Дело рук человека

Глава 1. Нужно умереть

― Я не стану этого делать. ― Мальчик мотнул головой и положил на стол нож для разделки мяса, длинный, с жирной рукоятью. Еще вчера мальчик думал, что сможет, сможет перерезать брату горло, прочитать странный текст и вылить на рану бесцветную дрянь из сосуда. Но сегодня неожиданно для себя понял, что ни за что не решится на это.

― Селур, ты дал слово…

― И теперь забираю его! Что если не сработает, Чик? Что если ты умрешь, раз и навсегда? Вдруг та старуха обманщица?

― Тише, ― сказал Чик, ― говори тише. Тетка спит. Не хватало нам ее будить. И старуха та ― не обманщица. Сам видел, как сквозь бревенчатую стену прошла. Раз, и все. Так легко, точно там ни хрена не было, понимаешь? Она ведьма, самая что ни есть настоящая. И выглядит жутко, и пахнет своими травами, и за эликсир этот свой запросила мешок монет. Мне пришлось Мося продать, а он был породистым конем… Мать убьет меня, если узнает. Поздно менять планы, мы же так долго готовились.

Они и правда долго готовились. Год назад Чик подрабатывал разносчиком в харчевне и увидал пьяную драку: сцепились два бугая. Один полоснул косой плечо другого, а тот в ответ метнул нож и попал в горло. Кровище было ― никогда Чик столько не видел. Он и раньше знал, что стать чародеем непросто: нужно соприкоснуться с тьмой ― так, по крайней мере, писали в книгах, но и не представлял, что смерть является тьмой.

Истекающего кровью мужика с того света вернула местная целительница, наложила швы и повязку, напоила какими-то травами. А когда бугай поправился, в нем проснулась сила. Он научился, не касаясь, передвигать предметы и зажигать свечи одним взглядом. Месяц бугай ходил по деревне, охотно демонстрировал всем свои умения, а потом вдруг исчез. Все решили, что помер. От руки завистника, от когтей и зубов твари, коих немало водится в ближайших лесах, или от болезни. Но прошло полгода, и мужик вернулся. Разодетый, причесанный, с деньгами ― его не сразу признали. А как признали, выяснилось, что приняли его в Орден чародеев ― Номо Вику, где обеспечили всем необходимым: монетами и пищей, кровом и важной миссией. С тех пор бывший пьянчуга разъезжал по свету, выполняя поручения Ордена, и помогал простым людям.

Чик мечтал пойти по его стопам, мечтал иметь торбу, доверху наполненную не медными или серебряными, а золотыми монетами, и с легкостью проворачивать чудеса, вызывающие всеобщий восторг, мечтал вселять в недругов ужас и помогать слабым. Так мечтал, что готов был рискнуть всем. Он затевал драки в харчевнях, когда поблизости была целительница, нарывался на тех, кто заметно сильнее, воровал, но ничего серьезнее синяков да кровоподтеков не получал. А ведь ему нужно было умереть и снова ожить.

Чик уже почти отчаялся, когда услышал, что в деревню прибыла ведьма. Остановилась она в «грязной хижине», четырехэтажном доме из почерневших сосновых бревен, у самого леса. Опасное место и дешевое: три бронзовых монеты за ночь. Чик неделю не решался идти к ведьме. Вдруг заколдует, обкрадет или убьет. Кто знает, какие ингредиенты ей понадобятся для очередного зелья? Кость наивного мальчика? Глаз жаждущего силы? Баек о колдуньях ходит столько, что и не понимаешь чему верить.

Как бы то ни было, Чик осознавал, что вечно ждать ― не выход. Так ему никогда не стать чародеем. Он собрался расспросить Нэнки, соседскую девчонку, поговаривали, что колдунья вылечила ее младшего брата. Нэнки как раз забежала в харчевню, принести стряпню мамки, и он девчонку придержал, открыл было рот, собирался уже сказать… Как почувствовал, что ему на плечо опустилась чья-то ладонь, легкая и жесткая. Резко обернулся, и сердце подскочило.

Ведьма. Он сразу понял, что это ведьма.

Язык потяжелел, пальцы сжались, мышцы напряглись. А ведьма схватила его за запястье и потянула к столу, где усадила напротив себя. Он точно помнил, что не произнес ни слова за разговор, и точно помнил, что старуха пообещала ему помочь ― приготовить целительное зелье, которое вернет его к жизни, ― за приличную плату, разумеется. Время на раздумья она дала ему месяц.

В ту ночь Чик не позволил уснуть ни себе, ни младшему брату. Селур поначалу сопротивлялся, слушал вполуха, но потом его светло-карие глазки округлились, он закивал. Медленно. Чаще. Быстро. Они договорились все провернуть, как только представится возможность ― дома не будет матери.

Ждать им пришлось больше месяца и то не без помощи колдуньи. Она за дополнительную плату согласилась наслать тяжелую простуду на их дядю, который жил в соседней деревне совсем один. И вот мать отправилась к брату, оставив своих сыновей под присмотром соседки. Дальше мальчики действовали по плану; притворились, что спят, дождались, когда уснет тетка, и бесшумно вылезли в окно. Спустились по деревянной стойке и ползком добрались до сарая, где прикрыли дверь и зажгли тусклый каганец.

― Я не стану, ― повторил Селур, ему недавно исполнилось девять. Тощенький, с кудрявыми волосами. ― Давай лучше ты меня порежешь и выльешь на шею дрянь. Я стану чародеем, и будем жить весело и богато.

― Нет! ― рявкнул Чик и ловким движением стянул со стола нож. Ага! Селур станет чародеем? Ни за что! Это Чик придумал план, это Чик продал лошадь, это Чик должен получить силу. И никак иначе. ― Послушай, ― мягко проговорил Чик, ― я старший брат, значит, рисковать мне.

― А если я закричу?

― Ты не станешь.

― Почему?

― Не придуривайся, ты хоть и мал, но прекрасно понимаешь, через что проходит мать.

― Дядя ведь заболел из-за тебя.

― Из-за меня? ― Чик поджал потрескавшиеся губы. ― Я это сделал ради нас. И дядя тут не причем.

― Как это не причем? ― искренне удивился Селур.

― Я про учебу. Про декана. Про его еженедельные визиты. Про жуткий скрип кровати на втором этаже. Про шлепки и стоны. Про красные следы на плечах матери. Как ты думаешь, почему мы учимся в училище?

― Мы сообразительные?

― Не угадал. Сообразительность тут ни хрена не решает, все дело в бабках. Есть ― учишься, нет ― копай отсюда.

― Но ведь у нас нет денег.

Чик тяжело вздохнул: все-таки Селур слишком мал для таких разговоров.

― Нет. Поэтому мама и унижается ради нас…

― Унижается?

― Забудь, ― Чик махнул рукой. В сарае пахло навозом и сеном. ― Тебе надо знать лишь то, что я хочу помочь нашей семье. Больше всего на свете. И один я не справлюсь. Поможешь?

Где-то в ночи протяжно завыли волки. Селур сцепил пальцы в замок и помотал головой.

― Не стану тебя резать.

― Хорошо. Я сам. От тебя требуется только не испугаться крови и вылить флакончик мне на рану, понял? Флакончик на рану. Чем быстрее, тем лучше, но дождись, пока я не перестану шевелиться. Понял?

― А если не сработает, ты умрешь?

― Я, так или иначе, умру, вопрос в другом ― вернусь или нет? И ответишь на него ты.

― Вернешься, ― неуверенно пробормотал Селур, его взяла дрожь. Он оторвал от холодной земли босую стопу и потерся о щиколотку, стряхивая колючее сено и немного согреваясь. ― А что я должен сказать?

― Мне кажется, старуха пошутила на этот счет, но ты все же скажи. Номед.

― Чего? ― не понял Селур.

― Номед. Повтори.

― Номед?

― Да. А сейчас… ― Чик поднес к шее нож и сглотнул. Лезвие коснулось кадыка. Когда Чик представлял, как Селур режет ему горло, становилось страшно и дурно, но это ни в какое сравнение не шло с тем, что он чувствовал теперь. Убить себя. Своей же рукой. Он должен пойти против самой природы. ― Может…

― Что? ― Селур дрожал, руками обхватив плечи. ― Ты п-передумал?

― Что? Нет! ― Чик снова сглотнул. Он должен решиться на это жалкое движение. ― Просто… Селур, не подведи. Номед. И в-выливай на рану.

― Номед, ― слабо повторил кудрявый. Поджал губы. У него защипало в глазах. ― Я верю тебе, Чик. И верю в тебя.

Чику захотелось обнять брата, но он поборол приступ чувств. Даст слабину сейчас ― будет жалеть.

― Отвернись, ― велел он Селуру. Сжал жирную рукоять ножа для разделки мяса, стиснул зубы, напряг ягодицы. Лезвие. Одно движение. Увидел, как отвернулся брат. Медленно закрыл глаза. Резко выдохнул и дернул рукой.

Чик не пикнул. Упал на колени, выронил нож и невольно впился обеими руками в рассеченное горло. Горячая кровь толчками пульсировала между тонкими пальцами, стекая на песочную рубаху, на пыльные шаровары, на землю, усыпанную сеном. Остатки угасающего сознания почему-то пережевывали хруст кадыка.

Селур не шевелился. За его спиной захлебывался брат, но он должен был ждать. Он дал слово. Снаружи выли волки, ветер, просачивающийся через отверстия в сарай, трепал просторные штанины, волосы. Селур не знал, как долго ждать, и это пугало. Поспешит ― все впустую, помедлит ― брат останется во тьме навсегда.

Ледяной пятки коснулось что-то теплое и двинулось дальше, согревая стопу. Он опустил взгляд и вскрикнул. Кровь. В то же мгновение сзади что-то глухо упало. Селур обернулся ― Чик ― и, собрав всю волю в кулачки, бросился к брату. Тот плашмя распластался в луже крови. Селур присел, схватил Чика за мокрое плечо, перевернул и невольно отпрянул. Жуткая рана, ему показалось, что он увидел кость. Слезы побежали по щекам, коленки затряслись, руки задрожали. Нельзя ждать! Быстро, насколько мог, зубами стянул тугую пробку сосуда и вылил целительный эликсир брату на шею.

― Номед! ― крикнул Селур. ― Номед! Номед!

Ничего не произошло.

― Чик! ― Селур упал на колени и принялся трясти брата за плечи. ― Очнись, Чик! Номед! Номед! Чик, прошу! Прошу, очнись! ― Стены сарая задрожали, ставни залопотали, калитки в конюшне захлопали. ― Чик, пожалуйста! ― Кучка сена зависла в воздухе. Огонек каганца затрепетал. ― Номед!

Чик открыл глаза, поднялся, тупо уставился на брата.

― Чик! ― обрадовался Селур. ― Сработало. Ты был прав. Ты… ― Чик больно сжал его запястье. ― Ай! Мне больно. Отпусти.

― Не подходит, ― последовал ответ. ― Мне нужен ты.

Селур с силой дернул руку, надеясь высвободиться, и вскрикнул. Чик сжал только сильнее.

― Отпусти! Что ты делаешь? Что с тобой?

― Мо-о-олча-а-ать! ― прогремел Чик раздваивающимся голосом. Каганец мгновенно потух. Селур почувствовал, как ноги отрываются от земли, а по рукам от кончиков пальцев по предплечью течет нечто колющее и холодное. Закричать он больше не мог: сколько не пытался, губы не разжимались. Грудь сковал ужас. Что бы ни произошло, как бы не подействовал эликсир, Селур знал одно ― это не его брат.

Дверь отворилась, в сарай вбежала тетка Надия в просторной ночнушке, с масляной лампой в одной руке, граблей в другой.

― Что вы здесь… Святая Лека! ― воскликнула она, одним движением срывая с шеи треугольный медальон. Луна, солнце и книга ― каждый символ в соответствующем углу. Такой медальон выдавался каждому постояльцу местного храма. ― Именем Святой Леки, я изгоняю тебя, демон!

― Дура! Дура! ― протянул Чик инфернальным голосом. ― Того, кого призвали, не изгнать. Когда же вы поймете, что святость вся ― брехня. Есть жизнь ― вы, есть смерть ― мы. Посередине пустота.

Селур замычал, холод полностью парализовал руки и теперь полз по спине и шее.

― Отпусти мальчика! Именем…

― Молчать! ― Лампа лопнула в руке у Надии, осколки впились в грудь, шею, щеки. Горящий фитилек попал на сено, и сено вспыхнуло, освятив сарай.

― Именем…

Она вскрикнула. Раздался хруст. Левая рука Надии струной вытянулась вперед и резко вывернулась под неестественным углом. Из сгиба локтя торчала окровавленная кость. Надия завопила.

Неподвижный, немой, беспомощный, Селур смотрел на страдания соседки, на жуткое лицо брата, на языки разрастающегося пламени.

― Мама! ― раздался голосок Ненки. Очевидно, крик Надии разбудил ее. ― Мама, мне страшно! Ты где?

Чик жутко оскалился.

― Кто это там у нас?

― Не смей! ― Надия снова взвыла. Пальцы на ее сломанной руке с мерзким хрустом выгнулись, коснувшись тыльной стороны ладони.

― Ты не можешь мне помешать…

― Я, Надия Внемир, даю тебе, демону, право завладеть моим телом! ― заревела тетка, и демона передернуло.

― Нет! ― прогремел он. Селур почувствовал, как холод, добравшийся до пупка, пополз обратно к шее. ― Как ты смеешь?

― Бери! ― Надия прыгнула вперед, у нее хрустнула нога, сначала левая, затем правая. Надия упала плашмя и поползла по мокрой от крови земле к ножу для разделки мяса. ― Бери, ― повторила она тише и потянулась к рукояти. ― Бери меня.

Чика затрясло. Он отпустил Селура, тот упал боком, сбив дыхание, прямо на рукоять ножа, не позволив тетке коснуться оружия. Надия всхлипнула. Чик, пошатываясь, брел к ней. Селур закричал, изо всех сил уползая оттуда. Рукой случайно зацепил нож, отпихнул назад, почти в правую руку Надии. Она не растерялась, одним движением вогнала лезвие себе в живот.

Чик остановился, точно врезался в невидимое препятствие, его передернуло, он упал и обмяк. Убегавший Селур краем глаза заметил, как из тела брата выплыл ярко-красный силуэт, подлетел к телу Надии, но, так и не сумев в него войти, бесследно растворился. Треснуло горящее дерево, на Надию и Чика обрушилась крыша.

Селур вылетел из сарая, споткнулся о булыжник и промял траву. К сараю по узким дорожкам, выложенным галькой, бежали соседи, с ведрами воды, мокрыми тряпками, лопатами. Селур отполз подальше от горящего здания, за куст красной смородины, где уселся, поджав колени к груди, и расплакался.

Его брата больше нет. Ненки потеряла мать. И все из-за того, что Селур не остановил Чика.

― Смотрите! ― воскликнул Ронни Сиголер, сухопарый мужик, живший в двух домиках слева. ― Там кто-то есть! Селур? Селур, это ты?

Ронни подошел поближе и закричал:

― Гонька, сюда, быстро! ― Присел на корточки рядом с мальчиком, каждый второй палец которого на руках был черным. ― Сильно болят, да? Твои пальцы?

Селур не ответил. Просто открыл заплаканные глаза и поглядел.

― Матерь божья! ― Ронни отпрянул. Радужки глаз паренька были красные. ― Эй! Все сюда! Живо!

― Я во всем виноват, ― шептал Селур. ― Я должен был его остановить.

― Он говорит, что во всем виноват! ― громко продублировал Ронни. ― Поглядите, разве это нормально?

Вскоре Селур находился в кольце из человеческих тел, глазеющих на него с неприязнью и ужасом. Но Селур не мог их винить. Из-за него погибли два человека, из-за его глупости, из-за его трусости. Он должен был отговорить Чика. Селур сильнее поджал колени к груди и совсем разревелся.

Глава 2. Чистый

Лунный свет заливал выложенную галькой и сланцем дорожку меж бревенчатых изб. По дорожке шел человек, в серой накидке с капюшоном, и белой перчаткой держал бечевку, подвязанную к прыгающему за спиной мешку. Твердая подошва потесанных сапог глухо стучала по камню.

Человек вдруг свернул вправо, переступил через растяжку, двинулся по вспаханной земле, потом по траве. Сверчки играли свою тихую песнь. Впереди зачернели развалины сарая, и человек остановился. Покрутил головой, словно проверяя, не подглядывает ли кто, снял капюшон и уселся, скрестив ноги. Слева рос жиденький куст смородины. Возле куста вилась кусачая мошкара, больше всех в округе обрадовавшаяся гостю.

Человек поднял глаза с красными радужками к небу, тяжело вздохнул и неторопливо вытащил из мешка длинный сверток. Поднес сверток к носу, потянул острый аромат специй и нахмурился. Сзади.

― Ты так и будешь там сидеть? ― Раздался звонкий женский голос. ― Может, зайдешь, Селур?

Селур обернулся. На крыльце домика напротив с каганцем в руке стояла Ненки Внемир.

― Зайду, ― бросил он, вроде и негромко, но гулко. ― Только доем сначала.

Ненки поставила лампу на небольшой столик на крыльце и поспешила к Селуру, покачивая широкими бедрами. Он ел и смотрел на эти качания, одновременно и такие знакомые, и такие чужие.

― Ага, ― сказала Ненки, возвысившись над ним, ― доешь, оставишь монеты у двери и уйдешь. Знаю я твои привычки, одно и то же каждый раз.

― Одно и то же каждый раз, ― подтвердил Селур, оторвал зубами кусок телятины, соленой, с перчинкой.

― Ты издеваешься? Где ты был последние пять лет? Я уж и не знаю, как тебя выследить. В том году ты пришел зимой, в позапрошлом летом, сейчас вообще осенью. Почему ты меня избегаешь?

― Боюсь, что захочу остаться, ― признался он, и Ненки вздрогнула. ― Я много где был и тут, и там…

― Так оставайся, ― Ненки села рядом, вцепилась в платье. ― Будешь жить со мной и…

― Тоном?

― Он вырос и…

― Все так же меня ненавидит. Не обманывай себя, он никогда меня не простит. И, признаться, я бы и сам не простил на его месте.

― Тогда давай куда-нибудь уедем! ― горячо предложила Ненки. ― В Нормулькино или Выкину, или вообще в город какой-нить. В Мылоград, например. Я устроюсь в прачечную, а ты…

― Ты даже не знаешь, чем я занимаюсь, ― сказал Селур.

― Мне и ни к чему это…

― Я убиваю. За силу, за деньги.

Ненки облизнула губы и мотнула головой.

― Ну и пусть! Будешь и в Мылограде убивать, значит. Ведь если ты кого-то и убиваешь, должно быть, это плохие люди, и они того заслуживают. В другое не поверю, сколько не утверждай.

― И не собирался. Ты пахнешь так же.

― Так же, как когда?

― Как в тот летний день, когда Тон уснул, а мы шалили на втором этаже.

Ненки хихикнула.

― Ты все еще помнишь?

― Мыльнянка, трава, хмель. И нотка чабреца.

― Я хотела сварить спиртовую настойку.

― И получилось неважно, ― кивнул Селур. ― Если бы я тогда тебя не раздел, клянусь, никогда не простил бы, что ты пыталась напоить меня таким. Так и подохнуть недолго.

― Тогда я была совсем еще девочка. Ничего не знала, ничего не умела. Перегрела траву, сожгла хмель, да и еще приправила чабрецом, дуреха! Сейчас другое дело, у меня дома стоит целая бутыль, если хочешь…

― Какого цвета на тебе платье? ― После того, как его коснулся демон, Селур перестал различать цвета. Для него все стало единым ― черно-белым.

― Ну и скачешь ты с темы на тему! Беленькое с зелененькими цветками и синим пояском. ― Ненки потупила взгляд и улыбнулась. У нее были пухлые губы, веснушчатая кожа, крупные глаза. ― А под платьем… беленькие…

Селур испытал трепет возбуждения.

― Продолжай.

― Не заставляй меня говорить прямо! Женщине, вроде как, и не положено.

― Утром я уйду, так или иначе.

― До утра еще столько времени, ― Ненки приподняла подол платья, добивая Селура.

Он хмыкнул, бросил кусок вонючей после мяса ткани под куст смородины, затянул мешок и встал. У Селура два года не было женщины, он соскучился по ласке.

― Идем. Ни к чему тратить время впустую.

Ненки хихикнула:

― Ты все такой же нетерпеливый, когда дело доходит до этого, ― схватила его под руку и довольная повела в дом.

Они пересекли лужайку, затем выложенную галькой и сланцем дорожку, ступили на крыльцо. И тут Селур резко замер. Ощутил, как задрожали ушные мочки, как начинали дрожать каждый раз, когда поблизости был демон. Селур мягко, но настойчиво отстранился от Ненки и закрутил головой.

― Селур? ― насупилась Ненки.

― Иди в дом. Быстро. Я за тобой.

― Кого ты там…

― В дом, ― повторил он и спрыгнул с крыльца.

Взгляд заметался по темноте. Долго искать не пришлось. По дорожке меж домов, в конце улицы шел силуэт. Не разобрать ― мужчина или женщина. Но Селуру было важно другое, его глаза, не разбирающие цвета, различили красную точку, медленно растущую по мере приближения человека. Метку. Метку демона.

Селур поджал губы, уселся на стул на крыльце, тихо позвал Ненки.

― Чего? ― почти обиженно спросила она.

― Сядь рядом, ― велел он и стянул белую перчатку. Безымянный и указательный пальцы были черные. Селур вытащил из рукава стилет, резанул безымянный палец, ― Ненки ахнула, ― после чего смочил лезвие в крови и облизнул. Солоноватый привкус. ― Слушай молча и не перебивай.

Человек с меткой демона шел в трех домах от домика Внемиров.

― Мне нужен кусок твоего синего пояска…

― Зачем?

― Пожалуйста, не перебивай. Видишь, по дорожке идет человек? Не оборачивайся так явно. Легонько. Он тебе знаком? Местный?

― Я не понимаю…

― Просто ответь.

Человек как раз шел в десяти шагах напротив и повернул голову влево. Лунный свет залил лицо. Это была женщина в светленьком плаще, и метка у нее находилась не в области груди, как обычно, а чуть ниже. Женщина приветственно помахала рукой и двинулась дальше.

― Привет, Мона! ― отозвалась Ненки и добавила шепотом: ― Конечно местная. Это к ней я тебя ревновала в свое время. Мона Вдоблик. Не помнишь? Она мне всегда казалась преступно красивой и женственной. Завидовала ей. Такая аккуратная фигура, такой приятный голос.

Селур предпочел бы не помнить: легче сохранять голову холодной.

― Ты давно с ней разговаривала?

― Чего это она так тебя заинтересовала?

― Ну как чего, столько времени не видел. Так дашь мне свой синенький поясок?

― Поясок? Ты так и не ответил, зачем? И зачем ты себе палец порезал?

Когда хочешь ускользнуть от ответа на второй вопрос, сделай акцент на первом.

― Палец? Забудь. А насчет пояска… Хотел удивить. В общем, думал руки тебе чем-нибудь связать для разнообразия. А там, быть может…

Ненки улыбнулась:

― Сказал бы сразу, ― развязала поясок, охотно протянула Селуру.

Он взял, ухватился за концы, потянул в разные стороны.

― Достаточно прочный, ― кивнул он. ― Пока я буду узел придумывать, иди кроватку застели что ли, разлей настойки и приготовься. Только полностью не раздевайся, слышишь, последний штрих мой.

― Ишь раскомандовался! Я позову, как буду готова.

Селур натянул улыбку. Дождался, как Ненки скроется в доме, вытянул из кармана мешочек с серебряными монетами и стиснул в ладони. Селур привык обманывать людей, на которых ему глубоко наплевать, но обманывать того, кто давно закрался к нему в душу, было сложно. Он словно бил самому себе под дых.

Лучше бы не попадался ей на глаза.

Красный, видимый только Селуру след от метки демона, зависший над дорожкой в форме крошечных, прозрачных, как стекло, облачков рассеивался. Медленно. Но Селурзнал, стоит подождать еще немного, и от следа не останется ничего.

― Я готова! ― позвала Ненки.

― Подожди минутку! ― крикнул Селур, тихонько приоткрыл дверь и сунул в проем мешочек.

― Я спускаюсь! Се-луур!

Селур неожиданно для себя понял, что не может уйти снова. Только не сейчас. Только не после того, как подарил Ненки надежду. Он пять лет жил, выискивая демонов, пять лет избегал нормальной жизни. И за эти пять лет он, наверное, заслужил один нормальный день, одну нормальную ночь.

Демоны подождут.

Селур обернулся ― красный след над дорожкой почти рассеялся ― и поджал губы. Да, демоны подождут. Он вошел в дом.

***

Селур распахнул глаза и долго глядел в бурый потолок. Как тихо. Рядом шевелилась Ненки, несколько ее непослушных прядей щекотали ему колючий от щетины подбородок, сосочек ― терся о плечо. Она водила рукой ему по груди, спускалась ниже пупа, останавливалась ненадолго, затем поднималась до шеи и повторяла путь. Он наслаждался.

― Может, останешься все-таки?

― Не могу. Объяснял же ― работа.

― Так найди другую работу. ― Ненки задержала руку ниже пупа намного, намного дольше обычного. ― Неужели не хочешь, чтобы это было каждую ночь?

― Знаешь же, что хочу. Но работа у меня специфическая, понимаешь, не каждый для нее подойдет. Таких, как я, можно на пальцах пересчитать.

― Мешок зерна поставлю, преувеличиваешь!

― Самую малость.

― Ну и что это за работа? ― Ненки горячо дышала ему в грудь. ― Священник? Хотя, нет. Этих, как червей в земле, и стать ими может каждый шалопай. Тогда дантист? Ну-ка улыбнись! Нетушки, зубы у тебя не намного лучше моих. Говорил, что убиваешь… Ну, не верю, что ты наемный убийца. Тогда охотник?

Селур кивнул.

― В каком-то роде.

― И что тебе мешает охотиться тута? Волки, олени, зайцы, медведи ― пожалуйста. Нужно посерьезнее ― хватай тудыров, темней каких-нить или зерниц. Мясо всегда можно выгодно продать, а не продашь, так съесть самим. Из шерсти дичи получится одежка, что надо, внутренности пойдут ведьме на ее треклятые эликсиры. И монеты будут, и вместе будем.

Селур свел брови.

― У вас завелась местная ведьма?

― Да, старуха, лет сто отроду.

― И как она выглядит?

― А как может выглядеть старуха? ― Ненки ущипнула его за сосок и дернула. ― Ну, тряпки всякие, платочек на голове. Старуха как старуха. Только смердит внутренностями да мерзкими травами.

― И где она…

В дверь снизу забарабанили.

― Ненки! ― раздался мужской голос. ― Ненки, открывай!

― Ну вот, ― протянула Ненки. ― Доотдыхались. Сейчас! Погоди, оденусь!

Она быстро отыскала платье, надела его на голое тело и пошлепала по лестнице вниз. Селур тоже встал и подошел к окну. Распахнул створки, дал солнцу поцеловать себя и, щурясь, глянул вниз. Четыре мужика в одинаковых просторных рубахах и шароварах. Наверняка, пахари. Две дородные женщины ― одна в светлом платье и темном фартуке, вторая в таком же платье, но без фартука.

И чего это им в такую рань понадобилось?

Селур высунулся в окно, то, что ниже пупа, прижалось к прохладному дереву, и заметил на перилах крыльца светлую безрукавку из грубой ткани. На безрукавке чернели пятна. Не разбиравший цветов Селур готов был поклясться ― это кровь.

Ненки открыла дверь.

― Тенни, Грек, что вам… ― Тут Ненки увидела безрукавку. ― Откуда это у вас? Тенни, Грек, что-то случилось с Тоном?

― Вчера за полночь в харчевне бойня была, ― ответил Тенни, он был по плечу Греку. ― Десять человек полегло, среди них твой… Тон.

Ненки осела в дверях, и Селур бросился одеваться, не переставая браниться под нос. Он хорошо знал «Трату», родную деревню, и сам не раз становился свидетелем бойни в харчевнях. Чаще всего сцеплялись пьянчуги: один шмальнет в другого бутылкой, тот в отместку пырнет ножом. Бывало, что и умирал кто-то, но редко. Очень редко. А чтобы десять человек за раз ― никогда.

Селур бегом спустился по лестнице, проскочил мимо рыдающей Ненки.

― Кто затеял бойню? ― спросил он глухим басом и опытным взглядом оценил руки мужиков. У двоих, тех, что стояли поодаль, на указательных пальцах еще не затянулись легкие порезы ― такие часто появляются у любителей открывать бутылки. Крышки нынче больно острые. ― Двое из вас вчера там были. Кто затеял бойню?

― Ненки, кто это? ― прогнусавил Тенни.

― Погодь, кажись эт тот дияволеныш, ― Грек подшагнул к Селуру, прищурился. ― Эт он сжег своего брата и мать Ненки. Эт о его красных глазищах трепалась вся Трата. Ты же вроде убрался отсюдова?

― Я проездом, ― отозвался Селур. ― Что случилось в харчевне?

― Бойня, мы ж сказали.

― Подробнее. ― Селур обогнул Грека и стал перед любителями выпивать. От них и сейчас веяло хмелем. ― Отвечайте подробнее.

― Ну, сидели мы, значит, потягивали пиво, Доря как раз рассказывал, как облапошил…

― Никого я не лапошил, Шерр, ― встрял Доря. Он был низенький, жилистый, усатый. ― И не о том ты говоришь. Быстро все случилось, как первое похмелье. В харчу вошла бабенка эта, остановилася у стойки и давай трендеть. Что трендела не знаю, но когда закончила, Лов, хозяин харчи, был красный до стыдобы.

― Что за бабенка?

― Ну, такая, вроде ничего, в сером плащике. Цацка.

― Мона это! ― поправил Шерр, и Доря пожал плечами. ― Это была Мона!

У Селура скакнуло сердце. Девушка с меткой.

― Продолжайте.

― Короче, ушла эта Мона, прошло малясь времени, и Лов взбесился.

― Взбесился?

― Ага. Пнул свою же стойку, болван. Потом запустил в Григория бутыль, через всю харчу, и попал горлышком прямо в глаз, клянусь. Григорию, ясно дело, это пришлось не по нраву, он выхватил из-за пазухи нож свой мясничий и пошел разбираться. Тут его и попытались перехватить братки Лова. Один, Тон этот, схватил Григория за руку, думал, видать, образумить, и получил. Другой был с косой… В общем, как это бывает… Один на всех, все на одного. Не будь Григорий таким крепким, зараза, полегло бы человека два от силы. Но нет. Пока не продырявил Лова и не один раз, зараза, успел положить восьмерых. После чего…

― …убил себя, ― докончил Селур, поджав губы. ― Мона касалась Лова? Или бутылки?

Шерр покачал головой.

― Вродь нет.

― Как это нет? ― сказал Доря. ― Лов и так и сяк пытался всучить ей бутыль, но она все отнекивалась. А под конец, кажись, даже чуток хлебнула из нее, так, для виду, но Лов был доволен. Доволен, как никогда. От того, видать, и раскраснелся. Бутылка ведь не из дешевых была, не пиво какое-то, а рюм. И Лов этот, ни для кого не секрет, приударял за Моной.

― Ром, ― поправил Шерр.

― Чего?

― Не рюм, а ром!

Все сводится к демонической инфекции, чтоб ее. Нельзя было вчера отпускать метку, знал ведь, что нельзя. Но дал слабину. Позволил Ненки ублажить меня… Одна нормальная ночь стоила десяти жизней.

Селур обернулся, сжал кулаки. Ненки рыдала, ее утешали женщины. Он остался, чтобы не причинять ей боль, не отнимать надежду, но в итоге она потеряла брата.

Такова цена моего выбора?

― Где живет Мона? ― спросил Селур.

― В десяти домиках отсюдова, у мельницы. Но она собирается уезжать…

― Собирается? ― Селур встрепенулся. ― Вы ее сегодня видели?

― Видели, она шла в сторону Грязной хижины.

― Ведьма ваша там же живет?

― Там же, а что?.. Эй, ты куда?

Селур уже мчался по капустной грядке, огибая дом. Вот он выбежал на ржаное поле, стянул на ходу перчатку и щучкой прыгнул в золотистую траву. Грек с Тенни переглянулись: спятил что ли? И тут Доря завопил.

― Глядите! ― И вытянул руку. ― За полем!

За километровым полем по холмистой дорожке вверх бежал человек в серой накидке ― Селур.

― Ядреный…

― …диаволеныш, ― докончил за Грека Тенни.

***

Мокрый и уставший, он остановился за козьей липой и минутку отдышался. Кровь стучала в висках, сердце сотрясало грудь. Задрал правый рукав антрацитовой рубахи, поглядел на запястье ― три черные поперечные линии. Две длинные, одна ― коротенькая.

А было четыре. Скачок, чтоб его, съел полторы линии. Меня хватит на пару приличных заклинаний, от силы. Но я не могу ее отпустить.

Грязная хижина, если не считать редких дыр в стенах, худой крыши и местами щербатых окон, ничем не отличалась от остальных трактиров. Так же три этажа, так же сделана из сосны. А когда Селур ступил на крыльцо, крыльцо протяжно заскрипело, как скрипело любое другое крыльцо любого другого трактира Траты.

Селур открыл дверь, вошел. В нос ударили ароматы шалфея и ромашки, чабреца и душицы. Тонкое обоняние различило и тимьян, и календулу, и отдаленное зловонье табака.

― Койка нужна? ― За низеньким столом напротив входа сидела полненькая женщина с синяком под глазом. ― Три бронзитки.

― Нужна ведьма.

― А она сегодня прям нарасхват. Солнце едва встало, а к ней уже третий гость.

Селура передернуло.

― Третий? Приходил кто-то кроме Моны?

― А как же. Прямо следом за Моной. Она вошла, не прошло и пяти минут, как он явился. Странный он тип какой-то, хмурый до жути и глуповатый. Сказала ему идти по красному коридору… А он, как зыркнет на меня, как спросит: «Левый или правый?». Меня аж в дрожь бросило.

Селур быстро поглядел направо, налево. Два коридора, две таблички. Не различают цвета только демоны и те, кто их касался.

― Где ведьма? ― шикнул он. ― В каком номере?

― Левый коридор. Второй этаж. Третья дверь справа. Тот тип еще это… просил сказать, если кто войдет…

Селур застыл, поставив ногу на первую ступеньку.

― Чук… или Чик.

Селур рванул: Чиком звали его умершего брата. Селур быстро поднялся на второй этаж и на полном ходу снес нужную дверь. Ушные мочки задрожали. На кровати в центре комнатушки лежала привязанная к изножью и изголовью заплаканная Мона с широко открытым ртом. Ее через силу поила старуха из глиняного узорчатого кувшина. Поодаль, у зашторенного окна стоял человек. Тело человека полностью покрывала красная, видимая только Селуру, метка демона.

― Ну, здравствуй, Селур, ― произнес человек. Голос у него был высокий и не дребезжал, раздваиваясь. Демон полностью подчинил его своей воли. ― Или мне называть тебя чистый?

Селур мгновенно вскинул руку, прошептал «Тецио» ― пламя на древнем языке и выпустил из ладони светлый огненный шар. Демон не шелохнулся. Правая часть его туловища вспыхнула, задымилась, но тотчас потухла.

Бесполезно.

― От Селура в тебе осталась разве что щепотка мести. Как жаль. Чику бы это не понравилось.

Селур поджал губы, усмиряя страшный гнев.

― Не произноси его имя, чернь. ― И начал про себя, через силу, медленно и четко выговаривать первую молитву. Настоятель храма, в котором Селур провел почти всю юность, рассказывал ему, что именно этой молитвой десять веков назад Галий Чистый прогнал демона, завладевшего телом его младшей дочери. Молитва состояла из ста двадцати восьми строк, и их следовало произнести без ошибок. Собьешься хоть раз, и все впустую.

― Я слышал у вас есть поговорка ― когда поминаешь умершего, тот улыбается в могиле. Жаль, что тело Чика сгорело. Он бы уже дважды улыбнулся за нашу короткую беседу.

Селур, не мигая глядя на демона, обнажил клинок. Демон развел руки, мол, давай, нападай. А Селур продолжал про себя: «… и свет будет боязен тебе, и красок ты больше не увидишь, и день, когда выбрал ты тело сие…».

― Знаешь, что в тот день помешало Чику вернуться в тело?

Селур стиснул каменную рукоять, напряг пальцы на ногах. Нельзя отвлекаться. «…ты черь среди мертвых лесов. Во имя святого властителя Дуна, во имя…»

― Зелье старухи подействовало. Чик пробыл на той стороне несколько мгновений, и в эти мгновения ему наверняка было любопытно и страшно, как было бы любому, кто впервые оказался там. Он уже собирался вернуться, незамеченный никем, как тень от тени, но затем я его учуял. Знаешь, почему это произошло? Я был поблизости, и меня позвали. Ты позвал. На обратном языке. Короткое «номед». ― Демон опустил руки, повернулся спиной к Селуру. ― Чик уже коснулся собственного тела, когда я наконец нагнал его и вцепился в его душу. Тонкую, мягкую, как ваша вата, душу. Души людей удивительно мягкие. Он сопротивлялся, упрямый, он знал, что ты поблизости, чувствовал это и звал тебя. Селу-ур! ― Демон в точности воспроизвел голос Чика ― звонкий и ломкий. ― Бра-ат!

― Сги-инь! ― закричал Селур. Это слово было последним в молитве.

Демон застыл, затем рухнул навзничь, и его затрясло, словно в приступе эпилепсии. Селур увидел, как от тела отделилась, словно вышедшая из-под действия всех законов, красная тень и роем метнулась к Моне. Селур преградил ей путь.

― Сгинь! ― повторил он, выставив перед собой руку. И демон исчез. Не растворился, не расщепился на куски, после чего бы рассеялся, как писали в древних учебниках, как происходило обычно, а просто исчез.

Пусть тьма поглотит тебя, черь!

Селур быстро посмотрел на Мону: метка никуда не делась. Мону, как ни в чем не бывало, продолжала поить ведьма.

― Перестань! ― рявкнул Селур. Ведьма даже не моргнула. ― Кому сказано, перестань!

Он подскочил к старухе, одним движением выбил из руки кувшин, кувшин упал и со звоном разбился, другим оттолкнул. Ведьма влетела в стену, охнула и потрясла головой, точно прогоняя наваждением. Ее расфокусированный взгляд собрался на Селуре, и она взвизгнула. Селур поморщился, он и не знал, что старухи умеют так визжать.

До смерти напуганная, привязанная к изножью и изголовью кровати, Мона тихо плакала. Селур осторожно стилетом перерезал веревки, мягко коснулся припухшей щиколотки Моны, помогая девушке высвободиться, но та брыкнула ногой, как лихая кобыла, и села, отстраняясь.

― Не подходи! ― крикнула она, подобрав колени к груди. ― Не смей!

― Тише, ― мягко сказал Селур, ― не бойся. Все закончилось. Демон ушел.

― Не подходи! Именем святой Лекки я изгоняю тебя! Именем святой…

― Успокойся.

― …Лекки я изгоняю тебя! Именем святой Лекки…

― Да заткнись! ― не выдержал он. ― Заладила со своей Леккой! Будь я демоном, самоизгнался бы от хохота! Это не работает!

Мона зажала ладонями рот и беззвучно зарыдала.

Идиот, чтоб тебя, сорвался.

― Прости. Я тебя не обижу, обещаю. ― Селур решил, что расспрашивать Мону сейчас бессмысленно, и направился к ведьме. Осколки кувшина хрустели под ногами. Ведьма сидела в углу комнаты, сжавшись в сморщившийся комок, и еле слышно бормотала:

― Я не должна… Я не была… Он меня…

― Брось придуриваться! ― предупредил он. ― На меня твои фокусы не подействует. Зачем демону понадобилась Мона?

Старуха тотчас замолкла, будто и не прикидывалась секунду назад обезумевшей, и подняла на него сощуренные глаза.

― Он меня поимел, ― проговорила она скрипучим голосом. ― Проклятый демон меня поимел, бес его душу выпотроши!

― Бес его душу не тронет, знаешь ведь.

― К не счастью, ― согласилась ведьма, мерзко скривив губы. ― Зачем девка понадобилась ему, спрашиваешь? Да понесла от него, вот зачем. Он заставил меня поить его же чадо, хворь демона побери!

Селур поморщился.

― Врешь.

― Зачем мне…

― Покрываешь себя. Была с чернью заодно, а теперь придумываешь, как бы выкрутиться.

― Если б все было, как ты говоришь, чистый, я б придумала что получше, уж поверь. А девка эта понесла от гада, ты-то своими проклятыми глазами должен это видеть. Приглядись к ее животу иль если умеешь ― вкуси ворожбы; мерзкая ворожба исходит прямо из ее пупа.

Я и сам что-то похожее чувствую, но наверняка это осадок от сгинувшего демона.

― У черни не может быть детей, ― сказал он и поджал губы.

На самом деле, если верить третьему тому «О премудростях борьбы со тьмой», такое уже было однажды. В книге описана история, произошедшая хрен знает сколько веков назад, и там говорится о рождении сына демона. Но это всего лишь история, рассказ, байка. В книгах пишут и о богах-великанах, и о летающих повозках, запряженных крылатыми конями, но это не значит, что все они существуют.

― Но ты что-то видишь, правда? ― спросила ведьма.

― Метку. Простую метку.

― Тогда ты сможешь эту метку снять, ведь так, чистый?

― Так.

― Ну сними, и поживее.

На секунду ему захотелось заупрямиться. Ненавижу, когда мне указывают. Но он знал, снять метку ― единственный способ убедиться в том, что ведьма не права.

― Ладно. ― Селур подошел к Моне, перекинул через плечо мешок из дратвы, ослабил узел и вытянул три сосудика с жидкостью. Поочередно вынимая пробки, поднес к носу каждый сосуд. Нужный отвар пах мятой и розмарином. ― Выпей, ― велел он Моне.

Мона покачала головой, шмыгнула. Каштановые пряди липли к ее мокрому от слез симпатичному личику.

― Выпей, тебе поможет.

― Нет. Мне хватило…

― Пей чертовка, кому говорят! ― рявкнула ведьма.

Селур одарил старуху строгим взглядом.

― Я сам, ― и снова повернулся к Моне. ― Послушай, ведьма талдычит мне, что ты носишь семя черни. Это плохо, очень плохо. Но я ей не верю. Выпей, всего один глоток, и докажешь, что я прав.

― А что это? ― спросила Мона.

Моя кровь, разбавленная водой, в которую покрошили измельченную мяту и розмарин, чтобы не было так противно.

― Травяной чай. Успокаивает голову, помогает расслабиться.

Ведьма мерзко захихикала.

― Я выпью. ― Мона взяла сосуд в дрожащую руку, поднесла к тонким губам, зажмурилась и запрокинула голову, сделав глоток.

Сейчас ее заколотит. А потом метка исчезнет.

Ведьма стала рядом с Селуром. Селур поморщился: от нее несло паленой травой и гнилой морковью, что было даже хуже кислятины, исходившей кажется от самих стен и тлетворно-сладкого запаха от лужицы на полу. Мона тем временем выпрямилась и протянула на две трети опустевший сосуд.

― Ну? ― спросила ведьма. ― Исчезла, а?

Селур и без того не сводил глаз с ее едва-едва округлившегося живота.

― Пока нет.

Проклятье. Не нравится мне это. Обычно метка пропадает мгновенно.

― Что значит «пока»?

― Надо подождать.

― Сколько?

Он вспомнил, что тень демона, перед тем как исчезнуть, бросилась к Моне, и свел брови. Черь не пытался убить ее, как не пытался убить и его, в этом он не сомневался. Но тогда почему демон пришел? Зачем заставил старуху поить Мону?

― Чем ты ее поила, ведьма?

― Какая разница? Какой-то сладкой дурью.

― Ты в травах разбираешься лучше меня, определи по запаху.

― Если б могла, сказала б, ― отозвалась она. ― Ну что там с меткой? Все затеняет пупок?

Прецедентов, если не считать случая, описанного в той книге, не было. Неужели и впрямь чадо черни, чтоб его? Хотел бы я заглянуть в будущее, чтобы узнать наверняка. Но это мне не по силам. Вчера я упустил эту метку на животе, и погибли десять человек, включая брата Ненки. Второй раз я так не облажаюсь. Нельзя рисковать.

Селур вытащил из кармана брюк платок, из мешка ― квадратную колбу. Зубами вытянул пробку, смочил ткань резко пахнущей жидкостью. Затем неожиданно подскочил к Моне и мокрым платком зажал той рот. Секунду Мона сопротивлялась, после чего обмякла.

Селур встретился взглядом с ведьмой.

― Наконец-то решился сделать то, что должен, ― сказала она. ― Ядом или по старинке? Мне помочь?

Он ее почти не слышал. Достал меч, тяжелый и уродливый, схватился за рукоять обеими руками и занес клинок над головой.

Иногда для того, чтобы появился свет, нужно оказаться во тьме.

Селур вогнал меч в грудь Моны.

Глава 3. Три желания

Желза Дико́рь ― его руки были закованы в кандалы ― вели по темному коридору восемь надзирателей. Трое спереди, столько же сзади и по одному по бокам. Желз честно заработал себе репутацию убийцы и наслаждался таким вниманием. Быть может, уже завтра его казнят ― привяжут к бревну да кинут к болотам на радость голодным сурдлокам. Он слышал, что слюна этих болотных тварей исцеляет, и гадал, как долго протянет. Минуту? Две? Три?

Хоть бы я подох раньше, чем они примутся за яйца.

Надзиратели свернули влево. Коридор спереди упирался в стену. Желз на секунду подумал, что его собираются поколотить, но потом заметил дверь, темно-серую, почти не различимую во мраке. Над дверью висела табличка. Сколько он не щурился, прочитать не смог. Надзиратели остановились.

― Устали? ― поинтересовался Желз.

― Молчи, ― предупредил Бобби, старший из восьмерки, и постучал в дверь. ― Выкинешь какую-нибудь штуку…

― И вы меня побьете, да?

Бобби развернул к нему свое уродливое лицо.

― Знаешь, Бобби, я как никогда рад, что тут нет факелов.

― Желз, до тебя доводили здешние порядки, еще раз пасть откроешь…

Чем Бобби собирался пригрозить, никто так и не узнал. Дверь распахнулась, коридор залил теплый свет, и властный глубокий голос велел Желзу войти. Желз не сдвинулся с места, он читал текст в золотистой раме, прибитой к двери с внутренней стороны.

― Храм Четырех Углов, ― одними губами прошептал Желз, ― помогает сбившемся с пути душам достойно отправиться на ту сторону.

Бобби схватил его за плечо и толкнул.

― Велено войти.

― Чушь. ― С этими словами Желз переступил прилично истертый порожек. В центре комнаты с широким решетчатым окном за столом сидел старый священник в пурпурном плаще. Его морщинистое лицо освещал высокий серебряный канделябр.

― Закройте дверь и садитесь, ― дружелюбно попросил священник.

Желз охотно захлопнул дверь перед самым носом Бобби, не спеша подошел к стулу, сел. Огляделся. Серый скучный кирпич оживляли иконы святых людей, знакомых Желзу и нет, картины с храмовой символикой и огромный гобелен, изображающий грешников на мосту Цир-цилу. По легендам именно этот мост соединяет загробный мир с миром живых, а для того чтобы пересечь его необходима грамота, которая бы подтверждала, что ты прожил жизнь достойно.

Наконец Желз посмотрел на старика.

― Чушь, ― повторил Желз. ― Не сочтите за грубость, но это чушь.

― Чушь? Что вы имеете в виду?

― Табличка на двери. Тем, кто сидит здесь, нельзя отправиться на тот свет достойно. Тем более с вашей помощью. Смерть есть смерть. Вы предлагаете людям сдаться, раскаяться… Нет ничего достойного в том, чтобы признать ошибку, когда смерть дышит тебе в затылок. Это легко, слишком легко. Достойно раскаяться в миг, когда согрешил, и принять наказание. Все остальное ― чушь.

― Вижу, вы соскучились по беседам.

― И не представляете. Камера у меня одиночная, в соседних клетках сидят дикари, вот и приходится умничать самому с собой. Шутить-то ладно еще, посмеяться можно, но вот спорить… спорить ― настоящая проблема.

― За что вы здесь?

― Не за что, как и остальные заключенные. ― Желз ждал, что скажет на это старик, но тот терпеливо молчал. За дверью загоготали охранники. Последнее чего желал Желз ― слушать их мерзкий смех, а потому продолжил: ― Вы ведь и сами знаете, почему я здесь, раз позвали меня.

― Знаю, ― священник легонько кивнул. У него были кустистые брови, широкий лоб, тусклые голубые глаза. ― Но еще не один протокол не научился рассказывать истории. И вряд ли научится.

Желз хмыкнул.

― Ну вот скажу я, что меня подставили… Вы поверите?

― А вы скажите, чего вам терять.

― Ничего. Верно вы подметили. У меня осталось дня три…

― Один. Все случится завтра.

― …еще лучше, ― буркнул Желз. Спрятал руки в тяжелых кандалах под стол, чуть подавшись вперед, прошелся ладонями по бедрам, стиснул коленные чашечки. Все-таки он рассчитывал на три дня. Сильно рассчитывал. ― Меня подставили.

― Капитана Нординской империи просто так не подставить.

― Рядовому солдату ― да, но есть рыбы крупнее. ― Желз вздохнул. ― Хоть вы и служитель храма и верите во всю эту дребедень про честность, доброту и порядочность, вы знаете, как устроен наш мир. Влиятельные люди, как дети, стоит отобрать у них игрушку или переступить дорогу, и они обозлятся. Простой человек в ярости станет размахивать руками или кричать, человек, в чьих руках власть, лишь шепнет, чем заставит других людей действовать. Они все сделают за него ― убьют, наклевещут… Выступая против тех, против кого нельзя выступать, я думал, что принадлежность к войскам будет моим щитом. Так и оказалось. Когда меня стали закапывать, именно щит стал крышкой для гроба.

Ненадолго повисла тишина. Священник задумчиво глядел на переплетенные пальцы своих рук. Желз наблюдал за колебаниями яркого пламени свечей, глубоко дышал. Пахло воском и парафином. Стул был жесткий, стол был в трещинах, на каганце чернели, точно припаянные, обгоревшие детали. Но Желз наслаждался моментом. Возможно, это последние стул, стол и каганец, которые он видит.

― Кто вас подставил? ― тихо спросил священник. ― У вас есть конкретные имена?

― Их слишком много, а клеветать как-то не хочется.

― И правда, врагов вы себе за десять лет службы набрали на всю жизнь вперед. Я читал протокол. Он скуден на детали, но богат на показания, поразительно богат. Тринадцать человек сказали одно и то же, слово в слово, будто Четырехликий бог наделил их одним разумом. А еще не могу забыть признание Амфисы, нординской распутницы, она клялась, что вы самый жестокий и грязный мужчина, что у нее был. Представляете? Также любопытным является факт, что вас не проверили на чистом пергаменте, а доверились имперскому астрологу, который по звездам увидел, что на день убийства двух капитанов, для вас выпал «Роковой удел». Вы знаете, что такое «роковой удел»?

― Должно быть что-то плохое.

― Не просто плохое, а ужасное. В этот день, как верят астрологи, звезды отворачиваются от человека, и он совершает непоправимые поступки, которые рушат его жизнь. И знаете что, астрологи правы во всем… во всем кроме самой трактовки события. Как они переводили древние тексты, одному Четырехликому богу известно, ведь правильным будет не «он совершает…», а «над ним совершают».

― К чему вы клоните?

Старик посмотрел ему в глаза.

― Вы не виновны, капитан Дикорь, то, что вы здесь, огромная ошибка.

Желз ни улыбнулся, ни хмыкнул, ни фыркнул, продолжил сидеть с каменным лицом. Он слишком долго пытался доказать всем свою невиновность, слишком долго не терял надежду, слишком долго терпел. С него хватит.

― Если вы прямо говорите об этом, а я до сих пор здесь, на мой приговор ваша догадка никоим образом не повлияла. И, очевидно, не повлияет.

― Вы совершенно правы, ― подтвердил священник. ― Могущество Храма Четырех Углов едва ли распространяется за стены тюрьмы Герцингѐ. Но император ― человек религиозный, он настоял на том, чтобы в каждой тюрьме у каждой, даже самой заблудшей души был шанс исповедаться, найти покой.

― И вы сейчас со мной занимаетесь этим «исповедованием»?

― Наш разговор похож на исповедь? ― спросил старик. Желз вообще уже не знал, на что похож их разговор. Дикорь смирился с тем, что умрет, ему даже было проще от мысли, что ему не верят ― этакая смерть мученика. Но теперь, когда он точно знал, что есть человек, который считает его невиновным, ему отчего-то вновь стало дурно. Священник продолжил шепотом: ― Я вызвал вас, чтобы уговорить признаться в убийствах.

Желз удивленно моргнул.

― Мне послышалось?

― Нет, вы должны признаться.

Желз сначала думал, что разозлится, но неожиданно для себя захохотал, громко и заливисто. Он так не смеялся месяца два, с тех пор, как его посадили за решетку.

― Капитан Дикорь, ― сказал старик, ― послушайте меня немного, о большем не прошу. Согласно указу о последнем признании, подписанном императором Голинкером, заключенному, добровольно сознавшемуся в совершении преступления, полагается право трех желаний. Это я вам и предлагаю. Не в моих силах вытащить вас отсюда, в моих силах ― дать вам шанс…

Священник замолк. Желза пробила дрожь, всего на миг, но ему показалось, что сухие, потрескавшиеся губы старика беззвучно произнесли «спастись».

― Три желания, значит? ― уточник Желз. ― И я могу попросить все, что пожелаю?

― Все, кроме оружия, ядов и всевозможных отмычек. Сами понимаете, что Герцинге не может позволить вам умереть, убить или сбежать.

Желз поджал губы, кивнул. Надежда.

― Я подпишу бумаги, сознаюсь.

― Мудрое решение.

― А хочу я сладкого…

Старик поднял руку, раскрыв водянистую ладонь, всю в зеленоватых венах.

― Вы уверены, что не хотите как следует подумать?

Было у меня время подумать, я тут не первый день.

― …хочу сладкого горячего чаю, но не в простой чашке, а титановой. У нее внизу еще такой ободок есть, который крутиться ― здоровская вещь. Всегда из такой пил раньше, хочу хотя бы в последний раз почувствовать себя свободным. Чашку легко найти, из похожих пьют надзиратели. Вторым желанием будет серый, в тон здешней стены холст брезента два метра в ширину, четыре в длину. Из-за испарений близлежащих к Герцинге болот стены и потолок покрываются испариной и мерзко капают, особенно по ночам. Собираюсь укрыться под холстом и провести последнюю ночь в сухости.

Священник покачал головой: крылья его крупного носа затрепетали.

― Два желания вы загадали, сомнительных, я бы сказал. Очень сомнительных. Каким будет последнее?

― Опусный тростник, заранее смоченный. Он растет на болотах.

Брови старика взлетели.

― Вы ведь знакомы с его свойствами?

― Говорят штырит от него знатно…

― Вы совершенно не серьезны.

― А к чему быть серьезным? ― Желз встал. ― Как вас зовут?

Старик жевал губу. Желз успел по заходящему солнцу определить примерное время, отыскал трос, соединяющий основную часть Герцинге с башней начальника, оценил расстояние от верха башни до земли, когда старик, наконец, отозвался.

― Эрих Виден-Воден, ― Эрих посмотрел Желзу в глаза. ― Я счел вас сильной личностью, способной… способной...

― Противиться? ― Желз слышал, как за дверью дышат надзиратели, тихие и внимательные. Как давно они подслушивают, Желз не знал, а потому не мог рисковать, не мог дать им шанс, что-либо заподозрить. ― Противиться бесполезно. Завтра меня казнят, ничто этого не изменит. Я могу лишь скрасить свою последнюю ночь вкусным чаем, травкой и сухой кроватью. Это все, что мне осталось. До встречи, Эрих.

― На том свете? ― грустно спросил старик.

В двери не было глазка, никто их не видел. Желз не удержался и пальцем указал на окно. Эрих распахнул рот, глаза заблестели.

― На том, ― сказал Желз.

***

Бобби с улыбкой до ушей шагал вдоль камер, вытянув руки в стороны, металлические дубинки в его ладонях стучали по прутьям решеток. Грохот стоял жуткий. Никто из заключенных не спал, и Бобби это веселило. Совершая утренние обходы, он всегда чувствовал себя королем, скользящим вдоль поданных, поданных, вставших лишь для того, чтобы поприветствовать его важную персону.

Вот достойная работа, думал Бобби, не то что мешки таскать говенные, мясо разделывать да грязные сапоги и одежку штопать.

Надзирательствовать ему нравилось настолько, что он часто отказывался от выходных и отпусков, а временами даже и отбирал самую сложную работу у новичков, работу, которой гнушались все матерые надзиратели.

В северном крыле Герцинге насчитывалось семь основных этажей и два запасных для матчасти. По правилам тюрьмы обход следовало совершать за десять минут, но Бобби никогда не останавливали рамки. Он тратил по пять, а то и больше минут на этаж. Заключенные его ненавидели ровно настолько же, насколько и боялись. Бобби был жестокий и чуть что подключал дубинку. Каждый день он находил жертву ― интуитивно, как любил говорить, ― и избивал до полусмерти. Чаще всего под его немилость попадали гордецы, смотревшие ему не в ноги, а в глаза, и красавцы. Последних Бобби на дух не переносил. Природа грубо обошлась с ним, ― слепила крепкое тело, но забыла про лицо, ― и теперь Бобби грубо обходился с теми, кого она не обделила.

Первые пять этажей не принесли жертв, и Бобби поднялся на шестой, одержимый мыслью найти хоть кого-то. Здесь в шахматном порядке располагались одиночные камеры для особо опасных преступников. Громкие имена не пугали Бобби, для его дубинки не было разницы, какое тело колотить. Плоть есть плоть.

― Поднял свой зад! ― крикнул Бобби, заметив присевшего в камере на кровать тощего старика. Крикнуть-то он крикнул, но «интуиция» не изъявила желания поколотить. ― Увижу еще раз, что сидишь, когда я обход совершаю, пеняй на себя!

Старик кивнул. Бобби пошел греметь дальше. Он заглядывал в одну камеру за другой, кричал на одного преступника за другим, но «интуиция» храпела. Пыхтевший и взбешенный, Бобби несся мимо крайней камеры «С-666», спеша на седьмой этаж, когда вдруг замер. За решеткой никто не стоял.

― Та-а-ак! ― протянул Бобби, сдернув с пояса связку ключей. «Интуиция» завопила. Надзиратель вдруг ко всему еще и вспомнил вчерашнюю выходку Желза, он грубо намекнул о его уродстве. Как хорошо, что здесь нет факелов. ― Дикарь бунтует? Я не посмотрю на то, что тебя скоро казнят, выродок!

Замок щелкнул дважды. Дверь с грохотом влетела в решетку. Бобби вошел, схватился за одеяло, дернул. И застыл, пораженный. Пусто.

― Играть со мной вздумал? ― Бобби упал на колени, посмотрел под кровать. Пусто. Взгляд забегал по камере. Серые стены обрисованы ограничивающими алхимию рунами, к потолку прикреплен серый холст брезента. Маленькая тумбочка, в которой ни за что не спрятаться. Решетчатое окошечко, в которое никак не вылезти. Ржавая вертикальная труба для опорожнения, диаметром с два кулака. ― Дикорь, мать твою!

Бобби разглядел на стене выскобленную ногтем надпись: «Утром я не увижу твоего страшного лица». Скрипнул зубами, вылетел в коридор и заорал, что есть мочи.

― Тревога! Камера 666! Сбежал! ― И понесся к шнуру, тянувшемуся вдоль лестницы. Дернул раз, другой. Звонкие удары колокола оповестили всю Герцинге о побеге.

***

Кап. Кап. Кап.

Желз тяжело дышал, пот стекал по вискам, по щекам, по лбу, скапливался на носу и бровях и тонкими ручейками капал на брезент. Громко. Слишком громко. Если бы он не кричал, а слушал… Впрочем, Бобби никогда не слушал. Руки и ноги упирались в стены, Желз спиной и затылком касался потолка, скрытый за серым материалом. Когда, наконец, зазвонили колокола, уставший и измученный Желз без опаски рухнул прямо на брезент под собой. Тот легко оторвался от стен, и Желз больно ударился щиколоткой о тумбу, локтями о жесткий край кровати.

Быстро вскочил, смотал брезент в рулон и запихал в трубу для опорожнения. После чего разобрал посреди ударов колоколов шаги и скользнул под кровать. Сердце бухало в груди. Не от страха. Азарт, как же Желз соскучился по азарту. По коридору промчался некто в черных сапогах с серебряной пряжкой. Вчера, возвращаясь в камеру, Желз внимательно разглядел обувь ведущих его надзирателей. Сапоги принадлежали Бобби.

Ох, Бобби… Бобби…

― Куда он делся? ― услышал Желз удаляющийся голос Бобби и вылез из-под кровати. ― Ты видел, как он выходил из камеры? Отвечай! Живо!

Желз вытащил из нижнего ящика тумбы титановую чашку, полную чая, выудил из чашки опусный тростник и сунул в рот. Морщась, разжевал и проглотил, потом выплеснул позеленевший чай в трубу, перевернул чашку и, приложив силу, отцепил ободок от дна.

Все приготовления окончены. Пора.

Бобби яростно колотил дубинкой сжавшегося в комок заключенного, выбивая из него правду, которую тот и не знал, когда Желз бесшумно проскользнул у него за спиной и побежал босиком вдоль одиночных камер с преступниками, ловя на себе взгляды, ненавистные и восхищенные. Он опасался, что пробежка аукнется ему, но зря. Несмотря на то, что он мчался к свободе, а они сидели взаперти, никто, никто из заключенных не проронил ни звука.

К счастью для Желза в подготовку капитанов Нординской империи входило изучение главных тюрем. Герцинге была самой отвратительной из них, и именно поэтому Желз хорошо ее запомнил. На случаи побегов в Герцинге предусматривался до неприличного простой порядок действий. Девяти этажная тюрьма с тремя высоченными башнями для начальства состояла из четырех корпусов, ее по периметру окружала стена, ограждающая Герцинге от болот. Перебраться через стену по верху не представлялось возможным: поверхность покрывали слизью. Единственным, пусть и очень сомнительным, способом сбежать были ворота ― северные и южные. А раз выбраться за пределы тюрьмы можно лишь по земле, то в случае побега надзиратели и охрана, за редким исключением, собирались внизу, у ворот и перед выходами.

Желзу это было только на руку. Добравшись до лестницы, он понесся вверх, перепрыгивая через четыре ступени за раз.

Седьмой этаж. Восьмой. Девятый.

Дверь на крышу была заперта. Желз попытался вынести ее бедром ― бесполезно.

Что ж, юность моя шальная, подсоби.

Он зацепил один край стального ободка за железный выступ поручней, взялся крепко за другой и резко дернул. Ободок с хлопком лопнул в месте небрежной припайки. Желз видел, как ободки изготавливают, и не сомневался, что шов не выдержит достаточной нагрузки. Теперь у Желза есть тонкий длинный слой стали ― не лучшая отмычка, но сойдет. Вздохнув, Желз присел на колено, лицом к замочной скважине, и принялся за работу.

Вскоре Желз, пригнувшись, крался по колючеватой плоской кровле, аккуратно поглядывая через парапеты на заполонивших землю людей. Солнце резало привыкшие к темноте глаза. Ветерок трепал края теснившейся в подмышках рубахи. Переступив через водосток, Желз хмыкнул. Впереди ― трос восходящей прямой соединял угол крыши с балконом башни.

Ох, метров пятьдесят лезть. Когда меня заметят…

Желз не стал колебаться, на руках между пальцами уже появились розоватые перепонки. Опусный тростник начал действовать. У Желза мало времени. Слишком мало. Он отошел к центру крыши, разбежался и, оттолкнувшись от парапета, прыгнул. Липкие руки вцепились в толстый трос. Желз закинул ноги, перекрестив, и полез так быстро, как только мог.

Высоты он никогда не боялся, но сейчас то и дело поглядывал вниз.

Их много, очень много. Почти у каждого арбалет. Стоит им поднять головы, прищуриться самую малость, противостояв солнцу, и… Я не переживу дождя из стрел.

Ладони саднили, в ушах стучало. Желзу не впервой было лезть вверх ногами, на тренировках в академии он и не такое вытворял. Тяжко давалось лишь дыхание. Воздух с каждой секундой становился все более сухим и обжигающим, и как бы часто Желз не вдыхал, не мог им насытиться.

Терпи. Терпи.

Задыхающийся Желз ухватился за парапет балкона башни, когда от черного каменного столба слева отскочила стрела.

― Наверху! ― закричали с земли. ― Он в башне!

Желз перевалился через парапет и, сопя, пополз к медной чаше с грязной дождевой водой. Окунув в чашу голову, он блаженно задышал, угощая появившиеся под скулами жабры. Тот священник, Виден-Воден, знал только об основных особенностях опустного тростника, который в народе еще называют «болотным дурманом». Что и неудивительно, ведь всего несколько лет назад нординские военные ученые экспериментами выявили еще одно скрытое свойство, оно появлялось в результате взаимодействия смоченного тростника с сахаром. Свойство это позволяло принявшим тростник существам на время мутировать, обрасти перепонками и жабрами.

Желз разорвал на себе рубаху и стянул штаны, оголив жилистое тело в шрамах. Почувствовал, как свободно затрепетали на ветру перепончатые крылья, выросшие по бокам и соединявшие руки с туловищем от подмышки до щиколотки, и вытащил голову из чаши.

Внизу, по винтовой лестнице, стучали сапоги.

Бегут.

Он скользнул из балкона в помещение с закругленными стенами, в центре стояла ржавая лестница, выходившая на крышу. Желз быстро полез по ней, собирая ладонями пыль. Узкий оцинкованный лючок был открыт. Оказавшись на плоской крыше с тонкими, в один кирпич, ограждениями, Желз спешно закрыл люк на засов и встал, вцепившись в длиннющий из черной стали символ Герцинге ― треугольник с округленными внутрь сторонами. К верхнему углу крепится крест, к правому ― кандалы, у левого, чуть поодаль, нарушая симметрию, вращается, как флюгер, череп.

Преступления не постоянны, постоянны вера и наказание.

В люк забарабанили.

― Не глупи, Дикорь, открывай! ― прогремел голос. ― Лучше жить, даже в таком месте, но жить, чем подохнуть!

― На сегодня назначен день моей казни, ― сипло ответил Желз. Он вновь почувствовал, как предательски не хватает воздуха, но решил потерпеть, заинтригованный ― придумает ли человек, что сказать теперь.

Молчание. А потом тихое, но грубое: «Несите таран».

Я бы тоже не нашел, что сказать.

Желз поджал губы. Впереди стояли трехэтажные рабочие казармы, за ними тянулись прогулочные поляны и уличные изоляторы, а дальше стена, поблескивающая на солнце из-за вечной слизи. Сердце бухало в груди. Желз на секунду замер, напряг все тело, стиснул зубы, затем разбежался, насколько позволила ширина крыши и некоторая неуклюжесть движений, и ласточкой махнул с башни, расправив перепончатые крылья.

Ветер ослепил его, от скорости заложило уши. Он брошенным копьем летел по нисходящей вниз, потом немного отвел руки назад, и его резко понесло почти параллельно земле. Желз пронесся в нескольких метрах над крышей казармы, за миг преодолел пустые поляны для выгула заключенных, щурясь, разглядел столпившихся у ворот людей в черном, но те тут же исчезли за стеной. Теперь под Желзом тянулись болота.

Он летел все дальше и дальше, все сильнее и сильнее приближаясь к трясинам. Он не знал, как приземлиться. Не знал, как увернуться, если вдруг что появится на пути. Не знал, что делать дальше. Он просто летел. И отчего-то вспоминал те строки, которые прочел на двери в приемную Эриха Видена-Водена.

Храм Четырех Углов помогает сбившемся с пути душам достойно отправиться на ту сторону.

Желз уже лицом пересчитывал тростники и камыши.

А ведь и правда, я на той стороне.

Желз влетел в болото.

Глава 4. Способ убить

― Зеленый или синий? ― Фиона стояла перед овальным зеркалом, в инкрустированной золотом раме, и примеряла фатиновые платья. Витражи преломляли солнечный свет, озаряли цветными лучами комнату.

― Зеленый, ― скучно отозвалась светловолосая девушка. Она лежала на животе, неприлично раздвинув ноги, и читала.

― Ты уверена?

― Синий, ― последовал ответ.

― Парти, ты меня даже не слушаешь! Оторвись от своей книги и помоги мне выбрать! Это не просьба. Это приказ.

Парти вздохнула, закрыла фолиант, встала.

― А говорила, что не любишь принцессничать…

― Я не… Просто… Отец достал меня своими наставлениями, вечно лезет не в свои дела. Это ему, видите ли, не нравится, это он, видите ли, не хочет видеть. Сегодня вечером в обеденном зале состоится процессия в честь приезда сына нординского чародея. У отца планы на этот счет, он хочет, чтобы я…

Парти подняла руку.

― Раздвинула ноги перед гостем?

― Он назвал это другими словами. Сказал, я должна вскружить ему голову.

― Все мы знаем, что у мужчин две головы. И ту, что меньше, вскружить проще.

― Не буду я ничего такого делать! ― возмутилась Фиона.

― Ну, как скажешь. ― Парти подошла к девушке, осмотрела платья, которые та подобрала. И фыркнула.

― Что не так? ― спросила Фиона. ― Фатин нынче популярен, нежная и приятная ткань. Если выберу сатин или атлас, вспотею, в обеденном зале такая жара. Почему ты молчишь?

― Думаю, ― ответила Парти. ― И тебе советую.

― Я постоянно думаю. Вчера вот перед сном несколько часов провалялась, все думала и думала, думала и…

Парти подняла руку, прервав болтовню. За те полгода, что она работала служанкой Фионы, дочери архимага Грелона, Фиона привыкла к этому ее чудачеству. Каждый раз, когда Парти собиралась что-то сказать, перебивая собеседника, она поднимала руку, словно извиняясь.

― Хочешь совет? Чаще слушай тишину. Она нашептывает тебе правильные ответы.

Еще одним чудачеством Парти были советы, после которых Фионе становилось не по себе, и она не могла понять ― то ли Парти сказанула какую-то чушь, то ли она, Фиона, как обычно, не догоняла.

― Фатин ― хорошая ткань, если ты собираешься кого-то соблазнить. Но вот цвета…

― А что с ними не так?

― Хотя… возможно, я поспешила. Какой ты хочешь предстать перед гостем?

― А какой я могу предстать?

― Экзотичной и невинной. Хочешь такой? Бери зеленый. Дразнящей, гламурной и доступной ― розовый, синеватый и бирюзовый. Недоступной, загадочной и властной ― цвета золотой, черный и коричневый.

― А откуда ты взяла эту классификацию? В книжке своей?

― Я о такой ерунде не читаю. ― Парти кивнула на фолиант. ― То был сборник с алхимическими составами. А классификацию эту, как ты ее назвала, я придумала только что. Просто опиралась на свой опыт.

― А кем ты работала раньше? ― осторожно поинтересовалась Фиона.

― Я же говорила, что не хочу об этом.

Парти не собиралась лишний раз обманывать, а потому нарочно отвела взгляд. Она знала, этого будет достаточно, чтобы Фиона решила, что ей грустно, и перестала расспрашивать.

― Прости, ― сказала Фиона. ― Просто ты столько всего знаешь, еще и алхимические книжки читаешь… Прямо, как мой отец. Мне кажется, из тебя бы получилась превосходная чародейка.

Губы Парти незаметно для Фионы дрогнули.

― Ты выбрала, какой будешь сегодня вечером?

― Властной и недоступной, ― неуверенно протянула Фиона. ― Возьму, пожалуй, золотой.

― Под стать твоим карим глазам, ― кивнула Парти. ― Отличный выбор.

***

― А если я воткну в тебя кинжал, ты умрешь?

― Смотря куда.

― Точно в пупок, ― прошептала Парти, ― и разорву плоть до ребер.

Грелон хмыкнул, тихо-тихо, и провел пальцем между ее грудей. Она игриво улыбнулась, остановила его руку, схватив за запястье, и хихикнула.

― Ответь. Ты умрешь?

― Иногда мне кажется, что ты одержима моей смертью, ― Грелон сел в кровати. На его широкой спине и груди не было ни волоска, и Парти это раздражало. У мужчин, считала она, как и у зверей должна быть шерсть. ― Ответ все тот же. Не умру. Если бы ты знала, как много людей пытались и пытаются навредить мне… Я хорошо себя защитил, так хорошо, как только мог. Меня не убить ни ядами, ни стрелами, ни ножами. Я стержень и опора Хоруин, случись что со мной, даже представить боюсь, как много падали покусится на государство.

― Нордины ― дополнительная опора?

― В догадливости тебе не откажешь.

― Фиона очень не довольна тобой, ― поделилась Парти. Собрала рукой светлые шелковистые волосы в хвост и поводила себе по спине. Щекотно и приятно. ― Объяснил бы ей, что к чему. Она хоть и не самая умная, но поймет, если постараться. А то поставил задачу вскружить голову и все. Грубо. Не красиво. Не по-отцовски.

― Учить меня будешь? ― удивился Грелон.

― Еще как. В кровати со мной ты лишен всех привилегий. Ты просто Грелон. А я ― твоя богиня.

Грелон захохотал.

― Ох, зазнаешься ты, Парти, зазнаешься.

Она скинула бархатное одеяло, прикрывающее ноги и живот, встала с кровати и неторопливо пошла к сосновой тумбе. Грелон глядел ей вслед, он не мог не глядеть. На тумбе стоял глиняный кувшин с вытесненной на горлышке змеей. Парти бесстыдно наклонилась, хотя легко могла взять кувшин и просто так, и налила себе кружку вишневого морса.

― Зазнаюсь, ― призналась она, все еще прогнувшись, ― но не беспричинно.

― Вынужден согласиться. Аджедо.

Парти резко обернулась. Магия обратных слов. Пиджак из золотистой парчи вспорхнул со спинки кожаного кресла, за ним полетели белые узорчатые штаны, черная рубашка с видным воротником и сапоги с вытянутым мыском. Несколько мгновений спустя Грелон был одет.

― У тебя свои фокусы, ― произнес он, ― у меня свои.

― Тебе не жалко тратить магию на такое?

― Моя магия неиссякаема.

― Не говори ерунды. Может, кто-то из тупоголовых бездарей и поверит в это, но не я. Я знаю, откуда берется магия, и знаю, что она имеет свою цену.

Грелон нахмурился.

― Повторю. Моя магия неиссякаема. Пока существует люди, пока существует Хоруин, она неиссякаема. И тебя не должно заботить…

Парти подняла руку.

― Хочешь совет?

― Нет.

― А я все равно его дам. Цени то, что имеешь, и не используй магию без явной нужды. Магия ― это жизни. Пусть и в твоем случае чаще всего это жизни гнусных воришек и убийц, наверняка перед казнями на их телах рисуют твои печати. Но это жизни. Ведь вскоре тебе может потребоваться много магии, и если вдруг запасов не хватит… ― Парти посмотрела Грелону в глаза. ― Знаешь ведь, к чему это приведет.

― Поэтому отец это сделал с тобой? ― Грелон пальцем указал на ее плечо. Там чернела отметина ― две соединенные под углом подковы. Печать. ― Он не хотел, чтобы…

Рука Парти потянулась к потолку.

― Мы говорим о тебе, Грелон, а не обо мне, ― Парти отвернулась. ― Обеденная процессия скоро начнется, иди за своей новой опорой для Хоруин. И не дави на Фиону, пусть она сама захочет охомутать того сына чародея. Вот увидишь, получится только лучше.

― После того как я выйду…

Парти вновь подняла руку.

― Знаю-знаю. Подождать минут двадцать, потом незаметно проскочить по коридору. Если поймают, сказать, что наводила порядок в комнате. Я не первый раз спала с тобой.

― Не первый. ― Грелон подошел к ней со спины, положил руки на талию, сдвинул на ягодицы, стиснул на миг, после чего чмокнул Парти в шею. Взял из руки бокал, отпил морса и прошептал на ухо: ― И не последний.

Парти дождалась, когда он уйдет, села на кровать и грустно улыбнулась.

― Вот тут ты не прав архимаг.

***

Она нашла Фиону в винном погребе.

Фиона сидела на пузатой бочке и смешно дрыгала ногами. Парти молча стала перед ней, скрестила руки на груди, выжидающе наклонила голову.

― Ну, ― сказала она, ― что случилось? ― И чихнула. Воздух в погребе был сухой и пыльный. Пахло как ни странно не винами, а деревом.

― Тебе когда-нибудь хотелось напиться? ― глухо спросила Фиона. ― Сильно-сильно, до беспамятства?

― И не представляешь как часто.

Фиона подняла взгляд.

― Чувствую себя глупой и жалкой.

― Глупой-то еще ладно, а жалкой почему?

Фиона свела брови.

― Шучу, ― бросила Парти. ― Говори, я слушаю.

― Представь, что ты парень, и сидит перед тобой красивая девушка в золотистом платье, откровенно скучает, держится тихо и застенчиво… Что ты попытаешься сделать? ― Парти не успела ответить, как Фиона продолжила: ― Попытаешься ее развеселить? Расскажешь смешную историю, сделаешь комплимент, лишний раз улыбнешься? Или начнешь расспрашивать о том, с чем она ни хрена не знакома? ― Парти удивленно вскинула брови, ни разу еще при ней Фиона не использовала бранных выражений. ― Вот откуда мне знать, что такое магия обратных слов? Или как выглядит моя печать? Или каким элементом мне проще управлять? Или…

Парти подняла руку.

― Успокойся. Я могу его понять.

― Можешь?!

― Да, ― кивнула она и добавила мягко: ― Послушай. Такие вопросы не были издевкой или бахвальством с его стороны, он, вероятно, пытался найти с тобой общий язык. Вы оба ― дети могущественных чародеев. Логично, что он завел разговор о магии, наверняка собирается в будущем занять место отца.

― Но ведь я… ― Фиона замолкла.

― Не думала о том, чем хочешь заниматься?

― Да… Нет… И да, и нет. Не знаю.

― Тебе нравится магия?

― Отец не хочет, чтобы я ей занималась, говорит у меня нет к ней предрасположенности, ― вяло отозвалась Фиона.

Парти сжала кулаки.

― Плевать, чего Грелон хочет и что говорит, я тебя спрашиваю! Нравится магия или нет?

― Не знаю. У меня нет дара, способности не передаются по наследству.

― Не передаются, ― подтвердила Парти. ― Но ты болела корью, когда была совсем маленькой, и если лекарь не соврал, почти умерла. Для того чтобы раскрыть способности к магии, нужно соприкоснуться с тьмой. А смерть, скажу тебе, самая что ни есть тьма. У тебя должны быть способности.

Фиона пожала плечами.

― Думаешь?

Глупая и неуверенная девчонка.

― Хочешь проверить? ― предложила Парти. Она знала ― это большой риск. Магия возьмет свою цену, хочешь ты того или нет. Опытные чародеи, вроде Грелона, используют жертвенную магию. Наносят печати на тела людей, которые близки к смерти, и после их смертей получают полосы ― единицы измерения чародейства ― одну или две за жизнь. Чем сложнее и сильнее волшебство, тем больше полос оно расходует. Если вдруг случится, что запасы чародейства иссякнут, а маг попытается сотворить колдовство снова, произойдет несчастье. Вроде того, что обрушилось на Хоруин десятью годами ранее, когда треть страны пала от эпидемии кори.

― Ага.

― Я знаю одно простенькое слово, которым ты сможешь вызвать пар. Мыд. Но прежде чем использовать его, положи руку на грудь и почувствуй биение сердца.

Фиона так и сделала.

― Чувствуешь? ― спросила Парти. ― Теперь выгадай момент, когда сердце стукнет, и четко произнеси слово. Мыд. Постарайся сделать так, чтобы слово было произнесено между ударами сердца.

Парти облизнула пересохшие губы. Хоть бы магия не подкинула мне какую-нибудь болячку.

Фиона застыла. Ненадолго в погребе повисла тишина. Парти ― пальцы у нее покалывали ― вглядывалась в липкую тьму между неосвещенными стеллажами с вином и ждала. Фиону сейчас нельзя было торопить. Первый опыт самый сложный, тело противится магии, разум сковывает рот.

― Мыд! ― выплюнула Фиона и вскрикнула, схватившись за запястье. ― Больно! ― Из ладони повалил плотный дым, едкий и горький. Фиона и Парти закашлялись.

― Все-все, достаточно.

― А как его остановить?

― А мне откуда знать?

― Парти! ― воскликнула Фиона. ― Я не… ― Но тут дым иссяк. И Парти, махавшая перед носом рукой, потянула девушку из погреба.

Несколько мгновений спустя они, хохочущие, как две дурочки, бежали по мраморной лестнице на четвертый этаж замка. Фиона не умолкала.

― Это… это невероятно. Ничего не было, совсем ничего. А потом… Одно слово и… Это нормально, что меня подташнивает?

― Да меня саму сейчас вывернет, навоняла ты там знатно!

― Ага! Я и не думала, что это так здорово. Быть чародейкой интересно и весело, я обязательно прочитаю все книги по волшебству, все-все, и стану такой же сильной, как отец. Нет, даже сильнее. Тогда-то уж Роаэн не будет глазеть на меня, как на дурочку.

― Роаэн? ― переспросила Парти.

― Сын Нординского чародея.

― Красавец?

― Ага.

Они ворвались в покои Фионы и растянулись на бархатной кровати.

― Че-е-ерт, ― протянула Фиона. ― Почему отец утаивал от меня такое?

― Как и все отцы думал, что заботится, ― отозвалась Парти. ― Знаешь что? Если ты хочешь стать могущественной, как твой отец, тебе придется добиться его разрешения.

― Зачем?

― А кто тебя будет учить-то? Я что ли? Я ничегошеньки не знаю о том, как добиться успеха. Иначе, думаешь, я работала бы здесь? Служанка ― предел власти и могущества!

― Не называй себя служанкой, ― серьезно попросила Фиона, ― ты моя подруга. Лучшая подруга. Ты мне как сестра.

Не говори того, о чем пожалеешь, глупая.

― Почему ты вдруг погрустнела?

Парти резко села и отвернулась.

― У меня в семье проблемы. Брат тяжело заболел.

