Дело о мастере добрых дел. Том 2

Глава 36

Часть 4

Диагноз исключения

* * *

Как прошла ночь, Илан к утру последовательно восстановить не мог. Не потому, что все было спокойно. Как раз, наоборот. Он навещал Рыжего, Эшту и доктора Ифара, смотрел Палача, дважды выдворял из хирургии в спальню Мышь, у которой оценка ее заслуг и похвала предыдущим вечером вызвали приступ рвения быть полезной. Когда Мышь вернулась в третий раз, всунулась в палату к Рыжему, на подушке которого Илан планировал подремать хотя бы половину стражи, и подняла его громким шепотом: ’Доктор, наверху шумят плотники, мне не спится!’ - Илан, чтоб отстала, нарисовал ей на рецептурном бланке десяток примеров по арифметике и изобразил несколько строчек из ’Травника и лечебника’ для переписывания. Сам удивился, насколько его почерк отличается от каллиграфии государя Аджаннара, но ничего поделать с этим было нельзя. Не лучший пример для подражания, но другие доктора вряд ли покажут лучше. Мыши упражнения по письму не понравились, но она сама напросилась, поэтому покорно отправилась к удобному подоконнику во второй послеоперационной и, высунув язык, стала пыхтеть над заданием. Математика у нее получилась мгновенно, со словесностью обстояло в разы хуже. Мышь пыталась халтурить, Илан заставил ее переделывать. Мышь пыталась увернуться от письма и заняться уходом за больными, Илан пресек поползновение, вернул ее к чернильнице и подоконнику.

За четверть стражи и дюжину строчек Мышь перемазалась чернилами, словно портовый писарь, работающий подряд вторую смену, зазевала, захотела спать и, не доделав толком задание, попросилась в дезинфекцию отмыться от клякс. Илан смилостивился и отпустил. План поспать на подушке у Рыжего все еще был актуален, половина ночи впереди. Но не тут-то было. В эту ночь в покой госпиталя вмешались не внутренние силы, против которых медицина вполне действенна, а внешние, со своими непонятными целями и мотивами. Едва Илан прикорнул, подвинув Рыжего чуть в сторону, раздался короткий звякающий удар камешком по оконному стеклу, потом такой же по соседнему окну, а потом звон разбитого стекла один раз и еще раз, грохот открывающихся рам, чьи-то удивленные возгласы и, через небольшое время, снова разбитое стекло, крики возмущения и звуки драки, больше всего похожей по воплям на кошачью, если бы вопли эти не перемежались непечатной руганью. Похоже, ругалась под окнами Мышь. И в драке участвовала она же.

Первым на происходящее отреагировал Обморок.

— Окна бьют! — подскочил он со своей постели, всунул ноги в обувь, резво отстегнул крюк с ближайшей глухой ставни, распахнул ее в ночь и, оценив расстояние от подоконника до земли, одним звериным прыжком канул в темноту.

Илан совершенно не помнил, растут ли под окнами палаты Рыжего какие-нибудь кусты. Но, судя по тому, что Обморок, выскочив наружу, смолчал, приземлился он удачно. Хорошо быть таким ловким, наверное. Несмотря на то, что палата располагалась на первом этаже, Илан прыгать вниз через окно не решился. Высота стены от основания до первых окон где-то два человеческих роста, с больной ногой это много. Закрыл распахнутую ставню обратно на крюк, и поспешил в обход. В промежутке между акушерским и хирургическим встретил доктора Никара и сонного Гагала, попросил их остаться, сказал, сам посмотрит, что это за ночные безобразия. Впрочем, за ним еще увязались два фельдшера и мойщики из дезинфекции, где и было разбито последнее окно.

Стена, под которой каталась кошачья драка, была за углом фасада, за решетчатой оградой, отделяющей мощеную городскую площадь и спуск к ближним кварталам от дворцовой территории. Сразу под окнами кустов действительно не росло, но когда-то вдоль ограды были высажены огромные парковые и плетистые розы, а пустое пространство засеял вечноцветущий безвременник, гигантские лопухи и конский хвост, и набраться колючек, репьев, заноз и грязи тут можно было с полшага. Или недоломанные ноги поломать, потому что из окон во время переделки дворца под госпиталь выбрасывали всякий мусор, а теперь это еще было посыпано битым стеклом. И, если бы Илана всерьез спросили, где госпиталь требует первоочередного наведения порядка, он назвал бы не крышу и не детское отделение, а сказал бы: снаружи, вдоль городской стены.

Пока все бегали вокруг, Обморок поймал дерущихся и даже в некотором смысле рознял: брыкающуюся Мышь держал за шкирку в одной руке, вторую мышеподобную фигурку, отчаянно машущую в воздухе лапками, в другой. Они, правда, обращали на него мало внимания и пытались заново сцепиться, но вовремя подоспела помощь. Илан, зная характер Мыши, первым делом бросился сквозь безвременник и лопухи смотреть, цел ли ее противник. Ну... условно цел. Покусан, поцарапан и побит, но руки-ноги работают. ’Пусти! Пусти немедленно!’ - шипела Мышь, извернулась и вдруг, воспользовавшись тем, что ее на мгновение поставили на землю, ухватила Обморока за державшую ее руку и вывернула ее так, что у того захрустело в локте. Обморок охнул, присел, освободил Мышь, но противника Мыши не выпустил. Илан схватил и стал оттаскивать свою озверевшую помощницу.

— А чего! — кричала Мышь. — Чего он ей помогает! Чего вы все ей помогаете! Нечестно!..

Обморок прижал виновника переполоха к себе, заслонил от Мыши, говорил по-хофрски: ’Это я, я, успокойся!..’ В свете поднесенного из дезинфекции фонаря, блеснули растрепанные медные, полные репьев и сухой травы волосы и рваная парчовая одежда с золотым пояском. Девчонка, ровесница Мыши. Глаза такие же бешеные, по щеке и шее течет кровь. Через плечо Обморока она скалилась на Мышь и гортанно рычала. Или немая или слабоумная, решил Илан. Опять из хофрского посольства. Да что ж такое-то...

Илан кое-как урезонил Мышь, держа ей руки за спиной, скомандовал:

— В приемник обеих, пусть дежурный фельдшер посмотрит!

— Я цела! — заявила Мышь, уже почти не вырываясь. — Мне в дезинфекцию надо, помыться!

Илан вздохнул, взял Мышь за ворот робы и, оступаясь на битом кирпиче и кусках штукатурки, потащил сквозь репьи в дезинфекцию. Тут он ей верил. Мышь бы и ловкому Обмороку навешала, сойдись они один на один в сухой траве, строительном мусоре и ночью.

— Одежда, — немного позже поучала Илана Мышь в дезинфекции, отскребая щеткой с его кафтана репьи и колючие лепестки безвременника, — должна быть такой, чтоб в ней удобно драться! Или такая, чтоб не жалко, если в драке в клочья! А у вас ни то, ни другое...

В дезинфекции были выбито стекло в окне женской раздевалки и в одном из двух окон в автоклавной. Это кроме окна в общей палате и трещины в окне процедурной. Мышь пришлось засунуть отмываться от чернил и набранной под стеной грязи в мужскую душевую и сидеть караулить на пороге, чтобы никто туда не вперся и она бы снова не подралась.

— Зато у тебя, Мышь, и то, и другое, — кивал Илан, которому разбираться кто прав, кто виноват, сейчас совершенно не хотелось, но и так оставить было нельзя, — только оно не твое. Госпитальное не жалко, да? Сколько раз я просил тебя не ввязываться в скандалы с рукоприкладством? Ты скоро со всем городом передерешься, потом будешь прятаться по коридорам, потому что стыдно в глаза глядеть, как господину Адару...

— А зачем она! — снова всколыхнулось в сердце Мыши горячее возмущение. — Я только раздеться собралась, и тут хлобысь мне кирпич в окно! Вы бы разве не полезли смотреть, кто такой наглый?

— Не знаю, — сказал Илан. — Может, и не полез бы. В драку точно не полез бы.

— А я в драку и не лезла, она первая бросилась!

— Ну, да. Когда ты на нее сверху упала. Ты же видела, девочка слабоумная!

— Не видела! — отказалась Мышь. — Как окна бить и драться, так все эти слабоумные соображают лучше грамотных!

— Мышь! — Илану надоело пререкаться. — Ты когда начнешь меня слушаться? Ты на испытательном сроке, между прочим. Пойдешь и извинишься. И пред Адаром извинишься, когда он днем придет. Иначе выгоню тебя под хвост.

У Мыши было возражение, но высказать его не позволил Обморок, деликатно постучавший в стену возле открытой двери. Он был один, без ночной хулиганки.

— Простите нас, — сказал он. — Эта девочка не в себе, у нее погибла мать прямо на глазах... Она часто ведет себя странно. Это дочь... ну... вы все равно знаете... Палача.

Мышь торжествующе уперла руки в бока: вот! Не она должна извиняться!

— Отца искала? — спросил Илан.

— Наверное. Мы заплатим за побитое стекло. Или пришлем людей починить, если скажете.

— И что, одна пришла через пол города ночью?

— Не знаю, доктор. Правда, не знаю. Она никого не слушается, только отца.

— Вот видишь, — обернулся Илан к Мыши. — Она хоть отца слушается, а ты вообще никого. Проси прощения. Прямо сейчас.

— Нууу... — неискренне затянула Мышь. — Я больше не буду ваших бить. Простите. Но и вы не бейте окна!

Обморок посмотрел на нее странно и едва заметно кивнул.

— Можно оставить девочку до утра? Пусть отец с ней поговорит...

— Можно, — согласился Илан. — Но либо пусть ждет в отделении для беспокойных, либо запрем в изоляторе. В интересах ее же самой и ее отца. Доктор Арайна уже приходил, смотрел ее?

— Да. Еще раз простите. Мы создаем для вас очень много проблем, я понимаю. Мне жаль...

— Идите спать, — попросил Илан. — Идите все спать.

’Надоели’, - вслух не сказал.

Мышь все еще топталась, приводя в порядок свою и чужую одежду и обувь, ворчала, поглядывая на Илана, что бестолковый цветок безвременник, цветет, как бумажка, ничем не пахнет, а крючками на лепестках цепляется злее репья. Падение в драку из окна переполнило ее впечатлениями, которых хватило бы для обсуждения на весь остаток ночи, но доктор Илан не шел навстречу и ничего больше обсуждать не хотел, даже невинные безвременники. Обморок деликатно смылся, как только ему предложили. Он с воспитанием и чувством такта, прекрасно видит, что в госпиталь хофрское посольство гораздо чаще приходит, чем уходит, и, если так продолжится дальше, скоро перенесет сюда свой секретариат, канцелярию и делопроизводство, как уже почти сделало адмиралтейство. Госпиталь-то большой, все поместятся. Только зачем эти все доктору Илану в хирургическом? Вперед, наверх, на третий этаж и чинить крышу, друзья...

Илан спросил у дезинфекторских время — всего-то начало первой ночной, четверть с четвертью. А казалось, что глубокая ночь ближе к утру, разбойничья вахта, когда сон самый крепкий и враги снимают часовых. Или зимой темнеет раньше, или совсем заблудился в своей операционной, то есть больные, то нет больных, сбили с толку. Вот и доктор Арайна не спит. Мимо больших, как ворота, дверей дезинфекции провел за руку присмиревшую ночную разбойницу. Прошагали быстро в сторону хирургического. Опять. Зачем? Доктор Арайна, конечно, знает, что делает, наверняка знает, однако доверяй, но проверяй. Нужно сопроводить, хотя бы из вежливости. Что самое дрянное, Илан чуть поспал, и его организм утверждает, будто больше не хочет. Мысли сворачиваются, как молоко на жаре, нога слегка ноет на погоду, но снова прилечь не тянет. Илан оглянулся на Мышь, хотел ее поторопить, но из приемника вдруг заорали: ’Бригада! Где спите! Тупая живота, гемодинамика в говно, всем мыться и хирурга!’

Мышь подпрыгнула — долгожданное в ее жизни событие и повод доктору Илану исполнить обещание, допустить в операционную. Кровожадная деточка, хлебом не корми, но на полостной операции дай на чужие кишки полюбоваться. Какая в этом прелесть в тринадцать лет? Любопытство или уже проявляется природная склонность чинить поломанных людей?.. Ругать ее сегодня Илан опять не мог. Думал, у нее маленькие надежды. На какой-нибудь красный плащ с капюшоном к красным башмакам или на кошелек дянов для содержания младших братьев-сестренок в ее беспутной семье, а она закинула так высоко, что сам государь Аджаннар испугался. А всего-то Мышь попала на тяжелые роды в акушерском. И теперь это может отразиться на мировой политике. Илан махнул Мыши: пошли, боец. Больного уже провезли мимо дезинфекции без обработки, он в сознании, стонет и корчится, пока дадут наркоз, есть несколько сотых встряхнуться и собраться в рабочее состояние, в себя приходить нужно быстро. Так что встал и пошел со всеми.

А дальше случилось то, чего не случалось давно. В Арденне не тот поток пациентов, что на Ходжере, Илан каким-то образом успел отвыкнуть от такого чуть ли не насовсем. Забыть, что так случается.

Уход в бессознанку за пол сотой до наркоза, шок, чрезбрюшинный доступ больше второпях и по наитию, чем обдуманно, внутри разрыв аорты, крови по локоть. Немного общей беготни и паники, разрыв высокий, идти лучше бы было заднебоковой торакотомией, если б не необходимость ревизии внутренних органов после удара, поиски доктора Раура на помощь, но поздно, не спасти. Сердечная недостаточность, дыхательная недостаточность, остановка сердца, снова немного беготни и паники, запустили, уже понимая, что ненадолго. Но вдруг чудо... Нет. Смерть. Поскольку живой воды в госпиталь не завозили, лечение на этом обычно прекращается. Паники и беготни больше нет. Спрыгнул с крыши сам. В принципе, что хотел, то и получил, а все равно обидно и больно. Гасим лампы, на лицо не смотрим, пусть Никар ушивает, по уставу ждет восьмую стражи, пишет короткий протокол и отправляет в морг, он дежурный. Ну, что, Мышь, тебе не везет. Или это доктор Актар накаркал сегодняшними разговорами про смерть на столе. Все равно бы умер, говорит еще на пороге доктор Раур, потом подходит и заглядывает в операционную рану. Просит вернуть свет. Да, умер бы. Даже если бы успели сделать всё как надо. Выживает таких четверо-пятеро из ста, летуны и прыгуны обычно не из их числа, ушибы внутренних органов, прочие травмы, долгая и тряская доставка до больницы, так что, девочка, не плачь, всех с того света не вытянешь, особенно, когда сами туда с крыши скачут. Все смертны, и мы, и наши пациенты. Жизнь и смерть лишь кажутся взятыми в руки и под наш контроль, на самом деле смерть всегда сильнее, на ее стороне время, у нее времени с избытком, а нам всегда не хватает какой-нибудь половины сотой. А с какой высоты падал, разрешаете ли сделать вскрытие? Может пригодиться для научной работы...

Разрешаем. Доктор Раур прав, выживают в таких обстоятельствах даже не чудом, а клочком чуда, обрывком. Не сегодня. Не у нас.

Отдать распоряжение об уборке операционной, напачкано здорово, размыться, убрести из отделения куда подальше на второй этаж. А, нет. Не убрести, кто же доктору Илану убрести позволит. В коридоре ругается господин интендант, два его сонных помощника не из рабочих, они не соображают, какие битые окна, где и как заделывать, о чем среди ночи речь. Во второй послеоперационной до сих пор какой-то разговор. Оказывается, доктор Арайна говорит по-ходжерски. Оказывается, и пришедший по записке из дальнего храма отшельник если по-ходжерски не говорит, то, по крайней мере, понимает. Образованные собрались люди. Только несут какую-то муть. Про разницу между человеком, который видит ангелов, и человеком, на которого смотрят ангелы. Понятно, что то и другое в компетенции доктора Арайны, но как они переходят с этого на смысл поисков Бога, и для чего те поиски — чтобы уставиться на Единого воловьими глупыми глазами? Сказать ’я видел’? А зачем? А потом?..

Немая девочка между тем с угрюмой жадностью, словно волчонок, ест что-то из глубокой миски все на том же подоконнике, запятнанном чернилами, и не оглядывается ни на духовных утешителей, которые близки к тому, чтобы начать спорить между собой, ни на Илана, ни на мелькнувшую в просвете створок Мышь. На лбу пластырь, руки расцарапаны и в синяках. Фаянсовая лампа с длинным носом отбрасывает пляшущие тени. А Палач смотрит не на Арайну и долгожданного священника, а на дочь. С теплом и любовью.

Илан не стал подходить близко, прислонился к стене у двери, чтобы видели — тайком не подслушивает, но и вмешиваться в ход беседы не имеет желания. Замер, стараясь делать как можно меньше движений. На него единожды оглянулись и внимание обращать перестали. Через какое-то время разговор, несмотря на запутанность, стал понятнее и, вроде бы, от точки спора откатился. Зашел про то, что нетрудно быть добрым, трудно не быть злым. Нетрудно быть человеком, который видит ангелов; тем, на которого смотрят ангелы — много труднее, но тогда и сами собой пропадают вопросы зачем, почему и что дальше. И про то, что философия, безусловно, отличается от теологии, но ни то, ни другое — не учебники, которые всем назидают, как жить. Это не науки ответа, это науки правильной постановки вопросов, потому что если не поставить перед собой правильно вопрос, никакие ученые книги и никакие святые аскеты не укажут путь.

Очень отвлеченно, думал Илан. Есть проблемы ближе и важнее. Нужно копаться в земном, оставив небесное и умозрительное тем, у кого на это много времени. Мышь притаилась за стеной. Пять сотых назад она спросила, как будет по-ходжерски ’извини’. И не идет в спальню, хоть колоти ее, глаза красные то ли из-за того, что уже настоящая глубокая ночь, то ли из-за неудачного похода в операционную. Ждет чего-то. Лапки сложила на фартуке, смотрит как... мышь. Илан отослал ее в кабинет за остатками вина в коллекционной бутылке. Ушел в процедурную, зажег спиртовку, подогрел вино. Отнес Эште и сначала через сопротивление заставил чуть глотнуть, потом еле вырвал из здоровой руки опустевшую чашку, Эшта так вцепился, что чуть не откусил край. Пробормотал, с жалостью отпустив посудину:

— Вот так бы сразу.

Илан сел к Эште на кровать со здоровой стороны и ответил шепотом:

— Сразу ты бы этим вином все отделение заблевал бы, родной. Лежи, не умничай, мы лечим, как положено.

— Еще дай.

— Утром.

— Дай сейчас. Я вспомнить хочу. Я в кабак шел.

Илан кивнул Мыши принести еще пару глотков.

— А что вспомнить хочешь? — спросил Илан.

— О чем днем спрашивали. Кому дорогу перешел.

— Ну... И кому?

— Никому. Я в кабак шел. Про жалобу помню. Хотел жалобу запить. И предателей забыть...

— Тебя не предавали. Составить и подписать протокол вскрытия — служебная обязанность. Пустой случай, что она досталась Гагалу. Мог быть я, мог кто угодно... А как потом будут крутить этим протоколом, нам не отчитываются. Дойти-то дошел?

— Дошел. Потом всё. Темнота. Думаешь, мне в вино что-то налили?

— В вино пьяный гриб бесполезно лить. Не возьмет.

— Сколько влить... И сколько выпить...

Если в этом причина чудовищной передозировки — так может быть. Поить пьяного хоть ниторасом, хоть дичкой и правда, на первый взгляд, бессмысленно, нет обычного мгновенного эффекта. Зато последствия непредсказуемы. Алкогольное опьянение проходит в разы быстрее, чем действие нитораса, и пьяный гриб через какое-то время всерьез берет свое. Но в первую четверть стражи можно ошибиться, неверно толковать происходящее.

— Были другие дела в тот день? — спросил Илан. — Может, в них причина?

— Были. Вечером сходить к больному. Какие в этом могут быть причины?

— Мало ли. Что за больной?

— Профессиональные тайны не рассказываю.

— Я врач. Ничего страшного в том, чтобы обсудить случай с коллегой.

— Нет. Извини, доктор, нет. Не нужны советы. Я уже с одним тут роды обсудил...

— А правда помнишь?

— На слабо не разведешь, — усмехнулся Эшта. — Помню, сказать не могу.

— Лапаротомию под ниторасом делал или под эфиром? Гагал тебя дозировкам научил? С эфиром он сам нормально не умеет. Все время мало льет.

— Что? — насторожился Эшта.

— Кишечные швы разошлись, я переделывал твою работу.

— Как? — приподнялся Эшта. — Как разошлись? Повреждения касательные, кишка была живая, все чисто, никаких сомнений...

— Подробно рассказывать, как они расходятся? Послеоперационный парез кишечника, вздутие, несостоятельность швов, перфорация, перитонит...

Эшта выругался.

— Сказал им, следить и не кормить раньше времени и чем попало... — прошипел он. — Так ты все знаешь? Он умер? Что следакам меня не выдал?

— Он жив, лежит через коридор напротив. На пятые сутки подбросили мне с перитонитом. У него там дочь и священник. Хочешь его увидеть — вставай. Не хочешь — лежи, я не заставляю.

— Дай еще вина...

— Не дам. Когда остальное вспомнишь, тогда поговорим, и про вино тоже. На Гагала зря не дуйся. Он этому свину, который оперировать запретил, морду бить рвался, еле оттащили. И он за тебя переживает. Так, что самому плохо. Если дойдет до суда, мы все подтвердим, что не ты виноват. Если надо, поговорю с крючкотворами из префектуры, они законы знают лучше нас, скажут, как надежнее выкручиваться. Только и ты им добром отплати. У них тоже работа. С них за нее спрашивают.

Эшта не ответил. Осторожно поправил на себе одеяло. Потом сказал:

— Подвинулся неловко. Рука болит...

Илан полез в соседнюю тумбу за лекарством. Чуть подождал, пока Эшта успокоится, на цыпочках прошел по палате до доктора Ифара, чуть наклонился — спал или слушал? Ифар молча взял его за руку и пожал.

Выглянул в коридор искать Мышь и практически нос к носу столкнулся с отшельником. Первое, что подумал — тот не отшельник, почему его так зовут? В палате с тусклой лампой на окне было незаметно, а в светлом коридоре — несоответствие должному образу в полный рост. Одежда чистая, хорошая, лицо загорелое, глаза светлые, волосы перец с солью, на черном половина седины. Выглядит моложе, чем есть, благодаря осанке. Он явно из флотских — выправка, походка, и это объясняет, почему он понимает ходжерский. Из военных флотских, он не простой матрос, он офицер. Тридцать лет службы в храме на окраине не стерли ни одной характерной черты. Илан кивнул, здороваясь. Отшельник замер прямо, как во время смотра. Вдруг медленно опустил плечи и кивнул в ответ. А взгляд изучающий, неотрывный.

— Все в порядке? — спросил Илан. — Вам дать провожатого?

— Не нужно, — тихо ответил тот.

— Что ж, в добрый путь. Спасибо, что отозвались. Я велю передать денег на храм.

— Разрешите вопрос к вам, доктор?

Илан немного удивился. Он думал, у таких людей на все вопросы заранее должен быть собственный ответ, иначе зачем вообще нужны священники, если не объяснять непонятное. Пожал плечами: спрашивайте.

— Как вы себе отвечаете на вопрос ’почему я?’

— Очень просто, — отвечал Илан. — Я не задаю себе вопросов. Вы что-то еще от меня хотите сейчас? Извините, я очень устал.

— Прошу прощения, нет в мыслях вас утруждать. — И вдруг покачал головой: — Вы атеист, как ваш отец, а жаль.

— Формально я единобожец, как вся моя семья, но не хочу углубляться в эту тему. Можно, я вас тоже спрошу? Не знаю одну вещь, хотел узнать.

— Давайте.

— Кто такие небесные посланники?

— Люди, — улыбнулся офицер-отшельник. — С крыльями.

— Ангелы?

— Нет. Люди. С крыльями. Вам доброй ночи.

Илана дернуло. В прошлый раз от такого пожелания на госпиталь свалилось хофрское посольство. Но отшельник уже шел прочь.

Чем люди, видевшие ангелов отличаются от людей, которых видели ангелы, Илан уяснил. Осталось понять, чем различаются ангелы и люди с крыльями. И почему это не одно и то же.

Глава 37

* * *

Вопреки дурной примете, от пожелания доброй ночи ничего ужасного до самого утра не случилось. Не считая мелких и средне-крупных пакостей вроде того, что в первой общей палате больной помочился под кровать, а герой-любовник, снятый с забора, допрыгав на одной ноге, попытался выставить хлипкий временный ставень, вылезти и сбежать к своей любимой сквозь так кстати разбитое окно. Героя вовремя приняли под руки санитар и дежурный фельдшер и успокоили норником. В это время в приемнике с помощью пьяного пациента разбили объемную банку нашатыря, работать там стало невозможно, и беспокойный приемный покой пришлось переместить на край дезинфекции, развесив в коридоре и в самой большой моечной простыни, чтобы отгородить непростую приемную работу от обычных госпитальных служб.

Сам Илан даже поспал немного, правда, не в палате у Рыжего, где кровать большая и подушка мягкая, а головой на подушке рядом с Палачом, который после истории с окнами, после общения с дочерью, после священника и доктора Арайны, чуть не затеявших теологический диспут, после обнаружения на себе разрезов, дырок для дренирования, швов и стомы, и бог знает каких еще потрясений, всерьез сбился с сердечного ритма и его пришлось поить, колоть, обтирать и обмазывать лекарствами и потом еще следить за ним. Сбежавшей дочери его, к слову, все-таки спохватились в посольстве, догнали ее и из госпиталя на остаток ночи увели. Но, поверх сиюминутных забот, Илан видел — Палач выкарабкался. Кто бы он ни был на самом деле, почему бы его ни называли Палачом, удовлетворения от хорошо сделанной работы, правильности принятых решений, некоторой недоступности сделанного другим (гордыня, наверное, но почему бы не погладить и себя по голове, причем, по шерсти) и радости за почти угасшую, но возвращенную человеческую жизнь это отнять не могло. Доктор опять мало спал? Ничего, чуть-чуть все же спал, даже есть ощущение отдыха. Пол слегка качается, когда Илан встает прямо и пытается идти? А нашатырь бодрит и будит, снова спать все равно невозможно.

Вонища от нашатыря к утру расползлась на всю огромную парадную лестницу, часть дезинфекции и половину коридоров на первом и втором этажах несмотря на то, что пахучее помещение закрыли и заткнули насколько могли плотно. Но там была откинута фрамуга над окном, и в хирургию воняло уже не из самого приемника, а с улицы, сквозь выбитые окна.

Вскоре, на первых лучах солнца, Илана позвали. С трудом держа глаза открытыми и вздрагивая от нашатырного духа, он в импровизированном приемнике доставал из плачущей девушки черенок расчески, проглоченный ею из чувства протеста. Девушку против ее воли собирались выдать замуж, она разломала расческу, но всю ее по частям, к счастью, проглотить не смогла, хватило одной ручки, чтобы образумиться и остановиться. Поиски единственного эзофагоскопа по госпиталю производила с трудом проснувшаяся, как и Илан, Мышь. Незадолго до рассвета она свалилась на лавку у предоперационной, но ее тоже поднял нашатырь. Нашла инструмент она в легочном отделении, в ящике у доктора Раура, за Мышью притащился нечистый на руку мальчик Шора, сделал вид, будто рад доктору, соскучился, и под шумок спер у Илана самопишущее стило, как он думал, незаметно. Был пойман за ухо, отоварен подзатыльником и отпущен восвояси после возвращения похищенного. При этом сокрушался, что у доктора Илана отличные воровские пальцы и отточенное внимание, Шоре бы такого учителя, он весь город обобрал бы, но нет, не судьба. Доктор по какому-то недоразумению человек до отвращения честный. Когда инородное тело позволило воровским пальцам и хитрым инструментам доктора Илана себя извлечь, девушка выпила половину большого кувшина воды, отказалась дать осмотреть себе живот и твердо попросила больше к ней не прикасаться. А приведшая ее тетка, всю процедуру сквозь зубы вздыхавшая неподалеку, нескромно поинтересовалась, женат ли доктор. Подававшая инструмент Мышь вместо Илана сказала: да, на своей работе. Девушка заморгала, тетка задумалась, а за простынью ткнула воспитанницу в бок и довольно громко заявила: ’И что ты, дура, плачешь! Я б на твоем месте такому доктору что угодно показала бы и даже подставила!’

После, на выраженное Иланом вслух удивление по поводу случаев, явно подлежащих компетенции доктора Арайны, участившихся в последние сутки вокруг хирургического отделения, кто-то грустно сказал: так полнолуние же. Илан луну не видел месяц. То дождь, то снег, то работа. Он и с солнцем-то встречался редко. Но полнолуние хотя бы что-то объясняло. Тут обнаружилось, что эзофагоскоп со стола пропал, а мальчик Шора вовсе не убрался обратно в легочное, как некоторые решили.

На мыслях о том, что двух термометров, одного тонометра и прочих необходимых в ряде случаев инструментов по одной штуке на три с половиной корпуса госпиталя категорически мало, Илана нашел доктор Наджед. Он шел почему-то в сопровождении госпожи Джумы. Следом топала остальная свита. Секретарь, дежурный доктор Никар, ответственный по дезинфекции медбрат и почему-то советник Намур с печатью глубокой озабоченности на лице и папкой каких-то документов под мышкой. Доктор Наджед разговаривал, как охрипшая змея, но держался прямо, был решителен и готов к работе.

— Ссспать пойдешь? — прошипел он и закашлялся в кулак.

— Зачем? — спросил Илан. — Утро уже. Скоро обход.

И потянулся к брошенному на стол стетоскопу.

— Все ясно, коллеги, — подвел черту под сбором анамнеза доктор Наджед. — Приссступим. Доктор Никар, прошу вассс.

Если бы доктор Никар сказал свое: ’Только не сердитесь!’ - на мгновение раньше, Илан сообразил бы, что это западня, и, может, даже увернулся бы. В огромных лапах Никара дергаться было бессмысленно, у Наджеда в руках блеснул шприц, Джума испуганно отступила за стену из простыни и спряталась за ней, Мышь испарилась еще при первых шагах доктора Наджеда, а Намур, наоборот, растерялся и шагнул вперед, хотя никому в сложившейся ситуации помочь не мог. Илану быстро задрали рубаху, стянули чуть вниз штаны, он почувствовал пониже спины холодную спиртовую салфетку, потом иглу. Чего и сколько вводят? До обеда или чуть больше хватит, сказал доктор Наджед, это пока не лечение, только профилактика осложнений. Показания? Недосып, недожор, передежур, некоторые от такого вовсе мрут, в госпитале и так вакансии, работа трудная, взять на нее некого — дураков-то не так много, как кажется. А ты правда думал, можно мать родную в медикаментозный сон безнаказанно отправлять? Попробуй собственное лекарство, доктор. Теперь баиньки. Сам добредет, или отнесете, доктор Никар? Далеко не надо, в хирургии есть свободные койки.

Последнее, что Илан слышал, прежде, чем доктор Никар взвалил его на плечо, были слова Намура:

— Постойте, а как же мое дело? Я же не просто так...

Проснулся Илан в докторской палате в середине второй дневной на бывшей кровати Актара. Солнце уже перекинулось через госпиталь, наклонилось к морю и вовсю светило в западные окна, раскидав по полу и стенам квадраты света. Соседние кровати были пусты, ни доктора Ифара, ни Эшты. Зато спиной к спине с Иланом на узкой койке дрыхнет Мышь, а в ногах, завернувшись в простынь, клубком свернулся Неподарок. Илан потянулся и спихнул Неподарка на пол. Нельзя сказать, чтобы нечаянно. Мышь свалилась сама.

Первая мысль была — бежать смотреть своих больных. И почему ему дали спать почти до заката, и никто никуда не позвал? Потом вспомнил, что по отделению дежурит доктор Наджед, и помогать ему не нужно. Даже наоборот, полезешь с помощью — обратно спать уложат. А что же делать? Чем заняться? Кому Илан нужен? По сути, всем нужен, но все терпят.

В первую очередь, конечно, Намуру с его папочкой, что там, в папочке, знать не очень хочется, но Намур вряд ли отстанет. Во-вторую, Неподарку. Тот сбежал из лаборатории и боится на шаг в сторону отступить, чтобы не попасть к Тайной Страже на допрос. Актару уже меньше. Рыжему — все еще нужен. Палачу — очень нужен. Кроме того, нужен в перевязочной и, возможно, в операционной. Причем, собственные приоритеты Илана начинаются с конца списка. А еще он хочет пойти в дезинфекцию и привести себя в порядок.

— А меня, — встала на цыпочки в столбе света Мышь, — меня похвалил доктор Наджед!

Вокруг Мыши танцевали пылинки и вся она светилась в закатных лучах и изнутри. Неподарок в углу за кроватью с угрюмым сопением выпутывался из простыни, в которую с ног до головы закутался, как в саван. Илан потянулся еще раз и сел. Странно, и голова не болит, и даже жить-работать хочется. Только не приглашают.

— Рассказывай, — велел Мыши Илан.

— Он говорил, что переподготовка по новым правилам городских врачей с их устаревшей школой бездарная затея, что толковый госпитальный фельдшер скорее получится из меня, чем из какого-нибудь доктора Ифара! Ля-ля!..

— Надеюсь, самому доктору Ифару ты это не доложила? — поинтересовался Илан. — А почему ты решила, будто тебя похвалили? Может, доктор Наджед просто не любит доктора Ифара, а ты под руку подвернулась?

— Не знаю, — беспечно пожала плечиком Мышь. — За что его любить, он старый!

— Можно мне?.. — встрял Неподарок.

— Тоже глупость сказать? — спросил Илан. — Можно.

Неподарок насупился.

— Я просил вас помочь... — сказал он. — Вы все время или прогоняете меня, или уходите сами. Если вы не хотите, скажите мне об этом, я смирюсь. Просто не буду больше на вас надеяться...

— Дорогой мой Неподарок, — покачал головой Илан. — Я бы помог тебе, если бы понимал, в чем. Ты же первый замкнул рот на замок и не выдаешь своих тайн. Даже имени своего не назвал, а в купчей на тебя так и стоит ’вписать любое’. Ты просил найти твою мать, но она умерла. От Тайной Стражи я тебя, по мере возможностей, охраняю. Думаю, они сами уже не рады, что отдали тебя мне. Чего еще ты от меня хотел бы?

Неподарок тревожно смотрел на Мышь. Но она убраться ради конфиденциальности разговора и не подумала, наоборот, навострила уши и присела на пустую кровать доктора Эшты, приготовилась слушать.

— Говори сейчас, — велел Илан. — Или замолчи навсегда. Другую возможность высказаться я тебе не обещаю.

— Дело в том, что... Мышь, поклянись, что меня не выдашь!

Мышь с готовностью подняла верх сжатый кулак и приложила его к сердцу. В уличных бандах это означало клятву собственной жизнью.

— Дело в том, — продолжил Неподарок, — что парусник ’Итис’ выдал пиратам я. Нечаянно. А Тайная Стража думает, что это сделал мой хозяин. Они меня расспрашивают про него все время, как и что... А я не нарочно, честное слово. Я им не сознался. Я же не знал, к чему приведут мои письма...

Илан молчал довольно долго.

— Если хотите, можете им сказать... — наконец, выдавил из себя Неподарок. — Люди должны доносить о государственной измене, я знаю... Я сам боюсь.

— Пойдемте умываться, — вздохнул Илан. — Время покажет, кому и что я должен буду сказать.

История Неподарка была запутанной и простой одновременно. Его семья или те, кто ею назвался, искала своего потерянного родственника через частную сыскную контору с Судной площади Арденны. Вначале безобидно — просто найти, узнать, что жив, расспросить, как ему живется. Он получил письмо от матери из Арденны, мать написала, что после восстания рабов в восточном Хираконе жизнь ее улучшилась и порядки переменились, она стала свободной женщиной, что в Арденне вообще все по-другому, и, если он найдет способ перебраться на арданский берег или хотя бы сумеет покинуть южно-таргское побережье, где рожденного в рабстве освободить нельзя, она придумает, как сделать его свободным. Неподарок стал искать этот способ.

Сумасшедший алхимик, его предпоследний хозяин, водил знакомства в научных кругах, в том числе, общался с ходжерскими рекрутерами, приглашавшими ученых работать на архипелаг. Самого алхимика на Ходжер так и не позвали, хотя он старательно набивался. Но перед одним из его знакомых Неподарку удалось блеснуть чешуей и удивить всех, включая хозяина, знаниями по химии, почерпнутыми в обширной библиотеке алхимика и, частично, на практике в его лаборатории. Неподарок взял тестовые записи рекрутера и запросто решил задачи, с которыми не справился его хозяин. В конце концов, химия всегда ему нравилась, ему не нравился только сам сумасшедший алхимик, который вечером того же дня обварил Неподарку спину кипятком за то, что тот влез не в свои дела. Ведь мог бы решить эти задачи не сам за себя, а вместо хозяина!.. И попробуй объясни, что чужим умом умен не будешь и с первой же глупостью алхимика как позвали, так и вышибут обратно. На Ходжере все серьезно...

’Если бы ты родился свободным, тебя бы я взял’, - сказал тогда по секрету Неподарку ходжерский рекрутер, но выкупать его, как надеялся Неподарок, у алхимика не стал. Или не посчитал таким уж ценным, или алхимик потребовал неразумную сумму за раба, а мог вовсе обидеться и сказать, что вопрос о продаже не обсуждается. И Неподарку оставалось только молча пускать сопли в рукав, оттого что спина болит и план не удался.

Но в конце концов вышло так, что вареная шкура у него со спины облезала не зря. Жизнь вознаградила за терпение и прилежание, и случилось небольшое чудо. Алхимик внезапно скончался от почечного приступа, и оказалось, что все его имущество завещано не его взрослым детям и не сбежавшей от него в далеком прошлом жене, как многими ожидалось. И даже не дальним родственникам, надеявшимся поживиться дядиным наследством.

Из любви, хоть и к псевдо, но, все же науке, а еще из внутренней вредности и нелогичности алхимик завещал роскошную библиотеку, дорогую лабораторию, большой дом и все, что в нем находится Техническому Университету Дартаикта. Оттуда Неподарка и забрали ходжерцы. И пусть он остался рабом, но с южно-таргского побережья вырвался, и теперь надежда отработать свою свободу самостоятельно у него была. А потом за первым чудом последовало второе. Примерно за полгода до отбытия ’Итис’ Неподарок узнал, что планируется создание большого химического и металлургического производства в восточном Ардане, на тех самых отрогах Двуглавого Хиракона, где когда-то жила его мать. И что одним из главных технологов туда уже назначен его ишулланский хозяин. Неподарка он, конечно же, возьмет с собой.

Вот тут-то Неподарку пришлось вывернуться из своей вареной шкуры, чтобы сообщить в Арденну, что он скоро приедет. Послать известие в арденнскую контору на Судной было не так уж сложно. Сложно было осуществить это в тайне, чтобы никто не узнал о письмах.

Неподарку было наплевать на государственные и прочие интересы, он про них знать не знал и помнить не помнил, он занимался своими долгожданными делами. Но хорошо понимал, что, проведай хозяин о переписке с неизвестной конторой в Арденне, добром для Неподарка это не кончится. Как минимум, за такое самовольство его отправят в поместье убирать навоз и поливать огороды. Как максимум это могло закончиться отправкой обратно в Южный Тарген — не оправдал доверия. Про тюрьму, Тайную Стражу и государственную измену он тогда вообще не думал. Неподарок раб, подписи своей на документах он не ставит, ответственности ни за что не несет. Если обязательство соблюдать секретность ишулланских работ подписывал его хозяин, Неподарку он не отчитывался, хотя что-то такое иногда в разговорах звучало. Другое дело, что права вести переписку с кем угодно, хоть с семьей, хоть с Единым на той стороне неба, у Неподарка вовсе не было. Он нарушил распоряжение хозяина, возможно, нарушил какой-то закон, писанный или неписанный, он знал, что ему не разрешено, но ведь не в первый раз и не при первом хозяине он делал что-то, за что его наказывали, били, издевались над ним, а он терпел все это, отдавая свои мучения, как плату, и все равно получал свое.

Третьим чудом все удалось. Частично Неподарку помогли добрые люди, частично контрабандисты с соседнего острова Круглый. Уже через два с небольшим месяца он получил четыре почтовых голубя для связи с семьей и просьбу писать, чем занимается, с кем занимается, и на каком корабле они с хозяином отплывают, чтобы семейно встретить его в порту и обнять после двадцатилетней разлуки. Голубей Неподарок пристроил жить на соседнюю голубятню, и выпускал их по одному. Двух еще с берега перед отплытием с письмами о своей жизни и работе. Третьего уже с борта ’Итис’, примерно с середины пути, со сведениями о приблизительном сроке прибытия и курсом корабля. А один голубь так и остался сидеть в клетке. Его Неподарок хотел выпустить уже в Арденне, в случае, если его никто не встретит. Нет, про голубей хозяин не знал. Неподарок отдал клетку с птицами другим пассажирам, девушке и ее больной бабушке, ехавшим в Бархадар лечиться у шаманов, соврав им, что голуби хозяина, но господин ученый чихает от птичьего пуха, и в одной каюте с ним они жить не могут. Девочке птицы были в радость, а надменный ученый такой ерундой, как верящие в шаманов бабушки и наивные девушки, не считающие зазорным поболтать с рабом, вовсе не интересовался. К тому же, у хозяина была морская болезнь...

Но, так как в каждой сказке чудес бывает только три, дальше везение Неподарка закончилось. Да и везением ли это было...

Илан слушал все эти откровения, сидя на широкой скамье в раздевалке дезинфекции, пока Мышь возилась со своей и его одеждой, пытаясь отвоевать в прачечной рубахи без рыжих пятен и окончательно вычистить пострадавший вчера в безвременнике кафтан.

Неподарок рассказывал тихо и монотонно, даже про обваренную кипятком спину — обычное для него, видимо, дело.

— Как выглядели твои голуби? — спросил Илан у Неподарка в конце повествования.

Неподарка вопрос удивил.

— Ну... — развел он руками. — Голуби как голуби. Серо-рыжие такие, с острыми клювами...

— Список тоже ты с голубем переслал?

— Какой список? — еще больше удивился Неподарок.

— Список специалистов с Ишуллана, по которому выбирали, кого с ’Итис’ брать, кого оставить.

— Нет, — помотал головой Неподарок. — Никаких списков я не посылал. Депешник маленький, туда разве список впихнешь?.. Я писал только про себя и немного про хозяина, ни про кого больше...

— Тогда заткнись и никому не повторяй то, что мне сейчас рассказываешь, — велел Илан. — А то тебя и сделают виноватым. Потому что ’Итис’ сдал либо не ты, либо не только ты.

