Дело о мастере добрых дел. Том 4

Глава 104

Часть 8

Между волком и собакой

* * *

Самый главный вопрос момента можно было сформулировать так: следователям, дознавателям, негласному начальнику несуществующей арданской Тайной Стражи Намуру — им вообще надо то, что Илан над всем этим думает? Если надо — с какой стороны? С финансовой, политической, уголовной? Дело спутано по всем трём позициям. А развитие следственных и прочих действий идет своим, по-ардански нестандартным путем. Каждым поворотом удивляя даже привыкшего ко всему Илана. Бунт со стоячей лихорадкой в порту списали на безобразия нелегальных самогонщиков, решивших шире распространить свой товар. Линии следствия, заведшие следователей в тупик, прикрыли другими бумагами и более насущными делами вроде, присутствия государя в Арденне. Сам царственный визит кому-то открыл доступ к правосудию, другим — перекрыл этот доступ и внес в их жизнь дополнительные заслоны. Вроде недоступности госпиталя во время облавы в порту. Даже разобравшись в части путаницы и слегка ее упростив, сложить единую картину непросто.

Допустим, Илан наконец додумается до логического завершения истории и вывернет на свет тайные делишки брахидского поставщика с его подготовкой к контрактовой ярмарке.

Для участия к торгах по плантации Ардаресу нужно максимально большее количество денег. С хорошим запасом. Кто знает, как пойдут эти торги и с кем придется торговаться. Возможно, в азарте даже за пределами разумного. Если дело уложится в разумные рамки, неиспользованную часть потом можно будет отложить или вернуть кредиторам. Однако, какая бы сумма ни была потрачена, ресурс этот планируется окупить. Иначе в чем смысл вложений? А дальше что? Будет подключены коктории и аптеки господина Игира для вывоза пьяного гриба в виде готовых лекарственных форм? Почему не везти его как есть, путем откровенной контрабанды, преобразовывая в полезное лекарство на той же Хофре? Почему не пойти легальным путем и не закупать его, если так уж хочется готовых и качественных лекарственных форм, в госпитале, который получает сырье все с той же плантации и, при необходимости, способен нарастить производство? Почему такое серьезное и большое по вложениям и предполагаемой отдаче дело не вести честно или хотя бы наполовину честно? Зачем путать следы через остров Тобо, поддельные бланки, пиратов, подставных лиц? Что за ерунда?

У Илана нет ответа. Это все-таки политика. А он до упора еще не разобрался даже с лекарственными формами — никак не прочитает хотя бы тот раздел Цереца, где говорится о пьяном грибе. И надо бы прочитать наконец про желтый яд. Взаимодействие у него с ниторасом оригинальное...

Ломая себе голову рассуждениями, Илан коротким путем по портовым задворкам, который, вопреки обещанию доктора Ифара, не оказался быстрым и простым, все-таки выплутал к хофрскому посольству. Его там встретили словно родного. Будто стояли под дверью и ждали, когда он придет. Причина — пострадавшие на «Громе». Вот только Намура в посольстве не оказалось. Он сдал спасенных, получил официальную благодарность, засвидетельствовал дежурную готовность к сотрудничеству, и отбыл.

Портовая стража кое-как взяла перепившийся «Гром» на абордаж и водворила порядок, но случилось это несколько поздно. Офицеров досчитались не всех — а выплыли ли по большой волне те, кто прыгал за борт? Про арестованных не было и речи. Илан покрутил в уме, кого и что видел за ночь в порту. Тот, которого в начале второй ночной сдали ему на руки с ног до головы мокрого, не один ли из них? Он где-то ударился головой, от него пахло спиртным, но глотнуть конфискованного горлодера, чтобы привести в чувство и согреться, ему могли предложить и солдаты стражи, пока везли от берега до госпитального пакгауза. А кроме того были и еще промокшие...

В посольстве царили скорбный ужас и непонимание: как так? Что происходит в этой жизни? Не может же быть так, чтобы из-за угла да камнем?.. Эх, думал Илан, вы не на своей разбалованной Хофре. В Арденне может. Еще как может. И вы не поймете, отчего и почему, потому что здесь тоже этого никто не понимает.

Кроме того в посольстве к чему-то рано с утра происходила перестановка мебели. Илан думал, носят кровати, чтобы уложить пострадавших, но посольские зачем-то посреди своей внутренней неразберихи, под причитания и ругань, которую Илан, кстати, в отличие от причитаний, плохо понимал, перли по лестнице наверх письменный стол. Илану пришлось скрыть свою усталость и дурное настроение, заткнуть вопросы и снова приняться за работу. Первого офицера, — того самого, который требовал в госпитале ленивого ублюдка, — располосовали плетью почти до костей. Второй удачно скрылся — именно этот момент Илан наблюдал в подзорную трубу, — но до посольства добраться ему почему-то не удалось. Другие из младших чинов тоже пострадали, хотя и значительно меньше. Взбунтовавшихся матросов, насколько Илан понял, содержали не здесь, а в штрафном бараке при портовой тюрьме. Выпутался из перевязок и обработок Илан к началу первой дневной. К этому моменту он уже не мог вспомнить точно, сутки он на ногах или больше. Его пригласили на верхний этаж. Сказали: пройдите, наш новый глава посольства, господин Чаёрин, хочет вас поблагодарить. Илану под хвост не нужны были благодарности и хромой поход по лестнице на третий этаж, но пришлось поддаться настойчивым просьбам и попыткам взять под руки и отвести.

Палач, как оказалось, тоже был в посольстве. Наконец-то Илан узнал его настоящее имя. Выставив из-под письменного стола ноги в меховых домашних туфлях, Палач сидел в узком кабинетике, где в сторону сдвинута была прочая мебель и сброшен на пол бумажный хлам, а перед ним на столе лежали в ряд полторы дюжины почтовых голубей со свернутыми шеями. И несколько птичьих тушек были сброшены в корзину для бумаг. Связь с Хофрой порвана — так понял это зрелище Илан. Теперь каждый сам за себя. И ни на что большее у Палача попросту нет сил.

— Видите, что вы наделали, доктор, — тихо проговорил Палач вместо обещанной благодарности.

— Заставил вас убить этих птиц? — удивился Илан, перебирая в голове возможные причины из прежних разговоров и подыскивая вероятного шпиона, который сдал источник провокации со скотного рынка.

— Заставили меня опоздать. Один улетел. Может, не доберется по такой погоде. Только на это и буду надеяться.

Илан выбрал среди мебели неказистый табурет, подвинул его к столу и сел: ноги уже не держали. Вопрос: «Зачем вы сбежали из госпиталя?» — можно было не задавать.

— И сколько голубь будет лететь? — спросил Илан.

— Это очень хорошие голуби. Если ветер не переменится, дня четыре. Через декаду или меньше мы получим ответ. Убийственный, скорее всего. Он никому здесь не понравится. Не знаю, с подменой они летят или напрямую, нам их просто отдали, не вдаваясь в подробности. Если с подменой где-нибудь на Южной гряде, тогда ответ получим еще быстрее.

— Замечательно, — устало сказал Илан. — И что для меня и для вас это значит? Вы будете продолжать лечиться, мне продолжать лечить вас и пострадавших с «Грома»? Или все равно честь, ответственность и должностные инструкции не позволят вам всем успокоиться и не принимать близко к сердцу то, чего еще не случилось? Что вы предпримете дальше?

Палач молчал.

— Что ждет вас с ответным голубем? — продолжил Илан. — Расформирование посольства? Отзыв верительных грамот? Приказ о массовом самоубийстве?

— Вы знаете про миссию «Грома»?

— Не знаю, могу лишь догадываться. Рассуждать мне не позволяет моя ограниченная информированность. Зачем вы задушили птиц? Разве не проще было придавить и подчинить возможных предателей? Разве в птицах дело?..

— Эти люди хотели отравить мою дочь, доктор. Я вчера не поверил вашим словам, подумал: откуда вам-то знать... Но утром спросил Арирана. Мальчик не умеет врать и увиливать, не сумел меня обмануть. Эти сволочи правда хотели, чтобы мой ребенок умер. Они обещали мне присмотреть за ней, позаботиться, чтобы она не была одинока и ни в чем не знала нужды, принять ее в семью, а поступили... вот так. Она была не нужна. Она мешала. Хотели по-тихому избавиться, благо я считался трупом. На все, что угодно я могу согласиться, чему угодно подчиниться и чем угодно пожертвовать ради блага моей родины и прочности положения моего клана. Но не дочерью. За нее я буду бороться.

— Значит, нужно искать выход, — сказал Илан.

— Вы наследник Небесных Посланников Арданского берега. Помогите придумать.

— Я не из ваших крылатых. Я могу рассуждать лишь как человек. Как врач. От того, что вы скрываете болезнь и притворяетесь здоровыми, пользы не будет. Сдайте властям людей, взятых по списку с «Итис». Это для начала.

— И предайте клан?.. Впрочем, все равно не получится. Пьяные матросы их выпустили, пленные разбежались. Теперь это ваша собственная головная боль — ловить ваших же предателей. Хотя... предателями они были не все. Некоторые просто дураки. Так что нужно другое начало. Если у меня не получится исправить положение, могу я просить вас приютить мою дочь? Забрать к себе, как вы взяли ту девочку, с которой она подружилась в госпитале?..