― Я могу как-то помочь? Давай вызовем ему лучшего лекаря, я поговорю с отцом, он не откажет, уверяю тебя. Завтра к вечеру или… Где твой брат живет? Только скажи и…

Парти подняла руку.

― Он и сам поправится, лекарь ни к чему, ему только уход нужен. А потому я прошу отпустить меня, на неделю, быть может, две.

― Конечно! ― воскликнула Фиона. ― Конечно езжай! Сегодня подготовим для тебя лошадь… или карету. Как ты хочешь?

― Лошадь сойдет.

― А еще я прикажу наполнить твой вьюк лекарствами и золотом.

― Фиона, это ни к чему, правда.

― Еще как к чему, ― не согласилась Фиона. ― Заболел твой брат, а раз я считаю тебя сестрой, то и мой брат тоже.

― Это глупо.

― Пусть и так. Но я настаиваю.

― Ладно, ― сдалась Парти. ― Только прежде, чем я уеду, хочу дать тебе совет, как ты сможешь убедить своего отца. По утрам он частенько упражняется в зале. С мечами, с луками, изредка с магией. Единственный, как мне кажется, способ убедить его ― продемонстрировать силу. Я дам тебе заклинание, сложное и сильное, не пытайся тренировать его, дважды за день его не применить. Завтра с утра, когда Грелон будет заниматься, приди к нему и произнеси эти слова. Быстро и четко. С ударом сердца. Они обязательно произведут на Грелона впечатление. Они обязательно откроют тебе дорогу к магии.

― И что это за слова?

― Меними иречод юаминс утищаз, ― произнесла Парти.

Глаза у Фионы округлились.

― Да я такое в жизни не запомню!

― Знаю, ― кивнула Парти, ― потому записала на листе. Он лежит в тумбе, в верхнем ящике. Только до утра не бери его, появится желание испробовать и все будет напрасно. Хорошо?

― А ты уверена, что у меня получится это заклинание? ― Фиона села в кровати, стала растягивать и сжимать гармошкой фатиновый подол платья. ― Я не опозорюсь перед отцом?

― Ты вроде говорила, что доверяешь мне.

― Тебе-то я доверяю, но оттого не перестаю сомневаться в себе.

― У тебя все получится, ― заверила Парти, ― обещаю. К тому же помнишь, как здорово у тебя получилось вызвать дым сегодня?

― Помню, ― Фиона слабо улыбнулась. ― Было проще простого.

― Завтра будет так же. ― Парти встала. Расправила белое платьице с коричневыми кружевами, оно плотно прилегало к телу, подчеркивая фигуру. ― Ладно, я пошла собираться. С рассветом выезжаю.

― Парти, ― позвала Фиона.

― Да?

― Спасибо. Я так рада, что мы познакомились.

Глупая девчонка.

Парти улыбнулась, молча развернулась и пошла прочь. Когда за спиной хлопнула тяжелая дверь в покои Фионы, Парти стиснула зубы, сжала кулаки. Она ненавидела себя так сильно, что хотелось закричать, заплакать, разорвать на себе платье. Но еще она знала, что поступает правильно.

***

Не выспавшаяся и взволнованная, Фиона Дунай остановилась у высоченной двери в тренировочный зал отца. Прислушалась. Тишина. Вздохнула. Тишина. Толкнула дверь и вошла.

Грелон отжимался от первой ступени винтовой лестницы ― вверх-вниз, вверх-вниз. Он тяжело дышал. На голом торсе в лучах утреннего солнца, пробивавшихся через витражные стекла, поблескивал пот. Фиона подошла к отцу со спины, прокашлялась.

― Отец, я…

― Не мешай, ― между вдохами бросил он.

Фиона поджала губы. Отец никогда не принимал ее всерьез, но скоро это изменится. Она подождала, пока Грелон закончит подход, и заговорила, слабым и дрожащим голосом:

― Я... я собираюсь за-заниматься магией.

Грелон не отозвался.

― Ты всегда говорил, что у меня нет к этому спо-способностей. Но это не правда. Для того, чтобы научиться чародействовать, нужно соприкоснуться с тьмой. А смерть…

― Закончила? ― Грелон вытер грудь и подмышки серым махровым полотенцем.

― Нет. Смерть это…

― А я сказал, что закончила. Можешь идти. ― Он посмотрел на нее твердым ясным взглядом, под которым прогибались и куда более сильные духом люди, чем его дочь. ― Мне повторить?

― Ты вообще слушаешь, что я…

― Пошла в свою комнату, сейчас же!

У Фионы задрожали губы. Она хотела поговорить с отцом по-взрослому, впервые в жизни, и всю ночь прокручивала в голове их возможную беседу, подбирая нужные слова. Она хотела объяснить ему, почему собралась заниматься магией, рассказать, как легко ей удалось вызвать дым, поделиться ощущениями. Если бы отец выслушал и объяснил, почему против этого, возможно она бы и согласилась, отбросила затею, но он был груб, и Фиону это обижало и злило.

― Нет! ― выкрикнула она.

― Что ты сказала?

Фиона раскрыла ладонь, на которой чернилами были выведены слова, и прокричала заклинание:

― Меними иречод юаминс утищаз!

Грелон застыл. Полотенце выпало из рук, скользнуло со ступеньки на мраморный пол. Грелона дважды передернуло, как если бы он захлебывался водой. Потом он упал, глухо ударившись затылком о поручни, и распластался в ногах у Фионы.

Фиона завизжала.

В то же время по только-только опустившемуся мосту, соединявшему столицу Хоруин Тендоки с замком, мчалась гнедая кобыла, несшая в седле Парти Уикс.

Глава 5. Человек без сна

У Намбо Терва не получалось заснуть уже сто двадцать девять дней. Ночами он валялся в кровати, в душной комнатушке над баром «Срыгай», глядел в темный потолок и слушал. Мышь глухо скреблась где-то в стене, на пол с притолоки мерно капало, с улицы доносились голоса гуляк, грубые и неразборчивые. Намбо нравились эти звуки, они подавляли тишину, ненадолго заглушали ворох мыслей. А потом накатывали воспоминания, и он заново переживал тот день. День казни.

Запахи. Пот, ржавчина и сырой камень. Ощущения. Руки за спиной упираются в кандалы, грудь, сотрясаемая сердцем, скачет на плахе, а шея, потная шея, едва-едва скользит по грубому бруску. Перед глазами песок с разноцветной галькой, темно-коричневые пятна крови и две срубленные головы ― лоб ко лбу, рты открыты, глазища со сливу. Гул голосов собравшихся горожан волнами накатывает со всех сторон, но Намбо его будто и не слышит. Ждет другого звука. Ждет, прикусив губу, стиснув кулаки.

И, наконец, ― свист. Над затылком. Затем полет. Песок, галька, все вертится. И ― голубое небо. Под ним палач в маске с топором. Под палачом шея, из которой хлещет кровь. Под шеей… темнота.

Намбо резко сел, кровать протяжно скрипнула, и распахнул створки. Ему было душно. Облокотился на подоконник в темных разводах, выглянул из окна. Ночной ветерок, приправленный каплями утихающего дождя, защекотал щеки. Густую тьму разбавляли выставленные в шахматном порядке фонари и редкие горящие окошки в борделе напротив. На улице не души.

Скучно. Вчера хотя бы девчуля стонала, можно было повоображать, а сейчас… А что сейчас? Есть я хочу, вот что.

Поутихший было дождь неожиданно превратился в ливень и забарабанил по крышам. Намбо не любил мокнуть и собирался уже прикрыть створки, снова улечься в кровать, когда заметил сквозь туманную морось бегущих со стороны городского фонтана парня и девушку. Оба держат над головой какую-то ткань, оба хохочут.

Лучше и не придумаешь.

― Эй! ― крикнул Намбо. Голос у него был высокий и скрипучий. ― На улице жлопняк! Не желаете согреться? Я откроюсь пораньше.

Пара остановилась.

― Нет, спасибо! ― бросил парень. ― Ирна идем.

Ирна помотала головой.

― Я вся промокла, давай зайдем, до дома полчаса бежать.

― Всего полчаса…

― Целых полчаса, ― возразила она и подняла голову. ― Откройте пожалуйста, мы зайдем!

― Ирна!

― А что? Я замерзла!

― Ладно…

Намбо осклабился. Слабовольный парень и девица, капризная, каких поискать. То, что нужно.

― Я немного храмой, ― сказал Намбо, ― сейчас спущусь, подождите.

― Вы не торопитесь, ― весело крикнула девушка, ― сильнее мы не намокнем.

Тут с тобой и не поспорить, дорогуша.

Намбо прикрыл створки и вместо того, чтобы поспешить по лестнице вниз, улегся в кровать, заложив руки за голову. В тот день, день казни, когда его голова слетела с плеч, покатилась по песку, пересчитывая гальки, он увидел ясное голубое небо, палача в маске с топором, шею, из которой хлестала кровь, и темноту. Темноту плотную, абсолютную, всепоглощающую, именно такую, какой он себе ее воображал при жизни. Темноту смерти. Но темнота не была последним, что он увидел.

Вслед за ней пришел свет, ― поначалу слабенький и тусклый, как от догорающего каганца, он вскоре ослепил Намбо. И Намбо почувствовал, что падает. Он не мог сказать, как долго длилось это чувство, не мог сказать, как долго ничего не видел, ослепленный, ведь потом… просто потом он уже сидел с удочкой на краю радужный горы и ловил. Что ловил и зачем ловил, он не знал и как ни странно не хотел узнавать.

Вокруг было много рыбаков. Тихих, неподвижных, бестелесных ― они походили на объемные тени и жутко выделялись посреди ярких красок окружающего места. Справедливости ради надо признать, что и Намбо был такой же. Он понимал, что рыбачит, понимал, что сидит на краю горы, понимал, что чего-то ждет. Этим его понимание ограничивалось.

Вскоре, Намбо не представлял, сколько времени прошло, а потому решил, что вскоре, клюнуло. Под ним вдруг появилась малиновая река, из ниоткуда материализовался солнечный поплавок и запрыгал на воде. Намбо на миг ощутил руки, дернул удочку. На крючке висел свиток в пестром переливающемся футляре, унизанном бриллиантами и кварцами. Свиток поплыл к Намбо.

Намбо не касался футляра, не снимал колпачок, не разворачивал свиток: все произошло само. Перед лицом завис салатовый пергамент с расчерченной розовыми линиями таблицей, состоящей из наобум раскиданных букв. На первый взгляд наобум. Намбо быстро удалось отыскать слово: надежда. Он отыскал и еще: смерть, любовь, ссора…

И тут в голове у него загромыхал голос: «У тебя был выбор. Ты нашел себя. Не сбывшиеся, разрушенные надежды ― отныне твоя еда».

Намбо не успел переварить услышанное, как начался ураган, и взбесившиеся порывы ветра потащили Намбо в малиновую реку. Он пытался закричать, но не мог проронить ни звука, не за что было схватиться. Странное дело, но ветер, обозлившийся на Намбо, совсем не тревожил других рыбаков. Они все так же сидели с удочками в теневых руках, все так же молчали и не двигались, все так же ждали… ждали своей очереди.

Едва Намбо коснулся цветной воды, как почувствовал и руки, и ноги, и лицо, и шею, и противный привкус чеснока во рту, и покалывание в груди, и запахи перегара. Он стоял за барной стойкой, полотенцем вытирал бокалы, перед ним трясся от хохота черно-белый мужик.

― Я ему так и сказал, Хенк, что надо вдолбить по самое очко… Эй, Хенк, ты меня слушаешь? Вдолбить по самое очко…

― Я Намбо, ― возразил Намбо, рассматривая свои тощие руки. Затем пальцами прошелся по лицу, костлявому с мелкой колючей щетиной, коснулся жесткой груди, тощей ноги и закашлялся. Все вокруг было черно-белое, полностью пропали цвета. ― Я Намбо, ― повторил он резче, ― где, клять, мое тело?

С тех пор прошло сто двадцать девять дней, цвета он так и не стал различать, но к телу привык. Как привык и к своей особенности ― питаться чужими надеждами.

Голод всего хуже.

Через приоткрытые створки Намбо слушал тихую ругань ожидавшей его парочки. Ирна просила подождать, когда спустится Намбо, а кавалер ее разумно настаивал на том, что они впустую тратят время. Ведь каким бы хромым не был этот хозяин бара, за десять-то минут он успел бы спуститься даже с четвертого этажа, что говорить о втором.

― Нет, ― упрямо отвечала Ирна. ― Он ради нас напрягается. Представь, что ты хромой. Каждый шаг дается непросто. Вот спускаешься ты, пусть и очень медленно, но спускаешься, открываешь треклятую дверь, а там никого. Ты пыхтел, устал, а там никого.

― Очень даже представляю, люди часто так поступают.

А он не глуп, совсем не глуп.

― Плохие люди.

Какая правильная.

― Умные люди. Какой идиот будет стоять пятнадцать минут на месте и мокнуть, надеясь, что какой-то хромой мужик спустится и откроет им дверь? Мож он вообще подох, а мы тут…

― Не говори так! ― воскликнула Ирна. ― Сглазишь ненароком!

― Да кто в эту брехню верит!

― Брехню? ― тихо переспросила она.

― Я не то хотел сказать…

― Нет, ты сказал как раз то, что хотел! Мои родители верят в эту, как ты сказал, брехню. Я верю в эту брехню. Все мои родственники верят в эту брехню…

― Ничего страшного, я не…

Поторопился я с мнением, он тупица.

― Ничего страшного?! ― вскинулась Ирна. ― Ты только что назвал меня и моих родных идиотами!

― Нет. Я такого…

― Молчи.

― Ирна, я, правда, не…

― Молчи. Пожалуйста, молчи. Давай подождем.

Повисло молчание. Намбо приподнялся в кровати, прислушался. Беспощадный дождь барабанил по крышам. Мне их даже жалко ― юные, наивные, импульсивные. Я б и правда, пустил их, но голод сильнее.

Намбо подождал еще немного, затем высунулся из окошка и кашлянул.

Ирна первой подняла голову.

― Вы все еще не спус…

― И не спущусь, ― перебил он. ― Я вас обманул. Забавно, да?

Парень стиснул кулаки.

― Вот же…

― Зачем?! ― выкрикнула Ирна и запустила в стену бара, похожую на тряпку, кофточку. ― Как можно быть такой… такой… такой мразью?

― И я рад, что вы намокли.

― Ты труп! ― предупредил парень и подшагнул к двери, подняв ногу для удара.

Этого еще не хватало.

― Моя охрана с тобой не согласится, ― сказал Намбо. И парень застыл. ― Ну же ― выбей дверь. Ребята с радостью выбьют тебе пару зубов, а потом… Твоя девушка весьма привлекательна и…

― Я думала, вы хороший человек! ― почти жалобно воскликнула Ирна, подняла кофту и повернулась к парню. ― Пойдем, Лон, видеть не хочу этого мерзавца!

Намбо улыбнулся: наконец-то. Из тел Ирны и Лона выделились, как чернила из спрута, видимые только Намбо малиновые струи и поплыли к нему. Он раскрыл рот, хотя мог поглотить и телом, и вкусил. Несбывшиеся надежды всегда пахли чем-то сладким, сегодня ― ванилью. На вкус они едва различались, но Намбо казалось, что пьет он теплое топленое молоко.

Как хорошо. Если бы им хватило наглости вернуться, я с радостью впустил бы их и даже накормил за полцены. Ох, как хорошо.

― Ну и где твоя охрана?

Намбо захлопнул рот и медленно повернулся, на всякий случай подняв руки. Перед ним стояла девушка в платье, поверх которого висела накидка, соединенная на шее имперской запонкой. Уменьшенная регалия короны несомненно заинтересовала бы Намбо не будь в правой руке у гостьи ножа.

― Вышли погулять, ― отозвался Намбо.

― В такую погоду?

― А что, в такую погоду гулять запрещено?

― Я остановлюсь в твоем баре на день или два, ― сказала девушка. ― Мне нужна койка, еда и ножницы. Не возражаешь?

― Хм. ― Намбо улыбнулся. ― Разумно спрашивать, не возражаю ли я, когда в руке лежит сталь.

― Серебро.

― А-а… ну это все меняет. Конечно, не возражаю.

Она поняла буквально. Спрятала нож, стала отстегивать накидку. Намбо кисло усмехнулся.

Грубиянка. Могла бы для приличия подержать нож подольше, а то прямо показывает, что совсем меня не боится.

― Нож для охраны был, ― пояснила девушка, сворачивая накидку.

Ну вот, самая что ни есть грубиянка.

― А как ты вошла?

― В окно влезла, ― не отрываясь от своего рюкзачка, ответила она. ― Там створки расшатанные, надо подлатать.

Своевольно влезла в чужой бар, еще и критикует. Хамка.

― А почему в дверь не постучала, как нормальный человек?

― Разве нормальные люди стучат ночью в двери закрытого бара?

Вы только поглядите на нее!

― Нормальные люди не вламываются в чужие бары посреди ночи!

Нежданная гостья извлекла из рюкзачка мешок и потрясла монетами.

― Я заплачу.

― Ну да, ― буркнул Намбо, ― деньги все решают. Ты кстати положила мокрую сумку мне на подушку… Ну да, еще и села. Красота. Ты бы хоть переоделась, а то капает, как с тряпки. Еды у меня немного, но…

Девушка подняла руку.

― Знаешь, почему твой бар не процветает? Ты слишком много говоришь. Я не спала сорок восемь часов и жутко раздражена. Давай помолчим. До рассвета.

― Но…

Она снова подняла руку.

― Должна предупредить, меня ищут. Если в бар завалятся стражи или наемники и будут искать меня, скажи, что не видел, ладушки?

Ладушки?

― Погоди, кто ты? За что тебя ищут? И почему я должен…

Рука в третий раз рассекла воздух.

― Меня зовут Парти Уикс, давай помолчим до рассвета.

***

Намбо не помнил ночи, длившейся так долго, как эта. Грубиянка Парти, едва представившись, улеглась на его кровати и мгновенно уснула, а он, лишенный сна, застыл. В баре нет другой кровати, другой подушки, другого теплого, набитого овечьей шерстью одеяла. Одеяла, которое гостья в мокром платье использовала, как матрас.

Пыхтя от возмущения, Намбо спустился на первый этаж. Там было темно и сыро. «Срыгай» не пользовался популярностью, и Намбо это устраивало. Меньше возни. Он не выбирал себе сосуд, его насильно зашвырнули в дряхлое тело бармена. Да, спасибо, что хоть в это, но могли бы подобрать и получше. Намбо охотно поработал бы судьей или доктором. Первый легко мог дарить ложные надежды преступникам, чтобы после насытиться, а второму-то и делать ничего не надо. Родственники больных ― бесконечный источник несбывшихся надежд.

Намбо подошел к столу, выдвинул верхний ящик и наощупь отыскал сверток. Развернул, в одну руку взял кресало ― полоску гладкой стали, в другой соединил заостренный конец сланца с кусочком льна. В темноте нужна особая точность, легко попасть себе по пальцам. Но Намбо не сомневался ни на миг: уж с чем-чем, а с огнем-то он управится.

Четыре резких точных удара ― посыпались икры, запахло паленым. Намбо легонько подул на ткань, позволяя огоньку набрать силу. И тут же поднес крошечное пламя к каганцу. Фитильки на конце глиняной чаши зажглись, слабо осветив пол и стул на длинных железных ножках. Намбо заметил таракана и, не задумываясь, придавил.

И что мне теперь делать, стоять тут до утра?

Он решил сесть. Но не просидел и минуты, как встал. Прошелся вдоль стола взад-вперед, нарочно стуча подошвами, затем снова сел. Забарабанил пальцами по столешнице, гладкой и прохладной, потянул носом воздух. Пахло скисшим виноградом и потом.

Может открыться раньше?

В дверь застучали.

О, чудно!

― Подождите, подождите, я иду! ― крикнул он и пробормотал под нос: ― И остальные каганцы надо бы зажечь, а то темнота-а…

Намбо отодвинул щеколду, толкнул дверь, и воодушевление его мигом растаяло. Имперская стража. Трое вооруженных мужчин, у каждого по негаснущему даже в ливень факелу.

― Вы по мою душу? ― нарочито весело поинтересовался Намбо. ― Или просто желаете согреться?

― Ни то, ни другое, но мы войдем, ― последовал ответ. ― Не возражаете?

Да сегодня надо мной просто издеваются, спрашивая это! Сначала эта Парти, теперь они… Погоди-ите, стража ведь пришла за ней? Наверняка. Она сама предупреждала. Интересно, что девка натворила?

― Вы должно быть девушку ищите, да, Парти? ― произнес Намбо. ― Парти Уикс?

Ну что, поиграем?

Мужчины многозначительно переглянулись.

― Она сейчас здесь? ― тихо спросил, очевидно, старший из троицы: бровастый с крупным носом. ― В баре?

Налетевший ветер окатил Намбо дождем.

― Входите, с вашего позволения, не хочу мокнуть. ― Он пошел к каганцу, стража ― за ним. Последний прикрыл дверь, приглушив ливень. ― Эта Парти прибежала сюда часа два назад, барабанила в дверь, разбудила меня. Я был злой и… Пустил ее в общем, а она давай трындеть. Мол, меня так зовут, мне нужна койка, еда и ножницы, я останусь на пару дней, заплачу.

― Она сейчас…

― Подождите, ― попросил Намбо. ― Я значит, уже собирался согласиться, сами понимаете, деньги лишними не бывают, но решил сперва спросить, почему она выбрала мое скромное место. Тут-то и началась хрень… Парти эта увиливала, как могла, но правду не говорила. Я человек хоть и простой, но правду вижу, сразу вижу. А врунью и скрытницу держать у себя за спиной не намерен, кто знает, что выкинет?

― Она не здесь, ― заключил солдат, поджав губы.

― Прогнал я ее. ― Хватит пустой болтовни. ― А что она натворила? Украла что или…

― Она подозревается в убийстве… архимага Грелона.

Намбо раскрыл рот. Что?

― Капитан, нас же просили не говорить.

― К черту! ― бросил капитан.― Завтра весь Хоруин будет знать. Пока она не сбежала из города, ее нужно поймать любой ценой. Потом будет поздно. Не сочтите за грубость, хозяин, но мы осмотрим бар сверху-донизу. И клянусь погонами, если мы ее найдем, вы ляжете на плаху.

Намбо захлопнул рот.

Что за чудище я держу на втором этаже? Убить архимага… Ну я и влип.

Пока стража осматривала первый этаж, Намбо сидел, скрестив под столом ноги и думал. Признаться в том, что Парти наверху, он не мог. Поздно уже: слова не вернуть, стража решит, что Намбо их надул, и отправит на плаху. А Намбо хватило и одного визита к палачу и его любимой скамье.

Если сдать девчонку не могу, остается только одно ― не дать имперским пешкам найти ее. Второй этаж они, так или иначе, осмотрят, а значит…

― Черт! ― воскликнул Намбо на весь бар. ― У меня же наверху окно открыто, часа два как уже, она не могла залезть втихую? Черт! Мне кажется, я что-то слышал полчаса назад. Решил, что мышь, но вдруг…

― Тихо, ― шикнул страж, ― тихо. Не волнуйтесь, мы все осмотрим.

― Да как не волноваться? Девка возможно архимага убила, вы сами-то уверены, что сладите с ней? Мы для нее, как ковер, об нас только и можно что ноги вытирать. Ковер! Ковер!

― Да успокойтесь вы! Если она там, то все услышит и сбежит…

― Да пожалуйста ― лишь бы убралась подальше!

Я тут глотку разрываю, только попробуй не проснуться! Только попробуй попасться!

― Арчи, карауль на улице, ― распорядился капитан, ― если что увидишь, используй бомбу. Декан, ты будь здесь на первом с хозяином, я осмотрю второй.

Идеально. Даже лучше, чем я мог вообразить. Все трое в разных местах. Да и меня вряд ли подозревают. Но если поймают ее: все накроется. Она настучит и… Черт, без риска все же никак.

Капитан с клинком наготове мягко пошел по ступеням. Первый лестничный марш. Намбо поджал губы. Капитан свернул на второй, скрылся из виду, Намбо теперь следил за его передвижением по свету от факела. И когда свет, все удаляющийся и удаляющийся, исчез, Намбо стиснул руки под столом и затаил дыхание.

Вошел.

Ждать пришлось недолго. Вновь показался свет и несколько секунд спустя бегом спустился капитан.

― Пусто, ― заключил он. Из его виска выплыла видимая только Намбо полоска надежды. Намбо поглотил ее телом без особой радости: слишком уж был взволнован. ― Там никого. Окно я закрыл и вам, хозяин, советую не открывать его в ближайшее время, по крайней мере ночью. Опасный преступник на свободе. ― Капитан сунул руку под нагрудник и извлек из внутреннего кармана пергамент и перо. ― Как вас зовут?

― Намбо… ― Намбо кашлянул, ― Хенк… я Хенк Зелмекис. А для чего вам мое имя?

― Для списка. Мы вносим каждого опрошенного в чистый пергамент.

― Тот самый, который показывает, врет ли человек?

― Именно.

Дерьмо!

― Это же здорово! ― воскликнул Намбо. ― С его помощью вы тотчас можете понять, врал ли вам человек и…

― Нет, не совсем, ― перебил капитан. ― Его активировать могут только маги. Люди слишком часто обманывают по пустякам. Маги сделают так, чтобы в расчет бралось только вранье, касающееся беглянки… Мы все узнаем не раньше, чем завтра на рассвете. Но сомневаюсь, что простые люди станут врать. Мы ищем ни какого-то наглеца, укравшего алмаз императора, а того, кто подставил весь Хоруин, уничтожил его главную защиту.

Намбо осторожно кивнул.

― Ладно, ― сказал капитан, ― мы пойдем. Спасибо вам за помощь, закрывайте окна и берегите себя.

― Удачи вам, ― слабо отозвался Намбо.

А ведь капитан этот хороший человек и говорит все по делу. Надо было сразу сдать ту стерву, теперь попал по самое не хочу. Идиот. Завтра откроется правда, и за мной вернутся. Возможно даже этот же капитан и вместо «берегите себя» назовет меня дерьмом, накинет ошейник и потащит на площадь, где я лишусь головы во второй раз.

Намбо, сутулясь, поднялся наверх, уселся на кровать и вздохнул.

― Ушли? ― раздалось под ним.

― Поняла-таки намек? ― Он поднял ноги. Из-под кровати выкатилась Парти, вся в пыли от ковра. Она, морщась, отряхнулась и чихнула.

― Ты бы еще четыре раза повторил «ковер».

― Думал об этом… Зачем ты его убила, архимага? И как? Я занесен в чистый пергамент, на рассвете за мной придут. Осталось несколько часов, и я хочу знать, зачем сломал себе жизнь?

Парти долго молчала, то поднимая взгляд на Намбо, то опуская в пол, потирала ладони, пожимала губами, а потом резко встала.

― Магия имеет свою цену ― жизни. Грелон был могущественным не просто так, по велению императора на каждом теле перед казнью, где бы то ни было в Хоруинах, рисовали печать Грелона. И когда преступники умирали, архимаг получал силу. ― Парти повела плечами. ― Вполне законный и наиболее гуманный способ. Никого не убиваешь и заряды магии получаешь. Но однажды, десять лет назад, во время столкновения Хоруин с Леншардом, Грелон так много колдовал, что израсходовал все свои запасы. А можно ли творить волшебство без запасов? Конечно. Но тогда волшебство само возьмет свою цену. При помощи Грелона Хоруин одолел врага, но на следующий день в стране разгорелась эпидемия кори, унесшая за два года почти треть населения. Среди погибших была моя мать, две тети, три дяди, друзья…

У меня и самого корь отняла дюжину знакомых, но кто бы мог подумать, что тут замешана магия и главный защитник Хоруин.

― Месть, значит, ― заключил Намбо. ― А как? Архимаг ведь был неуязвим.

― Почти неуязвим. Его не брали яды, мечи и стрелы, но у него была одна слабость ― семья.

― Ты шантажом заставила его убить себя?

Парти отвернулась.

― Нет. Я напоила Грелона ядом. А после обманула его наивную дочь. Она пришла к отцу и использовала заклинание, которое я ей дала. Заклинание сняло его защиту, он стал уязвимым. Девчонка думала, что заклинание удивит отца. Уверена, оно удивило, он и пикнуть не успел, как отправился на тот свет. Мой яд сработал.

Красиво, но жестоко, слишком жестоко.

― У тебя нет сердца, ― сказал Намбо, испытывая одновременно и отвращение, и восхищение. Придумать подобное мог только настоящий гений. ― Значит, все из-за мести?

Парти взмахом расправила накидку.

― Одевайся, ― велела Парти. ― Раз ты внесен в чистый пергамент, тебе нельзя здесь оставаться. Ты помог мне, пусть и по дурости, и я помогу тебе. Ты пойдешь со мной, я выведу тебя из столицы, а если понадобится и из страны.

― Но…

Парти подняла руку.

― Не трать время на болтовню. Пойдем пешком, и быстро ― береги воздух, пригодится. ― Она застегнула накидку и пробежалась взглядом по Намбо. ― Ты хоть и сухой, но на вид явный любитель выпивать. Дыхалки у таких не важные, спустятся по лестнице и уже отдышка. Пш-п… Пш-ш…

― Тебе кто-нибудь говорил, что ты стерва?

― И сука, и падаль, и гниль, и много других любезностей. Одевайся, или я уйду без тебя.

― Да пожалуйста!

― Хочешь на плаху?

Намбо не хотел, больше всего на свете не хотел снова оказаться там, снова почувствовать, как кадык упирается в дугообразный брус, увидеть под собой отрубленные головы, услышать над затылком свист топора и попасть в то странное место. А потом вернуться в другое тело, которое возможно будет даже хуже этого.

В груди у Намбо неприятно екнуло.

С чего я вообще взял, что вернусь? Что если в следующий раз темнота будет последним, что я увижу?

Он спрыгнул с кровати, его трясло изнутри.

Нетушки. Я не стану проверять.

― Что брать с собой? ― спросил Намбо.

― Только самое необходимое. Оружие, одежду, сумку с флягой и деньги.

Намбо приподнял матрас, на деревянном каркасе лежало мачете и небольшой мешочек. Он с детства хранил сталь и серебро под матрасом.

Парти хмыкнула.

― Чего? ― нахмурился Намбо.

― Да нет, все хорошо, ― отозвалась она. ― Каждый взрослый человек хранит самые ценные вещи под матрасом.

― Ну, а где их еще хранить? В трусы себе совать?

― Есть шкафы и тумбы, но если ты так опасаешься, что тебя обкрадут, ― смело суй в трусы. Небольшой мешочек вполне комфортно себя в них чувствует, говорю по личному опыту.

― Прикалываешься, да? ― Намбо достал из шкафа мешок на тесемке и ремень с вырезом под мачете. То ли этот Хенк рассчитывал потолстеть, то ли Намбо исхудал его тело, но ремень совершенно не держался на талии: не хватало двух или трех дырок. ― У тебя есть шило?

― Нет. ― Парти залезла на кровать, выглянула в окно. ― На улице не души, надо поскорее выходить. Я знаю имперских солдат и знаю, как они работают. Территорию города разбивают на делянки так, чтобы две соседних наполовину перекрывали друг друга.

― То есть ты хочешь сказать, что ко мне могут наведаться снова?

― Не могут, ― Парти отскочила от окна, ― а обязательно наведаются. И, кажется, очень скоро.

― Нет-нет-нет, ― Намбо замотал головой, ― я им не открою, я им больше не открою и не стану врать насчет тебя, даже не проси! Тогда я ни черта не знал и был спокойным, сейчас ― да сейчас я орать готов!

Парти прищурилась.

― Как баба психуешь, ― сказала она. ― Никто не станет им открывать. Пока они стучать будут, мы втихую в окно чердачное вылезем и спустимся в переулке, там грязно, темно и есть за чем спрятаться. Дождемся, как они в бар войдут, и деру дадим. Только… только… ― Парти посмотрела на его костлявые руки, узкие плечи и увесистое мачете, что лежало перед ним. ― Оставь мачете здесь, под матрасом. Оно только мешать будет.

― У меня нет другого оружия.

― Если план сработает, мы ни разу не воспользуемся сталью, а если не сработает ― сталь нам не поможет.

― Умеешь ты подбадривать, ― бросил Намбо и спрятал ремень. Ремень ему не нравился, впрочем, как и мачете, в старой жизни Намбо предпочитал лук и стрелы, но он сейчас предпочел бы рисковать шкурой пусть и с далеко нелюбимым клинком, чем без всего. ― Тебе бы подошла должность…

Парти не суждено было узнать, какая бы должность ей подошла. В дверь забарабанили, и у Намбо начисто отбило желание ехидничать и иронизировать.

― Фляга пустая, ― прошептал он.

― Забей!

Парти подскочила к лестнице и полезла на чердак, Намбо ― следом. Чердаком это помещеньеце едва ли можно было назвать ― простецкая каркасная ферма. Парти первой вылезла через лючок и ползком ― в полный рост не встать ― двинулась, змеей огибая бесчисленные стойки. Намбо ни разу сюда не поднимался и решил, что не зря. Сырость, кое-где крыша протекала, повсюду мокрицы и пахло, то ли гнилой древесиной, то ли какими-то цветами, но запах тошнотворно сладкий.

Они добрались до второго лючка и осторожно выбрались на крышу. Черепица скользкая, дождь только-только утих. Парти велела Намбо держаться за конек, а сама спустилась к скату и стала наблюдать.

― Именем императора, открывайте! ― донеслось снизу. ― У нас приказ осмотреть все дома. Если не откроете, мы сами вынесем дверь.

― Капитан, мы вторые осматриваем эту делянку. Если дверь висит на петлях, значит, Арчи, Тон и Капитан Тенгор уже побывали в доме.

― Это не меняет приказа, ― не согласился капитан, ― мы должны осмотреть, и мы осмотрим. ― Ненадолго повисла тишина, затем с грохотом ударилась о пол выбитая дверь. ― Входим!

― За мной, ― шепнула Парти и побежала прямо по краю крыши.

Завороженный ловкостью девушки, Намбо пошел следом. Черепица уходила из под ног, но руки держались за мокрый конек и не давали упасть. Парти добралась до места, где при желании можно было перепрыгнуть на крышу соседнего дома, и ловко спрыгнула в темный переулок.

― Давай, ― шикнула она, приподнявшись после кувырка.

Намбо не умел кувыркаться при приземлении и побаивался высоты, но когда услышал усилившиеся голоса солдат ― солдаты, очевидно, лезли на «чердак» ― прыгнул, не задумываясь. Булыжник жестко встретил стопы, по позвонку пробежала дрожь. Намбо охнул: ну и больно же! И тут же поспешил за Парти.

Тучи рассеивались, открывая дорогу луне. Парти с Намбо пересекли улицу, свернули на дорожку меж трактиром и домом дантиста и перешли на бег. Намбо не бегал сто тридцать один день, со дня, когда его арестовали за воровство, и сейчас, когда сердце его сотрясало грудь, а ветер лохматил отросшие волосы, Намбо с удивлением обнаружил, что рад. Рад, что даже в этом дряхлом теле ему есть от кого убегать.

Глава 6. Сын архитектора

Сокрытый маскировочной сетью, Желз полз. Под согнутыми в локтях руками хрустели листья, кожу колол усохший чертополох, цветки репейника цеплялись к одежде, мелкая мошкара оккупировала лицо и шею. Желз терпел: по-другому за стены столицы Нордин, Огавраш, ему не проникнуть.

Существует шанс, что обо мне позабыли. Вполне возможно начальник Герцинге не рискнет доложить о моем побеге. Кому нужны лишние проблемы? Легче сделать вид, что казнь состоялась, и избежать бесчисленных проверок и разбирательств. К тому же, какому сбежавшему болвану придет в голову вернуться в город, из которого его отправили на казнь?

Желз почесал нос ― пылище под сетью было хоть отбавляй ― и ускорился.

Осталось недолго.

Когда он добрался до стены, из толстых каменных плит, и осторожно вылез из-под сети ― желтовато-зеленной, над полем висел голубоватый полумрак, близилась ночь. Желз встал в полный рост и прижался спиной к стене: так дозорные его не заметят. После чего двинулся дальше.

Хоть бы отец был прав.

***

Он вернулся домой, потный и чумазый, и уселся за стол на кухни. Мать стояла у печи, черпачком помешивала котелок. Когда бы Желз не прибегал с улицы, мать всегда была здесь и если не готовила, то стирала белье или подшивала порванную, обычно Желзом, одежду.

― Ма, я седня поколотил Магла, ― похвастался он, ― мы с ним на палках сошлись. Я значит, говорю: «Не лезь, коль проблем не хочешь», а Магл: «Да я тя на раз-два уложу». На раз-два уложит? Ну да, так впрямь и уложит. Нашел я, значит, палку, длинную, как твоя швабра, и такую же толстую. Магл взял кусок лопаты. Мы с ним…

― Желзик, ты видел себя? ― спросила мать, обернувшись.

― Ни синяка! Ни…

― Ты чумазый, как землекоп! Ну-ка иди умойся и сполосни руки. С мылом, ― добавила она, ― буду нюхать твои ладошки.

― Ну ма, это же сок сражения…

Она рассмеялась звонко и заливисто. Желз заулыбался, он обожал ее смешить.

― «Сок сражения»? Как умоешься, иди папе расскажи, его это тоже развеселит.

Желз насупился.

― Нет.

― Почему?

Желз опустил взгляд.

― Потому.

― Желз?

― Ему плевать. На меня и на тебя.

― Опять ты об этом, ― вздохнула мама. ― Пойми, Желз, у папы очень важная работа.

― Такая важная, что он даже не хочет со мной поиграть? Другие отцы играют со своими детьми. Даже отец Магла на прошлой неделе гонял с ним камень.

― Желз, есть вещи намного, намного важнее игр. ― Она опустилась возле него на колени, мягко ущипнула за щеки. ― Ну и чего ты хмуришься? Помнишь, что я говорила? «Кто долго хмуриться и на других дуется, тому ничегошеньки не видать, его удача и счастья сдуются». Иди сходи к папе, расскажи, как поколо… проучил Магла. Колотить других не хорошо, запомни это. Давай иди.

Желз помотал головой.

― Сходишь, и угощу тебя шоколадом.

― Шоколадом? ― Глаза у Желза загорелись. Сильнее сражений на палках и клубничного варенья он любил только шоколад. ― Ладно, схожу, но только из-за шоколада.

― Только из-за шоколада, ― весело согласилась мама.

Желз спрыгнул со стула, подбежал к тазику с водой, взял мыло. Мыло пахло дымом. Потер в ладошках, сполоснул, затем щедро намылил лицо, смыл и вытерся колючим полотенцем. Чистый и свежий, он поскакал по лестнице наверх. Дверь в кабинет отца была закрыта, и Желз минуты две простоял, собираясь с мыслями. С матерью он всегда ладил, с ней чувствовал себя легким и свободным, а с отцом его словно что-то невидимое запирало изнутри. Он боялся сказать лишнее, глупо пошутить или поделиться тем, чем занята голова.

Наконец он постучал ― три тихих удара ― и, не дожидаясь ответа, вошел.

― Можно? ― осторожно спросил он.

Владлен Дикорь сидел в кресле и смотрел на растянутый в руках пергамент. Владлен был широкоплечий, полысевший, с мохнатыми бровями и козлиной бородкой, удлиняющей и без того вытянутое морщинистое лицо.

― А ты хочешь? ― Отец поднял взгляд, улыбнулся. ― Мать заставила, да? Пироги? Варенье?

― Шоколад, ― слабо отозвался Желз.

― Хм. Знаешь, чем я занимаюсь?

― Чем-то очень важным.

― Поди сюда, погляди.

Желз неуверенно подошел, заглянул в пергамент: много линий, много названий, много всего непонятного. И очевидно, подумал Желз, важного.

― Ого! ― воскликнул он, чтобы не выглядеть в глазах отца совсем дураком. ― Столько всего! Здорово!

― Хм. Ты не понимаешь, что это за ерунда, верно?

― Не понимаю, ― сознался Желз.

― Ничего, ― сказал Владлен. ― Это чертеж, чертеж Огавраша, первый задокументированный.

― А-аа…

― Вот здесь, ― Владлен мизинчиком ткнул в пергамент, ― видишь, куда я показываю? Это мы. Сейчас мы тут. ― Желз нахмурился, и Владлен поспешил добавить: ― Не буквально. Представь, что над городом кружит орел ― высоко-высоко.

― Выше дома?

― Намного.

― Выше башни?

― В десять раз выше башни. Орел парит прямо под облаками, там сильный ветер и… Как думаешь, что увидит орел, если посмотрит вниз?

― Много всего, ― отозвался Желз. ― Дома, башни, деревья, людей.

― А нас с тобой увидит?

― Только… только если мы выйдет из дома.

― Правильно! ― согласился Владлен. ― Ведь если мы будем здесь, орел в попытках отыскать нас с неба увидит крышу, увидит очертание дома и лужайку, но не нас. Он не может увидеть сквозь объекты. Понимаешь, о чем я?

Желз нахмурился. Понимать-то, что сквозь стену многого не усмотреть, он понимал, но не мог взять в толк, к чему клонит отец. Владлен между тем снова ткнул мизинцем в карту.

― Что это?

Прямоугольник и овал с какой-то цифрой. Семьдесят… семьдесят четыре. Прям как номер нашего дома. Ого!

― Это семьдесят четвертый дом по Кривой улице, ― протараторил Желз. Теперь-то он знал! ― Это наш дом. А рядом… рядом дом Магла, а следом… следом ― Рекина. А здесь… А это что? Что это за черточки? Они прямо под нами и под Маглом, и под Рекиным…

― Ты про пунктир? ― Что такое «пунктир», Желзу было не ведомо, но Владлен провел пальцем по прямым линиям, непонятно почему разделенным на куски, и все стало на свои места.

― Да! Пунтир всюду!

― Пунк-тир, ― по слогам повторил Владлен. ― Это подземные ходы.

И без того крупные глаза Желза округлились.

― Подземные?

― Они самые. Почему, по-твоему, я прошу тебя не носиться лишний раз? С виду пол крепкий, но на бумаге ― того гляди обвалится. Иногда ловлю себя на мысли, Желз, что давние строители ― настоящие маги. Ведь то, что дом стоит до сих пор и, в общем, без трещин, никаким другим словом, кроме как волшебство, не объяснить.

Желз поглядел себе под ноги, и его пробрала дрожь. Он представил, как вприпрыжку спускается с лестницы и совершает свой привычный полет ― с пятой ступени на пол. Бум! И пол вдруг обваливается. Желз летит вниз, за ним в пропасть падают шкафы, столы и мама…

― Почему ты раньше не говорил? ― горячо спросил Желз. ― И почему подземный проход держит весь дом, а меня не выдержит? Я тяжелее, чем думаю?

Владлен захохотал.

― Прости, я тебя надул.

― «Надул»? ― не понял Желз.

― Немного гиперболизировал.

― Гиперболи…

― Пол не обвалиться из-за твоего бега, но мне ты своим шумом порой мешаешь, понимаешь? ― Владлен серьезно посмотрел ему в глаза. ― Мне поручил работу, сложную работу, сам император. Я должен изучить подземные ходы, составить новые карты и рассчитать нагрузку от вышестоящих зданий и сооружений на ходы. И пока, должен тебе признаться, у меня не очень-то получается.

― Не получается? ― Последние слова стали для Желза откровением. У его отца может что-то не получаться? Он всегда казался Желзу безупречным и всесильным. ― Давай я тебе помогу?

― Спасибо, Желз. Но все, что ты сейчас можешь сделать, это не мешать мне.

У Желза защипало в глазах, он быстро отвел взгляд.

― Д-да…

― Ступай, Желз.

Желз помедлил.

― А где входы в эти подземные туннели?

― По всему городу, ― отозвался отец. ― Я еще не разобрался, но точно знаю, что один вход ― люк ― находится немного западнее восточных ворот.

― Но ведь стена длиннющая.

― В месте над люком будем знак, ― Владлен откинулся на спинку кресла, но не для того, чтобы отдохнуть: он за чем-то тянулся. Наконец в его руке сверкнул ни то дневник, ни то книга в коричневом кожаном переплете. Владлен ткнул пальцем в узор на обложке. ― На что это похоже?

Желз прищурился.

― Подойди ближе, ― велел Владлен.

Желз послушался. На коже серебром было вытеснено имя Ладед Раки, под именем начинался сложный узор в виде виньетки, в центре которой крупнел символ ― лист клена.

― Клен, ― проговорил Желз.

― Верно, ― отец быстро спрятал книгу обратно в ящик. ― Отвечая на твой вопрос, скажу вот что: ищешь проход ― ищи клен. Но есть еще кое-что, о чем ты должен знать.

― Да?

― Никогда и никому не говори о клене. Даже невзначай, поклянись мне. Поклянись честью Дикорей.

Желз поджал губы, стиснул кулачки.

― Клянусь, клянусь честью Дикорей.

***

Вот он!

Желз замер, краем глаза заметив на серой стене небольшой выцветший лист клена, и упал на колени. Руки тотчас стали разгребать землю вперемешку с сухими корнями, листьями и травой. Желз порезался, раздавил жука, спугнул ящерицу. Восторг перемешался со страхом, усталость ― с воодушевлением.

Осталось отыскать люк.

Вскоре он едва не сорвал себе ноготь. Ноготь наткнулся на острый металлический выступ и треснул. Желз пошарил ладонями поблизости, нашел выступ тупее, закругленный и закопанный. Жалеть о том, что не прихватил лопату, было уже поздно, а потому Желз заработал еще целыми ногтями. Минуту спустя из-под земли торчало рыжеватое от ржавчины чугунное кольцо.

Отец был прав.

Желз дернул за кольцо. Люк не поддался. Дернул еще разок, да посильнее. Бесполезно. Тогда до Желза дошло, что он вполне может стоять на люке, и сам же себе мешать. Желз отошел за острый выступ, о который поломал ноготь, и потянул снова, не сдерживаясь.

Люк со страшным скрипом отварился и грохнулся на землю в считанных сантиметрах от ног Желза. Тот не медлил: тут же ухватился за ручку крышки с внутренней стороны и полез в проход. Услышать-то его услышали, в этом Желз не сомневался, а проверять ― заметили или нет, было непозволительной роскошью.

Он опустил люк над головой и в полной темноте двинулся по холодной железной лестнице вниз. Когда вместо следующей ступеньки появилась пустота, Желз руками спустился на перекладину ниже и осторожно повис. Стопы ударились в бетон, от неожиданности Желза передернуло.

Не глубокий. Хорошо.

Желз отпустил перекладину, почувствовал, что снова стоит, вытащил из кармана коробок, из коробка спичку и чиркнул. Оранжевый огонек слабо развеял темноту. Под люком находилось помещение с закругленными стенами, из которого вперед вели четыре узких прохода. Настолько узких, что для комфортного передвижения Желзу следовало бы идти боком, как краб.

Желз подошел к центральным проходам, перед каждым к стене крепился подфакельник с палкой, на конце просмоленной паклей. Желз зажег факел догорающей спичкой и наконец получил настоящий свет.

Над проходами, тесными тоннелями уходящими в незримую даль, переливались инкрустированные золотом картины, больше напоминавшие карты, ― путеводительные подсказки. Желз поднял факел, чтобы получше разглядеть. Коридор справа от него поначалу тянулся вдоль городской стены, затем плавно сворачивал к бедному району Шик и в конце выходил к центру восточной площади Ганшон, фонтану грехов; от фонтана шли бесчисленные разветвления. Выбрать нужный проход, оказавшись там, всего раз поглядев на карту, не представлялось Желзу возможным. Но вот карта над левым коридором была что надо: и в ней не обошлось без разветвлений, но если Желз ничего не перепутал, то для того, чтобы попасть в замок, ему просто следовало идти прямо до конца.

Гениально! Бывают ведь талантливые и мудрые люди. Зачем все усложнять, если можно сделать прямой коридорчик до нужного места. Вот так надо работать! По прямой! Не зря отец мне так расхваливал этих близнецов-архитекторов ― Эгтора и Валкана Слепок.

Двадцать минут крабового передвижения спустя Желз несколько изменил свое мнение.

Как этим близнецам в голову-то пришло построить проходы такими узкими? Могли хотя бы чуточку шире сделать, а то я чуть ли не носом скребусь о шершавые стены.

Желзу казалось, что с момента, как он вошел в тоннель, стены тоннеля заметно сблизились. И Желза не покидало чувство, что они продолжают сближаться, будто норовя раздавить его. Здравый смысл подсказывал ― это абсурд, но жар факела, сухой пыльный воздух, вонь, как от тухлой телятины и скисшего молока, наводили на мысль, что Желз, как крыса, ползет где-то в стенке в поисках еды, ползет прямо в мышеловку.

Вскоре он потерял счет времени. Перед ним стена. Стена. Бесконечная стена. И все. Монотонность напрягала разум, усыпляла бдительность, а крабовый шаг добивал тело, и никакая выносливость не помогала. Ноги потяжелели, дыхание участилось, Желз взмок и избавился от плаща. Шершавый монолит напротив изредка прерывался узкими темными ходами ― единственной для Желза отдушиной. Так он хотя бы понимал, что продвигается дальше.

Когда факел осветил впереди тоннеля ступени самой узкой на свете каменной лестницы, Желз неожиданно для себя хохотнул ― ну дают! ― и, повеселевший, боком припустил вверх. Замок императора Нордин, Голинкера Четвертого, стоял на холме в самом центре Огавраша. И Желз не беспричинно надеялся, что близок к цели.

Попасть в замок он стремился лишь по одной причине ― собирался доказать императору свою невиновность. Несколько месяцев назад, когда к Желзу в дом ночью заявилась нординская стража и обвинила в убийстве двух капитанов, Желз попросил об аудиенции у Голинкера, сославшись на то, что император в долгу перед ним и обязательно его выслушает, но Желзу грубо отказали. Отправили в столичный участок, усадили за решетку, рядышком с Мелким Великаном, карманником и убийцей, заслужившим лихую репутацию интеллигента-мясника. Тогда Желзу было не до смеха, но Мелкого Великана за день до этого поймал именно Желз.

Две недели Желза мариновали в участке, изолировав от всего остального мира, а после, грязного и голодного, привели в суд, где толком и рта не дали открыть. Заседание длилось меньше часа, городской совет, необычный малочисленный для такого разбирательства, вынес единогласное решение о виновности Желза, которое незамедлительно подписал судья. Желза приговорили к двум месяцам жизни в Герцинге (по месяцу за каждое убийство) и последующей казни на болотах.

Невысокие ступени сменились бетонной с кварцевыми вкраплениями плиткой, и Желз пошел тише, внимательно вслушиваясь.

Должно быть, я прямо под замком. И стены гладкие, и пол, что надо, и пахнет иначе. Одна беда ― не поймешь, где именно находишься. Близнецам бы не помешало повесить где-нибудь здесь дополнительную карту: очень бы выручила. А то придется ведь идти прямо до упора, а там…

Желз застыл, затаив дыхание; кажется, он что-то услышал.

Голоса?

Желз ускорился, позабыл о желании не сбиваться с прямого пути, свернул в правый проход и поскакал на приглушенные голоса.

― …вчера он… ни в коем случае…

― …завтра…

Обрывки фраз просачивались сквозь стены, но Желз не мог понять как. Стены-то монолитные, не дырочки, и к тому же толстенные. Раз он слышит голоса, где-то должен быть выход наружу.

― Нет. ― Голос становился громче. ― Мы столько терпели у того проклятого озера! Больше нельзя! ― Желз бросился в выросший перед ним коридор. Скок-скок. ― Когда мы были там, скованные в телах с проклятыми удочками в недоруках, мы были бессильны! ― Голос перерос в грохочущий бас. ― Но теперь мы здесь, и мы свободны! Те, кто послал нас туда, должны заплатить, заплатить суровую цену!

Коридор вывел в тупик, Желз успел выругаться про себя, прежде чем заметил железную лестницу, уходящую в неожиданно возвысившийся потолок. Должно быть он там, выход. Желз вставил факел в держатель на стене и полез вверх: перекладина за перекладиной.

― И они заплатят, не сомневайся. ― Желз уперся макушкой в потолок. Говорившие находились прямо за стеной, в этом не было сомнений. Но где выход? Где дверь? Где люк? Где хоть что-то?

Желз обшарил рукой потолок. Пусто. Черт!

― Чего ты опасаешься, а? Почему медлишь? ― Желз случайно просунул руку за лестницу и коснулся чего-то холодного и металлического. Похоже на рычаг. Желз сдвинул рычаг, и вместе с ним с тихим скрежетом съехала в сторону железная пластина, открыв обзору решетку над самым полом гостевого зала замка. За решеткой, слишком близко для того, чтобы разглядеть что-то кроме коричневых потрескавшихся сапог, стоял мужчина. Стоял и нетерпеливо постукивал подошвой. ― Сложилось так, что в твоих руках власть, а не в моих. Ты тот, кто управляет погодой, и будь добр, сурдлоки тебя подери, наколдуй дождь. Засуха, затянувшаяся на века, меня уже задолбала!

― Тише, ― проговорил второй человек, ― в замке полно ушей.

― В твоем замке! ― Желз нахмурился: в его? ― Алк, ну серьезно, к чему скрытничать теперь? Ты всегда можешь отрезать лишние уши. Или, в конце концов, если ты не хочешь, я могу отрезать их за тебя. Легко и быстро. Мне даже в радость будет: все лучше, чем ждать. Ну что думаешь, Алк?

― Ладно, Эг, ладно, вечером устроим облаву.

― Во-от! Другой разговор! ― Эг, стоявший перед решеткой, отошел вправо, и Желз увидел сидевшего в кресле Алка. Вернее Голинкера, того самого императора Голинкера, которого знал с детства и к которому пришел сейчас за помощью. Та же коричневая сутана с позолоченным воротником, та же наплечная накидка, тот же узорчатый поясок… Только вот звали Голинкера почему-то Алком, и говорил этот Алк совсем не как Голинкер. Речь торопливая и рубленная, голос ниже да еще и с хрипотцой.

Что за черт?!

― Только смотри не недооценивай священника.

― Сам знаю. Чистые только с виду слабые, а как до заварушки дойдет ― исчадия ада. Но это не беда, ведь мы такие же. ― Эг уселся на выступ постамента в виде расписной колоны в центре зала, и сбитый с толку Желз разглядел его лицо. Рябое, сероватое и непроницаемое. Если бы Желза попросили определить профессию Эга, Желз бы, не колеблясь, ответил, что Эг ― палач и убивает либо за корону, либо ради развлечения. ― А что с его братьями делать будем?

Алк резко встал и махнул рукой. С потолка с грохотом упал человек в белой перепачканной кровью сутане, ударился о плитку, охнул и подпрыгнул, зависнув в пятидесяти сантиметрах над полом. Ошарашенный, Желз чуть не слетел с лестницы.

Он маг?

― С недавних пор, ― начал Алк, ― чистые вышли из под контроля и стали убивать не демонов, как им положено, а простых людей. Последней жертвой мерзавцев стал мой брат.

Человек, зависший в воздухе, замотал головой. Кляпа у него во рту не было, но он не говорил, а просто мычал.

― Да, они перешли все границы, ― хохотнув, подтвердил Эг.

― В целях защиты мирного населения я, как ответственный и заботящийся о своих поданных правитель, должен объявить всех чистых вне закона. И назначить награду за их головы. Ибо деньги ничто, а народ ― все.

― Ты вживаешься в роль. Лучше и не скажешь.

Кто они такие?!

― Тело хоть и не молодое, ― Алк посмотрел на свои ладони, ― но весьма перспективное.

Тело? Он подчинил тело Голинкера?

― «Весьма перспективное»?! Да у тебя шедевр! ― проревел Эг. ― Ты мое видел?!Щербатый говнюк с маленьким членом.

― Зато у тебя… У тебя…

― Ну? ― спросил Эг.

― У тебя толстые пальцы.

― Капец мне повезло! В носу хер поковыряешься! ― Эг резко обернулся, словно только сейчас заметил зависшего в воздухе человека. ― Ты погляди на этого! Весь пол, собака, к чертям залил кровью!

― Говорил же не резать ему живот.

― Гад обо всем догадался. Пошел к начальнику стражи, собирался настучать на тебя, мол тело его братца поработил демон.

Демон? Так они…

― И ты его остановил, отрезал язык, но живот-то зачем трогал?

― Случайно. Помнишь, когда мне было семь, ты разбил мою чашку?

― Это тут причем?

― Ты сказал, что разбил случайно.

― Но как можно случайно порезать живот?

― Да запросто, этот дергался только так…

― И ты его порезал случайно в пяти местах. Раны одинаковой глубины и создают рисунок. Тебе сказать какой?

Эг нахмурил тонкие брови.

― Рисунок?

― Ты член там нарисовал! ― выплюнул Алк. ― Очень странный должен сказать член, но ладно это. Почему ты не сбросил парня в какую-нибудь канаву, а приволок сюда?

― Он ведь пригодится тебе для плана.

― Когда ты его принес, плана еще не было.

― Мы братья, я знал, ты его придумаешь.

Желз сам не понимал, почему до сих пор подслушивает. Ему нужно найти выход наружу и предупредить городской совет, начальников стражи и… Вот только как это сделать? Как ему доказать, что тело Голинкера занял демон по имени Алк? Да и демон ли это на самом деле? В военной академии Желзу зачитывали лекции по демонам, но эти Алк и Эг совсем не походили на тех, про кого он слышал. Демоны были монстрами с дребезжащими раздваивающимися голосами и странно двигались, а эти больше походили на обычных мерзавцев. Только обычные мерзавцы взмахом руки не сбрасывают людей с потолка и не вселяются в чужие тела.

― Ладно, ― Алк вздохнул, ― я велю Маркусу собрать совет, на нем и уведомлю всех о новом указе.

― А если совет будет против?

― В совете уже больше половины наших. Каждый час прибывает новый друг, вскоре совет полностью будет состоять из сбежавших рыбаков.

Что означает эта метафора?

― И все благодаря какой-то девке, ― Эг хохотнул, ― кто бы мог подумать, что шлюшка найдет способ убить Грелона.

Желза пробила дрожь. Грелон мертв? Верховный маг Хоруин пал?

― Нельзя недооценивать обиженных женщин.

― Нужно найти эту особу и отблагодарить, как следует. Пусть она займет место при дворе. Возможно… возможно я даже сделаю ее своей…

― Прекрати фантазировать, ― сказал Алк, ― тошно смотреть. Лучше займись телом, а я отыщу Маркуса.

― Императоры не ищут, а приказывают привести.

Алк фыркнул.

― Потому императоры такие жалкие и бесполезные. Правитель не должен приказывать остальным сделать то, с чем он и сам справится. Власть дана для того, чтобы коснуться мест, которых в одиночку ты бы ни за что не коснулся.

― Да не, ― отмахнулся Эг, ― власть это фиговина, дающая право делать все, что взбредет тебе в башку. Причем на законных, мать его, основаниях.

― Хорошо, что в это тело попал именно я.

― Алк, не зли меня, ― Эг покачал головой. Резко раскрыл ладонь и рукой словно бы смахнул с нее пыль. В то же мгновение в воздухе появилось пятно цвета ночного неба. Сначала не больше дыни в диаметре ― оно вскоре выросло, превратившись в темную перевернутую лужу, из которой вынырнула собака с непропорционально большой для хилого туловища на длиннющих ногах мордой. Глаза красные, три ноздри ― каждая с абрикос, зубища, как у акулы. Желз в жизни не видел собаки уродливее. ― Взять, ― велел Эг, и пес бросился к зависшему в воздухе человеку.

Алк махнул рукой. Человек упал, быстро перевернулся на живот, и Желз увидел его лицо. Это был Мельк ― второй наследник престола, брат Голинкера. Желз невольно вцепился в решетку. Он должен что-то предпринять, он не может просто смотреть на… Собака неожиданно перепрыгнула через мычавшего Мелька и мокрым носом ударила в решетку. Желз едва успел убрать пальцы, ему в лицо брызнула горячая, вонючая слюна. Решетка вмялась. Собака, ни то захрипев, ни то зарычав, ― на лай это не походило, ― когтистой лапой выдернула решетку, и Желз по лестничным стойкам скользнул вниз.

― Кажется у нас гость, ― услышал он голос Эга. ― Кто бы мог подумать, что нашими ходами под Огаврашицем еще пользуются.

Желз развернулся, собираясь бежать, но застыл не в силах пошевелиться.

Зараза! Он ведь даже не видел меня!

― Я его обездвижил, ― сказал Алк, ― займись им, а я пойду к Маркусу.

― Только не приказывай мне, ладно?

― Это просьба.

― Больше похоже на приказ.

― И потом приберись за собой, пусть твои ночные песики вылижут тут все до блеска.

― Я же…

― Пожалуйста, ― добавил Алк.

― Ладно. Иди уже.

Желз напряг все тело; руки от плеч до кончиков пальцев будто налились свинцом, а ноги, если бы Желз не знал, что здесь замешана магия, решил бы, что ноги по бедра утопили в глине, и глина застыла. Единственной подвластной ему частью остался рот.

― Ну, кто там у нас? ― раздался сверху голос Эга. Решетка находилась слишком высоко над полом прохода, и как бы Эг не старался, Желза увидеть он не мог. ― Глубоко, клять. Очень глубоко. И решетка узенькая, даже ты, мой хвостатый друг, не пролезешь. Ну ничего, перенесу конуру в проход и призову твоих друзей. Они-то управятся.

Если он откроет то пятно, из которого вылезла шавка, здесь ― я труп.

Желз не был уверен, что сработает, но с силой прикусил язык. Опасно, но выбора нет. Солоноватая с привкусом железа кровь наполнила рот. Желз сложил губы в трубочку и плюнул в гладкую стену перед собой. Затем плюнул еще раз, направив губами струю правее, и еще раз ниже, между первыми плевками. Получились три точки ― вершины будущего алхимического треугольника. Желз принялся плевать с частотой лучника. И тут прямо над ним появилось темное пятно ― маленькая, но растущая конура для тех жутких псов. Крови оказалось недостаточно, Желз снова прикусил язык и продолжил харкаться. Он должен успеть, должен сделать максимально ровный и четкий треугольник, иначе не получится.

― Взять, ― произнес Эг, и Желз понял, что времени у него больше нет.

Завершали алхимический треугольник, нарисованный кровью, три точки в центре. Желз поставил последнюю и вскрикнул: когти навалившейся сверху твари саданули от уха до щеки, а зубища впились в плечо. Боль огнем промчалась по телу. Под весом, удивительно тяжелой для скромных размеров собаки Желза, как он и рассчитывал, повело вперед. Он ударился лицом в алхимический треугольник, и его с жутким хлопком отбросило назад, в стену.

За плечом хрустнула голова пса. Перед глазами все завертелось, закружилось. В ушах зазвенело. Конура развеялась, как дымка в ветреную погоду. Он схватился за плечо: левая рука висела мертвым грузом. Энергетический удар, вызванный алхимией, сработал. Он снова мог шевелиться. Желз почти не осознанно, подчиняясь отточенным инстинктам, схватил чудом не погасший факел и боком помчался по проходу.

Левый глаз Желза не видел, безвольная рука раскачивалась в такт движению, словно висела на нитке. Даже не окончательно пришедший в себя, Желз все понимал и мог только надеяться, что алхимия в уплату за мгновенную силу забрала глаз, а рука пострадала исключительно из-за зубов пса.

Глава 7. Пятиромбическая дверь

Селур долго осматривал доску объявлений и хмурился. Цирюльник приглашал к себе. Некая дама В. предлагала массаж от болей в плечах и пояснице. Какой-то Джордж искал начитанного собутыльника, обещая тому обильное угощение взамен на интересную беседу. Марк де Обрайтер, капитан корабля, звал желающих в пятидневный круиз по Вельветовому морю. Малограмотный Дьяк, пишущий врач через «ф» и с мягким знаком, искал доброго дантиста, который подлатал бы его черные зубы за спасибо.

Все не то, не за этим я пришел в Тендоки.

После случая в Трате Селур неделю избегал людей, обходил деревни и села стороной, ночевал на опушках леса или в открытом поле. Пару раз посреди ночи на него нападали: волки и зерницы. Волков он отпугивал огнем, а вот с зерницами приходилось несладко. Каким идиотам взбрело в голову хоронить умерших родственников в корнях ржи, Селур не знал, но знал, что зерницы появились именно по их вине. Желтоглазые, покрытые крошащимися струпьями, пахнувшие хлебом, ― они выбирались из земли затемно и бродили по округе в поисках влаги. Мечи их не брали. От ударов они рассыпались, точно зерно, и заново соединялись. Чтобы сладить с ними, Селуру пришлось использовать заклинание: он вызвал небольшой дождь, чем израсходовал оставшиеся две с половиной линии.

Селур мог колдовать и без линий, но понимал, к чему это приведет. В последний раз, когда он, будучи совсем еще юным, за ночь раз десять вызвал пламя, от страшного гнойного недуга ― буквально лопнул, как пузырь, ― скончался его друг, спящий в кровати над ним. С тех пор Селур поклялся, что никогда и не при каких обстоятельствах не станет злоупотреблять магией. И для того, чтобы сдержать слово, ему нужно убить грязного, как написано в кодексе чистых, человека. Ведь за него он получит новые четыре линии.

Селур решил, что нет лучше места для поисков какого-нибудь мерзавца, чем Тендоки, крупнейший город Хоруин. Убийства, изнасилования, отравления ― здесь все это должно быть в избытке. В свой прошлый визит в Тендоки, он покарал местного маньяка с фетишом на потрошение женщин за пятьдесят, и сегодня не беспричинно надеялся отыскать нового, не менее отвратительного преступника.

На пока все шло совсем не по плану.

Доска изобиловало мусорными объявлениями об услугах ремесленников. И не одного, сколько бы и где бы Селур не видел досок, такое было впервые, не одного сообщения о пропаже, убийстве или розыске. Селур резко выдохнул носом, круто развернулся, собираясь уходить, и тут увидал мужчину с напоминавшей гнездо прической. Мужчина шел к нему, размахивая руками, ― в одной свернутый в трубку лист, в другой сверкающий на солнце молоточек.

С новым объявлением? Может хоть сейчас мне повезет?

― Что у тебя? ― нетерпеливо спросил Селур.

Мужчина ловко его обогнул, остановился у доски, опытным движением отвернул верхний край листа и вытащил из кармана чуть ржавый гвоздь.

― Мед, ― проговорил он, поставил гвоздь и ударил молотком, ― самый сладкий и густой во всем Хоруине.

Селур громко фыркнул.

― Чего? ― обернулся мужчина. Над губой у него чернела тонюсенькая полоска усов. ― Не любишь мед?

― Как же, обожаю! ― бросил Селур. ― Вот только сейчас, поверь, мне не до меда.

― Ты просто не пробовал настоящий мед. ― Пчеловод пожал плечами и вернулся к работе.

Что Селуру нравилось в городских, так это спокойное отношение к причудам. Городским нет дела до того, что у кого-то черные пальцы или красные глаза, у них свои заботы. Тут никто не станет глядеть на тебя, как на ненормального.

А ведь так и должно быть.

Позади Селура проехала скрипящая на поворотах кибитка. Из приоткрытого окна кабины долетел звонкий девичий смех.

― Послушай, ― сказал Селур, ― чего это у вас на доске нет новостей про убийства там всякие или грабежи? Неужели в городе воцарился порядок?

― Угу. Можно и так назвать. С недавних пор верховный маг Грелон всерьез взялся за контроль улиц, ― ответил пчеловод, ― создал отряды эти, как их там… ве…что-то на «ве», точно не помню уже. С тех пор я даже и не слышал об убийствах, а если и слышал, то мигом позабыл. Мало их было.

― В жизни не поверю, чтоб мало убийств…

― Чистым и положено не верить. Расслабитесь, и чернь внеземная устроит тут хаос. Ну что, подумал насчет меда? Отдам бочонок за полцены, в честь, скажем, твоей непростой работы.

― Только за бесплатно.

― Нет уж, так и разориться недолго. ― Пчеловод на шаг отступил от доски, упер руки в бока, наклонил голову. ― Вроде ровно… Достаточно броско, а, что думаешь?

― Сойдет.

Мимо Селура, задев его плечом, проскочил низенький человек с сумкой на спине, в кепи почтальона. В руке у него трепетал лист бумаги. Посмотрим, что здесь. Почтальон у доски не задержался. Вдавил большим грубым пальцем гвоздь сверху посередине листа и помчался дальше. Селур вскинул брови: да неужели ― сообщение о розыске.

На пергаменте был изображен портрет женщины. О цвете ее волос и глаз, Селур мог только догадываться, но и без того сомневаться не приходилось ― она красива.

Не идеальна ― лицо несколько несимметричное, один глаз чуть шире другого, да и нос кривоват, хотя вполне возможно виноват художник, ― но все же красива. И за что ее…

Селур распахнул рот.

Не может быть!

Под портретом мелким, слишком мелким, учитывая обстоятельства, почерком писарь вывел: «Подозревается в убийстве верховного мага и защитника Хоруин Грелона Дуная. Особа опасна. За поимку назначается свободная награда».

― Посторонись! ― Перед Селуром словно из-под земли вырос запыхавшийся почтальон. Вернулся. ― Извините! ― Почтальон быстро пригвоздил еще одно объявление и понесся прочь, на ходу расталкивая зевак.

У Селура скакнуло сердце. То был указ, подписанный императором Хоруин, Деволом Третьим, о роспуске ордена чистых на основании совершенных в Нординах преступлениях.

С сего момента, прочитал Селур, объявляю чистых вне закона, их лицензия недействительна. А посему, каждый встретивший чистых гражданин обязан немедленно сообщить об их местонахождении страже. В случаях агрессии со стороны чистых допускается применение оружия, вплоть до убийства, при необходимости. В случае, если убийство-таки состоялось, гражданин обязан доставить тело чистого страже. Лицам, профессионально занимающимся розыском людей, поручается розыск чистых. И объявляется награда: тысяча серебряных за одного члена ордена. Сей указ действует на всей территории Хоруин и землях Нординской империи.

Внизу листа чернела небрежная подпись императора.

Они там что, с ума сошли?

Пыхтящий от негодования, Селур с трудом подавил желание сорвать мерзкое объявление, скомкать в лепешку, найти этого императора-недоумка и запихать этот идиотский указ ему прямо в зад. А желание было велико.

Как могут судить всех нас за какие-то преступления ордена аж в другой стране?

Селур заметил, что пчеловод, крепко сжав молоток, пристально рассматривает доску. Чтоб тебя! Надо уходить! Накинул капюшон, мягко на пятках развернулся.

― А как же мед? ― раздалось сзади.

Он поджал губы.

― Завтра заберу, ты только скажи где и во сколько?

В двух каменных домах спереди, за фонтаном, улицу переходил пеший отряд стражи.

Как вовремя.

― Завтра будет поздно. Я прочел указ.

― Не делай глупостей.

― Мне нужно только закричать.

― И почему же ты молчишь?

Селур поглядел по сторонам. Слева привязанная к стойлам у лавки пряностей фырчала кобыла, недовольная капаньем с крыши. За кобылой плевались три крепких мясника. Справа три уютных лавочки заняли две молодые девушки, старуха с книгой и два мальчугана. Дальше через дорожку из окна кирпичного дома выглядывал попыхивающий трубкой старик. Селур мог попытаться убежать, но на этот счет у него было дурное предчувствие.

― Что произошло в Нординах? ― спросил пчеловод.

― Самому интересно.

― Вы перешли черту?

Селур посмотрел через плечо: молот опущен ― драться пасечник с ним не намерен.

Хоть что-то.

― Сказал ведь, что не знаю. Я ни разу не бывал в этих Нординах. И за поступки других членов ордена не несу ответственности. Судить меня, все равно, что наказывать всех пасечников на свете за преступление одного какого-то пасечника. Это абсолютная глупость.

Селур крутил головой, подбирая верный момент. Никто не должен смотреть в его сторону.

― Я понимаю, почему ты…

Вот он!

Селур неожиданно развернулся и точно веслом, прямой рукой зарядил пчеловоду по голове. Тот камнем упал, выпустив из руки молоток. Чугунная головка звонко ударила о булыжник. Молоток отскочил в куст шиповника.

― Кто-нибудь! ― крикнул Селур, громко, но не настолько, чтобы услышала стража. ― Мужчине плохо, принесите воды!

Люди засуетились. Мясники оставили разговор, старуха бросила книгу на лавочке и поспешила к пчеловоду, девушки перестали хихикать. Селур дождался, когда пчеловода обступят со всех сторон и незаметно ушел. Проходя мимо двух пареньков, игравших в камни, Селур услышал:

― А ведь ему не плохо стало. Его тот ударил, сильно, с размашки. Он плохой человек.

Верно все говоришь. Иногда мне кажется, что я даже хуже, чем плохой.

***

Селур перелез через забор, чуть выше пояса, с косой медной решеткой, и спрятался за пышным кустом зыскуса. Зыскус рос вокруг каждого храма чистых и по поверию отгонял чернь. Селур в это не верил. Он вообще редко верил в легенды, сказания и прочую, как сам называл, ересь. Но зыскус ему нравился ― уж больно хорошо пах: этакая смесь земляники, яблока и тюльпана.

Храм Веди-Вичи стоял на северо-востоке Тендоки, в четырех кварталах от Бурого моста. Мост был построен совсем недавно и соединял земли только-только отстроившейся деревни Заварушка со столицей Хоруин. Именно по Бурому мосту Селур планировал вскоре уйти из города, но для начала ему нужно заглянуть в храм. Зачем? ― кажется, он и сам не до конца понимал этого, но чувствовал, что должен.

У входа никого. Наверняка стража побывала здесь еще днем. Но нельзя исключать и того, что они поджидают внутри. Будь я на их месте, обязательно бы поджидал. В большом зале или в комнате очищения, с тусклыми свечами и во всеоружии. Внезапная атака ― что может быть лучше в замкнутом помещении?

Пригнувшись, Селур мягко пошел по траве, по дорожке, выложенной плиткой, переступил через лохматый кустик мыльнянки и замер. На витражных окнах над главными дверями играл холодный отблеск луны. Селур прислушался. Калитка тихо-тихо поскрипывала, подталкиваемая прохладным ветерком. Где-то вдали слышался стук лошадиных копыт по брусчатке, с крыш доносилось протяжное мяуканье, а из открытых окон домов, фасадами выходящих к храму, ― приглушенный мужской хохот.

Селур двинулся дальше. Скользя, как тень, вдоль стен, облицованных гранитом, он принюхивался. Отделял аромат зыскуса от запаха скошенной травы, пытался уловить другой, не менее знакомый запах, кисловатый со спиртовыми нотками. Так пахли оружие и доспехи стражи после очередной чистки. А запахи быстро не выветриваются, тот, кто их ясно слышит, отлично это знает.

Нашел.

Он остановился у тяжелой дубовой двери. Поверхность двери, лакированная, испещренная загадочными, совершенно непонятными рисунками, слабо серебрилась. Селур чуть наклонился, что убедиться.

Кислым спиртом пахла граненая ручка.

Они там, внутри. Поджидают. Что это…

Селур поглядел под ноги. На крыльце, в самом углу, лежал браслет ― простенькая веревочка, а на ней камушки, много меньше жемчужины и совсем не дорогие. Часть камней раскрошилась ― очевидно, наступили. Он принадлежал настоятелю храма. Селур присел, осторожно поднял браслет и увидал спереди, на плитке, темное пятно. За пятном еще пятно, а дальше ― длинный след, похожий на отпечаток скользящей ладони.

В темноте запросто можно было ошибиться. Но Селур знал. Не предчувствовал, не подозревал, а знал ― это кровь. Кровь настоятеля храма.

Его держали за ноги и волочили по земле.

Селур поджал губы, кровь закипала в его венах.

Раненного волочили по земле… Волочили, потому что какой-то хрен, звавшийся членом ордена, сдурел и убил другого хрена. Вот падаль, чтоб вас! Вот падаль!

Селур стиснул кулаки.

Он был беззащитным стариком, стариком, потратившим жизнь на обучение ребят, от которых отвернулись другие. Ребят вроде меня. И вы… Вот падаль!

Через приоткрытую форточку витражного окна долетел смех ― приглушенный, но раскатистый, точно ржали пьянчуги на пирушке. Селур сунул браслет в холщовую торбу, скрипнул зубами. Вот падаль! Развернулся и распахнул дверь.

Петли регулярно смазывали: дверь открылась бесшумно. Внутри теснилась темнота, слабо разбавленная разноцветными лучами луны, преломленными витражными стеклом. Селур их не видел, для него все было единым ― черно-белым. Он мягко вошел. Молитвенный зал, заставленный рядами скамеек, пустовал. В конце на возвышение стоял длинный стол с серебряными канделябрами и медные чашечки с погасшими ― по запаху недавно ― свечами. За столом на стене висела икона Первого Чистого в инкрустированной золотом раме. По обе стороны от Чистого застыли картины его сыновей ― Карла и Девана. Когда Селур был маленьким, то часто сравнивал себя с Деваном. Карл казался ему высокомерным всезнайкой, а вот Деван простым парнем с сильной волей.

С тех пор прошло много лет, сейчас Селур бы предпочел быть высокомерным всезнайкой. Слишком много вопросов, но слишком мало ответов.

Он пошел по ковровой дорожке между скамьями, ощущая, как о берег памяти бьют волны ностальгии. Это было давно. Одиннадцатилетнего Селура после недолгих попыток свыкнуться с его причудой сюда послала мать. Тощий и дрожащий, он должен был пройти обряд посвящения. Его заставили раздеться, накинули сверху лишь просторное белое тряпье и велели идти по этой самой дорожке. Идти и смотреть пол. А вокруг находилось столько людей… Лысые старики в черных одеяниях, старушки в платочках, мальчики в дорогих костюмах и девочки в шелковых платьях. Девочки вводили Селура в краску.

Селур помнил, как наступил на подол своего тряпья и споткнулся. Помнил, как распластался на ковре и тем самым оголил задницу. Помнил, как захихикали ребята. Он тогда быстро встал, напряженный в потугах сдержать подступающие к глазам слезы. И настоятель храма, тогда совсем еще молодой, громко произнес, что Селур прикоснется к лику святых.

Что такое «лику» Селур не знал, а потому любопытство ненадолго притупило страх. Затем какие-то люди в мантиях подняли столешницу, и настоятель попросил Селура взойти на возвышение. Ступеньки были холодные. Когда Селур оказался возле настоятеля и заглянул в то, что скрывалось под столешницей, он вскрикнул. Там лежал скелет. Мерзкий скелет в бархатной сутане.

Настоятель бережливо взялся за запястья скелета, приподнял костяную руку и попросил Селура ее поцеловать. Он ничего не мог с собой поделать ― съеденные с утра ломать хлеба и молоко низвергнулись наружу. Прямо на настоятеля. Прямо в склеп на мощи святого.

Зато потом Селуру полегчало. После долгих уговоров он согласился поцеловать кость, но сжульничал и приложил лишь щеку. К счастью никто, кроме настоятеля этого не заметил, да и тот лишь улыбнулся и потрепал Селура за волосы.

Он был хорошим человеком.

Хохот пульсировал, то подавлял тишину, то прерывался, сменяясь еле слышным бормотанием. Селур свернул влево, двинулся по коридору, ведущему к комнатам очищения. Кислый запах с примесью спирта стал просто невыносимым.

― Может, хватит уже, а? ― услышал Селур, остановившись у приоткрытой двери. Через щель можно было видеть говорящих. Три стражника ― один совсем еще зеленый, с угреватым лицом, и двое матерых, братья близнецы, у каждого в руке по фляге. Возмущался молодой: ― Это святотатство. Мы в храме, а не в бордели или пабе.

― Ты прав, ― серьезно протянул близнец, гладковыбритый, с уродливым шрамом на пол щеки. Его брату с лицом повезло больше ― не царапины. ― Духам этим завидно станет, нам, пожалуй, следует их угостить.

Он плеснул из фляги пойла на пол, нарочно обрызгав молодого, и захохотал.

― Извини ради Бога, мы же в храме.

― Боб, ты явно перегибаешь палку, ― сказал его брат. ― Ладно плеснуть в горло каплю согревающего, но на пол…

― До нас Шен тут был, так он и вовсе сказал, что нассал вон в тот угол… ― Боб сделал глоток. ― Причем на глазах настоятеля, представляешь?

― Ага, ― сказал Селур, открыв дверь. ― И я нассу на тебя на глазах твоего брата, идет?

На секунду стражников взяла оторопь, затем Боб поставил на стол флягу, встал и обнажил клинок. Простенький, стальной ― такие часто ломаются при встрече с настоящим оружием.

― Ты из… ― начал Боб, но Селур стянул перчатку, и продолжение выглядело бессмысленным.

― Я очень расстроен услышанным, ― тихо произнес Селур. ― И вы, ― обратился он к молодому стражнику и ко второму близнецу, ― встаньте что ли, достаньте оружие, я подожду… совсем не хочется убивать безоружных.

Молодой судорожно сглотнул.

― Послушайте, мы лишь делаем то, что нам приказал император…

― Заткнись, ― велел Боб. ― Достань меч. Нас трое, он один.

― Всего трое, ― подчеркнул Селур и сморщился. ― От вас несет, ужас просто. Зачем император пошел на такую глупость?

― Мы сильные воины, троих достаточно, чтобы охранять…

― Боб, он имеет в виду приказ.

― Тебя, чистый, это не…

Мгновение. Легкий двойной шаг. Селур одной рукой выбил из руки Боба меч,другой вдавил в стену. Клинок звонко ударил о плитку, Боб, охнув, закашлялся.

― Повтори, ― бросил Селур, сильнее сжимая его горло.

― Тебя… это…

Селур замахнулся. Бить не собирался ― всего напугать, да и не Боба, а его брата.

― Постой! ― воскликнул близнец. ― Прошу, прекрати. После смерти Грелона…

― Макс, перестань… ― прохрипел Боб, он не мог пошевелиться.

― После смерти Грелона, ― продолжил Макс, ― Хоруины в очень шатком положении… Мы потеряли главного защитника и теперь ожидаем нападки. Нам нужны надежные союзники, связи и деньги для набора армии. А объявление Нордин ― лучший для этого вариант. И денег получим, сколько надо, и проявим солидарность, что впоследствии поможет улучшить отношения между империями. Чистые стали жертвой обстоятельств.

― Обстоятельств, говоришь? ― переспросил Селур. ― И какие такие обстоятельства вынудили вас избивать настоятеля храма, отца Векду?

― Это все Шен, ― ответил молодой, ― наша смена началась после захода солнца.

