился на донжоне, чтобы иметь лучший обзор, взрывом меня вытряхнуло из люка, точно камешек из сапога, и только потому я остался жив. Прочие же… Я отправил семьям моих несчастных подчиненных по двадцать гульденов из собственного жалования, но никогда бы не позволил бы себе отправить письма с описанием их последних минут. Впитывая адские чары, их тела начали разбухать, так стремительно, что в считанные минуты заняли собой весь заброневой объем. Железная коробка, набитая живой человеческой плотью так туго, что скрипели закаленные броневые пластины… Мне до сих пор иногда вспоминаются эти жуткие звуки, - Черный Барон морщится, - Истошный визг, хлюпанье, треск костей… Я потерял и демона и весь свой экипаж. Даже если бы кто-то взялся вырезать их из проклятой железной коробки, ни одному из них не суждено было остаться в армии».

«И тогда вы нашли «Ротиннмуннура?» - жадно спрашиваю я.

Черный Барон делает две быстрых затяжки.

«А что мне оставалось? Демонолог без демона – как мушкетер без мушкета. Но в этот раз я не собирался делать необдуманных покупок. Тем более, что тогда, в сороковом, это сделалось рискованной затеей. Слишком многие адские владыки, увидев, с какой скоростью архивладыка Белиал поверг своих извечных соперников, стали наперебой сватать ему своих отпрысков, намереваясь сбыть весь лежалый товар, на который прежде не находилось охотников. Это была пора рискованных сделок и больших сожалений. Я-то видел, сколько с ними намучались позже!.. Владыка Элефантор, подвизавшийся одним из первых, успел поставить императору почти сотню своих детишек, прежде чем военные интенданты спохватились и забили тревогу. Поначалу Гофкригсрат привечал этих крошек с немалым восторгом. Неудивительно. Свирепые, грозные, неукротимые, они казались живым воплощением той силы, что сотрясает адские устои, внушающей ужас одним только своим видом. Это было именно то, что нам требовалось для грядущей войны с Гаапом, чтобы крушить его орды стальным кулаком. Но, верно, владыка Элефантор, плодя своих крошек, согрешил с кем-то из многочисленной родни, что привело к инбридингу и ослаблению породы. Кровь оказалась слишком жидка. И, конечно, этого не могли знать императорские кузницы и каретные мастера, сооружавшие для крошек владыки Элефантора тяжелые, окованные сталью, экипажи, похожие на небольшие крепости. Закончилось вся затея несуразно и глупо. Грозные воители, которые должны были сокрушить армию Гаапа за месяц, двигались со скоростью немощных старух, обычный ручей служил для них непреодолимой преградой, обычная лужа – смертельной ловушкой, из которой их приходилось вытягивать при помощи трех-четырех дюжин лошадей. Уверен, дикие русские вожди надорвали себе животы, глядя на эту грозную силу, приближавшуюся с запада!»

Я киваю. Про потомство владыки Элефантора, разочаровавшее Гофкригсрат, немало судачили и в тылу. Правда, мне приходилось слышать, что в этой истории виновата не столько жидкая кровь адского владыки и кровосмесительные связи, которым он упоенно предавался, сколько косность военачальников, которые вместо того, чтобы использовать эти экипажи на твердой почве, в качестве тяжелых осадных орудий, погнали их в дикие восточные края, словно обычные телеги, где те, конечно, быстро перетонули в болотах и передохли от холода.

Черный Барон делает еще одну небольшую затяжку.

«Тогда, в сороковом году, Восточная кампания еще не началась, но мы все знали, что к этому идет, - говорит он, - Дикие восточные царьки, присягнувшие Гаапу, укрывшиеся в своих костяных башнях посреди ледяных степей, скоро ответят за свое коварство. Но только сумасброд сунется в их страшные края, не имея за душой надежного демона, которому можно было бы доверить свою жизнь. Мне нужен был не просто адский ублюдок, каких пруд пруди на всех слоях Геенны Огненной, мне нужен был свирепый сукин сын, на которого я бы мог положиться. Неподкупный, преданный, злой как дикий зверь. Я более не намеревался связываться с адскими владыками, торгующими собственными детьми, это порочная практика, которая в лучшем случае оставит тебя без гроша. В худшем… В худшем проклятая тварь, которую тебе подкинут, просто откусит тебе голову. Нет, в этот раз я намеревался добыть себе демона самостоятельно, как того требуют правила нашего искусства».

Я слушаю, затаив дыхание. Не то чтоб в этом была необходимость. Едва ли мне откроются тайные знания, которые объяснят, отчего проклятый «Ротиннмуннур» с первых дней преисполнился ко мне неприязнью, но, по крайней мере, я прорублю крошечную просеку в окружающей меня темноте…

«Это было на Эггерских камнях, вблизи Липпе[7], - Черный Барон пристально разглядывает горизонт, словно его куда больше заботит погода, чем собственный рассказ, - Нас было четверо. Я, Хайнц Клинг, Пауль фон Бостель, Юрген Брандт и Хромой Танцор. Мы все оказались спешены после Французской кампании и намеревались подыскать себе подходящий товар. Ни дать, ни взять, группа тирольских охотников на выезде, не хватало только патефона, стола с закусками и нескольких изящно одетых девиц… Уговор был оформлен загодя. Мы проводим ритуал и утаскиваем столько дичи, сколько в наших силах, после чего делим ее сообща между собой. Классическая схема совместной работы, которую наверняка использовали наши дикие предки-гуны в пору до Оффентуррена, устраивая набеги на рабов… Расходов мы не опасались – несмотря на то, что рынок в ту пору был наводнен сонмами демонов из любых уголков адских чертогов, за демонов охотно платили звонкой монетой, так что мы собирались сбыть излишки самым выгодным образом».

Мне наконец удается разобрать, куда устремлен взгляд демонолога – он разглядывает небольшую точку, приближающуюся к нам с востока. Британский «джаггернаут»? Сомнительно. Те обычно рыщут невысоко над землей, закладывая резкие хищные повороты, точно змеи в высокой траве, эта же летит неспешно и на изрядной высоте. Я тоже поглядываю в ее сторону, чтобы подать сигнал тревоги, если возникнет необходимость.

«Следующие три дня мы провели в хлопотах, ползая на коленях по острому камню, чтобы вырисовать защитную схему. Когда собираешься призвать крохотный адский дух, чтобы подкурить трубку, можно озаботится лишь самыми простейшими мерами предосторожности, щель в приоткрывшейся адской двери слишком тонка, чтобы пропустить в наши мир что-то в самом деле угрожающее, но если затеваешь большую охоту… Вы даже не представляете, унтершарфюрер, до чего это хлопотная работа и каких трудов стоит подготовить хорошую схему. Это вам не пентаграмма, которую любой школяр может накарябать на мостовой, это сложнейшее полотно, каждый элемент которого должен быть тщательно просчитан и вписан, предохраняя вас от роковых ошибок. Адские чертоги и их обитатели живут в море кипящих энергий, капля которых может превратить человека в разумный кусок расплавленного жира или вопящую от ужаса статую из разноцветного стекла. Поэтому предосторожности в этом деле никогда не бывают излишними!»

«Понимаю, мессир».

«О, сомневаюсь, - Черный Барон награждает меня снисходительным взглядом, - Эти штуки не из той категории, что рисуют на заборах возле казармы. Уверен, вы никогда не слыхали о декатроновом лабиринте, печати Урдокса или, скажем, Бареттеровом страже».

«Вы правы, мессир, не слыхал», - вынужден ответить я.

Даже названия эти звучат грозно, как имена демонов.

«Я так и думал. В сущности, в них нет ничего сложного, каждый из них выполняет свою функцию в общей схеме. Взять хотя бы декатроновый лабиринт – его роль в том, чтобы перенаправить хлещущие адские энергии, не позволяя им вызвать перегрузку, которая раздавит заклинателя точно спелую маслину. Печать Урдокса, в свою очередь, запечатывает поток энергий в подобие русла, позволяя ему течь лишь в одном направлении. Если под воздействием хаотической природы возникнет приливной эффект, заставив поток вернуться к источнику, катастрофа неминуема. Я знал одного парня, который не любил утруждать пальцы, он утверждал, что экономит по часу времени, обходясь без печати Урдокса. Могу вас с ним познакомить, если проездом будете в Баварии – его шкурой облицован замок Хоэншвагау. Дергающейся, живой шкурой. Саркофаги Вееса – накапливают в себе адскую энергию, чтобы дозированно сбросить ее в общий контур. Бареттеровый страж… Он греется в тепле адских энергий, циркулирующих в схеме, и, нагреваясь, меняет свою суть, так, чтобы стабилизировать чары, без него проводить ритуал – как жечь сырой порох…»

Я уважительно киваю. Охотясь на пустырях Любека за крошечными адскими созданиями, я не утруждал себя никакой защитой. Просто чудо, что я до сих пор жив, а не разорван на части – видно, мне на роду было написано стать демонологом.

«Печать Холла, элементаль Пельтье, Игнитрон, варикондовый узел… - Черный Барон легко перечисляет названия элементов, которые не говорят мне ровным счетом ничего, однако звучат чертовски грозно, - Ни один из них не спасет вашу душу, унтершарфюрер, если вы ошибетесь по-крупному, но ни один уважающий себя демонолог не приступит к работе без них. Вероятно, мы немного увлеклись, потому что вписали в общую цепь даже Синкопу Мортиферум, хотя в этом решительно не было нужны – эту штуку используют охотники на крупную дичь, да и то больше из уважения к своим учителям, чем по насущной необходимости – она погубила больше душ, чем сами демоны…»

Слушая Черного Барона, я лишь киваю. У меня множество вопросов - тысячи! – но я скорее откушу и пережую свой язык, чем прерву демонолога, увлеченного рассказом. Тем более, что мне не хочется терять ни единой подробности.

«Итак, мы чертили чертову схему три дня подряд. Работа может показаться непыльной, но она весьма утомляет. Для некоторых знаков используются самые банальные вещи – чернила, мел, лошадиная моча, сыворотка из толченых червей. Для других требуются куда более изощренные субстанции. Желчь отцеубийцы, порошок из костей женщины, умершей на брачном ложе, смола из деревьев-людоедов Шварцвальда. Схема была составлена изящно, я сам разрабатывал ее. Ловко сплетенная охотничья сеть, способная изловить даже весьма хитрую и опытную адскую тварь. Мы не собирались охотиться на мелочь».

Забавно, я только сейчас замечаю, что раттеншпины, эти неизменные соглядатаи, воришки и мародеры, остерегаются подходить к Черному Барону. Они давно перестали бояться человеческого присутствия, они способны подкрасться, чтобы выхватить из вашей руки кусочек галеты, если вы зазеваетесь. Они даже осмеливаются подходить вплотную к «двести двенадцатому», если чуют поживу, даром что «Ротиннмуннур» давит их сотнями, жестоко карая за дерзость. Но к Черному Барону они не подходят даже близко. Стоит ему расположиться снаружи, с трубкой в руках, как они прячутся в окрестных кустах, не решаясь даже показаться на глаза. Умишка у них меньше, чем у воробьев, но чутье – воистину звериное. Видимо, они ощущают в нем отпечаток клокочущих адских энергий, перед которым испытывают робость и почтение…

«А приманка?» - быстро спрашиваю я, пока мои беспокойные мысли не увлекли меня в этом направлении.

Даже сопляк, ловящий крошечных духов в жестяную банку, знает, что нечего и думать отправляться на охоту без приманки.

«Приманка была, - Черный Барон уже докурил трубку и вытряхивает пепел в траву, - Какой-то крестьянин, которого мы напоили вином с опиумом и спорыньей. Пауль фон Бостель вскрыл его так ловко, что он даже ничего не почувствовал. Рассек специальным ножичком сухожилия, надпилил ключицы, выпустил требуху, распорол брюшину… Крестьянин хихикал, сидя в луже собственной крови, не понимая сути происходящего, но мы не думали, что ему придется долго пребывать в этом состоянии. Мы собирались завершить охоту за пару часов и к ужину быть уже в Детмольде, я знал там один отличный домашний ресторанчик, где подают дичь в особенном вишневом соусе…

Точка в небе приближается достаточно близко, чтобы я мог ее рассмотреть. Это не британская «птичка», это очередной скучающий демон, бороздящий небесный океан – не то праздный зевака, не то исследователь, удовлетворенно разглядывающий последствия Второго Холленкрига. Как бы то ни было, едва ли он представляет для нас опасность. Это огромная рыба, состоящая из человеческих костей – дергающихся, покрытых сизым и алым мясом, с плавниками из серебристого металла и бархата. Мы с Черным Бароном провожаем ее взглядами, пока она не удаляется, растворившись в густых облаках.

«Забыл сказать, роли у всех нас были распланированы загодя, самым тщательным образом. В конце концов, наша работа была посерьезнее, чем партия в кости. Мы с Хайнцем Клингом отмыкали щель. Тяжелая работа, требующая огромной сосредоточенности. Приоткрой щель на половину ногтя шире, чем нужно – схема захлебнется от прорвы хлынувших извне адских энергий, превратив всех нас, стоящих внутри, в копоть на каменном полу. Пауль фон Бостель следил за варикондовыми узлами, укрепленными волосами девочки, ослепленной собственными родителями – его собственная разработка! – это позволяло увеличить их механическую прочность, хоть и ценой ограничения диапазона рабочих температур. Юрген Брандт взял на себя роль наблюдателя за Бареттеровым стражем, чтобы гасить перегрузки, образующиеся на разных концах схемы. Занятие, кажущееся бесхитростным и даже простым, но я отчетливо видел, как надуваются волдыри от ожогов у него на руках. Что до Хромого Танцора, тот был дирижером нашего маленького оркестра – следил за общим тактом гудящих в схеме адских энергий, не допуская разрывов и чутко реагируя на любые возмущения. В случае необходимости он перенаправлял энергию опасных участков на резисторовы руны, унимая невидимый адский огонь, или даже размыкал отдельные участки, пока скопившееся там напряжение не смело нас страшной волной».

Слушая Черного Барона, я стараюсь запоминать детали, бережно укладывая их в память, как укладывают дорогой фарфор в дорожный сундук. Не уверен, что в этом есть смысл, но…

«Первая тварь попалась нам уже спустя минуту после того, как мы начали – добрый знак, сулящий удачную охоту. Она протиснулась через щель, ведущую в адские чертоги, точно дитя людоеда, вырывающееся из агонизирующего кровоточащего чрева матери. Крошечный сгусток верещащей ярости, в пламени которой можно плавить вольфрам. Она жадно набросилась на добычу, терзая ее крошечными, но бритвенно-острыми зубами, пока мы с Юргеном не подсекли ее, точно заправские рыбаки. Человеческие глаза несовершенны, по своей сути это лишь кусочки мягкой плоти, которыми инкрустированы наши черепа, им не дано увидеть истинную форму адских существ во всем ее страшном великолепии. Мы видели лишь судорожно дергающуюся тень, похожую одновременно на раздавленное насекомое и моток колючей проволоки. Раз! – Черный Барон резко щелкает пальцами, - Хромой Танцор подает сигнал, паутина оживает, перекачивая через себя прорвы адских энергий, одни участки гаснут, другие, напротив, пробуждаются к жизни, трещат разряды, шипит камень… Миг – и мелкий мерзавец уже у нас в руках, барахтается в склянке, наполненной серным раствором, кровью умершего от тифа и каменным маслом[8]. Как вам известно, унтершарфюрер, существа, рожденные в Геенне Огненной, находят наш климат отвратительным. Не имея надежного защитного покрова или футляра, они быстро истекают меоноплазмой, приходя в плачевный вид. Но у нас с собой была целая батарея бутылок и мы намеревались наполнить их до заката».

Счастливчик, думаю я про Черного Барона. Зависть ковыряет мою душу острым зазубренным коготком. Ему не приходилось прозябать в северном городишке, занимая себя шалостями в кампании прочих мальчишек. Ему не приходилось учиться ненавистному ремеслу в душной мастерской господина Фогеля, завешанной вульгарными и пошлыми гравюрами. Его мать не запрещала ему выбрать стезю демонолога, напротив, перед ним были открыты все пути, неудивительно, что он добился успеха.

В двадцать семь лет – Железный крест второго класса, немногим позже – железный крест первого класса. В двадцать девять – Рыцарский крест… К своим тридцати годам он популярнее, чем многие прославленные актеры, всю жизнь отдавшие сцене, или сиятельные кутилы, спустившие миллионы на балы и оргии. В Берлине в его честь уже поставили две пьесы, «Надежда Германии» и «Стальной воитель» (я видел обе – ничего выдающегося, хотя реквизит впечатляет). Он может обзавестись женой любого достатка и положения, достаточно лишь указать на нее пальцем. Может пользоваться гостеприимством любого замка на свой выбор – даже самый высокопоставленный вельможа будет счастлив распахнуть перед ним свои ворота и винные погреба.

Черный Барон продолжает рассказывать, не подозревая, какие мысли вьются в моей душе. Несмотря на всю ту силу, которую подарили ему адские владыки и которую он использует, чтобы охотится на демонов, мыслей читать он все-таки не умеет – и только это меня спасает.

«Поначалу все шло недурно. За неполный час мы изловили восемь особей, не особенно крупных, но злобных как ядовитые змеи. Таких не поселишь в шлахтенбурге – слишком малы - но на них всегда есть спрос у нуворишей, желающих заполучить самых дерзких тварей в свои аутовагены. Кроме того, они хороши для карманных фонарей, сирен, мельниц и тех громоздких штук, которые нынче входят в моду и именуются тойфелькубель[9] - одна такая штука может выстирать камзол в пять раз быстрее и лучше, чем армия прачек. Нам не попалось ни одного значимого образчика, которого не стыдно было бы запустить в шлахтенбург, но, по крайней мере, мы неплохо поработали – на каждого выходило что-то около двух тысяч гульденов. По правде сказать, мы уже собирались прекращать ритуал. Во-первых, наш узор был составлен с расчетом на духов воздуха, которые активны при солнечном свете, после заката наступает время духов земли – опасная пора, когда многие правила игры меняются. Во-вторых, мы не ожидали такого клева. Крестьянин, послуживший нам наживкой, пребывал в неважном состоянии. Каждое создание, которое нам удавалось выманивать, откусывало от него кусочек, так что к исходу дня, как вы можете догадаться, он уже представлял из себя плачевное зрелище. Лицо походило на обглоданную тряпку, прилипшую к оголенному черепу, обе руки были объедены почти до плеч, кишечник размотан… Пребывая под действием оглушающего зелья, он все еще хихикал и не выражал никакого недовольства, но мы знали, что на эту груду мяса позарится лишь самый непритязательный демон. И тут…»

Черный Барон делает незначительную паузу, заставляя меня замереть от напряжения.

«Тут появился он. Я сразу понял, что это не обычный мелкий дух, годный лишь объедать трупы, точно раки в реке. Он еще не ступил в паутину, а мы уже ощутили его дыхание. Зловещее и переменчивое, как грозовой ветер в летней ночи. Отдающее потом умирающего старика, кислой капустой, бараньими потрохами, порохом, болотной водой, паленой кожей… Должно быть, Хромой Танцор, что-то почувствовал, потому что он приказал нам с Хайнцем Клингом закрыть щель. Мы бы и ради были это сделать, однако, слишком поздно спохватились. Гость из адских чертогов вошел так стремительно, словно был не настороженным хищником, но приглашенным гостем. Я видел его в тот миг, когда он преодолевал щель между мирами, унтершарфюрер. Он был похож на… Представьте себе бешеного волка, роняющего грязную слюну, фрезерный станок, работающий на полных оборотах, древнего паука в рыцарских доспехах, раздавленную грудную клетку, сломанный кинжал, порванную вуаль… Черт, нет, лучше не представляйте. Не в моих силах объяснить, как выглядит демон в своем истинном обличье, а вы, чего доброго, лишитесь спокойного сна до конца жизни, если сможете вообразить хоть малую его часть. Выбросьте из головы!»

Я покорно трясу головой, словно пытаюсь вытрясти воду из ушей. Я не хочу знать, как выглядит «Ротиннмуннур», я и без того провожу слишком много времени в его обществе, ощущая, как запертая в нем ярость мал-помалу обугливает и покрывает нарывами мою душу.

«Бесхитростные дикие твари обыкновенно тотчас набрасываются на приманку. Один гибкий тигриный прыжок – и все кончено. Хруст раздираемого мяса, звон защитных чар, перекачивающих чудовищные заряды высвобожденной адской энергии… В этот момент обычно ловушка и захлопывается. Ловили когда-нибудь голубей в детстве?..»

Я качаю головой. У нас в Любеке нет птиц – все подчистую сожраны вечно голодными габсбургами, способными усваивать любую органику вплоть до мха на булыжниках. Видно, Черный Барон обитал в более благоприятных краях – и здесь ему повезло…

«Плевать, сколько когтей у демона, сколько желудков, сколько ядовитых шипов. Важно лишь то, насколько он подчиняется общим для своих сородичей законам. Если демон действует так, как пристало его виду, против него действуют все законы демонологии и защитные чары. Если же нет… Это опасный знак. От таких стараются держаться подальше даже опытные, прожженные адским огнем, демонологи. Иди знай, что у них на уме…»

«А «Ротиннмуннур?» - нетерпеливо спрашиваю я, - Каким он был?»

Черный Барон улыбается, словно припоминая что-то забавное.

«Свирепым. Но не очень сообразительным. Идеальный кандидат для шлахтенбурга. Он набросился на приманку, точно спущенная с тетивы стрела, только кости хрустнули. Но вот дальше…»

«Что?»

Взгляд Черного Барона темнеет.

«Дальше все пошло не по плану. Обыкновенно адский хищник набрасывается на добычу и быстро расправляется с ней, не сходя с места. Обыкновенно ему требуется четверть минуты, чтобы разгрызть все кости, высосать костный мозг, разделаться с требухой… Этого времени опытному демонологу хватает, чтобы отрезать ему пути к отступлению. Захлопнуть ловушку. Но иногда все идет не по плану. Вместо того, чтобы сцапать злосчастную наживку и не спеша пережевать ее, «Ротиннмуннур» схватил ее в пасть и принялся метаться туда-сюда, точно пес с тряпкой в зубах. Беспутная тварь… Наверное, родители не учили его, что нельзя играть с едой. Черт. Скверная была картина. Проклятый крестьянин, которого только тогда начало отпускать, то визжит, то хохочет, демон мечется, раздирая его о землю, как старую холстину, кровь хлещет на нас, на стены, на тщательно выписанные линии охранных чар…»

Я пытаюсь представить себе эту картину. Но это дается мне с трудом. Даже сейчас, порабощенный, запертый, «Ротиннмуннур» внушает мне ужас. Одна только мысль о том, как он движется, свободный, не скованный цепями, вызывает у меня трусливый холодок в спине.

«Нам следовало сразу захлопнуть ловушку, - Черный Барон качает головой, - Мы слишком увлеклись. Совершили извечную ошибку всех демонологов, за которую по старинному правилу принято расплачиваться не талерами, но собственной головой. Позволили себе считать, что держим все под контролем. Принялись набрасывать на демона невидимые веревки с целью обуздать его. Но это было ошибкой. Первым спохватился Хромой Танцор. Мы еще пытались угомонить мятущегося зверя, когда он неожиданно закричал: «Ради всех херов архивладыки Белиала, разуйте глаза! Разуйте глаза, чертовы болваны!» Только тогда мы сообразили, что происходит. Одержимые охотничьим азартом, мы обратили все свое внимание на мечущегося демона, тогда как следовало в первую очередь следить за сохранностью защитных чар. Мы слишком поздно заметили, что кровь, хлещущая из верещащего крестьянина, быстро превращавшегося в бесформенное тряпье, нарушила тщательно выписанные линии, размыв отдельные контуры и руны. Первым под удар попал Декатроновый лабиринт, который мы так старательно сооружали на протяжении многих часов. Размытая петля перенаправления вызвала утечку адских энергий, отчего упорядоченный и тщательно рассчитанный поток превратился в хаотической извержение, отчего мгновенно поднялось напряжение в соседних узлах. Признаюсь, мы не сразу поняли ужас сложившегося положения. Нас было четверо и мы, черт возьми, считали себя не последними демонологами в империи, мы умели обращаться с адскими тварями и адскими энергиями, однако…»

Черный Барон достает кисет с табаком и некоторое время пристально разглядывает его, оценивая свои небогатые запасы, прикидывая, может ли он позволить себе еще трубочку.

«Что было дальше, мессир?»