Неподарок опустил голову, прошептал:

— Спасибо.

— Не спасибо, — отвечал ему Илан. — Я не о тебе забочусь. А о том, чтобы, найдя второстепенного виноватого, не бросили искать главного. Пусть ищут того, кто дал им в руки список, а ты молчи.

В притолку стукнули пару раз. Илан обернулся. На пороге стоял господин Адар и, кажется, он был не вполне трезв. Хотя и не очень пьян.

— Добрый вечер, доктор, — сказал он. — Я пришел на уколы, а там Наджед... Да ну его к черту!

— Действительно, — согласился Илан, мысленно потирая собственный синяк на ягодице. — Пойдемте ко мне в кабинет, поговорим. Нам, господин Адар, потребуется ваша помощь.

Глава 38

* * *

Первое, что сделал Илан прежде, чем куда-то идти с Адаром — выставил вперед Неподарка: тест на принадлежность к заговору против ’Итис’. Ненадежный, но все-таки. Неподарок узнан не был. Уже хорошо. Второй ход: послать Мышь в кабинет на разведку — нет ли там Намура и прочего тайного общества. Третий — понять, что в родном госпитале он ведет себя, словно шпион в тылу врага, или как студент, прогулявший обязательную лекцию. Осталось еще прикрыться одеялом от доктора Наджеда, и будет полная сказка. Четвертый шаг — выпрямиться и пойти напролом. Шаг пятый, закономерный, — нарваться на то, чего не хочешь.

На парадной бледно-серой лестнице, одетой в мрамор и каменное кружево, встретился именно доктор Наджед. Хорошо, что один, без свидетелей.

— Постой-ка, есть два вопроса, — сказал он Илану. Присмотрелся к Адару, поправил очки. Узнал и любезно ему кивнул.

Адар ответил сухо и с подозрением. Илан сделал жест им с Неподарком догонять убежавшую вперед Мышь, а сам заложил руки за спину и изобразил внимание. Как обошлись с ним утром, при посторонних он обсуждать не хотел, в необходимости насилия над собой уверен не был, поэтому злился, что с ним не договорились по-хорошему. Вместе с этим, за то, что взяли на себя часть его работы, был благодарен, а особенно был благодарен за то, что работу эту как после Никара или Гагала, не нужно бегать проверять каждые десять сотых, а иногда доделывать или переделывать. Можно довериться самому и доверить других. У Илана тяжел не сам труд, тяжело постоянное беспокойство. Сегодня беспокойства нет. Илан по благодарности и злости делился внутри пополам, старался примирить противоречие, но ему сложно было не отражать это на лице.

— Меня не устраивает в том, как ты ведешь пациентов, знаешь что? — произнес доктор Наджед уже не таким осипшим голосом, как утром. Разговорился за день. — Ты им позволяешь больше допустимого. Они несобраны, капризны, ты из любого железного вояки способен сделать нытика и плаксу, не соблюдающего устав и режим, лежащего пластом при неглубокой царапине и требующего к себе внимания и сочувствия. Как у тебя это получается, я не знаю, но дезориентируешь ты их моментально. Тебе самому-то с ними такими не тяжело?

— Нет, — покачал головой Илан. — Наоборот, мне так удобнее.

— А выгода какая-то в этом есть?

— Доверие. Они со мной не спорят и уговорить я их могу в любое время на что угодно. Или не спрашивать.

— Ох, не знаю... Мне не нравится, и ты мне не нравишься — ты устал, ты не ешь, ты не спишь, при этом тебе самому кажется, что все отлично. Ты слишком близко подпускаешь их к себе. Так нельзя. Сгоришь. Сломаешься.

— Давай про это не на лестнице. И... Можно, я буду сам?

— Неможно. Порядки в госпитале устанавливаю я, и я считаю неверным, когда людей вместо того, чтобы лечить, жалеют.

— Ко мне есть какие-то замечания по лечению?

— Пока нет, но...

— Значит, не вместо, а вместе. Будут замечания, ткнешь меня в них носом. А сейчас этот разговор не ко времени и ни о чем.

Доктор Наджед помолчал.

— Думаешь, увернулся, да? — сказал он. — Думаешь, оставлю тебя в покое? Не будешь спать — станем укладывать тебя с Никаром принудительно каждый раз, как поймаем.

— Я сплю, ваша с Никаром бдительность чрезмерна. Не надо надо мной стоять.

— ’Сплю’ - это дома в постели, а не в палате на табурете рядом с больным по четверти стражи в сутки. Вот — чтобы спал дома. Сегодня. И завтра. Если не хочешь, чтобы над тобой стояли.

— Хорошо, — пожал плечами Илан.

— Что-то ты слишком легко согласился. Обманываешь меня?

— Сам не знаю, — пожал плечами Илан. — Как пойдет.

— Предположим. Я позову, если вдруг завалит, и ты понадобишься. Завтра дежурит Гагал, послезавтра Раур. Потом ты. Снова будешь бледный, как простыня, не выпущу к больным. Сегодня чтобы ноги твоей в отделении не было! Понял? И не забудь, что завтра у нас обед в половине второй дневной. Быть при параде и в себе. Ждем генерал-губернатора, будем говорить о важном и нужном для нас и для города. Подготовься.

’Почему я все узнаю последним и почти в последний момент?’ - Илан не спросил. Спасибо, что обед не сегодня, неудобно бы получилось. При параде — легко, а вот в себе... ’Странно, что я ничего не знаю о планах на завтра’, - мог бы сказать Илан. ’Надо меньше работать и чаще разговаривать с родными’, - ответил бы ему доктор Наджед. Как-то так. Обмен упреками. Он потер затылок и потопал вслед за своими. С линии мыслей о возможном расследовании дела парусника ’Итис’ его снесло, как порывом ветра. Что он хотел спросить у Адара?.. В первую очередь, сколько стоит найти человека в Таргене и кто с Судной берется за такие розыски. Например, сам Адар берется?..

Господин Адар сидел в кабинете на кушетке, держался за грудь и тяжело дышал. Раздеться сам не сообразил, пришлось помочь. Быстренько впрыснуть на корень языка смесь для облегчения дыхания, сделать подкожно брахский ягодник, чтобы поддержать сердце. Кожа липкая, голова кружится — по глазам видно, плохо... Закашлялся, на салфетке кровь. Тут не до вопросов по расследованию. Нельзя в таком состоянии пить, а чтобы не пил из-за своих огорчений по болезни и в жизни, нужно укладывать в отделение. С легочным Илан, наверное, погорячился, нечего Адару там делать, он следователь, а там одни уголовники. Можно к себе забрать. А как тогда просить помощи?..

— Лестница длинная, — попробовал оправдаться Адар.

— Да, — согласился Илан, помогая старому инспектору лечь и укрыться кафтаном, пока сердцебиение не пройдет. — Вы закрыли свою контору на Судной площади, господин Адар?

— Нет, — покачал тот головой. — Есть незавершенные дела. Доделаю, потом уйду. Доброжелатели ждут не дождутся, много хлеба у них отнимаю, наверное...

— Вы работаете один?

— Есть помощник и секретарь.

— Без вас справятся?

— Нет, конечно. Вы к чему ведете, доктор?

— К тому, что надо ложиться к нам и лечиться правильно, мой хороший.

— Но-но! Ты на меня свой сироп не лей! Знаю я вас, докторишек. Мягкие такие, сначала присядь, мой хороший, потом приляг, мой хороший, а потом из ваших лап не вырваться, тут и помрешь сразу. Ты, доктор, сам сказал, моя болезнь не лечится. И я не из того теста, чтобы лежать, я лучше умру на работе!

— Вы не осознаете сложности своего положения. Я вам предоставлю бумагу, чернила и посыльного носить письма. Тут не тюрьма, в любое время можно выйти к посетителям. Вам нельзя пить вина и нельзя бегать по городу, как раньше. Умрете вы раньше времени, не закончив дела, кому от этого будет лучше?

— Нет, не уговоришь. Не лягу.

— А если станет плохо? Упадете где-нибудь в городе, как мне вас искать?

— Значит, так в моей судьбе записано.

Илан пожал плечами, пошел к автоклаву вскрывать укладку со стерильным инструментом и брать лекарства для плановых инъекций. Вернулся меньше, чем через сотую — Адар уже спит. Уколы Илан все равно сделал, несмотря на сонное ворчание. Потом принес из лаборатории попону, укрыл, на втором этаже холодно. Безобразие, конечно. Давно пора завести диван и одеяло, может, тогда на то, что он не спит, ругаться перестанут. Послал Неподарка за дровами и велел топить печь. Сел к столу — Неподарку с Мышью писать перечень на стерилизацию, растворы и инструмент. Задумался. Три дня без пациентов — когда с ним такое было? В первую декаду, когда приехал, и то в самом начале?.. Да он не выдержит. Он уже скучает. Может, хотя бы в город позовут? Пустите доктора Илана к больным... Это с одной стороны.

С другой — работа в госпитале, конечно, может заменить собой всю остальную жизнь, только хорошо ли это? Погружение с головой в работу — первый и главный симптом клинической картины одиночества. А еще в этом многограннике есть третья сторона: как только начинаешь чувствовать весь трагизм, пафос или исключительность собственной жизни, жизни одинокого, никем не понятого хозяина алхимической печки, не к добру помянутая господином Адаром судьба мгновенно превращает все сакральное, возвышенное и таинственное, весь этот иератический трепет и прочие высокодуховные волнения в площадный тупой фарс. И тогда ждать можно чего угодно. Тебя опустят на землю обоссанным полом, вшами и рваными наволочками в отделении, больные начнут хором блевать (и хорошо, если только блевать) в твою сторону при каждом твоем появлении, а в руки тебе немедленно положат случай, с которым ты даже теоретически не будешь знать, что делать, чего уж говорить о практике... Люди же продолжат умирать не потому, что ты мало умеешь и знаешь, ты всегда мало умеешь и знаешь, всю жизнь, как новый больной, так мало. Они будет это делать просто потому, что всё равно все беды и радости в этом мире заканчиваются именно смертью. И говорить им лучше не то, что им на самом деле нужно, а то, что они хотят услышать, потому что правда, по сути, никому не нужна... Короче, сидишь дурак дураком с самопишущим стилом в руке, изображаешь умного, то, что хочешь делать, тебе пока не разрешают, а то, что не хочешь, с сотой на сотую само сейчас вломится в дверь.

Но список для автоклава и дезинфекции Илан составить успел, и никто не вломился. Поглядывая на тяжелые дубовые створки, он взял следующий лист и стал писать письмо Адару. А что делать, если поговорить не получается и может дальше не получаться довольно долго? Пока принадлежишь себе, моментом нужно пользоваться. Письменный текст, по крайней мере, позволит не съезжать с темы на всякие житейские истории, которых много, и некоторые у них с господином Адаром даже могут оказаться общими, не упустить мелочи, не исказить суть. Четко и по пунктам: что надо, кто интересен, с кем связан, есть ли возможность достать копии документов или разговорить мелких подай-принеси... Сколько стоят услуги частного детектива, Илан не знал, поэтому открыл сейф, вынул стаканчик с новыми, недавно отчеканенными арданскими дянами и отсыпал добрую половину в полотняный мешочек, завязал и положил поверх письма. Если это покроет расходы целиком, хорошо, а нет — будет аванс. Потом его все-таки дернули. Но, вместо Намура, то говорящего ’лучше не ввязывайся в это, доктор’, то умоляющего ’доктор, у тебя же голова варит, помоги нам думать’, в кабинет заглянул Актар и попросился на перевязку. Почему не у Наджеда и не в отделении? Тот же ответ, что и у старого инспектора: да ну их под хвост. Доктор Наджед отличный хирург? Может быть. Но он слишком строго разговаривает, а доктор Актар не мальчик, чтобы его отчитывали. Конечно, он пришел туда, где гладят не ежовой рукавицей, где пожалеют и скажут ласковое слово. Не чувствуется логика в связке? Да и не надо, мы же болеем...

В лаборатории гудела открытыми поддувалами и заслонками алхимическая печка, Илан согнал Неподарка с большого стола, где тот разложился с выполнением перечня заданий, на другой стол, в угол, застелил поверхность простыней, протер спиртом руки и занялся пациентом. Намур проник в лабораторию позже, под шумок, и молча стал помогать с перевязкой. А потом неожиданно спросил:

— Скажите, доктор, фельдшерские курсы в госпитале открываются для всех?

— Образовательный ценз — грамотность, — ответил Илан. — Кого-то записать хотите?

— Не смейтесь... Сам хочу пойти. Там же по вечерам... Как раз буду успевать.

Илану сложно было сохранить вид, будто он не удивился. У Илана из руки чуть не упал лоток с использованными бинтами. У Неподарка в углу тоже что-то зазвенело. А доктор Актар хмыкнул и сказал тихо:

— Я говорил тебе: ты не ту профессию по молодости выбрал.

Впрочем, глупо было опасаться, будто Илану дадут скиснуть совсем без пациентов. Едва советник Намур раскрыл рот, чтобы поговорить не о своих фельдшерских планах на будущее, а о чем-то более важном для государства, за доктором прибежали из акушерского: с раннего утра у себя наблюдают больную, но не могут разобрать, аппендицит это или проблемы по их части, нужно подойти и посмотреть. Подошел, посмотрел, велел брать на стол и там разбираться, пока не стало поздно. Само точно не пройдет. Женщина немолодая, за тридцать, но красивая и ухоженная, из дорогого веселого дома в верхнем квартале. Живот, как доска, при этом на доктора Илана она с нелепым кокетством хлопает глазками.

Плохо стало, когда была с клиентом, клиент принял на свой счет, распереживался, что в чем-то виноват, дважды уже присылал спросить, как она. А она, услышав про операцию, в истерику и в слезы: резать?! Будет шрам на животе, как дальше жить, как работать, кому изуродованная нужна!.. Доктор Гагал заводит привычную ему песню про ’жить со шрамом или умереть без шрама прямо здесь и сейчас’. Внезапно появляется сам клиент, стучит в наборное стекло двери у входа в отделение. Седой, представительный, решительный и слегка выпивший для еще большей решительности. И с цветами. Прямо с порога на все акушерское он громко предлагает замуж хоть со шрамом, хоть с тремя малыми детьми, требует вылечить, спасти, и сыплет деньги прямо на пол. Ему втолковывают, что госпиталь бесплатный, что если случай излечимый, то непременно вылечат, он извиняется, говорит что рассыпал монеты нечаянно, пытается собрать. От происходящего беременные и недавно родившие в палатах зачарованно ахают, акушерки впадают в умиление и пытаются помочь поднять просыпанное, доктор Гагал требует прекратить шум и удалиться за пределы наборных дверей вместе с оранжерейным веником, а санитар провожает заинтересованным взглядом большой серебряный кругляш, закатившийся под бельевой шкаф и не торопится сообщить об этом. И все, наверное, будет хорошо, всем нужно только слегка образумиться, перестать размахивать руками, словами, решениями и совершать другие необдуманные жесты, и просто начать лечить и лечиться.

Илан тихо попятился от суеты и постарался исчезнуть незаметно, потому что когда у людей болезнь, несчастье и кажущиеся нерешимыми проблемы, неэтично стоять и улыбаться из-за Намура, цветов, денег на полу и цитат из доктора Арайны, который в случаях неподобающего шума в отделении громогласно произносит: ’Господа, не надо делать из психлечебницы дурдом!’ Оперировать есть кому, с аппендицитом справятся, случится не аппендицит, справятся тем более. Если доктор Наджед возьмет операцию себе, у Илана появится примерно четверть стражи на обход отделения. А пока готовят стол в операционной и больную, можно пойти на ужин.

Дверной свинцовый переплет на выходе в сторону хирургии тоже был без трех стеклышек по центру, наверное, и с этой стороны кто-то настойчиво просился внутрь, да и выбил не нарочно. А в промежутке между хирургией и акушерским Илана дожидался хофрский доктор Зарен.

— Я к вам, — сказал он. — Разрешения спросить. Хотел бы поработать в операционной. Безвозмездно. Считаю, мне здесь есть, ч-чему учиться.

Я очень рад, что мы становимся пупом земли, подумал Илан. Безвозмездным. Но на учебу доктора благословил. В работе он Зарена видел, вторыми руками хофрский доктор годится, а первым пусть становится у себя после того, как научится, чему хотел. Повел знакомиться к Наджеду, про вранье насчет Палача даже не заикнулся и вида, будто что-то знает, не показал, подобной выдержкой можно гордиться. Спросил только:

— Надолго вы задержитесь в Арденне?

— До конца штормов, — отвечал Зарен.

— Не скучно будет ждать всю зиму в глухой окраинной провинции после ваших путешествий? Или вы для того и идете в госпиталь, чтобы не скучать?

— Что вы, — улыбнулся тот. — П-приятно оказаться в приличном городе после брахидских д-деревень.

Вот оно что. А по официальной версии все было наоборот. Корабль шел с острова Мемнор на юг, в столицу Брахида — Бархадар. Но, вроде бы, и не дошел... И ни то, ни другое близко не брахидские деревни. Как все запутано... Возможно, на месте Намура укрыться на фельдшерских курсах имеет смысл. Иначе башка вскипит.

Илан довел Зарена до общей палаты, где шла перевязка лежачих, включая отправленного на общее положение Палача, под локоть перевел через порог, сказал Наджеду быстро: ’Вот доктор с Хофры, он хочет у нас поработать. В акушерском аппендицит под сомнением, просили операционную, а я на ужин’, - и бросил Зарена там, отступив в коридор. Возвратным ’постой-подожди’ его не окликнули, и хорошо. На перевязках помогает госпожа Джума, Илан всерьез боялся, она спросит что-нибудь про Актара, а ему бы не хотелось отвечать даже на вопрос ’как здоровье?’ Ты госпожа доктор? Тогда читай постовой журнал и прикроватные листки, если хочешь что-то знать, разве не так? Когда у людей настолько странная личная жизнь, лучше не быть в ней посредником и информатором. Пусть они сами. Может, Актар и на перевязку из отделения вовсе не из-за строгости Наджеда убежал. А то, что Джума за Наджедом ходит хвостом и заглядывает в лицо, ловя каждое слово, Илан еще утром заметил. Свое отношение к этому пока не определил, но ему скорей не нравилось. Впрочем, доктору Наджеду тоже не нравится Мышь, но он же ее терпит. У каждой особы царской крови должна быть свита. Хотя бы мелкие прихлебатели. Так положено.

А теперь подробнее покрутим в голове хофрское посольство. Недавно кир Хагиннор сказал про Обморока: ’Совсем сопляк зеленый, не было времени подготовиться, даже рот закрытым держать не научился’, - и касается это, похоже, не только посланника Арирана. Все, что в посольстве и с посольством происходит, для всех там большая неожиданность, и никто ни к чему не подготовился, не согласовал легенду, линию поведения, общую политику и направление работы, над чем бы они ни работали. А какая-то задача на арданском берегу у них есть. Но случилось внезапное, утекла информация, свалились нежданные и неприятные приключения, — как обычно это бывает в Арденне. В голой пустыне из-за угла на нас внезапно наступил слон. Место здесь такое, заколдованное. Потом скажете спасибо, что легко отделались, что слон только наступил, а не сел. И всё посыпалось. Задача скомкана, исполнители в коме, Тайная Стража чешет мыслительную область под съехавшим набекрень колпаком и путается в версиях — задумано так было, коррективы внесли обстоятельства, или Арденна волшебный колодец со сказками и логикой объяснять здесь что-либо нельзя...

Хотя, если Рыжий и Обморок из разных кланов с изначально различной политикой, им и не согласоваться, несмотря на их довольно тесную взаимозависимость. Допустим, в посольстве две противоборствующие партии внутри, желающие разного исхода и разного благополучия для себя, своего клана и своего острова-государства. Еще и связанные какими-то договорами с Ходжером... Тогда в том, что у них кипит и подгорает периодически такая каша, и они говорят разное, не прикрывают друг друга и втыкают в соперников острые предметы, нет ничего удивительного. Поиграть на этом святое дело Тайной Стражи и заинтересованной третьей стороны — кира Хагиннора. И, если б эти игры не несли угрозу здоровью и жизни пациентов, Илан, может быть, даже позволил бы заварить очередной котел с невнятным месивом резких слов и странных провокаций. Обязан был бы позволить в интересах государя, государства и всеобщей безопасности. Но получается так, что он этого позволить не может. За воротами госпиталя — пожалуйста. Внутри — любому зачинщику по рукам, и в угол, особо буйных привязать к кровати...

Палата Рыжего закрыта, в притемненном отрезке коридора видно, что свет из-под двери не падает. Заснули, как стемнело? Или второй ушел на ужин, а первому света не оставил, тот все равно слепой?.. Приоткрыл дверь, заглянул. Рыжий лежит на боку, отвернувшись к окнам, Обморока нет. За окнами закат почти погас. Слабый оранжевый отблеск на дальних тучах и на стекле, в самой палате темно. И свет зажечь ничего с собой нет, а возвращаться на пост... лучше не будем. Ладно, Рыжий, давай без света. И без стетоскопа, руками. Пульс, температура, дыхание, жалобы... Все неплохо, не считая того, что на затылке уже вылезли пролежни, сквозь кожу двумя пятнами проступает сукровица, слиплись волосы. Трех дней хватило, и ведь подушка-то мягкая. А все потому, что рыжий. В остальных опасных местах чисто, там Обморок следил, а тут не знал или забыл...

Но вообще Рыжий лежит один в темноте и тяжело вздыхает не просто так, а потому, что ’все его бросили’.

А что такое? Где посланник Ариран?

Ушел в посольство, оставил вместо себя доктора Зарена. Доктор Зарен слишком почтителен, рядом если сидит, то в стороне, дотрагиваться до ладоней ему запрещено, и где сейчас тот доктор, неизвестно... Рыжего тошнило днем, заходил еще какой-то врач, уколы делал не в ногу, а в ягодицу, больно, поворачивал жесткими руками, щупал, перевязывал, потом поднимал, водил вокруг кровати. Пол здесь смешной, теплый, но сильно закружилась голова. Потом Рыжего ругали, что нужно вставать и ходить самому, а Рыжий сам встать не может, куда идти не видит, одежды у него нет, болеть он не умеет, но от путешествия вокруг кровати сразу заболел весь с головы до ног, и все у него плохо. И еще лежа мочиться не получается, Зарен помочь не догадывается, Арирана просить неловко, хоть и приходится, вот девушка была, она постучала ребром ладони по животу, и все пошло легко, нельзя ли вернуть девушку?..

Можно, наверное, сказал Илан. Я узнаю, что у нее с дежурствами. Сейчас нужно помочь?

Нет, пусть придет девушка. Уж лучше с девушкой, чем с Зареном и Арираном.

— Эх вы, — сказал Илан и потрепал Рыжего по макушке. — Люди с крыльями...

Хотел идти за девушкой, но Рыжий схватил его за ладонь. ’Откуда знаешь?’

— Говорил про вас с киром Хагиннором.

’Зачем?’

— По просьбе Арирана.

’Не слушай Арирана. Ему нельзя решать, его накажут’.

— Ведь он все равно влезет, ему втемяшилось, что нужен разговор. Ему нельзя решать, а тебе? Тебе можно?

’Мне можно, я не хочу’.

— Кир Хагиннор про себя сказал то же самое.

Тут Рыжий задумался. ’На самом деле это плохо’.

— А почему ты сам не хочешь с ним поговорить? Вы накрутили тут каких-то тайн. Вокруг себя, и вокруг него, по-моему, тоже. Если Арирану с ним разговаривать не по возрасту и не по чину, спаси его от наказания. Начни сам, вдруг получится. А не получится, пошлёте с киром Хагиннором друг друга подальше, Ариран успокоится и перестанет лезть.

’Тебе доверяют? Ты не просто доктор? Ты много значишь, много знаешь?’

— О чем?

’Кто Небесный Посланник на Ходжере?’

— У них тоже есть такой, как ты?

’Пятьсот лет не было. Или мы не знали. Теперь появился. Если не понял, о чем я, забудь, что я спрашивал. Клянись’.

— Не буду клясться, — сказал Илан. — Я, в первую очередь, просто доктор. Могу помочь — помогу, вредить не собираюсь. — Про себя: ’Вы и сами справляетесь’. — Тебя ужином кормили?

’Нет’.

— Наподдам я этому вашему Зарену. Ладно, не грусти, схожу за девушкой, за Зареном. И... есть у меня один приятель из Столицы. Он много знает про всё и про всех. Быть может, с ним тебе поговорить. Тебе и ему. Не Арирану с киром Хагиннором, а то подерутся. Может, так лучше будет...

Рыжий только вздохнул. Видимо, уже счёл, что, как и Обморок, наболтал лишнего.

В следующие пятнадцать сотых кое-какие проблемы Рыжего Илан сумел решить, а вот сам до ужина не добрался. Прозвучала команда мыться в операционную всем, кто не боится крови. Женщина, подобрана городской стражей в пальмовой аллее в пяти кварталах к востоку от дворца. Тринадцать ножевых — голова, шея, грудь, живот, бедра. Илан пошел. Живот — его часть работы. Голова и шея Наджеду, грудная клетка Рауру. Никто больше не вспоминает про ’в отделение ни ногой’ и ’чтобы спал дома’. Вообще никаких возражений.

На дежурстве и у стола доктор Наджед, так и что? В предоперационной столько же порядка, сколько бывает в мусорном ведре перед тем, как его отнесут на помойку, у кого-то берут кровь, не разув и не переодев предварительно. В операционной на полу лужа, битое стекло и упавший инструмент, в брюшной полости озеро из кишечного содержимого и крови, зажимы сегодня у всех соскальзывают, лигатуры рвутся, но все это лечится. Не лечится другое — что работа для Илана как ниторас, следы которого доктор Наджед недавно искал у него на руках. Ее не заменить стимуляторами. И, наверное, это так же вредно и плохо, как ниторас, но бросить ее нельзя, да, по правде говоря, Илан и пытался один раз всего. Безуспешно.

Он сейчас понял, отчего и зачем искал Арденну. И почему не находил ее. В жизни не хватало стабильности, каких-то повторяющихся событий и циклов, чего-то устойчивого и узнаваемого. Просто этап привыкания к родному городу заново был такой. Ходжер Илана поменял, но не изменил, ерунда все это. Никакой он не другой человек. Все тот же любопытный и неосторожный Илан из Болота, которого нашли в камышах, приемный внук и неизвестно чей сын. Сейчас, когда события повторяются и патогномоничная арданская симптоматика в них отражена целиком, ему становится проще — и смотреть вокруг, и смотреть внутрь себя. И когда случается очередная внезапная и непредвиденная юхня, он уже может не говорить с досадой и страхом: ’Вот же ... ! На Ходжере такого случиться не могло!’ - а заинтересованно произносит: ’Надо же, как интересно получилось! Мне здесь нравится, и я здесь нужен!’

Дальше будет проще.

А за соседним столом у Гагала после слов ’раскрываемся, поправьте свет’ почти сразу матерное продолжение. Канцероматоз. Вот там неинтересно получилось. Очень жаль.

Глава 39

* * *

К первой ночной, когда в операционной закончили, Адар из кабинета исчез вместе с письмом и с деньгами. Письменного ответа не оставил, через Неподарка передал на словах: «Я подумаю». Но, если деньги взял, над чем тут думать. Назад отдать будет труднее, чем отказаться от дела. Не запил бы только на них... Намура нет, государя Аджаннара нет, Мышь, эталон примерного поведения сегодня, ушла в спальню, один Неподарок возится с заданием, говорит, любит работать ночью, днем его всё отвлекает. От пребывания доктора Актара в лаборатории остались следы — вытащен на большой стол всеми забытый микроскоп. Зачем? Доктор Актар сначала смотрел свою кровь считал в ней красные тельца, остался удовлетворен, потом объяснял Намуру, как и зачем это делать. Неподарок слушал, все пересказал. А под платформу микроскопа сбоку подсунута та самая черная папочка Намура. Ненавязчивый намек, что Илану нужно ею поинтересоваться.

Илан достал, открыл. Три листка всего. Но неожиданные. Портовые отчеты о постановке на очередь по ремонту хофрского парусника «Гром», о том, что подвести понтоны плавучего дока к «Грому» из-за его габаритов возможно только в одном месте порта, и место это занимал ранее парусник «Итис», тоже габаритный и требующий ремонта, но сейчас «Итис» отбуксировали ближе к карантину, «Гром» провели и подготовили, а с самого «Грома» запросили водолазный колокол и разрешение на водолазные работы, потому что утопили становой якорь.

С одной стороны, история совершенно арданская, и совершенно невинная, в порту никого не удивит. Прибыли нормальные люди в порт Арденны на ремонт и сразу утопили якорь. Почему нет? Все так делают. Чем еще заняться, пока ждешь ремонта? Каждый развлекает себя, как привык. Доктор Зарен хочет в операционную, водолазы просятся под воду. С другой... Где в городе или в карантине можно спрятать груз государственной важности, которого недосчитались при перевозке на госпитальные склады? Те самые два освинцованных ящика. Причем, так спрятать, чтобы не пришлось однажды отдавать их законному владельцу — Арданской Горной Коллегии? А потом еще как-то перекинуть их на «Гром»? По сути, нигде. Заметят, найдут, сдадут, греха не оберешься. Или, не дай бог, начнут их бросать и поджигать. Или они еще раз загадочно исчезнут, теперь уже навсегда? Воры здесь талантливые, а ящики внешне многообещающие, с трафаретными надписями, блестящие и тяжелые. Сыщики, опять же, не рыбьей костью штопаны. Есть вероятность пролететь. Другое дело вода. Роняй туда, что хочешь, и не видно, склады не арендуются, карантинный налог не платится, инспектор взятку не просит, и рыбы в адмиралтейство с доносом не спешат. С «Итис» уронили, на «Гром» поднимут.

И снова в деле есть заковырка с продолжением. Список с именами ученых, которых с «Итис» следовало забрать, могли подготовить и передать в нужные руки не на ишулланском берегу, а прямо на борту судна в момент нападения. И это значит, что предатели все еще здесь, нужно трясти команду и уцелевших пассажиров. Предателей не забрали вместе с похищенными учеными, они не погибли в стычке с пиратами и при пожаре, они остались в трезвом уме и добром здравии и организовали дело с потерей ящиков. А Намур, несмотря на свои причитания, что он не следователь и отпустите его на фельдшерские курсы, все соображает. Иначе бы этих листков Илану не принес. Просто хочет, чтобы его умозаключения кто-то подтвердил.

Но тогда непонятно, «Итис» подожгли по парусам вместо трюма потому, что боялись быстрого взрыва, или потому, что так можно было создать видимость катастрофы? Или отвлечь от возможного преследования, если вдруг опомнятся, или дать возможность справиться с огнем, не погубив окончательно судно, но задержав его на неопределенный срок в пути? А смысл тогда вообще поджигать?.. Проще перебить команду и бросить без управления в бурю, дальше самотопом... Там и так не все в порядке было. Если отвлекать таким образом внимание — риск огромный. Если стараться навредить — то в чем?

Может, предатели тогда не в команде, а где-нибудь в карантине или в адмиралтействе? Этот момент остается неясным.

Илан решил переписываться с Намуром, как до этого написал письмо Адару. Взял лист, начал излагать свои соображения. Письменные консультации, пожалуй, удобнее, чем очные.

В дверь постучали. Времени четверть первой ночной, если не больше. Кому не спится?

Доктору Ифару. Еще один беглец от Наджеда.

— Вас обезболить? — спросил Илан.

— Нет, сынок, со мной поговорить. Я вижу, у тебя горит свет — ведь ты не спишь?

— Не сплю, доктор. Заходите. Что вы хотели?

Доктор Ифар, придерживая полы халата возле подвязанной руки, с готовностью прошел внутрь и уселся на кушетку.

— Пришел поблагодарить тебя, — сказал он.

Илан сложил листки в черную папочку, завязал шнурки, убрал в стол и откинулся на спинку стула.

— Через восемь-девять декад я выну вам проволоку из локтя, тогда поблагодарите, сейчас преждевременно. Руку разрабатывать вам уже пора. Занимайтесь, двигайте ею. И старайтесь не нарушать режим, раз вы остались в госпитале. Пациентам ночью нужно спать.

— Я не за себя, доктор Илан. За сыновей.

— Ну... доктора Гагала я не лечил...

— Ты меня лечил. Дурную голову мою. Я многое узнал, благодаря тебе. За это и спасибо.

Илана все это слегка смутило и насторожило. Условные благодарности за то, что кто-то что-то будто бы понял, он принимать не любил. Всё то не его заслуга, и неизвестно еще, правильно ли понимание. Завтра поссорятся, сегодняшняя благодарность сразу превратится в вину.

— Вы помирились? — вежливо поинтересовался он, глядя в сторону.

— Надеюсь, да. И просьба к тебе... Ты посмотреть меня не мог бы?

— До завтра не ждет?

— Э-э... Я сейчас готов.

—Хорошо, — пожал плечами Илан. — Что болит?

Доктор Ифар стал очень подробно рассказывать симптомы, случаи из собственной практики, результаты консультаций с коллегами и поставленный самому себе диагноз — опухоль в мочевом пузыре. А смотреть толком, чтобы по правилам и знающими руками, никто не смотрел. Страшно было правду знать. Так что только теории.

Илан слушал. В уборной клиники на Ходжере, где он работал сначала санитаром, потом медбратом, потом ночным дежурантом, потом детским хирургом, под потолком была вечная надпись, которую не трогали ни при какой уборке, покраске и даже перед приездом высоких покровителей и благотворителей. А если нечаянно трогали, она тут же появлялась вновь. Она гласила: «Никогда не лечите родных, блатных, горбатых, рыжих и врачей». С рыжими на Ходжере было, конечно, не увернуться, половина населения рыжей масти. Но в Арденне-то... Из этой заповеди Илан за последнюю декаду не нарушил лишь правило не лечить горбатых, как-то не сложилось у него, а по количеству врачей со счета сбился, учитывая, что кто-то из них еще и родственник, а кто-то имеет преимущество во внимании по работе или по знакомству... Остановил на середине предложения, велел поднимать рубаху и ложиться. Диагноза не подтвердил. Не опухоль. Камень изнутри врос в стенку. Если сильно беспокоит, нужно удалять. Нет, как обещал помочь доктору Актару — литотриптором без разреза — здесь сделать не получится, нужна операция.

Пока огорченный доктор Ифар лежа приходил в себя и обдумывал сказанное, Илан все же поддался на нервные шорохи за дверью, выглянул и пригласил Гагала внутрь. Сказал:

— Войдите, родственник.

— Ну, что? — спросил тот.

— Камень. Могу прооперировать, — отвечал Илан. — Решайте. Если да, поставлю в плановые дней через шесть.

— Дней через шесть папенька решит иначе и сбежит, — покосился на доктора Ифара Гагал. — Завтра можешь?

— Завтра нет, послезавтра могу. Я живот намял сильно, болит. Сейчас капель в ложке намешаю, подействуют, и спускайтесь в палату. Тогда завтра готовимся, послезавтра делаем.

— В приемнике бойня, — сообщил вдруг Гагал. — В порту была драка на тридцать человек, из них половина у нас. Наджед едва держится, чтобы тебя не звать.

— А ты чего тогда здесь?

— Я завтра дежурю, мне приказано выспаться. Раур помогает. И там еще какой-то... Ты сам его, вроде, привел.

— Зарен. Ну, пусть помогает. Отведи папеньку и ко мне вернись... чаю попьем.

Держа под руку доктора Ифара, Гагал встревоженно оглянулся от дверей, но через десять сотых все же пришел.

— Выкладывай, — велел ему Илан, разливая горячий чай на три чашки — одну отнес трудяге Неподарку и плотно закрыл к нему в лабораторию дверь.

— Что выкладывать? — спросил Гагал, осторожно беря чашку за верхний ободок.

— То, что не помнит и не рассказывает мне Эшта. Ты обещал мне отдавать долги — я согласен брать их информацией, за язык тебя не я тянул, ты предложил мне сам. Давай, говори.

— Зачем такое любопытство? Я что-то сделал не так? Есть причины во мне сомневаться?

— При чем здесь ты? Я обещал префектурным помочь с расследованием. Твоего брата оставили без руки, ты чудом его спас, тебя не интересует, кто и почему? Ты сам-то как думаешь, что с ним случилось?

Гагал молчал, уставившись в чашку. Что в нем хорошо — если говорит не с пациентами, то, считай, врать он не умеет. Все сразу видно на лице. И сам знает про это, поэтому своим почти не врет.

— Это паршивые интриги в гильдии, которые слишком далеко зашли, — наконец, сказал Гагал. — Я только хотел помочь... Эшта учился у хирурга в хофрском посольстве тому же, чему я здесь у Наджеда. Там был серьезный доктор, книги свои ему дарил... очень ценные книги. Прийти сюда Эште не позволяла гордость... и папенька не позволял, ему хватало, что я для семьи и преемственности потерян, еще одну потерю он бы не перенес. Эшта уже сам делал и полостные, и тяжелую травму, у него не умирали через одного и два из трех, как у других... А я носил ему госпитальный ниторас и показывал, как пользоваться, потому что два года назад в городских аптеках торговали только дичкой, а с ней наркоз небезопасен, сам знаешь, большая побочка. Эшта стал известен в городе, только известность его подпортила, начал много о себе воображать и громко высказываться, особенно как выпьет... Кто отрубил ему руку?.. Кто угодно. Завистников и обиженных на него две трети гильдии. Еще треть рвалась к нему в ученики, а он не брал, некоторым отказывал грубо, высмеивал их за неумение. Не хотел плодить конкурентов. Выпереть из гильдии его не могли, он был хорош, даже ошибался умело, и еще с папенькой за спиной. А сейчас у него ни сил, ни, считай, папеньки... Не добили, так дожрут. Вот и думайте со своими префектурными. В городе почти триста врачей и человек пятьсот всяких недоучек и подмастерий без лицензии, мечтающих овладеть искусством удачно менять боль на деньги. Да любой мог если не сам, то заплатить, чтоб сделали, и дать для легкого выполнения флакон с грибом. С оглушенным ребенок бы справился... Какая же это отдача долга, послушай? Если ты найдешь, кто это сделал, ты меня вгонишь в долги еще глубже...

— Забудь про долг. Здесь госпиталь, всё бесплатно. Или не бросайся тогда словами «друг», «брат»... А то ведь я тебе поверил.

— Страшно мне, — вдруг сказал Гагал. — Темно, и выхода нет. Словно черная туча висит над Арденной, просвета не вижу. Если бы пить помогало, я бы пил. Мне не помогает, только хуже. Что делать, скажи?

— Принять снотворного и спать, — сказал Илан.

— Не могу, у меня там две со схватками. Через полстражи родят, та и другая.

Илан оглянулся на темное окно кабинета. За стеклом стеной валил снег. Густой и липкий, огромными хлопьями. Черная туча над Арденной прохудилась. Но когда-то и в этом городе будет весна.

— Не знаю, — сказал Гагалу. — Пойдем на крышу лепить снеговиков.

— Ты дурак что ли? — засмеялся Гагал. — Куда? Зачем? Каких еще снеговиков?

— Пойдем на крышу, покажу.

Глава 40

* * *

Подумать нормально, взвесить за и против и рассчитать свои силы господину Адару так и не удалось. Жизнь все перевернула, заставила вернуться рано утром, найти Илана ’дома’, разбудить и предъявить себя. Вчера ушел, попал под снегопад, промочил ноги, хотел повернуть в кабак, но высшие силы не впустили, с порога начал икать, и вот — икает с вечера, всю ночь и утром, не может остановиться. Доктор, сделайте что-нибудь, сил нет, так мучает, руки трясутся, сердце болит, всю ночь не спал!

Таким образом деньги остались не пропитыми и не потерянными, а господин Адар на поводке, не уйти и не сорваться.

Илан отвел страдальца в хирургическое отделение, где Гагал уже принял дежурство, перевернул в стаканчик флакон инъекционной гиффы, развел пополам водой и усадил Адара в процедурной отпивать по крошечному глоточку на счет до тридцати. Отсчитал — выпил, отсчитал — выпил. Глотке на пятнадцатом мучение икотой прекратилось вместе с самой икотой. Адар хотел гиффу допить, но Илан отобрал и выплеснул.

— Сейчас понял что такое счастье, — сказал Адар, держась обеими руками за грудь повыше сердца. — Всю жизнь не знал, а сейчас понял...

— Мне встречались люди, которые икали восемь дней, — заметил Илан.

— Я бы на третий умер... — покачал головой Адар. — Сколько мне еще осталось, можешь сказать? Сколько живут с моей болезнью?

— Я могу сказать статистику, — пожал плечом Илан. — Но что она вам даст?

— Может, и так, мне ничего не даст. Тебе даст — мое решение. Брать твое дело или не брать, — отвечал Адар. — Вдруг не успею, не вытяну.

— Если не застрянем прямо сейчас на первом шаге, вытянешь, дядя Адар. Хочешь быть в движении — двигайся.

— Интересный ты стал, — сказал Адар. — Наглый. Ты таким раньше не был. Во всяком случае, я не помню. То хорошим меня назовешь, то в дяди запишешь... Умный, наверное, смотришь сверху вниз. Прямо-таки почтение начинаешь к тебе испытывать... Что ж сам в этом деле не разберешься? Просто же все.

— Я в своем деле умный и смотрю сверху вниз. Ты в своем. Давай не будем меняться делами. А станешь меня пугать, за сердце хвататься, будить по утрам криком ’доктор, помогите!’, и солнышком у меня, дядя Адар, окажешься, и зайчиком. И котеночком даже. Я два года в детской хирургии отработал, из меня само выскакивает, если пугаюсь и нервничаю.

— Дети... — Адар погрустнел. — Когда дети болеют, это плохо. Я старый, мне можно. Им — нельзя... Делай свое дело, святой. Я пойду, займусь своим, пока могу. Уговорил.

Черную папочку Илан еще ночью вручил секретарю Намура. По пути на крышу нашел его на третьем этаже, бесцеремонно разбудил и сунул в руки. Теперь ждал результата. Но Намур с ответом не торопился. В отделении Илан планировал помочь Гагалу, пойти на перевязки и на выписку, потому что все пятьдесят коек в отделении утром оказались заняты, а кое-где после бурной ночи на сдвинутых по две кровати лежало трое больных. Говорили, драка пыталась продолжаться ночью коридоре, уже после обработки ран, но на помощь были призваны санитары из корпуса Арайны. После чего все недоразумения решились, все враждующие помирились, настали мир, взаимопонимание и, наконец-то, тишина. А сейчас персонал драил стены, в одном месте кровь оказалась добрызнута почти до потолка. В общем, день начинался почти пристойно, могло быть и хуже.