― Ну Шен-то вам наверняка все рассказал…

― Нет, ― отозвался Боб. ― Он ничего не…

Селур не сильно, но неожиданно ударил его в живот, под дых. И выжидающе посмотрел на Макса ― мне продолжать?

― Настоятель отказался пускать их в хранилище. Там наверняка должно быть много золота, серебра и прочих ценностей. А когда они пытались войти силой, он наложил какое-то заклятие на дверь, и та теперь не открывается. Шен пытался заставить его отменить чары, но старик оказался упрямым.

Хранилище? Я пробыл здесь шесть лет, но не слышал ни о чем таком. И чтобы старик использовал волшбу… Там лежит что-то ценное, очень ценное.

Короткий размах, удар костяшками в подбородок. Боб скользнул по стене вниз, распластался на полу. Макс вскрикнул, хватаясь за гарду.

― Не стоит, ― предупредил Селур. ― Твой брат оклемается, причем довольно скоро. Проводи меня к хранилищу. И ты, зеленый, пойдешь с нами.

― Но вход ведь закрыт наглухо.

― Твое дело показать где. И только.

Макс кивнул.

― Ладно…

― Еще кое-что, ― бросил Селур, ― оружие оставьте здесь.

Стражники повиновались. На самом деле, думал Селур, напади они втроем на меня разом, могли бы и уложить. Боб в этом не врал. Но таинственный мрак, окутывающий легенды о чистых, сыграл мне на руку. Не в первый и, наверняка, не в последний раз.

Как оказалось, вход в хранилище находился в молитвенном зале, за картиной Карла Чистого. Макс осторожно снял картину с гвоздей, и Селур увидел узенькую, на вид совсем тоненькую, дверь.

― Здесь, ― сказал молодой стражник. ― Мне попробовать ее выбить?

― Конечно, ― усмехнулся Селур. Если отец Векда действительно использовал волшбу, не поможет и таран. Даже самый огромный таран на свете. Ну пусть зеленый попробует.

― Зошх, ― мотнул головой Макс, ― это бессмысленно.

Зошх поднял колено к груди и выпрямил ногу, перенося вес всего тела в стопу. Бухнуло. Но дверь как стояла, так и стоит.

― Попробуй снова, ― подбодрил Селур.

И вторая, и третья попытки не увенчались успехом.

― Как мертвая стоит, ― проговорил Зошх и убрал со лба прядь.― Невозможно.

― А вы ручку пробовали поворачивать?

― Шен не идиот, ― сказал Макс.

― Зошх? ― Селур выгнул бровь.

Парень взялся за ручку, напрягся, да так, что покраснел, и отпустил.

― Не идет, ― заключил он.

― Посмотрим-посмотрим. ― Селур ухватился за ручку, сделал вид, что изрядно напрягся, ― хотя прекрасно понимал, что запросто откроет дверь, ― и повернул ее. Из приоткрытого рта Зошха вырвался короткий, удивленный вздох. ― Тут дело не в магии, а в силе, видите?

Отец Векда, конечно, хитер, сделал так, что открыть дверь может только чистый. И дело не в силе вовсе, а в заклятие. Но страже лучше этого не знать.

― Я первый, вы за мной, ― Селур открыл дверцу и боком протиснулся внутрь. Стражники влезли следом.

Хранилище представляло собой крайне странное зрелище. Пустая комната без окон ― куб со стороной пять метров: на стенах горят факелы с вечным огнем, у дальней стены стоит ветхий колченогий стул без спинки ― вряд ли на него часто садились.

― И это хранилище? ― воскликнул Зошх.

― Не все хранилища битком набиты сокровищами, ― проговорил Селур. Он и сам несколько удивился, но пустота комнаты его не смутила. Раз Векда применил волшбу, здесь что-то было. И он это что-то найдет.

― А я слышал, что в этом…

― Там на стуле что-то лежит, ― Макс вытянул руку.

― Замерли! ― рявкнул Селур. ― Ни звуку!

Он какие-то мгновения помедлил, не дышал. Легкая неправильность движения воздуха подсказала ему, что где-то здесь тайный выход из комнаты. Селур удовлетворенно кивнул. Так и думал.

― Стойте там, где стоите, ― велел Селур стражникам, а сам двинулся вперед. Неторопливо, вслушиваясь в каждый шаг, ― повсюду могли быть ловушки. И редкие из них срабатывали бесшумно.

На стуле лежало небольшое, с ладошку, зеркальце в деревянной оправе. В такие гляделись девочки из небогатых семей. Стекло в мелких царапинах, отполированная ручка и рама. Селур осторожно взял зеркальце, поднес к лицу ― в отражение на него глядел узкий глаз под бровью.

А я постарел, подумал Селур, вот ведь время бежит.

Зошх за спиной повел шеей, и та хрустнула.

― Что это за зеркало? ― шепотом спросил Макс.

― С виду обычное, ― отозвался Селур. Он крутил зеркальце в руках, чувствуя, что разгадка близка, припоминал излюбленные фразы отца Векды, искал в них двойной подтекст. Возможно, Векда намекал ему и ни раз. ― Вы уверены, что императору нужны именно сокровища?

Селур тут же фыркнул: мог бы и не спрашивать. Пешки редко имеют особенность понимать, куда и зачем их ставят игроки.

― Ну не зеркало же, ― ответил Зошх. ― Казна испытывает нехватку денег, а за это больше серебряной не получишь.

― Шену просто дали задание конфисковать имущество храма. Он не из тех, кому император объясняет свои планы.

― А кому он объясняет? ― Селур двинулся вдоль стены по периметру комнаты, не прекращая поворачивать зеркальце влево-вправо. Три стены из гранита были отшлифованы ― гладкие, точно покрытое лаком выструганное дерево, а одна, та, в которой находился дверной проем ― рельефная, вся в щербинах.

Странное архитектурное решение.

Селур вынул из латунного оцинкованного подфакельника факел, подошел ближе, осветил неровную стену. Над тонким, в два пальца, дверным косяком темнело углубление в форме ромба. Селур посветил влево и вправо ― отыскал еще по два таких же углубления. После чего отступил от стены на три шага и выдохнул.

Быть не может! Пятиромбическая дверь.

― Что это? ― спросил Макс.

― Есть три варианта, ― начал Селур. ― Первый ― вы пьете по капле снотворного и валите отсюда отсыпаться в комнате очищения. Второй ― я вас вырубаю простенькими размашистыми ударами: в подбородок или в висок, это на ваше усмотрение. И наконец, третий вариант, тот, до которого, я надеюсь, не дойдет ― вы уснете навеки. Решайте.

Селур обернулся к страже. Зошх нервно сглотнул, попятился. Макс, сжав кулаки, колебался. Тусклый факел освещал их напряженные лица.

― Ну? ― поинтересовался Селур. ― Что решили?

Зошх остановился.

― Мой отец работает начальником королевской стражи. Если он узнает, что яуклонился от драки с преступником, принял снотворное… Да даже если он просто догадается, что я струсил, дал себя ударить… Он… ― Зошх поджал губы, шагнул навстречу Селуру. ― Я выбираю третий…

Неожиданно Макс развернулся и наотмашь ударил Зошха. Тот и глазом не успел повести. Бум. И на земле без сознания.

― Ему рано, ― объяснил Макс, потирая ушибленное предплечье. ― Я выпью снотворное.

― Когда он очнется, у тебя будут неприятности.

― Главное, что очнется. А там ― посмотрим.

― Жизнь всего дороже. — Селур вытащил из торбы маленький сосудик, протянул Максу. Макс взял его, сделал короткий глоток и наморщился.

― Мерзость.

― Лошадиная моча с примесью…

― Перестань, умоляю. ― Макс пошатнулся, но устоял. ― Подсобишь?

Селур помог Максу взять под руку Зошха и выпроводил за дверь. Несколько мгновений он слышал тяжелые шаги, эхом разлетающиеся по молитвенному залу. Потом что-то упало… кто-то упал ― Макс, и все вокруг утонуло в тишине.

― Ладно, ― пробормотал Селур. ― Поглядим.

Он помнил строчки из сказаний чистых, посвященные пятиромбической двери, строчки, которые так часто повторял на занятиях отец Векда:

«И да откроет пятиромбическую дверь священное крещение,

И да пропустит сия дверь дитя божьего, куда ему надобно».

Селур соединил большой, указательный и средний пальцы, перекрестился ― лоб, грудь, правое плечо, левое плечо, правое плечо, левое плечо ― и стал ждать. Дверь, как стояла, так и стоит. Факелы не погасли. Потайной проход не открылся. Тишина.

Он перекрестился еще раз, держа в левой руке факел.

― Ну? ― Поджал губы.

Ничего.

Он подошел ближе к двери.

Все-таки сказания ― это чушь. И да откроет хренову дверь священное крещение ― бред. И для чего эти углубления вообще нужны? И это зеркальце? И эти пять отверстий…

Он посвятил вниз.

Погодите…

На плитке перед дверью было выскоблено шестое ромбическое отверстие.

Чтоб его! А что если, священное ― это от света, а не от святости. На слух ведь одно и то же. А эти шесть отверстий… Он мысленно посчитал, сколько совершает касаний при крещении, ― их тоже шесть. Значит, мне стоит перекреститься на этой стене светом? Но… Зеркало! Дурацкие солнечные зайчики!

Он снова отошел от стены, вытянул факел в сторону и зеркалом поймал свет: на темной шероховатой стене появился светлый овальчик. Селур осторожно ― кто знает, что случится, если он промахнется ― направил овальчик в самый верхний ромб, затем сразу вниз на углубление в плитке, потом к нижнему правому, нижнему левому ромбику…

Когда зайчик коснулся последнего, шестого углубления, воздух в хранилище стал плотнее и задрожал. Селур, охнув, выронил факел и едва не упал ― пол под ногами скакнул, словно храм подпрыгнул. С потолка посыпалась штукатурка.

Однажды Селуру снилось, как он попал в живой дом, там двери жили своей жизни, окна открывались, когда хотели, лестницы скрипели сами по себе, то был кошмар. И теперь Селур будто очутился в этом кошмаре. Ему потребовалось вся подготовка чистого, весь опыт в магических делах, чтобы сохранить самообладание.

Храм не может скакать. Это галлюцинация. Последний рубеж защиты ― глюки, как умно.

Селур, пошатываясь, двинулся к двери. Как же ему сейчас хотелось упасть, прижаться к полу, переждать. По гранитным стенам прошлась волна, и потолок стал опускаться. Ну конечно. Клаустрофобия ипервобытный страх быть раздавленным. Селур знал, все, что он видит, происходит невзаправду, но все равно почувствовал ужас, когда макушки коснулся грубый камень.

Перед глазами вдруг все поплыло.

Еще одна галлюцинация?

Селур пытался сфокусировать взгляд на дверной ручке, но та ходила туда-сюда, туда-сюда. Факелы летали по комнате, основанием ударяли Селура в плечи, в бок и в поясницу. Он держался на ногах из последних сил.

Боль рушит бред, напомнил себе Селур. Сунул большой палец в рот, сжал зубы…

На мгновение потолок вернулся на место, факелы вновь встали в подфакельники, пол перестал скакать. Селуру хватило этого мгновения, чтобы ухватиться за ручку и открыть дверь.

За дверью был свет. Синий. И густой, как краска.

И да пропустит сия дверь дитя божьего, куда ему надобно.

Селур шагнул за порог и ослеп.

Глава 8. Внеземные

Переполненная морковью тележка грохотала по Бурому мосту. Грохотало и сердце Намбо, он торопливо толкал тележку, и, щурясь, ― солнце било в глаза ― поглядывал за край моста в Сизую речку.

Если окликнут, прыгну, думал он. Тотчас прыгну. Пускай разобьюсь, но прыгну. Страже не сдамся, мне хватило той казни.

Даже когда тележка съехала на землю и, подпрыгивая на кочках, легко покатилась дальше по пологому склону, Намбо не успокоился. Они слишком близко к Тендоки, слишком близко к мосту. В любой момент может прискакать стража и заинтересоваться его морковью. А потому он спешил, резво обгонял повозки и тележки куда более крепких мужчин и гнал, что есть сил. Прямо до развилки у деревни Заварушка, затем влево по проселочной дорожке, вдоль ржаного поля. Лишь когда поблизости в метрах двухстах не оказалось никого ― одни крепенькие деревья, да не возделываемая земля, ― Намбо без сил упал в траву.

― Можно, ― на тяжелом выдохе проговорил он. ― Вылезай.

Из тележки посыпалась морковь ― мелкая и крупная, сочная и гнилая. С хлопком шлепнулась дощечка, подняв вверх столб пыли, и показалась Парти. Все это время, пока Намбо, изнывая от усталости, толкал тележку, Парти лежала на дне, скрытая под доской, усыпанной морковью.

― Я хочу пить, ― просипела чумазая Парти и боком перевалилась через борт. ― Боже, как я хочу пить! Где вода? Эй, где фляга? Где…

― Здесь. ― Намбо отстегнул ремешок на груди, перекинул суму через плечо и бросил Парти. ― Чур дальше ты меня везешь.

Она отыскала флягу, запрокинула голову и буквально присосалась к горлышку. Когда вода закончилась, Парти еще несколько секунд сидела, раскрыв рот, и языком собирала редкие капли.

Намбо ухмылялся, наблюдая за ней.

― Так вкусно и так мало, ― сказала Парти.

― Мне ты ничего не оставила, да? ― Намбо давно понял, что не нуждается в воде, но ему почему-то захотелось пристыдить Парти. Захотелось, чтобы она перед ним оправдывалась.

― Полежал бы ты на дне под доской ― не спрашивал бы. Врагу такого не пожелаю. Лучше бы меня трое леншардцев одновременно сзади имели, чем это.

― Да они бы тебя разорвали!

― Ты удивишься способности женщин тянуться, когда надо.

Намбо вскинул бровь, и пока он представлял, как Парти тянется, та встала, отряхнулась, собрала волосы в хвост и обвязала полоской ткани.

Несмотря на раннее утро и вчерашний дождь духота стояла редкая. Солнце осушило почву и траву. Ветер, обычно освежающий и бодрящий, обжигал лицо.

― Ну что, куда дальше? ― спросил Намбо.

― В лес. В трактиры нам путь заказан, а в полях оставаться слишком опасно ― по ночам просыпаются зерницы.

Намбо фыркнул.

― А ничего, что в лесу полно тварей? Я уже молчу о волках и медведях, там всюду и присосы, и темни, и сурдлоки. Ладно околицей пройтись, но ночевать…

― А что ты предлагаешь?

― У бабки какой-нить деревенской укрыться.

― Думаешь, нас не станут искать в деревне? Да там досок с объявлениями не меньше, чем в Тендоки. Едва там явимся, как меня опознают, а со мной и тебя. ― Парти покачала головой. ― Это не выход. Нужно идти лесами, в Леншард.

― Так вот куда ты собралась? В Леншард?

― У меня там друзья. Они нам помогут.

― Те три леншардца? ― съязвил Намбо, неожиданно осознав, что голоден.

Парти прищурилась.

― Послушай. Ты помог мне, и я пообещала вывести тебя из города. Я вывела. Дальше, если хочешь идти в деревню, ― пожалуйста, но один. Я иду в лес. И точка.

― Ну вообще-то из Тендоки вывел тебя я, ― рассудил Намбо.

― План был мой…

― Но вывел тебя я.

― И что?! ― вскинулась Парти. ― Хочешь за это денег? Слов благодарности? Или, может, трахнуть меня?

Намбо хотел только есть.

― Как ты догадалась?

― Да вы все мужики хотите одного!

― Ну так что, прямо здесь, в поле?

― А тебе есть разница? ― спросила Парти.

― Нет. Хочу посмотреть, как ты тянешься.

― Ты нарочно меня злишь?

― Что ты, разве возможно разозлить такую уравновешенную женщину? ― Намбо коснулся пуговицы на поясе брюк. ― Поворачивайся задом.

Мгновение спустя перед глазами Намбо было чистое небо. Скула горела, уши щекотала трава. Он лежал и тихо смеялся. Интересно, сработает ли? Парти стояла над ним, поджав губы, и дышала как разъяренный бык. Намбо ждал. Ну же, давай, появись. И тут от тела Парти отсоединилась красная струйка надежды и поплыла к нему. Да, что надо. Он замолк, наслаждаясь своей пищей, горячей, сладкой и парадоксально, но освежающей, как ледяная вода.

Насытившись, Намбо сел и тут же, как это часто случалось, почувствовал себя виноватым.

Да что со мной не так? Средь бела дня не сдержался, не совладал с аппетитом.

― Заслужил, ― сказал Намбо. ― Если хочешь, можешь ударить еще раз. Только не в нос, ладно? Он у меня нежный.

Парти молчала. И это было хуже любых ругательств и упреков.

― Ну прости, ― Намбо пожал плечами, ― не знаю, что на меня нашло.

Точнее знаю, но не могу рассказать. О таком не рассказывают. Нормальные люди не питаются чужими надеждами.

― Спасибо, ― неожиданно произнесла Парти.

― За что? ― растерялся Намбо.

― Мне стало легче. Не знаю, как ты понял, что я раздражена и напряжена, наверное, это было заметно. Но ты спровоцировал меня, и после того как я тебя ударила, мне стало легче. Словно огонь злости расплавил свинец в груди.

― Но…

Я ни о чем таком и не думал. Я просто сожрал твою надежду. Надругался над твоими ожиданиями!

― Так ты пойдешь со мной в лес? ― Парти перекинула торбу за спину. ― Или наши дороги расходятся?

― Пойду, ― отозвался он, ― если согласишься везти меня в тележке.

***

Они шли по дорожке в рытвинах от колес, по возможности держась в тени. Парти озиралась по сторонам. Ветер шелестом играл на листьях дубов и ясеней, лип и берез,заставлял трепетаться камыши, кусты с волчьей ягодой и малиной, резкими порывами поднимал облака щепок и пыли. Намбо забавлялся с галькой ― толстой палкой водил камень влево-вправо, после чего с размаху проталкивал вперед и начинал напевать знакомую с детства песенку:

Мы вместе до врага дойдем, и будем мы вдвоем.

Неважно в гром, неважно в дождь, вдвоем, вдвоем, вдвоем.

И даже если нам с тобой придется умереть,

Мы будем забавляться с смертью, вместе песни петь.

Я не бессмертен, но силен, и будем защищать,

Вдвоем, вдвоем, вдвоем, вдвоем, друг друга мы опять.

Вдвоем, вдвоем, вдвоем, вдвоем, друг друга мы опять.

Вдвоем, вдвоем, вдвоем, вдвоем, друг друга мы опять.

― Завязывай, ― протянула Парти. ― А то даже когда замолкаешь, я продолжаю слышать твой голос. Вдвоем, вдвоем, вдвоем…

― Хорошая ведь песня. О настоящей дружбе.

― Если ты думаешь, что это песня поможет нам подружиться, то ты идиот.

Намбо повернулся к Парти. Лицо у той лоснилось, точно намазано маслом.

― Если бы я хотел с тобой подружиться, ― произнес он, ― предложил бы посменно нести торбу. Но я не стану. Ты сильная женщина, таким женщинам обычно не помогают, а мешают. Не хочу нарушать привычный порядок вещей. Это чревато последствиями. И, если песня не по душе, чего ты так лыбилась, слушая меня?

― Потому что это глупо и странно.

― Что именно?

― Вот сколько тебе лет?

Спроси что попроще, я и сам не знаю наверняка. Меня казнили в двадцать семь, но этому телу может быть и тридцать семь, и сорок восемь, и даже пятьдесят.

― Сорок где-то.

Пускай так.

Парти нахмурилась.

― В смысле ― где-то? Какого числа ты родился? Какого года? Если ты не в ладах с арифметикой, я помогу посчитать.

― Пускай ― десятого августа семьдесят третьего года.

― Пускай? ― переспросила Парти.

― Ладно, хочешь правду? ― спросил Намбо и тут же продолжил: ― Мне двадцать семь. Через четыре месяца исполнится двадцать восемь. Сто тридцать дней назад я загорал на плахе в ожидании свиста топора. Ты знала, что палачи ― те еще музыканты? Бесподобный свист. В жизни не забуду. Правда потом я умер, но вскоре вернулся с того света, сама понимаешь, делать там особо нечего ― сидишь себе, рыбачишь… Причем, представляешь, когда вернулся, ― Намбо перешел на шепот, ― то попал в это дряхлое тело. Ага. ― Он похлопал себя по костлявой руке. ― Вот наказание. Теперь я не сплю, не ем нормальную еду, а питаюсь человеческими надеждами.

Несколько секунд Парти пристально на него смотрела, затем прыснула от смеха.

― Вот-вот, ― пробормотал Намбо, ― а потом спрашивают, почему ты не делишься с людьми своим прошлым.

― Из тебя бы вышел отличный шут.

― А из тебя… ― он призадумался. ― Шлюха. Да, пожалуй, шлюха. Из тебя бы вышла отличная шлюха.

Парти лишь усмехнулась.

― Сочту за комплимент. Знаешь, если бы я была… ― Она не договорила.

Со стороны березовой рощи послышался пронзительный детский плач.

― Ребенок! ― воскликнул Намбо. ― Что он делает…

Парти подняла руку.

― Это может быть ловушка, ― предупредила Парти. ― Темни имитируют голоса своих последних жертв.

― А если это ребенок?

― Значит, ему не повезло с родителями. У нас нет времени на…

Намбо мотнул головой и побежал на плач.

Однажды, когда Намбо был совсем еще маленьким, родители потеряли его на рынке. Намбо до сих пор помнил безжалостный людской поток, уносивший его все дальше и дальше от родителей, помнил, как ему было страшно. Он один посреди незнакомых людей. Со всех сторон сыплется грязная ругань, безумный хохот, перерастающий в страшный гул, на колдобинах громыхают повозки, лошади ржут. Намбо тогда уселся в тени палатки, подобрал коленки к груди, ладонями зажал уши и разревелся. Родители нашли его только под вечер, когда рынок закрывался. Отец ругал, мать утешала. Но больше всего Намбо запомнилось безразличие прохожих. Сколько бы он не плакал, сколько бы не просил о помощи, никто, кроме трех или четырех зевак, посоветовавших ему закрыть рот, даже не подошел. Всем было наплевать.

Тогда я разочаровался в людях. Возможно, именно тот случай что-то надломил во мне, и это что-то позднее вылилось в воровство и грабежи. Привело меня к проклятой казни. И теперь я здесь, поглядите, в дряхлом теле, спасаюсь бегством вместе с убийцей архимага Грелона, защитника Хоруин. И, только подумайте, питаюсь чужими надеждами. Хотел бы я прожить свою жизнь иначе? Пожалуй. И первое с чего бы я начал ― не потерялся бы в тот день на рынке.

Мальчишка, лет шести отроду, сидел на тоненькой ветви молоденькой березы и грязными ладошками тер глаза. Намбо спешил к нему, сминая траву и кусты крапивы, перешагивая через обомшелые пни и поваленные, в дырках от термитов, деревья. В боку у Намбо кололо, в ушах звенела кровь. Когда он остановился в двух шагах от ребенка, тот неожиданно замолк и поднял на него заплаканные глаза.

Намбо передернуло.

Зрачки у мальчика были не круглые, а вытянутые овальные. И на подбородке чернела не то отметина, не то татуировка, похожая на перевернутую подкову.

Неужели ловушка? Неужели я…

― Ты помовать мне? ― спросил мальчишка тихим, как шелест листьев, голосом. И шмыгнул. ― Ты помовать мне?

Намбо мало знал о темнях, но сомневался, что те просят о помощи и выглядят, как дети. Он легонько кивнул.

― Да, я помогу тебе.

Мальчишка тут же протянул руки.

― Мне тебя снять?

― Помовать на дерево. Помовать на дерево.

Намбо осторожно взял ребенка под мышки, стал опускать на землю.

― Нет! ― Мальчишка вдруг взбесился, вцепился Намбо в шею, да так, что вроде и не душил, но держался крепко. Силы в его ручонках было столько, что Намбо не имел и шанса оттянуть от себя пацана. ― Нет! Нет!

― А ну отцепись! ― рявкнул Намбо. ― Кому говорят ― отцепись! Не отцепишься, упаду и раздавлю к чертям! Я тебе зла не желаю, просто хочу поставить на…

― Стой! ― закричала Парти. ― Не шевелись. Он просто напуган.

― Как и я, знаешь ли!

― Не шевелись. Его нельзя ставить на землю. ― Парти подбежала ближе, откинула торбу и мягко взяла мальчика под мышки. ― Отпусти, ― тихо сказала она, ― я посажу тебя на дерево.

― Помовать на дерево?

Намбо тут же почувствовал, как хватка паренька ослабла.

― Да, помовать на дерево, ― подтвердила Парти. Намбо и не знал, что ее голос может звучать по-матерински ласково. ― Иди ко мне.

Мальчик отпустил шею Намбо и оказался на руках у Парти. Одет он был, как только сейчас заметил Намбо, необычно. Длинная безрукавка из грубой ткани, чуть-чуть не доходящая до колен, на поясе стягивалась ремнем из змеиной кожи; обуви паренек не носил, но его щиколотку обрамлял браслет из отполированного дерева.

― Ты знаешь, кто он такой? ― спросил Намбо.

Парти погладила дикореныша по лохматой головке.

― Тебе на какое дерево? ― спросила она.

― То, ― оживился мальчик. ― То.

― Ты знаешь, кто он?

― Это дерево? ― Парти поднесла его к березе, за которой начинался настоящий частокол берез. Мальчик тут же выпрыгнул у нее из рук, зацепился за выступ в коре и быстро полез вверх, как белка. Добравшись до ветки на третьем ярусе, он к изумлению Намбо перепрыгнул на соседнюю березу, а оттуда на другую. Не прошло и минуты, как мальчик скрылся из виду.

Пораженный, Намбо молчал.

― Этот ребенок из племени Внеземных, ― объяснила Парти.

― Внеземных? ― Намбо о таких не слышал.

― Много веков назад, когда только появилась волшба, на сына одного из первых магов напали лесные разбойники. Истерзали тело, зарезали лошадь и унесли все добро. Понятное дело, маг был в ярости. Он отправился в лес, нашел племя, строившее хижины на деревьях, решил, что напали они, ну и проклял их. Да так сильно, что отдал за проклятье собственную душу. С тех пор племя Внеземных обречено жить над землей, среди деревьев, ведь если они ступят на землю, то умрут мучительной смертью.

Намбо нахмурился.

― И ты в это веришь?

― Не знаю, ― ответила Парти. ― Я много чего читала ― одни говорят, что легенда правдива, другие, что правдива лишь отчасти, третьи уверяют, что откуда на самом деле появились Внеземные и их проклятие, не знает никто. И никогда не узнает. Очевидно лишь одно, если легенда не врет, тот маг совершил чудовищную ошибку. Ведь на его сына напали не Внеземные.

― С чего такая уверенность?

― Сына того мага звали Гаральд, в повозке он вез гостинцы из своих странствий ― всякие пряности там и экзотические фрукты. Вез к Этильде, своей возлюбленной, которой собирался сделать предложение и подарить амулет.

― И? ― не понял Намбо.

Парти сунула руку в вырез платья и вытащила поцарапанный серебряный медальон с выгравированной змейкой.

― В нашей семье он переходил из поколения в поколение много веков и, как считалось, приносил удачу. ― Парти перевернула медальон, на обратной стороне было вытиснено имя ― Этильда. ― Если верить росскозням моего отца, который услышал их от своего отца, а тот от своего. Мой пра-пра… честное слово, задолбаюсь пракать, родственничек ― никто иной как убийца сына того мага.

Намбо это не впечатлило.

― Или кто-то в твоем роду ― яростный фанатик легенды, пожелавший приписать себе славу.

Парти пожала плечами.

― Хотя, ― сказал Намбо, подумав, ― я могу в это поверить.

― Почему же?

― Ну как почему же? Я вернулся с того света, попал в это тело, да еще и надеждами питаюсь. По сравнению с моей историей, твоя кажется очень даже возможной.

Парти хмыкнула.

― Иными словами, ты считаешь это бредом.

Намбо промолчал. Он не считал. Как ОН мог считать что-то бредом?

***

Вечер накрыл лес голубоватым полумраком ― пугающим и таинственным. Птицы затихли, ветер, недавно поднимавший облака пыли, слабо-слабо перебирал листьями деревьев и кустарников. Намбо ни разу не бывал в лесу затемно и испытывал одновременно и трепет возбуждения, и страх. Намбо знал, скоро завоют волки, заухают совы, на охоту выйдут темни и сурдлоки, зерницы и падальщики. На охоту за ним и его безбашенной спутницей.

Угораздило же меня согласиться идти с ней в лес. Мог ведь сейчас сидеть в уютном бревенчатом домике, под цельной крышей, умываться прохладной водой да слушать россказни какой-нить старухи или старика…

― Разобьем палатку на опушке леса, ― устало сказала Парти. ― У самого склона.

И подохнем, да? Хорошо придумала.

― Почему там?

― Костер будет заметен только со стороны поля…

― Но все же заметен, ― проговорил Намбо. И зачесал шею: его укусил комар. ― Не лучше ли найти более подходящее место?

Парти резко остановилась.

― Так найди. Кто тебе мешает?

― Да хотя бы тот же валун, ― ответил Намбо и тут же добавил: ― В смысле ― не мешает, а можно разбить палатку у валуна и окружить ее костром. Справлять нужду будет проблематично, тебе в первую очередь, но зато хрен кто к нам подберется.

― Что за валун?

― Мы прошли его…

Парти вскинула руку.

― Почему ты раньше не сказал?

― Думал, ты найдешь место получше.

― А спросить никак, да? Когда не нужно ― болтаешь без умолку, а как по делу ― так молчок.

― Ты тоже хороша, ― защитился Намбо. ― Могла сказать, мол, давай искать место для ночлега…

Она подняла руку.

― Разве и так непонятно, чем мы занимаемся?

― Иногда, чтобы убедиться, стоит лишний раз сказать ― это черное, это белое. Кто знает, что у другого на уме. Как говорил один мудрец, худшее, что может сделать человек, это посчитать, что его поняли без слов.

― Не умничай, ладно, ― бросила Парти. ― Тошно смотреть.

― А знаешь, на что мне смотреть тошно?

― Мне плевать.

― На то, как ты дергаешь рукой. Вверх-вниз, вверх-вниз. На хера? Ты в академии на уроке что ли?

― Тихо, ― сказала Парти, глаза у нее округлились.

― Не затыкай меня.

― Не шевелись. За твоей спиной…

Как Намбо мог не шевелиться? Он обернулся, и внутри у него все подскочило. На расстоянии прыжка от него стояло существо. Тройной подбородок в мерзких пупырышках, четыре попеременно моргающих глаза, вместо носа ― углубление, четырехпалые руки и ноги. Торс создания был гладкий, как выструганное бревно: ни грудей, ни пупка, ни кубиков пресса, громадная голова неправильной формы покачивалась влево-вправо. Намбо осторожно попятился, обшаривая карманы: ему нужно что-то острое, причем срочно.

Как знал, что стоило взять мачете.

Он покосился на Парти. Девушка мягко вытащила из-за пазухи стилет. Костяная рукоятка, тонкий клинок ― великолепное оружие в схватке с нелюдем, если собираешься помереть. Намбо стиснул кулаки. Как бы ему сейчас хотелось быть двухметровым бугаем с толстенными ручищами. Хоть какой-то шанс в рукопашной схватке…

Создание открыло рот и, не шевеля водянистыми губами, разрушило легенду о том, что темни имитируют голоса съеденных жертв:

― Не шевелись, ― прозвучал голос Парти, хоть та и молчала. ― За твоей спиной.

Намбо побежал. Без предупреждения для Парти, без сигнала, просто рванул, что есть мочи к растущему в овражке дубу. Намбо по не знанию рассчитывал отвлечь темня на Парти и смыться, но нелюди, как и звери, в большинстве своем реагировали на движения. Темень, проигнорировав Парти, бросился за Намбо.

Соревноваться в беге было сродни самоубийству.

Намбо закричал. Рука темня плетью выбросилась вперед, царапнула ухо и затылок Намбо, а со второй попытки наверняка бы оторвала голову, не спрячься он за толстым дубом. Когти темня оставили на коре четыре глубоких следа.

― Не шевелись, ― воспроизвел темень голос Парти. ― За твоей спиной.

Темень обогнул дуб с одной стороны, но Намбо стоял уже с другой. Снова обогнул ― Намбо снова перебежал. Начались догонялки, в которых даже у Намбо был шанс. Разумным темня уж никак не назвать. Если бы он тупо бежал вокруг дуба, Намбо бы ничто не спасло, но дубина велся на каждое движение руки, на каждое выглядывание. И Намбо этим пользовался. Умело менял направление, а когда собирался передохнуть ― на миг вытягивал руки в стороны, и темень замирал, не решаясь выбрать куда идти.

Ноги Намбо тяжелели, мокрая рубаха липла к телу, в груди грохотало, во рту перекатывалась вязкая, со вкусом крови, слюна.

― Отвянь! ― кричал он, задыхаясь. ― Отвали!

― Отвянь! ― вторил ему темень. ― Отвали!

― У меня не такой жалкий голос!

― У меня не такой жалкий голос!

Озабоченный тем, чтобы дурить темня, Намбо и не заметил, как потемнело. Он выглянул из-за дуба слева, собираясь вынудить создание пойти вправо, как делал много раз, и уже напрягся, готовый перебегать, но замер.

За дубом никого.

Темень исчез. И Парти не видать.

Грудь сковал липкий ужас. Намбо шагнул, осторожно, точно ступал по тонкому льду. Сухой лист оглушительно хрустнул под сапогом. Где-то вдали ухнула сова. На мгновение лес погрузился в мрачную тишину. Намбо оторвал от земли стопу для следующего шага. И услышал сопение. Так близко. И почувствовал жар дыхания в затылок. Так горячо. Намбо поставил ногу на корень дуба с той же обреченностью, с которой когда-то клал шею на плаху.

Ну вот, добегался.

Он закрыл глаза, и в тот же миг в него что-то влетело. Ударило в плечо, да так, что он локтем зарядил себе по ребрам, снесло в сторону. Намбо прокатился по пыльной тропинке, боками пересчитав кочки. А когда остановился, охающий от боли, перед его глазами танцевала тьма вперемешку с ослепительными вспышками.

― Вставай, ― прозвучал рядом голос Парти. ― Вставай скорее.

Намбо сел, встать ― это слишком. Зрение медленно приходило в норму. Он увидел Парти над собой, взволнованную и чумазую, ее лицо серебрилось в свете месяца. Он увидел за спиной Парти темня. Темень распластался на земле, его грудь слабо сверкала от крови.

Легенды не врали, их кровь действительно светится.

Намбо прищурился, на земле, за темнем, лежал кто-то еще. Кто-то небольшой.

― Это… ― голос Намбо дрогнул. ― Нет…

― Да, ― сказала Парти, ― это он.

Идти Намбо не мог, а потому двинулся на четвереньках, как младенец.

― У Внеземных сильно развито чувство долга, ― продолжала Парти. ― После того, как мы спасли жизнь тому мальчику, он не мог вернуться домой, не вернув долг.

― Но мы же видели, как он скрылся среди берез…

― Да, но он не отходил далеко. Он был поблизости. И когда я его позвала…

― Что ты сделала?! ― Намбо обполз темня и оказался перед мальчиком. Тот лежал с распахнутыми глазами и приоткрытым ртом, не шевелился. ― Как ты могла, он же ребенок? Он, мать твою, ребенок!

― И он из племени Внеземных. Его не приняли бы обратно, знай, что он не вернул долг. К тому же ты мог умереть…

Намбо положил ладонь на грудь мальчику. Сердце билось. Слабо, но билось.

― Он еще живой! ― крикнул Намбо. ― Подними его ― сейчас же!

― Зачем?

― Я сказал… Ладно, не хочешь ты, ― Намбо, пошатываясь, встал, ― подниму я.

Он наклонился, взял паренька под мышки, оторвал от земли. И ахнул. Пупок ребенка с землей соединяла фиолетовая, яркая даже в ночи, толщиной с палец, нить. Намбо покосился на Парти, не до конца уверенный, но Парти и глазом не повела. Намбо поджал губы: сомнений не было, нить видел только он. И нить, пусть и не красного цвета, как надежды, пахла. Пахла отвратно ― гниль, соленая рыба и горький корень темьяна. Но раз пахла, Намбо мог ее съесть.

― Парти, ― окликнул Намбо и облизнул пересохшие соленые губы, ― подержи мальчика, мне нужно кое-что сделать.

― Что?

― Если скажу, не поверишь ― поесть.

Парти нахмурилась, но Намбо не дал ей шанса задать лишний вопрос ― вложил в руки мальчика и упал на колени. В левом ребре стреляло, словно кто-то тыкал острием копья в кость, но Намбо приходилось терпеть боль и хуже. Куда хуже. Он наклонился, открыл рот, вцепился зубами в почти не ощутимую фиолетовую нить и содрогнулся всем телом.

Мерзость.

Однажды ему приходилось пробовать протухшую оленину, но та была относительно приятная на вкус по сравнению с этим. Это… Он грыз нить, всасывал, глотал и чувствовал, точно перегрызает пуповину при родах. Железо и теплота крови, кислота и зловоние слизи, ― он поглощал и терпел, поглощал и терпел.

― Что ты делаешь? ― ошалело спросила Парти.

Намбо не отозвался, уверенный, что стоит ему хоть на миг оторваться от нити, и он не заставит себя вкусить ее вновь.

Вскоре нить истончилась и с оглушительным, слышимым только Намбо, звоном лопнула. Намбо дважды передернуло, как кошку подавившуюся клубком шерсти. Желудок напрягся ― того гляди вырвет. Намбо надул щеки, сдерживаясь, совершенно позабыв о том, что вырвать его попросту не может ― не чем. И тут отпустило. Остался лишь горький кровяной привкус во рту.

Упав без сил, Намбо увидел, как в руках у Парти зашевелился внеземненыш.

Получилось. Получилось, мерзость эту пуповину побери!

― Что… что ты сделал? ― прошептала потрясенная Парти. ― Как ты вернул его к жизни?

― Ты мне помовать? ― поинтересовался мальчик. ― Ты мне…

― Я тут ни при чем, ― отозвался Намбо, зевнув. ― Произошло чудо. Ты вернул мне долг, не переживай. А еще… теперь ты можешь ходить по земле.

― Нет! ― звонко возразил мальчик. ― Нет! Нет!

― Мое дело сказать, а решать тебе. ― Намбо тихо хмыкнул. ― Проводишь мою подругу до дерева? Она сильно устала, ей бы присесть и облокотиться.

― Я? ― не поверил мальчик. ― Провожу?

Намбо не видел Парти, но представлял, какое сейчас у той лицо.

― А что, не сможешь? Просто поглаживай ее плечи, пока будете идти до дерева, и она справится. Дальше делай что хочешь, но шастай по лесу осторожно. И больше не забредай в места, откуда сам не выберешься, ладно?

― Да, не забредать, ― согласился он. ― Я больше не забредать.

― Молодец. Теперь ступайте ― оба.

― К тому дереву, ― направил внеземненыш.

Под мягкие шаги Парти, шуршанием и хрустом разлетающиеся в ночи, Намбо зевнул еще раз. Лопатки приятно холодились землей, щеку щекотала нечто легкое и движущееся ― кусочек бересты, пушинка или комар. Часто моргая, Намбо глядел в небо, бездушную черноту, на которой холодно мерцали звезды. Глядел и зевал, ощущая, как на шее медленно стягивается аркан сна.

Я устал. Черт, я так устал.

Невидимый охотник дернул веревку аркана, и Намбо сделал самое глупое, что вообще можно сделать ночью в опасном лесу ― уснул. Впервые со дня казни.

Глава 9. Леншардцы

Готовый к отчаливанию одномачтовый коч покачивался на волнах Крайнего моря, когда Желз Дикорь спрыгнул с повозки и, крича во весь голос, понесся к причалу:

― Эй! Подождите! ― Желз перепрыгнул через заборчик из кольев, соединенных грубой бечевкой. ― Подождите!

В груди у Желза грохотало. Рывок после почти двухдневного застоя ― он лежал, сидел, да спал ― подействовал как добрый удар древком копья в бок. Под ребром закололо. Желз оббежал доску объявлений с расписанием судов, застучал сапогами по выложенной галькой дорожке и наконец оказался на причале. Хотя причалом это едва ли можно было назвать. Так… прямоугольный плотик из досок, на шести опорах погруженных вводу. Надежности эта конструкция не внушала, но Желз того и не требовал.

Мне нужно уехать, а как и откуда уже второе дело.

Он остановился у самого борта корабля и обратился к дородному мужчине в серой капитанской кепи, тот проверял парус:

― К Леншардии… идете?

― Нет, ― бросил капитан. Не считая него, в коче сидели девять человек, и, судя по одеждам, только двое были пассажирами. Желз также заметил, что когда он спросил про Леншардию, девушка в темном капюшоне, из-под которого выглядывали светлые локоны, приподняла голову, словно удивившись.

― Сколько? ― догадался Желз. ― Сколько вы хотите?

― Пять серебряных третьей фракции, ― тут же отозвался капитан.

― Принимаете в долг?

Капитан поднял глаза, выцветшие голубые.

― Ты за кого меня принимаешь, нординец?

Опыта ему не занимать, сразу понял. Хотя различия в произношениях крохотные.

― У меня с собой нет денег, но когда мы прибудем на Ялхве, я заплачу вам двойную…

― Нет!

― Тройную….

― Нет!

― Пятерную стоимость.

― Сказал же ― нет, ― отрезал капитан. ― Знаю я таких, как ты. Едва на берег сойдем, как сделаешь ноги. И плакали мои монеты.

― Я худой, ослепший на один глаз… а с тобой шесть здоровых мужиков, ― Желз заметил, что у двух матросов на груди весит такой же, как и у капитана, крест ― серебренный, вылитый в храме «Четырех углов». ― Думаешь, твоим сыновьям составит труда пройтись со мной до Ларга Ярвара Брокелона? Он мой старый друг и…

― Либо платишь, либо валишь! ― рявкнул капитан. ― Мое судно, мои правила!

― Я уплачу за него, Фрэнк. ― Женщина, сидевшая в самом носу коча, подняла руку. ― Пять серебряных третьей фракции, как ты и хотел.

Фрэнк повернулся к ней, почесал висок, потом махнул грубой мозолистой рукой.

― Раз заплатишь… Лады, бродяга, залезай, ― сказал он. ― И целуй той милой барышне руки. Без нее остался бы на причале, и хрен кто бы тебя увез.

Желз залез в коч, протиснулся между матросами, занявшими места для гребли, и сел рядом с женщиной на небольшой деревянный выступ. Сказал:

― Благодарю, я вам обязан.

Она скинула капюшон. Чистая молочная кожа, светло-серые глаза, алые губы. Такие женщины не должны плавать на дряхлых кочах, промелькнуло в голове у Желза. Им положено быть наложницами правителей или женами известных купцов и купаться в роскоши.

― Как услышала, что вы знакомы с Ярваром, не могла не помочь, ― отозвалась она. Голос у нее был довольно низкий, но женственности это ни сколько не убавляло. ― К тому же вы пообещали вернуть капитану монеты с надбавкой, а раз я плачу за вас, стало быть, вы вернете их мне.

― Решила на тебе навариться, ― проскрипел сидевший справа от женщины мужчина. На вид лет сорок-пятьдесят, растрепанные угольно-черные волосы, впалые щеки, редкие брови, подборок и щеки покрывает неравномерная щетина. ― Так что не воображай себе невесть что.

Говорил этот человек развязно, даже грубо, но Желз не мог не заметить, как женщина улыбнулась.

― Все равно спасибо, ― повторил он. ― Меня зовут Желз.

― Это как жезл, только две последние буквы местами поменяли? ― уточнил мужчина.

Женщина усмехнулась.

― Меня ― Парти, а его… ― Тут Желз увидел, как у нее на лице появляются растерянность, смятение, стыд. ― А его…

― Только сообразила, что не знаешь, как меня звать?

― Нет, я, наверное…

― Забыла?

― Как тебя зовут? ― поджав губы, спросила она.

Почему-то Желз был уверен, что мужчина начнет препираться, очень уж это было в его духе, как казалось. Но Желз ошибся.

― Намбо, ― ответил Намбо. ― Но если ты его забудешь, напоминать не стану.

― Я не забуду, ― сказала Парти и, подумав, добавила: ― Необычное имя. Всего раз слышала такое ― был один вор, Намбо Терв, скользкий тип, его казнили несколько лун назад.

― А, так это я и был! ― воскликнул Намбо. ― Он самый!

Парти легонько покачала головой и снова еле заметно улыбнулась.

― Весла! ― зычно крикнул капитан, и коч отчалил. ― И раз! И два! И три! Ровно держать! Полный ход!

Коч рассекал волны под гомон чаек, удаляясь в Крайнее море.

***

Желза разбудила волна, поднявшая коч ввысь и бросившая в воду. Соленые брызги попали на лицо, намочили одежду, раздражением отозвались на шее. Он открыл глаза: перед левым ― темнота, перед правым ― загорелые матросы, прикладывающие охряный парус.

Желз сел. С тех пор, как они углубились в море, спать стало невозможно. Громадные волны, пронизывающий ветер, соль… Руки и щеки дерет, лицо осушилось, волосы превратились в солому. И это только шестой день, думал Желз. Нам плыть еще столько же.

― Ненавижу корабли, ― в который раз жаловался Намбо. ― Они ― шаткие деревянные тюрьмы посреди соленой мерзости. Вот зачем создали море? Какой от него прок? Оно усложнило нам жизни, только и всего.

Парти держалась лучше Намбо: за шесть дней пути она не высказала не единой жалобы или претензии. А ведь ей приходилось тяжелее, чем остальным. Кто ходил в море на коче знает, какое это испытание для аккуратной женщины. Нет нормального туалета, приспичило ― пожалуйста, но только за борт. Нет достаточного количества чистой воды ― не вымыть голову, не подмыться. Из-за солености кожа на руках грубеет, а молочно-белое лицо начинает отливать бронзой.

Но Желзу казалось, что Парти даже нравятся все эти неудобства. По ночам она рассматривала небо, днем помогала матросам с ловлей рыбы и дразнила жердиком приставших к кочу акул. Желз был очарован ее живостью, неприхотливостью и грацией.

― Ноешь, как баба, ― сказала Парти, взрезав ножом брюшко окуню. С рыбой она управлялась не хуже моряков. ― Без моря все вокруг изменило бы свой облик. Оно необходимо, как воздух.

― Как воздух, ― фыркнул Намбо. ― Ага. Как воздух, в самом деле.

― Где вы научились так разделывать рыбу? ― поинтересовался Желз.

― Уроки тех трех леншардцев? ― Намбо выгнул редкую бровь, но тут же сморщился ― на лицо попали брызги.

― Нет, те хороши в другом, ― отозвалась Парти и повернулась к Желзу: ― Юность я провела в Леншардии, занималась речным промыслом, помогала женщинам с готовкой, разделкой мяса. Прошло немало лет, но то, чему ты научился в нежном возрасте, не забывается.

Так она леншардийка?

― Вы родом из Леншардии?

― Нет, я провела там шесть лет.

Рабство? Нет, не может быть. Тогда как…

― Позвольте узнать, что вас туда занесло?

― Трое леншардцев, ― вставил Намбо. И опять Желз заметил, как на лице Парти промелькнула улыбка.

Почему она так реагирует на его слова?

― Скажем так, я поссорилась с отцом, сбежала из дома и познакомилась с одним капитаном драккара. Несколько месяцев я дрейфовала с ним по Крайнему морю, потом мы прибыли на Ялхве. Шесть лет там помогли мне окрепнуть.

Если капитан драккара, настоящий капитан драккара, каких я знал, встретит юную девушку, то возьмет ее с собой в плавание разве что в качестве рабыни… Желз посмотрел на ухоженную Парти. Не верю, что она прошла через такое.

― Капитан! ― крикнул один из матросов, глядевший в подзорную трубу. ― Десять часов, бриг!

Желз прищурился, но разглядеть что-либо в такой дали не представлялось возможным.

Капитан вырвал из рук матроса трубу, приложил окуляр к глазу, и губы его превратились в жесткую линию.

― Волны тебя подери, это драккар! ― рявкнул капитан. ― Берите левее ― живо! Может, пронесет!

Одно дело встретить драккар на пристани, тут можно и поторговаться, и договориться о взаимовыгодных переправах. Другое дело в открытом море. Несвязанные законом леншардцы никогда не упустят шанс наживиться, захватить другое судно, получить золото и рабов. Тем более, когда другое судно значительно меньше и слабее их драккаров. Это известно каждому, кто хоть раз выходил в море.

― Сложить паруса! ― велел Фрэнк. И в то же мгновение прозвучал отдаленный гудящий рог, подобный пронзительному гласу чудища. Желз вскочил, мышцы напряглись. Капитан глянул в трубу. ― Дьявол морской! Они свернули! Идут прямо на нас! Дьявол… ― последнее слово он произнес почти обреченно и обернулся к Парти.

― Мы не уйдем, ― сказала она. ― Я знаю насколько быстрые драккары.

Капитан кивнул, на его лбу пролегли глубокие морщины.

― Вам известно, что делают леншардцы со своими рабынями?

― О да, ей известно, ― отозвался Намбо, но в его голосе не прозвучало ни намека на привычную иронию. ― Что мы можем сделать, Фрэнк? Сколько их там, в драккаре?

Он задает правильные вопросы, удивился Желз и ответил:

― Если это стандартный драккар, то двадцать два воина. Выстоять в схватке с ними мы вряд ли можем, но…

Фрэнк вытащил из-за пазухи нож ― клинок в царапинах от частой грубой заточки камнем ― и протянул Парти. Желз на секунду оцепенел: он предлагает ей убить себя? Намбо лишь фыркнул, скривив лицо.

― Она не станет этого делать. Отдаст зад сотне леншардцев, но не станет.

Парти на это никак не отреагировала. Она, нахмурившись, думала.

― В воду прыгать тупо, акулы только этого и ждут, ― вслух размышлял Намбо. ― Удрать мы не можем. Остается только одно ― сдаться.

Один из матросов подскочил на месте. Вдалеке невооруженным глазом стал виден драккар ― темная точка посреди синевы моря и неба. Желз облизнул сухие, соленые губы.

― Есть одна мысль, ― громко сказал он. ― Но для этого мне понадобится ваша кровь.

― Наша кровь? ― переспросил капитан. ― Зачем?

― Когда мы сблизимся, я убью их капитана. И потоплю тот драккар. Для убийства мне хватит и твоего ножа, Фрэнк, но вот потопить корабль так просто я не смогу…

― Черный огонь? ― Парти серьезно посмотрела ему в глаза.

Желз вскинул брови. Она и с алхимией знакома? Что за женщина!

― Он самый. ― Желз заставил себя отвести от нее взгляд, посмотрел за борт. Драккар рос на глазах. Сощурившись, Желз уже мог по очертаниям угадать, чья голова приторочена к носу драккара, ― то была деревянная голова дракона. ― У нас мало времени. Фрэнк мне нужны две чаши и… ― Он заметил, что матросы всецело поглощены наблюдением за приближающимся кораблем леншардцев. ― Эй! Вы подохнуть хотите?! Мне кровь ваша нужна! Взяли чаши, резанули ладони и капнули в чашу! Живо!

― Какого дьявола ты командуешь на моем… ― начал капитан, но запнулся.

Желз подшагнул к нему.

― Делай, что я сказал ― иначе потеряешь своих сыновей.

Капитан сглотнул. В голосе Желза звучала сталь.

― Вы его слышали! Кровь в чашу, сейчас же! ― И пока его люди резали себе ладони, тихо спросил: ― Ты алхимик?

Желз промолчал.

Ну какой из меня алхимик? Хотя чего со старика взять, он в жизни не видал настоящих алхимиков, те богаты и чрезвычайно могущественны. Будь я таким, стал бы плыть в Леншардию на ветхом коче?

Парти последней накапала крови в чашу.

― Вы уверены в точности своего круга?

Желз кивнул. Смочил пальцы в крови и принялся рисовать на дне второй плоской деревянной чаши. Круг. Внутри круга треугольник. Каждая грань треугольника соединяется зигзагом с дугой круга. Следом символы ― три полосы огня… Парти стояла рядом, и Желз чувствовал на себе ее пристальный взгляд. Он словно снова оказался на уроке «Основы алхимии», и за ним наблюдал опытный преподаватель.

Вскоре рисунок был готов. Остался последний штрих ― обмен. Последний обмен закончился для Желза слепотой на один глаз, рука чудом уцелела, и сейчас Желз надеялся, что крови двенадцати людей будет достаточно, чтобы серьезно не пострадал никто.

Снова загудел рог.

Они совсем близко.

Желз поднял голову, увидел драккар в сотне метрах перед ними ― узкий, длинный, скользящий по воде, с черно-красными парусами и гогочущими леншардцами на борту.

Пора.

Он приложил кулак на рисунок в чаше и четко произнес «Даю».

Вся алхимия, как помнил Желз по урокам, основывалась на принципе взаимного обмена. Ты ей, она тебе. Вроде все просто. Но главная проблема заключалась в том, что в большинстве случаев ты знал, что нужно дать тебе, но не представлял, что потребует алхимия взамен.

Вот и сейчас внутри Желза все сжалось.

Хватит ли ей нашей крови?

Под кулаком у Желза пшикнуло, и он тотчас убрал руку. Из центра чаши, в форме струйки, повалил светло-серый дымок. Желз приподнял чашу. Пшикнуло громче. И чаша вспыхнула черным пламенем, которое называли еще смоляным огнем.

Матросы и капитан ахнули. Парти кивнула. Один лишь Намбо, казалось, не обратил на пламя внимание. Он хмуро глядел на драккар, словно знал что-то зловещее, неизвестное остальным. Когда Желз передал на время чашу Парти и принял протянутый капитаном нож, Намбо резко встал.

― Огонь не поможет, если ты убьешь капитана. Ты должен убить другого, от которого исходит смерть.

― Если ты встречался с леншардцами, то знаешь, от каждого из них веет смертью.

― Но даже среди леншардцев есть монстры…

Парти нахмурилась.

― Близко! ― закричал Фрэнк. ― Подходим!

Разбираться, что имел в виду Намбо, времени не было. Желз перебросил нож в левую руку, затем обратно в правую. Проверил балансировку. Сойдет. Драккар несся прямо на них, целясь в борт.

― Развернитесь! ― велел Желз. ― После мы должны будем уплыть, причем быстро!

Он сжал мокрую деревянную рукоять. Расстояние таяло на глазах. Семьдесят. Шестьдесят. Пятьдесят. Сорок метров. Леншардцы кричали и хохотали, предвкушая захват судна. Когда коч с драккаром разделяли метров двадцать, Желз отыскал глазами человека с татуировкой в виде серпа на виске, капитана, и оттянул руку назад, прицеливаясь.

У него нет права на ошибку.

Один бросок.

Нож должен войти в череп.

Желз плетью выбросил руку вперед, в конечной точке отпустил рукоять, и нож, сделав три быстрых оборота, вонзился в лоб капитану. Рев леншардцев накрыл все вокруг липкой пеленой.

― Весла! ― крикнул Желз.

Выхватил из рук Парти горящую чашу, пустил, как диск, в драккар. Идеальный момент. Они сбиты с толку, не сумеют среагировать. И тут в воздух в затяжном прыжке взмыл человек с тремя косами, плоской стороной мачете сбил чашу в сторону и полетел прямо на коч. Шерстяная безрукавка, шрам на весь лоб и аура убийцы, которую почувствует каждый, ― берсерк.

― Разойдись! ― закричал Желз.

Берсерк упал в гущу матросов. Послышались крики, вопли. Берсерк отсек руку одному, отрубил голову другому, распополанил третьего. Брызнула кровь, много крови. Трое или четверо успели выпрыгнуть за борт, там их поджидала акула.

Фрэнк обнажил саблю, готовясь к схватке, но Желз за плечо отдернул его назад.

― Не глупи, ― сказал он. И выдернул из руки старика клинок.

Парти в руке держала кинжал.

Намбо молчал.

Берсерк, заревев, как дикий зверь, двинулся на них. В его зеленых глазах плескалась ярость.

Желз шагнул навстречу, воскрешая в памяти все, что знал о берсерках. Они сильны настолько, насколько не может быть силен не один человек. Их с раннего детства поят волчьей или медвежьей кровью и заставляют убивать. Они не бояться смерти, смеются с боли, их инстинкты бесподобны.

Над ухом Желза свистнул кинжал ― берсерк легким наклоном головы увернулся и побежал.

― Да! ― закричал Желз, подбадривая себя. ― Сюда!

Длинный шаг, и берсерк нанес рубящий удар, намереваясь разрубить Желза от плеча до пояса. Движение быстрое, но предсказуемое. Желз заблокировал сталью, но понял, что ему не хватит сил сдержать клинок и, уподобившись воде, обтек мачете, оказавшись за спиной противника.

Тот сразу развернулся и ударил снова. В голову. Желз присел, коротко рубанул бедро. Но то ли лезвие было недостаточно острым, то ли нога громадины оказалась чересчур крепкой, сталь вошла в плоть на дюйм и остановилась. Что за… Берсерк без размаха выстрелил стопой.

Желз в последний миг увернулся и провел быструю подсечку. Пятка скользящей по дереву ноги словно наткнулась на стену. Великан не шелохнулся. Он был на голову выше Желза и раза в два шире. Желз отпрыгнул в сторону.

Как же здесь мало места!

Ему впервые приходилось сражаться на судне посреди хлещущих в борт волн. Коч покачивался ― влево-вправо, вперед-назад ― это мешало войти в ритм, замедляло первый шаг. Желз был шустрый и в поединках с крупными врагами умело пользовался маневром, держал дистанцию, но тут, на коче, четыре метра в ширину, восемнадцать в длину, не было иного варианта, кроме как идти в клинч. И рисковать. Сильно рисковать. Сомнений, что Желз не переживет попадания мачете, не было.

Берсерк прыгнул и ударил, быстро и размашисто. Желз отскочил, уперся поясницей в борт, едва не вылетев в море. Кровь хлюпнула под сапогами. В ногах лежали разрубленные тела матросов. Краем глаза Желз заметил слева под рукой весло и схватил его. Отразить атаку им не получиться, но вот сбить с толку ― запросто.

Берсерк нанес три жутких по силе и скорости удара. В голову ― Желз пригнулся, и услышал, как треснул позади стояк, притороченный к носу коча. Сверху в плечо ― берсерк бы попал, но Желз ловко клинком подправил мачете. Колющий в грудину ― Желз двинулся на острие, в последний миг увернулся, почувствовав, как острие резануло ухо, и ударил веслом снизу вверх точно по яйцам великану. Тот дико заревел.

Яйца не закачаешь!

Желз змеей скользнул за спину противнику и в прыжке наотмашь рубанул, целясь в шею. Сабля рассекла пустоту. Берсерк среагировал, присел, затем отбрыкнулся пяткой, как рассерженная кобыла. Желз получил под дых, влетел в мачту, больно ударившись затылком о жесткое дерево, и перед глазами все поплыло.

Черт… черт… черт…

В груди закололо. Каждый вдох отзывался острой болью в ребрах. Желз попытался встать, но тело будто налилось свинцом ― тяжелое и непослушное. Желз закашлялся и пополз, медленно, спиной вперед.

Никогда не отворачивайся от врага. Никогда, чего бы тебе это не стоило.

Мутный силуэт берсерка развернулся. Желз сжал скользкую рукоять сабли. И тут его дернули за плечи и потащили назад. Он не видел кто, но чувствовал сильные грубые руки на своих плечах.

― У тебя есть одна попытка, ― услышал Желз скрипучий голос Намбо.

― Знаю, ― голос Парти. ― Давай!

Перед Желзом появился тощий силуэт. Зрение медленно прояснялось. Это был Намбо. В руке у него была дощечка, горящая черным пламенем. Они вызвали смоляной огонь!

Раздались душераздирающие вопли и крики леншарцев, всплески воды ― очевидно люди прыгали за борт. Желз приподнялся и увидел, что драккар полыхает. Слева раздался рык. Желз обернулся. На вооруженного горящей дощечкой Намбо шел берсерк.

Опираясь на саблю, Желз попытался встать, но снова упал.

Зараза!

Берсерк был в трех шагах от Намбо, когда замахнулся. Желз точно знал, Намбо не хватит скорости и реакции, чтобы уклониться. Он умел определять физические способности людей по их виду ― Намбо не был ни атлетом, ни гибким бойцом. Намбо походил на любителя выпить. Тощий, медленный… Но тут произошло нечто странное ― берсерк промахнулся, после чего неожиданно упал влево, ударившись виском о борт.

Тут же к берсерку подскочил Намбо, поджег его шерстяную безрукавку и бросил дощечку в море. Как бы сильно берсерк не ударился виском о борт, огонь мигом привел его в чувства. Великан заорал. Стянул с себя безрукавку, запустил в воду, но пламя охватило его руки и плечи. Тогда заревев, как раненный вепрь, он кинулся за борт.

Всплеск. Вопль. Вода не способна потушить смоляной огонь.

Желз, было, уже обрадовался, но Намбо пробормотал: «Проклятье» и шагнул в сторону. Борт коча дымился, его помаленьку охватывало черное пламя. Они избавились от берсерка, но лишили себя корабля.

― Все за борт! ― скомандовал Желз.

И увидал, как Намбо упал на колени и руками вцепился в горящий борт.

― Намбо! ― пронзительный крик Парти эхом отозвался в голове. ― Что ты делаешь?!

Намбо трижды передернуло, словно в конвульсиях, и он упал, гулко ударившись о дощатое дно. Парти бросилась к нему.

― Намбо!

А Желз ошарашенно глядел на борт.

Борт больше не горел.

Смоляной огонь потух.

Желз кое-как дошел до Намбо.

Как?.. Почему?..

Парти осматривала его руки. Костлявые, но не обожженные руки. Руки, которые каким-то образом потушили черное, негаснущее даже в воде пламя.

Глава 10. Обряд

Его разбудил гомон чаек. Намбо потянулся, уперся руками в грубый сосновый борт, сладко-сладко зевнул. Сон все-таки вещь прекрасная, что бы кто ни говорил.

― Он очнулся! ― послышался голос Парти. — Очнулся! — И тут же над Намбо нависли тени, загородив солнце. ― Ты как?

Намбо поглядел на нее. Лицо уставшее, под глазами синяки, шелковистые волосы превратились в солому. Как я? Да чудесно! Я наконец-то стал спать! А еще… Он заметил, что глаза у Парти блестят. Она переживала? И вспомнил, что произошло до того, как он уснул.

На палубе коча была схватка. Желз боролся с леншардским великаном, от которого веяло смертью. И боролся не дурно, надо признать. Намбо ярко помнил, как Желз приложился веслом громадине по яйцам, ― может, и чуть подлый, но практичный ход. Правда, Желзу это не сильно помогло. Громадина мигом пришел в себя и долбанул хорошенько обидчику под дых.

Затем Парти метнула в драккар леншардцев горящую чашу, и удачно, драккар быстро охватило пламя. Капитан оттащил назад Желза, а он, Намбо, с горящей дощечкой добровольно выступил против великана. Что тогда на него нашло ― он и сам не знал, но ясно представлял, что должен делать.

От великана к Намбо тянулись ярко-зеленые, толщиной с бечевку, нити. Нити пахли щавелем. И когда Намбо дернул за одну из нитей, берсерк упал, удачно ударившись виском о борт. Намбо не растерялся, подскочил к леншардцу и поджег его шерстяную безрукавку. Когда та вспыхнула, берсерк очнулся и в бесполезных попытках потушить себя бросился в море.

Одного Намбо не предвидел, огонь с берсерка перебрался на коч.

Намбо смутно помнил, как Желз велел всем прыгать за борт, как увидел черную нить, соединявшую пламя, его приблизительный центр, кажется, с самим небом, как почувствовал носом знакомый тлетворный запах прогнившей рыбы и мертвечины ― так пах огонь, так же пахла пуповина расы внеземных. Проклятие. А с проклятиями, как понял Намбо, у него особые отношения. Он может их съесть.

А потому Намбо опустился на колени, вцепился зубами в нить ― кислую, горькую, обжигающую, ― и спину его пронзила боль. Он невольно выбросил руки, схватился за горящий борт. На секунду в его сознании промелькнула мысль ― огонь такой теплый, затем перед глазами все потемнело.

Теперь Намбо понимал, что в безобидный вопрос «Ты как?» вложен куда более глубокий смысл. Намбо приподнялся, сел. Ответил:

― Мы уже почти приплыли? Так скоро? ― И принялся всматриваться в заставленную драккарами и рыбацкими лодками пристань в сотнях метрах спереди. За пристанью вырисовывались крыши деревянных домов, а за крышами вдали возвышалась укрепленная стена. Коч слабо покачивался на волнах.

― Скоро? ― глухо отозвался Фрэнк. ― Да вторая часть пути заняла у нас десять дней и то благодаря сопутствующему ветру.

Намбо сглотнул, облизнул сухие губы.

― Я спал десять дней?

Парти помотала головой.

― У тебя почти не билось сердце… Я бы сказала, ты был при смерти все эти десять дней.

Не хорошо. Сон ― это конечно здорово, но не такой долгий и не такой опасный. А если мы попали бы в шторм? Выбросило бы меня за борт, задохнулся бы во сне. Не хорошо, ой не хорошо.

Намбо оглядел коч. У мачты стояли три матроса, возились с парусом. Двое с крестами храма Четырех Углов на груди ― сыновья капитана. Понятно, почему Фрэнк такой спокойный. Главный груз он сохранил. Намбо посмотрел за плечо Парти и поймал пристальный взгляд Желза.

― Насчет того, что произошло в тот день, ― начал Намбо. И тут же почувствовал, что правду сказать не готов. ― Не будем об этом. И да… я хоть и не до конца здоров, но если сами не сдюживаете, не получается пригнать коч на пристань, могу помочь с веслами.

― Не надо, ― отмахнулся капитан. ― Ветер и волны нам благоволят, как бы сказали леншардцы: Крух нынче милостив. Час-другой и мы будем там… А если подтянем парус, чутка приложим веслами, так и вовсе за десяток минут управимся. Ты лучше отдыхай, съешь вяленой рыбы. Я ж в долгу перед тобой. Что за оказия случилась, я не понимаю, но одно ясно, как день, тут не обошлось без тебя, спас ты мое судно.

Намбо кивнул: веслами ему совсем не хотелось работать.

― У меня есть вопрос, ― сказал Желз. За время плавания щеки и подбородок у него покрылись похожей на мох бородкой, что несколько притупило остроту скул. Очевидно, пока Намбо спал, Желзу приходилось трудиться за двоих, а то и троих. Но усталость не изменила его одноглазый взгляд, твердый и ясный, взгляд честного и властного человека. И как бы Желз не был вымотан, его движения и голос излучали столько энергии, что находившиеся рядом люди то и дело осознавали, что могут сделать куда больше.

― Оставь его на потом, ― бросил Намбо.

― Ты потушил смоляной огонь? ― все-таки спросил Желз.

― Я же сказал…

― Просто ответь. Ржавый болт я клал на то, как это случилось, мне важно знать, кто его потушил.

Важно ему знать…

― Ну я это был и что с того? Потушил я этот гребанный огонь, что дальше?

Желз даже не мигнул.

― Хм, дальше? Дальше ― мы сойдем на берег, разойдемся кто куда.

― Зачем ты тогда спрашивал?

Парти подняла руку.

― Не одного его, Намбо, потрясло то, что ты сделал.

― Спрашивал я, ― отозвался Желз, ― потому что не был уверен, что такое вообще возможно. Теперь я знаю, даже негасимый, казалось бы, огонь можно погасить. Очередная аксиома, очередное «невозможно» треснуло на моих глазах. И я даже рад этому, ведь именно так расширяется восприятие.

Странный он, говорит как выродок высших кровей, во взгляде и движениях сквозит власть… И при всем этом он отправился на не самом приятном коче в море совсем без денег и без вещей, он не гнушается тяжелой работы, руки у него грубые, как у кузнеца, сражается, как опытный боец...

Намбо распахнул глаза.

Ну конечно, он солдат.

― Какое у тебя звание? ― спросил Намбо и почувствовал удовлетворение, когда брови Желза взлетели на лоб.

Будет ли он препираться?

― Капитан.

― Ого! ― воскликнул Намбо. ― И отчего же капитан плывет в Леншардию на столь скромном судне?

― Мне тоже интересно, Желз, ― вставила Парти.

― Не будем об этом, ― Желз махнул рукой. ― И да… я хоть и устал, но если вы не справляетесь, не получается сладить с парусами, могу помочь.

Ха, да он повторяет мой трюк!

Парти не сдержала смешок.

― У меня есть вопрос, ― ухмыляясь, проговорил Намбо.

― Я же сказал…

― Как ты ослеп на один глаз?

― Алхимия. ― Желз не сводил взгляда с Намбо. ― Зачем ты спросил?

― Спросил я, потому что не был уверен, что такое возможно. Теперь-то я знаю, даже опытный, обученный капитан способен так облажаться. Очередная аксиома, очередное «невозможно» треснуло на моих глазах. И знаешь, я даже рад этому, ведь именно так расширяется наше гребанное восприятие.

Намбо хохотнул, засмеялись Желз и Парти, смех подхватил и Фрэнк.

А он мне нравится, этот Желз.

Ветер надул паруса и понес коч к пристани.

***

Едва они сошли на пристань, как Намбо упал, вызвав среди рыбаков и баб, полощущих в воде тряпье, смешки. Дьявол! Намбо осторожно, держась за мокрые поручни ограждения, поднялся ― и его резко качнуло: влево-вправо и вперед. Он снова свалился бы, не подхвати его под руку Желз.

― Море с непривычки опьяняет, ― сказал тот. ― Дай телу время отвыкнуть от волн.

― И что делать до тех пор? Лежать да слушать, как надо мной смеются?

― Можешь и лежать, если так хочется, ― Желз усмехнулся. ― Или иди рядом со мной, я не дам тебе упасть.

Намбо пересилил себя. Не хотелось ему в новом месте, среди новых людей, сразу же показывать свою слабость, но деваться некуда. Идти под руку с Желзом все же лучше, чем мочить зад на скользких досках пристани.

Хорошо хоть Парти помощи не предложила, думал Намбо, вообще бы почувствовал себя униженным.

Фрэнк отправился по своим делам, а они с Парти двинулись по сырой земляной дороге в город. Со всех сторон на них глазели леншардцы ― женщины в бесцветных платьях и шерстяных пледах, дети в темных холщовых штанах и светлых рубахах, мужчины, в основном старики, в длинных, напоминающих тоги, одеяниях, поверх которых сидели шерстяные безрукавки.

― Я думал леншардцы крупнее, ― тихо сказал Намбо, когда они прошли мимо двух пугливых стариков, разделывающих крупного оленя. ― И смелее.

Парти поравнялась с Намбо.

― Эти мужчины ― рабы, захваченные в морских сражениях или набегах.

― Или просто ― не воины, ― подхватил Желз. ― Не всем же топорами махать.

Это он верно подметил. Но…

― Разве они оставляют в рабах и мужчин?

Намбо слышал, что леншардцы варварски убивают каждого мужчину на захваченных землях, а в рабы берут только женщин.

― Бывают исключения, ― ответила Парти. ― В случае столкновения двух племен, например. Победивший Ларг призывает всех мужей проигравшего племени в свои войска. Те, конечно, могут отказаться и умереть.

― Но они соглашаются, ― догадался Намбо и заметил, как на него таращится вооруженный деревянным мечом мальчуган. Таращится с презрением, точно хочет напасть.

― Чаще всего, ― кивнула Парти. ― Они хотят умереть в достойном бою, чтобы попасть в Кху-Гард. И лучше способа попасть туда, чем продолжить сражаться, пусть и под началом другого Ларга, попросту нет.

― Кху-Гард? ― Намбо попробовал слово на вкус и нахмурился. ― Что это?

― Это мифический котлован небывалых размеров, место, в которое, как верят леншардцы, попадают достойнейшие из них после смерти.

― Достойнейшие?

Намбо фыркнул, столь высокопарное слово не вязалось у него с образом варваров.

― Там они пьют, дерутся, устраивают оргии ― и все на глазах их Асалов, ― продолжала Парти. ― Богов, проще говоря. У них своеобразное верование. Да, почти все леншардцы рождены биться. Но есть и другие мужчины, как сказал Желз, не воины, неспособные сражаться, ― прирожденные рыбаки, строители, лекари, повари.

― Повари?

― А что тебя так удивляет? ― Парти посмотрела на него. ― Только женщины должны готовить? Только нам по силам совладать с обжаркой мяса, чисткой картофеля и печкой хлеба?

― Я всего раз видел мужчину, который бы хорошо готовил, ― сказал Намбо. ― Он работал в баре «Геромой» в Тендоки и готовил просто восхитительную баранью отбивную. Помню, как-то охмелев, я подошел к нему и спросил что-то вроде «а член не обжигается о котелок при варке?». Он отвесил мне пощечину. Странно, подумал я. А на следующей неделе увидел, как рыжебородой крепыш, местный кузнец, имеет этого мужика на полу за барной стойкой. И у мужика у этого обвислые тити. В общем, женщина это была, а ни какой не мужик.

Парти покачала головой.

― Поэтому, ― заключил Намбо, ― готовить умеете только вы.

Желз кисло хмыкнул.

― Вообще-то я неплохо готовлю.

― Гонишь.

― Правда, солдатскую стряпню, по большей части…

― Это не считается, ― бросил Намбо. ― Кашу, картофель да мясо и я могу, как следует, обработать.

― Не сомневаюсь, ― отозвался Желз и свободной рукой коснулся груди. На его лице промелькнула боль. ― Сам идти можешь?

Намбо неуверенно кивнул и отодвинулся от Желза. Земля больше не качалась. Он шагнул раз, другой… И улыбнулся.

― Ха, да морское опьянение как рукой сняло!

― Мы пришли, ― сказала Парти, в ее голосе Намбо услышал тревогу.

Они стояли на городской площади, если это голое место посреди домов, без торговых лавочек, седельных мест, фонтанов и прочих обычно сопутствующих городским площадям предметов можно было так назвать. Всюду бегали дети ― обстреливались из рогаток, кидались камнями, кричали, толкались, кувыркались прямо в грязи. И женщины, что удивило Намбо сильнее всего, даже не пытались их разнять. Они напротив подбадривали мальчишек.

Неудивительно, что из них вырастают такие варвары.

― Нам туда. ― Парти указала на широкие двери высоченного каменного дома с трапецеидальным фронтоном. На плоской части крыши громоздилась прямоугольная балка, край балки, выпирающий со стороны фасада, был искусно обработан и напоминал грубое, хмурое лицо. У двустворчатых дверей стояли две женщины в невзрачных платьицах и платках на голове.

Рабыни, подумал Намбо.

А когда они подошли, та женщина, что старше на вид, загородила им путь.

― На совет чужакам нельзя, ― проговорила она грудным голосом. ― Ларг вас сегодня не примет. Если пришли к кому другому, ждите во дворе.

Парти неожиданно отвесила женщине звонкую пощечину.

― Еще раз загородишь мне путь, Ленар, и я изобью тебя до смерти.

Намбо покосился на Парти, та даже не мигнула. Посмотрел на Желза, Желз тоже не придал происходящему внимание.

Неужели здесь это нормально?

― Госпожа Парти? ― ахнула Ленар.

― В сторону! ― приказала Парти, и женщина повиновалась. Парти рывком распахнула двери, вошла. Желз двинулся следом, а Намбо, сбитый с толку ее жестокостью, не шелохнулся. ― Идем, Намбо, ― не оборачиваясь, велела Парти.

Едва Намбо переступил через порог дома Ларга, как почувствовал себя карликом в душном, пропахшем потом и костром, бараке. Вокруг толпились леншардцы, и самый низкорослый из них на пол головы был выше Намбо. Парти уверенно расталкивала бугаев, расчищая дорогу в центр залы, Намбо скользил за ней: шаг в шаг. Желз держался неподалеку.

Низкий голос вещал:

― Ларг Ярвар, мои люди в Лохино докладывают, что Гнохаг Торгестер готовит дружину небывалой величины. Он намерен в ближайшие луны напасть на Ялхве, но если вы передумаете…

― Передумаю? ― последовал ответ. Голос глубокий и раскатистый как гром. ― В последнем совместном с Торгестером набеге мы потеряли сто пятьдесят отборных воинов.

Намбо пригнулся, проскочил вслед за Парти, под толстой вытянутой рукой леншардца. И увидел его, Ларга, хозяина этих земель. Ларг сидел в сосновом кресле на возвышении и невозмутимо взирал на рыжебородого леншардцы со шрамом на всю щеку.

― Набег удался, но какую часть добычи получили мы? ― спросил Ларг и встал. Волосы по бокам он сбривал, как и остальные леншардцы, но вот вместо традиционной тройной косы, его коса состояла из дюжины косичек. ― Десятую. Ничтожную десятую часть! Торгестер потерял двенадцать человек… Двенадцать человек. Мы ― сто пятьдесят. И он получил в девять раз больше нас. Это ли справедливо? Отец всех отцов, Крух, знает, уговор был простым ― мы даем им людей, которые вернутся обратно живыми, а они ― десятую часть грабежа. Но наши люди не вернулись! Уговор сорван! О какой десятой части может идти речь? Пусть они захлебнуться кровью от смелых ударов наших топоров, но взятую половину добычи мы не вернем!

― Да-а! ― прогремели леншардцы.

― Не вернем!

― Пусть они захлебнутся кровью!

― Ярвар Брокелон, ― громко произнесла Парти. ― Столько лет прошло, а хватку ты, я вижу, не растерял. И плотный зад твой, как и прежде греет это кресло.

Глупо. Как глупо. Так грубить, так говорить об их вожаке…

В зале повисла напряженная тишина. Намбо счел, что она напряженная, но потом услышал отдаленную отрыжку и приглушенный хохот. Ярвар медленно повернулся к Парти, и Намбо не поверил своим глазам, улыбнулся во весь рот, окаймленной бородкой.

― Глядите, кто вернулся! ― воскликнул Ярвар. И хохот стал громче. ― Сама Парти Уикс! Дитя моря, мастерица любви и почетная жрица ордена убийц магов.

― Крух тебя побери, Ярвар, не называй меня жрицей!

― Но ты та, кто ты есть. Ничто не изменит этого. ― Он подшагнул к Парти и крепко обнял ее. Интимного в этом объятие было столько же, сколько грозовых туч на сегодняшнем ясном небе. От Ларга с Парти исходила самая обычная братская любовь. Но Намбо заметил, как почернело лицо леншардийки, выглянувшей из-за плотной занавеси, скрывающей покои Ярвара. Ларг отстранился от Парти. ― Давно мы тебя не видели. Как прошел твой путь? Чего достойного своротила?

Усатый леншардец в первом ряду полукруга зыркнул на Намбо и вышел к Ларгу.

― Ты пришла не одна? ― спросил он у Парти. ― С тобой твои рабы?

Намбо не оскорбился. Он видел здешних мужчин-рабов и понимал, что на вид не сильно отличается от них.

Ярвар неторопливо обошел Парти, посмотрел на Намбо. Лицо Ларга оставалось непроницаемым. Хоть и верзила, но думающий, не торопится делать выводы. Опасный человек, очень опасный. Ярвар отвел от Намбо взгляд, и глаза его распахнулись.

― Ферин, ― быстро бросил он усатому леншардцу. ― Тебе придется извиниться. Причем ― сейчас же!

― Но Ларг…

― Ты назвал рабом человека, спасшего мне жизнь.

Разве я спасал ему жизнь?

― Это ни к чему, Ярвар, ― произнес Желз сухим голосом. ― Знаешь же, я не из обидчивых.

Да ладно, он и тут постарался.

― Знаю, но про себя я такого сказать не могу.

Ферин поджал губы.

― Я не хотел тебя оскорбить, ― пробурчал он, подчиняясь приказу своего Ларга, ― кем бы ты ни был. ― Ферин собирался вернуться в толпу, но Ярвар поймал его за плечо.

― Подожди, ― сказал Ярвар. ― Братья, ― обратился он к собравшимся, ― я, как ни кто другой понимаю, какой гордый мы народ. Вы должны знать, кто этот человек, чтобы уважать его. Желз, подойди ко мне.

― Это совсем ни к чему.

― Желз! ― жестко произнес Ярвар. ― Я сказал ― подойди.

Желз вздохнул.

Да как он вообще может сохранять спокойствие, не понимал Намбо. Вожак этих варваров любезен к нему, а он воротит нос, важничает? Не разумно, ой как не разумно.

Желз, наконец, вышел из толпы, стал рядом с Ярваром.

― Четыре года назад Желз спас мне жизнь. Наш драккар попал в шторм всех штормов, мы потеряли людей, провизию, снасти, солнечный диск. Мы были брошены на волю стихий, дрейфовали по морю на поломанном драккаре ― потерянные, без сил. Один за другим погибали наши воины. Кто от голода, кто от жажды. Рыба совсем не ловилась, запасы воды давно сошли на нет. Мы страдали, но терпели, терпели, надеясь на милость Круха. Но Крух не был к нам милостив.

Ярвар медленно обвел взглядом леншардцев.

― Я потерял счет дням, исхудавший и измученный, когда смутно увидел вдали корабль с красными парусами. Крупный, в два раза крупнее самого большого нашего драккара. ― Ярвар ненадолго замолк, точно воскрешая в памяти тот день. ― Это были падальщики. Тогда я и не знал, что они существуют. Черные как уголь, с огненно-рыжими глазами, худые и гибкие как змеи, сильные, как наши братцы оползни. Нас тогда осталось семь человек. Падальщиков было полсотни. Но мы попытались сразиться. Не знаю, что произошло дальше, но очнулся я, скованный темными цепями, в трюме их корабля. И нашел шестерых братьев. Мы все уцелели.

Как долго оттягивает появление Желза. У леншарцев в обычаях, что ли, начинать издалека?

― Дальше, ― продолжал Ларг, ― я узнал, что и еще один миф о падальщиках, является правдой. Каждую полночь падальщики забирали из трюма одного из нас и… сжирали. Заживо или нет, не представляю, но крики… Отец всех отцов знает, какая дрожь вместе с яростью пробирали мое тело, когда я слышали эти крики. Храбрейшие из мужчин вопили, даже зная, что это помешает им попасть в Кху-гард. Я мог лишь молиться, чтобы совет Асалов нашел их смерть достойной.

Послышался тихий ропот.

― Они вопили…

― Как они могли…

Ярвар не обратил на ропот внимания, он смотрел в пол.

