Демиург. Нити и судьбы

Пролог

2014 год новой эры[1]

Одинокая лодка плыла сквозь мутные воды Алисандрийского залива. Мотор вспенивал воду, от кормы во все стороны расходилась рябь. В лодке был один-единственный пассажир — он же водитель. Высокий, худой молодой мужчина с хмурым лицом и губами, сжатыми в тонкую линию.

Его мутило. Тело прекрасно помнило, куда он возвращается. Проклятый змеиный остров. Место, давно числящееся одним из самых смертельно опасных на земле. На всех картах — даже самых отсталых государств — остров и прилегающие воды были закрашены чёрным. Будь его воля, он бы никогда сюда не вернулся. Не после того, как был заперт здесь так долго. Не после того, как чудом вырвался. Но жизнь, похоже, решила в очередной раз ему отомстить. Теперь единственным местом, где работал его дар, был смертельный остров на изнанке бытия.

Строго говоря, «смертельным» этот остров был для всех кроме него. Он не мог умереть. Если вскрытые вены и прыжок с обрыва не убедили его в этом, то убогая попытка самосожжения окончательно расставила всё по местам. И он сдался. Глупо вышло вышло, он признавал. Сначала отчаянно цепляешься за жизнь, а потом не знаешь как наконец с ней расстаться. Поучительный урок, правда, к сожалению, уже бесполезный. Когда тебя убивают, не стоит так уж сильно сопротивляться. Чему быть, того не миновать, верно? Жаль, что понял он это слишком поздно.

Сам себя он называл Мертвецом. Не из склонности к драматизму — просто точнее не скажешь. Живым его было сложно назвать после всего, что произошло. А от настоящего имени он отрёкся — оно потеряло смысл. Худшей же частью существования была боль. Она сопровождала его повсюду, преследовала, как тень. Со временем у него появился целый словарь для её описания: тупая, жгучая, пульсирующая, острая, резкая, агоническая, невыносимая, мучительная, нестерпимая… Эпитетов становилось всё больше, и он каждый раз заново удивлялся, до чего богат и беден его родной язык.

Вода за бортом постепенно приобретала характерный кислотный фиолетово-зелёный оттенок. Кожу начало жечь, несмотря на защитный костюм. Значит, он уже на изнанке. Эта боль была колючей — как ожог крапивы. Пока что. Он знал, что потом будет гораздо хуже. Мертвец сжал зубы. Эта боль — ничто по сравнению с тем, что ждёт его, если не удастся покончить со всем окончательно. А значит, он вытерпит. И это. И что угодно ещё.

Лодка ткнулась в сушу. На берегу, как и в воде копошились змеи. Они скользили по рыхлой, раскисшей почве и злобно шипели. Несколько тварей попытались броситься на него, вцепиться в жёсткую ткань костюма. Безуспешно. Костюм из какого-то чудесного высокопрочного волокна был подарком судьбы — абсолютно ненамеренным, потому что эта сука не собиралась его ничем одаривать. Но вот современный мир оказался неожиданно щедрым: заводные лодки с моторами, одежда, которую не прокусить. Без них пришлось бы куда хуже. Мертвец двинулся вглубь острова, мстительно отпинывая змеиные туши. Идти куда-то особого смысла не было, но в сердце острова росло огромное дерево — на его корнях можно было сесть хоть сколько-нибудь комфортно. Опускаться на склизкую почву и чувствовать под собой ползучих тварей категорически не хотелось.

Дерево тянуло ветви в чёрное туманное небо, на котором никогда не было солнца. Мужчина опустился на широкие корни и достал из кармана небольшую стеклянную банку. Огонь не любил здешний воздух — зажечь спичку удалось только с десятой попытки. Мертвец быстро бросил занявшийся огонёк в банку с остатками благовоний. В реальном мире аян пах приятно. Здесь, на изнанке, по воздуху расползался мерзкий гнилостный запах. Хотелось зажать нос. Но чтобы войти в транс, нужно было дышать этим. Выбора не было.

Резонанс ударил болью — разъедающей, пронизывающей до мельчайшей клетки. Из всей боли, что он когда-либо испытывал, эта была почти худшей. К счастью, длилась она недолго — чем и заслужила утешительное «почти». Мужчина сжал челюсти и напомнил себе, ради чего всё это. Транс покажет, удалось ли ему всё изменить, или всё было в пустую. Очертания острова расплылись. Мертвец осмотрелся, пытаясь разглядеть проводника в мутном мареве. Маленький мохнатый саблезубый монстр возник словно из ниоткуда, потёрся о ноги, оставляя влажные следы, и сверкнул кроваво-алыми глазами. Здесь его проводник выглядел как чей-то ночной кошмар. Но это было к лучшему. В первый раз он до дрожи боялся встретить того человека — дорогого ему — в жутком, искажённом виде. Но изнанка не хранила образы людей. Только порождения их кошмаров. Монстр вильнул хвостом. Мертвец воспринял это как приглашение.

— Я хочу убедиться, что выбрал правильный путь, — сказал он. Собственный голос — низкий и хриплый — казался чужим и далёким. — Хочу убедиться, что на этот раз всё получится.

Проводник понятливо качнул головой. Глаза потусторонне сверкнули. Тьма сгустилась, словно приобрела фактуру, становясь плотной и осязаемой. Она обволокла его удушливым туманом, а затем рассеялась. Перед глазами возникло нечто похожее на мутное стекло. А за ним событие, способное ответить на его запрос. Взору предстало огромное помещение. Оно показалось смутно знакомым: высокие своды терялись в полумраке, темные стены — то ли камень, то ли дерево. Не разобрать. Большой овальный стол с потемневшей от времени столешницей. А за ним множество людей. Их силуэты были размыты, а лица оставались нечёткими, и рассмотреть их не получалось, как он не вглядывался. Всё смазывалось как при чудовищной близорукости. Мертвец всмотрелся изо всех сил, прислушался к репликам.

— …инициатива собрать совет поступила одновременно от меня и графа Кинерина, — говорил кто-то. Даже сквозь изнанку в голосе ощущались холод и власть. Мертвец попытался разглядеть говорившего, но различил лишь вытянутый силуэт в чёрном, стоящий у стола. Руки сложены за спиной, выправка как у истинного аристократа. — С вашего позволения, начну я. Прошу отнестись к тому, что я сообщу, предельно серьёзно.

Поначалу Мертвец решил, что проводник ошибся и показал неверное видение. Он уже собирался изменить запрос, но следующие слова заставили его замереть.

— …департамент внутренних расследований столкнулся с чрезвычайной угрозой. Неоднократно поступали сведения о возникновении различного рода аномалий. Лучшие агенты проверили их достоверность. На данный момент нет сомнений: это реальность, а не слухи.

Сердце Мертвеца забилось быстрее. Привлечь внимание к проблеме стоило немалых усилий.

Кто-то за столом дёрнулся от неожиданности, но остальные силуэты наоборот застыли, как статуи.

— …мы определённо имеем дело с надрывом, который к тому же не статичен, а хаотично расползается. — Говоривший умолк. Мертвец затаил дыхание.

По залу прокатился шелест — кто-то переговаривался вполголоса. Чей-то кулак глухо стукнул по столу.

— Это абсурд! — бросил один из мужчин. Его поддержал скептический ропот.

Реакция разочаровала. Справившись с первым удивлением, они занялись пустопорожними рассуждениями о происхождении надрывов, вместо того чтобы искать способ их устранения. Непосредственная причина стояла сейчас здесь, на изнанке, и с яростью сжимала кулаки.

— Как нам всем известно, — произнёс новый голос, ленивый и надменный, — надрывы возникают, когда демиург рвёт нити, не желая принять судьбу и не в силах её изменить. Вам удалось найти виновных?

Мертвец скривился. Как мало они знали. Как много успели забыть.

— В данный момент всё вверенное мне ведомство работает над этим. Уверяю, я сделаю всё возможное, чтобы найти виновников и предать их правосудию. — Силуэт в чёрном шагнул к столу. Его движения были плавными и опасными. — Однако наказание преступников не устранит проблему. Мы должны найти способ закрыть надрыв.

Мужчина говорил спокойно и твердо, не повышая голоса. Явно привык к неукоснительному повиновению.

— Ситуация напряжённая. Очагов пока немного, но их количество растёт. И будет расти в геометрической прогрессии. Аномалии не систематичны, опасны и неуправляемы.

Глава департамента пытался увести разговор от поиска виновных к устранению проблемы. Мертвец невольно проникся к нему уважением. Несколько силуэтов за столом наклонились друг к другу, совещаясь. Один нервно барабанил пальцами по столешнице, раздражающий дробный стук слышался даже сквозь изнанку.

— И что конкретно вы предлагаете, князь Тсаровский? — спросил кто-то.

Эта фамилия заставила Мертвеца вздрогнуть. Он хорошо помнил своих палачей. Нервная дрожь пробежала по телу, но он заставил себя слушать дальше.

— У меня нет решения, — ответил Тсаровский. — Это выходит за рамки юрисдикции моего департамента. Я здесь, чтобы услышать мнение совета и официально передать дело в департамент безопасности и чрезвычайных происшествий. — Он повернулся к противоположному концу стола. — Кажется, им заведует граф Кинерин? Я надеялся, что его сведения помогут пролить свет на ситуацию.

Поднялся силуэт тучного мужчины с проплешиной. Он двигался медленно, словно бы неохотно. Споткнулся о ножку стула. Кинерин, мрачно отметил Мертвец. С ума сойти, как выродилась эта семья.

— Ну, князь… — неуверенно начал граф. Руки его дёргались. Он то ли искал опору о стол, то ли нервно комкал что-то в пальцах.

с Вы же не можете ожидать… Я, собственно… не предвидел ничего подобного… Я хотел предупредить вовсе не об этом… — Он осёкся.

Мертвецу не нужно было видеть этого человека, чтобы понять: жалкий слизняк. Но он не испытал злорадства. Лишь холод. Когда-то его волновала справедливость и месть. Теперь он хотел только покоя.

— Что же вы видели? — потребовал Тсаровский.

Силуэт в чёрном шагнул ближе к графу. Такие приемы были Мертвецу прекрасно знакомы: пытается давить.

— Зрячего… — выдавил Кинерин севшим голосом.

В зале повисла тишина. Абсолютная. Даже барабанящие пальцы замерли. Кто-то шумно втянул воздух, и этот звук показался оглушительным. Сердце Мертвеца пропустило удар. Вот оно. Именно это он и хотел увидеть. Подтверждение того, что он изменил будущее. Запустил цепочку событий, которая должна вернуть Зрячего.

Кто-то истерически хохотнул, но тут же осекся.

— Кто он? — спросил другой голос недобро. — Где?

Древние рода столетиями уничтожали всё, что могло вернуть Зрячего: знания, техники, церемонии, хроники. Даже религию превратили в инструмент пропаганды, объявив Зрение богопротивным даром. И вот теперь перед ними возникла угроза, с которой они не могли справиться самостоятельно. Кинерин неуверенно покачал головой.

— Я не знаю. Не видел его лица, не знаю имени. Он всё время был в тени. Я лишь знал, что он есть… и что он приближается. А с ним и…

Он замолчал.

— Что? — нетерпеливо спросил кто-то и требовательно ударил по столу. — Говорите же!

— Конец нашей власти, — глухо произнёл граф.

Зал взорвался. Голоса слились в возмущенный неразборчивый гул.

Мертвец простонал. После такого заявления совет сделает всё, чтобы уничтожить любого, кто попытается вернуть Зрячего. Такой подлянки от Полотна Судеб он не ожидал. Полотно было полуразумно. Обладало подобием воли. Ненавидело его. И было изощрённым в возмездии. Он надеялся, что инстинкт самосохранения и жажда жизни возьмут верх и оно если уж не поможет, то хотя бы не станет мешать. Но это… Это было всё равно что выстрелить себе в колени, чтобы при падении повалить противника. От былой радости остался лишь горький привкус.

Значит, Зрячий появится. И на него объявят охоту. Найти и уничтожить Зрячего — одного, без поддержки и наставников, неопытного и не обученного — легче, чем кажется. Кому как не ему было это знать?

А значит, ему нужны союзники.

— Что с этим Тсаровским? — спросил Мертвец. Он легонько пнул проводника, который заскучал и вцепился зубами в ботинок. — Покажи мне, кто он такой.

Монстр разжал челюсти и вильнул хвостом. Зал совета исчез. Перед глазами замелькали образы прошлого этого человека. Сквозь мутный заслон изнанки удавалось уловить немногое: жестокая, властная мать. Деспотичный отец. А вот дядя… Дядя был его настоящей семьёй. Пока его не убили. Горячая юношеская влюблённость в безродную девчонку. Угрозы родителей. Попытки побега — тот еще бунтарь. Брак по расчёту, но и любимая женщина тоже рядом. Образы смазались. Чёрная смерть. Огромная, океаническая боль. Нельзя получить всё.

Мертвец не чувствовал жалости. Боль этого человека была ничем по сравнению с его собственной.

— Хватит, — оборвал он.

Проводник вопросительно уставился на него жуткими алыми глазами.

— Покажи мне кандидата. Самого вероятного.

Когда-то сотни входили в испытание, чтобы лишь один обрёл дар. Но нужно быть реалистом — ввести в испытание даже нескольких кандидатов сейчас невыполнимая задача.

Придётся поставить всё на одного.

Перед глазами снова замелькали образы. Мертвец выругался сквозь зубы. Она же еще совсем ребенок. И ждать придется долго. Десять лет. Десять лет кропотливой работы, лжи и манипуляций. Десять лет боли. Десять лет вынужденных убийств. Десять лет балансировать на грани: подтолкнуть девчонку к испытанию и не дать совету понять, что происходит. Не дать им найти её раньше времени. Каждый день жить с мыслью, что один просчёт — и всё придётся начинать сначала. Хуже. Что всё может быть зря. Всё может рухнуть. И он никогда не обретёт покой.

Мертвец медленно выдохнул. Что ж. У него впереди много работы. Для начала он подберётся к Тсаровскому. Близко настолько, насколько это возможно. Станет тем, кому тот доверяет. На кого полагается. К кому прислушивается. Задача не из простых. Но у него впереди десять лет. Достаточно времени, чтобы найти решение. Мертвец поднялся с корней, стряхнул пепел от благовоний. Пора возвращаться.

Всё только начинается.

______________________________________________________________________________________________________

[1] Новая эра ведет отсчет с момента, когда князь Демис сверг своего брата тирана Тавеса и занял трон. Для этого, согласно легенде, он купил браслет с такой судьбой у демиурга. Демиурги тогда назывались ткачами, жили обособленным племенем в Рицийском княжестве и сторонились политики. Всё, чем они занимались, — предотвращали природные катаклизмы и стихийные бедствия. Сев на престол, Демис пригласил мудрейших и способнейших мужей из них возглавить его совет. Риция под руководством демиургов во главе со Зрячим пришла к невиданному доселе расцвету. Она поглотила воинственные варварские племена в округе и заняла весь Виррийский континент, переименовавшись в Виррийскую Империю, коей и остается по сей день. С собой ткачи принесли свою веру, с их приходом в совет Риция оставила многобожие и по всей стране воздвигли храмы Всеокому — их единственному божеству, а жрецов сменили их мудрецы.

Часть 1. До

Заглянем в лицо трагедии. Увидим ее морщины, ее горбоносый профиль, подбородок мужчины. Услышим ее контральто с нотками чертовщины: хриплая ария следствия громче, чем писк причины. Здравствуй, трагедия! Давно тебя не видали. Привет, оборотная сторона медали. Рассмотрим подробно твои детали."

Иосиф Бродский "Портрет трагедии"

Глава 1

Эта история похожа на паутину, которую плел слепой обдолбанный паук с шизофренией. Сейчас понимаю, что в некотором смысле так оно и было. Но, прежде чем начну, давайте сразу обозначим на берегу: если вы искали безупречного героя, в которого можно сразу влюбиться, — то это точно не я. Я далеко не идеален, и эта история изобилует эпизодами, которых я по прежнему стыжусь. В некотором смысле эта история о том, как я, разгребая последствия своих ошибок, каким-то образом стал ответственным за разгребание чужих. И нет, у меня вовсе нет синдрома бога. Честно говоря, пытаясь понять, как я вообще докатился до жизни такой, и внятно пересказать, что случилось, я даже не знаю, с какого конца начать. Пожалуй, для меня всё началось в ту ночь, когда Хён — мой старший брат — решил проверить, правдивы ли его видения. Мне тогда было лет десять, но я до сих пор помню те события до мельчайших деталей. Это произошло в конце августа. Помню запах скошенной травы, который щекотал ноздри вперемешку с запахом долгожданной ночной свежести, наконец наступившей после невыносимо жаркого дня. Помню, как мне чуть-чуть жали кроссовки и это действовало мне на нервы. Помню, каким огромным и зловещим было то дерево, на котором мы торчали с Хёном уже битый час, потому что он выбрал это нашим пунктом наблюдения. Хотя наблюдение — это громко сказано. Фонарей в этом захолустье не было, а узкая полоска месяца в чёрном небе совсем не давала света. По правде говоря, было темно, как в заднице незрячего[2], и мне было, мягко говоря, не по себе. На самом деле я был почти в ужасе.

— Хён, мне страшно. Давай уйдём! — занудил я, пытаясь разглядеть во тьме хотя бы силуэт брата.

Гордиться нечем: я был капризным десятилеткой, нудить было так же свойственно мне, как дразнить Милли — мою младшую сестрёнку. Мы с Хёном сидели на ветке этого дурацкого дерева, напряженно вглядываясь в темноту. Когда мы сбежали из дома, было далеко за полночь, а десять лет — это как раз тот возраст, когда еще боишься темноты, но уже стыдишься этого.

— Тир, кончай ныть, как малолетка, — услышал я раздраженный шепот Хёна, а через мгновение мне прилетел и подзатыльник. — Ты сам мне не поверил. Теперь убедишься.

— Я передумал. Я тебе верю. Пошли домой, а? — хоть я и был мелким, но изо всех сил старался казаться взрослым.

— Ладно, пошли, — обманчиво легко согласился брат. — Заодно расскажем маме, кто на самом деле выпустил пауков в доме.

Это была весёлая игра моего собственного изобретения. «Паучьи прятки» удались бы на славу, если бы только пожилая домработница — тетушка Ирида — не свалилась в обморок, застав нескольких паучков у себя в постели. Я хотел свалить всё на четырехлетнюю Милли. Родители обожали её и никогда не наказывали, но великодушный Хён взял вину на себя и сказал, что это была его затея. Ему было уже тринадцать, и теперь его не наказывали, как в детстве, а просто читали нравоучения. Хён говорил, что это ещё хуже, но я был не согласен. Я насупился и собирался что-то возразить, но в этот момент вспышка огня вспорола тьму, а следом появились чёрные клубы дыма, в которых ночное небо приобрело мутно-серый оттенок.

— Горит! — завопил я.

— Я же говорил! — брат тоже перестал шептать, в его голосе торжество смешивалось с ужасом. — Бежим! — скомандовал Хён, перебираясь на ветку ниже. — Нужно разбудить людей в доме, иначе они все погибнут.

Он ловко спускался по дереву, а мне вдруг стало по-настоящему страшно. Я осторожно переступил на соседнюю ветку. Нога едва не соскользнула.

— Тирилл, ты скоро?! — нервно спросил Нильхен.

— Ты беги, я догоню, — сказал я, переступая на следующую ветку.

Хруп. Ветка надломилась. Я попытался за что-то уцепиться, неловко взмахнув руками, но не успел и полетел вниз, ломая ветки на пути к земле. Удар был таким сильным, что я взвыл. Послышался хруст, а следом по левой ноге растеклась невыносимая боль. Я захлёбывался криком и слезами, едва различая силуэт брата, нависший надо мной и в ужасе повторяющий:

— Тир, я сейчас... Я позвоню в скорую... — мне показалось, что Хён прерывисто дышит, и я испугался, что он начнёт задыхаться, как во время приступа. — И в пожарную... Разбужу людей и вернусь, хорошо? Потерпи пожалуйста!

От боли, я даже не смог ничего ответить, только стонал и глотал слёзы. Я не знал точно, сколько не было Хёна. Наверное, минут десять, но для меня они тянулись как часы. Я слышал, как переполошились люди на улице, слышал шум, крики, плач. Слышал звук сирен и треск пламени. Потом наконец вернулся брат, чумазый от копоти, с заплаканным лицом. Всё дальнейшее было, как в тумане. Врачи, носилки, чьи-то причитания и слёзы и, наконец, — забытье.

*** Следующее, что я помню, как очнулся в больнице от тихого шелеста смутно знакомых голосов. Кто-то переговаривался совсем рядом.

— Давно это началось? — требовательно спросил женский голос, и я наконец узнал его. Мама здесь.

— Полгода назад, — голос Хёна был таким глухим, что я еле расслышал слова.

— Почему ты ничего не сказал?

— Не хотел, чтобы вы беспокоились. Или подумали, что я ненормальный, — бесцветно пробубнил брат.

— Это очень серьезно, Хён, — голос матери был строгим и грустным. — Тебе повезло, что Тирилл просто сломал ногу. Он мог умереть.

— Но это случайность! — воскликнул Хён. — Он просто упал с дерева.

— Это не случайность, — горько сказала мама. — Он пострадал, потому что был там, где не должен был быть. Потому что ты привёл его туда. Я должна была...

— Мам... — я с трудом разлепил глаза. Мама вздохнула и осеклась, так и не договорив.

— Поговорим позже, — сказала она Хену, подошла ко мне и нежно провела ладонью по моему лбу. — Что малыш? — ласково спросила она.

На ней были простые темные брюки и молочно-белая блузка. Светлые волосы были забраны в неряшливый пучок, будто она собрала их второпях, на лице застыло тревожно-усталое выражение лица, а в глубине каре-зеленых глаз, которые унаследовал и я, плескался страх.

— Те люди... в горящем доме... они живы? — спросил я. Мама кивнула. — Тогда не ругай Хёна. Он всех спас. Он хотел помочь.

Мама тяжело вздохнула, но ничего не возразила. А потом я услышал, как всхлипнул Хён за спиной у матери, а следом хлопнула дверь.

***

Из больницы меня выписали через три недели. За это время лето закончилось: листья только начинали желтеть, но температура упала и зарядили дожди — да не какие-нибудь теплые, а промозглые. Хотя осень обычно приходила поздно в этот маленький город, я тогда подумал, уныло косясь на ногу в гипсе, что, наверное, сломать ногу к осени не так досадно, как в разгар лета. Отец припарковал машину у дома и помог мне выйти. Всю поездку он был непривычно молчалив и задумчив, и это вызывало смутное беспокойство. Нет, степенность и спокойствие были ему свойственны, но меня он обычно не игнорировал. В детстве мы с ним неплохо ладили. Вообще-то я его обожал. Как можно догадаться, я был непоседливым ребенком, и мама всегда болезненно воспринимала мои царапины и синяки. А отец был невозмутимым, как скала, но при этом... чутким, что ли. Он работал учителем истории в старших классах местной школы, но обязательно уделял время нам с братом. Теплые карие глаза, темные в рыжину волосы и ни с чем несравнимая улыбка, немного грустная и понимающая, будто он всегда знал о тебе больше, чем ты предполагал. Таким я запомнил его из своего детства. И потом, каждый раз когда я скучал по отцу, перед глазами вставал именно этот образ. Стоит признать, с Хёном у него уже тогда было гораздо больше общего. Они вообще были похожи. Хёну передалось и отцовское спокойствие, и любовь к истории, и даже внешность — цвет волос и глаз. А я пошел в кого-то из родственников — то ли в деда маминой линии, то ли в бабку по папиной, — но на родителей не похож совсем, только глаза мамины. Иногда я даже немного ревновал Хена к отцу, но так, без драмы. Когда мы вышли из машины, я дернул отца за руку:

— Раз у меня нога сломана, я теперь в школу ходить не буду?

Сам знал, что сморозил глупость, но хотелось привлечь его внимание и вызвать какую-то реакцию, чтобы он усмехнулся или посмотрел укоризненно, или сказал что-то вроде: «Конечно, можешь сидеть целыми днями с Милли, то-то мама обрадуется. А курс шестого класса можно и в следующем году освоить!» Однако он настолько ушел в себя, что даже не расслышал меня, просто помог забраться на крыльцо. В гнетущей тишине под моросящим дождем оно, казалось, скрипело сильнее обычного. Городок, в котором мы жили, назывался Крячи. Он находился где-то на задворках огромной Виррийской империи, в тысячах километров от столицы. Еще совсем недавно он был поселком и разросся до города лишь пару десятков лет назад, поэтому еще не успел привыкнуть к своему новому статусу. Многие жители до сих пор имели в хозяйстве коров с курицами и участок с грядками возле дома. До сих пор на весь город приходилось всего лишь два жилых комплекса с многоэтажками, в одном из которых жили военные, направленные в это захолустье по службе, а другой построили для ведущих инженеров единственного местного завода, служившего основным источником дохода для большинства жителей. Остальная же часть города состояла из разношёрстных домов — одних побогаче, других совсем скромных, а некоторых до того старых, что наполовину ушли под землю. Наш двухэтажный дом, старый, но добротный, был чем-то средним между богатыми особняками местных то ли воров, то ли бизнесменов, а может, тех и других в одном лице, и непримечательными домами работяг, которые жили в Крячах поколениями и вели относительно зажиточную по местным меркам жизнь. Деревянный, выкрашенный в белый, с зелеными карнизами и наличниками на окнах и коричневой черепичной крышей, он казался уютным и загадочным одновременно. Я до сих пор помню его в деталях, хотя прошло уже много лет. Как скрипело то крыльцо, как пахла краска, смешиваясь с запахом черемухи возле дома, когда отец обновлял весной белый цвет, как мне всегда жутко хотелось провести рукой по окрашенным доскам, чтобы убедиться, что краска еще не высохла. Тогда я был счастлив и, разумеется, многого не понимал. Не знал, насколько маленьким и невзрачным был мой родной город. Не думал, как чувствовали себя мои родители, живя в нем уже более десяти лет. Я был ребенком, и весь мой мир состоял из этого дома, школы, игр во дворе и проказ со старшим братом. Когда мы вернулись в тот день, дом встретил уютным теплом и запахом яблочного пирога. Хён переминался с ноги на ногу у двери и неловко приобнял меня за плечи, когда я вошёл. Милли в желтеньких шортиках и оранжевой майке стояла, вцепившись в мамины брюки, и от вида гипса на моей ноге словно утратила дар речи. Кажется, даже ее кудряшки дыбом встали. Мама натянуто улыбнулась:

— Наконец-то все дома! Скоро будем обедать. Хён подхватил мой рюкзак и пакеты и понес в нашу комнату.

Я чувствовал странное напряжение, когда брат молча поставил мои вещи у стены, захлопнул за мной дверь и уселся на пол, на мягкий серый ковёр. Я медленно подошёл к кровати, бросил костыли и уселся на край, вопросительно глядя на него. Хён избегал моего взгляда. Его глаза рассеянно скользили по темно-зеленым стенам в разноцветных постерах, исцарапанному деревянному письменному столу и полками над ним, заставленными нашими учебниками. Комната представляла собой странный сумбур из, казалось бы, совершенно несовместимых интересов: на книжному шкафу рядом с моими энциклопедиями о животных стояли книжки Хёна о великих изобретениях и открытиях, на некоторых полках стояли деревянные конструкторы в виде кораблей, машин или старых самолетов, которые так любил брат, а на прикроватном столике возле моей кровати стоял террариум с паучихой-птицеедом по имени Лола. Хотя каждый из нас мечтал о своей комнате и иногда страдал от недостатка личного пространства, никакой неловкости между нами не было, мы прекрасно уживались и даже были дружны. Хён задержал взгляд на паучихе, наблюдая, как она методично перебирает мохнатыми лапами, будто это было очень уж захватывающим зрелищем. С ним было что-то не так. Он приходил в больницу каждый день, приносил книжки и игрушки, и я еще тогда заметил, что вид у него был не такой, как всегда. Подавленный и виноватый.

— Родители пилят? — тихо поинтересовался я. Хён посмотрел на меня удивленно.

Потом втянул воздух и неуверенно произнес: — Да не то чтобы… Слушай... Родители, наверное, ничего тебе не расскажут, думают, ты ещё слишком мал. Но это моё дело, и я хочу, чтобы ты знал... — он осекся.

Я испугался, что он передумает. Знать взрослые тайны — жуть как интересно.

— Это про видения? О том, что ты видишь то, что случится? — подтолкнул его я.

— Скорее... почему я вижу это. Ты же слышал... о ткачах? Одарённых, которые могут менять судьбу?

— Мы проходили в школе. Недавно. Про первый совет. Ты демиург?! — я выпучил глаза.

Мы только что прошли историю о том, как князь Демис выкупил браслет с судьбой, чтобы свергнуть брата тирана и занять престол. Помню, весь урок я слушал учителя как завороженный, хотя прежде история казалась мне скучным предметом и даже отец с Хёном не поменяли мое мнение. Однако всё, связанное с даром, будоражило моё воображение и зачаровывало, словно сказка. О демиургах ходило много легенд. Я любил представлять перед сном, лежа в кровати, невероятные сюжеты. Как какой-то заезжий демиург дарит мне игрушку с роковой судьбой, и я, проклятый и благословленный, отправляюсь навстречу приключениям. Или как я оказываюсь усыновленным, а мои настоящие родители демиургами древнего княжеского рода. В моих фантазиях я всегда был великодушен — прощал своим родителям, что они скрывали правду и убеждал их, что ничего не изменится и они навсегда останутся моими родителями. Это были глупые детские фантазии. Но неужели Хён и правда один из них?!

— Вся наша семья, если быть точным. Алаксины — это старый княжеский род демиургов и, что важнее, мамина семья тоже.

Я в изумлении приоткрыл рот. Я уже знал, что дар передаётся по женской линии, мужчины только наследуют его от матери.

— Ты можешь менять судьбу?!

— Я — нет. Мама сказала, из-за проблем с дыханием я никогда не смогу быть демиургом. Но я вижу иногда что случится, они сказали это называется «тень дара».

— А я? — неужели наивные детские мечты окажутся реальностью?! Я на самом деле носитель легендарного дара?! Но я никогда не чувствовал ничего особенного, не то, что Хён.

— Ты, наверное, смог бы, если бы тебя научили, — ответил Хён и замялся. — Но мы... наша семья наказана за что-то. Поэтому мы живём здесь, далеко от столицы. Нас изгнали. Поэтому ни родители, ни ты никогда не сможете ничего плести.

Это расстроило меня. Какой толк принадлежать к легендарному роду или обладать каким-то даром, если никогда не сможешь им воспользоваться? Какой смысл быть сыном князя, если ты не богат, а все вокруг относятся к тебе с опаской?

— Но ты же всё равно можешь видеть будущее! — я не понимал, почему Хён выглядит таким подавленным из-за этого. Разве не захватывающе иметь дар? Хоть какой-нибудь!

Лицо Хёна исказило отчаяние. — Отец сказал, я никогда не должен ни во что вмешиваться. Я вижу узлы... это вроде как... роковые события. Он сказал, что каждый раз, когда я или кто-то ещё попытается вмешаться, будет происходить что-то плохое.

— Но в чём смысл дара, если ничего нельзя изменить?! — воскликнул я.

— Можно изменить всё, но только, как бы... заранее. И только с помощью дара. Если бы, например, кто-то сплел так, что дом просто не загорелся. Или что жильцы в этот день куда-то уехали. Тогда всё было бы хорошо. Но мы пришли туда, где нас не должно было быть.

— И поэтому я сломал ногу? — понял вдруг я, куда клонит брат.

— Тебе повезло, — жёстко ответил Хён. — Ты мог умереть.

Я ещё раз взглянул на брата. Острые ключицы выступали из-под полинявшей голубой футболки, будто он похудел. Лицо осунулось, темные в рыжину волосы в беспорядке, а карие глаза потухли. Хён всегда был жизнелюбивым и оптимистичным. И очень добрым. Однажды мы нашли на улице голубя с перебитым крылом, и брат притащил его домой и собственноручно выходил. Он никогда не мог пройти мимо чужой беды. Сейчас он выглядел таким измученным и уставшим.

— Почему ты рассказал мне это? — спросил я. Хён поднял голову, и глаза его упрямо сверкнули.

— Потому что я не собираюсь просто смотреть и ничего не делать. Я постараюсь предотвратить страшные события, но ты... ты больше никогда не должен вмешиваться, хорошо? Никогда.

____________________________________________________

[2]Незрячий — мифологическое существо из религиозных преданий, антогонист Всеокого. Согласно легенде изначально он был высшим существом, одним из самых способных и талантливых эмиссаров Всеокого. Однако возгордился и возжелал обрести Всевидение, которым обладал лишь всезрящий Владыка, за что был ослеплен и низвергнут в преисподнюю, где вечная тьма. В культуре Виррии Незрячий часто используется как ругательство.

Глава 2

К сожалению или к счастью, видения Хёна не всегда возможно было предотвратить. Иногда он видел чью-то смерть, но не мог понять, когда это произойдёт. Иногда он видел событие и время, но не знал, где это случится. И всё же иногда он видел всё до мельчайших подробностей. Однажды он помог молодому человеку, который едва не задохнулся в собственной машине. В тот день его покусала бешеная собака. Несколько недель он ходил в больницу, где ему ставили болезненные уколы, а на левой руке остались некрасивые шрамы. В другой раз он предотвратил утечку газа в многоквартирном доме. Тогда у него случился приступ, и он едва не задохнулся. Повезло, что помощь приехала вовремя. Один раз он предотвратил похищение маленькой девочки. В тот день его сбила машина, и он чудом остался жив. Отделался лишь трещинами на ребрах и синяками по всему телу. В больнице, в унылой палате с блекло-голубыми кафельными стенами, я впервые увидел, как мама плачет. Растрепанная и бледная она исступленно размазывала слезы по щекам, машинально вытирая их о светло голубые джинсы, от чего на них появлялись чёрные полосы от подтекшей туши.

— Спасателем заделался, а на мать тебе плевать?! – кричала она на Нильхена, осипшим голосом. — Всех спасешь, а меня первую в могилу вгонишь!

Она, наверное, еще долго кричала бы, если бы отец не прижал её к себе, удерживая за вздрагивающие плечи. Потом он разлепил побелевшие губы и непривычно холодно сказал, будто вынес приговор: — Нильхен, с этого момента ты под домашним арестом. На неопределенный срок.

А потом увел обмякшую и безвольную, будто кукла, маму из палаты. До этого я никогда не видел родителей такими уязвимыми, и это настолько меня потрясло, что я буквально оцепенел, стоя рядом с постелью Хёна и судорожно сжимая его руку так сильно, что, вероятно, причинял ему боль, и по коже у меня побежали мурашки, когда я услышал еле слышное: — Я... ни о чем... не жалею.

Всё это было слишком для всех нас. Я сам до тошноты боялся, что с Хёном что-то случится, но, пожалуй, понимал его лучше, чем кто бы то ни было. Потому что не раз видел, как Хён рыдает в углу комнаты, оттого что не может кому-то помочь. Просто потому, что не знает как. Я мог его понять. Но не потерять… После того эпизода между родителями и Хёном появилось напряжение. Они не разговаривали, и вообще, когда приходили навещать его, брат притворялся спящим. А когда он наконец поправился и вернулся домой, отец, по-прежнему отрешенный и мрачный, сразу повел его в кабинет поговорить. Хён плелся туда, как на казнь, а я зачем-то увязался следом, пока дверь кабинета не захлопнули прямо перед моим носом. Я страшно переживал, что отец будет снова отчитывать Хёна, а потому, ни капельки не стыдясь, намеревался подслушивать. Но из-за массивной серо-синей двери кабинета раздавался только тихий шелест голосов, а сквозь замочную скважину видно ничего не было, поэтому в конце концов я просто привалился к стене в тёмном коридоре, изнывая от беспокойства. Мне показалось, прошла целая вечность (я успел оторвать пуговицу на своей рубашке и проковырять дырку в штукатурке на стене), прежде чем они вышли из кабинета. Я тут же подскочил. Хён был зареванный, но довольный, а отец положил руку ему на плечо, и взгляд у него был почти как раньше — спокойный и мягкий, только теперь немного грустный. Я недоверчиво переводил взгляд с одного на другого, но никто ничего не сказал.

— Теперь все снова хорошо? — спросил я и тут же поразился, как нелепо это прозвучало. Я уже и забыл, когда в последний раз все было хорошо. Хён вымучено улыбнулся и пошел в комнату, а отец потрепал меня по волосам и сказал неопределенное: — Не волнуйся, Тири, я обо всем позабочусь.

Поняв, что лучшего объяснения от него не дождусь, я решил все-таки разговорить брата. Как я и ожидал, он оказался в нашей комнате. Когда я вошел, он сидел на кровати, сгорбившись и о чем-то задумавшись, но, увидев меня, выпрямился и бодро произнес в ответ на мой вопросительный взгляд: — Отец мне поможет. Он сказал будет плести для меня. Правда, это очень большая тайна. Если об этом узнают, его казнят, — добавил он, снова опустив плечи.

…Через пару дней мама пришла с ящиком какой-то древесной коры, множеством маленьких склянок и пучками трав.

— Травы и кору нужно хорошо просушить, — почти весело заявила она. — Поможете?

Мы вместе отправились на второй этаж по деревянной лестнице, некоторые ступеньки которой еле слышно поскрипывали под ногами. На противоположной от кабинета отца стороне дома была застекленная лоджия. Там стояли только пара плетеных кресел, чайный столик да старенький деревянный шкаф в углу с облупленной лакированной поверхностью. На столике мы разложили листья, аккуратно оторванные со стеблей, потом скручивали их, перетягивали шнурком и вешали на веревку для сушки белья.

— Гинко, шалфей, женьшень, розмарин... — повторял я названия, трогая пальцем необычную гирлянду. — А деревья забыл.

Древесную кору разложили на старых газетах прямо на полу вдоль окон. Милли вертелась под ногами, встряхивая темно-рыжими кудряшками, и заваливала нас вопросами: — А что вы делаете?

— Сушим траву, — не глядя на нее, отвечал Хён.

— А ее можно есть?

— Если очень хочется… Но вряд ли тебе понравится.

Поскольку разговаривал с ней только старший брат, она уцепилась за его ногу, уставившись на Хёна огромными голубыми глазищами: — Мы будем класть ее в суп?

— Нет.

— А что тогда будем с ней делать?

— Отстань, — брат беззлобно стряхнул ее с ноги.

— Ну мааам! — Милли хотела вцепиться теперь в нее, но газета предательски выскользнула из-под босой пятки, и сестренка, не удержавшись, влетела головой в шкаф, прямо в ручку на дверце, и заверещала, заливаясь слезами.

— Иди ко мне, малышка! — мама подняла её на руки. — Ну где болит? Дай посмотрю, — она поцеловала красное пятно на лбу. — Ну всё, моя хорошая… — на пороге уже стоял отец. — Пойдешь к папе?

Милли, не переставая рыдать, кивнула, и мама передала ее отцу. Он исчез в глубине дома, нашептывая что-то успокаивающее на ухо сестренке. Мама повернулась к нам.

— Мам, как кора называется? — спросил я, ковырнув пальцем одну из заготовок. Я точно не знал, что мы делали, но предполагал, что это как-то связанно с даром. А всё, связанное с даром, по-прежнему будоражило меня и отзывалось тоской внутри. Я тоже хотел быть частью всего этого.

— Кедр и сандал, — деловито ответила она, поправляя растрепанные сестрой волосы.

— И еще ароматические масла... — я задумчиво осмотрел склянки. — Что это будет?

— Кое-что незаконное, — усмехнулся Хён.

— Наркотики?! — изумился я.

— Что ты такое несешь? — мама посмотрела с укоризной, а Хён отвесил мне лёгкую затрещину.

— Аян — не наркотик, — пояснил Хён, — а специальная смесь трав и масел, благодаря которой демиург входит в транс.

— Не думаю, что стоит это обсуждать, — мама строго взглянула на Хёна.

— Почему? — на мгновение повернулся я к ней, а потом снова дернул брата за руку. — Именно так и действуют наркотики, разве нет?

— Наркотики заставляют человека чувствовать неестественное удовольствие, под ними человек теряет связь с реальностью, и еще они вызывают зависимость, а аян нет! Вообще-то для обычного человека аян проясняет ум и повышает концентрацию.

— Хён, — вспыхнула мама. — Зачем ты объясняешь всё это Тириллу? Ни к чему впутывать его в это, — еще строже выговорила брату она. — Он еще ребенок!

— Он уже не ребёнок, мам. Он тоже часть семьи, — твёрдо ответил Нильхен.

Этот момент врезался в мою память как ядовитая игла. Я видел, что дар Хёна причиняет ему боль, но из-за всего, что произошло с ним, родители теперь относились к нему с таким трепетом. А я казался совершенно бесполезным. Сам я боялся заговорить с кем-то из родителей об этом. Боялся, что они совсем оградят меня от всего, что связанно с даром, даже таких незначительных вещей, как сушение трав. …Через несколько недель аян был готов. А ещё через месяц отец впервые попытался предотвратить видение Хёна. Домработницу спровадили на весь день. Все трое — мама, отец и Хён — закрылись в гостиной, а я не выдержал и подглядывал в замочную скважину. В отличие от кабинета гостиная просматривалась и подслушивалась отлично. Я видел, как мама аккуратно опустила туго скрученные листья, набитые измельчёнными травами и корой в стеклянной банку, а потом зажгла их. Видел как медленно они начали тлеть. Странный аромат, одновременно пряный, свежий и дымный, ощущался даже через замочную скважину, заставляя гулко колотиться сердце. Я видел, как отец, одетый в широкие брюки и просторную льняную футболку, сел на ковёр, скрестив ноги.

— Тсаровский наверняка обо всем узнает, и одному Всеокому известно, что сделает… — промолвил он, глядя на маму. — Если он инициирует новое дело против меня…

— Перестань, — мама улыбнулась уголком губ, но её лицо было необычайно бледным. — Если ты помнишь, я проводила много времени с Эстер. Я неплохо знаю ее и Ролана. Он интриган. Предпочитает использовать тех, на кого у него что-то есть, а не убивать.

— Надеюсь, он в курсе, — невесело усмехнулся отец, вздохнул и закрыл глаза. Потом глубоко вдохнул и продолжил дышать, растягивая вдохи и выдохи в странном ритме. Длинный вдох, три коротких выдоха и один подлиннее, следующий ещё более длинный вдох, и снова выдохи, ещё и ещё, снова и снова, пока наконец он не вздрогнул, будто его прошил электрический разряд, и не открыл глаза. Взгляд его невидяще уставился в одну точку, будто он ослеп.

— Нильхен, говори, — на выдохе проговорил он, стараясь не сбиться ритма.

…Я уже толком не помню, что говорил Хён. Я помню, как завороженно наблюдал за отцом. Как он вскидывает руки, как изящно изгибаются тонкие пальцы, будто он схватился за невидимый канат, как побелели костяшки рук и сильнее проявились вены от напряжения, как с усилием он переплетал что-то, чего я не мог видеть. Это было красиво. Я помню, как подумал в тот момент: может, я тоже однажды смогу стать демиургом? Если ты можешь плести судьбу — ты можешь всё. Я бы сплел, что мы возвращаемся в столицу, а все люди, которые ненавидят отца, признают его правоту и делают его главой совета. Нет, самим императором. И мы живем в огромном дворце. И Хён больше не болеет.

*** С тех пор так оно и шло. Раз в месяц, или пару раз в месяц, или раз в несколько месяцев они закрывались в гостиной, а я торчал под дверью и смотрел, как они меняют чужие судьбы. Мою изоляцию разделяла только Милли, но меня это не слишком утешало. А спустя ещё год я тоже увидел видение. Я тут же понял, о чем говорил Хён. Это невозможно было спутать с обычным сном. Оно прошибало, как удар тока, выдергивая из сна и заново вбрасывая в сознание поток образов. Потом я видел много всего, но это самое первое видение врезалось в мою память намертво.

Я был в тёмном баре с приглушенным светом, группа на сцене играла какую-то песню, гитарист самозабвенно выводил виртуозное соло на электрогитаре, и звон его струн отозвался где-то в груди. Мне нравилась эта музыка. — Да, это совсем не то же самое, что оркестр, — сказала женщина рядом и я вздрогнул.

У неё был удивительный голос, который единожды услышав невозможно было забыть. Немного низкий с еле заметной хрипотцой, из-за этого фраза казалась томной и слегка драматичной. Она сидела за барной стойкой на соседнем стуле и смотрела на меня так, будто мы были хорошо знакомы. Присмотревшись, я подумал, что наверное она была молода, просто мне тринадцатилетнему казалась женщиной. У неё были короткие чёрные волосы, светло серые глаза и удивительно красивое лицо, каких я прежде не встречал. Она была в широких джинсах сужающихся на талии, белой футболке заправленной внутрь и кепке. — Ты правда никогда не бывала в барах с живой музыкой? — спросил я, не задумываясь, как будто проигрывал сценарий, как заведенная кукла. Я удивился каким низким был мой голос. Наверное я тоже был совсем взрослым. Может быть, её ровесником или старше. Она пожала плечами. — Наверное, я должна была предполагать что такие места существуют, но никогда не задумывалась об этом. Теперь думаю, а как много ещё я не видела? Забавно. Иногда нужно всё потерять, чтобы получить то, чего на самом деле хотел. Я невесело усмехнулся. — Хочешь сказать, гулять по зашарпанным барам и было твоим глубинным желанием? Она ткнула меня кулачком в плечо. — Не смейся. Ты понимаешь, что я имею ввиду. Я всегда хотела увидеть мир, но оказалось, что в моем собственном городе есть целый мир, о котором я ничего не знаю. Сейчас я чувствую себя правильно. Будто я наконец-то делаю одновременно и что-то важное, и то, что хочу. И думаю это во многом благодаря тебе. Я не понимал о чем она говорит, но взрослый я, наверное, понимал. Её слова отозвались странным теплом в душе.

Видение оборвалось так же резко, как и началось. Без логического завершения. Я так и не узнал, кто эта девушка, как я её встретил, почему мы пришли с ней в этот бар и где он вообще находился. Явно не в моем родном городе. Я потом долго не мог прийти в себя. Позже я видел эту девушку и в множестве других видений, среди прочих, где будущее было не таким отдаленным. Похоже мы с ней должны были стать друзьями, хотя меня тринадцатилетнего она больше пугала, чем вызывала симпатию. О видениях я не говорил никому, даже Хёну. Особенно Хёну я не мог об этом рассказать. Потому что всё, что видел Хён, было очень важным. Он никогда не видел своего будущего, он видел то, что касалось жизни и смерти. Это было нечасто, но всегда очень много значило. Мои же видения были частыми, но предельно эгоцентричными. Всего лишь моё собственное будущее, такое же несущественное, как и вся моя жизнь. Я видел, как сдаю экзамены, как ссорюсь с одноклассниками, как мама ругает нас с Хёном за очередную выходку, как я брожу по странной библиотеке, где луч солнца пробивается сквозь ряды пустых стеллажей без книг, как гуляю по красивому туманному городу, название которого еще не знал, как препираюсь с той черноволосой девчонкой и ещё много всего. Некоторые видения сбывались через несколько дней, какие-то через неделю или через месяц, какие-то — я чувствовал — из далекого будущего, которое еще не скоро наступит, если вообще наступит. Какие-то видения не сбывались, потому что я делал всё наперекор, если мне не нравился исход, и это никогда ничем мне не грозило. Это была моя жизнь, и я всегда был в ней уместен. Одноклассники, которые прежде сторонились меня стали восхищаться моей интуицией, когда я в очередной раз угадывал, будет ли сегодня контрольная или какой билет я вытяну, можно ли безнаказанно прогулять сегодня занятие, или какая команда победит в футбольном матче. Но для меня всё это было огромным разочарованием. В глубине души я надеялся, что дар во мне тоже проявит себя и я стану частью чего-то важного. Но этого не случилось.

Однажды я набрался смелости и единственный раз попросил отца научить меня использовать дар, чтобы быть полезным, ведь Нильхен говорил, что я мог бы. Я очень долго выбирал момент, чтобы сделать это. Чтобы он не был занят, чтобы мамы не было рядом, потому что она уже дала понять, что против. Чтобы он был в хорошем настроении. Чтобы не было видений у Хёна. И вот наконец идеальный момент настал. Хён был на учебе, мама ушла с Милли на прогулку, и я застал отца в кабинете одного и в бодром расположении духа. Он присел на край стола, в привычных брюках и клетчатой рубашке на распашку, под которой была белая футболка. Темно-рыжие волосы в беспорядке. В одной руке у него была книга, а в другой надкусанное яблоко. Кажется, он разбирал свой рабочий стол, но наткнулся на что-то интересное и отвлекся. Я застыл в дверях и так стоял пару минут, пока он не поднял на меня вопросительный взгляд и я не поймал его ободряющую улыбку.

— Что-то хотел? – спросил он мягко, опуская книгу, и одновременно положил недоеденное яблоко на стол. В горле у меня пересохло. Я долго думал, как подступиться к этой теме и с чего начать. Перебирал в голове аргументы, которые могли бы его убедить, но в конце концов просто выпалил: — Да. Ты… можешь научить меня использовать дар?!

Улыбка схлынула с его лица. Карие глаза застыли. — Нет, — ответил он коротко.

— Но почему?! — отчаянно выпалил я. Его «нет» было как стена, о которую вдребезги разлетелись все мои надежды. Впервые в жизни он показался мне растерянным, будто не знал, что ответить.

— Зачем тебе это? – спросил он в итоге, и впервые я почувствовал, что он знает обо мне гораздо меньше, чем мне бы хотелось. Что он совершенно меня не понимает.

— Я хочу быть демиургом. Хочу менять судьбу, как ты, — прошептал я.

Он вскинул брови. — Дети не могут быть демиургами. Не до конца сформированный организм не справится с резонансом, — объяснил он наконец, будто уцепившись за подходящий повод.

— Хорошо, — нетерпеливо ответил я, хотя понятия не имел о чем он говорит. — Но я ведь вырасту. Тогда…

— Этому не бывать, — холодно перебил он, но, взглянув на мое лицо, тут же смягчился: — Прости. Я хочу защитить тебя. Быть демиургом — вовсе не так здорово, как ты думаешь.

— Это все из-за запрета? — спросил я с усилием, давя обиженные слезы. — Кто запретил нам использовать дар? Почему мы в изгнании? Почему мне никогда нельзя стать демиургом?! Отец на секунду прикрыл глаза, будто ему было больно смотреть на меня. А когда открыл, взгляд его стал отстраненным.

— Хватит, — отрезал он. — Ты думаешь, что тебе нужны ответы на все эти вопросы, но это не так. Ты пытаешься понять, кто ты такой, но ищешь не там. Поверь, эти ответы не принесут тебе ничего, кроме боли и тревоги. Тебе всего тринадцать. Тебя должны волновать уроки, друзья, девочки, прогулки и твоя жизнь. Пусть хотя бы у одного моего сына будет нормальное детство.

Больше я не пытался говорить с ним об этом. Время шло, и я всё сильнее отгораживался от брата и родителей. Теперь я сбегал из дома каждый раз, когда они собирались плести что-то. Мне стукнуло четырнадцать, затем пятнадцать. И я стал всё чаще проводить время вне дома. Прежде в городке нас сторонились. Люди чувствовали, что мы другие и это пугало их. О нас ходило много сплетен, от откровенно диких: что мы скрываемся от мафии, потому что отец сам был лидером мафиози, и сбежал с краденными деньгами поэтому у нас и такой красивый дом; до весьма близких к действительности: что наша семья — аристократы, которые бегут от гнилой судьбы. Однако я из кожи вон лез, чтобы стать своим среди одноклассников и соседских ребят, и в конце концов стал. Развлечений в городе особых не было, поэтому большая часть населения проводили досуг за выпивкой, сигаретами и картами, и мы в общем-то делали то же самое, но с меньшим масштабом, так как алкоголь и сигареты подросткам продавали не всегда и не везде. Но кто-то умудрялся урвать что-то у родителей, кто-то задурить голову кассирше в супермаркете… Домой я обычно возвращался далеко за полночь. Мы танцевали под странную некрасивую музыку, пили пиво, целовались с девчонками и делали всё то, что было ночным кошмаром каждого родителя подростка. Однажды на тусовку кто-то принёс крепкий алкоголь. До этого мы уже пробовали курить, но мне не особенно понравилось. Алкоголь был мерзким на вкус, но меня захватило ощущение лёгкости и свободы, которое наступило после пары бокалов. …Дома меня ждала мама, и такой сердитой я её не видел, кажется, никогда. Даже сквозь туман алкогольных паров мне стало жутковато. Казалось, дай ей волю, и она меня придушит. Но отец молча взял меня за шкирку, затолкал в нашу с Хёном комнату и бросил на кровать.

— Не знаю, насколько ты можешь сейчас меня понять, но завтра тебя ждет очень серьезный разговор! — прошипел он сквозь зубы.

…С утра пораньше, когда голова раскалывалась так, будто я не пил, а разбивал ею бутылки, меня потащили на воспитательную беседу. Буквально. Не дав умыться и расчесаться, позволив только забежать в туалет на минуту.

— Не думал, что мне придется разговаривать с тобой по такому поводу, — сурово начал отец.

— Когда так поступают дети алкоголиков либо дети, у которых родители слишком заняты, чтобы уделять им хоть немного внимания, — это хоть как-то оправдано, — подхватила мама.

Я стоял перед ними в гостиной, а хотел провалиться сквозь землю. В этот момент я вспомнил слова Хёна о том, что нравоучения ещё хуже наказаний. Стоило признать: брат был полностью прав.

— Мы многое тебе не рассказывали, потому что хотели защитить, — родители говорили по очереди, словно репетировали всю ночь. — Но ты знаешь, кто мы такие. Демиурги. Мы не можем употреблять алкоголь и любые виды психотропных веществ — это запрещено законом.

— Демиург должен всегда сохранять ясность ума. Потому что…

— Я не демиург! — с неожиданной даже для самого себя злобой огрызнулся я. — И как же мило с вашей стороны именно теперь вспомнить, что я один из вас и просветить меня на счет семейных секретов. Если бы Хён мне не рассказал, я бы и не знал, что с нашей семьей что-то не так. — Я с вызовом посмотрел на родителей.

Отрепетированные слова застряли у них в горле. Возразить на это им было нечего, и, воспользовавшись паузой, я вышел из кабинета, хлопнув дверью. Но вот отмазаться от Хёна, поджидавшего возле ванной, так легко не удалось. Он шел за мной по пятам. Сначала в комнату, где я оделся, потом на кухню, где я пытался найти что-нибудь смочить горло.

— Тир, почему ты ведёшь себя так? — спрашивал он и боль в его голосе заставляла меня чувствовать себя последней дрянью.

— Как?

— Как трудный подросток.

— Я и есть трудный подросток. Сюрприз.

— Но тебе вовсе не обязательно им быть. Зачем все усложнять?

— Хён, я не знаю, что ты хочешь услышать. Я не такой, как вы. И никогда не буду частью вашей жизни. Я лишний...

— Это не так!

— Это так. Не знаю, чего вы так переполошились. Я просто пытаюсь быть нормальным и жить обычной жизнью без всего этого мистического дерьма.

— Ты не живёшь нормальной жизнью. Ты живёшь разрушительной и пустой жизнью. У тебя нет ни одного настоящего друга или стоящих отношений. Всё, что у тебя есть, — это приятели по гулянкам и подружки на один вечер.

— Это хотя бы что-то. Все с чего-то начинают.

— Но ты даже не пробовал жить нормальной жизнью! Я бы всё отдал, чтобы быть таким, как ты. Просто Хёном. Обычным парнем. Не видеть... ничего.

Я посмотрел на него скептически. Ему уже было восемнадцать, он был почти взрослым. Но на секунду мне показалось, что я снова смотрю в уставшие и опустошенные глаза мальчишки, как в тот день, когда он рассказал мне всю правду о видениях.

— Хён, — я скрипнул зубами, — не обижайся, но вряд ли ты сможешь меня понять. Как я, вероятно, никогда не смогу понять тебя.

Это странно, но не назидания родителей, а именно боль в глазах Хёна на какое-то время заставила меня угомониться. Однако вскоре я успокоил себя тем, что не через неделю так через месяц новые беспокойства о тех, чьи жизни он хочет спасти, заставят его забыть обо мне.

Глава 3

Путь до Алитсбурга был неблизким. Сперва я сел на автобус и доехал до городка побольше — Рыжовска, а оттуда пересел на поезд до столицы. Говорят, раньше можно было долететь туда за несколько часов, но над Виррией больше не было авиасообщения с тех пор, как в небе появились какие-то разрядные вихри. Поэтому пришлось трястись в поезде двое суток под тревожный стук колёс, гадая, что теперь меня ждёт.

А ждали меня прямо с вокзала промозглый дождь и пронизывающий до костей ветер. Впервые в жизни я попал в такой огромный город, но, кажется, он был вовсе мне не рад. Я попытался самостоятельно разобраться с метро, но, конечно же, заблудился и по ошибке укатил на окраины. Пришлось топать пешком до нужной ветки. Пока я добрался до особняка дяди Авела, успел продрогнуть до костей в своей толстовке и лёгкой куртке.

Особняк дяди был огромным и очень красивым: фасад облицован светло-серым мрамором, от высоких металлических ворот к двери шла широкая дорога. По обеим сторонам от неё были высажены по-осеннему яркие и нарядные кусты, а за ними — аккуратный газон и фонтаны с бронзовыми скульптурами. Впрочем, весь центр Алитсбурга занимали подобные особняки. Они теснились друг к другу вдоль многочисленных каналов, венами прорезавших город.

Поговаривали, что в старину многие перемещались по столице исключительно на лодках, но к нашему времени построили такое количество мостов, что лодки остались только в качестве развлечения.

При других обстоятельствах мне было бы интересно рассмотреть столицу Виррийской империи. Но после всех потрясений прошедших дней всё, что я чувствовал, — это нервная дрожь и отупляющая усталость.

Я застыл перед огромными металлическими воротами, не решаясь позвонить в них. Наверное, я бы ещё долго так стоял. А может, ушёл бы, так и не решившись, но вдруг за спиной раздался холодный, низкий голос:

— Что-то потерял?

Я резко обернулся.

Передо мной стоял мужчина лет двадцати пяти. Высокий и жилистый, с резкими скулами, болезненно бледной кожей и светло-серыми, почти белыми глазами с тёмным ободком вокруг радужки. Волосы незнакомца скрывал капюшон чёрной толстовки, но брови и ресницы у него были совершенно белыми. Похоже, он был альбиносом. Я слышал о людях, у которых полностью отсутствовал красящий пигмент, но никогда не видел вживую. На мужчине были потёртые серые джинсы и белые кроссовки. Меньше всего он был похож на аристократа. Может, работает здесь?

— Вы живёте здесь? Я ищу графа Авела Туманова, — сказал я, внутренне сжавшись под пристальным и холодным взглядом неестественно светлых глаз.

— Зачем он тебе? — спросил он подозрительно. — Шпионишь?

— А вам-то что?

— Хочешь что-то узнать — не дерзи. — Он смерил меня ещё одним уничижительным взглядом. — Я и сам его искал.

— Это мой дядя, — ответил я. — Мне нужна его помощь. Вы его нашли?

— Кто тебя прислал? — подозрительно допытывался незнакомец.

— В каком смысле?

— Как давно ты здесь торчишь?

— Минут десять...

Мужчина нахмурился.

— За последний месяц ты принимал что-то из чужих рук?

— Что?

— Подписывал договоры?

— Договоры на что?

— Получал что-нибудь в дар? Брелоки? Украшения?

— Чего? — Я оторопело уставился на него.

— Вязаные вещи, одежду, сшитую вручную, или предметы интерьера, сделанные руками?

— У тебя что, палатка на блошином рынке, и ты скупаешь барахло по дешёвке?! — не выдержал я, от раздражения переходя на «ты». Вопросы мужчины были, мягко говоря, странными.

— Отвечай, шутник, — процедил он. — А то сам окажешься не на блошином, а на чёрном рынке, расфасованным по пакетам. — Горшечные растения или куклы брал из чужих рук?

— Я похож на любителя поиграть в куклы? — огрызнулся я.

— Ты похож на наивного оболтуса, которому судьбу втюхать, как беляш слепить.

Я подумал, что мужчина, скорее всего, никогда беляши не лепил и вряд ли представляет сложности процесса.

Он испытующе смотрел на меня, пытаясь понять что-то по моему лицу.

— У тебя есть оружие? — спросил он наконец.

— Да бл**ь, — вырвалось у меня, и я тут же закрыл рот рукой. За такие слова отец отвешивал мне затрещины, а мама грозилась отправить мыть рот с мылом, но, хоть я и сбежал из дома, почему-то именно теперь я не мог притворяться, будто их мнение ничего не значит для меня. — По-твоему, у меня арсенал в рюкзаке?!

Мужчина озадаченно выгнул бровь, только сейчас заметив рюкзак за моей спиной.

— Что в рюкзаке? — потребовал он.

— Трусы с носками! Опережая вопрос: не вязаные и не сшитые вручную! — заорал я.

Мне стоило быть сдержаннее, но этот мужик за какие-то жалкие пять минут совершенно меня выбесил, и я с опозданием осознал, что он, сам того не желая, вырвал меня из апатии и подавленности. Ярость определённо ощущалась куда лучше, чем та вялая отрешённость, в которой я пребывал прежде.

Он снова меня оглядел, на этот раз скорее с досадой, чем с подозрением.

— Если ты пришёл сюда сам, по собственному делу, должен тебя расстроить. Авел не выходит на связь уже несколько дней.

— Ты его хорошо знаешь? — Я умерил тон и заговорил повежливее, но обратно на «вы» переходить не стал.

— Не сказал бы. Встречались. Меня попросил найти его один человек.

Я вспомнил начало диалога: «Хочешь что-то узнать — не дерзи». Возможно, поздно создавать благоприятное впечатление, и всё же...

— Извините за грубость. Вырвалось. Я и так на нервах, а тут вы с тупыми вопросами. Ничего не объясняете. Вы знаете, как связаться с графом? Или можете сами сказать ему обо мне? Вот увидите, он знает, кто я. Скажите, что я сын Витории.

Он подозрительно посмотрел на меня, словно впервые всерьёз задумался над моими словами.

— Посмотрим. Пока что не мороси, а ещё лучше держись подальше. Я, видишь ли, планирую вломиться в этот очаровательный дом.

Не знаю, какой реакции он ждал. Что я возмущусь или огорчусь?

— Можно с вами? — спросил я, не раздумывая.

— Да, пацан. Похоже, тебя знатно припекло. — Он вздохнул. — Со мной нельзя. Можешь идти за мной, но имей в виду: каждый сам по себе.

С этими словами мужчина с лёгкостью перемахнул через забор, использовав прутья как опору. «Такой гибкий», — изумлённо подумал я. Он тем временем, не оглядываясь, быстро зашагал по дорожке к дому.

Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы повторить этот трюк. Телосложение у меня было не особенно спортивное, и больная лодыжка всё ещё давала о себе знать. Наконец мне тоже удалось перелезть через забор, и я побежал следом за мужчиной. Сердце колотилось как сумасшедшее, то ли от физической нагрузки, то ли от дурного предчувствия.

Когда я вошёл в дом, то увидел силуэт незнакомца посреди огромного холла перед лестницей. Капюшон толстовки он опустил. Длинные прямые белые волосы свисали до лопаток, как полотно. В помещении стоял полумрак. Плотные портьеры закрывали окна, и я мог разглядеть лишь общие черты: узорчатый рисунок паркета, люстру на потолке, зеркала на стенах, небольшие софы и маленькие столики... и фигуру мужчины, застывшего перед лестницей, как изваяние.

В ноздри ударил странный запах, от которого у меня подкатила к горлу тошнота.

— Эй, — окликнул я незнакомца, чтобы разрушить зловещую тишину, — чем так воняет? — спросил я, подойдя ближе, и осёкся, зажав нос рукой.

Незнакомец стоял над мёртвым телом мужчины. Тело вздулось и покрылось трупными пятнами, голова была вывернута под неестественным углом.

— Мы нашли твоего дядю, — небрежно сказал он. — Но, кажется, он не сможет с тобой поговорить.

Я сидел на земле, прислонившись к холодной стене дома. Меня уже вырвало, но всё ещё тошнило. Беловолосый мужчина стоял рядом и беззаботно курил сигарету. Минуту назад он небрежно сообщил кому-то по телефону, что нашёл тело Авела.

Я проделал весь этот путь, чтобы встретиться с человеком, который теперь лежал мёртвым в собственном доме. Оставалось надеяться, что беловолосый незнакомец знает кого-то ещё.

— Как тебя зовут, парень? — спросил он.

— Тирилл. — От запаха сигарет запершило в горле. Кажется, он курил что-то гораздо ядрёнее, чем то, что обычно таскали мои одноклассники. — А вас?

— Никогда не видел мертвецов? — спросил он равнодушно, так и не представившись.

Я кивнул, медленно поднялся на ноги и понял, что с трудом стою на ногах. Я не спал двое суток, пока добирался сюда. И я понятия не имел, что делать дальше, но знал, что не могу просто уехать. Не могу вернуться ни с чем.

Я пристально посмотрел в светлые глаза незнакомца и подумал, что уж он наверняка видел множество мертвецов и, возможно, даже убивал сам.

— Кто попросил вас найти дядю? — спросил я, глядя исподлобья.

Тот криво улыбнулся.

— Не твоё дело, малец.

— Он демиург?

Мужчина выгнул белую бровь.

— Не твоё дело.

— Как вас зовут?

— Думаешь, настала твоя очередь задавать вопросы? — равнодушно хмыкнул он. — Кто ты такой, чтобы меня допрашивать?

— Мне без разницы, если имя будет ненастоящее. Как я могу к вам обращаться? — выдавил я в отчаянье.

На лице мужчины промелькнула искра интереса.

— Айлес. Зови меня так.

— Айлес, мне нужен демиург. Любой. Я должен попросить его расплести смерть моих родителей. Мне плевать, кто это будет и что он возьмёт за помощь, я на всё готов, если он спасёт их жизни. Если вы знаете кого-то, кто может помочь, пожалуйста, просто скажите.

Айлес нахмурился.

— Очень трогательно, но мне всё равно. С чего мне тебе помогать?

— Вам это ничего не стоит, а я могу пригодиться. Я сделаю всё. Всё что угодно, — снова повторил я твёрдо.

— «Всё что угодно», — передразнил он. — Всё что угодно может оказаться тебе не по зубам и не по карману.

Айлес заправил белую прядь за ухо тонкими длинными пальцами, словно раздумывая о чём-то. На какое-то мгновение он задержал на мне взгляд, будто прикидывая, чего вообще можно потребовать от такого, как я.

Докурил сигарету. Бросил бычок на землю и потушил мыском кроссовка.

— Ладушки. Есть один человек. Но предупреждаю: стать его должником очень легко, а расплатиться почти невозможно.

— Кто он?

Князь Ролан Тсаровский был полной противоположностью Айлеса. Черноволосый и голубоглазый, с чуть загорелой кожей и острыми хищными чертами лица.

После того как Айлес позвонил ему, тот потребовал привезти меня в его особняк, и теперь я стоял посреди просторного, богато обставленного кабинета. Всё в нём было функционально и роскошно одновременно: массивный стол, кожаное кресло, больше похожее на трон, гигантский стеллаж, заставленный книгами, и ни одной декоративной безделушки. Только маленькая серебряная рамка на полке с фотографией черноволосой девочки. Князь сидел, сцепив руки в замок.

— Айлес сказал, ты хочешь попросить об одолжении, — начал он холодно.

А я подумал, назвал ли Айлес в итоге настоящее имя или попросил князя называть его так при мне.

— Да, — коротко ответил я.

— Как твоё имя?

— Тирилл Алаксин.

В глазах князя, кажется, промелькнуло удивление. Однако лицо его при этом оставалось настолько бесстрастным, что я тут же засомневался, не померещилось ли мне.

— Ты знаешь, что это я возбудил расследование, которое привело к ссылке твоей семьи? — спросил он равнодушно.

— Нет. — Я изумлённо уставился на мужчину.

— Ещё хочешь просить об одолжении?

Я сжал руки в кулаки. Мне было плевать, кто он и чего захочет взамен за свою помощь.

— Да.

Глава 4

Путь до Алитсбурга был неблизким. Сперва я сел на автобус и доехал до городка побольше — Рыжовска, а оттуда сел на поезд до Алитсбурга. Говорят, раньше можно было долететь до столицы за несколько часов, но над Виррией больше не было авиасообщений с тех пор, как в небе появились какие-то разрядные вихри. Поэтому пришлось трястись в поезде двое суток под тревожный стук колёс, гадая, что теперь меня ждёт. А ждал меня прямо с вокзала промозглый дождь и пронизывающий до костей ветер. Столица находилась на северо-западе Виррии, и в разгар осени в ней оказалось довольно прохладно, особенно с утра. Впервые в жизни я попал в такой огромный и красивый город, но, кажется, он был вовсе мне не рад. Я попытался самостоятельно разобраться с подземным метро, но, конечно же, заблудился и по ошибке укатил на окраины. Пришлось топать пешком до нужной ветки. Пока я добрался до особняка дяди Авела, успел продрогнуть до костей в своей толстовке и лёгкой куртке.

Особняк дяди был внушительным и очень красивым — куда там коттеджам зажиточных жителей Крячей: фасад облицован светло-серым мрамором, от огромных металлических ворот к двери шла широкая дорога. По обеим сторонам от неё были высажены по-осеннему яркие и нарядные кусты, а за ними — аккуратный газон и фонтаны с бронзовыми скульптурами. Впрочем, весь центр Алитсбурга занимали подобные особняки. Они теснились друг к другу вдоль многочисленных каналов, венами прорезавших город.

Поговаривали, что в старину многие перемещались по столице исключительно на лодках, но к нашему времени построили такое количество мостов, что лодки остались только в качестве развлечения.

При других обстоятельствах мне было бы интересно рассмотреть столицу Виррийской империи. Но после всех потрясений прошедших дней всё, что я чувствовал, — это нервная дрожь и отупляющая усталость.

Я застыл перед огромными металлическими воротами, не решаясь позвонить в них. Наверное, я бы ещё долго так стоял. А может, ушёл бы, так и не решившись, но вдруг за спиной раздался холодный, низкий голос:

— Что-то потерял?

Я резко обернулся.

Передо мной стоял мужчина лет двадцати пяти. Высокий и жилистый, с резкими скулами, болезненно бледной кожей и светло-серыми, почти белыми глазами с тёмным ободком вокруг радужки. Волосы незнакомца скрывал капюшон чёрной толстовки, но брови и ресницы у него были совершенно белыми. Похоже, он был альбиносом. Я слышал о людях, у которых полностью отсутствовал красящий пигмент, но никогда не видел вживую. На мужчине были потёртые серые джинсы и белые кроссовки. Меньше всего он был похож на аристократа. Может, работает здесь?

— Вы живёте здесь? Я ищу графа Авела Туманова, — сказал я, внутренне сжавшись под пристальным и холодным взглядом неестественно светлых глаз.

— Зачем он тебе? — спросил он подозрительно. — Шпионишь?

— А вам-то что?

— Хочешь что-то узнать — не дерзи. — Он смерил меня ещё одним уничижительным взглядом. — Я и сам его искал.

— Это мой дядя, — ответил я. — Мне нужна его помощь. Вы его нашли?

— Кто тебя прислал? — подозрительно допытывался незнакомец.

— В каком смысле?

— Как давно ты здесь торчишь?

— Минут десять...

Мужчина нахмурился.

— За последний месяц ты принимал что-то из чужих рук?

— Что?

— Подписывал договоры?

— Договоры на что?

— Получал что-нибудь в дар? Брелоки? Украшения?

— Чего? — Я оторопело уставился на него.

— Вязаные вещи, одежду, сшитую вручную, или предметы интерьера, сделанные руками?

— У тебя что, палатка на блошином рынке, и ты скупаешь барахло по дешёвке?! — не выдержал я, от раздражения переходя на «ты». Вопросы мужчины были, мягко говоря, странными.

— Отвечай, шутник, — процедил он. — А то сам окажешься не на блошином, а на чёрном рынке, расфасованным по пакетам. — Горшечные растения или куклы брал из чужих рук?

— Я похож на любителя поиграть в куклы? — огрызнулся я.

— Ты похож на наивного оболтуса, которому судьбу втюхать, как беляш слепить.

Я подумал, что мужчина, скорее всего, никогда беляши не лепил и вряд ли представляет сложности процесса.

Он испытующе смотрел на меня, пытаясь понять что-то по моему лицу.

— У тебя есть оружие? — спросил он наконец.

— Да бл**ь, — вырвалось у меня, и я тут же закрыл рот рукой. За такие слова отец отвешивал мне затрещины, а мама грозилась отправить мыть рот с мылом, но, хоть я и сбежал из дома, почему-то именно теперь я не мог притворяться, будто их мнение ничего не значит для меня. — По-твоему, у меня арсенал в рюкзаке?!

Мужчина озадаченно выгнул бровь, только сейчас заметив рюкзак за моей спиной.

— Что в рюкзаке? — потребовал он.

— Трусы с носками! Опережая вопрос: не вязаные и не сшитые вручную! — заорал я.

Мне стоило быть сдержаннее, но этот мужик за какие-то жалкие пять минут совершенно меня выбесил, и я с опозданием осознал, что он, сам того не желая, вырвал меня из апатии и подавленности. Ярость определённо ощущалась куда лучше, чем та вялая отрешённость, в которой я пребывал прежде.

Он снова меня оглядел, на этот раз скорее с досадой, чем с подозрением.

— Если ты пришёл сюда сам, по собственному делу, должен тебя расстроить. Авел не выходит на связь уже несколько дней.

— Ты его хорошо знаешь? — Я умерил тон и заговорил повежливее, но обратно на «вы» переходить не стал.

— Не сказал бы. Встречались. Меня попросил найти его один человек.

Я вспомнил начало диалога: «Хочешь что-то узнать — не дерзи». Возможно, поздно создавать благоприятное впечатление, и всё же...

— Извините за грубость. Вырвалось. Я и так на нервах, а тут вы с тупыми вопросами. Ничего не объясняете. Вы знаете, как связаться с графом? Или можете сами сказать ему обо мне? Вот увидите, он знает, кто я. Скажите, что я сын Витории.

Он пристально смотрел на меня, явно колебаясь.

— Посмотрим. Пока что не мороси, а ещё лучше держись подальше. Я, видишь ли, планирую вломиться в этот очаровательный дом.

Не знаю, какой реакции он ждал. Что я возмущусь или огорчусь?

— Можно с вами? — спросил я, не раздумывая.

— Да, пацан. Похоже, тебя знатно припекло. — Он вздохнул. — Со мной нельзя. Можешь идти за мной, но имей в виду: каждый сам по себе.

С этими словами мужчина с лёгкостью перемахнул через забор, использовав прутья как опору. «Такой гибкий», — изумлённо подумал я. Он тем временем, не оглядываясь, быстро зашагал по дорожке к дому.

Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы повторить этот трюк. Телосложение у меня было не особенно спортивное, и больная лодыжка всё ещё давала о себе знать. Наконец мне тоже удалось перелезть через забор, и я побежал следом за мужчиной. Сердце колотилось как сумасшедшее, то ли от физической нагрузки, то ли от дурного предчувствия.

Когда я вошёл в дом, то увидел силуэт незнакомца посреди огромного холла перед лестницей. Капюшон толстовки он опустил. Длинные прямые белые волосы свисали до лопаток, как полотно. В помещении стоял полумрак. Плотные портьеры закрывали окна, и я мог разглядеть лишь общие черты: узорчатый рисунок паркета, люстру на потолке, зеркала на стенах, небольшие софы и маленькие столики... и фигуру мужчины, застывшего перед лестницей, как изваяние.

В ноздри ударил странный запах, от которого у меня подкатила к горлу тошнота.

— Эй, — окликнул я незнакомца, чтобы разрушить зловещую тишину, — чем так воняет? — спросил я, подойдя ближе, и осёкся, зажав нос рукой.

Незнакомец стоял над мёртвым телом мужчины. Тело вздулось и покрылось трупными пятнами, голова была вывернута под неестественным углом.

— Мы нашли твоего дядю, — небрежно сказал он. — Но, кажется, он не сможет с тобой поговорить.

***

Я сидел на земле, прислонившись к холодной стене дома. Меня уже вырвало, но всё ещё тошнило. Беловолосый мужчина стоял рядом и беззаботно курил сигарету. Минуту назад он небрежно сообщил кому-то по телефону, что нашёл тело Авела.

Я проделал весь этот путь, чтобы встретиться с человеком, который теперь лежал мёртвым в собственном доме.

— Как тебя зовут, парень? — спросил он.

— Тирилл. — От запаха сигарет запершило в горле. Кажется, он курил что-то гораздо ядрёнее, чем то, что обычно таскали мои одноклассники. — А вас?

— Никогда не видел мертвецов? — спросил он равнодушно, так и не представившись.

Я кивнул, медленно поднялся на ноги и понял, что с трудом стою на ногах. Я не спал двое суток, пока добирался сюда. И я понятия не имел, что делать дальше, но знал, что не могу просто уехать. Не могу вернуться ни с чем.

Я снова посмотрел на черно-белую фигуру незнакомца и подумал, что уж он наверняка видел множество мертвецов и, возможно, даже убивал сам.

— Кто попросил вас найти дядю? — спросил я, глядя исподлобья.

Тот криво улыбнулся.

— Не твоё дело, малец.

— Он демиург?

Мужчина выгнул белую бровь.

— Не твоё дело.

— Как вас зовут?

— Думаешь, настала твоя очередь задавать вопросы? — равнодушно хмыкнул он. — Кто ты такой, чтобы меня допрашивать?

— Мне без разницы, если имя будет ненастоящее. Как я могу к вам обращаться? — выдавил я в отчаянье.

На лице мужчины промелькнула искра интереса.

— Айлес. Зови меня так.

— Айлес, мне нужен демиург. Любой. Я должен попросить его расплести смерть моих родителей. Мне плевать, кто это будет и что он возьмёт за помощь, я на всё готов, если он спасёт их жизни. Если вы знаете кого-то, кто может помочь, пожалуйста, просто скажите.

Айлес нахмурился.

— Очень трогательно, но мне всё равно. С чего мне тебе помогать?

— Вам это ничего не стоит, а я могу пригодиться. Я сделаю всё. Всё что угодно, — снова повторил я твёрдо.

