Дем Санд. Странствия Меча
Часть 1. Сердце Меча. Глава 1
Глава 1
…Тишина давно подкралась и обступила меня со всех сторон, присматриваясь и принюхиваясь. Не тяжкая кладбищенская тишина, от которой уши закладывает. Вполне себе живая, хотя и настороженная: не каждый день в эти края заглядывают двуногие верхом на четвероногих. Пресловутый «тяжкий дух», приписываемый Ведьмачьему Лесу, сводился только к запаху хвои с непривычной горьковатой нотой. Конь подо мной принюхался, пару раз фыркнул, но никакого признака паники не выказал. А если верить слухам, то любая нормальная скотина должна была с белыми от ужаса глазами бежать от заповедных границ. И удариться в бегство нам с вороным надлежало ещё часа два назад, когда среди стройных сосен начала попадаться невысокая поросль, похожая на ели. Только хвоя у этих «ёлочек» взыскривала подобно авантюрину.
Тропа начала ощутимо забирать в сторону, будто огибая незримую стену, и убегать в совсем мне ненужном направлении: обратно к обжитым местам, к поселениям и городам. Нет уж, родная, спасибо за заботу, а нам всё прямо и прямо. А вот пасынок твой, натоптанный то ли отчаянными грибниками, то ли травницами, ответвляется и едва заметной стёжкой тянется в подлесок. Туда, где всё меньше сосен и похожих на берёзы верканок, девичьих деревьев. Туда, где густая зелень хвои мерцает крупными искрами, будто кто-то там гирлянды праздничные развесил. Вот туда мне, тропа-голубушка. Беги себе дальше, выводи заплутавших.
А мне в тишину, в покой надо. Подальше от цивилизации и её благ.
Где-то высоко над головой пронзительно крикнула птица. Почудилось, что предупреждает. Или даже просто окликает: «Куда-куда?! Беда-беда!»
- Цыц, кликуша, - пробормотала я себе под нос и болезненно охнула, когда конь решил миновать какую-то кочку подскоком, хорошенько тряхнув меня в седле. – Буцефал! Бафометище ты безрогий! А понежнее?!
Вороной лишь фыркнул с отчётливо слышным раздражением. Потом издал что-то похожее на ворчливое рычание, стриганул ушами и передёрнул шкурой. Если бы была возможность прямо сейчас заглянуть ему в морду, то и на ней бы читались все оттенки недовольства. Мол, вози вас, нежных да форфоровых, чуть не на цыпочках!..
Оставалось лишь порадоваться, что найтмар[1] не говорит. Внятными, я имею в виду, словами. Хотя подозреваю, мысленно чихвостил он меня во все корки и всё непечатно. Однако, несмотря на дурное настроение, Буцефал не сбросил меня и в дальнейшем старался ступать аккуратнее. И всё равно правый бок продолжал противно ныть, и мне хотелось скособочиться, а то и вовсе лечь на могучую конскую шею. Настроение от этого, конечно, не улучшилось, что, впрочем, и не удивительно в свете недавних событий и трудно заживающего ожога. Мне бы пару-тройку деньков отлежаться в целебных водах, с притираниями из ведовских травок. Но пришлось экстренно уносить ноги, пока от нас с найтмаром головешек не оставили. Или не настрогали ломтиками, благо желающих было предостаточно. Вот во время бешеной скачки по горам, по долам, через города и села растрясло. Даже моя небывалая живучесть в этот раз плохо выручала.
В таком настроении живая тишина ВедьмачьегоЛеса, запретного для всех здравомыслящих созданий, не пугала и не настораживала. Действовала скорее успокаивающе. Хотя в сам Лес мы ещё и не въехали, но от подлеска уже легла под ноги густая тень. И показалось, что прохлада коснулась ноющего бока, пригасив тянущую боль, давая возможность выпрямиться.
Вот я и села прямо, привычно вытянула из поясного кошеля чётки – низку из простых деревянных бусин, не украшенных ни шелковой кистью, ни подвеской из драгоценного камня. С виду похожи на незатейливые бусы-обереги. Такие деревенским девчушкам надевают от дурного глаза. Самый простенький вид оберега, бусины слегка лишь отполированы, чтобы детские шеи не занозить.
А на моих четках, уже потемневших от частого перебирания и от касаний отшлифованных до блеска, на крутых боках прорезаны знаки. На каждой бусине – по два: одни серебряной краской отмечены, другие - чёрной. Всего тридцать одна бусина, знаков – вдвое больше. Серебряные и чёрные. Светлые и тёмные. Две стороны одного.
Сделав вдох, я взяла чётки в левую руку, правую развернула ладонью вверх, положив на бедро. Ещё один вдох и выдох, и пальцы стали перебирать бусины одну за другой. В такт неспешному перебору я начала бормотать что-то вроде мантр – как раз по одной на бусину. Найтмар дёрнул ушами, заслышав мой голос, но шага не сбавил, сумел сохранить мягкую, почти крадущуюся поступь. Ну да, с его-то повадками и не такое возможно.
Привычный умиротворяющий ритуал повторения имён Аарок, тишина надвигающегося Леса и усталость сделали своё дело. Дрёма впуталась в перебор деревянных бусин и моё бормотание, притупила настороженность и внимание. А потому только резкая остановка и всхрап Буцефала заставили меня вскинуться за секунду, как прозвучал окрик:
- Хэй, Tanuo[2]!
В тишине, царящей на границе с Ведьмачьим Лесом, насмешливый оклик прозвучал площадной бранью во время храмового богослужения. От удивления оставалось только раскрыть глаза пошире и вглядеться в того, кто наградил меня столь нелестным прозвищем.
- Хэй, я к тебе обращаюсь, мил-сдарь Шлындра!
Поскольку иных кандидатов на это звание поблизости не наблюдалось, то было ясно, что обращаются всё-таки ко мне. Ну, не к коню же!
А на тропинку, уже почти сгинувшую в густом мху, из ближайших кустов вдруг полезла настоящая шайка. И при их виде глаза, кажется, округлились не только у меня. Судя по пряданию ушей, Буцефал тоже прибывал в крайнем недоумении. И от нападения его вовсе не я удержала, хотя и слегка сжала коленями бока. Судя по всему, найтмар был заинтригован до глубины своей непостижимой души. Могу поклясться на собственных чётках и мече, что после секундного замешательства, он рассматривал заступивших нам дорогу уже с любопытством. Хорошо, если не с гастрономическим. Своё внимание я тоже сосредоточила на банде, хоть и не скажу, что это было самое привлекательное зрелище в Мире.
Всего их было семеро и все, как на подбор, грязные, в лохмотьях, столь же пёстрых, как и члены банды. Такой живописной коллекции разбойников мне не доводилось встречать даже в самых богатых на преступников уголках этого Мира! Оставалось только гадать, что свело вместе представителей далёких гор, болот, предпустошей и сельской местности на этой вот тропке?! Да не где-нибудь на торговом тракте или в закоулках портового города. Возле Ведьмачьего Леса!
Это было настолько нелепо и столь несуразно выглядели сами разбойники, что я почти против воли улыбнулась. В ответ заухмылялись все семеро «романтиков с большой дороги». Особенно отталкивающая рожа получилась у полуглорка, чья жабья пасть растянулась чуть ли не до самого затылка. Уроженец болотистых мест к тому же начал утробно квакать и припрыгивать на месте. Его бурая шкура, собранная в многочисленные складки на боках, неритмично заколыхалась. От нервного смеха удерживало знание, что в местах обитания человекожаб, такие подскоки означали крайне воинственный настрой. А глорки, и даже полукровки, как этот разбойничек, прыгают очень далеко и лягаются не хуже моего коня.
От созерцания полуглорка меня отвлек всё тот же грубый скрипучий голос:
- Мил-сдарь Шлындра, оглох, что ль?! Здесь нельзя ходить или ездить, без нашего ведома, грызи тебя упырь!
Говорил предводитель разбойников, единственный человек среди всего этого сброда. Высоченный, тощий мужик, весь какой-то нескладный и угловатый, словно сломанный зонт. Волосы давно немытые, висят сосульками из-под затасканной тирольки, небритая вытянутая физиономия, недобро сощуренные глаза блекло-голубого цвета, щербатая и большей частью гнилозубая улыбка: в целом, классический портрет разбойника. Наряд атамана был, можно сказать, интернационален, под стать пёстрой шайке: грязная длиннополая рубаха с почти невидной под грязью вышивкой, вместо пояса - обрывок вожжей, короткие полосатые штаны с остатками франтовских кружев и разбитые башмаки с намёком на гномий стиль. В прошлом, возможно, был крестьянином. И вот вдруг дёрнуло поразбойничать. Может, жена заела, может, просто скучно стало. Раздобыл себе иззубренный меч и горстку подельников – и пошёл романтики искать!
Ещё раз взглянув на остальную шайку – полуглорка-болотника, двух тролланов, серых как их родные скалы, харийца, покрытого чешуей, гномеллу и косматого ворка – мне оставалось только головой качать. Этих-то что погнало из родных обиталищ?! И где они всё это ржавьё, по недоразумению считающееся оружием, набрали? Держали его, как попало, но с решимостью применить при удобном случае. Убедительно получалось только у гномеллы, вцепившейся обеими руками в суковатую дубину чуть не себя размером. Ниже всех в банде, коренастая, она производила неизгладимое впечатление светлой, будто пшеничный колос, бородой, заплетенной во множество косичек. Те торчали во все стороны, радуя глаз бантиком на каждой. Облачена разбойница была в кокон из тряпок, остроумно удерживаемый обрывками сбруи.
Мне стало тревожно за снаряжение своего скакуна. Они тут что, конным фетишизмом страдают?! Найтмар выразил наше с ним общее состояние, сардонически заржав. Получилось у него это столь внушительно, что разбойники подались в стороны. Впрочем, возможно их отпугнул вид крупных, отменно белых лошадиных зубов. А может, Буцефал и глазные[3] клыки показал – тоже зрелище не для слабонервных. По крайней мере, ворк, похожий на здоровенного, вставшего на задние лапы барсука, икнул и громко пустил ветры. А потом начал нервно подтягивать короткие штаны и остервенело чесаться.
Атаман свирепо посмотрел на него и угрожающе наставил на меня меч, процедив сквозь редкие зубы:
-Ты коника-то, мил-сдарь Шлындра, угомони. И давай, плати пошлинку-то, за проезд, упыря тебе в подвал!
Неожиданно для себя я развеселилась: а ведь эти охламоны меня за мужчину принимают! Даже боль в боку отошла на задний план. Я чуть сдвинулась в седле, чтобы держать в поле зрения всю шайку, неторопливо убрала чётки в кошель и поинтересовалась самым невинным тоном:
-И давно ли подорожный налог введен, и сколько стоит бумага, на каковой поставят отметки и печати о том, что я уплачу его?
Предводитель банды немного растерялся, не понимая, издеваюсь я, или «мил-сдарь» от страха сделался покладистым, как девка на сеновале. Быстро оглянувшись на свою шайку, он крепче перехватил меч и, ухмыльнувшись ещё шире, рявкнул:
- Не умничай, Tanuo, и гони монету, грызи тебя упырь!
Какой сердитый дядя. Того и гляди скомандует: «Фас, братцы! Ату!». Но он ведь не в курсе, что у меня постепенно повышается градус нездорового, почти истеричного веселья. Так что я продолжила валять дурака и, пустив в голос лёгкой, почти плаксивой дрожи, воскликнула:
-Дак и с радостью! Сколько платить-то надо? И за коника тоже? – И рукой зашарила у пояса, как будто разыскивая кошель.
Ворк, которому надоели разговоры, храбро прыгнул вперед и гавкнул:
-Тридцать пять серебряных!
От такой наглости и жадности дар речи не только у меня отнялся. Даже атаман уставился на мохнорылого подельника в изумлении. Зато гномелла одобрительно крякнула и закосолапила поближе.
Я же прикинула, что давненько им путников, хоть конных, хоть пеших, не попадалось. Чтобы немного потянуть время и незаметно сдвинуть под плащом ножны с мечом, я почти неподдельно возмутилась:
- Да вы что же, господа и дама?! Белены с мухоморами обожрались?! Пивка прокисшего перепили?! Это же чисто галопирующая инфляция, что есть признак нездоровой экономики, любой финансовый аналитик вам подтвердит, дебет-кредит вам в калькуляцию!
Разбойники враз прекратили многозначительно хмыкать. Даже полуглорк прекратил прыжки и утробно то ли квакнул, то ли рыгнул. Атаман так и вовсе воздухом поперхнулся, а ворк опять нервно пустил ветры.
Буцефал раздраженно тряхнул головой, фыркнул и издал глухой грудной звук. Мало похожий на ржание, скажу я вам. Разбойники дружно отшатнулись, таращась то на коня, то на меня. Возникла надежда, что найтмар показал все клыки. А такая его «улыбка» должна бы отбить у шайки всякое желание продолжать заходящие в тупик переговоры. И тогда возникла бы возможность обойтись без перехода к более близкому выяснению отношений... Увы мне.
Быстрее всех от изумления оправилась гномелла. Встопорщив все косички в бороде, она грозно махнула дубиной, чудом не зашибив увязавшегося за ней харийца, и пробасила:
-Ты чавой-то тут непонятными словами брешешь?! Колдунство какое надумал?! Ух, я тебя!
-Ужо мы тебя! - на диво писклявым голосом подхватил хариец, потрясая кулачищами, в одном из которых был зажат топор-колун. Для устрашения разбойничек ещё и напружинился всем чешуйчатым телом.
Меня передернуло. На ум пришли воспоминания о фанатах бодибилдинга, доводивших свои тела до гротеска. Хариец напоминал такого вот обожравшегося стероидами «красавца», только чешуйчатого, с плосконосой физиономией о трех крохотных глазках и пучком сивых волос на макушке. И из всей одежды - драный передник, едва прикрывающий срам. Наверное, в своих родных, пустынных краях первый парень на деревне! Девки просто штабелями падают при демонстрации бугрящихся и бегающих мускулов. Я не шучу: под его шкурой словно мыши бегали!
Конь подо мной начал нервно притопывать от обилия обонятельных, звуковых и зрительных впечатлений. Разделяя его переживания и стараясь немного успокоить, легонько похлопала его по шее. Вот кто бы меня-то успокоил и погладил, что ли?!
Вдохновившись отвагой гномеллы и пустынника, остальные разбойники, решили перейти от слов к делу. По крайней мере, предприняли попытку окружить нас с найтмаром, слушаясь приказов атамана. А тот, не понизив голос, командовал:
-Грыня! - Это ворку. - Ты слева заходи, только шоб коняга тебя не цапнул.
- Жмур, а ты готовьсь умного этого с седла сымать. - Это уже харийцу.
-Тыпа, Потыпа. - Тролланы отозвались нестройным уханьем. - Сзаду коня стерегите. И от копыт подальше держитесь, камнелобые! Митта, Бэбэул, на подхвате стойте. – Последнее адресовалось гномелле и полуглорку. Ай да атаман! Стратег непризнанный, полководец одичалый!
Я уже поняла, что незнакомые слова только подлили масла в огонь и на мирный исход не стоит рассчитывать. И всё же пыталась воззвать к их разуму:
- Ну, зачем уж так, господа – и дама?! Откуда у бедного путника такие деньги, вы подумайте? – А сама высвободила ступни из стремян и ослабила завязки плаща. Сейчас ведь начнётся, даже гадать не надо. – Давайте договримся разумно…
- Слезай уже с коня, умник-разумник! - рявкнул ворк Грыня, тут же начав чесать облезлые бока. – И кошель сюда давай! И сапоги сымай!
- Как же так, господа?! А как же я через лес пойду? Да ещё и босиком?! – по-настоящему возмутилась я, ещё сильнее сдвигаясь в седле назад. Этим дала Буцефалу бессловесную команду «готовься». Найтмар быстро прижал к голове уши и тут же поставил торчком. Мол, всё понял, не затягивай.
-А ножками, ножками, - отозвался их нескладный предводитель, а глаза его блестели нешуточной решимостью. И наступал, не скрываясь и потрясая мечом. - И налегке. Налегке оно, босым-то, знаешь, говорят, полезнова для самосу... сачуму... для жизни, короче. Слезай, грызи тебя упырь!
- Слезай, родной, слезай, - прогудела гномелла, помахивая палицей, снова едва не угодив по коленям своему чешуйчатому приятелю. - За лошадкой-то мы присмотрим, ты спокойсь. И вещички скидай, очень нам пригодятся вещички твои. Мы же люди бедные! – И меленько так захихикала, тряся косичками в бороде.
Её поддержал полуглорк хриплым, квакающим реготом, да и остальные отозвались смешками. Тонкий разбойничий юмор во всей красе! Только мне трудно проникнуться и уж тем более присоединиться, поскольку снова стало жечь бок. Настроение тут же нырнуло вниз, распаляя в утробе недобрый багровый огонь. Гася эту вспышку, привычно отадала мысленный приказ телу: отпустить - раздражение, злое дурное веселье, подкатившее к самому горлу, рассеять багровые сполхи. Руки на миг напрячь и расслабить. Плечи, локти – освободить, дыхание…
Шайка тем часом пыталась взять нас с Буцефалом в кольцо, для устрашения щерясь, кто как мог, подбадривая друг друга, тыча перед собой оружием. Тыкать, кстати, невежливо, я ведь и обидеться могу.
- Господа - и дама! – в последний раз пыталась воззвать я к их благоразумию, коленями дав коню новый сигнал. – Давайте я заплачу и разойдемся с миром!..
- Вот и покойся с миром! - взвизгнул хариец, которому надоело получать дубиной по коленям от гномеллы. Отпихнув разбойницу в сторону, он ринулся вперед, размахнувшись тяжелым топором, с явным намерением располовинить меня. Надеялся, что ли, вдвое большую «пошлину» получить?!
"Давай!.." – беззвучно скомандовала найтмару, и тот рывком с коротким низким ржанием бросился вперёд. В то же мгновение, словно ослабнув, я повалилась из седла. Да не в бок, а через широкий круп коня, превращая мнимый обморок в хорошо отработанный кувырок.
Буцефал чёрной громадой перемахнул взвизгнувшую гномеллу и налетел грудью на окаменевшего, раззявившего пасть полуглорка. От такого тарана разбойника унесло в кусты, да с такой силой, что листья тучей взлетели.
В то же мгновение разогнавшийся хариец попросту не смог остановить колун. Топор ухнул в пустоту, образовавшуюся на том месте, где вот только-только стоял огромный конь. Увлеченный собственным движением и весом оружия, пустынник невольно сложился пополам, загоняя лезвие глубоко в лесной дёрн.
Я тут же подкатилась к нему, приземлившись после кувырка с найтмара на полусогнутые ноги. Все три глаза харийца – как его там? Жмур? – сделались круглыми и розовыми. Пуговки, а не глаза! Разве что не перламутровые. Рот его начал открываться для вопля, когда он заметил рукоять меча, вынырнувшую из-под моего плаща.
Все так же на полусогнутых, придвинулась близко-близко к горе-лиходею – и быстрым сильным тычком подала меч вместе с ножнами вперёд и вверх. Окованное металлом оголовье врезалось точно промеж трёх выпученных глаз. Жмур всхрюкнул, пустил слюни и повалился лицом вперед. Отскочив, я дала ему рухнуть рядом с топором, так и торчащим рукоятью вверх. Вся эта стычка заняла менее пяти секунд, но у меня ещё шестеро ждут трёпки. Сразу, одним движением - выпрямилась и развернулась к остальной шайке. На оценку ситуации – одного взгляда хватит.
Буцефал выплясывал в стороне, скаля зубы и клыки и вскидываясь на задние ноги. Тяжелые, блестящие серебром копыта передних ног опасно свистели над головами обоих тролланов, честно выполнявших приказ атамана. На двоих им хватало соображения только на то, чтобы уворачиваться от выпадов найтмара. Так что их пока можно не брать в расчёт.
Оставшаяся троица разбойников таращилась то на меня, то на приятеля, замершего в весьма непристойной позе – лицом в землю, задом к небесам. На физиономиях всех троих так и читалось: зарубили чешуйчатого бугая! Как есть зарубили, вон прямо вот этим мечом, грызи меня упырь!..
Нет смысла им объяснять, что касурский клинок так и не покинул ножен. И им не слышен, как мне, низкий рокочущий голос: «Меч поднимай только для неизбежной битвы…»
Да, наставник, конечно. Чтобы с этой шантрапой разобраться, хватит и рук. Или ног.
Гномелла опять оказалась шустрее остальных: то ли более отчаянная, то ли стрессоустойчивая. Она вся затряслась, лицо над бородой приобрело свекольный оттенок. Секундой спустя, издав басовитый рёв, она ринулась на таран, яростно размахивая дубиной.
Уклониться было не трудно, к тому же она глаза закрыла, продолжая неистово месить палицей воздух. Вот я и уклонилась отшагом с разворотом, оказавшись у неё за спиной. В том же движении - прихватила разбойницу за шиворот левой рукой и встряхнула, словно пыльный половичок. Ноги гномеллы тут же взлетели выше головы, задрав бесчисленные подолы её наряда. Взвизгнув, потеряв чувство опоры, она выпустила дубину из рук. Палица, крутясь пропеллером, гудя шмелём, пролетела пару метров, врезавшись в зад бессознательного Жмура-харийца. Тот даже не шевельнулся. Кремень-мужик!
Дав разбойнице рухнуть спиной о оземь, да так, что у неё всё дыхание отшибло на несколько минут, я встала лицом к последней паре «романтиков». За две-три секунды они ведь не успели нового плана придумать, нет? Или да?! Тогда в их же интересах, чтобы это был манёвр на отступление!
Атаман и ворк переглянулись. И вместо того, чтобы отступить, ринулись на меня скопом, ругаясь, вопя, беспорядочно размахивая оружием и отчаянно мешая друг другу. Здесь вперёд вырвался ворк, обогнав человека прыжком. Сопровождалось нападение оглушительным, по задумке леденящим кровь воем. Над головой ворк бешено крутил подобие серпа-камы[4], что выглядело вполне устрашающе. Двигался Грыня удивительно шустро, несмотря на коротковатые ноги, но вот оружием размахивал совершенно бестолково. То есть в том же стиле, что и гномелла. Завывая дурным голосом, он попытался достать меня косым ударом по шее.
Пришлось опрокинуться на спину, прихватив ворка за мех на пузе одной рукой, другой -вооруженную серпом лапу. Используя его же разбег и энергию падения, зашвырнула разбойника через себя, добавив коленом под зад[5]. Грыня от неожиданности выпустил серп, раскорячился в полёте – и влетел головой прямо в вылезшего из кустов полуглорка.Лоб болотника оказался гранитной твердости: ворк попросту расквасил себе об него нос. Схватившись обеими волосатыми ручищами за морду, скуля как побитая собака, Грыня покатился по земле, забыв о всякой драке. Полуглорк стоял на карачках и озадаченно квакал, ещё больше походя на огромную жабу. А услышав грозное ржание найтмара, задом пополз обратно в кусты.
Полежать на спине и отдохнуть не пришлось: атаман пошёл ва-банк и попытался пригвоздить меня мечом к земле. Как и его горемычные подельники, он делал это с изрядным замахом, дав мне время на встречный удар. Я сжалась в комок, упёрлась локтями в землю - и выстрелила обеими ногами вверх. Ноги у меня длинные – как раз до небритой разбойничьей физиономии достать!
Но в последний момент мужик отшатнулся, и мои пятки, хоть и вскользь, угодилиему точно в промежность. Разбойник забыл обо всем на свете, взвыв высоко и протяжно, выронил меч и рухнул на колени, прижав руки к пострадавшей мужественности. Пусть радуется, что на мне не гномьи ботинки, окованные железом, да и сила, вложенная в удар двумя ногами, по касательной пошла!
Быстро перекатившись через бок, подальше от воющего атамана, я вскочила на ноги, успев подобрать разбойничий клинок. Скрежеща зубами – боль прострелила не то что бок, всю правую сторону тела! – снова огляделась. Что ж, большей части разбойников сейчас не до меня: Грыня и атаман сложились «шалашиками», дополнял ансамбль хариец. Гномелла вяло возилась на земле, пытаясь дышать и тут же заходясь кашлем. Полуглорк где-то в кустах затаился, только сдавленное кваканье-икота слышится.
А вот тролланы оставили попытки поймать найтмара, вдруг сообразив, что их приятелям нужна помощь. Из кустов, расхрабрившись с их приближением, выбрался человекожаб и бочком-бочком подскакал к ворку. Взял того за шиворот и попробовал поставить на ноги. Глаза при этом пучил на всхрапывающего и грозно притопывающего Буцефала. Найтмар устрашающе осклабился и вдруг утихомирился, словно потерял к потасовке всякий интерес. Вместо этого занялся ощипыванием листочков с ближайшего кустарника. Помятая во всех местах шайка оказалась ровно между ним и мной.
Разбойники сбились в кучку возле слегка оклемавшегося, скрюченого атамана, хакающего и цедящего ругательства. Я невольно прислушалась, пытаясь одновременно справиться с болью. Мужик изощрялся на тему, что сотворит кожевенным шилом что-то совершенно непотребное со мной, «демонской конягой» и своими косорукими приятелями. Ещё обещал из языков сделать подметки и прибить мелкими гвоздиками к тем самым местам, где уже обреталось шило. Горе-разбойнички сопели, кряхтели, но возражать атаману не решались.
Я негромко сардонически хохотнула и тут же скривилась: бок жгло немилосердно, растравила всеми этими кувырками и рукоприкладством. Вот ещё поэтому нет никакой охоты пускать в ход меч - это ж на каждом замахе правой рукой что будет! Ладно, я и левой могу, к тому же есть чем: трофейным атамановым ржавьём. Нечего касурскую сталь зазря обнажать. Но как же бок горит! И ему в ответ – разгорается багровое…
На остатках терпения снова приказываю себе: отбросить лишнее, плечи - расслабить, колени чуть присогнуты, бёдра…
Очнувшаяся гномелла подползла к своим, кряхтя и не сводя с меня взгляд налитых глаз. Встать самой у неё никак не выходило, на помощь никто прийти не спешил. Тролланы пытались поставить на ноги атамана, ворк Грыня был слишком занят разбитым носом. Жмур – вообще не в счёт. Разбойница пошарила рукой в воздухе, ища опору, и чуть не ухватила пальцами заглядевшегося на Буцефала полуглорка за интимное. Болотник возмущенно квакнул и спешно подставил ей локоть. Грыня видел всю эту сценку и даже хихикнул, тут же сморщившись и заскулив. Повиснув на плечах обоих тролланов, атаман смог, наконец, отдышаться и оценить причиненный «мил-сдарем» ущерб. Как и ожидалось, вместо извинений, он обрушил на меня поток брани:
-Упырина!!! Ты нам за всё заплатишь! Я с тебя сам твою поганую упыриную шкуру спущу, упырь недобитый!
-Кого грызть, раз я теперь упырь?! – в ответ рявкнула я, мысленно обзывая найтмара скотиной непарнокопытной. Вместо того чтобы подойти и дать мне взгромоздиться обратно в седло, и оставить уже шайку синяки и шишки пересчитывать, он с видом завзятого гурмана местную зелень смакует! А если она вся сплошь колдовская?! Ведь Ведьмачий Лес – в одном скоке, что там в этих листиках скопилось?! Я сразу припомнила, как однажды конь наелся какой-то «чудо-травки» на заброшенном капище. И на три дня стал полосатым и вместо ржания выдавал революционные лозунги. Спасибо, обошлись без тельняшек и взятия какого-нибудь дворца!
Атаман, всё более приходя в себя, поливал меня в три захода с перебором и присвистом. Но к осуществлению своих нездоровых шильно-тачальных фантазий приступить не решался. Неуверенными междометиями его поддерживала гномелла, то и дело косившаяся в сторону харийца. Ей и невдомек, что пустынник просто оглушён, и через часик-другой очнётся. Только голова у него поболит, и фингалы – вокруг всех глаз появятся.
Объясняться ни с ней, ни с кем-то ещё из них не хотелось. Меня начало откровенно воротить от этой «гоп-компании». Настроение упало ниже подков Буцефала, лимит дипломатичности и юмора был исчерпан. Дыхательные упражнения и ментальные приказы не помогали, как и попытки вспомнить Канон Аарок.
Одному из тролланов надоело, что визгливая ругань и слюни атамана влетают прямехонько в его мясистое, оттопыренное ухо. Он оставил предводителя на попечение своего собрата, и попёр на меня, помахивая не весть откуда взятым кистенем. Зрелище получилось впечатляющим. На вас когда-нибудь нападал булыган, весом в пару центнеров?! Вот и нарисуйте себе: бодрая такая каменюга на толстых ногах и с ухватистыми ручищами. Ещё и вооружённая. То-то же! При всей кажущейся громоздкости, тролланы на диво шустры, правда, на коротких дистанциях.
Тяжелый шарик кистеня недвусмысленно устремился мне в голову. А вот это уже совсем не вежливо.
В глазах мутилось от пульсирующей, жаркой боли, но тело работало само. Поэтому грозный удар свистнул впустую, а троллан получил в рожу скомканным плащом. На его почти квадратной голове плащ повис на манер косынки траурного цвета, закрыв всякий обзор. И пока он пытался его сбросить, вместо кистеня в его руке остался только короткий обрубок.
Брат-близнец троллана издал хрюкающий звук, гномелла матюгнулась, ворк забыл про свой нос. А полуглорк опять раззявил пасть и выпучил водянистые глаза.
- Ххак?!.. К-хак?! какого... кхе-кхе!.. – только и смог выдавить атаман, намертво вцепившись в поддерживающего его второго троллана. Тот засопел, затоптался, но не рискнул кинуться на выручку собрату, возле горла которого находился ржавый атаманов меч. Скверный клинок, хоть и перерубил рукоять кистеня, заработав ещё дюжину зазубрин. А значит, в моих руках и с толстой шкурой скальника справится. К тому же настроение у меня сейчас – как раз кого-нибудь прирезать.
- Ведьмачий Эльф-ква-а! – вдруг сочным баритоном выдал полуглорк и встряхнул за плечо всё ещё виснувшую на его руке гномеллу. – Митта, что б мне сдуться! Это ведьмак-ква-ак!
- Teh Mishkare[6]! – просипел троллан, взятый мной в заложники. Пахнуло у него из пасти так, что меня чуть не стошнило. – Потыпа-аа, брато-ооо! Эльф меня прирежет! Брато-оо, ыыы!
- Да с какой же стати я Эльф-то?! Да ещё и Ведьмачий! – чуть не с ним в голос взвыла я и отпихнула от себя подальше. Тыпа, накренившись от тычка, засеменил к своим, едва не затоптав взвизгнувшего ворка. – Определитесь уже: или упырь, или Эльф! – Хотя вот мне и те, и те сейчас едины!
Гномелла Митта вдруг тоненько пискнула, сгребла все косички в левый кулак, а правой рукой изобразила в мою сторону фигу. Полуглорк внимательно изучил фигуру, но поскольку на его лапах было всего по три пальца, то он сумел повторить древнейший из защитных жестов в «урезанной» и потому непристойной форме. Ворк неправильно расценил их действия, но воодушевился и показал мне «кукиш от локтя». Тьфу, хамло блохастое! А чтоб ещё обиднее вышло, ещё и язык вывалил из пасти. Сиреневый язык оказался. В пятнышко.
Атаман тоже на всякий случай показал мне кукиш, да ещё и под нос стал какую-то несусветицу от «дурного сглаза» бормотать. Так и несостоявшийся заложник, троллан Тыпа, тоже пробовал приобщиться к делу скручивания фигушек, продолжая глухо ныть. Не с его толстенными пальцами такое выполнять. А вот его братец Потыпа внезапно метнул в меня нож.
Движение его было быстрым и весьма отточенным, без всякого предупреждения. И нож бы вполне мог достичь цели и по самую рукоять войти мне в глаз, если бы я не ощутила его. Время для меня замедлилось. При таком восприятии нож довольно лениво плыл по воздуху и негромко гудел.
Проще было бы уклониться. Или даже отдёрнуть голову – лезвие бы свистнуло, не задев и волос. Однако меня, что называется, накрыло. Потому вместо отшага я сделала взмах левой рукой, сбивая нож, как настырную муху, атамановым мечом. В удар было вложено всё накопившееся раздражение и злость, да и силы немерено. Мечное лезвие, выкованное из весьма скверного железа, попросту разлетелось на осколки. А нож, громко вжихнув, сверкающей рыбкой ушёл по высокой дуге вверх. В руке у меня осталась бесполезная рукоять, которую только и оставалось отшвырнуть подальше. Боль в боку от этих действий стала почти нестерпимой. У меня с языка сорвалось несколько крепких словечек. Зря я, конечно, так. Надо было просто уклониться.
Разбойники смотрели на меня с плохо скрываемым ужасом. Я даже не догадывалась, а знала, что движения руки они не успели заметить. Увидели только, что летевший в меня нож вдруг с лязгом отскочил и кувыркнулся куда-то вверх. Разлетевшийся на осколки атаманов меч вообще прошёл мимо их внимания. Не удивительно, что они дружно решили, что я колуднствую.
-Ведьмак! Ведьмак! – запричитал полуглорк. - Сейчас всех сглазит!..
-Эльф – плохо! – бухнул метателей ножей Потыпа. – Ведьмак – какашка!
Его братец аж просиял и подхватил как лозунг «Эльф – плохо! Ведьмак – какашка! Брато-оо!».
-Я – не Ведьмак, не Эльф, глаза разуйет! - огрызнулась я, сообразив, что их сбила с толку моя одежда, действительно эльфийского фасона. Ну, и уши, конечно, хоть и не торчком. Не сдержавшись, буркнула: - А за «какашку» я сейчас кого-то в щебень разнесу!
Потыпа был явно сообразительнее из двух тролланов, сумел даже оценить степень угрозы и прикрыл широченной ладонью братцу рот. Однако, Тыпа продолжил просто ритмично мычать.
-Точно, не Эльф! – после некоторой паузы, хрипло пробасила гномелла. – И не упырь, те днём не ходят. Бледный выродыш ведьмы и кальмара, вот он кто!
Так, теперь мне и с родителями не повезло! Ведьма-то ещё ладно, но кальмар! Вслушаться только – КАЛЬ-МАР! Сразу чувствуется, пакость знатная. И непременно, сношающаяся со всеми встречными ведьмами. А что до моей бледности…
Ну, так который день, не вылезая из седла да после минувшего приключения! Даже одежду не было времени сменить.
Нелепая эта стычка давно перестала смешить. Боль ослепляла, заставляя подниматься во мне нечто тёмное, совершенно недоброе. Отзывающееся в груди тяжёлым, багровым чувством. Я встряхнула головой, сдавленно охнула, поскольку теперь каждое движение отдавалось в боку. Стоп-стоп-стоп!
Плечи – расслабить, вдох – животом…
- Сглазит, сглазит-ква-а! – канючил полуглорк и тыкал пальцем в атамана. – Ёрм, ходу надо делать! Смотри, какие глаза дурнючие-ква-аа! Ёрм, чего стоишь?! Кваа-к!
-Зад ему надо показать! – блеснул познанием защиты от злых чар Грыня. И первым развернулся ко мне спиной, спустив штаны. Тролланы с энтузиазмом сделали тоже самое, только оставшись стоять ко мне лицом.
Тут уж моё терпение окончательно лопнуло. Багровая волна вскипела, поднялась по самую макушку. И оттуда тяжестью покатилась вниз – в точку Силы в нижней части живота. Я забыла о всяком подобии жалости к этим недотёпам, удумавшим искать поживы на подступах к Ведьмачьему Лесу. Ожог, палящий так, словно был совсем свежим, добавил злости, и левая рука повернулась ладонью вверх, образуя чашу на уровне пупка. Кулак правой взлетел к груди и тяжело опустился в лодочку левой ладони, пробуждая мощь гневной Аарки Ба[7]. На доли секунд возник фантом исполинской поющей чаши, в центре которой оказалась вся шайка. Незримый гигантский пестик ударил по чутким краям, и низкий вибрирующий звук раскатился прямо из-под ног. Всю шайку подбросило вверх и болтало, и кувыркало там, пока гул Ба не стал стихать.
Мне хватило этих нескольких секунд, чтобы взять в себя в руки. Фантом чаши исчез, но в том месте, куда должны будут со страшным ускорением рухнуть разбойники, в земле образовалась большая круглая вмятина.
- Угомонись, ну! – приказала я сама себе, выныривая из горячей топи боли и гнева.
Руки быстро сложились в знак Оэ[8]: пальцы левой - в кулак, ладонью правой накрываю его, чуть касаясь, и давлю вниз. Ни фантомов, ни звона на этот раз, но взбесившаяся во вмятине гравитация успокоилась. Поэтому вниз визжащие на все лады разбойники упали даже медленнее положенного. У самой лишь земли остаточной Силой Ба ихрасшвыряло в разные стороны.
Атаман Ёрм чуть не в обнимку с кем-то из тролланов ухнули в многострадальные кусты, ободрав остатки листьев. Гномелла зацепилась сбруей за низкую ветку одного из деревьев, висела там и верещала. Полуглорка колобком прокатило вокруг бессознательного харийца. Возле него человекожаб и распластался на спине, икая почти без перерыва. А вот Грыне, инициатору «антисглаза», не повезло больше всех: он приземлился точнёхонько на колено ошалело квакнувшего полуглорка. Ворк сдавленно тонко взвыл и кулем повалился на обморочника Жмура.
Второй из тролланов рухнул под ноги Буцефалу, не глядя лягнувшего и угодившего копытом по голове разбойника. Не удовлетворившись этим, найтмар навис над поверженным задом, задрал хвост и щедро осыпал порцией «конских яблок». После чего с видом невинной лошадки вернулся к прежнему: ощипыванию листочков с кустарника.
Я видела всё это одновременно по отдельности и сразу целиком. Не давая себе времени удивиться такой раздвоенности восприятия, я старалась окончательно усмирить тяжёлую волну. Если дать ей снова встать на дыбы, из багрового - стать чёрной, и, не удержав, позволить пронестись по всем силовым узлам: от макушки до промежности… Тогда любая любая призванная Аарка снесёт часть Леса с прилеском.
- Стоп, дыши! - Говорить вслух было проще, чем пытаться проделать мысленное расслабление. - Дыши глубже, спокойнее! Вдоль дыши, а не поперёк!
И постепенно пламя гнева угасло, исчез жар из семи точек, где тугими узлами сплелись силовые линии тела. Тяжесть нехотя вернулась на место, в непостижимую глубину тёмной части моей сущности.
- Угомонились?! - справившись с дыханием и голосом, поинтерсовалась у приходящих в себя разбойников, а заодно – у себя. – Всем сохранять спокойствие. Только спокойствие.
Атаман промычал что-то неразборчивое, но больше на рожон не лез, предпочитая лежать в кустах. Троллан возле него удачно прикинулся булыжником и только косил глаза на заваленного конским навозом собрата. Полуглорк, привстав на локтях, и гномелла, висящая в метре над землёй, молча скрутили кукиши, воздержавшись от звукового сопровождения. Какие настырные! Надо же, видимо, лицо им моё так не нравится. Хотя, если учесть, что в момент атаки Ааркой глаза у меня становятся сплошь серебряными и светятся…
Ворк Грыня тихонечко поскуливал, так и валяясь рядом с харийцем, благополучно пропустившим всё веселье. В общем, у всей шайки желание взимать «подорожную» было отбито тем или иным образом. Хотя по здравому размышлению, так на них изводиться не стоило. И что я найтмару сразу шенкелей не дала?! Были бы уже в самой чаще Леса, куда разбойников никакими богаствами было бы не заманить.
Буцефал словно услышал мои мысли. Закончил перекус, добавил ещё немного к «кучке презрения» на поверженного троллана и наконец-то соизволил подойти ко мне. Настроение у найтмара сделалось игривым: видимо, всё это шоу доставило ему невыразимое удовольствие. Поэтому, приблизившись ко мне бочком, он даже попробовал ухватить меня за косу.
Я одарила его мрачным взглядом и приставила к носу кулак. Вороной всхрапнул, посмотрел на меня внимательнее и перестал безобразничать. Придвинулся ближе и смиренно замер, прядая ушами. Взвиться красивым лихим прыжком на могучую спину Буцефала не выходило и в лучшие мои дни. Проклиная богатырскую стать коня, я неуклюже влезла ему поперёк холки, там уже кое-как села в седле прямо. Подобрав с его шеи поводья, я ещё раз оглядела поле бесславного побоища.
Разбойники, кто мог двигаться, снова сбились в кучку. Оглядываясь на меня ежесекундно, полуглорк пытался снять с ветки всхлипывающую Митту. Грыня полз к своим, так и забыв подтянуть штаны и радуя взор белым меховым «сердечком» пониже куцего хвоста.
Медленно вдохнув и выдохнув, кое-как сдерживаясь от желания прижать правый бок ладонью, я вдруг решила подвести итог нашему знакомству:
- Из ныне случившегося, господа - и дама, рекомендую вам усвоить, что не все путники мирные да покладистые. И храни вас все Боги, чтобы напороться на настоящих Teh Mishkare. У ребяток разговор выйдет гораздо короче нашего. И даже разговора не получится, уж поверьте. А вам бы, сударыня, - обратилась непосредственно к притихшей гномелле, - вообще за ум надо взяться: бороду отрастили, замуж бы пора, а не в казаков-разбойников играться. Вам что, всё ещё сорок лет? Как только перед семьёй не стыдно?! У предков бороды клочьями вылезают и пиво в бочках киснет. И золото ржавеет, ужас, стыд и позор какой!
Дивное дело, гномелла перестала тыкать в мою сторону фигами, потупилась и густо покраснела. Да и на лицах остальных разбойничков какое-то просветление, что ли, появилось. И даже растерянность. Они вдруг запереглядывались, словно от пьяного угара очнулись, пытаясь понять, куда и как их занесло. А может, мне только показлось.
Буцефал негромкой ржанул, выгнул шею, покосившись на меня. Мол, молодец, педагог от Бога! Сначала всех по углам лопатой разогнала, а потом – воспитанием занялась. Я криво улыбнулась в ответ, легонько сжимая коленями конские бока. Вороной дёрнул головой и неспешно двинулся по направлению к мерцающему морочными огнями подлеску. Оставить горемычных разбойников в тылу ни я, ни найтмар не опасались. Демонстрации колдунства должно было им хватить, чтобы очухавшись, вообще унести руки-ноги подальше от мрачных границ заповедного Леса. Поэтому прозвучавший за спиной окрик стал полной неожиданностью:
- А ты-то, кто-ква-а? Чего в Ведьмовскую чащу прёшься-ква-а?
Судя по баритону и прикваку в конце каждого предложения, спрашивал полуглорк. И что это ты такой любопытный? Я придержала Буцефала и, оглянувшись, серьезно ответила:
-Ох, лучше тебе не знать, приятель. Многих бед избежишь и долгие лета проживёшь.
-Чё ты его спрашиваешь, Бэбэул? – встрял мало-помалу пришедший в себя ворк, с трудом поднимась на ноги и подтягивая штаны на место. – Небось, беглый колдун! Кого-нибудь в жучару многолапую превратил, вот и дал дёру прямо в проклятый лес… - Заметив мой пристальный взгляд, он поспешно отскочил за спину человекожабе и оттуда показал язык.
Бэбэул туда же, за спину, спрятал так и продолжавшую стыдливо теребить бороду гномеллу. Потом полуглорк всмотрелся в меня с прищуром и вдруг выдал:
-Да ты ж баба-ква! Хоть вещички на тебе эльфские, с мужика снятые, чтоб мне сдуться-ква-а! Ты – эльфская наёмница, что ли?
Какой глазастый выискался! Даже косу рассмотрел, вот молодец. А вопросы всё такие – не вдруг и ответишь, даже призадумалась.
Решив, что за размышлениями я его не вижу, атаман Ёрм выполз из кустов, знаками показывая остальным следовать за собой. Я следила за ними краем глаза, заметив, что Грыня приноровился подобрать раскиданное по земле оружие. Нет, кто-то добрых слов не разумеет и дождётся до исправительной методики «горбатого могила - справа»!
Меня опять накрыло, только на сей раз волна прозрачного, серебристо-голубого цвета, и поднимается – снизу-вверх. С губ срывается тихое, только мне и найтмару слышное:
- Вар Тао[9].
Ворк Грыня с руганью отшвырнул серп, вдруг налившийся призрачным сиянием и обжигающий нестерпимым холодом. Те же чудеса произошли с оружием других разбойников, и они спешно избавились от всех колюще-режущих железок. Брошеные на землю, ножи, топорики и кастеты стремительно покрылись льдом. Секунда, другая, и обледеневшее оружие вдруг рассыпалось хрустким снегом, явлением в этих краях чуждым и пугающим.
Полуглорк Бэбэул проницательно зыркнул в мою сторону, утробно квакнул. Сгреб в охапку Ёрма и Митту и огромными скачками припустил вон, сопровождая каждый прыжок раскатистым кваком. Грыня порскнул за ними мгновением позже, успев показать мне прощальный жест аж от плеча. А вот у тролланов вышла заминка. Тот, что оставался на ногах, должен был решить непростую задачку: как бы так ухватить и обгаженного собрата, и оглушенного харийца и всё это быстро, не приближаясь к нам с Буцефалом.
Я не стала ждать, как он выкрутится. Легонько тронула пятками конские бока, и вороной жеребец размерным шагом пошел прочь.
Где-то в вышине снова пронзительно крикнула птица. Я её не видела, но как-то поняла, что она всё это время кружила над местом глупой потасовки, следила тёмными глазами-бусинками. И сейчас, быстро-быстро взмахивая крепкими крылышками, несется прочь от Ведьмачьего Леса, вдогонку за катящимся на закат солнцем. Я не видела этого, но чувствовала всем телом: медленно над дальним краем чащобы, пронизанной колдовскими огоньками, поднимается ночная тень. Там всё темнее становится небесный окоём, наливается теми оттенками синего, что тревожат всех дневных тварей, и те спешат укрыться и спрятаться.
Верхом на демоническом коне я двигалась ночи на встречу, под полог колдовского Леса, который прозвали Ведьмачьим вовсе не потому, что здесь обитали колдуны и ведьмы. Здесь был оплот древнейших сил Мира, когда на заре эпох жизнь только зарождалась на поверхности. Тёмные силы породили диковинных, чуждых тварей, многие из которых и поныне не имеют ни имён, ни описаний в преданиях народов Мира. Рискнувшие войти в тень исполинских реликтовых деревьев, чьи кроны давно сплелись в непроглядный свод, реже редкого возвращались назад. И ещё реже отваживались говорить о том, что увидели в заповедной чащобе.
Непонятная тревожная аура окружала все подступы и границы Ведьмачьего Леса, потому не было поблизости ни селений, ни даже пограничных постов. Говаривали, что ночные огни, разгоравшиеся ярче с наступлением темноты или даже в непогожий день, зачаровывали смотревших и звали за собой. И те, кто поддавался их зову, навсегда исчезали на обманных тропинках в мерцающих лесных тенях…
Даже сами истинные ведьмаки не совались в эти края. Даже Эльфы, не ведавшие, казалось бы, страха при встрече с первичными Силами Мира и всегда жаждавшие познать неведомое, отвели свои взоры от древней чащобы, раскинувшейся на никем не измеренное пространство.
Поэтому я могла быть спокойна, углубляясь всё дальше и дальше в лесной лабиринт: больше никаких внезапных встреч. Хотя при учете того, что я сорвалась и дважды призывала Аарки, двигаться придется не краешком Леса, как планировалось вначале. Дорога моя теперь пойдет вглубь, в сердце чащи, мимо все более исполинских деревьев, аналогов которым я не знала. Их стволы были покрыты странной, стеклянисто отсверкивающей корой, чьи резкие, ломанные линии напоминали чужие письмена. В складках коры то и дело зажигались и гасли огоньки, стекая к корням крохотными молниями. С нижних толстых сучьев, расположенных нередко метрах в пяти-шести над землей, свешивались длинные занавеси то ли мха, то ли гигантской паутины. Они тоже мерцали россыпью опаловых огоньков и медленно колыхались, хотя никакого ветра не было.
Зелёные гирлянды искр, замеченные мной ещё в подлеске, здесь превратились в настоящие рои, самовольно блуждающие среди деревьев. Кустов здесь не было, зато трава была необычайно высокой, и из неё то тут, то там поднимались на длинных стеблях причудливых форм цветы. У одних венчики напоминали покрытые частыми трещинами стеклянные бокалы, и в их глубинах что-то пульсировало призрачным светом. У других вместо соцветий торчали пучки длинных волокон, которые шевелились, свивались и расправлялись. Глядя на третьи, я испытывала головокружение, потому что очень нелегко было глазам смириться с провалами тьмы на том месте, где должны были находиться цветочные чашечки.
В один прекрасный миг всякое подобие тропы исчезло, и ощутимее сгустилась вековечная тьма. Буцефал встал, и я не понукала его, прислушиваясь всем своим существом. Обступавшие нас исполинские деревья стали напоминать колонны, свисающие тенета – штандарты и флаги, а вездесущие изумрудно-зелёные роящиеся огоньки то и дело образовывали иллюзию мозаики на несуществующих стенах.
Живая тишина, что принюхивалась ко мне ещё там, на границе с обычным лесом, окружила, обступила так, что уши закладывало. Я не двигалась, лишь иногда сглатывала слюну. Теперь вся надежда на чёрного коня, который спокойно стоял, всматривался и вслушивался в ему лишь видимое и слышимое. Дитя диковинного союза кобылы породы фриз[10] и демонического скакуна аннона [11], найтмар был моим проводником и пропуском в это царство древних чар и созданий.
Течение времени здесь не ощущалось. Тени более не сгущались, и ни единый луч света не проникал сквозь плотные кроны над головой. Поэтому сколько мы так стояли – минуту или час – сложно было сказать. Для меня мерой была только угасающая боль в обожжённом боку. И когда она стала едва ощутимой, тишина вдруг схлынула, и на меня полились звуки Леса. Раздавались с высоты певучие протяжные голоса, шуршала и позванивала трава и цветы. Что-то или кто-то вздыхало то впереди, то сбоку. Змеящиеся по стволам деревьев крошечные молнии иногда потрескивали тихим костяным треском. Краем глаза я заметила какую-то огромную тень, замершую в отдалении между стволов и глядящую на нас круглыми светящимися глазищами. Почуяв мое внимание, создание издало низкий ухающий звук, что-то вроде филинского «убу-бубу!» и поплыло вглубь теней.
Нос мой тоже стал обонять здешние запахи. Непривычные до легкого одурения, свежие, чистые. Где-то хвойные, где-то шипровые, где-то цитрусовые. То похожие на цветочные, то – на приторно-сладковатый запах разложения. Я могла лишь пытаться подобрать им подобия из знакомой палитры ароматов Мира.
Найтмар тихонько всхрапнул, изогнул сильную шею, кося на меня серебряными глазами. Я знала, что в моих зрачках сейчас разгорается такое же серебряное, спокойное пламя, поэтому лесной сумрак прояснялся, всё четче становились черты окружающего.
«Кто-о? – коснулся слуха бесплотный голос. – Кто? Кто? Кто-оо?»
Конь моргнул и тряхнул длинной гривой, поворачивая морду вперёд. Я посмотрела туда же. Человекоподобные высокие и очень тонкие фигуры колебались возле подножия одного из деревьев. Их тела взыскривали стеклом, черты узких лиц невозможно было разглядеть.
«Кто-о?» - снова зашелестел возле лица тихий голос.
-Дем Санд, - ровно ответила я, стараясь не задерживаться на этих вытянутых лицах, чьи глаза были провалами в первородную тьму.
Фигуры качнулись, словно язычки свечей на сквозняке, на мгновение слились в одно. Потом застыли неподвижно, лишь по стеклянным их членам струились еле заметные отсветы от роящихся зелёных искр.
«Можно-о. Пусть идёт» - наконец донеслось до меня, а в отдалении снова заухало.
- Веди, Буцефал, - наклоняясь к острому торчащему уху коня, сказала я и крепче сжала пальцы на поводьях. Это всё, что я ещё успела сказать и сделать перед тем, как обморок поглотил меня, унося сквозь мерцающую зелёным и серебряным тьму. Туда, где бесплотный, бесполый голос вопрошал: «Кто-о? Кто?», и меня качало на огромных медленных волнах…
[1] Найтмары – черные зловредные кони и кобылы, предположительно выведены чёрными колдунами. Кровь их ядовита, удар копытом – смертелен по той же причине. Умны, мстительны, владеют способностью вторгаться в сны. Здесь: конь-полудемон, разумен, обладает вредным характером и высокоразвитой личностью. Умеет ходить по Ту Сторону, т.е. в мире духов, призраков, мертвецов. В пасти имеются выдвижные клыки, часто ядовитые; слюна тоже ядовитая. Всеяден, но предпочитает мясо. Приручению не поддается, но волен сам выбрать себе спутника на всю жизнь.
[2]Tanuo – от искаж., эльф., Tao-Nu’o – «Сбившийся с Пути», здесь – «недотёпа», часто насмешливое «шлындра», реже «блудня»
[3] Глазные клыки – располагаются в челюсти на линии глаз, отсюда название
[4] Кама(японск.,) – боевой серп на рукояти длин. до 50 см. Клинок с небольшой кривизной, крепится к рукояти под углом 90 градусов
[5] Бросок с прогибом – любимый приём любого дзюдоки и джиуджитсера
[6]TehMishkare(эльф..) – “Эльф-Ведьмак» или «Ведьмачий», при чем с негативной нагрузкой прозвища
[7]Ба – первая из Рун-Аарок(см. раздел «Аарки Вар-Тао»). В боевом аспекте вызывает сильные подземные толчки либо локальные гравитационные аномалии, например, критическое возрастание давления гравитационного поля
[8] Оэ – семнадцатая Руна-Аарка(см. «Аарки Вар-Тао»), в последовательности за Ааркой Ба «смягчает» её воздействие, уменьшив последствия от столкновения с землей
[9] Вар Тао – искаж., от Voarat'he Tao – «Следующий Путем Меча». Так называли магов-воинов, обладающих специфическим Даром Меча. Здесь: подчиние всего досягаемого Дем Санд оружия и приказ разрушиться, фактически - освободиться.
[10] Фриз, фризская порода – очень красивые крупные(до 150-165 см в холке) кони, исключительно вороной масти, с длинными гривами, хвостом и щетками ног. Выведены от пород голландских тяжеловозов и улучшены скрещиванием с испанскими породами лошадей. По праву считается конем рыцарей, так как выносливы, высоки и быстры.
[11] Аннон – Потусторонний мир кельтов, Мир Смерти. На этих конях носится знаменитая Дикая Охота, которой предводительствует Гвин ап Нудд, владыка Аннона. Кон аннон – демонические псы, возвещающие приближение Охоты. Здесь: аннон - чёрные демоническе кони, предвестники Дикой Охоты, на равне с всадниками в ней участвующие.
Интерлюдия
Интерлюдия[1]. Скрытое среди листьев боярышника
...Когда это случилось? Я уже не помню. Но в другой жизни. Потому, что сначала была смерть. А потом снова - жизнь. Но в ином мире.
Я ступаю под неверные своды памяти, затянутые зыбким туманом. Сквозь ажур этих сводов то и дело проглядывает тьма – беспамятство, то, что стерлось навсегда и бередит душу невозможностью вспомнить.
Передо мной дверь с небольшим смотровым окошечком. Я знаю – не заперто. Потому берусь за круглую ручку, поворачиваю до щелчка и распахиваю створу.
Снаружи – теплый осенний день. Крыльцо и ступени засыпаны желтыми и красными листьями. Вот похожие то ли на птиц, то ли на звёзды листья клена, там - рассыпались золотыми рыбками березовые. А вот рябиновые «плюмажи» пестрят всей осенней палитрой… И красные до багрового, иззубренные по краям, листья боярышника, обрамляющие и дверной проём.
Внезапный ветер проносится у самой земли, подхватив и закрутив все листья, взвив их вверх на манер ажурного занавеса. И когда зазвучал смех – занавес раздался, осел по краям незримой сцены, образовав кроны осенних деревьев на аллее, по которой идут двое.
Я всматриваюсь в фигуры людей, чуть прищурившись, поскольку солнечный приглушенный свет падает из-за их спин, создавая вокруг голов легкий ореол. Я знаю, почему так – оба русоволосы, у обоих волосы пушистые …
Они смеются над какой-то шуткой. Парень и девушка, примерно одного роста и даже телосложением похожи. Только и догадаться издалека, кто есть кто, по одежде: на девушке длинная юбка в стиле бохо[2] и распущенные волосы гораздо длиннее. Девушка иногда начинает кружиться, раскинув руки и поднимая подолом юбки маленькие вихри у своих ног. Юноша хлопает в ладони, хохочет. А потом вдруг достает из кармана куртки какой-то округлый предмет, подносит к губам и начинает наигрывать простенькую мелодию.
Я прислушиваюсь: кажется, какой-то ирландский мотивчик. Впрочем, при умелом обращении на окарине[3] можно даже кое-что из классики изобразить. Парень иногда пробовал, я знаю…
Они подходят ближе, еще ближе. Свет теперь не слепит, но взор все равно как будто затуманился. Однако я знаю, что они похожи, эти смешливые парень и девушка. У них одного цвета волосы, одного цвета глаза – серые как родники. Похожи до такого, что незнакомые люди принимают за близнецов… Хотя парень младше на три года.
Они совсем близко, я вижу такие мелочи, как ажурный узор на длинной вязанной кофте девушки и подвеску-кристалл на груди парня. Кристалл дымчатого хрусталя хорошо виден на белом пуловере… Из объемистой пестрой сумки на плече парня вдруг раздалось конское ржание. Естественно в ответ расхохотались оба, и даже мои губы трогает слабая улыбка. Да уж, нам палец тогда покажи – смеяться начнем, не остановить…
Пряча окарину в карман, другой рукой юноша достает из сумки телефон, смотрит на номер, перестает веселиться. Потом краснеет, немного виновато смотрит на удивленно поднявшую брови спутницу и отходит в сторону.
О да, я тогда действительно удивилась: у него от меня какие-то телефонные секреты?..
Юноша закончил говорить по телефону, кинул его в сумку, быстро подошел к девушке, быстро что-то ей сказал… Она сначала непонимающе хмурится, пожимает плечами. Кивает, и юноша быстро уходит обратно, туда, откуда они пришли.
Ветер скользит по дорожке у ног оставшейся, ерошит, приподнимает листья, словно что-то ищет. А мы – я и сероглазая тень моего прошлого – стоим и смотрим вслед нашему младшему брату, и что-то темное на мгновение застилает взор…
Наверное, это я моргнула, но, когда помутнение разъяснилось, время на аллее уже было вечернее. Начинался мелкий зябкий дождик, вокруг зажегшихся фонарей расплывались мутные облачка света. Девушка в длинной юбке, набросив на голову и плечи палантин, быстрым шагом удаляется от меня. Мимо несколькими секундами позже чуть ли не бегом проносится её младший брат. Но нагнать он её смог только уже в дальнем конце аллеи, выводящей из парка к проезжей части. Хватает её за локоть, принуждая остановиться, и оттаскивает под прикрытие разросшегося куста боярышника.
И не надо бы, да делаю шаг, сразу оказавшись возле них. Они только что поругались, причем уже почти до ссоры. Я никак не могу рассмотреть девичье лицо, оно словно скрыто туманным облачком. Только знаю, что в глазах закипают слезы обиды, и в горле тесно от едва сдерживаемого крика. А вот лицо брата вижу до мельчайших черточек. После бега его щеки разрумянились, волосы взъерошены, глаза лихорадочно блестят. Хотя на улице довольно прохладно, да к тому же сыро, он в легкомысленной тонкой водолазке и светлых джинсах. На груди поблескивает гранями хрустальный кулон, поблескивает недобро.
Я слышу их голоса: дрожащий девичий, чуть хриплый от сдерживаемых слез и быстрый юношеский, низкий, не вяжущийся с его субтильным телосложением. Он говорит:
-…не лгал тебе! Просто… просто не знал, как сказать!
-Ты врал мне! – дрожа мелкой дрожью, обрывает она его, и я помню, как горячо и больно тогда делалось внутри, как вертелся внутри терновый клубок, раздирая и раня сердце. – Я бы все поняла и приняла, но это!..
-Да в чём дело-то?! – тут же окрысился парень. – Я волен сам выбирать, с кем и когда встречаться!..
-Ты уверял, что он просто твой друг! – На миг из облачка тумана выступили глаза, бешеные, уже не серые, почти бесцветные. – А не… не любовник! Это… это… Я запрещаю!..
-Мне не десять лет, а ты мне не мать! – покраснев, заорал он и тут же осекся, взглянув на неё почти испуганно.
Дрожь начала бить её уже вполне заметно для глаз. Она судорожно вдохнула воздух, повела головой из стороны в сторону. Я помню, что искала какой-то поддержки у знакомого с детства парка, искала и не находила, так как все тонуло в осенних тенях. За волосы тихонечко цеплялись края листьев с низких веток боярышника.
-Да, я тебе не мать, - наконец процедила она. – И не я тебя вырастила, конечно… Раз такой умный, тогда я тебе и не сестра больше!..
-Ты что, <шелест листьев>? – пролепетал юноша, а я вотще напрягаю слух, но имя, которым он окликает девушку, тонет в громком шелесте листвы.
Я вижу, как она водит головой и безуспешно пытается остановить слезы. А потом вдруг резко выбросила руку вперед и вцепилась в подвеску на груди брата, рванув на себя. Тот испуганно шарахнулся, перехватил её запястья и с силой оттолкнул прочь. Я не могу протянуть руки и удержать обоих. Я знаю, что сейчас произойдет, но не могу остановить…
Она оказалась все-таки проворнее, и сама дернула юношу за собой, заставив потерять равновесие. Оба начали падать прямиком в кусты, не прекращая попыток отнять друг у друга хрустальную подвеску. Парень повалился на спружинившие ветки, вцепился рукой в самую толстую, пытаясь удержаться на ногах. Всхлипывающая девушка с каким-то исступлением пыталась дотянуться до его свободной руки, в которой на обрывке цепочки был зажат злосчастный кристалл. Парень выпустил ветку, на которую оперся, та упруго хлестко распрямилась – и давно обломанным концом чиркнула по лицу девушки.
Я вслед за ней вскинула руки к лицу, испытав на миг тот же испуг.
Удар чудом пришелся не в глаз, но глубоко и очень болезненно рассек ей левую бровь.
-<шелест листьев>!!! – испуганно закричал брат, увидев, как кровь заливает её лицо. И снова я не услышала имени, хотя чуть не до боли напрягала слух. - <шелест листьев>! Что с тобой?!
Он тянется к ней, побледнев аж до зелени. Она так и не закричала. В голове стоял какой-то звон, это я помню, и смотреть перед собой было трудно. Она попятилась от него, не заметив даже, что в правой руке намертво зажала одну из тонких боярышниковых ветвей.
-<шелест листьев>, прости, я не хотел! – отчаянно проговорил он. – На вот, смотри, выброшу его! – Он размахнулся и запустил подвеской в темноту. - Стой, куда ты?! Надо вызвать скорую!..
Но девушка все пятится от него, так уже стиснув веточку в ладони, что крепкие шипы боярышника пронзили ладонь насквозь. О, да, у чтимого славянами и кельтами кустарника длинные острые шипы, темные как в запекшейся крови, блестящие, словно лаком покрытые. И скрытые до поры в густой листве…
Не остановить, ох, не остановить. Она ускользает и от рук брата, захлебывающегося криком, и от моих. Он кричит, но имя… имя…<шелест листьев >… теряется в резком звуке клаксона, визге тормозов.
…ослепленная кровью, девушка не заметила, что её вынесло на проезжую часть. В глаза ударил бело-синий галогеновый свет. Она успела вскинуть обе руки к лицу в инстинктивном жесте защиты и…
Удар.
[1] Интерлю́дия — короткое музыкальное построение или пьеса, вставленное между частями в музыкальном произведении
[2] Бохо, бохо(boho chik) - это смесь стиля хиппи, микс фольклора, милитари, одежды цыган и этнических мотивов
[3] Окари́на — древний духовой музыкальный инструмент, глиняная свистковая флейта. Представляет собой небольшую камеру в форме яйца с отверстиями для пальцев в количестве от четырёх до тринадцати. Многокамерные окарины могут иметь больше отверстий (в зависимости от количества камер). Обычно выполнена в керамике, но иногда изготовляется также из пластика, древесины, стекла или металла
Глава 2
…Удар привёл меня в чувства. Я обнаружила, что лежу на спине, раскинув руки и ноги, а надо мной медленно проплывает просвечивающее голубоватое нечто. «Нечто» походило на исполинских размеров пуховое перо и мистически мерцало по краям. Оно зависло надо мной и озаряло бледным светом, пока на его фоне не возникла крупная конская голова. Серебряные продолговатые глаза найтмара светились своим светом, а смотрел он с отлично читаемой иронией. Не вставая и еще не до конца осознав, на каком свете нахожусь, я процитировала:
-А покусившемуся на святый куст Боярышник, ветку сломивший ему али порубивший дерево, обрекает себя на несчастия многие, на гибель близких родственников и падеж скота… Понял ты, скотинка непарнокопытная? А ты меня уронил, воспользовавшись моим состоянием.
Буцефал скептически фыркнул, наклонился ниже и аккуратно, но настойчиво ухватился зубами за одежду у меня на плече. Я не стала его отталкивать, вцепилась за ремни недоуздка и позволила вороному поднять себя на ноги. Некоторое время я так и стояла, обхватив руками его могучую шею и зная, что никто в этом Мире не отважится на подобное. Найтмар любому другому за попытку тронуть себя без предупреждения бы проломил голову…
-Так, ладно… - Я отстранилась от коня и огляделась. – Где это мы?..
Вопрос был скорее риторический, поскольку не существовало ни одной карты Ведьмачьего Леса и его потаенных уголков. Поэтому можно было только гадать, как далеко унёс меня в заповедную чащу Буцефал. Однако место для остановки он выбрал весьма удачное. Крохотная полянка, метров шесть-семь в поперечнике, почти идеально круглая, со всех сторон окруженная неохватными деревьями. У самой границы обильно росли какие-то неизвестные мне растения, с листьями похожими на водоросли – такие же волнистыми и длинными. И колыхались они медленно и завораживающе, словно на морской глубине.
Приятной неожиданностью оказалось то, что пространство над полянкой колодцем уходило вверх, открывая кусочек ночного неба, густо усеянного звездами. Посмотрев туда, я нахмурилась. Таких частых звездных скоплений мне что-то ни разу не доводилось наблюдать, хотя под открытым небом ночевала я гораздо чаще, чем хотелось бы. А может, это и не звезды и нет никакого оконца в сплошной кроне Леса? Может, это очередные огоньки роем поднялись на головокружительную высоту да там и зависли?..
Впрочем, Буцефал бы не стал останавливаться там, где нам угрожала серьезная опасность. Ведьмачий Лес полон тайн. К чему гадать, какая из них повисла над полянкой?
Первым делом надо было оградить это местечко. Я порылась в одной из седельных сумок, чудом не потерянных во время всех скачек, и вытащила полотняный мешочек, украшенный грубоватой вышивкой. Найтмар потянул носом воздух и всхрапнул, прижав уши к голове.
-Чем недоволен-то? – усмехнулась я, осторожно вынимая из мешочка хрупкие сухие веточки, бледно-зелёные, как бы присыпанные пылью. – Отличная вещь для всякого путешественника!.. И редкость редкостная в этом прекрасном Мире.
Буцефал показал мне зубы и еще громче зафыркал. Ну да, будучи даже высушенной, травка сохранила свой резкий горький аромат. Я отсчитала восемь веточек, прищурилась, озирая полянку. Положила пучок на левую ладонь и пальцем правой нарисовала над ними в воздухе Аарку Моркэ[1]. Запах резко усилился, даже у меня дыхание на миг перехватило. Я быстрым шагом пошла по кругу, втыкая веточки на границе с Лесом и приговаривая:
-Ты трава моя окаянная, бесколенная, пелынь белая, полынь горькая. Стой на страже ты, мой чернобыльник, древо божие, артемидово. Отведи лиходея, зверя ли, духа грешного и безгрешного. Ты трава моя артемизия, абсент горький, вермут горький[2]…
Когда восьмой по счету стебелек оказался воткнут в мягкую почву, по периметру полянки тут же пронеслось призрачное, бледно-зеленое пламя. Похожие на водоросли растения тоже полыхнули призрачным огнем, восприняв ограждающее действие Аарки. Я приподняла брови. Надо же, да местный воздух пропитан дикой магической Силой настолько, что и деревенская слабая ведьма здесь могла бы развернуться – мало не покажется.
-Пожалуй, восемь при таком раскладе даже слишком… - пробормотала я, наблюдая, как колышутся «водоросли», постепенно впитывая в себя «полынный огонь». – А, ладно! Кто его знает, что за живность здесь обитает?
К счастью, резкий горький аромат не стал расползаться в воздухе и вскоре совсем развеялся. Хотя Буцефал демонстративно всхрапывал и дергал ушами. Я погрозила ему пальцем, завязала потуже мешочек с остатками сушеной травы и снова спрятала в сумку, наказав себе при случае пополнить запасы. Для меня было открытием обнаружить, что обыкновенная полынь в этом Мире встречается не так уж и повсеместно. Приходилось изрядно полазать по всяким неуютным местам или заброшенным капищам, чтобы добыть её. Иногда с боем, поскольку заросшие бурьяном места древних культов только с виду казались необитаемыми…
Зато оберегающие свойства невзрачной травки оказались просто на высоте, и, при должном усилении Ааркой, отгоняли весьма крупную нечисть, а также зверье и иных двуногих охотников до одиноких путников.
Не успела я выйти на середину поляны, чтобы выбрать место для костра, как охранный круг сработал на первого любопытного обитателя Леса. «Полынный огонь» взвился слева, обрел черты страхолюдной зверюги и, раззявив огромную пасть, метнулся куда-то в темноту. Оттуда донеслось уже знакомое басовитое «убу-бубу!», и что-то шумно побежало прочь от стоянки. Я хмыкнула. Фантом Моркэ принимал тот вид, который более всего мог напугать внезапного вторженца. Судя по угасающему призраку страшилы, в Ведьмачьем меня могли ожидать всякие сюрпризы. Носа коснулся слабый полынный аромат: ещё один побочный защитный эффект. Любой, попытавшийся нарушить магическую границу, получал на все свои обонятельные рецепторы ядерную дозу горького запаха. Эльфов это попросту валило с ног, гномы впадали в подобие наркотического опьянения. Зверолюдей и оборотней всех мастей охватывала паника, понуждая бежать во все лопатки. А вот для людей такая концентрация могла стать и летальной…
Послушав, как вдалеке раздается обиженное «убу», я вернулась к разведению огня. По счастью в пределах досягаемости нашлось несколько толстенных веток, обломившихся видимо под собственным весом. Пришлось повозиться с тем, чтобы наколоть одну из них на щепу и сложить шалашиком в вырытой ямке (тут помог Буцефал, несколько раз копнув копытом землю). Еще некоторое время ушло на возню с трутом и кресалом.
Можно было бы, конечно, попросту воспользоваться Ааркой Циллаэ[3], которая и сырой на сквозь валежник могла заставить полыхать жарким пламенем. Но я и так сегодня «наследила» сверх меры.
Буцефал, судя по его внимательному взгляду, был крайне заинтересован, насколько моего терпения хватит. И разочарованно выдохнул, когда щепа наконец-то загорелась. Убедившись, что огонь не погаснет, стоит только отвернуться, я снова подошла к коню. Погладила его могучую шею, сняла сумки и стала расседлывать.
Найтмар был невероятно вынослив и терпелив. Но даже ему наверняка опостылело четверо суток оставаться под седлом. Когда последняя пряжка была расстегнута и само седло снято, вороной издал звук, очень похожий на вздох облегчения. Я осмотрела его спину на предмет потертостей и ссадин. На гладкой с муаровым отливом шкуре ничего не обнаружилось, поэтому, пообещав расчесать ему хвост и гриву попозже, я решила заняться собой.
Пока Буцефал ходил по полянке и принюхивался к местной траве, я села перед костром, обнаружив, что его пламя имеет весьма специфический цвет: языки расслаивались на бледно-сиреневые и золотые полосы. Причем золото цвета «антик». Я решила не заморачиваться на цвете пламени. Подтянула к себе обе сумки и стала там сосредоточенно рыться. Через какое-то время на траве стояла пара бутыльков с плотно притертой крышкой, расстелен кусок чистого полотна и выложено несколько тонких, зловещего вида лезвий. Я перебрала последние, поморщилась, а потом стала решительно раздеваться, чертыхаясь всякий раз, когда приходилось поднимать руки над головой.
Буцефал флегматично понаблюдал за мной, после снова пошел обследовать поляну на предмет съедобной растительности. Сложив одежду аккуратной стопкой, я перевела дыхание. Судя по ощущениям, рубец опять взялся, и на этот раз уже не просто плотной коркой. Я уныло посмотрела в полосатое пламя: что-то мне это сочетание цветов напоминало. Отмахнувшись от посторонних мыслей, взяла в руку один из бутыльков, непрозрачный, граненный. Вообще-то, это был полый изнутри кристалл, чудо гномских мастеров по камню, лишь слегка подправивших и расширивших внутреннюю полость и приладивших к горлышку плотную крышечку на цепочке. В таком сосуде годами могло храниться самое капризное зелье и не портиться, а со временем так и вовсе набирать силу.
На просвет невозможно было разглядеть, сколько же жидкости осталось внутри. Я уповала, что на пару перевязок хватит. Положив бутылек на приготовленный кусок чистого полотна, я для начала избавилась от старой повязки, чьи витки плотно обхватывали грудь и бока. Бросив слегка пожелтевшие с внутренней стороны бинты в огонь (пламя тут же стало бледно-зелёным в разлапистую желтую крапинку), закусив губу, я осторожно пощупала правый бок. Под пальцами ощущалось жесткая ороговевшая корка, рельефом очень напоминающая чешую. Она-то и стягивала мне бок все последние часы, заставляя криво сидеть в седле и причиняя весь прочий дискомфорт. Надо было менять повязки раньше…
-Вот зараза, - пробормотала я, выбирая из ланцетов самый острый. Предстояла не очень приятная операция, не болезненная, но с риском зацепить здоровую кожу.
Ощупав пальцами края рубца, я решительно сжала ланцет в левой руке, сделала глубокий вдох, а потом, не мигая, глядя в огонь, быстро провела лезвием крест-накрест по правому боку. Ороговевший участок кожи сейчас был бесчувственен как полено, но я все равно поморщилась. Отложив ланцет, быстро откупорила бутылек и плеснула его содержимым на приготовленную повязку. Жидкость замерцала на воздухе, переливаясь всеми оттенками красного, а в нос ударил причудливый аромат: смесь уточенных духов с раздавленными грибами. Не став дожидаться, пока запах приобретет новое звучание - едкое, аммиачное, с примесью все того же изысканного парфюма, - я приложила тряпицу к боку. Под ладонью тут же стало горячо, раздался шипящий звук, и теперь в воздухе отчетливо завоняло жженной костью.
Буцефал неодобрительно фыркнул и отошел подальше. Я бы и сама куда-нибудь убралась, но от себя не убежишь. Пришлось сидеть и терпеть и вонь, и причудливые ощущения, возникающие по краям рубца. Особенно трудно было справиться с желанием почесаться все правой стороной тела о ближайший ствол. Чтобы не поддаться искушению, я выудила из поясного кошеля четки, прижав примочку правым локтем. Села поудобнее и начала перебирать бусины левой рукой, согласуя с частотой вдохов и выдохов. Где-то на десятом или одиннадцатом по счету цикле зуд исчез, запах горелой кости превратился в легкий запах осенних палых листьев. Скинув четки на запястье, я поспешно убрала примочку от бока. Посмотрела на тряпицу, и, хотя видела результат действия подземельных слезок уже не раз, не удержалась от нервной ухмылки. На полотне лежало несколько кусков самой настоящей чешуйчатой шкуры, толстой и убедительной. Под воздействием зелья шкура немного размягчилась и по самым краям сочилась малоаппетитной слизью. Тряпица же приобрела коричневато-бурый цвет, словно ею долго зажимали кровоточащую рану…
-Вот ведь, счастье, что эта ящерица только слегка зацепила!.. – проворчала я, кидая примочку в огонь.
Пламя тут же окрасилось багровым со зловещими черными переливами. А вот запах пошел – арбузный. Да настолько убедительный, что я почти ощутила во рту сочную, сладкую, мякоть, хрусткую и освежающую, подобно волшебному снегу. Уловив диковинный аромат, найтмар вопросительно всхрапнул и даже подошел поближе. Я покачала головой и потянулась ко второму пузырьку, приплюснутому и похожему на маленькую тыковку. Вывинтив крышку, я щедро зачерпнула на пальцы густую, золотистого цвета мазь, повыше подняла правую руку над головой и стала осторожно наносить снадобье на место ожога. Сейчас, освободившийся от чешуйчатой корки бок был гораздо чувствительнее, и охлаждающий побочный эффект мази заставил меня всю покрыться гусиной кожей. Закончив с этим, я подтянула оставшийся кусок полотнища и привычными уже движениями обернула вокруг верхней части тела.
Буцефал стоял рядом, наблюдая за моими действиями. К пристальным взглядам коня я давно притерпелась и не испытывала стеснения, даже щеголяя перед ним нагишом.
-Ну, что смотришь? – убирая лезвия и бутыльки в сумку, спросила я. – Одним шрамом больше, и всего-то. Глядишь, через день и мазать не придется… - А еще через пару-тройку дней шкурка слезет еще раз, и на коже останется только еле-еле видимая сеть шрамов, очень похожая на чешуйчатый узор.
Вороной, дождавшись, пока я спрячу драгоценные зелья и ланцеты, требовательно взялся зубами за мою косу. Да не за кончик, а у затылка, так что мне пришлось привстать в весьма неуклюжую позу на полусогнутых ногах.
-Эй! Эй! Совсем ошалел?! – возмутилась я, стараясь не потерять равновесие. – Да пусти ж ты, ирод!
Но конь настойчиво повел головой в сторону второй сумки, волоча за собой и меня. Я перестала ругаться, сообразив, что же от меня требуется. Видимо, на полянке не сыскалось травы, устроившей бы Буцефала, не смотря на её сочный вид и обилие. Убедившись, что намек понят, найтмар отпустил мои волосы.
-Обслюнявил, чтоб тебя, - буркнула я, поводя ладонью по затылку. – Буцефал, отвали! Дай хоть тунику надену, проглот!
Найтмар нетерпеливо толкал меня носом в спину и рыл копытом землю. Я отстранила его морду, подняла из стопки вещей тонкую черную тунику, встряхнув. Конь сопел и пыхтел, пока я, покряхтывая, натягивала одежду. Хотя чешуйчатая корка и отвалилась, и более не стягивала кожу на боку, место ожога все еще давало себя знать при любом замахе или подъеме рук вверх. Управившись с облачением, я подошла ко второй седельной сумке и занялась ревизией её содержимого. Здесь были припасы, причем лучшие из того, что мне доводилось добывать в этом Мире. Особой эльфийской кухни, они долго не портились и были весьма экономны за счет того, что быстро утоляли голод. Поэтому сумка не была даже наполовину опустошена, несмотря на то, что рацион делился на двоих – меня и могучего скакуна.
Я вытащила на свет невзрачную на вид круглую лепешку, присыпанную мелкими зернышками какой-то приправы, а также полоски вяленого мяса, нанизанные на веревочку.
-Пух, тебе что намазать: меду или сгущенного молока? – поинтересовалась я у вороного, предлагая снедь на выбор.
Буцефал понюхал хлеб, фыркнул. Тронул губами вяленье, снова брюзгливо скривив мягкие губы, и полез носом в сумку.
-Итить же, Буцефал! Эй, убери пасть загребущую! – Я пихнула его плечом. – Нет там ничего другого, уж извини. И заначки в виде свежатины - тоже.
Найтмара мало впечатлили мои попытки отпихнуть его, но, убедившись, что в сумке действительно не завалялось ничего иного, отошел. Не забыв, впрочем, прихватить сразу три полоски вяленой оленины.
-Ты знаешь, что для лошадей, вообще-то, не типично жрать мясную пищу? – поинтересовалась я у него, отрывая от связки порцию мяса для себя и отламывая кусочек от лепешки. Все остальное было убрано, а сумка тщательно застегнута. В ответ на моё замечание, вороной только дёрнул хвостом и выразительно всхрапнул. – Нет, в Лес я не пойду, и не проси. Неизвестно, подстрелишь какого-нибудь зайца сиреневого, а он местным божком окажется! И прорастут у тебя щупальца из всех мест.
Буцефал только ушами подергал, пережевывая свой паек. Я не стала с ним более препираться, села возле костра, поджав под себя ноги, разложила на коленях лепешку и мясо. Посмотрела так и этак. Да, эльфийский рацион, несомненно, утолял голод маленькими порциями, сохранял определенную свежесть… но и приедался довольно быстро, поскольку, на мой вкус, был пресноват. А ни перца, ни соусов я с собой как-то не привыкла возить…
Пламя к этому моменту снова приобрело сиреневато-золотистый цвет. Ни дыма, ни искр не поднималось над костром, что, впрочем, было меньшим чудом из всех чудес Ведьмачьего Леса. Над поляной все так же медленно дрейфовало полупрозрачное «перо», лениво шевеля краями. Оно, знай себе, покачивалось туда-сюда, как призрачное опахало, иногда лишь наливаясь чуть более ярким голубоватым свечением.
Понаблюдав за ним и не уловив ни намека на агрессию или опасность, я приступила к еде, снова уставившись в огонь. Бледно-сиреневый и античное золото. Что ж мне это сочетание так беспокоит?..
Оставшиеся от лепешки крошки я смахнула в пламя. И внезапно оно налилось более густым цветом, и три пламенных языка вдруг стрельнули вверх, в середине полыхая старинным золотом.
Ну, конечно! Королевские ирисы! Здешние fleur-de-lys[4], из-за которых мы с Буцефалом и влипли в то злосчастное приключение…
[1] Моркэ – пятая Руна-Аарка(см. «Аарки Вар-Тао»). Здесь используется для усиления сторожевых свойств травы-оберега.
[2] Здесь: упоминаются народные имена полыни, а так же её научное название Artemisia. В народной магии полынь является сильным оберегом от «дурного глаза» и несчастий, а так же помощник в долгих путешествиях.
[3] Циллаэ – 28-ая Руна-Аарка(см. «Аарки Вар-Тао»). В прямом действии – огонь.
[4] Fleur-de-lys - «цветок лилии», является широко распространенным цветочным геральдическим символом. Часто встречается на гербах королевских семей. Ирис так же называют «лилия с мечом».
Глава 3
Глава 3
В тот день я держала путь в сторону Семипустошья, поскольку говорили, что там завелась самая настоящая химера[1]. Описывали её притом именно как классическую трехголовую, скверного нрава тварь, терроризировавшую обитавших на границах с пустыней селян. К тому же она перебралась близко к Торговому Пути, что угрожало всем купеческим караванам, доставлявшим свои товары через Семипустошье в другие уголки Мира. Мне было интересно взглянуть на легендарное чудовище, а заодно, быть может, предложить свою персону в качестве сопровождения какому-нибудь каравану. Это была и возможность прилично заработать, и попутешествовать по неведомым мне еще землям. И с химерой при случае разобраться. Тем более один знакомый коллекционер диковин за коготь химеры готов заплатить очень симпатичную сумму…
В общем, пробиралась я светлым прилеском Звенящего Леса в северной части здешних земель. Растительность здесь была довольно пёстрая, деревья большей частью хвойные с крепкими невысокими стволами. Водились тут то ли фавны, то ли кобольды, больших же поселений не было. Так, иногда охотничьи кордоны попадались, где можно было ночь провести. Но я давно привыкла ночевать на земле или в развилках деревьев, потому как иные люди и нелюди хуже всяких чудищ. В моём кошельке давно сиротливо перекатывалось всего несколько монеток, а иных драгоценностей, кроме меча да четок, я с собой не возила. Однако, попробуй охотникам до легкой наживы это доказать…
Мне везло. Никаких случайных встреч на лесных тропинках, ни стычек с местными хищниками, которые, впрочем, благоразумно держались подальше от найтмара. Демонический конь был всеяден, но всегда был не прочь поживиться свежим мясом. Особенно если «мясо» само под копыта кидалось. Случалось такое редко, ибо зверье остро чуяло демоническую природу Буцефала, и улепётывало со всех лап. По той же причине мне, если хотелось поохотиться, приходилось оставлять коня.
По моим расчетам к границам Звенящего Леса мы должны были подойти не позднее следующего полудня. Приближение пустыни становилось все более очевидным: деревья редели, воздух стал суше, а ветер приносил запах раскаленного песка и камня. Меньше становилось травы и цветов. Поэтому моё внимание не мог не привлечь великолепный ирис, чей густо-сиреневый венчик с яркой желтой сердцевиной буквально маячил над скудной растительностью.
-Какой экземпляр! – восхитилась я, торопливо спешиваясь и опережая Буцефала, вознамерившегося попробовать цветок на вкус. Вороной обиженно фыркнул и отошел в сторонку. Я опустилась на колено возле гордо возвышающегося над травой ириса, бережно провела пальцами по его плоским, плотным листьям, похожим на лезвия мечей. Вот этого-то красавца мне в мои целебные травки и не доставало! Помимо незаменимых защитных свойств – не даром его листья так похожи на мечи – он обладал замечательными противовоспалительными свойствами, обезболивал и был незаменим в лечении глазных недугов. А мне после стычек с некоторыми ядовитыми тварями иногда сутки приходилось где-нибудь отсиживаться, пока слепота не пройдет…
-Ах ты, касатик мой, петушок мой бравый, цветок сорочий, - ворковала я, кинжалом аккуратно разрыхляя землю вокруг корневища. – Ты не обижайся, пивник мой, огурчик заячий, чеменник красивый[2]. Я возьму цветок твой – сердцу для радости, я возьму листья твои – для отваги, я возьму корень твой – для исцеления…
Клубень, осторожно извлеченный из почвы, радовал глаз своим размером и плотностью. Не пересидел ещё, как раз в самом соку!..
Не успела я припрятать цветок в сумку, как ухо уловило далекий ещё перестук копыт. Я вскинулась и оглядела дорогу в оба конца. Буцефал тоже насторожился, поставив уши торчком. Дробь нарастала, вызывая тревогу тем, что приближающихся всадников видно не было. А ведь среди редких деревьев верховым не укрыться, к тому же при таком галопе. Дорога же оставалась пуста в обоих направлениях!
-Это что за наваждение? – пробормотала я, отступая к найтмару, в одной руке так и держа ирис, ладонь другой положив на оголовье меча. Буцефал тихо всхрапывал, потряхивая головой, отчего его роскошная длинная грива колыхалась, словно стяг. – Тихо, родной, тихо…
Слух доказывал, что на нас, по меньшей мере, уже с двух сторон должны были лететь всадники на крупных скакунах. Фавны и прочие козлоногие отпадали: перестук имел весьма характерный четырехчастный ритм. Но это были и не лошади. Кентавры? Олени объезженные? Бараны скаковые (а что, встречались мне исполинские архары, способные выдержать вес взрослого мужчины в боевой броне!) ?..
И тут воздух вокруг вдруг поплыл, потёк размывами двух красок – сиреневой и золотой. И мы с Буцефалом оказались в окружении десятка гарцующих единорогов. Единороги! Эльфийская кавалерия! Мой вороной свирепо оскалил зубы и раздул ноздри. У него были какие-то свои счеты к однорогой родне.
Меня же интересовало, что тут делает летучий конный отряд эльфов?! Судя по цветам одежд и знамени, а так же по чеканке на доспехах – из самой Dol Zarhalet[3]. А на нагрудниках ближайших верховых легко угадывался стилизованный ирис, обрамленный двумя золотыми драконами – эмблема правящего Дома.
Единороги, наконец, замерли, заключив нас с найтмаром в кольцо и недвусмысленно наставив на нас рога, отливающие сталью, словно настоящие мечи. Всадники держали наготове снаряженные луки. В их дальнобойности не приходилось сомневаться, как и в остроте копейного острия, которое было намечено мне в грудь. Я холодно проследила взглядом вдоль наконечника и древка до державшего копье. Высокий, статный эльф ответил мне высокомерным взглядом из-под затейливо сделанного забрала и процедил сквозь зубы на скверном Общем Языке:
-Ты – Черная Ветка, следовать за нас.
-А в глаз? – в рифму отозвалась я, правда, на языке никому в этом Мире неизвестном. Постаравшись изобразить на лице вежливое недоумение, я на чистейшем Высшем эльфийском поинтересовалась: - В чем дело, милостивые судари? Неужели я оскорбила правящий Дом Karn Tarna'ele[4] лишь тем, что сорвала этот цветок? Поверьте, в моих скромных силах посадить его обратно и дать ему силы вновь расти и радовать глаз…
-Молчать, ведьмачка! – рявкнул командир отряда, справившись с замешательством и так же переходя на язык Hen Ichanel[5]. – Ты поедешь с нами.
-Не поеду, - выдержав паузу и нехорошо прищурившись, спокойно ответила я, демонстративно пряча ирис в сумку. – Пока вы мне вежливо не объясните, с какой это стати…
-Взять её! – рявкнул предводитель отряда и, перехватив копье, попытался достать меня тупым концом древка.
Раздался хруст, брызнули щепки, а сам бравый эльф чуть не вылетел с изумленным возгласом из седла. От неожиданности остальные всадники просто застыли, позабыв про луки и стрелы, единороги дружно попятились. Буцефал же вызывающе тряхнул головой, отбрасывая откушенный обломок древка. Этот обломок отлетел точно в лоб командирскому единорогу, и тот взвился на дыбы, чуть не сбросив седока. Оказавшиеся поблизости моноцеросы[6] нервно дёрнулись, увеличивая сумятицу.
Я тем временем завертелась юлой под ногами скакунов. В руке снова оказался кинжал, мечущийся туда-сюда подобно взбесившейся пчеле. Командир отряда не успел скомандовать что-нибудь роковое, на вроде «Пли!», как трое его подчиненных полетели вверх тормашками вместе с сёдлами. Перерезать подпруги в такой толчее было не так уж и трудно, а вот чтобы уклониться от взметнувшихся передних копыт, пришлось покатиться по земле. Буцефал торжествующе заржал, взвился на дыбы, возвысившись всей своей вороной богатырской статью над единорогами. Что тут началось! «Смешались в кучу эльфы, кони!» - да простит меня автор бессмертных строк.
Найтмар налетал на однорогих сородичей с неудержимостью горного обвала. Блеск серебряных глаз перекликался со сверканием серебряных его копыт, мелькающих над головами коней и эльфов. Единороги взвизгивали и рвали поводья из рук седоков. Самые храбрые из скакунов пытались боднуть разошедшегося противника. Буцефал хватал таких отважных зубами за рога и встряхивал, как пес, вцепившийся в добычу. Всадник попавшегося единорога забывал об оружии, изо всех сил цепляясь за сбрую, чтобы не свалиться под копыта остального отряда.
Я же крутилась между извивающимися конскими телами, вышибая луки или копья у опамятовавшихся эльфов. Смертоубийство не входило в мои планы на этот день, тем более – убийство эльфов. Но и допустить, чтобы меня столь бесцеремонно, не считаясь с моими желаниями, тыкали копьем…
Заметив, что командир отряда справился со своим единорогом, отвел его подальше от свалки и решительно потянул лук из налуча, я ринулась ему наперерез. Эльфийские стрелки не зря славились искусством стрельбы далеко за пределами Dol Zarhalet. За доли секунды стрела была извлечена из колчана, положена на тетиву – и спущена. Остаться бы мне без верного коня, боевого моего товарища… Однако, мне было, что противопоставить скорострельности эльфа. Меч, чуть прошелестев, вылетел из ножен, свистнул, описывая дугу снизу-вверх и в полёте уже рассекая длинную стрелу с листовидным наконечником. Всё произошло быстро, очень быстро. Никто из всадников не успел заметить этого короткого диалога оружия. Командир отряд едва вытянул вторую стрелу из колчана и замер, ощутив там, где кольчужный шарф немного обнажил горло, холод. Скосив глаза вниз, он медленно убрал руку от колчана.
-Лук – на земь, - тихо сказал я ему, направляя острие меча эльфу в шею. Его единорог не пытался пихнуть меня плечом, только нервно вздрагивал и косил темно-фиолетовым глазом. Учиняемая Буцефалом потасовка и возня эльфов, свалившихся со своих скакунов, довольно быстро утихла, хотя не было отдано ни одного приказа. Воинам отряда было очевидно, что рука моя не дрогнет, если хоть один из них попытается выстрелить в меня. Вороной тоже перестал бузить и с гордо поднятой головой зашел с другой стороны эльфийского командира.
Я спокойно смотрела в глаза эльфа и прекрасно осознавала, как ему сейчас моё лицо не нравится. Я дала ему вдосталь налюбоваться на медленно гаснущий серебряный огонь в моих зрачках. Поколебавшись совсем недолго, всадник отбросил замечательный свой лук в сторону. Я выждала секунд пять и только потом медленно убрала меч.
-А теперь поговорим, как цивилизованные существа, - спустя еще несколько томительных секунд сказала я, держа клинок отведенным в бок. – Кто и зачем послал за мной сторожевой отряд? Да притом, судя по вашему феерическому явлению, использовал Врата. Я на эльфийские территории ни разу не заходила и ничем не заслужила вооруженного конвоя.
-Князь… - неожиданно сипло произнес эльф и сглотнул.
-Да, князь, и? – подбодрила я его, краем глаза наблюдая, как бесседельные всадники и их товарищи осторожно сбиваются в кучку. Единороги обнюхивались и облизывали тех из своих собратьев, кому особенно крепко досталось от Буцефала. Прелестно!
-Князь… - снова начал командир отряда. – Агест…
Я не успела поторопить его. Окружающее снова поплыло двуцветными разводами, словно все мы оказались внутри огромного мыльного пузыря. Мы с вороным действовали, не сговариваясь. Я стащила с седла эльфа, не успел он и взбрыкнуть, и прикрылась им как щитом. Найтмар ухватил единорога за холку, жутко оскалившись, дабы всем желающим было видно: у вороного внезапно прорезались устрашающие клыки.
Такой вот композицией с заложниками мы и предстали посреди огромного зала, сменившего прилесок Звенящего Леса. Я оценила действия неведомого мне эльфийского Магика, умудрившегося перенести всю компанию в мгновение ока в пределы дворца Правящего Дома Tarna'ele. То, что мы оказались именно внутри дворца, подсказывало мне не столько скудное познание эльфийской архитектуры, сколько трон прямо по курсу. Выполнено было это царское седалище в виде золотых, бронзовых и серебряных драконов, чьи хвосты служили основанием, а распахнутые крылья образовали навес. Не оставалось ни малейших сомнений, кому принадлежит такое пафосное произведение искусств. Ибо Драконий Трон издавна изображался на реверсах эльфийских золотых монет. А уж эти не раз бывали в моих руках…
От трона к нам двигался эльфийский вельможа, явно весьма высокого сана, если оценивать благородство его черт и дороговизну неброских на первый взгляд одеяний. Единственный его кулон – слегка огранённый огненный алмаз – стоил как небольшое людское поселение. Диадема, венчавшая высокий лоб, скорее всего, была из легендарного мифрила, а меч у пояса и вовсе бесценен.
Высокородный остановился, не доходя пары метров, оглядел нас, тяжело вздохнул. По его лицу читалось, что у него и так голова болит от каких-то непростых вопросов. А тут еще мы такие - красивые, расписные.
-Я полагаю, мне должно принести мои глубочайшие извинения за чрезмерное усердие моих людей, - без всяких церемоний, заговорил Hen Ichanel на Общем, жестом предлагая мне отпустить заложника. – И дать исчерпывающие объяснения, зачем нам так срочно понадобились Вы.
-Я? Вы ничего не путаете? – уточнила я, не торопясь выпускать командира верхового отряда. – Если честь по чести, то я впервые в жизни вижу как ваших солдат, так и Вас самого, Высокородный.
Вельможа снова внимательно оглядел меня, Буцефала и наших заложников. Потом ещё пристальнее всмотрелся в меч у горла своего воина.
-Именно Вы, Дем Санд, Тёмная Веточка, - спокойно подтвердил Высокородный, выговорив мое прозвище как пароль. В своем роде, так оно и было.
Я переглянулась с найтмаром, и мы с ним почти одновременно оттолкнули наших пленников. Единорог протестующее ржанул, переступил копытами по мозаичному полу и, затравлено косясь на вороного, поспешил подойти к своему всаднику. А тот порывисто опустился на колено и склонил голову перед вельможей, что-то быстро заговорив на Высоком эльфийском. Я уловила обращение «Талура», то есть «князь» и убедилась, что перед нами зачинщик всего этого цирка с единорогами и эльфами.
-Довольно, капитан, – резко оборвал воина Высокородный. – Ступайте к Вашему отряду, убедитесь, что все целы и возвращайтесь к Вашим обязанностям.
Командир отряда вскочил, поклонился князю. Вместе с ним поклон изобразил и единорог, выставив переднюю правую ногу вперед. После всадник и его скакун поспешно покинули громадный зал через высокую арку входа в дальнем конце помещения. Цокот копыт по полу эхом отдавался под стрельчатыми сводами. Когда воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь тихим переливчатым перезвоном где-то над нашими головами, эльфийский князь внезапно склонил голову.
Я слегка растерялась, но потом вспомнила о правилах хорошего тона и отвесила неглубокий поклон. Буцефал не счёл должным как бы то ни было выражать своё почтение.
-Итак, я приношу свои глубокие извинения и сожалею, что между моими людьми и вами, - при этих словах он выразительно взглянул так же на найтмара, - произошло такое… недоразумение. У меня были причины поторопить с Вашим прибытием.
-Высокородный, должно быть, Вы имели очень веские причины для того, чтобы выслать за мной… такое сопровождение, – не без сарказма отозвалась я, не испытывая ни малейшего трепета перед представителем одной из Старших Рас.
Эльф одарил меня быстрым испытующим взглядом. Цвет глаз его из глубоко-синего лишь на какое-то мгновение стал голубым. Это дало мне понять, что дальнейшее ёрничание будет неуместно.
-Прошу прощения, князь, - выражая свою понятливость, я снова отвесила полупоклон. – Мне действительно не доставило удовольствия такое внезапное… приглашение.
-Агест аэп'Нури Кхаап, Владыка Восточного Раздолья и Приречного Края, Верный рыцарь Престола, - вдруг звучно произнёс эльф, легко касаясь ладонью свой груди.
-Э-э, Дем Санд, - немного опешив, после короткой паузы назвалась и я. – Просто… Дем Санд. К Вашим услугам, Высокородный.
-Просто Дем Санд, - проговорил Агест и снова как бы невзначай скользнул взглядом по моему мечу. – Просто странствующая то ли воительница, то ли наемница, то ли охотница за бестиями, с умениями Боевого Мага высшего посвящения.
-Ну… Да. – Я выдавила из себя улыбку и убрала клинок в ножны. Как только гарда соприкоснулась с устьем, слегка щелкнув, слуха достигло какое-то напевное бормотание. Я быстро посмотрела влево вбок. Между тонкими изящными колонами, в прикрытии занавеса я разглядела силуэт, совершающий руками некие пассы. Я не стала вслушиваться и разбираться, какого рода магическое воздействие ко мне собирались применить. Быстро поднесла правую ладонь ко рту, с силой выдыхая короткое слово «Фао», а пальцы левой руки почти сразу сжала в кулак на пути выдоха. Фигура за занавесом всплеснула руками, забыв о завершении очередного пасса, издала всхлипывающий звук и мешком рухнула на пол.
-Ну, знаете ли, - с укором обратилась я к князю, который даже не шелохнулся за все это время. – Мага-то зачем натравливать?
-Он мёртв? – с неприкрытым интересом спросил Агест.
-Спит, - буркнула я, подумывая, а не применить ли обратную Фао[7] и на нём. По крайней мере, исполнение этой Аарки занимает очень мало времени…
-Не стоит, - словно угадав мои мысли, сказал князь и примирительно поднял руки. – Некоторые меры предосторожности… и моё личное любопытство. Вы уложили одного из Высших Магиков за пару секунд каким-то изумительно лаконичным заклятием.
-Угу, - только и ответила я, взглядом шаря по остальным проёмам между колонами. Возникшую паузу нарушало только тихое похрапывание со стороны сраженного эльфийского Магика.
-Я в Вас не ошибся, - не сводя с меня взгляда, тихо произнес Агест, делая левой рукой что-то вроде ограждающего жеста. – И Вас к нам послало само провидение…
-А Вы, в свой черед, послали кавалерию, - огрызнулась я. – Во имя всех Богов этого Мира, может, объяснитесь, наконец?!
-Да… Конечно, - кивнул эльф, на миг задумавшийся о чем-то своем. – Что Вы знаете о правящем доме Дол Зархалет?
У меня чуть челюсть не отвисла. Он что, издевается?! Призвав все свое терпение и немногочисленные познания об эльфийском королевстве, я ответила:
-Наследуемая королевская власть по линии Хэн Ичанель, и только Хэн Ичанель, от самых Первых Эльфов. Нет попыток распространить своё влияние на остальные земли Мира, кроме как утончённых влияний на искусство. И торговлю. Королевство изолированно с помощью магии от прочих земель и вполне самодостаточно… И самый известный факт: драконы служат Трону. Поэтому никто не рискует притязать на эльфийские земли. Всё.
-В общих чертах, исчерпывающе, - краешком губ улыбнулся Агест и пригласил меня следовать за собой.
Я посмотрела на вороного. Буцефал тряхнул головой, фыркнув. Собственно, а что нам пока оставалось делать? И мы проследовали за князем в одни из проёмов между колонами. Любоваться красотой архитектуры и изысканностью мозаики я не стала, хотя этой красотой сияло все вокруг.
Вслед за эльфом мы вышли на открытую террасу, и вот тут-то у меня слегка дыхание перехватило. Королевский дворец не зря носил то же название, что и земля, на которой был возведен - Karn Tarna’ele – Земля высоких Шпилей. Я не представляла, на какой головокружительной высоте находится терраса, но вид с неё открывался фантастический. Земля эльфов представала чуть не от края до края, подернутая легкой перламутровой дымкой, словно видение из сна. Простершийся у основания дворца город поражал воображение удивительной, стремящейся вверх архитектурой. Многочисленные тонкие башни и шпили высились в каком-то строгом порядке. Наверное, если подняться под самые облака, сверху город будет похож на «кельтский узел»[8], центром которого является высочайший из шпилей дворца. Как говорят в этом случае поэты и поют барды «сей город - музыке подобен, звучащей в камне и деревьях». Точнее и не скажешь.
- Дол Зархалет, благословенная земля Перворождённых, наше наследие от Первых, - заговорил Агест, остановившись у высокого, покрытого изысканной резьбой парапета и глядя вдаль.
-С чем я вас и поздравляю, - в сторону пробормотала я, решив не подходить близко к краю террасы.
-Одним из основных условий наследования всего могущества Долины Цветущих, - продолжил князь, слегка обернувшись ко мне, - является непрерывное наследование королевской власти по самой старшей линии Хэн Ичанель.
Вот тут я навострила ушки. Если речь зашла о вопросах наследования короны и престола, жди неприятностей. Агест говорил, постепенно приближаясь к тому самому, неприятному:
-Престолонаследие не должно прерываться, ибо это чревато не только гражданскими волнениями на наших исконных землях. Как вы заметили, королевство надежно скрыто от глаз и посягательств прочих народов, но ни мы, ни они не изолированы от последствий, связанных с нарушением наследования всей власти Дол Зархалет. – Он сделал паузу, снова посмотрела куда-то вдаль. – Главное могущество королей и королев эльфов – это сохранение договора между нами и Пещерам Драконьих кланов.
Мой внутренний сигнал тревоги взвыл дурным голосом. Вот оно! Драконы! Тут и там гуляющие сказки о том, что в какие-то дремучие времена Первые Эльфы устроили грандиозное побоище с Драконами, в память о которых остались так называемые Стеклянные поля. Перворожденные сумели свести войну, грозившую уничтожить едва ли не все живое на земле, к некоему паритету. А может, как-то вынудили Драконов пойти на перемирие, и к тому же принести присягу им и всем потомкам Hen Ichanel. С тех пор, гласят сказания, Драконьи кланы и служат эльфийскому престолу и не несут смертельной угрозы остальным землям, ограничив ареал своего обитания побережьем Драконьего Моря…
-Выходят, легенды не врут, - пробормотала я себе под нос, но Агест услышал.
-Легенды никогда не врут, Дем Санд, - сказал он. – Только приукрашивают или преуменьшают истину. Если короче, не вдаваясь во все сложности передачи власти, договор между Хэн Ичанель и Драконами поддерживается до тех пор, пока сохраняется преемственность власти потомками Первых… и пока… некая регалия переходит в наследство всем владыкам Долины Цветущих. Но если эта преемственность каким-то образом нарушится… не будет во время очередной коронации выполнен Призыв Глав Драконьих кланов, дабы они подтвердили свою присягу… Гражданская война на территории нашего королевства – это цветочки по сравнению с вырвавшимися из-под присяги Драконами Темных пещер.
-Это Чёрные, Обсидиановые и Алые? – машинально уточнила я, лихорадочно анализируя завуалированные намеки Агеста.
-А также Ледовые и Глубинные, - завершил князь. – Те, что так и не простили своего поражения в Войне Королевств. Драконы Светлых пещер… - Тут он почему-то замешкался. - Добровольно приняли присягу во имя сохранения жизни и равновесия в Мире. Поэтому Кланы Тёмных при удобном случае попомнят им и это. Нарушение договора приведет к грандиозной схватке всех кланов – и не только в пределах их Моря…
-Стоп! Стоп. – Я вытянула руку в его сторону. – Давайте не будем сгущать краски. Что именно стряслось в вашем распрекрасном королевстве? Наследники кончились? Регалию эту самую стащили?
Агест снова эффектно сверкнул глазами. А потом как-то сник. Пальцы левой руки беспокойно сжались и разжались на эфесе меча. Наконец, с кривой усмешкой на губах, он произнес:
-Ваш сарказм хуже соли на рану. Наследный принц Дэйшу наэ'Тиэ, законный наследник всех земель королевства, пропал без следа несколько недель тому назад. Регалия исчезла вместе с ним. До коронации осталось не более пяти суток. Если к этому времени Его Высочество не вернётся во дворец… - Эльф выразительно развел руками, как бы извиняясь за будущий Апокалипсис.
Да уж, картинка вытанцовывалась пренеприятнейшая. Я прикинула, что по землям Мира всякие вести, подобные пропаже высокопоставленных особ, распространяются со скоростью лесного пожара. Однако за последние недели нигде никто и не мяукнул о делах эльфийского королевства. Никому не предлагалось сумасшедших денег за информацию о некой пропавшей персоне. Не шныряли по самым зловещим местам отчаянные охотники за наградой. Эльфы, совершающие свои дела вне территории Дол Зархалет, не сорвались вдруг со своих мест и не помчались в родные края…
Вывод напрашивался простой: князь и его присные пытались решить проблему собственными силами, скрывая ситуацию от всего остального мира. Орден Магиков тоже, судя по всему мало, чем помог, хотя эльфийские маги по праву считались сильнейшими…
В голове звякнул колокольчик. Я прямо посмотрела в глаза князя и спросила:
-Без следа пропал, говорите? А что же Тэх Мишкаре, Ведьмачьи?
Лицо Агеста стало таким, словно я ему не просто высыпала пуд соли на открытую рану, но еще и всласть там кривым ножом поковырялась. Я изумленно приподняла брови. Конечно, всякие слухи ходили о клане Ведьмачьих эльфов, и все были в курсе, что они не были особо в почете у своих же сородичей. Но все также были осведомлены, что лучших следопытов нельзя было сыскать. Брали они за свои услуги фантастические суммы, однако и дело знали туго. Так неужели?..
-Неужели и Ведьмачьи ничего не нашли?! – озвучила я свою мысль и покачала головой.
-Мишкаре… - начал было Агест и скривился. Лицо его потемнело, а рука яростно сжала эфес меча. Наконец, он справился с собой и процедил: - Ведьмаки отказались.
-Что-о?! – Вот это новость! - Они что, не в курсе, чем чревата пропажа прямого наследника?
-Они прекрасно об этом осведомлены, - становясь мрачнее тучи, отозвался эльф. – Однако они в более, чем убедительной, форме выразили свой отказ.
-Это как же? – спросила я, стараясь сдержать сардонический смешок.
-Прислали нам голову королевского посланника, - коротко ответствовал князь. – После того, как я попытался настаивать.
Тут даже Буцефал, внимательно слушавший наш разговор, выразительно заржал. В общем-то, я уже догадалась, к чему шёл весь разговор, и за каким лешим Агесту понадобилась именно я.
-Подождите, Высокородный, - медленно обводя глазами террасу и панораму за ней, произнесла я. – Я буду делать умозаключения, а Вы меня, в случае чего, поправите. Итак, несколько недель назад наследник престола испаряется, как туман по утру, при чем до ритуала коронации остается всего ничего времени. Вы и ваши люди – воины и Магики – ничего не находите, хотя явно были брошены все силы на поиски, так?
-Именно, - кивнул Агест. – У нас есть возможность, не покидая пределы Дол Зархалет, обыскать все уголки Мира до самых потаенных и запретных… Однако… все следы Его Высочества словно растаяли… или бы я выразился иначе: тщательно скрыты.
-И Ведьмачьи выразили Вам свой категоричный отказ в поисках принца, - подкрепив свои догадки еще одним фактом, продолжила я. Помолчала, машинально дотянувшись до Буцефала и начав перебирать пальцами его длинную гриву. – Кто же способен столь тщательно спрятать следы от проницательного взора королевских Магов или, попросту говоря, отводить их ищущие заклятия?
Агест тяжело вздохнул, подтверждая тем и эту мою догадку. Я сощурилась и погрозила ему пальцем:
-Высокородный, так не сами ли Ведьмаки тут замешаны? Быть может, они давно убили Его Высочество…
-Исключено, - отрицательно покачала головой князь. – Убийство наследника чревато тем, что все находящиеся поблизости драконы в то же время выйдут на след убийцы. Где бы преступник ни прятался, драконы найдут его. И уничтожат. Если бы… Его Высочество был мертв, следы мести драконов стали очевидны не только королевским Магикам.
-Резонно, - протянула я. – Драконье пламя не спрячешь под кустами. Но Вы не отрицаете, что Ведьмачьи явно тут замешаны?
-Ваша магия, - та, что Вы применили к нашему магу, - кивнул Агест. – Она окончательно убедила меня: подобное же было сделано над следами Его Высочества. Подобной магией сокрытия владеют только Тэх Мишкаре. И наши Магики ничего не могут ей противопоставить.
-Просто детектив какой-то, - проворчала я, не став указывать Агесту на то, что магия Аарок Ведьмачьим никак не может быть знакома. Буцефал ткнулся носом мне в плечо. Это прикосновение словно что-то стронуло в сумбуре моих мыслей.
-Князь, сударь мой Агест, ведь они, Мишкаре, знают, что случится, если в должное время Драконьи кланы не подтвердят присягу новому владыке? – Я неотрывно следила за выражением лица эльфа. Глаза его стали почти непроницаемо черными. – Какой им, во имя Богов, резон прятать следы принца, если его пропажа повлечет катастрофу для всего Мира? Им же тоже тут жить… Погодите-ка… Погодите-ка, Высокородный, ведь должен быть запасной вариант. Ведь ваши эльфийские предки не были такими дураками, поверяя свою судьбу только одной кровной линии Хэн Ичанель! Всякое ж могло случиться с владыками или наследниками: с единорога там свалился и шею свернул или несвежими грибочками отравился. Что ж после этого, гори все драконьим огнем?!
Князь заметно побледнел и плотно сжал губы, словно боясь, что некие слова вырвутся против воли. Я отпустила гриву коня и быстро подошла к эльфу, встав чуть не вплотную. Ростом я ему не уступала, так что могла смотреть глаза в глаза.
-Вы… Это Вы, Агест аэп'Нури Кхаап, другая ветка королевского рода! – Я не спрашивала, а утверждала. – В случае гибели прямого владыки или наследника престола, всегда есть другие семьи - прямые потомки Первых! И именно они, в случае кризиса, садятся на престол и подтверждают драконью присягу!..
-Восхитительно, - сухо отозвался князь. – Вот здесь я Вас недооценил, Дем Санд. Для простого наемника Вы довольно быстро сориентировались и сделали выводы. Но если Вы предположили, что это я спрятал принца и терпеливо выжидаю, когда наступит день коронации, чтобы воссесть на престол, то тут Вы ошибаетесь.
-А в чём проблема? – искренне удивилась я. – Королевство на грани анархии, принц сгинул, драконы на взводе… Да Вас на руках понесут на трон! И что-то мне подсказывает, что Вы будете править отнюдь не хуже предыдущей ветки Хэн Ичанель, никто и возражать особо не станет.
-Я принес Клятву Верного Сердца! – громко, едва не на грани крика произнес Агест, расправив плечи и начав вдруг излучать внутреннюю силу и властность. – Мой род из поколения в поколение искренне служит владыкам Дол Зархалет! И в отличие от Младших народов и людей, мы не забыли, что такое верность!
Я не отшатнулась, хотя сейчас его глаза полыхали яростным небесно-голубым огнем. А ведь он не лицемерит, этот гордый князь, потомок какой-то младшей королевской ветки. И он искренне прилагает усилия, чтобы найти непутевого наследника престола. Он наступил на горло своей гордости Хэн Ичанель и обращается сейчас за помощью к безродной наёмнице, перекати-поле, человеку (хотя вот последнее утверждение весьма и весьма спорный момент…). А я-то уж думала, что это типичные «игры престолов»: убрать одного наследника, выждать время и занять опустевший трон во избежание всяких последствий. Потом отправить на поиски никому неизвестного наемника, владеющего меж тем загадочной магией и навыками Ведьмаков, чтобы тот окончательно разобрался с «пропажей».
-Ну, хорошо, была не права в выводе, признаю, - отступив на шаг, примирительно сказала я. – Вы искренне хотите вернуть принца Дэйшу живым и невредимым. Поэтому каким-то образом вышли на меня, поскольку моя магия может противодействовать чарам Тэх Мишкаре… Кстати, предположите хотя бы, почему они-то так против молодого наследника? И что с той самой королевской регалией? Её пропажа так же влияет на ход событий?
Агест помолчал, все еще напряженный. Взгляд его буравил меня, так что даже хотелось невольно потереть то место, куда он так смотрел: в точку над межбровьем. Дыру он, что ли, хотел там прожечь и мысли мои прочесть?! Наконец, эльф моргнул и посмотрел в сторону. Заговорил он явно нехотя, тяжело роняя слова:
-Регалия… Драконий Манок сам вернется через пять дней во дворец. Именно с его помощью созывают Глав Драконьих кланов, к нему они прикасаются, возобновляя узы договора. Королевской регалии безразлично, из какой именно семьи прямых наследников Хэн Ичанель будет принявший корону. Поэтому за неё я беспокоюсь гораздо меньше. Почему Ведьмачьи отказываются помогать, остаётся только догадываться.
-Прелестно, - только и смогла сказать я, потирая-таки рукой лоб. – То есть, в связи с тем, что - как Вы сказали? Манок? – вполне самостоятельно возвращается во дворец, через пять дней у Вас, при худшем раскладе, не остается выбора, и Вы становитесь новым королем Карн Тарна’эль, дабы драконы не взбесились. М-да… Выбор у вас невелик!
Агест мрачно кивнул и тронул алмазный кулон у себя на груди. Камень на мгновение вспыхнул внутренним огнем, показавшимся мне весьма тревожным. Я сделала несколько шагов вперед и назад, размышляя.
-И Вы в отчаянии, - заговорила я спустя какое-то время. – Вы полагаете, что, я смогу выследить Дэйшу наэ'Тиэ и доставить его в срок в ваши земли, поскольку, по Вашему замечанию, моя магия схожа с магией Мишкаре… А если я откажусь? Какая мне разница, кто будет сидеть на эльфийском престоле? Быть может, Вы окажетесь лучшей кандидатурой, Высокородный. Не зря же Ведьмачьи так упираются в том, чтобы присоединиться к поискам.
-Вы получите высочайшую награду, - бесцветным голосом отозвался Агест.
-Да никакая награда не стоит того, чтобы вставать поперек пути клана Ведьмаков! - довольно грубо ответила я, и это было чистой правдой. – Вряд ли мне позволят по завершению всей этой авантюры остаться в пределах королевства, а уж вне его Мишкаре мне жизни не дадут. Нет уж, кушайте сами!
-Я уповал на Вашу честь, Дем Санд, - тихо произнес князь. – Или на Вашу жадность, ведь награда бы исчислялась в алмазных ата[9]. Я предлагаю в оплату ожерелье: дюжина дисков чистейших драконьих алмазов.
Вот тут у меня в зобу дыханье спёрло. Я оцепенела. Агест только что назвал мне цену, на которую можно было купить земли под своё собственное королевство! От количества нулей, в перерасчете на известные мне денежные единицы, голова кругом пошла. Я даже опёрлась на найтмара, решившего обнюхать какой-то ажурный вазон возле парапета, поэтому подошедшего поближе. Разумность и чувство самосохранения стали на пути приступа алчности. Я справилась с дыханием, четко сознавая, что такую сумму мне не предложит никто и никогда, и решительно ответила:
-Никакие алмазы не помогут мне откупиться от Мишкаре. Я сожалею, что у Вас сложилась такая сложная ситуация, князь, но я отказываюсь.
Он посмотрел на меня с плохо скрываемым разочарованием. Опустил на мгновение глаза на ножны моего меча и почти шепотом уже сказал:
-И всё же я надеялся… - Потом перевел взор на мое лицо. – Посмотрите на свою грудь, Дем Санд.
-Прошу прощения? – опешила я.
-Посмотрите на Вашу грудь, - повторил эльф, лицом становясь непроницаемее камня, из которого сложены стены дворца. – Вам придётся помочь нам.
Я растеряно моргнула раз, другой. Буцефал тем часом потянулся носом ко мне, принюхался и тревожно захрапел, кося на меня серебряным глазом. Его реакция заставила меня торопливо раздергать шнуровку жилета и оттянуть ворот рубахи. От увиденного за пазухой у меня окаменели мышцы лица. Прямо из тела, чуть левее от середины груди, вырастал… цветок ириса, приникая венчиком и стеблем к коже. Был он гораздо меньше натурального цветка и выполнен из золота и синего самоцвета. Эдакая брошка, приколотая прямо к плоти…
-Это еще что? – глухо спросила я, поднимая недобрый взгляд на Агеста.
-Гарантия того, что Вы не останетесь в стороне, - спокойно пояснил тот. – Листья и корни этого цветка сейчас охватили Ваше сердце, и, если Вы снова повторите отказ, начнут прорастать прямо в него. Попытка вырвать его приведет к тому же, а убрать его смогут лишь те, кто наложил заклятие.
Я вспомнила ограждающий жест Агеста после того, как была применена обратная Фао. Магик! Тот, которого я оглушила Ааркой, начал заклятие, а завершил его сам князь! Перехватываемая магия – вот, что они ко мне применили. И отменяющее заклятие так же должны выполнять оба.
-Ах вы, паскудники, - прорычала я в бессилии.
-Найди Дэйшу, верни его до наступления срока коронации, - неожиданно горячо, чуть ли не с мольбой заговорил Агест, подходя ближе. – Клянусь словом Рыцаря Верного Сердца, заклятие будет тут же снято, а ты получишь еще и награду!..
Я прижала руку к груди, чувствуя под одеждой твердый холодный цветок. Ах ты, касатик мой, цветок сорочий… Узы ты на меня наложил – не развязать[10]…
Я подалась к эльфу так, что чувствовала его дыхание на лице. Заглянула ему в глаза и охрипшим голосом произнесла:
-Ты слово дал, Агест аэп'Нури Кхаап. Ты слово дал, Рыцарь старых заветов. Ты слово при мечах дал – твоем и моем. А они слышат и запоминают, ты это знаешь, ибо из одной руды ковались, в одной кузне созданы. Нарушишь слово - твой меч против тебя обратится.