«Дальше была катастрофа. Хайнц Клинг попытался восстановить работу декатронового лабиринта, но он позабыл, что мы имеем дело не с крошечной паутиной защитных чар, которую скучающие дамы чертят на обеденном столе, чтобы вызвать для беседы душу Алессандро Калиостро, а огромная ловчая сеть, бурлящая от энергии адских чертогов. Он действовал интуитивно, и это его погубило. Я видел, как он прикоснулся рукой к смазанной линии Декатронового лабиринта и в следующий же миг завизжал от боли. Пальцы не испарились во вспышке, но побелели и стали размягчаться, как это бывает с гуттаперчевой перчаткой, если подержать ее над пламенем свечи. Следом то же самое начало происходить с предплечьем, локтем, торсом… Хайнц Клинг начал размякать, как конфета, буквально вытекая из своей одежды, я до сих пор помню его изумленное лицо с проваливающимися внутрь глазами и носом, похожим на тающую сосульку…»

Я мрачно сплевываю под ноги. Пожалуй, чересчур дерзко для человека, стоящего перед лицом демонолога, но Черный Барон не замечает этого – слишком сильно погружен в собственные воспоминания.

«Печать Урдокса держалась долго, чертовски долго. На полминуты больше, чем я ожидал. Пауль фон Бостель, второй демонолог, попытался поляризовать ее, чтобы выиграть еще некоторое время и стабилизировать систему, однако добился ровно обратного эффекта. Поток адских энергий реверсировался, ударив в уже поврежденное место, разорвав в клочья защитные контуры и варрикондовы узлы, а заодно и моего несчастного товарища. Плотность адских энергий, бьющихся в поврежденной сети, была столь велика, что его клочья, образовав кричащее от ужаса и боли облако мотыльков, еще долго парили в воздухе, медленно оседая крошечными огоньками… Увы, его жертва оказалась напрасной. Старательно выписанная паутина агонизировала, тая на глазах, контуры оплывали, пожираемые беснующимся огнем, сложные петли превращались в прах».

Черный Барон, вздохнув, прячет кисет в карман, так и не набив трубки.

«В другое время это показалось бы мне восхитительным зрелищем, - замечает он, - Более красочным, чем императорский салют. Печати Холла взрывались точно ракеты, разбрызгивая окаменевший воск. Похожие на виноградины симисторовы ядра лопались с оглушительным звоном, оставляя после себя грязные лужицы. Динисторные петли, сплетенные из человеческих волос, беззвучно таяли, превращаясь в жирные хлопья. Вокруг нас кипел сам воздух и там, где темнота подступала вплотную, уже видны были страшные хищные тени, норовящие схватить нас, раздавить, разорвать… Некоторое время мы судорожно пытались восстановить целостность. Наживо латали поврежденные участки, спешно перебрасывали гудящие энергии из одних контуров на другие, менее пострадавшие, сооружали новые элементы, чтобы те, приняв на себя удар, позволили вернуть стабильность, но куда там… Чертов демон разрушил слишком многое, и даже то, что уцелело, больше не подчинялось нашей воле. Чем больше адских энергий вливалось, тем стремительнее наша паутина превращалась из спасительной крепости, служащей для того, чтобы оградить нас от опасности, в смертоносный капкан».

«А демон? – невольно спрашиваю я, - Что с ним? Разве он не…»

Черный Барон качает головой.

«Разрушив основные узлы сети, «Ротиннмуннур» сам запер себя. Несчастная тварь… Может, он и был кровожаден как полчище крокодилов, но в тот момент уже не представлял для нас опасности. А вот наша сеть… Юрген Брандт оказался посообразительнее прочих. Неудивительно, с его-то коллекцией орденов… Мы с Хромым Танцором еще пытались сопротивляться, возводя все новые и новые рубежи, обреченные еще прежде, чем были закончены, а он уже бросился прочь, спешно разорвав на своем пути еще державшиеся контуры. Сукин сын… По правде сказать, я был уверен, что он спасется, но адские владыки решили иначе. Видите ли, страх, затмивший разум, может быть толковым наставником, но никудышним проводником. Юргену удалось преодолеть пару-тройку клафтеров, не более того. Однако в какой-то миг он вдруг остановился, схватил себя за живот и со стоном повалился на колени, широко открывая рот, сотрясаемый ужасными рвотными спазмами. Из его рта потекла желудочная пена, глаза закатились. Захлебываясь и корчась, он изверг из себя полупереваренные остатки завтрака, а следом… Следом из него начали вылезать предметы, каждый из которых не таил в себе ничего удивительного, но которые довольно сложно вообразить в чьем-то желудке. Большая пуговица, скомканный носовой платок, орех в скорлупе, швейная катушка, обглоданная куриная кость, небольшая чернильница… Каждый следующий предмет, извергаемый им, был крупнее предыдущего и причинял ему еще большие мучения. Несчастный Юрген пытался стискивать зубы, но начинал захлебываться, его большой живот дрожал и дергался, сотрясаемый немилосердными судорогами. Он вынужден был открыть рот, продолжая этот жуткий процесс - крупное кольцо с изумрудом, изящный дамский веер с костяными пластинами, колода карт, столовая ложка, свечной огарок… Предметы становились все крупнее, пена на его губах стремительно алела от крови. Подсвечник, мертвый воробей, бутылочное горлышко, разбитый монокль, огромный медный ключ, потемневший от времени, нож для писем… Он уже хрипел, корчась над землей, его гортань трещала, неестественно изгибаясь, челюсти лопнули, высыпав наружу желтые от табака осколки зубов, рот превратился в огромную развороченную рану. Но он не в силах был остановиться. Новые и новые предметы извергались из него, все больше раздирая горло - неочищенный апельсин, глиняная пепельница, пустая бутылка, мяч, шпора, книга, кувшин… Последним предметом, который он попытался исторгнуть и который раздавил его голову всмятку, была небольшая походная наковальня…»

Дьявол. Надеюсь, «Ротиннмуннур» не использует этих образов, чтобы соорудить очередной ночной кошмар для меня. Черный Барон со спокойным видом прячет курительную трубку в карман, предварительно завязав в носовой платок. На его холодном лице не блуждают тяжелые тени, он спокоен и собран, словно вспоминает не жуткую сцену с запертым демоном и умирающими демонологами, а какой-нибудь милый котильон с дамами.

«Нас осталось двое – я и Хромой Танцор. Впрочем, сейчас-то я могу сказать, его звали Рудольф Рой. Он был талантливым демонологом, одним из лучших своего времени. Если бы адские владыки наделили его не только талантом, но и выдержкой, как знать, быть может, именно он сейчас рассказывал бы вам эту историю, унтершарфюрер. Но так как здесь нахожусь именно я, вы наверняка догадались, чем кончилось дело».

«Нет, - сдавленно говорю я, хаотично пытаясь собрать воедино пестрые хвосты мыслей, - Не догадался».

«Синкопа Мортиферум, - Черный Барон произносит это словосочетание с искренним почтением, как имя верховного демона, - Та штука, которую мы встроили в цепь. Кажется, я упоминал. Это сродни короткому кинжалу, который воин держит в сапоге – оружие последнего шанса. Никто не использует его по доброй воле. Что там, многие демонологи, погибшие на моих глазах, не использовали его даже тогда, когда заживо сгорали в потоках адских энергий, а это чертовски немилосердная смерть, уж поверьте. Синкопа Мортиферум - слишком уж страшная штука. Вы будете ее изучать, не сомневайтесь, если всерьез настроены пойти по моему пути, и тоже будете покрываться холодным потом, слушая о том, как она работает. Это… Это аварийный прерыватель в некотором смысле. Предохранитель смертника. Будучи активирован, он создает сверхпроводящий канал между схемой и абиссальным стоком, сбрасывая всю накопленную энергию адских чар, однако… Вы ведь знаете, что Ад в своей мудрости ничего не дарит просто так?.. Конечно знаете, иначе желали бы сделаться бондарем, каретным мастером, печником или ткачом – но только не демонологом. Синкопа Мортиферум многого требует за свои услуги. В течении тех нескольких секунд, что формируется разрядный канал, вся мощь бушующих сил обрушивается на того, кто дерзнул ее активировать, на краткий миг превращая его самого в проводник адских энергий. Это длится недолго, три или четыре секунды, но только представьте себе, какие чудовищные силы приходится человеческому телу пропустить через себя за это время!.. Неудивительно, что люди, знакомые с ними не понаслышке, предпочитают сгореть заживо».

Синкопа Мортиферум… Теперь и я чувствую недоброе, затаившееся в этих словах. Словно колба, наполненная ядовитыми насекомыми. Или хищный узкий стилет, укрытый в изящных золотых ножнах. Я не в силах вообразить и тысячной части того, что заключено в адских энергиях, но даже я понимаю, что человек, по доброй воле взявшийся за это дьявольское устройство, должен быть безумцем.

«Мы с Рудольфом Роем переглянулись – у нас оставалось совсем немного времени, чтобы принять решение. Земля вокруг нас грохотала и вздыбливалась, фонтанируя потоками адских энергий, остатки защитных чар испарялись, выбрасывая в воздух ядовитый дым, варрикондовы узлы лопались, засыпая все вокруг шрапнелью из каменной крошки. У нас был лишь один шанс на спасение – Синкопа Мортиферум. Мы не кидали жребия – не было времени. Он был старше и опытнее, он взялся первым. И я хорошо помню ужас, который вспыхнул в его глазах, едва лишь адский поток устремился через него».

Слушая Черного Барона, я стараюсь не глядеть в сторону «Ротиннмуннура», мне все еще кажется, что шлахтенбург, это перемазанное глиной чудовище, внимательно вслушивается в наш разговор.

«Есть четыре высшие адские науки, повелевающие всем сущим, - голос Черного Барона становится равнодушным, мертвым, - Флейшкрафт – магия плоти, при помощи которой все живое претерпевает изменения. Хейсткрафт – магия разума, сооружающая самые немыслимые вещи из того примитивного инструмента, что мы привыкли именовать рассудком. Стоффкрафт – магия материи, отвечающая за трансмутацию элементов и превращение одних веществ в другие. Махткрафт – магия энергии, в чьей власти все виды энергий, когда-либо существовавшие в миллионах миров. А теперь представьте, что будет, если пропустить через человеческое тело, этот ничтожный проводник не прочнее воска, хаотический разряд чудовищной силы из несбалансированных энергий и чар. Рудольф Рой, Хромой Танцор, закричал. Его тело начало меняться. Кожа пошла пузырями, кости заскрежетали, пытаясь собраться в какую-то иную, чуждую человеческому естеству, конфигурацию. А потом… - Черный Барон качает головой, разглядывая собственную ладонь, точно страницу книги, которая не сохранила письмена, - Я видел чудовищные превращения, которые претерпевало его тело и могу лишь представить те, которые происходили с его разумом. Он был визжащей от боли диадемой, инкрустированной кровоточащими драгоценностями. Он был исполинским червем в короне из ядовитого металла. Осьминогом-големом, крушащим самого себя. Крепостью, пылающей черным пламенем… Он мог бы выдержать. Он был старше и опытнее меня. Множество орденов, блестящая репутация, многие милости из рук сиятельных особ, благое расположение адских владык… Он находился в одном волоске от спасения, но ему не хватило выдержки. Он выпустил Синкопу. И вновь превратился в человека - но лишь на миг. Я видел его лицо – бурлящий от ужаса холст, на котором не осталось человеческих чувств. Глаза, похожие на иллюминаторы опускающегося в морскую пучину корабля. Кости в его теле захрустели, выгибаясь наружу и прорывая кожу, сплетаясь и сооружая вокруг его истончающегося тела костяной саркофаг. Какое-то время эта костяная капсула сотрясалась от ударов – то, что осталось от него, судорожно искало выход – потом треснула, исторгнув из себя рой рассыпающихся в воздухе черных ос. И Рудольф Рой, Хромой Танцор, перестал существовать. Не знаю, что случилось с его душой, я не пытался отыскать его после того дня. Вы, наверное, знаете, адские владыки не больно-то жалуют нашего брата. Пока мы живы, многие из них терпят нас, а то и делают своими поверенными в деле использования адских энергий – наши умения служат им во благо. Но стоит лишь нашим умирающим телам исторгнуть душу, как та делается излюбленным лакомством для вчерашних благожелателей, живо вспоминающих все свои обиды…»

«Но вы же вырвались? Разорвали цепь?»

Черный Барон усмехается.

«Если бы не вырвался – я бы не стоял сейчас перед вами, не так ли? Да, я инициировал Синкопу Мортиферум. Но если вы ждете рассказа о том, что я пережил, придется вам доверится собственному воображению, унтершарфюрер. Потому что я не уверен, что хочу кому-то рассказывать о собственных ощущениях. Они слишком… живы и по настоящий момент. Иногда мне кажется… - он обводит глазами окружающий нас пейзаж, - Иногда мне кажется, что они еще не закончились. Что все наши злоключения – лишь их продолжение. Что я до сих пор стою там, в кольце взрывающихся чар, пока мое тело чернеет и разлагается, а мой рассудок изобретает все новые и новые способы погубить себя… Впрочем, вам ни к чему задумываться об этом. Разве что когда-нибудь вы сами захотите стать демонологом и испытать это на собственной шкуре».

Черный Барон легко поднимается на ноги. В его движениях нет ловкости прирожденного фехтовальщика, но двигается он особенным манером, беззвучно и как-то сдержанно, словно он безотчетно экономит силы.

«Время выдвигаться, унтершарфюрер. Прихватите с собой подзорную трубу и, заклинаю вас, относитесь к ней поосторожнее! Если я узнаю, что вы потеряли ее или повредили демона внутри, клянусь, вам не миновать неприятностей! И вот еще что… Я вижу, у вас есть кинжал. Я надеюсь, если вы окажетесь в руках британцев, у вас хватит духу перерезать себе шею, чтобы не навлечь беды на всех нас!»

Ноги тянут меня развернуться и отправиться выполнять приказ, точно в каждой из них сидит по исполнительному демону, но, верно, я все еще пребываю под впечатлением от его рассказа, потому что осмеливаюсь остаться на месте.

«Мессир… Еще один вопрос, если позволите».

«Во имя адских костров! – Черный Барон устало качает головой, - Что еще вы вознамерились узнать? Какие нынче туалеты в моде у адских владык? Какую музыку играют на тамошних балах?»

«Вы сказали, что «Ротиннмуннур» нарушил защитную сеть… Вы уверены, что это произошло случайно?»

Черный Барон смеивает меня взглядом, холодным, как рапира, покрытая рассветной росой.

«Что вы хотите сказать, унтершарфюрер?»

Чтобы выдержать его взгляд, мне требуется вся смелость, что у меня есть. И, может, еще кроху мне подкидывают скучающие адские владыки, любующиеся этой сценой из своих лож.

«Он ведь мог нарочно использовать кровь жертвы, чтобы замкнуть контуры, разве не так?»

Взгляд демонолога смягчается. Не сильно, но, по крайней мере, он уже не норовит вскрыть меня от грудины до паха.

«Ах, вот вы о чем… Можете не беспокоится, «Ротиннмуннур» свиреп как полчище голодных волков, но он отнюдь не гений, способный обвести вокруг пальца четырех демонологов сразу. Скажем так, он… просто воспользовался благоволящей ему случайностью».

«Так ловко?»

Черный Барон пожимает плечами.

«Если вы в разгар гулянки, куражась с друзьями, возьмете разряженный пистоль и смеху ради приставите его к виску, а тот возьми и разнеси вам вдребезги голову, потому что вы позабыли, что вложили в него пулю – станет ли кто-то подозревать пистоль в дьявольском коварстве или нарочитом умысле? Я знаю своего демона, унтершарфюрер, могу заверить, знаю лучше, чем кто бы то ни было. Он кровожадный ублюдок, но не хитрец и не гений. Мало того, чертовски исполнительный кровожадный ублюдок. И в данный момент он находится в полной моей власти. У вас еще остались вопросы? Полагаю, мы можем выкроить часок-другой, пока британские лазутчики ползают вокруг, не смущайтесь, спрашивайте!»

Я вновь чувствую, как мои щеки багровеют от стыдливого румянца.

«Простите, мессир. Больше вопросов нет».

[1] Берберийская лошадь – одна из самых старых пород восточного типа, отличается резкостью и неуправляемым темпераментом.

[2] Захаб – фортификационный элемент, узкий коридор за крепостной стеной, в котором наступающие порядки подвергались ударам обороняющихся через бойницы с разных сторон.

[3] Здесь: примерно 50 мм.

[4] Вольтижёры (фр. фр. Voltigeurs, от voltiger — порхать, производить искусные прыжки) – легкая пехота наполеоновской эпохи, состоящая из метких стрелков и выполнявшая роль застрельщиков в линейном сражении.

[5] Верденский Лев – прозвище Филиппа Петена (1856 – 1951) – французский военный и политический деятель, бывший героем Первой Мировой войны, однако в 1940-м году возглавивший коллаборационистский «режим Виши».

[6] Солдатенцопф (нем. Soldatenzopf) – «солдатская коса», традиционная для немецкой армии XVII-XVIII веков укладка волос.

[7] Эггерские (Эксерские, Эгстерские) камни – скалистый участок в Тевтобургском лесу, пользующийся репутацией «места силы».

[8] Каменное масло (петролиум - др.-греч. πέτρα — камень и лат. oleum — масло) – устаревшее название нефти.

[9] Тойфелькубель (нем. Teufels + Kübel) – дословно «чертов чан».

Глава 4

Разведывательные вылазки - еще одна моя отдушина с недавнего времени.

Мина, на которую мы так удачно угодили три дня назад, порядком выдохлась и только потому не привела к роковым последствиям. По крайней мере, так считает Йонас. Чары Стоффкрафта сложны, но быстро протухают, утверждает он. Наткнись мы на нее же двумя неделями раньше, наверняка уже превратились бы в фарфоровых и глиняных болванчиков, застывших на своих местах. Как бы то ни было, Черный Барон не намерен повторять своей ошибки. Теперь, едва только Боден выпускает из изувеченных рук поводья, я выбираюсь наружу и отправляюсь вперед, на разведку, имея приказ самым тщательным образом изучить маршрут завтрашнего следования. Раньше эту работу тоже выполнял Болдт, но он все еще выглядит слишком слабым, кроме того, его часто одолевают головокружения после пережитого. Что ж, я не собираюсь спорить с приказом старшего по званию.

Мои экспедиции обыкновенно длятся часа по три, я не рискую далеко отходить от шлахтенбург, но каждый раз возвращаюсь, исполнившись новых впечатлений, словно совершил кругосветное плавание. Обыкновенно я просто иду в указанном направлении, подмечая все, что может быть сочтено опасным, пристально разглядывая землю в поисках притаившихся мин, потом возвращаюсь и докладываю обо всем, что видел. Мне кажется, Черный Барон охотно возложил бы эту задачу на Бодена или Йонаса, оба несопоставимо более опытны по части злокозненных британских ловушек, но у него нет выбора. Йонас день и ночь слушает эфир, докладывая о всяком шорохе, это важная часть работы, которую он никому не может уступить. Боден нужен ему на тот случай, если на разморенного дневным сном «Ротиннмуннура» обрушатся британские стервятники – только наш опытный возница имеет шанс вывести «двести двенадцатый» из-под удара. Едва ли Черный Барон посылал в подобные вылазки Бобби Волля, лучшего канонира на свете, но Вальтер Мюллер порядком рад этой возможности.

Я редко приношу полезные сведения, мне не достает опыта, чтобы замечать вещи важные и значительные, но эти экспедиции здорово бодрят кровь, позволяя не скатиться в мрачное оцепенение. Может, мы и погибнем в конце концов, так не завершив нашего безрассудного анабазиса, но, по крайней мере, когда мою душу охватит адский огонь, у меня будет мгновение, чтобы вспомнить что-то кроме одуряющей ночной тряски…

Рельеф в здешних краях скудный, по большей части невысокие холмы, в распадках между которыми скрываются куцые рощицы опаленных огнем и ядами деревьев, но я, привыкший к холодной мертвой красоте севера, нахожу такие прогулки необычайно увлекательными. Иногда я даже отхожу от маршрута, чтобы полюбоваться каким-нибудь живописным видом, но это скорее исключение, чем правило – очень быстро мне приходится уяснить, что после всех сражений, прокатившихся по здешним краям, эта земля отнюдь не рада человеческому присутствию. Зачастую она вообще враждебна всему человеческому.

Густые заросли, усеянные пунцовыми цветами, которые издалека кажутся мне альпийским клевером, оказываются дурно пахнущим зеленым месивом, по которому ползают раздувшиеся слизни, издающие странные чирикающие звуки. Стоит мне оказаться вблизи, как эти существа устремляются ко мне, с отвращением и ужасом я замечаю, что все они усеяны крошечными пастями, окруженными крючкообразными зубами. Я молод и, несмотря на дрянную кормежку, легко ухожу от них, но что, если бы это было в темноте или я был бы ранен?..

Приземистое серое дерево, которое я сперва принимаю за сбросивший листву дуб, никакой не дуб, мало того, это и не дерево вовсе. Стоит мне приблизиться на десять клафтеров, как я замечаю на этом дереве участки, покрытые тусклой змеиной кожей. Мне отчаянно не хватает опыта, это верно, но две недели в Нормандии наделили меня звериной осторожностью. Я замираю и жду, не отрывая от него взгляда. Не напрасно. Спустя несколько минут на ветку осторожно, хлопая крыльями, опускается небольшой вяхирь. Он тощий и потерял половину перьев, кроме того, двигается неловко и неуклюже, будто бы слабо ориентируясь в пространстве, но я успеваю сглотнуть слюну, представив, до чего славно было бы свалить его, будь при мне начиненный дробью мушкет. И плевать на всех демонов Британии, рыщущих вокруг… Ветка вздрагивает, я успеваю лишь чертыхнуться. Когтистые ветви дерева складываются со зловещим хрустом, поймав птицу в подобие большого шипастого кокона. Кора внезапно покрывается едко пахнущей маслянистой жижей. Пойманный вяхирь начинает биться, но почти тотчас обмякает, съеживается, рассыпается на глазах. Колючие ветви жадно пульсируют, вонзаясь в него, впитывая мякоть, спустя минуту на землю беззвучно падает один лишь ворох сухих серых перьев.

Здесь все отравлено, опасно и мертво, напоминаю я себе, все несет в себе скверну.

Даже вода.

Во время третьей или четвертой своей экспедиции я замечаю в низинке ручей – маленький, бьющий из земли ключ. Черный Барон настрого запретил нам приближаться к чему бы то ни было, но искушение слишком сильно. Последнюю неделю мы пьем застоявшуюся тухлую воду из мехов, от нее в горле постоянно стоит тяжелый медный привкус, а животы болезненно надуваются. Кляня себя последними словами, я крадусь к ручью, держа наготове флягу. Половину кумпфа, не больше. Только освежить горло, вернуть сил…

Мне хватает ума не соваться сразу к воде. Я срываю травинку и погружаю ее в спокойно текущий прозрачный поток. Она не норовит растаять у меня в руках, из-под земли не выскакивают зубы или ядовитые шипы. Вода. Просто вода. Я уже собираюсь вытащить травинку и тянусь за флягой, когда… Травинка вдруг делается горячей, я выпускаю ее из пальцев, рефлекторно отшатываясь. И вовремя. Мгновением спустя ручей вдруг начинает бурлить, как кипяток, над его поверхностью появляется белесый едва видимый туман, пахнет осенней слякотью и кошачьей шерстью.

Травинка повисает в воздухе, испуская едва видимое свечение, потом беззвучно раздваивается на моих глазах. И еще раз. И еще. Спустя пять секунд это уже не травинка, а безумно сложная фрактальная структура, изгибающаяся, мелко вибрирующая, замыкающаяся сама на себе. Должно быть, в ней больше измерений, чем позволено осмыслить человеческому разуму – от одного взгляда на нее у меня темнеет перед глазами и подкашиваются ноги. А потом все это пропадает с едва слышным щелчком, оставив меня беззвучно шевелить губами. Черт возьми. При одной мысли о том, что сталось бы со мной, сунься я в воду, делается не по себе.

Отравлено… Здесь все отравлено адскими энергиями, все представляет опасность для человека…

Черный Барон внимательно выслушивает мои донесения перед тем, как вновь пробудить «Ротиннмуннура». Увы, едва ли они представляют для него весомую ценность. Я наблюдателен, как и положено всякому канониру, но большая часть моих сведений наверняка бесполезна. Я описываю все, что удалось заметить – странную форму облаков, непривычные запахи, деревья причудливого вида. Черный Барон спокойно слушает, но почти никогда не выражает эмоций – ни одобрения, ни досады. Он сидит за картами еще какое-то время, а после кратко описывает Бодену маршрут, зачастую уснащая его советами, которые мне непонятны или кажутся совершенно бессмысленными, но тот понимающе кивает.

