Дела державные

Глава 1

Русь заповедная: часть II– Дела державные.

Солнце – яркое, яростное, дающее жизни радость; пронзает кристальный воздух, живительным теплом.

День за несколько суток, до прихода вестника волхвов, в обеденное время. Василий идёт на источник за водой...

Народу на улице мало, можно всех пересчитать, городские жители обедают в положенное время. Но у колодца, как ни странно, очередь в полдюжины человек. Ведра неторопливо с ленцой наполняет молодой парнишка лет тринадцати. За ним стоят две не молодые женщины, между делом обсуждают некую знакомую. Подле, опустив взор в рассеянной задумчивости, стоит пожилой мужчина лет шестидесяти. Рядом перешептывается пара юных девиц, похихикивая меж собой, бросая мимолетные взгляды на Василия.

Виновник насмешек за время походов к источнику обратил внимание, что сюда приходят девушки и женщины разных возрастов, юноши – вернее подростки и пожилые мужчины не моложе пятидесяти лет. Взрослые мужчины между восемнадцатью и пятидесятью годами на глаза не попадались ни разу.

Очевидно, появление мужа в цветущем возрасте, вызывает усмешки у ветреных девиц.

Пожилой человек знаком, приходит к колодцу каждый день после полудня. В последнее время изредка перебрасывались парой слов ни о чем, просто, что бы скоротать время в ожидании. Вот и сейчас, завидев Берестова, мужчина здоровается первым, как обычно заводит разговор о погоде, о жизни в городе. Сетует, что на соседней улице, какие-то нерадивые ямокопатели повредили водопровод доставлявший воду к соседнему источнику. И теперь, пока не починят, многие будут хоть к их колодцу, в очереди придется тратить больше времени.

Василия удивляет, что в городе есть водопроводная вода, спрашивает, что не лучше просто вырыть колодец и не мучится с водопроводом. На что собеседник отвечает: город стоит на плохом месте и вода в колодцах, как правило, дурная, от нее можно заболеть нехорошими хворями. Говорит, что их источник так же наполняется по водопроводу. Трубы сделаны из дубовых стволов в скорлупе, и если внимательно посмотреть вглубь, то можно заметить выходной конец водовода. Но пояснить, что значить труба в скорлупе не успевает, настаёт его очередь у подъемника. Наполнив ведра, сразу уходит, приветливо кивнув на прощание. Берестову приходится ждать, пока не управятся смешливые девицы.

В этот раз последний у источника, прежде чем наполнять ведра, заглядывает вглубь воды, высматривает, что же там есть, но солнце стоит высоко и светит прямо в колодец, вода отражает не возможности что-либо разглядеть.

На обратном пути Василий проходит мимо старого, но справного двора, рядом с калиткой стоит скамья, на которой сидит щуплый старичок и подле него с десяток ребятишек от пяти до двенадцати лет. На коленях лежит толстая книга в кожаном переплете, что-то читал детям вслух. Судя по всему, устроились тут не давно, так как когда шел к источнику, их тут не было, да и книга только начата, дедулька едва ли успел прочесть пару страниц.

Берестов прислушивается, до слуха доносится:

- …И Пред-Было во Тьме Златое Яйцо Родово, и раскололось оно пополам по Воле Родовой, и вышел из него Сам Род. И повелел Он, чтобы одна половина Яйца стала Явью - Миром Зримым, а другая стала Навью - Миром Сокрытым, кои Правью Вышней - Самой Силой Родовой в равновесии утверждены.

Василию любопытно, останавливается напротив читающего, ставит ведра на землю, делая вид, что решил передохнуть, а сам слушает во все уши.

- Поднял Духовзор Род, и стало Небо, не Тьма, но Свет, и полетел по нему Ясен Сокол - Белобог. Опустил Духовзор Род, и стала Земная Твердь, не земля, но Земь, и заворочался под ней, вылезая наружу, Черный Ящер - Чернобог… И разделилось Небо, по Воле Родовой, на Небеса: стало Светом Златым вверху и Хлябями Небесными внизу…

Тут читающий замечает симулирующего чужака, резко прикрыв книгу, удерживая палец меж страницами, что бы нужное место не потерять. Насупив брови, с явным недовольством таращится на нежеланного слушателя.

Берестов нехотя поднимает ведра и гложимый любопытством идёт своей дорогой.

Донеся воду до корчмы, наполняет бочонок с питьевой водой, но обьёмная ёмкость не достаточно полна, приходится делать дополнительную ходку.

Старец в окружении детворы сидит все там же, читает книгу. Василий замедляет ход, стараясь больше расслышать слов, вылетающих из уст чтица:

- ...Из Перводеревьев - Дуба и Березы - создал отец Всевышний тела будущим людям, первым на Земле: Мужу да Жене, ныне почитаемых нами Пращурами: Древними Дидом да Бабою, в коих Сам Род Вседержитель Нетленный Дух Свой Вдохнул…

Дедок обращает внимание на глазеющего чужака, но в этот раз взгляд падает на грудь Берестову в просвет расстегнутой рубашки, где поблёскивает серебряный крестик. Чтец захлопывает книгу, с некоторой настороженностью во взгляде поднимается со скамьи и, обращаясь к детворе, молвит:

- А ну ребятки пойдемте-ка во двор, я вам там почитаю.

Всей гурьбой заваливают внутрь двора.

На обратном пути, неся воду, Василий проходя мимо двора напрягает слух. Хотя слышит голос чтеца, не может разобрать, что он там бормочет. А так хочется разузнать, что за книга, подержать в руках, почитать. Любопытство просто разъедает. Но помня реакцию старика, понимает, к книге не подпустят и лишнего не скажут.

Язычник читал ктранную книгу и ему чужаку точно не дадут даже подержать. С другой стороны, язычник ли этот дед или один из «Родоведов». В книге говорится о создателе – Роде, но Берестов слышал и видел слишком мало, что бы делать выводы.

В целом язычники, как называет их крещенные, хотя меж собой они не однородны и бывает даже непримиримы, не любят жить в городах, особенно в больших. В городах преимущественно обитают христиане, нехрести же все больше селятся по весям. Видимо не нравится им атмосфера городов - поселения огороженного от природы, такая жизнь не соответствовала их духу, укладу их мировосприятию.

Успел заметить, что городские жители христиане обычно хорошо относятся к язычникам, между ними и прочими нехристианам не делают различий – верят они в божков или в единого создателя. И все же язычники не любят города еще по одной причине.

Как-то раз, из разговоров гостей корчмы Василий услышал, что разные религиозные фанатики сильно досаждают нехристям, как объявится какой ревнитель веры, то собрав толпу таких же, как он невменяемых, первым же делом вел к какому-нибудь двору, где жили иноверцы и зачинали чинить непотребства. На это собеседник заметил, что если не будет язычников, то фанатики пойдут жечь магометян, не будет их пойдут жечь латинцев, а если вообще никого не будет, то пойдут искать «неправильных» христиан, по их усмотрению. Таким неважно кто ты, им важно пожечь, у них одна цель - ублажить свою ничтожность. И оба приходят к мнению, что беспуты всем опасны в своем беспутстве.

Берестов долго обдумывал связь между религиозными различиями, фанатиками и ничтожностью человеческой, прогоняя много раз в голове, отдавая должное паре собеседников.

Вельможа ждёт чужака в общей зале. Василий в коморке переодевается в одежду почище. Возвращается.

Посланник, завидев его, покидает зал. Василий следом, по пятам следуют молодцы. Снаружи еще двое, стоят по сторонам от входа. Как только подопечный выходит на улицу, устремляются к коням. Посыльные верхом, но лишней животины нет, из этого следует, придется идти пешком.

Хотя всадники не спешат, Василию приходится идти быстрым шагом, чуть ли не бежать. Вельможа впереди, за ним, чуть отстав двое молодцев, следом полу бежит Берестов, а за ним с равнодушными минами едут остальные.

В таком темпе глазет по сторонам невозможно, как бы поспеть, да ненароком не споткнуться обо что-нибудь.

Солнце нещадно печет, середина лета, самое пекло. Не самое лучшее время шастать под открытым небом. Людей на улице не много, прячутся по теням, да там где попрохладней.

Ведут к верхнему городу. Если по пути кто попадается, то встречные всегда почтительно уступают дорогу, с любопытством глазеют только на Берестова. В голове клубятся разные нерадостные ситуации. Почему-то не отпускает чувство, что сегодня обязательно бросят в проруб. В душе, словно заноза ноет гнетущее чувство безысходности. Воображение рисует темное подземелье, колодки на руках и ногах, цепи и пыточные орудия. Верзилы палачи начнут жечь каленым железом и выпытывать страшные тайны.

«Ну, прямо Мальчиш Кибальчиш!!!» - Василий хмыкает под нос.

Отгоняет негативные мысли, не видит оснований для тревоги.

В скором времени миновав ворота, находящиеся под присмотром полдюжины ратников, входят в верхний город. Въезжающих не останавливают, видимо хорошо знают прибывших, а старший из охранения, коротко кивает вельможе во главе процессии.

Верхний город довольно просторный, не смотря на то, что здесь все из белого камня, улицы раза в два шире, чем в большом городе.

Довольно быстро минуют два квартала белокаменных палат. Выходят на просторную площадь из разноцветной брусчатки, сложенной во вполне осмысленный узор. Разглядеть узор не удаётся, провожатые ведут через площадь к особенно роскошному двору, видимо, княжескому. Проходят мимо постамента установленного в центре площади на нём не то колонна, не то стела белого цвета, вершину которой увенчивает восьмилучевое солнце. Довольно странное сооружение, по мнению Василия, не типичное для русской архитектуры. Но с другой стороны, откуда ему знать, как должна выглядеть архитектурная стилистика мира практически тысячу лет изолированного от собратьев.

Народу, в верхнем городе не много, и все производят впечатление занятых людей, да и одеты не в пример богаче тех, кто живёт в других районах Новограда.

Когда компания достигает ворот, закрывающих доступ в княжеский двор, тяжелые обитые железом створки отворяются изнутри. Похоже, их давно ждут. Четверо молодцев сопровождавших вельможу остаются за воротами, а знатный муж, оказавшись во дворе, слезает с коня, передаёт жеребца одному из привратников. И только тут первый раз взирает на запылённого подопечного. Корчит гримасу неудовольствия, но ничего не сказал и, сделав приглашающий жест, выступает к роскошному крыльцу терема.

Крыльцо парадного входа двухуровневое, к нижней площадке с разных сторон ведёт три лестницы в семь ступеней, над площадкой покоится навес о четырех резных колоннах измалеванный спиралями почти всех цветов радуги. Конструкцию увенчивает, крытая позолотой, фигурная крыша в стиле бочка. От нижней площадки к верхней ведёт широкая лестница, с навесом простой двухскатной крышей, опять же с позолотой.

На площадке перед входными дверьми стоят два молодца при полном оружии, в кольчугах, но в шапках, шлемы все же при них, но пристроенные к поясу. Потеют. Все почти точно так же как в фильмах про былинные времена, только вот стражники не имеют бердышей, как это представлялось, да и ведут себя довольно праздно и беззаботно. Один подбоченившись грызёт соломинку, второй скрестив руки на груди, насупившись, подпирает косяк входных дверей.

При появлении вельможи не шелохнутся, лишь слегка приветственно кивают, с любопытством разглядывают подопечного. Знатный муж сам открывает входные двери, заходит, ничуть не заботясь, идет ли следом чужеземец.

За дверью встречает просторная зала с высокими сводами, исписанная узорами в солнечных тонах. Здесь чуть ли не посредине стоят трое важных мужчин о чем-то чинно беседуют меж собой. Приметив вошедших, самый высокий из троицы подаёт голос:

- Онуфрий Данилович, ты кого это привел?

Но вельможа не отвечает, отмахивается. Но вопрошавший не отстаёт:

- Это случаем, не тот ли чужеземец, что княжну спас?

- Он самый! - отзывается на этот раз вельможа, не сбавляя хода.

Вся троица, как гусаки вытягивают шеи, пытаясь получше разглядеть «спасителя», но с места не сдвигаются, вопросов не задают. С прищуром провожают чужака, не добрый такой взгляд, давит Берестову в спину, высокомерной завистью.

Названный Онуфрием, с идущим по пятам Берестовым, пересекает залу, наискось шагает к дверям в правой стене. Не задерживаясь, проходит через них, там еще одна лестница, ведёт на второй этаж. Преодолев два витка, поворачивают влево, проходят еще несколько уже не больших помещений и дверей. По пути иногда попадаются люди, одеты они попроще, всегда кланяются вельможе, а он на них никак не реагирует. Из чего Василий делает вывод, что это всего лишь прислуга.

Поворачивают налево, еще раз направо и, дойдя до двери в правой стене, Онуфрий Данилович отворяет справные дубовые створки, сам не заходит:

- Входи, и жди здесь, тебя позовут!

Берестов заходит, двери тут же затворяются с обратной стороны. Осматривает помещение с полукруглым потолком. Противоположная стена глухая, в левой имеется два парных не больших окна, зарешеченных, а за ними в шагах десяти заграждает обзор белая стена какого-то строения. Вдоль стен, по всему периметру помещения, идут резные лавки, больше никакой мебели нет. Есть еще одна дверь правой стене, судя по всему, там находится не тронная зала, возможно, рабочий кабинет князя или приемная какого-нибудь «секретаря».

Василий садится на лавку тут же рядом с входом, ждёт. Сидит долго, но по прошествии часа, соображает, что его мурыжат перед аудиенцией, как это делали цари в былые времена, да и начальники в настоящие времена в больших чиновничьих домах. Вспоминается фильм про Ломоносова, где гениальный ученый был вынужден ждать царской милости целый день. Значит, придётся тут просидит еще не один час, возможно, даже весь остаток дня. Зато теперь уверен, что не упекут в какой-нибудь проруб. От осознания этого стало даже как-то веселей. Видимо, возникшее по дороге неприятное чувство было спровоцировано надменностью «конвоя» и переживаниями последних дней на почве безрадостных вестей от Волхвов.

Чувствуя облегчение, встал, меряет шагами комнату вдоль и поперёк, разминается после долгого сидения. Попутно, неспешна прохаживаясь вдоль стен, разглядывает рисунки на стенах. Но этого хватает лишь на полчаса. Снова садится на прежнее место и вопреки, всякой логики решает вздремнуть. Устраивается поудобней, закрывает глаза, незаметно ускользает в сладкую дрёму, получилось заснуть.

Просыпается сам, все по-прежнему, по прикидкам проспал час, возможно больше. Тело чувствительно затекло, встаёт, немного разминается. По новой, рассматривая убранство, нарезает круги вдоль комнаты. Скрипя половицами, при каждом шаге, возвращается на место. Тут в голову стукает дурная мысль, заняться отжиманием или покачать пресс... Тут же рождается контр мысль, а зачем, у него и так все в порядке.

Отворяется правая дверь, за ней невысокий седобородый мужчина. Василий сразу же признаёт – Борис Белокаменский. Боярин приоткрывает дверь лишь на половину, делает головой приглашающей жесть, мол, проходи.

Берестов не задерживает знатного вельможу и чуть ли не бегом подскакивает к дверному проему. Не открывая дверь настежь, просачивается в образовавшуюся щель, осторожно прикрывает створку, делает пару шагов внутрь, останавливается. Комнатка вполовину меньше той, в которой ожидал аудиенции, но зато светлее. Во фронтальной стене имеется две пары сдвоенных окон, а в правой аж две пары строенных.

Перед фронтальной стеной относительно места, где кончаются окна, ближе к углу, стоит добротный дубовый стол, за которым сидит князь. Что-то пишет в одном из свитков, коих валяется на столе не менее дюжины. Плюс ко всему на столе лежит несколько книг в кожаном переплете, две чернильницы из одной торчит перо, а вторым пишет князь. Справа от него, у левой стены, возвышается добротный шкафчик с множеством малых дверок. Напротив стола, у глухой стены, оставшейся за спиной Василия, покоится два солидных сундука.

Борис садится на лавку у правой стены рядом с окном, что-то выглядывает во дворе.

Князь пару минут не обращает вообще никакого внимания на вошедшего. И только когда собирается в очередной раз макнуть кончик пера в чернильницу, примечает гостя. Без лишних церемоний указывает кончиком пера на скамью супротив себя с другой стороны стола.

Берестов не мешкая проходит к указанной лавки, не смело садится, ждёт, осторожно разглядывая князя.

Гавриил Мстиславич светлый мужчина лет пятидесяти, возможно моложе, окладистая светлая бородка скрадывает истинный возраст, делает князя старше. Лицом приятен, с правлеными чертами, можно сказать что привлекателен. Сквозь кожу едва приметно проглядывают бледные конопушки. Но с Милославой они мало похожи, единственное, что дочь унаследовала от черт лица своего отца, так это глаза.

Князь дописывает последнее слово, вставляет перо в чернильницу, посыпает писанину песочком, или чем-то похожим на него, скручивает сверток и отбрасывает в сторону. После чего внимательно рассматривает Берестова.

- Так вот ты каков, Василий Федорович, - произносит Гавриил после минутного молчания.

- Каков есть, - гость немного теряется.

- Благодарю тебя за спасение моей дочери!

- Не благодарности ради... – начинает Василий, подражая Вольху.

- Знаю, знаю! – тут же прерывает князь. – Вольх мне сказывал, что ты хорошо учился.

Берестов выпячивая нижнею губу, пожимает плечами в ответ.

- Ты мне вот о себе расскажи, - просит властитель. – Все что Твердовичу сказывал и даже то о чем не обмолвился. – Давай-ка на чистоту.

Гость сдержано вздыхает, устраивается поудобней, окидывая взглядом слушателей и начинает уже не раз пересказанную историю своей жизни. Излагает то же, что когда-то говорил воеводе в Горохово, но с поправкой на местную специфику, старается как можно реже использовать непонятные слова и образы. Заканчивает повествование на встрече с Твердовичем в усадьбе Ведогоры. Умолкает.

Князь не спеша берет со стола одну из грамоток, с легкой полуулыбкой мерит рассказчика взглядом, внимательно читает содержимое минут пять-семь. Отрывает взор от бумаги, с прищуром зрит в глаза Василию, молвит:

- Кажется, все сходиться.

Берестов мягко улыбаясь, разводит руками. Гавриил передаёт свиток боярину:

- Сказывай дальше, про поход, все что помнишь и ведаешь!

Гость коротко поджимает губы, но продолжает повествования от встречи с Твердовичем. Заканчивает сказание о неудавшемся посольском походе вопросом:

- Твердович ведь каверзу в Новограде оставил вам на погибель. Нашли заговорщиков?

- На следующий же день сыскали, как Вольх мне поведал о кознях воеводы. Поддели на дыбу вора, так все рассказал, что удумали и кто причастен. Виновные уже третьего дня как повешены у восточных ворот на виду.

В памяти Василия почему-то, сплывает резня на стоянке залышан, в первые дни пребывания. Все тоже гнетущее чувство – вот так взяли и повесили. Не стоит расслабляться и млеть от идиллии городской жизни. Перед ним князь вот как надумает и подвесит вслед за теми несчастными. Где-то в глубине тлеет сочувствие к Твердовичу – попади воевода в руки князю, пойдет следом на дыбу, потом в петлю и очень быстро. Но из глубин памяти всплывают лица Сома, Анчутки, Бороды, Даниила и многих других расставшихся с жизнями воинов по милости предателя. Качнувшееся было сострадание к противнику смывает, будто морской волной соломинку с берега, набегающее кровожадное злорадство – туда им и дорога!

Князь между тем держит в каждой руке по листку бумаги, читает то один то другой, сверяет рассказ чужака и два доноса.

- Так значит, говоришь знатного ты роду? – подаёт голос Борис Белокаменский.

- Знатного! – держится за выдуманную легенду Василий, поглядывает через плечо на внимательно изучающего грамотку воеводу.

- На тебя поглядишь – и вправду, кажется что знатный! – пожевывая кубами, произносит Гавриил, на мгновение отрывает взгляд от бумаги, стреляет очами через белый край. - Ты ко мне как зашел? – Как ровня – шапки не ломал, спины почем зря не гнул, в извинениях не рассыпался, язык не заплетается. Да и смотришь гордо, такое в моем присутствие себе не каждый боярин позволить может!

У Берестова по спине змеится холодная капля пота, загривок пробивает мелкая дрожь.

- Вот и Вольх говорит, что ведешь себя словно боярин и манеры у тебя вельможные как у латиских магистров, но с другой стороны свойский – в доску.

- Странно, - дополняет боярин. – И не врет совсем. Все сказал, как в грамотке писано. Видать правду речёт.

- Ну даже если и совру, вам не проверить, - пытается несколько развеять обстановку Берестов.

- Да нет, - возражает Борис. – Хотя мы и не ведаем вашей жизни, но у кривды есть одно свойство – в пересказе сторонних людей она искажается и каким бы правдоподобным не был рассказ ответчика, он не сойдется с тем, что легло на душу слушателям. А у тебя все как по написанному.

- И кто ж вам такую хорошую историю изложил? – осмеливается выспросить гость.

- Не твоего ума дело, - беззлобно ставит гостя на место князь. – Мы вот решили признать твое знатное происхождение!

- Спасибо! - благодарит с широкой улыбкой Берестов.

- Только ты шибко-то не обольщайся! – остужает Василия Гавриил. – Наше с Борисом признание ровным счетом ничего не значит для знати. Многие бояре примут это как должное но, по сути, не признают тебя ровней! А кто-то будет тыкать тебя этим.

- Знатный титул получит не сложно, продолжает дядя князя, - Но знатность доказывается делами, тогда и не только покорные нам, но и недруги признают в тебе боярина!!!

- Что я должен делать?

- Прав Вольх, свойский ты! – ухмыляется властитель. – Но пока ничего. Мы еще подумаем над тем, к какому делу тебя приспособить.

Гость усилено кивает, заранее соглашаясь с будущим поручением самодержца.

- Что думаешь, Василь?

- Думаю о чем?

- Обо всём, о делах наших, о земле русской!

- На чистоту? – неуверенно пробует намерения Гавриила Мстиславича.

- Давай! – на полном серьезе просит государь.

Берестов набирает полные легкие воздуха, раздувает краснеющие щеки и на выдохе скороговоркой выдаёт:

- Да плохи дела, стоит, кому начать куски с земли русской драть, набросятся всей сворой.

- И когда?

- Повод нужен!

- А разве его нет?

- Я думаю, все ждут большого набега Черноградцев, что случится через 3 года.

- Думаешь, будут ждать так долго.

- Почему бы нет!? С одной стороны войско сохранят, а вдруг на них пойдут, а с другой, глядишь, русские дружины побьют, так потом и хлопот меньше будет.

- Смотри-ка Борис, верно мыслит!

- И что нам делать? – вопрошает боярин Белокаменский, продолжая тест на адекватность.

- Друзья нужны, союзники! – без промедления отвечает Берестов, пытаясь одновременно глядеть на обоих собеседников, изгибается в комичной позе.

- Так мы уж пытались, - продолжает Гавриил. – Видишь, что из этого вышло. Обставил нас Сергий! Эмыр Адильский обиду держит, дел никаких иметь не хочет.

- А другие что же?

- А с другими еще хуже. Если война с Адилем нам не грозит, то прочие уже мечи точат, не ровен час..., - Борис красноречиво машет рукой и отводит глаза в сторону, за окно, но видно не пейзаж за стеклом волнует, а что-то тяжкое на душе; взгляд не видящей, погруженный в себя.

- Ладно, Василь, - молвит князь. – У нас скоро пир небольшой будет. Нездилу боярина Дальнеславского провожаем. Заодно себя покажешь и на бояр наших ближних поглядишь.

- Хорошо!

- А теперь иди за дверь, там тебя Левонтий Тимофеевич дожидается, боярин знатный. Сведет тебя куда надо.

- Благодарствую...

- Ступай, ступай! - сердито взирает властитель, взявшись за перо и бумагу.

Берестов тихо затворяет за собой дверь. В приемном помещении стоит молодой человек близкого Василию возраста. Светловолос, коротко стрижен и гладко выбрит, с высоким открытым лбом и яркими бирюзовыми очами. В дорогой парчовой одежде цвета морской глубины с редкими багровыми вставками, расшитая золотыми нитями и в расписных как пряник сафьяновых сапогах.

- Добрый день! – первым начинает Берестов.

- Здравствуй Василий Федорович, утешитель отеческой душеньки! - изливает добродушие лик молодого боярина. – Следуй за мной.

Разворачивается и толкает дверь на выход, не давая гостю проявить любопытство. Бредут сквозь хороводы покоев, чертогов и палат. Вокруг суетится небогато одетый люд, уступают дорогу знатному мужу. Изредка пересекаются пути с ровней, чинно кланяются, идут прочь. В глазах уже рябит от яркой росписи мебели и фресок на стенах. Наконец провожатый заводит подопечного в небольшую комнату с купольным потолком, где посредине стоит массивный дубовый стол и с каждой стороны не уступающих по основательности стульями о высоких спинках и резных подлокотниках. Вдоль стен как всегда тянутся лавки, размыкаются на дверные проёмы. В северной стене два арочных окна дающих скудный свет, что-то громоздящееся за ними мешает дневному свету заглянуть в одинокий покой. В юго-восточном углу видна внешняя часть печки, видимо, топится из другого помещения. Конструкция странная, много уступчатая с выемками и ярусами. Вся поверхность исписана многорядными узорам растительной тематики. В недостаточно освещенном помещении, узоры выглядят темно-синими, но скорее всего для рисования использовалась голубая краска.