Но стоило закончить в перевязочной с теми, кто дополз туда сам, и нацелиться перевязывать лежачих, как снова привели девушку, глотавшую ручку от расчески. Она все-таки закончила поедание поломанного предмета, на этот раз менее безопасно для себя. Проглоченный кусок попал в желудок, имел острые края и начал причинять неприятности — рвоту с кровью и боль. На этот раз девушку сопровождала не ищущая неженатых докторов тетка, а перепуганный отец. С теткой и матерью девушки, сговоривших ее за какого-то разбойника, потому что в шестнадцать лет ’пора’, он многословно обещал расправиться. Тем, кто дочь спасет, сулил золотые горы. Потом притих и стал прислушиваться к разговорам в процедурной, а потом Илан попросил его выйти. Сама девушка вела себя спокойно, несмотря на нездоровье, и улыбалась с легким оттенком торжества — то ли добилась того, чего хотела, то ли ей нравилось привлекать к себе внимание. Эзофагоскоп ничем не помог, пришлось звать доктора Раура. Попутно выяснилось, что дома девушке какой-то идиот дал рвотное, делать этого было нельзя, но спасибо, что не слабительное. Девушку отправили в дезинфекцию на обработку и оставили в госпитале до окончания действия рвотного. Если дальше будет хуже, Илан всерьез пообещал операцию. А доктор Раур сказал: ’Ну, и кого наказала? Молодец. Всегда так делай!’ и показал, что будет ’вот такенный шрам через все пузо’. Преувеличил раза в четыре, но довольство всеобщим вниманием эти перспективы у глотательницы расчесок сняли, как рукой. Девушка стала рваться к отцу и кричать: ’Папа, забери меня, я больше не буду, я согласна замуж!’ Согласна или не согласна, теперь роли не играет, мрачно сказал Илан. Она разревелась, нос опух, щеки покраснели, расцарапала Илану руку, в дезинфекцию санитаркам пришлось тащить ее силой. Сбитый с толку папаша обхватил руками голову и сидел на лавке в коридоре, тихой беспрерывной скороговоркой ругаясь, что бабы дуры и сами не знают, чего хотят.

Будучи студентом академии на Ходжере, Илан часто слышал от сокурсников мечты о том, что ’мне бы свою больничку на полсотни коек, чтобы ни о чем не думать и лечить в свое удовольствие’. Знали бы они, взрослые грамотные люди, не какие-то там дуры-бабы, чего хотят... Утро убито на не поймешь что. Икают, глотают всякую дрянь, царапаются, ругаются... Ночь могла бы быть веселой и беззаботной, если бы на крышу следом за докторами не увязался Неподарок. Веселиться он совершенно не умел, к снеговикам (даже к очень смешным, которых налепил Гагал — сисястым и брюхатым, с кучей детишек) относился с недоумением, долго глядел вниз через парапет, ограждающий смотровую площадку, и, в конце концов, испортил Илану настроение, задав вопрос, который, видимо, давно его интересовал: ’А что делаете вы, доктор, когда хочется перестать существовать?’

’Работаю’, - ответил Илан и понял, что дорогу на крышу Неподарку показал зря. Высоко-не высоко на смотровой, а убиться хватит.

И мутная луна смотрела вниз сквозь тучи. На белый, как на севере, снег, от которого ночью светло. Наконец-то Илан ее увидел.

Теперь Илана ждали Палач и Рыжий, с которыми ему было сложно. Илан не любил свое личное отношение к больным. Каким бы оно ни было, оно было неверным. Мать права, что ругается, нельзя эмоционально вовлекаться, нельзя жалеть и нельзя испытывать отвращение. Хватит дежурного ’мой хороший’ вместо выпавшего из памяти имени, достаточно видеть болезнь тела и свою работу, уважать и ценить чужое здоровье и чужую жизнь больше своих собственных. Можно даже разговаривать, как получится, иногда заумно и строго, иногда естественно и по-простому глупо. Но не относиться к личности и ее проблемам, как заинтересованное лицо. Выслушать, погладить по голове, поверить, что правда тяжело. И отправиться к следующему, кто требует внимания. Любишь оперировать — люби больных после операции, от ведения послеоперационного периода зависит девять десятых успеха. Любишь видеть результат и свою хорошо выполненную работу — ходи, лечи и говори ’мой хороший’ всем подряд. Вылечил — прощайся; если встретишь снова, вспомнишь шрам и свои стежки на теле, но не вспомнишь лица.

Актар и Ифар отдельная история. Они коллеги, с ними общение возможно, и участие к ним совсем другое, и разговоры о делах общие. Но других двоих не получается обойти отношением, хоть ты тресни. К Рыжему оно неоправданно хорошее, жалко слепенького. К Палачу настороженное и заведомо плохое, зачем он ’Палач’? Хотя на самом деле неизвестно, кто из них хороший, кто плохой, и даже, может быть, кто кого уложил Илану под скальпель. Могли быть связаны, могло от одного отскочить другому в межклановом конфликте... Даже с Адаром в разы проще.

Общая палата. Палач. Состояние все еще сложное, стома начнет действовать, как только заработает кишечник, а движений никаких, хотя пора бы. На стойке капельница с тем самым желтым раствором, заканчивается. Рук на осмотре боится, потому что они причиняют боль. Не надо бояться, доктор Илан умеет осторожно. Марлю с антисептиком со вчерашнего дня в стому не закладывают, только промывают. Дренажи можно снимать, воспаления нет, чисто. В общую палату переводить не стоило, есть любопытные, кто-то повернулся, кто-то приподнялся на локте и смотрит, кто-то вообще ходил, ходил и словно бы случайно совсем близко подошел. Нужно запускать парезный кишечник, нужно вынимать трубки и зашивать прорезанные под них отверстия, а люди ходят, заглядывают через плечо, бубнят что-то под руку, и собственное отношение Илану мешает. На счастье, в дверях появился посланник Ариран. Тоже решил походить и позаглядывать, наверное. Илан быстро накинул на Палача простыню, увел Обморока в коридор и поинтересовался, почему нельзя совместить Палача и Рыжего — они из разных кланов? Тогда давайте откроем еще одну палату и перенесем отдельно, больной тяжелый, и самому ему трудно, и другим с ним рядом в общей будет некомфортно, он чужак.

Обморок опускал глаза и мялся. Боялся, кажется, что ему теперь придется быть санитаркой при обоих, он порвется пополам, не справится, и вообще выносить из-под лежачих судна, подмывать, вытирать, кормить, массировать — не его любимые занятия. Насчет разных кланов не ответил, но Илан понял, что угадал. Рыжий и Палач, может, и не прямые враги, но помирать на один огород из принципа не поползут. Илан напомнил, что Рыжему пора вставать и обслуживать себя самому, а дополнительные заботы с Палачом можно спихнуть на Зарена, тому не привыкать, и Обморок согласился.

Пока Ариран ходил на главный пост платить, пока готовили палату и готовились перенести Палача на новое место, Илан отправился к Рыжему. Тот сидел на кровати, а Кайя — как же без неё — обстукивала ему спину, чтобы кашлял. Мокроты у него почти нет, дышит чисто, обошлось, можно сильно не стараться. Лучше бы поднять его и водить. Тем более, ему выдали рубаху и подкрадухи, он чувствует себя хорошо и не размахивает как попало руками, а очень точно ловит Кайю за ладонь и плечо. Пока Илан его смотрел, Рыжий рисовал ему буквы прямо под ключицей на стороне сердца. Часть написанного Илан между делом не понял, это Арирану хоть на спине пиши, когда он спит, и до него дойдет, а у доктора привычки так общаться нету. Илан предложил переписать на ладони заново. Рыжий просил разрешения открывать окно, ему жарко, и спрашивал, когда можно будет делать ’это’... ну... которое с женщиной. Н-да, у каждого свои печали. ’Это’ Илан разрешил не раньше, чем через две декады, и Рыжий заметно погрустнел. По ответам Кайя догадалась, о чем речь, и похихикивала у Рыжего за спиной. Потом сочувственно погладила его сзади по шее. А Илан задумался — Обморок ли ей синяков наставил? Похоже, Обморока прокатили, как и самого Илана, раз он рядом не трется и долгих взглядов не бросает. Ну... по крайней мере, повод перестать слепенького жалеть. Слепенький, не успев оклематься, рвется в бой. И его, кажется, уже неплохо пожалели без Илана.

— На сколько ты здесь? — спросил он Кайю.

Она повела плечом и ответила с упором на ’буду’:

— Господин Мараар просит на все время, но у меня свои дежурства, не хочу их пропускать. В промежутках приходить буду.

’Я больше заплачу’ - написал Рыжий Илану. Илан сказал вслух.

— Ребятишки маленькие, — снова повела плечом Кайя. — Ждут меня, скучают. Нечестно их бросать.

Рыжий повернулся к ней, будто ее видит. И он скучал. Кайя улыбнулась хитро и кокетливо, во взгляде вызов. Тоже — словно он ее видит.

Илан повесил ходжерский гибкий стетоскоп на шею, записал осмотр в бумаги, проверил, что идет по лекарствам и оставил их вдвоем. Бесенок ревности толкал под ребро, Илан давил его, вздыхал над собой и своим несбалансированным отношением к людям, но прекрасно знал, что справится. Подумаешь... Не таких видали.

На этот раз за дверью стоял и, можно сказать, подслушивал — так пристально он на дверь глядел, — сам государь Аджаннар. В своем затасканном писарском кафтанчике и с тощей черной папочкой Намура под локтем. Похоже, пример Илана из государей в самую грязь оказался заразительным. Илан приветственно кивнул, государь молча ответил и продолжил пялиться на дверь.

— Вопрос, — напомнил Илан. — Я жду вопроса. С чем к нам пожаловали? Мышь проведать?

— Нет, конечно, — сказал государь. — Советника Намура потеряли. Не попадался?

Илан глянул на окно под потолком, понять, откуда светит солнце. Примерно полдень, время к обеду, первых уже кормят.

— Можно поискать в столовой, — сказал он. И вспомнил про обед с благотворителями и городской администрацией. Еще нужно переодеться и какую-никакую официальную личину напялить, выражение лица подобрать, чтобы сразу за столом не полезли к нему лечиться. Бывало уже, желающих получить медицинскую консультацию по внезапному знакомству сложно корректно останавливать... Доктор Илан вызывает у людей безотчетное доверие, и он никогда не видел, чтобы со спонтанным рассказом ’у меня вот здесь и здесь болит’ к Наджеду или Гагалу на улице, в коридоре или на лестнице приставали люди. А к Илану пристают. Бумажек со временем приема и номером кабинета написать, что ли.

— Тот Небесный Посланник, — понизив голос, сказал государь и покивал на дверь, — он там?

— Хочешь зайти? — напрямую спросил Илан. — Я разрешаю. Там, и ему откровенно нечем заняться.

— Пока нет, — отступил государь. — Может, чуть позже.

— Когда в порту с утопленными ящиками разберутся?

Государь удивился:

— Ты откуда знаешь?

Илан замялся — не подставляет ли он Намура, имел ли тот право советоваться, не догадался ли прежде сам?

— Да так... — сказал он. — Намур мне материалы показывал. Это же мой город. Имею право знать.

— Ну... да. Ты тихо об этом. Никому!

Илан пожал плечами: само собой.

Тут из-за поворота коридора появился посланник Ариран, а следом доктор Зарен. Государь поклонился Илану, как писарь высшему начальству, и побрел в сторону столовой. Запомнил, что где, смотри-ка. Не кир Хагиннор, не заблудится.

— Вас просил поспешить к операционной доктор Раур, — сообщил Обморок. — Сказал, по поводу внутреннего кровотечения.

Илан хотел бежать, но обернулся, на мгновение взял Арирана рукой под локоть и спросил:

— Скажи, а почему того зовут ’Палач’?

— Ну... — заморгал тот. — Вообще-то он в посольстве повар... Так как-то... получилось.

Илан кивнул, будто бы понял. Хотя не понял ничего. И ладно, потом. Нужно спешить.

Глава 41

* * *

Готовиться к официальному обеду? Ха-ха три раза. От рвоты и рыданий заворочалась проглоченная расческа, ускорила решение по поводу операции, устроила перфорацию отломком. Бледный, будто это из него вытекает в брюшную полость кровь, папаша бродил под дверьми операционной, где уже дают наркоз, мама и тетка тоже топтались неподалеку, но приближаться не рисковали. Виноваты. Дуры. Доктора бегом мыться, дежурный по отделению фельдшер — с топотом искать подходящую кровь, и вдвоем с Рауром почти на половину стражи под лампы. Достали не только расческу, еще серебряную ложечку и клок волос. Ложечка была проглочена давно, от нее в желудке образовался приличный пролежнь, перфорация случилось от него, обломок расчески послужил только дополнением. Симпатичная девушка из приличной семьи, и вот вам. Неплохо бы показать ее доктору Арайне... К официальному обеду они с Рауром едва успели, переодеваться пришлось на бегу, на лестнице. И выражение лица так и осталось неподобранным. Скорее всего, покорным и безропотным, как в те моменты, когда доктор Илан перестилает простыни больным вместо провалившихся по всему этажу в неизвестность санитаров. Ничего другого не нашлось. Этим-то позже и воспользовались те, от кого Илан меньше всего ожидал западни.

На почетных местах за столом сидел кир Хагиннор, рядом госпожа Гедора — без очков, в бархате, в фамильных драгоценностях и рубиновой тиаре, как подобает дочери царей. Гостей развели и рассадили побыстрее, поскольку ростом госпожа Гедора была кира Хагиннора на пол головы выше, и он так поглядывал на нее снизу вверх, что лучше было поскорее сесть. Часть присутствующих Илан уже видел на городском собрании. С некоторыми, например, господином Химэ, самым богатым из арданских страховщиков, был знаком еще по работе в префектуре. Илан не стал садиться ближе к матери, ушел к докторам, устроился между Гагалом и Арайной. Доктор Ифар был приглашен. Доктору Актару оставили свободный стул на случай, если он придет. А на дальнем краю длинного стола, где отведены места уважаемым людям из младшего госпитального персонала и прочим подай-помоги высокого уровня, рядом с помощником Намура Илан заметил государя. Не иначе, тот правда записался к киру Хагиннору в секретари.

Официальная часть обеда началась после первой перемены блюд. Госпожа Гедора говорила громко, четко и строго, как на ученом совете. Медицинское обслуживание населения в Арденне организовано недостаточно, на Ходжере один врач приходится на триста человек населения, а в Ардане, если считать всю его территорию, это один специалист на семь-восемь тысяч, если же брать только город с лицензированными врачами и всеми недо- и полу-медиками, практикующими по сокращенной лицензии или вовсе без таковой, получится один специалист на три-три с половиной тысячи человек. Да, население, особенно из низов, не привыкло лечиться, но постепенно начинает понимать ценность собственного здоровья и доступный способ его поправить. Раньше в госпиталь по срочным хирургическим случаям обращались один-два раза в сутки, сейчас это уже три-четыре пациента, но по статистике на городское население должно быть семь-восемь поступлений с учетом того, что еще столько же возьмут на себя вольнопрактикующие медики. Однако с таким объемом экстренной помощи госпиталь рискует не справиться, поскольку не хватает врачей и фельдшеров. Рост фельдшерского образования в городе отстает от требований жизни. Средний медперсонал не недоучки, это функционально необходимая категория работников. Поэтому, помимо курсов в самом госпитале, госпожа Гедора предлагает при Арденнском воспитательном доме открыть фельдшерскую школу и объединить ее с акушерским училищем, уже много лет существующим при женском сиротском приюте, сделав обучение совместным и расширив и углубив курс преподаваемых дисциплин. Таким образом будет решена проблема недостатка медперсонала в городе и обеспечено пристройство к делу сирот. Нужно, чтобы город и заинтересованные в поднятии уровня образования и здравоохранения, понимающие пользу оглашенного проекта люди поспособствовали финансово, а организационную сторону госпиталь может взять на себя.

Доктор Ифар ерзал все время этой речи, но, после того, как Гагал несколько раз пристально на него посмотрел, изыскал в себе силы молчать. Потом доктора говорили по очереди. Гагал рассказывал про успехи акушерского дела в последние годы, о том, что чревосечение в родах перестало быть чрезвычайной ситуацией со смертностью восемь из десяти, теперь это отработанная манипуляция, проходящая под полным обезболиванием, материнская и детская смертность сведены к минимуму, за два последних года было лишь четыре случая на более чем сто операций. Доктор Никар говорил о плачевном состоянии педиатрии, об отсутствии традиции лечить детей, пока они не повзрослеют и не начнут приносить пользу, о деревенских обычаях закапывать живого младенца вместе с матерью, если мать умерла при родах или убивать более слабого, если родилась двойня, о подвешенном состоянии детского отделения в госпитале, где он консультирующий врач, а само отделение ведется четырьмя фельдшерами, некого поставить главным, не хватает врачей. Выступил доктор Раур, призвал докторов не только в госпитале, но и в городе заниматься научным обобщением материалов по отдельным вопросам медицины и, может быть, если найдутся на такое деньги, издавать местный медицинский вестник, чтобы городские врачи могли быть в курсе новых методов и заочно учиться друг у друга.

Илан собрался с мыслями и высказал свою точку зрения на проблему малярии и необходимость нефтевания южных болот. Чем госпожу Гедору здорово удивил.

Потом на столе сменили тарелки и вино.

— В интересах населения, в интересах пациентов... — бормотал над куриным паштетом доктор Ифар. — А как же цеховая солидарность? В интересах врачей, особенно городских, ничего не предлагается?

— Мы хотим дать людям понимание, что многие болезни, которые они воспринимают неизлечимыми, поддаются лечению, — попробовал объяснить ему доктор Никар. — Увеличение численности населения, увеличение продолжительности жизни — все это не только возможно, но и в ваших финансовых интересах, доктор Ифар. Следует расширить возможности, и к вам пойдут лечиться те, кто раньше не задумывался или обращался в самом крайнем случае...

— Сомнительно... Весьма условно... — качал головой доктор Ифар. — Не знаю, будет ли от этого финансовая выгода, если будет, то когда. Люди относятся к медицине, как обезьяна к огню — с ужасом. Многие никогда лечиться не пойдут, какие возможности им ни предложи... Одно несомненно — вы в вашем госпитале плохо на меня влияете. Мне остро захотелось пойти и поработать за так. В интересах пациентов. Надеюсь, к утру пройдет...

Между тем, под третью смену блюд, когда подготовленные речами и подогретые вином благотворители уже заговорили вслух, кто о своих делах, кто о госпитальных, и готовились пойти смотреть госпиталь, в зал просочились доктор Актар и доктор Эшта. Эшта был слаб, одет в госпитальное, к столу не пошел, сел возле стены, придерживая здоровой рукой пустой рукав, а доктор Актар, накинувший кафтан поверх больничной рубахи, смело прошагал в начало стола, встал слева от кира Хагиннора и лекторским, хорошо поставленным голосом вдруг произнес:

— Господа, я хотел бы попросить немного внимания!.. Простите, я не занял своего места за столом, поскольку настоящее мое место в госпитале пока не определено — я еще не врач, я пациент, хоть контракт мной и подписан... Но мне очень нужно сказать несколько важных слов, и я, с позволения госпожи Гедоры и господина генерал-губернатора, воспользуюсь моментом, когда все в сборе. Прежде всего я хотел бы попросить прощения у двух людей. У своей жены госпожи Джумы за то, что никогда не просил у нее прощения и за то, что она верила в меня, а я ее подвел, не оказался тем человеком, которым она хотела бы и могла бы гордиться...

Госпожа Джума, сидевшая на углу стола, возле госпожи Гедоры, уткнулась взглядом в скатерть. Общее внимание, которое она в других условиях любила, тут ей не польстило почему-то. Вид у нее был такой, словно она хочет спрятаться под стол.

— ...И у доктора Илана за свой скверный характер и за то, что вел себя с ним временами очень плохо, не доверял ему, не хотел лечиться, спорил, сопротивлялся, заставлял его волноваться за меня. Я хочу рассказать о том, что было со мной, чтобы служащие и гости госпиталя понимали, какие прекрасные и бескорыстные люди здесь работают. Так получилось, что я приехал в Арденну, в город моих предков, умирать. Я осознавал свое состояние и ни на что не рассчитывал. Был рад, что пережил дорогу, добрался живым, увидел эту землю. Я приготовился к смерти. Вокруг себя всех разозлил, распугал, никому не позволял себе помочь, чтобы не жалели, чтобы не было пустых слов и слез, мне так было бы легче уйти. Спасибо, доктору Наджеду, что он не стал слушать меня, и не спрашивал, согласен ли я лечиться, на самом деле я не понимал тогда, что делаю и куда иду. Спасибо доктору Арайне, что заставил согласиться на операцию, и отдельно — за его лекарство. Спасибо доктору Рауру за ассистенцию и поддержку. Спасибо доктору Никару за сильные и добрые руки. Спасибо доктору Гагалу... за то, что смог найти нужные слова и успокоить меня вовремя. Доктора Илана поблагодарить... не знаю, хватит ли мне слов, чтобы выразить мои чувства... — Тут доктор Актар, начавший свою речь спокойно, заволновался, расчувствовался и начал запинаться. — Мне очень стыдно, что вначале я испугался его молодости и кажущейся из-за этого неопытности, наговорил ему плохого... Бывали моменты, когда у меня кончались силы, и я больше не мог, не хотел жить, как в день, когда мы с ним встретились на лестнице перед дворцом... Опыта у него оказалось достаточно, а молодость... Я никогда не думал, что чужой человек может относиться с таким терпением и таким теплом к моей боли и моим страхам, что я смогу с кем-то чувствовать себя спокойно и надежно, как было в детстве с родителями, когда можно прийти с любой бедой и тебя обнимут, пожалеют, укроют от всех страхов и разочарований этого мира. Самое сильное впечатление всей моей жизни... закончилась операция, погас свет, и мой доктор не ушел и не оставил меня лежать в темноте, он сел рядом со мной и держал меня за руку. Я никогда этого не забуду. Я пережил тогда потрясение, которое перевернуло всю мою жизнь. И, очень надеюсь, исправило ее не только в здоровье... Мне... Я... Я безмерно благодарен ему за все... простите великодушно, мне... мне нужно выйти...

Повернулся и сбежал. Сейчас расплачется за дверью. Лекарство доктора Арайны, хоть и спасибо за него, но действует странновато. Будем надеяться, доктор Актар станет сдержаннее, когда курс закончится.

Первым внезапно поднялся и поспешил за Актаром Гагал. А Илан, пока вставал, пока осторожно отодвигал тяжелый стул так, чтобы тот не привлек к нему еще больше внимания скрежетом по паркету, пока складывал столовую салфетку, перехватил два очень примечательных взгляда. Кир Хагиннор через весь стол смотрел на собственного сына с выражением: ’Ну? Я же тебе говорил! Давай?’ Государь Аджаннар взглянул на генерал-губернатора мельком, потом опустил взгляд в пустую тарелку и покачал головой: ’Нет’.

Илан не любил восхвалений. Очень не любил. Ему было неловко и досадно, словно его благодарили за чужие заслуги, несмотря на искренность прозвучавшей благодарности. Когда врача возносят на пьедестал, с него и спрашивают не по-человечески. А он всего лишь врач, делает только то, что умеет, пусть многое из его умений и лежит за гранью понимания простого обывателя. И всё равно на него обернулись все. Илан сказал, вслед за Актаром:

— Прошу меня извинить, господа. Мой пациент действительно не совсем здоров...

Актара догнал в холодном и пустом танцевальном зале, предварявшем протопленную к приему столовую. Хотел ему объяснить, что обычная работа не стоит публичных благодарностей, но, похоже, говорить что-либо сейчас было бесполезно. Актар сильно распереживался, сидел на банкетке у темного, закрытого ставнями окна. Уткнулся в растерянного Гагала, который похлопывал его по спине и пытался утешить, и, прерываясь шумными всхлипами, бормотал: ’Все меня боялись, сторонились, никто не брался лечить, я чувствовал себя чудовищем, но я же был не заразный, я просто умирал... А они боялись этого, они не хотели... я так благодарен всем здесь, так благодарен, что живу, что буду жить...’ Илан взял его за плечи, чуть потряс. Без какого-либо эффекта. Потом пришел доктор Ифар, положил Актару ладонь на загривок. Вскоре широко распахнулись двери и с обеда стали выходить остальные, включая благотворителей, и обступили — кто с сочувствием, кто с любопытством, кто с интересом к доктору Илану. Среди всех — нацепившая на нос очки госпожа Гедора, вернее, уже доктор Наджед, поскольку в очках. Она волокла за руку упирающуюся Джуму и говорила: ’Не знаете, что делать — разводитесь, не знаете, как жить друг без друга, играйте новую свадьбу, начинайте с начала, раз у вас сломалась прежняя жизнь...’ А сзади Джуму подталкивал советник Намур. Илан освободил Джуме место возле мужа и помог матери и Намуру — обхватил руками Джумы доктора Актара, придержал их друг возле друга. И так оставил.

Сам постарался побыстрее выбраться из этой кучи, где все всех обнимают, жалеют и того гляди сползут с банкетки, потому что места на ней не хватает. Сядут на пол и разрыдаются. Типично арданское действо, финал-апофеоз из пьесы бродячего театра. Жаль, Джениша нет, посмотреть и поучиться, как легко растрогать публику... Участвовать в сценах сочувственного единения Илан сегодня был не в настроении. Сделал несколько шагов в сторону, поправил выбившийся шейный платок и расстегнувшуюся пуговицу на рукаве, приготовился идти прочь, к себе в хирургическое, и почти споткнулся о кира Хагиннора. Тот держал своего сына под локоть и вдруг едва заметным движением подтолкнул того к Илану. Государь, не поднимая глаз, забрал у отца руку, повернулся и исчез в темном коридоре, ведущем к приемным кабинетам врачей и к чугунной лестнице. Выражение досады и беспомощности мелькнуло на лице кира Хагиннора меньше, чем на мгновение. Он проводил сына взглядом: не слушается. Не поддается на уговоры.

— И ты нас извини, доктор, — сказал кир Хагиннор. — Я иногда даю дурацкие обещания, которым потом сам не рад. Спасибо тебе за то, что для всех нас делаешь. А больше я тебе ничего не говорю.

За темным промежутком коридора отдаленно и глухо загрохотали металлические ступени. Бегом по ним вниз — не лучший знак. Илан от всех неожиданностей последних нескольких сотых поклонился генерал-губернатору ниже обычного. День был путаный, чувствовал себя Илан неспокойно. Внезапно проникся страхами Мыши: что, если правда начнется война?.. У него самого были вопросы к киру Хагиннору, и про Небесных Посланников, и про то, что делает на арданском берегу император Таргена, и что не поделили между собой хофрские кланы, но... Доктор Эшта шел из столовой вдоль дальней стены и что-то прятал за спиной. Вероятней всего, бутылку.

Ах ты ж... лучший городской врач! Не забыл про свою надобность напиться. Посмотреть бы хоть, что ты увел со стола, если вино — неси. Виноградную водку нужно будет отобрать.

— Если я могу чем-то помочь, — краем глаза следя за Эштой, проговорил Илан, — пожалуйста, не тратьте время на вежливость. Об этом нужно говорить прямо. Я никогда не откажу.

Кир Хагиннор смотрел, не мигая.

— Тебя, скорее всего, ждут, — сказал он. — И ты вряд ли имеешь роскошь тратить время на вежливость, свою или мою... Последний вопрос: что ты делаешь в случае, когда помочь нельзя?

— Не бывает так, чтобы совсем и ничем помочь было нельзя. — Доктор Эшта скрылся в направлении к чугунной лестнице. — Если нельзя помочь остаться, можно помочь прожить дольше и уйти спокойно, без страха и без боли. Можно помочь тем, кто провожает, понять, что так устроена жизнь — раньше или позже она заканчивается у всех. Многое можно сделать, чтобы не было так тяжело. Зависит от случая, но все равно можно, если не быть равнодушным.

— Я тебя понял. Что ж... Учту.

Кивок, позволяющий Илану идти. Не по-хозяйски, вполне вежливо: не смею вас задерживать, доктор. Эшта на чугунной лестнице, стоит в самом начале и с верхней ступеньки смотрит вниз. Крутой витой спуск, скользкие металлические перила — под правую руку, а нет правой руки. В глазах рябит от ажурной ковки, конечно, он не пройдет по ней сам. Взять аккуратно за бок и под локоть, чтобы не потревожить культю. Бутылка ни в рукаве, ни под халатом не прощупывается. Куда дел? А была ли?.. Может, уже мерещится... Вот горе ты, доктор Эшта, а не доктор. Чего ты сюда забрался? Официальной болтовни послушать? Теперь голова кружится. Держись, и я тебя держу, переставляй ноги, сейчас спустимся, все будет хорошо.

Глава 42

* * *

Илан забрал Мышь с дежурства по дезинфекции. Она возила там шваброй по полу, размазывая дезраствор и разгоняя его по углам, пока Илан переодевался. Карман на фартуке у Мыши топырился, глаза сияли, в кармане лежало что-то необычное. Мышь показала: механическая певчая птичка на подвижных лапках, которые могут обхватывать подставленный палец, и птичка держится, не падает. Подарок из хофрского посольства, от дочери Палача. То ли в благодарность за отличную драку, то ли в извинение за нее. Или просто подружиться по общности интересов, сформировать боевое братство хулиганок. При птичке корявая записочка на хофрском — придет вечером навестить отца.

— Пойдем, — сказал Илан. — Поможешь мне с больным и помоешь потом полы в платных палатах. Запоминай, что сейчас нужно будет взять с собой...

Сунул Мыши дян в кармашек к птичке. Раз так денег не берет, придется ей придумывать дела. Мышь зыркнула подозрительно, но приняла монету. Других помощников сейчас нет. Перед приемом лишних попросили уйти по домам или в спальни, кого-то пригласили к столу, остальные заняты по палатам.

А вот и повар, названный Палачом. Или назначенный палачом. Почему? Курице голову срубил, свинью зарезал или человека? Лучше не спрашивать, чтоб не узнать случайно какой-нибудь очередной правды, которая снова все перекосит. Стало Илану легче от того, что Палач всего лишь повар? Стало. Значит, лечим молча. Душевное равновесие и спокойствие... Нужно спасать хофрское посольство, плохо им без повара, наверное. Голодно.

То есть, это Илан так решил. Палач решил иначе.

— Пусть тот священник больше не приходит!.. — сиплым шепотом проговорил он, ухватив Илана за руку, когда тот уже обколол жидкой гиффой контрапертуры и ждал, пока гиффа подействует, чтобы их зашить.

— Который из двоих? — решил уточнить Илан. Наверно, зря. Не нужно в таких случаях разговаривать. Мешает.

— Оба... Мне было страшно, стало страшно еще больше.

— Ничего не бойся, — сказал Илан. — Все будет хорошо, нужно только чуть-чуть потерпеть... Мышь, влей в ложку пять капель, разведи водой, дай выпить дядечке, ему будет поспокойнее.

Но Палача уже понесло. Еле внятная вначале речь стала громче и увереннее. Палач хотел, чтобы его выслушали.

— Они неверно говорят, они неверно меня поняли, — стонал он, уворачиваясь от ложки с лекарством и снова цепляя Илана за одежду. — Страх лишает не силы, страх лишает правды... Только смелый может быть открыто правдив, а правда — это жизнь... Я не могу служить тому, кому не верю, тому, во что не верю!.. Умереть не боюсь, предать себя боюсь... Я предавал себя, что мне теперь делать?.. Я не могу с этим бороться, мне нужна помощь...

Мышь расплескала первую порцию лекарства и теперь, сопя, считала новые пять капель. Илан пригляделся к Палачу, потрогал ему лоб. Бред или не бред? Лихорадки нет, лапаротомная рана сухая, сердце хорошо себя ведет. Вот здесь и здесь болит, но после операции не может не болеть. Опять лекарство доктора Арайны? Оно, как сказочное зелье правды, выводит на чистую воду всех, кто притворялся не собой. Или же превращает человека в полную противоположность. Строгого и высокомерного Актара сделало плаксивым и чувствительным, эгоистичного и самовлюбленного Эшту чуть не заставило совершить самоубийство, а жестокого и беспринципного повара из посольства превратило в правдоискателя и палача самому себе.

— Лежать спокойно, вот что делать, — вздохнул Илан. — Я думаю, дергаться тебе, родной, в любом случае ни к чему, поэтому давай осторожно, у меня в руках иголка.

— Боялся умереть, теперь боюсь жить, — не слушая Илана, твердил Палач. — Неправильные поступки, неверные решения, мои грехи, хочется сбросить их с себя, но они мои, они приросли... С этим умирать страшно, и жить страшно. А ты притащил меня обратно, заставил... Ты даже не спросил, кто я...

Мышь, звякнув Палачу ложкой по зубам, все же исхитрилась выбрать паузу в словах и влить в него лекарство.

— Вечером, — сказал Илан, — придет твоя дочь посмотреть, как ты. Хочешь огорчить ее? Когда я вижу, что плохо, тащу обратно, не спрашивая. Может, не для тебя, для нее. Спросить, кто ты? Ты так говоришь, будто кто-то из нас понимает, кто он. Зачем он должен жить. Сначала сам это пойми и стань собой, лет через сто расскажешь...

Мышь зажгла и поставила лампу, и Палач примолк. Может, вынутый из лотка хирургический инструмент выглядел неприятно, может, свет в лицо мешал, а, может, Илану удалось сказать что-то такое, на что Палач не нашел ответа. Жаль, много успокоительного сейчас нельзя. Пора запускать кишечник, а успокоительные и обезболивающие снижают перистальтику. Мышь, вскрывай укладку, дай перчатки и придержи больного за руки, чтоб не хватался...

Готово. Дренажи сброшены в тазик, дыры зашиты. Пациент то откроет глаза и посмотрит, то снова закроет. Энленский розовый на кожу. Пластырь лепить не будем, и отдирать на перевязках больно, и пусть швы побудут на виду. Попить дать?.. Хорошо, молодец. Умничка, не подавись. Мышь показывает Палачу птичку. Сознание у того плывет от капель, но он вдруг улыбается. Теперь Мыши — собрать инструмент, себе на руки масло и, там, где нет швов, хоть и трудно выбрать такие места, массировать живот. Никто не будет этим заниматься, чужой человек Палач, кому он нужен. Будут просто ждать, что стома заработает сама собой. Когда и если. Разве что Арирану есть дело, так он не умеет, и, наверное, не будет. Разные сословные и иерархические ступени, у Обморока не тот статус. Он знать из знати и избранный из избранных, он даже не знает, почему Палач — Палач. Такие мелочи жизни вне его интересов. Впрочем, бедняга и Рыжему-то боялся до живота дотронуться, судно подложить, и до сих пор манипуляции по гигиене сопровождает покраснением ушей. Смешные избранные люди, как будто родились не от человека, а в стеклянной мутной колбе...

Легкий шорох у входа в палату, вот и Обморок собственной персоной. Инспектор Джата говорил: вспомнишь дурака — он появится. Рыжего бросил с девушкой, сам слоняется по госпиталю. Может, ревнует, может, наоборот, полностью уверен в надежности ухода и благополучном исходе после ранения. При девушке-то. Если же ищет случайной встречи с киром Хагиннором, то место выбрал неверно. На испачканные салфетки, тазик с трубками, лотки с инструментом и хвостики ниток, торчащие из человеческого тела смотрит чуть обеспокоенно и морщится, но к стеночке, чтобы по ней сползти, уже не отступает. Начинает привыкать. Илану тоже особо оглядываться некогда, так что каждый тут сам за себя.

— Если что-то нужно, я слушаю, — не отвлекаясь от дела, сказал Илан.

— Мы приняли решение, — с готовностью откликнулся Обморок. — Мы хотим поговорить.

Илан кивнул.

— Кир Хагиннор сейчас в госпитале. Лови его по коридорам. Я, извини, но помогать не буду, у меня работа.

— Мар сказал, можно говорить с тобой, кир Хагиннор не обязателен...

Илан чуть задержал руку. Собрал салфеткой масло, чтобы не подтекало к швам, продолжил массировать.

— Ну, ты забросил, — сказал он после паузы. — Что знает кир Хагиннор, и что знаю я... Я сам к нему все время обращаюсь за разъяснениями.

— Мы здесь не просто так.

— Да я уж понял.

— Мы с Марааром не относимся к торговому посольству.

Не то, чтоб новость. Илан знает, что эти двое не интересуются ни торговлей, ни финансами, и деньги им, что рыбе зонтик. Обморок замолчал.

— Мне сейчас сказать: ’так-так, поподробнее’? — спросил Илан. — Вы двое не торговое представительство. Политическое? Опять нет? А какое?

— Никакое. Мы следим за мировым равновесием.

Ариран ждал реакции на свои слова. Вероятно, считал, что произнес что-то значительное. Илан не знал, как ответить. ’Хреново следите’ не подошло бы. А лучшую оценку он затруднялся дать. Разговор так и шел через паузы.

— Надо же, — вздохнул Илан. — Жаль, это ничего не объясняет. Если ты, солнце, думаешь, я понял, о чем речь, то я не понял. Может, все же попробовать к киру Хагиннору?

Но по виду Обморока было ясно, что за кира Хагиннора он в самом деле получит в лоб, а поговорить с кем-то посторонним нужно. Вовлечь в свои дела или перегрузить их с собственной шеи на чью-нибудь чужую.

— Ладно-ладно, — остановил его возможный ответ Илан. — Послушай, Ариран... — чуть не сказал ’Обморок’, но вовремя заменил обращение на имя. — Если вы с Марааром за равновесие, то я за правду. Мне постоянно врут. Я спрашиваю, одно, мне говорят про другое, я спрашиваю, что болит, мне отвечают ’всё’ или, еще хуже, ’ничего’, я спрашиваю, что случилось, мне говорят, это стена напилась и ударила по голове. Я делаю вид, что верю, складываю одно вранье с другим и все же получаю нужную мне правду, но мне так неудобно жить. А знаешь что будет, если врач во время лечения начнет в рассказанное верить? Вы все останетесь калеками или умрете. За вас же боюсь, для вас стараюсь. Вот ты — ты совсем не знаешь, кто бросил в Мараара ножичек, и, главное, почему? Прямо ни капли не догадываешься, старательно делаешь невинное и честное лицо?

Обморок немедленно сделал невинное и честное лицо, но предательски покраснел ушами. Илан продолжил:

— И с точно таким же лицом ты стоишь, когда мне в уши льют про то, что вот этого господина, — он кивнул на Палача, — доставили с корабля, где он будто бы офицер и там был несчастный случай? Потом сам проговариваешься, что он в посольстве повар и ты знаешь его имя... Мне все равно, кто, кого, чем и за что. Я полечу любого, без рассуждений. Но вы не создавайте мне условия, в которых вопросы у меня возникают сами собой, причем, такие, что без кира Хагиннора в них не разобраться. Погружаться вместе с вами в ваши дипломатические или денежные дела у меня нет желания. Лезть в это значит делить ответственность — за ваше вранье, в том числе. За то, что корабль ваш шел не с севера на юг, а строго наоборот, что раненый у вас с берега и из вашего посольства, а доктор Зарен, наоборот, с корабля и оперировал не он, что заняты вы вовсе не торговыми делами... Не делай вот такие глаза, мне все равно, кто он, кто вы, зачем и почему. Мне не все равно, что мне врут. Поэтому сто раз подумай сейчас прежде, чем начать со мной очередной разговор. Либо вы говорите мне правду. Либо вы не говорите со мной вообще. Ни о чем, кроме лечения. Мне, лично мне, ничего от вас не нужно, ни оправданий, ни объяснений, ни обещаний, ни политики, ни денег. Держи салфетку...

С ушей краска стала переходить посланнику Арирану на щеки и на лоб. Но он подошел ближе и салфетку взял. Дрогнувшей рукой.

— Да, я хозяин берега, — продолжал Илан. — Да, я, наверное, могу помочь. Меня выслушает кир Хагиннор и ответит на заданные мной вопросы. Думаю, что правду. Думаю, почти на любые. Но то, что вы пытаетесь меня водить за шиворот и вслепую использовать в своем хороводе, меня раздражает и печалит. Я немало для вас сделал, я стараюсь относиться с пониманием и снисхождением. Не хочу ни на кого злиться из-за вранья. Могу стерпеть ложь и даже понять, что ей есть объяснение, и всем так будет лучше... Но делать вид, что всем вам верю, я могу однажды перестать. Я устаю, не всегда есть силы притворяться. Поэтому либо попробуй простыми словами объяснить, что происходит, и я, может быть, пойму, снизойду и войду в положение. Либо пошел вон и не мешай работать.

Посланника Арирана едва заметно трясло. Честное и невинное выражение текло с него, как плавящийся воск. Под маской были возмущение и уязвленная гордость. Что Обморок сейчас сдерживает в себе, Илану было все равно. Если помощь правда нужна, Обморок стерпит. И останется. Если не очень-то и хотелось — дверь у него за спиной. И это доктор Илан еще молчит про похищенных ученых и нанятых для похищения пиратов, про переписку рыжими голубями с Ишулланом, про ящики из порта и водолазный колокол, и про то, что покрывать враньем свои ошибки — свидетельство глубокого кризиса и наличия неразрешимых внутренних противоречий.

Палач приоткрыл глаза и смотрел на Илана удивленно. Чтобы так говорили с избранными, он, видимо, никогда еще не видал и не слыхал.

— Мой отец, — заявил, справившись с эмоциями в голосе, посланник Ариран, — вождь и великий человек. Меня нельзя выгнать вон, если я не уйду сам.

— Я хозяин арданского берега, — напомнил Илан. — Я мигну — тебя казнят.

— И тем начнешь войну!

— Как интересно, мой хороший. Война и без тебя того гляди начнется. Не на Хофре потеряют терпение, так на Ходжере. Провокаций с обеих сторон было достаточно. А твой отец — он за войну или против нее?

— Он единственный из нашего клана, кто по-настоящему против! Он государственный человек и видит дальше многих из вас!

’Не единственный’, - прошептал Палач, но Ариран его, наверное, не слышал. Из кого ’из вас’ Илан уточнять не стал.

— А ты не думал, что кинуть ножичек в твоего наставника и означало начать войну?

— Бессмысленно, — скривился Обморок. — Клан Серых не поддержит внешний конфликт. Они с Ходжером друзья.

— Убить его — убить тебя. Убить тебя — начать войну. Кинуть нож сразу в тебя — пойти против клана. Ты же знаешь, что виноваты ваши же. Хотели свалить на ходжерцев? Не смогли замахнуться на тебя? Или не посмели? Ну?.. Ты тупой или опять прикидываешься? Думай!

Обморок бросил на пол салфетку. Да-да, дружок, выйди из себя. Наступи на нее и растопчи. Накажи всех.

— Подними, — спокойно сказал Илан. — Положи в таз к использованным и приготовь чистую.

Брошенную салфетку посланник Ариран поднял и с брезгливым видом перекинул к трубкам в таз. Но свежую брать не стал, выскочил из палаты, не потрудившись даже прикрыть за собой дверь. Причиной, впрочем, могли быть не слова Илана, а то, что он как раз в этот момент приставил лоток Палачу к боку, массаж дал результаты, по стоме пошло содержимое.