-Не нарушу, - сильно побледнев, так же хрипло ответил эльф. Пальцы его левой руки намертво вцепились в рукоять меча. – Только найди принца и верни его…
Я почти видела, как отражается серебряное пламя моих зрачков в его глазах, и оценила, что он не поддался безотчетному страху.
-Верну, - отворачиваясь, глухо сказала я и положила руку на шею вороного, крайне неодобрительно смотревшего и на меня, и на Агеста. – Где он был последний раз?
[1] Химера - Персонаж древнегреческой мифологии, трехголовое чудовище. Химерой называли дитя Ехидны и Тифона. Это чудовище имело три головы: одна была львиная, вторая - козья, росла на спине, а третьей - змеиной - заканчивался хвост существа. Из львиной пасти изрыгала пламя, уничтожая все вокруг.
[2] Народные названия ириса
[3] Dol Zarhalet(Высш., эльф.,) – «Долина Цветущих» - вотчина королевского рода Высших Эльфов
[4] Karn Tarna’ele – “Земля Высоких Шпилей» - название края, где обитают Высшие Эльфы, так же королевского дворца
[5] Hen Ichanel(эльф.,) – “Высшая Кровь», так же «Перворожденные» в значении происхождения из древнейших аристократических семей
[6] Monoceros(греч) - единорог
[7] Фао – 30-ая Руна-Аарка, здесь использована в обратном значении «Сон Смерти» для «усекновения дыхания», ведущее к обмороку. Тяжесть воздействия зависит от самого выполняющего Аарку.
[8] Кельтский узел - это искусная целая петля без начала и конца, один из самых известных мотивов кельтского искусства. Непрерывная петля предполагает темы вечности, зависимости одного от другого, а узел, возможно, был сделан когда-то для того, чтобы оградиться от злых сил. Красивый и сложный в исполнении симметричный орнамент.
[9] Ата – денежная единица – маленькие диски, изготовляемые из полудрагоценных и драгоценных камней. Ценность разнится в зависимости от материала. Чаще в ходу яшмовые, хризолитовые и прочие зеленоватые камни.
[10] В народной магии ирис используется для привязывания неверного супруга к жене и дому
Глава 4
Глава 4
Мы выехали из дворца вместе с князем где-то через час в сопровождении все того же конного отряда. Правда на этот раз на всех единорогах были специальные сверкающие серебром кольчуги и оголовья из такого же серебряного металла. Всадники так же облачились в брони, и у каждого на луке седла висели мотки веревки. Буцефал взглянул на эти меры предосторожности и презрительно задрал хвост. Крупные душистые «яблоки» сыпанули прямо под копыта сопровождения. Я не стала высказывать вороному упрека, только усмехнулась. Князь едва покосился на все эти безобразия. Уже не такой бледный, как во время бесед на террасе, Агест был сумрачен и погружён в свои мысли. Он не стал вздевать на себя даже легкой кирасы. Поехал, как был в своих дворцовых одеждах. Под седлом у него был ослепительно-белый единорог, судя по алым глазам – настоящий альбинос. Жеребец статью лишь чуть уступал Буцефалу, поэтому вся наша кавалькада, пересекая город, выглядела весьма зрелищно. Прогуливающиеся по улицам эльфы так и замирали при нашем явлении, хотя князь не взял с собой ни знаменосцев, ни громогласных глашатаев. Только капитан конного отряда крепко держал древко штандарта, на котором под сенью драконьих крыльев гордо цвел королевский ирис.
Мы ехали молча до самых ворот. Князь пару раз даже бросил на меня короткие взгляды. Видимо ждал, когда же я, наконец, выкажу восхищение окружающему великолепию. Но я упорно отмалчивалась, предоставляя всем этим великолепным зданиям, фонтанам, садам, скульптурам проплывать мимо. Любой человек бы на моем месте уже рыдал от благоговения, целовал мозаичные дороги и терял дар речи перед барельефами на стенах строений. Я молчала, и этим, видимо, умудрялась раздражать Агеста.
Наконец мы миновали высокие великолепные ворота, обрамленные переплетшимися драконами и стилизованными цветами. Стража отдала нам честь, встреченные за пределами города эльфы уважительно склоняли головы. Мы миновали грандиозный сад, окружающий город кольцом, где тоже встречалось всяких чудес. Оказавшись на дороге, ведущей мимо загородных усадеб, не сговариваясь, вся кавалькада перешла на легкую рысь. И только когда мы миновали мост через широкую реку, по которой величаво проплывали знаменитые эльфийские ладьи-лебеди, и проезжали через луговину, сплошь покрытую ирисами королевских цветов – густо-сиреневый с желтым – я, наконец, заговорила:
-Откройте мне небольшую тайну, Высокородный: как ваш отряд оказался в Звенящем Лесу? Это ведь почти в другой части континента, минуя Шумное море.
Агест, погрузившийся за время скачки в раздумья, слегка вздрогнул. Я не смотрела на него, косясь на проплывающие по правую руку ирисовые венчики. Эх, вот бы таких охапками и собирать!.. Князь тихо кашлянул и ответил, благо на рысящих скакунах разговор еще можно вести:
-Как ты знаешь, наше королевство огорожено от остального мира магическим куполом. Но взаимодействовать с другими землями нам жизненно необходимо, касается ли это торговых или дипломатических отношений.
-Угу, – дабы показать, что слушаю его, кивнула я, вглядываясь теперь вперед. Дорога там ныряла под сень светлого леса.
-Прямых связующих дорог почти нет, - продолжил Агест, так же обратив взор вперед. – Поэтому издавна нашими владыками и магами создана череда Врат почти во все обитаемые уголки Мира…
-Не сказала бы я, что Звенящий Лес в той части обитаем, - заметила я, подбирая с шеи найтмара повод и совсем легонько натягивая. А то вороной уже приноравливался галопом в лес мчаться. Буцефал сбавил темп. Хотя в знак протеста вновь рассыпал под ноги конвою, следовавшему за нами, щедрую порцию навоза. До меня донеслось сдавленное ругательство кого-то из сопровождающих. На душе почему-то полегчало.
-Это… та самая случайность, которая при данных обстоятельствах оказалась счастливой. – Агест немного досадливо поморщился. – Цветок, который ты сорвала в лесу, происходит с наших земель – истинный королевский ирис. Эти цветы и являются своего рода ключами, отпирающими для нас Врата. Они высажены возле основных трактов или городов, поэтому достичь даже самых далеких уголков не составляет труда… Однако, иногда ирисы вырастают в диких местах совершенно произвольно. Обычно Магики тщательно отслеживают количество Врат и устраняют те, что нам не нужны… Сегодня, однако, этот ирис вывел прямо на тебя.
-То есть, выкопав его, я вам во Врата постучалась? – усмехнулась я. – А Вы на меня спустили первый оказавшийся поблизости отряд.
-Я уже принес свои извинения, - холодно ответствовал князь. – Обстоятельства вынудили меня отдать приказ… в несколько более резких выражениях, чем требовалось.
-Ну да, приглашения в письменно виде было бы уместнее, - съехидничала я, чувствуя определенную безнаказанность за свои слова. Князю придется проглотить все мои реплики, да и конниками за нами – тоже.
Мы снова замолчали, и сохраняли молчание до тех пор, пока не въехали под сень леса. Высившиеся вокруг деревья напоминали корабельные сосны своими стройными, высоко возносящимися стволами. А там, на высоте ветви изгибались изящными арками на манер плакучих ив, усеянные мелкими нежно-голубыми соцветиями. Ветер ласково перебирал листья, и создавалась иллюзия, что где-то над головой шумит отдаленное море. Знаменитое очарование эльфийских лесов!.. Только вот меня оно что-то никак не проняло.
-А теперь поведайте мне о принце, Высокородный, и как давно Вы при нем являетесь негласным регентом? - поймав свою косу за кончик и перекинув на грудь, вновь нарушила я молчание.
-Откуда?!.. – аж задохнувшись, выдавил из себя Агест, невольно с силой натянув поводья. Единорог-альбинос под ним недовольно захрапел.
-Выстрел наугад, - наконец посмотрев ему в лицо, хмыкнула я. – И опять же кое-какие выводы из наблюдений. Принц Ваш еще только претендует на престол, а здравствующих короля или королеву, озабоченных судьбой отпрыска я что-то не увидела и не услышала из Ваших уст ни намека на обеспокоенность царственных родителей. Ну, возможно, владыкам не пристало говорить с наёмниками, или родственные отношения у эльфов выглядят как-то иначе…
Я сделала паузу, выразительно подняв брови. Князь отпустил поводья, дав единорогу возможность возобновить рысь. Устало вздохнул и заговорил:
-Привычка осознавать себя Хэн Ичанель ведет к неизбежному высокомерию по отношению к Младшим Народам и к низкой оценке их ума… Ты верно заметила, Дем Санд, в Дол Зархалет сейчас нет коронованных владык. Король и королева около пятидесяти лет назад погибли во время шторма. Они совершали тайное путешествие по Драконьему морю… К моему глубокому горю, их ничто не могло спасти. Мы скрыли этот факт от остального Мира и частично даже от своего народа…
-Ну, Вы даете, князь! Настоящий интриган! – Я покачала головой в изумлении. – И полвека Вы и Ваши присные успешно правите королевством, пока не наступает срок короновать законного наследника? И ни разу не возникло соблазна самому примерить корону?
Агест одарил меня испепеляющим взглядом. Мне оставалось только дальше удивляться распорядкам в эльфийском государстве. Я изобразила возле рта жест, как будто что-то зашивала, и приложила ладони к груди в знак смирения. По глазам, впрочем, князь без труда мог прочитать все мои истинные чувства. Тем не менее, он продолжил ответы на мои вопросы:
-Принц, по нашим меркам, в то время считался совсем подростком, поэтому невозможно было привести на трон еще незрелого юношу… Поэтому мне пришлось, став ближайшим советником Его Высочества, помогать ему управлять королевством.
-А он сам – управлял? – помолчав, спросила я. – Сколько ему полных лет?
-Семьдесят пять, по счёту Малых народов, - совсем уже неохотно ответил Агест и взмахом руки указал на ответвляющуюся от основной дороги тропу. – Нам туда, там Его Высочество предпочитает охотиться.
Весь наш отряд послушно свернул на тропу, уводившую вглубь леса. Деревья здесь становились более толстыми, с темной изрезанной бороздами корой и более темной листвой. Чаща по местным понятиям.
-Князь, Вы не проговорили, но я догадываюсь, - когда мы миновали особенно тенистый участок леса и стали приближаться к некоему просвету между деревьями, сказала я. – Принц до последнего времени являлся несовершеннолетним и попросту не мог быть допущен до настоящего правления, так?
Агест буркнул что-то утвердительное, но от меня просто так не отвяжешься.
-Исходя из Ваших слов, я предполагаю, что Вы привязаны к сыну Ваших погибших владык столь же трепетно, как к родному ребенку. Его власть последние пятьдесят лет была сугубо номинальная, все государственные вопросы решали Вы и Ваши присные… Чем же все это время был занят Его Высочество Дэйшу?
-Твоя назойливость хуже занозы, - огрызнулся князь, раздраженно отводя с пути ветку.
-Некоторые шипы увязают очень глубоко, - криво улыбнулась я, непроизвольно крепче сжимая в кулак пальцы правой руки. – И извлекать их так же болезненно, как и занозиться ими. Так что же Вы натворили, Высокородный? Да ладно, хватит глазами сверкать, лес подожжете. – Буцефал при этих словах коротко заржал. Я погладила найтмара по шее и, игнорируя бешеные взгляды князя, сама ответила на свой вопрос: - Уберегая враз осиротевшего мальчика от горя, Вы позволили ему окунуться в мир безмятежного безделья, череды бесконечных развлечений и удовольствий. Охоты, балы, верховые прогулки, любая прихоть удовлетворяется почти моментально… И ко времени коронации Вы получаете на руки избалованного шалопая, которому дела нет до забот государственных и прочих проблем. Полвека сплошного праздника жизни, князь, - вот, что Вы подарили принцу, а потом вдруг внезапно решили все это у него отнять. Много было крика, когда Вы ему всё попытались объяснить?
Эльф отвернулся, сглотнул. Мне оставалось догадываться, проглотил ли он приказ о том, чтоб меня расстреляли на месте… или горькие слезы. Впрочем, длинные шипы лучше действительно доставать, пока рана не загноилась…
А перед нами тем часом открылась живописная прогалина, на которой явно регулярно устраивались пикники. Дальний конец прогалины был перекрыт внушительной скалой, более всего похожей на спящего зверя исполинских размеров. Местечко так и излучало покой и безмятежность. Судя по умело припрятанным дровам и почти незаметным участками, где срезали дерн, чтобы разводить огонь, место действительно было часто посещаемым.
-Так, и что дальше? – поинтересовалась я, высматривая возможные следы борьбы, что могла бы иметь здесь место. Но невысокая травка была нетронута, нигде ни обломанных веток, ни разметанных кострищ…
Ответил мне неожиданно капитан отряда, выехав вперед:
-Его Высочество в тот день изволили отправиться на прогулку вместе со свое свитой. Но вместо того, чтобы проследовать до берега Хрустального Озера, принц вдруг покинул своих спутников и поскакал сюда…
-О, как занимательно, - обернувшись к нему, протянула я. – Вы были в сопровождении?
-Да, и мне невыносимо стыдно, что я не уберег Его Высочество. – Он покаянно склонил голову, но всё же продолжил: - Его Высочество обогнал нас, хотя было очевидно, что он направляется именно сюда. Но когда я и мои стражники примчались за ним вслед… Его уже не было, хотя отставали мы на какие-то секунды…
-Вполне достаточно, - пробормотала я, направляя Буцефала в дальний конец прогалины. – Я так полагаю, следов борьбы обнаружено не было?
-Мы почувствовали присутствие странного магического воздействия, - помедлив, ответил капитан, направляясь за мной. – А отпечатки копыт единорога Его Высочества обрывались, не доходя до скалы.
-Догадываюсь, - усмехнулась я и коротко посмотрела через плечо. Угрюмый князь спешился и шёл за нами, ведя своего скакуна в поводу. – Моментальный переход через Врата, подобные вашим - ирисовым.
-Но наши маги не нашли ни Врат, ни дальнейшего пути принца, - завершил командир отряда и показал мне рукой вниз. - Вот здесь принц исчез.
Я посмотрела туда, куда он показывал. Та же травка, те же мелкие приятные глазу цветочки, рассыпанные среди зелени или наоборот, собирающиеся в островки. И на мягкой земле весьма отчетливо угадывались отпечатки конских копыт, несмотря на прошедшие недели. Я спрыгнула с Буцефала, присела на корточки и поводила по земле рукой. Да, интересная получалась картина: возле скалы отпечатались следы только задних ног скакуна. Передние так и не коснулись тверди. Значит, принц ушел из прогалины во Врата на полном скаку – это было видно по глубине рытвин и комочкам отброшенной земли. Я подняла голову и осмотрела жемчужно-серый, округлый бок скалы.
-А что в этом направлении за скалой? – спросила я, вытягивая из поясного кошеля четки.
-Стеклянное Поле, - ответил князь, наконец-то подошедший к нам. – Несколько десятков миль мертвого стекла. В скале и под ней тоже нет ни полостей, ни тайных проходов, мы все проверили. Магики так и не смогли пробить защиту над местом исчезновения Его Высочества…
-А нет никакой защиты, - усмехнулась я, перебирая пальцами четки. – Есть просто Знак, дорожный указатель, что «выход здесь».
-Выход? – недоумевая, переспросил капитан, так же спешиваясь.
-Ага, потайная дверца, секретик, ведущий к… - Я с прищуром снова всмотрелась в скалу. – А вот куда, здесь не написано. У Дэйшу был ключ, отпирающий путь… Грубовато, конечно, сделано, но зато действенно…
-Что ты имеешь в виду? – нетерпеливо спросил князь.
-Принц ушел сам, воспользовавшись ключом, который был сделан специально для него, - пространно ответила я, поднимаясь на ноги. – И ключик действительно сделан по принципу Аарок… Кхм, да нет – Аарка и есть, вполне конкретная. – Я не без удивления посмотрела на свою руку. Между указательным и большим пальцами оказалась зажата бусина с изображением стилизованного следа. – Вот значит так даже, применили Тао[1] . – Знак на бусине в ответ на своё имя налился отчетливым сиянием. – О, какая прелесть, тут еще и удержание Пути…
На душе стало неприятно: кто-то из Тэх Мишкаре действительно владел Аарками. Только этого мне ещё не хватало! Ладно, будем разбираться с проблемами по мере их поступления. Я резко обернулась к князю, подумала и решила все-таки расписать ему примерную картину событий:
-Итак, Высокородный, после громкого скандала Его Высочество мечется в поисках спасения от неизбежной коронации. Какая-то добрая душа, - и я настаиваю, что это - Ведьмачьи, выходит с ним на связь и предлагает ему за вознаграждение скрыться в месте, где Дэйшу не обнаружит ни один Магик королевства. Не смотрите на меня с таким недоверием; как бы Вам того ни хотелось, такие места существуют. Наш доброжелатель расписывает ему все прелести этого места и вручает принцу ключ - предмет с запечатленной Ааркой Пути, который сработает в непосредственной близости от созданных Врат. Его Высочество в одну из прогулок покидает свою свиту и во весь опор мчится в хорошо ему знакомое место, откуда с помощью ключа открывает себе путь к бегству. Точнее, к спасению от короны. Следов – нет, Врат, по крайней мере очевидных, тоже нет… А все потому, что принц в момент перехода очень чётко представил место, куда хочет попасть. Ни Вы, князь, ни Ваши маги не смогут восстановить, что же за картинка возникла в мозгу принца, и куда он с помощью ключа унесся, не оставив следов. Нет цепочки следов, даже метафорических: есть неистовое, исступленное желание взбалмошного мальчишки уйти от тягот будущего царствования!
Князь ошарашено переглянулся с остальными эльфами. Моё объяснение, скорее всего, запутало их ещё сильнее. Я вздохнула. Когда имеешь дело с работой Аарок, очень многое трудно объяснить непосвященным.
-В общем, я могу вызвать точно такой же ключ, - смиренно сказала я, - открыть путь, обнаружить следы, если хотите. Наш неведомый доброжелатель, тот, что научил Дэйшу использовать Аарку Тао, сделал так же удержание пути. По истечению ваших роковых пяти суток, после того, как престол занял бы представитель другой ветки, - здесь я выразительно глянула на побледневшего князя, - и всё утряслось, принц, живой-здоровый вернулся бы в родное королевство тем же способом, так и оставаясь на положении вечного инфанта. И Вы, Агест, приняли бы его, поскольку сами себя наказали. Короче, кто-то чётко объяснил Дэйшу, что и без него в королевстве есть, кому водрузить на себя королевский венец. А ведь он такой тяжелый для головы, забитой лишь развлечениями. Так что Ваш мальчик попросту решил свалить все проблемы на чужую голову. – Я посмотрела вверх, на безмятежное небо эльфийского королевства. – Агест, вы всё ещё уверенны в необходимости возвращения принца в срок?
Князь молчал. Заговорил капитан:
-Как же ты собираешься найти, куда ушел принц, если только в его голове сохранялся образ места прибытия? Да к тому же подпитанный пылким желанием самого принца туда попасть?
Я так и вытаращилась на него. Надо же, кто-то сумел отследить и даже осознать мои объяснения! Эльф слегка смутился и пробормотал:
-Ну, это как управлять сновидениями: надо очень сильно захотеть увидеть конкретный сон и… И увидишь.
Буцефал подошел к капитану и покровительственно положил голову ему на плечо. Высшая похвала со стороны найтмара по отношению к кому-либо, кроме самого найтмара!
-Энейст прав, - заговорил Агест, справившись с потоком переживаний, обрушившихся на его голову за последние полчаса. – Как ты увидишь то, что не увидели наши сильнейшие Магики?
-Ваши Магики – не я, - перестав с интересом смотреть на окаменевшего от изумления командира всадников, ответила я. – Я больше озабочена тем, как Ведьмаки вышли на принца, и какой у них личный интерес во всей этой авантюре.
-Так ты сможешь вернуть принца к коронации? – отмахнувшись от последнего моего замечания, напористо спросил князь.
-А Вы точно уверены, что стоит? – встречно спросила я, хотя ответ меня уже мало заботил.
-Да, – без колебаний ответил Агест и нахмурился, заметив мою усмешку. – Что тебя веселит?
-Удивляюсь, с каким упрямством Вы наживаете себе такой геморрой, - уже в открытую хихикая, отозвалась я, убирая чётки в кошель и примеряясь для создания преследующей Аарки.
-Гемо… что?! – не понял князь.
-Золото есть? – довольно грубо поинтересовалась я, обращаясь к сопровождению. – А найду?! Не жмитесь, мальчики. У кого, сколько есть, давайте сюда.
Эльфы запереглядывались. Я ехидно прищурилась. Да неужели Высший Народ жадничать возьмется? Буцефал тем часом стал подталкивать ко мне капитана отряда. Тот вотще пытался упираться, но попробуй-ка сопротивляться этой горе мускулов более полутоны весом. Оказавшись чуть ли не впритирку со мной, капитан Энейст беспомощно через плечо покосился на князя и пробормотал:
-Так… мы с собой жалованье не носим… ни к чему…
-Вояки неплатежеспособные! – припечатала я его и придирчиво осмотрела. – О! Чешуйки на панцирях золотые? Сковырните каждый по паре-тройке да с единорогов ваших эти их жемчужные висюльки снимайте.
-Ваша Светлость!.. - в отчаянии обратился к молчавшему князю командир всадников.
-Делай, как она говорит, - становясь мрачнее тучи, приказал Агест, снимая с ушей затейливые украшения из переплетенной золотой проволоки (а я всё гадала, что это у него за серёжки такие ажурные, повторяющие форму самой ушной раковины).
Я с легким поклоном приняла у него это произведение ювелирных искусств и бережно положила в одну из седельных сумок. Пока наше сопровождение с унылым видом сковыривало требуемое количество золота да снимало с единорожьих рогов красивые кольца из низок жемчуга, князь тихо сказал:
-Не вздумай сбежать, Дем Санд.
Я медленно обернулась к нему и неприятно ощерилась. Однажды мне довелось увидеть снимок со своей скалящейся физиономией… Брр! Неудивительно, что и эльф шарахнулся.
-Слово мое – слово Меча, - прорычала я. – А вот Ваши слова – это эхо Ваших мыслей.
Агест вздрогнул, побледнел и воздержался от ответных реплик. Ко мне подошел Энейст, зажав в кулаке объемистый узелок. Видимо пожертвовал собственный шелковый платок, чтобы не рассыпать драгоценности. Я сквозь ткань пощупала плоские чешуйки золота и приятные округлости жемчужин. Должно хватить…
-Зачем тебе столько? – наблюдая, как я прячу узелок на дно сумки, спросил кто-то из эльфов.
-А чем мне от ваших драконов отбиваться? – вопросом ответила я, плотно закрывая сумку и туго затягивая ремни. – Боюсь, ваш драгоценный Дэйшу хоть разок успеет воспользоваться Манком. А у меня нет навыков драконоборчества голыми руками.
-Ты что, подкупишь их? – спросил тот же голос с явным вызовом. – А то у Крылатых своих сокровищ нет!
-Мальчик, тебе шлем не жмёт? – весело поинтересовалась я, положила руки на холку вороного и с подскоком запрыгнула в седло.
Среди всадников произошло движение, а один из них явно порывался добраться до меня. Энейст рявкнул командирским голосом, пресекая дальнейшие пререкательства. Я уже не обращала на них внимания, проводя тремя пальцами правой руки по ладони левой и мягко подав затем левую руку вперёд. Появившийся фантом заставил ахнуть даже Агеста: по воздуху поплыла огромная просвечивающая лапа неведомого хищника с выпущенными когтями. Три из них сильно выдавались вперёд и чертили по воздуху серебристые полосы, тающие в солнечном свете.
-Пять суток! – громко напомнил мне князь, сообразив, что происходит, и что через секунду напоминать будет некому.
Я не ответила, а Буцефал без понуканий широким шагом устремился за фантомной лапой. Та уже когтями тронула жемчужно-серый бок скалы и оставила три светящихся царапины, расползшиеся в одну дыру с рваными краями. Найтмар без колебаний рысью вошел во Врата, которые тут же сомкнулись за нами.
Я – Вар Тао, Следующая Путём Меча, но мои способности превосходят возможности всех местных боевых магов. Любое оружие откликнется моему зову, и не только холодная быстрая сталь. Аарки так же легко отзываются и показываются без лишних усилий с моей стороны. Поэтому мне не так уж трудно было отыскать, куда увела принца Дэйшу наэ'Тиэ Руна Пути. Буцефал бесшумно несся за серебристым фантомом гигантской звериной лапы, что мягко раздвигала перед нами тьму перехода. Я привычно прикрыла глаза, впуская в себя невероятную тишину этого не-места между местами…
А в следующий миг тишина взорвалась новым звуковым фейерверком, на обоняние обрушился поток запахов. Сквозь прикрытые веки рвался яркий свет, а кожу ощутимо грели солнечные лучи. Я уповала, что мы не вывалились посреди какой-нибудь рыночной площади. Но шум откатился, стал приглушеннее, запахи тоже отступили и рассеялись. Уф, повезло. Остаточное следствие Тао – обострение всех органов чувств после перехода. Поэтому глаза лучше прикрыть. Иначе… После первого такого перехода с помощь Аарки меня тошнило.
Вороной подо мной вопросительно всхрапнул. Вот, кому всё ни по чём!
-Да-да, я уже здесь, - ответила я, открывая глаза пошире, присмотрелась и усмехнулась: – Вот так даже?..
Мы с найтмаром оказались на скалистом уступе, под прикрытием каменного козырька. Вид отсюда открывался настолько замечательный, что даже не верилось. Я, конечно, еще там, в прогалине возле скалы имела несколько версий, куда унесло избалованного юного эльфа. Среди них в числе первых фигурировало и несколько весьма специфических местечек, куда не сунутся законопослушные граждане и типы, вроде благородного Агеста. Места, которые тщательно берегут от законников, хотя те прекрасно осведомлены об их существовании и вотще бьются над тем, чтобы добраться до них. Уголки, куда со всего Мира стекаются весьма подозрительные типы – пираты, наемники, охотники всех мастей и браконьеры всех пород, нелицензированные маги, среди коих много темных алхимиков и чернокнижников; а уж торговцев всяким экзотическим или вовсе запрещенным товаром – пруд пруди. И помимо товаров – живых и неживых – в таких местах буйным цветом цвели всевозможные заведения, предоставляющие увеселения на все вкусы и расы.
Вольные города, убежище для тех, кто не в ладах с законом, для тех, кто рискует жизнями и даже душами, добывая или сбывая всякие диковинки; для тех, кто знает иную свободу, чем мнимая свобода всех прочих городов Мира. Сладкие запретные плоды для ищущих экзотических услад. Манящие чертоги, где превыше всего ценится золото, чьей бы чеканки оно ни было, и где связки драгоценных ата славятся, словно божественные реликвии. Города со своими законами и беззаконием, где можно найти как хорошо защищенный приют, так и вечный покой…
-Внезапно, - чувствуя, что губы все шире растягивает ухмылка, пробормотала я, вглядываясь в великолепную, как россыпь украшений, панораму внизу. – Ну, здравствуй, мечта любого странника, град Дэрхастон!
[1] Тао – 10-ая Руна-Аарка. Часто используется для поиска дороги или места, еще имеет способность отпирать порталы между двумя загодя проложенными точками. Имеет так же свойство держать путь в течении некоторого времени
Глава 5
Глава 5
В ответ порыв ветра принес целый ворох ароматов: дым из труб многочисленных таверн и забегаловок, многоязыкий говор, запахи базаров, амбре помоек и навоза, а также пота тысяч тел. И причудливый своей неожиданной свежестью – запах только что нарезанных огурцов. Фирменный запаха самого большого из вольных городов, окруженного непролазными горами, ущельями и пропастями.
Я хмыкнула, похлопала жеребца по шее и пробормотала:
-Исходя из прошлого опыта, меня ожидает сюрприз.
Буцефал фыркнул и сделал первые шаги по тропке, спешащей вниз по скалистому склону. В общих чертах конь был явно согласен с моим заявлением о вероятности сюрприза. Хотя бы исходя из того факта, что именно в Дэрхастоне некий потомок адского коня выбрал себе во всадники некую угрюмую наёмницу…
Из всех мест этого Мира, всех его оазисов чудес и кладовых неожиданностей, Дэрхастон, пожалуй, был единственным, который я почти любила. И даже время от времени помышляла осесть здесь, открыть какую-нибудь школу по преподаванию боевой магии или лавочку по созданию амулетов-талисманов, и жить себе припеваючи. Покамест же всё это оставалось в сфере праздных мечтаний. Однако, всякий раз оказываясь на пороге вольного города, надежно сокрытого как непролазными горами, так и причудливой аномалией здешней волшебной силы – весь Дэрхастон был накрыт естественным магическим куполом, абсолютно непроницаемым для внешнего наблюдателя – я не могла не начать улыбаться.
Обывателя, привыкшего к закону и порядку, привели бы в глубочайший трепет встречавшиеся на улицах личности. Нравы здесь тоже соответствовали одной огромной яркой ярмарке, где если плохо держишься за кошелёк, то расстанешься с ним быстрее быстрого. А если не имеешь в запасе веских аргументов, как авторитет, дурная репутация, личное оружие или хотя бы парочка талисманов-зловредов, то вполне вероятно стать жертвой всяких случайностей…
Но мне Дэрхастон был по душе, и я ему, пожалуй, тоже. Возможно потому, что именно сюда меня вынесло после памятного бегства от Ордена Мечей. Почти обессиленную, в состоянии остаточного боевого амока[1], меня выбросило в одном тёмном переулке, загнутом, как бараний рог. И мне повезло, что именно туда, а не на одну из торговых площадей или напротив, окраин. Дэрхастон оказался достаточно приветлив к чужачке аж из иного Мира, чтобы открыть калитку в один из относительно тихих своих закоулков, почти на порог к жадному до всего нового и чуждого обитателю…
И годы спустя, когда заносило меня в неприветливый горный край по тайной ли тропе, или через Врата – первым делом я отправлялась именно в тот скручивающийся змеёй переулок. Кстати, он и назывался в честь змеи - Гадючий Хвост.
Миновав въезд в Дэрхастон без лишних трудностей, а именно без долгой перебранки с охраной, желавшей содрать с путника налог за проход, я привычно направила Буцефала именно в Хвост. Вокруг тут же вскипела запахами, красками, голосами одна из бесчисленных ярмарок города. Чёрный конь, словно корабль, двигался среди вопящего, суетящегося потока торговцев, покупателей, праздношатающихся или умышляющих каверзу обитателей города. Со всех сторон раздавался неумолчный гвалт, типичный для любого базара:
-Амулеты! Амулеты на привлечение денег! На любовь! На присушку! От сглаза!
-Ключ от всех дверей, от всех замков!
-Пыль сладчайших грёз, уносит на десятое небо!
-Лапки саламандры в жгучем соусе в кунжуте!
-Ножи! Кинжалы! Складные и секретные!
-Аааа! Твоя монета фальшивая! Обманщик!
-Сам ты обманщик, как и вся твоя родня до десятого колена!
-Ах ты, морда наглая!
-Гадание на картах! На костях! На зубах святых из Касурских гор!..
От последнего вопля я даже встрепенулась и пристально огляделась в поисках крикуна. Между двумя палатками на земле сидел, раскачиваясь из стороны в сторону, изрядно отощавший глорк. Вы видели когда-нибудь очень худую жабу ростом с человека? В тюрбане на крохотной макушке между выпученных глаз? Незабываемое зрелище, уж поверьте! На затертом до дыр коврике перед человеком-жабой и впрямь россыпью лежали гадательные принадлежности. И среди засаленных карт и косточек птиц (не удивлюсь, если подобранных на помойке позади одной из таверн), горкой высились округлые предметы и впрямь напоминающие зубы. Только зубы, украшенные странными символами. Бусины из чёток, очень похожих на те, что я носила в поясном кошеле.
-Гадание на картах! На костях!.. – опять заунывно затянул глорк и поперхнулся на полуслове, когда тень закрыла от него солнце.
-На зубах святых из Касурских гор, говоришь, гадаешь, любезный? – наклонившись в седле в его сторону, нехорошо прищурившись, поинтересовалась я.
-Ак!.. Ква-ак! - выдавил из себя гадатель, попытавшись отодвинуться подальше и опрокинувшись на зад так, что ноги чуть выше головы не задрались.
-И на каких же это дорожках зубы святых валяются, успевай собирать? – краем глаза отмечая, что вокруг начинает собираться жаждущий зрелищ люд, продолжила вопрошать я, позволяя тем временем Буцефалу наступить копытом на край гадательного коврика.
Не скажу, что была прямо-таки звездой Дэрхастона, чтобы каждый воришка меня в лицо узнавал. Но вот черного жеребца с серебряными глазами и дурным нравом и впрямь помнила добрая половина города. Не даром с того дня, как потомок адского коня вдруг материализовался посреди одной из площадей и устроил форменный погром, появилась присказка «Явился, как найтмар среди доброго полдня!». Что сулило неприятности в самом широком смысле.
-Вак!.. Г-господин мой! Не трогайте бедного Бруэла! – выкатив глаза так, что чудилось, вот-вот выскочат из орбит, заголосил глорк. – Бруэл никого не трогал, ничьих могил не разорял!..
-Могил? – Я почувствовала, как в животе заворочалась тяжесть. – Каких – могил?
Гадатель понял, что длинный язык подвел его и только и мог, что невнятно квакать и булькать. Разорением захоронений и курганов в Дэрхастоне никого нельзя было удивить, даром, что немалая часть артефактов для торговли добывалась именно таким грязным ремеслом. Однако на некоторые захоронения было наложено строжайшее табу даже среди обитателей вольных городов. И за расхищение оных по головке не погладят…
Наверное, я наклонилась слишком сильно, чтобы из-под полы плаща выглянула рукоять меча с простой оплеткой. Однако манера оплетки оказалась Бруэлу знакомой, потому как он окончательно сошёл с лица, пал ниц и завыл дурным голосом:
-Добрый господин, не убивайте глупого Бруэла! Бруэл хотел много денег! Бруэл не трогал могил святых из Касурса! Бруэл однажды видел, как святой брат-касурс гадал на бусиках!.. Бруэл прополз в палатку святого брата и подсмотрел рисунки на бусиках, сколько смог!.. Безмозглый я, жадный я! Я хотел приобщиться к тайне волшебных бусиков!..
Я расслабилась и криво улыбнулась, всмотревшись пристальнее в знаки на «зубах святых». Лишь издалека и вскользь, да для несведущих, как по-настоящему выглядят Аарки, криво намалеванные рисунки могли напомнить касурские четки. Даже меня этот прохвост почти убедил.
Я не выдержала и расхохоталась, больше над собой, чем над незадачливым глорком. Тот умолк и изумленно выпучил на меня один глаз.
-Бусики, значит! – давясь смехом, выдавила я из себя. – Подсмотрел он, значит!..
Толпа вокруг разочарованно ворчала, не дождавшись более кровопролитного развития событий, и стала рассасываться. Только троица сородичей Бруэла, гораздо более дородных и одетых по моде болотников в пестрые халаты нараспашку, топталась неподалеку. То ли чтобы всё-таки вступиться за непутёвого гадателя. То ли наоборот пинков надавать, как только «добрый господин» подальше отъедет.
-Вот что, Бруэл, - отсмеявшись, резко похолодевшим голосом сказала я. – Давай-ка сюда свои поделки. Да не трясись, бусики давай. Гадай хоть на сушеных какашках Ведьмачьих Эльфов, - при этих словах глорк-гадатель громко икнул. – Но если я тебя еще раз увижу за якобы касурским гаданием… - Я выразительно умолкла. Вместо меня Буцефал оскалил пасть, демонстрируя мгновенное превращение обычных лошадиных зубов в страшные клыки.
Бруэл затрясся так, что тюрбан свалился с его макушки, но всё же сумел собрать в горсть поддельные «зубы святых» и протянул мне в трясущейся лапе. Я еще раз внимательно всмотрелась в деревянные бусины, кстати, разного размера, фыркнула, подавляя очередной приступ смеха. Возникла было мысль применить к подделке Аарку огня, чтобы отбить у Бруэла всякую охоту к гаданиям. Передумала, молча взяла с холодной перепончатой ладони россыпь бусин и уронила в кошель к настоящим четкам. Глорк глазам своим не мог поверить, так и пялился то на меня, то на прекратившего скалиться найтмара.
Я же вспомнила, зачем, точнее к кому направлялась. Села прямо в седле и, не сказав на прощание ни слова, продолжила путь в Змеиный Хвост. И только когда мимо меня вприпрыжку пронеслась троица ранее замеченных глорков в развевающихся пестрых халатах, я запоздало сообразила, что надо было спросить Бруэла, где это он с монахом-касурсом столкнулся. Но когда я оглянулась, гадателя и след простыл, а его сородичи проталкивались через толпу, оглашая воздух кваканьем и ругательствами. Играть с ними в догонялки не было никакого желания. К тому же воспоминание об истинной цели моего нахождения в Дэрхастоне изрядно испортило настроение.
Почуяв это, Буцефал увеличил шаг без лишних напоминаний. Он был не хуже моего осведомлен, куда следует двигаться в хитросплетении улиц вольного города. Оставшуюся часть пути я более не отвлекалась ни на зазывания торговцев и хозяев балаганов, ни на вспыхивающие тут и там потасовки. Даже стихийно организованная площадка для проведения потешных боев между любителями рукопашной меня не остановила.
Вот и заветный поворот, ныряющий между крепкими, по-гномски солидными домами. Однако через четыре дома архитектура становилась такой неказистой и кривой, словно эту часть переулка строили с тяжелого похмелья. Стены нависали над головой, вызывая легкий приступ клаустрофобии. Края крыш угрожали готовой сорваться черепицей. Дорога же начинала ощутимо забирать в сторону, по дуге, от чего у особо чувствительных натур начинались приступы морской болезни.
Из перекошенных дверных проемов выглядывали разномастные обитатели: настороженные вахи, похожие на здоровенных прямоходящих крыс; замотанные в тряпье старушенции откровенно ведьмовского вида. Пару раз под копыта Буцефалу метнулись карлы, пища и ругаясь почем зря. Я намотала себе на ус быть в дальнейшем внимательнее. Крохотные, но чрезвычайно проворные и страдающие отчаянной родовой клептоманией, карлы были настоящей бедой для всякого, имеющего кошелек. Впрочем, юрких воришек могло привлечь все, что угодно! В этот раз их зачаровал серебряный блеск найтмаровых копыт…
За очередным поворотом встретился крупный полуоборотень, судя по степени волосатости, аж из народа медвежьих. Он сидел на пороге одного из домишек и задумчиво, неспешно водил точилом по лезвию секиры. На меня он глянул коротко, почти равнодушно, не став затевать бесед. Однако за мнимым безразличием, в глубине желтых глаз блеснул острый профессиональный интерес. Меня эта встреча тоже не оставила равнодушной. Уж очень колоритен был косматый мужик, которого проще представить в таверне или борделе. При его-то внешности матёрого наемника. Хотя наряд, конечно, мог вызвать некоторое замешательство: на груди едва не по швам трещала безрукавка нежно-зеленого цвета с крупной вышивкой. А на могучие волосатые ноги могли полюбоваться все желающие, благодаря меховым штанам, едва достигавшим середины его ляжек! Смеяться и потешаться над причудами облачения урсолака[2], однако, вряд ли бы нашлись желающие.
Я придержала Буцефала и еще раз оглянулась на косматого метиса. Тот держал секиру на коленях, положив могучие руки поверх окованной металлом рукояти, и так же смотрел на меня. Собирается напасть? Вряд ли. Здесь, в Змеином Хвосте свято чтилось неписанное правило: оружие не обнажать для драк ли, мщения ли, убийства ли. Иначе Тихонький Мя такой пишог[3] наложит, что день с ночью местами поменяются…
Наёмник, однако, явно тут не по мою душу сидел. Скорее всего он сопоставил очевидное: огромный черный конь, коса моя до пояса, рукоять меча, казавшаяся из-под плаща… Слегка кивнув, урсолак вернулся к правке лезвия секиры. Хотя вот на мой взгляд, о хищный полумесяц оружия уже солнечные лучи резались. Неужели Тихонький Мя решил себе привратника завести?
Переулок продолжал сворачиваться кренделем, домишки, сложенные из крупных, грубо обработанных камней всё более напоминали стены скал. Казалось, мы с конем вот-вот застрянем в этой каменной кишке… Но вот за последним поворотом неожиданно открылся круглый дворик за низкой декоративной оградой. В глубине, почти скрывшись среди разросшегося шиповника, высился двухэтажный домик с продолговатыми окошками, овальным дверным проемом и крышей, сплошь заросшей изумрудно-зелёной травой. Если глаза меня не подводили, там еще и делянка ягод раскинулась, прямо между слуховым окошком и печной трубой. Мя слыл великим охотником до свежей земляники.
Буцефал остановился перед распахнутой калиткой и выразительно всхрапнул. Приехали, мол, слезай. Сам он с повышенным интересом косился на ближайший куст шиповника, неосторожно вылезший из рядов своих собратьев. Я только головой покачала, зная, что если найтмара что-то заинтересует, за уши не оттащишь. Придется включить обглоданный кустарник в список предстоящих расходов.
Я спешилась, не боясь оставить своенравного скакуна без присмотра, перехватила поудобнее сумку, ощутимо потяжелевшую от эльфийского золота, и шагнула к калитке. Едва я ступила на дорожку, выложенную красивыми крапчатыми камешками, как мне под ноги кинулось три крупных паука. ОЧЕНЬ крупных паука. Ох, я и забыла про выкормышей Мя – сторожевых ананси[4]! Этих трех красавцев Тихонькому подарил кто-то из торговцев запретными видами животных, поскольку мало у кого хватает выдержки терпеть рядом арахнида, размером со среднюю собаку. Паучкам грозила гибель от голода и обезвоживания, но вот, поди ж ты, Мя выходил и взлелеял тварюшек. И те выросли в справных сторожей, одним только своим видом способные любого повергнуть в состояние ступора.
Ананси взяли меня в кольцо и дружно встали в угрожающую позу: две пары конечностей вверх, хелицеры – вперед, брюшки подрагивают, готовые выбросить липкие прочные тенента. Я почувствовала, что волосы на загривке встают дыбом, а правая рука чуть не потянулась к мечу. Не то, чтобы я боялась пауков. Однако, у кого хочешь нервы начнут пошаливать от зрелища ядовитых паучьих «зубов», длиной почти в ладонь.
Буцефал и не подумал поспешить мне на помощь, полностью сосредоточенный на ощипывании верхних листочков приглянувшегося куста шиповника.
-Аа, Дем Санд, душечка! Таки это ты! – раздался от домика скрипучий голосок. – Ой, а я все думаю, куда мои деточки так заспешили.
-И тебе доброго дня, Тихонький, - стараясь отслеживать всю троицу пауков, громко отозвалась я. – Не отзовешь своих… шалунишек, а то у меня денек выдался не из простых.
-Да будет тебе, душечка! Мальчики тебя и лапой не тронут! – Из овальной двери донеслось довольное хихиканье. Потом раздался переливчатый свист, резкий и хлестнувший так, что даже уши на несколько секунд заложило. Ананси, не меняя вздыбленных поз, развернулись в сторону дома и резво припустили на свист, размахивая на бегу вскинутыми передними ногами. Смотрелось даже забавно…
-Ну, заходи, заходи, золотце, - позвал меня тот же скрипучий голос. – Ты же знаешь старого Мя: старый Мя не может прыгать за порог и обратно, как глупый мальчик!
-Да-да, иду, – пробормотала я, быстро шагая по дороже и на всякий случай присматриваясь к зарослям шиповника. Кто его знает, может с момента моего последнего визита Тихонькому карманного Цербера или ручную гарпию подарили.
Миновав входную дверь, которая, кстати, никогда не затворялась на засов, я ступила в прохладную тень обиталища Тихонького Мя. Весь первый этаж дома занимала одна большая комната, заставленная этажерками, столиками и тумбами, на которых была представлена коллекция всевозможных диковин, среди которых рог единорога был сущей безделушкой. Стен так же невозможно было разглядеть за полками и стеллажами с книгами, свитками, кипами каких-то пергаментов и рядами разнокалиберных сосудов. А уж карты Мира с успехом заменяли обои. С потолка свешивались гирлянды сушеных трав, так же частей тел разнообразных созданий, включая кости, перья и пучки волос, а то и цельные чучела каких-то неведомых тварей. Среди всей этой «мишуры» тут и там выглядывали кованые фонарики в виде шаров, звезд и замков. И стоило большого труда не зацепить макушкой один из этих светильников или многочисленные трапеции и веревочные лестницы, так же спускающиеся с потолка. Я вздохнула. Творческий бардак – это самое слабое определение для творившегося в жилище Тихонького Мя. И из года в год это хаос разрастался, чудом не разваливая домик и не выпирая через окна наружу. У хаоса между тем имелся центр – огромный овальный стол, выделяющийся тем, что его столешница цвета слоновой кости была девственно чиста. На ближнем ко мне краешке стола и умостился хозяина дома.
-Санда, радость моя! – обрадовано воскликнул Мя, широко разводя руки.
Я невольно улыбнулась в ответ. Перешагнув гору не поддающегося классификации хлама на полу, я приблизилась к столу и наклонилась. Тихонький Мя обхватил меня за плечи руками, за пояс – ногами и ухмыльнулся во весь рот, обнажив острые передние резцы. У незнакомого с ним могла бы и истерика случиться. Внешностью Мя очень сильно походил на руконожку ай-ай, страхолюдненького примата моей исторической родины. Такая же вытянутая мордочка, огромные круглые глаза, редкие вздыбленные волосы над большими вытянутыми ушами. Уши, кстати, не торчали вверх, а находились чуть не параллельно узким плечам Тихонького. И конечно, пальцы – неимоверно длинные, похожие на паучьи лапки, цепкие и подвижные. Они словно жили своей жизнью, постоянно перебирая, трогая, щупая.
Вот и сейчас пальцы всех четырех конечностей Мя путешествовали по моей голове и телу. А их хозяин довольно щурил коричневато-красные глазища поверх изящнейших круглых очков, чудом державшихся на его переносице. Переносица была небесно-синего цвета, удивительно гармонично сочетаясь с серебряным блеском оправы.
-Ой, таки удиви старого Мя, душечка, - отстранившись, проскрипел он и погрозил мне одним из своих пальцев. – Да не уж-то ты просто в гости? Без погромов и мордобития? Да не смеши мою шапочку!
И Мя тронул похожую на феску круглую, расшитую бисером шапочку у себя на макушке. Я улыбнулась шире. Обычно дело обстояло именно так: я оказывалась на пороге этого типа либо после грандиозной драки, нуждаясь в основательном лечении. Либо после какого-нибудь шумного на весь Дэрхастон события, как например, памятная встреча с отпрыском демонического коня аннона.
-Ты как всегда прозорлив, дорогой мой друг, - кивнула я, оглядываясь в поисках свободного от коллекции Тихонького местечка. – Я снова пришла тебя и удивить, и просить помощи твоих чудо-ручек.
-Санда, - чуть не с укоризной протянул Тихонький, перебираясь на один из многочисленных столбиков с поперечиной, торчащих из пола. Длинный его хвост, покрытый редким волосом, цепко обвил перекладину. – Такая приличная девочка, а опять подралась! – Потом он внимательно осмотрел меня с головы до ног и вопросительно приподнял брови. Знатные брови, кустистые и очень выразительные. – Ты обманываешь старого Мя, золотце? На тебе же ни царапины, ни синяка. А яды тебя не берут, мы проверяли.
-Ты проверял, причем под видом целебных настоев, - не удержалась я, но вовремя остановилась. Сколько раз мы с ним до хрипоты ругались по поводу тех самых его «проверок», когда я в самый первый раз оказалась под крышей этого домика.
-Фу, грубиянка, - сморщил свою замечательно-синюю переносицу Мя, изобразил было обиду. Но потом неутоленное любопытство перебороло. – Таки шо? Чем на этот раз ты хочешь сразить мое бедное сердце?
Я вздохнула и стала молча раздеваться. Тихонький несколько секунд наблюдал, как я вожусь то с плащом, то со шнуровкой жилета, то с портупеей меча. Не выдержал и язвительно сообщил:
-Если ты хочешь удивить меня искусством «снятия покровов», то таки смею тебя уверить: даже у самых бездарных деточек Благоуханного Дворца это получается многократно соблазнительнее.
Я оставила это замечание без ответа, стянула наконец-то тунику и развернулась к нему лицом. У Мя челюсть приотвисла, а и без того круглые глаза стали совсем навыкате.И поверьте, вовсе не от созерцания моей наготы. На это он насмотрелся, когда еще в тот памятный первый раз латал мои раны.
-Ой, деточка, – наконец сдавленным голосом сказал он, а его пальцы так и тянулись ко мне, так и плясали в воздухе. – Ой, золотце! Ах, сокровище!
На этот последний возглас из каких-то укромных уголков высунулись все три паука-сторожа и внимательно уставились в три дюжины блестящих глазок. Я при их явлении инстинктивно прикрыла грудь туникой и крепче стиснула ножны меча. Неприятно, знаете ли, стоять голой по пояс в присутствии огромных арахнидов.
Мя коротко свистнул, от чего у меня опять в ушах занемело, сцепил пальцы рук и ног, унимая их беспорядочное движение, и жадно уставился мне в лицо.
-Это таки то, что я думаю? – свистящим шепотом спросил он.
-Да, и это таки то, что ты из меня достанешь, - кивнула я, не торопясь снова красоваться сомнительным эльфийским «подарочком». - И оставишь себе вместо оплаты твоих драгоценных услуг. А также за объеденные Буцефалом кусты.
-Ой, да пусть их все ест, мне не жалко! – всплеснул руками Мя, а глаза его разгорелись алчным огнем. Он дотянулся до одной из трапеций, повис на ней, раскачиваясь. Потом ловко перебросил себя на следующую перекладину, повиснув прямо напротив меня. – Ой, золотце, вот ты порадовала старого Мя! Да я все в лучшем виде сделаю, ты же знаешь меня! А пока-таки я готовлюсь, ты меня побалуй рассказом, как же ты умудрилось поймать «цветущее благословение» эльфийского Правящего Дома.
Я поморщилась, но Тихонький Мя, помимо коллекционирования всевозможных чудес этого Мира, был большой любитель разных историй. Поскольку уж так получилось: Мя уродился с несуразно маленькими, неспособными к ходьбе ножками, и путешествия в дальние края совершал со слов своих посетителей. Это была частичная плата за оказываемые им услуги, которые и так стоили весьма недешево.
Взмахом руки Мя предложил мне устраиваться на том самом овальном столе. Я пробралась к тому и едва ли не с ногами влезла на гладкую, чуть тёплую на ощупь столешницу, когда из-под стола высунулась пара суставчатых полосатых лап. Погрозив засевшему внизу ананси кулаком, устроилась поудобнее и некоторое время наблюдала, как быстро и умело перемещается по трапециям и веревкам Тихонький. Зависть брала при виде этой обезьяньей ловкости, заставляя забыть о его врожденном увечье. Кстати, сам Мя не очень-то сетовал на неспособность ходить, приучив пальцы ног действовать так же гибко, как и на руках. Тем более в деле, которое практиковал фир дарриг[5], чем больше рабочих конечностей, тем лучше.
-Деточка, снимай сапоги, повесь свой чудо-мечик вон там, в петельки – видишь, да? - и ложись, ты же знаешь, - откуда-то из недр комнаты крикнул Тихонький, чем-то громыхая и звеня. – И начинай меня радовать рассказом, таки удиви старика.
-Удивишь тебя – пробормотала я, высматривая среди гирлянд веревок над головой две затягивающиеся петли. Вздохнула и с некоторой неохотой пристроила в них свое оружие. Меч лёг в петли, как будто всегда там висел. Я прикинула, что теперь он находится на одинаково безопасном расстоянии – и от пола, и от шустрых ананси… И от меня в том числе, когда я лягу. Повозившись еще немного на столешнице, стянула изрядно запылённые сапоги и огляделась, прикидывая, куда бы их пристроить. Из-под стола опять высунулись суставчатые паучьи лапы, и оставлять обувь на растерзание огромным паукам желания не возникло. Так что я углядела на одном из стеллажей пустующую полку, примерилась и швырнула сапоги туда. Именно в этот момент откуда-то сверху спустился Мя, в обнимку со стеклянным колпаком, и разразился громкой руганью на своем языке, чуть не получив каблуком в нос.
-Извини, дорогой друг! – смущенно хихикнула я, разводя руками.
-Ужо я тебе! – исчерпав запас брани, погрозил мне пальцем правой ножки Мя, кончиком цепкого хвоста подхватил что-то с пола и швырнул в меня.
Рука инстинктивно пошла вверх, на защиту лица, хотя в подсознании пронзительно зазвенел не просто предупреждающий колокольчик – здоровенный гонг. Его гулкий проникающий в каждую косточку и сосуд звон казалось выплеснулся прямо из моих ушей… И сменился шелестом морского прибоя. Я опустила руку. И постаралась не сильно удивляться. Обширный галечный пляж, море цвета александрита, меняющего оттенки в зависимости от высоты волны и освещения. Небо мягкого, жемчужного цвета, без солнца или луны. Тишина. Только шептание воды, тихое перестукивание гальки в полосе прибоя. И никого.
Тихонький Мя наложил удивительно умиротворяющий пишог, настолько реалистичный, что я почувствовала мелкие брызги на лице и прохладные гладкие камушки под ногами. Стоило поблагодарить синеносого фир даррига: вместо одурного наркотика, который бы все равно на меня не подействовал, он подарил мне приятную иллюзию, которая полностью отвлечет моё сознание от того, что уже сейчас начал творить со мной Мя. Так что мне оставалось только сесть и смотреть на море, любуясь плавными перекатами цвета его волн и наслаждаясь мягким теплом, струящимся с жемчужных высей. И снова издалека прозвучал низкий голос: «Наслаждайся внутренней тишиной и умей держать её всегда рядом – так ты лучше услышишь Мир…»
Но вот такой внутренней тишины, Наставник, мне удавалось добиться весьма нечасто. Так что я наслаждалась, пока длинные паучьи пальчики Тихонького Мя разбирались с чертовым магическим ирисом. Как там сказал Мя? «Цветущее благословение» -«Zarchalei Illar»? Ну-ну, драгоценный князь Агест, будут вам еще ягодки с этого куста!
Море стало наливаться свинцовой тяжестью, волны взбрыкивали все выше, украсившись пеной. Казалось, на берег вот-вот выхлестнется табун гиппокампов или буйных агисок[6], а может, судя по стремительно расползавшейся над водой штормовой черноте – и сам Зверь Апокалипсиса[7]... Я моргнула, прищурилась, вглядываясь в бурлящий край туч. Нет, не померещилось: в стремительно меняющихся небесных валах стали мелькать бледные вспышки, на фоне которых возникали силуэты. Весьма напоминающие коней, пластающихся в бешеной скачке. Дикая Охота готовилась вот-вот вырваться из-под полога туч, подхлестываемая молниями.
Я вздохнула, понимая, что это означает – моя внутренняя система самозащиты активно и бурно ломала чары Тихонького Мя, комкая умиротворяющие образы, смешивая и лепя заново видениями грозными и воинственными. Пора просыпаться, а то, кто его знает, что может натворить моё бессознательное тело.
Я поднялась, поворачиваясь спиной к ревущему морю, но успела заметить краем глаза, что в кипящих грозой тучах вдруг вспыхнуло серебро, ярче молний. И что-то внутри пронзительно отозвалось на это сияние…
[1] Амок, так же «боевой транс» - термин, обозначающий изменённое состояние сознания людей, участвующих в боевых действиях. В этом состоянии боец не чувствует страха («афобия») и боли («анальгезия»).
[2] [2] Урсолак – медведь-оборотень, так же полуоборотни из медвежьего клана.
[3] Пишог(ирл.) – заклинание, вызывающее сверхреалистичные иллюзии, заставляющие того, на кого оно наслано, верить во все, что несчастный видит(вплоть до того, что мужчина «превращается» в женщину, воин – в младенца и пр.)
[4] Ананси(зап.афр.) – культурный герой, предстающий в облике паука. Здесь: сторожевые пауки, обладающие достаточно развитым интеллектом и поразительной преданностью хозяину.
[5] Фир дарриг(ирл.) – один из видов фейри, Волшебного Народца, отличающиеся дружелюбием по отношению к попавшим в беду людям. Фир дарриг за определенную плату могут даже поделиться заклинаниями и амулетами, а могу, рассердившись, наложить пишог – заклятие иллюзии, сводящее с ума.
[6] Гиппокамп, гиппокампус (греч., римск., мифология) - водные кони из упряжки Нептуна, с рыбьим хвостом и перепончатыми лапами вместо передних ног с копытами. Агиски(ирл.) - разновидность водяных лошадей, живущих в море и способных передвигаться по водной поверхности.
[7] Библейский Зверь, Зверь Апокалипсиса - библейский апокалиптический образ, зверь, вышедший из моря и имевший семь голов и десять рогов
Глава 6
Глава 6
И я открыла глаза. Первое, что я увидела – это полузвериная физиономия урсолака, перекошенная и побагровевшая. Он сипел и пыхтел так усердно, что у меня возникли крайне неприличные предположения. Потом я разглядела свою правую руку, намертво сомкнувшуюся на окованной металлом рукояти секиры, которую полуоборотень безуспешно пытался у меня отнять. Я начала хмуриться, но именно в этот миг над плечом урсолака появилась синеносая мордочка Тихонького Мя.
-А, деточка, таки ты наконец-то очнулась! – несмотря на нарочито бодрый тон, я не могла не заметить, как нервно дрожат кончики его замечательных ушей.
-Что… - просипела я, кашлянула и повторила попытку. - Я успела что-то… сломать?
-Ой, да нет, душечка! – натянуто улыбнулся фир дарриг и быстро облизнул длинным язычком мордочку. – Просто… ты немножечко побуянила, немножечко раньше освободилась от пишога, да. Такая проказливая девочка! – И он погрозил мне окровавленным пальчиком.
Я нахмурилась сильнее. Обычно, Мя успевал смыть кровь с рук к моменту моего пробуждения и вообще устранить все следы проведенной операции.
-Что, я прямо посреди извлечения начала… отбрыкиваться? – предположила я, пытаясь понять, что мне так мешает. Потом встретилась с горящими глазами урсолака и сообразила, что всё еще стискиваю рукоять его секиры. - А он что тут делает?
-Ой, Армуф весьма приличный мальчик, чтоб ты там не думала. – Наконец-то, к Мя вернулась его обычная манера общения, исчезла дрожь и погас тревожный блеск в глазах. – Он заходит к старому Мя за тем же вопросом, что и ты, деточка. Такой милый юноша, он не отказал в помощи старому Мя, когда одна хорошая девочка попыталась свернуть мне голову. Армуф не пожалел любимой секиры, чтобы только бедный Мя смог закончить все дела с буйной деточкой.
Я вытаращила на него глаза и почувствовала, что к щекам стремительно приливает кровь. Вполне можно было ожидать, что руки начнут работать на рефлексах. Ну, ладно бы просто отмахивалась, но попытаться сломать Тихонькому шею… Я снова посмотрела на пальцы правой руки. Да, счастье для всех нас, что рукоять секиры была обита хорошим железом, а не декоративной жестью. Похоже, и дерево рукоятки отличалось изрядной прочностью, раз все еще было цело. Однако будут Армуфу теперь на любимом оружие памятные отметины – пять глубоких вмятин от моих пальцев.
Я не без усилия заставила себя разомкнуть хватку. Урсолак в тот же миг отскочил от стола и перехватил секиру уже двумя руками, беспокойно наблюдая за всеми моими действиями. Я же попыталась сесть. Удалось мне это только с третьей попытки, и то потому, что Мя спрыгнул с одной из трапеций и уперся мне в спину всеми конечностями, включая хвост. Я обратила внимание, что мои грудь и живот перепачканы подсохшей кровью и попыталась прибросить, на какой же минуте операции тело начало сопротивляться пишогу. Выходило, на самой финальной стадии… Ладонь тут же метнулась к левой половине груди, зашарила.
-Да вот оно – твоё сокровище, цветочек волшебный, - прозвучал над ухом голос Мя, а перед моим лицом возник давешний стеклянный колпак.
Я моргнула, качнулась назад, всматриваясь под стекло. Сардонический смешок вышел сам собой, и я пробормотала:
-А привези-ка мне, батюшка цветочек…м-мать, жёлтенький.
Колпак был по нижнему краю густо покрыт рунической резьбой, сейчас пронизанной зелёным мерцанием, то набирающим силу, то гаснущим. Внутри же, повиснув словно на невидимых ниточках, находился «эльфийский подарочек» - золотой ирис-убийца. Все тот же искусно выполненный венчик, мечевидные листья делали бы его произведением ювелирного искусства, если бы он не был заляпан кровью сверху до низу. И если бы не сеть свисающих с нижней части стебля щупалец, конвульсивно сокращающихся и выпускающих стрекальца с хорошо видными крючками. Вот тебе и уточненные Hen Ichanel, бессмертные эстеты!
Я опять нервно провела ладонью по груди и трудно сглотнула. Да уж, вовремя Армуф явился в домик Мя и сунул в мои шаловливые пальчики свою секиру. Урсолак с нескрываемым отвращением смотрел на упрятанный под надежную защиту магического колпака цветок. Потом коротко угрюмо глянул на меня, покачал головой и наконец опустил свое грозное оружие. А после и вовсе стал пялиться куда-то в угол, фыркая и невнятно ворча. До меня постепенно дошло, что я всё ещё наполовину раздета. А подсохшие кровавые разводы не сойдут даже за боевую раскраску, которая некоторым приморским племенам успешно заменяет одежду.
-Ой, деточка, ты засмущала славного Армуфа! – хихикнул Тихонький, держа колпак со злосчастным ирисом, как великую реликвию. – Таки сходи, ты же знаешь, где у старого Мя умывальник. Твоя одежка уже там, ты не сомневайся. Иди-иди, твои голые телеса возбуждают единственное желание - тебя накормить!
Урсолак, не оборачиваясь, только хмыкнул на это замечание. Я пожала плечами, не испытывая приступов девичьего стыда, перекинула только косу на грудь. Коса, кстати, изрядно растрепалась, напоминая мочало. Я поворчала на этот счет, после примерилась, спрыгнула на пол и побрела в дальнюю часть комнаты, где за высокой, чуть ли не под потолок ширмой располагался «уголок отдыха» Тихонького Мя.
Здесь находилась похожая на большую люльку плетеная кровать самого фир даррига, письменный стол, заваленный кипами бумаг. И самый настоящий умывальник, подсоединенный к хитроумной водопроводной системе. Я наклонилась к украшенной затейливой резьбой раковине, коснулась рычажка, открывающего воду, и начала плескать на себя, прислушиваясь тем же временем к голосам Мя и урсолака. Говорили они, впрочем, на родном языке Армуфа, так что я понимала из десяти слов, дай боги, два, и то, не зная прочих, могла не угадать смысл.
Смывать присохшую кровь всегда трудно, так что я полностью сосредоточилась на этой процедуре, заодно внимательно прислушиваясь к своим ощущениям. Легкий звон в ушах, да немного, совсем чуть на вдохе с левой стороны саднит, там, где отвратительные корешки колдовского ириса оплетали легкое. Я не сомневалась, что чудо-лапки Тихонького сделали все возможное, чтобы извлечь цветок с наименьшим для меня вредом. Ручки Мя были не просто золотыми – бриллиантовыми. В этом замечательном Мире услуги хороших целителей, пользовавших как традиционное лечение, так и магию, ценились высоко. Но то, что с помощью искусства хилератворил синеносый фир дарриг, было доступно единицам. Поэтому здесь, в Дэрхастоне, где ввязаться потасовку было проще, чем сосчитать до десяти, Мя был очень важной и ценимой фигурой. Обидеть Тихонького – значило навлечь на себя гнев и месть предводителей всех местных крупных банд и картелей. Поэтому его холили и оберегали, и отдали в его полное распоряжение весь Змеиный Хвост.
Размышляя о том, какие бы возможности мог получить фир дарриг за пределами вольного города, я решила, что за обладание таким врачевателем могли разгореться самые настоящие гражданские войны. Так что пусть это ехидное сокровище сидит себе под прикрытием загадочной магии местных гор, собирает диковины со всех уголков Мира и байки слушает.
Наконец-то удалось оттереть последние бурые потеки, попутно вымочив косу чуть не на половину. Теперь волосы липли к телу и противно холодили кожу. Я передернула плечами, распрямилась над умывальником… И снова невольно передернулась, увидев напротив привидение. Мгновением позже я опознала отражение собственного лица. Зеркало, будь они все не ладны. Я всегда старалась избегать этих беспощадных стёкол, в последние годы активно заполнявших жилища многих обитателей Мира или лавки торговцев побогаче. Но вот не удалось в кои-то веки улизнуть от встречи – с самой собой.
По ту сторону зеркальной глади на меня мрачно взирало узкое, вытянутое, если не сказать – лошадиное лицо. Я попыталась улыбнуться. Ну, ничего так, можно смотреть, не шарахаясь. Подавшись к зеркалу поближе, я всмотрелась в глаза отражения. Несколько тяжелые веки делали взгляд вечно утомленным, а временами – скорбным. Зеленым цветом крупной радужки и вертикальными зрачками в этом Мире никого нельзя удивить. Хотя временами в них вспыхивает внутренний серебряный огонь, заставляя случайных свидетелей обмирать. Я показала себе язык, сморщила длинный хищный нос. Пошевелила ушами. Уши у меня, кстати, смешные: оттопыренные, с заостренными кончиками, почти как у эльфов. Только кончики эти не торчат гордо вверх, а словно бы увяли и оттого находились чуть не параллельно плечам. И мочки отсутствовали. Зато я умею этими ушами шевелить…
Да уж, при таком портрете и росте под два метра, назвать меня «милой девочкой» способен только Тихонький Мя. Хотя, наверное, по меркам фир даррига, любой, не принадлежащий к его племени, заслуживал какого-нибудь утешающего прозвища. Взять хотя бы «милого юношу» - Армуфа… Я повозила пальцем себе по скулам и лбу. Ухватилась за кончик носа и попыталась сделать «пятачок». Вздохнула, отступила на шаг, прищурилась, всматриваясь. Конечно, после операции хилера, не осталось ни одного шрама, хотя я весьма живо представила, как длинные пальчики Тихонького проникали за грудину, раздвигали ребра, распутывали паутину корешков… Брр!
-Насмотрелась, деточка? Убедилась, что старый Мя не утратил своего умения лечить неосторожных девочек?
Я оглянулась через плечо. Тихонький висел, уцепившись одной рукой за верхнюю часть ширмы, и разглядывал меня со смесью гордости и придирчивости, как художник – новый шедевр. В общем и целом, он имел на это полное право: справиться с перехватываемой эльфийской магией, убрать цветок-убийцу, не навредив пациенту, да еще и от самого пациента успеть увернуться…
-Прости, дорогой друг, - виновато улыбнулась я. – Я так тебе и не рассказала, как схлопотала это… флористическое благословение, будь неладны все Высшие с их заскоками!
-Ой, да вот чтобы мне спать крепче, этого не зная, - отмахнулся он, качнулся всем телом и перебросил себя прямехонько на письменный стол. Хвост его был свернут бубликом, удерживая ворох одежды. – Возьми-ка подарок от старого Мя постоянному пациенту. – Он захихикал, довольный собственным остроумием. Потом нахмурил брови и пояснил: - Пришлось твоей одежкой от моих паучков отмахиваться, когда ты пишог сломала… А то малыши решили, что ты таки хочешь напасть на старого Мя.
Я вспомнила огромные хелицеры ананси и легко представила, в какие лохмотья они превратили тунику и жилет. И скорее всего плащ постигла та же участь, поскольку он был неосторожно сброшен на пол. Хорошо, что портупея с мечом никак не могли пострадать, загодя подвешенная повыше от суставчатых паучьих лап.
-Ой, да не горюй ты так из-за тряпочек, - по-своему истолковав мое молчание, сказал Мя. – Такими поношенными тряпочками только полы можно было мыть, а нисколько не носить в приличном обществе.
-Это где ж ты тут, в Дэрхастоне, приличное общество нашел? – улыбнулась я, подходя поближе к столу.
-Ай-ай, золотце, как можно? Разве станет бедный Мя лечить скверных мальчиков и девочек? – Фир дарриг легонько ткнул меня пальцем в живот и сморщился, словно разжевал что-то кислое. – Фи, деточка, как можно так себя довести?! Ну-ка, быстро одевайся и бегом кушать в таверну «Графский приют»!
Бесполезно было ему доказывать, что мое телосложение не зависит от количества потребляемой пищи. А вот к рекомендации отправиться именно в «Графский приют» надлежало прислушаться и следовать без лишних вопросов. Мя распрямил хвост, вытряхивая на столешницу одежду, и повел в воздухе ручкой, приглашая меня к переодеванию. Я не без удивления и некоторого смятения рассматривала красивую шелковую тунику, черную с муаровым узором и искусно расшитыми воротом и рукавами. К ней прилагалось мужское блио, тоже черное, мягкие штаны-леггинсы, широкий кушак, шейный платок и пригоршня украшений – кольца, перстни, браслеты, парочка серег. И такие затейливые, из тонкой серебряной проволоки сделанные штуки, очень похожие на те, что князь Агест со своих ушей снял. Брови у меня поползли вверх. Не оставалось сомнений, что оба украшения – дело рук одного мастера. Только вот мне-то они зачем? Мя прекрасно знает, что я не ношу ни подвесок, ни простеньких браслетов-«тревожников», ни паче прочего – что-нибудь в ушах. У меня и мочек-то нет, у ушей-то…
-Ну что таки так смотришь, как милый девственник на опытную даму из квартала Небесной Гривы?! – нетерпеливо сказал Тихонький Мя, отвлекшись от шуршания бумагами. – Поскорее одевайся, ты расстраиваешь старого Мя своими отнюдь не святыми мощами!
Я вовсе не бросилась тут же натягивать на себя явно эльфийского кроя вещи. Меня все больше разбирало подозрение, что Тихонький откуда-то уже в курсе, за каким делом меня принесло в Дэрхастон.
-Тихонький, откуда у тебя одежда эльфийского стража?! – воскликнула я, опознав, наконец-то, узор вышивки на тунике и блио. Да и груда украшений, соблазнительно сверкающих поверх складок кушака – тоже из дорогой ткани и со сложным вышитым мелким бисером орнаментом на концах – была типично эльфийской.
-Шо тебе не нравится?! – возмутился в ответ фир дарриг, так всплеснув руками, что часть бумаг полетела на пол. – Ты таки думаешь, тебя в квартал Небесногривых вот просто так в твоем рванье пустят?! Фи!
-И что я забыла в этом рассаднике проституции?! – огрызнулась я. – Девочек тамошних веселить игрой «Угадай, какого я полу»?! И там что, только эльфов пропускают?!.. – И тут меня как громом поразило.
-Да у нас уже которую неделю все сладостные кварталы эльфами наводнены, – проворчал Тихонький Мя. – Приволоклись-таки – и девочки всех Дворцов Наслаждений от восторга пищат, цацками эльфийскими щеголяют, и знать не хотят других славных мальчиков!
Я же могла только восхититься прозорливостью синеносого хилера. Ай да, Тихонький! Ай да, умница! Сложил в одну кастрюльку события последних недель, изобилие эльфов на улицах Дэрхастона, моё явление с коварным «подарочком» перехватываемой магии правящего Дома Дол Зархалет. Перемешал, соединил в одну гущу, прокипятил до выпаривания самой сути – и вот уже готовит меня к вылазке, с указанием конкретного адреса! Не имело теперь значения, как к нему попала одежда и украшения стража. Маскировка получится на славу, особенно если идти в квартал Небесной Гривы под вечер, когда большая часть клиентов пьяным пьяная, а стоящие на входе вышибалы пропускают только представителей Хэн Ичанель.
Я молча, низко поклонилась фир дарригу. Тот внимательно посмотрела на меня поверх своих крошечных очков, цокнул язычком и мягко сказал:
-Я сделаю вид, что ко мне не приходила никакая Дем Санд, и ничего я ей не помогал. Заглядывал молодой глупый вельможа, да, который подцепил глупую болячку на свою мужскую гордость. Добрый Мя помог глупенькому мальчику, а потом посоветовал идти в квартал Небесной Гривы, где девочки все здоровы и радостны. И чтобы глупенький мальчик добрался до своих остроухих друзей без проблем, старый Мя попросил милого юношу из племени урсолаков проводить дурачка. За разумную плату. И вообще, славный юноша из племени урсолаков согласился показать вельможику наш прекрасный город! А уж как развлекаются глупенькие богатые мальчики – это бедному, мудрому Мя уже таки не интересно.
Пока он это говорил, я быстро облачилась в принесенную им одежду, обернула вокруг талии кушак, замешкавшись с узлом. Тихонький Мя тут же оказался рядом и в четыре конечности изобразил из концов кушака какой-то немыслимой сложности наузна моем левом боку.
-Волосы они так не носят, - раздался вдруг у меня за спиной низкий, с хрипотцой голос. – Которые Высшие. Ведьмачьи только в косы-то волосы кладут, и то, потом еще раза в три вокруг головы намотают. Чтоб вместо шлема были.
Я оглянулась. Армуф, «славный мальчик» из племени урсолаков, выглядывал из-за ширмы, сопел и дергал мохнатыми, скругленными ушами. Лицо его, наполовину звериное, выглядело скорее смущенным, чем сердитым. Желтые глаза из-под густых, почти сросшихся бровей блуждали по «уголку отдыха», пока не остановились на россыпи украшений на столе. Толстый волосатый палец с заостренным черным ногтем ткнул в ту самую витую штуку из серебряной проволоки.
-Это вот – на уши одевают, да так, чтобы цепочки на затылок ложились.
-Я не ношу серьги, - сухо заметила я своему будущему «провожатому по чудному городу Дэрхастону».
-Это не серьги, - буркнул Армуф и, получив утвердительный кивок Тихонького, протиснулся к нам. Осторожно взял ажурное украшение, действительно снабженное тремя рядами длинных цепочек, повернул так, чтобы заиграли искрами граненные бусины, искусно вплетенные в витки проволоки. – Они его называют… это…как его?.. А вот - Elli’thaa aep’ Nertash Sa-War'ch.
-Лепестки Полночного Леса? – удивленно перевела я, вдруг вспомнив, как такие удивительные украшения на уши именовались на моей исторической родине. Каффы , конструкция которых позволяла умельцам создавать не только «манжет на ухо», но и сложные изделия, соединяющиеся в настоящие венцы.
Вот как этот, что крутил в лапищах урсолак. Или тот, что лежал в моей сумке.
Я покачала головой. Пижоны они все-таки, эльфы Высшей Крови! Законодатели здешней моды, понимаешь… Из-за ширмы тем часом показались шарящие по воздуху педипальпыкого-то из ананси, и я вспомнила, что оставила походную сумку на каком-то невысоком табурете.
-Ах ты ж, зараза! – С этим воплем, едва не сбив с ног опешившего Армуфа, я бегом бросилась обратно в комнату.
-Деточка, шо такое?! – в след мне взвизгнул Тихонький.
Я перепрыгнула распластавшегося от неожиданности по полу ананси, перемахнула низкий длинный столик, едва не посшибав парад кристаллов всех мастей и конфигураций на его столешнице. Подлетела к «операционному» столу. Меч так и висел на петлях, как я его там и оставила. На полу же, помимо ошметков моей одежды, растерзанной пауками, обнаружился здоровенный кокон из паутины. Над ним вздыбился второй из ананси, но я так зыркнула, что арахнид предпочел с обиженным писком нырнуть под стол. Там третий из сторожей Мя задумчиво мусолил мои сапоги. У меня кончились приличные слова, и я перешла на речь гоблинов, изобилующую сочными и многоэтажными ругательствами. Примчавшиеся за мной Тихонький и Армуф не прерывали меня. Урсолак внимал с благоговением, а Мя даже умудрялся что-то записывать в прихваченный свиток и только восхищенно крутил ушами.
Наконец, я иссякла и выразительно посмотрела на фир даррига, трагическим жестом простирая руки к скрытой в паутинном коконе сумке.
-У меня ж там!.. Деньги! Лекарства! Личные предметы, в конце-то концов!
-Золото у тебя там есть? – деловито поинтересовался Тихонький Мя.
-Конечно!.. – начала было я и возмущенно воззрилась на него. – Тихонький! Это называется вымогательство!
-Это называется гнездо! – невозмутимо отозвался фир дарриг. – Ананси обожают вить гнезда для своих будущих деточек на сокровищах, особенно на золоте. Санда, душечка, что там у тебя? Таки я не удивлюсь, если корона подгорной империи!
-Очень смешно, - буркнула я, находя в россыпи всякой мелочи на полу какую-то костяную спицу и осторожно ковыряя ею кокон. Спица тут же прилипла, не оторвешь. Хорошо, что я пальцем не попробовала… - Я собиралась, раз уж дорожка легла мне в эти края, наведаться на Пестрый рынок. А для этого нужно иметь достаточно сбережений.
Фир дарриг с усмешкой в круглых глазах посмотрел на меня поверх очков и сказал:
-Судя по выбору моих деточек, у тебя сбережений там столько, чтобы купить целый дом в Нескучном квартале!
-Или нескучно провести несколько месяцев в Благоуханном Дворце, - хмыкнул Армуф. Мя с интересом взглянул на него и захихикал.
-Тихонький, мне очень нужно то, что лежит в моей сумке, - закипая внутренне, с нажимом прорычала я. – ВСЁ, что там лежит.
-Армуф, мой милый мальчик! Забери эту грубую девочку на улицу и сделай из неё приличного эльфа. Я таки тебя умоляю! – Тихонький изобразил страдание от невоспитанности некоторых, начиная с кончика хвоста. – Когда такие грубые девочки начинают плеваться и шипеть как сердитые кошки, старый Мя начинает плохо думать! Когда старый Мя начинает плохо думать, то не может найти простого решения! Когда старый Мя не может найти простого решения, то начинает раздражаться и имеет желание кого-нибудь наказать!..
-Я понял! Понял! – поторопился прервать его тираду урсолак, придвинулся ближе ко мне и пробурчал, вращая глазами: - Пойдем, что ли, на воздух. Нужно твой наряд подправить.
-Моя сумка!.. – упиралась я. – И сапоги! Эти восьмилапые проглоты сожрали мои любимые сапоги!
-Армуф! Мальчик мой! Я сейчас начнут весь свирепеть и сердиться! – Тихонький искрами синими по шерсти замерцал. – А оно вам надо?! Будут-таки ей сапоги, только уведи её с глаз бедного Мя, а то я совсем перестаю прилично думать!
-Ничего с твоим барахлом не приключится, пойдем же! – Армуф, на свой страх и риск, уперся мне в спину ладонями и стал подталкивать к выходу. – Мя что-нибудь придумает. Только ему для этого надо одному побыть. Пойдем, а то пишог схлопочем! – И понизив голос, добавил: - Мне хватило одного раза, когда он… Он… меня… А я… В общем, я теперь женщин очень уважаю.
Почему-то меня это убедило. Я перестала упираться и сама, без понуканий, вышла за порог дома. Урсолак умудрился проскользнуть вперед меня, и дверь с треском захлопнулась за нами, чуть не прищемив мне кончик косы. На грохот тут же заинтересованно оглянулся Буцефал, оторвавшись от медитативного обгладывания шиповника.
Я кивнула жеребцу, отметив, что кусты он объедал очень аккуратно. И я бы даже заметила: художественно. По крайней мере, тот кустарник, над которым потрудился найтмар, теперь силуэтом сильно напоминал какое-то животное. Или рыбу?
В доме тем часом что-то бумкало, бряцало, звенело… Право слово, за все время нашего знакомства, я ещё ни разу не видела фир даррига рассерженным. И вот довелось довести его до белого каления собственноручно. Одно из круглых окошек неожиданно распахнулось, и оттуда едва ли не со свистом что-то вылетело, звучно плюхнувшись под копыта Буцефалу. Армуф проявил незаурядную прыть, оказавшись у выброшенного из дома свертка быстрее, чем черный конь успел нагнуть голову. Я проявила прыть ещё большую, едва успев подскочить к урсолаку и с силой отдернуть его назад. Страшные зубы найтмара щелкнули в воздухе ровно в том месте, где мгновением назад было левое ухо наемника.
-Ты совсем спятил, мужик?! – встряхнув Армуфа за шиворот, воскликнула я. – У найтмара что-то отнимать!
-Н… не подумал, - просипел тот, таращась на дивный оскал Буцефала, который для наглядности клыки выпустил. – Однако!
Потом урсолак обнаружил, что я его чуть не на весу удерживаю, крякнул и стал вырываться. Прежде, чем выпустить ворот его замечательной зеленой безрукавки из кулака, я всё же оттащила его подальше от Буцефала, хищно раздувавшего ноздри и не сводящего с полуоборотня плотоядного взгляда. Особенно пристально найтмар приглядывался к меховым шортам урсолака. Я показала коню кулак и потащила Армуфа дальше.
В тенистой части дворика нашлась крепкая скамейка с резной спинкой: взвившиеся на дыбы единороги и грифоны, оплетенные искусно вырезанными плетями винограда и плюща. Здесь я отпустила взъерошенного урсолака, села на край скамьи и хмуро посмотрела на «яблоко раздора» в его руках. Это оказался объемистый узел, сделанный из какого-то пестрого платка с богатой бахромой.
-И что это? – мрачно поинтересовалась я, прислушиваясь к доносящемуся из домика тарараму.
Армуф уставился на свою ношу так, будто впервые увидел. Потом взялся двумя руками за концы, встряхнул – и движением фокусника развернул платок прямо по траве. В середине в третьей танцевальной позиции возвысились сапоги с высокими голенищами и чуть задранными, по-эльфийской моде носками. Вокруг же, словно гадальные костяшки, рассыпались всё те же украшения, костяные гребни и - боги мои! – местные достижения в косметике: баночки с тенями и пудрой, стерженьки для подводки глаз и парочка помад. Надо полагать, глаза у меня стали достаточно ошалевшими, чтобы Армуф, деловито начавший сортировать все это, пояснил:
-Чтоб ты стала на эльфа хотя бы Северных земель походить – а только у них лица, как у тебя, вытянутые и словно дверью прищемленные – надо рожу тебе подправить.
-Я тебе сейчас сама подправлю, - угрожающе отозвалась я, но тут урсолак проявил напор.
Ткнув в меня когтистым пальцем, он хрипло сказал:
-Тебе интерес в квартал Небесной Гривы попасть без лишнего шума или коню твоему?! Можешь, конечно, с мечом наголо там скакать и прыгать! Но я тебя предупреждаю: там вместе с эльфами и парочка драконов постоянно крутится. Им ты тоже по мордасам бить будешь? – И он так насупил брови, что глаз почти не видно стало.
Я поджала губы. Ну, в общем-то, я могу и таким радикальным путем выловить блудного принца Дэйшу наэ'Тиэ, имея при этом шансы разнести не только веселый квартал, но и часть Дэрхастона. Благо, походная сумка под завязку забита эльфийским, чистейшим золотом. Но если есть путь наименьшего сопротивления…
-Драконы, говоришь? – криво усмехнулась я, рассматривая рассортированные кучками вещи на платке. - То есть, считай, весь Дэрхастон в курсе, что за птица с золотыми яйцами обосновалась в квартале сладких девочек?
-С золотыми – это точно! – расплылся в зубастой улыбке Армуф, ловко скручивая с баночек с косметикой крышечки и принюхиваясь к содержимому то одной, то другой. – С яйцами! – И заливисто заржал. Буцефал вторил ему, запрокинув голову.
-Жеребцы, - буркнула я, по очереди глядя на обоих. – Что делать-то собираешься?
Урсолак с прищуром посмотрел на меня, пожевал губами и, не глядя, схватил одну из пузатых баночек темно-красного стекла.
Далее последовал час каких-то невообразимых манипуляций, которые проделывал с моим лицом и головой Армуф. Я даже не могу точно сказать, от чего я была больше в потрясении: от самих косметических процедур, или от того, что их совершает грозный видом, волосатый урсолак! Буцефал подошел поближе и пялился на нас с нескрываемым интересом, временами фыркая и встряхивая головой. Правда, когда дело дошло до расплетания косы, Армуф чуть второй раз не попался найтмару на зубок.
-Не трожь, я сама, - удерживая ручищу полуоборотня подальше от своей головы, спокойно сказал я. – Бед не оберешься, если попробуешь расплести.
-Какие тонкости! – чуть обиженно буркнул он, однако отошел на всякий случай подальше. И таки был всецело прав, как сказал бы Тихонький, будь сейчас рядом.
Свои волосы заплетать и расплетать по необходимости могла только я сама. Того же, кто рискнул бы посвоевольничать, ждал бы не только укус от Буцефала. Не знаю, где я подцепила эту особенность, но распущенные не моей рукой, без моего разрешения, волосы начинали душить все, что попадалось на расстоянии их длины…
Армуф закряхтел, заходил кругами, ероша себе мех за ушами. Потом показал на то, что мне самой видно не было:
-У эльфов Высшей Крови седины не бывает. Как прятать-то?
-А я буду таким эльфом-выпендрежником, - усмехнулась я. – Законодателем нового стиля – седина в голову, дракон в штаны!
Урсолак часто заморгал. Потом рот его растянулся в улыбке одобрения.
-Теперь можешь заплетать, как там положено – у каких, говоришь, эльфов? – я села на землю, чтоб ему было сподручнее колдовать над моей головой.
-Шефефных фемель, - запихав в рот пучок шпилек, невнятно ответил Армуф и умолк еще минут на двадцать.
Я терпела. Я вспоминала канон Аарок и мысленно повторяла жестовое их исполнение. Сама не заметив, перешла на гоблинские ругательства в алфавитном порядке. Старалась не рычать, когда урсолак чуть не с корнем рвал одни пряди и больно натягивал другие. Что он там творил со шпильками и какими-то подвесками, я могла только догадываться.
Из дома к этому времени тремя многоногими снарядами выскочили ананси, изобразили паучью качучу перед зашипевшим на них найтмаром и ловко влезли по стене на крышу, там затаившись. Буцефал подошел к распахнутой двери и даже сунулся головой за порог. Я увидела, как по его лоснящейся шкуре прокатилась волна, потом хвост три раза качнулся. И, ступая чуть не на кончиках копыт, жеребец подался назад. На его шее, крепко держась всеми конечностями, висел Тихонький Мя, волоча на хвосте мою сумку.
Я не могла головы повернуть, ибо именно в это время Армуф прилаживал на моих ушах витое сокровище - Elli’thaa aep’ Nertash Sa-War'ch, и расправлял цепочки на затылке, что-то бормоча и всхрапывая.
-Ой, ты ж богинька моя Лунная! – всмотревшись, воскликнул Тихонький Мя, и в его голосе не было слышно ни нотки раздражения. – Таки что это за эльфийский мальчик?! – И подтянувшись, он заглянул в морду Буцефала. Тот извиняющееся фыркнул, мол, сам первый раз вижу. – Ты представляешь, такой славный мальчик аж из северных земель, из этих их продуваемых неуютных княжеств – и у старого Мя в гостях! Поднеси меня поближе, мой большой чёрный друг. Я имею интерес поздороваться с этим милым юношей!
Да что же там такое со мной Армуф сотворил-то?! И что Мя нашептал Буцефалу, что тот терпеливо и бережно таскает его на своей шее?! А урсолак уже оставил в покое и мои уши, и волосы, быстро растрепал узел на кушаке и перевязал на другой лад, впрочем, не менее затейливо.
-Такой науз правильнее, - прокомментировал он свою работу, отступая на шаг. – Теперь знающие язык родовых узлов не будут спрашивать, откуда ты. Сразу увидят: благородный Страж из Крайней Цитадели. Этих не спрашивают. Их уважают. И девчонки обожают!
-Да ты поэт, - кисло улыбнулась я, наконец-то поднимаясь с земли. Виски и уши непривычно холодило, хотя надо отдать должное мастеру-ювелиру: Са-Вархи не давили нигде и не отягчали голову. Так же непривычно было ощущение распущенных волос по шее и спине, хотя казалось, урсолак мне там макраме все это время заплетал. Я потрогала родовой узел, подумав, что на досуге надо будет освоить и это искусство, глядишь, пригодится. Потом перевела взгляд на мужское собрание, рассматривающих меня, как именинный торт. Разве что тарелочек в руках – и копытах не держат!
-Очень убедительно, - наконец вынес свой вердикт Тихонький Мя. – Я бы таки даже сказал, шо наложение пишога в этом случае было бы менее удачным вариантом.
Армуф отвесил низкий поклон, расплывшись в самодовольной улыбке. Только Буцефал смотрел с плохо скрываемым скепсисом. И вообще, вид у него был, такой, что я испытала беспокойство: даст ли в седло сесть?
-Ну, что ты стоишь босиком, как плясунья их храма Блаженной Грар?! – прикрикнул на меня Тихонький, роняя на земь сумку и грозя мне пальчиком левой ноги. – Эльфийские вельможики северных краев ходят босиком только в покоях своих невест и на похоронах! Мы что, женить тебя будем или меня хоронить?!
-Долгие лета! – хором произнесли мы с Армуфом, совершая защитные жесты. Я добавила: - Не шути так, дорогой друг. Накаркаешь.
-Шо такое? – дернул ушами фир дарриг. – Где твоя эльфийская речь и заносчивые манеры молодого высокородного паршивца? Я таки тебя спрашиваю?!
-Ye'y star-ach, firh' darrigah sert ! - тут же рявкнула я, делая шаг вперед.
Армуф вздыбился и стал шарить рукой по груди, пересеченной широким ремнем. Но секира, как и мой меч, благополучно остались в доме синеносого хилера. А сам Тихонький оскалил острые зубки и довольно захихикал, покачивая перед моим носом длинным пальчиком.
-Так-то лучше, юноша! Да, так-то оно гораздо лучше! – приговаривал он. Потом добавил строгим тоном: - Вот так и говори, а если переходишь на Всеобщий, то изображай акцент. Ты же Высший эльф, кровь с амброзией!
-Яйца с позолотой, - в сторону хмыкнул урсолак.
-Фи, Армуф, грубиян, - сморщил мордочку Тихонький, тут же добавив: - Но таки вы будет чудная компания: невоспитанный провожатый-урсолак и заносчивый эльф!
-Дайте хоть в зеркало посмотреться, изверги, - на высшем эльфийском проворчала я, натягивая сапожки, оказавшиеся на удивление в пору.
-Ой, оно тебе надо? Ну да смотри, старому Мя не жалко.
Уловить миг, когда он наложил пишог, я снова не сумела. Только что я стояла посреди залитого солнечным светом дворика – и вот уже вокруг меня полярная ночь. Под ногами в призрачном свете незнакомых, очень крупных звезд мерцал лёд. Вокруг хороводом вознеслись ледяные шпили и глыбы, похожие на исполинские осколки, вонзившиеся в промерзшую твердь. Одна из таких громад находилась напротив меня. От неё веяло весьма ощутимым холодом. Поверхность же была зеркально-гладкой, и в отражении окружающее было хорошо различимо, будто на самом деле было полнолуние. Я смотрела на себя. Точнее – на молодого эльфийского вельможу, потомственного стража Крайней Цитадели. Кожа стала бледнее, благодаря нескольким слоям пудры, веки Армуф обвел темно-серыми, почти черными тенями, из-за чего глаза смотрелись ярче и как-то жутче. Плюс урсолак умудрился так подчеркнуть уголки глаз, что разрез смотрелся почти миндалевидным, а аристократической томности добавляли длинные ресницы. Волосы зачесаны назад, от висков на затылок уходят хитро переплетенные пряди, украшенные подвесками в виде крохотных звезд. На левом виске вызывающе белеет седая прядь. Я даже подумала: может, для симметрии выкрасить справа такую же?..
Са-Вархи удачно маскировали мои уши, не такие аккуратные как у настоящих эльфов.
Так что из ледяного зеркала на меня смотрел высокий узколицый эльф. Я изобразила на лице брезгливость, снисходительность, высокомерие, и невольно вздрогнула, почти не узнавая себя саму. Ну, Армуф, визажист косматый! Не удавалось так вывернуть шею, чтобы посмотреть, что же он заплел мне на затылке, но я не сомневалась: тоже какой-нибудь родовой узел с бубенчиками!
За спиной моего зеркального двойника вдруг начала сгущаться мгла, предвещающая снежную бурю. Ночь же вокруг меня была всё так же тиха, холодна и безмятежна. А по ту сторону отражающей поверхности росчерки снега замутили воздух, все темнее становились тучи. И в них замелькали уже знакомые тени пластающихся в скачке коней. Но прежде, чем пишог лопнул разбившейся сосулькой, я увидела впереди буревой кавалькады мрачный огромный силуэт черного всадника на черном коне…
Я очнулась, чувствуя, как что-то хрустит и ломается под пальцами. Ошалело глянула вниз. Ф-фух, спинка скамейки!
-Ну, ты!.. – только и смог выдавить из себя Армуф, успевший сбегать в домик и теперь стоявший напротив меня с секирой наперевес.
-Все нормально, - просипел я, кашлянула и повторил: - An sel'als .
-А вот это ты правильно, - одобрительно заметил фир дарриг, глядя с прищуром. – Ну шо, насмотрелась? А я таки тебя предупреждал, оно тебе надо?
Я отмахнулась свободной рукой, рассматривая щепки в ладони другой. Да, жалко, резная спинка скамьи понесла ощутимый ущерб: один из грифонов остался без головы. В ухо мне раздалось горячее фырканье. Я прянула назад и наткнулась на насмешливый взгляд Буцефала. Тот снова фыркнул мне прямо в лицо и нетерпеливо топнул копытом. Как ни странно, его поняли все.
-Всё, мальчики, утомили вы старого Мя, старый Мя желает отдыхать и не видеть ваших глупых лиц ближайшие лет сто. – Тихонький махнул ручкой на сиротливо лежавшую на земле сумку (я заметила, что плотная кожа, из которой та была сшита, как-то странно поблекла, словно выцвела). – Забирайте свои вещи и железки, и с глаз моих долой!
-С вещами на выход, - пробормотала я, поспешив в домик, чтобы забрать свой меч. Фир дарриг въехал за мной на руках Армуфа и в голос сетовал на молодых болванов, не желающих блюсти себя, и, ой, таки, горе родителям, произведшим на свет таких неблагодарных детей. Брюзжал он настолько убедительно, что я воздержалась от расспросов по поводу, с чего бы ему содействовать мне, да еще и урсолака сюда приплести. Проверив целостность портупеи и поясного кошеля, я приладила меч на пояс, ощутив, что вот сейчас – одета полностью. На пороге дома я обернулась, вспомнила о своей роли «глупого вельможика» и, приняв соответствующую позу, процедила сквозь зубы:
-Мой род тебя не забыть, ты – получай благодарность от моего имя и быть признателен, что твой нора посетил я!
-Сгинь с глаз моих! – противным, тонким голосом вскричал Тихонький, уже раскачиваясь на одной из трапеций. – И не забудь свой плащ, несчастье своих родителей! Ой, rrach sai-sai pupak !
Я удостоила его еле заметным кивком, схватила с крючка на стене длинный темно-зеленый плащ с капюшоном и попыталась величественно покинуть жилище хилера. Захлопнувшаяся дверь придала мне внезапное ускорение, и я чуть не кувыркнулась вперед, под ноги ожидающим Буцефалу и Армуфу. Последний уже успел где-то раздобыть короткую мохнатую накидку, под которой очень удачно пряталась секира на его спине. Ухмылялся он нагло и вызывающе, как и положено наемнику не самого лучшего воспитания. Впрочем, у него хватило ума не входить в роль настолько, чтобы в моё отсутствие распотрошить сумку. К тому же на уголок той выразительно наступил найтмар, пытаясь в это же время дотянуться до ближайшего куста.
Я встряхнула плащ, оценив и роскошный цвет, и дороговизну ткани, набросила на одно плечо. Подскочивший Армуф споро подвязал серебряные шнуры у меня на груди так, чтобы прекрасная обновка не потерялась по дороге. Я скосила глаза на очередной науз и задала наконец-то мучавший меня вопрос:
-Слушай, ты ж наёмник, я о твоей команде Рубак всякого наслышана… Ну, откуда ты все эти эльфийские заморочки знаешь?! Да еще с косметикой так ловко управляешься?!
Армуф отступил на шаг, сделал довольную рожу и с непередаваемой гордостью произнес:
-Моя жена – эльфа!
И столько он оттенков вложил в это слово: ведьма, стерва, умница, красавица, ЖЕНЩИНА – что я не стала уточнять, как это ему так повезло, и что вообще из себя представляет их совместная жизнь, раз грозный урсолак освоил все эти «женские штучки». Пришло на память его признание: «В общем, я теперь женщин очень уважаю». Я молча подняла с земли сумку, понадежнее приторочив к седлу, взобралась на спину Буцефалу и коротко сказала:
-В «Графский приют». – Подумала и добавила, коверкая, как и советовал Мя, речь: - Я желай есть хорошо и много!
-Не извольте беспокоиться, милорд, - тут же включился в игру Армуф, изображая шутовской поклон. Потом выпрямился и, поманив меня за собой, потрусил к выходу из Змеиного Хвоста. Я напоследок оглянулась на домик Тихонького Мя. На крыше тремя причудливыми кочками затаились пауки-переростки. Я дала себе зарок еще раз перетряхнуть сумку. Только выводка ананси мне не хватало в память о визите к фир дарригу!
Глава 7
Глава 7
В таверне «Графский приют» в этот час было немноголюдно. Хотя тут было не так уж и много места, чтобы могла разгуляться шумная компания обитателей и гостей Дэрхастона. Таверна славилась тем, что была самым спокойным заведением в ряду подобных, вполне демократичным, так что в одном зале могли отобедать даже кровные враги. И отдельным пунктом числись звездные цены на меню. Но стряпня Савадалла Мурра того стоила! И здесь, и только здесь во всем Мире можно было заказать в ожидании своих блюд редкость редкую – чашечку крепкого, черного как ночь кофе!
Чашечка была крохотная, на два глотка. «Наперсток», как презрительно бросил Армуф, не оценивший ни аромат, ни вкус благородного напитка. Хотя я не пожалела денег, и заказала кофе и своему «провожатому».
Мы славно разыгрывали с ним дуэт «эльфийский гость-вельможа и хамоватый гид-урсолак». Прежде посещения «Графского приюта» мы нанесли визит в достойную доверия лавку скупщика-гоблина, и часть моих эльфийских трофеев – золотых пластинок с доспехов бравой стражи и жемчуг из единорожьих украшений – обменяли на монеты. Гоблин вертел блестящие чешуйки, перебирал в ладонях гладенькие жемчужины, цокал языком, хмыкал, дергал длинными ушами. В общем, всячески выражал свой восторг и лебезил перед «высокородным господином», не обращая внимания на мою брезгливую мину. На самом деле мне хотелось смеяться в голос, так что от усилия сдержать хохот я кривилась и надувалась, как от спеси высшей пробы. Покидая лавку скупщика, мы заметили подозрительную троицу, наблюдавшую за входом в лавку из тени соседнего дома. Когда шайка не отстала от нас через два квартала, пришлось «поздороваться» с ними в распространенной по всему Дэрхастону манере. Попросту, свернув в очередной переулок, дождаться там взалкавших наживы преследователей и учинить банальную потасовку. Армуф не сдерживал себя и довольно быстро раскидал незадачливых бандитов. Отрезать им уши в качестве трофеев он не стал по моему громкому требованию. Я пригрозилась, что лишу его дневного заработка, и мы продолжили путь.
Потом мы пробирались в хитросплетениях улиц, отмахиваясь от уличных продавцов и воришек, шлюшек и разносчиков подозрительных снадобий, способных «вознести господина до чертогов богов» или «придать ему в постели мужества трех букентавров[1]». От такого заявления даже Армуф поперхнулся и, не дожидаясь моего разрешения, отвесил продавцу чудо-травок хорошего пинка. Чтоб не завирался впредь. Всем была известна мощь букентавров, этих с виду медлительных и меланхоличных жителей далеких Облачных равнин. И блюдущих всевозможные строгие обеты жрецов Лунной Матери ни разу не уличали в распутстве!
После этого маленького приключения, выслушав мой долгий монолог в адрес всех «низких и недостойных», Армуф согласился навестить и Пёстрый рынок, самый большой из всех рынков Дэрхастона.
О, если бы вы хоть раз посетили Пёстрый рынок!.. Сюда стоило попасть хотя бы ради того, чтобы поглазеть на представителей чуть ли не всех рас этого Мира и десяток – иных Миров. Эльфы, гномы, орки, гоблины, фэйри всех мастей: лишь малая толика народностей, что могли бы потрясти ваше воображение. Всевозможные оборотни, звероглавцы, разумные звери и птицы гигантских размеров, кентавроиды, гуманоиды, негуманоиды и не поддающиеся никакой классификации существа и сущности: и все что-то продают, покупают, меняют, жульничают, воруют…
Здесь Буцефал без зазрений совести то и дело пускал в ход клыки, отпугивая проворных воришек и лишенных лицензии колдунов-звероловцев. Армуф вытащил секиру из-под накидки, позволяя всем желающим любоваться хищным блеском лезвий. Впрочем, прямо на ходу на Пёстром рынке обворовывали только уж совсем растяпистых. Главным здесь было продать товар или обменять, завести беседу, узнать новости…
Мы миновали без приключений ряды торговцев всевозможным оружием: от каменных ножей жителей островных королевств Шумного Моря до запрещенных заклинаний и древних артефактов, неведомо как работающих. Так же оставили без внимания лавки тканей и украшений, благовоний и афродизиаков. Задержались возле продавцов специй. Здесь Армуф после бурного и продолжительного торга приобрел три загадочных мешочка, бережно спрятав их на груди. Я изображала высокомерного вельможу и не интересовалась, на что спускает деньги мой «гид». Везде и всюду с переносных лотков доносились ароматы еды: тут вам и жареные лапки саламандры под жгучим соусом, и каленые орехи цак-цак, с виду похожие на железные шарики, а вкусом напоминающие шоколад. Заслышав, как один из лоточников нахваливает шашлычки из конины, Буцефал, не слушаясь поводьев, потянулся туда и так выразительно посмотрела на продавца-ворка, что тот с перепугу начал обильно линять. И окончательно был сражен на повал моим пожеланием (переданным через Армуфа) приобрести чуть ли не десяток этих самых шашлычков, нанизанных на деревянные палочки. Все это было схрумкано найтмаром на глазах изумленной публики и почти совсем невменяемого ворка. Урсолак успел попробовать один из кусочков этого сомнительного лакомства, разыграв небольшую пантомиму, в которую включил всё: вдумчивое жевание, шевеление ушами, подергивание черным носом, облизывание языком губ с намеренной демонстрацией крупных клыков. Цыканье зубом, прищур глаз, вздох. В ожидании его выдоха дышать перестали и несчастный продавец шашлычков, и зрители.
-Пещерная крыса, - наконец сказал Армуф, кончиком когтя выковыривая из зубов застрявший кусочек. – При чем загнанная. Кто тебя крыс учил ловить? – И он так посмотрел на ворка, что тот окончательно дара речи лишился, только затравленно озирался в поисках путей к бегству. Выдавать крысятину за конину и быть в этом уличенным – значило быть битым всяким, кто у него за последние полчаса купил шашлычок, и теми, кто просто рядом оказался.
Впрочем, я придержала Буцефала, ставшего несокрушимой преградой на пути жаждавших драки обманутых «гурманов». И за эту минуту ворк, бросив лоток, успел метнуться вверх и начал улепетывать прямо по тентам над другими прилавками. Толпа с радостью бросилась в погоню, получив развлечение на ближайшие полчаса-час. А шустрая мелюзга из местных детишек быстро расхватала брошенные шашлычки и, хохоча и горланя непристойные частушки в адрес всех и каждого, разбежалась по всем закоулкам рынка.
-Однако, господин добр, - хмыкнул Армуф, покосившись на меня. – Господин не дал в обиду жулика.
Я молча дёрнула головой, указывая подбородком направление, и мы покинули это место под гомон довольных бесплатным развлечением более «честных» торговцев. Еще час мы пробирались в глубь Пёстрого рынка, иногда с трудом удерживаясь от всевозможных соблазнов. Мне волоком пришлось оттаскивать урсолака от поворота, за которым начиналось скопище палаток, предоставлявших азартные игры на любой вкус и кошелек. Армуф в свой черед шумно сморкался, кашлял, плевался и ворчал, когда я остановила коня возле самого настоящего книжного развала. Ни я, ни продавец, чьим товаром я заинтересовалась на полном серьезе, не обращали на него внимания. В течение нескольких минут мы с высоким, закутанным в серую хламиду псевдовампиром вели весьма необычный торг: молча, вскидывая руки со сложенными в затейливые фигуры пальцами. Со стороны это напоминало небезызвестную детскую игру «камень-ножницы-бумага». Только вот так скрючивать пальцы дано не каждому вору-щипачу. Армуф даже перестал демонстрировать свое недовольство задержкой, зачарованно наблюдая за все убыстряющимся танцем наших рук. Наконец, мы с торговцем одновременно выкинули вверх сложно переплетенные пальцы сжатых вместе рук. Псевдовампир растянул бескровные губы в жуткой пародии на улыбку и, чуть склонив голову, широким жестом указала на выложенные перед ним книги. Я вытянула невзрачный с виду томик в потертом кожаном переплете, положив на его место горсть монет. При виде их количества мой провожатый ахнул, сплюнул, повертел пальцем у виска и отвернулся, обиженно сопя. Мы же с книготорговцем обменялись еще несколькими жестами и разошлись весьма довольные друг другом. Томик ощутимо оттягивал мне поясной карман, но я о том не сожалела. Мы продолжили путь по Пёстрому рынку. Разок нам с Армуфом пришлось вдвоем уговаривать Буцефала сдвинуться с места, когда мы проходили секцию живого товара. Оттуда, вместе с непередаваемым амбре зверинца, неслись самые разнообразные звуки. И подчас было трудно определить, какому созданию принадлежит глотка, исторгнувшая рев, вой, свист или звук, похожий на игру на органе.
Наконец, мы добрались до истинной цели моего интереса на рынке. Здесь под сплошным пологом, надежно защищавшим и от солнечного света, и от дождя, продавались всевозможные травы, снадобья, целебные бальзамы и амулеты, заряженные врачующей магией. Армуф понимающе хмыкнул и побрел ту сторону, где торговали зельями, увеличивающими воинскую мощь. Я же долго и придирчиво рассматривала выставленный товар, почти не слушая разливающихся соловьями торговцев.
Моё внимание привлек угрюмого вида псоглавец, сидевший возле своего товара молча и только зыркавший иногда исподлобья пронзительно-голубыми глазами. Заметив мое внимание, он, не произнеся ни слова, повёл рукой над расставленными на земле рядами бутылочек, пузырьков и коробочек. Я вздернула бровь, но спешилась и подошла поближе, кривя губы. Взгляд мой тут же прикипел к кристаллу, умением гномов превращенный в бутылек с плотно притертой крышкой.
-Что? – кивнув на заинтересовавший товар, отрывисто спросила я.
-Подземельные слезки, - хрипло ответил псоглавец, аккуратно подхватывая с земли бутылек и показывая мне. – Полный. На тринадцати травах. На тринадцать полных лун настоян.
Он не врал и не бахвалился. Его народ физически не был способен на ложь или преувеличение. Поэтому я не стала требовать открыть крышку и пробовать находящийся там бальзам. Лучшего ранозаживляющего снадобья можно и не искать, хоть весь этот угол рынка обойди. Здешнее мумие, и на моей исторической родине именуемое «слезы гор», обладало троекратно усиленными целебными свойствами. А если здесь еще и магия самих псоглавцев приложена, да с соблюдением лунного календаря…
-Сколько? – спросила я, чувствуя, как подошел Армуф и наблюдает за мной из-за спины.
Псоглавец молча поднял четырехпалую руку и, не отводя глаз, три раз сжал и разжал кулак, потом подняв еще один палец. Тринадцать. Любимое число его племени, священное. Соответствующее количеству трав и лун.
Урсолак аж крякнул. Цена была немыслимая, с его точки зрения, за какую-то невзрачную склянку. Я же и не думала торговаться. Хотя способности моего организма к самоисцелению были велики, по местным сравнениями у меня было просто «драконово здоровье»; но отказываться от снадобья, способного исцелить любую рану было, по меньшей мере, глупо. Поэтому, не обращая внимания на возмущенное кряхтение Армуфа, я вытащила из кошеля тринадцать круглых золотых монеток и рядком выложила перед псоглавцем. Тот внимательно осмотрел их, не прикасаясь, кивнул. Потом передал мне бутылек. Я же, движимая внезапным порывом, выудила еще и красивую, особо крупную жемчужину и присоединила её к деньгам. Урсолак за моей спиной звучно хлопнул себя по лбу и страдальчески застонал. Псоглавец от удивления чуть приподнял верхнюю губу, показав кончики крупных желтоватых клыков. Потом бережно взял жемчужину в левую ладонь, прижал к груди, а пальцами правой, собранными в щепоть, коснулся своего лба. Круглый ровный жемчуг был чтим в его племени, поклонявшимся, как и букентавры, Лунной Матери.
-Да прольется свет Матери в любую тьму перед тобой, - тихо хрипло сказал псоглавец и кончиком пальца придвинул к моим ногам какой-то невзрачный, свинцового цвета камушек, в грубой проволочной оплётке. – Сон Матери. Неодолимый.
Я подцепила странный отдарок за шнурок, продернутый через проволочную петельку, убрала в кошель и, не прощаясь, направилась к терпеливо ожидающему Буцефалу. Найтмар внимательно посмотрел на меня серебряным глазом, издал фырканье, похожее на одобрение. Я взяла его под уздцы и еще некоторое время бродила от прилавка к прилавку, пополняя свои запасы трав. Армуф таскался за мной и надрывно вздыхал всякий раз, как я оставляла очередную монетку в руках очередного торговца.
Наконец, я закончила покупки, к великому облегчению урсолака, и мы наконец-то отправились в «Графский приют». К тому моменту я была готова скупать любую еду у шустрых разносчиков, как бы подозрительно она не выглядела. Но приходилось поддерживать образ спесивого эльфийского вельможи и громко требовать от Армуфа отвести мою светлость в лучшую таверну.
И вот теперь, в ожидании заказанных блюд, я сидела в довольно уютном зале «Графского приюта», потягивала кофе, в то время как урсолак заливал свою досаду на мою расточительность пинтами пива. Как я уже упоминала, народу в таверне было немного, и все вели себя благочинно, разговаривали негромко и никто не приставал к шустрым служанкам – симпатичным пушистым кошколаченькам[2]. Черепаховой окраски здоровенные кошечки очень ловко управлялись со своими обязанностями, не принимая при этом двуногий образ. И при этом так крутили хвостами и пушистыми штанами, что мой спутник временами забывал пиво прихлебывать. Я прятала улыбку за краем чашки и старалась при этом отвлечься от требовательных завываний своего живота. С кухни доносились такие одуряюще вкусные запахи, что я рисковала, начхав на роль избалованного аристократа, потребовать себе полусырой кусок мяса и целую кварту пива!
Но хозяин заведения Савадалл Мурр так живописал блюда своей кухни и последующий за ним «рай в животе», что я только слюну сглатывала и старалась отвлечь себя размышлениями о чем-нибудь несъедобном. Например, наряду с голодом, меня терзал вопрос, с чего бы Тихонький Мя, помимо своих традиционных услуг, вдруг решил мне посодействовать в отлове эльфийского престолонаследника. Я озвучила этот вопрос вслух, привлекая к себе внимание Армуфа. Тот обернулся, перестав строить глазки кошколаченьке, ловко забравшей у него пустую кружку и водрузившую на стол полную, да еще и тарелочку с солеными поросячьими хвостиками присовокупив. Урсолак тут же напихал полный рот закуски под моим завистливым взглядом, вкусно похрустел прежде ответа. Проглотил, сделал добрый глоток пива… Моя рука потянулась к увесистому подсвечнику, что украшал наш стол. Урсолак все понял правильно, торопливо сглотнул, чуть не поперхнувшись, и подался ко мне, вытирая с носа ошметки пены.
-Я тебе не могу точно сказать, что творится в голове этого хитрована. – Он икнул, кое-как подавив подкатившую отрыжку, извиняющееся осклабился и продолжил: - Но я бы предположил вот что. Как эльфы засели во всех веселых кварталах, так у Тихонького клиентов поубавилось.
-С чего бы это? – морща нос от пивного духа из его пасти, спросила я.
-Сама подумай. Высшекровные отменные бойцы, да еще и магией владеют, все как один. – Задумавшись, Армуф подцепил с блюдечка очередной поросячий хвостик и отправил себе в рот. – Да и драконы эти… Я ж говорил, что там, где эльфы, постоянно парочка этих ящериц-перекормышей вертится?
-Угу, - глядя в сторону, кивнула я.
-Да не каких-нибудь, а Золотых. – Урсолак со значением поднял палец к потолку. – А кому охота быть драконом испепеленным? Вот и драк в веселых кварталах почти не стало. Те же, кто затевался эльфов вышибить от девочек… В общем, это уже не Тихонького забота, а могильщиков.
-Вот оно, что, - усмехнулась я. – То есть, наш дорогой друг теряет в деньгах от присутствия остроухих гостей. Ну да, у тех своя целительная магия. Зачем им к Тихонькому обращаться, даже если кто-то из их братии серьезно покалечится? Может, что-то в этом и есть.
В этот момент возле нашего стола снова оказалась одна из служанок, несущая в передних лапах поднос с мисками. Над посудой поднимался густой, щекочущий нос аромат тушеных овощей и пикантного соуса. Кошколаченька перемещалась, не переменив облика, и поэтому почти по-змеиному покачивалась при каждом шаге. Зрелище такой манеры передвижения даже меня отвлекло от голодных резей в животе.
-Салат «Три земные свежести»[3] под кисло-сладким соусом, - мурлыкнула кошка-оборотень, ловко разгружая поднос. – Для радости языка и ублажения желудка. – Не дожидаясь ответа, слегка поклонилась и поспешила обратно на кухню.
-Это что? – с кислым видом произнес урсолак, разглядывая содержимое своей миски.
-Горячий салат, - просто ответила я, с предвкушением глядя на аккуратную горку овощей, политую золотисто-прозрачным густым соусом. – Можешь не пробовать, но гарантирую – очень потом пожалеешь. – И более не отвлекаясь на бурчания спутника, подцепила на трехзубую вилку первый кусочек. Язык обволокло непередаваемое сочетание сладости и легкой кислинки, согреваемое имбирной нотой. Овощи, входящие в состав блюда, просто таяли во рту, давая, впрочем, насладиться вкусовым оттенком каждого кусочка.
Видимо, моя блаженная физиономия оказалась достаточно убедительной для привередливого урсолака. В отличие от меня он воспользовался большой ложкой, собрав в неё чуть ли не всю свою порцию. Глянул еще раз на меня, решительно выдохнул – и отправил ложку в пасть.
К наслаждению вкусом я получила удовольствие наблюдать «гастрономическое просветление», сошедшее на Армуфа. Я позволила пребывать ему в этом замечательном состоянии минуты три. Потом решила, что вид махрового наемника-урсолака с ложкой во рту и закатившимися глазами не очень вписывается в интерьер таверны. Я отодвинула свою пустую миску – и, ах, как же хотелось потребовать повторения, но впереди нас ждало продолжение «рая в животе», - сцапала с тарелки последний соленый хвостик поросенка и сунула в ноздрю невменяемого урсолака.
От неожиданности, тот чуть не всосал в себя ложку целиком, скосил глаза на нос и попытался попросту высморкнуть хвостик. Я не сдержала улыбки, которая, надеюсь, получилась достаточно ехидной, поскольку нельзя было забывать о своей роли.
-Ты че творишь, косоухий?! – справившись, наконец, и с ложкой, и с закуской, взвыл Армуф, даже привставая из-за стола.
-Просто стало беспокойно, не умерли ли Вы от восторга, - старательно изображая язвительные интонации в голосе, ответила я на Высшем Эльфийском. – Вам же не хочется так нелепо окончить свой здешний Путь и не получить остаток жалования?
Полуоборотень навис над столом, отчаянно сопя. Но в этот момент возле нас возник сам Савадалл Мурр, улыбчивый, любезный и предупредительный.
-Господа, к чему портить себе аппетит гневом и раздражением? – басовито проурчал кошколачень, прищурив желто-зеленые глазища. – Будет прискорбно и обидно, если вы будете вынуждены покинуть мою таверну до того, как вкусите суп настоящих мужей и наше фирменное блюдо.
Армуф встревожено уставился на него. Мурр был ниже урсолака, зато чуть не в полтора раза шире, при этом такой замечательно пушистый и полосатый, что хотелось потискать, словно обычного кота. Однако за обманчиво мягкой внешностью скрывался бывший борец, не боявшийся выходить в свое время даже против орков или чистокровных урсолаков. Поэтому в таверне на входе и не было вышибал, а посетители всегда вели себя прилично и старались не напиваться до зеленых свинок. К тому же, будучи в дружных отношениях с гномами-оружейниками, кошколачень, по слухам, приобрел у них за сумасшедшие деньги справный огнестрел. Испытывать на себе навыки бывшего борца или боеспособность гномского оружия ни мне, ни Армуфу не хотелось. Да, и лишиться возможности приобщиться к обещанным шедеврам здешней кухни было бы тоже очень обидно.
-Ничего страшного, уважаемый Мурр, - решила я проявить разумную вежливость, не рискуя нарушить весь свой образ высокомерного вельможи. – Мы с провожатым глубоко восхищены делом рук вашего повара, и хотели бы передать ему нашу искреннюю признательность.
Савадалл еще сильнее сощурился, расплываясь в поистине кошачьей улыбке, заложил одну мохнатую руку за спину и поклонился:
-Приятно услышать похвалу из уст взыскательного гостя из далеких Княжеств.
По-эльфийски он говорил с легким муркающим акцентом, и желание погладить его круглую пушистую голову стало почти непреодолимым. Кошколачень выпрямился, обвел благодушным взглядом остальных посетителей и сообщил:
-Одну минуту ожидания, господа, и вам откроются еще большие глубины вкуса.
-Куда уж глубже? – буркнул под нос Армуф, когда Савадалл, чуть переваливаясь с боку на бок, отошел к другому столику. Потом, сев на место, снова напустился на меня, понизив голос до шепота: - За каким темным духом ты это сделала?!
-Ты расплылся бы в лужицу, кисло-сладкую, не сделай я этого, - огрызнулась я, заметив, что к нашему столу стремительно приближается воплощенный огненный демон. – И я тебя спасла от участи быть убитым без шанса на сопротивление!
-Чё-о?! – непонимающе сморщил нос урсолак и чуть не взвыл дурным голосом, когда ему в ухо вцепились длинные женские пальцы.
-Ах, ты рыло медвежье, блохастое брюхо! – сильным звучным голосом вскричала роскошная шатенка, не переставая терзать уши Армуфа. - Сидит он тут, пивом дармовым наливается! Ни весточки от него, ни приветика! А я – гадай, что там случилось, что тебя в Змеиный Хвост чуть не волоком вели!
-Я сам дошёл! Ай, Ильва! Пусти!!! – Мой спутник не пытался отшвырнуть эту великолепную фурию подальше, из чего я сделала простой вывод: это и есть жена урсолака. И вмешиваться в трепетную встречу супругов было равносильно тому же, что вклиниваться в бой льва с единорогом[4]!