- Жди здесь! – указывает Левонтий Тимофеевич на лавку рядом с входом. – За тобой скоро придут.

Уходит.

*****

Закрученная в тугой узел вязкая мгла застилает взор. Но вот в самой серединке проступает багряная точка, ширится, словно кровавый туман, раздвигает неуступчивый морок. Задвигает на окраину обзора, одновременно светлеет по центру и пелена алеет. Прорывается окном света в розоватой дымке. Видно карминовое небо с легким отблеском синевы, картинка четче и четче, расширяется поле зрения.

Лицо слоняется, застилает вид неба. Знакомой образ, тужится сквозь вязкие мысли вспомнить. Узнает, странно, но этого не может быть...

- Не шевелитесь мой господин, не пытайтесь встать. У вас тяжелые раны!

Из собственных уст вырывается чужой голос управляемый неведомой волей:

- Вешин, отпусти меня. Положи на землю.

- Не стоит господин, если я вас положу, обратно поднять мне будет трудно.

- Вешин отпусти! Все, слышишь всё, я ухожу. Мне осталось совсем чуть-чуть.

- Не нужно мой господин, не спешите, покидать сей мир.

- Отпусти, я уже слышу зов Тха. Это конец.

Чувствует, как спина опускается на что-то твердое и основательное, шелестит трава, стегает по лицу семена диких злаков. Жужжит одинокий шмель. Качается червленая головка василька, истинный цвет с трудом угадывается. Солнце греет кожу, но холод забирается в члены, уходит жизненная сила.

- Вешин, - прерывается возглас влажным кашлем.

- Да господин, - склоняется лицо верного слуги.

- Что я наделал, Вешин, что я наделал!

- Вы не виноваты мой господин, вам просто не повезло. Вы встретили Ветер-воина.

- Я не о том... – заходится в кашле.

- Мы бежали из-за молокососа Вак-Хи, - скрежещет Вешин. – Тут нет вашей вины.

- Все не то, - прорывается слабеющий голос. – Я о сыне.

- С ним все в порядке! – пытается успокоить воин раненого господина.

- Нет, ты не понимаешь... – он там один мой сын.

- Мой господин, вы бы поменьше говорили, экономьте ваши силы.

- Вешин, понимаешь, я его оставил там, одного, совсем одного... Как я мог.

- Господин...

- Нет - нет, не прерывай... я уже вижу свет Тха, уже скоро...

- Нет, господин...

- Вешин, он там, мой мальчик, один совсем один в логове падальщиков, в лапах этих мерзких тварей. Эти стервятники будут мстить ему за меня... Они сожрут его. Мой мальчик...

Голос совсем слабый кашель прерывистый едва вздрагивает грудь.

- Вешин!

- Да мой господин, - отзывается с нескрываемой скорбью слуга.

- Пообещай мне...

- Обещаю.

- Вешин, ты позаботишься о нем, помоги ему. Сделай все что в твоих силах, не дай сгинуть...

- Да господин.

- Поклянись... – едва слышный шепот.

- Я клянусь вам Балан-Бак-Ку, я сделаю все для вашего сына, что в моих силах!

- Спасибо мой друг Вешин, - голос на мгновение обретает яркость и силу. – Прощай! Мой сын Ахав...

На глазах Вешина подрагиваю искренние слезы. Но мрак, задвинутый на окраины зрения, выдавливает багровую пелену, застилает взор. Темно-агатовая завеса сходится в точку, давит мгла тяжестью и непроглядностью, схлопывается красное пятно.

*****

Время в ожидании идет медленно. Берестов разглядел все узоры на стенах и печи. В деталях рассмотрел мебель и резьбу на лавках. Время плётется улиточным шагом. В голове бьется тревога, что забыли его. Пируют хозяева залив ответственность мёдом хмельным. Скоро вечер, ну может не так скоро, но и весь день сидеть на лавках в скукотище, ох как не хочется.

Тонко скрипит дверь в противоположной стороне помещения. В проёме виден улыбчивый Левонтий Тимофеевич, щеки красные глаза широкие. Вздернув подбородок приглашающие кивает. Василий встаёт, но идет, смешно ковыляя, отсидел мягкую часть тела, затекло, ноги еле слушаются. Долго сидел теперь шагает как гусак. Боярин, не замечает конфуза гостя, растворяет двери шире.

Там продолжительный коридор, суетится люд, все стекаются к центральной двери, галдят, словно рассерженный рой ос – гулко, объемно, усилен звук сводами. В противоположную сторону изредка проскакивают молодые парни, одеты попроще, уступают дорогу вельможным мужам.

В просторной столовой выставлены столы буквой П, во главе которой сидит князь с каждой стороны еще по месту. Справа пустует стул и дальше по флангу добрый кусок не занят. Слева устроился Борис Белокаменский, дальше, за углом Возжа. Рыжий боярин что-то увлечённо рассказывает Гавриилу и его дядьке, часто жестикулирует руками, но довольно вяло. Властитель слушает в пол уха, брови нахмурены, в руках вертит розовощекое яблочко. Боярин Белокаменский сложив руки на груди, и вальяжно откинувшись на спинку, созерцает с усталой миной потолок, слушает рассказчика нехотя.

Большая часть мест уже занята с каждой стороны примерно по тридцать человек. Все сидят по внешним сторонам, меж столов снуют слуги, разносят угощения, ловкие молодые ребята.

Молодой боярин подводит Василия к левой части столов, предлагает занять место в начале последней четверти стола. Сам садится справа, попутно здороваясь с соседями. Слева места занято, пожилым и добродушным боярином с еще черной густой бородой. Одет просто почти как Берестов. Лучезарно улыбается новому соседу, кивает в знак приветствия.

Гость замечает, что множество глаз изучают его, доносятся обрывка фраз, обсуждают:

- Да это тот самыё...

- ... княжну спас.

- Говоришь боярин...

- Нет, выскочка, не таких видали...

Каверзный шелест сдержанных, а порой просто не дружелюбных голосов стелется вдоль стола, сверкают отблески завистливой влаги в настороженных очах. Ползёт яд интриг между кубками, обвивает изысканные яства. Крадется призраком вдоль расшитых скатертей корыстная досада. Вязнет воздух залы в липком смраде алчности. Недоверие и подозрительность каждого к каждому, заставляет звенёть пустоту над столами. И только редкие добродушные огоньки ряда вельмож, прорывающих жижу нечистых помыслов, не дают затухнуть обстановке, вливают краски жизни и тепла.

Резко отворяются обе створки, в помещение врывается ветер высокомерия, и надменности, а следом вступает их носитель – боярин Нездила Дальнеславский. Следом будто стая цепных псов топают в такт полдюжины ближних Нездиле бояре. Новоприбывшие не сбавляя хода, с легким пренебрежением на лицах маршируют через всю залу. Приветствия прочих бояр игнорируют, пробираются в угол к князю, молчат. Боярин Дальнеславский приветствует Гавриила легким поклоном и усаживается по правую руку.

- О, явился, не запылился... – ворчит едва слышно недовольный сосед слева, но на уста напяливает неестественную улыбку, похожую на хищный оскал.

Все в сборе. Гавриил Мстиславич берет в правую руку злачённый кубок. Кто-то из бояр впереди, подаёт голос, обращая внимание галдящих бояр на тостующего.

- Сегодня мы здесь собрались, что бы воздать почести боярину Нездиле Дальнеславскому, - говорит князь со сдержанной торжественностью. – Сей знатный муж, вынужден оставить стольный град, по причине неотложных дел в родовых землях. Пожелаем ему доброй дороги и скорейшего возвращение в наш круг!

-Здрав буде боярин! Здрав буде княже! – вскакивают бояре на ноги с вздетыми чарками, пьют стоя.

В гуле голосов виновник небольшого торжества негромко благодарит тостующего, воздев кубок, с напускной прилежностью, говорит ответную речь. Князь сдержанно кивает, не отпуская с лица благодушного выражения. Отставляет пустой сосуд подальше, не торопливо изымает из серебряного блюдца ножик с инкрустированный рубином на конце рукояти, выверенным движением отрезает кусочек яблочка, не выпуская лезвия, закидывает в рот. Это словно сигнал для гостей, все разом берутся за еду, каждый тянет, на что лёг избалованный взор.

Берестов в нерешительности оглядывает разнообразие яств, не зная с чего начать. За горой с пирогами чуть слева по столу замечает желтые плоды, похожие на яблоки. Приглядевшись с удивлением осознает, перед ним помидоры. За несколько месяцев ужасно соскучился по столь не притязательному продукту в прошлом, но теперь изрядной диковинке. Кладёт перед собой, улыбаясь, как ребёнок мороженому в знойную пору. Рыщет взглядом по столу, может еще найдёт сюрприз. Справа за окороком в яблоках замечает миску с подозрительно знакомыми на вид овощами, выглядят как пареная репа, но структура совсем не та. О, да это же картошечка, цепляет и её. В правой руке «второй хлеб» в левой, «золотое яблоко» на лице идиотская улыбка. Впивается зубами в белую крахмалистую плоть, понимает, соскучился по простой с детство привычной пищи, жует не спеша, наслаждаясь почти забытым вкусом, затертым вечным привкусом гороха. Следующий укус пронзает сочную желтую плоть, вытягивает солоноватый сок. Так просто и так хорошо.

- Василий Федорович, - прорезает еще не громкий гам гостей зычный голос князя. – А ведь ты вкушаешь черноградские плоды.

Галдеж потухает, сквозь ряды бояр стелется легким шелестом подозрительный шепот. Удивлённые гости настороженно разглядывают чужака. В горле у Василия застряёт кусок картошки. Взором обегает столы, понимает, встрял. Нигде более, только рядом с ним не стоят столь экзотические продукты для этих мест. Попался как школьник с сигареткой в туалете, влип как муха в паутину. Но Гавриил не даёт опомниться наносит еще один удар:

- Во всем Белоградье столь редкие кушанья употребляют лишь Черноградцы да латинские торговцы, что с ними накоротке!

Застолье придавливает тяжестью тишины, взгляды знатных мужей оторопелые, заморожены уста, даже сосед слева подаётся в сторону. Нездила совершенно не интересуется возникшей ситуацией, вертит в руках пустой кубок, думает о чем-то своём. Подручные кривятся в сторону чужака с брезгливыми физиономиями, князь зрит с непроницаемым лицом, ждёт.

«Проверяет!» - четко уясняет Берестов. Нужно что-то делать, нельзя тянуть, ведь могут обвинить в каком-нибудь злом умысле!

Не суетясь, кладет недоеденные куски на стол, в умеренном темпе дожевывает отставки, уверенной рукой берется за чарку, демонстративно подносит сосуд к губам, зорко окидывая взглядом сидящих вокруг вельмож, спокойно допивает остатки напитка. Отставляет кубок в сторону, вздёрнув подбородок и смотря прямо в глаза князю, отвечает:

- Что ж поделаешь, если у нас это обыденная пища, привычен я. Много в ней достоинств то, что вы не потребляете сии прекрасные плоды, стоит вам посочувствовать.

Гавриил Мстиславич удовлетворённо улыбается, кивает и держит ответ:

- Что ж, теперь я убедился, что ты пришел дорогой предков!

Бояре оживают, будто ничего не произошло, треплются, но нет-нет да бросят украдкой взгляд на чужеземца.

- Не забываем чествовать виновника нашего пира! – напоминает князь, берясь за чарку.

Один из окружения Нездилы с готовностью встает и толкает угодливую речь. Тостуещего вяло поддерживают гости, выпивают. Едят, галдят и пьют. Время от времени то один, то другой что-то выскажет в адрес боярина Дальнеславского и снова пьют. С увеличением хмельного в крови возрастает и громкость трескотни, реет над столами не сдерживаемый смех. Гавриил более не ест и не пьет, о чем-то беседует с Борисом, иногда перекинется парой слов с Нездилой.

Сосед Берестова слева постоянно пытается втянуть его в разговор, рассказывает об охоте и добрых лошадях, об удачном торге. Попутно пытается подлить слушателю в чарку, но Василий дипломатично отказывается. Добродушный боярин без назойливости принимает волю соседа, подливает только себе. Левонтий Тимофеевич с Василием практически не общается, на вопросы отвечает односложно, с неизменно благодушной улыбочкой, но сам постоянно о чем-то судачит с соседом.

В какой-то момент князь попрощавшись с боярином Дальнеславским, в сопровождении Бориса Белокаменского покидает застолье, не тревожа гостей. Почти тут же молодой боярин наклоняется к Василию, со словами:

- На сегодня все. И тебе Василий Федорович лучше тоже уйти, пока наши бояре не надумали силой мерятся. Князь не хочет, чтоб тебе бока намяли не по делу.

- Понимаю, - кивает гость.

- Дорогу-то назад сможешь найти?

- Смогу, - опрометчиво заявляет Берестов.

Выходит, но в голове сидит думка - зачем князь проверял, да еще прилюдно, не иначе как придумал к чему приспособить чужака?

Бредёт по лабиринту княжеских полатей, входит в широкую залу, не помнит её, понимает – заблудился. В щель одной из дверей выглядывает чья-то голова:

- Василёк! – зовет до сердечного трепета знакомый голос.

- Милослава! – охает Василий.

- Иди сюда, - машет девица рукой, оглядываясь по сторонам.

Берестов подчиняется. Княжна хватает за руку и тащит за собой. Ведет малыми покоями, там никто не встречается. Входят в деревянную пристройку с высоким потолком, с лестницей на второй этаж, начинающейся в левом углу, двумя дверьми впереди и справа. С лавками по периметру помещения, парой расписных сундуков и шкафчиком у правой стены. Здесь их встречает пожилая женщина в темном платке.

- Это ты кого привела, девица? – возмущается старушка.

- Няня, это не твоё дело! – ерепенится Милослава.

- А вот как я батюшке сейчас все расскажу!

- Няня, - упирает руки в боки дева. – Поди прочь!

- Это ты чего удумала? – ворчит наставница.

- Няня! – настаивает княжна.

- Я тебя одну с молодцем не оставлю! – упирается женщина.

- Няня!!! – совсем уж грозно командует девица, подкрепляя приказ топотом ножки.

Старушка, ворча себе под нос непонятные фразы, выходит за дверь.

- Это моя новая нянька, - поясняет Милослава. – Упрямая, сладу с ней нет!

- Она о тебе печется, - защищает Берестов пожилую матрону.

- А ты меня совсем забыл! – дует губки юная дева. – Почему так долго не приходил?

- Нет, не забыл, как я мог! Но я здесь ничего и никого не знаю, - защищается Василий.

- Мог бы и спросить!

- А ты думаешь, меня бы так вот и пустили в княжеские хоромы?!

- Ты же меня спас, кто бы тебя не пустил?

- Это беспредметный разговор, - вздыхает Берестов. – Мы так только поссоримся.

- Прости Василёк, - смягчает княжна гнев на милость. – Ты будь здесь, я сейчас.

Убегает в переднюю дверь, прежде чем исчезнуть в проёме одаряет загадочной улыбкой, озорно блеснув очами. Отсутствует с четверть часа, заставляя гостя нервничать. Возвращается нарядная. На ней новый и нарядный сарафан, кружевной платок накинут на плечи, держится руками за концы на вытяжку в противоположные стороны. Выходит в центр комнаты и со словами:

- Как тебе?

Крутится вокруг оси. Разлетаются полы платья трепещет платочек за спиной, похожа на матрёшку.

- Батюшка подарил, нравиться?

- Очень, правда красиво! – начинает нервничать Василий.

Милослава хватает его за руку и тащит за собой:

- Пойдем я тебе еще что-то покажу.

Уводит в дверной проём, из которой минуту назад вышла. За дверью светёлка с пятью окнами, три во фронтальной два в левой стене. За окнами впереди видны деревья, а глубоко за ними просматривается контуры белой стены. Слева видны окна основных строений. По краям проёмов задвинутые кружевные занавесочки. Комната заставлена столами и лавками, много шкафчиков вдоль глухих стены, вдоль оконных лавки. На столах рукоделье, пряжа и куски ткани, всевозможные швейные и вязальные приспособления.

Девушка подхватывает что-то из кучи вещей, заглядывая в глаза спасителю бездонными омутами изумрудной надежды, преподносит вышитый рушник:

- Это я рукодельничала, нравится?

- Нравится, - суетливо кивает головой Берестов.

- А вот еще, - хвастается она далее.

И еще, и еще, величается княжна, нашпиливая гостя на иглы малахитовой упования. Каждый взмах ресниц, смущенные, но трогательные улыбки, поворот головы, порхание рук... отдается волной жара в груди Василия. Внутренняя нервозность грозит вырваться наружу и продать с потрохами. Дискомфорт подкатывает к горлу грозя осадить голос, руки движутся в поисках места, но ника не могут найти.

- Тебе правда нравится, - требует одобрений Милослава.

- Мила, в самом деле, все восхитительно! – убеждает Василий.

- Пойдем, - дева хватает за руку, отклонившись вперед, тащит наружу.

Успевают пройти полпути к двери под лестницей, как входная дверь отворяется, без предупреждений входит Борис Белокаменнский. С непроницаемым лицом с несколько меланхоличным видом усаживается на лавку справа от входа.

Княжна стопорится, выпуская руку гостя, склоняет голову, чуть ли не касаясь подбородком ключицы, взирает на незваного посетителя исподлобья.

Боярин занимает удобную позу, будто пришел надолго и не глядя на Берестова обращается к родственнице:

- Ты Милославушка почему человека от дел отрываешь?

- От каких еще таких дел, - упирает княжна руки в боки и выпячивает надутые губы.

- Каких таких, тебе не след знать.

- Милослава, - чуть ли не официально обращается Василий. – Мне и в правду надо идти!

- Ты не врешь? – буравит она взглядом полным сомнения.

- Отпусти-ка ты его, а то батюшка разгневается! – помогает госту боярин.

- На меня, - ухмыляется Милослава.

- Зачем же на тебя, на спасителя твоего.

В глаза девушки беспокойство.

- Я пойду, - бочком пятится Берестов.

- Ты дядюшка меня обманываешь! – перечит строптивица. - Батюшка добрый, не станет меня обижать.

Борис молчит безотрывно глядя в глаза княжне, не дрогнет мускул, поза расслабленная, гостя будто бы не замечает, но весь спектакль сыгран только для него.

- Василёк, ты еще придешь ко мне? – с молящей ноткой в голосе вопрошает дева.

- Обязательно! – обещает Василий и бочком-бочком вдоль дальней от боярина стороне выскальзывает в дверь.

За дверями встречает Левонтий Тимофеевич, розовощекий от выпитого меда, разглядывает гостя с легкой усмешкой.

- А говорил, найдешь, - упрекает молодой боярин.

В стороне победно щерится не полными рядами желтых зубов новая нянька княжны, добилась своего.

- Идем со мной, - просит вельможа.

Пожилая женщина ныряет в комнату княжны, в щель слышны пререкательства девушки с Борисом Белокаменским.

Проплутав несколько по княжеским хоромам, выходят в последнее помещение перед выходом.

- Ты Василий Федорович, из города не уезжай пока, - наставляя указательный палец, просит Левонтий Тимофеевич. – Князь тебя скоро вызовет, дело говорить будет!

Указав подбородком на выход, прощается. Резко разворачивается, взвивается пола кафтана, обдавая ветром, уходит к застолью. Шагает твёрдо по хозяйски, поскрипывают сапоги, переливается золотое шитье, отражается в пугливых вежах прислуги, уступают дорогу торопливо.

Не обыкновенный этот Левонтий, что-то в нем есть, не просто так меряет хозяйской поступью державные палаты, стоит присмотреться к персоне молодого вельможи, не прост он, не прост. Василий провожает взглядом так ни разу и не обернувшегося боярина.

Выходит на крыльцо. Как и в середине дня по краям входа стоят стражники, но уже другие. Эти усатые дружинники смотрятся старше предыдущих, дисциплина получше – держат осанку зорко следят за всем в округе. Вот и на гостя косятся оценочным взором, не знают, насторожены, длани ненавязчиво движутся к рукоятям, но угрожающих жестов не делают, вздёрнуты подбородки - на стороже.

Берестов, смерив служивых безразличным взглядом, размеренным шагом спускается во двор. В голове мельтешат догадки, ясно, князь что-то придумал про участь чужеземца. Проверка за столом была неспроста, как-то ложится на планы Гавриила Мстиславича. Бредёт, гадает, вспоминая каждую деталь беседы с державными вельможами, неуёмное любопытство гложет. Иной раз мелькнёт светлый образ Милославы, её шартрезовые очи будоражат кровь, манят чистотой и невинностью, но гонит образы проч. Борис дал однозначный намёк – батюшка разгневается, а это как раз не нужно. Не заметив как, проходит ворота в Большой город.

Дорогу к дому, вернее к корчме «Ривенский усач» находит без труда. Домашние встречают с некоторой настороженностью, необычно услужливые, не о чем не просят. Корчма полна людей, Василий без хозяйских просьб и наставлений знает что делать. В конце вечера от рябой девки узнаёт, что днём заходил Буян. По крайней мере, становится ясно, почему семейство Аполлона такое покладистое, доложился. Интересно бы проведать, откуда все только всё узнают?

За трудами в корчме, в необычно доброжелательной обстановке проходит неделя.

*****

Веки размыкаются без труда. Зрение фокусируется почти сразу, не то, что в прошлый раз. Над головой странный узор древесного цвета, словно рассохшаяся земля. Взор проясняется, видит – это кора дерева. Проводит очами из стороны в сторону. Потолок куполообразный, плавно переходит в стены без намека на стык, все та же кора без разъема и потери целостности.

Доводилось слышать прежде, что в этих краях строят жилища из дерева, но что бы вот так ювелирно.

Прислушивается к телу, во всех членах неподъемная слабость, даже головой шевелить боязно. Заводит глаза вправо. В чаше на штативе лениво трепещет пламя, вздымает ровные мягкие языки в танце жгучих девиц, манит иллюзорным теплом, веет от всполохов уютом, пронимает сердце тоскою по отчему дому. Дальше вперед, видна округлая полуоткрытая дверь. Снаружи что-то мельтешит.

Створка настежь раскрывается сильной рукой человека в безрукавке.

- А, очнулся, - говорит вошедший. – Это хорошо.

Вносит корзину, ставит рядом с больничным ложем, копошиться внутри, что-то вынимает.

- Та нашу речь понимаешь? – вопрошает лысоголовый.

Раненый пытается открыть челюсть, но она не поддаётся, сил катастрофически мало, организм в каком-то неестественном оцепенении и онемении, даже вкуса не чувствует, жажды, голода.

- Да ты не пытайся рот открывать, силушку то побереги, рано тебе еще геройствовать. Ты мне просто моргни, если разумеешь мои слова.

Пациент медленно закрывает и открывает веки.

- Ну, вот и хорошо, а то я вашего говора не разумея. А так договоримся.

Стучат плошки, плещется жидкость, мужчина явно что-то готовит.

- Светорад хотел тебя еще неделю во сне продержать. Но я настоял, что бы больше не поил сонным зельем. Дела твои уже намного лучше.

Падает на пол нечто металлическое, звенит холодным переливом, трещит разрываемая ткань:

- Сейчас я тебя перевяжу, а потом покормлю. А то я уже намучился с тобой, приходится пользоваться вот этим. - Посетитель поднимает в зону видимости странное приспособление в виде воронки и длиной гнущейся нижней частью. - Дел у тебя видно тут много не оконченных, кто-то не пускает тебя в обитель предков.

Пострадавший пытается сглотнуть, но попытка пронзает болью в горле. Порывается потрогать шею, но рука не слушается, только вздрагивает. Морщится от неприятных ощущений.

Незнакомец замечает реакцию подопечного:

- Ты не подумай, это не от моих забот болит. Это тебя стражи так порвали. Ох и попотели мы, сшивая тебя.

Голова заботливого человека исчезает из поля зрения, откуда-то справа снизу шелестит, будто сухая листва. Быстрые точные постукивания, словно что-то толкут.

- Я честно признаться, думал, что ты не жилец, - продолжает лысоголовый. – С такими ранами никто не выживает. А ты смотри-ка, выкарабкался, цепко держится за жизнь. Не отпускают тебя к предкам, видимо, много у тебя здесь еще дел не завершенных. Не заслужил, видать, еще.

Пациент пытается улыбнуться, но заходится в глухом прерывистом кашле.

- Ну ладно, поболтали и хватит, - благодетель держит в руке белый сверток. – Будем менять перевязку.

Без труда поворачивает практически недвижимое тело раненого на левый бок. Чем-то холодным вспарывает старые бинты, аккуратно, но бескомпромиссными движениями отдирает побуревшие накладки. Всю ключичную область, шею и верх плеча, пронзает свербящая боль. Но через минуту, сильные, но мягкие руки наносят охлаждающую мазь, боль утихает, приятно холодит раны. Последний штрих – перевязка закончена. Возвращает в исходное положение.