— Обиделся, — шепнул Палач и, чуть подняв голову, скосил глаза на свой живот. — Ох...

— Нечего обижаться, не оценю, у меня не тот характер, — отвечал Илан, придерживая влажной салфеткой брюшную стенку и обтирая Палачу живот и бок. — Вот. Все в порядке. Не охай, это не страшно. Я уберу кишку через три месяца, сошью внутри, кишечная проходимость восстановится, и организм будет очищаться естественным путем. Не бойся себя в этом месте. Тут можно трогать, можно мыть. Дам мазь, чтобы вокруг не сохло от мыла, дам мешки для сбора и пластырь их прикрепить. Привыкнешь, научишься, ничего смертельно ужасного... Принести зеркало — рассмотреть?

Палач помотал головой и откинулся на подушку.

— Если... через три месяца меня не будет в Арденне?.. — спросил он.

— До года можно делать реконструкцию с хорошим прогнозом на восстановление.

— А если...

— Если за год не получится? Может, кто-нибудь возьмется на Хофре. Или она останется такой навсегда. Будет работать, как сейчас. При правильном уходе это только дело привычки. На длительность жизни не влияет. На качество... тут ничем не смогу помочь. Сейчас все идет, как должно, и я за тебя спокоен. Лежи, выздоравливай. Мышь принесет протертый суп.

Мышь в это время, аристократически сморщив нос и откинув голову, отправилась выносить лоток.

— Хорошая у тебя девочка, доктор, — вздохнул ей вслед Палач.

— Не все с этим согласны. Но я тоже считаю, что хорошая.

Илан подвинул стойку капельницы и подвесил на крючок новый желтый флакон.

— Муторно от этого лекарства, — пожаловался Палач. — Кошмары, стоит глаза закрыть...

— Зато не больно и раны не воспалены. — Илан подсоединил систему к вене, убавил скорость подачи, пусть капает медленнее. — Придется потерпеть.

— Что будешь делать, если наши с вашими вконец рассорятся? — спросил вдруг Палач.

— Пойду полевым хирургом в военный госпиталь. Или на корабль, — пожал плечами Илан. — На корабль бы не хотелось. В шторм от меня мало проку, укачивает. Но придется, так придется.

Да, я не моряк, тут я не в отца, — это про себя.

Палач вдруг свободной рукой поймал Илана за запястье:

— Такая наша жизнь. Нам приказывают, мы выполняем. Не держи зла при любом исходе. Самому бывает тошно, но придется воевать — значит, придется.

Илан похлопал его по тыльной стороне ладони и пошел звать фельдшера на присмотр и дальнейший уход, пока Палач не освоился со своими новыми физиологическими особенностями.

Обморок сидел невдалеке, на лавке возле предоперационной. Точно, как в ночь, когда оперировали Рыжего. Локти на коленях, побелевшие пальцы сжимают виски, волосы всклокочены. Мучается Обморок, плохо ему. Тошнит или опять очнулся на полу? Головой не ударился? Что опять случилось? Обморок отмахнулся от пальцев на пульсе — он не слабак, он сын своего отца, в конце концов! Он справится. Воды попить? Не надо, и без воды того гляди вырвет. На что реакция? На весь весь ваш госпиталь — его непрекращающийся страх и повсеместный ужас. Куда ни сунься, или увидишь жуть, или унюхаешь, или кто-то что-то безумное скажет... Как можно быть хозяином берега и делать такую страшную работу? Как вообще можно выдерживать все это, как согласиться делать эти ужасные вещи с людьми? Сам Обморок под страхом смертной казни не полез бы к человеку копаться в кишках или иголки в тело втыкать, нет, никогда, и ничего не говорите про долг, пользу и необходимость. Он наелся и необходимостью, и долгом! Да, он теперь понимает отца, почему тот против войны. Обморок тоже против всего, чего успел насмотреться в госпитале. Никогда с ним такого не было, чтобы он сознание терял. Здесь началось. Как только можно будет бросить все и убежать отсюда, он побежит впереди всех, хоть он и не слабак...

— Помолчи-ка, не мешай, — сказал Илан, силой отнял Обмороку прижатый к боку локоть, разогнул руку и больше сотой сидел и слушал пульс, сначала на одной руке, потом на двух одновременно. Прощупал шею и затылок, подсунул ладонь под рубаху на сердце.

Обморок сначала и тут был против, потом смирился и стал нехотя отвечать на вопросы: не болел ли недавно с жаром и лихорадкой, не принимал ли дахскую горечь от малярии, какие-то другие лекарства, особенно, сердечные, нет ли металлического привкуса во рту, озноба, болей в желудке, часто ли кружится голова и действительно ли никогда не падал в обмороки, или про то, что началось все только в госпитале, была бравада. На это Обморок сначала раздраженно пожимал плечами, потом подробность расспросов и пристальное внимание начали его пугать. Не мог толком вспомнить ничего полезного. Разве что в ночь, когда его, на виду у всех напоенного успокоительным из рук доктора, отвели в посольство, и он пожаловался там, что потерял сознание от вида развороченных ребер и вынутого из груди сердца, ему подсунули коробочку с мятными конфетками от волнений и бессонницы. Он ел их иногда. Потому что здесь все ему дико. Ну, да, тошнит в последние дни, если переволноваться, и в груди, где сердце, неприятные ощущения бывают, но не боль. А что с ним неправильно?

А то, что отдай-ка конфетки, сказал Илан. Пусть в аптеке изучат, из чего они сделаны. Мышьяк выявлять там натасканы, и не только мышьяк, но и все остальное, чем люди друг друга привыкли убирать с дороги. И пойдем в смотровую, надо как следует послушать сердце, пропальпировать внутренности, выяснить, нет ли на ногах отеков, не началось ли уже кишечное кровотечение и что с сосудам, и не бледнеть сейчас еще больше, и так бледный. Доктор-то тебя не обидит. А кто тебя хотел незаметно и ненавязчиво обидеть, постепенно подтравливая ядом — вспоминай. Можешь вслух не называть, для себя вспомни, учтешь на будущее. Ну, да, потом свалили бы на госпиталь. Быть может, даже на коварство ходжерцев. На доктора, который у ходжерцев учился. Практически ясно уже, что это. Традиции в этом деле у человечества не слишком широкие, фантазия тоже, обычно утыкается в первый же доступный вариант крысиного яда из лавки ста мелочей. На него больше всего и похоже. Нужно лишь убедиться и выяснить степень воздействия. Лекарства есть, не бойся, фатально далеко не зашло, все поправимо. Увы, не глотать. Пока каждые полторы стражи на уколы, но ничего, переживешь. Ты же воин. Сын своего отца. Жить-то хочется? Тогда вставай, пошли.

И больше не оставляй Рыжего одного. Даже наедине с девушкой. Зарену ты доверяешь? Лучше и с ним не оставляй, и сам не оставайся, ничего из его рук не бери. Сейчас позовем с собой дежурного врача на всякий случай, пусть и он свое мнение скажет. Но миокардит ты уже заработал, брадикардия откровенная, возможно, в кишечнике подтекает кровь, проще говоря, еще чуть-чуть, и ты стал бы падать сам по себе и где угодно, без помощи госпитальных кошмаров. Хорошо, что ты молодой, сильный, и конфетки свои от волнения ел редко. Что говорил тебе Рыжий? Конечно, он тебя предупреждал. Только у нас вы никому об этом не сказали. Умнички. Солнышки. Можно сказать, котятки даже. И врать не нужно, достаточно просто сидеть молча, скрывать свои тайны. Мать вашу, люди с крыльями, ведь плохо же, ненормально, неправильно, нужна помощь, почему вы сидите молча? Зачем терпеть, чего ждать?.. Нет, ходжерский Небесный Посланник это не доктор Илан. Не все так просто в жизни. Это кто-то другой, если у них действительно такой есть и вам не померещилось. Потом его поищешь. Снимай с себя все, лезь на смотровой стол. Ты молодец, ты не расстраиваешься, ты злишься, так и надо. Воин. Выживешь. Ну, где у нас доктор Гагал? У него две левые ноги, что он так долго сюда идет?..

Глава 43

* * *

Вместе с Гагалом приплелся доктор Эшта. Трезвый и очень задумчивый. Поучаствовал в консилиуме, Илан был не против, Эште полезно. С тоской поглядел на шкафы с инструментом и препаратами — одной рукой ни с чем тут не управиться. Обидно и горько. Попереживал, но взял себя в руки... в руку... черт, даже сказать о нем необидно для него самого не получается. Во мнениях сошлись и без исследования конфеток, Обморока укололи противоядием, уложили капаться солевым раствором и сердечными препаратами, пилюль отсыпали, в стакане порошок развели, дали баночку для мочи, укрыли одеялом и велели не дергаться. Помирать отменяется, остальное подождет. А Обморок боец. Испугался, конечно. И в целом за себя, и по мелочам. Это очень страшные слова: ’Раздевайся и ложись’. И еще страшнее: ’Сейчас придется немного потерпеть, дыши глубоко и старайся не шевелиться’. Но он и разозлился не на шутку. Как он ни старался не шевелиться, а кулаки у него сжимались сами собой.

Прояви выдержку, посоветовал ему тогда Илан. Не гони волну и не хлопай крыльями. Допустим, ты был не в себе, все вокруг шумели, кружились, делали вид, что в трауре, и кто конкретно подсунул ту коробочку с леденцами, ты не помнишь. Не обратил внимания. Не надо сейчас ругаться, не надо воевать, не надо выяснять ничего. Тихонько приляг и делай вид, что конфетки работают, ты умираешь. Чтобы те, кто это затеял, успокоились на достигнутом и не сделали новых резких движений. Новые движения могут быть непредсказуемы. Нож в спину, топор в голову и прочее похожее. Пусть думают, будто все удалось. Терпи, тяни время, наблюдай. Сами себя выдадут.

Дождался разжатых кулаков, похлопал по плечу.

Эшта поднялся идти и передать на пост пару поручений, Гагал остался следить за капельницей, сказал, потом отведет Обморока в палату.

Илан нацарапал своим хронически засохшим стилом несколько прописей в аптеку, добавил пожелания к исследованию, приложил конфетки. Проводил Эшту, обещал вечером его сам перевязать, заглянул проверить Рыжего. Рыжий сидел на кровати рядом с Кайей, рук не распускал, ’смотрел’ в окно. И Кайя смотрела. Илан лишь приоткрыл дверь и отступил, разговор с Рыжим потом. А вот и доктор Зарен. Идет со стороны поста как раз сюда, к Рыжему в гости. Нужен здесь, как слепому краски, еще и со своей почтительностью, которая не позволяет даже ночной горшок подать...

— Постойте, доктор, — сказал Илан. — За этой дверью помощь не требуется. Вы не могли бы переключиться на другого больного? В палате рядом нашему повторному нужны присмотр и забота. По-моему, посланник Ариран понадеялся на вас. Или забыл оплатить сиделку.

На выдубленном солнцем и морскими ветрами лице доктора Зарена происходила какая-то борьба. Он, как и Обморок, и как Илан вначале, не хотел идти к Палачу.

— Простите, — ответил Зарен, тряхнув головой. — Мне нужно обсудить очень важное дело. Могу я встретиться с р... руководителем госпиталя?

Что за новости, удивился Илан. И еще подумал: как странно Зарен заикается. Обычно заики не могут начать фразу, договорить им легче. Или, когда волнуются, у них совсем ни слова не разберешь. А этот на эмоциональном подъеме говорит хорошо, начала произносит четко, и лишь к концу предложения, когда интонация падает, а выдох кончается, он начинает спотыкаться. Видимо, раньше дело было хуже, он много над собой работал. Либо он не заика вовсе, а прерывистая речь — следствие недавнего ушиба легких или давней спинальной травмы, поэтому зависит от ровности дыхания.

— Хорошо, — сказал Илан. — Пойдемте со мной, попробуем найти доктора Наджеда.

Привел Зарена на второй этаж к начальственному кабинету, стукнул в дверь — мать там, улыбается благотворителям и подписывает бумаги. На столе печати, документы и поднос с ликёрными рюмочками.

— Я освобожусь — зайди обязательно, — сказала Илану. — Есть к тебе вопрос.

Илан посадил Зарена под дверь дожидаться у моря погоды, но сам ничего хорошего для себя ждать не стал. У матери был не тот тон, который обещал бы хорошее. И очки не убраны и не надеты — в руках. Ни два, ни полтора. Илан решил пройтись по второму этажу. Но кира Хагиннора здесь нет, государя нет, других гостей нет, в столовой собирают тарелки, звенят стеклом и серебром. К себе не попасть, седьмой кабинет заперт. Вот здорово, а у кого ключ? Илан оставлял его Неподарку. Закрылся внутри и спит? Или опять сбежал в город, благо понял, что теперь творит, что хочет, безнаказанно?.. Постучал — не открывают, внутри тишина.

Странный и непонятный день сегодня. Очень много суеты. Необычной для госпиталя суеты. И обычной больничной суеты. Хирургической суеты, терапевтической суеты. А ведь настоящие проблемы суетой не решаются. Хотя, если вспомнить, с чего этот день начался... так и должно быть. Хуже дня, начавшегося со странного больного, бывает только меняное дежурство.

Чтобы объяснить запертые двери и исчезнувшие ключи, нужна всезнающая Мышь. Илан оставил Зарена — тот сидел на скамье для посетителей с серьезным и решительным видом, — и отправился в дезинфекцию на розыск. Мышь с первого захода не нашел, зато сам был вынужден малодушно сбежать из дезинфекции прочь.

Оказывается, Обморок, лежа в смотровой под присмотром доктора Гагала, решил повспоминать, когда в последний раз ел свои конфетки, и получилось у него, что сегодня в обед. Гагал скорее отцепил от него систему и потащил в дезинфекцию, созывая по пути своих акушерок на помощь. Там Обморок, хорошенько промытый с обеих сторон холодной, чтобы не обострить возможное кровотечение, водой, окончательно потерял душевное и телесное равновесие, наступил на край одеяла, в которое его, замерзшего и голого, завернули, чтоб не был совсем синий и не трясся, поскользнулся на кафеле, ушиб локоть и подвернул ногу. Из приемника вызвали Никара бинтовать, вроде, обошлось без переломов и вывихов, но все равно приятного мало.

Вмешиваться и наводить тем лишнюю панику необходимость не просматривалась, и Илан решил предупредить Рыжего, чтобы тот с Арираном сегодня был поделикатнее, себе на помощь не звал и не расспрашивал (хотя как без расспросов, в госпитале скучно, а тут событие, человек упал в дезинфекции на пол). Но и до Рыжего не дошел, наткнулся на половине пути на свою Мышь, волочившую швабру и по края налитое грязной водой ведро от палаты Палача в направлении выхода. Остановил, отругал, что наливать, сколько поднять не можешь, нельзя, отобрал ведро, сам понес выливать. Освобожденная от ноши, Мышь вприпрыжку скакала со шваброй, как тот сумасшедший — от стены к стене. В коридорном промежутке Илана с поломойным ведром и в сопровождении развеселившейся Мыши увидели с лестницы городские благотворители, направились прямиком к нему. Ведро за спину не спрячешь, Мышь тем более. Остановился, поклонился, ему стали жать руки, брать за пуговицу на груди и говорить: ’Как приятно видеть, что хорошие люди одновременно хорошие врачи!’ А рядом, скосив глаза, стоит Мышь со шваброй наперевес и не догадывается забрать ведро и унести швабру, хотя до хирургии она это ведро все ж как-то дотащила.

Но вырвался. Ведро донес, куда положено, увидел уборные, в которые обещали столкнуть Неподарка дуроловы, вспомнил про этого чесоточного, спросил у Мыши: а где химик? Спит или снова в город смылся?

— Помогает в женской палате, — махнула рукой Мышь, будто дело это обычное. — Его попросили больную повернуть, он и влип, у тёток же вечно что-то не в порядке.

— Сходи, забери у него ключ от лаборатории и отомкни там дверь, позапирали, как в тюрьме... — сказал Илан, кое-как собрал разбегающиеся мысли обратно в голову и поспешил наверх.

Зарен так и сидел под кабинетом: ’Жду, когда п-позовут...’

Да это же Арденна, доктор. Здесь вламываются без стука и приглашения. Тут даже в душевых можно мыться по-человечески, а можно по-ардански: не проверив, занято, или нет, раздеваешься и заходишь. Если занято мужчинами, тебя поймут. Если женщинами... возможны варианты. Поторопил Зарена — давай, будь наглее, это экономит уйму времени. Сам входить не хотел, но госпожа Гедора позвала:

— Зайди, зайди. Скажи-ка, что за милые уроды населяют нашу крышу? — и взяла со стола очки. На плечи, поверх бархатного платья и драгоценностей, у нее был накинут суконный докторский кафтан.

К такому вопросу Илан оказался не готов.

— Ну... я... мы же... я не знал, что ты поведешь гостей на смотровую. Мы думали, там все к утру растает...

Очки опустились на нос и теперь уже доктор Наджед строго глядел сквозь них на Илана:

— Совсем со своей Мышью в детство скатился, — сказал он. — Не надумал еще ее выгнать?

— Не надумал. А что?

— Ее в детское просят в младшие сестры. Она хорошо говорит с детьми.

— Нет, — сказал Илан. — Не отдам.

— Позвольте, — выступил вперед доктор Зарен. — Я по важному делу, госпо... жа.

Он вынул из рукава госпитальную салфетку с меткой прачечной и мял ее в руках, в холоде второго этажа вытирая вдруг выступивший на лбу пот.

— Доктор Наджед, — тихим голосом поправил Илан.

— Да, доктор Н-наджед. Я должен сделать признание. Я п-предатель. Преступник.

Очки сползли у Наджеда на самый кончик носа.

— Я предал свой клан, — продолжил Зарен. — Но вы должны меня п-понять. Пусть я буду трижды предатель, и пусть меня казнят, разрежут на куски и ск... скормят рыбам, но я давал клятву лечить людей, я не убийца. Я не могу убить человека. Не могу и не с-смогу.

Доктор Наджед потер ладонью лоб. Илан нечаянно сделал то же самое в тот же момент. Со стороны, наверное, они вдвоем хорошо смотрелись. В голове крутилось разное — Рыжий, Обморок, кир Хагиннор, доктор Наджед, он сам, как сын адмирала Римерида и наследник царства, или никому неизвестный ходжерский Небесный Посланник, кто еще?.. Кого Зарену нужно убить?

— На операции, — опустил голову Зарен, — у меня был шанс. Я планировал совершить намеренную ош... шибку. Я не сам так решил. Мне приказали. Потом тоже были возможности... Я врач. Я обращаюсь к вам, как врач к врачу. Я ничего не сделал, я не смог.

— Убить Палача? — спросил Илан.

Зарен кивнул и умолк.

— Он и так умирал. Достаточно было просто не трогать.

— Девочка плакала. Береговые его собрались везти к вам. А вы же... в-волшебник.

Фокусник, хмыкнул про себя Илан. Оживляю мнимо умерших для изумления толпы. И выпрямленными пальцами ткнул Зарена в спину.

Зарен подался вперед и закинул голову, как лошадь от кнута.

— Ребра сломаны? — спросил Илан.

— Почти з-зажили. Да, согласие с меня брали т-так. Все равно не могу. Отдайте меня им, с-скажите, что поймали, пусть убьют. Или в Тайную Стражу, как ш-шпиона... Лучше, чем ходить и думать, что должен, обязан, д-дал клятву повиноваться, но не сделаю...

Очки легли обратно на стол. Госпожа Гедора глядела прямо перед собой с невеселой улыбкой доктора Наджеда и ничего не отвечала. В политику она не играет, к насилию относится болезненно, решений принимать не будет. Госпожа Гедора и доктор Наджед два разных человека, к сожалению. Это выглядит странно, это выглядит глупо, а для Илана еще и страшно, он боится этих переключений туда-сюда, иногда закономерных, иногда немотивированных, и не считает их нормальными. Посторонним такое лучше не показывать, а про количество разного рода безумцев в роду, перенимающих патологию по наследству, забывать нельзя... Это не со стороны адмирала. Царская семья. Но решения принимает только доктор Наджед и только в области медицины или организации госпиталя. Сняла и положила очки — решения нет. Нужно уводить хофрского доктора.

— Иди, доктор, вниз, там работы море и маленькая плошка, — сказал Илан. — Ребра, если хочешь, перемотаю, будет легче.

— А как же... приказ? Клан, честь к-клана?..

— А никак. Ты его не выполнил. Не знаю, как у вас, а у нас за несделанное не судят. Что нам твой клан и его честь? Их бы в Тайную Стражу, всех, за такие приказы. Но нам, по-хорошему говоря, и Тайная Стража никто.

— Неповиновение воле клана — п-преступление.

Илан взял Зарена за плечи и повернул к двери.

— Ты в какой стране сейчас, доктор? Заблудился? Иди с миром. То, что у вас плохо, у нас подвиг, и пусть ваш клан считает, что мы неправильно живем. Не по приказам, а по совести. А с Палачом... Ну, хочешь, вместе подойдем к нему. Попросишь прощения за умыслы, и хватит. Что-то мне подсказывает, что он тебя простит. Пойдем, пойдем. Извини, мам.

— Уродов с крыши уберите, — раздалось вслед.

От лекарств, осмотра и перевязки доктор Зарен отказался. Тогда Илан сделал ему другое доброе дело — пошел в столовую, где на подносе с бирочкой стояли сосчитанными непочатые бутылки с вином и виноградной водкой, а рядом открытые, выпитые или надпитые, которым учет никто не вел, взял одну, в которой была половина, и отдал. Флотское лекарство. Пусть хоть так полечится.

Сам ушел в кабинет, открытый для него Мышью, и заперся изнутри. Все надоели, чувствовал себя измотанным. Не столько сделанными полезными и не очень делами, их немного было сегодня, сколько людьми. Бывают дни, когда тысяча встреч, но они ни к чему не обязывают. Идешь мимо пациентов, кого-то смотришь, трогаешь, интересуешься, даешь рекомендации, пишешь в лист, чтобы не держать в голове, и сразу забываешь. Улыбаешься посторонним, что-то говоришь своим. Улыбки и слова в ответ проходят мимо. А бывают дни, когда каждый встреченный цепляется. Не руками и не словами, а изнутри, семечком безвременника прямо в сердце. На Ходжере говорят — прожалеть пациента. Такого, зацепившегося, прожалеть очень легко. Скольких Илан жалеет? Обморока, Рыжего, уже и Палача. Докторов Ифара и Актара. Теперь еще и Зарена. И даже девочку, проглотившую расческу, она зацепилась, нужно пойти посмотреть, как она. И Адара. И Неподарка, хоть он и не особо чем-то болен, так, дурь по спине высыпала... Скоро ему жалелки на всех не хватит. Бестолковых встреч сегодня тоже было достаточно — с хвоста ли гости понаехали? Уроды на крыше им не нравятся? А Илану нравятся. Он не будет убивать уродов, не хочет, жалеет, пусть стоят.

Еще одна встреча — Хофра. Не прямая, заочное знакомство с кланом Белых. Что там творится? Одни там с крыльями, другие с крысиным ядом, третьи избивают до ушиба легких и сломанных ребер хорошего, совсем не криворукого доктора. Лишают людей выбора — приказано, и все тут. Умри, но сделай. Или не сделай, и умри.

В Арденне все настолько проще... Не любишь изюм в булках — выковыривай. Не хочешь убивать уродов — пусть живут. Все зависит от тебя. Абсолютного подчинения не требовал даже черный адмирал. Несмотря на все свои... особенности. Позволял людям иметь собственное мнение, ценил сильных, кто не пресмыкается. Может, потерял царство оттого, что, если не жалеешь — не жалей никого, а не только некоторых. И поэтому отшельник из храма феникса не отшатнулся в ужасе от Илана, хотя и был знаком с его отцом. Не мог не быть знаком, узнал, служили вместе. Он, кажется, просто не считает Римерида плохим человеком. В Арденне нет полюсов, как у магнита, притягиваются — расходятся, если расходятся, никакими силами не заставишь их быть рядом. Нет однозначного добра и зла. Есть инструменты, которые можно повернуть так и эдак — власть, талант, знания, круг знакомств... Кровавые следы оставили на земле его предки. У Илана тоже руки в крови. Бывает и лицо забрызгано кровью. Он идет по кровавому следу и оставляет за собой кровавый след. Но идет в свою собственную сторону. У него свое мнение и свой взгляд на вещи. Он тоже пытается не жалеть никого, но... у него точно так же не получается.

Так что невезучие люди в Арденне, конечно, есть, но разочаровавшихся мало. А на Хофре?.. Не разочарованные дети, а взрослые дубленые шкуры, видавшие виды и имеющие опыт, который какому-нибудь доктору Илану, живущему относительно свободно и даже относительно спокойно, в кошмарном сне не приснится, выходят из повиновения и заявляют: лучше пусть меня казнят, но я не желаю жить неправильно, лучше я предам клан и данные мной клятвы, но поперек своих личных убеждений и врачебной клятвы не пойду. Кто-то или что-то мнет этих людей под нехорошую для них цель, а они не мнутся. Они, благодаря своему опыту, очень пружинистые люди. Пригнуть их сложно, а, может, и нельзя. Если перестараться с нажимом, их внутренние пружины, когда развернутся обратно, могут нанести идее, под которую их гнут, травмы, несовместимые с жизнью. И вдохновители идеи не останутся незадетыми. А, значит, что? Поиск внешнего противника, чтобы стравить внутреннее напряжение. Выбран Ходжер, а за что, видимо, не важно. За комплекс достоинств и смелость. Такого не победишь сразу, он помотает время и силы, отвлечет от внутренних проблем всерьез и надолго. Значит, действительно война.

Что будет делать доктор? Правда. Хороший вопрос задал Палач. Сам Палач, понятное дело, будет казнить. Или варить кашу в огромном котле полевой кухни. Каждый должен заниматься своим делом, на войне все строго. Дисциплина. Лекари лечат, хворые кричат. Доктор, например, умеет писать рецепты непонятным почерком. Если эти строки попадут в руки неприятелю, тот не сможет ничего разобрать. Такое оно... ’свое дело’. Быть благостным, снисходительным, терпеливым, добрым, выполнять врачебный долг, казаться от этого людям немного святым и много занудой, ковыряться в чужих телах, в чужих делах, по мелочи, кого обидели ядовитой конфеткой, кому отрезать ненужное, кому пришить. Все это можно делать по кругу до тех пор, пока не кончится мир. Мелочи не иссякают.

Многое ли так изменишь в жизни и в мире, декадами не выходя на улицу и вырезая кисты с аппендицитами? Понятно, что путь к лучшему начал с себя, но надо ведь и продолжать. Одно дело устраивать себя, но люди-то хотят другого. Что может врач, и что может царь?.. Нужно что-то решать с этим наследством, тетя Мира права. Тетя Мира мудра. Нужно с ним что-то делать, как-то использовать.

Илан огляделся. Наследство. Серые стены, подкопченый над печью потолок, окна, стеклёные через одно, потому что на все не хватило стекла, разномастная мебель, попона вместо одеяла. Столько всего, и все это мне. Спасибо...

В лаборатории холодно, печь и автоклав давно остыли, на столе три подноса флаконов, запечатанных и простерилизованных Неподарком за прошлую ночь. За окнами снежные стылые сумерки. Со стороны прачечной через облезлую позолоту на коньке крыши плывет дым. Все, день закончился. Хочется подняться на смотровую, проведать уродов, на прощание посмотреть на краешек солнца, на бронзу закатных облаков над морем, на укрытый редким в Арденне снегом город. Но мало ли что хочется. Нужно — не вверх, а вниз, смотреть больных, делать перевязки, найти Неподарка, — он что-то распомогался сегодня против собственного обыкновения, еще и в женской палате. Это не к добру. Дождаться Адара, тот обещал первые результаты вечером. Проверить, как готовят к завтрашнему операционному дню доктора Ифара. Достать сделанные записи, додумать план операции, может, даже посоветоваться с матерью.

Доктор Ифар, конечно, сегодня в столовой отличился. Имеющий жесткий и корыстный характер человек захотел поработать бесплатно, на благо пациентов. Или Илан в нем ошибался, судил с чужих слов, слова те были неверными. Кому-то Ифар перешел дорогу как конкурент, и его не хвалили, а в докторе Гагале говорила обида. Или доктор Ифар тоже решил работать над собой и нарушать собственные правила. Неясная и странная история.

Стук в дверь. Желанию уйти туда, где тебя никто не найдет еще хотя бы четверть стражи, сбыться не суждено. Ладно. Пусть все будет, как получится.

За дверью ожидал увидеть Адара. Там стояла Мышь, держа в руках огромный торт на блюде, плетёном из лозы. Подумал про выданный дян за мытье полов — хватит дяна на такой торт? Наверное, не хватит. Сказал строго:

— Мышь!

— А я что, — хихикнула Мышь, внося торт в кабинет, — я ничего! Меня спросили, что пьет доктор, я ответила — доктор не пьет, он любит сладкое!

— Мышь, — чуть менее строго проговорил Илан. — Тебе не следует говорить за докторов.

— Отказываться от подарков неправильно. А я ведь правильная девушка! Смотрите, какой красивый, в розочках!

Сама его едва держит, еле дотащила до второго этажа. Тяжелый. Просеменила вперед, плюхнула ношу на письменный стол. Розочка на самом верху покосилась.

— Как мы его есть будем? — слегка растерянно сказал Илан. — Доктор любит сладкое, но не настолько...

— Гостей позовем, я чай заварю! — Мышь затанцевала в предвкушении праздника.

Гостей мне только не хватало, подумал Илан. Сам пару сотых назад хотел уйти на крышу, спрятаться, чтобы никто на глаза не попадался. Или запереть все двери на все замки. Хотя и понимал, что взрослому человеку прятаться от трудностей жизни, как в детстве, стыдно. Придется нести торт по отделениям, пихать в тех, кому можно не держать больничную диету. Или всех ходячих звать сюда. Куда еще деть такое сокровище?..

— Зови, Мышь, кого хочешь, — вздохнул Илан. — Собирай своих гостей, раз уж выпросила себе кусок счастья. Я разрешаю.

— А вы?

А мне кажется, что мне ничего не хочется, подумал Илан. Или хочется. Сбрить по-брахидски волосы, уехать куда-нибудь в джунгли, в шаманскую общину детей природы, и плохо там себя вести. Не иметь обязательств, долгов и клятв, спать под открытым небом. Чтобы некоторые сны, приличные и не очень, наконец, сбылись. Иначе не оставляет чувство, будто прожил сто лет и уже ничего не можешь сделать.

— Мышь... мне некогда устраивать праздники. И, если честно, настроения нет.

— Вы уходите? — всерьез огорчилась Мышь.

— Я проверю, что творится в отделении и, может быть, вернусь, — сжалился Илан. — Пить чай и есть торт можешь без меня. Просто оставь мне маленький кусочек.

Мышь неуверенно улыбнулась.

Глава 44

* * *

Илан вернулся с полдороги. Остановился на чугунной лестнице, постоял пять ударов сердца и пошел обратно. Мышь возилась с печью и чайником, ничего пока не ела и никого не звала.

— Кто покупал этот торт? — спросил Илан.

— Ну... дядька один.

— Это не ответ. Кто точно? Кто-то из родственников пациентов?

— Да... наверное.

— Откуда его принесли?

— Из кондитерской на спуске. Я сама с ним ходила выбирать. Я выбрала, он оплатил!

У Илана слегка отлегло. Верить в плохое не хочется. Он уже привык, что госпиталь — это как остров в море житейских бед. Скала с неприступными берегами, о которые в мелкую пыль разбиваются боль и зло. Он так чувствовал это место. Для себя самого и для других. Самое безопасное, самое надежное место на земле. Место, где все будет хорошо. И, даже если не будет, то все равно — к лучшему. Чего испугался? Травить тортом дело, конечно, не совсем бесполезное, но многие всем известные яды подействуют слабо, а то и вообще не подействуют. Травить всех в госпитале, судя по размерам торта, совсем идиотизм.

— Вспомни, Мышь, за что мне такая благодарность? За какого пациента?

— Та дурочка из женской палаты, возле которой приклеился Неподарок, — сказала она. — Родственники сначала его даже приняли за доктора, но я их развернула. Что такого-то? Тащить Неподарка сюда, заставить сожрать половину, которую заработал?

Илан взялся за лоб. Все будет хорошо. Все, конечно же, будет хорошо. Все спокойно. Никто не хотел отравить волшебного доктора, который вылечил всех, кого хотели убить. Но нужно пойти и отклеить Неподарка, к кому бы тот ни приклеился. Он пока живет в госпитале и находится под наблюдением Тайной Стражи, ему незачем заводить знакомства на стороне. Он уже как-то приклеивался к девушке с бабушкой, давал им подержать своих голубей, отчего потом пострадал парусник ’Итис’, репутация имперского тайного сыска и мировая политика в целом.

— Дурочка, умная, не тебе оценивать, — выговорил он Мыши. — Торт ты выбрала, конечно же, самый большой?

— Ну...

— Как нескромно, Мышь. Правильные девушки так не поступают. Они выбирают средний, если жадность мешает им указать на маленький. Впредь без моего разрешения подарков не бери. И хорошо запоминай, кто их предлагает, если вдруг что-то принесут.

— Вы чего боитесь? — вдруг догадалась Мышь. — Что подстава какая-то будет? Кто-то наступит вам на хвост?

— Вроде того, Мышь. Есть причины для беспокойства. Поняла меня?

Мышь скривила мордочку и передернула плечами: ’замётано, доктор, но, по мне, так это глупость’. Илан улыбнулся, погладил ее по пиратскому платку на голове и настроение у него немного исправилось.

На этом подъеме он добежал сначала до столовой, чтобы не портить себе тортом и без того плохой аппетит, потом до перевязочной в хирургии. Гагал уже перевязывал, кого-то обрабатывал, перематывал бинты, менял салфетки, пациенты у него охали, ойкали, ахали. Доктор Гагал нервничал. Или торопился. Илан подвинул его в сторону, взялся за работу сам. Дверь оставил приоткрытой, чтобы вновь подошедшие не ломились и не заглядывали каждые десять ударов сердца, постоянно отвлекая, а понимали, что доктор занят, предыдущего отпустит — следующий войдёт. Гагал принципиально подошел и закрыл дверь поплотнее. Думал о чем-то своем, то вдруг словно хотел что-то сказать, то встряхивал головой. Илан заподозрил неладное. При очередной смене пациентов, когда Гагал в третий раз подошел и захлопнул дверь, спросил его:

— Что происходит?

Гагал махнул рукой. Мол, тебе лучше не знать. Илан открыл дверь и выглянул в коридор. Все спокойно. Чисто, тихо, фельдшер на посту считает пилюли и раскладывает по бумажкам с назначениями, трое подранков из ночной портовой драки сидят на лавке в очереди перед перевязочной. И только очень издали, на грани слуха, то ли вой, то ли стон, то ли... пение.

— Не ходите туда, доктор Илан, — сказал ему Гагал в спину. — Вам не понравится.

Разумеется, Илан сразу пошел.

— Тогда не ходите туда без успокоительного, — негромко напутствовал его Гагал.

Воющие звуки действительно были пением и разносились они из промежутка между акушерским и хирургией. Там, в полумраке, под единственной тусклой лампой, освещавшей переход из одной арки в другую, на выдвинутой от стены в центр резной скамье, обнявшись сидели три доктора — Ифар, Актар и Зарен, и нестройно скулили какую-то грустную песню. Негромко, но в промежутке была отличная акустика. А перед ними на полу стояли две тыквы из-под пальмового вина и пустая бутылка от арданской водки, которую собственноручно выдал Зарену Илан. Актар был еще ничего. Выпил, но капельку. Просто песня оказалась унылая, как раз по его состоянию, и он растрогался, поэтому подвывал. Зато два других персонажа отлично демонстрировали, что игристое пальмовое вино, принятое после виноградной водки (равно как и в обратном порядке), уносит на ура любого далеко и вскачь. Вернее, сначала вскачь, потом ползком. При виде Илана доктор Актар предусмотрительно подвинулся, освободил рядом с доктором Ифаром место, и на всякий случай сделал виноватое лицо.

Илан встряхнул Ифара за плечи. Спросил:

— Ну? И зачем? Как мне завтра оперировать похмельного пациента?

— Никак, — сокрушенно подтвердил доктор Ифар. — Операция... Страшно ведь... ездец как...

Илан готов был подвыть песне или завыть новую. С рукой своей доктор Ифар совершенно спокойно лежал на столе и терпел, пока ее сверлят, а тут, надо же, испугался. Кто или что нагнало на него такой страх? Или просто выпить захотелось и вовремя остановиться не сумел?.. Зато теперь завтрашний день свободен. Давно не было гостей из префектуры. Интересующихся, как он распоряжается наследством. Не зайти ли туда самому? Вот искушение. На самом деле нужно выпросить в аптеке двухтомник Цереца и засесть за чтение фармакологии. Южная школа отличается от северной, следует выучить, как.

Ничего не сказал докторам. И тыквы, и бутылка были пустые, что уже говорить. Поздно. Взял Актара за рукав халата и повел в перевязочную. Молча. Гагал еще был там, собирал инструмент, чтобы идти по палатам, где его ждали лежачие. У Актара хватило ума не оправдываться. Но помолчать вместе с Иланом он не догадался.

— Знаете, доктор Ифар вас так хвалит, — поделился Актар, сидя с поднятыми руками на столе в перевязочной и заглядывая себе под локоть на шов. — Говорит, у вас лучшие руки в городе, даже лучше, чем у доктора Наджеда. Сегодня к нему приходили ученики, он рассказывал им про вас. Я полностью с ним согласен...

Я тоже ценю корпоративную солидарность, подумал Илан, но вслух попросил:

— Не нужно его выгораживать. Он напился не из страха перед операцией, и не от неуверенности во мне. Он прекрасно понимает, что люди узнают про место, где оперировался он сам, и это окончательно переметнет во Дворец-На-Холме многих его пациентов.

Гагал усмехнулся над биксом с бинтами.

— Господа, не принимайте всерьез, — сказал он. — Доктор Ифар любит изображать из себя нищего. Доктора делятся на богатых и безруких. Он не безрукий. Говорить про него станут: доктор Ифар пошел лечиться бесплатно, чтобы сэкономить деньги. Мы-то понимаем, не в деньгах дело. А остальные — пусть говорят...

— Где лучше в Арденне купить хороший дом? — неожиданно спросил доктор Актар.

— Где лучше или где дешевле? — уточнил Гагал.

— Где лучше.

Илан это понял, как намек, что тот тоже не безрукий, и, видимо, помирился с женой. Хотя госпожу Джуму на горизонте по-прежнему не видно. Гагал стал рассказывать про особенности городских кварталов. Илан быстро закончил обработку, затянул узлы на повязке и выставил задумавшегося над выбором места для жительства Актара из перевязочной. В приоткрытую дверь никто больше не входил.

— Где его жена, не знаешь? — спросил Илан у Гагала.

— На втором этаже, возится с книжками. Их после пожара неправильно высушили, она пытается привести учебники в порядок. Зачем она тебе?

— Дурные они какие-то. Оба. Не понимаю.

— Был бы ты на их месте, ты тоже бы был дурной. Ты разве не видишь причину?

— Что я должен видеть?

— Она беременна.

— Приходила к тебе, что ли?

— Зачем? И так понятно. Декад шесть-семь. Муж ее, как я понимаю, был сильно болен на время зачатия, так что не от него. Не лезь между ними, пусть сами разгребают. Начнешь мирить, еще виноватым останешься.

Илан поднял руку потереть лоб, донес до плеча и опустил. Слабый жест, нужно отвыкать, если решил становиться царем. Люди удивляют своими дурацкими выходками и не перестанут этого делать никогда. Нужно привыкать. Побарабанил пальцами по столику для инструментов. Пожал плечами. Сказал:

— Папеньку забери куда-нибудь отдельно, пусть проспится. Как с ним так вышло-то?

— Не уследили, — развел руками Гагал и подхватил завернутые в чистое полотенце биксы. — Пришли проведать доктора из города, приличные, как я думал, люди. Не стану же я проверять, что у каждого под плащом. Просто велел им в верхней одежде в отделение не входить... Поможешь мне по палатам или фельдшера звать? Поступлений у нас нет, всех знаешь, все стабильные. Лежат, лечатся... Всё просто, кроме папеньки.

— Пойдем, — сказал Илан.

— Я думал, ты будешь ругаться, — слегка расслабил напряженные плечи Гагал.

— Я же не Наджед. По шее могу дать, а ругаться... не умею. Эшта хоть трезвый?

Гагал вздохнул:

— Давай зайдем, посмотрим.

Доктор Эшта сидел на своей кровати и перебирал пальцами левой руки пустой рукав халата. Он был трезв и ясен, как ишулланское стеклышко, хотя вынесенное из столовой сокровище стояло тут же, на полу. Бутылка парфенорского красного, полная на две трети. При виде входящих Эшта еще и подвинул ее от себя ногой.

— Я бросил пить, — сообщил он. — Не хочу больше. Мерзко мне, чувствую, что сам дурак. Все, что со мной случилось — из-за вина. Мне нельзя, а то стану, как мать. И сдохну так же, под чужим забором, потеряв человеческий облик. Кто-то должен был меня остановить.

Илан даже поискал по палате глазами — нет ли где следов от желтого флакона? Не увидел, и в назначениях ничего душеспасительного не обозначено.

— А память? — спросил Илан, раскрывая полотенце. Помог Эште спустить с плеч халат и рубашку. — Вино в разумном количестве могло бы помочь восстановить события.

Гагал просто сел рядом со сводным братом и положил ему ладонь на плечо.

— На кой мне такая память? — поднял голову Эшта. — Не хочу и знать.

— Ко мне приходил человек, — проговорил Илан, осторожно распуская вязки и стараясь безболезненно снять с культи бинты, — который утверждал, будто это сделал он. Но я ему не верю.

— Значит, это был не он, — мгновенно согласился Эшта, причем без малейшего признака вранья или лицемерия.

В следующее мгновение все же дернулся, заскрипел зубами. Совсем без боли, к сожалению, невозможно. Илан аккуратно нанес на кожу энленский розовый, присыпал салфетку сульфидином. Рана выглядела неплохо, хотя до заживления ей было далеко.

— Совсем не хочешь знать, кто это сделал? — удивился Гагал. — Неужели?

— Не хочу, — Эшта отдышался. — Я понял, что так мне будет спокойнее. У меня теперь другая жизнь... Я... не знаю, что я буду в ней делать, но в прошлом для меня больше нет нужды. Оно было плохое, мое прошлое... Большинство путей ведет в никуда. Не хочу снова попасть на бесплодный путь.