Нельзя останавливаться возле поваленных деревьев, лежащих корнями в сторону востока. Нельзя двигаться, если моросит мелкий теплый дождь. Нельзя двигаться, если звезды отливают зеленым или мерещится, будто земля издает шорох… Наверняка у всех этих запретов есть понятное опытным фронтовикам обоснование, но мне они кажутся полной бессмыслицей. Наверняка, Бобби Волль разбирался в этом деле, понимая Черного Барона с полуслова. Мне остается лишь хлопать глазами, точно школяру, слушающему лекцию по запретным адским наукам, и тешить себя мыслью, что с опытом придет и понимание. Но пока…

Мысль изобразить что-нибудь на плоском сером пласте бортовой брони не отпускает меня. Это сродни болезненному наваждению, охватившему мой оглушенный, потрепанный, а теперь еще и контуженный рассудок. Я могу провести полчаса, гладя рукой шероховатую сталь, размышляя о том, какое именно изображение выглядело бы на ней уместно.

Я мог бы попытаться по памяти воспроизвести «Портрет молодой женщины с бутылкой вина и бокалом», врезавшийся мне в память во времена обучения у господина Фогеля, тем более, что тот засел у меня в памяти вплоть до последнего штриха, но я знаю, что мне нипочем не изобразить даже жалкого его подобия. Да и странно выглядела бы дама с бокалом внутри боевого отделения!.. Наверно, куда лучше здесь смотрелся бы какой-нибудь достойный германский воин, но не из нынешних, Второго Холленкрига, в большинстве своем они видятся мне громкоголосыми самодовольными индюками. Лучше изобразить кого-нибудь из вдохновляющих героев прошлого, поры Первого Холленкрига или даже Оффентуррена.

Иоганн фон Верт, к примеру. Неистовый германский воин, который провел на службе половину жизни, а после того, как распахнулись все двери Преисподней, одним из первых вновь пошел в бой, уже не за смертных правителей с их нелепыми гербами и амбициями, но за адских владык.

В тысяча шестьсот тридцать седьмом году, когда пришло время отбивать у архиврага Фурфура окрестности Рейна, он со своим войском осадил Эренбрейнштейн. Укрепления были серьезны, гарнизон полон, но фон Верт не испытывал сомнений в успехе. К тому моменту он взял уже дюжину крепостей, его слава шла впереди него, повергая каменные стены не хуже тяжелых пушечных ядер. Чтобы продемонстрировать свою уверенность перед штурмом, который был назначен на следующий день, он хладнокровно разгуливал под стенами, ровно на пять клафтеров дальше той линии, на которой его могли достать стрелки, однако случилось несчастье. Какой-то трусливый ублюдок пальнул в него с крепостной стены из мушкета, угодив в незащищенный кирасой бок. Будь это обычная пуля, она бы не причинила фон Верту многих хлопот, он бывал ранен так часто, что даже его личный врач уже не мог вести счета всем его ранам. Но пуля, поразившая его под Эренбрейнштейном, была не простая. Трусливые защитники влили в нее каплю чар Флейшкрафта.

За считанные минуты тело бесстрашного воина претерпело болезненную и страшную трансформацию, отрастив семь новых ног и одиннадцать рук, жирафью шею, тюлений хвост, множество щупалец как у моллюска…

После такой трансформации обычно следует смерть. Человеческая плоть – слабая субстанция с малым запасом прочности, а человеческий рассудок и подавно слишком слаб, чтобы выдержать такие перемены. Фон Верт каким-то образом не погиб и не сошел с ума. Пусть он не был выкован в адских горнилах, но прошел Шпайер и Нердлинген, где, говорят, даже адские отродья иной раз бросались в бегство…

Но положение его было незавидно. Не способный даже стоять без посторонней помощи, он быстро слабел, а бывший при нем врач утверждал, что следующего дня отважному рубаке не пережить. Но генерал фон Верт знал, что не может бросить свои войска накануне штурма. Вместо того, чтобы посвятить последние часы своего существования попыткам задобрить адских владык и выпросить своей душе местечко поспокойнее, он собрал своих лучших кузнецов и приказал до утра изготовить ему доспех. Новый доспех для его нового тела.

На следующий день на стенах Эренбрейнштейна появились торжествующие враги. Весть о смертельном ранении императорского военачальника пьянила их лучше рейнского вина. И, надо думать, они были объяты ужасом, когда из генеральской палатки вышел Иоган фон Верт собственной персоной, и впереди ощетинившихся пиками шеренг двинулся на приступ. В своем новом облике, покрытый лязгающей броней, он производил страшное впечатление на противника – словно сам обратился демоном…

Эренбрейнштейн пал, сокрушенный за один день. Его уцелевших защитников до заката варили живьем в вине и в масле, оттого никто из них не узнал, что сам бесстрашный Иоган фон Верт не дожил до победы, испустив дух вскоре после того, как пали стены. Доспех, который наспех соорудили его кузнецы, не служил броней своему хозяину, эта жуткая конструкция была создана с единственной целью – чтобы позволить тому худо-бедно стоять на ногах, двигался же он благодаря веревкам, которые дергали из кустов его подручные… Мертвый Иоган фон Верт взял штурмом Эренбрейнштейн, его легендарный доспех, говорят, до сих пор хранится в каком-то замке, заставляя несведущих вельможных выпивох судачить о том, какие чудовища сотрясали землю в далекие времена Оффентуррена.

Кристоф Мартин фон Дегенфельд. Не отличавшийся знатным положением, принес клятву архивладыке Белиалу, будучи простым кирасиром, но уже спустя год служил кавалеристом в личной роте маркграфа Карла цу Баден-Дурлаха (того самого, что был превращен в мучного червя прямо на императорском балу, отвесив какое-то замечание обидчивой императорской фаворитке), спустя три года принял под свое командование отдельную роту, а в тысяча шестьсот двадцать четвертом уже щеголял ритмейстерскими галунами.

Адские владыки хранили его, но на свой манер, будто нарочно проверяя его на прочность. Как-то в Унгарнии[1] его небольшой отряд, совершавший рекогносцировку, попал в хитроумно устроенную засаду мятежников. Первый же залп из кулеврин снес весь его конвой и перебил лошадей, уцелел лишь сам Кристоф Мартин и его младший брат, верно служивший при нем адъютантом, Кристоф Вольфганг. Мятежные ублюдки, принесшие клятву архиврагу Фурфуру, подступили к ним, имея перевес дюжина против двух, к тому же израненных, предвкушая легкую добычу, но быстро поняли, что противостоят им не лощеные императорские офицеры, имеющие при себе веер вместо меча, а настоящие рубаки, крепкие духом и верные своему сюзерену.

Истекая кровью, сражаясь спиной к спине, имея лишь короткие кацбальгеры против длинных мечей и копий, Кристоф Мартин и Кристоф Вольфганг сражались неистово и перебили всю дюжину, хоть и сами были изрублены до полусмерти. Мало того, вдвоем они захватили батарею вражеских кулеврин и открыли огонь по арьергардным вражеским частям, убив и покалечив еще без счета мятежников.

На протяжении следующих трех лет они покрыли себя бессмертной славой, служа образцом не только воинской преданности, но и братской верности. Вытаскивали друг друга из-под огня, делились последним куском гнилого сухаря, если сидели под осадой, бесстрашно бросались на выручку, если другому угрожала опасность. Еще не раз они бывали к смерти так близко, что их души отделял от горящих адских морей разве что конский волос, но и тогда не теряли присутствия духа.

На пятый год Оффентуррена маркграф Георг Фридрих Баден-Дурлахский, оскорбленный смертью своего отца (того самого, что был превращен в мучного червя), примкнул к мятежникам и едва было не нанес поражение императорской армии в битве при Вимпфене. Командуя неумело и поспешно, он погубил большую часть своего войска и тогда бросил в бой резерв, который до последнего берег – легион боевых големов. Закаленные в адском пламени, одержимые демонами, имена которых человеческий язык не мог даже произнести, не превратившись в мокрицу, эти шипастые, оглушительно ревущие, стальные громады ринулись вперед, сокрушая наши порядки точно гигантский боевой цеп. Батальные шеренги императорских пикинеров и мушкетеров превращались в окровавленные черепки и даже дерзкие фланговые удары наших великолепных рейтар были бессильны – лошадиные кости лопались так же легко, как и человеческие. Наша единственная батарея била по големам решительно и зло, но почти безо всякого толку. Несколько минут – и големы вомнут ее в землю.

В тот момент, когда поражение уже казалось неминуемым, Кристоф Мартин вдруг приказал императорским пушкарям, ведущим отчаянный и почти бесполезный огонь, бросить орудия и стащить на батарею все запасы зачарованных ядер, что еще оставались, и все запасы пороха. А когда приказ был выполнен – сам заложил мину и взял в руки бикфордов шнур. Взрыв высвободил такое множество чар, что половина големов испарилась на месте, а прочие трансмутировали, превратившись в мертвых ящериц, печную сажу, конские каштаны и гнутые монеты. Кристоф Мартин сам был сильнейшим образом контужен, однако верный Кристоф Вольфганг вытащил его с поля боя.

Но настоящей славой он покрыл себя в битве при Хёхсте. Отряд, которым командовал Кристоф Мартин выдвинулся к Майну, чтобы перехватить прущую на запад армию Христиана Брауншвейгского. Маневр был совершен как нельзя более удачно – ему посчастливилось застать врага прямо на переправе, посреди реки. Но победы он ему не сулил. Обладая слишком малыми силами, лишенный артиллерии, Кристоф Мартин фон Дегенфельд никак не мог ни воспрепятствовать переправе, ни хотя бы надеяться победить авангард. Верный Кристоф Вольфганг стоял у него за плечом, ожидая приказа, каким бы он ни был. Если бы Кристоф Мартин скомандовал самоубийственную атаку, можно не сомневаться, его брат был бы первым, кто устремился бы вперед. Но этого не случилось. Кристоф Мартин несколько минут хладнокровно наблюдал за тем, как вражеские войска пересекают Майн, затем достал из ножен короткий кинжал и, прежде чем кто-то в свите успел дернутся, вонзил его в грудь ничего не подозревающего брата.

Ритуал длился недолго, но был весьма мучителен. Кристоф Вольфганг еще дышал, когда из него извлекали внутренности и пилили кости, дышал, когда Кристоф Мартин, начертав все необходимые письмена, предложил адским владыкам свою жертву. Он не мог видеть, как Ад принял сделку. И как Майн, полный переправляющихся мятежников, обратился в реку из кипящей смолы, а в нем, визжа и воя, тонут вражеские пехотинцы и кавалерия.

Наверняка не видел – глаз к тому моменту у него уже не было, но, может, в те минуты, что еще дышал, мог слышать – слышать отзвуки самой грандиозной и страшной победы своего брата…

У Германии много героев – за последние триста лет миллионы человек сложили головы, силясь заслужить милость адских владык. Даже если отбросить древние времена Оффентуррена, лиц набиралось на целую галерею.

Фридрих фон Бернгарди, великий военный теоретик времен Первого Холленкрига, автор трудов «Служба конницы» и «О войне будущего», будучи разбит в бою и окружен французскими штыками, высвободил из табакерки демона, которого приберегал на крайний случай, и который разорвал в клочья его самого и две сотни вражеских солдат. Курт Винтгенс, воздушный ас, уничтоживший девятнадцать вражеских шлахтенбургов. Когда демон в его собственном экипаже вышел из-под контроля, начав пожирать его заживо, он сумел направить падающую колесницу на скопление вражеских войск, заслужив посмертную славу и почести. Вильгельм Грайффенбергер, схваченный французскими лазутчиками, на допросе проклял вражеского генерала столь витиеватым проклятьем, что у того лопнул живот и выскочили глаза.

Мысленно улыбаясь, я глажу отполированную поверхность брони, представляя, чей еще потрет мог бы ее украсить. Но чем дольше мы катимся на восток, чем тяжелее воздух в боевом отделении, тем больше я думаю о том, что ни Иоганн фон Верт, ни Кристоф Мартин фон Дегенфельд не смотрелись бы здесь естественно. Но ничего другого мне пока что на ум не приходит. Что ж, впереди у меня много времени, чтобы придумать подходящий вариант…

Сегодня наблюдали жуткое зрелище – воздушный бой.

Это случилось вскоре после рассвета, оттого мы не сразу соображаем, что происходит. Измотанные напряженным ночным броском (едва не сломали пару колес, перебираясь через ощетинившееся острыми камнями русло ручья), мы собираемся было погрузиться в сон, сулящий новую порцию ночных кошмаров, когда Йонас внезапно вздрагивает на своем месте.

«Сверху! Сверху! Наш!»

Несмотря на то, что вокруг уже опасно светает, мы высыпаем наружу, задирая головы. И вознаграждены за это. В грязных кружевах облаков высоко над нами мелькает экипаж. Крошечный, похожий на оторвавшуюся от крепости изящную башенку, он пронзает небо точно миниатюрная игла, оставляя за собой легкий зыбкий шлейф из золы. Облака вскипают, когда он проходит через них, редкие птицы обращаются пеплом. Снизу кажется, что он летит беззвучно, но я знаю, что воздух вокруг него кипит и ревет, разрываемый демоническими когтями.

Йонас и Болдт ожесточенно спорят, едва не пихая друг друга локтями:

«Легко идет, как перышко. «Тесак» или «Глист», не иначе»

«Глаза разуй! Струи за ним две, это значит – два демона. «Грифон»?

«Грифоны» - твари стайные, они поодиночке не разгуливают. Какой это, к херам, «Грифон»? «Консервный нож» это».

«Бабке своей заливай!»

«Моя бабка побольше твоего по этой части знала!»

«Еще бы! В борделе работала, небось, не только вшей от господ летунов нахваталась…»

Наконец, ценой долгих препирательств, они приходят ко мнению, что это «летающий глаз» - редкая на Западном фронте машина, которая используется чаще всего как разведчик, чем в ином качестве. Я не участвую в споре. Во-первых, я мало что смыслю в этих летающих чудовищах, во-вторых, мне довольно и того, что в какой-то миг экипаж снижается и мы отчетливо видим крошечные кресты на его крыльях – упрощенные гербы архивладыки Белиала.

«Возможно, мы сможем выйти с ним на связь, - произносит Черный Барон, неотрывно провожая его взглядом, - По крайней мере, узнаем, что нас ждет впереди и каковы силы британцев вокруг…»

Должно быть, в адских безднах существуют владыки, которые питаются не болью, кровью и страхом, а истлевшими и сожженными надеждами. Не успеваем мы договориться на счет того, каким курсом идет «летающий» глаз, как из облаков навстречу ему выскакивают две крохотные точки, быстро увеличивающиеся в размерах. Мое сердце наполняется грязным мелко колотым льдом. Мне не требуется подзорная труба, чтобы понять их намерения, маневры, которые они чертят, и без того очевидны. Это маневры перехвата.

«Чтоб вас выпотрошило, - бормочет Йонас упавшим тоном, - Это британские «андалузцы».

Мы редко видим этих хищников, и неудивительно. Это вечно голодные «джаги» рыщут на небольшой высоте, иногда спускаясь так, что могут задеть верхушки деревьев, «андалузцы» - демоны особого рода. Они парят в высоте, на которой воздух отравлен адскими испарениями настолько, что может убить человека одним только вдохом. Они стремительны и страшны, настолько, что даже ветра стараются убраться с их пути, а на земле их ждут горы забитого скота, пролежавшего несколько дней на солнцепеке – эти отродья ничего в жизни не жаждут больше несвежего мяса…

«Уходи, - шепчет Болдт сквозь зубы, впившись взглядом в крохотную птаху с крестами на крыльях, - Набирай высоту, налево и вверх… Да уходи же, чтоб тебя!»

«Летающий глаз» не слышит его и не видит приближающейся опасности. Едва ли потому, что он беспечен. Демонолог, чьей воле он подчинен, сейчас, скорее всего, слишком поглощен работой, рассматривая картины, открывающиеся ему с небес. Вместо того, чтобы пристально разглядывать облака, он наверняка, скрипя пером, сейчас спешно зарисовывает наши сгоревшие крепости, сожженные переправы, обратившиеся воронками города…

Парочка «андалузцев» налетает на него точно коршуны на голубку. Грамотно заходят с двух сторон, по-акульи подныривают, я вижу крохотные вспышки – это высоко над нашими головами хлещут в небе потоки огня. «Летающий глаз» судорожно дергается в сторону, одно его крыло объято пламенем. Боден рычит от бессилия, вгоняя в грязь каблуки.

«Летающий глаз» и его хозяин не первый день в воздухе. Даже пойманный врасплох он пытается огрызаться, мы видим крохотные серые облачка, тающие вокруг него. Должно быть, это бьют бортовые кулеврины, пытаясь отогнать набросившихся на него британских стервятников. Я стискиваю кулаки до онемения пальцев, желая ему победы или хотя бы возможности спастись.

На какой-то миг мне кажется, что ему это удастся. У него нет хищной стремительности «андалузцев», но есть превосходная маневренность, благодаря которой он кажется невесомо порхающим, легко уходящим из-под изрыгаемых британцами огненных сполохов. Если он сможет оторваться на сотню клафтеров, вполне сможет затеряться в облаках и…

Болдт вскрикивает, словно его самого пронзило пулей. Крошечный «глаз», оставляющий за собой тлеющий след, делает неудачное движение, один из «андалузцев» ловит его на середине витка – и вновь окутывает чадящим пламенем. Я вижу янтарную вспышку в небе – это меоноплазма раненного демона хлещет через дыры в корпусе, мгновенно испаряясь.

Все кончено. Демон мертв или смертельно ранен. Осталась только стальная коробка, объятая пламенем, несущаяся к земле. Больше нет силы, которая сохранит ее от падения, нет надежды, нет защиты. Только стремительно приближающаяся земля.

Задремавший было «Ротиннмуннур» испускает короткий рык, от которого мы все пошатываемся, а у Болдта открывается носом кровь. Должно быть, он ощущает гибель своего сородича, а может, это всего лишь его реакция на высвобождение огромного количества адских энергий в небе над нашими головами.

На какой-то миг я словно вижу мир глазами неизвестного мне демонолога, залитого собственной кровью, захлебывающегося ядовитым воздухом через бесчисленные пробоины. Вижу грязную, покрытую волдырями и ожогами, землю внизу, чувствую отчаянный крик умирающего демона, слышу треск собственной кожи, объятой пламенем…

Возможно, если демонолог достаточно сообразителен и пребывает в сознании, он успеет дотянуться до кинжала, чтоб оборвать свои мучения. А может, закроет глаза и до самой земли будет бормотать клятвы архивладыке – чтобы за допущенную оплошность его душа после смерти была милосердно сожрана, а не пошла на изготовление тех жутких инструментов и страшных драгоценностей, которыми кичатся друг перед другом адские владыки.

«Летающий глаз» падающей звездой расчерчивает небо и тает, не породив ни вспышки, ни взрыва. Слишком далеко от нас, что мы могли видеть останки. «Андалузцы» делают несколько неспешных вальяжных виражей, наслаждаясь победой, они похожи на пару ленивых сытых хищников. Только потом они разворачиваются и неспеша удаляются прочь. В нашу сторону они даже не глядят. Искать перепачканную добычу, жмущуюся к земле, ниже их достоинства.

«Ублюдки, - бормочет Боден, глядя им вслед и кусая губы, - Шлюхино отродье. Ничего, мы с вами еще…»

Черный Барон резко поворачивает голову, в глазах его пульсирует пламя.

«Внутрь! – отрывисто приказывает он, - Или вы намереваетесь торчать здесь как статуи?..»

«Унтершарфюрер Мюллер!»

«Да, мессир?»

Черный Барон сидит на бронированном корпусе «двести двенадцатого» с погасшей трубкой в руках. В миг задумчивости он настолько сливается с окружающей его ночью, что сам кажется кусочком темноты, отлитым в причудливую острую форму. Но я никак не могу привыкнуть к тому, что даже погруженный в свои мысли, он чутко воспринимает все, происходящее вокруг него.

«Вы пялитесь на меня уже четверть часа, так, будто вознамерились провертеть дырку в моем гамбезоне! Уже закончили все приготовления?»

«Так точно!»

Это правда. Руки немилосердно ломит от лопаты, но моя часть работы сделана безукоризненно – наш экипаж надежно присыпан дерном и забросан ветками, следы гусениц прикопаны.

«Тогда что вам угодно?»

Я ощущаю предательскую теплоту на щеках и только надеюсь, что густые сумерки вкупе с изрядным слоем грязи скроют мой румянец от глаз демонолога. Попался, точно распоследний школьник. Все время забываю, что этот человек постоянно на взводе, даже если выглядит расслабленным и безмятежным.

В последнее время у нас много хлопот, много тревог. Неудивительно, учитывая нашу новую, кочевую и беспокойную, жизнь. Движение без ориентиров, без цели, без света… Иногда Черный Барон заставляет останавливать нашу колымагу, если Йонасу только померещится прямо по курсу вспышка магических чар. Или если на тропе перед нами обнаружатся отпечатки лошадиных подков. Он заставляет нас проявлять сверхъестественную осторожность, неудивительно, что в скором времени мы все делаемся мнительными, точно старые крысы…

Однако несмотря на это, несмотря на донимающую меня головную боль, несмотря на паршивые сновидения, жаждущие затянуть меня в свою липкую трясину, в последнее время я нередко ловлю себя на том, что тихонько насвистываю себе под нос или даже украдкой улыбаюсь, бесцельно глядя в прорезь прицела.

Нет скрывать от самого себя причину этой глупейшей ухмылки, бродящей по моему лицу, как призрак по выжженной равнине. Черный Барон признал меня годным приступить к обучению на демонолога! Мало того, обещал лично направить ходатайство с прошением о зачислении, а уж его ходатайство приравнивается по меньшей мере к герцогскому поручительству. Мысли об этом греют меня, точно язычки пламени из самого Ада.

«Я… Хотел спросить, мессир».

«Вот как? – Черный Барон немало не удивлен, - Так спрашивайте».

«Тяжело ли быть демонологом?»

Черный Барон неспешно выколачивает трубку о каблук, ничуть не смущенный вопросом. Вопрос и верно идиотский, но это первое, что пришло мне на ум.

«Значит, в самом деле подумываете об обучении? Что ж, могу вас понять. В конце концов, вы канонир, вам не привыкать находить общий язык с демонами. Нет ничего удивительного в том, что вам не терпится проверить свои силы в высоком искусстве демонологии».

«Пожалуй, что да, мессир».

«И вам уже не терпится подать бумаги, верно? Охотно могу вас понять. Чем хлебать французскую грязь и таращится на наши осточертевшие лица, куда приятнее шевелить страницы в теплом учебном классе, сидя задницей на сухой скамье. Я вас не осуждаю, унтершарфюрер. Не беспокойтесь, экипажу «двести двенадцатого» не впервой терять своих канониров…»

Я что-то нечленораздельно бормочу, испытывая мучительное смущение. Конечно же нет, мессир. Премного извиняюсь, мессир. Я не имел в виду ничего такого, мессир…

Впрочем, сегодня Черный Барон настроен вполне благодушно. Ночь выдалась удачной – мы миновали изрядный кусок пути, не попавшись никому на глаза, не застряв, не выдав своего присутствия, не получив чувствительных поломок. «Ротиннмуннур», хоть и ворчит по привычке, не норовит впасть в ярость и оттяпать кому-то руки. Погода тоже выдалась недурной – небо изрядно затянуто тучами, что тоже нам на руку, каждая туча в небе прикрывает нас от британских «птичек».

«Значит, хотите знать, может ли быть из вас толк? Что ж… Вы когда-нибудь ловили демонов, унтершарфюрер?»

«В детстве, - румянец жжет мои щеки так, словно я просунул голову в щель адской двери, так что мне чудится шипение жира, - Совсем маленьких, на пустыре…»

«Смею вас заверить, унтершарфюрер, адские чертоги – немного более опасное место, чем ваш пустырь. И существа, которые там обитают, в большинстве своем не расценивают вас как договаривающуюся сторону, скорее, как жаренную индейку, явившуюся к обеденному столу, или, в лучшем случае, потешное насекомое».

Рассвет неумолимо приближается, пачкая край неба грязными разводами. Над землей течет холодный предрассветный ветер, заставляя траву беспокойно покачиваться, а раттеншпинов озадаченно переминаться с ноги на ногу. Мы уже не так страшимся рассвета, как в первые дни нашего вояжа. Научившись заблаговременно угадывать его приближение, мы обстоятельно маскируем наш экипаж, уже имея определенный запас опыта. Но все равно это тревожное время. Требуется замести следы от гусениц, насколько это возможно, вспомнить, что упущено, совершить последние приготовления…

Черный Барон мягко проводит рукой по броне «двести двенадцатого» и я отчетливо слышу, как в глубине, под грудой опаленной стали, удовлетворенно рокочет демон. Если бы что-нибудь подобное рискнул сделать я, отделался бы в лучшем случае обожженной ладонью…

«В наше время мало кто представляет себе суть нашего искусства, - произносит Черный Барон, покачивая обутой в сапог ногой, - И неудивительно. Демонологи в наше время все больше напоминают лошадиных барышников Они забывают азы своей науки, превращая почтенную демонологию в обыкновенный ярмарочный торг. Они тучны, ленивы, самонадеянны и не владеют простейшими приемами защиты».