- Ну вот, раны уже смотрятся намного лучше, - улыбается мужчина. – Теперь давай поедим.

Приподнимает пациента, преподносит к губам, ни густую не жидкую снедь в деревянной миске. Теплое варево желтоватого цвета пахнет незнакомо. Пробует на вкус, четко опознаёт куриный дух и что-то еще овощное. Делает еще несколько глотков, больше не хочется. Но благодетель настаивает, заставляет все выпить, чуть ли не через силу.

- Так надо, силы тебе нужны. Внутренних у тебя почти не осталось.

Отставляет плошки, убирает обрывки повязок. Подаёт маслянистую жидкость в деревянном ковше, пахнущую мятой и хвоёй, лениво качаются волны тёмно-древесного цвета в теснинах посуды, но питиё выглядит неаппетитно. Глоток. Вкусовые рецепторы забивает резкий мятный вкус, освежает. Выпивается без труда. По телу бежит расслабляющее тепло, свербящие раны успокаиваются, неприятные чувства растворяются в сонливой благодати размягчающей тело.

- Ты не бойся – это не сонное зелье, – устраняет тревоги лысоголовый. - Снадобье поможет набраться сил, но действует успокаивающе. Поспишь немного.

Веки скатываются по глазным яблокам, напускают темноту. Сознание утекает в мирный сон.

*****

На восьмой день, рано утром, до восхода солнца. Берестов спит сладким сном, в комнату с коротким стуком заваливает паренёк.

- Ты чего? – ворчит проснувшийся, морща лицо.

- К тебе пришли, - выдаёт не многословный юнец.

- Кто пришел, - ворчливо требует ответа.

Но на месте сорванца в воздушной воронке вращается одинокое перышко.

Василий встаёт, поспешно натягивает штаны, рубаху, босой спешит на выход. Надеется, что это Вольх. Шлепая по холодным ступенькам, недовольно крякающих под весом человека, замечает в зале одинокую фигуру сидящего на лавке гостя. Узнает – Левонтий Тимофеевич пожаловал в столь ранний час. В душе разочарование.

- Доброе утро, - приветствует боярин. – Ты все еще спишь.

- Ну, так это... – разводит руками Василий, теряется, не зная, что казать.

- Собирайся! - продолжает гость. – С тобой поговорить хотят.

Шмякая по голым доскам, бежит обратно в свою комнату. Не спеша, но и не затягивая переодевает в самую лучшую одежду, правда выбор не большой, пара штанов и кафтанов, три рубахи, вот и все имущество, да и то дареное.

Открывает тайник, указанный еще в первые дни Буяном. Там всего две вещи: меч добытый у работорговца и кожаный мешочек с его же перепиской. Берёт в руки последнее, мнёт бархатку над вязками, думает. Толку ему лично от этих бумажек почти никакого, все равно прочесть не может, но с другой стороны отдавать, как бы тоже не стоит, а вдруг там нечто важное, вдруг пригодится. Поразмышляв пару минут, приходит к решению, что бумаги лучше отдать князю. Должен государь оценить поступок. А если держать про запас, то скорее всего ценность документов испарится за сроком давности. Суёт сверток за пазуху. Спешит к ожидающему вельможе.

В зале никого нет. Выходит наружу. Кроме молодого боярина тут еще две лошади. На этот раз хоть не придётся пешком идти. Вначале едут, как и прошлый раз, прямиком к верхнему городу, но на полпути сворачивают вправо. Объезжают по оживающим улочкам холм по кругу. С восточной стороны под крутой стороной возвышенности преграждает путь овраг, заросший кучерявыми кустами, уходит на север зеленым горбом. Справа земляной вал скованный густой березовой рощицей. Между кустарником и деревьями тянется, спрятавшись от города, улочка в пять домов. Избы справные, одноэтажные с глухими заборами в рост человека. На улице не души, даже животины не слышно.

Следуют к дальнему двору, стоящем на отшибе. Если бы не шум просыпающегося города, да белые стены на холме с золотыми маковками позади, можно было бы вообразить, что вокруг лесная глушь, где-нибудь к югу от Горохово.

- Входи в избу, - велит Левонтий, перехватываю узду лошади, но сам не покидает седла.

Берестов подчиняется, толкает ворота, они не заперты, без скрипа отворяются внутрь. Оглядывается, прежде чем войти. Боярин рысью удаляется обратной дорогой. Входит. Двор пуст, ни скотины ни людины. Ступает по лестнице, дерево новое, не скрипит. Пытается отворить входную дверь, но получается не сразу, за ней что-то звонко клацает, выдаёт со звоном.

Входит в сени, прежде чем успевает затворить за собой дверь, в проем из хаты выглядывает Борис Белокаменский:

- А это ты, заходи!

В доме, в красном углу за столом сидит князь, читает грамоты. Отрывается на мгновение, вздернув бровь, едва зримым кивком указывает на место по левую сторону. Боярин уже протискивается на лавку по правую сторону.

Пару минут сидят молча, Гавриил читает, Борис разглядывает нечто неведомое за окном у племянника за спиной. Наконец Гавриил Мстиславич откладывает писанину в сторону, с ног до головы осматривает гостя.

- Ну что Василий Федорович, заметили тебя наши бояре, ревнуют.

- Так что, их признание лишь за твоими делами, - дополняет боярин.

- И что мне делать? – с выражение готовности Берестов взирает на державных мужей.

- Да пока посудачи, а там решим! – подергивает правым плёчом Борис.

- Как ты успел заметить, - берёт слово князь. - Дела наши неважные. Друзей почитай нет, разве что поленицы, но помощи от них существенно мы вряд ли получим. Не могут они оголить границы, оставить перевалы без поддержки.

- Теперь еще Твердович к Сергию переметнулся, - сетует с протяжным вздохом Борис. – А ведь, он толковый в ратном деле воевода, нет у нас равной ему замены, а если вдруг сойти на брани случится, большой убыток понести от него можем.

- А Вольх что же на воеводу не годится? – интересуется Василий.

- Годится, хотели сотником сделать, давно еще, что бы потом до воеводы дорос. А он ни в какую, согласился лишь на десятника. Как ни уговаривали, не хочет и все.

В сенях клацает открываемая дверь. Кто-то размеренной усталой поступью, чем-то пристукивая, подходит к двери. Отворяется, внутрь входит бородатый мужчина в рясе, посохом на оголовье крест.

- Владыка, - вскакивают князь с боярином, чуть замешкавшись и Берестов.

- Сидите, сидите, - отмахивается старец. – Чай не болен, сам справлюсь.

Пробирается к западной стене, усаживается прямо позади Василия на другой половине избы.

- Вы говорите, говорите! Я тут посижу, послушаю. Вам мешать не буду.

Патриарх седобородый мужчина преклонных лет, лицо, испещренное старческими морщинами, выглядит усталым, прищуренные живые глаза сталистого цвета взирают с основательным спокойствием, может даже со смирением. Но хитрый прищур сродни Мазуровскому, сводит на нет все напускное смирение.

Державные мужи усаживаются вслед за владыкой, берестов следует их примеру.

- Бояре наши, хотят больших вольностей, - говорит Гавриил Мстиславич. – Земель, мужиков закупных, но никто не желает решать беды стоящие у границ державы. Все чего-то хотят, но никто ничем жертвовать не собирается.

- Знакомая история, - усмехается Берестов.

- Понимаешь, значит, о чем мы говорим, - уточняет Борис.

- Конечно, - с готовностью кивает гость.

- Все соседи на нас обижены, - продолжает Гавриил. – Знаешь почему?

- Ну, Чудь Белоглазую, - ваш батюшка обидел, отнял Тропу и войско побил.

Боярин с князем в такт кивают.

- Козарам и Адильцам от него тоже досталось. Только вот не пойму почему с ромеями сладу нет?

- Вижу, Вольх ввел тебя в курс дел, - удовлетворённо улыбается Гавриил. – А с ромеями все просто. Больно много они хотят. Не много ни мало признания их Патриарха в качестве главы нашей церкви, ну и ежегодной дани соответственно.

- С латинцами тоже не сложно, - дополняет Борис. – Для них важен барыш, требуют беспошлинной торговли и свободного доступа во все пределы земли нашей. Ну и возможности беспрепятственно проповедовать веру свою и по городам, церквы свои ставить.

- Видать с Сергием они сговорились, получили свое, – кривит губы князь. - Теперь вот помогают, хотя доказательств нет.

Василий ёрзает, оттягивает воротник, будто душно, бегает взглядом по столу.

- Ты чего это? - настораживается князь.

- Да вот, - не смело начинает Берестов, - когда наших из плена освобождал, на латинском корабле, я кое-что у этого Рефини прихватил.

- Доказательства? – подаются вперед собеседники с предвкушением во взглядах.

- Не знаю, - жмет плечами гость. – Грамотки какие-то, там не по-русски писано, я не прочел.

- Где они? – напористо вопрошает Боярин.

- Да, тут со мной, - лезет Василий за пазуху.

Князь требовательно выставляет руку. Берестов вынимает бумаги, под пристальным взором собеседников, кладёт в протянутую ладонь. Гавриил резко подносит добычу к глазам, читает:

- Так, это грамотка не важная. Тут какой-то донос на торговца прописанного как Крикливый боров – где чего купил, куда продал, сколько выручил и сколько утаил.

Передаёт листок дяде:

- На Борис, погляди, может тебе на что сгодится.

Пробегает глазами следующую, губы изгибаются в сомнении в глазах оттиск разочарования:

- А это договор на приобретение корабля. Куплен этой весной на ривенских верфях. Проку нам с этого никакого.

Берется за следующий, читает и с каждой новой строкой лицо изменяется брови ползут вверх, а губы растягиваются горизонтально с поднятыми уголками вверх.

- А вот эта, вот эта да... – трясет бумажку князь, не отрывая глаз от надписей. – Вот этим можно прищучить самого верховного Магистра.

Боярин Белокаменнский получает грамотку, обрадовавшую племянника.

- Да, этой писаниной можно много дел наворотить. Из-за этого Рефини голову оторвут.

Борис разворачивает листок надписями к Берестову:

- Это предписание Рефини лично, за подписью самого Верховного магистра. Здесь приказано, что бы Рефини помог Сергию в поимки княжны Милославы Гавриловны и обеспечил её доставку к черноградцам. Тут вот есть приписка – после почтения сжечь!

- Вот только почему Рефини пошел на этот риск и сохранил столь опасную грамоту, - трёт бороду Гавриил. – Не иначе ведет собственную игру против магистра.

- Как бы там ни было, но толка нам от нее никакого нет, - качает головой боярин.

- Это верно, - вторит князь. – Прижать латинцев мы не сможем, вывернутся. Я не удивлюсь, если Рефини уже официально объявили вряжником. Скажут мол, сей нечестивый муж действовал на свой страх и риск, а бумажка подделка. Вот если бы самого Рефини за жабры взять, да допросить, документ с его слов составить, вот тогда эта бумажка будет иметь вес. А так без свидетеля, мы только тень на них бросим, да проку нам с этого никакого.

- Выкрутятся торгаши, но у нас тогда никаких преимуществ не будет. А Рефини губить, нам и подавно смысла нет, мелкая сошка, - шлёпает ладошкой по столу Борис. – Больше толку от того, что мы знаем теперь точно, латинцы на стороне Сергия играют, хотя после случая с похищением итак все понятно стало. Но зато они не знают того что ведомо нам сейчас. А это дает некоторое преимущество.

- А сам Рефини? – задаёт вопрос Василий.

- Он будет молчать, до последнего, - продолжает боярин Белокаменский. – Постарается до тебя добраться приложит все усилия, что бы уменьшить последствия потери столь губительной для него грамотки.

Берестова пробирает озноб. Иметь на хвосте столь прыткого и непредсказуемого противника крайне безрадостная весть.

- А вот тут что-то странное, никак не пойму что это, - отдаёт Гавриил Мстиславич последнюю бумажку дяде.

- Тайнопись, - речёт со знанием дела Борис. – Только больно странная, я ранее ничего подобного не видел. Мудрёно шибко.

- Этот Рефини вел свои дела с черноградцами, торчал там больше чем в родовых имениях, - объясняет князь. - Весь торг шел на юг по Чудному морю или на север до латинских земель. У него даже в Тумэнхаре перевалочный двор возведён. Плавал из Копивалле до Тумэнхары, Пилагоса, а там посуху до Калинграда. Нас потому и не интересовал, не пересекались интересы. А тут вдруг в Славутиче объявился.

- Шпионит? – предполагает Василий.

- Само собой. Нам известно, что за деньги черноградцев собирают данные о гарнизонах, путях подступа и слабостях крепостей, о наличии застав и числе служивого люда. Мы их потому не шибко и пускаем, особливо в юго-восточные волости.

- А Чудь Белоглазая с ними вообще никаких дел не ведет, весь торг ведут либо сами, либо через ромеев, - добавляет боярин.

- Ладно, мы грамотки пока у себя оставим, изучим, а там видно будет, на что они годные, - решает Гавриил.

Берестов между делом поглядывает на патриарха, устроившегося за спиной, насколько это можно вывернув голову через плечо. Владыка мирно сидит на лавки, верхняя часть посоха лежит на правом плече, нижняя упирается в пол возле носка обуви. Левая рука лежит на коленях, правая приобнимает патерицу, голова свешана на грудь, глаза прикрыты, такое чувство, что священнослужитель спит.

- Ну, а теперь главное! – прячет Борис за пазуху латинские листки. – Мы вот позвали тебя, что бы с помощью твоей светлой головушки, так сказать для взгляда со стороны, для следующего пригласили.

- Как ты уже заметил, - берет слово Гавриил Мстиславич. – Дела наши не важные, друзей нет, врагов не перечесть. Мы с боярами судили рядили, сам думали, как и кого привлечь на нашу сторону, сделать из недруга друга верного. Но вот ни к чему не пришли. Уж слишком тяжелы обиды наши. Вот, может, ты чего подскажешь, свежим взором оценишь дела наши, может, уведешь чего, что мы не примечаем?

Берестов обхватывает подбородок рукой стоящей локтём на столе, морщит лоб, глаза устремляются в пустоту, но взор погружен в память. Как-то не задумывался о способах решения стоящих перед ними всеми проблем. Некогда было. Пока бегали от черноградцев да иных супостатов, думать о чем-то ином не было времени, а потом был уж слишком занят собственными переживаниями, связанными с отсрочкой возвращения домой. А вот тут просят помощи. Ведь от высказанных предложений во многом зависит дальнейшая жизнь, будет не удачном, забудут, дельное предложишь - что толковое выйдет.

- Я вот что думаю: Все ваши сложности от того, что вы заостряете внимание на разрешение существующих разногласий с соседями.

- Ну а как же иначе, - пожимает плечами боярин.

- В житейском смысле все верно, но тут-то и вырыта волчья яма. С таким подходом не разрешит противоречий. По большому, такой подход это переливание из пустого в порожнее.

- А как надо? – Гавриил в полуулыбке недоверчиво блещет эмалью зубов.

- Необходимо уйти от них, сделать так, что бы все ваши разногласия ушли на второй ряд или еще дальше! А взамен предложить нечто такое, что вас объединяет, решение задачи, которая важна всем, которая задвинет несуразности между державами куда подальше.

- И что же? – дядя переглядывается с племянником с долей растерянности в лицах.

- Это должна быть общая беда или…

- Черноградцы!!! - из-за спины гостя раздается голос патриарха.

Слушает старче, следит за разговором внимательно, глаза закрыты, потому как зрение слабое, не надеется на него, а вот слух видать отменный, расставил локаторы, ловит каждый звук.

- Черноградцы это головная боль для всех, – усилено кивает боярин Белокаменский. - Уж ничто другое нас так не роднит как их набеги! Сколько бед они нам приносят, все наши ссоры против этого лиха - мелочь.

- Ну, вот, на этом и надо строит нашу дружбу! – несколько сконфужен Берестов, тем, что сам не додумался до такого простого хода, как разрешение проблемы с черноградцами.

- Это что ж выходит, ты предлагаешь нам созвать великий поход, как это было во времена - Романа Даниловича!? -несколько оторопело восклицает князь.

- Именно об этом и говорю!

- Нет, не получится. Нет у нас таких сил, да и пока добьемся согласия, жизни не хватит.

- Если мне память не изменяет, то следующий большой набег случится уже через три года, никому беды не избежать. Ведь все равно придется с ними биться, но каждому по отдельности в меньших силах. А так всем миром и на их земле!

Оба собеседника наморщив лбы, переглядываются друг с другом, труд бороды усердно, мысли грохочут в мозгах как камнепады в горах, отзываются тенями во взорах, только что головы не трясутся.

- Да Василий Федорович, задал ты нам задачку, – протяжно выговаривает Борис Белокаменский. - У тебя и вправду светлая головушка. Надобно к державным делам приспособить, польза от тебя, я чувствую, будет!

- Надо ко всем идти с этим предложением, - Василий развивает мысль, делая вид, что не замечает похвалу.

- Ко всем не получится. Латинцы от наших страданий имеют прямую выгоду, у них большой интерес в том, что бы черноградцы нам и дальше жизнь портили. Большой барыш у них в этом.

- Ну, так остальные, та же Чудь Белоглазая, ко всем кого набеги тревожат. Ромеи как?

- В прошлый большой набег черноградцы Себастополис до тла выжгли, большой урон ромеям нанесли.

- Да и Адильцам частенько достаётся, – теперь говорит Гавриил. – Как-то раз кочевья вольных ханов прихватили. До Казар хаживают, мы то их не трогаем, если они нас не тревожат. Один раз, во времена моего батюшки, прошли вдоль Змиего хребта пожгли окрестности козарские, а обратно через Чудь Белоглазую ушли, те их тоже не тронули. Правда, батюшка мой по их горячим следам, напал на козар, вот только стольного града не взял.

- Похоже, Василий Федорович, ничего иного нам не остаётся, как последовать твоему совету, – гладит затылок Борис, разглядывая щели в поверхности стола.

- Кажется, я знаю к чему тебя приспособить, - с тяжкой задумчивостью во взгляде молвит князь. – Ты грамоте то обучен?

- Конечно, - самоуверенно заявляет Берестов.

- Ну-ка скажи нам Азбуку!

- Азмь бога ведаю глаголю... – гость бодро чеканит слова.

Как только добирается до Ра, князь, наморщив лоб, вскидывает руку требуя прекратить:

- Стой, погоди... Какой еще Ра!? Вот как надо – Аз буки веди глаголь, и не ра - а рцы!

- Да тут все понятно, - ухмыляется боярин. – Вольх надоумил!

- Ты какой веры будешь? - угрожающе звучит глас владыки.

Василий встаёт, разворачивается к патриарху насколько это возможно, будучи зажатым между скамьей и столом:

- Христианской!

- Да ну? - не верит священнослужитель.

Берестов крестится, достаёт крестик из-под рубахи, целует.

- Вот, то-то же, - удовлетворенно кивает владыка. – Нам тут еще нехристей не хватало.

Помолчав немного продолжает:

- А вот крестишься ты не по-нашему, щепотью, как ромеи. Ну да ладно.

- Вот что Василий Федорович, - перехватывает инициативу Гавриил Мстиславич. - Мы тут пока в три головы покумекаем над твоими советами, возможно, еще кого из верных, не болтливых бояр привлечём. Обдумаем все, а там тебя позовём, и решим к какому делу тебя приспособить.

- Так мне идти, - не успев сесть, уточняет Василий.

- Ступай, - снисходительно молвит Борис. – Мы за тобой кого-нибудь пришлем, когда решим, что с тобой делать.

Берестов прощается, разглядывая озадаченные лица дяди с племянником. Выходит на двор. В строение напротив распахнута дверь, внутри почти бесшумно толчется с полдюжины ратников, и пару священнослужителей, почти неразличимо переговариваются. Таятся, не привлекают лишнего внимания, даже он их не приметил, а они похоже за всем следят.

Кто-то выходит наружу, узнаёт в нём Левонтия Тимофеевича.

- Уже все?

- Не знаю, - пожимает плечами Василий. – Но меня отпустили.

- Понятно, давай провожу, - боярин доводит до ворот, отворяет, но сам не выходит.

- Послушай Левонтий, - задерживается гость. – Я к своему стыду не знаю, как зовут Патриарха?

- Ефрем, - улыбается провожатый.

- А какой по счету?

- Ефрем первый!

- Все понял, благодарю.

- Ну, давай, до следующего раза! – кивает боярин, затворяя ворота изнутри.

Назад приходится идти пешком, коней нигде не видно, охрана спрятала. Обходятся с боярином самоназванцем, спасителем княжеской дочки учтиво, но сдержано, а вдруг впадет в немилость к властителю, тогда можно и взашей. А если приголубит, то обиды не будет, а коня все же не дают, перестраховываются.

В корчме все по-прежнему, хозяева юлят, даже где-то заискивают. Но Василий не обращает внимания и от работы не отлынивает, хотя мог. Но мысль сидеть иждивенцем на шее Буяновой родни - претит. А так согревает чувство, что не зря ест хлеб. Да и занятие, какое никакое, а то тут от скуки умереть недолго, ожидая, чего державные мужи надумают. Длиться раздумье целую неделю.

Через пяток дней со дня последнего визита к князю, забегает Буян. Не сбавляя хода, проносится мимо моющего полы Василия, грозит пальчиком:

- Ну, ты вот как!!!

Исчезает в глубине строения, минут через пять бежит обратно, Берестов пытается перехватить:

- Это ты о чем?

- Что-то ты зачастил к князю, - продирается здоровяк к выходу. – Ты Василь извини, некогда мне!

Убегает, бесшумно затворяет за собой входную дверь. Василий, стоя в обнимку с полотёром, тяжко вздыхает. Вспомнились былые денечки в посольстве и бегстве от черноградцев, - эх, где теперь все?

*****

В комнате какой-то посторонний звук. Открывает глаза. Это снова заботливый наставник в бессменной безрукавке. Наливает из крынки в чарку золотисто фиолетовую жидкость.

- А проснулся. На вот испей!

Пациент послушно опустошает сладковатый и душистый напиток, растекается по телу жидкость живительным теплом, приливают силы.

- Ну, силушки прибавилось?

Раненый осторожно кивает.

- Хватит тебе уж молчать, скажи чего, - требует лысоголовый.

Пациент недоверчиво поглядывает на него, почему-то не доверяет устам, глухая боль в горле не позволяла испытывать речевые способности. Но все же.

- А что я должен говорить? – голос до ужаса чужой, что-то басистое и хриплое вырвалось из уст, не узнает. – Что это?

- Ты уж извини, мы в первую очередь за твою жизнь боролись, о голосе как-то не думали, но сделали все что смогли. Не обессудь!

- Переживу.

- Ты скажи хоть, как тебя зовут?

- Ахав, - все еще пугается собственного голоса Тх-Ку.

- А меня...

- Барма!

- А ты откуда знаешь? - несколько удивлен наставник.

- Я слышал, когда вы с Всерадом меня обсуждали.

- Смотри-ка, запомнил, - светится лицо Бармы добродушной ухмылкой. – Мудрейший тебя недооценил.

Убирает посуда с глаз долой, встаёт во весь рост и объявляет:

- Ну вот, что Ахав! Хватит тебе взаперти лежать, пойдём-ка на свежий воздух!

Не дожидаясь согласий от подопечного, поднимает на руки с легкостью, сильный человек.

- Ты не переживай, не тяжка ноша, пока за жизнь боролся, наверное, меньше половина веса у тебя осталось, на костях мяса почти нет.

Выносит наружу, укладывает в сидение похожее на полулежащие кресло, накрывает одеялом. Сам присаживается рядом в траву, среди двух горбин выдавленных могучими корнями бочкообразного дерева. Высокородный Ку первым делом задирает голову вверх, разглядывает ветки, ствол, листву:

- Это дерево!

- Ну, да! А ты что думал? – корчит Барма на лице мину непонимания.

- Я думал это дом, построенный вами. Удивлялся, как все хорошо подогнано.

- Нет брат, это просто дерево и нет тут ничего удивительного.

- Это чудо, вырастить из дерева дом, - возражает Ахав.

- Забота и время и нет тут никаких чудес, - Барма своди ладони вместе, будто несет в них воду.

- И сколько времени?

- Примерно лет сто двадцать. Отцы сажают, что бы в них жили внуки.

- Долго.

- Вот это дерево посадил мой прадед, - наставник хлопает по коре великана, не вставая с места.

- И как..., кхе-кхе, заходит сипливо в бессильном кашле, горло жжет, обмякает, потратил все силы.

- Устал, - заботливый голос Бармы успокаивает.

Высокородный пытается кивать, ерзает подбородком по одеялу, голову не оторвать - слабость, слабость, что колодки каторжанина на всём теле.

- Ты поспи, прямо здесь на лесном воздухе, он лечебный и сил прибавит, а я тебя потом обедом накормлю, - рекомендует собеседник.

Ахава упрашивать не нужно, глаза сами смыкаются, шелест листвы, трели птиц, все звуки леса, колыбельной песней убаюкивают израненное тело.