— Мне все равно, по какому пути иду я или кто-то, — сказал Илан. — Пути извилисты и вывернуть могут неожиданно. Мне не все равно, когда мне врут. Зачем? Кого и что хотят прикрыть своим враньем, доктор Эшта? На что ты согласился или от чего отказался, что с тобой поступили так?

— Тебе бы быть следователем, а не врачом, — Эшта хмыкнул, чуть пошевелил больным плечом — больно. — Сходи, постучись в префектуру.

— Стучался, прогнали, — Илан улыбнулся в ответ. — Сказали, им арданский царь не нужен.

— Арданский царь никому не нужен.

Гагал нажал Эште на плечо ногтями — чтоб выбирал слова. Илан качнул головой: не нужно, пусть говорит, что хочет.

— В то утро я отказался от пациента, — сказал вдруг Эшта. — Спешил к другому, в посольство. Тут был хронический кашель, там — смертельное, если б не в моих руках, ранение. Дело не в том даже, что в посольстве платили бы больше, и эти за свой кашель предлагали достаточно денег. Но кашель мне неинтересен, я хотел побыть один на один со смертью... Расставил приоритеты и предпочел то, что важнее для меня, для опыта, для работы, для будущего. Случай меня захватил, у меня все отлично получалось... Ты бы выбрал по-другому? Нет?.. И я такой же. Был. Меня уговаривали. Очень. Хоть на сотую зайти, я сказал — извольте, но приду потом. Им нужно было срочно, вот или сейчас или никогда, хоть умри. Но я уже шел в другую сторону. Они мне не оставили адреса на потом, обиделись. Еще жалоба эта... Захотел стакан вина, остановился возле трактира на спуске в порт, у большой лестницы под аркой, там летом ещё всё в цветах, красиво... Не помню дальше, бестолку меня пытать.

— ’Им’? — переспросил Илан. — ’Они’? Их было много?

— Ну... Скорее всего. Меня звал не сам пациент, кто-то из его молодых родственников, сын, племянник... Думаю, военный. Прямой и высокий, лица не помню, я не смотрел на него, спешил в посольство, был занят мыслями. Он привык приказывать. А мне приказывать нельзя, я человек свободный, я оскорбил его настойчивость словами и неповиновением... Не мог же это сделать он?.. Других причин не могу подобрать. До этого я был на родах, но... судейские выбирают другие способы для мести, с мертвеца или однорукого денег не получишь...

Илан кивал на рассказ Эшты. Какая-то хофрская прямо история: не сделай и умри. Если Илан понял ее правильно.

Глава 45

* * *

Потом случилась неприятная вещь. При полном безветрии снаружи и без сквозняков внутри вдруг открылось окно. Одной створкой, но на всю ширину. И совершенно беззвучно. Ну, все, жди покойника. Суеверие, или нет, но случай такой не обманул Илана еще ни разу. Впервые, когда по молодости он посмеялся над серьезностью старших коллег, нерационально верящих в случайности, в большой послеоперационной, где он ночью дежурил, умер больной, который не должен был. Тихо-тихо, незаметно. Гагал подошел и закрыл окно, кулаком вбив на место раму, запер на защелку, оглянулся — он тоже знает. Илану стало холодно, несмотря на теплый пол.

— Разделимся, — предложил Илан, когда они вышли. — Ты в женскую и за папенькой, а я пробегусь по платным. Фельдшера бери с собой, я справлюсь один. Если увидишь недотепу из моей лаборатории, гони его наверх работать, у него там есть дела.

Но папенька уже сам брел с Зареном под руку где-то в начале коридора, Илан услышал его голос:

— Как получается, что люди претворяют в жизнь мои мечты? Своих у них нет, что ли?..

Гагал быстро повернул туда. Илан покачал головой и пошел к Палачу. Там вместо сиделки один из операционных медбратьев, рану Илан смотрел недавно, парез кишечника благополучно разрешился, состояние стабильное. Больной поел и спит. Все хорошо, все спокойно. Обещавшая прийти и навестить дочка не пришла. Или пока не пришла, учитывая, что прошлый ее визит состоялся в начале первой ночной стражи. Подписать обход, проверить назначения. Дальше.

Теперь люди с крыльями.

Девушка их бросила. Рыжий царапает на плече во время обработки и перевязки — отпустил на ночь, вернется утром, так будет лучше для Арирана. Обморок — в состоянии мрачной ожесточенности и глухой тоски, физически плотно ощущаемых над ним в воздухе, лежит на своей кровати, отвернувшись к стене. Накрылся двумя одеялами и не шевелится. Тяжело ему так, что лучше бы закатил истерику, побил кулаками в стену, проорался и перестал, чем переживать в себе. Но он не будет. Положение, воспитание, аристократизм. Избранность, в конце концов. Нельзя же, чтобы кто-то знал, что ты тоже человек, что умеешь сходить с ума, беситься или маяться в бесконечных мыслях. Аристократ всегда лицемерно благопристоен и не показывает другим, что у него на душе.

Упасть в обморок это же совсем другое. Это не когда тебя предали свои, родные или почти родные, и за тобой теперь ответный ход. Это организм подвел, а не душа. А еще чертов госпиталь, что с Обмороком делали, лучше даже Рыжему не рассказывать. Обморок очень зол и разочарован в людях и в жизни. Даже подходить страшно, настолько он не в себе. Илан показал на него глазами и кивнул Рыжему: как? Рыжий вздохнул, безнадежно махнул рукой и отвернулся.

Тогда Илан взял Рыжего за ладонь и сам написал ему: ’Вы не посольство, вы сами по себе. Ищете ходжерского Небесного Посланника. Расскажи, зачем?’ Что с вами не так и почему вы вместо цели попали в неприятности, спрашивать не стал. ’Как ты видишь, что я тебе киваю?’ - тоже не поинтересовался. Если закрыть глаза... Угадывать жесты можно по движению воздуха. Угадывать взгляд сложнее, но можно понимать людей и их предсказывать. Илан сам закрывает глаза, когда слушает чужое сердце. Чтобы в деталях себе его представить. Чтобы не отвлекаться на то, что видит.

Посланник Мараар долго ’смотрел’ мимо Илана в стену. Наконец, ответил: ’Остановить войну’.

’Клан Белых хочет войны, — ответил Илан. — А твой?’

’Небесные Посланники не принадлежат к кланам, снята обязанность повиноваться. Мы выше. Посольство состоит из Белых. Я здесь один’.

— Я догадывался, — сказал вслух Илан. — А дальше?

Чуть пошевелился Обморок, чувствуя, что за спиной его начался серьезный разговор. Заинтересовался, не его ли тайком обсуждают, но ничего для того, чтобы быть ближе, не сделал.

Рыжий хлопнул ладонью по постели, решился и начал свой ’рассказ’. То, что Илан понял из сокращенных для удобства и скорости написания слов, ему нравилось с каждой законченной фразой все меньше и меньше. Суть он угадал правильно. Внешний конфликт должен был вызвать консолидацию внутри самой Хофры, единение сил и умов перед общим врагом. Но причины напасть на Ходжер были несколько иными. Не демонстративные и не декоративные. Прежде всего, они, если смотреть с хофрской точки зрения, действительно были.

В основе лежало расхождение мировосприятия кланов, понимания ими целей и задач цивилизации в целом. Когда-то, очень давно, Хофра и Ходжер были единым народом, делившимся на три клана: Белых, Серых, Зеленых. Их народ пришел издалека, из другого мира, откуда его выбросили некие трагические обстоятельства. И путь назад был не то, чтобы закрыт, но зависел от терпения, умения ждать и хранить традиции. Местом нового жительства избраны были острова. Не случайно. Это делалось, чтобы оградить свою цивилизацию от слияния с местной. Аборигены обитали и на Ходжере, и на Хофре, но никогда ни клан Белых, ни клан Серых не позволяли им взять от себя что-либо важное, не делились с ними, не смешивались, не подпускали к себе близко. Местные на Хофре оставались примитивными дикарями, жили в хижинах на берегу, ловили рыбу, добывали жемчуг и молились своим деревянным богам. И так веками.

Совсем иначе поступили ходжерцы. Во-первых, они поселились не в таких уж диких и недоступных местах. На Ходжерском архипелаге и до них была развитая цивилизация. Во-вторых, они ассимилировались с местным населением и, хотя не несли ему поначалу свет научного прогресса, соблюдая договор о нераспространении иномировых знаний, тем не менее, влияние их на развитие островов и ближайшего к архипелагу Ходжер берега оказалось намного более значительным, чем это возможно допустить. В их жизнь пришло много материального, вопреки поддержанию духовных ценностей, которыми, в первую очередь, дорожили на Хофре. Закономерным стал и результат — Ходжер утратил духовную связь с родным миром, с другими кланами. Зеленые потеряли чистоту крови, чистоту традиций, прижились здесь и стали не кланом Зеленых, они стали кланом Других. Чужих. Более того, они утратили преемственность знаний и даже своего Небесного Посланника. Говорят, он однажды у них просто исчез. Сказал ’хватит’, ушел и не вернулся. Небесные Посланники такие, они могут. А это значит, что путь назад переселенцам с Ходжера закрыт. Им не хватило терпения, умения ждать. Тем не менее, крупицы знаний у них остались, и теперь они с их помощью еще и занялись соседним государством всерьез, поднимая в нем науку, промышленность, образование. Это отступление не только от древних клятв, но и от современных договорных обязательств, согласно которым научные и технические знания остаются внутри. Каждая цивилизация должна пройти свой путь сама. И это значило, что Ходжер никуда отсюда возвращаться не собирается, Другим и здесь хорошо. Поэтому для Хофры они теперь никто. Просто конкуренты, довольно наглые соседи, которые кое-где мешают, а кое-где вредят. Отступники, к тому же, заслуживающие наказания. Одно слово — Другие. А, значит, с ними можно воевать. Кое-кто на Хофре считает, даже нужно.

Тут Рыжий сделал перерыв и попил воды, словно речь свою не выводил пальцем Илану по ладони, а проговаривал вслух, и у него пересохло в горле.

Илан думал: если все это правда, то, не будь твой, Рыжий, доктор обучен на Ходжере, и не будь в Арденне госпиталя, открытого другим доктором, обученным на Ходжере, Хофра тоже потеряла бы уже своего Небесного Посланника. И, глядишь, поколений через пять-семь одичала бы и ассимилировалась с дикарями. Как оно случается без чтения традиций и памяти родства. Так что польза от прогресса на Ходжере несомненна. А вот претензии весьма спорные. Хотя, быть может, у каждого клана Посланник свой, и Белые выиграли бы на потере Серых дважды. Интересно, что обо всем этом расскажет другая сторона. Кир Хагиннор. Илан думал, это всё, хотел подняться, сделать Обмороку укол, и уходить, потому что информации ему сдали много, следовало ее обдумать, время идет, а работа в отделении есть всегда, и думать можно на ходу. Но у Рыжего оказалось продолжение.

Из-за того, считать ли Ходжер отступниками и мишенью для агрессии, или продолжать думать, что они по-прежнему свои, на самой Хофре произошел раскол. Клан Белых, более многочисленный, считал, что списать Ходжер во враги пора давным-давно. Серые оказались против. Споры об этом вяло шли и раньше, чуть ли не несколько столетий, но прежде общество до столь серьезных разногласий не доводили. Семь лет назад случилось некое неназываемое событие, которое дало Хофре новую надежду и позволило Белым считать, будто пора навести порядок в рядах и либо добиться от Ходжера соблюдения договоренностей и поставить его в общий строй, то есть, принудить подчиниться, либо окончательно поссориться и попробовать пригнуть архипелаг под свою власть вместе с набирающей силу береговой империей.

Но и Ходжер не дремал. Все думали, они живут в свое удовольствие, а они, оказывается, готовились. Причем, все с той же империей вместе. Более того, своего Небесного Посланника они, как считают Серые, несколько веков скрывали. Возможно, из соблазна выйти из договоров — сказать, мы теперь совсем местные, находимся под юрисдикцией империи Тарген Тау Тарсис, перемешались с ней, все своё потеряли, и делаем, что хотим. Возможно, и по другим подозрительным и вероломным мотивам.

Никто не ожидал, что Посланник на Ходжере действительно есть. Как об этом узнали наверняка, Рыжий пояснить не может, тайна. Но существуют точные данные, что Небесный Посланник, не имеющий отношения к Хофре, время от времени посещает Ардан и разные соседние области, в которых можно его отследить. Нет, не везде его видно и не всегда понятно, откуда берется, куда исчезает, но, когда он появляется недалеко от Арденны, это контролируют. Теперь клан Серых хочет доказательств, что ходжерцы все еще свои и трогать их нельзя. А клан Белых таких доказательств не хочет. И на предупреждение, что воевать с кланом, у которого есть собственный Небесный Посланник, может оказаться невероятно опасной авантюрой, не реагирует. Там тоже забыли кое-какие древние клятвы с традициями и, главное, предостережение не делать того, что запрещено изначально. Это может быть опасно и приведет к потере и традиций, и самой цивилизации.

— Спасибо за историю, — сказал Илан и пошел все же шевелить Обморока.

Рыжие острее чувствуют боль. Им положено вводить обезболивающих на пятую часть, а то и на четверть больше, чем другим людям. Неудивительно, что уколов они оба боятся. А вот первоначальный страх смерти отошел, полегче, видимо стало. Волшебная клизма в руках доктора Гагала опять сотворила чудо. Вид Обморок имел зелененький, общаться ни с кем не хотел. И начались мудовые рыдания. Делаем — не делаем, отстаньте все. Дружочек, повернись — нет, это принципиальная позиция. Ты не вовремя показываешь свою принципиальность — зато мне очень обидно. Так доктор-то не виноват, что ты шел исповедоваться, а попал в бордель. Уколы у тебя по времени, раньше сядешь — моложе выйдешь. Сколько всего сыновей у твоего великого отца?

Обморок повернулся, хоть и не тем местом, которым просили.

— Двадцать два.

— Какой ты по счету?

Пауза.

— Двадцать первый. А ты?

— Единственный. У тебя это слабое место? У меня тоже. С таким слабым местом трудно быть сильнее остальных, но в сословном обществе у нас с тобой выбора нет. Повернись и терпи, не маленький. Я постараюсь не больно. Глубоко вдохни и выдохни. Ну? Переживём?..

С тупыми иглами и очень едким лекарством это сложно... но можно. Зря боялся, правда? Подожди, куда пополз, второй — сердечное. А еще доктору трудно быть добрым. Вернее, добрым как раз быть нетрудно. Трудно не быть злым. И обрати внимание, я не называю тебя ни миленьким, ни солнышком, раз тебе не нравится, хотя ведешь себя ты как ребенок...

Илан поправил одеяло, положил Арирану руку на спину. Чуть-чуть добавил тепла в ладонь. Все быстро становится хорошо, вместе с ознобом уходит напряжение и пропадает угрюмая недоверчивость. Успокаивается сердцебиение. Зря прогнали девушку. Не нужно бояться перед кем-то быть живым. Она сейчас была бы кстати, она профессионально умеет пожалеть.

— Пришла бумажка из аптеки. Белый мышьяк и немного ртути. В мелкой концентрации. Яд небыстрый, но опасный. И от него... очень больно умирать. Так что ты пока всерьез на положении пациента, не капризничай. Нужно выполнять назначения, подставляться под уколы, глотать пилюли и пить разведенный с сахаром порошок. Это внешнее. Внутренне... Забудь про всех, дыши для себя. Выспись. Терморегуляция гуляет из-за яда и лекарства, то холодно, то жарко, то холодный пот, то лихорадка. Так пока будет, это дня на два или больше. Но я тебя избавлю от капельниц, если перестанешь чуть что отворачиваться к стенке и будешь больше пить. Поменяемся?

Выглядывает, сдвигая вместе с одеялом чужую руку со спины (думает, что незаметно), кивает.

— Извини за перепады настроения, доктор.

— Ничего. Когда есть настроение, есть и перепады.

Нормальные перепады болеющего человека. Из плохого настроения в очень плохое. Но лучше уж больно, чем никак. Когда тебе никак, ты не успокоился. Ты умер. Интересно, что на все это скажет папа двадцати двух сыновей. Если соблаговолят ему доложить. Потому что, если не доложить немедленно, продолжение так же немедленно последует. Лежать и делать вид, что помираешь, паллиатив. Папе будет больно или никак? И, будем надеяться, это не папа приказал.

— У вас есть почтовые голуби? Возможность сообщить на Хофру?

В ответ скрипит кроватью Рыжий. У него свое мнение и ответы на вопросы, заданные и незаданные, но он не способен поведать их на расстоянии. А быстро подойти не может. Внутренним зрением он чувствует людей, предметы не чувствует. Уже набил себе синяк на ноге о тумбочку. Сейчас ищет подкрадухи и пинает табурет. Можно и не отвечать, все есть, но в посольстве и через посольство. Папа, вождь и великий воин, башку снимет за такие своевольства, если ему настучать. Так что сообщения пойдут исправно, да не туда. Значит, будем жаловаться киру Хагиннору. Кир Хагиннор на месте того папы сказал бы: ’Вырожденцы. Идиоты! Ду-ра-ки!’ Но, может, пожалел бы Обморока. Как-никак, одно гнездо. И мальчик хороший, и пострадал, можно считать, за Ходжер. За мир на морских горизонтах. Хватит подковерных секретов. Пора выворачивать на свет карманы, тайны, душу и грехи. Настало время — завтра у хозяина арданского берега свободный день.

Илан отвел Рыжего к Обмороку и оставил отдавать долги. Пусть Обморок не так уж серьезно болен, он может и сесть, и встать, и самостоятельно ходить, пусть и хромает, но поговорить с ним и успокоить его должен кто-то понимающий, умный, и не настолько сраженный собственными обидами, чтобы лежать тряпкой и огрызаться из-под одеяла на всех подряд. Побудь, Рыжий, рядом. У Обморока сейчас никого, кроме тебя, нет. И напряжение последних дней у него будет выходить. Пока неизвестно, как.

Напоследок спросил Рыжего: как они надеялись найти Небесного Посланника с Ходжера? Встретить на улице?

Ответили ему, что у самих Небесных Посланников особые методы (кто бы сомневался). Но человек этот должен быть как минимум слеп. Потому что Небесный Посланник видит не глазами. А безъязык, спросил Илан, невежливо, но... Для чего и почему? А это уже хофрская традиция. Небесный Посланник не говорит с толпой. Для разговора с Небом язык не нужен, слова не нужны, там мыслится иначе, сложнее и проще, трудно объяснить.

Ну, не так уж и трудно. Например, сам Илан на операции тоже обходится без слов и четко оформленных мыслей. Схемами и действиями. Ему это понятно. Значит, минимум, слеп. Есть у Намура в Адмиралтействе слепые? Если спросить, тот скажет: разумеется, ибо большая часть в упор не видит, как им в карман попадают чужие деньги. В других смыслах — вряд ли. Все бы знали. Зайти с религиозной стороны, попробовать узнать у отшельника в храме феникса? Тот, если и знает, то вряд ли расскажет вот так и сразу. Религиозное сообщество закрыто для светских интересов. За это их в свое время Черный Адмирал и проредил серьезно. Чтоб не возились по-тихому за занавеской, не действовали на нервы своими шорохами. Кир Хагиннор? Бесполезно, скорее всего. Да, ответит. Возможно, правду, но так, что лучше бы не отвечал. Там, где речь не о сиюминутных выгодах, а о большой политике, о внутренних интересах Ходжера, спрашивать не его, Илана, дело. Разве что жаловаться от имени рыжих, и то, захочет кир Хагиннор — услышит, не захочет... Сделает вид, что это не к нему, это к доктору. Болеют? Пусть лечатся. Одно дело, когда проблема касается Арденны и арданского берега, и совсем другое — Ходжер и его противники-союзники. Как же искать?

А надо ли.

Под сомнением сама правдивость рассказанного. Вдруг это желание использовать Илана, а то и вовсе государя Шаджаракту, в качестве игровой фигуры на своей стороне. Практически в темную для него самого. Он, конечно, как-то раз сам предложил им помощь. Но он тогда не думал, что дело настолько серьезно. А рыжие довольно быстро разобрались, что он из себя представляет и кем является и, значит. как можно им воспользоваться.

Предположим, Илан им поверил. Пожалел их, а они сейчас всерьез заслуживают жалости. Хромые, слепые, немые. Цирк инвалидов в отдельной палате. Но фактически они занимались на арданском берегу шпионажем. Следили за киром Хагиннором, адмиралтейством, и неизвестным фактором опасности для Хофры в виде здешнего посланника. Цель? Кто сказал, что просто найти и поговорить о необходимых доказательствах?

Может, им убить его нужно. Гости с Хофры так лихо друг друга режут, протыкают, травят. Пусть эти двое вне кланов, но они не вне интересов кланов и не вне общей политики. Не вне породившего их общества. Любопытно было бы проанализировать, зачем отрезают еще и язык. И ученика дают из другого клана. Возможно, чтобы человек с крыльями не увлек за собой народ, не соблазнил недовольных, не смог ни сам, ни через переводящего его вслух помощника показать силу личности на публике и позвать людей куда-нибудь в сторону от намеченного вождями и прочими великими воинами пути. Любая долговременная традиция возникает не просто так, она базируется на прецедентах, часто негативных. Как нужно делать, чтобы избежать тех и вот тех осложнений. Найден удачный метод? Отлично, закрепим. И запишем в историю болезни, чтоб больше не повторилось.

Доктор Илан путался. Он знал, что путается. В людях, в событиях, в собственном положении, в своих обязанностях и долговых обязательствах. Эшта поменял в его глазах несколько ипостасей, и доктор Ифар был сегодня не тем человеком, которым казался вначале, и с доктором Наджедом — госпожой Гедорой не все так ясно и однозначно, как было три декады назад, и Гагал сейчас другой, и Неподарок какой-то не тот, одна Мышь гвоздь гвоздем, и то не без неожиданностей... Да и сам хорош. Был доктором Иланом, а стал... Недогосударь Шаджаракта. На государя пока не тянет. Тем не менее, это все равно два разных человека. Доктор Илан и недогосударь Арденны.

И что делать? И почему ты, Илан, вообще решил, что должен, просто обязан что-то делать? Потому что тебе мешает оставленное предками наследство? Это не так. Ты даже официально в права наследования еще не вступил. Ты пока доктор Илан. Который принимает решения по медицинским вопросам и по устройству госпиталя. И печать у тебя простая, камушек с инициалами. Государственную не брал в руки ни разу, хоть и знаешь, где лежит. Все твои недорешения просто неуверенная проба сил и неспокойная душа.

Доктору все это лишнее. Это у недогосударя зудит. Одно, другое, пятое, десятое. Только ему, в отличие от доктора, проще решить, чем сделать. Государи редко сами делают что-то. За них отдуваются другие.

Глава 46

* * *

Но едва Илан оказался в коридоре с твердым намерением начать принимать хоть какие-нибудь решения, к нему в ноги бросились две женщины и стали прикладывать к его рукам и подолу рубахи бумажки с молитвами. Он сначала ничего не понял, потом испугался, потом удивился, потом он поднимал их с колен. По коридору уже бежал дежурный фельдшер и две санитарки, Илан накричал на них, кто, мол, пустил, что за безобразие, потом пытался объяснить, что он врач, обычный врач, лечит, как все врачи, лекарством и скальпелем, а не молитвой и заговоренными бумажками, и приложиться к его руке вовсе не равно исцелению... Поняли женщины что-либо из его слов или не поняли, осталось неясно. Кажется, не поняли, да и не очень слушали. Их увели. Он привалился спиной к стене. Унял неприятную, почти брезгливую дрожь. Думал о том, что не только в профессии доктора, но и в занятиях государя есть что-то такое, что нельзя профанировать. И ниже чего нельзя опускаться. Если начнут так ходить и падать под ноги, придется придумывать контроль на входе в госпиталь, ограничивать доступ в отделение, прятаться и находить пути незаметного отхода самому. Не хочется. Плохо это. И вранье плохо, и своя собственная правда при глухоте к встречным объяснениям тоже плохо. А правда у каждого ожидаемо своя. Но есть нюанс. Своя правда есть и у недогосударя Шаджаракты. Это доктор Илан всех понимает, прощает и забывает с миром. Государь обязан делить свой зуд деятельности на собственные интересы и чьи-то еще. На свою правду и чужую.

Ладно. Пусть недогосударь Шаджаракта в своей области почти ничего не умеет. Зато умеет доктор. Собрать анамнез. Исключить ненужные варианты, неважные детали, субъективные взгляды, заведомую ложь. Поставить диагноз. Доверять себе. Не вставать на чью-то точку зрения, даже если ее убедительно обоснуют. Никому не верить до конца. Никому не подчиняться. Никому не помогать вне собственных целей. У него одна сторона — арданская. Все, что для Ардана болезнь, следует лечить. Для этого не нужно делиться надвое, отдельно доктор, отдельно государь. Он должен сохранить Арденну. От Хофры и Ходжера вместе взятых, если придется. От всех людей с крыльями и без крыльев, которые вот-вот сцепятся здесь поблизости, в прибрежных водах.

Кто из трех сторон поддержит его? Да никто. Как ни поверни, Ардан заложник чужой клановой политики. Он удобная военная база на перекрестке торговых путей, из него можно контролировать и берег, и море, он стратегически важная территория. Сейчас он под влиянием Ходжера. Потенциал которого неизвестен. И который будет использовать Ардан просто потому, что глупо не использовать. А дальше как масть ляжет. И Ардану, и клану Других. Государь Шаджаракта в таком раскладе вообще никто. Мельче разменной монеты. Участь незавидная, выбор решений скудный, назначение — никакое. Сколько угодно можно говорить одиночкам ’я мигну — тебя казнят’ или изображать гордого дурака, который не кланяется. Для Хофры, целиком или половинками, тем более, для Ходжера, его слова, его права, его семья не значат ничегошеньки. Зарвется — его просто уберут. Илан посмотрел уже, как это делается на Хофре. Никто не стесняется ни в выборе средств, ни в выборе фигур на роль жертвы. Мешаешь — в расход. Смерть твоя политически выгодна — в расход. На Ходжере что, какие-то лучшие идеалы и стандарты? В медицине, может быть. Но не в политике.

В общем, горе у тебя, государь Шаджаракта, а не наследство. С ним надо что-то делать, но что ни сделай, хорошего не получишь. Делать ты хочешь просто ради делания, чтоб не сгнило, и чтоб не сгнить вместе с ним. Поджечь его и сгореть к хвостам, зато ярко, вот для чего оно годится. Госпожа Гедора отличается от доктора Наджеда не просто так и не в силу психических отклонений. А потому, что тоже не знает, что с таким наследством делать. Черный Адмирал пытался. Не дали ему. Не только извне, но и изнутри. Те, кто понимал, к чему его задумки приведут. Вспышка, дым, искры, и нету. Недогосударь Шаджаракта, тебя ждет та же судьба. Либо раздваиваться, как мать. Либо погибнуть, как отец. Ты не сможешь быть третьей или четвертой стороной между серьезными силами, ты не сможешь сочетать в одной личности доктора и государя. Даже если сможешь, как ты будешь жить?..

’По совести...’ - раздалось откуда-то со стороны сестринской и закрытых палат. До Илана не вдруг дошло,что это не его внутренний голос. Это интендант с помощником измеряют что-то в коридоре веревкой с узелками и ’по совести говоря, здесь нужно перекладывать нижние трубы и одну вон там’ - так целиком звучат его слова. Просто сознание выделило ответ на внутренний вопрос. Поставь и себе диагноз, доктор Илан. Чем ты болен — Дворцом-На-Холме, врачебным долгом, совестью, или всем вместе? Какая твоя позиция, какое решение выведет тебя и тех, кто с тобой рядом, из опасного тупика?.. Ты не знаешь.

Вот, вроде... Не выходил из госпиталя даже. А оказался в такой гуще событий и завязан в такой узел вопросов, что хоть ножом их режь. Или скальпелем. Дурацкое место. Все время у кого-то что-то не так.

Кажется, у Илана было намерение выслушать другую сторону прежде, чем принимать какие-либо решения. Но сторон-то три. Гарантий, что каждая станет рассказывать правду, никаких. Хотя...

Есть одна гарантия. Желтый флакон. Доктор Илан больше не станет заказывать это лекарство в аптеке. И сам его делать не станет. Это именно то, до чего опускаться не стоит, если есть хоть малейшая альтернатива. Он даже Цереца подождет читать (ну, некогда же). Но оставшиеся два употребит с максимальной пользой не только для пациентов, но и для собственного душевного равновесия. И как врач, и как государь. Не зря же доктор Актар выстрадал эти флаконы, через что, не будем и вспоминать, а они ему даже не достались.

Стать ровно. Встряхнуться. Как пес после дождя... У Палача в гостях дочь. Поторопить с завершением визита, проверить время с окончания прошлой капельницы. Подвесить и приготовить новую. Пока не запускать. Рано. И самому нужна пауза проветрить голову и перевести дух. Все-таки, государем он быть не привык. И круг задач у него не определен. Есть примерно четверть стражи. Для начала пойти проведать подданных — уродов на крыше.

Которых там на одного больше. Неподарок перевесился через ограждение. Сердце у Илана провалилось так, будто он сам чуть не упал вниз. Но Неподарок не падает. Он зачерпывает горсть снега с каменного карниза, потому что на смотровой площадке все либо перетоптано гостями, либо истрачено на уродов, и сует ее себе за шиворот на спину. Чтобы не чесалось. И стоит, не шевелясь.

Илан подошел. Встал рядом, оперся на парапет. Было темно и холодно, и луна еще не взошла. Неподарок чуть пригнулся, отступил в сторону. Рефлекторная реакция раба перед хозяином. Согнуться, съежиться, стать мельче, незаметнее. Не стоять на линии возможного удара.

— Я не твой хозяин, — напомнил Илан. — От меня можно не шарахаться.

— Нельзя, — в Неподарке тоже два человека: боязливый раб и тот, кто говорит дерзкие слова.

— Можно.

— Вы даже лечите через насилие. Приказываете. Разденься, ляг, встань, повернись... Берете руками так, что хочется вырваться и убежать. С вами людям больно и страшно.

— Было бы тебе со мной больно и страшно, ты бы описался, когда я тебя лечил, — сказал Илан. — А ты ничего. Стерпел, выжил. Даже вот глупости сейчас говоришь.

— Это не глупости. Это — честно.

— Про третьего хозяина ты мне тоже честно рассказал? Просто так, от душевной простоты и чтоб я на всякий случай знал, сколько на тебя налипло всяких мерзостей и грязи прежде, чем ты оказался в Арденне? Ты не похож на простака. Мог бы и промолчать. Зачем выкладывал?.. Давай, сознайся. Ты сам сейчас замахнулся на честность.

Неподарок молчал.

— Очень нужно было остаться в Арденне, правда? — продолжил за него Илан. — Сменить хозяина для тебя ерунда, но ты удачно попал, и необходимо было держаться за место и положение. Поэтому предложил сразу самое дорогое, что у тебя есть. Вообще всё выложил, что умеешь, не одно пригодится, так другое.

— Зачем вы так говорите... — Неподарок наклонил голову. — Не я выбираю, что меня заставят делать. Вы не понимаете. Совсем не понимаете. Я пытаюсь выжить... как могу.

— Можешь ты неплохо. Ты опять выжил, тебе удалось. Что дальше? Прыгнуть с крыши? Что ты туда смотришь? Поломаешься, соберу тебя обратно, но будет больно и страшно. Да и не хочешь ты этого. Ты хочешь выжить. Все хотят выжить.

— Можно я спущусь обратно в палату?

— Зачем? Кому ты там помогал так, что за тебя мне прислали благодарность?

— Девушка... очень несчастная. Ее тоже никто не понимает и заставляют делать то, чего она не хочет. Ей после вашего лечения было очень плохо. Я ей нужен.

— Нашел родственную душу, — кивнул Илан. — А в лаборатории есть работа и горячий чай. Иди, хотя бы чаю попей, хватит мерзнуть. Никто не любит, когда его лечат насильно, но все любят постоять без плаща на снегу, пострадать и пожалеть себя и тех, кто будто бы еще несчастнее. Наркоз отходил у твоей девушки. Лекарственный сон, при котором она не чувствовала боли, пока я спасал ее жизнь. Не бойся, она тоже выжила. Пусть и через насилие с моей стороны. А без этого бы умерла. Я иногда задаюсь вопросом: как вообще можно делать то, что вы с собой делаете? Вены режете, ложки глотаете, с крыши прыгаете... Я же не знаю. Вас ко мне уже готовеньких приносят. С сожалением о сделанным, со страхом умереть, с просьбами помочь. Я, по-твоему, должен на это просто смотреть? Я не способен радоваться чужому несчастью. Я пытаюсь сделать, чтобы вы выжили. Пусть насилием. Как могу.

— Можно мне идти? — упрямо нагнул шею Неподарок.

Илан махнул рукой: ничего ты не понял, делай, что хочешь. Никто никого не понимает, у каждого своя правда, свою не донести до них даже насилием. Постоял на холоде, пока внизу не хлопнула сначала одна дверь, потом другая. Нужно возвращаться.

В лаборатории у Мыши были гости — половина мужской спальни для персонала и почти вся женская. Разумеется, из тех, кто сейчас не на работе. Хотя... за это Илан бы не поручился. Дезинфекция точно гуляла в полном составе. Трех четвертей торта уже не существовало. Оставшуюся четверть бойко делили на части.

В общей шумной компании сидит на кушетке господин Адар, прихлебывает из лабораторной чашки крепкий чай и недоверчиво смотрит на кусок торта, завернутый в обрывок писчей бумаги, которым одарила его Мышь, видимо, в знак примирения. Ни Намура, ни мышиного друга-волшебника, ни инспекторов из префектуры нет, не было и не спрашивали. Впрочем, были бы, Адар бы тут, скорее всего, не сидел. Мышь подпрыгнула, увидев Илана, пискнула:

— Я отнесла вашу тарелку в лабораторию! — и прикрыла юбкой ненадежно спрятанную за ножку стола винную бутылку из тех, что днем выставлены были на приеме для благотворителей.

Илан сдержанно сказал: ’Спасибо’, - сделал вид, что бутылку не заметил, и поманил с собой Адара. Даже закрывшись в лаборатории вести разговор здесь невозможно. В любой момент кто-нибудь придет. Лучше спуститься в отделение. С некоторых пор кабинет и лаборатория перестали быть норой и стали открытой приемной.

Торт господин Адар есть не стал, оставил, допил чай и молча последовал за Иланом. Ходил он довольно бодро для своего состояния. Кровопотеря при кашле пока была небольшая, а про боли сам говорил: ’Пока работаю — не чувствую, как лягу и решу отдохнуть, так становится плохо’. Внизу, в процедурной он раскинул на канцелярском столе пасьянс из нескольких обрезанных, чтобы помещались в кармане, листков бумаги. Три адреса трех контор. В разных домах, но все на Судной.

— Я должен знать, доктор, — сказал Адар, — твой интерес частный или простирается несколько дальше?

— Сугубо частный, — соврал Илан. — Дело в том, что мне привели и... не могу сказать, что подарили, но оставили раба со скверной репутацией и бунтарским характером. У раба этого были родственники на Арданском берегу. Выяснилось, что кое-кто из них умер, и я рад был бы сбыть его в свободную жизнь, если ему причитается достаточное наследство. Он занимался розыском родных, родные занимались розыском его, и все через Судную площадь. Но встретиться им так и не довелось. Меня обязанность контроля над человеком, который с трудом способен повиноваться, тяготит.

— Его проще продать, — пожал плечами Адар. — Пусть другие мучаются.

— Он мне не принадлежит, я не могу его ни продать, ни освободить, как своего, его хозяин пропал без вести в море.

— ...на ’Итис’, - закончил за Илана фразу Адар и посмотрел испытующе.

Илан пожал плечами.

— Послушай, доктор... — Адар наклонил голову и стал перекладывать свои бумажки, хотя от их порядка на столе ничего не менялось. — Все, что связано с ’Итис’, связано с опасностью. Даже со смертью. Не ищи причастных. Этим делом отказалась заниматься префектура, такие люди в нем завязаны.

Илан снова пожал плечами.

— Я понимаю, что ты и сам птица не низкого полета в нашем городе, — продолжил Адар. — Но я для тебя сделал все, что мог. Денег на это ушло немного, оставшиеся возвращаю.

Мешочек с деньгами лег поверх бумажек. Отсутствовало в нем от силы три-четыре дяна.

— Я поплатился жизнью племянника за то, что хотел ему помочь в этом деле, — после некоторого молчания медленно проговорил Адар. — Ты знаешь, как все было.

— Я знаю, как, дядя Адар. Я не знаю, почему.

— Выброси из головы свое ’почему’. Пусть им занимаются те, кому нечего терять. Пришельцы из Таргена, не вросшие корнями в нашу жизнь. А у меня есть еще сын, дочь и внуки.

— Когда чего-то боится префектура, я понимаю, — сказал Илан. — Она боится уронить свой вес в обществе. Она боится делить дела с другим имперским ведомством, с которым ей не нужен конфликт приоритетов, иначе она потеряет репутацию. У госпожи Мирир завышенное самомнение. Поэтому ей проще сделать вид, что такого дела нет, а Тайная Стража на то и тайная, чтобы действовать тайком. Но, если боишься даже ты, дядя Адар, то я недоумеваю, что это может быть за дело.

— Не наше с тобой, — покачал головой Адар.

— Ты простишь смерть Номо?

Адар вздохнул:

— Я сам одной ногой в могиле. Встречусь с ним, там и поговорим. Быть может, я не прав, но священники единобожцев велят нам прощать.

— Зачем ты взял на себя преступление, которого не совершал? Сказал, будто отрубил руку доктору Эште?

— Затем, что у меня есть еще сын, дочь и внуки. Затем, что я одной ногой в могиле. Так всем будет спокойнее, поверь. Если у тебя тоже начнутся трудности, вали все на меня. Моя репутация и вес в обществе мне не дороги так, как нашей префектуре.

Адар встал, чтобы идти. Отказался от предложения остаться на ночь или хотя бы сходить поужинать, пока не закрылась на ночь кухня. Черт с тобой ногу сломит, дядя Адар. Когда ты стал смиренным и всепрощающим? Когда начал защищать других в ущерб собственной репутации? Неужели когда Илан сказал, что смертельная болезнь, не убивающая сразу, дает возможность навести порядок в делах и примириться со всеми, с кем отношения были нарушены? А ведь Илан и тогда соврал Адару, чтобы утешить, унять беспокойство. Умереть тот может в любой момент, не обязательно от основного заболевания, долго и мучительно. При любой серьезной хрони возможна тромбоэмболия в ствол, мгновенная смерть, и никаких отложенных на завтра дел. На Адара и правда удобно валить все непроверенное, непонятное, опасное для репутации тех, кто своей репутацией дорожит. Госпожа Мирир, например. Если тот высокий военный, про которого говорил Эшта, был Аюром, сыном Адара, то и тёте Мире он точно такой же сын. Окажись он замешан в неблаговидном поступке, Адару-то все равно, зато по репутации тети Миры это нанесет удар. А она так непросто взбиралась наверх...

Глава 47

* * *

Перед палатой Палача стоял, слегка покачиваясь на нетвердых после выпитого ногах, доктор Зарен. Проблема ’войти или не войти? если войти, то что сказать?’ была печатью отмечена у него на лбу. Если он даже пьяный не может набраться решимости, трезвый ни за что не вошел бы, решил Илан, крепко взял хофрского доктора под руку и в одно движение переместил внутрь. Девочки рядом с Палачом не было, ходит она с провожатым или снова одна, Илан не знал. Нужно будет спросить на главном посту, не сообразил ли кто проводить. Но сейчас не до девочки. Доктор Зарен в подпитии — то что нужно. Давайте сличим показания, господа. Один под желтым флаконом, второй под муками совести за несодеянное и волшебной смесью ’пьяное утро’, которую делают в кабаках из виноградной водки и пальмового вина, когда кому-то душевно плохо или, наоборот, неприлично хорошо и нужно убиться с одного стакана. Врать и уворачиваться им будет трудновато.

Доктор Зарен даже немного протрезвел от сложности стоящей перед ним задачи. Он присел на незастеленную вторую кровать в палате, сцепил длинные узловатые пальцы перед собой и притих. Палач повернул к нему голову без особого интереса. Или же без особых сил выслушивать что-либо еще после визита дочери. Илан велел медбрату, задремавшему на табурете у изголовья, прогуляться и кивнул Зарену.

— Давайте, доктор, говорите, что вы хотели сказать, — подбодрил его Илан.

Сам он обошел кровать, пустил желтый флакон медленно капать, а сам встал у стены и в ожидании скрестил руки.

— Я... мне... — нерешительно затянул доктор Зарен, — они...

Затем словно перешагнул в себе порог и выговорил разом:

— Они придут за нами всеми, за вами, за мной, за высшими! Они не прощают ошибок и ослушания!..

— Знаю, — тихо сказал Палач.

— Зачем меня прислали, тоже... знаете?

— Знаю. И что не выполнил, знаю. Не могу поблагодарить вслух, ты ослушался приказа. Просто молча пожму руку. Ради моей дочери... — И протянул ладонь.

С шеи доктора Зарена словно сняли мельничный жернов — не нужно сознаваться. Он рванулся вперед, схватился за ладонь Палача двумя руками, споткнулся при этом (Илан испугался за тумбочку с выставленными поверх лекарствами и за бутыль мочеприемника под кроватью), бухнулся на колени, и даже вставать не стал. Забормотал быстро:

— Я вам благодарен, я так вам благодарен... Вы сняли с души моей огромную т-тяжесть! Ведь вы же понимали с самого начала, что не во мне причина? Скажите, усп... покойте мою совесть!..

Палач только высвободил свою руку из цепких пальцев Зарена и молча похлопал того по голове, как утешают виновато виляющую хвостом собаку, не со зла погрызшую хозяйский башмак.

Илан наблюдал. А Палач-то не так прост, думал он. В своем клане он человек не последний. Совесть совестью и хмель хмелем, но сгибает перед Палачом, словно слугу перед вельможей, и заставляет пресмыкаться Зарена что-то другое, нежели чувство вины. Он даже с высокорожденным Обмороком вел себя почти по-отечески и в чем-то покровительственно. А тут лбом в пол готов биться и руки целовать. Разве что Илан его смущает, а то прямо сейчас начал бы. Что же за идея, в которую Палач не верит, и что за планы, которым не желает следовать?

— Вы руководили посольством до прибытия посланника Мараара, верно? — сказал Илан, дотрагиваясь Палачу до руки, в которую капало лекарство, и осторожно увеличивая скорость подачи. — У вас должен быть дипломатический паспорт и грамота о неприкосновенности.

— Почему ты решил, — ровным голосом, без удивления и без вопросительной интонации сказал Палач. Ему было трудно вести беседу, тем более, на две стороны кровати.