— Да, — сказал Илан. — Конечно. Но скажите мне, господин Чаёрин... Безусловное повиновение самоубийственным приказам — неужели это обязательно для «Грома», для вас и вашего посольства?

— А как иначе? Бежать? Положим, мне терять нечего, вся моя семья — я и моя дочь, и она здесь, со мной. Отсюда ее не возьмут в заложники, не станут диктовать мне, угрожая ее благополучием, если я вдали от родины, на вашем берегу, откажусь повиноваться. Но преследовать ее за мой отказ подчиниться приказам клана не перестанут даже после моей смерти. Она потеряет все то немногое, что есть у нас с ней. Собственно, уже потеряла... Кроме этого, вы не представляете масштабов постигшей «Гром» катастрофы. То, что разведка упустила людей, ерунда по сравнению с тем, что по-настоящему взбунтовался военный корабль. Это неслыхано, такого в нашем клане не случалось двести лет. Скрыть полностью это не удастся. Даже если не долетит голубь. Ни лечиться, ни молиться тут не поможет. Можно пытаться лишь немного преуменьшить, сгладить инцидент, представить его в другом свете. Если вы мне окажете поддержку...

— Задачи «Грома» были намного шире, чем разузнать, какой горючей гадостью наполнены свинцовые ящики с «Итис», — наклонил голову Илан.

Палач не спорил:

— Намного.

— Промышленный и научный шпионаж, пиратское нападение, поджог, похищение людей. Во-первых, вам надо было последовать древней деревенской мудрости и не хранить все яйца в одной корзине. Не экономить на исполнителях, послать хотя бы два разных корабля. Во-вторых — а как вы хотите, чтобы я вас поддержал во всех этих делах?

— Я понимаю, что список подвигов «Грома» выглядит не лучшим образом. Но вы вхожи в Адмиралтейство. Вы накоротко общаетесь с киром Хагиннором. Вы причастны к тайнам Небесных Посланников, вы сами один из нас.

— Нет, — сказал Илан. — Я не политик и не Небесный посланник. Даже если бы был — разве авторитетом Небесных Посланников Ходжера и Ардана можно прикрыть пьяный мятеж на «Громе»? Знаете, я работал с ранеными в ту ночь, когда после нападения и пожара «Итис» дошел до порта. Не буду вдаваться в подробности, но вы причинили очень много зла, в том числе, ни в чем не повинным людям. Многие сильно пострадали, некоторые умерли. Если бы не видел своими глазами и не трогал руками, может быть, я пополитиканствовал бы с вами. Поискал бы выходы из созданной вами нечеловеческой ситуации, в которой жизнь человека ничего не стоит.

— Это были ошибочные действия с нашей стороны. Я готов это признать и готов приложить все старания, чтобы исправить...

— Когда человек умирает, когда лишается руки или ноги, исправить этого нельзя при всем вашем и моем старании!

— Исправить можно, предотвратив еще большее зло. Например, войну. Та ситуация, которая сложилась сейчас, напрямую ведет к конфликту. Или вы думаете, на Хофре в произошедшем будут винить недалеких исполнителей с нашей стороны? Признают ошибки организации? Станут корить себя за неразумную экономию сил и средств? Нет и нет! Наоборот, любая провокация на руку проповедникам войны. Ни я, ни посланник Мараар отсюда не докажем им, что воевать не только несвоевременно, но и очень опасно, потому что у Ходжера действительно есть свой настоящий Посланник. Может быть, и у Ардана тоже, что скажете, доктор?.. Не готовы себя признать?.. Ну, ладно. Это весы. На одной чаше уже лежит серьезный груз. Положите на нее что-то весомое со своей стороны, и вам не достанется еще больше работы, а вашей империи — смертей и калек.

— Это грубейший шантаж, — сказал Илан. — Что представляет из себя груз с вашей стороны? Накопившаяся злость и раздражение против более удачливых соседей? Нежелание платить набранные на Ходжере долги?.. Что я могу положить в противовес, кроме своей работы и жизни?

— Посланники должны исполнить предназначенное. Найти наш потерянный дом. Они могут сделать это только объединившись. Двух наших кланов мало. Необходим хотя бы еще еще один, ходжерский Посланник. Или вы, если способны летать. Если хоть кто-то еще способен подняться в небо. Иначе для чего вообще нужны вы, крылатые? Кичиться своей избранностью?.. Простите, мне противно говорить возвышенными фразами. Нет сил и возможностей на красивые сказки и пафос. Я буду называть вещи, как есть. Люди зажрались на земле. А крылатые — такие же люди. Никому не нужно Небо. Никому на деле не нужно потерянное наследство. Всех устраивает то, что удалось урвать. Красивая сытая жизнь ползком. Чем больше проходит времени, тем дальше друг от друга кланы, а люди дальше от Неба. Люди хотят только денег и власти. Те, кто получает деньги и власть, боятся их потерять. А там, на Небе, кто знает, какие ждут перемены. В небесной канцелярии свои чиновничьи списки, отличные от земных, — так говорят у вас в империи. Один раз мы уже заигрались. Мы воевали. За это нас лишили высокого неба, заставили летать по-куриному, над самой землей. Что будет, если мы начнем опять? Это неумно, это опасно. Знаете, доктор, сколько летающих кораблей сохранилось от той войны и от неудачных попыток взлететь после того, как нас наказали? Было больше пятисот, а осталось пять. Три у клана Серых, два у нас, клана Белых. Сколько на Ходжере, не знаю. Мы потеряем и эти, и окончательно осядем в грязь. Небо и так не принадлежит нам больше. Те, кто летает не выше Башни, понятия не имеют, что такое настоящий полет. Это просто легенда. Скоро не будет и легенды.

— Я не знаю ваших легенд. Я живу другими ценностями.

— Следующая война не будет небесной. Вы увидите ее своими глазами и пощупаете своими руками, это я обещаю. Я внес свой вклад, — Палач показал на задушенных голубей. — Сделал это. Отказался получать и выполнять приказы. Если вы правда хотите человечеству добра, ваша очередь вкладываться. Поговорите с Марааром, поговорите с киром Хагиннором. Принесите людям пользу, не дайте им сцепиться из-за грязных земных амбиций. Верите вы в себя или не верите, верю в вас я или не верю, вы все равно крылатые. Вы можете больше обычных людей.

— Хорошо, — согласился Илан, чуть подумав. — Хоть я и считаю, что, по вашим правилам торговли, уже вкладываюсь, попробую продвинуться немного дальше. Зачем ваш связной на острове Тумба заготовил для вас в большом количестве аптекарские бланки? Что вы планировали вывозить по ним в качестве лекарств? Пьяный гриб с плантации в Грязных пещерах?

— Какие бланки? — удивился Палач.

— Спасибо, что не спросили, какой связной. Но так у нас с вами равноценного договора не получится. Я без условий помогаю в делах со здоровьем. В деле спасения человечества, под которым вы подразумеваете, по большей части, ваш собственный остров, я выдвигаю условие: говорите правду. Или решайте свои проблемы сами.

— Доктор, я ничего не знаю о бланках!..

— В таком случае не могу вам помочь. — Илан поднялся и поклонился, прощаясь.

— Но ваша клятва спасти столько людей...

— Сколько мой отец погубил. Простите, она на политические и торговые интриги не распространяется.

— Я не знаю про бланки, но сегодня же буду знать! — решительно воскликнул Палач и схватился за живот.

— Отставьте дознание на пару страж и отдохните, — посоветовал Илан. — В вашем положении браться за работу следует только после отдыха и лечения. Это пока все, что я могу вам сказать. Некоторое время у вас есть. Пока летит голубь, дела можно привести в порядок.

Глава 105

* * *

После встречи с Палачом Илана обманула вредная иллюзия, будто безумная гонка минувших суток заканчивается. Он приостановился и поверил в лучшее настолько, что позволил себе поесть в хофрском посольстве. Заодно понял, в чем причина проблем с пищеварением у Палача, и почему на госпитальной кормежке голодает Обморок. На завтрак там подавали вино и большой кусок жареного мяса. Без овощей и даже без хлеба. Вино Илан отставил, мясо с голодухи показалось ему очень вкусным, но ощущения после него остались тяжелые, и сразу навалилась усталость, начало клонить в сон. До госпиталя он едва добрел, все мысли сводились к тому, чтобы принять в дезинфекции горячий душ, переодеться в свежую одежду и, не отходя далеко, завалиться спать до вечера в одном из отделений первого этажа, где теплые полы, где промоченные ноги не промерзнут еще больше, а по одеревеневшей спине не будет гулять сквозняк.

На порт Илан даже не оглядывался. Стоят ли там еще армейские кордоны, разобраны ли заграждения, не сбились ли в кучу и не рассыпались ли в щепки корабли, не снесло ли с контор и Адмиралтейства крыши, не видел. В спину ему дул сильный ветер, помогая взбираться в гору к госпиталю, город здорово потрепало штормом, люди до сих пор прятались. Спуск обледенел и был засыпан невесть откуда разлетевшимся мусором — поломанными листьями пальм, сухими ветками, перьями, щепками, клоками тряпья, словно ночью разнесло и рассыпало какую-то помойку. Не исключено, что дворцовую. Сам Дворец под серым небом в хмурую погоду выглядел неприглядно. Сколько лет назад с него сняли мраморную облицовку, Илан не знал. Он уезжал на Ходжер — дворец еще стоял белым праздничным пятном над городом и светился под солнцем. Вернулся — дворца не видно, коричнево-серый кирпич сливается с общим фоном окрестных строений и облезших по зиме холмов. А сегодня госпиталь и вовсе был похож на ободранную казарму. И пахло внутри так же — сыростью, кислыми портянками и жареной рыбой.