*****

Ровно через шесть дней, от встречи с Буяном, ближе к полудню, в дверь корчмы кто-то уверенно стучится. В зале акромя Василия, сам Апполон расставляет столы, ближе к дверям. Идёт, беззаботно что-то негромко подпевая в усы, отворяет. Умолкает, будто пробку воткнули, тут же начинает лебезить, угодливо кланяется:

- Пожалуйте, гость дорой, милости прошу! - если бы у ривенца был хвост, то подмёлись бы полы.

Внутрь входит молодой, почти юный парень, ранее не виденный. На хозяина не обращает внимания, шагает прямиком к Берестову. На полпути останавливается, упирает руки в боки, вскинув подбородок, звонким голосом объявляет:

- Василий Федорович, я за вами от Левонтия Тимофеевича. Надобен ты на горе!

- Я сейчас, соберусь только, обожди!

Василий отбрасывает половую тряпку, так и не отжав, ветошь смачно шмякается на пол, обдавая ноги брызгами. Почему-то уверен, больше ее в руки брать не придется, конец юдоли поломойной, в двери вошла новая, пока еще не известна, жизнь.

Через полчаса они вдвоём уже скачут верхом по главной улице, сторонница народец, пропускает знатного вельможу, с любопытство поглядывает на незнакомца, рысью идущего следом на гнедой кобыле. Солнце играет в куполах, не жарко, ветерок с запада обдаёт прохладой и илистым ароматом. Бегут рваные кучки редких облачков. Мелькают улыбки горожан, звенит детский смех, кипит безмятежная жизнь на чистых улочках. Замечательный день.

В княжеском дворе полтора десятка служивых, толпятся без дела, ждут чего-то. Вяло приветствуют провожатого, на Василия бросают скептические взгляды.

Бросают коней во дворе, быстро перебирая ногами по ступенькам, врываются в княжеские палаты. Идёт, знакомой с прошлого визита дорой. Провожатый отворяет двери в приемную залу, но сам не входит. Не успевает Василий зайти и осмотреться как из княжеского кабинета выходит Левонтий Тимофеевич.

- Ты уже здесь! Хорошо, заходи тебя уже ждут.

Не затваряя за собой дверь идёт на выход. Берестов, прежде чем переступить порог стучит в косяк.

- Не томи, заходи, давай, - отзывается Борис Белокаменнский.

В помещении, как и в прошлый раз, только князь и боярин, сидят на прежних местах, вот только бумажек на столе стало намного больше.

Гавриил Мстиславич сразу отрывает взглят от писанины, отодвигает ворох листов в сторону, плавным жестом указывает на скамью подле себя.

- Проходи и садись, говорить будем!

Василий здоровается, с бодрой улыбкой водружает округлости на жесткое сидение.

- Вот что Василий Федорович, думали мы над твоей идеей всю неделю, много спорили, но признаем твою правоту. Ничего толкой нам всем на ум не идет.

Берестов расплывается в самодовольной ухмылке, но собеседник тут же остужает:

- Только нет у нас ни сил, ни возможностей на Черноград идти, казна тощая, да и бояре не желают, и дружины не готовы ни оружием, ни духом.

- И что теперь? – киснет гость.

- Ты погоди, ты выслушай вначале, - слегка упрекает Гавриил. – Но мысль твоя дорогого стоит. Не стоит просто так от неё отмахивается.

- Так вот, - продолжает Борис. – Подумали мы, покумекали тут и решили, попытать все же счастья с союзом против Черноградцев. А вдруг выйдет чего! Вот тогда и бояр под зад пихнём и дружину подготовим. А пока подождём, терять то нам все равно нечего.

- Значит, если выгорит, то только тогда и никак иначе, - вздыхает гость понуро.

- Именно, - кивает боярин. – А пока мы тебя на службу княжескую берём.

- Человек ты верный не предашь, - берет слово князь. - Преданность свою ты уже доказал, сохраненной жизнью моей дочери, да и Вольх в тебя верит. А он как я заметил, в людях не ошибается.

- А как же Твердович?

- А что Твердович? Он ему с самого начала не доверял. Но что поделаешь раз Юрий самый толковый полководец наших дней на все Белоградье. Это все признают. Только вот беда, не удержал я его, не усмотрел. Видать плохой я князь.

Оба собеседника испытующе смотрят на Берестова, ждут реакции.

За окном на карниз приземляется белая голубка, топчется, резко поворачивая голову то в одну то в другую сторону, разворачивается головой к двору, завернув головку набок что-то рассматривает внизу. Тут, чуть не спугнув голубку, на карниз белой тенью падает самец. Выпячивает грудь, вертится на месте под внимательным взором партнёрши. Замирают на некоторое время, поглядывая в разные стороны. Будто как по команде поворачиваются друг к другу и сцепляются клювами в псевдопоцелуе, резко покачивают головами, вверх вниз не размыкая хватки, немного вправо влево слегка приседая. Расцепляются, оглядываются по сторонам, склоняя головки вбок, в одну в другую сторону. Смотрят друг на друга. Соединяются вновь. Покачиваются, вверх-вниз, осторожно отводят головы. Самец пытается обойти голубку, но тут сверху сизым камнем падает сизарь. Парочка резко покидает облюбованное место. Матерый сизак меряет шагами занятую площадь, разглядывает окно, склоняется вправо, не находит ничего интересного, улетает.

Василий, наблюдая за птицами, решает не отвечать на странный полу провокационный вопрос, отнеся к категории риторических, переходит к делу.

- И когда мне заступать на службу?

- А вот прямо сейчас, - заявляет Борис.

- И что я должен делать?

- Ну, раз ты предложил искать дружбу с соседями, тебе и расхлёбывать, будешь их уговаривать, - ухмыляется князь. – Определяем тебя на службу послом!

- Ну как же, я без роду и племени, никому не известный, - разводит руками Берестов со слегка отвисшей челюстью и подскочившими бровями. – Кто меня слушать будет?

- Это даже хорошо, что ты не наш! Я вижу в этом много положительных сторон! Ты не принадлежишь к какому-то роду, а значит, преследуешь ни чьи-то корыстные цели – дело делаешь; не замешан в ссорах, чист как первый снег. Тебе больше доверия будет, ты человек новый, а нашу знать всех как облупленных знают, видят интерес каждого, и знаю сильные стороны и слабости. А ты кот в мешке. Но главное говорить умеешь, речи складные сказывать, словом владеешь!

- И удар держать умеешь! – добавляет Борис Белокаменский.

- Как не крути, но кроме тебя нам посылать некого! – Гавриил тыкает пальцем в новоиспеченного посла.

- Выгорит дело, бояре признают, - сластит дядюшка.

- Или ты решил увильнуть, - щурится с игривым подозрением племянник.

- Нет, я не отказываюсь, я готов! – торопится оправдываться Василий. – Просто я ничего не знаю, не понимаю даже с чего начинать.

- Ничего, мы тебя в кур дела введём, - успокаивает боярин.

- Сперва наперво, решили мы послать тебя к Колодию князю Чуди Белоглазой! – даёт установку князь.

- Странное у него имя, - роняет немного растерянный гость.

- На самом деле это не имя, - объясняет Борис. – Это почти звание, сродни князю. И звучит как «Коло Дый», что значит «возвращенный Дый». Все уже так привыкли его Колодием, что другого имени никто и не помнит. Давно он на княжеском столе сидит, очень давно. Сколько себя помню, он все над Чудью Белоглазой княжит.

- Стар он очень, - слова за племянником. – Но телом крепок, вот только умом он не... эмм, как же поточнее то выразит.

- В общем, странноват малость, - приходит на помощь дядя. – Но не дурак, ни в коем случае нельзя его недооценивать. Я думаю это самый удачливый и ловкий властитель во всем Белоградье, без малого последние четверть века так.

- Он невероятно проницателен и к тому же опытен в делах управления державой, - предупреждает князь, - не забывай об этом!

Тихий скрип двери прерывает беседу, в проём всовывается озорное личико Левонтия Тимофеевича. Борис машет рукой давая понять, что разговор не окончен и ему не следует входить. Левонтий с отблесками любопытства в очах тенью исчезает за дверью.

- Подробнее мы введем тебя в курс дела чуть позже, когда ты подготовишься к дороге, - продолжает Гавриил Мстиславич. – В первую очередь, пойди к Возже и стребуй с него 40 гривен. Он в известность мной поставлен еще сегодня утром.

- А где его искать? – уточняет гость.

- Выйдешь за ворота двора, спроси любого, тебе покажут, где берлогу Возжи набитую золотом сыскать, - криво улыбается Борис.

- Эти деньги тебе, что бы в дорогу собраться, - даёт приказы князь. – Главное набери дружину, человек десять.

- Дружину? – брови Василия изгибаются домиком.

- А ты как думал! – расплывается в улыбке Гавриил Мстиславич. – Я тебе вот так позволю одному с моими подарками по трактам шляться!?

- Нет, - разводит руками Василий с постным лицом. – Но я здесь почти никого не знаю!

- Это твои сложности, - обрезает нытье боярин.

- Купи оружия, лошадей, - наставляет дальше князь. – Одежду боярскую, как послу подобает. Припасов, остальное на жалование дружине. Сорока гривен тебе хватит с лихвой!

- Подарки для Колодия и указания как с ним себя вести и о чем говорить, получишь, когда будешь готов, - наставляет Борис.

- Так на будущее, если Колодий примет тебя, а может не принять, - мрачнеет князь. - Если Колодий с тобой станет говорить, то знай будет требовать Тропу и всю Окраинскую волость.

- Чего мы естественно отдать не можем, - дядя сцепляет длани в замок. - Вот такая вот задача.

- Надо сделать так: чтобы и овцы были целы и волки сыты! – цветет Берестов, расправляет плечи, наконец, что-то знакомое, а главное при деле, службе государевой.

- Ладно, об этом потом, - подгребает князь к себе бумаги, пододвигает чернильницу. – Даём тебе три дня на сборы, на четвертый к полудню ждем!

- Найдешь Левонтия Тимофеевича, он тебя сведёт, - боярин помогает племяннику управиться с ворохом листов. – А теперь ступай!

Василий прощается и не задерживаясь выходит в приёмную, там на скамье у входа дожидается Левонтий. Берестов приветливо кивает и расправив плечи с вскинутым подбородком, уверенным шагом идет к выходу.

Боярин с интересом следит за ним, глаза въедаются в стать, пытается выковырять знания одним взглядом, проведать причину такой перемены и самоуверенности.

Василий без труда находит выход. Во дворе почти никого нет, только пара служивых на входе. Лениво кивают в знак приветствия. Но гость уже не смотрит по сторонам, все мысли погребены под заботами предстоящей миссии, в голове одни вопросы и никаких ответов, выходит со двора, глядя под ноги, думки тянут голову к земле.

Вот тут замечает, как дорогу перегораживает человеческая тень. Чувствует, вокруг люди, взяли в полукольцо. Вскидывает голову, но в глаза бьет дневное солнце не даёт разглядять стоящих тут. Видит почти десяток силуэтов. Приставляет руку ко лбу, закрывается от Солнца. Видит лица, узнает.

Дыхание спирает, сердце бьется как язь на подсечке, в лицо ударяет кровь, все тело бросает жар.

*****

Почти неделю выносит Барма израненного Ахава на свежий воздух, сытно кормит, поит отварами, настоями. Силы и здоровье возвращается с удивительной скоростью. На второй день после прогулки смог подняться на локте, хоть и с трудом, а еще через день, смог самостоятельно изменить позу, повернутся набок. Раны почти не болят, если их не тревожить.

Ахаву неловко за то, что будто грудное дитё по рукам ходит. Решает подняться сам, сил надеется, достанет. Пытается опустить ноги на пол, но они почти не слушаются, помогает руками, стаскивает их за пределы ложа. Упираясь обеими руками, поднимает тело. Садится. Голова идет кругом, перед глазами маячить звезды, предательская слабость, норовит расслабить мышцы и тело брякнется на пол. Покачивает с легким вращением из стороны в сторону. Позволяет голове упасть на грудь. Рано, не время еще вставать.

Входит наставник.

- Ага, сел! Значит твои дела совсем хороши. А теперь давай-ка я тебя вынесу на солнышко.

Подхватывает Тхи-Ку на руки, выносит на прежнее место.

Все дни говорили о пустяках, ничего существенного, постоянно отвлеченные темы. Больше молчали, либо Ахав просто спал. Но все это время не даёт покоя один вопрос, наконец, решается прояснить ситуацию:

- Барма, я хочу кое-что выяснить!

- Спрашивай, - с готовностью отзывается собеседник.

- Я ваш пленник?

- Нет, ты когда будешь в состояний, можешь идти куда захочешь!

Высокородный взирает искоса с нескрываемым недоверием:

- А как же тогда это? – показывает на перевязанную шею.

- Ну, так вас никто не звал!

- И всех вы так встречаете?

- Наверное, только вас!?

- И что же вы нас все время не так немилостиво встречает, - брякнул Ахав, скорее для тренировки речевого аппарата, чем спрашивать наставника.

- Мы вас не жалуем только тогда когда вы приходите, грозно бряцаете железом, размахиваете своими серпами, да копьями и злобно зыркаете в прорези забрал. А пришли бы с миром, не тронул бы никто. Кто к нам с чем пришел, того тем и встретим!

- Понимаю, я бы тоже так поступил, явись ко мне на землю подобные гости. Мы ведь ни к кому по-другому не ходим, вот ведь в чем досада.

- Теперь Ахав дозволь и мне спросит, - прекращает не приятную тему Барма.

- Да, конечно, - с готовностью молвит Тхи-Ку.

- Во-первых, - мне интересно откуда ты научился так хорошо говорить на нашем языке? Акцент конечно сильный, но я все понимаю.

- В пансионе для высокородных юношей, - чему-то улыбается раненый. – В возрасте десяти лет, всех юношей отправляют в пансион. Один из главных предметов для изучения, это ваша речь. Ибо на ней говорят многие, здесь на севере.

- Что ж разумно, - поджимает губы лысоголовый. – А теперь второй вопрос: Почему ты здесь?

- Мне приказали!

- Не было возможности избежать этого?

- Не все так просто, - протяжно вздыхает высокородный. – Это не просто приказ, это миссия. Это был шанс смыть позор с моего имени.

- Что же случилось?

- Я впал в немилость, в опалу. И поход на север почти с невыполнимым заданием был той единственной возможностью смыть позор с себя.

- И в чем же причина опалы? – не отпускает Барма.

- Причина, - Ахав тепло и в то же время печально улыбается. – Её звали Вая из рода Ва – Вая-Ээк-Ва!

Вечер опускается на столицу, высокие пики гор все ещё блещут хрусталём льда в лучах заходящего солнца. Тянутся розовым шлейфом облака, скользя по вершинам, будто свадебная вуаль великанов. Ущелья и эскарпы дышать тьмою, еще немного изольется темень ночью.

Но здесь в долине, сумрак уже выбирается из потаённых мест, крадется из-за углов, предвкушает власть ночи. Сухие ветки старого сада, лишенные листвы, похожи на скрюченные хваталища демонических бестий. Тянутся из гущи морока, заграждают ход, пытаются помешать мужчине пройти вглубь. Но за сухостоем маячат нежные цветки вишни, наполняют воздух сладким благоухание, влекут белыми пятнами, словно маячки, указывают верный путь романтическому сердцу.

Воздух вибрирует от симфонии цикад, стрекот то нарастает то убывает, отбивает такт как будто биение сердца позднего вечера. Давит звук на слух, зажимает перепонки как ватный вставки.

Сквозь листву серебрятся просветы, бликует пруд, отражается свет, роняемый фонарями беседки высящейся на противоположном берегу.

Под сенью прибрежных нив, по круговой дорожке, медленно прогуливается женская фигура, укуталась в накидку, тянет свежесть с водоёма.

- Вая, - зовёт девушку высокородный Ку.

Изящный силуэт замирает, поворачивает головку в пол оборота, глядит на легкие разорванные круги волн, тревожащих зеркальную гладь, созданных лапками кулика топчущего прибрежную отмель.

- Здравствуй, свет мой во тьме, вот мы и снова вместе, - Ахав приветствует Ваю полушепотом.

- Ты не сносен мой друг! – не поднимая взора отзывается она.

- Почему, мёд моей жизни!

- Ты не выносим, ты льстишь мне бессовестно, - смущенно улыбается юная особа, все еще не поворачивая головы. – Зачем ты смущаешь меня, зачем тревожишь?

- Я не хочу тебя смутить, я лишь говорю правду! - высокородный Ку пытается взять её за плечо, но она уклоняется.

- Нам не нужно видится, отец будет гневаться, - вскидывает Вая печально-молящий взор. – Он ведь нам запретил.

- Да, в тот самый день, когда я просил у него твоей руки, - напрягается лицо Ахава, ноздри расширяются. – Отказал в гневной форме и запретил к тебе приближаться.

- У него свои резоны, - поясняет девушка, склоняю головку влево, взирая куда-то в землю за спиной поклонника.

- Какие еще резоны, - горячится Тхи-Ку, в бессилии сжимая и разжимая кулаки, не решается прикоснуться к возлюбленной, страшится повторного отказа.

- Сегодня кое-что случилось, - слегка сходятся брови, возводят изящную складку, переносица вертикально прочерчена, словно граница между двумя сердцами.

- Что такое солнцеликая? – встревожен Ахав.

- Сегодня днем мой отец заключил договор обручения, - прижимает руки к груди, сжимает плечи, будто ищет защиты. – Ахав, меня выдают замуж!

- Кто этот подлец, скажи его имя

её взор наполнен тревогой

- Скажи мне имя, я должен знать! – примирительно просит Тхи-Ку. – Я должен знать!

- Обещай мне, что ты не будешь делать глупостей.

- Обещаю!

- Почему-то я тебе не верю, - она взирает незамутненными очами, брови слегка приподняты, ждёт правды.

- Я достаточно взрослый что бы отвечать за вои слова, - с легким укором отвечает поклонник.

- Это служитель из высокородных, - безнадёжно вздыхает юная дева. – Его зовут Кими-Вак-Хи.

- Что? – перекошено лицо Ахава в гневно-презрительном оскале, - это ничтожество, эта падаль Вак-Хи, да я убью его...

- Ты обещал... – Вая пальцами закрывает ему уста, взирает печально влажными очами, упирается лбом в грудь мужчине, рука скользит по щеке, касаясь мочки уха идет к шее, дальше вниз, ложится на плечо. – Такова моя судьба!

- Как же он мог, разве твой отец не видит что за ничтожество этот Кими? – все еще дрожит от гнева голос высокородного Ку. Несмело обхватывает её за плечи, прижимает к груди, она принимает объятья с готовностью.

- Мой отец считает, что Вак-Хи будет следующим верховным служителем. Он же любимиц Тхэ-Та-Дана.

- Это вряд ли, есть другие могущественные претенденты, желающие занять место верховного служителя. Просто так ему столь завидное место не взять.

- Как бы там ни было, но мой отец хочет, что бы я стала женой высокородного служителя, - Вая осторожно выскальзывает из объятий. – Он хотел сына, что бы тот стал служителем.

- Вая свет моего сердца, я не позволю этому свершится! Слышишь, я сделаю все, что в моих силах!

- Ахав, нам нужно смирится! – девушка отдаляется все дальше, медленно отступая по мощенной дорожке, взгляд потуплен. – Такова моя судьба. Ты один, против всех, ты погубишь себя, а это не хочу!

Вая, - одним прыжком преодолевает Тхи-Ку разделяющее их расстояние, сгребает девушку в охапку. – Не отдам, никому не отдам.

- Ахав, милый мой, пощади! – безвольно отталкивается она, отвернув лицо искаженное страданием.

Её слова режут по живому, он делает больно ей радости всей жизни. Она хочет уйти, не желая того, её разрывают противоречия, а он усугубляет мучения милому человеку. Все естество рвётся к ней, так хочется прижаться к нежному телу, объять гибкий стан, зарыться лицом в ароматные волосы, коснуться её губ. Но именно это доставляет страдания, она жаждет того же но груз ответственности и страх за любимого заставляют её рваться из желанных объятий.

- Прости, - выпускает ее из рук, отступает на шаг не в силах оторвать взгляда от девушки.

Вая отворачивается, фигура поникшая, неспешными шагами, под звон цикад уходит в ночь, одна так и не сказав прощай.

В начале недели через несколько дней после последней встречи с Ваей-Ээк-Ва, высокородный Ку как обычно спешит на главную площадь. Там собирается почти вся знать города, дабы помолится перед алтарём Великого Тха и попросить Благодетеля о милости на всю неделю. Это стало традицией.

Раннее утро, солнышко ласкает кожу, ветерок треплет волоса, над городом стоит аромат цветущей вишни. Сады благоухают, резко контрастируют с темным и серым городом. Жизнь набирает силу, зима прошла, так и хочется податься дурману весны.

На площади перед статуей Тха уже собралось с полсотни знатных мужей. Разбившись на малые группки о чем-то судачат, разглядывают вновь прибывших. Ахав встаёт рядом с высокородными Ран – отец и сын. Старший знаменитый лекарь, искусный и обласканные Верховным Служителем и Правителем, но сын не пошел по стопам отца, служит в гвардии в одном из полков расквартированных в столице.

Тхи-Ку здоровается с ними, но не присоединяется, стоит в одиночестве, ждет начала молитвы.

Рядом в двух шагах, объявляется кто-то еще, но не оглядывается, видеться ни с кем не хочется, не то что говорить.

- Доброе утро, - идет слащавое приветствие от только что пришедшего соседа.

Ахав поворачивает голову и чуть не разражается чертыханьем, это Кими-Вак-Хи, но приветствует семейство Ран. Завидев Тхи-Ку, делает шаг на встречу, учтиво, но фальшиво кланяется.

- Здравствуй Ахав-Тхи-Ку, - лыбится скользкий тип Вак-Хи.

- Добрый день, - Ахав старается не терять над собой контроль.

- Хочу поделиться с тобой радостной вестью, - продолжает Кими.

- Ты можешь нести хорошие вести, - подчеркнуто надменно молвит высокородный Ку.

- Я думаю тебе понравится, - льёт сладким медом высокородный служитель. – Я женюсь, но самой прекрасной девушке в столице, на Вае-Ээк-Ва!

Адреналиновый удар проламывает все заслоны, прорывается ненавистью, Ахав хватает слащавого щеголя за грудки и сквозь зубы рычит:

- Я тебе башку оторву!

Но в туже секунду две пары рук оттаскивают Тхи-Ку от Вак-Хи. Это отец и сын из рода Ран:

- Остановись Ахав! – взывает старший Ран. – Не порть себе жизнь!

Кими с торжествующей ухмылкой, жаля едким взглядом соперника, как ни в чем не бывало поправляет помятую одежду.

- Я убью его, - рвется высокородный Ку.

Но крепкие руки отца и сына не выпускают разгоряченного Ахава. Оттаскивают в сторону, прочь от высокородного Хи и остальных дворян, от греха подальше.

- Стой, тебе это не поможет. – Туин-Оол-Ран старший пытается пробиться к разуму Тхи-Ку. - Верховный служитель не простит тебе этого. Служителям нужны деньги которое её отец даёт в качестве преданного.

- У меня денег больше, я выкуплю её.

- Им нужны еще и земли рода Ва. В роду нет наследника, и старик завещает все земли мужу Ваи, а это значит, что они отойдут служителям. Может ты тоже отдашь свои владения.

- Я пойду на это, ради неё.

- Не будь дураком, им твое имущество не интересно, у тебя слишком много родни среди знати, которые оспорят твое решение. Забыл о своих сестрах.

- Что мне делать?

- Смириться!

- Что?

- Смирится, ибо у тебя нет выхода. А будешь упрямиться, погубишь её и себя и оба ваших рода. На тебе огромная ответственность Ахав, прояви благоразумие.

- Я вызову его на поединок и убью!!!

- Дуэль? Да ты что, он же служитель. Тхэ-Та-Дан может запретить поединок, что непременно сделает. А тебя, если будешь настаивать, накажет. Здесь ты бессилен.

- Это мы еще посмотрим, - уже спокойным голосом перечит высокородный Ку.

- Тебе лучше пойти домой, сегодня тебе необходимо помолится в одиночество, - просит Оол-Ран.

- Неужели ничего нельзя сделать, - неожиданно для себя самого взывает к именитому лекарю.

- Увы, мой друг, ничего! - печальным лицом качает головой старший Ран. - Если бы это был высокородный офицер или помещик, у тебя бы был шанс, но это высокородный служитель и любимчик Тхэ-Та-Дана. Здесь даже ты из столь достославного рода Ку бессилен.

Тхи-Ку резко отворачивается, идет обратно домой, имея совершенно иное мнение. Сдаваться не собирается.

... Ахав мякнет, голова безвольно валится в сторону, глаза прикрыты:

- Сегодня что-то я устал, остальное расскажу потом.

- Да конечно, - соглашается наставник, поправляет съехавшее одеяло. – Поспи пока, а я тебя потом перенесу на кровать.

Но пациент уже не слышит, провалился в дрёму безмятежную, много сил отдал за рассказом.