― В ту ночь, когда подходила моя очередь стать жратвой тех падальщиков, я услышал сверху голоса, звон металла, и в корабль что-то ударилось. Бум! Дальше последовали крики, шум драки, который каждый леншардец узнает, и… потом я увидел его. ― Ярвар поднял глаза к Желзу. ― Он стоял в своих этих кожаных доспехах с саблей в руке и смотрел на меня. Не с жалостью, не с высокомерием, нет. С пониманием. Он понимал, через что я прошел. Желз молча освободил меня от оков, помог подняться наверх. Там много стройных, жилистых людей выбрасывали за борт тела падальщиков. До сих пор помню голос того маленького человечка, который подбежал к нам и, глядя на Желза, сказал: «Капитан Дикорь, полковник Дофро вызывает вас к себе. И он очень зол. Вы нарушили его приказ». Он говорил на языке странника Хофрана, и я прекрасно понимал его.

Намбо заметил, как Парти таращиться на Желза.

Впечатлена? Конечно, впечатлена.

Ярвар между тем заключил Желза в крепкие объятия.

― Он! ― сказал Ларг, хлопнув Желза по плечу. ― Он ослушался своего вождя и на небольшом быстроходном бриге взял на абордаж крупный четырехмачтовый корабль падальщиков. Вы представляете, братья? И из его команды погиб только один человек! Только один! Один к пятидесяти! ― Ларг отстранился от Желза. ― Мне пришлось пару месяцев поплавать вместе с ним, после чего Желз доставил меня на Ялхве и отбыл, пообещав однажды вернуться. И теперь он здесь! Тот, благодаря кому, я сейчас стою перед вами!

― Да-а!

― Желз! ― потянули леншардцы. ― Желз! Желз! Желз!

Намбо бы зардел от таких оваций, но Желзу, казалось, все происходящее безразлично.

― Довольно, ― Ярвар поднял ладонь. Толпа стихла. ― Рассказывай, брат, какими ветрами тебя занесло к нам и где твоя команда?

― А еще, ― Парти вышла вперед. ― Я слышала, что капитана Дикорь два месяца назад осудили за двойное убийство и отправили в Герцинге, где месяц назад состоялась его казнь.

― Ну это же невозможно, Парти! ― воскликнул Ярвар. ― Он стоит перед нами, в теле и в здравии.

― И я о том. Это невозможно.

Намбо кивнул. Герцинге ― известная на весь мир тюрьма посреди болот, окруженная стенами, покрытыми слизью. У каждых ворот по дюжине обученных солдат. Камеры одиночные. Канализации уходит в болота, а там сурдлоки ― жабоподобные существа, высасывающие кровь. Из Герцинге никто и никогда не сбегал. Попасть туда, значит, подписать себе смертный приговор.

Но на мертвого Желз совсем не похож.

― Я сбежал, ― ответил Желз.

― Как?

― Улетел, ― Желз улыбнулся: очевидно, ему нравилось внимание Парти. ― Никогда бы не подумал, что меня спасет храм. Местный отец храма «Четырех Углов» помог мне достать нужные предметы. Я сварил алхимический отвар «Амфионизм». Отвар даровал мне жабры и перепонки. Прыгнув с башни, я на подмышечных перепонках пролетел над стеной и оказался в болоте.

Отличная история, но есть ли здесь правда?

На Парти это не произвело впечатления.

― Я слышала, что в камеру Герцинге не пускают с подозрительными предметами.

― С подозрительными, да, ― согласился Желз. ― Но я попросил сладкий чай в титановой кружке, кусок брезента в цвет стены и опусный тростник.

― И как это помогло? ― Парти сощурилась.

― Я слишком хорошего о вас мнения, ― отозвался Желз, ― чтобы отвечать на такой вопрос. Вы и сами поймете, если подумаете.

― Вот как, ― ее глаза сверкнули. Намбо на миг стало тоскливо. Что он здесь вообще делает? Не лучше ли было отправиться в какую-нибудь деревеньку и поселиться там? Или может, ему стоило пойти прямиком к имперской страже и сознаться, сказать, что Парти заставила его солгать, угрожала ему?

― А этот, третий, кто он? ― неожиданно спросил Ярвар и подошел почти вплотную к Намбо.

От Ларга пахло потом, жареной свининой и деревом. Он был громадным ― толстая бычья шея, широченные плечи, ― и Намбо чувствовал себя неуютно, смотря на него снизу вверх. Перед ним точно стоял медведь с человечьей мордой.

― Меня зовут Намбо…

― Я тебя спрашивал? ― перебил Ярвар. Намбо тотчас пожалел, что обладает столь дряхлым телом. Раньше и он был высоким и сильным. Нагруби ему этот леншардец тогда, получил бы по щам. А сейчас… А что он мог сделать сейчас? Ударить в пах? Укусить? Да и зачем, вреда особого не причинит, и отгребет он после от всего племени.

― Теперь спрашиваешь. ― Намбо почувствовал, как у него слезятся глаза, но взгляда не отвел. ― И теперь у меня пропало желание представляться, Ярвар Брокелон. ― Он вложил в имя Ларга все презрение, которое только сумел, и удивился, когда тот хохотнул.

― Он не трус. Это хорошо. Но почему он с вами?

Теперь вопрос точно адресован не мне.

― Он тот, благодаря кому я сейчас перед тобой, Ярвар, ― отозвалась Парти, мельком глянув на Намбо. ― По меньшей мере, он спас мне жизнь трижды.

― Трижды? ― повторил Ярвар, не переставая глазеть на Намбо. ― Вот как?

Он не верит. Совершенно точно не верит.

― Первый раз ― еще в столице Хоруин, ― проговорила Парти. ― Я скрывалась от имперской стражи, и Намбо спрятал меня у себя, рискнув честью и жизнью. Теперь он не может туда вернуться, его сочтут за преступника и отправят на плаху. Второй раз Намбо спас меня в лесу. На нас напал зерница, и Намбо, чтобы я смогла убежать, отвлек его на себя.

Да я убежать хотел, подумал Намбо. Какой еще «отвлечь на себя»?Я заботился только о своей шкуре, надеялся, что та уродина нападет на тебя, и пока будет сжирать, я смотаюсь.Героя себе нашла, дура.

― Третий случай произошел в море, ― Парти ненадолго умолкла. ― Намбо одолел берсерка.

По залу пронесся раскатистый выдох, словно все леншардцы разом фыркнули.

«Одолел» слишком сильное слово, просто поджег.

― Берсерка говоришь? ― переспросил Ярвар и направил на Намбо толстым пальцем. Палец остановился в дюйме от переносицы Намбо. ― Он?

― Ты слышал, что я сказала.

― Парти, ты и сама знаешь, насколько сильны…

― Это правда, Ярвар, ― подал голос Желз. ― Я видел это собственными глазами. Берсерк, выбивший из меня дух, рухнул перед Намбо, и Намбо поджег его одеяние негаснущим даже в воде огнем.

Ярвар переменился во взгляде и повернулся к Желзу.

― Ты хочешь сказать, что он поджег нетушимым огнем берсерка, но огонь не охватил корабль?

― Нет. Огонь охватил коч.

― Но тогда почему вы здесь?

― Намбо его потушил, ― пожал плечами Желз. ― Голыми руками. ― И видя, в какое замешательство приходит Ярвар, добавил: ― Не знаю, как он это сделал. Но то, что сделал, клянусь, это факт.

В зале повисла тишина. Абсолютная. Намбо сглотнул. Он слышал, как стучит его сердце. Слышал, как шуршит занавеска на сквозняке, слышал отдаленный визг ребятишек на улице, жужжание мух. А потом Ярвар кивнул.

― Раз так говорят два моих старых друга, ― проговорил он. ― Я поверю. С трудом, но поверю. ― Он обернулся к Намбо. ― Может быть, ты, друг моих друзей, Намбо, облегчишь мой труд, расскажешь, как тебе это удалось? Или, может, чего покажешь?

Намбо прочистил горло. Все ждали, что он ответит. Даже Желз с Парти глядели на него с любопытством.

― Мне э-ээ… просто повезло. ― И тут от леншардцев к Намбо поплыли бардовые, видимые только ему, полоски надежды. Неужели я их разочаровал так просто? Они надеялись услышать другой ответ? Черт, сколько еды! Он телом поглотил надежды, те пахли яблоком и вишней, и почувствовал, что сыт. Сыт так, как никогда прежде. ― Мне помогла хитрость и коварство…

По толпе леншардцев побежал ропот.

― Он сказал «хитрость»?..

― Коварство?..

― Хитрый! ― прошипел кто-то. ― Он как Хитрый!

Что я сделал не так?

Сбитый с толку, Намбо поймал взгляд Парти, та одними губами выругалась.

― Намбо не то хотел сказать! ― громко возразила она.

― Он имел в виду смекалку! ― подхватил обеспокоенный Желз. ― И ум. Он как ваши кораблестроители, его главное оружие вот здесь. ― Желз коснулся своего виска. ― Так ведь, Намбо?

У Намбо в горле застрял ком.

― Намбо? ― с нажимом повторила Парти.

― Да-да, конечно, ― закивал Намбо, про себя недоумевая. Неужели их разозлили два этих слова: «хитрость» и «коварство»? ― Я имел в виду смекалку, просто неверно подобрал слово. Какая хитрость, вы чего? Я не из хитрых? Как вы могли подумать?

Ферин серьезно посмотрел ему в глаза.

― Когда не знаешь человека, можешь счесть его и за хитрого.

― Да-а, ― протянули остальные.

Парти еле заметно выдохнула.

Ярвар поднял руку, и все стихли.

― Нашим гостям нужно отдохнуть, ― сказал он. ― А вам ― подготовиться к вечернему обряду. Военные дела оставим на потом. Время есть, но его не много!

― Не много! ― хором повторили леншардцы.

Тяжелые двери отворились, из дома Ларга посыпались люди. В зале быстро пустело. Вскоре там остались только четверо ― Ярвар и трое его гостей.

Желз вытер о брюки вспотевшие ладони и вздохнул.

Ярвар нам не поверил, это ясно как день. Но как я могу его винить, в такое поверит только идиот. По крайней мере, Ярвар отпустил своих людей, и на том ему спасибо. Но Намбо… Кто же он на самом деле? Маг? Алхимик? Быть может, если он услышит мою историю, то решится на откровение?

Он оббежал глазами зал. Стены сделаны из неотесанного серого камня, пол усыпан комками мокрой грязи и испещрен следами. На месте Ярвара Желз бы поставил перед входом решетку для чистки подошв и не терпел бы это свинство в своем доме. В восьми шагах от кресел Ларга и его жены чернела вытянутая жарильня. У жарильни лежали колотые бревна и охапка хвороста, слабо шевелящаяся на тонком сквознячке.

За четыре года ничего не изменилось. Даже плед на кресле Ярвара того же, пепельного цвета. Я бы предпочел черный ― он больше подходит для вожака.

― Как бы то ни было, ― начал Ярвар, ― одно внушает доверие уж точно. Намбо говорит на нашем языке. Кто тебя ему научил, Намбо?

Глаза Намбо округлились, как если бы он услышал что-то, о чем и не подозревал.

Желз усмехнулся про себя, ему и самому было интересно. Намбо совсем не походил на аристократа. От тех за версту несло интеллигентностью, этикетом и этой тошнотворной напыщенностью. Они смотрели чуть ли не на каждого свысока. О Намбо сказать того же, язык не поворачивался. Он был прост. Он был груб. Но при своей простоте и грубости оставался загадочным, непредсказуемым человеком.

Намбо сглотнул.

― Дед, ― его взгляд прыгал с Парти на Желза и обратно, обходя стороной Ярвара. ― Да, меня научил дед. Он много путешествовал по свету, был там, тут… везде. Удивительный человек.

― А на каких диалектах он говорил, твой дед? ― спросил Ларг, еле заметно нахмурившись.

Этот вопрос с подвохом, неужели Ярвар испытывает Намбо? Насколько мне известно, леншардский язык един, нет никаких диалектов.

― Я не спрашивал, ― непринужденно отозвался Намбо, но Желз заметил, непринужденность эта вынужденная. Он не уверен, но хочет казаться уверенным. Его выдавала напряженная шея. ― Дед рано помер. Мне было тогда двадцать. Но он успел меня кое-чему научить.

― И чему же?

― Ты перегибаешь палку, ― встряла Парти. Она выглядела рассерженной. Ярвар удивленно приподнял бровь. ― Пусть он и сделал что-то непонятное нам. Но… хватит, оставь его в покое. У каждого есть право на секреты, тем более от чужаков.

Намбо показал пальцем на Ларга. В каком-нибудь дворце или поместье такой жест выглядел бы грубым и неуместным, но в доме леншардцев ― самое то. Жесткий жест уверенности.

― На его месте я бы тоже устроил себе допрос, ― сказал Намбо. И почесал пальцем ― под ногтем грязь ― правую скулу, поросшую неравномерной щетиной. Выглядел он болезненно. ― А насчет деда… дед научил меня воровать. Но в Сардинах, беднейшем районе Тендоки, по-другому не выжить. Я воровал, много воровал. Можно сказать, это привело меня к плахе. То, что я до сих пор жив, чудо. Мне дали второй шанс.

― И ты решил потратить свой второй шанс на помощь Парти?

― По глупости, ― признался Намбо. ― Если бы я знал, что она сделала, ― он посмотрел на Парти, ― я бы послал ее к черту.

Парти кивнула.

― И тогда бы я сейчас была мертва.

― Да, ― подтвердил Намбо. ― Вероятнее всего.

― А что она сделала? ― Желз не скрывал своего любопытства. Этих двоих связывала тайна, и он хотел узнать какая. Нет, не только узнать. Он жаждал разделить эту тайну с ними, особенно с Парти.

― Если Парти захочет, расскажет сама.

― Парти? ― окликнул Ярвар, направляясь к креслу. Поднявшись на брусчатую возвышенность, он откинулся на спинку черного дерева. И ясные серые глаза уставились на Парти. ― Кого ты убила на этот раз?

Желз почувствовал, как внутри у него что-то скакнуло, что-то неприятное, холодное. Убила? Парти кого-то убила? Ему казалось, что он понимает людей, запросто определяет, из какого теста они сделаны. Но сначала Намбо, который расправляется с берсерком и тушит смоляной огонь, хотя вроде бы должен ссаться от страха и реветь. Теперь Парти ― на вид образованная аристократка ― пусть и жившая какое-то время с леншардцами, оказывается убийцей. Да, леншардцы могут любого направить на свой кровавый путь. Но ее… Желз знал ее каких-то две недели, но был уверен, что эту гордую, неприхотливую и умную женщину никто не сумеет сбить с верного пути.

Желз распахнул глаза.

Парти на миг улыбнулась, словно ожидала аплодисментов. Хищная, холодная улыбка.

― Я убила Грелона, верховного мага Хоруин.

Она?!

В памяти Желза всплыл разговор тех демонов ― Алка и Эга ― во дворце императора Голинкера. Они говорили про девку, убившую Грелона, благодаря которой их численность растет. Желз чудом убрался оттуда, ослепнув на один глаз. У него не было времени разобраться ― демоны ли они на самом деле или кто еще, но это и не так важно. Важно то, что они порабощают тела других людей, что они необычайно сильны и владеют магией, что они, черт побери, захватили власть в Нординах. В родной для Желза империи. И в этом им помогла Парти. Сознательно или нет ― не важно.

Он почувствовал, как в нем закипает гнев.

― Достойная жертва, ― удовлетворенно проговорил Ярвар, обнажив пожелтевшие зубы. Верхний левый клык у него был на треть сколот. ― Какого по счету мага ты отправила в грязь?

Достойная?! Да что ты несешь?

― Я разменяла третий десяток.

Самодовольная сука! Как ты не понимаешь, что…

― Тут ничем гордиться, ― тихо сказал Намбо. И, кажется, если бы не эти слова, Желз взорвался бы, закричал. ― Ты убила Грелона потому, что он повинен в смерти множества людей. Месть. Я это не одобряю, но понимаю. Но неужели все те, остальные, то же были виновны в смертях?

Лицо Парти потемнело.

― Все маги ― убийцы, ― прошипела она. ― Я говорила тебе, что за магию всегда приходится платить огромную цену ― жизни других людей. Грелон мог ставить свои метки на тела преступников, приговоренных к казни, и после их казни пополнять запасы магии. Но маги меньшего калибра лишены и этого. Они волшбуют потехи ради, кто-то показывает фокусы, кто-то лечит… действительно лечит, и бедняга выздоравливает, а потом в соседнем доме умирает ребенок. Те, кто придумал магию, горят в аду и ждут тех, кто ей пользуется.

― Иногда мне кажется, что они ждут всех.

Только не в аду, подумал Намбо. Ада нет. Есть лишь гребанная рыбалка у цветного озера. Мерзкое, яркое место. Ненавижу его. Но если я вновь умру, пожалуй, не откажусь снова попасть туда. Лучше слепнуть от ярких красок, чем быть никем посреди ничего. Лучше вернуться в дряхлое чужое тело, чем сгинуть навеки. Гораздо лучше.

― Убийц ― однозначно, ― отрезал Желз.

Он смотрит на Парти так, словно хочет придушить. Чем же она так его разозлила? Я что-то упустил?

― Тогда мы все четверо после смерти окажемся там, ― отозвалась Парти.

Ох, хотелось бы верить… Тогда я найду другое слово и попаду в другое тело. Быть может вообще стану девушкой. Если девушка будет миловидной, ― мне раздолье. Глазей не хочу! Хотя с другой стороны ― ко мне ведь ушлепки с висячими причиндалами будут клеиться. Гадость. Кто-нибудь может даже попытается изнасиловать… Черт, нет! Только мужик, мне подойдет только тело мужика.

― Говори за себя, ― сказал Ярвар. На его лице промелькнула гримаса отвращения. ― Я намерен попасть в Кху-Гард.

― И я не сомневаюсь, что ты попадешь, ― быстро проговорил Намбо. ― В свое время. А сейчас нам, пожалуй, стоит отдохнуть. У меня есть дурное предчувствие, что если разговор продолжится, дойдет до рукоприкладства… ― Намбо кривовато улыбнулся. ― И что-то мне подсказывает, что в таком случае я буду в самом невыгодном положении.

Ярвар хохотнул.

― Не в моих правилах, знаешь ли, драться со старыми друзьями. ― Кресло под Ларгом скрипнуло, когда он подался вперед. ― Но будь по-твоему, отдохнуть так отдохнуть. Вы же двое не возражаете?

― Я бы приняла ванну, ― отозвалась Парти. ― А то пахну, как грязная шлюха.

Намбо потянул носом воздух.

От грязных шлюх несет дешевыми духами, перегаром и мочой. Она же пахнет морем и рыбой. Ну еще потом. Но от кого не несет потом после двухнедельного плавания?

Намбо легонько наклонил голову, вдохнул аромат подмышки.

От меня.

― А ты, Желз? ― окликнул Ярвар.

― А что я? ― удивился тот. ― Я не пахну, как грязная шлюха.

Ярвар усмехнулся.

― Мара! ― зычно позвал он. ― Эй, Мара! Поди сюда!

В зал вбежала девчонка в легком платье с пояском ― на вид лет четырнадцать-пятнадцать, руки и ноги тонкие, как тростники. Она остановилась перед Ярваром, опустила взгляд огромных ― Намбо в жизни не видел крупнее, ― глаз в пол и спросила тоненьким голоском:

― Вы желали меня видеть?

― Да. Распорядись, чтобы моим гостям выделили лучшие комнаты. Если в гостевых избах грязно… ― Он почесал жесткую бородку, обдумывая, и махнул рукой. ― В пропасть эти избы! В моем доме есть свободная комната со всеми удобствами. Пусть остановятся там. И вели нагреть в бане воду, много воды.

― Но господин, ― робко произнесла Мара, ― сегодняшние запасы чистой воды потратила госпожа Женьява.

― Так отправь людей за новой водой! ― На широком лбу Ярвара пролегли борозды раздражения. ― Чтобы к полудню вода была в бане! И была подогретой! Ясно?

― Но господин… до полудня осталось совсем мало…

― Времени? Знаю. И оно идет, вместе с движением солнца. Ты в силах его остановить, солнце? ― Он пробуравил девочку взглядом. ― Я ― нет. Так что иди, у тебя есть чем заняться, Мара.

― Да, ― слабо откликнулась девочка и поспешила прочь.

Намбо зачаровано смотрел ей вслед. При ходьбе она смешно, карикатурно дрыгала руками, словно изображала одновременно торопливость и сердитость. Похожим образом двигалась подруга его детства, Джози, только Джози была плотнее и смелее. Намного смелее.

Она была наглой. Она была чертовски наглой. Поносила весь свет без зазрения совести, дразнила старших, зная, что ей не влетит. Но это было так давно, будто в прошлой жизни.

Намбо поднес тощие, изрезанные венами руки к лицу.

Не будто. Теперь я другой. И, черт бы меня побрал, я говорю на их долбанном языке. На языке, который не должен знать.

***

Костер разожгли на лесной поляне, в двадцати шагах от исполинского серого валуна, по форме напоминавшего приплюснутое с одного бока куриное яйцо. Валун за века врос в землю и стоял надежно, не сдвинуть. Гладкий как отполированная сталь, он имел шесть внешних изъянов, которые при ближайшем рассмотрении Желз счел за узор. Шесть одинаковых по глубине и ширине ромбических отверстий ― по одному сверху и снизу и по два по бокам.

― Это глыба шестерых Асалов, ― объяснил Ферин, отчего-то крутившийся возле Желза с вечера. То ли он так собирался извиниться, то ли попросту не доверял Желзу и счел разумным не сводить с него глаз. ― Самый верхний вырез ― отец всех отцов Крух, владыка природы. Верхний левый ― его брат четырехрукий Гекцунг, искуснейший из воинов. Под ним вырез Золдера, сына Гекцунга, отца всех мастеров и рукоделов. Справа, самый верхний вырез ― это Точа, сестра Круха, именно она наделила женщин способностью рожать. Под Точей место Эшклиды, нет на свете ран, каких бы она не исцелила. А внизу… ― Ферин помедлил, ― … внизу тот, кто отрекся от Асалов, покинул Кху-Гард и Свободные Земли, заключил сделку с Хифишером…

― Хитрый? ― уточнил Желз.

Леншардцы звали Мокли по-разному: хитрый, коварный, убогий, но никогда по имени. Это считалось дурным знаком. А знаки занимали особенное место в жизни северного народа.

― Он самый. ― Ферин повернулся к костру. Пламя осветило его уродливое лицо с мерзким лиловым шрамом на всю щеку. Желз бы не обрадовался, будь у него такой, но для леншардцев шрамы ― почетные награды, как медали и ордены у него на Родине.

На поляне собиралось все больше людей. Желз видел притихших, вымотавшихся за день детей, те стояли подле матерей с опущенными руками, время от времени зевали, за что тотчас получали подзатыльники. Желз детей понимал. Когда ему было десять, и родители брали его с собой на светские мероприятия, проходившие за полночь, единственное, о чем он мог думать ― это сон. Крепкий, приятный сон.

Желз почувствовал приступ зевоты и благоразумно прикрыл глаза, зевнув с закрытым ртом. Не хватало еще, чтобы Ферин попытался отвесить ему подзатыльник. То, что леншардец способен на это, сомнений не было. Оскорбить обряд, значит, оскорбить Асалов, а такое люди-воины не простят.

― А откуда взялись Асалы? ― Желз приподнял плечи и опустил, прогоняя дрему.

Ферин покосился на него с явным неодобрением.

― Их породила вспышка.

― Вспышка?

― Много-много лет назад, задолго до появления первых людей и древоногов, произошла вспышка. Яркая, каких не видывал никто и никогда, даже Асалы, а если бы кто увидел ― мигом ослеп. Такая была вспышка. И вот когда она погасла, вспышка эта, появилось все. И люди, и древоноги, и деревья, и моря, и земля, и небо. Появилось за одно мгновение. Раз, и все.

Желз скептически нахмурился.

― А кто или что создали эту, как ты ее назвал, вспышку?

― Большое Семя.

― Что? ― переспросил Желз.

― У всего есть начало. У курицы яйцо, у дерева семена, у человека семя. Все это создало Большое Семя.

― Большое Семя ― это какой-то Асал?

Ферин фыркнул.

― Большое Семя ― это Большое Семя. Не ищи подвоха там, где его нет. Оно одно, его ни с чем не сравнить.

Кто бы ни придумал их религию, они знали свое дело. Объяснить что-то необъяснимое так, чтобы яснее не стало, но заведомо избавив саму формулировку от вопросов… Изящно. У нас в Нординах есть всего два, признанных империей, религиозных учения ― «Традиционное» и «Четырехугольное». Первое не дружит с наукой и объясняет все одним словом ― Бог, второе предпочитает избегать ответов на столь каверзные вопросы, а когда избежать не получается оно дает сразу четыре ответа, диаметрально противоположных по смыслу. «Четыре угла» провозглашают свободу мысли и отрекаются от всяческих аксиом. «Ты сможешь, если постараешься» ― говорят они, в то время как традиционники талдычуд: «Ты сможешь, если будешь делать то-то, то-то, и не забывать не делать того-то, того-то, и Бог тебе поможет». Но одно их объединяет: и те, и другие свято верят, что после смерти нас что-то ждет. Что-то лучшее, чем этот мир. А почему после смерти вообще должно что-то быть?

― Посторонись, ― шикнул Ферин.

Позади Желза началось движение. Люди спешно расступались перед Ярваром Брокелоном. Ларг шел неторопливо, омывая взглядом холодных серых глаз собравшихся.Одет он был в белое одеяние, без рукавов, достававшее до колен, пояс обрамлял ремень коричневой кожи, большие пальцы с грязными ногтями выглядывали из сплетенных сандалий.

Едва Ярвар миновал коридор из человеческих тел, как кольцо вокруг костра сомкнулось, и Желзу почудилось, будто он оглох. Шум толкотни, голоса, шлепанье сапог по земле ― исчезли вмиг. Поляна погрузилась в тишину, слабо нарушаемую треском пламени, лизавшего дерево.

С дисциплиной у них порядок.

Ларг остановился у костра, высоко поднял левую руку. Из толпы слева отделилась тощая фигура и направилась к Ярвару. Мужчина, за тридцать, одетый в девственно-белую набедренную повязку. Он опустился на колени у ног Ларга, склонил голову. Тогда Ярвар вскинул правую руку. Справа, из скопления тел, выпрыгнула гибкая женщина. Шаг, другой, и она уже на коленях возле вожака, ровно напротив мужчины. Полоски девственно-белой ткани обтягивали ее упругую грудь и бедра.

Они полны сил, могут принести столько пользы народу, но их хотят убить. Как глупо. Ладно бы леншардцы приносили в жертву самых больных и убогих, но они выбирают крепких и достойных, пригодных для Кху-Гарда. Как глупо.

Грубые ладони Ярвара опустились на затылок мужчине и женщине.

А ведь они знают, что скоро умрут, но совершенно не выказывают страха. Поразительно на что способна вера, страшное оружие...

У Желза сжалось сердце, к горлу подступил ужас, руки пробила дрожь. К костру шел третий человек. Мальчик, в мокрой, пожелтевшей набедренной повязке. Шел неуверенно, постоянно оглядываясь назад, в толпу. Там женщина в возрасте, кивала ему в сторону Ярвара.

― Не бойся, ― сказал Ярвар. ― Ты делаешь большое дело.

Большое дело?! Да вы с ума сошли, это же ребенок! Желз почувствовал, как руки сжимаются в кулаки, а тело напрягается, точно перед схваткой. Это неправильно. Это несправедливо.

Каким бы мерзким и неправильным не было происходящее, Желз все же понимал, что не в силах это остановить. Да, он может наброситься на Ярвара и, возможно, даже убьет его, но к чему это приведет? Обряд перенесут на завтра, а вот от тела Желза не останется ничего уже сегодня. К тому же Нордины… Желз прибыл сюда с целью заручиться поддержкой леншардцев и вернуть родную империю.

На одной чаше весов мальчик, на другой ― семья Желза, его народ, его дом. Выбор простой. Желз это осознавал и вместе с тем чувствовал себя паршиво. Чем он лучше преступников, если сам выбирает, чья жизнь дороже?

Мальчик упал на колени перед Ярваром.

― В эту лунную ночь, ― громко проговорил Ларг, ― трое из нас вознесутся в Кху-гард. Бельмонт Гибкий, отважно сражавшийся в битве на Ку-море. ― Со всех сторон забили в барабаны. Ритмичное ту-ту-туф, ту-ту-туф. ― Риота Горделивая, воительница, отправившая в грязь десятки наших врагов. ― Ту-ту-туф, ту-ту-туф. ― И Борлил Безымянный, кому выпала честь стать искрой для будущей победы нашего народа. Эти трое отдадут свою кровь Асалам, а Асалы даруют нам удачу и силу духа.

К Ярвару вышла девушка, та рабыня Мара, в руках она держала деревянный поднос, накрытый белой тканью. На ткани лежали три одинаковых кинжала ― с тонким клином и костяной рукоятью.

Варвары. Самые настоящие варвары. И религиозные фанатики, каких поискать. Хочу убраться отсюда и поскорее. Быть частью этого, то же самое, что быть соучастником убийств.

― Право отправить в Кху-Гард Бельмонта Гибкого я передаю своему другу, ― Ярвар обернулся и поглядел на Желза, ― Желзу Дикорь, человеку, спасшему мне жизнь.

Ту-ту-туф. Ту-ту-туф. Ту-ту-туф.

Барабаны эхом стучали в голове у Желза. Сотни пытливых глаз отвлеклись от костра, от Ларга и смотрели теперь на него. Желз предпочел был, чтобы выбор Ярвара выпал на Парти, на Намбо, на Ферина или на кого угодно другого, но судьба жестока.

Что я могу, черт побери, сделать? Если откажусь ― поставлю крест на шансах заслужить доверие леншардцев, и Нордины останутся в руках тех демонов. Есть ли другой вариант?

― Желз, выйди к костру, ― велел Ярвар.

Желза подтолкнули в спину. Ферин.

Под удары барабанов Желз двинулся к Ларгу. Он чувствовал на себе тяжелые взгляды ― одни леншардцы были явно недовольны, другие глазели с любопытством, третьи буквально излучали презрение. Когда Желз остановился перед Ярваром, вожак взмахом руки подозвал Мару. Рабыня, склонив голову, протянул поднос с кинжалами Желзу.

Когда не хочешь брать ответственность, переложи ее на другого.

― Для меня честь ― быть избранным для такого… такого важного деяния. ― Желз мельком глянул на Ярвара ― на полных губах играла легкая улыбка ― и обернулся к толпе. Жар костра пек спину и затылок. ― Не являться частью вашего народа и получить право проводить Бельмонта Гибкого в Кху-Гард? О большем не может мечтать чужак. Но я чужак, ваши обычаи и обряды мне чужды. Я их уважаю, но не до конца понимаю.

Я их не уважаю и никогда не пойму.

― Ярвар Брокелон, ваш Ларг, даровал мне право отнять жизнь Бельмонта Гибкого и принести удачу ялхванцам. Но я считаю, что не достоин этого права. Среди вас, храбрых женщин и мужчин, есть куда более достойные люди. Люди всей душой и сердцем леншардцы. С твоего позволения, Ярвар, ― Желз повернулся к Ларгу, чувствуя, как по лбу катятся бисеринки пота, ― я хочу передать право Ферину, чьего имени я не знаю, но будь моя воля, я назвал бы его Ферин Достойнейший.

Один из барабанщиков сбился с ритма, но быстро исправился.

Желз замолк, сердце бухало у него у груди.

Лицо Ларга оставалось непроницаемым.

― Его имя Ужасающий, ― произнес Ярвар. В его голосе прозвучало удовлетворение. ― Ферин Ужасающий. И да будет по-твоему, друг! Ферин Ужасающий, право переходит тебе!

Ту-ту-туф. Ту-ту-туф.

Возвращаясь в толпу, Желз встретился глазом с Ферином, тот еле заметно улыбнулся. А когда Дикорь протиснулся между леншардцев, заняв свое прежнее место, несколько человек дружески хлопнули ему по плечу.

Кажется, я не только избежал убийства, но и заработал у того уродца и его товарищей несколько очков доверия. Очень хорошо. Желз посмотрел на стоявшего на коленях перед Ярваром мальчика и качнул головой. Но не настолько хорошо, чтобы радоваться.

Ферин долго тянуть не стал. Левой рукой приподнял за косу голову Бельмонта, правой взял с подноса кинжал и плавным движением прошелся лезвием по горлу. Из раны толчками запульсировала кровь. Гибкого несколько раз передернуло, руки дернулись к шее, подчиняясь инстинкту закрыть ладонями рану, остановить кровотечение, но усилием воли, не иначе, Бельмонт их остановил.

Ту-ту-туф. Ту-ту-туф.

Тело обмякло.

Ферин щедро смочил пальцы в крови и подошел к валуну Асалов.

― Крух, отец всех отцов! ― Багрово-красный палец омочил верхнее отверстие. ― Гекцунг. Золдер. Точа. Эшклида. ― Один за другим окровавленные пальцы находили вырезы в камне, и леншардцев охватывало непонятное Желзу волнение. ― И тот, кто заключил сделку с Хифишером. Примите кровь Бельмонта Гибкого и даруйте нам удачу в грядущих сражениях!

И тут из шести отверстий в валуне повалил яркий, плотный свет. Барабаны замолкли. Ферин упал на колени, так же поступили и остальные леншардцы. Остались стоять трое ― Желз, Парти и Намбо. Последний от удивления раскрыл рот. Воздух задрожал. Желз почувствовал, как у него сводит живот, и заметил, как от камня отделилась крупная тень.

Тень обретала тело. А когда свет из валуна резко погас, Желз разглядел человека, каждый второй палец которого был угольно-черный. Человек шагнул вперед, и пламя костра осветило его лицо. Грубое лицо с красными глазами. Лицо чистого.

Глава 11. Куда надобно

Вокруг были люди. Много людей. Стояли на коленях, и на каждом светилась кроваво-красная метка демона. А еще этот адский костер, тянувшийся к ночному небу... Селур в жизни не видел таких высоченных костров. Для чего он? Или, вернее сказать, для кого? Быть может, для чистого? Чистого, пойманного в ловушку?

И это «куда надобно»?

Ладонь легла на прохладную рукоять меча. Зеркальце-ключ скользнуло в торбу. В пяти шагах перед Селуром к сырой земле припал усатый человек, чьи руки лоснились в свете пламени от крови. А за ним лежал кто-то… кто-то мертвый.

Жертвоприношение, чтоб его!

Взгляд заметался по сторонам. Не все стояли на коленях, трое ― болезненного вида мужик, единственный во всем скопище без метки демона, жилистый парень со стеклянным глазом и женщина, чтоб ее, с того самого уличного портрета, убийца архимага Грелона, ― в полный рост. Домов поблизости не было, только мрачного вида сосны да дубы. Ну и еще валун. Этот чертов валун, преграждающий отступление, за спиной.

Куда Селур попал?

Он трезво оценивал свои силы: будь этих помеченных даже в десять раз меньше, у не было бы и шанса победить. Крепкие спины, толстые шеи, жилистые руки ― люди казались сильными и даже в тряпье выглядели как воины. Один такой стоил троих-четверых молокососов из имперской стражи. А еще у них на поясе весели топорики ― крайне неприятное оружие в умелых руках. Сомневаться, что руки умелые, не приходилось.

Дерьмовое положение. Крайне дерьмовое, чтоб эту пятиромбическую дверь с петель сорвали! «И отправит она, куда надобно»… Пусть засунет свое «куда надобно» в замочную скважину! Зараза! Повелся на легенду, как девка на тугой кошель.

― Какого хрена? ― прогремел Селур. ― Где я?

И боковым шагом неспешно двинулся влево, отходя от валуна. Так он сможет убежать, если потребуется. Сомневаться, что потребуется, не приходилось. Раз вся эту куча помечена демоном, поблизости есть чернь и, возможно, не одна. А чернь никогда не питала любови к чистым, ей только шанс дай ― поймает и раздробит кости на мелкие кусочки.

Головы стоявших на коленях приподнялись. До Селура долетел возбужденный шепот.

― Это не наш язык…

― Асал говорит на чужом языке…

― Что он сказал…

Не общее наречие, подумал Селур, много рычащих звуков. Он не понимал, что шепчут люди, и его это беспокоило. Как говорить с теми, кого не понимаешь, и кто не понимает тебя?

К Селуру почти одновременно двинулись парень со стеклянным глазом и девушка, убийца Грелона. Селур невольно напрягся. От одноглазого он не знал, чего ожидать, но вот той, что уложила мага, явно стоит опасаться.

― Меня зовут Желз, ― произнес парень на чистом общем наречие.

― А я Парти, ― сказала девушка. ― Парти...

― Я знаю, кто ты, ― перебил Селур. ― Твои портреты украшают доски Тендоки.

― Вот как? И хорошо я вышла?

Ни грамма вины за содеянное. Хладнокровная убийца.

― Уродливо. Но особой разницы с оригиналом я не заметил. ― Вот тут он соврал. Эта Парти была красива, даже несмотря на некоторую несимметричность лица, ― чистая кожа, чувственные губы, крупные глаза, ― но признать этого он не мог. Она убийца, остальное скорлупа. ― Что это за место?

Парти только ухмыльнулась.

К Селуру направлялась третья фигура ― грузный мужчина в светлом одеянии, волосы гладко выбриты по бокам, а сзади змеятся дюжиной тонких кос. Едва он проходил мимо людей, как те поднимались с колен.

Селуру это не нравилось. Легче убежать от тех, чьи колени греют грязь. Гораздо легче.

― Что это за место? ― повторил он.

Ответил только подошедший на ломанном общем наречии:

― Ты в Леншардии, на южном побережье острова Ялхве. ― Змееволосый остановился в двух шагах перед ним. И Селур не без усилия остался на месте. Рука его по-прежнему лежала на рукояти тяжелого меча. Во-от куда меня занесло? Прямиком за Крайнее море? Чтоб тебя, пятиромбическая дверь! ― Мое имя Ярвар Брокелон, я Ларг здешних земель.

Ярвар протянул ему здоровую ладонь.

Не пожать руку человеку, когда за его спиной армия, а за твоей ― валун, глупо.

― Меня звать Селур, ― он стиснул теплую, грубую ладонь. ― Селур Сартенберг.

― Он из ордена чистых, ― сказала Парти, кисло улыбнувшись. ― Он охотится на чернь. Говорят, чистые чуют чернь за много тысяч шагов.

― Преувеличивают.

― Чернь? ― Широкий лоб Ларга прорезали борозды морщин.

― Демоны всякие, ― объяснила Парти знакомым Селуру тоном неверившего.

На свете немного осталось дураков, считающих сказы о демонах байками, и все они, чтоб их, горожане. Живут себе под пристальным надзором ордена, в каких-то кварталах от храмов чистых, а потому ничего и не замечают. В селах и деревнях ― совсем по-другому, там никто не прячет от людей правду. Пугающую ― да, но необходимую.

― Кто такие демоны?

― Те, кто искушает других на подлые поступки, те, кто убивает невинных и беззащитных, те, кто подчиняет своей воли тела людей.

От Селура не ускользнуло, как напрягся рот Желза.

― Хитрый, ― закивал Ярвар. ― Хитрый как раз такой.

― Он здесь, этот хитрый, среди вас? ― Селур сомневался, что без волшбы сумеет одолеть демона, но попробовать стоило. Ведь если получится, все леншардцы освободятся от метки.

― Он всегда среди нас, но его никогда нет рядом.

Селур нахмурился.

― Это как? Он бестелесный? Скачет с тела на тело, что ли?

Для демонов обычное дело менять тела. Судя по числу адских меток, леншардцы для демонов ― как бездомные для вшей.

― Хитрый просто есть.

Исчерпывающий ответ.

― Не понимай буквально, ― посоветовал Желз. ― Хитрый ― это Асал в леншардской религии, бог, предавший своих братьев.

― Сапог можно назвать обувью, ― Селур пожал плечами, ― а можно сапогом. Носить его от этого никто не перестанет.

Религия ― это лишь способ описать то непонятное, что происходит в жизни. Плевать я хотел, какими словами люди это называют: Асалы у леншардцев, Сарамозы у щолхов, демоны и боги у хоруинцев и нординцев… Я давно перестал замечать различия. Во всех религиях есть свои божества, и есть зло. Демоны как раз то самое зло. Они везде, в каждой гребанной стране, на каждом гребанном острове. И метки на телах варваров только подтверждают это.

― Благое дело можно назвать благим делом, ― произнесла Парти, ― а можно убийством.

Так она думает, что убийство мага ― благое дело? Чокнутая.

― Ровно, как и наоборот, ― заметил Селур.

― Верно, ― согласилась она.

А люди вокруг теряли терпение. Глухой ропот перерастал в требовательную ругань. Многие отделились от толпы, подошли ближе к вожаку и неизвестному, вышедшему из валуна, и стали слушать. Но слов они не понимали, и это их раздражало.

Селур предчувствовал взрыв, но Ярвар, кажется, не обращал на шум за спиной никого внимания.

― Как ты… как ты это сделал? ― Ярвар вытянул волосатую руку в сторону валуна. ― Как ты вышел из него? Все чистые из вашего ордена так могут?

― Если бы, ― протянул Селур. И заметил, как к Ярвару шагнул широкоплечий, усатый уродец. Его нос чуть ли не уткнулся в ухо Ларгу. Отвратительней лица Селур не видел. Живая рана.

― О чем вы говорите? ― проскрежетал усатый на северном наречии. ― Люди хотят знать. Кто он? Зачем пришел? А еще…

Что он собирался сказать после «еще», никто так и не узнал. Ведь в следующее мгновение уродец лежал на земле с окровавленным носом. Ярвар гневно взирал на уродца сверху вниз.

― Дыхни мне в ухо еще хоть раз, Ферин, ― сквозь зубы процедил Ларг, ― и, отец всех отцов, Крух, знает, разбитый нос покажется тебе ласковым прикосновением ветра. И вы! ― прогремел он, обращаясь к леншардцам. ― Умейте ждать! А пока не умеете, слушайте. Это не Асал, это Селур Сартенберг, из южного ордена чистых. Он охотник на Хитрого и его последователей. Это все, что я успел узнать.

По толпе пробежал возбужденный шепот.

― Охотник на Хитрого…

― Южанин…

― Орден чистых…

Селур понимал, что говорят о нем, и ждал, мысленно ругая себя. Отец Векда ведь предлагал ему выучить основной язык северных народов, а он, дурак, отказался. К тому времени он бегло говорил на восьми языках и считал, что этого более чем достаточно.

Никогда не довольствуйся тем, что имеешь. Будет мне уроком.

Парти ахнула.

― Он сказал, что ты убил его сына, ― пробормотала она.

― Она врет, ― тут же вставил Желз. На его переносице мелькнула морщинка. Отвращение. ― Ярвар представил тебя народу. Только и всего.

Ларг поднял руку.

― Селур, ― обратился он на общем наречии, когда шепот стих, ― как ты вышел из камня?

Хороший вопрос. Важно найти правильный ответ.

― Есть легенда о некой двери, которая ведет владельца ключа туда, куда ему надобно, ― он не сдержал смешка. Куда надобно, ну конечно. ― Я нашел ключ, открыл дверь и вошел. Там был густой синий свет, а потом я оказался здесь. Это не то место, куда бы я хотел попасть.

― А куда ты хотел попасть?

― Не знаю, ― признался Селур. ― Орден чистых распущен, мы объявлены вне закона. Я просто хотел уйти. Подальше. И теперь я на Ялхве, за Крайним морем, подумать только. А еще…

Как им сказать, что они все мечены демоном? Что любой из них может быть чернью. Любой, кроме того болезненного мужичка.

У Желза и Парти метки краснели на груди, у Ярвара ― под ребром. Ничего не обычного, самые распространенные места. Но Селур видел, что у остальных метки где только не затесались. У кого-то на бедре, у кого-то на голени, у нескольких в области паха, у двоих парнишек, совсем нежного возраста, прямо во лбу. Такого прежде он не встречал. Но, он вообще никогда не встречал столько меченных за раз. Да что там за раз, за всю жизнь Селур едва ли видел стольких.

Ушные мочки его дрожали так, словно их прицепили к крыльям той странной маленькой птички, колибри, и колибри пыталась улететь. Живот сводило от напряжения: когда перед тобой армия потенциальных демонов ― не расслабишься.

― Что еще? ― спросил Ярвар, его глаза следили за ним. Мудрые, внимательные глаза. ― Ты не договорил.

― Ничего. ― Селур пожевал губу. Может ли быть, что меня закинуло сюда неслучайно? Нет, не так. Могло ли меня случайно забросить сюда? И ответ на лицо, чтоб его. ― Возможно я здесь, чтобы помочь вам. С Хитрым.

Ларг серьезно кивнул.

― Иначе бы как наш обряд совпал с твоим приходом, да?

― Совпадение? ― предположила Парти, нахмурившись.

Селур не верил в такие совпадения. И, если судить по выражению лица девушки, она тоже.

***

Смотреть, как метка демона, величиной с яблоко, сужается в крохотную красную точку, было удовольствием. Пусть и недолгим. Снадобье из крови Селура действовало быстро, но несколько мгновений чистый наслаждался, довольный своей работой. Затем Желза передернуло, точно брезгливого юношу, почувствовавшего, что по спине кто-то ползет, и след исчез.

Надеюсь насовсем.

― Значит, этот Эг находился через стену от тебя…

― Через решетку, ― поправил Желз.

― Через решетку. И сумел создать в воздухе темное пятно, из которого вылезла странная собака с крупной мордой? ― Желз кивал, а потому Селур продолжал: ― И собака эта убила мага Мелька, брата императора Нордин, Голинкера? А сам Голинкер в это время стоял подле и смотрел, потому что его телом завладел некий Алк, верно?

Желз опустил голову и потер глаза.

― Знаю, как это звучит…

Слыхал вещи и постраннее.

― Я тебе верю, ― сказал Селур. И брови Желза взлетели на лоб. ― Все сходится. Те двое, Алк и Эг, говорили про девку, убившую Грелону. Парти эта постаралась. И, очевидно, Грелон как-то был связан с демонами. Магия и обратная сторона, где обитает чернь, всегда неразрывно связаны. Должно быть, смерть Грелона нарушила какой-то порядок или что-то в этом духе, я, признаться, и сам не знаю что, но это все неслучайно. В смерти Мелька обвинили орден чистых. Тонкий ход со стороны этого Алка ― разом избавиться от тех, кто может помешать. И наш император хорош! Когда я читал его долбанный указ об объявлении чистых вне закона, меня в дрожь от злости бросало. Каким идиотом надо быть, чтобы обвинять целый орден за проступок одного члена.

― Идиотом, которому нужны деньги?

Селур вытащил из торбы тонкий ножичек с костяной рукоятью и полый прямоугольный флакон, шириной в два больших пальца. Уложил на стол перед собой, стал подворачивать левый рукав льняной рубахи.

― Деньги от демонов не спасут, ― Селур покачал головой. ― По-настоящему странно в твоей истории лишь одно. Насколько мне известно, демоны ― одиночки, они никогда не работают в команде. А эти двое, как ты выразился, близки чуть ли не как братья…

― И у них много сообщников. Они говорили, что вскоре весь совет будет состоять из их лю… ― Желз помедлил. На его поросших щетиной скулах играли желваки. ― Ты уверен, что это демоны? Может ли быть, что это маги?

― О магии порабощения чужих тел я не слыхал. ― Селур лезвием провел по левой ладони и, сжав пальцы порезанной руки в кулак, подставил флакон. Кап-кап-кап. Кровь тонкой струйкой побежала в стеклянный сосуд.

Чтобы снять все метки, мне понадобится много крови. Щадяще ― по флакону каждый день.

Желз нахмурился.

― Что ты делаешь?

― Думаешь, один ты помечен демоном? ― Селур усмехнулся.

Похоже он так и думал.

― То есть… ты хочешь сказать, что напоил меня своей кровь?

― Разбавленной травками, чтоб поприятнее на вкус было. Но да, кровью. И как, понравилась?

Желз повел плечами.

― Не распробовал, ― сухо отозвался он. Но его лицо говорило об обратном. ― И много еще… помеченных?

― Больше чем ты можешь себе представить.

― И что нам делать?

Селур фыркнул и заткнул флакон оцинкованной пробкой.

― Тебе? Ничего. ― Он наматывал бинт на ладонь. Ранка саднила. ― Я же буду осторожно снимать метки и искать демона, если повезет…

― Я про Нордины, про юг, ― правый глаз Желза заблестел. Левый оставался холодным, стеклянным.

У него большое сердце и развитое чувство долга. Но этого не хватит. Да что там этого, ничего не хватит. Если то, что он сказал правда, и демоны объединились… А орден чистых распущен… Боюсь, нам ничто не поможет.

― У тебя есть за спиной армия чистых?

Вопрос был скорее риторический, но Селур удивился ответу.

― Будет, ― твердо ответил Желз, ― если ты поможешь.

― Помогу?

― Научишь леншардцев искусству чистых. Искусству против Хитрого.

Селур не сдержал смешка. Какая идея!

― И думаешь, они потом пойдут за мной, предав своего Ларга?

― Нет, они пойдут за Ларгом.

― Не уверен, что Ярвар оставит свои земли ради помощи южанам.

― Предоставь это мне, ― сказал Желз. ― Твое дело ― научить.

― Меня учили семь лет.

― И ты наверняка думал, что мог бы овладеть всем быстрее?

― Конечно, ― легко признался Селур. Первые четыре года подготовки он только и делал, что читал книги да слушал лекции отца Векды и его помощников. Силовых тренировок было мало, всего четыре в неделю. Про практики чистых и говорить не стоит. Самое интересное и сложное пришлось на последний год обучения. Тогда он познал магию жертв, зазубрил формулы эликсиров и текст экзорцизма и впервые изгнал демона. ― У меня бы ушел год. Для поверхностного изучения, ― добавил он, все же понимая, что знания, которые он получил из лекций и книг, не раз спасали ему жизнь.

Рот Желза превратился в линию.

― Год так год… Возьмешься за это дело?

Терять мне нечего, но вот получить... получить я могу многое, мы можем. Отец Векда бы хотел, чтобы продолжили его работу. Лишних чистых не бывает. Особенно теперь.

― Возьмусь, ― отозвался Селур, ухватился зубами за один конец бинта, пальцами за другой и затянул узелок. ― Только сначала отыщу здешних демонов.

― Если я как-то могу помочь…

― Не мешай. А еще найди мне четыре равные полоски ткани ― красную, рыжую, зеленую и синюю.

Желз свел брови.

― Зачем?

― Не поверишь, если скажу, ― улыбнулся Селур. ― Демоны боятся красок.

― Красок?

― Как вы, люди, боитесь тьмы.

Незнание рождает страхи. Люди не видят во тьме, ― пустота ― и их воображение заполняет тьму чем-то жутким и необъяснимым. Так человеку проще. Он должен хотя бы предположить, что там, в темноте, что-то есть. Демоны не разбирают цветов ― это их тьма. Это их главная слабость. Хочешь сказать, как поймать демона ― скажи показать ему цветные полоски ткани!

― Почему ты сказал «вы, люди»? Разве ты не человек.

― Человеки не видят демонов, ― Селур усмехнулся. ― Я где-то посередине.

― Между…

― Светом и тьмой, разве не ясно?

Глава 12. Плач во чреве

Со времен эпидемии кори в Трате, деревеньке в сорока милях от хоруинского городка Лапоть, люди так часто не помирали. Сначала в харчевне поцапались с десяток мужчин, и все полегли ― не слыханное дело. Затем по домам близ Грязной Хижины побежала незнакомая болячка ― бедняги покрывались волдырями и захлебывались собственной кровью. За пять дней на тот свет отправились две дюжины человек. А вчера, в камышах, на окраине поселения, нашли тело молодой девушки, с широкой раной в животе.

Трата и раньше не пользовалась популярностью у торговцев, а сейчас так и вовсе ее стали считать прокаженной и по возможности обходили стороной. Собранный для продаж и обмена урожай пропадал. Люди готовились к голодной зиме.

Мертвенно-бледная Мона Вдоблик, в просторном белесом платье, лежала на наспех сколоченных из старых досок носилках и стеклянными глазами смотрела в ясное небо. После смерти брата, Толя, Ненки Внемир возненавидела традицию деревенских ― оставлять глаза умершим открытыми. Когда чертова земля сыпалась накрышку гроба Толя, Ненки не покидала мысль, что он все еще видит. Видит тьму. И тьма его пугает.

Тела надо сжигать, думала Ненки, чтобы у души не было и шанса вернуться в тело. Чтобы никто и никогда не очнулся погребенным в гробу.

Ненки обхватила плечи руками, холодный ветер трепал подол бурого платья, и огляделась. На похороны Моны пришли всего четыре человека. Два кургузых гробовщика, которых обязала работа, сама Ненки и ее подруга Шоль. Последнюю пришлось откровенно упрашивать.

А я помню времена, когда вся Трата провожала бедняг на тот свет.

― Эх, она была такой молодой и такой красивой, ― прогнусавила Шоль нарочито грустным голосом, чтобы хоть как-то разбавить молчание. ― Кто мог такое с ней сделать? Какой мерзавец?

Ненки не ответила. Она вглядывалась в посеревшее лицо Моны. Темные тонкие губы, ровный носик, аккуратные брови ― казалось, Мона вовсе не умерла, а уснула и вот-вот проснется, чтобы напугать Ненки. Но грудь ее не вздымалась, а смрад, исходящий от тела, забивал ноздри и был густым как суп. Какую бы шутку Мона не затеяла, пахнуть так, она бы точно не согласилась. И живот свой не сумела бы так надуть! Он круглым холмиком выпирал вверх, натягивал воздушное платье, сквозь легкую ткань которого просвечивался след раны.

Ее, должно быть, проткнули мечом.

Ненки вытянула руку, коснулась гладкой ледяной кожи на запястье Моны, пальцами пробежалась по предплечью, усеянному редкими светлыми волосками, нащупала сухожилие на сгибе локтя. У Толя оно было толстым и по-змеиному эластичным, у Моны ― похожим на жердь: тонким и жестким.

Отчего такая разница?

Шоль ладонью закрыла рот и отвернулась.

― Говаривают, беспокоить покойника ― страшный грех.

― Может и так, ― равнодушно откликнулась Ненки.

― Ты не боишься, что бог тебя накажет?

― Я потеряла отца, мать, Толя… И знаешь что, если ему, богу, этого мало ― пусть попытается отнять у меня еще что-то. Он сильно удивится, когда поймет ― отнимать больше нечего!

― Не говори так, ― Шоль перекрестилась, продолжая смотреть в сторону, на ряд торчащих из земли деревянных крестов, грубо скроенных ржавыми гвоздями. ― Хотя бы ради Моны. Накличешь еще грех на ее душу.

Ненки еле заметно качнула головой. Не верила она, что так бывает. Глупо это, наказывать человека за проступки другого. А назвать бога глупым, у нее язык бы не повернулся.

Она отпустила сухожилие Моны и уставилась на гроб из сосновых досок. На вид крепкий, по колено в высоту, с едва заметными щелями меж досок ― он отбрасывал длинную тень. Работа грубая, но если нет родных, готовых заказать или сколотить гроб лучше, приходится довольствоваться тем, что дадут.

Мертвому вряд ли есть дело, просачивается ли в гроб земля. Это мы, живые, переживаем.

Ненки потратила треть монет Селура на полированный гроб из дуба с медной инкрустацией и шелковым заполнителем. Не могла она допустить, чтобы на ее младшего брата сыпалась земля или сквозь щели внутрь заползали голодные жуки, черви и мыши. Видела она, какие вещи с телами вытворяет мелкая живность: выгрызут глаза, вспорют брюхо, поселятся прямо в гниющих внутренностях.

Гробовщики взялись за лопаты. Земля на кладбище была мягкой, могила росла на глазах. Когда копали яму для Толя, Ненки рыдала, ее душили боль и отчаяние. Сейчас же она не чувствовала ничего. Даже не испытывала сострадания. Пустота. Безразличие. Единственным, что ее заботило, был холод, кусающий за щиколотки, пускающий по спине мурашки.

Зачем я сюда пришла?

― Думаешь долго она там, в камышах этих, лежала? ― тихо спросила Шоль, завернувшись в аспидный шерстяной плед.

― Не больше месяца, ― отозвалась Ненки. ― Тогда мы в последний раз ее видели.

― Вы… вы с Толем?

― С Селуром, ― Ненки потупила взгляд. Селур ушел, снова ушел, оставил ее одну тогда, когда больше всего был нужен.

― Ты ведь слыхала, что в деревне говаривают?

― Нет. И не хочу.

Шоль лишь кивнула.

― Говаривают, что не случайно все это. Стычка в харчевне эта, болезнь эта лютая, смерть Моны… Говаривают, что тут диаволеныш замешан, то есть Селур.

Ненки поджала губы, как поджимала всякий раз, когда слышала обидную кличку Селура. Да, у него красные глаза. Да, у него половина пальцев черная. Да, он чудом уцелел в страшном пожаре, в котором погибла ее мать. Да, многие считают, что он повинен в пожаре. Но Ненки никогда в это не верила. Она знала Селура лучше кого бы то ни было ― он мягкий и добрый человек, что бы ни говорили. Он не может быть замешан в тех страшных вещах, что происходят в Трате.

― В ночь бойни в харче Селур был со мной, ― призналась Ненки.

― Как это с тобой? ― Шоль вытаращила глаза.

― Тебе объяснить, чем занимаются мужчина с женщиной в постели?

― У вас мутки?

― И да, и нет, ― Ненки пожала плечами. ― Он иногда приходит, приносит деньги и уходит.

― Деньги? За эту вашу связь?

― Тьфу ты, Шоль! Я не шлюха!

― Тогда за что?

― Тебя это не касается, ― резко сказала Ненки.

Он винит себя за пожар. Он не может простить себе, что погибла моя мать. С тех пор, как не стало моего отца ― Селур всегда находил деньги. На одежку Толю, на ремонт дома. Сначала он подкладывал их тайно, а потом однажды я его поймала… Дурачок, он признался, что продал украденный в храме золотой крест и сунул мне в ладошку тяжеленный мешочек монет. Благодаря тем монетам мы с Толем жили в достатке два года. С тех пор он каждый год приносил полторы сотни серебряных. Страшно представить, чтобы мы делали без его помощи.

― Кажись, могила готова, ― насупившись, сообщила Шоль.

Гробовщики вылезли из ямы и грязными руками уложили Мону в гроб. На белесом платье остались отпечатки пальцев. Если бы подобную небрежность гробовщики учудили с Толем, Ненки бы их в калач скатала. Но сейчас ей было все равно.

― Ну, мы это... тогда закрываем, да? ― спросил гробовщик. ― Или хотите чо сделать напоследок?

― Закрывайте, ― сказала Ненки.

Крышка скрипнула и с тихим стуком опустилась. Гробовщики взяли по молоту, выудили из карманов длинные гвозди. Пора заколачивать. Кружащие над кладбищем вороны закаркали, словно завели погребальную песнь.

Ненки поежилась.

Что там, после смерти? Пустота или лучшая жизнь? Есть ли там поля и реки, леса и зверье? Есть ли там вообще что-то? Где сейчас Толь, мама, папа… Где вы? Увижу ли я вас, когда умру?

Гробовщик, тот, что стоял ближе к Ненке, наложил гвоздь, занес молоток и ударил.

― А-аа! ― Он промахнулся: зарядил чугунной головкой себе по большому пальцу. ― Дрянь! Боже!

― Кто знал, шо ты такой косой, ― бросил его товарищ. ― Я бы…

И тут раздался приглушенный детский плач. Ненки пробрало до мурашек, у нее задергалось веко. Плач исходил от гроба с Моной.

― Чо за… ― Державшийся за ушибленный палец гробовщик попятился.

― Твою мать!.. ― Его товарищ побледнел.

― Боже! ― Шоль перекрестилась, в ее взгляде читался ужас.

А плач становился все громче ― душераздирающий, жалобный. Так рыдать мог только ребенок, которого терзают. Ненки посмотрела на гробовщиков, ― сделайте что-нибудь! ― но те были слишком напуганы. Один пятился и бормотал себе под нос, другой застыл и крестился.

Вороны кружили над их головами и каркали. Теперь их карканье напоминало не погребальную песнь, а ругань или крики проклятья. Ненки почувствовала непреодолимое желание убраться отсюда.

К бабушке эти похороны, я ей ничем не обязана!

Ненки вдруг ощутила на плече тяжелую руку и услышала тихий вкрадчивый голос:

«Не бойся. Подойди. Подними крышку гроба».

Она резко обернулась. Никого. Шоль стояла далеко позади, гробовщики спереди. Ветер дыхнул Ненки в лицо запахом земли. Никто не мог ее коснуться. Но пугающее ощущение руки на плече не исчезло, напротив, казалось, рука крепче сжала плечо. И голос зазвучал настойчивее:

«Смелее! Спаси его, Ненки! Помоги ему!»

У нее голова шла кругом. Плач, карканье, голос ― все смешалось в ужасающую какофонию. И ноги, проклятые ноги тащили ее к гробу. Она ничего не могла поделать, тело взяло верх над разумом.

Вот она рывком подняла крышку гроба, ощутив, как указательный палец схватил занозу. Вот вырвала из руки остолбеневшего гробовщика длинный гвоздь. Вот разорвала платье Моны и гвоздем расширила гниющую рану на животе. Треск кожи. Вонь. Отвращение. Ужас. Ненки ревела в такт детскому плачу; руки ее скользнули в рану Моне и среди ледяных осклизлых внутренностей нащупали что-то теплое. Это что-то шевелилось.

Боже мой, это ребенок!

Ненки мягко схватила малыша под мышки и осторожно потянула на себя. Мгновение спустя показалась осклизлая головка, потом ручонки и ножки. Мальчик, не соединенный с матерью пуповиной. Ненки подобрала подол платья, прижала ребенка к себе, укрыв его плотной тканью, и покачала.

― Тише-тише, ― сказала она. ― Все будет хорошо.

― Это ведь невозможно, ― пробормотала подошедшая со спины Шоль. ― Мону ранили прямо в живот.

― Видимо, они не попали, ― отмахнулась Ненки.

Малыш перестал плакать и тихо похныкивал.

Самый прекрасный ребенок на свете. Не волнуйся,я позабочусь о тебе.

― Ей Богу, диаволеныш, ― пробормотал пришедший в себя гробовщик. ― Что нам делать с его матерью?

― А что делают с покойниками? Хоронить.

Глава 13. Древесный язык

Встающее солнце будто пальцами перебирало белые туманные занавеси, опустившиеся на Ялхве. Перед Парти, глядевшей из окна, расстилалась городская площадь, по бурой и голой глади которой уже сновали леншардцы. Одни волочили за собой охапки дров, другие тащили на плечах коромысла с полными ведрами, у третьих ручки корзин трещали под тяжестью грязного белья. Мелькали во мгле и силуэты детей, перебегавших от дома к дому, ― ребятня у язычников была за посыльных и почтальонов.

В Тендоки такого не увидишь. В такую рань там разве что дворники лениво подметают улицы да стучат сапогами возвращающиеся с дежурства патрули. Никакой дисциплины, никакого старания. Привыкли, что все просто дается, вот и умрут быстрее всех, когда жизнь прижмет.

Парти на мгновение сгорбилась и вытянулась струной так, что спина хрустнула. Зевнула, размяла затекшие за ночь плечи и согрела ладони дыханием.

До зимы далеко, но утренняя свежесть воскрешает в памяти треклятые морозы.

Сзади скрипнула кровать.

― Прикрой окно, ― пробормотал Желз, ― дует.

Парти через плечо поглядела на него. Он лежал, перекрестив ноги и заложив руки за голову, и смотрел в бревенчатый потолок. Низ тела до ступней укрывало коричневое шерстяное одеяло, к торсу липла мокрая от пота светлая сорочка. Сказать, что он замерз, язык не поворачивался. Больше походило на издевательство или прихоть.

― Ты можешь прикрыться, ― отозвалась Парти.

― Или ты ― закрыть окно.

― Верно. Но не пропадать же одеялу без дела?

Желз приподнялся, одарил ее ледяным взглядом, расправил одеяло и укрылся по шею.

От него так и исходит презрение и отвращение. А ведь недавно он смотрел на меня с восхищением, подумать только. Удивительно, что делают с людьми слова. Одно слово ― убийца ― перечеркивает все. Едва он узнал про мои достижения, как возненавидел. А ведь сам, не моргнув, убил леншардского капитана… Двойные стандарты, пресловутый субъективизм! Если на весы положить два равноценных греха двух разных людей ― каждый из них будет видеть, что его грех легче. Что поделать, такова жизнь.

Аккуратно заправленная кровать Намбо стояла слева от входа в комнату. Парти спала крайне чутко, но все равно не услышала, как он ушел.

Не хорошо. Ему небезопасно бродить одному.

― Не знаешь, где Намбо? ― спросила Парти.

― Сказал, что хочет пройтись, ― бросил Желз, позевывая. ― Он ведь так и не ложился, говорит, не спится ему.

Еще бы! Если неделю проваляешься в отключке, потом долго будешь ходить без сна. Но у Намбо всегда так, то не спит несколько дней кряду, то дрыхнет столько, сколько я не смогу даже при желании.

Парти свела брови, поджала губы.

Но найти его нужно. Да, нужно.

***

Намбо сидел на светлой березовой скамеечке, рядом с женщиной, и бодро жестикулировал рукой в такт речи. Выглядел он бодрым и довольным, что неудивительно ― женщина смеялась с каждого его слова. Ее плечи подергивались, ступни постукивали по выложенной галькой дорожке, ладони хлопали по бедрам.

Шевелиться, как выброшенная из воды рыба.

― …а псина потом как прыгнет на меня, как вцепится своими зубилами мне в ногу, ― воодушевленно говорил Намбо, ― клянусь, еще бы вот столько, ― он большим и указательным пальцами показал, как мало, ― и я бы остался без яйца. Правого. Левое успело спрятаться.

Снова смех, еще громче и заливистее.

Парти ничего смешного не услышала.

― Это все Крух, Гри, ― серьезно продолжал Намбо, ― отец всех отцов посматривает за моими яйцами.

Парти почувствовала, как губы расплываются в улыбке.

Шутка на грани: близко к оскорблению, но, черт возьми, смешно.

― Ты сегодня ночью придешь? ― спросила Гри.

Я и забыла, сколь прямолинейны леншардийки.

― Если не усну, ― сказал Намбо.

― А спишь ты редко, ― весело подхватила Гри и поправила черную вязаную накидку. Светлые волосы девушки соединялись на спине в сложный хвост ― переплетение разных по толщине косичек.

― О да.

― Если хочешь, я возьму в следующий раз что-нибудь из дома. Чай, настойку или…

― Гри, просто приходи. В доме Ларга куча еды, но поговорить не с кем.

Будто ты пытался!

Парти вдруг осознала, что прячется за кустиком смородины и откровенно подслушивает. Ее это не обрадовало.

― Намбо! ― позвала она, направляясь к нему. ― Вот ты где!

Девушка от неожиданности подскочила на месте. Что это совсем юная девушка Парти стало понятно, когда Гри развернулась на голос, ― молочного цвета личико, без морщин, со шрамом на щеке, ясные лазурные глаза, тонкие нежные губы. Под накидкой Гри пряталось простенькое серо-голубое платье с коричневым кожаным пояском. Одежда служанки или дочери ремесленника.

― Что-то случилось? ― спросил Намбо, приподнявшись.

― Оставь нас, ― велела Парти девушке.

Гри нахмурилась, и Парти поняла ― она не служанка. Те пугливы и послушны.

― Тогда до встречи, ― Гри улыбнулась Намбо и нарочито медленно, горделиво зашагала прочь.

― Ну вот, ― проговорил Намбо, когда она скрылась из виду, ― надеюсь, ты ее не напугала.

― С чего бы это?

― Сначала кричишь, потом грубишь… ― Он пронзил ее взглядом карих глаз. ― На меня тут все, как на нечисть пялятся. Гри была первой, кто заговорила со мной, как с человеком, на равных. Поэтому… ― Намбо облизнул губы и вздохнул. ― Что-то случилось?

― Тебе небезопасно бродить по городу одному. Особенно после того, как по глупости упомянул, что ты хитрый.

― И что, мне теперь безвылазно сидеть у Ларга и таскаться всюду за тобой и Желзом? Ты бы стала так делать, окажись на моем месте?

Парти промолчала из принципа, не хотелось соглашаться.

― Если честно, ― Намбо плюхнулся на лавочку, ― не понимаю, зачем приплыл сюда. Чувствую себя розой, которую пересадили в песок. Сколько меня ни пои, ни корми, ― вскоре завяну, дело решенное, ибо корни требуют земли. Да и местные сорняки не особо жалуют.

― Мне было шестнадцать, когда я сюда попала, ― вспомнила Парти. ― Поначалу было тяжело и страшно. Сказать, что я чувствовала себя чужой, значит, ничего не сказать. Я толком не знал языка, не знала обычаев и чуть было не согласилась стать жертвой на очередном обряде. Меня остановил Ярвар, чем вызвал гнев тогдашнего Ларга. Старик хотел отдать кровь юной чужеземки Асалам, сильно хотел… Дошло до того, что он в гневе бросил Ярвару вызов. Состоялся Ахаль, поединок. К счастью для меня победил Ярвар и стал новым Ларгом.

Мне повезло. Если бы Ярвар не остановил меня… Если бы старик не разгневался на Ярвара… Если бы во время поединка старик не споткнулся бы… Все могло сложиться по-другому. Как не прискорбно признавать, наши судьбы создают случайности и ошибки.

― С тех пор день за днем я привыкала к Ялхве. Два года, столько мне потребовалось, чтобы чужое место стало для меня домом. ― Парти улыбнулась. ― А если до тебя не будут домогаться леншардцы, времени потребуется и того меньше.

Намбо поскреб шею.

― Что могло заставить шестнадцатилетнюю девушку приехать на Ялхве?

Чокнутый отец. Долги. Смерть матери. Ты и не представляешь, как много всего.

― Любопытство, ― ответила Парти. ― Жажда путешествий. Скука.

Он фыркнул, поглядел на нее.

― Те, кто стремится путешествовать, в такие места, как это, не отправляются. Для открытий, новых впечатлений и прочей чепухи есть нординские города у моря, горные хоруинские поселения и острова с цветными людьми на западе. На Ялхве разве что бегут.

Парти кивнула.

― Только одни бегут, скрываясь от врагов или закона, а другие ― от ненавистной жизни.

― И чем прошлая жизнь была тебе так ненавистна? Почему ты на самом деле... ― Намбо внезапно умолк, покосился в сторону накренившегося от старости деревянного дома. Дом стоял через лужайку от лавочки, за ним выселись сосны и дубы. ― Ты это слышала?

― Что слышала?

― Крик. ― Он вскочил.

― Какой крик? ― Парти нахмурилась. ― Намбо?!

Намбо уже бежал. Вот он перепрыгнул через огораживающий лужайку заборчик, вот засеменил по недавно вскопанной земле. Споткнулся. Парти видела, как его резко понесло вперед и вправо. Он влетел в бревенчатую стену накренившегося сарая, кое-как устоял. И припустил дальше, забавно дрыгая руками.

Странный он, подумала Парти. И помчалась следом.

***

Сосны мелькали одна за другой ― высоченные и толстые. Корни путались под ногами; шишки, те, что помягче, хрустели под сапогами, твердые ― больно отдавали в пятку. Намбо терпел, как терпел и колющую боль в груди. Дыхание со свистом вырывалось из легких, к горлу подступала тошнота. Бег и в прошлом теле не был его сильной стороной, а в этой рухляди и подавно. Он из последних сил заставлял тяжелые ноги двигаться.

Уже близко. Ты только дождись.

― Кто-нибудь, прошу, помогите! ― В который раз раздался жалобный детский голосок. ― Эй, кто-нибудь, пожалуйста! Умоляю! Я здесь, в рощи! Прошу!

Нос Намбо учуял запах гари прежде, чем спереди показался дым. Горела сосна. Пламя охватило низ ствола и медленно, словное ему что-то мешало, ползло вверх.

Пожар? В такую погоду?

― Эй! ― захрипел Намбо, согнувшись и жадно хватая ртом воздух. Он был уверен, что голос исходил откуда-то отсюда. ― Эй, ребенок, ты где? Ребенок, покажись!

Сзади послышались шаги. Намбо резко обернулся, в шее щелкнуло. Парти. Всего лишь Парти. Где тот, кто кричал?

― Что на тебя нашло? ― спросила Парти, тяжело дыша. ― Какой ребенок?

― Будто ты не слышала, ― бросил Намбо, закашлявшись. Во рту было солоно. ― По-видимому, какой-то паршивец поджег сосну и убежал. Мелкий негодник, чтоб он споткнулся по дороге домой!

Он глянул на Парти. Та смотрела на него с явным беспокойством.

― Поджег сосну? ― тихо переспросила она. ― Какую?

Это уже походило на издевательство!

― Да вот эту! ― рявкнул Намбо, повернувшись к сосне. ― Вот эту гребанную… ― И удивленно моргнул. Сосна не горела. Пламя бесследно исчезло, по коре ползали жучки. ― Что за… Но она… она горела! Клянусь тебе, она горела! И запах… ― Он потянуло носом воздух. Хвоя. Сырость. И никакой гари. Он снова закашлялся. ― Ничего. Ничего нет.

― Намбо, ― мягко сказала Парти. ― Должно быть, ты переутомился.

― Я… я…

― Пойдем обратно. Тебе стоит хорошенько поспать.

― Но она горела, ― глухо повторил Намбо и потер пальцами веки. ― Она горела.

Неужели мне привиделось? Я схожу с ума?

― Прости за эту шалость, ― пропищал детский голосок. ― По-другому я бы тебя в лес не заманил.

― Снова голос! ― Намбо подпрыгнул на месте и закрутил головой. Сосны, сосны и еще раз сосны. Больше ничего. Но говоривший был близко, он будто шепнул ему эти слова на ухо. ― Ты слышала? Парти, ты это слышала?

― Нет, ― Парти выглядела совсем встревоженной. ― Намбо, никто не говорит.

― Хи-хи! Она меня и не услышит. Только ты можешь.

Намбо круто обернулся на писк. Сосна. Та самая, которая совсем недавно горела. Не было сомнений, голос исходил от сосны. Но…

Я слышу сосну? Идея показалась столь сумасбродной, что Намбо хрипло захохотал.

― Кажется, со мной говорит гребанное дерево, ― пробормотал он.

― Попрошу без оскорблений, уважаемый! ― пропищал голосок. ― Я ведь не вещаю на всю рощу, что ты уродливый человека! А я могу! Еще как могу!

― Намбо, пойдем обратно, ― сказала Парти, коснувшись его руки.

― Так ты сосна? ― спросил Намбо, ткнув пальцем в кору.

― Тьфу ты, человека! ― Кора вдруг с хрустом зашевелилась. Намбо отшатнулся, пораженный. Бугорки змеились по стволу, расползаясь в стороны, открывая похожую на дупло прогалину в сосне.

― Ты это видишь? ― прохрипел Намбо.

― Матерь божья… ― прошептала Парти, прикрыв ладонью рот.

― Значит, не я один спятил.

― Драсте! ― Из темного дупла выглянула морщинистая головка, формы человеческой стопы, со стружкой мелких веточек вместо ресниц, и часто заморгала круглыми, с монету, глазками без зрачков. Носа не было. ― Не прилично так пялиться на незнакомцев, вы меня вгоняете в краску.

― А-аа… ― Намбо нахмурился. Его смутил даже не столько вид крепыша, сколько тот факт, что он говорил, хотя рта не было. ― Как ты…

― Хорошо, спасибо. Частые дожди отрада для меня.

― Дожди? Нет, я…

― Хотел представить деву? Не стоит. Это ни к чему. Она все равно меня не услышит.

― Но…

― Я понимаю, как ей этого хочется, но, правда, не стоит. Лучше…

― Задрал перебивать! ― не выдержал Намбо. ― Почему она тебя не слышит? Почему слышу я? Как ты говоришь без рта? Почему я видел огонь, если сосна не горела? Как ты заставил кору шевелиться? И кто ты, черт подери, такой?!

― Давай без криков, уважаемый! ― пропищало создание. ― Думаешь, я в состоянии запомнить все твои вопросы, когда они сыплются один за другим?

― Оно что-то говорит? ― не поверила Парти.

― Оно! ― Из дупла показались тощие ручонки с шестью длинными пальцами и затряслись от негодования. ― Уважаемый, передай деве, что я он, а не оно.

― Он возмущен, что ты назвала его «оно», ― нехотя перевел Намбо и воззрился на создание. ― Кто ты такой?

― Меня зовут Ихтиль Под Корнем Рожденный.

Да клал я на твое имя!

― И…

― И я древоног.

Впервые слышу.

― Что он говорит? ― Парти дернула Намбо за рукав сорочки.

― Это древоног, ― сказал Намбо. ― По имени Тихиль Под Корнем Рожденный.

― Уважаемый! ― воскликнул древоног. ― Меня зовут Ихтиль Под Корнем Рожденный, не коверкай мое благородное имя.

― Я так и сказал. Почему…

― Нет, ты назвал меня Тихиль.

― Может и так. ― Намбо вздохнул и выдохнул, успокаиваюсь. Хотелось схватить высокомерного уродца за голову и к чертям вытащить из сосны. Но Намбо постарался взять себя в руки и вежливо спросил: ― Почему я тебя слышу, а она нет?

― Потому что на той стороне нет разницы, на каком языке ты объясняешься.

― Что-то я не улавливаю…

― Демоны говорят на всех языках, ― Ихтиль похрустел древесными пальцами. ― И не различают цветов.

― Ты хочешь сказать…

― Что ты демон? Несомненно.

По спине Намбо пробежал холодок.

Бред. Не может быть. Мне просто дали второй шанс, дали второй шанс прожить нормальную жизнь. Подумаешь, посадили в другое тело... Ну какой из меня демон? Демоны безжалостны и жестоки. Они искушают людей, используют тела других, как сосуды, они монстры. А я просто Намбо. Намбо Терв.

― Ну что? ― нетерпеливо спросила Парти. ― Что он ответил?

― Ихтиль он… он не знает наверняка.

Древоног стиснул кулачки.

― Ложь! ― завопил он. ― Ложь! Ложь! Почему ты обманываешь?

― Потому что ты ошибаешься, ― прошептал Намбо. ― Они чудовища. Я… я не такой.

Тук-тук-тук. Ихтиль пальцем постучал себе по виску, если углубление в этой неказистой голове можно так назвать.

― Кто сказал тебе такую глупость? ― Над глазами древонога появились зигзагообразные трещинки. Должно быть, брови. ― Термиты подери, у нас скоро собрание, совсем забыл! Слушай вот что, завтра на Ялхве прибудут драккары с торговцами, среди них будут три разведчика Гнохага Торгестера. Они собираются убить Ярвара, предупреди его.

― Погоди, откуда ты…

― Мне передали, ― пропищал Ихтиль, пряча руки в дупло. ― Найти разведчиков тебе помогут ястреб, кошка и череп.

― Что?

― Запомни: ястреб, кошка и череп. Торгестер страшный человека, он не уважает природу, нельзя допустить, чтобы он захватил Ялхве, понимаешь?

― Не совсем.

― Эй, о чем вы говорите, Намбо? ― спросила Парти.

― А то он порубит всю рощу, ― лицо древонога провалилось дупло. ― Страшный человека, останови его.

― Намбо! ― потребовала Парти.

― Да подожди ты! ― отмахнулся он. ― Ихтиль, не уходи. Что ты хотел сказать, насчет демонов? Что глупость? ― Кора вновь змеилась. Рана в сосне затягивалась. ― Ихтиль! ― позвал Намбо. ― Ихтиль! Гребанный древоног, как ты вообще говорил без рта?

― Я трещал, уважаемый, ― послышался удаляющийся голосок. ― Трещал, только и всего.

***

Ларг Ярвар Брокелон хохотал, колотя мясистым кулаком по столу. Чашки и миски подпрыгивали, звонко стуча по столешнице.

― Ты говорил с деревом? ― гоготал он, утирая тыльной стороной ладони слезы. ― С деревом… Отец всех отцов знает, давно я так не веселился.

― То был древоног, ― поправлял Намбо, бледный как труп трехдневной давности. ― Дре-во-ног.

― Крохотный, как кошак, да? Без носа, с круглыми глазами, с уродливой башкой формы, как ты там сказал…

― Стопы. Я бы сравнил со стопой.

― Со стопой! ― прыснул Ларг. ― Стопоголовый, вы только подумайте!

Собравшиеся в зале леншардцы гоготали, точно пьяные. Из их кубков на пол выплескивалось редкое по кислоте вино. Парти хватило глотка, чтобы почувствовать желание сплюнуть. Намбо к кубку не притронулся. Он переминался с ноги на ногу, враждебно оглядываясь по сторонам.

Бедный Намбо, неужели он ничего не понимает?

― Но Парти его видела! ― выпалил Намбо и повернулся к ней. ― Скажи им, ведь видела?

Парти поджала губы.

― Я не знаю, что видела, ― выговорила она. Так нужно. ― Что-то видела, что-то маленькое и несимпатичное. Но это что-то не говорило.

― Потому что только я его понимал.

― Может быть, ― сказала Парти, ― но для меня оно лишь тихо трещало.

Ярвар развел руками, словно дальнейшие споры не имели смысла.

― Братья, ― обратился он к леншардцам густым басом. ― Полдень вступил в силу. Смеяться хорошо, но нужно и работать. Ступайте, займитесь делами! Близится день столкновения с Торгестером!

― Да, Ларг!

― Правильно!

― Дела не ждут!

Двустворчатые двери распахнулись, и ветерок занес в зал запах костра. Один за другим грозные мужи покидали покои Ларга, весело посмеиваясь. Парти с презрением глядела им вслед.

Глупцы, которыми так просто управлять.

― Я их предупредил. ― Услышала она бормотание Намбо. ― Предупредил. Верить или нет ― их дело.

― Желз, ― позвал Ярвар, и от тени бесшумно отделилась фигура человека. ― Будь добр, запри дверь.

Щелкнула щеколда.

Глаза Намбо расширились.

― И что у вас в Леншардии делают с безумцами? ― прошипел он, облизнув губы. ― Вешают? Разделывают ножом? Может, сжигают?

― Слушают, ― спокойно ответил Ярвар. ― Внимательно слушают.

Брови Намбо сошлись на переносице.

― А чем вы занимались последние полчаса?