Словом, все было сложно, грустно, от усталости вместо мыслей в голове плескалась муть, и, как Илан планировал, хронически не получалось. Советник Намур, отдавая штормовой ночью приказы, сорвал голос и теперь шипел, как гусь. С сиплым шепотом он подхватил Илана под руку, едва тот дополз до дезинфекции. Намур объяснил, что Илана давно потеряли, обегали весь город и замучились искать. Помыться, переодеться, привести себя в порядок, хотя бы хлебнуть чаю Илану не дали. Его немедленно ждал государь.

В кабинете и лаборатории было давно не топлено, промозгло и сыро, пахло мышами и мокрой сажей. Дрова в только что растопленной печи трещали и дымили за приоткрытыми заслонками, но до тепла еще было ждать и ждать. Государь стоял у окна, одетый не в парадное, но и не в писарский кафтан. Обычная городская одежда, не из дешевых, хотя и без вышивки и прочих излишеств. Он прятал руки в рукава и смотрел на дворовую грязь, словно под окнами происходило что-то важное, хотя там всего лишь стояла его карета, а возле входа в ледник сгружали с телег бесконечные корзины с рыбой. На Илана государь глянул мельком, вполоборота, слегка кивнул и снова отвернулся. В привычном для себя углу за аптечным шкафом неподвижно застыл Неподарок. Куб лежал на смотровой кушетке, завернутый в серый армейский плащ. Илана неприятно кольнуло. Это, видимо, значило, что куб забирают. О чем государь пришел говорить? Ведь не об урожае и погоде. Скорее всего, о том, что Илан не оправдал ожиданий.

— Погода отвратительная, — сказал государь, словно прочел мысли. — Ты ходил в порт?

— Да, — сказал Илан. — Там требовалась помощь.

— Я знал, — кивнул государь, и в ровном голосе его Илан угадывал намек на обиду и разочарование. — Знал, что именно так будет. Ты рвешься на свободу и на великие дела. Хочешь вылечить всех. И лечишь всех. Кого угодно, только не меня. Нужно было сразу обращаться на Хофру, не тратить время на идеалистов.

Илан не стал ни оправдываться, ни объяснять, что доктор не солнышко, всех не обогреет. Просить оставить ему куб тоже не стал. Бросил ставшую легкой без истраченной перевязки и препаратов сумку на пол, подошел к раковине и отвернул воду вымыть хотя бы руки. Государь ждал.

— Пожалуйста, не делай поспешных выводов, — попросил Илан, стараясь встряхнуться и проснуться. — Я все могу объяснить.

— Я уже слышал эти объяснения. В городе болею не я один. Я даже в чем-то согласен. Это печально, особенно для меня. Но сегодня я пришел не за объяснениями.

— На Хофре ничего для тебя сделать не смогут, — попробовал возразить Илан.

— Откуда ты знаешь?

— У нас работает врач с «Грома», он рассказывал, что там знают и умеют, а я смотрел его в деле. Это значительно меньше, чем могу я.

— Не слишком самонадеянное заявление?

— Нет, не слишком. Если хочешь, дотронься до куба, я покажу.

— Мне не нужно дотрагиваться, чтобы я понимал. Впрочем, я тебе почти верю. Пока еще. Но я же говорю, я пришел не за этим. Я за ним, — государь кивнул на Неподарка, и тот в своем углу сразу стал ниже ростом. — Сейчас его переоденут, и он уедет в моей карете.

— Он мне сегодня нужен.

— И мне нужен. Я останусь вместо него. А он пусть привыкает. Лучше практиковаться в Арденне, где меня никто не знает, чем сразу в Царском Городе.

Неподарок от этих слов сжался еще больше. А на лице Илана, скорее всего, проступило легко читаемое неудовольствие. Во-первых, никакой свободы Неподарок все-таки не получил. Рабом государева приказа был любой человек в стране, кроме Илана и Наджеда. Формально — даже кир Хагиннор. Во-вторых, что значит — вместо него? Гонять государя за очень крепким чаем, просить вытряхнуть попону, принести еще дров, убраться у мышей и накормить их было как-то слишком. Илану сейчас предстояло доказать, что двое суток непрерывной работы без сна — с его стороны не пустое бахвальство. Илан рассчитывал на помощь Неподарка, но, похоже, придется искать и возвращать Мышь. Поспорить, сказать, что Илан тоже государь, а бывший раб по новым документам — подданный государя Шаджаракты, а не государя Аджаннара? Причем, не Илан сунул ему эти новые документы из рук в руки. Но есть ли смысл?..

— Хорошо, — пересилил себя Илан. — Я его отпущу. Но, если есть свободных хотя бы пять-десять сотых, пусть он сходит со мной в дезинфекцию.

— Идите, — нетерпеливо махнул государь рукой.

Илан все-таки проснулся. Сам по себе, без крепкого чая и контрастного душа. Зато Неподарка приморозило до одеревенения. Помогать быстрее мыться и переодеваться Илану он почти не мог, затягивал время, путался в вещах и указаниях, у него все валилось из рук.

— Чего ты так боишься? — в конце концов спросил Илан, сам поворачивая Неподарка в сторону шкафа с одеждой, потому что тот сунулся не в те двери. — Тебя просят побыть на виду в справедливой маске, пока государь занят другими делами. Это так сложно? Ты не знаешь церемоний? Первый раз?

— Не первый, — пробубнил Неподарок.

— Тогда чего страшного?

— Покушение, — прогундел Неподарок замогильным голосом. — Вы разве не знаете, для чего государям двойники? Почему он не хочет идти куда-то сам? Зачем вокруг напихано агентов Тайной Стражи во главе с этим... наполовину подгоревшим?.. Вместо государя под нож, удавку или яд подставляют меня, меня им не жалко. Вы бы на моем месте не боялись?..

Илан опустил рубаху, поднятую, чтобы надеть через голову.

— На него покушались?

— При мне дважды. Один раз по-глупому, из толпы кинулся сумасшедший. Второй раз был настоящий заговор и большая драка с охраной на лестнице.

— И оба раза вместо него кидались на тебя?

— Нет, на него. Поэтому я теперь ему нужен.

— Он, вроде, не трус.

— Он, может, и не трус, но кир Хагиннор ему не позволит рисковать.

— Ты сам это придумал, или тебе со стороны сказали?

Неподарок молчал.

— Сам придумал, — сделал вывод Илан. — Ну так поверь мне, ты нужен не поэтому. Во всяком случае, сегодня. Не додумывай, чего нет.

— Спасибо, успокоили, — произнес Неподарок издевательски-горьким тоном. — Я не могу вам верить и другим не посоветую. Вы меня уже подводили. А там, — Неподарок показал глазами на потолок, — не считают меня достойным, чтобы объясняться. Я по-прежнему вещь, бери и пользуйся. Как государь захочет, так должно быть. Перед ним сдаетесь даже вы!

Илан все-таки напялил рубаху и позволил подать себе кафтан, хотя Неподарок подавал его так, что Илан лишь с третьей попытки попал в рукава.

— Он серьезно болен, — сказал Илан Неподарку, приглушив голос. — Лечение ему предстоит небезобидное, мягко говоря. Потребуется время, неизвестно, сколько процесс продлится, и будет ли удачным. Вот за этим ты нужен. Чтобы люди не увидели, будто государь слаб, будто он пропал. Чтобы не было новых заговоров. На время, пока я все не исправлю. Если у меня получится. И держи язык за зубами. Это очередная государственная тайна.

Неподарок помолчал.

— А если у вас не получится? спросил он.

— Меньше ворчи, больше делай, — строго велел Илан. — Если получится, я тебя в Царский Город не отпущу. Арим с острова Тумба подданный государя Шаджаракты, а не государя Аджаннара. А у меня рабов нет. Хочешь — работай, не хочешь — вали на все четыре стороны, чтоб я не видел твою строптивую рожу и поэтому не злился.

Неподарок водил глазами, обдумывая услышанное и выбирая, которого из государей выгодней бояться. Но было видно, что ему стало легче, и дышит он свободнее. Бояться государя Шаджаракту было почти безопасно, выбор сделан. К тому же, деньги в красном футляре Неподарок не вернул и уже начал тратить. Илан смотрел на Неподарка и думал: а если не получится? А если не получится настолько, что не станет не только государя Аджаннара, но и государя Шаджаракты? Куда денет Неподарка вместе с по уши наполняющими его государственными тайнами Тайная Стража?.. И вообще эти игры в верю-не верю, конечно, интересны и местами даже трогательны. Но хороший, умный, многоопытный врач вовремя уезжает или заболевает сам, оставляя безнадежного больного на попечение менее удачливым коллегам. А когда больной умирает, люди говорят: вот, если б тот доктор при нем оставался, он вылечил бы, не то что новые невежи.

В каком положении сейчас сам Илан? Неудачливого коллеги, которому досталось безнадежное наследство после хирурга с Хофры? Профессионала, которому доверяют, потому что он еще не уработал сам себя до болезни или не сбежал?..

