Дело о мастере добрых дел. Том 3

Глава 67

Часть 6

Тайная лига дураков

* * *

На обратном пути они с Мышью дали хороший круг по центру города. Тащить на себе и Мышь, и ее коробку в гору Илан не захотел, пришлось искать обход, на котором не так скользко, как на Спуске. Кроме не самого старого в мире Старого квартала в Арденне был и настоящий старый квартал — многовековой древности жилища-башни из тесаного камня с некогда вмурованными в стены, а ныне сгнившими железными и медными шипами, с выбитыми в барельефах, но не сохранившимися ни в одной геральдической книге гербами и изъеденными зеленью окислов эмблемами на тяжелых дверях — таких низких, что Илану пришлось бы согнуться в три погибели, задумай он войти внутрь. Звери с этих гербов состояли из одних только зубов и когтей, а окна в башнях имелись лишь в самом верхнем этаже из четырех-пяти. Кого-то сильно боялись прежние хозяева этих мест. Может, набега заморских врагов, а, может, соседей из ближайшей башни.

В более мирные времена промежутки между башнями затянуло обычными городскими домами теплого желтоватого песчаника и розовато-серого кирпича, благополучными и обыденными, всего в два-три этажа, мостящимися вплотную к башням, без просветов. Земля близ центра города была дорога, не до садиков с беседками, не до огородов, даже не до переулков. Улицы — путаный лабиринт, зато посыпаны золой, песком или опилками, чтоб не скользила телега, собирающая мусор, и могли, где надо (а не где получится) остановиться бочка водовоза или фургон молочника. Темные башни торчали между обыкновенной купеческой застройки, словно ребра, на которых натянута кожа дракона. Робкие попытки примирить эти ребра с современностью, вроде облезшей розовой краски на стенах или свисающих с крыш вечнозеленых лиан, буйно цветущих в сезон дождей, выглядели наивно, будто цветастая девичья косыночка на голове пирата.

Когда они подошли к госпиталю, совсем стемнело, и Мышь изрядно замерзла. Небо прояснилось, высыпали звезды, предвещавшие мороз, и красные башмаки Мыши, сделанные не для зимней погоды, выбивали по скользкой мостовой особую зябкую дробь — вдвое чаще обычной.

Госпиталь оказался оцеплен городской стражей. На требовательное: ’Мне нужно пройти, я врач и здесь работаю!’ - Илану отвечали: ’Не положено, приказ!’ И ни со стороны Спуска на площадь, ни от садово-хозяйственных ворот на территорию между корпусами проникнуть им не удалось.

Чего-то подобного Илан ожидал. Пора было. Давно пора. Но случилось, и он растерялся — вот новости. В собственный дворец не пускают. Илан тоже замерз и проголодался, хоть по пути сгрыз пару мышиных конфет. Хотел потребовать начальника оцепления или кто у них командует всем этим безобразием, но Мышь придумала:

— Давайте через морг! Ключи есть?

— Там по уставу заперто изнутри, — сказал Илан. — На большой железный крюк.

— А, — небрежно бросила Мышь и решительно прыгнула вперед. — Кто соблюдает тот устав! Пошли!

Никто не соблюдает, она права. Двумя соседними кварталами и одной заросшей безвременником канавой они обогнули заслоны городской стражи, пробрались под глухой восточной стеной, единственной оставшейся от прежних дворцовых укреплений, и оказались возле дальних служб. У северных ворот, которые и воротами-то не назвать — так, калитка-переросток для входа-выхода старших помощников младших поломоек, — тоже дежурил караул. Но у морга имелась неприметная задняя дверца без скоб, замков и ручек. Тяжелая и низкая, окованная железом, как в древних домах-башнях, она смотрела чуть в сторону, на дорожку вдоль восточной стены. Здание морга, бывшая кордегардия и гауптвахта, углом выступало перед северными воротами. Через тайную дверцу, скрытую от взглядов с улицы, выносили невостребованные родственниками тела умерших и всякое ненужное в дворцовом хозяйстве барахло, вроде отрезанных рук, ног или лишнего спирта. Илан хотел постучаться, но Мышь подлезла вперед и уперлась в дверь плечом. Со ржавым скрипом та подалась в толщу стены. Петли были тугие, Илан помог, и через десять ударов сердца они стояли под низким коридорным сводом, сбоку от них была темная кладовая, впереди — прозекторская, где холодно, как на улице, пахнет дезрастворами, но теплятся огоньки масляных ламп, и кто-то, беспечно напевая, звякает инструментом. Идет обычная для этого места работа.

Илан быстро накинул внутренний крюк, восстановив требование устава. А если их услышали от северного входа, пусть гадают, кого охрана проворонила и где.

Мыши для счастья достаточно было попасть внутрь, она тут же зашуршала бумажками в коробке, наощупь отыскивая себе среди пустых фантиков новую конфету. Илан же задумался — что он пропустил? Государь прибыл во Дворец-На-Холме? Или внутри идут дознания и обыски с арестами?..

Нет, конечно, насчет второго он хватил. Времена адмирала Римерида в прошлом. Но городская стража старается, как встарь. Внутрь входа нет даже недогосударю Шаджаракте.

Старшим прозектором в госпитале служила крупная некрасивая женщина, известная кладбищенскими шутками (положение обязывает) и солдатской прямотой в общении, в помощниках при ней числился хилый, по плечо ей, фельдшер, боготворивший свою начальницу. О них в госпитале ходили скабрезные сплетни. И сегодня морг принимал гостей — лиценциата Рагдара. Все трое что-то разбирали во внутренностях незнакомого Илану покойника. Печень и надрезанный желудок уже лежали отдельно. Илан сдержанно поздоровался. Мышь не стала спешить с очередной конфетой, зажала ее в кулаке.

— Это от нас, из префектуры, — похлопал по плечу вскрытое тело Рагдар. — Похоже, что отравлен. У нас же от подвала до чердака занято судейскими, хвост знает, что устроили. Ни выйти, ни войти...

Кувшинчик с вином или чем покрепче стоял у них на нижней полке столика с инструментом, при звуке шагов его стыдливо прикрыли салфеткой. Люди хорошо проводили время — с профессиональной и личной пользой. Илан кивнул.

— У нас тоже ни выйти, ни войти, — сказал он. — Кого занесло, знаете?

Госпожа прозектор сдержала себя, поэтому ответ ее прозвучал почти пристойно. В том смысле, что таргский император, да. Из-за него двое суток весь город наизнанку и все дела хвостом вперед.

— Давно началось?

Да только что. С восьмую стражи тому назад. Сейчас пошумели и притихли, но первых ретивых, кто сунулся проверять перед высочайшим визитом благонадежность и благонамеренность покойников, пришлось облить нашатырем и поднимать с пола, потом запереться — нашатырь кончился.

Илан думал: а как же больные? А если в городе что? А в отделении? Дежурит доктор Наджед, наверное, ему пришлось уйти... Он поблагодарил за информацию, прихватил за пелерину начавшую осваиваться Мышь, уже водившую носом над голыми ступнями покойника, и повлек ее во двор, где грязь, вся в колеях от продовольственных и дровяных телег, не застыла даже на морозе. У фонтана, на мощеном кругу он заметил три или четыре кареты, а перед закрытыми складами у коновязи всхрапывали и топтались верховые лошади. Здесь уже не было ни досмотров, ни охраны, ни света, кроме скудного из окон. По дороге к заднему крыльцу Мышь провалилась в грязь, Илан тоже, и на сотую позже оказалось, что не они одни. Дверь, что находилась прямо под окнами лаборатории Илана, вела в пустой холл, в нем раньше разбирали дворцовую мебель и собирали больничную, но постепенно он освободился. Сейчас по стенам, у закрытых ставнями окон и между колонн там терпеливо топталось человек двадцать чиновников, посередине стоял государь Аджаннар, а вокруг него ползали трое слуг с суконками и щетками, отчищая от дворовой грязи государевы сапоги, плащ и подол расшитого серебром темно-синего кафтана.

На официальный визит это было не похоже, и поклониться Илан не успел. Его мягко поймали под плечи и остановили сразу у входа, завернув руки, а один из телохранителей у Илана за спиной зашипел сквозь зубы и приподнял свою добычу в воздух, потому что схваченная за шиворот Мышь умело встала ему лакированным каблуком на носок сапога и притопнула. Драться Мышь не могла — опасалась рассыпать конфеты, но трогать ее все равно было опасно.

— Отпустить! — выдохнул ниоткуда появившийся Намур, и склонился нарочито вежливо перед Иланом: — Государь...

Второй поклон на его счету. Скоро он станет воспринимать их, как должное.

Илан стряхнул с себя чужие руки. Ему понадобилась сейчас вся профессиональная выдержка, чтобы не сказать... вообще ничего не сказать. Перед ним смертельно больной человек, у которого нет будущего. Аджаннару ни к чему извиняться за чуждые госпиталю порядки, которые он невольно несет с собой, за глупость городской стражи, которую все равно удалось перехитрить, за телохранителей, которые выполняют свою работу. Потому, наверное, и ходил он здесь раньше в писарском кафтане с деревянными пуговицами, что не хотел мутить чужую жизнь.

Намур перехватил Мышь, готовую уже предложить всем угощаться из коробки, прижал палец к губам и отвел ее на пару шагов в сторону, чтобы не мешала встрече государей. Илан шагнул вперед, Аджаннар тоже, протянул руку, словно здоровался по-брахидски. Вдруг неожиданно приобнял Илана за плечи, Илану пришлось податься ближе и обнять в ответ. На самом деле, если кто-то тут не любит, чтобы к нему прикасались, так это недогосударь Шаджаракта. Доктор Илан тоже не любит, чтобы его удивляли, но у доктора Илана характер мягче, а терпение тверже.

— Как жизнь, святой? — тихо спросил его император и по-ходжерски.

— У святых не жизнь, а житие, — так же вполголоса поправил его Илан. — Хочу посмотреть тебя в кабинете, вдруг я ошибся.

— Ты не ошибся, — государь отстранился. — Сделай мудрое лицо, на нас все смотрят. И не вздумай меня жалеть.

Тут, если взглянуть со стороны, братские объятия двух государей распались, и напряжение, холодком висевшее в воздухе, развеялось. Словно сразу всем стало теплее. Хотя на Илана некоторые господа из Столицы таращились, как на летающую лошадь, а по сторонам, на ободранные стены и наполовину застекленные окна, они глядели с непониманием и плохо скрытым раздражением. Илан улыбнулся, государь Аджаннар тоже. От арки, ведущей к парадной лестнице, с шумом и беспокойством надвигался господин интендант со свитой собственных помощников, вооруженных пятисвечными канделябрами (Илан узнал — такие утром чистил Неподарок). Государь Аджаннар встал с Иланом плечом к плечу. Господин интендант согнулся на пороге, коснувшись рукой пола — ему это было сложно, выпрямился он с трудом, — и объявил:

— Государь, госпожа Гедора просит вас проследовать в малый приемный зал. Пожалуйста, идите за мной.

— Без церемоний, — в полный голос сказал император всем присутствующим. — Я прибыл обсудить дела благотворительности, не будем тратить время на приветствия.

Но идти государи все же должны были рядом. За спиной мелко топотали и шепотом переговаривались секретари, шурша бумагами, те, кто отстал подальше, не стеснялись разговаривать. С их помощью разъяснилась причина недовольства государевых советников и сопровождающих. Такого приема, чтоб с черного хода, испачкаться, продрогнуть, ждать бедными родственниками в полутемной зале, им не оказывали еще нигде. Позади все время слышалось ’вот в Царском городе!..’ или ’вот во дворце губернатора Дартаикта!..’

Илан улыбался не без злорадства, император делал вид что ему все равно. Это Арденна. Так получилось. О визите не предупредили, доктор Наджед оказался в операционной, доктор Илан долго искал тайную дверь в обход городской стражи, немного обвыкшиеся гардеробные еще днем сбежали в город и не встретили, не помогли, потому что сами не сумели вовремя попасть обратно, и в целом госпиталь оказался не готов кого-либо торжественно принимать ближе к ночи. Вот, разве что подсвечники почистили. А в столовой есть вареные яйца и бульон. Наверное, будь государь обычным государем, сейчас здесь бушевала бы гроза, описанная в пророчестве ’Единый спускается на землю и всех застаёт во глубине греха’. Но этому государю и волноваться-то нельзя. Он только сказал Намуру: ’Заткни там, чтобы не болтали’. Намур повернулся обожженой стороной лица через плечо и одним взглядом одернул всех, кто оказался оскорблен и обижен за государя больше, чем сам государь. Голоса немного поутихли.

Что будет дальше, Илан представления не имел. Он думал о своем: следил за коллегой-императором, как дышит, как двигается, как кровь у него вдруг отливает от щек. Илану не нравилось. Показная легкость, которая держится на упрямстве — неразумное поведение. В узком простенке за мраморной лестницей он сказал: ’Тебе надо больше отдыхать’. Тот в ответ выставил в сторону локоть и ткнул Илана в бок, как постоянно делала Мышь: ’Прекрати. Я живой пока’. Потом они вышли в огромное пустое пространство перед лестницей, а по верхней балюстраде, небрежно волоча за собой подбитую драгоценными мехами мантию, величественно ступала госпожа Гедора в красном бархатном платье, но с по-мужски перекинутой через плечо косой. И без очков, поэтому она вряд ли отчетливо различала, что именно происходит внизу. Опять же, будь здесь обычный государь, Илан вздохнул бы с облегчением и сбросил с себя ответственность. О делах благотворительности госпожа Гедора знает все, а он ничего. С этим государем Аджаннаром все наоборот. Илан шел рядом и слушал дыхание. На лестнице сопровождающие, включая Намура, отстали на десяток ступеней, так, видимо, полагалось, по протоколу, и Илан сказал: ’Если тебе нужно, чтобы я поехал с тобой в Столицу, я поеду’. Аджаннар вместо ответа снова выставил локоть, но на этот раз для того, чтобы Илан помог ему не остановиться внезапно на половине подъема.

— Не торопись, — сказал Илан.

— У меня нет времени, доктор, — горько усмехнулся владыка Таргена.

Илану тоже стало горько: смысл сказанного распространялся не только на сегодняшний вечер. Государь косо глянул на Илана:

— Зря кир Хагиннор тебя позвал в Адмиралтейство. Ты теперь все время будешь на меня вот так смотреть.

— Буду, — согласился Илан. — И буду все время думать, что могу сделать.

— И придумаешь что-нибудь?

— Надеюсь, да.

Совсем без церемоний все равно было никак. Госпожа Гедора демонстрировала царское воспитание, государь тоже, и Илан остался не у дел. За ними следовали секретари, советники и Намур, куда-то бесследно запихнувший Мышь.

— Парадному залу я предпочел бы кабинет со столом, — сказал государь Аджаннар, — чтобы можно было положить бумаги.

И они все повернули в кабинет доктора Наджеда, а у Илана заболела голова, потому что при упоминании о бумагах у него болела голова всегда, из принципа. Горе-государь Шаджаракта. Воет, когда ему показывают простую квитанцию на доставку оконного стекла. К столу поставили два золоченых, обитых красной парчой кресла (горе-государю Шаджаракте кресла не хватило и он сел с угла на обыкновенный стул, чтоб не мешать секретарям), разложили документы, начали читать, считать, записывать. Цифры назывались все время такие, что ни с трудом, ни без труда в голове у недогосударя Шаджаракты не укладывались.

Достеклить дворцовые окна, перекрыть крышу, переделать канализацию, доставить новое оборудование для второй операционной, для автоклавной и аптеки, привезти дополнительный инструмент, заказать другую химическую посуду, а еще нужна учебная литература и пособия, пригласить бы врачей с Ходжера — но оттуда они ехать не спешат, ценят себя высоко, а у госпиталя еще не тот уровень, чтобы специалисты были профессионально заинтересованы, и хорошо бы госпиталю собственный корабль, чтобы не зависеть от сторонних поставок, которые то ли будут, то ли не будут... Планы огромные. Илан смотрел то в стол, то в потолок. Его внимание привлек только проект замены старой золоченой черепицы на кровельное железо — просто по сумме денег, которые для этого требовались, — и врачи с Ходжера, потому что рук не хватает. Намур тоже скучал, брал в ладонь тяжелую шелковую кисть портьеры, старательно причесывал ее пальцами и отпускал, потом брал снова.

Через четверть стражи подсчетов и обсуждения в кабинет по стеночке прокрался человек в темном, подошел к Намуру и зашептал тому на ухо. Намур кивнул, шагнул к государю и почтительным шепотом передал тому услышанное.

— Конечно, — сказал государь.