Я покорно склоняю голову.

«Вы… вероятно правы, мессир».

Черный Барон задумчиво вертит в руках трубку. Возможно, размышляет, успеет ли выкурить еще одну, прежде чем новый день окончательно вступит в свои права, загнав нас, точно трусливых насекомых, в свою железную коробку.

«Увы, приходится признать, что этот подход может быть эффективен. Ад всегда алчен и многие свои сундуки охотно распахивает, услышав звон золотых. Тысячи адских владык на протяжении миллионов лет только тем и заняты, что выращивают в своих псарнях злобных ублюдков на продажу. Им нет дела до того, что с их отпрысками будет дальше, они готовы поставлять своих отпрысков любому, у кого хватит золота рассчитаться, будь это хоть обычный мельник! Неудивительно, что эти демонологи, имея некоторый запас золотишка за душой, ведут себя так, словно явились в бакалейную лавку, не сняв грязных сапог и ждут, когда услужливый приказчик поинтересуется, что они изволят!»

Черный Барон бросает пристальный взгляд в сторону горизонта. Светает летом медленно, так что время у нас еще есть. Я не сомневаюсь, что несмотря на его внешнюю безмятежность, в голове у него щелкает специальный хронометр, отсчитывая секунды.

«Вот только наглость – паршивый спутник в такого рода путешествиях, унтершарфюрер. Никогда не знаешь, когда она пригодится, сделавшись надежным подспорьем, а когда бросит на произвол судьбы, стащив твою шпагу и пистолеты. Я знал нескольких людей, которые мнили себя великими дельцами, способными переторговать самого Дьявола, но все они скверно кончили. Одного выдавили в бутыль, точно спелую грушу, другого вывернули наизнанку, третьему оторвали ноги, вставив вместо них куриные кости… В нашем искусстве важно помнить, что демоны алчны, но рассчитывать только лишь на их любовь к золоту – очень опасно. Никогда не знаешь, когда их коварство возьмет вверх над их алчностью».

«Согласен, мессир».

Он усмехается – еще бы я не был согласен! Однако не выражает раздражения.

«Самодовольные наглецы, мнящие себя большими знатоками цифр, забывают – цифры надежны лишь в мире смертных, где математические законы непреложны и основательны, забывая о том, что в Геенне Огненной идет свой счет. На этом обыкновенно и горят самоуверенные дураки, мнящие себя демонологами. Один мой приятель… Я не уверен, можно ли так его именовать, но… В общем, он тоже считал себя большим знатоком цифр. Уверял, что в силах обсчитать на ярмарке пятерых баварских крестьян разом, так что алчных адских владык щелкает как семечки. Что ж, до какого-то времени ему в самом деле везло. Скряга, каких мало, завзятый хитрец, он добывал превосходные образчики демонов, платя за это малую мзду. Однажды, представьте себе, добыл отличного адского жеребца, заплатив за него фарфоровой табакеркой, куском бечевки, кошачьим хвостом и парой орехов. Потом сбыл его одному герцогу за две тысячи гульденов… Отчаянный был хитрец!»

«Был?» - осторожно спрашиваю я.

Черный Барон кивает.

«В конце концов он наткнулся на хитреца вроде себя самого. Тот предложил ему превосходные условия сделки. Вы играете в шахматы, унтершарфюрер? Знаете, как выглядит шахматная доска?.. Ну вот. Условия были такие - мой приятель ставит один золотой на шахматную клетку и получает в обмен демона. За вторую клетку – в два раза больше. За третью – еще в два раза…»

Я взволнованно щелкаю пальцами.

«Это же задача о зернах на шахматной доске! Парадокс удвоения! Старый фокус, известный каждому школяру. Через двадцать клеток сумма сделается внушительной, через сорок – чудовищной, а через пятьдесят…»

Черный Барон кивает.

«Все верно. Это похоже на снежный ком, катящийся с горы. К концу доски сумма сделается астрономической. Но не подумайте, что мой приятель был глупцом, в конце концов, он торговался с демонами всю свою жизнь и все еще был жив, а это что-то да значит! Он оговорил свое право прекратить платежи после пяти пройденных клеток. Недурные условия, а?»

Я неохотно киваю.

«Пожалуй, что так. Это будет всего…»

Черный Барон кивает. Его глаза поблескивают как предрассветные звезды, неяркие, но тревожные, острые.

«Не утруждайте мозг, унтершарфюрер. Мой приятель думал так же, как вы. Пять клеток — пустяк, правда? Один золотой за первую, два за вторую, четыре, восемь, шестнадцать… Складно, предсказуемо. Он был уверен, что перехитрил демона, выторговав себе лазейку. Пять клеток — и всё, сделка расторгнута, он свободен, а демон посрамлён. Но, знаете ли, демоны не любят проигрывать. Особенно этот».

«И в чём же подвох?» — спрашиваю я, стараясь, чтобы не дрогнул голос.

Черный Барон улыбается, и его улыбка похожа на трещину по могильной плите.

«Подвох, унтершарфюрер, в самой доске. Ваш приятель думал, что играет на обычной шахматной доске — плоской, как лист бумаги, с её жалкими шестьюдесятью четырьмя клетками. Но демон… о, демон привёл его к своей собственной, адской доске, сотканной из тысячи измерений, где каждая клетка — не просто шаг, а прыжок через бесконечные грани реальности.

Я чувствую, как холодок ползёт по спине, но всё же спрашиваю:

«И сколько же… сколько он задолжал?»

Барон откидывается назад, опираясь на броню, его глаза сияют, как угли, готовые вспыхнуть.

«Хотите проверить свою способность управляться с цифрами? Так слушайте. За первую клетку — один золотой. Простая монета, холодная и тяжёлая, как грех. За вторую… За вторую он уже должен был число с тремястами нулями. Это уже не золото, а само богатство, что ломает реальность своим весом. За третью…»

Я стискиваю зубы.

«Уже понял».

Черный Барон взирает на меня с улыбкой.

«За четвертую клетку его долг адскому царству исчислялся суммой с девятьюстами нулями. За пятую… Думаю, вы поняли. К тому моменту, когда сделка была закончена, он получил счет на сумму… Черт, едва ли мы успели придумать название для таких сумм. Там было что-то около тысячи двухсот нулей. Пожалуй, немного больше, чем он предлагал, начиная торг с демоном. Немного больше, чем можно найти у себя в кошеле, а?»

«Пожалуй, что да. И что… что случилось с вашим приятелем?»

«Его судьба сложилась незавидно. Превращенный в пешку, он до сих пор участвует в шахматных баталиях посреди адских досок в миллионы измерений, вновь и вновь пожираемый чудовищами, которых вы не в силах даже вообразить. Думаю, он пересмотрел свое отношение к тем правилам торга, которые действуют в Геенне Огненной, но не думаю, что мы когда-нибудь сможем услышать его раскаяние. Как и все канониры, вы думаете, что способны управлять миром при помощи цифр. Но если вы хотите использовать этот метод при общении с демонами, советую вам перейти в пехоту. Иначе в самом скором времени превратитесь в безвкусное колье на сморщенной шее какого-нибудь адского владыки, а то и что-нибудь похуже… Кроме того, не думаю, что у вас есть подходящие стартовые условия для этого. Если любящие родители, конечно, не обеспечили вас изрядными состоянием, унтершарфюрер».

Я киваю. Если покойная мать и обеспечила меня чем-нибудь, так это запасом мудрых наставлений, который я охотно обменял бы на пару гульденов, кабы только смог найти подходящего покупателя.

«Простите, мессир, я…»

Черный Барон поднимается с брони, отряхивая гамбезон от сора и пряча трубку.

«Довольно болтовни. Рассвет близится».

Кажется, я слышу грубый смешок «Ротиннмуннура».

Два потрепанных ландскнехта, отбив очередную атаку британцев, сидят в траншее. Оба покрыты свежими ранами, пороха осталось на два часа боя, в небе рычат британские демоны, но оба невозмутимо покуривают трубочки, наслаждаясь временным затишьем.

«Что будешь делать, когда война закончится?» - спрашивает один.

«Оставлю наконец службу, - отвечает другой, - Вытрясу из казначея все деньги, что заслужил годами беспорочной службы, и пойду пешком от одного конца германской империи до другого, вспоминая все места, в которых мы кропили кровью землю!»

«Понятно. А что ты будешь делать после обеда?»

[1] «Königreich Ungarn» или «Ungarn» в Германии на протяжении долгого времени называлась Венгрия.

Глава 5

Десятый день или одиннадцатый?

Пытаясь подсчитать, сколько дней мы в пути, раз за разом сбиваюсь со счета, мне приходится заглянуть в собственные записи. Девять. Всего девять дней. А мне уже кажется, что я провел в этой проклятой громыхающей коробке без малого половину своей жизни. Кажется, я начинаю понимать, каково было тем несчастным маленьким созданиям, которые я ловил на пустыре в детстве…

Девять дней! Меня обжигает запоздавшей мыслью лишь после того, как я это написал.

Сколько топлива у нас осталось? Я пытаюсь высчитать, но цифры прыскают прочь, как проказливые духи, не даются, лишь издевательски жужжат над ухом. У нас было пятьсот семьдесят кумпфов – так сказал Боден и так значится в моих записях. Обычный демон, запертый в аутовагене, обыкновенно выпивает один-два кумпфа в час. Три или четыре – если его пускают в быстрый аллюр, от которого плавится мостовая.

Но «двести двенадцатый» - это не щегольский жестяной рыдван с резными окнами, это огромный и тяжелый шлахтенбург, нагруженный пластами кованной брони, поверх которой возвышается похожий на крепостную башню донжон, ощетинившийся двадцатидвухфунтовой пушкой. Он пожирает не меньше семи-восьми кумпфов в час. Надо посчитать…

Дьявол. Считать необыкновенно сложно, цифры смешиваются, путаются, наступают друг другу на пятки. Простейшие арифметические действия становятся сложными, как запретные адские науки. Я трижды пытаюсь умножить восемь на девятнадцать, наконец умножаю, но вспоминаю, что надо считать сначала – два дня мы ремонтировались после мины и топлива не тратили, значит…

Мои вычисления выглядят паршиво, и чем больше я пересчитываю, тем более скверный получаю результат. А ведь мы двигались не наезженным трактом и не ровными полями, вспоминаю я, напротив, оврагами, чащобами и склонами, значит, «Ротиннмуннур» пожирал не семь или восемь кумпфов, а больше. И выходит…

Дерьмо.

Когда Боден в очередной раз выбирается наружу проверить гусеницы, я выскальзываю следом. Мы так и не сделались приятелями, да и общаемся лишь изредка, но в последнее время я часто стараюсь помочь ему, и иногда даже не без пользы. Пусть я учился на возницу лишь полгода, но я знаю, как проверить уровень масла, как следить за количеством оборотов, как регулировать передаточные шестерни – не великая помощь, но Бодену с его искалеченными руками и она приходится кстати. Черт возьми, я заслужил хотя бы толику благодарности.

«Херберт!.. – окликаю я осторожно, убедившись, что снаружи никого кроме нас нет».

Он косится на меня с раздраженным видом.

«Чего тебе, Мюллер?»

Он не называет меня по имени – еще один признак того, что меня пока не воспринимают своим в экипаже Черного Барона. Но сейчас меня это не заботит. Меня заботят совсем другие вещи.

«Ты сказал… В тот день, когда мы двинулись в путь, ты сказал, что топлива на шестьдесят часов».

Боден отламывает щепку от жухлого деревца, которое мы едва не раздавили, и начинает сосредоточенно выковыривать раздавленного раттеншпина из гусеничных траков. Механическая и совершенно бесполезная работа.

«Ну?»

Я не хочу показывать ему своих вычислений, он наверняка их не поймет. Простой возница, он презирает людей, занимающихся тем, что пачкают бумагу. Я даже не уверен, знает ли он арифметические правила.

«Я прикинул… Мы в пути девять дней, из них семь движемся. Если я правильно посчитал, мы потратили примерно четыре сотни».

«Ну?»

«Это означает, у нас осталось что-то около полутора сотен. Сохраняя нынешний темп… - я мысленно чертыхаюсь, - Я хочу сказать, этого нам хватит часов на пятнадцать-двадцать хода. Два, самое большее – три дня».

Боден наконец выковыривает изжеванный ком покрытого серой шерстью мяса, швыряет под ноги и с отвращением втаптывает в грязь сапогом. Наверное, он и со мной хотел бы сделать то же самое.

«Ну?»

Это уже чересчур. Я чувствую гул крови в висках. Может, я не Бальтазар Волль, лучший на свете канонир, но я заставлю считаться с собой.

«Унтершарфюрер Боден! – выдыхаю я, - К вам обращается равный по званию! Будьте любезны…»

Боден медленно поворачивается ко мне. Я вижу в его взгляде ярость, похожую на прибитые дождем уголья из костра.

«Равный по званию? – он ухмыляется, - Вот как… Ты когда-нибудь бывал в Кроуказских горах, Мюллер?

Я немного теряюсь – вопрос задан не к месту и кажется бессмысленным. Но отпираться бессмысленно – я никогда не бывал в Кроуказских горах. Я и Германию-то впервые покинул месяц назад…

«Нет, не бывал».

«А я бывал. В сорок втором. Хорошие горы. Не такие высокие, как наши благословенные Альпы, но поспокойнее, что ли. Там, по крайней мере, под каждым камнем не прячется по демону, готовому превратить тебя в горсть ледяной крупы. Удобные перевалы, зелень…»

Боден рассеянно крутит в руках щепку, перепачканную ихором.

«Я в ту пору служил в первой транспортной баталии. Тоже поводья тягал, только повозка у меня была поменьше этой, - Боден со смешком кивает в сторону «двести двенадцатого», - Большой грузовой фургон на шестьдесят центнеров[1]. Хороший был экипаж, ладный. Там внутри сидело шесть демонов из свиты владки Боргварда, трудолюбивые и усердные твари, не чета «Ротиннмуннуру», который, того и гляди, меня самого сожрет. И я, значит, на козлах. Хорошая работа, спокойная, потому как обоз. Обоз, известно, не воюет, ну разве что иногда вражьи твари с неба зацепят на перегоне или мина какая под колесом окажется. Я каждую неделю отсылал домой по гульдену – и оставалось еще столько же на пиво. Девок и жратву мы в ту пору получали бесплатно».

Я догадываюсь, к чему он ведет. Догадываюсь, но не в силах его перебить.

«Знаешь, Мюллер, мы ведь почти завоевали эти чертовы горы в сорок втором. Взяли Ставрополис, Элисту, Мэздэгу, взяли даже несокрушимую крепость Ростов. Это был сорок второй, мы перли вперед точно адский плуг, превращая русские порядки в свежую, пропитанную кровью, пашню. Высоко в горах хорошо… - Боден жмурится, припоминая что-то приятное, - Воздух там чище здешнего, такой сытный, что иногда вздох сделал – словно уже наелся и бутылку рейнского выпил. Русских демонов ребята Герман фон Розенхайма разорвали в клочья и прогнали к черту, а местные нам почти не вредили, да и не любят адские владыки высотный воздух… Ах, какие депеши неслись в Берлин! Русские разгромлены и летят с гор, точно прошлогодний снег! Орды Гаапа отступают, теряя одну крепость за другой. Черт, в августе сорок второго наши егеря взяли Элбурц, несокрушимый утес Элбурц, сожравший тысячи жизней, и подняли на нем герб архивладыки Белиала! Я в ту пору был обершарфюрер, фельдфебелишко по-пехотному, думал, еще лет пять буду руки поводьями драть, а потом брошу, уйду в отставку, у меня и домик был присмотрен под Мюнхеном, прелесть, а не домик…»

Продолжая говорить, Боден не отрывается от работы. Его разодранные руки мягко, почти заботливо касаются замершего корпуса «двести двенадцатого», нащупывая свежие, заработанные во время бегства, вмятины.

«А потом пришел сорок третий год. И русские вдруг обрушили на проклятые горы столько сил, словно намеревались вбить их в землю целиком, до самых адских глубин. Вдруг оказалось, что части их вовсе не бегут в панике, а зацепились за горные перевалы насмерть, что у них достаточно пушек, а еще они злы как черти и очень хотят поквитаться с нами… Я служил в обозе, мой фургон не ходил в атаку, но я повидал там много такой дряни, о которой едва ли буду рассказывать внучкам. Видел, как приходящие из ночи ледяные демоны Гаапа утаскивали прочь от костров зазевавшихся часовых – позже мы находили их, почерневших от холода, с животами, нафаршированными колотым льдом и снегом. Видел, как горные обвалы сметают шеренги пикинеров. Как чертовы летающие стервятники выхватывают солдат из строя и разрывают их на части прямо в воздухе, а внутренности их надевают себе на шеи, словно изысканные ожерелья».

«Я знаю, что было в Крокаузских горах», - осторожно произношу я, но Боден не дает мне продолжить.

«Ни хера ты не знаешь, Мюллер. Нас пожирали там заживо, понятно тебе? Рвали со всех сторон. Не давали набрать воздуха для передышки. Засады на горных тропах, мины на перевалах, налеты каждую ночь… Мы выпустили русским варварам порядком крови и теперь они взимали с нас по кумпфу за каждую пролитую каплю. Проклятые Крокаузские горы выпили столько германской крови, Мюллер, что снег на их вершинах должен быть красным до скончания времен! Мой приятель, Клостермайер, тоже возница, как-то раз повел обоз в Мэздэгу – фураж для лошадей, дрова, прочий скарб. При обозе была дюжина мушкетеров и демонолог, но никто из них, можешь себе представить, до Мэздэги не добрался. Ночью мы боялись и нос высунуть за пределы крепостей, русские демоны кричали в воздухе так истошно, что дрожь брала, но к утру выслали поисковые партии и те усердно копали носом снег еще много часов. Они нашли наш обоз, всего в половине мейле от нашего лагеря. Знаешь, что с ними сталось?»

Нет. Я не знаю. И не хочу знать.

«Убиты?»

Боден хмыкает.

«За что люблю вюнсдорфскую школу – там производят умников высшего разряда. Вроде тебя. Они не были убиты, Мюллер. По крайней мере, нам так не показалось. Они были обморожены до полусмерти, так, что кожа посерела, а члены почти не гнулись. Обморожены, но живы. Они пытались нам что-то сказать, но челюсти у них скрипели, как у Йонаса, наружу вырывался лишь хрип. Мы спешно доставили их в лагерь, напоили горячим вином и принялись отогревать, но знаешь, что? От них начали отваливаться куски. Какая-то сила рассекла их тончайшими нитями, а после заморозила. В тепле эти куски размерзались и шлепались на пол. Когда я хлопнул своего приятеля Клостермайера по плечу, у него отвалилась половина лица, а его ухо шлепнулось мне в ладонь».

Я сжимаю зубы. Черт. Я знал, что в Крокаузских горах творилась всякая дрянь, о которой миннезингеры не спешат складывать песен, но Боден ошибается, если думает, что сможет оглушить меня подобными историями. Может, я всего месяц на фронте, но я тоже порядком чего видел, много о чем читал и…

Боден по-крестьянски грубо сплевывает под ноги.

«А еще этот ужасный холод. Там, в Кракаузских горах, я промерз до такой степени, что не могу согреться до сих пор, сидя теплой летней ночью у камина. Это был не просто холод, который норовит забраться тебе в шоссы и пощекотать яйца, Мюллер. В этом холоде были растворены адские чары. Он не трогал русских, но нас… Нас он щипал на славу. У лошадей глаза замерзали в глазницах и лопались, точно хрусталь. У людей живьем сходила шкура и раздувались ноги.

Боден обходит шлахтенбург кругом, пристально разглядывая его. Время от времени, обнаружив кусок грязи, он старательно стирает его куском дерюги. Совершенно никчемная работа – нам вскоре предстоит забросать «двести двенадцатый» грязью и травой под самый донжон, маскируя от глаз британских демонов, но в эту минуту я не решаюсь отвлечь его.

«Я перестал слать гульден домой. Напротив. Моей матушке пришлось заложить нашу землю, чтобы прислать мне ведьминской мази от обморожений, теплую одежду и пару охранных амулетов. Плакал мой домишко под Мюнхеном, исчез, словно его бесы слизали… Потом уж я про него и не вспоминал. Весной сорок третьего русские взялись за нас всерьез, так, что затрещали наши промороженные кости. Мы торчали в горах уже полгода, перебиваясь сухарями и водой, сами превращаясь в ледышки, они же бросили против нас свежие части. Вымуштрованные стрельцы с их смертоносными секирами, дикие башкирские людоеды с костяными пиками, калмыцкая конница, засыпавшая нас градом отравленных стрел… А еще там были проклятые кассаки».

«Кассаки?..»

На лице Бодена мелькает мрачная кривая усмешка.

«Это их легкая конница. Кровожадные, двужильные ублюдки, и каждый стоит демона в ближнем бою. Однажды я видел, как кассак, в грудь котором всадили полдюжины пуль и наполовину снесли мечом голову, прорубился сквозь ряды пик только для того, чтобы размозжить нашему гауптштурмфюреру череп своей булавой. Впрочем, неважно… Месяца три мы еще сопротивлялись, цепляясь обмороженными пальцами за ледники и кряжи. Крокаузские горы уже наши, мы завоевали их, мы натыкали кругом своих знамен и стягов, придумали новые названия для вершин в честь наших адских владык, заложили новые крепости… Но весной сорок третьего все полетело к черту. Наши обескровленные части начали отползать прочь, силясь сохранить порядки, вынужденные бросать обозы и артиллерию. Русские громили наши арьергарды, а подосланные ими адские духи, крошечные ублюдки, невидимые в снегу, калечили наших лошадей, отравляли воду и пронзали спящим черепа крохотными вольфрамовыми иглами. И мы дрогнули. Мы побежали».

«Я знаю. Оборона Голубой линии, прорыв русских под Гипанисом…»

Взгляд Бодена останавливается на мне. От него и верно веет холодом – смертоносным холодом русских гор, которых я никогда не видел.

«Мы отступали из Миеко-Пе. Мой фургон был нагружен под завязку, но теперь это была не добыча и не сундуки с добром. Это были раненые – восемнадцать душ. Покалеченные мушкетеры, получившие в лицо заряд чудовищной русской картечи, пикинеры с развороченной грудью, похожие на треснувшие кувшины, доходящие от холода бедолаги-пехотинцы. Нам полагался конвой из дюжины рейтар, да только они бросились прочь, едва только услышали гул в небе».

Боден качает головой.

«Это было паскудное путешествие, Мюллер. Я, мой фургон и восемнадцать раненных. И тысячи русских демонов, воющих по ночам, выискивающих нас среди снегов. Я сам выбирал путь, сам распределял скудную еду, сам прорубал путь в ледяных торосах, если требовалось. Словно Ад назначил меня старшим над этими несчастными, которые медленно умирали у меня на глазах. Я молился всем адским владыкам, чтоб в темноте не наскочить на рейдующие банды кассаков. Не сверзиться нахер с ледяного утеса. Не растерять кишки, наткнувшись на неприкаянного ледяного голема. Но, кажется, адские владыки больше интересовались блядскими балами, чем моим маленьким фургоном. Через три дня у меня не было ни бинтов, чтоб перевязать раненых, ни корки хлеба, чтобы унять голод, ни даже угля, чтоб растопить немного снега. Но была проблема еще похуже. Догадываешься, какая?»

«Нет».

«Топливо, - Боден больше не пытается улыбаться, - Демонам нужны силы, чтобы двигаться. Отродья из свиты владыки Боргварда были трудолюбивыми ребятами, даже спокойными – на свой лад – но они не могли двигаться вечно, не подпитывая себя. Некоторое время я подкармливал их, разрезая ножом предплечья. Этих жалких капель хватило бы для прогулочной кареты или городского аутовагена, но не для тяжелого фургона, ползущего через снег. Мне нужно было больше, если я намеревался дотащить своих подопечных до безопасного места. В чем дело, Мюллер? Ты побледнел? Французский воздух, должно быть, не полезен тебе. Попытайся выхлопотать себе перевод в Карлсруэ…»

Я могу вернуться обратно в «двести двенадцатый», но это будет похоже на бегство. И тогда мои галуны в глазах Бодена будут стоить не больше той грязи, которая обильно украшает бока нашего шлахтенбурга.

«Первые четверо умерли сами, в пути. С ними было проще всего. Я вытаскивал их из фургона, надрезал вены и спускал кровь. В наших краях даже ребенок знает, как спускать кровь. Правда, подмороженные тела отдавали свою влагу неохотно. Мы теряли порядком времени, но все же двигались вперед. Демоны были довольны – они любят свежее топливо, а не те разведенные щелочью и водой помои, что скармливают им полковые интенданты, подкрасив кошенилью и свекольным соком. Потом стало сложнее. Четырнадцать человек, Мюллер. Груз из четырнадцати душ. Я мог вышвырнуть их в снег и продолжить путь налегке, но я должен был попытаться спасти их. Хотя бы некоторых из них».