Возвращался к государю он с ощущением, будто идет с камнем за пазухой. Как отвечать если спросят, зачем Илан разменивается на мелочи, ходит в порт, сидит в приемнике, когда вместо него могли бы этим заняться другие, не знал. Не говорить же, что в портовых беспорядках, в том, что в городе сегодня трезвых меньше, чем пьяных, виноват именно он, а не кто-то другой. И дело не в приглядности Арденны перед лицом государя, не в репутации города. Репутация у него исконно пиратская, разбойничья, сказочная, все ее знают и слава идет далеко. Дело в общей лихорадке, которая пробирает Илана точно так же, как пробирает она родную Арденну. Край наклонился. Через порт, через старые башни с нелегальной типографией, через аптеки с отравленными конфетами, через Судную площадь с эшафотами, через «Привет неудачнику» и отворившиеся двери старой тюрьмы Илан все-таки вернулся домой, узнал Арденну, она его приняла. Илан перевалил через наклонившийся край, бухнулся внутрь. Ему понравилось? Нет. Он теперь ходит по этому тонкому краю. Не имея возможности выползти, не понимая, зачем туда залез.

Что ж, ожидаемо. Решил работать над собой, доктор? Работай.

Неподарка в себя государь превратил легко и быстро, справились они вдвоем без посторонней помощи. Только обуви для двойника заранее не приготовили, и им пришлось поменяться — государю растоптанные общебольничные подкрадухи, Неподарку — сафьяновые дворцовые туфли с тиснением и золотыми каблуками.

Император из Неподарка получился как настоящий. По крайней мере, на непредвзятый или неопытный взгляд. Тяжелые северные шелка, сотканные из пещерного волоса, сидели на нем словно влитые; туфли, шейный платок с алмазной булавкой, чулки, тонкие перчатки — заметно было, что носить такие вещи бывший раб умеет. Не в первый раз его переодевают. А когда поверх этого великолепия легла справедливая маска с серебряной сеткой для волос, окончательно скрыв подмену, Неподарок вдруг выпрямился, топнул ногой и так вздернул подбородок, что Намур, ждавший государя в коридоре, чтобы сопровождать в город, непритворно сложился в поклоне, едва двери отворились. Если не знать, то не угадаешь, который выходит — тот или этот. Настоящий государь задумчиво постоял возле госпитальной робы Неподарка, брошенной на лавку, полюбовался на свои ноги в подкрадухах, очень не идущих к дорогим, со вкусом подобранным одеждам, со вздохом взял больничную форму и тоже стал переодеваться. Илан понял, что Неподарок уехал надолго.

— Ненавижу официоз и церемонии, — сообщил государь, затягивая шнурок на горловине, чтоб тонкая шелковая рубашка не торчала из-под обтрепанного ворота. — Долго, нудно, всегда одно и то же, ничего необходимого, но все обязательное. Не жизнь, а ритуал. Хорошо, что иногда можно убежать.

— Что теперь? — спросил Илан. — Ко мне есть вопросы? Что-то нужно показать? Доказать? Продемонстрировать? Я готов.

— Ничего не нужно, — сказал государь. — Работай, как работал бы в обычный день. Я просто посмотрю. Можешь поручить мне что-нибудь, я не против помочь.

— А куб?

— Можешь брать. Только накрывай его. Не нужно, чтобы все подряд на него глазели. Кроме тебя, меня и небесных посланников есть еще люди, способные в нем что-нибудь увидеть, если приглядятся. Это не нужно ни им, ни мне. А ты что как деревянный? Что-то случилось?

— Почему в южном Таргене до сих пор существует рабство? — спросил Илан. — Ведь на Ходжере и в центральных провинциях его нет.

Государь помолчал. Не то, чтобы вопрос его сильно удивил, но заметно было, что вступать на скользкую почву объяснений по этому поводу ему не хочется. Владеть Неподарком ему было удобно.

— Потому что я не могу взять и перевернуть весь уклад и традиции с ног на голову по щелчку пальцев, — с нарочитым спокойствием сказал он. — Перемены нужно готовить. Законы менять постепенно, делать рабов дорогими, использование рабской силы невыгодной, давить налогами, совершенствовать средства производства. Общество должно созреть, чтобы понять и принять изменения, иначе вместо добра получим зло. В двух словах это не расскажешь. Государственное мышление — мышление цельное, нужно уметь предвидеть последствия, видеть не только выгоды, но и темную сторону перемен. Страна уже разваливалась на куски, распадалась и жрала сама себя. Она не армейская кобыла, с ней нельзя обращаться резко и круто. — Он помолчал еще. Илан ждал. Государь вздернул плечи, и спокойный тон куда-то потерялся: — Есть вещи, которые я не могу сделать прямо сейчас. Как бы этого ни хотел я сам, и как бы ни хотели этого те, кому от настоящего положения вещей неудобно. Тебя это сердит? Но, по-моему, ты и сам можешь далеко не все, что хотел бы. И даже из того,что можешь, не все и не сразу получается.

Илан кивнул. Все та же песня про зрелость общества, которое должно соответствовать собственным укладам, что и на Хофре.

— Меня сердит не рабство, а то, что с человека можно безнаказанно спустить плетью кожу от затылка до пяток или избить до полусмерти. И считать, что это в порядке вещей, потому что человек сам вещь. Если нельзя исправить политически и экономически, почему нельзя сделать так, чтобы люди хотя бы не страдали?

— Вообще-то закон запрещает применять к рабам телесные наказания без приговора суда. И рабам можно жаловаться на жестокость хозяев. А с кого спустили кожу? Кого избили? Назови, я накажу.

— Ладно, — Илан махнул рукой. — Я все понял. Забудь.

— Да что ты понял! — возмутился государь. — Ты видел, какое у меня клеймо. Я сам был в этой шкуре, я отлично понимаю, что можно, что нужно, а что нельзя!

— Нам можно и нужно работать, — напомнил Илан и вывернул на стол походную сумку — помыть использованный инструмент и загрузить его в автоклав.

А понял он, что рабом в современном мире быть нельзя, но, раз нужно, то можно. Сделать с этим ничего не получится. Это не он идеалист. Это те, кто пишет неисполнимые законы и верит в человеческую законопослушность — мамкины идеалисты в перекрученных чулках. В лучшем случае. Государь тоже рассердился от неприятного для него разговора, но подошел поближе, неуклюже шаркая подкрадухами точь в точь как Неподарок. Поменялись они отлично, равноценно, за спиной или боковым зрением не только того, но и этого не отличишь.

— Бери, — сказал Илан государю, — тазик, губку, я дам тебе раствор. Наливай и чисти. А я немного приберусь и сосчитаю лекарства. Потом загрузим автоклав, будешь его караулить. — И пошел в чулан к мышам.

— А больные? — окликнул государь.

— Утренний обход мы пропустили, срочного ничего нет, иначе бы за мной пришли. Позовут — пойду.

— А где девочка, которая тебе помогает?

Илан объяснил, где Мышь. Дальше разговор не клеился.

Как-то незаметно получилось, что Илан всего за пару месяцев завел немалое хозяйство: мышей, мох, экстрактор, автоклав, — с которыми без помощников уже не справляется. Помимо уборки и кормления мышей, нужно было опрыскать чашки со мхом, снять урожай, сменить подложки и рассыпать новые споры, пока они не заснули от холода. Но работа, вопреки ожиданиям, в этот раз Илана не успокаивала. Это была не та занятость, в которую получалось погрузиться без остатка.

Илан почти хотел, чтобы случилась какая-нибудь характерная арданско-госпитальная глупость. Сбила бы с ненужных мыслей. Умеет ли он мыслить по-государственному цельно? Предвидеть последствия? Да легко. Возьмем урожай и погоду. В Арденне снег, в Диамире снег, горах снег, на плантациях, в степях, в пустынях холод и снег. Значит, весной будет много воды. Много воды — замечательно, хороший урожай. Хороший урожай — без счета умножатся суслики и земляные мыши. Умножатся суслики и земляные мыши — придет чума, ибо они разносчики и распространители болезни. Придет чума — первыми пострадают крестьяне, и при хорошем урожае наступит голод.

Или, к примеру, прогресс. Когда и если в народ уйдут горшки со взрывчатой смесью, где их сразу станут применять? На горных разработках? Для мелиорации, строительства дорог, в медицине? Отнюдь. Их станут кидать в стоящих у власти или в кажущихся таковыми. Илан ведь знает, что за вещество взрывается. Плохо ли, хорошо ли, но в академии химию проходили. И вот так живешь себе, делаешь свое дело, и не знаешь, когда у тебя под ногами грохнет горшок со взрывчатой смесью. Интересно, что сказал бы Намур об опасностях прогресса и корреляции его с незрелостью умов...

Впрочем, у Илана еще поболит на государственные темы голова, если он доедет до Столицы в роли регента. И на тему нелюбви к церемониям тоже. Рабство, болезни, трущобы, пираты, сироты, южные наместники, северные владетели, ходжерская независимость, дворцовая оторванность от знания жизни при уверенности, что все необходимое хотя бы в общих чертах знаешь — поводов поболеть голове будет много...

Государь с вопросами и предложениями больше не приставал, чувствовал, что доктор не в духе. Он молча закончил работу, вытер стол, сполоснул посуду.