― Отводили подозрения, ― отозвалась Парти. ― Если хочешь поймать разведчиков, разведчики не должны подозревать, что их ищут.

― То есть… все это…

― Было фарсом, ― Желз стал рядом с Намбо, сложил руки на груди. ― Посмотри на полотно за спиной Ярвара.

― И? Каракули-малякули.

― Очень точное сравнение, ― Парти усмехнулась. ― Если не знаешь, что на нем изображено.

― И что же?

― Шестерка Асалов. ― Ярвар поднялся, развернулся к полотну. ― Это, ― он указал пальцем на нагромождение символов и фигур, которое при большом желании можно было принять за грубое лицо, ― отец всех отцов, Крух.

― Он красив, ― буркнул Намбо. ― Чем-то похож на тебя, Ярвар. Но к чему все это?

― А на что это похоже? ― Теперь Ярвар показал на толстые полоски, лучами исходившие от лица Круха. ― С чем бы ты сравнил?

― С самой неухоженной бородой на свете или с сиянием каким-нибудь.

― Это дети.

― Дети? Но почему у них нет лиц?

― Потому что они безликие. Крух создал их сам. В одиночку.

― О как! Он и так может? Я думал, мужчины не способны на такое…

― Он не просто мужчина, ― оскорбленно произнес Ярвар и подшагнул к Намбо. ― Крух ― величественный Асал.

― Ну если он сумел выносить дитя в своем чреве, я преклоняю перед ним колени, даже не будучи знаком с вашей верой.

― Крух не рожал детей. Он смастерил их.

― А. Понял. Смастерил.

Парти невольно кивнула.

Это сложно принять на веру.

― Какого цвета его дети? ― Нависнув над Намбо, Ярвар большим пальцем ткнул себе за спину. ― Какого они цвета?

― Откуда мне знать?

― Посмотри. ― Ярвар отошел в сторону. ― Ну и?

― К чему все это? ― Глаза Намбо забегали, он растирал ладони и учащенно дышал. ― Хотите проверить тонкость моего зрения? Чтобы я, допустим, коричневый цвет назвал песчаным или зеленый сравнил с цветом влажной травы? К чему все это?

― Как ты сам видишь, ― не замечая вопроса, продолжал Ярвар, ― это коричневый цвет. Цвет дерева. На этом древнем полотне не просто так дети Круха изображены древесным цветом, Крух создал их из дерева и назвал…

― Древоногами, ― убежденно перебил Намбо.

Лоб Ларга разрезали морщины.

― Не перебивай, когда я говорю, ― прогремел он, буравя Намбо взглядом. Дюжина косичек змеилась у него за спиной. ― Он их назвал древадами, духами леса, и поручил им хранить природу. Те древады, про которых слышали мы, сильно отличались от древонога, увиденного тобой и Парти. Они были величественными ожившими соснами и дубами, а не крохотными, как кошаки.

Ярвал уселся в кресло, поерзал, устраиваясь поудобнее. Продолжил:

― Но слух на то и слух, что часто расходится с правдой. Раньше мы верили, что море не имеет конца, а сейчас свободно путешествуем на драккарах от берега одной империи до другой ― торгуем, совершаем набеги во славу Круха. ― Ларг поскреб густую темную поросль на щеке. ― За годы славной жизни я одно уразумел ясно, не отворачивайся от знаний, каким бы абсурдными они тебе не казались. Ты потеряешь больше, если не поверишь в то, что есть, чем если поверишь в то, чего на самом деле нет.

― Поэтому давай еще раз, Намбо, ― попросила Парти. ― Что именно сказал Ихтиль?

На какое-то время я здесь останусь, думала Парти. И не хотелось бы, чтобы мое пребывание на Ялхве окрасили кровавые войны и смена власти. Ярвар хороший правитель, к тому же мой старый друг. Если Торгестеру удастся победить, размеренная жизнь на острове превратится в хаос. И мне придется бежать. Снова.

Намбо кивнул.

― Завтра на Ялхве прибудут драккары с торговцами, на них будут три разведчика. Ихтиль сказал, что найти их помогут ястреб, кошка и череп.

― Интересно, каким образом? ― нахмурился Желз. ― Это какая-то метафора?

― Не знаю.

― Может, те троя лицами будут походить на ястреба, кошку и череп? ― предположил Ярвар.

Тух-тух-тух. Его сапог пошлепал по полу.

― Не знаю.

― Или все куда проще, ― сказала Парти. ― Возможно, у них на телах должны быть татуировки?

― Не знаю, ― в который раз повторил Намбо. ― Откуда мне знать?

― Он еще что-нибудь сказал? ― спросил Желз. ― Хоть что-то? Сказал, почему ты его понимаешь?

― Нет. ― Намбо сглотнул. ― Вы не представляете, насколько тот высокомерный гавнюк занятой. Мало того, что нормально не ответил на вопросы, так и исчез в сосне, сославшись на какое-то собрание. Но… ― он вскинул брови. ― Вообще-то древоног сказал еще кое-что.

― И что же?

― Сказал, что Торгестер страшный человек. Что он не уважает природу и, если захватит Ялхве, то порубит всю рощу. И знаете, я тут подумал… Насчет легенд ваших…

Парти подняла руку, догадавшись.

― Раз Торгестер враг природы, древоноги или древады могут стать нашими союзниками.

― Ага.

Усы Ярвара, спускавшиеся по уголкам рта и переходящие в бороду, шевельнулись.

― И тогда против Торгестера восстанет сама природа, ― он откинулся на спинку кресла, мечтательно глядя в потолок. ― Сама природа. Есть ли на свете союзник могущественней?

Глава 14. Разведчики

Пенные волны с шелестом набегали на берег, и море ревниво всасывало их через гальку. Ледяной ветер трепал Желзу волосы, залетал под просторную холщовую рубаху и грубые штанины, нагонял на тело мурашки, на видящий глаз ― слезы. Крики кружащих над водой чаек перекрывал гул голосов на пристани. Корабли ― драккары, фрегаты и те, которым бы Дикорь не подобрал подходящего названия, ― прибывали один за другим. Набитые чужеземцами и вернувшимися с дальних плаваний и набегов леншардцами, они пристраивались вдоль причала.

― И как нам найти троих в этой каше? ― спросил прислонившийся спиной к бревну Намбо. Бревно подпирало крышу импровизированной беседки, которая пусть и самую малость, но спасала от кусачего моросящего дождя. ― Ястреб, кошка и череп… Если Парти права насчет татуировок, боюсь, наши шансы отыскать разведчиков стремительно падают. Не попросим же мы этих волосатых, грубых мужиков раздеться потехи ради. Да еще в дождь.

Желз потер пальцем веко невидящего глаза: со вчерашней ночи он стал чесаться. Мать говорила ему всегда, что если ранка чешется, значит заживает. Жаль никакой ранки у него не было, а верить, что слепота чудесным образом пропадет, не хотелось. Еще одна пустая надежда, еще один повод после разочароваться ― нет, спасибо.

Намбо поднял гладкую плоскую гальку и резким движением кисти запустил в воду. Камушек прыгнул раз, второй, и его проглотила волна.

― Эх, ― сказал Намбо, ― раньше, в Тендоки, по восемь спокойно пускал. Бывало и больше. Однажды, представляешь, под двадцатник вышло… Прыгала так, что пацаны от возмущения давились. Кричали и давились, ― видел бы ты их рожи! Мы тогда поспорили на четыре серебряных. Мне подфартило. Эх, на выигрыш одну барышню сводил в ресторан, а после она сводила меня к себе… ― Он мечтательно цокнул и поднял новую гальку. ― Было времечко.

Намбо говорил все это с таким видом, словно рассказанное им происходило совсем недавно. Это казалось Желзу нелепым. Когда мужчина под полтинник хвастается количеством «лягушек» и выигранным спором на жалкие четыре серебряных ― это нелепо. Это выглядело бы нелепым, будь Намбо на пятнадцать лет моложе. Желз покачал головой.

― Мы, конечно, можем стоять и молчать, как два серьезных мужика. ― Намбо подкинул гальку одной рукой, затем ловко поймал другой. ― Но это скучно, не находишь? Расскажи лучше про себя что-нибудь. Что-нибудь такое, от чего бы я прыснул.

― Ты кажешься мне нелепым, ― прямо сказал Желз. ― И отвлекаешь. Давай сосредоточимся на задании.

― Сразу видно, вояка. Напомни-ка, тебя за что в Герцинге отправили, за убийство или за суровость, приправленную скупым юмором, а?

― За убийства, ― Желз сделал акцент на последнем слоге. Может, это поумерит пыл Намбо или…

― Вы поглядите на этого хвастуна! ― почти закричал Намбо. ― За убийст-ва! Ва! Ва! Убийст-ва, которых ты не совершал, верно?

Желз обдал его ледяным взглядом.

― Я мог соврать. Или ты забыл, что я сделал с капитаном того драккара?

― А что ты сделал?

Еще немного, и у Желза лопнет терпение.

― Давай помолчим и выследим чертовых разведчиков.

― Разведчиц, ― Намбо широко улыбнулся.

― Что?

― Я говорю разведчиц. Торгестер послал девушек.

― Что? Это тебе Ихтиль сказал?

Намбо фыркнул и двумя пальцами показал себе на глаза.

― Они мне сказали. И твой глаз сказал бы тебе, если бы ты расслабился и смотрел по сторонам. Погляди на драккар, что только причалил. ― Намбо мотнул головой в сторону причала. ― У него на носу череп.

Желз встрепенулся. И правда, череп ― пусть и не человеческий, а резной, из дерева, но череп. Первый из трех знаков. А ведь Желз его проморгал. Гребанный идиот. Каким бы болтливым и нелепым Намбо не был, он превосходно управлял своим вниманием.

Так, судно есть. На нем крепкие мужчины: прилаживают снасти, возятся с парусом…Но причем тут разведчицы?

― Разведчицы? ― Желз нахмурился. ― Где они?

― Пойдем, ― Намбо хлопнул ему по плечу, ― я тебе покажу. ― И затрусил, прихрамывая, по гальке в сторону пристани.

Желзу не оставалось ничего, кроме как пойти следом.

***

― Вон они, ― шикнул Намбо, дернув головой, ― то ли рыбой торгуют, то ли еще чем.

Желз кивнул. Три девушки, совершенно безобидные на вид, стояли у наспех сооруженного из мокрых досок прилавка и зычными голосами зазывали покупателей. У одной на плече сидел ястреб, в волосах второй сверкала серебряная заколка ― мелкая гравюра кошки. На грубой столешнице перед красавицами, а Желз без колебаний счел их такими, лежала дохлая рыба, кальмары и пьяно шевелящиеся крабы.

― Что дальше? ― одними губами спросил Намбо.

Много чего. И тебе не обязательно этого знать.

― Дальше я сам, ― отозвался Желз. ― Можешь заняться своими делами.

― А могу и тебе помочь.

― Нет. ― Желз и сам удивился резкости своего голоса. ― Это не игра, не веселая шутка… На кону стоит слишком много всего. Один неверный шаг и… Ты ведь не хочешь поставить под угрозу всех на этом острове?

Взгляд Намбо потускнел.

― Если честно мне насрать, ― признался он. ― Пусть хоть весь остров передохнет.

― Тогда подохнешь и ты.

― О, это будет более чем печально. А потому я откланяюсь, глубоко оскорбленный, но желающий жить. Буду болеть за тебя, честно. Надеюсь, ястреб не выклюет тебе второй глаз. Но если все же это случится, не переживай, конца ты не увидишь.

Намбо обнажил желтые зубы и побрел прочь. Вскоре он растворился в толпе, спешащих на береговой рынок ялхванцев. Желз потер холодные влажные ладони ― его подташнивало ― и двинулся к трем красавицам.

«С разведчиками все просто, — говаривал Желзу инструктор в военной академии, — нашел их раньше, чем они до этого доперли, считай, победил. Возьми хорошую саблю или лук, в котором уверен, и пореши их, не мешкаясь. Промедление приравнивается смерти, запомни это. Либо ты, быстро и без лишних вопросов, либо тебя, украдкой в спину».

Дикорь невесело улыбнулся, остановившись у прилавка с разведчицами.

Инструктор сейчас в гробу перевернется.

― Чего тебе? ― спросила девушка с ястребом на плече. ― Лучших крабов, лучшей рыбы, лучших кальмаров? Иль все сразу, раз наличность позволяет?

― Нет, ― Желз махнул рукой. ― Вы лучше скажите, как поживает Торгестер?

На мгновение на лице разведчицы отразился страх, но она быстро взяла себя в руки, изобразив недоумение. Ее сообщницы продолжали зазывать покупателей, но голоса их стали резче и визгливее.

― А мне откуда знать? ― Она погладила ястреба под клювом. Успокаивающий жест. Гладит птицу, а успокаивает себя, как очевидно. ― Должно быть хорошо, раз собирается нападать на Ялхве.

Плохо держатся. Никуда не годится. Будь я сейчас в Нординах, на службе, счел бы таких разведчиков за оскорбление. Но возможно здесь, среди северян, это несомненный уровень. Кто его знает…

― А разве он не передумал? ― Теперь недоумение изобразил Желз. ― Просто с утра Ярвару Брокелону пришло от него послание. Он признал, что поступил не справедливо, потребовав у Ярвара вернуть награбленное в совместном набеге. Понятное дело, письмо было, по крайней мере, подозрительным. Зачем Гнохагу, у которого значительный перевес в воинах, идти на уступки? Ярвар бы и не поверил, если бы в письме не говорилось о разведчицах, которых Торгестер заслал на Ялхве. Трех разведчицах, что прибудут сегодня с целью убить Ларга, представляете?

Зазывающие покупателей и обменщиков девушки разом замолкли.

Посмотрим, что они скажут теперь. И черт, как же несет рыбой!

― Раз Гнохаг признался, нет смысла этого…

― Морена! ― шикнула самая коренастая из троицы, схватив крупный нож для разделки мяса.

― Гульда, ― ладонь тощенькой, светловолосой девушки с заколкой ― морда кошки ― легла ей на руку, ― не глупи. Уже поздно.

Вот и посыпалась их взаимопонимание, их потрясающая скрытность. Хватило легкого блефа. Как просто, аж скучно. В Нординах… Впрочем, сейчас я на Ялхве.

― Ты права, Леля, права. ― Гульда опустила нож. ― Раз Торгестер передумал, что ж, не нам противиться воле Гнохага. Ты посланник Ярвара?

― Можно и так сказать, ― ответил Желз.

― Он не похож на леншардца, ― прошипела Морена. Ястреб у нее на плече повел мордочкой влево-вправо. Темные глаза птицы, казалось, не отрывали взгляда от Желза. ― Ты южанин?

― Самый что ни есть. Меня выдала кожа?

― И говор, ― буркнула Леля. ― Акцент чужака.

― И волосы, как у раба, ― добавила Гульда, кивнув.

И девушки обменялись презрительными смешками.

Пока они в хорошем расположении духа, надо бы вытянуть из них побольше информации.

Желз пожал плечами.

― Не знаю как вы, ― произнес он, ― но я рад, что обошлось без бойни.

― Конечно, ― тут же вставила Гульда. ― Вы, южане, мирные, трусливые и слабые, как рабы. Любая наша женщина, даже не воительница, уложит двоих сильных, по вашим меркам, мужчин.

― Если только в постель. Я слышал леншардийки ― настоящие бестии искусства любви.

― Бестии? ― Леля свела свои светлые бровки.

― Королевы, ― вернее подобрал слово Желз. ― Не знаю, сколько в этом правды. Но глядя на вас, я склонен в это верить.

Морена громко фыркнула. Гульда и Леля выказали удовольствие скромнее: их губы сложились в полуулыбке.

― Вот честно, ― продолжал Желз. ― Если бы мне через месяц пришлось бы махать мечом, с целью задеть таких красавиц…

― Какой там через месяц, ― перебила Морена. ― Через пятнадцать ночей не хочешь?

Пошла вода горячая!

― Тем более, ― подхватил Желз, ― мне бы не хотелось махаться с вами в лесу, окропляя землю кровью. Сильно бы не хотелось.

И правда, всегда тяжелее убивать женщин. С моральной точки зрения.

― Ты бы предпочел подохнуть в море?

― Это не возможно. Торгестер не успел бы… ― Желз нарочито изумленно округлил глаза. Леля презрительно скривила губы. ― Вы хотите сказать…

― Драккары давно готовы к отправке, ― выплюнула Гульда. ― Если бы наш Гнохаг не передумал, битвы бы шли и на земле, и на воде. Хорошие битвы. И шансов бы у вас не было. Пять к одному ― таков был наш перевес. Не знаю, что заставило Гнохага передумать, но Крух, отец всех отцов, должно быть, милостив к вам.

Желз кивнул.

Несомненно. И его милость выразилась в предупреждении древонога.

― Ярвар велит нам немедля покинуть остров? ― спросила Леля. ― Или мы может остаться на ночь?

Я узнал от вас достаточно, даже не знаю, чем бы вы еще могли быть полезны.

― Конечно, останьтесь, ― отозвался Желз. Ему хотелось уже убраться подальше от рынка, от вездесущей вони рыбы. ― Перемирие есть перемирие, мы больше не враги.

Морена недоверчиво поглядела на него.

― Как сложилось так, что южанин стал послом Ларга?

― Как сложилось так, что три красивые девушки стали убийцами? ― парировал он, осклабившись. Развернулся, собираясь идти, но помедлил: ― Еще вопрос. Как бы умер Ярвар? Что бы вы сделали?

― Нож, ― ледяным голосом отрезала Гульда. ― Нож в сердце. В постели.

― А если бы Ярвар на вас не запал? У него как ни как жена есть.

― Тогда яд, ― сказала Леля. ― Яд умбры.

Ох, я наслышан о нем. Вещь страшная, убивает медленно… Глаза вытекают, кожа пузырится, изо рта течет пенистая жижа. Торгестер ненавидит Ярвара.

― Вы ведь понимаете, что я обязан забрать яд у вас? ― Желз повернулся и протянул руку. Леля колебалась, переглядываясь с сообщницами. ― Понимаете?

Наконец она кивнула, извлекла из поясного карманчика флакон с бесцветной жидкостью и положила в ладонь Желзу.

― Крышка не снимается, ― предупредила она. ― Чтобы пустить яд, нужно нажать на крышку, и яд прыснет.

Как изобретательно. Пожалуй, я сохраню себе.

Желз поочередно посмотрел в глаза каждой из разведчиц, натянул легкую улыбку и зашагал прочь.

А ведь я мог бы позволить им убить Ярвара. Тогда бы на Ялхве не осталось правителя, начались бы поединки за титул Ларга. И возможно бы даже я победил в этих поединках. Стал бы Ларгом, вернул бы Торгестеру награбленное, избежав резни. Собрал бы леншардцев для похода в Нордины… Но есть одно «но». Нет, даже два. Первое ― я не заслужил доверие северян, за мной не пойдут. Второе ― воинов на Ялхве явно недостаточно для того, чтобы освободить Нордины от демонов. Мне нужны тысячи воинов, воинов, обученных Селуром, чистым. Мне нужно время.

Желз подошел к прилавку, за которым сидели рыжий Ферин Ужасающий и трое кургузых леншардцев. На столешнице перед ними лежал старый ржавый топорик.

Да уж, маскировка.

― Вы бы хоть для виду положили что получше, а то топор… ― буркнул Желз и качнул головой. Уже не важно. ― Видели, я трещал с тремя девушками?

Ферин кивнул.

― Это они. Разведчицы.

Ферин с мужиками встали и неспешно направились к красавицам. Спрашивать, что их ждет, Желз не стал. И без того знал, что ничего хорошего.

Глава 15. Не по дням, а по часам

Семь дней. Глядя, как кареглазый крепыш, высунув язычок и смешно задрав ручки, шумно топал по комнате, Ненки Внемир не могла поверить, что ему всего семь дней. Всего семь дней назад она на похоронах в странном порыве вспорола ножом живот мертвой Моны и показала свету малыша ― крошечного, осклизлого, зябко щурящегося. И уже теперь малыш, который вроде бы должен вечно плакать да титьку просить, наматывал круги по дому и весело бормотал: «Ид-ду. Ид-ду. Я ид-ду».

Голова шла кругом. Но это не мешало Ненки умиляться. Какая разница, как быстро он растет? Он ребенок, маленький беззащитный мальчик, нуждающийся в заботе. И она, Ненки, одарит его заботой сполна! После смерти Толя она была разбита, вдобавок ко всему ее снова оставил Селур. У нее и надежды не было, что все может измениться к лучшему. Ненки тонула в горе и тьме. Но появился малыш, внезапно, как благословение Господа, и светом озарил ее жизнь. Она хотела назвать его Святославом, но после недолгих раздумий подобрала другое, двойное имя ― Део Донатур, что значило «подаренный богом». Ненки считала, такое имя принесет ребенку удачу.

― Део, ― ласкова позвала она мальчика и вытянула перед собой руки, ― иди ко мне.

― Ид-ду, ― отозвался Део и неуклюже затопал к ней.

Ненки взяла его под мышки, подняла, закрутила, ― Део радостно визжал, смеялся, ― а затем нежно прижала к груди. От него пахло картошкой и сладким-сладким яблоком.

― Ты такой хороший, ― проворковала Ненки, ― такой мягкий и такой теплый.

Део почесал носик о шерстяную накидку на ее плечах и чихнул, точно пшикнул. Мгновение его румяное личико оставалось хмурым, потом он поковырялся в носу, вытер соплю о щеку Ненки и заулыбался. Ненки пораженно ахнула, у него уже лезли передние зубики.

― Скоро сможешь есть все, что захочешь.

― Зафочу, ― сказал Део своим неразработанным голоском. ― Кола я фмову еф се, фо зафочу.

― Все, ― подтвердила Ненки. Денег Селур ей оставил достаточно, на год хватит слихвой. Она обеспечит Део всем необходимым, он ни в чем не будет нуждаться. А когда он вырастет… Ей вдруг стало не по себе от мысли, что он может скоро вырасти. И она тут же про себя попросила святую Лекку, чтобы он рос медленно и долго оставался с ней. ― Ты ведь будешь со мной всегда? Да, Део? Всегда?

Део ткнул пальчиком ей подбородок.

― Фседа, ― повторил он. ― Буду фседа.

На следующее утро Ненки показывала Део Донатуру родную Трату. Вела по земляным дорожкам в колеях от колес повозок, по пыльным тропинкам среди полей, по галечным путям меж домами. Встречавшиеся деревенские хмуро глядели вслед. Одни крестились, едва завидев приближающуюся Ненки и Део у нее на руках, другие ныряли в избы, запирали окна и двери, третьи ― просто делали вид, что не заметили их. И никто, никто даже не поздоровался с ними.

Ненки все понимала.

Трата ― деревня небольшая, слухи здесь расходятся быстро. Стоит что-нибудь узнать одному, как через день-другой об этом прознают все ― даже те, кто не хотел бы знать. Такая уж деревенская жизнь. Тут не место тайнам. О том, что Ненки вытащила Део из чрева мертвой Моны, услышал каждый. И испугался, что неудивительно. Кого не испугает то, чего прежде не происходило?

Люди всегда боялись неизведанного. Нет повода думать, что это изменится.

― Это пшеничное поле, ― сказала Ненки и повела плечами. Они затекли под весом Део. ― Родина хлеба. Колосья косят, измельчают, из них делают мягкие вкусные булочки и хлеб. Тебе нравится хлеб?

― Мякоть, ― отозвался Део, крутя головой. Его светлые волосики золотились на солнце. ― Лювлю хлевную мякоть.

― Ты все лучше и лучше говоришь! ― Ненки чмокнула его в щечку. ― Ты у меня такой способный!

Део неожиданно распахнул крупные темные глаза и вытянул руку.

― Эта! ― крикнул он. ― Эта!

― Это стрекоза, ― объяснила Ненки. ― Красивая, да?

― Флекоза, ― повторил Део. У него по щеке стекла слюна. ― Флекоза.

― С-сс, ― сделала Ненки акцент на первой букве и тыльной стороной ладони подтерла слюну. ― Стре-ко-за. Насекомое.

― Слекоза. Слекоза.

― Ты молодец, почти правильно! Попробуй еще разок ― стре-ко-за.

― Слекоза. Сле… ― Он вдруг насупился, напрягся. ― Сле… сле… ― И захныкал, не в силах произнести слово.

― Тише-тише. ― Ненки его покачала. ― У тебя все получится. Просто ты еще слишком маленький. Детишки в твоем возрасте вообще не говорят. Рано им. Только орут да плачут. Но ты не такой, да? Ты особенный? И я очень тебя люблю. ― Она своим носом почесала его носик. ― Очень люблю.

Део заулыбался, сунул большой палец в рот.

― Нет, ― сказала Ненки. ― Высунь его. Пальцы нельзя сосать. Ни-ни. Никогда.

― Нитода, ― засмеялся Део. ― Нитода.

― Никогда, ― повторила она, не представляя, чем его могло так развеселить это слово. Но Део хохотал, похлопывал ладошками ей по плечам, и Ненки была счастлива. Плевать, думала она, какие слова заставляют его радоваться, главное, что он радуется. ― Ни-ког-да! ― воскликнула Ненки снова, громче и веселее: ― Ни-ког-да!

Део заливался звонким, чистым смехом.

***

― Дом, ― сказала Ненки. Прилично вымотавшаяся и с затекшими руками, она неспешно шагала по дорожке, выложенной галькой, и шумно, свистяще дышала. Део клевал носом в ее объятиях. ― Это дом. Наш с тобой дом.

Део сладко зевнул, раскрыл глазки и воззрился на бревенчатую избу.

― Дом, ― глухо повторил он и снова зевнул. ― Наф тобой дом.

― Правильно, ― протянула Ненки. ― А возле дома растет… ― Она запнулась. На крыльце сидел человек в черной мантии и в старых морщинистых руках растирал серебряный крестик. Священник. Отец Георгий из местного храма святой Лекки.

Ненки невольно напряглась, надежнее прижав к себе сонного Део.

Старик поднял глаза, спрятал в ладони крест.

― Здравствуй, Ненки, ― произнес он тихим, вкрадчивым голосом. ― Как поживаешь?

Зайди он к ней в гости месяц назад, она бы приняла его с распростертыми объятиями. Позвала бы на чай, достала бы лучшего варенья, не поскупилась бы запасами хлеба… Священники редко ходили по гостям, и такие случаи в деревне считали за честь. Но сейчас, держа в руках прокаженного, как бы назвали его в храме, ребенка, она желала лишь одного ― чтобы старый хрен ушел.

― Как поживает сестра, потерявшая младшего брата? Непросто. Но я справляюсь. Потихоньку.

Отец Георгий улыбнулся.

― Потеря дорогих нам людей никогда не проходит бесследно. Она ранит сердце, толкает человека на необдуманные поступки, порой даже на поступки… ― он облизнул потрескавшиеся губы, ― …греховные. С этим ничего не поделаешь. Вера могучая сила, открывающая для нас дороги к благословению Господа и его сестры святой Лекки. Но боль ― сила не меньшая, пусть и нечистая, но не меньшая. Боль способна задавить даже веру.

― Зачем вы пришли? ― прямо спросила Ненки.

Старик умиротворенно улыбнулся.

― Я пришел, чтобы помочь тебе, как помогаю каждой заблудшей душе.

― Я ценю вашу заботу. ― Слова давались тяжело, Ненки заставляла себя говорить совсем не то, что крутилось на языке. Она мечтала послать священника на все четыре стороны. Пусть он уйдет. ― Но я, знаете ли, не заблудшая душа. Мне в отличие от многих других ― семей, потерявших отцов, матерей и детей от страшной хвори, ― не нужна ваша помощь.

― Нуждающийся в помощи редко о ней попросит.

Отец Георгий, шурша мантией, встал. Его смуглое лицо было сплошь в морщинах, голубые глаза выцвели, на щеке белел длинный зигзагообразный шрам, один конец которого терялся в седой бороде.

― Попосит, ― сонно пробормотал Део. ― Попосит.

Старик вздрогнул, буквально ударил крестиком себе по губам и с поразительной быстротой перекрестился. Его теплый доныне взгляд похолодел и наполнился страхом. На лбу выступила испарина.

― Дьяволово отродье, ― прошептал он.

Ненки точно получила пощечину.

― Не смейте называть его так! ― с пылом воскликнула она.

― Господи и святая Лекка, спасите и сохраните меня, вашего послушного раба, и эту женщину, сошедшую с верного пути. Во имя дня и ночи, во славу тебе, о Бог, и тебе, о святая Лекка. Мы должны провести обряд экзор…

― Уходите, ― сквозь зубы процедила Ненки, готовая порвать священника на части. ― Уходите и больше не возвращайтесь.

― Ненки, я понимаю твои чувства, ― проговорил священник, шагнув к ней. ― Но…

― Уходите, ― повторила Ненки, освободив правую руку. Если он попытается отнять у нее Део, она будет сопротивляться. Мало ему не покажется. ― Уходите, сейчас же!

― Ненки, этот ребенок нечистый. Благословенные не выживают в утробе мертвой женщины, которую ранили мечом в живот. Мальчик умер, сейчас в его теле демон. Демон от самого диавола. И его нужно изгнать, а не то он накличет еще большую беду на всю деревню. Ведь все те смерти и болезни, выпавшие на наши души, его рук дело. Его! Демона!

Рука отца Георгия нырнула в карман мантии. Ненки попятилась, неуверенная, что там. Нож? Кол? Молоток? Он хочет навредить Део? Священник вытащил длинный, с ладонь, позолоченный крест, выставил перед собой и, бормоча непонятную молитву, двинулся на Ненки.

― Убирайтесь! ― закричала она. ― Сейчас же убирайтесь!

Део вцепился ей в шею и заревел.

― Я выполняю волю Господа и святой Лекки, ― в глазах отца Георгия плескалось праведное безумие. ― Я изгоню демона, Ненки. Не препятствуй мне. ― Он кивнул ― знак ― и из-за дома выскочили двое крепких гробовщиков, которые хоронили Мону. ― Мы не навредим мальчику, Ненки, просто окрестим его. Если он благословлен Господом и святой Леккой, ему это не навредит.

Взгляд Ненки метался из стороны в стороны. Что делать? Она не сможет убежать. И справиться с гробовщиками ей не по силам. Део истошно ревел у нее руках, голодный и напуганный. От его плача у Ненки разрывалось сердце.

― Дай нам мальчика, ― велел священник, и над ней нависли гробовщики.

― Хорошо, ― отозвалась она срывающимся голосом. ― Вы проведете свой дурацкий обряд. Только я буду держать Део на руках.

― Део? ― Лицо отца Георгия посерело. ― Как ты могла назвать ЕГО святым именем?

Ненки лишь покачала Део.

― Он выжил там, где другие бы погибли ― разве это не знак свыше, не благословение Господа? ― Старик в ответ пожевал губу. ― Тише-тише, ― зашептала она малышу. ― Все будет хорошо.

На лбу священника пролегли глубокие морщины.

― Если ты права, ― наконец произнес он, ― то крещение пойдет ему на пользу.

― Но она не права! ― гаркнул рыжий гробовщик.

― Это диаволово отродье, не иначе! ― поддержал его усатый товарищ.

Ненки заглянула в личико Део, тот успокоился и сосал большой палец. Крупные мокрые глазки смотрели на нее испуганно и как будто бы обиженно, носик тихо сопел.

И как они могут думать, что ты нечистый?

Она горячо поцеловала его в лобик.

Если обряд поможет изменить отношению людей к тебе, пусть он состоится.

― Потерпи, немножко, ― сказала она и обернулась к священнику. ― Начинайте, что хотели, и поскорее. Он проголодался.

Дважды просить старика не пришлось. Он подошел к Ненки почти вплотную, пахло от него ладаном, коснулся крестом макушки Део и зашептал. Слов разобрать не получалось, но Део к удивлению Ненки распахнул глаза и совсем затих, как если бы прислушивался. Гробовщики стояли поодаль и взирали на обряд с напускным спокойствием. Она видела, как сжаты кулаки одного, как на скулах другого играют желваки. Наверняка они предпочли бы копать очередную могилу и класть в нее бездыханный труп, чем стоять тут и лицезреть, как изгоняют жуткого демона.

― Все, ― закончил священник.

― Все? ― переспросила Ненки. Део почесал макушку и чихнул. ― Я могу теперь его накормить?

Отец Георгий отрешенно закивал.

― Он… он не демон…

― Святой отец, вы уверены? ― пробасил явно неубежденный гробовщик.

― Уверен, ― подтвердил старик. ― Он…

― Йон дя геоти феноф фарит, ― радостно пробормотал Део.

Священник выпучил глаза.

― Откуда он знает церковный язык?

― Ызык, ― повторил Део и заулыбался. ― Ызык.

Ненки поднялась на крыльцо.

― Наверное, он запомнил часть вашего обряда, ― бросила она. ― Део удивительный ребенок, таких прежде не было. Раз мы выяснили, что он не демон, можно смело сказать: Део ― благословен вдвойне, если не втройне. Он избранный. И Трата должна гордиться тем, что он родился здесь.

Старик перекрестился.

― Воистину, ― прошептал он. ― Возможно так и есть.

Ненки закрыла дверь на засов и отпустила Део. Руки страшно затекли, в спине стреляло, в горле пересохло. Но Ненки улыбалась.

― Сегодня чудесный день, ― проворковала она плюхнувшемуся на попу Део. ― Теперь тебя не будут так сильно чураться. Теперь ты станешь чуточку своим. Да, Део?

Део округлил глазки, указательным пальцем ткнул в дощатый пол.

― По-се-му? ― по слогам произнес мальчик.

У Ненки отвисла челюсть. Она не учила его этому слову, вообще ни разу при нем его не произносила… По спине побежали мурашки. Когда он повторял услышанное, она поражалась, но понимала, как это работает. Простой принцип отражения. А теперь он задает вопросы, используя слово, которого не мог услышать… Это пугало. Не могло не пугать.

― Интересно, Део, ― начала она, чувствуя, как губы расползаются в улыбке, ― узнаем ли мы когда-нибудь кто ты такой? Или никогда не узнаем?

Део захохотал.

― Ни-то-да!

Глава 16. Ничего хорошего

Бух-бух!

Ненки поцеловала его в плечо и вылезла из-под одеяла.

― Я должна открыть. ― Она накинула на голое тело халат. ― Вдруг что-то важное.

Селур заложил руки за голову, покачал головой.

― Ни минуты покоя, ― пробурчал он.

― Да ладно тебе, ― Ненки остановилась в проходе. Льющийся в окно солнечный свет играл блесками на ее волнистых каштановых волосах. ― Всю ночь нас никто не тревожил.

― Ночи мне мало, ― отрезал он.

Босые ступни Ненки зашлепали по лестнице, скрипнула дверь. Селур глядел в снежно-белый, оштукатуренный потолок, на котором чернели шесть ромбиков, складывающихся в узор мистической пятиромбической двери, и слушал. В комнате жужжала муха. Под кроватью трещали половицы. Внизу слышались смешки.

― Селур, это к тебе, ― позвала Ненки.

Селур вскочил с кровати ― одеваться не пришлось ― на нем сидела привычная одежда чистого: грубые штаны на ремне с множеством карманов, матерчатая рубашка, потертый плащ. За спиной на лямке висела торба с нужными травами; меч в ножнах шлепал бедро, пока Селур спускался по мраморной витиеватой лестнице.

Ненки стояла под витражным окном, у иконы Первого Чистого. Завидев Селура, она ухватилась за край иконы и открыла ее словно дверь. Из узкого прохода за иконой боком протиснулся Чик ― весь в саже, с перерезанным горлом и пустым, стеклянным взглядом.

― Брат, ― Селур замер, пораженный. ― Но ты же…

― Умер? ― Чик улыбнулся, на губах у него блестела кровь. Ненки захохотала.― А по чьей вине?

― Я ничего не делал…

― В том-то и дело, брат, ― Чик шагнул к нему. ― Ничего не делал. А надо было делать то, что я тебе сказал.

Селур вновь почувствовал себя ребенком, слабым и напуганным, и голос его зазвучал по-детски пискляво:

― Я вылил ту дрянь тебе на рану, произнес «Номед»…

― Но этого не хватило. ― Чик подошел к нему вплотную, положил обожженные руки на плечи. ― Ты должен был умереть, брат. Не я. Ты! ― Его ладони сжали Селуру плечи ― огненной болью отозвалось правое запястье. ― Ты, брат! Должен был умереть ты! Ты!

― Отпусти!

― Ярвар, подсоби! ― проскрежетал раздваивающимся голосом Чик.

Селур обернулся. И в то же мгновение ухмыляющийся Ярвар вогнал ему в спину его же меч. Селура передернуло. Краем глаза он заметил, как из груди выглянуло сверкающее острие и сорвало с шеи цепочку. Крестик звонко ударился о плитку.

Селур поднял голову, дернул рукой ― сбил со стола маленькую свечу и флакон с кровью. Флакон со щелчком ударился о сапог и покатился под кровать, а свеча поделилась пламенем с сухой дощечка пола.

Этого еще не хватало!

Он быстро подошвой потушил огонь, размесив заодно и свечу, и комната утонула в густом мраке. Обычно Селуру нравилась темнота ― отдых для зорких глаз, но сейчас он должен был отыскать гребанный флакон с кровью. Иначе придется снова резать себя. Селур, пошатываясь спросонья, подошел к окну, дернул за плотные шторы, намереваясь сдвинуть их в сторону, но те с треском порвались.

― Чтоб вас! ― прорычал он и пнул стену. ― Чтоб вас!

За окном стояла глубокая ночь. Звезды холодно мерцали на небе, полная луна щедро делилась светом. Селур опустился на колени, сунул руку под кровать, начал шарить среди грубых, пыльных досок. Флакон отыскался скоро ― целый, полный крови. Селур шумно выдохнул, уселся на кровать и зевнул.

Мне нужно больше спать, чтоб его. Отрубаться так, прямо сидя за столом ― не дело. Я мог к бабушке поджечь себя или чего хуже пожар устроить. Буду спать нормально, как все. На кровати. И хотя бы треть ночи.

Селур покосился на дверь, пожевал солоноватую губу.

Или четверть.

Доверия к леншардцам он не испытывал. В день своего появления Селур дал всему Ялхве узнать, что он чистый. И раз на Ялхве были демоны, ему стоило всегда быть начеку. У черни преимущество, они знаю его в лицо. И чернь ни чернь, если попытается этим преимуществом воспользоваться, придумать какую-нибудь подлость.

Нож в спину? Яд? Чего ждать? Как спать спокойно, когда поблизости есть те, кто жаждет твоей смерти?

Он вытащил из-за пазухи нож ― сталь сверкнула в лунном свете, ― и улегся на левый бок, лицом к двери. Страшно усталый, он толком не спал последние семь дней. За окном ухала сова. Мышь глухо скреблась где-то в стене. Держа нож в правой руке, под подушкой, Селур сомкнул веки. Бушующий в голове вихрь мыслей затихал. Плечи вздымались в такт дыханию, все медленнее и медленнее. Тяжесть теплом обволакивала тело, давила к матрасу.

Миг. Вдох. Выдох.

Осталось лишь сопение.

Бух-бух.

Селур резко сел в кровати, с ножом в правой руке и уставился на дверь. В окно лился солнечный свет, делая видимым обычно незаметный глазу танец пыли. Бух-бух. Два нетерпеливых удара, и дверь отворилась. В комнату ворвался леншардец, а вместе с ним ― крепкие запахи перегара и пота. Передних зубов у гостя не было, челюсть выпирала вперед, кожа страшно шелушилась. Метка демона багровела ниже пупа. Леншардец остановился, заметив в руке у Селура нож, и вскинул брови. За спиной северянина уже толпились люди.

Чтоб вас, я проспал! Впервые за последние месяцы, нет, даже годы, проспал! И мне хочется лечь снова, вот дерьмо!

Селур тряхнул головой, быстро спрятал нож за пазуху, поднялся.

― Дверь закрой. И присаживайся. ― Несколько дней слишком маленький срок, чтобы выучить язык, но сотню-другую нужных слов Селур запомнил и, как мог, применял.

Леншардец впрочем, не спешил выполнять просьбу: стоял истуканом и глазел на Селура с показным презрением.

Еще один оскорбленный. Знали бы они как глубоко мне наплевать на их чувства.

― Дверь закрой, ― жестче сказал Селур, раскладывая на столе полоски ткани. Красную, рыжую, зеленую и голубую. Разницы в цвете Селур не улавливал с тех пор, как его в детстве коснулся демон, а потому попросил Желза пометить зеленую ленту ели заметной, если знать, где искать, кляксой. ― И садись.

― Думаешь, я от Хитрого, да? ― Леншардец оскалился.

Селур снял колпачок с флакона, осторожно перелил ложку крови в медную чашку.

― Сейчас узнаем. Дверь. И садись.

― Я бы никогда не…

― Дверь. И садись.

Леншардец нехотя закрыл дверь, плюхнулся в стул напротив и покосился на протянутую чашку.

― Что это?

Напиток богов, эль, медовуха, пиво… Я могу назвать, как пожелаю.

― Полезное травяное снадобье, ― выбрал он. ― На тебе, как и на многих, стоит метка Хитрого…

― Где?! ― вскричал леншардец. ― Где она? Я ее вырежу, если надо.

Толку нет от твоей бравады, а если бы и был ― очень сомневаюсь, что мужчина пойдет на такое. Я бы… впрочем, не будем об этом.

― Не важно. Пей. Во имя отца всех отцов, Круха.

Леншардец поднес чашку к губам, помедлил.

― Почему снадобье цвета крови?

Какой любопытный. И скорее всего не демон.

― Красный виноград, ― не моргнув, солгал Селур и сообразил, что ответил на своем родном, общем наречии. ― Вино, ― добавил он на северном.

― А-а… ― Чашка соприкоснулась с бледными губами, скакнула кадык, и северянин поморщился. ― Дрянь! Какое, клять, вино?

Селур перегнулся через стол и не без удовольствия смотрел, как метка демона сужается. Яблоко. Абрикос. Монета. Семя подсолнуха. Точка. Леншардца передернуло, и метка исчезла.

Губы Селура растянулись в улыбке. Есть вещи, на которые чистый может смотреть сколько угодно, и обряд очищения одна из таких вещей.

― Четыре полоски, ― пробасил Селур. ― Какая из них зеленая?

― Ты издеваешься? ― прорычал северянин.

― Какая зеленая?

― Ну эта, ― он ткнул в помеченную Желзом полоску ткани, ― что дальше?

― Метка Хитрого стерта. Ты чист. ― Селур махнул рукой в сторону выхода. ― Следующий!

Северянин буркнул непонятное ругательство и вышел.

― Следующий! ― рявкнул Селур с непривычной хрипотцой, глотнул из меха воды и, покосившись на оставшиеся во флаконе капли крови, тихо добавил: ― Следующий и последний. До вечера крови себе я не пущу, хватит.

Он разглядывал саднящую ладонь, обмотанную темной от запекшейся крови тканью, когда услышал скрип двери и неуверенное «Можно?», прозвучавшее на родном общем наречии.

Неужто земляк?

― Нужно. ― Он поднял голову и нахмурился. Это был тот мужик с жертвоприношения, единственный во всей толпе на чьем теле не краснела метка демона. Сухопарый, бледный, с впалыми щеками, неряшливой щетиной и маленькими, бегающими глазками. ― Присаживайся.

Гость присел, стал теребить пальцы рук ― длинные и тонкие как жерди. На его лбу росой блестела испарина. Немеченый будто пришел на экзамен, к которому не готовился, и собирался тянуть билет.

― Меня зовут Намбо…

― Ясно.

― Я… я демон, да?

Селур решил, что ему послышалось.

― Чего прости?

― Я ведь демон, да? ― Намбо облизнул тонкие губы и грустно улыбнулся, показав щель на месте отсутствующего переднего зуба. ― Демон?

Селур изумленно моргнул разок, другой и, не выдержав, захохотал во весь голос. От нелепости ситуации его просто распирало. Слезы выступили на глазах, в животе закололо, ноги застучали по полу, поднимая осевшую за дни без влажной уборки пыль.

― Что смешного? ― По лицу Намбо было видно: ему не до веселья.

― Просто… ― Селур задыхался от смеха. ― Хах… Просто… не оценить нелепость происходящего нельзя. Ты единственный человек, из всех, кого я принял за эти дни, без метки демона. ― Селур успокаивался. ― И теперь представь, ты приходишь с этой своей печальной, взволнованной миной и спрашиваешь, не демон ли ты.

Брови Намбо поползли на лоб.

― Так я ― не демон?

Селур покачал головой.

― Во-первых, чернь бы никогда не пришла ко мне с таким вопросом. Во-вторых, у черни однозначно была бы метка демона. И в-третьих, чернь бы не за что не согласилась выпить это. ― Он плеснул в чашку остатки крови и разбавил водой из меха. ― А ты ведь согласишься?

― Первый аргумент очень спорный, ― с сомнением отозвался Намбо. ― Демон мог попытаться тебя провести. Насчет второго сказать мне нечего. А вот про третий…э-э… я выпью, конечно, нет проблем. Только сначала узнаю, что это, ладно? Травиться желания я не имею.

Селур пожал губами, колеблясь.

Стоит ли вообще тратить кровь на него?.. У меня даже ушные мочки не дрожат, хотя он ― между нами и метра не будет ― сидит напротив.

― А, ― махнул он рукой, ― забудь. ― И отложил чашку в сторону. У него найдется куда более веская причина потратить кровь. ― Лучше объясни, как тебе в голову пришла такая сумасбродная мысль? И между делом ответь ― какая из этих полосок ткани зеленая?

Маленькие, шустрые глаза Намбо забегали.

― Зеленая? ― Он сглотнул. ― Не знаю.

― И как пожелаешь это понимать?

― Я не различаю цветов.

Вот те на!

― Давно? ― Селур даже встал.

― Ну, прилично.

― Точнее. ― Селур обошел стол и неспешно двинулся по дуге, осматривая Намбо со всех сторон. Может ли быть, что он проглядел метку?

― Пять лун, ― Намбо призадумался и кивнул. ― Да, почти пять лун.

― Что произошло?

― В смысле?

― После чего ты перестал видеть цвета? ― Метки не было, но явно неудовлетворенный Селур продолжал обход. Шаг за шагом, половицы тихо трещали. Опытный взгляд скользил по Намбо ― от макушки к копчику, затем от копчика к пяткам. И так снова и снова. Ничего красного. И ушные мочки не дрожат.

Где же ты, проклятая? Почему тебя нет?

― Ну… ― Намбо прочистил горло. ― Это случилось после того, как я умер.

Селур замер.

Значит, он соприкоснулся с той стороной и, вероятнее всего, с демоном, но вернулся. Что же, хорошо, это объясняет изъян глаз. Со мной было так же. Теперь вопрос в другом ― куда подевалась метка? Мою снял отец Векда через год после пожара. Интересно, кто позаботился о нем?

― Как ты умер?

― Меня обезглавили. ― Намбо выждал немного и усмехнулся. ― Шутка. Разве то, как я умер, имеет значение?

На самом деле нет.

― Имеет, да еще какое.

Ставлю на отравление. Перепил, видать, дрянной водки или съел что-нибудь не то. Он уже упомянул, что не хочет отравиться. Может, виной тому горький опыт?

― Петля на шее, ― помедлив, отозвался Намбо, и у него задергалось веко. ― Я должен был умереть.

Самоубийство или наказание? Впрочем, все имеют право на маленькие тайны. Не стану его допытывать. Незачем попусту открывать старые раны.

― Я тоже много раз считал, что должен был умереть, ― Селур повел плечами. ― Но у жизни были на это счет другие планы. ― К счастью для меня. ― Ты встречался с другим чистым за последние пять лун?

Намбо провел ладонью по столешнице.

― Не думаю. ― Он покосился на меч Селура. Страха во взгляде не было, лишь любопытство. ― Хотя… хотя кто его знает, мимо меня проходило много людей. Сотни, тысячи. За всеми не углядишь. У вас, чистых, на лбу ведь не написано «ЧИСТЫЙ». С виду ты обычный мужик. Да, пальцы черно-белые, но у кого нет причуд. У меня вот на спине родовое…

― Плевать мне, что там у тебя на спине, ― нетерпеливо перебил Селур.

― А зря, ― бросил Намбо. ― Пятнышко занятное, такое в форме подковы. Иной раз гляжусь в зеркало и не могу решить ― мерзкое оно все-таки или симпатичное.

― Ставлю чашку, что мерзкое.

― Мне перебить нечем.

Пустые разговоры.

― Кто-то снял с тебя метку демона, ― сказал Селур, ― и я должен знать кто.

― Зачем? ― поинтересовался Намбо. ― И что такое метка? Как именно демон ее…

― Зачем? ― громко переспросил Селур. Рот было открылся, собираясь выплюнуть железный аргумент, но тут Селур осознал, что аргументов-то нет. Ему знать этого совсем необязательно, им движет простое любопытство. И Намбо, точно угадавший его мысли, еле заметно ― или Селуру только показалось, ― усмехнулся. Нет, Селур от своего не отступит. Какой бы не была причина, он узнает, раз решил. ― От этого зависит твоя гребанная жизнь, тупица. Если обряд очищения провалился, возможны непредсказуемые аномалии.

Что я несу, чтоб меня! Какие аномалии? Как обряд мог провалиться, если метки нет? Тупица тут не он, а я. Но даже будучи тупицей, я получу желаемое.

Если Намбо и испугался, то виду не подал.

― Никто не проводил надо мной никакого обряда очищения. Уж поверь, такое бы я запомнил.

― Ты хотя бы знаешь, что собой представляет обряд, а? ― Селур выгнул бровь.

― Это ритуальная хрень: эти ваши взмахи руками, странные речевки, святая вода и…

Нет, все-таки он тупица. Не больший, чем остальные городские, но тупица.

― Да ни хрена ты не знаешь!

― А должен?

― Лишним бы не стало. ― Селур вздохнул. ― Обряд состоит всего из одного действия ― питья той вкуснятины, что я тебе хотел предложить. Поил ли кто-нибудь тебя за пять лун чем-то необычным? Кто-то угощал травяным напитком в кабаке, харчевне или баре? Повороши память, было такое?

Наверняка он частенько выпивал, тем более после того, как чуть не умер. Чистый запросто мог подсесть к нему за стойку, плеснуть в чашку крови с чабрецом или мятой и попросить выпить. Я так не раз делал: дожидался, как меченный надерется в хлам, и проводил обряд очищения. Быстро. Без лишних свидетелей. Без паники. Одним из первых принципов, которой вбивают чистым в голову, был принцип скрытности. «Не светитесь на людях без надобности. Чистое дело, это дело, о котором никто кроме чистого и не подозревает».

― По мне, может, и не скажешь, ― Намбо поднялся. ― Но я не из тех, кого угощают вбарах, и тем более не из тех, кто принимает сомнительные угощения. Никто не поил меня твоей дрянью, чистый.

― Я тебя не отпускал, ― рявкнул Селур.

Намбо молча повернулся, побрел к выходу.

― Ты не слышал?

― Я узнал, что я не демон, большего ты мне не предложишь, чистый. А предлагать что-то тебе я не собираюсь. Лучше подышу свежим воздухом, грех этого не сделать, погода замечательная. ― Он открыл дверь.

― Хочешь стать чистым? ― услышал Селур свой голос. Намбо обернулся: брови сведены, глаза пристально смотрят на него. ― Я тоже не различаю цветов. Когда мне было девять, мое тело пытался захватить демон. Меня спасла соседка. С тех пор мои пальцы почернели, глаза перестали разбирать цвета, а еще… еще я стал видеть следы, оставленные демонами, чувствовать их ауры. Знаешь, что помимо глаз делает чистого чистым? Волшба. Все, кто соприкоснулся с тьмой, открыты для магии. ― Намбо молча буравил его взглядом. ― Я вот что хочу сказать. С недавних пор я, ― просить тебя пообещать, что ты никому не расскажешь, наивно ― узнал, что демоны захватили Нордины. Тела императора Голинкера и его приближенных поработила чернь. С какой целью? Не берусь судить, но очевидно одно. Если демоны объединились, чего не происходило, если верить истории чистых, никогда, у нас проблемы. На Нординах демоны не остановятся, вскоре дойдет черед и до Хоруин, и до Мызошгара… Мир, в котором все империи подчинены черни, не мир.

― А на что ваш орден чистых?

― Он распущен. По указу императора Нордин, Голинкера, брата которого якобы убил чистый.

― Из-за проступка одного распускают целый орден, разве не бред?

― Невиданный идиотизм, ― согласился Селур. ― Тем более проступка, как такого не было. Брата Голинкера убил сам Голинкер, вернее демон по имени Алк, поработивший его тело, и некий Эг.

― Откуда ты все это знаешь?

― Мне рассказал Желз Дикорь. Он все видел воочию.

Намбо не выглядел ни пораженным, ни даже удивленным. Его лицо ровным счетом не выражало ничего.

― И зачем ты это говоришь мне? Дела, как я понял, плохи, это не хорошо, конечно, но причем тут я?

Совершенно не причем. Не знаю даже, зачем я тебе все это говорю, но раз начал, надо закончить. Мне нужны рекруты.

― Я собираюсь восстановить орден чистых здесь, на Ялхве.

― Ну молодец. Не сказать, что идея удачная, но намерение благое, однозначно.

― У тебя есть, как назвал бы отец Векда, предрасположенность к делу чистых. Я бы мог тебя обучить…

― Чтобы я потом пошел с тобой на войну против этих демонов и рисковал своей жизнью?

Точнее и не скажешь.

― Нетушки, ― Намбо покачал головой. ― Спасибо. Меня моя жизнь устраивает. Я не леншардец, воевать желания не имею.

― Ты человек. Вопрос времени, когда тебе придется бороться за выживание.

― Тогда будем надеяться, что это время придет не скоро, и я успею состариться.

Он криво улыбнулся, вышел и хлопнул дверью.

Попытка не пытка. На острове десять тысяч людей, минус один ― не так уж страшно. Страшно будет, если среди остальных девяти с лишним тысяч я не найду способных учеников.

Глава 17. Самый важный человек

Раньше, в прошлом теле, ночи ему нравились вседозволенностью и скрытностью. На улице не души, за тобой никто не следит; хочешь станцевать нагишом на городской площади ― пожалуйста, не терпется пошалить с подругой на лавочке у фонтана ― да запросто, нуждаешься в деньгах ― лучше время для ограбления или кражи не найти. Самые крупные хищения, самые изощренные убийства и прочая искусная пакость почти всегда приходятся на ночь. Недаром говорят, что после захода солнца просыпаются негодяи. В темноте легко спрятаться, в темноте легче замышлять что-то темное.

Последние пять лун он ценил ночи за тишину и покой. При свете дня все вокруг постоянно в шумном движении, не продохнуть. Люди лопочут и тут, и там, повозки гремят на дорогах, собаки цапаются друг с другом, где-нибудь обязательно протяжно закричит кот, захнычет плаксивый ребенок, баба начнет выяснять отношения с мужем ― и непременно с истериками, к тебе обязательно подойдет бродяга и попросит на чай (выпивку), даже если ты выглядываешь из окна, на втором этаже, он будет громко настаивать. Но ночью, за редким исключением, тебя никто не потревожит, никто на улице, боясь привлечь внимание патруля, не посмеет закричать, к тебе никто не пристанет. Ну, если только негодяй ― вор или убийца. Впрочем, встреча с последним хлопот тебе не доставит. Все произойдет быстро, так или иначе. Вопрос лишь в том: выживешь ли ты?

Попав на Ялхве, Намбо полюбил ночь за тайные встречи, за милые разговоры, за тихий смех, за Гри. Он с ней познакомился случайно. Вышел из дома Ярвара, побрел по освещенной луной дорожке между домов, в гору. В незнакомом месте его пугал каждый шорох, скрип, каждая тень. И ему это нравилось, так он ощущал себя по-настоящему живым.

Хижин через двадцать от дома Ларга круглилась площадь, обнесенная низким, в два бревна, заборчиком. В центре площади громоздился валун, похожий на тот, что был на обряде жертвопринашения, на котором поблескивала в лунном свете свежая кровь. Крови Намбо не боялся, но увидел, как слева из сарая вышел косматый человек, державший в руке нечто, сильно напоминавшее большой нож, и дал деру. Помчался прямо по капустной грядке, сминая кочаны и листы, споткнулся, по запястье увяз в грязи, быстро встал и побежал дальше. Его не покидало чувство, что за ним бегут. Бегут, чтобы безжалостно искромсать.

Обернувшись проверить ― далеко ли преследователь, Намбо не заметил, как налетел на девушку, и оба повалились в траву. Он начал, было, извиняться, но обнаружил, что рот ему зажала влажная, теплая и гладкая ладонь.

― Тихо, ― шепнула девушка. Дождалась, как Намбо кивнет, убрала ладонь и, схватив его за руку, потянула за собой. ― Пойдем. Только тихо. Не ступай на молоточки.

Дурацкие мысли о преследователе вылетели из его головы мгновенно. Намбо был очарован юной красотой девушки, смущен ее мягкими прикосновениями и безнадежно глуп. Сколько она не предупреждала его о молоточках, он не слушал, точнее слушал, но не придавал значения. Какие в поле могут быть молоточки? В одно ухо влетело, из другого вылетело. Намбо наступил на молоточки раз пять, прежде чем до него дошло, что это мелкие цветы, с толстыми стеблями, которые крошились с поистине зверским для таких крохотуль стуком.

За полем кренилась ветхая заброшенная хижина, поросшая лишайником и виноградом, за хижиной стояла лавочка ― две неровные дощечки на опорах ― под широким козырьком. Девушка уселась и приглушенно рассмеялась.

― Ты страшно неуклюжий. И грязный, погляди, как испачкал мне руки.

― Парости, ― у Намбо отчего-то заплетался язык. ― Прости, я убегал от…

― От кого?

Признаваться в том, что он убегал от мнимого преследователя совсем не хотелось.

― В лесу на меня напала дикая белка, ― выпалил он первое, что пришло на ум.

― Белка?

― Вооруженная орехом, ― Намбо потер бок. ― Никогда бы в жизни не подумал, что орех ― такое страшное оружие.

Девушка засмеялась.

― Ты не грубый. Это… это так необычно.

― Разве? ― Намбо сообразил, что леншардцев-то не грубыми не назвать. ― Это хорошо или плохо?

― Сегодня на меня напал нординец, ― девушка понизила голос, ― мечом я распорол ему грудь, затем ухватился за ребра и вынул наружу, представляешь? ― Она грустно улыбнулась. ― Я живу здесь с десяти лет, но к мясничеству не хочу привыкать. Я хочу, чтобы люди вокруг меня хвалились схватками с белками или ежами какими-нибудь и думали хоть о чем-нибудь кроме убийств, убийств и еще раз убийств. Я хочу слишком многого?

― Пожалуй, ― сказал Намбо. ― Я живу здесь всего один день и подозреваю, что уже ничто не сумеет изменить леншардцев. Но разве не на то нам жизнь дана, чтобы мечтать о неосуществимом.

― А о чем мечтаешь ты? ― Ее крупные глаза блестели и смотрели только на него.

― Прямо сейчас?

― Прямо сейчас.

― Чтобы эта ночь не заканчивалась.

― Почему?

Он подозревал, что ближе к рассвету девушка уйдет, и больше он ее не увидит. Ему хотелось продлить этот момент. Но сказал он другое:

― Утром у той белки будет куда больше шансов меня выследить.

Намбо и не мог сказать, почему снова и снова вспоминал день их знакомства. Может быть, хотел изменить свой ответ. Повлияло бы это на что-то? Каждый раз, приходя затемно к лавочке и ожидая Гри, он испытывал почти панический страх. Вдруг она не придет? Умом он понимал, что не достоин ее внимания, и что она совершает ошибку, тратя свое время на него, но вместе с тем страшно желал, чтобы она продолжала ошибаться, тратить свое время, видеть в Намбо пусть даже то хорошее, которого в нем нет.

Я жалкий человек, раз хочу такого?

Он пнул лежавшее у ноги гнилое яблоко, и то закатилось в кусты. Справа послышались тихие шаги, кто-то переступил через заборчик. У Намбо заколотилось сердце, он почувствовал легкую тошноту и головокружение.

Пришла-таки… Она пришла!

― Давно ждешь? ― Гри села рядом, слегка толкнув его бедром.

Часа два, не меньше.

― Только что пришел, не успел даже лавочку согреть. ― Он посмотрел на нее. Ясные глаза наблюдали за ним, тонкие манящие губы растянулись в улыбке, из-за чего шрам на щеке поднялся чуть выше.

― Ну, с этим я тебе помогу. ― Она поерзала туда-сюда, снова коснулась его мягким бедром. Он предпочел бы, чтобы прикосновение не прекращалось, но вслух конечно не сказал. ― Был сегодня у чистого? Как все прошло?

Иногда я спрашиваю себя: правильно ли делаю, что делюсь с ней всеми секретами?

― Не поверишь, ― протянул он. ― Мы с ним чуть не подрались.

― Бедный чистый, представляю, как он испугался.

― Я успокоил беднягу, сказал, что в хорошем настроении, ― продолжил Намбо. ― Он хоть и крупный, этот чистый, но до дикой белки ему далеко.

Гри хихикнула.

― А насчет…

― Я не демон, ― быстро сказал он. ― Тот придурок захохотал, услышав мой вопрос.

― Захохотал? ― По тону Гри даже предположить нельзя было, что она удивлена. ― Ну, а что я тебе говорила? Какой из тебя демон, Намбо? Ты самый добрый и чуткий человек на этом острове.

― А как же ты?

― Ну, возможно, после меня, ― Гри улыбнулась и пожала плечами.

― Идет, на такое я согласен.

Некоторое время они сидели молча, затем заговорили одновременно:

― Мне не дает покоя…

― Я вот подумала…

И оба засмеялись.

― Давай ты, ― сказала Гри.

― Только после тебя, ― отрезал Намбо.

― Ладно. Я подумала, что… ― Гри убрала за ухо упавшую на лоб прядь. Волосы она складывала в сложную прическу, состоявшую из множества разных по узору и толщине косичек. ― Я много думала о наших встречах и… В общем, почему ты встречаешься со мной? То есть, я хочу сказать, почему ты приходишь сюда каждую ночь?

Почему мне кажется, что это один из тех вопросов, ответ на который может все испортить?

― Я прихожу, чтобы увидиться с тобой.

Правильный ответ, к такому не прикопаться. Без желания.

― Это понятно. ― Гри снова попыталась убрать упавшую прядь, но пряди не было, и получилось, что она просто провела пальцем по лбу. ― Почему ты хочешь увидиться со мной? Тебе нечем заняться или…

― Ты хочешь узнать: нравишься ты мне или нет?

Она опустил взгляд.

― Возможно.

Намбо сжал пальцы ног в сапогах.

― Да.

― Что да? ― Она посмотрела на него выжидающе, чуть приоткрыв рот. Луна освещало ее чистое лицо, серебрила губы.

― Ты мне нравишься, ― признался Намбо дрогнувшим голосом. Он понимал, что наружность его не впечатляет. Мужик за сороковник с неряшливой щетиной, которую он все забывает сбрить, с исхудалым телом, которому вряд ли помогут тренировки, со ртом без переднего зуба. Он некрасив. А рядом с ней так вообще уродец. Он беден, у него нет положения в обществе леншардцев, в родном Тендоки его разыскивают. Ему нечего ей предложить, кроме правды. ― Мне нравится разговаривать с тобой, нравится смешить тебя. Нравится смотреть на тебя. Нравятся твой рот, твой нос, этот шрам на твоей щеке. Нравится твое тело, хотя я его и не видел и могу наслаждаться лишь очертаниями. Нравятся твоя непредвзятость, твоя честность, твои несбыточные желания. Нравится, что ты поддерживаешь меня, выслушиваешь, интересуешься моей жизнью. Черт, да я не могу даже найти, что мне в тебе не нравится. Я безнадежен?

Я открыл дверь прямиком к своему сердцу. Что теперь?

Намбо знал, что слова многого не скажут, и старался трезво глядеть на ее лицо. Поморщится ли она от отвращения, скривятся ли ее губы в презрительной усмешке, фыркнет ли ее носик…

― Пожалуй, ― ответила она. ― Но, как ты мне там говорил, разве смысл жизни не в том, чтобы желать несбыточного?

Он растянул губы в беззаботную, как надеялся, улыбку и уставился в землю.

Разбила надежды всмятку. Хотя с другой стороны ― чего я ожидал? Что она скажет, что любит меня? Что, черт подери, мы будем вместе всегда? Что она меня поцелует? Чего я ждал?

― Но твое желание не несбыточно, ― тихо сказала Гри.

Колдунья! Одной фразой вернула к жизни!

― То есть я тебе тоже?.. ― сказать слово «нравлюсь» он не посмел, поднял взгляд и внутри у него что-то надломилось. У Гри блестели глаза, по щекам текли слезы. ― Гри, что случилось? Гри, я сказал что-то не то? Напугал тебя? Я…

― Я не такая добрая и хорошая, как ты думаешь. Я злая и вредная. Помнишь, нас прервала та твоя подруга, Парти Уикс? Так после того случая я не переставала думать о ее смерти. Мне хотелось ее убить, хотелось взять нож с кухни и пырнуть ей в спину. Пырнуть, как все те мясники-леншардцы, которых на словах я ненавижу. И я бы так сделала, если бы ты не пришел на следующий день. Клянусь, что сделала бы. ― Она посмотрела на него, губы у нее дрожали. ― А если тебе этого мало. Это вязаная накидка, эти сандалии и этот шелковый поясок ― не мои. Я их украла. Знаешь у кого? У своей хозяйки. Какой хозяйки спросишь? Ты что несвободная? Да. Я жалкая рабыня, на свой страх и риск сбегающая каждую ночь из дома господ. Если меня поймают, шрамом на щеке я не отделаюсь, как было три года назад. Говорил, что нравится мое тело. А ты знаешь, что хозяин и его друзья по пьяне делали со мной? И продолжат делать, если им вздумается. Для них ― я не живой человек, я вещь, которую можно побить, поиметь, высечь и если захочется, повторить снова. Я игрушка. Я ничто. И больше всего я ненавижу себя за желание быть кем-то, кем-то важным, быть любимой.

Бедная. Я и не подозревал, через что она проходит.

Намбо подвинулся к ней и осторожно приобнял за плечи.

― Твое желание не несбыточно.

Она оттолкнула его.

― Как тебе не мерзко касаться меня? Тоже хочешь поиметь меня, да?

― Буду вруном, если скажу, что не хочу.

Она, заплаканная и дрожащая, уставилась на него. От нее отделилась тоненькая красная, видимая только Намбо, полоска надежды и поплыла к нему.

Что я наделал?

Намбо сжал губы: ее надежды он не станет есть. Ни за что.

По телу расползалась привычная теплота, предвкушающая кормежку. В воздухе висел дух вишни и клубничного пирога. Такой притягательный запах, такая вкуснотища. Нужно разочаровать Гри сильнее, и все, он наестся. А он давненько хорошо не кушал.

― Я хочу… ― Он чуть было не сказал «поиметь здесь и сейчас». ― Только потому, что ты… ― С языка почти сорвалось «наивная и никому не нужная». Горло сдавила давящая боль. Намбо осознавал, что долго сдерживать естество не сможет. Запах надежд вскоре завладеет им, это неизбежно. А потому несбывшиеся надежды нужно вернуть немедленно. Если это вообще возможно. ― Ты мне нравишься.

― Нравлюсь? ― тихо переспросила она. И полоски надежды, устремившиеся было к Намбо, стали медленно возвращаться в ее тело. ― Даже после всего, что ты услышал? ― Гри поджала губы. ― А знаешь, почему я вообще выбрала тебя? Почему стала звать тебя сюда? Потому что ты немолод, некрасив и беден. У меня была убежденность, что такого ничтожного как ты я сумею влюбить в себя.

Намбо улыбнулся, скользнул по лавочке вплотную к девушке.

― У тебя это получилось.

― Я говорю, что использовала тебя! ― выкрикнула Гри.

― Что ж, мне понравилось.

― Я назвала тебя некрасивым! ― Она будто цеплялась за шанс оттолкнуть его.

― Что правда, то правда, ― отозвался он.

― Я сказала, ты ничтожный!

― Вот тут не соглашусь. Тот, на кого тратит время безумная белка, не может быть ничтожным априори.

Гри свела брови, слезы блестели на ее щеках.

― Я…

― Ты боишься.

Когда то, чего ты сильно желал, неожиданно оказалось у тебя в руках, ты пугаешься этого. Не веришь. Пытаешься оттолкнуть.

― Я не заслуживаю тебя, ― прошептала Гри. ― Я противна сама себе.

― Как и я себе. Смотрю в зеркало и хочется блевануть. ― Намбо улыбнулся. ― У меня есть идея. Я как то прочитал в одной книге, что есть способ понять, заслуживают ли люди друг друга. Для этого нужно обняться.

― И что произойдет потом?

― Не помню уже. Нужно проверить. ― Намбо осторожно приобнял Гри за плечо, молясь про себя, чтобы ее не отпугнул его запах. Пусть он и мылся с утра, за день провонял знатно.

Гри мягко прижалась к нему. Тепло ее тела, грудь, прикоснувшаяся к боку, пробуждали желание. Намбо чуть развернулся к Гри и обнял ее крепче, она отозвалась на объятия.

Они сидели на лавочке ― два тела, прилипшие друг и другу, ― и шумно, учащенно дышали.

― Что дальше? ― спросила Гри. В голосе ее послышались привычные задорные нотки. ― Кажется, я намочила тебе рубаху.

― Я уже почувствовал, ― буркнул Намбо.

― Прости. ― Она перекинула ногу через его ноги, на секунду села сверху, так, что его пах прочувствовал ее промежность, и села слева от Намбо, расцепив объятия.

Боже мой! Да она там внизу без всего!

― Если это извинения, ― сглотнул охваченный жаром Намбо, ― мне не хватило.

Она хихикнула.

― Я на это и рассчитывала.

― И… ― Он выгнул бровь, представляя лучшую ночь в жизни.

― Что ты хотел сказать? ― спросила Гри, пристально воззрившись на него.

Намбо нахмурился, в его мыслях они уже были без одежды. Сначала здесь, на лавочке, потом, быть может, на траве…

― А? Что хотел сказать?

― Помнишь, мы одновременно заговорили, и ты уступил мне очередь?

Кто-нибудь сотрите ей память!

― Думаешь, после того, как ты… ― Он сглотнул, переводя взгляд с ее лица на скрещенные ноги. ― Думаешь, я смогу вспомнить, что собирался сказать, и захочу говорить об этом?

Она пожала плечами, явно довольная собой.

Обольстительница.

― Ты сказал, что тебе что-то не дает покоя. Я хочу знать что.

Я хотел поделиться с ней сомнениями про… Черт, сейчас это кажется совсем не важным. В озеро эти демонические вопросы и прочее! Есть вещи приятнее.

― Меня сейчас беспокоит только одно.

― А меня интересует, что ты должен был мне сказать тогда, ― упрямо, почти издевательски произнесла Гри. И повторила свой трюк с присаживанием на него, после чего оказалась на лавочке справа. ― Сегодня можешь не рассчитывать на большее. А теперь говори, ― попросила она и мягче добавила: ― Ну, правда, у нас не должно быть друг от друга секретов.

Секреты. На это уйдет время. Все-таки ты надо мной издеваешься.

― Кажется, я нашел, что мне в тебе не нравится. Причем, не нравится сильно.

Она легко встала, нависла над ним и к его абсолютному изумлению наклонилась и поцеловала в губы. Нежно, горячо и мокро. Его руки легли ей на талию и медленно двинулись вниз. За двадцать четыре года в прошлом теле у Намбо было с дюжину женщин: каждую ему помогли соблазнить касания. Он не сомневался, что если руки окажутся у Гри под платьем, она не устоит. Но словно предвидев это, Гри прервала поцелуй, едва ладони Намбо дошли до бедер, и опустилась обратно на березовую лавочку, рядом с ним.

― Я сегодня щедрая, ― проговорила она. ― Итак, слушаю. Тебе не дает покоя…

И Намбо начал, что ему еще оставалось?

Они с Гри проговорили несколько часов кряду, он рассказал ей все, не считая факта, что умер и после смерти попал в это тело. Во что-то она, очевидно, не поверила, но Намбо и не думал обижаться. За какие-то пять дней она стала для него самым дорогим на свете человеком, и, может, будет лучше, если Гри оградит себя от этой непонятной Намбо мистической хрени, что с ним творится.

Намбо вернулся к рассвету. Он даже не заметил, как преодолел путь от лавочки у заброшенной хижины до покоев Ларга. Его мысли занимало рабство Гри. Было не выносимо представлять ее служанкой и вещью какого-нибудь ублюдка. У Намбо кровь кипела от ярости, хотелось найти этого подонка и всех тех, кто имел Гри, и сжечь заживо. Но сначала кастрировать и отрубить им все пальцы. И выколоть глаза. Нет. Один глаз, чтобы другой видел Намбо, когда мерзавец будет подыхать.

Что я могу сделать? Как мне ей помочь?

― Рано ты встаешь.

Намбо поднял взгляд. По пояс раздетый, Ярвар Брокелон сидел в кресле и хлебал из кубка. Вид у Ларга был довольный, что в последние дни случалось не часто. Виной тому скорая стычка с Гнохагом Торгестером. Стычка, не сулившая Ялхве ничего хорошего.

Уж Ларг-то должен знать ответ.

― Как освободить раба? ― спросил Намбо и удивился силе, прозвучавшей в собственном голосе. ― Его можно купить у хозяина?

― Ах! ― С мокрых усов Ярвара на ковер капала пойло. По запаху медовуха. ― А тебе зачем? Приглядел себе рабыню или любопытство чешет зад?

Может ли Ярвар ее купить для меня?

― Если и приглядел, что я могу сделать?

― Много чего, ― неохотно отозвался Ларг. ― Например, забыть про нее ― самое разумное для тебя, на мой взгляд.

Как хорошо, что я клал на твой взгляд.

― А если я из неразумных?

― Тогда, ― он почесал густую бороду. ― Ты можешь выкупить бабу за устроившую хозяина цену. Если девка хорошенькая, попросит очень много, таких можно и друзьям предлагать, и просто от скуки забавляться с ними. Также ты можешь уговорить его, если у тебя есть должные навыки. Но такое на моей памяти удавалось не часто, не тешь себя надеждами. Еще ты можешь вызвать хозяина на Ахаль и предложить ему равноценный выигрыш; тогда победитель получит все.

Ярвар хрустнул шеей.

― Но, повторюсь, мой тебе совет ― забудь. Ты и так здесь чужак, а если будешь совать свой чужой нос, куда не просят, поплатишься внутренностями. Ты хоть и мой гость, но там, за дверями этого дома, ты сам по себе.

― Сам по себе, ― повторил Намбо и побрел прочь. ― Мне не остается другого выбора.

― Что ты там бормочешь? ― крикнул вслед Ярвар.

Намбо не отозвался. Он сделал шаг, другой и побежал.

Десять минут спустя запыхавшийся Намбо колотил в дубовую дверь. Сердце бухало в груди в такт ударам.

Кто бы мог подумать, что наши пути так скоро пересекутся.

― Да перестаньте барабанить, мать вашу! ― слышалось из дома. ― Кому сказано! Еще раз стукните и…

Дверь распахнулась, на Намбо глядел чистый ― бодрый, но в отличие от Ярвара крайне недовольный. На его лбу надулись жилы. Правой рукой он придерживал дверь, из пореза на левой ладони сочилась кровь.

― Я согласен, ― произнес Намбо. ― Буду учиться искусству чистых. Но у меня есть условие.

Чистый безразлично пожал плечами.

― Попозже не мог заглянуть? ― Он посмотрел по сторонам. ― Заходи.

Лишь когда они вошли в комнату со столом, на котором лежали четыре разноцветные, по словам чистого, но абсолютно одинаковые для Намбо полоски ткани, чистый произнес:

― Слушаю.

― Мне нужно стать сильным, как можно быстрее.

― Что же, это и в моих интересах.

― Ты не понимаешь, чистый, ― проговорил Намбо, ― как можно быстрее ― это очень скоро. Две недели. Максимум месяц.

Я должен стать достаточно сильным, чтобы вызвать того подонка на Ахаль и выиграть свободу для Гри.

― Меня зовут Селур. Месяц ― маленький срок, но если ты окажешься способным и будешь выкладываться, я сделаю тебя намного… ― он презрительно оглядел Намбо сверху донизу, ― намного сильнее.

Большего мне и не нужно. Потерпи немного, Гри, ты только потерпи.

Глава 18. Чистое самоубийство

На площади, забитой леншардцами, свободным оставался лишь круг. В пятнадцать шагов диаметром, обнесенный забором в два бревна, он казался Желзу слишком тесным. Ялхванцы называли этот круг важным, тут проводили Ахали, брачные союзы и казни. О казнях северян ходили жуткие слухи ― потрошения, пойка раскаленным чугуном или маслом, кастрирование методом зубов пса, ― о правдивости которых Желз знать не желал.

Он перелез через забор, грязь чавкнула под сапогом, и вышел в центр. Ему и прежде доводилось выступать на людях, но тогда он не испытывал такой враждебности толпы. Два уродливых леншардца в первом ряду глазели на него с неодобрением, если ни сказать с яростью; их крупные челюсти выпирали вперед, точно северяне пытались подбородками достать его. Взгляды детей подле них сверкали презрением. Желз заметил Ферина Ужасающего и кивнул ему, тот оскалился в ответ. Доброго в этом оскале было не больше, чем благожелательности напавших на тебя в ночи волков.

Если бы не влияние Ярвара, вполне возможно уже сейчас бы я на себе проверял правдивость слухов о казнях. Впрочем, все быстро переменится, стоит делу начаться. Они хоть и гордые, северяне, но правды отрицать не станут. Они ценят силу, уважают хороших воинов. Они примут меня.

― Вижу, вы не рады моему приглашению, ― прогремел Ярвар. Он расположился за кругом, в кресле, обитом медвежьим мехом. Рядом с ним сидела его молчаливая супруга, Гунхильда. Сколько Желз ее не видел, она ни разу не открыла рта. ― Что же, на вашем месте я бы тоже был зол. Подумать только, какой-то чужак, пусть и друг Ларга, приезжает из-за моря и высокомерно предлагает поделиться своим боевым опытом. Да кто он такой, чтобы учить нас, сыновей отца всех отцов, лучших воинов?

― Да! ― послышалось одобрение из толпы. ― Верно!

― Кто он такой?

― Я вас понимаю, ― продолжал Ярвар. ― Если бы мне сказал мой Ларг, что человек этот спас ему жизнь, без жертв захватив судно падальщиков, хотя тех и было в три раза больше. Я бы тоже не придал этому значение. Чему может научить тот, кто, подумаешь, сделал почти невозможное? Да и сделал ли он на самом деле? Это всего лишь слова Ларга…

Ярвар хорош, превосходный оратор.

Тот леншардец, что недавно громче остальных выказывал одобрение, потупил взгляд.

― Наверное, Ларг соврал, да? Он от Хитрого и пытается схитрить, да? Он не держит слова, данного отцу все отцов, Круху? Это вы хотите сказать, да?! Я лжец? Моему слову нельзя верить? ― Ярвар поднялся, расскручивая в руке топорик. ― Ну, кто так считает? Может ты, Лэндок? ― Он шагнул вплотную к уставившемуся в землю бугаю. ― Или ты Ульзор, а? Считаешь меня лжецом? А ты, Ферин Ужасающий, может, ты хочешь что сказать? Я послушаю. Мы все послушаем.

Рыжий Ферин взгляд не спрятал, но молча помотал головой.

― Нет, Ларг, ― буркнул он.

― Тогда вы послушаете Желза Дикоря, мы послушаем! Вскоре нам предстоит битва с Торгестером, и если Желз в силах нам помочь, мы примем эту помощь, верно?

― Да!

― Примем!

― Хорошо, ― Ярвар взглянул на Желза. ― Твой выход, друг.

Словами я так не орудую, но вот клинком…

― Тянуть не станем, ― произнес Желз. ― Мне нужен доброволец, с кем я сойдусь в поединке. Воспевать дифирамбы себе не стану, покажу все на деле.

Желз подозревал, что желающие будут, но что их окажется столько, он и представить не мог. В воздух взмыли десятки, сотни рук. Каждый мужчина на площади желал с ним сразиться. Были и две женщины, воительницы. Но выбрать любого Желз не мог, ему в соперники нужен достойный воин, лучший из лучших.

Я бы мог попросить Ярвара и взлететь в глазах северян. Но это опасно. Сейчас не время подрывать авторитет Ларга. Мне нужна его поддержка, а не нож в спину или яд в эль. Тогда…

Он поймал на себе пристальный, хищный взгляд Ферина Ужасающего, и тяжесть выбора пропала. Все решено. Лучше противника не найти.

― Ты, ― произнес Желз, указав пальцем на Ферина. ― Я сражусь с тобой.

Площадь утонула в хохоте рыжего.

― Ты умеешь выбирать, южанин, ― прохрипел Ужасающий и переступил через забор. Его уродливое лицо кривилось в гримасе, в темных глазах под тяжелыми веками плескалось нетерпение. ― Я ― твой лучший выбор, это правда. Победишь, и будет тебе уважение. Но я ― и твой худший выбор. Ведь выиграть тебе не суждено, это знают все, верно я говорю, Ларг?

Желз обернулся, встретился взглядом с Ярваром. Если тот и был взволван, то умело это скрывал за широкой улыбкой.

― Это не бой на смерть, Ферин, ― пробасил Ярвар. ― Вы покажите нам свое мастерство, только и всего. Ни к чему бесполезные смерти. Скоро нам потребуется каждый воин, и ты, Ужасающий, в особенности.

Ферин фыркнул.

― Как он заслужит уважение, если я буду биться понарушку?

Этого мне еще не хватало. После таких слов, когда я его одалею, все будут вспоминать не мои навыки фехтовования, а его «понарошку». Никто не воспримет меня всерьез.

― Пусть бьется, как хочет, Ярвар, ― произнес Желз. ― Я не буду достоин учить вас, если не выстою в схватке с тем, кто атакуют с желанием убить.

― Нет, ― сказал Ярвар, поджав губы. ― Это не обсуждается.

Ферин усмехнулся.

― Тогда начнем наш показушный бой! ― прогремел он, и в толпе послышались смешки. ― Скажи, южанин, какой удар мне нанести первым? И когда упасть, через три удара или четыре? А может повеселим их подольше, что думаешь?

Нет, все идет совсем не так, как я хотел. От такой победы не будет толку. Нужно что-то придумать… что-то… Точно!