Я откинулась на спинку стула и, пользуясь моментом, рассмотрела беснующуюся ведьму. Рыжая как огонь, смуглая, облаченная в дерзкие пестрые одежды: очень откровенный корсаж, выгодно подчеркивающий осиную талию и широкие бедра танцовщицы, штаны в обтяжку и расшитый мелкими звонкими дисками платок, повязанный вместо пояса. Она отличалась от тех уточенных, бледных и лицом, и цветом волос эльфийских леди, которых мне доводилось видеть, как только может отличаться жаркое пламя от далеких холодных звезд. И красота её была такой же обжигающей и влекущей, как блеск костра в ночи, это я смогла оценить, даже будучи сама женщиной. А уж как на неё украдкой или в открытую глазели все посетители-мужчины таверны, и описывать не стоит.
Я тихонько покачала головой. Ну, надо же, сколько странствую по этому Миру, и не подозревала, что бывает столько разновидностей эльфов! Взять хотя бы узколицых обитателей неведомых мне северных земель. Вот теперь еще и эта бестия, вознамерившаяся, похоже, выдергать Армуфу всю шерсть по волоску. Я рискнула все же обратить на себя её внимание, произнеся традиционную фразу приветствия:
-Da'el llar Soelar Assom[5].
-Ainda’el llar… - машинально ответила женщина и только потом посмотрела на меня внимательнее. Цвет глаз оказался под стать ей: внезапный, хлесткий, как пригоршня холодной воды, цвет бледного аметиста. – Это ещё кто?
Я только усмехнулась и указала глазами на Армуфа, мол, пусть лучше он расскажет. Урсолак, удерживая руки супруги подальше от своего носа, взглянул на меня с благодарностью. Насколько бы ни была взъярена прекрасная чертовка, женское любопытство ей было не чуждо, как и всему нашему племени.
-Отрадно видеть яркие чувства любящих супругов. – Савадалл Мурр только сейчас соизволил появиться возле нашего столика. Видимо, мудрый кошколачень полностью разделял мой взгляд на то, в какие скандалы не стоит влезать. – И вдвойне отрадно видеть в моем скромном заведении тебя, Ильварлис наэ' Галь.
-Привет, Сава, - отозвалась эльфийка, оставив, наконец-то в покое голову Армуфа, подтянула к себе свободный стул и, никого не спросясь, плюхнулась за наш стол.
-Тебе того же, что и обычно? – промурлыкал хозяин таверны, протирая перед ней тряпочкой столешницу.
Эльфийка принюхалась к облаку ароматов, тряхнула головой, от чего в её рыжих локонах просто фейерверк полыхнул, и решительно сказала:
-Того же, что и моему обжоре и… этому… сударю. – Она с нескрываемым подозрением снова уставилась на меня. – Не имею чести знать его имя.
-Дем Санд, к Вашим услугам, сударыня, - опередив Армуфа, представилась я, получив удовольствие увидеть, как сделались круглыми глаза и Савадалла, и Ильвы. Кошколачень, впрочем, счел себе за благо сделать вид, что ничего не услышал, снова протёр наш стол и удалился на кухню, поторапливать заказ.
Эльфийка несколько раз ошарашено моргнула. Потом через стол так подалась ко мне, что будь я настоящим мужчиной, от открывшегося пейзажа забыла бы обо всем на свете. Ильва потянулась пальцем к моему носу. Потом, спохватившись, удовольствовалась простым осмотром, постепенно начиная улыбаться. Быстро обернувшись к насупленному Армуфу, она что-то спросила на рычащее-гортанном языке урсолаков. Мой спутник ответил, бурно жестикулируя. Без перевода было понятно, что он выражает свою обиду на поведение супруги и на её нежелание выслушать его объяснения сразу. Зал наполнился медвежьим рычанием, кряхтением и уханьем. Впрочем, никто из остальных посетителей не спешил хвататься за оружие или предпринять попытку к бегству. Урсолачий язык – это еще цветочки, по сравнению с языком боуда[6], гиен-оборотней, устраивающих торг в своем уголке Пёстрого рынка…
Внезапно воцарившееся молчание заставило меня сфокусироваться на этой невероятной парочке. Ильва, подперев подбородок кулаками, как-то даже мечтательно смотрела поверх моей макушки. Армуф выглядел взъерошенным, но как будто довольным. Я не успела выяснить, к чему же они пришли, в конце концов, в ходе «семейного совета». Савадалл Мурр, окутанный облаком пара, словно джинн из бутылки, возник у нашего стола и торжественно произнес:
-Пора вкусить отраду для живота истинных мужчин, дарующую силу членам, сытость желудку и долгие моменты сладостных воспоминаний уму!
В лапах кошколачень крепко держал огромных размеров чан, от которого и поднимались облака невероятно ароматного пара. Я заметила, что на этот раз в нашу сторону обернулись едва ли не все посетители «Графского приюта», и, кажется, кто-то даже с улицы сунулся. Помощницы Мурра тем временем быстро сервировали стол, уставив глубокими мисками, блюдами с плоскими пресными лепешками и чашками с мелко рубленной зеленью и чесноком. Савадалл водрузил свою ношу на край стола, жестом фокусника извлек откуда-то большой половник и неторопливо перемешал варево в чане. Зачерпнул немного, приподнял половник над краем и повел над столом, словно благословляя всех нас. Одна из кошколаченек споро, плоской ложечкой разложила по мискам чеснок, такой ядреный, что даже захотелось чихнуть.
-Возрадуемся доброй еде! – провозгласил Савадалл и стал разливать густой, насыщенный суп по мискам. Аромат взвился такой, что дружно сглотнули слюну все. – Хаш!
Я не сразу сообразила, что только что нам озвучили название блюда. Хаш[7], значит? Хорошо звучит!
-Вкусите! – дозволил, наконец, Савадалл, собственноручно добавив сверху в каждую порцию зелени.
Уговаривать никого не пришлось. «Три земных свежести», съеденные ранее, как будто быстренько переварились, освобождая место в желудке для этого неописуемо вкусного варева. Насыщенный мясной бульон, щедро сдобренный чесночной остринкой, хрусткой свежестью зелени и подчеркнутый пресными лепешками вливался в меня живительным соком. Я и не подозревала, как мне не хватало чего-то подобного все последние несколько дней! А особенно после операции по извлечению колдовского ириса. Мой организм с жадностью воспринял и первую миску доброго супа, и от второй не отказался. Савадалл стоял рядом, довольно мыркал и, похоже, был готов скормить нам весь чан хаша. От меня не отставали и Армуф со своей потрясающей супругой, хотя Ильва сдалась на половине второй порции. Отдуваясь, женщина отодвинулась от стола, с искренней благодарностью посмотрела на кошколаченя и томно произнесла:
-Мурр, ты волшебник! И ты самый лучший – дозволяешь женщине насладиться этим шедевр-рром[8]! - Последнее слово она буквально промурлыкала, доставив радость и без того довольному кошколаченю.
Я, напрочь забыв о своей «эльфийской легенде», с удовольствием облизала ложку, кусочком лепешки собрала со дна и стенок миски остатки мясной гущи и, отдуваясь и искренне сожалея, что больше в меня не влезет, откинулась на спинку стула. Напротив меня с аппетитом, вызывающим приступ зависти, даже несмотря на сытость, Армуф приканчивал третью по счету порцию хаша. Если же он собирался лопнуть от обжорства, то я его всецело понимала: оторваться от мурровой стряпни было невозможно. Я смутно припомнила, что нам было обещано ещё и фирменное блюдо заведения. Но подозревала, что тогда «рай для живота» превратится не просто в фигуру речи!
-Моя признательность и благодарность глубокоуважаемому Савадаллу не ведает границ и пределов ни в небесах, ни на земле! – вдохновенно выдала я, шаря в поясном кошеле. Хотя заказ был оплачен заранее, я не могла не отплатить сверх того за потрясающее угощение. Кошколачень глянул на меня остро, с прищуром и покачал головой, проурчав:
-Достойным людям нет нужды подтверждать свое достоинство.
И не дав мне и слова в ответ сказать, удалился с величественным видом. Чан с хашем он при этом нес, как драгоценную реликвию, и взглядами его провожала вся публика таверны.
-Достоинство, да? – пробормотала я задумчиво, перехватила пробегавшую мимо служанку и молча сунула ей в лапу одну из монет. Кошколаченька встопорщила усы, пожала плечами и поспешила дальше по своим делам, впрочем, спрятав денежку в сумочку, хитро присноровленную к её ноге. Попробуй, отними!
-Кстати, о плате, - заговорила Ильва, приослабив завязки корсажа. – Какой у тебя теперь интерес в этом деле? Если верить Армуфу, а хотя он и мохнатый озабоченный болван, но верить ему можно, - (урсолак при этих словах поперхнулся остатками супа и громко закашлялся, успешно заглушая нашу беседу), - да и я прекрасно помню, что такое «цветущее благословение»; так вот, я делаю вывод, что на это дело тебя попросту принудили, хотелось тебе или нет.
Я с восхищением посмотрела на эту женщину. Красота и острый ум в сочетании с отличной дедукцией – у Армуфа нет ни единого шанса на измену такой супруге! Эльфийка посмотрела на прокашлявшегося урсолака и с внезапной нежностью погладила его по щеке. Армуф, собиравшийся разразиться возмущенной тирадой по поводу оценки его умственных способностей, попросту растаял. Да и не будет он ей изменять…
[1] Букентавр — мифическое существо из древнегреческой мифологии, относящееся к классу кентавридов. Представляет собой человека с телом быка.
[2] Кошколачень(беларус.,) – кошки-оборотни. Здесь: существа, способные принимать антропоморфный облик с сохранением кошачьих ушек, меха, хвостов.
[3] «Три земных свежести»(кит.,) – вкусное горячее блюдо из молодого картофеля, баклажанов и сладкого перца под соусом
[4] Широко распространён сюжет о битве между львом и единорогом. Вероятно, борьба этих животных символизирует победу лета (Лев) над весной (Единорог). Также их сражение может символизировать борьбу двух миров: наземного и подземного
[5] «Озарит тебя свет Возлюбленной Звезды»(высш.. эльф., Hen Ichanel)
[6] Боуда - Восточно-африканская гиена-оборотень, получившая название от племени, где обрела силу. Эта сила, передаваемая из поколения в поколение по женской линии, относится больше к черной магии. Здесь: матриархальное племя ведьм-оборотней, впрочем, весьма уважаемых за знахарские умения и за изготавливаемые красивые ткани.
[7] Хаш(кавказ., армян., блюдо) – Очень сытный, густой суп из мяса или требухи с чесноком и зеленью. Как правило, этот сытный суп едят рано утром – он дает энергию чуть ли не на весь день.
[8] Согласно старинным армянским поверьям хаш не любит три вещи: коньяк (хаш едят только под водку), женщин (они не должны есть чеснок) и тостов (так как они обычно долгие и пространные, а хаш положено есть только в горячем виде)
Глава 8
Глава 8
-Так, вернёмся к нашим вопросам, - снова деловито заговорила Ильва, сев прямо и пристально глядя на меня. – По словам моего косолапого муженька, наш общий друг успешно избавил тебя от этого «подарочка»… Хотя вот для меня остается тайной, как ты после этого в живых осталась! У Тихонького, конечно, волшебные ручки… но «цветущее благословение» - не ромашка полевая. Заклятый ирис должен был корнями в клочья тебе всё нутро изодрать.
Армуф икнул и, кажется, слегка позеленел. Я же загадочно улыбнулась, всем своим видом предлагая Ильве продолжать делиться своими умозаключениям. Увидев, что ответа от меня не дождётся, эльфийка цокнула язычком и закончила:
-Ты свободна и можешь катиться на все восемь ветров. Это наши эльфийские дела. К тому же, исходя из того, как ты раздаешь Лунные жемчужины направо и налево, ты вполне себе обеспечила вознаграждения за все труды. И этот чудный маскарад тебе совсем не нужен. Прости уж, но я не поверю, что ты вдруг решила принести присягу эльфийской короне и чисто из рыцарского благородства вернуть наследника в родные края!
Я продолжала улыбаться, и, судя по нервно задёргавшемуся веку Ильвы, достаточно успешно воплощала в жизнь принцип «Улыбайтесь – это всех раздражает». Я здраво решила не выяснять, на сколько хватит её выдержки, и сказала:
-В общем и целом, твои выводы верны: мною движет отнюдь не благие намерения. – Я подалась к ним обоим и тихо сказала: - Считайте это моей местью князю за все причиненные неудобства.
-В каком это смысле?! – опешил Армуф.
-Мне дела нет, кто там сидит на Драконьем престоле и какого цвета у него уши. – Я улыбнулась еще шире, зная, какое неприятное впечатление начинает производить при этом моя физиономия. – Хотя полагаю, как правитель, Агест более подходит на это место. Но если князю так неймётся на всю оставшуюся жизнь получить на руки избалованного разгильдяя, не желающего нести ответственность за свое королевство… К тому же, мне была обещана очень солидная оплата. Такая солидная, что я готова положить не менее солидный элефантов бивень на прочие неприятности. Так что многоуважаемый Агест получит своего принца, перевязанного золотыми бантиками. И не советую препятствовать мне. – Это была не угроза: обычное предупреждение.
Армуф тут же набычился, но Ильва шлепнула его по плечу и, подавив волну собственного раздражения, ответила:
-Да и не собираемся. Хочется тебе поперек своей дороги ям поглубже накопать, твое дело! Веришь ли, нет, я сама уже голову сломала, как бы Дэйшу из Дэрхастона выставить. Думаешь, я не в курсе о необходимости подтверждения драконьей присяги и если этого не свершится, чем это чревато?
-По-моему, весь славный Дэрхастон уже в курсе, - заметила я, ощутив жажду, и махнула рукой одной из кошколаченек, чтобы принесла нам всем выпить.
-К счастью, еще не весь, - покачала головой Ильва. – Иначе бы штурм Небесной Гривы был бы уже в самом разгаре!.. Просто слишком много сородичей в вольном городе начинает раздражать.
Кошколаченька принесла три большие кружки и водрузила перед нами. Я принюхалась. Светлое легкое пиво с неожиданной яблочно-медовой ноткой в аромате. Я посмотрела на Савадалла, занявшего место за стойкой и развлекающего беседой новоприбывшего посетителя. Мурр уловил мой взгляд, повернул голову и со значением подмигнул. Мол, освежитесь, но не напивайтесь перед важным делом. Армуф явно не одобрял такой выбор напитка в отличие от довольно пискнувшей Ильвы. Эльфийка взяла кружку двумя руками, слегка поболтала и сделала длинный глоток. Я подозревала, что после этого пива осталось самое чуть на донышке. Сильна-а! Едва пригубив собственную кружку, я задала вопрос, щекотавший меня перышком с того самого момента, как Армуф вообще упомянул о происхождении своей жены.
-А скажи-ка мне, уважаемая Ильварлис наэ' Галь[1], как тебя, происходящую из знатного семейства, угораздило связать свою судьбу с наемником и вольным охотником за Ночными тварями? И что тебе за интерес, останется ли Дэйшу наэ'Тиэ в Дэрхастоне или воссядет на престол?
Ильва ответила мне вполне ожидаемо после такой порции пива: длинной звучной отрыжкой. Армуф одобрительно ухнул и с вызовом глянул на меня. Рыжая эльфийка нарочито небрежно повела рукой по носу, сощурила глаза и ответно спросила:
-Что ты знаешь об отношениях эльфов Дол Зархалет ко всем прочим своим родичам?
-Ни-че-го, - честно призналась я. – Я вообще только сегодня узнала, что у эльфов разные семейства есть…
-Я тебе отвечу. – Ильва наставила на меня палец. – Лесных, Морских, Горных и прочих, не относящихся в Хэн Ичанель – не считают за эльфов. Мы – отребье, отщепенцы, не чурающиеся отношений с другими Младшими Народами. Я из Лесных, и меня как-то попытались против моей воли замуж выдать за одного их этих… Чистокровных. А когда я послала их в троллевы выгребные ямы, попробовали сделать наложницей просто так, без любезностей. – Тут она тоненько зло захихикала. Армуф мягко положил ей лапищу на плечо, что-то тихо ласково проурчав.
Она могла не продолжать. Скорее всего, её похитили из родных лесов и попытались силком доставить в распоряжение какого-то вельможи, пресытившегося плотских утех с высокородными эльфийками. Но на какой-то дорожке наткнулись на лихую банду Армуфа, не побоявшуюся пощекотать разбойничьим железом животы и кошельки Hen Ichanel, а заодно отбить и красивую рыжую пленницу, так не похожую на высокомерных эльфов из Долины Цветущих. А там уже как в любимых народом балладах о благородных разбойниках…
Однако Армуф, подключившийся к рассказу, поведал несколько иную версию. Да, похитили, да, везли тайком по лесным непролазным тропам. И не углядели, как пленница во время одного из привалов вывернулась из веревок, вооружилась суковатой дубиной и кинулась охаживать обидчиков, на чьи истошные вопли и примчался урсолак сотоварищи. Убить Армуф никого не дал, оттащив взбешенную рыжую фурию и привязав от греха подальше к могучему дубу. Пока же красотка в бессильной ярости покрывала всех и вся затейливым матом, Армуф освободил оглушенных эльфов от лишнего золота, снял сбрую с коней и готовился уже дать деру. Несостоявшаяся наложница высвободилась из пут вторично, буквально села полуборотню на шею… Так и пришлось с ней, под веселое гиканье и непристойные шутки остальных членов банды, бежать в глубины леса. А потом уже история их сложилась – как в балладах поют.
Едва сдерживая хохот, я дослушала эту во истину поучительную и занимательную повесть. Отпив из своей кружки, я решила поделиться своими выводами:
-И что-то мне подсказывает, неукротимая Ильва, что незадачливым женихом и охотником до утех с «низкими» родичами был сам Его Высочество принц Дэйшу.
Вместо ответа она отсалютовала мне кружкой. Армуф только головой тряхнул и тяжело пристукнул ладонью по столу, проворчав:
-В тот раз его не было среди похитителей, уж я бы ему уши кральками бы закрутил. Но если ухлопнешь его вертлявую задницу на трон – тут уж он может позабыть о забавах с чужими женами. – И он так выразительно задвигал челюстями, что я поверила: Дэйшу забудет. Хотя на момент тех задорных событий, женой Ильва урсолаку еще не являлась…
-За непоруганную честь мою мстить не призываю, - прикончив остатки пива, снова заговорила Ильва. – Помочь же - помогу. Ты ж в лицо-то принца не знаешь?
Я была вынуждена признать её правоту и свой промах. В Дэрхастон-то я по следу блудного принца попала, а вот портрет его у князя попросить забыла.
-А я – знаю. – Ильва оскалилась не хуже разъяренной кошки. – Так что в весёлый квартал со мной пойдешь.
-Ильва!.. – ахнул Армуф, явно не ожидавший такого поворота.
-Молчи, мужчина! – сверкнула на него глазами рыжая бестия. – Тебя в Небесную Гриву не пропустят, хоть побрей тебя на лысо! На красотку твоего же племени ты никак не потянешь. А вот если высокородный господин явится в квартал в компании беспутницы из Лесных – это поймут. Да еще и посоветуют, где девочки такие же рыжие, в каком из «цветников» обитаются. А если добрый господин пожелает засвидетельствовать свое почтение принцу Дэйшу и в качестве подарка преподнести ему непокорную дикарку…
Армуф сдавленно зарычал. А я снова восхитилась решительностью и умом Ильвы. Что ж, дело за маленьким.
-Хозяин! Еще пива! И покрепче! – заорала я нетерпящим возражений голосом и подмигнула своим спутникам. – Трезвый эльф в Дэрхастоне – очень подозрительно, не так ли?
Ильва одобрительно тряхнула головой, Армуф же продолжал дуться и пыхтеть. Пока нам несли следующую порцию выпивки, я быстро объяснила урсолаку, что ему надлежит делать. Он сопел, кряхтел, хмурил брови. Но в конце концов, довольно ухмыльнулся, переглянулся с женой и проворчал:
-Ох, мы там вам устроим Дикий Гон, уже не сомневайся. А коник-то твой?..
-Я с ним поговорю, - пообещала я и ухватила одну из принесенных кружек. – За Драконий Престол!
-Гха-а! – поддержал меня урсолак. Ильва только по-ведьмински скалила зубки и сверкала глазами.
Но вместо того, чтобы подкрепить тост добрым глотком крепкого пива, «милый эльфийский юноша» в моём исполнении вдруг возьми – и опрокинул на себя чуть не всю кружку! Армуф едва не подавился своей порцией, а вот Ильва, задумчиво послушав ругань разобиженного вельможи, плеснула мне еще и на сапоги. Так что благоухала я теперь отнюдь не как майская роза, а как пивная бочка. Впрочем, именно это амбре наиболее подходило нашей затее.
Ильва взяла меня под локоток и ласковым голосом начала уговаривать оставить «это нехорошее место», переполненное «пьянью и наёмным отребьем». Мой вельможный эльф нетрезво, очень натурально икнул, облапил рыжую красавицу и, громогласно пожелав всем остающимся сгинуть в первородной тьме, пошатываясь, покинул «Графский приют». На пороге я обернулась и обозвала Армуфа растаким разэтаким ворюгой и лжецом. Мысленно же я уповала, на то, что он сообразит: спектакль начался. И мой косматый приятель не разочаровал меня.
Урсолак, развернувшись вместе со стулом, популярно объяснил, где он видал таких «косоухих выскочек», не умеющих пить, как положено истинному мужчине, и куда им следует идти. Я в долгу не осталась и выдала ему встречный сложный маршрут с непристойными связями. Прочие посетители таверны слушали нашу перепалку с нескрываемым интересом и одобрительно крякали на реплики полуборотня. Даже Савадалл Мурр согласно фыркал, не пытаясь пресечь поток взаимных грубостей. Эльфов тут явно не любили с некоторых пор.
Вывалившись с Ильвой в обнимку на вечерние улицы Дэрхастона, я еще несколько минут, на радость ротозеям, долго объяснялась с разномастными скакунами у коновязи. Меланхоличный и с виду неповоротливый слуга-троллан, приставленный присматривать за животными, щурился, переминался с ноги на ногу. Но пока я не пыталась начать бузить прямо тут, никаких действий не предпринимал. Встрепенулся только после того, как я, повисев на шее окаменевшего Буцефала, вдруг наставила палец куда-то в пространство между тролланом и стеной и заплетающимся языком проговорила:
-И чтоб примсо.. присмотрел за м-мои-ик!-им лучшим другом, пок-ка я не вернусь, понял?! Ты, ик! Каменюга ходячая!
-Пойдёмте, добрый господин, - замурлыкала Ильва, не давая троллану времени на обдумывание ответной грубости. – У господина Мурра все лошадки находятся в хороших руках. Пойдемте, я знаю чудесное место, где по достоинству Вас примут.
-В-веди! – царственно махнула я рукой и чуть не завалилась на бок, начав опять браниться и обвинять во всем близстоящего верхового архара. Баран-великан изумленно уставился на меня и раскатисто заблеял. Мой же вороной скакун так и не пошевелился, только глаза стали наливаться серебряным светом в сгущающихся вечерних сумерках.
Ильва ахала и всячески выражала своё сочувствие, уводя меня прочь от «Графского приюта» туда, где призывно разгорались яркие огни весёлого квартала и звучали музыка и пение. Пару раз по дороге, приняв нас за совсем уж невменяемую парочку, к нам пытались пристать с классическим вопросом «жизнь или кошелёк». В итоге на три увесистых кошелька у нас стало больше. Ильва отменно владела парочкой кинжалов (только вот где она их прятала?!). Да и сколь бы ни был нетрезв мой эльф-воин, бойцовские рефлексы работали у него на высшем уровне. На подступах к Небесной Гриве, вдоль стен домов стали всё чаще попадаться дамы легкого поведения, всех рас, возрастов и доступности соответственно. Мне махали руками и платочками, предлагая составить компанию и порадовать так, как радуют праведников крылатые девы в пятом небесном круге. Особенно неизгладимое впечатление произвела мадам, попросту перегородившая своими статями нам дорогу. Происходила она из народа пустынных харийцев. Посему даже трезвый бы мой эльф был в шоке, увидев перед собой пучеглазую, необъятную красотку, на которой кроме собственной чешуи были только дешёвые ожерелья в пять рядов да коротюсенький передник.
-Хотеть меня, хотеть? – гудела на всю улочку мадам, совершая какие-то невероятные телодвижения, с риском размазать и своих коллег, и случайных прохожих по стенам. При этом она так вращала густо накрашенными глазами, что хотелось позвать какого-нибудь экзорциста. – Хотеть меня везде? Грудана хорошо радует! Грудана много радует! – И ухватила себя руками за то, что, видимо, и послужило причиной её прозвища. – Всех радует! И худеньких эльфиков радует! – Тут она заметила Ильву и скривила накрашенные убийственно-алым губы. – Иди отсюда. Не тебе, а Грудане сегодня радовать эльфика! – И потянулась ко мне.
Признаюсь, растерялась. С одной стороны, мужчина не должен поднимать руку на леди, даже если леди больше всего напоминает человекоподобного динозавра и ведет весьма вызывающий образ жизни. С другой стороны, я как бы эльф, заносчивый сноб, к тому же пьяный. А в таком свинском состоянии, да при учете презрительного отношения Хэн Ичанель к Младшим народам, ответные грубые действия вполне ожидаемы. С третьей стороны, я не мужчина, и не эльф, в конце-то концов!..
Мои терзания были прерваны эффективно и даже элегантно. Ильва попросту обхватила меня руками за пояс, да так крепко, что вырваться без синяков было бы невозможно. После этого рыжая чертовка присела, увлекая с собой и меня – и пружиной распрямилась в захватывающем дух прыжке. Как у неё это получилось при учете двойного веса, где она этому она научилась – я не спросила, захваченная зрелищем прянувшей вниз улицы и всех её обитателей. Грудана, так стремившаяся заполучить клиента, схватила пустоту и с удивленным возгласом рушилась вперед. Её товарки, задрав головы и раскрыв рты, провожали нас взглядами. Засмотревшийся на всю сцену неприятного вида тип, выглянувший из окна верхнего этажа, чуть не вывалился через подоконник…
Приземление прошло не очень удачно: Ильва чуть не упала в попытке удержать меня. Поэтому часть пути мы проделали, вцепившись друг в друга, раскачиваясь, приседая, словно исполняли пьяную польку. И к воротам в веселый квартал мы подлетели натурально в обнимку. Эльфийка к тому же в попытке восстановить равновесие намертво вцепилась мне в волосы. Я от боли притиснула её к себе. Так что парочка из нас получилась, ну, очень страстная! Стоящие у ворот охранники – четверо огромных орков, из одежды имевших лишь коротки штаны да родовые татуировки по всему телу – уставились на нас с понимающими ухмылками. Один из привратников выступил вперед и довольно любезно поинтересовался:
-Высокородный господин желает посетить отраду всех мужчин или привел сюда подарок для своих благородных сородичей?
На эльфийском он говорил медленно, но внятно, не смотря на угрожающих размеров клыки в пасти. Его напарники быстро, цепко оглядели нас с Ильвой и обменялись выразительными взглядами.
-Господин желает! – Я помахала одной рукой в воздухе. – Желает попробовать всех девок этого квартала!
-Высокородный могучий воин и крепкий мужчина, - хмыкнул орк, заговоривший первым. – И господин пришел именно туда, куда требуется такому сильному мужчине! – Он снова ощупал взглядом Ильву, очень талантливо изображавшую девицу легкого поведения. – Лесные эльфийки, я слышала, отменно танцуют. – И он подмигнул мне, намекая на двусмысленность сказанного.
-И эта – лучше всех! – Я сумела, наконец-то, отодрать от своих волос руки спутницы и выставила её на обзор охранников. – Ну что, хороша? Достойна ли моего господина, принца Дэйшу, который, я слышал, облагодетельствовал это гнездо?!
Орки переглянулись снова и засмеялись.
-Думаю, наш дорогой гость и Ваш господин - драгоценный Дэйшу будет счастлив, - ухмыляясь, кивнул предводитель орочьей компании. – Он великий ценитель женских прелестей… Особенно если прелестница горяча, как огонь.
-Эта способна сжечь дотла! – нагло заявила я и, пошатываясь, направилась в ворота, которые охранники наконец-то распахнули перед нами. Ильва, хихикая, шла за мной и строила глазки оркам. Те понимающе хмыкали и пихали друг друга локтями. Я же, памятуя о нравах привратников всех миров, не забыла вытащить из кошелька несколько монеток и, не глядя, кинуть оркам. Короткая возня за спиной, звуки оплеух и затрещин дали мне понять, в чью лапу упали деньги. И потому я не особенно удивилась, когда меня аккуратно, но настойчиво придержали за плечо и ставший предельно вежливым бас проговорил:
-Господин могуч и щедр. Но Высокородный не ведает, как велики соблазны нашего прекрасного цветника!
-И что с того? – поинтересовалась я, небрежно стряхивая лапу орка с плеча.
Тот ничуть не обиделся, демонстрируя самую обаятельную из своих улыбок, от вида которой можно было заполучить кошмары на семь дней вперед. Охранник выпрямился, посмотрел куда-то в сторону и переливчато завыл. Я ушам своим не поверила, изумленно воззрившись на него. Однако и минуты не прошло, как из ближайшего домика с традиционными красными фонариками выпорхнула невысокая девица. Она быстро семенила по направлению к нам, что-то отвечая ухмыляющемуся орку на тявкающем языке лисиц. Я присмотрелась. Ни ушей, ни хвоста у девицы видно не было, и выглядела она как обычный человек, если бы не цвет волос. Складывалось впечатление, что она каким-то чудом нацепила себе на голову облако непроглядной, подземной тьмы, в которой тонкая седая прядка сверкала начищенным серебром.
-Яломиште[2], надо же, - пробормотала я и сказала громче: - Во истину не преувеличивали славу Небесной Гривы, раз даже дочери реки нашли себе здесь место!
-Омайха Вас проводит, Высокородный, - прогудел орк, похлопав по спине изящную, облаченную в бледно-голубое платье девушку.
-А если господин пожелает, то и расскажу господину, как струи рек сплетаются над глубоким омутом, - лукаво добавила яломиште, сверкнув глазами цвета янтаря. Прозвучало весьма многообещающе!
-Господин желает видеть своего принца! – рявкнула я, снова притягивая к себе пискнувшую Ильву. – А уж как на лисиц охотиться, это я и сам могу рассказать!
Омайха хихикнула, изобразила неглубокий поклон и пригласила нас следовать за собой. И спустя какое-то время, я не пожалела, что нам присоветовали бойкую на язычок провожатую. Небесная Грива оказалась городом внутри города, со своим лабиринтом улиц и кварталов. Правда, отличие от Дэрхастона имелось и изрядное: здесь всё было подчиненно принципу красоты и удовольствия. Чистые тротуары выложены пестрыми камушками, стены домов украшены то барельефами, то росписью, то шпалерами с вьющимися растениями. Некоторые же домики – ну чисто фонарики из бумаги или витражного стекла. Даже присущий всему вольному городу огуречный запах здесь приобретал новые оттенки благодаря многочисленным ароматическим курильницам и притираниям для тела самих обитательниц квартала. А уж женщины… Светленькие, черненькие, рыжие и вовсе лысые. Полосатые, пятнистые и даже сверкающие, как бриллианты. Задрапированные в дорогие ткани или из всей одежды имеющие только украшения и рисунки по телу. Гладкие, как шелк, мягкие, словно бархат, а то и холодные как лед… Пернатые, пушистые, чешуйчатые. Миниатюрные, как наша провожатая-яломиште, и великанши, под стать Грудане. Но все: невообразимо красивые! Не зря весёлый квартал еще именовали Цветником или Сокровищницей Услад. Я порадовалась тому, что не мужчина: тот же Армуф попросту бы забыл, зачем пришёл в первые полчаса.
Омайха щебетала, не умолкая, расписывая удовольствия и прелести того или иного заведения. Здесь у них дамы для душевного и умственного отдохновения. Там – для утех телесных разной степени изысканности и изощренности. Купальни на любой вкус, вплоть до грязевых источников и песочных ям. Дом танцовщиц, так же известный как Благоуханный Дворец, знаменитый школой «снятия покровов». Обитель сладкоголосых певиц и искусных массажисток…
Голова шла кругом, и я не ручалась, что виной тому была болтовня Омайхи. Нос ловил тонкие ароматы дурманящих трав, вызывающих сладкие грезы наяву. Я звонко чихнула, потрясла головой – и заметила кое-что подозрительное, мелькнувшее за одной из ажурных беседок. Эльфы нам уже попадались в таком количестве, словно Небесная Грива стала частью эльфийского королевства. Я раскланивалась с «родичами», которым, впрочем, до меня не было никакого дела, так они были увлечены соблазнами квартала. Все встреченные нами были из Hen Ichanel – светлокожие, светловолосые красавцы и даже красавицы, в том же безалаберном возрасте, что и Дэйшу.
Потому увидеть среди ярких нарядов обитателей и гостей Небесной Гривы еще одну «чёрную ворону» вроде меня, было подобно проблеску молнии.
Мне в бок ткнулся острый локоток Ильвы. Я быстро посмотрела на спутницу. Она глазами указала мне на ту же беседку, за которой скрылся подозрительный тип в черном, и одними губами произнесла:
-TheMishkare.
Я кивнула, ощущая, как внутри зашевелилась тяжесть. Ведьмачьи эльфы. Здесь в Небесной Гриве. Значит, драки не избежать. Кончик языка кольнуло словно электрическим разрядом. Я нарочито нетвердо шагнула, пытаясь обогнать Омайху, пошатнулась и, ловя равновесие, повернулась вокруг своей оси. А вон и еще три угольно-чёрные тени скользнули за угол здания, похожего на резную янтарную шкатулку. Кстати, именно оттуда доносилась самая громкая музыка, смех и женские взвизги. Яломиште, хихикая, уперлась мне в спину ладошками, и объявила:
-Мы пришли, Высокородный. Добро пожаловать в Солнечный Ларец!
-Ларец – делу венец! – заплетающимся языком возвестила я, схватила Ильву за руку и, шатаясь, ринулась к дверям, украшенным искусной резьбой: сладострастно переплетающиеся змеи, лозы и фигуры разных тварей. Омайха семенила за нами, прыская в кулачок и повторяя мою реплику так и эдак на самый непристойный лад.
Створки распахнулись, едва я коснулась их ладонью, и на меня обрушилось густое облако сладких до приторности ароматов, звуки музыки и голосов, и неожиданно яркий, как в солнечный день, свет. Я прикрыла глаза рукой, недовольно выругавшись, что и было ожидаемо от выпившего гуляки, только что с вечерней улицы.
-Проходите, проходите, господин! – Меня окружила стайка красавиц, облаченных в почти полностью прозрачные туники. – Ваше желание – наша отрада!
Я отняла ладонь от лица и, не забывая возмущаться на эльфийском, огляделась. И снова порадовалась, что не мужчина, иначе от представшего взору зрелища голова бы отключилась мгновенно. Вся огромная комната, разделенная лишь для виду полупрозрачными занавесями, была заполнена голыми телами. Чем только эти тела не занимались, чего только не вытворяли! Самым безобидным можно было счесть танец «снятия покровов», исполняемый пятеркой кошколаченек на возвышении в центре зала. Ильва, уткнувшись носом мне в плечо, тихо выругалась на языке урсолаков. Но потом оттолкнулась обеими руками и заливисто расхохоталась, хлопая в ладоши. Мол, счастлива безмерно, попав сюда.
-Что желает наш великолепный гость? – промурлыкала смуглая высокая женщина, мановением руки отгоняя от меня щебечущих девиц. – Я – Кивара, смотрительница Солнечного Ларца, и гостю стоит только шепнуть мне любое свое желание…
-Я уже устал слушать эти речи, - скривилась я, как мне по роли полагалось. Кивара была человеком, потому вежливостью в моих манерах и не пахло. – Девка, отведи меня к моему повелителю. Я хочу преподнести ему подарок!
Кивара оценивающе посмотрела на Ильву, начавшую двигаться в такт зазвучавшей томной мелодии. Брови женщины дрогнули, а в глазах мелькнула искра ревности. Я так же посмотрела на спутницу и чудом сохранила мину капризного вельможи. Эльфийка избавилась от сапог и штанов, что-то сделала с платком у себя на бедрах, и тот развернулся чуть не до полу, превратившись в подобие юбки. При этом Ильва не прекращала двигаться согласно музыке, да так, что постепенно к ней прикипели вниманием чуть не все посетители Ларца.
Ильва плавно вышла в середину образовавшегося круга, двигаясь подобно языкам пламени: струясь всем телом вверх и притягивая взгляды. Монетки на её платке тихонько звенели, вписываясь в рисунок мелодии и подчеркивая внезапные выпады руками и ногами. Рыжая, прикрыв глаза, танцевала с непередаваемой текучестью: все её тело превращалось в волну. Внезапные вспышки, когда она совершала непредсказуемые повороты или припадала к полу, были наполнены такой жгучей страстью, что даже мне стало не по себе. Однако я заметила, что большую часть таких па Ильва направляет в конкретную сторону. Я проследила очередной взмах её руки.
Он не был похож на князя Агеста ничуть. Однако сразу чувствовалась: порода. Высокий, статный. Лицо, словно выточенное из светлого дерева, настолько правильными были черты, так и просилось на портрет. Миндалевидные глаза сейчас были прикрыты в сладкой истоме, пока блудный принц Дэйшу наэ'Тиэ смотрел за танцем огненно-рыжей Ильвы. Наследник престола Дол Зархалет и всей земли Карн Тарна'эль был абсолютно наг, не считая гривы почти платиновых волос, разметавшейся по плечам. И даже в таком виде, находясь в борделе высшей категории, среди прелестных распутниц и таких же беспутных, как он сам, приятелей, Дэйшу умудрялся выглядеть царственно. Будь я эльфом, тут же преклонила бы колено.
Что, собственно, я и поспешила сделать, заодно чуть не сбив с ног Кивару.
-Мой принц! – громко воскликнула я, вскинув глаза на Дэйшу. – Позволь порадовать тебя и преподнести тебе эту искусницу, ибо до меня дошли слухи о том, что ты ценитель пламенных сокровищ!
Дэйшу не без труда отвел взор от Ильвы, как раз завершившей танец и замершей, прогнувшись в спине чуть не дугой. Глаза принца были достаточно мутными, чтобы понять, что он находится под воздействием какой-то дури. Я мысленно горько усмехнулась. Вот тебе и эльфы, недосягаемый идеал! Увы, долгая, на грани бессмертия жизнь не всем дарит благородство духа и сердца. Нередко такая жизнь преподносит и сомнительный дар – порочность, гордыню, лень и скуку. А когда ты по воле рождения наделен еще и властью…
-Встань, наш неведомый друг, и подойди к нам. – Голос принца был хоть и заторможен, но в нем ощущалась все та же сила породы. – Мы не видели и не помним твоего лица… Хотя нам и ни к чему помнить всех! Достаточно, что знают нас! – И он разразился довольно таки противным смехом. Его подхватили его подружки и дружки, а я почти искренне опечалилась будущим королевского рода. И даже пожалела князя Агеста, которому вскорости верну вот это «сокровище».
Я распрямилась, опять пихнув по пути Кивару. За одно отогнала от себя Омайху, решившую, видимо, остаться не только в качестве провожатой. Ильва, покачивая бедрами, последовала за мной. Перед Дэйшу мы с ней дружно преклонили колена, и я снова заговорила:
-Вы правы, мой принц! Вам нет нужды запоминать меня, но я буду горд всю мою жизнь тем, что сумел порадовать Вас, приведя рыжую дикарку дремучих лесов!
Дэйшу что-то невнятно хмыкнул и небрежным жестом показал мне встать. Я распрямилась и обратила внимание на предмет в руке принца. Учитывая окружающее, эта штука очень напоминала «дамского дружка», выполненная в фантазийной манере, с золотой филигранью и резьбой. Я мысленно сплюнула. Вернусь с этого задания – две седмицы кряду из бани не вылезу!
Дэйшу кончиком «дружка» приподнял за подбородок лицо Ильвы. Рыжая призывно улыбалась, хотя я могла только догадываться, каких усилий ей это стоило. Наследник Драконьего престола смотрела на неё, как на очередную красивую игрушку, и неприятная улыбка кривила его губы. Вспомнил ли он дочь Лесного племени, которую по его прихоти похитили из дому? Вряд ли…
-Мы довольны, наш черный друг! – наконец, произнес он. – Что ты хочешь в награду?
-Видеть Вас – самая высшая из наград, - скромно ответила я, поклонившись.
-Бери! – прервал меня Дэйшу, толкнув ко мне одну из крутившихся рядом девиц, на чьем чистом лбу высились золоченные рожки, а ноги покрывал белоснежный мех. – Её бери! Любую бери! Всех! Эй, Кивара! Лучших потаскух нашему безымянному другу! Лучшие покои! Самый чистый Напиток Лунных Грёз! Пусть радуется с нами! – Он глумливо подмигнул Ильве и ткнул в неё своей неприличной игрушкой. – Разрешаю тебе попробовать её вместе с нами!
От такого предложения тяжесть внутри меня стала стремительно наливаться холодом. Пришлось поспешно пасть на колено, чтобы никто не увидел короткой бешеной вспышки серебра в глазах. Не поднимая головы, я не без труда выдавила из себя:
-Мой принц слишком щедр! И я…
-Хватит слов! – снова оборвал меня Дэйшу и вдруг сунул мне под нос «дружка». – Целуй!
Холод покатил вверх, заморозил в одно мгновение все внутренности, хлестнул в горло, стал рвать ледяными клыками мне рот… Я с великим трудом подавила и проглотила гнев. Хотя, если бы кто-то успел присмотреться, то заметил бы, что на кончике «дружка» на секунду возник и растаял иней. Я ощущала на себе взгляды присутствующих, слышала смешки и пошлые шуточки. А еще мое ухо уловило приближающийся шум с улицы.
-Целуй! – требовательнее крикнул Дэйшу, тыча в меня имитацией мужской гордости. – Покажи нам…
Что я там должна была ему показать, по счастью, так и не прозвучало. На стены Солнечного Ларца снаружи налетела и расшиблась волна криков, рычания, ржания, лязга. Внимание от меня тут же отвлеклось на царящее снаружи безобразие. Кивара, изрядно побледнев, все же отважилась подойти к одному из высоких резных окон и отдернула занавес. По тому, как она живо с визгом отскочила назад, можно было судить, что на улице проходит отнюдь не парад.
[1] Дем Санд намекает на частицу «наэ'», которая всегда указывает, что эльф принадлежит к благородной правящей семье у аристократов или по меньшей мере к семье вождя среди кланов.
[2] Яломиште(румын.,) – в Валахии так зовут лисиц-оборотней, живущих у реки Яломица. От обычных этих лисиц отличает очень яркая – рыжая или черная – окраска с ярко-белыми отметинами на хвосте. В облике людей – так же необычный цвет волос с седой прядью. Охраняют родники, благодаря чему вода необычайно чиста. Здесь: так же «дочери реки», прозванные за тягу к воде и игривый, непостоянный нрав. Обычно не покидают ареал охраняемой реки или ручья.
Глава 9
Глава 9
В этот миг что-то сильно врезалось в янтарные створы Ларца, и все женское население разразилось единодушным визгом, а после ударилось в панику. Двери снова содрогнулись от не дюжего удара, а потом попросту брызнули осколками внутрь.
-Чужаки в квартале! – На пороге, как ни странно, стоял Ведьмачий эльф, весь в чёрном, похожий на страшный призрак. – Принц Дэйшу, чужаки в!..
Закончить он не успел. За его спиной выросла двухголовая, сверкающая бешеными глазами тень, разразившаяся жутким ржанием-рёвом. Ведьмачий крутанулся, хватаясь за меч, и был попросту сметён угольно-чёрной громадой. Что тут началось в зале, никакими словами не описать! Женщины визжали и пытались спрятаться. Кто-то лез по занавесам прямо под потолок. Кошколачени, сколько их было, устроили натуральный кошачий концерт с шипением и завываниями. Мужчины бестолково метались в поисках одежды, срывали те же занавесы, чтобы закутаться хотя бы в них. В итоге в одном из углов Ларца образовался многорукий, многоногий клубок, орущий и вносящий еще большую сумятицу.
По залу же метался демон: адский вороной, молотящий по воздуху передними ногами и издающий невозможное для обычного коня басовитое ржание. С его спины кубарем скатился демон поменьше, весь косматый, страшно рычащий и потрясающий какой-то невообразимой погремушкой из металла. Присмотревшись, можно было опознать фрагмент привратной колонны с декоративным колоколом в навершие. Шум косматый бес производил просто оглушительный. Впрочем, при беглом взгляде сквозь выломанные двери становилось понятно, что на улице вообще конец света творится.
Дэйшу стоял, как громом поражённый, беспомощно глядя на увеличивающийся вокруг него хаос. Когда же адский конь, сверкая бешеными серебряными глазами, стал надвигаться прямо на него, эльфийский принц и вовсе осел на пол, тыча перед собой «дамским дружком».
-Ваше Высочество, надо уходить! – заорала я ему чуть ли не в ухо, краем глаза наблюдая, как косматый бес гоняется по залу за Ильвой. Та, подобрав платок повыше, носилась кругами и визжала, но уж очень как-то игриво. – Ваше Высочество!
-Я п-принц! – заикаясь, пролепетал тот, не в силах отвести глаз от страшного черного чудовища, наступающего между тем неспешно и неотвратимо. – П-принц D-dol Zarch-chalet! Я!..
-Уходим! – Я вздернула его на ноги, наспех замотав в лоскут, оторванный от занавеса, и толкнула в сторону окна. Не в состоянии сопротивляться и самостоятельно оценивать ситуацию, Дэйшу на подгибающихся ногах пошёл к окну. Его едва не сбили с ног мечущиеся туда-сюда полуголые приятели-эльфы, за которыми с утробным уханьем носилась… Тут даже я обомлела: по залу, подобно ожившему кошмару, сладострастно урча, пыхтя и сопя, растопырив руки в стороны, бегала Грудана! Видимо, Армуф, следуя нашему плану, решил использовать всех, кто под руку подвернется. В том числе и соседок Небесной Гривы, которым случилось оказаться за стенами весёлого квартала.
Я подскочила к Буцефалу, прекратившему изображать из себя исчадие преисподней, и торопливо сняла с седла свою походную сумку, закинув через плечо. Потом похлопала коня по шее, кивнула и поспешила к Дэйшу, никак не могущего перелезть через подоконник.
-Скорее, мой принц! – Я обхватила эльфа за плечи и чуть не волоком вытащила наружу. Дэйшу вяло отбивался и как заведенный твердил, что, мол, принц он, принц! Высшей пробы просто! – Это бунт, мой принц! Надо уходить!
Эльф ошалело тряс головой и грозил куда-то в пространство фаллоподобной игрушкой. Я не стала отнимать у него сомнительный «амулет», озираясь. А вокруг царили Содом и Гоморра и последние дни Помпеи заодно. Недавно такие умиротворяющие прекрасные улицы Небесной Гривы превратились в наглядное пособие по погрому с налётом. Туда-сюда, истошно вереща, носились обитательницы и клиенты квартала разной степени раздетости и возбуждения. За ними, гикая, улюлюкая и хохоча, гонялись разношерстые, крайне разбойной наружности личности. Казалось, в веселый квартал, до поры недосягаемый, ринулись все обиженные женским вниманием мужские особи Дэрхастона. Чуть не затоптав нас с Дэйшу, мимо прогалопировали радостно ржущие кентавры, ухватившие, кто по визжащей девице, кто по узлу с награбленным добром. Прокатился, сцепившись в потасовке с охранниками, косматый воющий клубок кошколаченей и псоглавцев. Группа крайне криминального вида гномов и гномелл деловито и сноровисто потрошила один из соседних домов, не чураясь сковыривать со стен мозаику. Сородичи привратников, разрисованные в ядовито-желтые спирали и круги орки, методично отлавливали голых эльфов и упихивали в подобие гигантской авоськи.
Я присмотрелась и отметила одну интереснейшую деталь. Несмотря на воцарившийся хаос, нигде не полыхнуло ни шального огня, не валялось трупов и не чинилось насилие прямо на мозаичных мостовых. Граждане Дэрхастона бузили, шумели, грабили, хватали красавиц охапками, раздавали тумаки особо упрямым эльфам и отбивались от в меру усердствующих охранников веселого квартала… Однако, не впадая в азарт и раж. Небесная Грива, всё-таки являлась частью города, весьма доходной и любимой не только среди постоянных клиентов. Было очевидно, что по окончанию безобразий и торжественного изгнания зарвавшихся эльфов, совместными усилиями сделают ремонт, девчонок большей частью вернут в их «цветники», а того гляди, и компенсируют новенькими. Хозяевам квартала принесут извинения, кого-то из зачинщиков поймают и для наглядности пинка дадут. И после этого Небесная Грива снова отворит ворота для всех страждущих получить весь набор земных удовольствий.
Я оценила работу Армуфа по науськиванию дэрхастонцев на налёт. Единственные, кто все же усердствовал сверх меры, были коллеги Груданы, которым не доставалось из-за близости Небесной Гривы богатеньких клиентов. Поэтому то тут, то там вспыхивали чисто бабские потасовки, разнимать которые не брались даже орки или кентавры.
Волоча за собой невменяемого Дэйшу, я едва успела уклониться от одной такой безобразной драки. По земле, вырывая друг у друга волосы и норовя выцарапать сопернице глаза, прокатились две девицы, в одной из которых я не без труда признала Кивару. Второй же оказалась эльфийка, видимо, из тех же заезжих бездельников, что окружали до поры принца. Смуглянка с видимым наслаждением мутузила противницу и таскала за острые уши, отыгрываясь за все унижения и обиды. Эльфийка, впрочем, не оставалась в долгу, пиналась и кусалась. Как ни странно, вид дерущихся женщин внезапно вывел Дэйшу из помутненного состояния. Он заартачился, вырвал у меня руку и осмотрелся по сторонам удивительно ясным взглядом. Глаза оказались небесно-голубыми, и в них появилось очень не понравившееся мне выражение.
-Мой принц, надо скорее уходить, - попыталась я опять взять его за плечо, но уже понимая, что по-тихому довести до конца задуманное не получится.
-Я из Правящего Дома, - звучно произнес он, забыв о манере говорить во множественном числе. – Принц крови! Никто не смеет поднимать на меня и мою свиту грязную руку!
И не успела я привести хоть какие-то аргументы в пользу бегства задворками, как он вскинул руку с «дамским дружком» к лицу. И тут меня до меня дошло, что же это на самом деле! Князь Агест ведь упоминал, что короли или наследники Драконьего трона ни на миг не расстаются с магической регалией: Драконьим Манком! Просто я-то ожидала, что Манок выглядит как боевой рог или как что-то такое же брутальное, а не как вычурная безделушка неприличных очертаний.
Дэйшу уже поднес Манок ко рту и успел всё-таки один раз в него дунуть. Низкий, ловимый не слухом, а всем телом звук перекрыл царящий над кварталом ор и гомон. Подружка-тяжесть у меня в животе собралась в литой пудовый шар, а на языке опять заплясали электрические разряды. Замерли все: и погромщики, и «жрицы любви», и выкатившиеся из какой-то подворотни Ведьмачьи эльфы. Все взгляды тревожно метнулись вверх, к усыпанному звездами ночному небу.
Дэйшу победно улыбнулся и вдохнул поглубже.
-Не позволю!!! – Откуда-то из-под наших ног взвилась фигурка в бледно-голубом платье, подобрав подол. Изящная девичья ножка в лаково блестящей туфельке метко врезалась эльфийскому престолонаследнику в подбородок. Будь ножка подлиннее, а удар – хорошо поставленным, быть бы Дэйшу со сломанной челюстью. Я прянула назад, готовясь принять следующий удар. Принц взвыл, прикусив до крови губу вместе с мундштуком, и на время забыл обо всем. Вокруг него выплясывала разъяренная яломиште Омайха, придерживая подол платья двумя руками и примеряясь пнуть еще раз.
Мои губы дернулись в сардонической улыбке, но именно в этот момент троица Мишкаре ринулась в атаку. А где-то над нашими головами, в ночной вышине прозвучал низкий, пока ещё отдаленный рёв. Притихшая было паника взорвалась в десятикратном размере. Теперь уже и погромщики метались как заполошные, спеша покинуть квартал до того, как призванные Манком драконы обрушат свое пламя на обидчиков эльфийского принца.
В перспективе драконьего пике и усилившейся сумятицы, драка с тремя Ведьмачьими была весьма некстати. К тому же один из них громко заорал:
-Принц Дэйшу, это не эльф! Это наёмник, подосланный князем!
-Наглый поклеп! – в ответ заорала я и зашипела, когда с меня рванули серебряный шедевр неведомого мастера, зацепив и уши, и пряди волос. Я крутанулась, мотая головой, стряхивая Са-Вархи, и оказалась чуть не нос к носу с Дэйшу. Зрачки у того расширились от потрясения, и он только и успел выдавить из себя:
-Ублюдок!..
-Очень приятно, а я - Дем Санд! – ощерилась я и довела работу беснующейся Омайхи до конца: не церемонясь, заехала ему кулаком по физиономии справа. Голова эльфа мотнулась так, что волосы плеснули по воздуху. Вслед за тем он начала оседать без чувств. Ловить его было некогда: Мишкаре были уже совсем близко.
Я мысленно тронула тяжелый, налитый холодом шар внутри себя. Иди, погуляй… Руки сплясали в воздухе, плетя одна за другой фигуры: две ладони, соприкасаясь ребрами, пересекаясь, взлетели к груди, где я их «опрокинула». Тут же словно подхватила невидимый никому мячик двумя рукам и «выплеснула» в след первой Аарке. Обратные Ирон и Едере[1] восприняли скопившуюся за последний час мощь и выхлестнулись на дорогу, превращая её в сплошной каток.
-Остыньте, ребятки, - посоветовала я Ведьмачьим, не ожидавших такой внезапности: льда под ногами. Пока они пытались встать, я сгребла в охапку Дэйшу, заметила Кивару, оцепеневшую верхом на поверженной эльфийке, и рявкнула ей:
-Уводи всех из квартала! Эй, женщина!
Омайха, так и норовившая пнуть безответного к этому принца, подскочила к коллеге по цеху и отвесила ей звонкую пощечину. Кивара вышла из ступора и воззрилась сначала на скалящуюся яломиште, потом на меня. Услышала приближающийся рев. Позади неё в Солнечный Ларец с небес ударила струя обжигающего, бело-золотого огня. Оставалось верить, что в весёлом доме к этому моменту уже никого не было. Архитектурное янтарное чудо мгновенно потекло, словно мёд из опрокинутой банки. Густо запахло смолой и хвоей. Волна нестерпимого жара обожгла кожу, накалила камень дороги так, что брошенный мною раньше лёд попросту превратился в огромную лужу.
Кивара гортанно вскрикнула, вскочила на ноги, выплясывая на раскаленной мостовой и выкрикивая такие ругательства, что даже Ведьмачьи замерли. Над головами небывалым облаком проплыло брюхо золотого дракона. Огромные его крылья подняли настоящий ураган, и пламя с оплывшего Солнечного Ларца угрожающе заплескалось, протягивая жаркие плети во все стороны. Продолжая материться, как портовый грузчик, Кивара побежала в еще не тронутые ни грабежом, ни драконьим налетом уголки квартала. Женщина правильно меня поняла, выкликая прячущихся по углам товарок, а также охранников.
Я поудобнее перехватила Дэйшу, обнаружив, что с него свалился лоскут ткани, которым были прикрыты его бедра. Плюнув на возможность получения им ожогов, я крутанулась к Ведьмачьим. Одной рукой творить Аарки-жесты было неудобно, меч сейчас тоже было не время выхватывать. А на мирные переговоры эта компания явно не была настроена.
Золотой дракон начал набирать высоту, чтобы высмотреть обидчиков своего господина, а заодно и плюнуть еще разок-другой огнем. Надо было убираться и из Небесной Гривы. И из города, уводя ящера за собой. Но у меня на пути стояло препятствие в лице трех Тэх Мишкаре. Вопрошать, зачем они все это затеяли, я не собиралась. Поэтом просто предложила:
-Шли бы вы трое подальше.
Мне не ответили, только ярче заблестели знаменитые клинки полумесяцами, вскинутые всей троицей в позицию атаки. Я оскалилась, позволяя своему лицу принять самое неприятное выражение. Как бы мне предстояло выкрутиться из этой весьма щекотливой ситуации самой, никто так и не узнал. Из остатков охваченного пожаром Солнечного Ларца порождением тьмы вырвался угольно-черный конь. С его шкуры, гривы и хвоста, не причиняя ему ни малейшего вреда, сыпались огненные искры, создавая эффектный шлейф. Найтмар, издавая странный, жуткий грудной рев не рев, ржание не ржание, перемахнул взвизгнувшую Омайху и полуоглушенную эльфийку.
Я нашла в себе силы изумиться: что еще может мой невероятный скакун?!
Буцефал опустился ровно между мной и Ведьмачьими, брыкнул задними ногами, заставляя нападающих отскочить подальше. Выкатив на меня серебряный глаз, жеребец требовательно заржал. Я кивнула, забросила ему поперек холки оглушенного Дэйшу и уже приготовилась вскочить в седло. Цепкие пальчики схватили меня за пояс. Я раздраженно оглянулась и встретилась с расширенными глазами яломиште, полными какой-то отчаянной решимости напополам с ужасом.
-Короткий путь! – хрипло выкрикнула она. – Проведу! Быстро!
Я скрипнула зубами. Однако следовало признать, что она действительно выведет из Небесной Гривы быстрее, чем мы с Буцефалом будем метаться наобум. Я коротко кивнула, свободной рукой схватила Омайху за шиворот и рывком вскинула на спину Буцефалу. Точнее взгромоздила на Дэйшу, висящего кулем на холке найтмара. Яломиште тоненько пискнула, пытаясь ухватиться, за что попало.
-Пошёл! – заорала я, хлопнув ладонью по крупу жеребца. Тот чуть не цапнул меня за руку в ответ, но потом могучим прыжком ушел далеко вперед. Я оказалась нос к носу с разъяренными Ведьмачьими. Занятые до поры уклонениями от копыт Буцефала, они на какую-то секунду растерялись, когда живая преграда исчезла. Руки у меня теперь были свободны, Омайха не даст Дэйшу свалиться со спины коня. Буцефал же был способен сам принимать решения и действовать по обстоятельствам. Дракон ушел в высоту… Минута, а то и две у меня есть.
Клинок отличной касурской стали еле слышно прошелестел, покидая ножны. Лезвие отбросило причудливый, переливчатый блик, играя муаровым узором стали. Троица эльфов-ведьмаков слаженно разошлась в стороны, чтобы не зацепить друг друга полумесяцами своих сабель. Бойцы. Матерые, хладнокровные. Ишь, глазищами сверкают. А глаза – страшненькие, сплошь черные, как из обсидиана сделанные. Лица у всех белым белые, без единой кровиночки, словно маски из алебастра. Не знаешь, что живые, за привидения примешь.
Я криво усмехнулась. Призраками меня не проймешь. Тут еще посмотреть надо, кто страшнее: я или какой-нибудь из неупокойничков. Я слегка присела, и тут же вся троица переменила положение. Ловят каждое движение, каждый жест. Караулят. А ну-ка…
Слушаясь движения руки, меч делает тычок в сторону ближайшего Мишкаре. Тот быстро переступил ногами, мгновенно вскидывая саблю, встречая мой клинок. Сталь звонко поприветствовала сталь, и я тут же отдернула меч, поскольку заметила неприятное: оставшаяся парочка вдруг обзавелась железными крылышками. Оказывается, у каждого было не по одному клинку-месяцу, а по два. Да и третий тоже «оперился». Шесть мечей против одного – весьма неравный расклад. Давненько у меня такой не выпадал.
Вдох. Плечи расслабить, центр тяжести – из живота вниз, в колени, в ступни, в центр Мира, делая тяжелым и одновременно текучим, как ртуть. Пальцы держат рукоять меча спокойно и уверенно…
Эльфы обменялись быстрыми взглядами, и я догадывалась, что их встревожило. Сейчас мои глаза теряли цвет, становясь словно кусочки льда, в глубине которого разгорается серебряный свет. Холодный, ровный, как блеск на плоской грани меча. И я знала, что им начинает чудиться: все запахи, даже оглушающий жаркий запах расплавленного янтаря и горящего дерева, меркнут, уступая место запаху холода. Того холода, что исходит от обледенелого железа. От которого начинает ломить зубы и неметь кончики носа и ушей. И кажется, что вот-вот изо рта пар пойдет на выдохе.
Я увела меч к бедру, острием назад и вниз, в так называемую «скрытую» позицию. Поди угадай, куда в следующее мгновение метнётся клинок. Ведьмачьи тут же переместились, сдвигая свои причудливые клинки-полумесяцы: одни в ожидающее положение, другие – в готовность к атаке. Те еще «стальные мельницы».
Усмехнулась, чувствуя убегающие до следующей атаки дракона секунды как противные колючие мурашки по плечам и шее. Тэх Мишкаре уже были на таком взводе, что любой чих с моей стороны родил бы лавину действий. А это мысль!
Я присела, еще сильнее скрывая положение своего меча, сделала глубокий вдох. Ухо уловило зачастивший пульс кого-то из Ведьмачьих, нос отметил тонкий запах адреналина, вскипевшего в жилах и пошедшего из пор пленкой пота. Хм, у эльфов этот запашок не такой резкий и отталкивающий, как у других рас. Даже какой-то такой – уточенный.
На затылок надавило почти физической тяжестью. Дракон вышел в точку атаки, завис где-то там, всмотрелся вниз, увидел… Пора.
-Вар Тао!!! – взревела я, вкладывая в эти слова всё дыхание, всю накопившуюся ярость, досаду за всё это приключение – и безумное веселье.
Есть такая техника крика, знаете ли, киай-дзюцу[2], как её называют на моей исторической родине, а в этом Мире просто – Голос-Меч. Не каждое горло выдержит иступленного, свирепого вопля, идущего из самого нутра. Я рискнула, надрывая связки и обеспечивая себе сутки хриплого, кашляющего голоса. Но это потом. Своего я добилась.
Ведьмачий, чей пульс уже частил со скоростью конского галопа, взвыл в голос, шарахнулся назад. На него я и прыгнула, еще выдыхая остатки «о». Двое других Эльфов в эти же мгновения сражались с собственным оружием, отозвавшимся на мой призыв. В отличие от обычных мечей, их клинки были не из стали, что рассыпалась бы ледяной крошкой, а из почти мифического мифрила. Поэтому ребята были озадачены лишь тем, чтобы сверкающие, бритвенно острые сабли, забившиеся частой, почти бешеной дрожью не вырвались из рук. Выпустить же их и попросту отбросить в сторону, они не сообразили.
Я налетела на давшего слабину Ведьмачьего, скалясь от уха до уха, увидела в его черных, ставшими почти круглыми, глазах своё отражение. Хлестким ударом своего меча снизу вверх вышибла из его рук вибрирующие, рвущиеся прочь сабли… И перемахнула в еще одном прыжке через голову орущего благим матом эльфа. Прыжок был почти невозможным, вырванным усилием из первого скачка. Но я смогла, слегка задев ступней белоснежную макушку Мишкаре.
Со стороны все это диковинное побоище, занявшее не более десяти секунд, наверное, даже нельзя было разглядеть в деталях. Ну и не надо.
Я могла, что называется, уложить всех троих «штабелем». Притом меч бы отзвенел всего шесть раз. Или меньше. Могла бы. Но не хотела.
Приземлившись позади ошарашенных Ведьмачьих, я дала такого стрекоча, словно вознамерилась побить в эту ночь все рекорды в каких-нибудь запредельных видах спорта. Неслась я зигзагами, заячьим скоком, поскольку эльфы очухались довольно быстро и пустили мне в след свой боевой магический арсенал. На ходу, на бегу пряча меч в ножны, я сквозь зубы цедила проклятия в адрес строителей весёлого квартала, превративших улицы в лабиринт. То и дело на пути возникали спасающиеся бегством девицы и недавние погромщики. Хотя некоторые успевали еще грабить покинутые дома и беседки. Однако стоило мне появиться в поле зрения, а за моей спиной – взорваться очередной стене, как мародеры мигом забывали о своем сомнительном занятии.
[1] Ирон – 21-ая из Рун-Аарок(см. раздел «Аарки Вар-Тао»). В прямом значении используется для вызова умиротворяющих, целебных снов, в буквальном значении: позволяет управлять водой. В обратном значении: шторм, при чем как правило ледяной. В употреблении с Едере, 27-ой Ааркой, в обратном значении – вызывает оледенение, либо приступ панического страха. Здесь: использована формула именно оледенения.
[2] Киай(яп., боевые единоборства) - переводится как "встреча с духом", или "скопление энергии". В принципе сам по себе крик киай- это громкий боевой крик, в который человек вкладывает свою физическую и психическую энергию. Считается, что таким криком можно не только напугать противника, но даже свалить с ног.
Глава 10
Глава 10
А над головой небо вскипело белым золотом. Дракон изрыгал огонь не прицельно, а над всем кварталом сразу. Рискнув бросить взгляд вверх, щурясь от ослепительно огня, я заметила уже две крылатые тени. Проклятие! Так пойдет дальше, летающие ящеры всю Небесную Гриву спалят! И словно сглазила: неподалеку вспыхнула ажурная беседка, украшенная высоким шпилем, за кончик которого зацепился язык драконова огня. Воздух заполнился одуряющим сандаловым ароматом, от которого голова закружилась. Деревянная конструкция превратилась в черный хрупкий скелетик на фоне беснующегося пламени и вдруг разлетелась фейерверком. Горящие куски полетели в меня дождём, вынуждая вскинуть руки к лицу. Потому во истину феерическое появление из огня Буцефала я пропустила. Стряхивая с гривы угли и искры, найтмар широким шагом подошел ко мне и низко ржанул.
-Любишь ты выпендриваться, - испытывая невероятное облегчение, проворчала я, высматривая, все ли на месте. Дэйшу с изрядно опаленной шевелюрой так и лежал поперек холки жеребца. Вся в копоти, вздыбленная и наполовину утерявшая человеческий облик, Омайха вцепилась в гриву Буцефала и таращила на меня глаза. И умудрялась при этом широко, по-лисьему ухмыляться. Кажется, девочка получала изощренное удовольствие от всего этого экстремального приключения!
Буцефал прижал уши к голове и выразительно оскалил зубы и клыки. Я глянула через плечо. Прикрываясь от вездесущего жара плащами, к нам спешила неугомонная эльфийская компания. Я сощурилась, отметив, что одного из них пошатывает. Видимо, всё-таки я крепко приложила его по макушке. Помощи, впрочем, предлагать не собиралась. Самим бы ноги унести.
Найтмар возобновил бег. Взбираться пришлось на ходу, забыв о всяких красивостях типа «взлететь в седло и сесть с видом победителя». Какое там! Часть пути я болталась в том же положении, что и Дэйшу, цепляясь за ремни седла и охая при каждой сильной встряске. Притороченная тут же сумка периодически увесисто била меня то по рукам, то чуть не по лбу, издавая приглушенный звон. На спину мне несколько раз съезжала Омайха, что-то выкрикивая на тявкающем языке своего племени. Всякий раз после этого Буцефал рывками менял направление или совершал прыжки, не снившиеся ни одному чемпиону конкура[1]. Я сумела мысленно поиронизировать, что если выживем, обязательно организую первые в этом Мире конные соревнования по преодолению полосы препятствий!
С пути все набирающего ход черного жеребца спешили убраться все те, кто покидал веселый квартал. В след нам неслись непечатные выкрики, пару раз мимо моего лица даже пролетели женские туфельки. Дамы были весьма рассержены тем, что я не соизволила и их прихватить в компанию к яломиште и Дэйшу. Мне, наконец, удалось сесть верхом. Глазам предстала картина напрочь снесенных главных ворот и преизрядная толпа перед ними. Брань, крики, плач стояли оглушающие. С той стороны ситуацию усугубляли зеваки, желавшие посмотреть, что же такое приключилось в оазисе сладких грехов, потому препятствующие эвакуации. Разметать всю эту массу, как троицу Ведьмачьих, даже и не стоило пытаться. Буцефал кровожадно захрапел, напротив предвкушая славную потеху, в которой кусаться и брыкаться можно будет невозбранно.
-Даже и не помышляй! – рявкнула я, подхватывая с его шеи поводья и в кои-то веки силой понуждая коня остановиться. Тот возмущенно зафыркал, выворачивая шею, чтобы взглянуть на меня. – Омайха, есть другие ворота?
Яломиште рта не успела открыть, как вопрос «запасного выхода» разрешился сам собой. От толпы у ворот неожиданно отделилась четверка тролланов, весьма крупных и изрядно напоминающих ожившие скалы. Вела их к моему удивлению, Кивара, смотрительница сгинувшего в пожаре Солнечного Ларца. Смуглянка была облачена в какую-то шкуру, наброшенную на одно плечо, опоясана куском витого золотого шнура. В руках она держала резной деревянный обломок, которым очень умело доносила до тролланов свои мысли. Просто королева варваров! Отбежав от беснующейся, вопящей массы народа в сторону, скальные жители уставились на свою внезапную предводительницу с вниманием и даже благоговением. Что им там кричала Кивара, за общим шумом было не различить. Хорошо было видно, как она размахивает своей импровизированной дубиной, указывая то в небо, то на стену, то на саму четверку скаложителей. На каждый её жест те дружно кивали, приседали и ухали. А когда смуглянка отскочила в сторону и вскинула дубинку над головой, тролланы встали в кружок, обнялись - и сцепились в единое целое. Я глазам своим не поверила: они образовали подобие огромного каменного шара! Кивара звучно, громко и ритмично что-то кричала. Не поручусь за точность, но, кажется, это было «Раз, два, три! Пошли!». Покачавшись на месте в такт её выкрикам, вся причудливая куча-мала из тролланов устремилась прямиком в стену, проломив её на манер гигантского осадного ядра. Обломки кладки и декоративной облицовки брызнули во все стороны, распугав толпу по эту и ту сторону.
-Другой выход! – жизнерадостно сообщила яломиште, крутанувшись ко мне чуть не всем телом.
-Да ты просто капитан Очевидность, - пробормотала я, придерживая и её, и начавшего сползать эльфийского принца. Буцефал, не дожидаясь моих указаний, уже мчался к пролому. Так что из охваченного духом разгрома и паники квартала мы вырвались первыми. Следом за нами, издавая ржание и колотя в краденные серебряные чаши и гонги, вылетела кавалькада кентавров. У многих на спинах сидело по две, а то и по три обитательницы веселого квартала. Насмерть перепуганные, они цеплялись друг за друга и за косматые гривы своих похитителей-спасителей. Некоторое время мы неслись с ними бок о бок, и на спине предводителя конелюдей я обнаружила своих приятелей-наемников: Армуфа и Ильву. Урсолак махнул мне рукой и гаркнул:
-Славно повеселились!
Ильва, вся перепачканная в саже, в изрядно укротившемся платке-юбке и почти развязавшемся корсаже, только белозубо улыбалась. Она ткнула пальцем в Дэйшу, потом чиркнула себя ребром ладони по горлу и скорчила рожу, вывалив язык изо рта.
-Да нет, живой! – хрипло крикнула я в ответ на её пантомиму, и тут над головами прозвучал оглушительный рев. Кентавры пронзительно, визгливо заржали, их всадницы заверещали в ответ, чуть не падая с их спин.
Я пригнулась вперёд, подминая собой Омайху, и заорала в надежде, что Армуф и так поймет, что делать:
-Уводи их в сторону! Драконы за нами гонятся!
Урсолак отрывисто кивнул, дернул своего «скакуна» за толстую косу, привлекая внимание. Что-то крикнул в торчащее трубочкой ухо. Кентавр понимающе кивнул, замахал своим сородичам рукой. Кавалькада вполне слажено перестроилась и свернула в сторону на первом же пересечении улиц. Ильва успела напоследок изобразить руками что-то вроде двойного салюта. Потом я сосредоточилась на том, чтобы не слететь с седла. Буцефала только раззадоривала несущаяся над крышами Дэрхастона огнедышащая напасть. Он набрал скорость, непредставимую даже для лучших скакунов этого Мира, потому улицы города слились в одно сплошное размазанное пятно. Яломиште, высунувшись из-под меня, умудрялась как-то ориентироваться и пронзительно тявкала, направляя бешеного найтмара в нужном направлении. В каком? Прочь, прочь из Дэрхастона, уводя за собой чешуйчатых стражей безалаберного принца, любителя мирских утех. Дальше от города, который я почти любила.
Появление плюющихся огнем драконов в небе породило вполне закономерную панику и беспорядки. Не раз, и не два Буцефал чудом избегал столкновений с группами встревоженных, вооруженных до зубов обитателей вольного города. К счастью, всё внимание было больше приковано к небесам, чем к земле и несущейся по улицам размытой тени, похожей на коня. Мысленно я повинилась перед всем Дэрхастоном. Если бы я распознала Драконий Манок пораньше…
Дотянувшись до Дэйшу, я удостоверилась, что королевскую регалию он не выпустил, даже будучи без сознания. Вообще, он такой хваткой держал Манок, что отнять тот было возможно, только разрубив принцу пальцы. Ну, пусть Агест решает эту задачку.
К этому моменту Буцефал оказался за городскими воротами и заплясал на месте. Вот сейчас требовалось и моё участие. Я села прямо, оглядывая ночные горы, обступившие город со всех сторон. Запах огурцов на фоне оставшегося за спиной хаоса из огня, разрушений, криков создавал ощущение дурного сна. Однако все было реально, даже слишком. Рев драконов приближался. Они шли на низком полете, высматривая на улицах Дэйшу и его обидчиков.
-К Вратам не пойдем, - решительно сказала я. – Не сомневаюсь, Ведьмачьи там сейчас всем гуртом собрались.
Буцефал согласно зафыркал, Омайха же растеряно крутила головой, не понимая, о каких вратах идет речь. Мы же уже вроде – за воротами…
-Придется по тайным тропам уходить, помнишь их ещё, дружище? – Я легонько похлопала по шее найтмара. Тот издал звук, очень похожий на хмыканье. – Не сомневаюсь, что помнишь… Омайха! – От моего оклика яломиште сжалась в комочек. – Спасибо за помощь, но тут тебе лучше нас покинуть. Я не управлюсь с драконами, если у меня еще и ты на руках будешь.
И не слушая возражений, я ссадила её на землю. Буцефал дотянулся до головы Омайхи мордой и тихонько прихватил за мех на макушке. К этому моменту она почти полностью утратила человеческое обличье и выглядела как очень крупная черная лисица, поднявшаяся на задние лапы и обряженная в платье. Я вымучено улыбнулась ей и нашла силы спросить:
-Кстати, чем тебе-то Дэйшу не угодил? Обидел по женской части?
-Плюнул в родник, который я охраняю, - сморщила она нос и оскалила зубки, протянув ко мне руку. – Мои услуги дорого стоят… Благородный господин. Горячая ночь с яломиште – три полных золотых!
-Да ты не пропадешь, я посмотрю. – Я улыбнулась шире, восхищенная её наглостью, нашла на своем поясе кошель и выгребла оттуда все монеты, что оставались. – Вот, дочь реки. Все твое.
В подставленные лапки яломиште звонко посыпались золотые монетки, и их блеск отразился в янтарных глазах оборотня. Я чуть сжала бока Буцефала, и тот с места рванул в темноту. Омайха что-то кричала мне в след, кажется, приглашала посетить Небесную Гриву в любое время, и де я буду желанным гостем…
За три квартала я в следующий раз это веселенькое местечко буду обходить! Голосок яломиште захлебнулся испуганным взвизгом, почти сразу потонув в разъяренном шипении. Я коротко глянула через плечо назад и вверх. На фоне ночного, усыпанного крупными звездами, неба зависли, как два золотых креста, драконы. И их горящие глаза были устремлены прямо на меня.
-Рви, родной!! – заорала я, припадая к шее найтмара, не обращая уже внимания на голые телеса Дэйшу. – Рви во все копыта!
Уговаривать отпрыска аннона не было нужды. Он превратился в чёрный ветер, в порыв урагана на горной тропе, то ныряющей в ущелья, то карабкающейся на склоны. Я старалась не думать о пропастях, что отверзались то и дело под копытами коня, и тех обвалах, что учиняли проносящиеся над головой драконы. Тьма сменялась всплесками бело-золотого огня, захлестывающего тесные горные ущелья подобно адской реке. Камень плавился и брызгал тяжелыми, раскаленными каплями. Эхо десятикратно умножало грохот и рев, так что я почти оглохла. Несколько раз я орала летучим ящерам проклятия и оскорбления. Заодно вопрошала, соображают ли они, что вполне могут спалить и своего драгоценного эльфийского подопечного?! А может, наследник Драконьего Престола так досадил своими выходками драконам, что они решили воспользоваться моментом и избавиться от паршивой овцы в королевском роду?!
От этой мысли меня пробрала дрожь. Я поспешно прогнала её, моля всех горных духов пособить в задуманном мной. Биться с золотыми бестиями по старинке, в духе баллад о рыцарях, я не собиралась. Не мой стиль. Но, как и легендарным драконоборцам, мне требовалось главное: простор для действия.
И то ли горные божества вняли моим мольбам, то ли им осточертели безобразия, учиняемые драконами, однако внезапно каменные стены расступились, открывая обширное плато. Звездное небо взвилось над головой куполом исполинского храма. Преследовавший меня хаос звуков вмиг рассеялся над каменным полем, чьи границы терялись в темноте. Копыта мчащего во весь опор Буцефала высекали снопы искр из камня. А за нами из ущелья рвалось испепеляющее золото драконьего огня.
У меня были считанные секунды на мою задумку. И придется здорово рискнуть, спрыгивая со спины не замедлившего бег найтмара. Я и прыгнула, прижимая к себе сорванную с седла сумку. Оставалось положиться на удачу и на то, что плато не рассечено трещинами, в которые со всей дури можно было ногой угодить. Горные духи пощадили и здесь: я со всего маха влетела в какой-то разлапистый сухой куст. Он смягчил падение, а ветки послушно сломались под моим весом, не задерживая дальнейших моих движений. Только несколько прядей волос осталось в развилках: меньшее из всех зол. Я вскочила на ноги, безжалостно, с мясом отрывая застежку сумки и запуская руку внутрь, вороша её содержимое. Из ущелья на гребне огненного вала вырвались оба дракона и зависли в воздухе, взмахами крыльев рождая шквал. Пламя под этими порывами прибивалось к земле и стелилось на манер смертоносного покрывала. Чешуйчатые стражи наследника престола несколько секунд походили на ожившую фреску, зависнув в симметричных позах и изогнув длинные шеи. Узкомордые головы, увенчанные прямыми острыми рогами, развернулись точно в мою сторону. Даже на разделявшем нас расстоянии, я видела алый огонь их зрачков. Зов Манка оглушил их, превратил все их стремления в одну страсть: догнать, растерзать, уничтожить того, кто посягнул на обладателя королевской регалии! Никакие доводы разума тут не помогли бы, несмотря на то, что драконы являлись разумной расой. Не здесь и не сейчас.
И только одно могло их остановить хотя бы на время. Иная, неистребимая маниакальная страсть, жгучее желание, которое в своё время служило началом кровопролитных драконьих войн. Иной зов, столь же могучий, как зов долга и присяги эльфийскому трону. Зов золота.
Из далекого далека моей памяти вдруг вспыли строки:
«Я знал одной лишь думы власть,
Одну, но пламенную страсть:
Она, как червь, во мне жила.
Изгрызла душу и сожгла.»[2]
Они удивили меня и вызвали кривую усмешку. Поэт был прав, хотя вряд ли посвятил свою поэму драконам! Но более меткого описания единственной любви, поглощающей всю драконову сущность, сейчас нельзя было найти. Да и времени не было.
Я бросила сумку к ногам, воззвала к затаившейся тяжести внутри себя. Драконы исторгли дружный торжествующий рёв и устремились ко мне. Отринув страх быть сожженной их огнем, я ткала Аарки. Левая ладонь чашей напротив груди, кулак правой задерживается над ней на миг в сжатом положении. Потом пальцы распрямляются, напряженно растопыренные, ладонь – вперёд, к мчащейся навстречу златокрылой погибели. Златэр. И следом: обе ладони молитвенным жестом, сместив руки точно по центру груди и выдох между ними. Авэр[3].
Один из драконов вырвался вперед. Вал жара от его золотой шкуры обжег кожу лица. Странный, ни на что не похожий запах зверя ударил по обонянию. Сквозь глухоту, заложившую уши еще в ущелье, слышу его торжествующий рев, словно далекий рокот морского прибоя.
Левая рука остается у груди, правая, сложенная «ковшиком», взлетает к лицу, к губам. Физический крик вовсе не обязателен. К тому же, после применения Меч-Голоса там, в квартале Небесной Гривы, связки и так надорваны. И все же, глядя в усеянную длинными острыми клыками пасть дракона, в глубине которой разгорается белое пламя, исторгаю из себя вопль - Аарку Щиа[4] - направляя его на раскрытую сумку. И пинком, пребольно ушибив пальцы на ноге, опрокидываю её, так, чтобы содержимое сверкающим дождем посыпалось на камень плато. Отскочить я почти не успеваю…
Первым из сумки выкатился княжеский Са-Варх, прекрасное творение золотых дел мастера. Изящные витки ушных частей венца налились внутренним светом, пульсирующим завораживающе медленно. Следом брызнули пластинки, которые по моему требованию со своих доспехов сняли конники из сопровождения Агеста. Я знала тогда, что требовать. Это были не просто чешуйки чистого золота. Это и было – драконье золото, взятое из сокровищниц крылатых ящеров, как очередной залог их преданности. Даже не усиленное Аарками, оно было способно привлечь к себе моих преследователей.
Намеревавшийся испепелить меня дракон издал звук, похожий на стон. Голова его дернулась вслед за рассыпавшимся сокровищем, и словно лишившись сил, он буквально упал вниз. Выглядело это, как если бы один любовник, истомившись ожиданием, рухнул в желанные объятия другого. Я запоздало сообразила, что меня может попросту погрести под тушей зверя. Я шарахнулась в сторону, на всякий случай прикрывая руками голову… И правый бок просто взорвался болью! Нагнавший сородича дракон также попал под чарующий зов золота и также безвольно обрушился на плато. Огромное, объятое нутряным жаром тело пронеслось в считанных сантиметрах от меня… И длинный, извивающийся хвост проехался мне по правой половине тела.
Я заорала хриплым, благим матом. Мне показалось, что к боку со всей силы прижали и продолжают вдавливать раскаленный добела панцирь. Легкие попросту забыли, как дышать. Казалось, у меня вскипели все внутренности и кровь. Ослепленная болью, я повалилась навзничь в опасной близости от обоих драконов. Но тем было уже не до меня.
Сквозь багровую муть, стремительно застилавшую глаза, я сумела разглядеть, что чешуйчатые звери вели себя на манер кошек, дорвавшихся до валерианы. Они ползали по рассыпанному золоту, урча и трубно постанывая, изгибались всем телом, переплетались друг с другом и затевали чувственные игрища. Если бы не адская боль, рвавшая меня, я бы изрядно удивилась, насколько сильным оказался эффект усиленного Аарками зова. И еще бы была поражена метаморфозами, что произошли с княжеским венцом. Витки золотой проволоки, свитые мастером в искусные узлы и переплетения, вдруг обрели свою жизнь, разрослись, расползлись колдовскими лозами, оплетающими зачарованных драконов. Те воспринимали это как очередную ласку, недоступную пониманию иных живых существ.
Драконы катались, забыв обо всем на свете, грозя попросту расплющить меня в лепешку своими огромными телами, от которых продолжал расходиться страшный жар.
От столь незавидной участи меня спас рывок за шиворот. Я не сопротивлялась, даже когда меня весьма бесцеремонно, чуть не волоком протащили по камням. Все усилия были направлены на то, чтобы сделать хоть один вдох. Хотя бы маленький глоток горного ночного воздуха. Вместо этого я получила лужу ледяной воды, в которую меня уронили. Сознание и так было на грани того, чтобы опрокинуться в беспамятство, а от такого контраста и вовсе можно было бы богам душу отдать.
-С-ссссоберис-ссссь, - прошипел мне в ухо нечеловеческий голос, и мягкие конские губы ткнулись в щеку.
Я с трудом привстала на руках и мутным взглядом посмотрела в серебряные глаза найтмара. Я не могла поручиться, что мне не послышалось требовательное слово. Возможно, мой невероятный скакун просто шипел, пытаясь привести меня в чувства.
Комок палящей боли собрался теперь в конкретном месте. Хотя дышать было неимоверно трудно, а кашель нещадно драл горло на каждом вдохе, в голове у меня немного прояснилось. Этому же способствовала мокрая насквозь одежда и начавший задувать над плато студеный ветер. Опираясь на Буцефала, я сумела встать и оглядеться. Он оттащил меня чуть ли не к другому краю плато, где в небольшой расщелине и обнаружился крохотный, но по горному ледяной родник, натекший в приличную лужу. Я вытерла мокрой рукой лицо и всмотрелась туда, где над плато вставало золотое зарево. Что там сейчас творилось с драконами, выяснять не было никакого интереса. Пока боль от ожога не доконала меня, надо убираться отсюда. Однако, Врата, могущие вернуть меня в земли Карн Тарна'эль, остались на подступах к Дэрхастону. Выдержать же потасовку с Тэх Мишкаре, сколько бы их там ни засело… Я была не настолько самоуверенна, при учете моего нынешнего состояния. Выбираться горами до ближайшего жилого пункта и искать там выходы в эльфийское королевство?.. Постой-ка! Выход! Врата!
-В дверь постучаться! – просипела я и потянулась к уцелевшей седельной сумке. Буцефал озадаченно всхрапнул, но повернулся так, чтобы мне было удобнее. Шипя и закусывая до крови губу, непослушными руками я кое-как открыла сумку, порылась там и вытащила, что называется, корень всех моих бед. Помятый и увядший, но еще достаточно крепкий, в моей руке был зажат королевский ирис.
-Ах ты, касатик мой, - привалившись к Дэйшу, свисающему со спины Буцефала, просипела я, выдавив из себя улыбку. – Цветочек, понимаешь, сорочий… Узами, значит, связавший. Вот я за один-то конец веревочки потяну…
Я стиснула стебель цветка так, что брызнул сок, закрыла глаза и вызвала в памяти лицо князя Агеста. Образ норовил уплыть в багровое беспамятство, или превратиться в какую-то иную личину, крайне отвратительную и гнусно хихикающую. Я в полу-беспамятстве бормотала заклинание деревенских колдуний на привязку неверного супруга к дому. Только переиначивала:
-Ты касатик мой, пивник радужный, чеменник-краса, цвет сорочий… Ты веди меня к кому привязал, не одним узлом, а твоим листом, корнем во сердце… Ты веди меня…
Уже почти погрузившись в обморок, я вдруг увидела лицо князя. Агест аэп'Нури Кхаап, Владыка Восточного Раздолья и Приречного Края, Верный рыцарь Престола смотрел неотрывно и молча протягивал ко мне руки. Я отметила, что в видение у эльфа не было на голове драгоценного венца. Это была последняя связная мысль. Потом я обрушилась в благодатную, прохладную тьму…
[1] Конку́р (фр. Concours Hippique — конные состязания) — соревнования по преодолению препятствий (от 6 до 18), проходящие на конкурном поле. Здесь требуется продемонстрировать свободу и энергию лошади, её навыки, скоростные качества и повиновение, а также взаимопонимание всадника и лошади.
[2] Поэма «Мцыри», М.Ю. Лермонтов
[3] Златэр – 16-ая Аарка. В прямом и буквальном положении – Золото. Авэр – 13-ая Аарка. В прямом положении – восход, слава. Здесь: Руна, усиливающая действие всей связки.
[4] Щиа – 31-ая Аарка. В прямом и буквальном значении: Зов. Здесь: завершая связку Аарок Златэр-Авэр-Щиа, выступает мощным магическим зовом духа золота.
Глава 11
Глава 11
…Полыхнув напоследок аметистовым цветом, распавшимся языками почти прозрачного пламени, костёр принял приличествующий ему вид. Я же еще несколько секунд, как зачарованная, продолжала смотреть в его глуби, не замечая, что кривая улыбка уже сводит губы. В ушах эхом ночных кошмаров бился зов Драконьего Манка, перемежаясь с рёвом драконов.
Наше явление во дворец правящего Дома было во истину полно драматизма! Буцефал вывалился через спешно возведенные Врата прямо посреди покоев князя Агеста. К тому прекрасному моменту я полностью обеспамятела от боли и ментального перенапряжения. Потому последующие трое суток попросту выскользнули из моего личного календаря. Не знаю, кто надоумил самого ли Агеста, или его придворного Магика пошарить в уцелевшей седельной сумке и разыскать там заветный пузырек с подземельными слезками. Никакое иное снадобье, сдобренное самой лучшей эльфийской магией, не было способно справиться со страшным ожогом на моем боку. Им меня и пользовали, чего я опять не помнила… Хотя, возможно, сработал мой уникальный автопилот, и перевязки я накладывала сама, кто сейчас докажет.
И все эти трое суток князь имел не прекращающуюся череду истерик со стороны возвращенного в родовое гнездо Дэйшу наэ'Тиэ. Никакие доводы не могли проникнуть в сознание принца, помутненное обидой и яростью, а заодно и банальным «отходняком» после всевозможных возлияний и дурманящих трав. Наследник Драконьего Престола жаждал только одного: дорваться до унизившей его всеми мыслимыми и немыслимыми способами «грязной наёмницы». Манок у него Агест отнимал раз по десять на дню, но на излёте третьих суток не усмотрел: Дэйшу, уже выглядящий сообразно происхождению, дорвался, что называется, до народа. А точнее до гвардии, которой пламенными речами сумел донести весть о мерзком покушении на Его, понимаешь, Высочество со стороны обласканной Его, видите ли, Высочеством человеческой самки. Каковая вынашивала все это время низменные планы, и едва не осуществила задуманное, если бы не доблесть и самопожертвование верных союзников принца в лице Ведьмачьих…
В общем, дар убеждения ли у Дэйшу был превыше всяких похвал, или в крови эльфийской гвардии было с избытком фанатичной преданности; но травлю он организовал качественную. Если бы не Агест с его горемычным Магиком, едва сумевшие растормошить меня, одеть и снарядить как успели в дорогу, да в ранних-ранних утренних сумерках вывести за пределы дворца, быть бы мне преданной анафеме по полной программе. Ни о каком вознаграждении речи теперь не шло. Агест, казалось, разом постаревший на пару сотен лет, сумел только выдавить из себя слова покаяния и благодарности и указать наиболее неприметную тропинку, уводящую прочь из эльфийских земель. Однако, ни он, ни я не ведали, что за нами давно крались «лучшие друзья» Дэйшу: дюжина бесшумных и вооруженных до зубов Тэх Мишкаре. Они дождались, пока Агест поворотит обратно к дворцу; князь собирался перехватить принца сотоварищи в их охоте за «человечинкой». И только после этого Ведьмачьи предстали моим очам. Я ещё весьма непрочно сидела в седле, правую руку поднять выше уровня пояса было пыткой, так что ситуация складывалась патовая. Буцефал, конечно, был способен задать им жару, брыкаясь и кусаясь. Но и я бы в седле не удержалась. Поэтому найтмар, слушаясь моей сдавленной хрипящей команды, встал, словно высеченная из черного оникса статуя и лишь яростно сверкал глазами. Мишкаре выстроились полумесяцем и надвигались молча, с неумолимостью серпа в руке Бледной Жницы[1]… Выяснять, какой этой братии интерес в моём убиении и зачем вообще понадобился весь этот цирк с Дэйшу, я не намеревалась. Я попросту готовилась применить один из своих страшных козырей, который мог и меня превратить в горстку легкого пепла…
И вот тогда в памяти всплыл голубоглазый псоглавец, пододвигающий ко мне невзрачный камень в проволочной оплётке, и его слова: «Сон Матери. Неодолимый». Левая рука сама скользнула в поясной кошель, нашарила среди всякой мелочи грубый кулон. Тяжесть внизу живота вдруг обрела ощущение прохлады и того млечного света, что бывает в ясную полнолунную ночь…
Я выставила руку с зажатым в ней отдарком псоглавца перед собой. Ведьмачьи обступили нас с найтмаром плотным кольцом, явно собираясь не дать нам уйти, каких бы им это сил не стоило. Я подняла мутный ещё взгляд поверх их голов и увидела то, что и предполагала: два золотых креста, рушащихся с бледных утренних небес. Дэйшу-таки успел подудеть в свою волшебную дуду. Буцефал подо мной словно совсем окаменел, видимо полностью доверившись всем моим действиям.
Я выждала ровно столько, чтобы поднимаемый взмахами драконовых крыльев жаркий ветер стал рвать и полоскать полы черных плащей Ведьмачьих эльфов. А потом прикрыла глаза и вызвала в памяти образ огромной полной луны, однажды виденной над могучим горным хребтом. Ухо моё уловило почти слаженный шелест извлекаемых мечей. Но звук этот остался лишь шелестом, вздохом заблудшего ветра среди древних стен Лунного Храма на вершине высокой горы…
- Да прольется свет Матери, - прошептала я и выпустила ставший невыносимо тяжёлым камень из ладони. В то же мгновение подружка моя тяжесть, почти уже утерявшая свойство тяжести, пролилась через мою руку вслед за амулетом. Я не открывала глаз, но и через сомкнутые веки почувствовала вспышку света и дуновение нездешнего ветра, пахнущего водяной прохладой и листьями. Буцефал тихонько всхрапнул, когда один за другим последовали два тяжких удара, от которых дрогнула земля. Я слушала, как что-то с низким гулом, весомо прокатилось по земле, заглушив череду мелких сотрясений и нестройное звяканье металла…
И только спустя минуту я открыла глаза и слегка обомлела. Все мои преследователи –эльфы, их кони, и драконы - лежали вповалочку. Причем всем нам очень повезло, что крылатых рептилий повело в сторону, и они не рухнули на наши головы, оставив только посадочный след в виде пропаханных в почве траншей ровно по бокам от нас. В отдалении я разглядела ещё одну верховую кавалькаду, также попадавшую, кого где настигла невероятная магия Лунной Матери. Недружный раскатистый храп доносился со всех сторон, и у меня не было сомнений, что внеплановый сон-час накрыл весь Дол Зархалет. Я могла только беззвучно шевелить губами, круглыми глазами глядя на «сонное царство» и испытывая соблазн свалиться в компанию зачарованных Ведьмачьих. Спасибо Буцефалу, взявшему на себя на время моего ступора все решения. Фыркнув и вывалив на подвернувшегося Ведьмачьего груду свеженького навоза, он развернулся крупом к Karn Tarna’ele и порысил к границам эльфийского королевства…
Как мы выбрались за пределы тех земель, я помнила смутно. А вот последующие несколько дней и ночей бешеной скачки, перемежаемые яростными схватками с неугомонными Ведьмачьими, буду помнить до конца своих дней. Да и шрам останется, пусть и чуть видимый на коже.
Я, не мигая, смотрела в костёр, а где-то на краешке сознания билась птицей в силке, билась и никак не могла вырваться какая-то мысль… догадка… Что-то связанное с эльфами и всей их породой… Точнее, с ублюдками этого высокородного племени. Да, с Тэх Мишкаре, моими неугомонными до последнего времени преследователями.
Пламя стрельнуло тонким и высоким снопом искр, почти тут же угасшем, а у меня – словно встали на места разрозненные куски затейливой головоломки. Помилуй все боги этого Мира! Ведьмачьи! Да они же – просто наёмники. Ну, да, профессионалы, каких поискать, и чьи услуги ценятся буквально на вес золота. И всем ведома лютая неприязнь между эльфами Высшей Крови и бледнолицым кланом Ведьмаков. Ни о какой вассальной преданности последних по отношении к любому правящему дому и речи не идет. Так с чего бы этим ребяткам затевать авантюру с умыканием Дэйшу накануне коронации?! С чего бы Ведьмачьи так неистово преследовали меня, если все их дело сводилось к похищению принца?! А раз Дэйшу таки вернулся на престол, и скорее всего обряд коронации уже состоялся, то значит, заказчик выплатил наемникам ровно за сделанную работу. О преследовании во имя мести или из политических соображений Мишкаре думать не должны бы…
-А и в принце ли дело? – сорвалось с моих губ, и я вздрогнула от звука собственного голоса. От догадки по спине рванули ледяные мурашки, а волоски на руках встали дыбом. Да быть того не может! Но если подумать?..
Внутри туго натянулась и загудела струна тревоги. Все сторонние мысли и предположения опрокинулись в пустоту. Не меняя позы – сижу себе, в огонь гляжу – я обежала глазами, слухом, обонянием полянку. Буцефал смирно дремал поодаль, над головой все так же дрейфовало «перо», колыхаясь под порывами неосязаемого ветра. Воздух полнился диковинным запахом здешней растительности. Стоп. Где же травка моя сторожевая, полынь горькая, полынь черная?.. И Буцефал – ой ли? Спит ли? Позволяю себе один короткий взгляд на найтмара и успеваю заметить: не спит, скован чарами. Хотя голова как будто склонена в дрёме, закрыты серебряные глаза… Но мускулы взялись валунами под блестящей шкурой, словно адский конь силится вырваться из невидимых пут. И чуть заметно трепещут края ноздрей…
…Разрушение полынного наговора и связывание найтмара задержали Мишкаре ровно настолько, чтобы я успела взметнуться на ноги, держа меч в ножнах у бедра.
-Сильна ты, стерва, - прошипела одна из теней, отделившись от ночной темени между стволами деревьев-исполинов. – Если бы не охранная Аарка – уже бы сдохла вместе с твоей тварью!
Я смотрела на неё, отстранившись от всяких чувств, не огрызаясь, не вопрошая, откуда Ведьмачьей ведомы Аарки. Позволила мимолётную мысль: так вот чьих рук дело След, уведший безалаберного эльфийского принца в славный вольный город Дэрхастон. А уж откуда знает… Зачем спрашивать, если и так ясно: оттуда же, откуда и я. От Ордена Мечей.
Как и все Тэх Мишкаре, она была бледна и беловолоса. Только вот белизна её кожи была нарушена какими-то размазанными у рта и по щекам пятнами. Кровь? Что она, мой барьер своей кровью ломала? Так я бы тем более услышала…
Эльфийка захихикала - страшно захихикала, повизгивая и пуская пузыри в уголках губ. Вои имя всех богов и богинь, да неужели она свихнулась и убила кого-то из обитателей Ведьмачьего Леса?! Да еще и крови бедной твари напилась, чтобы на время стать частью заповедных дебрей – и выследить меня?.. Скорее всего, именно так она и поступила.
-Хорошо прячешься, Дем Санд, - сказала она, словно выплюнув себе под ноги моё прозвище, и снова издала безумный смешок. – Орден ноги в кровь сбил, тебя разыскивая… А тебя – я нашла! Я, Кетель сиэ'Нарсел – Ночная Метель!!!
И издав душераздирающий визг, она взвилась в высоком прыжке, выхватывая ведьмачьи парные клинки. Пока она летела над костром, вдруг изменившим цвет пламени на призрачно зеленый, я отстраненно подумала: видела ли я в Ордене? Даже если и видела, вряд ли запомнила. А вот она меня – даже слишком хорошо. Хотя быть может, ей очень хорошо меня описали, благо есть кому…
Время споткнулось и замерло. Я смотрела на её треугольное лицо, подсвеченное мертвенно-зеленоватым светом костра и превратившееся в безобразную маску одержимой. Кто ты, Кетель сиэ'Нарсел? Что посулили тебе в Ордене за то, что ты выследишь беглую Вар Тао? Приобщить к таинствам Пути Меча? Я могу их тебе так отдать…
Время содрогнулось, вывернулось и устремилось прочь от безумной Мишкаре.
Я отскочила чуть не до самой границы стоянки, успев ещё и метнуть прямую Ба прямехонько в костер. Обычно призрачный, похожий на эхо гул поющей чаши – звуковой фантом, сопровождающий высвобождение этой Аарки – прозвучал сейчас медным грозным раскатом. Над поляной абрисом полыхнул диск огромного гонга, изукрашенного чеканными лозами и длиннотелыми драконами. От этого фантома зримо разбегались золотые концентрические круги. В это же мгновение пламя костра выметнулось на манер вулканического, расшвыривая миниатюрные «бомбы». Эльфийка завизжала, заполучив весь этот фейерверк едва ли не по мягким местам, и рухнула на земь, покатившись дымящимся клубком. Золотые фантомные круги устремились к ней, пока она высвобождалась из прожженного и местами тлеющего плаща. Ведьмачья змеей ускользнула от ближайшего призрачного круга, вскинула вверх руки, кончики пальцев соединив так, что получился круг. А потом резко, словно разрывала что-то, разбросала руки в стороны, пронзительно выкрикнув:
-Ко'Йаме[2]!!!
После этой её выходки последние мои сомнения в том, что здесь руку Орден приложил, развеялись. Обратная Йаме, выдав фантом охваченного синим пламенем колеса, с режущим слух скрежетом, врезалась в мою Аарку, разнеся вдребезги. Не остановившись на этом, бешеное колесо понеслось дальше, пока не столкнулось с одним из исполинских деревьев. Взрыв выбелил полянку как при взблеске молнии. Во все стороны полетели куски дерева и какие-то брызги. Я, прикрываясь рукой, уповала, что Буцефал так и стоит в сторонке и вовсе не попался под выброс разрушительной Руны.
-Ах ты, зараза бешеная, - прорычала я тихонько, смаргивая выступившие из-за вспышки слезы и изо всех сил понуждая зрачки сокращаться. Прежде глаз меня предупредил слух: тонкий сдвоенный свист летел сквозь завесу никак не гаснущего мертвенного света. Я прянула назад, памятуя о длине ведьмачьих клинков – и взвыла скорее от неожиданности, чем от боли, когда плечо-таки лизнуло сталью. Отпрыгнув еще дальше, я мрачно посмотрела на припадающую к земле, крадущуюся ко мне эльфийку. Лицо её кривилось в безобразной усмешке сумасшедшего торжества и злобы. Но это было меньшим из всех зол: в одной руке она сжимала рукоять своей сабли-полумесяца, в другой – эфес моего. Я коротко посмотрела на пустые сейчас ножны, зажатые в пальцах левой руки. Когда эта поганка успела и как?!
-У меня тоже есть Дар, - словно услышав моё безмолвный вопль ярости, хихикая и пуская мутную слюну, сообщила Мишкаре и выразительно подняла руку с моим мечом повыше. На прямом длинном лезвии заплясали блики, не имеющие никакого отношения к отблескам огня, разбросанного по все поляне. Блики эти были молочно-белыми, холодными.
-Отдай, - бесцветным голосом произнесла я, чувствуя, как в ответ на взблески на клинке, внутри тоже начинает подниматься нечто холодное, белое…
-А ты отними! – Сумасшедшая оскалилась и сделала рывок вперед. Оба клинка – полумесяц ведьмачьего и прямая полоса касурской стали – в её руках заметались слаженным смертоносным дуэтом.
Холод внутри превратился в лед, сковавший даже челюсти, чтобы не ринулся наружу бесконтрольный рев гнева. Мой меч! Мой!!! В руках ополоумевшей фанатички-убийцы Ордена!
Остуженная, огороженная внутренним холодом часть разума отметила: у Ведьмачьей действительно тоже есть Дар – Дар призыва оружия. Вот каким образом мой меч вдруг перекочевал в бледные цепкие пальцы эльфийки. Единственно только…
-Ты не справишься с ним, - спокойно, почти скучно сказала я ей, в очередной раз уклоняясь от страшной метели клинков.
-Они сказали – справлюсь! – брызжа слюной, заорала она. – И справлюсь! И Я буду Вар Тао!
-Не будешь, - безжалостно и совсем скучно отозвалась я и подняла руки, готовясь кинуть обратную Фао.
-Палсар[3]!!! – взвизгнула Ведьмачка… И Аарка откликнулась без вспомогательного жеста!
Кровь ли убиенного обитателя Ведьмачьего Леса помогла ей, а может, Орден действительно выпестовал еще одну Вар Тао; но тьма, вызванная Руной, обрушилась на все органы чувств. Мне почудилось, что глаза, уши, нос, рот, всю кожу накрыли бесчисленные бархатистые лапки, омерзительные в своей суетливой подвижности. Я буквально ослепла, оглохла, обесчувствилась – и это было невероятно поганое ощущение.
Не чувствуя тела, я попыталась заставить себя хотя бы запрокинуться на спину, чтобы удар о твердую поверхность стряхнул действие Аарки. А в голове неуместно всплыл сухой, чуть хрипящий голос Наставника Аарок. Голос этот, похожий на шепот призрака, произнес: «Использование Рун подразумевает три основных аспекта: гадательный, обережный и боевой…»
Да, Наставник, помню, помню. Призрачный голос, пропустив большой кусок монолога, по-стариковски задребезжав, заговорил громче:
«…Наивысший по степени сложности является боевой аспект, в свою очередь подразделяющийся на четыре уровня сложности. Первый – графический – подразумевает использование графического образа, то есть нанесение Руны на оружие или артефакты, используемые в бою для усиления боевых качеств предмета. Требует предварительной подготовки и тщательного выполнения наносимого изображения, что отнимает больше времени; так же быстро стирается с предмета при трехкратном использовании, полностью исчерпывая боевые качества объекта…»
Боль, яркая и острая, пронзающая от самой макушки занемевшего тела до кончиков пальцев ног. Обретшая чувствительность кожа от ночного воздуха словно коркой льда покрылась. Обоняние вторично отключилось от тысячи запахов. Слух выдержал, но уши заполнил мелкий звон как перед обмороком. Глаза…
Я смотрела вниз, на свою грудь, на руки, намертво притянутые к телу какой-то фосфорически-светящейся паутиной. Ноги до колен тоже были опутаны тенетами… Но это было не существенно. Мою грудь, чуть левее от середины, пронзал прямой клинок, ушедший более чем на половину в тело. Кровь еще не выступила на ставший темным металл, еще не взмокла ткань вокруг раны… Значит, ударили только что.
Я с трудом, медленно подняла голову. Дышать становилось невыносимо, казалось, с каждым глотком воздуха в глотку вливается кислотно-жгучая, густая жидкость. И казалось, что эта кислота возникает от дыхания безумной, что стояла сейчас чуть не в обнимку со мной. Она жадно смотрела мне в лицо, приоткрыв рот, перемазанный запекшейся кровью. Встретив мой взгляд, эльфийка осклабилась от уха до уха и снова навалилась на рукоять меча славной касурской стали. Почуяв, как клинок подался её усилию, она расхохоталась. Потому и не услышала тихий, но мне внятный скрежет: лезвие скользнуло по ледяной грани…
-Могучая и неуловимая Вар Тао! – захлебывалась визгливым истеричным хохотом Ведьмачка. – Гордость и позор Ордена! Ха! – Она запрокинула голову, не в силах бороться с обуревавшим её дьявольским весельем. Разошлась шнуровка черной рубахи на её груди. И я увидела – бледно-голубую, выцветающую на глазах вязь линий, блекнущую с каждым рваным выдохом сумасшедшей.
«… так же быстро стирается с предмета при трехкратном использовании, полностью исчерпывая боевые качества объекта…»
Кто сказал, что Аарки могут наноситься только на неодушевленные предметы?..
-Я! Я – Кетель сиэ'Нарсел! Я стану гордостью Ордена и моего клана! Я одолела предательницу – её же мечом, ха! – Она резко умолкла и снова заглянула мне в лицо, скалясь. – Каково это, а?! Каково получить возмездие от души воина, а?! Я твое возмездие, Я! Я заберу твой меч, твою жизнь! – Её затрясло от нового приступа хохота. Она отшвырнула свою саблю и вдруг схватила меня за косу. – Трофей! Мне! Х-ха!
-Зря… - одними губами произнесла я, отстранившись от боли, дав холоду прорасти в грудь и льдом сковать все внутри.
-А?! – только и успела произнести Ведьмачка и тут же завизжала на одной долгой длинной ноте.
Моя коса, которую она намотала на руку, вдруг произвольно распалась на пряди. Те в свой черед вскипели непостижимой жизнью и стремительными змеями метнулись выше по руке сумасшедшей, стремясь к её горлу. Эльфийка завыла, рванулась, не соображая выпустить рукоять меча, все еще пронзающего мою грудь. Ожившие пряди опутали и эту её руку, теперь уже не давая шанса высвободиться, отскочить прочь, поднять брошенный клинок-полумесяц…
Фосфоресцирующие тенета вокруг моих рук и ног вдруг задергались, потемнели и осыпались прозрачным прахом. В воздухе над полянкой, напитанном дымом и безумием, беззвучно натянулись и лопнули другие сети, и воздух пронзило яростное полуржание-полурев освободившегося найтмара. Ведьмачья вывернула шею, чтобы увидеть взвившегося на дыбы адского коня. Я быстро дотянулась рукой до её пояса, выхватила из ножен охотничий нож. Мельком отметила, что поверхность клинка в каких-то темных потеках. Не задумываясь над их природой, взяла себя свободной рукой за волосы пониже затылка – и одним яростным движением отхватила расползшуюся косу. Обретя окончательную свободу, волосы, как в ночном кошмаре, стали опутывать воющую дурным голосом эльфийку. Я потянулась к её правому запястью, чтобы разжать пальцы, стискивающие рукоять меча.
Черные её глаза, совсем круглые, уставились на меня, и она из последних сил завопила:
-Ко'Во'рат[4]!..
-Зря… - шепнула я, быстро прижимая ладонь к груди, из которой исчез меч.
Ведьмачка тоненько и как-то обиженно вскрикнула, выгнулась всем телом и с искренним недоумением уставилась на прямой, холодно отблескивающий клинок, вдруг пронзивший её грудь. Точно в сердце.
- Как же... так?.. – пролепетала она и начала оседать на колени. Волосяные путы беззвучно осыпались с неё, и она словно кукла, лишившаяся поддержки нитей, рухнула навзничь.
Над ней сгустком мрака вырос Буцефал, бешено скаля клыки и готовясь разорвать на части.
-Назад, - еле слышно приказала я, и найтмар, свирепо фыркая, нехотя отступил. Потом присмотрелся ко мне, поставил уши торчком и тревожно потянулся мордой. – Потом… Отойди…
Говорить получалось только так – короткими, в одно-два слово фразами. Шатаясь, я подошла к ещё дышащей, всхлипывающей эльфийке, лежащей на спине. Вышедший насквозь из спины клинок пригвоздил её к земле, лишая возможности хотя бы шевельнуться. Она только и могла, что скрести пальцами пронзенную грудь. Из широко открытых глаз текли безудержные слезы. Я её понимаю – это очень больно: меч в сердце…
-Как же… так?.. – жалобным ставшим ломким голосом спросила она. – Я же… в сердце…
- Кетель... у меня нет сердца, - едва слышно ответила я, опускаясь подле неё на колени и приподнимая её голову свободной рукой.
- Так не бывает... – Безумие покинуло её, и вдруг стало очевидно, что она – всего лишь девчонка, подросток по эльфийским меркам. – Они обещали… сказали… я – Вар Тао…
Отняв окровавленную ладонь от своей груди, я осторожно раздергала завязки её рубахи. Рисунок – сложный, многоуровневый Рунескрипт[5] - был уже почти не виден на бледной её коже.
-Нет, девочка… Не Вар Тао… всего лишь… Во'рат… Меч. – Сквозь боль и гаснущую ярость я сумела ощутить жалость к ней, беспощадно обманутой.
-Сказали… в сердце… и смогу… - Бледность её кожи становилась уже мертвенной, черты лица заострились.
-Не так… - покачала я головой, осторожно пытаясь стереть следы чужой крови с её щеки.
-Больно, - всхлипнула она. – Холодно…
-Я знаю. – Я знала этот холод слишком хорошо. Он прямо сейчас тёк через мои пальцы, через все тело…и никак не кончался.
Ведьмачка вдруг содрогнулась, подалась, как смогла вверх ко мне, зашептав:
-Я хотела… стать гордостью… семьи… клана… чтобы нас признали! Ведь я… я нашла тебя!
-Да… Нашла…
Первый раз она использовала силу Рунескрипта, создав След, уведший беспутного эльфийского принца в славный вольный город в горах. Узел Аарок безжалостно взял часть её сил и разума, и тогда задание превратилось в одержимость. Второй раз, скорее всего, она зачерпнула мощь Рунескрипта, дабы спровоцировать меня, выявить мой след – и натравила на меня шайку незадачливых разбойников, так и не узнавших, чья воля вдруг вынесла их на границу заповедного Леса. Третий раз – когда ломала охранный круг полянки и связывала найтмара незримыми путами. А потом – не замечая, как истребляет самое себя, применила трудную голосовую технику, призывая Руны. Трижды призвала, полностью исчерпав остатки воли Рунескрипта, а на четвертый и пятый – обратила призыв против самой себя, когда мой меч обрел свободу от чужого зова…
-Страшно, - обмякнув на моих руках, дыша через раз, прошептала она и повела глазами вокруг. – Лес… Он заберет меня, да?..
Я оглянулась. Погасли уголья раскиданного в драке костра, на пораженной обратной Йаме коре дерева бледным голубым огнём перетекали искры. Ниже опустилось «перо», мерцая по краю тревожными багрово-лиловыми сполохами. И там, за разрушенными границами охранного круга, стояли и смотрели, смотрели…
- Спи спокойно… и свободно, Кетель сиэ’Нарсел. Ирон ди Галлер[6]... – Я склонилась ниже и быстрым движением вырвала меч из её груди. Призванные Аарки проявились причудливой вязью, похожей на магический узел-науз и мерцающими искрами осыпались на эльфийку.
Она потому и не ощутила боли, укутанная от страданий и лесных теней покрывалом грез. Только на губах появилась чуть удивлённая улыбка:
- Море... Я его вижу… всегда хотела… увидеть…
Голова её безвольно запрокинулась, расслабились пальцы на груди, перестав сжимать ткань рубахи возле раны. Порождения Леса сделали по одному шагу, а призрачное «перо» зависло над самой моей головой. Я чувствовала легчайший ветерок на шее и затылке, не скрытом косой.
[1] Бледная Жница – в пантеоне Мира: Богиня Последнего Урожая, в том числе и жизни, т.е. персонификация Смерти
[2] Йаме – 23-ая Руна-Аарка. Часто используется для создания магического, «отсекающего» щита или для «разрыва» какого-либо встречного заклинания. С использованием отрицающей частицы ко', Аарка превращается в обратную, вызывающую самый настоящий взрыв материальных предметов
[3] Палсар – 19-я Руна-Аарка. В прямом положении означает эзотерическую тьму, тайное, нерожденное. Здесь: усиленное магией крови, тьма стала буквальным понятием, временно ослепившим Дем Санд.
[4] Во'рат – 11-я Руна-Аарка. В прямом положении: меч. Метафорически: меч правосудия. В обратном значении: неотвратимость, а также – меч, разящий своего хозяина.
[5] Рунескрипт – сложная графическая формула, составленная из нескольких Рун, связывающих их сильнейшие стороны в единый узел. В случае Рунескрипта Аарок – резко увеличивает боевой и Рун-потенциал носителя. Однако, очень быстро и фактически безвозвратно исчерпывает жизненные силы носителя.
[6] Ирон ди Галлер – Руна Воззвания(о них и использовании Аарок см. «Аарки Вар-Тао»). Здесь: «Луна Странствий» - формула, призывающая безмятежные и очень реалистичные грезы. Так же своего рода посмертное напутствие.
Глава 12
Глава 12
Я стояла на коленях возле затихшей смертным сном эльфийки и встать на ноги не было никаких сил. Меч привычно лежал в правой ладони, но и его спокойной надежной тяжести не хватало, чтобы заставить меня двигаться. Это очень больно – мечом в сердце… даже если сердца нет…
В воздухе плавал запах крови вперемешку с гарью, перепаханной землей и смятыми чуждыми растениями. И самым краешком был слышен невозможный здесь запах моря…
Я ощущала мокрой от крови спиной: Лес сделал еще один шаг. Он возьмет нас обеих – мертвую сумасшедшую, нарушившую Его границы, отнявшую одну из Его жизней, пролившую Его кровь… И меня, которую Он, древнее порождение Мира, пустил, как Себе подобную – и щедро поящую сейчас Его своей кровью.
«А может, так лучше? – подумала я, борясь с подступающими по краю зрения видениями. Видениями ли? – Может, лечь рядом с этой дурочкой, и пусть Лес сожрет нас обеих… Чтобы ни следа…»
Я знала, что так не выйдет. Бывало уже: так же стояла на коленях, вслушиваясь в себя – и не слыша. Но потом меня поднимало, вело, заставляло жить…
Лес стоял рядом, возвышался физически ощутимой громадой. Дышал, глубоко и размерено, иногда всхрапывая от запаха крови. Я с трудом подняла голову, легкую без косы и одновременно неимоверно тяжелую. Серебряные нечеловеческие - и незвериные глаза смотрели на меня с непроглядно черной морды, силуэтом похожей на конскую. Разглядеть черты было невозможно, как невозможно разглядеть очертания сна. Но я видела его, когда погружалась в наведенный пишог Тихонького Мя, или когда вырывалась за пределы обморока. Я видела его в отражении своих сновидений и дурных предчувствий, как обещание беды. Я видела его, когда Буцефал, мой непостижимый спутник, терял сходство с обычными, из живой крови и плоти, конями, и черной, дымящейся по краям тенью метался среди огня, охватившего Небесную Гриву.
Аннон, грозный неумолимый скакун повелителя Дикой Охоты, стоял надо мной, взирая глазами, видящими Ту Сторону. Рядом, почтительно склонив голову, замер Буцефал, и внезапно я поняла, что своим присутствием меня почтил родитель моего непредсказуемого скакуна.
-…но кто узрит Дикую Охоту над собой, - хрипло заговорила я, глядя в серебряные глаза демонического коня, - и не успеет ничком пасть, вознося молитвы Создателю и присным Его… тот навсегда прощается с миром живых… - Последнее я произнесла с некоторой надеждой и даже попыталась встать.
Аннон молча смотрел – сквозь меня. Его взгляд словно проник в ещё отверстую рану в моей груди и стылым осенним ветром гулял внутри, позванивая как сосульки всякий раз, когда касался… Я измученно закрыла глаза.
-Нет, - вдруг услышала я низкий, раскатывающийся на конце слов голос. – Тебе еще не время прощаться с Миром…и с живыми…
От неожиданности я вытаращилась на аннона, забыв о всяком благоговении. Тот немного отодвинулся, тем незаметным движением, на которое способны только тени. Ко мне, всё так же пригибая голову, подошел Буцефал. Коротко глянув на бездвижное тело эльфийки, он настойчиво стал подставлять свою шею, чтобы я взялась за неё. Я же глаз не могла отвести от отца найтмара, эффектно замершего на фоне все того же «пера», сейчас стоящего торчком и имеющего цвет сирени. Силуэт аннона смотрелся диковинной жутковатой и завораживающей картиной, размывающейся по краям, словно акварельный рисунок. И только серебро глаз не менялось и смотрело куда-то сквозь меня.
-Давай, пошли, - сердито заговорили мне в ухо. – Лес заберёт эту припадочную, тем удовлетворится. Но и тебе оставаться здесь нельзя.
-Ась?! – Я повернула голову, тут же тукнувшись носом в щеку коня.
-Шевели отростками! – сдавленно зарычал тот же гулкий голос. – Хватайся за гриву, человечинка!
-Буцефал? – тупо спросила я, впрочем, одной рукой обхватывая могучую конскую шею.
-Нет, твоя бабушка! – огрызнулся найтмар, аккуратно поднимая голову и меня вслед за этим движением. – Шевелись, шевелись! Лес и так к тебе не ровно дышит; Ему только повод дай – заберёт со всеми потрохами!
Сил изумляться и переругиваться с заговорившим найтмаром уже не оставалось. Хотя кровотечение почти остановилось, крови я потеряла с избытком. Голова кружилась, перед глазами плыли светящиеся пятна, и я не могла поручиться, что это были только предвестники близкого обморока.
-Держись, терять сознание нельзя, - терпеливо делая небольшие шаги к груде моих вещей, шипел Буцефал. – Грянешься без чувств, даже я тебя не вынесу.