— Иначе бы вы не сделали то, что сделали — не убили гражданина Арданского протектората, то есть, человека, находящегося под защитой закона Таргской империи. Обращайтесь ко мне на ’вы’ в присутствии других докторов, пожалуйста.

Палач посмотрел на Илана, прищурившись. Медленно произнес:

— Некем было дорожить. Он вас предал и продал.

— А предавший нас предал бы и вас, если бы денег в другом месте дали больше, такова предательская натура, рассудили вы. Он мог вас выдать.

— Я сомневаюсь, следует ли мне служить моему клану, — сказал Палач, — но не сомневаюсь, что не стану служить против него. Я вам ничего определенного не говорил и никогда не скажу об этом. Зря у вас дрогнула рука, доктор Зарен. Зря. Сомнения это скверно.

— Я клялся сохранять человеческую жизнь и никогда не пойду на убийство, — отчеканил без запинки Зарен давно заготовленную для объяснения своих поступков фразу.

— Вы можете ничего мне не говорить, — согласился Илан, — но позвольте я порассуждаю сам. Вы пришли в Старый квартал убрать вашего свидетеля и нашего предателя. Никого из посторонних, по счастью, не застали, поэтому быстро сделали дело, забрали арбалетный наконечник, вынутый врачом из раны, и приготовились уйти. Но неожиданно для всех больного зашел проведать его двоюродный брат, офицер береговой охраны, человек неробкого десяткаы и не обиженный ни силой, ни искусством сделать кому-то больно. Он вас ранил, по его представлениям, смертельно. Вы ранили его, более легко, думаю, в руку, что вызвало кровотечение, с которым он справился, но вас был вынужден оставить. Кто-то, видимо, ждал вас на улице, забеспокоился из-за долгого отсутствия и помог добраться до врача или до посольства. Поскольку клан ваш открыто ищет поводов погрызться с Ходжером, из происшедшего можно было бы сделать немаленький дипломатический скандал, извлеки вы на свет ваши грамоты о неприкосновенности и предъяви их. Но вы первый совершили преступление, поэтому о нападении на вас пришлось молчать, а для меня сочинять историю про несчастный случай. Брат убитого каким-то образом знал, кто вы. Достать вас в посольстве и добить оказалось для него невозможно, по дипломатическим причинам, в том числе. Поэтому он, как человек, во что бы то ни стало решивший отомстить, попытался не пустить к вам доктора, который лечил вас. Доктор был резок на словах и упрям, так что его не удалось ни зазвать в другой дом и запереть там на время, ни даже опоить пьяным грибом в трактире по пути к посольству — эту отраву нельзя смешивать с вином, она тогда не действует. Что уж сказал тот доктор и чем взбесил нашего мстителя, я не знаю, но в итоге доктору отрубили руку на задворках портового трактира. Цель была почти достигнута, если бы не я. И если бы не доктор Зарен. Вас вытащили с того света в третий раз. Знаете, когда так везет, это не просто случай. Это зачем-то.

Палач кривился в кислой улыбке, не подтверждая напрямую слова Илана, но и не опровергая их.

— А вы, доктор Зарен, — обратился Илан к так и замершему на коленях у кровати раненого хофрскому доктору, — вы честный и прямой человек, вы даже лгать не умеете. Мне очень жаль вас. Жаль, что вы оказались в заложниках у большого обмана. Не знаю, насколько он затронул ваши кланы, но этот обман распространился уже и на половину Арденны. Скажите правду, что искали люди с парусника ’Гром’ на борту ’Итис’?

— Мой ранг посвящения не позволяет мне знать об этом, — опустил голову Зарен. — Мне не позволено. Я всего лишь с-судовой вр..рач.

— И при этом вы настолько недогадливы, — ласково продолжил Илан, — что даже я, посторонний человек, запертый в стенах госпиталя, знаю о происходящем больше вас?.. ’Гром’ искал доказательства, что на Ходжере есть Небесный Посланник. Нужны были люди для допроса, их взяли на ’Итис’. Для чего нужны эти доказательства? Чтобы можно было начать войну?

— Войну можно начать без доказательств, — внезапно окрепшим голосом проговорил Палач. — Искали самого Небесного Посланника. Или того дармоеда, который им назвался!..

Палача прорвало. Практически неконтролируемо и с откровенной злостью, причем, не к Ходжеру или клану Серых, или даже собственному клану, прописавшему ему вместо лечения смерть, а почему-то к институту Небесных Посланников в хофрском или любом другом обществе в целом.

Дескать, это сейчас все построено на лжи и увертках. Прежде, в стародавние правдивые времена все было иначе, и трава зеленее, и девушки моложе. У Посланников тогда была задача, оправдывающая как смысл их существования, так и тяжесть принесенной ими жертвы. Цель, заслуживающая всеобщее уважение. Но потом само собой оказалось, что и задачу они не выполняют, и назначение их — похвальба кланов друг перед другом, кто больше чтит традиции. Посланники имели средства действовать, но никуда и никогда их не употребляли, забыли свое предназначение настолько, что потеряли саму способность что-либо делать и решать. А общество, в прошлом основанное на принципах равенства, товарищества и общей цели, расслоилось, внутри кланов образовались семьи влиятельные и семьи подчиненные, все занялись презренной торговлей, равенство исчезло, идеалы были попраны, цели подменены, и Небесные Посланники стали нужны лишь затем, чтобы сынки многодетных богатеньких фамилий могли вознести амбиции своих семей еще выше в обществе, и даже над обществом. Чтобы семьи и кланы могли хвалиться этими прижизненными героями, принесшими себя якобы в жертву. А на самом деле приобретшими блага, о которых без этой жертвы и помечтать бы не смели. Все это фарс и ширма, жалкая пародия на героев былых времен, ведь когда ты двадцать первый в очереди на высокое положение, ты поневоле задумаешься, куда себя деть, чтобы не лизать сапоги тем, кто постарше и устроен в жизни основательнее. И если ходжерский Посланник действительно есть и исполнил Предназначение, то так Хофре и надо. Следовало делать, а не выставляться друг перед другом, кто глубже зароется в исполнение бессмысленных ритуалов!..

Тут Палач выдохся, заворочался тяжело, Илан остановил капельницу на половине перелитого и сменил желтый флакон на обычный солевой раствор с несколькими каплями брахского ягодника. А доктор Зарен со всей возможной деликатностью, которая плохо давалась ему в пьяном виде, попросил:

— Можно мне сходить... п-попить?

Илану было смешно. То, что для одних надежда, для других, оказывается, фарс. То, что для одних важные доказательства, для других пустой звук. То, что для одних герои, принесшие себя в жертву, для других шуты и выскочки. Хотя, последнее более-менее понятно. Многочисленный клан Белых делает ставку на собственные силы, а Серых обстоятельства вынуждают ценить собственного Посланника, что бы он на самом деле ни значил. Кому больше веры? По-прежнему никому. Наверняка, и у клана Других нарисуется не менее убедительная третья картина мира и позиция, согласно которой Хофру нужно будет либо посадить на место ровно, либо нагреть и обобрать, либо еще что-нибудь с ней сделать, поскольку там все неправы. И неизвестно, как сделать, чтобы мелкий интерес Илана — не трогать Ардан во всей этой кутерьме — не потонул в водовороте идей, страстей и событий.

За дверью в коридоре никого, медбрат-сиделка исчез куда-то. Палата рыжих напротив чуть приотворена и внутри никого нет. Для столовой поздно. Похоже, побрели в уборную. Оба. С тем количеством выпитого, которое принесли Обмороку на сегодня, объяснимое явление. Зарен припал к кувшину на коридорном посту. За стойкой там никого, на свече с отметками времени без восьмой части полночь. Дальше по коридору вдруг открывается дверь женской послеоперационной, под высоким потолком прокатывается клок шума, звона, суеты. Никто не выходит. Дверь снова закрывается — тихо. Илан прихватил из полупустой коробки на посту перчатки и поспешил туда. Все пропавшие из коридора — там во главе с Гагалом. Реанимация полным ходом, женщина с тринадцатью ножевыми, которую шили накануне в шесть рук, не считая ассистенции. Некогда сердиться, что сразу не позвали, нужно включаться и работать. Качать, дышать, вливать, но... Недостающая до полуночи восьмая стражи тщетных усилий. И, когда все отходят, в повисшей тишине можно услышать как в порту отбивают склянки. Полночь. Сестры складывают покойнице руки, подвязывают челюсть, подписывают бирку для морга. Гагал садится на подоконник, по протоколу нужно ждать прежде, чем констатировать смерть. Он устал, а дежурство еще не окончено. И ему, как дежурному, писать посмертный листок. Гаснут яркие лампы. Рядом с Иланом стоит Неподарок. Он тоже был тут и помогал по мере сил. Держал, подавал, забирал. Неподарок растрепан, бледен, у него лицо в красных брызгах и бледно-серая казенная рубаха, которая висит на нем, как на огородном пугале, потому что сильно велика, на правом плече пропиталась кровью. Девушке, из-за которой он тут оказался, вовремя сделали укол снотворного, и она ничего этого не видела, спала.

— Побыл в моей шкуре? — спросил его вполголоса Илан. — И каково тебе?

— Извините, — сказал Неподарок.

— Иди в дезинфекцию, переодевайся и мойся.

Неподарок кивнул, посмотрел еще раз на уже укрытое простыней тело, вздохнул, подобрал с пола у входа свою робу и пошаркал подкрадухами, куда сказали. Гагал махнул Илану: иди, я сам. Илан кивнул и вышел следом.

С кем встретился в полутемном коридоре в полночь Неподарок, Илану рассмотреть не удалось. Какой-то укутанный в серую тряпку человек бесшумно, словно тень, выскользнул перед их появлением из палаты рыжих, обернулся, увидел в десяти шагах от себя Неподарка — такого, как есть: руки, лицо и одежда в крови, бледный, волосы дыбом, подкрадухи издают по коридорному полу зловещий звук, потусторонним шелестом отражающийся в сводах, — и окаменел на пару мгновений. Губы его зашевелились, он замахал перед собой руками, чертя в воздухе охранные знаки, и бросился наутек с такой скоростью, что через три удара сердца оглушительно грохнула входная дверь отделения. Спасибо, что не заорал на весь госпиталь, а ведь мог бы. Неподарок встал столбом и ничего не понял. Илан догнал его, взял за плечо:

— Ты его знаешь?

— Первый раз вижу, — удивленно произнес Неподарок. — Я так на привидение похож?

— Так похож. Иди.

Ты его не знаешь, а он тебя знает, думал Илан. Он тебя, возможно, разок уже убил, а ты опять к нему навстречу. Да в полночь. В белом балахоне и весь в крови. Тут кто угодно испугается.

А в голове слова Зарена о том, что ’они’ за всеми придут. Рыжие... от души отлегло слегка. В палате у них по-прежнему пусто. За дверью напротив, рядом с Палачом, клюет носом доктор Зарен. К ним гости не наведывались, иначе б разбудили. Или, наоборот, усыпили навсегда. Кому-то здесь везет, как никогда и никому не везло.

Неподарок пожал плечами и побрел в свою дезинфекцию. Илан повернул к уборным. Эти двое — невезучие, за ними глаз да глаз. Но ничего, тоже живы. Нащупали кран с теплой водой, горячая в хирургию не доходит, остывает по пути, зато кое-кто не ошпарится сослепу. У Обморока мокрая голова и полотенце на шее, а Рыжий уже обсох и курит свернутую в трубочку морскую траву, присев на пустой ящик в нише с заколоченным окном. Причем, делать это ему лучше бы не надо.

— Быстро спать, — только и сказал Илан. — Завтра разбужу до рассвета!

Глава 48

* * *

Того, что придет кир Хагиннор, государь Аджаннар или хотя бы советник Намур, Илан ждал тщетно. Наверное, он не был им нужен. Зачем они были нужны ему? В какой-то мере избавить его от необходимости самому делать первый шаг, показывать свою заинтересованность в сложившейся ситуации. Илан боялся, что, если он будет чрезмерно настойчив, поиск им выгод для Ардана окажется обнаружен и понят. Неверно понят. Если перед Намуром еще можно было прикинуться гончей, по префектурной привычке вставшей на след и в азарте не способной бросить охоту, то кир Хагиннор, казалось Илану, слишком хорошо его понимает. Не из тяги к распутыванию тайн или к жизни с приключениями доктор сунул свой острый нос в историю с Небесными Посланниками и ходжерским кораблем.

Слишком серьезного груза ответственности Илан тоже предпочел бы избежать. Ответственности ему хватает в каждом отдельном случае за каждую отдельную человеческую жизнь. Как прекрасно было бы посоветоваться с госпожой Гедорой. Но это, к сожалению, невозможно. От доктора Наджеда Илан, признайся он в своих мыслях о наследстве, скорее всего, заработал бы либо пощечину, либо еще один успокоительно-снотворный укол. Там, где госпожа Гедора понимает государственные интересы, но молчит о них, доктор Наджед просто боится за госпиталь, за сына и не хочет никому неприятностей.

Илану тоже было страшно. Правда, опасался он вовсе не той глубины, в какую могли бы его увлечь интриги вокруг власти, и не тех чисто физических опасностей, которые власть рядом с собой таила — чего-нибудь вроде веревочной удавки, кинжала или яда. Даже не бунта толпы, которая при определенных обстоятельствах способна была бы потребовать его смерти, как наследника преступлений. Нет. Страшно ему было от того, в кого он может превратиться, кем может стать. Он уже ловил себя на мысли, что оправдывает Черного Адмирала. Подбирает аргументы, будто бы тот, вообще-то, был неплохим парнем, которого многие любили, были преданы и повиновались ему не за страх. Просто царская семья, принявшая его как мужа дочери и наследницы, развращенная вседозволенностью, отягченная многовековыми врожденными пороками (что и неудивительно при традициях брака между ближайшими родственниками на протяжении многих поколений) и, как следствие, психической и нравственной неустойчивостью, исказила его личность и его таланты, показала ему, как можно использовать власть и силу в привыкшей к рабскому повиновению стране. И как не только нести за содеянное ответственность, но и получать от власти удовольствие. Царская семья тоже оказалась наказана, она пустила в свой дом почти чужака, не близкого родственника, а очень дальнего, и попробовала сделать его таким, как принято в семье. Но он оказался куда более смел и не стеснен традициями. Он родился и вырос не во дворце а на воле. Так что на царской семье эта наука отразилась чуть ли не раньше, чем на остальных арданских подданных.

Для оправданий Илану годилось все — и раздвоение госпожи Гедоры на арданскую царевну и доктора Наджеда, и дружелюбное расположение к Илану отшельника с офицерской выправкой, и внезапная ненависть брата Неподарка, назвавшего Илана ’черной кровью’ - это было от узнавания, царская семья считалась кровью золотой, но не в глазах рабов. Соблюдала чистоту этой крови, как принято даже на Хофре. А на Ходжере кровь Илана, которую можно было без страха и без проверки на совместимость переливать кому угодно, тоже называли золотой. Разумеется, по другим причинам. Но Илан-то знал, что черного в нем, как в сыне Черного Адмирала и внуке Черного Адмирала больше. Черная наследственность была для него определяющей. Черная порода. Черная кровь. Не кровь семьи из Дворца-На-Холме.

Он может наследовать. Да не то. Может стать преемником, да не тем. Интересно только, откуда взялись слухи о будто бы данной им клятве. Что он должен спасти столько человек, сколько его отец казнил. Кто распустил эту сплетню, в чьей голове и с какой целью она зародилась. Что вообще все это значит, и как выдумавший предполагал ее исполнение. Если Илан будет делать по четыреста операций в год, как раз на сто лет ему этой задачи хватит.

Илан всерьез стал думать, а не обменять ли ему завтрашний свободный день на дежурство доктора Раура. Поставленная на завтра в план операция все равно не состоится. Останавливало его лишь то, что меняное дежурство — плохая примета. Но зачем этот пустой день Илану нужен — одичать без больных, разучиться читать и писать, потеряться в городе, в адмиралтействе, в префектуре и собственных страхах? Куда он пойдет и что будет делать? В этих делах он не доктор, он не знает, как поступить правильно и безопасно, опереться ему не на что и не на кого, его решение действовать пока что ничего не значит. Это просто мысль. Как и мысль, что адмирал Римерид мог быть хорошим человеком, пусть и не все делал правильно. Возможно, ошибочная. Вот он, Илан, наверное, тоже хороший человек, но он ясно видит, как можно стать плохим, и как он найдет тому веские оправдания...

В таком раздрае , когда он ходил в тускло освещенной единственной лампой процедурке от окна к двери и обратно, его застала Мышь.

— Доктор, ночь уже, почти четверть первой, — укоризненно сказала она. — Вы торт свой есть пойдете? Испортится в тепле, растает.

Илан остановился. Опустил сжатые перед грудью руки. Все же хлопотное и трудное занятие постоянно успокаивать других. На это тратятся силы, необходимые, чтобы успокоиться самому, и на себя уже не хватает. Разнервничался на пустом месте. Нехорошо. Илан долго смотрел на Мышь, от слов ’поехали со мной в Адмиралтейство’ его удерживало лишь то, что сейчас первая ночная.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила Мышь.

— Не у нас, не бойся, — покачал головой Илан. — На вопрос о разрешении разговаривать ты еще утром хвост положила, да, Мышь?

Она пожала плечами, чуть повернувшись на каблуках, и Илан подумал, что этим жестом она копирует его самого, просто получается у нее более резко и картинно.

— О вас же забочусь, — недовольно проговорила она. — В конце концов, я спать хочу, а не караулить вашу тарелку.

Илан не знал, что ответить. Она права. И меняные дежурства — плохая примета. Торта Илан не хочет, и меняться дежурствами, видимо, не стоит. Стоит сесть к столу и спокойно составить список. На плюсы и минусы всего происходящего. И написать письмо Намуру. И письмо киру Хагиннору. Может, даже самому государю Аджаннару, если он все еще в Арденне. Днем на север уходил длинный-предлинный караван. Пол города видело его из окон. А когда последние всадники скрылись между холмов, ветер, вывший в трубах, задохнулся дымом из прачечной и внезапно затих. Словно что-то важное оборвалось в жизни Арденны, и теперь лучше скорбно помолчать.

В приоткрытую дверь сначала заглянул, потом вошел доктор Гагал.

— А, — сказал он. — Вы здесь. О чем страдаете?

Неужели так заметно, подумал Илан и пожал плечами.

— Мне надоела собственная голова, — объяснил он. — Никак не могу отучиться думать.

— Надо было идти в терапевты.

С этими словами он сел на смотровую кушетку и устало привалился спиной к стене.

— Заскрёбся, — сообщил Гагал. — С той стороны рожают, — он махнул в сторону акушерского, — с этой наоборот. Если меня порвать пополам, получается максимум пара фельдшеров. Качество работы от этого страдает. Если на четыре части, будет вовсе неграмотная санитарка. Вообще никакого толку. Уставший я хуже пьяного.

— Давай помогу, — предложил Илан.

— Давай, — сразу согласился Гагал. — В операционной разворачиваются. Сейчас дезинфекция обработает и подвезут. Я тогда к себе. А ты, Мышь... пойдешь со мной?

— Ни! За! Что! — Мышь отступила в темноту угла между канцелярским столом и шкафом с бельем и инструментами.

— Ты неверно поняла в прошлый раз, Мышь, — со вздохом проговорил Гагал. — Это нужно исправить. Ты ушла не вовремя, за сотую до чуда. Пойдем со мной еще раз, ты увидишь, я покажу тебе момент, когда ангел ставит ямочку на верхней губе. Пойдем?

Мышь молчала, но в темноте чувствовалось, что она сомневается.

— Иди, — сказал Илан. — Во-первых, настоящий доктор должен уметь и посмотреть всё, если хочешь когда-нибудь стать доктором. Во-вторых, может, увидишь еще одно чудо — как ангел некоторым смазывает при рождении попку скипидаром, и им это потом всю жизнь не дает покоя. Эти вещи нужно знать.

Мышь пошевелилась и вышла из темноты, недоверчиво глядя на Гагала.

— А приемник под что заказал операционную? — спросил Илан.

— Сказали, жопа, — Гагал встал и потянулся. — Нет, нет. Не вообще, не пугайся. Всего лишь ножевое ягодицы.

Глава 49

* * *

Чутье Гагала не подвело, он сбежал вовремя. Еще и Мышь с собой забрал. Стоило Илану встать к операционному столу, началось именно то, чего доктор Гагал велел не опасаться, причем, ножевое ягодицы было самой эстетически приятной и медицински простой частью ночной эпопеи. Ранена оказалась молодая симпатичная служанка из кондитерской на спуске, на вопрос: ’Как так случилось?’, - она сквозь всхлипы отвечала: ’Сучка ревнивая!’, - причем, плакала не из-за того, что больно, а оттого, что боялась потерять привлекательность поврежденной части тела. Илан больше успокаивал, чем занимался делом, говорил, что ранка небольшая, что шов он положит незаметный и, если за раной ухаживать правильно, ходить на перевязки, красота не пострадает. Но, кажется, так до конца и не убедил. Времени все это, впрочем, заняло немного.

Зато потом позвали в приемник посмотреть дедушку, приведенного под руки внуками. Тоже из соседнего квартала, иначе бы и с посторонней помощью не дошел. Дед был худой и древний, словно мумия, жировой клетчатки совсем нет. Илан из приемника велел его сразу на стол. Считается, что в старческом возрасте деструктивных форм аппендицита не бывает, это редкость. Но не в ночь, начавшуюся с жопы. Потом... Илан был в почечном на острой колике, которую не могли снять своими силами, и в легочном на серьезном кровотечении. Потом зашивал раны ребенку, покусанному маленькой, но зубастой собачкой. Покусала она вечером, но в госпиталь родители отчего-то собрались лишь во вторую ночную. Чего ждали?.. И уже на рассвете из вилл на дальнем холме доставили такой подарок, от которого проще было убежать, чем ввязываться в лечение. Прогрессирующая гангрена сразу обеих ног, нужна одномоментная ампутация, чем быстрее, тем лучше, а, значит, и вторая бригада. Хорошо, что не хозяин виллы, всего лишь управляющий. Показательный случай, что стойкость и терпение, когда не надо, у людей в душе присутствуют необыкновенные. Закрывать глаза они могут на что угодно, пока совсем не упадут и не завоют от боли. Жаль, когда надо, они эти качества проявляют редко. А самый слабый момент в их терпении — неизменно либо глухая ночь, когда доктор на несколько сотых прилёг отдохнуть, либо раннее утро, когда он после ночной беготни и работы валится с ног от усталости.

По пути из смотровой Илан заглянул в акушерское — один ребенок уже есть, но родился с тройным обвитием и еле дышит, роженица порвалась, надо шить, на соседней койке за занавеской из простыни еще и вторая на подходе, Мышь, как наскипидаренная, скачет с лотками то под кровь, то под инструмент, рубашка перепачкана, платок сбился к затылку, того гляди свалится с головы на пол. Личико у нее немного озадаченное, однако, когда глядит в сторону новорожденного в руках акушерки, мельком улыбается. Рубеж ею преодолен. Но помощи здесь просить не у кого.

В сером утреннем свете можно было различить белые и серые ровные клетки мрамора на полу между отделениями, темнела так и оставленная посередине скамья под выгоревшей лампой, а возле нее валялась раздавленная тыквенная бутылка — кто-то спешил, поскользнулся на ней или споткнулся. И хищный отблеск возле резной ножки, видный даже в полутьме. Илан помнил, кто и почему бегал тут недавно, не глядя под ноги и не разбирая пути. Он наклонился, поднял старого знакомого, ощупал и даже, приподняв к блеклому свету из припотолочных окон, рассмотрел в подробностях, чего при первой встрече сделать не мог. Золоченый метательный ножичек с рубином. Приходили не за Палачом и не за доктором Зареном, не выполнившим приказ. Видимо, дело более серьезное.

’Надо же, как интересно получилось’, - с расстановкой проговорил Илан вслух, на самом деле подразумевая под этими словами трущобный лексикон Мыши. Нужно не забыть спросить на главном посту, у кого ночной посетитель узнал, где дверь палаты Рыжего — в госпитале или от своих? И почему его впустили ночью. Но потом, не сейчас.

А сейчас делать было нечего, Илан велел будить доктора Наджеда. И только после отданного распоряжения сообразил, что операция, пожалуй, из-за состояния больного превратится в цирк с отпиливанием на время, как ты ни старайся чего-то подобного избежать. Кроме того, что это работа мясника, заведомо превращающая человека в калеку, и он до чертиков такого не любит. С кем-нибудь другим и в чем-нибудь другом Илан бы посоревновался в скорости и точности, но...

Доктор Наджед имел талант молчать так, что лучше бы обругал последними словами или даже ударил. В операционной переставили удобнее стол, уложили больного, закинули на валики ноги, обработались, обложились, начали, — ни слова мимо дела. Ассистировали Наджеду два фельдшера из дежурных по дезинфекции и сонная операционная сестра, найденная в спальне, никого толковее в начале первой утренней собрать не удалось, один из его ассистентов помылся на операцию впервые в жизни и ему было плоховато, он пошатывался, медлил, не успевал сушить, а набранная им в руку гроздь зажимов, чтобы цеплять их на кровоточащие сосуды при пересечении мышц, чуть слышно позвякивала от дрожи. Поэтому Илан с хорошо подготовленной и абсолютно равнодушной бригадой Гагала пришел к финишу первым, уложившись едва ли больше, чем в восьмую часть стражи. Оставил операционных накладывать повязку на культю, наощупь нашел тесемки на спине, распустил их и сбросил балахон и фартук возле стены прямо на завернутую в мешковину только что отрезанную ногу. Поговорить... нет, спасибо, не нужно. Хватило тех взглядов, которыми они с Наджедом обменялись до операции и во время. Илан не хотел учиться жить ни у доктора Наджеда, ни у госпожи Гедоры. Их образцы поведения его больше не устраивали. И доктору Наджеду следовало это принять. Не нравится, что Илан снова в отделении? Он сейчас уйдет с глаз долой, может быть, даже спать. Но сначала в палату к рыжим.

Рыжие умаялись за вчерашний день. Мараар вообще не проснулся на манипуляции. Обморок спросонья попробовал рычать из-под одеяла, что он здоров и может за себя постоять, но Илан его быстро образумил. Посмотрел, пощупал, уколол, вручил большую кружку кипяченой воды и заставил выпить до дна. Ножик, завернутый в госпитальную салфетку, положил в тумбочку, где хранились лекарства, ничего про него не сказал пока. В руки Обмороку вложил снабженный биркой ключ от дверей и повторил про то, что тот не должен оставлять Рыжего одного. В столовую его можно брать с собой, посланник Мараар уже достаточно окреп, а, если Ариран уходит ненадолго, пусть запирает дверь. Сам проверил щеколды на окнах. Там, где стеклёная рама, окно надежно. Второй ставень хлипкий. Задумай кто-то влезть снаружи, ему это, скорее всего, удастся. Обморок полусонно похлопал глазами, сунул ключ под подушку и с головой укрылся одеялом. Илан подписал дежурный лист, пошел дальше. В палате Палача тоже спокойно. Доктор Зарен раздобыл где-то подушку и спит рядом на стуле, ночь прошла хорошо, капельницы и прочее пусть ставит новая смена после утреннего обхода. Доктор Илан всё. Больше не может. Да особо и не должен. У него же начинается свободный день. Вроде бы и как бы.

Он вышел из хирургии но, вместо второго этажа, где ждали чай, алхимическая печь и лавка с попоной, опять пошел на крышу. Захотелось, как делал Неподарок, засунуть себе за шиворот горсть снега, если еще не растаял, не смыло дождем и не смело ветром. Проветриться после больничных запахов. По узкой лестнице он поднимался со стойким ощущением, что свободный день свой уже пролюбил, не начав, ничего полезного сегодня не совершит, и великие дела, пусть и весьма условно им задуманные, с мертвой точки не сдвинутся. Боялся, что не знает, с какой стороны за них взяться? Ни с какой не возьмется. Это не высокие намерения и государственные мысли, это всего лишь натянутые нервы и попытка побега от изматывающей нагрузки. Лекарство от занятости, забот и суеты. Кто на что учился, как говорят на Ходжере. Одни заботы хотел лечить другими. Глупо. Нужно было просто отдохнуть.

Смотровая площадка оказалась занята. В окружении подтаявших уродов стоял советник Намур с большой подзорной трубой, а на каменной приступке сидел его секретарь и, придерживая рукой от ветра лист, лежащий поверх кожаной сумки, что-то быстро царапал грифельным карандашом. Сейчас Илан понял, зачем Намур поселился в госпитале. Обзор порта отсюда намного лучше и полнее, чем из расположенной на береговой линии адмиралтейской башни. Пространство не застилают постоянно перемещающиеся суда и суденышки, и, как на блюдечке, виден дальний мол, возле которого высится мачтами, на треть превосходящими по высоте военный флот Ардана, хофрский ’Гром’. Именно туда советник государя сейчас смотрит.

При звуке шагов Намур опустил трубу и, быстро сложил, уперев линзой в бедро, три её колена из пяти.

— А, это вы, — сказал он с некоторым облегчением, словно боялся, что за тайным наблюдением его застигнут какие-то другие люди, которым его занятие не понравится. Он снова раздвинул трубу. — Почти вовремя. Посмотрите, доктор, пока они не спустили находку в трюм.

Привычки пользоваться морским оптическим инструментом у Илана не было. Намур поманил секретаря, и тот, молча повинуясь, подошел и подставил Илану под трубу плечо, чтобы тому не приходилось ее держать на весу. Увеличение было великолепное, но Илан не очень хорошо понимал, на что следует смотреть. Он оглядел корпус ’Грома’, мачты с плотной паутиной такелажа, надстройку на корме, постоянное движение людей, происходящее на большом корабле круглосуточно, и, на взгляд человека непосвященного в корабельные дела, беспорядочно, словно в муравейнике. Наконец, Намур подсказал:

— Палубный груз между грот и бизань-мачтами.

Илан переместил фокус. В указанном месте, накрытые брезентом, стояли крупные предметы прямоугольной формы. Из-под брезента, судя по суете двух матросов, постоянно подтирающих швабрами потёки, сочилась вода.

— Это и есть их находка и ваша потеря? — спросил Илан.

— Надеюсь, что да, — сказал Намур.

— Насколько она опасна?

— Мокрая — ни на сколько. Ящики негерметичны, думаю, груз внутри безнадежно испорчен. Вряд ли они даже поймут, что там было, когда вскроют, если только у них нет своей такой... такого... таких вещей. А вы что обо всем этом думаете, доктор?

— Что пловцы, которые ныряли за такой тяжестью в холодную воду зимой и при северном ветре, наверняка простудятся, — пожал плечами Илан. — Причем, зря.

Намур хмыкнул:

— Само собой. Но, как вы считаете, что они рассчитывают найти внутри?

— Видимо, то, что написано на самих ящиках. Огнеопасно, взрывоопасно, что еще там было... Краска от воды не портится так же безнадежно?

— Краска — нет. А вот я думаю, что их ждет большое разочарование. Даже если они действительно поймут, что было внутри, ’Гром’ шел в поход не за этим. Если не поймут — тем более.

— Вы предлагаете мне отгадывать вашу загадку? — Илан снял подзорную трубу с плеча секретаря и протянул Намуру.

— Как угодно, доктор, как угодно, — с усмешкой отвечал советник. — Если догадаетесь или узнаете наверняка, напишите мне об этом!

С этими словами он ловко схлопнул трубу в коротенький обрубок, бросил ее в футляр и, махнув секретарю, с довольной улыбкой сбежал вниз по лестнице.

Илан отломил от оплывшего уродца кусок и держал в плотно сжатых руках, пока тот не растаял, потом приложил ледяные мокрые ладони к шее и затылку. Тенденция ему не нравилась. Нужно было признать, что робкая попытка смириться с происходящим, списать свое состояние на усталость и остаться просто доктором, не удалась. Нет, беспокойство происходит не от усталости. Если не считать того, что Намур, хофрские неудачники и везунчики вместе с государем огромной империи, в потертом писарском кафтанчике гуляющем по далекому южному городу, отстоящему от имперской Столицы на тысячи лиг, постоянно подогревают ощущение близкого шторма, Илану было не по себе оттого, что он не мог сказать ’я поступаю правильно’. Не было правильным оставаться только доктором, не было правильным принимать черное наследство и браться за родительские недоделки. А среднего пути он не видел. Он не понимал, куда ведет его жизнь. Нужно что-то предпринять. Но что? Тошно, когда не знаешь, как изменить сложную ситуацию, еще хуже, когда не знаешь, что именно изменить ты должен. Разберись сначала с этим, доктор. Как лечить, ты поймешь. Прежде ты должен определить, что именно лечишь. Диагноз исключения: сиди и исключай.

От этого все сомнения и метания — от неуверенности в диагнозе. От смутных опасений, что некая болезнь приближается к терминальной стадии, что случай исподволь становится некурабельным. А ты не понимаешь, в чем причина ухудшения состояния. Когда поймешь, все сразу станет просто. Хотя бы только в твоей голове. Или поздно, уже на вскрытии, но все равно понятно и просто. Ведь внешние обстоятельства выглядят благопристойно. И как будто бы ничего ненормального не происходит. Люди болеют, с людьми приключаются несчастные случаи и дурацкие происшествия, для того и госпиталь, в нем все это сконцентрировано и крепко заварено, словно в экстракторе. Так должно быть. А что неблагопристойно, должно быть от посторонних глаз скрыто.

Зачем Небесных Посланников лишают зрения? Может быть, существует и еще какая-то объективная причина. Но, возможно, затем, что обманывает человека чаще всего не шестое чувство, а глаза. Парадокс — в некоторых ситуациях, закрыв глаза, увидеть и понять можно больше, чем глядя на благопристойную картинку, старательно выставленную на вид.

Глава 50

* * *

Илан спустился в лабораторию. Печь была горяча, тарелка из-под оставленного ему торта начисто вылизана, на всех столах стопки грязных чашек, на полу — горы промасленной бумаги. Еще щедро выпачканные кремом госпитальные салфетки в корзине под мусор и пустой насухо чайник. Мышь спит в попоне на смотровой кушетке, Неподарок возле печи на лавке. Оба поцарапаны, у Неподарка свежий фингал. К гадалке не ходи — подрались.

Илан стал подбирать бумагу с пола.

— Доктор, — не открывая глаз, пробормотала Мышь, — этот туползень съел ваш торт!

— Упрись под хвост, подсирала, — отвечал из лаборатории Неподарок, уже кое-чему от Мыши научившийся.

— Чо?! — подскочила Мышь, с которой при перспективе драки сошла вся сонливость. Отвечать ей ее же собственными словами было нечестно и оскорбительно.

— ’Чо’ по-брахидски ’жопа’! — уверенно заявил ее оппонент.

Мышь сбросила попону, попыталась проскользнуть мимо Илана и решительно разобраться со всеми нарушениями госпитального устава разом, но Илан поймал ее за шиворот, тряхнул и сказал:

— Еще хоть слово, и выпорю обоих. Оба встали и убрались здесь. Что за свинарник! Быстро!

Мышь сникла и с изрядно угасшей энергией поползла исполнять распоряжение, собирать грязные чашки, бумажки и бутылки со столов, подоконников и пола.

— Я работала всю ночь с доктором Гагалом, а этот жёваный енот, видите ли, влюбился и вздыхал до утра в женской послеоперационной, — едва слышно ворчала Мышь, — пока его не выперли на обходе. А потом сожрал чужое. Несправедливо!..

На последнее замечание взвился уже Неподарок, и с криком: ’Стукачка! Я же не знал, что это доктора!’ - сквозь дверной проем запустил в Мышь первым попавшимся под руку предметом — подшивкой ходжерского ’Медицинского вестника’, судя по пятнам, ночью отлично послужившей кому-то подставкой под торт и горячий чай. Подшивка, пролетев перед носом у Илана, хлопнулась рядом с Мышью в стену, а Неподарок, кинувшийся следом, напоролся на хорошую оплеуху от доктора, выданную практически рефлекторно. Так получалось, когда обижали Мышь, даже если она была не вполне права. Неподарка отбросило назад в лабораторию, и он сел на пол. Кажется, он испугался.

Илан встряхнул рукой, о которую ударился Неподарок.

— В определенной обстановке и при стечении обстоятельств, — медленно проговорил Илан, — от доброго доктора Илана можно выхватить. Сложно, но можно. Успокоились оба, заткнулись и убрались молча! Мышь, ты тоже будешь наказана. Сегодня ты уходишь младшей сестрой в детское отделение. Когда тебя забрать обратно, я решу позже. Приступаешь с вечерней стражи. Не обсуждается! — И вышел из кабинета, грохнув дверью.

Отдохнул. Выспался. Да.

Ушел, впрочем, недалеко. Нога болела туда-сюда таскаться, особенно по ступенькам. Немного опасаясь встречи, заглянул в кабинет доктора Наджеда, расположенный через один пустовавший от седьмого. Дверь не заперта, петли образцово смазаны, на потертом паркете рассыпан песок из чернильного сита — следствие многих составленных документов, служебных распоряжений, квитанций, расписок и неусердности уборщиков. В приемной за письменным столом было пусто, однако, за следующей дверкой, ведущей в комнату с диванчиком, где доктор отдыхал в напряженное время, знакомый голос произносил вслух: ’Джума, прекрати унижаться, ты жалкая курица, возьми себя в руки и начни жить. Заново!’

Илан, подойдя бесшумно, легко стукнул согнутым пальцем в притолку. Дверь приоткрылась ему навстречу. Госпожа Джума была в комнатке одна и разговаривала, похоже, сама с собой.

— Здравствуйте, — проговорил Илан. — Вы здоровы? Вы хорошо себя чувствуете?

Госпожа Джума отчетливо покраснела и на мгновение смутилась, но быстро справилась с собой и подняла голову. Она поняла, что он слышал ее слова. Ответила:

— Благодарю вас за заботу, доктор. Уверяю, вам не о чем беспокоится.

’Скоро меня поймают и вздернут за разврат, — было написано на ее лице, — но так вообще все отлично, новая жизнь’.

Сочувствую доктору Актару, думал Илан, наверняка он имел причины не хотеть жить в день, когда его брали в операционную. Вслух произнес:

— Вы не подскажете, где моя мать хранит чай, чайник и чашки? В моем кабинете погром после разгула младшего персонала, а учинять обыск на начальственных полках было бы невежливо.

Госпожа Джума быстро раскрыла шкафчик, в котором в обычных канцелярских кабинетах хранятся бумаги, достала тончайшую чашечку из фарфора, начищенный медный чайник и спиртовку с подставкой под него. В чайник вылила холодную воду из графина со стола и ловко подожгла фитиль. Илан устало опустился на полосатую банкетку с кручеными ножками, стоявшую в том месте, где в кабинете Илана располагалась смотровая кушетка. Выпрямил больную ногу и потер ее над коленом. Убедившись, что до ее личной жизни доктору Илану нет никакого дела, госпожа Джума немного успокоилась.

— Как дела на курсах? — спросил Илан.

— Не совсем так, как я ожидала. Много совсем взрослых людей, поэтому дисциплина хромает. Я рассчитывала, что буду работать с детьми. Хотя бы с молодежью. Воды немного, чай скоро вскипит, — сказала она. — Простите, мне пора уходить.

— Доктор Наджед знает, что вы ждете ребенка? — спросил неожиданно для самого себя Илан. Вопрос должен был прозвучать как: ’Доктор Наджед знает, что вы хозяйничаете в его кабинете?’ - но...

Она переступила с ноги на ногу, сначала вжала голову в плечи, а потом как-то смешно подпрыгнула. Так делают белые утки на пожарном пруду, когда им попадаешь по голове кусочком хлеба.

— А вы... знаете? — спросила она.

— Я вижу, — легко присвоил себе итог чужой наблюдательности Илан. — Я же доктор.

— Значит, знает, если тоже видит, — госпожа Джума сложила руки поверх незаметного еще живота. — Ваша матушка имеет широкие взгляды и наверняка сможет понять меня. Ведь в браке она никогда не состояла.

Если в эту фразу был вложен какой-то иной смысл, Илан его не уловил. Зато понял прямой и грубый намек на то, что сам он незаконнорожденный, поэтому лучше бы молчал. То ли он посочувствовал не с той стороны, неполноценно и неудачно, хотел обратиться к проблеме, как к медицинской, в которой может помочь, а она не поняла, то ли Джума на любое внимание в свой адрес, как дворовая сука, кусалась в ответ.

— Вы не представляете себе особенностей семейных отношений в этом дворце, — искусственно ровным голосом медленно произнес он. — Ребенок, рожденный внутри семьи, от родителей, которые уже состоят в родстве, не может быть незаконнорожденным. Никогда не сравнивайте себя с моей матерью и свой разврат с чужой, изуродованной дикими правилами жизнью.

На самом деле он едва удержался от того, чтобы вытолкать ее из кабинета взашей. Останавливала его разболевшаяся нога и несколько сотых назад пережитый стыд за то, что стал слишком часто распускать руки.

Джума, к его удивлению, не возмутилась.

— Да, — сказала госпожа Джума, опустив глаза. — Я молодая здоровая женщина, хочу детей, и это не изменить. Я не вижу, что во мне плохо. Как будет время, смирюсь с этим. — Взяла со стеллажа какую-то книгу, и, с гордо поднятой головой, вышла из кабинета.

’Морализаторы грёбаные’, - донеслось из коридора. Во множественном числе. Действительно, доктор Наджед знает. Или не только Наджед.

Илан погасил спиртовку под вскипающим чайником и залил заварку прямо в фарфоровой чашке, добавляя воду понемногу, чтобы чашка не треснула. Сел к хозяйскому столу, подул на всплывшие чаинки. Думать ни о чем больше не хотел. Полно людей, которым живется не проще, чем ему, и они не утруждают себя раздумьями, иначе у них заболит и отвалится думалка. Двое суток он скитался по дворцу без особых намерений, выполняя что-то по мелочи, помогая, мешая, мозоля глаза, грыз себя, и результат? Нагрыз мигрень, симптомы начинающегося гастрита, осталось, как лисе в капкане, отгрызть больную ногу, и можно будет свалиться и вообще больше ничего не делать и ни за что не отвечать. Все к тому идет. ’Как будет время, смирюсь с этим’, - какая прекрасная фраза. Намного более пригодная для использования в жизни, чем постоянное внутреннее нытье от неуверенности и страхов. Давайте же, доктор, не нойте. Займитесь диагнозом.

Ожидая, пока немного остынет чай, Илан открыл чернильницу и песочное сито, очинил старенькое, погрызенное с тупой стороны стило на чистый лист бумаги. Стружку беззастенчиво ссыпал на пол, благо там уже было намусорено. Быстро и неразборчиво написал:

"Насколько численно Белые превосходят Серых?" Подумал: с чего бы мне интересоваться этим?

"Что за конфликт между прежним руководством берегового посольства и командованием парусника ’Гром’?" Никакой связи с первым вопросом. Но они пытались убрать Палача.