И испрошенная у мироздания глупость наконец случилась. В именном гравированном наборе, удобном для работы за пределами больницы, не хватало остроконечного скальпеля, необходимого для глубоких разрезов. Заметил недостачу Илан только когда проверял качество царственной помощи — перекладывал вычищенные и вымытые инструменты в автоклавный бикс. Илан поискал — на полу скальпель не валялся, в сумке не застрял, в футляре дыр нет, выпасть был не должен. Нигде, кроме портового пакгауза Илан набор не вынимал и не открывал. Скальпель остался где-то там. Именная гравировка на дорогом инструменте — память о Ходжере и своих трудах, потому что вручается такой набор лучшему на курсе. И не всякий лучший может его заслужить. Очень жалко. Илан и так был зол из-за недосыпа, из-за Неподарка, из-за непрошеной то ли помощи, то ли слежки, да его еще мелкие неприятности всегда пронимали гораздо сильнее серьезных неудач. Совсем руки опустились.

Из последних сил стараясь не грубить ни новому помощнику, ни вещам, ни самому себе, он закончил загрузку, отладил заслонками печь на постепенный подогрев, сел к лабораторному столу, хотел погоревать о распечатанном на потери наборе, но нечаянно заснул.

Глава 106

* * *

Звуки драки в легочном, выплеснутые в коридор, подняли бы мертвого. Но не Илана, заснувшего после рабочих суток. Очнулся он от того, что его толкают в плечо.

— Послушай, — говорил государь, — я же не у себя во дворце, не буду командовать. Там кричат и ругаются, а я не знаю, что делать...

Илан поднял голову, огляделся. Дрова в печи уже прогорели, автоклав потихоньку остывает, по свету за окном — прошло от двух до трех четвертей стражи. На углу стола раскрыт труд Цереца — пока Илан спал, государь коротал время за чтением. Быстро проснуться Илану удалось по многолетней привычке, быстро вскочить и бежать наводить порядок — нет. При попытке двинуться заломило поврежденную ногу. Илан несколько раз согнул и разогнул колено, покачался, поводил плечами, покрутил головой. Потер щеку, чувствуя под ладонью мятый рельеф рукава, впечатанный в кожу.

И, собственно, тпру. Ну, ругаются. Ну, кричат. Бежать к ним не обязательно. Мог бы и еще поспать. В легочном народец скандальный, но слабосильный, вреда друг другу не нанесут даже в самом яростном столкновении. Если только кто-нибудь не припрятал под подушкой нож. Если припрятал, то бежать надо не к ним, а сразу в операционную.

— Ты не пойдешь туда? — государь кивнул в сторону двери.

— Нет, — сказал Илан.

— Ты часто так работаешь, как сегодня?

— Нет.

— Я тебе мешаю?

Илан повременил с ответом, потом совершенно честно сказал:

— Нет. На что ты хотел сегодня посмотреть?

— На то, как ты относишься к людям, как подходишь к ним, как лечишь. Как используешь куб. Да ничего особенного. Мне же предстоит через это пройти...

Илан пожал плечами. К нему хотели проникнуться доверием, которого слегка не хватает, а он не понял и не поддержал.

— Извини, что я заснул. Сутки на ногах, из них ночь в порту. Я устал, но дальше все будет нормально. Мы пойдем.

— Ты мог бы сразу отказаться. Мне сегодня напланировали длинный сложный день, я смалодушничал и удрал. Мы и раньше так менялись с Аримом. Иди, отдыхай по-человечески. Я почитаю. Книгу у тебя интересную нашел.

Шум в коридоре внезапно умолк, словно его накрыли ватным одеялом. Через десять ударов сердца лязгнула неисправной собачкой дверь кабинета.

— Доктор, тук-тук, — раздался голос Джениша. — Ты здесь? Это мы. У нас новости!

Илан выскреб себя из-за стола и, припадая на больную ногу, двинулся навстречу. Государь показал ему жестом: ты иди, а я останусь. Но лабораторную дверь, плотно притворенную Иланом, чуть приоткрыл.

Джениш пришел без инспектора Аранзара, зато с братом. Бросил цепкий взгляд в лабораторию, когда Илан выходил, но, кажется, принял государя за Неподарка и успокоился — все свои.

— Дай, я тебя расцелую! — заявил Джениш, облапил Илана так, что у того затрещали кости, приподнял, оторвав от пола, и встряхнул.

— Что за приступ нежности? — поинтересовался Илан, высвобождаясь. — Чем вызван?

Аюр меж тем выкладывал из мешка на стол булки, тонкие кольца уже знакомой Илану колбасы, помятые зимние яблоки и флягу с пальмовым вином.

— У меня все сложилось! — объявил Джениш. — Прям все, как ты говорил! Я даже с матерью помирился из-за этого!

— Я совершенно не помню, что говорил тебе, — сказал Илан. — Но я за тебя рад.

— За меня не надо, вот за него радуйся! — Джениш по-свойски пихнул Аюра. — С него и тети Миры причитается за водворенный мир в семье. Это правда был не он.

Илан догадался, что речь идет об отрубленной руке.

— Тут такая история интересная открылась, — продолжал рассказывать Джениш. — Гильдия врачей не поделила с гильдией аптекарей право торговать пьяным грибом через порт. Сначала просто ругались и кляузы друг на друга строчили, когда окончательно пересобачились между собой, пошли в ход все остальные доступные средства. Даже вам, госпитальным, досталось, чтобы вы случайно не перебили торговлю — вы ведь тоже могли вступить в игру, причем, под покровительством Адмиралтейства и имперских властей, у вас бы было хорошее преимущество и в цене, и в доступе к сырью. Если б с вами были проведены хоть частичные переговоры по изготовлению партии реестровых лекарств, вы бы были первыми, кого я заподозрил. Но вам создали такую репутацию у возможных покупателей, что к вам никто не обращался, а сами вы в эти игры не играете...

— Все так, — коротко подтвердил Илан, а подумал: я-то это давно знаю.

— И хорошо, что все закончилось! — неожиданно подвел итог Джениш. — Главного смутьяна зарезали в вашем леднике, и делу конец. Надо отметить!

— Подожди, — сказал Илан. — Ты чему радуешься? Что работать больше не надо?

— Конечно. Злодей погиб, мой брат невиновен, мать нас простила — каждого за свое, и дело закрыто.

— Ничего еще не закрыто, Джениш.

— Да ерунда. Поймает Аранзар того, кто скальпель воткнул. Аранзар умный, чутье и хватка у него как у твоей Чепухи. Я же тебе говорил, не надо суетиться, мерзавцы сами сделают за нас всю работу. Так и вышло.

Давайте будем верить в Аранзара, думал Илан. А все грехи валить на доктора Ирэ как на мертвого. Благо он правда мертвый и не станет отлаиваться. Так спокойнее, можно продолжать ничего не делать, предоставив справедливости устанавливаться дикими методами.

— А что вчера произошло в конторе Адара? — спросил он.

— Да, видишь ли, Адар, когда был начальником портового отделения, имел дело с контрабандой пьяного гриба в большой Тарген, на юг, и по прочим направлениям. Знал всех, все знали его. Каша эта не вчера заварилась, к кому же маме было обращаться за помощью, как ни к нему. Я с крыши в твою трубу увидел огонек в окне — внутри ходят с фонарем или свечкой. Там ставни с прорезями, под самым чердаком — я-то его окна знаю. Я и подумал, что кто-то караулил его смерть, чтоб зайти в гости. Но денег Адар в конторе не держал, а из остального, вроде, ничего не взяли. Выдернули ящики стола, рассыпали картотеку, которую он вел много лет, разбили кувшин...

— Что, по-твоему, искали?

— Думаю, папку, которую я отдал тебе, — проявил проницательность Джениш. — Ну, если это была не городская шпана. Думаю, искать ее не бросят, придут сюда за этой папкой.

— Сюда не придут, — сказал Илан.

— Почему?

— Привидений боятся.

Джениш пожал одним плечом: тебе, мол, виднее, и откусил сразу половину немытого яблока.

* * *

Илан понял: опять никто ничего не хочет решать. Для всех в Арденне либо пусть все идет как идет, и везет, куда вывезет, либо пусть решения принимают те, кому больше всех надо. Илана это не устраивало. Есть болезни, которые проходят сами. Есть те, которые нужно лечить. Есть угрожающие жизни проблемы, которые необходимо ампутировать в экстренном порядке. Он снова крайний, ему на самом деле больше всех надо. Пора приступать к работе.

Он забрал куб, прихватил пару желтых флаконов из аптечного шкафа и направился прямиком к капитану-ботанику.

— А мы? — крикнул ему в спину Джениш.

— Доедайте и выметайтесь, — безжалостно отвечал Илан.

— Мы все это принесли тебе!

— Оставьте на окне!

В отделении царил собранный и деловой порядок. Только кирпич из-под двери в предоперационную убрать, и будет совсем хорошо. Внутри какие-то экстренные дела по акушерской части, оперирует доктор Гагал. Но все спокойно, без набросанной где попало одежды и без нервов. Это доказывает, что отделению вообще без руководства лучше, чем с неумелым руководством Илана. Замечательно. При отъезде душа не будет болеть, будто бросил дело жизни на произвол судьбы.

Дежурит доктор Никар. В палате у ботаника на второй кровати мертвецки спит умотавшийся за ночь доктор Зарен. Окно тонкой щелочкой приоткрыто, и по легкому, до конца не выветрившемуся запаху Илан догадался, что Рыжий заглядывал проверить, как идут дела, и курил прямо здесь, не утруждая себя выходом в уборную.