― С таким слабаком, как ты, Ферин, долго позабавлять их не получится!

― Желз! ― воскликнул Ярвар.

Да, ты предупреждал меня этого не делать.

― Он меня оскорбил! ― прогремел Ферин. ― Это ублюдок назвал меня слабаком… Я требую Ахаль, причем сейчас же! Я вызываю гребанного южанина на бой!

Желз увидел краем видящего глаза, как Ярвар встал. Рот напряжен, лицо бледное, на виске бьется жилка. Он знает, что не сможет вмешаться.

Прости, друг, выбора нет.

― Я принимаю твой вызов, ― сказал Желз и вынул из ножен меч. Кузнец выковал клинок вчера, в деле Дикорь не успел его использовать. ― Приступим, или тебе нужно подготовиться?

Исполосованный шрамами рот Ферина растянулся в улыбке.

― К одному я готов всегда, южанин. К убийству щуплых выродков вроде тебя. ― Он разорвал на себе рубаху, обнажив грудь без с сосков, на которой краснел то ли вырезанный, то ли выженный рисунок. Медвежья морда с когтями.

Желз ощутил прилив необъяснимого ужаса. Меч в руке будто потяжелел, тело заставила попятиться мысль ― «убегай». Силой воли Желз остановился. Убежать он не мог по простой причине ― леншардцы не выпустят его из круга до окончания поединка. Сдаться также означало поставить крест на шансах освободить родные Нордины от демонов. А там его родители, его брат, его народ. Желзу не оставалось другого выхода, кроме победы. Все или ничего ― вот его реальность.

Это простой человек, из кожи и плоти. Плоть боится клинка. Клинок в моей руке. Навыки со мной. Я не проиграю.

Ферин облизнул губы, отцепил от пояса топор. В круг бросили два овальных щита. Свой щит Ужасающий отпихнул в сторону.

Взять щит после такого жеста противника ― трусость.

― В Ахалях с северянами нам запрещенно входить в иступление, ― проворчал Ферин. ― Перед боями мы пьем травяную бурду, подавляющую естество. Но в поединках с иноземцами, ничто нас не подавляет. Нет запретов, ни сказанных, ни писанных… Мы можем разорвать противника в клочья, выпить его кровь, переломать ему все кости ― и все в иступление. Звучит прекрасно. Когда в важном кругу напротив нас чужак, мы свободны.

Но в настоящее иступление входят лишь…

― Ты не можешь быть берсерком, ― произнес Желз, изнутри напрягшись сильнее. Про берсерков он знал недостаточно, но Ферин совсем не походил на того великана, с которым Дикорь столкнулся на судне. Тот был зверем в человеческом теле, вряд ли он говорить мог ― просто некто, рожденный для сражений и убийств.

Рыжий расхохотался, шагнув навстречу.

― Какой из меня берсерк? ― выплюнул он. ― Я югер. Югер, мать твою!

― Кто? ― в замешательстве переспросил Желз. Большего всего на свете Дикорь ненавидел не знать. Это его злило и пугало. ― Кто такой югер?

Ферин сделал короткий шаг, другой длинее и, заревев, побежал. Уродливый, рыжий, с жутким рисунком на груди, он занес над головой топор. Когда на тебя летит бешеный северянин, впору испугаться. Но Желз, проскочив под топором и наотмашь рубанув мечом по сгибу в колени Ферина, вдруг ясно осознал, что намного превосходит противника. Рыжий бил медленно, он словно держал в руке не топорик, а сковывающую движения кувалду. Желз привык к выпадам быстрейшех фехтовальщиков Нордин. Удары Ужасающего не представляли для него опасности.

Ферин стоял, перенеся вес тела на правую ногу, из раны на левой хлестала кровь.

Неужели я задел артерию?

― У меня нет желания убивать тебя, ― сказал Желз. ― Рану глубокая, тебе нужно оказать…

Северянин бросился на него. Размашистый удар слева, справа ― он целился в грудь. Дикорь пружинисто отскочил назад, исбежав лезвия, подобрал момент для сближения ― миг, когда топор заносится для очередного удара, ― показал, что пробьет спереди в шею, а сам танцующе развернулся вокруг оси, через левое плечо, и рубанул по правому бедру. Клинок глубоко рассек плоть. Ферин вскрикнул и упал, не в силах подняться.

Когда две ноги подбиты, продолжать бой бессмысленно.

Все прошло куда лучше, чем я ожидал. Но кто же такой югер?

― Аааргх! ― закричал Ужасающий.

― Помогите ему! ― велел Желз. ― Рана глубокая, он истечет кровью!

Леншардцы не сдвинулись ни на шаг. Бледный Ярвар лишь покачал головой и сказал что-то одними губами. Слов Желз не разобрал. Гунхильда, сидевшая подле Ларга, отвернулась, как если бы знала, что сейчас произойдет ужасное.

― Аааргх! ― Ферин, скалясь, с трудом сел и занес топор. ― Аааргх!

Это ведь бесполезно. Я увернусь или…

Ужасающий с неполного размаха ударил себя. Лезвие, чавкнув, увязло в животе. По спине Желза побежали мурашки. Что он делает?! Ферина передернуло, изо рта брызнула кровь. Он вынул топор из раны, замахнулся и ударил снова. Затем еще раз и еще.

Больше крови.

Шире рана.

Ошеломленный Желз беспомощно глядел, как его противник кромсает себя. После пяти или шести ударов Ужасающий упал в грязь. Окровавленная рука продолжала сжимать топор. По толпе леншардцев пробежал ропот.

― Приготовьтесь! ― предупредил Ярвар. ― Щиты!

Важный круг обрамила стена щитов, неприступная и страшная.

Теперь Желз в клетке.

Но зачем? Разве все не закончилось?

В глубине души Дикорь знал: это только начало.

Теплый ветерок дыхнул в лицо запахами крови и пота, и тело Ферина село. Именно тело, присутствия самого Ужасающего Желз больше не ощущал. Прямо как в тот раз, когда плоть Голинкера занял демон Алк. Знакомый сосуд, но совершенно чужой наполнитель.

Рыжий поднял голову. Стеклянные глаза с покрасневшими белками впились в Желза; отратительный рот приоткрылся в оскале, с губы свисала розовая слюна. Неспешно, даже лениво, Не-Ферин встал. Из раны на животе по серым штанам ползли ручейки темной крови.

Желз невольно попятился.

Господи, он должен был подохнуть! С такими порезами не живут!

― Кто он, черт возьми?! ― закричал Дикорь, стискивая гладкую костяную рукоять клинка. В его голосе прозвучали панические нотки. ― Кто такой югер?!

Молчание. Лишь дыхание Не-Ферина вырывается из груди: сиплое и хриплое.

― Ярвар! ― окликнул он. ― Что происходит? Кто такой югер?

Тишина.

― Юг-гер-р! ― продребезжал Ферин раздваивающимся голосом. ― Св-воб-бод-да!

Почему мне так хочется убежать?

Не-Ферин поглядел на топорик в руке, хрустнул шеей и двинулся на Дикоря. Желз встал наизготовку: меч приподнят, готовые к рывку ноги напряжены. Он не понимал, что творится у него перед глазами. Как тот, кто должен был подохнуть, стоит на ногах? Отчего все молчат? Почему никто не отвечает, что значит «югер»? Вопросов становилось все больше. Но Желз ясно осозновал, что если будет ждать ответы, отправится на тот свет. Что бы с этим Ужасающим не случилось, он полон сил и ненависти. Он будет пытаться убить его.

«Сомнения в бою ― смерть. Если струсил, атакуй или беги, ― так учил инструктор Дикоря в академии. ― Никогда не давай сомнениям множиться и рости. Ведь они сорняк. А сорняк цепкая дрянь. Не успеешь оглянуться, как из листика выростет целая сеть и сковает твои движения. Если сомневаешься, беги или атакуй. Беги или атакуй!»

При всем уважение наставник, я буду выжидать.

Их с Не-Ферином разделяли три шага. Желз готов был увернуться от любого удара, парировать каждый выпад и ответить сторицей. Рефлексы при нем, навыки фехтования долгими тренировками укоренились в его подсознании.

Нужно просто сделать то, что умею лучше всего. Сразиться. И победить. Один раз вышло, получится и другой. Главное…

Желз вдруг почувствовал, как стопы отрываются от земли.

― Какого…

Его кинуло назад. Ноги ударились в заборчик, затылком Желз приложился по щиту ― бух! ― и перед глазами поплыло. Коловращение красок. По лежачей цели куда проще попасть. Дезориентированный, он, пошатываясь, встал: где враг, откуда нападут? Неясные пятна обретали контуры. Едва зрение пришло в норму, как Желза подбросило вверх. Одноглазому взору открылись трещины в крыше соседнего дома. И земля понеслась навстречу. Бам!

Из груди вырвался хриплый выдох. Во рту стало солоно от крови: Желз прикусил язык.

Над Желзом нависла тень. Тень шевельнулась. Перекатившись влево, Дикорь избежал лезвия топора и приподнялся на корточки, гуськом удаляясь. Оставаясь в неведении, как Не-Ферину удается метать его по сторонам, точно марионетку в кукольном театре, он подозревал, что если не вставать в полный рост, падать так больно не будет.

Грязная рука нащупала нож в сапоге. В следующий миг деревянная рукоять торчала из шеи рыжего. Но тот и не поморщился, напротив ― усмехнулся. Что за тварь, Господи! Прокляни меня, если не демон! Желз напрягся, приготовился к тому, что взлетит, поцелует грудью сырую землю или спиной и затылком щит.

Ну же, давай!

И тут Желз почувствовал, что не может вздохнуть. Клинок рубанул воздух спереди ― раз, два ― и выпал из слабеющей руки. Желза душили, хватка толстых пальцев холодила шею. Животный ужас захватил его целиком. Он обеими ладонями вцепился в шею, намериваясь отторвать от кадыка невидимые руки, но ничего не нащупал. Пустота. Руки, лишившие его дыхания, были не материальные, грубой сил их не убрать. Их вообще не убрать.

Желз затрясся, яростно, в беспомощном ужасе замолотил кулаками.

Воздух. Воздух. Ему нужен…

Ноги подогнулись, колени встретили землю. Не-Ферин мигал перед глазом, то приближаясь, то удаляясь, вокруг него был темный, медленно сужающийся круглый контур. Желз будто смотрел в трубу.

Воздух. Воздух. Ему нужен…

За пазухой у Дикоря лежал нож. В судорожной попытке достать его, Желз упал на спину. Пальцы сжали грязь. Сипение вырвалось из распахнутого рта. Дикоря передернуло раз, ― над ним висело голубое небо ― другой. Грудь приподнялась. Набравшие грязь пальцы разжались. Небо утонуло во тьме.

Глава 19. Красный вихрь

Смотреть, как Намбо таскает бурый булыжник из одного конца дворика в другой, роняет, поднимает и, пошатываясь, топает обратно, было утомительно. Одно и то же с самого утра, никакого разнообразия. Парти сама не понимала, почему до сих пор наблюдает за его стараниями или, правильнее сказать, страданиями.

Он тяжело дышал, ноги и руки дрожали от потуг. Насквозь пропитанная потом рубаха в местах соприкосновения с камнем стерлась до дыр, через которые темнели синяки на животе.

Ну и к чему он себя так изводит? Какими угрозами этот Селур заставил его тренироваться? Почему он мне ничего не говорит, почему он продолжает…

Булыжник выскочил из рук Намбо, шмякнулся в опасной близости от сапога.

Парти резко встала.

― Ты хочешь пальцы себе отбить? ― сердито крикнула она. ― Сядь и отдохни! Хотя бы немного. Сполосни лицо и руки. Не знаю, что тебе сказал чистый, но такими тренировками ты только себя угробишь!

― В этом и смысл, ― слабо отозвался Намбо.

― В чем? Угробить себя?

― Ага. ― Намбо упал на колени, зачерпнул воды, умылся, прополоскал рот и встал. ― Тело должно поверить, что ты хочешь его угробить, иначе у него не будет смысла крепнуть.

Это правда. Но…

― Зачем тебе все это? ― Парти окинула взором двор. Двадцать шагов в ширину, двадцать в длину, окруженный грязным забором, он стоял за домом Селура. ― Зачем ты связался с чистым? Ты ведь знаешь, что он использует магию?

― Мне плевать на магию. ― Намбо вытерся полотенцем. ― Как и плевать на то, кто ей пользуется и как. Я не ты.

И зря. Будь таких, как я, больше, мир был бы только в выигрыше.

― Тогда зачем тебе становиться чистым? Хочешь спасать мир от якобы черни?

Намбо усмехнулся: без неряшливой щетины он будто скинул пяток лет.

― Думаешь, мне есть дело до мира?

― Тогда почему? ― не унималась Парти. ― Он тебя заставил?

― Селур что ли?

― Нет нахрен Ярвар!

Как он порой меня злит.

― Единственное, в чем виноват Селур, ― сказал Намбо, ― в том, что он хочет всем помочь. Он увидел во мне потенциал, предложил тренировки…

Парти нетерпеливо вскинула руку.

― И какого, спрашиваю, ты согласился?

― Я должен стать сильнее. ― Намбо, сгорбившись, зашагал к булыжнику.

― Зачем?

― Разве для этого нужны причины?

― А их нет?

Намбо снисходительно поглядел на нее через плечо.

― Я такого не говорил. ― И шумно поднял камень.

Солнце передвинулось и теперь жарило облюбовавшую Парти лавочку. Парти пришлось пересесть на бревнышко в сень клена. В трещинах низкого, подгнившего, сыроватого бревна ползали черви и мокрицы, от листьев крыжовника, ростущего вблизи, время от времени отскакивали брызги капающей с крыши воды и попадали то в лицо, то в шею. Но Парти не возмущалась: лучше места во дворе все равно не найти.

Не стану же я стоять или переносить бревно туда.

Она покосилась на нетронутый солнцем уголок двора. Тень отбрасывал старый дощатый сарай, одну из дырок в котором захватили пчелы. До слуха долетало плотное жужжание, нагонявшее на тело мурашки.

Насекомых Парти не боялась, но пухнуть от укусов пчел не желала. К тому же мама еще при жизни рассказывала ей, что у ее тетке была алергия на пчелиный яд: она так и умерла ― покусали. Передается ли алергия по наследству, Парти не знала. Пару раз ее жалили, но так, одиночные укосы, и обходилось без последствий.

Может этого не достаточно… Может, стоит им роем налететь на меня, и я надуюсь, как моя тетка? Надеюсь, мне не выпадет чести это проверить.

Намбо уронил камень посередине дворика и плюхнулся на зад, задрав голову. Выбившийся из сил, он весь лоснился от пота, костлявая грудь заходилась в частых вдохах и выдохах.

И не подозревала, что в нем столько выносливости. Он таскал этот страшный булыжник с самого утра, а сейчас время к полдню идет. Вот трудяга!

Сзади скрипнула калитка, вошел чистый.

― Думал, ты быстрее управишься. ― Он посмотрел на Намбо, не скрывая разочарования. ― Всего пять подходов по пятнадцать прогулок туда и обратно, разве много?

Намбо молча глядел в небо: слишком устал даже для ответа.

― Он сделал больше дюжины твоих подходов, ― сказала Парти.

― Ты все еще здесь? ― Чистый приблизился к ней на растояние шага, и на его широких, поросших мелкой щетиной скулах заиграли желваки. ― Я вроде сказал тебе к чертям валить отсюда, было такое?

― Не припомню. ― Она выдержала взгляд его красных глаз.

Смотреть в них и страшно, и любопытно одновременно. Прекрасные и ужасные, точнее не опишешь.

― Тогда повторю: убирайся.

― Это все из-за того, что я не захотела пить ту странную жидкость? ― Парти невинно хлопнула ресницами. Этот жест смягчал настрой многих мужчин.

― Та странная жидкость сняла бы с тебя метку демона.

― Я не верю в эти метки.

― Ты можешь верить, во что вздумается, ― Селур положил обмотанную багровым от запекшейся крови бинтом ладонь на грудь. ― Я могу верить, что у меня нет сердца или что ты на самом деле мужчина, просто без члена и яиц, но от моей веры женщиной ты быть не перестанешь, как и сердце никуда не денется у меня из груди. Есть вещи, которые видят не все, но от того они не пропадают. Метка на тебе есть, это факт, говорю тебе как чистый. И она подвергает опасности всех, кто рядом с тобой.

Парти сложила руки на груди, прищурилась.

― Единственной опасности тут подвергаешь всех ты, волшбуя и обучая волшбе других.

Селур задрал рукав рубахи.

― Видишь? ― резко спросил он.

― Что я должна видеть? Жилы на твоем запястье?

― Полос нет, ― прорычал Селур. ― Полос волшбы. Без вреда остальным я могу колдовать, только когда они есть. Когда их нет, я не волшбую. Никогда. Потому что знаю цену.

Я слышала, что чародеи создают себе некие счетчики магии, но считала слухами.

― И как ты эти полосы получаешь? Молишься своему богу?

Ну и какую ересь он сейчас придумает?

― Убиваю.

― Дай угадаю, грешников? Тех, кто не верит в бога?

― Мерзавцев.

С крыши упала жирная капля и, отскочив от листа крыжовника, брызнула Парти прямо в глаз. Она поморщилась и заморгала.

― Кто ты такой, чтобы определять, который человек мерзавец?

― Это может каждый, ― Селур грустно улыбнулся. ― Маньяки, насильники, канибаллы ― сложности в опознании падали возникнуть не должно, если ТЫ не из них.

Какой прозрачный намек.

Селур наклонился, поднял с земли две гладенькие палки и побрел к Намбо.

― Хочешь сказать, я мерзавка? ― бросила Парти ему вслед.

Он даже не обернулся.

― О нет, ты хуже, много хуже.

― Я хотя бы не пользуюсь магией! ― крикнула она.

― Если это единственное, чем ты можешь похвалиться, мне тебя искренне жаль.

― Поверь, не единственное.

― Рад за тебя.

Парти поднялась, отряхнула зад. Сказала:

― Если я узнаю, что ты со своей волшбой навредил хоть одному человеку на Ялхве…

― То что? ― Селур обернулся.

― В моем списке появится число двадцать один.

― Как страшно, ― выплюнул он.

Грелон тоже не боялся. И тот, что был до него так сильно увлекся моим телом, что забыл про осторожность. Ну что тебе может сделать баба, которую ты имеешь, когда захочешь? Откусить достоинство? Современные маги так обезопасили себя, что их не возьмет никакой яд, никакая рана… Пресловутое заклятие замены. Умирает кто угодно, кроме тебя. Но даже это не помешало мне совершить правосудие. Если ты, чистый, станешь моей целью ― шансов выжить у тебя не будет.

Парти взглянула на Намбо.

Главное не впутывай его. Не хочу, чтобы он стал железкой для магнита моего списка. Очень не хочу.

― И тебя, Намбо, ― заставила она произнести себя, ― это тоже касается. Перейдешь черту, и я не вспомню, что в долгу перед тобой.

― Ты мне ничего не должна, Парти, ― сипло отозвался он.

Как же! Без тебя я из Тендоки вряд ли бы выбралась. Сидела бы сейчас в допросном доме, без сосков, с колом в заднице и отвечала бы на бесконечные вопросы. А потом меня бы прилюдно сожгли на костре или повесили, в чем мать родила. Я немного переоценила свои силы, без удачи и твоей помощи убийство Грелона обернулось бы для меня плачевно. А потом была поездка и наше морское столкновение с драккаром и берсерком. Если бы ты не потушил смоляной огонь, охвативший наше судно, мы бы пошли на корм акулам. Я тебе обязана жизнью.

Парти остановилась у калитки.

Чистый бросил палку Намбо.

― Сделать больше, чем нужно, не всегда хорошо, ― пробасил Селур. ― Ты выбился из сил, и тренировка по фехтованию пройдет менее осознанно.

Намбо встал, пожал костлявыми плечами.

― Я слышал ― это полезно, ― сказал Намбо. ― Когда язык положил на плечо и заставляешь тело двигаться, навыки не запоминаются, а откладываются чуть ли не в инстинкты. Как там это называется… мышечная память.

Селур усмехнулся.

― Твоя правда. ― И неожиданно ударил сверху.

Намбо неуклюже защитился палкой. Селур рубанул слева, справа, ловко развернулся и после финта кольнул в бок. Последний выпад Намбо пропустил.

― Агх! ― Он приподнял рубаху, под грудью темнели синяки оставленные камнем. ― Без предупреждения… Это что, проверка?

― И ты ее проволил не полностью. Реакция у тебя неплохая, к удивлению, но техника хреновая. Начнем с азов. Я покажу тебе парирование основных ударов. Итак, смотри…

Смогу и я когда-нибудь вернуть тебе долг?

Парти тихо прикрыла за собой калитку и побрела вверх по улице. Было одно, что она ненавидела даже сильнее магии ― быть в долгу перед кем-то.

Это место ему нравилось все меньше. Поначалу, он счел Ялхве деревушкой, наподобии Траты, тихой и уютной, где все, пусть и проводят странные обряды во славу своих языческих богов, знают друг друга и пытаются помочь, но вскоре понял, что страшнее поселения не встречал. Не раз за короткие прогулки Селуру доводилось видеть, как пьяный леншардец фигачит свою жену или непослушного сына, а собравшиеся на шум островитяне глазеют на разборку спокойно, словно это в порядке вещей. Не редко он наблюдал за жестокой дракой ребятни ― в ход шли кулаки, камни, палки ― и все бы ничего, если бы драчунов не подбадривали родители. Особенно тех, кто побеждал. Тем, кто проигрывал, доставалось еще и от семьи. Доставалось крупно, порой похлеще, чем от недавней схватки.

Рабство на Ялхве одобрялось, каждый видный северянин имел дома женщину, а иногда и нескольких, с которыми мог делать все, что пожелает. Четких законов, регулирующих отношения между леншардцами, за семь дней пребывания на острове Селур не нашел. Был лишь Ларг, решавший все спорные вопросы на открытых слушаниях, и правило Ахаля, поединка. В независимости от возраста каждый островитянин мог вызвать любого, оскорбившего его человека, на смертный бой.

― Низшая монархия какая-то, ― пробормотал Селур. ― Только власть вроде не переходит по наследству.

Он возвращался с рынка, холщовый мешок с рыбой, перекинутый через плечо, шлепал по спине. Солнце било в затылок; полдень миновал, жара медленно спадала. Соленноватый морской бриз ерошил волосы, приносил с причала кислый дух прогнивших крабов и кальмаров.

Хотя бы серебро здесь в цене. За две монеты купил рыбы на пять дней вперед, а еще немного устриц и раков. В Тендоки за эти деньги я бы и в три раза меньше не взял. Северяне клюют на блестяшки с резьбой, на этом стоит наживиться.

Ярвар обеспечил его едой ― три раза в день ему приносили стряпню. Отбивную, рыбу, картофель, хлеб и козьего молока, но угощался Селур избирательно. Несмотря на оказанное Ларгом доверие Селура не покидала мысль, что его попытаются отравить. Чернь знала, что чистый на острове, и чернь ни чернь, если не выкинет пакость. Подмешать яд в пищу ― самый простой способ покончить с ублюдком, вроде него. А потому молоко Селур кипятил, хлеб обжигал в огне до темной корки, картофель разваривал в пюре, а к мясу не притрагивался. Яд, пропитавший звериную плоть, тяжелее вывести.

Осторожность мне не навредит.

Он прошел мимо двух накренивших хижин с заплесневелыми трещинами в бревнах, свернул к одноэтажному домику с лужей у крыльца: с утра здесь было небольшое озеро. Обогнул лужу, в ней отражалась ясное небо, поспешил к калитке, ведущей на задний дворик. Там он оставил Намбо упражнятся с палками.

У него неплохо выходит. Если будет стараться, через полгода…

Селур замер: его точно кто-то дернул за уши. Мочки задрожали, словно к ним нитью присоединили крылышко воробья, и птичка стремилась улететь. В последнее время он постоянно чувствовал в мочках легкие колебания, говорящие о близости демона, вызванные метками на телах леншардцев. Но сейчас… сейчас все было по-другому. Дрожь пульсировала, росла, переходила в тряску.

Бросив за калитку мешок, Селур вытащил из-за пазухи ножичек и прошелся лезвием по черному пальцу. Выступила кровь. Селур сунул палец в рот, ощутил металлический привкус. И тут же со всех сторон в воздухе стали появляться красноватые пузыри, метавшиеся по улице, облепившие двери, ― следы демона. На маленькие, с серебрянную монету, пузыри он не обращал внимания, их оставляли меченные.

Мне нужно что-то крупнее, что-то…

Вскинув голову, он увидел в небе, вверх по улице, густой красный вихрь, почти торнадо. На мгновение он подумал позвать Намбо ― пусть воочию узрит, как делается чистое дело, ― но быстро отбросил идею. Рисковать жизнью ученика по меньшей мере глупо и непрофессионально. Селур схватил топор, лежавший на крыльце соседней хижины, и помчался навстречу черни.

Вихрь исходил от центра площади, забитой леншардцами. Необычайно молчаливыми леншадцами. Никто не то что не ржал и не говорил, как было заведено у северян на собраниях, никто даже не перешептывался. Когда Селур стремительно протискивался меж тел, его лишь провожали хмурыми взглядами. Предупредить леншардцев о близости демона он не решался: боялся спугнуть чернь. Он долгих семь дней искал источник этих бесчисленных меток на телах островитян, и сейчас этот источник находился в каких-то двадцати шагах от него. Разве Селур его упустит?

Отпихнув в сторону здоровяка с голым торсом и женщину, с ребенком на руках, Селур изумленно застыл. Перед дним в два ряда, сомкнув щиты, стояли северяне. Они словно защищались от кого-то. Селур ― роста не хватало ― встал на носочки, заглянул за щиты. Круглая площадка, обнесенная по периметру забором. Важный, как называют леншардцы, круг, место проведения Ахалей.

В воздух вдруг взмыл человек, на секунду завис на высоте крыш и полетел вниз. Девушка сзади ахнула. Селур скрипнул зубами, он узнал в человеке Желза Дикоря, одного из немногих, кого он жаловал на Ялхве.

Держись.

― Подвинься! ― рявкнул Селур, здоровой рукой выдернул из ряда северянина перед собой и вырвал у него щит. ― Я подержу.

Леншардец даже возмущаться не стал. Кажется, он обрадовался шансу свалить отсюда. Взмокший Селур занял его место в стене щитов и увидел, как Желз откатился в сторону, избежав удара топором от уродливого верзилы, чье израненное тело плотно укрывала метка демона. От метки пузырился видимый только чистому пар, переходящий в багровое вихрение, смерчем уходившее в небо. Никогда Селур не находился вблизи следа крупнее. И никогда не видел демона, цеплявшегося за такой искромсанный сосуд. Брюхо распотрошенно, кожа лускутами топорщиться во все стороны, кишки кровавым червем свисают на брючины и раскачиваются туда-сюда в такт шагам.

Чернь подчинила себе тело полностью, она не может перебежать в другое. И раз ее не прогнали эти раны, грубая сила не поможет, чтоб ее! Выбора нет, тебе придется продержаться, Желз.

Рука стиснула древко топора. Без полос на запястье, лишеный волшбы, Селур, не сводя взгляда с демона, начал про себя первую молитву, которой Галий Чистый много веков назад изгнал демона из своей сестры. Молитва состояла из ста двадцати восьми строк, и их следовало произнести без ошибок. Собьешься хоть раз, промямлишь ―и все впустую.

Тем временем Желз выпучил глаза и схватился за шею: чернь его душила на расстоянии. Странным и необъяснимым происходящее казалось лишь непросвещенным. От демона к Желзу, как щупальцы осьминога, тянулись плети, обхватившие его шею. Простой человек не мог их увидеть или разорвать. Чистые эту способность демонов называли манипуляцией душ. Чернь игралась с телами людей до тех пор, пока они боялись.

«Страх ― ключ в человеческие души, ― твердили настоятели храмов чистых. ― Если ты в ужасе, не пытайся победить демона, ты обречен».

От потуг Желза вернуть себе дыхания вреда было больше, чем пользы. Он тратил крохотные запасы воздуха, сохранившиеся в легких, на лишние движения. Как бы Селур хотел быть в силах его остановить, шепнуть на ухо секрет: «Не бойся, и демон потеряет контроль над тобой». Но он сомневался, что совет поможет. Перестать страшиться по щелчку пальцев нельзя, это так не работает. А потому Селур читал молитву, так быстро и так четко, как только мог: «… и свет будет боязен тебе, и красок ты больше не увидишь, и день, когда выбрал ты тело сие…».

Ноги Дикоря подогнулись, колени встретили сырую землю. Уродливый, окровавленный рот демона, стоящего в трех шагах от страдающего Желза, ширился в оскале.

Селур продолжал: «…ты черь среди мертвых лесов. Во имя святого властителя Дуна, во имя…»

Изо рта Желза вырвалось слабое сипение. Он покачнулся и упал на спину. Бледные руки зачерпнули грязь. Грудь приподнялась ― тело отозвалось судорогой, ― и упала. Ладони разжались, рот распахнулся, стеклянный взгляд уставился в небо.

Демон шагнул к Желзу и занес топор.

― Сгинь, ― шепотом закончил Селур молитву.

Чернь передернуло, топор выскользнул из руки и острием вошел в сырую землю. Селур щитом снес стоявшего спереди низкорослого леншардца, перелез через забор и бросился к Желзу. Упав возле него на колени, он принялся кулаками размеренно бить его в грудь.

Раз. Два. Три.

После чего наклонился, дунул Желзу в рот. И по-новой.

― Ты-гх! ― услышал он дребезжащий голос демона. ― Ты-гх!

В следующий миг что-то упало. Совсем близко.

Селур даже не посмотрел. Знал, что чернь оставила сосуд и теперь собиралась броситься на него.

― Сгинь! ― произнес он, между ударами. ― Сгинь!

Раз. Два. Три. Вдохнул. Раз. Два…

Ну же, чтоб тебя, оживай!

Он ударил сильнее.

Давай!

Еще сильнее.

Кому сказал!

― Он мертв, ― услышал Селур голос Ярвара. ― Югер всегда забирает с собой жизнь.

― Какой нахрен югер?! ― закричал чистый, приходя в ярость. ― Это гребанный демон от вашего хитрого! Мне нужна молния!

― Что?

Селур гневно оглядел толпу. Он мог волшбой вызвать заряд, но тогда пострадают люди. Кто и когда ― не известно, но последствия будут страшны. Однажды Селур по дурости уже использовал магию, не имея запасов, и потерял друга: тот умер от гнойной болезни. Тогда Селур дал себе слово, что никогда не повторит ошибки.

― Подвиньтесь! ― В круг влезла Парти Уикс. ― Тащи Желза ближе к трупу! ― крикнула она Селуру. ― Живее!

Селур повиновался, на споры времени не было. Парти сунула руку в брюхо мертвеца и вырвала печень.

― Нож! ― Она протянула руку но, передумав, схватила топор. Легким ударом разрезала печень. Смочила пальцы в крови. ― Сними с него рубаху!

Там были пуговицы…

Селур разорвал ее.

Парти торопливо вывела на груди Желза круг. В круге она нарисовала правильный шестиугольник, в нем ловко вычертила трескилион. Дальше пошли незнакомые Селуру символы и знаки. Закончив, Парти положила ладонь на круг, и перед взглядом Селура промелькнули три трещащие вспышки.

Молния.

Желз распахнул глаза и резко сел, учащенно дыша. Его одноглазый взгляд скользнул с Парти на Селура, затем вниз, на свою грудь.

― Меня поджарило? ― наконец просипел он, опасливо касаясь ожогов. ― Но… но где… ― Тут Желз заметил труп возле себя и нахмурился. ― Что произошло?

― Ты почти отправился на тот свет. ― Селур смотрел на Парти. ― Что это было?

Парти невино хлопнула ресницами.

― Как что ― молния.

― Это магия?

― Кое-что получше. Алхимия.

О ней Селур точно знал только одно ― она неподвласна тем, кто использует волшбу. Этого знания ему было достаточно. По крайней мере сейчас.

Селур улыбнулся.

День, когда ты прогнал чернь, удался априори.

Глава 20. Друг

Он подозревал, что недостаточно взрослый, но злился всякий раз, когда она называла его маленьким. Это слово казалось ему чуть ли не оскорблением. Почти всегда мать использовала «маленький» в качестве первого и последнего аргумента в ответах на любые его вопросы. Почему Део нельзя гулять за полем? Потому что он маленький. Почему нужно возвращаться домой до темноты? Маленький он, разве не понятно? Почему нельзя пить тот виноградный сок из бочки? Маленькие вино не пьют. А можно ли сражаться на ножах? Нет, он поранится, ведь еще маленький.

Део схватился за колосье, вырвал из земли вместе с корнем, порвал на две части и запустил вперед. Далеко золотистый злак не полетел, но возмущение Део поубавилось. Он находил странно успокаивающим разрушение чего-либо. Бывало, ломал доски в соседском заборе или давил помидоры на грядке, а иногда, когда совсем невмоготу, якобы случайно ронял домашние вазы и тарелки. Глиняная посуда билась с приятным сочным звоном. Звон успокаивал мгновенно.

Но сейчас Део не дома, да и если бы был, разбивать чашки в третий раз за два дня ― не дело. Так никаких сбережений матери не хватит, придется ложкой прямо из котелка есть и пить чай из чайника. Да, Део мог заглянуть на соседскую грядку или поломать только починенный забор, но с недавних пор его заподозрили в шалостях и вредительстве, так что попадаться с поличным совсем не хотелось. Будут и разбирательства, и скорее всего порка. Порку он не любил, даже несмотря на то, что никогда ее не испытывал. Ему виделось страшным и унизительным подставлять голый зад под плетку. Вот Део и выплескивал раздражение на траве. Она росла повсюду, и Део ясно понимал ― ломай, бей, рви, сколько хочешь, ― ей все равно. Ее много.

― Чего-то ты сегодня хмурый.

Део поднял голову и увидел Тень. Тенью звали мужика, который приходил к нему всякий раз, когда он оставался на улице один. Завернутый в черное одеяние, с длинными седыми патлами и носом, из которого торчали волоски, он казался Део до нелепости неуклюжим и чудаковатым. И почему-то напоминал старый обгорелый ствол березы, некогда растущей на окраине деревеньки.

― Да она достала, ― пожаловался Део, насупившись. ― Ничего не дает мне делать. Я хотел взять с собой топор и помахать им… А она: «Ты маленький, поранишься». Пусть я и не самый взрослый, но разве я идиот, чтобы резаться. Я ведь просто хотел покидать топор, порубить палки и колосья.

Тень усмехнулся.

― И чего ж ты не взял его, топор?

Део свел бровки.

― Да она мне не разрешила.

― И ты послушался?

― Но она же запретила.

― Заперла сарай? ― бодро уточнил Тень. ― Или спрятала топор, да?

― Нет, просто… просто сказала «нельзя».

― И…

― Что «и»?

― Она, должно быть, чем-то пригрозила? ― Тень в задумчивости потер висок. ― Сказала, что устроит порку, если ослушаешься? Или лишит сладостей?

Део помотал головой.

― Нет. Она не грозила.

― Тогда, друг мой, ты облажался! ― весело воскликнул Тень.

― Сам ты облажался! ― буркнул Део, почувствовав, как защипали глаза. Позже он сообразил, что аргумент идиотский, но тогда он говорил с уверенностью в своей правоте. ― Ничего я не…

Тень бесшумно подошел к нему и, чтобы не глядеть сверху вниз, опустился на корточки.

― Ты прав, ты ведь не мог взять топор, не говоря матери ни слова, и после незаметно вернуть его на место. Это слишком сложно, ты бы ни за что…

― Я бы смог! ― воспротивился Део. ― Проще простого! Да я половину соседских помидор подавил, а меня не поймали. И доски ломал незаметно. С топором я бы легко управился. Мать слишком занята делами по дому, в сарай почти не заходит. Я… ― тут он замолк. Тень улыбкой демонстрировал желтоватые зубы. ― Я…

Тень медленно кивнул.

― Ты понял?

Део вдруг захотелось не согласиться, сказать, что этот лохматый болван не прав, послать его словами, за которые мать шлепала по губам, но сдержал себя. Тень говорил дело. Материнский запрет был лишь на словах, а такой запрет не стоил и капустной кочерыжки.

― Понял. Конечно, я понял.

― Запреты созданы, чтобы сдерживать нас, Део, ― Тень хлопнул его по плечу. Рука тяжелая, но мягкая. ― Большинство запретов условны, их легко преодолеть даже простому человеку. А уж тебе… Тебе, Део, не стоит переживать, для тебя запретов попросту не существует.

Део поднял веточку и стал выводить круги на сухой земле.

― Почему? ― смущенно спросил он.

― Сколько тебе дней?

― Ну, двадцать шесть.

― Видишь того карапуза за полем?

― Нет.

Рожь местами на целую голову возвышалась над ним, заглянуть за нее не представлялось возможным. Тогда Тень поднял Део за подмышки, так, чтобы мальчик возвысился над колосьями.

― А теперь?

Поле тянулось на сотню метров, но Део четко видел малыша, неуклюже топающего по проселочной дороге от женщины к мужчине. Лысоватый карапуз высунул язык и смешно дрыгал ручонками. Кажется, крепыш смеялся.

― Ну, вижу, и что с того? ― отозвался Део. Ему нравилось чувствовать себя высоким, но не нравилось, что его подняли без спроса. Как будто он маленький, и интересоваться его мнением не обязательно.

Тень опустил Део и снова присел на корточки; уголки его потрескавшихся губ приподнялись.

― Как думаешь, сколько тому пареньку?

― Дней восемь-девять. ― У Део заурчал живот.

― Не угадал, ― сказал Тень. ― Ему почти год.

Год? Глаза Део округлились. Год ― это ведь много дней, очень много. За это время зима сменяет осень, зиму сменяет весна, весну лето и наконец, возвращается осень. Да за год можно стать взрослым, высоким и серьезным, с которым все будут считаться. Но тот мальчик совсем кроха, почему он не растет?

― Малыш болеет? ― спросил Део, стиснув кулачки. Он представил, что у него эта страшная болезнь, и ему захотелось, чтобы рядом оказалась мама. Плакаться ей в грудь он, конечно, не стал бы, но обнял бы маму с радостью. Она наверняка сказала бы ему что-то ободрительное, вроде «не переживай» и погладила бы по спине и головке. Он любил, когда мать его гладила, на душе сразу теплело.

Несколько мгновений Тень молча глядел на него темными, как угли, глазами. Затем пожал плечами.

― И да, и нет.

― Как это?

― То, что считается странным для одного, для другого может быть вполне обычным. Богачи вот каждый день едят шоколад, он им даже надоедает. Они порой выкидывают его, не доев, представляешься?

Он помотал головой.

― Значит, они идиоты. ― Какой разумный человек выбросит шоколад, самое вкусное, что есть на свете? Део вообразить себе такое не мог. ― Они большущие идиоты. Можно ведь и продать его, и оставить на потом, и отдать другим людям.

― Ты ведь знаешь, что из ржи делается хлеб?

― Конечно знаю.

― Тогда почему ты недавно оторвал колосок, сломал пополам и выбросил? Ты ведь мог отдать его другим, продать или оставить на потом.

Део засмеялся.

― Так они всюду. От одной травинки поле меньше не станет.

― Вот и они, богачи, думают так же о шоколаде, ― сказал Тень. ― Для них сладости, как рожь для тебя ― они их окружают всюду. Выкинуть шоколад для них то же, что выбросить колосок. Совершенно нормально, понимаешь?

Део промолчал. Они слишком быстро перешли от болезни мальчика к богачам, он едва успевал следить за нитью разговора.

― Тебе кажется ненормальным, что тот мальчик карапуз, хотя ему уже год, ― продолжал Тень. ― А его семье видится безумным, что тебе двадцать шесть дней, хотя ты намного старше их сына. Их это наверняка пугает.

― Но… но кто тогда прав?

― Обе стороны. Истины не существует.

― Но…

― Поначалу это нелегко принять, ― вкрадчиво произнес Тень. ― Просто запомни, что нет ничего странного в том, что тому карапузу год, а тебе, почти взрослому, двадцать шесть дней. Для вас двоих существуют две правды, совершенно непохожие друг на друга. Его заключается в том, что он такой, какой есть, и другим быть не может. Твоя правда еще не сказана и не написана, она изменчива, единственное постоянное в ней ― то, что ты можешь быть кем захочешь. Для тебя, Део, не существует границ.

Део смущенно заулыбался. Нравился ему все-таки Тень, и не из-за того, что частенько хвалил его, ― хотя и это Део радовало, ― а потому, что говорил он с ним на равных, как со взрослым и думающим человеком. Мать так не делала. А отец… отца у него не было. Оставил их или умер ― особой разницы Део не видел. До сих пор. Глядя на улыбавшегося Тень, Део вдруг задумался: какой он, его отец?

Рослый или щуплый? Красивый или уродливый? Есть ли у него борода или хотя бы щетина? Какого цвета глаза? Какой нос? А зубы целые или все в сколах? Умеет ли он драться на мечах? А стрелять из лука, из арбалета? Он воин по жизни или годится только для работы с плугом?

Део пожевал губу. Он не мог знать, каким был его отец, но мог представить. И тогда воображение рисовало ему Тень. Чуть подросшего, с жидкой бородкой и в приличной одежде, но Тень. Того самого, что сидел сейчас перед ним. Део не сомневался, что его отец разговаривал бы с ним, так же как говорит Тень: как со взрослым.

Погодите.

Ветерок зашевелил его кудрявые волосы. Део распахнул рот и тут же захлопнул. Ему пришло в голову, что Тень может быть его отцом. В памяти зазвучал материнский голос. Део однажды спрашивал, как звали отца. Она ответила: Марк… Или Роберт… Или Генри, или…

Део сердито стиснул кулачки ― не помнил.

Но вспомнит, когда услышит имя.

Део набрался смелости и спросил:

― Тебя, правда, зовут Тенью?

― Я уж думал, ты не поинтересуешься, ― отозвался Тень. И сердце Део забилось чаще. Неужели… ― Все звали меня Тенью по двум причинам. Во-первых, из-за фамилии. Здоровская ведь, да? Не Лобровский какой-нибудь, не Шердинов, не Ойзенберг. А Тень. Короткая и яркая. Такой не грех гордиться, верно?

― Да, ― тихо согласился Део, нетерпеливо потирая потные ладошки. ― А-аа…

― А во-вторых, из-за имени.

Део сглотнул.

― Имени?

― Да. Мое имя Эверлѐльбергнет.

Нет, такого чудаковатого имени Део никогда не слышал.

― Эвельнер-бер-гет, ― попытался повторить он и насупился. ― Сложно. Кто такое придумывает?

Тень засмеялся. Смех у него был не резкий и истеричный, от которого хотелось зажать уши, а теплый и приятный.

― «Тень» проще запомнить и тем более произнести.

― А я подумал, что ты… ― Део запнулся, потупил взгляд.

― Что я…

― Похож на дерево, ― закончил Део и принужденно хохотнул. ― На липу или тонкий дуб. Такие… такие, это, растут на окраине.

― Ну спасибо! ― воскликнул Тень. ― С деревом меня сравнил, это почти оскорбление.

У Део задрожали губы. Кто тянул его за язык? Надо было бросать обидную глупость? У него и так друзей нет, а если и Тень перестанет к нему приходить…

― П-прости, ― сказал Део и шмыгнул носом. Глаза защипали. ― Я… я не хотел…

― Перестань! ― оборвал его Тень, посуровев во взгляде. ― Мямлить и извиняться не стоит. Это делает тебя слабее. Никогда и не перед кем не извиняйся таким тоном, слышишь? Если понимаешь, что виноват — скажи твердо и уверенно: «Виноват». Но если ты сказал правду, пусть и до слез обидную, никогда не проси прощения. Жизнь нас учит привирать, уклоняться от ответов, лгать. Мало кто на свете и во тьме может говорить правду. Это тяжкое бремя, обрекающее тебя на страдания и одиночество. Но в то же время это дар людям, дар, который редко ценят.

Део почесал макушку.

― Какой дар?

― Какой? ― Тень поднялся, возвысившись над ним. ― Дар открывать глаза. Ложь никогда и никому не приносила пользы, самое большое ― иллюзию пользы.

― А как же обман во благо? ― спросил Део.

Мать часто говорила ему, что иной раз вранье необходимо как воздух. Она приводила в пример Матрену, деревенскую девушку редкой уродливости. Щеки пухлые и краснее моркови, нос кривой, как крюк на стене в прихожей для одежды, губы точно окрашены молоком, плечи шире, чем у многих тратских бугаев, и на всем теле растут волосы. У нее даже усы есть, густые и черные. Казалось бы, страшнее бабенки не сыскать, но местные, словно по сговору, ласково зовут ее красавицей.

«Нам ведь ничего не стоит упомянуть, что она красавица, ― объясняла ему мать, ― а ей как приятно. Она и сама понимает, что природа надругалась над ней. Природа будто хотела слепить мужика, но в последний миг взяла и передумала, проказница, состряпала девушку. Такое могло произойти с каждым: и со мной, и даже с тобой. Если все вокруг будут напоминать ей то, что она и сама прекрасно знает и от чего страдает ― лучше ни кому не станет. Все равно, что ковыряться ножом в глубокой ране. Так, Део, рана никогда не затянется. А если вместо ковыряний использовать повязку и травы, ранка со временем превратится в шрамик. Кто знает, вдруг Матрена поверит в свою красоту, поборет эту треклятую застенчивость и найдет себе мужчину. Кто знает…»

Материнские слова казались Део правильными, поэтому он сбивчиво повторил их Тени.

― Твоя мать ― хороший человек, ― сказал Тень. ― Но во всем слушать ее не надо, как и меня, не забывай. Больше думай сам, ― он коснулся указательным пальцем виска. ― Сам. А касательно Матрены… Твоя мать сравнила правду с ковырянием ножом в глубокой ране, ведь так?

― Угу.

― А добрые слова с повязкой?

― Что с повязкой? ― Део округлил глаза. Как слова могут быть с повязкой?

Тень терпеливо дополнил:

― Добрые слова мать сравнивала с повязкой, говорила, что так рана затянется?

― А-аа, да.

― Если говорить начистоту, Део. При глубокой ране повязка бесполезна. Рану нужно прижигать.

― Прижигать? ― На переносице Део появилась морщинка. ― Чем?

― Раскаленным металлом.

Део ужаснулся. Он помнил, как мать промывала ему ссадину на коленке теплой водой. Уже тогда было больно. Какого же человеку, когда рану прижигают рыжим ― как в кузнице ― шипящим металлом?

― Это больно, ― закачал головой Део. ― Очень больно.

― Но когда хочешь выжить, так нужно. Или ты уснешь навсегда. ― Тень посмотрел в глаза Део. ― Правда в случае с раной Матрены ― спасительный огонь. Да, Матрене поначалу будет больно, от этого никто не защищен, но она будет жить и со временем станет достаточно сильной, чтобы не замечать шрама, чтобы принять свою уродливость. А говорить ей раз за разом, что она красивая, значит, заставлять ее верить в иллюзию. Пусть и приятную, но бестолковую. От слов прекрасней она не станет. К тому же, Део, будь я на ее месте, находил бы комплименты издевательством. Все равно, что явно несмышленого называть умным. ― Тень повернулся к Део спиной. ― Если уж не говорить Матрене горькой правды, то лучше и вовсе молчать. Но, повторюсь, Део, не спеши слушать меня или кого бы то ни было другого, думай сам. Сам. Ты уже знаешь правильный ответ.

― Знаю? ― неуверенно произнес Део. Ничего он не знал. А если что и знал, то от речей Тени только сильнее запутался: все перемешалось в голове. Ему виделись одинаково правильными и слова матери, и доводы Тени. И тут его озарило: «Истины нет». Мир не делится на черное и белое, мир ― это радуга, где каждый цвет правда. Но радости открытие не принесло, напротив Део почувствовал странную печаль. ― Почему столько всего? Почему не может быть одна правда?

Тень глянул на него через плечо.

― Потому что людей много, и одна правда означала бы для большинства рабство.

Део нахмурился.

― Мне это не нравится. Так… так не должно быть.

― Откуда нам знать, как должно быть? ― Тень усмехнулся. ― Ты вырос за наш разговор.

― Я стал выше? ― Део в себе изменений не замечал. Колосья ниже не стали, сланцы не теснили стопы, рубаха по-прежнему впору.

― Я не про тело, я про мысли. Ты зрелый не по дням.

Део потупил взгляд, заулыбался до ушей. Приятнее похвалы не найти.

― Део! ― услышал он голос матери. ― Део, ты где? Део!

― Ну вот, меня ищут. Всякий раз… ― Део запнулся, подняв голову. Тени не было. Он только что стоял перед ним ― высокий и неуклюжий, такой незаметно не убежит ― но исчез, точно растворился в воздухе. ― Тень, ― позвал Део. ― Тень, ты ушел?

― Део! ― Сзади, из колосьев вышла запыхавшаяся мать. Темные волосы растрепаны, лицо, покрытое веснушками, встревоженно. ― Ну сколько тебе говорить: не уходи так далеко от дома! Это опасно, в поле и волки забегают, и медведи забредают, и… Ты вообще меня слушаешь?

Део пораженно смотрел в пустоту, где недавно стоял Тень. Его не покидало ощущение, что произошло нечто, не поддающееся объяснению. Волшебство.

― Део, ― мать взяла его за руку. ― Ты в порядке?

― Он просто исчез, ― зачарованно пробормотал Део, у него по спине бежали мурашки. ― Просто ― раз ― и пропал.

― Ты о ком, Део?

― Стоял прямо тут, ― он вытянул свободную руку. ― Я чуть-чуть отвлекся, и его… его уже нет. Пф-ф!

― Кого нет? ― спросила вконец обеспокоенная мать.

― Моего друга.

Глава 21. Пот и кровь

― Вставай! ― услышал Намбо. Нагретая солнцем земля грела ему щеку. ― А ну поднялся! Живо! Вставай, чтоб тебя!

Мне и здесь хорошо.

Намбо охнул, его что-то ткнуло в бок. Что-то твердое и острое. Но боли он почти не почувствовал. Когда давно и сильно ноет все тело, новые вспышки боли перестаешь замечать.

Намбо закрыл глаза. Заснуть он не мог, сколько не старался, но сделать вид, что прикорюнил ― это запросто. Селур достал его своими тренировками. С утра пробежка: от причала до частокола в глубине острова и обратно. Километров пятнадцать. Затем переправа камней из одного угла двора в другой. Если вначале Намбо частенько наматывал лишние круги, дополнял подходы, чувствуя, что может сделать больше, то сейчас, когда вес булыжника увеличился в несколько раз, Намбо еле его поднимал. После переправы по списку чистого шло фехтование и рукопашный бой. Казалось бы, самая приятная часть, махаешь себе деревянным мечом, заучиваешь приемы… Первое время и Намбо так считал, но потом накопилась усталость.

Когда руки и ноги налиты тяжестью, последнее чего желаешь ― двигать ими. И без того никакие рефлексы притупляются, мысли затухают, точно опустили рубильник. И ты неизбежно получаешь. В живот. По шеи. По ногам. В бок. Под мышку. Охаешь, падаешь, встаешь. Снова и снова. Какое-то время ты терпишь, воля упрямо отказывается сдаваться. Но потом, упав, ты вдруг осознаешь ― ну их! ― и больше не поднимаешься. Хватит с тебя.

Я наелся, оставьте меня в покое.

Земля неожиданно ушла из-под щеки, но мысками сапог он касался почвы.

О-о, я взлетаю?

Он открыл глаза и тут же ощутил сильные, грубые руки Селура, поддерживающие его.

Как здорово. Сейчас он отнесет меня в тенек, усадит на лавочку и даст отдохнуть. Может, даже ведро с водой принесет, и я умоюсь.

― Мы не закончили, ― сухо сказал Селур.

И Намбо почувствовал, как руки чистого соскальзывают с его подмышек.

Нет. Ты не посмеешь…

Отпустил.

Земля бросилась навстречу. Намбо инстинктивно выставил перед собой руки. Миг. Боль в запястьях. Напряжение во всем теле. Гнев.

― Да ты охренел! ― взревел Намбо, вскакивая. Усталость как рукой сняло. ― Я мог лицом приложиться!

― Но не приложился ведь.

― А если бы…

Селур равнодушно пожал плечами.

― Не умер бы. Сломал бы нос, губу прикусил бы… Ничего страшного. Сильно уродливее стать ты вряд ли можешь, а пустить кровь себе полезно даже. Кровь, она порой лучше всякого наставника учит.

Умничает, ублюдок. Сломанный нос ― мелочь для красавцев, для нас, тех, кому не повезло с рожей, сломанный нос ― это проблема. Мне в своем лице, пожалуй, только нос и нравится. Ну, еще глаза возможно, хотя они узкие, как щелочки…

― Продолжим, ― бросил Селур. ― Подними свой меч.

Намбо наклонился, ― в пояснице стрельнуло, ― и взял тупой стальной клинок. Недавно они перешли с палок на почти настоящее оружие. Намбо крутанул запястьем влево, вправо, примеряясь. Шершаватая рукоятка заскребла мозоли на пальцах и ладони.

Нападай. Я готов… получать.

Селур стал наизготовку, сжав рукоять обеими руками.

Намбо ненавидел момент перед атакой. Время словно останавливалось, и он слышал шум в ушах, чувствовал гулкие удары сердца и пульсирующие толчки артерии на шеи. Пространство перед ним сжималось в сектор, взгляд ― по наказу Селура ― фокусировался на плечах противника и его ногах.

Селур броско занес меч и почти незаметно сделал скользящий шаг, разорвав дистанцию. Еще десять дней назад таким простым трюком чистый загонял Намбо в тупик, но сейчас этого было недостаточно.

Я привык к твоим уловкам.

Намбо отскочил назад на непослушных ногах и парировал прямой выпад. Селур ударил снова ― рубящий в корпус. Намбо защитился. Следом серия колющих: в шею, в живот, в шею, в шею, опять в шею. Сталь звенела на весь двор, Намбо отражал атаки, одну за другой. Все-таки за двадцать дней он чему-то научился.

Но почему я чувствую подвох?

Он пригнулся, клинок просвистел над головой, и атаковал в ответ, целясь в открытый бок чистого. Не попал. Селур с непринужденностью танцора отпрыгнул назад и тут же вернулся в исходную позицию, после чего атаковал: ударил справа, слева… Легко. Справа, слева, справа… Легко, так Намбо не взять. Справа… Буквально на мгновение Селур замер в фазе взмаха, сбив ритм, и Намбо, замешкавшись, охнул, пропустив три удара подряд.

Что это было?

Селур продолжал наседать. Намбо понимал, куда придется следующий удар, но реагировал с непривычным даже для него замедлением. Он подставлял сталь, чтобы отразить удар, все, как учил Селур, но удар беспрепятственно проходил. И ладно бы это было раз, такое повторялось снова и снова. Намбо пропустил уже дюжину атак кряду.

Как же бесит!

Клинок шлепнул его по ягодице, затем по голени, в бок, под ребро, по бедру, щеке… Намбо прикусил язык.

Ненавижу! Я тебя…

После очередной неудачной попытки защититься он опрометчиво бросился на Селура, бездумно размахивая мечом. Он мечтал попасть, со всей силой и по лицу. Сломать его крупный нос, распороть ему толстую губу или хотя бы оставить на гладкой щеке порез. Намбо надоело получать. Теперь ― черед чистого.

Он бил так быстро, как только мог, но не попадал. Селур приседал, уворачивался, крутился вокруг своей оси, отскакивал в стороны. Мимо. Мимо. Мимо! Да сколько можно?! Намбо издал крик ярости и бессилия: плечо ныло, мозоли на ладонях горели, хватка слабела. Он рассек воздух перед собой и вдруг увидел Селура в полушаге слева от себя. Увидел удивительно четко. Обмотанная тканью ладонь чистого легла на его запястье.

Ну вот…

Мир вдруг вращнулся.

Бах!

В пояснице вспыхнула боль.

В глаза забило солнце.

Намбо лежал на земле, жадно хватал ртом воздух и покашливал от смеха.

Вот подлец!

Селур протянул ему руку и помог подняться.

― Ненавижу тебя, ― просипел Намбо. ― Ненавижу и хочу стать таким, как ты.

― Тогда меньше бесись, ― отозвался Селур.

― Да попробуй меньше беситься, когда над тобой издеваются!

Селур присел на корточки в тени сарая, сполоснул руки в ведре с водой, умылся. Лицо у него, заметил Намбо, за последние дни осунулось. Он словно постарел, под глазами появились синяки и морщины. В бою он двигался, как обычно, но в обыденное время в каждом его шаге, повороте, взмахе рукой читалась усталость. С тех пор, как Селур изгнал демона из тела Ферина Ужасающего, Селур каждый день принимал у себя сотни меченных и поил их своей кровью. Такие потери крови не для кого не пройдут бесследно. Порой Намбо удивлялся, как чистый вообще стоит на ногах.

― Это не издевка была, ― сказал Селур, ― а смена ритма. Сильное оружие в поединках один на один. Принцип простой: даешь противнику, например, привыкнуть к ритму ту-ту-ту, а затем резко меняешь на ту-у-ту-ту-у. Иногда это сбивает с толку даже опытных бойцов.

― И как на это не поддаться?

Намбо заметил, как через щель в заборе на него с улицы глядит мальчуган, и пригрозил ему кулаком.

― Мгновенно перестроиться. Сразу это не получится, но со временем привыкнешь. Помнишь, я тебе финты показывал?

― Помню.

А ведь я мог их использовать, когда атаковал. Дьявол! Совсем из башки вылетело. Так бы Селур наверняка получил.

― Финты помогут тебе сбить противника с ритма. Сейчас я буду наступать со сменой ритма и финтами, постарайся приноровиться.

Намбо кивнул.

― И как только увидишь лазейку для выпада ― не медли. Никогда не упускай шанса атаковать. Лучшая защита ― нападение. Доверься инстинктам, положись на тело и используй нападение. ― Селур большим пальцем ткнул себе в висок. ― Мне случалось проигрывать поединки дряхлым, ничтожным на вид старикам, они использовали мою же силу против меня.

Это он меня так подбадривает?

― Итак, начнем.

Нагая и потная, она вылезла из-под шкуры медведя и на цыпочках засеменила в баню. Холодные половицы потрескивали под ступнями, забегавший через щель под дверью сквознячок нагонял на тело мурашки, заставляя зябко сутулиться.

― Ты вернешься? ― раздался сзади густой бас.

Парти на мгновение замерла в проходе:

― Только за одеждой. ― И юркнула в предбанник. Ей хотелось смыть с тела грязь и поскорее убраться отсюда. Она надеялась, что плотские утехи прогонят нервозность и тот жуткий страх, что поселился в ее душе после поединка Желза с югером или правильнее сказать, с демоном. Так и произошло, ей полегчало, но лишь на время. Понимание того, что мир не такой, каким она его себе представляла, вернулось с прежней силой. Парти привыкла знать все и обо всем, но демоны были для нее абсолютной лакуной. Как они появлялись? На что способны? Каким образом их можно победить? Она не знала и чувствовала себя глупой, растерянной и напуганной.

Парти залезла в бадью с теплой водой и стала руками сильно растирать бедра, живот и грудь. Из головы не выходили слова чистого про метку демона. Если поначалу Парти не придавала им значения, ― подумаешь, какая-то там метка, ― то теперь слова Селура приводили ее в тошнотворный ужас. Что если из-за метки демон сделает с ней то же, что сделал с Ферином Ужасающим? Вид и запах его внутренностей и дребезжащий, разрывающий гортань голос, не покидали ее память.

Неужели меня ждет такая смерть?

На секунду ей подумалось отыскать еще одного леншардца или даже сразу нескольких и отдаться им, чтобы забыться в удовольствии, но она отдернула себя. Избеганием проблему не решить. Если Парти хочет перестать бояться, есть лишь один способ ― узнать.

И я знаю, кто мне может с этим помочь.

Парти остановилась у тяжелой дубовой двери, залитой лунным светом, постучала.

Бух-бух-бух!

И стала ждать. Стукнуть разок-другой дополнительно она могла, конечно, но подозревала, что это не понравится чистому, а раздражать его на ночь глядя, тем более, когда Парти пришла с просьбой, не разумно.

За дверью послышались шаги. Парти потерла ладони, чувствуя странную взволнованность. Улыбнулась сначала обольстительно, потом дружелюбно, потом решила, что лучше все-таки изобразить равнодушие.

Щелкнула щеколда, дверь распахнулась, на Парти смотрело осунувшееся лицо с красными, будто бы поблекшими, глазами.

― Если пришла убить меня, ― тихо сказал Селур, ― давай завтра.

― Я пришла с предложением.

― Неожиданно.

Селур наклонил голову на бок и оценивающим взглядом пробежался по ней снизу вверх. Затем устало усмехнулся:

― Тебе придется почти все делать самой. Штаны я сниму, но дальше…

― Да не трахаться я с тобой собираюсь! ― перебила Парти, вскинув руку. ― Расскажи мне о демонах все, что знаешь.

― Не-а, ― Селур потянул за ручку, собираясь закрыть дверь. Парти не позволила, поставив ногу. ― Убери.

― Ты мне все расскажешь, а я выпью ту твою дрянь, снимающую метку демона.

Довод слабенький, но чистый должен согласиться, это его работа.

― Это ни к чему, ― отозвался Селур. ― Убери ногу.

― Как же ни к чему? Метка опасна и…

― Опасна, если она есть.

Парти удивленно моргнула.

― У меня ее нет? ― Облегчение? Нет, она скорее испытала тревогу. ― Разве метки просто так исчезают?

Селур вздохнул ― в широких ноздрях зашевелились волосики.

― Просто так, нет.

― Тогда… ― Парти почувствовала, как сжимаются кулаки.

― Нет ничего сложного в том, чтобы подлить в бокал немного, как ты выражаешься, дряни.

― Но ты не приближался ко мне, ― сказала Парти. ― Ты не мог… Ты… ― Она вдруг осознала все с поразительной ясностью. Кто часто находился с ней в одной комнате? Кто сидел с ней за одним столом? От кого она не ожидала подвоха? ― Это ведь он, Намбо? Он подмешал мне?

Селур устало кивнул.

― Он надеялся, что ты не узнаешь.

― Но я узнала! ― Парти была так взбешена, что кричала. Как Намбо посмел напоить ее неизвестно чем без спроса? Это мог быть яд! Эта дрянь могла убить ее! Но он рискнул, рискнул ее жизнью! Да пусть он сколь угодно на свете был уверен, что отвар поможет, Намбо не имел права принимать решение за нее.

― Рад за тебя, а теперь убирайся. Я спать хочу.

В задницу твой сон!

― Хочешь совет чистый? ― процедила Парти сквозь сжатые зубы.

― От тебя ― меньше всего.

― А я его дам! Если замыслил грязное дело, ублюдок, не вмешивай других!

― Но как я тогда буду оставаться чистым? ― с издевкой поинтересовался Селур.

Она метнула в него полный презрения взгляд и убрала ногу. Дверь ― тшш-бух! ― захлопнулась перед носом, с дверного косяка посыпалась пыль. Парти злостно топнула, поджала губы и засеменила вверх по улице. Дом Ларга, в котором их разместили, стоял в другой стороне, но Парти точно знала ― Намбо в нем нет. Каждую ночь он бегал за поле, где уединялся со своей Гри. Они сидели там вдвоем на лавочке и тихо, безмятежно ворковали. Голубки. Два или, быть может, пять раз Парти за ними наблюдала, прячась в кустах. Она и не допускала мысли их потревожить, нарушить созданную идиллию, просто смотрела из врожденного любопытства.

Но сейчас Парти собиралась им помешать. Собиралась вторгнуться в их мирок и устроить хаос. Намбо перешел границу, напоив Парти микстурой Селура. Он предал ее доверие. И он за это заплатит. Он и его Гри.

Она нашла их у заброшенного сарая, перед лесом. Два темных силуэта сидели на скамеечке, приобняв друг друга, и что-то живо обсуждали. До слуха долетали смех, фырканье, шепот и ритмичное, от чего еще более раздражающее, шарканье ног по сухой земле.

Парти укрылась за жидким кустом кисло пахнущего зорика, с мелкими, увядшими, карминовыми соцветиями и прикусила губу, наблюдая за парочкой. Сначала Парти собиралась выбежать с криком «Эгей!», напугать их, после чего нагло усесться на лавочку между ними и начать рассказ о выдуманных поступках, обличающих Намбо не в лучшем свете. Но быстро передумала. Идея мало того, что по-детски глупая, так и почти бессмысленная. Какой прок мешать их беседе? Да, Парти испортит им встречу, но и что с того? Их отношениям это не повредит. Возможно, даже напротив, узы станут крепче. Она на своем опыте знала, как пережитое совместно испытание сближает людей.

Тогда что ей сделать, чтобы Намбо ― нет, Парти не хотела, чтобы он страдал, наверное, не хотела, ― получил по заслугам?

Накричать на него? Мало. Ударить? Не в ее духе. Сделать больно Гри? Подло, но разве он не так же с ней поступил?

Не так же, признала Парти. Во всяком случае, намерение спасти человека, пусть и без его ведома, к подлым поступкам она отнести не могла. К неправильным ― да, но не подлым. По-своему Намбо даже был прав. Он оберегал ее, упрямую и самоуверенную, от демонов, оберегал, как она оберегала людей от магии. За убийства чародеев Парти ненавидели, проклинали, но она терпела, ведь каждый отправленный на тот свет волшебник означал тысячи спасенных жизней.

Он наверняка подозревал, что рано или поздно я узнаю и разозлюсь на него, но все равно пошел на это. Ради меня. Он не предал мое доверие, он лишь показал, что готов, если потребуется, насильно спасти меня. Он, как бы я не бесилась, укрепил доверие к себе. Снова. Тогда… тогда почему я здесь?

― Кажется там кто-то есть, ― шикнула Гри, показав рукой прямо на куст, за которым пряталась Парти, и прижалась к Намбо. ― За тем кустом.

Парти мгновенно припала к земле ― ладонь кольнул репейник ― и замерла. Попытаться убежать сейчас ― все равно, что сдать себя. Луна осветит ей спину, и если Намбо сразу не опознает ее по вельветовому платью, во что верится с трудом, то опознает позже, днем. На всем Ялхве нет столь роскошных одеяний. Конечно, Парти могла положиться на удачу, удрать, а после сжечь наряд, чтобы повторно на глаза Намбо он не попадался. Но она не хотела.

Это платье носила моя мать. Это все, что у меня от нее осталось.

― Да никого там нет, ― бросил Намбо, поглаживая Гри по руке. ― Сама присмотрись, простой кустик. Тебе показалось.

Правильно, тебе почудилось.

Гри пожала плечами.

― Возможно… но я что-то видела.

― Может, зверь какой пробежал мимо. Волк или, как вы этих называете… Лошадиномордых тварей, что кровь сосут у скота и людей.

― Келпи?

― Точно, ― кивнул Намбо. ― Соснул себе крови у овцы и помчался на свое болото, шлепая хвостом всех и вся на пути. Задел случайно куст, вот ты и встрепенулась. Или напротив он только вышел из болота, голодный и недовольный. Пересек поле, спрятался за куст и стал ждать подходящего момента, чтобы соснуть у нас.

― Ты умеешь успокаивать, ― резко произнесла Гри. ― И чего ухмыляешься? Хочешь, чтобы у тебя соснули?

― Ну…

― Крови, ― сердито добавила Гри, все еще посматривая на куст.

― Кому-то и такое нравится, ― буркнул Намбо.

― Тебе?

― Я похож на фетишиста?

― Фетишиста?

― Это тот, кому нравятся всякого разного рода странности.

Гри отвернулась от куста.

― Например?

Парти отползла на метр-другой, хватая платьем колючки репейника, и привстала. Через зорик слабо виделись силуэты Намбо и Гри.

― Например, есть те, кто без ума от ног. Они их любят целовать, лизать, сосать пальцы…

― Ужас.

― Кто-то балдеет, когда его, голого и связанного, хлещут плеткой, как непослушного раба.

― Безумие.

Парти медленно пятилась, готовая в любой миг присесть, укрыться за росшей уже по пояс травой. Под ногами трещали сухие ветки и листья. Ей хотелось убраться отсюда и поскорее. Она чувствовала себя той самой девчонкой, какой была в тринадцать, подслушивающей разговор родителей, предшествующий занятию любовью. Парти никогда не забудет, как отец грубо задрал матери платье, вжал ее грудью в стол, стянул с себя штаны и начал. Тогда она не понимала, что происходит, но все равно смотрела. Смотрела и смотрела. До самого конца.

А должна была убежать.

― Кому-то приносит удовольствие, когда его унижают, ― услышала Парти отдаляющийся голос Намбо. ― Кому-то, когда он унижает.

― Это я понимаю, ― кивнула Гри.

― Правда?

― Правда.

― Бывает еще, что люди балдеют, раздеваясь перед другими.

― А у тебя есть фетиш, Намбо?

Парти остановилась ― убежденная, что отцепить колючки репейника от платья нужно прямо сейчас, и напрягла слух.

― Встань, ― сказал Намбо.

― Зачем?

― Я тебе кое-что покажу.

― Ладно. ― Парти, сощурившись, разглядела движение за кустом. Гри поднялась. ― Подожди. Хах! Что ты де…

― Ты спросила, что мне нравится, вот я и отвечаю.

― Мамочки! ― воскликнула Гри.

Парти переборола тягостное желание, подобраться поближе, посмотреть, что там происходит. Развернулась и зашагала прочь, терзаемая не ревностью, нет, она не могла ревновать Намбо, а непонятным огорчением.

Что-то не так. Но я не знаю, что.

Утром следующего дня, бродя по рынку, ― тут и там торговые лавочки ― она увидела Гри. Та через улицу полоскала белье на заднем дворике знакомого Парти дома. Бревенчатый, с трапецеидальным фронтоном, он принадлежал Рогану, ее давнему знакомому.

Она его жена или…

― Парти! ― раздалось за спиной. ― Чего застыла, неужто Асала увидала?

― Роган? ― Парти обернулась. Он. Совсем не изменился. ― Не Асала. Будь то Асал, я бы стояла на коленях.

― Верно, ― кивнул Роган. ― Тогда…

― Кто тебе та девчонка? ― перебила она и показала пальцем.

― Хм, а чего, понравилась тебе?

― Может быть. Так кто?

― Рабыня моя. Лет семь назад в набеге взял. Хорошая и послушная.

Рабыня? Намбо встречается с рабыней?!

― Не такая уж послушная, ― неожиданно для себя сказала Парти. ― Она сбегает по ночам. Наверное, к хахалю какому-нибудь.

Лицо Рогана потемнело.

― Ты уверена?

― Если можно верить своим глазам, то да.

Парти поплелась прочь, чувствуя странную пустоту в груди.

Я поступила правильно. Намбо не должен быть с рабыней. Он заслуживает лучшего, он… Я поступила правильно, я поступила…

Глава 22. Необходимость

Медовуха была бесподобной. Прохладная, сладкая, с терпким привкусом ежевики ― медовуху точно выдерживали для такого трудного и жаркого дня. На небе ни тучки, раскаленный воздух обжигал ноздри, разгулявшееся солнце нагрело бревна, и в избах стало почти невыносимо. Спасали сквознячок и благодатное питье. Желз залпом опустошил кубок, причмокнул разок-другой и удовлетворенно выдохнул.

― Отец всех отцов, Крух, знает, приличнее напитка я не пробовал!

― Из моей личной коллекции, ― осклабился взмокший Ярвар Брокелон. Его усы и бородка блестели от пойла, в щели между передними зубами застрял кусочек капусты. ― Я все ждал повода попробовать. А война с Торгестером и наше с тобой воссоединение, пре-предостойнейшие, как сказали бы женоподобные мужи с твоей родины, причины.

Желз вежливо улыбнулся.

― Причины, которых лучше бы не было.

― Ох, друг мой, мы уже говорили об этом. Война ― воля отца всех отцов, Круха. И мы, его преданные сыновья, обязаны ее исполнить. К тому же, Гнохаг этот ― мерзкий человек, говорю тебе. Дает пустые обещания, жертвует чужими войсками… Наверняка Хитрый на его стороне.

Желз изобразил удивление, скрыв ликование. Он давно искал подходящий момент, чтобы убедить Ларга, что помощь Селура в обучении леншардцев искусству чистых, искусству против Мокли, Хитрого, необходима. И теперь момент настал, внезапно и так просто. Желз даже не приложил усилий. В кой-то веки судьба ему благоволила.

― Если так, что ты собираешься сделать? ― Желз знал толк в переговорах. Хочешь убедить человека ― заставь его поверить, что он до всего додумался сам.

― Сделать? ― Ярвар кинул обглоданное куриное ребрышко под стол, прильнул губами к серебряной чаше и запрокинул голову. Желз наблюдал за движением кадыка на толстой шее. ― Для начала ― разгромить его войско.

― Это правильно, но согласись, оружие против Хитрого вам не помешало бы.

― Еще как не помешало бы!

― Вот только где ему взяться. ― Желз закусил вареную картошку капустным листом и наполнил кубок, немного забрызгав медовухой песочную скатерть. ― Был бы у вас человек сведущий, чьим предназначением являлось бы сражение с Хитрым и его последователями. Он пришелся бы кстати.

― Да, пришелся бы… ― Ярвар свел кустистые брови, наконец, сообразив. ― Погоди, а разве у нас уже нет такого? Чистый этот, что из камня Асалов вышел.

― Селур?

― Имя я не запомнил. Он каждый день снимает с братьев и сестер метки Хитрого в гостевой избе, напротив кузни Фьерда. Наверняка он нам поможет, если предложить достойную плату, научит этому своему ремеслу.

Желз закивал.

― Я с ним поговорю, ― охотно вызвался он, хрустя зеленым лучком. ― Что ты готов предложить ему взамен?

― Камни ― два рубина, величиной с грецкий орех каждый.

― Селур не похож на того, кого цепляют драгоценности.

― Думаешь, заупрямится?

― Нет. Думаю, он скрывает свою алчность. Все мы любим деньги, какими бы хорошими, сильными и благородными не были. Я уверен, что смогу его убедить. Если ты не против, после обеда отправлюсь к нему и поговорю.

― Поговори, ― сказал Ярвар и зычно позвал: ― Мара! Мара, поди сюда!

Послышались торопливые шаги. Из коридора, ведущего в комнаты для слуг, выбежала Мара, девочка лет пятнадцати с темными волнистыми волосами и белой, гладкой, как ядро каштана, кожей. Мара остановилась в трех прыжках от Ларга и склонила голову.

― Звали, господин Ларг? ― Тонкий и чистый голосок.

Желз невольно представил себя на месте Ярвара и понял, что не прочь иметь такую же девочку у себя в рабынях. Красивая и покорная, она невинно смотрела на хозяина, и было в этой невинности что-то неуловимо притягательное. Мара словно изнутри возмущалась, но бледное лицо ее твердило: делай со мной все, что пожелаешь.

― Принеси нам еще хлеба, ― приказал Ярвар, и Мара, поклонившись, засеменила прочь. Желз глядел ей вслед, пытаясь разглядеть за просторным платьем очертания фигуры. ― Я думаю… ― Ярвар вскинул брови. ― Ты ее желаешь?

― Эту девчонку? ― небрежным тоном отозвался Желз. ― Нет.

― Уверен? Она кое-что умеет.

― Сколько ей?

― А это важно?

― Нет. ― Желз прекрасно понимал, что возраст бы его не остановил, если бы не одно «но», о котором он предпочел бы умолчать. ― Давно собирался спросить, ― сменил Желз тему, ― на Ялхве много югеров?

Лицо Ярвара потемнело, грубые пальцы сжались в кулаки. С тех пор, как Желз едва не погиб в поединке с Ферином Ужасающим, Ларг всячески избегал упоминаний того дня. Желз знал, почему. Ярвара душила вина. Он, вождь и лидер своего народа, стал жертвой обстоятельств, как беспомощный простак. Его вынудили леншардские традиции смотреть на избиение человека, которого он считал другом, человека, которому обязан жизнью. Какими бы жестокими и аморальными дикарями для иноземцев не казались северяне, было в них одно, присущее людям высшего общества развитое чувство ― чувство долга. Спасти жизнь леншардцу значило на долгие годы заполучить верного товарища, готового умереть за тебя.

Пять лет назад, захватив судно пожирателей и вернув на родину тощего, заросшего мужика, назвавшегося Ярваром, Желз и не представлял, как выиграет в итоге от этого.

― Три десятка, ― нехотя ответил Ларг. ― И еще столько же в учениках.

― Много. ― Желз поморщился, вспомнив, как его на расстоянии душил Ферин. Если бы не подоспевший вовремя чистый и удачно оказавшаяся поблизости Парти, пепел от его останков сейчас развевался бы где-нибудь над Крайним морем. Несмотря на всю военную подготовку Дикоря в поединке с демоном он был разбит. Его размазали на глазах сотен леншардцев. Размазали, что самое обидное, из-за его страха. Селур поведал ему, в чем кроется сила черни, каким образом им удается манипулировать людьми, точно марионетками в кукольном театре.

«Все дело в страхе, ― объяснил Селур. ― Как бы тебе сказать проще… У людей есть невидимый человеческому глазу кокон вокруг тел, кокон, в котором прячется душа. Чистые кокон называют клеткой, а душу ― птицей. Ключ к клетке ― страх. Корни способностей демонов ― в первую очередь, крыла демонов, как принято в ордене называть их умение, это когда они словно невидимой рукой-крылом атакуют противника ― растут из человеческих душ. Проще говоря, если ты испугался ― клетка распахнулась, и чернь, чтоб ее, оторвала крылья у твоей птицы. Бой почти наверняка окончен, ты проиграл».

Желз не понимал, как можно совсем не бояться демонов. Ответ Селура его поразил:

«Ты должен ненавидеть их всем сердцем, презирать, желать смерти, мысленно терзать, посылать обратно в ад. Ты должен обернуть свой гнев против них. Ярость сожжет страх бесследно, она все сжигает, но вместе с ней пострадает и твоя душа. Вернее место в душе, отведенное любви и чувствам. В конечном счете ты перестанешь быть человеком, в прямом смысле слова. Ты станешь кем-то другим. Чем-то другим. Ты станешь тем, кто дрейфует посередине, меж светом и тьмой. Не человек, не демон. Чистый, с запятнанными руками».

Прибежала Мара с ароматной булкой хлеба, покрытой золотистой корочкой. Аккуратно положила на стол, с разрешения Ларга разрезала на десять ровных кусочков, поклонилась и скрылась с глаз.

― Я не мог тебе помочь, ― прервал затянувшееся молчание Ярвар, взглянув Желзу прямо в глаза.

― Знаю, ― сказал Желз.

― Но хотел.

― Знаю.

― Зачем ты спровоцировал Ферина?

― Он меня вынудил. Победи я его в бою понарошку, уважения среди твоих братьев я бы не добрал. ― Желз кисло улыбнулся. ― По правде сказать, я удивлен, что после того поражения, вы согласились обучаться у меня.

― Удивлен?! ― не поверил Ларг. ― Да ты первый, кто выжил в схватке с югером один на один. Такого еще не было. И тебя не одолели, Асалы тому свидетели. В конце поединка ты лежал на земле с открытыми глазами, а Ужасающий с открытым ртом. И его грудь, в отличие от твоей, не вздымалась под тяжелыми вздохами. Ты, брат, показал достойную большого воина стойкость.

Убежденный, что выжил благодаря случаю, Желз пожал плечами. Он тянулся за ломтиком хлеба, когда мерный звон клинков во дворе нарушило оглушительное: У-УУ-УУ!

Трубили в рог.

В глазах Ярвара заплескались решительность и гнев.

― Это с моря, ― сказал Ларг, поднявшись. ― Торгестер прибыл на два дня раньше положенного. Если он надеялся застать нас врасплох, его план провалился.

Дубовая дверь с грохотом распахнулась, в обеденную влетел кудрявый юноша в прилипшей к телу рубахе. По его острым скулам каплями стекал пот.

― С моря идет дюжина драккаров! ― доложил он.

― Всего дюжина? ― Над переносицей Ларга сложилась морщинка. ― Зачем посылать в бой крохотную часть войск. Что, Хитрый его за ногу, Торгестер задумал? Оставь на берегу полсотни опытных катапульщиков, столько же лучников и три дюжины воинов, ― приказал Ярвар, ― остальных пошли к воротам. Чувствую, без ловушки тут не обойдется! Они могут зайти с тыла.

Парень помчался выполнять поручение.

Желз пожевал губу. О том, как северяне ведут сражения, он знал мало, но сомневался, что они способны тактически удивить его. Да и простора у них не много. К Ялхве вели два подхода с моря. Один ― торговый, прямиком к главному причалу, в сердце города. Другой, на самом деле их десятки, если не сотни, с обратной стороны острова, за лесами и горами. Выбрать первый подход, значит, пойти в открытое столкновение и позабыть про эффект неожиданности. Враг тебя заметит издали, подготовит катапульты и… все или ничего. Ты либо сокрушишь врага, либо проиграешь. При отступлении потери будут слишком велики.

Второй подход дает простор для маневра. Ты можешь высадиться, где хочешь, готовиться к нападению столько, сколько потребуется, и что самое важное, единожды атаковав неудачно, ты можешь отступить. Отступить и после вернуться: с большими силами или кучкой разведчиков ― решать тебе. Ты волен проводить осаду, долгую и нудную, медленно истощая противника, ты волен выкопать проход под стеной и попытаться взять город изнутри. Ты, если надоест, всегда можешь уйти, пожалев обессиленного врага. Ты выбираешь, ты задаешь тон войне.

Будь Желз на месте Торгестера ни за что бы не отказался от такой роскоши.

Ярвар зацепил на поясе топорик, схватил со спинки кресла кольчужную рубаху, сурово взглянул на Желза.

― Ты идешь?

Разве у него был выбор? Ему нужны поддержка Ярвара, его люди, власть… Без поддержки Ларга он не добьется уважения леншардцев, без уважения леншардцев ему не светит власть, а без власти ― Нордины обречены. Демоны превратят его родину в ад.

― Иду, ― отозвался Желз. Мозолистая ладонь сжала рукоять стального клинка.

Щурясь от яркого солнца, Желз вглядывался в поле за стеной. Неглубокие овражки, заросшие высокой травой. Легко спрятаться. Пышные кустики с мелкой листвой. Легко укрыться. В метрах двухстах спереди ― рощица с дубами и кленами, с соснами и толстенными, в четыре добрых шага, гладкоствольными елдаками. Сиди себе перед самым носом противника, пережидай, готовься, оставаясь незамеченным.