"Хочу подзорную трубу". А еще барабан, коня и саблю. Где взять? Купить. Только штука это дорогая, а содержание госпиталя и так обходится недешево. Впрочем, в префектуре был телескоп, интересно, какова его судьба.

"Чем дольше думаешь, тем меньше вероятность того, что на что-то решишься".

Дурацкий получился план. Госпожа Джума похожа на неуклюжую вредную утку, а месяца через три станет похожа на нее еще больше. На пожарном пруду возле префектуры раньше жили лебеди. Люди с окрестных улиц прикармливали их хлебом, а гадкие птицы щипались, шипели и загадили весь берег так, что не подойти к воде. Дети боялись купаться из-за них. Может быть, пруд был им маловат, а, может, птицы излишне обнаглели. Потом пришла лиса и передушила ожиревших и обнаглевших красавцев всех за одну ночь. Они объелись и даже не смогли улететь. Вот что значит аристократическое самомнение и восприятие всего происходящего, как должного. Вот что значит кажущаяся царственная вседозволенность. Пусть уж лучше будет уткой. Чем меньше вокруг лебедей, тем чище и спокойнее жизнь.

Пятая строчка: ’Чего я не понимаю?’ Опустил стило. Совсем потерял ту нить, за которую держался. Думал: всего, ни в чем не вижу взаимосвязи. Например, Неподарок. Я знал, что когда-нибудь у меня все же поднимется на него рука. А Мышь? В ее представлении хорошая правильная девочка — та, которая моет посуду после еды, а не перед, и этого достаточно. И то не всегда. Разводить по разным сторонам их все-таки придется, и причина будет иная, нежели предполагал Гагал.

’...привести доску с расписанием дежурств в надлежащее состояние!’ - с этими словами на пороге появился доктор Наджед, а следом за ним господин интендант в обнимку с огромной инвентарной книгой, которую таскал следом.

Илан встал из-за стола, складывая свой список и безбожно смазывая на нем чернила.

— Мы закончим позже, господин интендант, — сказал Наджед, рукой преграждая интенданту вход в кабинет и почти отталкивая его назад.

— Я уже иду спать, — сказал Илан и отхлебнул чай.

Доктор Наджед кивнул.

— Не спеши, — сказал он. — Допей и объясни мне, что все они от тебя хотят.

— Кто именно? — попробовал изобразить неведение Илан. — Кого ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, кого. Намура, ходжерских хозяев, префектуру.

— В Арденне была целая серия преступлений, в которой я просто врач. Мне приносят пострадавших, я лечу.

— Хорошо, а эти двое с Хофры?

— Трое, — поправил Илан. — Даже четверо. У них отдельная история. Что-то не подели между собой.

— Когда они встанут на ноги, они не сцепятся?

— Понятия не имею. Сцепятся — опять будем лечить. Разве их недружба наше дело?

— Наше, еще как наше, — задумчиво проговорил доктор Наджед. — Ты забыл про склады, где лежит чужой груз? Из-за хофрских пациентов беспокоятся в адмиралтействе. Просят избавиться от них быстрее.

Логично. Попробуем заниматься только и исключительно госпитальными делами и не лезть в политику. Остекленный за чужой счет Дворец-На-Холме — это сделано не только ради доступа к бесплатным складским помещениям. Оконные рамы были готовы задолго до прибытия в Арденну ишулланского стекла и смертельно опасного груза со складов. Рамы хранились в цоколе недалеко от прачечной, некоторые даже успели рассохнуться, перепутаться по номерам и при установке их пришлось подгонять. Значит, соглашения между Ишулланом и арданским берегом были заключены давно. Самое большое отделение в госпитале — хирургическое. Экстренной хирургии, если точнее. В нем сосредоточены основные силы, здесь больше всего людей, здесь лучшие врачи, здесь забота о порядке, удобстве, уходе. Можно было бы подумать, все оттого, что хозяин госпиталя хирург. Но Илану не позволили пойти набираться опыта в нефрологию на втором этаже, хотя он просил, и это оказалось принципиально. Уже собраны две очень хорошие операционные бригады и три средненькие, на уровне начинающих, но не без опыта. Остальных, не имеющих навыков и привычки, потихоньку таскают в операционную по очереди, приучая не дрожать, не терять сознание и не запутываться в кишках.

И самое главное — прямая дорога от карантина, отлично отремонтированная, выглаженная для быстрой доставки из порта, освобожденная от рынка-чернушки — торговых навесов и развалов старьевщиков, которые раньше помещались на спуске в огромном количестве. Не готовился ли госпиталь изначально под военные нужды? Не ходят ли кланы всех островов по краю серьезного конфликта очень и очень давно?

— Задумался, — констатировал доктор Наджед, наблюдая за Иланом. — Ложись и спи там на диване. Пойдем, дам тебе одеяло. Заодно покажешь мне, почему хромаешь.

Илан очнулся от мыслей, повернулся и ловко снял с носа Наджеда очки. Правда, не помогло. В госпожу Гедору доктор почему-то не превратился. Спрятав очки в футляр, он долго прощупывал Илану кость и мышцы под шрамами, поворачивал суставы, и вынес заключение, совпадавшее с мнением самого Илана: на погоду. Опять Арденну накроет каким-то катаклизмом, собачья в этом году зима. Что ещё в Арденне и в нем самом не так, Илан не слышал. Подушка была мягкая, одеяло теплое, прошедшая ночь тяжелая. Он заснул.

Глава 51

* * *

Примерно в обед Илана разбудил сильный грохот в помещении по соседству. Судя по звукам и сотрясению пола, там ломали стены, или перекрытия, или то и другое разом. В комнатке, где он спал, пахло дымком от жаровни, а в ногах постели с покорным видом сидел Неподарок и старательно мешал в серебряном ковшичке мазь с гиффой, которую Илан несколько раз делал для Намура. Заметив,что Илан открыл глаза, Неподарок протянул ему ковшичек. Илан понюхал содержимое, сунул в теплую мазь палец — все сделано правильно. Что за человек Неподарок. Гони его в дверь, он лезет в окно. Кажется, отдай ему его листочки с отпечатками и записью о хозяевах, или порви их и сожги в алхимической печке, он все равно не уйдет. Что-то ему здесь нужно такое, невидимое и непонятное со стороны, но очень для него важное. Действительно влюбился, что ли...

— Что за шум? — спросил Илан.

— Ведут воду на второй и третий этажи, — объяснил Неподарок. — У вас в кабинете тоже будут делать. Обещали закончить за два дня.

Отлично, подумал Илан. Значит, на двое суток мы бездомные. Скинул одеяло, стал размазывать по шрамам лекарство. Спросил:

— Какие еще новости в госпитале?

Неподарок пожал плечами. Мельком глянул на его изуродованную ногу, вздрогнул едва заметно. Илан усмехнулся — по сути с ногой ничего ужасного, даже не болит сейчас, просто шрамы выглядят страшно. Неаккуратно его оба раза шили, а вот здесь рана долго не заживала...

— Больше никто не умер, — поежился Неподарок. — Я хотел попросить вас... поговорить с одним человеком.

— О чем, Неподарок?

— Обо мне.

— Принеси мне сюда чай, чистое белье и верхнюю рубаху, — велел Илан.

Неподарок несколько ударов сердца смотрел на Илана неподвижными темными глазами, но, не дождавшись ответа, встал и понуро побрёл в дезинфекцию за одеждой. Дареные сапоги он так и не носил, продолжал шаркать подкрадухами. Скорость передвижения, а, значит, и исполнения приказаний, из-за них основательно снижалась. Назло так делает, что ли... Впрочем, то, о чем Неподарок Илана просит, Илан тоже игнорирует. Или говорит ’потом’, или просто ничего не говорит, или опаздывает с помощью, собирается, когда уже все решилось. В итоге не делает. С чего бы ждать к себе другого отношения? По Неподарку, между прочим, видно, что для него это очень сложно — просить. Он привык поступать по-другому: насамовольничать, прикинуться бревном для битья, от щедрот хозяйской души получить по загривку или ниже, и продолжить вести себя, как ни в чем ни бывало. Сейчас он терялся. Просьбы о помощи не подразумевали самостоятельных действий и безответственности, они влекли за собой ожидание, надежду, некоторое взаимодействие, встречную помощь со своей стороны. Хотя бы наблюдение за объектом, у которого просил. Так что, наверное, его поведение закономерно.

В отделении все шло ровно, уже устоявшимся, заведенным порядком. Ходячие шли на обед, лежачим санитарки несли тарелки и чашки, доктор Раур оперировал срочный случай ущемленной грыжи, молча и спокойно, без окриков и ругани из-за двери операционной на чьи-нибудь кривые руки и неверно поданный инструмент. С мазью на ноге Илан не пошел под душ в дезинфекцию, умылся в предоперационной, оставил там кафтан и наскоро пробежал по общим палатам. Кровать доктора Ифара почему-то оказалась свернута. Спросил у фельдшера — что произошло? Доктор Ифар после завтрака попросился домой, и его отпустили, объяснил тот. Илан кивнул. Вот старый плут, не только напился вчера, но еще и удрал на всякий случай, вдруг признают состояние годным и все же возьмут на плановую. Зачем было на консультацию приходить, договариваться? В угоду сыну? Убедиться, что не опухоль? С камнем-то жить не так страшно. Поверил доктору Илану с радостью. Теперь может прописать себе соду и отправляться на все четыре стороны.

Ладно, его тело его дело. Может даже швы себе сам с локтя снять, Илан не обидится. А где Актар? Сидит в приемнике. Не то, чтобы помогает. Просто присматривается, скоро ему туда выходить на работу.

Где-то вдали по коридору ковыляют рыжие, один хромает, второй не видит, куда идет, неверный шаг, и его чуть не облили чаем для лежачих. Идут бодрее, чем вчера, но все равно заметно, что они не очень счастливы. Первая платная — палата преданных. По записям на тумбочке у них все в норме и по плану. Вторая напротив — палата предателей. Поднявшегося на ноги Палача у окна держит под руку Зарен. Здесь тоже одно стеклёное окно и одно глухое с запертыми ставнями. Выходят они во двор и из них, между прочим, видно большие ворота бывшей конюшни, а ныне складов с опасным грузом. Когда выделяли палату, об этом никто не думал. А теперь оказывается, адмиралтейство недовольно. Но и в этой палате все в порядке, не к чему придраться, кроме вида из окна, можно идти дальше. На обед столовую. Вернее, кому обед, а кому только завтрак. И задуматься над тарелкой — когда работы нет, это еще хуже, чем когда работа есть, а работать не хочется. Из скомканного и выброшенного в корзину утреннего плана осталась одна мысль о подзорной трубе и паруснике ’Гром’.

Про жизнь на море и флотские порядки Илан знал мало. Только по опыту путешествия пассажиром на Ходжер, между островами архипелага, и обратно в Арденну. Но то, что на каждом приличном корабле якорь присутствует не в единственном экземпляре, известно было даже ему. Их берегут, сушат, смазывают, таковы порядки на флоте — порядок прежде всего. Однако не такая уж бесценная штука этот якорь. Большая и тяжелая, но можно купить при потере или, если нет подходящего размера и формы, заказать по чертежам, и на военной верфи изготовят новый. А планы на день... в чужом кабинете не складываются. Нужно проведать свой. Заодно, может быть, переставить кое-что из посуды и спрятать бумаги. Пока подшивка ’Медицинского вестника’ вслед за стопкой писчей хорошей бумаги не ушла на какие-нибудь листки и затычки.

С подводкой труб в его кабинет даже и не начинали, сейчас грохот переместился в сторону и на третий этаж. На полу и столах прибрано было кое-как. Видимо, перед грядущими разрушениями не следовало и стараться, но Илана небрежность все равно сердила. Неподарок был выслан в дезинфекцию работать за Мышь, приводить в порядок инструмент, сама Мышь отсыпается перед вечерней сменой, выговор сделать некому. Зато в лаборатории, разложив на лавке подушки и попону и удобно устроившись среди них, старший инспектор Аранзар листает устав гильдии арденнских врачей. Илан увидел его и сразу понял, что будет делать дальше.

— Как хорошо, — ласково проговорил он Аранзару. — Как удачно, что ты здесь. Не вставай, сиди, я не хочу быть невежлив по отношению к гостю.

Старший инспектор сразу заподозрил неладное.

— Добрый день, доктор, — настороженно произнес он и закрыл серую книжицу.

— Тебе ведь что-то нужно от меня, правда? — спросил Илан.

— Ну... даже если да, к чему ты клонишь?

— Я? По-моему, это ты сюда пришел. А я по долгу службы обязан хорошо разговаривать с людьми, — улыбнулся Илан. — Вдруг ты заболел, или нужна еще какая-то помощь. Как нам в госпитале, например. Скажи мне, кто из префектуры выступает в суде, когда там требуется ваш представитель?

Инспектор Аранзар совсем встревожился, однако ответил правдиво:

— Обычно я.

— Прекрасно. Вообще прекрасно. И книга у тебя в руках прекрасная. Возьми ее себе.

— Не крути, — помотал головой Аранзар, выбираясь из подушек и садясь, как на губернаторском докладе, словно палку проглотив. — Я не за книгой пришел. Я ее прочел почти. Какая помощь вам нужна?

— Защита, когда будут разбирать жалобу на доктора Эшту. Как бывший ваш коллега, я трачу на помощь вам и Намуру порядочное количество времени и сил. У нас в госпитале тоже есть цеховая солидарность. Долг нужно отдавать.

Инспектор Аранзар с заметным облегчением перевел дух.

— Не пугай меня так больше, — сказал он, — я уже невесть что подумал по твоим предисловиям. Устав ваш писан, чтобы прикрывать друг другу жо... тылы, а вовсе не в интересах тех, кто может пострадать от врачебной ошибки. Заранее понятно, чем окончится суд, все процедуры прописаны. Если тетя Мира меня отпустит...

— Отпустит, — кивнул Илан.

— Но Намур и его люди не совсем префектура! — попробовал преуменьшить размер долгов префектуры перед госпиталем инспектор. — Даже совсем не префектура!

— С ним сами сочтетесь. Ваша просьба?..

— Префектура просит одолжить микроскоп.

— Дам, — моментально сказал Илан, несмотря на неожиданный поворот. — Но в обмен.

— В какой обмен? Я и так почти пообещал тебе выйти в суд на стороне вашего лекаря!

— В обмен, — повторил Илан. — Я вам микроскоп — вы им умеете пользоваться? Вы мне телескоп.

— Слушай, — сказал Аранзар. — Я чувствую, что сам я влип по уши и мне уже не отделаться... Но торговаться здесь неуместно. У нас дело государственной важности, а телескоп префектуре не принадлежит, просто пылится в кладовой. Это личное имущество бывшего префекта и его супруги.

— Прежний префект с супругой на Тобо и до конца штормов не вернутся.

— А если он разобьется или сломается? Ты знаешь, сколько он стоит? Да пес ним, сколько он стоит, где новый брать, если что?..

— Микроскоп же у меня не разбился. Кстати, зачем вам микроскоп?

— Я же не спрашиваю тебя, зачем тебе телескоп! — несколько нервно ответил Аранзар, сначала хлопнул уставом гильдии по столу, но пару мгновений спустя, все же забрал книгу и сунул за пазуху.

Илан посторонился, позволяя ему выйти из лаборатории.

— Я поговорю с тетей Мирой! — бросил через плечо инспектор Аранзар и исчез в заполненном шумом коридоре.

Стало ли проще, доктор Илан? Что-то исключилось? Да ни разу. Добавилась новая загадка: зачем префектуре микроскоп?..

И тогда он понял, что ему надоело.

Нет, он не смог бы пойти в терапевты, пусть Гагал на эту тему не шутит. Илан вообще не понимает, как те работают, если весь день ничего, кроме разговоров и писанины в их жизни не происходит. День, ночь, иногда целые сутки в операционной пролетают как четверть стражи. И пусть живешь урывками — до операции, между операциями, после — ты чувствуешь, что живешь, что есть отдача, есть польза, есть смысл, есть пульс в твоем движении сквозь сжатое в напряжении время. Или на дежурстве, когда ты готов к любым неожиданностям, к встрече с любой ситуацией, остаешься спокоен и собран, что ни произойди... Похоже было в префектуре с Джатой, и эта жизнь ему нравилась. Но госпитальная в хирургическом нравится больше. А сидеть и разговаривать, смотреть в стол или с кем-то друг на друга, молчать, проверять, наблюдать, ждать, размышлять, листать книги, записывать длинные анамнезы, выписывать еще более длинные рецепты, не прикасаться к больным — изо дня в день, из года в год... нет, так он не умеет. Он не умеет даже молча смотреть в окно несколько сотых подряд, если у него нет дел.

Надоело шарахаться от загадки к загадке, ни на одну не находя ответа. Надоело копить неуверенность и непонимание происходящего. Очень хочется окончательно вернуться в свою любимую Арденну, и наконец-то быть дома. Где все так, как хочешь ты. Где все знаешь, все трогал, все видел, где нет случайных вещей и случайных людей. Не проблесками и эпизодами. Навсегда и прочно. Он соврал про недружбу хофрских пациентов и свое равнодушие к ней доктору Наджеду. Ему не все равно, и их жизнь его дело. Ему будет жаль их самих и своей работы, своих вложенных сил, если кто-то из них снова пострадает. Пусть порядки на Хофре совершенно другие, но люди там живут такие же, как везде. Люди везде одинаковы. И, может быть, весь мир в чем-то Арденна, и всему миру сейчас не хватает устойчивости.

Поэтому доктор Илан не хочет позволять времени тянуться в хладнокровных терапевтических наблюдениях. Он хирург. Он что-нибудь... ну, если не ампутирует, то иссечет, перешьет, переделает. Изменит. Это его любимая работа — найти выход, когда его почти нет.

В кабинете Илан наскоро сгрёб самые важные вещи в сейф, перебрал бумаги со стола, запер ящики и тумбу, проверил медицинскую сумку и на всякий случай дополнил примитивный набор лекарств — просто чтобы были, без особой цели. Он так привык, всегда держать под рукой необходимый минимум. Еще он привык к наличию ассистентов. Или, если угодно свиты. Поэтому, спустившись по главной лестнице к дезинфекции, нашел Неподарка и велел тому переобуваться, сказав: ’Пойдешь со мной. Прогуляемся’.

Неподарок не обрадовался. Портянки, оторванные для него Иланом от порыжевшей в сухожаровом шкафу простыни, он наматывал, проявляя чудеса неуверенности, медлительности и криворукости. Куда он сам торопится, Илан не знал, но затянувшиеся сборы и постоянные неудачи чужих рук раздражали, а Неподарок под его нетерпеливым взглядом с каждым движением становился все более и более неловким.

— Такое впечатление, что ты всю жизнь ходил в шелковых чулках и придворных туфлях с пряжками, — сказал, наконец, Илан, наклонился, задрал Неподарку ногу и завернул левую пятку в ткань так, чтобы ничего не расползлось по пути, и не пришлось двадцать раз останавливаться и выслушивать жалобы на натертые ноги. — Вот так правильно. Отсюда сюда внахлест, и только потом назад.

— Я всю жизнь ходил босиком, — в голосе Неподарка звучало такое же раздражение, и ни капли благодарности, вины или хотя бы покорности. — Меня не звали на прогулки по улицам.

— Ты сам хорошо убегаешь на улицы, зачем тебя звать, — недобро усмехнулся Илан. — Не дерзи мне.

— Что плохого я сказал? — не изменив сварливого тона, удивился Неподарок.

— Ты не должен ничего говорить вообще.

— Так зачем вы меня с собой берете? Не за тем, что вам одному идти скучно, и вы хотите поговорить?

Возможно, ’прогуляемся’ Неподарок понял буквально. В то время, как для Илана это могло значить и ’зайдем в префектуру’, и ’сходим на Судную поглазеть на эшафоты’, и даже ’навестим Адмиралтейство’. Илан сказал:

— Я не болтлив, если ты не заметил. И без дела не гуляю.

Неподарок, уже засовывавший ногу в сапог, остановился и поднял на Илана взгляд. Совсем не рабский, не приниженный и не подчиненный. Взгляд был недовольным, тяжелым и давящим, словно проверка на степень дозволенного. Илан стерпел очередное проявление неуважения и несоблюдения дисциплины, не подав виду, что ему неприятно. Погасил свое нетерпение и раздражение. Хотя уже и сильно сомневался, что взять с собой Неподарка было правильным решением. Вот так смотреть — темно и равнодушно, в самую середину, вглубь и насквозь, не любя, не ненавидя, профессионально-безучастно, он и сам мог. Все вижу, все знаю, и мне на тебя наплевать, просто просчитываю шансы и варианты. Чужие неприятности нисколько не трогают, а на людей смотришь, как на неживое анатомическое пособие. Хорошо, что Илан делал так редко. Плохо, что все чаще.

— Где твой человек, с которым я должен поговорить? — спросил Илан.

Ждал, что Неподарок назовет Намура, кого-то из префектуры, даже Адмиралтейства. Хотя бы с Судной площади.

— Он придет в хирургическое вечером, он обещал, — после некоторой заминки опустил глаза Неподарок. — Я вас бешу, вы меня едва терпите. Может, мне лучше остаться, а с вами пойдет Мышь? Я разыщу ее мигом.

— Извини, что я ударил тебя утром, — без всякой связи сказал Илан, снимая с вешалки плащ. — Так получилось. Не подставляйся мне под руку, когда я устал. Мы с Мышью дети подворотен, сначала бьем, потом думаем. Вставай, пошли.

— Куда вы меня поведете? — вдруг встревожился Неподарок, и Илан, размышлявший в это время, насколько вероятно, что раб приставлен шпионить за ним от Адмиралтейства или за госпитальными складами от хофрского посольства, или хвост знает, за чем еще и по чьему повелению, остановился.

— Я хочу подать заявку на розыск твоего наследства нотариусу на Судной площади, — сказал он. — Твои родственники были свободными людьми. Не знаю, благодаря каким обстоятельствам они приобрели свободу. Думаю, им помогло восстание рабов в Восточном Хираконе и убийство их хозяина, но, тем не менее. Твоему брату принадлежал рыболовецкий баркас и участок земли на острове Тумба. Может, и какие-нибудь ценные бумаги, на всякий случай закажем просмотр реестра, пусть поищут. По закону, если наследство или доля наследства будут оценены так, что вдвое превысят твою стоимость по купчей, я со спокойной совестью и с огромным облегчением дам тебе пинка от главного входа, и ты покатишься со ступеней госпиталя в свободную и независимую жизнь, о которой так мечтаешь.

Неподарок, при первой половине объяснения готовый податься к Илану и то ли пожать, то ли целовать ему руку, при окончании откинулся на скамье назад. Илан подождал.

— Признавайся, что ты сделал не так, почему боишься, — продолжил Илан. — Ты надоел мне, но я за тебя отвечаю, а я не привык сбрасывать ответственность за чью-то жизнь в сточную канаву, как только мне становится чуть труднее обычного. Я вижу, что в тебе нет цельности. Тебя рвет надвое, натрое, на мелкие клочки. Кто ты? Шпион Тайной Стражи?

Взгляд в пол, сомнительно-отрицательное движение головой. Правда, неправда, не понять. Или так: не Тайной Стражи, но шпион. Брат его — близнец, контрабандист, участник восстания рабов — вряд ли был робким человеком. И тоже на кого-то работал. Не на Тайную Стражу, это точно. Илан не дождался внятного ответа и продолжил:

— Ты знаешь, кто я. Скажи, кто ты. Назови мне свое имя.

— Вы — добрый человек, — уперся вдруг Неподарок. — Имя — не могу. Им подписаны документы, которые можно использовать против меня... Не только против меня.

— Между добрым человеком, проявляющим терпение, и мягким человеком, не умеющим пресечь перебор, огромная разница, Неподарок. Не злоупотребляй. Кто послал тебя шпионить? За кем? На кого ты работаешь?

— Не могу, — повторил Неподарок и улыбнулся на одну сторону лица — вот уж точно рвет пополам.

— Без имени ты не получишь наследства.

— Пускай, — сказал Неподарок.

Илан неодобрительно покачал головой.

— Можете меня не опасаться, — сказал Неподарок каким-то другим голосом. — После захвата ’Итис’ я ни на кого не работаю и ни за кем не слежу. Я должен просто ждать, пока решат мою судьбу. Сделал я то, что должен был, или не сделал. Я не знаю. Я не решаю. Я раб.

— Где именно ты мне наврал о себе, раб? Пока не поздно. Пока я считаю возможным с тобой говорить не как с рабом. Объясни.

— Всё правда. Не вся, но... правда. Меня обманули. Серьезно обманули при выдаче условий и задания. Я не знал, что моя мать умерла, не знал, что у меня есть брат. Не знал про наследство. Все было бы по-другому, обойдись они со мной честно... Нарочно так или от недостатка информации, мне не объяснили, впрочем... это вас не касается. Просто не трогайте эту сторону моей жизни. Пожалуйста. Если меня спишут и не убьют, я сам найду, как вырваться, не нужно за меня отвечать. Я на вашей стороне, но я, наверное, неприятности. По крайней мере, сейчас.

— Да, я знаю. Так мы пойдем на Судную?

— Как скажете, доктор. Наследство не первая моя или ваша необходимость. На Судную я пойти могу. Мне нельзя в префектуру и в Адмиралтейство. Я должен просто ждать.

— Значит, мы не пойдем. Впредь держись, пожалуйста, подальше от хирургического.

— Почему?

— Я так сказал. Жди в другом месте. Лаборатория и дезинфекция в твоем распоряжении, в отделение без меня ни ногой. И... я так понимаю, ты не сбежишь?

— Нет, — покачал головой Неподарок. — Я в непростой ситуации, ни к чему осложнять ее еще больше.

Хорошо, пусть так. Если раб держится за место, где живет опасный человек Намур, который разговор с ним довел до угроз и скандала, до разочарования Неподарка в жизни и до слез в ту ночь, когда Илан сдавал Эште кровь, если раб не убежал сразу, брошенный без присмотра, если не сделал до сих пор никому, включая себя самого, очевидного зла, он никуда не денется и вряд ли опасен. Если Неподарка не прибили сразу, не посадили в каземат, не отправили на галеры, эшафот на Судной или невольничий рынок, значит, у него все еще есть перспективы либо продолжить работу, либо уйти свободным человеком. Есть какие-то надежды на полезное для себя, на хорошее. И можно держать раба от себя подальше, избавившись от ответственности. Потому что он правда надоел, и бесит, и наплодил вокруг себя много всяких ’если’. Зато в его раздвоенности, непонятности, внутренней разорванности на кажущиеся противоречивыми куски теперь просматривается хоть какая-то логика. Был завербован или принужден к повиновению, следил за своим последним хозяином или всеми учеными с Ишуллана сразу. Почему только голуби у него были хофрские рыжие, неясно. Двойной агент? Просто параллельным курсом пытался подстраховаться и уладить свои дела, считая, что вербовка — хорошее для них прикрытие? Или так было нужно, но произошло что-то непредвиденное, неожиданное ни им самим, ни теми, кто задал ему неточные и неправдивые условия?

Ладно, жизнь покажет. Неподарок рассказал не всю, но правду? Илан тоже ему верит, но не полностью.

— Последний вопрос, — сказал Илан. — Когда ты рассказал мне про свои письма с Ишуллана и ’Итис’, ты сделал это по просьбе советника Намура, или назло ему?

— По всякому, — мрачно ответил Неподарок и стал стаскивать сапог.

— Стой! — велел ему Илан. — Мы все-таки пойдем и прогуляемся. Не в префектуру, не в Адмиралтейство и не на Судную.

Глава 52

* * *

Трактир на спуске в порт Илан опознал по пустым цветочным горшкам вдоль окон и высохшим плетям вьющихся цветов на арке над входом. Назывался он примечательно — ’Привет неудачнику’. Чтобы утопить в виноградной водке жизнь, карьеру, состояние, лучше не придумаешь. Ну а неудачи топить сам бог велел. Заведение было с претензией на приличное, без девок, со скатертями на столах и мытой посудой, но при этом откровенно питейное, еду готовили и подавали не сразу, зато тыквы, бутылки, кувшины, стаканы, кружки с пивом и пальмовым вином выносились из-за стойки стремительно и мигом распределялись по столам. Было еще достаточно рано, чтобы застать здесь совершенно пьяных посетителей, если только они не начали с раннего утра (у дальней стены как раз спал лицом на столе один такой), но к началу вечерней стражи половина прибывших к обеду уже будет слабо держаться на ногах, даже несмотря на то, что публика выглядит относительно пристойно. Ни оборванцев, ни ворья, ни сутенеров. По крайней мере, на первый взгляд.

Неподарок вертел головой, как галка на помойке. Его привели в кабак, вот новость. Илан затолкал его на дальнюю лавку спиной к окну, заказал густой мясной похлебки, свежего хлеба и спросил Неподарка:

— Вино пьешь?

— А мне что, когда-то наливают? — недобро отвечал Неподарок, с подозрением относившийся к происходящему.

Илан пожал плечами, попросил четверть графина виноградной водки и один стаканчик. Графин и блюдо с горячими, посыпанными тмином лепешками появились немедленно, и Неподарок сделал большие глаза, когда стаканчик встал перед ним вместо доктора.

— У меня непереносимость на любое спиртное, — объяснил Илан. — И на половину лекарств нашей аптеки тоже. Так что это тебе. Не хочешь — оставим на столе, кто-нибудь допьет.

Неподарок уставился на графин, потом ладонями крепко сжал и покрутил стаканчик.

— Разговорить меня хотите? — спросил он.

— Не нужно — не пей, — покачал головой Илан. — Поедим и уйдем. Мне временами надоедает госпитальная постная кухня. Тебя я не заставляю даже работать, не то что пить, есть или болтать, не воображай.

Стаканчик был маленький, взгляд у Неподарка сомневающийся. Наконец он решился, торопливо налил себе две трети и махом проглотил. Не закашлялся, не зажмурился, пить умеет, хоть в открытую, по его словам, ему и не наливает никто. Илан пальцем подвинул ему блюдо с хлебом, но Неподарок даже не посмотрел. На голодный желудок, наверное, неплохо легло.

— Полегче? — спросил Илан.

— Да, спасибо.

— Не хочешь говорить о прошлом и настоящем, давай поговорим о будущем, — предложил Илан. — Конечно, ты для меня изрядный геморрой, Неподарок. Но я прекрасно понимаю, что и я для тебя тоже. Как ты планировал жить дальше? Вот ты прибыл в Арденну. И что?

— Моей матери должны были дать денег на выкуп. Сам себя выкупить раб не может, любые заработанные моим трудом деньги — деньги моего хозяина. Теперь выкупать меня некому.

— И не у кого, — кивнул Илан.

Неподарок как-то странно повел головой: в последних словах доктора полной уверенности нет, хоть ситуация и не сахар.

— Если от меня откажутся и работу не зачтут, имя я назвать все равно не смогу, мое наследство останется выморочным имуществом. Сам я, наверное, тоже.

— А если вернется твой хозяин?

Неподарок поморщился:

— Все будет еще сложнее.

Рука Неподарка потянулась к графину, но шустрый мальчишка в это время поставил на стол прихваченные полотенцем миски с дымящейся похлебкой. Илан достал из медицинской сумки салфетку, протер ложку, в чистоте которой усомнился, и окунул ее в горячее острое варево из мяса с густым соусом. Лучшая еда для холодной погоды. Он отвлекся от Неподарка и стал разглядывать посетителей. Неподарок мнительно ковырялся в своей порции, то ли ему было горячо, то ли много специй, то ли он раздумывал не выпить ли прямо сейчас еще стаканчик. Надумал, выпил.

— А как тебе госпиталь? — спросил Илан.

— Терпеть можно, — ответил раб. — Только... доктор. Вы свободный человек, вы сами выбираете, чем заняться. Неужели вы не смогли подыскать себе нормальную работу, где не умирают так часто люди?

— Ну... видишь ли, люди везде умирают. Нет человека, который жил бы и не умер.

— Да, но не так! — Неподарок стал говорить громче.

Илан не мешал ему удивляться, возмущаться и выкладывать до сих пор невысказанное. Нет, не прозвучало никаких новых тайн. Неподарок впечатлился обратной стороной работы хирурга. Он представлял себе работу врача благородной, спланированной и размеренной, пока находился на удалении. Когда подступил ближе, пришел в ужас. Кровь, боль, стоны, слезы, швы и шрамы на живом и на мертвом. Непредсказуемость и нервы. Смерть на руках. Как поражение, как проигрыш в борьбе и необходимость отступиться. Когда не получилось, как можно продолжать?..

— Вот так, — посмотрел на него, прищурившись, Илан. — Взять свою тощую задницу в свои умелые руки и продолжать. Я хотел было отдать тебе должное, признать, что ты смелый и ничего не боишься. Но ты, оказывается, боишься проигрыша и неудач. Это при твоей-то жизни, Неподарок.

— Я сознаю свое место, — Неподарок наклонил голову. — Я способен выжить, но у меня все равно не хватит сил на то, чтобы чего-то в жизни добиться. Положения, денег, даже свободы... Сколько бы я ни старался. Кажется, что все получается, но ткните в меня пальцем, и все разрушено. Давайте лучше не будем обо мне. Меня вместе с моей жизнью проще сжечь, чем понять.

Илан подумал, что цели его поход в город не достиг. Исходя из того, что рассказывал ему Эшта, можно было сыграть в примитивную полицейскую игру — прийти в кабак, подпоить ничего не подозревающего Неподарка, чтобы тот несколько раз громко назвал его ’доктор’, а потом следить за реакцией посетителей. Будь кабак ближе к порту и немного попроще, Илану уже предложили бы купить украденный у Эшты инструмент и, может, попутно рассказали бы всю подноготную происшествия с надменным доктором — чего ему не следовало делать и за что он поплатился. Возможно, в нескольких противоположных версиях. Но место не то, и люди вокруг не те. Да и Неподарок говорит совсем не те слова. Куда-то его понесло в откровенности, отчего Илану стало неуютно, и снова пропала уверенность в том, что он делает и к каким выводам приходит.

Вспоминались вещи, которые он не стал бы рассказывать никому, даже доктору Наджеду, не то, что Неподарку. Отделение детской хирургии на острове Джел, приятно работать с детьми, они очень благодарные и легкие пациенты, маленькие мальчики и девочки, простенькие славные операции, много, потоком, чаще всего грыжи, милые детишки, сплошное умиление. Пока ребенок вдруг не отказывается дышать под наркозом. И когда мало что, иногда совсем ничего не можешь сделать, накатывает ощущение беспросветной тьмы, слепоты, глухоты, немоты, и не проходит. Иногда ослабевает, но не исчезает совсем. Очень тяжело, и надеешься, что отпустит, что когда-то должно прекратиться. Другой случай, когда не умиление, не миленько, не простенько и не предвидится. Обсуждаешь риски, объясняешь возможные шансы, пациент или те, кто за него решает, со вздохом говорят: ’Ладно, что мы теряем’. И никто не спрашивает, что теряет доктор, если дело не пойдет славненько и простенько. Какую часть уверенности, души, себя. Никого это не интересует. Доктор тоже раб. Раб медицины. Он потерпит, он привыкнет. Переживет и будет продолжать.

Может быть, это такой способ выведать что-то о других у Неподарка — рассказать о себе и ждать того же в ответ? Себя ему не жалко, ни физически, ни морально, и то, как он это подает, не простота и не откровенность. Это вызов. С другой стороны, если он раб, почему ему нельзя пытаться, надеяться или мечтать? Он хочет чего-то в жизни добиться. Надо же. А кто не хочет?

— Не ругай свою жизнь, — сказал Илан. — Она кажется недостойной тебя? Посмотри на больных. Они больные, а ты здоровый. Они лежат, ты можешь ходить. У тебя есть руки и ноги, а у них — не всегда. У тебя есть амбиции, хотя и нет свободы? Ну, у тебя хотя бы что-то есть, от чего можно оттолкнуться. Или ты думаешь, мне живется просто? Я люблю свою работу, люблю оперировать, но я люблю и людей, и не могу поэтому желать, чтобы они болели и приносили свою боль ко мне. На счастье или на горе мне жизнь так устроена, что люди болеть не перестанут? Я не знаю. Я не ставлю перед собой задачи всех спасать. С такой задачей слишком быстро сгоришь от поражений. Бывает много и много ситуаций, когда медицина проигрывает, точнее, от нее не зависит ничего. Люди умирают или выздоравливают, с медициной совершенно не считаясь. Лекарства одно лечат, другое калечат, операции — всегда огромный риск разнообразных осложнений. А потом вдруг удается что-то сделать. Не победить, не поймать удачу. Просто сделать. Когда у человека не было шансов жить, теперь есть. Ради этого я продолжаю.

Илану на плечо легла чья-то рука.

— Терпения вам, неизвестный коллега, — произнес незнакомый голос у него за спиной. — Позвольте присоединиться к вашему столу. По разговору я понял, что вы из госпиталя...

Невысокий и непримечательный человек неопределенного возраста протиснулся мимо Илана и сел на скамью между Иланом и Неподарком. У него был длинный нос, по-ходжерски подрезанные, но, при этом, по-ардански темные волосы, и грустные умные глаза.

— Меня зовут Ирэ, доктор Ирэ, — наклонил голову он. — Имею честь состоять в гильдии врачевателей Арденны уже восемнадцать лет. Полагаю, вы простите мне мой интерес и не сочтете его навязчивым. Я надеялся узнать у вас о здоровье доктора Эшты. Мы все... не буду преувеличивать, не все, но многие в гильдии очень сочувствуем несчастью, которое с ним случилось. Мы договаривались собраться и навестить, но, к сожалению, пока не получилось. То один вызван к больному, то другой... В нашей профессии ни в чем и ни в ком нельзя быть уверенным и невозможно определиться. Грех оправдывать себя этим, но такая уж наша работа. Мы придем в ближайшие несколько дней, если он не в силах будет пойти домой.

Доктор Ирэ щелчком смуглых сильных пальцев подозвал мальчика из-за стойки и попросил парфенорского вина. Зайти поболтать и выпить, между тем, время у него находилось. Илан чуть подвинулся в сторону, чтобы не касаться новоявленного коллегу одеждой. Оставил того сидеть на углу стола. Доктор Ирэ, не церемонясь, отщипнул треть от их с Неподарком лепешки, подвинув к себе блюдо.

— Доктор Илан, к вашим услугам, — вежливо наклоняя голову в ответ, сказал Илан. — Да, мы из госпиталя. Доктору Эште лучше, он выздоравливает.

— Как он перенес потерю?

— Тяжело. Но сейчас ему лучше. Семья очень поддержала его, когда это следовало сделать.

— Да, у них крепкая и дружная семья, любой бы позавидовал, — кивнул доктор Ирэ, принимая из рук мальчика кувшин и два стакана. Один предложил Илану, но тот отказался.

— Прошу прощения, я не пью. Мне завтра на дежурство.

Замечание про крепкую и дружную семью, достойную зависти, заставило его невесело улыбнуться. Когда он сам упомянул про поддержку семьи, он не имел в виду всю ее целиком. Скандала, когда семья приходила в госпиталь ругаться с папенькой и Гагалом, Илан, разумеется, не забыл. Может, конечно, все происходило из лучших побуждений, но на дружбу это было непохоже. То, что в нем самом опознают государя Шаджаракту, Илан не особенно волновался. Мало людей видели его, из госпиталя он за месяц с небольшим работы выходил считанное количество раз. На пальцах одной руки считанное. А фамильное сходство определяло скорее выражение лица и осанка, нежели общая для арданской аристократии и полуаристократии внешность. Тут Илан знал, как стать непохожим — выглядеть добрым и мягким, опустить плечи, склонить голову. А вот имя доктора Илана после выступления на городском собрании могли слышать в гильдии. Но городской врач, если и слышал, не подал вида. Или же не слышал.

— Все зависть, человеческая зависть, — продолжил доктор Ирэ. — Нельзя быть настолько хорошим в своем деле, чтобы за твоей спиной ждали только твоей ошибки. Не буду скрывать, многие в гильдии сочувствуют, но многие и злорадствуют. Как ни прискорбно признавать за учеными людьми низменную радость чужому несчастью. — Он внимательно посмотрел на Илана. — Надеюсь, вы в госпитале не придерживаетесь распространяемого местными интриганами мнения, будто ученики доктора Ифара и сам доктор Ифар не знают, каким концом скальпеля следует резать, и что некоторые положительные результаты их трудов обусловлены лишь тем, что у скальпеля всего два конца, поэтому иногда они не ошибаются?

— Разумеется, нет, — сказал Илан, перенимая слегка отстраненный тон великосветский беседы. — Я имел возможность довести до завершения начатый доктором Эштой весьма непростой случай с ранением брюшной стенки и кишечника и, уверяю вас, все, что было сделано до меня, он сделал безупречно.

— Все это конкуренция, — кивал доктор Ирэ, допивая второй стакан. — Все пронизано интригами и борьбой за деньги.

— Мы в госпитале никого не осуждаем и лечим бесплатно, — сказал Илан.

— Госпиталь получает деньги от города, от адмиралтейства, хвост знает еще от кого, у него куча добросердечных жертвователей, которые полагают, будто их деньги идут на благое дело.

— А на какое же дело могут еще идти их деньги? — удивился Илан.

— Вы получаете плату от госпиталя, и не такую уж большую, я полагаю. Поэтому защищаете место своей работы. Вы ведь в городе недавно, не так ли? Ходжер или Южный Тарген, судя по вашим манерам... Между тем, на содержание царского дворца и приемов в нем идут огромные суммы. Если бы не город, здание давно бы разрушилось, а оно перестраивается.

— Царская семья вкладывает в содержание госпиталя и благополучие больных не меньше денег, чем другие благотворители, — жестче, чем говорил до этого, произнес Илан. — Вы просто не знаете финансовую сторону этого вопроса. Никто ее не знает, кроме тех, кто этим занимается непосредственно, смешно судить со стороны.

— Я понимаю ваш энтузиазм, молодой человек, — печально улыбнулся доктор Ирэ, щеки его раскраснелись от вина, язык стал свободнее, и великосветская беседа между ними куда-то испарилась. — Я сам был молод, вдохновлен бескорыстно помогать людям и верить в надуманную правду. Но миром правят деньги. Не справедливость, не жалость и сострадание, не совесть, не преданность долгу, не честь, не соблюдение договоров. Деньги и только деньги. Оставьте эти идеи о спасении жизней и судеб высокопарным выскочкам и блаженным идиотам, пока деньги не сломали вам их больно и безнадежно. Мы с вами лучше других должны знать цену человеческой жизни — несколько золотых монет. Лучше, если имперских, в них золото чище.

Илан посмотрел в свою почти пустую тарелку. Он давно уже ждал, пока Неподарок доест свою похлебку, а тот все ковырялся, стесняясь, видимо, налить себе еще стаканчик при постороннем человеке, но не желая оставлять недопитое на столе. Илан взял графин и налил ему сам, кивнув: заканчивай.