— «Всё что угодно», — передразнил он. — Всё что угодно может оказаться тебе не по зубам и не по карману.

Айлес заправил белую прядь за ухо тонкими длинными пальцами, словно раздумывая о чём-то. На какое-то мгновение он задержал на мне взгляд, будто прикидывая, чего вообще можно потребовать от такого, как я.

Докурил сигарету. Бросил бычок на землю и потушил мыском кроссовка.

— Ладушки. Есть один человек. Но предупреждаю: стать его должником очень легко, а расплатиться почти невозможно.

— Кто он?

***

Князь Ролан Тсаровский был полной противоположностью Айлеса. Черноволосый и голубоглазый, с чуть загорелой кожей и острыми хищными чертами лица.

После того как Айлес позвонил ему, тот потребовал привезти меня в его особняк, и теперь я стоял посреди просторного, богато обставленного кабинета. Всё в нём было функционально и роскошно одновременно: массивный стол, кожаное кресло, больше похожее на трон, гигантский стеллаж, заставленный книгами, и ни одной декоративной безделушки. Только маленькая серебряная рамка на полке с фотографией черноволосой девочки. Князь сидел, сцепив руки в замок.

— Айлес сказал, ты хочешь попросить об одолжении, — начал он холодно.

А я подумал, назвал ли Айлес в итоге настоящее имя или попросил князя называть его так при мне.

— Да, — коротко ответил я.

— Как твоё имя?

— Тирилл Алаксин.

В глазах князя, кажется, промелькнуло удивление. Однако лицо его при этом оставалось настолько бесстрастным, что я тут же засомневался, не померещилось ли мне.

— Ты знаешь, что это я возбудил расследование, которое привело к ссылке твоей семьи? — спросил он равнодушно.

— Нет. — Я изумлённо уставился на мужчину.

— Ещё хочешь просить об одолжении?

Я сжал руки в кулаки. Мне было плевать, кто он и чего захочет взамен за свою помощь.

— Да.

Часть 2. После

Я всегда твердил, что судьба - игра. Что зачем нам рыба, раз есть икра. Что готический стиль победит, как школа, как способность торчать, избежав укола. Я сижу у окна. За окном осина. Я любил немногих. Однако - сильно.

Иосиф Бродский "Я всегда твердил, что судьба игра".

Глава 5

2024 год новой эры

Князь Ролан Тсаровский закрыл папку с очередным докладом и, тяжело вздохнув, откинулся в огромном кожаном кресле. Рассеянно оглядел кабинет: книжные шкафы, стол, заваленный документами. Здесь неизменно пахло кожей, бумагой и его собственным парфюмом, сквозь которые проступал терпкий запах аяна.

Сколько он всем этим занимается? Кажется, с его назначения на пост главы Департамента Внутренних Расследований минуло более двадцати пяти лет. Почётная должность и немалая власть — его родителям стоило огромных усилий добиться этого назначения. Сам он никогда не желал этой должности, но никогда и не жаловался, воспринимая все привилегии и тяготы своего статуса как нечто неизбежное. Однако впервые за все эти годы он боялся не справиться, потому что столкнулся с тем, что не в силах остановить.

Первые надрывы возникли более десяти лет назад. Всё началось со слухов, с суеверного шёпота, с историй, больше похожих на страшные сказки, — настолько диковинных, что в них невозможно было поверить, пока не увидишь своими глазами. Но когда правда очевидна, как брошенная в лицо тряпка, холодна, как лёд за шиворотом, и громка, как удар гонга, с ней невозможно не считаться.

Поначалу надрывы были редкими и возникали в пригородах, но теперь вспыхивали по всему городу, словно язвы. Жёлтые мотыльки с пыльцой, сводящей людей с ума. Выжженная земля, обескровленные тела. Несколько лет назад аномалии появились и в небе. Сколько самолётов рухнуло, прежде чем удалось установить причину?

Его департамент научился обозначать опасные зоны и эвакуировать людей. Но устранить не удалось ни одного надрыва. Чего уж там — они понятия не имели, с чем имеют дело, а возможности изучать аномалии были крайне ограничены из-за риска для исследователей.

Если старые книги не лгали, Зрячие знали, как залатать расползающееся полотно бытия. Но Зрение было вне закона уже сотни лет. Правящие семьи уничтожили бы любого, кого заподозрили в попытке вернуть запретный дар. Заговор князя Алаксина двадцатитрёхлетней давности служил наглядным примером.

Ролан усмехнулся. Какая всё же ирония: он собирался сделать то же самое, что и Алисандр Алаксин, в ссылке которого сыграл не последнюю роль. Но повторять его ошибок не собирался. Удастся ли ему не совершить других?

В дверь постучали, и вошёл секретарь.

— Князь, к вам некий юноша. Говорит, вы его ждёте. К сожалению, он отказался представиться.

Тсаровский вскинул голову.

— Проси.

***

Тирилл Алаксин. Мальчик-загадка. Хотя теперь уже юноша. Сколько ему сейчас лет? Двадцать? Или даже двадцать один?

С их последней встречи прошло пять лет. Он вытянулся, мальчишеские черты заострились. Под простой серой водолазкой угадывались подтянутые мышцы. Он держал слово.

При первой встрече князь решил проверить его реакцию на аян — убедиться, что мальчишка может быть полезен. Но тот не просто вошёл в транс: он рухнул в обморок от чересчур сильного резонанса. Слабое тело не выдержало активации столь сильного дара. Впрочем, тело подростка вообще не было приспособлено к подобной нагрузке. Ролан никогда не попытался бы ввести в транс собственных детей в этом возрасте. Тогда он приказал Тириллу тренироваться ежедневно, если тот хотел заключить сделку.

Теперь князь изучал его, как изучают под микроскопом неизвестное науке насекомое. С любопытством первооткрывателя, жестокостью и азартом ученого он пытался понять, что изменилось в сыне князя Алаксина за эти годы.

Когда-то он согласился выслушать мальчика лишь потому, что его поразило: с чего вдруг холодный, бесстрастный Айлес просил за незнакомого паренька? Что он в нём увидел?

Ролан понял это, едва взглянув на Тирилла.

В нём было что-то горькое, тёмное и необъяснимо чарующее — как в обжигающе-терпком напитке с юга Виррии. Словно смотришь в зеркало и видишь собственную боль, как на ладони, но она больше не кажется тебе ужасной. Она кажется правильной, несущей высший смысл.

Князь считал себя расчётливым и прагматичным человеком, но тогда поразился тому, сколько чувств всколыхнул в нём обычный мальчишка.

Тирилл был красив по своему, но красота эта была не яркой и не очевидной. Рост чуть выше среднего, глубоко посаженные каре-зелёные глаза, тёмно-каштановые волосы, свисавшие на лоб и прикрывавшие затылок, веснушки на чуть смуглой коже. Ничего особенно примечательного — на улице прошел бы мимо и не заметил. Но сын Алисандра Алаксина обладал необъяснимой силой присутствия, словно заполнял собой всё пространство вокруг.

Сейчас он повзрослел, но горечь и тьма никуда не делись. За эти годы они срослись с ним и будто бились под кожей, скрытые за маской ледяного спокойствия, позаимствованной у Айлеса.

— Давно не виделись, — холодно сказал Ролан, наконец насмотревшись. — Не поздороваешься?

— Здравствуйте, — ответил Тирилл, подняв на него безучастный взгляд.

— Как живётся в графском доме?

Ролан обставил всё так, чтобы особняк преждевременно почившего графа Туманова под шумок переписали на пацана. Но самому Тириллу об этом знать не полагалось: ему сообщили, что дом по дешёвке купил на аукционе Айлес.

С опекой тоже пришлось похлопотать. Белобрысый закатил целую истерику, когда князь попытался навязать ему заботу о мальчишке. Но кто-то должен был приглядывать за строптивым подростком. Кому ещё Ролан мог его доверить?

Впрочем, князь сразу понял, что Айлес не так уж против. Единственным возражением этого неблагодарного щенка оказалось то, что его комната не рассчитана на двоих, а он, мол, ценит личное пространство. Особняк Туманова примирил его с участью опекуна. Заодно Айлес получил возможность беспрепятственно изучать дом графа в поисках нужной Ролану информации. Две мухи одним ударом.

— Прекрасно, благодарю, — ровно ответил Тирилл.

— Ты не слишком разговорчив, — упрекнул его князь.

— Простите мне мою грубость, князь. — Он беспечно улыбнулся, а потом сообщил доверительно. — Немного устал после вчерашней тренировки и опять поскандалил с Айлесом. А у вас как дела?

Ролан усмехнулся.

— Вижу, общение с Айлесом не прошло даром. Что ж, надеюсь, ты, как и он, платишь по счетам так же исправно, как иронизируешь.

Князь был достаточно дальновиден, чтобы ценить полезные качества людей выше умения лебезить.

Тирилл подобрался.

— Что я должен сделать?

— Для начала устроим небольшую проверку, если ты не возражаешь.

Не дожидаясь ответа, Ролан поднялся и подошёл к книжному шкафу, на котором стоял аян. Зажёг спичку, бросил её в благовония и предусмотрительно задышал через рот[1]. По комнате поплыл густой, терпкий запах.

Тирилл дышал размеренно и выглядел совершенно невозмутимым. Как и при первой встрече, ему понадобилось секунд сорок, чтобы войти в транс. Невероятно быстро. Самому Ролану требовалось десять или пятнадцать минут, хотя он по праву считался одним из самых одарённых демиургов своего времени.

Поймав резонанс, юноша чуть покачнулся и зажмурился. Князь снова поразился мощи его связи с полотном. Казалось, он слышал, как тяжело колотится сердце Тирилла, пока через его тело проходит эта несокрушимая сила.

Тсаровский вернулся к столу.

— Что я должен сплести? — на одном выдохе проговорил Алаксин, стараясь не сбиться с дыхания.

Князь открыл ящик и достал пистолет, который всегда держал под рукой. Присел на край стола и без колебаний направил дуло на юношу.

— Я собираюсь выстрелить в тебя. Сделай так, чтобы я промахнулся.

Тирилл распахнул глаза и сосредоточил взгляд на оружии. При этом он не сбился с ритма дыхания и не вышел из транса, а концентрироваться на реальности в трансе было невероятно сложно. Как ни странно, в его взгляде не было страха. Только недоумение.

— Демиург не может остановить свою смерть.

Ролан выжидал. Ему предстояло поручить этому мальчику чрезвычайно важное и опасное дело. Сильный дар — это прекрасно. Но этого недостаточно. Он должен уметь сохранять ясность рассудка в самых неожиданных обстоятельствах.

Князь взвёл курок.

Брови Тирилла чуть приподнялись.

— Если вы намерены меня убить, не утруждайтесь. Вечером меня убьёт Айлес, когда узнает, что я съел его ужин.

Ролан выждал ещё несколько секунд, затем усмехнулся и осторожно положил оружие на стол.

— Что ж, отрадно знать, что Айлес не теряет времени даром.

После последней реплики это прозвучало двусмысленно. Князь поручил Айлесу сделать из мальчика демиурга. Научить всему. Сам Айлес дара не имел, зато прекрасно разбирался в техниках и практиках и вообще многое знал. Чрезвычайно полезный человек. До конца его службы оставалось ещё пару лет, но отпускать его Ролан не намеревался.

— В таком случае, — продолжил Тсаровский, — просто покажи, на что способен. Сплети что-нибудь. Что угодно.

Он ожидал, что Тирилл впадёт в ступор. Но его замешательство было недолгим.

— Хотите, сплету так, что ваш секретарь ворвётся в кабинет с воплями? — неожиданно предложил Тирилл.

Князь заинтригованно кивнул. Напрямую подчинить чужую волю плетением было невозможно — для этого требовался артефакт.[3] Любопытно, как парень собирался заставить Дилана покориться?

Юноша вскинул руки и вздрогнул, коснувшись невидимых для князя нитей полотна.

Ролан внимательно наблюдал за его работой. Для поручения ему нужен был кто-то особенный. Обладающий не только даром и выдержкой, но и неординарным мышлением.

Тирилл закончил плетение и шумно выдохнул, разрывая транс. Затем взглянул на князя, ухмыльнулся и зачем-то прикрыл уши руками.

Ролан не успел вопросительно вскинуть брови: рядом грянул выстрел. Уши заложило. А через секунду в кабинет влетел испуганный Дилан.

— Что происходит?! Вы целы, князь?!

— Вполне, — ровно ответил Ролан, изучая дыру в стене на противоположном конце кабинета. — Небольшое недоразумение. Можете идти.

Секретарь нервно переводил взгляд с князя на Тирилла. Ему явно до жути хотелось узнать, что произошло, но он всё же вышел без лишних вопросов.

— Ты прострелил мою стену, — недовольно проговорил князь.

— Я?! Что вы. Понятия не имею, почему эта штука выстрелила, — деланно удивился Алаксин. Глаза его озорно блестели.

— Так или иначе, я впечатлён.

Впечатлён — мягко сказано. Плетение было простым, но сработало бы далеко не у каждого. Плетения не были магией, они не могли совершить чудо, они всего лишь давали толчок вероятности. Тирилл воспользовался тем, что князь оставил на столе заряженное оружие со взведённым курком. Но каков шанс, что оно выстрелит само по себе именно в эту секунду? Чтобы столь маловероятное событие перевесило все остальные исходы, требовался по-настоящему сильный дар.

И всё же самое занятное — цель. Целью был не выстрел, а Дилан. Тирилл создал условия, в которых секретарь исполнил его намерение, даже не подозревая об этом. Мышление настоящего демиурга.

— И должен признать, ты идеально подходишь для моего поручения. — Заключил он. — Мне нужно, чтобы ты оказался в Академии Программирования Реальности, отыскал кое-что для меня и выкрал это, не привлекая лишнего внимания.

— Что именно?

— Точно не знаю. В этом сложность. Я ищу информацию, которая долгие годы считалась утерянной. Есть основания полагать, что в академии сохранилась либо она сама, либо нечто, способное указать, где её искать. Я поручил твоему дяде отыскать это, чем бы оно ни было. Несколько лет он изучал секретные тайники академии, но едва что-то нащупал — погиб.

Ролан сделал паузу.

— Начинать с нуля было бы рискованно и бессмысленно. Поэтому я сосредоточился на поиске его записей и они наконец у меня. Однако ключ к их расшифровке тоже спрятан в академии. Достанем его — узнаем, что обнаружил граф и где искать дальше.

— Со смерти дяди прошло уже пять лет. Почему вы уверены, что ключ всё ещё там?

— Твой дядя был чрезвычайно умён. Он точно знал где ключ останется в неприкосновенности. Где никто не заподозрит, что это такое, но и не избавится от него. Мне нужен человек, который сможет исследовать академию, не привлекая внимания. Эти поиски стоили твоему дяде жизни. Они могут стоить жизни всем нам. Ты должен понимать, что на кону.

Тирилл задумчиво сощурился.

— Я должен сам придумать, как пробраться в Академию?

— Нет, с этим я помогу. Ты будешь сотрудником клининговой команды. Достаточно незаметная работа, чтобы свободно перемещаться по академии, не вызывая вопросов. Прикрытие я устрою. Но другой помощи не жди. Внутри ты будешь сам по себе.

— Когда я должен начать?

— На следующей неделе. Позже я передам тебе записи графа с указаниями, где и что искать.

— Понял. Это всё?

Почему он так беспечен? Князь только что сказал ему, что отправляет его на смертельно опасное задание. Почему он не боится?

— Обо всём, что узнаешь, докладывай мне письменно. Айлес расскажет тебе о шифре, который я использую. И ещё кое-что. Помни две вещи. Во-первых, никто и никогда не должен связывать тебя со мной. Во-вторых, не выделяйся. Меньше, чем на уборщиков, обращают внимание только на посудомоек в столовой. Пока ты просто работник, тебя не будут замечать. Но стоит им присмотреться или узнать твою фамилию — начнут копать. И ты поразишься, насколько глубоко. Проколешься — ты и твоя семья, все вы покойники.

Когда юноша ушел, взгляд Ролана скользнул по снимку дочери на книжном шкафу. На фото ей было пять. Она счастливо улыбалась и на щеках были милые ямочки, а светло-серые глаза полны счастья. «Роси — единственное, что имеет значение», — вспомнил он слова женщины, которая сначала заслонила собой весь мир, а потом исчезла, оставив его с иссушающей пустотой внутри. Она ошибалась. Роси была не единственной. Ещё был Илан. Он готов поставить на карту всё, чтобы сохранить мир, в котором жить его детям. ____________________________________________ [1] Для входа в транс необходимо найти собственный ритм дыхания — систему вдохов и выдохов, резонирующую с даром. Поначалу это требует огромной концентрации: длительность вдохов и выдохов нужно соблюдать с точностью до секунды. Поэтому начинающие демиурги практикуются с метрономом. С опытом нужный ритм становится естественным. Чтобы не войти в транс, демиургу приходится сознательно менять дыхание — например, дышать через рот.

Глава 6

Гравий стариковским кашлем ворочался под колёсами машин, пока я шёл по городу, сам не зная, куда и зачем иду. Я так и не привык к Алитсбургу. Ветреному и дождливому, по-северному прохладному и по-столичному роскошному. Он нравился мне, нравился гораздо больше, чем Крячи, в которых я вырос. Но он нравился мне, как дорогая вещь в витрине магазина, на которую залипаешь, отчетливо понимая, что она никогда не будет твоей. Не потому, что она всегда будет тебе не по карману, а потому что она всегда будет тебе не к месту. И ты ей ни к месту. Так и я спустя пять лет оставался в Алитсбурге чужаком. Да я и не стремился прижиться здесь. Я зачарованно смотрел на высокие изящные особняки и дворцы, узкие улочки, тонущие в зелени, переменчивое небо, то низкое и монохромное — цвета остывшего пепла, то такое высокое и голубое, какое бывает только в морозное ледяное утро зимой. Я знал, что это всё не моё, но красота этого города, шумного и яркого и одновременно отстраненно безразличного была одной из немногих вещей, которые помогали справиться со всем. Помню, как первые месяцы в Алитсбурге я до того скучал по Хёну, что непременно сорвался бы и уехал, если бы только не мысль, что я не могу смотреть ему в глаза, пока всё не исправлю. Что не имею права вернуться. Еще мне часто снилась Милли, как я встречаю её где-то здесь, на этих красивых бездушных улицах, а она отворачивается и сбегает. Отец мне не снился. Почти. Он просто всегда был там, в моих снах, как наблюдатель, и я ощущал его присутствие горечью на языке. И всегда чувствовал чудовищную вину. Мама мне не снилась, просто иногда я не к месту вспоминал какие-то незначительные детали, связанные с ней. Какая мягкая у неё ладонь, когда она проводит ей по лбу. Какой ласковый и глубокий был её голос, когда она читала нам с Хёном на ночь древние легенды. Какой тёплый у неё был взгляд и как покраснели глаза, когда она выговаривала мне за мой образ жизни. Как целовала меня в лоб и говорила: «Ты не устал, Тири?» Раньше я чувствовал обиду на неё, мне казалось, что идея изолировать меня от семейных тайн принадлежала ей. Только теперь, оглядываясь, я некстати вспоминал детали и с ошеломляющей ясностью осознавал, с каким трепетом она заботились обо мне, хоть и не понимала меня. Всё это наполняло меня дикой тоской. Первые недели я просто делал упражнения, как велел князь, а в свободное время пялился в одну точку. А потом рухнул в обморок, так как оказалось, что я не ел несколько дней. Айлес был в бешенстве и долго причитал, на кой ляд князь навязал ему бытового инвалида. И стал покупать мне еду. Как-то я спросил его, где он берет деньги, на что он ответил: «Работаю. Не пробовал?» Я обиделся. В конце концов я был несовершеннолетним, да к тому же даже не окончил школу. Когда я высказал всё это Айлесу, он ответил: — Значит учись! Толку развивать дар, если ты тупой и невежественный сопляк?! И на счёт работы, я не шучу. Начни зарабатывать деньги, и у тебя не останется времени рефлексировать.

Он только выглядел бесстрастным, а на деле просто скрывал эмоции, если было перед кем держать лицо. Передо мной он считал это излишним. Либо я обладал потрясающей способностью доводить его. Тем не менее я послушался его советов, начал учиться, нашёл подработку, и жизнь стала почти сносной, хотя общение с людьми меня раздражало. Кажется, я никогда ещё не чувствовал себя настолько не уместным среди окружающих. У всех моих сверстников были какие-то свои цели, мечты и будущее, а у меня только изломанная жизнь, вина, проданная свобода и колючий наставник. Наверное, поэтому я и заинтересовался программированием. Идея получать деньги, не выходя из дома, вдохновляла меня, как ничто другое. График стал очень напряжённым. Когда я не учился, я работал, когда не работал — тренировался, а потом Айлес стал учить меня как быть демиургом и использовать дар, и я стал делать всё перечисленное в десять раз усерднее. Не только ради сделки с князем. А потому, что я надеялся однажды стать тем, кто сможет исцелить Хёна. Так пролетело пять лет. Все эти пять лет я ждал, о чем же попросит меня князь. Это вызывало беспокойство. Тогда, в первую встречу, он с порога спросил, каково мне просить о помощи того, кто стал виновником ссылки иоей семьи? Тогда я не знал, что именно князь расследовал дело заговорщиков, и именно он раскрыл заговор и отдал отца под суд, исход которого был очевиден. Я ответил, что мне всё равно кому служить, если он предотвратит их смерть. И рассказал ему всё как есть. Почему они нарушили запрет и стали плести. Дальше произошёл диалог, который навсегда въелся в мою память, как чернильное пятно в деревянную столешницу.

— Они хорошие люди? Твои родители? — задумчиво спросил он.

— Они — люди, — ответил я. — Возможно, вы не считаете их хорошими, раз сослали. Возможно, они заслужили изгнание. Но они точно не заслуживают смерти за то, что использовали дар. Они пытались спасти жизни.

— Хорошие люди бывают чрезвычайно опасны и неуправляемы, ты знал об этом? И всё же я не могу перестать думать, что такого в твоих родителях, что уже второй человек предлагает мне свою свободу за их жизни, ммм?

Я не нашёлся, что ответить, и он продолжил: — Ты удивлён? В этом нет ничего удивительного. Я бы одарил любого, кто избавил бы меня от моей почтенной матушки, но, боюсь, это невозможно. Не смотри так. Она ужасный человек. Я никогда не встречал никого более жестокого. Пытаюсь представить, что такого она могла бы сделать, чтобы заслужить мою преданность и любовь?

Меня удивила и испугала его откровенность. Я не знал, что ответить, и потому спросил: — Скажите... А кто ещё просил за моих родителей?

Ролан вскинул брови. — Ты еще не догадался? Твой дядя.

Я сам не заметил, как ноги привели меня к дому графа Туманова. Солнце клонилось к закату, и осеннее небо на удивление не было затянуто тучами. Розово-сиреневые блики плясали на сером мраморе, отчего особняк казался ненастоящим. Как и этот город, я так и не стал считать это место домом, он так и остался для меня домом графа. Оказавшись внутри, я сразу пошлепал в гостиную. Это была, так сказать, ничейная территория. Одной из фундаментальных вещей, на которых существовал хрупкий мир между мной и Айлесом в этом доме, была идея неприкосновенности личного пространства. Всё левое крыло первого этажа оставалось за мной, и Айлесу туда не было хода, а весь второй этаж, который раньше занимал дядя, теперь принадлежал Айлесу, и за всё это время я ни разу не поднимался туда. Пожалуй, не из уважения к Айлесу, а потому, что вид дяди с переломанной шеей у лестницы снился мне в кошмарах, но это не важно. Важно то, что уютная гостиная — с камином, потертым бордовым ковром, отдающим стариной, торшерами с уютным жёлтым светом, книжными шкафами, самым мягким на свете диваном, покрытым замшей цвета горького шоколада, креслом-качалкой и низким журнальным столиком — негласно стала общей территорией. Здесь Айлес обучал меня владению даром, здесь он орал на меня, пока не осип, пиная ни в чем не повинные кресла, когда я вывел его из себя своим исчезновением без предупреждения на несколько дней. Где-то здесь в паркет впиталось пятно крови, когда я не выдержал и врезал ему во время очередной перебранки, и здесь же был угол, об который секундой позже меня приложили непутевой головой. Все ссоры и перемирия происходили здесь. Иногда мы просто торчали в этой гостиной вместе, каждый занимаясь своим делом и не разговаривая, просто наслаждаясь ощущением присутствия кого-то ещё. Сейчас я пошёл прямиком в гостиную не потому, что жаждал общения. Напротив, больше всего на свете в эту минуту я хотел остаться наедине с собой. Но мне было необходимо поговорить с Айлесом. На моё счастье он как раз развалился на диване в домашних трениках и потёртой футболке. Руки его были сложны за головой, белоснежные волосы расплескались по подушкам, лодыжки скрещены, а глаза прикрыты. Поза казалась вальяжной, но я догадался, что он нервничает по тому, как подрагивала его ступня. Я неплохо изучил его за эти четыре года.

— Сожрал мой ужин? — прохладно спросил он, не открывая глаз, едва заслышав моё присутствие.

— Извини, заедал нервы перед встречей с князем, — без капли раскаяния бросил я, плюхнувшись в кресло и перекинув ноги через подлокотник.

— Что он сказал? — мягко спросил Айлес, слишком быстро оставив тему пропавшего в недрах моего желудка ужина, что навело меня на мысли, что он только и ждал повода, спросить меня об этом. Он откуда-то знал, что князь хотел меня видеть. Я часто задавался вопросом, откуда Айлес знает обо всём, но он всегда только отшучивался, когда я спрашивал.

— Поручил кое-что, — ответил я туманно. И затем продолжил: — Айлес... что ты знаешь об исследованиях моего дяди?

Он замер, потом медленно открыл глаза и сел, свесив ноги на пол.

— Почему спрашиваешь? — потребовал он, сощурив белые глаза. Айлесу теперь было почти тридцать, но, казалось, время совсем его не тронуло.

— Ты знаешь что-то, — констатировал я. — Князь дал тебе дом графа не по доброте душевной. Ты искал здесь его записи всё это время, не так ли?

— Что за задание дал тебе граф? — спросил он с нажимом.

— Что ты знаешь об исследованиях дяди?

Коса нашла на камень. Мы уставились друг на друга не мигая. Мы могли препираться в том же духе до посинения, причём иногда в прямом смысле, если доходило до рукоприкладства. Сначала я проигрывал Айлесу и в гляделки, и в драках, но за четыре года кое-чему научился.

— Они стоили твоему дяде жизни. Это то, что я знаю, — ответил он наконец и нахмурился. — Только не говори, что поручение князя связанно с этим.

Я промолчал, но моё молчание было равноценно согласию.

— Я прав! Что он приказал тебе сделать? Отвечай!

Если я хотел узнать что-то из того, что знает он, я вынужден был сказать ему правду. Рано или поздно он и так бы узнал.

— Я должен буду попасть в Академию, найти ключ к записям графа и некую весьма ценную вещь.

И без того белое лицо Айлеса побледнело ещё сильнее, а глаза расширились от ужаса.

— Нет. Откажись! Зачем согласился?!

Я недоуменно уставился на него. — Не могу. У нас сделка.

— К незрячему сделки, которые могут стоить жизни!

— Посмотри на это с другой стороны, — попытался сменить тему я. — Возможно, мне суждено попасть туда. Возможно, поэтому я ещё не встретил ту девчонку. Что если она там?

Я как-то обмолвился Айлесу о своих видениях с той черноволосой девушкой — Роси, и с тех пор он слегка (нет) стебал меня на эту тему. Мол, ты поэтому ещё девушку не нашёл, ждёшь свою судьбу? (На самом деле у меня были девушки, хотя ничего серьёзного и в самом деле не выходило). Или: «Она хотя бы сексуальная? Наверное, досадно было бы видеть в своём будущем какое-то пугало?» Роси была очень красивая, но я был не настолько жалким, чтобы поддаваться на провокации Айлеса. Я вообще пожалел, что рассказал ему о ней, в тот момент, когда он назвал её моей эротической фантазией, и раздумал доверять ему новые подробности. Увы, того, что я рассказал, хватило с лихвой. Но на этот раз он не воспользовался так великодушно подаренной возможностью поглумиться надо мной.

— Чушь! Даже не надейся. Во-первых, в Академии практически нет женщин, а если и есть, то большинство увечные. Но даже в этом случае тебе ничего не светит. Их судьба быть проданными какому-то родовитому ублюдку...

Он сказал это так равнодушно, как само собой разумеющийся факт, а я почему-то вспомнил о маме и о фото маленькой девочки в кабинете Тсаровского. Неужели он готовит для своей дочери такую судьбу?

— А я кто? — я посмотрел на него, выразительно выгнув бровь.

— ...у которого есть что-то за душой помимо статуса и непомерного долга, — добавил он. — Не уходи от темы. И что ты имеешь ввиду под «суждено»? Если суждено, значит кто-то сплел для тебя дрянную судьбу. Нравится быть пешкой в чужих руках?!

Я легкомысленно зевнул, стараясь не показывать, как слова Айлеса заставляют холодок бродить по телу и ощущение затягивающейся петли вокруг шеи становится почти физически ощутимым.

— Нравится мне это или нет, я и так пешка. Тсаровскому даже не надо ничего плести. Я продал ему себя. Сам. Добровольно.

— Да ему проще было сразу тебя убить!

— Что искал дядя? — проигнорировал я его последнюю реплику.

— Предположительно крайне секретную информацию, — сдался он.

— Что за информация? О чем?

— Он сам не знал.

— Тогда зачем это нужно князю?!

Тупость этой секретности просто выводила меня из себя. Найди то, не знаю что и не знаю зачем.

— Я не знаю! — заорал он и вскочил. Когда эмоции переполняли его, он не мог усидеть на месте. — Единственное, что я знаю: кто-то очень не хочет, чтобы это нашли, ясно?! Они убьют любого, кто будет искать. Сделка не стоит жизни! Ничто не стоит жизни!

Сказать, что поведение Айлеса меня поразило, не сказать ничего. От него нечасто можно было услышать что-то подобное, и он редко демонстрировал своё беспокойство обо мне. Пожалуй, единственный раз, когда он был настолько же взволновал, — это когда я пропал на несколько дней.

— Моя стоит, — ответил я, и поразился отчаянью в своём голосе.

— Что?!

— Моя сделка стоит жизни. Это была сделка на жизнь. Выбора нет.

Может быть, я переоценил себя. Возможно, я хреновый актёр и действительно выгляжу настолько жалко, что даже бесчувственный Айлес распереживался.

— Он может поручить это мне. Почему он доверил это тебе?! — не унимался он. — Я старше тебя. Опытней. И...

— Какой же ты лицемер! «Сделка не стоит жизни», — процедил я, передразнивая его. — Да ты сам не раз приходил весь в крови после его заданий, и непонятно, как ты ещё жив! И теперь рвёшься на смертельное задание! Типа тебе можно рисковать, а мне нет?! — теперь он по-настоящему взбесил меня. — Да кто ты такой, чтобы останавливать меня?! Ты мне не отец и не опекун, да мы даже не друзья, если подумать. Мы соседи! Мои дела тебя не касаются.

Это были жестокие слова, но Айлес за эти годы слышал от меня пассажи и покруче. Он и сам любил повторять, что я сопляк, которого ему навязал князь, и он надеется, что однажды я опять сбегу и на этот раз не вернусь. Мы друг друга стоили. Ему, как и мне, было до постыдного стремно признаться в том, что мы успели как-то прикипеть друг ко другу. Однако сейчас, вместо того чтобы обидеться и уйти или вмазать мне за такие слова, он вдруг успокоился, подошёл ко мне, дал мне пребольный щелбан и сказал:

— Неблагодарный придурок. Ты мне как младший брат. И я просто пытаюсь защитить тебя, непутевого. А ты упрямишься. Кроме тебя, мне и защищать-то некого. Не лишай меня такой радости, — он покровительственно потрепал меня по волосам.

А я замер. Ему абсолютно точно не следовало этого говорить.

— Никогда так больше не говори, — сказал я тихо и холодно. Его рука застыла, а в глазах появилось странное выражение. Я как будто смотрел на стекло, в которое попала пуля. Оно пошло трещинами, а я наблюдал как через секунду оно разлетится на осколки от маленького тычка. — Ты мне не брат. — Тычок. — Мне не нужен старший брат. И не надо пытаться меня защитить. — Стекло разбивается. — Старший брат, который пытался меня защитить, стал инвалидом из-за меня.

Вдребезги.

С этими словами я поднялся и ушёл из гостиной.

Глава 7

Я стал сожалеть о своих словах практически сразу, как только покинул гостиную. Позже, ворочаясь в кровати я долго не мог уснуть. Едва ли я мог задеть Айлеса своей грубостью, сам-то он и в самом лучшем расположении духа мог высказываться гораздо резче. В плохом не чурался и затрещины. Да и я никогда слов не выбирал. Когда был подростком, он от меня такого наслушался. Этот спор и на ссору-то не тянул по сравнению с чуть ли не драками, которые у нас случались. И всё же на душе было погано, и я никак не мог понять почему. Я пялился на пятна света на потолке и темные силуэты предметов в моей спальне и проигрывал то, что произошло снова и снова. В голову лезли вязкие меланхоличные мысли, которые я терпеть не мог. В глубине души я понимал, что на самом деле очень хотел, чтобы кто-то заботился обо мне. Никогда не говорил этого, тем более не просил, но хотел, чтобы меня любил хоть кто-нибудь. Но когда кто-то всерьёз начинал проявлять обо мне заботу, я ощеривался. Меня пугала привязанность. Пугало уничтожающее чувство, будто я не достоин её, потому что мне нечего дать взамен. Пугала вина, душившая меня, потому что я принёс горе всем, кто любил меня. И еще больше пугала возможность лишиться этого тепла, едва получив. Может быть, поэтому у меня никогда не складывались отношения с девушками, которые искренне влюблялись в меня. Я шарахался от них, как от чумы. Я понятия не имел, что делать с человеком, который решится мне довериться. Мои самые длительные отношения были с девчонкой, которой было начхать, что у меня внутри, и она никогда не пыталась узнать меня. Её интересовал только мой накачанный торс и секс, и меня всё это полностью устраивало. И мне, пожалуй, очень повезло с Айлесом. Я нуждался в заботе и боялся её, а Айлес по-своему ненавязчиво заботился обо мне и почти никогда в этом не признавался, прячась за вечными колкостями и ворчанием. Мы друг друга стоили. И всё-таки едва он заикнулся, что я что-то для него значу, как я провел черту и отгородился. Так глядишь и закончу жизнь социофобом затворником. Мне надоело пялиться в потолок, и я скосил взгляд на террариум стоявший на прикроватном столике. Как и дома, я завел паука-птицееда пару лет назад. Я тогда где-то вычитал, что окружить себя знакомыми вещами — верный способ снизить стресс на новом месте и адаптироваться. Паук был гораздо больше, чем просто вещью, но я не был уверен, помогло ли мне это адаптироваться.

— Я такой идиот, Панцирь, — пробормотал я пауку, наблюдая как тот перебирает мохнатыми лапами. В тусклом свете, бившемся в окно с улицы Панцирь выглядел зловеще, как никогда. Вероятно, профильный доктор поставил бы мне какой-то нехороший диагноз, но я всегда разговаривал с пауком. Здорово, что пауки не попугаи и говорить не могут. Во-первых, у него не было возможности меня критиковать. А во-вторых, Панцирь выболтал бы немало моих секретов, если бы мог. Он всегда казался мне недружелюбным, и я воображал, что он презирает меня в глубине души. Если у пауков, конечно есть душа. Многим показался бы странным мой выбор домашних питомцев. Знаю, большинство людей ненавидят пауков, но в своё оправдание скажу, что я их и не выбирал. Скорее, они выбрали меня. В детстве я и сам боялся любых членистоногих до чёртиков, но по какой-то причине, они всегда сопровождали меня, где бы я ни был. Большие и маленькие, безобидные и по-настоящему пугающие, они следовали за мной повсюду, иногда я находил их вокруг себя с десяток. Однажды, когда мне было лет семь, я закатил целую истерику со слезами и соплями, запуганный до смерти пауком-крестовиком размером с фалангу пальца. Хён, ставший свидетелем этого позора, рассмеялся, присел на корточки, мягко вытирая слёзы с моих зареванных щек и сказал: — Они следуют за тобой, потому что любят. Не такие уж они и страшные. Постарайся тоже полюбить их, и вы станете друзьями. Представь, как все вокруг будут содрогаться от ужаса, заслышав имя Паучьего Господина. Они будут твоей армией, которая воюет за тебя!

Он шутил, но я тогда каждое его слово принимал за чистую монету. Я действительно постарался полюбить их и для начала взял в библиотеке энциклопедию о пауках. Понял немного, но красочные картинки мне понравились. Один раз я ночь напролёт наблюдал, как паук плетет паутину, дюйм за дюймом, грациозно перебирая лапами. Это было завораживающе. Я дал ему имя Восьминогий Джо и оставил его жить в углу на своей половине комнаты. Но вскоре тетушка Ирида, выгнала его оттуда. Я рыдал, как ненормальный. Тогда мне подарили мою паучиху Лолу… Это были хорошие воспоминания. Из тех, в которых я прятался, когда становилось невыносимо. Те, что успокаивали, несмотря на то что в них был Хён. «Может стоит… всё-таки извиниться… перед Айлесом…» — подумал я, прежде чем провалился в сон. *** Утром зарядил дождь. Когда я пришел на кухню, он тревожно барабанил в окна, и мою грудь сдавило нехорошим предчувствием. Мы с Айлесом никогда не пользовались столовой. Это было бы нелепо — двое парней за гигантским столом. Да к тому же хлопотно — постоянно перетаскивать еду из одного помещения в другое и обратно. Поэтому мы перетащили маленький журнальный стол из кабинета и пару кресел из гостиной на кухню и ели прямо там. Наверняка для настоящих аристократов это было сродни кощунству. Кухня из-за этого имела абсолютно дурацкий вид. Гладкий бежевый кафель на полу, мраморные серые столешницы, огромный белый холодильник и морозилка, духовка, печь, микроволновка, множество шкафов из светлого дерева со всевозможной кухонной утварью и прямо посередине совершенно неуместный стеклянный журнальный столик с металлическим чёрным ободком и два огромных кресла обтянутых зелёным бархатом, теперь изрядно потертым. Когда я вошёл Айлес стоял спиной, не в пижаме, а одетый в излюбленные темные джинсы и черную толстовку с капюшоном. Он заливал молоко в хлопья, что было довольно безобидным действием. Тем не менее плечи его были так напряжены, что я сглотнул.

— Доброе утро, — сказал я, стараясь скрыть неловкость.

Под покровом темноты, в плену гнетущих мыслей, я подумал, что, может, стоило бы и извиниться. Но в утреннем свете под барабанящий в окна дождь это ощущалось до невозможности глупо. Ну что такого и в самом деле случилось? Ерунда. К тому же мы оба ненавидели извинения. Обычно когда мы готовы были пойти на перемирие, то просто начинали вести себя как ни в чем не бывало, без расшаркиваний и трогательных объятий. Айлес в ответ недовольно дёрнул плечом, видимо, я должен был расценивать это как приветствие.

— Навали мне тоже хлопьев, — попросил я как можно непринуждённее, предприняв ещё одну попытку разрядить обстановку.

— Отвали, — коротко бросил он. Взял тарелку и уселся с ней в кресло, поджав под себя одну ногу. Хлопья с молоком я на самом деле не особо любил, но на этот раз решил позавтракать ими, просто чтобы не тратить время на готовку. Через минуту я уселся в кресло напротив Айлеса. Однако он тут же вскочил, будто я был больным туберкулезом и он боялся заразиться, находясь так близко ко мне. Я удивлённо уставился на него.

— Меня не будет некоторое время, — сообщил он внезапно.

— Ты не обязан мне отчитываться, — напомнил я, и осторожно поставил тарелку на стол.

— Знаю, — он словно говорил через силу. — Говорю это, чтобы ты не вообразил, будто я шляюсь где-то обиженный на тебя. У меня новое задание от князя.

— Какое? — напряженно подался вперёд. Он поэтому сам не свой? Из-за задания?

Айлес зло ухмыльнулся. — Задания Тсаровского секретны. Никто не треплется о них, если жизнь дорога.

Я сощурился. — Но о моём ты хотел знать всё.

Улыбка мужчины стала шире и злее. — Какая разница, ты всё равно скоро на нём сдохнешь.

Мои глаза удивлённо расширились. Нет, не его грубость меня удивила, а жестокость с которой он это сказал. Так будто намеренно хотел задеть. Я пропустил его слова мимо ушей и попытался перевести разговор на мирный лад.

— То дерьмо, что я вывалил вчера на тебя… мне не стоило так говорить, — выдавить «прости» так и не вышло, но вряд ли он рассчитывал это услышать. — Ты знаешь, что я на самом деле так не думаю.

— Меня никогда не волновало, что ты думаешь. — Зло усмехнулся он. Меня пронизало с макушки до пят дурным предчувствием. — Как и тебе всегда было плевать, что думаю я. Мы друг другу никто, как ты верно подметил.

Я молчал не зная, что сказать. Он тем временем продолжил: — Но мне казалось, что есть кто-то на кого тебе не плевать. Например твой брат, который стал инвалидом, спасая твою никчемную жизнь. — Он сорвался, и его голос перестал быть ровным, он выдавливал слова сквозь зубы зло, едва не срываясь на крик. — Но я очевидно тебя переоценил. Ты просто неблагодарный эгоистичный сопляк, который строит из себя героя. Ты врёшь себе, что хочешь искупить вину, а на деле просто слишком труслив, чтобы вернуться домой и своими глазами увидеть, что натворил. Вместо этого ты лезешь на рожон, потому что как был ничтожеством, которому плевать на всех, кроме себя, так и остался.

Я поднялся из кресла, чувствуя головокружение от ярости. Я не помнил в какой момент рассказал Айлесу о Хёне. Наверное, я был невменяем. Ещё никогда я не сожалел о своей откровенности так, как в эту минуту. Теперь он использовал всё это против меня, жестоко и расчетливо.

— Заткнись. Ублюдок. Пока я тебе не врезал, — прошипел я, дрожа от гнева. — И не смей никогда упоминать моего брата.

Пинком сдвинул стол. Тарелка с хлопьями опрокинулась и молоко полилось на пол, но мне было плевать. Я сделал шаг вперёд почти ожидая, что Айлес вмажет мне первый, но он отшатнулся, отступив назад. Здесь свет из окна освещал его гораздо лучше, и я вдруг оцепенел, разглядев его лицо. Только сейчас я заметил, как хреново он выглядел. Бледный, в смысле ещё бледнее обычного. В глазах полопались капилляры, а губы обескровлены до синевы. Зрачки расширены, руки мелко дрожат.

— Что с тобой? — потребовал я. Ярость сползала с меня, медленно, и вместо неё грудь сдавило беспокойством. — Тебе плохо?

Он непроизвольно схватился за грудь, судорожно смяв рубашку, будто испытывал зуд или хотел вырвать себе сердце. Затем процедил сквозь зубы, так, словно изо все сил сдерживался, чтобы не заорать от боли: — Отвали от меня, сопляк. Я тебе не родственник и не опекун, мы даже не друзья, если подумать. Мы соседи. Мои дела тебя не касаются, — премерзко процитировал он меня, сильнее впиваясь пальцами в грудь. Затем сжал зубы и, чуть пошатнувшись, рванул в сторону выхода.

Какую-то минуту я стоял не в силах пошевелиться. Гнев угас так же внезапно, как и вспыхнул, и теперь его место заняла боль, такая острая, что защипало в глазах. Я видел Айлеса в таком состоянии лишь несколько раз за все эти годы. И это всегда выбивало почву из-под ног. У него был сложный характер, но всякий раз, когда с ним были эти… приступы, он зверел и становился абсолютно невыносимым. Я предполагал, что такое с ним случается не так уж и редко, просто он тщательно скрывал это. Как бы то ни было, он не хотел ранить меня. Возможно, поэтому каждый раз, когда я видел его в таком состоянии, он шарахался от меня, прямо как сегодня и весьма агрессивно давал понять, что не намерен это обсуждать. Потом ему всегда становилось лучше и это как-то затиралось в будничной суете. Однако сегодня он перешёл все границы. Он мог рявкнуть на меня или уколоть безо всяких приступов, но никогда прежде он не был настолько намеренно жесток. Что с ним происходит? Он… болен? Я сам поразился насколько пугающей была эта мысль. Несмотря ни на что, Айлес казался неубиваемым, он и вёл себя так. Жил так, будто с ним ничего не могло произойти. Осознание его уязвимости неожиданно заставило меня чувствовать, будто весь мой хрупкий мир мог рухнуть в любую секунду. Моя жизнь в Алитсбурге не была идеальной или счастливой, но я мог мириться с ней и считать вполне сносной. Но теперь казалось всё готово было отправиться к незрячему в любую минуту. Настало время платить по счетам.

В дверь позвонили и я почти с облегчением отправился открывать, уцепившись за хлипкую возможность отвлечься от депрессивных мыслей хотя бы на несколько минут. Однако всё обернулось, как нельзя лучше. За дверью под мерзко моросящим дождем, хмурился незнакомый мужчина в темно-синей курьерской форме. Он коротко спросил моё имя, затем удостоверение, за которым пришлось сбегать в комнату. Отсканировав его, он вручил мне в руки папку с бумагами. Даже не открывая папку, я знал, что внутри. Документы, которые обещал передать князь. Всё, что осталось от изысканий моего дяди. Я должен был изучить их, прежде чем начну работу в академии. Когда я захлопнул дверь, моих губ коснулась невеселая улыбка. Наконец-то. Хватит жалеть себя. Я обещал Хёну спасти родителей, и спасу. Обратного пути нет. Я сделаю всё возможное чтобы найти для князя то, что он ищет. И я костьми лягу, чтобы исцелить Хёна. И Айлеса. *** Следующие три дня я безвылазно торчал дома, занимаясь своей обычной рутиной и изучая документы, которые прислал мне князь. К сожалению, они ничего не объясняли и, скорее, сильнее всё запутывали. Если в записях дяди и была информация о том, где спрятано это нечто, которое срочно всем понадобилось, то она была зашифрована. Всего записи дяди содержали несколько страниц шифра из трех цифр. Надо сказать, не особенно оригинального. Старомодная классика «23-7-9 78-15-2 90-3-8». Страница, номер строки, порядок слова в строке. Это была пометка Ролана на полях, который видимо уже обменивался с дядей информацией подобным образом. Существовало три разных послания в таком духе: два коротких — на полстраницы, и одно — длинное, страниц на десять. Самым же интересным был ключ, а точнее, что он собой представлял. На каждом послании в конце были написаны имена: 2005 Эверет Цуберг, 2009 Вихтор Рошен, 2011, Эмма Ольховская. Сам бы я вряд ли когда-нибудь догадался какое отношение эти имена имеют к шифру, но Тсаровский был умён и, видимо, неплохо знал и дядю и суть его работы в академии. В пояснительной записке, которую он написал для меня, было сказано, что речь идёт, вероятнее всего, о записях, которые вёл Туманов во время своей преподавательской практики. В его обязанности входило наблюдать за студентами и подробно описывать все, что связано с проявлением дара. Сделать эти записи ключом было гениально. Все документы такого рода становились архивами постоянного хранения. Пока был жив демиург они лежали в архиве при мастерской, под замком. Доступом туда фактически обладал только сам преподаватель, который и вёл программирование в академии. После смерти демиурга материалы перевозились в Императорский архив уже навсегда, и пробраться туда было бы в разы сложнее. Разумеется, Тсаровский мог запросить эти документы и потребовать их выдачи, но для этого должна была быть веская причина и в любом случае это привлекло бы слишком много внимания. При этом если выкрасть эти документы, довольно долгое время никто не заметит пропажу, а если и обнаружат, то определить пропали ли они ещё при Авеле или при нынешнем преподавателе, будет почти нереально. Собственно, моей первейшей задачей было именно проникнуть в архив и выкрасть нужные документы, оставаясь при этом незамеченным.

Больше граф Туманов ничего не оставил. Остальное было просто информацией, которая могла оказаться полезной по мнению Тсаровского. И вот её я перечитывал снова и снова, пытаясь найти, что-то, что могло хоть немного подготовить меня и помочь в моих поисках. Там было всё, что он знал об Авеле Туманове и его работе в академии. Мой дядя занимал в ней важный пост: был одним из десятерых членов попечительского совета, преподавал там, и занимался исследованиями дара. Целями исследований были наука и практическое применение. Например, именно в стенах академии выяснилось, что при использовании дара происходят колебания на ультразвуковой или инфразвуковой частоте, и это частота уникальна для каждого демиурга. Благодаря этим знаниям удалось создать датчики и существенно облегчить расследования преступлений среди одарённых. Теперь у всех, кто когда-либо учился в академии, фиксировались частоты, на которых работал их дар. Это выдавало любого демиурга так же верно, как и отпечатки пальцев. Об этом я тоже узнал из файлов, подготовленных для меня Тсаровским. В конце этого раздела была пометка: «До тех пор пока они не знают, кто ты, можешь использовать дар. Однако не рекомендую им злоупотреблять. Они не смогут найти тебя, но будут знать, что тот, кто им нужен, не был ранее ими зафиксирован. Как только они это поймут, они сделают всё, чтобы найти тебя, и справятся с этим очень быстро».

Резонанс отдавался колебаниями около двадцати четырёх часов после происшествия. Поэтому невозможно было выяснить, к примеру, сплел ли кто-то смерть моего дяди — прошло слишком много времени. Если я собираюсь плести что-либо я должен быть уверен, что никто не сможет обнаружить это в ближайшие несколько часов. Однако у использования дара были и другие сложности. Например аян. Пахнуть им было бы очень подозрительно для меня, а запах аяна трудно выветривался. Закрыв очередной раздел об устройстве академии, я потянулся в кожаном кресле гостиной, разминая затекшие конечности и потёр усталые глаза. Было всего три часа дня, а я уже чувствовал себя совершенно измочаленным. «Сидеть безвылазно дома — прямой путь в депрессию», — любил повторять неугомонный Айлес. В Алитсбурге я мало-помалу превратился в домоседа-затворника, но сейчас готов был с ним согласиться. Я не знаю, был ли я домоседом на самом деле. Когда я жил с родителями, мне казалось, что я ветреный гуляка и сидеть подолгу дома мне невыносимо. Потом я понял, что просто ненавидел чувство отчужденности и отверженности и сбегал от него. В Алитсбурге, оказавшись за тысячи километров от дома, мне больше некуда было бежать, и я остервенело цеплялся за этот клочок стабильности. Я задавался вопросом, а чего бы я на самом деле хотел, если бы не всё это? Теперь уже вряд ли когда-нибудь узнаю об этом. Я подошел к окну и всмотрелся в меланхоличный осенний пейзаж за окном. Ветер вихрями гонял по газону опавшие листья, то подбрасывая их в воздух, то снова впечатывая в землю. Серое небо в угрюмых тучах нависло низко над землёй. Дом графа стоял на маленькой и не слишком оживленной улице. Из тех, на которые почти не забредают заезжие туристы. Через несколько кварталов от особняка была огромная Центральная площадь, окруженная по периметру Национальным музеем искусств, с величайшей коллекцией драгоценностей, скульптур, бесценных полотен художников и многого другого. Там, на площади, днём и ночью толпился народ. Музыканты горланили песни, аниматоры разводили людей на деньги, каждые выходные устраивались красочные ярмарки и городские праздники. Жители Алитсбурга любили праздность, веселье и деньги. Однако с наступлением осени, да ещё такой промозглой и унылой, городская жизнь застывала. Звон колокола вспорол тишину и вырвал меня из раздумий. Меня пронзило странное чувство, от которого тело мгновенно покрылось мурашками. Как дежавю. Будто это уже было: и молотящий в окна ветер, и осенние листья пляшущие в воздухе, и звон этого мрачного замогильного колокола. В прямом смысле замогильного. Это был похоронный колокол, в который били на больших церемониях погребения кого-то из аристократии. В такой били на похоронах моего дяди, графа Туманова. Следом вдалеке донеслись звуки оркестра, исполняющего похоронный марш. Трубы и скрипки выводили трагичную мрачную мелодию. Наверное, процессия проходила где-то недалеко. Но не это заставило меня оцепенеть, а воспоминание о видении. Очень старом. Настолько старом, что я не смог бы с точностью его воспроизвести. Всё равно что пытаться вспомнить детали сна десятилетней давности. Только яркие образы и смутное, до конца не оформленное ощущение узнавания. Ещё несколько ударов сердца я стоял неподвижно сам не свой, а потом как расправленная пружина рванул на улицу, спешно влезая в старые ботинки и на ходу хватая тонкий черный плащ, болтавшийся на раритетной трехногой вешалке прямо у входа. В ноздри ударил запах влажной листвы и той свежести, которая наполняет воздух перед дождём, когда я выбежал за металлические ворота. Оглянувшись, я попытался определить на слух направление, откуда доносится звук. Все похоронные процессии направлялись в западный храм, в котором традиционно совершались отпевания. Звук марша усилился откуда-то слева, там где проспект Солонина пересекался с улицей Ткацкой, и я резко развернулся. Только для того, чтобы снова застыть, завороженно глядя, как капли дождя начали одна за другой разбиваться об асфальт в нескольких метрах от меня. Я смотрел и недоуменно думал: почему не ощущаю капли на своей коже? Я был на расстоянии нескольких метров от дождя, за секунды до того, как он настигнет меня. Непередаваемое ощущение. Момент, который растягивается до безвременья. Я задрал голову к серому небу и большая капля упала мне на переносицу. Первая. А потом хлынул ливень. Холодные капли не имели никакого отношения к дрожи, которую я почувствовал. Я уже видел это. Упиваясь этим всепоглощающим чувством, я глубоко вдохнул полной грудью запах опавшей листвы вперемешку с дождём. И побежал. Переулок за переулком я мчался по узким улочкам под проливным дождём, не разбирая дороги, почти наугад, пока наконец похоронная процессия не предстала передо мной во всем своем торжественном заупокойном величии. Они шли по проспекту Солонина в сторону южной арки центральной площади. Я замедлился, двигаясь в противоположную от площади сторону вдоль процессии, не задерживая ни на чем взгляд, выхватывая лишь контрастные образы. Черный лакированный гроб, как портал в иной мир, выделяющийся темным пятном на фоне серых улиц. Отрешенные фигуры людей, скрывающих выражение лиц под тёмными зонтами, маленького мальчика с огромными карими глазами и букетом алых лилий в руке, музыкантов, над которыми несли массивный тент несколько мужчин. Звуки оркестра здесь почти оглушали. Когда последние участники процессии оказались позади, я свернул в переулок . То, что я искал было не здесь. Церемония на самом деле была не важна, она просто была частью видения. Маяком. Деталью, которая сообщала мне время и обстоятельство события. Мой плащ потяжелел от влаги, вода затекла за шиворот, а серо-зеленый свитер промок насквозь и противно натирал кожу. В ногах нещадно хлюпало, а волосы прилипли ко лбу. Меня это не заботило. Мне казалось, что я никогда не был так близок к исполнению одного из самых важных видений в моей жизни. Я давным-давно не чувствовал себя настолько… живым. Дико. Я бежал под ливнем на фоне чьих-то похорон. Разве я мог чувствовать себя так? Новый поворот. И ещё один. И еще. Я потерял счет времени. Изысканный центр остался позади, и его сменил огромный торговый район, который занимал всё пространство в южной части города между центром и жилыми кварталами среднего класса. С восточной стороны город упирался в Алисандрийский залив, который в свою очередь был частью огромного Оловяного моря. Это была крайняя точка континента на северо-востоке. Дождь понемногу заканчивался, как и мой запал. Дыхание сбилось. Оглянувшись на очередной улице, я понял, что понятия не имею, где я. Вокруг один к другому теснились Торговые дома и примыкающие к ним склады. Это было странное место. Торговые дома были не слишком изысканными, но яркими. Разноцветные вывески светились в сгущающихся сумерках, а в стеклянных витринах пестрели яркие экспозиции. Склады же, напротив, были однообразными и безликими. Сплошь из серого бетона и красно-коричневого кирпича. Из-за этого в ночи район казался полосатой зеброй. Светящиеся яркие полосы света Торговых домов сменялись тёмными пятнами складов. Возможно, поместить склады в торговом районе было не самым логичным урбанистическим решением. Традиция лепить их друг за другом зародилась полтора столетия назад, в смутные времена, когда окраины города были слишком небезопасным местом, чтобы хранить там товары. Дешевле было снять помещение под склад рядом с Торговым домом, чем терпеть убытки от поджогов и грабежей. Я оказался как раз в переулке у каких-то складов. То пронзительное ощущение, что я проигрываю событие к которому шёл много лет, сползло с меня, оставив после себя неприятный холодок. Ничего не произошло. За каким-то из этих поворотов, должна была быть она. Роси. Девушка из моих видений. Теперь я вспомнил, чем всё заканчивалось. Именно в этот день я мог бы встретить её. Она сидела на корточках на одной из улочек, которые я пробегал прежде и пыталась подманить спрятавшуюся под машиной бродячую кошку. Она обожала котов. Но это было не здесь. Не на обшарпанной улочке с побитым асфальтом и кирпичными стенами склада наполовину перекрытыми лесами, а на вторую половину изуродованным убогим граффити. Ближе к центру возможно. Но ничего не произошло. Это было очень старое видение. Одна из вероятностей, которая быстро исчезла. Поэтому и видение исчезло. Этому узору не бывать. Меня захлестнула тоска. Мокрая одежда ощущалась невыносимо раздражающе, как и бульканье в ботинках. Выругавшись, я достал из кармана телефон, намереваясь просто вызвать такси до дома, чтобы рефлексировать по крайней мере в теплом и сухом. Телефон был мокрым, но смартфоны последнее время делали водонепроницаемыми. Я не знал, должен я благодарить за это какую-то семью демиургов, двигающих технический прогресс, или это инициатива и талант рядовых людей. Мокрый экран слабо откликался на прикосновение, и я сквозь зубы цедил ругательства, когда откуда-то спереди раздался истошный крик. Обзор закрывали мусорные баки и со своего места я не видел, что происходит. Когда умные люди слышат крик, они бегут в противоположную сторону. Но, если у кого-то еще остались сомнения на мой счет, то в этот момент должно стать предельно ясно: я умным не был. Потому пошёл на крик, хотя все инстинкты кричали бежать. Едва обогнув баки, я увидел тело женщины возле стены. Наверное, она работала на этом складе. Из-под серого комбинезона темнела черная водолазка, светлые волосы, мокрые от крови липли к немолодому лицу. Она нелепо раскинула руки, ноги неестественно подогнуты, шея вывернута под странным углом. Над ней склонился мужчина. Это был его крик. Он держался за голову и раскачивался из стороны в сторону.

Я шагнул ближе — и всё вокруг будто разорвалось и склеилось в неправильном порядке. Словно пазл рассыпали и собрали как придётся, не волнуясь о соответствии деталей. Мужчина вдруг исчез, но раздался его отчаянный вопль: — Они всё перемешиваются! Почему они продолжают перемешиваться?!

Всё походило на сюрреалистичный бред. Я никогда не употреблял наркотиков, но представлял себе их воздействие именно так. Женщина то исчезала, то появлялось снова. Я был уверен, что она была мертва минуту назад, но в следующую секунду она стояла на том же месте и безмятежно курила, болтая по телефону. Я сам секунду назад находился с одной стороны улицы, возле мусорных баков, а в другой с противоположной, на несколько метров дальше.

— …оставить можем мы его не! — сорвалось с моих губ само по себе, прежде чем я осознал, с кем я вообще разговариваю. И почему слова не складываются в нормальное предложение?! Голову будто стиснуло стальным обручем, так резко, что я едва не закричал.

— … делаешь незрячего ты здесь?! — раздался обрывок фразы произнесенной до боли знакомым голосом. Но когда я обернулся, то никого не увидел. Виски ломило так, что в глазах темнело. Снова появился мужчина. Он в ужасе склонился над местом, где раньше лежало тело, хотя теперь там снова никого не было.

— Тобой что с?! Кристина!

— … отсюда поглотила пока она надо выбираться полностью не!

Я снова оказался рядом с баками, только теперь передо мной стоял Айлес. И, каким бы упоротым не было всё вокруг, именно его появление обескуражило меня сильнее всего.

— Здесь ты оказался как?.. — начал я и почувствовал металлический вкус крови на языке. Только сейчас осознал, что из носа водопадом хлыщет кровь. Я растерянно утер её рукавом.

Айлес исчез, а я снова очутился в противоположной стороне улицы. А в следующую секунду чьи-то руки выдернули меня из этого пространства и мельтешение наконец оборвалось. А вместе с ним оборвалось всё. Потому что меня вырубило.

Глава 8

Мне было хреново. Состояние, как будто меня часами пинали ногами, а потом бросили под колеса самосвала, и он по мне проехал. Мне казалось, что я то и дело приходил в сознание, но я до конца не был уверен, что на самом деле было реально, а что нет. Я слышал как Айлес переговаривается по телефону с кем-то, но его реплики казались совершенно бессмысленными, а реплики собеседника я не слышал.

— Врач сказал, что всё с ним нормально, но как он может знать наверняка? Это был надрыв. С нарушенной линейностью времени, как я понял. Может, сейчас всё нормально, но кто его знает, как на нем это скажется потом. Это надрыв, — он повторял это с таким значением будто это всё объясняло. — Всё равно что облучение. В надрывах люди умирают или сходят с ума…

Он не договорил.

— Я в курсе, что вы в курсе, — процедил он сквозь зубы. — Кроме того, мы ещё не знаем, возможно, у него частичная или полная потеря памяти. Или ещё чего похуже…

Я хотел возмущённо возразить, что всё с моей головой нормально и с памятью тоже, но язык, казалось, весил добрую тонну, и поднять его у меня не вышло. В трубке снова раздался шум, на этот раз собеседник говорил долго, и сквозь полудрёму я слышал только возмущенное сопение Айлеса.

— Вы должны отменить его задание, — рыкнул он вдруг, и я наконец понял, что он говорит с Тсаровским.

С вялым возмущением я попытался было разлепить глаза и велеть Айлесу заткнуться, но веки были неподъемными, и вместо этого я снова провалился в сон.

*** Когда я в следующий раз проснулся, то чувствовал себя гораздо лучше. Произошло это, как я выяснил позже, примерно через двенадцать часов. Всего я провалялся в отключке около суток. Айлеса при моем пробуждении уже не было, зато был врач. Когда я попытался задавать ему вопросы, он с нездоровым фанатичным блеском в глазах сказал, что вопросы тут будет задавать он. А потом устроил мне самый настоящий допрос с пристрастием. Он с удушающей настойчивостью выспрашивал у меня, помню ли я разные детали из моей биографии. Я, с каждой минутой мрачнея всё сильнее, говорил, что события помню, но вдаваться в подробности отказывался. Во-первых, проверить достоверность моих слов он не мог. По крайней мере я на это надеялся. Во-вторых, свою биографию я считал глубоко секретной. Утвердившись в моей вменяемости, он наконец оставил меня в покое.

На следующий день Тсаровский снова снизошел до личной встречи со мной. Это было удивительно, потому что я видел его, по сути, третий раз за всё время своего пребывания в Алитсбурге. Нет, само собой сделка с ним петлей на шее висела на мне все эти годы, но я привык к воображаемой угрозе исходящей от него, а не реальной. Встреча проходила на этот раз в пустом конференц-зале в дорогом отеле. Видимо, Тсаровский осторожничал: не хотел слишком часто светить меня в своём доме. Князь с маниакальной тщательностью сухо гонял меня по информации из документов, которые мне прислал. Он бы ещё билеты приготовил как на экзамене, честное слово. У меня сложилось впечатление, что его интересовало не насколько я хорошо знаком с информацией, а степень моей вменяемости в целом. Кажется, он остался удовлетворен, потому что в заключении сказал, что я приступаю к работе с понедельника. То есть через три дня.

А я запоздало подумал, что упустил отличный шанс прикинуться умалишенным и соскочить со смертельного, по мнению Айлеса, задания. Впрочем, что-то мне подсказывало, что Тсаровский так просто не отпускает свои игрушки. Скорее, он бы из кожи вон лез, чтобы меня починить, чем избавился бы от меня. Будем честны, прикидываться овощем даже месяц у меня бы не вышло.

Обсудив ещё раз подробности передачи ему отчетов, он уже было отпустил меня, но в последний момент я спросил: — То, о чем говорил Айлес… надрыв. Это реально? Я слышал слухи, но не думал, что такое на самом деле случается.

Тсаровский смерил меня тяжёлым взглядом, в котором мне почудилась всё бремя ответственности, которую он носил на своих плечах.

— Да, — коротко подтвердил он. — Но ты и сам уже это знаешь.

— Что Айлес делал там? Какое отношение он имеет ко всему этому?

Тсаровский изящно выгнул бровь. — Я не должен отвечать тебе. Но отвечу. Айлес расследует кое-что для меня. Держись подальше от его расследований и не пострадаешь.

Я внутренне усмехнулся, потому что ключевая идея, не пострадать в расследованиях Айлеса сводилась к тому чтобы пострадать в собственных.

— Это опасно и для него тоже, — заключил я, испытующе глядя на князя. Фраза прозвучала укоризненно. Лицо князя ничего не выражало.

— Опасно, — холодно подтвердил князь. — Но он справится.

— А если нет? — я не знаю, что я хотел услышать от него. Что ему не всё равно? Что он не допустит его смерти? Не пошлёт Айлеса на заведомо смертельное задание?

Князь прищурился. — Я не благодетель и не меценат, и вы оба это знали. Если бы мои задания были простыми и безопасными, я бы нанял первого попавшегося студента с улицы, — осадил он. — То, что мне нужно, сложно и небезопасно. Поэтому я вытягиваю из дерьма талантливых неудачников вроде вас с Айлесом и не жалею ни времени, ни сил, ни ресурсов, чтобы сделать вас пригодными для моих поручений. У нас честная сделка. Вы сами пришли за ней. Я не желаю вам зла и сделаю всё возможное, чтобы защитить свои инвестиции. Но гарантировать, что с вами ничего не случится, увы, не могу.

Я кивнул. Он был жестокой мразью, я думаю. Но по-своему справедлив. Либо казался справедливым. Либо хотел казаться. Наверное, у него была какая-то своя странная мораль. Наверное, я не мог судить его, потому что и сам был дрянью не заслуживающей прощения. И всё-таки в тот момент я ощутил вспышку отчаянной ненависти к нему. Не потому что он рисковал мой жизнью. За это я был даже благодарен ему. Я ненавидел за то, что он рисковал жизнью Айлеса.

Я молча развернулся и направился к двери. Прощаться не стал. Что сказать? Дружеское «до встречи»? Приятельское «увидимся»? Школьное «до свидания»?

— Постарайся не отвлекаться, — бросил Тсаровский мне в спину, и меня пробрал холодок. — У тебя много дел. Никогда не забывай, зачем ты здесь.

Я не оборачиваясь вздернул указательный палец левой руки вверх, то ли прощаясь, то ли просто подтверждая, что услышал его.

— Не забуду, — буркнул я еле слышно.

*** Говорят, раньше академия программирования реальности была школой. Детей приводили туда, едва им исполнялось шесть лет, и они посвящали долгие годы учебе, физическим и духовным практикам, чтобы с наступлением совершеннолетия начать использовать дар. До двадцати одного года не до конца сформировавшийся организм мог не выдержать транса и практиковать его травмоопасно. Со временем традиции менялись, и детей стали приводить в школу сначала с наступлением двенадцати, а потом и шестнадцати лет. Это казалось гуманным, ведь родителям позволялось растить детей дома. В конце концов школу снесли, а на её месте воздвигли академию, чей фасад слыл одним из величайших в мире архитектурных шедевров.

Его проектировал легендарный архитектор Бартоломей Росс, который, согласно истории, сам был проектом великого демиурга Мишеля Лазоревого, получившего в истории прозвище Творец Творцов. Он был настолько феноменальной личностью, что попал даже в школьные учебники по истории искусств. Многие демиурги искали добровольцев, кто рискнул бы испытать судьбу, взяв предмет, созданный ими и запрограммированный на тот или иной путь. Однако к Мишелю тянулись очереди из желающих взять от него судьбу. Чернила, в которые он вплетал судьбы, продавались за немалые деньги. Всё потому, что в своих изделиях он стремился проложить максимально гуманный и безболезненный путь к достижению творческих высот.

Возможно, кого-то это смутит, так что я проясню. Люди неспроста боятся брать заклятые вещи. Обычно они запрограммированы на величие и важный вклад в развитие науки, прогресса и тому подобного, но самый простой путь часто оказывается довольно болезненным. Например, легче сплести так, что у человека гибнет вся семья и он погружается с головой в новое дело, чем прописать альтернативный более гуманный путь, как он находит нужную мотивацию и его счастье при этом не разрушается. За большинством гениев стоит трагедия, а создать выдающегося творца, не переломав его и не перекроив его жизнь до неузнаваемости, — весьма тонкое искусство, в котором и был удивительно хорош Мишель. Но Бартоломей был особенным с самого начала, потому что именно ему, еще босоногому мальчишке с улицы он вручил бесценные чернила даром, то ли от скуки, то ли из любопытства: что из этого выйдет? Бартоломей Росс стал самым выдающимся его творением, застроил половину Алитсбурга и в том числе спроектировал здание, которое стало апогеем его творческого гения — Академию Программирования Реальности. Её фасад знали в каждом уголке Виррии, далеко за пределами столицы. Античные колонны, по всему периметру подпирающие мраморные антаблементы, на которых возвышаются искусно отлитые из бронзы и золота скульптуры демиургов, возглавивших первый совет. Бородатые полуобнаженные мужи с безупречными рельефами мышц обозревают свысока раскинувшийся перед ними во всем своем великолепии центр Алитсбурга и взгляд их преисполнен тревоги за судьбу опекаемой ими Виррии и веры в лучшее будущее для этой страны. Пальцы их словно сжимали невидимые нити, и создавалось впечатление, что они синхронно плетут общий узор. В самом центре стоит огромная пирамида, с оком на каждой стороне — символ Всеокого. Однако я знал, что раньше там стоял памятник легендарному Зрячему, возглавившему первый совет. А купол центральной части академии в своё время произвел революцию в архитектуре. До Бартоломея считалось невозможным сотворить купол из стекла. Было время, когда я мечтал увидеть легендарное здание воочию, но после переезда в столицу так ни разу и не прогулялся по этим местам. Ролан сказал не попадаться лишний раз на глаза местной аристократии. А едва ли существовало место более переполненное знатью, чем академия и её окрестности.

И вот теперь я здесь. Более того, вхожу внутрь этого великолепного здания. Только не в огромные двустворчатые двери со стороны фасада, которые сторожат бесстрастные бронзовые статуи, а в неприметную дверь, припрятанную с западной стороны. Именно в такую входит весь обслуживающий персонал академии, не считая преподавателей. И вместо роскошного холла с фонтаном и зеленью, нежащейся в рассветных лучах, пробивающихся сквозь стеклянный купол, меня встречает безликий серый коридор. Таких здесь несколько, они пронизывают всё здание, как вены. В нем нет ничего лишнего, он опрятный и чистый, однако и ничем не примечательный. Я прохожу по нему и чувствую себя странно, оттого что умом понимаю, где я — внутри академии, но глаза твердят обратное. Разве это место может быть таким?

Мою начальницу зовут Отилия. Это женщина лет пятидесяти с худым усталым лицом и темными волосами, собранными в хвост. Я знакомлюсь с ней несколькими заученными фразами, а она ничему не удивляется. Не задаётся вопросом, с чего молодой парень устроился на такую работу. Работать в академии мечтают многие, здесь высокие зарплаты и отличный соцпакет даже у уборщиков.

Закончив сухой инструктаж и продекламировав наизусть базовые правила и технику безопасности, женщина сказала: — Это всё. В твою ответственность входит поддержание чистоты в библиотеке и прилегающих к ней коридорах. Форму возьми в раздевалке.

Я учтиво киваю. — Спасибо. Стоп, вы сказали библиотека?

— Именно. Какие-то проблемы?

Да, есть одна. Я надеялся, что меня поставят хотя бы на один этаж с мастерской, а не в место настолько удаленное. Это всё усложняет.

— Нет, всё в порядке. Люблю библиотеки.

Отилия смерила меня оценивающим взглядом, будто уже составила обо мне мнение как о том, кто библиотеки не любит.

— Не отвлекайтесь слишком сильно. Это ответственная работа, — сухо завершила она и на этом по-настоящему началась моя шпионская жизнь.

*** Тсаровский был совершенно прав. Местные студенты и преподаватели обращали на меня не больше внимания, чем на окружающий интерьер. Хотя сравнение, пожалуй, не самое удачное, ибо на интерьер в академии не грех было и залипнуть, до того он был роскошным. Выстланные мшисто-зеленым бархатом полы, мраморные стены, лепнина и искусная роспись на потолке и стенах то с легендарными историческими сюжетами, то с религиозными. Мраморные стены и мраморные статуи. О некоторых породах мрамора я даже не догадывался до этого момента. Как в музее, честное слово. Я пытался не отвлекаться, но то и дело млел, разглядывая очередной шедевр.

Так или иначе местная аристократия меня совершенно не замечала, как и предполагал князь темно-синяя форма уборщиков всех превращала в невидимку надежненее, чем что бы то ни было ещё. И всё же некоторых трудностей никак не мог предположить такой человек, как он. А именно, что все сотрудники клининга знают, кто и на каком этаже работает, так же как знают в лицо всех, кто работает вместе с ними. А ещё они до ужаса боятся, что кто-то отнимет у них работу, а потому шататься туда-сюда между этажами выходило не так легко, как надеялся князь.

В первый раз, когда я решился прогуляться рядом с бывшим кабинетом дяди (это было спустя несколько дней в академии), я случайно напоролся на коллегу, парня лет тридцати. Обрюзгший и неповоротливый с потрепанной тёмной шевелюрой он с неожиданной прытью перегородил мне дорогу и устроил целый допрос с пристрастием (какого незрячего я забыл на их этаже). Еле отбрехался, сочинив, что у нас закончилось некое моющее средство, которое я решил позаимствовать у них. Парень на это поднял визг, который я никогда бы не ожидал услышать от человека таких габаритов.

— Так вот, кто у нас шампуни для ковров тырит! — разорялся он. — А мы тут гадаем, чего они так быстро заканчиваются! Самому значит лень на склад идти, а нас получается не жалко?!

Этим бессмысленным скандалом дело не кончилось, вечером меня ждал выговор от Отилии: мол, коллеги на меня жалуются, так дело не пойдёт. Больше я так не рисковал.

В следующий раз меня отправили на второй этаж, где и находилась мастерская, спустя пару недель, потребовалось подменить кого-то то ли заболевшего, то ли скончавшегося. Тогда я впервые оказался в главном помещении академии. Прежде я так много соображал, как бы подобраться к мастерской, что даже не задумывался о том, что это на самом деле за место. Последние несколько веков именно здесь осваивал умения каждый наделенный даром. Здесь когда-то учился мой отец и дядя. Здесь часами практиковался бы и я, сложись всё иначе. Не в гостиной, сидя на ковре, который может показаться мягким, пока ты стоишь на нем, и является абсолютно невыносимым спустя час сидения. Я пробовал и на диванных подушках, но так выходило еще неудобнее. Здесь по всему помещению были разложены подушки, очевидно ортопедические и специально созданные, чтобы часами сидеть на них. В панорамные окна упирались пышные деревья, сейчас по-осеннему багряно-медовые. Стены обшиты тёплой древесиной цвета кофе с молоком. Стол в помещении был только один, учительский. На стене висела огромная доска, сегодня полностью закрытая плотной льняной материей. А справа от неё находилась та самая дверь в архив, куда мне и предстояло проникнуть.

— У тебя какие-то проблемы? — раздался низкий и прохладный мужской голос позади меня. Я резко обернулся.

— Что? — глупо переспросил я. В этом человеке я узнал бы аристократа, даже не будь он столь вычурно одет: в темно-коричневый костюм-тройку с замысловатыми пуговицами и безупречным кроем точно по фигуре. Его статус был вытесан на его лице, благородном и надменном. Седые волосы уложены назад, и едва не достигают плеч, прямой нос, точеные скулы и причудливый изгиб тонких губ.

— Ты стоишь неподвижно уже несколько минут, — усмехнулся он, в свою очередь изучая меня. Я сжал в руке ручку пылесоса.

— Прошу прощения, — я опустил глаза, чтобы казаться смущённым и заискивающим. — Я здесь новенький, в мастерской впервые. Никогда не думал, что окажусь в таком легендарном месте. Здесь осваивали дар великие демиурги. Можно сказать, что здесь создавались те, кто создаёт судьбы.

Мужчина смотрел на меня со странным выражением, будто пытался придумать, с чем не согласиться в моих словах.

— Уберешь здесь позже, — процедил он наконец. — У меня дела в архиве и мне нужна тишина.

Не дожидаясь моего ответа, он двинулся к архиву. Явно не привык чтобы ему перечили, а особенно обслуживающий персонал. Я направился к выходу, но напоследок украдкой оглянулся, чтобы увидеть, как мужчина достал ключ-карту, приложил её к сканеру и вошёл внутрь. Я же покинул мастерскую, и мысли завертелись у меня в голове с сумасшедшей скоростью. Артемий Бромский. Тот, кто сейчас преподаёт транс и программирование вместо моего дяди. Тот, кто заведует архивом. Именно у него единственный, может быть, ключ-карта. Именно этого, без сомнения, опасного, осторожного и хитрого человека мне нужно обдурить, чтобы проникнуть в архив.