*****

Сюрприз так сюрприз, неожиданный, а главное необыкновенно приятный, от такого не желая зардеешь. Перед Василием стоят друзья – Вольх, Мазур, Веселин, Горазд, Воислав, Буян, Макар и восьмой неизвестный, не видел прежде.

Вперёд выходит Вольх:

- Сорока нам тут на хвосте весточку принесла. Говорят, будто ты боярин дружину набираешь.

- Братцы, как я рад вас видёть, - обнимает Вольха.

Десятник отвечает взаимностью, остальные собираются вокруг хлопают Берестова по спине плечам рукам, заключает в объятья каждого по очереди, приветствуют все разом.

- Где ж вы столько были, я уж думал вы меня забыли! – блестят бриллианты слезинок на осоловелых глазах Василия. – Чего же вы столько времени не объявлялись?

- Как же вот забыли, столько пота вместе вот пролили, сколько болотной жижи выхлебали, а кровью землюшку вот поили – такое вот не забудется!!! – смахивает Мазур едкую каплю со щеки.

- Да княже нас к делу приспособил, - поясняет долгое отсутствие Вольх. – Ловили прихлебателей Твердовича. Вчера только вернулись.

- Всех поймали?

- Почти, один ушел, сообразил что делать, узнав о возвращении княжны.

- Это Добромил, - знакомит Макар с восьмым ратником.

Это круглолицый, розовощекий, будто девица с мороза, мужчина лет сорока пяти. Темные волосы обстрижены под горшок, из-под кустистых бровей выглядывают искристые, цвета морской глубины, очи. Над заботливо подстриженными усами господствует курносая картофелина, удачно дополняющая жизнерадостный вид владельца.

- Наслышан-наслышан, - протягивает руку новичок. – Вот значит, какой ты Василь, спаситель княжеской отрады!

- Как нога-то, - крепко жмёт руку Берестов.

- Да я уж и забыл о том, что было. Спасибо, все уже заросло, - ему явно нравится, что незнакомый человек в курсе событий его жизни, улыбается с нескрываемым удовольствием.

- Ну что берешь вот нас к себе, - повторяет Мазур вопрос десятника.

- А вы что разве не на службе?

- Так, Твердовича нет, дружины его тоже, мы все что осталось, - обрисовывает ситуацию Горазд. - Сейчас вне службы, идти надобно к другому воеводе, да вот прознали, что ты в дружине нуждаешься. Решили к тебе на службу пойти!

- Для меня, нет большей чести, чем служить русской земле вместе с вами, друзья мои! – речёт Василий, одаряя каждого восторженным взглядом.

Вольх кладёт ему руку на плечо, взирает глаза в глаза, подбадривает:

- Вместе мы сила. Доказали уже супостатам, чего мы стоим!

- Я теперь с вами, хоть к черту на рога!!!

- Можно вот и к черту, - соглашается Мазур, хитро заглядывая в глаза новоиспечённому послу. – Вот только ни оружия, ни коней, даже вот харчей нет. Как же вот мы без снаряжения?

- Ох, князь же мне денег дал, - бодрит друзей Берестов.

- Сколько? – шарит Мазур глазами по карманам благодетеля, с добрым скепсисом на лице.

- Сорок!

- Ну, да? – хватается за лоб пожилой возница, другие округляют очи, лишь Вольх странно морщится.

- Где? – тянутся любопытные шеи.

- Правда на руке не дал, - признаётся Василий. – Велел к Возже зайти.

- Ах, - ратники выдыхают с разочарованием.

- Что так, - вздергивает бровь, чуёт Берестов неладно.

- Грамотку вот он тебе написал? – с прокисшей физиономией уточняет Мазур.

- Нет, велел так зайти, Возжа предупреждён!

- Ну, все, - машет рукой Буян, будто хлещет по кому-то неведомому, с глубоким разочарованием во взоре. – На Возжу, где сядешь, там и слезешь!

- Да с княжеской вот грамоткой мы бы вот больше взяли, - сокрушается Мазур. – А так половину бы стребовать!

- Что, так плохо? – напрягается Василий.

- Ты Василь, должен помнить, как мы вздыхали по поводу Возжи, черпая горох в походе, - напоминает Вольх. – Скупость и неуступчивость Возжи, притча во языцех по всему Белоградью. Никто не может с него всей положенной суммы стребовать. Поговаривает, даже князю не выдаёт всех требуемых гривен. Стережет казну пуще кащея свою смертушку.

- Зато казна в целости, - замечает Макар.

- А что толку, - вразумляет десятник. – Она на дело идти должна, а не лежать камнем тянущем на дно державу.

- Это вот, - влезает Мазур. – За гривнами надобно прясмо сейчас идтить, вот. А то завтра Возжа вот не сможет вспомнить о наказе князя, совсем ничего не даст.

- Ладно, посмотрим, что за птица и с чем её солят! Прямо сейчас и пойдем, - решает Берестов. – А знаете куда идти?

- Кто ж не знает где скупердяй засел, - хихикает Макар.

- Идём, - первым «встаёт на ногу» Вольх. – Тут совсем рядом.

Дружная ватага легким шагом обходит княжий двор вокруг, с северной стороны к белокаменному комплексу примыкает прясоугольная выбеленая огорода в полтора человеческих роста, за ней видны лиш черепичные крыши притаившихся в гулубине строений. У ворот с двухскатным навесом, с караулками по обе стороны толпится десятка два служивых, при доспехах и полном вооружении, взирают хмуро на приблежающихся гостей, руки в напряжении лежат на рукоятях боевой стали.

Вперед выходит черноусый ратник, поднимает реку ладонью вперед, лицо напряженное как у мальца переевшего сгущенки:

- Стойте, куда спешите?

- Как куда? – подбоченивается Мазур. – К Возже вот!

- Зачем? – кривится начальник стражи.

- А зачем к нему ходять? – теперь уже Вольх хитро улыбаясь, отвечает вопросом.

- Всех разом не пустим, только по одному, - черноусый демостративно поглаживает рукоять исезающую в клепаных ножнах.

- Нас всем и не надо, - киват демятьник.

- Только мне нужно, - уточняет Берестов.

- Как звать? – интересуется страж.

- Берестов Василий Федорович!

- Ты иди, - кивает старшина охраны. – Про тебя нас предупреждали, остальные здесь подождут.

Василий держа подбородорк параллельно земле направляется к воротам. Но дорогу заступает другой ратник:

- Оружие есть?

- Нет!

- А ну карманы покажи, - требует страж.

Берестов послушно выворачивает пустые карманы.

- Кафтан распахни, - следующее требование.

Подчиняется и этому приказу. Воин оглядев гостя со всех сторон, бесцеремонно, со знанием дела задрав полу верхней одежды удовлетворенно кивает:

- Хорошо, иди!

Эти слова будто команда кому-то внутри, створки ворот протяжно скрипнув расходятся наружу, но не сильно, только что бы гость прошел. За воротами еще пара дюжин ратников, таких же смурных и в железе, смотрят на посетителя с подозрением. Вдоль стен, с каждой стороны, по двое прогуливаются еще охранники, основательно стерегут казну.

Остальные дабы не мозолить глаза излишне нервных стражников отходят за угол в пыльный проулок. Макар остаётся на углу, дабы узрёть возвращение Берестова, подпирает каменную стену плечом.

- Вот что думаете, сколько Василь с Возжи возьмёт? – начинает Мазур.

- А сам-то что скажешь? – интересуется Горазд.

- Двадцать гривен, вот! - хлопает себя по бедру пожилой хитрец.

- Не знаю, - пожимает плечами семистрелец.

- А ты Вольх вот что думаешь? – обращается Мазур к старшему. – Ты вот и Василия и Возжу знаешь.

- Знаю, но я лучше промолчу, - дистанцируется от спора десятник.

- А я думаю он больше возьмет, - подаёт голос Буян.

- Вот сколько больше, - поддается азарту старый возница.

- Трудно сказать, я думаю гривен тридцать, точно стребует, - морщит подбородок здоровяк.

- Бьемся об заклад!? - протягивает руку Мазур.

- Ладно давай, - соглашается Буян. – Я говорю тридцать.

- А я говорю не больше двадцати пяти.

- Идёт! Что в заклад?

- Алтын!

- Согласен, Добруша разбивай.

Добромил главным образом шлепает ладонью по здоровенной ручище Буяна в которой буквально утонула сухая ручонка Мазура.

- А ты Веселин, не поддержишь? – вопрошает последний.

- Нет, я знаю Василия, но совсем не знаю Возжи. Не могу вас поддержать., - улыбаясь качает головой целитель.

- Горазд?

- Нет, вы уж без меня! – отмахивается обеими руками следопыт.

- Доброслав?

- Я наоборот, знаю Возжу но не знаю Василия, так что вы уж без меня.

- Вольх, ну а ты вот?

- С моей стороны спорить с вами Мазур, будет бесчестно, но я сделаю вот что, - десятник подходит к одиноко топорщимся листам лопуха, вырвавшегося из-под камней стены, склоняется над ровным слоем пыли у обочины, прикрываясь листком, что-то пишет втайне от товарищей. Накрывает лопухом и прижимает сверху булыжником, чтобы ветер не сдул и не оголил надпись. – Вот, когда Василь вернётся, посмотрите.

Берестов огибает угол загораживающего обзор строения. Впереди двор в тени раскидистого дуба. Все выметено, дорожки ровные, обочины выложены гладким камнем чуть ли не по линейки. Цветы высажены симметричными рядочками. В конце, слева от старого дерева, свежевыбеленное здание без окон, с небольшими воротами и огромным замком на них. Чуть справа, дубовый стол с по порядочку расставленными лавкам. Спиной к белой стене, лицом к гостю восседает рыжебородый Возжа. Что-то старательно записывает на листок бумаги. Вокруг аккуратно уложены в симметричные стопочки исписанные и не использованные листы, писчие перья лежат перышко к пёрышку, четыре чернильницы выставлены ровным квадратом, чуть в стороне стоит в рядочек несколько одинаковых туесков. Если глядеть на рыжую бороду, то не скажешь, что владелец любитель стерильного порядка, резко не согласуется внешний вид её носителя с обстановкой, но многое о нём говорит.

Василий подходит к столу, боярин старательно выводит в идеально ровно расчерченных колонках одинаковой величины буковки на одном уровне, кажется посетителя не замечает.

- Добрый дёнь! – здоровается Берестов.

- Чего? - не приветливо и не отрываясь от дел, бросает Возжа!

- Я от князя...

- Знаю все вы от князя! Сколько?

- Сорок.

- Нету! - будто топором обрубает боярин. – Дам двадцать и все!

- Князь велел... – пытается сопротивляться гость.

- Князь всем велит, да только за казной он не следит, я же не квочка несущая гривны, не с неба они валятся. Я здесь еще его батюшкой поставлен, дабы казну беречь!

- Сорок! - напирает Василий, - я же не для себя, это для дела...

- А я здесь что, девок что ли тискаю? - поднимает глаза рыжебородый. - Я тоже на державной службе, мои задачи поважнее твоих будут, или нет!

- Все так! – не спорит Берестов, упирает руки в край стола нависая над столешницей. – Но мне в посольство собраться, дружину нанимать, снаряжаться, лошадей покупать. На что я людей содержать буду!?

- А я не то, что весь город содержу, на мне вся Русь. Посмотри вокруг, сколько людей здесь и все на мне. И все приходят и требуют – дай, дай, да дай! Никто ведь не несёт, а всем надо. Двадцать и все, я сказал!!! - казначей макает перо в чернила, внимательно следит за вращением писчего предмета с тем, что бы равномерно окунулся в темной жидкости, пишет дальше.

- Но послушайте... – не отстаёт Василий.

- Нет, я сказал, - перебивает Возжа. – Двадцать это все что я тебе дам!

- Вот вы такой... - пытается льстить гость.

- Не надо, - обрывает боярин. – Я ваши штучки дрючки хорошо выучил, меня этим не купишь!

- А может...

- Нет, - чуть ли не вскрикивает казначей, - не надо, меня не уговорит, поверь, тут знаешь, какие богатыри были и знатные мужи, а какие на язык и похвалу ушлые. Меня ничем не проймешь, и даже не пытайся. Бери двадцать и иди, служи!

- Придется идти к князю, - Берестов пытается надавить в отчаянной попытке.

Рыжебородый расплывается в самодовольной улыбке, торжествует упрямец, считает, что победа за ним:

- Иди-иди! С тем же и придёшь. И пугать меня не надо. Бери двадцать, пока даю, а то ведь и передумать могу!

Василий более не видит возможностей воздействия на Возжу. Прикидывает в уме, что такое двадцать гривен, хоть и плохо ориентируется в местных ценах, но даже ему понятно, на все что велел прикупить князь - этого не хватит. Как быть?

Не взять Возжу в лоб, не той он породы. На лесть не купится, угроз не боится. Скряга жуткий. Такого стандартными методами не пробить, привык ко всему, иммунитет выработал к любым нападкам! Любит порядок и предсказуемость, вон как у него все по колоночкам подсчитано, каждая вещь на своем месте.

Но тут в голове всплывает первая встреча с князем, разговор о якобы знатном происхождении Василия...

- Говоришь, шапки не ломаю, – вспоминает вслух проситель. – Спины не гну, извинениями не сыплю. Вот значит как.

- Ты чего! - встревожен казначей странным поведением гостя.

Берестов озаряется торжествующей ухмылкой – «Ага, вот ты и попался, вот где твоя ахиллесова пята!»:

- Я тебе покажу дебет с кредитом, ты бухгалтеришка несчастный узнаешь у меня где депозитов с фьючерсом поживают!!!

- Ты это, ты чего, - роняет Возжа перо на стол, глаза медленно округляется, а розовые щеки светлеют.

- Ну ты, решил мне дефицит бюджета устроить, аллокацию задумал, а может тебе рестрикцию бюджета учинить! - Василий упирается коленом в лавку переставляя руки на середину стола роняя ровные стопки бумаги.

- Эй-эй, ты это прекращай, - хмурит брови Возжа утратив былую самоуверенность.

- Маржу спотаешь, девелопмер недоученный, - уже двумя коленями стоит на лавке наглец.

- Дом тебе еще пять сверзу и иди с миром, - пытается отделаться казначей, утратив остатки былой прыти.

На ветку, гнущейся под сочной листвой, старого дуба, одаряющего сытной тенью крышу казначейства, гулливой стайкой приземляется ворбьинный рой. Пичужки чирикают, суетливо толкаются, пытаясь выбрать место поудобней, перелетают с нижних ярусов повыше, садясь чуть ли не на головы собраться. Толкаются, верещат, не может успокоиться юркое племя. Но не долго продолжается толкотня, умаживаются пташки, сбавляют шумный гам, но пискливой почирикивание, сидят нахохлившись, распушили перья. Присматривают за спорщиками у белой стены.

Берестов входит в раж, поймал удачу за чуб, рулетка запущена, на кону вожделённый куш!

- Хеджируешь бюджет за счет дебиторов – сорок тебе сказано! – гость борзеет, колено правой ноги водружается на стол, а тело практически нависает поперёк стола, угрожающе приближаясь к боярину.

- Тридцать, - все еще не сдаётся казначей, откидывается на зад чуть не падает. Скамья с тихим стуком опрокидывается, но тот устоял на ногах, пятится к стене.

- Левереджинг у меня не пройдёт, -несёт пургу Берестов, главное побольше слов непонятных да позаковырестей, бить Возжу, не давать опомнится. Уже обеими ногами встаёт на стол.

- Дам еще-ёёё, т-т-ри-ии, - дрожит голос Возжи, упирается спиной в стену. – Тольк-к-ко уй-уйд-д-ди...

- Кэш на бочку и баста, депликатор ущербный! Все сорок! – спрыгивает со стола Василий, наступает на боярина распластавшегося по стене.

- Вооот-т-т, зд-десь трид-д-дцат-ть пят-ть, - дрожащей рукой достаёт из кармана кошель и неловко бросает распоясавшемуся просителю.

- Энерджайзер тебя отмерчендайзерит, рабат не пройдет – сорок! – прячет денги в карман.

- Не-ет-т-ту бол-ль-ше, иди пр-р-рочь, - выскальзывает Возжа в строну дуба.

- Семплингом по фейсингу не хочешь!

- Э-это все-ё-ё-ё, - безнадежно отбивается боярин, пытаясь скользит по стене к спасительному великану с раскидистыми ветвями.

- Ах ты Брокер рыжий, Терминатора на тебя нет! Сорок!!!

- Чур тебя, Чур! – хрипит казначей и лезет в левый карман. Достаёт еще три гривны и кидает распоясовшемуся чужаку.

Воробьи, напуганные приближающимся шумом, идущего от спорящих людей, с тревожным чириканьем вспархивают и уносятся в сторону княжьего двора. Лишь сбитый лист покачиваясь подает на землю.

- Ну, нет ты посмотри на этого камерира, этого финансиста доморощенного.

- Взж... взж...- трясется подбородок Возжи, не способен членораздельно изъясняться. Трясущейся дланью лезет за пазуху, извлекает тукой кошел под лучи солнца, руками ходящими от тряски ходуном, с трудом раскрывает кошель и, роняя на землю монеты, извлекает последние две гривны!

- Ну, вот давно бы так! – произносит Берестов ровным голосом забирая последние серебряки, но не удержавшись делает полу присед разводя руками.

- Ку! – подражает чатланину Уэфу из Кин-дза-дза.

Возжа брякается на пятую точку, вздрагивает, будто от икоты, глаза по чайному блюдечку, лицо хоть сейчас постель застилай.

Василий уходит, бросая казначею не оборачиваясь:

- Рад был встрече, теперь до следующего раза!!!

- Не бывать, - сипит боярин, - не... кхе, кхе...

Заходится в сухом кашле.

На выходе стража уже не такая подозрительная, косятся на вспухший карман, но без слов отворяют ворота, выпускают гостя наружу.

Слева от угла ограждения машет Макар. Берестов идёт туда. В проулке все товарищи, стоят, ждут.

- Ну, - обступают товарищи с надеждой и сомнением в глазах.

Василий неспешна вынимает кошель из кармана, развязывает вязку и, явив металлический бруски взорам, объявляет:

- Сорок!

Над проулком тишина, взирают друзья ошарашено в глаза сомнение и удивление, лишь Вольх с удовлетворением в очах едва приметно кивает, да Веселин поглядывает с непроницаемым лицом и приветливой полуулыбкой, танцующей на губах.

Воислав списывает камень с лопуха и отодвигает лист. Все видят в пыли четко прочерченную цифру сорок!

Мазур сдвигает шапку на переносицу, чешет затылок:

- Я вот чего-то пропустил?

- Нет, я же говорил, что знаю и Возжу и Василия, потому и спорить не стал!

- А кто же выспорил? – моргает удивлённый Макар.

- Да вот никто, - отвечает пораженный Мазур. –Вольх бы спорил, его бы куш был!

- Удивил, - кивает Горазд Берестову.

- Сдаётся мне, что мы с тобой не пропадем Василь, - улыбается Буян в два ряда зубов.

Наконец ступор с товарищей слетает, каждый подходит и хлопает по спине плечу, проявляют радость. Мазур проявляет любопытство:

- Как же ты вот так сумел?

- Да вот сумел!

- А Возжа что?

- Как что, я теперь знаю, почему его Возжой прозвали.

Над проулком гремит хохот, радуются ратники.

- Взж, взж, - передразнивает казначея Мазур.

- Это еще по молодости он так частенько жикал, со временем научился справляться с собой, а как главным казначеем стал, так и не замечали за ним этого более, - рассказывает Вольх под сенью угасающего смеха. – А ты смотри-ка пронял его!

- Ладно, бог с ним с Возжой, - меняет тему Берестов. – Кого бы назначить у нас казначеем? Кому доверить гривны?

- Мазуру, - дружным и смешливым возгласом отзывается ватага.

Василий решительным жестом протягивает тугой узелок старому ратнику. Тот жадно сверкнув очами, резким движением сгребает казну, воровато озираясь, прячет за пазухой, зажимает локтём бугор под кафтаном:

- Ты Василь не волнуйся, у меня надежней чем у Возжи.

- Ты у нас теперь кто? – проясняет статус Веселин.

- Княжеский посланник, - Берестов гордо вздергивает нос.

- Ну и куда нас послали?

- До Колодия!

- Ого, - скидывает брови Вольх, - сразу в самое пекло. Колодий не прост, хитёр и обидчив.

- Как бы там ни было, - в задумчивости кивает Василий. – Но от этого зависит вся дальнейшая жизнь – моя, и отчасти ваша.

- Сколько у нас дней на сборы?

- Три, на четвертый я должен явиться к князю.

- Тогда не будем суетиться, - поправляет кафтан десятник, будто собирается в дорогу. – Надобно где-нибудь присесть, да порешить, что нам надобно, сколько чего брать, какой дорогой идти.

- Да посидеть с медком, хорошей закуской в уюте! – дополняет Буян расплывшийся в широченной как устье печки улыбке.

- Это ты на что вот намекаешь, - щурится на здоровяка Мазур.

- Пойдемте в «Ривенский усач» к моей сестре Евдокии, - не таится великан.

- Хорошая мысль, - кивает Вольх, обращается к Берестову. – Что скажешь боярин?

Василия такое обращения повергает в лёгкий конфуз. Десятник не смеётся, речёт на полном серьезе, подчеркивает новый статус. Почему-то немного стыдно за одобренную князем знатность. Они такие ладные, приспособленные к жизни, умелые и с оружием на ты, а он неумеха криворукий ни к чему не приспособленный и вдруг вельможа. Только вот, что бы выполнить возложенное задание придётся с боярством свыкнуться, иначе никак.

- Хороший выбор, я поддерживая предложение Буяна. Да и вещи у меня там кой-какие остались.

Идут по улицам дружной гурьбой, впереди Берестов. Поглядывают прохожие с любопытством на него, на остальных лишь мельком, пухнет самоуважение на глазах. Ступает важно, приподнят подбородок – ох, и портит власть человек, даже столь малая, но все равно, за столько месяцев безвестности позволяет себе один день погордится. Снять сливки, а то в дороге не перед кем хвост распускать.

Евдокия с Аполлоном встречают радушно, взирают на Василия с благоговением, больше внимания ему – чего желает, не держит ли обиды. Но свежеиспеченный посол в помещении не гордится, сбрасывает спесь, переступив порог.

За пару минут стол заставлен яствами, две братины царствую в середине, плещется хмельное золото у самых краёв. Но почти не пьют, Вольх налил лишь для приличия, пригубил первый тост и более не касается чарки, дрожит на донушке жидкий дурман. Веселин наливший пол кубка употребил коварный напиток в два приема, отодвинув осушенную посуду подальше, сидит, слушает планирование в путь. Остальные время от времени потягивают пчелиное вино, но братины не пустеют. Буян тоскливо поглядывает на товарищей, несмело на Берестова, который следую примеру Воислава, время от времени глатнёт малость, отставит и непонимающе моргая, пытается охватить замыслы собеседников.

Что покупать, где и сколько, решили быстро, кроме лошадей. В столице самые дорогие кони на Руси, а от этого зависит весь маршрут движения. Мазур настаивает пристать к какому-нибудь каравану и добраться до Ведичьева, там купить лошадей и идти своим ходом. Вольх же предлагает спуститься до Лодьева и так прикупить скакунов, хотя и подороже, а дальше так же по ведичьеву тракту, но будет на пару дней быстрее, чем трястись с чужими. Каждый по несколько раз доказывает верность именно своего варианта пути. Собственно весь сор и идет об этих двух возможностей, пару других идей возникших по ходу дела отмели еще на этапе формирования.

Наконец-то к столу подсел Аполлон, скромненько так, бочком, на самом краю рядышком с Буяном. Последний, наконец-то получил компанию, замахнули по чарке, потом еще по одной, раскраснелись словно угли на продувке. Усач все слушает спор. Не выдерживает и прочистив горло учтивым кашлем начинает:

- Кхе-кхе, не примите за назойливость, но мне кажется есть возможность получше.

- Какая, - недовольно отзывается Мазур.

- Все кто занимается торгом, знают - самые дешевые кони на нашем берегу в Лельничеве!

- Не подходит, - хмурится Вольх, - пока спустимся до Лельничева, потом еще весь путь на восток, уйму времени потеряем.

- Ну, так это если вы посуху, а я говорю доплыть, всего несколько дней! – изображает ривенец над столом из пустой чарки плывущее по волнам суденышко.

Вольх с Мазуром сконфужено переглядываются:

- Вот и на старуху бывает проруха! Благодарствую Апполон за дельную мысль. И вправду это самое лучшее, не подумали мы про Славутич.

- Вы больше лошадей купите, не берите телег, - продолжает усач. – Имущество погрузите на запасных коней и налегке быстрее доберётесь.

- Верно, - кивает десятник, - там по нижнему тракту прямиком на Тропу.

- Заедем в Горохово? - с надеждой будто только что проснулся вопрошает Берестов.

- Можно и в Горохово! – понимающе улыбается Вольх.

- Ну, вот и порешили! – заключает до этого молчавший Веселин.

Не пьяное застолье продолжается, но о деле почти не говорят, обсуждают где и что можно купить подешевле, что когда сколько стоило, какой купец чем торговал.