― Вам стоило к чертям вырубить этот лес, ― проворчал Желз.

По ту сторону Ялхве продолжалось сражение. Грохотали ядра. Трещали судна. Кричали раненые. Изредка лязгали клинки. Из дюжины драккаров Торгестера шесть держались на воде, пятеро потопили, а один, самый настырный корабль, даже причалил, и с него сбежали трое или четверо северян. Впрочем, тела тех быстро нашли стрелы.

― Хитрый! ― ругнулся Ярвар, стукнув рукоятью топора на деревянному парапету. ― Да чего они ждут?

― Оказывают давление. Когда у тебя за спиной бухают ядра катапульт и кричат товарищи, тяжело ничего не делать. Ожидание терзает, разъедает, выводит из себя, лишает разума… Тем более в такую жару. Они не нападут до тех пор, пока мы к этому готовы. Они вынуждают нас верить, что могут напасть, когда угодно. На войне почти всегда преимущество у атакующих.

― Преимущество у тех, кто сильнее, ― бросил стоявший рядом леншардец с посеревшим, морщинистым лицом. ― И у тех, на чьей стороне Крух.

― И на чьей он стороне сегодня? ― поинтересовался Желз.

― Поглядите! ― закричал кто-то. ― Море!

Тут же с берега затрубили в рог: У-УУ-УУ!

Желз обернулся, сощурился.

Далеко позади чудом державшихся на воде драккаров Торгестера затеняла горизонт линия кораблей. Сколько их? Сотня, две, три? Не сосчитать. Одно было очевидно: даже если Ярвар и успеет переправить всех людей со стены к причалу, сдержать флот без благословения Круха, редкой удачи и катастрофических потерь не получится.

Цена возможной победы слишком высока.

Заскрипели и затрещали приставленные к стене лестницы. Северяне суетливо ― им не понадобился приказ ― лезли вниз, поторапливая друг друга криками, толкаясь, ругаясь. Если ялхванцы средних лет и старше еще ждали, когда придет их черед лезть со стены, то крепкая, нетерпеливая молодежь сигала на землю с решимостью орлов, приметивших свысока добычу.

Желз находил их воодушевление забавным и вместе с тем грустил. Ведь будь на месте этих юнцов их сверстники с Нордин, они не то что бы отказались прыгать, боясь переломать ноги, они бы наложили в штаны ― густо, со звуком ― и не сдвинулись бы с места и вовсе.

В Нординах в отличие от Ялхве видели разницу между «разумным риском» и «идиотской опрометчивостью». Ладно те тупицы этого не поймут, думал Желз, глядя в спины бегущих в сторону пристани северян, Ярвар-то должен.

Он покосился на Ларга, тот в молчаливой задумчивости скреб ногтями шершавый парапет. Дюжина косичек щупальцами осьминога развевалась на горячем ветру.

Пух… Пух… Пух…

Желз нахмурился, напряг слух: послышалось?

Пух-пу-пу! Пух-пу-пу!

Звук приближался, становился громче и четче. Стучали барабаны. Желз ясно это понимал, как и понимал, что барабаны стучат не спереди, с берега, а за их спинами,и люди, задававшие ритм, далеко не друзья Ярвару и ялхванцам. Понимал и вместе с ужасом от почти неизбежного столкновения, в котором у них нет и шанса победить, испытывал удовлетворение. Пока все шло в точности, как он и предполагал.

Бух-бу-бу! Бух-бу-бу!

― Роща! ― зычно закричал стоявший на возвышенности леншардец. ― Вижу воинов!

Ярвар обернулся, и его лицо, до сего момента, несмотря на жару, мертвенно бледное зардело. Он до хруста сжал сосновое ограждение, подался вперед, того гляди вывалится, и заревел. Не закричал, нет, на крик это совсем не походило, то был рев застигнутого врасплох зверя. И ялхванцы, оставшиеся на стене и бежавшие к берегу, заревели в ответ. Никогда в жизни Желз не слышал ничего подобного. Земля и воздух дрожали, словно силившись отозваться на этот необъяснимо мощный призыв. По телу разливалась сила, теплая и плотная. Сейчас Желз был способен на все ― и в море, и на суше, и в небе равных ему нет. Он глядел на медленно растекавшуюся по полю армию Торгестера. Сотни грозных северян казались ему потешными муравьями. Он один их мог раздавить. Легко. Двух таких войск не хватит, чтобы сдержать его. Он одолеет всех: и людей, и демонов. Нордины ждут своего героя? Как закончит с этой мошкарой обязательно…

― Ты спятил?! ― Что-то стукнуло его по голове, твердое и тяжелое.

Желз точно очнулся ото сна и с удивлением обнаружил, что балансирует на краю парапета. На правой ноге. Под левой в пяти метрах снизу колыхалась трава.

Каким чудом не свалился, он понял, когда его дернули назад. Сильно и неожиданно. Желз упал на оставленный кем-то лук, охнул, посмотрел на своего спасителя ― невзрачный северянин, худой и болезненный, завернутый в черное одеяние.

― Возьми себя в руки! ― Спаситель пнул его по бедру. ― Забыл, зачем ты здесь?

Как Желз мог забыть? Он собирался убедить Ларга сделать то, на что не согласится не один северянин: сдаться без боя, признать свою неправоту и вернуть причитавшиеся его народу сокровища. Не просто, кто-то скажет невозможно, но… Желз резко сел. Покрутил головой в поисках Ярвара, и сердце у него упало. На стене был только он, и его… нет, только он. Спаситель тоже куда-то подевался.

― Дьявол! ― выплюнул Желз и, поднявшись, увидел картину, которая преследовала его воображение последние дни. Десятки храбрых ялхванцев во главе с Ларгом сломя голову неслись на войско врага. Какой-нибудь художник нашел бы вид подходящим для написания большого шедевра, но Желзу было не до любований.

Ведь если они добегут, если вступят в бой ― обратного пути не будет.

Выбора не оставалось.

Охваченный злостью и болью от безысходности, Желз припал на колено, схватил лук, бросил на плечо колчан. Опытные пальцы ловко выудили стрелу и приложили к тетиве. Желз встал, прицелился в Ярвара ― первым следовало вывести из игры его ― и, по прямой подняв лук, учитывая дальность, выстрелил. Не дожидаясь попадания, прицелился в бегущего слева от Ларга и пустил стрелу. Ярвар, вскрикнув, повалился. Точно в спину. Следом рухнул другой.

Желз ненавидел себя, но продолжал пускать стрелы одну за другой. Он и раньше весьма метко стрелял, но сейчас превосходил сам себя. Каждая стрела находила цель. Ялхванцы падали, падали и падали. Последний, с оперением, торчащим из затылка, рухнул в шестидесяти шагах от грохочущей щитами, застывшей армии Торгестера.

Лук глухо стукнулся о бревна пола, колчан полетел с плеча.

Больше эти штуки Желзу не пригодятся.

Он глянул в море, ― правый видящий глаз блестел, ― убедился, что драккары близко не подошли и с короткого разбега прыгнул со стены. Приземление смягчил ковер из травы. Желз стиснул кулаки и, гордо выпрямившись, неспешно двинулся навстречу войску.

От былого чувства, что он в одиночку раздавит врага, не осталось и следа. Лишь страх и осознание, что в следующие минуты решаться судьбы: его, ялхванцев и Нордин. У него нет права на ошибку. Раз не получилось убедить Ярвара сдаться, придется уговорить Торгестера не нападать. Не нападать, когда запах разгромной победы уже щекочет ноздри.

Как это провернуть? Желз бы многое отдал за надежный ответ. Но кому, кто в силах ему помочь? Неумолимо приближаясь к рокочущей армии врага, Желз Дикорь впервые в жизни добровольно, а не по долгу службы, перекрестился и прошептал:

― Господи, помоги.

Дойдя до Ярвара, Желз наклонился, положил ладонь Ларгу на спину и тут же убрал, испытав одновременно и облегчение, и огорчение. Сердце северянина билось. С одной стороны удары утешали Дикоря ― властитель Ялхве, друг, который в неоплатном долгу перед ним, жив. Это тебе и опора, и столь необходимый рычаг влияния на ялхванцев. С поддержкой Ярвара куда проще будет подтолкнуть народ к обучению у чистого, а потом и к набегу на Нордины. Но с другой ― после того, что задумал Желз, надежда на поддержку Ларга из зыбкой превращалась в призрачную.

Краем глаза Желз заметил, как от войска Гнохага отделилась группа северян и направилась к нему. В этот миг Ярвар захрипел, зарычал, пытаясь подняться. Желз уже собирался просить Ларга не шуметь, но тут увидел, как метрах в сорока спереди уродливый, с заплетенной в косу бородой гигант из отряда Торгестера с размаху опустил булаву на пронзенного стрелой ялхванца. Справа коренастый рыжебородый мужик четырежды ударил топором сверху вниз ― рассчитывать, что он потехи ради колет бревна, не приходилось. Гнохаг послал людей добить раненных противников.

Если они найдут Ярвара…

Ярвар рассказывал Желзу, что делают с захваченными Гнохагами и Ларгами. Их животы легонько распарывают и в щель пускают крошечных, голодных сколопендр. Со стоп снимают кожу, и опускают стопы в ямки с крысами. Руки привязывают к упряжи готовых скакать в разные стороны лошадей. А на лицо, на лицо надевают клетку с ястребом или стервятником, которых не кормили семь дней.

Мучительнее смерти не представить. Казнь всех казней, именуемая сном Асалов, которую достойный повелитель, по сумасбродному мнению леншардцев, обязан выдержать, не издав ни звука. Если же Ларг или Гнохаг закричат ― их имена навсегда клеймят позором. Ибо нет места в Кху-гарде тем, кто разбудил Асалов.

Я не позволю им сделать такое с тобой.

Желз вырвал из руки Ярвара топор и, стиснув зубы, ударил Ярвара по затылку. На лицо Дикорю брызнула кровь. Сталь глубоко вошла в череп. Желз вырвал топор и ударил снова, затем еще раз и еще. Он кромсал не врага, а друга, пригревшего его в своем доме, кромсал, чтобы его не опознали, кромсал, чтобы не покромсали другие.

― Пусть Асалы песней встретят тебя в Кху-гарде, ― прошептал забрызганный теплой кровью Желз. Никогда еще та сторона не казалось ему более реальной. ― Встретят, как героя.

Почему, почему близость смерти заставляет нас верить в богов и миры, в которых они обитают? Это все беспечность, понял Желз, это она рождает неверие. К богам не обращаются, когда все хорошо, их тревожат, когда все катится в бездну. Но отвечают ли боги? Вот в чем вопрос.

Он оторвал взгляд от кровавого месива на месте головы Ярвара и пошел, убежденный, что бог, Асал, называйте, как угодно, хочет того или нет, но поможет ему. Пошел медленно, ножичком вырезая алхимический круг на левой ладони. Спереди доносились смешки северян и чавкающие звуки сминающейся плоти: отряд Гнохага добивал подстреленных ялхванцев. Дальше, перед рощей, нетерпеливо роптала армия. Шесть дюжин конных воинов, две сотни одетых в тяжелую броню, хорошо вооруженных шардов, опытные и умелые воины, и сотен пять, не меньше, легких шустрых леней.

Желз вписал в круг на ладони трапецию, покрыл ее стороны ломаными линиями, в пустых окошках между дугами и линиями нарисовал спирали ― по две сверху справа и слева и одну снизу. Ему оставалось вывести два ромбика у крайней спирали, когда на него с рыком бросился гигант из отряда Торгестера.

― Стой! ― рявкнул Желз. ― Еще шаг и…

Желз нырнул под метившей в лицо палицей, нос чудом разминулся с выставленным коленом великана, и вогнал нож по рукоять ему в сгиб колена, после чего резко дернул, распоров сухожилие.

Хлестанула кровь.

Северянин взвыл, попытался наотмашь ударить палицей, но нога подогнулась, и он упал. Желз тут же впечатал сапог ему в челюсть и быстро осмотрелся, оценивая свои шансы. Его окружили одиннадцать: пять шардов и шесть леней.

Рассчитывать на удачу и ошибки противников слишком опрометчиво.

― Я его предупреждал, ― сказал Желз, стараясь говорить спокойно и властно. Взгляд его прыгал с тела на тело. Когда тебя окружили враги, не лишним будет стараться не потерять их из виду. ― Я не драться с вами пришел. Я тот, кто стрелял со стены в своих же.

― Зачем? ― прошипел шард с обожженным лицом.

― Я исполнял волю отца всех отцов, Круха.

― Да ты даже не леншардец! ― возмутился долговязый лень, брызжа слюной из щербин в передних зубах. ― Ты чужак!

― Если сошедший с Кху-гарда для тебя чужак…

― Да среди Асалов нет места таким, как ты!

― Повтори это еще раз! ― бросил Желз. ― Крух сказал, что я не только исполню его волю и остановлю эту бессмысленную войну, но и стану испытанием веры всех леншардцев. ― Желз заметил в небе оранжевую зарницу, с запада ползли тучи. Сейчас прогремит. ― Я могу убить вас всех. ― Для пущего эффекта он вскинул руку, направив вверх указательный палец, и тут, точно по заказу, громыхнуло.

Ужас перекосил лицо леня.

― Вы… вы это слышали? ― пролепетал он.

― Глас Асала… ― ошеломленно прошептал кто-то.

― Крух ответил на его зов!

Желз воспользовался замешательством северян и закончил алхимический круг. После чего показательно кинул в траву нож и произнес:

― Отведите меня к Торгестеру.

― Он знает, что Гнохаг не в море…

― Знаю, ― подтвердил Желз. ― Как знаю и то, что Торгестер послал трех девушек отравить Ларга. И у них получилось бы, не вмешайся я. Я знаю достаточно.

Называвший его чужаком лень рухнул на колени. За ним, как плитки домино, попадали другие. Еще недавно Желз был окружен врагами, от которых ничего кроме смерти ожидать не приходилось, а сейчас эти враги, как ярые фанатики добровольно склонили перед ним колени. И затянули хором: «А-сал! А-сал! А-сал!».

― Хватит! ― рявкнул Желз. Он никак не рассчитывал, что его примут за божество. ― Перестаньте! Я должен поговорить с Торгестером.

Первым на ногах оказался провинившийся лень.

― Я предупрежу Гнохага о твоем желании! ― вызвался он срывающимся от волнения голосом. ― А вы сопроводите… Асала. ― И умчался прочь.

Желз обвел взглядом притихших северян, они терпеливо ждали его команды выдвигаться. Пока все шло слишком гладко, и Желза это приводило чуть ли не в бешенство. Ведь они, люди Торгестера, должны были добивать ялхванцев. Всех до последнего. Но они не тронули тех троих, что лежали дальше Желза, они не дошли до Ярвара… Не посмотрели на его работу, на страшно изувеченный труп.

Я, чтоб вы все подохли, убил друга, чтобы его не пытали! Убил, чтобы вы не сумели его опознать. Убил с благим намерением… Убил… А вы даже не хотите взглянуть…

Щемящая боль в груди не давала покоя, к горлу подступала дурнота. Он отказывался признаваться даже себе, что поспешил с решением, хотя в глубине души знал: Ярвар мог остаться живым; его смерть оказалась напрасной.

Люди расступались перед ним: одни с благоговейным трепетом, другие с открытой неприязнью. Слету поверить, что Желз ― это Асал, согласился далеко не каждый. Но возмущались недовольные молча, то ли опасаясь навлечь на себя гнев Круха, то ли, что более вероятно, не желая получить от провожатых Желза, десяти свирепых даже по меркам леншардцев северян.

Спереди, как из земли, выросли два вооруженных секирами близнеца шарда и загородили путь.

― Оружие, ― потребовал правый. ― Гнохаг поговорит с тобой, когда мы убедимся, что ты не прячешь в карманах ножи.

― Дурни! ― гаркнул стоявший рядом с Желзом шард. ― Глаза в море сполосните, это Асал! Посланник Круха!

― Торгестер велел нам…

― Пред гласом Асалов, глас Гнохага…

― Параша? ― раздался глубокий, мягкий баритон за спинами близнецов. ― Рэм, Вэм, пропустите его. Если он и правда Асал, то не станет мне вредить. А если человек, думаете, есть на островах и землях за Крайним морем человек, способный одолеть меня?

Близнецы, переглянувшись, расступились.

Торгестер сидел на пеньке под навесом и толстыми пальцами щелкал грецкие орехи, с легкостью, с какой щелкают подсолнечные семечки. Громаднее человека Желз не видел. Широкий, как две бочки, с запястьями в обхвате шире бицепса Желза, с ладонями, способными схватить любого за голову и оторвать от земли. Настоящий великан. Великан ― взглянув ему в глаза, Желз был поражен, ― с удивительно добрым лицом.

― Присаживайся, Асал, ― волосатая рука указала на пенек, ― или как пожелаешь тебя называть.

Желз поборол взявшее его оцепенение.

― Просто Желз. Я не Асал, я всего лишь посланник Круха.

― Всего лишь? Ты прав, часто нам приходится встречать посланников отца всех отцов. Рэм, Вэм, напомните, когда в последний раз такое было? Кажется… кажется никогда, верно?

Близнецы закивали.

Желз смотрел на великана и не мог поверить, что говорит с северянином. Услышать сарказм от леншардцев, славящихся грубой прямотой, все равно что услышать религиозную шутку от нординцев, чья вера не знает равных в мире. Он чувствовал, что должен ответить, но подходящих слов на ум не приходило.

― Ты первый посланник Круха, ― пояснил Торгестер, очевидно приняв молчание Желза за недопонимание. ― А потому считаю, что я и мои воины вправе просить чуда. Покажи всем, кто ты, и кто тебя послал.

Небо венами разрезала молния. Прогремел гром, словно там, высоко-высоко, по исполинской брусчатке прокатилась исполинская тележка. Со стороны моря на Ялхве надвигались грозовые тучи.

― Справедливо, ― сказал Желз и стиснул ладонь с алхимическим кругом.

Даю.

По позвонку пробежала дрожь, по левой руке от запястья к плечу щекочущая волна, а правый, видящий глаз защипал, точно капнули морской воды. И Желз услышал еле различимое гудение вблизи себя, учуял серный запах, обволокший пространство. Щит или, как его называли алхимики, отражающее поле окружило его тело невидимым барьером.

― Пусть твой лучший лучник пустит в меня десять стрел с двадцати шагов. Клянусь, я не сдвинусь с места. Положусь на защиту Круха. Если он не поможет, никакой я не посланник, и смерть ― большее, на что я могу рассчитывать.

На Торгестера слова не произвели никакого впечатления.

― Ладно, ― отозвался он. ― Будет по-твоему. Отойди в сторонку, Желз, стань так, чтобы за спиной было свободно, и вы, братья, подсобите ему, разойдитесь. А ты, Рэм, пусти в него десять стрел. Пусти честно, во славу Круха. Ты самый меткий стрелок, тебя прозвали Большой Глаз, подтверди свое имя.

Близнец опытным движением снял с плеча длинный лук.

Люди позади Желза расступились, образую широкий, шагов пятнадцать коридор.

― Как готов будешь, дай знать, ― сухо бросил Рэм, наложив стрелу со светлым оперением. Он собирался убить человека, но его вытянутое лицо с крупным подбородком оставалось непроницаемым.

Желз собирался вскинуть руку и произнести что-то запоминающееся, что произнес бы настоящий посланник Круха, и уже дернул левым плечом, как вдруг с тошнотворным ужасом понял, что поднять руку не в силах. Он ее чувствовал, но с каждым мгновением все слабее и слабее.

Дьявол!

Он осознавал, на какой риск идет, когда рисовал на ладони алхимический круг, но у него не было другого выбора. Война поставит крест на надеждах спасти Нордины от демонов, захвативших тела императора и его приближенных. Он должен ее остановить, во что бы то ни стало. Без алхимии сделать это невозможно, а она всегда берет свою цену. В прошлый раз, когда Желз вырвался из лап демона Эга, алхимия отняла у него левый глаз. Теперь ― левую руку.

Чертова алхимия!

Взгляд Желза оббежал заполонивших поляну воинов, сгрудившихся в ожидании чуда, прошелся по десятке благоговейно внимавших каждому его движению северян, перепрыгнул на великана Торгестера, жующего грецкие орехи, перескочил и остановился на Рэме. Натянув тетиву, Рэм целился в него.

Впрочем, все могло быть куда хуже. Я мог лишиться ноги, второго глаза, языка или вообще умереть. Мне не на что жаловаться. Разве что сожалеть…

― Стреляй! ― крикнул Желз. ― Попади в меня!

Рэм отпустил тетиву.

Торгестер перестал жевать.

Рокочущие было леншардцы разом умолкли.

Стрела пролетела мимо, со стуком вонзилась в березу позади Желза, для которого промах хоть и не стал неожиданностью, но оказался приятным подтверждением того, что его план работает.

Алхимический щит не позволит ранить меня.

Теплая волна облегчения прокатилась по телу. И Желз бы окончательно расслабился, не знай он время действия щита ― с момента появления щит продержится всего несколько минут.

― Целься лучше, ― сказал Желз. ― Сейчас твоя точность противостоит воли самого Круха.

Следующие три стрелы Рэм ― его бледное лицо больше не казалось невозмутимым ― пустил подряд. Все мимо. Затем начал стрелять по одной, бережно прицеливаясь. Но как он не старался, наконечник из заточенной кости цель не находил.

― Он что-то сделал с моим братом! ― закричал Вэм, когда его брат не попал в девятый раз. ― Рэм зайцу глаз со ста шагов продырявит! Да что я говорю, вы сами знаете! Нет в Онтах лучника точнее! А раз он мажет… Пахнет тут чем-то скверным… хитростью. Этот Желз использует хитрость! Быть может, его послал вовсе не Крух, а Хитрый!

― Хитрый? ― В голосе Желза прозвучала смерть. Ему было глубоко наплевать на Хитрого, но он не мог проигнорировать оскорбление, ведь не один гордый северянин такого не потерпит. ― Когда все закончится, ты, Вэм, будешь первым молить меня о прощении.

― Да я никогда не стану…

― Молчать! ― взревел Желз. Он ясно понял, что должен уничтожить все сомнения здесь и сейчас. Другого шанса не представиться. ― Если промахов вашего лучшего лучника вам недостаточно, стреляйте все! Все у кого есть лук и стрелы! И ты, Торгестер, присоединяйся к своим братьям! Пустите в меня дождь из стрел, и я даю вам слово, свое и Круха, что не одна не попадет! Давайте!

Торгестер молча глядел на него из-под густых бровей.

― Давайте! ― повторил Желз. Не знаю точно, сколько у меня времени, но тянуть нельзя. ― Все разом! Это уже не моя просьба, это воля Круха! Ну же! Стреляйте!

Гнохаг еле заметно кивнул.

― Вы его слышали, ― пробасил он и скомандовал: ― Луки! По моей команде! ― Затем поднялся, вырвал из рук Рэма лук и приложил стрелу. Леншардцы не шелохнулись. ― Я сказал «ЛУКИ»!

Северяне переглядывались, не решаясь подчиниться.

― Он ваш Гнохаг, ― вмешался Желз. ― Вы должны слушаться Гнохага.

Его слова точно пробудили леншардцев ото сна. Лучники вышли вперед, расползаясь по фронту так, чтобы не мешать друг другу. Десятки. Сотни. Желз почувствовал, как затряслись коленки, как сжались яйца. Выдержит ли отражающий щит такой натиск?

Иногда все, что у нас есть, это надежда.

Желз поднял глаза к пепельному небу. И закричал:

― Стреляйте!

Зафыркала тетива.

На него обрушился свист летящих стрел.

Желз усилием воли сковал тело. Хотелось броситься на землю, поджать колени к груди, закрыть голову и шею руками. Инстинкты вопили: «Падай, уворачивайся!», но разум предупреждал: «Покажешь страх, и все зря». Увидь леншардцы его сжавшимся и напуганным, никакое чудо не заставит их поверить, что он посланник Круха.

Терпи. Терпи. Терпи.

Где-то вдали в землю ударила молния ― желтый трезубец. Прогремел раскатистый гром, и поляна утонула в тишине. Никто больше не стрелял и не говорил. Что-то глухо стукнуло спереди. Желз опустил взгляд ― это выпал лук из ручищи ошеломленного великана Торгестера. Гнохаг смотрел на Желза, как северяне смотрели на камни Асалов во время обрядов ― с почтением и страхом.

― Посланник Круха! ― вскричал тот самый провинившийся лень.

И леншардцы подхватили ― сначала в разнобой, а затем и хором:

― ПОСЛАННИК КРУХА! ПОСЛАННИК КРУХА! ― В их голосах звучало фанатичное безумие.

Торгестер поднял руку, призывая к тишине. Не сразу, но северяне смолкли.

― Чего желает отец всех отцов? ― Его голос дрожал.

Желз набрал полную грудь воздуха и заговорил громко и четко:

― Немедленного прекращения войны. Трубите в рог, отзывайте драккары. Воевать друг с другом, когда за морем растут силы врага ― глупо. Крух требует, чтобы вы забыли все распри и объединились для борьбы с Изгнанником. ― В изначальном плане Желз не собирался говорить о Мокли и демонах, но настрой северян располагал к такому маневру. ― Он захватил Нордины, его сторонники ― как их называют на юге ― демоны научились порабощать тела других людей. Это мерзко, это против природы. Крух в ярости. Просто представьте, что в крепком теле брата напротив вас сидит дрянь. Сидит и управляет, как какой-то куклой. И он не в силах воспротивиться. Никто не в силах. Такая участь пала на императора Нордин Голинкера и его поданных. Они потеряли себя, стали марионетками в руках того, чей голод неутолим, того, кто не остановится на Нординах. Ему нужен Юг, Восток, Запад, Север, ему нужен весь мир, каждое тело. Мокли долго ждал расплаты, и теперь он намерен отомстить Асалам, изгнавшим его из Кху-гарда.

Леншардцы загудели, зарокотали.

― Назвал Хитрого по имени…

― Хитрый за морем…

― Он собирается отомстить Асалам…

― Тихо! ― Бас Торгестера перекрыл гомон. ― Чего расшумелись-то, а? Ну есть у Хитрого имя, и что с того? Это имя рубит, душит или кусает? Да огрей меня плетью, если так. Сами слушайте. ― Он показательно развел руками. ― Мокли. Мокли. Мокли! ― Затем недолго выждал и сплюнул наземь. ― Я покрылся блямбами и лопнул? Подох от жидкой раны? Может, у меня глаза вытекли? Нет. Ни-че-го-шень-ки. Как был здоровяком, так и остался. Поэтому бросьте свой рокот! Чтоб больше не слышал! И трубите в рог, сейчас же! Пусть корабли причалят у левого берега! Порт Ялхве не трогаем!

Утробный вой гласом чудища раскатился по лесу. Трубили отовсюду. Испуганные вороны и сороки повзлетали с осин и дубов. Высунувшая было мордашку из-за кустика с волчьей ягодой лиса скрылась в зелени. Кажется, даже небеса трухнули: закрапал дождь.

― Крух оценит вашу преданность, ― произнес Желз, когда рога стихли. ― Ждите богатый урожай, здоровых детей и удачных набегов.

Торгестер склонил голову на бок.

― Ждать ― всегда хорошо. Но что мы получим сейчас?

― Получите? ― растерялся Желз.

― Асалы всегда платили за послушание, ― объяснил Торгестер. ― Когда мы исполнили волю Круха в последний раз, он своей же рукой вырвал свой правый глаз и бросил в толпу. Таков был его дар.

Желза пробила дрожь.

Они хотят жертву?

Левая непослушная рука зазудела.

Это был словно знак. Страшный, но такой очевидный.

Желз подошел к Торгестеру.

― Топор, ― произнес Желз чужим голосом.

Великан снял с пояса топорик и протянул ему. Желз не помнил, как взялся за рукоять, как опустился на колени, как положил руку на пенек и замахнулся. Но помнил, что внутри он ревел. Ревел, как ребенок. И сердце его больно сжималось. И он задыхался. И хотел закричать. Но молчал, молчал в ожидании свиста, которого не услышит из-за шума усилившегося дождя.

И вот он ударил, ожидаемо и в то же время неожиданно для себя.

И пришла она, боль. Пришла и охватила его целиком.

Боль.

Боль.

Боль.

Он силился не издавать ни звука, но вдруг почувствовал, как с губ без его ведома срывается слово: «Дар». Слово короткое, но такое тяжелое. Тяжелее он не произносил. «Дар». И вот опять: «Дар». А затем на него обрушилась лавина голосов.

Боль не утихла, но Желз смог замычать, не боясь, что его услышат. То было великое облегчение.

Глава 23. Чужой

В харчевне пахло жареной свининой, табаком и скисшим вином. От душка мяса у Део бы текли слюнки, он с утра не ел, если бы не экзотический, с перцовыми смесями аромат табака, разбавленный повсеместной вонью пойла. Део часто снились курящие люди: солдаты, лекари, дворяне, бродяги ― каждый пыхтел с непонятным ему наслаждением. Его друг, Тень, объяснял это приятным воздействием табака на тело, говорил, что курят, чтобы расслабиться. Но Део, помахивая рукой перед носом, не представлял, как можно расслабиться, когда дышишь этой дрянью. Он предпочел бы отобедать в конюшне, посреди навоза, чем здесь.

Но в конюшне нет ежевичного самогона.

А после сегодняшнего сна, в котором девушка с самой нежной кожей на свете плеснула ежевичного самогона себе на тело и позволила кудрявому парню слизать его, Део не переставал думать об этом напитке.

Я его попробую. Жаль не с мягких ложбин теплого тела.

Део шел между рядами щербатых столов со скамьями. На скамьях сидели постояльцы ― отшельники, как их называл Тень, мужчины за сорок, отрекшиеся от жизни ради бутылки. Посеревшие лица, выцветшие глаза, щеки у одних заросли грязными бородами, у других ― небрежной щетиной. До его прихода отшельники громко обсуждали задницу дочери мясника, но умолкли, едва заметив Део. Кто-то спешно перекрестился, кто-то потупил взгляд, кто-то, любопытный, напротив внаглую стал пялиться. Део успел привыкнуть к такому: его чурались, его не любили и боялись. Боялись не из-за того, что он сделал что-то плохое, а из-за того, как он родился и как быстро растет.

Йона, хозяин харчевни, коренастый, с длинными русыми волосами и светлой щеткой усов, насухо протирал тряпкой стойку, протирал увлеченно, как если бы делал вид, что не замечает приближения посетителя.

Део усмехнулся.

А ведь всего месяц назад гнал меня из харчевни, покрывая грязью, грозя ножами, бутылками и той опасной штукой.

Справа от стойки в широкий пень дуба был вогнан огромный топор с изогнутым древком. Топор этот принадлежал покойному отцу Йоны и являлся незаменимым атрибутом его владений.

Но стоило мне подрасти, он с удовлетворением отметил, что Йона теперь ниже него, как у старика пропало желание орать. И дело тут не в уважении. Просто посылать ребенка и посылать мужчину ― разные вещи. Во втором случае ты лишен уверенности, что не огребешь.

Йона задвигал тряпкой быстрее.

― Здравствуй, ― поздоровался Део, усевшись на стул на длинных ножках. Голос у Део был высокий и чистый.

― Угу, ― буркнул Йона, не поднимая взгляд.

Спрашивать, чего желаю, он видно не станет. Сама любезность.

― Налей мне кружку ежевичного самогона.

― Эт самое, нету такого.

― Как нету? ― удивился Део. ― Только вчера слышал, как сосед наш, Орбит, нахваливал его. Говорил, у тебя его предостаточно. Клялся за новой бутылью прийти.

Йона пожал плечами, переложил тряпку в левую руку, тыльной стороной ладони почесал красный нос, в уголках шелушащийся.

― Вчера был, но, эт самое, закончился. Выпили все. Хорошее пойло долго в бочке не греется.

― А жаль, ― протянул Део. ― У меня как раз купец один спрашивал, где достать хорошего ежевичного самогона ― я ему сказал, что у тебя. Сказал, ты свое дело знаешь, и запасы у тебя ого-го. Он пообещал к вечеру подъехать и взять четыре бочки. Цену был готов чуть ли не любую заплатить. Но раз такое дело ― я ему весточку передам, обязательно пере…

― Погоди, ― резко сказал Йона. Виновато глянул через плечо Део на своих постояльцев и понизил голос до шепота: ― Я, эт самое, пойду загляну в подвал, может все-таки осталось немножко. Вроде смотрел с утра, но вдруг что упустил. Перепутал бочку или еще что… Не хотелось бы терять такой заказ, сам понимаешь.

Как и понимаю, что ты меня дуришь.

― Я мигом.

Долго ждать и правда не пришлось. Йона принес двухлитровую пыльную бутыль из темного стекла, сполоснул ее в ведре с водой, вынул пробку. Буль-буль-буль… Самогончик наполнял кружку.

― Три бронзовых? ― уточнил Део.

― Три, ― кивнул Йона, закупорив бутыль. ― Но ты, эт самое, можешь не платить. Главное тому купцу скажи, чтоб, это, ко мне наведался. Четыре бочонка евошних найду, пусть не сомневается.

― Ты же говорил, что не осталось…

― Ошибся я, с кем не бывает.

Так крупно не ошибаются.

Део облизнул солоноватые губы, поднес кружку к носу, понюхал ― совсем не то, что было во сне, не богатый ягодный аромат, а противная кислятина. Так воняет вино, еще не скисшее, но близкое к этому. Но верить одному носу нельзя. Део пригубил. Глоток, глоток и глоток. После чего со стуком поставил чашку и сморщился. Гадость! По телу бежали мурашки, глаза слезились. Ему казалось, что он в жизни ничего отвратительнее не пробовал. Горькое, теплое, с кислым послевкусием.

Конская моча!

― Твой самогон не стоит того! ― Део положил на стойку три бронзовые монеты.

― Не ругайся, ― протянул Йона, ― вкусы-то у всех разные. И я же, эт самое, сказал, что, эт самое, ты можешь за так выпить. Только купцу…

― Нет никакого купца, ― воскликнул Део, он был слишком разочарован, чтобы продолжать хитрить и обманывать, ― и не было.

― Как это? ― растерялся старик.

― Выдумал я его, как и ты выдумал, что у тебя закончился самогон.

― Но…

― Игра такая ― жизнь. Все вокруг врут друг другу и делают вид, что ничего особенного не происходит.

Щеки Йоны охватил румянец.

― Да я ради тебя открыл двухлитровку хорошей выдержки…

― И получил плату, ― раздраженно бросил Део. Его злил не столько старик, сколько дрянной самогон. Део возлагал на питье большие надежды, с трепетом предвкушал, как попробует и будет очарован. Прямо как во сне. Но разница между ожиданиями и реальностью оказалась слишком большой. Идеальный напиток богов, как представлял Део, оказался посредственной смесью вина с компотом.

― Целую бутылку, ― продолжал Йона, чуть ли не скуля. ― Она же в полтора десятка круглых обойдется…

― Так продай остатки. ― Сапоги уходящего Део стучали по доскам пола. ― Хотя будь я на месте покупателей, не пил бы эту дрянь, даже если бы ты заплатил мне.

― Правильно люди толкуют, ты от Диавола! ― крикнул ему вслед Йона. ― Черный ты, и душа твоя черная, как адова яма! Ненки не должна была вытаскивать тебя из живота мертвой Моны! Тупая коза! Ей сначала одного диаволеныша подавай, затем другого. Тупая сука, чтоб ее… ― он внезапно умолк, должно быть заметив, как сидевший в углу харче, видевший лицо Део толстячок испуганно замотал головой.

― Договаривай, ― сказал Део, понизив голос, и медленно обернулся.

Рука Йоны дернулась, задела бутыль. Звон разбитого стекла взрезал тишину. Из-под стойки расползалась темная, точно кровь, лужица.

― Договаривай! ― повторил Део. Кожа его посерела, зрачки целиком охватили карие радужки глаз. С ним такое случалось, когда он злился. Почему? Он не знал и по возможности старался это скрывать. Зачем лишний раз пугать народ? Но сейчас, вперившись взглядом в Йону, обозвавшего Ненки, женщину, которая его воспитала, Део хотел привести старика в ужас. ― Я сказал ― договаривай!

Йона нервно сглотнул.

― Ты, эт самое, ― голос его дребезжал, ― завязывай тут командовать и…

― Знаешь, что происходит, когда те, кто от Диавола, сердятся?

Йона замер и молча жевал губу.

― Кто-нибудь умирает, ― произнес Део. ― И далеко не собственной смертью.

― Думаешь… думаешь, можешь мне угрожать в моей же харче? ― Йона неуклюже, но весьма быстро, перелез через стойку и крепкой рукой вынул из пня топор своего отца. Луч солнца блеснул на отполированной стале. ― Пусть харя у тебя и страшная, но этим я тебя положу, не сомневайся. ― Оружие придало ему уверенности. ― Так что убирайся отсюдава, и чтоб больше тебя здесь не видел!

Део лишь усмехнулся. Ему снилось, как грубые мужчины с волосами, сложенными сзади в несколько кос, учили ребятишек биться на топорах. Учили жестоко ― каждая ошибка сопровождалась руганью и ударом кнута по заду, ― но вместе с тем и доходчиво. Всех тонкостей Део не запомнил, но кое-что перенял. Хватка, которой Йона держал топор, ― левая рука поверх правой, большие пальцы перекрещены, ― выдавала неопытность. А бегающие глаза и положение клина топора: лезвие направлено вбок ― не решительность. Поверить, что Йона, будь Део даже в двух шагах перед ним, осмелиться рубануть и попадет, было трудно.

Осознанности в его действиях мало. Он как росомаха; увидел угрозу и защищается. Чистые инстинкты.

― Я уйду, ― сказал Део. ― Но ты больше никогда не обзовешь мою мать.

― Ненки тебе не мать!

― Если я прознаю, что ты упоминал ее имя в дурном свете… ― Део покачал головой. ― Мы встретимся уже не здесь, а в ночи. Я подберусь к тебе, когда ты меньше всего этого ждешь. Незаметно, тихо, как тень. Встану позади, и в руке у меня будет подарок. Подарок от самого Диавола. Для тебя.

Сзади послышался смешок.

Део резко обернулся.

Ну, кого я там развеселил?

И почувствовал, как к щекам приливает кровь. У двери, подбоченившись, стоял Тень и смотрел на Део, как на какое-то недоразумение. Его черное длинное одеяние трепетала на сквозняке. Тень мановением руки призвал Део следовать за собой и вышел. Похожий жест любого другого человека Део, не задумываясь, проигнорировал бы, но за Тенью, кинув короткий взгляд на Йону, двинулся послушно.

Тень уселся неподалеку от харчевни, на бревнышко под пышной ивой. Тут частенько гнездились вконец пьяные отшельники: повсюду желтели и белели, словно огромный птичий помет, следы запекшейся рвоты.

― Ты умеешь выглядеть грозно. ― Тень поднял с земли веточку. Сколько Део его помнил, он при любой возможности старался занять себе руки. ― «Мы встретимся уже не здесь, а в ночи. Я подберусь к тебе…

― Перестань, ― попросил Део. Ему и без того было стыдно. Злой, одержимый мыслью напугать Йону, он сильно не задумывался о том, как его слова звучали со стороны. Просто говорил и говорил. Фразы казались ему точными и весомыми, голос ― ровным, низким, как раз таким, каким должен быть, если собираешься заставить другого трепетать от страха. Но стоило Део увидеть ухмылявшегося Тень, как угроза из серьезной вмиг превратилась для него в какую-то книжно-показушную. Не говорят подобное рассерженные люди! Бросят: «Убью тебя, сука!», и на том порешат. Цветасто угрожают только глупцы и герои из придуманных историй.

― Особенно здорово получилось про подарок. Тебе бы писателем поработать… Для инквизиции. Там бы твои способности оценили по достоинству.

― Ха-ха-ха.

― А если начистоту, Део, тот старик пересрался от страха.

― Ну да, ― недоверчиво буркнул Део. Так он ему и поверит. Снова хочет посмеяться.

― Ты же глядел на него и сам все видел. Он весь сжался, зрачки сузились. Я учил тебя наблюдать за людьми, и сны твои тебя учили. Ты знал, что делаешь.

― Но так не угрожают, ― с сомнением произнес Део.

― Кто не угрожает? Деревенские дурачки? Конечно. Простаки? Само собой. Но ты не такой. Если бы меня попросили сравнить тебя с кем-нибудь… А, впрочем, тебе наверное не интересно.

― Жалкий трюк.

Тень кивнул.

― И все же ты хочешь знать?

― Ну хочу.

― Я бы сравнил тебя с Йязабом.

― Тем самым из твоих историй? ― нахмурился он. ― Первым из магов?

― Вторым, если быть точнее, ― поправил Тень. ― Он не мог смириться со смертью брата и…

― Знаю-знаю, ― вяло перебил Део, ― создал для того загробный мир.

― В котором…

― Берег да огромное озеро. И все вокруг яркое-преяркое. Ты мне уже тысячу раз рассказывал. И про мир тот странный, и про мага этого, и про его бедного брата. Но в чем сходство между мной и Йязабом?

Тень словно не заметил вопроса.

― Йязаб связал жизнь своего брата с тем миром-озером. Пока мир-озеро существует, существует и его брат. ― Део закатил глаза. Если Тень начал развивать мысль, он не остановится, пока ее не закончит. ― Спасти-то брата, Йязаб спас, но вернуть его в свой мир у него не получилось, сколько он не старался.

Историю Део слышал тысячу раз и тысячу раз задавался вопросом:

― А как он понял-то, что спас, если его брат остался там?

― Если ты закроешь глаза, слышать меня не перестанешь. Почему?

― Потому что ты говоришь.

― Вот так и его брат не переставал говорить.

― Но ведь он был не перед магом, как ты передо мной, а в другом мире.

― Почему другой мир должен быть далеко?

Део пожал плечами.

Поначалу странные вопросы Тени его раздражали ― ответы на них редко лежали на поверхности, не были однозначными и заставляли его чувствовать себя бестолковым. Но вскоре он к ним привык и даже полюбил. Особое удовольствие приносило ему задавать необычные вопросы в ответ.

― А почему он не должен быть далеко? ― Део отвернулся, пряча самодовольную улыбку. Пусть Тень вкусит свое же оружие.

― Правильно рассуждаешь, ― похвалил Тень и продолжил, как ни в чем не бывало: ― Раз у Йязаба не получилось вернуть брата в свой мир, он решил сделать тот мир-озеро уютнее для брата и заселить людьми. Так была придумана обоюдная печать. Йязаб ставил печать на тела добровольцев, и те после смерти попадали в мир его брата. Десять. Пятьдесят. Сотню. Тысячу. Желающих было предостаточно, особенно, когда им обещали заплатить. Мир-озеро потихоньку рос, а вместе с ним, как стал замечать Йязаб, и его магическая сила. Если раньше он колдовал на свой страх и риск, понимая, что очередное Слово может привести к чьей-то болезни или даже смерти, то теперь он ясно осознал, что его магия стала безопасной.

Тут Део мог резонно спросить: «Как он понял, что она безопасна?», но подозревал, что ничего нового не услышит. Вместо этого он вставил:

― И Йязаб зазнался. Да-да. Стал колдовать налево-направо, ставить больше печатей…

― Верно, ― подтвердил Тень. ― Жажда силы и власти медленно вытеснила из его мыслей заботу о брате. Он начал отправлять в мир-озеро всех без разбору. Убийц, воров, насильников, предателей. Теперь его волновала только мощь. Он упивался ею, делал, что вздумается. Так шли месяцы, годы. Волшба замедляла старение Йязаба. А в мире его брата…

― Люди сходили с ума, ― зевнул Део.

― Да, сходили с ума. Бессмертие оказалось для них не даром, а проклятием. Они, лишенные тел, лишенные людских удовольствий, застряли на берегу яркого озера, как в темнице. И человечья сущность в них засыпала. ― Тень посмотрел Део в глаза. ― Просыпалась другая, потаенная. Так появились демоны.

― Ага, и потом один из демонов сбежал из того мира и убил Йязаба, ― Део вдруг почувствовал, что сердится. ― Ты мне при любой возможности рассказываешь эту историю… Зачем? Других не знаешь, что ли?

― Это хорошая история.

― Я не спрашивал, какая это история. Я спрашивал ― зачем?

― Она тебе пригодится.

― Ну конечно! Подверну ногу, вспомню про Йязаба этого, и все пройдет.

― Ты дашь мне закончить? ― В голосе Тени послышались нотки раздражения.

― А разве я не закончил за тебя? Йязаба убили. Поделом ему. Что еще говорить? Не пойму одного, чем мы с ним похожи? Я зазнайка, одержимый силой? Я мастер придумывать всякие печати? Я… Да я даже не маг!

Тень встал. Ростом он был чуть выше Део, но казался ему настоящей скалой. Плечи узкие, руки тонкие, но странное дело ― Део не верил, что сумеет его одолеть, борись они. Любого другого в Трате ― запросто, но только не Тень.

― Не маг.

― Тогда чем, чем я…

Попробуй сказать, что я эгоист или…

― Ты хорош собой, как и Йязаб.

― И все? ― Део покачал головой, выдавил из себя смешок. ― И стоило столько трындеть ради шутки? Не самой лучшей, кстати. Сказал бы сразу. А то я тут уже успел придумать аргументы в свою защиту. Якобы я не такой, не сякой.

― А сейчас, значит, защищаться не будешь?

― Так повода нет.

Тень шумно вздохнул.

― Не всегда недостатки тусклые, как пыльный булыжник, иногда они ярче всех бриллиантов на свете.

Камень в мой огород?

― Это ты к чему? ― Део свел брови.

― Пока ни к чему. ― Тень потными ладонями, как гребешками, зачесал назад жидкие, вечно лезшие на лицо седые патлы. И губы его изогнулись в полуулыбке. ― Гляди, ― произнес он, ― гляди, кто пробирается по полю.

Део проследил за его взглядом и увидел метрах в тридцати перед проселочной дорогой создание с серой кожей. Гладкий торс поблескивал на солнце, длинные руки плетями висели вдоль туловища, голова с тройным подбородком покачивалась влево-вправо, как если бы создание напевало себе под нос знакомую песенку, четыре попеременно моргающих глаза следили ― или ему только показалось ― за ним.

― Темень, ― прошептал Део, хотя и подозревал, что скрывать свой голос уже поздно. У темней слишком острый слух. Да к тому же недавно Део чуть ли не кричал. ― Это мы его приманили?

― Ты мне скажи, ― усмехнулся Тень. ― Не я во снах учился в храме чистых под началом Векды ван Мюрея.

― Учился, тоже мне придумал, скорее просто разок-другой понаблюдал… Сон, в конце концов, это всего лишь сон, много не запомнишь.

― Только если сон обычный. Твои к обычным не отнести.

― Пожалуй, ― неохотно признал Део и, заметив, что пересмешник двинулся в сторону харчевни, пробубнил: ― Их привлекают голоса, кровь, трупный запах и… Мы должны его прогнать, пока он в кого-нибудь не вцепился.

Тень закивал.

― Иди.

― А ты?

― Я тут тебе не помощник.

Уже на ходу Део сообразил, что Тень имел в виду.

С его сиплым голосом, пересмешника не напугать.

Нагнав создание, Део замер и громко замяукал. Пересмешник вздрогнул, точно его огрели плеткой, и обернулся. Четыре темных глаза округлились, рот приоткрылся, обнажив пожелтевшие зубы.

― Мя-яуу! ― мяукнул Део. ― Мя-яуу!

Пересмешника передернуло раз, другой, и страшила припустил, сминая рожь, прочь. Део бежал за ним до самого леса, подмяукивая. Лишь когда пересмешник скрылся в кустах, перепугав спаривающихся зайцев, Део побрел обратно, уверенный, что сегодня создание не вернется.

Уж слишком оно боится кошек.

Тень ждал его на лавочке.

― Ты выглядишь расстроенным, ― заметил он.

Део пожал плечами, присел рядом, не обращая внимания на запекшуюся рвоту.

― Люди их убивают. Пересмешников. Потому что считают чудовищами.

― И тебя это огорчает?

― Не знаю. Нет. Они поступают правильно. Меня злит, что я не могу поступить так же. Не могу заставить себя… А все потому, что знаю, как они стали такими. Как люди стали пересмешниками. ― Део стиснул зубы. ― Алхимия, чтоб ее забыли! Дурацкая жажда власти, стремление иметь то, чего не должен иметь. Почему люди совершают одни и те же ошибки? Они ведь знают, что алхимия берет цену, но все равно пробуют… Идиоты! Ну родился у тебя сын немой, так оставь это как есть. Смирись. Не ищи волшебную пилюлю, таких нет. Не прибегай к алхимии. Да, она поможет, но плата будет слишком высока. Она вернет твоему сыну голос, но обратит его в чудовище. И это чудовище немедля сожрет тебя. Почему люди не понимают этого? Если подумать, то все плохое вокруг ― демоны, чудища, войны ― дело рук человека.

Тень шумно вздохнул.

― Люди готовы пойти на многое ради надежды. Особенно, когда речь заходит о помощи близким.

― Желая хорошего, вредят, ― процитировал Део. Он не помнил, где прочел или услышал эту фразу, но знал, что она не его.

― Так поступают люди, ― Тень поскреб шею. ― Марк Дэ. Эпиграф к первой главе третьего тома «Счастливого несчастья».

Название книги почему-то навело Део на мысль, к которой он в последнее время возвращался все чаще. Трех месяцев и не прошло, как он появился на свет. И из младенца успел превратиться в юношу. Раньше это казалось ему чудом, даром, избавлением от страданий в детской, беспомощной оболочке. Но сейчас он все отчетливее понимал, какое это проклятие. Ведь взрослеть, значит, стареть. И если ничего не поменяется, если его взросление в один миг не замедлится, всего через пару лет он будет лежать в могиле ― дряхлый, изъеденный трупными жуками. Его больше не будет.

Мошка однодневка среди человеческих насекомых.

Иногда ему хотелось поговорить об этом с Тенью, но он не решался. Всегда находил достойную причину отложить на потом. «Настроение сегодня не подходящее», «Не буду расстраивать друга»… А когда настроение располагало к подобным беседам, да и Тень своим молчанием недвусмысленно намекал, что готов выслушать, Део упрямо убеждал себя, что если поделится сомнениями вслух, его жизнь, и без того неумолимо текущая, ускорится. Но на самом деле он просто боялся услышать правду. Боялся, что Тень подтвердит его же догадку, скажет, что его жизнь, как и факел, горит ярко, но быстро погаснет.

Лучше жить в неведении с надеждой, чем знать все и задыхаться в безысходности.

Тень с того ни сего похлопал Део по плечу. Мягко, участливо, точно откликаясь на его невысказанные переживания.

― Я горжусь тем, каким ты растешь, Део, ― голос Тени едва заметно дрогнул. ― Ты большой молодец.

Део улыбнулся, потупил взгляд.

― А я горжусь тем, что ты гордишься мной.

И они дружно засмеялись, седовласый мужчина и юнец. Зной, жужжание надоедливых мух, кислый душок рвоты не могли помешать их веселью.

― Хэй! ― услышал Део. ― Хэй!

Обернулся на крик и увидел двух скачущих по дороге гнедых лошадей, запряженных крытой повозкой. Повозка прыгала на кочках, скрипела, трещала ― того гляди развалится, но возчик и не думал сбавлять ход. Он свирепо дергал за поводья, как если бы от того, как скоро доберется до харчевни, зависела чья-то жизнь.

― Совсем лошадей не жалеет, ― сказал Део, ― так не долго и без всего остаться.

― У него на то есть причина, ― отозвался Тень.

― Все ты знаешь.

И словно по заказу, возчик, остановив повозку в десяти шагах перед входом в харчевню, закричал:

― Эй, парень! Парень, иди сюда! Помоги, прошу, скорее! У меня тут раненые!

Део вскочил и обнаружил, что Тени рядом нет. Он будто провалился сквозь землю. Но времени удивляться не было. Тень не редко так исчезал. Део побежал к мужику.

Тот возился с тесемками, затянувшими вход в повозку. Потные, дрожащие руки его не слушались.

― Боже, что за напасть! ― кричал возчик. Его телесная рубаха потемнела от крови. ― Да развязывайтесь вы, сволочи! Развязывайтесь!

― Эй, что случилось? Давай я… ― Део замолк, пораженный. Сквозь щели меж тесемок он разглядел женщину с рваной раной на шее. Женщина не шевелилась. У нее на коленях лежали два мальчика. У первого на месте уха чернело кровавое отверстие, он вздрагивал каждые несколько секунд, второй трясся, держась за обмотанное тканью плечо, и тихо хныкал.

Какой ужас.

― Помогите! ― закричал Део во весь голос. ― Йона! Помогите!

Он выхватил из-за пояса нож, перерезал тесемки. Затем, не переставая кричать, забрался в провонявшую повозку и помог мужику спустить мальчиков. Женщина, он не нащупал ее пульс, была мертва. За ней, в углу кузова, лежало еще тело. Девушка. Холодная, бледная, с торчащей из живота дощечкой, но живая. Девушку Део не рискнул передвигать. Сказал, чтобы она потерпела, и услышал снаружи голос Йоны:

― Етить! Что здесь… Парни! Парни, мать вашу, все сюда, скорее! И, эт самое, тащите бухло с собой!

― Мальчики жить будут. ― Део вылез из повозки. ― Внутри девушка лежит. У нее из живота кусок дерева торчит. Я ее побоялся вытаскивать.

― И правильно сделал, ― бросил Йона, но тут видимо сообразил, кто стоит перед ним, и лицо его скривилось. ― Отойди! Клянусь, если узнаю, что это твоих рук дело…

― Я тут не причем.

Возчик оказался на пути Йоны.

― Не мешайся! ― рявкнул Йона. ― У меня тетка знахаркой была, кой чему научила. Как пойла принесут… А вот и оно. Ваня, Ваня, бочкой тебе придави, сюда дуй! Сюда! Лезь за мной! И живее! Тащи свой зад, осел! А ты смотри за мальчиками.

Возчик, его трясло, присел на землю и закашлялся.

― Кто это с ними? ― спросил Део, которому было и жутко, и дурно одновременно.

― На деревню нашу, Сыворотку… ― сбивчиво отозвался мужик. ― На деревню напали.

― Кто напал?

Сыворотка в дне пути от Траты.

― Нелюди… С псами ихними… Целая армия… Они разорвали старосту, убивали всех без разбору. Детей, женщин, стариков. Убивали ради забавы, сволочи. Мы ведь и противиться-то не могли, шо поделать, сразу сдались. Сдались, дураки, надеялись, пощадят нас. А они давай веселиться по черному…

― Как же вы сбежали?

― Нас, это, отпустили.

― Отпустили? ― Део нахмурился. ― Зачем?

― Чтобы мы вам рассказали.

Део сжал кулаки, успокаивая дрожь в теле.

― У них было знамя, флаг, герб?

Возчик рассеянно кивнул.

― Птица желтая на этом, как его, не зеленом, но похожем на зеленый, цвете.

― Нордины? ― Део качнул головой. ― Нордины не воюют с Хоруинами.

Он посмотрел на запачканного кровью возчика.

Ты либо чокнутый, либо лжец.

Глава 24. Совершенная глупость

Меч дрожал в его руке.

Намбо ― первые двенадцать кораблей потопили до его прихода ― кричал наравне с остальными, проклинал приближающиеся драккары и сидевших в них северян, желал смерти Гнохагу Торгестеру. И не просто смерти, а смерти от его, Намбо, руки. Он представлял, как парирует удар Торгестера, с разворота отрубает ему кисть и в прыжке сносит голову. После чего мыском сапога отправляет голову в путь по гальке прямиком в море. И все, конец войне.

Так просто и так… невозможно.

Он был готов выйти с Торгестером или любым другим варваром из его армии один на один хоть сейчас, но подозревал, что придется довольствоваться кровавой бойней. Он и его верные товарищи против этих жалких отбросов с моря. Пусть их и больше, неважно, Намбо упорно тренировался с чистым и научился сражаться. Теперь он будет убивать. Будет кромсать всех и каждого на своем пути. Не пропустит никого, не позволит им добраться до Гри.

Когда загремел отдаленный рог, и драккары стали разворачиваться, леншардцы ликующе загалдели, а Намбо осел. Ноги его больше не держали. Положил меч на колени и рукой коснулся паха. Мокро. Зябко огляделся, надеясь, что никто не заметил, и резко подтянул колени к груди. Рядом с ним примостился лысый ялхванец с вытянутым, как у лошади, лицом и сухо произнес:

― Ты обоссался, брат.

В его тоне не было ни презрения, ни издевки, свойственных северянам. Но Намбо поразило другое: впервые с тех пор как он оказался на Ялхве, его приняли за своего. Намбо посмотрел на уплывающие драккары ― дождь ласково моросил лицо ― и глубоко вдохнул, успокаивая дрожь в теле.

Все позади. Но надолго ли?

― Дождь это скроет, ― бросил леншардец, ― но вонь не перебьет. Один Крух знает, почему они отступили и когда вернутся. Но если в день битвы тебе выпадет удача умереть, позаботься о том, чтобы портки твои были мокрыми только от крови врагов. А то Асалы в Кху-гарде встретят тебя не высокими словами о доблести, а звонким смехом. Ты ведь не какой-то мальчуган, ты мужчина. Иди ополоснись в море и смени портки.

Намбо так и поступил. Чистые и сухие портки ему выдали в ближайшей прачечной, не потребовав ничего взамен. Там же он переждал ливень и получил длинную светлую рубаху с поясным ремешком и кожаный нагрудник. За нагрудник хозяйка прачечной, высокая, широкоплечая, с седыми волосами, попросила Намбо отнести ее сестре, Томаре, работающей в лавке на западной окраине Ялхве, у стены, два ведра моллюсков. Он согласился, сообразив, что, если повезет, сумеет мельком увидеть Гри.

Она живет в тех местах.

Прошедший дождь превратил улицы в месиво. Сапоги вязли в грязи, и как бы аккуратно Намбо не старался идти, портки быстро испачкались.

Не суждено мне носить нормальную одежду.

Он утешал себя тем, что рубаха-то по-прежнему, как новенькая, и ей-то он сможет похвастаться Гри. Она никогда не видела его в хорошей рубахе.

Всю дорогу он только и делал, что пытался думать о Гри. Но ее образ раз за разом вытесняла запечатлевшая в памяти картина ― сотни драккаров, стремительно несущихся к берегу. Ничего страшнее он не видел. Подавляющая мощь. К ним словно приближалась сама смерть. И не та быстрая и почти безболезненная смерть, с которой Намбо встретился, лежа на плахе, а медленная и мучительная. Вдвойне мучительная оттого, что теперь ему было, что терять ― Гри. Думал ли он в преддверии казни о шлюшке подруге или своих скользких товарищах по воровскому ремеслу? Вспоминал ли выгнавших его на улицу родителях? Хотел ли жить ради кого-то еще кроме себя? Нет, нет и нет. Но теперь появилась она, Гри. Та, что приняла его таким, какой он есть, и окружила любовью и заботой. О большем он не смел просить.

Намбо передал моллюсков Томаре и в ходе короткой беседы с отвращением обнаружил, что его пытаются соблазнить. Томара сидела на столе и медленно, бесстыдно раздвигала ноги. Когда она была моложе, это наверняка заводило мужчин, но сейчас Намбо хотелось ослепнуть. Возраст не пощадил ее. Женщину разнесло в бедрах и груди, кожа и мышцы потеряли упругость и мешком висели на теле. А еще от нее пахло мочой. Намбо сослался на дела и буквально сбежал, чувствуя себя уязвленным. Что-то ему подсказывало, что будь на его месте любой другой леншардец, она бы не посмела вытворять такие вольности.

Бродя по окрестностям в поисках Гри, Намбо ― он надеялся поглядеть на нее хотя бы глазком, ― не переставал удивляться ялхванцам.

Да для них война, все равно, что для хоруинцев утро. Вот настоящие демоны! Ни паники тебе, ни лишних волнений, ни суеты. Северяне живут войной. В перерывах между завтраком и обедом топят вражеские драккары и продолжают, как ни в чем не бывало, есть, пить, лясы точить да ждать следующей битвы. Странные люди. Какие-то неправильные… Хотя... откуда мне знать, какими должны быть люди?

Намбо проходил мимо обветшалой травяной лавки, когда заметил на грядке, у домика напротив, девушку, выкапывающую картошку. Он узнал ее по фигуре и сложной прическе из множества косичек. Подошел поближе, стараясь не шуметь. Гри прислуживала в доме какого-то прославленного леншардца и не раз предупреждала Намбо, чтобы он не говорил с ней на людях. Но они не виделись целых два дня, и он страшно соскучился.

Пара фраз никому не повредит.

Губы растянулись в улыбке.

― Не подскажешь, где здесь ближайшая мясная лавка?

Гри вздрогнула, но не обернулась.

― Тебе… тебе надо идти прямо по улице до кривой хижины и повернуть налево.

― Это в какую сторону в эту или в ту? ― Он не переставал улыбаться.

― В эту, ― она рукой показала вправо. ― Если не поторопишься, мясо разберут.

Он быстро огляделся. В трех домиках дальше по улице женщина выжимала белье. Возле нее на бревнышке сидел мальчик и ножом строгал дерево: наверное, вырезал себе меч. Из травяной лавки позади раздавался скрежет, точно передвигали тяжелый стол, но оконные створки были закрыты и подглядывать за Намбо и Гри вряд ли бы кто-то стал.

Намбо перешагнул через растяжку и присел на корточки рядом с Гри, но она тут же повернулась к нему спиной.

― Тебе лучше уйти, ― тихо сказала Гри.

Он погладил ее по спине. Ткань платья насквозь промокла.

― Я уйду сразу, как ты меня поцелуешь.

Гри молчала. Не отзывалась на его прикосновения. Намбо даже показалось, что она дрожит. Он осторожно убрал руку.

― Ты замерзла?

― Замерзла, ― отозвалась Гри. ― Прошу, Намбо, уходи.

― Почему ты не пришла вчера?

― Не смогла.

― И позавчера не смогла?

― Да.

― И сегодня не сможешь? ― Намбо слышал свой голос будто со стороны. ― И завтра тоже, да? И послезавтра?.. Что случилось, Гри? Гри? ― Она молчала. ― Гри? ― Ни звуку. ― Почему ты молчишь? Почему ты даже не смотришь на меня?

― Мне нужно время, Намбо. Прошу…

― Что это? ― Он заметил у нее на щиколотке металлический браслет. ― Я спрашиваю, что ЭТО? ― Приподнял грязный подол платья, увидел цепь. Взялся за цепь, дернул, понял, что один конец цепи прикреплен к сараю, а другой ― к ноге Гри.

И до скрежета стиснул зубы.

Ее, словно собаку к будке, приковали к сараю.

Вот же мразь!

― Где он? ― Намбо встал. ― Где этот ублюдок?

― Намбо…

― Молчи. ― Он отыскал булыжник. Положил на него цепь и ударил мечом. Посыпались искры. С пятого раза перерубил цепь. ― Пойдем, ― велел Намбо Гри и услышал, что та плачет, ― ты отведешь меня к нему.

Гри затрясла головой.

― Пойдем! ― повторил он громче.

Я его распотрошу, отрежу гаду яйца…

― Я сказал…

Тут Гри поднялась и обернулась. Губы у нее дрожали. Правая скула припухла, под левым глазом темнел кровоподтек, а на подбородке сочился свежий порез. У Намбо упало сердце. Челюсть заныла, так сильно стиснул он зубы.

Мерзавец! Гниль! Сучий потрох!

― Он убьет тебя, Намбо, ― сказала Гри, ― он… ― Взгляд ее метнулся в сторону, глаза расширились, рот приоткрылся в безмолвном ужасе.

― А я все думал, что за траховидло покусилось на мою рабыню. ― Намбо обернулся на голос. ― Ну конечно, иностранное. Крух знает, рано я тебя братом назвал, слишком рано.

Это был тот самый леншардец, что без толики презрения посоветовал Намбо сменить мокрые портки. Одной рукой он держал древко покоившегося на плече топора, другой сжимал толстую бечевку, на конце которой болтался сверкающий гарпун.

Намбо обнажил меч и двинулся на северянина.

Страха не было. Совсем. Лишь одна ясная мысль ― «Убить».

― Намбо, не надо… ― взмолилась Гри, выйдя из оцепенения, и бросилась за ним. ― Намбо, прошу… ― Она схватила его за запястье, но он грубо отдернул руку.

― Не мешай.

И Гри остановилась.

Намбо переступил через растяжку, грязь хлюпнула под сапогом.

― Крух знает…

Что знает Крух, Намбо так и не услышал. Он скользящим шагом разорвал расстояние и ударил, как учил Селур, показывая, что целит в шею, в бок. Ударил быстро, но грузный противник поразительно ловко увернулся и рубанул топором. Намбо подставил меч ― звякнула сталь ― и неожиданно обнаружил, что меч дернуло вниз. Это край топора подцепил клинок.

Тут же в подбородок врезалось что-то жесткое. Намбо пошатнулся, у него засвистело в ушах. Вдогонку в грудь тараном вонзилась стопа. Намбо отбросило назад, и он растянулся в грязи.

Мир перед глазами замигал и закружился.

― Намбо! ― закричала Гри.

Он смутно, точно во сне, увидел, как леншардец занес топор над головой. Это движение показалось Намбо издевательски неспешным. Он бы успел вскочить, забежать северянину за спину и раз пять проткнуть мечом, если бы его тело не двигалось столь же издевательски медленно.

Дьявол, ведь сейчас бросит.

Но противник неожиданно опустил топор.

Сквозь поутихший свист Намбо разобрал слова:

― Не трогай его, Роган. ― Голос знакомый, женский. ― Не сейчас, не втихую. Хочешь крови, будет тебе кровь. Он оскорбил тебя, покусился на твою собственность, и ты вправе наказать его. Но не здесь же, в грязи, без зрителей, куда не один уважающий себя Асал и не глянет, а на поединке.

Намбо приподнялся на локтях и увидел Парти. Она неторопливо шла к Рогану. В ножнах на поясе ее темной юбки лежал стилет. В том, как руки Парти ходили вдоль туловища, мягко касаясь ножен, Намбо прочитал ― «Дай повод, и я перехвачу клинок».

Пришла меня спасать… Слабак. Я гребаный слабак.

― В твоих словах есть смысл, ― сказал Роган. ― Но он, не один из нас, он не достоин умереть на поединке. Глаза Асалов не должны смотреть на это. Асалы примут его смерть за оскорбление.

Очень на это надеюсь, топорковатый ублюдок. Как же я ненавижу топоры! Какое мерзкое оружие. Селур твердил, что меч сильнее топора. Да ни хрена!

― Говоришь, он не достоин? ― Парти быстро посмотрела на Намбо. ― А знаешь ли ты, с кем из всех людей по эту сторону крайнего моря стали говорить древоноги, дети Круха? Или кто в море одолел берсеркера один на один? Или кто помог Ярвару поймать разведчиц Торгестера? Он. Намбо. И ты все еще считаешь его недостойным?

На его месте я бы считал.

Роган покосился на Намбо.

― Ты выдумываешь.

Парти резко подшагнул к нему, став почти вплотную.

― Думаешь, я вру?

― Не знаю.

― Не знаешь?

― Нет, ― сдался Роган. ― Ты выросла здесь. Ты бы не стала обманывать.

Намбо поднялся и почувствовал, как его со спины поддерживают руки. Гри. Она тихо-тихо плакала. Он подозревал, что способен устоять и без ее помощи, но ругаться не стал. Его злило лишь одно ― собственная слабость. Он презирал себя ― ничтожество, не способное защитить даже ту, которую любит. Каким глупцом он был, когда рассчитывал, что за две луны научится на равных сражаться с теми, кто держит топор с пеленок.

― Намбо, ты в порядке? ― прошептала Гри. ― Намбо?

― Предлагаю Ахаль, ― услышал Намбо свой равнодушный голос. ― Если побеждаю я ― ты освобождаешь Гри.

― А если я? ― спросил Роган, выгнув бровь.

― Ярвар подарил мне дом с землей, ― тут же придумал Намбо. ― Ты получишь их вместе с моей смертью.

То есть, ты не получишь ничего.

Роган покачал головой.

― Не равные платы, Асалы бы такое не одобрили.

― Он получит твой дом, если победит, ― рассудила Парти. ― Справедливая…

― Нет, ― отрезал Намбо. ― Его дом мне не нужен. Требую залог. Пусть до полуночи, когда состоится Ахаль, Гри будет со мной. В случае моей смерти она вернется к тебе вместе с моими владениями. Тебя это устроит?

Роган молча глядел на него.

― Да. Будет так. Но если попробуешь сбежать…

― Сбегать некуда, ― перебил Намбо.

Он опустил ноги в тазик с горячей водой и блаженно вздохнул.

Как же, чтоб вас, прекрасно!

Впервые с тех пор, как Селур по прихоти пятиромбической двери оказался на Ялхве, он мог расслабиться. Обычно в полдень у его хаты галдела толпа меченных леншардцев, готовых чуть ли не подраться, чтобы попасть к нему быстрее. Селур принципиально приглашал северян по одному. Просил выбрать среди вытянутых на столе четырех разноцветных полосок ткани синюю, и если ответ его устраивал, ― это случалось всякий раз, ― Селур поил человека своей кровью. Затем ждал, пока метка демона исчезнет, и звал следующего. И так до самого вечера.

Работа нудная и буквально выпивает из тебя соки. За два месяца обрядов очищения он изрезал себе все руки. Начал с ладоней, но те вскоре от не успевающих затянуться ран стали гноиться. Следом взялся за предплечья, стараясь не задевать вены. Разок все-таки задел. Это окончательно отбило желание рисковать. Вернулся к подзажившим ладоням. И кое-как добывал кровь. До вчерашнего дня, когда, выронив чашку из ослабшей левой руки, понял, что если продолжит терять кровь и дальше, то долго не протянет.

Селур пошевелил пальцами в воде ― по стопам, к бедрам и выше расползалось тепло ― и прикрыл глаза, наслаждаясь. Острый слух улавливал долетавший из кузни в конце улицы звон металла и болтовню двух сварливых баб, спорящий у дома напротив чей муж убьет больше онтийцев.

Вот бы снова дал ливень,мечтал Селур, шум дождя всяко приятнее этих звуков.

Война его совсем не тревожила. Он давно решил, что не станет участвовать в людских разборках. Его дело ― демоны, а люди пусть кусаются, если им угодно, но без его зубов. Конечно, если ялхванцы проиграют, и люди Торгестера решат его убить, он, куда деваться, проложит себе путь к тому пятиромбическому валуну силой и свалит отсюда. Но Селур надеялся, что до этого не дойдет. Ведь здесь есть шанс найти учеников, собрать армию из чистых для борьбы с демонами. Демоны скрытно вторглись в Нордины, захватили тела императора Голинкера и его приближенных. Дело времени, когда они расплодятся, как плесень, на всю империю, и двинутся на запад к Хоруинам.

Шершни против пчел… Без ордена чистых у Хоруин нет и шанса.

Желз Дикорь, нординец, яростно желавший освободить свой народ, пообещал Селуру, что предоставит готовых учиться северян и остановит развязавшуюся между Ялхве и Онтами войну. Поводов верить ему или не доверять не было, а потому Селур просто ждал.

Израненные ладони он держал в чаше с теплым Роком, отваром из обеззараживающих и исцеляющих трав. Когда отец Векда учил его варить Рок, Селур и не подозревал, что эта пахучая дрянь, как он по юности называл отвар, не раз спасет ему жизнь.

Золото не всегда сверкает и манит глаз, порой его не просто отличить от дерьма. Это мне не раз показывала жизнь.

Бух-бух!

В дверь застучали.

Бух-бух-бух!

Как и показывала то, что если кто-то барабанит в дверь, когда ты распариваешь ноги, этот кто-то пусть идет в дыру, из которой вылез.

Бух-бух-бух!

Селур мягко сжал пальцы в кулак и разжал. Порезы защипали.

Бух-бух-бух!

Неугомонный какой, но надолго его…

БАХ!

Дверь с грохотом ударилась в стену. Звякнул слетевший засов. Селур стиснул зубы ― готовый самыми бранными речами послать наглеца, каким бы здоровым он не оказался. Но в комнату на цыпочках вошла светловолосая девчонка с темным фингалом под глазом. Остановилась в двух шагах от тазика и, сложив руки в замок, уставилась в пол.

― Здравствуйте, я…

― Дура, которая влетела ко мне в хату, как к себе домой, ― закончил за нее Селур. Он бы ее пожалел, терпеть не мог, когда кто-то бьет девушек. Но она вломилась к нему без проса… ― Приятно познакомиться. А теперь ― проваливай!

Девчонка не шелохнулась.

― Не заставляй меня повторять дважды.

― Я подруга Намбо, Гри, ― тихо произнесла она. ― Он, должно быть, обо мне рассказывал…

― Ах да, точно. Гри.

Робкая улыбка натянула порез на губе девчонки.

― Не угадала, ― рявкнул Селур. ― Впервые слышу.

― Но… ― Гри подняла на него взгляд. ― Не важно. Я никуда не уйду, пока…

― Пока что? ― перебил Селур и склонил голову набок, с интересом разглядывая девчонку. Худенькая, не в его вкусе, он предпочитал женщин, у которых есть за что подержаться, она смотрела на него, пытаясь вызов замаскировать показной робостью.

Она привыкла притворяться слабой. Ее вынуждали это делать. Наверное, рабыня.

― Пока вы не согласитесь помочь Намбо. ― Гри вцепилась в платье. ― Он в беде.

Селур вскинул брови.

― В какой беде? Я его недавно видел, упражняется себе на заднем дворике. Даже охотнее обычного упражняется. Так что…

― Он напал на Рогана, ― сказала Гри, ― моего хозяина. И вызвал его на Ахаль.

Намбо не из тех, кто станет насмерть драться с другим.

― Зачем?

У Гри заблестели глаза.

― Это все из-за меня. Из-за, ― она пальцем обвела свое лицо, ― из-за этого. Мой хозяин узнал, что я сбегаю по ночам к Намбо, и наказал меня. Избил и приковал к будке.

Как зверье какое-то, но рабы подчас ничем от зверья не отличаются.

― Он имел полное право, ― признал Селур, хоть это ему и не нравилось. В Хоруинах рабов редко кто держал, да и то незаконно, но на Севере это было в норме вещей. ― Хозяин как ни как.

Гри и не спорила:

― Я хотела утаить побои от Намбо, но не получилось. Когда Намбо увидел… Он был в ярости, и поклялся убить Рогана. Потом они столкнулись. Намбо бросился на него, и я не могла ничего сделать.

― Намбо атаковал первым? ― не поверил Селур.

― Да. На мгновение мне даже показалось, что он сможет победить. Двигался быстро и плавно, словно всегда держал меч в руке. Но потом Роган его отбросил и собирался уже убить… Но подоспела эта Парти и уговорила Рогана убить Намбо при зрителях. В полночь.

Она отсрочила его смерть. Другого некровавого способа не было.

― И чего ты от меня хочешь? ― спросил он.

― Намбо не победит…

― Не победит, ― согласился Селур. ― Двух месяцев тренировок не хватит, чтобы одолеть умелого северянина.

― Поэтому прошу ― убейте Рогана.

Селур молча смотрел на нее.

Неужели я похож на того, кто может просто так убить человека?

― Знаю, что я прошу о многом, но иначе Намбо не спасти. Роган ужасный человек, поверьте мне, он меньше Намбо заслуживает жить.

― Кто ты такая, чтобы решать, кто заслуживает жить?

― Я та невезучая плакса, которую он выкрал в очередном из своих набегов. Мне было одиннадцать, когда он привел домой друзей и велел мне их развлечь…

― Судя по тому, что ты жива, ― сказал Селур, ― справилась ты неплохо.

Гри поджала губы.

― Понимаю, вам наплевать на меня, но Намбо что-то для вас значит. Не просто же так вы тренировали его две луны. Вы видите в нем задатки стать чистым.

Только слепой чистый их не увидит. Намбо не различает цвета и соприкасался с тьмой. В старые времена два этих условия считали верным признаком, что ты нашел будущего чистого. Намбо бы наверняка уже пробудил Око, если бы не тратил себя на работу с мечом. А все ради чего? Может…

― Как давно вы познакомились с Намбо?

― Чуть больше двух лун, ― отозвалась Гри.

Чтоб его! Так он решил стать сильнее, чтобы освободить ее? Эту девчонку?

Селур вынул ладони из чаши, ноги из тазика, взял полотенце и принялся вытираться, качая головой.

Надо было раньше сообразить. Если пропадет надобность в защите этой Гри, Намбо спокойно сосредоточится на тренировках. Он не потеряет мотивацию. Уж я-то знаю. Сила ― наркотик, который стоит только вкусить, и остановиться уже будет почти невозможно. Намбо быстро пробудит Око, выучит нужную молитву и будет помогать мне обучать других леншардцев. Прекрасно.

Он надел сапоги, забинтовал порезы и выпрямился.

― Веди меня к Рогану.

― А как же Намбо?

― Что еще?

― Он слишком гордый, чтобы позволить сражаться за него. Я сказала ему, что отошла ненадолго. Если скоро не вернусь, он пойдет меня искать.

Гордым мне он не показался. Но…

Селур вытащил из торбы тряпичный мешочек, из мешочка ― флакончик с пробкой и протянул Гри.

― Сильное снотворное, ― объяснил он. ― Пару капель на стакан питья, и человек провалиться в сон на несколько часов.

― Поняла, ― отозвался Гри. ― Пару капель.

― Но смотри не переборщи, ― предупредил Селур. ― А то он и вовсе не проснется.

― Не переборщу, ― пообещала Гри и направилась к выходу.

Селур смотрел ей вслед. Сзади девчонка казалась привлекательнее, чем спереди. Фигурка ― вполне себе песочные часы с несимметричными половинками. Верхняя половинка заметно уступала в объемах нижней, но Селур отметил про себя, что это не критично.

Хорошие бедра прекрасно компенсируют недостатки грудей.

А потом он сел на кровать и с тоской взглянул на тазик.

Мог ведь еще попарить ноги, чтоб ее!

Зябко обхватив плечи, она стояла, прислонившись к дощатой стене сарая, и следила за Роганом. Тот беззаботно смеялся с шуток товарищей, обступивших его со всех сторон. Парти никогда ничего не имела против Рогана ― умелый воин, заботливый семьянин и лицом вышел, ― но сейчас понимала, что он должен умереть. Или умрет Намбо.

Парти сжала кулаки. К Рогану протиснулась светловолосая, лет пять-шесть, девочка, вложила в ладошку деревянную фигурку и смущенно заулыбалась, вцепившись в платьице.

― Красота какая! ― просиял Роган, потрепав ее по голове. ― Ты сделала? Это отец всех отцов, Крух?

Девочка закивала.

― Мама сказала, он принесет тебе удачу в бою, ― голосок звонкий, как колокольчик.

― Принесет, ― подтвердил Роган. ― Как же не принести. Ты ведь будешь там сегодня, на Ахале? Будешь смотреть, как твой отец развлекает Асалов?

― А ты победишь?

Леншардцы загоготали.

― Да твой отец и куда покрепче клал, ― вставил рябой.

― Хороших воинов, ― поддержал второй, одноглазый.

― Детка, думаешь, он с тощим южанином не сладит? ― гнусаво поинтересовался третий. У него не было среднего пальца и левого уха.

― Сладит, ― отозвалась она и рассмеялась.

Роган снова потрепал ее по голове.

― Скажи матери, пусть мяска пожарит, ― велел он. ― Убивать на голодный желудок ― гиблое дело.

― Гиблое, ― подтвердили леншардцы.

И девочка побежала в дом.

А ведь все могло быть иначе, думала Парти, про себя решив, что отравит Рогана. Если бы я тогда не рассказала ему, что Гри по ночам сбегает, он бы не наказал ее. И у Намбо не было бы повода нападать на Рогана. И у меня не было бы причин убивать его, причин лишать ту невинную кроху отца.

Но я рассказала. И теперь придется заплатить за выбор.

Большее, что я могу сделать для Рогана, это подобрать яд, который убьет быстро и безболезненно.

Парти сняла с пояса мешочек, ослабила узелок, раскрыла. В нем лежала дубовая шкатулка, с вырезанным на крышке черепом. Парти всегда носила ее с собой. Внутри шкатулка делилась на шесть прямоугольных отсеков с дополнительными крышечками, в каждом из которых был порошковый яд. Нужную дозу Парти набирала медной ложечкой, укладывающейся в торце.

Парти выбирала между цветком троегрога, он убивал за минуту, у человека буквально лопались внутренности, и кулькуской ― высушенными потрохами ядовитой лягушки, вызывавшими паралич легких, когда услышала знакомый баритон:

― Эй, какой трус разукрасил лицо этой девчонке? ― В десяти шагах от Рогана с товарищами остановился Селур. Позади него пряталась Гри. Выглядел он неважно. Лицо бледное, под ярко-красными глазами синяки. Он точно не спал много ночей кряду и теперь едва не валился с ног.

Как Гри удалось переманить чистого на свою сторону? Или это Намбо постарался?

― Следи за словами, страшила, ― предупредил Роган. ― Ты не местный и на хорошему счету у Ларга, но вякнешь подобное еще раз…

― И что? ― с вызовом перебил Селур. И леншардцы, проходившие мимо, затормозили. Северяне любили потасовки и редко опускали возможность посмотреть, кто кому наваляет. Тем более, когда один второго назвал трусом. ― Что ты мне сделаешь, трус? Ударишь, как ударил ее?

Парти ошеломленно приоткрыла рот.

Это глупо, это так глупо. Оскорблять северянина, когда рядом его товарищи и земляки… Оскорблять, когда сам еле стоишь на ногах… Это идиотизм. Это, Парти не могла не признать, это впечатляет.

Молчание Рогана лишь усиливало чувство, что она наблюдает за чем-то удивительным. Ей не доводилось прежде видеть, чтобы северянин терпел оскорбление.

Рябой товарищ Рогана снял с пояса топорик.

― Она его рабыня! ― гаркнул он. ― Он может делать с ней все, что захочет!

― А ты, должно быть, один из тех трусов, кто имел ее, да?

― Ты нарываешься! ― прошипел Рябой.

― Вы говорите о храбрости, ― прогремел Селур, ― о мужестве, о смертях во славу своих Асалов, но это все пустые слова. Я назвал вас трусами и называю снова ― трусы! ― но вы стоите на месте, смотрите на меня своими жалкими глазами и боитесь даже двинуться. ― Парти чувствовала, как Селур подавляет всех своим присутствием. ― Девчонку бы уже в фарш превратили, но меня не трогаете. А знаете, почему? Вы понимаете, понимаете, что я вас разорву, подними вы на меня топор. Разорву в клочья.