*** Должен сказать, хоть я и практиковался до этого в течение последних пары лет до онемевших конечностей или пока меня не вырубало, мне еще не доводилось использовать дар на реальных задачах. И, разумеется, перед тем как браться за такого человека, как Бромский, следовало попрактиковаться на ком-то попроще. Итак, первой моей целью стала Отилия. Я решил заставить её перевести меня на второй этаж, в то крыло, где была мастерская. Рассудил так: не справлюсь с Отилией, Бромский мне точно не по зубам, нечего и пытаться. Глюк компьютера моей начальницы сплелся довольно просто. Технике свойственно лагать, чтобы подтолкнуть её к этому достаточно тычка. Тут главное не переборщить, чтобы вместо одного компьютера конкретного человека не слетела вся система академии. Но всё сработало как по маслу, без сучка и задоринки. Однако это была лишь вступительная часть для кое-чего позаковырестей. — Да что же это такое! — причитала Отилия, когда я в тот день пришёл на работу. — Мне надо графики доделывать, а тут всё висит. — Вам помочь? — участливо предлагаю я и замираю внутри. Откажется — и всё пропало. Женщина растерянно смотрит на меня. — А чем ты можешь помочь? — Ну, я понимаю кое-что. Увлекаюсь программированием, — отвечаю я, виновато улыбаясь. — Понимаешь? А чего тогда полы пылесосишь? — Это так, хобби. До программиста мне далеко. Давайте хотя бы попробую. — Ну же, давай. Я знал, что умел очаровывать людей. Не понимал, как это у меня выходило, я бы собой никогда не очаровался, но не раз замечал, как стоило мне хорошенько захотеть, люди вдруг шли мне навстречу. Так было в школе, когда стоило мне задаться целью сдружиться с одноклассниками и они довольно быстро прониклись ко мне пусть и поверхностной, но симпатией. Так было с Айлесом, и чем дольше я с ним жил, тем меньше понимал, почему он согласился мне помочь. И много раз позже, я пользовался этой своей способностью, нисколько не задумываясь о её природе. — Ну попробуй, — сдалась Отилия. Есть! Я сел за компьютер. — Ого, вот оно что, — глубокомысленно изрек я. — У вас здесь вирусов столько, не удивительно, что лагает. Почистить займет пару часов. Можете пока кофе выпить. — Пару часов?! А как же твоя работа? Я лучше позову мастера. — Может, и меньше. Мой обход как раз через пару часов должен быть. Успею. Вы мастера будете ещё полдня ждать, а тут с задачей справится любой, кто хоть что-то понимает. Отилия ещё недовольно попыхтела и ушла. А я, перезагрузив компьютер, зашёл на загодя созданный мной же сайт без адреса и установил одну единственную программу. Каждый демиург выбирает одно единственное дело, что-то что он сможет делать с закрытыми глазами, чтобы вплетать судьбу в свое изделие. Судьбу, которую сможет навязать любому, кто активирует артефакт. Я выбрал программирование и скрупулезно тренировался вплетать судьбу в код. И совсем скоро мне предстояло узнать, работают ли созданные мной судьбы. Хотя «судьба» звучит смешно в контексте задуманной мной программы. «Судьба» — это что-то веское, переворачивающее твою жизнь с ног на голову, затрагивающее жизни миллионов людей. Стать писателем, который жжет сердца глаголом спустя века после своей смерти. Изобрести лекарство от рака. Придумать интернет или самолёт. Отилия не должна была сделать ничего грандиозного, открыв мою программу. Я просто пытался навязать ей свою волю, чтобы он перевела меня в крыло с мастерской. — Всё готово, — сообщил я спустя сорок минут, когда начальница вернулась, всё еще нервная и мрачная. — На рабочем столе есть программа, запустите её, и активируется антивирус. — Чего сам не запустишь? — недовольно проворчала Отилия. — Будет лучше, если вы сами разберётесь, как его включать, чтобы потом могли справиться без посторонней помощи. Я поднялся из-за стола и уступил место женщине. Она села за компьютер. — Какая программа? С зелененьким плюсиком? — Да, она. Откройте, и, если что-то будет не получаться, я помогу. Она кликнула на иконку. Моё сердце пропустило удар. Программа открылась, и я увидел как быстро в окне промелькнули строчки кода. Отилия застыла на мгновение, тупо уставившись в экран. Сработало или нет? Секунда. Другая. Третья. — Ты чего натворил?! Всё снова зависло! Незрячий бы тебя побрал с твоим антивирусом! — напустилась она на меня. А я гадал, сработало или нет? — Возможно, файл повреждённый установил, — оправдывался я. — Попробуйте перезагрузить. — Проваливай отсюда, программист недоделанный! Наисправлял уже, только хуже сделал! Я ушёл. Так или иначе, больше я ничего не мог сделать.

*** Сначала мне показалось, что ничего не вышло. Недели сменяли друг друга, осень перетекала в зиму, а ничего так и не случилось. Я уже начал было думать, что где-то напортачил, и ничего не произойдёт, как меня все-таки перевели на второй этаж. Случилось это не просто так. Кто-то из команды то ли уволился, то ли был уволен, и вот тут-то и выстрелило моё плетение: на освободившееся место поставили меня. А значит, настало время подумать об Артемии Бромском.

Глава 9

Вот уже второй выходной подряд я сидел в гостинной на ковре, скрестив ноги почти целый день и тщетно пытался что-то придумать, но в голову не приходило ни одной годной идеи. Я то входил в транс, то разрывал его, понимая, как глупо было затевать что-то плести, пока толком не придумал, что собираюсь сделать. Комната была уже задымлена настолько, что я с трудом мог дышать, хотя окно было открыто. Как вынудить Бромского отдать мне ключ от архива? Он ни за что не вручит мне его, даже на время, а если бы мне и удалось навязать ему это с помощью программы, он сразу поймёт в чем дело. Я вертел задачку в уме и так и сяк, и всё ничего не выходило. Можно ли просто вывести из строя замок? Проникнуть в архив, минуя препода и ключ? Скорее всего, это тоже привлечёт много внимания. Демиурги знают, как работает дар. Сломанный замок сразу же обнаружат и попытаются определить, не был ли он взломан плетением. С одной стороны, мастерская — это место, где всё время практикуются студенты. Возможно, датчик будет сбит с толку таким количеством вибраций в этом месте. С другой стороны, насколько я понимал, датчик мог фиксировать колебания частот там, где в реальности демиург не плел, они обнаруживается непосредственно на объектах, на которые воздействовали плетения. Это было слишком рискованно, особенно учитывая, что проникнуть в архив было только первым этапом, вероятно, даже самым простым. Скрипнула входная дверь, в коридоре кто-то закопошился, и я вздрогнул.

— Твою мать, ты что решил сжечь дом в моё отсутствие? — раздался из холла ворчливый голос Айлеса.

Я не видел его, с тех пор как он вытащил меня из злополучного надрыва, то есть около двух месяцев. Мы были не теми людьми, которые строчат друг другу смски, если это не касается списка продуктов или каких-то еще бытовых вопросов, так что всё это время я мог только гадать, где он и чем занят.

— Говорила мне мама, не оставляй малого наедине со спичками, — нараспев протянул Айлес, остановившись на пороге в гостиную и театрально прикрывая нос рукой. Выглядел он снова свежо и бодро. Даже еле заметный румянец пробивался на бледных щеках, хотя, может, это просто с мороза. Погода на улице уже была по-зимнему холодной. В остальном Айлес был такой же как всегда: длинные белые волосы, кажется даже чистые, наспех откинуты назад, чёрная толстовка и чёрные джинсы, белесые брови нахмурены, а бесцветные глаза смотрят с подозрительным прищуром.

— Ну вот и не оставлял бы, — парировал я. — Ещё пара дней — может, и реально сжёг бы случайно.

Никаких приветствий и трогательных объятий, конечно же, только дебильные шутки. Айлес прислонился к косяку и смерил меня знакомым изучающим взглядом. Я про себя окрестил его «коронный опекунский», когда убеждаешься, что вверенное тебе чадо пребывает в целости и сохранности. Подростком меня бесило такое покровительственное отношение свысока, но теперь поумнел и перестал хорохориться.

— Как твоё задание? — спросил Айлес намеренно беспечно, а я внутренне напрягся. Та уродливая ссора так и осталась в памяти черной кляксой. Я спрятал её поглубже и вспоминать сейчас не хотел совершенно.

— Пока жив, как видишь, — я старался, чтобы это не прозвучало грубо.

— Мои глаза не то, чему я стал бы доверять, — усмехнулся он. — Иногда мне мерещатся твари из преисподней. Вдруг ты одна из бестий незрячего?

— Отпущенная погулять за красивые глазки и ангельское очарование? — предположил я.

— Улизнувшая от халатного недосмотра, прихватив пожеванные тряпки грешников. Что ради всего слепого на тебе надето?

Я оглядел себя. Ну да, серые штаны и белая футболка основательно протерты, но зато чистые. Плести судьбы полагалось в удобном, а ничего удобнее разношенной домашней одежды ещё не изобрели.

— На себя посмотри, — я поднялся с пола и с удовольствием размял затекшие конечности. — Это не те джинсы, в которых я тебя встретил четыре года назад?

— Огрызаешься, значит, — заключил мужчина. Наконец отлипнув от косяка, он прошёл в глубь гостиной и уселся на диван. — Значит, всё и правда в порядке. Ты уже ужинал?

— Нет, и не смей трогать мои пельмени в морозилке, там как раз на одного.

Айлес закатил глаза. — Жлоб несчастный. Я пиццу заказал, давай поедим вместе, заодно расскажешь, ради чего зачадил весь дом.

— «Зачадил»? — передразнил его я. — Где ты слова эти берёшь я понять не могу? Так никто не говорит.

Лексикон у Айлеса был странноватый. Он часто говорил какие-то книжные словечки, которые обычно встречались только в бессмертной классике, типа школьной программы по литературе. Отчего-то такие слова слетали с его уст намного легче и естественнее, чем современный слэнг, привычный среди моих сверстников. Если подумать, ничего удивительного в этом не было: мой наставник-опекун был чрезвычайно начитанным, да и вырос судя по всему в уединенном поместье чуть ли не в сельской местности. Едва ли ему довелось много общаться даже со своими сверстниками, не говоря о моих. К тому же это было забавно и, казалось, делало Айлеса именно тем, кто он есть. Но подкалывать его на эту тему было сущим удовольствием. Хотя, стоило признать, за годы тесного общения я нахватался от него и вредных привычек и дурацких словечек.

— То, что ваше убогое поколение не знает собственный язык, это ваши проблемы, — невозмутимо отозвался мужчина.

— И мы очень творчески с ними справляемся, — уверил его я. — Ладно. Пицца, так пицца. Только давай где-нибудь не тут поедим, тут и правда зачаждено.

— Нет такого слова, оболтус, — он отвесил мне щелбан, поднимаясь с дивана.

— Ну не зачадено же? — клянусь, доводить Айлеса было моим любимым хобби, в тысячу раз веселее компьютерных игр, энциклопедий о пауках и лекций по искусству, на которые я залип в последний год, вместе взятых.

— Лучше молчи, умнее покажешься, — надменно бросил он.

— Так мне надо тупее казаться, я в академии полы пылесошу, а не учусь.

Он не выдержал и рассмеялся, и я рассмеялся тоже, непонятно чему. Наверное, несмотря ни на что, мы были рады друг друга видеть.

*** Любимая пиццерия Айлеса называлась «Липкий маньяк». Айлес любил чёрный юмор и, как он сам любил говорить, «был человеком без предрассудков». До такой степени, что тачка, которую мы с ним купили напополам пару лет назад, раньше служила гробовозкой в ритуальных услугах. Но это отдельная история. Так вот, когда Айлес впервые привёл меня в эту пиццерию ещё в мой первый год в Алитсбурге, я грешным делом начал думать, что он намеренно выбирает заведения с самыми идиотскими названиями и черепица у него основательно сыпется. Тем не менее, несмотря на провокационный бренд, пицца там была и в правду невероятно вкусная. Её готовили в печи на тонком тесте, но зато начинки клали от души. Да ещё добавляли каких-то хитрых специй, и вкуснее этой я, честно говоря, ещё не ел. Вообще я на фастфуд старался не налегать, так как физическая форма демиурга тесно связана с возможностями использовать дар. Но иногда хотелось наесться до коматозного состояния острых крылышек или сочного стейка, пельменей тех же, ну или пиццы. Ели мы на кухне, в благоговейной тишине, потому что казалось кощунством обсуждать какие-то бренные новости и проблемы, когда нежнейшая груша и горгонзолла тают во рту. Айлес со своей половиной уже управился и теперь пил свой обожаемый яблочный сок. Как-то я спросил его, почему он не пьёт алкоголь, ведь ему-то можно, раз он не одарен, но он просто пожал плечами и сказал, что не привык. Когда он всерьёз стал обучать меня использовать дар, то объяснил, почему алкоголь для демиурга под запретом, как и наркотики, и любые психотропные вещества. Не просто «не принято», как я думал раньше, а жёстко карается законом. Всё было банально: кто мог знать, что придёт в голову нетрезвому демиургу? Плести судьбы будучи пьяным было в миллион раз хуже и опаснее, чем водить в нетрезвом виде, а проконтролировать это было практически невозможно. Поэтому любой, кого бы заподозрили в пьянстве, скорее всего, получил бы запрет на использование дара или сел в тюрьму. И так как Айлес рос в семье демиурга, табу на алкоголь засело в его подкорке. Я невольно вспомнил реакцию родителей, когда я вернулся домой пьяным и как отец смотрел на меня, будто перестал узнавать. Наверное, для них это было шокирующе. Едва ли они хоть раз за жизнь имели дело с пьяным человеком, а еще менее вероятно, что они могли когда-то представить, как будут иметь дело с пьяным сыном-подростком.

— Ну рассказывай. Чего там у тебя, — нарушил тишину Айлес, вырывая меня из раздумий, когда я окончательно объелся и развалился в кресле.

Я взял со стола свой стакан с газировкой кислотно-голубого цвета и отпил, раздумывая, что именно могу ему рассказать. Как много он уже знает?

— Сразу к делу, — начал я, решившись. — Мне нужно получить ключ. Как можно незаметнее. Ключ этот находится только у одного человека. По крайней мере, если он и есть где-то ещё, я об этом ничего не знаю. Как мне это сделать? Да ещё так, чтобы никому и в голову не пришло думать на меня. Если заставить этого человека отдать мне ключ, он точно всё поймёт. Но как иначе? Айлес поднял один из бортиков пиццы, которые он никогда не доедал, и раскрошил его, размышляя. Я с легкостью мог представить, как завертелись шестеренки в его голове.

— А что если… сделать плетение на ключ, а не на его владельца? Не он отдаёт ключ, а ключ теряется. Таким вещам свойственно теряться, это может сработать. Например, ключ теряется в определенном месте, а ты потом просто его найдёшь.

Я не сводил взгляд с длинных пальцев Айлеса, и почему-то в голове всплыл образ, как перебирал лапами Панцирь. В этом жесте было что-то настолько же гипнотизирующее.

— Это могло бы сработать, — задумчиво протянул я. Сработал же в конце концов глюк у компьютера Отилии. — Но ключ не может потеряться сам по себе. Нужно что-то еще. Какой-то толчок. Обстоятельсво.

Айлес бросил бортик и откинулся на кресло, вытянув длинные ноги под столом.

— Где он хранит его? — спросил он. Лицо его было предельно сосредоточенным.

— Во внутреннем кармане пиджака.

— Как выглядит ключ?

— Пластиковый ключ-карта.

Мужчина поднялся и прошёлся по кухне. — Единственное место, где он достает ключ, — это около двери, так?

— Думаю да. Либо дома.

— Дом отметаем. Итак я подхожу к двери, — он подошёл к холодильнику. — Достаю ключ из внутреннего кармана, — он потянулся рукой к груди, как если бы доставал ключ из пиджака. — Подношу к сканеру, — дотронулся до ручки холодильника, — И кладу обратно, — снова прикасается к груди. — В какой момент ключ может потеряться?

— Если он его уронит? — предположил я.

— Уронит и сразу подберет, — возразил Айлес. — А если… проскользнёт мимо кармана? Что думаешь?

Я попытался визуализировать эту картину. — Думаю… может сработать. Но что если он заметит, что ключ упал? Тогда он тоже сразу его подберёт.

— Это может сыграть с нами злую шутку, — меня удивило, как с губ Айлеса слетело «с нами», будто это дело касалось его в той же степени, что и меня. Он даже этого не заметил. — Если зачарованный ключ будет выскальзывать снова и снова, он точно что-то заподозрит. Сомневаюсь, что он круглый идиот, тебе не может так сильно везти.

— То есть… — заключил я, — нужно убедиться, что, однажды выронив, он его не подберёт.

Воцарилась тишина. Настолько полная, что, казалось, я слышал, как тикают старые массивные часы в гостинной. В такие моменты всегда кажется, будто время растягивалось.

— Он должен быть рассеянным, — выдал Айлес вдребезги разбивая это ощущение. — Озабоченным чем-то ещё. Несконцентрированным.

Я побарабанил по стеклянной поверхности столика. — Я думал об этом. Но всё упирается в то же. Вряд ли мне удастся навязать ему программу. Слишком опасно. Как ты подметил, он не идиот, поймёт, что его дурят.

Губ Айлеса коснулась зловещая ухмылка. — А что ты знаешь о человеке, который владеет ключом?

— Что ты задумал? — спросил я прищурившись.

Я испытующе смотрел на Айлеса снизу вверх. Вот так, когда я сидел в кресле, а он стоял, высоченный и тонкий, надменно улыбаясь, меня пронзило ощущение, что он реально может всё. Вообще всё. Абсолютно неуместное чувство, ведь он даже не бы одаренным. Я был. Но от Айлеса исходила непоколебимая уверенность в собственной неуязвимости и превосходстве. И он очень хорошо умел транслировать эту свою уверенность и заражать ей. Правда, обычно именно из-за этой хищной энергии его недолюбливали и сторонились. Если в редком случае мы ходили куда-то с ним вдвоём, это всё время был цирк, как будто мы загодя репетировали сценку «плохой и хороший полицейский».

— Кто он? — потребовал Айлес с нажимом.

— Артемий Бромский, — сдался я. — Он преподаёт транс и…

Его улыбка стала шире. — Я знаю, что он преподаёт. Есть и другие способы подорвать его душевное равновесие. Но придётся поработать ручками. Ручками и не только.

*** У меня никогда не было иллюзий, что я хорошо знаю Айлеса или хоть сколько-нибудь понимаю его. Да, я изучил его привычки, и знал какие-то незначительные мелочи из его биографии. Но не более. Тем не менее, мне казалось, что я по крайней мере представляю на что он способен. Он не раз демонстрировал и чрезвычайно высокий уровень образования, и глубокие познания в самых разных сферах, а особенно осведомлён был о тонкостях дара. У него было стратегическое мышление и незаурядный ум. И всё же, когда Айлес взялся помогать с моим заданием, я во всей полноте осознал, как сильно его недооценивал. Когда он изложил свой план целиком, я всерьёз задался вопросом: а что такого ему пообещал Тсаровский? Мне показалось, он мог бы и его смести, если бы только пожелал. Итак, первым этапом плана Айлеса было создать программу, но, разумеется, не для Бромского. Программа нужна была для сотрудников академии, чтобы я смог использовать их, сам при этом оставаясь в тени. Айлес советовал задействовать хотя бы нескольких человек, и я выбрал четырех: охранника, библиотекаря и двух уборщиков с моего этажа. Следующим этапом было — втюхать им программу. Здесь я уже сам сообразил, как обстряпать это, не привлекая внимания. Я навязал программу только двоим людям, только она включала в себя помимо основной функции, одну дополнительную: передать её нужным людям. Чтобы это сработало как надо, пришлось всерьез попотеть. Я вплел судьбу в приложение с игрой, подумал, что такие вещи легко вирусятся, так что должно прокатить.

Игра была простая. Вверху прямоугольного поля возникали фигурки, созданные из четырёх квадратов. Длинная палка, квадрат, буква «т», или угловые формы. Цель игры — складывать падающие фигуры так, чтобы они заполняли ряды без пробелов. Когда ряд полностью заполнен, он исчезает, а игрок получает очки. Если же фигуры накапливаются и достигают верха экрана, игра заканчивается. Я назвал её «тетрис».

Правда, сработало, как обычно, не совсем так, как я планировал: игра начала вируситься и дальше, и я понял это только тогда, когда один из коллег стал рекламировать её мне же. К тому времени уже невозможно было определить, сколько человек ее установило, прежде чем я обрушил сервер, удалил старое приложение и установил новое, уже безо всякой судьбы. Оставалось надеяться, что я не успел случайно попортить память половине академии. Судьба, которую я хотел навязать была предельно простой: не запоминать лица незнакомцев. Должно было сработать гладко, многие люди и так не запоминают их. Это открывало мне возможность передавать через разных людей послания для Бромского. Для них в этом не было ничего из ряда вон выходящего. Мало ли кто и что передаёт преподавателю. А если Бромский начинал допытываться, кто именно передает им послания, они толком не могли меня описать. Тем временем нервная система Бромского должна была начать трещать по швам, потому что в каждом послании были одни и те же три слова: Я. Тебя. Вижу. Идея этой психологической атаки целиком принадлежала Айлесу.

— Ты не понимаешь, что значит эта должность, — объяснял он. — Каждый, кто на ней был, продавал сведения о других одарённых. Даже твой дядя не исключение. Это злачное место. За него держатся. А теперь представь, что почувствует человек, чье рыльце в пушку, получая такого рода послания.

Сообщения были не регулярными, но, кажется, Бромского это изводило ещё сильнее. Он не знал, чего ему ждать. А ждать ему следовало второго этапа нашего плана. Его я разыграл через месяц. Январь подходил к концу, и я распустил слух, что преподавателя транса и программирования хотят заменить и на него готовится дело. А потом сплел одну простую вещь: слух разносится, как ветер. Сплетням свойственно распространяться. Но усиленные моим плетением они приобрели чудовищный масштаб. О смещении Бромского гудела вся академия. Вкупе с посланиями, которые я продолжал периодически отправлять, — это сработало лучше, чем я надеялся. Казалось, от надменного человека, которого я встретил осенью не осталось и следа. Он ходил дерганный и нервный, стараясь игнорировать шепотки вокруг и дикие идеи, чем же он так проштрафился. Был даже абсурдный слух, что его уличили в романе со студентом.

— Только представь, — говорил Айлес. — Он спрашивает у своих покровителей и клиентов, что не так, почему его решили убрать. Те, уверяют его, что всё в порядке, а его от этого ещё хлеще колбасит. Чем громче эти слухи, тем больше демиурги начинают косо смотреть друг на друга, и подозревать, что кто-то ведёт свою игру. А Бромский тем временем окончательно изводится.

«Не дай Всеокий стать врагом этого человека», — думал я со смесью ужаса и восхищения. Глядя на Айлеса, я пытался представить, что бы из него вышло, если бы у него был дар. Помимо этого, я понимал, почему Тсаровский поставил на это задание меня, а не Айлеса. Без дара тут было не справиться, но это полбеды. В конце концов я мог бы плести что-то для него, не работая в академии. Основная же проблема была в том, что Айлес со своими снежно-белыми волосами, бровями, ресницами и глазами, да к тому же высоченный, привлекал бы слишком много внимания, хоть с пылесосом, хоть без. Его бы никогда не спрятала никакая темно-синяя униформа.

Итак, когда Айлес посчитал, что Бромский уже достаточно замаринован, настало время взяться за его ключ. Само плетение заняло у меня до смешного мало времени, но когда я закончил, то весь взмок. Ещё раз прокрутил всё в голове, желая убедиться, что ничего не упустил. Мне нужно было, чтобы ключ выскользнул и упал мимо кармана, но в определенном месте и в конкретный диапазон времени, когда все занятия в академии закончатся, как и рабочий день большинства сотрудников. Я заранее поменялся сменами с коллегами на ближайшие несколько дней так, чтобы я был последним, кто убирает мастерскую. Однако в первый день после моего плетения, ключа я не обнаружил. С опозданием мне в голову пришла мысль, что вообще-то понятия не имею, если ли у Бромского какой-то график, по которому он работает в архиве, или он ходит туда, когда ему вздумается. Но больше всего меня поразила смесь облегчения и разочарования, которые я испытал, не обнаружив ключа. На следующий день тоже ничего не произошло. Мои нервы были натянуты как струны, и я лихорадочно размышлял, что предпринять, если и на третий, и на четвертый ничего не выйдет. Третий был последним, на который я поменялся. Четвёртый и так стоял за мной. Но что дальше? Я не смогу меняться на все дни в течении двух недель, Отилия с меня шкуру сдерет.

Февральское утро моего последнего шанса выдалось неожиданно морозным и солнечным, а я был настолько напряжен, что, наверное, выглядел сейчас не лучше Бромского. Весь день я места себе не находил. Учебный день в академии был довольно длинный, пары заканчивались после пяти, а после шести академия пустела и окончательно закрывалась в восемь вечера. Мой последний обход коридоров и мастерской по расписанию в шесть. К этому времени небо на улице начало темнеть и в коридорах включились витиеватые бронзовые фонари с мягким жёлтым светом. Крыло, в котором была мастерская, практически пустовало, так как там было мало других кабинетов: заранее продумали, чтобы не было лишних людей и шума снаружи. Уж я-то понимал, насколько сложно было сконцентрироваться при наличии фонового шума. Первое время меня сбивало даже тиканье часов, только потом я додумался использовать его вместо метронома.

Итак, на всякий случай я для начала покончил с коридорами. Если удастся попасть в архив, то лучше бы мне свалить отсюда сразу, как только я оттуда выберусь. Потом оставил оборудование в подсобке, взял рюкзак, заранее припрятанный там же, чтобы не светиться в раздевалке и пошёл в мастерскую. Сердце моё то и дело пропускало удар, пока я бесшумно шел по мягкому зеленому ковру. Когда делаешь что-то незаконное, главное, действовать уверенно, будто так и задумано. Но внутри поселяется странное чувство, будто любой поймёт, что ты задумал по одной твоей физиономии. Но в коридоре мне никто не встретился. В мастерской тоже было пусто, и, ещё не подойдя к двери архива, я уже видел пластиковый ключ, валявшийся у двери. Несколько шагов, и я стою прямо перед дверью архива. Тот самый ключ лежит у моих ног. Когда я впервые застал Бромского, я, конечно, не сумел рассмотреть, что собой представляет ключ-карта, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это такое. Он был полностью белым, с маленьким бордовым логотипом архива в правом углу. Я осторожно поднял его, и мои собственные руки в перчатках казались мне огромными и деревянными. Ещё шаг — и я прикладываю ключ к сканеру.

Щелчок.

Дверь открывается.

Она тяжёлая, металлическая, выкрашенная в матовый серый цвет, без единой царапины или скола. На уровне глаз видна узкая щель — возможно, бывшее смотровое окошко, теперь наглухо закрытое. На сканере ещё несколько секунд горит тускло-жёлтый огонёк, подтверждая доступ. Я кладу ключ в карман и вхожу внутрь. Свет включается автоматически, ровный и приглушённый, он медленно пробегает по потолку, разливаясь мягким сиянием. Лампы здесь явно не новые, но исправные — они горят ровно, без дрожи и мерцания. В этом свете открывается вид на длинные ряды стеллажей из тёмного лакированного дерева. Щелчок. Дверь позади меня плавно закрывается, оставляя меня в полной тишине. Из-за того, что архив — часть мастерской, я всегда представлял его небольшим, тесным пространством, куда едва втиснули несколько полок для отчётов. Но, стоя внутри, я понимаю, насколько ошибался. Помещение оказалось гораздо больше, чем я предполагал, — просторное, прохладное и удивительно ухоженное. Пол здесь не покрыт ковром, как в коридорах академии, а выложен тёмным деревянным паркетом. Его дощечки складываются в замысловатый узор — тонкие линии и переплетения, как в старой библиотеке. Я слышу, как под моими ногами скрипит паркет, и этот звук, невыносимо громкий в полной тишине, почему-то отзывается в груди лёгкой тревогой. На мгновение я останавливаюсь, привыкая к запаху. Лакированное дерево и бумага — сухой, но не затхлый аромат, почти как в кабинете моего отца. Здесь нет пыли, и, судя по состоянию полок и пола, за архивом тщательно ухаживают. Даже стеллажи отполированы до блеска, и я могу видеть в них отражение своего силуэта. Я невольно задумался, кому доверяют уборку в таком помещении. Вряд ли сам Бромский орудует шваброй. Пытаюсь собраться с мыслями. 2005 Эверет Цуберг, 2009 Вихтор Рошен, 2011 Эмма Ольховская. Я двигаюсь в глубь архива, скользя пальцами по корешкам и пытаясь уловить логику, по которой здесь всё расположено. На первый взгляд кажется, что стеллажи расставлены хаотично, но чем дальше я иду, тем яснее понимаю систему, по которой всё устроено. Записи организованы в форме спирали. В центре находятся последние годы, чем дальше к краю — тем глубже в прошлое. Для навигации есть тонкие металлические таблички, закреплённые на каждом стеллаже. На них чётко выгравированы годы и инициалы кураторов — надписи не стерлись, будто их обновляют регулярно. Записи расположены по годам наблюдений, а «особые случаи» — исключения и необычные инциденты — вынесены на отдельные секции ближе к центру. 2015… 2014… Пальцы скользят по гладким кожаным корешкам, и я чувствую их даже сквозь перчатки. Тишина вокруг густая, плотная. Только редкое эхо моих шагов и тихий скрип дерева. Безупречный порядок этого места вызывает беспокойство, будто я неизбежно оставлю здесь следы своего пребывания. 2013… 2012… 2011. Пальцы замирают на корешке. Имя, выведенное чётким, ровным почерком, совпадает — Эмма Ольховская. Я медленно вытаскиваю папку с полки. Она неожиданно тяжёлая, плотная, с тёмно-бордовым кожаным переплётом. Не заглядывая внутрь, я беру папку и двигаюсь дальше. 2009, Вихтор Рошен. Есть. Последнюю папку нахожу не сразу. В секции 2005 года Эверет Цуберг отсутствует. Проверяю ближайшие стеллажи на случай, если просто кто-то перепутал и поставил её по ошибке к другому году, но и там ничего нет. Сердце учащенно забилось. Одной нет. Уже почти смирившись с тем, что так и не найду её, я решаю проверить стеллаж с особыми случаями. Папка оказывается там. Минуту раздумываю, что делать дальше. Пропажу из этого раздела наверняка быстро обнаружат. Взвешиваю за и против и решаю потратить лишние пятнадцать минут на то, чтобы просто отфоткать все страницы в телефон. Благо учеба Эверета, видимо, была не такой уж насыщенной, потому что его папка была вдвое тоньше, чем у других студентов. Когда всё наконец готово, выдыхаю и ставлю папку на место. Первые две быстро засовываю в рюкзак, стараясь действовать быстро и четко. Молния тихо скользит, пряча добычу. Оглядываюсь на полки, убеждаясь, что не оставил никаких следов своего пребывания. Всё так же безупречно, как и было до меня. Пора сваливать. Подхожу к двери. Лезу за ключом в карман и… с ужасом понимаю, что карман пуст. Проверяю левый карман, хотя точно знаю, что ключ клал в правый. Проверяю задние. Пусто. А когда понимаю, что произошло, из меня вырываются ругательства, за которые мама грозилась вымыть мне рот с мылом.

Я непроходимый идиот. Ключ был запрограммирован мной. И он проскользнул мимо моего кармана так же, как до этого проскользнул мимо кармана Артемия Бромского.

*** Я сидел на полу прислонившись спиной к двери. Что делать, я не представлял. Я в ловушке. Утром придёт Бромский, найдёт потерянный ключ. Возможно, я проведу в архиве несколько дней без еды и воды, прежде чем он снова в него зайдёт. Я могу позвонить Айлесу, но что он сделает? Даже если бы ему удалось попасть в академию, он точно не сможет сделать это сегодня вечером. Охрана после закрытия слишком бдительна. Утром в мастерской будет куча народа, а ключ вернётся к Бромскому. Позвонить Тсаровскому? При мысли об этом меня бросило в дрожь. Наверное, он или его люди могли бы под каким-то предлогом войти в академию в любое время. Но это однозначно привлечёт внимание. Захочет ли он рисковать? Что для него важнее, успех миссии или её секретность? Он мог бы как попытаться меня вытащить, так и попытаться от меня избавиться, чтобы быть увереным, что я не сдам его. Он не Айлес, играющий в опекуна, и, видимо, успевший привязаться ко мне. Он — опасный делец, который дорожит своими инвестициями, но своими секретами дорожит ещё сильнее. Что же делать? Когда меня поймают, что со мной сделают? Наверняка будут судить. Посадят в тюрьму? Казнят? Само по себе преступление не тянуло на серьёзный срок или казнь, но что если все узнают кто я? Спустя время Бромский поймёт, что ключ запрограммирован. Что если все узнают, что я одаренный? Что тогда? Кроме меня будут снова судить мою семью? Перед глазами всплыли воспоминания о доме. О маме, отце, Милли и Хёне. Айлес был прав. Я боялся смотреть им в глаза. Однако возможность, что я больше никогда их не увижу вдруг оказалась столь же пугающей. Но хуже всего было думать, что они могут снова пострадать из-за моей ошибки. Что ж, если Тсаровский решит, что проще избавиться от меня, то это не самый худший вариант. В любом случае моим делом наверняка будет заниматься именно князь. Он будет решать вытащить меня или похоронить. Либо мне поможет он, либо не поможет никто. Собравшись с духом, я почти решился набрать его, как вдруг в мастерской раздался шум. Кто-то вошёл внутрь. А я-то уж думал хуже некуда. Я поднялся на ноги и прислонился ухом к двери, прислушиваясь. До меня донесся звук чьего-то шумного дыхания и… стона?! Твою мать, неужели какие-то идиоты выбрали мастерскую как место для романтических встреч.

— Всеокий! Думал, если не поцелую тебя сегодня, то больше не выдержу и сделаю какую-нибудь глупость, — раздался глубокий мужской голос.

В нем было такое напряжение, что меня бросило в жар. Были у меня мысли, что до этого момента всё шло подозрительно гладко, но чтобы вот так! Только этого мне сейчас и не хватало!

А потом раздался смех, звук которого заставил меня оцепенеть. Я не сразу понял, что именно меня взбудоражило, но следом услышал голос.

— Вдруг кто-нибудь увидит? — проворковала девушка.

Я знал этот голос слишком хорошо. Незрячий, я бы не забыл его даже если бы то моё видение в тринадцать лет было единственным. Чуть сиплый, с хрипотцой, от чего каждая фраза звучала немного томно.

— Не увидят. Сейчас уже вечер, здесь никого, — выдохнул мужчина и, судя по звуку, снова поцеловал девушку, потому что какое-то время я слышал только их сбивчивое дыхание.

Я пытался думать, но мысли путались. Что Роси делает в академии? Ни в одном из моих видений она не обладала даром. Она тоже работает здесь?

— Давай всем расскажем. О нас, — произнёс мужчина спустя несколько минут, прерывисто дыша. На несколько секунд воцарилась неловкая тишина.

— Скажи что-нибудь, — попросил мужчина так тихо, что я едва расслышал.

— Они никогда не позволят нам быть вместе, — возразила девушка неуверенно.

Это точно Роси. Я знал, что это была она. И, кажется, я невольно стал свидетелем какого-то очень личного её момента. Это была меньшая из моих проблем, но я даже умудрился почувствовать неловкость, как если бы застал Айлеса в объятиях какой-нибудь женщины.

— Я мог бы убедить своего отца. Ты талантливая и умная, любая семья была бы горда принять тебя, — убеждал мужчина.

— Ага, только моя вряд ли захочет меня отпустить, — вздохнула Роси.

— Давай хотя бы попробуем. Так не может продолжаться вечно. Я устал прятаться. Какое будущее ты видишь для нас?

Девушка молчала. Потом заговорила торопливо, будто извиняясь. — Я… пока… прости, Эмиль, я правда хочу быть с тобой, но как представлю, какой ад развернётся, если все узнают, — мне становится плохо. Княгиня наверняка скажет, что я пошла в академию, только чтобы крутить романы с парнями постарше, — бормотала она сбивчиво. — Мы всё расскажем, обещаю. Просто дай мне время.

— Время на что?

— Я хочу закончить учебу. Тогда я не буду ни от кого зависеть, и меня будут воспринимать в серьез. Может тогда отец поймет... Мне просто... не кажется, что сейчас удачный момент.

Похоже она здесь учится. Но как это возможно?! Роси из моих видений не была одаренной. Я шутил с Айлесом о том, что могу случайно встретить ее тут, но это были просто шутки. Академия была последним местом, где я ожидал бы найти её.

— Ладно. Но обещай, что мы вернёмся к этому разговору, — согласился, видимо, Эмиль и, кажется, поцеловал её ещё раз. Из коридора раздался мелодичный звон, означавший, что через тридцать минут академия полностью закроется.

— Кажется, нам пора, — прошептал мужчина.

— Иди первый, — ответила девушка. — Я за тобой.

Эмиль усмехнулся. — Трусишка. Там никого нет.

— А я всё равно боюсь, — пробубнила она.

Судя по скрипнувшей двери, мужчина повиновался.

Мысли в моей голове понеслись с ошеломляющей скоростью. Я видел видения о Роси много лет. И вот теперь она здесь, в момент, когда мне отчаянно нужна помощь. Совпадение? Удача? Судьба? Я бы не смог ответить верил ли я во что-то из перечисленного. Но что бы это ни было, я уже знал, что собираюсь сделать.

С трудом я выждал минуту. Затем другую. Девушка ждала тоже. Сейчас. Кажется, это мой единственный шанс выбраться отсюда.

— Эй, Роси, — позвал я, стараясь не думать о том, насколько пугающим это окажется для неё.

Стоит отдать ей должное — она хотя бы не заорала, как я боялся. Судя по всему, она растерянно озиралась.

— Здесь кто-то есть? — в её голосе звучала паника, и неясно, что пугало её больше: перспектива шизофрении или то, что кто-то видел её с этим Эмилем.

— Я тут в архиве, — постарался помочь я. И на всякий случай уточнил. — Ты ведь Роси, верно?

Меня озадачила заминка, после которой она ответила холодно, будто едва сдерживая гнев. — Смотря кто спрашивает.

Я облегчённо выдохнул. — Я тебя по голосу узнал. Слушай, выпусти меня отсюда, пожалуйста. Я здесь заперт… по ошибке.

— Кто ты такой? — потребовала она.

— Тирилл… — ответил я, в глубине души по-детски надеясь, что она тоже что-то видела обо мне, и моё имя ей о чем-то скажет.

Немая пауза была красноречивее любых слов. — Впрочем, неважно, — произнесла она наконец. — Что важно, так это какого незрячего ты забыл в архиве? Туда нельзя без допуска.

В диалоге с тем парнем, она казалась милой и наивной, а теперь говорила так уверенно и требовательно, что мне стало не по себе.

— Долгая история.

— У меня много времени.

— А у меня нет, — огрызнулся я. — Слушай… просто выпусти меня, и я всё тебе объясню.

Она помолчала. Потом протянула: — Выпустить тебя… и послушать твои объяснения… или найти кого-то, кто послушает их вместе со мной? Что же она выберет?

Позерка. Что ж, стоит признать: в моих видениях она не была такой стервой.

— Не обольщайся, тебе никто не позволит присутствовать при допросе. С другой стороны… — я решил сменить пряник на кнут. — Ты, наверное, тоже не хотела бы, чтобы твой тайный роман стал достоянием общественности. Видишь ли, я тут кое-что подслушал.

Возможно, злить её было не лучшей тактикой, но ничего другого у меня в арсенале не было.

— Мерзавец! — процедила она.

— Просто выпусти меня и притворимся, что ничего не было.

— Как, по-твоему, я это сделаю?! Выломаю дверь? — вспылила девушка, но меня порадовало, что она начала мыслить в верном направлении.

— Я выронил ключ где-то около двери.

— Ты идиот? Как можно было выронить ключ?

— Это всё плетение, — честно объяснил я. Наверное, не стоило, но не хотелось, чтобы она сразу считала меня идиотом. Пусть считает меня вором, шпионом или шантажистом, но хотя бы не дураком. Когда она подошла к двери, моё сердце колотилось как безумное. Будто сейчас... вот-вот, произойдёт что-то потрясающее. Мои видения часто сбывались, но такого я не чувствовал никогда. Раздался знакомый щелчок, когда она приложила ключ к электронному замку. Дверь распахнулась. Я вышел и застыл, глядя на девушку и по-дурацки улыбаясь. Чувство облегчения от того, что я спасен, доходило почти до эйфории и опасно кружило голову. Пока я был в архиве, уже стемнело, из всех ламп горела только одна, поэтому освещение было скудным, но тем не менее я мог разглядеть черты так хорошо знакомого мне лица. Она не была точно такой же, как Роси из моих видений. Её волосы оказались втрое длиннее, чёрное шёлковое платье с широкой юбкой и белым воротником прикрывало ноги до середины бедра, а в ушах у неё блеснули драгоценными камнями элегантные серьги. В моих видениях она никогда не выглядела настолько изысканно. Но дело было даже не в одежде. Только оказавшись в академии, и имея возможность изо дня в день наблюдать за представителями благородных фамилий, я заметил как они держатся. Осанка, манеры, благородная степенность в жестах. Несмотря на непосредственность, с которой девушка говорила, Роси держалась как настоящая аристократка. Если раньше я еще мог сомневаться на этот счет, то теперь все сомнения отпали. И всё же. Это. Была. Она. Чёрные густые кудри, сейчас немного потрепанные, очевидно после поцелуев, светло-серые миндалевидные глаза, в которых застыло удивление и досада, маленький вздернутый нос, веснушки на румяных щеках, почти не просматривающиеся за макияжем и слегка приоткрытый рот, будто она собиралась что-то сказать, но забыла, что именно.

— Погоди… — с сомнением сказал она, видимо, собравшись с мыслями. — Мне кажется, я тебя видела.

— Ты тоже видела меня? — обрадовался я. — В видении?

Она нахмурилась. — Каком еще видении? Кажется, в столовой. Ты работаешь здесь… — она наконец рассмотрела в тусклом свете мою форму, — уборщиком?!

— Это волонтерство. Ну знаешь… вообще-то я программист, — я замолчал, осознав, что несу полный бред. На лице Роси, знакомом и чужом одновременно, застыло выражение крайнего недоумения, и это сбивало с толку. Вообще меня не так просто было выбить из колеи. Но встреча с ней, в такой ситуации, когда я уже думал, что обречен, настолько меня впечатлила, что я пошёл ва-банк.

— Слушай, Роси, наверняка это прозвучит странно, но… — наверное, мне не стоило пытаться в чем-то её убедить, и было крайне глупо раскрывать все карты, но слова уже сами текли помимо моей воли, и я не мог заставить себя заткнуться. — Я много лет видел, что встречу тебя. Никогда не знал, как именно, но знал, что непременно встречу. Я видел, что мы станем друзьями и… — я осекся.

Пока я говорил, на её лице сменилось несколько эмоций от сочувствия до брезгливого веселья. — И это всё, до чего ты додумался? Навешать мне лапши на уши? Это что вообще такое? Звучит как пошлый демиургский подкат «я видел, что нам суждено быть вместе». Во-первых, как ты мог заметить, у меня есть парень, а во-вторых… не хочешь ли ты сказать, что не только программист, но еще и демиург? Или, может, есть что-то еще? Наследник императора? Зрячий? — она вдруг зацепилась взглядом за бейдж с моим именем. — Ти-рилл. Имя тоже фальшивое? Впрочем, не важно. Что ты делал в архиве, Тирилл?

Было странно слышать, как она произносит моё имя. Совсем не так, как я привык. Равнодушно, но из-за хрипотцы в её голосе всё равно звучало тепло. Меня задели её издевки, но я не желал сдаваться. — Если я лгу, откуда я тебя знаю в таком случае?

Она изумленно моргнула, и на секунду мне даже показалось, что я её зацепил. А потом она расхохоталась. Едва отсмеявшись, противореча собствнной реакции выдала: — Брось. Это даже не смешно.

— Согласен. Поэтому было немного обидно, что ты рассмеялась.

Она покраснела. — Не неси чушь.

— Откуда я знаю тебя, если мы никогда прежде не встречались? — с нажимом повторил я.

Она презрительно выгнула бровь. — Ты это серьёзно? Я княжна Росалина Тсаровская. Здесь все знают меня.

Я открыл рот, а потом закрыл. Твою мать. Ну как так-то, а?! Если бы она назвала только фамилию, я бы мог подумать, что она какая-нибудь внучатая племянница или ещё какая-то дальняя родственница князя, но она сказала княжна. А это могло значить только то, что значило. Она дочь Ролана Тсаровского. И даже такой идиот, как я прекрасно понимал, что Росалина Тсаровская последний человек, с которым я должен иметь дело.

— Чего молчишь?

— Тсаровская.. — пробормотал я. — Роси Тсаровская.

Это было безумием. Я столько лет видел её, но никогда не знал фамилию. Даже полного имени не знал, как выяснилось. Только сокращение.

— Я бы попросила не фамильярничать и не называть меня Роси. Итак, Тирнил… или как там тебя. Какого незрячего ты забыл в архиве?

Я ощутил вдруг иссушающую пустоту и чудовищную усталость. — Ладно, отбой, Роси..салина. Ты была права, это была просто дурацкая шутка. Раскусила меня. Довольна? А теперь дай пройти. Приятно иметь с тобой дело, но мне пора.

— Стоять! — она решительно заступила мне дорогу. — Не так быстро. Отвечай мне или…

— Или что? — перебил я. — Ты хранишь мой секрет, а я твой, и все мы счастливы. Кстати, если что, я касался ключа в перчатках, так что угадай, чьи отпечатки пальчиков в случае чего обнаружатся на ключе. И как ты объяснишь, что вместо того чтобы нажаловаться на меня, помогла уйти? Ты в этой истории будешь не свидетелем, а сообщницей... А вообще… знаешь что? — меня понесло. — Почему бы тебе просто не нажаловаться на меня папе? Он глава департамента, пусть лично мной займётся, и уж он точно поверит любимой дочурке. Хотя, думаю, история твоей любовной драмы понравится ему ещё меньше.

Она побледнела. — Счастливо! — бросил я и, пока она не успела опомниться, покинул мастерскую.

Отличное начало. Кажется, пора заканчивать.

Глава 10

Когда я с трудом отбрехавшись, почему закончил работу так поздно, наконец покинул академию, то поехал в один из любимых баров с живой музыкой и провёл там несколько часов, потягивая слабоакогольный сидр и впервые за эти года жалея, что больше не могу пить. Потом вдруг осознал, что привело меня сюда. В моем первом видении о Роси мы были в баре. Я не помнил точно как он выглядел. Возможно, это даже тот самый бар. Я бы не удивился. Теперь я был уверен, что это место было здесь, в Алитсбурге. Как она сказала тогда? «Оказалось, что в моем собственном городе есть целый мир, о котором я ничего не знаю». Только теперь, прокручивая в голове незначительные детали, я находил подтверждения, что она действительно была из знати, просто там, в видениях что-то пошло по-другому, и её образ жизни сильно изменился. Меня раздражало, что это так сильно занимало мои мысли. Я нашёл ключ к записям дяди. Я на шаг приблизился к тайне, которую пытается разгадать Ролан Тсаровский. Почему всё, о чем я думаю, — это встреча с Роси? А всё, что чувствую, — это досаду и разочарование оттого, что так вышло? Домой я пришёл поздней ночью. Едва захлопнув дверь, я услышал, как что-то с жутким грохотом упало в гостинной. «Айлес дома?» — с вялым удивлением подумал я. Жутко хотелось спать, но я пошёл в гостинную. В дверях остановился, разглядывая хаос в комнате. Рядом с диваном валялся разбитый светильник, на кофейном столике была навалена куча разного барахла: книги, бесполезные декоративные статуэтки, раньше обретавшиеся на книжных полках, носки (не ясно, мои собственные или Айлеса), какой-то мусор, который обычно находишь в карманах, типа чеков, упаковок от жвачки и оторванных брелоков от ключей. На полу тоже что-то валялось, а часть мебели оказалась на совершенно новых местах. Посреди этого хаоса на диване безмятежно развалился Айлес с книгой в руках. В темно-зеленых пижамных штанах и черной футболке он выглядел очень по-домашнему. Какого незрячего тут произошло? Я знал, что когда он нервничал, то не мог усидеть на месте, ходил из угла в угол и перекладывал всё с места на место. Но, надо сказать, нервничал Айлес не часто и таких масштабов разрухи, я прежде не наблюдал. Что-то случилось? Или изводился из-за меня?

— Где пропадал? — спросил он мягко и будто бы непренужденно, не отрываясь от книги.

— Захотелось проветриться, — ответил я рассеянно.

Наверное, мужчина услышал что-то в моем голосе, потому что оторвался от книги и просканировал меня цепким взглядом.

— Что с лицом? — таким же чересчур спокойным голосом поинтересовался он. Я не видел своего лица, но предполагал, что вид у меня был пришибленный.

Я сфокусировал взгляд на Айлесе и, сам не ожидая от себя, вдруг спросил: — Почему ты никогда не говорил, что у Тсаровского есть дочка?

— Что?! — маска спокойствия слетела с мужчины и его лицо вытянулось от удивления.

— Ты никогда не говорил, что у Ролана есть дочь.

— Какая разница? — он нахмурился. — К тому же я думал, ты знаешь.

— Откуда я должен был знать?

— Ты же как-то упоминал её.

Да, может и упоминал. Вообще-то я тоже знал, что у Ролана дочь. Просто мне и в голову не приходило, что она моя ровесница.

— Я думал ей пять! В смысле было пять четыре года назад. Ты её видел?

Айлес отложил книгу и уставился на меня с подозрительным прищуром. — Конечно. Но лично не пересекался. Что с того? Пять или двадцать пять, какая разница?

— Помнишь девочку из моих видений? Черноволосую девочку, с которой мы подружились.

Мужчина побледнел. — Только не говори, что…

— Это она! — перебил я. — Росалина Тсаровская. И ты серьёзно не мог предположить это, когда я описывал её внешность?

— Я думал, ты уже видел дочку Ролана тысячу раз! — взвился он.

— Где бы я мог её видеть?

— В новостях! Она публичная личность. А с тех пор как пошла в академию, про неё постоянно пишут. Росалина то, Росалина сё. Как ты мог её ни разу не видеть?

«Я княжна Росалина Тсаровская, здесь все знают меня». Я вспомнил, как она расхохоталась, когда я спросил, откуда могу ее знать. Неудивительно, что она решила, будто я издеваюсь над ней.

— Я не смотрю новости, особенно такие, — устало буркнул я, сдаваясь. Прошёл в глубь комнаты и плюхнулся в кресло, привычно перекинув ноги через подлокотник.

— Погоди, а как ты вообще узнал, кто она, если никогда не видел? — поинтересовался Айлес. Он нервничал, и я не понимал почему. Он мог бы посмеяться надо мной. Может, тогда и мне было бы легче посмеяться над собой, но он явно встревожился, и это действовали на нервы.

— Она сама мне сказала.

— Ты разговаривал с ней?!

— Да там вообще вышла история на миллион! — взорвался я. — Бромский выронил ключ, но я выронил его тоже и запер себя в архиве. Я уже думал, что мне конец, а потом зашла она с… — я осекся. Всё-таки я обещал хранить тайну княжны. — Кем-то. Они болтали и я узнал её по голосу, а когда она осталась одна, попросил выпустить меня.

Айлес слушал меня с выражением, которое я не мог бы описать иначе, как полное охреневание от происходящего. Да, наверное со стороны всё это звучит ещё более дико.

— И? — нетерпеливо подался вперёд он.

— Как видишь, я здесь.

Мужчина выругался сквозь зубы. — Дерьмо, — подвел итог он. — Если она начнёт болтать, тебе конец.

— Мы вроде как… нашли компромисс.

— «Компромисс?» Ну-ну, — Айлес помрачнел ещё сильнее. Потом вдруг спросил. — И что ты о ней думаешь?

— В смысле?

— Как впечатления? Она была главной героиней твоих видений и вот теперь ты встречаешь её в реальности. Как она тебе?

Что за идиотский вопрос? Как она мне? Я и сам себе не мог ответить.

— Она… ужасна, — определился я с характеристикой. — Позёрка, стерва, наверняка избалованная и такая же интриганка, как её отец. А что?

Айлес хмыкнул. — Боялся, что ты очаруешься ею. Видишь ли, Росалина — икона. Все по ней с ума сходят. Она едва ли не первая девушка, которая пошла в академию, не потому что больна или не способна родить, и не потому что в семье нет наследника мальчика, а потому что у неё сильный дар и очевидно много личных амбиций. Отчасти, безусловно, ей повезло, что Ролан её обожает и не желает поскорее сбыть замуж, но дело не только в этом. До княжны считалось, что дар женщин априори слабее, чем у мужчин. Но Росалина феноменально одарена. Талантливее тебя, пожалуй. Когда она пришла в академию два года назад, ходило много слухов, и это считалось экстравагантным, но в этом году ещё несколько семей отправили дочерей учиться. Так что, как ты понимаешь, она всегда в центре внимания. То, что она надевает, становится модным, то, что она делает, становится популярным. У неё куча поклонников и завистников. Она чрезвычайно опасна. Спутаться с ней — это гарантированно оказаться в заголовках новостей. Худшая перспектива для тебя, как ты понимаешь. Не говоря о том, что Ролан будет в бешенстве.

Я сжал переносицу пальцами. Кажется у меня начиналась ужасная мегрень.

— Да уж, — пробормотал я. — Могу представить. Только ты зря волнуешься. Неважно, понравилась бы мне Росалина или нет. Я и сам всё понимаю. К тому же, что может быть проще, чем держаться от неё подальше?

*** Чего я не предполагал, так это то, что сложности могут возникнуть с другим: Росалина не захочет держаться подальше от меня. Я был уверен, что она меня в упор не замечает и почти расслабился, пока спустя пару дней княжна не прошла мимо меня в коридоре возле мастерской, словно бы случайно обронив клочок бумаги. Понятия не имею, как она узнала, где именно я работаю и когда мой обход по расписанию. В записке была всего одна короткая строчка: «28 февраля, 18.00. Ботанический сад».

У меня оставалось четыре дня на то, чтобы передать ей ответное: «Спешу и падаю!» Я бы мог. У меня всё ещё бродила толпа людей по академии, которые не могли запомнить как я выгляжу. Идея сделать это была чрезвычайно соблазнительной, хотя бы ради того чтобы увидеть её физиономию, когда она это прочтёт. Впрочем, это всё розовые фантазии, вряд ли я это увижу. Но еще соблазнительнее было встретиться с ней и послушать, что она скажет. При одной мысли об этом, сердце колотилось, как сумасшедшее и я ничего не мог с собой поделать. Айлес, наверное, сумел бы меня отговорить одним своим глумливым взглядом, после которого я обычно чувствовал себя ещё большим идиотом, но именно поэтому я не стал ему докладывать об этом. Чтобы отвлечься от предстоящей встречи, я с головой ушёл в расшифровку дядиных посланий. Ролану я той же ночью, после проникновения в архив коротко отписался, что документы у меня. Так странно: он понятия не имеет, что я был на грани от провала и именно его дочь меня спасла. Сама расшифровка была делом несложным, но кропотливым. Строчка за строчкой я разгадывал записи дяди, пока даже не пытаясь их понять. Просто часами после работы методично вписывал слово за словом, зная, что все это — всего лишь передышка. Закончу с расшифровкой и с головой окунусь в новую авантюру.

*** Встретиться в ботаническом саду было неплохой идеей. В конце февраля там было не души. Только немногочисленные сотрудники, да и те все сидели в теплом фойе или в оранжереях, а на улице, особенно за час до закрытия, не было никого. Точное место, под каким конкретно ясенем мы встречаемся, Росалина не уточнила, так что я просто шёл по центральной тропинке сада, созерцая голые деревья с проблесками вечнозеленых елей и видневшиеся между ними мраморные статуи, изящные беседки и многочисленные фонтаны. Летом это место пользовалось большой популярностью и выглядело сказочным раем. В саду были собраны редкие породы деревьев не только со всей Виррии, но даже с соседних континентов. Разумеется, самые редкие экземпляры из южных тропических стран находились в многочисленных оранжереях, которыми изобиловал сад, поскольку не были приспособлены к выживанию в промозглом столичном климате. Сейчас же ботанический сад выглядел как любой другой парк зимой — безжизненно и уныло. Днем было почти по-весеннему тепло, но к вечеру похолодало, и теперь я зяб, кутаясь в своё черное пальто с меховой подкладкой и надвинув пушистый шарф цвета горького шоколада на уши. По крайней мере я не хотел думать, что внутренняя дрожь, поселившаяся во мне с тех пор как я вошёл в сад, могла не иметь с погодой ничего общего.

Княжна сидела на одной из лавочек под огромным лысым деревом неизвестного происхождения и меланхолично смотрела на разгорающийся на горизонте закат. На ней были обычные широкие голубые джинсы, белые кроссовки и темно-синяя куртка оверсайз с огромным капюшоном. Я сглотнул. Сейчас она была точь-в-точь Роси из видений. Даже волосы, заправленные под воротник, казались отстриженными каре. Увидев меня, девушка неискренне улыбнулась. Я, не здороваясь, опустился на лавочку рядом с ней.

— Чего хотела? — спросил я вместо приветствия, сцепив пальцы в замок. Мои руки всегда были сухими и прохладными и быстро теряли накопленное тепло.

— Поговорить, — откликнулась княжна.

— Я слушаю, — холодно отозвался я.

— Говорить будешь ты, — заявила Роси. Я скосил взгляд на её руки и только сейчас заметил, что она вертит что-то в тонких изящных пальцах. Свеча?! Широкая, сантиметров пять в высоту с гладким восковым боком, внутри которого просматривались сухие травы. Княжна засунула руку в карман, достала зажигалку и запалила фитиль. Я смотрел во все глаза, не понимая, что она вытворяет. Затем она протянула свечу мне. Огонёк тревожно покачнулся.

— Возьми и задуй, — велела она своим странным чуть сиплым голосом.

Я не шевельнулся. Медленно перевёл взгляд с колеблющегося пламени на девушку. Выражение её лица было доброжелательным и бесстрастным.

— Я похож на идиота? Никто в здравом уме не возьмёт ничего у демиурга.

— Придется взять, — мягко сказала девушка, тактично не прокомментировав, на кого я по её мнению похож.

Я вскинул брови. — Неужели?

— Знаешь, почему я выбрала свечи? — спросила княжна вкрадчиво.

Я не ответил, и она продолжила. — Их нельзя оставить непотушенными. Иначе всё сгорит к незрячему.

Я скептически хмыкнул. — Я думаю, если оставить эту, она потухнет сама по себе от порыва ветра. Да и вряд ли по такой погоде промерзшая лавочка вспыхнет.

Княжна пожала плечами. — На этот случай у меня есть баллончик с лаком.

— Тогда тушить сад буду не я, а пожарники.

— О да, — легко согласилась Роси. — Но, думаю, ты не хочешь оказаться в заголовках новостей, как тот, кто поджег ботанический сад с редчайшей коллекцией деревьев. Тебе не нужно лишнее внимание.

— Ты окажешься в них вместе со мной, — парировал я.

Девушка ослепительно улыбнулась. — Я привыкла быть новостью, — проворковала она. — Я могу сказать, что меня заманил сюда какой-то псих, и это была бездарная попытка покушения. И мне поверят.

Я мысленно выругался. Когда я подумал, что Роси такая же интриганка, как её отец, я ей польстил. Она была гораздо хуже.

— Что в свече? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что-то типа «говори правду»?

Росалина закатила глаза и провела ладонью над свечой, будто грея её над огоньком.

— Такие плетения никогда не работают как надо. Ты, скорее, начнёшь выбалтывать кучу бесполезной правды, которая меня не интересует, чем расскажешь то, что я хочу знать.

— Что тогда?

— Будешь икать, когда лжёшь.

«Наверное, я об этом пожалею», — пронеслось в голове, когда я нехотя взял свечу, едва задев прохладные пальцы Роси своими. И пока не передумал быстро задул, не отрывая взгляда от княжны. Зрачки девушки расширились. Интересно, она впервые пробует своё мастерство в действии? Не хотелось бы быть её подопытным кроликом.

— Довольна? — поинтересовался я. — Так или иначе, ты не узнаешь лгу ли я, если я просто не стану отвечать на твои расспросы.

Её идея была хороша, но и я был не плох в таких играх. Мы с Айлесом постоянно ходили по этому льду. Не лгать, но и правду не говорить.

Росалина самодовольно ухмыльнулась. — Я подумала об этом, поэтому вплела туда: ты будешь отвечать мне и икать, когда лжешь.

Хорошая попытка, Росалина, вот только…

— Это не сработает, — возразил я. — Нельзя так запросто заставить человека делать то, что он не намеревался, уж ты-то должна это знать. Должны быть предпосылки. Либо особые обстоятельства, либо как минимум он должен хотеть этого.

— Конечно, — беспечно отозвалась девушка. — Но ты ведь хочешь, верно? — она поймала мой взгляд, и сердце пропустило удар. — Иначе ты бы не пришёл.

Кажется, я попал. Когда мы впервые встретились, я застал её врасплох. Она была напуганна и растерянна. Все её реакции были настоящими. Теперь же княжна подготовилась. Она спланировала эту встречу, проанализировала всё, что случилось, и всё, что я ей выболтал, и теперь готова была использовать это против меня. Но, что хуже всего, Росалина сменила тактику. Мягкий голос, улыбки, непринужденность. Тогда её реакции были колючими и прямолинейными, но теперь она делала то, что получалось у неё лучше всего: очаровывала. Я сжал руки в кулаки.

— Итак, начнём… — Роси сцепила тонкие пальцы, а я сидел как на иголках. Может, сбежать, пока не поздно? Назову это тактическим отступлением, чтобы не чувствовать себя уязвленным, а потом спланирую ответный удар? Я отмахнулся от этой идеи. Росалина не мой враг. Пока нет. Она просто дочка моего кредитора. И если я не справлюсь с какой-то девчонкой, то как собираюсь справиться со всем остальным? К тому же она была права. Я хотел говорить с ней.

— Я обдумала всё случившееся, — начала тем временем девушка, — и заключила, что ты всё-таки демиург. Я права?

Я молча кивнул. Этот вывод был очевидным, не было смысла это отрицать.

— Ты скрываешься, — продолжала она озвучивать свои выводы. — Наверняка попадаешь под закон о несанкционированном использовании дара. За такое сурово наказывают. Тебе это известно?

Об этом мне было известно. Об этом законе мне рассказал Айлес. А если точнее — о двух законах, которые шли рука об руку: закон о бесконтрольном распространении дара и о его несанкционированном использовании. Больше всего на свете аристократы боялись, что дар тайно утечет к безызвестным бастардам знати и появится куча одарённых людей, которых невозможно ни найти, ни контролировать. Либо напротив, кто-то их найдёт и будет контролировать в тайне от всех, что ещё хуже. Этот закон появился после того, как небезызвестный Шарль Озёров около восьмидесяти лет назад завёл себе гарем, которого прежде не видела Виррия. У него было пятнадцать жён, и он оправдывал это тем, что они не способны родить. У мужчины был всего лишь один наследник. На самом же деле всех рождённых детей мужчина прятал, и спустя двадцать лет у него было с десяток демиургов разной степени одаренности, полностью покорных его воле и неуязвимых для ведомства. Он наделал много шума, и в какой-то момент стал одним из самых богатых и влиятельных людей страны. Все догадывались о его делах, но доказать что-то казалось невозможным. Неизвестно чем бы закончилась история, если бы одна из жён, в итоге лишившаяся в его играх сына, не сдала в конец распоясавшегося к старости Шарля.

Наказание было жестоким. Казнили его и всех его отпрысков, включая наследника, а так же успевших родиться от дочерей внуков. Подобной бойни не было за всю историю ни до, ни после. После этого приняли закон запрещающий многоженство, а так же плодить наследников в тайне от государства, укрывать незаконнорожденных, если такие объявятся, ну и разумеется использовать дар, если ты являешься его тайным носителем. Строго говоря, на этот счёт Росалина ошиблась, я не попадал ни под один из этих законов. Я был где-то в серой зоне. Мои родители никогда не скрывали меня, правительство прекрасно знало сколько у них детей. В теории можно было бы осудить меня за использование дара в тайне от ведомства, но это тоже было бы не уместно. Ролан и есть представитель этого самого ведомства. Тем не менее если меня поймают, то найдут за что судить, особенно узнав мою фамилию.

— Мило, что ты беспокоишься обо мне, — ответил я и икнул. Незрячий бы её побрал, сарказм тоже считается?

Она улыбнулась почти искренне, видимо, довольная, что плетение работало. Меня это разозлило, и я перешёл в наступление.

— Росалина, — обратился к ней я очень серьёзно. — Чего тебе от меня надо? Я не узнаю, если солжешь, но хочу услышать хотя бы какой-то ответ. Я тоже кое-что узнал о тебе. Ты княжна с редким даром. У тебя есть всё: семья, деньги, возможности, будущее и ещё тайный роман до кучи. Но вместо того чтобы заниматься своей жизнью ты занята игрой в шпионку. Тебе делать больше нечего? Или тебе настолько скучно?

Улыбка сползла с её губ, теперь её взгляд был острым и серьёзным. — Ты преступник. Ты, скорее всего, выкрал из архива конфидициальную информацию. Возможно, и обо мне. Может, о ком-то, кто для меня важен. Ты хранишь мой секрет, а я твой. Но я должна убедиться, что ты не опасен.

— Это всё? Потому что если так, то вот тебе моё слово, и ты знаешь, что я не лгу: я не выкрал ничего, что касалось бы тебя или твоей семьи, — я сделал паузу, чтобы она могла убедиться в правдивости моих слов. — Я не выкрал ничего, что представляло бы угрозу для кого-либо, — пауза. — А если косвенно это и могло бы оказаться опасным, в чем я сомневаюсь, то ты последний человек, которому это могло бы угрожать, — пауза. — Я абсолютно не опасен ни для тебя, ни для твоих близких.

Она помолчала, обдумывая мои слова.

— Кто ты такой? — задала она новый вопрос.

— Ты видела мое имя на бейджике, — напомнил я.

— Что насчёт семьи?

— Они здесь ни при чём, — скрипнул я зубами. — Они даже не знают, где я.

— Тогда кто твой наниматель?

— Следующий вопрос.

Глаза княжны гневно сверкнули. Да, разговор шёл не так, как она планировала. Я мог сколько угодно отвечать ей, не говоря ни слова лжи, но и умалчивая правду, которая ей нужна.

— Впервые пробуешь запрограммировать кого-то? — сочувственно поинтересовался я. — Знаю, раздражает, когда выходит не так, как задумывалось.

Даже играя в её игру, на её поле, по её правилам, я обставлю её, чего бы мне это ни стоило.

Если её самолюбие и было задето моей репликой, она не подала виду. Снова заговорила мягко. — Хорошо, будь по-твоему. Оставим всё как есть, но ты должен уйти из Академии. Ты рассекречен. Всё кончено. Уходи, и забудем это.

Я вздохнул. — Не могу.

— Почему?! — вспылила девушка. — Я знаю о тебе, миссия провалена. Что бы ты ни собирался делать дальше, я не закрою на это глаза, и ты не сможешь вечно манипулировать тем, что знаешь мой секрет. Я могу сделать так, что ты умрёшь раньше, чем разболтаешь его.

А вот снова настоящая княжна. Теперь в ход пошли угрозы.

— Росалина, — произнёс я тихо и так проникновенно, как только мог, — у тебя есть мечта?

— Что ты несешь?

— Какая-нибудь, — продолжал я, не обращая внимания на смесь раздражения и изумления на её лице. — Пусть даже нелепая. Вроде увидеть мир или попробовать национальные блюда соседних стран, получить охапку свежей сирени на день рождения или завести кота? Или вернуться в дом, где прошло твоё детство, и чтобы всё было как раньше? Хоть что-то, чего ты желаешь.

Мои слова были как пули, я стрелял ими наугад, бездумно, надеясь, что хотя бы одно попадёт в цель. Я использовал всё, что когда-либо знал о ней, чтобы зацепить её. Девушка выглядела растерянной.

— Причём тут это?

— У меня есть, — признался я. — Мечта… или вернее цель, которая очень важна для меня. Я бы умер ради неё.

Роси выглядела потрясенной моей откровенностью. Она хотела убедиться, что я буду честен, но теперь моя честность работала против неё. Вряд ли я мог рассчитывать убедить её в чем-то, если бы она не была стопроцентно уверена, что каждое моё слово — правда.

— Так что я не могу отступиться, — продолжил я. — Неважно, знаешь ты или нет. Неважно, чем это закончится. Я бы тоже мог угрожать тебе или использовать против тебя свой дар. Ты бы даже не узнала. Но я не хочу. Независимо от причин ты меня спасла, и я благодарен. Поэтому просто прошу тебя не вмешиваться. Я не боюсь тебя, но, как ты заметила, мне не нужно лишнее внимание.

Росалина молчала, и, воспользовавшись паузой, я поднялся. Девушка смотрела на меня странным внимательным взглядом, как смотрят на произведение искусства, которое не нравится до такой степени, что невозможно оторвать глаз.

— Думаю, мне пора. Сад скоро закроется, — завершил я, глядя в потемневшее небо, и направился в сторону выхода, спиной ощущая её взгляд. — Что на счёт видений? — бросила она мне в спину. — Насчет тех, что обо мне. Это правда?

Я остановился. — Да, — ответил, не оборачиваясь. Подул холодный ветер, и я поправил шарф, чтобы не протянуло шею.

— Что в них было?

— Просто забей, — я ушёл, не оглядываясь.

Глава 11

Больше всего в любви Росалине нравилась ее запретность. Ловить на себе горячий взгляд и самой наблюдать украдкой, когда он не видит. Ощущать его присутствие кожей среди толпы. Замечать, как он пытается не смотреть, но всё равно думает о ней — уж она-то знает. Поймать мгновение, когда их глаза встречаются, смотреть, как расширяются его зрачки, и он уже не может отвести взгляд. Коснуться его невзначай, а потом вспоминать, как мурашки бродили по коже.

И когда желание становится нестерпимым, огнем растекается по венам — поцеловать. Страстно. Отчаянно. Каждый раз как в первый и последний. Восторг вперемешку с адреналином и страхом быть застигнутой. Ее чувства всегда отдавали безрассудством. И в пятнадцать, когда она влюбилась в сына домработницы и своего близкого друга. Всё закончилось плохо, но ничему ее не научило. И теперь, когда она уже с большим размахом влюбилась в юношу из враждующей семьи.

Когда княжна впервые встретила Эмиля Рошена, ей было семнадцать. Ему — двадцать два. Он был студентом, а она приехала с отцом посмотреть Академию, пока тот вел расследование. В мастерской, куда они вошли, практиковался только он.

Медные кудри. Лисий разрез глаз. Худощавая, подтянутая фигура, тонкие пальцы. Черты — изящные и хищные. Он походил на рыжее пламя свечи — на первый взгляд убаюкивающе безмятежное, но на деле живое и опасное. Всё в нем завораживало. Раньше Росалина не видела демиургов в трансе. Он казался таким взрослым и могущественным, но в то же время утонченным.

Отец смотрел на парня с холодным презрением. Он не доверял никому из их рода, особенно наследнику Рошен. Князь задал пару вопросов. Эмиль отвечал спокойно и бесстрастно. Но Роси заметила, как он задерживал на ней взгляд — любопытный и восхищенный.

Отец выдворил Эмиля, а Росалина пошла прогуляться по Академии и удивилась, увидев его у двери. Он вызвался ее проводить. Представился, нисколько не смущаясь, несмотря на вражду их родов. Росалина была наслышана о Рошенах, но лично их не знала. Эмиль произвел на нее приятное впечатление. Был вежлив и учтив. Не лез в душу, не спрашивал лишнего. Даже предложил обращаться к нему на «ты». Княжна отказалась — это было бы слишком дерзко.

Позже она увидела Эмиля и другим. Несдержанным. Иногда по-мальчишески безрассудным, рассеянным, упрямым, дерзким. Так карандашный набросок обрастает деталями и уточнениями, обретая свето-тень и объем.

В следующий раз они встретились через три года, когда она поступила в Академию. К тому времени Росалина уже и забыла о медноволосом юноше. А он вот о ней, кажется, не забыл.

В то время о Роси много писали в связи с тем, что она решила учиться. Чуть ли ни каждый день выходило по новой глупой статье, в каждой из которых ее либо критиковали, либо, наоборот, всячески восхваляли. С Эмилем они столкнулись случайно. В библиотеке. Он сразу узнал ее и с лениво-снисходительной улыбкой сказал:

— Ну что, разрушительница устоев, каково быть главной новостью?

Девушку разозлил его насмешливый взгляд, поэтому она ответила холодно, хотя прежде старалась со всеми держаться любезно:

— Не так весело, как я надеялась. Я рассчитывала на абсурдные сплетни и забавные небылицы из личной жизни, но все так боятся моего отца, что пишут обо мне исключительно комплиментарно. Я едва себя узнаю в этих лестных описаниях.

Это был сарказм, потому что на самом деле писали всякое, и гадости тоже, и Эмиль оценил иронию — снисходительная улыбка на губах перетекла в одобрительную.

— А что, Рошен, вы тоже считаете, что мне здесь не место? — Роси поинтересовалась чопорно, но безо всякого почтения.

— А если и так? Что сделаешь? — подколол ее парень. Или лучше назвать его мужчиной? Ему уже исполнилось двадцать пять, он был взрослым, почти полноценным демиургом, хотя не слишком изменился за это время. Те же острые скулы, лисий разрез глаз и темные, как кофейная гуща, глаза.

— Сделаю вид, что мне всё равно, но, когда освою дар, запрограммирую тебя так, что ты будешь вести себя как дурак каждый раз при виде меня. А я буду хохотать, как полоумная.

Эмиль скорчил забавную рожицу.

— Только посмотрите на это! Набралась дерзости и перешла на «ты».

С губ Росалины сорвался смешок.

— Впрочем, вижу вы и сами отлично справляетесь. Всего хорошего, — девушка направилась к выходу, и в спину ей донесся хохот Эмиля и его слова:

— Не волнуйся, несносная княжна. Я рад, что ты здесь.

***

Так началась их тайная дружба, которая оставалась всеми незамеченной. Роси — первокурсница, а Эмилю оставалась пара лет до выпуска. Их занятия никогда не пересекались.

Желая доказать всем, что чего-то стоит и она ничуть не хуже своих однокурсников-парней, Росалина из кожи вон лезла, стараясь освоить дар. Задерживалась после учебы и подолгу оставалась в мастерской, практикуясь вплоть до закрытия академии. Эмиль оставался тоже. Роси точно не знала, делал он это всегда или задерживался лишь для того, чтобы побыть рядом с ней. Иногда они болтали, иногда он рассказывал что-то интересное или помогал ей осваивать транс, иногда они просто сидели рядом и молчали, но в этом тоже было что-то уютное.

А когда наконец для всех стало очевидно, что у девушки очень сильный дар Эмиль сказал ей:

— Мы теперь на равных, несносная княжна, говори мне «ты».

Может быть, после этих слов в ней и начали зарождаться чувства к наследнику Рошен. Она всегда мечтала построить отношения с человеком, который признает ее талант и будет видеть в ней равную. Роси хотела стоять со своим мужем плечом к плечу, а не быть его безмолвной тенью. Эмиль, казалось, мог ей это дать и признавал в ней равную.

Тем не менее девушка понимала, как опасны были чувства к человеку из вражеской семьи. Тсаровские и Рошен были старыми соперниками, их противостояние длилось чуть ли не столетие, и никто из нынешних глав родов не был готов зарыть топор войны. А если бы кто-то протянул пальмовую ветвь мира — это выглядело бы еще более подозрительно. Всё же мало-помалу дружба между Эмилем и Роси переросла в пылкую влюбленность, и полгода назад они начали встречаться тайком от всех. Росалина до сих пор помнила, каким жгучим и жадным был их первый поцелуй. Как блестели темные глаза Эмиля, как по коже бродили мурашки от его горячего шепота на ее шее. Княжна пока не думала, чем это закончится, надеясь, что жизнь просто расставит всё по своим местам, но в последнее время он чаще затевал разговоры о будущем. Каждый такой разговор пробуждал в Роси тревогу. Нет, она не сомневалась, что хотела бы построить свое будущее с ним. Но ей хотелось иметь всё и сразу. Получить Эмиля, но при этом не потерять свою семью, репутацию и будущее. Готова ли она быть с ним, если бы это значило лишиться всего? Больше всего Роси боялась своей бабки — княгини Аделаиды. Ее надменный образ всплывал в воображении каждый раз, когда Эмиль заговаривал о том, чтобы рассказать всем. Высокая, с прямой спиной и гордо вскинутым подбородком. Полная и окончательно состарившаяся, она нисколько не стыдилась, ни своей полноты, ни лица, иссеченного морщинами, использовала яркую косметику и тяжелые фамильные украшения — всё на грани вульгарности, но вряд ли на планете существовал человек, способный ее в этом упрекнуть. Княгиня ассоциировалась у Роси с её нелюбимым цветом — грязным зелено-коричневым, как болото. Она и была, как топь — вязкая, смертельная и безжалостная. Бабка была жестока, и никогда не чуралась самых подлых и грязных методов в своих интригах. Княжну Аделаида возненавидела с детства. Желание отца жить с Эльсой — ее матерью — всегда стояло бабке поперек горла, а теперь Росалина — копия матери, по мнению княгини ведущая себя исключительно вызывающе и рискующая опозорить семью. Если она узнает, в кого ее внучка влюблена, она превратит жизнь Роси в ад. А может, и до Эмиля дотянется. Враждовать бабка умела как никто. Стать иллюстрацией для повести о несчастных влюбленных, которые умерли в один день, Росалине совершенно не хотелось. Девушка не хотела даже думать об этом. Когда она была с Эмилем, ей нравилось притворяться, что мир вокруг них просто не существует.

В теплое время года они встречались на крышах малоэтажных домов в жилом районе среднего класса. В подобных домах-колодцах всегда был выход на чердак, который облюбовывали либо местные подростки, либо руферы, нелегально зарабатывающие на экскурсиях по крышам. Эмиль устраивал так, чтобы в день их встреч здесь никого не было, Роси не знала использовал он для этого дар демиурга или прозаично приплачивал за это

Встречаясь, они часами болтали о всяком. Иногда о незначительном, но часто и о личном — делились мечтами и мыслями, которые никогда не осмеливались озвучить кому-то еще. Эмиль рассказывал об отце, о том, как для него важно, чтобы тот им гордился, о том, как у него дома всё изменилось, когда десять лет назад умерла мама. Росалина понимала эти переживания даже слишком хорошо, хотя княжич вряд ли об этом догадывался. Это было еще одной тайной между ними, которую с каждым днем всё труднее было скрывать. Никто не должен был знать, что Эстер — мачеха Роси, а не настоящая. Это княжна усвоила еще в детстве и не осмеливалась нарушить запрет даже с человеком в которого была влюблена. Она откровенничала о тяжелых отношениях с братом, ссоре с лучшей подругой, о том каким тесным и скучным кажется ей Алитсбург и как она мечтает побывать где-то еще, увидеть мир.