И Намур спас Илана от головной боли, склонившись к его плечу и произнеся: ’Пойдемте со мной, вам будет интересно’.

За дверью столичные вежливость и церемонность закончились, и превратились в исконно арданскую беготню. Намур схватил Илана за рукав, сказал: ’Скорей!’ - и они помчались вверх, на крышу, на смотровую площадку дворца. Илану на ходу в руки сунули сложенную подзорную трубу уже без футляра, еще одна была у Намура. Повод для переполоха дал парусник ’Гром’. На этот раз плечо под зрительный прибор Илану подставлять никто не стал, он смотрел, как умел. ’Гляди, что делают, мерзавцы!’ - комментировал происходящее советник, подкручивая резкость. На паруснике, аккуратно подведя канатную сетку и погасив палубные огни, без суеты и всплесков топили в забортной воде известные свинцовые ящики. С воды было не видно происходящего, а от наблюдателей с берега действо прикрывалось груженой понтонными бочками баржей без огней. Если бы не высокая смотровая площадка на холме, и не увидишь, чем они там занимаются. Ходжерские тайны не пригодились для Хофры. Или же на ’Громе’ боялись обыска.

— Что с ними делать, с негодяями? — риторически вопросил Намур.

— Оштрафовать за загрязнение акватории, — пожал плечами Илан. — Насколько мне известно, в порту выбрасывать за борт ненужную дрянь запрещено.

Намур нехорошо засмеялся. Понятно было, что ’Гром’ просто так от него не уйдет, и штраф за утопленные ящики — наименьшее, чем Хофра расплатится за причиненные Тайной Страже беспокойства.

— Их кто-то всегда предупреждает, — проговорил Намур сквозь зубы, когда над последним ящиком сомкнулись зимние черные воды, и на ’Громе’ приступили к уборке палубы. — Они впереди нас не на шаг, даже не на пол шага. Всего на четверть, но это каждый раз позволяет им уворачиваться. Какая-то сволочь в городе работает на них и против нас. Осторожная сволочь со скользким хвостом, за который я не могу схватить. С утра карантинная служба должна была проверить, травят ли они крыс, как положено, и обойти трюмы — вот результат.

Илан опустил тяжелую трубу, Намур продолжал еще что-то рассматривать.

— Карантинная служба часто обходит суда в порту? — спросил Илан.

— Не знаю. Периодически. Когда хочет продать отраву по тройной цене — обходит. В этот раз с ними должен был идти наш человек.

— Чем карантинная служба травит крыс?

— Вопрос вне моей компетенции, доктор. Чем травят крыс обычно? Тем же и они...

— У кого в городе заказывают отраву?

Намур оторвался от разглядывания порта.

— Спросите у доктора Ифара. Если он не знает, то никто не знает.

Илан понял, что мерзнет, спрятал под одежду руки, хотел отдать трубу секретарю Намура, но тот отошел на почтительное расстояние, чтобы не мешать разговору. Вопросы, которые Илан задавал Намуру, действительно вряд ли касались области ответственности советника. Какое отношение мышьяк, которым травят корабельных крыс, имеет к нападению на ’Итис’? На первый взгляд, никакого. Может быть, только Илану кажется, что какое-то.

— Простите, я был невежлив, — сказал Илан.

— Ладно. Представление окончено, пойдемте вниз.

Илан не торопился. Снова поднял трубу и прошелся взглядом по городским крышам. Из префектуры тоже велись наблюдения, но вряд ли им было так же хорошо видно, как со смотровой площадки дворца. Несмотря на то, что в префектуре украли идею Илана с телескопом. Намур заметил, куда он смотрит, усмехнулся.

— Государь останется на ужин? — спросил Илан, сложив трубу и протянув ее Намуру.

— Не могу знать, я помогаю в делах, но не в организации визитов. Оставьте ее себе. Вы же хотели себе такую.

Илана дернуло вдоль спины, словно ему защемило нерв. ’Хочу подзорную трубу’, - написано было в той скомканной бумажке, которую он как-то утром бросил в кабинете матери в мусорную корзину. За ним следят. Или за ними всеми следят. Он отступил назад и не смолчал:

— Вы роетесь в госпитальном мусоре, господин советник?

— Ну... положим, не я. Госпожа Джума принесла мне вашу записку. Немного помятую. Решила, что она упала в мусор случайно.

— У вас в госпитале шпион, и вы приставили его к моей матери, — недобро усмехнулся Илан. — Мало ли, вдруг мы хотим захватить таргский императорский жезл власти. Мы же следующие в очереди на него после семьи с острова Джел.

— Это вовсе не так, успокойтесь, — ровным голосом проговорил Намур. — У вас хорошая голова, я бы хотел, чтобы вы знали всё, что происходит, но кир Хагиннор... У него есть присловье ’меньше знаешь — крепче спишь’, и он говорит, что старается избавить вас от лишней головной боли, вам и так тяжело. Но, даже будучи непосвященным в добрую половину наших забот, вы способны делать правильные выводы. Я очень вам благодарен за участие. Только хотел бы, чтобы вы отправляли свои записи не в мусор, а отдавали их мне. Ваши наблюдения помогают мне думать.

— Предложите мне еще составить отчет, как полагалось в префектуре, — мрачно отозвался Илан.

— Отчет это замечательный инструмент, чтобы структурировать сделанные наблюдения и подвести итоги, как общие, так и промежуточные, — Намур смотрел на город, повернувшись к Илану обожженной стороной лица, на интонацию собеседника он не обращал внимания. — Но я уважаю вашу матушку, уважаю вас и ваше служение людям, и не смею затруднять вас лишними просьбами.

Илан смерил Намура взглядом. В слабом свете, струившемся с неба, тот выглядел невозмутимо, словно привидение, которого не касаются земные тревоги и чувства. Неужели работа, и еще раз работа — все, что знает о жизни эта черная тень? Но откуда тогда у госпожи Мирир маленькая белокурая девочка, похожая на Намура? А друг, рыдавший Намуру в плечо, когда было плохо? А у самого советника интерес к фельдшерским курсам — зачем и почему?.. Как тут быть? Илану злиться или не злиться сейчас? Если быть государем Шаджарактой, личное нельзя ставить выше общественного. Если быть доктором Иланом — правила те же. И даже ’тот парень из префектуры’ когда-то давно давал присягу общественный долг учитывать прежде собственных интересов.

Это не пристрастность и не базарное желание во все вмешаться. Это его Ардан и его Арденна, и его госпожа Мирир с маленькой девочкой на руках, его фельдшерские курсы, его порт с черной водой, коптящими огнями и вездесущими крысами, его собственное родное небо с низким пологом облаков и затяжным холодом, сыплющим на море и пальмы хлопьями снег. Его мир, который, если слишком сильно и неосторожно наклонять к себе край, может вдруг опрокинуться. А если тянуть на себя его станут все, кто собрался вокруг, мир треснет и разобьется.

Нет, Илан не бросит то, что начал. Он выдержан, спокоен, у него стальные нервы. Обижаются пусть те, кто не уверен в себе и в том, что делает. У лопоухой и добродушной собаки Чепухи под складками на мягкой морде были острые клыки и мертвая хватка, если брать примеры попонятнее. За своё и за своих она, не сомневаясь, могла и убить, и отдать жизнь, зажмурив глаза и не разжимая страшных челюстей.

— Если хотите получить мой отчет, — сказал Илан, пытаясь вспомнить, что еще, кроме желания обладать подзорной трубой, было в той смятой бумажке, — посвятите меня в ту добрую половину ваших забот, о которой я не знаю. А крепко спать... я и так почти не сплю. Особенно с той ночи, когда меня позвали в Адмиралтейство не к киру Хагиннору и не в подвалы после допросов, а к императору на сердечный приступ.

Намур некоторое время молчал. Возможно, о таком эпизоде не знал он сам. Наконец он осторожно произнес:

— Чтобы вы верно меня понимали, позвольте уточнить. Кир Хагиннор очень высокого мнения о вашей дальновидности и широте ваших взглядов на политику. Это не лесть. Вы были совершенно правы, утверждая, что Хофра без внутреннего единства ведет себя нерешительно и, чем дольше это затягивается, тем меньше вероятность серьезных действий с ее стороны.

’Чем дольше думаешь, тем меньше вероятность, что на что-то решишься’, - вспомнил предпоследнюю строчку своей записки Илан. Только относилось она не к Хофре, а к нему самому. Дрянная была строчка, пусть и правдивая. Интересно, эту бумажку показали киру Хагиннору или пересказали ее?.. Илан сейчас чувствовал внутри себя отвращение и тошноту — от людей и от того, что они делают. И, при всем этом, никакого запаса внутренней ненависти, которую можно было бы вылить хоть на Намура, и тем сделать себе легче. Надо же, он помогает Намуру думать. А кир Хагиннор ценит широту его взгляда. И отчеты, конечно, великая вещь: когда не выделено главное, поток событий превращается в кашу. Тогда теряешься, вязнешь в мешанине, не понимая, что причина, а что следствие, что больше мучит — отсутствие ответов на вопросы, или собственная болезненная реакция на общую нерешенность и неустойчивость. А составишь отчет — и все структурируется.

— Кир Хагиннор любит простые примеры, — сказал Илан. — Я тоже. В обычной жизни с теми, кому должны, но нет денег расплатиться, не воюют, вводя себя в лишние расходы. С ними просто перестают здороваться, отворачиваются при случайной встрече. Для Ходжера выгодно убрать Хофру с горизонта именно так, поэтому кир Хагиннор не ведет никаких разговоров с ее посланниками, кроме как о возврате долга. И клан Серых, похоже, с ним заодно. Серым нужно, чтобы Хофра и Ходжер смотрели мимо друг друга, сохраняя долги и напряженность. Сами Серые ни один из возможных конфликтов не вытянут, их осталось мало, и после любой войны с кем угодно станет еще меньше. А Ходжеру нужно отвадить этих легких на подъем торговцев от своих берегов, потому что все, чего он не мог раньше, сейчас он делает сам, и ему не нужны ни помощники, ни наблюдатели, ни конкуренты. Им создадут невыгодные условия для торговли, и вся политика на этом закончится.

— Мне не во что вас посвящать, — проговорил Намур. — Вы, оказывается, и без меня знаете почти все. Если хотите...

— Я не хочу, я обязан, — перебил его Илан. — А хочу я, чтобы вы забрали своих шарящих в мусоре шпионов. От меня и от матери.

— Я не... не приказывал госпоже Джуме рыться в мусоре, — наклонил голову Намур, и Илану показалось, что тот улыбается. — У нее были другие поручения. Она просто собирала растопку для печи.

Илан ждал, что ему сейчас скажут, какие секретные поручения пересеклись с растапливанием печи. Не сказали.

— Значит, в следующий раз она получит по рукам от меня, — пожал он плечами. — Кто продал Хофре парусник ’Итис’, вы нашли?

— Шпионы, — сказал Намур, — бывают не только у нас. Это ишулланское дело, хвосты увели туда, а сам шпион удачно скрылся. Поэтому можете не ждать, что предатель вернется на арданский берег и потребует назад своего раба. Пора отнести бумаги в Адмиралтейство, подшить к ним дарственную на вас и поставить печать. Имя вы рабу, конечно, дали не очень удачное...

— Какое заслужил, — сказал Илан. — Я хочу поговорить с государем.

— О том, о чем сейчас говорили мы с вами? Нет, — покачал головой Намур. — Говорите с киром Хагиннором, если вам угодно. Государь болен, его берегут. В остальном вы рассуждаете верно: Хофру приказано не замечать. Пока ее посланцы в открытую не нарушают закон, пусть делают, что хотят. Нам нужно выловить своих крыс, всех до единой. Даже тех, кто еще не поддался искушению, а только готовится. Над этим мы работаем.

Глава 68

* * *

Казалось бы, можно было выдохнуть. Обошлось без церемоний, сосчитанных шагов, поклонов и трона с золотой парчой. Но в горле стояла та же тошнота и двигаться вперед приходилось сквозь вязкое ощущение, что он не управляет событиями. Не будет ими управлять, даже если окончательно разберется, что к чему. Хофре разрешили не платить долги. Хофре разрешили свернуть свои дела и уйти с побережья гордо, но мирно. Если, конечно, у просрочившего плату по кредиту должника может быть какая-то гордость.

Из темной коридорной ниши на втором этаже выползла Мышь, по-прежнему с коробкой. Не прыгает, не поет и не танцует. Только задумчиво шуршит в коробке пустыми бумажками.

Спросила Илана почти шепотом:

— Доктор, я не поняла, это что, какой-то обман? Где золото, где праздник, где император? Они к нам что же, площадь перегораживать и чернилами пачкаться приплыли? Вся эта кучища народу, все эти важные рожи, из-за которых шагу не ступи?..

— А как ты думала, глупенькая? — вздохнул Илан. — Что императорская свита это вечный праздник — только наряды меняй? Конечно, мы не нужны им для радости. Мы нужны им для работы. Такова жизнь, Мышь.

— Ну, зашибись, рубаха рваная, — разочарованно сказала Мышь. — Я так на императора мечтала посмотреть, на настоящий тронный зал... А вы чего грустный такой?

— Платье-то куда дела? — спросил Илан. Не отвечать же ей, что у доктора Илана, из-за того, что врачи всегда знают лишнее, у самого связаны руки, заткнут рот и полно нежданной-негаданной работы.

— А, — махнула Мышь рукой. — Поменяла. Оно все равно вам не понравилось.

— На что? — удивился Илан. — Я-то здесь при чем? Это же было твое платье.

— Пойдемте в кабинет, покажу! — Мышь хихикнула и шустро посеменила вперед.

В хорошо протопленном кабинете было чисто, стены протерты, пол блестит, на столе двусветная лампа, а узорно вырезанный лист бумаги изображает под чашками столовую салфетку. В темной лаборатории на печи пыхтит чайник, из поддувала алхимической печи падают на пол красные блики. Неподарка нет. Опять в отделении помогает. Прилип к своей девчонке, что пиявка.

— Вот! — Мышь выбежала из лаборатории, на ходу разворачивая большое стеганое одеяло.

Верх у одеяла был из желтого саржевого шелка, обратная сторона темная, хлопковая, углы немного пообтрепаны, но вата из дыр пока не лезет.

— Можно завернуться с головой и спать! — радостно объявила Мышь и поглядела на Илана: одобряет?

Илан заставил себя кивнуть. Домовитая и щедрая Мышь. Она сделала из писчей бумаги вырезные салфеточки под убогую лабораторную посуду, она поменяла выданное ей платье на теплое одеяло и не припрятала его для себя в спальне, притащила на общее пользование, она подобрала в процедурной жестяную коробочку, в которой Обморок принес отраву в госпиталь, заново наполнила ее леденцами и выставила угощение для всех. Чай готов и стол накрыт. У Мыши госпиталь вместо дома, она, как умеет, создает уют. Илану не хотелось ее обижать. Он улыбнулся, и Мышь расцвела. У Илана потеплело внутри. Одеяло не новое? Так и платье было ношеное. С кем она поменялась? С департаментом императорского гардероба. Должна же остаться от государева визита хоть какая-то память. Полезная лучше, чем красивая, правда? Все равно то платье некуда было носить.

Они сели пить чай с аптечными конфетами, потом Илан решил наведаться в отделение и побеседовать с доктором Ифаром, если тот еще не спит, Мыши оставить задание — готовить перевязку и инструмент к завтрашнему приему. Взял лампу, зашел в лабораторию, чтобы поднять на печь тяжелый автоклав, а то Мышь надорвется. И удивился. Предмет, стоявший на ближнем столе между колбами, был ему незнаком. Белый куб со стороной чуть меньше локтя, ребра сглажены, углы мягко скруглены. Чистый, гладкий, сразу видно — не дворцовое наследство, по чердакам и подвалам не валялся. В ребрах, вроде бы, стыки плотно подогнанных пластин — не сплошной и не пустой, внутри что-то есть. По виду металлический, покрыт эмалью, но на ощупь теплый, словно деревянный. Илан постучал по кубу пальцем. Вещь, как вещь. Не кусается. Просто стоит. С Ишуллана? Из аптеки? Из Столицы? Может, ее на время здесь поставили или потеряли?..

— Это что? — спросил он Мышь, следом за доктором просунувшую нос в лабораторию. — Это откуда взялось?

Мышь выразительно повела плечиком: понятия не имеет.

— Принес кто-то, — сказала она. — Пока вы там гостеприимство проявляли.