Берестов воспользовавшись, что все увлеченно слушают историю рассказываемую Аполлоном, склоняется к Вольху:

- Вольх, это ты меня в посольство состватал?

- Я не я, но совет такой дал! – хитро поглядывает десятник.

- Странно что он тебя послушал.

- Боюсь в твоем назначение заслуга не моя, князь сказал, что учтет мое мнение, но мне казалось, что меня-то шибко слушать-то как раз не будет.

- Ну, так чья же заслуга?

- Милославы!

Берестов краснеет.

- Думаю и свой вклад не малый внесла и Арфения! - дополняет Вольх.

*****

Утром привычно заходит Барма, делает перевязку, поит снадобьями и выносит на журчащий от лесных звуков воздух.

- Ну что Ахав, я смотрю тебе с каждым днём лучше и лучше, - поправляет одеяло наставник.

- Значительно, - подтверждает Тхи-Ку. – Я намерен завтра утром попробовать встать на ноги.

- Рано еще, - мотает головой Барма. – Погоди несколько дней, не трать силы понапрасну.

Высокородный молчит, тяжко осознавать собственное бессилие, особенно находясь на руках у другого мужчины.

Молчание длится некоторое время, но первым шелестящее листвой безмолвие прерывает лысоголовый:

- Скажи, а твое имя что-то значит?

- Да, - отягощенный молчание отзывается Ахав. – Но это древнее имя, наш язык с тех времён сильно изменился, сейчас мало кто помнить значения многих имен?

- И что же значит твое?

- На ваш язык оно, возможно, будет звучать как Богоизбранный.

- Имя со смыслом!

- Да, так звали основателя нашего рода Ку. Для меня это велика честь!

- А твоё полное имя? – любопытствует наставник.

- Ахав-Тхи-Ку, - А твое имя имеет значение?

- Конечно, и оно тоже древнее что-то вроде говорящий молитвы.

Высокородный выпятив вперед нижнею губу, с потухшим от задумчивости взглядом, медленно кивает. Снова висит тишина, но ему не даёт покоя начатый вчера рассказ о делах прошедших, ставших истоком сегодняшнего немощного положения. Душа требует освобождения, взывает к исповеди, и нет лучшего слушателя чем человек спасший ему жизнь. Слова вырываются из уст не спросив позволения, игнорирую волю, течет хрипливая история жизни на чужом языке сдобренная гортанным акцентом.

Время к полночи, темнота заявила права на город, как возлюбленная в объятьях нагая ночь ласкает одинокого романтика скользящего сквозь безмолвный сад, укрывает от предательских взоров. Цикады неге ночной поют серенады, сплетаются с хмелем весны. Бархат травы заглушает осторожный шаг, не хрустнет сухая ветка, в зелени устланной ковром нет предательского сушняка, ухожен ветвистый сад-старичок, дурманит голову цветущая вишня.

Расступаются грациозные стволы благоухающих деревьев, открывают дорогу к мрачному имению Ва. Ни огонька, квадратные проёмы распахнутых окон дышат непроглядной мглой.

Ахав почти не дыша крадется к заветному оконцу, пластается по стене, подвигает лицо вплотную к краю, завёт почти шепотом:

- Вая.

Тишина. Сердце трепещет, боязно и тревожно, не уж-то её нет. Но разрывает звонко стрекочущую тишину воспетых Анакреонтом созданий, шелест ткани.

- Ахав, это ты? – в той же тональности журчит сладкий голос.

- Я здесь, - показывается поклонник.

- Это ты! - в глазах переливается радость, хватает его за руку. – Я так боялась за тебя.

- Ты думала обо мне, мёд моих мечтаний! – радуется высокородный Ку.

- Не стой здесь у всех на виду, - тревожится Вая. – Нас могут увидеть. Забирайся сюда.

Ахав озирает округу, никого не видит, перемахивает внутрь комнаты, но таится в глубине сада незримая тень человека.

Внутри спальни темно, но света ночи хватает чтобы видеть её! Берет возлюбленную за ладони, она не противится, прижимает к своей груди хрупкие длани ласкающие нежной кожей. Наслаждается лучистым взглядом, нежным взором.

- Я видел сегодня Кими, на площади перед молитвой, - рассказывает Тхи-Ку. – Этот негодяй похвастался своей помолвкой с тобой.

- Нет, - мотает головкой встревоженная дева.

- О, как тонка его шея...

- Что ты наделал?

- Ничего, роза в ночи, высокородные Ран удержали меня! – успокаивает поклонник возлюбленную. – Увели меня с площади.

- Не пытайся его вызвать, пощади мое сердечко! – молит Вая.

- Я не могу отдать тебя ему, моя нежность, без тебя нет мне жизни! – Ахав с чувством целует тонкие пальчики.

- Ахав, милый, я не переживу если с тобой что-то случится!

Кровь Тхи-Ку клокочет в тесном сосуде называемом сердце, повинуясь всевластному порыву, целует медовые губы жгущих прохладой нежности. Вая принимает и с задержкой отвечает. Сливаются в жадном лобзание иссушенные жаждой страсти, будто пилигримы пустынны к источнику жизни бьющего прохладной свежестью. Сильные руки Ахава обвивают гибкий стан, льнущий к крепкому телу, скользят к талии и ниже наслаждается дурманящими округлостями, прижимает её сильнеё. Податлива как растопленная смола, дурманит крепче вишневого сада. Мешают одежды, тьму пронзает треск разрываемой ткани, является ночи нежный персик с упругой вишенкой соблазна. Прижимает милого к обнаженной плоти, жаждет поцелуев. И нету слаще плода скользнувшего в трепещущие уста.

Вертится мир, спадают одеяния, жжёт нагим атласом кожа. Охает скипом широкая кровать, принимая свитые в страсти влюбленные сердца. И в этот миг нет вокруг их ничего – ни мира, ни печали, лишь сладостный трепет двоих поглотил. Томные объятья и сердец рваный стук, кровь клокочет - жаждет, жаждет и губы шепчут пустую чепуху. А руки мнут, ласкают – истоме медовой телес внимают. Огненная буря страсти съедает разум, и сладостный стон пронзает ночь, содрогаются души в сладостной истоме, слились тела в едином Существе. И смерть и возрождение и каждый возрожден в другом.

Проходит ночь, а жажду утолить не могут, лишь только в миг, когда алеют горы, смолкает отзвуки любви, все затихает, замирает.Когда растрепанная страстью ночь, прикрыв срамную наготу, удаляется на покой, до следующей Луны.

*****

Утром встают с восходом солнца. Накануне заняли почти все свободные комнаты, но Евдокия только радовалась. Дружным скопищем заваливают в хозяйскую половину, домашние уже позавтракали, их черед. За столом тесновато, но зато весело. Сговорились с хозяевами разменять двадцать гривен рублями и еще четыре полтинами.

Легкая трапеза окончена, собираются на торжище, добывать нужные вещи, припасы. Выходят, толкуя кто и что должен прикупить, да где получше, пусть подороже, главное надежно.

В общей зале моет полы сам Аполлон, перенял работу Василия. Берестов стопорится:

- Вы пока выходите, - обращается ко всем, - а я обратно вернусь, кое-что забыл прихватить.

Вправду решил пофорсить трофейным клинком, но это не главная причина, замыслил коварную месть наглому усачу. Изымает из тайника трофейный клинок, вешает на пояс. На столе сгребает лежащие пару дней не долузганные семечки, семенит по лестнице туда, где трудится ривенский усач, блестит коварно прищуренным глазом, уста перекошены в злорадной ухмылке. Хозяин старательно моет помещение на второй половине, радуют солнечные блики в полосках сырости, покрывши почти весь пол, нежит взор чистота половых досок, старается полотёр.

Василий выгребает зерна в ладонь, старательно перетирает вместе с ядрышками, да так чтобы помельче. Аполлон удивлённо оглядывается, не двигаясь, следит за руками гостя. Берестов демонстративно высыпает шелуху на только что отдраенные доски со словами:

- Что-то грязновато тут у тебя, ты бы лучше мыл!

Спешно распинывает кучку под перекошенным взглядом усача, будто от зубной боли, бессильно зыркает на обидчика, судорожно сжимает и разжимает руки на древке орудия труда не в силах ответить.

С чувством удовлетворения новоиспечённый вельможа, гордо вскинув подбородок, закладывая руки за спину, расправляет плечи, выходит наружу. Думает про себя, что Аполлон, в следующий раз, когда у него кто-то не знакомый будет вынужден тереть полы, тысячу раз поразмыслит прежде чем щелкать семечки на помытые доски, подумает, ох, подумает.

Но перед открытием входной двери оборачивается. На полу, встав на колени, сгребает шелуху не молодой корчмарь. Нет более того провокатора лузгавшего семечки и наслаждавшегося властью над чужаком. Теперь это просто мужчина раздавленным превосходством бывшего помощника, взлетевшего волей судьбы на вельможный олимп.

«Эх, Василий, Василий! – корит себя Берестов. – Чем же ты лучше недалекого ривенца?»

Но дело сделано, нет теперь - ни радости, ни удовлетворения, лишь горький осадок от глупой выходки. Прочь из головы глупые мысли, отбросить сожаления, что сделано, то сделано. Впереди ждет новая дорога, новые свершения.

Личная дружина, все восемь, ждут только заигравшегося посла. Василий выходит боком, выставляя напоказ подвешенную к поясу дивьих мастеров вещицу.

Воислав почему-то морщится, будто закусил лимон, прочие смотрят с некоторым уважением во взоре или даже доброй завистью.

- Малость не на ту сторону ножны преципил, - тактично замечает Веселин. – Ты же вроде как правша!?

Василий чувствует, как к лицу приливает кровь, понятна мина Воилы, щупает правой рукой висящей на правой стороне меч. Не затягивает, одевает как надо, со словами:

- Поспешишь, людей насмешишь!

- Неплохо бы тебе ножны сменить, - гладит бороду Вольх. – Негоже русскому послу ходить с ножнами латинской работы.

- Ты прав, - соглашается Берестов. – Сегодня же поменяем.

Сговорились. Выходят на улицу, идут тратить вырванные у Возжи чуть ли не с мясом денежки.

По улице суетится народец, хоть и мало, но обращают внимание на странную группу. Проезжают возы, дефилирует всадники, но улицы, как ни странно чисты, а должна быть куча, даже кучи известного пахнущего вещества, результата жизнедеятельности вот этих самых благородных животных. Но ничего нет. Эту странность Василий подметил еще в первый же день, да все некого было спросит.

Рядом поспешает Мазур, важный такой, самодовольно лыбится, хранитель казны, прямо светится от серебра рассованного по тайным местам под кафтаном.

По пути следования, стоит подвода перед двором, дородный мужичек таскает мешки к дому. Лошадь, запряженная в разгружаемую подводу, сделала дело прямо там, где стоит. Возница, придя за очередным мешком, видит кучу, вынимает откуда-то грубую метелку и деревянный совок, сгребает все подаренное скотиной мостовой, сбрасывает в бочонок, подвешенный позади телеги, и только потом тащит мешок.

Вскоре натыкаются на одну бесхозную кучку, но прямо на глазах со двора напротив которого лежит лошадиная благодать, выходит зрелый мужчина, подбирает совком все это безобразие и уносит себе во двор.

Берестов удивляется, не может поверить в такую вот всеобщую сознательность жителей, везде чисто. Но ведь есть и такие, кто не будет убирать чужое рядом со своим домом.

- Это что же все жители города так пекутся за чистоту города, не уж-то никто не отлынивает? – не удерживается от вопроса.

- Кто вот не уберет кучу рядом со своим двором, заплатит вот штраф в пятак, и все его соседи вот тоже будут платить штраф в деньгу, даже те которые живут на другой стороне улицы! – криво улыбается Мазур.

- Ого! А если возница не уберет за своей лошадью?

- А ты вот попробуй не убери, что вот оставила твоя лошадь после себя, - хмыкает Мазур.

- И что будет?

- Если вот заметят - бока намнут и штраф вот стребуют!

- А если дома никого нет, как же тогда?

- А ты вот думаешь, зачем вот соседей штрафуют? Вот для того и наказывают, что бы друг за другом приглядывали, а вот если не уберут, то пятак штрафа причитающийся вот нерадивому хозяину в его отсутствие, вот поделят меж соседями в добавок к причитающейся деньге.

- По-моему это не справедливо, что еще и соседей штрафуют!

- Справедливо вот, не справедливо – зато действует, видишь вот как в городе чисто!!!

- Кто же придумал этот закон?

- Сказывают вот сам князь основатель Новограда - Владимир Позвиздович, сын вот нашего первого князя. Вот есть легенда, что вот он как-то шел по городу, осматривал постройки, вот споткнулся, упал и весь извалялся в скотском вот непотребстве, после этого вот и издал сей закон!

- Это круговая порука, - ненавязчиво вставляет словцо Вольх. – И штрафы эти прижились только в столице, так как за их исполнением следил сам князь. А нерадивых – бояр начальствующими над городовой службой, не уследившими городовыми и даже горожан, не прибравших перед двором, еще и секли на главной площади нещадно – скопом, при всём народе!

Берестов не комментирует, лишь улыбается сообщению о порке, возможно по-другому о штрафах бы забыли кабы не розги или чем они там секли.

Перед торговой площадью делятся на группы, у каждой свои задачи. Воислав с Гораздом идут закупать недостающее вооружение; Веселин с трудом выпросив у Мазура полтину отправляется запасаться лекарскими принадлежностями; Вольх и «казначей» идут с Берестовым дабы снарядить посла подобающим образом, прикупить писарский инструмент, одежду и присмотреть толкового кузнеца. Остальным поставлена задача добыть припасов, десятник попутно велел обязательно купить мешок гороха, на мгновенно последовавшие протесты заявил, что дорога долгая не простая и может все сгодится. Разошлись.

Первым делом Вольх приобрел писчие принадлежности, бумагу и прищурив правый глаз потряхивает туесками набитыми бумагой заявляет:

- Будем тебя грамоте учить!

Василий отрывает рот, дабы возразить, но вспомнив конфуз у князя, защелкивает челюсть с легким клацаньем. Признает правоту бывшего писаря.

Затем идет долгое дефиле по суконным рядам, выбирают одежду. Безконечные примерки, и вечно кривые лица обоих спутников-поводырей. Недовольны товаром, то не слишком хороший материал, то не так сидит, то размер не тот, то цвет не боярский. И только после полудня закончили покупку одежды. А впереди маячат ряды сапожников. Здесь несколько проще, Мазур знает одного способного мастера, идут сразу к нему. Обрадованный визитом старого знакомого сапожник выносит самый лучший товар. Десятник приглядел красные сафьяновые сапоги, к несчастью пришлись в пору, старый вояка удовлетворённо кивает. Берестову же они кажутся чересчур кичливыми, не хочет брать, «казначею» не нравится цена. Но Вольх говорит, что носит такие сапоги каждый день не нужно, только на приём, а старому упрямцу просто указывает платить. На радость мастера покупают, отдав целый рубль. Мазур потом долго ворчит в усы, семеня за спиной, прячась от взора десятника. Находят еще пару добротных сапог в дорогу. Идут к кузнецу. Как говорят спутники, к очень хорошему мастеру! О нем знают немногие, но даже знающих хватает, что бы не сидеть без дел властителю огня и стали.

Только вот торговый квартал пришлось покинуть, обогнуть княжескую гору и пройдя внутренние ворота, отделяющие северный район, поблуждать по пыльным земляным улочкам в поисках нужной кузни.

Гостей встречает невысокий, но жилистый чернявый мужчина в кожаном фартуке на голый торс и серебреным кольцом в ухе. Еще до обмена приветствиями его взгляд цепляется к рукояти трофейного оружия. Здороваются. Вольх обстоятельно излагает цель визита. На счастье у мастера не много заказов, готов уделить немного времени. Подступает к Берестову:

- Дозволь взглянуть на вещь.

- Вот, возьми, - Василий с готовностью протягивает требуемое.

Кузнец с трепетом перенимает ножны, набрав полные легкие воздуха, затаив дыхание, тянет за рукоять. Клинок медленно с легким, почти змеиным шипением выходит из футляра, глаза вынимающего расширены, в зрачках играют блики отраженные сталью, лицо напряжено, будто у малыша получившего упакованный праздничными лентами свёрток в надежде на долгожданный подарок. Сталь освободилась, мерцает серебристыми отсветами в лучах дневного солнца. Мужчина с еще более расширенными глазами разжимает руку державшую ножны, с приглушенным стуком падает под ноги латинская вещь. С напряженными скулами кладет лезвие на ладонь, прячет пальцы под холодную гладь. Изогнутая бровь, не раз опалённая огнём, замирает, в напряжение бежит взгляд по замысловатому изгибу узоров выгравированных на диковинном металле. Наконец мастер произносит:

- Мне еще никогда не доводилось видеть столь изысканной работы хмурских мастеров!

- Гравировку меча сделали дивьи люди, - вносит уточнение Берестов.

- Верно, - кивает кузнец, не отрывая взора от стали. – Хмуры лучшие оружейники, дивьи люди гравировщики, а вместе они свершают чудеса.

- Я так понимаю, - вопрошает Вольх, - другие работы ты уже видел.

- Много разных вещей, но столь великолепного творения никогда! – вздыхает мастер, щурится и меняет угол падения света на оружие. – Я вижу здесь надпись.

- Где? – посетители подаются вперёд, обступают клинок с трех сторон.

- Вот смотрите, - указывает грязным ногтём испачканного пальца в саже. – В самой середине узора, тянется строчка – это надпись.

- Ничего не вижу, - морщится Василий.

- Смотри внимательно, там разрывы в узорах, они ограничивают буквы.

- Ты вот прочесть можешь? – спрашивает Мазур с вписанным разочарованием в изгиб бровей.

- Сейчас, только света дайте!

Мазур шарахается в сторону, ибо стоит по солнцу. Кузнец долго вглядывается в сплетение линий, меняет углы наклона, но изогнув губы в разочарованной гримасе молвит:

- Не узнаю ни одной, какая-то странная надпись, возможно тайнопись? Мне не даётся, хотя другие вещи гравированные в тех местах я читал ибо и хмуры и дивный народ пишут похожим на наш языком, буквы у них почти точно как у нас.

Еще некоторое время вертит оружие и с отблеском сожаления отдаёт хозяину. Переходит к обсуждению заказа. Говорит, что подобающие сему шедевру оправу сделает за неделю. Его разочаровывают, недели у них нет, осталось два дня. Все же он берется сделать не совсем подходящие, но добротные ножны за два дня. Сговорились. Прежде чем уходит Мазур спрашивает, будет ли он снимать мерку. На что тот отвечает, что уже снял. Вольх уважительно окидывает взором мастера, кивает. Уходят.

На торжище больше не идут, возвращаются к месту временного расположения в корчму «Ривенский усач». Остальные уже на месте, на заднем дворе Прасковьи выросла заметная гора разного добра запасённого для похода.

*****

Сквозь сон доносится шум, резкие реплики, топот и суета. Ахав отрывает голову от подушки, рядом веером иссиня черных волос Ваи. Шум не приснился, доносится из-за дверей. Нарастает, уже стелется под резными запорами, вот-вот прогнутся створки от гневной брани кого-то с другой стороны. Резкий толчок, растворяются с натужным стоном, ударяются о стены, протестующее крякнули половинки и застыли в полу распахнутом положении.

В проходе высокородный Ва отец Ваи, за ним через плечо поглядывает с притворно гневным взором Кими-Вак-Хи за спинами знати пугливо пригибаясь, толпится с десяток прислуги.

Тхи-Ку успевает усесться на разорённой ночным безумием кровати. Вая судорожно натягивает одеяло до глаз, выглядывает пугливым звёрком над краем полотна удерживаемом тонкими пальчиками, в темных очах дрожит отблеск полуденного света.

Лицо главы рода перечерчено разочарованием, но мгновенно меняется: ноздри расширяются, губы расходятся обнажая оскал зубов, уголки стремятся вниз, брови сходятся морща и без того морщинистый лоб, внутренние углы наползают на переносицу превращая местность между глаз в одно извилистое месиво из глубоких борозд, глаза палят запредельной полью и злобой разъяренного волка.

- Как ты посмел ничтожество!!! – не то ревёт, не то рычит хозяин усадьбы на Тхи-Ку.

Но тут же взор пожилого человека устремляется к дочери:

- Что же ты наделала дочь моя, надежда всей моей жизни. Какой позор ты навела на мою седую голову, за что ты меня так, за что унизила так жестоко родного отца!?

- Мне все ясно, - холодно льет змеиный яд Вак-Хи, блещет торжествующая улыбка, лицо застыло маской лживой скорби. – Мне больше нечего делать в этом бесчестном доме, я не желаю иметь ничего общего с презренным родом Ва учинившим мне такое гнусное оскорбление. Я расторгаю договор помолвки. Пращайте!

Хозяин дома бледнеет, подбородок подрагивает, а старческие глаза испускают предательскую сырость, затравлено взирает в спину удаляющейся фигуре служителя, унижаясь, пытается спасти положение:

- Высокородный Хи...

Но в ответ безмолвие арктической могилы. Не дрогнет стан Кими, покидает дом притворно обиженный высокородный служка.

- Ты, - протягивает дрожащий палец высокородный Ва в сторону обидчика, - отродье ублюдка и пожиратель падали. Я проклинаю тебя! Покинь мой дом, немедля!

Ахав выскальзывает из под одеяла, встаёт во весь рост, играют на атлетическом теле мышцы под красновато-смуглой кожей, не стыдится наготы. Эстетика тела порождает брезгливую мину на лице высокородного Ва.

- Какой позор! – обхватывает он голову растопыренными палцами, - что же ты наделала дочь моя.

Падает старец на колени протягивая в молящем жесте длани к ней:

- Как же мне жить теперь с этим. Ты уничтожила доброе имя нашего рода, смешало его с грязью.

Вая лежит ни жива, ни мертва, лицо белей вуали, неподвижна словно мраморное изваяние, даже очи не движутся, ни моргнет, парализована воля.

- Что ты молчишь, мерзость бесовская! – взвывает отец.

Ахав спокойно сносил нападки старого человека, понимая его чувство, но когда он задел честь любимой сердце не выдержало:

- Закрой пасть старый пень!

- Что-о-о? – вскакивает хозяин усадьбы. – Да ты подонок, да как ты смеешь оскорблять меня! В моём же доме!?

Его всего трясет, глаза мечут молнии, зубы клацают будто высекают молнии, вытягивает руку, наставляя на обидчика скрюченный указательный палец:

- Сгинь презренная тварь, прочь, прочь!!!

Высокородный Ку понимает, что здесь ему правды не искать. Подхватывает не до одетые вещи, бросив прощальный взгляд на девушку, уходит тем же путём что и пришел. Приводит себя в окончательный порядок глубоко в саду, под бледно-розовыми цветами вишни, отстраненно понимает, что сегодняшнее происшествие, если того захотят высокородные Ва и Хи, может иметь очень серьезные последствие. А это выглядит так, что не оставят они все так просто, а значит пахнет алтарём. Тут даже дядюшка Кван не поможет. Готов ко всему, лишь бы не трогали Ваю!

В горле пересохло, першит, рана напоминает постукиванием, устал. Замолкает разглядывая как серые пичужки красуются друг перед другом исполняя парный танец. Барма молчит некоторое время. В определённые момент вопрошает:

- У меня сложилось такое чувство, что у вас в столице проживает одна знать?

- Нет, конечно же, - негромко отвечает высокородный. – Знати много, но мы лишь малая толика нашего народа.

- Малая?

- Что ж скажу, хотя это не позволено делать, - вздыхает Ахав. – Но мне почему-то все равно. Во всей державе около тысячи высокородных семей, количество родов более или менее стабильно. Но бывают случаи, когда число сокращается, например, во времена Нашествия оно сократилось почти на пятую часть.

- Нашествие? – морщит брови собеседник.

- Это когда правитель ро-со собрал большую армию союзных народов и пришел в наши земли.

- Ах, ты об этом.

- В столице проживает почти треть всех знатных семей, из них почти четверть посветили свою жизнь Тха, став служителями, остальные на военной службе.

- Как же вам удаётся сохранить стабильность родов?

- Закон наследия! Титул и родовое имя наследует только один из сыновей, как правило, старший сын. Остальные этого права лишены. Если сыновей нет, то имущество делится между дочерьми, если нет особого завещания, а род считается прекратившимся. Если нет вообще никаких наследников, то имущество идет: если офицер то в казну правителя, если служитель - то в закрома верховному служителю.

- А что же с остальными сыновьями?

- Они носят титул и родовое имя до самой смерти, а вот их дети лишаются это возможности и переходят в разряд родовитых.

- Что это?

- Родовитые - это тоже знать, но лишенные некоторых привилегий. Они не имеют права носить плащ, вести списки рода, занимать некоторые высшие должности, например, не могут быть генералами, и не имеют права участвовать в Совете, по крайней мере от собственного имени, но могут представлять интересы других высокородных семейств. Во всем остальном они имеют все те же права. Ах, да они не могут вызвать на поединок высокородного, только высокородный имеет на это право.

- И что у них нет никаких шансов стать высокородным.