Сегодня они вновь устроились на крыше, впервые после долгой зимы. Вообще Роси считала, что начало марта — слишком холодное время года для свиданий под открытым небом. Но несколько месяцев они вынуждены были прятаться по маленьким безликим забегаловкам, где никто никогда не подумал бы встретить наследников княжеских родов. Сегодня Эмиль настоял на встрече именно здесь, потому что ему нужно было сообщить что-то важное.

Княжич надел темные джинсы и коричневую кожанку, которая выглядела недостаточно теплой для начала марта. Роси тоже выбрала обычные джинсы, но куталась в теплый пуховик. Девушка терпеть не могла такую скучную одежду, но так они не привлекали внимание. Она чувствовала себя тайным агентом во вражеской стране. Опять игра и возможность пройти по краю — очень волнительно.

Поначалу им было не до разговоров. Согревающие объятия Эмиля быстро переросли в обжигающие поцелуи и Роси уже не замечала холода. Она чувствовала, что еще немного и этот огонь её сожжет, а еще что она отчаянно хочет быть сожженной, и испытывала одновременно разочарование и облегчение оттого что они на промозглой крыше, а не в натопленной спальне с задернутыми занавесками. Наверное Эмиль прав, так больше продолжаться не может. По началу ей нравилось, что они не торопятся с близостью. Терпеливое ожидание Эмиля ярче, чем что либо еще говорило о его серьезных намерениях относительно неё. О том, что он видит в ней княжну, заслуживающую уважения, а не очередное развлечение. Но что дальше? Очевидно, они не смогут пожениться в ближайшем будущем.

Когда Эмиль наконец выпустил девушку из объятий, они уселись на теплом пледе бок о бок. С собой у него оказался термос с горячим чаем и сэндвичи из их любимой пекарни, за которые проголодавшаяся княжна готова была расцеловать его снова. Они уплетали бутерброды, обсуждая последние события академии и личные переживания. Княжна чувствовала, что за пустой болтовней скрывается что-то большее. Видела это в напряженном блеске его глаз, слышала в через чур беззаботном смехе, но не торопила, ожидая когда Эмиль сам расскажет в чем дело. Но потом всё же не выдержала. — Так о чем ты хотел поговорить? Он застыл, крепче сжав в руке её ладонь. Воцарилась тишина, только ветер тревожно выл, ероша черные и рыжие кудри, сплетая их вместе.

— Роси… — тихо заговорил он. — Я должен уехать. На пару месяцев. Может, дольше. По поручению отца.

— Уехать? — удивленно переспросила Роси, чувствуя, как грудь сжимает беспокойство и то пугающее чувство уязвимости, к которому она не успела привыкнуть. — Куда? Так надолго? А как же учеба?

— Это мой последний год, — ответил княжич только на последний вопрос. — Мы начинаем работать над выпускной работой, а значит, посещение свободное.

— Такое свободное, что можно вообще не приходить? — Удивилась она. Эмиль неопределенно пожал плечами. Его лицо было усталым и печальным. Похоже он вовсе не хочет уезжать. Девушка постаралась скрыть тревогу и спросила как можно спокойнее. — Не расскажешь куда едешь?

— За границу. — Нехотя ответил он. — Пока не могу сказать, куда конкретно.

Княжна поджала губы. Она всё понимала: у нее свои тайны — у него свои. И всё же сердце кольнуло. Только Всеокий знал, как Роси мечтала отправиться путешествовать вместе с Эмилем.

— Ясно, — тихо сказала она. — Всё нормально. Не волнуйся ни о чем. Я буду тебя ждать.

Эмиль внимательно вглядывался в её лицо, а потом вдруг глаза его решительно блеснули.

— Роси... А поехали со мной?

— Что?! — опешила она.

— Давай сбежим вместе.

Сердце девушки пропустило удар. Сбежать... Это звучало заманчиво. Это звучало безрассудно. Это звучало... невозможно. Но так соблазнительно! Это бы перевернуло их жизнь с ног на голову. Росалина иногда фантазировала об этом, как они сбегают вместе и тайно женятся. Но ей казалось, Эмиль никогда не отступится от своей семьи, ведь для него так важно, чтобы отец им гордился. Разумеется, они не могли бы скрываться вечно, провели бы пару лет где-то на другом континенте, пока шумиха бы не улеглась, а потом вернулись бы, но жили сами по себе. Начали бы вместе с нуля, отказавшись от наследия своих родов. Бабка точно будет в ярости, но отец наверняка бы понял её, ведь и сам готов был отказаться от всего ради любви. Сердце Роси бешено колотилось. Пусть всё катится к незрячему…

— Да, — горячо прошептала она и тут же тихо рассмеялась. — Да! Давай сбежим. Далеко-далеко. За границу? На другой материк?

Эмиль тоже облегченно рассмеялся и поцеловал сначала ее лоб, а потом висок.

— Ты, несносная княжна… — горячий шепот обжег ухо. — И я тебя люблю. Я боялся, что ты никогда не пойдешь на это ради меня. Что ты… не чувствуешь ко мне то же, что я к тебе. Да, мы уедем за границу. На другой материк. Сыграем свадьбу. Весь мир будет принадлежать нам. Конечно, мне придется много работать. У отца большие планы. Но…

Росалину будто холодной водой окатили. Она вырвалась из объятий княжича и села на пледе.

— У отца? — изумленно переспросила девушка. — У твоего отца… планы?

— Ну да! — Эмиль будто не заметил перемены. Всё так же с нежностью смотрел на нее снизу вверх. Осторожно погладил волосы. — Почему ты так удивляешься? Я же сказал, что мне нужно уехать по поручению отца.

— Погоди, — княжна тряхнула головой и убрала его ладонь, прижав к пледу. — Так ты ждешь, что сбегу только я? Что предам свою семью?

— Почему сразу предашь? — искренно удивился он. — Все женщины покидают свою семью и входят в семью мужа. Или ты думала, что я возьму твою фамилию? — он рассмеялся.

Он всё еще ничего не понимал. И на Росалину это действовало как парализующее заклятие. Что он такое говорит?!

Сбежать к Рошен и стать частью его семьи — это вовсе не то же самое, что сбежать вдвоем. Это значило стать Рошен. Стать врагом собственной семьи. Если она станет Рошен, никто не позволит ей видеться с отцом, Хайди наверняка решит, что она сливает ему информацию. И никакой речи не может быть о том, чтобы снова помогать Эстер в ее галерее. Всё, что она будет плести, должно быть только во благо Рошен. Ее дар больше не будет ей принадлежать.

Как он мог предлагать ей такое?

— Ты чего? — глаза Эмиля смотрели с прежней нежностью. — Из-за академии расстроилась? Я подумал об этом. Я буду учить тебя. Ты получишь возможность практиковаться на реальных задачах и добьешься всего, о чем мечтала. Увидишь мир, как ты и хотела. Только подумай...

— Эмиль, — прервала она осипшим голосом, — я бы сбежала с тобой куда угодно. Если бы и ты тоже готов был отказаться от своей семьи ради меня.

Брови мужчины поползли вверх. Веселость как рукой сняло. Он тоже поднялся, сел на против, пристально глядя ей в глаза.

— Ты не можешь этого требовать.

— Почему? Ты же требуешь!

— Это не то же самое, и ты знаешь это. Ты девушка. Рано или поздно ты бы оставила свою семью. И ты не лишаешь своего отца наследника, ведь у него есть Илан.

— Это не то же самое. Это гораздо хуже, если ты просишь пойти меня против своей семьи, — упрямо сжала губы она. — Одно дело сбежать вместе. Но я не предательница. Как ты мог подумать, что я соглашусь? Я... — она даже не знала, что еще хотела сказать.

Голос ее дрогнул, на глаза вдруг навернулись слезы. Разочарование и беспомощность нахлынули так внезапно, что она не смогла их сдержать. В этот момент Роси ненавидела запретную любовь за то, что та ставит ее перед ужасным выбором. А еще она ненавидела себя за жалкие слезы. Отец учил держать лицо и не выдавать чувств. Эстер учила добиваться своего улыбками, а не слезами. Однако с Эмилем ей не хотелось ни того ни другого. Ей хотелось, чтобы она просто могла быть с ним откровенной и он ее понял.

Княжич выглядел слегка шокированным и немного испуганным ее слезами. Вместо того чтобы сказать какую-то глупую чушь вроде: «Не плачь» или бессмысленных извинений за всё сразу и ни за что конкретно, Эмиль мягко привлек княжну к себе и снова поцеловал в висок, щеку, собирая губами ее слезы.

— С ума сойти. Никогда не думал, что заставлю плакать такую несносную княжну. — Пробормотал он. — Я тебя понял. Я что-нибудь…

Истошный крик вспорол воздух, прервав Эмиля на полуслове. Росалина вздрогнула, сердце пропустило удар, а слезы высохли в одно мгновение. Из люка с оглушительным грохотом на крышу выскочила девочка — не старше пятнадцати, в бесформенной пижаме, испачканной кровью. Ее руки дрожали, на щеках размазанные подтеки туши, взгляд — дикий.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите! — закричала она и, пошатываясь, бросилась к ним. В глазах, распахнутых от ужаса, плескалась паника.

Эмиль резко вскочил. Термос от неловкого движения со стуком покатился к краю крыши. Росалина поднялась следом, еще не до конца осознавая, что происходит нечто страшное. Дыхание было неровным, стук сердца рокотал в ушах. Кто эта девчонка? Что если она узнает их? Маловероятно, но всё же…

— Что с тобой? — спросил княжич у подростка твердо и властно.

Девочка на мгновение замерла, бессмысленно глядя перед собой. А в следующий миг с оглушительным ревом на крышу поднялся огромный мужик. Он выглядел как работник бойни: кровью заляпано лицо, руки, майка-борцовка, в руке — топор. В следующее мгновение точно облако его окружил рой крошечных, чуть больше моли, светящихся неоновым желтым светом мотыльков.

Княжна оцепенела и покрылась холодным потом от ужаса. Ради Всеокого, что это такое?!

Увидев людей, мужик резко умолк, подобравшись как дикий зверь. Он низко наклонил голову, лицо исказил кривой оскал, он медленно двинулся к ним. Где-то в глубине его груди рождалось утробное рычание, оно отдавалось животным ужасом, заставляя сердце колотиться чаще. Он двигался не спеша, будто боясь спугнуть добычу. Только топор слегка двигался в руке — вверх-вниз. А их словно парализовало. Всех троих.

Девочка хрипло прошептала, застывшим взглядом следя за обезумевшим мужчиной:

— Эти мотыльки… свели его с ума. Они и нас сведут с ума.

Эмиль попятился. Ладонь вцепилась в запястье Росалины, оттаскивая ее назад.

— Они с изнанки… — прошептала девочка.

Мотыльки медленно двинулись в их строну. Трепет их крыльев порождал странный еле слышный свист на ультразвуке, от которого болели уши и тело наливалось тяжестью. Двигаясь в их сторону, они оставляли за собой светящийся след в воздухе, как искры от костра.

Княжна содрогнулась. Изнанка. Это невозможно. Это легенды. Слухи. Детские сказки. Росалина верила больше в преисподнюю с вечной тьмой и Незрячим, чем в изнанку. Иная сторона полотна реальности, в которой всё было смертельным и противоестественным. Если что-то с другой стороны проникает в их мир — это значит только одно: где-то надрыв. Брешь в полотне бытия.

Вдруг лодыжку защекотало. Роси быстро глянула вниз и вздрогнула. Паук. Маленький, с полфаланги пальца. Она сначала топнула, а потом наклонилась и быстро сбила его, отбрасывая подальше. Эмиль выругался низко и зло и еще немного оттеснил девушку назад. До края оставалось всего несколько шагов. Внезапно шум в голове утих. Страх. Шок. Сотни вопросов — всё оказалось будто приглушенным пуховым одеялом. Они ни за что не умрут на этой забытой Всеоким крыше в безвкусных шмотках от рук сбрендившего мясника или каких-то там бабочек. Девушка бегло осмотрела крышу. Выход на чердак загораживал мужчина, через него не пройти. Пожарная лестница — слишком далеко и в той же стороне, за чердаком. Остается только…

Перепрыгнуть на соседнюю крышу. Ближе, чем кажется, вполне можно допрыгнуть. Если отвлечь его и рвануть. На соседней крыше есть другая пожарная лестница, по которой можно будет спуститься.

Роси сунула свободную руку в карман. Безусловный рефлекс, свойственный многим демиургам, — прятать руки в стрессовой ситуации. Ведь без рук дар бесполезен, как и без здоровых легких. Ладонь девушки нащупала знакомые предметы — баллончик лака и зажигалка. Остались с того дня, когда она встретилась с Тириллом. Идея пронеслась в голове стремительно, как падающая звезда, так что девушка едва успела ее ухватить.

— Перепрыгнем на крышу слева, — выпалила она, вырывая запястье из руки Эмиля. — Я его отвлеку. Отойдите. Сейчас будет… жарко.

И тут безумец рванулся на них. Росалина шагнула вперед, одной рукой сорвала колпачок с лака, а другой чиркнула зажигалкой. Полыхнуло так, что пламя, яркое и безжалостное, обожгло пальцы. Волна огня окатила грудь безумца, одежда вспыхнула. Часть подожженных мотыльков пеплом осыпались на землю.

Эмиль схватил Роси за рукав, дернул на себя, спасая от брошенного топора. Она почувствовала, как лезвие свистнуло рядом с ухом.

Роси бросилась вслед за княжичем к краю крыши. Девочка прыгнула первой, но тут же вскрикнула, неловко подвернув ногу. Княжна тоже метнулась к краю и оценила расстояние. Разбежаться для прыжка не выйдет, поэтому нужно сделать хороший рывок и правильно сгруппироваться. Она почти не боялась. Как и большинство демиургов она была в хорошей физической форме.

— Давай, Роси! — рявкнул Эмиль. Он был рядом, всё еще прикрывая.

Мужчина за ними двигался рывками, лицо перекошено. Он кричал на удивление высоким визгливым голосом, и пытался сбить с себя пламя, отчаянно извиваясь.

Княжна глубоко вдохнула, встала на край. Весенний воздух обжигал щеки, пахло копотью, гарью и дождем, который вот-вот должен был начаться. Сердце пропустило удар. Она прыгнула.

Холодный комок застрял где-то в желудке, и девушка ловко приземлилась на соседнюю крышу. Бетон ударил по ногам, но она устояла. Тут же отскочила, чтобы дать место Эмилю. Он перепрыгнул и тут же сжал её в объятиях. Ошеломленные, они наблюдали за невероятным зрелищем: из каждой щели на только что покинутой крыше ползли сотни пауков. Совсем маленьких и покрупнее, серых, черных и бурых… Они стекались к убийце.

Пауки. Они преследовали Роси, сколько она себя помнила, девушка никогда не продавала этому значения. Но ничего подобного она раньше не видела. Пауки облепили его плечи, грудь, шею, но он продолжал идти.

«Он не остановится», мелькнула беспомощная мысль. Она рванулась из объятий княжича, подбежала к девочке:

— Что с ногой? Сможешь идти? Нельзя оставаться здесь! — голос был чуть хриплым, как и всегда, и она поразилась, как резко он прозвучал сейчас.

Девочка сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, и по щекам ее катились слезы то ли от боли, то ли от ужаса. Она хотела что-то ответить, но из-за душивших ее рыданий речь звучала неразборчиво.

— Роси, скорее! — голос Эмиля звучал непривычно жестко. — Он прыгает!

Вместо ответа княжна попыталась поднять девочку, но та будто превратилась в тряпичную куклу: выскальзывала из рук, продолжая рыдать.

— Соберись же! — крикнула Роси и замахнулась, чтобы отвесить ей пощечину. Но тут вновь раздался рев.

Девушка обернулась и похолодела. Мужчина оттолкнулся и прыгнул.

Роси сжалась в комок и закрыла глаза. Эмиль схватил ее в охапку и потащил куда-то.

Раздался душераздирающий вопль. А затем глухой звук удара о землю. Росалина распахнула глаза и вцепилась в куртку княжича. А потом глянула на крышу. На ней по-прежнему были только она, Эмиль и рыдающая девочка. Девушка рванулась к краю, чтобы посмотреть, но парень прижал ее сильнее к груди:

— Всё кончено. Не смотри. Не надо!

Съехавший с катушек мужчина не допрыгнул до крыши и упал, разбившись насмерть.

***

Дальнейшее запомнилось княжне урывками, и она не была до конца уверенна, что из этого произошло на самом деле, а что дорисовало воображение и приснилось потом в кошмарах. Кажется, она всё же посмотрела. Кажется, ее стошнило при виде огромной лужи крови вокруг неестественно изломанного тела на асфальте. Кажется, Эмиль вызвал гвардию. Кажется, он почти на себе тащил княжну, приговаривая, что им ни в коем случае нельзя встречаться с представителями правопорядка. Кажется, она полубезумным шепотом твердила, что нельзя оставлять девочку одну, но сил сопротивляться не было. Потом они бежали. Взгляд девушки выхватывал из темноты беспорядочные детали: свет в окнах домов, неоновые вывески кофеен, в которых ей мерещились зловещие мотыльки, силуэты голых ветвистых деревьев и кутающихся в плащи людей. А перед глазами всё равно то и дело всплывал образ мужчины с размозженной головой на асфальте, с лужей крови вокруг. Кажется, они пробежали несколько кварталов, прежде чем Эмиль остановился и отдышался…

— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил княжич, изучая лицо Роси. — Нам придется разделиться сейчас. Я вызову тебе такси.

Адреналин схлынул, оставив после себя чудовищную усталость. В голове было странно пусто и безмысленно, будто неожиданно выключили все эмоции и чувства. Эмиль обнял мягко обнял девушку.

— Не так я представлял себе наше прощание… Не хочу тебя отпускать вот так. — Он ласково коснулся её волос. — Я что-нибудь придумаю, обещаю...

Кажется, они так и стояли обнявшись, пока не приехал автомобиль.

Только в такси Роси немного пришла в себя. Она ощутила укол вины, что они оставили девочку на той крыше одну. Но ей ведь больше ничего не угрожало. Роси задрожала. Уже стемнело. Она сидела в машине, но казалось, что холодный мартовский ветер гулял по салону и задувал под пуховик. Потом перед глазами всплыл окровавленный труп на асфальте и её снова охватил лихорадочный жар.

Надрыв. Брешь в полотне бытия. В голове роилось много вопросов: как такое возможно? Знает ли отец? Можно ли закрыть надрыв? Как много потусторонних ужасов, о которых никому не известно, бродит по городу?

Они ушли, потому что их не должны видеть вместе. А значит, у гвардии не будет свидетелей того, что произошло, кроме девочки-подростка. Что если ей не поверят? Об этом нужно обязательно сообщить в департамент отца. Но что если только она может это сделать? Имеет ли она право промолчать? Но как она объяснит отцу, почему находилась на крыше и почему убежала?

Она устало прикрыла глаза. По щекам вновь потекли слезы запоздалого ужаса. Там на крыше она была отчаянной и смелой. Только сейчас она заметила, что пальцы всё еще немного жгло в том месте где их коснулось пламя. Однако теперь ей казалось, что она готова провалиться в жалкую истерику, совсем как девочка на крыше.

***

Росалина думала, что никогда не сможет забыть произошедшее, но совершенно не была готова к тому, что на следующее утро всё будет казаться ей просто ночным кошмаром, которого не было в реальности. Вчера ей удалось проскользнуть в свою комнату незамеченной, и никто не увидел ее состояния. Она думала, что не сможет уснуть, но провалилась в сон, едва коснувшись головой подушки. Конечно ей снились кошмары, но именно поэтому открыв глаза в безмятежной тишине свой комнаты в лучах рассветного солнца, ей было сложно поверить, что всё случилось на самом деле. Лежа в огромной кровати на белых шелковых простынях, она через силу заставила себя посмотреть новости, чтобы убедиться, что всё было реально. Заголовки о случившемся были громкими, но, к разочарованию Росалины, в статье ничего не упоминалось о том, что за расследование взялся департамент отца. Мотыльки, изнанка и надрывы упоминались только как бредни пострадавшей девочки Анны Полянской, пережившей ужасное нервное потрясение и теперь проходящей реабилитацию в психдиспансере. Сошедший с ума мужчина был соседом девочки и убил у нее на глазах всю ее семью. Она была единственной выжившей, и для всех был вполне объясним тот факт, что несчастная повредилась рассудком. В груди у княжны засвербило. Нужно рассказать отцу о произошедшем. Он должен знать, что происходит. Но как она объяснит свое присутствие на месте происшествия?

Единственное, что вызвало у Росалины вздох облегчения, это то, что, хотя в статье и упоминалось еще двое молодых людей, едва не ставших жертвами маньяка, девочка даже толком не смогла их описать, поэтому не было никакой вероятности, что кто-то узнает о них с Эмилем.

Привычная обстановка академии и напряженная учеба помогли отвлечься от переживаний. А после занятий княжна обещала помочь Эстер и была безумно рада, что вопрос, как рассказать отцу о возможном надрыве и изнанке, откладывался. Даже если мир катится в бездну, Эстер не потерпит, чтобы открытие галереи пошло не по плану.

Создание собственной картинной галереи было мечтой мачехи, к которой та шла много лет. И наконец ее замыслы вот-вот должны были воплотиться в жизнь. Эстер удвоила состояние их семьи, практически монополизировав изобразительное искусство. Женщина обожала создавать творческих гениев и мечтала превзойти своего выдающегося предка Михаеля Лазоревого — творца творцов. Открытие галереи было важным этапом для Эстер. Здание спроектировал один из созданных ею архитекторов, а все работы, которые она планировала выставлять, были созданы художниками и скульпторами, обязанными княгине своими творческими успехами.

Отношения княжны с Эстер были своеобразными. Когда отец съехался с официальной женой после смерти ее мамы, Роси было всего семь лет и она планировала ненавидеть мачеху. Либо за то, что та будет пытаться заменить мать, либо наоборот, за то, что, всем своим отношением будет показывать, что Росалина ей не дочь. Но ничего из этого не произошло. Впервые увидев женщину, девочка испытала оторопь. Эстер ничем не напоминала маму княжны — черноволосую и сероглазую женщину редкой красоты, которую унаследовала и Росалина. Княгиня Тсаровская оказалась ее полной противоположностью. Мама Роси была нежной и ласковой, она напевала песни себе под нос, выращивала сирень в саду, ужасно готовила, носила уютные сарафаны или комбинезоны, много смеялась и обладала удивительной способностью заставлять отца улыбаться. Она ассоциировалась у Роси с уютными летними сиренево-синими сумерками, когда мягкая прохлада накрывает город, а в саду и этно шумят цикады.

В Эстер же всё выдавало аристократку. Элегантная, изысканная блондинка с острым взглядом, низким грудным смехом и вычурными нарядами. Даже голубые глаза были совсем другими — холодными и цепкими. Она показалась Росалине сверкающе золотой и нарочито роскошной, как бриллиантовое колье. Всё в этой женщине подавляло ее, и, когда та захотела поговорить с ней наедине, девочка просто уставилась в пол, пряча смущение и гнев.

Княгиня же спросила неожиданно мягко:

— Росалина, милая, тебе уже объяснили, что тебя все будут считать моей дочерью?

Роси зло кивнула, тогда Эстер продолжила.

— Это будет наш маленький секрет от остальных, но не переживай, я не собираюсь быть твоей мамой. Поэтому можешь называть меня просто по имени — Эстер.

Старая княгиня — строгая и властная бабушка княжны — смотрела на это неодобрительно, поэтому в обществе девушка просто старалась избегать упоминаний об Эстер. Отец же поддержал идею жены.

Тогда Росалина стала ждать, что мачеха будет выделять Илана, своего сына, пытаясь унизить Росалину, но и этого не случилось. Отношение к детям было демонстративно одинаковым. Когда Росалине исполнилось десять, ей стало казаться, что Эстер просто всё равно и она не интересуется ничем, кроме живописи, и не замечает никого, кроме своих художников. Отец с головой ушел в свое ведомство и горе, и Росалине было очень одиноко. Она чувствовала себя всеми покинутой. Тогда девочка решила сбежать из дома. Пусть ее ищут. Локти кусают.

Дом на ночь запирался, и Роси думала сбежать через окно в гостиной, так как там под окнами был выступ, на который можно было встать, прежде чем спрыгнуть на землю. Весь день она старательно собирала вещи и даже прощалась с домом. Гуляя по разным комнатам — библиотеке, гостиной и даже мастерской Эстер, — она будто запоминала эти стены, чтобы никогда их больше не увидеть, и пыталась убедить себя, что так надо, уйти необходимо. Роси представляла, как начинает бродяжническую жизнь, полную приключений и опасностей, но в глубине души боялась струхнуть и вернуться тем же вечером. Никто, казалось, не замечал ее подавленного состояния. Темной ночью девочка прокралась в гостиную и, стараясь не издавать лишнего шума, попыталась открыть окно. Оно не поддалось. Княжна была совершенно уверена, что эти окна открывались, она не раз видела, как домохозяйка делала это, да и сама княжна пробовала, насколько бесшумно они открываются этим же днем. Но сейчас ничего не получалось.

— Вообще-то нужен специальный ключ, чтобы открыть это окно, — раздался отстраненный голос Эстер из угла комнаты.

Росалина вскрикнула и тут же прикрыла рот ладонью. Эстер щелкнула выключателем, и в ту же секунду загорелся светильник на журнальном столике. Женщина элегантно расположилась в кресле с книгой в руках, будто была увлечена чтением и Росалина случайно потревожила ее. Светлые волосы княгини вились локонами и ниспадали на шелковый халат цвета шампань, а на ногах у нее были уютные белые тапочки. Росалина ненавидела мачеху в эту минуту как никогда, ожидая, что княгиня начнет ее отчитывать и доложит обо всем отцу, но вместо этого женщина протянула ей продолговатый металлический ключ, из тех которые используют для сборки мебели.

— Держи, — предложила Эстер бесстрастно.

Княжна стояла не шевелясь. Потом прошептала сердито.

— Ты хочешь, чтобы я ушла, не так ли?! — это было нахальством, но Росалина всегда обращалась к Эстер на ты, как и к своему отцу, хотя обычно дети не позволяли себе таких дерзостей. Отец никогда не требовал этого, когда они жили с мамой, и было глупо начинать так обращаться к нему после всего. А говорить с Эстер более уважительно чем с отцом, казалось не правильным.

— А ты бы хотела, чтобы я тебя остановила? — парировала женщина.

Росалина злобно засопела и, сделав несколько шагов вперед, выхватила ключ из рук княгини. Униженная и злая, она быстро вернулась к окну, бегло осмотрела его и обнаружила, где нужно провернуть ключ. Крепления легко поддались, и прохладная ночная свежесть ворвалась в комнату. Девочка влезла на подоконник, спиной чувствуя пристальный взгляд Эстер. Неужели она просто позволит ей уйти?

— Ночной город не самое безопасное место для маленьких девочек, — словно невзначай отметила женщина. — Твоей маме бы это не понравилось.

— Мамы больше нет, — буркнула Роси.

— О милая, — сочувственно вздохнула Эстер, — смерть тех, кто любил нас, не освобождает от обязательств перед ними, а увековечивает их. Разве ты этого не знала?

Эстер всегда говорила это — «разве ты этого не знала?» — так, будто ее тезисы — прописная истина, очевидная для каждого. И с ней невозможно было спорить. Если скажешь: «Откуда я должна была это знать? Мне десять!», то тем самым подтвердишь, что ты еще ребенок и многого не знаешь. А если знала, то соглашаешься с правотой княгини.

Росалина не ответила. Она неуверенно развернулась и теперь сидела на подоконнике, притянув колени к груди. В спину дул по-северному прохладный, летний ветер.

— Поэтому между мной и твоим отцом ничего не было ни до смерти твоей мамы, ни тем более после, — добавила мачеха.

Росалина вспыхнула.

— Это меня не касается, — прошипела княжна.

— Конечно, — подтвердила Эстер. — Но вещи, которые нас не касаются часто причиняют чудовищную боль.

Она не спросила: «Разве ты этого не знала?», но Росалине почудилось, что это лишь потому, что Эстер уверена: уж это княжна точно знала.

В эту минуту девочка поняла, что Эстер вовсе не была равнодушной. Она замечала гораздо больше, чем думала княжна. Она здесь, потому что заметила подавленность Роси и видела, как она прощалась с домом и собирала вещи и еду. Тогда девочка почувствовала… нет, не симпатию к мачехе, скорее, что-то вроде уважения.

— Ты не скажешь отцу? — тихо спросила Росалина.

Женщина улыбнулась.

— Не будем его волновать. Пусть это будет нашим маленьким секретом.

Со временем, когда Роси повзрослела, у нее сложились дружеские отношения с мачехой. Женщина не навязываюсь со своей заботой, но тем не менее принимала участие в жизни падчерицы и оставила в ней большой отпечаток. Княжне передались и ее манера держаться, и любовь к вычурным нарядам, и привычка добиваться своего мягкими интонациями и чарующими улыбками. Даже упрямство и властность (хотя Эстер была убеждена, что это в Роси от несносной бабки). Иногда, когда Росалина смотрела на себя в зеркало, то с грустью отмечала, что, несмотря на внешность, теперь в ней гораздо больше от Эстер, чем от мамы. В этом были свои плюсы: теперь все замечали семейное сходство. В детстве же их родство с Эстер вызывало много вопросов. Спасало лишь то, что отец тоже был темноволосым и светлоглазым. Теперь некоторые даже утверждали, что они с Эстер больше похожи, чем Роси с отцом.

Когда Росалина начала учиться в академии, то стала помогать княгине в ее проектах. Женщина была самоучкой, и ей больше удавалось создание артефактов, запрограммированных на судьбу. Она любила повторять, что парфюмы, которые она создает, оставят шлейф в истории. Однако обычные плетения не слишком хорошо ей удавались.

К открытию галереи дел становилось всё больше, и сегодня девушка отправилась туда сразу после окончания занятий. Теперь Эстер и княжна стояли вместе, одинаково склонив голову набок и созерцая фасад галереи в немом шоке.

Их до глубины души поразила лепнина, которая его украшала.

— Стоит признать, с Борисом мы где-то напортачили, — заключила женщина, когда к ней вернулся дар речи. — Вряд ли из него когда-нибудь выйдет стоящий мастер.

Лепнина, облицовывавшая здание, задумывалась витиеватым орнаментом, но вышло что-то аляповатое и что еще хуже — неприличное. Два кружочка и кривая палка по центру.

— Что будем делать? — поинтересовалась княжна, подобрав отвисшую челюсть.

— Придется нанять кого-то с руками из нужного места и заплатить втридорога, чтобы исправить эту пошлятину.

— Открытие придется перенести? — Роси посмотрела на Эстер, пытаясь прочесть ее эмоции.

— Ни за что! — отрезала женщина, оправив рукава кипенно-белого пальто, отороченного мехом цвета слоновой кости. — Мне нужно, чтобы на открытие цвела сакура, иначе фасад произведет совершенно не то впечатление, — женщина еще раз цинично окинула взглядом здание, видимо, прикидывая, во сколько обойдется исправить это недоразумение. — А потому, милая Роси, мне нужна твоя помощь. Сплети так, чтобы два месяца стояла хорошая погода. Либо хотя бы отсутствие дождей в этом районе. Мне нужно чтобы мастера сделали свою работу, лепнина успела высохнуть и ее могли обработать закрепляющими материалами. Справишься?

— Сделаю всё возможное, — заверила княжна, хотя плетения с погодой были довольно сложными.

— Благодарю, дорогая. Что ж, за работу. У нас теперь много дел.

***

Домой княжна возвращалась поздним вечером. Эстер осталась доделывать дела в галерее, но милостиво отпустила девушку, потому что ей завтра на занятия. ее забрал Барни — их шофер — и повез уставшую княжну домой. Девушка чувствовала себя полностью вымотанной. Руки саднило, а голова гудела. Она всеми силами гнала от себя мысли о вчерашнем и о том, что она должна рассказать отцу о надрыве. Поэтому ее мысли вяло мельтешили, перескакивая с темы на тему. С Эмиля на Эстер, ее галерею и бездарного Бориса, с Бориса на ее прошлое, а следом без перехода на будущее, которое виделось весьма туманно. И еще то и дело в воспоминаниях всплывала встреча с этим странным парнем. Тирилл. Кто он такой, незрячий его побери?

Чем больше княжна думала об этом, тем более нелепым казалось всё произошедшее. Она помнила неподдельное изумление и даже шок, отразившийся на лице парня, когда он услышал ее фамилию. Он очевидно знал, кто ее отец. И на их последней встрече несколько дней назад сказал, что видения были правдой. Видения…

Они не всегда показывали будущее, которое обязательно случится. Иногда только то, что могло бы произойти. Но сам факт, что он их видел, весьма необычен. Как правило, у демиурга был либо дар, либо его тень. Иными словами либо он плетет, либо предвидит. Тень вообще была редкостью и часто была связана с неспособностью человека использовать дар из-за физических ограничений. Еще реже случалось, чтобы демиург обладал и даром, и тенью. Да к тому же видел собственное будущее, а не чье-то еще. И это всегда означало выдающиеся способности. Как у княжны.

Она тоже видела будущее. Не так часто, но всё же. Большинство из видений были бесполезными. А некоторые по-настоящему пугающими. Например, то, повторяющееся из раза в раз, где она находится на темном таинственном острове, кишащем змеями и пытается сплести что-то, но ничего не выходит.

Как так вышло, что этот Тирилл видел столько всего о ней, а она о нем ни разу? Росалину напрягало, как легко с его языка соскальзывало фамильярное «Роси». Будто он привык обращаться к ней так. Будто уже делал это тысячу раз. И, когда парень увидел ее, после того как она выпустила его из архива, он был таким счастливым, будто встретил старого друга.

Его честность одновременно раздражала и смущала.

«У меня есть цель, за которую я бы умер». Росалина почти почувствовала укол зависти, когда он сказал это. Ей бы хотелось иметь стоящую цель.

Как бы то ни было, закопать паренька несложно, но это стало бы пустой тратой незаурядного таланта. Куда интереснее использовать его.

Машина затормозила, вырвав девушку из раздумий. Следом огромные кованые ворота распахнулись, и автомобиль въехал во владения семьи Тсаровских. Огромный особняк светился в темноте, как маяк.

Высокие колонны, лепнина, резные балконы, теплый золотистый свет, льющийся из десятков окон. Камень фасада будто сиял изнутри, отражая блеск фонарей и фонтанов. Перед парадной лестницей стояла статуя крылатой женщины. Она сидела, склонив голову в молчаливой скорби. Тонкая ткань спадала с ее бедра, струясь по камню, как застывший поток, а лицо скрывалось в тени волос — тайна, покоящаяся в мраморе. Это был один из шедевров талантливого скульптора, созданного Эстер. Очень красивая работа, Росалина часто подолгу ее разглядывала.

Всё было изысканным, сдержанно дорогим и пугающе безупречным.

Княжна привыкла к этому дому. Полюбила роскошь и ощущение, когда жарким летним днем ступни холодит гладкий мрамор, а зимой полы подогреваются, и кажется, будто ты идешь по теплой гладкой гальке. Красота и удобства. Иногда она с ужасом думала: что если ее мечты о путешествиях — просто каприз и на самом деле она не вынесет тягот дорог и непривычной обстановки? Как ни крути, ее воспитали, как княжну, как утонченную леди, чья жизнь должна проходить в таких местах.

Но вместе с тем она очень хорошо помнила беззаботное счастье, которое испытывала в доме своего детства. Он был красивым и аккуратным, но не шел ни в какое сравнение с этим особняком. Отец тогда был в немилости у старой княгини, которая держала всё имущество семьи, и, кроме того, родители старались не привлекать внимание. А еще, повзрослев, Росалина осознала, что мама ненавидела всё, что напоминало ей о статусе отца. Им обоим нравилось притворяться, будто они обычная семья.

Княжна вздохнула. Между ее прошлым и настоящим лежала огромная пропасть. И она всё еще не могла отпустить то, что ушло.

— Спасибо, Барни, — поблагодарила княжна, когда водитель припарковал машину и открыл для нее дверь автомобиля. Девушка вышла, взбежала по лестнице и зашла внутрь.

Едва оказавшись в просторном холле, тускло освещенном множеством светильников на стенах, покрытых панелями из светлого дерева, княжна почувствовала, какая странная атмосфера царит в доме. Она бы не смогла этого объяснить, но что-то неуловимо изменилось, с тех пор как она ушла утром. Из гостиной послышались торопливые шаги, и в холл вышла Ангелика. Звук ее сандалий эхом отдавался по помещению. Девушка была до того бледная, что почти сравнилась по цвету с белым шифоновым платьем, которое надела. Жена брата. Бывшая подруга. Назойливая раздражающая боль, как заноза в пальце. Росалина всеми силами старалась избегать ее, как и брата. И вообще не думать о них.

— Роси! — воскликнула Ангелика, нервно пригладив русые волосы и с испугом уставилась на нее покрасневшими глазами, будто она только что плакала.

Росалина удивленно выгнула бровь.

— Что-то случилось? — почему-то ей было сложно обращаться к девушке по имени, как раньше, когда они дружили. Росалина старалась вообще с ней не разговаривать.

Ангелика нервно кивнула и, оглядевшись, попросила:

— Давай в гостиной поговорим?

Княжна, недоумевая, пошла за невесткой.

— Что произошло? — спросила Роси, когда Ангелика, проверив коридор, не подслушивает ли кто-то, прикрыла дверь гостиной. Той самой гостиной, из которой маленькая девочка собиралась сбежать больше десяти лет назад.

— О чем ты думала, Роси? — горячо зашептала Ангелика. — Эмиль Рошен? Ты с ума сошла? — она даже чуть-чуть надвинулась на нее от возмущения.

Росалина вздрогнула.

— Что ты несешь?

— Только не говори, что это неправда! Врать поздно и бессмысленно.

Первое, что пришло в голову: этот Тирилл всё-таки рассвистел всем о них с Эмилем. Но когда он успел? Заявился к ним в дом и всё рассказал? Звучит как бред.

— Тебе надо немедленно порвать с ним! — Ангелика выжидающе смотрела на подругу.

— Сама как-нибудь разберусь, что делать. Кто тебе сказал? — потребовала Роси.

— Он был здесь! — голос наполнился трагическим ужасом.

— Что?! — этого княжна никак не ожидала. — В каком смысле был? Зачем?

— Просил у князя твоей руки.

У девушки перехватило дыхание. И это был его план? Дерзко, ничего не скажешь. Но как он мог решиться на это, не посоветовавшись с ней? Росалина сама не знала, что она чувствует: ужас, потому что всё открылось, восторг от решительности Эмиля или гнев, оттого что ее о своих планах он в известность не поставил. Кровь отлила от щек, а руки сжались в кулаки.

— Что отец? — ее голос звучал так деревянно, что она едва его узнавала.

— Отказал, конечно. Роси, что теперь будет?

Что теперь будет? Скорее всего, ряд весьма неприятных разговоров. Для начала.

— А что, по-твоему, должно произойти? Я не боюсь своего отца.

Взгляд Ангелики был тревожным.

— Князь не единственный, кто может вмешаться и не допустить этого брака любой ценой. Есть еще княгиня Аделаида. Есть еще Хайди Рошен. Ты понятия не имеешь, что они могут сделать.

Ангелика боялась за нее. Непонятно, насколько искренно, но боялась. Можно понять. ее собственная семья распоряжалась жизнью девушки цинично и жестоко, иначе она бы никогда не стала женой Илана. Ангелика ожидала, что и с Роси поступят так же. Да, Росалина — любимая дочь, и Ролан ей потакает, но ровно до той поры, пока она делает то, что от нее хотят — так думала бывшая подруга. И тем не менее, когда княжна боялась, что о ее романе станет известно, меньше всего она беспокоилась о том, что отец попытается разрушить ее жизнь. Она волновалась, что увидит разочарование в его глазах. Или стыд, или злость. Переживала из-за новостей, публичной огласки, скандала, который помешает ей учиться. Боялась вмешательства бабки. Но только не того, что отец сделает с ней то, что сделали с Ликой.

А может, всё действительно к лучшему? Если бы отец дал согласие на брак, всё могло бы быть иначе. Тогда не нужно было бы отрекаться от семьи. Даже старую княгиню нашли бы способ урезонить.

— Я к отцу, — сказала Росалина, обходя подругу.

— Что? — Ангелика отшатнулась. Лицо у нее было такое, словно Роси сказала, что собирается войти в огненную печь, как герои древних преданий.

— Не трусь, — усмехнулась она. — Пистолет в его столе обычно не заряжен, — Росалина взялась за ручку двери, но Ангелика перехватила ее и крепко обняла.

— Удачи, — шепнула она.

Княжна терпеливо переждала этот порыв нежности. Губы тронула нервная улыбка.

— Ты напрасно так переживаешь.

***

Князь Тсаровский обычно работал в кабинете допоздна.

Два слабых удара и один сильный. Росалина всегда стучала в дверь кабинета отца именно так, и он знал, что это она.

— Входи, — донеслось из-за двери. По голосу невозможно было понять, сердится ли князь.

Девушка прошла внутрь. Темно-коричневый письменный стол, высокие стеллажи с книгами, запах аяна, кожаные кресла. Рабочий кабинет всегда казался Росалине продолжением ее отца. Того, кем он стал после смерти мамы. Отец, как всегда собранный, одетый во всё черное, оторвался от бумаг, провел тыльной стороной пальцев по гладко выбритой щеке и вопросительно посмотрел на княжну. Как будто не знает, зачем она пришла. Потрясающая выдержка! Вот бы научиться такой же…

— Можно? — отец небрежно кивает, и она залезает в кожаное кресло, стоящее напротив стола, с ногами. Аккуратно расправляет платье. Выжидает, рассматривая книги за спиной отца. Останавливает взгляд на собственной детской фотографии. Она задавалась вопросом, хранил ли он где-то фото мамы или княжна осталась единственным напоминанием о ней. На фото ей было лет пять, и она чувствовала тоску, каждый раз глядя на этот снимок. Иногда ей казалось, что всё в порядке и она счастлива. Но девочка на фото, в котором она едва себя узнавала, заставляла ее чувствовать себя неполноценной. Вечное напоминание о том, что она потеряла, и как бы много она ни обрела, обмен не был равноценным.

Кажется, расспросов или упреков она не дождется. Что ж… лучшая защита — нападение. Так говорят?

— Почему ты отказал Эмилю? — начала она хмуро и, не дожидаясь ответа, затараторила, будто боялась что отец осадит ее и откажется выслушать. — Знаю, ты ненавидишь Хайди Рошена, но Эмиль здесь ни при чем. Он любит меня. И я его очень люблю. Мы вместе уже полгода, но до этого были близкими друзьями, с тех пор как я начала учиться в академии. Мы иногда ссоримся, но он знает меня настоящую и понимает.

— Правда? — отец откинулся на спинку кресла и выгнул темную бровь. — И у вас нет тайн друг от друга? — Роси замялась. Вопрос был с подвохом. С точки зрения отца, честность и откровенность были, скорее, опасной беспечностью, чем достоинством. Однако, насколько ей было известно, с ее мамой они были честны и откровенны. И с Эстер по-своему тоже. — Полагаю тайны есть. Не может не радовать, — с пониманием кивнул отец. — Так или иначе ты признаешь, что вы недостаточно хорошо друг друга знаете.

Это прозвучало как утверждение, хотя ничего подобного княжна признавать не собиралась.

— На что ты намекаешь? — возмутилась девушка. — Я знаю о нем достаточно! — она опустила ноги и теперь сидела так, как сидела бы перед директором школы, если бы ее отчитывали. Или если бы хотела сбежать. — А ты его совсем не знаешь! — пылко продолжала она. — И судишь о нем по Рошену! Эмиль не его отец. И он хочет сделать всё правильно!

Князь едва заметно усмехнулся.

— Думаю, мне еще предстоит узнать этого прекрасного молодого человека. Но сейчас меня больше интересует другое… — он сделал паузу и скрестил руки на груди. — Почему ты не сообщила мне, что собираешься выйти за него замуж?

— Я… вообще-то… всё было немного спонтанно, — Роси осеклась под пристальным взглядом отца. — Мне нужно было время, чтобы обдумать… всё.

— А он выходит всё обдумал без тебя? — снова саркастическая усмешка. — Очень интересно.

— Вчера мы обсуждали наше будущее… — сбивчиво объяснила княжна, пряча глаза. — Но я сказала, что пока не готова принять решение.

— Очень интересно, — повторил князь. — И почему же я должен был соглашаться на брак, к которому ты не готова?

— Хочешь сказать, дело только в этом? — Росалина вновь обрела почву под ногами и выпрямила плечи. — Не в том, что ты ненавидишь Хайди Рошена? Я уверена, что ты бы в любом случае отказал Эмилю!

— Не совсем так. Я бы отказал любому на его месте в подобном случае. И дело не в том, чей он сын. Дело в том, что ты не сказала об этом мне сама. Не пыталась убедить, что он тот человек, который тебе нужен и достоин твоей любви. Что приводит меня к выводу: ты сама еще не уверена в своих чувствах.

— Пап, ну правда! — рассмеялась Роси. — Я могу сделать это сейчас. Я уже это делаю. Просто я боялась, что ты не поймешь. Или будешь мной разочарован. Или запретишь нам встречаться. Поверь, если я и молчала, то лишь потому, что не хотела скандала или чтобы ты ставил меня перед выбором. Я люблю его, — упрямо заявила княжна. — А Эмиль любит меня. Он видит во мне равную. Не просто дополнение или выгодное приобретение. А меня, с моими недостатками и талантами.

— Это аргумент, — князь облокотился на стол и положил подбородок на сцепленные пальцы. — Но этого мало, — веско завершил князь. — Не стоит торопиться с такими решениями. Росалина, вы влюблены, но не заблуждайся на счет любви. Любить — это идти ва-банк. Поставить на человека всё, что у тебя есть, всё без остатка. У вас есть чувства друг ко другу, но едва ли кто-то из вас способен на подобное. Не разменивайся на что-то меньшее, чем это. Не связывайся с тем, ради кого не готова всем рискнуть. А тем более с тем, кто не рискнет всем ради тебя.

Княжна замерла. Готова ли она была поставить на Эмиля всё? Вчера она почти согласилась сбежать с ним. Но что насчет него?

— Ты не можешь знать наверняка, что он этого не сделает, — стояла на своем девушка.

А назойливый червячок внутри нудил: «Не сделает. Ни за что не сделает. Он полагал, что это ты должна всё бросить, а вовсе не он».

— Не волнуйся, мы скоро это выясним.

— Что ты имеешь в виду? — встрепенулась Роси. — Что ты задумал?

Отец вновь откинулся на спинку кресла. На этот раз его улыбка была печальной.

— Ничего особенного. Просто посмотрю, что он станет делать теперь. Разве тебе не любопытно?

В душе даже шевельнулось чувство вины. Неужели она всерьез подумала, что отец станет плести интриги против нее? Он даже словом не укорил ее, хотя она столько времени скрывала от него правду, и точно не заслужил ее недоверия. Княжна снова забралась в кресло поглубже и стала водить пальцем по машинной строчке на ручках кресла.

— Слушай… — вновь заговорила она задумчиво. — Может, ты и прав насчет любви. Может, наша любовь не такая… всепоглощающая. Но такие чувства не появляются по щелчку пальцев. Им нужно время чтобы вырасти. Возможно, мы на пути к чему-то большему.

— Возможно, — глубокомысленно кивнул отец. — Так или иначе, лучше выяснить это перед тем, как выходить замуж. Но уверяю тебя: он не тот человек, с которым стоит это выяснять.

— Но почему? — опять вскинулась Роси. — Потому что он Рошен?

— Его фамилия не имеет к этому отношения. Тебе уже не пятнадцать лет, Росалина. Ты должна понимать что из неравной любви ничего хорошего не выходит.

Росалина вспыхнула.

— Но ты и мама были счастливы! — воскликнула и тут же пожалела.

Лицо отца заледенело.

— Что заставляет тебя думать, что эта история закончилась хорошо? — произнес он совсем другим голосом, полным острых, ранящих кусочков льда.

Роси бросило в жар. Она жалела, что упомянула маму. Взгляд отца стал жестким и бесстрастным. Они почти никогда не говорили о маме, однако Роси казалось, что отец испытывает скорбь. Но сейчас в его взгляде не было грусти и печали. Только холодная ледяная пустошь.

— Ты считаешь, что я неровня ему, потому что он чистокровный аристократ, а мама была никем? — спросила княжна, упрямо не отводя взгляд.

— Нет, — ответил отец очень спокойно. — Равенство, Роси, выходит за пределы статуса или денег. Равенство выходит за пределы дара и за пределы возраста. Я говорю о равенстве взглядов. Что насчет его ценностей? Что ты знаешь о том, чем занимается его семья?

Роси удивленно уставилась на князя.

— Они занимаются наукой. Создают ученых, — неуверенно сообщила Росалина.

— Какого рода исследования они ведут? Это тебе известно? — Росалина молчала. — Рошен хотят колонизировать другой континент. Эмиль это упоминал?

— Нет. Мы не обсуждаем дела наших семей.

— Похвально. Но кое-что стоило бы обсудить, — едко отозвался мужчина. — Ты слышала о надрывах?

Княжна вздрогнула, в голове снова промелькнули события вчерашнего дня: мотыльки, окровавленный мужчина, девочка, в ужасе шептавшая: «Мотыльки с изнанки… они свели его с ума… Они и нас сведут с ума». Утром она думала, как сообщить обо всем отцу, но сейчас, когда он сам спросил об этом, разговор застал ее врасплох. Но при чем здесь Эмиль?

— Какое это имеет отношение к Рошен? — спросила девушка угрюмо.

— Прямое. Я бы не удивился, если бы Рошен стоял за этим. Но, даже если это не так, вместо того чтобы приложить совместные усилия для борьбы с надрывами, которые продолжают вспыхивать по Алитсбургу, и постараться защитить людей, Рошен хочет колонизировать другой континент. Он собирается договориться с населением Мидарда о добыче ресурсов. Колонизация планируется мирной, но, на случай если что-то пойдет не так, его ученые разрабатывают биологическое оружие.

«Уедем за границу. На другой континент…» — так вот куда отправляют Эмиля. Росалина побледнела и сжала зубы.

— Не хочешь спросить, на ком они ставят опыты и где находят добровольцев? — продолжал князь. Княжна молчала, только сердце билось всё чаще, а дыхание перехватило. — Что ты станешь делать, если Эмиль или его отец велят плести для них?

Она лишь шире распахнула глаза. Правда была оглушительной. Эмиль не его отец, но он делает всё, что тот скажет. Даже если князь Тсаровский позволит им пожениться, Хайди Рошен будет считать ее таким же инструментом, как и своего сына. Что она станет делать тогда?

— Демиург — не просто человек, — продолжал отец, будто читая ее мысли. — Мы меняем историю. Мы — ресурсы. Что бы мы ни делали, мы либо строим, либо разрушаем. Иногда мы разрушаем, чтобы построить, а иногда строим, чтобы разрушать. У тебя сильный дар, Роси. Меньше всего я хотел бы увидеть, как он служит грязной цели.

Последние слова помогли ей прийти в себя. Девушка неожиданно разозлилась и упрямо тряхнула головой.

— Звучит здорово! Только разве наша семья не делает то же самое? Разве мы не плетем то, что в наших интересах? Не преумножаем свое богатство? Не беспокоимся о процветании рода? В чем разница между нами и Рошен? Княгиня Аделаида…

— Княгиня — мой враг в той же степени, что и Рошен, просто пока наше противостояние не идет в открытую. Да, мы тоже плетем благополучие для своей семьи. Но есть черта, которую я не переступаю. Кроме того, разве в этом доме кто-нибудь принуждал тебя делать то, что ты не хочешь?

Росалина не нашла, что возразить. Гнев ушел так же быстро, как накатил. Она закрыла лицо ладонями. Разговор шел совсем не так, как она ожидала. Девушка ждала, что отец будет говорить ей или о долге перед родом, или о репутации, но то, что он сказал, совершенно выбило из колеи.

— Мы не расстанемся только потому, что ты этого хочешь, — заявила наконец княжна, снова поднимая взгляд на отца.

В ней была черта, с которой она ничего не могла поделать. Желание стоять на своем и ни за что не признавать своих ошибок. Глупо и по-детски, но Роси не могла сопротивляться этому неуемному желанию поступать по-своему просто из чувства противоречия. Хотелось идти до конца, чтобы показать отцу, как он ошибается.

— Если бы ты это сделала, я бы подумал, что ты не моя дочь, — теперь и в голосе, и улыбке князя сквозила несвойственная ему нежность. Он вышел из-за стола, подошел к Роси и взлохматил черные вихры, как в детстве. — Я хочу чтобы ты была счастлива, — сказал он тихо, и Роси показалось, что она ослышалась. Отец не часто выражал свои чувства подобным образом. — Иногда то, что, как мы думаем, осчастливит нас, на самом деле нас уничтожит. Не делай поспешных решений. Для меня этого будет достаточно.

Княжна почувствовала уютное тепло и в то же время неловкость. Будто она была не взрослой девушкой, а взбалмошной и избалованной девочкой-подростком.

— Ладно тебе, пап, — смущенно рассмеялась она. — Сам на себя не похож. Вообще-то я должна тебе еще кое-что рассказать.

Запрокинув голову, она видела, как лицо отца побледнело. С опозданием она подумала, какие идеи могут закрасться в голову отца в контексте предыдущего разговора, и спешно выпалила.

— Ты не подумай чего! Это насчет надрывов.

Пожалуй, это был первый и последний случай, когда новости о надрыве вызвали у князя облегченный вздох.

Глава 12

Я не очень-то хотел проводить один из первых весенних солнечных дней на кладбище, но меня никто не спрашивал. Топая по узким дорожкам среди могил, я думал, что Ролан мог бы выбрать место для встречи и поприятнее. Солнечный свет пробивался сквозь голые ветки и освещал мраморные надгробия с выгравированными на них именами. В воздухе пахло землей и свежестью, но мне всё равно было как-то не по себе. Возможно, потому что мы должны были встретиться возле фамильной усыпальницы княжеского рода Алаксиных. Осознавать, что это место имело ко мне какое-то отношение было дико.

Кладбище выглядело старым и даже древним, но тем не менее оказалось безупречно ухоженным. Западные храмы хорошо делали свое дело.

Исторически сложилось, что все западные храмы Виррии относились к смерти. Именно мудрецы западных храмов проводили все похоронные церемонии. Именно в западные храмы приходили люди, чтобы помолиться за души усопших. Иногда их служители даже занимались вопросами наследства, присматривая, чтобы посмертные дела отошедшего в мир иной были завершены так же богоугодно, как и предположительно велись прижизненные. Также все кладбища принадлежали западным храмам. Это давало им как право собственности на всю кладбищенскую землю, так и возлагало ответственность за их благоустройство.

Восточные храмы были посвящены рождению, южные — союзам, причем как брачным, так и деловым. А северный стоял особняком и носил имя «Храм пути». Туда приходили, желая обрести свой путь или прозрение в мудрости Всеокого, или чтобы оставить позади грешные помыслы и набраться решимости изменить свою жизнь. Считалось, что все эти жизненные этапы равно важны в глазах Всеокого и Он одинаково благословляет в каждом храме, не делая различий, приходишь ты с радостью или с горем. Но люди не были столь же беспристрастны, поэтому на деле северные храмы были беднейшими, а западные — самыми богатыми и наиболее влиятельными. Ничего удивительного. Как ни иронично, в жизни нет ничего более стабильного, чем смерть. Так или иначе, глядя на ухоженные надгробия и идеально высаженные кусты, я думал, что храмовники не зря едят свой хлеб.

Усыпальница Алаксиных выглядела как небольшая часовня из серого камня. Наверное летом в окружении величественных дубов это место выглядело как иллюстрация из сказок. Резные двустворчатые двери из потемневшего дерева закрыты на замок, и к ним ведут широкие каменные ступени, на которых вальяжно расположился Ролан, нисколько не беспокоясь о том, что может запачкать пальто. Как всегда, весь в черном, с жёстким и безразличным выражением на лице. Увидев меня, он медленно поднялся со ступеней и холодно кивнул.

Я сообщил ему несколько дней назад, что закончил расшифровку записей дяди, и он велел не предпринимать ничего, пока не поговорю с ним. Ничего хорошего это не предвещало. Каждый раз перед встречей с Роланом я ужасно нервничал.

— Держите, — сказал я вместо приветствия и протянул мужчине папку с бумагами. Как с ним здороваться я так и не придумал. Расшаркиваться — язык не поворачивался. Вид у князя хотя и не был таким колючим и высокомерным, как у того же Бромского, но дружелюбием тоже не отличался. Он был острым и опасным, как лезвие. Тсаровский взял папку, тут же открыл и погрузился в записи. Какое-то время он изучал документы. Я, в свою очередь, изучал князя, гадая, нахожу ли я теперь их сходство с Роси, потому что знаю, что он ее отец, или они на самом деле похожи. Княжна казалась ярким пламенем, а Ролан тлеющими углями. Я пытался рассмотреть, была ли в них общая искра или я намеренно ищу общие черты.

Вообще-то не собирался думать о Роси. Но мысли то и дело возвращались к ней против воли, и я не мог это остановить. За последние недели я видел Росалину раза два, мельком. Она казалась чем-то озабоченной, но я не настолько хорошо знал ее, чтобы утверждать это.

— Досадно, — заключил князь, закончив читать. — Я надеялся на большее.

Отбросив лишние мысли, я снова сосредоточился на князе. В целом я полностью разделял его пессимизм. Большая часть записей дяди описывала тайники академии, которые ему удалось обнаружить, и рассказывалось, как в них попасть. Всего их насчитывалось семь. Проникнуть в каждый, оставаясь незамеченным, было по-своему затруднительно. Дядя Авел, видимо, прокололся после того, как проверил четвертый. После этого его убили. Хотя теперь я уже не был так уверен, на самом ли деле его смерть была результатом злого умысла. Дело в том, что четвертый тайник находился в хранилище, куда последние лет двести складывали различные запрограммированные на судьбу артефакты. Любой из этих объектов мог оказаться смертельным, особенно пролежав такое количество времени. Он мог просто случайно активировать один из них. Теперь уже невозможно было наверняка узнать, что произошло. В любом случае ни в одном из тайников не оказалось того, что искал князь. Мне оставалось проверить три. Вот только даже проникновение в один могло стать для меня проблемой. У меня не было той свободы и власти, какая была у уважаемого преподавателя Авела Туманова. У меня не было возможностей изучить академию так тщательно, как у графа. Хуже того, Авел писал, что он очевидно не единственный, кто знает о тайниках и догадывается о том, что в них может быть сокрыто.

— Однако выбора нет. Придется рискнуть, — продолжил князь, словно читая мои мысли. — На мой взгляд, тайник в библиотеке нужно проверить последним.

— Последним? — удивился я. Честно говоря, тайник в библиотеке казался самым безобидным. Куда больше меня пугал тайник внутри органа в огромном концертном зале. Мало того, что для его активации нужно было нажать определенную комбинацию педалей и прокрутить некую фиктивную трубку, что само по себе могло произвести много шума. Так еще и любое неверное движение внутри самого органа гарантированно будет слышно снаружи и сработает, не хуже сигнализации. Другой тайник находился за зеркалом в атриуме на пятом этаже. Он выглядел просто, но его проблема была в том, что он был на виду в отлично просматривающемся насквозь пространстве.

— Если лезть в библиотеку, нужно быть уверенным наверняка, что нужная мне информация там, — объяснил князь и бросил на меня оценивающий взглядом, будто заново прикидывая, гожусь ли я для его поручений. — Не смотри так. Библиотека выглядит простой, но на деле охраняется лучше всего. В ней много ценных и дорогих экземпляров. Попасть туда несложно, а вот достать что-то из тайника, не засветившись, почти нереально. Начни с органа, — велела он.

Я едва не простонал. Будь моя воля, именно в орган я бы ни за что не сунулся.

— Хорошо, — буркнул я в ответ, удивляясь, что в голосе не слышно нахлынувшей на меня паники.

— Тщательно подготовься и постарайся не попасться, — сухо инструктировал Тсаровский. — Однако не затягивай. Не хочу давить, но время поджимает.

Я удивленно посмотрел на князя. Не то чтобы я планировал провести ближайшие пять лет, слоняясь по академии с пылесосом, в поисках секретной информации, но раньше никаких дедлайнов у меня не было.

— То что вы ищете… — проговорил я, не до конца уверенный, что хочу задать свой следующий вопрос. — Это поможет с надрывами?

Ролан потер виски.

— Тебя это волновать не должно, — отрезал он. — У тебя есть достаточно причин стараться достать для меня то, что я ищу, — он перевел цепкий взгляд мне за спину, будто рассчитывал увидеть там шпиона или убийцу. — Я уже говорил: держись подальше от надрывов и чужих секретов и проживешь дольше. А еще тщательнее выбирай, кому рассказывать свои, — последнюю фразу он произнёс со странной интонацией, и я подумал: что если он знает о Росалине? Или намекает на Айлеса?

— У тебя есть копия этих записей? — спросил князь, меняя тему.

Я кивнул.

— Отлично. Тогда на этом всё. Держи меня в курсе своих дел и… Ах да, чуть не забыл, — он достал из кармана огромный старый ключ из выцветшей меди и протянул его мне.

Никогда не бери ничего из рук демиурга.

— Что это? — поинтересовался я, даже не вынув рук из карманов.

Князь остро усмехнулся.

— Ключ от усыпальницы.

Я смотрел на продолговатый ключ в руках князя, как на дикого зверя.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы навязывать тебе судьбу. Ты уже сам себе ее навязал, — сказал он бесстрастно.

Поразмыслив, я неуверенно забрал ключ из его рук. Наверное, мне не стоило быть таким доверчивым. Старый металл холодил пальцы.

— Почему отдаете его мне? — спросил я тихо.

Князь пожал плечами.

— Он принадлежит твоей семье. К тому же вдруг тебе когда-нибудь понадобится уединенное место для практики.

Поежившись, я сунул ключ в карман. Вряд ли я когда-нибудь воспользуюсь этим местом.

***

Я редко завтракал в компании Айлеса, но на следующее утро столкнулся с ним в кухне с утра пораньше. В последнюю неделю он мотался по заданиям князя целыми днями. Я предполагал, что всё из-за последней новости связанной с надрывами, о маньяке, убившем целую семью, и единственной выжившей девочке. Как-то я спросил Айлеса, что конкретно он делает, и тот, поморщившись, сказал, что охотится на мотыльков. Сначала я подумал, что он пошутил. А потом наткнулся на особо красочную статью, где упоминались галлюцинации тронувшейся умом девочки и мотыльки. Тогда я решил, что, возможно, Айлес имел в виду именно то, что сказал. Собственно, из-за этого и спросил вчера Тсаровского о том, поможет ли информация с надрывами. Меня всё чаще охватывало подозрение, что никто понятия не имеет, что с этим делать. И от этого было, мягко говоря, не по себе.

Спал я хреново, всю ночь прокручивая в голове информацию о тайнике в органе и раздумывая, как бы к нему подобраться. Пока что всё, чего я добился, — просто не выспался. Благо моя смена сегодня была во второй половине дня. Поэтому я сидел с чугунной головой и вяло уплетал омлет, пока Айлес ел свои любимые хлопья с молоком. Мы сидели в тишине, не чувствуя необходимости нарушать ее дежурными фразами, и просто молча жевали. Айлес смотрел что-то в своем телефоне, и всё было достаточно мирно, пока он вдруг не увидел нечто, заставившее его лицо вытянуться.

— П****ц б***ь! — выругался он, подавился и очень долго кашлял, а я разрывался между желанием постучать его по спине и вырвать телефон из его рук, чтобы удовлетворить свое любопытство и узнать, что же его так удивило.

Наконец откашлявшись, он откинулся в кресле и уставился в потолок:

— Поверить не могу, — пробормотал он шокированно.

— Чего там? — не выдержал я.

Мужчина смерил меня странным взглядом, значение которого я не мог до конца истолковать. Несколько секунд он колебался. А потом сунул мне телефон с открытой статьей в онлайн-издании. Едва я увидел заголовок, у меня резко пропал аппетит.

СКАНДАЛ ГОДА: ДИНАСТИЧЕСКАЯ ВРАЖДА ТРЕЩИТ ПО ШВАМ. КНЯЖНА ТСАРОВСКАЯ СОБЛАЗНИЛА НАСЛЕДНИКА РОШЕН. ЛЮБОВЬ ИЛИ ПРОВОКАЦИЯ?

Я уставился на буквы с недоверием, будто они сложились в эти нелепые слова по какой-то невозможной ошибке. Затем бегло пробежал по статье глазами, чувствуя странную неловкость, будто писали обо мне.

В статье со смаком обсасывались подробности романа Роси и этого Эмиля, а также историю вражды их семей. Статья была явно написана в пользу мужчины. Росалину в ней представили коварной обольстительницей, хоть и в весьма лестной форме, вроде «можно ли винить Эмиля Рошен, что он не устоял перед чарами Росалины, повсеместно известной своей роковой красотой и распутной беспринципностью». В конце даже намекали на возможную беременность Роси и предположение, что всё это гнусный план Ролана, как уничтожить соперника изнутри с помощью дочери.

Внизу были фотографии: княжны с гордо вскинутым подбородком и надменным выражением глаз и Эмиля — мужчины с хрупкой трагичной красотой и печальным взглядом.

— Незрячий меня побери, — выдохнул я. Вспомнил, как нервничала Роси и боялась, что все узнают об их романе. Интересно, что теперь будет?

Наверное, прежде всего я должен был волноваться, как бы княжна не подумала, будто это я ее сдал. Или что теперь мне нечем ее шантажировать, и она может рассказать правду обо мне хоть завтра, не моргнув и глазом. В лучшем случае Ролану. В худшем кому-нибудь еще. Но почему-то первым, о чем я подумал, было — расстроят ли ее такие новости и как это скажется на ее репутации и будущем. Айлес сказал, что Росалина — икона. Но людское обожание перетекало в ненависть так же запросто, как уютное пламя свечей в разрушительный пожар.

Дочитав статью, я сглотнул и вопросительно посмотрел на Айлеса.

— Она свихнулась! — воскликнул он. — Как она могла спутаться с этим ублюдком?! Теперь ей конец. На что она вообще рассчитывала?

Он выглядел взволнованно, и я в очередной раз задумался, что за дело ему до Росалины, девушки, с которой он даже не разу не встречался.

— Этот Рошен, кто он? — спросил я.

— Княжич, — процедил он. — Его семья — давние враги Тсаровских. Оба их рода, как, впрочем, и другие нынешние князья — это те, кто объединились для убийства последнего зрячего триста лет назад. И поднялись после его смерти. Только тогда они были союзниками, а потом стали кровными врагами. Виррия слишком тесна для них, они хотели больше власти и влияния. Но сейчас это нечто большее, чем конкуренция за влияние в совете и старые обиды. Виррия больше не является основной целью, теперь идет негласная битва за колонизацию соседнего континента, в частности Мидарда с его золотом и нефтью. Княгиня Аделаида Тсаровская скорее убьет Росалину, чем позволит ей использовать дар для Рошен, а Рошен ни за что не подпустит одну из Тсаровских к своим секретами. Обе семьи костьми лягут, чтобы не допустить этого брака.

Какое-то время я молча переваривал услышанное. Честно говоря, я понятия не имел, что Алаксины участвовали в заговоре против зрячего и поднялись после его смерти. Да и новость о колонизации и истинных причинах вражды между княжескими родами оказалась весьма неожиданной. В очередной раз я задался вопросом, откуда Айлесу обо всем известно?

— Любовь зла, — выдавил я, через силу запихивая в себя еще один кусок омлета.

Айлес скривился.

— У наивных сопляков, у которых одни гормоны в голове, всегда всё через одно место. Семьи этих двоих пойдут на всё, чтобы остановить это. Неужели Росалина этого не понимает? Девчонка привыкла, что Ролан в ней души не чает, а потому позволяет всё, но если Рошен объединится с Аделаидой, чтобы не допустить этого брака, только Всеокий знает, что будет.

Было странно слышать подобные высказывания о холодном и циничном Ролане. Я с трудом мог представить его в роли заботливого отца. Но с чего вдруг Айлес так занервничал?

— Она тебе нравится? — не выдержал я.

— Что? — изумился Айлес. Кажется, вопрос застал его врасплох. — Не мели чушь.

— Тогда что тебе за дело? Какая тебе разница, что с ней будет?

Айлес выглядел потерянно, будто никогда не задумывался об этом.

— Я просто… болею за нее, — выдал наконец он.

Я в жизни не слышал ничего более странного.

— Болеешь? — я хохотнул. — И что это значит?

Айлес смерил меня высокомерным взглядом.

— Как за любимую команду. Знаешь? Или боксера. Она талантливая девчонка и не боится бросить вызов дурацким традициям. Считай, что у меня на нее ставка. Хочу, чтобы она всех сделала.

Я скептически посмотрел на него, и он перешел в наступление.

— Что насчет тебя? Тебе что за дело? Она тебе нравится? — передразнил он меня.

Улыбка сползла с моего лица. Я не знал как описать то, что чувствовал к Росалине. Это не было симпатией в привычном смысле. Противоречивая смесь восхищения, презрения, тоски и лихорадочного любопытства. И еще меня почему-то волновали и ее репутация, и достижения. Я сам вряд ли мог что-то для нее сделать, но по какой-то причине хотел, чтобы она получила всё, что пожелает.

— Похоже, я тоже болею за нее, — признал я и подумал, что мы двое настоящие кретины.

***

Не придумав ничего лучше, я решил для начала просто осмотреть концертный зал. Он находился на втором этаже, как и мастерская, точно напротив парадной лестницы. Двустворчатые двери, через которые в него заходили, в обыкновенные дни, как правило, были закрыты на ключ. Однако с задней стороны зала была еще одна неприметная дверь, открывающая вход за кулисы. Ей пользовались артисты и персонал. Эта дверь открывалась ключ картой, которую носили все сотрудники обслуживающие академию, включая меня, так что попасть туда не составляло проблемы.

Проработав в академии несколько месяцев, я чувствовал себя гораздо увереннее. Делай озабоченное лицо, будто занят чем-то важным, и никто и не подумает, что что-то не так. В перерыве между своими обходами, средь бела дня, нисколько не смущаясь, что кто-то мог бы меня увидеть, я приложил ключ карту к сканеру, тихо приоткрыл боковую дверь и шагнул внутрь. За порогом меня окутала полутьма — здесь, за кулисами концертного зала, пахло старым деревом, пылью и тонким, почти неуловимым запахом старинной лакировки.

Неровные лучи света пробивались сквозь приоткрытые кулисы. Скользнув вдоль стены, я миновал несколько деревянных ящиков и полузакрытые ширмы и наконец оказался у края сцены.

Передо мной раскинулся зал.

Широкий амфитеатр с рядами бархатных кресел спускался уступами вниз, к сцене. Стены были отделаны камнем тёплого бежевого цвета, колонны с золотыми капителями поднимались вверх, поддерживая сводчатый потолок. Из высоких витражных окон на втором ярусе струился мягкий голубовато-сиреневый свет, отражаясь в полированном паркете.

В центре торцевой стены, напротив сцены, возвышался орган.

Он был исполинским: стройный, холодновато-серебристый корпус уходил высоко под потолок, теряясь среди переплетений сводов. Трубы органа разного диаметра стояли плотными рядами, словно лес. Их металл поблескивал в полумраке, ловя на себе отражения витражного света. У основания органа виднелась резная деревянная консоль с рядами клавиатур и сотнями крошечных переключателей.

Ниже располагалась небольшая галерея — место для органиста, огражденное тонкими черными перилами. По обе стороны от органа поднимались лестницы, ведущие на верхние балконы.

Зал был пуст. Только легкое эхо шагов по деревянному настилу сцены тихо отзывалось в вышине, будто сам воздух здесь помнил каждую сыгранную ноту.

Орган притягивал взгляд — величественный и молчаливый. Я замер, внимательно изучая инструмент. Где-то там, внутри этой сложной машины звука, скрывался тайник. И чтобы добраться до него, придется попотеть. Обмануть сам звук.

Я спустился со сцены в зал и подошел ближе к органу, выбирая маршрут глазами: где можно пройти незамеченным, где сцена прикрыта тенями. У меня не должно быть зрителей, но лишняя осторожность никогда не помешает.

На нижней галерее, у консоли, я остановился. Ряды клавиш и регистров выглядели безмятежно, внизу было более тридцати педалей.

Широкие, гладкие, они казались совершенно безобидными, но я знал, стоило надавить — и мощный бас взорвал бы тишину.

Я нахмурился. Для того чтобы открыть тайник, нужно было зажать комбинацию педалей, а потом еще провернуть фальшивую трубу. Накануне я наскоро пошерстил в интернете, что вообще собой представляет орган. Пока что, чем больше я узнавал об этом инструменте, тем невыполнимее казалась задача. Педали отвечали за глубокие басовые звуки. Просто легко прикоснуться не выйдет, механизм не сработает, однако даже самый легкий вес мог запустить механизм звучания. Каким образом я мог бы зажать последовательно четыре педали, не привлекая внимания басовым гудением на всю академию?

Тем не менее орган — это просто огромный механизм из рычагов, клапанов и воздуха. Его можно было обмануть, я просто пока не знал как.

Может каким-то образом заглушить трубы заранее? Я понятия не имел, как это делается.

В идеале действовать ночью, когда зал пуст, а любые звуки растворяются в огромном пространстве. Я читал, что орган иногда издает звуки сам по себе, безо всякого воздействия извне из-за воздуха, циркулирующего в трубах. Всё еще рискованно, ведь любой резкий звук поднимет на уши охрану, но всё же менее рискованно, чем проделывать это днем.

Что если использовать ткань, подложить под педали что-то, чтобы смягчить нажатие? Надо бы проконсультироваться с кем-то, насчет того, как именно работает механизм.

Вблизи орган казался еще более живым: лабиринт тонких рычагов, пружин и проводников прятался под корпусом, словно жилы разветвлялись в живом организме.

Я осторожно присел на корточки и пригляделся к педальной клавиатуре.

Широкие деревянные педали ровными рядами уходили в полукруг, слегка поблескивая под приглушенным светом. Их было больше тридцати — слишком много для случайного подбора.

Я мысленно отметил нужные.

Первая — слева, ближе к середине, — чуть поцарапанная у основания.

Вторая — ровно под правой ногой.

Третья — почти на краю, где деревянная поверхность начинала тускнеть.

И последняя — между первой и второй, чуть в глубине ряда.

F. D. A. E.

Затем повернуть трубку…

Я поднял взгляд вверх, к серебристому лесу труб. Третья слева во втором ряду. Главное не ошибиться. Внешне они почти не различались. Если повернуть не ту — можно привести в движение всю механическую систему. И шум будет слышен на весь зал.

Каждое действие должно быть рассчитано до миллиметра и до мгновения. Любая ошибка — и затаенная тишина органного зала превратится в мою ловушку.

На всякий случай я отфоткал весь орган в деталях вдоль и поперек, чтобы еще раз изучить его дома, а также мысленно отметил, на каких деталях механизма заострить внимание.

Наконец, еще раз окинув орган взглядом, я покинул помещение.

Прикрыв за собой дверь, я как ни в чем не бывало двинулся в сторону служебной зоны, как вдруг кто-то окликнул нарочито издевательским тоном:

— Росалина!

Я резко обернулся и тут же нашел ее глазами. Глупая реакция, шел бы себе дальше. Но почему-то я не мог заставить себя двинуться с места.

Княжна стояла в элегантном черном платье с белым кружевным воротником, а напротив возвышался крупный парень с каштановыми волосами в изысканном темно-зеленом костюме.

— Вот и ты! — продолжил парень с самодовольной ухмылкой. — Живое доказательство, что стоит дать женщинам капельку свободу, как они превращаются в шлюх, — он произнес это нарочито громко, так что все его слышали.

Студенты снующие вокруг остановились, чтобы поглазеть на скандал.

«Кто такой этот ублюдок и почему он позволяет себе так с ней говорить?» — промелькнула яростная мысль. Даже на расстоянии я видел, как похотливо блестят его маленькие глаза. Отвергнутый поклонник? Наверняка он безумно ее хочет, потому и злится, узнав, что она с кем-то другим.

Не знаю, какой реакции я ждал от Росалины. Что она оскорбится? Взбесится? Расплачется? Сделает вид, что ей всё равно? Но чего я точно не ждал — так это, что она развеселится.

Княжна едва не рассмеялась.

— Не представляю, какие претензии к шлюхам могут быть у тебя, Фатик, — сказала она с широкой и снисходительной улыбкой. «Фатик» вряд ли было полным именем, скорее фамильярным сокращением, от которого лицо парня перекосило. — Весь твой убогий род существует за счет шлюх, — припечатала она.

Я не понимал, о чем именно она говорит, но этот Фатик явно понимал. Рука дернулась, будто он собирался ударить девушку. Росалина тем временем стояла, безмятежно улыбаясь, безусловно довольная реакцией парня. Очевидно ей и в голову не приходила мысль, что кто-то всерьез может причинит ей боль.

Сам того не замечая, я подобрался ближе, готовый вступиться за княжну, если что-то пойдет не так. Как бы нелепо это ни выглядело со стороны и как бы ни было опасно становиться врагом беспринципного представителя золотой молодежи. Спутаться с ней — это гарантированно оказаться в центре внимания. Я, наверное, выжил из ума. И вообще, где, ради всего слепого, шляется проклятый Эмиль, когда его девушке нужна защита?! Почему она одна разгребает всё это дерьмо?

— Ну что же ты, дар речи потерял? — между тем ядовито выплюнула Роси. — Или ты думал, что если моя личная жизнь возглавляет заголовки, то про твое грязное белье никому не известно?

Фатик нецензурно выругался и размахнулся, чтобы отвесить Роси пощечину. Я с ужасом понял, что не успею его остановить. Но прежде чем случилось непоправимое, перед ним вырос высокий блондин. Я выдохнул. С Эмилем или без него Роси не нуждалась в моей защите. Ее было кому защищать.

— Тронешь ее и тебе конец, — сказал блондин ровно и холодно глядя на мерзавца. — это звучало скорее как факт, чем как угроза.

Лицо Фатика побледнело, а Роси скривилась от раздражения. Поразительно. Кажется, парень, защитивший ее, раздражал девушку куда больше оскорбившего недоноска. Может, он ее бывший? Или очередной надоедливый поклонник?

— Успокойся, Илан — сказала она сердито в спину блондину. — Он бы никогда меня не ударил. Он бьет только шлюх, за которых ему ничего не будет. Фатик, подтверди.

— Вели ей заткнуться, иначе я за себя не ручаюсь, — потребовал этот придурок и снова сжал и разжал кулаки.