Вопросы, накопившиеся у Илана за последние несколько дней, делились на две категории: те, что касались провокации, которую представлял из себя парусник «Итис», и те, что касались аптечных бланков и вывоза морем реестровых лекарств. Он быстро покончил с осмотром, по состоянию после операции не к чему было придраться, все хорошо, все правильно, опасный период позади, больной ухожен и присмотрен. Единственное, что не понравилось — его беспокойство. Конечно, реакция на травму, операцию и послеоперационные последствия у людей бывает разная, и ненормальной нельзя назвать ни одну, даже самую странную. Кто скажет, как нормально реагировать, если тебя выдернули с того света, а потом ты еще на грани балансировал несколько суток? Но тут что-то не то было с душевны здоровьем. Может, такой индивидуальный ответ на лекарства, может, на последствия пережитого. Что случилось? Ботанику подробно доложили, как и чем он бредил? Или принесли вести о бунте на борту вверенного ему корабля? На посторонних молодой капитан смотрел со страхом, словно действительно ждал ареста и допроса.

Илан спросил себя: а надо ли его допрашивать? Я же и так все понимаю. Намур не раз и не два намеренно оговаривался, подсовывал документы, подарил подзорную трубу. Парусник «Итис» вез провокацию на арданский берег. Здесь должны были выпустить на волю добросовестно собранных вместе шпионов, трепачей и просто дураков, отправить их погулять и поболтать. А Тайная Стража посмотрела бы, чем те займутся, и, главное, кто и как за их болтовню зацепится. Крыс планировалось травить не только береговых или ходжерских. Под колпаком было хофрское посольство.

Но Хофра сработала на опережение. Выбила оружие у Тайной Стражи, не дав себя подставить, прихлопнула возможных провокаторов на дальних подступах, забрала их себе, чтобы рассмотреть без помех и не на берегу под колпаком. Это был вероломный ход, но и Тайная Стража зародилась не на помойке из грязи от скуки. У нее нашлись средства переиграть ситуацию. В серьезные политические дела вмешалась непредсказуемая арданская пьянка. Сейчас перевес по очкам на стороне Намура. Шпионы и провокаторы все-таки добрались до берега, выпущены и разбежались. Только теперь игра идет не по плану Хофры и даже не по плану Намура. Может быть, дальше помог бы выбраться из ямы драматических коллизий мастер театральной импровизации Джениш, но, к сожалению, он кое-что уже сделал, считает, что потрудился достаточно, у него полно собственных забот, и он не хочет помогать кому-либо, кроме себя и своей карьеры артиста и драматурга.

Илан пожалел молодого капитана. Желтый флакон кубу не отдал, еще раз проверил через волшебную машину состояние, капаться поставил успокаивающую и общеукрепляющую комбинацию лекарств. Хотел поговорить о чем-нибудь нейтральном, например, о ботанике, но обнаружил, что на допрос даже по самым мелочам рассчитывал зря. Оказывается, молодой капитан ничего и не помнит. Вообще ничего. Даже из того, что ему уже рассказывали.

— Доктор, почему я здесь? — чуть успокоившись, спрашивал он по-хофрски. — Я был ранен?

— Ты ударился, мой хороший.

— Головой? — с надеждой интересовался ботаник.

— И головой тоже, — кивал Илан. Не первый уже раз.

— Сильно?

— Очень сильно.

— У меня это надолго?

Это на всю жизнь, думал Илан. И могут быть осложнения.

— Но как это случилось? Почему? — снова спрашивал капитан.

Потому что в нашем городе, в нашем порту, на нашем рейде и вокруг наших островов все всегда через задницу, вот почему, думал Илан. И у вас на Хофре ничем не лучше. Крысы ваши не порядочнее наших, и шпионы, и даже власти, пусть к некоторым из своих близких знакомых из того круга Илан питал искреннюю симпатию и сочувствие, — все одним дерьмом мазаны. Деньгами и властью. Поэтому все в одинаковые игры играют, все никого не жалеют, даже, местами, себя. А потом говорят: мы не виноваты, мы не хотели, это жизнь злая, так получилось. Закон всемирного свинства работает снизу доверху — от Царского Города до последних трущоб, кто бы сомневался.

«Спасибо, доктор!» — лепетал капитан-ботаник, которому заметно полегчало от лекарств, а Илан думал: благодарите мою мать, она — единственная причина, по которой я занимаюсь всей этой безнадегой, включая медицину.

Он говорил в ответ утешительно-ласковую чушь, гладил ботаника по голове, и через восьмую стражи почти успокоил. Трогать серьезные темы в разговоре с пациентом не было смысла. Если человек не помнит, как и почему попал на больничную койку, с него нет прока в шпионских расследованиях. Остается надеяться, что память вернется, потому что в бреду военные тайны из ботаника так и сыплются, это наяву он не помнит, как его зовут. А еще — симптоматика сильно схожа с тем, как забыл напрочь все, что с ним случилось, доктор Эшта. Но, если с Эштой Илан виноватого вычислил — это был интриган и обманщик Ирэ, мечтавший захватить руководство гильдией врачей и, заодно, не отдать аптекарям право снимать сливки с плантации пьяного гриба, то над капитаном поработали свои. Возможно, кто-то из тех, кого Эшта и Ирэ учили обращаться с пьяным грибом, пропущенным через аптечный кокторий. Или, может быть... Почему на задание в Арденну послали не героя и не вояку? Почему ботаника? А не сам ли ты, дружочек, попробовал на себе то, чему тебя научили на берегу? Как настоящий ученый, как честный и благородный экспериментатор. Да, тебя плоховато научили. Может быть, сами толком не поняли всего, чему учить следовало, прошлись по верхам.

У нитораса дозировки в разы меньше, чем у настоя споровой дички. Да, он не дает трехдневный отходняк с ознобом и мышечными спазмами, не приводит к быстрой зависимости и не вызывает легочные осложнения, но он, даже сделанный из арданского недозрелого гриба, очень сильное лекарство. Вот что это такое с Эштой и ботаником — лекарственная энцефалопатия? У кого узнать? Как на грех, все так строго с военными тайнами. Степень посвящения, или как там назвал допуск к секретной информации Палач.

Потрепать на тему выговоренных тайн Обморока? Или лучше самого Палача, а тот уже возьмется и за «Гром», и за обоих крылатых...

Илан закрыл окно. Рыбные телеги со двора разъехались, зато, пока он возился с ботаником, на прием к доктору Арайне доставили госпожу Нардану. Не утром — утром почтительный сын Ардарес все еще был занят в порту. Или, умаявшись в непомерных трудах по портовому благополучию, спал. Но доктор Арайна круглосуточно в отделении, поэтому время не имеет значения. Интересно, долго ли тетушка будет теперь к нему ездить? Сколько она сидела на золотом яде? Год, пять лет, двадцать пять?

Илан еще раз огляделся. Что еще ему нужно в отделении? По сути — ничего. Госпиталь способен выжить без его помощи. А государь — нет. Арденна — нет. Тарген Тау Тарсис, может быть, тоже нет. Если на государя покушаются с настоящим заговором, не все там так красиво, дорого и устойчиво, как кажется с окраины мира.

Куб Илан не забрал с капельницы. И доктора Зарена будить не стал. Выловил свободного медбрата и оставил в сиделках при капитане и при кубе, велев, как докапает и отцепится, заворачивать куб в плащ и волочь его в верхний кабинет. И плевать на инструкции, на секреты и военные тайны. Никого слушаться и ни за кем бегать доктор Илан не собирается, и за собой не советует. У него есть предощущение, что, если сделать рывок, усилие, создавшееся положение можно исправить. Чтобы рассыпалась буря на горизонте, чтобы глупые мышиные слова о том, что людей рожать трудно, а убивать проще некуда, и это несправедливо, не были сказаны зря. Может, с государем Аджаннаром они попали не в те уши, он каждый день слышит и читает что-то такое, околосправедливое с пафосом, и для него все эти банальные истины — давно уже простой треск, реакция на них благосклонно-заученная. А для Илана пока не простой.

Можно было бы завернуть в столовую и пообедать, но хвост с ним, наверху есть колбаса. Не нужно сворачивать с прямого пути. Когда Илан торопился обратно к своей любимой лестнице на второй этаж, поймал в спину приглушенный разговор: «На какую ногу хромал его отец?» — «Не помню. На левую, кажется». — «Этот на правую. Да один хвост, у них это семейное...» — «Жалко его. Такой молодой, а уже половины ног нет...» Остановился. Пошел медленнее, заставив себя не оглядываться и не хромать. Даже если сам он забудет, кто он такой, люди ему напомнят.

Глава 107

* * *

Пока Илана не было, государь не бездельничал. Воспользовавшись медицинским инструментом, что Илан с трудом, но понял и простил, он извлек личину замка из двери, разобрал и разложил на смотровой кушетке. Илану вначале в слесарные навыки у императора великой державы не верилось, он поглядывал критически, но замок был быстро собран, смазан, вставлен на место и стал закрываться без скребущих звуков и проворотов ключа вхолостую. Работа, которая не удалась госпитальному слесарю, несмотря на две четверти стражи стараний. Илан шел в кабинет с единственной целью — прочесть, что пишет Церец о пьяном грибе. Как оказалось, именно эту главу читал и государь. Или дочитал точнехонько до нее. Фраза, на которой была раскрыта книга, шла не с начала: «...торговать безумием в бутылках», — написано было там. Правильней не скажешь, учитывая сегодняшние обстоятельства.