Рядом ни записки, ни квитанции на покупку или доставку, ни предупреждения, ни инструкции, ничего. Илан подвинул куб подальше от края стола — тяжелый. Потрогал крышку по пазу — не открывается вверх и не сдвигается вдоль. Ножом подковырнуть постеснялся, вдруг вещь чужая и попала к нему по ошибке. Или у матери спросить? Может, Неподарок знает. Но это не телескоп. А в выброшенном плане Илан больше никаких тайных желаний не изъявлял.

Черти бы побрали Намура и его загадки. Наверняка что-то с его стороны. Новая ишулланская урна, в которой проще копаться шпионам...

От двери послышался шум: ’Доктор! Доктор! — с безупречным столичным выговором орали оттуда. — Нам сказали, здесь есть доктор! Мы из департамента императорского гардероба! Мой друг допился до синих крыс, доктор, помогите чем-нибудь!’

Илан вздохнул. Крупные и сытые лабораторные мыши, разбежавшиеся из прогрызенной клетки, помечены были синей краской по всей спине. Зеленые сидели на месте.

— Когда в последний раз ты убиралась у мышей? — спросил он Мышь. — Займись ими и проверь клетку, пока у нас до зеленых никто не допился.

А доктор сейчас даст страдальцам крепкого сладкого чая, настойку от головной боли на утро и попробует объяснить, что в Арденне синие крысы — это нормально...

* * *

Жестяная коробка с леденцами подтолкнула Илана на мысль все же двинуться по неровной дороге расследования дальше. От подзорной трубы он не отказался. Это накладывало определенные обязательства. Еще чуть-чуть, и он даже напишет отчет. Структурировать информацию не мешало бы, равно как и сделать промежуточные выводы, коль скоро до основных он не добрался. Пусть я уеду, думал Илан, но прежде наведу порядок.

История с вынутой из мусора запиской его неприятно удивила. Даже оскорбила в чём-то. Что надеялись после него найти в мусоре? Самому себе выписанный рецепт на пьяный гриб? План государственного переворота? Заказ на партию контрабандных товаров? Послание призраку Черного Адмирала?

Кто такая эта Джума кроме того, что она Намуру тетка, а Актару неверная жена? Поводов любить Илана и быть ему благодарной у нее сейчас немного. Она, наверное, неплохо рассчитала — муж серьезно болен, если родить ребенка через пять-шесть-семь месяцев после его смерти, ребенок считается законнорожденным, и завещание, составленное не в пользу наследника, можно пересмотреть в суде. Женщина же, не родившая наследника, не получит ничего сверх указанного в завещании. Инспектор Джата, читавший Илану вслух уложения по всем подряд разделам права, мог бы гордиться учеником. Илан до сих пор всё помнит.

Какой-никакой, но госпожа Джума врач с дипломом, пусть и без лицензии, поэтому всего лишь преподает на курсах анатомию и первую помощь, а на деле никого не лечит. Она не могла не догадываться, что путешествие на родину предков для мужа закончится плохо, как бы ни был доктор Актар уверен, будто она не знает правды о его состоянии. Все она знала. А доктор Илан вмешался и спутал ей расчеты. Могла она наслушаться сплетен про царское наследство и попытаться собрать для Намура доказательства в неблагонадежности госпитального руководства? Вполне. А могла быть послана собирать такие доказательства. Илану обещали оказать невероятное доверие — назначить регентом при малолетнем царевиче. Дополнительная проверка в таких делах не бывает лишней, руку нужно держать на пульсе: вдруг недостоин. В общем, ничего хорошего. Нужно предупредить мать.

Илан вывернул конфеты из оберток, как они лежали у Обморока, ссыпал их обратно в коробку. Получилось точь-в-точь. Мышь, хихикая над приключениями крашеных мышей, возилась с автоклавом. Сколько сейчас времени, неизвестно. Надо было доктору Илану пожелать в волшебной записке клепсидру, сейчас она бы стояла на лабораторном столе, а не непонятный белый ящик, который нельзя открыть. Не ночь, не поздно, правда, не считая гардеробных страдальцев, чудеса иных берегов для которых закончились парой бутылок забористого пойла и последующей встречей с синими крысами, подозрительно тихо по второму этажу.

Смотрителя в коридоре нет, лампы погашены, кроме двух-трех вдали и над чугунной лестницей. Кабинет матери заперт. Илан положил за пазуху коробочку с конфетами и направился вниз.

В хирургию он попал со стороны столовой. Ужин уже закончился и, судя по всему, не очень удачно — с кухни воняло подгоревшей кашей, большие кастрюли гремели с каким-то особым резким и ожесточенным звоном. Где там императорский прием, сегодня гардероб с оркестром накормить бы. В общий коридор, поверх грохота посуды, сквозь открытую дверь доносились громкие жалобы: сильно балованные эти столичные, простоквашей на ужине брезгуют. В ответ невнятно рычал господин интендант.

В отделении Илан шел по коридору, заглядывая по очереди во все двери, проверял порядок. Уборная была заперта, в предоперационной мыли пол, доктор Эшта переселился к доктору Ифару, Адар спит, Рыжий ’читает’, Ариран взбалтывает себе порошок в стакане с водой, чтобы выпить, а порошок не подчиняется и оседает на дно... Для полного восстановления равновесия и ясности в мыслях Илану не хватало мелочи — чтобы на повороте коридора от общих палат к операционной прямо на него выбежал медбрат и, чуть не сбив с ног, кинулся к посту с криком: ’Мешок, препараты, бегом в четвертую, больной, сука, перестал дышать!’ Тут важно было понимать, что не больной сука, а ситуация в целом, и что необходимо в нее срочно вовлечься, застрять на десять-двенадцать сотых, мелькнувших, как один вздох, и позже, когда все уже хорошо, уступить место Наджеду. Отойти в сторону и понять, что доктор Наджед сегодня очень доволен. Как правило, если он дежурит и, особенно, если по дежурству возникли проблемы, из него слова не вытянешь. А тут Илану между делом пояснили, что госпитальные окна достеклят за счет Адмиралтейства, крышу перекроют не железом, а медью, и на внутреннее переустройство в ’Золотом прииске Хиракона’ уже лежат средства, которыми можно пользоваться хоть сейчас. Потом, правда, пришлось идти переодеваться, потому что бархатный кафтан, снятый второпях, с соседней койки съехал в лужу недостойного происхождения, а рубаха в процессе реанимационных приключений запачкалась сама по себе.

Из предоперационной Илан решил переселиться со своей одеждой в малую сестринскую и, может быть, даже со временем перенести туда кабинет. Комната удобная, теплая, с мебелью. Плановый день, когда в отделении дежурит две, а то и три бригады, послезавтра, до него помещение свободно. Относительно свободно, потому что дверью шкафа там прищемлен хвост царской мантии, а за столом сидит Кайя и вертит в руках рубиновый браслет госпожи Гедоры, который, при виде Илана, она сразу положила и отодвинула от себя. Поздоровалась.

— Ты здесь по работе или кого-то ждешь? — спросил Илан, через голову стаскивая грязную рубаху.

Она отвернулась и стала смотреть в темноту за окном, хотя обычно в госпитале персонал друг друга не стеснялся.

— Я жду доктора Наджеда. Хочу попросить денег в долг, — через паузу сказал она, и Илан понял, что отворачивается она не оттого, что хочет выглядеть скромной, а потому, что ей стыдно просить.

— Сколько? — спросил он. — Хочешь что-то купить?

— Я уезжаю, мне нужно оставить денег матери и сыну на первое время, пока я смогу оказать поддержку. Я хотела попросить пятьдесят лар. Хотя бы тридцать.

— Ты едешь с посланниками Хофры?

Она кивнула. Почему те не дадут нужную сумму, Илан интересоваться не стал. У них тоже надо было просить, богатые господа сами предложить не догадаются. К своим обращаться Кайе было легче. А, может, те и не дали бы. Кто знает, что у них сейчас с финансами. Могли уже проторговаться до дыр.

— Они пока не выписаны из госпиталя, — Илан оделся, завязал ворот и сейчас заталкивал в шкаф царские меха, чтобы дверца закрывалась.

— Это дело ближайших дней.

— В каком качестве они тебя приглашают, мне можно узнать?

— В таком же, как была здесь. Работать сиделкой при парализованной женщине. Меня нанимает господин Ариран.

Слова: ’Да, я заметил его интерес’, - Илан вслух не произнес.

— Жаль, что ты уезжаешь, — сказал он.

— А чего мне здесь ждать и от кого? — вдруг вскинула голову она. — Там больше перспектив и выше заработки.

И там будет война. Судя по показному равнодушию кира Хагиннора, не пускающего сына говорить с хофрскими посланниками под предлогом, будто государь болен и его берегут, и по беспокойному поведению Обморока, которого, в свою очередь, постоянно ловит за шиворот и осаживает Рыжий, это тоже дело ближайших дней. Что ей сказать? Там может быть опасно? Я тебя не отпускаю? А на каком основании и по какому праву? Узнал вчера, что она ему сестра? Ну так... не по царской же крови. Денег ей предложить просто так, чтобы осталась? А если она только говорит, что едет за деньгами, и на самом деле у нее на уме другое?..

— Я дам тебе денег, зайди завтра ко мне во время приема, — сказал Илан. — И... если вдруг тебе что-то не понравится — возвращайся сразу домой.

— Я оставляю здесь сына, — сказала она, вставая из-за стола. — Конечно, я вернусь.

Кайя вышла из сестринской. Гагал почти сразу зашел. Проводил Кайю цепким взглядом, спросил Илана:

— Ты завтра свободен?

— У меня в расписании прием.

— Подойдешь ближе к ночи? Меня выставили вместо Раура по хирургии, а сам за себя я беру акушерское и приемник. Три отделения разом — боюсь не справиться.

— Да, — качнул головой Илан, не понимая, с чего начать разговор о пленнике доктора Арайны и последнем задании старшины Гонта. — Я в любом случае буду здесь.

— Эта... — Гагал кивнул на закрывшуюся за Кайей дверь, — твоя?..

Илан снова покачал головой, теперь отрицательно. Решил, что лучше пояснить, а то наблюдательный Гагал решит, будто малая сестринская скрывает ворох дворцовых тайн.

— Пробовал, — сказал он. — Не получилось.

Гагал заставил Илана чуть посторониться, прошел мимо стола к окну и отвернул над раковиной воду.

— Разреши, я здесь умоюсь, — сказал он. — Проспал пол дня у папеньки, голова чумная, к себе в обход бежать далеко. С этой — правильно все. Не надо тебе с ней. Она, конечно, девчонка хоть куда. Хоть когда и хоть кому... — Он плеснул воды на лицо, провел мокрыми руками по шее и по волосам. — Но гордая. Не приведи боже ей предложить помощь, сразу получишь по роже. Говорит, не проститутка она, чтоб деньги брать. Говорит делает, что хочет, как хочет и с кем хочет, указывать ей не смейте. Эта телочка не создана для привязи, спутался с ней, значит, будь готов ловить ее по чужим коровникам. И не только с бычками... Мой совет — даже думать забудь.

— Так и сделаю, — как можно ровнее произнес Илан. — Как папенька? Я заходил, но не стал будить.

— Переживает, — Гагал передернул плечами; он выглядел встревоженным и ожесточенным. — Я накачал его снотворным, Наджед одобрил. Дома его совсем съели. Там плохо все, даже вспоминать не хочу. Вся эта дрянь — результат попытки нас помирить после того, как сам рассорил. Разбитое не склеилось. Я-то не ждал, а он надеялся на уважение и послушание.

Что плохо все, Илан и так знал. Не мог выбрать, с какой стороны подъехать и как бы ему поаккуратнее огорчить Гагала с папенькой еще глубже.

— Они там, видишь ли, вообразили, будто папенька умирает, — сам взялся за нужную тему Гагал, вытираясь какой-то случайной пеленкой, висевшей за шкафом. — Он, конечно, сам виноват, не надо было набивать себе цену и трепать чушь про ’вот я умру, я не вечный, что вы без меня заведете’. Что они могут завести? Шурин торгует аптечным сырьем, в его руках поставки из Брахида, Игир верховодит в гильдии аптекарей. Все у них будет хорошо, не пропадут. Даже если станут только микстуры варить и делать пластыри от прострела в пояснице, все равно не пропадут, не умрут с голоду. Но папенька решил их дополнительно взбодрить. И доигрался. Поверили. Мародёры!.. Теперь у него другая идея. У Наджеда волосы дыбом встанут, когда он о ней узнает. Папенька хочет остаться в госпитале, а свою школу перетащить на тот край дворца, в пустой корпус и работать за авторитет. Или почти за авторитет. В общем, так, чтоб в его кармане нечего было делить.

— Может, Наджеду понравится.

— Может, и понравится. А, может, папенька проспится и забудет. Скажи, Илан, ты знаешь в городе хотя бы одну семью без склок, без подлецов, без моральных уродов и без попыток выхватить у ближайшего родственника кусок хлеба из рук, а то и прямо изо рта? Такую, где все плечом к плечу и друг за друга горой?.. Не знаешь?.. А я иногда думаю, наверное, где-то такие семьи есть. Но это должны быть очень маленькие семьи, вроде вас с Наджедом. Все остальные так или иначе страдают от чьей-то глупости.

Илан сдался и сел к столу. Он лучше сообщит про старшину Гонта префектуре, когда Аранзар вернется с рейда к Тумбе, и пусть полицейский инспектор посветит фонарём в яму у Гагала под ногами — тот не осознает ее настоящей глубины. Доктору Илану сложно сообщать в лоб тяжелые диагнозы, еще и не по профилю, он не хочет никого пугать.

— Но с Эштой вы друзья? — попробовал он найти хоть что-то хорошее в семейных делах Гагала.

— Как тебе сказать... Хотелось бы думать, но от черных мыслей некуда деваться. В последние два года я был ему нужнее, чем отец, потому что... Понимаешь, я ушел в госпиталь, когда отец сомневался и выбирал, кому из нас передать городскую практику — мне или Эште. Делить он ее не хотел, Эшту признавать сыном не торопился, а меня считал слишком трусливым для полного доверия и все время говорил мне об этом. Мой поступок был продиктован глупостью и гордостью, но неожиданно все поменялось у меня в голове. Я перестал смотреть на мир его глазами, я стал больше понимать, уметь, знать. Я научился снисхождению и участию, я по-настоящему нашел себя в акушерском отделении, а Эште вначале помогал не мучить пациентов только назло отцу. Я думал, как потом скажу ему, кто из нас сделал из доктора Эшты лучшего и самого дорогого городского врача, какой это будет триумф. Если бы Эшта не пил, дело у нас с ним шло бы быстрее... А потом я понял, что все это глупо, но уже было не бросить. Я правда боюсь, когда людям больно, только теперь никто не назовет это трусостью и нерешительностью, как раньше. Теперь я знаю, как делать свое дело хорошо и хочу учить этому других просто так, не за деньги и, конечно, не из мести.

— Послезавтра плановые, — сказал Илан. — Писать папеньку в план?

— Давай у него завтра с утра спросим.

Илан кивнул и посмотрел за окно. Там, в свете одинокого фонаря над воротами конюшни, расплывшегося слабым и мутным пятном, опять валил снег. Нет, мы не будем спрашивать, мы устроим внеплановую плановую, как сделал бы доктор Раур. А то папенька опять решит все изменить в каких-нибудь сложных воспитательных или миротворческих целях. Волшебный снежный дед, подари доктору Илану ведро успокоительных капель, больше ему ничего не нужно. Все равно дни, в которые он не работает, уходят в никуда. Словно они состоят всего из пары страж, или они приснились, или их не было вовсе. Откуда только берется усталость? Ведь это все несерьезно — расследование, Тайная Стража, свое и чужое наследство, визит императора, далекий таргский берег, далекий остров Хофра, даже маленький близкий Ардан. Серьезное в госпитале и в жизни — не это. Серьезно только одно: быть уверенным в том, что делаешь.

— Я поставлю папеньку в план, — сказал Илан обернувшемуся на пороге Гагалу. — Не понравится — вычеркнем.

И решил лечь спать на пригретой уже кушетке. Вместо одеяла взял из шкафчика царскую мантию, а вместо подушки сверток расходных тряпок с подоконника, завернутых в рваную, перекипяченую и пережареную в прачечной и автоклавной до рыже-бурого цвета наволочку. Со старательностью белки снес это радикально неподходящее друг другу имущество в угол, сложил, разделся, уютно устроился и заснул.

Глава 69

* * *

Когда у слепого нет чувства времени, это еще как-то можно понять и простить. Но Мышь, приведшую Рыжего через четверть стражи после того, как Илан прилег, следовало бы подвесить к потолку за ее мышиный хвостик. Кому, как не ей, знать, насколько для доктора дорог сон. Она ворвалась с грохотом, откинув настежь дверь, подняла повыше бьющую белым светом газовую лампу и радостно вскрикнула: ’Нашла!’