«Дьявол!» - невольно вырывается у меня.

Боден криво усмехается.

«Ты – хитрый и скользкий тип, Мюллер. Тебе никогда не стать таким, как наш Бобби. Но я от всей души желаю тебе, чтобы никто и никогда не смотрел на тебя так, как смотрели на меня эти глаза, когда я забирался в фургон. Они ведь тоже все понимали. Но выбор должен был сделать я. И я делал его. Много раз делал. Первым я убил здоровяка-гренадера, у которого от русской палицы череп треснул вместе со шлемом. Здоровый, как бык, он мог бы сломать меня пополам одной рукой, но он проводил много времени в беспамятстве, делаясь совершенно беспомощным. Я перерезал ему горло, аккуратно, как перерезал бы своему умирающему брату. Не поверишь, я выцедил из него почти девять шоппенов топлива. Девять шоппенов! Этого нам хватило на весь день, демоны мчались вперед точно резвые жеребята! Но это было скорее счастливое исключение. Знаешь, если я что и вынес из этого путешествия, так это то, что по виду никогда нельзя сказать, сколько в человеке топлива. Мне приходилось убивать пышнотелых здоровяков, из которых получалось едва-едва пять шоппенов. И тощих заморышей, которые кровоточили как все шлюхи Ада. Думаю, в тебе самом самое большее шесть. И то это дурная кровь, бледная, слабая, для демонов это что подкисшее вино…»

Я сжимаю зубы. Если Боден ищет драки, я не доставлю ему такого удовольствия. Я…

«Вторым я убил солдата, у которого в руках разорвало мушкет. Обожжённый, с почерневшим лицом и зияющими провалами на месте глаз, он каким-то образом понимал, что происходит. Поскуливая, жался в угол, когда я приближался к нему с ножом. Для него я тоже сделал все, что мог. По крайней мере, его душа отправилась в Ад, испытывая смертный ужас, но не боль. Я мог лишь пожелать ей мягкого полета и милости новых хозяев. Дальше пошло проще. Обыденнее. Иногда мои пассажиры избавляли меня от мук выбора. Когда кто-то из раненых впадал в забытье или тяжелый сон, они давили его своими бинтами, так что когда фургон останавливался, мне достаточно было забрать подготовленный товар. Легкая работа, которую я делал со спокойной душой. Но если так не получалось, приходилось решать самому. Я старался выбирать тех, кто ближе всего к смерти, но я ведь не лекарь, Мюллер, я всего лишь возница. Некоторые встречали смерть с достоинством, другие кляли меня на чем свет стоит. Какой-то тип едва было не вспорол мне самому горло сапожным ножом, а бились мы с ним так, что залили топливом – моим и его – весь фургон…»

Из-под моих ног, испуганно пискнув вскакивает роттеншпин. Но Боден не пытается раздавить его, лишь провожает задумчивым взглядом.

«Я довез пятерых. Верно, один из них был какой-нибудь важной шишкой, потому что за эту поездку меня наградили унтершарфюрерскими галунами. Хотя должны были скормить тем демонам, которых я так заботливо поил всю дорогу. Я надеялся, меня после этого определят куда-нибудь в тыл, гонять фургоны с углем, да вышло иначе. Какая-то газетенка написала про меня статью, ославила на всю Германию как героического возницу. Можешь себе это представить? После этого, понятно, о грузовых фургонах я мог и не мечтать. Засунули в сто первую тяжелую баталию, в самое пекло. Тут-то меня Черный Барон и подцепил. Ну а за что ты получил свои погоны, Мюллер? Ловко решил задачку по арифметике или попросту отсосал старшему офицеру?»

Я стою, вперив в него взгляд, но почти не ощущаю ненависти. Только смертельную усталость. У меня снова раскалывается голова. Мне кажется, в негромком ворчании засыпающего «Ротиннмуннура» звучит неприкрытое злорадство.

Я делаю шаг по направлению к Бодену, ощущая ледяную злую пульсацию в механически сжавшихся кулаках. Боден – коренастый, вдвое шире меня, с тяжелыми, как у всех возниц, плечами. Наверняка он не дурак подраться, но с его-то руками…

Но Боден не ищет драки. Разрядив в меня всю свою ярость, он становится похож на пушку, опустошившую свой арсенал. Кусок бессмысленного, отлитого в странную форму, металла. Только сейчас я замечаю, что глаза у него сделались серыми, будто немного размытыми, какими-то тающими.

«Хочешь знать, сколько у нас осталось топлива, Мюллер? Валяй, проверь. Шлахтенбург ты вести едва ли сможешь, но уж эту-то науку знаешь. Проверь. Где щуп, ты знаешь».

Поколебавшись, я забираюсь на место возницы через услужливо приоткрытый люк. Чертовски непривычно ощущать себя не на своем месте, так низко над землей. Здесь даже теснее, чем у меня, кроме того, кресло возницы жестокое и набито конским волосом, просто удивительно, как Боден не отбил себе к черту все кости, трясясь на кочках. Я веду взглядом по приборной доске. Смотанные шипастые вожжи, покрытые коркой спекшейся крови. Несколько хитро устроенных манометров с крохотными духами внутри, показывающими давление масла и температуру. Рычаг топливной заслонки, передаточные шестерни, горловина для смазки…

Наконец я нахожу щуп. Повозившись с непривычки, достаю его – на полированной стали, иззубренной равномерными рисками, хорошо виден след, оставленный топливом – жирная алая черта.

Я вставлю щуп обратно и выбираюсь наружу.

«Ну что? – Боден щерится, словно ожидая услышать отличную шутку, - Проверил?»

«Сто шестьдесят, - говорю я сухо, - Это…»

«Давай. Ты же хорошо знаешь, цифры, а? Сколько это?»

«Часов пятнадцать хода. Может, шестнадцать».

Боден удовлетворенно кивает.

«Четырнадцать, если будем вновь переть через бурелом. В следующий раз, когда захочешь козырять галунами, подумай вот о чем…»

«О чем?»

Взгляд у Бодена тяжелый и серый.

«Когда чертов демон встанет, кого из нас Черный Барон отправит ему на кормежку?..»

Дни идут за днями, ночи – одна бесконечная гремящая ночь, на протяжении которой мы сливаемся с «двести двенадцатым», словно пять крошечных человеческих душ могут дать ему хоть кроху скорости.

Мы становимся умнее, опытнее. Мы уже не мчимся вслепую, грохоча гусеницами, мы находим укрытые места и замираем, едва только обнаружив признаки опасности. Прежде чем тронуться в путь, мы слушаем ветер – иногда он приносит нам не менее важные новости, чем магический эфир. Два дня назад Болдт услышал звяканье стремян и перекликающиеся голоса – сами того не зная, мы расположились на отдых в ста клафтерах от небольшого лагеря британских рейтар. Пронесло – они убрались восвояси, так и не обнаружив нас, но мы еще три часа просидели с заряженной пушкой, уверенные в том, что в этот раз боя не миновать.

Мы не выбираемся на открытые пашни – наши гусеницы оставляют слишком отчетливые следы. Мы не углубляемся в чащи – наша колымага валит столько деревьев, что оставляет за собой хорошо заметную просеку. Мы стараемся избегать всех источников возмущения в магическом эфире – любое существо, наделенное энергиями Ада, здесь представляет для нас смертельную опасность.

Наша осторожность окупается сторицей.

«Hættu! – внезапно кричит Черный Барон, - Hættu strax!»

«Двести двенадцатый», дернувшись всем своим тяжеленным корпусом, замирает как вкопанный, не успев углубиться в заранее присмотренную нами ложбину. Пусть поводья в искалеченных руках Бодена, приказ демонолога всегда имеет наивысший приоритет.

Должно быть, мы напоминаем клетку с перепуганными птицами. Йонас, жутко скрежеща суставами, приникает к бортовой митральезе, Болдт хватается за рычаги маленькой мортирки, заряженной шрапнельными и дымовыми снарядами, я сам непроизвольно тянусь к пушке. Мы уже воображаем засаду британских бронебойщиков поперек дороги, но Черный Барон не выказывает никаких признаков паники.

«Мина, - спокойно роняет он, - Оставайтесь здесь. Попробую ее обезвредить».

Черный Барон легко выбирается из донжона, оправляя на себе плащ. Мы все прилипаем к щелям в броне, и немудрено, не так уж часто нам представляется возможность увидеть демонолога за работой. Чиркнув кремнем, он неспешно зажигает масляную лампу, которую держит в руке.

«Черт знает что… - бормочет Боден, не выпуская поводьев, он тоже напряжен до нездоровой бледности, - Я бы лучше другой путь поискал, чем так. К мине, голыми руками…»

У Черного Барона потрясающее чутье. Только после того, как он отгребает в сторону землю и немало сухой травы, мы замечаем саму мину. И это не забытая Ад знаем кем глиняная плошка с крошечным исчадием Ада, способным превратить пару наших колес в фарфор и глину. Это подарок от британских саперов, подготовленный старательно и умело, быть может, именно по нашу душу. Это настоящая бомба размером с пивной бочонок. Угоди мы на нее, я бы не писал сейчас эти записи. Возможно, весь наш шлахтенбург превратило бы в комок сверхконцентрированной материи размером с горошину. Или мы превратились бы в металлическое дерево, усеянное извивающимися жуткими плодами, в которыми почти невозможно разглядеть человеческие черты. Или… Не хочу даже гадать об этом.

Черный Барон работает сосредоточенно и быстро. Склонившись над миной, он делает пассы руками – не пространные и выспренные, как у людей, изображающих демонологов на театральных подмостках – короткие и резкие, будто ожесточенно рвет невидимые нити. Я почти не ощущаю сполохов адских энергий, но хорошо вижу, как то и дело вздрагивает Йонас.

«Мюллер! – Черный Барон поднимается на ноги, отряхивая руки от невидимой грязи, - Идите сюда. И захватите нож!»

Я поспешно выбираюсь наружу, держа в руке свой скверный швейцарский басселард. Несмотря на то, что ночь прохладна и отдает легким запахом мускуса, лицо Черного Барона влажно от пота. Должно быть, он вложил в эти пассы куда больше сил, чем могло показаться со стороны.

«Славная штучка, - произносит он, покашливая, - Никогда таких не встречал, но наслышан. Британские демонологи начали их использовать с прошлого месяца. Не думал, что встретимся, да еще в Нормандии… Очень элегантная работа, очень красивая. Срезайте крышку!»

«Что?» - невольно вырывается у меня.

Черный Барон улыбается.

«Не беспокойтесь. Не взорвется. Чары наложены недурно, признаю, чувствуется опытная рука. Есть даже пара остроумных ловушек. Но очень уж аккуратно, по-школьному. Человек, который их накладывал, изучал свою науку в академии, а я – на фронте. На каждый британский фокус у меня есть свой прием… Эта штука обезврежена и опасна не более, чем сухая тыква. Можно было бы попросту швырнуть ее в кусты».

«Тогда зачем…»

«Зачем открывать? Черт возьми, унтершарфюрер Мюллер, в вас что, совсем нет любопытства? Вы же лелеете надежду самому когда-нибудь стать демонологом?»

Я стискиваю зубы, пытаясь выдержать его взгляд и не побледнеть. Напрасная попытка. Какие бы мысленные препятствия я не выстраивал, все они – ничто для человека, способного обезвредить смертельно опасного демона без всяких амулетов и инструментов, одними только голыми руками.

«Я, видите ли…»

Черный Барон пронзает меня взглядом, коротким и острым, как кавалерийская цельнометаллическая пика.

«Демонолог должен быть любопытен! Он должен ежеминутно испытывать неуемное болезненное любопытство, пытаясь понять, какие еще штучки придумают адские владыки, чтобы сжить его со света. Где они расположат ловушку в этот раз. Где схитрят. Любопытство часто губит дураков, это верно, но демонолог, лишенный любопытства, очень скоро превращается в уголья!»

Я собираюсь возразить, но почти тотчас прикусываю язык. Мы живы тринадцать дней после боя в Виллье-Боккаж – и это тринадцать весомых подтверждений его правоты. Беда лишь во мне. Наверно, я не создан для того, чтобы быть демонологом, потому что любопытства в эту минуту не испытываю вовсе. Только лишь тяжелую тревожную дрожь потрохов.

Эта дрожь передается моим рукам, сжимающим нож, я несколько раз едва не лишаюсь пальцев, пока наконец не отделяю крышку от бочки. Приподнимаю и…

Дерьмо! Я ожидаю увидеть внутри лужицу пульсирующей быстро испаряющейся меоноплазмы, которая обычно остается от крохотных адских созданий. Но это нечто другое. Нечто совсем другое. Я ощущаю короткий приступ удушья.

Черный Барон удовлетворенно кивает.

«Готов поспорить, прежде вы таких штук не встречали. Недурно исполнено, а?»

«Это… Это…»

Черный Барон холодно улыбается.

«Вы, конечно, знаете, любое существо, рожденное в безднах Ада, не может существовать в мире смертных долгое время без защитного корпуса. Меоноплазма, из которой они состоят, слишком капризная материя. Но глиняные бочонки недолговечны и быстро рассыхаются, дерево истлевает из-за нанесенных на него адских сигилов, а вот плоть… Плоть может быть неплохим вместилищем для чар».

Это ребенок. В бочонке, с которого я снял крышку, лежит маленький ребенок. Скрюченное побелевшее тельце с нелепыми, свойственными новорожденным детям, пропорциями, несоразмерно большой головой, пухлым животом и тонкими ручками. В первую секунду мне кажется, что он мертв и недвижим, но нет. Крошечная грудь ритмично дрожит, ручки слепо шарят вокруг себя.

Это ребенок, но…

«Дитя Холлоуэй, - спокойно роняет Черный Барон, - Не думал, что увижу кого-нибудь из их числа. Живая мина в человеческом обличье. Не дайте себя обмануть, унтершарфюрер. Это не младенец, это комок свежей человеческой плоти, в которой замурован сгусток смертельно опасных адских чар».

Словно почувствовав наше присутствие, ребенок открывает глаза – и я вздрагиваю. Глаза у него похожи на тесто – желтоватая липкая масса, пузырящаяся в глазницах. Это глаза не человека. Они никогда не видели света.

«Милая игрушка? – Черный Барон хмыкает, - Это не штучный экземпляр, британцы производят их сотнями. Знаете, как?»

Я качаю головой.

Нет. Не хочу знать, как. Не хочу даже видеть это отродье. Хочу вернуться в «двести двенадцатый», и плевать, что воздух там едкий, как иприт. Хочу услышать ворчание демона, который счастлив был бы разорвать меня в клочья. Хочу…

«Замок Холлоуэй. Двести лет тому назад королевские демонологи-заговорщики, ютившиеся там, собирались вызвать адского владыку, чтобы свергнуть тогдашнего короля. План был изобретателен и дерзок, но подношения недостаточно щедры, а может, адский владыка, чье внимание они сумел привлечь, находился не в самом добром расположении духа».

Черный Барон задумчиво качает головой, глядя на ужасное существо в бочке. Лицо у него холодное, сосредоточенное, свет масляной лампы, падающий на него, не делает его теплее.

«Они все превратились в водоросли и тлен, но еще интереснее, что замок, пронзенный адскими энергиями, с тех пор сделался весьма… зловещим местом. Мужчины, прожив там хотя бы неделю, слепнут, а женщины…»

Он делает короткий жест по направлению к корчащемуся существу.

«Черт…» - бормочу я.

«Женщины, имевшие неосторожность погостить в замке Холлоуэй хотя бы неделю, будучи в положении, разражаются жуткими плодами. Иногда это сиамские близнецы, иногда – клубки из сросшихся крыс или гигантские пауки. Но британцы не были бы британцами, если бы не разобрались, как использовать его в своих целях. Они определили, что если поместить туда женщину на определенном дне второго триместра, давать определенную пищу и содержать в нужных условиях, в назначенный срок она принесет плод – пустую, не наделенную душой, человеческую оболочку».

Ребенок начинает негромко хныкать, суча ногами. Черный Барон приподнимает чуть выше масляную лампу и я вижу, что во рту у него вместо языка – полумертвая ящерица, вяло перебирающая лапами. Черт. Не ребенок. Живая бомба, созданная из детской плоти. Меня переполняет отвращение.

«Замок Холлоуэй – это, в сущности, одна большая тюрьма, - негромко произносит Черный Барон, - Туда помещают неверных жен, воровок, бесчестных торговок, мошенниц. Следующие три месяца превращаются для них в сущий в ад. Чтобы вырастить такой плод, человеческая утроба должна работать особенным образом. Несчастных, вынашивающих таких детей, кормят золой и живыми дождевыми червями, а пить дают шакалью кровь. Их запирают в тесных камерах, в которых они не в силах себе навредить, а часто и перерезают сухожилия. Очень уж многие не желают себе такой участи. Некоторые сходят с ума или губят себя самым изобретательным образом, но те, которые доживают… Они приносят в мир такое дитя – лишенное души, представляющее собой пустой сосуд, превосходно подходящий для чар».

Черный Барон молча берет у меня из руки нож. Я понимаю, что он собирается делать, но не пытаюсь сопротивляться. Напротив, испытываю облегчение оттого, что кто-то взял на себя эту часть работы.

Младенец даже не вздрагивает, когда нож входит ему в грудину. Глаза распахиваются еще сильнее, полумертвая ящерица во рту несколько раз дергается, елозя крохотными лапками. Черный Барон вынимает нож быстро и плавно, как хорошо обученный наемный убийца, я вижу на лезвии шипящие кляксы меоноплазмы. Младенец в бочонке начинает стремительно сереть, словно какие-то силы запустили тысячекратно ускоренный процесс тления. Лицо обмякает и начинает проваливаться внутрь черепа, крохотные ручонки съеживаются, делаясь похожими на птичьи, ноги какое-то время еще сучат, но это движение быстро прекращается. Всего лишь сгусток чар в человеческой оболочке, повторяю я себе, через силу принимая нож обратно.

Всего лишь…

Я тщательно вытираю нож о землю и траву, прежде чем вложить в ножны.

«Подумайте вот о чем, Мюллер, - Черный Барон стоит позади меня, но я безошибочно ощущаю, что его немигающий холодный взгляд устремлен мне в спину, - Если британцы с такой легкостью губят тысячи своих детей, чтобы превратить их в живые мины, если калечат собственных женщин, что они сделают с нами, если поймают живьем?..»

В вюнсдорфской школе у нас был кадет по имени Карл Байргофер, кажется, откуда-то из Бранденбурга. В жизни не видел человека более склонного к канонирскому делу и в то же время совершенно безнадежного по этой части. У него были особенные глаза – пронзительно голубые, немного дымчатые – цвет изысканной драгоценности, заключенной в хорошую оправу, непривычный в наших краях сероглазых крепышей. Нам в ту пору было по семнадцать лет, не тот возраст, когда чувствуешь себя сведущим по части любовных наук, но мы уже тогда знали – эти глаза в ближайшие годы погубят тысячи женщин по всей Германии…

Но это были не глаза придворного щеголя, это были глаза прирожденного канонира. Они обладали даром так точно определять дистанцию, словно это были не человеческие глаза, а пара небесно-голубых амулетов, по какой-то прихоти адских владык инкрустированные в глазницы черепа. Невероятный, почти противоестественный дар. Я сам не раз был свидетелем того, как ловко у него это выходит. Бывало, подначиваемый другими кадетами, он брался определить расстояние во время прогулки – до сторожевой башни, до отдельного дерева, до пасущейся лошади – и я не помню ни одного случая, когда он ошибся бы более чем на клафтер. Иногда он делал это на спор, заставляя нас ставить на кон звонкую монету, иногда бесплатно, развлекая себя, но, как бы то ни было, его глаза работали с потрясающей точностью, поражавшей всех наш, точностью не человеческого глаза, но какого-то сложного оптического прибора.

В канонирской науке нет ничего более важного, чем наметанный глаз. Можно иметь стальные руки, способные ворочать пушку без обслуги, или закаленную кожу, которой не страшен адский жар выдыхаемого пушкой огня, или бесстрашие, позволяющее кромсать картечью накоротке подступающую вражескую пехоту, но если у тебя нет верного глазомера, хорошим пушкарем тебе не стать, хоть изойди на пену.

Удивительные глаза Байргофера давали ему огромное преимущество перед всеми нами, служа предметом откровенной зависти, но (адская ирония!), все три года, что я его знал, он балансировал на грани отчисления. Всему виной был не характер и не физические недостатки, а его патологическая нелюбовь к цифрам. Байргофер сносно разбирался в орудийном и литейном деле, свободно ориентировался в азах осадного искусства, не пасовал перед сложными задачками из области фортификации и морской артиллерии. Кроме того, он умел находить язык с демонами, заточенными в орудийных стволах, существами в большинстве своем озлобленными, всегда готовыми отхватить неосторожному кадету уху или пару пальцев.

Но цифры… Всякий раз, стоило офицеру задать пустячную задачку, связанную с точными вычислениями, Байргофер начинал колебаться, точно человек, ощущающий под собой отчаянную зыбкость почвы, мгновенно утрачивая все свои достоинства. «Сколько унций грубозернистого пороха нужно, чтобы поразить двенадцатифунтовым ядром вражескую баталию на расстоянии в сотню клафтеров?» Даже такая неказистая задачка могла запросто поставить его в тупик – совершенно недопустимо для человека, намеревающегося заслужить серебряные канонирские галуны. Некоторое время Байргоферу удавалось выкручиваться. Где лестью, где жалостью, где осторожными подношениями он умудрялся набирать необходимый балл и, хоть и не без скрипа, двигался к выпуску. И только на последнем году обучения он обнаружил на своем пути преграду, обойти которую не представлялось возможным – выпускной экзамен по баллистике у Вильгельма фон Воррингтона.

Скособоченный, двигающийся с грацией большого паука, с лицом, похожим на кровоточащую кору (на исходе Первого Холленкрига в восемнадцатом году французские гренадеры, которых он знатно выкашивал картечью, привязали его к стволу собственной пушки и пытали несколько часов, дробя кости), он отличался фанатической преданностью канонирской науке и скорее съел бы собственные шпоры, чем позволил бы сдать экзамен человеку, не разбирающимся в баллистических расчетах.

Любой кадет на месте кадета Байргофера уже начал бы присматривать местечко на берегу Энсельвы, чтобы пустить пулю себе в висок – не требовалось быть вельзером, чтобы понять, грядущий экзамен не принесет ему ничего кроме позора. Но Байргофер не унывал, напротив, выглядел так, словно обнаружил выход в безвыходной ситуации, и не какую-нибудь щель, а триумфальную арку, через которую проедет карета. «Дело решенное, - как-то раз сказал он мне, когда я выразил беспокойство, - Будь покоен, я уже обо всем позаботился».

В день экзамена Байргофер заявился при полной форме, в безукоризненно вычищенном мундире, однако отчего-то не выглядел столь воодушевленным, как накануне, напротив, был подавлен и молчалив сверх меры. Нервничая в ожидании офицеров, мы порядком поупражнялись в остроумии на его счет, строя предположения, что очередная красотка, прельстившаяся его глазищами, оказалась достаточно смелой, чтобы отшить его – и поделом!

Вильгельм фон Воррингтон провел экзамен безжалостно и твердо, как когда-то проводил огневые налеты во Фландрии, от его задачек трещали зубы даже у самых сообразительных и выдержанных. Из экзаменационной залы то и дело вылетали багровые кадеты, отчаянно хватающие воздух и сжимающие кулаки, а вслед ним неслось: «Германии отчаянно нужны канониры, это правда, но я буду последним подлецом и соучастником сговора, если позволю, чтобы кто-то считал канониром человека, которого к орудию нельзя подпускать даже на пушечный выстрел!»

Стыдно сказать, я и сам едва было не срезался. Несмотря на то, что я всегда умел обращаться с цифрами, несколько раз у меня возникало жуткое ощущение, что я болтаюсь над пропастью, а бугристое лицо фон Воррингтона отчаянно напоминает оскал склонившейся надо мной хищной птицы… Я вышел из этого испытания с трясущимися руками, едва не заработав седину в волосах. Но все это было детским лепетом по сравнению с тем, что безжалостный экзаменатор устроил нашему Байргоферу. Он-то помнил, в каких тот отношениях с его предметом…

Это походило на битву, чудовищную битву, в которой фон Воррингтон крыл ураганным огнем из всех орудий, а Байргофер сдержанно и ловко огрызался беглой контрбатарейной пальбой. Потрясающе, но он в самом деле за одну ночь овладел наукой, которая не давалась ему несколько лет, причем овладел в совершенстве. Никто из нас, его товарищей, не мог понять, как ему это удалось. Даже если допустить, что всю последнюю неделю он ночами корпел над книгами, невозможно представить, чтобы человек был способен ухватить саму суть сложной науки таким образом. Впрочем, сам Байргофер, даже блестяще отвечая, не выглядел ни довольным собой, ни торжествующим. По правде сказать, он выглядел как человек, приглашенный на собственные похороны.