— Попроси меня сам. Я всё еще тут, — проворковала девушка из-за спины белобрысого.

— Ты первый оскорбил ее, — спокойно заявил блондин, игнорируя княжну. — А теперь злишься, что она тебя уела? А ты, Роси, — бросил он через плечо, — прекращай выражаться. Княжне не пристало такое говорить.

Роси закатила глаза и вышла из-за спины парня.

— Незрячий бы тебя побрал, Илан! Пришел, чтобы воспитывать меня? На сегодня с меня довольно. Счастливо, Фатик, — она послала ему приторную улыбку. — Передавай своим шлюхам мои наилучшие пожелания, — протянула она очевидно на зло блондину. — Впрочем, тем, что окажутся под тобой, будут уместнее глубочайшие соболезнования.

Лицо блондина, кажется, пошло красными пятнами.

Окружающие студенты смотрели на Роси в немом шоке. Неизвестно, что изумило их сильнее: ее веселая дерзость, то, что она так недовольна своим защитником, или то, что она столько раз произнесла слово «шлюха».

Фатик захрипел от негодования.

Княжна в очередной раз окинула холодным взглядом Илана и с королевским достоинством пошла как раз в мою сторону. Ее взгляд скользнул по мне, и по коже побежали мурашки. Она усмехнулась, будто мы с ней были заговорщиками с общей тайной. Что, по сути, так и было, но звучало гораздо круче, чем ощущалось в реальности. Целую минуту я стоял как приваренный, сам до конца не понимая, почему меня так задела эта сцена.

Какая мне разница? Мне нужно было заботиться о том, как бесшумно проникнуть в самый шумный инструмент в мире. Я должен был переживать о том, как бы побыстрее рассчитаться с Тсаровским. Как помочь брату в конце концов. Честно говоря, собственных проблем у меня было навалом. Почему меня так волновала жизнь девушки, которая мне даже не нравилась?

Тогда мне казалось, что я придавал слишком много значения всему, что происходило с Росалиной, по дурости и неуместной в моем положении впечатлительности. Я полагал, что самая страшная угроза, нависшая надо мной, — это быть пойманным на попытке войти в тайник в органе. А остальное — пустяки, не стоящие внимания. И, разумеется, я понятия не имел, что именно эта шумиха связанная с Роси запустит цепочку событий, которые будут иметь роковые последствия для нас обоих.

Глава 13

Она стоит на пороге моего дома. На ней черные широкие джинсы, белая футболка и черная кожаная куртка. Темные волосы отстрижены в карэ, на голове белая кепка, на глазах темные очки.

Всё выглядит настолько реально: порог моего дома, узор кафеля на подъездной дорожке, гладкая металлическая ручка двери, на которой застывает моя рука, — что только вид Роси убеждает меня, что это видение.

— Роси? – изумленно произношу я на автопилоте. — Ты чего тут?..

— Как-то ты не очень мне рад, — в чуть хриплом голосе звучит легкая укоризна, но без злобы. Как дружеская подначка.

— Да, нет, рад, только… неожиданно, — бормочу я, сожалея, что не могу видеть выражения ее глаз. — Так, что ты здесь делаешь? Давно в Алитсбурге?

Вопрос удивляет меня, но я откладываю эту мысль на потом.

Княжна наконец снимает очки и несколько секунд пытается что-то найти на моем лице. Я чувствую себя неуютно под ее пристальным взглядом.

— Ты сейчас не один? — спрашивает вдруг.

— Один, — отвечаю я недоуменно. — А что?

— Выглядишь… — она подбирает слова, — застигнутым врасплох, —хмурится. — Как муж, застуканный с любовницей, — выдает непосредственно. — Я зайду?

Я неуверенно киваю и отступаю вглубь холла. Росалина проходит внутрь графского дома, и это самая сюрреалистичная картина, которую я видел за всё время. Такой смеси настоящего и несбыточного в моих видениях еще не встречалось.

— Так у тебя кто-то есть? — деловито допытывается она. Что ей за дело?

— Что за допрос? — возмущаюсь я и испытываю удовлетворение от того, что тот Тирилл из будущего тоже хочет понять, какого незрячего она так допытывается до его личной жизни.

— Если нет, то ты не будешь возражать, если я поживу здесь некоторое время, — это звучит скорее как утверждение, чем вопрос. Я, мягко говоря, опешил от такого поворота. Сюр. Видения должны показывать возможное будущее, а не самый невозможный и невероятный сценарий похожий на пьяный бред! И, если на то пошло, коль вынужден смотреть бредовые сюжеты собственного будущего, есть варианты и поприятнее. Я бы с большей радостью увидел, как Айлес въезжает в ворота на белом единороге в костюме клоуна, напевая под укулеле неприличные частушки про демиургскую аристократию. Должен сказать, это и то смотрелось бы реалистичнее.

— Буду, — отвечаю я решительно и почти горжусь собственной стойкостью, так как полностью солидарен с собой в любом из времен и вариаций будущего.

— Почему же? — спрашивает она невозмутимо, снимая кепку и куртку. Затем вешает всё это на черную трехногую вешалку, будто уже здесь живет. Я наблюдаю за ней в немом шоке, и она поворачивается ко мне. Невинно улыбается, заправляет за ухо черный локон и когда молчание затягивается вопросительно выгибает бровь. И как это понимать? Нисколько не смущена. Будто мы с ней на самом деле в таких отношениях, что можем прийти домой друг ко другу и сказать: «Я здесь поживу».

— С чего вдруг? — выдавливаю я. Если Роси и считала это нормой, то я похоже нет. — Это мой дом. Тебе что больше жить негде? У тебя же есть…

Почему-то я осекаюсь.

— Ты могла бы пожить с Эстер, вряд ли она откажет… — переобуваюсь я, откашлявшись для вида, хотя понятия не имею, кто такая Эстер и почему я упоминаю эту женщину, а не, скажем, ее отца.

— Во-первых, я не хочу ее видеть, — отрезает она. — Во-вторых, у нее ошивается слишком много людей, а мне не нужно лишнее внимание.

Росалина, которой не нужно внимание?! Точно сюр.

— Сними квартиру, — великодушно предлагаю я.

— Это тоже может привлечь внимание.

— Неужели у тебя нет друзей? — удивляюсь.

— Есть друг, — протягивает она, выразительно косясь на меня. — Но он прямо сейчас по какой-то причине уперся рогом и не хочет пускать меня пожить, хотя в его доме уйма свободных комнат.

Я чувствую неловкость от ее слов. Когда я раньше видел нашу дружбу, это выглядело совсем иначе. Гораздо свободнее.

— О-о-о! То есть теперь мы друзья? А то раньше ты говорила, что мы «что-то противоположное друзьям», — парирую я словно в подтверждение своим мыслям, и тут же чувствую недоумение. Эта фраза всё запутывает. Похоже, Тирилл и Роси из этого видения никакие не друзья. Но в достаточно близких отношениях, что вламываться без предупреждения и напрашиваться пожить. Да и общались мы очень фамильярно, как я и привык. Не друзья? И не влюбленная пара очевидно тоже. Кто тогда?

— Это было до того, как ты многократно спас мою жизнь и сказал... как же там было? Ах да. «Если тебе некуда будет пойти, Роси, ты всегда можешь прийти ко мне, и я всегда приму тебя». Или я что-то путаю? — я окончательно перестал понимать происходящее. Я в самом деле ее спасал? Я вспомнил, как готов был вступиться за нее недавно, но это вовсе не то же самое, что многократно спасать жизнь. Как ни крути, а героем я никогда не был. И я что, действительно мог ляпнуть такое? Но при этом мы не друзья и я очевидно не влюблен в нее, иначе с чего бы мне так с ней спорить и сопротивляться. Если бы Росалина всерьез мне нравилась, я бы сильнее радовался ее появлению и должен был быть счастлив от перспективы лицезреть ее каждый день.

— Я не имел в виду жить! — возмущаюсь я. Хотел бы я знать, что этот Тирилл на самом деле имел в виду.

— Тем не менее мне некуда идти и я здесь, — она пожимает плечами и безмятежно улыбается, будто знает, что я уже согласился и сейчас мы просто ломаем комедию для приличия. Ее настойчивость и непосредственность просто обескураживали.

— Ты не можешь жить здесь, — упрямо стоял я на своем. Я должен был гордиться собой, потому что противостоять напору княжны, когда она вот так агрессивно штурмовала меня, как какую-то крепость, было непросто. А ведь она даже не начала всерьез атаковать меня всей мощью своего обаяния.

— Почему?

Я понятия не имел почему.

— У меня есть девушка, и она ревнивая, — говорю я и почему-то чувствую, что это ложь.

— Сочувствую, — отвечает она равнодушно. — Объясни ей, что я не претендую на твое тело и всё остальное, и позаботься, чтобы я вас не слышала. Не хочу получить еще одну эмоциональную травму.

— А откуда первая? — зачем-то спрашиваю я.

Она что-то отвечает, но видение смазывается, и я не разбираю ее слов.

А через секунду выныриваю из него и открываю глаза в собственной комнате.

Какую-то минуту я тупо смотрел в потолок, в то время как образ Росалины — четкий до тени от длинных ресниц под глазами — маячил перед мысленным взором.

Я был в бешенстве.

Каким, мать его, образом я должен не зацикливаться на Роси, если стоит о ней забыть, как я получаю эти идиотские видения? Раньше мне это нравилось — для меня это выглядело как обещание, что в моей жизни будет близкий человек, с которым мы понимаем друг друга. Эта наша связь здорово поддерживала меня, еще когда я был подростком.

Теперь я их ненавидел. Назойливые, неправдоподобные, сюрреалистичные, они путали мысли и мешали выбросить Роси из головы, что и без них было затруднительно.

Злясь на себя и на проклятый дар, явно не заботящийся о моем ментальном благополучии, я еще раз прокрутил в голове увиденное.

Стоит признать, если раньше видения казались мне бессмысленными, то случай с Росалиной заставил меня заново обдумать их значение. Я пришел к выводу, что они направляли меня. Подталкивали к чему-то. Я бы никогда не попросил княжну о помощи, если бы не видел нас друзьями. Как оказалось позже, реальная Росалина и Росалина из видений — это совсем не одно и то же. Видения подсовывали мне события выборочно, рисуя определенную картину в моей голове, чтобы в нужный момент я поступил нужным образом. Теперь, когда было не важно, чтобы я считал княжну другом, я вдруг начал видеть больше. Но к чему это сейчас?

Я попытался сопоставить увиденные факты. Видение было четким. Я уже успел убедиться, что чем четче видение, тем более вероятно это развитие событий. Если не брать в расчет стрижку, Росалина не выглядит старше, чем сейчас, хотя я не был уверен, что заметил бы, как меняется лицо человека за год или два. Одета княжна была легко, но это не много говорило о времени года. Это могла быть и ранняя осень, и поздняя весна, и прохладное лето. Однако будущее не такое отдаленное, я чувствовал. Что могло пойти не так, чтобы так кардинально переменилась ее жизнь? Почему ей некуда идти? Связано ли это как-то с тем, что вскрылись ее отношения с княжичем? Ее выгнали из дома? Сама сбежала? Она вынуждена была прятаться. Но от кого? Как могло так получиться, что я был единственным человеком, к которому она могла обратиться за помощью?

Может, я должен предупредить ее о чем-то? Но о чем? Да и почему я? Я ей никто. Я и говорить-то с ней не могу.

Вопросы роились в моей голове, как улей шмелей, который я боялся потревожить, чтобы не сделать хуже. Не самое удачное начало дня, в который мне итак было о чем беспокоиться.

Сегодня я собирался проникнуть в тайник внутри органа, и изо всех сил старался концентрироваться на задаче, а не на том, что произойдет, если попадусь. И уж тем более никакие злосчастные видения о роковых брюнетках не должны путать мне мысли.

Я выбрал День города — 30 марта. Это был четверг, занятия в этот день не проводились, зато в концертном зале по случаю праздника проходил торжественный концерт под аккомпанемент органа. То есть никого не должно сильно удивлять, если после орган издаст какие-то незначительные фантомные звуки — это вроде как естественно. Кроме того, в академии будет полно гостей, и это отличная возможность затеряться в толпе и затем спрятаться, чтобы остаться до глубокой ночи. Гуляния по случаю праздника обычно продолжаются до полуночи, и охрана в это время больше следит за садом и внешними фасадами, чем за тем, что происходит внутри.

Я это к тому, что и речи не могло быть о том, чтобы перенести предприятие на другой день. Скрепя сердце пришлось отбросить лишние мысли и сосредоточиться на деле.

Утром я пришел в академию, отработал свою смену. Затем сдал ключ-карту, как делал это всегда, и расписался в журнале. Вышел через вход для персонала. Чтобы через минуту вернуться.

Охранник, добродушный лысый толстяк лет сорока, удивленно взглянул на меня. Я включил всё обаяние, на какое был способен.

— Прошу прощения, оставил телефон в подсобке. Могу я взять ключ-карту ненадолго?

Он понимающе усмехнулся и протянул карту. Через десять минут его сменит другой, и в записях будет всё чисто: я как будто ушел.

Теперь оставалось дождаться ночи. Я спрятался в комнате для уборочного инвентаря, а когда концерт закончился и люди потянулись к выходу, прошел за кулисы. Слева скрывалась неприметная кладовка, куда сваливают всякий хлам из серии «нафиг не нужен, но выбросить жалко». Ее я заприметил во время повторного осмотра закулисья и органа, когда у меня начал вырисовываться план предприятия.

Я переоделся в черный комбинезон без единого шуршащего шва. На лицо — маска с инфракрасным слоем, чтобы не светиться на случайных камерах. Всю эту экипировку я запросил у Тсаровского, предположив, что у его ведомства должно быть что-то подобное. Затем затаился в полной тишине. Время сгустилось и стало течь медленнее. Сначала я прокручивал в голове то, что должен сделать, шаг за шагом, но потом понял, что скорее свихнусь размышляя об этом. Я подготовился, как мог. Чтобы как-то отвлечься, я снова вспомнил утреннее видение, потому что оно было, пожалуй, единственным, что могло гарантированно переключить мое внимание. Интересно, чем всё кончится? Я сдамся и Росалина останется? От этой мысли по коже побежали мурашки. Глупо было думать об этом. Какие-то обстоятельства могли привести нас к этой развилке. Но из нее существовало два будущего: в одном я соглашаюсь, в другом отказываю. Вопрос не в том, что я бы выбрал, а что этот выбор значил бы для нас в последствии. Жизнь под одной крышей с Айлесом изменила мою жизнь. Изменила меня. Нравилось нам это или нет, мы друг ко другу привязались. Что случится, если к нашему клубу неудачников присоединится и Росалина? Хотел ли я в действительности, чтобы кто-то вроде княжны входил в мою жизнь и переворачивал ее с ног на голову? Меня тревожили эти мысли. Наверное, я боялся признаться себе, что никакого выбора не было. Я бы никогда не смог ей отказать. Не из-за видений. Не потому, что я «болел за нее», как я сказал Айлесу, не потому, что она что-то значила для меня и я не мог выбросить ее из головы. А потому, что я отчетливо помнил, каково это лишиться всего, когда тебе больше некуда идти.

Когда часы показали 22.45, я вышел из своего укрытия. Внутри концертного зала царила кромешная тьма, лишь тонкий луч уличного света пробивался сквозь витраж. Я знал путь наизусть.

Ступени глухо скрипели, и в тишине этот звук казался чудовищно громким. Орган возвышался передо мной как стена, слепая и строгая, с сотнями труб, уходящих ввысь. Деревянный корпус источал тонкий запах лака и пыли. Внутри он хранил целый лабиринт механизмов и воздуховодов, но мне для начала нужны были только педали. Я присел, скользнув взглядом по дереву и металлу и нашел нужные. F. D. A. E. Вытащил из кармана полоски ткани, заранее приготовленные, и аккуратно подложил под каждую педаль, точно зная, какую и в каком порядке буду нажимать. Этот трюк я придумал, проконсультировавшись с одним органистом (его Тсаровский нашел по моей просьбе). Я допрашивал его пару часов кряду, и он утверждал, что, если гасить резонанс между педалью и язычком, орган сработает механически, но не издаст ни звука. Ну или почти не издаст.

Когда всё было готово, я посмотрел на часы. 22.55. Еще несколько минут. 56… 57… 58… 59… 23.00

Бабах! За окном раздался первый залп салюта, и в этот же момент я последовательно зажал комбинацию педалей. Орган издал еле слышный вздох, который полностью утонул в грохоте за окном. Как и щелчок, который должен был последовать после.

Сердце бешено колотилось. Я поднялся на ноги и, обойдя орган с другой стороны, дотянулся до нужной трубы. С усилием провернул — она шла туго, с тревожным скрежетом, отдававшимся мурашками в позвоночнике. Звук сработавшего механизма тайника был слышен даже через грохот салютов за окном. Это продлится минут тридцать, так что нужно действовать быстро.

Справа от пульта, находилась невысокая, почти незаметная дверца, ведущая в технический отсек. Я тихо приоткрыл ее, и передо мной открылся узкий темный проход. Достав из кармана фонарик, я проник внутрь. Там оказалось теснее, чем я представлял: балки, воздуховоды, тросы, деревянные коробки, пыль. Всё пахло старым деревом и металлом, как антикварный шкаф, забытый в старом особняке. Механизмы тянулись вдоль стен, словно вены. Где-то в глубине органа слабо гудел воздух, оставшийся после последнего концерта. Трубы были глухи и молчаливы, но я старался не задевать ни одну — даже прикосновение могло вызвать звук.

Я двигался вдоль внутренней балки, считая шаги и ориентируясь по схеме, которую описал дядя в своих заметках. Тайник должен быть в дальней стенке корпуса, той, что выходит в зал, но изнутри это просто деревянная панель с выступающими массивными рёбрами. Вот она — дальняя стенка. Я провел рукой по доскам. Одна из них имела тонкую вертикальную щель, почти незаметную, но неровную на ощупь. Я надавил — доска не поддалась. Тогда достал отвертку, просунул кончик в край и аккуратно потянул. Какую-то секунду ничего не происходило, а затем…

Щелчок. Панель слегка отошла от стены, открывая узкую нишу, вделанную в толщу корпуса.

В ней находилось что-то вроде металлической коробки с кодовым замком. Дрожащими пальцами я ввел код, который так же был записан в дядиных заметках. Страшно представить, чего ему стоило раздобыть всю эту информацию. Сердце гулко колотилось, когда замок поддался.

Если то, что ищет князь, внутри… всё закончится. Наступит конец моей работе в академии. Конец нависающей надо мной угрозы. Моя работа на князя само собой продолжится, но я смогу на шаг приблизится к своей цели: попрошу его, чтобы он помог Хёну. Меня ждет передышка без секретов и страха (что если Росалина решит меня сдать?). Айлес перестанет дергаться и смотреть на меня как на приговоренного к казни…

Затаив дыхание, я открыл коробку. Старый металл холодил пальцы, и я, кажется, перестал дышать. С опозданием я подумал: я ведь понятия не имею, что конкретно ищу. Как я могу быть уверен, что нашел именно то, что нужно князю? Крышка ящика откинулась и с тихим стуком ударилась о стену. Из горла вырвался полусмешок, полувсхлип. В коробке была связка старых, потемневших от времени ключей. Чем бы это ни было, явно не той информацией, которая нужна Тсаровскому.

Всё было зря. Это осознание ударило меня как обухом по голове. Нет, я знал, что мои шансы на удачу один к трем. Но оказался совершенно не готов к иссушающему разочарованию, которое испытал, осознав, что этот тайник оказался ошибочным.

В сердцах я еле слышно стукнул кулаком по стене и на секунду прижался к ней лбом, чувствуя лихорадочный жар.

Надо выбираться отсюда. Порефлексировать можно и позже. Мне предстояло провести ночь в академии, а утром выйти через парадный вход, в который было сложно войти, но легко беспрепятственно выйти в часы работы академии.

Взяв себя в руки, я захлопнул ящик и закрыл замок, рассудив, что этой тайне лучше остаться на своем месте.

Я уже сделал пару шагов в сторону выхода, когда услышал скрип двери и звук шагов. Кто-то проник внутрь. Меня прошиб озноб. Затаив дыхание и холодея внутри от страха быть застигнутым, я стоял, понятия не имея, что делать дальше. Я чувствовал себя загнанной дичью. Здесь негде было прятаться. И что-то подсказывало мне, что просто так меня не отпустят. А потом раздался голос:

— Я знаю, что ты здесь, — произнес незнакомый мужчина холодно, шаг за шагом двигаясь в мою сторону. Он говорил тихо, но в тишине среди металла и труб его слова прозвучали невыносимо громко. — Отдай, то что нашел и умрешь быстро.

Интересно, клишированные фразы из боевиков у таких типов входят в спецподготовку? Я отступил назад, но довольно быстро уперся спиной в стену. Здесь нигде не скрыться и отсюда некуда идти. Вспышка паники была короткой и острой, но я тут же задавил её усилием воли. Да, я сейчас близок к смерти как никогда. И именно поэтому мне нужна холодная голова.

— Что бы ты ни искал у меня этого нет, — ответил я ровно, чувствуя как кончики пальцев покалывает от напряжения.

— Неужели? Хочешь сказать, это просто ночная экскурсия по нутру органа? — незнакомец приблизился, и свет моего фонаря выхватил из тени силуэт мужчины, облаченный во всё черное, как и я, и в похожей маске. В руке его опасно сверкнуло лезвие кинжала. Кажется, он был настроен серьезно. — Ты открыл тайник, — тем временем продолжал незнакомец. — Так или иначе я получу его содержимое. Вопрос в том, как закончишь ты. Если сдашься по-хорошему, то убью тебя. А нет, мои заказчики будут тебя пытать, пока не выяснят всю правду о том, кто ты такой и откуда тебе известны секреты тайников.

— Слушай, — я выставил руки перед собой в защитном жесте, будто пытался успокоить дикого зверя. — Кажется, произошло недопонимание. Если тебе нужны эти ржавые ключи, то они всё еще в тайнике, забирай на здоровье. Я и вправду искал кое-что, но этого здесь не оказалось. Так что… как на счет разойтись по-тихому?

Предложение было дурацким, но я не мог не попытаться разойтись миром. Я понятия не имел, что делать, если он бросится на меня с ножом. Я тренировался и физическая форма у меня была хорошая, но Айлес делал из меня демиурга, а не машину убийства. Мужчина слушал мои объяснения с напряжением тигра готовящегося к прыжку.

— Откуда тебе известно о тайниках? — спросил он жестко.

— Я получил заказ, и клиент передал мне информацию о тайнике и как в него проникнуть, — сообщил я как можно нейтральнее.

— На кого работаешь? — спросил он. Всем так интересно это узнать.

— А ты? — полюбопытствовал я.

— Ты выбрал неудачное время для шуток, пацан, — голос мужчины опасно понизился, и я оценил угрозу.

— Неприлично спрашивать такое, — укорил его я. — Уважающий себя наемник никогда не выдаст клиента, ты должен знать. Предлагаю сделку. Я говорю, как попасть в этот тайник, а ты меня отпускаешь.

Я сам поражался, что за чушь несу и из какого фэнтезийного фильма я взял этот дурацкий кодекс чести наемных убийц. Мой взгляд то и дело возвращался к ножу, и я просто хотел заболтать этого убийцу, чтобы отвлечь его внимание и пробиться к выходу. Я не рассчитывал, что он на самом деле меня отпустит.

Мужчина откинул голову назад и коротко хохотнул.

— А ты забавный, — произнес он так, будто я был занимательной зверушкой. — Ладно. Будь по-твоему. Отпущу тебя. Скажи, как попасть в тайник, и можешь идти.

Я опешил. Не ожидал что он вот так запросто согласится.

— Ну? — поторопил он меня. — Не советую тебе испытывать мое терпение.

Я назвал ему комбинацию и пароль от металлического ящика.

— Очень хорошо, — серьезно кивнул он. — Чего стоишь? Передумал уходить?

Легкость, с которой мужчина согласился отпустить меня, вызывала тревогу, но мне надо было во что бы то ни стало пробиться к выходу, поэтому я поддался. Казалось, воздух накалился от напряжения. А может, просто стало невыносимо душно, оттого что два взрослых человека дышат в столь тесном помещении.

Я медленно сделал шаг вперед, не сводя взгляда с мужчины. Тот двинулся в сторону, втискиваясь между трубок, чтобы дать мне пройти. Я сунул руку в карман и сжал в пальцах отвертку. Сделал еще один шаг. Губы незнакомца тронула брезгливая усмешка. И в момент, когда я поравнялся с ним, он внезапно дернулся, полоснув предплечье ножом и прошипел:

— Планы изменились, малец. Отправишься на допрос.

Из моего горла вырвался хрип от боли, в глазах потемнело. Убийца тут же попытался взять меня удушающим захватом, но я ничего не соображая от боли, двинул ему отверткой в пах. Тот скорчился, взвыв. Не самый элегантный прием, зато действенный. Мне нужно было вывести его из строя на некоторое время. Я рванул к выходу, нисколько не заботясь о том, что задеваю трубы и кто-то может это услышать. Выбежав в зал, я собирался было рвануть за кулисы в сторону двери, но в последний момент передумал. Метнулся к пульту и сделал то, чего больше всего боялся в этом предприятии: со всей силы зажал ногами поочередно несколько педалей органа. Утробное басовое гудение рокотом прокатилось по пустому залу, заглушив салют за окном. После этого я ринулся в сторону двери за кулисами. Охрана скоро будет в зале, и хочется верить, сможет задержать убийцу хотя бы ненадолго. Рукав порезанной руки промок от крови, рана горела, и я только надеялся, что смогу убежать как можно дальше, прежде чем потеря крови всерьез замедлит меня. У самой двери я вдруг застыл. Выйду из нее, и что дальше? Охрана будет прочесывать академию. Мне не выбраться из нее по крайней мере до завтрашнего утра, но за ночь в академии меня точно поймают или убийца доберется до меня первым.

Недолго думая, я предпринял то, о чем сразу предположил, что сильно пожалею впоследствии: рванул к старому подъемному механизму, который раньше служил для смены декораций на сцене.

Теперь для этой цели существовала более новая и современная технология, но старая всё еще стояла за кулисами как памятник антиквариату. Массивная рама из железа, шкивы, ржавые тросы. Пульт управления заржавел, как и всё в этом забытом углу, но я знал, что рычаги всё еще двигались. Я бы никогда не догадался, что это на самом деле, если бы не заметки дяди, которые я зазубрил намертво. На рычагах располагались разные символы, которые кому-то могли показаться декоративными, но не мне. Мысленно прокрутив в голове комбинацию, я взялся за дело, молясь, чтобы у меня была еще хотя бы минута, прежде чем охрана ворвется в зал. Я слышал как в коридоре вопила сирена.

Первый рычаг вверх, до упора — тот, что с треугольником.

Второй — в среднее положение, сопротивление было чуть сильнее, пришлось подключить порезанную руку, и я едва не взвыл в голос.

Третий — вниз. Этот оказался особенно скрипучим.

Четвертый — почти на самый верх, не до конца.

Часть деревянного покрытия рядом сдвинулась, приоткрывая люк, и в тот же миг дверь концертного зала распахнулась. Звуки органа всё еще гудели в воздухе, за окном грохотал салют, знаменующий 420-летие Алитсбурга, переполошенная охрана гудела, перекидываясь жесткими напряженными репликами по мере продвижения в глубь зала к стонущему органу. А я скрылся в люке, едва успев захлопнуть его за собой и надеясь, что охрана не сообразит, откуда именно донесся звук. Как можно меньше стараясь использовать руку, я спустился по металлической лестнице и облегченно выдохнул. А следом обреченно простонал. Я оказался в тоннеле, ведущим в очередной тайник, описанный в заметках дяди. В ближайшие несколько дней органный зал будет местом расследования, я не смогу выйти там же, где вошел, если не хочу попасть прямиком к сотрудникам ведомства. После такой шумихи князь не вытащит меня при всем желании. А значит, оставался только один выход. Через последний тайник, который успел проверить мой дядя. Битком набитый заклятыми на судьбу вещицами.

Глава 14

Первым делом я сел на пыльный бетонный пол, облокотился на прохладную стену и попытался осмотреть свою рану. Зажал коленями фонарик, стянул рукав комбинезона, поднял руку и осмотрел предплечье. Рана оказалась не такой глубокой как я боялся. Видимо плотная ткань экипировки смягчила удар. Тем не менее кровь никак не останавливалась и это вызывало больше беспокойства, чем острая боль, которая никак не желала отступать. Я достал из карманов тряпки, которые использовал для педалей и попытался перевязать рану как можно туже. Было ужасно неудобно делать это на самом себе, так что вышло не очень. Нужно еще сделать дополнительную повязку, чтобы передавить артерию. С этого пожалуй стоило начать, но голова слабо кружилась и мысли путались. Я постарался вспомнить, в каких случаях артерию надо пережимать сверху, а в каких снизу. Кажется, имело значение, в каком направлении идёт ток крови в конкретной артерии. Незрячий, я ведь почти ничего не знаю об оказании первой медицинской помощи. Поразмыслив еще минуту, решил положиться на то, что сценаристы фильмов изучают матчасть и перевязал выше.

Отдышался. Неимоверно хотелось пить, но пить было нечего. Вообще решение спрятаться в тайнике уже не казалось мне настолько блестящим. Я оказался в весьма затруднительной ситуации.

Второй выход из тайника, согласно записям дяди, был в старых душевых кабинах при бассейне. Также там упоминалось, что именно этот тайник не был таким уж большим секретом. Узкий круг людей знал о нем и время от времени использовал, складывая там заклятые вещи. Зачем кому-то коллекционировать подобное, было не до конца ясно, но идеи, которые приходили в голову, были одна зловещей другой.

Из дядиных записей я знал, что выход находился непосредственно в комнате, где прятали запрограммированные вещицы. То есть я обязательно должен в нее войти. Заклятые предметы были опасны и притягательны. Даже не так. Они были опасны своей притягательностью. Не брать вещь, созданную демиургом, — базовая техника безопасности, которую объясняли детям, но эти вещицы тянуло взять. У меня был шанс убедиться в этом на собственном опыте, когда я взял свечу из рук Росалины. Даже учитывая ультимативность ситуации, это было ужасно глупо. В ней вполне могла быть моя смерть. Сколько я об этом ни думал, я не понимал, почему все-таки повёлся. Я попросту хотел ее взять. А взяв, хотел задуть. Я не представлял, насколько сложно может быть противостоять сотне-другой заклятых предметов.

И всё же главная моя проблема заключалась в другом. Черная экипировка — отличная одежда для ночной противозаконной вылазки, но не самый удачный вариант, чтобы затеряться в толпе днем. Я не смогу покинуть академию через служебный вход. Во-первых, там меня знают в лицо, во-вторых, все, кто выходит там, расписываются и отдают ключ-карту. Придется выходить через главный. Но как это сделать, не привлекая внимания? Положим, если уйти около пяти вечера, во время последней пары, то можно пройти коридорами незамеченным. У меня было с собой немного аяна и спички. Я мог сплести что-то, что отвлечет внимание охраны, когда я буду выходить. Если, конечно, выдержу транс в таком состоянии. Но самой большой проблемой было другое: с раной время работало против меня. Я не был уверен, что вообще смогу подняться, дотянув до пяти вечера. Я понятия не имел, какие осложнения ждали меня через семнадцать часов без медицинской помощи и даже воды. Особенно после транса. Но пытаться выйти с утра, когда в академии наверняка будет куча студентов, преподавателей, а возможно, еще и гвардейцев, было безумием. И между страхом быть пойманным или быть мёртвым, меня почему-то больше пугало первое.

План выглядел отчаянным и почти невозможным. Но по всему выходило, что я либо покину академию так, либо не покину ее вовсе и мое разложившееся тело, найдет кто-то спустя месяц или год.

Ухватившись за первую попавшуюся идею для диверсии, я достал аян. Нельзя терять время. Я чувствовал себя хуже с каждой минутой. Если не выдержу транс сейчас, то нечего и надеяться удержать его через час. Я положил туго скрученные листья на бетонный пол и поджег, всеми силами пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Смолистый терпкий запах ударил в нос, и в горле запершило. Я начал растягивать вдохи, стараясь не сбиваться и не обращать внимания на учащенно колотящееся сердце. Дурной знак. Я мог только представлять, каким выжатым буду после. Когда меня прошиб резонанс, в глазах потемнело и я чудом остался в сознании. А когда схватился за нити, сминая их своей волей, запястья прошила боль, отдаваясь в предплечье невыносимой агонией. Я хотел закричать, но не мог позволить себе даже стон, чтобы не сбиться с ритма.

«Подбери сопли и думай быстрее, если хочешь, чтобы это закончилось», — приказал я себе и, стиснув зубы, взялся за дело.

***

Когда очнулся, не сразу вспомнил, где именно нахожусь и почему. Фонарик валялся на полу рядом, и в слабом свете я с вялым удивлением обнаружил вокруг себя полчища пауков. Большие и маленькие, они обступили меня со всех сторон. Один из них обнаружился на фаланге моего указательного пальца, с десяток ползали по ногам. Я резко дернулся, но потом почему-то, наоборот, расслабился. Подцепил фонарь и осветил им коридор. Где-то в глубине раздалось шуршание, а потом что-то быстро метнулось в тень. Крыса?! Я еще раз осмотрел сотни пауков вокруг меня. Они… защищали меня от крысы? Звучало невероятно. Твою мать, я тут совсем скоро умом тронусь.

Голова гудела, рана болела адски, а теперь к тому же ломило всё тело после лежания на твердом полу, и, кажется, начался жар, потому что меня лихорадило. Стоило шевельнуть затекшими конечностями, и я застонал. Здоровой рукой достал телефон и посмотрел на часы. Десять часов дня?! Не ожидал, что меня так основательно отрубит после транса. Я даже не знал, радоваться мне или расстраиваться. Вряд ли я сам смог бы так крепко уснуть на холодном полу, да еще и под пристальным вниманием крысы. Меня передернуло, язык прилип к нёбу. Пить хотелось неимоверно. Я попытался встать, и это оказалось невероятно трудно. Рана и потеря крови ослабили меня, но транс после этого окончательно добил. Голова закружилась. Пауки медленно расползлись в стороны, уступая мне дорогу. Так, теперь это реально странно. Может, у меня уже лихорадочный бред начался?

Нет, сидеть больше нельзя, а то я окончательно тронусь и точно никуда не дойду. Чтобы как-то согреться и не дать себе снова вырубиться, я решил пройти по длинному коридору вперед. Заодно найду выход. Я медленно плелся, время от времени опираясь о стену, чтобы отдышаться.

Коридор казался бесконечным. Тусклый, гулкий, с пыльными стенами, пропитанными холодом. Запах плесени, бетона и железа — типичный воздух подземных служебных помещений — смешивался с дымным запахом аяна, оставшимся после моей попытки сделать свои шансы на выживание чуть более весомыми. Каждое движение отдавалось болью в предплечье и почему-то голове. Пульс стучал в ушах. В глазах немного плыло, но смотреть пока всё равно было нечего, мой фонарик выхватывал только безликие облезшие стены и такой же пол. Хотелось прилечь обратно, несмотря на холод, но я знал, что если сяду, второй раз уже вряд ли поднимусь.

Наконец коридор закончился и слева показалась тяжелая металлическая дверь, покрытая облупившейся краской. На ней не было ни таблички, ни замка, ни даже ручки. Я надавил плечом, и она со скрипом приоткрылась.

Свет фонарика выхватил силуэты стеллажей и лампы на потолке. Похоже, тут было электричество.

Осветив стену справа от двери, я обнаружил выключатель. Щелчок.

Свет загорелся тускло, с перебоями, будто лампы не включались годами. Холодный, с легким фиолетовым оттенком, он пролился на узкое помещение, похожее на старый архив или хранилище реквизита.

Не реквизита. А заклятых вещиц.

Я вздрогнул.

Они стояли рядами на стеллажах, в коробках, под пыльными стеклянными колпаками, в тканевых мешочках, в открытом виде. Они цепляли мой взгляд и отзывались внутри тянущим свербящим чувством. Их было слишком много. Сердце отозвалось тошнотворной тяжестью.

Кто-то собирал их здесь. Чтобы спрятать, использовать, уничтожить? Или, наоборот, сберечь до нужного момента?

Мне стоило уйти обратно, и ждать вечера где-нибудь подальше отсюда, но, вопреки всем доводам рассудка, я медленно шагнул внутрь. Внутри была оглушительная тишина, но мне казалось, что я почти физически ощущаю вибрации от заклятых предметов, как если бы каждый из них дышал. Напряжение отдавалось мурашками по коже.

«Они не опасны пока я их не трону» — напомнил я себе. Главное, не прикасаться. Ни к одной.

Но они словно тянулись ко мне, как живые, цеплялись за взгляд, за мысли. Чтобы как-то отвлечься, я представил, как точно так же, подобно мне, здесь был мой дядя, отчаянно пытавшийся найти то, что нужно Тсаровскому. А ведь ему наверняка приходилось подходить ближе, внимательно разглядывать каждую мелочь, что-то сдвигать, чтобы убедиться, что секретная информация не скрывается где-то здесь, за очередной статуэткой.

Я не сразу понял, что зашел довольно далеко. Комната казалась тесной, но на самом деле была неожиданно длинной и как будто постепенно расширялась.

Мой взгляд скользил по различным диковинкам, стараясь ни на чем не задерживаться подолгу, и всё равно от некоторых из них я не мог оторвать взгляд, изучая, как завороженный. Вот на верхней полке — небольшая шкатулка из черного дерева, гладкая, без замка, но с чуть выступающим узором в виде замкнутого круга. Казалось, стоит ее открыть — и на тебя обрушится либо страшное проклятие, либо несбыточное счастье. Я вспомнил, как в детстве мечтал получить заклятую вещь. А теперь, оказавшись в месте, где их были сотни, не мог перестать гадать, что за судьба запечатана в каждом объекте. Что если какая-то из них меня спасет? Что если какая-то меня погубит? Вдруг в одной из них прощение и примирение, о котором я мечтал? Что если в каком-то свобода, которая была мне недоступна?

На одной из полок сверкнуло кольцо — тяжелое, простое, с вкраплением темно-красного камня. Я выдумывал судьбы, которые оно могло бы содержать. Например, кольцо дарующее власть, как в одном популярном фэнтези. Или обручальное кольцо, которое не позволит тебе предать избранника. Наверное, многие люди дорого бы отдали за такую вещь. Не для себя, конечно. В подарок второй половине.

Я так увлекся этими мыслями, что даже боль и вялость слегка отступили.

На другом стеллаже меня привлекла бутылочка с жидкостью, почти прозрачной, но, если смотреть под углом, в ней плавали тонкие золотистые нити. Интересно, что это такое?

«Не тянуть руки к соблазнительным баночкам» — напомнил я себе.

Еще ниже — кожаный ремешок, истертый, с металлической пряжкой. Я представил, как человек, надев его, обретает железную волю и больше не может отказаться от пути, на который встал. Это могла бы быть либо великая, либо страшная судьба. Хотел бы я взять что-то подобное? Или моей воли достаточно, чтобы идти избранным мной путем?

Я тряхнул головой. До этого момента, я, наверное, и не подозревал какая у меня бурная фантазия.

Дальше, в глубине следующей полки, чучело воробья, бережно уложенное в стеклянную коробку. Перья тусклые, но в остальном точь-в-точь живой. Рядом старые часы, кукла на шарнирах, плюшевый медведь, глиняная чашка, медные браслеты, серьги из древесной коры, кулон из эпоксидной смолы, шарф, связанный из крупной алой пряжи, мраморная статуэтка. Мои собственные программы казались на фоне всех этих творений — осязаемых, убийственно притягательных своей роковой красотой — просто какой-то вульгарной шуткой над древним искусством.

Я чувствовал каждую заклятую вещь, как ощущают взгляд в спину. Чувствовал, как они ждали моего прикосновения. Молчаливо, терпеливо. Они звали меня — каждая по-своему. Не словами, а ощущениями: обещанием, тревогой, тоской, странным щемящим воспоминанием. Время обострило силу этих вещей. И чем дольше я смотрел, тем труднее было оторваться. Самым сильным искушением стали лоскутное одеяло и шерстяная шаль. Я так задубел, что мне было почти всё равно, что за судьба в них вплетена. Сопротивляться становилось всё тяжелее. Я уже не скользил взглядом по предметам, а жадно впивался в каждый, и у меня чесались руки, узнать, какие они на ощупь.

Надо уйти отсюда. Было безрассудно заходить так далеко. Но теперь меня останавливала мысль, что, для того чтобы попасть в прежний коридор, нужно пройти столько же, а потом все равно пройти еще раз весь путь заново, чтобы добраться до выхода.

Я сделал еще один шаг вперед на ватных ногах. Что-то в груди заныло от дурного предчувствия.

«Не пытайся отвернуться. Не пытайся уйти. Ты всё равно не устоишь» — мелькнуло в голове почему-то голосом Роси с драматичной хрипотцой.

Я зажмурился, пытаясь сбросить с себя это наваждение. Дыхание сбилось.

— Ты не шизофреник и вещи, будь в них хоть сто раз вплетена судьба, не могут звать тебя, — прошептал я себе. Звук собственного голоса, сиплый и чужой, как ни странно, успокаивал. — Они просто притягивают, как притягивает всё красивое, а особенно то, что никогда не сможешь получить.

Мой взгляд упал на пол, и я обнаружил, что вереница пауков всё еще следует за мной. Охраняют? Я хмыкнул.

— Не позволяйте мне ничего взять, — велел им я. — А то Панцирь вас найдет и отомстит.

Картина паучьей баталии предстала перед мысленным взором, и я невольно вспомнил Хёна и его слова: «Они станут армией, сражающейся за тебя». Похоже, он не так и ошибся. Надо же, защитили от крысы.

Мой взгляд случайно упал на одну из полок, и я застыл, недоверчиво глядя на очередную вещицу. Это была фигурка птицы, маленькая и почти незаметная между более крупными безделушками. Как будто кто-то положил ее на полку походя и забыл о ней.

Она была очень простая, вырезанная из светлого дерева, и казалась неуместной, домашней среди всех этих роковых судьбоносных предметов. На первый взгляд — обычная игрушка. Только одно крыло у нее было вывернуто, будто вставлено неправильно.

Я не сразу понял, что меня так зацепило, а потом в голове мелькнуло воспоминание. Отец вырезал из дерева подобные игрушки. Каждая была по своему особенной, но, когда держишь в руках, одинаковое ощущение — будто они живые и внутри бьется маленькое деревянное сердце. Я подошел ближе и присмотрелся. Каков шанс, что и эту игрушку вырезал отец? Это не было так уж нереально. Он учился в академии. Он много лет провел в Алитсбурге, прежде чем был сослан. Если взять игрушку в руку, она тоже на ощупь будет теплой и живой? Мне вдруг до жути захотелось дотронуться до этой вещи, чтобы убедиться в этом. А еще просто потому, что она бы связала меня с отцом. Хотя бы так. Просто знать, что он когда-то вырезал ее своей рукой и вложил в нее что-то.

Я протянул руку.

Просто посмотрю. Просто сравню.

Моя рука дрогнула, когда пальцы коснулись крыльев птицы.

Тёплая. Сухая. Пахнет древесиной, как дома, давным-давно. Рука сама потянулась к крылу — оно немного шаталось. Я слегка надавил на него, чтобы встало ровно.

Раздался еле слышный щелчок.

Сердце пропустило удар. Холодея от ужаса, я выронил игрушку, будто она вмиг раскалилась добела.

Я идиот. Кажется, я активировал её.

Я нервно сглотнул и уставился на птичку, будто она была ядовитой змей, не до конца веря, что даже так, заранее всё зная, я всё равно не смог остановиться. Я попытался понять, изменилось ли что-то во мне теперь, но всё, что я чувствовал — это усилившуюся головную боль, тупую боль в руке, о которой я успел как-то забыть, и усталость, придавившую меня, будто бетонной плитой. В общем, ничего нового. Какую-то минуту я стоял в оцепенении, а потом наклонился и поднял птицу. Уже по собственной воле. Ее сделал отец. Я чувствовал. И, если быть честным хотя бы с собой, я бы хотел взять от него судьбу. Между нами много всего было. И я хотел получить от него хоть что-то. Это был мой шанс. Если там проклятие, пусть это будет его кара. Если удача, пусть это будет его прощение.

Где-то впереди раздался скрип, и я вздрогнул. Да что это за тайники такие?! Не тайники, а проходной двор, где постоянно кто-то ошивается. Всеокий, второго покушения я уже не переживу. На краю сознания мелькнула мысль: а что если это судьба из игрушки уже пришла в действие? Я с силой сжал птицу в ладони.

Впереди раздался звук шагов. Двигаясь как можно тише, я постарался затаиться между крайними стеллажами, однако мне казалось, что мое дыхание было таким тяжелым и шумным, что его слышно из коридора. Тем не менее ничто не выдавало меня так верно, как горящий свет. Пауки тут же тревожно обступили меня, как верная свита.

Неизвестный медленно двигался между стеллажами, удручающе напомнив мне вчерашний эпизод. Я надеялся, что таинственные вещицы притягивали его так же сильно, как и меня, и это его хоть немного отвлечет. Что если он просто принес сюда одну из них, чтобы пополнить коллекцию? Тогда, вероятно, этот человек с тренированными нервами и рассчитывать на то, что запрограммированные предметы собьют его с толку, не приходилось. С другой стороны, он не может знать наверняка, что я здесь. В конце концов, если этим местом пользуются, кто-то мог просто забыть выключить свет. Я почти убедил себя, что мне может повезти остаться незамеченным, когда неизвестный заговорил.

— Здесь есть кто живой? — спросил незнакомец смутно знакомым голосом, звенящим от напряжения.

Где я мог его слышать? Я не отвечал, но дыхание участилось.

— Я знаю, что ты ранен. Я здесь, чтобы помочь, — сказал неизвестный, чем несказанно меня удивил. Я уставился на пауков, в поиске намека, стоит ли мне доверять этому человеку, но мои членистоногие друзья никак не отреагировали.

— Не глупи. Меня послал князь Ролан Тсаровский.

Этот аргумент звучал убедительно. Было неясно, как князь узнал, где я, но вчерашний убийца не знал, кто мой наниматель, а значит, они по крайней мере не на одной стороне.

Я осторожно сделал шаг вперед, и пауки расползлись в стороны, давая мне дорогу. Всё еще стараясь не издавать ни звука, я вышел из своего укрытия, оказавшись за спиной высокого светловолосого парня.

— Надеюсь, он послал тебя не для того, чтобы меня добить, — мрачно пошутил я. От обезвоживания мой голос стал скрипучим и сиплым. Парень вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Я тут же узнал его. — Илан?! — удивленно спросил я, вспомнив имя парня. Того самого, что заступился за Роси несколько недель назад.

За одиннадцать часов до этого

Ролан Тсаровский приказал сообщать ему о любых происшествия в Академии в любое время дня и ночи. День Города прошел в бессмысленных заседаниях на различных церемониях, и чествованиях, поэтому к работе удалось вернуться только поздним вечером. В полночь он еще сидел за документами в кабинете, когда ему сообщили о чрезвычайном происшествии в Академии. Князь сразу понял: что-то в операции Алаксина пошло не по плану. А когда ему сообщили, что неизвестный проник в цитадель знаний, застрелил троих охранников, а еще пятеро ранены, он окончательно перестал понимать происходящее. Тирилл был умным юношей, но вряд ли сумел бы достать без посторонней помощи огнестрельное оружие. Айлес… этот бы мог. Но, каким бы дерзким ни был Рейдман и как бы ни огрызался, когда дело касалось мальчишки, инструкциям князя он следовал неукоснительно. Едва ли этим двоим хватило духу выкинуть подобное без его дозволения. Да если бы и решились, Ролан в людях неплохо разбирался. Паренек — боец, есть в нем что-то упрямое и несгибаемое. Есть и терпимость к боли. Князь точно не знал, что с случилось с Тириллом в прошлом, но успел понять, что в нем глубоко сидела вина. Такие люди принимают боль как заслуженную кару. Он боец, но не убийца. Да и когда бы он успел научиться так метко стрелять?

Недолго думая, князь выехал в академию следом за разведывательной группой. Концертный зал, оскверненный таким надругательством, утратил часть своего торжественного величия. В безжалостном свете всех ламп — князь никогда прежде не видел чтобы они горели разом — санитары тихо и тревожно переговаривались, оказывая первую помощь раненым и настойчиво оттесняя гвардейцев и детективов. Те спешили взять показания потерпевших, пока их воспоминания еще были свежи или они чего доброго не присоединились к покойникам. Орган, зловеще возвышавшийся на фоне, недовольно гудел, так как внутри кто-то был. Мраморный пол был обклеен скотчем в местах, где были обнаружены тела, кое-где по нему были размазаны пятна крови, а на некоторых креслах виднелись следы от пуль. В разбитое окно, через которое, очевидно, ушел преступник, задувал холодный весенний ветер, а на полу бессмысленной кучей лежали осколки витража.

Детектив, возглавляющий команду, вздрогнул, наткнувшись на Ролана безрадостно изучающего место происшествия ледяным взглядом.

— Князь, — изумленно проговорил он, — не стоило вам тревожиться среди ночи. Мы обо всем позаботимся и доложим о том, что обнаружим.

Тсаровский смерил его раздраженным взглядом. Он знал этого человека. Арсений Дроздов — подтянутый мужчина за сорок, с коротко стриженными каштановыми волосами, в которых кое-где пробивалась седина, военной выправкой и грустными карими глазами. Не тот, которому он доверял расследование надрывов. Расследования этого детектива касались случаев, где пересекались миры демиургской аристократии и обычных людей: громкие кражи, покушения на убийства, похищения. Он был кем-то вроде посредника между гвардией обычных людей и департаментом внутренних расследований Ролана.

— В академии учатся десятки одаренных наследников благородных родов, — холодно процедил князь. — Сегодня стреляют в охранников, а завтра под пулями окажутся студенты. Найти и покарать виновных мой долг. Вы меня чрезвычайно обяжете, если будете делать свое дело и не указывать, где мне следует быть.

Мужчина побагровел и смущенно кивнул.

— Что удалось выяснить? — потребовал Тсаровский.

Дроздов подобрался и по-военному четко доложил:

— Со слов выживших, преступник — мужчина лет тридцати пяти. Тренирован как спецагент, возможно, бывший разведчик. Проник в академию около одиннадцати вечера, когда запустили салют. Способ проникновения, как и его цель установить пока не удалось. Возможно, кража сведений или установка наблюдения с далекоидущими планами. Почему целью стал именно органный зал и сам орган, тоже остается загадкой. Впечатление, будто он искал что-то. Возможно, обменивался информацией, используя пространство внутри органа, но пока всё это домыслы, не подкрепленные фактами. Следов использования дара датчик также не обнаружил. Еще одно обстоятельство: преступника выдал орган, но звучит невероятно, чтобы он сам произвел столько шума, намеренно обнаруживая свое присутствие. Кроме того, внутри инструмента есть следы крови, однако, со слов свидетелей, мужчина не был ранен. По всему выходит, что у него был напарник, с которым они предположительно повздорили…

Детектив замялся, как заводная шкатулка, у которой кончился заряд.

— Но?

Лицо князя оставалось бесстрастным, тем временем в голове его начала складываться картина произошедшего.

— Но других следов сообщника не обнаружено. Охрана утверждает, что они видели здесь только одного человека. Зал сразу перекрыли со всех сторон, никого больше не было. Куда бы он мог скрыться? Наши люди обыскивают здание, но пока других подтверждений, что был кто-то еще нет.

Князь поджал губы, скрывая нервную усмешку. А пацан не промах. Столкнулся с профессиональным наемником, но умудрился выбраться, да еще и никому не попасться на глаза. Князь надеялся, что мальчишку легко ранили. Нужно отыскать и вытащить его любой ценой. Если такой ценный должник так безвкусно сгинет, будет чрезвычайно досадно. Не говоря о том, что придется искать кого-то нового, чтобы закончить миссию.

Князь еще раз обошел органный зал, раздумывая, куда мог скрыться сын Алисандра Алаксина. Что бы он сам делал на его месте?

Парадная дверь была закрыта, к тому же было очевидно, что охрана заблокирует ее в первую очередь. Вряд ли он бы попытался прорваться через нее. Скорее, через ту, через которую и вошел: для персонала, за кулисами.

Ролан поднялся по ступеням на сцену, внимательно изучая пол на предмет пятен крови. Прошел путь от края сцены до двери. Затем обратно. Ничего. Ну не мог же он просто испариться. Раненый. Парень знал, что не сможет далеко уйти, а тем более скрываться в наводнившейся разведчиками академии, и в этом случае ему оставалось только…

Взгляд Ролана упал на старый подъемный механизм. Дерзко, но элегантно. Догадка быстро переползла в уверенность. Тирилл Алаксин скрылся в другом тайнике.

Теперь остается только успеть вытащить его оттуда до того, как он преставится. Удовлетворенный Ролан бросил:

— Вызовите еще несколько разведгрупп. За ночь академию обыскать. Постараемся не делать из произошедшего много шума, поэтому занятия завтра продолжатся в обычном режиме. Концертный зал оцепить. Постарайтесь выяснить, что здесь привлекло преступников. О ходе расследования докладывать мне лично.

С этими словами Ролан Тсаровский покинул место происшествия.

Как ни тревожила князя мысль об утекающем сквозь пальцы времени вместе с шансом вытащить парня живым, раньше утра было бессмысленно что-то затевать.

Утром же он первым делом вызвал в кабинет сына, и теперь Илан стоял перед ним, сонный и встревоженный. Ему было двадцать пять, следующий год в академии должен был стать для него последним. Он был совсем взрослым, уже женат, и, хотя они жили под одной крышей, как водилось у аристократов, его жизнь была полностью самостоятельной, даже семейные дела тот вел, почти не советуясь с Роланом, занятым ведомством. Тем не менее Тсаровский ужасно не хотел вмешивать сына в это опасное дело. Он был умным юношей, но обладал на редкость чуткой душой. Это делало его хорошим человеком, но в этом мире хорошие люди обычно долго не жили. Долго жили коварные и безжалостные. Даже удивительно, как такой хороший ребенок мог вырасти у двух змей вроде них с Эстер. Впрочем, вероятно, это то, какими могли бы стать они, не изуродуй их жестокость собственных семей. Илана с детства все обожали, даже суровая княгиня Аделаида души в нем не чаяла. И Роси поначалу обожала брата и бегала за ним хвостиком — ревность и обида появились в ней позже, после смерти матери. И достигли своего апогея, когда случилась история с тем мальчиком, в которого Роси угораздило влюбиться, когда ей стукнуло пятнадцать. Она так и не простила брату, что он рассказал обо всем Ролану.

Вражда этих двоих не имела никакого смысла и вызывала у князя мигрень, но он предпочитал не вмешиваться, чтобы не сделать хуже.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил Илан, рассеянно взъерошив светлые, как у Эстер, пряди.

Отложив лишние мысли, Ролан по обыкновению перешел сразу к делу.

— Мне нужна твоя помощь в одном очень деликатном деле, — произнес князь нехотя, напоминая себе, что обстоятельство чрезвычайное. Он мог доверить эту тайну только Илану или Айлесу. Но белобрысый слишком приметный, чтобы светить его в академии.

Илан удивленно вскинул брови, и в голубых глазах мелькнуло что-то теплое. Его радовало доверие отца.

— Что я должен сделать?

— Ты слышал о тайниках в академии?

Илан заинтересованно подался вперед.

— Об этом ходит много слухов, — задумчиво протянул он. — Но я не уверен, что из этого правда. Первокурсниками мы пытались найти хотя бы один из них, но ничего не вышло. Наверное, все первокурсники до нас и после нас пытались, но вряд ли кто-то в этом преуспел.

— Что ж, сегодня тебе предстоит попасть в один.

Глаза сына азартно сверкнули.

— Сильно не радуйся, — осадил его Ролан. — Один из моих агентов сейчас в тайнике. Мне нужно, чтобы ты взял что-то из своей одежды, не привлекающее внимания, передал это ему и помог незаметно покинуть академию.

Лицо Илана вытянулось от удивления. А потом он спросил, сощурившись.

— Этот человек имеет отношение к тому, что произошло в академии ночью?

Похоже, какие-то пронырливые СМИ всё-таки успели растрезвонить о происшествии.

Хорошая новость: сын не дурак. Быстро сложил два и два. Не то чтобы он сомневался на его счет, но подтверждение получить всегда приятно. Плохая новость: он, конечно же, захочет узнать правду.

— Да, — коротко ответил князь. — Я бы предпочел не вдаваться в детали. Это дела моего департамента.

Илан нахмурился.

— С каких пор в дела твоего департамента входит обстрел охраны в академии?

Илан всегда рьяно старался заслужить любовь отца, за что Ролан порой чувствовал укол вины. Он старался не демонстрировать особое место Роси в своем сердце, но не слишком преуспел в этом. Тем не менее у Илана был достаточно твердый характер, чтобы отказаться участвовать в том, что считал неправильным.

— Стрелял не мальчишка, — ровно ответил князь.

— Мальчишка? — уцепился за последнее слово Илан.

— Юноша, — поправился Ролан. — На несколько лет младше тебя. У меня нет времени объяснять тебе суть расследования, которое я веду уже долгие годы. Суть в том, что этот человек чрезвычайно важен и он ранен. Дело срочное.

Сын испытующе смотрел на него.

— Обещаешь объяснить позже?

— Я не рассказываю тебе не потому, что не доверяю, — ответил князь не на реальный вопрос, а на невысказанный. — А потому, что это опасно и я не хочу, чтобы ты пострадал.

— Я не ребенок, — упрямо сказал сын, и в его голосе прорезалась резкость, которую прежде Ролан не замечал.

— Это не значит, что я готов рисковать тобой.

Глаза Илана расширились, но взгляд по-прежнему был упрямый, совсем как тогда, когда он заявил, что во что бы то ни стало женится на девчонке из нищего рода, потому что не может допустить, чтобы ее выдали за мужчину втрое старше. И даже тот факт, что это подруга Роси, которая всегда говорила про него гадости просто за компанию и всячески его доводила, не убавили его решимости.

— Если дело важное, вероятно, это не последний случай, когда тебе понадобится помощь, — произнес Илан твердо. — Позволь помочь тебе, — его голос понизился.

Ролан сцепил пальцы. Такой же упертый, как и Роси, когда чего-то очень захочет.

— Хорошо, — сдался князь. — Но сначала дело. Подробности потом.

***

Парня, казалось, нисколько не удивило, что я знаю его имя, хотя мы никогда прежде не встречались.

— Он, скорее, добьет меня, если я не притащу ему живым столь ценного агента, — нервно усмехнулся защитник Роси и подошел ближе. — Ты Тирилл, верно?

Я кивнул, внимательно изучая парня. Голубоглазый блондин в элегантных белых брюках широкого кроя, модных сейчас среди аристократской молодежи и темно-синей рубашке, сидевшей настолько идеально на широких плечах, что не было никаких сомнений: она сшита на заказ. Неужели еще один благородный отпрыск, работающий на Ролана? Интересно, он поэтому заступился за Роси? Блондин изучал меня так же пристально, но, судя по его лицу, на котором сочувствие смешивалось с беспокойством, выглядел я хреново.

— Ты тоже работаешь на князя? — не выдержал я, хотя меня самого изрядно утомили расспросы на кого я работаю.

В глазах Илана промелькнула легкая растерянность, будто он не знал, то ли рассмеяться моей реплике как шутке, то ли оскорбиться.

— Извини. Это не мое дело, — прохрипел я. — У меня выдалась ужасная ночь, и я немного…

В глазах вдруг снова помутнело и голову повело. От неожиданности я покачнулся, и Илан подскочил ко мне, обеспокоенный.

— У тебя жар, — его голос тут же стал сосредоточенным и серьезным. — Куда тебя ранили?

Я жестом указал на предплечье.

— У тебя нет воды? — тяжело дыша, спросил я, с трудом удерживаясь от того, чтобы опуститься на пол.

Парень достал из темно-коричневого кожаного портфеля, который я раньше не замечал в его руках, бутылку воды. Он протянул ее мне и, когда я попытался взять ее, птица, про которую я успел забыть, выпала из моих рук. Илан машинально ее поднял.

— Не трогай! — выкрикнул я, почти с яростью, которой не ожидал от себя.

Он вздрогнул. Я выхватил птицу из его рук и убрал в карман. Илан смотрел на меня в немом шоке, а потом на его лице отразилось понимание.

— Ты взял ее. Взял заклятую вещь из этого тайника. Ты с ума сошел?

В точку. Сошел. Я отвел глаза. И чего он переполошился, будто мое благополучие — его личное дело.

— Теперь уже ничего не поделаешь, — сказал я жестко. И тут же сменил тему. — Что велел князь?

Илан открыл рот, чтобы что-то возразить, но передумал. Кратко изложил план спасательной операции, которая, в сущности, мало отличалась от моей собственной, с той лишь разницей, что в неприметной одежде, я мог не ждать вечера и никак не отвлекать охрану. Это вызвало у меня одновременно облегчение и укол досады от того, что транс, который забрал столько сил оказался совершенно бесполезным. Еще он настоял на том, чтобы обработать мою рану и дал мне какой-то обезбол, за что быстро набрал очков в моих глазах. Парень вообще оказался сердобольным и смотрел на меня с таким искренним сочувствием, что мне стало неловко. Пока он на удивление бережно перевязывал мне руку, я думал, что, возможно, ошибался, окрестив всех представителей золотой молодежи избалованными снобами, которые смотрят на всех, кто ниже их по статусу как на грязь. Илан даже порывался помочь мне переодеться, глядя на мой полумертвый вид, но я отказался. Это было уже слишком. Вещи, очевидно, принадлежащие самому Илану — брюки цвета мха, белая рубашка и темно-коричневый жилет — были мне великоваты: парень был выше и шире в плечах. Но жаловаться не приходилось. Когда я переоделся, Илан окинул меня оценивающим взглядом.

— Ты хоть дойдешь? — с сомнением спросил он.

Я утвердительно кивнул, но, едва сделав шаг, покачнулся. Блондин выругался себе под нос (культурно, в его исполнении это больше походило на витиеватые причитания, чем на ругательства, ибо ни одно нецензурное слово не слетело с его языка) и подставил мне плечо. Мы медленно двинулись в сторону выхода. В голове роилось много вопросов, которые я не решался задать Илану, хотя любопытство душило даже сквозь ватную пелену усталости. Его, кажется, тоже снедало любопытство, но и он ничего не спрашивал. Наверное, вопросы у нас в голове крутились одинаковые, и каждый понимал, что не ответил бы не на один.

— Странное чувство, — произнес вдруг Илан, когда мы почти подошли к стене, где был выход. — Я множество раз видел предметы с судьбой, но никогда не ощущал такое настойчивое желание их взять.

— А ты когда-нибудь брал? — поинтересовался я вдруг. — Заклятую вещь?

Он покачал головой.

— На что это похоже? — спросил неуверенно.

— На самую большую глупость в жизни, — сообщил я, подумав. — Когда делаешь, а через секунду жалеешь. Как самому себе отстричь волосы в десять. Или сбрить брови. Каких-то мистических ощущений нет, если ты об этом.

Илан пристально изучал меня.

— Почему ты взял эту игрушку? Я чувствую, как они тянут. Ощутимо, но всё же не настолько сильно, чтобы нельзя было сопротивляться.

Я не хотел отвечать честно, но было в парне что-то участливое, что заставило меня сказать правду. К тому же, это было легко — откровенничать с человеком, которым, вероятно, больше не встретишься.

— Ее сделал мой отец, — ответил я ровно. — Я просто… хотел, чтобы у меня была какая-то его вещь.

— Он умер? — спросил Илан тихо.

Меня прошибла такая дрожь, что лицо парня исказилось от беспокойства.

— Нет, — выдавил я. — Просто не общаемся. Долгая история.

— Понимаю, — кивнул он и горько усмехнулся. Я подумал, что, возможно, у него в семье тоже не всё гладко, если он вынужден работать на Тсаровского. — Тогда ты должен обязательно выжить и выяснить у него, что за судьба была в птице.

Я сощурился.

— Сомнительная мотивация. Но давай попробуем.

С этими словами он сдвинул стеллажи, которые открывали механизм тайника в стене.

Когда мы наконец покинули дурацкий тайник, парень еще немного проводил меня, попутно объяснив, где меня будет ждать машина. Там, где начинались особо людные коридоры, я должен был идти один. Пожав друг другу руки на прощание как старые друзья, мы распрощались. Этот Илан оказался хорошим парням, и я, хоть убей, не мог понять, за что Роси так его невзлюбила.

Самым сложным оказалось идти ровно, не заваливаясь, не сутулясь и ни в кого не врезаться, чтобы не выдать своего состояния. Но всё получилось идеально, никто не удостоил меня и взглядом. Охрана на пропуске тоже оставалась безучастной ко всем покидающим академию, сосредоточившись на входящих.

Едва оказавшись на улице, я облегченно выдохнул. Поверить не могу! Неужели всё? Этот бесконечно долгий чудовищный день подошел к концу?

Как выяснилось несколькими минутами позже, радость оказалась преждевременной. Потому что не успел дойти до выхода со двора академии несколько метров, как кто-то схватил меня за больную руку и с силой утянул в пространство между деревьями, относительно укрытое и не просматривающееся со всех сторон. При других обстоятельствах вряд ли кому-то это удалось бы так легко, но мне было очень плохо, и я совершенно не ожидал ничего подобного. Я взвыл от боли, а потом от досады, когда знакомый голос прошипел:

— А вот и ты, мистер «никто не пострадает от моих поисков»!

Росалина стояла напротив в этом своем черном платье с белым воротником, в ореоле праведного гнева, и металлический блеск ее глаз мне очень не нравился. Да что это за день такой, а?! Закончится он когда-то или нет?

— Не понимаю, о чем ты, — процедил я. — Я не имел в виду себя, но если ты так волнуешься о моем благополучии, то руку отпусти, больно…

Она сжала ее сильнее, и я едва сдержал стон. Вчера я подумал, что не смог бы отказать ей в просьбе, но я верно был не в себе. «Никогда. Ни за что. Я не пущу эту стерву в свой дом», — злорадно поклялся я.

— Что ты несешь! Трое охранников мертвы, пятеро ранены!

Я опешил. По понятным причинам, я ничего не знал о том, что произошло.

— И ты думаешь это был я?! — прошипел я с возмущением. — А потом еще сам себя пырнул?

Судя по физиономии, именно так она и думала. Грудь обожгло негодованием.

— Ты неповторима! — выплюнул я. — Впервые вижу кого-то, в ком бы сообразительность сопровождалась такой непроходимой тупостью!

Я прикусил язык. Слишком привык переругиваться с Айлесом, но, кажется, Роси не тот человек, которого мне стоило доводить.

Щеки девушки вспыхнули.

— Что ты сказал? — ее голос понизился, и в нем заклокотала ярость.

— Если не веришь, тащи сюда опять свои свечи, и не трать мое время, — раздраженно прохрипел я, сбавив тон.

— Что за дела у тебя с Иланом? — потребовала она.

— Не…

— Не вздумай лгать! — жестко перебила она. — Мне и без свечей всё известно. Я видела вас.

— Спроси у него, вы явно с ним знакомы! А меня оставь в покое.

Реплики вырывались из меня с сиплым придыханием. Я еле стоял на ногах.

— Или что? — скрестила она руки на груди, полностью игнорируя мое полумертвое состояние. Или намеренно используя его.

Я слишком устал после всего произошедшего, чтобы сдерживаться.

— Это же я зарезал охранников, думаешь с тобой не справлюсь? Или так убеждена в своей неприкосновенности? Думаешь, раз ты дочь князя, то ты бессмертна?

Это был перебор. И я почти ожидал, что княжна окончательно взбесится. Но её глаза на секунду удивленно расширились, и гневный блеск вмиг потух в ее глазах.

— Их застрелили, — произнесла она, пристально изучая мое лицо. — Ты не мог этого не знать.

Я испытал вялое удивление.

— Я не знал этого, потому что меня там не было когда это случилось. — Как можно четче произнес я, выделяя каждое слово. — Меня тот убийца пырнул, откуда мне знать, какой у него с собой арсенал.

— Тогда как…

— Не лезь. Не в своё. Дело, — раздельно просипел я. И, воспользовавшись тем, что она слегка ослабила хватку, выдернул руку и из последних сил рванул к выходу, надеясь, что гоняться за мной по всему двору у всех на виду княжна постесняется. К счастью, так и вышло.

Уже сидя в машине, прижавшись горячим мокрым лбом к стеклу, я подумал, что, хотя подозрения Росалины и были обоснованными, и со стороны всё действительно говорило не в мою пользу, кажется, мое любопытство к Роси неизбежно вытесняется колючей неприязнью.

Глава 15

— Подсудимый, ваш черед. Принесите клятву.

Росалина удивленно осмотрелась. Никогда прежде видения не были настолько чёткими. Кроме того самого, со змеями. Девушке прежде не доводилось быть на судебных заседаниях, но она тут же безошибочно распознала здание Верховного Суда Виррии. Высокие потолки, холодный серый мрамор стен, широкие окна, пол выстлан темно-синим ковролином, скамьи и судебная трибуна из благородной древесины цвета горького шоколада. Что она здесь делает, на скамье для зрителей?

— Я, Тирилл Алаксин, именем Всеокого, клянусь говорить правду и только правду, — прошелестел бесцветный голос, и Росалина изумленно уставилась на подсудимого.

Это действительно был он. Таинственный парень с темно-каштановыми, чуть вьющимися волосами, приятным открытым лицом, сейчас усталым и бледным, с заострившимися скулами и затаенной горечью в каре-зеленых глазах. Но… Алаксин?!

Все знали опального князя Алисандра, возглавившего заговор еще до рождения Роси. Неужели Тирилл в самом деле сын князя Алаксина? И что он в таком случае делает в Алитсбурге?! Разве изгнание не распространяется на весь их род?

Судья продолжал вести судебное заседание, но большая часть реплик смазывалась в неразличимый гул. Княжна осмотрелась: на этом заседании было достаточно много людей — зал был переполнен, и она вглядывалась в лица, пытаясь узнать кого-то еще. Порой ей казалось, что она видит знакомые черты, но они так оставались в секунде от узнавания, как слово, которое вертится на языке, но в последний момент ускользает. Только фигура Тирилла оставалось четкой и на удивление детальной. Руки, сжатые до побелевших костяшек, неестественно ровная спина, безучастное выражение лица, как у человека, в котором перегорели дотла все эмоции, уже полностью безразличного к своей судьбе. Он ровно отвечал на вопросы судьи, но его реплики, звучавшие твердо и бесстрастно, словно ускользали от Роси, так что до нее доходили лишь обрывки смыслов.

— … мне нужен был доступ к знаниям академии, чтобы…

—…это дом моего дяди, он перешел в наследство к моим родителям, после того как Авел Туманов погиб…

— … я не поддерживал контакты ни с одним представителем благородных родов…

Роси напряженно вслушивалась, почему-то не в силах оторвать взгляд от парня. А в голове билось: «Почему он оказался здесь? За что его судят? Это всё из-за нее?»

И потом рефреном уже не вопрос, а утверждение. Это всё из-за нее. Это всё из-за нее. Это всё из-за нее.

Взгляд парня рассеянно блуждал по залу, пока не остановился на ней. Он осекся, будто только сейчас заметил ее. Какую-то долгую секунду смотрел ей прямо в глаза, и на его лице промелькнуло странное выражение: так смотрят на остывшее тело человека, который при жизни был тебе костью поперек горла и заставлял изнывать от ярости, осознавая что теперь он ничто. Так она могла бы смотреть на тело старой княгини: без жалости и без скорби, со странным недоумением, что этот человек, в одночасье превратившийся в безжизненный кусок плоти, мог так сильно занимать её мысли и отнимать столько душевных сил.

Этот взгляд отдался внутри неуютным тревожным чувством, которое обычно сопровождало княжну, когда у нее начинались затяжные головные боли: хотелось выйти из своего тела, как из осточертевшего тесного платья и побыть кем-то другим.

Роси поежилась и тут же разозлилась. Кто он такой, чтобы смотреть на нее так?! Зачем она вообще явилась на этот суд? Ее не должно было это волновать. Он преступник. По какой бы причине его ни судили, он, без сомнений, получил по заслугам. Она должна была бы испытать злорадство от того, что дерзкое выражение наконец исчезло из его глаз и с него сбили смесь. Или удовлетворение от того, что справедливость восторжествовала. Но чувствовала только вину, отдающую кислой тошнотой, и горькое, как запоздалые извинения, сожаление.

Видение оборвалось, и Росалина очнулась в собственной постели с гулко колотящимся сердцем. Не самое приятное начало дня, который и без того обещал стать катастрофой. Этим вечером намечался семейный ужин в компании бабки княжны и других родственников, которым в данный момент благоволила вздорная княгиня. И если Аделаида Тсаровская и раньше выказывала презрение и брезгливое пренебрежение по отношению к внучке, то что она сделает теперь, когда об отношениях с Эмилем уже какую неделю подряд выходило безумное количество скандальных новостей, страшно было представить. Княжна подумала, не сказаться ли ей больной, но отмела эту соблазнительную мысль. Если бабка и ненавидела что-то сильнее, чем непокорность, то это трусость и бесхребетность. Стоило представить, как все сидят за столом и перемывают ей кости в ее отсутствие, как в груди вздымалось негодование… Нет, если она хочет, чтобы с ней считались и воспринимали всерьез, надо пойти.

Выкинув дурацкое видение из головы, княжна взяла с прикроватной тумбочки телефон и привычным жестом открыла мессенджер. Тяжело вздохнула. Это становилось уже ритуалом: каждое утро открывать переписку с Эмилем и вздыхать. Последнее его сообщение было написано больше месяца назад. Он просил прощения и говорил, как ему жаль, что всё так вышло. Оно было довольно длинным вообще-то, но суть сводилась к этому. Роси ничего не ответила, потому что не знала, что теперь сказать. Она бы нашла, что сказать реальному Эмилю, но понятия не имела, что можно ответить в сообщении, если и сама толком не знаешь, что будет с этими отношениями. «Прощаю?» Но гремучую смесь досады, тоски, нежности и злости, что она испытывала явно нельзя было описать как прощение. И отпустить его она тоже не была готова. Уж точно не в эсэмэске с тысячей недосказанных слов. Если они собираются расставаться, княжна хотела, чтобы они сделали это, глядя друг другу в глаза.

К тому же он всё равно не увидел бы этого сообщения. В Мидарде, где все по-прежнему передавали письма с помощью почтовой кареты и специально обученных птиц, не было никакой связи. Собственно, Роси была уверена, что именно поэтому он больше и не писал. Не потому, что ему нечего было ей сказать, а потому, что у него не было такой возможности.

Ещё раз пробежав взглядом по последнему сообщению Эмиля, уже вызубренному наизусть, девушка закрыла чат с ним. Бегло просмотрела другие немногочисленные уведомления от разных новостных каналов, партнеров Эстер, самой Эстер и пары школьных приятельниц, общение с которыми заметно истончилось, когда она пошла в академию. Убедившись, что ничего важного на сегодня нет, Роси закрыла мессенджер и уставилась на фотографию на экране. Она так к ней привыкла, что уже не задумывалась о том, что на ней. Это было изображение двух переплетенных теней, её и Эмиля, на стене старого дома. Росалина очень хорошо помнила этот день. Они только начали встречаться, гуляли по неизвестной маленькой улице подальше от центра и капризное осеннее солнце так затейливо впечатало их силуэты в терракотовую стену одного из домов, что Роси захотелось это сфотографировать. Эмиль смеялся, говорил, что это глупо и они как подростки, но не смог ей отказать. Нежась в искрах своей первой взрослой влюбленности, Роси очень хотела поставить их совместное фото на заставку, как делали влюбленные пары в кино, но побоялась, что кто-то увидит. Однако фото их теней, слившихся в одну, понравилось ей до жути, и казалось даже более эмоциональным и трогательным, чем банальное селфи. Теперь от вида этой фотографии сердце защемило. Неужели в конце концов всё, что от них останется, — это фото тени на стене? Совсем как в стихотворении поэта, которого обожала Эстер.

Княжна оборвала мрачные мысли. Не лучший день для меланхолии. Сегодня ей не нужна была чувственная грусть. Сегодня ей вообще не нужны никакие чувства. Ей нужна железобетонная маска безразличия, как у отца, и бессмысленная снисходительная улыбка, которую Эстер использовала одновременно и как щит, и как клинок. Собрав волю в кулак, Роси окончательно проснулась и встала с постели полная решимости пережить этот день с гордо поднятой головой.

Княгиня Аделаида обитала в родовом поместье Тсаровских, которое находилось за городом. Каждый раз, когда княжна представляла, что могла бы вырасти в этом доме и жить с бабкой под одной крышей, она ощущала свою жизнь почти идеальной. Хоть она и была вынуждена жить в одном доме с лицемером Иланом и предательницей Ангеликой, это не шло ни в какое сравнение с затхлым давящим ощущением, которым сопровождался каждый шаг по поместью.

Оно вызывало у Роси странную смесь отвращения и тревоги — слишком вычурный, с отчетливым духом старых закостенелых традиций, предписывающих, как жить, как себя вести, что говорить и когда, кого любить, а кого ненавидеть и всегда знать свое место, даже если тебя от него воротит. Княжна помнила, как в детстве боялась пройти по коридору одна — ей казалось, что из зеркал в позолоченных рамах за ней всегда кто-то наблюдает, ожидая, когда она совершит очередную оплошность, чтобы сказать ей какое она ничтожество.

Отец старался защитить Росалину от бабки и сводил к минимуму их встречи, но игнорировать княгиню полностью было невозможно. Время от времени у них были так называемые семейные ужины, после которых Росалине хотелось выть от беспомощности. Бабка ненавидела ее всей душой, и если в детстве девушка не понимала, почему отец так строг к ней, а в присутствии Аделаиды и вовсе держится отстраненно, то повзрослев она всё поняла. Его пугала собственная мать. А точнее пугала ее ненависть к Росалине, поэтому он старался ничем не вызвать ее неудовольствие. Отец был очень влиятельным человеком, к нему прислушивались, ему подчинялись, но княгиня Тсаровская по-прежнему имела огромную власть над их жизнями. Не зря она чуть ли не прописалась в дворце, фактически управляя страной вместо скучного и равнодушного к любой политике императора Элая II.