’Я должен извиниться за свой гнев, я поторопился’, - быстро выводил Рыжий пальцем Илану на предплечье, пока тот усаживал его в спутанные складки мехов и бархата на кушетке и снимал Рыжему с плеча рубаху — посмотреть, послушать, оценить состояние шва, раз уж есть лампа. Мышь пыталась лепетать: ’Еще же не поздно, еще до полуночи целая стража, я думала, вы работаете...’ Илан смолчал про манеры и очередную болтовню, взял Мышь за шиворот и выставил ее на поиски горячего чая, без чайника велев не возвращаться.

— Ты тоже не оправдывайся, — сказал Рыжему. — Ариран торопится, ты торопишься, а попадает от вас обоих мне. Разбирайтесь друг с другом вовремя и сами. То, что ученик твой рвется действовать и рыдает по ночам в уборной, от того, что не получается, тебе должно быть заметнее, чем мне.

Рыжий вскинул голову, развел руками: он, Рыжий, Обморока в слезах по уборным не ловил, не знает про такое. Илан опустил ему руки, посадил ровно.

— Не маши, мешаешь... Все отлично у тебя. Придешь завтра в первую дневную в кабинет на втором этаже, я сниму тебе швы. И не надо мне ничего объяснять. Ты здоров, как конь. Надоело здесь, застоялся, брыкаешься. Понимаю. Завтра отпущу на свободу.

’А Ариран?’

— Его пока не отпускаю. Ему еще дня три побыть нужно.

’Я с ним. Не пойду один’.

— Какая трогательная забота, — усмехнулся Илан, помогая Рыжему попасть в рукав и завязать потрепанную больничную одежду.

И какая серьезная необходимость в контроле. Илан смотрел на сидящего перед ним Рыжего сверху вниз, и чувствовал, как внутри просыпается недогосударь Шаджаракта. Он ни на мгновение не верил, будто Небесные Посланники Хофры держатся вне и вдали от кланов и никак не подыгрывают их интересам. Значит, Рыжего с Обмороком сейчас всерьез столкнуло. Не разнесите нам конюшню, господа, лягаясь в порыве срочно что-то предпринять.

Рыжий ухватился за его ладонь:

’Без меня Ариран сам навредит себе и другим’.

— И что прикажешь мне с ним делать?

’Если б знал, сделал бы сам’, - быстро вывел Рыжий.

Он отпустил руку Илана и ’смотрел’ мимо. Слова про Арирана в уборной его серьезно огорчили. Илан думал: вы двое, таргский император, Палач, ’Итис’ со своими ящиками, ’Гром’ с теми же самыми ящиками, Намур с дознаниями... Жила себе Арденна, никому не мешала. Что вам всем здесь нужно? Или вы приманка, чтобы выловить с вашей помощью береговых крыс, включая предателей с Ишуллана? Почистить шкуру от паразитов за порогом исконно имперских земель? Дело серьезное и важное, согласен, но вы же все повисли у меня на шее...

Рыжий встрепенулся, словно прочел его мысли.

’Гром’ старое корыто, — он уцепился Илану за руку и, кажется, не собирался уходить. — Не смог сам взять ваш корабль на абордаж, нанимал пиратов в брахидских водах. Его не бойтесь. Но люди с него плохо влияют на Арирана. Я откровенен’.

Это было что-то новенькое. Известное, но новенькое. Рыжий размышлял, какую еще информацию он может сбросить, чтобы вызвать доверие. Однако выдавать чужие тайны — еще не откровенность.

— И в чем опасность? — спросил Илан.

’В запрете кира Хагиннора на встречу с Небесным Посланником Ходжера. В том, что Белые с Небесными Посланниками совсем не считаются. Белые хотят войны. Мой клан не хочет. Мне нужен ходжерский Посланник. Только мне. Очень нужно’.

— Я не хозяин киру Хагиннору. Я даже не его советник. Меня предупреждать об этом бесполезно. — Илан тронул Рыжего за плечо. — Ты ждешь чудес. Я не могу их сделать для тебя. Я раз спросил, мне отказали.

’Не жду. Но надеюсь’.

— Кир Хагиннор тоже надеется на драку между Серыми и Белыми, — сказал Илан. — Скорее оправдаются его надежды, чем твои. От вас Белые точно знают, чего ждать. Вы тысячу лет живете бок о бок. А от Ходжера с его новым Посланником неизвестно, что прилетит в ответ. Ведь так? Нет, не надейся, что кир Хагиннор тебе разрешит или поможет, или я смогу его уговорить. Это выгода для империи, а не его каприз. Сейчас что выгодно империи, то выгодно Ардану. А я... ты знаешь, кто я такой. Мне трудно говорить людям ’нет’, но ищи Посланника сам. Я больше ничего не хочу об этом знать. Ни от тебя, ни от Арирана. Или вместо помощи я стану вам мешать. Я тоже откровенен.

Рыжий отвел глаза, как зрячий. Потом нерешительно потянул руку к Илану, и тот снова дал ему свою ладонь.

’Что хочешь взамен? Я многое могу’.

— Взамен — ничего. Я не меняю милосердие на вещи. Я хочу, чтобы все вы были живы. Ты, Ариран, Палач, доктор Зарен, другие. По крайней мере, чтобы вы уважали мою работу и, если с вами что-то нехорошее случится, — не на моей земле, и чтобы я об этом не знал. Я лечу людей. И хочу видеть результат своих трудов не в морге.

’Ты дал клятву спасти столько людей, сколько убил твой отец, я знаю’.

— Я не давал такой клятвы, мне ее приписали. Но я был бы рад, если бы это возможно было сделать.

’Белые скоро открыто обвинят Ходжер в нарушении старых договоров. Они собирают доказательства. Война будет. Я тоже хочу, чтобы все были живы, только не получится по-нашему’.

— Твой клан в дурацкой ситуации, — сказал тогда Илан. — Чтобы привлечь Ходжер на свою сторону в целях мира, вам нужно вступить с собой в противоречие и самим начать с Белыми войну. Напасть первыми, чтоб быть целее. Тогда, возможно, вам Ходжер поможет. Только в этом единственном случае. Если первыми выступят Белые, помощи не будет. Потому что ваши антивоенные настроения заставляют Ходжер сомневаться, поможете ли вы сами Ходжеру, если Белые нападут не на вас, а на него. По крайней мере, так я понимаю происходящее.

’Война плохой способ устанавливать мир. Очень плохой. Мы хотим торговать и готовы делиться знаниями’.

— Вы готовы. Молодцы. А уже не надо. У Белых полно тому доказательств.

Илан хорошо помнил те прежние беседы про договор о нераспространении знаний, о дикарях с побережья Хофры, по сей день молящихся деревянным богам; помнил и то, что видел на Ходжере — разницу в жизни, разницу в образовании, разницу буквально во всём, но разницу, идущую не извне, не купленную на Хофре и не взятую из неведомых тайных хранилищ, а создаваемую там же, прямо сейчас, умами и силами не только ходжерцев, но и тех, кто прибыл с материка. Илан проговорил:

— Будь я на месте кира Хагиннора, я сказал бы вам так: вы долгое время не давали людям то, чем владеете, либо давали, но за очень большие деньги. На Ходжере научились зарабатывать эти очень большие деньги, но уже не хотят покупать у вас ваши знания, а хотят вложиться в собственное производство. Или вы думали, что мир не поменяется никогда? Он поменялся. Дикари умнеют на глазах. Возьми хотя бы меня...

Рыжий его словно не слышал: ’Мне нужен ходжерский Посланник, он поймет. Кир Хагиннор знает, кто он’.

В дверь протиснулась Мышь с пузатым чайником и чашками.

— Иди спать, — устало сказал Рыжему Илан. — Или ты чаю хочешь? Нет?.. Мышь, проводи господина Мараара.

Рыжий смело шагнул к двери и даже не задел ни стол, ни шкаф. Куда на ночь глядя двигаться с такой решимостью? Разве что проверять уборную, не рыдает ли там кто.

— Я устал от него, — сказал Илан Мыши, когда она вернулась. — Я от всех устал. Ты спи, если хочешь, здесь, а я пойду во флигель. Сто лет не отдыхал по-человечески.

* * *

Утром, пытаясь за завтраком разбудить в себе ’парня из префектуры’, как наиболее равнодушную к житейским неприятностям сторону своей личности, Илан без аппетита ковырялся в тарелке. Внешне все было отлично. Мягкая постель, в которой он провел полные две стражи, чистая одежда, омлет с зеленью, поданный на царском столовом серебре, медовые коржики и хороший, по-настоящему хороший, чай в тонкой фарфоровой чашке. Оно и внутри могло бы быть отлично, если бы доктору Илану доступны были простые радости бытия. Если бы на каждое его ’хорошо’ не приходилось равновесное, а то и превышающее по значимости ’плохо’.

Вчера, выйдя из сестринской, он встретил Палача и Зарена, бредущих со стороны уборной. Первой посетившей его мыслью было, что мальчики наконец-то окрепли и отныне хотят писать по-взрослому, а не в горшок. Второй, что мысль перенести кабинет в помещение, расположенное почти дверь в дверь с уборной — все же не самая удачная. По коридору, навстречу всем, точь-в-точь как Мышь, скакала ночная гостья Проныра, подбежала, обняла отца, и совсем другим стало лицо Палача. Треснула каменная маска, побежала морщинками, сразу заметно стало, что этот человек не привык улыбаться, стесняется при посторонних своей улыбки и отцовской нежности, но ничего не может с собой поделать. Зарен сделал несколько шагов к Илану, оставив Палача с дочерью, и, почти не заикаясь, тихо сказал:

— Не смотрите в ту сторону строго, это семья, которой очень не повезло. Это вся его семья. Их род исчезает, он почти закончился — зря и бесславно. В каждой семье нашего клана был свой Небесный Посланник, свой герой и повод для гордости, в некоторых не по одному. А когда подошла их очередь, в-видите, какое случилось с ними несчастье. Девочка не говорит, ее считают дурочкой, но она не дурочка. Она могла бы, мне видно это, к-как врачу. Только кто же им и мне поверит. Зашугали ребенка, как зверька...

— Потому ее отец так не любит Небесных Посланников, — заключил Илан.

— И поэтому тоже.

Илан посмотрел немного. Вот она, та семья, которую искал доктор Гагал. Очень небольшая, но в ней никто никого не ненавидит, никто не завидует и не выхватывает последнее из рук. Им не досталось почестей? Зато им дано понимание и любовь.

Дальше Илан пошел во флигель. Дома его ждали всегда. Всегда была готова постель, стол, горячая вода, готовые помочь в любом бытовом вопросе слуги. ’Плохо’ заключалось в том, что Илану нельзя было спать больше полутора страж подряд в удобной постели, потому что тогда ему снились сны. В прошлый раз, зайдя в спальню на ночь, он увидел покойника Номо, пришедшего с жалобами на господина Адара. Это было необычно. Но на этот раз ему приснилось то, что всегда.

К смертям пациентов на руках доктор Илан давно привык. Даже к смертям тех, к кому нечаянно привязался. Бывают пациенты и пациенты, болел, умер, унесли, забыл. Бывают такие, к которым прикипаешь, цепляешься, болеешь вместе с ними, переживаешь, вспоминаешь, и очень большого труда стоит не умирать каждый раз с одним из них. Отстраняться в последний, а лучше в предпоследний момент, иначе выгоришь, сломаешься. А они заглядывают в глаза, ищут чуда, верят в чудо. Взгляд приходится отводить. Потом, где-то на дне души, остается маленькое, стылое слово ’жалко’, но и оно постепенно тонет в потоке новых забот и тревог, утром было, вечером — слишком устал, чтобы кого-то жалеть. Смерть... что такое смерть? Работа. В операционной не жизнь бьется со смертью, а смерть бьется с жизнью. Ты просто стоишь у нее на пути. Иногда смерти удается через тебя перешагнуть.

Однако смотреть по ночам в глаза Илану приходили совсем другие призраки. И отвести глаза он хотел бы, да не мог. Мгновенный бросок и каменный, неживой, невидящий взгляд огромной змеи, которая душит ненавистного Илану человека. Илан знает, как разжать смертельные кольца, но не делает этого. Не шевелится. Молчит. Смотрит. Вместо ответа на сиплый шепот: ’Помоги... Помоги же!..’ - снимает щит с окна в единственной каюте баркаса и помогает. Но не захлестнутому поперек шеи Черному Адмиралу, а змее — вытащить добычу наружу, унести под воду, прочь. Чтобы не молчать и не смотреть.

И помогает, и помогает, и помогает. Каждую свою спокойную ночь. Одной и той же змее. В одном и том же деле. А потом милосердно гремит взрыв, позволяя проснуться.

Это значит, что в его жизни не может быть момента, когда он, выспавшись, сладко потянется, выпрямится, почувствует отдохнувшее тело, полежит спокойно и встанет, никуда не торопясь. Каждый раз просыпается и подскакивает он так, словно спал не на перине, а на углях. На этот раз сон разжал змеиные кольца и отпустил его после рассвета, когда в госпитале уже сменились дежурства. Илан давно знал: мало быть сильным, нужно быть сильным довольно долго. Это он мог. Он научился. Поэтому поднялся, как ни в чем ни бывало, умылся, позволил себя причесать, по-царски разрешил себя одеть — нога опять ныла на перемену погоды, хромать перед домашними не хотелось. И даже вроде как поел. Подготовился к рабочему дню.

Во дворе расплывался под солнцем выпавший ночью снег. Нетолстый слой его был истоптан, запятнан, испачкан, смешан с землей, золой и сажей кухонь и прачечных, а в отпечатавшихся следах стояла вода. В столовой Илану этим утром нечего делать, но встреченный господин интендант обрадовал его новостью: беспокойный и непокорный оркестр съехал, остался только департамент гардероба, этих уже не выселить до самого отбытия имперского флота, но у них существует хоть какая-то субординация и дисциплина, вчера вечером они даже своими силами вымыли парадную лестницу. Правда, после скандала. В отделении все хорошо, только Рыжий с Обмороком идут с завтрака по разным сторонам коридора, словно чужие, да Адар кашляет сильнее, чем вчера. И даже Гагал, отдохнувший и бодрый, не рвется частями на три отделения, а ходит спокойно. За ночь опять нет поступлений. Илан подумал, неспроста. Наверняка у городской стражи есть указание иначе решать вопросы с бродягами и хулиганами, поэтому никого в госпиталь они не посылают и не приводят. А, может быть, город настолько хорошо патрулируется из-за пребывания в нем таргского императора, что домашняя поножовщина — и та прекратилась на время.

Мышь он увидел на фельдшерском посту. Она разливала воду и капли по чашкам и считала пилюли. Со счетом и чтением у нее хорошо, но подписать она ничего не может, и ей помогает мальчик из морга. Именно он, именно ей, потому что она ведет себя снисходительно, словно хозяйка, а он слушается. Лиценциат Рагдар уже освоился и влился в расписание. Ему в госпитале и проще, и сложнее одновременно. Он выполняет обязанности врача, но, по местной дворцовой табели о рангах, не врач. Поэтому может вести себя с кем угодно свободно. Он поднимает руку — хлопнуть проходящего медбрата в ладонь для приветствия, смеется в ответ на вопрос: ’Опять в морг ходил трупы мучить? Как ты только можешь этим заниматься?’

’Трупы, они хорошие, — отвечает. — Отравленные — лучше всех, долго не портятся, лежат, ждут меня’.

’Брр’, - отвечают ему.

А у него на лице счастье. Любимая работа, хорошая подработка, и трепетно бьется сердце в ожидании вечера — вчера он подробно выспрашивал о расписании кондитерской. Не только морг ему в жизни нужен. А вот кого не видно, так это художника, мастера Имво. Он съехал с оркестром? Или приписан к департаменту гардероба? Ждать его появления или не ждать?..

Мышь увидела доктора, выбежала из-за конторки, бросив раздачу на Рагдара. Тот обещает снова взять на себя всю мелкую перевязку, обработку и, может быть, даже уколы.

— Ну что, помощница? — сказал Илан и улыбнулся. — Пойдем готовить кабинет к приему?

Она кивнула и затопотала вперед, прокладывая путь и открывая перед доктором двери, словно он правда был государем. Или святым.

Пятна утреннего света на парадной лестнице, на балюстраде и в коридоре второго этажа, спокойный сонный воздух. До приема еще больше четверти стражи, можно не торопиться. Дверь в кабинет почему-то приоткрыта, внутри женские голоса. Встревоженные, недобрые. Мышь уступила дорогу в самом конце пути, снова открыв Илану дверь. Внутри мать и госпожа Мирир. Когда они обе повернулись к Илану, он подумал, что что-то стряслось. Очень нехорошее. Как обычно — в противовес доброму солнечному утру и устроившемуся без трудов и понуканий порядку.