Он фактически дотащил меня до седла и перемётных сумок. Не шло и речи о том, чтобы вседлать коня по всем правилам или самой на него взгромоздиться. Где-то в мозгу углем жглась мысль: садиться верхом на порождение аннона в пределах Леса сейчас нельзя. Только сама, своими непослушными ногами. Я кое-как натянула на себя блио, нацепила портупею, подвесила на ней меч. Сумки с горем пополам перебросила через спину Буцефала. Окружающее в это время плыло в дымном мареве, что, казалось, расползается от тела аннона. Когда со сборами кое-как было покончено, демонический конь бесшумно плавно развернулся и двинулся прочь с поляны. Буцефал потащил меня за ним, понукая, где сдавленной руганью, где тычками головы. Уже на самом краю полянки, наступив на тонкий стебелек и ощутив характерный горький аромат, я встрепенулась.
-Погоди… Стой, говорю… Не гоже её так… оставлять… - Я, чудом не рухнув, повернулась лицом мертвому телу эльфийки.
-Да чтоб тебе, мешок с костями! Что удумала?! - зашипел Буцефал, но остался стоять, подпирая плечом меня в спину.
Я протянула руку к телу Ведьмачьей, вокруг которого уже колыхался строй призрачных существ, и, давясь болью, прошептала:
-Кетель сиэ'Нарсел, Ночная Метелица, ступай легко, не оглядывайся. Отпускаю… прощаю…
Буцефал всхрапнул с явным неодобрением, а потом – с нескрываемым изумлением. Я не призывала Аарок, даже не думала об этом. Однако от моей руки вдруг потянулся шлейф кружащихся, взыскривающих снежинок. И на земле, там, где я прошла, стал стремительно прорастать иней, выстлавшись неровной дорожкой до полянки. А поскольку наследила я там прилично, то буквально на глазах всё пространство покрылось хрупким серебром. Навязчивый запах гари и крови исчез под порывом откровенно морозного ветра, взметнувшего вокруг порождений Леса настоящую метель. Когда же икрящаяся мелким колючим снегом стена опала, на поляне не обнаружилось даже призрачного «пера». Зато всё пространство покрывали бесчисленные хрупкие цветы, с белыми венчиками и черной сердцевиной. Нежные, почти на грани увядания лепестки самовольно медленно шевелились, словно вздыхали. Посреди этого скорбного великолепия ярко и даже агрессивно возвышались стебли пурпурного цвета, увенчанные плюмажем жёстких соцветий более насыщенного, почти гранатового оттенка. Растения под собственным весом слегка сгибались навстречу друг другу, образуя подобие арки. Или причудливую метафору на скрещенные клинки-полумесяцы… Смерть и бессмертие, печаль и гордость, бледные анемоны и жизнелюбивый амарант.
-Красивая могилка, ничего не скажешь, - насмешливо фыркнул Буцефал, нарушая хрупкую торжественную тишину. – Можешь подрабатывать на досуге.
-Я-то тут при чем? – ошалело выдохнула я, не в силах отвести глаз от цветов.
-Лес тебя питает, как ты щедро питаешь Его, - соизволил снизойти до пояснений аннон. И снова двинулся прочь от поляны.
Буцефал последовал за ним, уводя меня за собой. Я же не помнила, как переставляла ноги, намертво вцепившись в гриву найтмара. И в полуобморочном состоянии некоторое время бормотала:
-Анемон ты печальный, сердце ветреное, трава сонная, цветок горечи… Выстилай путь под ноги лепесточками, ветреница моя, одиночница… Амарант-амарант мой печальный, да синеющий, да багряный… Заступись, поднимись, ты бессмертный мой… цветок бархатный, петушиный…[1] Анемон ты печальный…
Буцефал молчал, аннон молчал. В тишину погрузился Лес, прислушиваясь к моему бормотанию. На маленькой полянке в сердце заповедной чащи еле слышимо шептались тонкие лепестки цветов смерти, качали тяжелыми плюмажами цветы бессмертия…
Они уводили меня прочь, словно проводники душ, психопомы, не позволяющие теням умерших заблудиться на сумеречных дорогах Той Стороны. И я не поручилась бы, где я шла по вполне себе реальному, физически осязаемому миру древнего Леса, а где – плыла по зыбкой границе мира Той Стороны. По крайней мере, время от времени на пути встречались те, кого тут не могло быть, и их призрачные образы двигались рядом, и мы разговаривали, перебранивались, смеялись… Так я некоторое время снова слушала лекцию Наставника Рун, того самого, чей сухой голос нашептал мне во время боя о первом прикладном аспекте использования Аарок. Я слушала, кивала, а правая рука поднималась в воздух и делала движение, будто что-то пишет. Я слушала голос из прошлого, вспоминала, переспрашивала… Наставник с монотонностью и неутомимостью метронома говорил:
«Использование Рун подразумевает три основных аспекта: гадательный, обережный и боевой. Первый аспект, как и любые мантические практики, доступен фактически каждому, владеющему достаточным Рун-потенциалом[2], чтобы обратиться к сути Аарок и получить ответ, сообразный уровню подготовки вопрошающего. Так же этот аспект включает медитативные практики, мантрические рецитации и простейшие провидческие упражнения. Данный аспект подразумевает непременное использование физического воплощения Аарок в форме гадательных четок, а также произнесения голосовых формул и реже – совершения ритуальных жестов.
Второй аспект: обережный, он же протективный, полагает использование Аарок для создания защитных амулетов либо усиления защитных свойств артефактов. Этот аспект требует более высокого уровня Рун-потенциала и высокой концентрации у использующего Аарки во избежание ошибочного произношения Имён Рун. Обережный аспект так же требует непременной материальной атрибутики и голосового воздействия, как основного инструмента при создании защитного поля.
Наивысший по степени сложности является боевой аспект, в свою очередь подразделяющийся на четыре уровня сложности. Первый графический: подразумевает использование графического образа, то есть нанесение Руны на оружие или артефакты, используемые в бою для усиления боевых качеств предмета. Требует предварительной подготовки и тщательного выполнения наносимого изображения, что отнимает больше времени; так же быстро стирается с предмета при трехкратном использовании, полностью исчерпывая боевые качества объекта. Второй уровень: прикладной. Используется непосредственно в течение поединка, что требует высочайшего уровня подготовки от использующего Аарки, так как этот уровень есть сочетание голосовой техники и специфической жестикуляции с одновременной мысленной проекцией образа Аарки. Качественное проявление воздействия Аарки напрямую зависит от Рун-потенциала и способности использующего к предельной концентрации.
Наконец, наивысшими формами боевого использования Аарок являются артикулятивная и ментальная. Артикулятивная требует от использующего предельной, мгновенной концентрации образа Аарки и способности абсолютно точно произнести Имя Руны с должным интонированием и глубиной звука. При артикулятивном уровне использование вспомогательной жестикуляции не требуется, однако, данный уровень способен за одно произношение использовать весь энергетический ресурс использующего, лишая тем самым повторного обращения к Аарке в тот же период времени. И наконец, ментальный уровень…»
…Наставник, вопрошала я, Наставник, но разве допустимо использовать в качестве боевого артефакта живое, мыслящее существо? Вы ни разу нам об этом не упоминали, наставник. Разве допустимо?..
Потом я спотыкалась, или Буцефал дергал головой, если я норовила обвиснуть, так и держась за его гриву. Призраки рассыпались мелким колючим снегом или ворохом искр цвета старого золота. Вокруг снова возникали колонны деревьев, уже настолько древних и огромных, что мой и без того помраченный рассудок отказывался их воспринимать.
Иногда мои провожатые останавливались, и в эти краткие минут отдыха мой взгляд ненадолго прояснялся. Я очень смутно помню, что же видела вокруг себя на этих привалах, настолько чуждым было окружающее. Только одна картинка отпечаталась ярко и четко: полянка, окруженная диковинными искривленными деревьями, словно выточенными из малахита и узорчатой яшмы. По разводам на коре, пульсируя, ползают медленные сполохи всех оттенков зеленого. Вместо игл на ветках некое подобие ковыля, колыхающегося на едва ощутимом ветру. В воздухе плавают крохотные изумрудные искры, вспыхивающие время от времени на манер праздничных гирлянд. А я сижу на валуне натурального янтаря, или чего-то подобного. Почему-то босая. Сапоги стоят возле корней одного из малахитовых деревьев, и из одного высовывается донельзя довольная морда какого-то зверька. Тварюшка квакает и жмурится, и то и дело меняет окраску. По мне без всякого страха и уважения скачут причудливые создания Леса, хвостатые, рогатые, похожие на бесенят ростом едва ли мне по колено. Их прикосновения невесомы. Они издают мелодичные звуки. То ли смеются надо мной, то ли что-то друг другу говорят. И я тоже говорю, рассказываю им о себе, о своем брате, о веточке боярышника, о том, какие у него длинные и острые шипы…
[1] Здесь: народные названия цветков анемона, символизирующего смерть и печаль, и амаранта, в противу означающего жизненные силы, гордость, бессмертие
[2] Рун-потенциал – условная система измерения ментальных сил от самых нижних уровней – 0-Рун, означающих наличие интуиции, до так называемого уровня Бога – 1 гига Руна.
Интерлюдия
Интерлюдия. Скрытое среди листьев боярышника
…У него длинные острые шипы, темные, словно в запекшейся крови и блестящие как от лака…
Я стою перед дверью с небольшим смотровым окошечком, сплошь заросшую боярышником. Зубчатые листья багряные, иногда желтые, скрывают длинные прямые шипы. Открыть дверь, не напоровшись ни на один, кажется невозможным… Но я протягиваю руку, толкаю, ощущая переплетение веток и прожилки на листьях. В ладонь упреждающе уперлись острые, как иглы, концы шипов… Произношу одними губами: «Дем санд…», и сторожевые заросли моей памяти осыпаются с тихим шорохом…
…я помню именно это последнее: собственная рука перед глазами, с намертво зажатой в кулаке веточкой боярышника. Сквозь пальцы сочится кровь. А после – всё обрывается в темноту. Но не в блаженную бархатную тьму, обещающую покой и забвение. Тьма ревёт низким рёвом, кружит меня, тащит на немыслимой скорости. Куда?!.. Прочь, прочь от осеннего вечера, от твердого сырого асфальта, от страшного крика брата… И задержаться бы, уцепиться хоть еще на полвздоха, четверть удара сердца… Но неумолимая тьма волочёт меня, как законную добычу, не даёт даже ощутить сам момент перехода оттуда – сюда… Куда?..
Только и вижу: вытянутую вперёд, сжатую в кулак свою руку, светящуюся в непроглядной черноте призрачным свечением, расчерченным багрово отблескивающими потеками крови. Ни страха, ни жалости к себе, ни осознания – только собственный кулак, да измочаленный кончик веточки боярышника.Тьме невозможно сопротивляться, она сильнее, она – повелитель…
И вдруг: расплывается, словно в пятно туши пролили воду. Из дымного вздрагивающего марева возникает встречный свет, раздвигает яростно воющую темень, простирается ко мне мягкими теплыми лучами.
«Кто?.. - вопрошает свет, почти касаясь меня, или моей злосчастной тени, или заблудшей души. – Кто… ты?..»
Этот свет – обещание покоя, защиты, мира. Этот свет таит в себе силу, многократно превосходящую мощь тьмы-похитительницы. Забери меня, свет, возьми… Я протягиваю руку и разжимаю пальцы. На ладони лежит миниатюрный венок: тонкие, переплетённые ветви боярышника, крохотные багряные листья, сквозь которые проглядываются кончики шипов…
«Это... ты?.. – вопрошает свет. – Ты - тёмная… веточка?..»
Не знаю… не помню… Не спрашивай, просто забери меня, пока беснующаяся вокруг тьма снова не вцепилась в меня.
Из золотого, наполненного теплом и почему-то грустью, облака света медленно протянулся сгусток, дрогнул, уплотнился… Тонкие хрупкие пальцы, немыслимо изящные, лишенные папиллярных линий самыми кончиками коснулись венка из боярышника. Во мне проклюнулся испуг, что сейчас эти нежные пальцы окрасятся кровью, и я дёрнула свою руку к себе… Причудливо перевитые веточки тут же ожили, взметнулись плетями, зазмеились вокруг моего запястья, поползли дальше…
«Тёмная веточка, - вздохнул свет, и на какую-то долю секунды из него проступило лицо: тонкие черты, губы, изогнутые в вечной грустной улыбке. Огромные глаза, синие-синие… - Тёмная Веточка, Боярышник-Хранитель, ты возьми… Убереги…»
С маленькой ладошки в мою упала капля хрустального, пронизывающего нестерпимым холодом сияния. Ледяная тяжесть потянула куда-то прочь от золотого облака, прямо в воронку торжествующей тьмы. Я закричала, когда шипастые лозы, стремительно обрастая инеем, промерзая до самой сердцевины, выметнулись еще выше, к лицу, к горлу, а потом – обвились вокруг сердца…
У бестелесных теней, душ бесплотных не бывает ни рук, ни лиц, ни сердца…
У меня – той меня, украденной жадной тьмой – тоже не было ничего, кроме рассыпающихся воспоминаний об оборвавшейся жизни. А потом я получила разом всё: ощущения, дыхание, сознание… И адскую боль, которая едва не отшвырнула меня обратно, в пространство между жизнью и смертью…
Но меня вторижды поймали в невероятные, невозможные силки, удержали, связали и силком упихали рвущуюся прочь душу в новое тело. Ловчие, однако, упустили самую малость: мою память. И сердце… Память однажды вернулась, напоминая витраж с выбитыми стеклами. Сердце же…
Глава 13
Глава 13
-Сердце краса-авиц
Склонно к изме-ене,
И к переме-ене!..
Я вздрогнула и подняла тяжелую, мутную голову. Услышать здесь канцону герцога Мантуанского[1] было столь же внезапно, как увидеть служителя Лунной Богини в каком-нибудь борделе. Впрочем, при учёте того местечка, где меня угораздило задремать, вполне можно было застать послушника этого культа с развесёлой девицей на коленях.
Я сдавленно застонала, когда затекшая шея мстительно напомнила о себе. Ухо ловило помимо знакомой песенки ещё сотню прочих звуков, так характерных для большой и шумной таверны. Растирая шею, я села по возможности прямо, откинулась спиной на стену и вслушалась внимательнее. Канцона герцога? Да нет же, похабнейшая песенка о веселых девицах «всегда прекрасных и всегда согласных», исполняемая дюжиной пьяных глоток. Я снова застонала и невнятно выругалась. Организм успешно справился с драконьей дозой спиртного, влитого в него, не оставив похмелью почти ни единого шанса на истязание моей особы… Только вот слух излишне остро воспринимал громкие звуки, от которых в этом заведение попросту никуда не спрятаться. Из главного зала доносились взрывы хохота, звяканье кружек, ругань перебравших посетителей, взвизги служанок, скрежет стульев по полу. С кухни накатывал грохот сковородок, стук ножей, шум воды, шкворчание раскалённого масла.
-Боги… - промычала я, заткнув уши руками и покрепче зажмурившись. На смену слуху пришло обоняние, с той же садисткой тщательностью рисуя мне вместо звуковой - ароматическую картину таверны. По счастью, это не сказывалось на моем желудке, как бывает у всех прочих перебравших с выпивкой. Я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, заставляя работать одно из чудесных свойств своего организма, превращающим почти любую отраву в набор полезных (или не очень) составляющих, а заодно сберегающим меня от настоящего опьянения.
Где-то в самой глубине внутренностей возникло щекотное ощущение, которое по спирали стало разрастаться. Я терпела, с трудом удерживаясь от хихиканья. Наконец, щекотка достигла всех уголков моего тела – и моментально исчезла, оставив после себя ментоловое ощущение во рту. Я резко открыла глаза и ясным взором оглядела комнатку, в которой пробудилась. Небольшая, с полукруглым потолком, она предоставляла возможность отъединиться от основной публики, чтобы, к примеру, спокойно отобедать или назначить встречу. Или, затворив дверь поплотнее, провести часок в компании тех самых ветреных красавиц, чьи прелести нестройно воспевались в большом зале. На столе передо мной высилась батарея бутылей всех форм и размеров, по краям выстроились шеренгами пустые стаканы, перевернутые вверх дном. А в центре, словно царь на троне, высилась здоровенная миска.
Я моргнула сначала одним глазом, потом другим. Возвела взгляд к потолку, пытаясь припомнить подробности минувшего дня и вечера. Привстала с места и осторожно заглянула через край величественной посудины. На донышке в лужице цвета крови лежал одинокий сморщенный, как мумия, полосатый стручок. На меня напала икота, когда я, прикинув объемы миски, представила, сколько же подобных этому стручков находилось в ней изначально! Рука невольно метнулась к животу, готовясь ощутить жар, сравнимый с вулканическим… Живот только и выдал грустную руладу.
-Да ладно! – пробормотала я, глянув вниз на свою ладонь, накрывшую массивную бляшку пояса. – Ты ж после этого водички жалобно должен просить!
Живот заурчал ещё надрывнее. Я пробормотала на счет неуемных аппетитов некоторых, снова с трепетом обвела кавардак на столе – и не без приятного удивления обнаружила среди бутылок увесистый мешочек с монетами. Продолжая икать и поминая по этому поводу все полосатые стручки Мира, я ухватила мешочек за горловину, выбралась из-за стола и решительно вывалилась в главный зал.
Таверна встретила мое появление рёвом десятка глоток, пожелавших тут же выпить в моей компании. Я чуть не шарахнулась обратно в комнату, но потом решительно потопала к стойке, за которой хозяйничал высокий и поджарый кошколачень. Полная противоположность своему родичу, дородному Савадаллу Мурру, с повязкой на левом глазу и драными ушами, кошколачень выглядел скорее одним из наемников, что сейчас пировали за длинными крепкими столами. Костистая его морда не вызывала никакого доверия, что усугублялось наличием на его талии пояса с парой кривых ножей. Заметив моё приближение, хозяин таверны «Драконий пых» обернулся ко мне всем телом, осклабился в любезной улыбке, показав выбитый некогда клык, и удивительно приветливо для всего его облика промурлыкал:
-Чего изволит уважаемая гостья?
-Эээ… - Я заметила, что мне машут от одного из столов, опознала Армуфа, голого по пояс и раскрашенного в кривую полоску. – Еды, мясной, побольше. – Ещё раз покосилась на приятеля, уже влезшего с ногами на стол и готовящегося свистеть. – Вон к тому столу.
-Великолепная гостья – великолепный аппетит! – с восхищением заявил кошколачень, прищурив единственный глаз. – Что подать к мясу? Пиво? Вино? «Полет гарпии»?
При упоминании о последнем – ядреном самогоне, чистом, как роса и убойном, как таран – я вся передернулась и буркнула:
-Воды. Мне. Им, - я мотнула головой в сторону стола, где сидела вся шайка Армуфа, - пива. Светлого.
-«Драконий пых» брать изволите? – с некоторым разочарованием во взгляде, но с любезностью в голосе уточнил кошколачень.
Я опять передёрнулась, вспомнив огромную миску с одиноким стручком на донышке. Заведение одноглазого Вравена Аррау славилось не только своим местоположением на границе аж семи земель у подножия Угрюмых Гор. Не только сомнительной публикой, что стекалась сюда со всех этих семи краёв. Таверна Вравена носила название одного из самых жгучих в этом Мире перцев, из которого ушлый кошколачень делал просто адски острый соус. Считалось своего рода хорошим тоном, можно даже сказать посвящением, при первом посещении таверны откушать целый стручок «драконьего пыха», выловленного из кроваво-красной жижи. Если при этом не подавиться, не закашляться и не побежать нырять с головой в ближайшую лужу, то уважение всей почтенной публики обеспечено. При всей своей жгучести, соус действительно был вкусен, поэтому ни одна трапеза не обходилась без ма-аааленькой мисочки «драконьего пыха».
И всем было известно пристрастие Вравена к невинному, казалось, состязанию «кто кого перепьет», победителю которого предоставлялась бесплатная выпивка и всяческое внимание на месяц вперед. Поэтому охочих потягаться за столь сомнительный приз было предостаточно. Вся прелесть заключалась в том, что соревнующимся, в довесок к горячительному, подавали миску, доверху заполненную легендарным соусом и стручками «пыха»… Поэтому редко кто из участников состязания выдерживал хотя бы десяток стопок, а гора стручков едва убывала.
Судя же по тому, что я наблюдала по пробуждению, дармовое столование в этой таверне обеспечено мне на пару лет вперед! Но отказать хозяину таверны, глядя в настырный желтый глаз…
-Валяй, - скрепя сердцем, выдавила я из себя и потянула тесемки мешочка с деньгами (судя по весу, это был не только мой гонорар за участие в охоте, но и выигрыш в денежном эквиваленте). – Только… обычную порцию.
И без того вытянутая морда кошколаченя вытянулась еще больше. Потом он решительно отстранил мою руку с пригоршней монет, пафосно заявив:
-Почтенная гостья, не оскорбляй меня, ибо я держу свое слово, и, одолевший всех прочих в состязании «драконьего пыха», получает любую трапезу за счет заведения!
Последнее он произнес нарочито громко, вызвав одобрительный гул у публики. Я криво улыбнулась, привязала мешочек к поясу и стала пробираться к Армуфу и его столу. Со всех сторон мне навстречу поднимались кружки и изрекались тосты разной степени осмысленности и пошлости. Особенно меня впечатлил необъятный, косматый быкоглавец, судя по всему, выходец из племени алимов[2]. Он сидел прямо на полу, и все равно умудрялся возвышаться над головами прочих посетителей. Посмотрев на меня налитым глазом, предприняв не очень успешную попытку приподняться, алим в итоге тяжко бухнулся обратно на пол. Потом неверной ручищей ухватил со стола пузатую бутыль и, ткнув ею в мою сторону, промычал:
-Мыымм! Ить! Мым-муу!
За этим поражающим по краткости и глубине тостом, быкоглавец присосался к бутыли, как теленок к матери под восторженные вопли прочих. Я помотала головой и ускорила шаг.
- Санда! – возопил мой приятель-урсолак, так размахивая зажатой в руке кружкой, что пару раз попал по голове сидящего рядом краснолицего гнома. На счастье того, макушка коротышки была надежно прикрыта железной шапочкой, очень похожей на половинку диковинного яйца. На каждое попадание донцем кружки, шапочка отзывалась приглушенным звоном, а её обладатель лишь многозначительно хмыкал.
-Я тебя, ик, обожаю! – проникновенно сообщил Армуф, так сильно подавшись в мою сторону, что рисковал рухнуть носом вниз. Его заявление было встречено согласным рёвом всех Рубак. А когда на столе, как по мановению волшебной палочки, вдруг стали возникать подносы со всевозможной снедью и полные жбаны пива, то к словесным восторгам моей особой чуть не добавились и попытки обнять и расцеловать.
Я кое-как уняла шквал дружеского рукоприкладства, быстро провозгласив уже набивший оскомину тост:
-За охоту!
-Бваааааа!!! – отозвались Рубаки, вскидывая всю наличную питейную посуду над головами. Пока они были заняты последующим смакованием светлого пива, я присела поближе к Ильве, единственно выглядящей трезвой и вменяемой. Рыжая эльфийка томно повела очами по пирующим и мурлыкнула:
-Ты везде умудряешься оставить неизгладимое впечатление, Санда.
Я буркнула что-то невнятное, набросившись на мясное рагу с такой жадностью, будто неделю не ела. Эльфийка с пониманием наблюдала за мной, поигрывая длинным тонким кинжалом. Дождавшись, когда я покончу со свое порцией и приложусь к кружке с колодезно-чистой водой, Ильва вдруг выдала:
-Если б ты была мужчиной, Дем Санд, я бы тебя просто расцеловала всю.
От такого заявления я поперхнулась с риском залить водой весь стол. Кашляя, я вытаращилась на эльфийку, которая мечтательно смотрела в потолок и накручивала на палец один из концов шнуровки корсажа. Покосившись на меня, она смешливо сморщила нос и пояснила:
-Согласись, твоё явление на чёрном коне в самый роковой момент было достойно лучших рыцарских романов для придворных дам!
Я с укоризной покачала головой и слегка осипшим голосом ответствовала:
-Где ж ты в этих романах видала рыцаря, который начинает крыть всё и вся гномским матом с гоблинским пробором?!
-А вот такой непредсказуемый герой, - хмыкнула эльфийка и потянулась. Ослабленная шнуровка на её корсаже стала расползаться, с риском явить всему «Драконьему пыху» захватывающие виды. Уже не одна пара жадных глаз пыталась силой мысли снять корсаж побыстрее.
Я довольно бесцеремонно дотянулась до Ильвы и парой коротких движений затянула ей шнуровку. От соседнего стола донесся вздох разочарования.
-И вообще, - проворчала я, возвращаясь к трапезе и не без боя отнимая тарелку у косоглазого ворка, вознамерившегося в ней соснуть. – Рыцарям принято спасать прекрасных анемичных дам. А не небритых мужиков, три недели ванну не принимавших!
Ильва так и покатилась со смеху. Ей вторили смехом все Рубаки, отлично слышавшие нас и еще не забывшие наше с Буцефалом явление в самый разгар Скользкой Охоты.
Угрюмые Горы представляли собой чудом уцелевший во время разгара магических войн горный массив, сохранивший в своих ущельях остатки колдовских очагов. Из-за этого с течением времени немало проживавшей там живности приобрело изрядно скверный облик и пакостный нрав. В частности, с неподдающейся вычислению периодичностью из ущелий и пещер начинали вдруг вылезать всевозможные кадавры, в которых только при очень богатом воображении можно было опознать, допустим, козлика горного. Вело монстров только одно желание: жрать всё, что на глаза попадается. Обитающим в городке в подножии Гор, а также жителям окрестных хуторов в такие дни приходилось вооружаться всем, что можно было использовать как оружие, и устраивать коллективную охоту за вырвавшимися на поверхность тварями. По счастью, чудовища редко собирались в стаи, были до восхитительного безмозглы, так что охоты даже стали своего рода местной достопримечательностью. Поучаствовать в них выискивалась куча охотников и сорвиголов.
Добытыми трофеями пугали всех новоприбывших в эти чудные места, а в подвале «Драконьего пыха» была даже своего рода кунсткамера, где Вравен собрал коллекцию, вызвавшую бы зависть у любого факультета бестиологии. Новичкам так же показывали и весьма обширное кладбище, где упокоились не самые везучие охотнички…
В этот раз из Гор выполз исполинских размеров слизень. Честное слово, эта склизкая пакость весила тонны три-четыре, длинной чуть не дотянула до малого дракона и к тому же прыгала! Разбрызгивая во все стороны потоки слизи и плюясь едкими слюнями. Ну и, конечно, на ходу старалась кого-нибудь съесть. Пока собрали команду да отогнали гадёныша подальше от поселений, тот успел схарчить семью фермера, имевшую неосторожность отправиться в путешествие на одну из ярмарок, умял часть козьего стада и залил слизью общинное поле. В общем, охотники были изрядно злы и раззадорены, но никто не ожидал от слизня прыгучести, из-за чего чуть не половина загонщиков была попросту расплющена. Лужи слизи тоже сыграли свою роль, загустевая на воздухе и становясь еще более вязкими. В такую вот омерзительную ловушку и влетел Армуф, пытавшийся со своей командой Рубак загнать слизня к краю обрыва. Влипнув, как муха в паутину, урсолак оказался очень удобной целью для разбушевавшегося монстра. Отшвырнув своей тушей уцелевших охотников, исходя едкой слюной, слизень устремился к вожделенной добыче, не обращая внимания ни на копья, ни на стрелы, ни на истошные вопли рыжей эльфийки, несущейся наперерез скользкой твари. Как Ильва собиралась воспрепятствовать монстру, ни она, ни её влипший во всех смыслах супруг не представляли.
И в этот миг – явились мы с Буцефалом. По словам очевидцев, возникли из ниоткуда, из тени, из свиста ветра… Ну, почти что так.
На самом деле аннон попросту выпихнул нас с найтмаром с границы Той Стороны, по которым уводил нас из Леса. Как я выяснила впоследствии, блуждали мы не меньше дюжины дней. За это времени моя рана зажила окончательно, физическое состояние почти полностью пришло в норму… Чего нельзя было сказать о моём рассудке. Иначе никак невозможно было объяснить мои действия, по выпадению в реальный Мир.
Обнаружив себя и найтмара перед, так сказать, лицом склизкой гигантской туши, перемещающейся со скоростью локомотива, я сразу отмела версию, что это одна из моих галлюцинаций. Поэтому в голос выругалась на языке гоблинов и выхватила меч. Касурская сталь сверкнула грозно и холодно, но впавшему в раж слизню это было по боку. Да и не было в этой твари мозгов, чтобы оценить угрозу любым оружием. Мой же мозг с умопомрачительной скоростью оценил шансы лобовой атаки как стремящиеся к абсолютному нулю и выдал совершенно невероятное решение.
-Плюнь!!! – рявкнула я, сунув верный клинок под нос офонаревшему от такого Буцефалу. Найтмар захрапел с явными нецензурными междометиями, но излил на меч добрую порцию слюны. Замуслякав таким образом оружие чуть не до рукояти, конь отдёрнул меня с дороги слизня, ухватив зубами за шиворот. Я же, используя приданное мне ускорение, вывернулась каким-то акробатическим финтом, взмыв на спину уже рычащего благим матом Буцефала, толкнулась ногами – и вспрыгнула на омерзительную тушу слизня. Тот даже не обратил на это внимания, продолжая напирать на орущего дурным голосом урсолака. Я же с легкостью на грани выпендрежа, пробежала по ритмично сокращающейся спине твари до головного отдела. Свалиться мне не позволяла вездесущая слизь, загустевшая на шкуре слизня. В мою сторону наконец-то обратилось одно из глазных щупалец на бугорчатом, толщиной в мою ногу стебле. Глаз был мутный, без зрачка и радужки, белесый и лишенный хотя бы намека на осмысленность во взгляде. Издав какое-то совсем идиотическое «Йа-аааху-ууууу!!!», я замахнулась мечом, развернув его острием вниз, и загнала оружие в стык мясистой мантии с головой. Славный меч из кузниц горных монахов был способен пробить лист железа, толщиной в несколько сантиметров. Броневые качества слизня-переростка явно были ниже, и я чуть не рухнула носом в склизкую плоть, с такой легкостью сталь пронзила цель. Конечно, я не рассчитывала достать жизненно важные органы монстра: длины клинка не хватило бы достать их сквозь такую толщу мускулов. Но яд найтмара не знал пределов и противоядий.
Глазное щупальце, так и пялившееся на меня всё это время, задергалось, замоталось, чуть не огрев меня на манер отвратительной булавы. Сокращения гигантской туши под ногами стали резкими, судорожными. Непрестанно выделяемая слизь вдруг приобрела цвет разбавленных чернил и завоняла откровенной тухлятиной. Я продолжала цепляться за рукоять меча, дабы не слететь с агонизирующего страшилища, и до меня окончательно дошло, что всё происходящее – действительно происходит наяву. Так что от неожиданности я выдала вслух весь запас брани, какой у меня имелся. Меня поддержал встречным потоком матерщины почти ополоумевший Армуф, отчаявшийся уже хотя бы руку выдрать из клейкой лужи.
Гигантскую тушу подо мной пронзила особо сильная судорога, заставившая выгнуться слизня чуть не дугой. И вдруг – чудище разом обмякло, от кончика безвольно упавших глазных щупалец до хвостовой части. Вся эта смердящая масса проскользила на разжижившейся слизи еще несколько метров, чтобы замереть, чуть лишь не касаясь ступней обомлевшего урсолака.
Я же поспешно вырвала меч из неприятно податливой плоти, съехала, как с горки, со спины твари, сумев приземлиться на ноги. Оказавшись на земле, я выкинула руку в сторону потерявшего дар речи Армуфа, рявкнув «Саггар то Лура[3]». Урсолаку будто пинка дали из-под земли. С коротким воплем, сопровождаемый тягучими полосами слизи, наемник вылетел из лужи-ловушки и рухнул чуть не мне под ноги. Я ухватила его за шиворот, поставив вертикально и придерживая за плечи, чтобы невменяемый урсолак не рухнул ничком. Руку с мечом, заляпанным сукровицей, слизью и ядом найтмара, приходилось держать на отлете. Посему композиция «Спаситель бедных полуоборотней» удалась самое то - пафосная.
В этот момент к нам подлетела заливающаяся слезами Ильва и пыталась обнять нас обоих, заодно расцеловать и поколотить от избытка чувств. Потом присоединились уцелевшие участники охоты и понабежавшие ротозеи. Так с Армуфом и его урёванной супругой в обнимку нас и доставили в «Драконий пых», наскоро отмыли и закатили пир на весь мир.
Я была слишком обалделой от стремительной цепи событий, начиная с того, что произошло в Ведьмачьем Лесу, поэтому позволила себя напоить чуть не до поросячьего визга и лиловых феечек. Помогло мало, лишь чуть притупив воспоминание об инфернальном пути, которым вел нас аннон, да глуше стало воспоминание о скрежете меча по холодной грани камня…
[1] Канцона герцога Мантуанского из знаменитой оперы Джузеппе Верди «Риголетто»
[2] Алим - существо из мифологии шумеров, представлявшее собой быка с человеческим лицом. Алим часто вступали в связь с человеческими женщинами. Дети, рожденные от такой связи, были наполовину быками, на половину людьми. Здесь: племя быкоглавцев, иногда способных к оборотничеству
[3] Саггар – 7 Аарка. В прямом положении имеет значение «друг, опора, поддержка», Лура - 4 Аарка, Руна Власти. В связке руны производят эффект мощного защитного заклятия в виде незримой сферы, отталкивающей все дурное
Глава 14
Глава 14
-Са-ааа –ик! – нда!!! – отвлек меня от подступивших было невеселых дум нетрезвый вопль.
Я подняла глаза от тарелки и чуть не отпрыгнула спиной назад вместе со стулом. Если вам в лицо когда-нибудь тыкался расчувствовавшийся медведь, вы поймете мой порыв. Урсолак, улёгшись животом на стол, а заодно и в миску с закуской, предпринимал попытки облобызать меня. Чувство благодарности у спасенного полуоборотня перехлестывало через край, и остановить это излияние не смогли бы и хребты Драконьих гор.
-И я тебя тоже обожаю, мохнатая ты рожа, - стараясь держать Армуфа на расстоянии вытянутых рук, сказала я.
- Са-ааанда! – ничуть не обидевшись, протянул с умилением Армуф и сделал губы бантиком. Потом помотал головой, рискуя опрокинуться на бок, и взревел: - Баба-воин, ик! Я тебя ужава… важужа… унавожу… Люблю!
Ильва неопределенно хмыкнула на это заявление. Армуф сфокусировал взгляд на супруге, привстал на вытянутой руке, кулаком свободной саданув себе в грудь, и пояснил:
-Как – ик! Ить! – брата люблю! То ись.. сестру брата… сестры в братии… Тьфу! Ильва, ты меня пойми, она ж меня… мне… и того! А ты – одна!
Эльфийка невозмутимо приподняла бровь. Я только головой покачала, в который раз поразившись: косматый урсолак и изящная Лесная эльфийка – и нате вам, супруги! Армуф подтянулся, встал на столе на коленях и, стараясь слепить на физиономии предельно серьезное выражение, торжественно провозгласил:
- Санда, я тебя полюбил. Ты меня пасла!.. Спасла от лизня… Тьфу, слизня.
Это его заявление было встречено нестройным, но воодушевленным ревом и перезвоном кружек и бутылок. Урсолак вскинул кулак, призывая к тишине, постарался сконцентрировать взгляд на мне и решительно завершил:
-Бабец-воин, я тебя хочу!..
Я поперхнулась тем, что ела, Ильва выронила кинжал и так уставилась на благоверного, что тот почти протрезвел и торопливо пояснил свою мысль:
-В том разрезе, чтобы поблагодраить… дарить. Ик! Вот!
-Спасибо, Армуф, но не стоит, - поспешно произнесла я, лихорадочно перебирая варианты, в какие может вылиться наемничья благодарность. – Мне достаточно того, что ты жив, да и за слизня ты мне щедро отсыпал… - Для наглядности я похлопала ладонью по мешочку с монетами у себя на поясе.
Армуф наставил на меня волосатый палец, прищурил желтые глаза и хрипло прошептал:
-Санда, я ж вижу, ты в печали.
«Оставь меня, старушка!..» - машинально мысленно взвыла я.
-Я знаю, что тебе поможет, Санда! - припечатал урсолак и многозначительно пошевелил бровями и ушами.
Я оказалась заинтригована, и со мною наравне – Ильва, подпёршая щёку ладошкой и с интересом глядящая на пошатывающегося супруга.
- Ну и? – после театральной паузы, подбодрила я урсолака. – И что же мне поможет?
Эльфийка всем своим видом поддерживала мой интерес, и меня это отнюдь не обрадовало. Значит, Ильва не в курсе полёта мужниной фантазии.
Армуф хихикнул, подался в мою сторону, с риском загреметь через край стола. Оглянулся по сторонам, погрозил кулаком ворку, таки заснувшему носом в тарелку. Подмигнул, не понятно кому, поскольку смотрел в этот момент между мной и Ильвой. И наконец, с интонациями врача, ставящего окончательный диагноз, изрёк:
- Тебе мужик нужен, и недельку покувыркаться в постели.
Я так оторопела от такого заявления, что, не подумав, брякнула:
- Уж не себя ли ты предлагаешь в кандидаты?!
Ильва что-то сдавленно промычала, но продолжила изображать уже хищный интерес. Когда она ещё и подалась вперед к мужу, тот довольно резво отполз к другому краю стола. Ухватив чью-то полупустую кружку, урсолак трепетно прижал её к груди и ответил:
- Не-ет! Я тебе признателен, но не до сих пор. К тому ж у меня того… Жена-аа. – И он с таким подобострастием посмотрел на Ильву, что та поставила на место миску, до краёв наполненную жгучим соусом.
-Спасибо, утешил, - кисло улыбнулась я, уже без азарта ковыряясь вилкой в своей тарелке.
-Во-во, - важно покивал Армуф, одним глотком допив остатки пива из кружки и с сожалением изучая дно. – Утешить – это тебя смогут, и забудешь все горсти… Ик! Горести! Тут прямо такое местечко и есть: «Забвение горестям». Да-аа, чудное такое местечко… Утешат, как праведников в Светлых Землях невинные девы не утешают… - На его лице проступило мечтательное выражение. Согласный с ним, гном в железной шапочке одобрительно крякал и кряхтел. Наёмники за нашим столом ещё и от себя добавили, какими именно способами да в таких выражениях, что я невольно покраснела.
-А ты откуда, радость моя, знаешь, как там утешают? – сладким голосом поинтересовалась Ильва.
Урсолак икнул и весь как-то сдулся, глянув на жену. Я посмотрела на неё и поспешила отодвинуться подальше. В руках рыжей фурии обнаружилось изрядных размеров помойное ведро. Полное или нет, проверять не хотелось. Армуф сполз со стола и, прячась за спины собутыльников, начал нести что-то в том духе, что земля слухами полнится, и что, мол, для друга-подруги, жизнь спасшей, как же не разузнать, где настоящим мужикам отдохнуть от дел праведных…
-Где ж ты в ней мужика усмотрел? – сделала такое удивленное лицо Ильва, кивнув на меня и так ухмыльнувшись, что я не глядя схватила ближайшую тарелку и выскочила из-за стола. – Праведный ты мой.
-Дык ить. – Армуф отобрал у пробегавшей мимо официантки пустой поднос и выставил перед собой на манер щита. – Это ж фигура… В том разрезе, что речи. Была б Санда мужиком, мы б того… как братья…
-В бордель бы завалились! – голосом, на грани крика завершила Ильва, размахнулась – и широким жестом выплеснула содержимое ведра через стол. Армуф очень резво присел, накрывая голову подносом, и весь поток грязной воды обрушился на спину алиму-быкоглавцу. Рогатый великан, придремавший после дюжины бутылок выпитого, аж подпрыгнул на месте, завертел башкой и, недолго думая, отвесил оплеуху притулившемуся рядом гоблину. Того подобием ракеты унесло чуть не в другой конец зала, где он успешно свалился на головы компании кентавров. Буйные нравом людекони тут же взвились на ноги, похватали, кто что пришлось, и ринулись выяснять, кто это им такое нетривиальное послание отправил и что имел в виду. По пути они, словно горный поток, вовлекали все больше и больше пирующих.
Вравен Аррау со спокойствием, выдававшем огромный опыт, тут же отправил всех официанток на кухню вместе с кассой и батареей бутылок, запер дубовую дверь и показал двум вышибалам-харийцам охранять помещение. Сам же вскочил на стойку, вытащил откуда-то короткую дубинку и с истошным, радостным мявом ринулся в самый водоворот драки.
Я стала прорываться к выходу, не скупясь на затрещины и пинки и отбиваясь всем, что под руку попадалось. Принимать полноценное участие в народной забаве «выбей зуб ближнему своему» мне совсем не хотелось. За спиной воинственно визжала Ильва, рявкал Армуф, трубно мычал алим, лаяли ворки и хакали гномы. Всё это то и дело перекрывалось недружным ржанием и гоблинским многоэтажным матом. Весело затрещала мебель, кто-то ухнул роковое «Наших бьют!!!», и таверна попросту содрогнулась от нестройного вопля воодушевления.
Всё же мне удалось вывалиться наружу, вовремя скатившись с крыльца, по которому, радостно квакая в предвкушении знатной потасовки, проскакало двое глорков, пуча жабьи глаза. Я отдышалась, сидя возле стеночки, и решила вернуться к прерванной трапезе. Опустила глаза на свои руки и обнаружила, что сжимаю в руках тяжелую расписную миску, до краёв заполненную жгучим соусом. По густо-красной поверхности плавали диковинными рыбками полосатые стручки драконьего пыха, распространяя острый щекочущий нос аромат. С моих губ сорвался сардонический смешок. Вот вам и очередной боевой трофей, добытый в неравном бою. И куда мне её?! Сервиз, что ли, собирать?
Но буквально через минуту посудина очень даже пригодилась, когда из одного окна вышвырнули визжащего, черного как уголь, мохнатого ивишка. Более всего представитель этого Малого народа походил на козлёнка, вставшего на задние ноги. Вот только такими круглыми, светящимися в темноте желтыми глазами, в пору непослушных деток пугать. А пудовые кулаки, которые ивишок до времени прятал в длинной густой бороде, давно создали его племени дурную славу драчунов.
Увидев меня, этот козлик, внезапно отлученный от всеобщего махалова, с блажным «мбэээээ!» ринулся в атаку. Ясное дело, при его росте, даже с такими кулачищами, пробиться обратно во всеобщую свалку не получится. Так хоть на ком-нибудь душеньку отвести. Не растрачивая время на вразумления и даже не встав с корточек, я уклонилась от первой его попытки боднуть меня. А когда ивишок, снова развернувшись ко мне, раззявил пасть для очередного «мбэ» - плеснула туда все содержимое миски. Ивишок машинально закрыл пасть и сделал глотательное движение. Эх, видел бы его хозяин «Драконьего пыха» - быть бы козленочку почетным завсегдатаем!
-Водичка – там, - сообщила я драчуну, чьи выпученные глаза моментально заполнились слезами. Мне даже почудилось, что из его раздутых ноздрей засочились струйки пара. Я кивком указала в сторону канавы, куда сливалась вода с кухни. Ивишка сомнительное качество вожделенной влаги ничуть не остановило. С жалобным сиплым блеянием, он припустил к канаве и, судя по плеску, нырнул в неё с головой.
Я перевела дух и прислушалась. Мне почудилась, что даже стены таврены вздрагивают и иногда подаются, будто их изнутри надували. Эх, хороша ты, удаль молодецкая, удержу не ведающая! Я пробормотала несколько весьма нелестных слов в адрес всех участников махалова, распрямилась, прижав опустевшую миску локтем к боку, и быстрым шагом поспешила отойти от таверны подальше. Не ровен час, в окно тот самый быкоглавец высадится.
На городок к этому моменту навалились дождливые сумерки. С гор потянул стылый ветер, да так не кстати задувая с той стороны, где разлагалась туша слизня. Душок тухлой рыбы мгновенно заполнил все улицы и переулки. Я вдруг подумала, что сама пахну чуть свежее помойной кучи, не смотря на спешное макание в какую-то бочку с водой. Одежда, ставшая воглой от беспрерывной мороси, противно липла к телу, и мне все казалось, что я с ног до головы в слизи. К тому же, шее и затылку было непривычно зябко; когда ещё волосы отрастут до привычно длины. Отчаянно захотелось помыться, а в самых смелых мечтах – принять горячую ванную, или сходить в баню. Хотя откуда баня в этом развесёлом городке?! И остро встал ещё один вопрос: куда подевался Буцефал? Я искренне надеялась, что он не наедался впрок слизнятиной; с найтмара станется откушать того, что ранее на клык не попадалось!
За спиной вдруг послышались торопливые шаги и какое-то шуршание. Я стремительно обернулась, держа трофейную миску наизготовку. Ко мне изо всех сил, насколько позволяли короткие ноги, спешил кто-то из гномьего племени.
-Уважаемый гость! Господин гость!.. – донёсся до меня запыхавшийся голос.
Знакомый басок, подумалось мне, и я пристальнее вгляделась в приближающуюся коренастую фигурку. А приглядевшись, удивилась несказанно. На меня колобком в пестрых тряпках катила знакомая борода в косичках: гномелла Митта из горе-шайки с лесной дороги! Как её сюда занесло да опять мне поперёк дороги, я положила себе расспросить попозже. Быстро огляделась по сторонам, прибрасывая, можно ли использовать увесистую миску как метательное оружие. Где там её подельники притаились?!
-Господин гость, по-подождите! – пыхтя и швыркая носом, пробасила гномелла, наконец-то добравшись до меня. В руках она держала застекленный фонарик, слегка лишь разгонявший дождливую темень. – Меня господин Аррау послал…
-Далеко? – иронично поинтересовалась я, удостоверившись, что миттиными дружками и не пахнет. Хотя большинство запахов перекрывали волны рыбной вони, даже моё обоняние не справлялось.
-А это…- смешалась коротышка и снизу вверх посмотрела на меня, подсвечивая фонариком. – За Вами… - Она прищурилась, подняла фонарь еще выше, хмурясь. – Айи! Матушки-батюшки!!! Ведьмачка!!!
И начала тыкать в меня знакомой фигурой из пальцев, должной отпугивать всякую нечистую силу. На месте нечистой силы, я бы оскорбилась: кукиш был довольно немытым с обгрызенными ногтями.
-Цыть, малява! – рявкнула я, закрывая её рот свободной рукой. – Что блажишь, как зверь рыкающий[1] в ненастную погоду?!
Митта только вращала глазами поверх моей ладони и дрожала косичками. Я сделала суровое лицо и как можно более внушительно сказала:
-А пикнешь еще кому про Ведьмачку - ужо я тебя!.. – Я весьма точно передала её собственные интонации, памятные по стычке на границе Ведьмачьего Леса.
-Не фуфу, - промычала из-под моей руки гномелла.
-То-то же. – Я отняла ладонь, удержавшись от того, чтобы вытереть её о платок на голове гномеллы. – Чего хотела-то?
-Дак… господин Аррау велели отвести Вас, - пролепетала Митта, сжавшись в комочек. – В гостиницу… Там лошадка Ваша… и это, комнаты Вам…
-Какой он молодец, этот господин Аррау, - искренне восхитилась я и велела, царственно махнув рукой с миской: - Веди.
Оробевшая гномелла часто-часто закивала, из-за чего у меня чуть в глазах не зарябило: косички её бороды были перехвачены бантиками кислотных цветов. Потом Митта подобрала многочисленные подолы и шустро припустила впереди меня. Я вздохнула и поспешила за гномеллой, прикрывая голову от противного дождика «трофеем».
Улицы горного городка, как ни удивительно, были довольно сносно освещены, так что мне редко приходилось полагаться на свое ночное зрение или на пятнышко света от фонарика в руках провожатой. Митта по временам оглядывалась через плечо и заискивающе улыбалась. Я готова была поспорить на весь свой выигрыш, что, отворачиваясь, она тут же скручивала из пальцев кукиш. Ну и ладно с ней.
Мы плутали по довольно путаным улочкам уже полчаса. Дождь к этому времени зарядил вполне себе нешуточный. Я вымокла окончательно: миска над головой совсем не спасала от льющих за шиворот струек воды. Меня начало одолевать подозрение, что Митта мне попросту мстит таким незатейливым образом. Я уже намеревалась ухватить свою провожатую за концы головного платка и вытрясти-таки из неё дорогу до гостиницы. Но в этот миг очередная улочка неожиданно распрямилась, на манер усиков злобненького вьюна. Моему взору предстал настоящий оазис среди мрачных горных склонов и приземистых домиков.
Кусочек самой натуральной березовой рощи, перемежающейся с соснами и пихтами, обрамлял двухэтажное строение с двускатной, крытой золотой соломой крышей. Беленые стены, расписанные понизу и вокруг оконных проемов затейливым орнаментом, символически напоминающим узор на березовой коре, приветливо светлели в накатившем зябком сумраке. Невысокое – в три ступеньки – крылечко было мастерски вырезано из куска ствола какого-то дерева-исполина, чье дупло теперь и обрамляло вход. Дверной проём украшали фонарики и декоративные вьющимися растения. Гостиницу ограждал чисто символический плетень, тоже сплошь увитый зеленью. И вся эта умиротворяющая красота так резко выпадала из общей картины городка в подножии Угрюмых Гор, что я невольно оглянулась через плечо: вдруг мы с Миттой какие-нибудь Врата проскочили, не заметив? Но нет, за спиной загогулиной загибалась раскисшая улочка, ныряя за угол ближайшего дома, чья грубая каменная кладка даже на расстоянии и в сумерках смотрелась шершавой.
-Э-э, уважаемый… мая гость…я, - окликнул меня робкий басок.
Я посмотрела вперёд. Митта нетерпеливо переминалась у калитки в изгороди и иногда трясла головой. Тогда с её намокших и поникших косичек слетали брызги, красиво взблескивая в свете фонарика в её руке. Я молча кивнула и двинулась за ней, не пытаясь более прикрываться от дождя. Митта чуть не вприпрыжку припустила к крыльцу гостиницы, чая попасть в тепло и сухость не меньше моего. Я не спешила, ненадолго задержавшись возле калитки и присмотревшись к вьющимся и ползучим растениям на изгороди. Вот не зря мне на память пришло сравнение городских улочек со злобненьким вьюном. Невысокое, мне по пояс ограждение, было плотно увито именно этим коварным и пакостным цветком, ведущим себя на манер вздорной медузы. Гибкие, скрученные в тугие спиральки усики вьюна, в народе еще именуемого гоблинником, были снабжены жгучими стрекальцами и имели тенденцию выстреливать в самый неожиданный момент. В единичном случае это вызывало раздражении, как от ожога крапивой. Но в том-то и дело, что злобненький вьюн поодиночке не рос. И угодив в заросли этого не в меру агрессивного растения, не самый крепкий организм мог и не выдержать ядерной дозы яда. Использовать же гоблинник в качестве охранного растения могли только те, кто с растениями был на одной волне. Истинные лесовики, или те, кому духи земные – двоюродная родня.
Я уже с большим интересом посмотрела на здание гостиницы. Ну да, судя по тому, как удачно оно вписано в обступившую его рощицу, да и наличие самой рощи, говорило, что хозяева как раз из лесовиков.
Митта едва не скулила, дожидаясь меня на крыльце. Наконец, я миновала калитку, быстро прошла небольшой дворик и поднялась по ступеням на крыльцо. В лицо пахнуло теплом и запахом сосновой коры. Я задрала голову, изучая обрамление крыльца. Отметила тот же своенравный вьюн, правда, тесно соседствующий с вполне себе обычным хмелем, чьи чешуйчатые шишечки вплетали в смолистый аромат свою ноту. Я прищурилась. А вот обычный ли хмель? Может, его запах в нужный момент становится таким одуряющим, что вдохнувшего его попросту с ног валит? Или на него слетаются особенно здоровенные пчелы?..
Взгляд обнаружил среди переплетения стеблей и листьев доску с названием гостиницы. Поскольку доска представляла из себя цельный спил ствола, украшенный витиеватыми годовыми кольцами, то мастер-резец очень ловко вписал буквы в природные линии. Для тех же, кто не смог бы вчитаться в надпись, ниже было вырезано коровье копыто, выкрашенное ярко-изумрудной краской. То есть каждому становилось понятно, что гостиница так и называется – «Изумрудное копыто».
Я не сдержала фыркающего смешка, услышав который, Митта чуть на месте не подпрыгнула и уставилась на меня глазами подлизывающейся собаки. Даже на всякий случай растянула рот в улыбке. Мне стало не по себе от такого подобострастия: это ж на сколько её впечатлила случайная потасовка возле Ведьмачьего Леса?! Я покачала головой, протянула руку и решительно положила ладонь на ручку двери, толкнув от себя. Дверь легко, без натуги и скрипа, подалась внутрь. Над головами глуховато низко звякнуло. Перешагивая порог, я подняла глаза и снова усмехнулась. На гладко ошкуренной узловатой ветке висел начищенный до блеска коровий колокольчик, украшенный к тому же нитяными кистями. К нему-то и тянулась веревочка от двери, и его характерный звон уведомлял хозяев о вновь прибывших. Митта чуть не кубарем вперед меня ворвалась в небольшой, невероятно уютный зальчик трапезной, занимавший, по меньшей мере, половину первого этажа. Здесь царил приятный неяркий свет, навевающий воспоминания об осеннем денёчке в лесу, где солнечные лучи падают сквозь желтеющие листья.
-Госпожа Кеину! Господин Кеину! – зычно позвала гномелла, устремившись к стойке, опять же выполненной из куска огромного ствола, как бы вырастающего из пола. – Господа Кеину, к вам гость!.. Гостья, то есть!..
[1] Зверь рыкающий - чудовище, упоминаемое в легенде о короле Артуре в версии Томаса Мэлори (Le Morte d'Arthur). Зверь действительно отвратительный: морда змеиная, тело — леопарда, круп — льва, а голени — оленя. Когда существо двигалось, из брюха у него вырывались такие звуки, словно подняли лай дважды тридцать собак, настигающих зверя. Отсюда и название: по-английски «wuesting» означает «лай псов на охоте».
Глава 15
Глава 15
Позади стойки виднелась стена, заставленная пузатыми глиняными кружками и запечатанными стеклянными бутылями. Содержимое их едва просвечивало, но становилось понятно, что это в большинстве своем настойки. Только вот на чём? В одной из бутылок мне точно помстилось многоногое, свитое кольцами нечто…Так же в стене был закрытый занавесью дверной проем, ведущий, по-видимому, на кухню. Полог колыхнулся, заиграв занятной вышивкой, и за стойку вышла хозяйка гостиницы.
-Митта-а, радо-ость моя-а, - низким грудным голосом произнесла эта во всех отношениях примечательная дама и повела на меня волооким взором. – И дорога-ая гостья-аа. Добро-о пожалова-ать в «Изумрудное копыто».
Я закусила губу, чтобы самым постыдным образом не заржать. В совокупности со своеобразной манерой говорить, растягивая гласные, эта великолепная блондинка, облаченная в дерзкое пятнистое платье, вызывала в сознании образ эдакой буренки. Но при всей её внешней томности и приятной во всех смыслах внешности, от женщины исходил тонкий аромат угрозы.
-Простите за столь поздний визит, госпожа Кеину, - совладав с неуместным весельем, отвесив неглубокий вежливый поклон, сказала я. – Надеюсь, у вас найдется свободная комната для усталой путницы?
-О-о, не сомнева-айтесь, дорогая гостья-а, - всплеснув руками, протянула блондинка. – Самая-а уютная комната-а к вашим услуга-ам.
Я отметила, что её холеные пальчики заканчиваются внушающими трепет когтями. Заметив мой взгляд, госпожа Кеину улыбнулась самой благожелательной улыбкой и обратилась к Митте:
-Дорога-ая-а моя-а, останься и помоги-и мне приготовить горячую-у ванную для гостьи. Тебе тоже не помеша-ает согреться.
Гномелла вытаращилась на неё, и было видно, что в ней мешаются желания согреться и убраться отсюда поскорее. Она, как ей думалось, украдкой посмотрела на меня.
-Да, Митта, - кивнула я, со своей стороны приятно удивленная заботой хозяйки, запустила руку в мешочек на поясе и выудила несколько мелких монеток. – Думаю, тебе не помешает не только горячая ванна, но и питье, чтобы не простыть. – Подумав, я подошла поближе к стойке и положила деньги на гладкую выскобленную поверхность. Поразмыслив еще, я присовокупила к монеткам и трофейную миску. В мягком освещении глазурованные её бока заиграли всеми оттенками синего, а роспись с внутренней стороны стенок показалась золоченой. Красивая вещь, ей же ей!
-Да я воду-то, госпожа Кеину, не того… - залопотала гномелла, разрываясь теперь между жадностью и суеверным страхом. – Того этого… Сами знаете, воду-то я…того…
-Ну-у, тогда погреешься в предбаннике у печки-и, - после секундного раздумья, сказала госпожа Кеину, плавным движением собрала монеты и высыпала их на дно посудины. Полюбовалась всей композицией и снова обратилась ко мне: – Дорога-ая гостья-а, Вам придется-а немного обожда-ать.
-Не волнуйтесь, любезная хозяйка, - еще сильнее чувствуя тайную угрозу, исходящую от светловолосой красавицы, отозвалась я. – Я бы коня своего проведала. Слышала, что его сюда привели…
-Привели-ии?! – Госпожа Кеину снова всплеснула руками, а потом рассмеялась. – Что Вы-ы, дорогая-а гостья-а, ваш замечательны-ый конь сам выбра-ал на-ашу гостиницу-у, оказал нам велику-ую честь.
«Ах, вот по какому принципу Вравен сюда меня отправил», - мысленно усмехнулась я, вслух заметив: - Ну да, этого от Буцефала вполне можно ожидать. Мои вещи…
-Ва-аш замечательный конь так-ак и не позволи-ил прикоснуться к Ва-ашей поклаже. – Похоже, госпожа Кеину искренне огорчилась таким недоверием со стороны найтмара. – Да-аже не позволи-ил снять сбру-ую. – Она возвела на меня глаза, полные глубокого сожаления, в то время как кончик когтя на указательном её пальце скользил по краю миски.
-Надеюсь, никто из вашего окружения… не пострадал? – осторожно спросила я, слегка морщась от извлекаемого её действиями с посудиной шепелявого звука.
-О-он был весьма-а убедителе-ен, - обворожительно улыбнулась госпожа Кеину, прекратив елозить когтем по миске. – Но-о не волну-уйтесь. Ваш ко-онь в уюте и тепле-е, воды-ы в доста-атке… То-олько от зерна-а отказался.
-Он несколько… привередлив, - усмехнулась я и снова сунула руку в мешочек на поясе. - Сколько я Вам должна за ваши хлопоты, госпожа Кеину?
В этот момент блондинка вышла из-за стойки и остановилась в весьма эффектной позе, перенеся вес на одну ногу, другую поставив на кончик раздвоенного копытца ярко-изумрудного цвета. Скоге[1], она была из народа скоге – отчаянных лесовиков, любящих и оберегающих родные места и карающих неосторожных чужаков весьма жестоко. Даже в этом чудном Мире о лесовиках иногда рассказывали зловещие байки, хотя наиболее кровожадными из скоге являлись матерые чащобники, редко выходящие из своих угодий.
Госпожа Кеину была из более миролюбивых, хотя страшные её когти были наследием мрачного прошлого скоге, когда они не чуждались не только завести случайного путника в дебри, но и отведать его на вкус…
Большие, опушенные длинными пышными ресницами, глаза женщины внимательно изучали меня. Я видела, как подрагивают ноздри её аккуратного носа и как дергается кончик знаменитого коровьего хвоста, выглядывающего из-под подола её короткого по здешним меркам платья. Платье, кстати, оказалось вязаным, и очень ладно сидело на её точеной фигурке, подчеркивая все женские прелести. Неудивительно, что в достопамятные времена мужчины не могли устоять перед чарами кровожадных лесных красавиц…
Я слегка прищурилась. Ба, да она пытается на мне эти свои чары применить!
-Не стоит, добрая госпожа, - кривовато улыбнулась я, поводя рукой по мокрым взъерошенным своим волосам. – При всей видимости, я все-таки с Вами одного полу.
Скоге склонила голову к одному плечу, потом к другому. Переступила с ноги на ногу, тихонько стукнув копытами, что были у неё вместо ступней. Затем очаровательно потупила взор и произнесла:
-Духом от вас веет…
-Уж прошу прощения, слизень дюже вонюч оказался, - хмыкнула я, но она остановила меня движением руки. Вскинула глаза, в глубине которых вдруг на миг вспыхнули знакомые изумрудные искры.
-Я имею в виду-у, ду-ух древнего Леса-а, - тихо сказала госпожа Кеину. – О-очень древнего… Это о-очень маня-ащий запах… Для таких, ка-ак мы-ы… Понимаете?
Я поняла. Ну, конечно. Неуловимый, быть может, для прочих, для коренных лесовиков запах Ведьмачьего Леса был почище валерианки для кошек или свежей крови для оголодавшего вампира. Даже отдающее тухлятиной амбре слизня и мешанина запахов из таверны «Драконий пых» не могли перебить этот запах для скоге.
Поэтому и сверкали изумрудные искры в глазах госпожи Кеину, и незримым дымком курилась опасность вокруг неё.
-Мы-ы приготовим ва-ам ванну-у, - нарушила паузу хозяйка гостиницы, снова мило улыбаясь и чуть наклоняя голову вперёд. – И поды-ыщем вам чи-истую одежду-у.
Да уж, от эльфийского облачения, пожалуй, стоит избавиться побыстрее. И не только в угоду тонкому обонянию скоге. Мне самой было уже тошно от всего эльфийского…
-Я пока коня своего проведаю, - повторила я ранее озвученное решение.
-Ке-еину-у вас прово-дит, - с явным облегчением произнесла женщина и улыбнулась шире. Зубы у неё оказались белые-белые, ровные, но, несомненно – острые. Она оглянулась через плечо и позвала: - Ке-еи-ину-у, будь до-обр, отведи дорогу-ую гостью в конюшню-у.
Справа от стойки находилась лестница, ведущая на второй этаж, где, видимо, и располагались комнаты для постояльцев. А вот под самой лестницей находилась невидимая до поры каморка, из которой на зов хозяйки выбрался высокий бородатый мужчина в длиннополой перепоясанной рубахе и широкополой шляпе. Штанов он не носил, демонстрируя всем желающим крепкие заросшие по голеням густым волосом ноги, как и у хозяйки, завершающиеся коровьими копытами. Господин Кеину сверкнул зелеными глазами из-под своей шляпы и широко ухмыльнулся, делая шаг к входной двери и мановением руки приглашая следовать за собой.
Я коротко поклонилась госпоже Кеину, зыркнула на Митту, в втихушку тыкающую в мою сторону фигушкой. Гномелла сдавленно пискнула и потупилась. Хозяйка гостиницы кивнула каким-то своим мыслям и повернулась ко мне спиной, изучая батарею бутылок на стене позади стойки. Я не удержалась и посмотрела на неё внимательнее. Никакой дыры вместо спины не было. Просто хозяйкино платье заголяло спину до поясницы.
Усмехнувшись народной фантазии, превратившей дерзкий фасон облачения скоге в уродство телесное, я последовала за господином Кеину, терпеливо ожидающим меня на пороге. В приотворенную дверь было видно, что дождь льёт сплошной стеной. Я изрядно приуныла, представив, что сейчас придется опять мокнуть. Неожиданно рослый скоге поднес руку к своей голове и снял свою замечательную шляпу, без всяких вопросов нахлобучив на мою макушку. Я тихонько крякнула, но сбрасывать шляпу не стала. Так и шагнула под ливень. И маленькое чудо не заставило себя ждать: огромные полы головного убора, нависавшие даже над плечами, словно еще шире стали, и ни единой капли дождя на меня не упало. Мне пришло на ум сравнение с грибом. Представила себя со стороны… Хорош грибок – два метра росту!
Сухая горячая ладонь весомо легла мне на плечо и осторожно подтолкнула меня вперед. В отличие от госпожи Кеину, господин Кеину не излучал скрытой угрозы. Только простодушная благожелательность. Хотя не стоило забывать, что лесовики были оборотнями и очень умело могли скрывать свои истинные чувства и намерения. Просто женщина-скоге оказалась более эмоциональна.
Обойдя гостиницу, завернув за угол, мы оказались перед справным навесом с коновязью, ведущим в конюшню с несколькими пустующими денниками. Несмотря на поливающий дождь, под навесом было сухо и тепло. Здесь господин Кеину, всё так же, не говоря ни слова, снял с меня шляпу, но не спешил одеть её на свою соломенную макушку. Он переминался на месте, мял поля шляпы и с какой-то странной улыбкой посматривал через порог конюшни. Видимо, ему не очень хотелось лишний раз наведываться к своенравному «постояльцу».
-Благодарю вас, господин Кеину, - прервала я его замешательство. – Дальше я сама справлюсь.
Скоге шумно выдохнул и прикрыл глаза, выражая неземное облегчение. Мне стало даже неловко, памятуя, какой прескверный норов может демонстрировать найтмар, будучи не в духе. Неизвестно, что он учинил до того, как я пришла в себя в комнатке в «Драконьем пыхе»…
-Э-э, господин Кеину, за все ваши хлопоты. – Я выудила на ощупь из мешочка золотую монетку. Скоге тут же протянул широкую ладонь. Я отметила почти полное отсутствие папиллярных линий на его коже и уронила монетку в его руку. Господин Кеину расплылся в невообразимо широкой улыбке, от которой могла пробрать оторопь: уголки рта раздвинулись буквально до ушей, демонстрирую крупные крепкие зубы.
-Денежка-аа, - густым басом протянул скоге, заглянув себе в ладонь. – Хорошая-аа… - Потрогал пальцем другой руки золотой и, не обращая на меня более никакого внимания, вышел из-под навеса.
Я только плечами пожала. О нравах скоге я знала только по слухам. Кто их знает, может, мужчины в их племени не шибко большого ума, а золото у них несет совсем другую ценность.
Я постояла некоторое время, прислушиваясь. В денниках царила обманчивая тишина, нарушаемая только несмолкаемым стуком частых капель по навесу да всплесками листвы при порывах ветра. Вздохнув, я перешагнула порог конюшни, где тени сгустились до почти непроглядной темени.
-Буцефал, - позвала я, не пытаясь воспользоваться ночным зрением. Пока найтмару не надоест, темнота светлее не станет. – Да будет свет!
Из самого чёрного кубла теней донеслось откровенно насмешливое фырканье. Я пошарила рукой по стене сбоку от входа. Пальцы довольно быстро нашли затейливо выгнутую ручку переносного фонаря. Пощупав основание светильника, я нашла колесико, с силой крутанула его. Щелчок, яркая искра внутри стеклянной колбы – и чудо гномской смекалки и изобретательности осветило стойла теплым желтым светом. Такие фонарики быстро полюбились не только работающей в шахте братии, но и у наземных обывателей были в чести. Хотя и стоили весьма недешево.
Подняв руку над головой, я шагнула к деннику, облюбованному моим своенравным конем. Там всё еще царил мрак кромешный, поэтому я не торопилась подойти. С найтмара станется или лягнуть внезапно, или того хуже – свеженьким навозом одарить с налета.
-Ну, хватит, Буцефал, - подождав минуту, проворчала я. – Мне уже всей стыдно, и я вся рассыпаюсь в извинениях.
Из охваченного тенями денника донеслось скептическое хриплое ржание, но тьма начала рассеиваться. Только самая крупная тень не спешила отступить перед ровным светом гномского светильника. На мгновение мне почудилось, что это вовсе не Буцефал, а его непостижимый родитель. От этой мысли волосы зашевелились у меня на затылке. Но вот чёрная шкура зверя поймала отблеск фонаря и заиграла так знакомым мне роскошным муаром. Буцефал стоял ко мне в вполоборота и насмешливо щурил серебряные глаза. Я отметила валяющиеся у него под ногами сумки, изрядно заляпанные грязью. А вот меч найтмар держал за ремешки ножен в пасти. Мне стало стыдно уже не на словах. Если Буцефал все время моего отсутствия вот таким образом стерег моё оружие (с которым мне вменялось не расставаться ни на миг), то за его терпение мне придется долго с ним расплачиваться. И дело было даже не в том, что кто-то мог позариться на меч. Яд найтмара, покрывавший добрый клинок, не терял своих свойств очень долгое время и требовались совершенно определенные действия, чтобы очистить меч.
Но сначала надлежало обиходить самого найтмара, сняв сбрую и почистив. Буцефал не стал вредничать, пока я расстегивала ремни, снимала седло и потник[2]. Он даже не попытался вывернуться, пока я возилась с недоуздком. Осмотрев ремни и повод последнего, я вздохнула: надо будет наведаться к шорнику. С оголовным снаряжением у нас была просто беда: кожаные ремни истончались и становились совершенно непригодными за месяц-другой.
-Придется переходить вообще на безуздную езду, - сообщила я найтмару и показала ему недоуздок, уже изрядно облезший. – Иначе я на этих твоих цацках разорюсь.
Буцефал только фыркнул и указал головой на полку со щетками и скребками. Грязь к нему не приставала, так что обычно все сводилось к расчесыванию его роскошных гривы и хвоста и к длительному чесанию спины. Я смиренно кивнула, положила сбрую прямо поверх многострадальных сумок и потянулась за щеткой. Некоторое время я тщательно терла и скребла могучую спину и круп жеребца, в который раз поражаясь, что от него не пахнет ни потом, ни навозом. Ни зверем вообще. Странное сочетание ароматов исходило от шкуры найтмара: горячего воздуха над песком и слабый запах сгоревшего дерева. Причем дерева вроде сандала. В общем, Буцефал пах благородно и непостижимо.
Я криво улыбнулась, отложила скребки и приступила к расчесыванию гривы и хвоста. Длинные черные пряди свободно и легко струились между зубцами гребня, ни разу не зацепившись. Многие хозяева лошадей душу могли бы продать, умей их подопечные быть в такой же форме и порядке, как найтмар. Однако ни один бы не согласился на компанию адского коня, уж поверьте мне.
Буцефал прикрыл глаза, наслаждаясь процедурой и изредка поводя левым ухом. Я подозревала, что он, собственно, в своё время сделал выбор меня, как всадника, во многом ради того, чтобы ему чесали спинку и гривку. Ел-то он совершенно не конский корм, подковы презирал, за попытку надеть на него полную уздечку чуть не загрыз инициативного шорных дел мастера… Мне тогда пришлось долго извиняться и прыгать между храпящим найтмаром, оскорбленным до глубины копыт, и воющим благим матом фавном, собственно и предложившим примерить уздечку. Сошлись в итоге на кожаном недоуздке с поводом и пяти яшмовых ата – за моральный, так сказать, ущерб.
При воспоминании, чем еще напоследок «одарили» друг друга оба копытных, я не сдержала смешок. Буцефал приоткрыл один глаз и выразительно так раздул ноздри.
-Да так, - пожала я плечами на его безмолвное «и шо?». – Припомнила твой первый недоуздок.
Найтмар коротко заржал, весело и с пониманием. Я еще несколько раз провела гребнем по прядям его гривы. Потом посмотрела на меч, так и болтающийся на весу.
-И что ты можешь мне сказать по поводу наших лесных приключений? – помолчав, спросила я. Конь сделал скучную морду и уставился куда-то вверх. – Понятно, сделаешь вид, что нем, как рыба. Как хочешь… А я вот думаю, что они пытались сделать? Возьмет ли меня мой же меч? Проверяли прочность меча? Или прочность – меня?..
Буцефал отвернулся, шумно выдохнув. Потом очень выразительно наступил копытом передней ноги на мою. Не сильно так. Однако я поняла, что ему уже надоело выступать в качестве держателя меча. Я вернула щетки, скребки и гребень на полку, отряхнула руки и забрала у него оружие. Отметила, что портупею однозначно придется обновлять: от длительного пребывания в пасти найтмара ремешки разъело до неприличного. Да и ножны выглядели не лучше: на черной поверхности лак местами пузырился и шелушился, вызывая сравнение со струпьями. Испарения яда найтмара делали свое страшное дело.
-Вот засада, - быстро оглядывая углы в поисках подходящего инструмент, пробормотала я.
-Это!.. Господин…жа, э-э, Ведьма…чка. – На пороге конюшни возникла встрёпанная Митта и вытаращилась на меч в моих руках. Я как раз осматривала клинок, на треть достав из попорченных ножен.
-Митта, лопата есть? – угрюмо спросила я у неё.
-Чёй-то?! – оторопело переспросила та, с трудом отрывая взгляд от меча.
-Лопата, говорю, есть? – Хотя я себя уже попрекнула за напор: ну откуда у неё лопата?!
К моему несказанному удивлению, гномелла, пошарив в юбках, извлекла на свет подобие совка-переростка и, помявшись, протянула мне.
-Спасибо, - справившись с удивлением, сказала я и приняла совок, отметив, что его лоток изукрашен искусной чеканкой. – Я верну… Подожди, и я верну.
Митта только засопела, тоскливо так провожая взглядом меня и свою собственность. Но последовать за мной не отважилась. Я выскочила из конюшни, зажав в одной руке отравленный меч, в другой совок. Дождь уже поунялся, что не могло не радовать. Мысленно попросив прощения у обоих Кеину и пообещав им компенсацию за причиняемый ущерб, я вышла из-под навеса и углубилась в обступившую гостиницу рощу. Далеко мне идти не пришлось: огороженная небольшими камушками клумба попалась в десятке метров от конюшни. Я опустилась на колени, прошептала еще раз извинения перед хозяевами и растениями и начала сноровисто копать длинную яму. В разгар работы ко мне отважилась подкрасться Митта, глянула мне через плечо и смущенно пробормотала:
-Там это… Бочку вам… ванну приготовили погорячее… Извольте помыться.
Я неопределенно мотнула головой, продолжая орудовать гномским совочком. Сталь, пошедшая на его изготовление, была превосходная, заточка лотка позволяла легко раз за разом снимать пласты почвы. Митта топталась у меня за спиной, сопела, шмыгала. И вдруг спросила:
-Это вы меч собираетесь от яду чистить?
Я даже оторвалась от копания ямы и оглянулась. Гномелла, дергая себя за косички бороды, отважно заявила:
-Тогда его лучше не плашмя, а торчмя воткнуть, чтобы рукоять едва видна была. И углем еще присыпать или там опилом, чтобы тлеть начало.
-Ты-то откуда знаешь? – искренне удивилась я её познаниям.
-Дак это… Батя мой… тягал иногда из шахт железо с дрянцой, - насуплено пробормотала гномелла. – Ну это… которое из озер намагиченных… или из тех, что от крови драконовой скисли… А чистил такое железо землей, огнем и водой. И когда в землю прикапывал, всегда углем засыпал, чтоб, значит, яд начинало выжигать…
-Умный мужик твой батя, - помолчав, хмыкнула я, укладывая меч в яму. – Только торчмя этот меч сейчас втыкать нельзя: яд в глубину пойдет, всю рощу испортит… А вот про опилки мысль дельная! Там в конюшне целый ларь опила стоит, тащи ведром, сколько сможешь.
Митта так и вытаращилась на меня, хотела видимо огрызнуться в ответ. Вспомнила, кто перед ней и, бурча что-то под нос, засеменила в сторону конюшни. Дожидаясь её возвращения, я подумала, что батюшка Митты был не только умным. С железом, добываемым с риском для здоровья и жизни, из отмеченных магией мест, работали только самые отважные и умелые кузнецы. Как же так вышло, что у такого мастера дочь непутевая получилась?..
Мои размышления прервало само нерадивое чадо, с кряхтением волокущее за собой здоровенное ведро, доверху набитое опилками, которые обычно использовали для посыпания пола конюшни. Я поспешила ей на помощь, и вдвоем мы доволокли её ношу до ямы. Стоило отметить, что нагрузила Митта ведро от души. Я подозревала, что тот самый ларь опустел на четверть… Засыпать яму с мечом в четыре руки и один совок оказалось плевым делом. Гномелла, азартно сопя, прямо ладонями прихлопывала горку земли над временной могилой моего клинка. Для пущей красоты, она выложила камешками поверх сотворенного нами кургана кривой крест. После плюнула на него, скрутила из пальцев обеих рук какую-то немыслимую фигу и исполнила вокруг испоганенной клумбы короткий, но весьма зажигательный танец. Я оторопело смотрела на неё, отшагнув в сторону, чтобы не оказаться сбитой с ног. Завершила Митта свое выступление эффектным для её роста прыжком, по приземлению издав какой-то рявкающий звук. Застыв после этого в раскоряченной позе на полусогнутых ногах, с растопыренными в стороны руками, она посмотрела на меня и, довольно отдуваясь, сообщила:
-Батя всегда так делал, когда дрянное железо чистил.
-Отлично, - натянуто улыбнулась я и протянула ей совок.
-Еще бы помочиться сверху, - задумчиво продолжила гномелла, пряча совок в бесчисленных складках своей одежды. – Только для этого четверо мужиков надо, и чтобы по четырем сторонам света стояли…
-Думаю, и без этого можно обойтись, - поспешно уверила я её, стряхивая с ладоней комья земли.
-Батя бы так и сделал, - покачала головой неудачливая разбойница. Вдруг встрепенулась, вскинула взгляд, пытаясь в темноте разглядеть мое лицо. – Вам это… Воду ж нагрели помыться.
-И то верно. – После этих её слов я ощутила себя не просто грязной, а прямо-таки выкупавшейся с головы до ног в какой-нибудь помойной канаве. Хотя теперь от меня несло сырой землёй и мятыми растениями. Всё лучше тухлой вони дохлого слизня.
Митта подхватила пустое ведро и успела отнести его обратно в конюшню, пока я шла к крыльцу гостиницы. Нагнала она меня уже на ступенях, встряхиваясь и бросая взгляды через плечо. Судя по её вздыбленным косичкам, Буцефал-таки отмочил какую-то пакость.
Коровий колокольчик дал хозяевам знать о нашем возвращении. Госпожа Кеину любезно улыбнулась мне из-за стойки, но так и не вышла на встречу, неспешно и даже как-то медитативно протирая тряпицей трофейную миску. Господин Кеину сидел на длинной лавке возле одной из стен и ловко выстругивал из чурбачка какую-то фигурку. Мне даже показалось, что это была лошадка.
-Прошу меня простить, добрые хозяева, – решила я сразу покаяться за угробленную клумбу. – Мне пришлось прибегнуть к защите вашей земли, дабы очистить свой меч от…
-Не надо-о сло-ов, дорога-ая гостья-а, - прервала меня госпожа Кеину. – Остави-им все дела-а до утра-а. Поспешите-е же принять ва-ану-у. – И в её глазах снова полыхнули изумрудные искры. – Митта-а, радо-ость моя, пока-ажи дорогой гостье-е дорогу-у. – И плавно взмахнула рукой, не прекращая протирочных манипуляций. Судя по всему, расстаться с миской она не пожелает, даже если очень буду просить.
Я еле заметно усмехнулась, коротко поклонилась и поспешила за гномеллой, явно недовольной внезапно свалившимся на неё обязанностям гостиничной прислуги.
Митта крякала, ворчала, ругалась под нос, неуклюже, но старательно помогая мне раздеться, совершить все омовения, в ходе которых чуть не утопла, поскользнувшись на мокром полу и с головой нырнув в деревянную бочку, заменявшую ванную. Выловив её, кашляющую и всхлипывающую, я отослала её от греха подальше греться в трапезную, впрочем, не забыв отобрать ключ от полагающейся мне комнаты. Завершив мытье и по здравому размышлению, тут же на полу оставив черные свои облачения, закутавшись в удивительно пушистое большое полотенце, я побрела на поиски своих апартаментов. Не заснуть прямо на ходу удавалось с трудом. Оказавшись, наконец, в небольшой комнате, я с усилием заставила себя осмотреть все углы, проверила щеколду единственного окошка и после этого бревном рухнула на кровать. Исходящий от одеяла слабый запах трав быстро заполнил потяжелевшую мою голову, изгнав оттуда все мысли, воспоминания и образы. За стенами гостиницы снова усилился дождь. Ветер перебирал кроны деревьев в роще и чем-то тихонько постукивал. Скатываясь в ласковые объятия сна, я еще услышала приглушенное тягучее пение без слов, доносящееся то ли снизу, то ли вовсе с улицы…
Всё это сплелось в одно большое ласковое покрывало, накрывшее все мои чувства, и я уснула сном без сновидений.
[1] Скоге(сканд., швед.,) – представители лесного народа, оборотни. Характерной чертой является коровий хвост у обоих полов. Женщины внешне очень привлекательны, хотя по преданиям вместо спины у них дыра. Мужчины выглядят как почтенные старцы в шляпах. В мифах женщины-скоге имели весьма скверную привычку соблазнять и убивать случайных путников. В Мире скоге выступают своего рода ярыми экологами, иногда крайне радикальными в вопросах охраны лесов.
[2] Потник - суконное покрывало под седло
Глава 16
Глава 16
Разбудил же меня не озорной солнечный луч, пробившийся через полузашторенные занавески и трогающий мою пятку. И не едва уловимый запах выпечки, поднимавшийся снизу. Не гулкое бессловесное пение, явно производимое господином Кеину, совершающим утренний обход вокруг гостиницы. Сдавленное сопение, швырканье носом и негромкое пуканье, доносящиеся из-за двери – вот что стало моей утренней побудкой. Я открыла глаза, как не спала, села, кутаясь в тоже банное полотенце. Я всегда просыпалась сразу, не испытывая той томной одури, что присуща всем только что пробудившимся. Легко распрямилась, снова не без интереса озирая комнату. Небольшое, уютное помещение, выдержанное всё в том же стиле близости к природе; стены украшены композициями из веток и вьющихся растений, пол застелен ковриками из трав вперемешку с обычными половиками. На небольшом столике, сделанном из натурального пня, стоит в простом кувшине сухой букет, распространяющий тонкий приятный аромат. Стенная ниша, похожая на дупло, вместо платяного шкафа. Я оглянулась на кровать и криво улыбнулась. Самое настоящее воронье гнездо: основа из как будто беспорядочно переплетенных веток, ни об одну из которых, впрочем, нельзя пораниться. Поверх: ворох из подушек и лоскутного одеяла, сшитого из черно-серых кусочков. Ни дать, ни взять птичий пух и перья.
За дверью снова кашлянули, ругнулись, помянули порождение ведьмы и кальмара… Бесшумно ступая босыми ногами по полу, я быстро подошла к двери и распахнула её, пока Митта не углубилась в развитие темы моего происхождения.
-И тебе доброго утра, Митта, - усмехнулась я, глядя сверху в вытянувшееся лицо гномеллы. Сегодня она заплела бороду всего в две косы, за которые от неожиданности сама себя дернула. – Ну, зачем же голову себе отрывать? С ней-то веселее.
-Ээээ, - только и смогла выдавить из себя та, вытаращившись на меня.
-А еще в неё, в голову, можно есть. – Выспавшаяся, я с утра могла быть на диво благожелательна.
-Э-эт-та-а… - отозвалась Митта, вдруг потупилась и пробубнила. – Одежа тут… вот… Принесла я. Вашу-то одежу того, госпожа Кеину сжечь повелела. Вот, а то, говорит, смердит одежда-то… - Она метнула на меня испуганный взгляд и торопливо добавила: - За кошелек не сомневайтесь, кошелек госпожа Кеину прибрала! И… и отдать обещалась, как только вы изволите проснуться. Вот!
-Да я и не сомневалась, - хмыкнула я, разглядев на полу аккуратную стопку одежды, перехваченную, чтоб не рассыпалась раньше времени, узорчатой тесьмой. – Ну, заходи, что ли.
Я отступила в комнату, жестом приглашая гномеллу заходить. Раз уж она взялась выполнять поручения скоге, пусть сама и отдувается. Я ведь гостья, «дорога-ая-а гостья-а». Митта опять засопела, переминаясь на месте. Но всё-таки подобрала свою ношу и бочком прошмыгнула мимо меня в комнату. Я затворила дверь, на ходу забросила полотенце на спинку крепко сбитого стула, стоящего возле окна. Митта выпучила глаза, глянув на меня, покраснела и выжала из себя:
-Так ты… Вы и впрямь баба!
-А то ты вчера не заметила, когда в бочку навернулась, - хмыкнула я, протянув руку за одеждой.
Гномелла что-то неразборчиво буркнула, сдернула тесьму со стопки и неуверенно передала мне. Одежду, судя по всему, предоставили из гардероба господина Кеину: такая же длиннополая рубаха из окрашенного в бледно-зеленый цвет полотна, мужские штаны и обувь вроде мокасин на завязках. Все простое, без шитья и украшений. Зато прилагающаяся жилетка была просто на загляденье: густо-красную ткань вышили бисером и мелкими ракушками, складывающимися в цветы и ажурные листья. На груди – толстый витой шнур с кистями, а на спину падал длинный капюшон, так же украшенный бисером и бусинками.
-Экая красота! – вертя жилетку так и эдак, поднося к свету, чтобы играла цветами вышивка, восхитилась я. – За что ж мне такое сокровище, а?
-Это… отдарок, - нахмурив лоб, ответила Митта. – Ну, там, госпожа Кеину так сказала, мол, дорогая гостья такой подарок, такой вот прямо подарок сделала. Госпожа Кеину даже не знает, как отдарить-то… А потом – нашла вот эту тхаку.
-Тха… Чего?! – переспросила я, соображая, чем же таким одарила непостижимую дщерь лесовиков? Тарелка ей, что ли, из таверны так по душе пришлась?!
-Тхаку. – Гномелла ткнула пальцем в жилетку. – Это… - Она еще сильнее наморщила лоб, потом подняла палец и важно произнесла: - Одежда, положенная людям благородным и всяческими достоинствами располагающими. В Тцарцарцорге тамошние мастера цехов такие носят, чтобы, значит, всякий видел: идет хороший человек по улице. Вот! – Она была очень довольна своим объяснением и даже слегка надулась от гордости. Вот, мол, чего знаю.
Я только головой покачала, не став уже выяснять, откуда у госпожи Кеину сыскалась такая красота. Облачившись в рубаху и штаны, накинула «отдарок» на плечи, ощутив по-своему приятную весомость жилетки, оказавшейся мне в пору. Ладно, дареному коню в зубы не смотрят. Всё ж надо будет уточнить у скоге, с чего такие дары с «барского плеча».
-Ну что, пойдем хозяев отыщем, отблагодарим за заботу? – ероша пальцами свои короткие непослушные волосы, предложила я, направляясь к двери.
-А это-то! – басом воскликнула Митта, подхватывая что-то с полу и протягивая мне. – Полагается к тхаке.
Я присмотрелась. Та самая тесьма, которой изначально была перехвачена стопка одежды. Для пояса коротковата, на шейную ленту тоже не похожа…
-Голова – не только, чтобы в неё есть, - торжественно произнесла Митта. – На неё еще и басур повязывают! – И снова потрясла зажатой в кулаке тесьмой.
И пусть не удивляется, что я заржала как конь!
Спустившись на первый этаж, мы обнаружили хозяйничающего там господина Кеину. Мурлыча под нос какую-то мелодию, он неспешно кружил возле одного из столов, оглаживал ладонями чистую скатерть, иногда передвигал расставленную посуду. Завидев меня и Митту, беспрестанно икающую и бросающую по этому поводу на меня сердитые взгляды, скоге плавным широким жестом поманил нас к столу. Шляпы он так и не снял, посверкивая зеленым-зелеными глазами из-под широких полей. Завтрак был незатейлив и приятен: свежеиспеченные маленькие лепешки (на моей исторической родине их можно было бы назвать оладьями), глиняные кружки с каким-то травяным взваром и две миски: одна с густой сметаной, другая – с медом. Меня такой набор вполне устраивал, чего нельзя было сказать о насупленной и продолжающей икать Митте.
Господин Кеину оглядел меня с головы до ног, одобрительно хмыкнул, аккуратно потрогав пальцем бисерную вышивку на плече жилетки-тхаки, расправив складку рукава моей рубахи и напоследок смахнув незримую пылинку с тесьмы, которую я все-таки повязала на лоб. Я не препятствовала ему, памятуя, что скоге владеют своей уникальной волшбой. Как знать, может, он сейчас с меня какой дурной глаз снимал. А может, наоборот, какие-то чары накладывал, надо будет разобраться.
Наконец, я села за стол и придвинула к себе одну из кружек. Митта устроилась на дальнем конце скамьи и сидела там с самым мрачным видом, время от времени оглашая залу громким «ик». Господин Кеину посмотрел на неё, склонив голову к плечу. А потом неожиданно резко хлопнул в ладони. Но ожидаемого громкого хлопка так и не раздалось: в последнее мгновение скоге остановил руки, оставив между ладонями узкий зазор. Словно поймал что-то. Я не сильно удивилась, что именно в это мгновение гномелла перестала икать и нервно жевать одну из кос.
-Испугалась маленько, - дружелюбно прогудел господин Кеину, делая руками сбрасывающее движение. Улыбнулся онемевшей гномелле и пододвинул к ней вторую кружку. Уговаривать Митту присоединиться к трапезе не пришлось. Всё то время, пока мы с гномеллой увлеченно поглощали незатейливую еду, скоге сидел рядышком с видом любящей бабушки, потчующей отощавших внучат. Как только последняя лепешка исчезла из миски, он настойчиво показал нам выметаться из-за стола, напутственно прогудев:
-У конюшен Кеину ждет.
Ну что ж, не пришлось выяснять, где наша прозорливая и щедрая на ответные дары хозяйка. Поблагодарив скоге за заботу, я вслед за Миттой покинула гостиницу. Снаружи вовсю светило солнышко. Умытая дождем растительность переливалась всеми оттенками зеленого, в воздухе отчетливо пахло медом и хмелем. Я настороженно покосилось на плети вьющейся зелени над дверью. Деловито жужжа, здешние сродственники пчел хлопотали у шишечек хмеля и не боялись забираться даже в чашечки гоблинника. Кстати, цвел этот вьюн удивительно красивыми цветами с резными краями венчиков всех оттенков голубого.
Гномелла топталась на дорожке, ведущей от крыльца к калитке, и зыркала на меня, явно порываясь что-то сказать. Я решила её опередить:
-Мне бы проводник по здешним местам не помешал. Как я погляжу, город ты знаешь, как свои косички. Явно сможешь показать, где какие мастера обитают, а то у меня вся амуниция в хлам, да и коню моему снаряжение надо обновить. – Заметив, что гномелла, побагровев, собирается ответить явно в грубой манер, я добавила: - За пять дней твоих услуг даю пять серебряных эльфийских монет.
Митта налилась уже свекольным цветом, забыв дышать. Наконец, она справилась, шумно вдохнула, развела руками и изобразила неуклюжий книксен, залопотав:
-Как Вам будет угодно, госпожа Ведьма…чка, как пожелаете. Всё-всё покажу, я тута всех знаю, госпожа Ведь…
-Дем Санд, - оборвала я её, направляясь в сторону конюшни. – Отныне и впредь, зови меня просто Дем Санд.
Митта семенила за мной, беспрерывно бормоча себе под нос, что-то подсчитывая, ахая и то и дело адресуя мне в спину всяческие пожелания. Я только головой покачала, дивясь. То ли она действительно в большой нужде была, то ли эльфийское серебро ей голову вскружило. А надо сказать, что эти пять монеток – единственная, помимо шрама на боку, доставшаяся награда от злоключений с эльфийским наследником. Да и то, монетки случайно закатились в дальний угол сумки, не доставшейся драконам…
Завернув за угол гостиницы, я застыла, как вкопанная. Погруженная в свои мысли, гномелла налетела на меня и с взвизгом отпрыгнула на всякий случай подальше, расшаркиваясь и лопоча извинения. Я только цыкнула, чтобы она заткнулась, не отрывая взгляда от открывшегося зрелища. Нет, не подумайте, и навес и сама конюшня были целы и невредимы. Хотя от Буцефала можно было ожидать всякого разора и пакостей. Но то, как выглядела сама постройка и пространство перед ней, могло огорошить, кого угодно! Опорные столбы навеса были оплетены плющом и цветущим клематисом. Крыша навеса сплошь проросла какими-то мелкими цветочками вроде маргариток. Всё бы ничего, но цветы были траурно-черными, а листва и стебли плюща отливали густым пурпуром, тоже на грани черного. Более того, через порог конюшню чернильной рекой переливались заросли виолы[1], мерцая желтыми сердцевинами. Я проследила взглядом по «руслу» и внутри у меня слегка похолодело. Судя по всему, цветы точно отмечали мои вчерашние метания с отравленным мечом.
-Во имя всех Богов этого Мира, что же с клумбой?! – пробормотала я, краем глаза заметив какое-то мельтешение с боку. Покосившись в ту сторону, я обнаружила, что Митта занята сотворением лучшего амулета от сглаза. На сей раз, она пыталась скрутить фигу так, чтобы торчало два пальца. Занятие поглотило её целиком и полностью, и я не стала отвлекать её, направившись вдоль виоловых зарослей вглубь рощи. Бархатные лепестки черных цветов едва заметно колыхались, словно о чем-то вздыхали. Мне стало откровенно не по себе. В памяти отчетливо всплыла картина: круглая полянка в дебрях древнего Леса, сплошь покрытая бледными анемонами и с хвостами амарантов по центру…
Госпожа Кеину обнаружилась лежащей ничком на земле посреди виол. Её светлая кожа и одеяние ярко выделялись на фоне черных цветов. Она сама походила на диковинный цветок, словно бы упавший в черную воду.
-Госпожа Кеину! – Я ускорила шаг, гоня дурные мысли. Не дай то боги, она решила с утра покопаться в любимой клумбе и наткнулась на меч. – Госпожа Кеину!
-Не беспоко-ойтесь дорога-ая гостья-а, - тягучий голос скоге, казалось, шел из-под земли. – Мне хорошо-о, мне очень хорошо-оо…
Она плавным движением, на которые способны только сонные кошки и женщины, перевернулась на бок и посмотрела на меня, не отрывая головы от земли. Глаза её теперь сплошь затянуло изумрудное мерцание, крылья носа раздувались при каждом вдохе, губы были томно приоткрыты.
-Боги и богини, госпожа Кеину, что с Вами? – я опустилась на одно колено рядом с ней.
-О-он теперь будет с нами-и, - прикрыв глаза, чуть не простонала скоге, гладя рукой бархатные венчики виол. – Вы принесли-и нам роскошный да-ар, дорогая-а гостья-а.
-Что?.. – опешила я, наконец, догадавшись поднять взгляд и присмотреться к клумбе. – Етишкин же…
Раскуроченная нашими с гномеллой усилиями клумба превратилась в кусочек тьмы. Тьмы живой, шелестящей, вздыхающей, покачивающей венчиками черных, как шкура найтмара, ирисов и амариллисов. На длинных стеблях словно бы расселись фантастические ночные птицы, решившие вдруг передохнуть. Длинные листья ириса, так же черные, лишь с тонкой белой каймой по краю, походили на клинки, охраняющие покой диковинных гостий. Листья амариллисов были почти не видны, зато стебли отсверкивали ярко-красной сеточкой прожилок…
Невозможные, нереальные цветы – но вот они, покачиваются прямо напротив моего лица, можно протянуть руку и коснуться прохладных венчиков. Что-то мне подсказывало, что трогать их не стоит. Цветы защиты и мужественности, цветы ослепительной красоты и гордости на грани гордыни[2] сами могли за себя постоять.
Я перевела дух, потрясла головой. То ли на моей одежде оказались какие-то частицы Ведьмачьего Леса, решившие вдруг прорасти во владениях скоге. То ли найтмаров яд так отозвался на магию лесовиков. Но судя по всему, «подарочек» оказался очень по душе госпоже и господину Кеину. Оставалась лишь одна проблема.
-Ээ, госпожа Кеину, я… рада, что Вас радуют… эти цветы. – Я поймала затуманенный взгляд скоге. – Но, видите ли, там, в этой клумбе, меч мой зарыт. Мне его надо было очистить землей. Видимо, цветы из-за этого… проросли.
-Аах… Он меня услышал, - прошептала скоге, блаженно улыбаясь. – Он пришел… Он останется-а с нами-и. – Она перевернулась на спину и очень натурально замурлыкала, медленно извиваясь всем телом.
-Отлично, да, кхм. Очень хорошо. – Я на всякий случай отодвинулась. – Но я должна забрать меч, а он под цветами.
-Тшш, - сверкнув на меня глазами, прижала палец к губам Кеину. – Он говорит… - Она замолчала на несколько секунд, закатив глаза. – Он говорит: меч чист. Можно забрать, да-а…
Мне оставалось только смотреть, как госпожа Кеину завораживающими плавными движениями подняла руки, переплела их. Казалось, в её конечностях нет костей, казалось, это не руки, а диковинные белые стебли, на вершинах которых раскрылся еще более причудливый бутон из пальцев и когтей. Мне пришло на ум сравнение с морским анемоном, красивым коралловым хищником. Пальцы скоге изгибались подобно щупальцам этого создания, как будто что-то подманивали в чашу ладоней. Госпожа Кеину стала издавать звуки, описать которые я могла весьма примерно: так потрескивают ветки в глухой чаще, шуршит, осыпаясь, хвоя, постукивает галька на дне бурного потока… Она говорила на языке лесов, древнем, почти забытом даже эльфами.
У меня за спиной раздался сдавленный всхлип. Не оборачиваясь, я показала Митте кулак, чтоб она не смела и пикнуть, нарушая таинство творимой скоге магии.
Руки-стебли, пальцы-актинии вдруг содрогнулись, вытянулись вверх с таким усилием, что почудился хруст суставов. С открытых, алых-алых губ госпожи Кеину сорвался негромкий, но от этого не менее жуткий клекот. Напряжение ушло из её мускулов, и она безвольно и мягко разбросала руки в стороны. Зеленые, затянутые мерцанием глаза взглянули на меня, и скоге с легкой улыбкой прошептала:
-Меч чист. Забирай. Можно. Он так говорит.
Я не стала уточнять, кто такой этот таинственный «он». И так знала. Не имея к тому умысла, я принесла кусочек Ведьмачьего Леса во владения скоге. А те говорили с лесами и слышали их не так, как прочие обитатели Мира. Судя по состоянию женщины, раскинувшейся среди черных виол, голос древней колдовской чащобы опьянял её сильнее любых дурманов.
Я кивнула и своим мыслям, и изумрудным огням в глазах госпожи Кеину, подняла взгляд на клумбу и почти не удивилась, обнаружив среди черных цветов и листьев очень своеобразный «бутон» с металлическим навершием. Мой меч попросту вырос из земли и теперь торчал себе, как будто его специально воткнули посреди клумбы. Гномелла издала какой-то придушенный и скорее всего нецензурный возглас. Я не стала её одергивать, коротко поклонилась госпоже Кеину, не спускавшей с меня глаз и, поднявшись на ноги, потянулась за мечом.
-Огня не надо, воды не надо, - заговорила скоге, и голос её мало отличался от шелеста березовых крон. – Он все забрал – и отдал нам.
Я снова кивнула, отметив, что скоге перестала тянуть гласные, и голос утерял томные ноты. Я вгляделась в свой меч. Ну, что тут скажешь: он был в ножнах, целехоньких, черных, без единого пятна. Оплетенная черно-белой плоской тесьмой рукоять тоже выглядела новехонькой, хотя на оплетке днем раньше были характерные потертости. Металлические части – оголовье, скрепляющие штырьки, овальная гарда, кольцо для крепления на поясе – тоже едва не сияли. Он очистил меч, да. Во всех смыслах.
«Спасибо», - мысленно сказала я и уверенно взялась за ножны, чуть пониже гарды.
-Не за что, Дем Санд, не за что, - с земли отозвалась скоге голосом, в котором тихонько скрипели ветви древних деревьев и слегка потрескивали изумрудные молнии, стекающие по изрезанной коре.
Я выдернула меч из земли, почувствовав некоторое сопротивление. Взяв клинок в обе руки, я снова внимательно осмотрела его. Ни царапины, ни вмятины на ножнах, оковка и кольцо для крепления на поясе отполированы до зеркального блеска. А вот на гарде появилось кое-что новое: на плоскости по обеим сторонам расцвели черненым узором ирисы.
-Отлично, просто отлично, - пробормотала я, решив отложить осмотр самого клинка на потом. – Еще раз благодарю, госпожа Кеину… И, ээ, Митта обмолвилась, что Вы любезно взяли на хранение мой кошелек. Я бы хотела…
-Оставьте деньги-и себе, дорога-ая гостья-а, - с усмешкой отозвалась скоге знакомым тягучим голосом. – Наша-а гостиница-а теперь всегда-а открыта для Вас без всяко-ой платы-ы. Для Ва-ас и вашего-о коня-а.
-Где, кстати, это исчадие? – тут же поинтересовалась я, дабы увести Кеину от темы запредельных даров.
-Уше-ол, гуляет. – Скоге неопределенно пожала плечами. – Еще но-очью. Но ва-аши вещи мы не трогали-и. Я то-олько кошелек туда-а отнесла-а.
-Я заберу их, не волнуйтесь, - поспешила я заверить её. – Вы… отдыхайте, госпожа Кеину. Лежите, да. У Вас очень хорошо получается. Я справлюсь.
Женщина благодушно улыбнулась и снова перекатилась на живот, всем телом приникая к земле. Только кончик её коровьего хвоста слегка шевелился. Решив более не отвлекать скоге от общения с «подарочком», держа меч у бедра, я развернулась и быстрым шагом направилась к конюшне. Вряд ли кто-нибудь покусился на покинутое найтмаром добро, но меня терзали смутные сомнения по поводу состояния сумок в целом.
Потрясенная всем увиденным, Митта безропотно увязалась за мной и даже иногда хваталась за кончик расшитого капюшона, свешивающегося с моей спины. Правда, на пороге конюшни она так и встала, не решившись ступить на дорожку из черных цветов.
Я оставила её топтаться и вздыхать снаружи, решительно шагая к пустым денникам. Не трудно было отыскать тот, в котором некоторое время провел Буцефал. Загородка была сплошь заплетена клематисом, чьи синие цветы приятно выбивались на фоне траурно окрашенных листьев. Пол было не разглядеть под ковром оксалиса[3], настолько темного фиолетового цвета, что в полумраке конюшни так же выглядел черным. Особенно меня насторожил холмик, сплошь покрытый хрупкими крестовидными листочками.
-И никто не узнает, где могилка моя, - пробормотала я, с предосторожностями вороша фиолетовую поросль. – Да чтоб вам три дня с горы катиться!
От сумок и большей части их содержимого не осталось и следа. Сиротливо выглядывали среди листьев металлические застежки да бутылочки с лекарственными снадобьями, грустно отблескивал узкий ланцет и те самые пять эльфийских серебряных. Ну, еще цел-целехонек был кошелек, благо его я получила уже здесь. Нечего было говорить о провианте, запасах трав, завернутых в ткань или бумагу, перевязках, смене белья... Я присела на корточки и, поминая всю мелкую пакостливую нечисть, стала собирать остатки своего скарба. В жилетке-тхаке с внутренней стороны обнаружилось множество карманов, в которые я и распихивала остатки своего имущества. Радость мне доставили обнаруженные четки, которые я тут же намотала на запястье. К немалому своему удивлению, я нащупала среди тонких стебельков похожий на кирпич предмет. Извлеченный на свет, он вызвал у меня сардонический смех, услышав который, Митта, отважившаяся-таки сунуться внутрь, мигом вылетела обратно на улицу. Я держала в руках пухлый томик, купленный в памятный визит в Дэрхастон на Пёстром рынке за баснословную цену. Обложку надежно защищал оклад из темного дерева, возможно и уберегший книжицу от растительных метаморфоз. В медальоне, образованном окладом, перевитыми, как филигрань, буквами букентаврского письма[4] было выведено название: «Энциклопедия бесконечных чудес и явлений, сказаний и легенд, Ньямуи Кротким собранных и Бьекко Благочестивым записанных». Надпись скручивалась улиткой, заполняя все свободное пространство медальона и напоминая лабиринт.
Я погладила пальцами ребристый корешок и застёжку обложки в виде руки, сжимающей полумесяц. Потрясла головой, отгоняя приступ неуместного хихиканья, и уже собиралась вставать, как уперлась носком ноги во что-то твердое. Засунув книжицу в карман, я снова принялась шарить в зарослях оксалиса. Надо полагать, лицо у меня стало длиннее обычного, когда я вытащила лук со снятой тетивой. Черный, с характерно изогнутыми рогами, делающими его похожим на месяц. С костяными накладками на простой рукояти и возле ушек для тетивы. Никаких украшений, только тонкая резьба по обеим сторонам плеч: стилизованный цветок, очень похожий на амариллис, по венчику обрамленный снежинками. Эльфийская работа, хотя среди Hen Ichanel, Высших, предпочтение отдавалось длинным, чуть не в рост стрелка, лукам светлого дерева. А такие, круторогие, были в почёте у тех, кому чаще приходилось по лесам пробираться и стрелять из самых неудобных положений, не только стоя. Охотникам. Убийцам. Ведьмачьим.
-Ну, здравствуй, наследие сиэ'Нарсел, - пробормотала я, пытаясь вспомнить, когда успела подобрать лук. Или это Буцефал по-хозяйски его прихватил? А может, аннон, дьявольский конь, подбросил, шутки ради?! Вслух пробормотала: – Юморок у некоторых… Чернявенький. Митта!
-А?! – Гномелла, обеими руками держась за косяк, осторожно заглянула в конюшню.
-Оружейники водятся в этом достославном городке? – поднимаясь в полный рост, поинтересовалась я. – Шорники? Лучники, стрельники[5]?
-Дак это… Как же без них-то? – искренне удивилась Митта. – Всякие есть. Горы ж рядом, как без оружия-то?
-Вот и чудно. – Я развернулась к ней. – Вот, значит, и пойдем сегодня за покупками. Объявляю день шоппинга!
-Чего?! Жопинга?! – вытаращилась на меня гномелла. – Это что, в уборную, что ли?
Я только фыркнула, не хуже отсутствующего Буцефала, и махнула рукой, в которой был зажат лук.
[1] Виола – другое название анютиных глазок. Здесь представлен сорт «Черный король»
[2] Ирисы символизируют божественную защиту и мужество, не даром их именуют «лилия с мечом». Амариллисы символизируют ослепительную красоту женщины и гордость, граничащую с гордыней. К тому же, листья этого красивого цветка ядовиты.
[3] Оксалис – он же фиолетовая кислица, красивая декоративная травка с листьями, напоминающими клевер
[4] Буентаврский алфавит, на ряду с эльфийскими и гномскими рунами, является основным, на котором пишут книги и тексты Мира.
[5] Лучниками называли именно мастеров, изготовлявших луки и снаряжение к ним. Стрельники – мастера, изготавливавшие стрелы
Глава 17
Глава 17
День оказался в итоге весьма хлопотный и, что уж греха таить, затратный. Мастеровых-оружейников в городке оказалось предостаточно, что и не удивительно, учитывая близость Угрюмых Гор. Митта, как выяснилось, была здешней уроженкой, потому знала, кто, что и какого качества может сделать. По этой же причине она потащила меня аж на другой конец городка, оказавшегося весьма вытянутым и путанным в планировке. Там на окраине обретался целый гномий клан, а этот народец свои услуги за дешево никогда не продавал. Зато и результат всегда был превосходен, стоит вспомнить хотя бы тот замечательный бутылек, выточенный из цельного кристалла. Здесь я имела сомнительное счастье познакомиться с родителем своей провожатой, рослым, по гномским меркам, дядей с бородищей чуть не до колен, унизанной серебряными кольцами в таком количестве, что в пору было за кольчугу принять. Не слишком разговорчивый, мастер Урмиттан тем не менее буркнул некое подобие благодарности за то, что я, мол, уберегла его чадо от пути неправедного, пощадила жизнь и вправила ей ум, заставив вспомнить о доме. Это если опускать изобилие непечатных междометий и переводить на доступный язык. Я покосилась на «вразумленную». Митта стояла, низко опустив голову, и теребила подолы своих юбок. Поднапрягши память, я вспомнила, что в нашу приснопамятную встречу, уже после бесславной победы над разбойниками, и вправду сказала пару укоряющих фраз в адрес гномеллы. Надо же, какой у меня, оказывается, педагогический талант есть!
Урмиттан внимательно осмотрел меч, долго сопел, сплевывал, восхищенно ругался. Относил его в кузницу, рассматривал при свете огня в горне. Зачем-то прикладывал к заготовкам своих мечей и к уже откованному оружию и даже хозяйственной утвари, типа лопастей лопат. В итоге он отвёл меня к какому-то своему родичу, всклокоченному рыжему молчуну, который делал ножны и портупеи. Тот совершил вокруг меня загадочный танец чуть не вприсядку, потом кряхтел где-то в темном углу своей мастерской и явился с замечательной работы перевязью и поясом с сумкой для всякой мелочи. Всё это, не успела я и опомниться, тут же было надето на меня, подогнано, поправлено. К поясу привесили справный нож… И всё это как будто именно для меня было сделано, так комфортно я вдруг себя почувствовала, пристроив меч в петлях перевязи и положив ладонь на рукоять ножа.
Митта, наблюдавшая за всем этим, сияла новенькой монеткой, видимо, гордясь мастерством родичей. А дальше понеслось: ахнуть я не успела, как к ведьмачьему луку нашлись и стрелы, и тетивы, и саадак[1] к ним, и крага для лучной руки, и перчатка для стреляющей. Всё такое ладное, что не было сил отказаться. Каждый раз мастера кружили вокруг меня в странных своих плясках, иногда что-то бурча, ругаясь или сплевывая. Урмиттан наблюдал, одобрительно кряхтел и, знай, успевал подставлять широченную ладонь, принимая плату. Я не стала заморачиваться, почему именно ему отдаю деньги, отметив только, что всякий раз одну мелкую монетку гном торжественно вручает Митте. Та радостно кивала, краснела и счастливо улыбалась, бросая в мою сторону сияющие взгляды. Ну, ещё бы, ведь ей дополнительно обещано пять эльфийских серебряных…
Я подумала, как мне повезло, что Буцефала где-то носит, и визит к шорнику ограничился только приобретением переметных сумок, прочных, удобных и украшенных под стать всей моей новенькой амуниции. Найтмар обычно сам выбирал седло и упряжь. И, как правило, не из дешевых.
И сейчас я с кривой усмешкой размышляла о том, что, увидев все мои приобретения, Буцефал попросту разорит меня, требуя, чтобы и его снаряжение было из черной кожи с тиснением или с металлическими накладками с чеканным узором. Отослав Митту с частью покупок в «Изумрудное копыто», я воспользовалась ситуацией и покинула пределы городка, дабы перевести дух и голову проветрить.
День задался на славу, и даже нависающие над головой Угрюмые Горы выглядели вполне себе живописно. Миновав пустующее сейчас пастбище – печальное свидетельство бесчинств гигантского слизня – я взобралась на взгорок, с которого открывался весьма неплохой вид и на город, и на подножие гор. Склон взгорка отвоевали невысокие искривленные деревца, похожие на пихты с хвоей цвета старой бронзы. Здесь я отыскала небольшой ровный участок, судя по старому кострищу, регулярно используемому как обзорный пункт. Сейчас здесь не наблюдалось ни одного сторожа, что меня более чем устраивало.
Мне надо было наново познакомиться с оружием. Снова осмотрев всю амуницию, я только диву далась. То ли гномьи мастера глазасты были не в меру, то ли так совпало, но и портупея, и саадак были в одной манере сделаны. И либо тиснением на коже, либо чеканкой по металлу украшены стилизованными ирисами.
-Вот ведь черти бородатые, - пробормотала я, откладывая пока в сторону лук и стрелы и извлекая меч. Сталь тихо, еле слышно прошелестела, скользя в ножнах, и так же тихо заиграл узор на клинке. Он не сверкал зеркальным блеском, но перетекал плавным чересполосьем светлых и темных линий, в которых при долгом рассматривании чудились то струи воды, то языки пламени… Я привычным движением подбросила и поймала меч за самый кончик рукояти, принимая, проникаясь весом оружия. Нет, ни лишнего грамма не добавилось после непостижимого очищения землей: клинок свечой смотрел вверх, не качнувшись. Приослабив хват, я позволила рукояти провалиться в кулак, снова сжав пальцы чуть ниже гарды. Опять прислушалась к нему и к себе. Касурский меч более всего внешним видом напоминал мечи моей исторической родины, но никогда не виданные в этом Мире: слабоизогнутый меч-катана был едва ли не кровным братом касурским клинкам. Только последние не имели характерно изгиба лезвия, и заточка у них была тоже необычная: полуторная. А так: та же рукоять в три с половиной кулака длиной, овальная гарда с небольшими боковыми долями, клинок шириной в два пальца на всю длину и скошенное острие. Если опустить руку в спокойное положение у бедра, кончик острия чуть не дотягивает до земли, как и положено по канону. В общем, классика. Отличался только химический состав стали, из которой было выковано оружие, но таких руд и не водилось на моей потерянной родине…
Перехватив меч обеими руками, я заняла позицию ожидания. Затем сменила на позицию готовности к атаке. Перевела в защиту над головой, сброс атаки, подхват, контратака. Я знала, что у каждого действия есть свои формальные названия, частенько очень поэтичные и аллегоричные. Например, рассекающий косой удар снизу у касурсов именовался «подъем крыла правды», а выход с этого движения в замах над головой со страшным ударом сверху вниз – «пресечение двойственности» (то ли шутили так монахи, то ли что-то свое имели в виду). Тычковое движение в горло звалось «открой глаза спящему», обратный хват меча с нанесением колющего удара за спину в подкрадывающегося противника - «всеобнимающий»…
Мне не нужны были эти названия. Мне неважно было, как называть тот или иной шаг и не нужно контролировать соответствие положений ног и рук. Все знания уходили, исчезали лишним обрамлением, грузом, что мог бы утяжелить движения меча и замедлить ритм. И все потому, что у меча в момент движения – нет ни мыслей, ни рассуждений, ни воспоминаний, ни чувств. Одно чистое действие от начала до конца. Одно.
В эти моменты глаза у меня затягивало серебром, холодным, спокойным, чистым. В эти моменты я переставала быть Дем Санд, становясь Voarat'he - Мечом...
Моё благословение, моё проклятие - Дар Меча, Одержимость Мечом, умение призывать оружие, каким бы оно ни было. Дар, из-за которого Орден Мечей однажды решился на небывалое – поймать ускользающую в небытие душу и силком упихать в новое тело. Дар, дававший мне способность в какие-то секунды познавать оружие – и попросту становиться им, лишаясь страстей, желаний и размышлений. О да, Кетель сиэ'Нарсел, гордая юная Ведьмачья, тебя можно понять. За обещание стать Вар Тао можно пойти на всё! И даже позволить использовать себя, как живое оружие, лишаясь разума, сил и, в конце концов, жизни.
Вот только владеть мечом и быть мечом – две большие разницы… Поверь мне, маленькая черноглазая Ведьмачья. Твоё сердце было обжигающе горячим, тогда как сердце меча, даже прошедшее испытание горнилом, всегда остается холодным. Оно не меняется, его не разрывают желания и вожделения, сомнения и страхи. Иначе сам клинок не выдержал бы и сломался. Ты веришь мне, Ночная Метелица, слишком живая, чтобы стать мечом? Нет? Тебе не понятно? Ведь ты призвала мой меч, ты держала его в руках и им нанесла решающий удар. Тебе казалось, ты знаешь секрет: просто уметь звать оружие. Наверное, тебе сказали, что меня, Вар Тао, можно одолеть только моим же клинком, а ты поверила, глупенькая девочка. И, как учили, не дрогнувшей рукой, нанесла удар прямо в сердце. Ты была больна и безумна и не услышала скрежет металла, столкнувшегося и не смогшего рассечь что-то, что тверже касурской стали. Ты упивалось победой. А Меч – не чувствует ничего. Не потому, что бездушен. Просто его сердце всегда холодно и чисто...
Я уже минуту или две сидела на пятках, переводя дыхание. Окажись здесь вдруг лекарь и решись послушать сердце, дабы выяснить, как изменилась частота ударов после всё ускоряющейся пляски с мечом; так вот лекарю бы помстилось, что он ухом приник к стенке. Теплой такой, двигающейся в такт дыханию, но стенке. Тишина бы встретила лекаря. И схваченный бы на левом запястье живчик ничего не сказал о том, что только что тут крутилось и вертелось, прыгало, вскакивало, размахивало полосой стали живое существо. Не вздрагивает кожа в ключичной впадинке, и сама кожа не стала горячее от должного бы участиться пульса. Дурно бы стало лекарю, из обморока бы пришлось его выводить и страшную клятву брать за то, что узнал. Или точнее – не узнал.
Тихонький Мя, подобрав меня, по счастью, не рухнул без чувств и не повелел закопать еще тепленький труп подальше от стен Дэрхастона. Умница фирр дарриг многое предположил и о многом молчал, хотя открывшаяся ему тайна многим бы язык сожгла. Синеносый собиратель диковин почитал меня самой большой своей находкой и делиться ни с кем не спешил. Только он да верхушка Ордена знали мой секрет. Ну, еще Буцефал, но кто полезет к найтмару с расспросами?
Я сидела, отдыхала. Меч лежал на коленях, и я едва-едва касалась обнаженного клинка кончиками пальцев. Снова стать Дем Санд требовало вот этих нескольких минут. Я вслушивалась в своё дыхание, в шёпот ветра среди хвои цвета старой бронзы. Обоняла запах земли, коры, старого кострища, разлитый повсюду тревожный запах Угрюмых Гор. Я ждала, пока в глазах серебро растает, словно снег, открывая привычную зелень радужки. Пробовала двигать во рту языком, до того словно прилипшим к небу, и заставляла губы изгибаться в подобии улыбки. Эта пауза была необходима. Потому что лик Меча может довести до истерики мирных обывателей. А тех, что худо-бедно владеет боевыми навыками, бесконтрольно потянет в драку… Бывало уже.
Наконец, меня отпустило. Я вдохнула глубоко-глубоко, медленно выдохнула.
-Ну что ж, пациент скорее жив, - сказала я и кашлянула. Голос стал ниже, с хрипотцой. Ничего, через полчаса обретет обычный тембр. – Так, продолжим наш осмотр. Ну-с, следующий, сказал заведующий!
Я отняла пальцы от клинка. Почудилось при этом, что к подушечкам прилипло и потянулось вслед за движением что-то серебристое. Я моргнула, сгоняя наваждение, и убрала меч в ножны. Еле слышно щелкнул замок устья. Теперь ножны можно было переворачивать и даже трясти: меч не выпадет. Посмотрела на лучное снаряжение. Стоит ли за один день два вида оружия испытывать? А ну как, вечером очередного козябра из Угрюмых Гор вынесет, что делать стану? Опять на ближней дистанции выпендриваться?! Спасибо, хватит!
Я решительно поднялась на ноги, прихватив и лук. Со снятой тетивой, его рога изгибались чуть не полумесяцем, и снарядить его требовало изрядного умения и силы. Я удивленно выругалась сквозь зубы, когда мне с первого раза не удалось надеть тетиву. Неужели сила натяжения у него больше, чем я оценила на первый взгляд? Впрочем, с метательным оружием мне нечасто доводилось работать, могу и ошибиться. С третьей попытки все же удалось согнуть верхнее плечо лука и закинуть петлю тетивы в ушко. Теперь осталось прочувствовать упрямца. Снаряженный, лук казался меньше, особенно при учете моего роста. Наверное, со стороны в моих руках он и вовсе смотрелся детской игрушкой. Я удобнее взялась левой рукой за рукоять, подняла лук на уровень плеча, повращала кистью, прислушиваясь к ощущениям. Хороша «игрушка»: внутри прямо-таки звенела потаенная мощь, готовая выметнуться вместе со стрелой, если удастся справиться с натяжением тетивы. Но мне не требовалось устраивать такие проверки силы – меня и лука. Я прикрыла глаза, вдохнула… Пальцы стреляющей руки сами легли на тетиву, как надо: три тянут, большой слегка лишь будет придерживать пяточку стрелы. Манера стрельбы: слева от рукояти. Так луку больше нравится, так он эффективнее. Хорошо. Тянем до подбородка, до угла нижней челюсти, до уха. Руки у меня длинные, плечи лука заряжены по максимуму. Отпусти сейчас вхолостую тетиву – ох, щелкнет, загудит ворчливо, заставит всю основу дрожать впустую траченной силой. Хорошо. Медленно возвращаю лук в исходное положение, всей собой чувствуя текучую, взведенную изгибами энергию. Подумав, надела-таки на левую руку защиту: наруч из толстенной кожи, закрывающий внутреннюю часть предплечья. Так, вот теперь попробуем наложить стрелу…
Крик, яростный и отчаянный крик, приглушенный расстоянием, отчасти выдернул меня обратно в Дем Санд. Я всем телом развернулась в ту сторону, не мигая, всмотрелась вниз. Подножие Гор обрамлял редкий лес таких же невысоких деревьев, что сейчас окружали меня. Из него выныривала узкая дорога, по которой в городок приезжали путники, охотники, торговцы. А временами и лихие люди. Как раз сейчас по блеклой ленте дороги заячьей скидкой бежал парнишка. Бежал из последних сил, едва не падая, что ему никак нельзя было делать, поскольку руки его были связаны за спиной. Конец верёвки волочился в пыли на манер хвоста и норовил попасть под ноги. Собственно, кроме пут на парне почти ничего и не было, не считая пыли и следов побоев. Как мне удалось разглядеть эти последние? Я просто знала, что они есть, поскольку по следам беглеца неслось трое типов крайне неприятного вида. Они не орали, не материли беглеца и вообще старались не производить лишнего шума. Что только усиливало подозрение относительно их намерений.