Семейные ужины всегда были настоящим испытанием. Всякий раз княгиня закидывала их с Иланом провокационными вопросами под любопытными взглядами дальних родичей. Только вот Илана бабка обожала, и он всегда давал безупречно правильные ответы. Ее же ждал экзамен, в котором не существовало ни единого правильного ответа. Если ты молчишь — ты мямля, отвечаешь — ты дерзкая, рассуждаешь о политике — выскочка, лезущая не в своё дело, не рассуждаешь — глупая девчонка, безразличная к судьбе страны. Росалина надеялась, что хотя бы дар смягчит княгиню, ведь любая семья счастлива получить одаренного отпрыска. Но та была в бешенстве. Сказала, что княжне следовало бы скрывать свой дар, и что самое абсурдное — женщине зазорно обладать такими способностями.

Малая столовая, в которой проходили семейные ужины никогда не казалась Росалине уютной, но сегодня в воздухе витало такое напряжение, будто они собрались на самую настоящую баталию, а не на семейный ужин.

Аделаида, одетая в тяжелое старомодное платье, села во главе стола, произнесла заученную молитву, которая всегда произносилась не с благодарностью, а так словно бабка делала одолжение Всеокому, позволяя ему насыщать саму княгиню Тсаровскую.

После этого ужин начался в неуютной тишине, которую нарушал лишь звук столовых приборов, потрескивание дров в камине, а также редкие и выхолощенные до бессмысленности вежливые фразы. Бархатные портьеры тяжело спадали с потолка и отсеивали вечерний свет, оставляя в комнате полумрак. Только массивные хрустальные люстры тревожно сверкали в тусклом свете лампочек в форме свечей.

Княжна сидела между отцом и двоюродной теткой Авророй. Она была племянницей княгини Аделаиды, и, как ни странно, тетка с сыновьями оказались единственными гостями кроме Тсаровских на сегодняшнем ужине. Обычно их было втрое больше. Как-то так вышло, что никаких родственников по линии Тсаровских не осталось. А семья бабки — графский род Стрилициных — напротив, был многочислен. Многочислен и беден. Потому княгиня с переменным успехом покровительствовала разным родственникам. Главным достоинством недалекой Авроры, чья глупость давно стала поводом для насмешек, были ее старшие сыновья, близнецы Витор и Мойша. Первенцы наследовали самый сильный дар, и родить двойню было феноменальной удачей, ведь сильный дар наследовали сразу двое детей. Близнецам предстояло быть на побегушках у княгини до конца дней, и им, наверное, можно было посочувствовать, если бы не глубокое призрение, которое Росалина испытывала к семнадцатилетним парням. За глаза они называли княгиню старой каргой и проходились по ней крепким словом, не стесняясь в выражениях, а в лицо лебезили, поддакивали и сыпали комплиментами, науськанные Авророй. И хотя в их семье двуличие и умение играть свою роль считалось, скорее, полезным навыком, чем пороком, лебезить перед княгиней ради денег, казалось ужасно жалким.

Весь ужин близнецы не сводили с Роси насмешливого взгляда, в то время как Эстер старалась поддерживать подобие светской беседы, а отец рассеянно пил воду, не притронувшись к еде, и, кажется, мыслями был где-то далеко отсюда. Илан вежливо отвечал на вопросы княгини об учебе и обстановке в академии, а Ангелика сидела, пытаясь слиться с обивкой стула и резала жаркое на очень маленькие кусочки, видимо, чтобы просто чем-то себя занять.

В столовой царила атмосфера затишья перед бурей. Предвкушение скандала витало в воздухе и Роси только и ждала когда рванет. С учебы в академии, разговор перетек на свежие сплетни и княгиню наконец прорвало.

— В наше время удручающе мало достойных людей. Куда ни посмотри, везде подлецы, мерзавцы и глупые дуры, не знающие ни чести, ни долга, — на этих словах колючий взгляд бабки остановился на Роси. Ее глаза сузились. — Некоторым девицам невдомек, что честь рода не игрушка. И что чувства, как бы они их не романтизировали, — это слабость, которой пользуются враги.

За столом воцарилась тишина. Кто-то из близнецов еле слышно хихикнул, глядя на Роси, как на клоуна, который должен смеяться и плакать всем на потеху.

— Вы совершенно правы, — поддакнула Аврора, — то, что в каждой новости эти возмутительные сплетни о такой благородной фамилии, как ваша, просто немыслимо. Как можно было допустить подобное?

Росалина со скрипом отодвинула вилку и медленно подняла взгляд, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не нахамить и не сказать всё, что она думает, если не бабке, то хотя бы Авроре.

— Когда люди тебе завидуют, они всегда найдут повод распустить про тебя грязные слухи, — сдержанно сказала она, мягко улыбаясь Авроре. — Если о вас не ходит сплетен, значит, вы попросту никому не интересны, потому что ничего собой не представляете.

Аврора покраснела и опустила голову, а княгиня тем временем выдавила сжав челюсть:

— То есть, по-твоему, каждая распутная девка, оказывающаяся в центре скандала, является выдающейся личностью? Вот они — суждения маргиналов без чести и совести. Я всегда знала, что решение отправить тебя в академию было ошибкой. Но даже подумать не могла, что ты посмеешь закрутить роман с нашим врагом. Порочная связь с одним из Рошен не только недостойна, но и опасна. Войны начинаются с таких «романов».

Росалина заалела, и княгиня наверняка подумала, что смутила внучку, но покраснела княжна от ярости. Раньше бабка редко переходила грань завуалированно изысканных оскорблений. Но теперь говорила прямо, хотя отвечать так же прямо Роси не могла. Одно дело дерзить Фатику в ответ на его жалкие насмешки. Совсем другое — перечить старой княгине. Отец всегда говорил, что с его матерью нельзя враждовать в открытую.

— Княгиня, вы слишком большое значение придаете невинной влюбленности. Все мы по молодости делали глупости, — прощебетала Эстер, пытаясь разрядить обстановку. При Аделаиде мачеха всегда отыгрывала светскую леди, в меру сообразительную, чтобы не делать что-то порочащее род, но не слишком умную, чтобы составить конкуренцию старой княгине.

— Да, и у некоторых они имеют роковые последствия, — старуха гневно сверкнула глазами в сторону отца, намекая, что Роси и есть последствие его взбалмошной молодости.

Сердце Роси пропустило удар. Княгиня на самом деле считала собственную внучку последствием ужасной ошибки.

Отец отставил стакан.

— Довольно, — холодно и веско сказал он. — Росалина моя дочь. Мне и наказывать ее.

Княгиня хрипло усмехнулась.

— Но мы все знаем, что ты никогда ее не накажешь. Ты избаловал ее, поэтому она позорит теперь нашу семью, — голос княгини повысился.

Росалину трясло от того, что они говорят так, будто ее здесь нет. Трясло от жадных взглядов близнецов, чьи глаза азартно блестели, от обиженно поджатых губ тетки Авроры, от лицемерного сочувствия на лицах Илана и Ангелики. Оттого что она была полностью беспомощной перед ненавистью собственной бабки. Она не могла ни встать и выйти из-за стола хлопнув дверью, ни ответить бабке, что ее личная жизнь княгини не касается, она ничего ей не должна. И ничего не должна этому проклятому роду.

А самым отвратительным было, что она так и знала. Знала, что именно так всё и будет, стоит Аделаиде узнать правду.

— Я. Сказал. Хватит, — отчеканил отец. — Такому достойному роду, как наш, не стоит превращать семейный ужин в балаган и опускаться до оскорблений.

Единственный аргумент, который понимала бабка, — это то, что положено или не положено делать княжескому роду.

— Не драматизируй, Ролан, — княгиня скривила губы в том, что, по ее мнению, было улыбкой, а на деле являлось зловещей болезненной гримасой. — Я вовсе не стремилась оскорбить Росалину. Наставлять наших детей и внуков — наш долг. Я не сказала ни единого грубого слова в ее адрес.

— Разумеется, мы все понимаем, что вы не имели в виду ничего плохого, — невозмутимо ответил отец.

Княжна не ожидала, что бабка так запросто отступится, но она тут же сменила тему:

— Эстер, милая, как там твои художники? Есть новый перспективный мастер?

Росалина едва не поперхнулась. Конечно, до извинений княгиня бы никогда не снизошла, но то, что она отступила, сейчас вызывало недоумение и тревогу. Никогда прежде Аделаида не сдавалась так быстро.

Но на этот раз она в самом деле оставила Росалину в покое и продолжила вести светскую болтовню с Авророй и Эстер. Роси тревожно переводила взгляд с одного лица на другое, до конца не веря, что это всё. Она и сама понимала, что роман с Эмилем Рошен был чудовищно вызывающим и гнев бабки объясним. Ей плевать на чувства княжны, ее волнуют только политика и интриги.

Но ужин вполне спокойно подошел к концу. Илан с близнецами обсуждали академию и их подготовку к поступлению, Роси даже перемолвилась несколькими репликами с Ангеликой и рассказала о работе над галереей. Княжна с удивлением подумала, что, оказывается, они все могут мирно вести беседы ни о чем, несмотря на то что в столовой собрались люди, которые терпеть друг друга не могут. Девушка должна была заподозрить какой-то подвох. И беда не заставила себя ждать. Они уже уходили, когда княгиня Аделаида обронила вскользь.

— Ах да, Ролан. Совсем забыла упомянуть. Я подыскала подходящую партию для Росалины. Фатиест Ольховский составит княжне прекрасную партию. Его семья лояльна нам и будет нам полезна.

Воцарилась тишина. Роси затошнило.

— Что? — удивленно спросил Илан и вопросительно посмотрел сначала на отца и потом на Эстер. — Прошу прощения, княгиня… Я знаю Фатиеста. Он нехороший человек. Зачем так торопиться? Мы могли бы найти для княжны более достойного жениха.

— Не вмешивайся, Илан. Для достойных женихов нужно быть достойной невестой, — княгиня неодобрительно спосмотрела на Илана. Надо же, обычно ему всё с рук сходило, любимый внук, которому всё можно. — Достойные невесты уже давно при муже и детях. Пора и Роси подумать и будущем и о том, как принести нам всем пользу. Чем ублажать в постели наших врагов, пусть лучше станет женой нашего союзника и матерью. Хотя воспитание одаренных детей лучше доверить более ответственным людям.

Росалина приросла к полу не в состоянии вымолвить ни слова.

Она всерьез собирается выдать ее замуж?! За гребанного Фатика? За мерзкого похотливого придурка, который бьет женщин?

— Не делай такое обиженное лицо, — Аделаида смерила девушку строгим взглядом. — Я не чудовище. Я не выдаю тебя за старика, похоронившего несколько жен. Фатиест молод и красив. У Ольховских есть деньги, они не уступают нам по статусу.

Роси не верила своим ушам. Договорные браки среди аристократов были не редкостью, а традицией, даже брак отца с Эстер был договорным, но Роси никогда не думала, что ее выдадут замуж насильно. Отец ни за что не позволит. Он заступится за нее.

— Как скажете, — холодно ответил князь, и всё внутри Роси оборвалось. — Пусть кто-то из Ольховских придет ко мне обсудить детали.

Весь путь до дома Росалина молчала и изо всех сил сдерживала слезы. Отец от княгини сразу отправился в ведомство по делам. Эстер смотрела на нее встревоженно, Ангелика — обреченно, и в ее взгляде читалось: «Я же говорила». Илан был хмурым и раздражал одним своим присутствием.

Оказавшись в своей комнате, Роси несколько часов рыдала, не в силах успокоиться.

Как отец мог так с ней поступить?! Он ведь обещал! Обещал, что не станет ее заставлять! Отказал Эмилю, потому что у них любовь неправильная, а сам намерен выдать ее замуж человека, от общения с которым ее попросту воротит.

Самым ужасным было то, что теперь Роси вообще не представляла, что делать. О да, теперь она готова была сбежать. Хоть с Эмилем в никуда, хоть к Рошен. Но теперь не было Эмиля. И бежать было некуда. Она не могла уйти одна неизвестно куда и потерять всю свою жизнь. Всё, что у нее было. Мечты, планы. Всё.

Когда отец поздним вечером написал, что ждет ее в кабинете, чтобы поговорить, девушку пробрала дрожь.

Пока она шла туда, колени у нее дрожали и она отчаянно старалась не разреветься. Снова. А может, нужно разреветься? Отец ее любит, может, удастся его разжалобить.

Она не могла представить себе, что он ей скажет, и не могла представить, что она сделает, если он не примет ее сторону. Она никогда не могла даже вообразить его своим врагом. Кого угодно, только не его. Мысль, что он может сделать что-то ей во вред, была опустошающей, будто почва уходит из-под ног.

Девушка зашла в кабинет, в оглушающей тишине щелчок захлопывающейся двери заставил ее внутренне съежиться.

— Проходи, — ровно сказал отец подняв на нее спокойный задумчивый взгляд. — Садись, я сделал чай.

Он сидел не за столом, как обычно, а в кресле за журнальным столиком, и это удивило Роси. Еще сильнее ее удивил чайник, стоявший на столе. Пряный фруктовый аромат почти перебивал запах аяна. Мама любила готовить такой чай. Княжна никогда не пила его, с тех пор как ее не стало, и уже забыла, какой он на вкус. Роси даже не знала, что папа тоже знает, как его заваривать. Это озадачивало.

— Я не хочу, — хрипло сказала Росалина.

Он поморщился.

— Сядь и выпей чай, — непререкаемым тоном повторил он. — Разговор будет непростой, причем больше для меня, чем для тебя, и то, что ты будешь сидеть напротив меня с лицом покойницы, не упрощает задачу.

Роси отодвинула кресло, присела на край и отпила из протянутой отцом чашки. Чай был пряным, с перцем, бадьяном и еще какими-то специями. Почти такой же как в детстве, но всё же другой. Очень близко, но не то. Что мама добавляла туда? Отец отпил из своей чашки, сцепил руки в замок и посмотрел на Роси. Девушку удивило, что взгляд его был мягким, а не строгим. Отец был худым, резкие скулы, тонкий острый нос и хищные светло-голубые глаза обычно производили жесткое впечатление, но Роси всегда помнила, каким теплым мог быть этот взгляд и какая широкая улыбка с ямочками на щеках освещала всё его лицо. После смерти мамы она ни разу не видела, чтобы он улыбался так.

— Как я уже сказал, это трудный разговор, так что я рассчитываю на твое снисхождение.

Роси молчала, вопросительно глядя на отца.

— Когда мы жили вместе с Эльсой за городом, ты была еще ребенком и многого не понимала, — ровно начал он. — Потом она умерла, и, когда ты подросла, это уже не имело никакого значения. Я никогда не говорил с тобой об этом, а ты не спрашивала…

От растерянности Росалина даже забыла о напряжении, которое чувствовала, входя сюда. Она совсем не понимала, куда клонит отец.

— О чем? — не выдержала она.

— Почему я был женат на одной женщине, а жил с другой.

Девушка смутилась.

В детстве она не понимала, почему Илан живет не вместе с ними и как такое возможно, что отец у них общий, а мама ему не мама, но не особенно задумывалась об этом. Когда мама умерла, Роси впервые увидела Эстер. В тот момент она поняла, что у Илана есть мама. А у отца есть жена. Только она лишилась всего.

Тем не менее, страдание отца сблизило их. Он не был прежним. Но Илана она возненавидела, когда поняла, что в момент смерти ее мамы, он получил всё о чем мечтал. Полноценную семью. Так или иначе, только повзрослев, она осознала, насколько ненормальной была их семья. Говорить об этом с отцом она не рискнула, но, разумеется, у нее были свои версии о том, что же произошло. Она знала, что князь любил ее маму, но решила, что они просто встретились уже после фиктивного брака с Эстер. У многих демиургов были любовницы, поскольку браки были договорными. Об этом было не принято говорить, но все об этом знали. Незаконные дети таких союзов не наследовали дар, поэтому это никого не волновало. Ей было неприятно думать об этом, она чувствовала укол обиды за маму, в любом случае Эстер всегда была женой, а Эльса всего лишь любовницей. Но отец был прав. Мама умерла. Что толку теперь рассуждать об этом?

— Я думала, ты встретил маму уже после фиктивного брака с Эстер. Разве не так?

— Не совсем, — он покачал головой. — Я не был женат, когда встретил Эльсу. Мы полюбили друг друга и хотели пожениться. Я хотел отказаться от наследия рода и жить сам по себе.

Росалина почувствовала злость. Как он мог жениться на Эстер, если уже был связан чувством с мамой? И этот человек говорит ей высокопарные речи о любви?

— Почему ты так не сделал?

— Мне не позволили. Родители угрожали, что убьют ее, если я откажусь от наследия Тсаровских. Женись на ровне, роди наследника, а потом живи, с кем хочешь — это были их условия. Я не мог просить о таком Эльсу и попытался отпустить ее. Но сколько бы раз мы ни расставались, каждый раз возвращались к тому, с чего начали. Родители же тем временем озаботились поиском невесты для меня. Мой брак, независимо от того остались бы мы вместе или нет, был вопросом решенным.

— Они выбрали для тебя Эстер?

— Нет. Эстер сама нашла меня. У нее были схожие проблемы, и, когда до нее дошел слух о моих, она предложила мне сделку. Брак без каких-либо обязательств. Каждый волен делать, что пожелает, жить, где захочет и с кем захочет. Нам всего лишь нужен был наследник, после которого мы могли быть предоставлены сами себе. В конечном счете это решение мы приняли втроем. Эстер, Эльса и я. Илан освободил всех нас, и после его рождения мы смогли жить так, как пожелаем.

— Зачем ты рассказываешь мне всё это? — не выдержала Роси. Невольно она подумала: знал ли Илан, насколько он был желанным ребенком?

— Твое рождение всё изменило. До этого никто не знал, что Эльса — незаконный ребенок одного из демиургов. У нее была только тень дара, и она никому не говорила о своих видениях. Даже мне. Но, когда у тебя обнаружился дар, я всё понял. И моя мать всё поняла, когда каким-то образом узнала о тебе. Закон жесток к тем, кто покрывает незаконных детей. И ты, и Эльса — в ее глазах вы обе были угрозой для семьи.

Роси смотрела на отца не в силах пошевелиться. Конечно, она знала об этом. Знала, почему все должны думать, что она дочь Эстер. Знала, что у нее не должно было быть дара, и тот факт, что она, второй ребенок, унаследовала более сильный дар, чем старший Илан, был невероятным. Но сейчас, когда отец рассказывал о произошедших событиях вот так, всё выглядело в совершенно другом свете.

— Ты думаешь, что княгиня Аделаида виновата в смерти мамы? Но она же… — у Роси так и не повернулся язык сказать: «Но ведь мама покончила с собой». Каждый раз, когда она произносила это даже мысленно, ей казалось, будто ей заливают кислоту в и без того не зажившую рану. Роси так долго ненавидела ее за то, что она поступила так с ней. С ними.

— Я знал Эльсу, — тихо сказал отец. — Может, не так хорошо, как мне хотелось, но лучше, чем кто бы то ни было. Она бы не покончила с собой просто так. От грусти или депрессии. У нее не было проблем с психикой. Я уверен, что ей угрожали. Угрожали сделать что-то с тобой.

Из груди Роси вырвался всхлип.

— Я не хотел говорить тебе этого. Не хотел, чтобы ты чувствовала вину. Но мне важно, чтобы ты поняла. У нашей семьи много врагов, но самый жестокий и безжалостный из них находится рядом с нами. И если ты думаешь, будто хоть сколько-нибудь знаешь об этом из-за своей смешной вражды с Иланом, то ты ошибаешься. Илан опекает тебя и иногда перегибает палку. Но он никогда не желал тебе зла. Княгиня не остановится ни перед чем, убьет тебя если потребуется. Понимаешь?

Росалина понимала. Понимала всё. Но от этого чувствовала лишь удушающее отчаяние. Отец боится за нее. Поэтому хочет убедить ее подчиниться.

— Ты хочешь, чтобы я сделала, как она скажет? — бесцветно спросила Роси.

Отец едва заметно улыбнулся.

— Нет. Я поклялся Эльсе, что не позволю своей матери разрушить твою жизнь, как нашу. Но мы не станем с ней спорить открыто, это только усугубит всё. Нам же нужно усыпить ее бдительность. Пусть решит, что ты смирилась, пусть объявляет помолвку. Так или иначе от помолвки до свадьбы пройдет как минимум полгода. За это время мы для начала вынудим саму княгиню ее расторгнуть. А потом начнем плести против нее. И мне нужна будет твоя помощь. Но будь готова к тому, что придется запачкать руки.

Глава 16

Врач, заблаговременно засланный Роланом в дом дяди, поджидал меня дома, когда я полуживой пришел из академии. Точнее, по приходе домой я с удивлением обнаружил его скандалящим с Айлесом. Мой беловолосый опекун, схватив степенного и приземистого доктора за грудки, так что его мыски едва касались пола, допытывался у него, где я и что со мной, а врач отвечал, что в его обязанности входит сохранять полную конфиденциальность. Когда я возник в дверях гостиной, оба уставились на меня в немом шоке. Айлес, до этого цедивший непечатные ругательства сквозь зубы, аккуратно поставил доктора на пол и чопорно произнес:

— Что ж, уважаемый, будьте так любезны, позаботьтесь об этом юноше, — и плюхнулся в кресло, закинув длинные ноги на журнальный столик и уставившись в книгу.

Доктор был возмущен до глубины души и начал было говорить, что он помогает мне «по просьбе благородного князя, а не приказу одичавшего грубияна, в которого вселился незрячий», но, поняв, что Айлес совершенно его не слушает, наконец занялся моей рукой.

К моменту, когда он заштопал мою рану, меня окончательно сморил сон, то ли от анестетика, то ли от общей усталости, и проснулся я уже затемно на диване в гостиной, заботливо укрытый пледом и с подушкой под головой. Доктор уже ушел, видимо посчитав, что моя жизнь в безопасности и мне больше ничего не угрожает. В гостиной стоял полумрак, освещавшийся лишь тусклым светом настольной лампы. Я осмотрелся и наткнулся на пристальный взгляд Айлеса. Тот сидел в том же кресле, на нем по-прежнему были темные джинсы и толстовка, а на коленях всё еще лежала книга, будто всё это время он торчал в этом кресле, не вставая.

— Выглядишь лучше, — заключил он, откинув с лица прядь. В тусклом свете с белыми спутанными волосами, тонкими, как паутина, и с тенями, падающими на его глаза, он казался старцем, а не молодым мужчиной.

— Мне правда лучше, — хрипло ответил я. — Этот доктор неплох, мертвого поднимет.

— Самодовольный ублюдок, — скрипнул зубами Айлес и тут же сменил тему. — Расскажешь, что произошло?

Я зевнул и принял сидячее положение. Рука была перевязана так туго, что онемела, и я поморщился, шевельнув ей.

— Ты же видел новости, — предположил я.

— Там только написано, что неизвестный преступник проник в академию и убил троих охранников. Мне интереснее, что произошло с тобой.

— Ну… у нас с этим человеком произошел… так сказать, конфликт интересов, но мне убийство он предлагал, только как акт милосердия. Когда понял, что у меня ничего нет, а я отказался от его великодушного предложения добровольно отправиться на тот свет, хотел взять живым.

Спросонья ощущение реальности происходящего еще не вернулось и у меня открылся удивительный поток красноречия. Лицо Айлеса оставалось бесстрастным.

— Как тебе удалось с ним справиться? — допытывался он.

Я думал, могу ли я рассказать ему о тайниках, и решил, что ничего страшного не случится.

— Мы были внутри органа, и там было довольно тесно. А он не хотел меня убивать, только ранить, ну и… я просто врезал ему по яйцам и наделал шума с помощью органа, дальше им уже охрана занялась.

— Как подло. — Это была ирония, но в голосе Айлеса не было и тени веселья. — То есть он всё еще на свободе?

Я пожал плечами.

— Об этом ты должен знать больше моего, с тех пор как мы мило попрощались, у меня не было никакой возможности выяснить, что с ним случилось потом.

Мужчина красноречиво выругался.

— Айлес… слушай, — я замялся, неуверенный, что сейчас удачное время вести такие беседы. Он поднял на меня вопросительный взгляд. — Научи меня драться.

Мужчина вскинул брови и смерил меня испытующим взглядом, под которым я почувствовал себя как под рентгеном. Будто он теперь увидит, из чего я состою с точностью до позвонка. Что собой представляет мой хребет.

— Научить тебя драться или убивать? — уточнил он, и я вздрогнул от этого его вопроса.

Я ничего не ответил, и он понимающе хмыкнул.

— Сначала определись, что ты собираешься делать. Обезвредить или убить? Атаковать или защищаться? Если у тебя нет тактики, нечего затевать сражений. Заведомо проиграешь.

Я стиснул плед руками, и по онемевшему предплечью раненной руки побежали волны мурашек.

— Не хочу убивать, — сказал я глухо с какой-то жалкой мольбой в голосе.

Айлес кисло улыбнулся.

— Ну да. Ты же у нас герой. — Прозвучало это на удивление едко и неприятно. Он был как хищник, почуявший кровь, — сразу вгрызся в слабое место. И он очень здорово умел одной, даже не фразой, а интонацией заставить чувствовать себя жалким.

— Я не герой, — ответил я, глядя на него исподлобья. — Хён герой. Он спасает людей. В том, чтобы не отнимать чью-то жизнь, нет ничего героического. Я просто трус, эгоист и еще дурак. Мне плевать, если тот мужик, что пырнул меня, сдохнет. Мне безразлична его жизнь. Я думаю о себе. Боюсь, что если убью, то совсем перестану себя выносить.

— Самокритично, — заключил Айлес кратко.

Я пытался понять что-то по бесстрастному и жесткому выражению на его лице, но, как обычно, ничего не понимал.

— А ты? Убивал? — вырвалось у меня против воли, хотя я уже знал ответ.

— Да, — односложно бросил он, и выражение его белых глаз оставалось совершенно невозмутимым, как равнодушная ледяная пустыня, в которой путники теряются и медленно умирают от холода.

— Чтобы защитить себя? — Зачем я спрашиваю об этом? Почему мне так важно его оправдать?

— Не только, — отвечает он, и в его голосе нет ни тени сожалений или смущения. Будто он говорил о предпочтениях в еде или какие девушки ему нравятся. — Но в основном, чтобы выжить.

— И ты не сожалеешь об этом? — Вопросы срывались с языка короткие и хлесткие, как кровь, толчками выплескивающая из раны. Зачем я спрашиваю? Что я хочу услышать? Что ему жаль? Что он раскаивается? Что он не жестокий монстр, который привязался ко мне и теперь опекал по какой-то одному ему ведомой причине?

— Нет, — Айлес отвечал ровно и твердо, не отводя от меня внимательных и равнодушных глаз. — Окажись я снова перед таким же выбором — убил бы снова. И убью снова, если придется. Того наемника, что тебя пырнул, убил бы не задумываясь.

Мне стало неуютно. В фильмах и книгах люди всегда спокойно относятся к убийствам. Да и в истории тоже. Всегда есть какой-то легендарный воин, который кладет людей пачками, и все вокруг им восхищаются. И он спокойно спит ночами, у него есть любимая жена, он растит детей, смеется над чужими шутками и живет свою лучшую жизнь. В жизни всё ощущается иначе. Мне было трудно выносить мысль, что я сижу рядом с человеком, которой убивал вот этими руками, тонкими белыми пальцами, которые вовсе не выглядели опасными. Трудно не потому, что я его боялся. И не потому, что осуждал. А потому, что как никогда чувствовал пропасть между нами, какое-то фундаментальное отличие. Потому что он знал, каково это быть мной, но я понятия не имел, каково это быть им. Это как с девственностью. Что-то для тебя меняется за этой чертой.

— Тебе это нравится? Убивать? — задал я свой последний вопрос и тут же прикусил язык. Но я не мог не спросить, я бы свихнулся додумывать, что он на самом деле чувствует убивая.

— Нет, — ни тени сомнений. По его лицу впервые с начала этого разговора пробежала тень. — Я это ненавижу.

Потом он неожиданно резко усмехнулся и сощурился — жестко и хищно.

— Видел бы ты свое лицо. Тобой слишком легко манипулировать. С ума сойти, я почти заставил тебя стыдиться нежелания убивать.

— Я не… — начал я, но понял, что он был прав. В самом начале, когда он спросил, хочу ли я научиться убивать, я почти испытывал стыд за то, что не хочу.

— Нежелание убивать совершенно нормально, — сказал Айлес безапелляционно, одной фразой вычеркивая из меня эту нелепую вину. — Это не может быть ни героизмом, ни эгоизмом. Только психопаты испытывают желание убить.

— Но ты… Тогда… — Слова путались. — У тебя не было выбора?

— Выбор всегда есть: убить или быть убитым. И я бы хотел быть уверенным, что если перед тобой будет такой выбор, ты выберешь убить. Но это мой эгоизм. Мое желание навязать тебе свою волю. Мне всё равно, если ты возненавидишь себя или свихнешься. Главное, чтобы выжил. Но я не тот, к чьим советам стоит прислушиваться. Иначе закончишь так же, как я. — Я слушал его, почти не дыша, впитывал каждое слово, хотя не был до конца уверен, что понимаю, о чем он говорит. — Как поступить — это только твоё решение. Не позволяй мне или кому-то еще навязать его тебе. А драться… драться я тебя научу.

***

Ролан на удивление спокойно воспринял новости о том, что вылазка в орган оказалась бессмысленной и там ничего не было. Гораздо больше его волновал человек, едва меня не поймавший. О нем он расспрашивал очень подробно, но рассказать я мог немногое. Князь назначил встречу на следующий день после моего эпического спасения, заключив со слов врача, что я не отправлюсь на тот свет в ближайшее время, а стало быть, и о делах говорить способен. На этот раз мы встретились в оранжерее того же ботанического сада, где до этого встречались с Роси, и меня позабавила мысль: что если они всей семьей используют одни и те же места для тайных встреч? В таком случае странно, что Ролан не узнал раньше о ее романе с Эмилем, рано или поздно должны произойти какие-то накладки.

— У вас есть версии, откуда тот человек мог узнать о том, что я собираюсь проникнуть в орган? — спросил я, когда князь исчерпал свои вопросы. Сколько я ни думал об этом, это казалось невероятным. Это не могло быть совпадением. Этот человек точно не знал мою личность, иначе разговор со мной был бы гораздо короче, выцепить меня хоть бы и из дядиного дома не представлялось проблемой для влиятельных людей.

Ролан, сидевший рядом со мной на лавочке на расстоянии вытянутой руки, задумчиво потер гладко выбритый подбородок. Закатное солнце, пробивавшееся через стеклянную крышу оранжереи, осветило половину его лица, и из-за этого оно казалось разбитым надвое, словно маска.

— Думаю, его заказчики знали о тайнике, но не знали, как в него проникнуть. Поэтому просто следили за тайником на случай, если в него попытается проникнуть кто-то еще. Скорее всего, их гораздо сильнее волновало, чтобы то, что я ищу, никто никогда не нашел, чем получить это самим.

— Дерьмо, — вырвалось у меня, и я заслужил удивленно-насмешливый взгляд князя. — Простите. Каков шанс, что они следят и за другими тайниками?

— Удручающе высокий. Планируя следующую вылазку, придется продумать, что делать, если по твою душу заявятся снова. Полагаю, что снаряжать тебя арсеналом бесполезно. Могу предложить дротики со снотворным.

— Я подумаю, — с сомнением отозвался я. Звучало неплохо, но на деле, учитывая, что боец из меня неважный, более сноровистый человек вполне мог использовать их против меня же. — Вы всё еще считаете, что следующим стоит проникнуть в тайник в атриуме?

Тсаровский поднялся с лавочки и кивнул.

— Проверяя библиотеку, нужно быть уверенным: то, что мы ищем, именно там, — нетерпящим возражения голосом сказал он. — Как поправишься, принимайся за дело, — приказал он и, не прощаясь, направился в сторону выхода.

***

Это видение было очень старым. Сейчас я недоумевал, как мог забыть его, ведь столько раз прежде видел это. Я шел по пустой библиотеке, в которой не было ни единой книги. В огромном пространстве, залитом вечерним светом, куда ни посмотришь — пустые стеллажи. Они были совершенно новыми и девственно свежими. Ни единой царапины или потертости на светлой древесине. Это казалось неправильным, противоествественным и немного жутким, как обглоданный до костей скелет гигантского животного. Я шел между пустыми рядами и отсчитывал про себя: седьмой… десятый… четырнадцатый…

В руках я сжимал три книги. Мне очень хотелось взглянуть, что это за книги, но мои пальцы только ласкали шершавую узорную обложку, искусно обтянутую тканью. Такими книги делали столетия назад, когда они еще писались от руки. Не в силах остановиться, я, как заведенный, шел вперед, отсчитывая стеллаж за стеллажом. Отсчитав восемнадцатый, я замер. Раз… два… три… четыре. Четвертая снизу. Я действовал, не колебаясь, четко и уверенно, зная наперед, что где-то здесь, совсем близко, прячется нечто опасное и бесконечно ценное. Сокровище, веками скрывавшееся в этих стенах, надежно спрятанное от недостойных глаз.

Я открыл глаза и уставился в потолок. Весеннее солнце било в окно моей спальни.

Спустя неделю после моего проникновения в орган, рука уже не болела, только когда я напрягал ее шов саднило и я боялся, что он разойдется. Тем не менее я ходил на работу, пропустив всего один день, чтобы не выглядеть подозрительно. Я медленно поднялся с кровати, собираясь отправиться на очередную смену, и меня, как молотом вдруг ударила мысль: в атриуме ничего нет. То, что ищет князь, спрятано в библиотеке.

Это казалось настолько очевидным, что я поражался, почему не понял этого раньше. Меня посещали видения о библиотеке за годы до приезда в Алитсбург. Тогда я, конечно, не знал, что это старое крыло библиотеки в академии, сгоревшее столетия назад. Именно там хранились все книги о демиургах, даре и…Зрячих. Их роль в истории, в устройстве Виррии, о природе их дара и способе его обретения. Практически все историки сходились на том, что пожар не был случайным. Кто-то намеренно уничтожил знание после смерти последнего Зрячего. Отец иногда с горечью упоминал об этом, но я прежде и не представлял, что мои предки могли иметь к этому отношение. Это крыло библиотеки спустя века так и осталось пустующим, то ли как памятник утрате, то ли просто с тех пор не было написано столько книг о даре. Либо все исследования, ведующиеся много лет на эту тему тщательно скрывались и больше не хранились в общем доступе.

Но что если я всегда должен был найти то, что там скрыто? Эта идея будоражила сознание и пугала одновременно. Тем не менее ядовитой иглой скользнула другая мысль, куда более неприятная: а что если это ловушка? Что если то знание, что хочет найти Ролан никогда не должно быть найдено. И эти видения подсунуты мне, наоборот, чтобы я попался? Чтобы пошёл по ложному следу и провалился?

Нет, это не имело бы смысла. Зачем тогда все эти видения о Роси? Если бы она не спасла меня тогда, я бы попался гораздо раньше. К тому же, если меня поймают на попытке проникнуть в тайник в библиотеке, глобально ничего не изменится. Для князя будет очевидно: то, что он ищет, в атриуме. Он найдет другого человека, который закончит для него миссию. И в конце концов, я просто чувствовал. Мне нужна именно библиотека. Все эти видения неслучайны. Они ведут меня к чему-то. Что бы это ни было, воля Всеокого или самого Полотна Реальности — оно хочет, чтобы я нашел то, что нужно Ролану. Как бы дико это ни звучало.

Однако… должен ли я пытаться убедить в этом Тсаровского? Я представил себе выражение его лица, когда я объявляю ему, что собираюсь проникнуть в библиотеку, основываясь на предчувствии и видениях. Вряд ли он оценит мой романтизм.

Я должен придумать, как пробраться тайник в библиотеке. И я должен сделать это в тайне от Ролана Тсаровского.

***

Я был так поглощен мыслями о предстоящей операции, что узнал новость о помолвке Росалины совершенно случайно, когда об этом уже гудела вся академия. Услышав, как об этом судачили мои коллеги, я не поверил своим ушам. А когда прозвучало имя жениха княжны, меня затошнило.

Оказывается, помолвку с Фатиестом Ольховским объявили еще неделю назад. Росалина в глазах общественности быстро из роковой обольстительницы перешла в образ жертвенной лани. Поражало, с какой скоростью все забыли ее роман с Эмилем и принялись ей сочувствовать. Теперь всё, о чем перешептывались люди, это «как жаль, что такая талантливая и мнообещающая девушка станет женой Фатиеста, человека посредственного ума и известного своей развращенностью и пренебрежением к слабому полу».

Айлес, поначалу тщательно скрывавший свое беспокойство, в конце концов заключил, что это какая-то ловкая интрига Ролана и свадьба никогда не состоится, и я был склонен с ним согласиться. Окружающие могли сколько угодно строить иллюзии вокруг Роси, но я знал ее с той темной стороны, которую она никогда не показывала другим. Я видел ее насмешливые глаза и гордый взгляд, скрывающийся за внешней покорностью. То, что она так безропотно смирилась со своей помолвкой и спокойно вела светские беседы с женихом на людях, как будто не они несколькими неделями ранее обменивались оскорблениями, говорило о многом. Я не сомневался: она скорее убьет его, чем выйдет за него замуж. Сам того не желая, я взял за привычку проверять новости, каждый день ожидая увидеть, что Фатик найден погибшим в результате несчастного случая. Но пока всё было тихо.

Еще меня озадачивало отсутствие Эмиля. Интересно, как он отнесся к помолвке Роси? Неужели ему плевать? Куда он вообще делся? Что между ними произошло?

Эти вопросы мучили меня, хотя явно были не моим делом. Мое самолюбие задевало, что я поддался этому всеобщему безумию и так же изнывал от любопытства, пытаясь разгадать загадку по имени Росалина. Но поделать ничего не мог. Она злила меня. Но и вызывала во мне сочувствие. Пугала меня, но и восхищала тоже. Один ее взгляд заставлял сердце биться чаще. Одна мысль, на что она способна и на что пойдет, чтобы получить желаемое или убрать с дороги человека, которого презирала, вызывала ужас. Но другая мысль — что она станет женой такого человека, как Ольховский, — отзывалась яростью. Однако это не было неуместной порочной ревностью, которой страдал Фатик. В конце концов я не чувствовал никакой злости по отношению к Эмилю, только когда он стал для нее угрозой и исчез, во мне проклюнулось раздражение. Выходи она замуж за достойного человека, я бы, наверное, вздохнул с облегчением, надеясь, что семейная жизнь будет достаточно занимать мысли Роси, чтобы оставить меня в покое. К тому же, возможно, замужняя и остепенившаяся Росалина растеряет часть своего неукротимого дерзкого очарования.

Что мне и в голову не приходило, так это то, что пока я разрабатывал план проникнзовения в библиотеку и пытался побороть свой вспыхнувший с новой силой интерес к Роси, княжна раздумывала, как бы приспособить меня разгребать ее проблемы.

Начало нашего конца было положено в тот самый день икс, когда я в тайне от Тсаровского собирался проверить еще один тайник, который так или иначе должен был стать для меня последним.

После случая с тем убийцей я заключил, что ради собственной безопасности мне лучше отправиться в этот тайник в рабочие часы академии, ближе к закрытию. Наемнику будет гораздо сложнее проникнуть в академию и преследовать меня, когда внутри есть другие люди, наверняка для него важна приватность. Я решил начать в шесть вечера, за два часа до закрытия. Занятия к этому времени подходили к концу, и в академии оставались только студенты, занимающиеся допоздна, немногочисленные преподаватели и обслуживающий персонал. Моя смена закончилась в 5.30, и после этого вся моя операция была рассчитана с точностью до минуты. В 5.45 я сел на перевернутое ведро в темной кладовке с инвентарем и подключился к сети, по которой работали камеры в академии, с дешевого планшета. Сеть я нашел еще неделю назад — служебный канал для технического персонала. Старый роутер, висящий за распределительным щитом, ловил сигнал до полуподвального двора. Наверное, его не выключали годами. Логин и пароль были традиционно накарябаны на наклейке сзади.

Экран мигнул, и вверху появился значок установленного соединения.

Подключено.

Нужно было действовать быстро: система может заметить активность с неизвестного устройства.

Я зашел в систему управления камерами. Это была самая досадная часть проникновения в библиотеку. Отключение камер и обеспечивало мне инкогнито, и выдавало факт вторжения, так как камеры, приостановившие на время запись, выглядели очень подозрительно. Тем более отследить, что это было сделано с постороннего устройства не представляло проблемы. Я бы мог отключить камеры во всей академии, чтобы никто не понял, что целью вторжения была именно библиотека, но тогда гораздо выше вероятность, что сбой заметят раньше времени и запись камер возобновят раньше, чем я закончу.

Я остановил все камеры в нужном мне крыле и на протяжении всего моего пути от подсобки к библиотеке. Теперь у меня было сорок минут.

Я посмотрел на часы. Нужно успеть пройти по третьему этажу к библиотеке между обходами коллег, работающих в этом крыле.

Пора.

В 6.05 во всем здании вырубило электричество — это я сплел загодя, чтобы облегчить себе жизнь. Я решил действовать наверняка и отключил энергию во всей академии, чтобы, воспользовавшись всеобщей суматохой, проскользнуть в библиотеку незамеченным.

Первый этап моего плана прошел без сучка и задоринки, и я без проблем проник в библиотеку.

Это место было мне хорошо знакомо. Моя работа в академии началась именно здесь. Огромное помпезное помещение, сейчас тонущее в полумраке. За большими панорамными окнами зловеще сгущались сумерки. Высокий белый потолок с огромной люстрой скрывался в тенях. Безупречные ряды миниатюрных столов и стульев из светлого дерева пустовали, а пол под моими ногами, который я столько раз пылесосил, покрывал старый и от того еще более изысканный паркет. В глубине зала теснились величественные ряды огромных книжных шкафов.

Словно в тумане я двинулся вперед, сквозь ряды, этот маршрут я зазубрил наизусть заранее. Не делая ни единого лишнего движения, я нашел три книги, подробно описанные в записях дяди. Значение имело всё: авторы, названия и годы изданий. Схватив с полки последнюю, я с удовлетворением ощутил, как знакомо они ощущаются в руках. Совсем как в том видении. Затем я прошел до конца зала — с этого места библиотека делилась на два яруса — и, взбежав по винтовой лестнице, распахнул двустворчатые двери. Здесь было что-то вроде музея — выставочная часть библиотеки. В этом месте хранились редкие коллекционные издания, вроде книг с инкрустииованными золотом кожаными переплетами или иллюстрациями легендарных мастеров, отрисованных чернилами по тончайшему пергаменту. Ценность этих изданий оценивалась в сотни миллионов виррий.

Доступ сюда был свободный: как правило, здесь сидел только охранник, однако сейчас он, как я и планировал, отлучился проверить щитки. Еще у каждого экземпляра, защищенного стеклом, стояли датчики, реагирующие на движение, вблизи экземпляров. Сейчас они была неактивны из-за отключенного электричества, я видел это по потухшим лампочкам на датчиках.

Я осторожно прошел мимо застекленных стеллажей всё помещение насквозь и распахнул еще одну дверь. Это была она. Сгоревшая когда-то часть библиотеки.

Всё так, как в том видении, только темное помещение тонет в тревожном полумраке, и я уже с трудом разбираю очертания стеллажей.

Сказать, что это было странно и даже жутко, — ничего не сказать. Совершенно дикое чувство, узнавать место, в котором ты никогда не был. Делать что-то, наперед зная, что случится. Я думал, что меня накроет ощущением правильности и неизбежности происходящего. Но меня охватило неуютное и упрямое желание пойти наперекор этому, обмануть судьбу, доказать, что ничего не предопределено. Это я решаю, как поступить.

Я двинулся сквозь ряды, привычно отсчитывая стеллажи и напоминая себе, что это и есть мой выбор. И я здесь вовсе не из-за видений. Пока ты не взял судьбу, судьбы нет. Но я взял. Могла ли птица, подобранная мной в хранилище заклятых вещиц, повлиять на то, что я делал сейчас? Что если я и впрямь опутан чьим-то жестоким плетением и теперь оно бьется внутри назойливым зудом, вынуждает меня, как марионетку, подчиняться чьей-то воле? В любом случае уже поздно переживать об этом.

Наконец я остановился у того самого восемнадцатого стеллажа и отчитал четвертую снизу полку. Аккуратно поставил все три книги на нее и до упора сдвинул вперед. Щелчок. Вес этих трех изданий с точностью до миллиграмма запускал механизм, который открывал тайник.

Панель на стене дрогнула, едва уловимо сместившись внутрь. Затем еще один почти беззвучный шелчок, и один из старых деревянных щитов, казавшийся частью обшивки стены, медленно начал поворачиваться, открывая узкий проход.

Я застыл.

Внутри темнота была иного рода — не естественная, как темная ночь с перегоревшими фонарями, а обволакивающая и ощущающаяся кожей. Как будто за дверью стояло что-то живое и безмолвное, ожидающее, пока я переступлю порог. Меня пробрала дрожь.

Я достал фонарик, глубоко вдохнул и вошел внутрь.

Тайник оказался старой комнатой архивного хранения — некогда служебной, судя по вентиляционным решеткам и проржавевшим креплениям для полок. Пахло пылью, гарью и старой бумагой. На полу кое-где виднелась потемневшая плитка, по краям — обугленные следы старого пожара, доходившие до пояса. Всё вокруг будто застыло во времени. Здесь не было ни звука, ни ветра, ни движения — только невесомое томительное ожидание.

В центре — низкий металлический ящик, крепко прижатый к полу, без замка. На нем легко считывалась печать прошедших лет. Ручка облупилась. Я наклонился.

Когда пальцы коснулись металла, по коже побежали мурашки. Я знал: на этот раз то, что я ищу здесь. Это оно. Всё внутри натянулось, как тугие струны, готовые лопнуть от неверного движения колка.

Я приоткрыл крышку.

Внутри покоилась книга, обернутая в ткань, полураспадающуюся от времени, как саван. Я снял ее аккуратно, будто под ветошью скрывалось живое существо. Книга казалась спящей, как одинокая принцесса в ожидании, когда ее разбудят поцелуем. Меня позабавила эта дурацкая ассоциация. Что ж. Ей достался не принц, а я. И как бы меня ни будоражила мысль прикоснуться к этой книге, целовать ее не тянуло, хотя слегка потряхивало от желания стиснуть ее в объятиях и никому не отдавать. И Ролану тоже. Что он намерен с ней делать, интересно?

Книга была сантиметров пять в толщину и довольно увесистой. Переплет из кожи — старый, как будто выцветший от времени. На обложке не было ни названия, ни имени, только вытеснен одинокий символ, вид которого заставил меня вздрогнуть.

Круг, внутри него геометрическая фигура, похожая на многогранник из нескольких тругольников. Этот символ я видел только в учебниках истории. Это был запретный символ. Символ Зрячего.

Вместе с этим осознанием пришел страх. Я, наверное, должен был догадываться о чем-то таком по тому, как Ролан пекся о секретности, по тому, сколькими смертями была окружена эта тайна и как отчаянно кто-то старался не допустить, чтобы тайное знание было найдено. Что бы ни было в книге, это знание способно перевернуть мир. Или спасти его?

И всё же, я знал, за что сослали отца. Сослали всего лишь за желание убедить совет в необходимости вернуть Зрячего. Его попытки перетянуть членов совета на свою сторону окрестили заговором. Что сделают с тем, кто на самом деле нашел и выкрал книгу о запретное даре? Книгу, которая очевидно уцелела по ужасной ошибке и никогда не должна была быть найдена?

Раньше я сомневался в том, что собираюсь сделать дальше. Но логотип на книге убедил меня в неизбежной необходимости сделать кое-что невероятно рискованное. Как и говорил князь, мое присутствие здесь не удастся скрыть. А значит, мне нужна диверсия. Если из библиотеки ничего не пропадет, те, кто знает о тайнике, сразу поймут, что я был там.

Я сунул книгу в рюкзак и покинул тайник, аккуратно вернув панель на место. Снаружи библиотека всё еще тонула в полумраке. Света еще не было. Это добрый знак. Забрав три книги с полки и так же сунув их в рюкзак, я вернулся в зал-музей с коллекционными изданиями.

Теперь оставался последний штрих.

Я определенно пожалею об этом.

Я подошел к застекленной витрине, за которой подсвеченная догорающим аварийным огнем, покоилась одна из самых дорогих реликвий Академии — инкрустированный золотом том поэзии, созданный вручную в Золотой Эре. Иллюстрации были выполнены редкой тушью, рецепт которой ныне утрачен, края страниц отделаны золотом, а тончайший пергамент, переживший века в неизменном виде, — настоящая историческая ценность. Стоимость этой книги была баснословной.

Я искренне надеялся, что это подделка. В противном случае я не хотел даже представлять, что сказал бы отец, если бы узнал, что я натворил. После этого он бы точно от меня отрекся.

Я достал из кармана отвертку, отступил на шаг, глубоко вдохнул — и ударил со всей силы.

Стекло раскололось с чудовищным грохотом и обрушилось вниз с сухим звоном, взметнув в воздух осколки и пыль.

Я схватил книгу — осторожно, но решительно. Ничего страшного, если кто-то услышит. Это должно быть громко. Это должно быть дерзко. Это должно быть тем, что отвлечет их от истины.

Теперь, главное, успеть сбежать.

Спрятав книгу под курткой, я быстро спустился по лестнице и бесшумно нырнул между стеллажей ближе к окнам и подальше от лестницы, как раз тогда, когда кто-то вышел с другой стороны и побежал по ступенькам наверх. Когда я выходил из пустующей библиотеки, раздался чей-то крик. У меня оставалось минут пять, прежде чем снова включатся камеры. Я нырнул на лестницу, и в этот же момент взвыл сигнал сирены. А следом включился свет.

Дерьмо. Слишком быстро они его починили. И с минуты на минуту обнаружат неработающие камеры, если уже не обнаружили. Ощущая себя самым безжалостным святотатцем в мире, я бросил книгу на лестнице и рванул в ближайшую дверь в служебный отсек для персонала.

Здесь бежать не стал. Шел как можно непринужденнее, стараясь выровнять дыхание. Дошел до лифта. Спустился на цокольный этаж. Сейчас я сдам свой бейдж и выйду из академии. И всё будет кончено.

Стараясь сохранять невозмутимый вид, будто не несу в рюкзаке три спертых из библиотеки книги и что хуже — самое тщательно оберегаемое знание в Виррии, я подошел к пропускному пункту.

— Тирилл? — окликнул меня холодный голос Отилии сзади. Я нехотя обернулся. Женщина выглядела усталой и встревоженной. — Что ты здесь делаешь? Твоя смена закончилась час назад.

Я сконфуженно почесал затылок.

— Да... в туалете прижало, пришлось обход сделать позже, а потом свет вырубило, вот и задержался.

Она хмыкнула.

— Сигнализацию слышал? Из академии велено никого не выпускать. Всех, кто внутри, собирают в холле для дачи показаний. Чрезвычайное происшествие.

А вот это уже плохо. Я скорчил недоуменную физиономию.

— Слышал сирену, но не думал, что всё так серьезно. А что случилось?

— Говорят, ограбление.

Мы двинулись в сторону лифта. Я только забежал в раздевалку бросить там куртку и рюкзак, и мы отправились наверх.

После полумрака обесточенного здания и тусклого освещения служебных коридоров холл показался мне невыносимо ярким. Темное небо, покрытое тучами над стеклянным куполом, зловеще нависало, резко контрастируя своим холодом с безжалостным светом гигантских люстр. В холле кроме охраны собралось человек тридцать: несколько преподавателей, работники администрации, обслуживающий персонал и человек пять студентов, среди которых… пожалуйста, только не это… среди которых и Роси. Я мысленно выругался. Она одна совершенно точно знала, кто во всем виноват. Однако даже не удостоила меня взглядом, вполголоса переговариваясь с другими студентами. От одного звука чуть хрипловатого шепота по позвоночнику побежали мурашки. Именно присутствие Росалины, обожающей лезть не в свои дела и знающей обо мне слишком много, было самым худшим в сложившейся ситуации. Я старался не паниковать раньше времени и выглядеть вмеру взволнованным неожиданным происшествием, но не выдавать свою нервозность. Какое-то время мы все просто стояли в ожидании невесть чего, а потом в холл вошел еще один охранник — молодой и подтянутый мужчина. Он подошел к главному инспектору по безопасности и сказал:

— Это всё. Мы проверили камеры, теперь всё восстановлено. Пароли сменили, — его голос эхом разносился по холлу. — В академии больше никого нет, за исключением охраны на своих постах. И еще… книга найдена. Валялась на лестничной площадке между третьим и вторым этажом.

Инспектор внутренней безопасности кажется облегченно выдохнул.

— Хвала Всеокому. Что докладывает охрана?

— За последние двадцать минут академию никто не покидал. Время кражи установлено: шесть двадцать. Вор должен быть еще здесь.

Инспектор окинул мрачным взглядом столпившихся в холле людей. Вообще-то я не был уверен, насколько законна вся эта процедура. Вполне вероятно, инспектор так сильно волновался за свое место, что безжалостно превышал полномочия. Рассудил, что меньше репутационного ущерба потерпит, если не даст преступнику уйти, чем если будет действовать по протоколу.

В ожидании сотрудников ведомства, прибытие которых не слишком меня обнадеживало, инспектор принялся допрашивать присутствующих, кто где был на момент отключения электричества. Сотрудников администрации и обслуживающий персонал, которые провели всё это время на рабочих местах в компании своих коллег просили встать в одну сторону. Людей, на чей счет были сомнения, — в другую. Наконец очередь дошла до меня. У инспектора был планшет, по которому он проверял соответствие должностей персонала и их личности. Также он мог видеть там расписание, так что я ему сразу не понравился. Было бесполезно пытаться расположить его. Моя улыбка только взбесила бы его.

— Твоя смена закончилась полтора часа назад. Что ты делал в академии? — инспектор, с трудом сдерживающий злость, не разменивался на вежливые «вы». Высокий и плотный он навышался надо мной как разъяренный бык.

— Я задержался по необходимости. Мне… понимаете ли… — я изобразил неловкость и смущенно улыбнулся. — Приспичило. По большому. Отравился просроченной сосиской на обед.

Глаза инспектора сузились.

— Кто-то может это подтвердить?

— Не думаю. Видите ли, мы не работаем в паре.

Он усмехнулся так, будто нашел тысячу виррий. Или, скорее, козла отпущения, которого можно будет обвинить вне зависимости виновен или нет.

— Где вы были, когда отключили свет?

— В уборной, — я врал, заранее зная, что обречен. Я подозрителен. И если меня проверят по камерам, то увидят мою ложь, хотя и не увидят моего преступления.

— Какое счастливое совпадение, правда? Ты не находишь это странным? В академии остается тот, кого не должно в ней быть, камеры отключаются, свет вырубается, а из библиотеки пропадает бесценная книга стоимостью в сотни миллионов виррий? — по мере своей пламенной речи мужчина всё сильнее распалялся, и теперь уже все присутствующие, затаив дыхание, наблюдали за сценой.

В голове всплыли слова Ролана, которые он написал в документах в самом начале, отправляя меня в академию: пока ты не привлекаешь внимания — ты в безопасности, но стоит им заметить тебя, они начнут копать под тебя, и ты удивишься как глубоко.

— Если вы предъявляете мне бездоказательные обвинения, я имею права не отвечать без адвоката, — ответил я холодно, потому что именно так бы ответил человек, не имеющий отношения к преступлению, но подозревающий, что на него хотят его повесить.

— Ты, кусок мусора! — взорвался он. — Нет у тебя никаких прав, ясно тебе?! Отвечай, засранец! Ты…

— Я украла ее, — голос Роси эхом разнесся по академии, и я вздрогнул.

Что. Она. Творит?!

Мы с инспектором единодушно уставились на Росалину. Как, впрочем, и все в холле. В помещении повисла такая всеобъемлющая тишина, какой я никогда не слышал в этом здании.

— Что? — изумленно выпучил глаза инспектор, разом растеряв весь свой опасный гонор.

Конечно. Одно дело шпынять уборщика и совсем другое — докопаться до дочери князя Тсаровского.

— Это сделала я, — повторила Росалина, мягко улыбаясь, как могли только богатые аристократы, которым спускались с рук любые выходки.

Я смотрел на княжну в немом шоке, и она казалась мне в этот момент прекрасной как никогда. Темные волосы были забраны в замысловатую прическу. На ней была алая блуза с широкими рукавами и темная пышная юбка до колен из гладкого атласа. В ушах сверкали серьги с алыми, как капли крови, драгоценными камнями. Она казалась таинственной и мрачной принцессой из злой сказки, в которой все умирают в конце.

— Но… зачем? — кажется, к инспектору вернулся дар речи.

Роси пожала плечами.

— Мне было скучно. К тому же я хотела проверить, удастся ли отключить электричество и камеры, используя дар. Вы же знаете, вероятность исполнения таких плетений пятьдесят на пятьдесят, а если нужно точное время, то и того ниже.

Кто-то изумленно выругался.

Инспектор застыл мраморным изваянием, начисто забыв обо мне. Само собой, стоило Роси оказаться в центре внимания, отвоевать его было невозможно. Каждый взгляд и каждый вздох — восхищенный, удивленный или осуждающий — всё безраздельно принадлежало ей.

Кажется, у инспектора не было ни одного протокола для такого случая, либо был, но мозги подсказывали ему, что не стоит его применять. Он выглядел так, будто его вот-вот хватит удар.

Тишину нарушил шелест приветственных голосов.

— Вечер добрый, князь, — подобострастно прошелестел охранник. — Если, конечно… такой вечер можно назвать добрым.

Я резко обернулся. Ролан Тсаровский, тонкий, облаченный во всё черное, вплыл в холл. Звук его шагов казался особо зловещим в напряженной тишине. Не удостоив меня и взглядом, он подошел к инспектору.

Тот сжался и, кажется, убавил в росте.

— Здравствуйте, князь, — от ужаса его голос поднялся на октаву.

Ролан сдержанно кивнул. Потом перевел безразличный взгляд на меня. Я пытался прочесть ярость в его глазах за то, что я нарушил приказ, но, как обычно, его лицо было нечитаемым. Интересно, как они играют в эту игру с Айлесом? Кто кого? Что за чушь лезет мне в голову? Затем он снова переключился на инспектора.

— Я вас слушаю, — сдержанно проронил князь.

— В шесть часов отключился свет и…

— Я в курсе произошедшего. Подробности с точной хронологией в отчет. Меня интересует, что здесь происходит?

— Я допрашивал…

— Вы не офицер гвардии или тем более ведомства, чтобы кого-то допрашивать, — отрезал Ролан. — У вас нет полномочий допрашивать этих людей или насильно удерживать без предъявления обвинений от уполномоченных органов.

Он говорил ровно и негромко, но руки инспектора нервно дрожали.

— Вы правы, князь, но… — инспектор покрылся потом под ледяным взглядом Ролана. — Мы уже знаем, кто сделал это.

— Неужели? — Тсаровский выгнул бровь. — И как же вы это выяснили?

— Она сама призналась.

Тень удивления скользнула по лицу князя.

— Кто? — не понял он.

— Я, — снова сказала Роси.

И, как и в первый раз, звук ее голоса вызвал во мне дрожь. Зачем она это делает?

А что если… Мог ли Ролан приказать ей поступить так? Быть не может. Он не знал, что я попробую проверить тайник в библиотеки. И Роси не знала. И он никогда не подставил бы свою дочь.

Тсаровский меделенно развернулся и уставился на Роси так, будто только сейчас ее заметил. Теперь на ее лице читался вызов.

— Вот как, — голос князя опасно понизился.

— Я уверен, что это какое-то недоразумение. Само собой никто не посмеет обвинить… в конце концов, ничего не было украдено. Книга не пострадала. По большому счету она просто разбила стекло стеллажа в выставочном зале… просто юношеская… шалость.

Князь слушал инспектора, но сам не сводил испепеляющего взгляда с княжны.

— Вы так считаете? — поинтересовался Ролан.

— Конечно. В конце концов, никто не пострадал…

Ролан двинулся в сторону Росалины и встал напротив нее на расстоянии вытянутой руки, сложив руки за спиной.

Люди вокруг них расступились, и теперь все наблюдали за сценой, как в театре, завороженные, не произнося ни слова и не в силах оторваться. И я тоже не мог. Я не сводил взгляда с лица Роси, отчаянного, дерзкого и прекрасного. Когда я вошел в этот холл, я думал, что она будет той, кто меня погубит. А теперь она была той, кто снова спас меня, и я не понимал зачем.

— А вот я так не думаю. — Голос Ролана вспорол тишину, а затем он размахнулся и залепил Роси звонкую пощечину.

Кто-то вскрикнул от неожиданности, кто-то сдавленно охнул, у меня от удивления и шока выступили слезы на глазах, которые я быстро сморгнул, оцепенев от ужаса. Мне казалось, что это моя щека горит. Я прекрасно помнил, как хреново ощущается пощечина от собственного отца. Как нож в грудь. Но я-то свою заслужил. А Роси приняла мою. И Ролан прекрасно всё понимал. Он точно знал, что произошло. Как он мог ударить ее?

Удар был сильным, по щеке Росалины расползлось красное пятно, а нежная кожа нижней губы лопнула и на ней выступила кровь, кажущаяся ярче и алее рубиновых серег. Княжна слизнула ее кончиком языка.

— Теперь я могу идти? — спросила она, и ее голос звучал более хрипло, чем обычно.

— Свободна, — бросил князь и обернулся на шокированных зрителей. — Уважаемые. Мне бесконечно жаль, что вы стали свидетелями этой безобразной сцены. Я хочу, чтобы вы убедились, что тот, кто посмеет опорочить честь этого места, не останется безнаказанным. Исключений нет ни для кого, даже для моих собственных детей. Можете быть уверены, что в соответствии с уставом академии княжну ждет дисциплинарное взыскание.

Росалина прошла мимо меня в сторону выхода, даже не взглянув в мою сторону, и я изо всех сил сдерживался, чтобы не обернуться ей вслед.

— Но князь… — нерешительно подал голос инспектор. — Думаю, все согласятся, что княжна уже достаточно наказана, так как физические наказания не применяются к студентам с прошлого столетия, а вы… словом…

— Вы правы. Я наказал ее как отец, а не представитель правопорядка. Пусть меру наказания решает попечительский совет.

Глава 17

Я представлял, что когда найду информацию для князя, испытаю облегчение. Но после произошедшего чувствовал усталость, пустоту и почему-то стыд.

Даже не знаю, что со мной сделал бы Ролан после случившегося, если бы я тем же вечером не отправил ему в СМС одно единственное слово: нашел.

Утром следующего дня я должен был передать запечатанный конверт с книгой через посредника. На этот раз Ролан всерьез озаботился конфиденциальностью передачи. Всю ночь я потратил на то, чтобы отсканировать книгу. Совершенно вымотан, со слипающимися глазами, я упорно страницу за страницей делал скан и сохранял в компьютер.

Если Тсаровский узнает об этом, он меня живьем закопает, но я уже не мог отступиться. Кто знает, что он собирается сделать с книгой. Вдруг он решит ее уничтожить? Но даже если нет, я ее больше никогда не увижу. Инстинкт самосохранения подсказывал, что лучше бы так оно и было. Для моего же блага лучше отдать книгу и забыть обо всем, как о страшном сне. Но, видимо, во мне в конце концов проснулись отцовские гены: я просто не мог заставить себя это сделать. Я должен был узнать, ради чего умер дядя, а я рисковал жизнью. Ради чего, сама не зная, во что впутывается, пострадала Роси.

Однако вопреки собственной логике, избавившись от книги, я так и не открыл отсканированные файлы. Дни сменяли друг друга, а я всё находил дела и отговорки, почему не сегодня. Ждал подходящего момента. Чтобы у меня было несколько сводных часов, чтобы Айлеса не было дома — я сразу решил, что ни за что ничего ему не расскажу. Но всё время намеренно находил какие-то дела, откладывая момент, когда открою книгу.

Моя работа в академии должна была продлиться еще пару месяцев, чтобы не вызывать подозрений, но теперь я выполнял ее машинально, волей не волей везде ища взглядом Росалину и злясь на себя за это. Княжна не появлялась в академии несколько дней.

За это время я успел оценить действия Ролана со стратегической точки зрения. Во-первых, в академии предпочли замять это дело, чтобы не выглядеть дураками, которых может обвести вокруг пальца какая-то девчонка. Конечно, слухи ходили, но до прессы дело не дошло. Во-вторых, никакого дисциплинарного взыскания на Роси так и не повесили, решив, что с нее хватит публичной пощечины. Все пришли к выводу, что выходка княжны была отчаянной попыткой скомпрометировать себя, чтобы вынудить Ольховских разорвать помолвку. И, вместо того чтобы осуждать Росалину, ей стали сочувствовать еще сильнее. Пощечина сыграла в этом немалую роль. Когда на следующий день княжна не объявилась в академии, все решили, что наказание Роси на этом не закончилось, и дома Ролан не ограничился пощечиной.

Что и говорить: расчет Тсаровского был гениальным. То, за что меня бы сначала уволили, потом возбудили уголовное дело и, скорее всего, впаяли бы срок, для Росалины грозило всего лишь дисциплинарным взысканием и шумихой в новостях, но в итоге не было и этого. Дерзкое ограбление превратилось в незначительный инцидент и почти личное дело отдельного семейства.

И всё же я знал, что пощечины от отца так просто не забываются. Каждый раз, вспоминая эту сцену, я чувствовал жгучий стыд, и меня охватывало непереносимо мерзкое чувство.

А когда княжна вернулась к учебе, я получил запечатанный конверт, который мне передал один из коллег. Внутри была записка с временем и местом встречи и еще пропуск. Подписи не было, но я и без этого узнал демонстративно изящный курсив, которым писала Роси.

На этот раз княжна выбрала местом встречи Большой виррийский музей изобразительных искусств в выходной день. Оставленный мне пропуск обеспечивал проход даже в нерабочие часы. Я понятия не имел, откуда у Росалины такой.

Прежде я уже бывал в этом месте, заинтересовавшись академической живописью, но пустующим, без тихого шелеста голосов туристов и гидов, рассказывающих о бессмертных шедеврах, оно воспринималось совсем иначе. В залах, которые я пересекал, горел только общий свет, и из-за этого тени на полотнах казались гуще, цвета темнее, а атмосфера таинственнее и мрачнее. Путь от входа до указанного Росалиной зала занял больше времени, чем я планировал, так что я опоздал на пятнадцать минут. Когда я вошел в выставочный зал, посвященный Тирию Солонину — одному из выдающихся мастеров семнадцатого века, Росалина, кажется, окончательно извелась и начала терять терпение.

— Ненавижу тех, кто опаздывает, — бросила она, когда я опустился рядом с ней на широкую скамейку, покрытую алым бархатом. Росалина была одета в темно-серые брюки и светло-голубую блузку, черные кудри контрастировали со светлым фоном. Я подумал, что ей очень идет голубой, подходит к серым глазам, но потом она открыла рот, и мысли улетучились.

— Какое счастье, что я и не пытался завоевать твою симпатию, — парировал я, в глубине души чувствуя облегчение, оттого что она такая колючая. Перед раздраженной Росалиной я не чувствовал такой удушающей вины. — Меня, кстати, бесят люди, которые назначают встречу, не спросив, удобно ли мне. И всё же мы здесь.

Она бросила на меня укоризненный взгляд и фыркнула.

— Готова поспорить, у тебя не было никаких дел и ты опоздал просто потому, что заблудился здесь.

Ну конечно, она думает, я слишком тупой, чтобы интересоваться искусством, а потому никогда здесь не бывал.

— Откуда у тебя эти пропуски? — спросил я, проигнорировав ее выпад.

Росалина улыбнулась, будто радуясь тому, что смогла меня удивить, и равнодушно пожала плечами.

— Я часто помогаю организовывать выставки здесь, и у меня есть пропуски для команды, чтобы они могли готовить залы в нерабочие часы. А что?

Мое лицо удивленно вытянулось. Ладно, стоит признать, я тоже был о ней не лучшего мнения. Думал, она просто избалованная аристократка, пусть одаренная, но ничем реально не занимающаяся.

— Предположил, что украла или подделала, — объяснил я.

Она расхохоталась, и ее хрипловатый смех эхом прокатился по залу, вызвав у меня невольную улыбку.

— По себе судишь? — уколола она. — Это ведь ты у нас спец по кражам.

Я вспомнил, почему мы оказались здесь, и улыбка резко сползла с моего лица. Я неловко отвел глаза от княжны и посмотрел на картину напротив. Это была одна из самых известных картин Солонина — «Зрячий». Огромное полотно два метра в длину и полтора в ширину. Какая ирония, что Росалина привела меня именно сюда.

Она как раз хотела что-то сказать, но я не дал ей заговорить, опередив:

— Нравится эта картина? — спросил непринужденно.

Княжна растерянно взглянула на полотно перед нами.

— Тот, кто скажет про Солонина: «Не нравится», рискует выставить себя дураком, — ответила она нейтрально.

Я поморщился.

— Я не имею в виду манеру письма, композицию, колористику и всё такое. Что ты думаешь о сюжете?

Роси изучала картину, раздумывая, и выглядела в этот момент одновременно более похожей на себя, чем когда-либо, и непохожей вовсе. Так происходит, когда видишь знакомых тебе людей, занятыми любимым делом, — это выглядит естественно и в то же время непривычно.

На полотне был изображен слепой демиург в трансе. Стеклянные глаза, подернутые белесой дымкой, устремлены в пространство. Он одет в традиционные одежды Риции — княжества, с которого началась разрастаться Виррия. Но одежда его максимально невзрачная, будто он и сам уже почти слился с обозреваемым им полотном. Лицо, отрешенное и напряженное одновременно, резко выдающиеся скулы, волосы темные, лишь с небольшой проседью, но он всегда казался мне старым. Изящные пальцы скручены и как-то болезненно сведены, будто в этот самый момент он плетет что-то невероятно сложное. Ноги скрещены, и поза выглядит очень расслабленной, но при этом всё в виде демиурга напрягает. Солонин писал в реалистичной и драматичной манере, с точной передачей анатомии, ткани и текстур, и это завораживало. Можно было часами разглядывать написанные им руки или складки одежд.

— Она тревожная, — ответила наконец княжна. — Но ирония автора интересна. Картина называется «Зрячий». Однако демиург на ней слеп. Окружающие могут пожалеть его, потому что он не может видеть, но на самом деле он видит то, что недоступно никому. В этом его превосходство над другими. И это… порочно и неправильно. Дар, возвышающий над другими, приводит к гордыне, а гордыня приведет его к падению, и весь его напряженный вид намекает об этом — его история закончится трагично. Он мнит себя зрячим, но он слеп, потому что Всеокий отверг проклятый дар. Таким образом, люди думают, что он слеп, но он зряч. Он думает, что зряч, но он слеп. Двойная ирония.

Я не ожидал услышать от Роси такую пламенную тираду. Интересно, что она думает насчет собственного феноменального дара, который не только ставит ее выше обычных людей, но и выше многих других одаренных.

— Так ее трактуют современные искусствоведы? Или это твоя идея? — уточнил я.

Княжна с сомнением посмотрела на меня, будто решая, достоин ли я услышать ответ.

— Читала об этом. Хотя не уверена, что согласна с автором. Никогда не понимала, с чего бы Всеокому проклинать дар, который Он сам и создал. А что, раньше трактовали по-другому?

Я пожал плечами.

— Трудно сказать, сейчас сложно найти независимую информацию. Но если смотреть на исторический контекст и сюжет, то изложенная тобой интерпретация выглядит довольно бредово.

Я думал, она снова взбесится, но Роси лишь заинтересованно склонила голову, искоса изучая меня.

— Хочешь сказать, у тебя есть собственная теория? — кажется, княжна тоже переосмыслила мой образ, и теперь в ее интонации не было надменности, только живой интерес. Мне, в свою очередь, тоже было интересно поговорить о живописи с кем-то, кто ей увлечен. Это ощущалось непривычно и захватывающе. А еще давало возможность отложить неприятный разговор на некоторое время.

— Тирий Солонин, который написал ее, жил лет триста пятьдесят назад, — начал я. — Тогда и в живописи, и в литературе была мода на рицийское искусство и культуру, и так как он был очень образованным человеком и наверняка хорошо знал историю, то, конечно, знал и то, что в Древней Риции демиурги делились на ткущих — направляющих, и Зрячего, как, впрочем, и в Виррии до 1713 года. Так что вряд ли в названии есть какая-то ирония. Скорее, это просто название его ремесла, если так можно выразиться. Я думаю картина вообще о другом.

— Интересно, — протянула девушка, не отводя от меня внимательных серых глаз. — И о чем же она, по-твоему?

Под таким ее взглядом, не насмешливым или раздраженным, а искренне заинтересованным, я почему-то чувствовал себя удивительно беззащитным, поэтому впился взглядом в картину, чтобы скрыть неловкость.

— Скорее всего, этот человек не родился слепым, а ослеп. Многие Зрячие демиурги слепли, достигая где-то сорока лет, из- за того что слишком долго находились в трансе. И, скорее всего, ослеп он недавно. Посмотри, на картине солнце в зените, а это Риция. Это потом северные земли стали центром Виррии, но Риция была южным княжеством. Вокруг есть деревья, но он не идет в тень. Он надеется, что на солнце, при ярком свете, он сможет что-то увидеть, видимо, раньше это получалось. Еще посмотри, какой красивый пейзаж вокруг, а лицо зрячего темное, хотя он и сидит на солнце. Мир вокруг прекрасен или кажется таким, но он больше этого не увидит, всё, что он теперь может видеть, — это ткань реальности с нитями судеб. Он несчастен и одинок. Видишь, на фоне где-то вдалеке надвигаются темные тучи, близится что-то страшное, и только он это знает и может остановить. По какой-то причине у него нет ткущих или ткущего, и он вынужден всё делать один, он смотрит и плетет, и будет это делать, потому что больше некому. Я думаю, что это картина о тяжком бремени дара и о силе духа. И об одиночестве, конечно, тоже. Солонин ведь тоже был демиургом. Об этом мало говорят, потому что у него была только тень дара, но он был графом и крутился в высшем обществе. Возможно, он знал Зрячего лично и своими глазами видел, какая непростая судьба ему выпала. Но, конечно, сейчас никто не осмелится написать такое в учебнике, потому что в этом случае Зрячий предстает человеком — со своими слабостями и страхами, — а не всесильным монстром.

Роси выглядела изумленной то ли от изложенных мной фактов, то ли от того, что я так много знал об этой картине. Какое-то время она задумчиво рассматривала полотно, будто увидела его впервые.

— Откуда ты так хорошо знаешь историю? — спросила она.

— Учитель был хороший, — туманно пояснил я, невольно задумавшись, а откуда Айлес так хорошо знал историю? И что за книги читал мой отец, если знал то, о чем сейчас не пишут в учебниках?

— Повезло, — хмыкнула она. А потом вдруг произнесла рассеянно. — Не знала, что ты интересуешься искусством.

Я искоса взглянул на княжну.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — против моей воли это прозвучало резко.

Она перевела на меня взгляд и вдруг усмехнулась.

— Я знаю больше, чем ты думаешь, Тирилл Алаксин.

Я вздрогнул и уставился на нее. Роси с видимым удовольствием наблюдала, как удивление и досада сменяют друг друга на моем лице.

— Как ты узнала? — тихо спросил я.

— Неважно. И ты очевидно работаешь на моего отца. Я права?

Я промолчал, и она кивнула, будто я подтвердил ее догадку.

— Что ты на самом деле украл из библиотеки? — спросила она.

— Том поэзии Золотой Эры, ты же слышала.

Она раздраженно прищелкнула языком.

— Поразительно, — издевательски протянула она. — Как сообразительность может сочетаться в некоторых с такой непроходимой тупостью. — Да, похоже та моя реплика ее всерьез задела, и она только и ждала случая вернуть ее. — Брось. Мы оба знаем, что если бы ты хотел ее выкрасть, она была бы уже у отца. Что это было?

— Роси, не лезь в это. Это тебя не касается.

— А вот и нет. Теперь это меня касается. Я приняла вину на себя и получила за это пощечину, если ты не забыл.

Это-то я прекрасно помнил.

— Раз ты знаешь, что я работаю на твоего отца, то должна и понимать, почему я ничего тебе не скажу.

Она помолчала, раздумывая то ли над моим аргументом, то ли над тем, как заставить меня сдаться.

— Зачем ты это сделала? — спросил я еле слышно и поразился боли в своем голосе.

Росалина поерзала. Казалось, она не хотела обсуждать эту тему, хотя я был уверен, что она планировала встретиться именно для этого.

— Может, я передумала и хочу с тобой подружиться? — произнесла она наконец.

— С чего вдруг?

— Может, я тоже кое-что видела.

Я уставился на нее. Такая идея мне в голову не приходила. Нет, в самом начале у меня мелькали такие надежды, вот бы всё было проще, вот бы она тоже ждала встречи со мной, но потом я понял, насколько наивно и глупо это было. И тем не менее она откуда-то знала мою фамилию. Вряд ли от отца. Что если…

— Что ты видела?

Она изучала выражение моего лица, на котором очевидно можно было прочитать слишком многое.

— Нас. — От этого короткого слова меня бросило в жар. — В смысле всякое разное. Шутки, прогулки, задушевные разговоры. Чем еще обычно занимаются друзья?

— Подробнее. Перескажи хотя бы одно из них.

Княжна нервно закусила губу.

— Ты видела тот момент, где мы попали под дождь, промокли до нитки и свалились в канал на имперском проспекте, а потом я попал в больницу с воспалением легких, и ты носила мне апельсины, чтобы я скорее поправился? — это была чистейшая импровизация, я придумал на ходу какой-то бред, просто чтобы посмотреть на ее реакцию.

Выражение лица Росалины не изменилось, и это, конечно, делало честь ее самоконтролю, но в глазах на секунду мелькнул испуг.

Она кивнула с самым серьезным видом. Я бы даже мог ей поверить. Еще пару секунд я смотрел в ее широко распахнутые светло-серые глаза, пока и на ее лице не промелькнуло понимание.

— Твою мать. Такого видения не было, да?

— В точку. — Я скривился. — Хватит ломать комедию, Роси. Если ты хочешь что-то взамен за свою помощь, говори как есть, а не притворяйся, что хочешь стать другом. Чего тебе от меня надо?

Она сощурилась.

— Я пыталась быть милой. Но как хочешь. Ты прав, мне нужна будет от тебя ответная услуга.

— Какого рода? — уточнил я.

— Пока не знаю. Но мне понадобятся все твои многочисленные таланты.

Я ожидал чего-то подобного, но мне всё это очень не нравилось.