Рябой занес топор над головой и в следующее мгновение бросил. Звякнула сталь. Селур ― Парти даже не заметила, как он вытащил меч, ― клином отразил топор.

― Кто, как не трус, станет нападать без предупреждения?

― Довольно! ― рявкнул Роган, выйдя вперед. Кажется, его терпение лопнуло. В руке он сжимал секиру. ― Ты оскорбил меня, оскорбил моих друзей… Я вызываю тебя на Ахаль!

Странно, подумала Парти, чистого он сразу принял за достойного противника.

― Нет.

Роган нахмурился.

― Что «нет»?

― Я с трусами на Ахалях не сражаюсь, ― последовал ответ. ― Асалы сочтут это за оскорбление.

Северяне, которых собралось уже под сотню, загудели. Сильнее задеть леншардца, чем это сделал Селур, наверное, попросту нельзя.

Роган побелел от гнева. Стерпеть такое унижение, тем более прилюдно, он не мог.

Пятью широкими шагами Роган разорвал расстояние и атаковал.

Первые два удара Селур отразил, от третьего ― рубящего в корпус ― виртуозно увернулся и с развороту зарядил Рогану звонкую оплеуху. Роган пошатнулся, словно оказался на борту рассекающего море драккара, тряхнул головой и невольно попятился. Из носа по губам и подбородку побежали кровавые дорожки.

Он ведь мог его убить, все решить одним ударом, но не стал. Почему?

Селур поморщился, как если бы собирался сделать что-то ненавистное себе, крутанул запястьем и ринулся в наступление. Это походило на танец. Селур вращался, перехватывал меч и так, и сяк, и рубил, и колол, и рубил, и колол, и рубил, рубил... Нечеловеческий натиск, никто с подобным шквалом ударов не совладает. Но удивительным образом клинок Селура всякий раз находил секиру Рогана. Даже когда, казалось бы, Роган не успевал защититься, запутавшись в бесконечном вихре выпадов противника, меч, стремившийся точно в ногу, в последнее мгновение менял направление и попадал по секире.

Леншардцы следили за боем с благоговейным трепетом. Они уважали силу и знали ей цену. Когда, после очередного финта, Селур наконец попал, пронзил мечом Рогана, толпа ликующе взревела. Кричали даже товарищи Рогана.

Такова традиция. Этим криком они сотрясают врата Кху-гарда, чтобы те отворились и впустили Рогана. Для северянина нет смерти достойней, чем в битве с умелым противником. А чистый не просто умелый. Он чертов зверь.

Парти вздрогнула. Из толпы к Рогану вышла его дочь. Слезы текли по ее бледным щечкам, дрожащие пальцы сжимали платье на груди. Ее звонкий голосок тонул в общем гуле, но Парти казалось, что она ее слышит. Откуда-то Парти знала, что девочка кричит вовсе не для того, чтобы открыть отцу врата в загробный мир, она пытается вернуть его к жизни.

Я в ответе за его смерть. Чистый сделал грязную работу за меня.

Селур рывком вытащил из груди Рогана меч, тремя короткими взмахами стряхнул с клинка кровь и медленно обвел взглядом толпу. Один за другим леншардцы переставали кричать. Последними умолкли дочь убитого и стоявшая рядом с ней женщина с длинной темной косой. Должно быть, жена.

― Он достойно бился, ― сказал Селур. ― Асалы встретят его с почестями.

Северяне молчали.

― Перед тем, как напасть на меня, он говорил об Ахале, поединке, победитель которого получает владения проигравшего.

Жена Рогана вздрогнула и схватила дочь за руку.

Парти поджала губы.

Он не посмеет! Не посмеет требовать награду…

― Я вправе получить его земли…

― Нет! ― вмешалась Парти. Что я делаю? ― Ахаль не состоялся. Все слышали, как ты отказался принять вызов Рогана. Все, что было после ― драка, обычная драка. А в драке, как известно, ставка лишь одна ― жизнь. И ты жизнь забрал.

Селур одарил Парти равнодушным взглядом.

― Не говори так, словно все очевидно. Случай скользкий, трактовать его можно по-разному. Но спорить и доказывать свою правоту я не стану. Предлагаю жене Рогана уговор. Я отказываюсь от претензий на владения ее мужа, а она освобождает эту девчонку, Гри.

― Я согласна! ― тут же воскликнула жена. ― Гри свободна!

Селур кивнул, развернулся и пошел прочь. За ним поспешила Гри. Собравшиеся северяне потрясенно глядела ему в спину. Никто бы из них не отказался от земель так просто.

В их понимании это совершенная глупость. Как можно выкинуть что-то столь ценное? Тем более, когда ты достаточно силен, чтобы это что-то отстаивать. Парти улыбалась, не могла не улыбаться. Совершенная глупость, которая не смешит, а впечатляет. Совершенная глупость вкупе с силой. Может, это и есть лучший способ повлиять на людей?

Глава 25. Трус

Намбо изо всех сил ударил бревенчатую стену. Рука взорвалась болью. Ударил еще раз, затем еще и еще…

― Жалкий! ― шипел он, не переставая бить. ― Я жалкий выродок! Слабак! Урод! Трус! Трус!

Кулаки оставляли на дереве кровавые следы, но Намбо не мог остановиться. Его душила злость на самого себя. Он, тот, кто должен был выйти на Ахаль и сразиться за девушку, которую любит, притворился, что на него подействовало снотворное, и позволил отправиться на бой другому. Он ведь подслушивал разговор Гри с Селуром, она умоляла чистого убить Рогана, умоляла, потому что не верила, что Намбо справится.

Она считала меня тощим слабаком, причем слабаком гордым, упрямым, готовым умереть ради своих убеждений… Но я доказал, что хуже. Быть слабым не позорно, позорно быть трусом.

Намбо опустил дрожащие изуродованные руки.

Как мне теперь смотреть ей в глаза?

Он промывал кулаки в ведре с водой, когда услышал голос Гри:

― Пойду проверю, не проснулся ли он.

Намбо бросился к лавочке, прилег, уложил руки костяшками вниз и притворился, что спит. Сердце бухало в груди.

Скрипнула калитка. Зачавкала грязь.

Намбо вспомнил про кровь на стене и чуть было не дернулся.

Прошу, не замечай! Прошу…

― Спит, ― прошептала Гри.

Снова скрипнула калитка, но Намбо не смел шевелиться. Вдруг Гри все заметила, вдруг поняла, какой он трус, и хочет теперь поймать его с поличным. Невыносимо было от одной мысли, что она узнает правду. Лучше он будет врать, сколько потребуется, что зол не на себя, а на нее за то, что она его усыпила. Его, готового сразиться и умереть.

Я жалкий, но мне не остается ничего, кроме как притвориться оскорбленным.

Наконец он поднялся, потянулся, позевывая, потирая глаза. И осознал бессмысленность этой игры. На заднем дворике не было никого. Гри все-таки ушла. Но облегчения Намбо не испытал, ему стало дурно. Сейчас бы он запросто разыграл сцену «Оскорбленный воин» и для пущей убедительности ударил бы разок другой по стене. Изуродованные кулаки пришлись бы очень кстати, как и бурлящий внутри Намбо гнев. Но сможет ли Намбо так же умело провернуть все это потом, когда успокоится?

Мне духу не хватит. Надо поскорее с этим покончить.

Он дошел до калитки и замер.

Не будет ли подозрительным, что я так скоро проснулся? Какую дозу она мне дала? Селур точно что-то заподозрит. И кулаки… с ними-то что делать? Просто найти Гри, крикнуть, как она могла напоить меня, как могла позволить Селуру убить моего противника, и бахнуть по чему-нибудь, что есть сил? Типа кулаки только что повредил. Но… у Намбо упало сердце, а вообще, с чего я решил, что Роган мертв?

Скрипнула калитка, Намбо побрел к крыльцу.

Может, никакого боя и не было. Может, мне самому предстоит…

― Спасибо, ― услышал он приглушенный голос Гри. ― Спасибо, что спасли Намбо.

Намбо осторожно, стараясь не шуметь, прокрался к окну. Селур всегда закрывал ставни, но там была щель, через которую отлично видно комнату. Намбо заглянул в щель.Сгорбившись, Селур сидел на кровати, тряпкой протирал клинок. В дверях стояла Гри. Ее платье легонько трепетало на сквознячке.

― Я убил отца девочки, ― отозвался чистый глухим басом. ― Мужа. Смелого воина.

Все таки Роган мертв. Рад ли я? Пожалуй.

― И гнилого человека, ― добавила Гри.

― Он не виноват, что его так воспитали. Он жил по законам севера.

― И по законам севера умер, ― выплюнула Гри. ― В схватке. Роган показал всем, каким умелым воином являлся. Если Кху-гард и существует, Асалы встретят его песней.

Селур лишь фыркнул и покачал головой.

― Чего? ― спросила Гри.

Не верит он в Кху-гард, никто в своем уме не верит в такую чушь. Нет ни рая, ни ада, есть лишь то странное место, где бестелесные умершие рыбачут у цветного озера. И, если Роган попадет туда, мне его не жаль.

Селур молча опустил тряпку в ведро, смочил, выжал и принялся дальше очищать сталь. Ф-фф. Ф-фф. Гри напряженно следила за ним.

― Если я вдруг смогу как-нибудь отблагодарить вас, вы…

― Отблагодарить?

― …вы только скажи.

― Хорошо. Раздевайся. ― Селур положил меч на подушку и, склонив голову, уставился на Гри.

Намбо до боли стиснул кулаки.

Что, черт подери, ты сказал?!

― Ты спросила, чем можешь меня отблагодарить? Я говорю ― раздевайся. Давай, смелее. Снимай платье и все, что под ним.

― Но я же…

― Я тебе помог, теперь помоги мне. Или ты передумала?

Ублюдошное ты создание, чистый. Она ни за что не станет…

Поджав губы, Гри взялась за тесемки на груди. Один узелок, второй, третий.

З-зачем? Гри, зачем?

На пол упал поясок, следом ― платье. Под левой грудью у Гри было родовое пятно в форме копытца, на бедрах темнели свежие синяки, а ниже пупа вихрился пушок. Ладони Гри тут же прикрыли пушок и соски.

― Руки убери, ― велел Селур.

Гри послушалась.

Намбо убеждал себя, что хочет распахнуть ставни, закричать: «Что ты делаешь?!» и броситься с кулаками на Селура, но не смел даже пошевелиться. Злости Намбо не чувствовал. Совсем. Только необъяснимое безразличие. Пустоту.

Она даже не попыталась сказать нет.

― Повернись задом и наклонись, ― Селур поднялся. Звякнула бляха ремня. ― Ниже. Еще ниже. А теперь ― расставь ноги.

Гри, как ручной зверек, выполняла все его команды.

Селур подошел к ней ближе, загородив собой, и неожиданно шлепнул ремнем по заднице. Гри вздрогнула всем телом. Селур выждал паузу и шлепнул снова, сильнее. Она замычала, попыталась выпрямиться. И тут чистый дважды, не жалея сил, огрел ее по спине. Гри вскрикнула, а Селур отошел в сторону, словно показывая Намбо ― смотри, какая грязная потаскуха твоя девушка.

На ягодицах и спине Гри темнели полосы от ремня.

― Одевайся и уходи, ― бросил чистый.

― Но…

― Хочешь еще получить?

Гри накинула платье и принялась возиться с тесемками.

― Тебе должно быть стыдно, ― сказал Селур. ― Готова позволить кому-угодно поиметь себя. Я ведь мог сделать с тобой все, что пожелаю. Все. Ты совсем себя не уважаешь?

― Мне… мне больше нечего предложить взамен, ― оправдалась Гри.

― Тогда не предлагай. Не будь шлюхой!

Гри завязала поясок и, не сказав не слова, направилась к двери.

― Подожди, ― окликнул ее чистый. ― Я очень надеюсь, что мой ремень кое-чему тебя научил. Если Намбо действительно дорог тебе, научись не быть рабыней. Он хороший человек и скоро станет еще лучше, он заслуживает достойную женщину возле себя. Теперь ты свободна, распорядись своей свободой, как следует.

Несколько секунд Гри молча смотрела на Селура, затем развернулась и пошла прочь.

Намбо ждал ее у крыльца.

― Я все знаю, ― тихо произнес он, когда она, открыв дверь, испуганно посмотрела на него. И присел на сырое, в ошметках грязи бревнышко. ― О Рогане, о снотворном, о… о порке. Знаю обо всем.

У Гри заблестели глаза.

― Намбо, клянусь, я…

Он поднял руку, призвав Гри к тишине, и увидел, как от девушки к нему по воздуху червями поползли полоски надежды. Они пахли малиной и дикой черникой. Рот Намбо мгновенно наполнился слюнями, голод противной горечью пронесся по телу. Долго сдерживать его Намбо не сможет.

― Я тебя не виню, ― сказал он, и полоски надежды истончились. Бывшие в толщину с черенок лопаты, они стали тоньше жердика. ― Пообещай, что больше никогда так не сделаешь.

― Я все делала ради тебя…

― Пообещай! ― потребовал Намбо.

― Обещаю, ― покорно отозвалась она. ― Обещаю.

Подслушивающий их разговор Селур осторожно разматывал бинты на ладонях и покачивал головой. Он был готов воспользоваться девчонкой, хотел этого, но вовремя заметил Намбо. Острый слух и наблюдательность не подвели, не подкачала и смекалка. Селур ловко все обернул в поучительную порку. И даже Намбо вроде повелся. Но Селур не переставал качать головой. Он собирался трахнуть любовь своего ученика и ни капли этого не стыдился. Было лишь сожаление, что Намбо ему помешал, ведь что-то Селуру подсказывало ― второго такого шанса уже не представится.

Эх, думал чистый, сзади она все-таки хороша…

Глава 26. Посланник Круха

Когда со стороны рощи загудел рог Торгестера, Парти стояла на стене и вглядывалась в прогалины меж берез, осин и кленов. Искала Ярвара. Его отряд, не поддавшись маневру флота Торгестера, остался охранять ворота. И судя по тому, что Ялхве устоял, не зря. Одно Парти тревожило даже сильнее исчезновения Ларга ― трупы. На земле, по эту сторону стены, лежали десятка три изуродованных до неузнаваемости северян; судя по одеждам, ялхванцев. Из их спин торчали стрелы, как если бы в них со стены стреляли свои же.

Снова загудел рог, и в шагах двухстах спереди, из чащобы вынесли простенькую бревенчатую конструкцию. Три бревна вертикально, два горизонтально ― одно из горизонтальных соединяло первые два вертикальных поверху, второе последние два понизу. Символ мира ― Ракун. Издали Ракун напоминал змейку.

― Они предлагают мир? ― удивился Фонас Харкрайт. Давний друг Ярвара, опытный воин, его уважали и ценили на острове. В отсутствие Ярвара именно он решился взять на себя полномочия Ларга. Люди и не спорили. ― Если есть шанс избежать кровопролития, мы его не упустим. Трубите в рог и открывайте ворота! Мир так мир!

Гуу-ууу-ууу!

С грохотом отворяли ворота.

Парти не то что бы не разделяла мнение Фонаса, он говорил дельные вещи, пытался не допустить бессмысленных жертв, просто ей казалось подозрительным, что Торгестер, имея значительное преимущество в силе, решил вдруг остановить войну.

― Путь от Онт до Ялхве ― непростой, ― сказала Парти, покачав головой. ― Торгестер наверняка потерял в штормах не один драккар. И вчера мы потопили дюжину его кораблей.

― К чему ты ведешь, Парти? ― Фонас, как и большинство северян, отличался обескураживающей прямотой.

― Не ловушка ли это?

― Они подняли Ракун!

― Понимаю, ― заверила Парти, сознавая, что понятие чести для северян значит слишком многое, ― но, Фонас, поставь себя на место Торгестера. Представь, что ты привез войско на чужой остров. Часть людей погибла в море, часть убил враг. Ты потратил силы, потерял людей, драккары… И собираешься заключить мир? Что подумают твои люди, не увидят ли они в этом проявление слабости? Не попытаются ли…

― Ты не встречала Торгестера, ― перебил Фонас, ― никто не посмеет увидеть в его поступках слабость. И, как не грустно это вспоминать, Ярвар пропал. Вероятно он уже мертв. Думаю смерть вражеского Ларга более чем достойный исход войны. Это сродни победе.

― Но маленькая подлость способна эту победу преумножить в разы.

Фонас смерил Парти долгим тяжелым взглядом карих глаз и, наконец, кивнул.

― Ладно, ― выплюнул он. ― Братья, держите оружие при себе! Будьте готовы пустить его в дело!

― Но Ракун…

― Хитрый способен и не на такое пойти. Если он их поддерживает, все может быть.

― Хитрый…

― Поддерживает их…

― Я ничего не знаю наверняка! ― прогремел Фонас. ― Но лучше приготовиться к буре и взять с собой запасной парус, чем остаться посреди моря на милость волнам!

Больше ялхванцы не шептались. Фонас умел находить нужные слова.

Тем временем от лагеря Торгестера выдвинулась группа северян. Шесть долговязых, облаченных в кожаные нагрудники леней и пять здоровенных, в панцирях и кольчугах, с тяжелыми секирами при себе, шардов. Позади группы двое леней тащили носилки; замыкал строй настоящий великан, на фоне которого меркли шарды.

― Торгестер, ― произнес Фонас. Его голос выдал беспокойство. ― Это он.

Вскоре онтийцы проходили через ворота, а спустившаяся со стены Парти пялилась на Торгестера. Он не был человеком, люди такими не вырастают. Не меньше восьми футов ростом, в плечах раза в полтора шире крупного Фонаса ― Торгестер при своих размерах выделялся еще и удивительно добрым и красивым лицом. Грубый нос, полные губы, огромные, почти с кулак Парти, ясные голубые глаза, острые скулы. Парти невольно представила себя с Гнохагом постели и испытала одновременно страх и томящее возбуждение.

― Ялхванцы! ― пробасил Торгестер. ― Война, которую мы затеяли, не имеет смысла. Жалкая награда за совместный набег не стоит потерянных жизней, особенно тогда, когда за Крайним морем бесчинствует Хитрый!

По толпе ялхванцев пробежал гул.

― Хитрый, говоришь? ― К Гнохагу вышел Фонас. ― Откуда тебе это знать?

― Мне сказал посланник Круха.

― Посланник Круха? ― повторил Фонас, нахмурившись.

― Он самый, ― подтвердил Торгестер. ― Не смотри на меня, как на полоумного. Поначалу и я не верил и, как требует обычай, потребовал чуда. Тогда посланник встал в двадцати шагах от меня и велел моему лучшему лучнику попасть в него. Посланник не шевелился, но лучник, сколько не стрелял, попасть не мог. Я заподозрил неладное, сговор, думал, или какая-то хитрость. Тогда посланник, чтобы окончательно всех убедить, позволил выстрелить всем ― и мне, и моим лучникам, всем, кто умел стрелять. ― Глаза Торгестера блеснули. ― Никто не попал, ни одна стрела не коснулась его тела. Даю слово Круху, все так и было.

Фонас гладил свою кудрявую бородку.

― А потом, ― продолжил Торгестер, ― посланник потребовал немедленного прекращения войны. Конечно я согласился, кто откажется исполнять волю Асалов?

— А дар? — крикнул кто-то из толпы.

— Посланник и его нам предоставил. Он взял топор и отрубил себе руку.

― Отец всех отцов! ― потрясенно воскликнул Фонас.

Ялхванцы возбужденно заахали, заохали, заперешептывались…

― Это жертва ― знак всем нам, что Крух взывает о помощи. Мы должны последовать за посланником за море, он приведет нас к Хитрому. И мы покончим с ним раз и навсегда!

― Да!

― Да-а!

Фонас поднятием руки призвал ялхванцев к молчанию.

― Ярвар мертв?

Торгестер медленно кивнул.

― А посланник, где он?

― Потеря руки дорого ему обошлась. Он борется за жизнь, ему нужна наша помощь. Вынесите его! ― Онтийцы расступились. Два леня вынесли носилки.

Парти протиснулась вперед и от удивления застыла.

На носилках лежал взмокший, серый, как труп, Желз Дикорь. Его трясло.

― Так это ж друг Ярвара, Желз Дикорь! ― гаркнул ялхванец с щербиной в передних зубах. ― Какой из него посланник Круха?

Тут же послышалось из толпы:

― Ярвар говорил, что он спас ему жизнь…

― А еще он здорово управляется с мечом…

― И помните, он выжил в схватке с югером?

― Человек в схватке с югером не выживет, ― вставил Торгестер. ― Даже я не устою. Он посланник ― не важно, знали вы его или нет. И он отведет нас к Хитрому. Все решено. И не нами. Асалами.

Фонас Харкрайт не спешил соглашаться.

― Это нужно обдумать, ― сказал он. ― А пока ― отнесите Желза… посланника к лекарю. Тебе Торгестер и твоим братьям, что пришли с тобой, окажут подобающий прием. Те же онтийцы, что остались за стеной, пусть там и остаются. С запасами продовольствия на зиму у нас не все хорошо, все твое войско прокормить не сможем.

― Понимаю, ― кивнул Торгестер. ― Но насчет запасов не переживай. С первым снегом, а то и раньше мы двинемся на юг. А там всего в достатке.

О да, думала Парти, на юге всего в достатке. Вот только рады вам там не будут. Тотчас постараются прогнать. Зачем Желз на самом деле хочет притащить на юг северян? Желает очередной войны? На чьей он вообще стороне? Он ведь запросто может оказаться нординским шпионом. Может его послали сюда, чтобы заманить северян… Наверняка Нордины помнят укусы Леншардии и мечтают отомстить.

Парти покачала головой.

И все равно, как ему удалось убедить Торгестера? И удалось ли? Гнохах совсем не похож на идиота. Может, все, что сказал он, сплошная ложь, и сегодня же ночью онтийцы попытаются взять Ялхве.

Она улыбнулась.

Если так ― у нас проблемы. Но я ничего не знаю наверняка.

Желз боролся с агонией. Хотелось умереть. Культя горела, мир перед глазами дрожал и то застилался пеленой тумана, то утопал в непроглядной тьме. Временами Желзу чудилось, что он под водой, и рядом с ним проплывают морские создания. Дельфины мутят воду, спруты ― чернят, а акулы, кровожадные бестии, острыми зубами перемалывают косточки на его обрубке. Боль была страшной, боль занимала все вокруг. И сбежать от нее не получалось. Даже в беспамятство. Вечно кто-то дергал за рукав, пытался влить в рот горькую дрянь, шлепал по щеке или клал на лоб ледяную тряпку. Тряпку Желз мечтал смахнуть, но тело не слушалось. Приходилось терпеть. Терпеть и терпеть.

А потом ― ему вдруг стало лучше. То ли боль немного утихла, то ли он привык к ней, но желание умереть пропало окончательно. Проснулся аппетит. Милая девчонка с копной светлых волос принесла Желзу миску жирного куриного бульона с картошкой и овощами и большой ломать хлеба. Без второй руки есть было неудобно: невозможно в одной руке одновременно держать хлеб и ложку. Но Желзу ничего не оставалось, кроме как приспособиться. Не станет же он просить девчонку или кого-то другого кормить его ― хотя Желза и посещала такая соблазнительная мысль. Сидишь себе, откинувшись на подушку, и еда сама плывет тебя в рот… Очень удобно. Но Желз понимал, что стоит привыкнуть к такой роскоши, и он совсем разленится.

К вечеру, когда Желз неуклюже напяливал батник, собираясь выйти на улицу, к нему в комнату вошли Гнохаг Торгестер, Фонас Хоркрайт и плечом к плечу два рыжих лопоухих близнеца. У правого шрам тянулся от левого уголка рта до уха, у левого ― от правого. Желз ― у него наконец получилось просунуть руку в рукав ― тут же решил, что на близнецов смотреть ему не приятно.

― О, вижу тебе лучше, ― сказал Торгестер. В его словах не слышалось и намека на издевку, но Желзу все равно захотелось ответить грубо. И вдобавок запустить в великана ― взгляд пошарил по комнате ― подсвечник. Да, тяжелый серебряный подсвечник. А потом поднять его и бросить в пялившегося на обрубок Фонаса.

Но Желз лишь усмехнулся.

― Никогда бы не подумал, что скажу это ― одеваться для меня нынче так же сложно, как раньше было сражаться с югером.

Близнецы заржали на весь дом.

Торгестер и не улыбнулся.

― Так тебе действительно удалось победить югера?

― Какой там победить… ― Желз поднялся, но у него закружилась голова, и он снова сел, сделав вид, что передумал вставать, и откинулся на подушку. ― Меня просто размазали. Я чудом выжил.

― Отец всех отцов? ― уточнил Гнохаг.

― Наверняка не обошлось и без его помощи, ― кивнул Желз, про себя фыркнув. Крух тут не причем, позаботились чистый с той убийцей архимага, Парти Уикс. Спасительнице Желз был особенно не рад. Быть должником перед той, кого ненавидишь, что может быть хуже?

Фонас подшагнул к кровати Желза, закрыв широкой спиной пламя свечи.

― Ты действительно посланник Круха? ― спросил он. Морщины рисовали над его переносицей трезубец Круха, по обе стороны от которого мохнатыми крыльями кустились брови.

― Если ты склонен мне не верить, любое мое слово ― пустой звук.

Фонас поджал губы, глядя на обрубок.

― Ты отрубил себе руку…

Желз пожал плечами.

― Или они отрубили ее мне и заставили сказать, что я это сделал сам.

― Но зачем?

― Мы вроде как недавно были врагами. Может, они решили воспользоваться мной, сделать из меня сломанное пугало, чтобы управлять вами?

Близнецы, переглянувшись, оскалились.

Фонас замешкался.

― Так можно все что угодно надумать.

― Можно, ― подтвердил Желз. ― Человек в сомнениях ― это драккар, рассекающий море в лютую непогоду, и самый нужный ему остров ― правда. Гроза и буря ― наши думы ― мешают плыть, не помогает без солнца и солнечный камень. Тогда человеку не остается ничего, кроме как отдаться на волю Круха, предоставить ему себя. Это называется вера. Порой только вера, вопреки доводам рассудка, способна направить нас к правде.

Желз поймал на себе прищур Торгестера, внемлющие взгляды близнецов, заметил, как приоткрылся рот Фонаса, то ли потрясенного, то желавшего что-то сказать, и закончил, мысленно хваля себя за метафоричность:

― Вопрос лишь в том, во что веришь ты, Фонас? ― Дикорь взялся чуть выше обрубка и мягко помял, морщась от боли. ― Что тебе подсказывает нутро?

Он не сомневался, что переубедил леншардца. Те только с виду упрямые и неуступчивые, а на деле достаточно одного правильного слова, чтобы расположить их к себе. А уж правильное-то слово Желз всегда подберет.

― Что я не верю тебе, ― отозвался Фонас. И Желз нахмурился. ― Не могу и все. Я не видел чуда, я знал тебя, как простого человека. Простым человеком ты останешься для меня и впредь.

― Да дождь из стрел укокошил бы простого человека! ― просипел правый близнец, презрительно глядя на Фонаса. ― Раз и все. А в этого ублюдка не попала не одна. Не одна. Он посланник, веришь ты или нет.

― Не верю.

― Ты не понял. Веришь или не веришь можешь в зад себе засунуть. Это так, и это не обсуждается. Ты должен это принять, и все.

― А иначе что? ― Фонас понизил голос. ― Ларг Бурых островов, грозный Бэл Хекер, меня покарает?

― Запросто.

― Можем устроить.

― Запросто.

Желзу льстило, что незнакомый ему северянин, к тому же Ларг, готов подраться за него, но терять просто так умелого воина ― непозволительная роскошь. Тем более в поединке скорее всего победил бы более крупный и опытный Фонас, который не на его стороне.

― Прекратите, ― вмешался Дикорь. ― Пусть Фонас думает все, что захочет. Не мы должны его судить, этим, когда придет время, займется Крух. Он самый справедливый судья.

― Но ты его посланник, ― напомнил Торгестер со слабой улыбкой. ― Должно быть, отец всех отцов говорит с тобой. Что он думает о Фонасе?

― Ничего, о чем следовало бы знать вам. ― Тема разговоров с Крухом была скользкой, Желз поспешил ее сменить. ― Зачем вы пришли?

Близнецы посмотрели на Торгестера. Он старший, Гнохаг, ему, должно быть, и объяснять. Великан почесал мизинцем ухо и склонил голову набок.

― Когда ты поведешь нас к Хитрому? ― Он начал загибать грубые пальцы. ― На каком именно острове он? Насколько велика его армия?

― Поведу, когда вы будите готовы. Хитрый в Нординах и скоро двинется на Хоруины, он собирается подчинить весь юг. Не представляю, насколько велика его армия, но надеюсь, что наше численное преимуществу будет не меньше одного к десяти.

― Одного к десяти? ― кисло переспросил правый близнец. ― Крух знает, от такой победы ничего кроме позора не получишь.

Его брат закивал.

― Каждый воин Хитрого по силе не уступает югеру, ― сказал Желз. ― Я лично видел, как один из его соратников открыл в воздухе темную нору, из который вылез нечистый пес. Страшнее волка, быстрее лошади, зубы рвут кольчугу… Я еле сбежал. ― Фонас нахмурился: северяне никогда не сбегали, всегда готовы были встретить смерть. И Желз повторил громче: ― Сбежал. Сбежал, потому что не мог подохнуть. Не имел права, пока не исполню волю Круха. Тогда я ослеп на один глаз.

― Тебя наказал Крух? ― с пониманием спросил левый близнец. Он в отличие от брата говорил тихо, и голос у него отличался приятной глубиной.

― Нет, я сам себя наказал.

― Сам? ― удивился даже Торгестер. ― Зачем?

Желза наказала алхимия, вернее не наказала, а взяла плату за чудо. Но Желз в своих целях решил несколько приукрасить правду.

― Это была плата Круху за мое спасение. Жертва.

Повисло молчание. Желз переводил взгляд с одного северянина на другого, пытаясь их прощупать. Чем лучше знаешь тех, кого нужно склонить на свою сторону, тем проще это сделать. О Фонасе Желз уже успел сложить мнение. Верный себе, честный, на редкость неуступчивый, он, очевидно, решил крепко схватиться за внезапно свалившийся на него шанс править на Ялхве. И пока Желз видел в нем лишь препятствие на своем пути. Наружностью близнецы вызывали отвращение, но Желз не сомневался, что они станут послушными и полезными соратниками. Правый брат был горячим, резким на слова грубияном, чей язык бежал впереди головы. Левый ― показался Дикорю спокойным и думающим. Про себя он окрестил близнецов: Огонь и Вода.

Торгестера раскусить Желз не мог. Его не покидало чувство, что не он дурит великана, а великан дурит его.

― И что должно произойти, чтобы мы стали готовы? ― спросил Гнохаг.

― Вас должен обучить охотник на Хитрого, ― отозвался Желз.

Огонь вскинул редкие, неровные брови.

― Хэльдоф? Хэльдоф спустился с Кху-гарда?

Желз понятия не имел, кто это такой.

― Нет. Селур. Чистый, обученный на юге. Он…

― Не человек, ― неожиданно вмешался Фонас. ― Я бы охотно поверил, что он посланник Круха. Красноглазый, сражается, как… Да простит меня отец всех отцов, как Асал. Ты, ― он кивнул на Желза, ― умелый воин, будь у тебя две руки, я бы не устоял, врать не буду. Наверное, и Ярвар бы в лучшие годы не устоял. Не сильно удивлюсь, если бы ты одолел и Торгестера. Видел, как ты бился с Ферином, до его обращения. На юге есть подходящее для этого слово. Кажется… кажется виртуозно. Так ты бился. Но чистый этот, красноглазый убийца… Я не уверен, что мы впятером, ― он обвел руками комнату, ― с ним совладаем.

Желз поймал себя на мысли, что ни разу не видел чистого в деле. Насколько тот хорош?

― Ты преувеличиваешь, Фонас, ― сказал Дикорь.

― Ты не видел его недавний бой с Роганом Камнеголовым.

― Бой?

― Роган избил какую-то девку, свою рабыню, и Селуру это не понравилось. Он при всех назвал Рогана трусом и спровоцировал драку. Схватка вышла на славу, Камнеголовый отразил целую тьму ударов, прежде чем пасть.

― И почему ты считаешь красноглазого таким сильным? ― резонно спросил Торгестер. ― Сам сказал, Камнеголовый этот отразил тьму его ударов.

― Со стороны, может, и выглядело, что Камнеголовый отражает удары, кто-то наверняка повелся… Но я-то понял, что происходит. ― Фонас шумно выдохнул. ― Не Камнеголовый отражал удары чистого, а чистый бил, целясь по его секире. Он нарочно растягивал бой.

У Желза по спине, между лопаток, пробежали мурашки.

― Зачем? ― насупился Огонь. ― Издевки ради?

― Не думаю, ― отозвался Фонас. ― Должно быть, он просто пожалел Рогана. Решил задобрить Асалов отличной схваткой, чтобы те после встретили Камнеголового достойно. Но чистый сделал только хуже. Если его поддавки заметил я, от взора Асалов уж точно это не укрылось. Он жестко унизил нашего брата перед ними.

Желз про себя выругался. Не хватало, чтобы люди настроились еще и против Селура. Ему ведь их учить…

― А Роган в этом виноват? ― спросил Желз. ― Наверняка он бился, как мог. Асалы это оценят, как возможно оценят и затянувшийся бой. В сражениях ведь, как и в любви ― чем дольше, тем лучше, разве нет?

Фонас призадумался, а Торгестер еле заметно дернул головой.

― Это твои мысли или Круха?

― Иной раз я и не знаю, ― соврал Желз. ― Как можно быть уверенным в том, что твои же думы тебе на ухо не нашептал Асал.

― Асалы не всегда помогают открыто, ― согласился Вода.

Огонь, кажется, вообще их не слушал.

― Я хочу увидеть этого красноглазого. И смахнуться с ним. Не насмерть, ― добавил он, поймав осуждающий взгляд брата. ― А просто посмотреть, что он из себя представляет, из каких камней сделан.

― Посмотришь, ― пообещал Торгестер. ― Сейчас сходите с Фелом вместе посмотрите. И Фонас вас проводит, правда?

― А ты чем займешься? ― поинтересовался Фонас.

― Мне есть, что обсудить с посланником с глазу на глаз.

Желза насторожил его тон.

― Как интересно. ― Фонас обнажил желтоватые зубы. ― С глазу на глаз, значит? Раз такое дело, я бы послушал. Да и Хекеры, думаю, тоже. Мы все послушаем, а потом вместе пойдем к чистому.

Прищур Торгестера скользнул от Фонаса к Желзу.

― Алхимия, ― пробасил Гнохаг. ― Наверное, Крух не будет против, если мы…

― Вам лучше сходить к Селуру прямо сейчас, ― спокойно согласился Желз, а хотелось закричать: «Проваливайте!». Сердце забухало, к горлу подступил комок, культя, и до этого беспокоящая, совсем разнылась. Желза взяла мелкая дрожь. Давно Торгестер догадался? Давно он все знает? ― Нам, правда, есть что обсудить. Это личное. Крух меня предупредил.

― Предупредил о личной беседе с Гнохагом? ― не поверил Фонас.

Желз и сам понимал, как это звучит, но придумать что получше не успел. Когда срываешься в бездну, готов схватиться за что угодно, лишь бы не упасть.

― А что тебя удивляет?

― Разве отцу всех отцов есть дело до…

― До Гнохага? ― перебил Желз. ― До одного из могущественнейших правителей севера?

― До человека, ― сказал Фонас. ― До одного человека.

― Иногда от решений одного человека зависят судьбы целых народов, ― тут он не лукавил. ― Торгестер как раз такой человек. И я должен с ним поговорить. С глазу на глаз.

― Пойдем Фонас, ― позвал Вода. ― Покажешь нам своего охотника.

― По любому красноглазый обрадуется схватке со мной, ― воодушевился Огонь.

Фонас покачал головой.

― Это вряд ли, ― бросил он и неторопливо зашагал к выходу. ― Чистый страшный нелюдим.

― И при том хороший воин? ― Огонь двинулся следом. ― Странный он!

― А красные глаза, значит, тебя не смутили? ― Огонь вышел последним и прикрыл дверь. Желз мог только надеяться, что они не станут подслушивать.

Торгестер сел на кровать рядом с Желзом и поглядел на него сверху вниз.

― Алхимия, да?

― Как много ты знаешь? ― Желз не видел смысла увиливать.

― О, я знаю достаточно. Знаю, что помогло тебе сотворить чудо.

― Откуда?

Гнохаг улыбнулся.

― Как следует разглядел отрубленную руку. Там был круг. Алхимический.

Желз поджал губы.

Слишком наивно было предполагать, что северяне не знакомы с алхимией. Все, что знают на юге, рано или поздно добирается до Леншарда.

― Кто тебе рассказал про алхимию?

― Один южанин, путешественник. За годы странствий он много, где бывал. Видал странные песчаные острова, острова, покрытые льдом, горные материки и вулканьи гнезда, где раз в пару лет по земле водой течет огонь. Но одном из чудных островов он повстречал человека, который рисунками творил чудеса. Он выводил кровью круги на земле и теле и получал невиданные способности. Я сразу сообразил, что здесь замешан Крух, и стал расспрашивать.

Желз нахмурился.

― Замешан Крух?

― Не прикидывайся, что не понимаешь, посланник, ― бросил Торгестер. ― Круг ― Крух, только болван не услышит сходства. Алхимия ― это дар Круха особенным людям, таким, как тот человек и таким, как ты.

У Желза отвисла челюсть. Ему бы в жизни не пришла в голову такая чепуха.

― Притворяйся удивленным, притворяйся, ― продолжал великан. ― Я все знаю. У круга нет начала и нет конца, круг символизируют единство прошлого, будущего и настоящего. Бессмертие. Крух как раз таки бессмертен.

― А еще, ― добавил Желз с сомнением в голосе, ― «круг» одинаково звучит на нординском, леншардском и общем наречиях.

Странно, подумал Желз, но это просто дурацкое совпадение. Всерьез поверить в такую нелепицу он не мог. Но Торгестер, похоже, верил.

― Вот именно! Одинаково. А кто как не Асалы стирают языковые границы?

Желз закивал: все складывалось куда лучше, чем он рассчитывал. Очевидно Гнохаг по-прежнему считает его посланником Круха.

― Ладно, ― выдохнул Желз, ― ты узнал мой секрет. Что теперь? Собираешься растрепаться о нем на весь север?

― Нет, ― сказал Торгестер и, наклонившись к Желзу, прошептал: ― Я хочу, чтобы ты учил меня алхимии.

От Гнохага несло чесноком и свининой. Запах чеснока Желз на дух не переносил.

― Зачем мне это делать? ― Он чуть отодвинулся. ― Что я получу взамен?

― Мою абсолютную поддержку.

― Разве воля отца всех отцов не повод поддерживать меня?

― Повод, ― признал Торгестер. ― И я поддержу. Без особого желания, без настоящего доверия. Поддержу, потому что должен так поступить. Но если ты будешь обучать меня, ты станешь для меня учителем, другом, братом, тем за кого я жизнь отдам. Это я называю абсолютной поддержкой.

― Мне нужно подумать, ― сказал Желз, для себя решив, что станет обучать его. Он просто не мог отказаться от шанса заполучить такого могущественного союзника. ― Я не уверен, правильно ли будет так поступить. Надеюсь, Крух знаком или словом подскажет мне.

Торгестер понимающе кивнул и поднялся.

― Отец всех отцов знает меня лучше, чем кто бы то ни было другой. Я не тот, кто жаждет силы, я тот, кем движет любопытство.

― Любопытство ― страшная сила, ― согласился Желз.

― Страшная, ― великан сверкнул глазами. ― Самая страшная.

Глава 27. Сорванная печать

Галька идеально легла в ладонь. Короткий, плавный взмах, резкий бросок. Плюмс-плюмс-плюмс. И камешек, ударившись в волну, скрылся под водой. Парти закусила губу и качнула головой: никуда не годится. Раньше она уверенно делала по семь-восемь блинчиков, а сейчас за полсотни попыток ни разу не запустила больше пяти.

Отец бы назвал меня мелкой слабачкой и смеялся бы всю дорогу до дома, повторяя: «мазила, мазила, мазила…». А дома сказал бы, что я не заслужила права сидеть с ним за одним столом, ушел бы с тарелкой супа в другую комнату. Он любил так делать. Правда, потом всегда возвращался и не с пустыми руками, а обязательно с чем-нибудь сладеньким. И давал мне это сладенькое как бы невзначай, говоря, что делает это исключительно из-за мамы. А я улыбалась, ведь понимала — он шутит.

Парти схватила первый попавшийся под руку камень и изо всех сил бросила. О блинчике и речи идти не могло. Камень летел, точно пущенный из катапульты, под высоким углом к воде. Раз — и море проглотило снарядик. Парти вдогонку кинула еще несколько и почувствовала, как к глазам подступают слезы.

А потом мама умерла. И отец изменился. Перестал водить меня к морю и подразнивать, перестал давать сладости и шутить, перестал меня замечать. До тех пор пока я не заявила, что стану магом…

Камни летели в воду один за другим. Парти не обращала внимания на боль в плече.

Гребанным магом.

Слезы бежали ее щекам.

Чертовым магом.

— Парти, — услышала она сзади хрипловатый голос Намбо. — Парти, ты в порядке?

Она быстро, сделав вид, что чешет нос, утерла слезы.

— Да вот решила камни побросать. Совершенно разучилась пускать блинчики.

— Это точно.

Намбо стал рядом, бросил на нее короткий взгляд. Парти не отворачивалась, считала это глупым проявлением слабости. Да, она плакала, и пусть он ей ткнет за это. Пусть начнет расспрашивать: что случилось, что тебя расстроило… Возможно Парти даже этого хотела.

— Судя по тому, что я увидел, — сказал Намбо, — ты страшная неумеха.

— Это я неумеха? — Парти чуть не задохнулась от возмущения. Она ожидала жалости и сострадания, быть может, любопытства, но не наглости. — Да я… да я раньше великолепно кидала!

— А я раньше был красавцем.

— Смотри! — Парти присела на корточки и принялась искать подходящий камень. Гладенький и плоский. — Сейчас, сейчас… Вот! — Нашла. — Гляди! — Она замахнулась и запустила блинчик. Плюмс, плюмс… — Четыре! Ты видел?

Намбо лишь фыркнул.

— По-твоему четверкой стоит гордиться?

— Сам будто можешь больше.

— Однажды я выиграл пятнадцать серебряных в блинчики. А там были соперники… — Намбо оглядел ее с ног до головы, — …посолиднее что ли.

— А я однажды была невинной, — вернула Парти. — Но то времена далекие.

— Доказательств хочешь?

— Хочу. Как там говорится: «Не словом, а делом»?

— Нет. «Не умничай, а то слушать стыдно» — вот, кажется, говорится так.

Парти не могла не признать, что Намбо изменился. Немного оброс мышцами, перестал ссутулиться, избавился от редкой, неровной бородки, накидывавшей ему лишний десяток лет, и даже говорить начал несколько по-иному. Раньше его речь была торопливой, как у подростка, а сейчас, не будь Парти с ним знакома, приняла бы Намбо за леншардца, так неспешно и расслабленно он говорил.

— Так ты кинешь? — спросила Парти.

Намбо нарочито лениво поднял гальку.

— Показываю один раз. Не моргай.

Он плавно, как если бы делал зарядку, отвел руку назад и резко выбросил вперед, кистью придав камню вращение. Парти с ребячьим восторгом глядела, как галька прыгает по воде.

Семь полных блинчиков. С первой попытки.

— Неплохо, — признала Парти. — Ты из тех, кто отвечает за свои слова.

— Нет. Не из тех. — Он потупил взгляд. — Точнее не всегда.

— Сегодня семь лет, как не стало отца, — неожиданно для самой себя поделилась Парти. — Кровавый кашель. Соседка сказала, он мучился, задыхался… Я в это время была здесь, на Ялхве.

— Почему?

Парти сжала кулаки, колеблясь: стоит ли отвечать?

— Ретев, — решилась она и подспустила вырез платья, показав Намбо клеймо на плече. Три совмещенные лепестками дуги и пять мелких нечитаемых символов. Глаза у Намбо расширились. — Ретев, значит, ветер наоборот. Магия обратных слов. Самая простая и легко применяемая. Метка на моей спине — печать, из-за которой я не могу пользоваться магией. Ее мне поставил мой отец.

Намбо завороженно смотрел на печать.

— Ты когда-то была чародейкой?

— Хотела быть.

— Но ты ведь ненавидишь магов… Ты их убиваешь… Ты…

Намбо замолчал, растеряно глядя на нее. В его глазах Парти прочитала медленно приходящее, зарождающееся, как из искр появляется пламя, понимание.

— Ты им завидуешь, — произнес Намбо, переменившись в лице. К удивлению Парти это было не презрение и не злость, а любопытство. — Ты их ненавидишь, потому что не можешь быть, как они.

— Не могу, — призналась она.

Его губы тронула улыбка.

— А как же все те слова, про то, что магия зло и отнимает жизни?

— Так и есть. Я от них не отказываюсь.

— Если не печать, ты бы колдовала?

Парти кивнула.

— Несмотря на все риски?

Снова кивнула.

— Есть способы, как эти риски снизить, — объяснила она. — Магию просто нужно держать в узде. Она как деньги. Если деньги закончатся, ты либо умрешь от голода, либо начнешь воровать. Но магия кончиться не может, может закончиться лишь безопасная магия. И когда это произойдет, ты должен остановиться. — Парти поправила платье, скрыв за тканью печать, и громко выдохнула. — Грелон в свое время этого не сделал, и пострадал весь Тендоки. На его месте я бы так не поступила.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила Намбо.

— Не знаю, — она пожала плечами. — Захотелось.

— Захотелось… — повторил он.

— Да. К тому же, — добавила она, — не такой уж это и секрет. — Это была ложь. Парти ни с кем и никогда не говорила об этом. И больше не станет. Уж наверняка.

Намбо смотрел в море. Волны с шелестом набегали на берег, тьмой пузырей разбивались о камни. Штиль моросил лицо Парти, солью раздражал нежную кожу. Намокшие волосы полосками щелка липли ко лбу, обветренные губы щипали. Нетерпеливо потирая ладони и сжимая пальцы ног в сапогах, Парти ждала, чего скажет Намбо.

— Покажи еще раз печать, — тихо попросил Намбо.

— Зачем? — нахмурилась Парти, но плечо оголила. Чего ей стесняться? Это не грудь ведь засветить.

Намбо подошел ближе и принюхался.

— Проклятье, — кивнул он. — Пахнет тухлой телятиной.

— Что? — Готовая оскорбленно отдернуться, Парти напряглась. Да, на Ялхве сложнее следить за личной гигиеной, но Парти купалась только вчера и тухлятиной от нее уж точно не пахнет. Немножко потом — возможно, но не испорченным же мясом.

— Это не печать, а проклятье.

Намбо подшагнул к ней почти вплотную, взялся за вырез платья, коснувшись ее холодной ладони, совершенно неожиданно наклонился и обжигающе горячим языком лизнул печать. Парти вздрогнула и тут же оттолкнула Намбо. Что он себе позволяет? Намбо споткнулся, упал, ухнул и схватился за ушибленный о камень локоть.

— Какого черта? — выпалила Парти. По спине бежали приятные мурашки.

У покрасневшего Намбо блестели глаза.

— Гадость, — просипел он. Выражение лица, точно съел самый горький корень на свете. — Какая гадость.

— Ты меня лизнул! Без проса!

— Парти, можно я тебя лизну? Бр-рр… О таком ведь не просят.

— Намбо, какого черта? — повторила она.

— Отец наложил на тебя проклятие. А я, в виду своей особенности, его съел. Не благодари.

— Намбо, я серьезно.

— И я, — бросил Намбо. — Проверь печать, ее больше нет.

— Это не смешно.

— Я вроде и не смеюсь.

Парти поджала губы и одним движением оголила плечо. Она хотела крикнуть «Ну что, доволен?», но слова застряли в горле. Печать пропала. На гладкой молочной коже безмятежно поблескивал коротенький золотистый волосок.

— Если я отрублюсь, не оставляй меня на берегу. — Намбо вскинул голову. С моря надвигались тяжелые тучи. — Скоро ударит ливень.

— Но… но как? — Она не доверяла своим глазам и памяти, подсказывающей, что печать была на правом плече. — Ретев, — произнесла Парти, вытянув руку.

Мурашки перешли в щекотное покалывание, будто тысячи крохотных насекомых, выбравшись из позвонка, поползли в разные стороны. Пальцы вытянутой руки ощутили жар, по ладони точно провели гусиным пером. Парти хихикнула, и тут спереди поднялся ветер, ледяным дыханием дующий в нужном ей направлении. Ветер подхватил мокрую дощечку и унес в море.

— Получилось! — воскликнула Парти. — Боже мой, Намбо, получилось! Ты это видишь? Ты это… — Она запнулась. Ветер тут же утих. Намбо лежал на камнях, приоткрыв рот, и храпел. — Намбо? — позвала Парти, ей вдруг стало не по себе. — Уснул. Он ведь предупреждал.

Парти мягко взяла Намбо под мышки и почувствовала, нет, не почувствовала, чувствуют по-другому, она просто вдруг поняла, что где-то поблизости, а может быть и прямо в ней есть некий темный колодец с ледяной водой. И когда Парти вызвала ветер, в этом колодце стало на ложку воды меньше.

Это мои запасы магии. Сработало!

Воодушевленная, она потащила Намбо вверх по склону, в город.

Книги не врали, думала Парти, жертвенную магию можно украсть, убив обладателя. А я убила двадцать магов. Правда, лишь восемнадцать своими руками…

На мгновение она остановилась.

Грелон! Если бы я нашла способ сделать все самостоятельно…

И двинулась дальше.

Но я не нашла. Не знаю, как Намбо сорвал мою печать. Но теперь я не просто обязана ему жизнью, я обязана ему всем. И магия поможет мне вернуть ему долг. Я сделаю все, что он попросит.

Парти посмотрела на Намбо, вспомнила, как он спас того ребенка из племени внеземных, как потушил черное пламя, как говорил с древоногом, которого она не понимала, и поджала губы, осознавая, что больше обманываться не может.

— Ты ведь не человек, правда? Но тогда кто?

Ей показалось, что Намбо захрапел громче.

У двери караулили два уродливых леня. Первый трепался о том, какой превосходный он любовник, второй — хлебал из бутылки и равнодушно поддакивал. Когда Парти подошла ближе, оба выпрямились и загородили ей проход.

— Чо нужно? — спросил трепала, от него несло кислым пойлом.

— Меня ждет Желз.

— Не знаем такого, — вставил равнодушный, рыгнул и мизинцем поковырялся в зубах.

— Меня ждет посланник, — поправила Парти. Она могла снести леней простеньким заклинанием, но пообещала себе, что по возможности будет избегать магии.

— Там бы и сказала сразу.

Они расступились, Открыв дверь, Парти заметила на полу решетку для чистки обуви — Ярвар бы никогда такую не поставил — и вошла. Приемный зал стал чище и аккуратнее. Ни грязных отпечатков подошв, ни разбросанных по углам костей от недавнего пиршества, ни запахов гари и вина. На двух креслах красного дерева аспидные — Ярвар бы никогда не положил такие — пледы, ступеньки возвышенности вымыты до блеска, в жарильне потрескивает огонек.

Заложив единственную руку за спину, Желз шагами измерял зал. В углу, прислонившись к стене, стоял Селур.

— Господин посланник пожелал меня видеть, — произнесла Парти нарочито подобострастным тоном. — Мое сердце трепещет от мысли…

— Завязывай, — бросил Желз, — хватит паясничать.

— Если просит достопочтенный посланник…

— Парти. — Желз хмуро посмотрел не нее. — Перестань.

Одет он был в бурый, с черными рукавами кафтан из плотной ткани, на поясе обтянутый черным ремнем. На ногах — начищенные сапоги, на груди — деревянный амулет Круха. Отросшие волосы у Желза вились непослушной травой, из-под кустистых бровей на Парти глядели два узких глаза — слепой и видящий. Видящий привычно блестел, а белок тусклого слепого будто стал темнее с последней их встречи.

— Я думала, Фонас будет против всего этого. — Парти обвела руками зал.

— А он и был против. — Желз почесал шею. Под подбородком сочился свежий от бритья порез. — Согласно традиции северяне сжигают дома усопших Ларгов, и на их месте строят новые. Странная и непрактичная традиция. Одна из тех, которые следует искоренить.

— Вижу, ты вошел во вкус. Сегодня меняешь традиции, завтра придумываешь законы, послезавтра…

— Все, что я делаю, ради одной цели, — отрезал Желз. — И ты знаешь какой, Парти. Строительство дома — лишняя трата времени. А времени у нас немного. Пусть лучше северяне обучаются искусству чистых, чем работают молотками.

— Кстати, как там с обучением? — поинтересовалась Парти. — Какие из них ученики?

— Ты подумала над нашим предложением? — подал голос Селур.

— Предложением? Так ты это называешь?

Семь ночей назад, прознав, что Парти превратилась в чародейку, Желз с Селуром все ей рассказали. Про связь между убийством Грелона и появлением демонов в Нординах, про свой план подготовить на Ялхве армию чистых, про роль, которую они отвели Парти, если та согласится им помочь. Они хотели, чтобы она отправилась в Нордины и стала их шпионом среди демонов. Желз пообещал, что демоны не тронут ее, потому что считают своей освободительницей, а Селур скептически молчал. Парти разделяла скептицизм чистого.

— Это называется самоубийство, — выплюнула она.

— Я был там и слышал, как они говорили о тебе, — отозвался Желз. — Цитирую: «Найти бы девку, убившую Грелона, и отблагодарить ее».

— Я всего раз видела демона и, знаешь, мне тяжело поверить, что из их ртов может вылетать что-то кроме рычания, храпа и матерных словечек.

— Я видал побольше твоего, — сказал Селур. — Чернь всякая бывает. Кое-кто и метафорами стреляет изящнее писак.

— Ты веришь, что они меня примут с распростертыми объятиями? — прямо спросила Парти.

Селур пожал плечами.

— Раньше бы сказал, что нет. Ну в каком дурном сне демоны благодарят людей и зазывают их к себе в гости? Нелепица. Но сейчас это нелепица кажется мне более возможной. Демоны объединились, чего не было никогда, захватили тело императора, чего опять-таки прежде не случалось, ведь императоры хорошо защищены. Сейчас мой ответ — допускаю.

Парти пожевала губу.

— Рисковать жизнью, полагаясь лишь на допущение, глупо.

Желз шумно выдохнул носом.

— Чего ты хочешь от жизни, Парти? К чему стремишься?

— Причем тут мои стремления?

— Просто ответь, — попросил Желз.

— Я… я… я просто хочу жить и все! — Парти вдруг рассердилась. Ей самой не понравился ответ. Чего она и вправду хочет от жизни?

— И поэтому ты пришла сюда, к нам, потому что хочешь жить?

— Так ты сам позвал, — напомнила она.

— И моя просьба околдовала тебя? — Желз усмехнулся. — Если бы ты просто хотела жить, ты бы к чертям свалила с севера — это не лучшее место для жизни — и никогда бы не пришла сюда, после того, что мы тебе предложили.

— Намбо до сих пор не очнулся, — выдавила из себя Парти. — Пока он не придет в себя, я никуда отсюда не уеду. Я ему обязана. Всем.

Десять дней прошло с тех пор, как Намбо, освободив Парти от печати, уснул. Парти часами сидела у его кровати, что злило Гри, настойчиво толкала в плечо, мягко шлепала по щекам, легонько брызгала водой, кричала, но все без толку. Лучшие ялхванские лекари не знали, что с ним, богатый опыт чистого не помогал. Сердце Намбо едва билось, грудь слабо-слабо вздымалась. Все как в тот раз на коче, когда Намбо потушил черный огонь.

— А если он не очнется? — спросил Желз.

— Очнется, — не согласилась Парти. Она даже не допускала обратной мысли. — На коче очнулся, очнется и сейчас.

— И потом ты уедешь?

— Да, — кивнула она и добавила уже не так уверенно: — Наверное.

— И куда уедешь? Юг вскоре, если это еще не случилось, падет перед демонами…

— К чему ты клонишь? — прямо спросила Парти.

— Да к тому, что тебе скоро некуда будет уезжать, — отозвался Желз. — Юг падет, а следом возможно и Запад, потом Восток… Демоны не остановятся, пока не захватят все.

— Откуда такая уверенность?

— Да даже люди не раз и не два пытались захватить весь мир, им вечно не хватало земель. А демоны много хуже людей, много. И ты, Парти, можешь демонам помешать. Показать свою силу, вписать свое имя в историю.

Желз знал, куда бить. Перспектива прославиться всегда прельщала Парти, именно поэтому она так стремилась обучиться магии. Хотела, чтобы к ней, как к архимагам, обращались за советом самые могущественные люди государств, чтобы ей в замках выделяли лучшие покои, чтобы простой люд заходился благоговейным шепотом при виде ее, чтобы преступники трепетали при одном упоминании ее имени, чтобы она могла помогать тем, кто действительно нуждается, могла стать их надеждой.

И сейчас у Парти впервые появилась возможность все это осуществить, огромные запасы магии позволяли. Не хватало лишь опыта и знаний. Парти запросто — требовалась лишь концентрация — вызывала ветер, воду, огонь и другие элементы стихий, хотя и контролировала их мощь не умело; могла словом перевернуть стол или заставить одежду надеться на нее, но Парти все чаще казалось, что ее магия больше походит на фокусы, чем на реальное волшебство. Обратные слова не позволяли создавать из ничего золото, еду и прочие предметы, не позволяли исцелять людей, удалять мерзкие шрамы. Бесполезно было пытаться разбудить спящего десять дней Намбо или подчинить другого своей воли. Пустой тратой времени и сил была идея заглянуть в чужую память или открыть портал в другое место. Магия всегда ассоциировалась у Парти с безграничной свободой, но на деле оказалось, что магия — это сплошь ограничения. По крайней мере до тех пор, пока Парти не поймет, как ей правильно пользоваться.

— Было бы что показывать, — буркнула Парти. — Я слишком не опытна.

— Люди видели, как ты вызывала ветер и пускала из руки пламя…

— Эти ветер и пламя годятся разве что для костра. Пытаться защитить себя с их помощью опрометчиво. — Парти поймала пристальный взгляд чистого и добавила с тенью страха в голосе: — Но кое-что я могу, это правда.

Она опасалась Селура. Он тоже пользовался магией и мог захотеть заполучить запасы Парти. Наверняка он знал о единственном способе передаче запасов — убийстве владельца. Убив восемнадцать чародеев, она и получила тот темный, осязаемый на уровне инстинктов колодец с магией вместо воды. Колодец всегда был при Парти, но его мертвой крышкой закрывала печать. И когда Намбо сорвал печать, крышка отвалилась, открыв доступ к необъятному количеству волшебства, которое Парти теперь ощущала ежесекундно. Магия мурашками бежала по позвонку, приятным покалыванием расползалась по телу. Но покалывание переставало быть приятным, когда Парти смотрела на Селура. Ее пробирала дрожь и вязкое, как сырая глина, чувство тревоги.

— Я слышал, что чистые знают немного о боевой магии, — сказал Желз. — Селур мог бы тебя подготовить, правда, Селур?

— Кое-что я знаю, — без особого воодушевления отозвался тот. — Но на практике не покажу.

— Почему?

Селур задрал рукав, оголив запястье. Парти бросилась в глаза дюжина белесых шрамом, швами разбросанных по предплечью, и несколько только покрывшихся корочкой порезов.

— Мои запасы магии отражаются в темных линиях на запястье. Сейчас их нет. Без них каждое слово — игра с человеческими жизнями. — Чистый хмуро смотрел на Парти. — Я так рисковать не стану.

— И как тебе их пополнить? — спросил Желз.

— Убить, — ответила за чистого Парти. — Магия всегда жертвенная.

— Вот именно, — подтвердил Селур, продолжая сверлить ее взглядом. — Жертвенная. И откуда, интересно, у тебя она взялась? Ну снял Намбо как-то печать, во что я, хоть тресни, не верю, и даже если так, что с того? Ты бездумно тратишь магию, не заботясь о последствиях. И люди вокруг тебя не дохнут. Будто запасов у тебя немерено. Но откуда им взяться? Как много людей ты убила и самый главный вопрос — когда?

Парти про себя выдохнула: он не знает.

— Восемнадцать, — ответила она. — За последние шесть лет.

— Будь их всего восемнадцать, ты бы потратила запасы за пару дней своих тренировок.

— Они не были людьми. Маги.

— Хочешь сказать, что убийство магов дает больше запасов?

— Нет.

— Тогда что?

— Есть способ, как отнять запасы магии у другого.

Глаза Селура расширились. Два немигающих красных круга.

— Ты отняла их у восемнадцати магов?

— Отняла.

— И у Грелона? — Селур поджал губы. — У него тоже?

На мгновение Парти захотелось соврать, но она не стала.

— Нет. Грелона убила не я. Точнее, — добавила она, — не совсем я.

Селур провел большим и указательным пальцами по короткой обрамляющей рот бородке и кивнул. Затем кивнул еще раз и подошел ближе к Парти. От него веяло терпкой травой.

— Насколько велики твои запасы?

— Не знаю, — Парти смотрела ему в глаза. — Но если бы они как у тебя отображались черными полосами, моего тела бы не хватило.

— Среди тех восемнадцати были сильные маги?

Парти кивнула. Среди них всего два мага не являлись верховными чародеями городов.

— Например? — продолжал расспрашивать Селур.

— Шота Хордан-Лу.

Брови Селура взлетели на лоб, и Парти самодовольно ухмыльнулась про себя. Она специально выбрала самое известное имя. Хордан-Лу был правой рукой герцога Полезенского, главы Шофрата, второго по величине города Хоруин. Парти обхаживала Хордана-Лу целый месяц, терпела все его выходки в постели — он был ужасно груб и обожал унижать женщин, — но потом, в один летний вечер, она узнала о его слабости. Он умер в страшных мучениях.

— Хорошо, — сказал Селур. — Я обучу тебя всему, что знаю.

— И много ты знаешь?

— Несколько десятков заклинаний на древнем наречии. В основном боевая и пространственная магии.

— Я знаю несколько на древнем, — призналась Парти, — но использовать не могу. Может быть, я их неправильно произношу…

— Может, — бросил Селур. — Но правильного произношения не хватит, чтобы все сделать, как надо. Если бы для волшбы достаточно было бы лишь произнести нужное слово и соприкоснуться с тьмой — каждый второй колдовал бы только так. Мир погрузился бы в хаос. Но тот, кто придумал магию, позаботился о том, чтобы этого хаоса не допустить.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Парти.

— Без нужного дыхания и воображения ничего не выйдет. Слова — пустой звук, если их не подкрепить, как следует.

— Дыхание и воображение? — переспросила она. Ерунда какая-то, Парти никогда о таком не слышала. Магия зиждется на словах и соприкосновении с тьмой — о другом в книгах не пишут.

— У нас в академии был предмет «История магии», — вставил Желз. — Учитель говорил, что все дело в словах и предрасположенности. У кого-то получается, у кого-то нет. О дыхании и воображении я не слышал ни слова.

Селур ухмыльнулся.

— О таком в книгах не пишут и офицерам на уроках не рассказывают. Магия — тонкое искусство, которому по книгам не научиться. — Он указал на Парти. — Она подтвердит.

Парти рассеяно пожала плечами.

— Кто тебя обучал? — спросил Селур. — Один из тех мертвых чародеев? Убивать своих учителей некрасиво, но я не стану тебя осуждать. По крайней мере сейчас.

— Они меня не учили, — отозвалась Парти.

— Тогда кто?

— Никто. Меня никто не обучал. Никогда. Отец заклеймил меня печатью в тринадцать, я не могла пользоваться магией до тех пор, пока Намбо не снял печать. Все, что я применяю, я выучила по книгам.

Селур молча глядел на нее, словно решая, стоит ли верить; затем кивнул.

— Значит, у тебя природное чувство магии или как бы выразился учитель Желза — предрасположенность.

Парти и не знала, что на это сказать.

— Значит, ты будишь меня учить?

— Буду.

— Просто так? — уточнила Парти.

— Просто так.

— И все? Я ничего не должна взамен?

— Ничего, — заверил Селур. — Просто, как мы закончим, ты отправишься в Нордины и станешь шпионить за демонами. И не потому, что должна мне, а потому, что сама того захочешь. Магия — это страшная зависимость. Когда ты выучишь ту толику волшбы, о которой знаю я, у тебя проснется зверский аппетит. В Нординах есть академия архимага Антуила, в его усыпальнице, по слухам, невероятное количество свитков с заклинаниями. Ты поедешь туда.

Парти не сдержала смешок.

— Излишне самоуверенно. А если я из принципа решу повредничать?

Чистый подшагнул к ней. Теперь их разделяло полшага.

— Жажда силы сильнее принципов, сильнее страха, сильнее всего.

— Опыт подсказывает?

— Это, — он ткнул черным пальцем левой руки себе в висок, — и вот это, — а пальцем правой — между грудей Парти. — Будь у меня твои запасы, я бы хотел этого.

— Трогать меня между грудей?

— Разве для этого мне нужны запасы?

— К-хх! — Желз кашлянул. — Я словно смотрю на брачные игры медведей.

— Ну какая из нее медведиха, не смеши. — Селур убрал палец и вымученно улыбнулся. — Я скорее побрачуюсь с тобой, Желз.

Парти с удивлением обнаружила, что ее задели слова чистого.

— Я бы на это посмотрела! — бросила она, громче, чем рассчитывала.

И Желз, ухмыляясь, закачал головой.

Бух!

С грохотом распахнулись двери, в зал неторопливо вошел Торгестер. Поверх его светлой рубахи сидела темная матерчатая безрукавка. Он ясным взглядом полоснул Парти и, словно не замечая чистого, обратился к Желзу:

— На Ялхве прибыло торговое судно с Юга. Они торговали в Хоруинах и вынуждены были отплывать, не продав и половины добра. Там началась война.

— Нордины? — тихо спросил Желз, пожав плечо выше обрубка.

Великан кивнул.

— Хитрый не заставил себя ждать.

— Не заставил, — повторил Желз и посмотрел на Парти. — Теперь ты мне веришь?

Парти промолчала. Свыкнуться с мыслью, что на Юге началась война, в которой демонам противостоят обычные люди, было не просто. Дурнее становилось еще и от того, что, если верить Желзу, демонов выпустила именно она. Именно ее жажда наказать магов за их алчность, за их безрассудство, за их силу, недоступную ей тогда, обрекла народ на смерть.

Селур коснулся ее плеча:

— Пойдем, — и двинулся к выходу.

Парти, шаркая, засеменила следом.

Да, она виновата, но теперь у нее есть возможность все изменить. И она изменит, во что бы то ни стало.

Глава 28. Гнев

Глядя на защитников Траты, Део не переставал качать головой.

Никуда не годится. От разбойников, может, это бы и спасло, но уж точно не от организованной армии врага. Император прислал на защиту Траты два десятка пожилых солдат. Пенсионеров. И чего просить с них? Меч они, конечно, помнят, как держать, и со стратегией подскажут, но что делать, когда начнется схватка. Део сомневался, что они и полчаса продержатся. Одни отпустили бочонком пузо, другие откровенно хромают, третьи только и делают, что пьют да пытаются затащить в койку деревенских баб. Отличные защитники! Део не покидало чувство, что их отправили на смерть, и они сами прекрасно это знали.

Перед въездом в деревню развернули небольшой лагерь. Семь расставленных в ряд холщовых палаток, трехметровая бревенчатая башенка для наблюдения и окопы для лучников. Если быть точнее — для лучника. Деревенские стрелять не умели, а из императорских лишь один уверенно держал лук, но Део не стал бы рассчитывать на его точность. Уж больно сильно тряслись у старика руки.

К Део подошел солдат — седобородый, с брыластым лицом и твердым ясным взглядом.

— Не хмурься, сынок, — сказал он гулким басом, — иди, отдохни лучше. Не видел, чтобы ты ложился за последние два дня. А сон всякого ободрит.

— Сейчас не до сна, — отозвался Део. — Они могут напасть в любую минуту. Нам, главное, продержаться до подкрепления.

Део читал письмо, подписанное императором, тот обещал, что в ближайшее время пошлет в Трату целый полк. С полком у них будет куда больше шансов защититься. Део уже видел, какой огромный у них появится простор для маневра.

Солдат поджал полные, потрескавшиеся губы.

— Ты не сильно рассчитывай на это.

— А что нам еще делать, если не надеется?

Солдат засмеялся и закивал.

— И правда, нечего. — Потом подозрительно огляделся, словно убеждаясь, что их не подслушивают, и заговорил шепотом: — Я бы, сынок, посоветовал тебе взять свою женщину и убираться отсюда. Если двинетесь сейчас, может, успеете добраться до ближайшей крепости, а там всяко больше шансов уцелеть. Молод ты, еще, слишком молод, чтобы подыхать.

— Тут таких как я — целая грядка, — сказал Део.

— Так прихвати с собой урожай.

— Тайно это не сделать. Кто-нибудь наверняка расскажет остальным. И остальные тоже решат уйти. Начнется неразбериха, хаос. Никто добровольно не захочет остаться здесь. Будут ссоры, драки… И если в это время нападут нординцы… Трата падет мгновенно, и тех, кто пытался сбежать, нагонят. Погибнут все. Причем, самой глупой смертью.

— Тогда брось урожай. Ухода двух человек не заметят.

— Трата маленькая деревенька, — не согласился Део, — заметят. Но даже если бы и не заметили, не правильно это бросать остальных, совсем не правильно.

— Сынок, война стирает границу между тем, что правильно и что не правильно.

— Только не для меня, — возразил Део.

К нему со стороны поля бежал Йона с двумя тощими, болезненного виду мужиками.

— Мы, это, сделали, как ты просил, — бросил Йона. Он запыхался, пот ручьями тек по лицу. — Расставили ло-ловушки по всему полю.

— Ловушки? — удивился солдат.

— Ямы, прикрытые ветошью, — объяснил Део, — и растяжки с кольями.

— Это ты придумал?

Део кивнул.

— Предупреди своих, чтобы в поле не совались, а то покалечатся ненароком.

— А лес ты как-нибудь подготовил?

— Нординцы через поле пойдут.

— Я бы пошел через лес, — сказал солдат.

— И я, — отозвался Део. — Но я бы не стал предупреждать врагов о своем прибытии, как это сделали нординцы. Они слишком уверены в своей победе, чтобы придумывать хитрости. Они пойдут напрямик.

— Не опрометчиво ли ставить все на поле?

Део и сам знал, что опрометчиво. Но по-другому у них не будет и шанса продержаться до возможной подмоги императора.

— У нас слишком мало кольев, чтобы попытаться расставить ловушки в двух местах. Как писал Марк Дэ: «Хотите сделать невозможное — рискуйте. Без риска не бывает побед. Особенно, когда речь идет о битве, в которой преимущество у противников».

Во взгляде солдата читалось потрясение.

— Впервые слышу, чтобы деревенские цитировали Дэ. Парень, кто ты такой?

Йона криво усмехнулся и хлопнул Део по плечу.

— Он, это, диавол. И я его ненавидел до недавнего времени, честно ненавидел. Но сейчас я, да простит меня Святая Лека, рад. Он знает, что делать, лучше любого другого. Диаволы рождены для войн и коварства. Диаволы сильны. И теперь диавол на нашей стороне.

Солдат свел брови и обратился к Део:.

— На твоем месте, сынок, я бы его наземь уложил разок-другой за такие слова.

— А толку-то? — спросил Део. — Пусть зовет меня, как хочет. Главное, он делает, что я говорю, помогает. А кем он меня считает, его дело.

Очевидно, не согласный с такой точкой зрения, солдат молчал, поджав губы.

— Что нам, это, теперь делать-то? — Йона почесал красный шелушащийся нос. — Ждать? Или, может, еще что придумаешь?

— Отдыхайте, — велел Део. — Если изведете себя до битвы, толку от вас в сражении не будет.

Йона, кажется, хотел возразить, мол, с чего это им изводить себя, но потом глянул на измотанных товарищей и спорить не стал.

— Ладно, — выдохнул он. — Но ты, это, если что, дай знать!

— Дам.

— Обязательно дай. — Йона дождался слабого кивка Део и только потом побрел прочь. За ним устало потащились тощие мужики.

— За подобные оскорбления, — процедил солдат, — в Тендоки на дуэли вызывают.

— Мы не в Тендоки, — напомнил Део.

— Но честь везде одна!

— Одна. Но у меня она ни такая, как у тебя. Чтобы задеть меня, простого «диавола» не хватит. Да и вообще, наверное, не хватит слов, разве что оскорблять будут мою мать. Этого я не позволю.

— Я бы на твоем месте…

— Я могу взять одного коня? — перебил Део. Последнее чего ему сейчас хотелось — слушать советы старого вояки.

— Зачем?

— Думаю на разведку сходить. — Сначала он собирался послать кого-нибудь из солдат или Йону, но потом понял, что не может полностью положиться на них. Ведь если их схватят, они тотчас выдадут врагу местоположение ловушек, и тогда у Траты не будет даже шанса продержаться до подмоги. А если поймают его, Део, он не под какими пытками не расколется.

— Возьми моего жеребца, — сказал солдат. — Он бурой масти, а на седле вытеснено «Бурьян».

— Спасибо.

— Но будь осторожен, сынок. Скачи лесами. А увидишь врага — не приближайся. Сразу обратно.

— Знаю.

— А еще — мы тебе трубу подзорную дадим. Сможешь залезть на деревцо высокое и оглядеться, как следует.

— Да, очень кстати будет.

Солдат протянул руку.

— Меня Шарлеем звать.

— Део Донатур. — Он пожал грубую, со шрамом поперек ладонь солдата.

— Део, прости мне любопытство, но сколько тебе лет?

Ответ на этот вопрос поразительным образом менял отношение людей к Део. И тот зарекся больше на этот вопрос не отвечать.

— Шарлей, прости мне грубость, но не скажу.

Део зашагал к конюшне.

— Почему?

— Не хочу пугать, — не оборачиваясь, отозвался Део.

Шел пятый месяц его жизни, но он знал, что выглядит на двадцать.

Ветка трещала и скрипела под весом Део. Нос заложили запахи хвои и смолы. Одной рукой Део приобнимал ствол сосны, чтобы не свалиться, другой — придерживал подзорную трубу. Гладкий металл холодил ладонь. Сердце грохотало в груди. Внизу по поляне рыскали странного вида псы. Словно скроили в одном теле акулу, волка и бульдога с тремя ноздрями. Огромные морды на тощих туловищах на длинных лапах, красные глаза горели кровожадностью. Део в жизни не видел созданий ужаснее. Даже львы из стран вечного лета выглядели безобиднее. Этим псам дай только шанс, и они порвут тебя на части.

Део посмотрел в трубу, и ему захотелось вернуться на месяц-другой в прошлое. Снова стать ребенком, снова беззаботно проводить время с Ненки, вкусно кушать, ни о чем не тревожиться… Тогда жизнь казалась такой простой, не существовало проблем серьезней сломанной палки-меча или остывшего обеда. А сейчас… сейчас на кону стояли жизни. Много жизней.

И расклад не в нашу пользу.

Нординцы были в двух-трех километрах спереди. Человек пятьсот, не меньше. Шли плотным строем, и возле них носились псы — бурые и темные пятна, выделяющиеся в золоте ржи. Двадцать таких вот псов устроили бы в деревне хаос, что сделают сотни? Део проклинал себя за наивность. Он ведь и правда надеялся, что они сумеют выстоять, продержаться до подмоги. Ловушки какие-то придумывал, планы строил… А надо было бежать! Убираться из деревни сразу же после предупреждения. У них было пять дней!.. За пять дней и до Фоша можно добраться, а там глядишь и пустят в город, будешь под защитой каменных стен и регулярной армии.

Здесь же они обречены на смерть. Все. Даже его мать, Ненки.

Део осторожно вынул из ножен меч и бросил на землю под собой трубу. Тут же к трубе бросились два пса. Део спрыгнул. Первому псу он приземлился на позвонок, и тот хрустнул, второго рассек клинком пополам. Затем огляделся, затаив дыхание, ничего не услышал и побежал.

Привязанный к клену Бурьян ждал его на опушке леса. Део запрыгнул в седло, пришпорил коня и понесся домой. Возможно, Део не в силах спасти деревню, но спасти мать он может. Они уйдут вдвоем. Скрытно. Как и советовал Шарлей.

***

На въезде в Трату Део, пряча глаза, крикнул часовым, что нординцы на подходе, предупредил, что собак стоит ждать в любую минуту, и, проигнорировав приветственный взмах Шарлея, пустил Бурьяна галопом по дороге вглубь деревни. Ему было тошно от того, как он поступает, но по-другому мать не спасти.

В трех домах от дома Ненки, Бурьян неожиданно встал на дыбы и едва не сбросил Део. Тот вовремя спрыгнул, отвесил коню сочный шлепок и, ухватив за поводья, дернул, увлекая за собой. Но Бурьян воспротивился, заржал, снова встал на дыбы, заколотил копытами воздух.

Чего ты боишься, глупый?

Сколько Део не хватал коня за поводья, сколько не тянул на себя, Бурьян не шел. Но странное дело, едва Део поворачивал назад, в сторону от дома Ненки, как конь сам цокал следом.

Тебя надо было Дурьяном назвать! Не хочешь туда идти, жди здесь.

Он привязал непослушное животное к забору и побежал прямо по грядкам, на ходу зовя мать. Когда его пыльные сапоги ступили на крыльцо родного дома, вдали раздался звон колокола, тревожный и предвещающий смерть. На мгновение Део замер, оглянулся и прищурился. В небе темнела полоска дыма.

Простите.

Затем распахнул дверь и влетел в прихожую.

— Мам, нам нужно… — продолжение застряло в горле.

Заплаканная, со ссадиной на щеке, Ненки стояла в разорванном платье, а сзади ее за волосы держал высокий, патлатый мужчина. Део сразу его узнал. Тень. В руке Тени блеснул металл, и в следующее мгновение Ненки схватилась за горло. Тень толкнул ее вперед. Она упала лицом в пол.

— Мама! — Део бросился к ней, перевернул на спину, обеими руками прижал рану, пытаясь остановить кровь. Горячая кровь пульсировала под ладонью. Мир перед глазами застилали слезы. — Мама, прошу тебя…

Ненки передернуло, и она вмиг обмякла.

— Нет! — закричал Део. — Мама, нет! Нет, ты не можешь! Мама! Мама!

— К сожалению, она мертва, — тихо произнес Тень.

Део поднял взгляд.

— Зачем?! Зачем, ты это сделал?!

— Она красивая и…

Отпустив мать, Део, как дикий зверь, с четверенек прыгнул на Тень. Тот тут же отскочил в сторону, и кулак Део отколол кусок от бревенчатой стены. Мразь! Део выхватил меч и замахал клинком, рубя все на своем пути. Тень приседал, уворачивался, кувыркался… Део бил, колол, рубил… Он снес верхнюю часть шкафа, разрубил стол, отсек подоконник, ногой выбил дверь. А после того как меч ударился о камень печи и треснул, Део схватил кухонный топор и тотчас бросил. На этот раз Тень не успевал увернуться, с расстояния в два шага такое не провернуть. Но Тень просто исчез, растворился в воздухе, и топор свалил со стены картину.

— Ублюдок! — Ослепленной яростью, Део вращался вокруг своей оси. — Я тебя убью! Убью!

Захлопали оконные створки, заскрипела калитка.

— Покажись, трус! — кричал Део во все горло. — Выходи!

Через открытую дверь в дом гончей влетел пес. Его острые зубы сомкнулись в ладони от лица Ненки. Део поймал тварь за туловище и запустил в стену. Из стены торчал крюк для одежды. Крюк пробил зверю брюхо; на пол, как из дырявого бурдюка, вином хлынула кровь. Пес завизжал. Део заткнул его ударом топора. В дом забежал еще два пса, а за ним еще несколько, крупнее предыдущих. Взмах. Первых двух Део распополанил, третьего мыском сапога метнул в потолок, по четвертому не попал, и тот вцепился в плечо матери.

— Нет! — Део метнул топор.

Тварь испуганно отскочила, и клин топора вонзился точно в грудь Ненки.

— Нет! — взревел Део. — Нет! — И бросился к матери.

Он хватал псов за шкуры, за шеи, хвосты, кромсал топором…

Брызги горячей крови, визг тварей, клацанье зубов, звук рвущейся плоти.

Део не понимал, почему эти демоны не трогают его.

— Уходите! — кричал он. — Убирайтесь!

Один зверь, пока Део душил другого и отпихивал третьего, вцепился Ненки прямо в лицо. Когда Део сломал ему шею и оторвал от матери, то увидел, что вместе с псом оторвалась половина ее лица. Страшнее картины он не видел.

И тут перед глазами Део вмиг все погрузилось во тьму — плотную и непроницаемую, как густая краска. Тьму, которая поглощала все — звуки, чувства, запахи… На мгновение Део позабыл обо всем. Он словно оказался посреди ничего. Ничего с большой буквы. И сам стал никем.

Ни боли, ни страданий…

Покой.

А потом во тьме вдруг стали появляться светящиеся красным силуэты. В них Део — память колыхнулась — узнал Тень. Тот был везде и хохотал. Део двинулся к ближайшему силуэту. Неспешно, с целью заставить замолчать. И когда настиг того, взмахом руки развеял во тьме, как каплю краски в воде.

Хохот на самую малость стал тише.

Тогда Део, воодушевленный мыслью вернуть покой, побежал к следующему силуэту, затем еще к одному… Он развеивал Тень, одного за другим. И вскоре воцарилась тишина. Силуэтов не осталось. Как и тьмы. Ее, как грязь со стекла, словно смыло дождем.

Вернулись запахи — и Део пожалел, что имеет обоняние. Вернулись звуки — и ему захотелось зажать уши. Вернулись чувства — и он закричал.

С ног до головы в крови, Део стоял на коленях посреди поля, по которому были разбросаны сотни разорванных на части тел. Нординцы вперемешку с деревенскими и жуткими псами. Дрожащий Део — мышцы его ныли от усталости — опустил взгляд. Рядом лежала рука со шрамом поперек ладони. Рука того солдата Шарлея.

Неужели, все это сделал я?