— Что. Это. Такое. — Голос матери трижды падал на него, словно удары бича.

Двумя пальцами, словно липкую мерзкую гадину, она подняла с поверхности стола и предъявила Илану портрет, нарисованный цветным мелом — черным, белым и красным. Человека, изображенного там, Илан только что в очередной раз помог змее выкинуть за борт баркаса. Теперь Илана ожгло бичом еще раз, самого по себе. Потом он понял, что портрет принес мастер Имво, и это портрет вовсе не того, про кого они думают. И даже не того, про кого он сам подумал при первом на него взгляде. Это его собственный портрет.

— Почему. Это. У тебя.

Снисходительно-оскорбительная усмешка госпожи Мирир, означающая: ’ну, я же говорила, что не все так просто с вашим и нашим, госпожа Гедора, наследником’. Мерзкое собственное ощущение, надо оправдываться, а ему стыдно за мать,что она подумала, будто он держит у себя портрет отца, бог знает, из каких побуждений. Может, запоздало сожалеет о том, что сделал, может, восхищается им, как политической или важной в семье фигурой... Хлесткая пощечина костлявой сильной ладонью. Удивленная мордочка Мыши, наблюдающей за происходящим сквозь приотворенные двери. У Мыши медленно открывается рот, чтобы набрать во впалую грудь побольше воздуха. Мышь сейчас выступит. Мышь не сможет не выступить, когда наших бьют. Собственный разворот на каблуках.

Сбежал. Оправдываться и объясняться не в чем и незачем. Если о нем так думают, что он здесь делает?.. В Столицу, значит, в Столицу. Такому, как он, нет места дома. Никогда больше в Арденне не будет ни государя, ни недогосударя, ни четвертьгосударя, ни одной его сотой. Он уедет и не вернется. Если принимать арданское наследство, значит, дать повод думать, будто отца он убил, чтобы занять трон. А это еще хуже, чем тайно восхищаться Черным Адмиралом, держа среди бумаг его портрет.

За спиной воинственно запищала Мышь, похоже, отважно напавшая на самогО страшного доктора Наджеда. Что именно она пищит во имя справедливости, Илану было все равно. Если он избавится от подозрений в чем-то одном, тут же найдется, в чем еще его заподозрить. Если не найдется, от собственных мыслей, поступков и снов он не отмоется никогда, а каждый кирпич в стенах Дворца-На-Холме услужливо напомнит, кто такой Илан, кем был, кем стал и что сделал, если за заботами действительное положение вещей завертится и забудется.

Коротко отвоевавшись, и, кажется, не получив ни одного слова поперек, Мышь бросилась следом, в какую-то темную комнату с закрытыми ставнями, сквозь мелкие дырочки между которыми пол обрызган солнечным светом, там по углам свалены остатки разобранной мебели, пыльное дворцовое тряпье и древние диванные подушки. На эту рухлядь они почти свалились, по-сиротски обнявшись и подняв тучу пыли. В пыльном облаке государь Шаджаракта умер, и дело его было закрыто. Илан сжал голову руками и заткнул уши, в которых грохотала кровь, а Мышь обхватила Илана. Ее маленьких лапок не хватало, чтобы обнять его целиком, и она жалась и дохватывала, но у нее не получалось прикрыть его собой даже наполовину. Еще какие-то шаги. Не мать. Неподарок. Был в лаборатории, наверное, все видел и слышал. Сел рядом, несколько тактов сердца не шевелился, потом потянул Илана за запястье и вложил ему в руку свой пузырек с успокоительным, сказал:

— Пейте. Помогает.

Глава 70

Славно сегодня начался рабочий день. Как подготовились, выкинув лишнее за борт, так и начали.

Теперь надо взять себя в руки и продолжить быть сильным еще какое-то время. Дать себе остыть, успокоиться, не кипятиться, не наговорить и не наделать ничего сгоряча, как некоторые. На прием сейчас придут те, кому назначено, и придут те, кому не назначено, но требуется консультация и помощь. Доктор Илан должен быть добрым, ласковым, улыбаться, поддерживать, шутить, лечить, решать чужие проблемы. У него нет в жизни ничего твердого, определенного и постоянного, кроме чужих проблем. Все остальное — дым.

Он капнул на тыльную сторону ладони одну каплю из пузырька Неподарка, снял ее языком, вернул бутылочку. Больше не нужно. Это на сейчас, потом все успокоится само. ’Само пройдет’. А если уехать, то совсем отболит и перестанет напоминать о себе. В конце концов, о чем говорит и что доказывает произошедшее? Только то, что у доктора Наджеда тоже есть несколько незатянувшихся ран на стальной шкуре. И они болят. Никто же не знает, какие доктору Наджеду снятся сны. А вот что заставило госпожу Мирир участвовать в событиях, известно не до конца. Тут без ’парня из префектуры’ не разобраться. Иногда бывает, что хочется впечатлений, эмоций, — не хирургических. Но не сейчас. Отложим. Или не будем совсем.

Илан встряхнулся, и Мышь его отпустила. Отправил Неподарка разведать, как обстановка. Тот сбегал. Обстановка была ничего — ’та вредная тетка’ просто исчезла, а доктора Наджеда срочно вызвали в приемник, где выявили прокаженного. Можно выходить. Портрет по-прежнему лежал на столе в кабинете. Илан не стал его прятать, переложил на шкаф. Он — не адмирал. Ему нечего бояться и нечего скрывать. Он — это он, и сам за себя.

— Вытрите щеку, у вас на щеке мел, — посоветовал Неподарок, не поднимая на Илана глаз.

Неподарку было неловко, что он оказался свидетелем некрасивой сцены. Илану — все равно. Он умылся, и, едва успел вытереться салфеткой, как дверь открылась, прием начался. Первым зашел доктор Эшта, немного смущенно попросил:

— Перевяжите меня вы, доктор. Отец так переживает из-за всего, опять пойдет за мной, а я... У брата надо мной руки дрожат, я не хочу закричать на перевязке.

Илан пригласил его в лабораторию, где с одного из столов убрали посуду, пустые биксы под стерилизацию и белый куб, распихав что куда: посуду и биксы на подоконник, куб на другой стол, в угол за экстрактор. Стол накрыли чистой простыней, и Илан приступил к работе. У него руки не дрожали, он был собран, точен и молчалив. Прекрасно понимал, что можно расспросить сейчас Эшту про хофрское посольство — чем он на самом деле занимался там до лета, пока их врач не умер. Действительно ли учился? Или, может быть, учил? Возможно, выгода была взаимной, они менялись знаниями, коль скоро здесь в Арденне есть, что предложить даже ученым и умным людям с Хофры?..

Но все эти вопросы были ему сейчас, как говорит кир Хагиннор, по уху. Пощечина звенела в голове даже не обидой. Гулкой пустотой, означавшей, что у него больше нет дома. Ни дворца, ни семьи, ни города, ни спальни во флигеле, ни даже, по большому счету, хирургического отделения на первом этаже. Да были ли они раньше, может, показалось?.. Есть только работа, а работу можно делать где угодно и в каких угодно условиях. Хоть в академической клинике на Ходжере, хоть под палубой военного корабля во время сражения.

Он ободряюще улыбался Эште, повторял вполголоса одну фразу: ’Все хорошо, нужно чуть-чуть потерпеть, все будет хорошо’, - и тот прямо под руками успокаивался, переставал бояться, дергаться от манипуляций, только прикрывал глаза и задерживал дыхание, если было неприятно. Илан снял повязку, аккуратно обработал культю, похвалил ее удовлетворительное состояние, забинтовал. Думал: вот, человек без руки, сломана карьера, сломана жизнь, кошмар этого понимает, но пока не вышел из госпиталя, полностью не осознает, мне ли рядом с ним ныть и жаловаться? Очень отрезвляет. А если сказать ему, что его пытались убить, и Гагала пытались убить, и смерти их отца ждали, как праздника, ближайшие же родственники и многие ученики и коллеги... Подумаешь, пощечина. И сам от своего ’все будет хорошо’ Илан постепенно успокоился.

Он же все равно принял решение, знает, что будет делать. И недогосударь Шаджаракта сдох, туда ему и дорога. Так о чем переживать? Узнать, когда отбывает имперская эскадра, и всех проблем...

Два следующих пациента не представляли из себя ничего необычного — оба пришли показаться после назначенного лечения. Одному Илан лечение продлил, второго признал здоровым, похвалил и отпустил восвояси. И даже почти поверил, что все засады сегодняшнего дня ограничились портретом, то есть, по сути, решены и пройдены. Но нет. Четвертым в кабинет заглянул невысокий, вежливый, немного суетливый и очень смущенный человек, который был Илану хорошо знаком. Отец глотательницы гвоздей. Родственник. Родственники — это намного сложнее, чем больные.

— Извините, — сказал родственник. — Я по поводу дочери. Можно?

Илан внутренне собрался. Указал на стул напротив себя. Разговор предстоял непростой. Илан объяснял ситуацию, объяснял опасности этой ситуации, объяснял последствия. Вопросов, как так вышло, не задавал. Посетитель кивал, и, похоже, думал о чем-то своем, почти не обращая на рассказ внимания.

— Я не вникал в бабские глупости, и это моя вина, — наконец, сказал он. — Мия моя старшая дочь, я, конечно, постараюсь, чтобы все не повторилось с младшими.

— Мне очень жаль вашу девочку, — завершил медицинский экскурс Илан. — Поберегите ее теперь. Она будет непросто выздоравливать.

— Да. Простите еще раз. Я... мне неловко обратиться. Сам-то я не верю в подобные вещи... Но меня жена очень просила, если вы не против, конечно...

Он вынул из поясного кошеля две свернутые бумажки и быстро приложил их Илану к рукаву. Илан сразу вспомнил тех женщин в коридоре, которые к его подолу прикладывали молитвы, и свою оторопь от этого. Что в городе о нем говорят? Будто он святой? И, значит, бумажки с молитвами, приложенные к его одежде имеют чудодейственную силу? Ну, началась чехарда по-ардански. Чего угодно Илан сегодня ждал, даже возможности снова физиономию подставить. Но не такого. А ну-ка...

Илан выхватил одну из рук посетителя и сжал в ладони. Отобрал бы и вторую, но она уже была крепко прижата отцом Мии к груди.

— Одну оставите мне, — строго сказал Илан.

— Да, но... для тёщи?.. — растерялся родственник.

— Обойдется, — твердо произнес Илан.

— Простите еще раз, — встал посетитель и часто закланялся . — Простите нас, грешных, конечно, она обойдется, хвост с ней, с тёщей...

И выбежал из кабинета, сам, похоже, удивленный тем, что сделал, и растерянный от того, что говорил. Хвост знает, что у людей в головах. Илан ему про больную дочь, а он... За дверью в это время образовалась небольшая склока об очередности посещения врача. Илан воспользовался заминкой и рассмотрел свою странную добычу. Бумажка была печатная. Он быстро вынул лупу из дерматоскопа, расправил смятую молитву на столе. Фелиза и нара. Заголовок ’Молитва от всякой хвори и недуга’ фелиз не содержит. Зато в тексте есть нара, и она косая. Вопрос к себе — он что, теперь все, напечатанное в Арденне, будет на нару и фелизу проверять? Ответ: нет, только тексты сомнительного назначения. Найти, откуда в городе происходят бумажки с молитвами, проще, чем искать источник фальшивых документов. Те, кто приобрел молитвы, не станут скрывать, где их купили, приобретение молитв не преследуется законом.

Стук в дверь. Следующий на пороге. Вернее, следующие. Чумной патруль, не без вороха документов, как водится.

— У меня прием больных, — сразу сказал Илан. — Я не могу тратить время на дела префектуры.

— Вот он, — Джениш вытолкнул Аранзара вперед, — болеет. Его можно полечить, пока я буду рассказывать.

— Горло, — сипло пожаловался Аранзар и сел перед Иланом, держась рукой за шею.

Илан полез за ложечкой и зеркалом в лоток с инструментом. Горло было красное, опухшее, с белым налетом по бокам. Илан взял чистый бланк и стал писать рецепт на полоскание и пилюли для рассасывания. Джениш, между тем, сообщил :

— Не Тумбе нет типографии, ты ошибся. Мы вывернули остров наизнанку, а типография такая штука, что под ветошью не спрячешь. Зато там склад печатной продукции. Чего мы только ни нашли! Бумаги портовые, карантинные, таможенные, фрахтовые, для работорговли, для пропуска на военную верфь даже. А этот вот, — кивок на Аранзара, — промок и заболел. Вылечи его мне, а? Я без него плохо работаю. И вот еще что... — Джениш перебрал принесенные с собой образцы находок с Тумбы, — вот это должно заинтересовать тебя больше, чем нас. Лежало в запечатанных пачках. Много.

На стол перед Иланом лег бланк аптечного рецепта с печатью городской гильдии врачей, но без именной врачебной.

— Зачем такое может быть нужно? — спросил Джениш.

— А вот такого, — Илан подвинул Дженишу с Аранзаром бумажку с молитвой, — не нашли? Там же напечатано.

Сыщики посмотрели.

— Не нашли, — покачал головой Джениш.

— Аптечный бланк нужен для получения рецептурных препаратов, — объяснил Илан.

— То есть, без этого бланка мне не продадут полоскание для горла? — поинтересовался осипший Аранзар.

— Полоскание для горла продадут, — сказал Илан. — Большинство лекарств можно купить вообще без рецепта. Но те, которые включены в имперский реестр и запрещены к открытой продаже, например, болеутоляющие средства на основе пьяного гриба, требуют особого врачебного назначения и разрешения на продажу от гильдии или из госпиталя. Я тебе могу назначить и выписать на бланке такой препарат, а ты сам себе его прописать, или аптекарь посоветовать от себя и продать без рецепта — не можете.

Джениш молча смотрел на бумажку с молитвой и рецептурный бланк, лежащие рядом. Илан дал ему лупу. Сыщики по очереди рассмотрели бумаги. В рецептурных бланках не было ни фелиз, ни нар. Но место их находки — та еще головная боль.

— Почему молитв не было на Тумбе, догадались? — спросил Илан.

— Потому что на море на них спроса никакого, — пожал узкими плечами Аранзар и откашлялся. — Но есть загвоздка: велик ли среди моряков спрос на аптечные бланки?

— Уже не загвоздка, — сказал Илан. — Ответ я знаю. Городская гильдия врачей расколота на две части, там многие хотят объединиться с цехом аптекарей. Как только объединение состоится, аптекари смогут сами ставить свои печати на рецептах. Подозреваю, что на реестровых тоже. Доступ к препаратам упростится, объемы продаж контролировать станет сложнее. А дальше эти препараты вполне сойдут за контрабанду. Некоторые — за очень ценную контрабанду, потому что за северным пьяным грибом нужно чесать по морю четыре тысячи лиг, и он плохо годится для аптеки, слишком сильный. А наш из катакомб — в самый раз, он здесь недозревает. Он идеален для медицинского использования. С печатями и бланками его можно будет даже не воровать и не списывать, а покупать полуофициально и так же проводить по портовым документам на вывоз или ввоз через свою таможню. От этого на Хофре он станет только дороже. Если бы еще гильдейская печать не была подделана, вообще бы никаких претензий. И если бы гильдия побыстрее разобралась с внутренним расколом...

— Где же тогда типография? — спросил Аранзар.

— Не знаю, — сказал Илан, набирая на тампон раствор йода на глицерине. — Ну, ошибся. Чертите линию из Болота к Тумбе, на этой линии ищите. Открой рот и высуни язык. Голову назад, не вижу, куда мазать...

— Баркас, перевозивший документы, ходил с Тумбы до Грязных пещер и обратно, — вслух рассуждал Джениш, пока Илан был занят делом и мучил его товарища, которого от глицерина в горле тошнило. — Значит, либо в пещерах, либо по другую их сторону залива — в трущобах. В пещерах-то мы её враз найдем, карта всех ходов есть. В трущобах — хвост нам в обе лапки. Ни карты, ни взаимопонимания с туземным населением, и префектуру в тех кварталах любят, как собака плетку...

— Я закончил, — сказал Илан, подавая Аранзару, давившемуся сладковатым раствором, салфетку — вытереть глаза, нос, из которого текло, и откашляться. — Теперь с рецептом в аптеку. Нужно будет показаться завтра. Лучше днем, пока нормальный свет. А сейчас выметайтесь, господа, не задерживайте действительно больных людей. Не ешьте снег и не бегайте по лужам.