— Зачем такие сложности? Твой отец итак отдает мне приказы. И я не единственный, кто на него работает.

— Я хочу, чтобы ты был предан лично мне, — сказала она жестко. — Я ничего не знаю о вашей с ним сделке, чем ты ему обязан и как долго это продлится. Я хочу, чтобы даже если срок вашей сделки истечет, ты всё еще остался должен мне.

Теперь прямолинейность Росалины казалась чрезмерно жестокой. Я оценил ее попытку быть милой и заставить меня помогать из дружеских чувств. Впрочем, нет. Нет ничего более жестокого, чем играть чужими чувствами.

— А если я откажусь? — спросил я.

— Не откажешься, — уверенно заявила Роси. — Отец хорошо разбирается в людях. Он ни за что не стал бы с тобой связываться, если бы не был уверен, что ты платишь по счетам.

Меня охватило гадкое чувство. От циничности княжны, оттого что теперь я оказался в должниках одновременно у отца и дочери, и еще неясно, кто из них был хуже, и оттого что, несмотря ни на что, я всё еще чувствовал вину за всё произошедшее. Будто пощечина Росалине была моих рук делом.

— Ладно, — сухо бросил я. — Услуга за услугу. Как решишь, что тебе нужно, дай знать. — Я поднялся со скамьи, собираясь уйти, но потом вдруг спросил. — Скажи… ты знала, что он ударит тебя? Он… тебя бьет?

Я сам не знал, почему спросил об этом. Потому что я хотел разгадать то свое видение, где Роси приходит ко мне, потому что ей больше некуда идти? Потому что, как я ни старался быть равнодушным, мне не было всё равно? Даже если и так, это было бессмысленно. Если Ролан и тиран, который лупит домочадцев почем зря, я ничем не мог помочь Росалине.

Мой вопрос разолил княжну.

— Нет, не знала, — холодно произнесла она. — И нет, не бьёт. Не думай, будто что-то понимаешь об отце. Он всегда учил, что если играешь по-крупному, будь готов идти до конца. Он просто подыграл мне, поддержал мою ставку. Ты дорого мне обошелся, Алаксин. Так что не разочаруй меня.

Пожалуй, мне никогда не понять этих людей.

Я ничего сказал, просто направился в сторону двери, но потом остановился, не дойдя до нее какого-то метра. Из-за двери раздался звук шагов и голоса группы людей.

— Кто-то идет сюда, — прошептал я, бросив взгляд на княжну.

Та вскочила.

— Незрячий! И кому что тут понадобилось в выходной?! Иди за мной. Выйдем с другой стороны.

Она пошла к противоположному выходу, и я двинулся следом за ней. Пройдя еще несколько залов в неуютной тишине, мы оказались в пустом коридоре, покрытом красным ковролином, по обеим сторонам которого стояли мраморные скульптуры.

— Знаешь, как выйти отсюда через восточный выход? — шепотом спросила княжна.

— Разберусь, — буркнул я, намереваясь уйти, но Роси поймала меня за рукав.

— Не в ту сторону. Лучше иди за мной, меньше будет вопросов.

Мы вместе спустились на первый этаж, к счастью, больше никого не встретив, и прошли к восточному выходу с противоположной стороны от того, через который я вошел. Росалина шла уверенно. Чувствовалось, что она на самом деле очень хорошо знала это место.

На улице Роси сказала, прощаясь со мной:

— Я свяжусь с тобой, если будет нужно, но ты никогда не подходи ко мне в академии и…

Она не договорила и только выругалась сквозь зубы. Я недоуменно уставился на нее и, только проследив за её поскучневшим взглядом, заметил роскошную белую машину, подъезжающую к нам. Она остановилась прямо у ступенек, на которых мы стояли. Спустя секунду с переднего сиденья вышел шофер и открыл дверь машины. Из неё вышла красивая блондинка лет сорока и элегантно помахала изящной, унизаной кольцами и браслетами рукой. Светлые, уложенные локоны обрамляли красивое безупречное лицо. Тонкие губы, легкий макияж, аристократичный аккуратный нос и удивительно обаятельная и открытая улыбка. Одета она была в элегантные брюки глубокого синего цвета и молочного цвета блузку из тончайшего шелка.

— Роси, милая, привет. — Женщина хитро сощурилась, переводя цепкий взгляд с меня на княжну. — Не ожидала встретить тебя здесь сегодня.

Княжна взяла себя в руки, теперь ее лицо ничего не выражало, но она казалась ужасно напряженной.

— У меня было одно дело. Это для учебы, — ровно сказала она, неопределенно махнув рукой в сторону музея. — Ты же знаешь, когда здесь многолюдно, мне проходу не дают.

— Вот как. — Еще одна ласковая лукавая улыбка. — Да, иногда чрезмерное внимание осложняет жизнь. Должна признать, я тоже больше люблю этот музей пустым. Познакомишь меня со своим другом? — поинтересовалась она невпопад, украдкой взглянув в мою сторону.

— Он не мой друг, — безразлично отрезала княжна, но я кожей чувствовал, как она нервничает. — Он просто помогал мне кое с чем. И уже уходит.

Я не знал, кем была эта женщина, и узнавать не хотел. Вся эта ситуация была странная, Роси явно напрягало, что блондинка увидела нас, и я не хотел делать хуже для нее. Не хватало, чтобы ее заподозрили в еще одном тайном романе.

— Мне на самом деле уже пора, — подтвердил я.

Блондинка неодобрительно поцокала языком.

— Юноша, не поддавайтесь на провокации этой маленькой интриганки. Уверена, что у вас есть несколько минут. Как вас зовут?

Я быстро взглянул на Роси. Она улыбнулась в ответ на реплику блондинки, не отводя от нее взгляда, однако я готов был поспорить, что она раздражена.

— Меня зовут…

— Это Тирилл, — перебила Росалина. — Он неплохо разбирается в истории и консультировал меня по одной теме.

Блондинка радостно улыбнулась, теперь откровенно разглядывая меня.

— Вот как? Полезное знакоство. В наше время трудно найти человека, который сносно разбирается в истории. Я тоже с удовольствием воспользуюсь вашими услугами, если это возможно. — Женщина оправила светлый локон. — Меня зовут Эстер. Эстер Тсаровская. Росалина моя дочь.

Я изумленно уставился на Росалину, у которой нервно дрогнули губы, а потом снова перевел взгляд на княгиню Тсаровскую. Она выглядела молодо для матери княжны, но видимо деньги позволяют замедлить старение. Что было еще более удивительно, у Росалины не было с ней ни одной общей черты, она явно пошла в отца. Но, что самое важное, — это и была та самая Эстер из видения. Это про нее княжна сказала: «Я не хочу ее больше видеть»… Что могло случиться у нее с собственной матерью?

— Кстати, Эстер, а ты что здесь делаешь? Неужели просто мимо проезжала? — беззаботно спросила княжна, чтобы переключить внимание женщины.

Меня удивило, что Роси обращается к матери по имени, но я пока отложил эту мысль.

Княгиня рассмеялась.

— Здесь выставлялось несколько картин, которые я хочу забрать для моей галереи. Открытие уже через неделю, как ты помнишь. К тому же ты ведь знаешь Дитрина? Он руководит музеем. Хотела пригласить его лично. Кстати говоря, — Эстер снова пристально посмотрела на меня. — Тирилл, вы ведь тоже любите искусство?

Наполовину утверждая, наполовину спрашивая, произнесла она.

— Почему вы так решили?

Княгиня заговорщически улыбнулась.

— О, я всегда узнаю взгляд человека, который умеет ценить красоту. — Она хитро взглянула на Роси и фраза прозвучала двусмысленно. — Я бы хотела пригласить вас на открытие моей Галереи. Оно состоится через неделю. Уверяю, вы увидите там много шедевров, которые вас заинтересуют.

Я опешил. Зачем она приглашает меня? То, что я человек не ее круга было очевидно. Росалина сжала челюсть, явно недовольная таким поворотом, но так ничего и не сказала.

— Не думаю, что мое присутствие на таком мероприятии будет уместно. Я не аристократ, — осторожно попытался отказаться я.

Эстер непринужденно махнула рукой.

— Бросьте. Это мероприятие не для аристократов, а для ценителей прекрасного. Там будет много людей, которые являются деятелями искусства, а не представителями знати. Вы разбираетесь в истории, и я бы хотела задать вам несколько вопросов. И, кто знает, возможно, поведать вам что-то интересное. Поверьте, я смогу вас удивить.

И снова намек княгини показался мне двусмысленным. И еще меня смущало, как безупречно вежливо она обращалась ко мне на вы. Она очень успешно делала то, что не всегда удавалось эмоциональной и импульсивной Роси — очаровывала, как умеют только люди, прекрасно осведомленные о своей красоте и впечатлении, которое производят.

— Эстер, не стоит… — начала Роси.

— Хорошо, я приду, — одновременно сказал я.

Мы переглянулись и в глазах княжны мелькнул гнев.

Наверное, мой настойчивый отказ выглядел бы подозрительным. А может, и не более подозрительным, чем странный интерес ко мне влиятельный княгини. Но новая связь с видением не давала мне покоя. Это было похоже на головоломку, которую я пытался разгадать.

— Что ж, решено, — улыбнулась Эстер. — В таком случае до встречи. Шофер снова услужливо приоткрыл дверь автомобиля перед княгиней и она села обратно.

Машина двинулась вперед, вновь оставив нас вдвоем на ступеньках.

***

Ситуация Росалине очень не нравилась. Она была во вполне дружеских отношениях с мачехой, но всё же не настолько доверительных, чтобы не иметь собственных секретов. Она ничего не рассказывала ей об Эмиле. И о разговоре с отцом и их планах тоже, хотя Эстер наверняка догадывалась о чем-то. И тем более она не хотела, чтобы княгиня знала о Тирилле. Девушка была уверенна, что слишком многие люди, захотят использовать одаренного демиурга, неуязвимого для ведомства, для своих не вполне законных махинаций. И само собой у Эстер тоже были не совсем законные махинации. Она не впутывала в них княжну, но девушка знала, что иногда скандальные новости вокруг той или иной картины, после которой та взлетает в цене стократно, были подстроены и сплетены. Кроме того, княжне был знаком острый и жадный взгляд женщины. Так она замечала в толпе мастера, которым хотела бы заняться. Также девушка знала, что многие художники впоследствии становились ее любовниками. Роси до сих пор до конца не знала, как к этому относиться. С одной стороны, Эстер была целеустремленной женщиной, которая брала от жизни всё и всегда получала желаемое, и это восхищало. И княжну даже радовало, что они с отцом никогда не были настоящими супругами. С другой, когда она думала о том, насколько сильно идеальная картинка их семьи отличается от реальности, и о том, что на самом деле никакой семьи нет и не было, есть только толпа чужаков, живущих под одной крышей, — ей становилось невыносимо грустно.

Незрячий, если Эстер вздумается сделать Тирилла своим любовником, это будет катастрофа.

— Что ты творишь?! — прошипела Росалина, как только машина отъехала.

Парень невозмутимо пожал плечами.

— Было бы подозрительно, если бы я отказался. Люди мечтают получить работу у знати.

— Не смеши. Если бы ты хотел, ты бы как-нибудь выкрутился!

Он спокойно улыбнулся, и княжну в очередной поразило, какими грустными оставались его глаза, даже когда он улыбался. На секунду ее словно иглой пронзило узнавание. Точно такой же взгляд она часто встречала в зеркале.

— Может, я не хотел? — с вызовом сказал он. — Как ты уже поняла, я на самом деле интересуюсь искусством. Кроме того, сделка с твоим отцом не вечная, да и тебе я задолжал всего одну услугу. Почему бы мне не поработать и на княгиню после всего?

«Я хочу, чтобы ты был предан мне одной». Подумала она и сама удивилась этой мысли. Но это было именно тем, чего она хотела. Чтобы он был рыцарем сражающимся за нее. И ставил ее интересы выше прочих. Да, этот образ ему очень идет.

— Ты как дешевая проститутка! — выплюнула девушка.

Он жестко рассмеялся.

— В таком случае ты как двуличный развратник, пользующийся услугами проституток и осуждающий их образ жизни.

Роси открыла рот от изумления и тут же закрыла. Если Эстер сделает его своим любовником — это будет катастрофой. Но как предупредить его насчет Эстер, не выдавая всю подноготную их семьи?

— Слушай, — примирительно начала она, — просто будь осторожен с Эстер, она… может вести свою игру. И ты не захочешь в ней оказаться.

Девушка старалась не думать, что может и захочет. Как хотели многие до него.

— Почему ты называешь свою мать по имени? — спросил он вдруг, чем застал ее врасплох.

— Я… ну… знаешь… мы с ней всегда были как подружки.

— Тогда почему ты ей не доверяешь? — он смотрел так пристально, что Роси стало не по себе.

— Доверяю. Но это другое. Я не хочу, чтобы ты с ней связывался, ясно?

— Ясно, — произнес он холодно, разом закрывшись. — Ясно, что ты не очень-то любишь делиться своими игрушками.

Росалина открыла рот, чтобы возразить, но Тирилл не дал ей заговорить.

— Ты спасла меня. Услуга за услугу. Но заруби себе на носу: я не твоя вещь. Одна услуга и мы в расчете. После этого держись от меня подальше. Я не хочу тебя больше видеть.

***

Единственным достижением этой идиотской встречи с Роси можно было считать то, что я перестал чувствовать какую-либо вину перед ней. Никто не просил ее лезть не в свои дела, она сама сунулась и сама огребла. Она хотела найти способ использовать меня и нашла. Ничего героического в этом не было. Безжалостный расчет, в котором она не жалела даже саму себя. Гори оно всё синим пламенем. Настанет день, когда я навсегда порву любую связь с этой чокнутой семейкой и забуду о них всех, как о ночном кошмаре.

Придя домой, я долго ходил из комнаты в комнату и не мог прийти в себя от беспокойства и злости. В конце концов, чтобы отвлечься, я распечатал на принтере отсканированные мной файлы, уселся в кресло, перекинув ноги через подлокотник и принялся читать.

***

Ролан Тсаровский в очередной раз открыл книгу и перелистнул плотные, пожелтевшие от времени страницы. Когда он впервые открывал ее, рука дрогнула. Десять лет поисков. Несколько смертей. Авел Туманов был не единственным, кто поплатился жизнью, пока князь разыскивал книгу. И вот наконец он держит в руках. Последнюю, быть может, в мире книгу о том, как обрести Зрение. Особо остро щемило сердце при мысли о том, что, если бы не Роси, он, скорее всего, никогда бы ее не получил. Но рука его до сих пор дрожала, когда он вспоминал об этом инциденте. Дочь, очевидно, понятия не имела, чем ей грозило. Если у кого-то мелькнет хотя бы подозрение, что она связана с появлением Зрячего…

Однако еще больший трепет в нем вызвало произошедшее, когда он открыл таинственную книгу.

Во введении в основном писалось о том, как составлялась эта книга. Талмуд неспроста был внушительным. Согласно тому, что там было написано, большая часть этой информации прежде содержалась в десятках разных книг, посвященных искусству Зрения, здесь же собрали самую суть, проанализировав самые распространенные теории и практики. Книга писалась под руководством Зрячего и с его одобрения, соответственно, сведения прошли не только теоретическую, но и практическую экспертизу. Это обнадеживало.

Напрягало другое:

«Проведя ряд исследований, с уверенностью можно утверждать одно, — вещал неизвестный автор, — полотно реальности имеет зачатки разума, некую собственную волю или, вернее сказать, то, что мы привыкли называть инстинктами. Первый и основной из них — инстинкт выживания. Больше всего оно хочет продлиться. Таким образом, в нем заложено стремление к равновесию, развитию и процветанию. Второй, не менее неоспоримый инстинкт — защищать то, что ему принадлежит. Оно легко пожертвует любым живым существом или даже целым видом, если это будет нужно для его выживания, но всеми силами будет защищать Зрячего. В мирное время этот факт не имеет значения, но, если весь мир окажется на грани краха, Зрячий умрет последним. Насчет третьего инстинкта мнения исследователей природы полотна расходятся. Многие считают это конспирологической теорией, а некоторые очевидной истиной: оно карает тех, кто ему навредил. Это может происходить незаметно, потому что оно не спешит. Однако некоторые исследования утверждают, что целые рода спустя время бесследно исчезали, если один демиург становился причиной надрыва либо серьезного катаклизма. История не знает подобных прецедентов, но мы предполагаем, что оно отвергло бы и Зрячего, предавшего его».

Князь довольно долго обдумывал этот текст. Значило ли это, что Айсин Принс — последний Зрячий — чем-то прогневал полотно? Поэтому его убили? Еще больше тревожило другое: из всех княжеских родов, которые участвовали в заговоре против Зрячего, большая часть давно сгинула. Остались только Тсаровские, Рошен, и Алаксины. А точнее, двое из Рошен, двое из Тсаровских. И князь Алаксин с детьми, однако они все тоже были на грани гибели. Ролан сдержал слово и поставил своих людей следить за семьей Тирилла. На них неоднократно покушались, и его агентам пришлось изрядно попотеть, разыскивая кто за всем этим стоит. Кончилось тем, что эти люди притихли и временно залегли на дно, но князь был уверен, что они еще объявятся. Могло ли в самом деле произойти так, что все княжеские рода веками методично выкашивало полотно реальности в наказание за предательство? Мог ли Алисандр знать что-то и попытаться всё исправить, чтобы защитить свою семью? Было бы очень любопытно побеседовать с сосланным князем начистоту.

И что самое важное: если всё обстоит именно так, как ему защитить свою дочь?

Князь перевернул еще пару глав и открыл на разделе, посвященном избранию Зрячего. Он никогда не знал, как именно находили следующего Зрячего. Даром обладал только один из всех, но он не передавался по наследству, как дар демиурга.

Это раздел отвечал на все вопросы. Оказывается, потенциальных зрячих существовало больше, чем можно было подумать. Все кандидаты входили в испытание, иногда их были десятки, но только один из них выходил из него с Даром.

«Обычно кандидатов находит сам Зрячий. Когда его тело слабеет и ему сложнее выдерживать транс, он проводит испытание. Как только новый Зрячий обретает Дар, предыдущий лишается его. Тем не менее есть несколько признаков, по которым узнать кандидата может любой человек. История знает случаи, когда кандидат, не призванный Зрячим, сам приходил на испытания, распознав в себе кандидата и обретал Зрение.

Вот эти признаки:

1. Он обладает даром и его тенью. Исследователи считают, что предрасположенность к Зрению подразумевает дар особо созвучный с ритмами полона. Это проявляется в том, что у них есть обе стороны дара, однако их видения никогда не затрагивают события, участниками которых они не являются, как у направляющих.

2. Пауки следуют за ними, куда бы они ни шли. Этот феномен до конца не исследован, но некоторые полагают, что пауки являются связующими существами между полотном незримым и зримым. Они преследуют кандидатов, так как вибрации их дара притягивают их.

3. Они притягательны для окружающих. Чем сильнее дар, тем ярче это проявляется. Люди находят их завораживающими, хотя сами не всегда могут объяснить, что именно их привлекло. Как запах или особый тип феромонов, воздействующий непосредственно на психику. Эксперты связывают это с особыми вибрациями их дара. Часто люди сами впоследствии не могут объяснить, почему решили помочь такому человеку. Наблюдения показали, что даже люди относящиеся с агрессией и ненавистью к таким людям, подсознательно стремятся их защитить. Исследователи пришли к выводу, что для окружающих это ощущается как рефлекс, неосознанное стремление, которое можно подавить при определенных обстоятельствах.

Практика показала, что важно сочетание всех трех признаков, по отдельности они не имеют решающего значения».

Этот раздел князь перечитал уже раз двадцать.

Всё сходилось. Сомнений быть не могло. Росалина была кандидатом. Первые два пункта не вызывали никаких сомнений. С третьим было сложнее, но всё сходилось к одному: все они пытались защитить Роси. Ее мать, он сам, Илан, Эстер, даже бабка ненавидящая княжну, по большому счету ее защищала. Она избавилась от Эльсы, которая могла стать для нее угрозой, она делала всё возможное, чтобы никто не усомнился в её происхождении, она хотела заставить ее скрывать дар. Все ее действия были чудовищными и бесчеловечными, но всё сходилось. Да и то с какой легкостью Роси сходили с рук все ее выходки…

Как глава департамента внутренних расследований он должен был быть счастлив иметь кандидата прямо у себя под носом. Да к тому же преданного ему. Искать кандидата где-то еще, могло стать еще более опасным предприятием, чем раздобыть книгу. К тому же как заставить его получить запретный дар?

Однако как отец он был в ужасе от идеи, что Росалина станет Зрячей. Это был ужасный риск. Обычно десятки кандидатов входили в транс, чтобы пройти испытание. И они выходили из него, когда кто-то из них обретал Дар. Если никто не справлялся с испытанием, не выходил никто. Согласно книге, прежде такое случалось несколько раз. Испытание заканчивалось летально. Впервые в истории будет единственный кандидат. Возможно, ей никогда не суждено было стать Зрячей. Если она не справится, то умрёт. Однако если она не попытается, что произойдет? Полотно покончит с их родом, покарав их за предательство? Но если предположить, что она справится и обретет дар... Путь Зрячего одинок и труден. Бремя ответственности за судьбу целого мира — не такую жизнь он хотел бы для своей дочери. К тому же полотну будет очень непросто защищать Зрячего в нынешние времена. Аристократия легко переступит через свой рефлекс защиты Зрячего, как с легкостью подставляет собственных отпрысков. Ее жизнь всегда будет в опасности. Вокруг нее будут умирать люди, желающие ее защитить. Илан, Ангелика, они с Эстер, все, кто когда-либо любил ее, вероятнее всего, умрут в этой мясорубке. Ей предстоит латать надрывы, однако пройдут годы, прежде чем она освоит дар. И может ли он подвергать опасности своего сына?

Князь сцепил руки в замок, снова и снова перечитывая одни и те же строки. Не разбив яиц, не приготовить омлет, так говорят? Без омлета можно было бы и обойтись, но на кону стоит не чей-то ужин, а судьба целой страны, а может и целого мира. И разбить придется не пару яиц, а жизни самых дорогих ему людей, которых он всегда хотел защитить.

Он не знал, как принять такое решение. Или, возможно, просто гнал от себя мысль, что это решение принимать не ему.

***

Когда я начал читать введение, меня залихорадило, а когда закончил читать раздел про отбор кандидатов, мое сердце колотилось так, что кружилась голова.

Мог ли я на самом деле быть кандидатом? Неужели видения, из-за которых я презирал себя, были не злой шуткой, а признаком особенного дара? Сомнения вызывал только последний пункт. Я понятия не имел, что обо мне думали другие люди. Какой-то особой симпатии к себе я не замечал. Да, мне удавалось расположить к себе кого-то, если было нужно, но это явно не тянуло на что-то завораживащее, как описывалось в книге. И всё же… Ладно, родители хотели меня защитить, потому что я их ребёнок. Хён... Ну, потому что это Хён. Но Айлес… Я никогда не понимал, почему он захотел мне помочь. Почему он сейчас так сильно хотел меня защитить. Как и Ролан. Когда я пришел просить его помощи, я был просто мальчишка-неуч, от которого было больше проблем, чем пользы. Он спас меня из второго тайника. Да, я был ему нужен, и тем не менее не был настолько незаменимым агентом. Ну и самое главное — Роси. Я точно не вызывал у нее никакой симпатии, и всё равно она дважды спасла мою жизнь. Из своих эгоистичная целей, и всё равно она это сделала.

Идея получить дар меня пугала. Однако Зрение бы точно решило все мои проблемы. Я бы нашел, как освободиться от Ролана и вылечить брата. Как помочь своей семье. Я бы узнал каждую тайну Айлеса. И ответы на все загадки, связанные с Роси. Это была огромная власть, от одной мысли о которой кружилась голова, и чудовищная опасность, которая накрыла бы не только меня, но и всех рядом со мной. И всё же я отчаянно нуждался в этом даре. Я был как погрязший в долгах по гланды оборванец с последней тысячей виррий в кармане, открывший для себя быстрозаймы. Расплата с коллекторами, скорее всего, сведет меня в могилу, но сейчас я отчаянно нуждался в этом шансе всё исправить, даже если в глубине души понимал, что только хуже закопаюсь во всем этом дерьме.

Я не знал, что я должен был сделать. Но я уже знал, что сделаю.

Глава 18

Роси всегда спокойно относилась к своему дню рождения. В аристократическом мире такие праздники имели значение для установления социальных контактов, поэтому это обычно подразумевало масштабный прием для сверстников, состоящий из фуршета под живую музыку, представлений разнообразных артистов или даже целого театра, танцев и прочих культурных развлечений. В целом княжне нравилось всё вышеперечисленное, но на подобных мероприятиях гораздо веселее быть гостем, а не приглашающей стороной. Можно просто наслаждаться мероприятием, а не расшаркиваться со всеми подряд, просто чтобы уважить. А еще потом неделю разбираешь бессмысленные безделушки, и всем надо отписать благодарные сообщения. Лучший день рождения Роси, не считая детских, был в прошлом году. Тогда Эмиль украл ее с собственной вечеринки, пока все были увлечены представлением, и они поехали к алисандрийскому заливу. Гуляли по набережной, слушали музыкантов, ели сендвичи из уличных палаток и смотрели на заходящее солнце. В этом же году девушка заранее ненавидела вынужденный праздник. И всё из-за дурацкой помолвки. По этикету она обязана была пригласить Фатика, а ее и так трясло от одного вида «жениха». Эмиля не было, и день обещал стать настоящей катастрофой. Едва открыв глаза утром, она подумала, что совершенно не хочет проживать свой день рождения. А мысль о том, что придется еще и в академию идти, отзывалась тоской.

Если бы кто-то сказал Роси, что когда-нибудь она возненавидит учебу в академии, она бы ответила этому человеку, что он совсем ее не знает. Это было мечтой со школьных лет. Единственное, что помогало ей смириться со смертью матери и всей ложью, в которую превратилась ее жизнь. Она думала: «Может быть, во всей этой боли был какой-то высший смысл?» Если бы мама была жива, Роси бы всю жизнь скрывала свой дар. Она пережила страшную потерю, но взамен получила возможность сделать что-то большее. Возможно, есть нечто, что она может дать этому миру. Княжна отчаянно цеплялась за эту идею. Без нее у Росалины ничего не было. Всё теряло смысл.

Однако теперь она с ужасом понимала, что очередное утро хочет остаться дома. И дело было не в том, что княжна в последнее время била собственные рекорды и за ее жизнью уже смотрели как за какой-то мелодрамой. И не в том, что, после того как она прикрыла Тирилла, когда Росалина проходила по коридору все благоговейно замолкали, и это действовало на нервы. Она и раньше слыла весьма эксцентричной девушкой, теперь же уровень ее сумасбродства витал на совершенно запредельной высоте. Но это вполне можно было пережить, хотя иногда княжна думала, что за последние месяцы репутация пережила такие потрясения, что вряд ли когда-нибудь что-то ее восстановит. Больше всего портила настроение и лишала желания выходить из дома всё та же проклятая помолвка. Каждый раз при виде парня к горлу подступала тошнота, а ей еще приходилось вежливо общаться с ним на людях и терпеть его отвратительные прикосновения. Он всё время то клал руку ей на талию, то брал ее ладонь своими липкими потными пальцами, то будто бы случайно касался бедра, и княжна с трудом сдерживалась, чтобы не отвесить ему пощечину. Всеокий, если он полезет к ней целоваться, она за себя не ручается. Но пока она ловко избегала ситуаций, когда они оставались наедине, а на людях Фатику хватало ума не бросаться на нее.

Росалина сама не понимала, в какой момент ее жизнь успела превратиться в такой бардак. Кажется, еще недавно она была студенткой с безупречной репутацией и они сидели в мастерской с Эмилем до закрытия, болтая обо всем на свете, а теперь Эмиль неизвестно где, она обручена с мерзким идиотом и спасает таинственного шпиона отца, чтобы заставить его помогать ей. Но им в довершение ко всему начинает интересоваться мачеха, и только Всеокому известно, что ей от него надо. Роси не смогла бы ответить на вопрос, в чем причина охватившего ее собственничества. Возможно, тот факт, что она дважды его спасла заставлял ее чувствовать, что он принадлежит ей. Либо ее просто раздражало, что он ей не очарован, как прочие. Возможно, именно потому, что видел ее настоящую. Почему-то в его присутствии ей совершенно не удавалось держать лицо. Будто он был зеркалом, в котором отражалась вся правда и врать которому всё равно, что врать себе. Ужасно неуютное чувство. Но он притягивал, как притягивает взгляд прореха на безупречной ткани или клякса на прекрасном полотне. Раздражает, но взгляд не оторвать. И ей отчаянно хотелось, чтобы эта тайна принадлежала только ей.

Роси уже полностью оделась в белую шелковую блузу с пышными рукавами и кружевным воротником, тонко расшитую драгоценными камнями, и пышную темно-синюю юбку из нежнейшего атласа, уложила длинные черные локоны, сделала макияж и теперь меланхолично смотрела в зеркало на свою кислую физиономию. Эстер предпочитала пользоваться услугами служанки для создания безупречного визажа, но Роси чувствовала себя глупо и нервно, когда кто-то врывался к ней в комнату с утра и наводил суету. А еще ей не нравилось, когда ее трогали посторонние, поэтому предпочитала собираться сама, если только это не был какой-то особо важный прием или творческий вечер. Она с тоской подумала, что для предстоящего эти вечером праздника без стилиста не обойтись.

В дверь постучали. Два слабых удара, один сильный. Так стучал отец.

— Заходи, — крикнула девушка, натягивая улыбку.

Отец приоткрыл дверь и вошел внутрь, закрыв за собой дверь. Выглядел он совершенно обычно, облаченный в один из своих дорогих черных костюмов, руки сложены за спиной. Князь окинул ее взглядом и улыбнулся краешком губ.

— Учись улыбаться глазами, — сказал он, — опущенные уголки глаз выдают неискренность.

— Я тоже угадываю все твои ненастоящие улыбки, пап, — парировала княжна. — Так что, вероятно, улыбку попросту невозможно подделать для человека, который хоть раз видел ее настоящую.

— Пожалуй, — согласился отец. — Правда, в таком случае мы либо ни разу не видели искренне улыбающуюся Эстер, либо она лучшая актриса этого времени.

Роси хохотнула.

— Я думаю, она просто искренне наслаждается моментом каждый раз, когда дурачит кого-то, поэтому все ее улыбки настоящие.

Отец вскинул брови.

— Как проницательно. Я впечатлен, — он сделал паузу и наконец произнес: — С днем рождения, Роси.

Это была просто обычная фраза, но скупой на эмоции отец произнес ее так тепло и искренне, что в глазах защипало. Да, пожалуй, если бы он начал говорить трогательные поздравления, она бы разрыдалась.

— Спасибо, пап, — девушка отчего-то смутилась.

— У меня для тебя подарок, — продолжил он. — Уверен, тебе понравится.

— Ничто не обрадует меня сильнее, чем новость, что сегодняшний прием отменяется, — невесело пошутила княжна. — Но спасибо.

— Вообще-то так и есть, — отец усмехнулся.

— Что?!

— Террасу, которую мы арендовали, затопило. Не благодари.

— Как затопило?! — Роси не выдержала, и губы расползлись в счастливой улыбке.

— Река вышла из берегов. Такое случается, особенно весной.

— Твоих рук дело? — подозрительно спросила она.

Отец делано нахмурился.

— Я глава департамента внутренних расследований, ты же не думаешь, что я злоупотребил даром, чтобы затопить террасу, на которой должна была проходить вечеринка моей дочери?

— Неужели делегировал?

— Не задавай вопросы, на которые не хочешь знать ответ, — полуназидательно, полушутя произнес он. — Это еще не всё.

Князь протянул девушке прямоугольный увесистый сверток, который, судя по всему, прятал за спиной. Росалина с удивлением взяла его в руки. По форме было похоже на увесистую книгу. Отец часто дарил ей дорогие редкие издания, и ее удивил не подарок, а выражение его глаз, когда она взяла сверток в руки. Она бы не смогла это описать, но сердце сдавило тревогой.

— Спасибо, — пробормотала Роси и хотела было развернуть подарок, но отец остановил ее.

— Открой вечером. Когда у тебя будет время рассмотреть ее как следует, — попросил он.

Княжну удивила эта просьба, но она послушно положила сверток на свою кровать.

— И еще кое-что. — Отец протянул ей продолговатый конверт. — Это от Илана. Он просил меня передать и обещал не мозолить тебе глаза в праздник.

Роси скривилась.

— Мне не нужны подарки от Илана, — проворчала она.

— Поверь, этот тебе понравится, — настаивал князь.

Девушка нехотя взяла конверт.

— Подсмотрел? — укорила она.

— Просто знаю, что внутри. Открой.

Роси с любопытством открыла конверт и достала два билета на концерт. А когда прочитала название группы, то лицо вытянулось.

— Билеты на «Себастьянсов»?! Но они же распались десять лет назад!

«Себастьянс» был легендарным квартетом, состоящим из клавишника, скрипки, виолончели и вокалиста. Они написали огромное количество культовых произведений, которые знала вся Виррия, в том числе саундтреки к фильмам и мультикам, которые Роси любила в детстве. Они смотрели их с Иланом, когда еще проводили время вместе. Когда «Себастьянсы» распались, это было трагедией национального масштаба. Роси всегда было жаль, что она так и не успела увидеть их в реальности.

— Они собрались ради юбилейного тура, — пояснил отец.

— Совпадение? — прищурилась Роси.

— Судьба, — многозначительно ответил он. Потом осторожно продолжил. — Роси… ты уже совсем взрослая. Может быть, настало время помириться с братом?

Девушка простонала.

— Па-а-п, только не говори, что собираешься читать мне нравоучения в мой день рождения!

— Ладно, не буду, — отец тут же отступился от этой темы. — И в кого ты такая упрямая?

— Даже не знаю, — улыбнулась она. — Есть кто на примете?

Это уютное утро подняло настроение княжне, но в академии ей снова стало не по себе. Кто-то постоянно подходил, чтобы поздравить и высказать сочувствие насчет отмененной вечеринки, что весьма утомляло. То и дело курьеры приносили ей букеты и корзины с цветами, которые приходилось оставлять в аудиториях до лучших времен, а лучше бы и навсегда. Бедный Барни свихнется бегать по академии и собирать их. Что за дураки, присылают цветы в академию? Нет чтобы домой отправить. Самым ужасным был огромный букет красных роз от Фатика. В смысле сам букет был обычным, просто гигантская охапка красных роз казалась Росалине пошлым выбором.

Из-за всей этой суеты концентрироваться на учебе было особенно сложно. К предпоследней паре по аналитике, которая была второй по значению дисциплиной, после транса и программирования реальности, княжна не понимала ни слова из того, что вещал преподаватель. Пары шли по два часа, и сегодня каждая тянулась так, будто они оказались в надрыве с аномалией в виде замедленного времени, о которой она как-то читала в новостях.

В довершении ко всему у девушки разболелась голова, и, когда наконец мелодичный звон оповестил об окончании пары, виски беспощадно ломило. Девушка уже решила отпроситься с последней пары, но, как назло, в коридоре на втором этаже ее перехватил Фатик. После того инцедента с книгой он маниакально преследовал ее в академии и был совершенно невыносимым.

— А вот и наша именинница! — губы расплылись в похабной улыбке. — С днем рождения! — он наклонился и поцеловал ее в щеку.

Княжну передернуло.

— Будь поласковей, малышка, — укорил он.

Парень взял за привычку звать ее малышкой, и Росалина мечтала вырвать ему язык всякий раз, когда он это говорил. — Мы ведь почти женаты.

— Уйди с дороги, — холодно произнесла она. — У меня нет времени на эти глупости.

— Куда-то спешишь? — парень перехватил ее за локоть и зло сощурился. — Что украдешь на этот раз?

— Цианид, — прошипела она. — Тут как раз лаборатории неподалеку.

Девушка попробовала вырваться из его хватки, но Фатик держал крепко.

— Не так быстро, — он оставил в покое локоть и с силой стиснул ладонь, так что тонкие пальцы княжны прошила боль. — Не вздумай выкинуть что-то еще. — Фатиест навис над книжной, и голос его угрожающе понизился, а глаза жадно блестели. — У меня к тебе большой счет, и, поверь, я заставлю тебя за всё заплатить.

— Отпусти. Меня. Если не хочешь, чтобы я сплела тебе импотенцию до конца жизни! — сорвалась Роси.

Фатиест не выпустил руку, но хватку немного ослабил.

— Пустые угрозы. Ты на это не способна, — кажется, он больше пытался успокоить этим себя.

— Ты понятия не имеешь, на что я способна, — произнесла она, стараясь скопировать ровные, но веские фразы отца. Выдернула руку и быстрым шагом пошла вперед. К незрячему всё. Плевать, если кто-то решит, что они ссорятся. Все и так знают, как она его ненавидит. И отпрашиваться с занятий она не будет. У нее день рождения, и она на хорошем счету у преподавателей… по крайней мере была до недавнего времени.

Фатик шагнул за ней — и вдруг послышался глухой удар и ругательства сквозь стиснутые зубы.

— Осторожно! — раздался испуганный голос. — Как же вы так… совсем не смотрите…

Роси удивленно обернулась. Фатиест распластался посреди коридора, а рядом топтался Тирилл с пылесосом, бормоча извинения и причитая.

Губы княжны растянулись в самой искренней улыбке. «Алаксин, это твой лучший подарок», — мелькнуло в голове счастливое.

Лицо Фатиеста исказилось от ярости.

— Ах ты сука! — прошипел он то ли ей, то ли Тириллу, поднимаясь на ноги.

Роси еще раз ослепительно улыбнулась и, окрыленная, рванула к центральной лестнице, стараясь не сорваться на бег.

Только оказавшись на улице, она вдохнула полной грудью, на секунду прикрыв глаза. Сердце всё еще колотилось где-то в горле. Всеокий, этот Фатик настоящий маньяк!

— С днем рождения, Роси, — прозвучал до боли знакомый голос, заставив княжну вздрогнуть и резко распахнуть глаза.

Эмиль стоял, прислонившись к колонне слева от входа. Росалина оторопела. Он ждал ее здесь? Вид у него был одновременно грустный, голодный и изумленный.

Девушка стояла не в силах двинуться с места и оторвать от него глаз. Она жадно вглядывалась в его лицо, отмечая, изменилось ли в нем что-то за полтора месяца. Кажется, он немного загорел и похудел. А в остальном те же рыжие кудри, резкие скулы, темные омуты глаз. Он был одет по-простому: в темные брюки и легкий серый свитер. Всеокий, она так злилась на него за весь тот хаос, с которым он ее оставил, а теперь он был здесь, такой привычный и родной, и она разрывалась между обидой, тоской и безумной радостью от того, что он приехал.

Эмиль изучал ее таким же горьким и пристальным взглядам, от которого у Роси по коже бродили волны мурашек. Безумно хотелось прикоснуться к нему и убедиться, что он на самом деле здесь, настоящий, и это не сон. Роси сделала несколько шагов вперед и остановилась в шаге от княжича.

А потом, сама не ожидая от себя подобного, со всей силы залепила ему звонкую оплеуху. Дыхание перехватило от ужаса и облегчения. Определенно это был трудный день для нее.

Княжич изумленно коснулся своей щеки. Потом произнес спокойно и даже покорно.

— Прости. Я это заслужил, знаю. Можешь ударить еще раз, если тебе это нужно.

Роси изучала его лицо, раздумывая, действительно ли именно это ей нужно. А потом приблизилась еще на шаг и поцеловала его, прижавшись мягкими губами. Эмиль сдавленно охнул, притягивая ее к себе. И если раньше ей казалось, что прятаться волнующе, то это не шло ни в какое сравнение с тем, чтобы поцеловать его прямо в дверях академии. Зная, что в любой момент может кто-то выйти и увидеть их. Княжну пьянила эта неслыханная дерзость и отчаянность. Голову слегка повело. Когда они отстранились друг от друга тяжело дыша, Эмиль смотрел на нее так жадно и обреченно, что кружилась голова.

— Мы можем поговорить где-то? — хрипло спросил он.

Роси кивнула.

— Ты за рулем? — подумав, спросила она.

Эмиль обожал сам водить машину. В отличие от Роси, которая любила езду только в качестве пассажира.

Княжич кивнул.

— Тогда можем съездить в одно место, где никто нас не потревожит.

Этот небольшой летний домик за городом был собственностью Эстер, она любила приезжать сюда, чтобы в уединении создавать свои парфюмы. В холодное время делать тут было нечего. В домике была всего одна спальня и кухня, он задумывался для отдыха снаружи, а не внутри. Зато прилегающая к нему территория была потрясающей и включала в себя садик с беседкой и коваными металлическими качелями, маленький искусственный пруд и открытое пространство с ветвистыми деревьями, где женщина иногда проводила творческие вечера или выставки. С началом весны несколько раз в неделю приходил садовник, благоустраивавший территорию и облагораживавший клумбы, а также целая команда, чистившая пруд.

Всю дорогу они ехали молча, думая каждый о своем. А может, каждый обдумывал, что сказать и что делать дальше. Роси то и дело поглядывала на Эмиля украдкой, пытаясь угадать, что творится в его голове, но замечала только грусть в его глазах. А еще, даже сидя на пассажирском сидении, княжна чувствовала жар от того, что он рядом, и это путало мысли.

Когда Эмиль припарковался на подъездной дорожке, они прошли в сад. В разгар весны в нем цвели яблони и черемуха и в воздухе пахло одуряюще сладко и свежо. Они двинулись по вымощенной крупной галькой дорожке между клумб с цветущими нарциссами, гиацинтами и тюльпанами.

— Милое место, — нарушил тишину Эмиль. — Почему мы не были здесь раньше?

— Боялась, что Эстер о нас узнает, — объяснила Роси. — К тому же мы начали встречаться осенью, а в холодное время тут довольно уныло.

Эмиль хмыкнул.

— В столице везде уныло в холодное время, — ответил он, а потом вдруг оборвал себя: — Поверить не могу, мы реально докатились до разговоров о погоде?

Росалина невесело рассмеялась.

— Похоже на то. Ты можешь рассказать о своей поездке. На всякий случай.

— На какой случай?

— На случай, если это последний наш разговор, — пояснила она, и это прозвучало горько.

Эмиль посмотрел на нее пристально, и в его глазах мелькнул страх, который был очень хорошо ей знаком. Такой страх всегда сопровождает людей, однажды переживших потерю близкого человека. Каждый раз, когда чувствуешь, что кто-то важный для тебя может исчезнуть из твоей жизни, ощущение будто почва уходит из-под ног.

— Вообще-то я привез тебе разных подарков, — начал он, стараясь сбросить охватившее их напряжение. — Потом отдам… даже если это последний разговор, — нехотя уточнил княжич. — О моем путешествии… Та страна, в которой я был, очень колоритная. Они делают невероятные украшения из драгоценных камней, глиняную посуду. Орнаменты просто сумасшедшие, и всё очень яркое, совсем не как у нас. И вышивки на тканях потрясающие. Сама увидишь. А еще… у людей кожа смуглее, и есть собственный народный танец, который повсеместно пляшут прямо на улицах. Тебе бы понравилось… Я всё представлял, что бы ты сказала, если бы увидела ту или иную вещь.

Он помолчал, а сердце Росалины сжалось от тоски. Вот было бы здорово, посмотреть мир вместе.

— Я знаю, что ты был в Мидарде, — сказала она зачем-то.

Эмиль удивленно посмотрел на нее.

— Знаешь?

Княжна кивнула.

— Вы правда хотите колонизировать Мидард?

Эмиль вскинул брови и усмехнулся неожиданно жестко.

— Мы? Все хотят колонизировать Мидард. Виррия больше небезопасна. Ты знаешь о надрывах — это не шутки. В народе зреет недовольство. Нас либо уничтожат надрывы, либо их опередит гражданская война.

Лицо девушки удивленно вытянулось. Они с Эмилем никогда не обсуждали политику. Вообще-то обострение ситуации с обычными людьми началось относительно недавно, и у нее просто не было времени подумать об этом, потому что угроза гражданской войны была пока далекой и нереальной, а свадьба с Фатиком вполне насущной проблемой. Но теперь Эмиль говорил об этом как о чем-то неминуемом, и девушку напрягала мысль, что он, скорее всего, прав.

— Кто-то предвидел это? Войну?

Эмиль колебался, но в конце концов ответил.

— Да. У отца есть один человек с сильной тенью. Но он лишь подтвердил подозрения. Это ожидаемо. Не надо обладать тенью или быть феноменальным аналитиком, чтобы предсказать подобное. Мы не сможем этого предотвратить.

Эмиль был прав, этот вывод напрашивался сам собой. Аристократия была в чудовищном меньшинстве. У них был дар, они могли повернуть ситуацию себе на пользу при определенных обстоятельствах или направить события в нужное русло, но едва ли они могли что-то сделать против стихии толпы, если народ решит их линчевать. Без Зрячего они были как слепые котята. Пока Виррия процветала, люди спокойно воспринимали классовое неравенство. Не было голодающих или обделенных медициной, технический и культурный прогресс делал жизнь людей лучше и комфортней. Все дети получали образование и могли жить спокойно и безопасно. Виррия была мирной империей. Но надрывы меняли всё. Еще ни один демиург не пострадал от них, зато среди обычных людей счет шел на сотни. Если они поднимут бунт, аристократия падет. А в сложившихся условиях, когда надрывы и жертвы множатся и для всех очевидно, что виной этому знать (привилегированное меньшинство), и при этом ничего не исправить и не остановить, бунт неизбежен.

Когда аристократы разделяли гвардию обычных людей и Ведомство внутренних расследований, все думали только о том, что ни один одаренный не захочет ковыряться в бытовых преступлениях и неурядицах обычных людей. Номинально они подчинялись Ведомству внутренних расследований, которое возглавлял ее отец, и это создавало иллюзию контроля. Но на практике вооруженная гвардия и армия, которая тоже состояла из простых людей, имели колоссальный численный перевес.

После отказа от Зрячего основными преимуществами аристократов были концентрация финансовых ресурсов и неограниченная возможность плести выгоду для себя. Но перед лицом такой катастрофы, как надрывы, деньги уже ничего не решали.

— И ты думаешь, что побег в Мидард лучший выход? — спросила она.

Эмиль смотрел на нее удивленно и недоверчиво.

— Побег в Мидард — единственный выход. Но сделка, которую надеялся заключить отец, пошла прахом, если тебе интересно. Его опередили. Знаешь кто?

Роси нахмурилась, вопросительно глядя на княжича.

— Вы.

— Что?! — изумилась княжна. — О чем ты говоришь?

— Это были имперские дипломаты. Но ты знаешь, что это значит. И кто на самом деле получит доступ ко всем ресурсам Мидарда.

— Княгиня Аделаида… — Роси шокированно опустила глаза. — Я об этом не знала.

Эмиль махнул рукой.

— Да если бы и знала... Мы оба всегда понимали, что интересы наших семей пересекаются. Но, по правде говоря, я тоже знал далеко не всё. И выбрал не самый неподходящий момент, чтобы поговорить о тебе с отцом. Он как раз получил известие о том, что княгиня его опередила.

Росалина охнула. А Эмиль тем временем продолжал.

— Он хотел, чтобы я поехал в Мидард и попытался что-то исправить, но не сразу посвятил меня в детали. Со сделкой что-то пошло не так, но я не знал, кто нас опередил. Можешь представить, в каком бешенстве был отец, когда я сказал, что хочу жениться на тебе. Это было уже после того, как Ролан отказал мне. Я надеялся, что если мой будет не против, то со временем мне удастся убедить тебя. Но всё вышло хуже некуда. Думаю, это он сообщил обо всем княгине. И всё, что произошло с тобой потом, — моя вина.

Росалина молчала, не зная, что сказать.

— Я был наивным дураком, — прошептал он еле слышно, и в его голосе была боль. — А ты была права. Они никогда не позволили бы нам быть вместе.

— Я была так зла на тебя! — призналась княжна. — И всё равно безумно скучала.

Он остановился и мягко развернул девушку к себе, и от прикосновения его рук, невесомо скользящих по шелковой блузке, сердце княжны готово было выпрыгнул из груди.

— Роси… прости меня, — произнес он очень искренно, заглядывая ей в глаза.

— Ты уже извинялся, — напомнила она резко севшим голосом. — Дважды.

— Но ты так и не сказала, что прощаешь меня.

— Действительно, — пробурчала она.

Слово «прощаю» никак не желало слетать с языка.

— Ты жалеешь, что влюбилась в меня? — тихо спросил он. И его тянущая мучительная тоска отозвалась ноющим чувством в груди.

Княжна прерывисто вздохнула, вдыхая сладкий и свежий весенний воздух. И вдруг поняла, что сожалений нет.

— Жаль одного: я так много беспокоилась, что подумают другие, — ответила девушка. — Так волновалась о своей репутации. А теперь все думают, что мы любовники, хотя ничего и не было. Разве не смешно?

— Это моя вина, — признал он. — Я подвел тебя. Мне не следовало… затевать что-то, если не собирался идти до конца.

Росалина нахмурилась.

Но это вовсе не он всё затеял. Было бы легко переложить всю вину на Эмиля. Он бы не стал спорить. И в первые недели после его отъезда, именно так она и собиралась поступить. Занять позицию жертвы. А потом неожиданно для себя обнаружила, что ей совершенно не идет эта роль. Слишком тесная и жалкая. И если быть честной хотя бы с собой…

— Мы оба знали, на что идем. И я знала, как для тебя важно одобрение отца. Я не должна была ждать, что ты откажешься от своей семьи. Как и ты не мог требовать, что я откажусь от своей. — Княжна закусила губу и отвела взгляд, потому что темный бездонный взгляд Эмиля мешал сосредоточиться. — Я думала, что смогу сбежать с тобой, но на самом деле никогда бы не решилась на это. — Признаться в этом было действительно сложно, но он не должен заблуждаться на ее счет. Это было бы нечестно. — Я люблю свою жизнь, несмотря ни на что. И не могу ее потерять. Я хочу отвоевать ее. Наверное, мы оба просто использовали друг друга, в глубине души зная, что никогда не сможем пойти до конца.

И почему-то, озвучив эти мысли, она почувствовала, что на самом деле прощает Эмиля. И прощает себя. Давая им обоим право быть теми, кто они есть. Они двое из тех, кто не идет ва-банк. И они всегда друг друга стоили.

Какое-то время оба молчали. Никто из них не решался озвучить очевидное и сказать, что теперь всё кончено. Насовсем попрощаться. Роси так и предполагала. Даже осознавая всю правду, они не способны отпустить друг друга.

— Эмиль, — наконец решилась Роси, и сердце ее дрогнуло от того, как его лицо исказилось от боли. Поэтому она сказала совсем не то, что собиралась. — А как ты смотришь на то… если мы и дальше будем друг друга использовать?

Его глаза неверяще расширились.

— Никаких планов?

— И никаких обещаний. Кроме одного: поклянемся, что сохраним тайны друг друга. Не важно, останемся ли мы в конце врагами или друзьями.

— Хорошо, — кивнул он. — Но отец скоро заставит меня жениться. Уже подыскивает мне невесту. — Эмиль скрипнул зубами, а его темные глаза жадно изучали девушку. Понимает ли она, во что ввязывается?

— Я уже помолвлена, — пожала плечами Роси. — Мне плевать. А тебе?

— Мне тоже.

Она улыбнулась, и, кажется, это была вторая искренняя улыбка за невозможно длинный день.

Взгляд княжича что-то искал на ее лице. Тень сомнения или неуверенности. Или признаки того, что она не в себе и не отдает отчет в том, что делает. Потом он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл, в них больше не было вопросов, тоски или сожалений, только твердая решимость.

— Росалина, — спросил он прямо. — А зачем ты пригласила меня сюда?

Княжна шагнула ближе, не отрывая глаз от Эмиля, застыв в сантиметре от его губ.

— Угадай, — прошептала она.

А следом Эмиль рывком притянул княжну к себе, накрыв ее губы жарким и жадным поцелуем.

***

Чувствуя, как его кожа вспыхивает под ее тонкими пальцами и как вся тоска и страх растворяются в почти болезненном наслаждении от его поцелуев, как соскальзывает шелк с плеч, обнажая разгоряченную кожу и его руки умопомрачительно нежно поднимаются по ее бедрам, она думала: «Может, отец и прав. Может, я действительно ничего не знаю о любви. Может, никогда и не узнаю. Может, всё, чего я хочу, — это заполнить пустоту и утолить чудовищную жажду. Что с того? Какая разница, если есть кто-то, кто нуждается в этом так же остро и отчаянно, как и я?»

Она хотела этого. С той минуты, когда увидела его возле академии. И в глубине души понимала, что, несмотря на обиду, всё кончится именно этим. Ее будоражила и пьянила мысль сделать это именно теперь, насмехаясь над всеми, будучи помолвленной с человеком, которого презирала. Только теперь княжна поняла, насколько неизбежным было то, что происходило между ними. Она почти спланировала это. Потому что с того момента, как встретила сегодня Эмиля и поцеловала его, она думать не могла ни о чем другом. В груди щекотало от мысли, какого это будет — наплевать на княгиню и на Ольховских, доказать всем, нет, не то, что она принадлежит Эмилю, а что она принадлежит самой себе. И только ей решать где, с кем и что позволить.

Потом, когда они лежали обнявшись в спальне, залитой теплым светом закатного солнца, обнаженные и окончательно вымотавшиеся, Эмиль пробормотал сонно, уткнувшись ей в шею:

— Я боялся, ты никогда меня не простишь.

Роси мягко перебирала рукой его волосы мягкие и слегка влажные от пота.

— Я тоже, — прошептала она.

— Что ты собираешься делать теперь? — спросил он, приподнявшись на локте. — В смысле мы договорились не строить совместных планов, но что насчет твоих? Ты на самом деле выйдешь замуж?

Княжна поморщилась. Меньше всего ей хотелось обсуждать сейчас эту тему.

— Помолвка — это фарс, — проворочала девушка. — Скоро с этим будет покончено. И мне, возможно, понадобится твоя помощь.

Он еле слышно выдохнул и нежно поправил ее локоны.

— Всё, что захочешь, — прошептал он.

— Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать, — пожурила она.

Эмиль откинулся на подушки и рассмеялся.

— Иногда я думаю, что понял тебя. Но ты не перестаешь меня удивлять. Всё никак не могу понять: почему именно теперь? После всего. Когда нет ни малейшего шанса, что нам позволят пожениться.

Княжна прижалась щекой к его груди, слушая мерное биение его сердца.

— Я боялась сплетен, а они меня опередили. Я чувствовала себя круглой дурой, когда все вокруг судачили о нас. Ради чего спрашивается было сдерживаться. И я подумала: вместо того чтобы опровергать грязные слухи, лучше наверстать и начать им соответствовать. Разве нет? Тогда хотя бы не обидно.

Эмиль присвистнул.

— Наверстывать придется многое. Они думают ты беременна.

— У этой сплетни есть срок годности, — возразила княжна.

— Думаешь? Вот увидишь: через десятки лет будут ходить легенды о наших бастардах.

Роси оживилась.

— Я должна через пару месяцев набрать пару кило и начать носить широкие платья, а потом исчезнуть из светской жизни на некоторое время. Только представь, как вся аристократия будет сходить с ума, разыскивая нашего ребенка, которого нет и в помине.

Она расхохоталась.

— Ты же в курсе что поиском будет заниматься твой отец?

Смех княжны резко оборвался.

— Да, об этом я как-то не подумала. Все решат, что он бастардов и покрывает…

Они еще долго перешучивались, и княжна подумала, что посреди всего этого беспорядка в сумасшедшем, трещащем по швам мире, посреди хаоса собственной жизни, балансирующей на тонкой грани до полного краха, она чувствует себя на самом деле живой. И даже если скоро она лишится всего, возможно, оно того стоит.

***

Домой княжна вернулась уже затемно. Когда она вошла в свою комнату, заставленную цветами, было уже за полночь. Княжна с удивлением обнаружила, что все букеты, которые ей надарили в академии, привезли-таки домой, только букет Фатика отсутствовал, и княжну порадовала такая милая забота их шофера Барни. К этому моменту она совсем забыла о подаренной отцом книге. И вспомнила, только случайно сев на нее, когда рухнула на кровать. Осознав, что это тот самый подарок, Росалина с любопытством повертела в руках сверток и, безжалостно разорвав упаковку, вытащила старую на вид книгу в кожаном переплете. Она провела пальцами по обложке, подавив зевок, но едва распознала символ на обложке, в голове внезапно прояснилось. Девушка резко села на кровати и лихорадочно перелистнула страницу, чтобы взглянуть на содержание, и глаза полезли на лоб. Неужели?! Но как такое возможно? А через секунду, мелькнула другая мысль: это та самая книга, украденная Тириллом. Но не мог же отец потратить столько усилий, только чтобы добыть для нее редкую и запретную книгу. Сонливость слетела с Роси, как будто на нее вылили ведро ледяной воды. Она нетерпеливо открыла введение и жадно впилась взглядом в текст.

***

Утром князь обнаружил Роси, сидящей за столом секретаря. Рабочий день Дилана начинался позже и, пользуясь его отсутствием, Росалина села на его место и теперь бездумно рисовала каракули ручкой на стикере, ожидая его.

— Выглядишь так, будто совсем не спала, — отметил Ролан.

— Я и не спала, — Роси зевнула, а князь пристально вглядывался в лицо дочери, пытаясь прочитать что-то по ее лицу.

— Ты прочитала книгу? — уточнил он.

Росалина устало кивнула.

— Не всю, конечно. Первые несколько глав.

— Хочешь спросить о чем-то? — предположил отец.

Росалина снова кивнула.

— Скажи… ты правда считаешь, что я могу справиться? — она тщательно подбирала слова. — Я просто… если честно, не до конца уверена, что понимаю, как поступить со своей собственной жизнью. Скажи, ты правда готов доверить мне что-то настолько судьбоносное?

Князь изучал лицо дочери. Оно было бледным без макияжа и всё равно прекрасным, совсем как у Эльсы, несмотря на то что под глазами появились едва заметные темные круги после бессонной ночи. Но в нем было и что-то новое. Решимость, которой он прежде не замечал. Не безрассудное упрямство, не взбалмошная самоуверенная дерзость и убежденность в своей правоте, а решимость взрослого человека, способного взвесить все риски и сделать ставку.

— Да, — подтвердил он. — Я правда думаю, ты справишься. И сможешь перевернуть этот мир.

Дочь испытующе смотрела на него, пытаясь уловить фальшь в его словах.

— Скажи… а если бы у тебя были другие кандидаты, ты бы всё равно поставил на меня? Позволил бы мне попробовать, если бы у тебя был выбор?

Князь задумчиво опустил взгляд. Роси, Роси. Ну зачем ты задаешь такие подлые вопросы?

— Нет, — честно признал он.

— Ясно, — Роси бесстрастно поднялась и вышла из-за стола.

— Не потому, что я считаю, будто ты не справишься. А потому, что я бы хотел, чтобы твоя жизнь была не такой трудной. Но я бы поддержал твой выбор, если бы ты приняла такое решение.

Роси выслушала его молча, склонив голову на бок.

— Это не важно, — улыбнулась она устало. — Я бы всё равно попробовала. Даже если бы ты сказал, что в меня не веришь.

Ролан вскинул брови. Его переполняло странное чувство, название которому он не мог подобрать. Это изумление и страх, когда ребёнок, которого ты всегда считал для себя раскрытой книгой, чье нутро, мысли и желания для тебя как на ладони, вдруг удивляет тебя, и ты осознаешь, что, возможно, никогда его и не знал.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Больше некому. Я думаю, если есть шанс всё исправить, я должна попытаться.

Ролан искал на лице дочери тень сомнения, страха или неуверенности, но оно было совершенно спокойным, как ровная водная гладь в штиль.

— Ты уверена, что не хочешь еще подумать над этим? Ты не спала ночью. Не стоит принимать необдуманных решений.

— Да, думаю, стоит поспать. — Роси еще раз зевнула и прикрыла рот ладонью. — Но я не передумаю. Ты же меня знаешь, стоит мне вбить что-то себе в голову, и я уже не отступлюсь пока не получу по лбу всеми граблями, которые встретятся мне на пути.

Губ князя коснулась болезненная улыбка. От мысли, что он может потерять Роси, если она не справится с испытанием, кровь стыла в жилах, но он всеми силами гнал эти мысли.

— В книге сказано, чтобы войти в испытание, нужно подходящее место, — сказала Росалина, когда князь ничего не ответил. — Там, где происходило много роковых событий, где пересекалось множество судеб и путалось множество узлов. Ты уже думал, что это может быть за место?

Ролан кивнул.

— Есть одно на примете.

***

Я никогда не думал, что на самом деле воспользуюсь ключом, который дал мне Тсаровский и отправлюсь в склеп Алаксиных. Но когда прочитал раздел об испытании, где описывалось, какие места подходят, — фамильный склеп был единственным, что пришло мне в голову. На месте кладбища когда-то была лечебница, соответственно, там решался вопрос жизни и смерти для многих людей. Собственно кладбище началось там с захоронений неприкаянных людей, о которых некому было позаботиться: беспризорников, бездомных, умалишенных и прочих юродивых. Тогда лечебница была на отшибе, и так как никто не был готов платить за кладбищенскую землю западным храмам, людей хоронили неподалеку. Потом лечебница сгинула, а кладбище осталось. А когда столицу перенесли в Алитсбург и город разросся, оно вдруг очутилось едва ли не в центре, и тогда западные храмы выкупили место под кладбище для знатных господ, едва те массово стали переезжать в новую столицу.

Я пришел в склеп на закате, спустя несколько дней после того, как впервые взялся за книгу. Для того чтобы войти в испытание, требовался более глубокий транс и рецепт аяна несколько отличался. Так как у меня не было никакой лицензии на покупку аяна — мы с Айлесом всегда делали его сами — мне пришлось попотеть, чтобы раздобыть некоторые ингредиенты.

И вот я стою на старом кладбище перед склепом, окруженным вьющимся плющом и чернеющими деревьями. В сгущающемся сумраке воздух был неподвижен, будто само время задержало дыхание.

Я нервно усмехнулся, подумав, что, если не смогу пройти испытание, то умру в склепе Алаксиных, что несколько упрощает мою похоронную церемонию.

Мои пальцы дрогнули, когда я коснулся тяжелой прохладной ручки. Старый металл был шершавым и чуть влажным.

Со скрипом провернув ключ, я надавил на ручку и толкнул дверь. С недовольным скрежетом та поддалась внутрь.

Склеп встретил меня могильной тишиной и запахом старого камня. Я достал из кармана фонарик, и его свет вырвал из темноты каменные плиты вдоль стен. В них навсегда были впечатаны имена моего рода, которые я не знал. Оливия Алаксина, Дастин Алаксин, Анастасий Алаксин, Мартин Алаксин, Эльмира Алаксина… Они будто порицали меня за забвение, и я почему-то чувствовал свою связь с этим наследием, вопреки всему. Я один из них. Я то, что от них осталось. И я понесу кару за их грехи, как говорилось в книге, если не смогу всё исправить.

В центре располагался алтарь с гладкой поверхностью, усеянной остатками свечей. Свечи обычно ставили в память об умерших в особые дни, но по понятным причинам в этом склепе давно никто не бывал, а мы с семьей никогда не приобщались к этой традиции.

Вид оплывших воском огарков заставил меня подумать о Роси, и я спешно смахнул их с алтаря, мечтая так же запросто, одним мановением руки избавиться от мыслей о княжне. Остатки свечей упали на мраморный пол с глухим стуком.

Я достал из рюкзака керамическую емкость и установил на алтарь. Туда аккуратно высыпал аян из склянки. Эта смесь могла тлеть несколько часов, но я знал, что, даже когда она полностью прогорит, транс не разорвется. Потом, больше не раздумывая ни о чем, бросил в емкость спичку. В ноздри ударил густой смолистый и терпкий запах.

Бросив плед на мраморный пол, я разулся и сел на него, скрестив ноги и пристроив рядом фонарик.

Сердце гулко колотилось. Я растягивал вдохи и выдохи, как учили в книге. Это действительно очень отличалось от обычного транса. В ушах гудело, и мне казалось, будто я отдаляюсь от своего собственного тела. Будто слышу нарастающий бой барабана, и этот звук уносит меня одновременно куда-то на глубину и во вне. К центру мироздания. И над реальностью. В то место, где непрерывно ткутся нити каждой судьбы. Там, где хранится то, что случилось, и то, что могло бы произойти. Черновики каждого узора, тысячи вероятностей. Каждое «если бы», все когда-либо существовавшие «кабы», все сослагательные наклонения, которым не место в истории, зато место в бесконечной памяти полотна реальности, которое помнит каждую вероятность, как нерожденного ребенка. Которое ждало меня, чтобы испытать. Чтобы выяснить, удастся ли ему поглотить меня или я смогу слиться с ним и обуздать его. Рокот тысяч голосов бьется в барабанные перепонки, и вибрации тысяч нитей задевают меня, щекоча мне босые пятки и спину в районе солнечного сплетения. Я хочу, чтобы это поскорее закончилось и спустя мучительные несколько минут меня наконец сносит резонансом.

Транс.

Глава 19

«Существует огромное количество книг, посвященных испытанию, но нет ничего, что могло бы подготовить к нему кандидата. Кандидаты, не получившие дар, помнят об испытании как о сне — лишь обрывки ярких образов и эмоции, поэтому более объективную информацию могут дать только Зрячие — они запоминают испытание, как и любое другое событие жизни, произошедшее на самом деле. Однако они описывали его весьма завуалированно и говорят, что не готовы публично рассказать о том, что пережили там. К тому же даже самое подробное и честное описание испытания едва ли поможет следующему кандидату. Один из Зрячих описал это так: полотно знает о тебе всё, ты для него как на ладони. В испытании оно влезает тебе под кожу, забирается в самое нутро и достает оттуда всё, что ты так долго прятал: страхи, сожаления, стыд, потаенные желания, вопросы. Самое болезненное в этом — знать: оно никогда не лжет, что бы оно ни показало тебе, ты знаешь, что это могло бы случиться на самом деле. Это сводит с ума. Затягивает. И ты погружаешься глубже и глубже в него и в себя.

Тем не менее во всех испытаниях есть нечто общее. Каждый кандидат встречает проводника, который ведет его по полотну. Многие Зрячие упоминали, что первый проводник хорошо тебе знаком. Он становится первым мостом между твоим сознанием и полотном реальности. Однако этот проводник будет удерживать кандидата внутри, как прошлое, или недосягаемые мечты, или боль потери, или бесконечное «если бы». Значение первого проводника в испытании — вопрос философских диспутов, но Великий Зрячий Маркус писал: «Первый проводник — это тюрьма твоего разума. Остаться в ней — пропасть навеки. Задача кандидата отыскать проводника, который не принадлежит его воспоминаниям. Суть испытания — оставить всё позади и быть способным видеть реальность такой, какая она есть. Видеть сквозь боль, видеть над пережитой трагедией. Это болезненно. Тот, кто первым находит проводника, принадлежащего лишь памяти полотна, обретает зрение и разрывает транс. Когда один разрывает транс, он разрывает его для всех — испытание закончено».

Из книги «Зрение. Знания и практики. Глава 6. Раздел 1: Испытание и обретение дара».

Пустыня выглядела безмятежной и голодной. Казалось, она могла поглотить меня не хуже океана, утянув в недра земли, стоит мне ступить в зыбучие пески. Сейчас поверхность песчаных барханов выглядела как ровная морская гладь с мелкой рябью на поверхности, но время от времени сухой и прохладный ветер властно касался верхушек песчаных гор и поднимал песок в воздух. Затем быстро терял интерес к своей добыче, и песчинки медленно оседали вниз на развороченные склоны, то ли как мелкие полупрозрачные брызги, то ли как остывший безжизненный пепел.

Я стоял на холме из красно-коричневого камня. Он был горячим и грел мне ступни сквозь резину кед. Внизу простиралась бескрайняя пустошь до горизонта, с редкими чудаковатыми деревьями, крона которых была плоской и раскатанной как блин неправильной формы. Это был юг континента. Людей там жило немного из-за засушливого климата и проблем с водой. В основном исследователи, которые изучали местную фауну. В детстве я мечтал побывать в этом месте, после того как прочитал в энциклопедии о пауках: сколько их экзотических разновидностей водится в этом регионе.

Я растерянно оглянулся, краем сознания отметив, что одет в простые хлопковые бежевые брюки и льняную белую футболку — одежда, которой в реальности у меня никогда не было. Мне всегда казалось, что в южных пустынях должно быть жарко, но на возвышенности ветер приятно остужал разогретую на солнце кожу.

В книге было сказано, что я должен встретить здесь проводника. Но вокруг не было ни души. Если бы я мог разорвать транс на этом и вернуться, я бы, наверное, так и сделал, решив, что с меня хватит приключений и попытка провалена. Возможно, я и не кандидат вовсе и оказался тут по ошибке. Но без проводника я всё равно никогда не выйду отсюда.

— Эй! — закричал я в пустоту. — Тут есть кто живой?

Тишина.

— Мне бы проводника! — неуверенно продолжил я. — Ну или просто покажите выход и разойдемся миром.

Ничего не происходило. На секунду идея застрять в иллюзорной пустыне не на шутку меня напугала.

Я пытался морально подготовиться к тому, с чем столкнусь. Я прекрасно знал свои уязвимые места: вина, отчаянные попытки всё исправить и заслужить прощение — вряд ли местные психотерапевты меня удивят. Но оказаться совершенно одному в пустыне без проводника вовсе, я был не готов.

С опозданием я подумал: а почему я вообще оказался именно здесь? Я всегда хотел побывать в южных пустынях, но уж точно не одному, непонятно где, без карты, воды и еды… Да и что это за место вообще?

— Это место — граница между твоим разумом и полотном судеб. Оно иллюзорно. И будет таким, каким ты захочешь, — произнес знакомый хрипловатый голос. Я резко обернулся и почти нос к носу столкнулся с... Роси. От изумления я отшатнулся и едва не упал с обрыва, оступившись, но она удержала меня за локоть.

— Поймала, — тепло улыбнулась княжна, и я начал сомневаться: так ли много в ней было от настоящей Росалины. Такой я ее не видел никогда — ни в видениях, ни в жизни. На ней было черное кружевное платье с высоким горлом и длинными рукавами. Оно выглядело бы старомодным, если бы не длина, достигавшая до щиколоток. Ветер раздувал юбку и ерошил черные волосы, остриженные в каре.

Странно. Она отличалась от реальной Росалины, которую я знал, но вопреки этому почему-то казалась более настоящей. Самой же примечательной была улыбка. Искренняя, открытая и очень светлая.

— Наконец-то ты здесь, — прошептала она. Сделала шаг вперёд. Встала на цыпочки и впилась в мои губы упоительным долгим поцелуем. От удивления я приоткрыл рот, и это было ошибкой. Кто бы мог подумать, что поцелуй дерзкой и несносной княжны может быть таким. Немыслимо мягким. Головокружительно нежным. Неописуемо сладким. Движения ее языка были такими легкими и скользящими, что отдавались мурашками в затылке, как от долгого катания на карусели. Ее рука умопомрачительно ласково перебирала мои волосы.

Это было... слишком. Слишком всепоглощающе. Слишком идеально. За гранью реальности и в то же время пугающе реально. Реальнее, чем всё, что я переживал до этой минуты. Прежде я не придавал такого большого значения поцелуям. Они казались чем-то незначительным. Сейчас я вдруг понял, что все мои поцелуи до этого были практически бесчувственными по сравнению с этим. Всё, что я получал раньше, — лёгкая симпатия, мимолетное влечение. Ничего похожего на это горько-сладкое трепетное обожание, с которым Роси приникла к моему рту. Как будто я был стаканом воды в этой иссушающей пустыне. Жизненно важным. Бесконечно ценным. Необходимым.

Всеокий свидетель: в первую секунду я хотел отстраниться. Правда хотел. Твердил себе, что она не настоящая. А с настоящей тем более лучше не связываться. К тому же это было жалко и ужасно неправильно целовать ее здесь, когда в жизни Росалина презирала меня и встречалась с другим парнем. Это было каким-то извращением, даже подлостью, пусть она и первая начала. Но незрячий меня побери... как что-то неправильное, могло ощущаться настолько правильно. Эйфорически.

Она ощущалась, как дом. В лучшем смысле этого слова. Как покой, после трудного дня. Как лежать в поле, запрокинув голову к бескрайнему голубому небу. Как кирпичики тротуара, идеально примыкающие друг ко другу. Как бежать босым по бескрайней степи наперегонки с ветром, когда свежая трава щекочет ступни. Как сбить все кегли в боулинге. Как помириться после затяжной ссоры. Как безусловное принятие. Как блаженная тишина после назойливого шума изнурительных мыслей. Как запах сирени после дождя…

Она на самом деле пахла сиренью. Одуряюще сладко и свежо. Мои веки были сомкнуты, и я сам не заметил, как притянул Роси к себе, растворяясь в ее тепле, потому что оторваться было невозможно. Никто бы не смог.

Княжна отстранилась первая, прерывисто дыша, и, прежде чем я притянул ее обратно, отступила на шаг и сцепила руки в замок, будто не доверяла себе. Серые глаза были широко распахнуты, и она закусила губу, разглядывая меня с выражением на лице, от которого у меня замерло сердце.

Всё в ней излучало сложное чувство, которое буквально освещало девушку изнутри. Не просто нежность или страсть, что-то гораздо более глубокое. Есть фраза «любить всей душой». Она всегда казалась мне очень пафосной, плоской и существующей только в мелодрамах. Но то чувство, которое освещало Росалину — наверное, это было именно оно, именно такая любовь: в ней непререкаемая решимость и хрупкая беззащитность... и бездумная самоотдача... и покой, и какой-то чистый детский восторг, и в самой глубине искра испепеляющей страсти, готовой в любой момент вспыхнуть в пожар до небес.

И меня поражало до онемения, насколько глубоко это откликалось во мне. Насколько это покоряло меня, поглощало так всецело и безвозвратно. Часть меня вдруг отчаянно захотела всё испортить. Разрушить прежде, чем оно разрушит меня. Потому что я чувствовал себя отвратительно уязвимым перед таким сильным чувством. Практически обнаженным. Будто она могла видеть мою суть, ту сердцевину, которая была тайной даже для меня.

Я прерывисто вздохнул, стараясь взять себя в руки.

Незрячий меня побери. Я наивно думал, что знаю о себе всё. Думал, полотно попытается разбередить мою застарелую вину и сожаления. А оно взяло и вытащило на поверхность мою детскую и стыдную жажду, чтобы меня безусловно любили, просто так, безо всяких ожиданий. И к этому я совершенно не был готов.

«Это наваждение. Просто особое воздействие этого места. Это не реально», — повторял я, как мантру, безрезультатно пытаясь убедить себя, что это всё еще имеет значение. Мозг не различает разницу, для него все эмоции реальные. Плачешь ты из-за фильма или из-за личной потери — для него всё одно. Так что с того, если это иллюзии, если я могу переживать здесь все эти чувства взаправду?

— Ты не настоящая, — упрямо сказал я и поразился тоске в своём голосе.

Реальная Росалина, наверное, сказала бы какую-то колкость в ответ, но эта княжна мягко рассмеялась, как если бы я сморозил глупость, и нежно прикоснулась пальцами к моей щеке, словно убеждая меня в обратном.

— Я лучшая версия Роси из наиболее перспективных вероятностей, — объяснила она. — В некотором смысле я более настоящая, чем реальная Росалина, ведь я знаю о ней гораздо больше, чем она знает о себе. Всё лучшее, что спрятано в ней, раскрыто во мне.

Я попытался осознать услышанное. Это определенно не та Роси, что я знаю, но неужели всё, что завораживает меня в ней, есть и в реальной княжне, просто спрятано очень глубоко? Эти мысли сводили с ума.

— Пусть так, — легко согласился я. — Но это неправильно. Ты не можешь быть моим проводником.

Она слушала меня, склонив голову к плечу с собственнической улыбкой на губах, которая мешала сосредоточиться.

— Почему?

— Там... в книге было сказано, что я должен найти проводника, с которым я не знаком в реальности.

Она нахмурилась.

— Но для начала тебе нужен посредник. Кто-то кого ты знаешь. Сейчас ты не можешь увидеть тех, кого хранит полотно.

Росалина помолчала, раздумывая.

— Мы пока не очень ладим там, снаружи, да? Поэтому тебе некомфортно? — её проницательность и в жизни меня пугала, а здесь я был в ужасе от идеи провести неопределенное количество времени в ее компании.

— Дело не в этом... не только в этом. — Я не знал, как объяснить страх, который испытывал. Я чувствовал очень остро, что чем дольше нахожусь рядом с ней, тем сложнее мне будет покинуть это место.

— Всё в порядке, — кивнула княжна. — Я понимаю. Это вовсе не обязательно должна быть я. Это может быть кто-то другой...

— ...например я. — Не успел я даже моргнуть, как Росалина растворилась в воздухе и теперь на её месте стоял мой отец. — Здравствуй, сын, — произнес он, и я вздрогнул. Он был почти таким, каким я его помнил: клетчатая рубашка, темно-коричневые штаны, старые часы на запястье. Светло-каштановые волосы, отдающие рыжиной, едва тронуты сединой, серьезные карие глаза... Только взгляд был другим. Здесь он смотрел на меня без осуждения или отчужденности. Я, в свою очередь, оторопело уставился на него, не в силах вымолвить ни слова, изо всех сил борясь с подступающими слезами.

— Я прощаю тебя, — сказал он тихо, и звук этих слов словно вскрыл старый гнойник. Безумно больно и жизненно необходимо в то же время. — И надеюсь, теперь ты сможешь простить меня.

Из моей груди вырвался всхлип. Он сделал шаг мне навстречу, будто собирался обнять меня, но я выставил руки в защитном жесте.

— Не надо... пожалуйста, — беспомощно выдавил я, чувствуя как меня, будто ударной волной сносит болью — такой острой, что я едва мог вдохнуть. Ноги подогнулись, и я опустился на теплую землю, зажмурившись и мечтая о двух противоречивые вещах — стереть его образ из памяти и оставить в ней навечно.

«Я прощаю тебя», — эти слова были всем, что я так хотел, но не надеялся от него услышать. Получить их здесь и сейчас от очевидно какой-то лучшей версии моего отца из возможных и осознавать, что в реальной жизни этого, вероятно, никогда не произойдет — это было невыносимо. Грустная понимающая улыбка, которую я ребенком часто видел на его лице, коснулась губ отца, и он растворился в воздухе, как и Росалина минутой раньше. И в ту же секунду вместо него возникла мама. Нет, ну пожалуйста!