«Работорговцы», - упала каплей на гладь озера одна единственная мысль. При этом во мне не всколыхнулось отвращение, гнев или хоть какое-то подобие неприязни к этим отребьям. Работорговцев не жаловали даже в вольных городах, хотя живой товар всегда был востребован. Попадись же эта троица на глаза обитателям и гостям городка в подножии Угрюмых Гор…
Я уже неслась вниз по склону, бросив на тетиву одну стрелу. Две других зажала в той же руке, которой держала лук, и это не причиняло неудобств. Ни гнева, ни ярости. Но работорговцы зря попались мне на глаза. Сосредоточенные на поимке своей жертвы, они, впрочем, не забывали озираться и успели заметить меня. Из-под драного плаща один из преследователей выхватил взведенный арбалет, замедлил шаг, прицеливаясь… Мне в таком нужды сейчас не было. Руки поднялись единым движением, которое тут же перетекло в натягивание тетивы – максимально, до уха, благо длина стрелы позволяла. Глаза бандита над повязкой, наполовину закрывающей лицо, слегка округлились. А потом его словно невидимым кулаком отшвырнуло назад к лесу. Вскинувшийся арбалет зло щёлкнул толстой тетивой, посылая короткую стрелу в небо. Бандит еще падал спиной в пыль, а я уже делала второй выстрел – прямо над плечом ополоумевшего мальчишки, нырнувшего-таки носом в землю.
Второго из преследователей крутануло на месте, словно он получил крепкую плюху невидимой рукой. Из его горла причудливым колосом торчало длинное черное древко. При этом он сбил с ног своего напарника и опрокинул, придавив своим телом.
Ни торжества, ни сожаления о смертоубийстве…
Меня саму несло вперед, неудержимо, неостановимо подобно стреле. Руки же в третий раз подняли маленький черный лук, украшенный резными амариллисами. Уцелевший работорговец довольно резво вывернулся из-под трупа подельника, нечленораздельно воскликнул, разобравшись, что остался один. Выхватил когтем изогнутый нож и метнулся к мальчишке, пытавшемуся перевернуться. Вряд ли бандит намеревался освободить его от верёвок. Паренёк смог все же перекатиться, увидел нависшего над ним мучителя, заорал сорванным голосом и попытался отползти. И увидел, как тот словно на стену налетел, захрипев, забулькав и пытаясь левой рукой поймать то, что насквозь пробило горло.
Уже будучи мертвецом, работорговец сделал один шаг, слепо тыча ножом перед собой. Я была близко - ещё ближе - рядом. Схватив лук обеими руками, я нанесла им страшный удар. Эльфийское оружие выдержало. Череп бандита – нет. Меня ещё несло остаточной мощью, и я сделала десяток шагов, прежде чем остановиться. А со стороны, наверное, смотрелось, что я следую за отброшенным трупом, пока тот безвольной грудой не рухнул в пыль дороги. Такой сумасшедший рывок со стрельбой на бегу даже у подготовленного бойца должен был дыхание сорвать и заставить мышцы предательски дрожать.
Но в моих ушах не бился бешеный пульс, и не плыло в глазах от чрезмерного усилия. Только гасло басовитое гудение во всём теле. Да ещё начинали саднить содранные о тетиву подушечки пальцев правой руки. Ничего. Это ничего.
Я замедлилась окончательно, выдохнула и обернулась. Паренёк, силившийся теперь привстать, оцепенел. Под слоем пыли лицо его стало белым, как простыня. А потом он истошно, хрипло заорал. Рванулся еще раз, своим усилием вывихнув себе плечо, тоненько взвыл и потерял сознание.
В моих глазах таяло серебро. А на дороге валялось четыре неподвижных тела.
[1] Саадак (также сагайдак, садак, сагадак, согодак) — набор вооружения конного лучника. Состоял из лука в налуча и стрел в колчане (иначе в туле), а также чехла для колчана (тохтуи или тахтуи)
Глава 18
Глава 18
Его звали Варра, и до недавнего времени он жил в обители Лесных Говорунов, миролюбивой общины, чтившей гармонию с окружающей природой и соблюдавшей простой жизненный уклад. Говорунов знали, как безобиднейших и чудаковатых отшельников, впрочем, весьма сведущих в траволечении и врачевании шепотком. Сами они не очень-то стремились выходить из своих лесов, но, если какому-то невезучему путешественнику или охотнику случалось оказаться неподалеку от обители, Говоруны легко принимали чужака, предоставляли отдых и, если требовалось, лечение, ничего не требуя взамен. Над отшельниками, или как их иногда называли – ушельцами – посмеивались. Однако никогда не обижали; кто его знает, когда потребуется помощь в лесной чаще? От тех же скоге, к примеру, точно не дождешься…
Варра был подброшен в одну из таких обителей совсем крохотным младенцем, поэтому о своем происхождении ничего не знал. Да и не рвался узнать. Его воспитали всей общиной, окружив кротостью, миром и уважением к силам природы. Он рос, как и прочие дети Говорунов, рос крепким и славным мальчиком, временами демонстрируя норов и непослушание. Впрочем, как это свойственно всем детям. Непоседливый, он все же всегда выполнял дневной урок, заданный старшими, не отлынивал от учебы и домашних дел. Был в меру дерзок, жизнерадостен и полон той энергией, что так радовала Говорунов, усматривавших в молодежи самое яркое проявление заветов Природы. И при всем при этом, Варра не знал тех жестокости, подлости и лжи, что испокон веку были присущи любой развитой цивилизации. Потому, раз встретив на лесной тропке группу незнакомцев, выглядевших явно усталыми, он с присущим его племени дружелюбием пригласил их передохнуть в пределах обители…
Никто из Говорунов не владел навыками воинов, а те из них, что были охотниками, не сумели противостоять злой и расчетливой мощи отъявленных головорезов. Не спасли обитель ни могучие деревья, ни призывы к разуму и сердцам кровожадных пришельцев. Мягкая созидательная волшба, могущая вызвать рост трав, не смогла противостоять стали и огню. Потрясенные коварством «гостей», Говоруны вотще пытались укрыться внутри обители и в домах на деревьях. Охотники поднимали свои луки, но стрелы летели мимо: Говоруны не умели убивать так, как это делали чужаки. И гибли сами.
Страшные люди, вошедшие как гости и ведущие себя не лучше тварей из недр Угрюмых Гор, пришли не за знаниями Говорунов, не за их утварью или снадобьями. Они пришли за отрадой и гордостью лесных отшельников: за детьми. За славными, гибкими как молодые деревца, легконогими и красивыми как цветы подростками. Взрослых перебили почти всех, обитель была пожираема ненасытным огнем, и потрясенные всем этим дети впали в ступор и позволили себя связать одной веревкой… Все, кроме одного, что был пятнадцать лет назад подброшен на порог обители.
Варра не помнил, как его вдруг накрыла темная, в багровых проблесках волна, и до краев переполнило доселе незнакомое жгучее, выедающее нутро чувство – слепая ярость. Это страшное безыменное чувство поглотило страх, лишавший сил. Он не помнил, как взял из коченеющих пальцев убитого охотника лук, как наложил стрелу на тетиву – и выпустил её прямо в отвратительно ухмыляющуюся рожу одного из работорговцев. Попал или нет, тоже не помнил. Только стрелял и стрелял, пока не кончились стрелы и пока кто-то из бандитов не сумел набросить на озверевшего мальчишку аркан. А он рвался из рук, кусался, да так, что покусанным потом потребовалась серьезная помощь. И сладить с ним смогли, лишь когда кто-то из бандитов попросту оглушил его ударом по голове…
Дальнейший путь мальчишка помнил смутно: весь их караван быстро гнали куда-то через лес, не скупясь на тычки и проклятия. Ободранные, подавленные юные Говоруны и не помышляли о сопротивлении. Потрясенные, они перевязывали раны бандитов, нанесенные бешеным Варрой, и самого Варру, которому день за днем доставались побои. Работорговцы не простили ему гибель одного из товарищей. Подростки не знали, куда их вели, и сколько минуло дней. Их воля слабела час за часом, и некоторые, падая на землю на коротких привалах, уже не поднимались…
И только в Варре копилась ярость, медленным огнем выедая наивность и невинность души лесного жителя. И вот однажды на очередном привале, он сумел бежать. Он перегрыз веревку, связывавшую его с остальными, и змеей уполз в ближайшие кусты. Не позволяя усталости сделать себя безвольным, мальчишка полз и полз, пока не свалился в какой-то ручей. Жадно пил из него, захлебываясь и кашляя, с трудом припоминая упражнения, позволявшие черпать силу прямо из воды… Много ему взять от ручья не дали: отсутствие вздорного подростка обнаружили довольно быстро. Работорговцы очень спешили, поэтому часть бандитов повела пленников дальше. А четверо – пустились в погоню за беглецом…
Глава 19
Глава 19
-Четверо? – переспросила Ильва, бросив на меня быстрый взгляд. – Ты же говорила, что троих положила.
Варра поперхнулся супом, поглощая который с жадностью оголодавшего гремлина[1], и рассказывал нам о своих злоключениях. Он побагровел, потом побледнел, отложил ложку и мрачно уставился куда-то под стол.
-Ну-ну, парень, - максимально благожелательно проурчал Вравен Аррау, в чьем заведении и происходил весь разговор. – Говори, не бойся. Здесь нет никого, кто бы посочувствовал этим ублюдкам. – На последнем слове мурлыканье сменилось горловым тихим рычанием. Кошколачень, как и многие благоразумные обитатели этого Мира, уважал Говорунов с их трогательной верой. И судя по тому, каким недобрым огнем полыхнул единственный глаз хозяина таверны, очень скоро будет собран славный такой поисковый отряд…
-Говори, паря, - гулко бухнул Армуф, трезвый, взъерошенный и донельзя суровый. – Я об одном лишь жалею, что меня рядом с тобой не было, когда… когда… Так где, в общем, четвёртый говнюк?
Варра метнулся взглядом по нашим лицам. Из-за синяков, на манер черной маски окруживших его глаза, взгляд получился недобрым таким. Словно он прицеливался.… Ну да мальчишку можно понять: менее всего наша компания походила на добрых ангелов и фей. Ну, разве что Ильва. Да и то с трудом: услышав о том, что случилось с обителью отшельников, эльфийка долго и яростно ругалась в сторону, стискивая кулаки. Лесные эльфы по-своему любили чудаковатых соседей, старались их опекать и охотно делились кое-какими знаниями. У меня не осталось и тени сомнений в настрое будущего поискового отряда.
Я потянулась за своей кружкой, заглянула через край. Светлое пиво на меду принёс Кеину. Уж не знаю, как скоге узнал обо всём произошедшем на дороге, и уж тем более, куда я понесла беспамятного мальчишку. Но явился он вовремя, мурлыча по обыкновению под нос, притащив под мышкой пузатый бочонок с душистым напитком. От этого питья не столько хмелеешь, сколько испытываешь внезапное теплое умиротворение. Не спрашивая ничьего совета, господин Кеину взял прямо из рук опешившего Вравена пустую кружку, наполнил на четверть – и влил все это в рот Варре, пребывающему в глухом ступоре. После нескольких глотков парня отомкнуло. Пришлось его, правда, для начала поймать, держать в четыре руки, пока перевязали и обработали ушибы и ссадины, затем кое-как натянули длиннополую рубаху… И только после всего этого и миски горячего супа, чуть не силком всунутой ему в руки, Варра стал говорить.
Я поболтала кружку, вспенивая остатки пива. Понятливый Кеину протянул ко мне бочонок (отдавать его кому бы то ни было он не собирался, но охотно наполнял пустеющие посудины). Прозрачная золотистая струйка, расточая медовый аромат, плеснула из отверстия в бочонке. Варра прикипел к ней взглядом и не отводил глаз, пока скоге не заткнул дырку пробкой. Я молча протянула кружку воспитаннику Говорунов. Тот моргнул раз, другой. Обеими руками принял посудину, но не сделал ни глотка, просто глядя в оседающую пену.
-Я нарушил наши заветы, - глухим, сиплым голосом заговорил он. – Я отнял жизни…
-Зато ты сам жив, - возразила ему Ильва, подавшись вперед и коснувшись его руки. – И дал шанс твоим оставшимся в живых сородичам…
-Я отнял жизнь! – Крик не прошел ему даром, заставив закашляться. Мальчишка всхлипнул и уже без принуждения сам приник к кружке. Крепко зажмурившись, сделал пару глотков, пытаясь проглотить и вскипевшие слезы. Мужчины растеряно молчали. Ильва кусала губы. Скоге сидел, обняв бочонок, глядя куда-то вверх, и мычал под нос песню без слов.
Я дождалась, пока мальчик переведет дыхание, и холодно сказала:
-Сожалея о том, что ты сделал, ты потом будешь еще больше сожалеть о том, что мог бы сделать, но не стал. И всё лишь потому, что сокрушался о нарушении обетов. Ты бежал, остальные дети всё ещё в плену. Сколько из них осталось в живых? А может, их уже продали в рабство, и у них вообще нет никакой надежды? – Я откинулась на спинку стула, прикрыв глаза. - Итак, где ты прикончил четвертого из твоих преследователей? Поисковикам нужно знать, откуда начинать. Ты здешних мест не знаешь, провести не сможешь. Но труп покажет, откуда вы двигались. Ну?
Варра побледнел, глядя на меня чуть не с ненавистью, чувством чужим, не поддающимся контролю… Однако, собрался, проглотил слезы и выдавил из себя, снова опуская взгляд в пол:
-Там… в лесу… ближе к горам есть скала. Такая странная, словно из металла оплавленного. Я до неё добежал, прежде чем меня поймали… Он один подоспел, думал, что легко справится… - Варра крепко зажмурился, подавив очередной всхлип, и продолжил: - Скала такая… гладкая… Мне не влезть на неё было… Я смог только немножко забраться повыше… А когда он подо мной оказался, прыгнул и… и… Я не помню, как это произошло, я просто вцепился руками ему в горло… И всё… Потом остальные прибежали и начали меня бить… А один всё орал, что я Мипа убил… А скала эта, такая странная, как туча грозовая, прямо над их головами…
-Всё, понял, где. – Вравен гибко поднялся со своего места, ушёл, пошуршал под стойкой и через некоторое время вернулся с картой. Расправил на столе норовящий свернуться рулон и ткнул пальцем в ту часть, которая довольно живописно изображала Угрюмые Горы и окрестности. – Вот тут, возле самого подступа к Большому Порезу есть целые россыпи скал из кровавика[2]. Парень выбежал вот отсюда. – Кончик выпущенного когтя указал на выведенную красным цветом ниточку дороги, одним концом увязающую в зеленом клубке, изображающего лес. – Здесь старая объездная дорога есть, заброшена давно. Вот возле неё и есть скала эта приметная, Великанья Почка зовется… Вот ублюдки! Да они, скорее всего, всех детей этой дорогой да прямиком в Разрез повели!
Кошколачень весь вздыбился, хлеща себя по ногам хвостом. Армуф уже поднялся с тяжеловесной и грозной медвежьей грацией, крепко сжимая пальцы на рукояти секиры. Ильва чуть позже встала рядом с супругом, сказав звенящим голосом:
-Не волнуйся, Варра, мы их достанем. Ох, мы их достанем!
-Собирай наших, звезда моя, - прорычал урсолак, обращаясь к эльфийке, а потом зыркнул на насторожившего уши кошколаченя. – А ты, добрый наш хозяин Аррау, скидай какую-нито провизию, голов так на десять.
Вравен, не возражая ни звуком, кивнул и метнулся в сторону кухни, откуда тут же донесся его мяукающий голос, отдающий распоряжения. Ильва секундой ранее скрылась за дверями таверны, и вскорости снаружи донесся пронзительный переливчатый свист, удивительным образом переходя в вой. Охота начиналась.
Я же осталась на месте, продолжая наблюдать за пареньком и размышляя, закончилось ли моё участие в его судьбе. Армуф по-своему рассудил моё поведение, хлопнул меня по плечу и, скалясь, сказал:
-Ты присмотри за ним, Дем Санд. Пареньку досталось на всю оставшуюся, а подле тебя он, глядишь, быстрее оклемается.
-С чего бы?.. – начала было я, но урсолак, громогласно поминая всех мелких бесов и упырей, уже двигался к выходу.
Вравен тоже носился туда-сюда, чем-то громыхая, покрикивая на своих работников, иногда по пояс вываливаясь через подоконник одного из окон и зычным ором о чем-то вопрошая наружу. Я же продолжала сидеть, теребя в пальцах кончик расшитого капюшона. Варра молчал, то ли опять погрузившись в недобрые переживания, то ли попросту уснув. Как оказалось, последнее предположение было верным.
-Отнеси его к нам, - вдруг подал голос господин Кеину, выпрямляясь во весь свой немалый рост. – У нас мирно. Хорошо у нас.
-Ага, только делянка из Ведьмачьего Леса в роще, - саркастично заметила я (да, после такого-то рывка в состоянии амока Вар Тао, нрав у меня становился ехидным, если не сказать - ядовитым).
-И это тоже хорошо, - безмятежно ответствовал скоге и указал зажатым под мышкой бочонком на выход. – Отнеси. И тебе полегчает.
-О как! – фыркнула я, впрочем, поднимаясь с места и обходя стол. Примерилась так и эдак. Всё мое оружие было при мне, точнее, на мне: меч и налуч слева, тул со стрелами – справа. Вот и попробуй еще обмякшего юнца взять, чтоб не зацепился руками-ногами за рога лука или древки стрел! Кеину и не думал мне помогать, благожелательно улыбаясь и нежно прижимая к себе полупустой бочонок. Чертыхнувшись, я попросту перебросила Варру через плечо, глянула на кавардак на столе. Вздохнула и свободной рукой нашарила в похудевшем поясном кошеле несколько монеток. Чтобы там ни говорил Вравен о моем бесплатном столовании в течение года, все прочие такой халявы были лишены. Я столбиком поставила плату прямо посреди карты.
-Хорошая денежка, - мечтательно протянул скоге, наблюдая за мной, и первым вышел за порог.
Снаружи уже вовсю шло снаряжение отряда поисковиков-преследователей. Суеты было мало, народ подобрался опытный в делах такого рода. Я заметила, что помимо Рубак Армуфа, присоединилось несколько крайне косматого вида ворков, кряжистых и более всего смахивающих на росомах, поднявшихся на задние лапы. Облачены они были в кожаные штаны до колен и короткие накидки с капюшонами. Обликом они разительно отличались от тех своих родичей, с коими мне приходилось сталкиваться. Сама бы я трижды подумала, попадись они мне на безлюдной тропинке: вступать с ними в драку или дёру дать от греха подальше. Видя мою заинтересованность, Кеину снизошел до объяснений:
-Это маар-ворки, блюстители троп.
-Егеря, что ли? – одергивая пониже подол рубахи Варры, уточнила я.
-Можно и так сказать, - кивнул скоге, показывая мне двигать дальше. – Нюх у них как у чистокровных оборотней. Могут на голом камне след десятидневной давности прочесть. И недавний даже над водой унюхают.
-Ого! – уважительно отозвалась я, еще раз оглянувшись через плечо. Армуф как раз собрал вокруг себя маар-ворков и что-то им показывал. Я опознала обрывки веревок, которыми был связан Варра, и скомканный плащ одного из подстреленных мною бандитов. У меня не возникло и желания улыбнуться, когда косматые егеря сунулись носами прямо в руки урсолака. Горе-разбойник Грыня и то больше смеха вызывал…
Скоге легко и даже изящно шел чуть впереди меня. Я обратила внимание, что цокот его коровьих копыт складывается в какой-то ритм. Хотя на первый взгляд и нельзя было сказать, чтобы Кеину как-то ускорялся или замедлялся. Шёл себе и шёл, приветственно кивая встречающимся на улицах горожанам. Большинство спешило по каким-то своим привычным делам. Но я обратила внимание, что нет-нет, да и пройдут мимо вооруженные до зубов типы самых разных народностей Мира. И двигались они все в одну сторону: к таверне «Драконий Пых». Я лишь усмехнулась, в очередной раз одёргивая рубаху спящего Варры. Зря жадные до наживы работорговцы позарились на легкую с виду добычу, ох, зря. Впрочем, жалеть я их не собиралась.
Господин Кеину довел меня до гостиницы не в пример быстрее Митты. Которая нас, кстати, и встретила, сидя на крыльце с глубоко задумавшимся видом и дымя трубкой. Не знаю, что меня больше впечатлило: сам вид гномеллы, предающейся размышлениям, зажатый в её зубах затейливо изукрашенный мундштук черчвардена[3], чья чаша была выполнена в виде распахнувшей клюв головы грифона; или ошеломительное облачение Митты: красный корсаж, ему в цвет юбка с бахромой и белоснежная блуза, смело заголявшая плечи. Борода в кои-то веки заплетена в одну косу, скромно скрепленную стальным кольцом, а на голове, вы не поверите – венок из роз! И каких роз – глубоко-красных, с вызолоченными по краям лепестками! А волосы гномеллы сияли чистым золотом, скрученным в тугие кудряшки.
-О, господин Кеину! – завидев нас, взвилась на ноги гномелла и помахала вынутой изо рта трубкой. – А госпожа Кеину... Она… отбыть изволила! Вот! Мне повелела присмотреть тута, пока Вы, значит, не обернётесь… - Тут она разглядела мою ношу и вытаращила глаза.
-Лук пристреливала, - криво усмехнулась я. – Добыча, значит.
Гномелла аж вдохом поперхнулась и, кашляя, только и могла в изумлении тыкать чубуком трубки во все стороны.
-Кеину отбыла, да? – Господин Кеину рассеяно потеребил поля своей замечательной шляпы. Потом пожал плечами и пошел в гостиницу, бросив мне: - Неси его в ванную. Я всё приготовлю.
-Пособишь, Митта? – спросила я у прокашлявшейся гномеллы.
Та вдруг густо покраснела, прямо под цвет своего одеяния. Смущенно покряхтывая, выбила трубку себе в ладонь, словно не заметив, что её содержимое ещё весьма горячее. Стряхнув затем пепел и угольки, она извлекла из-за спины вышитый мешочек, убрала туда трубку и начала теребить завязки, не решаясь глаз поднять.
-Да что с тобой, борода твоя бедовая?! – не выдержала я, поскольку мне надоедало уже торчать посреди двора с полуголым парнем на плече.
-Дык это… Отпустили б Вы меня на сегодня, госпожа Вед… - Она осеклась, с силой дернув завязки, чуть не намертво затягивая горловину своего «ридикюля». – Госпожа Дем Санд. Вещи-то Ваши я в комнату Вашу снесла, вот… Идти бы мне. – Гномелла собралась с духом, храбро взглянула мне в лицо и выдала: - Свататься пойду!
-К кому? – тупо переспросила я, снова оглядывая её с головы до ног. Ноги, кстати, были обуты в узорчатые ботинки.
-Так это… к суженому моему, - даже растерялась гномелла. – К супругу, значит, моему будущему. Без сватовства-то не по обычаю будет, не.
-А чего это вдруг так стремительно? – ошарашенная новостями о свадебных порядках гномов, сдавленно поинтересовалась я. – Жених, что ли, видный такой?
-А чего тянуть-коптить? – в тон мне отозвалась начинающая невеста. – Выкуп-то собрали, всем миром, значит. – И она так заискивающе на меня посмотрела, что мне стало ясно, почему со всех нынешних покупок у гномов вся плата шла в руки Урмиттана. – Сегодня посватаюсь. А денька через три и свадебку закуем. Ух, свадебка будет!.. – Она спохватилась и торопливо добавила: - Вы не волновайтесь, госпожа Дем Санд, я племяшу вместо себя пришлю, он шустрый, толковый. Почти как я.
У меня из-за спины донесся сонный всхрап, и я, не выдержав, видимо, напора событий одного дня, расхохоталась, махнув рукой:
-Иди уж, гроза лесов, краса полей! Не пришиби только избранника да родичей его!
-Ну, помахаемся маленько, - снова покраснев, буркнула гномелла. – А то не по обычаю будет… Я ж не одна пойду, с бабкой своей, тёткой и подружками. Вот.
Я живенько нарисовала себе дружеское махалово с использованием кузнечных молотов. Ну, или что там допустимо пронести за корсажем у сватий и невесты?!
-И это, госпожа, значит, Ведьмачка, - отвлек меня от батальных фантазий голос Митты, и, когда я взглянула на неё, гномелла со всей доступной ей храбростью выдохнула: - Подарите мне денежку эльфийскую! На свадьбу, значит! Суженому подарок сделаю!
От такой трогательной наглости я просто дара речи лишилась. Потом взяла себя в руки, помотала головой и, велев ей обождать меня, устремилась в гостиницу, дабы сгрузить уже Варру на какую-нибудь горизонтальную поверхность. На полу возле стойки, за которой действительно не было видно госпожи Кеину, обнаружился славный такой половичок, пестрый, как шкурка ящерицы-самоцветки. Аккуратно уложив прямо на него мальчишку, я направилась в свою комнату.
Прямо на полу горкой возвышались новенькие перемётные сумки и еще какие-то свертки. Решив ознакомиться с их содержимым позже, я избавилась от лучного снаряжения и вытряхнула на стол содержимое карманов тхаки. Среди прочего отыскались и те самые пять эльфийских серебряных, радующих глаз чистым незамутненным блеском. Смахнув монеты в ладонь и прикинув их чистый вес, я усмехнулась:
-Да уж, мужики нынче тоже не дёшевы.
Другой рукой я засунула оставшиеся вещи в поясную сумку, приобретенную не давеча, как сегодня. Когда я запихивала поглубже томик «Энциклопедии бесконечных чудес», из-под застежки выскочило что-то круглое. Привычные к быстрым действиям, пальцы тут же перехватили небольшой, с горошину, предмет. Я уже не могла удивляться, хотя обнаружить после всех моих злоключений жемчужину с единорожьей упряжи, было менее всего ожидаемо. Подумав, я присоединила находку к серебряным монетам и увязала всё в платок. Уж пусть будет подарок, так подарок. И свадебка такая… Закуенная!
Посмеиваясь себе под нос, я спустилась вниз, обнаружила, что Варра начал просыпаться и поспешила на улицу. Митта переминалась с ноги на ногу, ожидая меня, а при моем явлении просияла солнышком.
-Держи, гордость своего отца, - протянула я ей узелок с подарками. – И не посрами молот его в этой… в сватовстве вашем.
-Ужо я постараюсь! - еще больше просияла гномелла, что не помешало ей деловито развязать платок и взглянуть на его содержимое. Глаза у неё округлились, когда она короткими, но цепкими пальцами выудила жемчужинку. – Ох, госпожа Ведьма… Дем Санд вы моя бриллиантовая! Это ж!.. Да это ж!
И не успела я ничего ответить, как гномелла с благодарным воплем повисла на мне в районе пояса.
-Благодетельница! Подарительница! Благодарительница! Подадельница! – сквозь восторженные всхлипы орала она. Потом отскочила, прижимая к груди заветный узелок, изобразила какой-то немыслимый гномий реверанс и проникновенно сказала: - Свадьба будет ого-го какая! Я вас приглашу, Вы не сомневайтесь! Всенепременно, значит!
-Эээ, не стоит, - попыталась я отказаться от столь фантастического приглашения.
Но Митта встопорщила бороду, встала гордо и прямо и пробасила на весь пригостинничный двор:
-Вы будете моей танаухк! Ждите, через три дня пришлем Вам зазывал на свадьбу!
И всплеснув красной юбкой, стремглав понеслась прочь, не обращая внимания на мои окрики. Через пару секунд она скрылась с глаз долой, а гоняться за ней было весьма несолидно. Я сплюнула, с тоской посмотрела в вечереющее небо и поплелась обратно в гостиницу, где меня ожидала еще одна забота.
[1] Гремлин: персонаж фольклора Королевских Воздушных Сил, портитвший жизнь всем техникам. Здесь грмелины – мелкая нечисть, обладающая потрясающей прожорливостью, склонностью к шалостям, но в целом могущим быть весьма полезными, если с ними подружиться.
[2] Кровавик – другое название гематита, так же имеющего названия: аляскинский алмаз, железная почка, железная слюдка, железная сметана, железный анатаз, железный глазок, железный красный блеск, зеркальная руда, красная руда, красный железняк, красный охристый железняк, кровавик, кровавый камень, сангвин, чёрный алмаз. В природе встречается несколько морфологических разновидностей гематита: железная слюда (устаревший синоним - спекулярит), красная стеклянная голова («кровавик»), железная роза.
[3] Churchwarden(черчварден) - курительная трубка с очень длинным мундштуком (20см и длинее) с весьма затейливыми чашками
Глава 20
Глава 20
Позже, когда Варра был отмыт, заново перевязан, накормлен и уложен спать, мы сидели с господином Кеину в трапезной и вечеряли. Сам скоге не ел, только с умилением наблюдал за мной и то и дело норовил положить мне добавки. Я, в общем-то, и не отказывалась, зная, что на моей худой стати ещё один кусок домашнего хлеба или ложка овощного рагу с грибами никак не скажется. На мои попытки вызнать, куда же изволила отбыть госпожа Кеину, её бородатый супруг только мечтательно возводил глаза вверх и пространно отвечал:
-По делам.
Тогда я решила уточнить, кто такие танаухк, и чем мне лично это чревато.
-Подружка невесты, - охотно ответствовал скоге, выщипывая из краешка полей шляпы ниточки. – Имеет право первого поцелуя жениха и второго ухват-броска в братственной потасовке с родственниками жениха по женской линии. Так же пляшет в железных башмаках на большом общинном котле, дабы радостным звоном призвать чадородие в лоно невесты.
Я чуть не поперхнулась от этих известий и поспешила запить все это крепким травяным взваром из пузатой чашки. Кеину с интересом наблюдал за мной, но никаких ответных расспросов учинять не стал. Отказавшись от моего предложения помочь убрать со стола, он, умудрившись единым махом прихватить всю посуду, удалился в сторону кухни. Некоторое время я слушала его бессловесное пение, глядя в пламя маленького светильника, который мне оставил скоге. Славный светильник, на кованой подставке, накрытый круглым стеклянным колпаком и с колёсиком, позволявшим регулировать яркость пламени фитиля.
Дабы отвлечься от роящихся в голове бестолковых мыслей, я выудила из поясной сумки пухлый томик в затейливом окладе. Снова всмотревшись в спираль закрученное название, хмыкнула, отомкнула застёжку и, видать, не от большого ума, решила погадать. Без особой цели, так, наудачу. Вдохнула, прикрыв глаза, провела пальцем по обрезу страниц, всунула ноготь между какими-то листами и осторожно раскрыла «Энциклопедию бесконечных чудес».
Первое впечатление было обонятельное: в нос настойчиво ударило запахом костра и разогретого металла. Потом глаза у меня изрядно округлились: раскрытые страницы оказались аспидно-черными, а витиеватые буквы букентаврского алфавита – серебряными. Начальные буквицы изображали переплетшиеся лозы и полумесяц, при некотором напряжении воображения, напоминающие силуэтом бычью голову, склоненную на бок. Налюбовавшись оформлением страниц, я снова принюхалась. Ошарашивший меня запах исчез. Пахло старинной бумагой и немного – травой. Уже предчувствуя, что меня ожидает очередное потрясение, я все же стала читать.
«Сия во истину удивительная легенда была записана нами со слов последнего из народа, о коем мы ниже и поведем речь, хотя за многие поколения, кровь этого повествователя изрядно разбавилась и потускнела, не лишенная, впрочем, присущего его предкам знаменитого блеска…»
-Эк загнули! – восхитилась я. – Нет, чтобы попросту сказать: дальний потомок таких-то. Так нет же «присущего предкам блеска»! Ну-ну… - Я продолжила чтение, пододвинув поближе светильник.
«В дерзаниях наших, мы лишь местами дополнили речь нашего благожелательного хозяина и последнего из уже почти преданного забвению Народа Меча…»
У меня в животе тревожно заворочался тяжелый ком, налившийся холодом. Я заставила себя успокоиться простыми дыхательными упражнениями и упрямо вернулась к чёрным страницам.
«Здесь мы приводим его повесть в том переводе, что наиболее близко передает причудливую веру этого, несомненно, достойного всяческого упоминания народа, хотя их речь уже почти позабыта и претерпела изрядно изменений за столь долгий срок. Тем мы чаем воздать долг памяти их потускневшей крови и славе их деяний, и надеемся разыскать иные упоминания о них и их легендах»
Далее шел отступ, оформленный угловатым орнаментом, а потом - текст в той же угловатой, хотя и читаемой стилизации:
«…у них [у народа Ас'энул] отношение к мечу таково же, как и к живому [одухотворенному] существу. Они не просто относятся уважительно к оружию, всячески ухаживая за ним. Они говорят об Именах и [одухотворенных] сущностях мечей. И если про Имена, даваемые оружию, мы наслышаны и знаем о том, как у иных народов воины чтят [меч] и почитают продолжением себя, то об [одухотворенном] оружии весьма удивительно слышать.
Они [Ас'энул]говорят о мечах-мужчинах [Иф'энсах], и о мечах-женщинах [Айе'энсах], и о мечах-детях [Сау'энсах]. И дело не в размерах [клинка] и не в том, кто им владеет. Они [Ас’энул] видят душу Меча ещё больше и ещё многограннее, как мы различаем своих сограждан по темпераменту, по возрасту и удивительным чертам каждого [отдельного человека].
Помимо Иф'энсах или Айе'энсах, или Сау'энсах, они [Ас’энул] говорят о мечах-старцах [Саб’энсах] и о мечах-младенцах [Эсау'эн], о мечах-мудрецах [Акоте'энсах] и о мечах-жрецах [Ас'этин'энсах].
И есть особые из этих [мечей], о каковых говорят с глубоким почтением. Это мечи-правители [Ас'анам'энсул], и к ним относятся так же, как к владыкам [правящим этим народом Ас'энул].
И молчание хранят о таких [мечах]: мечах-безумцах [Тоу'энсах], мечах-мертвецах [Шэшэн'сут'эн], мечах-нерожденных [Шэшэн’эсау’эн] и страшатся молвить о мечах без души [Им'эн'анх].
И подобно тому, как они народ [Ас'энул] наделяют свои мечи такими чертами, так и среди [своих людей] они говорят о [тех], кто с душой Меча. Так есть: мужчина-меч [Энсах'кифá], женщина-меч [Энсах'и'айéи], ребенок-меч [Энсах'у'саи]. Но этих последних встречается очень мало. Ещё говорят о юноше-мече [Энсах'су'кифá] и девушке-мече [Энсах'и-су’ай].
И есть у них [Ас'энул] совсем особое верование, что кто-то может [не родиться] с Душой Меча, но стать [наполовину] Мечом. Этих зовут Ат'эн'кай – Те, что без лица [без Имени] …»
Продолжался текст на следующей странице, которую я так и не успела перевернуть враз похолодевшими пальцами. Мне показалось, что лицо тоже обледенело, покрылось тонкой бесчувственной маской, и, кажется, я вообще забыла дышать…
Глуховато звякнул колокольчик над входной дверью, почти тут же заглушенный громким кряхтением и бурчащим чертыханьем. Я отрывисто подняла голову, машинально захлопнув книгу, и вперила взгляд в переминающегося на пороге гнома. То, что он был именно из этой бородатой братии, сомневаться не приходилось, хотя его круглое краснощекое лицо было лишено растительности. Это указывало на то, что передо мной фактически мальчик, хотя шириной плеч и размером ладоней он мог потягаться с взрослым мужчиной-человеком. Облачен он был в стеганую безрукавку на голое тело, крепкие кожаные штаны и короткий передник с родовыми знаками. Под моим взглядом он застыл столбом и совсем растерялся.
Догадываясь, что в полумраке трапезной мои глаза отблескивают серебром, да и лицо у меня, скорее всего, не темнее березовой коры, я с усилием заставила себя улыбнуться. Мне даже почудился хруст ломающегося льда, и я снова заставила себя совершить дыхательные упражнения. Заняло это совсем немного времени, парень даже не успел обратно за порог отскочить. Я снова посмотрела на него и с усмешкой поинтересовалась:
-Чего тебя надобно, отрок?
Услышав насмешливые нотки в моем голосе, юный гном засопел, одернул передник и ворчливо ответил:
-Эт-та, меня послали…
-Хорошее начало. Выдающее ярко прослеживающиеся родственные связи, - не удержалась я, уже догадываясь, кто передо мной.
Юный гном не оценил иронии, заморгал. Потом набычился и повторил:
-Меня послали прислуживать этой… госпоже одной… Ведьме, значит. Тётка моя велела, чтоб ей бороду в триста тридцать три косицы плести и ни разу не сбиться.
Я зачарованно покачала головой: триста с лишним косичек! Какое изысканное то ли пожелание, то ли проклятие родной тетушке. Для меня одну-то косу плести временами морокой было, а тут…
-Ну и, велела, и дальше что? – вернулась я к нашему содержательному диалогу.
-Ну дак… вот он я, - покраснев аж до ушей, буркнул гном, рыская глазами по зале и лестнице на второй этаж. – Ты, мил-сдарь, не видал тут эту, ведьму, значит?
-А ты не видал сам-то? – спросила я в ответ. – Тетушка твоя почтенная что же, даже словесного портрета тебе не дала?
-Как не дала-то? Я даже рисунок набросал, - с явным самодовольством ответил мне юнец и, подойдя к столу, вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо листок. – Вот, сударь, смотрите: высока ростом, как если б из великанских, уши остры по-эльфски, значит. Силища немереная, дюжине мужиков не сладить. Глаза, значит, как им, ведьмам положено, косые да красные, и язык того, длинный и с шипом на конце. Обряжена, как благонравным женщинам не положено, и меч с собой колдовской таскает. Вот, мил-сдарь, ежели увидите, так сразу мне и скажите.
А я смотрела на шедевр гномской графики и не знала, хохотать ли мне в голос до всхрюков, или отодрать юного художника за уши. Судя по всему, от Миттиного описания на рисунке только и остался «рост великанский» да «уши острые». Хотя вовсе, не как эльфийские они у меня! Остальное было результатом воистину безудержного полета фантазии.
На картинке бугрящаяся мускулами «бабозяна» длинной ушей переплюнула всех зайцев, буде такие водились в этом Мире. Всей одежды – пара лоскутиков на чреслах и какая-то повязка на необъятной во всех смыслах груди. Точнее, грудях. На них юное дарование не пожалело внимания и усердия, всем прочим чертам предоставив быть весьма условными. Так на почти треугольной физиономии ведьмы действительно страшно косили красные глаза, причем правый был значительно ниже левого, съехав к кровожадной пасти. Из последней, наподобие дохлого червя, свисал язык с утолщением на конце, наводящим на непристойные сравнения.
Ну, и довершал этот воистину инфернальный образ умопомрачительного вида фламберг[1] с лезвием такой кривизны, что дух захватывало. Меч «бабозяна» держала в могучей ручище на манер дубины, что вызывало вопрос о её профессиональных навыках в обращении с двуручником.
-Так. – Я решительно подтянула рисунок к себе и, игнорируя протестующий всхрап миттиного племянника, убрала во внутренний карман тхаки. – Кому-то еще показывал?
-Не… Но как же?.. Ведь портрет же! – запричитал гном, опять краснея до ушей.
Я же молча, не спеша, выпрямилась в полный рост, слегка повернув голову, чтобы из коротких прядей выглянул кончик уха, торчащий не вверх, а как бы увядший. Гном открыл было рот, потом всмотрелся. И прямо побурел от нахлынувшей догадки. А потом с нескрываемым разочарованием выдал:
-Так ты на Ведьмачьих эльфов похожа!.. А я-то думал – ведьма…
-Любая уважающая себя ведьма за такие художества просто бы в жаболюда тебя превратила – и пшик! – Я покачала головой. – Или бы мужскую гордость твою заговорила, чтоб узлом завязалась – и тогда забудь о свадьбе.
-Не! – не на шутку перепугался гном, даже прикрывая ладонями то самое, что могли бы заговором загубить ведьмы. – Я больше не буду! Я ж думал, так красивше…
Я покачала головой и снова села на место, подперев щёку рукой. После миролюбиво спросила:
-Зовут-то тебя как, живописец ты вдохновенный?
-Меня-то? Аммитом ур-Табхом звать, вот. – И мой новый знакомец неуклюже поклонился, чуть не приложившись лбом об угол стола. – Йойх! Мартук ба-ах![2]..
Тут уж я сделал очень строгое лицо, хлопнула ладонью по столу и тихо, но внушительно сказала:
-Вот что, Аммит, сын Табха. Во-первых, под крышей этой гостиницы забыл всю брань и сквернословие. Я, конечно, не ведьма, но ты у тетушки спроси, она расскажет, что и я кой-чего умею. Во-вторых, свои художества подальше припрячь, а то у Митты рука не легче батькиного молота.
Аммит часто-часто закивал, видимо, не раз на себе испытав истинность этого утверждения. Я усмехнулась и устало завершила:
-И, в-третьих, ступай-ка, отрок, домой. Тетушке поклон и привет. Если понадобишься, уж как-нибудь весть пошлю.
-Дак что я, зря топал столько сюда? – уныло спросил он, поникнув головой и носком ботинка ковыряя пол.
Я несколько секунд неотрывно созерцала его макушку, чьи вихры были того же золотого цвета, что и у Митты. В педагогических целях, решила быть строгой и сказала:
-Ничего, ты молодой, с тебя не убудет. Иди уже.
-А монетку?.. – начал было Аммит, натолкнулся на мой взгляд и прикусил язык, попятившись к выходу.
-Иди, иди, пока совсем не стемнело, - подбодрила я его. – А то, говорят, ведьмы охочи до шастающих в темноте юношей. Так и рыщут, так и рыщут!
Гном ойкнул, неловко поклонился на прощанье и резво выскочил за порог гостиницы. Я фыркнула и оглянулась через плечо. Господин Кеину так и не вмешался во всю эту познавательную беседу, и вообще никак не дал знать о себе. Стоял за занавеской, отгораживающей проход в кухню, задумчиво протирал ту самую синебокую миску и что-то тихонько мурлыкал под нос. Я пожала плечами и решила вернуться к чтению. И вот, что забавно, я не смогла найти страницы с описанием загадочного народа Ас'энул. Все прочие листы «Энциклопедии» были цвета топленого молока и, казалось бы, чёрные странички должны были отчетливо среди них выбиваться. Я пролистала книгу вперед и назад, потрясла даже, пробовала снова открыть наугад, памятуя, что зацепившая меня запись была где-то в первой трети… В конце концов, закрыла изукрашенную обложку, защелкнула замочек и отодвинула томик на середину стола. Некоторое время созерцала узоры оклада, пока не осознала, что же ещё меня все эти минуты беспокоило. Стеклянный светильничек, даривший приятный глазу золотистый цвет, был слеп и холоден. Поскольку превратился в ледяной шар на кованой подставке, и теперь тихонько таял, оставляя на столе лужицу воды.
[1] Фламберг ( нем. Пламя) - двуручный (реже - полуторный) меч с клинком волнистой (пламевидной) формы. Длина 100-150 см, вес до 4, 5 кг. Состоял на вооружении наемной пехоты.
[2] Нецензурное гномское выражение, в наиболее доступном переводе звучащее, как «всех вас за ногу».
Глава 21
Глава 21
Как я смогла выяснить в последующие несколько дней, в руки мне попалась во всех смыслах чудесная Энциклопедия. Читать её можно было, начиная с любой страницы: глазам всякий раз представал познавательный рассказ или легенда, связанная с разными народами Мира. И читать следовало, не закрывая книгу, иначе потом невозможно было отыскать нужную главу. Складывалось впечатление, что Энциклопедия служит своего рода порталом в какую-то гораздо более объемную библиотеку, поэтому поднимая обложку, не стоило пытаться угадать, что тебя ждет. Впрочем, можно было её читать и как обычную книгу, благо, на страничках цвета топленого молока то же хватало записей «о чудесах и явлениях, сказаниях и легендах, Ньямуи Кротким собранных и Бьекко Благочестивым записанных». Кем бы ни были неведомые мне авторы, труд их вызывал всяческое уважение и восхищение. Эти-то записи были обычными, и сделанная закладка не исчезала загадочным образом с покинутого места очередного повествования. Вот только черные страницы больше мне не попадались, хотя я в тайне чаяла побольше разузнать о Народе Меча.
Потому в часы, свободные от бесплодных попыток отыскать Буцефала или собирания трав за пределами городка - кстати, согласно Энциклопедии, именуемого Терен-Нахт, то есть «Стоящий на страже» - я развлекала себя чтением. Подготовка к свадьбе в гномьем стане шла полным ходом. Нет-нет, там вспыхивали молодецкие потасовки, причем, как охотно сообщал всеведущий Кеину, в основном между женским населением. Прочие жители дальней дорогой обходили гномий угол, а торговцы снедью, знай себе, с удовольствием считали каждодневную выручку: еду и выпивку бородатая братия скупала в запредельных количествах.
Я с унынием прикидывала, что, если найтмар не объявится в ближайшее время, придется мне пешим ходом покидать Терен-Нахт, поскольку участвовать в свадебном гульбище не хотелось. От поискового отряда исправно приходили скупые вести, которые Вравен мне передавал вместе с Аммитом. Я читала краткие отчеты, выведенные изящным эльфийским письмом, криво усмехалась и передавала письма Варре, жадно впивающего взгляд в летящие строчки. Мальчишка оказался обучен грамоте, ловок в хозяйстве и чем-то приглянулся Кеину, который меня до этого самого хозяйства не подпускал. Я, в целом, не возражала, чтобы воспитанник Говорунов был при деле, потому как периодически он нападал на меня с одним и тем же вопросом.
-Нет. – Я даже головы не подняла от страниц Энциклопедии, услышав легкий шорох по крыше навеса.
-Я еще ничего не сказал! – откликнулся звенящий юношеский голос, еще не начавший ломаться.
-А то я не видела, как ты к луку примерялся, - фыркнула я, осторожно потерев пальцем уголок листа. Буроватое пятнышко оказалось давним, прочно въевшимся, и стираться не желало.
-Я умею стрелять! – запальчиво воскликнул Варра, наконец-то спрыгивая с навеса и замирая напротив меня.
-Угу, - заложив страницы пальцем, прищурившись, посмотрела я на него.
-Я сильный! – продолжил он, выпячивая грудь. – Я был одним из самых сильных в обители!..
-Угу, - не меняя интонации, кивнула я.
-Я.. я смогу!.. – начав уже дрожать от бессильного бешенства, высоко воскликнул он. – Как ты!..
-Не сможешь, - спокойно ответила я и поудобнее откинулась спиной на ствол березы.
Он раздувал ноздри, то ли стараясь не сорваться на крик, то ли чтобы не расплакаться. На следующий же день после того, как я принесла его в «Изумрудное копыто», парнишка выполз из отведенной ему комнатки и первое, что он выдал, было требование научить его сражаться. Кеину, посмеиваясь, сгреб его в охапку и унес обратно в постель, избавив меня от необходимости отвечать. Мальчишка, впрочем, не собирался отступаться от своей идеи. Каждый день он подкарауливал меня в каком-нибудь уголке гостиницы или в роще, и каждый раз повторялся почти один и тот же разговор.
-Тебе что, жалко? – не выдержав паузы, сжимая кулаки, чуть не кричал мальчишка.
-Жалко – у пчелки, - продолжая криво и, как мне прекрасно было известно, неприятно усмехаться, отозвалась я. Именно в этот момент между нами, низко гудя, пролетела аюха, местная пчела размером с кулак ребенка. Насекомое покружило над головой нахохлившегося Варры, а потом деловито нырнуло в заросли клематиса, все так же буйно цветущего на опорах навеса. Я дала себе зарок уточнять у Кеину, от каких именно пчёлок он мед на стол ставит.
-Ты же… ты же… Тебя тоже научили! – снова пошел в наступление Варра. – Ты ведь не родилась воином!..
Я посмотрела прямо на него. Мальчишка весь напрягся, разве что только волосы дыбом не встали. Я же поняла, что спокойно мне дочитать о прелюбопытнейшем свадебном обряде намат'хай племен ойгур мне дадут. Я закрыла Энциклопедию, заложив страницу сорванной травинкой, и поднялась на ноги, разминая плечи скупыми вращательными движениями. Варра вздрогнул, когда я нависла над ним, но не попятился, зыркая исподлобья.
-Не родилась, это ты верно заметил, - наконец, сказала я и посмотрела поверх его головы. Он собирал волосы в задорный хвостик на макушке, из которого всё время торчали какие-то листики или колоски. – Но и учить меня – не просила. Чего и тебе желаю.
Я собралась идти, но этот упрямец настырно заступил мне дорогу, заставив меня удивленно приподнять брови. Когда он вырастет, будет справным крепким мужчиной, но даже и тогда ему придется заглядывать мне в лицо снизу. Сейчас он отчаянно задирал голову вверх, ловя мой взгляд, и на бледном лице решительность мешалась с робостью в невозможном, казалось бы, сочетании. В глазах цвета юной весенней листвы плескалось отчаяние, готовое переплавиться во что-то совершенно иное.
-Я!.. Я заплачу! – наконец, выпалил он, как будто в пропасть шагнул.
-Нда-а? – Я неторопливо оглядела его с ног до головы: всю одежду ему предоставил Кеину, умело подогнав под щуплое телосложение мальчишки. Ну, а за прочие мелочи платила я. – И чем же, даже если штаны на тебе – дареные?
Варра покраснел так, как это умеют только подростки. Я же насмешливо продолжала:
-Или ты мне предлагаешь взять с тебя так, как иные берут с продажных женщин?
Мальчишка дёрнулся, как от пощечины. Его затрясло мелкой дрожью, но он, не отступив ни на шаг, охрипшим голосом все же ответил:
-Я… я травы тайные знаю.
-Нашёл, чем удивить, - фыркнула я, постукивая пальцами по рукояти меча. – Я такие знаю, о которых и Говоруны не ведают.
-Нет таких! – выкрикнул он. – Все травы Мира, все цветы и деревья нам шепчут!..
-Да? И – эти? – Я крепко взяла его за плечо и развернула лицом к клумбе, над которой сгустком первородной тьмы колыхались венчики чёрных ирисов и амариллисов. Под своей ладонью я ощутила, как окаменело плечо Варры, и отпустила его, произнеся: -То-то же. Знания твоих единоверцев мне не нужны. А плату, которую с меня взяли… Всех сокровищ Мира не хватит.
Я вознамерилась уходить, когда раздался глуховатый голос, напевно произносящий:
- Ах ты, касатик мой, петушок мой бравый, цветок сорочий… Кочет ты черный, птица безгласая, вести несущая в перьях сорочьих…
Я рывком обернулась к Варре. Он, покачиваясь, стоял, вытянув руки в сторону черной клумбы, и читал знакомый, вроде бы, заговор, но так вывернутый…
- Зла не таи, пивник мой, не пьянящий, ирис-иберис, первоцвет-цветок[1], чеменник красивый, красотою запретною. Я возьму цветок твой – сердцу в забвение, я возьму листья твои – для боя безумного, я возьму корень твой – чтоб видеть запретное…
И я увидела, как качнулись, словно под порывом ветра, чёрные венчики, взмахнули махровыми лепестками, подобно птицам, пробующим крылья. Задрожали плоские глянцево-блестящие листья, так напоминающие слабо изогнутые клинки.
-Ты свяжи-свяжи, ирис статный мой, в сердце…
Я не успела закрыть ему рот ладонью, обрывая заклинание. Он - не успел его довершить.
Черная дорожка из виол, простирающаяся у нас под ногами, вдруг вскипела, словно воды бурной реки. Вспучилась горбом, трепеща нервными лепестками, как будто черная пена на гребне волны. И осколком тьмы, порождением кошмаров из разбрызгавшихся во все стороны венчиков вышагнул огромный конь. Варра, еще толком не вышедший из транса, попытался неуклюже уклониться. Грозно раздувая бархатные ноздри, низко то ли всхрапывая, то ли взрыкивая, Буцефал надвинулся на него безудержной мощью и толкнул неохватной грудью в броне литых мускулов. Всплеснув руками, тонко придушенно крикнув, Варра чуть не через голову полетел, да прямиком мне в руки. Найтмар, страшно вращая серебряными глазами, приблизился и уже приготовился, если не тяпнуть горе-заклинателя, так хорошенько припугнуть. Я быстро задвинула обалдевшего парня себе за спину, упёрла кулаки в бедра и сварливо поинтересовалась:
-Ну, и где тебя носило, волчья напасть?!
Найтмар прянул ушами, вздернув верхнюю губу и демонстрируя мне белоснежные зубы.
-Я тоже так умею! – И я ответно ощерилась, да так, что у любого стороннего икота до конца дня могла бы приключиться. – Где, я тебя спрашиваю, ты шлялся?! По бабам и кабакам?! - Как ни странно, Буцефал слегка отступил и, раздраженно фыркая, посмотрел в сторону. Я подытожила: - Значит, по бабам. Тебе что, Армуф присоветовал?!
Найтмар, кося на меня сверкающим оком, дернул головой мне за спину и коротко ехидно ржанул, мол, а сама-то?
-А это мне, знаешь ли, скучно стало. – Я выволокла слегка обмякшего мальчишку перед собой, обхватив рукой за плечи. – Дай, думаю, напарника, что ли, нового возьму.
Буцефал аж взвился и изобразил такую пантомиму - ни одному цирку не снилось. Я спокойно выдержала все эти подскоки с притворными попытками укусить меня или наступить на ногу, отмахнулась от хвоста и, наконец, ухватила жеребца за гриву.
-Предупреждать же надо, - проворчала я, притянув голову найтмара к себе и ткнувшись носом в бархатную шкуру на его шее, и тихо сказала: - Сегодня же уходим. Засиделась я на одном месте. Аж до свадьбы.
Буцефал недоуменно всхрюкнул и вывернулся из-под моей руки, чтобы внимательнее меня рассмотреть. Я же, стряхивая с жилетки-тхаки обрывки чёрных лепестков, буднично произнесла:
-А ты как думал? Подружкой невесты меня назначили, да. На котелке ихнем семейном кукарачу плясать буду.
-Ты… Ты с ним говоришь?! – отвлек меня слегка дрожащий голос.
Мы с Буцефалом одновременно воззрились на Варру, которого я уже благополучно отпустила. Я не забыла о нём. Давала время прийти в себя от несостоявшегося наговора. Не знаю, как у него это получилось, но он действительно чуть не заворожил чёрные цветы. О результатах, удайся колдовство, я знать не хотела. Думаю только, госпожа Кеину по возвращению по головке не погладила бы.
-Говорю, а что тебя смущает? – пожала я плечами, проводя ладонью по крутому конскому боку.
-Н-но он же… Он же… - Варра пытался подобрать какие-то слова. Потом сделал руками движение, словно что-то ловил, и беспомощно довершил: - Он же – не здешний.
-То же самое можно и про тебя сказать, - сделав вид, что не поняла вложенный в его слова смысл, отмахнулась я и, аккуратно прихватив найтмара за гриву, потянула его за собой. – Пойдем-ка, дорогуша, пора и тебе обнову присмотреть.
Буцефал издал длинный переливчатый звук, сочетающий ржание, клекот и что-то похожее на воркование. Поэтому я и не услышала совсем тихий голос Варры, так и оставшегося стоять посреди разворошенной дорожке из черных виол:
-Он с Той Стороны…
[1] Иберис, первоцвет – другие названия ириса.
Глава 22
Глава 22
В этот день я больше почти не пересекалась с упрямым мальчишкой, полностью занятая снаряжением найтмара и подготовкой к тайному спешному отъезду. Господин Кеину весьма любезно и без лишних вопросов собрал для меня провиант, включив туда и славные сухарики, и баночку мёда, и мешочек сушёных грибов. Подумав, насыпал в хитро сплетенную коробочку сухой смеси, из которой готовил взвар. Еще подумал, порыскал где-то в гостиничных тайниках и присоединил отличный дорожный плащ с капюшоном. Всё это я обнаружила надежно упакованным в одной из переметных сумок, когда вернулась от шорника. Поскольку в гномском стане всё больше набирала обороты подготовка к гульбищу, мне пришлось обращаться к другому мастеру, которого посоветовал Вравен. Бедолагу шорника, правда, чуть удар не хватил, когда за попытку продать мне вычурно изукрашенное седло с высоченными луками, найтмар молча сжевал толстенный кусок ременной кожи. Так что мы сошлись на выборе строгого, простого строевого седла из черной кожи (как я и предсказывала, Буцефал пожелал себе амуницию в одном со мной стиле). А вот с недоуздком вышла накладка: что бы ни предлагалось, своенравный жеребец всё отвергал. Пригрозив коню, что вместо поводьев использую его же гриву, заплетенную в косички, я поспешила обратно в гостиницу.
Уже на самых подходах к «Изумрудному копыту» меня нагнал взмыленный Аммит. Он был нарядно одет, на голове высился колпачок с франтовским многоцветным помпоном на кончике, на ногах красовались окованные серебром ботинки с бантами. Буцефал уставился на него в высшей степени заинтересовано, и я поспешила оттащить пыхтящего гнома подальше.
-Эт-та, госпожа Дем Санд, - отдышавшись, наконец, сумел проговорить Аммит. – Тут это… Приглашение Вам, на свадьбу тётки моей, значит. У-уф! – С этими словами он вытащил из-за пазухи свиток бумаги, украшенный разноцветными шнурочками. – Извольте быть к вечеру, чтобы эт-та, значит, в махалове поучаствовать.
-Эээ, а без меня – никак? – натянуто улыбнулась я, приняв свиток, покрутила в пальцах и заткнула за спину за пояс.
-Да как же? – изумился юный гном. – Без танаухк как же? Кто же первую плюху сестре жениха отвесит?!
«Кто ж вместо тебя звезды считать будет?!» - мысленно хихикнула я и постаралась изобразить всяческий восторг от оказанной мне чести. Сама же подумала, что уходить придется вот прямо в ближайший час.
-Передай Митте и батюшке её, почтенному мастеру Урмиттану мои наисердечнейшие поздравления, - выдавила я из себя. – Мне нужно, э-э, привести себя в порядок, для достойного, значит, махалова.
Аммит важно кивнул и уже собрался уходить. Но звучно хлопнул себя ладонью по лбу, едва не сбив свой замечательный колпак, начал усердно шарить по карманам кафтана и штанов. Наконец, на свет божий явился изрядно помятый конверт с уже знакомым мне оттиском в виде медвежьих когтей.
-Вот, утром доставили, я и позабыл совсем, - смущенно сказал гном, протягивая мне очередное послание от команды Армуфа и Ильвы. – Они, вроде как, возвращаются…
Я приняла конверт, но не стала открывать его сразу. Аммит потоптался некоторое время на месте, пока на него не фыркнул Буцефал. Гном, казалось, только тут заметил чёрного коня, который ему показался просто исполинским. Скороговоркой повторив мне приглашение на свадьбу и распрощавшись, Аммит стремглав покинул нас, только помпон по ветру реял. Я вертела в руках конверт, когда услышала над плечом какое-то чавканье. Оглянувшись, я успела заметить, как в пасти найтмара исчезает кончик пестрого шнура. Попытка обнаружить свиток-приглашение за поясом ни к чему не привела. Я с укоризной посмотрела на найтмара и спросила:
-Тебе не стыдно? Как они теперь без подружки невесты будут бить морду драгоценной золовке и лобызать бороду жениха?!
Найтмар только фыркнул и сплюнул жалкий комочек ниток, на глазах расползающийся во что-то совсем неприглядное.
-Мда, без приглашения как-то невежливо будет… - сокрушенно вздохнула я и развела руками. – Придется им танаухк жребием, что ли, выбирать.
В ответ Буцефал ехидно заржал. Я шлепнула его по крупу, и мы продолжили путь к гостинице. По пути я распечатала конверт и обнаружила в нем письмо гораздо более подробное предыдущих весточек. Вместо привычного эльфийского почерка по грубой бумаге, словно бы детской рукой выведенные, скакали строчки Всеобщего. Я сразу предположила, что писал сам Армуф, и ощутила некоторое беспокойство за его жену-эльфийку. Но в первых же строках узнала, что Ильва отправилась вместе со спасенными-таки детьми в ближайшую обитель Говорунов; что бандитов перебили, не сумев схватить хотя бы одного для допроса; что отряд потерял одного из маар-ворков, когда выяснилось, что среди работорговцев затесался черный маг средней руки. И если бы не помощь госпожи Кеину (тут я даже головой покрутила от удивления), быть им всем там же, где и погибший егерь. А в остальном, бабец-воин, всё хорошо, всё хорошо.
В конце письма шло несколько предложений, как покруче отметить удачную кампанию, в том числе и посещением уже упомянутого «весёлого дома». Я усмехнулась, сворачивая письмо и убирая в конверт. С урсолаком, можно сказать, действительно всё хорошо. Жаль лишь, действительно никого из бандитов в живых не оставили. Уж я бы нашла, о чем поговорить с головорезами. И ещё весьма озадачивал факт присутствия среди похитителей чёрного мага. Что они там, растительной волшбы Говорунов боялись?
Мы миновали ограду вокруг гостиницы. Буцефал не преминул возможностью и сжевал несколько агрессивно поведших себя цветов гоблинника. Прочие цветы тут же свернулись в тугие кулёчки и постарались сделаться как можно более незаметными. Я не стала выговаривать найтмару, поспешив в саму гостиницу. Там-то в отведенной мне комнате я и обнаружила в сумках собранную скоге провизию. Неопределенно хмыкнув, осмотрела плащ и тут же набросила на плечи. Славный такой плащ для длительных путешествий, ничем непримечательный, с глубоким капюшоном…
Я быстро, через одну ступеньку шагая, спустилась вниз, надеясь отыскать господина Кеину и отблагодарить последней монеткой за заботу. Возле стойки меня встретила госпожа Кеину. Внешне она вроде бы не изменилась с нашей последней встречи, не считая аспидно-черного цветка, вплетенного в роскошные её волосы. Но я сразу почуяла, что передо мной уже не та благодушная хозяйка, что приветила меня несколько дней тому назад. Волоокий взор, нет-нет, да и брызгал изумрудными искрами. В том, как она стояла, опершись локотком на край стойки, было больше от обманчивой томности хищника. И когти. Они стали еще длиннее, лаково блестели кроваво-красным, словно их только что обмакнули в свежую кровь. Видимо, участие в преследовании работорговцев и последующее побоище разбередили истинную тёмную природу скоге.
Она не сдвинулась с места, наблюдая за мной из-под приопущенных ресниц и чему-то загадочно улыбаясь. Мне же было очевидно: просто так мне уйти не позволят. Я тихонько вздохнула и решила всё же проявить для начала вежество.
-С возвращением, госпожа Кеину, - слегка склонив голову, как можно более непринужденно сказала я. – Как оно Ваше ничего? Отрадно видеть Вас в здравии. Жаль только, я вынуждена покинуть Вашу прекрасную гостиницу. Дела, знаете ли…
Она медленным, завораживающим жестом подняла правую руку и прижала коготь к своим губам. Я сочла за лучшее умолкнуть, хотя моя правая рука привычно легла на рукоять меча, благо под плащом движения не было заметно.
-Нет у тебя срочных дел, Дем Санд, - низким грудным голосом, с усмешкой сказала скоге и чуть склонила голову к плечу. – Бежишь по привычке.
Я только слегка усмехнулась в ответ, хотя от того, как ровно, без тягучести звучал её голос, у меня внутри пробудилась подружка-тяжесть. Кеину же продолжила, отняв страшный коготь от губ и поведя глазами куда-то вверх:
-Но мы можем предложить тебе путь.
Это «мы» заставило тяжелый комок в нижней части живота стремительно обрасти колючими холодными шипами. Я прекрасно сознавала, что у госпожи Кеину не мания величия приключилась, и от этого становилось как-то тоскливо. Неужели Орден дорвался?..
-Мы предлагаем тебе увести мальчика из этого городишки. Ему здесь не место. Он здесь – чужой, и все и вся ему здесь – чужие.
-Попутчиков не беру, - холодно ответила я, внешне ничем не показывая, что в любой миг готова перейти к более радикальным ответам. – Нянькой быть не собираюсь. Ваше предложение меня не интересует.
Скоге подняла голову и прямо взглянула на меня. В изумрудном пламени утонули зрачки, радужка и белок. Казалось, тонкие, скручивающиеся язычки этого огня выплескиваются прямо через края век. Вокруг неё, незримый обычному глазу, распустился ореол опасности. И очертаниями он напоминал аспидно-черный цветок в её волосах. Я опознала его: дьявольская орхидея, цветок-миф, цветок-сновидение. Один из тех, что цветёт в заповедной чащобе Ведьмачьего Леса. И ещё я почувствовала, как в дальней части трапезной начинает сгущаться, уплотняться громадная тень с пятнами серебряных глаз. Я коротко мотнула головой, показывая Буцефалу не вмешиваться. Найтмар беззвучно раскрыл пасть, выдохнув клок просвечивающего черного дыма, и рассеялся. Госпожа Кеину и ухом не повела.
-А как на счет делового предложения? – нарушила, наконец, она затянувшуюся паузу и придала лицу миролюбивое выражение. – Мы заплатим тебе за то, чтобы ты доставила мальчика в ближайшую обитель Говорунов.
-С чего вдруг такая забота о человеческом детёныше? – криво усмехаясь, поинтересовалась я. – И почему бы не отправить его с первым торговым караваном? Или с тем же Армуфом, благо он со дня на день возвращается?
-А ты подумай, привыкшая быть одна, - подавшись в мою сторону, сузив глаза, отозвалась скоге. – Каково ему, выросшему в лесу, будет среди этих. – Она махнула рукой, намекая, видимо, на все население Терен-Нахта за стенами гостиницы. – Не ведающий лжи и лицемерия, вкусивший жестокости и насилия против воли своей, сможет ли он быть среди них?
-Мне-то что с того? – пожала я плечами и решительно двинулась к выходу. – Рано или поздно, ему бы пришлось столкнуться с обратной стороной Мира. А поскольку он из людей, - я сделал акцент на этом слове, - а их порода славится тем, что быстро приспосабливается ко всяким условиям, то какая разница, где ему быть?
-Ты вмешалась в его судьбу, - не сдвинувшись с места, насмешливо напомнила госпожа Кеину. - А могла бы просто постоять в стороне и сделать вид, что тебя это не касается.
Меня уже много лет мало кому удавалось задеть за живое. Но вот нате вам: скоге словно всеми своими когтями в старую рану залезла. Я резко обернулась и прошипела сквозь зубы:
-Ни одно живое мыслящее существо не имеет права решать о жизни и свободе другого мыслящего живого существа.
Госпожа Кеину лишь слегка изогнула бровь в ответ на мою вспышку. Я же чуть не выругалась с досады и снова двинулась к двери.
-Десять сапфировых ата, - остановил меня на самом пороге елейный голос скоге. – Половина сейчас. Половину получишь по прибытию в Обитель.
У меня задергалось нижнее веко. Десять сапфировых ата! Десять прекрасных, как мечта маленьких дисков, снизанных на серебряную нить!.. Плата достаточная, чтобы я примерно полгода могла жить припеваючи, осев в каком-нибудь захолустье. Я сглотнула и напомнила себе, что, когда мне крайний раз предложили нечто подобное (ну, разница была только в камнях), закончилось все это весьма прискорбно. Меркантильная часть моего существа тут же забилась в истерике и выдала мне список, длиной с бороду Отца Гномов, которая по преданиям свешивается с неба до земли. В этом списке были все мои неизбежные путевые траты и покупка снадобий и трав, и снаряжение для Буцефала, и…
Я обернулась и с максимально скептическими интонациями начала:
-Откуда бы у Вас…
Госпожа Кеину стояла с безмятежной улыбкой, всё так же облокотясь о край стойки. На кончике когтей правой руки, которую она держала у лица, покачивалась связка из пяти головокружительно-фиолетовых дисков, играющих на гранях пурпурными искрами. Благоразумное моё начало бесславно пало под напором прагматизма и жадности. Скоге же самым невинным тоном произнесла:
-Дорожное снаряжение и лошадку мальчику мы предоставим. Так что вы сможет отправляться, хоть сей же момент.
Из прохода под лестницей уже вынырнул господин Кеину, держащий в руках ещё один набор перемётных сумок и конской упряжи. А из-за его спины выглядывал Варра, взъерошенный, возбужденный и уже облаченный по-походному.
Я сдавленно застонала, поняв, что меня обложили со всех сторон. Госпожа Кеину передала связку ата супругу, а тот в свою очередь мне. Принимая из его широкой ладони сапфировые диски, я понимала, что связываю себя нерушимыми обязательствами наёмника: взял плату – выполняй задание. И у меня крайнее время были такие прорехи в финансах!..
-Через час возле Сторожевого холма! - рявкнула я, чуть не пинком растворяя дверь. – Не появишься ко времени – будешь сам догонять!
-Не волнуйтесь, дорогая гостья, - мурлыкнула мне во след госпожа Кеину. – Мы не опоздаем… - И тише, когда я, ухватив озадаченного Буцефала за гриву, потащила его прочь со двора: - Теперь не опоздаем.
Глава 23
Глава 23
Лесная тропа, согласно карте громко именуемая «Перевальный тракт», вела себя подобно огромной ленивой змее. То есть неспешно вилась и перетекала по склонам перевала, заросшим высокими деревьями весьма похожими на корабельные сосны. Временами то ближе к тропе, то дальше, земля буквально вскипала невысоким пышным кустарником, издалека частенько похожим на исполинского задремавшего зверя. Изредка попадались глыбы гематита, отблескивающие тусклым металлом в легкой лесной тени. Именно по их присутствию я сверялась с тем, как далеко мы ушли от Угрюмых Гор. А значит от всевозможных сюрпризов со стороны видоизменившейся фауны, обитавшей в невесёлом горном краю. Я покосилась в бок. Один из таких «сюрпризов» довольно бодро трусил немного позади Буцефала, вывалив из пасти черный язык. Пришибить мне его не дал Варра, собственно, и наткнувшийся на кадавра чуть ли не на первом же привале. Визгу было до звона в ушах! Когда я чуть не пустила в ход Аарки, лук и меч одновременно, а Буцефал был готов рвать и жевать всё, что на глаза попадется, выяснилось, что мальчишка верещал от восторга, а пытавшийся закопаться в землю монстр – от испуга. Я и найтмар просто в ступор впали, глядя, как наш подопечный пытается вытащить на свет божий дикую помесь ящера с собакой. Тварь честно упиралась всеми шестью лапами, храпела и пускала пузыри из носу. Увидев же нас с найтмаром, уродец и вовсе оконфузился и очень натурально изобразил, что сдох, обвиснув в руках мальчишки чешуйчатым кулем.
-Брось эту падаль! – рявкнула я тогда, вгоняя меч в ножны с такой силой, что любого бы другого сразу проняло. Я ещё в полной мере не осознала на тот момент, с кем связалась!
-Это же креч[1], госпожа Санда! Настоящий креч! – Варра обратил ко мне сияющий взор и попытался повыше приподнять тварь. Видимо, чтобы усладить мой взор видом брылястой морды, завершающейся крепким роговым клювом.
-Это – не креч, - холодно сказала я. – Подземные псы мельче и слепые. И лапы, как у крота.
-Не-ет, это – креч, - с непрошибаемой убежденностью отозвался Варра и как сумел, развернул кадавра мордой уже к себе. – Только он от стаи отбился и вылез на поверхность.
-Брось, я тебе сказала! – Я уже на полном серьезе подумывала, не скомандовать ли Буцефалу фатальное «фас». – Эта дрянь вылезла из-под Угрюмых Гор, и неизвестно, какую магию он на себя нацеплял.
-Ничего он на себя не нацеплял, - отмахнулся Варра, теребя ушные выросты монстра. - Это всего лишь щенок. Ему страшно. Он хочет в стаю. И он – креч. Неужели ты не видишь, госпожа Дем Санд?!
Я призвала все свое терпение и выдержку, вдруг вспомнив, за что Говорунов называли чудиками. Любая живая тварь, по их мнению, была достойна жизни и уважения. Даже та, которой предстояло стать ужином или которая вознамерилась сделать ужином тебя. По их вере, сначала стоило поговорить со зверюшкой, а потом уже действовать по обстоятельствам.
-Послушай, Варра, - как можно более мягко сказала я. – Мы не можем брать с собой неведомую тварь, поскольку нам ничего о ней неизвестно. И нам нужно двигаться в хорошем темпе, чтобы ты попал в обитель как можно быстрее. В целости и сохранности. Так что оставь… пёсика здесь. Раз он сумел вылезти из своей норы, значит так же обратно и заползет. Ты же сам сказал, что он хочет в стаю. – Я поздравила себя за находчивость, ибо та же вера Говорунов внушала им не принуждать зверей и птиц следовать за собой против воли.
-Он без стаи остался, - по-птичьи склонив голову к плечу, тихо отозвался Варра. – Его изгнали, потому что… он не такой. Его не принимают ни кречи, ни те, из-под Гор. А он – креч. Неужели ты совсем-совсем не видишь?!
Я уже была готова попросту сгрести его в охапку и увезти подальше от обморочного уродца. Но тут Буцефал опустил свою голову мне на плечо и насмешливо фыркнул в ухо.
-Что значит, с нас не убудет?! – тут же переключилась я на него. – Какой с этого страховидла прок?!
-Он воду умеет находить! – тут же подал голос Варра.
-Я, знаешь ли, тоже водные жилы чую, - рыкнула я через плечо. – Не первый раз в походе, к твоему сведению!
-Он… он еду сможет сам добывать! – кинул еще один аргумент Варра.
-Тем более не зачем его с собой брать! Прокормится, раз такой толковый. – Я решительно потянулась к мальчишке и железными пальцами взяла его за плечо.
Варра вотще пытался вывернуться из моей хватки, свободной рукой продолжая обнимать своего внезапного любимца за шею. Тот, кстати, приоткрыл один глаз и внимательно наблюдал за нашей борьбой. Потом внезапно весь напружинился, винтом вывернулся из объятий мальчишки и довольно храбро атаковал мои ноги. При этом он то ли хрюкал, то ли каркал, то ли, помилуйте, все боги Мира, пукал. Ухватить меня всерьёз он, впрочем, не пытался. Только разевал клювастую свою пасть, показывая сросшиеся в одну костяную, пиловидную пластину плоские зубы. Капкан, а не пасть! Я обалдела, Варра попытался оттащить креча подальше, Буцефал натурально ржал, запрокидывая голову. Бедлам набирал обороты. Слышно нас было уже на пол-леса, наверное, если не до самого Терен-Нахта. Я сделала страшное лицо и взревела во всю силу глотки:
-СИДЕ-ЕЕЕЕТЬ!!!
Конечно, этот вопль было не сравнить с тем, что я применила на Ведьмачьих эльфах, окруживших меня в Небесной Гриве. Вздумайся мне применить Голос-Меч, то до обители Говорунов бы пришлось доставлять бездыханное тело. Или два. Я просто выплеснула накопившееся за крайнее время раздражение. Но взрявк возымел неоспоримый эффект: пискнув, вякнув, хрюкнув и пукнув (кто из этой парочки учинил последнее, я не стала выяснять), Варра и креч дружно умокли и пришлепнули свои зады к земле. Снизу на меня уставилось две пары круглых, благоговейно вытаращенных глаз: зеленые и розовые с искрой, словно из рубеллита[2] выточенные. Последние, как нетрудно догадаться, принадлежали кречу.
Я про себя быстренько повторила вступление Канона Аарок, призывая все свое спокойствие и терпение. В конце-то концов, кто из нас старше?! Ну, не считая найтмара, к которому понятие возраста вообще неприменимо. Выровняв дыхание, я снова взглянула на своего подопечного и его находку. Память услужливо подбросила очень похожий случай, еще из того, навсегда утерянного для меня мира. Тогда младший мой братец тоже приволок домой грязного, тощего и страшного как третьесортный фильм ужасов пса, какой-то невероятной помеси овчарки и бультерьера. Да еще и в полосочку. Убедить тогда младшего отдать страшилку в какой-нибудь приют для бездомных животных не удалось ни угрозами, ни посулами. Братишка души не чаял в полосатом крокозябре, полностью взял на себя заботу о нем… И пес платил ему абсолютной взаимностью и любовью.
Я сдержалась от мучительной гримасы: воспоминания такого рода рождали ощущение жгучей болезненной рези где-то в животе. Но вывод я сделал один: как бы я ни протестовала, Варра уродца не бросит. И, как и в том давешнем случае, выход имелся тоже только один.
-Сам будешь за ним присматривать, - буркнула я, отворачиваясь от «сладкой парочки» и убирая лук в налуч, пристроенный пока на седле Буцефала. Найтмар насмешливо фыркнул, а за моей спиной раздался восторженный визг. – А будете верещать – обоим рты зашью! – Я зыркнула через плечо, вложив в слова максимальную угрозу.
Варра и креч, счастливо обнявшись, тут же изобразили из себя пай-мальчиков. Я мысленно послала всех скоге подальше с их деловыми предложениями и с тоской подумала, что простое с виду задание начинает обрастать сложностями. Как выяснилось парой дней спустя, я драматизировала ситуацию.
Мальчишка оказался справным попутчиком, не пытался удрать куда-нибудь в новые леса и самостоятельно хлопотал о своей живности. Крепконогая рыжей масти лошадка, которую ему подарили скоге, и креч, прозванный неблагозвучным назвищем Прень, занимали свободное время Варры во время привалов. С просьбой научить его сражаться мальчишка ко мне более не приставал, хотя я регулярно ловила на себе его пристальные взгляды и по временам обнаруживала свеженькие кровоподтеки на его левом предплечье. Такие случаются от тугой тетивы, зло и поучительно щелкающей по рукам нерадивого стрелка. Хотя у мальчишки и был свой легкий лук, годный, правда, для охоты на мелкую дичь, сравнивать его с круторогим ведьмачьим не стоило. Однако, ловя мои недолгие отлучки в лес, Варра продолжал попытки приноровиться к чёрному луку…
Об этом я, собственно, и размышляла, пока Буцефал спокойным шагом следовал за извивами Перевального тракта. Рыжая лошадка Медяшка, с присущей её породе выносливостью и смирением, трусила вслед за огромным жеребцом. Я ещё удивилась, что найтмар до сих пор никак не припугнул травоядную родственницу. Обычно он весьма натужно переносил соседство прочих непарнокопытных. Хорошо, если дело заканчивалось просто устрашающими выпадами со стороны найтмара. Бывало, и не досчитаться можно было коника-другого…
Ухо уловило робкое покашливание. Со вчерашнего дня Варра вёл себя как-то уж слишком тихо и словно всё время порывался меня о чем-то спросить, да никак не решался. Я подумала, что проведя в пути несколько дней и продемонстрировав послушание, он решил вернуться к больной теме.
-На следующей стоянке дам пострелять, - не оглядываясь, бросила я, всматриваясь в густые заросли по правому склону от дороги. – А то угробишься когда-нибудь.
Варра поперхнулся, закашлялся. Прень вторил ему свои хрюкающим лаем и на всякий случай сбавил шаг, выравниваясь с шагом лошадки. Та, кстати, удивительно благодушно сносила присутствие подземного пса-выродка и не шарахалась с выкаченными глазами прочь. Видать, Варра заговорил живность в манере своего племени. Ну, и ладно.
Мальчишка, наконец, прокашлялся, что-то невнятно пробормотал и засопел. Я показала Буцефалу остановиться и обернулась в седле к спутнику, проворчав:
-Что тебя опять не устраивает? Думаешь, я не знаю, что ты мой лук тягаешь, стоит мне отлучиться? И думаешь, я не вижу, как ты то лопух, то подорожник к предплечью прикладываешь?
Парень не сумел справиться со своим лицом, на котором пронеслись смятение, смущение и удивление. Потупив глаза, он буркнул:
-Уж больно… тугой он. Лук. Больно бьет.
-И правильно делает, - фыркнула я, запуская руку в поясную сумку и нашаривая там плотный холщовый мешочек. – Скажи спасибо, тетива ни разу из ушка не вылетела, а то бы тебе еще и сам лук мозги вправил. Держи. – Я бросила ему мешочек.
Варра довольно ловко его поймал перед самым носом креча, решившего, что это ему бросили игрушку. Мальчишка раздергал тесёмки кисета и с осторожностью заглянул внутрь.
-Это сухая бодяга озерная, - пояснила я. – Мировое средство от синяков и ушибов. На привале воды согреешь, размешаешь ложку порошка и кашицу положишь на руку до высыхания. Быстрее заживет.
-Спа… спасибо, - растеряно произнес Варра, бережно завязывая горловину мешочка и убирая его за пазуху. Помолчал, теребя в руках поводья и зыркая на меня из-подлобья.
-Что ещё? – недовольно буркнула я, и меня всхрапом поддержал Буцефал, который тоже не любил частых остановок.
Мальчишка переглянулся с кречем. Тот ободряюще хрюкнул и поболтал по воздуху черным языком. Нормальные собаки так не умеют. Зрелище получалось и комичным, и отталкивающим одновременно. Однако Варра усматривал в этом мельтешении искреннюю поддержку со стороны любимца. Собравшись с духом, он сел прямо и, не отводя от меня глаз, храбро выпалил:
-Можно, я буду кашеварить?
-Эээ?!? – опешила я, готовая к чему угодно, но не к такой постановке вопроса.
Пользуясь моим замешательством, покраснев от собственной дерзости, Варра продолжил:
-Уж не обижайся, госпожа Дем Санд, но готовишь ты отвратительно! Даже твой конь отказывается есть твою стряпню и закапывает, пока ты не видишь!
-Чего?! – Я чуть не вывалилась из седла, а найтмар сделал вид, что ужасно заинтересовался полётом бабочки перед своей мордой. – Чем вам обоим моя кухня не угодила?! Я же ем и не морщусь!
-Наверное, у твоего народа желудки чугунные, - улыбнулся Варра, пожимая плечами.
-Нормальный у меня желудок! – огрызнулась я, чувствуя, как во мне поднимается почти совсем забытое чувство: обида. Я шлепнула найтмара по шее и рявкнула: - Ты же столько лет со мной, и что-то я не слышала от тебя жалоб! Ты вообще всеядный, разве что камни не ешь!
Буцефал покосился на меня со столь скорбным видом, что я поняла: все эти годы он из вежливости делал вид, что ест мною приготовленное. И я вспомнила: обычно он предпочитал сам себе добывать пропитание или есть всухомятку. У меня просто слов не осталось от возмущения. Нормальная походная еда! Ну, подумаешь, пригорает иногда. Или я соль забываю положить. Ну, ладно-ладно, бывает наоборот: пересаливаю. Кашу-то утром всю подъели, никто и не мякнул.
-А каша?! – как последний аргумент в защиту своих кулинарных способностей, вопросила я, от избытка чувств стукнув себя кулаком по колену. – Что, и её закопали?!
Ответом мне были потупленные взоры всей компании. Даже креч заполз под брюхо Медяшки и оттуда робко поскуливал, виновато виляя хвостом.
-Неблагодарные спиногрызы! – подавшись обиде, воскликнула я, спрыгнула с найтмара и, прихватив саадак с луком и стрелами, широким шагом отправилась в лес. Пусть хоть кору едят, привереды несчастные! Еда им моя, видите ли, не по нутру…
[1] Креч - в этом Мире: обитатели подземелий, заброшенных гномьих шахт или сторожи жилищ гоблинов. Более всего напоминают покрытых чешуей шестилапых собак, за что и прозваны «подземными псами». Абсолютно слепые, обладают острым слухом, обонянием и тактильностью. Прирученные кречи способны находить самородные жилы металлов и драгоценных камней. Умеют очень быстро закапываться в землю.
[2] Рубеллит - розово-малиновый подвид турмалина. Его название переводится с латинского как «красноватый» и имеет общий корень со словом «рубин».
Глава 24
Глава 24
Я остановилась за ближайшим деревом, призывая всё свое благоразумие. Вздохнула и призналась сама себе:
-А что ты кипятишься? Бойца-то из тебя сделали. А готовила ты отвратно даже тогда…
Я усмехнулась, припомнив, кто обычно заведовал кухней в нашей семье. Самое большее, что мне поверял братишка, так это бутерброды. Я ведь даже замороженные пельмени умудрялась так сварить, что они в один комок слипались. И вот снова: младший в моём окружении берёт на себя заботу о вкусной и здоровой пище.
-Ну-ну, это мы еще посмотрим, какие ты там корешки в сыром виде преподнесешь, - буркнула я и зашагала дальше. Оставлять парня без своего присмотра я не боялась: Буцефал один стоил сторожевого отряда. Да и Прень, не смотря на весь мой скепсис, был похоже готов любого закопать, кто на его малолетнего покровителя хотя бы рявкнет. Ну, кроме моей персоны, конечно.
Я снова покачала головой, потом снарядила лук, проверила тетиву и бесшумно углубилась в лес, наметив себе целью очередной разросшийся кустарник. Позволив охотничьим инстинктам вести меня по следу пока еще невидимой добычи, я размышляла. Спорила сама с собой и богами, подсунувшими мне эдакую оказию. Аргументировала, доказывала, опровергала контраргументы… Беззвучно, только в мыслях и то: самым краешком. Я не произнесла вслух очевидное: за много лет, проведенных в этом Мире, я совершенно отвыкла от компании. Буцефал не в счёт, у найтмара совершенно иная логика, и он большей частью был молчаливым слушателем, если я вдруг пускалась о чем-то рассуждать вслух. Свои возражения он демонстрировал очень ярко: скидывал меня на землю или задирал хвост, перекусывал поводья и реже – рычал. Такое бывало редко, потому я попросту разучилась принимать чью-то критику и несогласие с привычным мне укладом жизни…
Впереди в тени того самого кустарника, оказавшегося к тому же весьма высоким, что-то завозилось. Я замерла, а руки плавно, единым движением уже поднимали лук с наложенной стрелой. Ещё две были наготове, удерживаемые вместе с рукоятью лука. Мне это не мешало. Я не напрягала ни глаз, ни слух. Ни к чему: цель вон она, притаилась почти у самой земли, сливаясь темным оперением с густой листвой. Кончиком острия, всей длиной древка, прочной остью оперенья – я знаю, где моя цель. Тетива – вполнатяга, даже не до подбородка… Этого хватит. Всё действие заняло от силы пару секунд на вдохе, а потом на выдохе пальцы отпустили, скатились с крученой струны, и меня пронзило, захватило на миг ощущение безудержного восторга, захлебывающаяся дикая радость освобожденного движения. И почти сразу: низкое еле слышимое гудение расправленных плеч лука, умиротворенное и довольное, лишенное сомнений в сделанном и переплавляющееся в новую фазу терпеливого ожидания…
Я моргнула, освобождаясь от чувства лука и стрелы, от того, что я на несколько секунд стала луком и стрелой. Потом уверенно двинулась к кустам. Птица не успела даже рвануться прочь с линии выстрела. И скорее всего так и не поняла, почему свет померк в глазах. Я всегда била на поражение, не испытывая никакой радости от того, чтобы мучать живую тварь неумелой раной.
Наклонившись, я пошарила руками под нижними ветками кустарника, наткнулась на плотное оперение и, крякнув от неожиданности, не без усилия вытащила подстреленную дичь. Брови у меня полезли на лоб: передо мной лежал самый натуральный дикий индюк, только какой-то умопомрачительной темно-изумрудной окраски в желтую крапинку. Лысая голова запрокинулась, внушительных размеров желтый клюв приоткрылся, словно громадная птица вознамерилась-таки тюкнуть меня напоследок. Чёрная стрела застряла в туше на излете и частично запуталась в ветках кустарника, так что мне пришлось повозиться, высвобождая её. Я провела ладонью по крылу птицы и покачала головой, с уважением посмотрев на черный лук, наследие сумасшедшей Ведьмачьей. Да уж, оперение индюка можно было сравнить с бронёй. Лук Варры, даже если натянуть его во всю силу, не сумел бы послать стрелу так, чтобы хотя бы оцарапать эдакую естественную защиту. Я едва успела вытереть наконечник и древко стрелы от крови, как мой внутренний хищник опять учуял добычу. Я низко пригнулась, чуть не улеглась поверх подстреленного индюка и как раз вовремя, чтобы увидеть выметнувшуюся с другой стороны кустарника еще одну тёмно-зеленую птицу. Голенастая, она очень резво рванула вверх по склону, не смотря на изрядный размер и вес. Однако мое тело уже трепетало хлестким предвкушением полёта, и пальцы уверенно тянули тетиву до подбородка…
А позже, мрачно глядя на три туши, за ноги подвешенные к низкой ветке дерева, я вопрошала себя, как потащу этих недостраусов к своим спутникам! Индюки оказались один другого краше: здоровенные, упитанные. На длинных крепких ногах обнаружились внушительные шпоры, и, рассмотрев их, я подумала, что не хотелось бы мне подвернуться этим красавцам во время брачных их игрищ. И еще я размышляла, на кой ляд мне всю троицу понадобилось стрелять. Хватило б и одного… А теперь: выпотроши сначала, чтоб внутренности не попортились, да думай, как отволочь на стоянку. Позвать Буцефала? А кто за Варрой присмотрит? Или рискнуть, не совсем же парнишка беспомощен?..
Из-за дерева за моей спиной раздалось какое-то кряхтенье и фырканье. Я ушам своим не поверила, поэтому заглянула туда. Прень подался от неожиданности назад и неуверенно тявкнул, помотав перед этим языком. Я же, выгнув бровь, с ничего не выражающим лицом смотрела на того, кто стоял за подземным псом.
-Ну, это, - заливаясь краской неподдельного смущения, пробормотал Варра, вцепившись в свой лук. – Долго тебя не было, госпожа Дем Санд. Мы посовещались, и Буцефал с Медяшкой остался, вещи там сторожить, обед… А мы – тебя пошли искать… - Он не знал, куда уже деться от моего взгляда, но тут увидел три пернатые туши, висящие вверх ногами на ветке. В глазах мальчишки вспыхнуло восхищение и некоторая зависть. – Ух ты! Это ты их!.. Всех троих!.. Это же дакеши – лесные князья среди птиц. Знатная добыча!..
Снова поймав мой взгляд, Варра, что называется, увял. Креч растерянно переводил взгляд с него на меня и беззвучно разевал и закрывал пасть. Я же, справившись с весьма запутанным взрывом эмоций – всыпать обоим по мягким местам за самодеятельность, отчитать, расхохотаться, - нависла над обоими и, выдержав паузу, насмешливо сказала:
-Буцефала, значит, оставил, за вещами, лошадкой и обедом приглядывать. Ты б еще голодного вервольфа попросил ягнят постеречь!
-Но мы с ним договорились!.. – пискнул было Варра и прикусил язык.
-Договорился гоблин три дня не материться, - фыркнула я, уже прикидывая, как ловчее пристроить на его спине одного из индюков. Как он их там красиво назвал? Лесные князья? Ну-ну! – Значит, охотиться тебе случалось, да? Ну, так бери нож и помогай, раз сам пришел!
И я потянула за конец веревки, одним движением распуская хитрый узел. Все три птичьи туши съехали на земь нам под ноги, распластав огромные крылья. Варра даже попятился, но замер, услышав мой смешок. Прень ободряюще ткнул его клювом в бедро. Мальчишка коротко глянул на меня, вытащил из ножен на поясе справный нож и решительно шагнул вперед.
Повозиться даже в четыре руки всё равно пришлось час или около того, да еще потом привязать все три туши к длинной лесине и тащить к оставленным скакунам. Я всю дорогу прикидывала, какими словами буду утешать Варру по поводу безвременно съеденной лошадки. Каково же было мое удивление, когда на стоянке возле кучи наших вещей обнаружилась целая и невредимая Медяшка. И самое поразительное: нетронутый котёл над почти прогоревшим костром! Буцефал с самым невинным видом бродил рядышком, что-то выискивая на земле. Судя по всему, мышковал. Поскольку мальчишка шёл впереди, обеими руками вцепившись в конец жерди у себя на плече, то первым же и кинулся к костру, забыв даже выпустить ношу. Я придержала его, сгрузила добычу на землю и, подняв глаза, поймала весьма заинтересованный взгляд Буцефала. Найтмар недвусмысленно облизнулся, разглядывая поочередно каждую тушку. Выбирал, значит. Я не успела погрозить ему кулаком, как Варра торжествующе воскликнул, приподняв крышку над котелком. В воздух поднялся клуб негустого пара, почти тут же рассеявшись. Но я уже унюхала весьма аппетитный запах похлёбки. Всех составляющих разобрать не удалось, однако мой нос чётко различил аромат грибов. Рот тут же наполнился слюной, поскольку до грибов я была большой охотницей. Но вот готовить их не умела совершенно!
Мальчишка перемешивал варево и что-то ворковал под нос. Из пучка волос на своей макушке он вытащил какие-то травинки, растер в пальцах и кинул в котел. К грибному примешался запах очень напоминающий укроп, и даже Буцефал повернул на него голову. Я же вдруг осознала, что от утренней каши в животе остались только воспоминания. Обиженная гордость матёрого походника сцепилась во мне в нешуточной борьбе с голодом. Чтобы не выдать себя раньше времени, я решила заняться разделом добычи. А именно: не дать Буцефалу утащить больше одной индюшачьей туши за раз. Пока я отпихивала морду найтмара от дичи, мои руки несколько раз прошлись и по его гриве. Пальцы уцепились за что-то, напоминающее перевитой жгут. Я посмотрела на свою ладонь, и мои брови который раз за день метнулись вверх. Несколько прядей черной гривы и впрямь были затейливо переплетены с красными и белыми нитками, образуя длинную косичку толщиной в два пальца. Более того, вторая такая же плетенка обнаружилась и на другой стороне конской головы.
Я изумленно воззрилась в морду Буцефала. Конечно, я частенько грозилась, что вместо недоуздка буду использовать его же гриву, заплетенную в косы, но дальше таких обещаний дело не заходило. Найтмар невинно хлопал длинными пушистыми ресницами и всем видом показывал, что ничего необычного в своем облике не находит. Я метнула взгляд на мальчишку, уже убравшего котелок с огня и снимающего пробу с варева. Стоило мне отвлечься, как Буцефал ловко поднырнул под мои руки и сцапал самого крупного из индюков за лапу. И с грацией хищника, а никак не коня, метнулся с похищенным прочь. Я даже и не пыталась догнать его и отнять пернатую тушу из его клыков. Я не сводила глаз со спины Варры, вспоминая его слова о том, что он договорился с адским, замечу, конем! Да еще, помимо этого, косички ему заплел. Буцефалу! Одной из самых опасных и стервозных тварей этого Мира!
Когда я уже вознамерилась устроить допрос с пристрастием, Варра сам подошел ко мне, держа в руках крохотную миску, заполненную густой горячей похлебкой. Он протянул мне посудинку с небольшим поклоном и сказал:
-По праву старшей, госпожа Дем Санд, попробуй.
У меня сложилось впечатление, что я бегаю по полосе с внезапно возникающими препятствиями. То есть я не могла предсказать, что ожидать в следующий момент от мальчишки, и что мне-то делать – прыгать, падать, отжиматься?!
Варра терпеливо стоял, протягивая мне посудинку, от которой шел будоражащий аппетит запах. Я осторожно приняла мисочку, издала невнятное бурчание и еще раз принюхалась, заодно рассматривая коричневато-золотистую гущу. Наконец, пригубила… Зеленые глазища мальчишки сделались умильными и довольными. Приняв у меня буквально вылизанную мисочку, он жестом пригласил меня поближе к котелку, возле которого на земле стояла нехитрая походная утварь. Я молча ждала, пока он чуть не до краев наполнит обе плошки, приняла свою порцию, и так же молча мы отобедали. Я не стала требовать у него, каких он там корений нарыл и грибов накрошил. Я просто поняла, что в этот раз меня, что говорится, уделали без дубинки. Во время трапезы Варра иногда бросал на меня взгляды, но не торжествующие, нет. Только когда я доскребала остатки похлебки ложкой со дна миски, до меня дошло, что было в этих его взглядах: самая настоящая забота. Я чуть черпак у ложки от неожиданности не откусила. Мальчишка же, забрав у меня пустую посудину, что-то раскапывая в золе по краю костра, мягко проговорил:
-Госпожа Дем Санд, права ты: мне не стать таким же справным воином. Я больше не буду на этом настаивать. Но я обязан тебе больше, чем жизнью: хоть и жестокими словами, ты заставила меня думать и жить, чтобы спасти остальных… Тех, кто уцелел из нашей обители… Мне и правда не чем отплатить, и знания Говорунов тебе ни к чему. – С этими словами он, наконец, откопал из горячей земли какой-то ком и ловко перебросил его в миску. Затем Варра продолжил, постукивая по комку рукояткой ножа: - Но кое-что я всё же могу для тебя сделать, госпожа Дем Санд, пока мы не доберемся до другой обители Говорунов. – С этими словами он расколол корку глины на добытом из костра предмете, и над краем миски взлетело белое горячее облачко. – Я могу позаботиться о тебе – вот, кушай с удовольствием.
И снова с легким поклоном протянул мне миску, держа двумя руками. На дне в раскрывшейся глиняной скорлупе лежала тушка какого-то некрупного зверька, запеченная с травами и ягодами. Дух от этого «пирожка» шел такой, что даже Буцефал отвлекся от своей трапезы и вопрошающе зафыркал. На его морде, облепленной пухом и перьями, читался нескрываемый интерес.
Я же ошалело смотрела на Варру, а в ушах прямо звон стоял от его последних слов. «Я могу позаботиться о тебе…» - так он, кажется, сказал. Или это какие-то грибочки были подозрительные в похлебке, и мне прислышалось невозможное?! В отличие от меня, найтмар не обращал внимания на такие откровения. Запеченный зверек интересовал его всё больше и больше, и он уже тянулся мордой к миске.
-Эй! Сударь мой Буцефал! – Варра бесстрашно пришлепнул ладонь к носу найтмара. – Ты их дюжину сожрал, если не больше!
-Кого – их? – хрипло спросила я, лишь бы что-то спросить.
-Это древесные мышебелки, - решительно отстраняя морду Буцефала, пояснил Варра. – Они очень вкусные, орешками пахнут. Пока ты ходила на охоту, я их наловил побольше, но Буцефал почти всех слопал… Госпожа Дем Санд?
Я забрала у него миску с лакомством и отошла подальше, чуть не запнувшись по пути о креча. Подземный пёс откатился прочь и робко тявкал. Я же стояла, вцепившись в посудину, и пыталась понять, что, во имя всех богов, происходит. И почему так странно и как-то неловко себя чувствую? И почему вдруг защипало в носу? И не от приправ же к запеченной мышебелке глаза слезятся?
Я не плакала уже много лет.
Глава 25
Глава 25
-Не запястьем тяни, лопатками дорабатывай. Руку, руку присогни, бестолочь! Ещё один фингал захотел?! И не цепляйся так за пятку стрелы. И дыши, во имя всех богов Мира!
Варра покраснел от усердия, закусил нижнюю губу. Я почти слышала, как скрипят его суставы в неравной борьбе с черным эльфийским луком. Парнишка телом был крепок и вынослив не как иные его ровесники. Однако даже натянуть тетиву на своенравном оружии покойной Мишкаре ему удавалось попытки с пятой. И то после этого руки у него дрожмя дрожали, на лбу высыпали бисерины пота, да и весь он взмокал так, словно я его кругами гоняла. А ведь до стрельбы мы еще не дошли…
-Так, опусти лук, - понаблюдав за его потугами ещё пару минут, со вздохом сказала я.
Сопя носом, чуть не храпя от усилия, Варра, как ему было много раз сказано, медленно опустил оружные руки, приводя тетиву в исходное положение. Во всей его фигурке читалась досада и чисто подростковая обида. Видимо, ему всё казалось, что я утаиваю от него какой-то секрет. Наблюдавший за нами из-под куста Прень, как обычно ободряюще тявкнул хозяину и выкатил хвостом здоровенный гриб-прятун. Это настоящий деликатес среди всего грибного царства. Прятуны походят на шампиньоны невероятного сиреневого цвета, растущие под землей на приличной глубине. Так что самому заядлому грибнику с зорким глазом ох как непросто различить приметы таких грибочков... А пёс-выродок таскал нам их чуть не каждый день.
Варра машинально поднял гриб, перехватив лук и стрелу в одну руку. Повертел подарочек в пальцах и изрядно приуныл. Мне не требовались способности телепата, чтобы прочитать на его лице, мол, я такой-сякой, только к готовке и годен. Я вздохнула, почесала в затылке, ероша начавшие-таки отрастать пряди. При таком настрое парня и моем нулевом педагогическом таланте мы далеко не продвинемся.
-Иди-ка сюда. – Я прошла к стволу поваленного давней бурей дерева, удивительно гладкого, будто его намерено ошкурили и выгладили чьи-то заботливые руки. Села, удачно угодив задом в естественную выемку, и похлопала рядом с собой. – Садись.
Понурившийся Варра приблизился, но сел по своему обыкновению у меня в ногах. Я криво усмехнулась, созерцая очередной пучок трав и сухих длинных листиков на его макушке. Некоторое время мы молчали. Я слегка щурилась на солнце, приятно пригревающее сквозь ажурные кроны окружающего нас леса. Благодарение всем богам Мира, наше странствие проходило на диво мирно и без приключений, погода благоприятствовала, моим попутчики вели себя примерно, и даже Буцефал был благодушен и ни разу не попытался хотя бы укусить рыжую кобылку Варры. Кстати, с тех пор как мальчишка настоял на своём праве готовить, даже я пребывала в некоем подобии отпускной эйфории. Надо же, как многое решает вкусно и правильно приготовленная еда!
Кажется, я наконец-то нашла, с чего начать разговор с изрядно приунывшим мальчишкой.
-Вот ты скажи мне, малой, - дружелюбно начала я. – Откуда ты знаешь, когда и в каком количестве и сочетании все эти свои травки-муравки добавлять, чтобы не сделать из супа отраву? Или как ты угадываешь, что пора снимать котелок с кашей с огня, чтобы крупа не пригорела?
Варра так и вытаращил на меня свои зелёные глазища. Брови его изогнулись двумя коромыслами, и даже уши слегка дернулись. Поняв, что я жду вполне определенного ответа, он кашлянул, прочищая горло, повёл глазами вокруг себя и, слегка запинаясь, ответил:
-Ну как… Ну, чувствую, что ли. Да, чувствую.
-Носом чувствуешь? – бросила я очередной вопрос, ладонью левой руки водя по шелковистой поверхности ствола.
-Не, ну… Так тоже бывает, - растеряно кивнул он и, кажется, впервые в жизни задумался над тем, как же у него так удачно выходит кашеварить.
-Тебя в обители этому научили? – зашла я с другой стороны.
-Там… всех учили. – На лице мальчишки, чем дальше, тем больше проступало удивление. Как будто я его спросила, почему вода мокрая, а небо – синее. Истины очевидные, а ведь с наскока не объяснишь… - Всех нас хозяйствовать учили, да. И готовить там, и шить, и ткать. На охоту ходить, врачевать, говорить учили и слушать…
-Угу, - кивнула я, показывая ему продолжать.
-У кого-то иные дела лучше выходили, - выдавил из себя Варра и вдруг его как озарило. – А я… Я да, я лучше всегда чуял, когда какое варево готово должно быть, и что добавить, травы там или настои. Когда огонь должен быть жарче, а когда – меньше…
-И как ты это чутье назовешь? – Я выразительно склонила голову к плечу. – Попробуй мне рассказать. Ты нюхом чуешь? Звуки слышишь? Ну, там попробовать на вкус – это само собой. Но я ведь не первый день смотрю за тобой и вижу: ты иной раз даже капельки свой стряпни не попробуешь, пока котелок с огня не снимешь. А всякий раз вкусно выходит. В больших городах повара такие школы и студии проходят, чтобы премудростями готовки овладеть, что оторопь берет. Они знают тысячи названий всяких приправ и продуктов, и что с чем сочетается, а что нет. Сколько времени какому продукту на готовку надо, в какой посудине мешать, в какой варить… А ты как же? Неужели в вашей затерянной в чаще обители высокообразованный повар случился?
-Н-нет, - совсем растеряно протянул мальчишка и скривил лицо, будто у него разом все зубы заболели.
Я невольно скривилась в ответ. Вот сколько раз вижу у него эту гримасу, обозначающую процесс усердного мышления, так всякий раз легкая оторопь берет. Нет, чтобы просто брови там нахмурить, ногти погрызть, да хоть в затылке почесать.
Варра напряженно думал, сопел, даже покряхтывал. Пару раз привстал и сел обратно. Шевелил пальцами, словно пытаясь ухватить какие-то мысли, и кусал губы. Наблюдающий за его усилиями креч начал тихонько поскуливать, видимо, пытаясь выразить свою поддержку.
Наконец, Варра отказался от попыток сформулировать более-менее удобоваримое объяснение своим кулинарным талантам и выдохнул:
-Да не знаю я! Просто – чую, и вот! Ну, умение это моё, дар такой! При чём тут это вообще?!
Я именно этого вопроса и ждала. Наклонилась вперед, щуря один глаз, и с усмешкой ответила:
-Вот точно так же и я не в силах тебе объяснить, как тебе стрелять из лука или, упаси меня Боги и Богини, владеть мечом.
-Но почему?! – аж покраснев, воскликнула Варра. Креч поддержал его хриплым взлаем, но вылезать из-под облюбованных кустов не спешил. – Ведь этому же учат так же как этих… поваров из города!
Я несколько секунд неотрывно смотрела ему в глаза. Варра крепился, выдерживая мой взгляд. Потом моргнул, качнулся прочь от меня. Посидел так, о чем-то размышляя. И наконец, озвучил:
-Ты тоже… то есть, у тебя тоже – как бы чутье?.. Дар?
-Как бы, да, - ухмыльнулась я, садясь прямо, и потянулась. – Как бы ты ни просил меня, я не сумею тебе объяснить ничего о технике стрельбы из лука или о владения ножом или мечом. Ты можешь смотреть за мной и пробовать повторить…
-Но ты не показываешь, - тихо заметил он.
-Ага, - почти весело отозвалась я. – Потому как тебе не надо видеть, как я это делаю. Не поймешь, а того хуже – испугаешься до мокрых подмышек.
Варра хотел было огрызнуться на такие слова, но опять задумался. Я смотрела вверх, на безмятежно-голубое небо видное сквозь кроны деревьев, так похожих на сосны моей исторической родины. Краем глаза, тем не менее, следила за мальчишкой. Тот напряженно смотрел на лук и стрелы у своих ног, один раз тронул пальцем тетиву и черную рукоять… Метнул на меня прямой и удивительно ясный взгляд, словно сеть набросил.
-Тебя не учили, как меня, - твердо сказал он.
Я ответила ему взглядом, в котором на мгновение наверняка мелькнуло серебро. Сообразительный мальчишечка. Не даром столько лет у Говорунов рос. Я уже поняла, что эти лесные чудаки не только могли уговорить лесную живность и травы на им полезные дела. Они были способны и разговорить собеседника. Да ещё и выразить всё это вслух.
-Как это может быть? – одними губами спросил он, глядя на меня так, словно впервые увидел. Даже поднял руку, словно собираясь сотворить какой-нибудь отвращающий зло жест, и глядя поверх кончиков своих пальцев, сказал: - Ты же живая… Не с Той Стороны…
Опять он упомянул Ту Сторону. Если бы только он предположил, насколько близок к ответу…
-Знаешь, дружок, - решив закрыть эту во всех смыслах неудобную тему, сказала я и выпрямила спину, демонстративно потягиваясь. – Руда лежит себе в недрах земных и ничего такого не желает. Но вдруг её извлекают на поверхность чьи-то умелые руки, вертят, смотрят. Кидают в горн, плавят, куют, полируют, шлифуют – согласно чьей-то ремесленной задумке. Думаешь, руда хотела стать оралом или серпом? Её просто сделали. Увидели в ней возможность сделать какой-то полезный в хозяйстве предмет – и вперёд. У нашей славной руды, мягко говоря, не было выбора, чем стать.
Варра побледнел так, что даже проступили обычно незаметные на его загорелой физиономии веснушки. Я начала было беспокоиться, как бы он в обморок не грянулся. Прень был так же встревожен поведением хозяина и шестилапым снарядом вылетел из кустов. Варра не реагировал на попытки пса вылизать ему лицо и уши. Он неотрывно смотрел на меня, зелёные глаза стали совсем прозрачными, как самые чистые и бесценные изумруды. Он так и не опустил руку, только теперь в этом жесте читалось нечто иное.
-Что же… выковали из тебя? – осипшим голосом спросил юный Говорун. – Кто же ты?..
Я смотрела в зелёные глаза мальчишки, не замечая, какая нехорошая кривая улыбка наползает на губы. Я смотрела в эти озерца прозрачной живой зелени – и памятью падала и падала в зелень других: жестоких, властных… Так похожих на мои.
Интерлюдия
Интерлюдия. Скрытое среди листьев боярышника
Передо мной дверь с небольшим смотровым окошечком. Я знаю – не заперто. Но отчаянным усилием пытаюсь не дать ей открыться. С той стороны беснуется тьма. С той стороны слышен рев и вой, и хохот – и влекущая, оплетающая меня песня без слов. Она могущественна, как первородная стихия, неудержима, как рождение вулканического извержения. Мне не сдержать её напор, моих сил не хватит!.. К тому же израненные черными шипами руки скользят по гладким доскам, и странный серебряный холод застилает взгляд, и…
Бесшумно дверь моей памяти разлетается на тысячи осколков. Безликим, алчущим добычи зверем на меня кидается тьма – и в ней вспыхивают два зелёных, яростных огня! Они приковывают меня на месте, они не дают мне оказать сопротивление, вырваться, убежать!.. Они требуют!.. Они призывают!.. Они вопрошают!..
«Кто ты?! Назови своё имя!»
О, как властен этот бесплотный голос, прорывающийся сквозь рев и вой обступившей меня темени. Какой невероятной он полнится силой!.. И обещанием покоя и защиты от всей этой невероятной тьмы. Имя! Так просто: назвать своё имя, и меня отпустят лапы неведомого хищника, меня уведут от немыслимой бездны, меня…
Серебряный ледяной свет – необыкновенно весомый, тяжелый, плотный – хлещет наотмашь прямо по этим зеленым глазам. Окатывает и меня – изнутри, наполняя, наполняя тело, которого нет, которое осталось там, в невообразимой дали на мокром асфальте в свете галогеновых фар…
И в этом свете – имя тонет, исчезает, скрывается от взвывшей тьмы, от её взметнувшихся ищущих когтистых щупалец – и от меня самой. Вой и крик, крик и вой – поднимаются со всех сторон… И я осознаю: это моё горло исторгает пронзительные звуки, это из моей груди на невозможно долгом выдохе рвётся страшный вопль.
И зеленые, полные ярости и ужаса, и непостижимой жажды глаза – смотрят и смотрят на меня. И повелевают мне остановиться, и держат!..
-Держите её! – Это уже голос извне, воспринимаемый слухом сквозь звон обморока. – Стимуляторы, немедленно!!!
-Сердце не выдержит! Мы не были готовы!..
-Она отторгает!..
-Держите, я сказала!
-Нужна замена, Хтонес! Замена! Это тело не выдержит нагрузок!
-Сердце!.. Оно!..
А я смотрю в склонившиеся надо мной лица, но не различаю ни одно. И только бешеные зеленые глаза с вертикальными, как у зверя, зрачками – их я вижу отчётливо, перед тем как меня опять захлестывает тьма. Но как за якорь, я зацепилась памятью: Хтонес. Хтонес. Хтоне[1]… Древнее богов… Дикая мощь природы… Та Сторона…
Ты привела мена на Ту Сторону, Хтонес. Нашедшая меня. Убившая меня. Воскресившая… Выковавшая…
Я умерла в своём мире – обычная человеческая девушка, попавшая под колеса джипа. Ничего не знающая о своём поразительном Даре, который через Миры и Время привлёк к себе жадное внимание могущественного Ордена Мечей. Они не могли прорваться в мою вселенную, чтобы похитить меня со всем моим мистическим содержимым. Не могли призвать меня или открыть Врата в мой мир: каким-то причудливым образом он оказался заперт для магов и ученых Ордена, предоставив лишь нечто вроде смотрового окошка. И в это окошко, в эту единственную брешь и был произведен своего рода выстрел вероятностей: я попала под машину. Смерть была мгновенной и неосознанной. Потрясённая происходящим моя сущность – душа, сгусток маны или что там у мистиков в классификациях стоит – была захвачена в давно расставленные силки вместе с моим Даром. Меня вырвали из охранных объятий родного мира, похитили, чтобы в иной вселенной заново возродить…
Но при перемещении что-то пошло не так. На какую-то долю мгновений маги-учёные Ордена потеряли контроль, упустили из виду комочек чистой энергии, в который я обратилась… А в подготовленное самым тщательным образом тело – абсолютная физиологическая копия моего собственного, с которым я должна бы была сжиться в сию же секунду – рухнуло Нечто… Вместо беспомощно барахтающегося комочка души – неудержимый шквал чуждой Силы, которую просто не вынесло воссозданное тело.
Если бы не Хтонес, одна из сильнейших Повелителей Мечей и руководитель всего этого безумного проекта, я бы ушла-таки за грань жизни и, пожалуй, и смерти. Личной Силы и воли Хтонес хватило, чтобы удержать ледяную неведомую Мощь, просто рвавшую на части неприспособленный для неё телесный сосуд. Именно Хтонес, моя убийца, моя спасительница, сообразила, что необходимо тело, способное вынести зашкаливающий Рун-потенциал похищенной души…
Провидением ли Богов или их же произволом, таковое в хранилищах тел Ордена нашлось. Никогда не востребованный результат эксперимента по попытке воссоздать представителя исчезнувшей расы воинов-магов – тех, что звались Ррасл. Безмозглая нежизнеспособная оболочка, в которую невозможно было внедрить искусственное сознание или пересадить живое… Именно это тело по приказу Хтонес было экстренно переправлено в почти напрочь уже разгромленную лабораторию…
Я смотрю в разрушенный дверной проем моей памяти и вижу, словно из-под потолка: мечущиеся гуманоиды в диковинных переливающихся хрустальным блеском одеждах, в чьих руках так и пляшут фантастические инструменты – дикая смесь кинжалов и волшебных жезлов. Как кружат вокруг них механизмы-помощники, подобные стрекозам, крабам и медузам. Как по стенам и полу разбегаются разряды неэлектрической природы. И как чёрным изваянием древнего позабытого божества посреди всего этого хаоса возвышается она – Хтонес Аэр'Инраль, почти нагая и почти неуместная в своих ожерельях из клыков и когтей и с пернатым венцом на голове. Её темнокожее лицо искажено до того, что больше похоже на морду зверя, бешено сверкают зеленые глаза, а руки, женственные и неимоверно сильные, в росчерках ритуальных шрамов – простираются над операционным парящим столом. Как будто она жрица, вершащая жертвоприношение! Она держит своей волей, своими заклинаниями, своим беззвучным голосом, повелевающим назвать мне Имя…
Но я теряю своё Имя. Вместо него из почти уже совсем разрушенного тела-копии взметываются ветви боярышника, щетинясь длинными шипами, и Хтонес от неожиданности восклицает: «Дем Санд[2]! Чёрная веточка!». В этот же миг доставляют второе тело – бледное безжизненное, кажущееся нескладным из-за худобы и длинных конечностей… И происходит еще одно непостижимое и жуткое чудо: черные ветви, до того тянувшиеся ко всем находящемся в лаборатории, грозя изорвать острыми шипами, вдруг метнулись и оплели именно это тело, которое не могли оживить даже самые изощренные технологии Ордена. Оплели, пронзили насквозь лаково-черными, огромными шипами – и исчезли, не оставив ни царапины на бледной коже.
Я смотрю вместе со всеми, затаив вместе с ними дыхание. Это второе тело не успели даже подсоединить к аппаратуре жизнеобеспечения, и никаких данных не выводилось на мониторы и дисплеи. Ученые оглушены и шокированы произошедшим, у них пока не хватает мужества приблизиться к операционному столу.
И только Хтонес, пораженная не менее прочих, стоит ближе всех. Она всматривается широко открытыми глазами в длинное, что называется – лошадиное лицо без малейшего признака румянца на впалых щеках. Но она не зря Повелительница Мечей. Она умеет преодолевать страх. И она шагает вплотную, протягивает чуть лишь дрогнувшую руку, ищет пульс на холодном запястье безвольной руки, потом на шее. Её лицо искажает почти яростная гримаса: неужели упустили?! Она склоняется к недвижному бледнокожему телу, прижимается ухом к груди, слушает…
Её зрачки максимально расширяются, когда она всё-таки различает слабое дыхание – и более ничего. Как-будто в предчувствии удара, Хтонес вскинулась – и встретила взгляд открывшихся глаз. Зеленых, с вертикальным зрачком. Таких же как у неё. Только в тех зрачках плескалось и перетекало холодное, чистое серебро. И под ладонью у Повелительницы Мечей таким же холодом молчало моё сердце.
Я поднимаюсь выше к сводам моей памяти, зияющим прорехами, как разбитый витраж. Я отстранено смотрю за всей последующей суетой: как меня, нововоскрешенную в теле худощавой жилистой женщины племени Ррасл, увозят из одной лаборатории в другую. Как безуспешно пытаются выяснить природу того, что заменило мне сердце, и гадают и спорят до хрипоты, что же произошло в тот самый миг перехода. Как со временем выясняется, что именно благодаря таинственной природе моего небьющегося сердца мой Дар стал многократно мощнее и вообще показал себя с иной стороны…
Мой Дар – Вар Тао, Зов Меча, Одержимость Мечом. Изначально предполагалось, что, овладев мной, как носительницей такого удивительного Дара, Орден обретет союзника необычайной мощи, умеющего призывать магические Мечи… Но моя память тогда была пустым зеркалом: ни воли, ни желания, ни стремлений к овладению и раскрытию своего таланта я не выказывала. Тело Ррасл идеально справлялось с ментальным потенциалом, жило, двигалось, дышало, выполняло простые указания и даже тренировалось под началом всё той же Хтонес. Ни она, ни другие Повелители не могли воздействовать на меня и мой Дар, поскольку не знали моего имени. Не могли пробудить словно бы оцепеневшую душу, скрытую незримой ледяной оболочкой так же, как и молчащее моё сердце. Чтобы хоть как-то ко мне обращаться, Хтонес и стала называть меня Дем Санд в память о самом первом проявлении меня в этом новом Мире.