От лекарства из бутылочки Неподарка голова не болела, просто слегка кружилась короткими приступами. Поэтому любые лишние мысли Илан от себя гнал, что о политике, что о семье, что о префектуре. Хорошо еще, ничего серьезного к нему на прием до обеда не принесли. Экзема, невралгия, геморрой, лишай, отит и вросший ноготь, с которым он отправил к Гагалу в операционную, хотя мог бы сделать на лабораторном столе сам. Ни мать, ни госпожа Мирир его за всю первую половину дня так и не побеспокоили. Он даже заинтересовался — что такого сказанула им Мышь, что так их отшила. Ожидал ли он извинений? Может быть. Но не дождался, и надежда на то, что положение выровняется, угасла. Они продолжают считать, будто правы? Тогда попутного им ветра в бурном море житейских невзгод. Илана арданские истории больше не касаются.

Рыжий снимать швы в первую дневную не явился, городские посетители шли вяло и после полудня иссякли. Когда в столовой прозвонили обед, Илан отдал ключ от кабинета Мыши, затеявшей большую уборку у мышей в чулане, и пошел вниз перекусить. Как ни в чем ни бывало. Даже Неподарок смотрел на него с тревогой. А Илану было безразлично.

Его в Арденне приняли несерьезно. Он был здесь как та чугунная винтовая лестница, ведущая сквозь дворцовые этажи. Цветы и листья в металлической сетке, золоченые лепестки и винная лоза, кованое чудо, произведение искусства. А по ней топ-топ-топ вверх и вниз, все подряд, с бумажками, с салфетками, с коробками, с котомками, с инструментом чинить протекший водопровод, в подкрадухах, в сапогах с грязными подошвами, с баночкой мокроты или мочи и просто так, посуетиться. Потом шмяк, хлоп, ах, ой, разбитая коленка. И как будто это лестница виновата, что пострадавший торопился, не смотрел, куда шагает и не вписал свой поворот в ее ажурные изгибы.

Илан мог бы значительно больше того, что делает здесь. Есть места, где можно заниматься только хирургией, сложными случаями на высоком уровне, где многому можно научиться и многим помочь. И его там не будут попрекать ни протекающей крышей, ни рваными одеялами, ни кровью на полу операционной, ни сорванными крючками в раздевалке, ни бухгалтерскими бумагами, в которых он разбирается не лучше, чем конюх в парусах или моряк в верблюдах. Там он не будет жить между небом и землей, боясь выйти в город, потому что вдруг его узнают. Там не нужно будет затыкать собой дыры в акушерском или терапевтическом расписании, или не спать несколькими ночами кряду, если нет экстраординарных случаев. Там... много чего там. Которого нет здесь.

Тут Илан понял, что возгордился и злится. А злости ситуация не заслуживала. Чего угодно: усталости, снисхождения, даже профессионального интереса — да, но не злости. Он не должен присоединяться к провинциальным страстишкам, входить в положение тех, кто их распространяет и подогревает, и во всем этом бреде участвовать. Его неправильно поняли? Это касалось не только портрета, но и всей его жизни. Он в целом неправильно понят, и его неверно применяют. Госпожа Гедора даже видит его не таким, каким он на самом деле выглядит. А госпожа Мирир, наоборот, слишком хорошо видит, чьей копией он является, и забывает, что похож — не значит тот же самый человек. Пора изменить свою жизнь не так, как от него ждут, не так, как нравится другим, а так, как он решит сам. Регентство или хирургическая практика в том месте, где ему есть, чему поучиться, вполне достойные занятия. Быть вечным пугалом для Арденны и живым напоминанием о пройденных испытаниях для матери — положение тяжелое и опасное.

Действительно делать что-то для людей он может, только покинув Арденну. Недогосударь Шаджаракта умер и похоронен в дворцовом хламе под диванными подушками. С этого утра с ним покончено. За него доктор Илан больше жизнь не живет. Лишним остался только парень из префектуры. С этим сложнее. Он, по крайней мере, полезен. На взгляд некоторых, даже полезнее самого доктора. Поэтому мысли о расследовании в конце концов вернулись и заняли пустующее после смерти недогосударя Шаджаракты место в голове. Среди этих мыслей парень из префектуры выделял два направления.

Во-первых, когда Адар отказался от дела, даже косвенно связанного с ’Итис’, он боялся чего-то арданского, а не пришлого. Не ходжерского и не хофрского. Опасность, пугающая его, где-то здесь, близко. Во-вторых, эта история с бланками. Она не только о контрабанде. Для простой контрабанды аптечные бланки не нужны. История эта про то, как обобрать и нагреть своих же. Предъявить на Хофре проштампованные бланки и сказать, что полубесплатное и контрабандное взято официальным путем и дорого стоило. Совсем плохи там, видимо, дела, если надобность возникла не только во внешних махинациях, но и во внутренних. Там не только клан на клан готов пойти войной, но и отдельные семьи внутри кланов не в добрых и не в честных отношениях друг с другом.

— Лекарь! — окликнули Илана возле общих уборных.

— Знахарь, — устало поправил Илан. — Что вы хотели? На родинках погадать или астрологическую таблицу составить?

К нему почти бежали вчерашние страдальцы из департамента гардероба. Бодрые и веселые, не то, что вечером. Выпитая вовремя настойка холодного корня хорошо вправляет вывихнутые на пьянке мозги. Но не всем.

— Мы же поймали ту синюю крысу! — радостно объявил один, то ли не понимая издевки, то ли не обратив на нее внимания. — Чтоб больше никто не подумал! Она ведь ваша? Добрая такая. Сидит, грызет и не боится! Вот она, возьмите!

И Илану вручили бархатный мешочек, внутри которого шевелилось живое. Илан открыл — самый крупный самец из его клетки с синими. Совершенно ручной, смотрит прозрачными красными бусинками, шевелит усами и розовым носом, маленькие пальчики сжал в кулачки. И куда теперь с ним? В столовую?..

Илан вздохнул, завязал мешочек и повернул в отделение — пустить зверька в какую-нибудь банку, а то и мешочек он прогрызет. К зеленым товарищам его не подсадишь, будет драка. Конфликт кланов, как на Хофре. А выпускать на волю ручную крашеную мышь можно разве что в отделении доктора Арайны, там синие крысы по стенам и розовые крокодильчики на потолке дело привычное.

Что будет, если он встретит сейчас доктора Наджеда? А что будет, если он повернется, уйдет в кабинет, и будет сидеть там со злой рожей и всех ненавидеть? Примерно то же самое. Но в малую сестринскую, занятую с некоторых пор царскими мантиями, он не повернул. Оставил синюю мышь в банке на окне процедурной. В коридорах и палатах стояла тишина. То ли обед, то ли здесь тоже всем раздали по затрещине, то ли возможность внезапного императорского визита дисциплинирует, то ли самых беспокойных выписали, а новых не приняли в последние дни затишья. Гагал у себя в акушерском, мальчик из морга дремлет на фельдшерском посту. Что ж, если у доктора Илана нет ничего, кроме работы, работой ему и следует заняться.

Общие палаты он оставил дежурным, прошел по платным. Долго смотрел и расспрашивал Палача, не нашел ничего тревожного. Доктор Зарен, ходивший за едой для своего подопечного, вернулся с тарелкой и заглядывал Илану через плечо, осторожно задавал вопросы. Он интересовался здоровьем пациента больше, чем сам пациент. Сколько они там, на Хофре, умеют, по сравнению с Ходжером? Хотят ли научиться делать больше? По Зарену похоже, что хотят.

Доктора Раура положили к Адару. Это не платная палата, но они там вдвоем. Адара, впрочем, нет, а раненый доктор спит под капельницей. Рыжего с Обмороком тоже нет в палате. Эти бродяги с крыльями соскучились сидеть взаперти и постоянно теперь где-то теряются. Следом самое сложное — почти здоровый человек, доктор Ифар и его родственники. Обсудить завтрашний план. Или, может быть, чуть больше. Но здесь есть лишние уши — доктор Никар. Втроем — Ифар, Никар, Эшта — они сидят на аккуратно застеленной серым одеялом постели и советуются. С невеселыми лицами.

Илан поздоровался, Эшта вскочил ему навстречу, словно хотел сообщить что-то важное, но папенька потянул его за одежду, и тот сел обратно.

— Против кого вы собрали консилиум, коллеги? — спросил Илан. — Отчего всем грустно так?

— Заболел я, — коротко отвечал доктор Ифар и поправил перевязь на руке, под взглядом Илана поспешно убирая свесившиеся пальцы. — Не сплю почти, даже со снотворным. Скверно мне, деточки.

— Ну, чего вы, — ласково улыбнулся Илан. — Все же знают, что доктора не болеют.

— Конечно, конечно. Я больше не буду. Только дайте успокоиться. И подождите с операцией, — попросил Ифар.

— Что случилось? Вы боитесь? — Илан взял себе табурет и подсел к докторам сбоку, понимая, что осмотра сейчас не будет, без него разговор у них шел не о здоровье.

— Я боюсь не за себя, а за ситуацию в гильдии. И за доктора Эшту, потому что гильдия торопится с рассмотрением его оплошности и хочет вынести вердикт заочно. Боюсь, что, как только я лягу, даже на время, по моему старшему сыну будет принято неправедное решение. И это из-за меня. Из-за моей непримиримой позиции.

Эшта взял отца за плечо.

— Вы же все равно сбежали в госпиталь, — сказал Илан. — И хотите здесь закрыться на время.

Про то, что доктор Ифар собирался в пустой корпус вместе со своей медицинской школой, а то и вовсе вести детское отделение, напоминать не стал.

— Жаль, если рухнет то, что я строил тридцать лет, — покачал головой доктор Ифар. — Даже если я от них сбежал и закрылся, я должен знать, что происходит. И оно должны знать, что я знаю.

— Так что мы будем делать завтра? — уточнил Илан.

— Откладываем, — решительно сообщили в один голос Ифар и Эшта.

Доктор Никар только неодобрительно качал головой. Илан понял, что не знает, о чем еще спросить по медицинской части. В истории с доктором Эштой и расколом гильдии внеплановая плановая не поможет. Наоборот, может всё осложнить. Особенно если что-то пойдет не так. С другой стороны, историю старшины Гонта-три шеврона и охоту за наследством лучше рассказывать пациенту, пока он под седацией и ничего не соображает. В лоб поведать эту страшную сказку Илан не может, но у него есть волшебные средства, благодаря которым доктору Ифару на все на свете будет наплевать.

— Доктор Гагал приносил мне устав гильдии, — сказал Илан, — я отдавал его читать сведущему в праве человеку, тот сказал, что ничего страшного произойти не должно, но книга у него немного пострадала. Надеюсь, вы простите...

— Ерунда, — беспечно махнул доктор Ифар. — Ценность небольшая, их напечатали дёшево и с хорошим запасом. К тому же...

— К тому же, если устав гильдии изменится, запас придется снести в уборную и порвать на листки, — закончил фразу Эшта, относившийся к уставу и его возможностям без радужных ожиданий.

— Где напечатали ваш устав? — спросил Илан. — Здесь в Арденне?

— А вам зачем? — удивился доктор Ифар.

— Доктор Раур предлагает всем публиковать научные работы, вы же слышали тогда на обеде, — сказал Илан. — У меня как раз готово исследование по лечению чахотки препаратами из пещерной плесени. Я думаю, оно не только госпиталю могло бы быть полезно. Центральная типография стоит дорого, а лишних денег у меня нет.

— Да, где-то на западной окраине, точно не знаю, я лишь подписывал счет. Если хотите адрес, найдите в городе доктора Ирэ, он, кажется, вам знаком. Он казначей гильдии, отыщет в бумагах.

— Спасибо, — сказал Илан, а, может, вовсе не Илан, а парень из префектуры.

Проклятая мертвая хватка. Хочешь разжать зубы, и не можешь. Но какого черта, доктор, при таких твоих талантах, тебе на пятки наступает тетя Мира и приносит какие-то неведомые сплетни? Если парень из префектуры со своим охотничьим азартом и дурак, то он тут не один такой. Или, может быть, Адар виноват? Не нужно было обращаться в нему с просьбой найти родственников Неподарка, не нужно было разговаривать про отрубленную руку доктора Эшты, не нужно было попадаться на пути, когда пострадал Номо?.. Илан нечаянно создал впечатление, будто он занят какой-то городской деятельностью, в то время, как занимается он только делами для собственного спокойствия... Но и здесь — с какой стороны посмотреть. Будь жив недогосударь Шаджаракта, он сказал бы, что его собственное спокойствие и спокойствие всего Арданского побережья это одно и то же. У парня из префектуры круг сужается приблизительно до размеров Арденны, а у доктора Илана это всего лишь госпиталь.

Похоже, и правда пора составить отчет. Разложить всю эту плутомань по строчкам. Кое-что парень из префектуры уже выпутал, кое-что узнал. Стало попроще. Но понеприятнее. Удивляться нечему, так всегда получалось в Арденне. На первый взгляд — город, как город. Порт, корабли, купцы, иноземные гости, бойкая торговля, страховые конторы, длинные набережные, хорошие мостовые, Судная площадь, загородные усадьбы, обветшавший дворец. Как везде. Начинаешь присматриваться — какое-то змеиное гнездо среди мусорных куч, где змеи перевились, и кто кого кусает, кто ест чужой хвост, а кто свой собственный, кто молчком, а у кого полный рот грязи и яда, не разберет даже трижды святой.

На пороге палаты возник Неподарок.

— Доктор, пойдемте, к вам пришли на прием. Вы не обедали? Хотите, я возьму для вас обед наверх?

Смотрит сегодня как-то иначе. Не как раб на хозяина, а одобрительно, почти дружески. Можно даже сказать — почти как Мышь. Ну, как же, доктора обидели ни за что, это поперек чувства справедливости. Опытный в области незаслуженных оскорблений Неподарок сочувствует, проявляет понимание, и даже, возможно, от всего сердца хотел бы помочь. Так у него, наверное, было с глотательницей гвоздей. От чужой обиды родилось доверие и чувство близости душ. Теперь доктор Илан сподобился снисхождения и участия.

Илан кивнул: пойдемте. Только ему нужно умыться холодной водой. Отправил Неподарка за обедом, сам открыл дверь в уборную напротив малой сестринской, и сразу закрыл. Не то, чтобы там занято. Но и не свободно. В полутьме каменной ниши, где Илан недавно разговаривал с Обмороком, плечом к плечу сидят двое и курят по-хофрски свернутую морскую траву. Сам Рыжий и доктор Наджед. Давно сидят, дыма много напустили. Здесь Илану нечего было делать, он развернулся на каблуках и отправился умываться в процедурную, заодно и синюю мышь забрать. Пока приводил себя в порядок, слышал за дверью голоса и шаги. Его преследуют. Кажется, Никар ведет погоню. Однако сонный мальчик из морга проспал и задал неверное направление — в сторону дезинфекции. Пусть идут. Извинения не нужны. Обвинения тем более. Илан не ребенок, чтобы не соображать — если его второй раз за два дня приняли за Черного Адмирала, дальше будет только хуже. И чем старше он будет становиться, тем больше будет на отца похож. Не он виноват, но ему отдуваться.

Глава 71

* * *

В кабинете ждала Кайя. На коленях у нее лежала потрепанная ’Азбука’ для народной школы. Ее она сразу протянула Илану со словами:

— Спасибо, что ничего никому не сказал.

Илан отложил книгу, прошел в лабораторию, поставил на стол банку с синей мышью и отпер сейф. Больше половины денег, что выданы были ему за полтора месяца работы в госпитале, остались нетронуты. Он высыпал их из мешочка и пересчитал — сто восемьдесят дян. Почти сто тридцать лар. Он просто не знает, куда их тратить. Нет интересов, которые он мог бы купить за деньги. Ссыпал монеты обратно, завязал и вынес Кайе.

— Забирай, — сказал он. — Это все, что у меня есть.

По тяжести мешочка она поняла, что там втрое больше, чем она просила.

— Слишком много, — отвечала она твердо. — Я могу не вернуться в госпиталь и не сумею их отработать.

— Это мои собственные деньги, — отвечал Илан. — Не госпитальные. Бери, пока даю. Мне все равно их тратить не на кого.

Она помотала головой, отсыпала половину в карман форменного фартука, остальными звякнула о стол, почти бросив их рядом с азбукой, и голос прозвучал с вызовом:

— Не думай, что, раз у меня нет чести, то нет и совести! Мне не нужны чрезмерные обязательства и слишком большие долги.