- Почему же, каждый родовитый может стать им, за особые заслуги некоторых производят на Совете в сан высокородных, например, после военного похода, одного двух обязательно награждают таким образом, это стимулирует рвение родовитых.

- А твой род?

- О я принадлежу к очень древнему роду, наш род один из немногих возникший вместе с нашим народом.

- Ты наверное богат? – щурится на подопечного наставник.

- Очень! – с удовлетворённой улыбкой отвечает высокородный Ку. – Я обладаю третьим по величине состоянием среди всех знатных родов. Меня превосходят только верховный служитель и правитель, хотя в этом не моя заслуга, очень много сделал для приумножения благосостояния рода мой отец.

- У тебя есть братья?

- Был старший брат, но он погиб в поединке, давно уже я его почти не помню, он даже не успел обзавестись семьёй. Правда есть еще сестры, но они почти не имеют прав на наследство, так как после смерти отца я вступил в права наследования, а у них свои семьи и принадлежат к другим родам. Хотя они могут оспорить некоторые мои не благовидные решения по управлению наследством, но вот если я умру они не получат немного. Дочери наследуют от отца, но никак не от брата.

- У тебя есть семья?

- Нет, увы, я так и не обзавелся родовым гнездом.

- А ты ведь тоже считаешься погибшим? – продолжает Барма расспросы.

- Да, верно, - задумчиво кивает Тхи-Ку. – Но это пока формально. Официально меня признают погибшим на празднике Тха, когда принесут моих рабов в жертву от моего имени.

- И кто получит в наследство все принадлежащее тебе?

- Дядюшка Кван! – собственная фраза поразила Ахава будто гром и молния ударили над головой, челюсть так и не закрылась, а лицо застыло в очумело - удивленной гримасе.

Глава 2

*****

За пару дней на заднем дворе корчмы «Ривенский усач» выросла приличная гора самого разнообразного имущества, заготовленного в поход. Без лошадей эту кучу не утащить.

Мазур с Буяном при посредничестве Аполлона сговариваются с обозом, идущем в Лодьев порожняком, всего за два мешка овса, довести их всех с немалым скарбом до города. Осталось лишь получить наставления князя, необходимые грамотки, подарки, и следующим утром можно отправляться в путь.

В сопровождении Вольха и Воислава прибывают в Верхний город. На входе во двор стражники морща лбы разглядывают гостей, но пропускают без лишних вопросов. На входе в княжеские хоромы, пара ратников останавливают посетителей, подробно интересуются целью визита. Выслушав, один из них идет внутрь второй велит ждать здесь у крыльца. Через четверть часа стражник возвращается вместе с Левонтием Тимофеевичем. Молодой боярин радушно здоровается с Берестовым, приветливо кивает сопровождающим, говорит:

- Занят сегодня князь, не примет тебя Василий Федорович, дела у него срочные.

- Как же, - удивляется Василий, - он же сам велел сегодня прийти?

- Сказано же тебе, занят! – обнажает Левонтий зубы в широченной улыбке. – Велено тебе завтра на восходе солнца прибыть!

Несколько разочарованные гости прощаются, идут к кузнецу забирать заказ. Мастер как и обещал, все готово. Подаёт ножны темно красного цвета, с гравировкой растительной тематики, обитыми бронзовыми бляхами, добрая вещь. Берестов без сожаления, тут же отбрасывает латинский футляр, под тоскливым взором кузнеца, вкладывает клинок в обнову. Входит легко, будто таки и было, словно с ним и родилось, красуется рукоять с гардой, в полной гармонии с ножнами. Мастер знает свое дело превосходно, за такую вещь и не жалко требуемой суммы. Заставляет Мазура заплатить не торгуясь.

Попрощавшись с кузнецом, идут домой. Впереди ждет новая проблема, обозные мужики выезд наметили так же на восходе, придется искать другую оказию к отъезду.

По возвращения, выслушав горести, товарищи наперебой забрасывают разными советами. На счастье вмешивается Аполлон.

- Вобщем так, вы сейчас тут посидите, ничего не делайте, а я сейчас вернусь.

Куда-то убегает. Отсутствует с час или немного дольше. Возвращается с обозными мужичками, все семеро мнутся за спинами, глаза потуплены но в них играет огонёк предвкушения.

- Мы тут сговорились, - сверкает взгляд ривенца. - Откладывают они отъезд, будут вас ждать.

- Конечно подождем, раз дела княжеские того требуют, - поддакивает старший из мужиков.

- А что бы ожидание скрасить мы их попотчуем медком.

Лица возниц озаряются довольной улыбкой. Аполлон приближается к уху Берестова, шепчет:

- Я их самым дешовым медом напою, так что вам будет не дорого.

Не глуп он, коммерческая хватка на лицо. И боярину услужил, да еще и денег подзаработает. Василий взирает на усача совсем другими глазами. Зря так с ним обошелся, ой зря, такой человек в друзьях может ох как пригодится.

Обозные за стол, а дружина разбредается по делам. Василий залавливает Веселина отводит в сторону чтобы никто не видел:

- Ты читать грамоту Дивьев людей умеешь?

- Конечно, - приподнимает брови знахарь. – Они тоже на родовице пишут.

- Вот взгляни, - вынимает Берестов меч из ножен. – Что здесь написано?

Веселин перенимает оружие, подходит к окну, вертит клинок под разными углами.

- Эх, зрение мое не такое острое, как прежде, - жалуется лекарь. – Теперь вижу, и вправду надпись имеется, тогда на реке не углядел.

Вертит оружие так и этак, то слева на право то справа на лево, то приблизит то дальше отодвинет.

- Не могу разобрать, - вздыхает Веселин. – Надпись четко вижу, но она какая-то странная. Это не родовица и не дыевица, на маковицу совсем не похожа, есть что-то общее с велесовецей, но все одно не разобрать.

- Жаль, - забирает Василий клинок с постным видом.

- Это тебе надо из дивьев кого поспрашать, - дает совет знахарь.

- Где ж его взять-то?

- В наши края иногда забредают с караванами с юга по торговым делам, может встретим кого!?

- Ладно, - поникши кивает Берестов.

Утром в начале голубого часа, когда еще нет солнышка, а округа видна в деталях, встаёт дружина разом. Но возничие спят, засиделись вчера допоздна, их и не будят.

На выходе из комнаты Берестова встречает, мнущийся у дверей, Буян.

- Я вот тут по делу, - не поднимает взора великан.

- Говори, - разрешает Василий.

- Мне бы это, три рубля бы, - чешет нос попрошайка.

- Что опять в карты проигрался? – понимает Берестов подноготную просьбы.

Здоровяк багровеет, ярче всего светятся пунцовые уши. Молчит, пинает носком сапога, торчащую из щели в полу щепочку, руками теребит край рубахи.

- Ладно, дам тебе три рубля, но при одном условии: поклянись, что пока мы не вернёмся из похода, ты не будешь играть!

- Вот те крест, - крестится окрылённый Буян.

- Верю, - кивает благодетель, поворачивается к Мазуру. – Дай ему.

- Так вот никаких скотов не напасешься, - брюзжит «казначей».

- Я сказал, дай! – хмурится Василий.

- Нашел вот себе покровителя, - продолжает ворчать Мазур, но достает из кармана требуемую сумму.

Буян получив деньги чуть ли не в припрыжку убегает куда-то.

Сегодня, как и вчера, на гору идут втроём. На входе в хоромы, которых достигает с восходом солнца, как и прошлый раз посетителей задерживают на входе в палаты, выспрашивают зачем. Опять ждут возвращения одного из стражников. Тот возвращается с неизвестным Василию мужчиной, который велит идти следом только ему, остальным ждать во дворе.

Знакомым путём ведет в кабинет князя. В приемной просит подождать, сам заходит в кабинет, через пару минут появляется в дверях, распахивает створки пошире, предлагая войти.

В кабинете кроме князя, кроме его самого, еще четыре человека. Двоих знает – это Онуфрий Данилович и Возжа, двое других не известны, хотя одного видел на пиру, но не знаком. На вошедшего не обращают внимания.

Гавриил Мстиславич тычет в бумажку, лежащую на столе, под внимательным взглядом вельмож:

- Я думаю, что так мы и сделаем. Что скажете?

- Да конечно, это лучший выход, - бурчат вразнобой бояре.

- Ну, раз все согласны, тогда ступаете, дело не ждёт.

Знатные мужи кивают, прощаются. Казначей только сейчас замечает гостя, глаза на секунду округляется, а вечный румянец истончается, но быстро берёт себя в руки, правда лицо багровеет от натуги, насупившись дальней стороной обходит. Прочие вельможи проходят мимо, с постным лицом кивают в знак приветствия.

Князь жестом указывает на скамью подле стола, некоторое время перебирает бумажки, наконец отодвигает макулатуру в сторону, разглядывает с минуту гостя:

- А знаешь, ты меня удивил!

- Что такое? – немного нервничает Берестов.

- Ты ободрал Возжу на сорок гривен!

- Так вы же сами Гавриил Мстиславич приказали взять с него столько!

- Говорил. Но для таких дел, обычно полагается всего тридцать. Это была своего рода проверка. Я предполагал, что ты хорош на язык, потому назвал сумму с запасом, что бы ты смог взять нужное количество, но я не думал, что ты настолько ловок!

Князь вздыхает, окинув взором собеседника продолжает:

- Раз сумел взять значит оставь их себе, как награду! Не знаю, что там у вас произошло, Возжа не распространяется на сей счет, но теперь при каждом удобном случае трындит: «Берестова ко мне больше не посылай!»

Василий пожимает плечами строя невинные глазки.

- Твоя выходка с Возжой, вселяет слабую надежду на успех твоей миссии. Хотя честно признаюсь почти не верю я в возможность хоть о чем-то договорится с Колодием, для это есть тьма причин.

Тихо скрипит дверь, Берестов оглядывается. Пришел Борис Белокаменнский, уверенно почти бесшумной походкой скользит к столу, садится возле племянника, опирается локтём о стол, водружает голову в ладонь на вертикально стоящей руке, занимает позицию в пол оборота. Расправив другой рукой усы, спрашивает:

- О чем речь?

- Да пока о Возже, - таинственно улыбается князь.

- Удивил, к него зимой снега не выпросишь, а ты всю сумму истребовал, - приподнимает голову боярин. – Молодец!

- Ладно, бог с ним с Возжой, - меняет тему разговора Гавриил Мстиславич. – А пока вернем тебе твоё же.

Борис выпрямляется, достает из-за пазухи, сверток бумаг, протягивает гостю:

- Вот, забери и используй по своему усмотрению. Наши писари их в точности скопировали, а подлинники могут создать проблемы. Копии тут предпочтительней, мало ли что напишут грамотеи в секретном приказе с чужих слов, спросу нет.

- Только учти, что никто не должен знать, что они у нас побывали! – дополняет князь нахмурившись.

- Не беспокойтесь, дальше меня никуда, - клянется Василий.

- А сболтнешь, мы быстро узнаем без последствий не оставим, - простенько так, с добрым лицом сообщает боярин Белокаменский.

- Не сомневаюсь, - строит серьёзную мину гость, пряча захваченные у Рефини бумаги.

- Ладно, теперь к делу, - берёт Гавриил продолговатый туесок в виде цилиндра с края стола. – Здесь два документа, которые понадобятся тебе в твоем деле. Одна грамотка это мое обращение к Колодию, короче всякая лебеда, таков обычай. А вторая это мое подтверждение твоих полномочий, береги её, без этой бумажки тебя никто слушать не станет.

Тем временем боярин достает из сундука подле стола, маленький сундучок прямоугольной формы, в богатой цветной аппликации, обитый золотистыми бляхами. Размером полметра длиной и двадцать на двадцать высотой и шириной. Ставит подле Берестова.

- Это наш подарок Колодию, - поясняет князь. – А что в нём знать тебе не след. Но если возникнут обстоятельства при которых таскать неудобную поклажу будет не возможно, так и быть спасай содержимое ибо цена подарка равна твоей жизни. Потеряешь, к нам перед очи не являйся!

Борис Белокаменнский кладёт единственный ключ, от небольшого серебристого замочка, на стол.

- Понял, - пододвигает гость сундучок к себе поближе и пряча ключ в карман.

- А теперь к сути, переговоров, - продолжает Гавриил Мстиславич. - Чего хочет Колодий, и что можем и не можем мы уступить.

- Как мы и говорили, требует он Тропу со всей Окраинской волостью, - молвит дядя. – Да не просто требует, а поклялся отобрать, во что бы то ни стало!

- Обиду ему большую нанес мой батюшка, более тридцати пяти лет тому назад, - слово за племянником. – С тех пор живём с Чудью Белоглазой ни в мире не в войне. Вроде и торг ведем, и мужики без страха на торжища ездят, что наши что их, к нам или к ним. Но мира так и не заключили.

- Мы, конечно же, пытались наладить отношение, но пока все без толку, - усаживается боярин на прежнее место, руки кладет перед собой на стол, пальцы сплетает в замок.

- Два года назад, на мое вокняжение, наслал Колодий послов, в надежде договорится со мной, - князь в отличие от дяди, наоборот раскрывается. - Но когда объявили мой полный титул, где значилась, что я князь Тропы тоже, все послы покинули торжество.

- Мы послали своих послов по горячим следам, - взгляд Бориса устремляется в противоположную стену. – Их приняли, выслушали и обратно отослали, ни чего не сказав. На следующий год, то есть прошлой осенью, посылали еще одно. Да вот только их на границе завернули, пообещав вслед, что следующих послов могут и повесить на приграничных деревьях!

- Так что будь осторожен, - предупреждает Гавриил. – Колодий вообще человек настроения, иной раз приголубит и медом до пьяна напоит, но может и вздернуть на первом же суку. Как видишь задача перед тобой не только трудная, но и опасная.

- Да уж, - чешет затылок Берестов. – А что же мы им предложить можем.

- Если дело в титуле, раздражающем Колодия, бог с ним с титулом мне от него прок не большой! – отвечает князь. – Мы можем им разрешить беспошлинно торговать в Тропе. Так же без поборов проезжать на торг через Окраину в Лиходолье и до Горохово. Пусть если даже захотят с Чуди белоглазой живущей в землях Окраинких собирают подати, и судят своим судом.

- Для нас важно сохранить власть над Тропой и Окраиной, - речёт боярин Белокаменнский, - что бы войско наше там беспрепятственно стояло в любом количестве, что бы мы могли защитить рубежи наши от набегов Черноградских.

- Вот такое положение на сегодня и это то что нужно нам и что мы можем предложит взамен, - подводит черту Гавриил Мстиславич.

- Но прежде чем ты отправишься в путь надобно знать тебе еще кое-что, - гладит Борис бородатую щеку.

- Когда прошел слух, что мою дочь якобы черноградцы пленили, - теперь говорит князь. - Дошли до нас вести, что Колодий дружины с разных концов к Рифеи стягивает.

- Это город недалеко от перевала на Тропу, - поясняет боярин.

- Вот уже и дочка как второй месяц вернулась, а войска идут и идут.

- Зачем он это делает, мы не знаем, - пожимает плечами дядя. – К сожалению соглядатаев у нас там немного. Уж больно они подозрительно относятся к людям задающим странные вопросы, если на кого подозрение падёт пинка наладят за пределы державы, а если кого уличат тут же вешают.

- Простой люд и вои у них не ведают, зачем это все, а в окружении Колодия у нас нет никого, - племянник обхватывает правой рукой подбородок. - Так что мы предполагаем самое худшее.

- Сами мы все дружины предупредили, но в одно место не собираем, - сообщает Борис. – Мало ли зачем Чудь Белоглазая дружины с места на место гоняет. А если начнем собирать войско, можем беды накликать, вдруг они не про нашу честь движения устроены.

- Я так понимаю, мне нужно спешить? – подаёт голос Берестов.

- Точно, - кивает Гавриил, - поспешай, а то опоздаем.

- Вот еще что, - трёт Борис мочку уха. – Ты когда границу то перейдешь, слушай чего говорят, сам что спроси, да только осторожно! А если до князя допустят, слушай вдвойне, востри ушки.

- Все понял! – Василий криво улыбается двойственности миссии, посол, да еще и шпион. – Так мне идти?

- Слышал я, что ты дружину набрал? – игнорирует князь торопливость гостя.

- Да восемь человек, - цветет Берестов.

- Это хорошо, но только не вздумай играть щедрого боярина, - грозит пальчиком надёжа земли русской. – Я народным дружинникам плачу четыре рубля раз в полгода, и ты ни в коем разе не должен своим больше давать! Понял.

- Да, конечно! – спешно кивает Василий.

- А то меня Возжа со свету сживёт! – смеется Гавриил. – Мы дружинникам, за казённый счет даём оружие, коней и припасов остальное они сами добывают.

- Учту!

- Теперь все, ступай и пусть господь поможет тебе в не легком посольском деле.

Прощаются. Берестов окрыленный, бежит по знакомым коридорам, но перед последним переходом кто-то его окликает.

- Боярин, - слышится немолодой женский голос.

Из боковой двери манит рукой новая нянька Милославы. Он замирает на месте не в решительности.

- Ну чего же ты, давай иди сюда! – требует женщина.

Василий понимает, зачем зовет, коротко вздохнув, зажимая покрепче сундучок подмышкой, подходит к ней.

- Ступай за мной, - велит нянька.

На сколько ориентируется в княжеских палатах, осознает, идут ко внутреннему двору на другой стороне. На выходе проводница останавливается, отворяет дверь в сад и прежде чем дать гостю дорогу, качая головой молвит:

- Эх ты, жених.

Отступает в сторону. Берестов потупив взгляд, протискивается на улицу, нянька остается внутри, затворяет дверь. В глубине сада, под раскидистой яблоней на резной скамье сидит княжна с увесистой книгой в руках. Подходит, молча садится на растоянии вытянутой руки. Сидят. Милослава смотрит в книгу и кажется не замечает посетителя. Явно не намерена начинать разговор первой.

- Что за книга? - начинает Василий первым.

- Житие святого Михаила, - ровным голосом отвечает дева.

И снова молчание. Наконец она захлопывает книгу, кладет одну руку поверх кожаной обложки:

- Скажи мне правду, не уж-то я тебе нисколечко не нравлюсь?

- Говорю правду, очень нравишься, но дело то не в этом, - Берестов коротко взглянув на неё, опускает взгляд на землю.

Через тропинку заботливо посыпанной крупным песком, от одного каменного бордюра к другому змеится вереница муравьев. Два потока идущих в противоположные стороны сплелись в единую жилу, живую, пульсирующею рыжей массой. Суетятся казявушки, спешат по делам. Кто-то тащит соломинку, палочки ли, какую букашечку или обломок чего-то. Старательно преодолевают препятствия, не упускают добычу, даже если она тяжелее работничка. Бывает и перевешивает трудяжку, но он не сдаётся, вернется на землю, поднимет не малый груз, волочет, упираясь тонкими члениками дальше. Встречные бегут порожняком. Иногда сбиваются с пути, свернут в сторону, опомнятся, пошевелят усиками в воздухе, и бегут назад к знакомой дорожке. Иной раз встретится с другим, ощупают друг дружку усищами, разминутся. То попадется несущий груз, либо обходит, а то и отобрать пытается, в помощники набивается. Суетная толпа кажется хаосом, но эта кутерьма из множества насекомых имеет цель, делают общее дело - вместе строят дом, который, возможно, спрятан где-то в глубине сада.

- Я знаю, - медленно кивает княжна. – Мне Борис все очень доходчиво разъяснил.

- Ну вот, - с облегчением молвит Василий.

- Ты бы мне хоть весточку послал!? – упрекает девушка.

- А как? Я здесь почти никого и ничего не знаю, мне некому довериться.

- А ты через Левонтия Тимофеевича передавай, он мой друг!

Вскипает кровь, укол ровности пронзает сознание. Надувает щеки, уши багровеют, но усилием воли гасит неуместное чувство.

- Не доведётся мне воспользоваться его помощью, я завтра утром отправляюсь в дорогу.

- Тебя батюшка к Колодию посылает!?

- Ага, к нему.

- Борис говорил, что если у тебя получится, тогда бояре тебя признаю, - отблеск надежды в глазах девушки завораживает. – Тогда мы сможем видеться.

- Да вот только дело это безнадёжное, - криво улыбается он.

- А я верю в тебя, у тебя все получится!

Василий намеривается остудить энтузиазм Милославы, но встречает чистый и преданный взор, что проглатывает все слова разом, опускает глаза в землю, разглядывает носок сапога:

- Я тебе подарок от Чуди белоглазой привезу. Чего ты хочешь?

- Хочу! – обиженным голосом отзывается княжна, встает, зажимая книгу за пазухой. – Себя привези живым и здоровым!

Уходит, не оглядываясь, и только аромат ромашки парит над скамьей.

Товарищи ждут во дворе, спрятались в тенечке, припекает полуденное солнышко. Завидев посла, спешат на встречу.

- Ну? – спрашивает Вольх.

- Завтра едем, - отвечает Берестов, протягивает ларчек с подарком. – Не подскажешь, кому лучше доверит подарок для Колодия.

- Думаю лучше поручить Буяну, он молодец цепкий, - советует десятник.

- Цена этого подарка моя жизнь, - уточняет Василий.

- Даже так, - чешет Вольх за ухом. – Тогда лучше я сам за ним присмотрю, свою голову положу, но твою уберегу.

- Вот, держи, - подаёт посол ключик. – Он всего один, если что сундук бросай, но спасай содержимое.

- А что там, - прячет ключ в карман.

- Велено не заглядывать, без крайней нужды.

- Хорошо, сохраним в секрете.

Отправляются назад. По дороге Берестов решает кое-что уточнить:

- Послушай Вольх, а почему вы всегда говорите Чудь белоглазая, не проще ли сказать одним словом Чудь?

- Нет, потому как есть еще Чудь черноокая. Вот её то и зовут просто Чудь.

- Даже такие есть? Не слышал о них.

- Это небольшое племя, живущее в окрестностях Оловянска на той стороне у отрогов Серебряных гор. Язычники и у них своя речь, но и по-нашему хорошо говорят.

- Теперь понятно.

В корчме общий сбор, уточняют план действий, сверяют, все ли необходимое прикупили. В самом конце разговоров Берестов обращается ко всем:

- Сколько вам братцы платил Твердович?

- Так вот четыре рубля, - шустрее всех оказался Мазур.

- Когда он вам последний раз жалование выдавал?

- Давненько уже, - теперь говорит десятник. – Должен был по возращению из похода рассчитаться.

- Мазур, выдай-ка каждому причитающеюся долю, - приказывает Василий.

- Так рановато еще, - возражает Вольх. – Мы же только поступили тебе на службу.

- Будем считать что вы у меня с того самого дня как Твердович нас предал. Сегодняшний день будет расчетным днём.

«Казначей» нахмурив брови, чего-то бурча под нос, отсчитывает каждому по четыре рубля, себе отсчитывает предпоследним, кладёт серебряные кругляшки в карман, последнем выдаёт Буяну, но всего рубль. Здоровяк берет, не возмущается. Но это не нравится Василию:

- Мазур ты чего это?

- Так вот ты же ему вчера три рубля давал, - объясняется старый хитрец.

- То было из моей личной доли, доплати!

- Ну, вот еще, баловать раззяву, – сопротивляется Мазур.

- А я говорю, выдай все четыре, - пользуется своей властью Берестов.

Строптивец нехотя подчиняется, выкладывает недостающие рубли, при этом ворчит, поминая чертей и бесов, а так же прошлые грехи Буяна.

- Мазур, ты случаем Возже не брат? – морщится Берестов.

Старый ворчун замирает, обижено взирает на говорившего, через четверть минуты, вынимает кошель сгребает туда все наличности, надув губы подает вязку с деньгами Василию.

- Я не хотел тебя обидеть! – тот отодвигает протянутую руку. – Ты все делаешь правильно, вижу, деньги у тебя в сохранности будут. Но ворчишь ты почем зря слишком уж много.

Мазур не меняясь в лице прячет кошель.

- Ладно братцы, время у нас еще есть, так что давайте, займитесь своими делами, рубли вон потратьте, - предлагает Берестов.

Люд заметно оживлённые расходится, в корчме остаётся Василий да хозяева.

*****

Сегодня с утра, Ахав все же попытался встать, подняться на ноги сумел, да не удержался, рухнул на пол, к счастью на здоровую сторону. Сам, хоть и с трудом забрался на кровать.

В помещении Барма, как всегда проводит утренние процедуры. По их окончанию пытается взять высокородного на руки, что бы вынести на улицу, но Тхи-Ку протестует, просит помочь при ходьбе. В обнимку выходят наружу, колени дрожат, ждёт не дождётся, когда сядет в кресло.

Устраивается в привычном ложе поудобней. Полчаса отдыхает от первой хоть и не самостоятельной прогулки, пусть короткой, но уже не чувствует себя таким беспомощным как прошлые дни. Силы возвращаются.

Не до рассказанная повесть жизни не даёт покоя, речь непроизвольно течет из уст Ахава:

Перед ним огромные двери Великого храма, запирают вход в зал Советов. Хранители Алтаря, мрачные стражи без страха перед смертью, по не видимой команде подходят к створкам, взбугренными от мышц руками растворяют двери. Там огромный темный чертог, лишь узкий проем в высоком потолке бросает столб света в середину помещения. На самом краю светлой зоны, почти в самом конце, вырван из тьмы двойной трон, который будто риф между явью и не явью высится в кажущейся соборной пустоте.