С дверью был порядок, зато с хитрой системой заслонок алхимической печки государь обращаться не умел. Печка дымила. Прежде, чем садиться к столу, пришлось открыть оконную створку и устроить сквозняк. Экипаж, привезший госпожу Нардану, все еще стоял во дворе. В корпусе напротив, на крыльце отделения Арайны, топталась темная фигура. Ни внутрь не заходит, ни прочь не идет. Застрял. Ждет, видимо, окончания процедур. Смотрит то туда, то сюда, то на окна дворца. Кто это? Помощник Ардареса, который работал с врачами ночью в порту? Логично было бы предположить, что, раз поставщик утомился за ночь, маменьку привез кто-то другой. Человек, который может ее уговорить или переупрямить — например, семейный врач. А чего тогда внутрь не пошел? Стыдно за собственные сомнительные рекомендации перед профессионалами? Не он ли ее и довел до такого состояния?..

Сейчас Илан понимал, что наследственная близорукость скоро догонит и его самого. Устал, не мог рассмотреть, в очках человек или нет. Знакомый, или так кажется на расстоянии. Вроде, без очков. Или в очках?.. Ночью Илан видит лучше, чем днем. Но, если верить рыжим, видит не глазами. Точно только что внизу стоит не сам Ардарес, и что одежда не госпитальная, хоть и темная.

Конечно, крутилась в голове и мысль о пропавшем скальпеле. И о других пропавших по городу острых предметах, оказавшихся потом с медицинской точностью воткнутыми в кого-то. Не могла не крутиться. Например, третий нож Рыжего — кто его до сих пор бережет и для кого?..

Илан оставил бессмысленные попытки узнать ночного знакомого, взял книгу, отлистал главу к началу. Мудрый доктор Церец жил не так давно — труд его получил известность около сорока лет назад. Два поколения врачей, Илан — третье. Кем Церец был по происхождению, неясно. Он путешествовал от дальних северных земель до южных джунглей, и везде собирал и описывал ценные лекарственные вещества и растения. Труд стал известен сначала в южном Таргене, потом разошелся по всему обученному таргской грамоте миру. Известен был как в свитках и выписках, частями, так и целиком. Хотя в единый том собирали его редко. Тот экземпляр, который Илан держал в руках, был отпечатан в Дартаикте три года назад новым способом и уже изрядно зачитан.

— У вас чудесная природная аптека, — сказал государь, тоже обращавший внимание на то, чем Илан интересуется: он, следом за Иланом, посмотрел и в окно, и в книгу через плечо Илана. Скучно, развлекает себя, чем может. — Богатейшая, и владеете вы ею неплохо. Вам почти не нужны синтетические лекарства. Есть противовоспалительные, успокаивающие, обезболивающие, и все это на природном сырье. Минимум обработки, и они проходят допуск, опознаются, годятся для использования в... моих механизмах. Жаль, что я раньше почти не интересовался. На многое я бы смотрел и многое планировал бы иначе.

Илан оторвал взгляд от книги. А толку, думал он. На лекарствах с твоим заболеванием протянешь чуть дольше. Но все равно недолго. Церец подарил тебе надежду? Ну... молодец, что не сдаешься. И я тоже молодец. Умею прогонять тоску от бессилия перед невозможным. Кстати, у кого это «у вас»?..

— Давай пообедаем, — предложил Илан.

— Что? — не понял государь.

— Обедать, говорю, давай, — Илан закрыл книгу и пошел разбирать завернутые в пальмовую бумагу подношения с подоконника. — Помогаешь? Бери чайник, заваривай чай.

Нельзя было сказать, чтобы Илан вычитал у Цереца много для себя неизвестного. Но кое-что полезное нашел. Вернее, полезным показалось ему то, чего он не нашел.

Про пьяный гриб рассказано было много. Как его употребляют в монастырях на Белом Севере — в виде диких спор, с иглы всыпанных в вино. Для того, чтобы выдерживать долгие службы в холодных храмах. Как обмораживаются, если под действием впадают в религиозный экстаз, но не чувствуют ни боли, ни усталости, ни голода, ни холода. Что бывает, если взять пальцами, а не иглой — обморок, безумие, потеря памяти, нарастающая зависимость, приобретенная за три-четыре употребления, но, в любом случае, ничего хорошего. Ко взятому иглой тоже привыкают, но медленнее. Как употребляется споровой настой и выварка диких спор: приучившие себя к малым дозам работорговцы опаивают тех, кто ни разу не пробовал, или обманом дают вдохнуть порошок, а, когда одурманенные теряют разумение, убеждают их подписать документы на продажу себя в рабство. Или, увеличив дозу, связывают потерявших сознание, увозят и продают. И много чего еще, исторического, политического, географического, всякого.

А о медицинском применении всего половина страницы, и та написана кратко и с опаской. В северных землях пьяный гриб в медицине используется редко — ибо на севере владение пузырьком с настоем или спорами вне монастырей и даже внутри, если превышены разрешенные объемы в пять гран на человека, преследуется вплоть до смертных приговоров. Даже врачам. Однострочные инструкции были даны на случай, если врач все же рискнул преступить закон из жалости к больному — обычно к помощи споровой выварки прибегают при ампутациях. Основные сведения даны были даже не о самом употреблении, а о том, как снизить побочные явления, которые могут оказаться злее операции. Больше оговорок, чем описания. И никаких указаний, как из пустых плодовых оболочек изготовить ниторас. Странно. Может быть, просто в новое издание не вошло? Цензура какая-нибудь запретила. Все же реестровый препарат.

Колбаса была нарезана, яблоки вымыты, лепешка поломана на куски, чай заварен и настоялся. В дверь постучали, и сразу, без разрешения войти, стучавший шагнул внутрь. Илан в тот момент стоял к двери спиной, стелил на кабинетный стол салфетку и замер вполоборота. Государь Аджаннар выходил из лаборатории, нес чашки под чай. Самый настоящий черный человек появился на пороге. Под черным плащом у него был черный кафтан с шелковым шнуром, на голове черная круглая шапочка с черным пером, стриженые черные волосы с редкой проседью завиты на висках по старой городской моде. Очков на носу нет. Тем не менее, это тот самый полузнакомый доктор из пакгауза. И теперь Илан понял, где видел его раньше: конечно, дома у Ардареса, возле спальни госпожи Нарданы. Вошедший впился напряженным взглядом в лицо государя, глядя Илану через плечо. Илан, все еще думавший о возможных нехороших перспективах в судьбе своего скальпеля, такого длинного, острого и удобного для преступных деяний, напрягся. В руке у него тоже был нож. Обычный, тупенький, для хлеба. А за плечами — не только государь, но и болотное хулиганское прошлое. В следующее мгновение вошедший поклонился. Без подобострастия, но с дружелюбной хорошей улыбкой. Блеснул металлический предмет, вынутый из богатого рукава.

— Доброго вам дня. Вы потеряли ночью инструмент, доктор, — произнес он чуть насмешливо, словно прочитал по лицу и правильно понял всю ту сумятицу, которая мелькала у Илана в голове. — Зашел вам вернуть. Со всем моим благорасположением...

Илан наконец положил хлебный нож на стол и повернулся к гостю. Хвост знает, чего он сейчас от этого человека ждал. Незваный визитер аккуратно поместил пропавший скальпель на тумбочку с медицинским бельем. Еще раз поклонился, чуть попятился, вежливо не желая показывать уважаемому человеку спину, и быстро вышел. Сзади на шее у него поверх плаща немного выбились волосы из длинной «хозяйской» пряди. Прическа раба.

Государь поставил чашки на стол, словно ничего такого не случилось. Илан встряхнулся от странного оцепенения, наведенного посетителем, и тоже попытался уговорить себя, что ничего не случилось. Правда же ничего. Вообще ничего. Он обронил скальпель, этот человек нашел и вернул. Страхи и подозрения исчерпаны, история кончилась ничем. Как с тортом, которого Илан испугался зря. Как с конфетами Проныры, которые не были отравлены. И у Илана отвратительная память на лица. Совсем не такая, как положено следователю. Ни цепкости, ни внимания к деталям. Он даже собственное лицо в проклятом зеркале у дезинфекции каждый раз видит иначе.

Ночью голова у того доктора была завязана рабочим платком, на нижнюю часть лица он иногда натягивал ткань, поскольку имел дело с открытыми ранами, и вообще в пакгаузе было темно, дымно, суетно. Илан тоже повязывал голову и прикрывал лицо. Но теперь-то Илан узнал его совершенно точно. Вот она отгадка предприятия Ардареса. Сам Ардарес не врач и не фармацевт. Он дипломированный торговец. Но раб — собственность семьи, его навык и его диплом принадлежат тому, кто им владеет. Следовательно, Ардаресу и его торговому предприятию. Просто же всё.

— Это кто был? — спросил государь.

— Честно? Понятия не имею. Кто-то из городских врачей. Работал со мной ночью в порту. Принес мне то, что я потерял, — Илан взял скальпель в руки. Да, ничего не перепутано, имя выгравировано на ручке. Показал скальпель государю: — Вот...