Илан пожал плечами. Просить в долг и знать, что не отдашь — не все ли равно какую сумму? Или брать и не отдавать не слишком большой долг совесть позволяет? Взять деньги и, фактически, на них вернуть книгу взамен испорченной — тоже не очень честный жест. Может быть, правильный, но эта правильность за чужой счет, пустое самоуспокоение. С вызовом бросать обратно, быть немножечко в долгу, в половину обязана — странный способ выглядеть достойно. Он не настаивал, не хочет брать все — не надо. Но он ее не понимал. Он не делил долги на категории: которые нужно отдавать, и которые можно не отдавать. Должен хоть пол медяка — и чувствуй совесть, и плати.

— Ты точно знаешь, зачем ты туда едешь? — спросил Илан.

Кайя обернулась с порога, вместо ответа сказала:

— Благодарю.

Илан махнул ей рукой: иди, не разговаривай. А сам подумал: с чего он взял, будто Обморок плачет из-за политики? Может быть — вот она, причина? Повела хвостом, обошлась по-своему, Ариран тоже ничего не понял, расстроился... Который из людей с крыльями пригласил ее на работу? Она говорила — Ариран? Но она говорила раньше, что хочет забрать сына и уехать, а теперь оказывается, сын остается дома. Что ей пообещали? Хорошо платить?.. Но про возможную войну наверняка ни один не сказал ни слова. И Илан не сказал. Так есть ли у него самого совесть? Она всерьез собирается, а ее не предупредили...

День плохо начался, дотянул всего лишь до середины, и Илан представления не имел, чем всё сегодня закончится. Если бы он мог пить, уже ушел бы в акушерское к Гагалу и попросил бы чего-нибудь крепкого. Или купил спирт у санитаров Арайны. Но тут прибрел осторожный Неподарок с полной по края тарелкой супа и зажатой под локтем салфеткой с булочками, и думать о загадках человеческого разума и мерах ответственности Илан перестал. Мышь пришла к нему на стол с банкой, она рвала бумагу и бросала клочки в банку с синей мышью, потом сунула внутрь руку, поймала зверька, спросила:

— А для чего он нам?

— Хочешь, возьми себе, — разрешил Илан, отщипнув для синей мыши хлеба. — Только следи, чтобы он опять не убежал.

Мышь засветилась, словно внутри нее зажгли ацетиленовую лампу, привстала на цыпочки, пустила синюю мышь себе на плечо и потерлась о спинку зверька щекой.

— Если от тебя будет пахнуть мышами, пойдешь жить в дезинфекцию, — строго предупредил Илан.

Но Мышь только засмеялась.

Доктору Илану даже почти позволили доесть. И у него почти получилось успокоиться. Он разломил последнюю булочку, когда раздался требовательный стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошел незваный гость — господин Игир, сын доктора Ифара и главный возмутитель спокойствия городских медицинских гильдий, если верить донесенным до Илана слухам. Вид у господина Игира был недружественный.

— Я пришел говорить о здоровье моего отца! — без приветственного слова или хотя бы жеста заявил с порога он.

Илан отодвинул тарелку и кивнул Мыши освободить стол. Сегодня у него день буйного родственника. Будем надеяться, этот пришел без волшебных бумажек и его не будет трясти от чьего-то семейного сходства. У аптекарей свое волшебство, и бумажки для их волшебства напечатаны особенные. Да и сходство с людьми, до нового завещания считавшимися чужими, в их семье прослеживается не самое приятное.

— Проходите, — пригласил Илан невозмутимо и откинулся на спинку стула.

Аптекарь сделал несколько шагов вперед и остановился на пол пути к табурету для посетителей.

— Я бы хотел, чтобы доктора Ифара осмотрели наиболее компетентные и уважаемые члены городской гильдии врачей, — не сбавляя возмущенно-требовательного тона продолжил господин Игир.

Илану пришлось повторно указать на табурет возле стола. Но аптекарь так и остался стоять.

— Ничего не имею против. — Илан спокойно пожал плечами. — Тем не менее, не могу этого допустить.

— Почему? — господин Игир от негодования даже взмахнул руками.

— Потому что сам доктор Ифар этого не хочет.

— Почему?!

— Видимо, он считает мою компетенцию достаточной и вполне меня уважает, как врача, чтобы полностью доверить мне свое здоровье, — проговорил Илан. — А я не нахожу, что он настолько серьезно болен, насколько предположил, например, доктор Ирэ. Да вы присядьте. Не нужно так беспокоиться. С вашим папенькой все будет хорошо.

— Допустим, — господин Игир опустился наконец на табурет, но надменно сложил руки на груди и смотрел на Илана строго. — Где подтверждение вашим словам?

— Решения самого доктора Ифара вам недостаточно?

— Пусть подтвердит его еще раз.

— Хорошо, я поговорю с ним снова.

— Нет! На этот раз я поговорю с ним!

— Этого я тоже не могу разрешить.

— Да почему же?!!

Илан внешне оставался каменно спокоен. Ровным голосом он ответил:

— Доктор Ифар просил никого к нему не допускать. Он не хочет, чтобы его беспокоили.

— Доктор Ифар... — аптекарь наконец расцепил руки и положил ладони на край стола, подавшись в сторону Илана с такой силой, что стол дрогнул, — может доверять кому угодно и в чем угодно, но, что касается меня, то вам не доверяю я! Вы утешаете больного человека сказками о скором и простом выздоровлении, рождаете в нем ложную надежду! Вы заперли его внутри своих коридоров, где у вас не палаты, а какое-то скотское стойло! Вы не отдаете никому никаких отчетов о проводимом лечении! Это недопустимо! Это противоречит любой профессиональной этике! Я его сын, я имею право знать, что творится с моим отцом и видеться с ним!

О профессиональной этике господину аптекарю лучше было бы не заикаться. Илан сразу вспомнил про крысиную отраву в леденцах Обморока.

— Мышь, подай нам чай, — обернулся он в сторону приоткрытой двери в лабораторию. — Чтобы господин Игир мог выслушать меня трезво, ему нужно вначале успокоиться. — И снова обратился к аптекарю: — Я не могу нарушить оказанное мне со стороны доктора Ифара доверие и отвести вас к нему, если он не хочет видеть никого из своей семьи и никого из гильдии врачей. Ему тоже нужно успокоиться. Никакого лечения мы сейчас не проводим, потому что он скверно чувствует себя душевно, и виноваты в этом вы, его родственники. Ему всего лишь дважды дали снотворное и один раз самое легкое успокоительное. Имейте терпение переждать бурю. Как только он сам захочет с вами увидеться, я сразу же вам сообщу.

— Я требую немедленно собрать консилиум из городских врачей!

— Если вы настаиваете на том, чтобы не я был для вас источником решения об отказе от консилиума, я попрошу доктора Ифара составить отказ в письменном виде. Специально для вас.

Мышь вышла из лаборатории с чашками и поставила перед Иланом и господином Игиром горячий чай. Теперь трясти стол, махать руками и делать другие резкие жесты господину Игиру стало опасно. А Илан достал коробочку Обморока, наполненную аптечными конфетами, открыл ее и подвинул ближе к возмущенному посетителю, с доброжелательным вниманием глядя тому в лицо.

— Пожалуйста, успокойтесь, — сказал Илан. — Возьмите конфетку.

Господин Игир, уже набравший в грудь воздуха для продолжения своей негодующей речи, вдруг подавился словами. Он смотрел на коробочку, на Илана, снова на коробочку и снова на Илана. Он не отпрянул сразу, подавался назад постепенно. Но выглядел при этом так, словно его облили холодной водой.

Арданская ничья, думал Илан. Выход из безвыходной ситуации в игре ’королевское войско’, когда игрок переворачивает доску с фигурами. Или ломает ее о голову соперника. Смотря, насколько серьезны ставки в игре. Доктор Илан никогда не играл в королевское войско хорошо, сначала ему было скучно подолгу сидеть за расчерченной на квадраты доской, а потом стало некогда. Поэтому арданская ничья для него отличный выход при любом затруднительном случае. А господин аптекарь и вовсе не умеет играть в эти игры. Он — человек, плетущий первый в своей жизни серьезный заговор. И сразу в высших кругах. С недогосударем Арденны, которого одни считают святым, другие полноправным наследником древних богов, третьи — самой опасной, по его черной адмиральской крови, тварью на земле. И даже не догадывается, что сейчас перед ним сидит не недогосударь, и даже не щенок хирурга, не заслуживший еще в хирургическом сообществе серьезного доверия, поэтому его нужно проверять и перепроверять консилиумами. Перед ним щенок Чепухи. Тот парень из префектуры.

— Берите, берите, — Илан подтолкнул коробочку к Игиру еще ближе, сам взял оттуда конфету и положил в рот.

Выражение лица господина Игира сменилось с возмущенного на беспомощное. Суровое выражение он сумел вернуть себе не сразу, и легло оно кривовато. Через сглатывание сухим горлом комка из множества невысказанных слов. Комок был упрямый, колючий, глотаться не хотел, и на лице аптекаря не обошлось без внутренней борьбы. Впрочем, господин Игир успешно подавил сомнения и вслух ни единым словом себя не выдал.

Илан взял еще одну конфету и отпил из своей чашки горячий чай. Смотреть серьезно и не улыбаться ему тоже стоило труда. Но он привык не говорить правды в гораздо более серьезных случаях и не сдавать позиций перед требовательными родственниками, поэтому ему было проще. Господин Игир, не мигая, следил за движениями Илана, потом вдруг решился, запустил руку в коробку, выгреб оттуда конфеты и заявил:

— Я сейчас иду в акушерскую школу преподавать аптечное дело. Там учатся сироты, я, с вашего позволения, отдам конфеты бедным детям. У вас ведь есть еще? А у них нет.

Илан все же разрешил себе улыбнуться. Все правильно. С одной-двух конфеток доктору Илану ничего не будет. Мышьяк можно принимать изредка малыми дозами, он оказывает благотворное действие на кроветворение и даже, хоть и весьма условно, приучает организм к яду. По крайней мере, к тому яду, что дан в порошке. Паниковать не с чего. Доза мала. Другое дело, если съесть быстро всю коробку или производить регулярный прием малых доз. Еще один человек с половинчатой совестью. Отравить Обморока совесть ему позволяет, спокойно смотреть, как травится арданский недогосударь — нет. Разыграть благотворительность за чужой счет, по крайней мере, на словах, угостив сирот чужими конфетами, он может, а взять в акушерскую школу леденцов из своей аптеки он до сегодняшнего дня и не подумал.

— Берите, конечно, — милостиво разрешил Илан. — Берите все. Можете вместе с коробкой. Так что, мне сходить к доктору Ифару за письменным отказом от консилиума?

— А? Простите. — Господин Игир выпрямился на табурете, зажав коробку с леденцами в ладонях. Ему не сразу удалось закрыть конфеты крышкой, край несколько раз соскальзывал. — Я хотел бы знать его точный диагноз. Я имею на это право.

— Разумеется. Ничего страшного с вашим отцом не происходит. Всего лишь камень, вросший в стенку мочевого пузыря. Операционное вмешательство ему предстоит несложное, когда он остынет от того, что случилось между вами дома, я сразу вам сообщу. Он человек возбудимый, но отходчивый, дайте ему несколько дней и он, возможно, сам пожелает вас увидеть.

— Вы наверняка знаете про камень?

— Наверняка в нашем деле ничего невозможно знать. Но это наиболее вероятный диагноз, поставленный мной на основании наблюдений, жалоб пациента и осмотра.

После этих слов господин Игир поспешил откланяться, и быстро покинул кабинет, крепко прижимая ядовитую коробочку к груди. Илан проводил его взглядом и быстро допил чай. По мнению самого аптекаря, тот, вероятно, в ущерб собственным интересам только что спас от мучительной смерти арданского недогосударя. Было бы подвигом, не распространяй эти коробочки его собственная аптека. А, может быть, господин Игир думал, что спасает сам себя. В городе негде проверить конфеты на отраву. А в госпитале это делается за четверть стражи. В любом случае, мировое зло из господина аптекаря довольно слабое. Наверное, сам Илан, пожелай он оправдать подозрения госпожи Мирир и опасения матери, мог бы выступить в этой роли гораздо удачнее.

Тем, кто ходит вокруг доктора Илана с недобрыми мыслями и намерениями, осталось приложить совсем немного усилий, и они получат того человека, которого даже госпоже Мирир не стыдно было бы бояться. И почему она решила, будто адмирал Римерид жив, будто он соберет флот и вернется, будто Илан не избавил Ардан от кровавого чудовища, а, наоборот, помог тому сбежать? Что за бредовая идея? А мать?.. Чем она лучше, если ее так просто сбить с толку? Ведь она тоже была той ночью на Болоте. Но что она знает о случившемся под старым акведуком? Она и прежний префект опоздали, а Илан свой план составил и выполнил сам. Сделал все, на что никто, кроме него, за многие годы страданий и издевательств так и не решился. А ведь было так просто... Сам он ничего ей не рассказывал, не было охоты вспоминать подробности. Прежний префект, господин Мем, догадался, но, возможно, тоже промолчал. А матери самой тяжело было спрашивать. Поэтому они никогда больше о Черном Адмирале и его смерти не говорили. Исчез и исчез. Его нет больше. Ни самого, ни доказательств его смерти. Не осталось ни тела, ни крови, ни следов борьбы, ни свидетелей, ни орудия убийства, только сны. А такие сны — это чувство вины. Глупо, но он, наверное, слишком откровенно показывает, что виноват и что недоволен собой. Из-за этого всё непонимание.

На ком, в таком случае, лежит обязанность приносить извинения? На том, кто умнее и сильнее. Илан встал из-за стола, рассчитывая в уме, где сейчас доктор Наджед. Если поиск по дворцу не займет слишком много времени и решимость не перегорит, Илан найдет его и извинится. За то, что родился, за то, что выжил, за то, что нашелся, за то, что вернулся в Арденну. И объяснит — он при первой же достойной возможности уедет, не будет больше никого своим присутствием мучить. Пусть и его простят за то, что он не хочет уезжать немедленно и в никуда. В конце концов, он из царской семьи и способный хирург, убегать, не разбирая дороги, не будет, пусть его в этом стремлении поймут.

Рыжий стоял прямо за дверью и щупал дверной косяк. Пришел без Обморока или какого-либо другого сопровождения. Пришлось остановить свой душевный порыв и отступить назад.

— Проходи, — сказал Илан, протягивая Рыжему руку и заводя того в кабинет. — Сейчас все быстро сделаем, будешь здоров и свободен.

Мышь быстро застелила лабораторный стол чистой простыней, Неподарок принес лоток с инструментом, Илан помог Рыжему снять рубаху и улечься. Дел на одну сотую, подрезать нитки и вытянуть. На третьем щелчке ножниц Рыжий чуть не выбил у Илана из рук пинцет, вдруг повернувшись в сторону дальнего стола, словно его из угла лаборатории кто-то позвал. Илан придержал стоявший на краю флакон с энленским розовым и выругался про себя. Вслух произнес:

— Люди, да что с вами всеми сегодня творится?.. Лежи спокойно, у меня острые предметы в руках, могу поранить!

Но Рыжий вел себя так, словно оглох. И, при этом, прозрел. Он показывал Илану на белый ящик, а для большей доходчивости даже потряс доктора за руку. Илан бросил пинцет и попробовал уложить пациента ровно, но Рыжий стал подниматься, тыча пальцем в странный предмет и издавая удивленные и вопросительные звуки.

— Что у меня там? — перевел его невнятное недоумение Илан. — Не знаю. Вчера принесли и оставили.

’Кто?’ - быстро вывел Рыжий Илану на предплечье.

— Вечером во дворце был император. Кто-то из его свиты.

Рыжий сел на столе, взял Илана за плечи и встряхнул.

— Я не закончил работу! — рассердился Илан.

’Важно!’ - написал ему Рыжий под ключицей.

— Одну сотую потерпи, и я пущу тебя посмотреть, что это за вещь, — сказал Илан.

Рыжий лег. Сказать про слепого, что он всю процедуру пялился в угол, было нельзя, но он туда именно пялился. Упорно и пристально.

— А ты знаешь, что это? — спросил наконец Илан, обрабатывая энленским розовым рубец.

’Это знак’.

— Кому? Какой?

’Нам. Здесь был ходжерский Посланник’.

— Ходжерский Посланник так хорошо знает обстоятельства госпиталя изнутри, что оставил знак мне, чтобы я передал его вам?

’Коридоры первого этажа заперты’.

И ведь верно. А доктор Илан — хозяин этих коридоров.

— Хорошо, — сказал Илан. — Бери эту коробку и рассматривай, сколько хочешь. Только не уноси из лаборатории, вдруг она здесь по ошибке, ее забыли и придется вернуть. Ты ведь не уходишь из госпиталя?