Со временем я начала откликаться на прозвище. Со временем моя душа стала медленно и как бы нехотя оживать. Мой Дар не проявлял себя так, как ожидалось: ни один магический Меч не летел в мою протянутую руку, да и обычное оружие не шевелилось. Неизвестно, чем бы это в итоге могло для меня закончиться. Но однажды на очередной тренировке, должной укрепить моё новое тело и пробудить спящие в нём до поры навыки воина, произошло непредвиденное. Из недр лабораторий Ордена вырвался неуправляемый, искусственно созданный монстр, как и тело Ррасл, воссозданный по останкам какой-то реликтовой твари. Чудовище, ведомое лишь жаждой убийства, пронеслось по коридорам Ордена, расшвыривая охрану и проявив полную невосприимчивость к телепатическим атакам и пси-ударам. Магия от него тоже рикошетила, как от непробиваемой стены. И когда это страшилище вывалилось на тренировочную площадку, где я механически и уныло выполняла положенный комплекс упражнений, ни у кого не осталось сомнений, кто останется в живых. Не угадали. И вправду отшвырнутая первым ударом ополоумевшей твари на стойку с оружием, я неосознанно, скорее ведомая рефлексами тела женщины-воина, сомкнула пальцы на рукояти первого попавшегося клинка. Это оказалась глевия[3] – оружие громоздкое и довольно неудобное… Но я ничего в ту секунду не оценивала: ни веса, ни как держать, ни как орудовать тяжелым лезвием, насаженным на полутораметровое древко. Это было оружие – созданное и способно рубить, колоть, убивать. Единственное, незамутнённое этическими соображениями призвание. Ни сомнений, ни страха, ни сожалений, ни размышлений… И я – стала глевией…
Изрубленное на куски тело монстра собирали по всей площадке, дивясь хирургической точности и мощи нанесенных ударов, начисто отделивших атакующие конечности твари, а под конец – и голову. Меня нашли там же, у стойки. Я стояла недвижно, держа залитую на всю длину кровью глевию у бедра. Медики и маги-ученые, оказавшиеся первыми возле меня, шарахнулись подальше, так как я без предупреждения и без видимого усилия отмахнула оружием смертоносную дугу. Без злобы или пробудившегося, скажем, стремления отомстить. Единственное, четкое и простое действие. И глаза у меня тогда были сплошь заполнены живым холодным серебром.
Только Хтонес сумела вывести меня из необыкновенного состояния - амока, в котором я, по отзывам телепатов, сама более всего походила на сжимаемое в руке оружие. И вот тогда Повелительница Мечей предположила, что мой Дар изменился: я не призывала оружие в свою руку. Я – становилась оружием, проникаясь его природой и предназначением целиком и полностью. Я переставала мыслить, как живое существо, становилась чистой и бесстрастной для выполнения того лишь, к чему годно любое оружие… И странный холод, что заместил мне сердце, был к тому причастен.
Я стала не просто Вар Тао-Призывающей: я становилась Во’арат – Мечом. Любое оружие – будь то рогатка, атомная пушка или боевой магический артефакт – попадая в мои руки, открывались мне в одно мгновение. Я постигала их природу цельно, без необходимости долгого и кропотливого изучения особенностей и технологий. И когда Хтонес сумела это доказать, и смогла найти методу, выводящую меня из состояния одержимости обратно в Дем Санд – тогда Орден возликовал! Я могла стать не Повелителем Мечей, но самым грозным Мечом, который не знал отныне преград и брони против себя!..
Они вкладывали в мои руки самое разнообразное оружие, и даже слова – магический Канон Рун-Аарок – стали грозной силой, произносимые мной… И именно Аарки стали взламывать корку безразличия и онемения вокруг моей души. С каждой произнесенной на занятиях Руной всплывали фрагменты памяти. Возвращалось сознание и осознание, возвращалась – я.
…На очередном полевом испытании в руки мне была вложена какая-то совершенно чудовищного вида стреляющая дура. Кто-то из присутствующих тут же Повелителей небрежно скомандовала: «В бой, Дем Санд!», - и я очнулась. Я сумела удержаться от падения в амок Во’арат. И снова первой, понявшей происходящее со мной, была Хтонес. Она увидела: перед ней не Меч, а Дем Санд, еще не совсем очнувшаяся от тягостного оцепенения. Но уже никогда я не стану тем, чего так от меня хотел Орден – его очередным оружием.
С Хтонес мне и пришлось сцепиться первой в битве за свою свободу. О, они на славу постарались, маги-воры, маги-кузнецы властолюбивого Ордена Мечей! Они сумели-таки выковать клинок из моей души и моего странного сердца. И вложили в него многое, что и в обход моего Дара позволило учинить там изрядный погром. Я использовала Аарки – все три аспекта в полном развороте, и навыки дарованного мне тела Ррасл. Люди этого сгинувшего племени были невероятно живучи и сильны, стремительны и умели предчувствовать любое действие в свою сторону, не напрягая для этого пресловутое шестое чувство. Скандал и погром получились грандиозные: оружие вышло из подчинения! Правда, до критической точки дело так и не дошло: Хтонес сумела прорваться ко мне вплотную – и нанести четкий удар прямо в сердце…
Я смотрю из проёма своей памяти прямо в её глаза: зеленые с еле заметным змеящимся узором по радужке. Они близко, очень близко – на расстоянии рукояти меча, чья гарда упирается мне в грудь, а клинок – вышел из спины. Я смотрю, она смотрит, и она понимает: не её рука будет держать этот Меч. И никого из Ордена. И я вижу в отражении её зрачков серебряный свет, что заполнил мои глаза. И я тоже знаю: не она… не они… ни один из них… А потом холодное серебро застилает всё вокруг, и я до сих пор не помню, как ушла из Ордена, как сумела прорвать защитные стены и метнуться – во плоти – через миры! Прочь, прочь от них!
Я по сей день не знаю, почему Хтонес разжала пальцы, выпустив оплетенную рукоять своего клинка – прямого с полуторной заточкой и овальной гардой. Не знаю, почему этот меч не рассыпался в металлическую пыль при моем рывке из мира в мир.
И почему с этого клинка исчезло её, Хтонес, клеймо Повелительницы, и появился узор, напоминающий то волны, то языки огня. И почему сталь этого клинка выдержала, не зазубрилась и не сломалась, налетев на холодное моё, каменное сердце…
[1] Имя Хтонес созвучно с понятием «хтоне» - в представлении древних греков — олицетворяющий собой дикую природную мощь земли, относящийся к подземному царству и т. п.
[2]В родном мире Хтонес «дем санд» действительно называют колючий кустарник, похожий на боярышник, носящий ту же символику защиты от злых сил. Тёмной веточкой этот куст называют в ту же традицию магии имён, по которой, к примеру, медведя величали самыми разными прозвищами, но только не медведем.
[3] Глевия(глефа) - вид древкового пехотного холодного оружия ближнего боя. Состоит из древка (1,2—1,5 м) и наконечника (40—60 см в длину и 5—7 см шириной). Древко обычно покрывается заклёпками или увивается металлической лентой для предохранения от перерубания. Наконечник — клинок, имеет вид заточенного только с одной стороны широкого фальшиона.
Глава 26
Глава 26
У Говорунов есть такой удивительный дар: ты вдруг начинаешь сам, без понуждений, говорить о том, что, быть может, давно измучило, наболело, было спрятано… Горькая исповедь или вдохновенная поэзия в их присутствии легко срывались с губ, освобождая тебя от своей власти. И что самое удивительное: не возникало ни стыда, ни досады, ни злости или чувства вины и страха, что произнесенное будет использовано против тебя. Слова становились как легкий пепел: вспыхнули, чтобы выжечь скопившуюся тяжесть или напротив, озарить легким светом истомившуюся душу, и развеялись… А Говоруны только мягко улыбнутся и продолжат заниматься своими делами, совершенно не придавая значения тому, какой обладают властью. Зачем им чужие слова, чужой огонь и пепел? Они как целители, помогали иссекать невидимые глазу болезни, давали облегчение – и шли себе дальше… Святые создания. Можно сказать, бодхисатвы этого Мира…
Когда я выговорилась, изложив Варре фактически всю свою затейливую биографию, я ощутила необыкновенную легкость. Как будто все эти годы носила на себя тесную, тяжелую одежду или цельнокованый доспех, и вдруг – сбросила… Да, пожалуй, так оно и было на свой лад. Я с кривой, беззлобной усмешкой вспоминала свой долгий монолог, в который не вмешивался даже Буцефал, смирно стоявший неподалеку и лишь вдумчиво объедавший верхние листочки кустарника. А Варра, сидевший у меня в ногах с так и вскинутой рукой, казалось, и вовсе не дышал. Когда же я умолкла, ощущая непривычную и в то же время приятную опустошенность и еще сама до конца не осознав, что же это меня так на исповедь пробило; так вот после этого мальчишка медленно-медленно встал на колени лицом ко мне.
Я не отшатнулась и не попыталась перехватить его, когда он протянул руку – и прижал удивительно горячую ладонь к моей щеке. Буцефал тихонько всхрапнул от изумления, однако не стал вмешиваться. Я смотрела в глаза юного Говоруна и несколько отстраненно осознавала, что в его случае слова не стали легким, уносящимся по ветру пеплом. Упали в уже изменившееся сердце, утратившее безмятежную наивность, уже опаленное гневом и яростью. Как еще прорастут?..
На его лице появилось серьезное, почти взрослое выражение решительности, еще не понятой им самим до конца. Я едва успела иронично поднять брови, только собиралась насмешливо пресечь его возможное пожелание научить-таки его воинскому делу… Варра качнулся вперед, крепко обхватив меня руками, и на несколько секунд прижался ухом к моей груди. Замер, слушая, вслушиваясь и рискуя получить затрещину, а то и вовсе улететь кубарем в кусты. Я не стала его отшвыривать или бить по рукам. Сидела вместе с ним, пока нос не защекотала до нестерпимого чиха одна из травинок, воткнутых в пучок волос на макушке мальчишки. Варра сам разжал объятия и сел на землю ровно за секунду до того, как я от души чихнула.
От неожиданности креч пукнул, рыжая кобылка взвилась на дыбы, заржав, а Буцефал подавился очередной порцией листьев.
Я же с удовольствием передернулась, чувствуя, как все тело на мгновение покрывается мурашками, еще раз встряхнула головой, крякнув, и легко поднялась на ноги, поспешив к кхекающему и плюющемуся найтмару. Тот при моем приближении сощурил серебряные глаза и стал недвусмысленно показывать, что срыгнет мне сейчас прямо под ноги. Я отпрыгнула подальше, показав коню кулак, и услышала тихий голос за спиной:
-Это… больно?
Я оглянулась. Варра снизу смотрел на меня, хмурясь и безотчетно прижимая руку к своей груди.
-Да нет, - пожав плечами, ответила я и сделал еще один прыжок в бок. На то место, где я мгновением ранее стояла, шлепнулся зеленоватый, расползающийся склизкий комок. Земля в этом месте стала дымиться. – А вот если ты будешь там сидеть, и эта скотина в тебя слюнями попадет – больно будет, мало не покажется!
Варра моргнул, посмотрел на Буцефал, подозрительно надувшего щеки и вытягивающего губы трубочкой, и резво подхватился на ноги. В целом, найтмар попросту не дал ни мне, ни мальчишке шанса порефлексировать и окончательно расслабиться. Последующие треть часа он гонял всех нас, включая креча и кобылку, вокруг стоянки, пока двуногие не оказались загнаны на деревья, а четвероногие не унеслись подальше. Покружив под разлапистой сосной, на которую мы с Варрой взметнулись быстрее белок, навалив при этом по кругу навоза, адский конь неспешно прошел к костру и нахально слопал так и нетронутый обед, не обращая внимания на наши вопли протеста и угрозы. Удовлетворившись этим, задрав хвост, Буцефал, как ни в чем не бывало, вернулся к злосчастному кустику и продолжил объедать его вершину.
У Варры, в силу воспитания, запас ругательств был скуден, и он вскорости перешел на какой-то птичий щебет и сорочью трескотню, грозя нахальному коню кулаком и пиная воздух ногами. Я воздержалась от столь бурного проявления эмоций, села верхом на ветку, огляделась… Потом дотянулась рукой до свиристящего, как стая воробьев, мальчишки и легонько ткнула кулаком в спину.
-Всё, слезай, перерыв окончен, - ухмыляясь, сказала я. – Вот тебе была полезная пробежка с препятствиями, и хватит. Как говорится, война войной, а обед по расписанию.
-Но он же всё сожрал! – возмущенно взвыл Варра, так всплеснув руками, что едва не свалился.
Я ухватила его за шиворот и проникновенно спросила:
-По каше моей соскучился? А то я ведь могу…
Варра в ужасе округлил глаза, из которых окончательно исчезла недавняя решимость и задумчивость. С ловкостью обезьяны слез с дерева и, настороженно зыркая на Буцефала, демонстративно повернувшегося к нам крупом, поспешил к костру и сумкам с припасами.
Я же поудобнее устроилась на ветке, откинувшись спиной на смолисто пахнущий ствол, посмотрела вверх и тихо произнесла:
-Спасибо, Буцефал, вовремя ты… Как и всегда…
«Не за что, человечинка, - услышала я ехидный голос в своей голове. – Не за что…»
Я ухмыльнулась шире, прикрыла глаза и так, на высоте пяти метров от земли, задремала, пока Варра не позвал всех обедать.
Глава 27
Глава 27
Последующие дни Варра даже не пытался напомнить о том, что услышал от меня, не задавал уточняющих вопросов, не просил взглянуть на касурский клинок. Исправно дежурил возле походного котла, ухаживал за своим зверьём, а иногда вдруг начинал рассказывать о жизни в Обители. Рассказы выходили бесхитростные и легкие, удачно заполняющие молчание, неизбежно возникающее во время дневных переходов. Мальчишка довольно интересно излагал о том, как их, детей Говорунов, учили наблюдать за повадками не только зверей, птиц и насекомых, но и за травами и даже грибами. Слегка краснея, рассказывал о шалостях и проказах, которые он и его сверстники иногда устраивали, но за последствия которых сами же и отдувались. Меня изрядно развеселила его история о том, как они с дружками, под водительством какой-то девчонки, утащили из травохранилища отводки лианы пупырки. Я такую только раз видела: представьте себе, длинный такой шланг с перетяжками и пузырчатыми выступами по всей длине, мимикрирующий под окружающее. Свисает с веток и частично стелется по земле возле какой-нибудь тропы. Не ядовита, не хищник, Говоруны из соков этой лианы полезные вытяжки извлекают, от всяких проблем с животом помогающие…
Но не дай вам Боги наступить на этот «шланг» в период цветения! Звук получался такой, как если бы из десятка воздушных шариков выпускали воздух. Писк, визг, хрюки, всхрапы – какофония умопомрачительная. А запах: казарма солдат после боевого марша скинула портянки! Те самые пузыри, что украшают лиану по все длине, тут же взрываются, увеличивая громкость и разнообразие неблагозвучных «трелей». Да еще и выстреливают потоки слизи с созревшими семенами, которые тут же липнут к чему ни попадя.
Так вот детишки решили подшутить над кем-то из старших и раскидали отводки лианы возле тропы, по которой будущие жертвы часто ходили. А та самая шустрая девчонка уже владела азами магии трав, нашептала что-то, заставившее лианы стремительно расти… Да первая же, наступив ногой на острый камешек, с визгом на тропу и выскочила. Не сообразившие, что к чему, мальчишки сиганули за ней, а земля уже вся – сплошь в толстых, набухших пузырями стеблях пупырки…
-Отмывали нас, в общем, дня три, - ухмыляясь от уха до уха, вещал Варра. – А уж пока все лианы не отцвели, звуков и вони было!.. У Атайи, девчонки той, маготравные способности шибко хороши оказались. Её даже собирались к ведуньям отправить, чтобы учили её как следует… Да, собирались. – Мальчишка умолк, уставившись перед собой и изо всех сил стиснув пальцы на ремне сумки через плечо.
-А у тебя как с магией трав? – нарушая затянувшуюся паузу, спросила я, вышагивая рядом. Третий день уже пешком гуляю, поскольку Буцефал по своей зловредной привычке взял – и удрал с очередной стоянки. Спасибо хоть, перемётные сумки успела с него снять…
-Лучше слышу, чем зову, - робко улыбнувшись, откликнулся он. – Находить могу, свойства угадать могу, какая с какой трава или ягода сочетается… А вот с зовом… Не очень…
Я припомнила, как он едва не зачаровал черные ирисы и амариллисы на клумбе скоге, и согласилась: да уж, не очень!
-Я вроде пытаюсь позвать, как правильно, - продолжал тем временем Варра. – Но слова почему-то… другие выходят. Семена идут в рост, однако, свойства у них другие, соки… тяжелые становятся. Цветут опять же… странно, чаще дурманный запах у них. Даже если я слово в слово за старшими повторял, иначе выходило.
Я задумалась. Мальчишка в Обитель подкидышем попал, и кто его знает, кем на самом-то деле родители его были. Опять же припомнила, что, когда поисковики под водительством Армуфа налетели на отряд работорговцев, среди тех черный маг средней руки оказался. К чему бы такое сопровождение для оглушенных похищением детишек? Я покосилась на Варру. Ох, неспроста парень госпоже Кеину глянулся настолько, что она его мне в попутчики навязала. Вот только как выяснить, что за очередная темная лошадка мне попалась? С одной непарнокопытной скотиной уже сколько лет разобраться не могу…
-Вот ты говоришь: зовёшь, да не так, как положено, - снова заговорила я, всматриваясь вперед по тропе, забирающейся все выше по склону. – Как у вас, у Говорунов, это происходит? Ну, я имею в виду, вы заклинания какие-то читаете, чтобы, кхм, травы призвать? Имена трав тайные наговариваете или что-то еще?
Лицо мальчишки ненадолго перекосилось уже знакомой мне гримасой, отражающей мыслительный процесс. Ну, знаю я, что думать иногда тяжело, но не настолько же!..
-Вроде как… заклинания, да, - наконец, ответил Варра. – Мы… перечисляем… свойства, способности травы или цветка… То, что он может дать…
- Я возьму цветок твой – сердцу в забвение… - пробормотала я, припомнив едва им не сотворенное заклятие, и почувствовала, что разгадка близка. – А ритуалы какие-то повторяете при этом? Или предметы заговоренные используете? Серп там с волшебным узором, нож деревянный, жезл какой-нибудь?
-Нет, - удивленно взглянув на меня, отозвался мальчишка. – Я же говорю, зовем… Ну, говорим.
-Словесники, - кивнув подтвердившейся своей догадке, сказала я. – Всё твоё племя – словесники, а не только Говоруны.
-Это как? – нахмурился он.
-Потом объясню, как найдем укрытие, - отмахнулась я, крутя головой. – Чуешь, дождь тащит? Вели-ка этому шестилапому недоразумению поискать какую-нибудь нору, да побольше. – Я вдохнула поглубже. – Добро, если б только ливень принесло. Затылком чую: еще и градом может долбануть… Ну, что ждешь? – Я зыркнула на парня, и тот засуетился, подзывая к себе креча.
-Прень, дом! Укрытие! – Варра изобразил над головой руками «шалашик». – Ищи!
Шестилапый пес-выродок пристально посмотрел на него, тряхнул головой, шумно фыркнув, и зигзагами припустил прочь с тропы. Я придержала под уздцы рыжую кобылку, вознамерившуюся воспользоваться остановкой и поискать листиков понежнее, и велела мальчишке понадежнее привязать к её седлу все переметные сумки. Пока Варра выполнял порученное, я внимательно всматривалась среди деревьев и прислушивалась. Чудно было, что надвигающуюся здоровенную тучу я почувствовала совсем недавно. Обычно на свой внутренний метеодатчик мне жаловаться не приходилось, непогоду я начинала распознавать за сутки-двое…
К тому моменту, как заливающийся хриплым лаем креч выкатился из леса, приближение дождя стало уже более чем заметно. Характерно потемнело, воздух начал пахнуть влагой, а вся лесная живность стремительно попряталась. Варра растеряно озирался, видимо, как и я, озадаченный внезапной сменой погоды. Как воспитанник Говорунов, он явно тоже умел тонко предчувствовать и дождь, и сильный ветер. А тут на тебе – гром среди уже совсем не ясного неба!
Креч метался между нами и лесом, призывно гавкая и хрюкая. Я уповала на то, что он действительно отыскал какую-нибудь более-менее сносную дыру в склоне, а не просто лаз, в который только он сам втиснется. Кроны над нашими головами уже вовсю беспокойно мотались и скрипели под порывами сильного ветра, и издалека действительно раздавались громовые раскаты. Пробираться по заросшему лесом склону с упирающейся кобылкой в поводу было делом не из легких. К тому же изрядно стемнело, и вся наша компания рисковала кубарем покатиться вниз, запнувшись об очередной вылезший из земли корень. По счастью, лезть пришлось не так уж и далеко. Внезапно перед нами возникла темная громада, от которой пахло мокрым камнем и мхом. Креч покрутился в подножии скалы и вдруг сгинул меж двух заметно выпирающих валунов.
Мы с Варрой переглянулись и последовали туда, едва не волоком волоча за собой кобылку. Переругиваясь с артачащейся скотинкой, я чуть не проскочила то место, где скрылся с глаз креч. Подземный пёс вылетел из расщелины между тех самых валунов и, припадая на все лапы, залился повизгивающим лаем.
-Да поняла я, поняла! Цыц! – рявкнула я на него, и почти сразу над головами тяжело прогремел громовой раскат. Медяшка рванулась куда-то в сторону, едва не сбив с ног ахнувшего Варру. Поскольку уговаривать ополоумевшее от страха животное времени не было, я, ругнувшись, шлепнула по лошадиному лбу правой ладонью, прошипев:
-КоМоркэ Лура[1]!
Кобылка затрепетала, на миг словно окаменела, а потом покорно, правда, на почти негнущихся ногах пошла туда, куда её тянули за повод. Варра только вытаращил глаза, но не стал ничего спрашивать, помогая завести Медяшку в довольно узкую расщелину между камней. Преодолев её, мы оказались в настоящей пещере с высоким сводом, хотя тесноватую для компании двух людей и лошади. Креч крутился под ногами, радостно фыркал и то и дело норовил закопаться в мягкий грунт. Чтобы его стараниями наше укрытие не превратилось в перепаханную грядку, пришлось грозно рявкнуть на два голоса. Прень, по своей привычке, пустил ветры и юркнул в дальнюю часть пещеры, там всё-таки зарывшись по самую шею. Туда же я отвела всё еще находящуюся под воздействием Аарок лошадку, потом вернулась к входу в пещеру. В расщелину не заносило, по счастью, ни одной дождевой капли. Зато ветер порождал причудливые и жутковатые звуки, а раскаты грома двоились и словно бы дребезжали.
В темноте пещеры я видела достаточно отчетливо, чтобы различить, как встревожен мальчишка, изо всех сил напрягающий зрение и слух. Я тронула его за плечо и тут же придержала, чтобы он от неожиданности не ушел головой в стену.
-Успокойся, сейчас сделаем посветлее, - пообещала я и повела его в середину пещеры, где было сухо и не так слышались тоскливые завывания воздушных потоков. Там я заставила мальчишку сесть, сходила к кобылке и, порывшись в сумках, выудила наши одеяла. Глазки креча, следящие за мной, светились в темноте двумя красными карбункулами. Я погрозила ему пальцем и вернулась к нахохлившемуся мальчишке, набросив ему на плечи одно из одеял. Потом закуталась в своё, устроилась напротив, и некоторое время мы так и сидели в темноте. Я нарушила молчание, не торопясь пока выполнять обещание сделать светлее.
-Тебя озадачило, что означает «словесники». Так вот, это маги, которые свои умения выражают именно словами, облекая их в форму заклинаний или своеобразных песен, когда имеющих смысл, а когда – это просто набор непонятных на слух звуков. Словесникам, в отличие от предметников, не нужны вспомогательные атрибуты, в которых предметники собирают свою силу и через них же силу проявляют. Считается, что словесная магия слабее, потому что вам, словесникам, приходится как бы перебирать имена волшебной силы. А у предметников есть конкретные атрибуты, в которых эти имена уже воплощены, и нечего языком трепать.
-Но ты только что… я же слышал… и Медяшка сразу подчинилась, - опережая мои дальнейшие объяснения, выдохнул Варра.
-Ага, - кивнула я, хотя вряд ли он меня среди тьмы различал. – Это ведь глядя, как со словами обращаться. – Я протянула левую руку вперед, вытянув пальцы вверх, а ладонь правой сделала «лодочкой» и поместила под запястьем левой. – Циллаэ[2].
Тут же перед ладонью левой руки образовался высокий и ровный язык пламени, мгновенно озаривший и моё лицо, и вытянувшееся лицо Варры. Он зачаровано смотрел на огонь, даже рот приоткрыв.
-Что таращишься? – проворчала я, так как жар вызванного огня всё чувствительнее обжигал кожу. – Если не хочешь, чтобы я тут свечкой вспыхнула, тащи дрова!
Мальчишка встрепенулся, закрыл рот, передернулся всем телом и поспешно вскочил на ноги. Света было вполне достаточно, чтобы он отыскал кобылку, так и стоящую рыжим чучелком у дальней стены. Торопливо расстегнув ремни сумок, он отвязал благоразумно заготовленную вязанку сухих веток и поспешил с ней ко мне. Я уже шипела сквозь зубы, так как даже магически вызванному огню требовалось вполне себе материальное топливо.
Варра быстро сгрузил часть веток на земь, часть уложил в одну из ямок, нарытых кречем. Я тут же встряхнула рукой, сбрасывая огонь, и пламя заплясало на дровах. Сразу стало теплее и светлее, и в пещере появилось подобие уюта, не смотря на тесноту и завывания от входа. Пока Варра поправлял ветки и делал вокруг костра границу из земли, я дула на ладонь и сдавленно чертыхалась. Призывать-то самый прожорливый из стихийных элементов я умела, и легко. А вот держать его долго – никак. Кусался огненный цветок, зараза!
Закончив возиться с костром, Варра снова сел, натянул на плечи одеяло и некоторое время неотрывно смотрел в огонь. Я наблюдала за ним, ожидая, когда он сам начнет спрашивать.
-Это… вот то, что ты произнесла… это означает «огонь»? – наконец, заговорил он.
-Молодец, - хмыкнула я, устраиваясь поудобнее и вытягивая ноги. Их длины хватило как раз, чтобы чуть не упереться в противоположную стену пещерки.
-Одним словом? – растеряно произнес мальчишка. – Вот просто раз – и одним словом?
-Есть такие слова. – Я подумала, полезла в поясной кошель и вытащила четки с вырезанными на них символами Аарок. – Знаешь, что это?
-Не… - покачала он головой и робко предположил: - Бусы-оберег?
-Можно и так сказать, - ухмыльнулась я, вспомнив незадачливого глорка-гадателя на «зубах святых из Касурских гор». – Бусики такие, чтобы буковки не забывать. В руки не дам, так смотри. Что видишь?
Варра сощурился, честно пытаясь рассмотреть маленькие незнакомые знаки. Пожал плечами, признавая, что не понимает ни одного, и выжидающе уставился на меня.
-Это те самые Руны-Аарки, - поднимая чётки на уровень своих глаз, сказала я. – Их символическое выражение. Кто придумал, не ведомо, хотя в этом Мире ими пользуются монахи-касурсы… Впрочем, ты и про них вряд ли знаешь, потом расскажу. Если объяснять попроще, то это – символы боевой магии, атакующая она или защитная. Можно изобразить определенный знак на каком-нибудь предмете, чтобы придать ему на время убойные, скажем, свойства. А если произнести Руну и выполнить жест, её же обозначающий, то можно воздействовать на окружающее. Только можно произнести Канон – перечислить, как вы, словесники, делаете, те свойства, что Аарка может дать. Это, сам понимаешь, в ситуации боя очень неудобно. А можно уметь буквально одним словом, именем самой Аарки, всё это выразить. Так или эдак, у каждого получается по-своему. Я вот и могу – одним словом. Понятно?
Варра честно покрутил головой. Я вздохнула, перебирая пальцами гладкие бусины. Мальчишка же сказал:
-Я не понимаю, как это так можно – за один раз пробудить волшебство того же огня. Он же бывает разный: большой, маленький, от пожара, от светильника… Высеченный рукой или молнией. И вдруг – всё в одной… Аарке?
Какой башковитый всё-таки мальчишечка! Я благодушно хмыкнула и ответила:
-Суть ты уловил. Смотри, если ты однажды услышишь «дем санд», что ты представишь?
-Тебя, - с железной уверенностью ответил Варра.
-А тот, кто меня не знает, и в глаза ни разу не видел, но знает, что «дем санд» - это тёмная веточка, покрытая шипами, представит именно колючку. – Я выразительно взглянула на растеряно захлопавшего глазами мальчишку. – Тебе же придётся тогда объяснять, что Дем Санд – это имя высоченной худой тетки, которая и не очень похожа на тётку, а больше похожа на худого эльфа, правда, уши у неё не как у эльфов, и конь при ней не совсем конь, но это всё же и есть Дем Санд, в смысле, тётка, а не конь.
Варра так и прыснул со смеху и поспешно зажал рот ладонью. Я подмигнула ему и продолжила:
-Но если бы ты сумел так собрать во едино все вот эти мои описания и выразить одним словом – вот тогда твой собеседник имел бы шансы представить меня всю целиком. Как бы увидел то, что в твоей голове цельным образом. Вот Дем Санд. А вот - её сволочной конь. Страсти-то какие!
Варра аж всхрюкнул, стараясь удержаться от хохота в голос. Я улыбалась вместе с ним, продолжая привычно перебирать четки в пальцах левой руки. Дождавшись, когда мальчишка отхихикается, я вернулась к попыткам объяснить необъяснимое:
-Вот в этом и есть суть Аарок: одно слово, одно имя, которое мгновенно призывает то, что я вижу в себе цельно, едино. Жесты руками облегчают выражение Аарок, да и я не впадаю в амок… Ну, не превращаюсь в боевое магическое чудище. А то представь, как бы тут вспыхнуло, когда я призвала Циллаэ, при учёте моего Дара.
Варра представил, вздрогнул. Пристально посмотрел на чётки в моей руке, дёрнул подбородком и спросил:
-Зачем тогда это? Ну, ты же и так их все… знаешь?
-Бусики. Обережные, - усмехнулась я. – Чтобы не забывать, кто я. Успокаивает опять же. И можно гадать на них: вот так загадаешь вопрос, покрутишь в пальцах несколько раз, а потом смотришь – какая бусинка вверх вышла, и что на ней нарисовано. Там и толкуешь.
Варра недоверчиво фыркнул, помолчал немного, а потом тихо спросил:
-Тогда… почему же у меня, если и я словесник, зов к травам получается навыворот? Я же слово в слово повторяю наговоры!..
-Слово в слово, да другими словами, - помолчав, ответила я, опять припомнив сценку в саду скоге.
-Но я же… - моментально расстроившись, начал было Варра, но я показала ему помолчать.
Некоторое время я прикидывала и прибрасывала, выйдет ли из моей затеи толк, а если и выйдет – то не вкривь и вкось ли… Потом решилась, снова сунула руку в поясной кошель и выудила еще одну низку деревянных бусин. В отличие от моих чёток, эти были разного размера и в меньшем количестве, отшлифованы кое-как, и знаки Аарок на них были нарисованы весьма коряво. К тому же, только по одному знаку на бусину.
-Вот держи. – Я перебросила Варре доставшийся от горе-гадателя Бруэла трофей. – Сейчас кое-что узнаем.
Варра недоуменно покрутил бусы в руках, понюхал даже, но ничего не сказал. Хорошо их в Обители выучили: раз старшие говорят что-то делать, значит, делай и не задавай лишних вопросов.
-Теперь найди, на какой из бусин есть такой знак. – Я нарисовала пальцем на земле Аарку Ба: две дуги, одна как бы вложена в другую, и над ним – кружок. – Нашел?
Мальчишка быстро перебрал в пальцах бусины, обнаружил похожий кривой рисунок и хмыкнул. Показал мне. Да уж, видимо, изрядно торопился Бруэл, раз изобразил Руну Ба наподобие одноглазой ухмыляющейся рожицы.
-Ладно, сойдет, - пробормотала я, качнула головой и заговорила твёрже: - Я произнесу, а ты попробуй повторить Канон этой Аарки. Слушаешь? Поехали. – Я медленно вдохнула, выдохнула и негромко начала: - Вот Ба – как Земля и Разлом. Прямая: Вот Ба, как Земля, сила древняя, древнее сердце, что медленно бьется под плотью и гор, и полей, и лесов, и пустынь. Тяжёлая, мощная сила. И чувство её: словно тяжесть доспеха на грудь, словно камень – основа основ… Пока хватит, повтори.
Мальчишка моргнул, внимательно посмотрел на бусину в своих пальцах. Нахмурился и начал медленно говорить:
-Вот Ба – как Земля и Разлом. Прямая Ба: словно Земля, сила… словно сила… под плотью гор… и полей…
-Проехали, - оборвала я его и нарисовала рядом с первой Ааркой символ следующей: как будто два серпа насаженные на одну рукоять лезвиями наружу, а венчает их одна небольшая дуга поперек «ручки». – Ищи эту.
Было видно, что мальчишка очень огорчился. Но он упрямо перебрал разномастные бусины бруэловых четок и показал мне одну. Рисунок на ней походил на расплющенную муху. При чем плющили её с особой жестокостью. Я издала сдавленное междометие, кашлянула. Успокоила дыхание и прочитала следующий Канон:
-Вот Драко: Дракон или Кровь его. Прямая: Вот Драко подобна драконовым крыльям, истоку Сил древних, могучих, неслышимых, словно бы песня огня в темноте. И вот же: всплеск огненный, мощный… Повтори.
Варра даже зажмурился, успокаивая дыхание, крепко стиснул в кулаке бусину. Потом сел прямо и, не открывая глаз, заговорил:
-Вот Драко: Дракон или Кровь его. Прямая: Вот Драко… - Он запнулся, сглотнул и продолжил голосом гораздо более уверенным: - Вот Драко: Дракон, Сила древних и пламя крылатых, и власть их и светоч во Тьме первородной…
Меня аж подкинуло, а внизу живота беспокойно заворочалась тяжесть. Кончик языка тоже стало характерно пощипывать, а пламя костра начало наливаться золотым сиянием. Варра же продолжал читать Канон, но совершенно отлично от того, что знала я:
-… Их пламя и блеск величавый. Обратная Драко: кровь жгучая из ран отверстых, отчаяньем полная, гневом…
Вот тут я вскочила на ноги. Я не произносила Канон Обратной Аарки! А воздух пещеры уже гудел от наполнявшей его Силы, вызываемой к жизни голосом мальчишки. Я метнулась к нему, схватила за плечи и встряхнула. Глаза Варры распахнулись, и в них сплошь плескалось зеленое пламя, по которому разбегались золотые прожилки. С пересохших губ мальчишки лились слова Канона:
-…Сжигает поток тот до пепла. И чувство её!..
Я стиснула обеим ладонями его виски и против пробуждаемой им Аарки применила чуть не на всю катушку Обратную Йаме. Аарка Разрыва встретила немалое сопротивление, но управлять своей силой мальчишка не умел. Только взбрыкнул ногами, напрягся, а потом обмяк. Я удержала его, машинально бормоча что-то успокаивающее и даже баюкая его. Потом оглянулась через плечо и чуть не выругалась. Пламя костра уже опадало и теряло глубокий золотой блеск… Но не угадать драконоподобный силуэт, сотканный из языков огня, было невозможно.
Я отвернулась от костра и посмотрела в лицо мальчишки, моментально погрузившегося в беспробудный сон. Юное загорелое лицо, еще не утратившее детских черт, лицо обычного человеческого подростка, спящего обычным подростковым сном.
Я осторожно уложила мальчишку на землю, укутала в одеяло, обратив внимание, что он так и не выпустил из пальцев поддельные четки. Надавив на нужные точки на запястье Варры, я заставила его ладонь разжаться. Подняла бусы и долго рассматривала каждую бусину в свете костра. Всё такие же грубые и разноразмерные, с криво намалеванными подобиями Рун… И только одна – гладкая, светлая, как полированная кость, с правильно и четко прорезанной Ааркой Драко с двух сторон: одна черная, другая – серебряная.
Я снова посмотрела на спящего Варру. Подросток как подросток, симпатичный мальчишка, как и все в его возрасте, обещающий со временем вырасти в сильного и привлекательного мужчину. Обычное человеческое лицо, круглые уши, незаметные под загаром веснушки, гладкая кожа…
Вот только в жилах его текла кровь Дра – кровь Драконьего клана, и похоже – чистокровного…
Я не стала возвращаться к костру, успокаивая несущиеся вскачь мысли. Подошла к входу в пещеру, в которую продолжало тянуть ветром, влажным от бушующего снаружи ливня. Прохладные воздушные потоки очень кстати коснулись моего лица, остужая щёки и лоб. Я не сразу сообразила, что лицо горит вовсе не от волнения: температура-то в пещере подскочила ощутимо, а я чуть не в обнимку была с источником этого феномена. Вот меня и обожгло слегка…
-Вот ведь, подсунули мне, - проворчала я, осторожно касаясь пальцами зудящей, как от солнечного ожога, щеки. – Не хватало еще, чтобы нос облупился! Прень, сторожи!
Я пальцем ткнула в сторону пары красных огоньков в глубине пещеры. Мне необходимо было выйти на открытый воздух, пусть даже с риском промокнуть. Я накинула на голову капюшон жилетки-тхаки, привычно проверила портупею меча и стала протискиваться через расщелину прямо под дождь. У самого выхода, поразмыслив, я на всякий случай решила поставить охранную линию. В одном из внутренних карманов жилетки я нашла сберегаемый для таких случаев кожаный, непроницаемый для влаги мешочек. В нем, завернутые в тонкую бумагу, хранились сухие, серо-серебристые стебли полыни. В нос ударил характерный горький аромат, отчасти разогнав сумбур мыслей. Я фыркнула, опустилась на одно колено и воткнула несколько стебельков в расщелины камня, прошептав соответствующее заклинание. Завершая сотворение охранной границы, я на земле перед последним стебельком полыни нарисовала стилизованную скалящуюся пасть – Аарку Моркэ. Убедившись, что заклинание активировалось, я поднялась в полный рост и выглянула из-под прикрытия расщелины.
Дождь лил уже даже не вполсилы, хотя гроза еще бродила в отдалении, рокоча и озаряя небо над верхушками деревьев бледными зарницами. Темень, накрывшая склон и лес с началом непогоды, тоже понемногу прояснялась. Я всматривалась то вниз, то по сторонам, пока не поймала себя на том, что как будто пытаюсь что-то уловить. То ли движение на самом краю зрения, то ли звук на самой границе слуха…
Внутри знакомым, предупредительным холодом налилась тяжесть. Не помстилось мне, увы, нет. Просто физическим зрением или слухом было почти невозможно воспринять это. Природа народа Ррасл чуяла подобное, как умеют звери предчувствовать приближение землетрясения или иной опасности. Чуяла и я, только острее, почти въяве.
В голове сразу успокоилась буря мыслей, сгинули все попытки понять, что делать дальше с ребёнком крови Дра, спящим крепким сном в пещере за моей спиной. В конце концов, проснется и сам доберется до обители Говорунов, благо, и карта есть, и сумки с припасами никуда не делись, да и до места прибытия недалеко…
То, что я не получу остаток платы, уже не имело никакого значения. Никаким количеством драгоценных ата, эльфийскими монетами или драконовым золотом мне не купить обратно тот момент, когда я еще могла спрятаться от Зова, разливающегося среди мокрых деревьев, заполняющего всё пространство от сырой земли до затянутого тучами неба. Эта странная гроза, ох, мне бы сообразить! Но я столько лет провела в этом Мире, так ни разу и не обнаруженная. Ни разу мой след не был взят так четко. Ни разу за все эти годы я не ощущала насильственного открытия Врат между Мирами, которое и повлекло за собой резкую перемену погоды! Природа этого Мира сопротивлялась вторжению, как могла: штормовым ветром, тучами, молниями, ливнем с градом… Возможно в иных местах Мира снег повалил среди пустынь, моря вздыбились небывалыми штормами или солнце стало в мгновение ока испепеляющим, иссушая зелень и реки… Всё может быть, но это уже не имело значения.
[1] КоМоркэ Лура – в данном сочетании Аарок дало эффект подчинения испуганной лошади. Ко Моркэ – обратная Аарка Моркэ, пятая из Рун-Аарок(см. раздел «Аарки Вар-Тао»), означает «Слепой зверь», выражающее ослепление каким-то одним чувством, чаще яростью или страхом. Лура - четвертая из Рун-Аарок в значении «Власть». Вместе обе Аарки выражают Власть над ослепленным(страхом, эмоциями) Зверем.
[2] Циллаэ – 28-ая из Рун-Аарок. В прямом значении: Цветок, Огонь.
Глава 28
Глава 28
Меня нашли. Меня чуяли. И Звали. От неодолимой чарующей песни, что была рождена Ааркой Щиа, Руной Зова, меня спасала самая малость. Тот, кто посылал и посылал Аарку во все стороны, не смог вплести в неё моё имя. Без него Зов терял немалую часть способности воздействовать на меня, зачаровать и повести к своему истоку. И всё же он был предназначен именно мне, прозванной Дем Санд, Тёмной Веточкой. И во всех Мирах я знала только одно существо, кто был способен это прозвище хоть отчасти использовать для усиления Аарки Щиа.
Я усмехнулась и пробормотала:
-Ну раз ты так настаиваешь… Да и невежливо заставлять свою «крёстную» себя ждать.
Я прислушалась, ловя направление, откуда почти неумолчно раздавался Зов, и направилась выше по склону, петляя среди деревьев и вылезающих то тут, то там валунов. Лишь раз сбавила шаг, чтобы оглянуться на темнеющую внизу скалу. Грустно улыбнулась самой себе: надо же, успела привязаться. Пожелав мальчишке и его живности удачно добраться до обители Говорунов, продолжила путь.
Пока я пробиралась через мокрый, вздрагивающий от далеких долгих раскатов лес, мне вдруг вспомнились слова одного из наставников монахов-касурсов. К ним я случайно попала в самые первые годы своей жизни в этом Мире. Попала не в лучшей форме: озлобленная, на грани безумия, поскольку почти не могла контролировать наваливающийся на меня амок Во'рат, а на неприятности нарывалась по семь раз на дню… Так вот в те не лучшие мои времена, едва ли похожая на разумное существо, я забрела в величественные заснеженные Касурские горы. Как мне удалось не сверзиться ни в одну из расщелин, и не оказаться погребенной под лавиной, богам Мира лишь известно. Меня подобрал один из возвращавшихся в храм монахов, не убоявшийся ни моего вида, ни остекленевшего взгляда, ни обнаженного меча в руках. Просто посмотрел на меня как-то по-особенному, и тяготивший меня амок отступил. Он ни о чем не спрашивал, я ничего не говорила, но пошла за ним, как будто за руку вели. В таком молчании я провела при храме несколько месяцев, наблюдая за простой и суровой жизнью монахов-касурсов, известных как самые искусные воители, кузнецы и врачеватели этого Мира. Меня не гнали, поручали какие-то дела, с которыми я не сразу, но начала справляться. Я выходила вместе с немногочисленной братией на площадку для боевых тренировок и часами сидела на краю, наблюдая за их упражнениями. Я следовала за ними в трапезную, а потом – в зал для медитации и молитв. Молился, кстати, каждый монах своему божеству, но все чтили Кодекс Чести и Сердца, Кодекс Кас-тах-Урс, и не было среди них межрасовых или иных распрей. Спокойно было среди них… Однажды этот покой снизошел и на меня, и я как будто очнулась от долгого мутного сна.
В тот день я опять сидела на краю тренировочной площадки, где в одиночестве исполнял свое воинское правило с мечом один из наставников храма. Он моментально уловил произошедшую со мной перемену, плавно завершил очередное упражнение и направился ко мне, не убирая свой меч в ножны. Я глядела на него без страха или настороженности, не смотря на то, что касурс был из народа нарасимхов[1]. Он подошел вплотную, наклонился, внимательно вглядываясь мне в лицо своими глазами цвета темно-жёлтого янтаря. Потом мягко улыбнулся, сел на корточки передо мной и положил мне на колени свой меч, показывая, чтобы я прикоснулась к клинку…
И я, без панического ужаса опять впасть в бесконтрольный амок и стать мечом, так и сделала. Холод касурской стали показался тогда почти дружелюбным, упавший на полированную поверхность клинка солнечный луч отбросил веселый яркий блик. Я впервые за всё время нахождения в храме улыбнулась. Львиноглавый нарасимх негромко рассмеялся, осторожно коснулся когтистой ладонью моего плеча и сказал мягким, низким голосом: «Наслаждайся внутренней тишиной и умей держать её всегда рядом – так ты лучше услышишь Мир…». А потом ещё добавил, неотрывно и с особым, нежалостливым сочувствием, глядя мне в глаза: «И не бойся ступать на ту часть пути, где тебе видится тьма: тебе всё равно однажды придется с ней встретиться». Он ещё посидел, склонив большую голову к плечу, словно к чему-то прислушивался. Кивнул и, взяв свой меч с моих колен, величественно распрямился. Погладил меня по голове, как ребёнка, и произнес: «Здесь, в храме касурсов, мы куем свои мечи сами. Никто за нас этого не сделает. И никто не сможет эти клинки отнять». А потом позвал меня в трапезную, и я пошла за ним, совершенно четко осознавая чувство здорового голода…
Я ковала свой Меч все эти годы, закаляла в огне ярости и гнева и остужая в холоде покоя и выдержки. Я полировала его, очищая от мути страха перед поглощающим чувством Во'рат, и училась смотреть в то, что он отражал. Я училась обращаться с ним, становиться им – и как в ножны вкладывают клинок, возвращаться в себя, в ту, что прозвана Дем Санд… Я не идеальный воин, я старалась всеми силам избежать встречи с той самой тьмой, что когда-то привела меня в этот Мир, на этот путь…
Наставник-нарасимх, провожая меня за ворота храма, положил мне на плечо свою тяжелую, покрытую мехом руку, и дал последнее своё наставление: «Меч – всегда есть то, что он есть: меч. Как бы ни старались изменить его назначение, его природа изначально – меч… Просто прими это и храни в себе тишину: в ней лучше слышно…».
Я приняла свою природу - странную природу слитого с живым существом Меча. Я не прятала её насильно, научившись просто жить с ней, и обнажать ровно тогда, когда в том была необходимость…
Я уже не та руда, извлеченная из горных недр, которой против её воли чужие руки придают форму. Я себя выковала сама, сумев обрести заново свою волю – и себя. И всё же все эти годы в глубине души, в тёмном потаенном её уголке жил тоскливый страх: меня такой сделали в Ордене, я принадлежу им…
Но я – цельная, как цельна природа касурского меча, строгих выверенных очертаний. Я не идеальна, я не достигла еще того покоя и тишины, что коснулись меня в тот морозный день на тренировочной площадке храма касурсов. Но я – это Дем Санд. Я иду на властный Зов лишь по своей воле…
И потому что живущий во мне тайный страх пытается расколоть меня. Я смогу его пресечь. Сегодня. Не колеблясь. Как это делают мечи.
Внезапно деревья расступились передо мной, и глазам предстала приличных размеров горелая пустошь. Много лет назад здесь полыхал неистовый и настолько лютый огонь, что до сих пор проплешину не покрыла юная поросль. Почерневшие от пламени остовы деревьев лежали на столь же черной каменистой земле, и оставалось лишь предположить, что лесу досталось от залётного дракона. И поскольку небо не было здесь скрыто за кронами, то моим глазам предстало еще одно эффектное зрелище: уходящий черный грозовой фронт, чей край клубился тяжелыми тучами, и ясный до неправдоподобности небосклон. И на фоне этой впечатляющей картины, на обугленной давним огнем скале стояла Хтонес. И надо сказать, очень удачно дополняла весь ландшафт своей фактической наготой, грозной, свирепой и лишенной всякой женской соблазнительности. Более всего она мне напоминала страшную многорукую богиню из пантеона богов моего родного мира[2]. Тоже чернокожую, тоже прикрытую лишь ожерельями и поясом, только не из черепов и отрубленных рук, а из похожего на золото металла. Да еще пернатый убор венчал её наголо обритую голову, на затылке украшенную толстенной косой пшеничного цвета.
Нас разделяло приличное расстояние, но я и со своего места ощущала бешеный взгляд её зеленых глаз, а язык чуть не онемел от количества клокочущей вокруг неё Силы. На мгновение моё спокойствие дало трещину, поганый, таящийся столько лет внутри меня страх заскреб всеми своими лапками… Ладонь правой руки привычно легла на рукоять меча, и от него словно бы разошелся низкий, спокойный гул, какой издавал колокол в храме Кас-тах-Урс.
Я ощутила, как от меня отдёрнулось нечто и поняла, что Хтонес всё это время беззастенчиво, без лишних любезностей, закидывала меня Обратными Аарками. Разбираться, какими именно, не имело смысла. По всей видимости, со мной и не собирались вести переговоры: меня собирались взять силой. Опять же гадать, как Орден, в случае удачи, собирается принудить меня служить им, как Во'рат, я не стала. Меч, некогда принадлежавший Хтонес, пронзивший мою грудь и оставшийся со мной на все эти годы, легко, чуть лишь шелестя, выскользнул из ножен.
Я не испытывала гнева, желания отомстить или заявить о своем праве быть свободной… Я просто уже неслась к ней, перепрыгивая поваленные черные стволы и, в ответ на её атаки Аарками, бросая свои. Когда я приблизилась на расстояние удара, воздух над горелой пустошью, наконец-то, вскипел фантомами Аарок. Стая чёрных бабочек, чьи крылья были острее бритв, взмыла над головой Хтонес и рябящей на просвет волной рухнула на меня. Отражая Обратную Стера, чьим проявлением и были черные насекомые, я подняла им навстречу Прямую Кханэ[3], явившуюся, как огромная каменная ладонь. Столкнувшись, обе Аарки рассеялись с отчетливо слышным звоном и стуком, как если бы на каменный пол посыпались тысячи стеклянных осколков. В следующий миг зазвенели уже два столкнувшихся клинка, а из горла Хтонес вырвался грозный хриплый клич. На пару секунд мы оказались с ней чуть ли не лицом к лицу, налегая на клинки друг друга. Темнокожее лицо Повелительницы Мечей исказила гримаса свирепой радости, губы раздвинулись в яростной усмешке, более всего похожей на оскал.
Она была неимоверно сильна для женщины, хотя по её телосложению, даже при учете высокого роста, этого нельзя было сказать. Мне стоило усилий не дать ей сдвинуть себя с места, но это уже не имело значения. Меч стоял против Повелительницы Мечей, против той, что намеревалась этим Мечом овладеть.
-Ты однажды уже попыталась, - заговорила я, и голос мой был спокоен и твёрд, без намека на напряжение от борьбы. – Ты взяла то, что не тебе принадлежало…
-Всё, что я беру, остается моим! – прорычала Хтонес, изо всех сил налегла на эфес своего клинка и сумела меня оттолкнуть. В тот же миг она выбросила в мою сторону правую ладонь с плотно сомкнутыми пальцами, отрывисто выкрикнув: - Лура!
И я снова подняла ей навстречу Кханэ, и фантомы двух исполинских ладоней – каменной и блистающей золотом – сцепились в воздухе. Над головами раздался отдаленный долгий громовой раскат, словно само небо испытывало напряжение от этой борьбы. Я стояла твёрдо, как скала, врастая в скалу под моими ногами, став частью её, не испытывая испепеляющего огня ярости, что постепенно вынуждал Хтонес сдавать позиции. Она это видела, она это понимала, но принять – отказывалась. В последнюю секунду, перед тем, как призрак каменной ладони попросту раздавил образ золотой, Повелительница Мечей успела оторваться от Аарки и кубарем скатиться прочь со скалы. Вся тяжкая мощь воздвигнутой мной Кханэ обрушилась вниз, обращая скалу в груду обломков. Взметнулось облако каменного крошева и черной пыли.
Я повернулась ровно в ту сторону, откуда из этой завесы должна была выскочить Хтонес…
И словно заблудившаяся молния, с чистой половины неба обрушился поток стрел. Да каких: не просто пернатых ладно выструганных древок, с насаженными на них стальными наконечниками. Стреловидные сгустки энергии лупили с неистовостью все тех же молний, взрывая черные остовы деревьев и порождая неумолчный, оглушительный грохот.
Я едва успела уйти из-под первого шквала и отмахнуться от Хтонес, вынырнувшей от самой земли. Новый залп вынудил меня искать укрытие за крупным валуном, который, впрочем, не продержался долго: диковинные стрелы превратили его в крошево.
Я едва ли не наугад кинула вверх Обратную Фао, породившую бешено крутящуюся воздушную воронку. С высот небесных донесся изумленный вопль, треск, похожий на электрический разряд, и ругань. Нырнув в прикрытие вывороченного комля, я осторожно выглянула, чтобы разглядеть, кого Хтонес себе в поддержку взяла. Глазам предстал форменный ангел. Только облачен он был не в развевающуюся хламиду, а в сверкающий доспех с кибернетическими усилителями. И крылья у него были тоже не классические: вместо пернатых - пара выгнутых дуг над плечами, от которых расходилось сияние, контуром напоминающее крылья. Да плюс еще здоровенный лук причудливого вида. Кувыркаясь в учиненном мной урагане, «ангел» бранился на щелкающем языке киборгов, что не помешало ему заметить меня и вскинуть свое чудное оружие. Я не видела тетивы, натянутой между рогами лука. Но крылатый матерщинник выполнил все действия, положенные лучнику, и на меня снова обрушился поток стреловидных энергетических сгустков. Прикрыться от них Аарками мне не дала Хтонес, высекшаяся из клубов черной пыли с мечом наперевес. На этот раз она не пыталась одолеть меня своей магией. Она неистово и исступленно рубилась, стараясь достать меня – и загнать на край проплешины.
В отличие распаленной яростью Повелительницы и грозного лучника, который тоже, скорее всего, был одним из Повелителей, я сохраняла покой на грани безразличия. Это помогало мне уворачиваться от энергетических стрел, отбивать атаки Хтонес, лишенные уже какого бы то ни было намека на благородство мечного боя. Нет страха, нет ярости – это меня и спасало.
И всё же не уберегло от ловушки, в которую посланцы Ордена меня загоняли всё это время.
Хтонес кинула мне под ноги, как мне показалось, Обратную Ба, способную разорвать землю трещинами. Я приготовилась отражать, но вместо Аарки увидела продолговатый блестящий предмет. Я не касалась его, но чутье Вар Тао подсказало: нейроциркульная граната. Взрыв вызывает не внешние повреждения, но наносит сокрушительный удар по сосудистой системе, вызывая всевозможные осложнения в работе сердца, скачки давления, сбои в дыхании. Краем сознания я еще удивилась: такой игрушкой с моим сердцем меня не возьмешь, но тело уже шарахнулось в сторону… И меня накрыла Тьма. Та же самая, что окутала, ослепила во всех чувствах меня в Ведьмачьем Лесу, когда безумная Ведьмачка использовала Аарку Палсар – Руну Тьмы. Я оцепенела, обесчувствилась, слепо глядя перед собой невидящими глазами, бросая всю свою духовную силу на то, чтобы разрушить чары. В прошлый раз в сознание меня привела боль от клинка, пронзившего грудь. Воспоминание завертелось во мне юлой, зацепило тайные струны, и всколыхнуло страх. Страх перед невыносимым оцепенением, страх снова увидеть гарду меча, упирающуюся в грудь…
И как ни странно, именно это, слитое с неимоверным напряжением сил, разорвало в клочья путы Аарки. Из горла вырвался страшный хриплый рев, разметавший и остатки чар, и, увы, спокойствие Во'арат. Захлёстнутая эмоциями, я уставилась на того, кто всего пару секунд сдерживал меня с помощью Руны Тьмы. Ворн дель'Ахо, второй по могуществу среди Повелителей Мечей, криво усмехался, по кругу обходя меня, придерживая левой рукой локоть правой. Отдачей разорванной Аарки ударило и по нему, вызвав временный паралич конечности. Но я знала, что он прекрасно владеет обеими руками и в фехтовании, и в магии. Я снова зарычала, рванулась было к нему – и правая нога подломилась в колене, став совершенно бесчувственной. Я изумленно посмотрела вниз, но не обнаружила ни ран, ни сетей. А по телу уже гулял противный озноб, и странно тянуло внутренности, и взмокла спина. Зацепило-таки взрывом гранаты? Или Ворн применил еще и свою, непонятную даже в Ордене зловещую темную магию Демонов Морханы? Словно прочитав мои мысли, Повелитель Мечей, все еще пытавшийся вернуть подвижность правой руке, с усмешкой произнес:
-Стрелы, Дем Санд. Стрелы нашего дорогого Амбриэля[4] при попадании бьют по нервным центрам.
Я метнула бешеный взгляд на лучника, так и парящего над землей, и вновь натягивающего невидимую тетиву своего диковинного лука. Видимо, генерируемая оружием энергия имела ту же природу, что рождалась взрывом нейроциркульной гранаты. Только в более высокой концентрации, рассчитана на таких, как я.
Преодолевая подкатывающую к горлу тошноту, подавляя дрожь в руках, я снова попыталась встать. Самое отвратительное, от меня ускользало чувство Меча, я никак не могла вызвать спокойствие от слияния с оружием… И впервые меч в моей руке показался чужим и тяжелым.
Тот, кого назвали звучным именем Амбриэль, в точности воспроизвел движение спуска тетивы. Гадкая слабость и дрожь не дали мне и шанса уклониться. Я смогла лишь вскинуть меч навстречу бело-голубому энергетическому заряду. В глаза плеснуло ослепительной вспышкой, а правая рука стала так же бесчувственна, как и парализованная ниже колена нога. Пальцы, правда, так и не выпустили рукоять меча, но я могла лишь в бессильной ярости смотреть на повисшую плетью руку.
-Отличная работа, Хтонес! – громко сказал Ворн дель'Ахо, встряхивая головой, увенчанной парой черных изогнутых рогов. – Ловко ты её отвлекла! Мне бы её не подсечь в одиночку.
-У вас всё равно не получится вернуть меня, - прохрипела я, прилагая все силы к тому, чтобы не завалиться на правый бок.
-Тебя – нет, хотя и очень жаль, - издевательски кивнул чистокровный Демон Морханы, отступая в сторону, чтобы дать дорогу Хтонес. – А вот камешек в твоей груди – вполне сможем.
Вот тут я похолодела окончательно, увидев в руках темнокожей Повелительницы Мечей нож, очень напоминающий очертаниями кукри[5], только изукрашенный по лезвию чеканкой в виде каких-то тварей. И вспомнила, что Хтонес происходила из народа кровожадных воительниц, чьи мрачные ритуалы очень сильно напоминали кровавые мистерии майя и ацтеков.
-И… что вам… с того будет? – задыхаясь от бесконтрольного ужаса, спровоцированного стрелами Амбриэля, выдавила я из себя.
-Ты даже не представляешь, какая мощь тебе досталась, - почти ласково сказала Хтонес, замедляя шаг. – Осколок вселенского Сердца – Звезда Тарклиона!
-Впервые слышу, - просипела я, всё же сумев отодвинуть панику и начав раскачивать застывший ком тяжести в нижней части живота. Меч не поднять, Аарки путаются в голове и на языке… Но вот кое-чем я шарахнуть еще сумею…
-Концентрация Знаний и Силы целого мира, огонь Вселенской Души, сплавленные в кристалл, - нараспев проговорила Хтонес. – Если бы ты осознала его могущество!
«Давай, давай, - мысленно подбодрила я её. – Ещё поговори… Дай мне время…»
-Хтонес, она собирается удар по силовой линии произвести! – упреждающее выкрикнул Ворн дель'Ахо.
-Даже не вздумай! – почти в голос воскликнули темнокожая Повелительница и крылатый лучник, вновь натягивающий незримую глазом тетиву.
«А вот попробую!» - хотела я крикнуть в ответ, понуждая тело выпрямиться. И вдруг раздался хриплый с взвизгами лай, и шестилапый темный комок вылетел из леса, врезавшись под ноги опешившего Демона Морханы. Амбриэль так и не успел произвести выстрел, взвыв дурным голосом, когда черные стрелы, одна за другой, угодили ему в плечо и в спину, прямиком между дугами крыльев.
Хтонес не удержалась, дернулась головой на крики и вопли, и я, собрав всю свою волю, сумела бросить ей под ноги скомканную, но всё же действенную АаркуШиТао.[6] Хтонес ахнула, закружилась волчком на месте, отмахиваясь своим страшным ножом от накрывших её с головой видений. Возникший же над проплешиной фантом напоминал звероголовое божество, протягивающее чудовищные когтистые лапы к беснующейся женщине.
-Дем Санд! – Крик Варры подхлестнул меня, придав еще немного сил для борьбы с непослушным телом. – Я иду!
-Прочь!!! – прохрипела я, увидев, что Ворн сумел-таки отбросить взвизгнувшего креча и вскочить на ноги чуть не на пути мальчишки. Я ожидала, что Варра оцепенеет перед противником, облаченным во все чёрное, да еще и с рогами на голове. Демон предполагал то же самое, и ни один из нас не угадал. Размахнувшись черным эльфийским луком, заорав во всю силу легких, мальчишка ударил крепким оружием – снизу вверх. Ворн, так и не вернувший подвижность правой руке, едва успел прикрыться левой рукой. Раздался хруст, но что треснуло – кость или лук - я не разглядела. Ворн зашёлся воем и опрокинулся навзничь. А я прикипела взглядом к Хтонес, в ослеплении ШиТао почти налетевшую на мальчишку. Тот успел шарахнуться, ахнул и вдруг застыл столбом, глядя на звероподобный фантом над головой одержимой.
-Стой! Не смей!!.. – увидев, как засветились зелёным его глаза и как двинулись побелевшие губы мальчишки, заорала я, но было поздно.
Над плечами Варры стремительно проступал чёрный крылатый силуэт. Длинная шея призрачного дракона качнулась из стороны в сторону, подобно диковинному цветку. Оформились острые рога и хищная длинная морда. Загорелись продолговатые глаза тем же зеленым огнем, что и глаза мальчишки…
Варра призвал Драко, пробудил дремавшую до поры в нем кровь Дра, но вот справиться с ней он еще не умел. И я не успевала разрушить призыв Аарки, и…
Край грозовых туч, всё не желавших уйти прочь, вдруг заклубился, озаряясь изнутри мертвенным светом. Я забыла дышать, заметив, что очертаниями темные клубы начинают напоминать головы и тела несущегося вскачь табуна… Нет, не табуна: над размытыми пока, расплывающимися головами исполинских коней нет-нет, да и проступали силуэты всадников.
«…но кто узрит Дикую Охоту над собой, - вспомнила я свои же слова, - и не успеет ничком пасть, вознося молитвы Создателю и присным Его… тот навсегда прощается с миром живых…».
И в то мгновение, когда фантом чёрного Дракона распахнул узкую пасть и, изрыгая призрачное пламя, устремился на столь же призрачное звероподобное божество; в ту секунду, как Амбриэль поднялся с земли, вскидывая лук в сторону оцепеневшего дитя крови Дра; в тот миг, когда я в отчаянии была готова выпустить на волю багровую волну, что любую бы Аарку превратила во всесокрушающую – в том числе и меня – мощь; передо мной сгустилась чёрная громада. Нездешним серебром сверкнули глаза на лишенной четких очертаний лошадиной голове, беззвучно раскрылась пасть, озаряемая изнутри огнём бледных лиловых зарниц. Конская мощная грудь надвинулась, заслоняя всякий обзор, оттесняя меня, отодвигая…Взметнулись в воздух передние ноги аннона… Нет, Буцефала! Таким серебром сверкали только его копыта! Я вскинула еще послушную руку…
И Дикая Охота поглотила меня…
Конец первой части
[1] Нарасимха(индуизм, санскр.,) – одна из аватар бога Вишну в образе получеловека-полульва. В этом Мире: нарасимхи горное племя львиноголовых существ. В отличие от индуисткого бога, имеют две руки, все тело покрыто мехом, как правило белого цвета.
[2] Речь идет о свирепой Кали, темной и яростной форме богини Парвати, символизирующей разрушение и смерть.
[3] Обратная Стера(см. приложение «Аарки Вар Тао») – имеет значение «Ничто», или «Уничтожение». Здесь проявилась в форме опасных обсидиавновых бабочек. Противопоставлена им Кханэ, 14-ая Аарка, в значении «Башня» или «Твердь».
[4] Амбриэль – в данном случае не имеет никакого отношения к Архангелу Амбриэлю, хранителю всех земных Знаний, кроме разве стремления сохранить и приумножить полезные Ордену знания.
[5] Кукри(Кхукри, Кукури) - легендарный непальский нож, вернее страшная смесь топора, ножа и мачете. Отличительная черта кукри - изогнутая форма клинка и смещенный вперед центр тяжести. Клинок напоминает собой "крыло сокола" и имеет заточку по внутренней стороне
[6] Ши – 8-мая Аарка, в прмом значении «Гнев», «Война». В сочетании с Тао приобретает значение «Пути Гнева», способную даже сильнейшего мага на некоторое время повергнуть в бесконтрольный приступ бешенства, заставляя сражаться с мнимыми врагами
Часть 2. Ножны для Меча. Глава 29
Часть 2. Ножны для Меча.
Глава 29
…День обещал быть ясным и солнечным в противовес минувшей ночи, когда под шквалистыми порывами ветра, казалось, содрогались органопластовые стены дома, а по улицам носило всевозможный мусор: сломанные ветки, не справившихся с нелетными условиями рекламоботов, обрывки уличных флагов и даже чью-то одежду. К утру усердные и шустрые уборщики собрали большую часть принесенного ураганом хлама в правильные пирамидальные кучи, рассортировав сообразно классификации мусора, и вынесли к обочинам дорог. Чуть позже здесь проползут мобильные утилеперерабатывающие мини-заводики, имеющие вид огромных серебристых черепах, проглотят оставленное «подношение» и поползут на основной пункт переработки мусора, по пути распространяя аромат свежих нарезанных огурцов.
Именно этот запах и встретил меня на пороге дома, вызвав на губах неконтролируемую улыбку и мечтательный блеск в глазах. Кто бы сказал мне года три тому назад, как меня будут радовать эко-выхлопы утилизаторов – дал бы тому в лоб! Сугубо в оздоровительных целях.
Однако именно этот наполняющий улицы Хай-Бразил утренний аромат и примирил меня с городом и его окрестностями в считанные дни. Ведь именно таким запахом наполнялась моя уютная квартира благодаря кропотливо подобранному освежителю воздуха. Ах, моя милая квартирка в старом доме с балконом, выходящим во двор, напоминающим сад в миниатюре… Теперь она так далеко, что даже вообразить страшно.
Я с удовольствие потянулся, глядя в нежно-голубое небо над головой, отмахнулся от рекламобота, робко нарезающего круги неподалеку. Бот пискнул, всплеснул радужными крылышками и поспешил убраться подальше, навязывать услуги своей компании моим соседям по кварталу. Я почти с умилением посмотрел в след этому удивительному гибриду техники и биологии, хмыкнул и опустил на затылок ободок утранплера[1]. Отличная штука, совмещающая в по-своему элегантном аксессуаре функции персонального компьютера, метеостанции, навигатора, радио и кучи прочих полезных гаджетов. Кончики ободка мягко прилипли к ушам, создавая комфортную по температуре и звукопроницаемости среду. Я щёлкнул пальцами, активируя режим прослушивания музыки, и произнес вслух:
-Случайный порядок.
Утранплер еле заметно завибрировал, смешивая и встряхивая в недрах бездонной своей памяти неохватный треклист. Секунду спустя в ушах зазвучала вступительная партия барабана, подхваченная ласковыми гитарными аккордами, и сладкий голос матёрого ловеласа Роя Орбисона запел мне о красотке, встреченной на улице[2].
Я заулыбался шире. О, да, рок-н-ролл рулит! Я повёл пальцем перед глазами, активируя ещё одну полезную функцию утранплера: полоску солнцезащитного поля. Выбранные мной настройки делали поле видимым в виде архаичных очков-хамелеонов. Впрочем, это никого в Хай-Бразил не удивляло. А мне нравилось. По внутренней поверхности поля слева побежала сводка погоды, неизбежный рекламный спам и самое главное: список адресов на сегодняшний день. Я сощурился, изучая предлагаемый утранплером оптимальный маршрут, фыркнул и отказался. Если следовать рекомендации моего личного «умника», так я за пару-тройку часов управлюсь с разъездами. За пару лет я отлично изучил почти все улицы Хай-Бразил и составил свою личную маршрутную карту. Правда, для стороннего взгляда она вилась причудливыми дудлами[3], зато позволяла мне раз за разом получать удовольствие от выездов.
Вот и сейчас, наметив себе в первую очередь визиты к постоянным клиентам из Златопёрого квартала, я поддёрнул лямки рюкзака, в котором находился набор инструментов для первичной диагностики и помощи. «Умный» материал рюкзака принял анатомические изгибы спины, что избавляло меня от всяких неудобств. Я помахал руками, заставляя смарт-ткань одежды быстро менять режимы натяжения и давления. Удовлетворившись результатом, я издал серию цокающих звуков. В ответ раздалось ржание, почти неотличимое от настоящего. Прилепившийся к стене дома с солнечной стороны, пузырь «стойла» бесшумно разошелся в стороны. Выглядело это красиво: будто раскрылись прозрачные лепестки исполинской кувшинки.Оттуда, довольно урча, выкатился мой верный «Зигфрид». Черный с серебряным напылением обтекатель устремился в мою сторону с готовность выдрессированного пса. Разве что не помахивал рулевым столбом и самим рулем. Единственная фара на передней части обтекателя приветственно подмигнула, и представитель самого удобного городского малого транспорта бесшумно подкатил ко мне, услужливо подставляя деку[4].
-Подхалим, - ухмыльнулся я, похлопав ладонью между ручками руля, и вскочил обеими ногами на платформу. Та едва заметно спружинила под моим весом, грависигвей, каковым и являлся «Зигфрид», снова тихонько заурчал. Потом поднял невысокие бортики по бокам, призванные уберечь меня от риска вылететь с платформы на поворотах.
-Заботливый, как моя бабуля, - пробормотал я, снова сверился со списком адресов и положил руки на эргономичные рукоятки управления, слегка отжав их от себя. Отзываясь на это движение-приказ, грависигвей покатил вперед, постепенно набирая ход. Пешеходные дорожки и дороги в Хай-Бразил были выше всяких похвал, катиться по ним на эволюционно-продвинутой разновидности самоката, без риска собрать все выбоины и колдобины, было сплошным удовольствием.
В ушах звучал старый добрый рок-н-ролл, исполняемый ставшими уже даже не легендами – мифами музыкального мира певцами Прима Терры. По сторонам разворачивался во всей красе Хай-Бразил – уникальный экополис, где город и окружающая его природа слились в изумительно гармоничном союзе. Над головой распахнулась синева, которой бы обзавидовались самые высококлассные курорты. Бьющий в лицо ветер пах зеленью и слегка солоновато из-за близости моря. Настроение у меня стало самое благодушное: такой запах вызывал в памяти предвкушение долгих-долгих летних каникул.
На выезде из своего квартала я едва не столкнулся со стайкой бойких подростков на сигбордах[5]. Мальчишки и девчонки брызнули во все стороны, но кто-то самый резвый пронесся у меня над головой. Малолетний лихач, судя по крутости модели сига – предводитель банды - обозвал меня «Почетным пилотом инвалидолета». Этого я не стал спускать, опустил полосу защитного поля почти до рта и налег на руль. «Зигфрид» по-лошадиному всхрапнул, потом задорно заржал и в считанные секунды догнал, обогнал и выполнил фигуры высшего пилотажа вокруг обалдевших подростков, обдавая их упругими потоками воздуха. Когда я закончил выпендриваться, вся компания разразилась восторженными воплями, улюлюканьем, лаем, мявом и даже блеянием. Среди них хохлился только невысокий крепенький пацан, рыжевато-коричневый с белым животом, с характерными черными отметинами на морде и со всё еще видным детским пухом на голове. Дуясь на весь свет, он, заметив мой взгляд, оскалился, демонстрируя белоснежные клыки, и прижимая длинные треугольные уши к голове.
-Э-эмбрави-ис Ка-ау-уш, - нарочито растягивая гласные, сказал я, конечно же, узнав его. – А вот твоя тётушка в курсе, что ты опять без спросу сиг взял?
-Тебе-то какое дело, неморф?! – огрызнулся юный каракал, однако, трусовато поджимая по-рысьи короткий хвост.
-Будешь хамить, - ласково сказал я, облокотясь о руль «Зигфрида», - я с удовольствием поведаю твоей тетушке о том, кто когтил её любимый каудициформ, а именно - драгоценную Бегонию Дрега исполинскую[6].
Мальчишка так и вытаращил на меня по-детски голубые глаза. Его приятели и подружки хихикали, посматривая на него. Реноме их вожака явно оказалось под угрозой.
-Так что давай договоримся, Эмбравис Кауш, - всё тем же ласковым голосом продолжил я.- Я не говорю твоей тётушке о твоих проделках и когтишках, а ты… - Я изобразил на лице процесс глубокой задумчивости. – О! А ты съездишь на агросклады и привезешь мне после обеда три… Ладно, два контейнера с гуано.
-Что-ооо?!? – аж весь вздыбился каракальчик, а его компания просто покатилась со смеху. – Я не повезу понос летучих мышей!
-Не понос, а помет, - поправил я его. – Два ящика, после обеда. Не получу к этому времени подтверждения о доставке – попрошу тетю Верасту сделать сличение чьих-то коготочков с голослепками, что я снял со ствола её обожаемой бегонии. Ну, котятки, щенятки, козлятки, бывайте-не линяйте! – С этими словами лёгким поворотом корпуса я развернул «Зигфрида» и, заложив показательный вираж, вернулся к своему маршруту.
В этот момент утранплер снова перетряхнул треклист, в ушах зазвучали переливы ситара[7], а потом слегка дребезжащий голос исполнителя поведал о небывалом случае в селе Настасьино[8]. Я слушал и кривовато улыбался, сравнивая историю героини песни со своей. В общих чертах, выходило похоже. Только вот я не погулять посреди ночи нагишом вышел за околицу села…
Я всего-то выглянул на балкон, на грозу посмотреть. И именно тогда в доме рванул газовый баллон. Обычная, честно скажем, для города история, для газет и новостных колонок всех мастей – лакомая косточка, чтобы смаковать и грызть. А для четырех невезучих жильцов: пропуск в Рай, с ускорением… Пятому, то есть – мне, такого билета не досталось. Для меня: сверкнула в чернильно-черных, клубящихся тучах многорогая, ослепительная молния. В доли секунд грохот грома слился с ревом взрыва. Белый свет молнии сменился на ослепительно-золотой… И мне явился, следуя тексту песни, «То ли Атман, то ли Брахма, То ли полный Аватар»[9]. Только вот к судьбе моей проявили интерес вовсе не индийские небожители. И брать меня в Рай живьём они не намеревались. Им как раз был козырный интерес устроить мне преждевременную и во всех отношениях феерическую кончину. Чтобы я даже сам факт смерти не успел осознать и бестелесной душой бы не улепетнул в сторону…
То есть, какой-то промежуток времени я был натурально духом нематериальным и, мягко сказано, плохо понимал происходящее. Только и обнаружил, что стремительно взмываю из причудливого багрово-черного с золотыми просветами облака, всё выше и выше. И ничего с этим подъемом поделать не могу. Обалдевший, едва не слетающий с катушек рассудок уверяет: я сплю, я сплю!!! И вот уже куда-то вниз ухнул и медленно пухнущий шар взрыва, и разваливаемый им надвое дом, и дворик весь укутанный сорванными листьями и цветами. А потом и город, и вообще весь мир покатились в неведомую, непостижимую темень. И вот тогда-то я и заорал. Точнее хотел заорать, но не чем уже было. Меня несло и несло в непроглядной, лишенной звуков и запахов темноте. Мне казалось, что иногда меня протаскивает через какие-то непредставимо огромные объекты или перебрасывает над такими безднами, что остатки рассудка грозили окончательно потеряться над ними…
Я потряс головой, гоня слабые, но всё еще вызывающие дрожь воспоминания о пережитом опыте клинической смерти. «Умная» ткань моей безрукавки и шорт, среагировав на учащение пульса и состав пота, начала посылать расслабляющие микротоки. Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул, внося и свою лепту в сеанс релаксации. Так что на первый адрес я прибыл умиротворенный, как монах, постигший Дао. Меня уже встречали и махали руками и хвостами хозяева дома, напоминающего витую раковину. Эдакий гигантский эпитоним лестничный[10], воткнутый торчмя посреди зелёного сада.
Я аккуратно завел грависиг на предусмотренную для этого площадку и спрыгнул на дорожку посреди декоративного ковыля. По прихоти фитодизайнеров, пушистые метёлки были окрашены в нежно-лавандовый цвет. Ковылинки тут же потянулись ко мне, щекоча голени. Я не сдержал улыбки, наклонился, приветственно проводя ладонями над остями[11] ласковой травы. Захотелось опуститься коленями прямо на дорожку и лицом нырнуть в лавандовый пух… Но меня уже в голос окликали:
-Дор Захар! Дор Захар, скорее! Сюда!
Дор – это оригинальное сокращение слова «доктор», а вовсе не имя родоначальника дорийцев. Зовут меня Захария, или как местным удобнее – Захар, и моя специальность: фитопсихолог-хирург…
-Скорее же, дор Захар! – взывал господин Альматур Тарус, заламывая руки. Тот, кто видел могучего бовида[12] впервые, мог бы серьезно испугаться, приняв этот жест за что-то другое. Например, за имитацию сворачивания шеи нерасторопному дору. – Вы не представляете! Наши деточки!.. После нынешней ночи!.. Ой, я не могу!.. – С этими словами он прижал огромные ладони к своей морде и разразился глухими рыданиями.
Госпожа Тарус, менее рослая и рогатая, чем её супруг, мягко, но настойчиво ухватила меня за локоть и повлекла по дорожке за дом. Обогнув мягко изгибающуюся стену строения, я увидел гордость четы бовидов и понял всё без слов. Ночной ураган принёс не только мелкий мусор. На небольшой, любовно взращиваемый садик четы Тарус обрушился «подарочек» покрупнее: обломок скелетовидной опоры, вырванной, видимо, со строительной клумбы. Большую часть удара на себя принял декоративный баньян, тем самым уберегая цветы, посаженные в его корнях. А вот дальней частью «кости» досталось в самое сердце садика, где произрастали стрелиции. Эти яркие, похожие на райских птиц цветы по праву считались гордостью Тарусов, сумевших вывести новую их разновидность: стрелицию драконовидную рогатую. Густо-фиолетовые их венчики с яркой, почти неново-синей окантовкой далеко выступающих острых лепестков, действительно напоминали голову мифического ящера, встопорщившего колючий ворот. К тому же Тарусы смогли добиться того, чтобы цветы обрели более выразительный аромат, чем прочие представители этого семейства. И благоухал новый вид утонченным запахом, меняющим свои оттенки в зависимости от времени суток…
И вот, прямо в середину клумбы с рогатыми стрелициями вонзился обломок опоры. Лишившись подпитки материнской конструкции, он уже истончался, становился дырчатым и, распадаясь, питал почву, в которую попал… Но нанесенный им урон был огромен. Многие цветы печально покачивались на сломанных и смятых стеблях, или вовсе лежали на земле, как бездыханные птички. От уцелевших же исходил эфемерный, приторно-сладкий аромат ужаса, от которого голова сразу пошла кругом. Шоковое состояние цветов грозилось перекинуться и на остальной сад, сводя на нет все заботы бовидов.
Госпожа Тарус тихонечко всхлипывала за моей спиной и с трудом удерживалась от надрывных вздохов. Я решительно скинул с плеч рюкзак, чей клапан послушно распахнулся, открывая набор лопаток, стек, инъекторов и прочих полезных в моем деле инструментов.
-Госпожа Тарус, - обратился я к переминающейся бовиде. – Поскольку Ваш почтенный супруг поддался горю сильнее, чем Вы, то Вам придётся мне ассистировать.
Женщина ахнула, всплеснула руками, но потом решительно кивнула. Я ободряюще улыбнулся, в который раз восхищаясь способностью «слабого пола» быстрее брать себя в руки в стрессовых ситуациях. Я отдал ей распоряжения: подготовить контейнер с почвой и тележку для перевозки. Сам снял обувь, полностью отключил утранплер и на несколько секунд расслабил всё тело, не отводя взгляда от искалеченной клумбы. Дождался, когда в босых ступнях появится характерное тёплое покалывание. Вытянул перед собой руки, разведя их в стороны так, словно собирался поймать пугливое животное. Покалывание к этому моменту переместилось больше в левую ступню. Прислушиваясь к этому ощущению, я стал приближаться к стрелициям, забирая влево.
Вернувшаяся к этому моменту, госпожа Тарус застыла статуей, наблюдая за мной, вцепившись в ручки тележки. Наверное, она даже дышала через раз. Я – через два, потом через три раза. Медленнее, ещё медленнее, на грани полного прекращения дыхания. Приторный запах всё больше напоминал запах разложения, но нельзя было спешить. Я медленно, ставя ступню перед ступней, обходил клумбу, протягивая ладони навстречу ещё целым цветками и едва ли не касаясь плотных зелёных листьев. Покалывание сменилось новым ощущением: как будто я наступал на что-то змеящееся, похожее на садовый шланг. И впечатления от этого «нечто» были неприятные: «оно» шаг за шагом становилось холодным, напоминая уже ржавую трубу.
Я стиснул зубы, но терпеливо продолжал кружить возле клумбы, пока… Ага! Вот оно! В центр ладони словно «стрельнуло», а в ступнях снова возникло теплое покалывание вместо чувства стылой ржавой железяки. Я открыл глаза и уставился сквозь овальные зеленые листья в сердце покалеченных зарослей стрелиции. Там на чудом уцелевших стеблях в мою сторону тянулось три длинных, узких бутона, бархатно-черных и таких беззащитных. Эти были живы и, что самое главное, очень хотели жить. Но со всех сторон их окружала невидимая глазу сфера погибающих, пораженных ужасом взрослых растений.
Я почти упал на колени перед клумбой, не заботясь тем, что испачкаюсь в земле, вдохнул тяжелый от аромата умирания воздух и заговорил:
-Ты стрелиция, королева птиц, королева цветов, рогоносная, величавая[13]. Не стрелой – красой поражаешь ты: даришь благодать, изобилие… Ты пойди ко мне, птица яркая, да в ладони мне, да не бойся же. Подниму тебя выше тени злой, подниму к теплу, к свету светлому… Вы же, тёмные да упавшие, отвернитесь-ка, не тянитесь к ним. Лягте на земь вы, успокойтесь-ка, спите мирным сном, чтобы вновь взойти…
Я знаю, что моё бормотание могло показаться полным бредом, да и все мои действия – каким-то мракобесием шаманским… Но вот дело в том и заключалось, что моя «цветочная магия» работает гораздо лучше, чем все достижения здешней науки.
Я продолжал бормотать, уговаривая уцелевшие цветы и заклиная погибающие оставить молодую поросль в покое. Сколько раз я повторил это заклинание, мне было неважно. А важно было то, что в один момент исчез запах разложения, под коленями перестала ёрзать жесткая невидимая труба. Теплая волна стала подниматься от ступней выше, по ногам, в живот, в грудь – и выплеснулась через ладони на три напряженно вытянутых ко мне бутона.
-Лопатку! – рявкнул я, продолжая тянуть левую руку к цветкам, правую выкинув в сторону притихшей госпожи Тарус.
Та от неожиданности взмыкнула, чуть не перевернула тачку, кинувшись к моему рюкзаку. Требуемый инструмент – совковая лопатка – вскоре легла в мою требовательно протянутую ладонь. Дальше, игнорируя ахи и сдавленные возгласы бовиды, я хирургически точными движениями вонзил лопатку в землю в основание выживших стрелиций. Я решительно отсекал их от уже погибшей корневой системы. У меня было лишь несколько минут на то, чтобы выкопать цветы вместе со здоровыми корнями и перенести их подальше. Без моих напоминаний госпожа Тарус подогнала тачку, и в четыре руки мы споро извлекли стрелиции из погубленной клумбы. Продолжая заклинать спасенные цветы, я пересадил их в подготовленный контейнер со свежей, не задетой ужасом землей. Я еще не закончил прихлопывать почву вокруг стеблей, и госпожа Тарус еще не успела опрокинуть над ними ковшик обогащенной питательной смесью воды, как злосчастная скелетная опора задрожала и осыпалась. Её останки разлетелись по всему саду, накрыв его, словно внезапный снег. Мы с бовидой уставились на это, и у обоих возникла ассоциация с погребальными пеленами. Женщина всхлипнула, машинально облизнула большой черный нос языком и вернулась к поливу спасенных стрелиций. К вечеру от белых хлопьев не останется и следа, земля же сада станет богаче и плодороднее. Однако, обоим бовидам, трепетно любившим свои цветы, это будет слабым утешением.
Наконец, мы закончили и покатили тележку в оранжерею, врастающую в стену дома-ракушки с юго-восточной стороны. Там нас встретил взъерошенный, заплаканный господин Альматур. Завидев покачивающиеся над бортом тележки трио нераскрывшихся бутонов, этот великан чуть в обморок не грянулся. И кто бы сказал, что в нём, почти двухметровом антропоморфе[14], экс-чемпионе по бычьей борьбе, более всего похожим на грозного Минотавра, окажется столько впечатлительности?
-Клумбу надо будет полностью срыть, а погибшие стрелиции утилизировать как можно быстрее, - деловито заговорил я, пока госпожа Тарус закатывала тележку в оранжерею. – Часть соседних цветов тоже лучше выкопать и на время пересадить в другое место или в оранжерею. Старайтесь не говорить в их присутствии о случившимся в течение ближайших двух-трех недель. За это время «эмоциональный удар» у них спишется за счет естественного вегетативного цикла. А вот баньян… ему сильно досталось, оборвало много листьев и корней… Постарайтесь дать ему понять, что он стал защитником, и перенесенные им страдания помогли спасти другие растения… Можете украсить его, после того, как зарастут все ссадины.
Альматур слушал меня, не возражая, кивала своей крупной головой, увенчанной красиво изгибающимися рогами, и смотрел с таким доверием, что плакать хотелось. И это притом, что из всех бовидов, чета Тарус относилась к гаурам – самым крупным быкам среди всего их отряда! То есть был мощен телом, огромен ростом, силы неимоверной… И вот такой отчаянный цветовод.
Я вздохнул, подошел к нему поближе, запрокидывая голову, и утешающе погладил по могучему предплечью. Господин Тарус робко заулыбался, захлопал ресницами и гулким низким голосом произнес:
-Дор Захар, глубина моей благодарности так же неисчерпаема, как вымя Великой Матери нашей.
-Зато она вполне измеряема грешными денежными единицами, - улыбнулся я, зная, что ничуть не обижу этого великана, переходя от возвышенного к приземленному. – Я перешлю Вам названия смесей и удобрений, которые Вам потребуются. А также, если пожелаете, номер одного хорошего ландшафтного дизайнера.
Тарус слегка нахмурился, но потом снова одарил меня мягкой улыбкой и, положив свои тяжеленые руки мне на плечи, произнёс:
-Вы всегда так чутки к страданиям и тревогам нашим и наших цветов и трав.
Когда он наклонился ко мне, я невольно зажмурился. Сколько я работаю с этой семьей и бовидами вообще, никак не могу привыкнуть к тому, что по окончанию дел они начинают тереться лбами. Попросту говоря: имитировать дружеское бодание. И хотя Альматур всегда делал это предельно деликатно, мне всё равно становилось не по себе. У меня-то толщина лобной кости не три сантиметра!
Завершив эту часть нашего общения, бовид потянулся к своему поясу. Кстати, в традицию почти всех антропоморфов, он обходился минимумом одежды, зато аксессуарами не пренебрегал. Поэтому пояс у него был воистину шикарный: наборный, из перламутра и органопластика, имитирующего виноградные листья до того натурально, что можно было пожевать и ощутить характерный для зелени вкус. Конечно, даже в самом помраченном состоянии ума, я бы не рекомендовал пытаться попробовать на вкус пояс рогатого исполина!
Один из листьев оказался компактным терминалом, с которого на мой счёт была переведена сумма за оказанные услуги. Я так же порекомендовал бовидам сделать запрос по строительным фирмам. За прилетевший с одной из стройплощадок «сюрприз» Тарусам причиталась приличная компенсация. Я передал Альматуру герметично закрытый пакетик, куда предусмотрительно собрал хлопья от распавшейся опоры. Их анализ поможет точно установить, какой фирме придется раскошелиться. Бовид всплеснул руками, не в силах словами выразить восхищение моей предусмотрительностью. Его супруга от избытка чувств едва не облизала меня, как собственного теленка. Мне еле удалось уклониться от проявления таких нежностей. Собрав свои инструменты и забросив рюкзак за спину, я вежливо распрощался с бовидами и поспешил к «Зигфриду».
Пока я выводил грависиг за ограду, меня посетила мысль еще раз просмотреть сводку новостей. Что-то мне подсказывало, что скелетная опора в клумбе Тарусов – это только начало…
[1] Утранплер – универсальный трансплеер: полезный гаджет, сочетающий массу необходимых в городских условиях функций. Выполняется в виде изящных аксессуаров: ободков для волос, заколок, браслетов и пр.
[2] Рой Ке́лтон О́рбисон - американский музыкант, пионер рок-н-ролла, получивший известность за свой особенный тембр голоса, сложные музыкальные композиции и эмоционально напряжённые баллады. Речь идет о знаменитом его хите «Oh, Pretty woman»
[3] Дудл(англ., «doodle») – «мазня, каракули», бессистемные рисунки и линии, могущие образовывать очень красивые орнаменты и композиции
[4] Дека – в устройстве самокатов: платформа, на которую становится одной или обеими ногами. У обычных самокатов – узкая длинная платформа. У моделей типа сигвей – более короткая, зато широкая, удобная для обычной стойки на прямых ногах
[5] Сигборд – или мини-сигвей; напоминает доску для скейтборда с полным набором функций большого сигвея. Здесь: сигборды напоминают летающие доски из «Назад в будущее»
[6] Каудициформ(ботан.,) - растения с каудексом - утолщенным основанием ствола и/или корня для накопления влаги. Наиболее ярким представителем среди деревьев является бутылочное дерево. Бегония Дрега: высокодекоративный многолетний полукустарник высотой 50—60 см с утолщенным корневищем. Листья небольшие (длиной 2—5 см и шириной до 3 см), на черешках длиной до 5 см, яйцевидные, пальчатолопастные, у основания сердцевидные. Здесь: Б.Д. исполинская достигает высоты до шести метров.
[7] Ситар — многострунный музыкальный инструмент, используемый для исполнения индийской классической музыки, относящийся к группе струнных щипковых музыкальных инструментов.
[8] «Инцидент в Настасьино» в исполнении гр. «Аквариум»
[9] Строчка из той же песни
[10] Эпитониум лестничный: Раковина очень красивая, обладает чрезвычайно выпуклыми высокими оборотами, сложенными в широкую башенную спираль. Осевая структура образована регулярными приподнятыми круговыми рёбрами. Общая окраска раковины от белой до лилово-серой
[11] Ость – та самая пушистая, похожая на длинное мягкое перышко часть ковыля
[12] Бовиды, Bovidae(лат.,) – семейство полорогих, к нему относятся буйволы, бизоны, антилопы, газели, быки, бараны и козлы.
[13] Стрелицию так же назвают «райской птицей» или «цветок-птица». Далее перечисляются свойства, приписываемые этому красивому растению
[14] Антропоморф - это звероподобные гуманоиды, по своей исконной природе подобные животным, вставшим на задние конечности. Реже: люди, прошедшие серию сложных изменений, придающих им такой облик.
Глава 30
Глава 30
И предчувствия меня не обманули!
К концу своих поездок я был вымотан и выжат как лимон. Почти у всех моих клиентов ночная буря оставила свои «автографы». После Тарусов мне пришлось пережить настоящую истерику в оранжерее знаменитого на весь Хай-Бразил поэта-апокалиптика[1] Ламика Эфра. Эфр был антропоморфом-оленем, цервидом, обладал эффектной внешностью, известностью, богатством, славился тонкой натурой… И совершенно своеобразным чувством прекрасного. Его стихи, большего всего напоминающие кошмарные видения Святого Антония и откровения Иоанна Богослова, вызывали жуть и оторопь у любого неподготовленного. Особо впечатлительные, поговаривают, после чтений Эфра попадали на сеансы к психиатрам из «Эдема»…
В выборе того, что соответствовало его канонам красоты, поэт не изменил себе. Пожалуй, на весь солнечный жизнерадостный Хай-Бразил его дом единственный походил на готический замок в миниатюре. В интерьерах изобиловали мрачные оттенки и украшения в виде черепов и скелетов. В оранжерее, согласно вкусу хозяина, произрастали ядовитые орхидеи и те разновидности цветов, чьи венчики были черными. Красой же и гордостью этой готической коллекции являлась исполинская Раффлезия Арнольда. Да-да, то самое растение-паразит, чьи огромные, ярко-красные цветы источают непередаваемый аромат тухлятины.
Глядя на Ламика, этого красавца-оленя с короной ветвистых рогов, в голове никак не укладывалось его увлечение декадансом. И ещё меньше укладывалось, что он может выть и визжать, лить потоки слез и стенать над гнилостно-воняющим цветком!
А именно в таком состоянии я и застал Эфра, пробравшись через форменные руины, которые остались от самой мрачной на планете оранжереи. В проломленные своды весело лился солнечный свет. Свежий ветер уже почти совсем развеял удушливую влажную атмосферу, пропитанную ароматами разложения и гниения. Повсюду лежали обрывки цветов и листьев, веток и лиан. Их вид не оставлял и искорки надежды на то, что хоть одно растение можно спасти. Посреди этого хаоса над клубком из лиан стоял на коленях знаменитый поэт и, запрокинув голову к ясному небу, издавал жуткий вой.
Знаете, я всякого наслушался за свою жизнь, но этот низкий хрип-вой-рёв заставил меня попятиться. К сожалению, я не успел совершить постыдное бегство. Эфр заметил меня, булькнул горлом, а потом чуть не на четвереньках бросился вперед. Я всерьез опасался, что он решил меня забодать, поэтому никто меня не осудит за то, что я стремительнее обезьяны влез на чудом уцелевший карликовый дуриан[2]. Засев в развилке и высмотрев парочку почти зрелых плодов, колючих как противопехотный ёж, я приготовился обороняться. Конечно, будет не вежливо закидать хозяина дома экзотическими фруктами-вонючками. С другой стороны, лишние дырки в собственном теле меня не прельщали… Однако быстро выяснилось, что поведение Ламика объяснялось неподъемным горем: помимо прочих цветов под удар бури попала и раффлезия. А когда я слез с дерева и подошел к месиву лиан, то стало понятно, что «попала» - это очень мягко сказано. Осколками стекла и несущих конструкций оранжереи цветок-паразит искромсало в лохмотья. Растения-хозяева, чьими соками и питалась раффлезия, также сильно пострадали и не могли поддерживать хоть какое-то подобие жизни в приживале. О чём я честно и сообщил цервиду, испытывая тайное облегчение. Мне не нравилась вся эта некромантская оранжерея в целом, а уж гигантский паразит – в особенности. Вообще, не люблю паразитирующие формы хоть флоры, хоть фауны.
Но вот это уже точно мало волновало взревевшего дурным голосом поэта. Он схватил меня за плечи и, встряхивая чуть не на каждом слове, стал умолять, заклинать и едва не угрожать спасти его «сокровище». Он сулил мне златые горы и славу во веках… И мне не оставалось сделать ничего лучше, как отвесить ему пощечину. Да, я был меньше цервида, его крупная голова была покрыта гладким плотным мехом, по которому и более крепкие удары бы соскользнули почти без вреда. Но его истерика прекратилась сразу, словно кто-то нажал кнопку «выкл.». Эфр выпустил меня и медленно осел на колени, прижимая руку к своей щеке.
Я же, растирая ладонь, как можно более ровным голосом объяснил ему, что я фитопсихолог-хирург, и мои полномочия не простираются в сферу воскрешения. Если уцелел хоть один проросток его драгоценной раффлезии, то я постараюсь его обнаружить и извлечь, а для этого мне нужно, чтобы Эфр вел себя спокойно…
Цервид смотрел на меня снизу огромными влажными глазами, поджав губы и едва заметно шевеля черным носом. Большие его уши, украшенные серьгами с цепочками, напряженно развернулись в мою сторону, ловя каждое слово. Напоследок почти приказав ему оставаться на месте, я, преодолевая внутреннее сопротивление, направился к кублу лиан и ошметкам раффлезии. Её мясистые, растерзанные лепестки пренеприятно напоминали сейчас куски плоти. Я едва удержался, чтобы не передернуться, когда встал над этой кучей. На ум не шло ни одно слово призыва. Это означало одно: мне придется погрузить руки прямо в это месиво, пытаясь уловить хоть какие-то признаки растительной жизни.
За моей спиной раздалось какое-то ритмичное поскуливание, в котором я не без труда разобрал слова. Глянув через плечо, я чуть не обомлел. Ламик, стоя на коленях, набрал полную пригоршню измятых орхидей и черных ирисов, и, не отводя от меня взгляда, читал стихи. На мою беду, слух у меня был почти по-антропоморфьи острым. Что заставило меня остро пожалеть о выключенном утранплере. Я положил себе как можно быстрее разыскать хоть один клубень злосчастного цветка, хоть какой-нибудь самый вялый проросток!..
Богиня Флора сжалилась надо мной: я обнаружил толстую лиану с тремя характерными припухлостями почти сразу. Судя по их виду, уйдет года полтора, прежде чем на месте этих выпуклостей раскроются красные лепестки взрослых цветков. Но я же на целых полтора года буду избавлен от визитов в этот рассадник декаданса и эсхатологии!
Я торопливо распаковал рюкзак, разыскав комплект перчаток, должных защитить меня от прикосновения к ядовитым цветам. Натянув их и вооружившись лопаткой, я отсек кусок лианы с проростками и, держа на вытянутых руках, продемонстрировал находку поэту. Тот далеко не сразу вернулся из мира своих апокалиптических видений. Когда же он осознал, что именно я ему показываю и о чём говорю…
Я гнал от похожего на готический собор дома на скорости, едва не дотягивающей до превышения. Я был всклокочен, раздражен и обслюнявлен. И хотя на мой счет спустя минуту, как я покинул оранжерею, пришло сообщение о денежном переводе, это никак не улучшило моего настроения.
Ламик, когда до него дошло, что «его прелесть» оставила аж трёх деток, снова устроил «концерт по заявкам». Он ревел, мычал, танцевал, подхватывая погибшие цветы с пола и расшвыривая их вокруг. Потом он кинулся мне в ноги и попытался облобызать мои туфли. Когда я попытался его успокоить и заставить подняться, этот музами стукнутый цервид взвился свечой. А потом – облизал меня чуть не с ног до головы!..
-Козел… Баран… ОЛЕНЬ!!! – почти рычал я, выруливая к одному из многочисленных парков и устремляясь к ближайшему фонтану. – Цервид! Стервид! Стерлядь! У, зараза!
«Умная» ткань моей одежды никак не могла справиться с обрушившимися на неё данными о моем стрессовом состоянии. Поэтому, чуть не на ходу спрыгнув с грависига, я полез прямо в фонтан. Моё поведение не слишком удивило прогуливающихся по парку горожан, хотя некоторые косились с интересом.
Поостыв и смыв с себя большую часть слюней цервида, я выбрался из воды и сел на широкий теплый бортик. Дующий ветер приятно холодил мокрую кожу, но мне на какое-то мгновение опять почудился огромный, облизывающий меня язык. Я чертыхнулся и проворчал:
-Чтоб всем нашим копытным икалось, да что ж это за привычка такая?!
Это была чистая правда: почти все антропоморфы, происходящие от группы копытных, имели безудержное желание выражать свои симпатии путем облизывания. Особенно, если объект симпатии меньше ростом и более хрупкий в сравнении с ними. Или вот как я – голокож. А при учете, что на весь Хай-Бразил, да что там – почти на всю планету, непокрытых мехом или чешуей гуманоидов было по пальцам перечесть, то риску быть облизанным я подвергался постоянно. И не по тому, что казался аппетитным; все копытные были вегетарианцами по рождению. На каком-то дремучем уровне их генетической памяти я представлялся им… детёнышем! И в ситуации избыточных положительных эмоций антропоморфных быков, лошадей, баранов или вот – оленей – так и подмывало обласкать меньшого брата. Тьфу!
Я потер ладонями лицо и в который раз задумался, что надо согласиться на предложение Дианы на зооморфацию[3]. Операция, конечно, влетит в копеечку, зато я буду избавлен от необходимости отбиваться от разнежившихся козлов всяких! Ладно, оленей. К тому же моя приятельница подобрала матрицу какого-то хищника, уверяя, что вот прямо специально для меня создана…
Я снова с силой провёл по лицу ладонями. На этот раз словно пытаясь стереть и смять скулы и переносицу, брови и губы. Надо соглашаться, да. Ну, придется потом месяцок провести в реабилитационным центре, пока не привыкну к повышенной лохматости, ушам и хвосту. К когтям и клыкам (а какой же представитель отряда хищников без этого набора?!). Надо только решиться…
Я уже приготовился вызвать по утранплеру Диану, но меня опередил входящий вызов. А ему в след долбился ещё один, и ещё. Я ошарашено заморгал, опуская на глаза полоску защитного поля. На внутренней стороне тут же отразились имена вызывающих. Первым в списке был губернатор Хай-Бразил, сам ганеша[4] Арашим Фальсарх. И по тому, как требовательно трубил маленький слоненок напротив его имени, отклонять вызов не стоило…
Так что повторюсь: посетив последнего в своём списке клиента, я был измотан как никогда за всю свою практику фитоврача! Во всех садах, оранжереях, на парящих террасах или даже в одном единственном горшке с бонсаем или литопсами обнаружились последствия ночной бури. И все хозяева пострадавших растений пребывали на грани истерики. Что, спросите вы меня, такого уж сложного, чтобы самим разобраться с этими делами или вызвать наемного садовода, и из чего тут делать трагедию?
Я, обживаясь в этом удивительном мире, тоже сперва задавался таким вопросом. Однако очень скоро обнаружил, что на Артемиде – а именно так именовалась планета – всё и вся связаны в единый круг жизни. И это не фигура речи, отнюдь. Все разумные артемидии, будь то антропоморфы, или зооморфы, вступали в непостижимый симбиотический союз с самой природой. Который, как вы догадываетесь, выражался в трепетном отношении к разнообразным видам растений. В домах всех здешних обитателей имелись сады или хотя бы горшечные растения, к которым относились с тем же трепетом и любовью, как на моей исторической родине – к кошкам и собакам. В ответ артемидии получали что-то вроде обратных телепатических импульсов благодарности и ответной заботы о здоровье. Достоверно известно, и я не поленился проверить, что ни одному из обитателей планеты не были ведомы головные боли, простуда, перепады давления и бессонница.
И если случалась какая-то беда с зелёными питомцами, требовалось участие специалистов, способных, как и я ощущать невидимые энергии, исходящие от растений. Или, если хотите, понимать их язык, выражаемый сложными комбинациями запахов, трепетом листьев, изменением состояния лепестков, или излучаемые цветами волны… Это трудно объяснить даже самим фитоврачам. Недостаточно было просто срезать хворые ветки и омертвевшие листья. Или изменить состав подкормки и режим полива. Цветы, кустарники и деревья имели свои капризы и слабости, фобии и желания. Чтобы понять их, требовались уже навыки настоящих психологов, способных «разговорить клиента». Чем я и занимался в этом удивительном мире, где голокожие люди были редкостью, поскольку Артемида почему-то не желал пускать в свои границы этот вид. Да-да, сама планета в своё время дала это ясно понять…
Первые свои навыки фитоврача я обнаружил совершенно случайно, как раз находясь в доме ганеши Фальсарха. Тому предстояло решать мою судьбу, поскольку я был не просто нелегальным пришельцем в их мире, но и даже нежелательным. Губернатор, собственно, и подобравший меня после очередного шторма на личном пляже, испытывал ко мне сочувствие, а не страх, как можно было бы ожидать. Но представителям Хомо Сапиенс в атмосфере Артемиды очень быстро становилось плохо. Они угасали в считанные дни, несмотря на то, что по всем статьям планета идеально подходила для людской физиологии… Сам мир так не считал и буквально изживал любую попытку обосновать в своих пределах хотя бы исследовательскую колонию.
Я и без того пребывал, мягко сказать, не в себе, после всех свалившихся на меня событий. И глядя на огромного слоновоголового и слононогого гуманоида, решил, что свихнулся окончательно. А тот что-то мягко говорил мне приятным низким голосом, шевелил огромными ушами, совершал толстыми руками удивительно плавные движения…
Я не понимал ни слова. Я был чужаком здесь. Совсем чужаком, даже не представляющим, что это за бредовый мир такой: с прямоходящим говорящим зверьем и экогородами. Я словно попал в какой-то фантастический роман. Я просто зачаровано смотрел на это создание. На ум приходило сравнение с индийским слоноголовым богом Ганешей, симпатичным пузатым и, если верить книжкам, разъезжающим верхом на крысе. Еще я вспомнил, что именно это божество отвечало за приумножение богатств и мудрости, а также за преодоление препятствий в делах… Я сумел тогда взять себя в руки и удержаться от нервного хихиканья. Фальсарх к тому моменту умолк и с удивительной для такого грузного существа скоростью что-то набирал на виртуальной клавиатуре. Я не знал, что это был документ на срочную депортацию моей персоны за пределы Артемиды. Чтобы чем-то себя занять, я поднялся из кресла, имевшего вид парящего над полом облака. Ганеша не стал меня останавливать, только шевельнул хоботом. Я же прошёл к длинному овальному окну, на чьем широком подоконнике выстроился парад горшков с цветущими каланхое и крассулой[5]. Это было красиво – сочетание темно-зеленых листьев с мягко окрашенными соцветиями - и притягивало взгляд. А за одно – и руки. Я не отдавал себе отчета, с чего бы вдруг взял и переставил несколько горшков. Подумал и отодвинул подальше самый высокий из каланхое, чьи цветочки были ярко-красными.
Я отошел от окна на шаг, любуясь делом рук своих, и чуть не подпрыгнул на месте, когда за спиной гулко спросили:
-Зачем Вы это сделали, молодой человек?
Рывком обернувшись, я обнаружил, что слоновоголовый смотрит на меня с искренним интересом, потирая кончиком хобота щеку. Его темные умные глаза излучали дружелюбие и легкое недоумение. Я же вытаращился на него и даже приоткрыл от потрясения рот. И не потому, что осознал его реальность; после полёта верхом на взрыве, последующего воскрешения и ещё ряда фантастических событий, меня таким было почти не удивить. Но я понял его вопрос! Понял, осознал и уже отвечал, не соображая, как мой язык и горло способны издавать такие звукосочетания!
-Этому цветку не нравилось стоять вместе со всеми. – Я махнул в сторону каланхое, что стоял моими стараниями наособицу. – А тем двум крассулам хотелось оказаться ближе к желтоцветущим каланхое. А бледно-розовой каландиве было бы приятнее находиться у Вас на столе, но она стесняется… - До меня дошло, какой я бред несу. Я даже зажал себе рот рукой и тревожно взглянул на ганешу. А он как раз медленно и величественно, словно гора, поднимался из-за своего стола. И я уже приготовился, что меня вот прямо сейчас этим самым хоботом…
Слоноголовый степенно подошел к окну, внимательно осмотрел свой садик на подоконнике. Бережно обвил хоботом горшок с розовым каланхое – и переставил его на свой рабочий стол. Взглянул на меня чуть исподлобья и спросил:
-Так лучше?
Я и хотел бы промолчать, но мой язык словно жил своей жизнью. Из-под ладони ответ прозвучал глухо и почти неразборчиво:
-Футь-футь вевее.
Слоноголовый понял и сдвинул горшок на полсантиметра влево. Я же испытал необыкновенное облегчение, как будто этим действием ганеша восстановил вселенское равновесие. Хозяин кабинета задумчиво созерцал пышное соцветие каландивы. Потом мановением руки вызвал прямо перед собой виртуальную клавиатуру и экран, на котором отчетливо был виден текст какого-то документа. Даже не перечитав, слоноголовый одним движением толстого пальца удалил его и, слегка развернув ко мне большое серое ухо, спросил:
-Так как Вас зовут, юноша? А то, знаете ли, затруднительно будет оформить документы на инкогнито.
И хитро подмигнул мне.
Вспоминая всё это, я в который раз не знал, благословлять мне или проклинать свой внезапный дар фитоврача. С одной стороны, благодаря ему, я и смог остаться на Артемиде, получить гражданство, уважаемую и востребованную профессию. К тому же этот мир принял меня, несмотря на мою видовую принадлежность Хомо Сапиенс, и каким-то образом подарил знание языка.Моя восприимчивость «цветочных эманаций» была выше, чем у других моих коллег. Поэтому я стал, по-своему, известной фигурой и был весьма востребован…
Но как порой всё это выматывало! Эмоции растений были не менее ярки, чем человеческие или эмоции артемидиев. Но если был напуган один цветок, надо было успокаивать и всю клумбу. Капризничал куст - надлежало выяснить, чем он недоволен: у него и всех его отростков. Впадало в меланхолию дерево - следовало долго и неспешно утешать его: от корней до кроны. А для этого взывать к памяти предков – обезьянам и лазать вверх и вниз по «пациенту». Это отнимало силы не меньше, чем работа грузчиков в моем родном мире.
А после сегодняшнего дня так и подмывало, как говорит Диана, впасть в анабиоз на пару сотен лет. Я не ожидал, что массовый шок растений может так сильно влиять на эмоциональное состояние хозяев. Утешение последних не входило в круг моих прямых обязанностей. Но и избежать этого я не мог. Истерящий олень-поэт, угнетенный ганеша, смахивающий хоботом огромные слезинки; нервный фелесид из тигров, мечущийся за твоей спиной и издающий рычание… Напоследок, тётушка малолетнего шалопая Эмбрависа Кауша, чья исполинская бегония Дрега сбросила все листья и всем своим видом напоминала гигантский, вылезший из земли корень. Почтенная мадам Кауш то и дело норовила опрокинуться в обморок, желательно мне на руки. Бегония усыхала на глазах, а мне просто не хватало рук на них обеих!
На моё счастье проказливый Эмбравис вовремя вернулся с агросклада, куда был послан лично мной. Я тут же подсоединил его к делу спасения «прекрасных дам». Пока юный каракал усердно размахивал веером на мордой тётушки, я долго и обстоятельно уговаривал бегонию взять себя в ветки и прекратить увядать. Как вскоре выяснилось, древовидное растение просто подошло к завершению своего жизненного цикла, и мне пришлось лезть на самую вершину. Там я отыскал крепенькие юные веточки и аккуратно их срезал, поместив в ёмкость с питательной смесью. Ощутив прощальное и благодарное прикосновение бегонии, я не сдержал слёз. А когда, спустившись на землю и передав черенки мадам Кауш, объяснил ситуацию, то рыдали мы уже с ней на два голоса.
Успокоившись и дав подробные инструкции, что делать с черенками, а что – с уже мертвым растением, совершенно измотанный я отправился домой. Мой живот недвусмысленно напомнил, что ланч и обед я благополучно пропустил. А единственный бутерброд, что мне вынес юный каракальчик и едой-то не считается…
Я прикинул, сколько времени уйдет на то, чтобы сделать самый незатейливый ужин. И в который раз пообещал себе приобрести в хозяйство какой-нибудь полезный кухонный комбайн. А то моя привычка готовить всё самому меня же доведёт до голодного обморока!
************
[1] Апокалиптика: здесь направление искусства, в частности поэзии, строящегося на создании жутких образов конца света, гибели всего живого, образов преисподни и т.п.
[2] Карликовый дуриан растет только в Хай-Бразил. Его плоды мельче плодов настоящего дуриана цибетинового, но так же колючи, вонючи и тем неменее изумительно вкусны.
[3] Зооморфация – операция по приданию человеку звериных черт: звериная голова на плечах, или покрытие всего тела мехом за сохранением физического строения тела и лица. Поэтому зооморфы здесь: люди по биологическому виду с частичными звериными чертами, т.е. только внешними
[4] Ганеша, ганеши – так себя называют очень малочисленные антропоморфы-слоны. В основном занимают правящие и административные должности.
[5] Каланхо́э, также Каланхое (лат. Kalanchoë) — род суккулентных растений семейства Толстянковые (Crassulaceae). Цветущая разновидность, что стояла на окне ганеши – Каландива — это красивоцветущий и отличающийся неприхотливостью сорт каланхое, практически идеально приспособленный для содержания в жилом помещении. Крассула более известна как денежное дерево.
Глава 31
Глава 31
Угадав мое настроение «Зигфрид» ободряюще загукал и изобразил щелчками и свистом некую мелодию. Я напряженно прислушался, пока не опознал рекламный хит «Вкусных блинчиков дяди Ксанна». Мне захотелось расцеловать грависиг прямо в обтекатель: от дома Каушей до ближайшего кафе со знаменитыми блинчиками было рукой подать! Надо будет только срезать через Малый Хвойник – парк, засаженный елями разных видов. Место несколько мрачноватое, особенно ближе к вечеру. Но я был голоден и решителен, да к тому же диких животных в Хай-Бразил не водится, как и предприимчивых «романтиков с большой дороги».
Поэтому я решительно взялся за рычаги управления грависига и, выкрикнув: «Вперед, мой верный Буцефал!», отжал их от себя. «Зигфрид» охотно откликнулся на «Буцефала», издал слегка реверберирующее ржание и понёс меня к двум огромным елям на входе в парк.
Промчавшись под аркой, образованной косматыми ветвями деревьев, я снизил скорость. В Хвойнике дорожки вились прихотливо, имитируя лесные тропки. Поэтому лихачить не стоило, чтобы не врезаться в мирно гуляющих граждан. Или чтобы не спугнуть грибников. Да, грибная охота была одним из любимых развлечений артемидиев, независимо от того, к какой группе они принадлежали. Сам я не очень любил рыскать по сумрачным уголкам Хвойников, рискуя вместо съедобных рыжиков набрать полную корзинку ядовитых говорушек[1]. И хотя тот же дядюшка Ксанн убеждал меня, что любой гриб может стать съедобным после должной обработки, я слабо в это верил. И соответственно, следил, чтобы в начинку дядюшкиных блинчиков не входило ничего грибного! Даже шампиньоны.
При мысли о горяченьких, начиненных чем-нибудь невообразимо вкусным блинах, у меня чуть слюнки не потекли. Дядюшка Ксанн и его помощники готовили свежую выпечку прямо на глазах у клиента. И пока ты заворожено смотрел, как жидкое тесто растекается по тяжелой, раскаленной сковороде, тебе в этот момент вкусно рассказывали, что пойдет в начинку. Я даже зажмурился, полностью доверив управление «Зигфриду». Я уже почти физически обонял щекочущий запах острой сырной начинки с тёртым хреном и свежим укропом. Да, запах не для нежных носиков, но какой он будил аппетит! Какой праздник начинался во рту после первого укуса! А если такой вкуснейший сверточек из пропеченного теста обмакнуть в соус тартар…
В воображении я уже делал заказ на блинные кулёчки с ветчиной и сыром. Начинка горячая, сыр расплавился и тянется золотистыми нитями за каждым кусочком. В воздух вылетает облако аромата с тонкой нотой мускатного ореха, и они так чудесны в сочетании со свежесваренным кофе. Да-да, свежесваренным, в настоящей турке, потемневшей от постоянного использования. Чуть-чуть кардамона, чтобы подчеркнуть сырный аромат…
«Зигфрид» издал хрюкающий звук, площадка под моими ногами ощутимо подскочила. Я чуть не прикусил язык, выругался от неожиданности и распахнул глаза пошире. Не сразу до меня дошло то, что я увидел. Вот только пальцы крепче сжали рычаги управления, и чаще застучало сердце.
Меня окружали всё те же ели, из-за которых любые сумерки делались гуще и загадочнее. В воздухе пахло палой хвоей, сыростью и грибами. У некоторых деревьев нижние ветви были очень длинными и какими-то обвислыми, из-за чего выглядели причудливыми занавесями над землей…
Лишь минуту спустя я сообразил, что у елей в Хвойниках ветки не нависают так низко, и атмосфера хоть и сумрачная, но не влажная и тем более – не гнетущая. Эти ели стояли в том беспорядке, который возникает исключительно в естественных условиях. Такого не добиться самыми искусными ухищрениями ландшафтного дизайна. И тропинка, на которой застрял «Зигфрид», была утоптана вовсе не ногами антропоморфов-грибников. Это была самая настоящая звериная тропа: кочковатая, узенькая, ныряющая прямо в стену недружелюбных колючих зарослей впереди. И лес был – самый настоящий. Мрачный, угрюмый ельник, приютивший в своей тени мухоморы. Я же, намертво вцепившись в рычаги притихшего сига, торчал в центре круга из каких-то поганок бледных.
Я уже упоминал, что не доверяю грибам. А этот хоровод белёсых шляпок вызвал прямо-таки животный ужас, зародившийся в нижней части живота. Я не в силах был шелохнуться. Только вертел головой и, не замечая того, бормотал:
-Отойди, отворотись от меня, эльфов пляс, ведьмин круг, колесо колдовское[2]. Не к тебе я шёл, в хоровод не шёл, не меня ты ждал… Разомкнись, кольцо…
Голос мой, сдавленный и осипший, звучал почти жалко. Угрюмые разлапистые ели, казалось, только плотнее обступали меня. Сумрак тоже становился гуще, а прохлада – стылой. Я безотчетно всё жал и жал на кнопку запуска грависига. Но «Зигфрид» мёртво лежал днищем на тропинке, не откликаясь хотя бы слабым гуканьем.
-Разомкнись, кольцо, обойди меня… Не зови к себе, феев хоровод…
Меня начинало самым натуральным образом трясти. В голосе стали мелькать панические нотки, и я никак не мог себя успокоить. Ну, лес и лес. Ну, дикий ельник. Ну, грибы по кругу выросли, да грависиг заглох. Выскакивал уже из мира в мир, чего уж теперь-то бояться?..
Но неведомая жуть накатывала почти физически ощутимой волной. Когда я осознал, что ощущение идет со спины, то окончательно одеревенел. Бормотал бессильное заклятие, стискивал до боли пальцы на рычагах. Дышал прерывисто, поверхностно… А голова против моей воли начала поворачиваться, преодолевая чудовищное напряжение шеи.
И не надо бы оборачиваться, потому что в старых фильмах ужасов герой обязательно обнаружит за спиной нечто пакостное. Но то, что надвигалось из ельника позади меня, беззвучным голосом повелевало: «Обернись». Оно придвинулось, обдавая взмокшую от пота спину нездешним холодом. Оно было столь огромно, что тени вокруг сгустились почти до ночной темноты.
-Обойди меня… Не зови… - срывающимся, чуть не плачущим голосом твердил я, отчаянно зажмурившись. Мне не было так страшно, когда дошло осознание взрыва, развалившего мой дом. Не было так страшно, когда я первый раз после принудительного воскрешения взглянул в зеркало. Когда очнулся в новом мире, полном диковинных звероподобных созданий – и тогда не было страха…
Я всё же обернулся назад, хотя глаз так и не открыл. В ушах звенело от усилия не слушать бесплотный голос. А может, наоборот, я пытался на слух определить, что это. Это стояло прямо передо мной, почти касаясь моего лица… Исходящий от нечто запах затмил вездесущий запах хвои и грибов. Пахнуло ветром, пронесшегося над горячим пляжем и где-то зацепившего дым костра. Любимый с детства аромат, предвещающий летние каникулы, купание в озере и бесконечный праздник…
От неожиданности я открыл глаза. И заорал дурным голосом, обнаружив перед собой огромную черную морду со светящимися серебряными глазами. Крик разорвал сковывающий все мышцы паралич. Я дернулся всем телом, забыв, что грависиг заглох. От моего рывка машина качнулась и стала заваливаться вместе со мной на бок. Я попытался прыжком уйти с деки, запнулся за бортик и кувырком полетел на земь, давя телом грибы. Как бы комментируя всё это, прозвучало откровенно скептическое и насмешливое фырканье. Пока я судорожно пытался из кувырка выйти в стойку, как когда-то умел, низкий ехидный голос спросил:
-Это новомодное «здравствуйте», или ты, человечинка, зарядку делаеш-шь?