Фон Воррингтон мучил его три часа к ряду, сперва обычными задачками по баллистике, потом каверзными, потом и собственноручно сочиненными – Байргофер отбивался от них с блеском, всякий раз выдавая элегантное, быстрое и, самое главное, безусловно верное со всех сторон решение. Под конец наш наставник вынужден был признать свое поражение. «Приношу вам свои извинения, - произнес он, промокнув мокрое от пота лицо, - Прежде я считал, что вы недостойны звания канонира, теперь же полагаю, что в вашем лице Германия, несомненно, обрела достойное подспорье, а может, и грядущую надежду в нашем деле!»

Байргофер сдержанно поблагодарил его. Даже выходя из экзаменационной залы, он выглядел не так, как подобает победителю – стиснутые зубы, тяжелый, устремленный вниз, взгляд, дрожащие пальцы… И это человек, выигравший самый главный бой за все свои двадцать лет!

Разгадка ждала нас позже, в тот же вечер. В поисках ножа (требовалось открыть сургучную печать с бутылки шампанского) мы с несколькими кадетами ворвались в комнату, которую занимал Байргофер – и обнаружили его самого, сидящего за столом, всхлипывающего и беззвучно бормочущего. Возможно, у него был нервный срыв после тяжелейшего экзамена или… Кто-то приподнял масленую лампу, кто-то направил свет ему на лицо – кто-то закричал от ужаса. Вместо пронзительных голубых глаз Байргофера, тех самых, что обладали свойством безукоризненно просчитывать каждый цолль и вызывать сердечный трепет у женщин, на нас взирали два хлюпающих провала, похожих на пару широко раскрытых окровавленных ртов. Глаз Байргофера больше не было, были лишь пустые глазницы, из которых кто-то бесцеременно и грубо забрал их содержимое, как забирают пару запонок, лежащих на туалетном столе.

Всхлипывая, пока мы перевязываем ему лицо, Байргофер рассказал нам правду. Он заключил договор с демоном. Не с адским владыкой из числа тех, что повелевают судьбами, просто какой-то ничтожной адской сущностью, которая зарабатывает тем, что подсказывает ленивым школярам ответы, получая за это небольшую мзду. Байргофер был уверен, что отделается небольшой ценой. Настолько уверен, что заключил договор, не оговорив условий. Идиот. Пусть демонологи никогда не считали пушкарей ровней себе, мы тоже имеем дело с адскими тварями и не понаслышке знаем об их коварстве. Байргофер позабыл об осторожности, заключив сделку вслепую – во всех смыслах этого слова.

На следующий день мы покидали Вюнсдорф. С трещащими с похмелья головами (после шампанского пили шнапс, обмывая свои еще не свершившиеся победы и еще не полученные ордена), но воодушевленные и готовые едва ли не петь от восторга. На смену строгим кадетским нашивкам пришли серебряные унтершарфюрерские шнуры, и мысли в голове тоже были серебряные, звенящие, как новенькие монеты.

Наши направления прибыли утром по магическому эфиру, срочной депешей. Даже необстрелянные двадцатилетние канониры – слишком дорогой товар для империи, чтобы позволять ему залеживаться. Некоторых из нас ждало направление на восток, таким мы украдкой стискивали на прощанье руки, находя слова утешения. Другие отправлялись в Африку, глотать пыль, или на север, бездельничать в приграничных фортах, пялясь на море. Я вытащил вдвойне удачную карту. Мне, одному из лучших кадетов в выпуске, достался билет, и не мертвые выжженные холодом русские поля – в сытую спокойную Нормандию.

Счастливчик. Меня хлопали по плечу, не скрывая зависти. Мы с кем-то смеялись, с кем-то спешно обменивались записками, обещая писать при первой возможности, с кем-то шутливо фехтовали на пальцах…

Последнее, что я помню из вюнсдорфской школы – скрипучий старый аутоваген, увозящий нас прочь. К новой жизни и к новым свершениям. С крыльца школы за нами наблюдал Байргофер. Сидя в кресле, с головой, обмотанной окровавленными заскорузлыми платками, он не в силах был нас видеть, но жадно слушал.

Лучший в мире слепой пушкарь…

[1] Здесь: примерно 3 т.

Глава 6

«А что скажешь про броккенбургских девчонок?»

«Что?..»

В последнее время Болдт осунулся до того, что напоминает даже не тень себя, но слепок, выполненный из дешевого воска. Он больше не шутит, не фиглярствует, не призывает проклятий на голову Безумного Монти, изощренно сочетая траншейную брань и поэтические метафоры. Кроме того, он не рассказывает историй о своих любовных похождениях, а это уже, как по мне, совсем скверный знак.

Я не держу на него зла, несмотря на то, что моя злопамятная шкура еще много дней сохраняет на себе следы полученных от него тумаков, расцветая синими и желтыми пятнами. Пожалуй, я даже сочувствую ему. Всего двадцать лет – и уже безрукий калека. Нет смысла тешить себя иллюзиями – Черный Барон вынужден будет списать его из экипажа, едва только мы доберемся до Кёльна. Кому нужен заряжающий, который не в силах удержать в руках ядро?..

Отныне его не возьмут ни в мушкетеры, ни в пикинеры – там тоже без обеих рук не управиться. Если он останется в армии, самое большее что ему светит – в составе фуражных команд, состоящих из таких же калек, рыскать по захваченным деревням, выискивая провиант. Незавидная судьба для того, кто питал свою душу мечтами о военных подвигах.

Может, у него есть сбережения на Флейшкрафт? Даже если так, я бы не советовал ему прибегать к магии плоти, наш Йонас - живой пример того, что она может сотворить с человеком. Вместо руки он может обзавестись такой штукой, по сравнению с которой даже дешевый неказистый протез покажется пределом мечтаний – хитиновым когтем, щупальцем, еще какой-нибудь дрянью…

Конечно, он может распрощаться с армией, но это едва ли облегчит его участь. Не успевший заслужить чинов, он не вправе рассчитывать на пенсию. В родной город он вернется не прославленным ветераном, а бедным калекой, от которого женщины будут стыдливо отводить глаза –обманутая им французская вдовушка, пожалуй, еще покажется пределом мечтаний…

Мы с Боденом и Йонасом даже договариваемся приглядывать за ним, чтобы Болдт, чего доброго, не выкинул сгоряча какого-нибудь номера. Мало ли на что способен человек в отчаянье! К счастью, наши опасения как будто бы беспочвенны – Болдт не делает попыток навредить себе, лишь съеживается и мрачнеет с каждым днем, погружаясь в пучину черной меланхолии. К счастью, я знаю надежный способ растормошить его.

«Ведьмочки из Броккенбурга, - поясняю я с улыбкой записного идиота, - Помню, еще в Кане слыхал, мол, каждый уважающий себя солдат должен иметь мушкет из Зуля[1], лошадь из Тракенена[2] и любовницу из Броккенбурга».

Болдт фыркает.

«Ну и дурак же ты, Мюллер!»

«Отчего сразу дурак? Просто думаю вслух… - рассудительно замечаю я, - По части внешности они, конечно, далеки от красоток из Мюнхена или гамбургских прелестниц, да и доживают до зрелых лет нечасто, зато у них такой темперамент, что по сравнению с ними даже самые страстные кудесницы с Репербана покажутся старой солониной!»

«Даже самая завалящая ведьма из Броккенбурга тебя самого сожрет как солонину! – бросает Болдт, но даже в этих словах мне чудится добрый знак – по крайней мере, гнев вырывает его из объятий меланхолии, - Видно, что ты никогда с ними не сталкивался!»

Я не сталкивался – и не намерен это скрывать. И все равно мне требуется по меньшей мере полдюжины наводящих вопросов, чтобы в глазах Болдта вновь возник знакомый мне блеск.

«Они, конечно, хороши, спору нет, - вздыхает он, - Есть прямо-таки хорошенькие чертовки, но нравы там у них, в Броккенбургском университете, совершенно безумные, ты, верно, сам слышал. Живут как голодные гиены, выводками, которые именуют ковенами, предаются самым похотливым и омерзительным ритуалам, а самое их излюбленное развлечение – поножовщина. Неудивительно, что на тех, которые прошли хотя бы пару лет обучения, шрамов больше, чем на старом ландскнехте, но это еще не самое страшное. Самое страшное творится у них в котелке!»

Болдт стучит себя пальцем по темени.

«Да ну?» - от меня требуется лишь изображать удивление, чтобы распалить его внутреннего рассказчика - не самая сложная задача.

«Они все сумасшедшие, все до единой. Это все происходит от бессилия и зависти, - поясняет Болдт, - В отличие от демонологов, чернокнижников и прочей братии, они не владеют собственными силами, лишь распоряжаются той крохой адских энергий, что отдана им их адскими покровителями. А те и рады стараться… Нарочно подвергают их изощренным унижениям и пыткам, заставляют выслуживаться, лакействовать…»

«Паршиво, наверное, быть ведьмой!»

Болдт вновь фыркает.

«Да уж не пфунд мёду. Между ковенами длится что-то вроде соревнования. Каждый из них чтит свои извращенные традиции, пестуя подрастающее поколение юных сук в своем собственном духе кровожадных ритуалов и изуверства. «Готландские Девы», «Чертовы Невесты», «Терн и Лилия», «Девять Повешенных»… Прелесть что такое! Про них послушаешь – на год на женщин вообще смотреть не будешь, понял?»

«Так уж и на год!»

«Сестры из «Астреи» вышибают себе зубы и вставляют железные, острые, как у акулы. В драке они норовят вцепиться ими противнице в лицо или оттяпать пару пальцев. Такой, пожалуй, поостережешься отдавать своего мальца для поцелуя, а? Или вот «Общество Цикуты Благостной», их в Броккенбурге еще называют «цветочницами» или «флористками». Один из самых старых ковенов, как я слышал, ведет свою историю с семнадцатого века, едва ли не со времен Оффентуррена! Там находят себе приют самые искушенные и безжалостные отравительницы из всех, что когда-либо видел свет. Несравненные мастерицы во всем, что касается ядов, они могут умертвить человека дюжиной способов, даже не открывая ридикюля. Яд находится в их духах, в их лаке для ногтей, в их губной помаде, пудре, волосах… Одно невовремя сказанное слово, неверный взгляд – и ты уже воешь от боли, пока страшное зелье разъедает тебя изнутри, или чернеешь и высыхаешь как головешка. Разве не мило?»

«Чрезвычайно мило!»

«Они все там чокнутые садистки и мегеры. «Сестры Сатурна» выжигают у себя на лбу тавро и грызут на людях отрезанные человеческие пальцы, как семечки. «Союз Отверженных» заставляет провинившихся сестер собственной рукой отрезать себе уши, носы, веки – говорят, в их замке уже скопилась такая коллекция, какой нет ни в одном госпитале. «Униатки» из «Железной Унии» чтобы укрепить тело молодых сестер просто-напросто избивают их камнями весь первый год – те, что не выдерживают, отправляются в ров, а те, что проходят испытание, похожи на гаргулий – все переломанные, скрюченные…»

Я морщусь.

«Великолепно».

«О, так развлекаются только те сестрички, которые обеспечили себе место в ковене, - Болдт ухмыляется, - Прочие обречены оставаться в общей стае, которая именуется Шабашем. И уж там-то нравы царят еще более жуткие, потому как остаются там только те озлобленные суки, которым не суждено обрести семью в Броккенбурге. Каждую ночь там происходят страшные оргии – старшие сестры душат, избивают и насилуют младших, а те, в свою очередь, вымещают свою злость на тех, кто послабее. Не проходит и ночи, чтобы из дортуара[3] не вытащили полдюжины свежезадушенных, свежеутопленных, свежезарезанных ведьмочек! А заправляют там матриархи, суки из сук, жестокие настолько, что их впору бояться даже адским владыкам».

Мне остается лишь покачать головой.

«Жестокие нравы!»

Болдт в ответ пожимает плечами.

«А что поделать, если в мире рождается так много ведьм? Оставлять их без попечения и воспитания? Представь, сколько бед причинит каждая такая красотка, имеющая в душе ростки адской силы, но не способная управляться с адскими энергиями. Сожженные дома, вывернутые наизнанку коровы… Много мудрее собирать их всех в Броккенбурге, обучая азам ведьминского искусства, а если к концу обучения от сотни останется одна – что ж поделать, такова плата за обучение!»

Меня мутит от такой арифметики, но сейчас я доволен уже тем, что мне удалось вырвать Болдта из той черной трясины, в которой он находится последнюю неделю.

«Значит, они все чокнутые?»

«Все до единой! – убежденно отвечает Болдт, - Завести любовницу в старом добром Брокке – что совокупиться с демоном. Или издохнешь в мучениях или познаешь неземное блаженство. Некоторым именно это и нравится. Знаешь, есть ведь лихой народ, из тех, что несется на врага впереди всех или там взведенным пистолем у виска щелкает…»

«А самому-то случалось проверять?»

Мой вопрос против ожиданий не заставляет Болдта усмехнуться – а я-то уже предвкушал очередную историйку о том, как он совратил самую красивую ведьму Броккенбурга, обманул ее и смылся невредимым, да еще с мешком гульденов под мышкой!

На желтушном лице Болдта возникает кривая ухмылка.

«Не такой уж я идиот, чтобы лезть в эту воду! – роняет он, - Впрочем… Был у меня приятель один, он и проверил».

«Остался доволен?»

«Да как сказать… В некотором смысле, пожалуй, что да. В другом… Ну, если хочешь, могу рассказать с самого начала».

Я оглядываюсь в сторону замершего в рощице шлахтенбурга. Отвратительно признавать, но его изломанный бронированный корпус, напоминающий тушу дохлого кита, уже кажется мне родным – я всегда ощущаю тревогу, если не вижу его поодаль. Люки задраены, это значит, Черный Барон, Боден и Йонас находятся внутри и точно не заявят свои права на то, чтобы сделаться слушателями.

«Валяй, приятель».

Болдт кивает, но еще некоторое время рассеянно разглядывает небо. Сегодня оно почти пусто – видно, все любопытствующие зеваки из адских владений пресытились зрелищем издыхающей Нормандии с распоротым брюхом и убрались в другие части света. Я пока не уверен, считать ли это хорошим знаком или плохим.

«Звали его Валентин Вайгель, мы с ним вместе угодили в тренировочный лагерь под Ильзенбургом в конце сорок третьего. Ты, видать, в тренировочных лагерях не бывал?»

Я качаю головой. Не приходилось.

«Житье терпимое, да и жрать давали от пуза, одна беда – муштра совершенно изматывающая. Оно и понятно, кнехтман – это еще даже не солдат, так, половинка от солдата, вот и драли с нас в три шкуры. Тем, кого определили в пехоту, еще терпимо приходилось, знай себе стой на плацу да чучело соломенное пикой в брюхо коли. Не самая сложная работенка, хотя и изматывающая. А вот нам, пушкарям… Представь себе, строят твою роту в шеренгу, выдают сотню камней – здоровенных таких булыжников, едва-едва отполированных – и вы целый день передаете их друг другу из рук в руки. Вроде как тренируетесь ядра передавать. К вечеру ладони трескались и кровили, словно их драили колючей проволокой, руки натурально отсыхали… А вот некоторые другие члены, представь себе, не отсыхали, даже напротив, - Болдт хихикает, - Ну, ты понял, о чем я».

Еще бы не понять. В вюнсдорфской школе не было каменных глыб, которые приходилось ворочать, но были арифметические задачи и работы по баллистике, после которых мы, бывало, по полночи не могли сомкнуть глаз – звенели засевшие в голове цифры. Но даже тогда находились смельчаки, готовые выскользнуть из казармы ночью, чтобы отправиться в небольшой увеселительный поход. Я никогда не принимал участия в подобных похождениях, однако внутренне завидовал своим сверстникам – какая потрясающая выносливость!..

Болдт пытается принять непринужденную позу рассказчика, комфортно развалившись на траве. Но от меня не ускользает то, как он машинально прячет культю под полу гамбезона. Не потому, что бережет ее от моих глазах, скорее, чтобы на нее не наткнулись его собственные.

«Как я уже сказал, его звали Валентин Вайгель. Знаешь, адские владыки редко одаряют баварцев при рождении красивой внешностью, большая часть из них выглядит как неудачный плод картошки. Но этот… Этот представлял собой нечто потрясающее во всех смыслах. Роста в нем было восемьдесят цоллей и не каких-нибудь презренных саксонских, а самых что ни на есть баварских![4] В жизни не видел, чтобы одному человеку столь многое доставалось бы от щедрот адских владык при рождении! Мало того, что он был сложен как Тор, он еще и был красив как Бальдр… Не знаю, каким образом его мамаша умилостивила адских владык, чтобы они расщедрились на такой подарок, не исключено, обслужила их всех по очереди, но факт остается фактом – Валентин Вайгель уродился таким красавчиком, что смотреть больно. Клянусь тебе, при виде него даже наши фельдфебели, прожженные траншейные хряки с повадками голодных крокодилов, замирали и покрывались румянцем, словно юные девы!»

«Повезло, должно быть», - замечаю я, быть может, чуть более легкомысленно, чем следовало бы.

«За такое везенье я бы заплатил душой своего дедушки, - с горечью говорит Болдт, - Да куда там… У него были глазищи, голубые, как небо над Нюрнбергом, их взгляд разил женщин как чертова полковая двенадцатифунтовка, бегло кроя картечью. Сносил им голову начисто. Бывало, только прибудем в какой-то город, не успеем стряхнуть пыль со шляп и задать лошадям корм, а наш Валентин уже причесывает щеточкой усы и насвистывает:

Ах, не кори меня, дорогая,

Я сладко поцелую тебя, уезжая

Сегодня я здесь, а завтра я – там

Где ждет меня другая мадам

Как ветер, бессилен найти я покой

И завтра я буду в постели другой

Не комкай платочек и не реви

Мне нету покоя, ведь я – раб любви

Я – раб любви, я – раб любви

Парам-пам-пам-пам-пам

Любовный пыл у меня в крови

Парам-пам-пам-пам-пам!

Это означало – все уже условлено и на мази. Уже нынче вечером его ждет где-нибудь в городе очередная барышня, ошалевшая от страсти и вожделения.

«Счастливчик!»

Болдт морщится.

«Скажешь тоже. Был бы он счастливчиком – не оказался бы в армии. Черт побери, с такими-то задатками!.. Остался бы в своей Баварии, сейчас, глядишь, уже сидел бы фаворитом у какой-нибудь графини, носил бы батистовое белье и спускал бы по двести гульденов в карты за вечер. Но ему, верно, какой-то адский шутник шепнул словцо на ухо…»

Я машинально киваю, слушая его.

Я хорошо знаю, как зовут этого демона, искушающего людей, подбивающего их на глупости и неукоснительно требующего расплаты. Его зовут мессир Самоуверенность. Не знаю, в какой части адских чертогов у него воздвигнут дворец, но знаю наверняка, что у него очень высокий чин в адской иерархии, лишь немногим уступающий чину самого архивладыки Белиала…

Год назад, летом сорок третьего года, Гофкригсрат готовился сокрушительным ударом завершить начатую два года назад восточную кампанию, окончательно было завязшую в смертоносных русских снегах. Я до сих пор помню шальную удаль и пьяную истерию, которая мгновенно овладела всеми миннезингерами империи. Рейтары фон Манштейна еще не успели оседлать лошадей и вложить пистоли в седельные сумки, а те уже надсадно горланили, живописуя грядущие победы – горящие костяные башни дикой Московии и миллионы кровожадных дикарей в шкурах, униженно просящих милосердия архивладыки Белиала.

Иллюзия была столь сильна, что ей безотчетно прониклись даже те, кто мало интересовался военным делом. Мне в ту пору нередко встречались кучера, с видом знатоков рассуждающие о мушкетерских терциях нового образца, и почтенные дамы, сроду не изучавшие ничего кроме поваренных книг, сделавшиеся вдруг мастерами осадного дела– все они проявляли трогательное единство на счет того, что уж теперь-то восточные варвары, присягнувшие архиврагу, будут повержены. Требовался лишь один основательный натиск, чтобы обрушить проклятые твердыни Гаапа. Один последний решительный штурм.

Магистратские чиновники принялись озвучивать цифры, такие невероятные и пьянящие, что сами выглядели оглушенными, как от картофельной водки. Каждому бюргеру, вступившему в армию, после победы гарантировалось тридцать тагеверков земли[5], плюс две дюжины рабов-дикарей, плюс освобождение от всех имперских податей на пять лет, плюс прочие немыслимые льготы… Армейские вербовщики в ту пору ходили осоловевшие, похожие на раскормленных амбарных крыс – согласно договору, они получали по талеру от казны за каждого новобранца. Это сейчас они мечутся по углам, тощие и злые, готовые хитростью и угрозами волочь на призывной пункт всякого бродягу, будь он даже последним либлингом…

Потом, много позже, страшной осенью сорок третьего, выяснится, что все было отнюдь не так благостно, как казалось на первый взгляд. Что Гофкригсрат, строя свои стратегические планы, похожие на упоительные опиумные грезы, исходил совсем не из тех цифр, что имелись в наличии, а из тех, которыми украшали бумагу придворные льстецы и нечистые на руку армейские интенданты. Когда дошло до дела, выяснилось, что у нас была лишь половина нормы пороха от необходимого и всего треть фуража. Неудивительно, что прославленные гусары Первого лейб-гусарского полка фон Вартенбурга, те самые, что именовали себя «Тоттенкопф» из-за привычки превращать свои черепа в пугающие стальные шлемы, врезая в них металлические пластины, вместо того, чтобы рубить рассеянные русские порядки, жрали своих лошадей в промерзших траншеях.

Были и другие проблемы, большие и малые. Каждая из них по отдельности не была смертоносной, но все вместе они произвели эффект картечного залпа по изнемогающей в снегах туше германской армии.

Долгое время Гофкригсрат возлагал большие надежды на тяжелые шлахтенбурги нового образца вроде нашего «двести двенадцатого». Закованные в толстую сталь, неподвластную русским пушкам, вооруженные смертоносными двадцатидвухфунтовками, способными громить стены крепостей, как трухлявое дерево, они должны были пройти по полю боя точно непобедимые рыцари, кромсая жалкую русскую пехоту, сметая заслоны, открывая оперативный простор кавалерии. Но вместо этого стали первой жертвой в пасти мессира Самоуверенность, славно пообедавшего германским мясом.

Смертельно опасные на твердом грунте, эти гиганты, способные растерзать в клочья любую бронированную телегу, которую русские осмелились бы выставить против них, сделались заложниками собственной несокрушимости. Большие, тяжелые, неповоротливые, они оказались беспомощны на огромных просторах, где на тысячи мейле вокруг тянутся снега и льды, под которыми укрыты смертельно опасные топи и болота. Русские в своем извечном дикарском коварстве не собирались выходить против них в открытый бой, напротив, охотно наносили удары исподтишка, как гиены. Наши непобедимые рыцари завязали, тонули, в ярости пожирали друг друга и собственную пехоту, гибли на минах, которыми клевреты Гаапа усеивали все вокруг, словом, быстро превратились из великого оружия, призванного стать наконечником смертоносного копья, в тягость, которую армия вынуждена была волочь на своем изношенном хребте.

Не большим подспорьем послужили и адские владыки. Готовясь к летней кампании сорок третьего, Гофкригсрат заручился помощью многих могущественных демонов, которых предстояло спустить на русских, щедро подкупая их свежей кровью, но просчитался и здесь. Из-за бесконечных бомбардировок в тылу, а так же чудовищных размеров воровства, к началу кампании не удалось собрать и пятой части той крови, которая была обещана в дар владыкам Преисподней. Неудивительно, что многие из них, разочаровавшись, вернулись в привычный им климат, другие же и вовсе поспешили перейти на сторону Гаапа, предложив ему свои услуги.

Мы сами старательно выковали тот кинжал, который русские вонзили нам живот.

Какое-то время штабные князьки возлагали большие надежды на иберийский «Голубой Легион», считалось, что он может стать тем смертоносным булыжником, который в конце концов проломит толстый русский череп. Иберийцы давно стяжали себе на полях сражений славу несокрушимой армады, способной вдребезги разбить всякую оборону, так что определенные надежды на них были оправданы. Пусть у них не было особенной выучки, не было тяжелых доспехов или дальнобойных мушкетов, однако были другие достоинства, которые делали их опасными противниками против русских дикарей, прежде всего - чудовищное упорство и нечувствительность к потерям.