— Или, возможно, ты захотел бы видеть меня? — прошептала она.

Порыв ветра разметал ее светло-русые волосы, а шелковая ткань темно-зеленого платья из шифона колыхалась на ветру. Она сделала шаг ко мне, наклонилась и коснулась губами моего лба, и это ощущалось настолько правдиво, что мне безумно хотелось прижаться к ней, как в детстве. Чтобы она гладила мой лоб и говорила: «Всё будет хорошо, Тири».

— Я прощаю тебя, — вместо этого произнесла она серьёзно. — Я проведу тебя через всё это, если ты мне позволишь.

Не в состоянии вымолвить ни слова, я замотал головой. Я не мог и не хотел говорить с ней здесь, как и с отцом. Между нами было слишком много нерешенного, слишком много боли. Разговоры здесь ничего не дали бы, только растравили бы мне душу. Только вселили бы в меня ложную надежду. Насытили бы меня иллюзиями, с которыми я не готов был расстаться. Они бы оставили меня здесь. И в то же время, это было так соблазнительно, что я с трудом сдерживался, чтобы не поддаться и не упасть в эту пропасть. Они были такими настоящими. Теми, в ком я всегда нуждался и кем они для меня не стали. Кем-то, кто понимал меня и готов был занять мою сторону. Поверить, что я способен на большее после всего. Простить непростительное. Принять со всей моей неправотой. Я думал, что подсунуть мне Роси как символ безусловной любви было жестоко, но попытки решить неразрешенные вопросы с моей семьей были просто невыносимыми.

Мама тоже растворилась в воздухе, послав мне болезненно-нежную улыбку, и вместо неё появилась девочка с каштановыми в рыжину прямыми волосами ниже плеч и светло-серыми глазами. На ней были белые шорты, розовая футболка с единорогом и кеды. Она смотрела на меня с широкой улыбкой.

— Или я. Хочешь буду твоим проводником, Тири?

— Милли? — с сомнением спросил я, снова поднимаясь на ноги. Когда я ушел, ей было двенадцать. Сейчас ей должно быть уже семнадцать, и она превратилась в красивую девушку, но полотно выуживало из моей памяти только те образы, которые я знал.

— Ты ушел тогда и сказал, что мы еще встретимся. Но так и не вернулся, — сказала она с необычайно серьезным выражением на детском лице. — Но я тоже прощаю тебя, Тир. Хочешь, я проведу тебя?

— Нет. Уходи, Милли, — выдавил я. Почему-то вид сестры и тот факт, что я пропустил всё ее взросление, в то время как она, возможно, нуждалась в старшем брате, который защищал бы ее от тупых парней одноклассников или недоброжелательных девчонок, притворяющихся подругами, — сжимал мое сердце новым, неведомым раньше сожалением.

Она исчезла, послав мне сочувственный взгляд, и я с опозданием понял, что это было роковой ошибкой. Надо было оставлять Милли. Потому что после нее, оставался только…

Всеокий, я этого не вынесу!

— Давно не виделись, брат, — Хён смотрел на меня с необъяснимой тоской, неловко сложив руки в карманы. — Обнять тебя?

Я отвел взгляд, не в силах смотреть ему в глаза. Я не мог вымолвить ни слова. Брат выглядел точь-в-точь таким, каким я его помнил, но этого Хёна больше не существовало, я знал об этом лучше чем кто бы то ни было и это разрывало мне сердце.

Он сделал шаг мне навстречу и похлопал по плечу, а я не мог сдвинуться с места, борясь с подступающими слезами. Я предполагал, что это будет больно. Но чтобы вот так…

— И очевидно ты бы предпочел, чтобы это был кто угодно, кроме меня. — Хён вздохнул. — Так ненавидишь себя? Ты даже ни разу не позвонил мне. А я ждал тебя.

Это стало последней каплей. Я разрыдался. Я скучал по Хёну до безумия. Я так сильно хотел снова его увидеть, но меня буквально раздавливала мысль, что я искалечил его жизнь. Как ни в чем не бывало болтать с ним здесь казалось отвратительным предательством. С тяжелым вздохом он растворился в воздухе, и в следующую секунду я снова почувствовал, как меня окутал мягкий запах сирени, когда Росалина нежно обняла меня, успокаивая. Я не выдержал. Это было унизительно, наверное, но она всё равно ненастоящая. Я уткнулся ей в шею и пробормотал всхлипывая:

— Почему он... не простил... меня? Даже... в самой лучшей... версии... не простил? Он никогда... не простит... меня.

Я сам сказал ему не прощать, пока я всё не исправлю. Но мысль не быть прощенным им вовсе, была разрушающей. Слезы катились по моему лицу, и казалось, вся боль, одиночество, вина, страх, которые копились во мне годами, наконец прорвались наружу, и я не знал как это остановить.

— Тшш... — утешала меня княжна и, кажется, плакала вместе со мной, мягко перебирая мои волосы и гладя мои вздрагивающие плечи. — Это больно, я знаю. Я всё понимаю.

Существовала версия, в которой она всё знала обо мне? Всё знала и всё принимала. Всё понимала. Эта вероятность полностью захватила меня. Я прекрасно осознавал, как ее действия затягивают меня, как безумно сложно мне будет выбраться, но стоило представить, какого было бы остаться сейчас одному, и меня охватывала такая чудовищная пустота, что делалось дурно.

Когда я смог успокоиться, то отстранился и снова встретился с ее глазами, чувствуя отчего-то не смущение, а покой и ту уютную близость, которую ощущаешь, разделив горе с близким человеком. Глаза Роси были влажными, но в них по-прежнему светилась любовь. Смогу ли я выбраться, если пойду сейчас с ней?

— Тебе не нужно меня бояться. Я отпущу тебя, обещаю, — уверяла она, словно видела все сомнения на моем лице.

— Почему не Айлес? — спросил вдруг я, почему-то заставив Росалину вздрогнуть. — Айлес мог бы стать моим проводником. Он многому научил меня, и я привык к нему. У нас с ним нет неразрешенных...

— Айлес — предатель, — перебила она резко, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Мы не хотим его больше видеть.

— Что?! — ошалело уставился я на нее, от изумления разом позабыв свое горе. — В каком смысле предатель? Кого он предал?

— Меня. Тебя. Всех, — жестко ответила она, отрешенно глядя в никуда.

***

Прежде Росалина никогда не была в Храме Пути. Иногда она проходила мимо и слышала, как оттуда доносится пение хорала, звенящее под высоким куполом, но ей всегда казалось кощунственным заходить внутрь из любопытства.

Сам храм возвышался на каменном плато с северной стороны центра — его высокие строгие шпили целеустремленно рвались в хмурые небеса, и казалось, будто сама тьма отступает от этих стен. Витражи под сводами таинственно мерцали, а высокие арки — как врата в рай, что помнят судьбу каждого вышедшего.

Роси всегда подавляла свое любопытство и думала, что, заходя в Храм Пути, ты должен быть по-настоящему готов не просто к молитве, а к тому, чтобы услышать волю Всеокого и принять ее.

Но отец предложил отправиться для испытания именно туда.

— Многие судьбы меняются в таких местах. Я думаю любой достаточно древний храм подойдет, — ответил он на скептическое замечание Роси.

А когда девушка спросила, не перестанет ли испытание быть тайной, и не опасно ли посвящать в это действо других людей, он объяснил:

— У Храмов Пути свои ритуалы и традиции. Например, каждый желающий может пройти семидневный пост в закрытой келье. Никто его не потревожит. Считается, что там, в уединении и вдали от мирской суеты, постигается воля Всеокого. Там нет окон, только маленькие отверстия для воздуха, никто ничего не увидит.

— А если кто-то почует аян? — сомневалась княжна.

— Роси, в храмах курятся благовония, которые были созданы на основе аяна. Они не способны вызвать транс, но по запаху не слишком отличаются. Кроме того, все без сомнения узнают тебя и поймут, что ты демиург. Практика поста запрещает еду, а не транс.

Невольно княжна задалась вопросом, откуда отец столько знает о храмовой жизни.

Пожилой седовласый мудрец в храме в темно-синей рясе с тяжелыми, но тем не менее приятными чертами лица, без сомнения, узнал княжну и тщательно старался скрыть свое удивление.

— Вам придется переодеться, — говорил он так, будто пытался заставить ее передумать, и его голос гулким эхом разносился по светлому залу.

— Хорошо, — пожала плечами Роси.

— Войти в келью нужно босой, и на вас должна быть одежда без любых надписей или инициалов.

Роси удивленно вскинула брови:

— В смысле? Никаких брендов?

— Брендов или этикеток. Никакого чужого клейма. Без макияжа или косметики. Вы должны быть естественной. Волосы не собирайте.

— Вы меня без ножа режете! Я надеялась провести следующую неделю по крайней мере в любимых шпильках, — нервно пошутила она, но мудрец, явно не представлявший весь масштаб непрактичности этой затеи, сарказма не оценил и только неодобрительно сдвинул брови, мол, такие правила и не тебе с ними спорить, будь ты хоть сто раз княжна. Затем наставительно произнес.

— Вам не нужно казаться кем-то другим в глазах Всеокого. Это особое место и время, в котором важно быть собой.

Не то чтобы она планировала краситься или наряжаться. Вообще-то у нее и так были с собой свободные широкие бриджи черного цвета из плотного льна и простая хлопковая футболка — обычно она использовала эти вещи для транса. Они были сшиты на заказ, поэтому на них не было ни брендов, ни инициалов.

И всё же эти слова заставили Росалину почувствовать себя неуютно, будто всё время до этого она просто играла какую-то роль. Что в общем-то так и было. А еще это заставило ее осознать, что всё на самом деле реально. Она в самом деле собирается войти в испытание, которое так или иначе перевернет всю ее жизнь.

Когда девушка вошла в келью, то чуть съежилась от прохлады, исходящей от камней.

Дверь, закрылась за ней щелчком — будто ставя точку, а следом княжна задвинула засов.

Келья была меньше, чем она ожидала. Каменная, почти голая, с низким сводом и одним узким окном под потолком. Оттуда лился холодный рассеянный свет, выхватывая из полумрака простые очертания: скамью, вделанную в стену, глиняный кувшин с водой на выщербленном столике и песочные часы. Кровати, как таковой не было, только ложе, представляющее собой узкую каменную нишу, застеленную грубой тканью. В углу было огорожено отхожее место.

«Почти как тюрьма», — мелькнула мысль, но Роси ее отогнала. Это не имело значения, она всё равно будет не здесь.

Тишина здесь отличалась от той, что снаружи, наполненной эхом шорохов. В келье было по-настоящему тихо. Только в такой полной тишине и понимаешь, как много фонового шума сопровождает по жизни.

Росси осталась стоять у порога, не двигаясь.

Здесь не было зеркала — и всё же её пугала мысль, что ей предстоит по-настоящему увидеть себя. В трансе, который обнажит правду. Что может быть хуже для человека, который всю жизнь врет всем, включая себя?

Однако вопроса, останется ли она, не было. Он был погребен в той бессонной ночи, когда она открыла книгу.

Теперь вопрос был только в том, кем она выйдет отсюда и выйдет ли вообще.

Обувь девушки осталась за дверью кельи, и теперь прохладный камень древних плит, слишком грубый для ее нежных ступней, холодил босые ноги. Роси поставила на стол миску с аяном и, вместо того чтобы запалить его, перевернула массивные песочные часы и присела на ложе (назвать это сооружение кроватью язык не поворачивался). Первый час княжна просто сидела, обняв колени, в тишине, нарушаемой лишь необычайно громким шипением песочных часов, отмеряющих время. Она пыталась очистить разум и вытравить все мысли из головы. А еще представить, что будет в испытании. Ей придется справиться с болью потери? Это не выглядело чем-то новым, и всё же мысль о том, с чем она столкнется, вызывала уныние и тоску. Оставалось только надеяться, что этих чувств будет достаточно, чтобы как можно скорее выбраться оттуда. Смысл ведь в этом? Не зацикливаться на прошлом. Оставить иллюзии.

Наконец, решившись, она встала, подошла к столу, взяла спичечный коробок из глиняной чашки с аяном. Чиркнула спичка. Туго скрученные листья, пропитанные маслами, начали тлеть.

По земле стелился туман, лаская кожу прохладой и свежестью.

Трава под ногами была влажной и холодной, как будто только что прошёл дождь, но небо оставалось сухим. Туман был повсюду — обволакивал деревья и землю, как шелковая вуаль, глуша звуки и размывая очертания деревьев.

Роси очутилась на границе леса. Вокруг возвышались величественные деревья. Их стволы извивались в причудливые формы, будто древние стражи, застывшие в танце. Темная сине-зеленая листва казалась покрытой легкой дымкой в сгущающихся сумерках.

Белое платье Роси колыхалось от легкого ветра, почти невесомого, как дыхание спящего великана. Оно было длинным и пышным, из легкой ткани, вероятно, атласа или шелка, с кружевным вырезом и объемным, но плавно струящимся подолом, стелющимся по земле. Лиф платья легко облегал тело. Плечи были открыты, но рукава — объемные и пышные, такие носили в прошлых веках, пару столетий назад.

Впереди, между деревьями, даже сквозь пелену тумана просматривался водоем. Тихий, неподвижный и темный, как зеркало. Одинокая лодка покачивалась на воде, кажется, она была привязана за что-то, но в тумане было не разглядеть. На другом берегу возвышался готический замок.

Роси сделала шаг, и земля под ногами отозвалась шелестом листвы. Никаких голосов, ни звуков птиц, ни эха — только шелест, тихий плеск воды, и деревья.

Княжна узнала это место. Его не существовало в реальности. Оно было написано на картине одного из ее любимых художников, мастера девятнадцатого века, писавшего свои полотна в расцвет эпохи романтизма. Роси была одета точь-в-точь как героиня картины. Это было завораживающе и тревожно в то же время. Если бы ей когда-нибудь сказали, что она окажется внутри этой картины, она была бы в восторге, но теперь чувствовала себя неуютно в мрачно-таинственном запустении этого места.

Княжна подобрала длинную юбку и двинулась к водоему, чтобы рассмотреть замок вдалеке. Интересно, смогла бы она попасть в него, если бы переправилась, через водоем? И что это за место?

— Нравится? — спросил кто-то, и Роси вздрогнула.

Он сидел на берегу, прямо на траве и выглядел неуместно в мрачном величии этого места в своих черных джинсах и темно-синей рубашке с закатанными до локтя рукавами. Из-за стелящегося тумана княжна не сразу заметила парня.

— Ты?! — удивленно воскликнула Роси, уставившись на Тирилла. Тот легко поднялся с земли и теперь смотрел на нее почти как тогда, когда они впервые встретились.

— Классно выглядишь, — сердечно сказал он с искренним восхищением. — Как принцесса. Это картина Лавринского? Отличный выбор.

Росалина с удивлением смотрела на парня. Пожалуй, он был последним человеком, которого она ожидала бы встретить здесь.

— Ты будешь моим проводником? — спросила она с сомнением.

Он кивнул.

— Если ты не возражаешь, — вежливо уточнил он, не отводя от нее глаз.

— Я могу отказаться? — уточнила княжна.

— Конечно. Полотно выбирает образ из твоей головы, но использует свое воспоминание о нем. Я мост между вами. Но ты можешь выбрать другое место… или другого проводника, — последнюю фразу он произнес со странной интонацией, и в глазах на секунду отразилась тоска.

— Но ты этого не хочешь? — уточнила Роси.

— Нет, — тихо сказал он. — Я хочу, чтобы ты осталась со мной.

Эта честная и проникновения фраза вызвала волну мурашек. Девушка еще раз смерила парня оценивающим взглядом. Здесь, в трансе, Тирилл выглядел иначе. Здесь его черты были мягче, жесты и слова не такие резкие, он смотрел на нее немного грустно и бесконечно преданно и наконец-то выглядел очарованным ей. Почему-то княжне это очень нравилось. Обычно чувства безразличного тебе человека вызывают только досаду, но видеть Тирилла, готового безропотно подчиниться ее воле было приятно.

Кроме того, пожалуй, он был самым безопасным выбором. Едва ли она хотела говорить здесь с Эмилем. Это бы только всё запутало. Если бы она была с ним полностью честна здесь, то ее бы ранила мысль, что в жизни они не могут быть такими откровенными, а если бы не была, то ее бы ранила фальшь между ними, которая преследует даже в трансе. Наверное, то же самое она ощутила бы, разговаривая тут с отцом или с Эстер.

— Ладно. Почему бы и нет? В конце концов ты нравишься мне гораздо больше Тирилла из реальности.

Парень усмехнулся с сомнением.

— Правда?

Роси кивнула.

— Он тебя злит? — Было странно слышать, как парень говорит о себе в третьем лице, да к тому же с этой покровительственной интонацией, будто обсуждает непутевого младшего брата.

— Да, — ответила Росалина. — Дерзкий и наглый. И к тому же балбес. Себе на уме.

Тирилл невесело рассмеялся.

— Это на него похоже. С другой стороны… таким ты его и полюбишь.

— Что?! — брови княжны поползли на лоб. — С чего ты взял?!

Он неопределенно пожал плечами, мол, сама-то как думаешь.

— Это нелепо! — воскликнула она.

— О да, — подтвердил он. — Всегда было.

— Да что ты такое несешь! — возмутилась княжна. Она и этот погрязший в долгах воришка?

— Эй, не смотри на меня так, — снова усмехнулся Тирилл, но глаза его оставались необычайно грустными. — Поверь, едва ли кто-то хочет этого меньше, чем я.

Фраза прозвучала горько и заставила княжну почувствовать себя уязвленной, будто ее любовь была тяжким бременем, которое трудно выносить. Что за вздор? Если у него есть чувства к ней, разве он не должен мечтать, чтобы она любила его в ответ?

— Это не может быть правдой. По крайней мере в моей настоящей жизни, — уверенно заявила Роси. — В моей реальности у меня уже есть парень.

Она хотела увидеть ревность или досаду на его лице, но он только безразлично хмыкнул.

— Эмиль? Это у вас несерьезно.

Роси не понравилось, как небрежно он сказал это, будто это не имело совершенно никакого значения.

— С чего ты взял? Всё очень даже серьезно, — упрямо возразила она.

Тирилл вскинул брови.

— Секс без обязательств? Да брось.

Росалина удивленно распахнула рот и вспыхнула до корней волос. Он в самом деле сказал это вслух? Да что он себе позволяет?!

Она представляла себе отношения с Эмилем несколько иначе, но теперь когда Тирилл сказал это, их связь на самом деле стала выглядеть грязно. Ведь если убрать романтику, в сухом остатке так оно и было.

А больше всего княжну злило, что она сама не понимала, что и зачем делает. Она не была способна просто брать всё, что захочет, как Эстер, но и не могла поддаться чувствам и полностью довериться кому-то, как ее родители. И это заставляло чувствовать себя барахлящим механизмом, как часы, которые всегда или опаздывают или спешат.

— Что ты сказал? — начала закипать княжна. — Кто ты такой, чтобы меня осуждать?!

Тирилл вскинул руки в защитном жесте.

— Да ты не подумай. Я не осуждаю. Сам не святой. Просто ты должна признать, что это несерьезно.

— Неужели? А что же, по-твоему, серьезно? — ощетинилась Роси.

Теперь этот Тирилл бесцеремонный, лезущий не в свои дела и обсуждающий вещи, которые она не хотела обсуждать ни с кем, а тем более с ним, раздражал еще больше настоящего.

— Не знаю, — честно ответил. — Как насчет обязательств без секса?

Что он такое несёт?! Роси представляла, что увидит здесь, но меньше всего ожидала, что полотно примется обсуждать ее личную жизнь, да еще в таком неприятном ключе. Она ожидала, что оно достанет и разбередит ее утрату, а оно раскопало чувства, которых она больше всего стыдилась. У нее были проблемы с привязанностями и доверием. Все, кому она доверяла, предавали: мама покончила с собой и бросила ее, у отца была вторая семья, Илан опекал ее, а потом сдал отцу, потому что плевать он на нее хотел, Роси была просто инструментом и способом заслужить любовь князя, Ангелика, с которой они были лучшими подругами, которой она не раз говорила о той боли, какую ей причинил Илан, в итоге вышла за брата и теперь всюду ходит за ним как приклеенная, Эстер была доброжелательной, но отстраненной и полной своих секретов, а Эмиль за ее спиной рассказал об их отношениях, хотя никогда не поставит Роси на первое место в своей жизни. Княжна не винила никого из них теперь, кроме, пожалуй, Илана, хотя и понимала, как это глупо. Ни у кого из них не было выбора, они просто были теми, кто они есть, и так сложились обстоятельства, но ей всё равно было больно. Княжна желала оставить Эмиля в своей жизни, потому что нуждалась в нем, как и он нуждался в ней, но, по сути, они действительно в отношениях без обязательств. И это было совсем не то, что она в действительности хотела. Росалина нуждалась в настоящих живых и честных отношениях, но чувствовала себя просто неспособной довериться кому-то и открыться, она ждала подвоха от всех. Неужели единственный, кого она на самом деле сможет полюбить, — это шпион отца?

— Убирайся! — прошипела она. — Ты не будешь моим проводником! Кто угодно, только не ты!

Тирилл не выглядел виноватым. В его глазах застыла тоска и то непередаваемое чувство смирения и обреченности, когда ты пытаешься запомнить черты лица любимого человека, зная что вы еще долго не увидитесь, а может быть, не увидитесь вовсе.

— Как скажешь, Роси, — глухо прошептал он.

В груди что-то отозвалось чужой болью, а через секунду Тирилл растворился в воздухе и на его месте возникла… Росалина, только старше лет на десять. С лица окончательно исчезла детская округлость, скулы стали более резкими, а фигура более взрослая, хотя она по-прежнему была худой. Она была одета в черное платье с высоким воротником и длинными рукавами. Роси оторопело уставилась на женщину, которой стала. О таком в книге не писали. Как такое возможно? Этот образ не мог принадлежать ее памяти.

— Привет, милая, — улыбнулась женщина, и звук этого полузабытого голоса наконец заставил Роси узнать ее.

— Мама?!

***

— Но... в смысле... как это? — я не мог найти слов. — Как Айлес предал меня? Это уже случилось? Или только произойдёт?

Я еле сдерживался, чтобы не начать трясти её. Мысль о предательстве Айлеса ощущалась так, будто земля уходила из-под ног.

Княжна отстранилась и нахмурилась, коснувшись рукой виска.

— Не могу объяснить. Я транслирую то, что чувствует полотно, но... это странно.

— Ты могла бы показать мне. В этом ведь смысл. Покажи, что случилось. Как Айлес предал нас, — предложил я, хотя до этого не собирался погружаться в полотно глубоко. Ведь именно в этом и состояла самая большая опасность. Столкнуться со своими страхами и застрять здесь. Но этот вопрос я не мог так просто оставить. О да, я боялся быть преданным Айлесом.

Княжна растерянно кивнула.

— Хорошо. — Она взмахнула рукой, и на ладони её возникла широкая свеча, пылающая тёплым золотистым светом. Тени за спиной девушки сгустились в непроглядную тьму, а потом от её ступней и вглубь, на сотни метров позади неё, начали вспыхивать тысячи свечей. Они тянулись за княжной как шлейф, и она казалась потусторонней, освященная тысячами свечей, от этого захватывало дух. Полотно не скупилось на спецэффекты. Росалина была невероятна в роли проводника. Она опустила голову, прошептала что-то, отвела руку в сторону и потом, резко взмахнув, затушила свечу. В это мгновение все свечи позади неё потухли и мы оказались в полной темноте. Абсолютно кромешной, без единого проблеска света.

— Роси? — осторожно позвал я. — Ты здесь? Что происходит?

Я боялся сдвинуться с места, будто тьма могла полностью поглотить меня, если шевельнусь.

— Что-то не так, — судя по голосу, она всё еще стояла в шаге от меня. Княжна двинулась ближе ко мне, и в полной темноте я чувствовал только её дыхание и свежий аромат сирени совсем рядом. Девушка нашла мою руку и переплела свои пальцы с моими. — Неправильно. Мы должны были оказаться в этом моменте. Увидеть, как он делает это, но здесь ничего нет.

— Возможно, потому что там есть я? Видения собственного будущего часто попадают в слепые пятна.

Об этом упоминалось в книге. Досадная деталь. Смотреть своё собственное будущее было ужасно неудобно. Слишком ограниченный угол обзора.

— Но ты мог бы посмотреть сцену глазами Айлеса, — её голос звенел от напряжения. — А это… похоже на слепое пятно.

Слепые пятна упоминались в книге. Существовало не так уж много ограничений для дара, в основном они касались судьбы самого Зрячего, и я не предавал им значения.

— Странно, — пробормотал я. — А что говорит полотно?

— Оно не говорит… а транслирует смыслы. Я только чувствую его злость. Оно ненавидит его и боится. Но я не понимаю причины, возможно, оно ненавидит его именно потому, что он угрожает тебе.

У меня в голове не укладывалась мысль, что Айлес стал бы угрожать мне. Зачем ему это?! Роси не выдержала, и на другой её ладони снова появилась широкая свеча, освещающая её взволнованный силуэт.

— А что если дело в другом… — неуверенно начала Роси… — «Тот, кто боится правды, не достоин зрения». Ты сказал так.

— Я?! — неподдельно изумился я. — Не припомню, чтобы говорил что-то подобное.

— Возможно, еще не сказал. Потом скажешь, — она отмахнулась. — Что если это буквально? Может быть, ты не можешь увидеть события, связанные с Айлесом, потому что не готов принять правду о нем?

Я поразмыслил. Я не прочитал еще и четверти книги. На самом деле я не так уж и много знал обо всех нюансах, связанных со зрением.

— Возможно, — ответил я. — И что тогда делать?

— Почему тебе сложно принять правду о нём? Он много для тебя значит?

— Да, — я ответил, не задумываясь. Было странно говорить с ней об этом. Я бы мог сколько угодно врать себе, но врать ей, когда она вот так запросто спрашивала, казалось кощунством. — Он появился в моей жизни, когда у меня не было ничего и я был в полном дерь… — я осекся. — В общем, дела у меня шли неважно. Мне нечего было ему дать, но он почему-то помог мне. Пойми правильно: он циник и непростой человек, наверное, даже жестокий. Но он, кажется, единственный, кто просто принял меня таким, какой я есть. И я никогда не чувствовал, что могу разочаровать его, потому что ему плевать на идеалы. Он и сам никогда не вписывался ни в какие рамки и не ждал, что я буду им соответствовать. Он мог отвесить мне затрещину, если я, по его мнению, вёл себя как дебил, но я знал: что бы я ни натворил, он не станет относиться ко мне иначе. Возможно, мысль, что он может предать меня, что его не будет на моей стороне, слишком разрушительна. Это хреново, но против моей и — я уверен — его воли, он стал для меня чем-то фундаментальным.

Она слушала внимательно с молчаливым участием.

— Понимаю, — ответила она. — Ты хочешь остаться здесь и попытаться разгадать эту тайну?

Меньше всего я хотел оставаться здесь в темноте и сражаться со своим страхом увидеть Айлеса своим врагом.

— Нет. Давай уйдем. Мы можем вернуться в пустыню или куда-то еще?

— Мы покинули границу, теперь мы в полотне и можем двигаться только вперед, — объясняла она. — Чтобы выйти из слепого пятна, ты должен решить, куда мы отправимся дальше. Подумай, что ты бы хотел увидеть?

Я задумался. Разве я не должен был избегать погружения в полотно, любой ценой? Но, кажется, выхода нет. И в таком случае: что бы я хотел узнать? Ограничений нет, могу просить, о чем угодно.

— Что бы случилось, если бы я тогда не пошёл на ту вечеринку? Всё было бы хорошо?

— Давай выясним это. — Росалина отпустила мою руку. Тысячи свечей снова вспыхнули позади неё. Она опять взмахнула рукой, все свечи погасли, но потом мрак начал рассеиваться, и мы оказались на Крячинском кладбище. В маленьком городке оно было всего одно, и мальчиками мы часто бегали туда втайне от родителей собирать сладости с могил и рассказывать страшилки. Эта часть кладбища была относительно новой. Ограды вокруг могил были не покосившимися, а ровными, газон аккуратно выстрижен, но надгробия разношерстные. Где-то вычурные с витиеватыми орнаментами и кованой оградой, где-то совсем простенькие. Сейчас мы стояли напротив могильной плиты Лиды Ахутовой. Имя было мне незнакомо, но, приглядевшись к фотографии девушки на надгробии, я узнал её. Та самая университетская девчонка, которая в тот вечер клеилась ко мне. Из-за неё тогда все и началось. Солнце, едва пробивающееся через низко набрякшие тучи, драматично освещало дату смерти, выгравированную на бетонной плите. Это был как раз в тот день, мой день рождения, когда всё и произошло. Значит, если бы меня там не было, то она бы умерла? Странно, но эта новость почти не вызвала во мне никаких эмоций. Возможно, я был ужасным человеком, либо таким же черствым циником, как и Айлес, но меня не слишком заботила жизнь этой девчонки, если бы это значило, что Хён не пострадает. Я подумал, что это и отличает таких людей, как Хен, от таких людей, как мы с Айлесом. Хёну было не плевать. Он хотел спасти всех.

Так или иначе я понятия не имел, зачем мне эта информация.

— Ты знаешь её? — спросила тихо Роси.

— Вроде того. Виделись несколько раз. Не понимаю, зачем полотно показало мне это?

Росалина задумчиво накрутила локон на палец.

— Я думаю... всё дело в вопросе. Ты спросил, что бы случилось, если бы ты не пошёл на ту вечеринку. Но случилось бы многое. Оно просто показало тебе то, что посчитало самым значимым. Что конкретно ты хотел бы узнать?

Я задумался. Что на самом деле я хотел узнать? Очевидно, Хён бы не пострадал из-за меня, если бы я туда не пошёл, для этого не нужно быть Зрячим.

— Я хочу знать, где бы я был. Я бы всё равно попал в Алитсбург или всё бы изменилось?

Роси кивнула, свеча снова загорелась в её руке, сумрак закрыл собой кладбище, а позади княжны потянулись тысячи свечей.

***

Росалина бросилась на шею к матери. Та крепко прижала её к себе. Как, как она могла забыть её объятия? Как она могла прожить все эти годы без неё, забыть выражение её глаз и звук её голоса? Княжна расплакалась, снова ощущая себя маленькой девочкой, беспомощной перед невыносимой агонией потери. Мама гладила её волосы и, кажется, тоже плакала. Всеокий, она так сильно нуждалась в ней. Когда в школе её дразнили влюбленные мальчишки, когда княгиня Аделаида брезгливо морщилась, глядя на неё, когда она плакала, из-за того что девочки не хотели с ней дружить, когда ей ужасно давались точные науки, а все сравнивали её с Иланом, когда она впервые поцеловалась, все тысячи раз, когда чувствовала себя одинокой, когда хотела обсудить свои сокровенные мечты, когда она пошла в академию и всё смотрели на неё как на жалкую выскочку, которой никогда не сравниться с парнями. И теперь, когда её жизнь превратилась в сплошную неразбериху, она хотела, чтобы мама выслушала её и утешила.

— Я тебя ненавижу! — рыдала княжна не в силах остановиться. — Как ты могла бросить меня?! Ты должна была быть рядом! Если бы ты была рядом, со мной бы ничего не случилось! Я бы никогда не чувствовала себя такой одинокой!

Мама гладила девушку по волосам и молча плакала, стискивая дочь в объятиях.

Когда поток слёз наконец иссяк, она вытерла покрасневшие глаза и прошептала:

— Роси. Пошли домой.

Княжна кивнула. В этот момент она ничего не боялась. Не боялась остаться в трансе. Она так долго мечтала снова увидеть маму, задать ей все вопросы, и вот наконец она здесь. Роси точно не упустит шанс провести с ней время.

Эльса раскрыла ладонь, и на ней появился бледный бутон розы. Сгустилась тьма, слившаяся с туманом, из невидимой почвы вдруг расползлись ветви розовых кустов, усеянных бутонами роз. Женщина что-то прошептала. Взмах руки — и порыв ветра срывает с цветка все лепестки, равно как и все лепестки с роз за её спиной, и их вихрь плотно окружает их, туманя рассудок упоительно сладким ароматом. А, когда они исчезают, мать и дочь уже стоят перед уютным домом с кустами сирени во дворе.

Роси тихо выдохнула. Несмотря на всю боль, она очень хотела вернуться сюда, но отец продал этот дом после смерти мамы, теперь в нём жили другие люди, и это было невозможно.

Девушка обнаружила, что её белое платье исчезло, и теперь на ней были простые джинсы и белая рубашка.

Они подошли к дому не с парадной стороны, а с заднего крыльца, и это порадовало княжну. Там была небольшая беседка, и их уже дожидался чай. Пряно-фруктовый аромат смешивался с одуряюще пахнущей сиренью. Роси села на плетенный стул, чувствуя одновременно уют и странную неловкость, когда мама начала разливать им чай. В этом действии было что-то родное и забытое, отчего сердце сжималось тоской. Когда мама поставила перед ней чашку, княжна тут же отпила, чтобы успокоиться, и обожгла язык.

Мама еле заметно улыбнулась.

— Осторожней. — Она подняла свою чашку и пригубила чай. Роси зачарованно смотрела на неё, боясь, что от неверного слова или движения всё исчезнет в одно мгновение.

— Ты ведь не настоящая, да? — спросила княжна горько. — Тебя на самом деле нет. Это иллюзия.

Мама смотрела на неё с грустью и сожалением, от которых хотелось снова расплакаться, но слёз больше не было.

— Я совокупность воспоминаний об Эльсе. Твоих и полотна реальности, которое хранит в памяти все вероятности, даже не сбывшиеся. Я не жива, но все воспоминания обо мне настоящие.

Это не укладывалось в голове.

— И как много ты знаешь обо мне?

— Я знаю то, что Эльса знала о тебе. И чувствую к тебе то же, что чувствовала она.

Роси жадно вглядывалась в лицо матери. Она на самом деле выглядела совсем как настоящая.

— Если я спрошу о чем-то, что знала только Эльса, ты сможешь ответить?

Женщина кивнула.

— Ты знала свою мать? Из какого она рода?

Мама покачала головой.

— Нет, не знала. Наиболее вероятным кажется, что это предыдущая княгиня Цубер. Её муж был бездетным, а незадолго до моего рождения был слух, что она беременна от любовника. Наверное, она могла втайне родить и отдать незаконного ребёнка. Но это просто предположение. Никто никогда не пытался меня найти. Я выросла в приюте при восточном храме. На самом деле я не придавала значения своим видениям, пока не встретила… Ролана.

Голос мамы дрогнул. Роси почувствовала укол вины. Мамина жизнь была ничуть не приятнее её. В конце концов княжны был отец и Эстер. Она росла в достатке.

— Как ты встретила отца? — спросила Роси зачем-то. Ей всегда было любопытно, но она боялась задать этот вопрос князю.

По лицу мамы пробежала тень и она наконец решилась спросить.

— Как Ролан?

Роси смутилась.

— Он… другой теперь, — неопределенно пробормотала княжна. — Но, наверное, привык.

Глаза мамы заблестели, будто она вот-вот заплачет, но она сдержалась. Опустила взгляд и начала свой рассказ:

— Когда мне было семнадцать, я подрабатывала в западном храме. Всем приютским предлагали подзаработать там. Нужно было помогать с организацией похоронных церемоний. — Шелест её голоса смешивался с шорохом листвы, когда теплый порыв ветра проносился по террасе. — И однажды была очень важная церемония — Тсаровские хоронили старшего сына Дмитрия, он приходился Ролану дядей. Он фактически вырастил его и был для него самым близким человеком, не знаю, рассказывал ли он тебе об этом. Отношения с родителями были очень тяжёлыми, а Дмитрий всегда был к нему добр и научил всему. Тогда все говорили, что, возможно, смерть его была неслучайной: он был старшим и заседал в совете уже несколько лет, с тех пор как отец отошел от дел. А отец Ролана как младший не обладал сильным даром. Тогда ходило много слухов о них, и я тоже многое слышала. Сначала умерла беременная жена Дмитрия, а потом и он сам, и место получил Бастиан. Суть в том, что на той церемонии… Ролан был мертвецки пьян.

— Отец?! — удивленно перебила Роси.

— Да. Он очень болезненно переживал эту трагедию. И… я стала свидетельницей… не самой лучшей сцены и… словом, помогла ему скрыть это, так что никто ничего не заметил. И потом он сказал, чтобы я просила у него всё, что пожелаю, и он исполнит любое моё желание.

Роси ждала, когда мама продолжит, но она молчала.

— И что ты попросила? — уточнила княжна.

— Судьбу, — ответила она с невеселой усмешкой. — Судьбу, в которой у меня были бы счастливая и любящая семья и уютный дом с сиренью под окнами.

Роси похолодела.

— И он сделал это?

Мама коснулась шеи, и только сейчас Роси заметила на ней отчеканенную монету, которую небрежный взгляд мог принять за обычный медальон.

— О да. Когда мы встретились, ему было девятнадцать. Но когда он начал учиться в Академии, то сдержал слово. Мы с ним поддерживали общение. Он вроде как опекал меня. Помог мне пойти учиться и начать вести нормальную жизнь, если что-то подобное вообще возможно для кого-то вроде меня. Мы даже стали друзьями. Наверное, кто-то бы сказал, что он намеренно делал всё это, чтобы получить меня, но если бы Ролан на самом деле хотел бы этого, то добился бы гораздо быстрее. Думаю, он просто был очень одинок и моя жажда обрести семью, всколыхнула что-то и в нём тоже. На самом деле он очень долго не решался заговорить о своих чувствах, боясь потерять всё, — мама горько усмехнулась, а потом вдруг сказала. — Никогда не бери судьбу, Роси. Такие вещи необычайно опасны. Никогда не знаешь, как исполнится та или иная судьба.

Росалина прекрасно понимала, о чем она говорит, и думала о том же самом. Счастливая семья, но она всегда была любовницей и никогда женой, и уютный дом с сиренью под окнами, в котором она покончила с собой.

— Ты жалеешь, что всё так вышло?

Что за идиотский вопрос, ну конечно, она жалеет! Она могла бы прожить долгую и счастливую жизнь, если бы не отец и Роси.

— Нет, — улыбнулась мама. — Мне жаль, что это счастье не продлилось дольше. Но я бы никогда не хотела не испытать его вовсе. Я люблю тебя, Роси, — сказала она очень серьёзно. — И любила Ролана. Жить и умереть в любви — не худшая участь, поверь.

Но Роси это и так понимала. Худшая участь — это когда кто-то уходит вместе со своей любовью, оставляя тебя с мучительными воспоминаниями и болью.

— Я тоже так думаю, — произнесла Роси и продолжила, наконец решившись. — Поэтому и должна выбраться отсюда. Мне нужен дар, мам. Ты мне поможешь?

Эльса вздрогнула.

— Тебе не нужен этот дар, — жёстко отрезала она. — Он принесёт тебе только горе.

***

Мы оказались посреди одной из узких улочек Алитсбурга. Я узнал эти места. Не так далеко от дома дяди.

— Алитсбург, — прошептал я. — Это узел? Единственная вероятность. Что бы я ни делал, я бы оказался здесь?

Роси кивнула.

— Да. Похоже это было неизбежно, — подтвердил она.

В этом был смысл. Ведь я видел княжну задолго до той вечеринки. А еще я отправился сюда не только ради Хёна, но и из-за родителей тоже. Почему-то я испытал облегчение, узнав, что мой побег был не только последствием стыда и страха своими глазами увидеть, что я натворил, как говорил Айлес. Даже не причини я боль всей своей семье, я бы всё равно это сделал.

— Не хочешь прогуляться? — спросила вдруг княжна.

— Что? — удивился я.

— Давай! Этот город совершенно пустой. Ты никогда больше не увидишь Алитсбург таким. Только представь: мы можем обойти всю академию или все тайные места в городе, осмотреть каждый закоулок, изучить императорский дворец. — Глаза княжны азартно блестели и постепенно её возбуждение передавалось и мне. — Ты как-то сказал, что поцелуи на вокзалах самые романтичные, но мы никогда не пробовали, почему не сделать это сейчас?

Она так запросто говорила об этом, что я смутился. Поцелуи с Роси были вовсе не тем, чем я должен был здесь заниматься. На самом деле я немного боялся, что она поцелует меня снова. В первый раз это она отстранилась. А что если в следующий раз она не станет этого делать? Это было безумием. Я должен был выбраться отсюда. Но помнить об этом становилось всё сложнее.

— Роси, а почему здесь нет других людей? — спросил вдруг я.

— В смысле? — беззаботно переспросил она.

— В Алитсбурге живёт почти пятьдесят миллионов людей. Почему город пуст?

Она пожала плечами.

— Это не реальный город в какой-то момент времени. Это просто картинка. Собирательный образ. Вроде меня.

Она таскает меня по образам из моей головы, осознал вдруг я. Я углубляюсь не в полотно, а в себя, я не вижу реальность, только то, что оно знает о тех образах, которые я храню в памяти, и не более того. Но как мне заставить Роси отвести меня ко второму проводнику, если больше всего она хочет меня удержать?

— Хорошо, — согласился я. — Давай прогуляемся. Только не на вокзал. Знаешь, нет никакого смысла целоваться на вокзале без поездов и других людей.

***

— Но я не могу остаться здесь навсегда, — упрямо возразила Роси. — Мой единственный шанс выбраться — это получить дар.

Мама небрежно махнула рукой.

— Ты не останешься здесь навсегда. Просто дождись, пока другой кандидат закончит испытание.

Княжна удивленно вскинула брови.

— Что за другой кандидат?

Мама нахмурилась, словно пытаясь разобрать чью-то невнятную речь.

— Не знаю. Я только знаю, что ты не единственная проходишь испытание. Позволь другому кандидату сделать это. — Роси во все глаза смотрела на маму. Если подумать, так ли сильно она хотела быть Зрячей? Нет. Вовсе она не хотела ничего подобного. Она просто боялась обмануть доверие отца. Она просто пыталась что-то исправить, и, если это никто не может сделать кроме неё, Роси чувствовала себя не в праве отказаться. В конце концов ей тоже жить в этом мире. Но, если есть кто-то другой, почему бы не переложить это на него? В этом случае здесь и сейчас первый и последний раз, когда она видится с мамой. Она больше не вернётся в этот транс. Другого шанса не будет.

— Расскажи еще что-нибудь, — попросила Роси.

Мама грустно улыбнулась.

— Лучше ты.

***

Мы бродили по Алитсбургу, взявшись за руки, не чувствуя усталости. Мы были на набережной и в академии, обошли все музеи, где разглядывали картины и рассказывали про свои любимые. Даже поплавали на яхте в алиссандрийском заливе. Ходили в дорогущие рестораны, где сами пытались готовить еду по описаниям из меню. В этом не было никакой драмы и боли, наверное, это было тем, о чем я мечтал и в чем на самом деле нуждался. Просто обычная беззаботная жизнь, неограниченная свобода и радость, разделенная с человеком, который тебя любит. Это было идеально. Изначально я просто старался отвлечь Роси от мыслей о поцелуях и лучше понять, с какой стороны подобраться к ней, чтобы заставить вывести меня. Но втянулся и стал получать настоящее удовольствие от исследования города с ней. Тем не менее всё то время пока мы гуляли, болтали, смеялись я думал, как мне заставить Росалину, провести меня к другому проводнику. И наконец в голову мне пришла мысль: а что если попробовать погрузить нас в её воспоминания, а не мои?

— Роси, — осторожно начал я. Мы сидели в тронном зале императорского дворца на софе, которая оказалась неожиданно неудобной. Голова княжны покоилась на моих коленях, и я ласково перебирал её волосы, гладкие и блестящие. — А какое твоё любимое место в городе?

— Мой дом, — сонно пробормотала она.

— Правда? — Меня удивила тоска в её голосе. Я вспомнил видение, в котором ей больше некуда было идти. Неужели это всё связанно? Она лишится дома? — Что-то произошло и ты потеряла его?

Росалина напряглась.

— Мы уехали оттуда, после того как мама умерла. И больше я туда не возвращалась. Странно. Это место моего самого худшего воспоминания, но и всех лучших тоже. И я всё еще люблю его.

— Твоя мама умерла?! — изумился я. — В смысле Эстер? Но как такое возможно?

Это вовсе не вязалось со всем, что я видел до этого. Могла ли реальность этой лучшей версии Роси, отличаться так сильно от жизни настоящей княжны?

— Эстер мне не мать, — оборвала она мои лихорадочные мысли.

— Что? Но я думал… в смысле, почему никто об этом не знает?

— Так было нужно. — Её голос звучал устало и из-за хрипотцы казался сорванным. — Мама не была аристократкой, она выросла в приюте. Но у неё был дар. Ты знаешь, что это значит.

Мои глаза поползли на лоб. Я был ошарашен, услышав это. Про Тсаровского ходило много слухов, которых я наслушался в академии. Болтали, что в молодости он был по-настоящему экстравагантным, одним из немногих людей, кто долгое время открыто жил с любовницей, а не с женой. Но мне и в голову не приходило, что она могла быть матерью Роси. А еще мне стало безумно жаль Росалину. Я так старался защитить свою семью и не представлял, как бы пережил смерть одного из своих родителей, хоть мы и не общались и давно не ладили. Какого было княжне лишиться матери, которую она очевидно очень любила, и всю жизнь притворяться дочерью другой женщины?

— Сколько тебе было лет, когда твоя мама умерла?

Роси рассеянно смотрела в пустоту.

— Едва исполнилось семь, — призналась она, и по её щеке скатилась одинокая слеза.

Я шумно выдохнул. Обычно люди, пережившие потерю много лет назад, говорили в таких ситуациях, что это было давно и они уже смирились и толком не помнят родителей, но Роси не выглядела смирившейся или непомнящей.

— Тебе всё еще больно?

Она кивнула, уткнулась носом мне в колено, и ткань моих брюк тут же промокла от её слез.

— Я осталась совсем одна, — глухо призналась она. — Отец сам был не в себе. А больше у меня никого и не было. И я чувствовала себя такой беспомощной и одинокой. Я и потом всё время так себя чувствовала.

Мне стало невыносимо грустно. А еще стыдно. Стыдно за то, как много значения я придавал собственной трагедии, даже не задумываясь через какой ад проходят другие люди. Проходят молча, даже жестом не показывая, как тяжело им нести эту ношу.

— Роси… давай вернёмся туда вместе, мм?

— Куда? — всхлипнула она.

— В тот момент, когда всё случилось. Если мы окажемся там и увидим тебя маленькую, то сможем сказать ей, что она не одна. Что впереди будет много всего хорошего, она вырастет и станет такой талантливой и красивой. Я знаю, мы не сможем изменить то, что случилось. Но, возможно, это поможет тебе отпустить эту боль. Больше не чувствовать, что ты одна. Что скажешь?

Росалина медленно поднялась и посмотрела на меня исподлобья прекрасными светло-серыми глазами.

— Ты правда этого хочешь? Ты не должен…

— Конечно, хочу, — уверил её я.

Росалина удивленно искала что-то на моем лице. А потом раскрыла ладонь и взмахнула другой рукой, и на ней снова возникла свеча.

Глава 20

Роси говорила долго. Обо всём. Об отце, о своей учебе и работе в галерее, о том, что она чувствовала, когда впервые начала использовать дар, и о том, как она решила делать свечи. Мама слушала внимательно, иногда улыбалась, иногда хмурилась, иногда говорила: «Роси, как ты могла быть такой безрассудной!» Потом, когда она наконец замолчала, мама спросила:

— Ты ничего не рассказала о любви. Ты с кем-то встречаешься?

— Ну ма-а-ам! — простонала княжна. — Ты не захочешь об этом узнать.

Женщина выглядела напряжённой.

— Кто он?

— Э-э… всё немного сложно. Я встречалась с парнем, но он был из семьи наших давних врагов, потом он попросил моей руки, но отец ему отказал, а его собственный жутко разозлился. В новостях поднялась шумиха, княгиня Аделаида была в ярости и заставила меня выйти замуж, так что я вроде как обручена, но продолжаю встречаться с Эмилем, потому что ненавижу этого Фатика. Но вряд ли мы когда-нибудь поженимся, ведь… — Роси осеклась, поймав шокированный взгляд матери… — Словом… всё сложно. Я предупреждала, что тебе это не понравится.

С губ Эльсы сорвался нервный смешок.

— Ты в порядке? — спросила она участливо.

— Да. В смысле… всё так запутано, но, думаю, что буду в порядке. Пока что всё под контролем. По крайней мере я не сдаюсь и даже спасла этого Тирилла, и теперь он не отвертится и точно станет мне помогать.

— Тирилла? — в голосе мамы снова прорезалась тревога. — Кто он такой?

— Просто парень, — пожала плечами Роси. — Сын изгнанного князя Алаксина. Он очень талантлив, хотя и совершенно невыносим. Я видела его здесь, прежде чем встретила тебя, и он даже тут умудрился меня разозлить. Нёс какую-то чушь про то, что я его полюблю.

Мама нахмурилась сильнее.

— Он кажется опасным. — На лбу у женщины пролегла тревожная складка. — Откуда ты его знаешь?

— Ну, он вроде как агент отца. Вообще-то это он нашел книгу, и поэтому я здесь. Готова поспорить, он и есть второй кандидат.

От лица Эльсы отхлынула кровь.

— Роси, тебе нужно срочно выбираться отсюда.

— Что?! Но ты же говорила…

— Послушай, ты должна получить Зрение. Лучше пусть ты будешь Зрячей, чем свяжешься с ним. Роси, запомни, ты должна держаться от него подальше и ни за что не иметь с ним никаких дел, и уж тем более не любить его! — Голос матери почти сорвался на крик.

— Да я и не люблю. — Нервозность мамы передалась и ей. Княжна не понимала с чего Эльса так переполошилась. — Он просто поможет мне. Пусть получает Зрение. Тем лучше. Так он будет еще более полезен.

Роси удивленно смотрела на мать, не понимая причин её волнения.

— Зрячий никогда не будет тебе полезен, неужели ты не понимаешь?! Он опасен для всех, кто его окружает. Вы все станете живыми щитами, которыми полотно прикроет его. Любовь к нему сведет тебя в могилу!

Росалина изумленно смотрела на мать и на секунду почувствовала вспышку злости.

— Ну и что? Не ты ли утверждала, что умереть в любви — здорово?

Мамины глаза гневно сверкнули.

— Это совершенно другое дело! Отдать жизнь за своего ребенка вовсе не то же самое, что сгинуть из-за какого-то парня!

— Хочешь сказать, что за отца бы не умерла?! — взвилась княжна, а мама остолбенела. — Если я стану Зрячей, в этом случае полотно станет защищать меня, так? Тогда все, кто меня окружает, включая папу, возможно, умрут? И ты хочешь, чтобы я перехватила дар у Тирилла? Да я с места не сдвинусь. Пусть забирает на здоровье.

— Роси!

— Я похоронила тебя, — жёстко сказала она. — И это было невыносимо. Я ни за что не собираюсь больше никого хоронить. А тем более, чтобы кто-то из моих близких умирал из-за меня. Это не обсуждается.

***

Тьма снова рассеялась, и мы оказались перед домом, одноэтажным и уютным, с облицовкой светло-коричневого камня неизвестной породы и сиренью под окнами. Мы стояли поодаль и видели, как молодой мужчина с маленькой черноволосой девочкой в красном платье подошли к дому. В руках у девочки был букет каких-то белых неизвестных мне цветов. В мужчине я с трудом узнал молодого Ролана. Он был очень красив: стройная фигура, смоляно-чёрные волосы и светлые глаза. Было непривычно видеть его в обычных брюках и рубашке. А еще было непривычно видеть его мягкие черты и его взгляд — в нём была жизнь и свет, которого я никогда не видел. Ролан о чем-то озабоченно говорил по телефону, а маленькая Роси дергала его за рукав.

— Беги в дом, найди маму и порадуй её цветами, — мягко сказал он, прикрыв ладонью трубку.

Роси радостно подпрыгнула и вбежала в дом.

— Пошли, — прошептала мертвенно-бледная Росалина, таща меня за руку в сторону дома. Она так сильно вцепилась в мою ладонь, что её прошила боль. Вместе мы вошли дом, чистый и светлый. Сразу за дверью было небольшое пространство с деревянными полками для обуви и вешалками, а затем прихожая плавно перетекала в уютную гостиную в светлых тонах, утопающую в зелени.

— Ма-а-м! Мама, ты где?! — слышался детский голосок Роси. Княжна медленно провела меня в глубь дома, и мы остановились у запертой двери вместе с маленькой Росалиной.

— Мам! Мам, ты тут? — спросила девочка, а рука Росалины дрожала так сильно, что мне сделалось жутко. Не выдержав, маленькая Роси открыла дверь. Букет цветов выпал из её рук. Из груди княжны вырвался всхлип, а сам я остолбенел от ужаса.

Посреди кабинета на крупной металлической люстре витиеватой формы висело тело женщины. Оно было как тень, застывшая в воздухе. Шея вытянута под неестественным углом, словно куклу неаккуратно повесили на гвоздь. Кожа под петлёй уже приобрела синюшно-лиловый оттенок, верёвка впилась глубоко, оставив темный кровоподтёк — грубый, почти чёрный след. Некогда красивое лицо опухло, особенно веки и губы, а язык чуть выступал изо рта, тёмный, безжизненный. Глаза полуприкрыты или вывернуты вверх, стеклянные, мутные, уже не человеческие. Пальцы на руках слегка согнуты, будто она ещё пыталась ухватиться за воздух в последние секунды. На ногах следы трупных пятен, кожа местами бледно-серая, местами с фиолетовым оттенком. Платье сползло с плеч, обнажив ключицы и участки кожи, уже начинавшие темнеть.

В комнате стоял лёгкий, сладковато-гнилостный запах. Он был ещё не сильным, но от него подступала тошнота — запах смерти, едва различимый, но от этого не менее жуткий.

Не отдавая себе отчет в том, что делаю, я развернул Росалину к себе, с силой прижав к своему плечу. Она сотрясалась от рыданий.

Маленькая Роси не сразу поняла, что случилось. Она думала, что это игра, и мама сейчас спустится.

Всеокий, да как такое возможно?!

Всё, что происходило дальше, было сущим адом, от которого внутри всё переворачивалось. Детские, но такие горькие и безнадёжные рыдания Роси, пока Ролан осторожно снимает тело, а потом как он сам кричит, как безумный, скорчившись над телом женщины. Если бы это был фильм, я бы выключил его, не задумываясь, но это было реальное воспоминание девушки рядом со мной, и я чувствовал себя обязанным досмотреть до конца. Но, к счастью, сама Росалина не выдержала, спешно создала свечу, и картина покрылась мраком, рассеиваемым лишь светом тысяч свечей. Когда она задула свечу и мрак снова рассеялся, мы оказались на кладбище во время погребения.

Людей немного. Ролан, Роси, мудрец и еще несколько человек. Тсаровский стоит как изваяние, его взгляд безучастный и безжизненный. Маленькая Роси стоит рядом, но кажется невероятно далекой. Она вытирает мокрое лицо рукавом, а слезы всё не останавливаются, и это больно настолько, что я перестаю дышать.

— Такая одинокая, — шепчет Росалина хрипло. — Ей всегда будут сниться кошмары, даже спустя много лет, — она смотрит на меня и просит: — Если когда-нибудь увидишь это, не надо будить, просто обними её и этого будет достаточно. Обещай, что так и сделаешь.

— Обещаю, — серьезно говорю я. А потом тяну княжну за руку и вместе мы подходим к маленькой девочке в черном платье. — Роси, — зову я громко, обращаясь к ней. Девочка резко оборачивается и смотрит на нас с Росалиной непонимающе, пытаясь разобрать наши силуэты сквозь слезы.

Княжна присаживается на корточки и крепко прижимает девочку к себе. И та плачет уже ей в плечо несколько тягучих, долгих минут.

Затем княжна отпускает ее. Маленькая Росалина смотрит вопросительно.

— Кто вы? — хрипло спрашивает она.

— Мы полиция слез, — очень серьезно говорю я. — Мы следим, чтобы все маленькие девочки, которые плачут, не оставались одни.

Девочка смотрела на нас большими серыми глазами.

— Моя мама умерла, — снова расплакалась она.

— Моя тоже, — ответила Роси. — Но ты всё равно не одна. И никогда не будешь одна. Вокруг тебя всегда будут люди, которые любят тебя и будут заботиться. И тебя ждет много счастливых моментов.

Маленькая Росалина смотрела на взрослую, затаив дыхание.

— Я не хочу жить в том большом доме с папиной женой, — всхлипнула малышка.

— Пошли с нами, — предлагаю я. — Будешь мне помогать. Хочешь?

— А можно? — спросила девочка. — Я бы хотела быть в полиции слез.

— Конечно, — быстро ответил я, а взрослая Росалина застыла.

— Роси, ты ведь не против, если теперь маленькая Роси станет моим проводником?

Княжна колебалась.

— Ты хочешь отпустить меня? — в её голосе звучит беспокойство.

— Ты всегда будешь со мной, — обещаю я. — Только не такой взрослой.

Теперь маленькая Роси смотрит на княжну с ревностью.

— Тетенька, ну пожалуйста, можно я пойду?

Княжна взлохматила темные вихры девочки и согласна кивнула.

— Хорошо. Но будь хорошей помощницей. У этого парня очень серьезная работа… и он очень для меня важен. Обещаешь? — Она протянула ей мизинец, и девочка тут же зацепилась за него своим и утвердительно кивнула.

Роси быстро поднялась на ноги, обернулась ко мне, ее взгляд жадно вглядывался в мое лицо.

— Что ж… тогда прощай.

— Мы ведь еще увидимся, — сказал я, в глубине души зная, что это не так. Я встречу настоящую Росалину, не в лучшей версии — колючую и властную княжну, которая хочет использовать меня.

— Конечно, улыбнулась она, но ее ложь только сдавила мне грудь дурным предчувствием. Не задумываясь о том, что делаю, я порывисто обнял ее, одновременно желая, чтобы она снова поцеловала меня, и боясь этого. Ее губы мягко коснулись моей щеки.

— Спасибо, — прошептал я. — Было круто гулять по Алитсбургу с тобой. Хотя ты не такая уж и идеальная. Испортила все блюда, которые мы готовили. — Я усмехнулся, хотя внутри у меня всё сжималось.

— Зато ты ужасно водишь! И еще упрямый! И… — Она вдруг рассмеялась. — Оставлю все эти лестные слова для Росалины из твоей жизни, думаю, она справится гораздо лучше.

— В этом можешь не сомневаться, — уверил ее я.

— Хватит обниматься! — недовольно засопела маленькая княжна. На ее руке уже загорелась большая свеча. — Мы должны идти. Оно зовет нас.

Кажется, за это время маленькая Роси окончательно вжилась в роль проводника.

— Уже идём, — улыбнулся я девочке, и она решительно схватила меня за руку, потянув за собой.

— Росалина! — обратился я в последний раз ко взрослой княжне, которая провожала нас грустным взглядом. — Скажи… в этих вероятностях… в какой-то из них мы вместе?

Это было эгоистично, но я не мог не спросить. В эту минуту я до мурашек хотел, чтобы так и было.

Ее взгляд стал отстраненным и нечитаемым.

— Это неправильный вопрос, — ответила она. — Первое, чему ты должен научиться здесь, — задавать правильные вопросы.

С этими словами она растворилась в воздухе, а маленькая Роси, взмахнув рукой, сгустила мрак за моей спиной, отсекая кладбище и погружая нас в полотно.

Теперь мы неслись по тропе, состоящей из туго переплетенных нитей, по обочинам которой горело тысячи свечей. От них паутинами во тьму уходили нити. Я знал, что за каждой из них скрывалось прошлое, миллионы разных вероятностей.

— Куда мы идем? — спросил я княжну.

Девочка быстро глянула на меня через плечо.

— Забрать дар. Видишь свет в конце дороги?

В конце дороги на самом деле был свет. Сначала он казался мне еще одним скоплением свечей, но потом я понял, что он отличался. Очень яркий, почти белый, и ровный, в отличие от колеблющегося пламени свечей.

В какой-то момент я заметил, что свечи на нашем пути стали разреженней. Нити кое-где обрывались и уходили в пустоту, еще более черную и зловещую, чем мрак, который окутывал нас.

— Что это такое? — спросил я.

— Его раны, — ответила Роси серьезно и по-взрослому бесстрастно. — Оно умирает.

— Что? — по коже пробежал холодок. — Почему?

— Потому что ему нанесли смертельную рану и никто не исправил это.

— Я смогу ему помочь?

— Ему очень жаль, — сообщила девочка, и я не понял, к чему относилась эта жалость.

По мере приближения свет сильнее слепил меня, и я уже не различал нитей и свечей на обочине.

Росалина остановилась, встала напротив меня, сверля меня серьезным и тревожным взглядом светло-серых глаз:

— Чтобы забрать дар, ты должен пройти последнее испытание.

— Еще одно? — изумился я. Честно говоря, я был уже сыт по горло всякими испытаниями.

Девочка укоризненно нахмурилась, ужасно напомнив мне Росалину из реальности.

— Как тот, кто не знает, каково быть кем-то другим, может быть достойным? — риторически спросила она и добавила сочувственно. — Будь смелым.

Час от часу не легче.

— И в чем суть испытания? — устало спросил я. Выражение лица маленькой княжны очень мне не нравилось.

— Не сойти с ума, — объяснила она с жалостью. Затем встала на цыпочки и ударила меня в грудь раскрытой ладонью.

Я моргнул — и оказался в замкнутом, душном помещении.

Свет был тусклым, словно его съедала сама комната. Тяжелые стены, скрип половиц, запах железа и пара. Женщина лежала на кровати, волосы липли к вискам, лицо перекошено от боли. Она кричала, истошно, душераздирающе, как от самой мучительной пытки.

И вдруг — волной, без предупреждения — эта боль ударила в меня. Я чуть не рухнул на колени. Что-то внутри сжалось, сгорело, выгнулось дугой.

— Что происходит?! — прохрипел я.

Роси склонилась надо мной, и ласково провела рукой по лбу.

— Тебе предстоит узнать цену жизни, — она говорила ласково и бесстрастно, как с больным ребенком.

Новая вспышка боли вымела из меня все мысли.

Сокрушительная, как волна — теплая, жгучая, неумолимая. Она начинается где-то глубоко внутри, будто в самой сердцевине тела загорается пульсирующее пламя. Оно расширяется, растет, поднимается вверх по позвоночнику, вниз по ногам, доходит до самых пальцев — и возвращается в живот, с новой силой.

Каждая схватка — как внутренний разрыв. Мышцы судорожно сжимаются с такой яростью, будто тело пытается вывернуть себя наизнанку. Таз словно давят огромными руками изнутри, как будто там застрял камень, и его силой проталкивают сквозь кость и плоть.

Всё это не мое. Это боль женщины, которая сейчас дает новую жизнь, но она такая яркая и острая, что я считаю ее своей. Губы пересохли, я прерывисто дышал, жадно хватая ртом воздух. Тело взмокло от пота, и по нему спазмами прокатывается болезненная дрожь. Промежутки между схватками становятся короче, почти исчезают, и я тоже захлебываюсь криком, забывая кто я. Нет больше «до» и «после», есть только бесконечное настоящее, где каждая клетка тела пронизана чудовищной болью. Что-то внутри начинает давить вниз — глухо, неотвратимо. Это не просто боль — это борьба. Молчаливая, первобытная. Глаза слезятся. И как будто этого мало, я начинаю чувствовать не только физическую боль, но и эмоции — страх не справиться, ужас от того, что это происходит, отчаянное желание, чтобы всё закончилось и осознание, что всё только начинается.

Это всё слишком. Мне кажется, этого достаточно, чтобы сломить меня, но полотно, кажется, так не считает, потому что внезапно я начинаю чувствовать эмоции и боль еще одного человека в этой комнате. Ребенка, который в эту минуту рождается на свет. И, если для женщины это было как величайшая мука, для ребенка это был апокалипсис. Конец его мира. Я ощущал его первобытный ужас, когда он после тепла и уюта вдруг оказывается в жуткой давящей тесноте. Холод. Свет. Давление. Воздух, обжигающий легкие, крик матери, смешивающийся с его собственным, невообразимо резкий и громкий, после приглушенных звуков, к которым он привык. Полная дезориентация, без какого-либо понимания кто ты, где ты, и зачем тут оказался. Всепоглощающая, удушающая беспомощность. И душераздирающее невыносимое одиночество. Это оказывается последней каплей. Я теряю сознание.

Когда я снова разлепил глаза, всё еще липкие от соленых слез надо мной склонилась маленькая черноволосая девочка. Я не сразу вспомнил, кто она такая. Я даже не помнил, кто я, только чувствовал, как эхо пережитой боли бродило по моему телу.

— Ты помнишь кто ты? — обеспокоенно спросила она, трогая мой лоб, будто проверяла температуру.

Я пытался собрать осколки своих воспоминаний в кучу, но они путались. Кто я? Что я здесь делаю? Где я?

Кажется, эмоции того ребенка полностью поглотили меня, ведь это он переживал агонию неопределенности.

Стоп. Ребенок. Это были его чувства. Не мои. Я не он. Я… Тирилл. Я здесь, чтобы забрать дар. И я разделил боль и чувства новорожденного ребенка и его матери, чтобы узнать цену жизни.

— Я помню, кто я, — прохрипел я. — Я справился, Роси? Теперь я смогу забрать дар?

Она улыбнулась и мягко взъерошила мне волосы маленькой ручкой, как если я был псом.

— Нет, — покачала она головой. — Это только начало.

С этими словами она ткнула меня указательным пальцем, и всё началось снова.

На этот раз я оказался посреди леса с безумно колотящимся сердцем, ощущением безысходности и безумной жаждой жизни загнанной добычи, и одновременно азартом и яростью преследующего ее охотника. Я чувствовал, как лихорадило их обоих. Хищника и жертву. Лань и ягуара. Как сводило мышцы от быстрого бега, как по-разному откликалась земля на прикосновение мягких лап и твердых копыт, как бесконечно важна была для обоих цель.

Роси не соврала. Это было только началом.

Я касался всего и всем был касаем.

Я проник во всё и проникся всем.

Я видел жизнь такой разной, такой непохожей во всех её безумных контрастах.

Богатство и нищета.

Мерзость и красота.

Пошлость и святость.

Звенящая пустота и пьянящая переполненность.

Я был чётким и ясным, как идеально выведения симметрия.

Был в запое, разболтанным и потерянным.

Был овощем.

Был звездой.

В сотнях текстов зависал смыслом, спрятанным между строк.

Серым мрамором, запертым в скалах.

Ледянным пиком, кристально чистым.

Птицей, рвущей крылом облака, расстилаясь на непокорных воздушных потоках то жестоких, то нежных.

Я был целебной мазью, прохладной и свежей.

Смертельной ягодой, вяжуще-горькой.

Отравленным лезвием.

Пушечным залпом.

Бабочкой, которой предстоит прожить лишь единственный день.

Стрелой, решительно летящей в цель.

Я растворялся в этих проявлениях жизни, а потом осознавал себя снова, чтобы снова раствориться в новом ощущении.

«Как можно доверить дар тому, кто не знает, каково это, быть кем-то другим?» Теперь я это понимал как никогда. Я чувствовал эмоции, которые проживает получающий милостыню и дающий ее. Тот, кого используют, и тот, кто манипулирует. Спасатель и тонущий. Предатель и преданный. Плачуший и утешающий. Каждое новое переживание будто расширяло мое сознание или даже душу, и я пока боялся думать, что собираюсь делать со всем этим огромным пространством. Раньше мой разум напоминал мне клеть. Маленькую замкнутую комнату с низким потолком и узкими стенами. Теперь он казался мне, может, и не необъятной вселенной, но как минимум бескрайним полем.

— Очень хорошо, — сказала маленькая Роси менторским тоном. Слившись с полотном, она превратилась в маленького диктатора. Хотя, зная реальную Росалину, я понимал, что и в ней самой было много властности. — Ты почти готов. Осталось последнее.

К этому моменту я уже смирился со своей участью. Не все переживания были болезненными, некоторые были очень даже приятными. Некоторые переживания были очень болезненными, например невзаимная любовь или стыд и унижение, после того как тебя избил близкий человек. Некоторые были приятными. Наслаждение от взаимной близости. Восторг от полета, победа на соревновании. Особенно мне нравилось переживать чувства, которые не дано пережить людям: ощущать себя ветром было по-настоящему весело, но больше всего мне понравилось быть молнией — вспышкой, озаряющей небеса под аккомпанемент рокочущего грома.

— Я готов, — весело сказал я, заинтригованный: что на этот раз?

— Ты узнал цену жизни, — серьезно сказала она. — Теперь ты должен узнать цену смерти.

— Что?!

Я похолодел. А в следующую секунду мы стояли рядом с эшафотом, на котором должны были вздернуть преступника. Я сразу всё понял. Я должен был пережить чувства их двоих: палача и подсудимого.

Незрячий, почему полотно не могло подобрать для меня смерть поприятнее?

А в следующую минуту меня поглощают чувства неизвестных мне людей.

Время словно растянуто, каждое мгновение как удар колокола.

Я чувствует, как всё тело сжимается, пытаясь спрятаться внутрь себя, как будто можно стать меньше, исчезнуть, избежать.

Сердце бьется так громко, что заглушает голоса.

Страх — не крик, а ледяной обруч вокруг горла. Тугой, как петля.

И одновременно усталость и скука.

Эта работа — не более, чем рутина. Унылая и обыденная. Руки работают сами — петля, узел, контроль длины, проверка креплений.

Семьдесят килограммов? Три ступени. Шея слабая? Узел ниже. Всё должно быть чисто.

«Чисто». Я всегда повторяю это слово.

Не «справедливо». Не «по закону». А — чисто. Без рёва. Без дёрганья. Без крови.

И чтоб шея сломалась сразу.

Я не верю в ад. Не боюсь незрячего. Я боюсь только одного — петли, что порвется.

И человека, что начнет биться в воздухе, не умирая. Такого не должно быть. Никогда.

Эти мысли кажутся ужасно тусклыми на фоне ужаса, от которого разбегаются мысли — остаются лишь ощущения: запах дерева. Холод металла. Ощущение чужих рук.

Где-то из глубины пробиваются вспышки воспоминаний: лица, запах дома, фразы, поступки, которые привели на эшафот. Теперь всё кончено. Из горла вырываются слова — последние отчаянные, бессмысленные — и звук собственного голоса кажется незнакомым и чужим.

Я не кричу на тех, кто судорожно крестится или матерится. Я даю время. Десять секунд. Потом кивок. Дёргаю рычаг.

Опора под ногами исчезает, и петля затягивается на шее. Невыносимая боль и последняя вспышка образов угасающего создания.

Это странно, но ужас смерти показался мне переживанием гораздо более сильным, чем сама смерть. Я открыл глаза, и едва мог вспомнить вспышку боли, которую ощутил, когда петля затянулась на шее. Но отчетливо помнил липкий, удушающий вернее любой петли страх, что всё закончится и больше ничего не будет.

Я чувствовал себя вывернутым наизнанку. Не только физически, но и морально. Будто все мои внутренности вдруг оказались наружностями и в таком чудовщном виде мне и предстоит теперь доживать эту жизнь.

— Дальше ты должен идти один, — сказала Росалина. Я приподнялся на локтях. Она стояла в нескольких шагах от меня и смотрела с детским восхищением и грустью. За ее спиной всё еще бил яркий свет, и в черном платье с темными кудрями, Роси казалась фрагментом черно-белого фильма.

— Ты больше не пойдешь со мной? — удивился я. Мой голос, кажется, осип от крика.

— Я привела тебя. Иди на свет, — она махнула рукой себе за спину. — Там выход. Забери дар и уходи.

Я струдом поднялся и подошел к ней.

— А что будешь делать ты? — глупый инстинкт, не позволяющий мне бросить маленького ребенка в одиночестве, взял верх, хотя маленькая Роси очевидно ориентировалась здесь гораздо лучше меня и имела больше власти над этим местом.

— Я встречу тебя здесь, когда ты вернешься. Не бойся, — она погладила мою руку, успокаивая, будто это я был ребенком, который мог потеряться. — Не затягивай. Оно разозлится, если ты забудешь о нем.

Я нервно хохотнул. Если симпатия полотна реальности выражалась так, что я еле на ногах стоял, то я боялся представить, как ощущается его злость.

— Тогда до встречи, Роси, — сказал я, взлохматил черные кудряшки и двинулся навстречу ослепительному свету.

От него исходил неуютный жар, казалось, если я сделаю еще шаг ближе, то он обожжет меня, но он только заполнял голову образами, которые я не успевал осмыслить. Наверное, они были особенно значимы для реальности. Самые важные узлы.

И, когда я думал, что больше не выдержу и вот-вот сойду с ума, растворившись в потоке образов, очнулся на каменном полу склепа с бешено колотящимся сердцем.

И с ужасом осознал, что теперь я Зрячий. Первый за триста лет носитель запретного дара. Дара, который я выкрал из-под носа у своего нанимателя. Дара, которого я не был достоин, но в котором отчаянно нуждался. Дара, который мог сделать меня всемогущим. А мог поглотить меня и уничтожить. Свести с ума. Сделать мишенью. Чудовищем. Богом. Я обладал даром, который уничтожит меня, если я злоупотреблю им, и покарает, если заброшу.

А еще я понятия не имел, как им пользоваться.

Эпилог

За окном тревожно выл ветер. Он бился в стекла, раздувал занавески и заставлял клониться высокие деревья, окружавшие дом. Набухшие тучи чернели на небосводе в сгущающихся сумерках. Молодой мужчина безмятежно спал, устроившись в кресле в гостиной. Тёмные с рыжим отливом волосы были всклокочены, а бледную кожу покрывали мелкие веснушки. Руки покоились на подлокотниках, а плечи кто-то заботливо укрыл пледом.

Яркая вспышка молнии рассекла темнеющее небо, и пошёл ливень — крупные капли ожесточённо забарабанили по стеклу, а на подоконнике возле открытого окна образовалась лужа.

Глаза мужчины резко распахнулись, но взгляд оставался затуманенным, словно он не видел ничего вокруг и смотрел туда, куда другим заглянуть было не дано. Молнии вырывали из полумрака очертания комнаты: книжный шкаф, диван с низким столиком, растения в глиняных горшках, старый ковёр на полу. Для чужака эта сцена показалась бы зловещей — буря за окном, тёмная комната и человек с пустым, невидящим взглядом. Но девушка, тихо вошедшая в гостиную, лишь спокойно захлопнула распахнутое окно, приглушая свист ветра. Затем подошла к креслу, поправила соскользнувший с его плеч плед, ласково провела ладонью по спутанным прядям и устроилась на диване, ожидая, когда он вернется в реальность.

Грянул гром, и этот звук будто вывел его из странного оцепенения. Взгляд ожил. — Ну и ночь, — хрипло пробормотал он. — Прости, задремал и не дождался тебя. Ты не промокла? Девушка покачала головой, и его плечи расслабились, хотя тревожная складка всё ещё пересекала лоб. — Ты видел что-то важное? — осторожно спросила она. Её тёмно-каштановые волосы рассыпались из пучка и теперь спускались на плечи непокорной волной пушистых кудрей. — Снова тот суд? — Нет, — задумчиво потер он лоб и протянул руку. — Подай, пожалуйста, блокнот. Хочу записать, пока ничего не забыл.

Она поднялась и подошла к книжному шкафу. Целая полка была заставлена его записями. Девушка достала один из блокнотов, вместе с ручкой и подала ему так бережно, будто это был священный предмет.

Снова ударил гром, и вслед за ним молния озарила комнату. Девушка включила торшер в углу. Лампа мигнула и залила комнату тёплым жёлтым светом.

Мужчина писал долго, склонившись над страницей, а девушка, затаив дыхание, любовалась его сосредоточенным лицом, изящными тонкими пальцами, крепко державшими ручку, и игрой теней, придававших его образу таинственное, почти хрупкое очарование. Наконец он отложил блокнот и задумчиво уставился в пространство.

— Расскажешь, что ты увидел? — тихо спросила она. — Это снова о твоём брате? Он кивнул. — Что-то изменилось, — сказал он рассеянно. — Раньше будущее было неясным. Но теперь пройдена какая-то развилка. — Всё по-прежнему? Его будут судить? — Да, — ответил он. — Но это ещё не всё. Я видел смертельную опасность, нависшую над ним и какой-то девушкой… — Девушкой? — удивлённо переспросила она. — Кто она? — Не знаю. Никогда прежде её не видел. Он будет пытаться спасти её, но она станет его щитом. — Мужчина нахмурился. — Всё так запутано. Их судьбы переплетены так тесно, что я не понимаю, как помочь ему, не коснувшись её. Но главное — во что бы то ни стало нужно его найти. — От Милли вестей не было? — спросила девушка с тревогой. Он покачал головой. — Всё по-старому, — вздохнул он.

За окном залаяла собака, и её лай утонул в новом раскате грома. Снова сверкнула молния.

***

Где-то там, на другом конце огромной Виррии, черноволосая княжна очнулась от транса в пустынной келье. Изо всех сил она пыталась удержать ускользающие воспоминания, размазывая по щекам бессильные слёзы.

В это же время на другом конце города юноша лежал на полу в склепе и готов был истерически рассмеяться: он получил возможность заглянуть в будущее — и всё ещё не имел ни малейшего понятия, что делать дальше.

Уже немолодой князь готовился провести третью бессонную ночь подряд в своём кабинете, ожидая исхода испытания. Его пальцы рассеянно перелистывали отчёт за отчётом, но мысли были далеко.

А мужчина с длинными белыми волосами, в чёрных брюках и толстовке с капюшоном, упрямо шёл по пустынной улице немноголюдного пригорода. Его грудь жгло, кости ломило — и это сводило его с ума. Гул голосов в голове нарастал последние несколько часов и теперь они били набатом, пронзая его изнурённое агонией тело новой волной боли. Ему отчаянно нужна была жертва. А значит, сегодня кто-то умрёт — и на ткани бытия появится новая брешь.

Никто из этих людей никогда не собирался менять мир. Но так или иначе, именно им выпал шанс. Каждый должен был решить: плыть по течению или принять брошенный вызов и пройти избранным путём с поднятой головой, каким бы трудным он ни был. Им могло казаться, что они всё ещё стоят на распутье, но на самом деле выбор уже сделан. Кости брошены, роли назначены. Оставалось лишь сыграть свои партии — и не потерять себя.

Конец первой книги.