Прозвучавшее на последнем слоге шипение заставило меня снова дёрнуться. И вместо того, чтобы встать на ноги, я плюхнулся на зад. Причем меня так встряхнуло, что остатки паники разлетелись во все стороны. Я длинно и непечатно выругался, пытаясь одновременно потереть ушибленный копчик и отползти подальше от громадного черного коня. Последний с нескрываемым интересом наблюдал за мной, подергивая заостренными ушами.
Я же почувствовал, как на смену недавнему ужасу приходит стыд. Ну, конь. Ну, чёрный, как уголь, и огромный, как… Я даже не знаю, с чем сравнивать: живых коней я видел пару раз, и те не шли ни в какой сравнение со статями этого исполина. С антропоморфными экумидами[3] также сравнивать не стоило. Глаза, правда, вгоняли в жуть: сплошь серебряные и посверкивающие в сумерках. Но это не повод, чтобы орать прямо ему в лицо. В морду. К тому же, раз он говорил – а я не списывал прозвучавший вопрос на слуховые галлюцинации – значит, разумен и может обидеться. С запоздалым стыдом, я вспомнил о жителях Артемиды, которые выглядели как самые настоящие, передвигающиеся на четырех конечностях животные. При этом они обладали разумом и всеми правами полноценного гражданина. Лично сам я пока ни с одним не был знаком. Вот, видимо, судьба и сподобила знакомства.
-Ты… Вы… - путаясь в мыслях и словах, хрипло начал я. – Ты – конь?
-А, ты – капитан Очевиднос-ссть, - в ответ ответил чёрный зверь, переступая передними ногами. Копыта на них, кстати, сверкали, словно полированный металл. И почему-то мне подумалось, что края копыт остры, как заточенная сталь…
-Я имею в виду, ты квад? В смысле, квадрупед[4]? – спросил я и почувствовал себя дурак дураком.
Исполинский конь обладал язвительным характером, поскольку тут же прокомментировал:
-Да ты не просто Кэп, ты – Адмирал Очевидность и Тактичность!
Я покраснел. Потом попытался подняться на ноги. И так неловкая ситуация, а я еще и раскоряченный на земле сижу. Конь не предлагал своей помощи, хотя вполне бы мог хотя бы подставить могучее плечо. Я, бормоча какие-то невнятные извинения, на коленях дополз до опрокинувшегося «Зигфрида». Опершись на его обтекатель, я сумел встать почти прямо. Прикосновение к холодному металлу сига отрезвило меня окончательно. Я поднял машину вертикально, пытаясь обнаружить причину полного её выключения. Ни вмятин, ни царапин, никаких внешних повреждений. Просто «Зигфрид» взял – и вырубился, как будто разом разрядился…
-Человечинка, это что, дейс-ствительно такая мода: вежливо орать вместо приветс-ствия и разворачиватьс-ся задом к собес-седнику?
Наверное, у меня даже затылок покраснел. Я порывисто обернулся и попытался оправдать своё поведение:
-Понимаешь, всё так внезапно получилось…
-Ты у с-своих родителей тоже внезапно получилс-ся, как я погляжу, - ухмыльнулся конь, и вместо того, чтобы огрызнуться, я снова обмер. Когда он нарочито высоко вздёргивал губы, я видел клыки. Это у квада-то из семейства лошадиных – клыки?! Однако передние резцы, и глазные зубы принадлежали хищнику. Да таким челюстям бы и тигр позавидовал!
-Вы… ты… - Я снова начала подозревать неладное. - Кто… кто ты такой? Ты же…не простая лошадь… И не квад. Ты – не с Артемиды.
-Да и ты тоже! – фыркнул жеребец и подергал лоснящейся чёрной шкурой. Потом наставил в мою сторону уши и с нажимом сказал: - У меня нет времени ляс-сы с тобой точить. Помощь твоя нужна. Иди за мной.
-С чего бы это… - попытался возразить я, но странный конь издал самое натуральное рычание. – Хорошо, ладно. Понял. Куда идти?
Я не трус. У меня просто хороший жизненный опыт: не драконь того, кому точно не сможешь дать отпор. Возможно, всё не так уж и плохо. Поэтому я пошел за этим порождением тьмы (почему-то сейчас мне такое сравнение не казалось просто красивой аллегорией: в угольно-чёрном звере действительно было что-то демоническое). Я шёл за ним, не испытывая и намека на давешний приступ страха. И вот над этим мой мозг трудился с привычным усердием. Я позволил вихрю мыслей заполнить себя. Потому что чувствовал: разгадка где-то рядом.
Приступ страха, близкий к панической атаке[5]. Огромный говорящий конь, с клыками хищника, который, кстати, и двигался с грацией плотоядного. Чёрной масти клыкастый конь… Беспричинный ужас… Лес, напоминающий обрывок ночного кошмара… Серебряные глаза коня, словно бы незрячие, наводящие ту же безымянную жуть… Как на когда-то виденной в книжке репродукции знаменитой картины[6], вызвавшей у меня, тогда еще совсем ребенка, истерику.
-Ты найтмар! Ночной Кошмар! – не сдержавшись, воскликнул я, но тут же сам себя поправил: - Но тогда ты должен выглядеть, как чёрный единорог, с огненной гривой и хвостом…
-Ага, а ещё мне положено быть кобылой и с-сскакать по прекрёс-ссткам[7]! – ехидно отозвался конь, даже не обернувшись. – И что ты с этим полезным знанием с-ссделаешь?
-Ну-у, - неуверенно протянул я и едва успел пригнуться, чтобы не получить хлестнувшей веткой по глазам. – Эй! А поосторожнее можно?!
Меня снова удостоили только насмешливым фырканьем. Я негромко выругался, желая этой невероятной зверюге попасть в колбасный цех. Подумал, и поспешно мысленно попросил Вселенную проигнорировать это моё пожелание. Страшно и вообразить, какой из найтмара адский сервелат получится! И получится ли: уж скорее он сам всех расколбасит…
Я поднырнул под покачивающуюся ветку, миновал её в полусогнутом состоянии. А когда выпрямился, разом забыл обо всех своих проклятиях.
Это уже был совсем иной лес. Нет: это был Лес. Древний, очень древний. И наполненный тайной жизнью. От неохватных стволов, обступивших меня, исходили почти физически ощутимые волны. Что это было: звук, тепло, какая-то вибрация – я определить не мог, начав испытывать легкое головокружение. Я лишь мог отмечать, что крупные складки коры выглядят какими-то угловатыми, и в их узорах можно разглядеть неведомые письмена… А ещё: крохотные зелёные молнии, с тихим сухим треском то и дело сбегающие по стволам вниз. И ещё: в воздухе плыли изумрудные искры. Тонкими цепочками, словно обрывки диковинных ожерелий, или целыми роями. Ветра не было, чтобы гнать их, но они – плыли, и медленно колыхались. В их движении я ощущал ритм: неохватный ритм огромного дыхания. И я знал каким-то детским, верящим в сказки и чудеса, знанием – это дышит Лес. И смотрит на меня, и прикасается невидимыми пальцами – до самого сердца.
В ушах возник звон: предвестник обморока. Я сильно прикусил нижнюю губу, чтобы вспышкой боли привести себя в чувства. Качнулся и внезапно ощутил плечом что-то твердое, теплое, живое… Вскинув голову, обнаружил рядом с собой чёрного коня, смотрящего на меня всё с той же снисходительной усмешкой. Он подставил своё мощное плечо, и от прикосновения к его бархатистой шкуре мне стало ощутимо легче.
-Держись за гриву, человечинка, - сказал он, легонько встряхивая головой. – А то если рухнешь, даже я тебя не вынесу отсюда…
-Где… где мы? – с трудом шевеля непослушными, как спросонья губами, спросил я. Пальцы левой руки намертво вцепились в длинные чёрные пряди. Я ещё машинально отметил, что в горсть попала и косичка, кем-то тщательно заплетенная в его гриве.
-В Лесу, - хмыкнул конь и двинулся дальше, почти волоча меня за собой.
Я не стал больше спрашивать, сосредоточившись на том, чтобы просто переставлять ноги. А высящиеся со всех сторон деревья-исполины всё так же смотрели на меня, и мне всё чаще чудились бесплотные голоса. Они сплетались из чужих звуков: костяного сухого треска зеленых молний, стеклянистого позванивания, что издавали цветы, будто выточенные из мориона, отдаленных глухих вздохов «Бу-уу… У-бууу». Я искал знакомые запахи и не находил. Не пахло тут ни грибами, ни палой хвоей, ни смолой, ни ягодами или гниющими пнями. Голова кружилась, мозг, казалось, пульсировал в безуспешной попытке подобрать аналоги накатывающим ароматам. Апельсин? Шипр? Гиацинт? Разложение?..
Найтмар дёрнул головой, выводя меня из обморочного состояния и заставляя встать прямо. Я навалился плечом на его бок и тяжело повел головой из стороны в сторону.
Огромные деревья расступились в стороны, открывая небольшую полянку, сплошь покрытую хрупкими бледными цветами с черной сердцевиной. Их тонкие, на грани увядания лепестки самовольно шевелились, венчики покачивались, как будто цветы о чём-то вздыхали. Или скорбно причитали.
Я моргнул раз, другой, испытывая странную смесь радости и тревоги, когда опознал этих бледных плакальщиц. Анемоны, иначе ветреницы, распространяли вокруг облако грусти и печали. Оно было столь же хрупким, как сами цветы, но весьма ощутимым моему внутреннему чутью фитоврача. Я снова помотал головой, оттолкнулся от бока найтмара и, привычным движением подняв руки, разведя их немного в стороны, стал говорить:
-Анемон ты мой печальный, сердце ветреное, трава сонная, цветок горечи… Выстилай путь под ноги лепесточками, плачь, безгласный мой…
Я оборвал себя, сообразив, что наговор имел какой-то безрадостный характер. Похоронный, я бы так сказал. За спиной фыркнул черный конь. Я оглянулся, вопросительно подняв брови. Найтмар качнул крупной красивой головой, указывая мне в центр полянки. Я посмотрел туда и беспокойно сглотнул.
На фоне бледных венчиков анемона густо-красные, изгибающиеся под своим весом соцветия амаранта выглядели вызывающе. Я отметил, что эти вымахали на высоту, превышающую человеческий рост. Пурпурные стебли толщиной были в мою руку, не меньше. Похожие на хвосты тяжелые соцветия едва заметно покачивались в такт покачиваниям анемонов. Но от амарантов волнами расходилось жажда жизни, упрямое стремление жить и расти, обещание продолжения пути…
Я не сразу поймал себя на том, что бормочу под нос:
-Амарант-амарант мой багряный, мой гранатовый да упрямый… Заступись, поднимись, ты бессмертный мой… цветок бархатный, петушиный…
Ноги уже сами шагали к центру поляны, где высились петушиные хвосты амарантов. Анемоны расступались, открывая узенькую тропинку, и иногда робко касались моих щиколоток. За мной бесшумно ступал огромный конь: я ощущал его присутствие как чего-то громадного и жуткого.
Издалека донесся приглушенный то ли рёв, то ли вой, напомнивший мне стенания Эфра Ламика. Нервный смешок сорвался с моих губ: мне показалось, что цервид бы пришел в неописуемый поэтический экстаз от всего этого. Я понимал, что ко мне подкрадывается истерика и укусил себя за мизинцы обеих рук. На этот раз помогло слабо. Внезапно найтмар предложил:
-Могу за задницу укусить, вдруг поможет?
Я рывком оглянулся. Демонический конь оскалился в «улыбке помощи» и всем видом показывал, что готов приступить к «терапии» хоть сейчас. В моей голове моментально прояснилось, и я издал невнятное отрицательное междометие. Найтмар подался назад, изобразив вздох разочарования. Потом снова указал мордой вперед и буркнул:
-Давай, человечинка, шевели отрос-сстками. Мне туда не подойти…
Я не стал уточнять, что ему мешает. Не забор ведь, и не кактусы, просто огромных размеров бархатник[8]. Может, у коня-кошмара на его цветы аллергия? Этого я тоже не стал спрашивать, вспомнив головокружительный оскал зверя. Поэтому, чуть пригнув голову, шагнул под арку, образованную изгибающимися навстречу друг другу растениями. И застыл, как вкопанный, а по спине побежали ледяные мурашки.
Под сенью гранатово-красных амарантов, примяв бледные анемоны, лежал человек. Лежал с той жуткой неподвижностью и покоем, что присущи лишь мёртвым. Длинные руки и ноги разбросаны в стороны, на вытянутом, почти лошадином лице ни кровиночки. Я присмотрелся, заметил чёрные мазки на щеках покойника, а потом разглядел, что он весь перепачкан черным. Землей? Сажей? Скорее, последнее. Я нервно оглянулся на найтмара. Тот так и стоял перед незримой, не пускающей его под амаранты границей.
-И что… Что ты от меня хочешь?! – слегка дрожащим голосом спросил я. – Чтобы я заупокойную прочитал?
-Воскресельную-колыбельную! – с готовностью осклабился конь и нетерпеливо топнул копытом. - Тащи её оттуда, мешок с какашками.
-От такого же слышу! – огрызнулся я, снова оборачиваясь к мертвецу. К покойнице, если брать во внимание то, что найтмар сказал: «Тащи её». – Что я тебе, грузчиком нанимался?!
-А за задницу укуш-шу? – как бы размышляя вслух, спросил найтмар, и я прикусил язык. Укусит ведь, да так, что мне потом сложная пластическая операция потребуется.
Преодолевая врожденный для всех людей страх перед смертью и её проявлениями, я подошел к телу поближе. Это – женщина?! Нет, вы серьезно? Насколько я мог судить, при жизни она была неимоверно высокой. Уж точно выше меня! И такая худая, что можно было сказать: тощая. Да ещё эта мешковатая одежда и плотная жилетка скрывали всякие намеки на грудь. Поди тут догадайся… Впрочем, какая мне разница, какой у трупа пол?! Вопрос в другом: как её вытащить? При моем нынешнем телосложении, ещё не набравшем былую силу, задачка была не из простых. Я топтался и кряхтел, соображая, будет ли этично ухватиться прямо за длинные ноги женщины и волоком вытащить наружу…
-Даже и не пробуй! – рявкнул найтмар, видимо, умевший читать намерения других, как книгу.
Я повернулся к нему спиной, беззвучно цедя ругательства, от которых анемоны имели шансы покраснеть. Потоптавшись вокруг, я зашел к покойнице с головы, присел и подсунул под неё руки. Несмотря на худобу, она оказалась неожиданно тяжелой. Я подхватил тело под мышки и, кряхтя и чертыхаясь, изо всех сил упираясь ногами в землю, потянул её в сторону найтмара. Русоволосая голова покойницы безвольно мотнулась из стороны в сторону прямо перед моим носом. Я невольно вдохнул поглубже и приготовился ощутить запах разложения… Запах гари и смолы, и еще каких-то листьев коснулся обоняния, всколыхнув смутные ощущения. Не страх, нет. Что-то такое… грустное…давнее… Из детства. Нет, когда я был подростком…
И вдруг, совершая очередной безуспешный рывок, я вспомнил: так осенью пахнет в парках, когда дворники жгут кучи палых листьев. И этот горьковатый запах расползается в воздухе, сыром от мороси, вызывая безотчетную и мечтательную грусть…
Кончик темно-русой вьющейся пряди защекотал мне нос. Я не успел отдернуть голову, сморщился так, что даже слезы выступили – и чихнул. Да так чихнул, что это возымело действие хорошего ускоряющего пинка. Тело в моей хватке вдруг стало на порядок легче, и я с ним в обнимку кувырком вылетел под ноги найтмару. На грани своих ощущений фитоврача, мне почудилось, что рвутся какие-то нити, звучат вздохи сожаления…
Долго с этим разбираться мне не дали: демонический конь ухватил меня за шиворот и поволок прочь с полянки. Я придушенно взвыл и рефлекторно крепче обхватил безвольное тело. Мои пятки и ноги покойницы волочились по земле, оставляя заметные борозды. Но найтмар и не думал остановиться, чтобы дать мне возможность встать. Мне оставалось хрипло ругаться и крякать всякий раз, когда меня вместе с моей ношей подбрасывало на какой-нибудь кочке. «Умная» ткань безрукавки оказалась достаточно прочной, чтобы вынести такую проверку. И в кои-то веки я был этому не рад: порвись безрукавка в клыках порождения ночи, я обрел бы свободу в своих перемещениях.
По счастью, найтмар довольно скоро выпустил меня и начал демонстративно плеваться. Сделал он это тоже без предупреждения, так что я запрокинулся на спину, придавленный сверху безвольным телом. Уже в голос костеря весь отряд непарнокопытных, я завозился, пытаясь столкнуть с себя покойницу. Рука моя случайно попала за отворот её одежды… И я застыл. Но отнюдь не от чувства стыда: лапать женщину, к тому же мертвую - фу, какой моветон!.. Я ощущал под ладонью тепло, исходящее от её кожи. И ещё слабое дыхание, едва поднимающее её грудь. Я замер, потом постарался сесть, откидывая женщину на себя, и уже целенаправленно стал её ощупывать.
Найтмар стоял неподалеку и не вмешивался. Только щурил серебряные глаза и раздувал ноздри.
А я убедился, что вытащенная нами – жива, хотя едва дышит, и бледная кожа так и не порозовела. Я вывернулся из-под неё, осторожно уложив на засыпанную хвоей землю. Задним планом отметил, что мы снова вернулись в ельник, и снова запахло грибами, хвоей, смолой. Это сейчас было не существенно.
Я вновь всмотрелся в бледное длинное лицо, удивившись, что на нём весьма гармонично смотрятся и хищный нос, и тонкогубый рот, и прикрытые тяжелыми веками глаза. И прежде, чем я проверил реакцию её зрачков на свет, я уже понял: у меня на руках не человек. Её уши были островерхими и без мочек. При этом оттопыривались и смотрели почти параллельно плечам. Эдакий эльф с подувянувшими ушами. Когда же я оттянул веко на её левом глазу, то невольно отшатнулся. Весь он был заполнен серебром - ни зрачка, ни радужки, как и у найтмара.
Я поднял голову, обнаружил черного зверя почти над собой и спросил:
-Кто она? И откуда ты нас обоих вытащил?
-Компаньонка моя. Из могилы, - коротко ответил он на оба вопроса. Наклонился ниже, принюхиваясь.
-А что, сам не мог? – пытаясь нащупать пульс на шее женщины, ворчливо поинтересовался я.
-Кровь не та, - как-то рассеяно ответил найтмар. – Кровь Ему нужна…
-Ему? Ты же сказал, что это – она? – удивленно переспросил я и приложил ухо к костлявой груди женщины, хмурясь. Дыхание-то я разбирал вполне отчетливо, а вот сердце…
-Лесу… я не могу у Него забрать, то, что Ему нравится, - тихим голосом произнес чёрный конь. – Я - не могу… А вот той же крови – отдал…
-Тебя послушать, так мы с ней одной крови, - фыркнул я, копируя его интонации, хотя у самого в животе опять зарождался страх. Я уже вжимался ухом в грудь бессознательной женщины, но пульса не слышал. – Так кто она? – Ответом мне было молчание.
Я сел и огляделся. Удивляться сил не было. Поэтому я и не удивился, не стал кричать в пустоту «Где ты? Куда ты подевался?». Да и не стоит поднимать крик в парке, где гуляют мирные горожане, а охотники за грибами, уткнув носы к земле, азартно рыщут среди ухоженных елей. Хотя, наверное, вот сейчас как раз можно позвать на помощь во всё горло. Потому что чёртов конь исчез, а вытащенная из неведомого Леса женщина – вот она, у меня на руках. Я неосознанно провел ладонью по её всклокоченным волосам, снова ощутив слабый запах осенних костров. Внутри вновь всколыхнулись ассоциации с осенью. И тоскливо засосало под ложечкой. Что-то ещё пыталось воскреснуть в памяти. Что-то тёмное и тщательно вычеркнутое из списка воспоминаний.
Краем глаза я уловил какой-то блеск. Привстал на коленях и перегнулся через тело беспамятной. Только тут я увидел то, что должен был по идее заметить сразу.
В пальцах правой руки она намертво зажала рукоять длинного меча, чей клинок блестел тем же серебром, что и её глаза. И она так крепко сжимала его, что между пальцами проступала кровь.
Меня словно холодом обдало, сердце забухало в висках, лоб покрылся испариной. Я попытался отползти от неё, борясь с волной беспричинной паники. Дыхание стало поверхностным и загнанным. Я сумел вспомнить, что подобный приступ накрыл меня совсем недавно, благодаря присутствию найтмара. Я завертел головой, уповая обнаружить демоническую скотину где-нибудь в прикрытии елей. Конечно, не обнаружил и намека хотя бы на зловещую тень. Из груди же рвались какие-то рыдающие звуки, на глазах закипали слёзы…
-Во имя Великой Матери, что здесь происходит?!..
-Дор Захар, это Вы? Вам нужна помощь? Ох, а это кто?!
-Мариасий! Маррр-риасий, матрас ты мой опухший! Вызывай скорее медиков и полицейских!
Голоса, знакомые, обеспокоенные, рычащие, слегка подвывающие… Сильные теплые руки, покрытые мехом, помогающие мне встать. Тигриная морда возникла передо мной, закрывая собой распростёртое по земле тело. В золотисто-карих глазах, окаймленных черным, читается нешуточная тревога.
-Дор Захар, Вы в порядке? – гулким раскатывающимся на букве «р» голосом спрашивает меня обладательница этих прекрасных глаз. – Дор Захар…
Запах осенних костров становится оглушительным. Он перекрывает все прочие запахи, накатывает волной, затопляет меня, смешавшись с ледяными водами паники и тоски…
Поверх этого водоворота едва уловимо читается аромат лета, горячего песка и другого костра, вечернего, радостного.
Я цепляюсь за этот тающий запах, как за веревку, брошенную утопающему. Я рвусь в лето, в солнце, в почти позабытое предчувствие длинных-длинных каникул. Я сбегаю от осени и того, что в ней скрыто, в белесом дыме, поднимающегося над кучами палых листьев…
Я теряю сознание.
[1] Красноватая говорушка: растет в ельниках рядом с рыжиками. Те, кто не разбираются в гибах, вполне могут их спутать
[2] Здесь: другие названия так называемых «ведьминых кругов», образованных грибами
[3] Экумиды – от латинского equum – лошади.
[4] Квадропед, квад – от английского «quadruped» - четырехногий
[5] Паническая атака (ПА) или Вегетативный криз представляет собой необъяснимый, мучительный для больного, приступ тяжёлой тревоги, сопровождаемый страхом, в сочетании с различными вегетативными (соматическими) симптомами.
[6] Речь идет о картине Генри Фюзели «Ночной кошмар», где действительно присутствует жуткая голова лошади со слепыми выкаченными глазами
[7] В фольклорных источниках, Кошмар(кошмара) – действительно лошадь, воплощение гневной Демерты Эриннии, иначе так же именуемая Ночная Кобыла. В описаниях часто присутсвует образ Найтмара как черного единорога.
[8] Бархатник – другое название амаранта
Глава 32
Глава 32
-Нет, и ты представь, этот архар небритый, мне и заявляет: душечка, если ты мне отказываешь, то не надейся при своих статях вообще парня найти! Нет, ты представляешь?! Это он – мне?! Катастрофальный хамлоид!
Я улыбнулся, наблюдая за тем, как Диана пытается в лицах передать, что она сделает с «архаром небритым». Судя по жестам, депилирует снизу до верху восковыми полосками, зацепив самое ценное у барана. Я бы на месте незадачливого ухажора-овисида[1] поостерёгся являться в лечебницу без огромного букета орхидей. А и явился бы - уже лысым, как мое колено.
-Успокойся, милая, - сказал я, когда изящная цервида-лань начала совершать прыжки и подскоки. – Что ты хочешь от овисидов? Тебе ли не знать, что Мать-Природа словно специально создала их для охранной службы, а не для изящной словесности. Для них нагрубить – как тебе копытцем стукнуть.
Диана тут же выразительно цокнула ножкой по мозаичной облицовке пола. Я привстал с кушетки, обхватил её руками за талию и потянул на себя.
-Ты же знаешь, моя прекрасная даниэль[2], - замурлыкал я, притягивая замершую от неожиданности девушку ближе. – Только глазам настоящего мужчины дано увидеть истинную женскую красоту… А у твоего архара – глаза в кучу и зрачки горизонтальные.
-Он не мой! – воскликнула Диана и рассмеялась, начав решительно высвобождаться. – И отпусти меня, голокожий, ты прекрасно знаешь, что не в моем вкусе!
Я тут же выпустил её, улыбаясь от уха до уха. Это была наша стародавняя игра, которая неизменно улучшала моей подружке настроение. Диана погрозила мне пальцем и велела снова лечь. Хотя я чувствовал себя почти на «отлично», отказывать изящной цервиде не было резона. Это была её работа: наблюдать за состоянием малочисленных пациентов-людей. А поскольку представители моего вида попадали в лечебницу крайне редко, то и выполняла свою работу Диана с рвением.
Я откинулся на спину, чувствуя, как изменяется поверхность кушетки, принимая анатомические изгибы моего тела. Цервида изобразила на мордочке серьезное выражение и процокала к диагностирующему комплексу.
-Не шевелись, - строгим тоном распорядилась она, располагаясь за причудливым пультом: тот выглядел как коралловый риф в миниатюре. – Сейчас проверим твою энцефалограмму. Заодно уровень гормонов и ментальную раздражимость…
Я прикрыл глаза, слушая, как она комментирует все свои действия вслух. Через минуту мне голову словно бы ощупали невидимые большие ладони, и Диана опять громко озвучила результаты. По всем показателям, я был в полнейшем порядке, кроме некоторого эмоционального потрясения. Я слушал её голос, и мне становилось спокойно.
Диана стала моим первым настоящим другом в этом замечательном мире. Ганеша Арашим Фальсарх, после того случая в его кабинете, быстренько оформил мне документы «временно пребывающего» и отправил в лечебницу «Жемчужина». Сюда доставляли людей для обследования и при желании проводили зооморфацию. Мне надлежало пробыть там контрольный срок, после которого должно было выясниться окончательно: приняла ли меня Артемида или нет.
Диана, давно изнемогавшая от бездеятельности, круто взялась за меня. За одно она окружила меня совершенно неожиданной заботой. На тот момент я свято предполагал, что антропоморфы должны недолюбливать вид Хомо Сапиенс. Ну, из тех соображений, что они всё-таки – эволюционировавшие разумные животные, а я и мне подобные – на их собратьев охотимся…
Диана со смехом и очаровательной ехидностью развенчала это моё представление. А потом рассказала, как вообще появились артемидии в своем нынешнем облике. И это был скорее сюжет фантастического романа Герберта Уэллса, только с гораздо более жизнерадостным окрасом[3]. И без вмешательства людей.
Тогда я узнал от цервиды, что планета Артемида, при всей привлекательности своих условий, категорично не позволяла ни одной человеческой экспедиции надолго обосноваться в своих переделах. Со временем, осознав и признав разумность целого мира, космическое сообщество присвоило планете статус «неприкасаемого заповедника». То есть, любоваться только на расстоянии. Любые попытки нелегального проникновения тоже не увенчались успехом: горе-контрабандистов, авантюристов и ученых постигала неведомая немочь. Болезнь сводила людской вид в могилу в считанные дни, если только у них не хватало мозгов самим убраться с Артемиды. А все оставленные следы человеческой деятельности рассыпались в прах, не нанося никакого вреда экосистеме неприступной планеты…
Но без случайностей не было бы и Вселенной, как остроумно заметила Диана.
Однажды из несанкционированного гипертуннеля в районе Артемиды вывалился огромный транспортник. Ни перехватить, ни тем более остановить его не сумели: громада потерпела крушение на одном из континентов Артемиды. Наблюдателям космического сообщества только и оставалось с орбиты смотреть за черным столбом дыма над местом крушения. На посылаемые позывные никто из экипажа безызвестного транспорта не отзывался. Когда же вышли все сроки, которые обычно были отпущены любому постороннему на поверхности планеты, наблюдатели засекли невероятное. Возле зарывшегося в землю корабля орбитальные сканнеры отмечали множество жизненных форм! Белковых, органических, плацентарных…
Мощные камеры сумели дать картинку, и космическое сообщество, наблюдавшее по новостным каналам за событиями на Артемиде, ахнуло. Неопознанный транспортник оказался своего рода гигантским зоопарком, перевозившим клонированные виды животных Прима Терры. И судя по всему, звери чувствовали себя вполне сносно. В основном, из помятых трюмов корабля сумели выбраться крупные травоядные и хищники, а также несколько больших рептилий.
После этого грандиозного открытия атмосфера планеты на несколько десятилетий стала непроницаема. Густые облака надежно скрывали творящееся на Артемиде. Когда же тучи разошлись…
-На Артемиде были мы! – звонко, с законной гордостью в голосе сказала тогда Диана и ловко ввела мне какую-то тонизирующую инъекцию.
Потрясенные до глубины души, обмороков и нервных срывов, наблюдатели смотрели на первых антропоморфов, деловито и абсолютно осмысленно возводящих первый экогород.
Как в последствие объясняли экоученые из новоявленной нации антропоморфов, Артемиде не нравились люди с их въевшимся за тысячи поколений образом мышления. С их раздутым чувством превосходства над прочими видами. С их экспансивным методом освоения новых территорий и привычкой полагаться на технологии...
В тот раз, слушая порхающую вокруг меня девушку-лань, я страшно смутился и покраснел. За что тут же получил новую порцию обследований.
А вот клонированные животные ПримаТерры планете очень пришлись по душе. И взяв от людей идею разумности, с помощью непостижимых природных механизмов, Артемида создала себе народонаселение, живущее в гармонии и согласии с окружающей средой. Закрепляя эту незримую и невероятно прочную связь, антропоморфы с трепетом относились к своим домашним растениям. Вся их жизнь и образ мысли, отношения друг с другом и окружающим миром, наука и искусство строились на идеи экологичности. На глазах совершенно ошарашенного космического сообщества возник почти утопический мир…
И мне сказочно повезло, что я остался здесь после своего бегства. Почему Артемида позволила мне остаться? Из-за моего внезапного явления в её пределы? Из-за открывшихся способностей фитоврача? А может, благодаря вот этой подвижной изящной цервиде из рода ланей, которая совершенно меня не боялась? И в которую я был почти влюблен?..
-Я был почти влюблен в тебя, моя прекрасная дама-дама[4], - вслух проговорил я, не открывая глаз, и поводил рукой в воздухе, рисуя контур сердца.
-Ты был глупый и смешной, - заявил голос Дианы совсем рядом.
Я открыл глаза и повернул голову в бок. Цервида стояла возле парящего над полом стула, красиво облокотившись о его спинку. Я снова залюбовался ею. Статуэтка, чистой воды статуэтка! Антропоморфы, встав на задние конечности и обретя человекоподобный вид, сохранили присущую животным изумительную, восхищающую и вызывающую зависть грацию. Звероподобные ноги, заканчивались они когтистыми лапами или копытами, совершенно не портили артемидиев. А их девушки и женщины передвигались особой пружинящей походкой, какая не снилась ни одной профессиональной подиумной модели.
Ко всему прочему, антропоморфы-дамы, как и мужчины, не обременяли себя излишками одежды, с гордостью демонстрируя красивый ухоженный мех, кожу или чешую.
На моей подруге только и были коротенькие шорты и положенная сотрудникам лечебницы накидка из полупрозрачной ткани. Диана была редкой для своего рода масти: черной. Впрочем, не такой непроглядно-черной, как давешний Кошмар. Шёрстка на её спине была темно-коричневой, как горький шоколад, а спереди – цвета кофе с молоком. Она любила золотые украшения, и копытца на ногах так же покрыла блестящим золотистым лаком.
-Ты моя конфетка-трюфелька в золотинке, - нежно сказал я, садясь и свешивая ноги через край кушетки. – Так бы и съел.
-Подавис-ся, - с хулиганскими интонациями отозвалась она и показала мне кулачок. – Много сладкого даже ганешам вредно.
-Они сладкое и не едят, - усмехнулся я и спрыгнул на пол. – Так какой мне диагноз вынесет светило артемидианской медицины?
-Хроническая и не поддающаяся лечению болтливость, - вздохнула цервида, скорбно опустив большие уши. Потом фыркнула и рассмеялась. – Ты грандиозно здорово и почти колоссален!
Я не сдержал ответной улыбки. В речи Дианы то и дело мелькали обороты вроде «катастрофальный хамлоид» или «колоссальный мужчина». Вот, я уже почти попадаю в категорию её представлений об идеальном мужчине. Не хватает только волосяного покрова по всему телу и рогов на макушке.
-Как думаешь, услада моих глаз, - задумчиво начал я, взяв в руки свою безрукавку и осматривая. – Какой из меня получится, скажем, бовид?
-Безоаровый козел! – без колебаний выдала мне она, уперев руки в бока.
-Да у меня бороды-то и нет! – обалдело воскликнул я.
-Ну, будешь редкой разновидностью бородатого козла[5] без бороды, - с самым серьезным видом ответила она, а потом развела руками. – И во-от с такенными рогами! Колоссальный мужчина!
-Диана! – с укоризной сказал я и покачал головой. – Так вот ты мне какую зооморфацию прочишь!
-Ну а что это за мужчина без бороды и рогов? – не меняя интонации, спросила она. – Я бы тебе бороду в косички заплетала…
-Диана! – взвыл я.
Цервида похлопала длинными пушистыми ресницами, облизнула черный нос, а потом заливисто расхохоталась, топоча копытцами. Такая вот она шутница, главный специалист по человеческой физиологии и зооморфной хирургии. Отсмеявшись и даже смахнув выступившие на глазах слезы, она подошла ко мне и примирительно ткнулась носом мне в плечо.
-Не карапузься, Захар, это не шедеврально, - сказала она, ухватив меня за щеки и немного потянув в стороны. – Ты же прекрасно знаешь, из вашего голокожего брата только карниворы[6] получаются. Временами даже грандиозные.
Она отпустила моё лицо, вспрыгнула верхом на стул и залихватски свистнула. Из-за пульта диагноста выпорхнул виртуальный монитор и подлетел к ней, развернувшись овалом чуть не в мой рост. Диана протянула к нему руки и так быстро ими задвигала, словно что-то перемешивала.
-Вот! – через несколько минут довольно воскликнула она. – Смотри. Я сводила все возможные зооформы[7] с твоими параметрами, включая психотипные особенности. Получилось вселенски круто!
Я молча смотрел на высветившуюся на мониторе проекцию зооформы. Невероятно длиннолапая и большеухая зверюга походила на лису. Из-за длины конечностей тело казалось коротким, а голова – маленькой и остроносой. Хвост тоже подкачал: он едва доставал до пяточной кости задних лап. Мех был золотисто-рыжим, а от затылка по хребту спускалась полоса черных волос. Кстати, почти полностью чёрными были и передние лапы, как будто зверь был в длинных перчатках. Впрочем, того же цвета «чулки» имелись и на задних конечностях…
Изображение было трехмерным и неторопливо поворачивалось, демонстрируя странноватые стати длиннолапой лисицы. Первичный протест против выбора Дианы так и остался невысказанным. Я просто глаз не мог отвести от этой несколько несуразной твари и внутренне уже примерял на себя и такой окрас, и уши и хвост…
-Нравится? – прервала мои фантазии Диана и самодовольно хмыкнула.
-Что за помесь лисицы и зайца? – поинтересовался я, наблюдая, как трехмерная проекция начинает подниматься на задние конечности.
-Агуарачай, или гривистый волк, - ответила она и менторским голосом произнесла: - Хищное млекопитающее семейства псовых; единственный представитель рода Chrysocyon. В переводе с архаического языка Прима Терры его название означает «короткохвостая золотистая собака». Так что не угадал, и вот тебе «неуд» за незнание базовых зооформ отряда Хищников. Это катастрофально!
-Только родителей в школу не вызывай, - притворно взмолился я. Потом снова сосредоточился на происходящей на экране метаморфозе. – А почему именно волк?
-Гривистый волк, - важно поправила меня Диана. – Длина конечностей, некоторая робость в образе жизнь. Редкость.
-Ну, спасибо, - фыркнул я, глядя на стоящего уже в полный рост зооморфа. Виртуальный экран включил специальную программу, и теперь движения проекции синхронизировались с моими. Фактически, это было моё отражение.
Конечности зооморфа выровнялись с пропорциями моего реального тела и теперь не смотрелись столь уж несуразно. Кстати, строение ног у проходящих зооморфацию не менялось, поэтому мой двойник просто покрылся рыжеватым мехом с черными «перчатками» и «носками», на голове торчком стояли большие треугольные уши. Лицо тоже претерпело оволосение, да и нос стал звериным. Глаза остались моего родного – серого – цвета. Я повернулся к экрану спиной и оглянулся через плечо. Так и есть, загривок обзавелся гривой с черной полосой до поясницы. А ягодицы прикрыты коротким пушистым хвостом…
-Всё равно, помесь зайца с лисой, - вздохнул я, подняв руки и наблюдая, как проекция повторяет движение. Я через плечо посмотрел на свою приятельницу. Та с ногами влезла на парящее стул-облако и, мечтательно запрокинув голову вверх, медленно крутилась вокруг собственной оси.
-И всё же, моя дама-дама, почему именно эта зооформа? – спросил я и кивком указал на проекцию. Та тут же зеркально повторила мой жест. Только вышел он у неё не вопрошающим, а насмешливым, что ли… - Почем не обычный волк? Или там, гепард?
-Для гепарда у тебя не та конституция, - завершая очередной круг на стуле, отозвалась Диана и помахала в воздухе рукой. – Кость тяжеловата, конечности коротки… Да и бегун из тебя – не эпичненький. Такой же, как из Ламика – тамада на свадьбе.
Я представил поэта-апокалиптика во главе праздничного стола, его здравицы в адрес молодоженов… Точнее в духе его поэзии, это были бы не здравицы, а самые натуральные заупокоицы. Попытавшись вообразить зажигательные (или закопательные?!) конкурсы от Ламика, я не сдержался от фыркающего смешка. Да уж, весёленькая бы вышла свадебка!
Диана поддержала меня хихиканьем, так же видимо вообразив сородича-цервида в роли тамады. Отсмеявшись, она села прямо, остановив вращение стула, и продолжила отвечать на мои вопросы:
-А для Canis lupus[8] ты… не слишком социален.
-Что-о?! – оторопело воскликнул я, так резко обернувшись к ней, что едва не грохнулся на ровном месте.
Диана прыжком оказалась рядом и поддержала меня, обхватив за плечи руками. Я вдруг с удивлением осознал, какие они у неё крепкие и сильные – маленькие ладошки черной цервиды. И неожиданно твердые, как копытца на её ногах…
А она, заставив меня стоять прямо, так и придерживая за плечи, пронзительно посмотрела мне в лицо.
И я отвёл глаза, не успев даже дать себе отчёт, почему делаю это.
Диана усмехнулась, совсем не весело, и сказала:
-В волчьих стаях отношения стоят не только на строгой иерархии, но и на доверии. Они – семья, как бы строги и суровы не казались со стороны их обычаи. А гривистые – они махровые одиночки. Стараются держаться на расстоянии даже от своих родичей. Поэтому в городах ты их едва ли встретишь, только в глухомани какой отдаленной. Они предпочитают избегать всего непонятного… И вот как ты – отводят глаза.
-Я не… - попытался я оправдаться, но так и не подобрал слов. В горле встал комок и с каждой секундой увеличивался, грозя прорваться… Чем? Истеричным смехом? Криком? Руганью? Или?..
-Ты не смог бы влюбиться ни в меня, ни в кого-то другого даже своего вида, - продолжала тем часом цервида, положив свою ладошку мне на грудь напротив сердца. – Вот тут у тебя, за рёбрами и мяском, работает грандиозно крепкий моторчик, поверь мне, как медику. Протарахтит ещё не один десяток лет, а при наших возможностях, если захочешь – и сотню-другую… Но если не по-научному, у тебя там так всё скрыто и спрятано, всё то, что обычно дарят симпатичные друг другу личности, что даже ты сам не понимаешь этого. Не сердце – сейф, с паролями, меняющимися каждую секунду.
Она переместила ладошку мне на щёку, и я слабо уже удивился: нет, не костяная. Живая у неё ладонь, теплая, мягкая…
Диана улыбнулась совсем грустно, всматриваясь мне в лицо, тщетно пытаясь поймать взгляд, и тихо завершила:
-А пряча сердце от себя, ты прячешь его и от других. И от меня – в первую очередь…
Я вскинулся, как от пощечины, и посмотрел наконец-то ей прямо в глаза. Открыл рот, чтобы возразить, опровергнуть всё, её сказанное…
Но вместо слов с губ сорвался сдавленный стон. В груди же, прямо там, где недавно лежала ладошка Дианы, сжалось, заныло давней, почти истершейся из памяти болью. Я чуть не захлебнулся вдохом, отшатнулся от цервиды и прохрипел:
-Хватит.
-Захар, я могу помочь, - мягко и почти умоляюще проговорила Диана, снова пытаясь обнять меня за плечи.
-Ты. Мне. Не поможешь, - отрывисто и неожиданно для самого себя – зло сказал я, уклоняясь от её рук. – Никто. Не ты. Никто.
-Захар! – Цервида всё же отскочила в сторону, когда я устремился прочь из комнаты, так мало похожей на смотровой кабинет моей исторической родины.
Задыхаясь от клокочущего в горле – рыка? смеха? плача?.. – я едва ли не бегом выскочил вон. Только на пороге замер и затравленно оглянулся через плечо. Диана стояла ко мне спиной, прямая и неподвижная, словно и вправду обратилась в статую из морёного дерева. И казалось, она смотрит в виртуальный монитор, так и сохранивший вид овального зеркала. А в его глубину уходил длиннолапый рыжий зверь. И раз лишь обернулся через плечо, сверкнув чёрными бусинами глаз на черной, по-лисьи острой морде.
[1] Овисид – от латинского ovis – баран. Обычно ко всем антропоморфам отряда полорогих применяют обращение бовид, но в случае с оленями и баранами делается исключение.
[2] Даниэль – другое название лани европейской, к которой и относится Диана
[3] Речь идет о довольно мрачно романе Г. Уэллса «Остров доктора Моро».
[4] Dama-dama(латынь) – еще одно название для европейской лани
[5] Безоаровый козел – иначе: бородатый.
[6] Carnivora(латынь) – отряд хищных(плотоядных), включающий псообразных(карниформов) и кокшообразных(фелиформов). Успешная, полная зооморфация для людей возможно только в пределах этого отряда. Частичная зооморфация допускает выбор из отряда травоядных(фитофагов). Нет ни одной успешной зооморфации для отряда рептилий
[7] Зооформа – базовая форма животного, по образу которого проводится зооморфация. Подбирается строго индивидуально по физическим и психическим параметрам хирургами-зооморфаторами.
[8] Canis lupus(лат.,) – волк обыкновенный, серый волк
Глава 33
Глава 33
Я дёрнул головой и, рискуя споткнуться на лестнице, поспешил вниз к главной подъездной аллее лечебницы. Там редким строем стояли грависиги самых разнообразных моделей. Но мой – чёрный с серебром – стоял особняком даже в этом ряду. При моём приближении «Зигфрид» издал сложную трель, переходя из режима ожидания в активный.
Я был так взвинчен, что не провел привычный ритуал: не погладил дружески обтекатель, не сказал машине ни слова… Вспрыгнул на деку, вложив всё более накипающую злость и ярость в прыжок. Грависиг качнулся и издал жалобный звук. Это меня взбесило ещё сильнее. Я с такой силой стиснул рычаги управления, словно хотел их отломать. Двигатель сига взревел. Я наддал ногой по платформе, пребольно отбив пальцы, в голос уже выругался и погнал машину со стоянки. На выезде едва не врезался в декоративное ограждение, а разогнавшись уже на дороге, чуть не вылетел на повороте.
В ушах звенело. Тело била дрожь: то ли своя, то ли передавалось содрогание работающего на пределе двигателя сига. Ветер хлестал по лицу, по глазам, но я так и не опустил щиток утранплера. Гнал почти вслепую, рискуя устроить натуральную аварию… Меня и прочих обитателей Хай-Бразил спасло лишь то, что к медицинскому комплексу в этот час никто не спешил. И никто не имел привычки здесь прогуливаться по вечерам…
В какой-то миг сиг подскочил, съехав с твердого покрытия дороги на более рыхлую поверхность. Из-под днища взлетел фонтан песка и щедро окатил меня с ног до головы. Подействовало не хуже ведра холодной воды. Я отпустил рычаги управления, позволяя сработать противоаварийной системе «Зигфрида». Она и сработала: сиг встал на месте, как вкопанный, загасив всю нервную мощь недавней гонки. А я – кувырком полетел вперед, благо, что рулевая стойка так же любезно упала в том же направлении. Лети мол, убогонький, на всю голову шарахнутый. Мне снова повезло: во все стороны простирался песчаный пляж, так что я не расшибся о камни или дорожное покрытие. Пропахав в песке едва ли не траншею, я замер ничком. Песок был везде, глаза открывать сразу не стоило и глубоко дышать – тоже. Я дышал. И кашлял, и ругался сквозь слёзы. И снова делал вдох. Меня накрыла истерика.
Не подумайте, что я весь такой «кисейный барышень», от ушибленного пальчика в обморок падающий. Но мне было плохо. Очень-очень плохо. И больно. И стыдно. И опять по кругу…
И я бил кулаком по взрыхленному песку, бодал его головой, словно собирался закопаться поглубже.
Потому что раньше истерики меня настигли воспоминания. Те, в которых пахло осенними кострами и моросью, и палыми листьями. Где в размытом свете фонарей от меня убегала - и я никак не могу её догнать – лёгкая девичья фигурка. И в руке у меня остается сломанная веточка с сердцевидным, зубчатым по краю листом. А фигурка убегающей вдруг тает, исчезает в волне холодного галогенового света. И бьет по ушам хрип и визг тормозов, сквозь который почти и не слышен удар тела о металл.
Я никогда не забывал. Но долго и тщательно прятал детали, скрадывал запахи, маскировал чувства. У меня почти вышло – закопать в самой глубине сердца тот страшный осенний вечер. В памяти: набросок, невнятный абрис, едва заметное шевеление ощущений. Я никогда не забывал, что убил тогда – свою сестру. Своей ложью, своей внезапной заносчивостью… своей неспособностью удержать…
Я сел на пятки, отплевываясь, ещё кашляя. Уставился на свои руки, сплошь облепленные песком. Белый, он призрачно светлел в подступающих сумерках. Руки-призраки. Руки призрака. Не сумевшие удержать…
Внезапно весь поток эмоций сник, исчез, упал камнем куда-то в глубину. Я смотрел на руки. Те самые руки, воспроизведённые проклятыми учёными чёртова Ордена Мечей, до самой мелкой чёрточки. Я ненавижу зеркала, потому что в них я сейчас вижу тогдашнего себя – юнца, мальчишку с океаном амбиций и эгоизмом через край. Поддавшегося лести и заманчивым обещаниям одного богемного придурка, который только и мечтал затащить ещё одного смазливого красавчика в постель… Я тогда почти повёлся…
В груди остывало, немело, утихало… Прямо вот в том месте, где ладошка Дианы, моей смешливой подружки-цервиды словно прожгла дыру в воспоминания. Сейчас там разливалось онемение, как от ядерной дозы новокаина.
Прошло ведь много лет. Да, я умудрился прожить после того вечера весьма себе прилично: на момент взрыва дома мне светил сороковой юбилей. У меня была борода, такая почти профессорская. Очки к ней, а к ним – некоторая близорукость и прогрессирующая лысина. Заполученная, кстати, не столько благодаря работе библиотекарем, а после хорошего удара по голове. Так вот, был я уже вполне солидный, почти пожилой дядя, бритый под ноль, чтоб не светить лысиной. С бородой. С парой чемпионских титулов по спортивному мордобитию и не слишком регулярными явками в зал, где этому битию обучался… С памятными шрамами, полученных в ходе обучения и неизбежных потасовок. Армия опять же мимоходом не обошла. Библиотекарь с начальной подготовкой спецназовца… Смешно.
Я привык к себе и к незаживающей дыре на месте сердца, что осталась с того проклятого дня. Я выжил… Точнее, меня заставили жить. Взяли за шкирку, тряхнули хорошенечко. Ну там, воспитательного порядка для повозили мордой по полу, сшибая мной мебель и батареи бутылок… Я ж тогда спиться пытался. До руконаложения дело не дошло, а вот пил – как умел. Или не умел. А потом – меня потащили, хотя я не просил, не хотел… И снова врал: хотел я жить. Просто не знал, как жить с таким грузом…
Я заставил себя почти забыть и тот день, и почти всё, что было до него. И – себя тогдашнего. Уничтожил все снимки, видео, портреты. Разве что глаза себе не выцарапал, лишь бы не вспоминать. Избегал зеркал и любых отражающих поверхностей… Примирился потом, с годами-то. Дыру же в сердце завалил всяким бытовым хламом: учеба, работа, первые тренировки, первые соревнования, первый кредит. Почти не болело…
Только умница моя Диана, моя дама-дама, Дама-не-моего-сердца правильно заметила: не пускал я больше никого к себе. Спрятал от себя и от других способность любить. Нет, не стал мистером Ледышкой. И друзей-приятелей было предостаточно, и с девушками романы крутил… Но никого – к сердцу. Никого. Заросло оно невидимой броней. Несокрушимой. Непробиваемой.
Но оказалось достаточно прикосновения маленькой ладошки – и всё вдребезги.
Я провел руками по лицу, пытаясь смахнуть налипший песок. Замер, закрывая ладонями глаза, щёки, скулы… Всё то, что я так в себе ненавидел, и что было со временем спрятано за чертами возмужания!
Сейчас у меня снова лицо и тело мальчишки, двадцати с небольшим лет от роду. Ни благоприобретенных травм, ни возрастных болячек. Весь такой юный и свежий… И от полезного телесного опыта – боевого, бытового и прочего - полный ноль. Память – вот всё, что мне осталось. Да глаза серые. Сестрины глаза…
Взрослый мужик в теле мальца. Смешно…
За моей спиной раздался урчащий звук. Я оглянулся. Рулевая стойка сига медленно возвращалась в обычное положение. На обтекателе проступили зоны освещения, похожие на раскосые светящиеся глаза. Обиженные-е. Не знаю, может, это я такой мнительный. Из-за неспособности, точнее страха, привязаться к живому существу, привязался к машине. В связи с чем приписывал сигу человеческие эмоции. Но мне на полном серьёзе казалось, что «Зигфрид» страшно обиделся на моё грубое, истеричное с ним обращение. Мне казалось, что сиг ёрзает на месте, пытаясь обрести свободу воли и удрать от меня подальше. Урчал он, по меньшей мере, очень выразительно.
-Зигги, я… - Я снова начал отплёвываться, потому что стоило открыть рот – и песок тут же посыпался с губ на язык. Хоть к морю беги! Кстати, первая здравая мысль за последние минуты.
Я жестом показал «Зигфриду» подождать и чуть не на карачках припустил к темной водяной громаде впереди. В спину мне донеслись резкие щелчки и неблагозвучная трель, очень похожая на пуканье. Мне было стыдно перед своим «верным Буцефалом». Но на передний план пока вышла проблема песка и как от него избавиться. Я попробовал с разбегу войти в полосу прибоя. Не тут-то было. Спокойное днём, к вечеру море опять заворочалось, заиграло волнами, как атлет мускулами. Меня отшвырнуло назад на пляж. Впрочем, большую часть песка с меня при этом смыло. С невразумительным мычанием, я пошел на второй круг. Результат вышел тот же, и волны на этот раз показались мощнее.
Мотая головой и отплевываясь уже от воды, я замер у кромки прибоя. Ноги норовили погрузиться в насквозь мокрый песок, на котором всё заметнее становились клочья пены. Я проморгался и напряженно всмотрелся вдаль над морем. Тьма там сливалась с тьмою. Громада воды с мощью потемневшего раньше срока неба. На Хай-Бразил надвигался очередной шторм, перемешивающий море и гонящий к берегу волны.
А я, дурак дураком, мокрый как мышь, стою прямо на пороге накипающей непогоды! Мне бы ноги в руки и скачками к сигу, и гнать до ближайшего укрытия. Да хоть обратно в «Жемчужину»! Но я стоял и завороженно смотрел на клокочущий грозовой вал, различимый на фоне черноты лишь благодаря отблескам зарниц. Грозы я так и не стал бояться, несмотря на то, что памятный взрыв прогремел именно во время буйства стихии. И всё же так беспечно торчать на открытом пространстве…
А я стоял, не мог сдвинуться с места. Потому что чудились мне в клубящихся тучах силуэты: пластаются по небу в немыслимой скачке кони с дымными гривами. И на их спинах видятся жуткие тени всадников, неистовых, беспощадных. И ведёт их – исполин среди исполинов на жеребце, превосходящем всех прочих. Непроглядно-чёрном, адском скакуне, чьи глаза взыскривают серебром.
Моё сердце пропустило удар, в горле пересохло. Морская соль на губах стала нестерпимо горькой и жгучей. Я пытался и не мог отвести глаз. Я пытался убедить себя, что видится мне, чудится. Может быть, даже из-за полёта с грависига головой в песок.
А умное моё, подхлёстнутое бурей недавних переживаний сердце, талдычило: правда-правда-правда. Сжималось, прыгало, ахало в пятки, взлетало к горлу, намекая всем этим: бежать прочь с пляжа! Бежать без оглядки, не стыдясь подхлестывающего первобытного ужаса. Потому что среди бурлящих туч, в проблесках молний, неслась немыслимая, невозможная - Дикая Охота…
-А кто… узрит Охотников тех… и вой Псов Аннона услышит… тот пусть с миром живых простится… ибо в свиту Охотника войдёт…
Я не сразу сообразил, что хриплые эти слова сорвались с моих губ. А когда дошло, что я сказал, то похолодел окончательно. Вот только ноги, увязшие в месиве песка и воды, так и отказывались двигаться. И ещё жуткой жутью облепляло понимание: да, полыхали молнии над взбаламученным морем, и мохнатые от пены валы всё ближе и ближе вставали к берегу…
Но ухо ловило только хриповатый вой ветра в прибрежных зарослях и мачтах освещения. Да шипели и плескались волны прибоя, остававшиеся несравнимо меньше тех, штормовых. И это было совсем не смешно.
-Спастись же можно, - продолжал против воли бормотать я. – Пав ниц и к Господу воззвав, и к ангелам Его…
Чтоб я знал, как! Ни к какой конфессии за всю сознательную жизнь я так и не прикипел. Я уже решил попробовать хотя бы ничком упасть, вот прямо в полосу прибоя. Как вдруг над пляжем звуком архангельской трубы разнеслось:
-До-ооор-рррр Заха-аааааар-рррр!!!
И «трубе» вторила вторая, поменьше и пронзительнее:
-За-аааааахария-ааааааа!!!
-Диана?.. – просипел я, рывком оборачиваясь на голоса. И тут же в спину ударил шквал. Взвившиеся морскими конями волны мгновенно нарастили мощь и попытались сбить с ног. А издалека послышались длинные приглушенные ещё расстоянием раскаты грома.
Сражаясь с взбеленившимся прибоем, нелепыми скачками, я выбрался обратно на пляж и уставился на мчащееся ко мне чудо-чудное. Сначала я даже решил, что на меня летит галопом какой-то химерический кентавр, не иначе от Дикой Охоты удирающий. Оказалось, что это Диана, неугомонная моя приятельница, верхом на тигре… Ну да, на тигре, белой масти и гораздо крупнее полосатых хищников моей исторической родины. То есть настолько зверь был здоровенным, что моя подружка смотрелась на нём чуть не цирковой обезьянкой.
-Дор-рр Захар-ррр! – пророкотал тигр-альбинос, лихо затормозив в каком-то метре от меня. Диана едва не свалилась с его загривка, сильно качнулась вперёд. Я инстинктивно вскинул руки, и цервида буквально рухнула носом мне в грудь. Тигр сдавленно рявкнул, но стерпел, когда девушка задергала ногами, пытаясь восстановить равновесие.
Я уже не мог удивляться, помогая Диане снова сесть прямо. Ну да, тигр, говорящий. Не видал я, что ли, квадов? Вот тебе и пожалуйста: целых два за один день! Один – злобный хищный конь, а второй… Я покосился на тигра, терпеливо пригнувшего лобастую голову, и зыркающего поэтому из-подлобья. Вряд ли квад был вегетарианцем.
-Захария! Дурак! Катастрофальный!!! – Диана, сев наконец-то верхом, первым делом двинула кулаком мне в лоб. Промазала и чуть опять не свалилась.
-Дор-рр Захар-рр, - прорычал тигр, немного вскидываясь всем телом, чтобы его наездница не сверзилась на песок. – Ваш утрнаплер-рр выключен. Мы не могли выйти с Вами на связь. Пришлось идти по Вашему следу…
-Муфлон нечёсаный! – вставила свои пять копеек Диана, и я лишь сейчас обратил внимание, что девушка на грани истерики. – Ты что творишь, а?! Куда утранп дел, я тебя спрашиваю?! Весь Хай-Бразил на ушах уже!..
-Доррра Диана, повр-рремените с р-ррруганью, - рявкнул тигр и переступил широченными лапами. – Дор-рр Захар, я Шер-Шеррам, психолог из «Эдема», центра экстр-рренной помощи хоминидам. Ср-ррочно нужна Ваша помощь!
-Э-ээ, - только и смог выдавить я из себя. – Я же фитоврач, зачем…
-Туда твою бабу страшную сегодня доставили! – обхватив коленями шею коллеги, прервала меня Диана.
-Она не моя, - машинально огрызнулся я, а в груди опять заворочалось кубло неприятных предчувствий. Как бы вторя нарастающей тревоге, со стороны моря донесся более внятный громовой раскат. – Ей же хирурги должны были заняться…
-Занялись. – Шер-Шеррам изобразил очень кривую и очень клыкастую ухмылку. – И тепер-ррь мы остр-рро нуждаемся в ваших услугах: фитовр-ррача.
-Остро – это слабо сказано, - нервно хихикнула Диана, дернула головой и, тыча в мою сторону кулачком, едва не криком завершила: - Она, баба эта твоя страшенная, всех в заложники взяла!
-Ка… как?! – опешил я.
-Дор-рр Захар-рр, на месте всё, на месте! – уже взревел тигр, хлеща себя и песок хвостом. – Пр-рромедление чр-рревато! Вы на машине?
Я полуобернулся в сторону «Зигфрида», различимого в штормовой темени благодаря зонам освещения. Эдакое чёрное привидение с мотором. Даже сквозь усиливающийся рёв ветра и волн я расслышал гуканье и электронное ржание с его стороны. Грависиг был собран и, в отличие от меня, готов к труду и обороне.
Я – фитоврач, моя специализация в корне отличается от специализаций хирургов, травматологов или психологов, имеющих дело с белковыми формами жизни. Но в первую очередь я – врач. И нужна моя помощь.
Я коротко кивнул кваду и Диане и припустил к сигу. Со стороны моря порывами приносило брызги и даже обрывки пены. Вспышки молний вырывали из тьмы диковинные картины, образуемые грозными волнами и клубящимися тучами. Раскаты грома уже оглушали…
Я не оглядывался в сторону моря. Все эмоции, переживания, даже те, что сейчас терзали сердце, я отодвинул подальше. Нужна моя помощь. Я – врач, это мой долг.
И только тревожным, комариным звоном звенели ещё в ушах слова Дианы: «…баба эта твоя страшенная, всех в заложники взяла!». И глубоко внутри ворочался, ворчал, поводил плечам борец, уже примеряясь, уж мысленно пробуя, что и как будет делать.
Глава 34
Глава 34
Надвигающийся шторм давно разогнал по домам и укрытиям всех жителей Хай-Бразил. Так что дорога к «Эдему» была пуста, и наша троица – я на сиге, огромный тигр и Диана у него на спине – неслась во весь опор. На наше счастье, ливень ещё не обрушился с черным-чёрных небес, хотя порывы шквалистого ветра едва не сносили нас к обочине. Переброситься со спутниками даже парой слов поэтому так и не удалось. Я не имел ни малейшего представления, с чем предстоит иметь дело. Оставалось лишь собрать всю волю в кулак и задвинуть подальше прочие эмоции, догадки, предположения.
Ворота «Эдема» стояли нараспашку, и возле них с мощными фонарями металось несколько антропоморфов. Завидев нас, они замахали руками, что-то выкрикивая. Шер-Шеррам грозно рявкнул на них и, не сбавляя ход, понёсся по прямой к главному зданию центра.
Меня единственный раз заносило на территорию «Эдема», и я потом долго гадал, было ли название и устройство центра совпадением, или артемидии откровенно иронизировали над человеческими мифами. Вся территория «Эдема» и впрямь напоминала райский сад, наполненный умиротворяющими мягкими звуками и ароматами, гармонией цвета и форм. Над этим трудились команды дизайнеров-экопсихологов, композиторов и ароматерапевтов. Люди, я имею в виду именно свой вид, попадая на территорию «Эдема», проходили наиболее быструю адаптацию к загадочному полю планеты (это, конечно, в случае, если Артемида допускала их присутствие в своих пределах). Здесь же они получали высококлассную медицинскую помощь любого характера. Я не сомневался, что Шер-Шеррам, при всём своём облике, был блистательным специалистом в вопросах психологической помощи моим сородичам…
Сам я не испытывал необходимости в посещении «Эдема», обходясь своими силами или услугами «Жемчужины». Я надеялся, что мне и не придётся никогда здесь бывать…
Но мало ли, на что мы надеемся!
Сбавив скорость сига, я ехал по пятам Шер-Шеррама, обратив внимание, что, несмотря на штормовое предупреждение, снаружи находится изрядное количество артемидиев. Это был, несомненно, персонал и охрана, выгнанные за пределы надежных стен чем-то пострашнее грозы. Я заметил плачущих девушек-антропоморфов в форме медсестёр. А ближе к главному зданию – и нескольких перевязанных, совершенно потерянных сотрудников центра…
На ступенях, выполненных в виде широких, сбегающих к ногам волнообразных ступеней, нас поджидала группа мрачного вида бовидов, овисидов и пара косматых канисидов, опоясанных форменными поясами охранников. Среди них выделялся статью и крутизной рогов архар изумительно-белоснежной масти, и я почему-то решил, что это тот самый поклонник моей подружки-цервиды.
-Капитан Талик! – рявкнул Шер-Шеррам, так круто затормозив, что Диана-таки кувыркнулась через его голову. Тигр, сообразив, что произошло, крянул-мыркнул. Я, рискуя по меньшей мере, вывихнуть обе ноги, спрыгнул с едущего сига в порыве поймать девушку. На что я надеялся, циркач недоделанный?! Инерцией меня понесло вперед, креня под опасным углом…
Замеченный мной архар сделал всего два шага – два выверенных спокойный шага! – и одной рукой удержал от падения меня. Другой поймал Диану чуть не у земли и, словно она ничего не весила, легко поднял себе на плечо. Замер на секунду и ещё одним экономным движением ссадил онемевшую цервиду обратно на шею Шера.
-Дор Захар, - как ни в чём не бывало, продолжая крепко держать меня за плечо, заговорил архар глубоким голосом. – Рад, что Вы прибыли. Я начальник охраны «Эдема», капитан Талик.
-Оч'приятно, - выдавил я из себя, ощущая, какая спокойная мощь исходит от него. Захоти я – не вырвусь из-под его руки.
-Простите, что сорвали Вас в такую непогоду. – Архар качнул головой, указывая кончиком левого рога в тёмные небеса. – Но наш штатный фитоврач просто не справился. Он даже не знает, как к этому подступится.
-К этому – к чему?! Что у вас, в конце концов, произошло?! – Я позволил эмоциям слегка выхлестнуться наружу.
-Атака, - спокойно сказал Талик. – Непредвиденная, непостижимая – атака со стороны поступившего в центр пациента. Женщины, которую Вы, дор Захар, обнаружили в Малом Хвойнике.
-Согласно ситуации, - подхватил его Шер-Шеррам, - наши специалисты предприняли все необходимые меры. Оценить состояние пациентки оказалось весьма затруднительно, в силу, э-э, отсутствия жизненно важного показателя...
-Сердцебиения, - машинально продолжил я за него, не отводя взгляда от главного входа и окон первого этажа. – В силу этого вы не могли установить уровень кровеносного давления, что препятствовало остальным процедурам.
-Именно так, - кивнул тигр, как и я, глядя в сторону главного здания. – Она поступила в состоянии близком к коматозному, и нам надо было определить дальнейшие наши действия... А наши сканеры не давали никаких показателей…
-Как это?! – опешил я, уставившись в голубые глаза тигра.
-А вот так, - криво усмехнулся тот. – Вся наша дистантная техника просто вышла из строя при попытках провести обследования мозга и внутренних органов пациентки. Мы рискнули провести прямое обследование – путем введения нано-зондов…
-И во время операции произошло это. – Терпеливо молчавший архар протянул мне виртуальный экран, размером с настольное зеркальце.
Я облизнул сухие губы, ощутил подсохшую корку соли, а в след за этим – приступ жажды. В груди захолодило, но я заставил себя склониться ниже к вирт-экрану и всмотреться в запись.
В овальной операционной (мало, впрочем, похожей на операционные моего родного мира) вокруг парящего стола суетилось несколько антропоморфов в униформе хирургов. Звук сбоил, шипел, плевался режущими слух щелчками. Но я и так сообразил, что медики готовятся к введению нано-зондов – прямо в тело лежащей на столе женщины. Операция, по меркам медицины Артемиды, была почти грубая: всё равно, что рассечь пациенту грудную клетку и вживую посмотреть, где у него и что.
Хирурги волновались и как будто медлили. Наконец, двое заняли место в головах стола, двое – за диагностическим пультом. Высокий антропоморф – кажется, антилопа, судя по изящной шее и большим ушам – наклонился над пациенткой. В его руках, затянутых в серебристые перчатки из тончайшей наноткани, появился прибор, напоминающий шприц.
Я невольно сглотнул. Память живо воскресила все уколы и прививки моего прошлого. Но там и шприцы были всё же поменьше…
Кончик прибора коснулся груди бездвижной женщины, слева от середины, между четвертым и пятым межреберьем, засиял золотистым светом…
А потом начался натуральный ужастик! Честное слово, то, что произошло в следующие секунды, могло породить только воображение режиссера фильма ужасов.
Бездвижное до того тело содрогнулось жуткой судорогой – от макушки до ступней. Сквозь непрекращающиеся помехи донеслись испуганные крики медиков – и низкий, хриплый вой. Рвался он из груди женщины, так и не разомкнувшей бескровных губ. А из того места, где едва коснулся прибор для введения зондов, выметнулись щупальца! Нет, веревки! Нет!..
Онемев, не в силах даже моргнуть, я смотрел, как что-то, похожее на колючую проволоку, стремительно оплетает всё пространство операционной. Крики хирургов на секунду стали слышны отчётливо и невыносимо.
Талик милостиво выключил и звук, затем сам экран. Убрал его с глаз моих долой. Наклонился, чтобы заглянуть мне в лицо.
-Это растение, дор Захар, - мягко сказал он. – Какая-то странная шипастая лоза или лиана. Или взбесившийся кустарник. Оно в считанные минуты заполнило весь первый этаж, все палаты и помещения. Все, кто не успел выбежать, оказались в своего рода клетках из этих лоз. Они до сих пор там – двадцать пять сотрудников центра и двое пациентов. Когда мы попробовали прорубиться сквозь заросли… - Он замолчал. Потом выразительно указал взглядом на перевязанных артемидиев, так и сидящих прямо на земле. – Эти лозы едва не спеленали моих ребят и штатного фитоврача. – Ещё один кивок в сторону пострадавших, и я узнал в одном из них своего коллегу. Обычно жизнерадостный экумид, антропоморф-конь, сидел, привалившись спиной к одному из деревьев. Руки его были сплошь забинтованы, а дышал он так, будто проделал безжалостный марафон. Возле него хлопотала изящная медсестра-канисида, но все её действия как будто не имели видимого эффекта.
-При любой попытке проникнуть внутрь, - заговорил Шер-Шеррам. – Заросли активизируются, начинают расползаться дальше… А пленников – сжимать ещё больше.
Я обомлел. Дико глянул на квада, потом на Талик. Оба опустили глаза, как бы признавая своё бессилие в возникшей ситуации. Архар гулко вздохнул, копнул копытом плитку дорожки и довершил вбивание гвоздей в гроб моего здравого рассудка:
-Мы вызвали Вас, дор Захар, потому как… Потому как в крике этого существа. – Он качнул головой в сторону здания. – В её, простите, крике удалось разобрать имя. Ваше имя, дор Захар.
Вот тут я чуть не сел. Моё намерение ознаменовалось нешуточным таким громовым раскатом. Я переводил обалдевший взгляд с одного на другого, на Диану, на главный вход в осажденное бешеной колючкой здание… Высверк молнии внезапно очень четко обрисовал все до того не замечаемые детали.
И пожалуй, на тот момент самое главное: двери. Сейчас их было почти не разглядеть за слоем листьев, кажущихся чёрными. В просветах при вспышках молний можно было уловить стеклянный блеск. Там, под слоем листьев находился витраж, где врачеватель-антропоморф протягивает руку всем страждущим помощи… От дверного проёма по стенам словно сеть трещин расползлась. Но это были длинные, лаково отблескивающие ветви, украшенные длинными прямыми шипами.
И даже на таком расстоянии я знал: они чертовски твёрдые, эти шипы, красновато-чёрные, словно в кровь обмакнутые. А у листьев края – зубчатые, иногда разделённые на лопасти, от того они немного похожи на перья.
Снова полыхнула молния, почти сразу раздался гром. Всё всухую: даже капельки так и не пролилось с разбушевавшихся небес. А я молил о дожде, о ливне, с градом, со снегом, с лягушками и камнями! О таком, что стал когда-то причиной Великого потопа. Что смывал горы с места и превращал равнины в моря…
Что смыл бы, как акварельный рисунок багряно-чёрные листья, и распластавшиеся по стенам шипастые ветки, и призрачный запах осенних костров, и весь этот кошмар наяву.
-Дор Захар?
-Что с тобой, несчастье ты моё голокожее?!
Я, видимо, выглядел не слишком оптимистично. Ко мне дружно сунулись и капитан-архар, и тигр-психолог и моя подружка-лань. Все трое чуть не сшиблись лбами, что опять совпало с громовым взрявком.
-Боярышник… - прохрипел я и закашлялся. Помахал рукой, показывая, что мне не требуется первая медицинская помощь, и повторил громче. - Это Crataegus sanguinea, боярышник кроваво-красный. Здесь его не растёт… Не может расти, он земного типа. Куст-оберёг, мои сородичи в древности приписывали ему охранные свойства: от злых сил, темных духов, чёрной магии.
-Где ж ты тут магию углядел?! – всхлипнула Диана, и я увидел, что она едва не плачет. – Ей же помочь хотели, а она!..
А что я мог ей ответить? Что, прости, милая дама-дама, но я и сам в некотором роде – порождение магии? Непостижимого сплава науки и колдовских заклятий чокнутого Ордена? И что вполне возможно: всё творящееся на территории «Эдема» - это тоже происки Ордена…
От этой мысли в голове внезапно стало спокойно, чисто и звонко. Моё имя. Красавец-овисид так и сказал: эта непонятная, бессердечная, на труп похожая женщина кричала моё имя. Так быть может?.. И конь ещё этот чёрный…
-По мою голову явилась, - мрачно и очень невесело усмехнулся я и обеими руками провел по голове. Корка соли на коротко стриженных волосах тихо зашелестела и посыпалась на плечи. Перхоть, знаете, солёная такая. Смешно…
-Что… что ты имеешь в виду? – еле слышно пролепетала Диана и почти сразу заступила мне дорогу. – Не пущу! Куда попёрся?!
Я воззрился на неё с изумлением. Потом – с нежностью. Мягко взял её за плечи, наклонился и, ткнувшись носом в кончик её черного носа, сказал:
-Я почти был влюблён в тебя, моя лунная лань[1]… - С этими словами, пока она хлопала ресницами, я подхватил её подмышки и буквально впечатал в грудь Талика. Тот рефлекторно вскинул руки и заключил пискнувшую цервиду в крепкие объятия.
-Вот так и держи её, что бы не происходило, - заставив голос звучат спокойно, сказал я и шагнул к скрытым в листьях дверям. Остановился, оглянулся через плечо и добавил, криво улыбаясь: - И не отпускай её от себя, какие бы глупости она не несла. И подари ей орхидеи.
Архар почти ничем не выдал своего изумления от моих слов, только крепче прижал к себе пинающуюся и ругающуюся цервиду. Я же пошел вперед.
Подчиненные Талика молча расступились, пропуская меня. Кто-то даже протянул оружие. Я даже не всмотрелся, какое: парализатор, псистаннер или вовсе – нож-коммандос. Я повёл рукой, отстраняя и отстраняясь. Взгляд прирос, прикипел к багряно-черным листьям, шевелящимся и трепещущим на ветру. От того похожие на чёрные перья какой-то птицы.
-Дор Захар, осторожнее! Шипы! – донеслось мне в спину.
А то я не знаю, какие у боярышника шипы! Длинные, острые. Твёрдые. Такие твёрдые, что могут насквозь ладонь пробить…
Когда я остановился напротив стены из листьев, те внезапно замерли. Будто окаменели. Как бы ни завывал ветер, прокатываясь буйными порывами, он не мог заставить шелохнуться самый маленький листочек. Я стоял и смотрел в провалы среди зарослей, там, где в проблесках молнии отсверкивало ранее стекло… Теперь там царила темень. Глубокая, непроглядная, источающая ощутимую прохладу. Я задрал голову, разглядывая распластавшиеся по стенам ветви боярышника. На этих - листвы не было, и шипы были видны во всей своей устрашающей красе. Некоторые вонзились в декоративное покрытие стен, словно вбитые с недюжей силой гвозди. Стена в тех местах и впрямь покрылась сетью трещин, на глазах расползающейся во все стороны.
Я вновь обратился взглядом к скрытой листьями двери. Тоже мне, воплощенное хагакурэ[2].
Я одёрнул себя и запретил всякие посторонние, и в частности – ехидные мысли. Протянул руки вперёд, раскрыв ладони и почти сразу ощутив, как занемели кончики пальцев. Холод. Стылый осенний холод. Холод воды под первым льдом. Холод…
-Ты боярышник, обережный куст… - начал я и споткнулся, почувствовав быструю острую боль в центре одной из ладоней. Шипы. Конечно, разгляди их в таких зарослях. Я отдёрнул руку и посмотрел на место укола. На пересечении Линий Сердца и Судьбы набухла на глазах капля крови. Я смотрел на неё, а потом решительно стряхнул – на листья. И показалось, что иззубренные края слегка дрогнули. Я закрыл глаза, прислушиваясь. Надо было разуться, да теперь уж что суетиться?..
Снова вытянул руки, погружая их в бездвижную наперекор ветру стену листьев. Внутренне я приготовился, что их края окажутся бритвенно-острыми и сейчас изорвут мне кисти, как невезучему моему коллеге-экумиду. Шелест, похожий на вздох. Лёгкое прикосновение зубчатых кромок к коже, почти щёкотное. По костяшкам шоркнула ветка…
-Ты боярышник, древо майское, древо строгое, справедливое. – Слова легко поднимались из глубин души облачками пара, срывающегося с губ на морозном воздухе. – Богородицы куст, Гименеев куст[3], ты впусти меня – я не зло несу, не со злом иду, не веду его…
На миг показалось, что в кисти со всех сторон ткнулись железной прочности острия. А потом ладони легли на гладкую холодную поверхность.
Сдавленное оханье и вскрики за спиной заставили меня быстро открыть глаза. У боярышника, сторожившего дверь, начался листопад. Словно в фильме с ускоренной съемкой, листья вздрагивали, съеживались, теряли свой зловещий багрово-чёрный цвет. Черешки становились хрупкими и отваливались от веток… А налетевший порыв ветра срывал их сотнями, и в полёте они рассыпались коричневой пылью.
Открывшееся глазам переплетение колючих ветвей, почерневших, утерявших лаковый блеск всколыхнуло все мои страхи заново. Боярышник не спешил в след за листвой осыпаться в труху. Во мне крепла уверенность, что ветки и шипы теперь действительно обрели прочность железа. Продраться сквозь них без вреда не представлялось возможным.
И то, что мои руки прошли сквозь эту колючую мешанину без единой царапинки, было чудом.
Я стоял, упираясь ладонями в витраж двери. Часть цветных стекол была разбита или пошла трещинами, и умиротворяющий ранее рисунок наводил оторопь. Я смотрел на свои руки, заметив, что кое-где ещё был виден белый песок с пляжа. Словно руки призрака. Руки-призраки…
…и дёрнулась память, дёрнулась раненой плотью под беспощадным ножом хирурга-мучителя… Целителя… Соединителя…
Память моя: в тонком, почти невидимом глазу, дыме осенних костров из палых листьев. В ореоле фонарей сквозь зябкую вечернюю морось. Руки мои, сцепившиеся в отчаянной, нелепой борьбе с другими руками – более тонкими, изящными… В тот миг – неимоверно сильными. Обрамлением этому – трепещущая от рывков, ахающая беззвучно листва боярышника, ещё молодого куста. Но уже скрывающего среди листьев грозные «волчьи когти» - лаково блестящие, темно-красные шипы…
Память моя захлёбывается: моим криком, воем клаксона и визгом тормозов. Арка выхода из парка вспыхивает жутким, мертвенным светом галогеновых фар. Не слышу физическим слухом: слышу всем телом короткий мощный удар металла. Не вижу глазами: выжигается в мозгу тонкий силуэт, откинутый, подброшенный этим ударом, как бумажная фигурка…
И руки, руки мои, пытающиеся дотянуться, поднять, удержать… Но меня оттаскивают, трясут, что-то криком спрашивают, кого-то зовут… А я – тянусь, тянусь, и в свете фар руки мои – призраки…
Я вздрогнул, качнулся вперёд неосознанным движением. И под моими ладонями тихо дрогнул витраж. Подался и словно провалился в глубь, во тьму. Дверь открылась ровно настолько, чтобы мог пройти один человек. Один.
Я не стал оглядываться и показывать замершим за моей спиной артемидиям, мол, всем стоять на месте. И так не сунутся. Поскольку почерневшие ветки зашевелились, оторвались с хрустом от стен – и сомкнулись за мной, надо мной, вокруг - жутким ажуром.
-Ты боярышник, глодь, боярыня, - снова заговорил я и двинулся вперед.- Петушиная шпора грозная, когти волчьи, сторож преданный… Утешающий, усмиряющий сердце буйное, кровь тревожную… Сны кошмарные отводящий прочь, ты боярышник целомудренный…[4]
Я шёл по коридору, наполненному шорохом опавшей сухой листвы – и тихими тревожными звуками. Сдавленные стоны, тихий-тихий плач и сухое мрачное потрескивание веток. Проходя мимо одной из комнат (кажется, это был просторный приёмный кабинет) я остро пожалел, что заглянул туда. Колючие ветви заполнили пространство от и до, местами сплетаясь подобием ажурных на просвет коконов. И в этих ловушках, даже за отсутствием освещения, я угадывал распластанные или съежившиеся в комочки силуэты.
-Помогите… - сипло раздалось со стороны одного из «коконов». В темноте фосфорически сверкнули расширенные до предела глаза. – Помогите…
Я онемел. Смог лишь беспомощно развести руками и двинулся дальше. Спина задеревенела: я всё ждал отчаянного, в голос, крика в след… Шуршала палая листва под ногами. С хрустом расступались ветки, перегородившие коридор.
Я шёл и думал: мне ведь так и не показали планировку центра, не объяснили, где расположена злосчастная операционная. Но меня вело, как будто я снял обувь и босыми ногами пытался отыскать силовые линии, тянущиеся к больному растению. Тут поворот, там миновать ещё одно обширное помещение (недавно это была комната отдыха с внутренним садиком и миниатюрным водопадом). По счастью, здесь не встретилось ни одного кокона из веток. Зато в одном месте сильно пахло дымом, и часть зарослей покорёжилась от лизнувшего их жара. Видимо, пытались пробиться с огнём…
И вдруг чуть не упёрся носом в дверь. Стандартная дверь из графена[5], которыми обычно снабжаются лабораторные или медицинские помещения для максимальной защиты. Возможно, именно свойства материала позволили двери уцелеть, хотя саму створу попросту вырвало из стенных пазов. Полупрозрачная пластина висела в переплетении колючих веток эдаким оригинальным украшением интерьера. Экран между мной – и операционной, в которой находился источник всего происходящего. Надо было зайти за него, как за ширму и…
Я стоял и смотрел, не в силах сдвинуться. Сердце подскочило к горлу, потом словно заметалось по всему телу. Ох, мне бы сейчас той самой волшебной настоечки из боярышника… Бутылек в одну каску…
Невидимая нить, до сих пор тянувшая меня сюда, превратилась в стальной вибрирующий трос: от меня туда, за болтающуюся в ветках дверь.
-Ты… боярышник… - осипшим голосом начал я, но слова больше не рождались свободным потоком. – Ты… боярышник… Ты…
И вдруг – тонкий хлестнувший по ушам свист, почти невыносимый после царившей в центре тишины. Странный звук в след - я даже аналогов не мог ему найти – и невозможное, невероятное, немыслимое: графеновая дверь развалилась на две половинки. Вот просто взяла – и распалась, как лист бумаги, рассечённый бритвенно-острым лезвием…
Едва это сравнение пронеслось в моём мозгу, как я понял: ой, в яблочко! Именно – рассечённое, и именно – лезвием. Сверхострым. Таким острым, что как бумагу располовинило самый прочный во вселенной материал. Таким острым, что порезаться можно только при одной мысли…
Я сумел отдёрнуться. Свист. По щеке потекло горячее, и только потом возникла боль. Но я почти не обратил на это внимание, потому что взглядом прикипел к фигуре, возникшей на месте бесславно павшей двери.
Она, эта высоченная недопокойница, бессердечная, странная и очень страшная. Стояла, смотрела мимо, вглубь коридора. Из-за её спины лился нервный свет: в операционной каким-то чудом сохранилось освещение. Вспышки вырывали: плечо, локоть, кисть с плотно сомкнутыми пальцами. Взлохмаченные, кажущиеся чёрными волосы. Остроконечное, как бы увядшее ухо без мочки. Лицо. Кусочками: скула, длинный нос, плотно сжатые губы. Глаза.
Глаза светились своим светом: холодным, серебряным. И я почему-то понял: в них ни зла, ни ярости, ни боли. Ни желания, ни страсти, ни-че-го. Ничего того, что могло бы быть в глазах живого существа, очнувшегося в чужом месте и с перепугу натворившего дел.
Так отражается свет от поверхности воды, или зеркала.
Или на поверхности металла. Смертоносного, холодного, бессердечного металла. Не злого, нет. Просто – у металла нет сердца. Нет сомнений, страхов, переживаний. Одно чистое действие.
Она начала медленно – или это мне так казалось?! – поворачивать голову. Нельзя! Нельзя, чтобы она на меня посмотрела сейчас – это я тоже понял, а может, это мне передалось гулом по невидимому тросу, что всё ещё нас соединял. Взглянет – и рассечёт, как вот эту злосчастную графеновую дверь. Просто потому, что сейчас для неё это - единственное, что она может.
Вспышка из-за её спины высекла лицо наполовину погруженным в тень. Светящиеся серебром глаза смотрели пока ещё выше моей головы. Но её правая рука, с пальцами сомкнутыми на манер копейного острия, уже пошла вверх.
И в глазах у меня, что ли, стало двоиться: выше её левого плеча вспыхнуло ещё два серебряных огня. Метнулись вверх, вниз… Лязгнули острые, хищные клыки чуть не у самого левого уха бессердечной, заставив её отвлечься.
Огромный чёрный конь высекся из темени коридора, взвился на задние ноги, копытами передних опасно размахивая над головой женщины. Освещение из операционной на пару секунд вспыхнуло ровно и чисто…
…и память моя, память выплеснула снова: арка выхода из парка, мертвенный свет фар с той стороны, визг тормозов, вой клаксона, почти неслышимый за этим удар… Чёрная громада налетает на тонкую фигурку…
И я заорал, запутавшийся в воспоминаниях и в том, что происходило здесь и сейчас, заорал, надрывая горло, как тогда:
-ДИМЕТРА-ААААААА!!!
…Как тогда, когда не успевал, запутавшись в ветках молодого боярышника и ободравшись о его шипы. Когда истошным криком пытался удержать мгновение…
На этот раз – удержал.
Свет из операционной задрожал, заколебался, но не угас. Я видел: она застыла, остановив руку. Ту самую, что словно меч, была способна рассечь графеновую дверь, меня, взвившегося на дыбы чёрного коня. Замерла, вдруг показавшись тонкой и хрупкой на фоне храпящего, всё ещё отмахивающегося копытами передних ног Кошмара.
-Ты… боярышник… - заплетающимся языком попытался сказать я. Понял, что слова путаются, мысли рассыпаются. Попытался заново хриплым, дребезжащим после крика голосом: - Ты… Ты… боярышник… Древо… - Не то! Не так!.. – Ты…
Правая рука – рука-меч – медленно опустилась вдоль бедра. А пальцы – дрогнув едва заметной дрожью, расслабились. Женщина повела головой на мой голос. Показалось даже, что её ухо, словно у кошки, развернулось ко мне.
Я же пытался собрать буквы и слоги во что-то внятное. Пытался удержать на плаву сознание, норовившее провалиться в осеннюю дымку далекого прошлого, юлившее и вертевшееся на кромке настоящего.
-Ты… боярышник… святый Девы куст… - Не то! Не то!.. – Ты…
Плавным, текучим движением, она развернулась ко мне всем телом. И за мгновение, как её глаза, до краёв полные серебряным светом, полоснули по мне (я уже почти ощутил прикосновение чего-то страшно острого, безжалостного), я сумел выговорить:
-Ты – Диметра… - Голос сорвался, пропал, и всё же я повторил: - Ты – Диметра… - Голос скакнул зайцем по горлу, надломился, потёк слезами, когда я уже внятно, правда, чуть не жалобно произнёс: - Димка… Димка-Диметра - каланча в два метра… Димка…
Она смотрела мне в лицо. И серебро стремительно уходило из её глаз, таяло, текло блестящими металлом каплями по худому, почти лошадиному её лицу. Чужому, незнакомому. Совсем не похожему. Вот ничуть, ни грамма... А глаза-зелёные, как трава. И зрачок вертикальный. У меня-то серые. А вот у неё – зелёные, не мои. Мои… Не мои…
-Димка…
Бескровные тонкие губы разлепились (почудился даже хруст, как если бы открылась давно-давно нечитанная, слежавшаяся страницами книга). И голос сиплый, словно после сна ответил:
-Захарка…
И улыбка, даже не улыбка – робкий намёк, набросок тонким карандашом. Слёзы бежали по её щекам уже вполне нормальные, без серебряного холодного блеска.
-Живой…
-Живая… - эхом отозвался я. И едва успел подшагнуть ей навстречу, вскидывая руки и даже не успевая дать себе отчёт: удержу ли такую дылду двухметровую?!
Крякнул, когда она обрушилась всем весом, но руки не разжал. На колени пришлось опуститься, это да. А рук – не разжал. Держал. Изо всех сил держал, не чуя врезавшихся в колени сухих веток и мелких камешков. Не обращая внимания на боль от пореза на щеке. Вот – держал. Живую. Настоящую. Тёплую.
Димку мою. Диметру[6].
Сестру.
Взгляд со стороны
А глазам найтмара, глазам, что видели Ту и Эту сторону, предстало: не Дем Санд, охваченная боевым амоком, стояла лишь несколько секунд назад против него. Это был – Меч. Чертами похожий на тот, касурской ковки. Бесстрастный, беспристрастный. Абсолютный в своём предназначении – Меч. И когда она оборачивалась на хриплый, отчаянный крик, она была Мечом. И когда, придя в себя, начала падать, так и оставалась – Мечом…
И серебряным глазам отпрыска Аннона привиделось: не в руки бледного, как смерть, парня упала она.
Это Меч вошёл в Ножны.
В те единственные, что могли сдержать Меч и успокоить…
Конец второй части
[1] Захар обыгрывает два образа, связанных с именем Диана: как богини Луны и как лани-любимицы богини Артемиды(Дианы в римском пантеоне).
[2] Хагакурэ(япон.,) – «скрытое в листве». Так же это название практического и духовного руководства воина, представляющее собой собрание комментариев самурая Ямамото Цунэтомо
[3] Народные названия боярышника
[4] Глодь, боярыня, шпора петушиная, волчьи когти – другие названия боярышника. Так же Захария перечисляет действительные целебные свойства боярышника: успокаивает сердцебиение, регулирует давление, способствует улучшению сна. Так же боярышник – символ целомудрия
[5] Графен – сверхпрочный материал на основе углерода, прочностью превосходящий алмаз, а благодаря пластичности – выдерживающий колоссальные нагрузки. При этом толщина графеновой пластины минимальна.
[6] Ошибка, допущенная при записи метрик при рождении ребёнка, превратила женское имя Деметра в Диметру. Так что автор ничего не перепутал.
Часть третья. Имя Меча. Интерлюдия
Интерлюдия. Сквозь шорох листьев боярышника
…Маленькие, почти ленивые волны с тихим плеском набегали на берег, едва не дотягивая до ног двоих, сидящих едва ли не в полосе прибоя. Вода самое чуть не касалась босых ступней и откатывалась назад, шипя, словно пузырящаяся газировка. В этом шипении и плеске так и слышалось недовольное: «Иш-шшь! Расселис-сссь тут! Иш-шшь!». И снова волны наступали на берег, словно вопреки своему недовольству стараясь подобраться к парочке ещё ближе и подслушать их негромкий разговор.
-Не нравлюсь я твоей козе-дерезе.
-Она – лань.
-Ага, трепетная! Вон как её начинает трепетать и потряхивать всякий раз, как она меня видит.
-Димка, не начинай. От обстоятельств твоего появления у кого угодно нервы начали бы пошаливать! Хорошо, этот… кошмар говорливый ещё не показался тогда: Талик сотоварищи бы точно забодать попытались. Не считаясь с клыками и копытами!
-Ну, пусть все хором тогда к Шер-Хану записываются. Этот тигруля кому угодно мозги вправит.
-Его зову Шер-Шеррам.
-А тебя – Великий Гундун! Вот уж не ожидала, что ты станешь таким занудой.
-А ты занозой. Двухметровой!
Волны в очередной раз с шипением подались обратно, только на этот раз чудилось, что они посмеиваются над беззлобной перебранкой странной парочки. Чувствовалось: двое отдают дань давней – очень давней – привычке подтрунивать друг над другом, как могут себе позволить себе близкие люди, старые друзья. Или сестра с братом.
Признать же в них родственников…
Они были не похожи внешне, даже несмотря на то, что на первый взгляд, как будто относились к одному биологическому виду. Однако у высокой жилистой женщины отличия обнаруживались довольно быстро. Начать хотя бы с ушей – островерхих без мочек и словно бы слегка «увядших». Глаза тоже выдавали совсем не человеческую природу: радужка была крупной, а зрачки и вовсе вертикальными. В узком, что называется, лошадином лице даже не сведущий в антропологии уловил бы некую странность. А знатоки реликтовой ксенобиологии, к своей вящей радости и изумлению, опознали бы в ней представительницу давным-давно вымершего народа Ррасл. Но таковых специалистов на Артемиде не водилось, и некому было с восторгом прочитать лекцию об уникальных особенностях строения её черепа, особенно в лицевой части, и скелета и анатомии в целом…
Тот, что сидел рядом с представительницей Ррасл, выглядел как двадцатилетний симпатичный парень, вполне обычный и лицом, и телосложением. С коротко стриженными светлыми волосами, сероглазый, заполучивший ровный загар благодаря щедрому солнцу. Он казался едва ли не шоколадным на фоне бледнокожей женщины. И хотя был по-юношески неплохо сложен и крепок, но рядом с этой женщиной парень выглядел как домашний уютный кот – подле матёрой чащобной зверюги…
И всё же, пусть не сразу, в них угадывалось родство: семейное, кровное. Ближе, даже чем у близнецов – мрачное родство перенесённой смерти и принудительного воскрешения. То, которое связывает так, что иногда не нужны слова и даже жесты, чтобы говорить…
Но они говорили, иногда лишь умолкая и, как заворожённые, глядя на волны в полосе прибоя или в морскую даль. Море было мирным, небо над ним – пасторальным, и ничто не напоминало, что несколько дней назад здесь бушевал шторм, едва ли не самый страшный за всю историю Хай-Бразил. А может, и всей цивилизации артемидиев. Конечно, с пляжа были убраны обломки веток, груды листьев и выброшенных водорослей. А также более весомые свидетельства шторма – поваленные мачты освещения, сорванные провода, разбитые лодки. Пляж пустовал до сих пор, словно обитатели Хай-Бразил впервые убоялись соседства с морем… На самом деле все были заняты наведением порядка в городе, восстановлением садов и парков. В общем, устранением следов стихии.
И только эта парочка предавалась тому, что со стороны казалось безделием и праздной болтовней. А кому-то они могли показаться странными птицами, сидящими близко, плечом к плечу, словно боялись отлучиться друг от друга хоть на миг.
Свидетелей им не было. По крайней мере, они предпочитали так думать, поскольку после мрачных и мистических событий в реабилитационном центре за одним из этой парочки велось осторожное и неусыпное наблюдение. Юноша подозревал об этой почти деликатной слежке, но молчал. А женщина… Она только криво усмехалась и тоже ничего ему не говорила.
И только волны посмеивались, вторя её усмешке: «Иш-шшь! Глазас-сстая выискалас-ссь! Иш-шшшь! Тшшш!»
Глава 35
Глава 35
Дем Санд
…волны плескали и шипели, убаюкивая. Захар, и без того опять полночи не спавший, поддался этим мерным звукам. Я почувствовала, как он сонно навалился мне на плечо, шоркнув мне по шее ёжиком коротко стриженых волос. Стало щекотно, но я постаралась не передёрнуться. Пусть себе дремлет. А то прискачет его боевая коза чернявая и опять начнёт возмущаться, что мы режим нарушаем. А так хоть смогу заявить: у нас сон-час на свежем воздухе.
Я скосила глаза в бок, усмехнулась. Всё не привыкну смотреть на него сверху. Как и он на меня – снизу. И ещё я, пожалуй, так и не смогу привыкнуть к тому, что он – уже давно не тот беспечный мальчишка, каким я его запомнила. По его словам, на момент смерти ему было почти сорок, бородой обзавёлся и лысиной. Я пыталась представить его именно таким: взрослым мужчиной…
Не выходило. Генетики Ордена сыграли дурную шутку, вернув его в тело двадцатилетнего. И это не было случайностью, уже это мы с ним быстро поняли, когда вывалили друг другу свои истории и обнаружили, что Орден – в обеих отметился по полной. Они явно хотели использовать моего братишку, однако что-то не заладилось. Дар Захара, хоть и был похож на мой, оказался слабее и исключительно созидательный. Вон, с растениями разговаривает и зарабатывает на этом. Неплохо устроился…
Я снова обратилась взглядом к горизонту, туда, где потрясающая синева артемидианского неба сливалась с морем, как на акварельном рисунке. Мои же мысли снова крутились вокруг возможных комбинаций, в которых Орден мог бы использовать Захарию. Приманка. Заложник… Ножны. Нет, не думаю, что они тогда знали об этой способности моего братишки – не на ком было проверять. А мы с ним в первый же день проверили, когда он, до полусмерти напуганный, но решительный, сумел вернуть меня, как Дем Санд. У меня бы самой далеко не сразу это получилось; не подоспей Захар – натворила бы я дел пострашнее, чем взбесившийся боярышник.
Потом ещё несколько раз было: меня накрывало ледяной, чистой и звонкой, как мечная сталь, волной, когда у меня глаза застилает серебром. А правая рука, как выяснилось, приобретает качества боевого клинка. Братишке было достаточно тихонько окликнуть меня: «Димк, не надо…», и я тут же приходила в себя. Было неловко. И страшно. И одновременно: невероятно спокойно. Ещё и поэтому мы с ним были неразлучны который уже день, не отходя друг от друга дольше, чем на полчаса – в душ там сходить, к примеру. При первой попытке нас разлучить, прямо там, в разгромленном «Эдеме», Захарка показал такой бешеный темперамент и так страшно матерился, что даже я обалдела. Я смотрела, как он чуть не грудью кидается на здоровенного белоснежного антропоморфа с бараньей башкой. Я к тому моменту ещё плохо соображала и пыталась сообразить, на какой уровень египетского ада меня занесло. И вот тогда-то меня повторно чуть не опрокинуло в состояние Меча, когда этот архар прямоходящий ухватил моего братишку за плечи и попытался убрать в сторонку. У меня сразу исчезла одурность, сомнения и растерянность, оставив только одно: разрублю любого, кто только пальцем тронет брата. Одно решение, одно чистое действие…
Быть бы беде и кровопролитию. Однако Захария заметил моё состояние, вырвался из ручищ лоснящегося чёрного добермана, тоже прямоходящего. Не закричал даже: посмотрел с таким отчаянием и мольбой, что меня вышвырнуло в Дем Санд. А несколько секунд спустя прискакала приятельница Захара, изящная чёрная лань, и обругала ругательски всех присутствующих. Я, к своему удивлению, прекрасно понимала её речь, хотя минутой раньше – не разбирала ни слова из того, что говорил тот же баран. Особенно порадовали эпитеты, адресованные нам с Захаром: бритые неморфы, депилированные кретины и алопециофрены[1]. За последний термин этой прыткой козе надо вообще было присвоить научную степень!
Именно она, колотимая нервной дрожью так, что золотые серьги в ушах звенели, и стала вместе с Захаркой моим поручителем и чем-то вроде наблюдающего врача. Я уже позднее от брата узнала об особенностях планеты по отношению к людям. Но я-то человеком не была уже давно…
Диана, если и боялась меня, то успешно прятала свои чувства за маской ворчливой, но не убедительной в этом «докторши». Нервничала – это было и невооружённым взглядом видно. Однако всяческие осмотры и загадочные процедуры, должные выявить степень моей адаптации, проводила с профессиональным спокойствием. А ещё – кажется, ревновала.
Я снова покосилась на Захарию и пробормотала:
-Как был ловеласом, так и остался. Ещё и лысым.
-Ну, ты-то тоже не страдаешь гипертрихозом[2], - тут же отозвался он, сел прямо и развернулся лицом ко мне, сощурив глаза. - И с чего это я ловелас?! С кем мне тут ловеласничать, скажи на милость?!
-А то я не видела, как на тебя эта твоя чернявенькая козочка смотрит, - не удержалась я от подначки и стала загибать пальцы, перечисляя: – Ещё ассистентка её, та киса, из барсов, что ли. И коровушка, что проведать тебя якобы заходила и с ног до головы облизала.
-Это… это у бовидов память генетическая! – вспыхнув маковым цветом, воскликнул Захар. – И вообще, почти у всех травоядных артемидиев привычка: облизывать тех, кто их меньше и слабее! При чём не считаясь с полом… Это я имею в виду, самих артемидиев. – Тут он так скривился, что живо напомнил мне Варру, когда мальчишка предавался размышлениям. Это воспоминание кольнуло где-то в животе, словно раскаленной спицей.
Где ребёнок Крови Дра теперь? Вряд ли ему удалось удрать из загребущих рук Хтонес – слишком хороша была добыча… Хотя бы взамен меня. На душе сразу стало паршиво. Что уж скрывать, я привязалась к пареньку и его судьба была мне небезразлична. Знай я, что он спокойно пересидел ту грозу в пещере, а потом отправился-таки в обитель Говорунов, сейчас бы так не терзалась.
-Дим? – вывел меня из задумчивости напряжённый голос брата.
-Я здесь. Я – здесь. – Я взглянула на него прямо, чтобы он могу убедиться, что цвет моей радужки не изменился. Но Захария смотрел всё также пристально и как-то проницательно. По-взрослому. Ну да, конечно, я опять забыла: он давно уже не ребёнок.
-Думаешь о том пареньке? – скорее утвердительно сказал он и сжал моё плечо. – Димка, ведь ты его не бросила…
-Да это-то я худо-бедно понимаю, Захи, - усмехнулась я, ответно накрывая своей ладонью его кисть. Покачала головой и продолжила: - Но знаешь, на душе очень… неспокойно. Понимаешь, братка, чую одной волшебной точкой: Орден не просто так тебе сбежать дал. Очень легко это у тебя вышло. Я вот с боем, с кровью прорывалась…
При этих моих словах Захар вздрогнул и метнулся взглядом мне на грудь. Да, я ничего не скрывала от него, шрамы – тем более. Мы с ним, когда Диана фактически утащила нас в свою лечебницу и разместила в одной из палат, трое суток почти без перерыва проговорили. Он помогал мне заполнить провалы в памяти, а потом мы, взахлёб, со слезами, винились друг перед другом. Потом – рассказывали, каждый о своём житье-бытье…
Мне было забавно видеть его реакции на мои истории, как он подпрыгивал, ахал, вскакивал, рассматривал шрамы или, подавшись вплотную, изучал раз за разом моё такое теперь незнакомое лицо. Как он, с чуть приоткрытым ртом, смотрел за демонстрацией Аарок, благо на Артемиде оказалась благоприятная для их магии атмосфера. Позже, когда Диана разрешила выходить наружу, Захария на себе испытал кое-что из моих боевых навыков. А после очередной демонстрации рукопашной сидел с задумчивым лицом, глядя на свои руки. И я видела, как дёргалось его лицо, как он хмурился, а дыхание становилось частым – и злым. Его нынешнее тело ещё требовало восстановления тех борцовских навыков, что он успел приобрести – там, в нашем родном мире. А Захарка, хоть и не говорил, хотел защитить меня. Потому что – мужик. И потому что мы оба знали: Орден придёт за мной, за беглым Мечом. Точнее за моим каменным сердцем, которое на самом деле было каким-то запредельным пониманию артефактом вселенского значения…
-Думаешь, они действительно – дали мне сбежать? – тихо спросил Захария, снова глядя на свои руки с таким видом, что мог бы – отгрыз. – Я ведь не по красной дорожке ушёл, тоже руками помахал. И даже кому-то по рожу расквасил, и не одну.
-Захи, Порталы из мира в мир просто так в коридорах не откроются, - помедлив, так же негромко ответила я. – Тем более во владениях Ордена Мечей. Как потенциальное оружие или обладатель Дара Вар Тао, ты им не пригодился. А вот чтобы меня поймать… Сердце у меня каменное, а чувства – живые. На это, скорее всего, и был их расчёт, когда они тебя отпустили. Возможно, тот Портал, в который ты прыгнул, должен был тебя вынести в Мир, где я провела последние десять лет. И там бы меня и связали тем, что именно ты стал бы моим слабым местом… А может, по твоему следу бы и прошли, и взяли обоих.
Брат вздрогнул и вскинул на меня широко открытые, ставшие совсем прозрачными глаза. От лица отлила вся краска, даже под артемидианским загаром стало видно.
-Я… маячок?.. – сипло спросил он.
-Только что в голову пришло, - сказала я, посмотрела вверх, в изумительно чистое синее небо. – Ты знаешь, у этого мира, у Артемиды, есть что-то вроде щита, поля. А может, это её планетарный разум, который всё это время не только всяким наглецам не даёт влезть без спросу, под предлогом освоения новых территорий. Кажется, Артемида ещё и экранировала – тебя. Ведь на всю эту замечательную планету – ты единственный уникальный фитохирург. Не просто там с ромашками-васильками беседующий. – Я пристально взглянула в глаза брата. – У тебя есть Дар. Не Меча, не Зова Оружия… Чего-то помощнее. Мне мой Дар исковеркали так, что теперь не исправить. Ты же видишь, я сама уже – Меч. А ты – можешь меня сдерживать… И не дай Боги, Орден об этом узнает, Захарка. Так вот, пока ты был на планете один с такими особенностями, Артемида как-то скрывала тебя. Поэтому за все три года, что ты здесь, никто не сунулся и не попытался тебя вернуть. И тут я заявляюсь, да ещё и в боевом амоке! И шторм вот тот, что весь город чуть не перевернул – это знак прорыва барьера. Ломятся на Артемиду, Захарка, с кулаками, ногами и тараном. Видела сама такое и совсем недавно…
Он отодвинулся от меня, напрягся всем телом так, словно вот-вот готовился сорваться с места – и бежать, бежать, бежать…
Зря я так, конечно, о своём братце подумала – это уж скорее моя привычка все эти годы была. Захария на одно мгновение показался мне тем самым – взрослым, зрелым мужчиной, крепким телом, умудрённым житейским опытом. Не с драконами, конечно, или эльфийской версией ассасинов имевший дело. Но решительности и силы у него было – не меньше моей.
-Не оставлю, - хрипло, тихо и очень-очень твёрдо сказал он. – Больше – не отпущу…
-Придётся, Захи, - помолчав, спокойно ответила я и поднялась на ноги.
-Нет! – рявкнул он, тоже чуть не прыжком распрямляясь. – Я с тобой буду! Не отдам им больше, Ордену этому грёбаному!..
-Малой, рот заставлю с мылом мыть, - погрозила я ему пальцем. Потом улыбнулась, немного растеряно и просяще: - Захар, я и сама к ним не хочу… Но когда настанет момент, ты – должен будешь меня отпустить, понимаешь? Ты способен на то, что не получилось ни у Хтонес, ни у всех Повелителей Мечей вместе взятых. Ты – Меч можешь держать. Сдержать. И отпустить. – Я взяла его обеими руками за плечи, чувствуя, как окаменели его мышцы, притянула к себе и наклонилась, упираясь лбом в его лоб. – Я не хочу больше от них бегать. Я дам им то, что они так вожделеют – но ты должен будешь меня в тот момент отпустить, братишка. Ты не только имя моё знаешь: ты меня знаешь, ты меня помнишь такой, какой я была… Это всё, что ты знаешь, как Диметру – оставь, сохрани. А меня – отпусти. Ладно? И давай в этот раз обойдёмся без глупых скандалов с битьём тарелок и беготнёй по осенним паркам.
Он застыл на несколько секунд. Потом вырвался из моих рук, тут же подался обратно, вцепившись мне в запястья так, что могут и синяки остаться. Замотал головой, не в силах ни слова вымолвить. А в серых глазах вскипали слёзы: обиды, гнева, страха…
-Ты ведь присмотришь за ним, подружка? – спросила я и посмотрела поверх его макушки на ту, что уже минуту стояла поодаль, напряжённая, окаменевшая всем телом. – Прикроешь, если что?
-Чт… Что?.. – растерялся Захар, только что явно намеревавшийся устроить мне тот самый итальянский скандал с битьём тарелками по морде. Оглянулся и увидел свою приятельницу-лань. – Диана?..
-Ты никогда не думал, - заговорила я, разжимая его пальцы на своих запястьях и словно бы без усилий отводя руки брата в стороны, - почему только у этой красотки имя, привычное человеческому уху? А по сути – такое же, как и у всего этого чудного мира[3]?
Когда окружающее начинало расплываться в акварельной дымке, сквозь которую виднелись смутные сумрачные тени и странные образы – это значило, что глаза у меня заливает серебром. И я начинаю видеть Ту Сторону и её обитателей. Это не только мир смерти и призраков – это то, что просто находится за гранью физического восприятия, чего не могут передать обычные органы чувств и от чего неготовые к таким видениям сходят с ума.
Я – видела: на месте изящной как статуэтка цервиды, бойкой на язык и копытце, на которую вздыхали многие рогатые и бородатые этого мира, - клубится гигантская сущность, слегка лишь имеющая подобие формы. Только глаза – нечеловеческие, сияющие живым, текучим золотом оставались неизменными, и них читался чуждый, древний разум. Помоложе, впрочем, чем разум Ведьмачьего Леса и не такой тёмный. А в остальном…
Сущность Артемиды шевельнулась, и я уловила в этом движении: прикрою, присмотрю, придержу. И потянулась к замершему, ничего не понимающему – и не видящему Захару. Я усмехнулась: всё-таки ловелас у меня братишка, целая планета к нему неравнодушна. Или если говорить языком мифов, самая натуральная богиня!
А вслух я сказала, хотя могла и без этого обойтись:
-Ты уж прости, подружка, тут опять сейчас тарараму будет… По-другому никак, понимаешь?
«Да, - шепотом волн, шелестом листьев прибрежных зарослей отозвалась Артемида. – Я прикрою… город не будет затронут… И подниму полог…»
-Прости…
-Димка?! – Захар сузил глаза. – Что задумала, а?!
Я ненадолго сумела вернуться в Дем Санд и посмотреть на него обычным взглядом. Улыбнулась: он занял борцовскую стойку, хорошую, кстати. Это с учётом того, что под ногами песок. Напружинился весь, готовясь то ли мне в ноги пойти на бросок, то ли увернуться, если вздумаю сама его ловить. Вот было бы интересно посмотреть, что из этого выйдет! Эх, братец, зальная у тебя техника и привычки – оттуда же. Не умеешь спиной-то чуять.
Я отшагнула назад, к полосе прибоя. В тот же момент чёрная цервида подошла к Захару вплотную и обхватила руками. Он рванулся, охнул изумлённо, потом выругался. С тем же успехом он мог пытаться бороться с горным хребтом. Взглядом по Ту сторону я видела, как исполинская ладонь, просвечивающая, словно дымчатый кварц, мягко бережно накрыла моего брата. Золотые глаза Артемиды поднялись на меня, не мигая, не меняясь в выражении. И всё же я уловила нечто, похожее на смятение и даже – страх. Я кивнула. Живая сущность планеты слегка перетекла на месте, и я теперь видела, что дымчато-просвечивающий барьер раскинулся над всем пляжем. А по другую его сторону…
Кипели грозовые тучи, озаряемые лиловыми бесшумными молниями, и в их клубящихся изменчивых очертаниях виделись исполинские тени. Несутся вскачь – и никак не могут пересечь невидимую границу размытые конские силуэты. А на их спинах, напряжённо приникнув к гривам, сливаясь со скакунами, сидят зловещие фигуры, вглядывающиеся вниз. И только самый огромный конь и его всадник, оба чернее ночи, недвижно замерли посреди кипящих туч, подсвечиваемые отблесками молний.
Дикая Охота почти настигла меня и ждёт, что же я буду делать на этот раз. Сбегу заячьей скидкой? Обману?..
Я усмехнулась – и шагнула вперёд, поднимая правую руку, почти въяве чувствуя, как привычная плоская рукоять легла в ладонь, продлевая её. И мне не надо было смотреть в бок, чтобы увидеть холодный спокойный блеск на полосе стали меча. Хотя я знала – это призрак касурского меча. Я – сама Меч, и это моя рука…
Глухо, смутно я ещё слышала за спиной: кричит Захария, зовёт – не только голосом, всем собой. Пытается вернуть меня. Отпусти меня, братишка. Так надо…
И то ли он услышал, то ли сам понял: изнутри меня словно обдало невероятно свежим ветром, распахивающим меня, счищающим с меня остатки сомнения и страха. Высвобождающим меня – как меч из ножен.
Серебряный блеск окончательно застил мне глаза – и я рухнула в Меч, делая один взмах. И полог иллюзий, до поры надёжно скрывавший замершую в ожидании грозу и Дикую Охоту, развеялся.
Захар
Я бился и рвался в руках Дианы. До меня всё никак не доходило, как это невысокая изящная лань – так держит меня, что даже с места не сдвинулся. А Димка…
Димка моя в это время уходила. И не просто двигалась вдоль полосы прибоя, неотрывно глядя вдаль и вверх. Она становилась Мечом. И дело было даже не в том, что в её вскинутой правой руке возник призрачный клинок, напоминающий японский катана. Я почувствовал исходящий от неё ровный спокойный холод, в тоже мгновение – опасный и смертоносный для любого, кто окажется на расстоянии выпада. Она не обернулась, ничего мне не сказала напоследок…
Господи, какой же идиот! Она – сказала! Вот всё то, что она вывалила мне, как догадку, зачем я Ордену сдался – это и было её «напоследок»!
-Димка-ааа!!! – заорал я, снова изо всех сил брыкнувшись в кольце просто каменных рук Дианы. – Не ходи! Димка, не надо-оо!
Ноги у меня по щиколотку ушли в песок, мышцы напряглись так, что потом дико будут болеть от страшного усилия. Диана даже не шелохнулась, уткнувшись горячим сухим носом мне в шею.
-Отпусти её, - еле слышно сказала она, и я едва узнал её голос. Он был глубоким, идущим откуда-то из-под ног, словно из самых недр планеты, и одновременно – звучащий со всех сторон. Со мной как будто говорили тысячи, а может, и миллионы голосов, сливаясь в один. – Пожалуйста, Захар. Я не умею сражаться, как она. Я умею только защищать…
-Ди… Диана. – Мне уже не надо было объяснять, кто меня держит. Это была та, что приняла меня, выкинутого неведомо откуда вот на этот самый пляж. Та, что лишь по своей воле разрешает находиться в своих переделах. – Она… она сестра моя… Я не могу… Я уже однажды…
-Отпусти, так надо. – Та, что держала меня, плакала. – Отпусти…
Я уставился в спину уходящей от меня Димки: высоченная, худая, держащая на отлёте правую руку, словно крыло. Скованная. Сдерживаемая. Мне всё чудилось, что со стороны моря к ней движется что-то невыносимо огромное, словно цунами. А она – такая хрупкая перед этим, потому что… потому что…
Она – моя Диметра, Димка моя…
-Иди, - тихо-тихо выдохнул я, чувствуя, что у меня по шее бежит что-то горячее. У меня плакать – не осталось сил. За меня плакала Артемида.
И та, что шла вдоль полосы прибоя – она услышала меня и, выпрямившись всем телом, словно бы сверкнула. Так, как сверкнула бы полоса обнаженного меча, отразив луч света. Я, почти не сознавая этого, протянул ей в след руки и почти физически ощутил – из ладоней скользнуло что-то холодное, тяжёлое, живое иной жизнью.
Она взмахнула рукой-мечом, словно салютуя кому-то. И мирное синее небо, и безмятежное море сменились клокочущим варевом шторма в небесах и в волнах. Яростный дикий ветер пронёсся над пляжем, взвивая смерчики из песка, и стало видно, что натворила бесновавшая уже несколько дней непогода: поваленные, вырванные с корнем деревья, искромсанная напирающими волнами линия берега и холод, стылый сырой холод. А среди кипящих туч, то и дело озаряемых изнутри лиловыми молниями, чудятся гигантские фигуры коней и всадников…
Когда упала иллюзия, открыв всё это, в воздухе между вздыбленными тёмными волнами и низким штормовым небом появился яркий разрыв. Словно взмахом своего фантомного меча, Димка рассекла пространство или какую-то иную преграду.
Та, что держала меня, тихонько всхлипнула, но не разжала рук, и даже начала оседать на песок, утягивая меня за собой. Мне тоже хотелось плакать: от бессилия, от злости, от страха – за неё, за ту, что стояла одна против того, кто рушился на неё из сияющего Портала, распластав огромные чёрные крылья. Я смотрел, не в силах поверить, не в силах закрыть глаза…
Не имея никаких сил против дракона, что неудержимо пикировал на одинокую высокую фигуру в полосе бешеного прибоя.
Дем Санд
Не было места ни удивлению, ни страху. Вот он – ребёнок Крови Дра, нашёлся и сам несётся навстречу. Только не будет ни радостных возгласов, объятий, града вопросов «Где? Как? А ты?».
Чутьём Меча, его чистым беспримесным чувством, я знала: он одержим. Он не принадлежит сам себе, всё его существо – пламенная душа, живой ум, суть огнедышащего крылатого ящера-оборотня, - ведомы не им. Он не свободен, поэтому и нет никакого смысла говорить, взывать к его памяти или имени. Нет сожаления к нему, нет и ярости на тех, кто с ним это сотворил, натравив на меня, перед этим заставив в течение нескольких суток взламывать защитный купол, в который их поймала Душа Артемиды.
Поэтому и для слов нет места, да Мечу – нужны ли слова? За мгновение до того, как чёрный дракон выдохнул столб испепеляющего, бело-жёлтого пламени, я беззвучно призываю Обратную Ирон, сплетая с Прямой Лура[4]. Вода – вот она, достаточно руку протянуть. Между мной и драконом взвилась громадная волна, изнутри озарившаяся расплавленным золотом. Конечно, надолго это его не задержало: чёрный ящер просто обратил часть воды в пар, пролетев сквозь волну. Громадное и одновременно гибкое тело пропахало по пляжу глубокую траншею, когда он тормозил и разворачивался ко мне. На узкой морде полыхали продолговатые глаза – знакомым по памятной стычке в горах золотисто-алым светом.
Я быстро глянула и отбросила: нет, его не держат под Обратной Чаро или Кеита[5], не сияют по чешуе многоуровневые Рунескрипты, превратившие бы дракона в живое оружие. Значит…
Для остальных мыслей нет времени: дитя Крови Дра громко оглушительно взревел, вскидывая голову к небу, а затем снова бросился вперёд. Я приготовилась поднять на его пути Прямую Кханэ, после – заключать в кольцо из Йаме, чтобы удержать какое-то время на месте. Потому что ощущала: три полыхающих багровым огня неподалёку, готовятся атаковать, окружить, сковать всем, чем придётся.
Проверила что там, за спиной: исполинская златоглазая тень так и удерживает в себе мечущийся зелёный сполох – словно внутри дымчатого кварца бьётся листик на ветру…
Зря отвлеклась, хотя фантом двух каменных ладоней уже вскинулся из песка, а пальца сплетались в решётку. Мчащий прямо в ловушку дракон вдруг исчез, словно рассыпался мелким чёрным крошевом. Гигантские ладони схлопнулись впустую, породив в воздухе глухой протяжный звук. Он ещё не угас, а я покатилась по земле, заметалась из стороны в сторону. Чёрные стрелы гвоздили пляж тут и там, входя в песок чуть не по самое оперение и, казалось, бьют без намёка на паузу. Он-таки освоил упрямый круторогий лук на зависть всем стрелкам из Ведьмачьих.
Но я не улыбнулась, не восхитилась. Ломая древки телом, прокатилась через торчащие из песка стрелы, вырвав одну. Накачала её Прямой Стера и Обратной Щиа[6] и метнула, не глядя, вверх. Подобное подобным…
Сквозь вой ветра и рокот волн я отчётливо услышала, как лопнула, рассечённая, тетива, загудел высвобожденный лук, выгибаясь рогами вперёд. И во всё это вплёлся пронзительный, многотональный звук. Даже мне, приникшей к самому песку, на пару секунд стало тошно и всё внутри мучительно завибрировало. А вот стрелку, оказавшемуся в самом эпицентре сработавших Аарок, можно было только посочувствовать. Но у меня не было внутри – ни сочувствия, ни злорадства.
Я уже вскочила на ноги и неслась прямиком на пошатывающуюся фигуру в чёрном. Стремительно отмечаю, собираю в единую картину: одежда эльфийского кроя, напоминает Ведьмачьих, пояс с портупеей и с уже пустыми ножнами. Летят, отброшенные, тул со стрелами и лук с перерезанной тетивой…
Это детали, роняю их в сверкающую пустоту, и как поверхность полированного клинка, отражаю главное: да, это он, Варра. Вот только он теперь – почти с меня ростом, шире в плечах и крепче телом, чем тот мальчишка из погубленной Обители Говорунов. И лицо: стало жёстче, обозначились скулы и твёрдый подбородок. Сколько же лет для него прошло? Не год, и не два уж точно. Волосы его не собраны в смешной пучок на макушке: длиной почти до плеч, свободно развеваются на ветру, а в них взблескивают ярким золотом пряди – знак принадлежности не просто к Крови Дра. К Королевской крови…
Его меч – почти точная копия моего, касурского клинка… Вот только в его руках – это просто оружие. А я – сама Меч. Я не даю ему даже нескольких взмахом сделать, обрушиваясь мощью Вар Тао. Клинок в руках молодого мужчины, которого я помнила, как мальчика, наливается бело-голубым сиянием, обледеневая насквозь. Холод жжёт ему руки, и одержимый, яростно, хрипло вскрикнув, почти отбрасывает оружие от себя.