Да, Илану хотелось бы простых объяснений. Простых причин. Деньги и интриги из-за денег. Универсальный повод и мотив, он подошел бы для всего, начиная с доктора Эшты и заканчивая кланами Хофры и войной с Ходжером. Разведка, контрразведка, шпионы, заговоры, покушения, взаимные обиды и недосказанность, непонятное поведение, попытки втравить его в рассмотрение ситуации в качестве независимого эксперта давно его утомили и запутали. Если исключить все это, что сказал бы инспектор Джата? Ищи, кому выгодно. Кто теряет деньги, кто их может приобрести... Отличный получился бы из этого диагноз. Будет ли, согласно ему, хуже? По большинству симптомов, хуже стало уже давно. Еще до того, как в госпитале начали появляться незваные гости. И, надо признать, нежданные подношения. Илан не собирался спорить с доктором Ирэ или обсуждать, на чьи деньги госпиталь содержится. Но уже очень хотел уйти.

— Простите, если оскорбил вашу веру в хорошее, — доктор Ирэ заметил его настроение; он наполнил себе стакан по края, выливая из кувшина последние рубиновые капли. — Возможно, я разуверившийся в людях старый циник. Наша непростая работа делает нас прямыми и грубыми, а, если не хотите становиться таким, вам скоро станет тяжко от жизни и долго вы все равно не продержитесь. Я подошел к вам совсем не чтобы убедить вас разочароваться в идеалах помощи людям. Я сам хотел помочь, если позволите.

Тут доктор полез под плащ и достал из своей сумки темно-красный бархатный сверток на застежке.

— Возьмите, — сказал он. — Передайте доктору Эште, когда он будет способен принять это стойко. Его инструмент, он получил его от гильдии, когда ему вручали лицензию, и, думаю, эти предметы дороги ему, несмотря на... Я купил их в порту у воров за бесценок, хотел сам отнести, но... Вы понимаете, я говорил. Кроме того, мне страшно будет глядеть Эште в глаза. На его месте мог быть любой из нас, у кого руки растут откуда положено. Верните ему, денег не надо. Добрые дела, которые стоят меньше дяна, способен совершать даже такой придавленный к земле человек, как я.

Застежка раскрылась. Набор в петельках креплений был полным, ничего не пропало. Гравировка потерта, инструменты не раз точеные, хотя и хорошие. Отличная сталь, хофрское клеймо. Почти такие же, как у Илана, но у него ходжерские.

— Благодарю вас, — сказал Илан. — Это действительно очень доброе дело. Удачи вам. У нас в работе и правда мало света. Но он все-таки есть.

Глава 53

Часть 5

Всё будет хорошо

На город снова падал снег. Поверх устлавшего площадь белого покрова в госпиталь тянулись темные дорожки следов от большого спуска, и от кварталов, что лежали в стороне, и вдоль южной стены, от верхней дороги, что идет вдоль холмов к старому мосту через Ар. Цепочки сходились на лестнице и у дверей превращались в лужу. Арденна под снегом мерзла молча и неподвижно, обычная жизнь кипела лишь в порту, но и там спешили приготовиться и замереть — с запада к берегу движется шторм.

Внутри Дворца-На-Холме было грязно и беспокойно. Второй этаж разгромлен, на парадной лестнице и перед главным постом по мраморном полу размазана строительная грязь. Холодно, холоднее обычного, словно в котельной и прачечной сегодня не топят. Интендант шумит, его помощники в ступоре, доктора Наджеда не видно, Мышь наказана, подвыпивший, но все равно продрогший и недовольный Неподарок еще более угрюм, чем всегда, а возле процедурной поджидают доктора Илана два, казалось бы, несовместимых в одном пространстве человека: младший инспектор Джениш крепко держит за плечи бывшего старшего инспектора Адара, усаженного из-за слабости на табурет.

Илан сразу направился к ним. Адар был бледен, к губам прижата квадратная тряпка с госпитальной меткой, вся в алых отметинах, и это хорошо, потому что Илан точно знает, сколько такая салфетка способна впитать, ими можно измерять кровопотерю. Сейчас она запятнана наполовину, пока не страшно. Больше ничего хорошего нет. Адара и Джениша держал друг возле друга не их выбор, а обстоятельства. Болезнь придавила, и нужно мириться сейчас, или станет поздно.

Быстро взглянуть, оценить проблему. Дальше бегом. Переодеваться, осмотреть, умыть, откашлять, добавить к обычному набору лекарств ниторас — за грудиной и слева по спине вдоль позвоночника начало всерьез болеть.

— Я тебя подвел, — хрипел ему Адар между манипуляциями, — вернул тебе дело, и вот мне наказание... Нельзя было останавливаться, нельзя отказываться, нельзя...

Джениш топтался с растерянным видом, рад был бы чем-то помочь, но дело не в его компетенции. В конце концов Илан развернул его за плечи к выходу из отделения и сказал:

— Иди, я дам ему снотворное, и на ночь он останется у нас. Может, и потом тоже. Если госпожа Мирир захочет ему что-то сказать, пусть приходит. Возможно, ухудшение временное. А может... Не хочу давать прогноз.

— Все плохо? Умрет? — спросил Джениш. — Чем-то можно помочь?..

Илан развел руками.

— Это в целом безнадега, Джениш. Он загнал себя. Обратись он за помощью раньше — всем было бы проще.

’Прожил бы дольше’ выговорить не решился.

— Мама придет, — кивнул Джениш. — Скажу ей. Завтра.

— Другие родственники, друзья, если есть — поставь в известность.

Подобрать место в палате — в большую общую нельзя, там проходной двор. В послеоперационную незачем. К Палачу подложить смертельно больного, без четверти стражи умирающего... Не стоит, тот сам был на грани не больше суток назад, только что с нее сошел. Значит, на место Ифара, к Эште. А Эшта пусть посмотрит. И присмотрит заодно, другим нельзя, а ему полезно. Если все не решится одномоментно и сразу, к тому времени, как станет лучше не смотреть, Эшта уже уйдет отсюда. И инструмент Илан отдаст ему позже.

Доктор Раур на перевязках, есть поступления, в послеоперационной двое новеньких, плановый из легочного и экстренный с ущемленной грыжей, оба пациенты доктора Раура, первый хорошо, второй средне. Рыжий с Обмороком выставлены на прогулку до столовой, ждать ужин. В палате у них Кайя моет пол. Илан спросил ее, как дела. Пришла в обед и может остаться на ночь, если это кому-нибудь нужно — дела такие, понимайте это ’на ночь’ и ’если кому-то нужно’, как хотите. Сказано неспокойно, с вызовом. Сделал вид, что не заметил, задрали его вызывать на ответные движения, на нервы, на эмоции, то Мышь, то Неподарок, то Намур, то Наджед, то эта вот... Грохот с потолка слышен внизу вдоль всего коридора и большинства палат. Ночью тоже будут стучать? Как бы попросить там быть потише... Девочка с расческой — ее зовут Мия, ей хуже, чем должно быть, сухими губами спрашивает, когда придет Арим. Он очень ей нужен, без Арима никак. Если бы все было нормально, Илан ответил бы: никогда, я запретил ему, у него другая работа. Но у девочки жар, озноб, родственники исчезли, сиделок лишних нет, фельдшер в коридоре замотанный, сестры бегают, в приемном что-то не слава богу, некому сходить за вторым одеялом, некому даже свет зажечь, а если кровотечение? Кто ее знает, что она еще глотала, нашли лишь то, что нашли, каких-нибудь гвоздей, щепок, скобок глубже не искали, сама не сознаётся, глаза отводит, а у Илана сейчас уже есть подозрения... Шпион из Неподарка никакой, если уж не говорить свое имя — не говорить его никому. Теперь переписать лист назначений и послать сказать... Ариму, что прежние приказания отменяются, но чтоб сидел в палате и высовывался только в случае крайней необходимости. Неподарком его звать привычнее. Пусть остается Неподарок. Он, вроде бы, не так чтоб пьян, но наливать ему и впрямь не стоит. Ему полегче после первой, но с каждой следующей горе глубже. А горе его — это он сам и вся его жизнь.

Свободный день удался не лучше, чем удаются несвободные. Выглядывает из перевязочной доктор Раур: не о чем беспокоиться, я справляюсь, идите, доктор Илан, идите, доктор Наджед сказал, если вам не дадут отдохнуть сегодня, он будет очень недоволен.

И Илан ушел. Недалеко, всего лишь в акушерское. Там поспокойней. Погода мерзкая, младенцы притаились, не спешат на свет и холод. Кто поторопился, успел родиться вчера, сегодня желающих нет. Доктор Гагал отоспался с дежурства, недавно встал, сейчас пьет чай из немытой чашки и листает атлас по военно-полевой хирургии, рассматривает картинки. А толку их рассматривать. Никогда же не бывает так, как в атласе, чтоб анатомически правильно и по порядку, согласно подписям. Знания не повредят, но серьезной хирургии учатся на практике.

— Смотри, — сказал Илан и положил на стол рядом с атласом бархатный футляр.

Гагал закрыл книгу.

— Набор Эшты, — сказал он до того, как Илан показал, что внутри. — Где взял?

— Мне отдал врач из гильдии, доктор Ирэ. Говорит, купил у воришек в порту за гроши чтобы вернуть хозяину.

Гагал кивнул:

— Ирэ может. Нашим-вашим, сегодня дружит с тобой, завтра с твоим недоброжелателем... Хочет быть хорошим для всех, в итоге флюгер, а не человек. Ни себе, ни людям. Но спасибо и на этом. Ты принес его мне? Хочешь, чтобы я вернул?

Илан развернул футляр и поводил пальцем по клеймам, остриям и лезвиям. Хочет ли он чего-то? Ему и самому это неизвестно. Наверное, хочет. Понять, что здесь неправильно.

— Помнишь микроскоп у меня в кабинете, — сказал он. — Я не знал, как он собирается, а ты смонтировал его довольно быстро, ты еще был под ниторасом в тот вечер. Откуда ты знаешь порядок сборки?

Гагал довольно хмыкнул.

— Не в джунглях живем. У отца такой, с Хофры. Был, и сейчас, наверное, есть. Он даже его берет иногда, кровь смотрит, мочу по каплям, мокроту. Студентам показывает. Удивлен?

— Удивлен. Штуковина запредельно дорогая.

— Если брать на Ходжере — да. Впрочем, в любом случае, да. Хофра больше сюда не возит своих штуковин. По крайней мере, открыто. Чай будешь?

Илан покачал головой. Он думал про свою алхимическую печку. Если тщательно поискать, на ней наверняка тоже найдется клеймо. Хофрское. Он назвал тайное общество из своей лаборатории ’Внутренняя алхимия’? Хвост вам. Нужно было ’Внешняя контрабанда’.

У доктора Ифара хофрский микроскоп. У Илана ходжерский. У доктора Эшты хофрский инструмент. У Илана ходжерский. На хофрских картах не изображают их собственный остров. На Ишуллане — запросто, вот она, Хофра в точных координатах, добро пожаловать.

Только кому она теперь нужна? Кому и зачем? Есть остров Ишуллан. Там остров Ишуллан, здесь остров Ишуллан. Иногда остров Джел, архипелаг Ходжер вообще большой. Если бы доктор Илан жил в реальном мире, а не в медицинской стерильной колбе, если бы он знал, что такое деньги, которых в детстве у него просто не было, а потом он, не имея пристрастия их тратить, легко находил любое количество в кармане, когда они были необходимы, он понял бы раньше. Понял бы разговоры про новый пиратский флот, которого боится тётя Мира, вообще-то занятая сухопутными делами, понял бы ожидание кира Хагиннора процентов по кредиту и его досаду на неопределенные ответы рыжих посланников, понял бы причину недовольства хофрских кланов друг другом и Ходжером. Он не носил бы столько времени внутри себя тянущего, тревожного воспоминания о Номо: ведь свои не могут быть по ту сторону, свои не предают, не могло случиться того, что случилось. Даже Адар до сих пор бережет тётю Миру и помогает префектуре, хоть и плохо с этой частью своей жизни расстался. А Аюр, сын Адара и Миры, двоюродный брат Номо, и вовсе служит в береговой охране. Здесь нет неправильного. Все правильно. Но было сложено в неправильном порядке и неправильно истолковано. Не нашлось схемы для сборки, как у того микроскопа.

Спасибо, доктор Ирэ. Без тебя человеку, живущему милосердием, не получалось спуститься на землю и разобраться, что к чему. Зато если доктор Илан случайно уронит с крыши чужой телескоп, он теперь будет знать, куда обратиться.

— Чего пригорюнился? — спросил Гагал.

— Да тошно что-то.

— От тошноты знаю отличный рецепт, — открывая снова атлас и прихлебывая полуостывший чай, сказал Гагал, — два пальца в рот и проблеваться. Или не смотреть на вещи, от которых тебя тошнит. Если нужно радикально — с крыши головой на камни. Не мне тебя учить.

— Спасибо тебе за поддержку и рецепты, дорогой друг и коллега, — отвечал Илан. — Какие-то они у тебя бесчеловечные все. Ты сам-то так хоть раз лечился?

— Я, когда тошно, выпить могу. А ты не можешь.

— Выпивка не помогает найти ответы.

— Зато помогает забыть вопросы.

— Да, — согласился Илан. — Папеньке, кстати, привет передавай. Швы пускай снимает себе сам, но через три месяца я его жду вынимать железки.

— Ты раньше с ним увидишься, — качнул головой Гагал. — Обещаю.

— То есть?

— Его побег имел ритуальный характер. Чтобы в гильдии не решили, будто он здесь лечится по доброй воле. Изображает жертву обстоятельств. А ты что подумал?

— Если честно, я подумал, что в полнолуние в запретной роще за конюшней расцвела волшебная ботва, и все ее нализались по самую щекотку. А мне эта радость недоступна, поэтому я перестал понимать людей и их мотивы.

— Был бы ты как все, не было бы тошно. Не волнуйся, папенька вернется, причем, с шумом, он не даст нам с тобой скучать. Ты когда дежуришь?

— Завтра.

— Будь наготове. Давай все-таки чаю?..

Илан кивнул, но не позволил Гагалу налить ему чай в ту плошку, что была под рукой, и пошел сначала отмывать для себя посуду.

Молча пить чай и наслаждаться миром и тишиной им было позволено еще около десяти сотых, после чего покой был нарушен сначала неким молодым человеком, который слишком усердно готовился стать отцом, поэтому рвался в смотровую вслед за беременной женой и Гагалом, желая знать, что происходит, и возмущался тем обстоятельством, что доктор мужчина и останется с его женой наедине — ’а что он там будет делать?’ Потом он был недоволен, что ему сразу же не вынесли ребенка или хотя бы не оставили в госпитале его жену подождать стражу-другую до появления младенца, потом допытывался, почему она не рожает, если такой большой живот, почему еще ждать не меньше двух декад. А жена в это время обиженно смотрела на него — притащил ее сюда по дороге в гору он, это ему неймется, она и не чувствует, будто рожает. Доктор Гагал проявлял чудеса терпения и красноречия, пытался объяснить необъяснимое и втолковать невтолкуемое, велел поберечься и не впадать в панику, с первым ребенком все быстро не будет. В конце концов бедная женщина вцепилась своему нетерпеливому супругу в одежду и стала тянуть его прочь, а Илан взял с другой стороны под локоть и помог потенциальному папаше выйти. И за порогом сразу же столкнулся со спешащим по коридору Неподарком, который бежал, размахивая руками, как ветряная мельница, и вертел головой в поисках хозяина.

— Доктор, пожалуйста, пойдемте со мной! — Неподарок бросился к нему, умоляюще сложив ладони. — Мия сказала, что проглотила еще два обойных гвоздика... Ей плохо, ей хуже, пожалуйста, доктор!..

Глава 54

* * *

Есть еще один хороший способ избавиться от тошноты и лишних мыслей — пойти в операционную. Он, безусловно, лучше предложенных Гагалом. Но только с точки зрения пациента или общечеловеческой пользы. Для доктора — все то же самое. Мог бы и доктор Раур, и даже по дежурству должен доктор Раур, но это снова релапаротомия, а ее делает старший хирург и тот, кто оперировал пациента в первый раз. То есть, Илан в обоих случаях.

— Оставь книжку, — обернулся Илан к Гагалу, взявшемуся было за атлас снова. — Бригада чья дежурит? Гони их мыться и к столу. Пойдёшь со мной, наверное, надолго.

Так и получилось. Зашли на рубеже дневной и вечерней, вышли за восьмую часть стражи до полуночи, госпиталь уже спал. Хороший пример проблем от глупости и недоговоренности. Протест против замужества девочка Мия начала с глотания обойных гвоздиков, занятых в спинке старого кресла. На самом деле было их три, но немедленного результата они не принесли, один вышел естественным путем, про два других она не знает, думала, наверное, тоже, поэтому не сказала. И еще потому, что посчитала стыдным упоминать подробности путешествия этих гвоздей. После чего девочка поняла, что глотать нужно что-то покрупнее, иначе никто не обратит на протест внимания. Все это она рассказала Неподарку, но утаила от врачей. Илан нашел оба гвоздя, и обошлось даже без стомы и калоприемника, хотя теперь, с разрезом от и до, замужество действительно становится делом сомнительным. Если девочка Мия вообще выкарабкается. А прибеги Неподарок на стражу позже, все было бы намного сложнее. Что говорить, всем повезло, что он вообще к ней вернулся и сел со своей унылой заботой рядом. Не узнали бы, не заметили бы, спохватились бы поздно. И что-то нужно будет говорить родителям. Привели они девочку относительно здоровую, она пришла своими ногами. А получат распаханную вдоль от начала и до упора, и ей будет долго не встать. Живую, но родственникам не всегда получается объяснить нюансы, почему так, а не по-другому.

Неподарок скрючился на лавке с одеждой в предоперационной. Внутрь его Илан не впустил, не приняв аргумент ’почему Мыши можно?’ Мыши можно, тебе нельзя. Ты и так кислый с ног до головы, еще с тобой внутри возиться не хватает. Тогда Неподарок демонстративно сел под дверь и похоже, что не сходил с места.

Когда Илан вышел, снимая на ходу испятнанный балахон, Неподарок поднял голову: как? Операция длилась и длилась, несколько раз доктор Илан повышал за дверьми голос, потому что было трудно, опасно и в середине он немного злился. Неподарок почти потерял надежду, все это его пугало.

— Помоги переодеться, — сказал Илан. — Что, сильно переживаешь?

Неподарок моргал, словно его только что разбудили. С некоторой задержкой он кивнул.

— Что мог, я сделал. Думаю, что хорошо, но нужно было сразу, а она не сказала...

Неподарок молча развязал тесемки у Илана на спине, потом помог стащить рубаху, промокшую от пота и запачканную кровью, подал чистую. Илан сначала удивился, что тот ни о чем не спрашивает, потом подумал, что Неподарок, видимо решил не грешить и соблюдать устав, не заговаривая первым.

— Твой человек, с которым я должен был поговорить о тебе, приходил?

— Не знаю, — разлепил губы Неподарок.

— Как же так?

— Вот так. Вас же было не позвать.

— А ты сам? Не мог с ним поговорить?

— А кто я такой? Я смирился с тем, что все бестолку. Я неудачник. Мия будет жить?

— Пойдем, — сказал Илан, не отвечая на вопрос. — Хочу посмотреть на твою спину.

Он опасался, что интерес Неподарка к прооперированной девочке имеет какой-нибудь нездоровый характер. Илан насмотрелся всякого, пока работал с Джатой — и людей, тянущихся к увечьям, и любящих смотреть на чужие страдания, и причиняющих боль, и пользующихся беспомощностью. Но опасение было лишним. Похоже, для Неподарка Мия скорее товарищ по несчастью, жертва чужой злой воли и принуждения. Кто, как не он понимает в этом больше остальных. Тоска такая во взгляде... И правда, влюбился, что ли.

Пятно между лопаток у Неподарка разрасталось, вдоль позвоночника спускались волдыри вздутой кожи без признаков воспаления, просто отек. Нет, это не проказа, не кожная форма чахотки, не чесотка, не лишай. Снимается простыми успокаивающими средствами, что внутрь, что наружно. Стоит напугать Неподарка — появляется снова.

— Знаешь что, — Илан покопался в ящике стола процедурной в поисках бланка, — выпишу-ка я тебе успокаивающие капли. И попей их, пожалуйста, правильно, по схеме, месяцок-другой. С рецептом завтра утром сходишь в аптеку, под моей подписью тебе сделают бесплатно.

Подумал, может, у него и любовь пройдет. Или, хотя бы, перейдет на более рациональный уровень, чем сейчас. Даже с шрамом во все тело девочка ему не ровня, нету перспектив. Со стороны раба просто поглядеть неравнодушно в сторону свободной девушки из приличного семейства — немыслимая дерзость. Посмотрел на Неподарка, вспомнил, что они оба сегодня бездомные из-за прокладки труб в кабинете. Спросил:

— Будешь спать здесь или в послеоперационной?

Хотел же прогнать Неподарка из отделения... эх. Впрочем, в послеоперационной вряд ли можно будет поспать в эту ночь. Так что отправить туда — мало похоже на проявление жалости к Неподарку.

— Там, — добровольно кивнул Неподарок на палату за стеной.

— Хорошо, тогда я здесь. По пустякам за мной не бегай, иначе я вам хвост завтра встану в первую четверть утренней на дежурство. Но, если фельдшер решит, что я действительно нужен, я рядом.

Неподарок ушел ждать. Илан расстелил на жесткой кушетке одеяло и попытался взбить комковатую подушку, на которой, наверняка, успел отдать Единому душу не один больной. Приготовился погасить лампу и замер. Звонкий топоток в коридоре, возмущенный писк Мыши: ’Да ты еще и слепошарый!’ Бубнеж Неподарка в ответ. С шумом распахивается дверь, на пороге появляется сияющая, как золотая монета, Мышь, воздевает руку в позе триумфатора из площадной пьесы и радостно объявляет:

— Меня выгнали, оштрафовали и накатали жалобу, доктор! За следующую декаду я не получу оплаты, потому что матерюсь при детях!

Илан сел на кушетку и закрыл лицо рукой.

— Доктор... — почти прошептала Мышь, догадавшись, что ее победа над детским отделением Илана совсем не обрадовала, — там, в уборной для персонала... непорядок.

— Какой именно? — спросил Илан, сдвигая ладонь от глаз к щеке.

— Вам бы лучше зайти самому.

— Скройся с моих глаз, — сказал Илан, поднимаясь на ноги. — У нас тяжелая послеоперационная за стеной. Иди и помогай Неподарку, фельдшеру и дежурному хирургу. Там сейчас будет сложно. И чтоб я тебя до утра не видел и не слышал.

— Как скажете, — притопнула красными башмаками Мышь, бестолковое ее счастье от возвращения обратно в хирургическое не мог испортить даже приказ помогать кому-то вместе с Неподарком. — Только учтите, у меня, похоже, снова вши!

Сделано всё возможное, чтобы обратно в детское не отослали никогда. Илан махнул рукой и вышел прочь из процедурной. В уборной действительно был непорядок, но к моменту появления Илана он практически разрешился сам собой. Обморок, на которого наткнулась парой сотых раньше Мышь, сморкался над раковиной и плескал воду на опухшую покрасневшую физиономию. Не одному доктору Илану сегодня было тошно. Разве что доктор Илан давненько не закрывался по ночам в госпитальной уборной, чтобы пореветь в одиночестве. Всего пару раз в жизни было, в самом начале, и то от жалости к пациентам, не к себе.

Он несколько мгновений наблюдал молча, потом спросил:

— Что случилось? Чем помочь?

Обморок отрицательно помотал головой: ничего, проходите мимо.

Илан снял с крючка общее полотенце и передал страдальцу. Тот уткнулся в него на четверть сотой лицом, потом, переведя дыхание и почти успокоившись, сказал:

— Все время, что я в госпитале, я очень хочу есть... Я не привык... к еде бедняков.

Еда бедняков... Каша, суп и иногда вареная курица. Илан отвел глаза. Наверное, не это было главной причиной, просто добавило усталости. Что случилось? Если говорить мышиным языком, ’бороться устал, а сдаваться западло’. Чем помочь?.. Действительные причины состояния Обморока доктор Илан не лечит. Ни предательство, ни несовпадение интересов, ни то, что Арирана сделали разменной монетой в политической игре, ни то, что он сам ничего не решает, все решено за него и про него другими — старшими, первыми, родившимися раньше. Не доктора юрисдикция. Но, впрочем, и успокаивать не надо. Справился сам, вот и молодец.

— Пойдем, — сказал Илан. — Я пошлю помощницу на кухню, может быть, она что-нибудь раздобудет для тебя. Иди за мной.

Обморок доверчиво побрел следом в процедурную, Мышь сбегала и принесла в подвернутом фартуке полдюжины вареных яиц и кусок лепешки, с поста забрала горячий чайник и немного варенья. Она опять торжествовала победу — от нее нельзя избавиться. Только что ей велели скрыться с глаз долой, но не успела она сделать десять шагов, как без нее уже не могут обойтись, она умница, красавица, во всех отношениях бесценна и вокруг нее вертится этот мир. Илан читал все это на ее лице, глядя, как ловко она очищает для Обморока скорлупу, и понимал, что его авторитет, пожалуй, уже в грош не ставит ни она, ни Неподарок. Он не способен навести порядок ни в чем. Если речь не о болезни, он не умеет говорить строго, у него не получается быть убедительным.

Из-за непослушания Мыши на него накатило ощущение бессилия, вязкое и неприятное. Не следует воображать себя государем. Нельзя браться не за свое дело, если тобой может вертеть любой мышиный хвост. Единственное место, где он ни в чем не сомневается и всегда точно знает, что делать, это операционная. Там ему все послушны. Хоть совсем оттуда не выходи. Жаль, там нельзя решить мировой кризис. Сколько бы снялось проблем и ушло из головы тягостных мыслей, если б было можно...

В ночной тишине стукнула дверь на входе в отделение. Краткие переговоры с постом, хлопанье створок — одна, другая. Поиски. Наконец, в дверном проеме возникла голова Гагала.

— Врача в Адмиралтейство, — негромко объявил он. — Я бы поехал, но сказали, что просят тебя лично.

Мышь привстала на цыпочки.

— Собери сердечные, набор для инъекций, мой стетоскоп сложи в футляр, — строго сказал Илан. — И позови Неподарка.

— А я? — удивилась Мышь.

— Ты наказана, оштрафована и у тебя вши. Хочешь поделиться ими с киром Хагиннором?

Обморок чуть подвинулся от Мыши к стене при этих словах. Волшебный огонек внутри Мыши слегка приугас. Не пропал совсем, но стал едва заметен. Мышь опустила голову и побрела выполнять.

— И перевязку! — в спину ей добавил Илан, вспомнив, что в Адмиралтейство могут пригласить и на допрос. — В дезинфекцию на обработку не забудь сходить!

Мышь ничего не ответила, скрылась в коридоре. Гагал, передав весть, уходить не торопился.

— Папенька хочет разведать, что к чему с этой жалобой на Эшту, — проговорил он, глядя, как Илан собирается. — В гильдии неспокойно, многие недовольны, грядет внутренний раскол. А тут ещё такое дело... Ты читал устав?

— В префектуре есть человек, который ходит в суд в качестве поверенного в спорных случаях. Он не работает с гражданским правом, но с вашим делом, думаю, справится. Он неглуп. Я отдал устав ему.

Гагал отступил, освобождая дорогу.

— Благодарить рано, — поднял руку Илан, опасаясь, что его сейчас опять обнимут.

Неподарок, на ходу завязывая шнурки на вороте робы, шел к ним по коридору с сумкой через плечо. Лицо у него было хмурое и недовольное. Он хотел бы остаться, а Мышь хотела пойти с доктором. Но иногда нужно наоборот. Чтобы не забывали о послушании.

— В Адмиралтейство, — сказал ему Илан. — Мышь подцепила вшей, поэтому со мной поедешь ты. И молча. Я ценю дисциплину.

’Но не умею ее поддерживать’ вслух не сказал.

Глава 55

* * *

Из-за упоминания о вшах Неподарок всю дорогу чесался, как обезьяна. Молча, но очень выразительно. Зря Илан сказал ему, не нужно ничего объяснять, не та фигура. Дело доктора приказывать, дело его помощника молча повиноваться, даже если он не раб, а работает по найму.

Повели их не в допросные подвалы, а во флигель, но по черной лестнице с внутреннего двора, заваленного дровами и каким-то деревенским хламом. Из-за неуважения или в целях сохранения визита в тайне? В прошлый раз Илана проводили в дом генерал-губернатора через галерею Адмиралтейства, и он знать не знал до сей ночи, что в адмиралтействе держат осла и курятник.

Второй этаж, помещения, которые в дворцовой классификации называются ’внешние комнаты внутренних покоев’. Никого из прислуги, только охрана внизу и похожий на писаря провожатый, то ли напуганный, то ли вышколенный до неживого состояния механической куклы. Анфилада из нескольких выстуженных и пропитанных зимней сыростью кабинетов и приемных, освещенных через один. Дом новый, необжитый, из каждой дверной щели, из-под каждой оконной рамы сквозит. Небольшой обеденный зал человек на двадцать, и соседняя — то ли буфетная, то ли чайная комната. Внутри тепло, почти жарко от большой медной жаровни, по стенам и на столе восковые свечи в зеркальных подсвечниках, кир Хагиннор сам ждет у входа, выглянул на шум шагов. Болен не он. Рукой показывает на того, кто болен. Государь Аджаннар сидит, привалившись спиной к стене, на широкой лавке, покрытой парфенорским цветным ковром. Лицо бледное, губы с нездоровым лиловым оттенком, жесты замедленные, взгляд усталый и недобрый. Слева в углу рта и чуть-чуть на подбородке след от стертой крови, в рукаве платок с пятном.

— Я говорил, что врач не нужен, — слабо произносит он, протестующе поднимая ладонь. — Все хорошо.

Илан сделал шаг к нему. По виду-то не скажешь, что доктор сейчас лишний.

— А я говорил, что нужен, — у кира Хагиннора упрямый и твердый голос. — Не обращайте внимания, доктор. Капризы. Делайте свое дело.

Илан протянул руку к Неподарку за сумкой, кивнул тому остаться за дверью.

— Если доктор не нужен, я сразу уеду, не буду надоедать, — мягко проговорил он, приближаясь и протягивая ладонь, чтобы взять пациента за запястье. — Всего пол сотой. Позвольте мне убедиться, что все в порядке, чтобы спокойно уйти.

Государь наклонился в сторону от Илана и обе руки, как упрямый ребенок, спрятал за спину.

— Нет, — сказал он. — Не нужно. Я не люблю, когда ко мне прикасаются.

Илан вопросительно посмотрел на кира Хагиннора: что делать?

Тот слегка тронул сына за плечо.

— Не будь дураком, — с нажимом произнес он. — Это врач. Хороший врач. Он мог бы. Спроси!

— Хороший врач у меня уже есть, — усмехнулся государь. — Это ничем не помогает.

Илан чуть отстранил кира Хагиннора, понимая, что разговор их с сыном в таком тоне легко может перейти в размолвку. Опустился рядом с лавкой на колени и снизу вверх заглянул Аджаннару в глаза.

— И все же, дай-ка я тебя потрогаю, — сказал он. — Не бойся меня, я хороший.

Государь растерялся на мгновение, позволил взять свою руку, а в следующее мгновение сопротивляться стало поздно, Илан уже держал пальцы на пульсе, а другую ладонь на области сердца под рубашкой, потому что явно же — сердце. И отступать Илану тоже стало поздно. Резкий удар в систолу, ударная волна и провал. Удар, волна, провал. Нельзя помочь. Не лечится. Собственное мерзкое и слабое чувство: вляпался, доктор. Шел, чтобы помогать, был в себе уверен, а попал... словно в яму с известью. Знает сам государь свой диагноз?.. Если знает, он держится очень хорошо. От такой беды не укроешься одеялком, не отлежишься, не сбежишь в одиночество или к шумным друзьям, и ни порыдать, ни поблевать не помогает. Сочувствие и дар убеждения доброго доктора нисколько болезнь не облегчат.

Услышал полушепот государя, очнувшегося от замешательства:

— Щади пациента, доктор, у тебя всё на лице.

Значит, знает. Илан сдвинул руку выше сердца. Осмотреть бы целиком на столе... И не жалеть. Хирургически инкурабельный случай, но есть лекарственная терапия, она может поддерживать довольно долго. Судя по крови в уголке рта, дуга аорты, под пальцами есть маленький шрам напротив. На Ходжере начали оперировать на аорте, когда Илан учился. Делали аневризмы брюшного и шейного отделов. Брюшной со смертностью четыре из десяти, шейный значительно лучше. Тогда же начали строить машину искусственного кровообращения, чтобы переходить на те отделы, где для оперативного вмешательства требуется остановка сердца. Но они не успеют. Им нужно еще лет восемь-десять. Судя по состоянию, тут прогноз в районе четырех, даже на лекарствах. Даже учитывая, что он молодой, и обойдется без неожиданностей. Пока машину отладят, пока более-менее научатся делать возвратную гипотермию, пока отработают технику операций, закончат испытания, понизят смертность... Не получится, сколько их ни поливай деньгами, чтобы быстрее росли. Нужны не деньги. Нужны умелые и смелые люди и время. Нужна практика и выздоровевшие, успешно прооперированные пациенты, не один и не два. Иначе невозможно обещать хоть какие-то шансы. Некоторыми вещами не распоряжается даже император Тарген Тау Тарсис.

Государь вынул ладонь Илана у себя из-под одежды и отцепил его пальцы со своего запястья. Поправил одежду, снова спрятал руки.

— Что ты смотришь на меня, словно я тебя обидел? — спросил он. — Словно это я нарочно принес тебе неизлечимое зло. Я же предупреждал: не надо, не лезь, не трогай... Однажды меня ударили шилом в сердце. Хотели убить. Три года потом все было хорошо. — Он помолчал и криво улыбнулся. — А потом перестало, и я заметил поздно. У меня есть все лекарства, меня консультируют лучшие врачи острова Джел. Не о чем беспокоиться. — Государь поглядел на кира Хагиннора: — Можно, я больше никому ничего не буду объяснять? Отпустите меня спать. Я хочу лечь в постель.

— Я провожу, — сказал Илан, больше для кира Хагиннора, чем для государя.

Он поднялся с колен. Кир Хагиннор покачал головой: не нужно.

— Мне что-нибудь дай, — сказал он. — И не уходи, подожди.

Илан проводил взглядом Аджаннара, за которым последовал тот писарь, который привел их с Неподарком. Поставил свою сумку на чайный стол, раскрыл и вынул футляр со стетоскопом, взял в руки металлическую воронку, чтобы согреть.

— На что жалуетесь?

— На глупое и злое упрямство, — сказал кир Хагиннор, садясь к столу и расстегивая кафтан. — Расскажи мне, насколько глубоко ты понимаешь то, что происходит.

— Не могу судить, — Илан приложил воронку стетоскопа к груди. — Задержите дыхание, пожалуйста... Я не вижу всей картины целиком. Только обрывки.

— Зачем на Ходжере запущена большая медицинская машина с академией, клиникой, наукой, техническим обеспечением и денежной рекой, теперь понятно?

— Там и до этого велась работа...

— Велась, но не такая. Позови Арима, пусть зайдет.

Илан приподнял бровь.

— Он — ваш человек?

— Не мой, — устало качнул головой кир Хагиннор. — Его. — И он неопределенно кивнул в сторону двери, что видимо, означало ’человек государя’. — Этого раба выкупили для острова Ишуллан и передали в качестве дара одному из ученых. По закону, если даритель сочтет, что с рабом обращались плохо, он может потребовать раба обратно.

— А, так, все-таки, хозяин у раба есть.

И этот раб настолько важен и нужен, что генерал-губернатору известно его имя, которое скрывают от доктора. Государю, возможно тоже. Прекрасно.

Законодательство относительно рабовладения Илан знал не слишком хорошо, про такой пункт слышал впервые. Но что-то этот раб не горит желанием вернуться ни к одному из прежних хозяев, к владельцу острова Ишуллан, в том числе. Несмотря на то, что хозяин-ученый бил Неподарка два раза за четыре года, а добрый доктор Илан два раза за декаду, пусть и по заслугам. Кто в этом виноват — сам раб или государство?.. Илан накапал на кусочек сахара по три капли из трех своих пузырьков. Давление у генерал-губернатора скачет, нервы шалят, сын смертельно болеет. А глупое и злое упрямство никому не идет на пользу, ни себе, ни окружающим. Поговорить обо всем этом Илан был не против, но недолго. Восьмую часть стражи примерно, потом сработает мочегонное, а потом пациента начнет клонить в сон.

— Раб тебе нужен? — кир Хагиннор взял из его рук лекарство. — Поговори, перепишут тебе его насовсем. А... запить чем-нибудь можно? Я не слишком люблю сладкое.

Илан заглянул в стоявший на столе кувшин — вино, не подойдет.

— Водой, — сказал он. — Арим найдет кипяченую воду в вашем доме?

— Не имею представления. Прислуга спит. Пусть спросит у охраны внизу или идет к сторожу на кухню.

Илан выглянул за дверь и послал Неподарка к охране.

— Ну, — сказал кир Хагиннор. — Так что ты об этом всём думаешь?

Илан молчал. ’Это всё’ - очень неконкретное понятие. Кроме того, он не знал, с чего начать. ’Это всё’ такой клубок, что не имеет ни начала, ни хвоста, сплошная путаница и неразбериха. Последовательность не прослеживается. Клубок происходит из чесаной шерсти, шерсть снята с овцы, овца смотрит бессмысленными овечьими глазами и ничего не знает, вообще ничего, даже того, что ее остригут. События и их последствия непредсказуемы.

— Сомневаешься, можно ли со мной говорить откровенно, государь Шаджаракта? — чуть изменившимся тоном спросил кир Хагиннор. — Успокойся, я-то знаю, что ты хороший. Прежний префект города при себе плохого человека не держал бы.

Илан опустил взгляд и взял кира Хагиннора за запястье, проверить, как действует лекарство. Опять он ’тот парень из префектуры’. Главная его рекомендация.

— Госпожа Мирир права, — вдруг добавил к сказанному кир Хагиннор. — Ты так долго и так о многом молчишь, что хочется немедленно затащить тебя в подвал на допрос. Скажи хотя бы диагноз, что наслушал за свою половину сотой. Что ты у него нашел?

— Видимо, болезнь долгое время шла бессимптомно, — осторожно проговорил Илан, который все это время молчал про тук-тук-тук пульса и про непонимание овцы. В словах кира Хагиннора ему постоянно слышались угрозы. — А сейчас от нее начинает страдать сердце, и скоро станет хуже. Но на Ходжере аневризмы грудного отдела аорты пока не лечат.

— Я не хочу загадывать на будущее, — очень тихо произнес кир Хагиннор, — но я знаю, чем все это закончится. И когда закончится, знаю. Нас уже предупредили, хоть и потратили на обследование несколько дней, а не половину сотой, как ты. Малолетнему сыну государя, моему внуку, скоро нужен будет регент. На регентский совет я не соглашусь, сам напрямую не встану. Я хотел бы видеть на этом месте тебя. Ты подходишь по рождению и по... способностям.

— Не нужно об этом, — не сумев сдержать металл в собственном, мягком до сего момента голосе, сказал Илан. — Никого не хоронят прежде смерти, а смерть в данном случае отсрочена на неопределенный период. И любой из нас может умереть раньше, совершенно внезапно, от причин, которые мы сейчас не в состоянии предусмотреть. Мы живем сегодня, а сегодня еще можно бороться.

Кир Хагиннор грустно улыбнулся и дотронулся Илану до плеча.

— Ты смелый мальчик. Смелый и честный. Но запомни, что я тебе сейчас сказал. И подготовься. Как дела у наших хофрских соседей? Они полюбили тебя и доверяют так же, как я?

Илан опустил взгляд из-за внезапной перемены темы.

— Не думаю, — сказал он. — У них слишком много собственных нерешенных вопросов, чтобы обращать внимание еще и на врача.

— А зачем они оба здесь, они тебе не открыли?

У Илана было чувство, что, скажи он сейчас киру Хагиннору правду, он безвозвратно завяжется сам в тот узел нерешенных вопросов, созданных хофрскими гостями и вокруг хофрских гостей, на который он до сих пор смотрел со стороны. И запутается в нем навсегда.

— Не молчи, не буди во мне госпожу Мирир, — наклонил голову кир Хагиннор.

— Они ищут ходжерского Небесного Посланника, — сказал Илан. — Клан Серых хочет доказать Белым, что с Ходжером воевать нельзя.

— Клан Серых хочет показать Белым, что ударит им в спину, если те такую войну развяжут без их согласия. И хотели бы обещания, что Ходжер ударит в спину Белым, если те начнут войну внутри острова, потому что сами они с Белыми не справятся, их сейчас втрое меньше. Но мы им этого не обещаем. Поэтому и встречи Небесных Посланников пока не будет. Напряжение между их кланами растет, Белые в долгах как перед нами, так и перед Серыми. У них не лучшие времена, и их распрекрасный флот стоит без дела. Долг нам больше, но, чтобы напасть, им лучше вначале отвоеваться между собой. Поэтому они медлят. Они уже не один раз воевали. Сначала очень давно, больше тысячи лет назад. Потом тысячу лет назад. Потом пятьсот. Периодически, раз в пятьсот лет, с ними что-то такое приключается. Какое-то затмение. Небесных Посланников раньше у них было много, в десятки раз больше, чем сейчас. Силы были равны, но на междоусобных войнах они похоронили их почти всех, с обеих сторон. Последний раз был самый жестокий. Поэтому теперь боятся друг друга, боятся конфликта. И нас должны бы бояться. Особенно сегодня. Но жадность может пересилить страх.

— Это всего лишь их желание не платить долги? — чуть разочарованно произнес Илан.

— Нет, не только. Ты путешествовал морем, значит, видел, как устроен и как управляется хороший трехмачтовый парусник. Он сложен для понимания? Ты можешь сказать про него ’это всего лишь лодка и ветер’?

— Пожалуй, очень сложен, — согласился Илан. — Сказать так можно, но... будет ли это достаточной для понимания правдой?..

— Парусный корабль любого ранга приводится в движение при помощи палки, веревки и тряпки, по правде говоря. В политике все эти узлы, канаты, цепи, реи, блоки, кабестаны — всего лишь палка, лодка и тряпка, усложненные переплетением интересов и многими пустыми разговорами. Чья-то гордость, чьи-то деньги, потерянный рынок, неудовлетворенные потребности, соперничество, зависть, наглость, болтовня. Научишься в этом разбираться, если захочешь. Где твой раб с водой? Мне хочется спать...

* * *