Право на зачисление в «Голубой Легион» нельзя выпросить, выхлопотать, выслужить или получить в виде милости, оно может быть даровано только по жребию, но, говорят, счастливчики, которым он выпал, спешат вскрыть себе горло ножом или проломить голову, лишь бы не оказаться зачисленными в этот овеянный славой воинский отряд. Тех, кому все-таки не повезло, соотечественники запирают в хитроумно устроенные железные саркофаги и отправляют на дно ядовитой реки Эбро, несущей свои смрадные воды на Пиренейском полуострове. Никто не знает, что происходит там, на дне, где в вечной темноте копошатся жуткие, похожие на крабов, существа, какие адские чары проникают в их плоть вместе с водой, что медленно просачивается в саркофаг через крошечные, особым образом сделанные, отверстия. Но через неделю, когда саркофаги извлекают на поверхность, процесс преображения уже завершен.

Тела разбухают, приобретая свойственный всем утопленникам голубой оттенок кожи, животы вздуваются, запирая в себе гнилостные газы, белесые глаза, объеденные крошечными плотоядными речными хищниками, проникающими в саркофаг вместе с водой, навеки утрачивают способность выражать осмысленные чувства, да и не остается в глубине этих некротизированных туш, двигающихся слепо и с чавканьем, ничего похожего на человеческие чувства. Не способные ощущать ни страха, ни боли, раздувшиеся и полные затхлой жижи, на поле боя они бредут на противника, легко позволяя мушкетным пулям рвать их гниющие тела – смертельно опасная тяжелая волна, захлестывающая траншею за траншеей…

Все иллюзии закончились в августе сорок третьего, возле дикарского селища под названием Белый Город, названного так, вероятно, из-за цвета своих стен – русские дикари старательно облицовывали их выбеленными пластинами, вырезанными из костей своих врагов. Утопленники двинулись в наступление. И хоть двигались они неспешно, немного покачиваясь, в этой обманчивой неспешности была укрыта смертельная опасность сродни той, что движет волну-убийцу, эту безжалостную пожирательницу галеонов и опустошительницу морских берегов.

Умники из Гофкригсрата рассчитывали, что русские дикари будут раздавлены ее натиском или даже устремятся в самоубийственный порыв ему навстречу (всем известно, эти полузвери не способны строить далеко идущих планов, все их военные успехи происходят вопреки военному искусству, из одной их только животной ярости), однако их ожидания в известной мере оказались поколеблены. Русские не стали пускать в ход ни своих варварских пушек, ни картечи, ни даже ядовитых стрел. Они хладнокровно подпустили «Голубой Легион» почти вплотную – а после обрушили на него чары Махткрафта невиданной силы.

Махткрафт – одна из запретных адских наук, повелевающая всеми энергиями. От той, которая направляет ядра и зовется кинетической, до той, что выедает людей изнутри, превращая в живые скелеты, и вовсе не имеет названия. Температура – одна из разновидностей энергии. Даже самый никчемный школяр, посвященный в азы адских искусств, способен зажечь свечу или разжечь пламя в камине. Но для того, чтобы совершить то, что сделали русские, требовалась дюжина величайших магистров – едва ли столько сыскалось бы во всей империи. Выплеснутой энергии адских чар хватило бы для того, чтобы заморозить любой океан до самого дна.

Вот тебе и русские дикари…

Они обрушили на наши наступающие части чудовищный мороз, по сравнению с которым даже убийственные холода русских равнин показались бы игривыми щенками. Хваленая золингеновская сталь кирас трескалась от этого мороза, делаясь хрупкой, как фарфор. Пехотинцы чернели и погибали в считанные минуты, до последнего пытаясь хватать обожженными холодом губами воздух, превратившийся в смертельный яд. Лошади валились навзничь, как подкошенные. Мощные шлахтенбурги остановились, невзирая на беснующихся внутри демонов – вся их смазка мгновенно замерзла.

По иронии судьбы, хуже всего пришлось «Голубому Легиону», которому была отведена решающая роль в битве, в честь которого столичные миннезингеры уже разучивали победоносные песни. Напитанные водой тела утопленников от чудовищного мороза разлетались вдребезги, как хрустальные фигуры, усеивая почерневшее поле осколками. Эти же осколки калечили уцелевшую пехоту.

Адский демон по имени мессир Самоуверенность сожрал их всех.

Чудовищный холод должен был погубить и армию Гааповых прихвостней, но русские, дикие дети снегов, оказались необычайно стойки к нему. Поросшие густым мехом, опьяненные чудовищными декоктами из мухоморов и медвежьих потрохов, они ударили в наши промерзшие порядки как боевой молот по тонкой ледяной корочке, покрывающей лужу.

В считанные минуты все было закончено.

Наступление, в честь которого зодчие империи уже принялись было лепить победоносные скульптуры, захлебнулось, толком не начавшись, сто тысяч лучших германских солдат остались лежать в далеких полях ледяной крошкой, а император, говорят, был в такой ярости, что умертвил отравленным стилетом Роберта фон Грейма, командующего кампанией.

О да, я вполне могу представить, отчего неизвестный мне Валентин Вайгель, писанный красавчик и сердцеед, отправился в армию в сорок третьем. Прельщенный посулами вербовщиков и воображаемым звоном гульденов, он наверняка видел себя покорителем русских орд – и лишь по счастливому стечению обстоятельств не угодил под Курск…

«…правде сказать, мы не держали на него зла, - увлекшись рассказом, Болдт даже не обращает внимания на то, слушает ли его хоть кто-нибудь, - Валентин был славным парнем и верным товарищем. А его страсть… Да кто из нас не воспользовался бы возможностью, если бы судьба одарила его подобным образом? Верно?»

Я киваю, стараясь изобразить на лице искреннюю заинтересованность и замести все следы того, где побывало мое воображение за последние минуты. Впрочем, можно было не опасаться. Болдт обладает свойственной всем болтунам привычкой опьянять себя звуками своего голоса и способен токовать как влюбленный глухарь на току.

«Валентину повезло, он не угодил на Восточный фронт, но и не сказать, чтоб вытащил удачную карту – попал в орудийную обслугу. А там сам знаешь, какой хлеб. Хоть и считаемся пушкарями, а труд – грязный и тяжелый, как у последних кочегаров или истопников. Вечно весь в порохе, в грязи, в копоти… Но Валентин не унывал, он вообще был парнем бойкого нрава. Пока нас швыряло по Саксонии, в каждом городке, где мы останавливались, добывал себе теплую кроватку – и не пустую. Где модистка, где швея, где офицерская жена, где – просто почтенная бюргерша… Мы уже делали ставки, когда он доберется до какой-нибудь генерал-губернаторши, но случилось забавнее – нас перевели в Ильзенбург».

Болдт выжидающе смотрит на меня, ожидая какой-то реакции, но его ждет разочарование – я никогда не считал себя знатоком Саксонии.

«И что?»

«А то, что от него всего полтора мейле до проклятой горы! Полчаса на лошади».

«Правду говорят, что там скверно пахнет?»

Болдт кивает.

«Хуже чем пахла гнилая нога моего дядюшки. Проклятая гора усеяна алхимическими лабораториями, точно язвами, они все извергают ядовитую дрянь днем и ночью. И это не считая университетских лабораторий, которые тоже пахнут не кельнской водой. А еще чертов город напичкан тысячами юных шлюх, воображающих себя большими знатоками адских наук, и каждая из них по-своему портит воздух – если не духами, то демоническим потом после случки или иной дрянью…»

«Значит, видел ведьмочек вблизи? Какие они?»

Болдт некоторое время рассеянно чешет затылок уцелевшей пятерней.

«Врать не стану, хороши. По крайней мере, те из них, что на первом-втором круге обучения и еще не успели войти во вкус ремесла. Бывают чертовски премилые – если не вышибают себе зубы, не украшают лицо шрамами, не сдирают себе скальпа, не вырезают глаз…»

«Да понял я, понял!»

«Самые хорошенькие – из ковена «Орден Анжель де ля Барт», их еще кличут «бартиантками». На вид – ну сущие куколки! Платья, кринолины, шляпки, изысканные манеры, длинные ресницы, лукавые взгляды, изысканные манеры… Ну чисто императорские фрейлины на выезде! Щебечут на всех мыслимых языках, играют на арфе, пишут стихи, танцуют бергамаску, павану и гальярду, вышивают золотом по шелку, поют, читают философские трактаты, мало того, каждая в совершенстве владеет семью свободными искусствами – риторикой, грамматикой, диалектикой, геометрией, музыкой, демонологией и алхимией».

Я издаю протяжный и весьма фривольный свист.

«Ну и чего ты замешкался? Хватал бы и тащил под венец, пока не разобрали!»

Болдт лишь хмыкает.

«Такую схватишь… Хорошо, если просто руки лишишься! В Броккенбурге их кличут не только «бартиантками», но и «паучихами» и, поверь мне, Мюллер, не случайно. Они выглядят невинными куколками, это верно, но каждая из них могла бы служить дуэньей при Екатерине Медичи[6] и каждая смертоноснее демона. В их кружевах и рюшах всегда спрятаны отравленные стилеты, каждая может убить человека так же легко, как прихлопнуть муху. Прирожденные интриганки, они плетут ядовитые сети такой сложности, что впору удивиться даже адским владыкам, которые упражняются в этом искусстве миллионы лет, а уж если решают сжить со свету какую-нибудь соперницу – та может сама нырнуть головой вниз в городской ров, ее уже ничто не спасет!»

«Прелестные создания».

«И не говори! Я бы к таким не подошел бы даже имея в каждой руке по взведенному пистолю, но Валентин… Черт, у него глаза аж загорелись. Повеса! Мартовский кот! Не успели мы расседлать офицерских лошадей, как он уже смазывает воском усы и мурлычет свою извечную песенку:

Я – раб любви, я – раб любви

Парам-пам-пам-пам-пам

Любовный пыл у меня в крови

Парам-пам-пам-пам-пам!»

Ты считал меня развратником, Мюллер, но поверь, по сравнению с этим парнем я выглядел записным скромником, держащимся за материнскую юбку. Иногда мне кажется, он в самом деле был слепым рабом своей страсти, пленником, покорным точно флюгер. Куда поворачивался его хер, туда его и несло…»

«Вы не пытались его отговорить?»

«Пытались. И не раз. Объясняли, что связываться с ведьмой – себе дороже. Даже те из них, что выглядят невинными и хорошенькими, опасны как взведенный волчий капкан, кроме того, они все поголовно безумны. Старый добрый Брокк – мастер пожирать рассудок, приятель. Ему требуется не больше года, чтобы превратить вчерашних девчонок в кровожадных, безумных и одержимых всеми мыслимыми пороками адских исчадий! Но куда там… Валентину непременно захотелось проверить, каковы ведьмы в постели. Чертов дамский угодник! Гусар! Единственным способом удержать его в казарме было бы оскопить его, но на эти меры, как ты понимаешь, мы пойти не могли. Так что все случилось по его желанию».

«Значит, он таки подцепил себе красотку?»

«Можешь себе представить, не прошло и двух дней. И не какую-нибудь скромную ведьмочку, еще вчера помогавшую матери стирать белье, нет. Адские владыки свели его с хозяйкой «Мертвых Лисиц».

«Кто это? Я не разбираюсь в ковенах».

Болдт морщится.

«Стая гиен – как и все прочие. Не такие роскошные как «бартиантки», не такие безумные как «Чертовы Невесты» или «Готландские Девы», однако… Я видел парочку из них издали – поверь, Мюллер, там есть, на что посмотреть. Черт, при виде них даже Джованни Карестини[7] судорожно проверил бы свои погремушки! Они одевались в платья, отороченные рыжим мехом и красили волосы хной с уксусом, подражая беспутной Каролине Бауэр[8]. Они кувшинами пили вино со спорыньей в самых дешевых кабаках Броккенбурга и, перепившись до помрачения, танцевали безумные звериные танцы. Они походили на свору хорошеньких лисят, но если дело доходило до драки, живо натягивали на свои тонкие пальчики кастеты, брали в руки ножи – и весь город еще несколько дней с ужасом и восхищением обсуждал их похождения. Они дрались на улицах, заводили любовников и любовниц, изводили магистрат поджогами и грабежами, давали балы, грызлись друг с другом и прочими суками, проигрывались вдрызг, разоряли лавки, курили дрянной табак, шельмовали в карты, раскраивали после занятий друг дружке головы кистенями в переулках…»

«Потрясающе, - замечаю я сухо, - Из такой в самом деле может получится превосходная спутница жизни и достойная супруга. Твой Валентин нимало не прогадал».

Болдт смотрит на меня с явственным отвращением на лице.

«Ты сухарь, Мюллер, - вздыхает он, - Такой же сухарь, как Бобби Волль. Чертовы лисички были опасны, дерзки, но каждая из них была такой горячей любовницей, что ни одна кровать в Броккенбурге не могла бы выдержать их прыти. Они ведь и любили так же жарко, как жили, смекаешь? А Валентина дернуло сцепиться не с кем-нибудь из них, а с их старшей сестрой, главой ковена. Ее звали Гумма».

Вновь Бобби Волль! Иногда мне кажется, что он не покинул экипаж Черного Барона, что он спрятался в потайном углу шлахтенбурга и тенью крадется за моей спиной. Что бы я ни делал, его имя вспыхивает время от времени само собой, как бледная предрассветная звезда. Но сейчас мне нет до него дела, неказистая история Болдта, которую он старательно уснащает нелепыми деталями, неожиданно захватывает меня. Я ведь и сам слышал множество пошлых историй о распущенных броккенбургских девчонках…

«Прелестное имя. Так ее называла любящая матушка[9]?»

Болдт устало морщится, ему не до смеха.

«Очень остроумно, Мюллер. Чтоб ты знал, ведьмы из Броккенбурга не используют настоящих имен, как наш мессир. Оно и понятно. Попади твое имя не в те руки, иди знай, что может выйти… Они нарочно берут самые грязные прозвища – Поганка, Катаракта, Требуха… Эта вот звалась Гумма. Я видел ее ровно один раз в жизни и, можешь поверить, мне хватило. Молодая, дерзкая, статная… Как…»

Я все-таки не могу удержаться от смешка.

«Как лошадь, а? Дерзкая молодая лошадка?»

«Нет, - серьезно и тихо отвечает Болдт, - Как адская лисица. Глаза желтоватые, бесстыжие, с прищуром, как у опытных хищников. Мёд, золото, смола… Нос разбит вдребезги чьей-то палицей, кое-как сросся, но, удивительное дело, ее это не портило, даже наоборот. У нее и волосы были как шерсть – жесткие, свалявшиеся, нарочито небрежно обстриженные… Знаешь, у меня было много девиц, самых разных, бывали и такие, которых ты назвал бы красавицами. Покладистые, упрямые, смышленые, знойные, ласковые, гордые… Ни в одной из них я не встречал этой жуткой, сводящей с ума смеси – бесхитростное и грубое животное начало в сочетании с хмельной, как старое вино, страстью… Она выглядела как небрежный хищник, и черт возьми, была им!»

«Значит, ваш Валентин угодил ей в когти?»

«Точно самоуверенный цыпленок. Впрочем, не могу сказать, будто он сделался беспомощной добычей, у него всегда была странная власть над женщинами. Да мы и не были свидетелями их счастья – в нашей учебной части вообще старались не соваться в Броккенбург, так что одним адским владыкам известно, по каким законам проистекал этот роман. Знаю только, что тек он недолго – всего две недели».

«Так быстро?»

«Валентин предпочитал блиц[10] всем типам партий, - отвечает Болдт с кривой усмешкой, - Иногда мне казалось, что в нем уживаются одновременно Казанова и Капабланка[11]. Уже через неделю, когда мы драили офицерскую упряжь, он отозвал меня в сторонку и тихонько сказал: «Ну, баста. Партия была горячая, но пришло время подводить счет». Я изумился. По всему выходило, что Валентин решил дать своей ведьме отставку, причем не самым благородным способом. Как по мне, с таким же успехом можно шутить с голодной рысью, сидящей у тебя на шее. Но Валентин, кажется, сменил так много любовниц, что отвык воспринимать своих пассий всерьез. Снова завел старую пластинку про раба любви, парам-пам-пам-пам-пам, и все в этом духе. Судя по всему, он вполне пресытился страстью дикой лисицы и теперь подумывал подыскать себе товар посвежее. Дурак. Повеса».

Я киваю.

Говорят, нечто похожее происходит на исходе жизни со многими заслуженными и уважаемыми императорскими демонологами. Годами окружающие себя надежной защитой, повелевающие легионами демонов, они так свыкаются со своим положением, что перестают воспринимать адских созданий как смертельную опасность. Расслабляются, забыв о том, что в их искусстве осторожность – это и кольчуга и клинок. И гибнут, растерзанные демонами, зачастую не грозными, внушающими ужас, адскими владыками, а их жалкими слабосильными отпрысками.

«Отшить ведьму! – я издаю немного нервозный смешок, - Похоже, у этого парня были такие железные потроха, что их можно было бы использовать вместо откатных талей[12]! Что дальше?»

Болдт замолкает и некоторое время рассеянно пожевывает травинку. То ли припоминает детали, то ли придумывает их на ходу.

«Дальше… Я пытался его отговорить, понятно. Мол, если уж угораздило связаться с ведьмой, не чиркай кресалом, можешь высечь больше искр, чем ожидал, но куда там… «Ты ни черта не смыслишь в женщинах, Гюнтер, - самодовольно сказал мне Валентин, закручивая свои проклятые усы, - Они все внутри устроены одинаково, как куриные яйца. Уверяю, эти девчонки может и привыкли считать себя ведьмами да якшаться с демонами, в глубине души ничем не отличаются от любых прочих. Уверяю тебя, самое большее, что я получу при расставании помимо рыданий – дюжину-другую неизобретательных проклятий и ведро-другое слёз!»

«Весьма… безрассудно с его стороны».

«Я думаю, наш Валентин просто не представлял, с какими материями имеет дело. Будь это обычная модистка или даже баронеска, все в самом деле могло бы закончится, самое большее, плевком на форменном дублете. Но там, в Броккенбурге, такими вещами не шутят. Молоденькие сучки зачастую готовы раскроить друг дружке череп за один косо брошенный взгляд, неудивительно, что романы в тех краях часто обставляются с большим количеством алых декораций… На следующий день Валентин исчез. Вечером ушел к своей мадам, да утром так и не объявился».

«Ого!»

«Тогда, в сорок третьем, у полковых офицеров еще не было привычки списывать солдат, подчас целыми сотнями, как старые подковы, - на лице Болдта появляется невеселая усмешка, - Так что его исчезновение наделало порядочно шуму. Помню, заявившийся в казарму хауптман рвал и метал, точно разъяренный демон. Найти! Допросить! Отдать под трибунал! Кажется, он всерьез подозревал Валентина в дезертирстве. Ерунда, конечно, у него и мысли такой не было. Ну, по горячим следам, мы сами учинили следствие – уж как умели. Койка Валентина оказалась пуста, солдатский сундук со всем содержимым - на месте…»

«Значит, он не намеревался бежать, верно?»

«Блестящая догадка, мадемуазель де Скюдери[13], - ядовито усмехается Болдт, - А то мы бы сами не догадались! Разумеется, он никуда не сбегал. Он пропал в ту ночь, когда намеревался порвать с ведьмой, и надо быть кромешным тупицей, чтобы не понять связи. Впрочем, для очистки совести мы какое-то время мы рассылали поисковые партии по злачным местам Броккенбурга. Тоже по-своему жуткое путешествие. Были вполне милые заведения, мало чем отличные от трактиров и кабаков Берлина, но были и такие, куда я нипочем бы не зашел без пары взводов мушкетеров за спиной…»

«И, конечно, вы его не нашли?»

«Не очень и рассчитывали, по правде сказать. Скорее, тянули время. Было ясно, если Валентин пропал, надо идти к ведьмам. К чертовым «Мертвым Лисицам». Где еще ему быть? Три дня мы переворачивали чертов Броккенбург вверх ногами, много всякой дряни увидели, включая такие вещи, которых я и вообразить-то не мог, но только не Валентина. Пропал, точно в воду нырнул. Три дня поисков, вообрази себе… И тогда даже самым тупым из нас стало понятно, что надо идти к ведьмам».

«И вы пошли?»

Болдт криво усмехается.

«Я пошел. Мы бросили жребий, и в этот раз адские владыки не были ко мне благосклонны. По счастью, идти в их замок не пришлось. У каждого ведьминского ковена есть, знаешь ли, свой собственный замок, хотя зачастую это всего лишь кусок древнего камня или старая мельница, битком набитая крысами… Черт, в замок я бы не сунулся даже если бы меня прикрывала вся наша батарея двенадцатифунтовок! Только вообрази, тринадцать сук в одном месте… Бр-р-рр! Нет, по счастью, госпожа Гумма квартировала отдельно – снимала небольшой домишко в Оберштадт – это район на самом верху проклятой горы Броккен, где воздух почище и не так насыщен магическими миазмами. Очень мне не хотелось туда идти, Мюллер. Но из уважения к старине Валентину, с которым мы вроде как считались приятелями… В общем, надел кольчужку под дублет и пошел. Хотя толку от той кольчужки – что от носового платка…»

Я задумчиво киваю, размышляя о том, как обманчивы могут быть личные впечатления. Болдт никогда не казался мне завзятым храбрецом, способным на подвиг, но пойти в одиночку к главе ведьминского ковена, которая наверняка находится не в самом добром расположении духа... Для этого определенно требуется внушительный запас внутренних сил – куда больший, чем можно предположить у обычного бабника.

«Рассказывай, не томи».

Болдт отводит взгляд.

«Хотел бы, да тошно говорить… Даже сейчас, год спустя, только вспоминаю – желудок наружу рвется. Словно болотной воды хлебнул… Ну, пришел я, значит, к мадам Гумме. Домик, представь себе, весьма милый, даже симпатичный, вроде тех, что у нас в Бремене держат почтенные бюргерши – никаких тебе заточенных пик вокруг, дохлых летучих мышей, охранных демонов. А сама Гумма…»

«Ну!»

Болдт зачем-то потирает шею между ключицами.

«Она лишь открыла мне дверь – и я ощутил себя так, словно мне растерзало грудь залпом картечи из тромблона в упор. Она даже не удосужилась натянуть домашнего платья, была в одной сорочке и панталонах, словно минуту назад выбралась из постели. Беспечный и дерзкий хищник, с интересом выглянувший из норы. Ее лицо было истерзано чужими поцелуями и обильно покрыто кровоподтеками и царапинами – словно она побывала одновременно в жестокой уличной драке и безумно страстной оргии. На кого она уж точно не была похожа, так это на разбитую скорбью девушку, прорыдавшую всю ночь. Видимо, расставание с Валентином не так уж сильно повлияло на нее, и я подумал, что это добрый знак. По крайней мере, она не разорвет меня в клочья с порога».

«Как бы то ни было, на твоем месте я бы не стал пить кофе в этом доме, - бормочу я себе под нос, - Иди знай…»

«Из рук этой чертовки я выпил бы даже соляной кислоты, - невесело усмехается Болдт, - Не успел я отрекомендоваться и сказать, кого ищу, как она уже тянет меня за рукав внутрь. «Прошу, господин воин, в мой кабинет, там и обсудим». Кабинет!.. Черт побери, в жизни не придумал бы более нелепого названия! Этот ее «кабинет» выглядел так, словно его делили пополам две персоны, вынужденные жить сообща – развратница Вильгемина Энке[14] и разбойница Черная Мария[15]! Растерзанная кровать под легкомысленным шелковым балдахином – и стойка с голландскими мушкетонами неподалеку. Огромный дамский тремуссоир[16], больше смахивающий на осадное орудие – и множество изрубленных шпаг, словно побывавших в огромной мясорубке. Изрубленный топорами шкаф – и внушительная коллекция пробок, внутри которых извивались крохотные демоны, таких, знаешь, специальных пробок, которые развратницы вставляют себе в…»

«Я понял! – цежу я сквозь зубы, - Не ребенок».

Болдт хмыкает.

«Я лишь пытаюсь передать, на что это было похоже. На казарму, в которой обосновался полк проституток. Или на разбойничье логово, объятое похотью и развратом. Я, знаешь, сам никогда не был скромником, но тут даже у меня челюсть отвисла. Какие-то невероятные наряды из полупрозрачного шелка и перьев, кастеты в заскорузлой крови, фантастические маски неведомых существ, сломанные копья, кожаная сбруя по образцу конской, какие-то ножи, подвязки, мятые доспехи, чулки… Но больше всего меня напугал ее лусткнехт[17]».

«Кто-кто?»

«Лусткнехт! – с непонятным мне раздражением бросает Болдт, - Черт, я и забыл, из каких ты краев! В твоем городе, небось, до сих пор думают, что девку можно ублажить в кровати, если потереть ей пятки ослиным салом или…»

Меня подмывает бросить что-то оскорбительное в ответ, но я старательно прикусываю язык. Мне хочется дослушать историю до конца.