Да, он вырос, он стал сильнее, и я не имею представления, чему Варру научил Орден. Это неважно, потому что я – уже вплотную рядом, левой рукой хватаю за горло, применяя Обратную Фао, отнимая у него способность дышать. Правая рука, имеющая все качества меча, направлена ему в грудь, прямо в сердце – без злобы, горького сожаления и сострадания. У Меча нет ничего этого – одно чистое, ясное действие, иначе клинок сломается…
-Деметра, обернись!!!
Это имя – не моё, и дело даже не в том, что оно звучит похоже, разнясь лишь одной буквой. Нет сейчас той, что называлась так, нет Дем Санд…
И, однако, кончики пальцев замирают у самой груди почти обеспамятевшего одержимого, ещё пытающегося вырваться и превратиться в дракона. В окрике есть власть – Хтонес исступлённо вкладывает в слова всю мощь Прямой Аарки Лура. Она самозабвенно поверила в то, что окликает меня по имени – и ей удалось меня задержать. И ещё… ещё мой брат… мой брат..
Я обернулась, быстро, не меняясь в своём пребывании, как Меч, удерживая левой рукой хрипящего Варру. Я вижу, отражаю, спокойно, бесстрастно… Пока – бесстрастно.
Хтонес, как обычно, почти нагая, но без головного пернатого убора, крепко держит перед собой бледного как смерть Захара, приставив к его горлу нож-кукри. Повелительница заметно осунулась, тёмная от природы кожа выглядела, словно пылью присыпанной. Но глаза – такие же как у меня, зелёные с вертикальным зрачком – светятся огнём чистого безумия и торжества. Чуть сбоку от неё Ворн дель'Ахо, закованный по самое горло в причудливые чёрные доспехи. Отмечаю: один рог у него сломан и, похоже, давно уже. А вот вместо Амбриэля вижу того… Кого, в целом, предполагала увидеть, поняв, что Варра находится под каким-то иным, чем Аарки, воздействием. Дэйшу наэ'Тиэ почти не изменился со времён нашего первого знакомства. Но на лице едва уловимо читалась его порочность, искажая такие идеальные, красивые черты. Глаза же горели предвкушением мести и злорадством, а рот кривился в безобразной ухмылке. Манок Драконов он стискивал обеими руками так, словно представлял на его месте мою шею.
Да, теперь сходится, как Орден сумел приручить дитя Крови Дра: Варра был плоть от плоти драконов того Мира, хотя и не подозревал о своём истинном происхождении. Он не приносил присягу Правящему Дому эльфийского королевства. Но Зов Манка – попросту лишал его своей воли. А уж как Хтонес это выяснила и добралась до эльфийского короля, что ему посулила…
Это не важно. Не сейчас.
Я смотрю на них и не понимаю, как они смогли выдрать моего брата из-под защиты Души Артемиды. Смотрю и не понимаю. А потом перевожу взгляд за их спины – и начинаю понимать.
Маленькой цервиды почти не было видно среди зарослей чёрных ирисов и амариллисов, которые не колыхались ни одним лепестком под порывами штормового ветра. Я вижу взглядом по Ту Сторону: маленькое тело лани и исполинская тень спали, убаюканные шёпотом и шелестом чёрных цветов – порождений Ведьмачьего Леса.
И по моему спокойствию Во'арат пробежала первая трещина. Захар беззащитен. Мой брат – в руках сумасшедшей Повелительницы Мечей, сумевшей провести меня. Ведь Захария вытащил меня из чащобы, из самого сердца заповедного Ведьмачьего Леса. И, как и в прошлый раз, я пронесла на себе Его семена, а Хтонес учуяла их присутствие. А у Варры заговоры получались – вывернутые. Когда он успел их нашептать, пробудив к жизни колдовские чёрные цветы, сумевшие зачаровать живую сущность целой планеты?
Отмечаю, чувствуя, что всё больше теряю от спокойствия Меча: ни Хтонес, ни Демон Морханы и уж тем более эльфийский правитель – ни один не видит, что за существо оказалось в плену колдовских цветов. Для них она – всего лишь прямоходящая диковинная зверушка, едва ли могущая помешать их намерениям захватить Захара. И тут меня озарило: нет, это не Варра взрастил чёрные цветы; не было у него на это времени. Мой братишка, фитохирург-психолог, могущий с любым растением договориться – и как оказалось, вызвать к жизни любые…
Я не спросила, зачем он это сделал: и так знала. Он не хотел в стороне стоять и смотреть, как я в очередной раз гибну. Но чтобы высвободиться из-под опеки целой планеты, требовалось нечто посильнее простых физических усилий. Я – призывала оружие. А мой брат – живую, пронизывающую Артемиду насквозь, силу растений. Здешних оказалось мало, и он вспомнил мои рассказы.
-Я возьму цветок твой – сердцу в забвение, - прошептала я, понимая, что возвращаюсь в Дем Санд, почти теряя видение Той Стороны. – Ох, Захарка, что ж ты натворил?..
Захар
…я ощущал себя теперь ещё хуже, чем когда смотрел за сумасшедшей битвой между Димкой и чёрным драконом. На меня как затмение нашло, когда я начал нашёптывать, неотрывно глядя за мечущейся под градом стрел сестрой:
-Ты касатик мой, ирис-иберис, кочет с перьями черным-чёрными… Птица чёрная да безгласая, глаз смыкающий дрёмой сладкою…Я возьму цветок твой – сердцу в забвение, я возьму листья твои – для защиты, я возьму корень твой – чтоб сном связать…
Диана тихонько ахнула за моей спиной, а по моим и её рукам и ногам уже ползли, вытягиваясь вверх, чёрные листья, расправлялись лепестки цветов, чьи венчики напоминали причудливых птиц. Я сам себя не успел остановить, как ощутил, что её хватка ослабла, и голова лани безвольно ткнулась мне в спину. Почти тут же меня выдернули другие крепкие руки, и я увидел перед собой темнокожее лицо со звериными глазами. Теперь я знал, как зовут её обладательницу – Хтонес Аэр'Инраль, и она улыбалась мне сумасшедшей улыбкой.
-Ну, здравствуй снова, маленький паршивец, - прошипела она, встряхивая меня. – Вот теперь с твоей сестрицей я по-другому поговорю. Не знаю, что она тут за защиту вокруг тебя выставила, еле пробилась. А теперь, говори её имя!
Меня затрясло, я пытался стиснуть зубы, уже понимая, что она применяет ко мне ту саму магию Аарок. Видимо, этим же способом меня заставили произнести странный заговор, усыпивший Диану. Но сейчас-то – я мог сопротивляться?!
-Дх…Д…мет…ра, - вытолкнул я из себя, ужасаясь происходящему. И снова, давясь буквами, не в силах противостоять повелению, повторил: - Дх-х…метра…ах-х…
Хтонес оскалилась, приставила мне к горлу жуткого вида нож и развернула лицом туда, где Димка сцепилась с каким-то человеком в чёрном. Я видел, как взметнулась её правая рука, метя тому в грудь. Хтонес, крепко держа меня перед собой, заорала:
-Деметра, обернись!!!
«Нет!!!» - пытался в ответ прокричать я, но язык словно в камень превратился.
Димка остановилась. И одним стремительным слитным движением обернулась, продолжая держать своего противника за горло. Как она на меня посмотрела! Из глаз её ушло серебро, лишённое всяких эмоций, и теперь, даже на расстоянии, я прочитал в них: растерянность, усталость… отчаяние. Я хотел и не мог ей крикнуть, что был под воздействием чар, которых элементарно не смог распознать и хоть как-то защититься. Хтонес сильнее сжала пальцы на моей шее и рявкнула:
-Деметра, подойди!
«Она не Деметра, - машинально мысленно огрызнулся я. – Она – Димка!..» - И тут же во мне затеплилась надежда. Ошибка – маленькая, всего лишь в одном звуке, в одной букве. И всё же…
Я не отводил глаз от сестры, и мне показалось: она поняла, что со мной случилось. Потому что в её взгляд снова вернулось спокойствие, хотя и не тот – серебряный покой Меча. Не выпуская из хватки горло противника, фактически волоча его за собой, она двинулась к Хтонес неторопливым мерным шагом.
Руки Повелительницы Мечей были почти обжигающе горячими, от неё в целом исходил лихорадочный жар. Зато лезвие ножа у моего горла излучало холод и ни разу не дрогнуло. Пока Димка приближалась, я покосился вправо, влево. Этого, в доспехах, я тоже видел - после воскрешения в Ордене. Принял тогда его за чёрта – из-за рогов, и от изумления решил, что угодил в преисподнюю. Ну, почти угадал. Как его зовут, я сейчас никак не мог вспомнить, хотя Димка упоминала его имя. И кажется, он и вправду – чёрт, точнее демон и тоже очень сильный Повелитель Мечей. Смотрит со злым прищуром на мою сестру, но молчит.
Я заметил, что один из его рогов обломан больше, чем наполовину, и ощутил легкое злорадство, мысленно пожав руку тому, кто подпортил демону имидж. Второй был эльф, и, судя по тому, каким он зверем смотрел на Димку, тот самый наследник эльфийского престола. В его руках мне удалось рассмотреть предмет фаллической формы, так что моё предположение подтвердилось…
Вот только проку мне со всех этих догадок?!
Димка замерла в паре метров от нас, придерживая человека в чёрном за шею. Вроде бы не сильно держала, но тот лишь вяло трепыхался и шипел. Она молча смотрела поверх моего плеча на Хтонес, явно предлагая той первой говорить. И та чуть не прорычала:
-Отпусти дракона!
-Отпусти моего брата, - ровно отозвалась Димка, не меняясь в лице.
-Не тебе условия ставить, - хриплым отрывистым голосом заговорил демон.
-Чья бы безрогая корова мычала, - вдруг усмехнулась Димка. – Не с той ноги стал, Ворн, и воткнулся рогами в стенку?
Демон заскрипел зубами и почему-то метнул злющий взгляд на заложника в руках моей сестры. Я разглядел, что это молодой парень, лет двадцати с небольшим. А может, и старше, я возраст плохо угадываю. Более рослый, чем я в своём нынешнем теле, да и в лучшей физической форме. Его светящиеся золотисто-алым глаза бесцельно блуждали по сторонам, лицо то и дело перекашивалось, и в чертах чудилось что-то змеиное.
– Эльф дунет в свою дудку – даже ты дракона не удержишь! – огрызнулся демон и повернулся к эльфу. Но тот только стискивал неприлично выглядящий Драконий Манок и нервно облизывал губы. Ворн зарычал: – Чего ждёшь, остроухий?!
-Так он-то от драконова пламени не сможет укрыться, - ещё неприятнее ухмыльнулась моя сестра. – А я вот в ответ и сброс Аарками могу провести. Все накроемся рваной пилоткой.
-И брата не пожалеешь? – неожиданно мягким голосом поинтересовалась Хтонес, надавливая мне на горло ножом. По коже побежало горячее, и чуть позже я ощутил боль. – Ты у нас стерва везучая; быть может, Осколок Тарклиона и в этот раз тебя убережёт… А вот за твоего братца не поручусь: я ему башку успею отрезать, ты меня знаешь.
Димка посмотрела на неё немигающим взглядом, в котором читалось очень многое. Уголки её губ дёрнулись, раздвинув рот ещё шире – в чисто звериный оскал.
-Отдай камень сама, - всё так же мягко и даже словно устало заговорила Хтонес. – Я уже поняла, отнять его невозможно: всякий раз Тарклион будет защищать своего носителя. Отдашь сама - спасёшь обоих мальчишек, это я могу тебе обещать. Ты ведь знаешь, слово моё – острее меча, твёрже алмаза.
-Хтонес!.. – протестующе дёрнулся демон и умолк, наткнувшись на один её короткий взгляд.
Димка не отводила всё это время глаз от Повелительницы Мечей. Жуткая гримаса вдруг сползла с её лица. Она чуть подалась назад, качнув головой, и негромко сказав:
-А ведь сдержишь слово, Хтонес, сдержишь… Вот уж чего у тебя не отнять: следуешь сказанному…
-Димк… не надо… - одними губами взмолился я и снова ощутил, что лезвие ножа чуть глубже врезалось в шею.
-Молчи, паршивец, - беззлобно сказала Хтонес. – Она – моя.
Я видел, что Димка, крепко обхватив за плечи своего пленника, развернула его лицом к себе, всматриваясь в полыхающие золотисто-алым глаза. Хтонес напряглась, демон подался вперёд и прошипел:
-Дурить не вздумай, Деметра.
А моя сестра смотрела в глаза невменяемого парня ещё пару секунд. И вдруг с силой оттолкнула его – прямо в эльфийского короля, попытавшегося вскинуть руку с Манком к лицу…
Всё произошло сумасшедше быстро, и всё же я увидел: она отталкивает парня, и глаза её моментально заливаются серебром. Рука парня взмётывается в то же время, чиркает ей по груди – и что-то сияющее словно липнет к его ладони. Я успеваю заметить бриллиантово-вспыхнувший ореол вокруг всего тела Димки, а в ухо мне пронзительно, в бессильной ярости взрёвывает Хтонес.
Парень врезается в эльфийского короля, успев извернуться в падении и с силой впечатывая сверкающее нечто прямо тому в лицо – и в руку со вскинутым Манком. Меня что-то со страшной силой бьёт по ногам, выдёргивает из хватки орущей Хтонес, а та еще и рвётся вперёд. Лезвие ножа чудом не располосовало мне горло до позвоночника, проехавшись наискось по щеке. Меня протащило по песку, подбросило и отпустило.
Я судорожно извернулся, вскочил на колени, отплёвываясь от песка и крови и готовый бороться, как получится и с кем придётся. Ничуть не удивился извивающемуся, как змея, корню, скрывшемуся в песке. На ногах я всё ещё как бы ощущал жёсткую, окольцовывавшую хватку. Вскинул глаза - и застыл, потому что всё у меня внутри ахнуло и обмерло.
Димка, Диметра моя, оседала на колени, намертво вцепившись в запястья Хтонес, нависающей над ней. Жуткий нож на всю длину вошёл в грудь Димки. Лицо Повелительницы Мечей перекосила неописуемая гримаса бешенства, отчаяния и ненависти. Лицо Димки…
Она улыбалась, насмешливо, почти сочувственно. Чуть подалась вверх, к лицу Хтонес, и что-то сказала. Темнокожая женщина, похожая на ожившую фреску с пирамид майя, сначала застыла, а потом забилась, пытаясь высвободить свои руки из хватки моей сестры. Я видел всё это, и ещё: демона, пытавшегося встать с земли, держась за второй сломанный рог и сдавленно воющего. И эльфийского короля, лежащего ничком с неестественно вывернутой шеей. И ещё: ко мне подобрался тот самый парень, недавний Димкин противник и пленник, что-то мне протягивая. Что-то, переливающееся приглушённым бриллиантовым светом, умещающееся в ладонь.
-Надо… имя её… - хрипло сказал он, чуть не навалившись на меня. – Ты… ты знаешь… имя… её!..
Я смотрю на свою сестру и встречаю её взгляд – звериных зелёных глаз, совсем не похожих на мои. Я принимаю в ладони мистически сияющий камень – её сердце, которое она отдала сама. Я чувствую – покой, и на язык приходят слова, потому что надо успеть, пока обезумевшая Повелительница Мечей не применила какую-нибудь разрушительную Аарку…
Парень – это Варра, ребёнок Крови Дра – сидит рядом, поддерживая мои ладони в своих. Он бледный, в глазах, теперь зелёных и осмысленных – стоят слёзы, но он не плачет. Не сейчас, позже…
Он - тоже умеет говорить. Я начинаю, а он – подхватывает:
-Ты боярышник, обережный куст, древо майское, древо строгое, справедливое и суровое. Богородицы куст, Гименеев куст, ты боярышник, глодь, боярыня. Встань на страже ты возле врат моих, под окном моим, у порожечка. Отведи беду, не пускай ты зло[7], береги-храни, ты – Дем Санд…
И сияющий камень, что был сердцем, вдруг стал невыносимо тяжёлым и потянул наши с Варрой руки вниз, наливаясь всё более ярким сиянием. Меня всего наполнило нечто огромное, превосходящее мою природу умершего и снова воскресшего, способное попросту поглотить и меня, и дитя Крови Дра…
И эту немыслимую тяжесть внезапно подхватывают маленькие чёрные ладошки, и голова Дианы всовывается между моим и плечом Варры. Глаза цервиды сияют золотом, и на какое-то мгновение я перестаю её видеть, потому что вместо неё клубится исполинская живая тень, просвечивающая на манер раухтопаза.
Эти несколько секунд, что Артемида помогает держать Осколок Тарклиона - каменное сердце Дем Санд, - позволяют мне увидеть: Хтонес всю окутанную бешеной энергией Аарок, не находящей выхода. Ветки огромного куста боярышника, словно выточенного из хрусталя, которые крепко держат Повелительницу Мечей. По веткам, по каждому листику и шипу струится сияние, создавая всё более плотные тенета над впавшей в безумие Хтонес. Отползает прочь демон, даже не пытаясь прийти ей на помощь. Всё так же недвижим эльфийский король, сжимающий в судорожно сжатых пальцах обломки Драконьего Манка…
А потом – даже не уха, а прямо моего сердца, души – касается тихий вздох: «Отпусти, братишка… Отпусти…»
И мы – я, Варра и Артемида – разводим руки в стороны.
Он падает, кажется, медленно, нестерпимо, бесконечно медленно – Осколок Тарклиона, часть Вселенского Сердца – и сердце Дем Санд. Он кажется похожим на полупрозрачную ягоду – почти такую же, какие бывают осенью у боярышника. И внутри видно семечко: одно…нет, два… три…
Он падает на песок – и проходит сквозь него, но я вижу его, потому что земля – тоже просвечивает как огромный кристалл. Семена достигли почвы, растворилась закрывавшая их оболочка. Вздох целой планеты чуть не смял меня, а по плечам и спине прокатилось нечто, заставившее каждую клеточку тела содрогнуться. Не от страха – от неописуемого восторга.
И ещё вижу: от того места, куда упал Осколок, метнулась серебристая разветвлённая сеть, протянувшись к искрящему кусту боярышника. Среди веток уже не видно фигуры Хтонес, но в центре набухает ослепительное сияние. Серебряная сеть взвилась по веткам, напитывая каждую, пронизывая каждый листочек и шип, заключая в ажурный купол…
Варра закричал, потянул меня вниз, прикрывая собой, когда ахнул беззвучный взрыв. А я всё продолжал видеть: посреди сияния, сотканного из серебра и переплетения шипастых веток, стоит на коленях, чуть откинувшись назад, высокая худая женщина, прижимая руки к груди. Из-под её ладоней бьёт яркий поток энергии, пронизывающей, словно стержнем, твердь и небеса Артемиды. Словно меч, выхваченный из ножен и поймавший яркий солнечный блик. И на её лице – была улыбка, хотя по щекам бежали слёзы…
А потом – свечение, пронёсшись над нами, над всем пляжем, укатившись в сторону моря, угасло, и на нас обрушилась неистовая гроза: с молниями, громом и ливнем.
Дикая Охота заполучила долгожданную добычу.
*****
[1] Алопеция – научное название облысения. Олигофрен – умственно отсталый. Всё вместе: лысые придурки
[2] Гипертрихоз – генетическое нарушение, вызывающее обильное оволосение как на лице, так и по всему телу.
[3] Диана – в римской мифологии соответствует Артемиде, богине охоты и живой природы в целом
[4] Обратная Ирон – двадцать первая из Рун-Аарок(см. раздел «Аарки Вар-Тао»), при соединении с Прямой Лура(четвёртая Аарка) даёт власть над водной стихией в разрушительном аспекте. Здесь: воздействие направлено прямо на штормовое море. При направлении на живое существо способно вызвать неприятные физиологические изменения, связанные с жидкостями тела.
[5] Обратные Чаро(двадцать девятая Аарка) и Кеита(третья Руна) имеют подавляющее, пленяющее рассудок и волю воздействие. В иных аспектах: доведение до безумия, одержимости (см. раздел «Аарки Вар-Тао»)
[6] Прямая Стера(девятая Аарка) и обратная Щиа(тридцать первая Аарка) в данном случае заставили обломок стрелы вернуться к тому, кто стрелял, добавив очень болезненную звуковую атаку.
[7] Одно из магических свойств боярышника – отгонять любое зло, дурныех духов, плохие сны. Поэтому его часто садили перед домом – чтобы охранял от нечисти
Глава 36
Глава 36
-Нет, ну вот ты чем вообще думала, мешок с кос-стями?! – Буцефал возмущённо потряс головой и ржанул. - На себя с-ссаму Аарку наложить! Лучше б уж мешок какашек наложила, всё больше пользы.
-Ещё скажи, твоих, - усмехнулась я, держась за его гриву. Самой стоять сил не было, а упаду – уже не поднимусь…
-И добро б какую толковую Аарку ис-сспользовала! – продолжал негодовать найтмар. – А то ведь Харесэ[1] в Полном положении! Тьфу!
-Но ведь как-то получилось же, - пожала я плечами.
-Ты у своих рожателей тоже – как-то эдак получилас-ссь, - не унимался тот. - Тебя в детстве очень сильно уронили на голову? И с-ссколько раз?!
-Если б я тебя не знала, я бы решила, что ты за меня переживаешь, - огрызнулась я.
Найтмар издал звук, словно поперхнулся, чуть не взвился на дыбы, а потом начал ругаться. Для этого он даже остановился, и я тут же с готовностью привалилась плечом к его плечу. Чувствовала я себя… пустой. И необыкновенно свободной. Все эмоции остались где-то там – в серебряной вспышке, поглотившей обезумевшую Хтонес и весь высвобожденный ею парад Аарок. Всё же она не зря считалась сильнейшей Повелительницей Мечей: не сумей я вплести Хтонес в себя, не прикрой нас сияние Тарклиона – на одну симпатичную планету в той Вселенной стало б меньше…
Я вздохнула, не ощущая вдоха: рёбра не расширились, в горле не ощущалось движение воздуха. Ну да, призракам-то оно и ни к чему – дышать полной грудью. Я снова, в который уже раз, коснулась узкого вертикального разреза чуть левее от середины груди. Вся одежда спереди была залита кровью, но сама рана не кровоточила. По словам Буцефала, я выглядела как очень качественное неупокоище, и что по мне плачут режиссёры всех низкобюджетных фильмов-ужасов. Я не спорила и не огрызалась; что есть, то и есть.
Пока найтмар от избытка чувств сплёвывал в марево под нашими ногами, я прикрыла глаза и снова перебрала последние события – там, в мире живых…
…У меня было всего несколько секунд, чтобы что-то придумать, как-то высвободить брата из рук Хтонес. От той несло таким безумием, что не шло никакой речи о том, чтобы отдать ей удивительный артефакт, много лет заменявший мне сердце. На меня снова стало накатывать состояние Меча, в котором не остаётся места страху и колебаниям. Я не могла самолично освободить Захара – не успела бы. Но я могла помочь освободиться Варре от влияния Манка. Разломать последний я бы тоже не успела… Однако, я могла принести жертву, призывая на помощь суть Крови Дра, память всех поколений драконьего племени, их стремление к свободе. И, призвав Полную Харесэ, я принесла эту жертву – своё каменное сердце, отдав юноше Крови Дра, уповая, что Варра всё поймёт верно. И если я правильно предположила, столько лет находясь под контролем Хтонес, даже в качестве одержимого, он не раз и не два слышал от неё о планах на Тарклион. Оставалось надеяться, что он не сломался и помнил меня, и сообразит, что делать с Осколком вселенского Сердца…
Не зря надеялась: Говоруны достойно воспитали дитя Драконьей Крови, научив слушать и слышать. Сломав шею злосчастному Дэйшу наэ'Тиэ, а заодно и Манок, освободившись от многолетнего плена, Варра услышал того, кто был частью меня – моего брата. И услышал, что я сказала осатаневшей Хтонес: «У меня иное имя…». А дальше Захария назвал то, что стало мне не только именем – но и мной…
Я, пользуясь остановкой, снова осмотрела себя. Всё тело оплетали призрачные ветки с длинными, лаково-чёрными шипами. Багровые до черноты листья уже почти полностью заменили мне прежнюю одежду, напоминая фэнтезийную кольчугу. Даже красиво, готичненько так. Пожалуй, очень хорошо впишусь в ряды Дикой Охоты: там ещё и не такие экземпляры встречаются, насмотрелась уже, хотя и издалека.
Мы с Буцефалом всё ещё шли краешком Той Стороны и мира живых, по земле, скрытой клубящимся маревом, поросшей невнятными тенями. Я ничуть не удивилась, когда открыла глаза и обнаружила над собой среброглазую морду адского коня. И как-то сразу узнала его давно вынашиваемые на меня планы, с которыми он тянул, пока в моей груди находился Осколок Тарклиона. Найтмар хотел войти в Дикую Охоту – и забрать меня с собой. А для этого ему надо было дождаться, пока могущественный артефакт не покинет моё тело, чтобы я уже смогла физически умереть. Я на него совсем не обиделась, хотя по сути – он всё это время желал моей смерти…
И вот мы бредём по границе Той Стороны, в смутной дали то и дело возникают силуэты пластающихся в скачке коней или доносится глухой вой кон аннонов, адских гончих. Пару раз близко подъезжал предводитель Охоты на непроглядно-чёрном скакуне, нависая исполинской двухголовой тенью. Буцефал оба раза пристально смотрел в глаза своего родителя. Аннон фыркал, его Всадник не издавал ни звука, но отводил тяжёлый светящийся взгляд, и оба растворялись среди зыбких теней границы. А Буцефал всё медлил, и меня всё так же наполняло чувство свободы – и опустошённости.
-Так и будем вокруг да около бродить? – поинтересовалась я, продолжая опираться о могучее плечо вороного. – Или ты съел что-то и у тебя муки совести и рефлексии приключились?
-Дура-а! – рявкнул найтмар, прянул в сторону, лишая меня опоры в своём лице.
-И конь у меня – дурак! – подхватила я, кое-как удержавшись на ногах. – И коза у меня – дура… Или мне положена какая инфернальная собака-бабака?
Буцефал раздул ноздри, надвинулся на меня всей своей могучей статью. Тихо скрипнуло, зашелестело – и призрачные шипы стали вполне явными, а лиственная броня не уступит прочностью лучшим гномьим или эльфийским доспехам. Найтмар всхрапнул, прижал уши к голове и отступил. Я спокойно смотрела на него и знала: глаза у меня светятся серебряным и чуть отливают багровизной осенних листьев. Посопев, пофыркав, Буцефал, наконец, сказал:
-Ты становиш-шшься, как они…
-А ты не этого разве добивался? – удивлённо приподняла я брови, хотя удивление было смутным и размытым, как и всё окружающее.
-Сначала – да, - помолчав, тихо ответил найтмар. – А теперь – нет. Я… не хотел с тобой разлучаться… но не такой ценой…
Вот на этот раз я удивилась по-настоящему. Захлопала глазами и пробормотала:
-Конь ты мой, ты ли – конь ты мой?!
-Вот уж не зря в твоём племени боярыш-шшник злым деревом[2] с-ссчитался, - буркнул Буцефал, глядя в сторону и нервно помахивая хвостом. – Знатный Дух Дем Санд - Колючки из тебя получится – под стать с-ссамому Королю Охоты!
-Только жечь меня не вздумай, чтоб доскакать до Рая[3], - всё ещё ошеломлённая его словами, в тон ему отшутилась я.
Найтмар посмотрел с кислым выражением на морде и вяло ржанул. Потом понурился, подошёл ближе, ткнувшись лбом мне в грудь. Я совсем растерялась, потому что никогда при моей жизни он ничего себе такого не позволял. Подняла руку и неуверенно погладила его между ушей. Буцефал сдавленно выдохнул, дёрнул шкурой на спине и плечах.
-Я и правда, хотел войти в Охоту – как равноправный, - тихо заговорил Буцефал, так и не поднимая головы. – Я ведь – половинка от мира живых и Той Стороны, там и там блуждал… Злющий был, гордый и упрямый: сам, всё хотел с-ссам заслужить право мчаться в свите Гвин ап Нудда, Владыки Той Стороны… А потом тебя повстречал, тоже, не пойми к какому с-ссвету, принадлежащую: сердце не бьётся, а с-ссама живее иных живых. Только чтобы в Охоту войти, мне и надо было от своей живущей части отказаться…
-И меня – не слишком живую прихватить, - усмехнулась я, гладя уже его гриву и нащупывая косички с обеих сторон. Надо же, всё ещё не расплелись… - Только этот брильянт неогранённый помереть-то мне всякий раз и не давал.
-Вот именно, - буркнул найтмар. Помолчал и, словно пересиливая себя, свою гордость отпрыска адского скакуна, сдавленным голосом признался: - Мне… стало с тобой вес-ссело, интересно. Ты всё время влипала в какие-то ис-сстории, и… я почувствовал вкус-сс к жизни: к той, смертной, со всеми опасностями, трудностями, бытовыми неудобствами… И я начал… я с-сстал испытывать непозволительное: надежду. На то, что раз ты фактически бессмертная, мы с тобой… вечность будем вот так странствовать, и ты никогда не умрёш-шшь, благодаря каменному сердцу…
-Буцефал... – только и смогла растеряно выдохнуть я, чувствуя, что царившая во мне пустота начинает заполняться, сдвигаться – опадать осенними листьями.
-А ты, дурища такая! – Он вскинул голову и оскалился, сверкая глазами. – Ты – с-ссама, своими руками лишила себя этого! И ради кого, скажи на милость?!
-Он – мой брат, Буцефал, - мягко сказала я. – Я уже теряла его однажды. И Варра…
-И что?! Что такого?! – Он захрапел, замотал головой. – Ты с-сстолько лет без него прожила! Разве тебе было плохо… со мной рядом?! Ещё и малец этот драконий! Ты же могла уйти оттуда! Я бы подхватил тебя!..
Я смотрела на беснующегося найтмара – грозное создание, дитя союза двух сторон Бытия. С меня всё сильнее осыпались мои красивые доспехи, ложась под ноги сухими, хрупкими листьями. Чёрные шипы светлели, пока не становились совсем белыми, разлетаясь затем тонкой взвесью.
Буцефал перестал метаться, отступил на пару шагов, глядя с тоской и обидой. Сказал голосом, в котором клокотал рык:
-Мы бы были с тобой – с-ссами по себе Дикая Охота. Самые с-ссвободные, никому не принадлежащие! А ты…
Он снова поник. Его могучее тело била дрожь. Я хотела приблизиться и попытаться утешить его, поскольку понимала, что с ним происходит: найтмар не умел плакать. Буцефал снова отступил, мотнув головой, посмотрел прямо на меня – серебряными глазами, видящими Ту Сторону.
-Я не хочу, чтобы ты стала духом, - снова заговорил он, с трудом выталкивая из себя слова. – Духом ли Боярышника, или Дырки от бублика; не хочу, чтобы ты стала как они. – Он мотнул головой, указывая на смутные тени коней и всадников. – Я хочу… чтобы ты жила, мешок с костями…
-Меня зовут… Дем Санд.
Я отметила, что запнулась, говоря это, а найтмар тут же выразительно фыркнул и сказал:
-Дем Санд ты была, пока шлялась сама по себе, ни к кому и ни к чему себя не привязывая. Дем Санд ты была, когда становилась и переставала быть Мечом. Даже когда удирала во все лопатки от Ордена – ты была Дем Санд. А сейчас ты… ты как все эти, смертные куски плоти.
-Я мертва, если ты не заметил, - возразила я ему.
Буцефал снова оскалился, заметался. Потом встал, как вкопанный, склонив голову и глядя на меня искоса. Отвёл взгляд и тихо сказал:
-Нет… Ещё – нет.
-В смысле?! – опешила я и выразительно похлопала себя по груди. – С такой дырой в груди не выжить! К тому же, там, на пляже, так шарахнуло…
-Он тебя держит, - как-то устало сказал найтмар, переступая ногами.
-Кто – он?! – Я уже совсем ничего не понимала.
-Тот, что с-ссчитает тебя своей частью. Тот, кого ты напоила с-ссвоей кровью.
Я открыла и закрыла рот, когда до меня дошло, о ком идёт речь. Потом всё же выдохнула:
-Ведьмачий Лес?!
-Чтобы войти в Него, стать Его частью, надо быть ни живым, ни мёртвым. – Буцефал стал медленно приближаться. – Чтобы покинуть Его, достаточно выбрать – одну из сторон… Так же, как и в Дикой Охоте.
-Буцефал? – я начала пятиться от него.
-Дура, какая же ты дура… И как же я буду скучать. – Найтмар тряхнул головой и сам себя поправил: - Хотя нет, не буду… - Он вздёрнул губу, демонстрируя клыки, и прошипел: - Я тоже умею… жертвовать.
-Буцефал! – Теперь я метнулась к нему, но между нами внезапно стеной встало призрачное, лиловатое пламя, сквозь которое черты найтмара выглядели размытыми, дымящимися по контуру. - Стой!..
Но лиловое пламя вспыхнуло ярко, став сплошным валом. Миг спустя – выцвело в ослепительно-серебряный свет, обрушившись на меня, наполняя собой, делая частью себя. В ушах стоял неумолчный перезвон, напоминающий звук дождевых капель или шелест листьев. И сквозь него я всё же смогла ещё услышать:
- Прощай… Диметра. С тобой… было весело…
И меня поглотил чистый серебряный свет…
[1] Харэсе – двадцать шестая Аарка. В прямом положении имеет значение Алтаря, в обратном – отчаянной Жертвы (см. раздел «Аарки Вар-Тао»). В полном – самопожертвование, которое даёт возможность фактически исполнить любое желание, если у использующего её для этого достаточный Рун-потенциал. Если нет, Полная Аарка полностью уничтожает воззвавшего.
[2] Такое поверье действительно бытовало у некоторых народов Европы и в Англии;
[3] Германцы использовали древесину боярышника для траурных костров, поскольку верили, что это поможет душам усопших попасть в рай.
Интерлюдия
Интерлюдия. Сквозь листья боярышника
Дверь моей памяти сорвана с петель. Брызнули радугой витражи воспоминаний. Осколки просыпались самоцветным дождём, срезая налитые осенним багрянцем листья боярышника. Только чёрные, лаково-блестящие шипы упрямо противостоят, топорщатся наперекор безудержному свету, захлестнувшему меня – хлещущего через меня…
…я плыву в нём, я – струюсь им. Я сама – поток, без начала и конца, поток чистого и очень холодного света. Я растворяюсь в нём, ещё немного – и ничего не останется: унесётся последним сорванным листом по воде…
…и вдруг меня подхватывает, поднимает что-то тёплое, нежное и одновременно немыслимо сильное. Оплетает, пронизывает насквозь – золотыми жилочками, тонкими и очень крепкими нитями. Собирает меня, сшивает разлетающуюся память - меня саму. Держит бережно-бережно, прикрывая от холодного серебряного потока…
…и я вижу над собой глаза, синие-синие, на лице с тонкими красивыми чертами – не женскими, не мужскими. Его обрамляют волосы, взыскривающие так, будто выточены из драгоценных камней всех оттенков розового цвета. Золотое сияние обрамляет склонившееся надо мной существо, растекается, принимая на несколько мгновений очертания крыльев…
…и я узнаю его - того, что остановил моё безудержное падение в воющую, ликующую тьму, отгородил от неё – и вручил мне алмазно взблескивающую, неимоверно тяжёлую каплю: Осколок Вселенского Сердца, Тарклион. И его слова: «Тёмная Веточка, Боярышник-Хранитель, ты возьми… Убереги…»
-Ты… Это ты. – Он улыбается мне: он тоже помнит меня. Потом его ладонь - изящная, хрупкая до того, что словно просвечивает – касается моей груди. И я чувствую, что уходит, утекает пробравшийся в меня, струящийся холодный поток, и осколки меня самой снова собираются во едино. – Да, это ты, я тебя помню. Я рад, что ты сберегла его…
-Я… им… пожертвовала… - Я не произношу этих слов: каждое слово – это я. – Он… разрушен…
-Нет. Он начал новую жизнь. – В синих глазах светится что-то такое, что я ему верю.
-Кто… ты?.. Ангел?..
-Иногда… Меня называют Yudil’e, Утерянный Ангел, - помолчав, сказал он и как будто чему-то удивился. Снова улыбнулся, склонился ниже, так что синь его глаз грозила затопить меня, как до того – серебряный свет. – А как твоё имя?..
-Дем… - начала я и осеклась. Вспомнила полные горечи слова найтмара. – Дим… - И снова смешалась. И под этим именем – я давным-давно уже умерла. – Не знаю… Ты… заберёшь меня?..
Yudil’e негромко рассмеялся, отстранился так, что мне снова на несколько секунд стал виден золотой ореол за его спиной, так похожий на крылья.
-Нет, я могу только вернуть тебя, - сказал он и словно чуть виновато добавил: - Не всю.
-В каком смысле?!
-Второго каменного сердца у меня нет, - искренне вздохнул он. – Тебе – придётся жить со своим. Пойдём, тебя заждались.
И не дожидаясь моих возражений и протестов, Yudil’e подхватил меня, прикрыл одним из золотых своих крыльев – и легко шагнул сквозь поток серебряного света…
Глава 37
Глава 37
…я смутно и обрывочно помню, что произошло после этого. Карусель из образов, звуков, и главное – немыслимых, непередаваемых ощущений до сих пор иногда врывается в мои сны, превращая в кошмары.
… вот я вижу, что надо мной склоняются красные и пурпурные, изгибающиеся под собственным весом, хвосты амарантов. Я чувствую их энергию, пышущую, почти нестерпимую, противостоящую стелящейся у самой земли – и под землёй – тихой энергии анемонов. Та и та сплетаются подо мной, вокруг меня и пытаются: каждая – добраться до меня. Я чувствую их – как себя. А ещё: невообразимую громадность и глубину – манящую, тёмную, поблескивающую зелёными искрами; чувствую Ведьмачий Лес. Он зовёт меня голосом, который физическое ухо не воспринимает, тянет к Себе невидимыми глазу пальцами, дышит на меня, и Его дыхание не смог бы распознать самый чуткий нос. Ещё немного -и я начну дышать Им…
…чёрные глаза на бескровном лице, жуткие тем, что это – лицо мёртвой эльфийки из Ведьмачьих. Расширенные до предела: кажется, их чернота сейчас выплеснется из глазниц. Тонкие губы шевелятся, что-то говорят. Я не слышу слов за шёпотом и вздохами анемонов, за шорохом и низким гулом амарантов; за зовом Леса…
А потом начинаю различать: потрескивание, постукивание, лёгкие скрипы, густой запах мха и смолы, примятой травы и сорванной коры… Кто-то говорит на языке Леса, на древнем наречии, существовавшем до возникновения даже Эльфийского языка. Кто-то умоляет, упрашивает Лес – отпустить меня. И мне кажется, я вот-вот начну отвечать на том же языке…
И снова чёрные глаза мёртвой Ведьмачки смотрят на меня. Её холодные твёрдые пальцы теребят меня, пытаются поднять. А я не могу шевельнуться, чтобы оттолкнуть эти ледяные белые руки. Говор деревьев, анемонов и амарантов оглушает меня: спор. Надо мной, вокруг меня стоит спор – из-за меня. Если бы это были обычные голоса, это был бы ор и гвалт, с руганью, едва не переходящей на личности…
И эти чёрные глаза без зрачка и радужки. Что ты смотришь на меня, Кетель сиэ'Нарсел, Ночная Метелица? От меня даже Та Сторона отказалась…
А потом всё взвихрилось, что-то натянулось до предела – и тоненько лопнуло, и я начала слышать, видеть, обонять обычным манером. Меня не на шутку замутило, перед глазами всё поплыло в преддверии обморока, а тело – тело взвыло сплошным комом боли! И уже не видя, только слыша и думая, что у меня бред агонии - голоса:
-Госпожа Кеину! Госпожа моя!
-Неси-ии! Держи её-оо крепко-оо, Акио-ооли! Я – буду говорить с Ним! Иди-ии!
И снова потрескивание, поскрипывание веток, шорох осыпающейся листвы. Резкий запах: грибов, раздавленных растений, чего-то фруктового до приторности… Меня сейчас точно наизнанку вывернет. Перед глазами снова всё кувыркнулось, смазалось в одно: агрессивный пурпур амарантов и бледный на грани увядания цвет анемонов. Авантюриновый зелёный высверк, чёрные глаза…
-Да чтоб тебя, бледнота ты поганочная! Ты откуда тут?! А это кто?!.. Что это с ней?!
-Господин Мя! Нужна Ваша помощь!
-Куда лезешь, немочь ушастая?!
-Господин Мя!!
-Ой, что вы тут все кричите, словно в Небесной Гриве бесплатный вход сделали?! Армуф, мальчик мой, что… Это что такое?! Это… это она?!
-Меня сюда отправила госпожа Кеину. Она велела…
-Таки помолчите, юноша, а то я начинаю плохо думать, а когда я начинаю плохо думать!.. Ай, что вы там весь встали, как неприличное слово у тролля при виде танцовщицы?! Армуф, мальчик мой!
-Тихонький, мне его вышвырнуть?!
-Мозги свои вышвырни и помоги её положить! Да осторожнее вы оба, шоб одному облысеть, другому шерстью обрасти!
-Что с ней?! Что ты с ней сделал, бледнота эльфийская?!
-Я не…
-Армуф, таки ещё и язык себе прикуси и тащи сюда свой топорик!
Они ещё что-то кричат, но голоса тонут в нарастающем в ушах звоне. Сквозь муть перед глазами успеваю рассмотреть над собой: потолок с разводами годовых колец на досках, какие-то верёвки, свешивающиеся натуральной паутиной. А потом всё заслонил замечательно-синий нос на сморщенном личике старого фир даррига. Коричневато-красные круглые глаза подозрительно блестели, когда он склонился ниже, ощупывая меня длинными паучьими пальцами.
-Деточка, если ты решила сразить старого Мя по самое не могу, - вымученно улыбаясь, проскрипел он, - то запомни – сегодня тебе это удалось. Шо ты удумала, а? А? Шо ты мне не отвечаешь?! И где это ты такой дырой разжилась, да не подумай шо я о пошлом.
-Больно… - едва сумела просипеть я и начала опрокидываться в благословенное беспамятство. Точнее – в наведённый пишог, в котором нет никого и ничего: только негромкое воркование моря и мягкое жемчужно-серое небо вверху. Нет сил сесть, нет сил шевельнуться. Только смотреть в это мирное небо и слушать бормотание волн… Пока откуда-то из-за головы не начинают наползать тучи, и земля подо мной не начинает биться странным размеренным пульсом, пугающим сильнее всех пережитых встрясок. Это мерное биение заставляет вздрагивать всё пространство, и пишог начинает плыть, расползаться в лоскуты…
…и я просыпаюсь. Рывком, хватая ртом воздух, словно только что вынырнула с приличной глубины. Я знаю своей рассудочной частью: уже почти месяц, как я жива, и стараниями Тихонького Мя от страшной раны в груди остался только очередной шрам. Не знаю, по прихоти ли синеносого хилера, чудаковатого ангела или вовсе Буцефала – этот шрам походил на скелетированный лист боярышника. Это на груди. А на спине, где вышло острие ножа-кукри, похож на стилизованный меч – на Аарку Во'арат…
Дышала я без опасения ощутить боль, простреливающую по сросшимся рёбрам: Тело Ррасл всё так же радовало сказочной живучестью. Встать я попыталась уже на второй день, без риска грянуться в обморок. Вот так-то, жива. Даже без поддержки могущественного артефакта, долго заменявшего мне сердце.
Кстати, о сердце. Я сглотнула вязкую и немного кисловатую после пробуждения слюну. Вяло приказав себе не делать этого, всё-таки нащупала на шее слева пульс. Прижала пальцы. Уже успокаивается, не частит, как после спринтерского забега. Не отдаётся, как в первые дни, во всём теле, заставляя ошалело крутить головой, в попытках понять, что происходит: землетрясение? Кто-то штурмует гостиницу с использованием тарана? Гномы очередную свадьбу отмечают?!
Я и позабыла, сколько непередаваемых на физиологическом уровне ощущений даёт наличие вот этого прыткого мускула за рёбрами! Привыкала до сих пор и не была уверена, что вообще когда-нибудь привыкну.
В дверь тихонько даже не постучали – деликатно погладили створу с той стороны. Я поморщилась: сегодня за мной присматривал Акиоли, а значит, пару раз мне икнётся, и новообретённое сердце устроит перепляс. Хотя должна была бы уже смириться и воспринимать присутствие Ведьмачьего достаточно спокойно. И не испытывать чувства вины и угрызений совести…
Первое осознанное знакомство с Акиоли едва не закончилось моей попыткой уйти прыжком в окно. И не подумайте, что от страха: нормальная тактика на разрыв дистанции, поскольку Тэх Мишкаре за мной должны бы были прийти, по меньшей мере, втроём. Армуф и его супруга исполнили незабываемый акробатический номер, поймав меня уже почти в полёте, пока Тихонький Мя пронзительно матерился на орочьем, одновременно грозя наложить на меня пишог «вяленой воблы к пиву». Почему-то это его обещание подействовало убедительнее всех доводов, которые на меня попытались вывалить урсолак и эльфийка. Я искренне попыталась представить, каково это быть рыбной закусью, что и удержало меня от дальнейших «эквилибристических этюдов».
Даже не шелохнувшийся за всё это время Ведьмачий эльф только неотрывно следил за мной, словно сросшись со стеной за своей спиной. Дождался, когда я поставлю на место перевёрнутый стул и сяду на него. И тогда лишь, стараясь не совершать резких движений, выступил вперёд, давая себя рассмотреть получше. Я уже стыдила себя за прыжок в окно, но, когда пригляделась к Ведьмачьему, чуть не повторила этот же номер.
-Меня зовут Акиоли сиэ'Нарсел, я брат Метелицы, - негромко назвался тогда эльф, слегка склонив голову. – Мы близнецы.
Это-то я и отметила и остро припомнила один из образов моих сумбурных сновидений: надо мной, на фоне покачивающихся амарантов, склоняется мёртвая Ведьмачка, Кетель сиэ'Нарсел. Теперь стало понятно, кто на самом деле это был. Вот, стоит на положенном по этикету фехтовальщиков расстоянии ненападения, пялится на меня чёрными глазами, поблескивающими как полированный обсидиан. И почему-то не спешит вершить ни кровную месть, ни возмездие за моё вмешательство в дело возвращения блудного эльфийского принца. Дело было даже не в присутствии в этой же комнате сопящего Армуфа, Ильвы, поигрывающей длинным кинжалом, или Тихонького Мя, взгромоздившегося прямо посреди стола. Я не обманывалась в отношении «количество против качества», даже если брать и меня в расчёт.
Но Акиоли сиэ'Нарсел всем своим видом демонстрировал миролюбие. А чтобы окончательно меня в этом убедить, расстегнул портупею с двумя саблями – и протянул мне. Рукояти бы удобно и легко легли в ладони. Я не сомневалась, что справлюсь с парными клинками, даже зная, что теперь мне не стать ими. Отсутствие Дара ВарТао я ощущал так же ясно, как и бьющееся в груди сердце: непривычно, чуждо – и жутковато.
Однако я оценила жест Ведьмачьего: собратья его со своим оружием расставались только в одном случае. А здесь, добровольно предлагает взять, да кому – убийце своей сестры!..
-Метелица была одержима, - опережая все мои слова, снова заговорил Акиоли, голосом низким, никак не вяжущимся с довольно стройным на первый взгляд телосложением. – Моя семья и весь клан об этом знала, но мы не стали мешать – это был её выбор. Однако было горько осознавать, что она так уничтожила себя, и что её душа уже не вернётся на Первые Берега… Ты же – освободила её, дала ей шанс на перерождение… И воздала ей последние почести, не оставив без места последнего упокоения.
-Обращайтесь, - по стародавней привычке усмехнулась я, ни на секунду не позволяя себе расслабиться.
-Я не для мести здесь, - тонко уловив моё настроение, тут же отозвался Акиоли и слегка улыбнулся. – Хотя иные из моего клана до сих пор горячо на том настаивают.
-Вот это ты меня взбодрил сейчас, - буркнула я, быстро глянув на Армуфа и Ильву.
-Таки выслушай юношу до конца, негодная ты девчонка! – строго прикрикнула на меня Тихонький. – Он мог бы таки тридцать три раза тебя прирезать, ещё когда ты хладным трупом тут валялась! Вот на этом, напомню, на этом самом столе!
-А то и вовсе оставить там, в Лесу, кровью истекать, - добавила Ильва, отложив кинжал подальше, чем несказанно меня удивила. – И даже госпожа Кеину бы его не упросила вынести тебя…
-Так, вопрос о том, как меня у Леса выцарапывали, оставим открытым. - Я уже успела выслушать краткую и очень экспрессивную версию в исполнении Армуфа о том, как Акиоли со мной на руках вывалился посреди комнаты Тихонького Мя. – Меня, знаете ли, больше интересует, что он здесь делает. – И довольно невежливо потыкала пальцем в сторону Ведьмачьего.
Все мои приятели обменялись серией выразительных взглядов. Армуф пошевелил, ушами, фир дарриг помахал своими, и оба дружно уставились на рыжую эльфийку. Видимо, цензурно объяснить мне этот щекотливый вопрос никто из мужчин не решался. Тихонький бы и вовсе с досады мог пишог наложить. Ильва вздохнула, всем своим видом выражая всё, что думает о делегированных ей полномочиях рассказчика. Неизвестно, сколько бы ещё продолжалась эта пантомима, но ответ дал сам Акиоли:
-Я здесь, чтобы отдать тебе долг за мою сестру, госпожа Дем Санд: служить тебе и охранять в меру своих способностей.
Я чуть не заработала вывих челюсти и теперь сама играла в гляделки с остальными участниками всего этого театра абсурда. Армуф закряхтел, заёрзал на месте и проворчал:
-Тут такое дело, баба-воин ты наша. Уважаемый Мя, да восславят все Боги его золотые ручки, тебя залатал, конечно, и всячески заверил в отсутствии побочных дефектов…
-Эффектов, - машинально поправила я, с прищуром воззрившись на смутившегося вдруг хилера. И мне только сейчас пришёл в голову закономерный вопрос: как Тихонький вообще оказался в Терен-Нахте?! Какая сила заставила его покинуть любимый домик и понесла к подножию Угрюмых гор?!
-Но вот чтобы на тебя Ведьмачий Лес на зарился, - нервно сплетая пальцы в замок, продолжила за мужа Ильва. – И не пытался умыкнуть посреди бела дня, - это уже за пределами его способностей. За тобой пока глаз да глаз нужен. Кеину ведёт с Ним… с Лесом, в смысле, переговоры. Пока она – там, ты тут… Акиоли, да объясни уже сам! Ты ж был там, вместе с скоге!
-Я пробыл там недостаточно долго, чтобы всё уразуметь, - спокойно отозвался тот. – Изначально моей целью было почтить могилу сестры, я это уже рассказывал. Госпожа Кеину оказалась весьма любезна, согласившись… провести меня в Лес. Ни она, ни я и представить не могли, что нас там ждёт. – И он выразительно зыркнул на меня своими жуткими глазищами. – Я могу лишь предположить, что тебя, госпожа Дем Санд, Лес отдал только взамен… другой жизни. Госпожа Кеину действительно до сих пор не покинула Его пределов, а со слов её достойного мужа понять можно немногое.
-В общем, этот чудак в шляпе, господин Кеину, - перебил Ведьмачьего Армуф, - смутно так намекнул, что эта треклятая чащоба всё ещё не прочь заполучить тебя обратно. Поэтому… за тобой надо приглядывать какое-то время. Чтоб тебя не украли там, или чтобы сама куда не попёрлась. И удержать.
Я очень выразительно посмотрела на рукоять секиры, прислонённую к ножке стола. Совсем недавно вмятин на обитой металлом части стало больше. Армуф проследил мой взгляд, скрипнул клыками, но промолчал. Ильва же, сдвинув брови и снова взявшись за кинжал, напряжённым голосом сказала:
-Послушай, Санда, это ведь не шутки, когда к тебе такое… явление как Ведьмачий Лес неравнодушно. А ты, уж буду говорить прямо, сейчас не в той магической форме, чтобы противостоять Его чарам или зову.
Я знала это сама, но её слова всё-таки зацепили меня, а сердце неприятно ёкнуло. Я машинально потёрла грудь, едва заметно морщась. Вздохнула, примирительно подняв обе руки вверх:
-Ладно-ладно, я и не собираюсь изображать из себя несломленного героя. Ну и как вы тогда себе представляете этот… надзор?
-Ну а шо тут не ясного? – подал голос Тихонький, заметно оживившись. – Вот этой милый юноша будет неотлучно рядом, шоб с тобой, такой непоседливой негодницей, опять какое безобразие не приключилось.
-Таки значит, он – милый юноша, а я теперь хулиганка со стажем? – не удержалась я.
-Не придирайся к словам, а то у старого Мя и так нервы шатаются! – тут же напустился на меня фир дарриг, сдвинулся ко мне поближе и погрозил паучьим пальчиком. - Ты даже вообразить себе не можешь этой своей головой, шо я пережил! Сколько я сил положил, пока разобрался с очередным твоим «подарочком», да так шоб ты не померла вся! Шо?!
Я встала со стула и без всякого ёрничания поклонилась ему.
-Тихонький, спасибо. Я знаю, что если бы не ты… В этот раз затяжным обмороком бы не обошлось.
Тихонький весь вытянулся, пристально глядя на меня, пытаясь уличить в насмешке. Потом кончики его ушей затряслись, глаза подозрительно влажно заблестели. Фир дарриг шмыгнул носом, торопливо отвернулся, и, глядя в окно, начал брюзжать:
-И вообще, засиделся я в этой неблагословенной дыре, шоб ей схлопнуться и сдуться! А у меня там деточки мои некормленые…
-Ну да, и земляника не собрана, варенье не съедено, - фыркнула я и наконец-то спросила: - А как ты, дорогой мой друг, собственно, вообще решился Дэрхастон покинуть? И действительно, как тебя занесло в Терен-Нахт?
-Вон у этого мохнатого шалопая спрашивай, - так и сидя ко мне спиной, проскрипел Тихонький, потыкав кончиком хвоста в Армуфа. – Таки это его была идея, а бедный Мя позволил себя уговорить, и где, спрашивается, была в тот момент моя голова?! Моя шапочка и то умнее!
-Мы… - Урсолак вдруг не на шутку смутился, закашлялся. Кое-как отдышался и охрипшим голосом продолжил: - Это мы с Ильвой… Ну, ты как пропала шесть лет назад-то… Мы ж по следу твоему прошли, когда вы с пареньком так и не прибыли в обитель Говорунов. Нашли место знатной такой потасовки. Кровь там была повсюду, следы. Твои разобрали – дралась ты люто… И видно было, что так и не ушла. Решили, что погибла ты, хоть тела не нашли. Вот раз в год мы сюда и приезжаем, в гостиницу эту, чтобы почтить память о… о друге. И я действительно Тихонького уговорил, чтоб в этот раз с нами поехал…
-Я поехал вовсе на за ради какой-то мёртвой негодницы, - дрожащим голосом возразил Мя. – Это ты мне все уши просвистел о необычайных цветах аж из самого Ведьмачьего Леса, что вот запросто растут на обычной клумбе! Где я такое ещё б таки посмотрел, не потащившись в эту злосчастную чащобу?! К тому же здешние хозяева столь сведущи в растениях и сказаниях своего народа! Разве старый Мя мог упустить такой шанс, пока его косточки от переживаний не рассыпались, а хвост не облез?!
Он ещё что-то сварливо говорил, чихвостя «нерадивых мальчиков и глупых девочек». А я переводила взгляд с одного на другого, и в горле у меня стоял ком. Да, для них минуло шесть лет, и я даже думать не могла, что они считали меня другом. Даже не смотря на всё пережитое в Небесной Гриве в славном вольном городе Дэрхастоне и позже вот здесь, у подножия Угрюмых Гор. Я восприняла встречу с супружеской четой наёмников как очередное приключение: случилось и прошло, чтобы было о чём иногда вспоминать. А они, оказывается, иначе думали…
Мне стало стыдно, слов не находилось, а этот комок в груди то сжимался, то леденел, то начинал заполошно биться о рёбра. Тяжело быть обычной смертной… Почти обычной.
Глава 38
Глава 38
После того разговора я кое-как смирилась с мыслью, что буду вынуждена терпеть за собой почти круглосуточный надзор. Рубаки, кстати, не собирались в этом учувствовать: в Дэрхастоне у них был свой дом и аж трое подрастающих детишек. Старшую девчонку назвали Сандка. В честь, значит, одной долговязой особы. К тому же им надо было доставить обратно в вольный город Тихонького Мя, а то по его чудо-ручкам там уже половина населения драконьими слезами рыдает.
При расставании фир дарриг прочитал мне пространную лекцию о соблюдении здоровья некоторых не шибко разумных негодниц. Затем призвал в свидетели всех Богов Мира и просто мимо проходивших горожан, что больше ни ноги его, ни хвоста здесь не увидят и чинно отбыл. Передвигался Тихонький в роскошном экипаже, запряженном тихоходными, но необыкновенно выносливыми лошадками. А уж его эскорту обзавидовались бы иные королевские особы! Отряд наёмников Армуфа скромно затерялся среди толпы до зубов вооружённых личностей, среди которых обнаружилась даже парочка тролланов. Притом мне знакомых, так как, разглядев меня, оба начали в мой адрес тыкать пальцами. И совсем не указательными. Я не удержалась от ответного жеста от локтя. Тролланы, как ни странно, не обиделись, заухмылялись уже почти приветливо, и на этом обмен любезностями был завершён.
Поэтому за Тихонького я была спокойна, чего не могла сказать о себе. Поскольку в довесок к новости о том, что у меня очень непростые отношения с целым колдовским Лесом, мне досталась ещё одна. Ильва шепнула, чтобы я по возможности не покидала даже пределов гостиницы скоге, не то, что Терен-Нахт.
-Случилось что-то в эльфийском королевстве, очень неспокойно там, - перебирая пальцами портупею с метательными ножами, тихо сказала мне рыжая эльфийка, пока отряд сопровождения выстраивался вокруг экипажа Тихонького Мя. – Драконы туда чуть не косяками потянулись… Вот веришь ли, накануне, как Акиоли тебя приволок. Ведьмачьи, мне кажется, больше об этом знают; попробуй у него вызнать.
Я только кисло улыбнулась и не стала ей говорить, что это скорее брату покойной Метелицы надо бы меня расспросами засыпать.
Хотя после призыва Полной Харесэ события на пляже Артемиды и понеслись вскачь, да там на меня ещё и Хтонес налетела, но я хорошо помнила двойной хруст, когда Варра врезался в эльфийского короля. И почти зримо видела, как сковывающие юношу Крови Дра незримые путы подчинения рассыпались прахом…
Тихонький Мя отбыл, оставив что этим, что своим прибытием неизгладимые воспоминания в душах всех терен-нахтцев. Уехали и мои приятели. А я осталась под своеобразным домашним арестом в гостинице скоге, ожидая возвращения госпожи Кеину. Размышляя, что же мне теперь дальше-то делать, привыкая к обновлённой своей физиологии и стараясь относиться со смирением к неотлучному надзору за собой. Слабым утешением мне было лишь то, что черноглазый Мишкаре чередовался с господином Кеину – и моей давней знакомой Миттой.
Откуда-то прознав о том, кого, по уши в крови, принесли в «Изумрудное копыто», гномелла примчалась с другого конца города, забыв о всякой степенности замужней женщины. Сразу её до меня не пустили, на что Митта, призвав чуть не половину гномьего стана, попросту осадила гостиницу. После бурных и продолжительных споров с ещё не уехавшим тогда Тихоньким, решили, что она так же будет за мной присматривать. Митта взялась за поручение круто и с усердием, поэтому в дни её «смены» гостиница чуть не по швам трещала от привлечённых помощников из числа многочисленной родни. Впрочем, гномы честно и щедро платили за учиняемые по вечерам бузы, и господин Кеину был весьма доволен потоку «красивых денежек».
Всю неделю её «дежурства» я не скучала, хотя пришлось искупить своё бегство накануне гномьей свадьбы и таки исполнить танец на гигантском общинном котле. Поскольку я наотрез отказалась для этого надевать железные башмаки, мне по окончанию вручили ритуальный молот, чтобы всё-таки раздался «благодатный для чадородия» звон… Тут уж я решила не упираться, так что весь городок слышал этот металлический, совершенно немузыкальный грохот. Однако моя бородатая приятельница осталась исключительно довольной. А через несколько дней после этого, она снова примчалась через весь Терен-Нахт, чтобы с утра радостно проорать под окнами моей комнаты о том, что у неё обнаружились все признаки беременности. Она чуть не в подробностях эти самые признаки перечислила, не прекращая всячески восхвалять мою пляску, так что я в итоге так и не рискнула выйти. Я всерьёз опасалась, что меня потащат в гномий стан, где мне будут воздавать почести, которые, вообще-то, полностью принадлежат мужу Митты.
К сожалению, после этого гномелла была вынуждена отказаться от своей очередности в надзирании за мной. И теперь я видела Акиоли чаще, чем мне бы того хотелось.
В дверь на сей раз уже постучали – судя по звуку, самым кончиком ногтя. Ведьмачий не деликатничал; он был в курсе, насколько у меня острый слух. Скорее уж он предупреждал, что если я не открою дверь, он её вынесет. И это не смотря на свой отнюдь не мужественный облик!
-Да проснулась я, проснулась! – буркнула я, отбрасывая прочь уютный плед и выбираясь из кровати.
Мне отвели ту же самую комнату, что и шесть лет назад, так что в её обстановке я могла ориентироваться не то, что наполовину не проснувшаяся, но и с закрытыми глазами. Нововведением оказалось ещё одна комнатка для совершения гигиенических процедур, куда я и поспешила в первую очередь. Как уж её Кеину добавили, я не заморачивалась; у лесовиков своя магия и отношения со своими жилищами.
На пороге я по обыкновению на пару секунд замерла, без особого удовольствия разглядывая себя в зеркало на стене. Тихонький Мя в цветистых выражениях донёс до меня, что за его отсутствием, ежедневный осмотр лежит теперь на моей совести. Я и осматривала, что делать-то. Как объяснил фир дарриг, я могу не сразу ощутить на себе влияние зова Ведьмачьего Леса. А вот на теле – враз могут проступить какие-нибудь признаки. Какие точно, он не смог сказать, поэтому заставил меня по началу изучить себя со всем пристрастием. Зато теперь мне хватало быстрого взгляда в отражение, чтобы убедиться: всё, как и обычно.
Худощавая под два метра тётка с мускулами, обвивающими руки-ноги жёсткими ремнями, почти без намёка на женственные округлости. Где заметные, где едва – шрамы, которые были бы гордостью любого махрового наёмника. Из отросших почти до плеч русых волос так и торчат кончики как бы увядших ушей. Седины ни прибавилось, ни убавилось, хотя после всего пережитого я б не удивилась, став белой, как одуванчик. Лошадиное лицо ничуть не изменилось, за исключением глаз. Теперь они были памятно-серыми, почти прозрачными, с обычным человеческим зрачком. Чей это «подарочек», опять было загадкой. Да я и не пробовала её разгадать, потому что каждый раз встречаясь взглядом с глазами зеркального двойника, начинала испытывать настоящую тоску. И каждый раз старалась себя уверить, что Захар и Варра уцелели после феерического освобождения силы Тарклиона…
Не обнаружив ничего из ряда вон, я быстро, но не спеша, выполнила все утренние процедуры. Вернулась в комнату, оделась. Покосилась на портупею с мечом, висящую на спинке стула. И снова не стала её одевать. Меч мне Митта приволокла чуть не в тот же день, как вышла на своё «дежурство», выразительно зыркая в адрес Акиоли. Клинок был сделан идеально по моей руке, хотя и не походил на касурский… Именно поэтому я лишь раз взяла его в руки, чтобы не обидеть раскрасневшуюся от волнения гномеллу. Мне не хотелось больше брать в руки оружие, а почему – толком не могла объяснить. Хотя даже утратив Дар Вар Тао и поддержку Осколка Тарклиона, до сих пор оставалась опасным противником.
Акиоли снова поскрёбся в дверь, а потом уже вслух окликнул:
-Госпожа Дем Санд, завтрак стынет.
-Заботливый какой, - буркнула я, распахивая створу, и привычно уже рыкнула: - И не называй меня госпожой. Дем Санд – ещё ладно, к прозвищу привыкла за столько-то лет.
Ведьмачий эльф невозмутимо глянул на меня снизу. Да, росточком-то он не удался: едва мне по грудь был. Впрочем, как и его покойная сестрица. Однако шутить с ним по поводу его миниатюрности не решались даже пьяные в дым гномы. Акиоли пожал плечами, отступил с порога, взмахом руки приглашая меня пройти в трапезную. Тоже мне, дворецкий с выучкой ассасина!
Господин Кеину как обычно кружил возле стола, мурлыча под нос и поправляя многочисленные мисочки и две кружки, исходящие душистым паром. Мне всякий раз становилось неловко перед ним за то, что его супруга является то ли заложницей у Ведьмачьего Леса, то ли чем-то вроде дипломата по особо щекотливым вопросам. Она ни разу не появилась в гостинице за всё время моего здесь пребывания. Это только добавляло мне невесёлых размышлений о собственном будущем. Но господин Кеину не выглядел расстроенным или раздражённым. А на мои осторожные вопросы о жене лишь мечтательно улыбался и мурылкал:
-Кеину сделала выбор. Хоро-ооший выбор, нам нравится.
Ещё меня донимал вопрос оплаты за мой постой, и однажды я прямо спросила, чем могу отплатить скоге за гостеприимство. На это Кеину разразился заливистым незлобным смехом, мягко похлопал меня по плечу и, отхохотавшись, ответил:
-Это Кеину перед Вами в долгу, дорогая гостья! – И снова рассмеялся.
Мне только и оставалось растеряно пожать плечами.
Дождавшись, когда мы с эльфом приступим к завтраку, Кеину, по своему обыкновению сидя напротив с видом любящей бабушки, подперев ладонью щёку, вдруг сказал:
-Сегодня одни побудете, дорогие гости. Вравен попросил ему настойку на драконьем пыхе зашептать, а это дело неспешное. Потом вечером на пробу принесу.
Я чуть не поперхнулась очередным куском и отчаянно замотала головой. Вот только дегустации ядрёного самогона мне ещё для полного счастья не хватало! Акиоли кивнул и сказал:
-Спокойно отправляйтесь, господин Кеину, я присмотрю тут за всем.
-Да, это хорошо-о, - расплылся в улыбке скоге и легко поднялся из-за стола. Потом наклонился вперёд и мягко потрепал меня по плечу, доверительно сообщив: - Он – хороший, ты ему верь.
У меня просто слов не нашлось, а Ведьмачий был невозмутимее индейских вождей. Господин Кеину, впрочем, отбыл не сразу. Дождался, пока мы закончим с трапезой, собрал всю посуду и унёс на кухню. Хозяйствовать он мне так и не поручал, а может, и не доверял. И это потихоньку начинало вгонять меня в уныние…
Скоге ушёл, взвалив на плечо какой-то объёмистый тюк, душисто пахнущий травами. Я попыталась на нюх опознать, что у него там, но сдалась, потому как в такой концентрации и смеси запах доводил до головокружения. Я вышла вслед за Кеину, под предлогом проводить до калитки, и с некоторой завистью смотрела ему в след. Вовсе силком держать меня тут никто не собирался, и я могла гулять себе по Терен-Нахту из конца в конец, здороваясь со знакомыми или пробуя подыскать себе какое занятие. Но сказанное Ильвой, а позже – и подтверждённое Акиоли, заставляло меня оставаться при гостинице. Никаких вестей о творящемся в эльфийском королевстве в этот медвежий угол пока не долетело. Но думаю, устрой драконы войну с остроухими – тут уж весь Мир был бы в курсе. Но вот эта неизвестность и вынужденное безделье угнетали больше всего.
Дождавшись, пока спина господина Кеину скроется из виду, едва удержавшись от желания дёрнуть за один из усиков гоблинник, всё так же густо оплетающий ограду, я развернулась и едва не врезалась в Акиоли. С эльфом мы шарахнулись в стороны одновременно. Я не без некоторого даже приятного удивления обнаружила, что тело моё рефлекторно заняло самую выгодную для разрыва дистанции позицию. Да, это уже ничем не вышибешь!
-Какого… ушибленного упыря ты со спины подкрадываешься?! – выдержав полагающуюся для атаки паузу и так и не дождавшись оной, рявкнула я.
Акиоли, вопреки возникшей между нами традиции к словесной перепалке, молчал, задумчиво глядя на меня. С учётом разницы роста, выходило даже забавно, потому что он слегка склонил голову к плечу и словно к чему-то примерялся. Влезть мне на голову, что ли?!
-Госпожа Дем Санд, давай не у калитки, - неожиданно сказал он и движением головы указал в сторону рощи за гостиницей. – А то прохожие пялятся.
-Да никак ты дозрел для мщения во имя и за ради! – фыркнула я, ощутив странную смесь чувств: облегчения и растущего напряжения. – Ну, пойдём, что ли, а то и вправду, свидетелей потом ещё куда-то девать придётся.
И не дожидаясь его ответа, первой двинулась в сторону рощицы. Меня совершенно не беспокоило то, что меч так и остался в комнате, а вот Ведьмачий был во всеоружии. И я не тревожилась о том, что он нападёт со спины. За то время, что Акиоли провёл, охраняя мою персону, он мог попытаться разделаться со мной уже не единожды. Если вот только попробует магией шарахнуть, но и тут ещё ничего неизвестно…
Я обогнула угол гостиницы и едва не споткнулась на ровном месте. Меня словно отшвырнуло на шесть лет назад, заставив дышать чаще. Сердце тут же поддержало тенденцию на ускорение темпа, и я машинально прижала ладонь к шраму на груди. Почудилось, что даже сквозь ткань чувствуется то ли жар, то ли покалывание разрядов.
Чёрные виолы и оксалис всё так же выстилали дорожку от конюшни к центру рощицы, где несколько лет назад мы с пыхтящей гномеллой прикопали в хозяйской клумбе отравленный найтмаром меч. Конюшни, кстати, не было и в помине: на том месте, где она некогда находилась, высилась группка «ёлочек», подозрительно поблескивающих мелкими зелёными искрами. Стена гостиницы позади них была сплошь увита черным плющом, в котором пронзительно синели клематисы. С моего места было заметно, что растения постепенно завоёвывают и крышу, и в один прекрасный день перевалят через конёк. Тогда их станет видно и с улицы…
-Чтоб мне три дня… - ошарашено пробормотала я, сделала шаг вперёд и тут же ощутила на локте хватку крепких пальцев. - Руки убрал!
-Подожди… Дем Санд. – Опустить набившую оскомину «госпожу» стоило Акиоли почти физических усилий. Я впечатлилась этим и не стала сразу кидаться в драку. – Нужно… поговорить.
-Ну и вперёд, кто ж тебе мешает-то? – усмехнулась я, высвободив локоть из его пальцев, и сделала всё-таки отшаг от него. – Если будешь зачитывать мне мои права и обязанности, не забудь про адвоката. Мне он ещё положен по статье «самозащита».
Любо-дорого было посмотреть, как на его лице проступили какие-то другие эмоции кроме бесстрастной невозмутимости. Он похлопал ресницами, недоумённо глядя на меня. Потом потряс головой, вскинул правую руку ладонью ко мне, и я инстинктивно прянула вниз и в сторону. Лицо Эльфа вытянулось ещё сильнее, но он быстро сообразил, что махать руками лишний раз не стоит. Руки он не опустил, не сдвинулся с места и негромко сказал:
-Я не буду драться с тобой, Дем Санд, не намерен мстить тебе или, оглушив, пробовать доставить на суд Клана. Что бы ты сама по этому поводу ни думала.
Думала я, как выражается Тихонький Мя, плохо и нервно, с нарастающим желанием кого-нибудь если не наказать, то дать крепкого пинка! И то ли Акиоли был натуральным эмпатом, уловив это моё настроение, то ли у меня всё на лице отразилось, поскольку он не стал тянуть и быстро произнёс:
-Мне надо срочно вернуться в Клан, это правда, и в некотором роде, это связано и с тобой.
-У Ведьмачьих-таки чешутся рученьки хоть кого-нибудь за историю с Дэйшу покарать? – ядовито поинтересовалась я, выпрямляясь.
-Было и такое, не отрицаю, - взяв себя в руки, с прежней невозмутимостью кивнул он. – Но… сейчас возникли иные проблемы, требующие участия всех воинов клана.
-Ну, так вперёд и с песней, - фыркнула я и пожала плечами. – Если тебе требуется моё официальное разрешение. Ещё и благословить могу, и платочком в след помахать.
Акиоли уставился на меня немигающим взглядом, и я бы не удивилась, если бы у него всё-таки не выдержали нервы, и он бы обложил меня гоблинским матом. Или парой-тройкой боевых заклятий. Но я снова не угадала его мыслей. Ведьмачий вздохнул, как-то устало опустил плечи и со слабой усмешкой сказал:
-Нрав у тебя, Дем Санд… Хуже, чем цветущего гоблинника: ужалить любого, кто поближе оказался.
-Так ты и не подходи близко. – Сама не пойму, что за ядовитое настроение на меня нашло, но остановиться просто не могла. – Сам же сказал, труба зовёт, партия не дремлет! Ступай на все четыре стороны, только не порвись от усердия.
-Подойди ко мне поближе, - внезапно изменившимся голосом сказал Ведьмачий, а глаза его сузились.
-Может, ещё и обнимемся на прощание?! – коротко хохотнула я, чувствуя себя так, словно в один присест уговорила бочонок медовухи из личных запасов Кеину. – А может, станцуем?!
Акиоли сощурился пуще прежнего. Потом как-то по-змеиному качнулся всем телом из стороны в сторону. И хотя я отчётливо видела каждое его движение и легко могла предупредить, тело моё действовало заторможено. Поэтому когда эльф вдруг бросился к самой земле и, стелясь тем же змеиным манером, ринулся мне в ноги, я только засмеялась от неожиданности. А в следующий миг полетела кубарем, сбитая прицельной подсечкой под колени. Удар о землю мгновенно отрезвил меня, а ещё до носа только сейчас дошёл странный, чуждый этой роще запах: не смолистый, не древесный, похожий на цветочный, а иногда – на сладковатый запах разложения. Ещё осмысливая его и начиная смутно подозревать, что произошло, я почти не сопротивлялась, когда Акиоли фактически откатил меня, словно бревно, подальше от тропы из чёрных виол и оксалиса. В которых, чётко вспомнилось мне, я стояла двумя ногами и почти незаметно отодвигалась от Ведьмачьего.
Дурное веселье и возбуждение схлынули, стоило мне только прокатиться всем телом по обычной траве и песочку, которым была усыпана дорожка вокруг гостиницы. Я высвободилась из рук Эльфа, перекувырнулась и вскочила на ноги. Дышала я вроде бы ровно, но вот тело прошивала крупная дрожь, а сердце тяжело бухало уже где-то в затылке. Акиоли вскочил почти одновременно со мной, не сводя с меня внимательного взгляда. Я же смотрела поверх его головы, вдоль тропинки, переливающейся муаром по чёрным лепесткам. Ветра здесь не было, но виолы качались и волновались, словно поверхность чёрной воды. А дальше трепетали диковинными птицами венчики ирисов и амариллисов, разросшихся на месте клумбы. И движения их были такими манящими, призывными, что у меня опять стало возникать чувство пьяного веселья.
-Не смотри туда, Дем Санд, пожалуйста, - тихо попросил меня Акиоли, не спеша приблизиться.
-Я возьму цветок твой – сердцу в забвение, - криво усмехаясь, пробормотала я, с силой проводя ладонью по лицу, заодно заставляя себя отвести взгляд от чёрных цветов. - Я возьму листья твои – для боя безумного, я возьму корень твой – чтоб видеть запретное…Ты свяжи-свяжи, ирис статный мой, в сердце… Ты это мне хотел показать, Акиоли сиэ'Нарсел, Ночная Вьюга? Это и есть – чары Леса, от которых тебе должно меня охранять?
Ведьмачий ответил не сразу, некоторое время внимательно глядя на покачивающиеся цветы. И мне даже показалось, что его лицо стало ещё бледнее. Наконец, он медленно моргнул, перевёл взгляд на меня и, ещё немного помедлив, произнёс:
-Я хотел… увидеть, как Зов Леса влияет на тебя, что в тебе изменяется - чтобы понимать.
-Опытным, значит, путём, - ворчливо отозвалась я, отряхивая с одежды песок и травинки. – Ладно, и что же ты заметил?
-Помимо очевидной смены настроения? – Акиоли позволил себе быструю улыбку.
-Это я уже и сама поняла, - слегка смутившись, кивнула я. – Теперь смогу отслеживать.
-Пожалуй, сможешь, - снова выдержав короткую паузу, подтвердил он. – Физический признак воздействия – это смена цвета глаз.
-На серебряный? – с какой-то робкой надеждой спросила я.
-Нет, тёмно-зелёный, почти чёрный, - покачала головой Акиоли. – И глаза мерцают, словно искряник[1].
-Или как сам Лес, - невесело усмехнулась я, позволив себе быстрый косой взгляд на чёрные цветы. – Да уж, видимо и вправду, своей считает.
Эльф коротко кивнул и негромко сказал:
-По правде сказать, когда я увидел тебя там, на могиле Метелицы, то и принял поперву за порождение Леса. Ты вся была… не здешняя. И над тобой морок такой стоял: куст с багровыми листьями. Потом пропал.
-Угу, - буркнула я, не став ему говорить, откуда именно меня с таким мороком вынесло. – Госпожа Кеину тебя не этой ли тропинкой в Лес отвела?
Он кивнул, и мы снова замолчали, не двигаясь с места. Я напряжённо прислушивалась к себе, нехотя признавая: без Осколка Тарклиона, каменного моего сердца, мне не одолеть чар Ведьмачьего Леса. От этого мне становилось неуютно, и настроение стало ещё безрадостнее.
-Ты сказал, что тебе надо уезжать, - нарушила я тягостное молчание. – Ты ещё и поэтому меня сюда зазвал? Чтобы, так сказать, на себе ощутила и справлялась своими силами, если что?
-И это тоже. – Привычка Акиоли тянуть с ответом начинала раздражать. – Я хотел… я должен передать тебе послание от моего Клана.
-На колу мочало, начинай сначала, - обречённо протянула я. – Таки приговор?
-Нет, приглашение, - гораздо быстрее ответил он, вздохнул, словно собирался с мыслями. Потом выпрямился, положив руки на оголовья сабель, прямо посмотрел мне в лицо и слегка лишь дрогнувшим голосом произнёс: - Мы зовём тебя вступить в наш Клан, та, что звалась Дем Санд.
-Почему – звалась? – Ничего умнее я не смогла спросить, совершенно сражённая его словами.
-У той, кого мы так настойчиво искали, - усмехнулся Акиоли, - кого сначала, и правда, хотели убить, а потом – заключить союз с сильным боевым магом; у той, у кого вопросы чести странно смешаны с вопросами выгоды; у той, кому я бы должен мстить до скончания дней, но кому благодарен за последнюю заботу о моей непутёвой сестре… - Он перевёл дух, сощурился и уже с откровенной иронией продолжил: - У той магички было всё, чего нет у тебя: грозный демонический скакун, глаза зверя, каменное сердце и касурский меч. Да и сама она, по слухам, могла становиться мечом… Мой клан был бы счастлив заполучить такого воина в свои ряды, чтобы с твоей помощью завершить нашу миссию.
Я открыла и закрыла рот, потому что прокатил он меня по всем пунктам. Его правда: от странствующей, никому не обязанной то ли наёмницы, то ли охотницы за бестиями, выходящей живой из самых опасных приключений – что осталось? Он и остальные, кто знал меня, называют меня «Дем Санд», но сама я не принимаю это, как имя. Акиоли внимательно наблюдал за мной и удивительно мягко сказал:
-Я не сомневаюсь, что в тебе есть сила – и воинская, и… иная. Но клану нужна Дем Санд, а не ты – которой ещё предстоит понять и принять себя заново. От себя скажу лишь… я готов, всем сердцем готов принять тебя в мою семью – вместо сестры, по оружию ли, по крови ли. Я бы называл тебя Ханен сиэ’Нарсел…
-Ночной Цветок, - машинально перевела я и криво усмехнулась: - Вот уж точно не про меня имечко!
-Так мы называем час, когда ночью вступают во власть недоступные, дикие силы, - покачал головой Акиоли. – Когда наш Мир соприкасается с Той Стороной, и простым смертным нельзя в этот миг находится у истончившейся границы. И так мы зовём тех, кто не боится этого часа.
-Ведьм, короче. – Я потрясла головой, потом запустила пальцы в волосы и сильно их встрепала. – Да уж, видать, судьба у меня такая: всякий встречный то с Мишкаре путает, а то и вовсе – в ведьмы записывает. Нет, Акиоли, брат Ночной Метелицы, вот такая сестра тебе точно не нужна! Спасибо, конечно, это… очень благородно с твоей стороны. И предложение твоего клана такое… Не вдруг и откажешься. Но ты прав, от Дем Санд ничего не осталось. – И про себя внезапно добавила: разлетелось листьями по ветру. Вслух сказала: – Разве что память.
-Возможно, этим-то ты и можешь помочь, - совершенно серьёзно кивнул Акиоли. – Ведь ты была последней, кто видел мальчика Крови Дра живым… И я надеюсь, ты обнадёжишь меня, сказав, что он всё ещё жив.
-А ты меня убеди тебе это сказать, - отозвалась я, ухмыляясь одной из самых своих неприятных ухмылок. – Уж не ваших ли, Ведьмачьих, рук дело смерть безобидных Говорунов, у которых малец рос?!
[1] Искряник, искровик, златоискр – другое название авантюрина
Глава 39
Глава 39
Акиоли чуть не отшатнулся от моей гримасы, даже за рукояти сабель взялся твёрже. Потом заставил себя расслабиться, убрал руки от оружия и спокойно ответил:
-Наших рук было лишь то, что в своё время мы мальчика доставили к той обители, полагая как можно дольше скрывать последнего из Князей Драконов. Теперь я могу тебе объяснить, зачем мы пытались увести Дэйшу подальше от Дол Зархалет. Мой клан уже много лет пытается искупить ошибку, которую допустили Владыки Правящего Дома. – Он внимательно посмотрел на меня, дождался слегка нервного кивка и продолжил: - Война с драконами была выиграна очень подло: предки Ведьмачьих и Правящих захватили драконьи гнёзда и уничтожили почти всех детёнышей и яйца. Оставшиеся яйца, из Княжьих Пещер, были доставлены в Карн Тарна'эль и заключены в особую магическую ловушку. В войне были перебиты все драконьи Князья, а без них в драконы всех Пещер утратили… способность к размножению.
-Внезапно! – не удержалась я от сардонического смешка. – Извини, я вся внимание.
Акиоли понимающе усмехнулся и продолжил:
-Уцелевшие яйца, скованные заклятием, не могущие развиться, и служили уже на протяжении многих веков гарантом верности драконов. Принося присягу новому владыке из Правящего Дома, драконы продлевали жизнь своим нерождённым повелителям. Когда пару раз Крылатые предприняли попытку нападения, Магики жестоко расправились на их глазах с большей частью яиц. Вымирать драконам не хочется, сама понимаешь, поэтому они продолжали нести унизительную службу Владыкам Дол Зархалет.
-А как же Манок? – уже начиная мысленно строить кое-какие предположения, спросила я.
-Эта вещь служит поддержанию заклятия в целостности, - охотно ответил Акиоли. – Если драконы откажутся подтвердить присягу, Манок пошлёт особый сигнал, разрушающий оставшиеся яйца. А поскольку эта вещь сделана… - Ведьмачий поморщился, но продолжил: - Сделана из костей и жизненной сути нерождённых Князей, то она имеет власть и над душами всех драконов. Это настолько гнусно, госпожа Дем Санд, что мои предки, в конце концов, не выдержали тяготящего их совесть греха.
Я не стала комментировать ни его обращение ко мне, ни про запоздалые муки совести. Я сказала:
-И вы украли одно из яиц.
-Мы выкрали последние уцелевшие, - кивнул Ведьмачий, переступая с ноги на ногу и с какой-то тоской озираясь. – Оказавшись вне действия заклятия, яйца почти мгновенно вызрели… Из трёх детёнышей выжил только один, и то лишь потому, что наши маги сообразили провести принудительную трансформацию. В форме дракончиков они вспыхивали и сгорали. В форме человека – последний уцелел. Необходимо было его спрятать, подальше от Карн Тарна'эль и от самих драконов. До тех пор, пока он физически не войдёт в стадию зрелости и сможет принимать истинный облик.
-Но что-то пошло нет так, - продолжила я за него. – И уцелевшего княжича начали искать. Не чураясь убийств и использования чёрной магии. Вас предали?
-Один из нас, - с горечью в голосе подтвердил Акиоли. – Ему надоело быть одним из «презренного клана колдунов-убийц», как нас обычно называют. Он пожелал возвыситься и стать ближе к Правящему дому. Он явился ко двору Владык и разрушил нашу магическую иллюзию над ловушкой. Тогда и стало известно, что власть Дол Зархалет над драконами под угрозой. По счастью, о местонахождении дитя Крови Дра знали только главы моего клана. Предатель был убит возле той самой ловушки. А по всем землям за пределами Карн Тарна'эль были разосланы отряды, выискивающие ребёнка определённого возраста с особыми наклонностями.
-Вот уж не ожидала от Дэйшу таких организаторских способностей, - покачала я головой.
-Все приказы исходили не от Дэйшу, - спокойно возразил Акиоли, - а от ближайшего к Трону советника.
-Агест аэп'Нури Кхаап?! – ахнула я и даже припомнила прочие звания князя. - Владыка Восточного Раздолья и Приречного Края, Верный рыцарь Престола?! А с виду такой благородный и правильный дядя! Всё-таки власть вскружила ему голову?
-Нет, он действительно – Верный рыцарь Престола, - покачал головой Ведьмачий. – Он соблюдал верность короне, и готов был пойти на всё для сохранения за Хэн Ичанель положения Правящих. И ему совершенно не понравилось, что такая грозная сила, как драконы, перестанет быть одним из главных аргументов в пользу этого. Мы пытались заставить его отозвать поисковые отряды, выманили Дэйшу и, в случае отказа Агеста принять наши условия, готовы были убить принца. Можешь мне не верить, но Агест действительно любит Дэйшу как родного сына. У нас почти всё получилось – и тут появляешься ты! И все наши усилия идут насмарку!
-Предупреждать надо! – огрызнулась я. – Мне ради разруливания этих ваших интриг «Цветущее благословение» присадили! Чудный такой цветочек, сердечный, я б сказала, подарочек. О-ох, аж голова от всего этого трещит! – Я снова взъерошила волосы, подошла к стене гостиницы и прислонилась к ней плечом. – Так вот почему вы так на меня насели! – Я с некоторым смущением припомнила свои предположения, что весь этот гамбит был сыгран Орденом, чтобы меня выманить. Раскатала губу!
-Да, сначала это было желание возмездия, - кивнул Акиоли, подходя ближе и вставая ко мне лицом. Поймал мой взгляд и улыбнулся почти растеряно: - Но как я и сказал, потом мы поняли, что ты можешь стать очень сильным союзником… И помочь защитить последнего наследника Драконьих Пещер. Но твой след оборвался на границах Ведьмачьего Леса, как и след Метелицы. А потом мы узнали о нападение на обитель Говорунов и похищение всех детей в возрасте до восемнадцати лет. Мы были в отчаянии, и отправили на перехват лучших воинов… И тут снова возникаешь ты и делаешь как раз то, о чём мы хотели просить тебя: защищаешь юного Князя Драконов!
-Так вот зачем Кеину навязала мне его тогда и отправила подальше, - едва удерживаясь от истеричного смеха, сказала я. – Она-то сразу разглядела, что с этим пацаном не так. Предполагалось, что на пути в обитель я с вашими-то поисковиками и пересекусь, так? А если б я и слушать их не стала?
-Я думаю, мы бы смогли договориться, - с непоколебимой убежденностью возразил Ведьмачий. – Но… ты пропала, как и юный Князь, и уже никаких следов не удавалось найти. Драконы так и оставались под властью Дол Зархалет. Зато у Ведьмачьих больше не было ничего, чтобы нарушить это постыдное равновесие… Нам самим пришлось несладко: Дэйшу с подачи Агеста стал натравливать на наши поселения драконов. Мы рассеяны, Дем Санд, измотаны, все силы уходят на то, чтобы скрываться от Магиков Дол Зархалет… И вдруг – Драконы всех Пещер оказались свободны и потянулись к Карн Тарна'эль. А чуть погодя – я нахожу тебя. – Он внезапно подшагнул вплотную, если бы позволял рост – стал бы нос к носу, и напряжённым голосом спросил: - Дем Санд, ты связана с юным Князем, и этого не оспорить. Я не буду допытываться, где ты была все эти годы и как оказалась там, на могиле Метелицы, в самом сердце Леса. Но ответь мне, мальчик жив? Это ведь твоих рук дело, я прав?
Я почти прижалась спиной к стене гостиницы. Потом усмехнулась, взяла Акиоли под мышки и, пользуясь его замешательством, отставила от себя подальше. Вздохнула и просто развела руками, мол, да, и жив, и моих рук. Ведьмачий издал звук, похожий на сдавленный всхлип, качнулся в мою сторону, словно собирался то ли прирезать, то ли удушить. Я на всякий случай отскочила подальше, отчаянно жалея, что с Даром Вар Тао ушла и способность мгновенного использования Аарок.
-Дем Санд, где он?! – охрипшим голосом воскликнул Акиоли, с трудом удерживая себя на месте. – Ты понимаешь, что будет, если драконы не ощутят волю своего Князя? Сначала они спалят до основания Карн Тарна'эль, а потом – и остальные земли Мира!
-Надо было об этом думать, когда вы вообще всю эту авантюру задумали, - довольно ядовито отозвалась я, следя за тем, чтобы Ведьмачий от переживаний в драку не полез. – Революционеры, блин, остроухие!
-Дем Санд!.. – севшим голосом воскликнул Акиоли, а на его лице отразилась сложная гамма чувств: отчаяние, мольба, гнев.
-Не кипятись так, а то ручейками потечёшь, Вьюжный ты наш. – Я здраво рассудила, что хватит ему нервы мотать. – Да, я видела княжича, только уже не беспомощным мальчишкой. Это такой здоровый лоб, с отменной воинской выучкой. В дракона обращаться горазд. И если тебя это утешит, на момент нашей встречи он был вполне себе жив. Ну так, слегка помят… И кстати, сломал своими вот ручками не только Драконий Манок, но и буквально – хребет нынешней правящей линии Дол Зархалет.
-Что?!.. – беззвучно ахнул Акиоли, вытаращившись на меня.
-Что-что, - проворчала я. – Экий непонятливый вдруг сделался. Дэйшу он шею свернул, дарование чешуйчатое ваше… Не без, кхм, моего участия, это да. Так что Агесту, я так понимаю, сейчас совсем не до твоего клана. А Варра… Княжич, то бишь… Есть все основания полагать, что живее всех живых. Только вот… Он в другом мире, Акиоли. И я не представляю, как туда попасть. Саму-то меня туда случайно вышвырнуло. – Не сообщать же Ведьмачьему, что на Артемиду меня занесло не без помощи найтмара, да через Ту Сторону. Ну, и обратно – тоже. – Та, прежняя Дем Санд, может, и сумела бы прорваться через миры и доставить юного Князя, хоть на порог тронного зала Карн Тарна'эль. Я же нынешняя – не смогу.
Акиоли повёл вокруг расширенными глазами, всем собой выражая предельное отчаяние. Я напряжённо следила за ним, ожидая каких-нибудь истеричных выходок. Из поля моего зрения потому выпали и дорожка из чёрных виол и оксалиса, и прочая растительность, выросшая в своё время из частиц Ведьмачьего Леса. Я не услышала, как едва заметно затрепетали лепестки цветов, потом вздыбились высоким горбом и так же бесшумно опали. Но запах предупредил меня: запах чуждый, не похожий ни на один в этом Мире. Я сделала отшаг с разворотом и почти спокойно встретилась глазами с взглядом госпожи Кеину.
Ещё тогда, шесть лет назад, когда она навязала мне в попутчики спасённого мною юного Говоруна, от неё исходил будоражащий ореол опасности. Уже тогда в ней оставалось слишком мало, чтобы считать её безобидной хозяйкой небольшой гостиницы. Уже тогда в её глазах вихрился изумрудный огонь, выплёскиваясь через края век.
Сейчас это пламя змеилось по контуру её тела, то и дело выбрасывая в стороны миниатюрные протуберанцы. Те в свой черёд меняли цвет – на чёрный, взыскривающий зелёными блёстками, прорастали силуэтами нездешних растений. Истончались, опадали. И всё начиналось снова. Скоге была нага, светлые волосы спадали до самой земли и пряди сливались с чёрными цветами под её ногами. Я бы даже сказала, вливались, постепенно меняя цвет к кончикам. Голову её теперь венчал пышный венок из дьявольских орхидей и каких-то лоз, живущих своей жизнью. Но даже и без всех этих внешних признаков, я остро, всем нутром ощутила: передо мной стоит не госпожа Кеину. Я подумала, что если бы могла видеть Ту Сторону, мне бы, как и при взгляде на одну прыткую лань, предстала гигантская тень, только почти непроглядно-чёрная, как кристалл мориона[1]. Ведьмачий Лес едва ли не собственной персоной стоял передо мной, смотрел, не мигая.
Я заметила краем глаза движение: это Акиоли, окаменев лицом, придвинулся ближе ко мне, руки – легли на эфесы сабель. Только он не собирался на меня нападать. Я с удивлением сообразила, что он меня собирается защищать! И как он это себе представляет?!
Я крепко взяла Ведьмачьего за плечо. Он зыркнул на меня, и я покачала головой, негромко сказав:
-Не справишься, Акиоли. Так что не лезь поперёк… Дикой Охоты.
Эльф недоумённо вскинул брови. А Кеину внезапно рассмеялась. Едва слышно и совсем не похоже на нормальный смех: пощёлкивали камешки в ручье, костяным треском отзывались крохотные молнии в складках древней коры и едва уловимым эхом доносилось «убу-бу-бу». Акиоли заметно вздрогнул и снова попытался встать передо мной. Скоге плавным текучим жестом подняла руку и покачала перед своим лицом пальцем, увенчанным кроваво-алым когтем. Её губы слегка раздвинулись в жуткой усмешке, от которой даже у меня мурашки по спине побежали. Я ухватила эльфа уже за шиворот и силком оттащила себе за спину. Шагнула вперёд, чуть склоняя голову, и сказала:
-Добрый день... – Тут я откровенно замешкалась: как теперь называть это создание под личиной скоге? Потом пожала плечами и продолжила: - Как оно ваше ничего?
Скоге секунду рассматривала меня. Потом каким-то неуловимым движением оказалась вплотную ко мне. Густой запах нездешних растений ударил мне в нос; чуть голова кругом не пошла. Я обнаружила, что её ладонь легла мне ровно напротив сердца, и когти самое чуть не протыкали ткань рубахи. Зелёное нежгучее пламя перекинулось с её руки мне на грудь, почти сразу угаснув. Кеину словно прислушивалась к биению моего сердца, даже отбивая кончиком одного из когтей едва заметный ритм.
Прикосновение вызвало неконтролируемую дрожь. Я осторожно, едва касаясь, накрыла своей кистью руку скоге. Светящиеся зелёным глаза Леса уставились на меня. В них ничего невозможно было прочитать; я имею в виду – ничего из известных, выражаемых хоть какими-то словами эмоций. Но я как-то сумела перевести этот взгляд: удивление и сожаление. Почти всё то же самое, что мне высказал Буцефал при нашей последней встрече…
-Так было надо, - ответила я на безмолвный вопрос Кеину и Леса и пожала плечами. – Но как я вижу, вы ничего не потеряли от… другого союза.
Скоге пару секунд смотрела на меня, а потом снова расплылась в улыбке, вызывающей оторопь и предчувствие ночных кошмаров. И вдруг совершенно неуловимым образом к её лицу вернулась вполне нормальная живость. Она подмигнула мне с самым заговорщическим видом, ловко перехватила мою ладонь другой своей рукой и что-то вложила в пальцы.
Я затылком чувствовала напряжение Акиоли, мнущегося за моей спиной и не могущего увидеть причудливые перемены в мимике Кеину. А та отвела от меня руки, но так словно, не касаясь, удерживала мою кисть между своих когтей. Жест понятный: переданный ею подарочек предназначался только для моих глаз…
Я и так не собиралась показывать Ведьмачьему эльфу небольшую, грубоватую фигурку, вырезанную из дерева. У меня не возникло и сомнения, из какого именно дерева, хотя фигурка была антрацитово-чёрной. Буцефала было трудно не узнать, не смотря на довольно схематичное исполнение, больше подходящее шахматному коню. На угловатой морде посверкивали серебряные глазки, белели крохотные клыки, а в гриве линиями намечена пара косиц. Найтмар бы изображён вставшим на дыбы, и копыта передних ног так же серебряно поблескивали. Сердце у меня порхнуло, на глаза навернулись слёзы, однако губы растянулись в улыбке. Я с усилием отвела взгляд от фигурки и посмотрела прямо в глаза скоге, тихо спросив:
-Ну и что ты мне предлагаешь? В шахматы сыграть?
Кеину одарила меня доводящей до икоты улыбкой, тронула свои губы кончиком когтя и хихикнула. Точнее, это я уже смогла разобрать в череде звуков – треск сухого листа под чьей-то быстрой лапкой, стрекот крыльев, глухой стеклянный звон – смешок, беззлобный и подзадоривающий. Судя по тому, как Акиоли чуть не навалился на меня, эльфу слышалось что-то угрожающее, вроде трещотки на хвосте гадюки. Я машинально оттолкнула его локтем, бросив неразборчивое «Кш-шысь отседова». Руку с деревянным коником вытянула немного вперёд. В это же мгновение Кеину текучим движением отступила, глядя жадно и выжидательно. Я не позволила сомнению остановить себя так же, как до этого – Акиоли. И сделала ход конём – изобразила в воздухе г-образное движение той самой фигуркой.
Ведьмачий за моей спиной вскрикнул. Его ледяные пальцы сомкнулись – и прошли насквозь мой локоть, как если бы он пытался воду ухватить. Кеину расхохоталась в голос, и не приведи вам Боги слышать, как веселится древний Лес! Моё сердце в ответ чуть не выскочило вперёд моего изумленного вопля. Потому что я увидела ту самую исполинскую тень, которую можно видеть только по Ту Сторону, и вокруг неё кипело, плыло, вздыхало что-то неописуемое, огромное чуждое, очень живое – но совершенно отличной от привычного понятия жизни.
Эта живая, текучая тьма, сотканная из мириада листьев, сплетения веток, промелька колдовского огонька в глубинах чащи: всё это нахлынуло на меня со всех сторон, сверху, из-под ног. Поглотило, впитало, почти пожрало – но я была своя, поэтому меня просто перебрали тысячами бесплотных пальцев, рассмотрели без глаз, обнюхали и напоследок – как будто лизнули. Вот прямо с ног до головы, будто заботливый зверь-родитель слизывал с незадачливого детёныша приставшую грязь или остатки последа. И до меня докатило запоздалое понимание: то, что Тихонький Мя, Армуф, Ильва и Акиоли принимали за попытки Леса меня украсть, похитить, поглотить – было попыткой позаботиться об отбившемся от кроны листике, о ростке, заявленном прошлогодней хвоей. Ведьмачий Лес принял меня ещё тогда… Но вот я – смогла принять Его в себе только сейчас.
Я улыбнулась от всего сердца и отправила в текучее море теней и авантюриновых зелёных высверков всю свою благодарность. Лес снова рассмеялся смехом, от которого мироздание вставало на дыбы, а сердце норовило обзавестись крыльями и улететь куда-то прочь. Я рассмеялась в ответ, и в это же мгновение карусель теней замерла, приблизилась, облепляя меня. Потом раздалась и…
[1] Морион – разновидность хрусталя, гораздо более тёмной окраски, чем раухтопаз(дымчатый кварц), почти чёрной.
Глава 40
Глава 40
…я стояла перед стеной из листьев, так памятных мне по видениям. Они образовывали подобие мозаики, наслаиваясь друг на друга, перетекая всеми оттенками зелёного и на просвет – почти жёлтого. Это были обычные листья, с четко очерченными краями – где с лопастями, где с зубчатым краем; с сеточкой прожилок и крепкими черенками. Я слышала их запах – привычный запах зелени, здоровой, полной соков, чьё движение я ощущала – как своё…
Я улыбнулась и бесстрашно шагнула вперёд, прямо сквозь подрагивающий, трепещущий на ветерке полог листьев. Я не боялась наткнуться на сплетение красновато-коричневых, глянцевых ветвей, усаженных длинными острыми шипами. Свой своего не тронет, не обидит…
Я оказалась в подобие туннеля, образованного неимоверно разросшимися кустами боярышника, хранящего в себе прохладную тень даже в самый жаркий полдень. Я, как в распахнутую дверь, смотрела туда, где ветви раздавались в стороны и вверх: на залитый солнечным светом пляж и кусочек моря. И я знала: это не сон, не обморочные видения, не осколки воспоминаний – те трое, что сидели на теплом песочке, любуясь морскими видами.
Я крепче сжала пальцы, и угловатые выступы деревянной фигурки ощутимо врезались в ладонь. Мне даже почудилось: крохотный клычок прицельно вонзился в то место, куда давным-давно вошёл длинный, лаково блестящий шип… На этом теле не было и в помине таких шрамов. Но, думаю, это мало смутило бы настоящего найтмара – нашёл бы и прокусил для наглядности.
-Да иду я, иду, - проворчала я по привычке. Потом оглянулась через плечо и ничуть не удивилась, увидев, что в глубинах зарослей клубится посверкивающая зелёными искрами тьма. Сказала: - Дай знать Акиоли, что я не сбежала. Только сначала выдержу пару-тройку истерик и уговорю ящерёнка заглянуть домой.
Мерцающая тьма сгустилась, на миг обретая черты женской фигуры. Дрогнули листья, тихонько скрипнули ветви, а под ногами сквозь песок почудилась тонкая мерцающая алмазом сеть корней. Ведьмачий Лес послал мне одобрительный вздох, сотканный из странных ароматов его дебрей, и тьма рассеялась, оставив просто густую тень.
Я снова повернулась к выходу из зарослей боярышника и обнаружила, что трое уже не сидят: вскочили на ноги, стоят на самой границе туннеля, всматриваются…
Все трое живы, и мне не нужно прислушиваться к заполошно бьющемуся сердцу, чтобы это понять. Живы. И ждали. Ждут. Прямо сейчас. Кого? Дем Санд? Диметру? Там разберёмся, главное выйти на свет.
Я снова крепче сжала пальцы на деревянной фигурке, изображавшей чёрного демонического коня, и сделала первый шаг навстречу, выходя из-под полога листьев боярышника.
Приложение Аарки Вар Тао
Аарки Вар Тао.
1. Ба (Ba) Земля/Разлом
Вот Ба – как Земля и Разлом. Прямая: Вот Ба, как Земля, сила древняя, древнее сердце, что медленно бьется под плотью и гор, и полей, и лесов, и пустынь. Тяжёлая, мощная сила.
Обратная: Ба - это словно земли сотрясение, пульс бешеный, ярый толчок. Вскипает незримою мощью, чтоб вырваться, всё сокрушая.
И чувство её: словно тяжесть доспеха на грудь, словно камень – основа основ. Слышна же – как гул величавый огромного, древнего гонга. Не каждый поднять её сможет, ведь Ба – создает и крушит. То - Ба, как Земля, как Разлом.
2. Драко (Drako) Дракон/Кровь его.
Прямая: Вот Драко подобна драконовым крыльям, истоку Сил древних, могучих, неслышимых, словно бы песня огня в темноте. И вот же: всплеск огненный, мощный. Обратная: Драко - как если бы крах ожиданий и веры; как едкая, жгучая кровь от отчаянья, гнева бессильного. Сжигает, всё испепеляет.
И чувство её: огня жаркого взблеск и порыв. Кровь Дра её детище. То - Драко, Дракон или Кровь.
3. Кеита (Keita) Корона/Венец Безумия
Прямая: Кеита – власть разума в слове и взгляде, и памяти твердь, храм знаний иных поколений, и даже миров. Сверкает; пряма, сокровенна.
Обратная: Кеита - гнев, ослепленье, безумие воина в битве, затменье рассудка, потеря. Подобна венцу из шипов, терзает и сводит с ума; смущение и диссонанс.
И чувство её: корона лучей, свет холодный, пронзительный, ясный, в ту глубь проникает, где глазам не увидеть. То Кеита - как власти Корона, как Безумья Венец.
4. Лура (Lura) Власть/Бессилие
Прямая: Лура - касание власти святое и благословение ею; держава, призыв и контроль. Дарует уверенность, твердость и доблесть.
Обратная: Лура - бессильем одарит и немочью странной, безрадостным станет на чтобы глаза не взглянули. Всё гасит, печалит, заставляет померкнуть и встать.
И чувство её: сила духа, отвага и стойкость, что так окрыляют. Но тягостны могут стать крылья. То - Лура - как Власть, как Бессилье.
5. Моркэ (Morke)Зверь/Слепой Зверь
Прямая: Вот Моркэ - охотничья поступь и чуткость, зов крови лесной и инстинкта острие. Кипящий, щекочущий и безрассудный.
Обратная: Моркэ - слепое желание крови, спасенья отсутствует чувство. Как бурные воды реки, захватит и тащит с собою.
И чувство её: поступь зверя, инстинкты и зов древней крови, опасны для тех, кто слаб духом! То Моркэ - Зверь, или Зверь Слепой.
6. Рамада (Ramada) Кровь/Мертвое
Прямая: Рамада - пульс жизни, врачующий, силу дарующий к битве с недугом. Живительных вод истеченье на жаркий болезни очаг.
Обратная: Рамада - яд внутренних соков и внешних, погибель и тела и духа, рождающих ужас и смерть. Как лёд, как мечное острие в запёкшейся крови в ослабшей руке.
И чувство ее: вод весенних теченье, звенящих и бурных, питающих жизненной силой, но могущих и утопить. То Рамада - Кровь, или ж Мертвое.
7. Саггар (Saggar) Хранитель/Разочарование
Прямая: Саггар - сияющий пламень надежды, опора и щит ограждающий. Подобен он дружеской твердой руке, надежному земле под ногами, могучему древу лесному.
Обратная: Саггар - неверие, обман и обида, разочарованье и приступ тоски. Трухлявый и рыхлый, неверный как зыбкий песок.
И чувство её: как поддержка деревьев могучих и скал, хранящих твердыни друг друга. Открыт крови Амести. То Саггар - Хранитель, иль Разочарование.
8. Ши (Shi)Гнев, Война/Одержимость
Прямая: Ши - жажда победы в бою, стремление к битве и сердце бесстрашьем исполнено. Подобна огню и мечу, и жаркому запаху схватки.
Обратная: Ши – взор, застланный кровью, не видит врагов и друзей, ведом лишь призывом к убийству. Бездумна, стремительна, словно пожар на ветру.
И чувство её: барабанный бой крови, гнев воина, импульс, война, клич яростный, вызов на бой. Тревожься и будь осторожен с ней! То Ши - как Война, и как Гнев, и как Одержимость.
9. Стера (Stera) Дух/Ничто
Прямая: Стера - незримое глазу и малое, везде и во всем, наполняет живущее. Даёт ключ ко всем именам. Как бабочки легкий полет - её озаренье.
Обратная: Стера - стирающий вздох урагана, сметающий, хладный. Полёта обрыв, обрушение, конец и ничто.
И чувство её: как полет вне плоти твоей, касание ветра в ночи при гаданье. Открыта лишь чистым и разумом сильным. То Стера - как Дух, как Ничто.
10. Тао (Tao) Путь, След/Преследование
Прямая: Тао - тонкой нитью скользит между пальцев, сплетается в путь и ведёт. Легка паутинкой, тропинкой средь звёзд и ветров.
Обратная: Тао – сплетается сетью и держит, как рыщущий пёс, как охотник. Иль путает след и сбивает, заставив плутать и теряться
И чувство её: нитей тонких плетенье, что могут в дорогу сложиться под пальцами чуткими, а могут стянуться силками. То Тао - как Путь, След, или ж как Преследование.
11. Во'рат (Voarat) Меч/Неотвратимость
Прямая: Во'рат - клинка твердость, быстрый удар, прямота и защита. Подобен он молнии взблеску.
Обратная: Во'рат - предавший хозяина меч, пронзающий сердце его. И неотвратим, как решенье судьбы.
И чувство её: отражение неба на чистой полоске клинка: нет страстей и осуждений. Будь строжек и чуток - меч может тебя поразить! Так вот Во'рат - как Меч, или Неотвратимость.
12. Нэдар (Nedar) Ночь/Небытие
Прямая: Нэдар - спокойный вздох спящего, усталость, сходящая в тьме благодатной. Чарующей магии плен под Луной.
Обратная: Нэдар - в груди замирание, морок, мираж, фата моргана. Плен тяжких мыслей, бессонница или беспамятство.
И чувство её: бесстрашно ко тьме прикоснуться и мягкость её ощутить, как мех чёрной кошки. Открыта, кто к магии чуток. То Нэдар - и Ночь, и Небытие.
13. Авэр (Aver) Восход, Слава/Закат
Прямая: Вот Авэр - упоенье лучами зари, и вера, и сила, и радость. Как золота блеск и сверканье.
Обратная: Авэр - старенье и увяданье, и слабость, и безразличье. И стылость осенних дождей.
И чувство её: огней золотых переливы и славы гремящие горны. Но может и ослепить и ранить насмешливым словом, ослабить и скинуть с вершин. То Авэр - Восход и Слава или ж Закат.
14. Кханэ (Khane) Основа, Башня/Пустота
Прямая: Вот Кханэ - основа для кладки, опора, надежнее скал, выше скал и древнее. Как камень, корнями в веках.
Обратная: Кханэ - как эхо за стенами павшими, породы пустой ненадёжность, песчаного замка обман. Красиво, бессмысленно, хрупко.
И чувство её: грань гранита, алмаза и веры исконной, обет старый, стены убежища. Вот Кханэ - Основа и Башня или ж Пустота.
15. Галем (Galem)Око/Слепота
Прямая: Галем – прозревшее тайное око, взгляд, видящий насквозь иллюзии. Так камень хрустальный прозрачен. Обратная: Галем - забытье, закрытое черной повязкой слепца, сокрушенье, осколки, неясное.
И чувство её: как сквозь линзу взираешь на звезды, сквозь воды прозрачные вглубь. Но строжек будь - затянет, пленит сонмом знаний, загадок и образов. Вот Галем - как Око, как Слепота.
16. Златэр (Zlater) Золото, Свет/Белое Пламя
Прямая: Вот Златэр - сияние солнца, свет тьму рассекающий, Сила. Сокровище жизни и власти.
Обратная: Златэр - как грозен, безжалостен солнца пустыни жар, сжигающий тело до кости. Сталь в горне, зеркальные блики.
И чувство её: дар Богов, кипучая пламени власть, отлитая в злате короны. Кровь Златэ близка ей, и птицы. Вот Златэр - как Злато и Слава, как Белое Пламя.
17. Оэ (Oe) Осколок, Малое/Ничтожность
Прямая: Вот Оэ - незримое глазу, но то, что суть вещей составляет, вокруг и везде. Так крохотной капли касанье началом стать может грозы.
Обратная: Оэ - всё рушится в пыль и в ничто, теряет основу и цельность. Песчинки, забившие русло.
И чувство её: легкий укол в ладонь, но могущий гибель повлечь. Так Оэ - Осколок и Малое, иль Ничтожность.
18. Уорфел (Worfel) Волк/Бешенство
Прямая: Уорфел – принятие зверя в себе, охотничья поступь, с природой согласье. Свобода и искренность ветра, лесов и полей.
Обратная: Уорфел – весеннее бешенство, звериное крови кипенье, потеря рассудка, себя. Неистовство, дикость, желанье.
И чувство её: поступь волчья по снегу иль листьям, иль травам. Открыта, кто оборотням равен. Вот Уорфел - как Волк, или Бешенство.
19. Палсар (Palsar) Тьма/Смертоносное
Прямая: Палсар - сокровенное, еще нерожденное, тайное, тень благостная перед рождением. Начало ростку и деревьям.
Обратная: Палсар - преддверие смерти, падение, пульс сбившийся с ритма. Страх тьмы не имеющий имени, могильная стынь, немота.
И чувство её: земли и воды тайна древняя, мгновение перед рождением, и тоже – перед погребением. Вот Палсар - как Тьма, иль Смертоносное.
20. Юраси (Urasi) Одиночество, Он/Безысходность
Прямая: Юраси – аскеза, в себя обращение, добровольный уход для поиска истины. Терпение, рыцарство, стойкость.
Обратная: Юраси - один, брошен, словно не нужен, иль изгнан. Отчаяние, горечь, унынье.
И чувство её: стойкость духа и старых заветов закалка. Но горечью может наполнить разлук и непониманья. Вот Юраси - Он, Одиночество, иль Безысходность.
21. Ирон (Iron) Грусть, Море/Шторм
Прямая: Ирон - нежность, грезы, сон, морем навеянный, ласка. Печалей забвенье благое и волн утешающий шёпот.
Обратная: Ирон - шторм зимний рождается в сердце и мрачны становятся думы, и призраки вдруг восстают из памяти глубей бессветных.
И чувство её: шёпот волн на границе прибоя, их смех и касания мягкие. Но помни, что море бывает безжалостным, грозным. И ближе всех для крови Амести. Вот Ирон - как Грусть, как Море, иль Шторм.
22. Галлер (Galler) Луна/Чужак
Прямая: Галлер – на небе ночном вечный путник, дарующий тем вдохновенье, кто песни слагает, мечтает. Прохладный целительный свет
Обратная: Галлер – солнце ведьм, обманчивый злой проводник. Обитель иллюзий и зыбких, неверных в дороге теней, сводящих с ума.
И чувство её: прохлада серебряных кубков и бусин хрустальных в ладони. И ближе она крови Ану и Бастре, для тех, кто Луну почитает. То Галлер - Луна, иль Чужак.
23. Йаме (Yame)Круг, Колесо/Разрыв
Прямая: Вот Йаме - ограда, застывшее время, замкнулась дорога в кольцо. Сдержать, даже хоть на мгновенье, сковать, чтобы силы собрать.
Обратная: Йаме – разрушить, взорвать, уничтожить преграды, границы и путы. Не дать заковать себя в цепи, круша безоглядно и грозно.
И чувство её: так время становится зримым: в теченье воды и песка и в пляске огня языков. Заставить его замереть лишь крови Амести дано. То Йаме - как Круг, Колесо, или ж как Разрыв.
24. Эар (Ear) Единое, Оно/Лимб
Прямая: Эар - сила духа в единое собрана, цельна, начало без разделенья. Душа словно чистое зеркало, как озера тихого гладь.
Обратная: Эар - смятенье и мыслей, и духа. Ад сердца, метанья души, страх потери.
И чувство её: пламя свечи, как нож, рассекающий сумрак смятенья, отчаянья, боли. И ближе для крови Гория. То Эар - как Единое, Оно, как Лимб.
25. Йолен (Yolen) Сияние/Ослепляющий
Прямая: Йолен - в сумраке, в тенях обманчивых - светоч надежды, звезда путеводная ночью, обещание скорой зари, возвращение в дом.
Обратная: Йолен - слепящий блеск стали, воздетой воинственно; и зарево жарких пожаров, болотных огней ворожба, ведущая к гибельной топи.
И чувство её: зари расцветающей в небе, и радуги после грозы, души чистота и надежда. То Йолен - Сияние, иль Ослепляющий.
26. Харесэ (Harese) Алтарь/Жертва
Прямая: Харесэ - взывая к стихии, в благодарность, отдай часть себя и часть от стихии получишь, шаг за шагом гармонию с ней обретая.
Обратная: Харесэ - жертва, отчаянный шаг: себя целиком принося, получишь ты мощь первозданную, на миг став огнём иль водой, землёй или воздухом. А после – рассыпешься прахом.
И чувство её: как струна, натянутая между двух граней. Умело играй ты на струнах! То Харесэ - как Алтарь, как Жертва.
27. Едере (Yedere) Я, Род/Род, Страх
Прямая: Едере - как имя, связующее вместе многое. Как я - это род, имя многих, как цельное Я.
Обратная: Едере - холод, потерянность ночью в пустыне, без звезд. Проклятие, родом наложенное, и кровью его и деяньями. И хочется скрыться от них.
И чувство её: как снежинки прохладное прикосновенье к щеке. Но снежною бурей способна стать, заставить плутать и погибнуть. Будь строжек! То Едере - Я, Род, или вновь Род и как Страх.
28. Циллаэ (Cillae) Цветок, Огонь/Взрыв, Пепел
Прямая: Циллаэ - огонь изначальный, клокочущий в недрах и в небе. Стихии росток животворный, теплом одаряющий щедро.
Обратная: Циллаэ - взрыв вулканов, пожары лесные, сметающий вихрь огня. То пепел сухой, шелестящий и горький
И чувство её: огня власть, вспышка, ярость, безудержна, дика и хищна. Кровь Дра и кровь Гория ей близка. То Циллаэ - Пламя, Цветок, иль Взрыв и Пепел.
29. Чаро (Charo) Венец/Замкнутое
Прямая: Вот Чаро - венец начинаний и дел, успех и продолженье. Движение ввысь ветвей леса.
Обратная: Чаро - застой старой крови и сухость, закрытость на том, что уж есть. Как панцирь глухой и бездушный.
И чувство её: звук и песня, и голос, блуждающий эхом, взывающий или молчащий. То Чаро - Венец, или Замкнутое.
30. Фао (Fao) Дыхание/Сон Смерти
Прямая: Вот Фао - дыханье, несущее жизнь, ветер, воздух, потоки воздушные, вдох и выдох. Как перьев упругость, полёт.
Обратная: Фао - зимы дуновенье, касание стужи, губящее жизни. Дыханье, застывшее в лёд, невозможность дышать, словно в камень заточен.
И чувство её: воздушной стихии теченье, крылатая песня и легкость. Кровь Гория и кровь ей ближе. То Фао - Дыхание, или Сон Смерти.
31. Щиа (Shia) Зов, Мы/Крик, Боль
Прямая: Вот Щиа - Зов звонкий, пронзительный, чистый, вдоль мчащий. Подмога, надежда, посланье.
Обратная: Щиа - вопль горя, стенанье или вой, боль рождающий. Тоска неизбывная, плен.
И чувство её: голос сердца, слова из души, возглас, мысль. То еле шептанием слышен, то ревом тысячегласым. То Щиа - как Зов и как Мы, иль Крик и как Боль.
Примечания автора:
В тексте романа довольно подробно расписан почти все аспекты использования Аарок, а также устами Дем Санд объясняется особенность прочтения Канона каждой Аарки. Как мы помним, Варра читал Канон руны Драко иначе, чем сама Дем Санд, что сразу наводит на понимание: приводимые аллегорические описания Аарок довольно условны, и каждый может дополнять описание исходя из своего чувства таких понятий как «стихийный элемент», «время», «дух» и т.д.
В самом грубом приближении Аарки схожи с трактовкой Футарка, которые зачастую требуют медитативного осмысления выпавшей в гадании Руны и обычно имеющие весьма размытые громоздкие или аллегоричные трактовки.
Для Дем Санд был наиболее важен прикладной аспект использования Аарок, поэтому в тексте приводятся результаты именно боевых эффектов. Основным условием работы с Аарками является способность сконцентрироваться на их сути, «собирая» их в перечислении Канона или просто ярко представляя их воздействие. Остаётся лишь добавить, что некоторые Аарки, связанные со стихиями (огонь, вода, земля, воздух, дух) легче «подчиняются» обитателям Мира, чья кровь тем или иным образом «совпадает» с этими стихиями (кровь Дра – это Драконы, соответственно, Варре легче управляться с огненными Аарками).
Спасибо за чтение
Вернуться к книге