Рыжий отрицательно качнул головой.

— Тогда слезай со стола. Мышь присмотрит, чтобы у тебя тут ничего не падало. А я пойду.

Глава 72

Но, когда вышел в коридор, Илан понял что у него потерялись те слова, которые он хотел сказать матери. Вот он пойдет. Вот встретит ее. Что он должен ей сказать? ’Прости, мам, что я такой’? В акушерском на глупые вопросы роженицы о ее младенце: ’Почему он такой смешной?’ или ’Чего он такой страшненький?’ - отвечают, пожав плечами: ’Такого родила’. Такого родила, госпожа Гедора. Сиди теперь в уборной, кури и переживай. Нет никакого снисхождения к недогадливым.

Впрочем, ощущение, что не только сам Илан не контролирует события, но уже и события не управляют им самим, не отступало. Принимай решения, или не принимай. Делай что-либо или сиди, сложа руки. Катится колесо мироздания, вот-вот раздавит всех вокруг, словно мышей телегой. От понимания, что кто-то здесь умнее, сильнее, принципиальнее и догадливее, никому не будет легче.

Сразу вслед за Иланом из кабинета показался Неподарок.

— Ты куда? — спросил Илан.

— Посуду в столовую верну.

— В процедурной на окне лежит черный футляр с моей подзорной трубой. Сбегай и принеси его наверх, на смотровую площадку, — велел Илан.

Погода над городом стояла ни плохая, ни хорошая. Никакая. Облака в небе слиплись, как вчерашняя каша, утреннее солнце исчезло, воздух помутнел и горизонт размылся. В порту ветер раскачал волны, море возилось у пристаней, приподнимало лодки и мусор, плевалось в парапеты пеной, но не шумело всерьез.

Неподарка Илан поставил лицом к порту и положил ему на плечо подзорную трубу. Вот он, парусник ’Гром’. Издали выглядит грандиозно. Мачты под сто локтей в высоту, черный лак, белая и золотая краска, блеск меди, облака парусов. Сооружение изящное и сложное. Вблизи, возможно, впечатление хуже. А, если верить тем обрывкам разговоров, что дошли до Илана, это и вовсе старая загнанная кляча, скрипучая, текущая, на которой про что ни вспомни, оно либо не в порядке, либо его не хватает. На борту постоянное перемещение людей, все чем-то заняты, что-то делают, стучат молотками, чистят, красят, штопают паруса, меняют местами, переплетают и сращивают канаты. То ли и правда накопилось столько проблем, то ли создают видимость деловой беготни, то ли нужно так, чтобы все всегда были взмыленные и при деле, иначе напьются и выйдут из повиновения.

Но сегодня там происходит что-то особое. Палуба очищена. Матросы одеты не кто во что горазд и в одно поверх другого, а более-менее однотипно, в светлое. Офицеры в снежно-белой форме с золотыми шнурами. Построились. Красиво, парад. Цугом выходят барабанщики и сигнальщик с дудкой. Вслед за ними на веревках, как скот, ведут трех человек, раздетых на холоде до пояса. Они ежатся, бредут понуро, но послушно. Их привязывают возле борта, за спинами становятся экзекуторы со свернутыми линьками в руках. Офицер — капитан? — взмахивает платком, слаженно и беззвучно бьют барабанные палочки, резким замахом веревки в руках экзекуторов взлетают вверх...

Илан резко увел обзор в сторону, скользнул по мачтам дальних кораблей. Вот горб карантинного острова, едва видный сквозь дымку. Маяк, пристани, склады. Адмиралтейство, береговые конторы из красного кирпича, облезлые древние башни, порт и припортовые кварталы, аптека, городская тюрьма, крытый колодец с большим колесом на Пожарной площади — из него наполняют запряженную пестрым волом водовозную бочку. На соседней с пожарной частью улице — префектура. Пустая тренога под телескоп стоит с той стороны крыши, с которой удобнее наблюдать не за портом и ’Громом’, а за Дворцом-На-Холме. Хорошую идею насчет телескопа подал доктор Илан, не забудьте его поблагодарить, госпожа префект.

— Мне холодно, — заныл Неподарок. — Можно мне пойти в отделение?

— Что ж сразу не сказал?

— Я думал, вы заняты.

— Можно, — Илан сложил трубу. — Пойдем вместе. Как твое здоровье? Пятно проходит?

Неподарок открыл перед Иланом дверь на лестницу и пропустил его вперед.

— Я не хочу больше пить эти капли, — сказал он Илану в спину.

— Ты же сам говорил — помогают.

— Помогают. Мне из-за них наплевать не только на себя, но и на других. Мне никогда не было так... поровну на всё и всех, как вчера. Мне не нравится. Не должно быть все равно. Я же не бессердечный.

— Хорошо, — сказал Илан, с утра тоже принявший каплю равнодушия. — Ходи, чешись. Будем по твоей спине определять уровень справедливости в мире. Чешешься — значит, мир несправедлив, и властям есть, над чем работать, а государям — о чем думать.

Неподарок сзади буркнул что-то несогласное, мол, всё не так, и вы не понимаете.

— Дозу убавь себе, правдолюбец, — посоветовал ему через плечо Илан. — Бери не пять капель, бери две. Мир справедливым все равно не станет, а ты зазря покроешься коростой.

— И пускай, — заявил Неподарок. — Все равно никакого выхода нет.

— Что значит — пускай? Что значит — выхода нет? Я пытаюсь сделать твою жизнь полегче, попроще, насколько вообще могу что-то для тебя решить, а тебе это не нужно? Не живется спокойно? Хочешь страдать за других?

— Но вы же за других страдаете.

— Я? — удивился Илан. — Я не нытик, не желающий решать свои проблемы, потому что ему с ними нравится и он ими дорожит. Которому помощь не нужна, поддержка тоже. Если я вижу, что что-то не так, я стараюсь это исправить. И я не лезу в это душой.

— И я не нытик! — возмутился Неподарок. — Но — если выхода нет?..

— Неподарок! — остановился Илан. — Мир вообще несправедливо устроен. Жизнь человеку дает Единый, а отнять ее может любой. Единственный закон, который в мире постоянен и действенен — закон всемирного свинства. Когда ты поймешь это, ты, может быть, перестанешь ныть, болеть справедливостью и предъявлять к мироустройству претензии.

— Вам легко говорить! Вы не знаете, что значит быть таким, как я — кому нет места в обществе, у кого нет права на уважение людей, на их сочувствие! Меня можно унижать и обращаться со мной, как с преступником и как с вещью! Не отказывайте мне в возможности хотя бы самому себя чувствовать человеком!..

— Хочешь быть человеком — веди себя, как человек, а не изображай из себя трагическую фигуру на пьедестале.

— Вы ничего не знаете о моем истинном положении! Если бы я был только рабом!..

— Ну, так расскажи мне, в чем дело.

Илан загородил Неподарку дорогу вниз и стал в темноте узкой лестницы ждать признаний. Без особой, впрочем, надежды.

Неподарок остановился на две-три ступеньки выше и молчал.

— Он не расскажет, — послышался голос Намура с площадки третьего этажа, куда спускалась лестница. — И будет прав. За государственную измену положена очень страшная, длинная, мучительная казнь.

— Тем не менее, как я понимаю, смелые находятся, — сказал Илан и пошел дальше, а Неподарок, молча, за ним.

— Что там на ’Громе’? — поинтересовался Намур, когда Илан поравнялся с ним на лестничной площадке.

Илан взял подзорную трубу под мышку.

— Публичная порка, — сказал он. — Ничего примечательного.

— Они собираются отчаливать. Мы тормозили им ремонт, задерживали заказ с верфи. Сегодня-завтра отдадим, пусть убираются. Мы больше не заинтересованы в них. Они уйдут, как только будут готовы.

— Я смотрел не за ’Громом’, - сообщил Илан. — Я смотрел на префектуру. И заметил, что оттуда смотрят за мной.

Намур развел северными рукавами и перевел взгляд Илану под ноги.

— Такая у них работа — следить за каждой тенью, — пояснил он, как показалось Илану — не веря в то, что сказал.

Неподарок откровенно держался от Намура подальше и у Илана за спиной. Они разошлись с государевым советником каждый по своим делам. Намур вежливо кивнул и отправился в жилые комнаты, Илан сделал вид, будто спешит вниз, взял Неподарка за рукав и повел за собой.

Они спустились на второй этаж, прошли по коридору в сторону легочного и там Илан затолкал раба в пустую холодную комнату между отделениями, где хранился хозяйственный инвентарь и стояли шкафы с чистым бельем.

— Я начинаю подозревать, — сказал Илан, плотно закрывая дверь, — что за мной следят, в том числе, из-за тебя. Мне остохвостела эта слежка, поэтому давай проясним. Родственники писали тебе: вырвись, приедь в Арденну, здесь все по-другому, здесь ты будешь свободен. Так?

Неподарок неуверенно кивнул.

— А с какой стати? Это на Ишуллане все было бы по-другому. Ишуллан ходжерский остров, на Ходжере нет пожизненного рабства. Это там ты мог отличиться умом, трудом, преданностью и заслужить себе свободу. Лет через семь-восемь тебя бы отпустили на все четыре стороны, если бы не наерундил на бОльшую сумму, чем за тебя платили. А на Ардан сейчас, под протекторатом, распространяются имперские законы, действительные для Южного Таргена. Здесь ты раб по рождению, значит, раб навсегда. Ты интересуешься справедливостью и правом? Тогда должен знать, что рабы, даже собрав волшебным образом денег, другого раба выкупить не могут, потому что все имущество и все средства раба принадлежат его господину.

— Моя мать и брат были свободны.

— Были, только почему? Твой брат сказал мне всего пару слов, но по ним я понял, что раньше он жил на востоке в горах и ненавидел тех, кто им владел. Между вторым триумвиратом и возвращением моего отца к власти в Хираконе произошло большое восстание, рабы бежали, убивали хозяев, жгли поместья, пролили много крови. Твой брат был рабом, и вдруг оказался в Арденне. Арденна город снисходительный. К тем, кто поселился в трущобах, — особенно. Там не спрашивают, кто ты и откуда. Твой брат продавал поддельные документы для работорговли и порта. На него и была вся надежда в твоем случае. Ты знал, в чем дело? Что значило его ’все по-другому’? Поэтому ты сжег все письма от родственников?

— Нет, я не знал, — отказался Неподарок. — Просто надеялся, что все будет по-другому. Очень хотелось верить.

— Тебя купил хозяин острова Ишуллан, таргский император. Не сам, конечно, от его имени. Ты был во владении островного Дома, а инженеру отдан во временное пользование. Рисовать ходжерским хозяевам фальшивку на какое-нибудь наследство, на богатых родственников и надеяться, что сойдет — самая большая глупость из всех, о которых я только слышал.

Неподарок стоял, низко опустив голову и не шевелился.

— А вдруг бы прокатило, — глухо сказал он.

— Не прокатило бы. Ты не называл свое имя и отказался от розыска наследственного имущества потому, что на тебя заранее были готовы и поданы документы. Деньги у твоего брата водились, нанять тебе фальшивых родственников или купить чужое наследство он возможность имел, подделать мог все, что угодно. А новый розыск по наследству, доставшемуся тебе уже от него самого, вошел бы в противоречие с уже запущенной аферой, и все дело бы вскрылось, так? Ну, сейчас-то какой смысл кривляться и молчать? Говори. Твой брат мертв, твой распорядитель сбежал или был похищен, твой настоящий хозяин с кучей чиновников сейчас в Арденне, а префектура ведет большое дело по подделке документов на рабовладельческом рынке и в портовых бумагах. Давай, выкладывай все, что ты про это знаешь.

— О брате? Ничего я не знаю. Я думал, что переписываюсь с матерью. Что еще вы от меня хотите? Государственную тайну?

— Сведений, распространение которых считается изменой, я от тебя не требую. Хотя могу предположить, что ты по поручению Тайной Стражи следил за инженером, которого еще на Ишуллане подозревали в шпионаже в пользу Хофры.

— Мне нечего сказать. Вы и так обо всем узнали. Я рассчитывал смыться. Выполнить поручение Тайной Стражи, получить благодарственные рекомендации, из-за которых мои новые документы не стали бы проверять, и навсегда забыть, что родился рабом. Разве надеяться было так глупо? Инженер отправлял с голубями какие-то письма, я ухаживал за птицами. Я перемешал своих голубей с его, потому что они были похожи, он не считал, сколько у него птиц и не смотрел, какие. Я подписал бумагу на Ишуллане, согласился следить за ним, взамен попросил помощи, сказал, что в Ардане у меня мать, она свободна, и имеет средства меня купить. Мне обещали, что нажмут на власти и помогут мне стать свободным, если я соберу все бумаги. Сказали, им это ничего не стоит, лишь бы я выполнил свою часть уговора... А потом оказалось, что мать давно умерла, документов на освобождение нет, брата убили, а ваш друг из префектуры считает забавным таскать меня за шиворот и поднимать над землей. Якобы я мог не все вспомнить...

— И дело сорвалось на пол пути, ты по-прежнему раб. А почему ты сказал мне, будто парусник ’Итис’ выдал пиратам именно ты? Ты догадался, что твой корреспондент связан с кем-то, кто играет против Тайной Стражи?

— Нет. Я один раз перепутал голубя. Послал свое письмо с хозяйской птицей, а потом понял, что моя так и сидит в клетке, нитка, которой я ее пометил, порвалась и упала. Я не знаю, какие депеши писал мой хозяин тем, на кого работал, он отдавал их запечатанными, но я боюсь, что о задержках в пути из-за плохой погоды и координатах ’Итис’ они узнали от меня. Про это я никому не говорил. И не скажу. А если скажете вы, я заявлю, что вы придумали, и это неправда. Что все голуби его, и письма тоже его. И я очень виноват, я знаю. Мне от этого очень плохо.

Неподарок стоял с закрытыми глазами.

— Заканчивай страдать, — сказал Илан. — Твои и его голуби были с одной голубятни. В Арденне почтовые голуби совершенно другие. Белые, с бородкой и щечками. Почему тебе тоже подсунули хофрских... Ну, твой брат печатал фальшивки не только для работорговцев и контрабандистов, у него были широкие, хоть и сомнительные связи. Наверное, он тоже понадеялся на помощь не тех людей. По нынешней жизни хозяева есть не только у тебя. Контрабандисты и сами люди несвободные. Или же ты зарабатывал на свое освобождение сам своими письмами, а твой брат продавал сведения об Ишуллане, твоей работе и твоем хозяине тем, кому они были интересны. Честность твоего хозяина проверялась через тебя. Ты не мог этого знать, а то, что перепутал... ничего не меняет. Все равно они летели в одно и то же место.

— Теперь вы сдадите меня советнику?

— Нет. Дело ишулланского предательства заканчивается вместе с отходом из порта парусника ’Гром’. Если Тайная Стража сложила два и два правильно, то это удалось ей без мелких деталей вроде перепутанного голубя. Если же они что-то знают о тебе и не говорят... то моя помощь им ни к чему. Мой тебе совет — думай про настоящее наследство. Если Тайная Стража должна тебе обещанную свободу, пусть не подводит имущество твоего брата под конфискацию, а отдаст наследнику.

— Не нужно напоминать обо мне Тайной Страже. Пожалуйста. Я не буду с них требовать долги.

— Странно. Это было бы справедливо. Есть еще что-то, что ты мне о себе наврал?

Неподарок слабо пожал плечами.

— К девчонке, глотавшей гвозди, чего прицепился?

— Ее отец нотариус с Судной.

— Молодец. Высчитал выгоду.

— Мне жалко ее было. Правда.

— Верю. Мне тоже было ее жалко. Но я не представляю, как ты планировал через море вранья, через политический скандал и прямую уголовщину с фальшивыми бумагами оказаться на защите справедливости в Академии Права. В голове моей одно с другим не вяжется.

— Я бы искупил. Это же только бумаги, это не убийство...

— Ну... Не мне тебя судить. Но ты опять соврал. Инженер, которого ты называешь хозяином, плохо видел, это твои же слова. Значит, депеши для отсылки голубем писал ему ты.

Неподарка уже мелко трясло от этого разговора.

— Я похвалю тебя Намуру, скажу, что ты, во что бы то ни стало, врешь и не сдаешься. Дай-ка мне твои капли.

Неподарок нерешительно протянул пузырек. Илан крепко перехватил его руку, стряхнул две капли ему на тыльную сторону запястья, приказал:

— Облизывай. Как следует облизывай. Врачебные назначения нужно выполнять.

И себе взял еще каплю.