«Я из Любека, а не из Шильды[18], - бормочу я немного уязвленно, - Между прочим, в наших краях появились первые бордели!»

Болдт некоторое время задумчиво смотрит на меня, шевеля губами. Словно ему в голову пришла какая-то неожиданная мысль, потом неохотно поясняет:

«Лусткнехт. Это как… В общем, это такой механический болван в человеческий рост, заводная кукла с большим хером. Богатые бюргерши держат их в спальне, и поверь, вовсе не для того, чтобы взбивать сметану! Когда их муженьки так устают, ходя по соседкам, что не в силы донести домой ни капли, или же слишком стары…»

«Да понял я!»

«Обычно их делают поизящнее. Обивка из мягкого выбеленного шелка, чтоб походила на человеческую кожу, набивают чем-то мягким, например, надушенной духами ватой. Обряжают в какую-нибудь ливрею, сооружают парик… Некоторые лусткнехты вполне могут походить на людей, если не приглядываться. Внутри у них простенький заводной механизм или даже склянка с демоном, если хозяин побогаче. Такие не только дергаются в кровати, но даже сносно умеют ходить, извергают из себя пару-другую напыщенных любовных фраз, моргают глазами… Как по мне, херня все это. Мне приходилось видеть несколько вполне милых экземпляров, которые напоминали набитое чучело с хером, но этот… В жизни не встречал ничего уродливее!»

«Что, недостаточно изящен для тебя?» - язвительно осведомляюсь я.

Болдт лишь морщится.

«Настоящее чудовище. Эта кукла была облачена в полный латный доспех с кирасой и глухим шлемом-бургиньотом, при каждом движении издавала чудовищный скрежет и бродила по комнате с грацией пьяной осадной башни, да еще что-то нечленораздельно бормотала себе под нос. Видел бы ты ее! Над ней, верно, работал безумный скульптор, одержимый похотью во всех ее известных формах, потому что доспехи были украшены таким количеством разнообразных анатомических деталей, что хватило бы на роту солдат. Женские груди, большие и маленькие, были вычеканены с воистину дадлеровским[19] мастерством, выпирая в самых неожиданных местах. Херы топорщились точно пики и, поверь мне, воображение наделило многие из них самыми причудливыми чертами, совершенно чуждыми человеческой природе. Какие-то прочие штуки, к которым мне и присматриваться было тошно – завитые винтами, с резьбой, с прорезями, с иголками…»

«Ну и дрянь!»

Болдт угрюмо кивает.

«Мне самому сделалось не по себе, тем более что чертова железяка принялась ходить вокруг меня, скрежеща и вращая всеми своими штуковинами. Ни дать ни взять, взялась за романтическое ухаживание… в ее понимании… Еще и напевала что-то себе под нос, точнее, гудела! Гумма со смехом отвела ее в чулан. «Это Щекотун, мой доверенный друг и наперсник[20], - заявила она, нимало не смущаясь, - Не вините меня, добрый воин! В этом городе слишком длинные ночи, а человеческая плоть так слаба и несовершенна!»

Я фыркаю.

«И ты не соблазнился? Не узнаю тебя!»

Болдт лишь сплевывает на землю.

«Иди ты нахер, Мюллер. Я как эту суку увидел, покрылся испариной, ледяной и раскаленной одновременно. Опасная как сколопендра, мягкая, как лисий мех… Ну его к черту, думаю. Стою перед ней, вытянувшись, как на плацу перед фельдфебелем, едва зубами не звеню… Спрашиваю про Валентина и, представь себе, ровным счетом ничего она про него не знает. Был у нее три дня тому назад, распрощался, отбыл восвояси, а она не какая-нибудь мокрощелка, чтобы томиться из-за этого. Спрашиваю, куда бы он мог направиться, тоже нет ответа. В этом городе каждый волен направляться в свою сторону, говорит, а сторон здесь так много, что не обозначить ни на одной карте. Спрашиваю, не угрожает ли ему опасность, а она скалится, зубы точеные показывает… Воистину, все ведьмы – суки! Тут я набрался духу – словно в могилу заглянул – и спрашиваю, не причиняли ли вы, часом, мейстерин хекса, какого-нибудь зла моему другу?»

Я хмыкаю.

«Смельчак!»

Болдт вяло улыбается в ответ.

«Ну, думаю, тут-то тебе и крышка, Гюнтер Болдт. Сейчас она разъярится – и превратит тебя в жаренную лягушку. Или еще чего похуже. Может, даже не самолично. Свистнет своего Щекотуна, чтоб его, а у того в руках силищи что в кузнечном прессе, пополам разорвет… Но вижу, не злится. Только посмеивается по-лисьи. Нет, говорит, ровным счетом никакого зла я вашему другу не причиняла, клянусь именем моего адского патрона, герцога Барбатоса. Пожалуй, я даже оказала ему великое благо – уж сделала всяко больше, чем любая обманутая им женщина… Тут она расхохоталась, да так, что у меня все связки в теле узлом скрутило».

«И ты…»

«Вернулся в казарму, не солоно хлебавши, - неохотно говорит Болдт, - Что мне еще оставалось? Я под ее взглядом шевельнуться лишний раз боюсь, не то, что допрос устраивать… Хауптман, как узнал, с кем Валентин яйца крутил, тоже пыл враз потерял. Броккенбург, чтоб ты знал, вольный университетский город, не подчиняющийся имперским законам, у него на всё свой закон. Ладно бы еще офицер погиб, ради такого дела можно было бы магистратским фазанам перьев подергать, но жалкий кнехтман? Их каждый месяц от холеры да тифа две дюжины отходит… К тому же, даже на счет смерти с уверенностью сказать нельзя, так как никаких улик нет. Да и какие тут улики… Был человек – и нету».

«Паршиво».

«Паршиво, - соглашается Болдт, ковыряя каблуком землю, - Неделю мы с ребятами места себе не находили. Валентин, пусть и был кобелем, каких свет не видывал, все-таки считался нашим приятелем, со многими в полку успел сдружиться. А тут, выходит, что мы ведьмам просто так все спустили. Вот тебе и боевое братство, вот тебе и порука… А ну как окажемся мы вскоре в единой терции, плечом к плечу, под русскими ядрами, как тогда на товарища положиться?.. Словом, семь дней мы мучались, а на восьмой день я снова оказался в Оберштадте, на вершине проклятой горы Броккен. Но в этот раз уже не при свете дня, а ночью. И с полным комплектом отмычек, которые мы на скорую руку выковали в полевой кузне».

«Ах ты дьявол!»

Я невольно ощущаю уважение. Сунуться ночью, одному, в прибежище ведьм, да еще с таким умыслом… У меня бы не хватило духу. А у Болдта, выходит, хватило. Что ж, еще одно подтверждение тому, что Черный Барон не набирал кого попало в свой экипаж. Может, и во мне он что-то рассмотрел?..

Болдт кисло улыбается.

«Мы знали, что в эту ночь старшие ковены устраивают бал… Ну как бал – обычная в тех краях оргия, пережить которую простому смертному почти невозможно. В перерывах между бергамаской и игрой в шарады там происходит такое, что даже если дотянешь до утра, рассудок будет поврежден настолько, что превратишься в пускающего слюни идиота. Как бы то ни было, лисьи сестрички были в числе приглашенных и их сука-предводительница тоже. Как выяснилось, я зря захватил с собой отмычки. Дом мадемуазель Гуммы был защищен не замками и не охранными демонами, про которых ходило немало омерзительных историй, а чем-то куда более серьезным – ее собственным именем. Ни одна душа в Броккенбурге не рискнула бы наведаться к ней без приглашения. А я вот рискнул…»

«Ну и что ты искал там, скажи на милость?»

Болдт пожимает плечами.

«Сам не знаю. Быть может, какие-то вещи Валентина, которые подтверждали бы его недавнее присутствие. А может… Может, его бездыханное тело, неглубоко зарытое в палисаднике. Или ведьминский дневник с чистосердечным признанием… Дом был пуст, так что я зажег потайной фонарь, забрался в ее кабинет и принялся шарить повсюду, точно ночной вор, обмирая от каждого шороха. Поначалу улов был так себе. Я нарочно запасся рукавицами из толстой воловьей кожи, но, веришь ли, даже с ними я не осмеливался прикасаться ко многим вещам, обнаруженным в шкафах, ящичках и сундуках. Зеркало с костяной рамой, в отражении которого я видел свое собственное лицо, ободранное до кости, ухмыляющееся и подмигивающее. Свечи из жира неизвестных мне существ, пахнущие столь резко, что темнело в глазах. Шелковые подвязки. Выщербленные ножи, не единожды бывавшие в деле. Куклы, сшитые из человеческой кожи, набитые конским волосом. Драгоценные камни, внутри которых танцевали и плавились жуткие тени. Модные шляпки и пошлые бульварные романы. Куски неизвестно чьих кирас и доспехов, оплавленные в огне. Надушенное дамское белье, и весьма развратное. Всякого рода игрушки, которыми едва ли кто-то позволил бы играться детям…»

«Мог бы захватить с собой мешок, - хмыкаю я, - Набрал бы столько добра, чтоб до конца дней завязать с военной службой».

Болдт шутливо бросает в меня камешком.

«Заткнись, Мюллер. Мне кажется, все это время за мной наблюдали – невидимые духи или демоны или черт знает, кто… Умыкни я хоть одну булавку для волос, конец моих дней наступил бы еще до рассвета!»

«Но ты…»

«Нет. Ничего не нашел. Среди всех залежей лисьего хлама мне не попалось ничего, имевшего отношения к Валентину. Ни его отрезанных ушей, к примеру, ни прочих… сувениров. Возможно, ведьма и не лгала, возможно, она в самом деле легко отпустила его, а дальше… Мало ли при каких обстоятельствах обычный человек может пропасть в чертовом городе на вершине проклятой горы? Этот город пожирает людей тысячами… Провозившись до рассвета, я ушел оттуда, тщательно прикрыл дверь и более никогда не был в Броккенбурге. Надеюсь, не побываю и впредь».

Мы молчим, думая каждый о своем. Болдт ковыряет каблуком землю, суетящихся в траве, я без всякого смысла разглядываю небо. Слишком чистое, чтобы представлять опасность. Я уже научился разбираться в облаках – если в воздухе висят британские «птички», на горизонте быстро появляются кроваво-красные сгустки, истекающие ядовитым дождем.

«Но ты не начал бы рассказывать эту историю просто так, верно?»

«Пожалуй. Видишь ли, я в самом деле нашел Валентина, но…»

«Рассказывай до конца!»

Болдт подчиняется, хоть и видно, что этот рассказ тяготит его. Верно, он уже тысячу раз пожалел о том, что открыл рот.

«Под конец, когда до рассвета оставалось не более часа, а поиски мои оставались все так же бесплодны, мне показалось, что я слышу звук. Ритмичный негромкий звук, какой обычно рождает музыка. Словно кто-то глухо напевает сквозь зубы. Возможно, фонограф с музыкальным кристаллом, подумал я, я часто видел такие штучки в Броккенбурге, но тут… Звук был глухим и приглушенным, он определенно доносился из чулана. И я…»

«Черт тебя подери. Господин Щекотун?»

Болдт кивает.

«Он самый. Чудовище, бывшее в услужении у Гуммы. С трудом ковыляющий голем, заточенный в рыцарские доспехи, похожий на воплощение похоти и разврата. Мне определенно не стоило открывать чулан. Эта штука наверняка могла бы проломить мне череп одним небрежным движением. Силы в ней было изрядно, ведь известно, что ведьмы неутомимы во время случки… Но эта мелодия… Парам-пам-пам-пам-пам!.. Я готов был поклясться, что где-то уже слышал ее. И я открыл дверь».

«Черт!»

«Господин Щекотун стоял там, недвижимый, как мишень на полигоне. Возможно, спал. Только члены его подергивались, воображая, должно быть, привычную работу. Все эти штуки – с шипами, изогнутые как щупальца, противоестественные, все эти женские груди и бесстыдно вырезанные в металле отверстия… В жизни не видал куклы отвратительнее. Но звук… Чертов звук! Сейчас, в ночи, я уже отчетливо слышал это и разбирал мелодию:

Я – раб любви, я – раб любви

Парам-пам-пам-пам-пам

Любовный пыл у меня в крови

Парам-пам-пам-пам-пам!»

Я со злостью кидаю камешком в раттеншина, подбирающегося к шлахтенбургу. Трусливый хищник опрометью бросается прочь, так и не утащив кусок бечевки, на который уже положил было глаз.

«Он мог услышать песню от Валентина и механически повторять. Или…»

«Нет, - Болдт качает головой, - Я тоже подумал об этом. Но за забралом я разобрал кое-что. Человеческие глаза. Голубые, как небо над Нюрнбергом».

«Твою мать!»

«Едва ли она обрадовалась бы моим похождениям, - вяло отшучивается Болдт, - Короче, я набрался духу, взял нож, поддел пластину и открыл порядком приржавевшее забрало шлема. И почти не удивился, увидев за ним лицо Валентина».

«Дьявол! - я сам не замечаю, как стискиваю кулаки, - Так он…»

«Кому-то пришлось порядком постараться, чтобы втиснуть его в этот доспех. Он был велик и хорошо сложен, я уже говорил об этом. Череп треснул, один глаз почти вывалился из глазницы. Из ощерившегося рта вытекала слюна. Он был жив, но… Едва ли осознавал происходящее. Просто напевал. Парам-пам-пам-пам-пам. Что ж, в некотором смысле он в самом деле получил того, что просило его естество. Стал рабом любви».

Я не знаю, что сказать, потому бессмысленно ворошу травинки. Болдт ковыряет каблуком землю.

«Я вернулся в лагерь к рассвету. Не стану скрывать, среди наших было много горячих голов. Кое-кто предложил запастись ламповым маслом – и сжечь проклятую ведьминскую конуру. Некоторые даже хотели взяться за мушкеты и издырявить чертову лисицу вместе со всеми ее приспешницами, но… Думаю, ты догадываешься, что нас ждало бы после такого. Офицеры, не колеблясь, выдали бы нас городскому магистрату, а уж тот, надо думать, проявил бы изрядное воображение по части наказания. Это ведьминский город, он служит ведьмам, хоть и пожирает их без числа, сожрал бы и нас подчистую. Так что мы… Не сделали ровным счетом ничего. Кажется, поклялись в вечной мести «Мертвым Лисицам», но и то без вдохновения, так, для порядка... Еще через две недели мы завершили обучение и покинули город. В сорок третьем году много где нужны были пушкари…»

Возможно, Болдт ждет слов утешения или ободрения, однако, пытаясь их найти, я словно запускаю руку в пустой прохудившийся кошель, где нет ни одной монетки. Да и так ли я хочу что-то сказать? Судя по тому, с каким отстраненным видом Болдт предается своему занятию, разговор закончен и мое общество его только тяготит. Возможно, он рассчитывал на облегчение, рассказав мне все это, но облегчения не произошло. Он лишь выпустил в окружающий мир несколько жгущих его изнутри искр.

Я прочищаю горло.

«Слушай… Все хотел спросить. За каким чертом ты вообще прикоснулся к «Ротиннмуннуру»? Ты же знал, что он опасен в это время, ты служишь с ним дольше меня, ты должен был…»

Болдт переводит на меня равнодушный взгляд.

«Не знаю. Нашло что-то. Мне, знаешь, вдруг показалось, что на броне у него нарисована девица – смазливая такая, обнаженная… Я хотел счистить грязь, чтоб разглядеть, только и всего. Наверное, морок. Помешательство. Так бывает от усталости».

«Да, - киваю я, - Наверное, бывает. Ну, я пошел… Хочу еще пройтись в восточную сторону для очистки совести. Мне кажется, там на земле есть не стершиеся отпечатки копыт…»

«Иди, - отзывается он равнодушно, - Иди, Мюллер. Если тебя сожрет какой-нибудь британский демон, надеюсь, от тебя у него случится изжога. Кстати… Вот еще забавная вещь, о которой я подумал. Бобби Волль».

«Что?»

«Он ведь тоже был из Любека. Твой земляк, выходит».

Возможно, в другое время это в самом деле показалось бы мне забавной штукой. Но не сейчас. Сейчас я хочу побыстрее отойти прочь, чтобы не видеть Болдта. А тот, кажется, даже не замечает моего ухода.

А может, мне изобразить на броне архивладыку Белиала?

Будь у меня среди экипажа «двести двенадцатого» тайный недоброжелатель, наверняка заподозрил бы меня в льстивом желании выплеснуть верноподданические чувства, но мною движут совсем другие мотивы. Лик архивладыки, вырезанный в стали, пожалуй, смог бы нас хоть немного воодушевить. Некоторое время я вожу пальцем по холодной обшивке, мысленно намечая контуры, словно это не палец, а острое жало штихеля, вгрызающееся в металл. Вспоминаю классические формы, виденные мной в Любеке, с детства въевшиеся в память, восстанавливаю детали…

Адские владыки редко являют себя смертным, даже самым достойным, облаченным коронами и регалиями – их истинный облик столь немыслим, что хрупкий человеческий рассудок разлетится, точно кофейная чашечка под копытами тяжело груженого коня. Но даже те облики, которые они вынуждены принимать, чтобы не свести нас с ума, могут быть чертовски сложны для воплощения в любом виде.

Герцог Абигор является своим смертным вассалам в облике прекрасного рыцаря на крылатой лошади, при этом один глаз у него из голубого мрамора, второй из скисшего молока, а доспехи – из утренней зари. Граф Моракс предпочитает облик огромного быка с лицом человека, который истекает мёдом через множество язв по всему телу. Маркиз Ронове и вовсе является в виде сорока четырех мертвецов, сросшихся друг с другом ребрами и танцующих дьявольские танцы…

Архивладыке Белиалу нет нужды представать перед смертными в облике сказочных чудовищ, чтобы внушить трепет. Он не терпит тонких образов и метафор, в которые, точно в изысканные шелка, облачаются его младшие собратья, мелкие адские владетели. Он сам – самое величественное, смертоносное и страшное, что только может быть создано внутри лона агонизирующей Вселенной.

Его тело – древняя боевая машина, исполинский дредноут. Невообразимо сложно устроенное пыточное орудие в стиле барокко – хромающее, увечное, прошедшее сквозь миллиарды войн, но исполненное такой ярости, что даже адские ветра умолкают при виде его ковыляющей громады, а самые страшные создания Геенны Огненной склоняются, немея от благоговения.

Его тело – груды причудливо сросшихся полуразмозженных и опаленных доспехов, в сочленениях которых видны сросшиеся со сталью костяные обломки и хлюпающие кровью куски мяса. Его кожа - ржавые кольчужные сетки, торчащие из-под доспехов вперемешку с чьими-то полуистлевшими знаменами. Его грудная клетка – древний склеп, распираемый чудовищным давлением работающих поршней. Его глаза – пламенеющие жаровни, забранные защитной решеткой, внутри которых кипит, изливаясь дьявольским жаром, адский эфир. В его исполинской глотке, созданной, чтоб пожирать миры, клокочет расплавленный металл. Его голос звучит, как захлебывающийся вой тысячи сирен, возвещающих гибель цивилизаций.

Это не существо, это слепая доктрина господства и подавления, кровожадная машина, обреченная бесконечно колесить по адским чертогам, похожая одновременно на величайшего из мудрецов и на кровожадного примитивного хищника. Иногда она сталкивается с другими созданиями и тогда, воя в пароксизме блаженства, она рвет их на части и алчно пожирает, утверждая свое превосходство. Она создана из стали, но не ухоженной и сверкающей, как придворные шпаги, а ржавой и тяжелой, как нож, испивший материнской крови.

Ему чуждо болезненное тщеславие Фурфура, коварство Малфаса, животная ярость Гаапа. Это исполинская машина войны, ведомая не чувствами, но бесконечным процессом поглощения, ее кровожадность – математически выверенная необходимость. Иные даже утверждают, будто архивладыка Белиал лишен разума в понятном человеку смысле этого слова. Будто он существует только потому, что в мире остается хоть что-то неподвластное ему, а когда и оно окажется раздавлено гусеницами, испепелено и перемолото в черную пыль, великий владыка попросту остановится на краю вселенской пустоты и будет стоять вечность над этим прахом, утратив смысл существования и единственную движущую цель…

Поколебавшись, я вынужден отбросить и этот вариант.

Изобразить лик архивладыки мне, подмастерью гравёра из Любека, было бы лестно, но я сознаю и чудовищную ответственность этого поступка. Если мои пальцы, сделавшиеся в последнее время еще более непослушными, ошибутся, неуместным штрихом или точкой исказив священное обличье, все британские штыки могут показаться нам булавками по сравнению с той участью, на которую мы будем обречены.

Нет, мне лучше подыскать что-нибудь другое.

Что-нибудь другое…

Пятый день после падения Магдебурга. Пожары уже отбушевали, оставив грязные руины, по которым ползают уцелевшие жители – обожженные, истощавшие, с трудом держащиеся на ногах. Многие из них изувечены до того, что на людей-то не похожи. По улице идет императорский ландскнехт из армии фон Валленштейна. Широкие бархатные шаровары его украшены пышными буфами и пестрыми шелковыми лоскутами, начищенная кираса сверкает на солнце, шляпа с орлиными перьями залихватски сдвинута на бок. Фон Валленштайн дал своим людям десять дней на разграбление Магдебурга, к концу пятого он уже осоловел от выпитого вина, а кошель его раздулся как мошонка у морехода после долгого плавания. Благодушен и пьян, ландскнехт замечает на углу копающегося в мусоре тощего мальчишку, жадно собирающего картофельную шелуху. На глаза его наворачиваются слезы.

«Эй, сиротка! – кричит он, запуская руку в карман, - Вот тебе крейцер!»

«Премного благодарен, господин, - опасливо отвечает ему мальчишка, - Только я не сирота. Вон там, у стены, мой отец…»

Ни слова ни говоря, ландскнехт достает роскошный пистоль ландеровской работы, вскидывает его и разносит голову мужчины, точно перезревшую тыкву.

«Эй, сиротка! Вот тебе крейцер!»

[1] Зуль – один из центров оружейного производства в Турингии.

[2] Тракенен – деревня в Германии (Восточная Пруссия), где в XVIII-м веке был создан конный завод, обеспечивавший в дальнейшем немецкую армию наилучшими кавалерийскими лошадьми.

[3] Дортуар – в закрытых учебных заведениях Европы – общая спальня для учеников или студентов.

[4] Саксонский цолль (дюйм) составляет 2,36 см., баварский – 2,43. Общий рост в баварских – 1 м. 94 см.

[5] Здесь: примерно 10,8 га.

[6] Екатерина Медичи (1519 – 1589) – королева Франции, супруга Генриха II, была известна как безжалостная интриганка и отравительница, одна из инициаторов Варфоломеевской ночи.

[7] Джованни Карестини (1704 – 1760) – итальянский певец-кастрат, заслуживший большую популярность в Германии XVIII-го века исполнением партий в операх Генделя.

[8] Каролина Бауэр (1807 – 1877) – немецкая актриса, любовница короля Леопольда I, отличавшаяся дерзким и эпатажным поведением.

[9] Гумма – мягкая опухоль, образующаяся в тканях на третичном периоде сифилиса.

[10] Блиц – тип шахматной игры, в котором каждому игроку отводится определенное время на всю партию, обыкновенно – 5 минут.

[11] Джакомо Казанова (1725 – 1798) – итальянский авантюрист, сердцеед и любовник; Хосе Рауль Капабланка (1888 – 1942) – кубинский шахматист, чемпион мира по шахматам, специалист по «быстрым шахматам».

[12] Пушечные (откатные) тали – система веревок и блоков, при помощи которых корабельное орудие подкатывалось к люку или откатывалось от него.

[13] Мадемуазель де Скюдери – персонаж одноименной остросюжетной (детективной) повести Э.Т. Гофмана.

[14] Вильгемина Энке, графиня Лихтенау, также известная как Прусская Помпадур (1753 – 1820) – любовница короля Пруссии Фридриха I-го и куртизанка, известная большим количеством романов при дворе.

[15] Черная Мария – мифическая немецкая разбойница XVIII-XIX веков, грабившая путников в Шварцвальде

[16] Тремуссоир (фр. Le Tremoussoir.) – первый известный механический (заводной) вибратор, созданный во Франции в 1734-м году.

[17] Лусткнехт (нем. Lust – страсть, Knecht – слуга).

[18] Шильда – мифический город из старых немецких сатирических рассказов (шванков), провинциальный, глухой, населенный глупцами и самодовольными дураками.

[19] Себастьян Дадлер (1586 – 1657) – немецкий художник и медальер, мастер чеканки.

[20] Наперсник – доверенное лицо, пользующееся расположением, фаворит.