— А чего он на меня так пялился? Я думал, он меня узнает и сейчас об этом скажет. Не хватало только, чтоб слух про двойников пошел по городу. Я не для этого Арима сюда привез.

— Он, похоже, просто обознался, — предположил Илан.

— Ну... дай-то бог.

Илан удержался, чтобы не передернуть плечами. Черный человек — это морок какой-то. Подумаешь, одет во все черное. Настоящий черный, когда шерсть и перья не естественной окраски, а оттенок придан им искусственно, — очень дорогой цвет. Госпожа Нардана любит, чтобы вокруг нее было все самое дорогое и лучшее. Как врач оказался рабом, конечно, тоже вопрос интересный, но это не невозможно. Тем более, если он из Бархадара, где рабом может быть даже адмирал флота. Рабом, еще и евнухом. Да и не так уж важно, откуда он взялся и как так получилось. Главное, ответ у Илана есть.

— Очнись, — сказал государь, наблюдая за Иланом. — Или, лучше, иди отдыхать. Я досижу тут до вечера как-нибудь сам. Запрусь от всех, дверь я тебе исправил. Колбаса и чай у меня есть...

Илан, разумеется, ответил: «Все нормально. Сейчас мы сходим и кого-нибудь полечим». Не хотелось разочаровывать еще больше. Тем более, что, едва попробовав рыбы на обеде, в легочном умудрились подавиться костью, расквашенный в драке нос возобновил кровотечение, в сбитых кулаках и помятых боках появились боли, и легочное отделение, заброшенное другими врачами из-за общей его безнадежности и отсутствия каких-либо радостей победы над болезнью, потребовало срочного внимания и медицинского досмотра. Об этом деликатно намекнул комендант этажа, заглянувший в кабинет в конце трапезы. Еще Илану хотелось выгнать из мыслей занозу — Черного Человека. Илан боялся снова ошибиться. Сколько раз он подозревал не того? Даже самого себя успел посчитать виноватым в том, что Эште отрубили руку. По правилам следствия версии не должны опережать факты. Иначе есть риск увлечься фантазиями и начать подбирать факты под версии, а не наоборот.

Пришел Черный Человек, ни в кого ничего не воткнул. Да, возможно, он тот самый раб, который выполняет хозяйские приказы. Но Ардарес тоже ходит в темном, хотя предпочитает темно-сини и темно-коричневый. В сумерках, в полумраке адмиралтейских коридоров, при коптящих лампах это выглядит как черный. В отношении, кто виноват — господин или раб, если одним по приказу другого совершено преступление — Илан чувствовал вязкий правовой казус, возможность уйти от ответственности. Стоит ли опасаться раба? Может, лучше ему посочувствовать? Можно ли обвинять господина, если господин заявит, что приказывал только припугнуть, без смертельных последствий, а раб скажет, что неправильно понял? А если приказывала госпожа Нардана, сведенная с ума золотым ядом, кто будет виноват? Нужно спросить Аранзара. Единственное, в чем сомнений почти нет — причастна семейка, устроившая из своего дома тесную пародию на царский дворец. Черный Адмирал, наверное, арестовал бы всех, кто в этом доме, подвесил бы за волосы к потолку и быстро узнал правду. А Илан смотрит в стену и молчит. Боится бросить тень на невиновного, виновным подбирает оправдания...

После скромного обеда, когда государь мыл посуду, а Илан собирал лекарства для легочного и биксы из автоклава, им вернули из хирургического куб, и Аджаннар, заразившийся от Илана тоскливой прострацией, встрепенулся.

— Врача, который работал со мной на Ходжере, когда он уставал быть в контакте, тошнило, — сказал он. — Прямо наизнанку выворачивало, до обмороков. А ты как?

Илан пожал плечами.

— Я не доводил себя до такого состояния, — сказал он. — Один раз подошел уже сильно уставший. Тогда я просто заснул.

Государь улыбнулся:

— Хорошо!

И они пошли в легочное. Там, работая с туберкулезными язвами на коже и свищами в суставах, с одышкой и кровавым кашлем, с детьми, прикованными к кровати из-за поражения костей, Илан, неожиданно для себя, успокоился. Ну, Черный Человек, подумаешь. Илан сам сын Черного Человека. Еще и ученик Джаты. И идейный щенок Чепухи. Ему ли бояться. Это его пусть обходят стороной. Намур со следователями шарят в выброшенном им мусоре? Их проблемы, если им больше нечем заняться. Экипаж госпожи Нарданы до сих пор стоит под окнами? Да и пусть стоит, двор большой, всем места хватит, и грязи, чтобы упасть и растянуться во весь рост, внизу предостаточно. Государь великой империи переоделся в госпитальную робу и изображает Неподарка, то бегая за кипячеными шприцами, то стоя за правым плечом и подставляя лоток под мокроту и пропитанные зловонным гнойным содержимым салфетки и тампоны? Нормально. Помогающие руки и ноги никогда не будут лишними, чьи бы они ни были. Государь умеет не только повелевать, но и повиноваться? Замечательное качество. Где жизнь научила, не спрашиваем, как не спрашиваем и про каторжное клеймо на спине. Вот доктора Гагала сегодня пациентка укусила за руку — это очень неординарное явление. Обычно-то доктор Гагал работает с другой стороны.

Отработалось весь промежуток между обедом и ужином у Илана хорошо. Спать расхотелось, сил прибавилось, словно второе дыхание пришло. Он даже в операционную сходил с пациенткой из легочного. Давно нужно было принять решение об удалении пораженного болезнью глаза, сегодня удалось ее уговорить и легкими руками провести операцию всего за каких-то десять сотых. И еще назревала ампутация руки у молодого человека. Жаль его, Илан пытался спасти руку, но болезнь зашла уже слишком далеко, и даже энленская плесень не смогла ничего исправить. Разве что попробовать прокапать желтый яд...

За делами быстро стемнело. Надолго ли уехал Неподарок, Илан не спрашивал, и, похоже, это было неизвестно даже государю. А госпожу Нардану все еще не выпускали из дальнего корпуса. Черный Человек не возвращался, спасибо ему. Но и где он в госпитале болтается — хвост его знает.

— Не устал? — спросил Илан государя.

— Вообще-то работать с тобой интересно, но для меня немного трудно, — сказал тот. — Беспокойное у тебя занятие. Полезное, но утомительное. Устал.

— Тогда иди в кабинет, зажги себе лампу и отдохни, а я сбегаю в корпус напротив. Не по медицинским делам. Так, нужно кое-что узнать.

Илан проводил Аджаннара. Просить заново перемывать инструмент и складывать в автоклав не стал. Сам как-нибудь потом. Положение хозяина дворца обязывало оказывать хотя бы ущербное гостеприимство. Поэтому Илан послал коридорного смотрителя за кашей на ужин, поставил чайник, достал из лотка с нестерильным инструментом свою ложку и оставил государя за столом — смотреть в теплую кашу и принимать нелегкое решение: будет ли тот такое есть, и пробовал ли когда-нибудь нечто похожее. Хоть бейте Илана по голове, но государь сегодня в государе не угадывался. Без панциря из придворной парчи это был сообразительный, ловкий, хорошо воспитанный и приятный молодой человек. Немногословный, внимательный, умеющий быстро учиться. Никаких отталкивающих черт, никакого заносчивого поведения. И кровного аристократизма с деревянной негнущейся шеей, который сквозит, например, в Обмороке, даже если тот старается произвести впечатление свойского рубахи-парня, нет ни на каплю. Ходжерцы, конечно, ведут себя попроще северян и высокорожденных арданцев, но он все-таки государь. А ведет себя, словно Неподарок, которого в государя превращает одежда, маска, поклоны свиты и трон на помосте. В эталонного государя, гордого и недоверчивого как к жалобам, так и к лести. Без этого всего — человек человеком. Нормальный, обычный, как все. Словно быть государем не его право, а его работа.

Бушевавший в прошлую ночь шторм утих, но полностью не закончился. Темная громада дворца закрывала двор от порывов ветра с моря, но все же под открытым небом было неуютно. Холодно, мрачно, с неба время от времени сыпалась водяная пыль. Кучер экипажа госпожи Нарданы завернулся с головой во что-то вроде попоны и дремал на козлах, лошади стояли, уныло опустив головы, колеса были заляпаны грязью.

— Уважаемый! — обратился к нему Илан. — Вы здесь надолго?

— Пока не прикажут уехать, — глухо и не сразу отвечал тот из своего кокона.

— Вы бы переехали туда дальше, к фонтану, там мощеная площадки. Или под навес к воротам конюшни.

— Мне не велели трогаться с места.

— Сюда должна прибыть карета государя Тарген Тау Тарсис. Государь посещает разные места в городе, скоро приедет к нам. Будете ждать, что вас погонят прочь солдаты?

— Мне все равно. Пусть гонят.

Илан понимал, что разговаривает с рабом. Что рабу правда все равно. Он не сделает ничего, что идет вразрез с приказом хозяев. Ни для себя, ни для других, ни даже для самого императора. Сдвинется с места только под давлением силы или непреодолимых обстоятельств. Например, если небо подломится и рухнет на Арденну. Тогда его за ослушание, быть может, не накажут. Илан безнадежно махнул рукой и, перепрыгивая с одного полусухого участка на другой, насколько мог видеть в темноте, куда ступает, по чавкающей грязи направился ко входу в корпус для умалишенных.

* * *