Высокородный Ку держа подбородок параллельно полу, твёрдой походкой вступает внутрь почти бескрайнего пространства, тело не ощущает границ, будто тьма это вся вселенная, а прямоугольник света – алтарь правды, в сиянии его, здесь не скрыться за ложью, нещадное солнце высветит кривду жгучими лучами.

Кажется, за гранями света ничего нет, но это пустота обманчива. В одном шаге от границы в темноте по обе стороны стоят молчаливые высокородные в парадных одеждах, плащах и церемониальных шлемах с плюмажами. По левую руку расположились офицеры, главы родов их братья и сыновья, сотни, возможно тысяча, слева высокородные служители, ощутимо меньше, вероятно, всего четверть от числа офицеров. Но дальше за их спинами толпится несколько тысяч безродных служителей, допущенных до слушанья без права говорить. Невидимых наблюдателей выдает напряженное дыхание, стелящееся по залу с прекрасной акустикой.

Наконец Ахав достигает протоколом обозначенное расстояние до трона. Сиденья властителей расположено так, что если сидящий там наверху откинется на спинку, его лица не увидят из зоны света, но стоит немного податься вперёд, как стоящий перед властителями будет видеть сидящих. Вот и теперь, когда провинившийся вельможа остановился, из мрака над видимыми руками, от локтей, лежащих на золоченных подлокотниках и ногами от бёдер, проявляются два лица, только лица до ушей – Кван-Ир-Ака и Тхэ-Та-Дана. Правитель сидит на стороне ближе к офицерам, лицо ничего не выражает, по его левую руку надменное лицо Верховного служителя, хоть и пытается наследник Тха держать эмоции в узде, но в глазах искрится торжество.

- Ахав-Тхи-Ку, - рокочет голос Тхэ-Та-Дана, отражается от далёких стен, потолка, давит на стоящего в центре. – Ты знаешь, почему ты стоишь перед Советом.

- Да, - говорит высокородный Ку, хоть голос тверд, но не ярок, не работают эффекты залы для стоящих посредине.

- Ты обвиняешься высокородными семьями Ва и Хи в осквернении их родовых имен, - продолжает Верховный служитель. - Ты обвиняешься в надругательстве над честью, в попрании законов и обычаев наших, в преступлениях перед верой! Каиш.

Вперед перед тронным возвышение на свет, выходит трапезничей Тхэ-Та-Дана, верный пес господина, первым есть его пищу, пробует напитки, заходит в помещения, ложится в кровать, проверяя возможные зловредства против благодетеля, рискует своей жизнью, но зато живёт как высокородный, за что беспредельно предан хозяину.

Гладко выбритый служитель, без единого волоска на голове, в темной рясе с жидкими золотистыми узорами, разворачивает свиток, читает вслух. Голос громок, идет со всех сторон, но не так грандиозен как у сидящих на троне. Произносит слова медленно, четко с расстановкой, перечисляет почти все прегрешения Ахава начиная еще с пансиона. Что-то ускользнуло от внимательных взоров служителей, что-то исказили, а где-то вообще поставили с ног на голову. Но во многом все читаемое правда.

Тхи-Ку слушает молча, даже с некоторой отрешенностью, отмечает лишь речь служителя, никак не реагирует. Без анализа слов парящих под сводами, ясно как в ключевой воде, все перечисленное мостит лишь один пусть - к алтарю.

Между делом Правитель заскучал, полностью выдвинул тело в зону света, правый локоть водрузил на поручень, а голову положил на ладонь, думает о своем, разглядывая освещенный пол. Его почему-то мало интересует происходящее.

Верховный служитель, практически не меняет позы, но уже почти не скрывает легкой улыбки. Этого же напротив все крайне занимает, внимает каждому звуку, слову, смакует каждый эпизод, уже предчувствует запах крови, трепет еще живого сердца у себя в руках.

Каиш закончил чтение, тотчас скрывается во мраке рядом с троном.

- У тебя есть, что сказать в свое оправдание, - задаёт Тхэ-Та-Дан ритуальный вопрос, перебирает пальцами будто ощупывает жертвенный нож.

Но что говорит намеченной жертве, любые слова э то пустое сотрясание воздуха, у них все решено, Совет высокородных лишь ритуал, смерти не избежать, игра на публику, театр законности. Ничто не поможет, какими бы не были весомыми доводы – все будет напрасно, а главное оправдающегося поставит в жалкую позу, вызовет призрение слушателей. А говорить необходимо, нужно сказать что-то, за что не будет стыдно, требуется правда, пусть позавидуют стоящие вне света, и он говорит:

- Я люблю Ваю!

Напряженный вздох вырывается из тысяч легких, тихий, но он усилен акустикой помещения. Звук отражается от стен, взмывает к верху, преломляется о потолок, спадает водопадом на высокородного охваченного ореолом солнечного света.

Лицо дядюшки Квана передёрнуто болью, в глазах смятение, но задумчивая поза с погружение в себя не уходит, замешательство длится лишь мгновение. И снова безучастное выражение, только голова осела тяжелее в ладонь.

Улыбка Верховного служителя искривлена упавшими уголками губ, испорчен спектакль, жертва не показывает страха, не трепещет, не молит о пощаде, не пресмыкается, она смеет говорить правду, вызывая участие и уважение знатных родов.

- Это все что ты хочешь, сказать, - чуть ли не сквозь зубы произносит наследник Тха.

- Да, - коротко и без излишеств отвечает высокородный Ку.

На некоторое в храмовом чертоге повисает тишина, затаили дыхание присутствующие, Тхэ-Та-Дан явно растерян. Но вот задышали высокородные, словно ветерок пахнул по залу, шуршит многоголосый шепот, нет единого мнения в рядах знати. Стелятся разноликие голоса, словно беспокойная листва осенью, вихрится воздух, заставляя подрагивать пыль в столбе света. Одинокий человек у всех на виду стоит с гордо поднятой головой, взор спокоен, стать непреклонная. Видят они, нарастает шепот, переходя в приглушенный гул, будто далекий прибой бьет в морские скалы.

- Ты можешь идти, - наконец решает Верховный служитель. – Мы решим твою судьбу.

Высокородный Ку в четком реверансе отдаёт поклон державным персонам, с той же гордой осанкой покидает зал, напоминающий пчелиный улей возбужденным говором. Высокородные уже не шепчутся, их приглушенная речь перетекает в горячий спор.

Врата открываются с наружи, элитные стражи выпускают Тхи-Ку. На встречу, по габрровым ступеням поднимается Вая. Её взор наполнен фанатичной решимостью, лицо отрешенно от окружающего мира. На ней богатые и изысканные одежды, великолепные украшения, строгая, но превосходная прическа, она словно богиня из мечтаний. Спирает дух. Ахав стоит не смея вдохнуть, боясь того что перед ним наваждение, желает подольше полюбоваться великолепием женского изящества, любимой девушкой. Ступор длится не больше минуты. Девушка здесь не праздного развлечения ради. Зачем? Сердце трепетно бьется, тревожные догадки будоражат кровь, повергают в смятение ум, повергают душу в дрожь.

За спиной чьи-то шаги, кто-то еще вышел из храма, поступь твердая, значит высокородный. Но Ахаву не интересен человек за спиной, порывается к возлюбленной, намереваясь остановить.

- Вая!

- Стой Ахав, не делай глупости! – хватает кто-то за плечо.

Это высокородный Ран, удерживает встревоженного вельможу.

- Зачем они её вызвали? – Тхи-Ку пытается высвободится из захвата.

- Её никто не вызывал, она здесь по собственной воле. Как бы не был отец зол на неё, но зла ей не желает. Вак-Хи так же не хочет крови девушки. Никто её ни в чем не винит. Им нужен ты, только ты!

- Так зачем Вая здесь.

- Она пришла говорит в твою защиту!

- Что... как...

- Теперь твоя судьба в её руках и тебе лучше ей не мешать.

Ахав растерян окончательно, стоит с полуоткрытым ртом. Тем временем девушка проходит мимо, так и не взглянув в его стороны. Входит в раскрытые створки, которые затворяются сильными руками стражей алтаря. Бескомпромиссные воины заступают вход.

- Пожалуйста, иди домой и дождись решения Совета, - настоятельно рекомендует высокородный Ран. - Иначе ты навредишь не только себе, но и ей.

Высокородному Ку не остается ничего другого, мимо стражей не пройти, им никто не указ, а в случае надобности прирежут и знатного мужа и их за это ещё и похвалят.

С поникшей головой идет домой. Часы тянутся медленно, день на исходе, вот-вот скользнет утомлённое солнце за горизонт, а вестей из храма все нет.

В комнату Ахава врывается его верный слуга, заправляющий всем хозяйством, старый безродный по имени Чабил.

- Ваше высокородие, - задыхаясь зовет слуга.

- Что такое, - с некоторым безразличием отзывается высокородный Ку.

- Беда, мой господин, - тяжело дышит Чабил.

- Меня отведут на алтарь!? – с высокомерной насмешкой пытается шутить Тхи-Ку.

- Нет, вас не тронут мой господин, качает головой и горькой усмешкой на губах речёт старец.

- Что? – ёкает у Ахава сердечко.

- Вая...

- Ну же! – кричит вельможа.

- Они ведут её на алтарь...

Ахав сбивает слугу с ног вырывается наружу, бежит надрывая жилы, легкие,к которые готовы загорется от натуга, но не обращает внимания, пролетает квартал за кварталом, его цель статуя Великого Тха с жертвенным алтарем на руках.

Вот уже площадь, на ней все присутствовавшие на Совете, почти три тысячи человек. Но солнце неумолимо скользит за горизонт. Закат время жертвы.

Толпа поделена как и в зале на две части, меж ними узкий проход. Туда врывается вихрем высокородный Ку в растрепанных одеждах, без плаща и иных ритуальных принадлежностей. Никто не заступает дорого, наоборот, сторонятся, открывая путь, но их взоры скорбны.

И вот он черный монумент бога, с укором взирает изваяние великого Тха, над алтарём повернувшись к лику Благодетеля стоит Тхэ-Та-Дан, воздев окровавленные руки, в одной с зажатым ритуальным ножом. На ровной поверхности алтаря бездыханное тело Ваи. Ноги Ахава подводят, колени не держат, падает гордый вельможа на колени, бледный лик вторит безжизненному телу возлюбленной.

Дует ветер несет лепестки опавшей вишни, покрывает почившую деву словно розовым саваном и лишь багряная струйка прочерчивает тонкую линию по изящной руке, срываются с тонких пальцев алые капли, падают на черное габрро.

*****

Первыми встали обозные, еще только-только забрезжил рассвет, их ворчание под окнами поднимает остальных. Пора в дорогу.

- Надо бы поспешать, - торопит старшина обозный. – А то засветло не успеем в Лодьев, а ночевать в поле не хотелось бы, мы итак день потеряли.

Никто не спорит, сами подзадержались. Спешно завтракают и еще быстрее собирают вещи, загружаясь в пустые подводы. Все готово. Во дворе все семейство Евдокии их помощники, вид у всех грустный. Начинают прощаться, лобызая первым Буяна. Наконец настаёт очередь Берестова.

Евдокия несколько мнётся, не решаясь заключит новоявленного вельможу в объятья:

- Как прощаться будем боярин?

- Да какой я боярин, - отмахивается Василий, раскрывает руки. – По-нашему по простому.

Евдокия тут же сгребает его в охапку, целует в скулу, обдавая влагой со щеки. Её объятья подобны Буяновским захватам, настоящая некрасовская женщина.

Очередь Аполлона. Стоит усач потупив взор.

- Ты уж прости меня если что, - начинает Берестов. – Я ведь не со зла.

- Да ладно! – отмахивается ривенец смахивая указательным пальцем слезу под глазом.

Тут же берёт в захват, запирающим дыхание, ох не слабая у Буяна родня, так и рёбра поломать могут. Целуются три раза.

- Ты уж нас, Василий Федорович, не забывай! – отрывается усач, говоря с тихой надеждой в голосе.

- Не забуду, - заверяет Василий усаживаясь поудобней в телегу. – Как вернусь, обязательно навещу. Так что готовь мёд, да самый лучший.

- Всенепременно! – машет обрадованный Аполлон в след отъезжающему каравану.

Подкидают двор, на котором стоит и машет им на прощание небольшая группа Буяновой родни.

Дорого на Лодьев неожиданно бойкое место. Широкая серая лента с верстовыми столбам по краям, укатанная несчетным количеством проезжих почти до каменного состояния, позволяет разъехаться четырем подводам не обращая внимание на соседа. В поле зрения на всем протяжении пути десятки подвод, попутных или встречных, постоянно мельтешат всадники, спешащие в обе стороны, иногда группами, чаще в одиночку. До города добрались уже на закате.

Первое что бросается в глаза, обилие служивого люда. Спутники пояснили эту странность. Оказывается, в столице по давней традиции князь может держать лишь ограниченное число ратников, что-то около десяти сотен. Сей порядок завел еще князь Святополк Ростиславович в 172 году из-за недоверия горожан к князьям, по причине, произвола некоторых предыдущих властителей. Но что бы город ни остался без защиты, жители Новограда доверили охрану Патриаршим дружинам.

Обозные сразу вывезли пассажиров к причалам, там и сгрузили посольское имущество. К несчастью по всему берегу не оказалось ни одного судна плывущего на юг. По словам смотрителя, только за сегодня в южную сторону ушли четыре лодьи, а вот завтра не ожидается не одной. Еще один день терять как минимум.

Пошли искать, уже в густых сумерках, место для ночлега. В первой же корчме владелец, посоветовал сходить на причал боевых лодий. По его сведеньям одна из них должна утром уйти в Китеж. Берестов вместе с Вольхом и Мазуром бегут к воякам, уже в потёмках разыскали старшего. Растолкали полусонного, объясняют чего хотят.

Бывалый ратник морща лоб, чешет затылок, теребит себя занос, чихает, да соглашается. Но при условии, что за помощь ему и его людям поставят бочку ставного мёда. На что Вольх замечает, будто не пристало служивым мёд при деле пить. Сотник хмыкает в ответ, зевая укладывается обратно, бормочет, что рано или поздно они сойдут на берег там и приголубят подарочек.

Выйдя на улицу Мазур задаёт вопрос:

- Ну вот, и где мы теперь возьмем ставного мёда-то, ночью?

- Надо идти в корчму, - отвечает Вольх. – Расспросим хозяина.

- Думаешь, у него есть? – сомневается Мазур. – Я вот уверен, что не держит он требуемого.

- Я видел, - встряёт Берестов. – Есть у него мёд.

- У него хмельной мед, а вояки требуют ставного. Такого в корчмах обычно не держат.

- А в чем разница?

- Хмёльной мёд делается на хмелю, - отвечает десятник по дороге. – Его выдерживают три-пять лет. Ставной мёд готовится без хмеля, но и время выдержки никак не меньше десяти лет, такой мед ставят редко и стоит намного дороже. Сей мёд пьют князья да бояре, купцы побогаче. Князю на стол подают никак не меньше тридцати лет выдержки, а то и все сорок.

Как и следовало ожидать, у корчмаря ставного мёда нет, но он знает, где его можно взять, только вот добираться почти на другой конец города. Он любезно соглашается проводить до места, правда не бесплатно, просит полушку.

Вольх соглашается, не смотря на протестующие взгляды Мазура. На хозяйской подводе отправляются в поездку. С трудом будят торговца ставным медом. Бородатый мужичек, подросткового телосложения, недовольно ворча ведет на склад. Внутрь не пускает, сам выкатывает грязную бочку литров на пятьдесят.

Возвращаются к месту постоя перед самым рассветом, спать естественно не ложатся. Будят остальных и на той же подводе свозят все имущество к боевой лодье, на которой, не смотря на ранний час, собралась вся команда. Старшой, завидев бочку, радостно улыбается, посылает молодцев в помощь, грузится пассажирам.

Отчаливают с восходом солнца. Как только обустроились на палубе, ночные добытчики отправляются спать.

Просыпаются, не по своей воле, незадолго до полудня. У Василия болит голова, настроение не к черту.

Служивые тянут песнь про князя Владимира Позвиздовича, как бился с племенем песьим, как основал Новоград. На самом верху мачты, над вздувшимся красно белым парусом в широкую полоску, будто подпевая воинам, трепещет княжеский стяг. Золотой псевдо трезубец или сокол на небесно-синем фоне. Но верхушки выполнены в виде стилизованных маковок церкви с крестами, только нижняя петля похожа на птичью голову.

- Златой сокол парит на фоне неба, - бормочет зевая Берестов.

Это слышит рядом сидящий Вольх, похоже тоже не в духе:

- Какой же это сокол, - это трезубец, символ власти. Вот смотри первый зубец символ созидания, второй символ сохранения, третий разрушение. В нем отражена вся суть власти. Наш князь творит, хранит, но и уничтожает. Власть созидает себя, хранит созданное, но пожирает собственный народ. Вот потому она – чистый порок.

- А что другое, ведь нет ничего другого! Что взамен, бесчинство, вседозволенность, что???

- Это в твоей башке нет иного. Но оно есть и имя ему держава!

- Не вижу разницы... – уже кричит Берестов.

- Потому что не ведаешь образа слова! – кипятиться Вольх.

- Ты прав! – остывает Берестов.

- Вспомни Азбуку, или... давай тебе расскажу!?

- Давай..., нет, - отмахивается Василий. – Лучше не надо, не сейчас. Про образ и державу лучше поговорим в другой раз, что-то я сейчас не в том состоянии духа.

- Точно, не время нам разговоры водит, - соглашается десятник уже спокойным голосом.

День так и проходит ни шатко не валко, ни вкусная трапеза не веселые разговоры, ни даже солнечная погода не радуют ночных добытчиков. Наконец время подходит к закату и хмурая троица с облегчением отправляется ко сну.

В середине следующего утра Вольх в добром расположении с книгой за пазухой, кипой листов и писчими принадлежностями в руках усаживается, блеснув улыбкой, подле Берестова.

- Ну, боярин, буду тебя учить посольской грамоте!

- Это как, - хлопает ресницами Василий.

- Как положено говорить, какие слова обязательны, чего нельзя молвить, как документ писать, ну и всему тому, что прилагается твоей должности.

- Слушай Вольх, так это князь вас ко мне приставил, - хихикает посол.

- Ну, не приставил, рекомендовал! – бывший писарь не совсем расположен к шуткам.

- А на какой грамоте учить будешь? – потягивается Василий. – На вашей или княжеской?

- Нет ни нашей не княжеской грамоты, - уже вполне серьезно отвечает десятник. – Князь и все казённые люди, пользуются Кирилицей, а она есть обрезанная и малость видоизменённая Азбука. На то были нужды Правоверной церкви.

- Ладно проехали, - Василий пытается настроится на серьезный лад.

- Куда поехали? - стопорится Вольх.

- Я говорю шутки в сторону, давай учи!

Десятник, как и положено учителю, начинает с кириллической азбуки в сорок пять букв, книга за пазухой оказалась церковной азбукой.

Где-то через час вбивания необычной формы письма, Берестов останавливает наставника вопросом:

- Послушай Вольх, мне мучает один вопрос.

- Что за вопрос, - собирает десятник исчирканные и заляпанные кляксами листки.

- Я к Колодию совсем пустой еду, - кривится посол, будто хлебнул кислых щей. – Я ведь о нем почти ничего не знаю.

- Ну и? – теперь хлопает глазами Вольх.

- Ну как же, я не знаю ни его привычек не слабостей не манеры вести беседу, совсем ничего!!! – разводит руками Берестов с постной миной на лице. – Я не знаю как вести себя с ним, как вели переговоры иные послы, что он любит, тьма иных мелочей. Ведь без этого вести переговоры глупо!

- К разговору с Колодием подготовиться нельзя! – вздыхает десятник.

- Как это нельзя?

- А вот так, не любит он тех, кто перед ним хвостом виляет, людей насквозь видит, тебе все эти знания только во вред будут. Если ты начнешь перед ним хитрые речи плести, он тебе пинка под зад наладит быстрее, чем ты закончишь предложение! Прав князь, что ничего тебе не сказал, с чистым сердцем едешь, с открытой душой. Колодий это оценит, уж поверь мне.

- Как думаешь, какова вероятность нашей удачи, замирить с Чудью Белоглазой?

Вольх погружается в крепкую думу, глаза блуждают в пустоте за бортом, а морщины на лбу налились, будто жилы у борца. Теребит щеку пожевывая губами, наконец, проводит ладонью по всему лицу, вскидывает взгляд:

- Думаю наша вероятность на успех никак не ниже вероятности на неудачу.

- А князь считает, что они ничтожны!

- Я знаю почему, - усмехается десятник. – Колодий непредсказуем до невозможности! Многое зависит от его настроения, расположенности к послу, или от любой иной блажи попавшей в голову.

- Значит князь прав!

- Опять ты за свое! – сводит брови бывший писарь. – Я знаю тебя, знаю и его. Говорю, все у нас может получиться. Ты лучше давай, осваивай посольские премудрости.

В то время как прочие участники безнадёжной затеи прохлаждаются, маются бездельем или треплются, как Макар, с княжьими ратниками, Берестов под непреклонным надзором Вольха изучает изыски посольского этикета и дипломатического протокола. Перерыв делают лишь на еду, естественные потребности и сон. Только в последний день перед прибытием в Лельничев, терпеливый наставник дает отдых.

Берестов пробирается на нос, и почти неотрывно поглядывает вперед. В середине дня составляет компанию Веселин. Встаёт дальше всего на один аршин. Молчит, прибывая в задумчивости, разговоров не заводит. Берестов поначалу так же помалкивает, но периодически бросает боковой взгляд на соседа. В безмолвии выдерживает только четверть часа, и наконец, заводит разговор:

- Долго ли нам еще до Лельничева?

- Что не терпится? – косится лекарь.

- Да скорей бы! – вздыхает Василий.

- Я заметил Василь, что ты все время торопишь жизнь! Спешишь куда, или просто жить торопишься?

- Нет, не тороплюсь – я просто привык, что у нас жизнь постоянно ускоряется, вот и спешу за ней, что бы не отстать!

- Ха-ха!!! – закатывается в раскатистом смехе Веселин. – Никогда таких глупостей не слышал за всю свою жизнь.

- Ты о чем? – Берестов старается скрыть обиду, знает, дело тут в чуждости, а не глупости.

- Ты сказал, что жизнь спешит!

- Ну, да, а что она не может бежать!?

- Жизнь течет с той же скоростью что и время! Не быстрее не медленнее, время, в целом, течет постоянно. А это значит, что и жизнь идет одой и той же постоянной поступью, ни быстро не медленно. Или вы научились ускорять время?

- Нет, не научились.

- Значит, вы просто торопите жизнь, подгоняете ее, а она как текла, так и течет себе, не обращая внимания на ваши потуги. Если вы торопите жизнь, значит жить не умеете.

- Ну, да, - улыбается Берестов, скрещивая руки на груди. – Не будешь торопиться, другие обгонят.

- Я не о том, - качает головой Веселин, добродушно скаля зубы.

- Ну, так поясни!

- Изволь, - взмахивает знахарь рукой, словно танцор в пируэте. – Вот ты торопишься в Лельничев, мысли твои уже там, а сам ты здесь. Быстрее чем плывёт лодья, ты туда не попадешь. Любое дело ты не сладишь, быстрее чем оно сделается, Не соберешь хлеба раньше чем он поспеет, не выпьешь воду прежде чем зачерпнешь из ключа.

- И что делать?

- Поспешай не торопясь! Не беги вперед жизни, не обгонишь. А чем быстрее ты бежишь тем меньше ты живешь. Жизнь вот она – здесь, где ты сам в это самое мгновение, а не там куда ты рвёшься. Убегая вперёд, ты не живешь - ты прогораешь почем зря, пропускаешь мгновения жизни. Ты и за неделю не проживешь столько, сколько я за день!!! Мы спешим, но я не тороплюсь, я здесь я живу!

- Хм, - Василий сдвигает брови в кучу, в слова отшельника вникая.

- Надо быть там, где ты есть. Лельничев никуда не денется, приплывём тогда когда приплывём. Будь здесь, не только телом, но и духом своим. Все просто.

Берестов ощущает, что понимание где-то рядом, почти дозрел, но не может ухватить хитрую мысль:

- Возможно, но мне нужно время.

- Не торопись, - кивает Веселин. – Врата не откроются раньше, чем их смогут открыть. Время у тебя есть!

С севера попутный ветер тянет серые полчища туч, дело движется к непогоде.

После полудня замаячило устье Лады. Начались сборы, за заботами и не замечают, как пристают к берегу. Служивые помогают сгрузиться на берег, споро вырастает куча вещей на причале. Не задерживаясь, отбывают к своей цели.

Уведомив подошедшего городничего о цели прибытия, отправляются на конный рынок, оставив Буяна с Веселином сторожить имущество. Лельничев сильно похож на Горохово, вот только победнее. Но возможно это только иллюзия. Дороги здесь земляные, правда, вдоль заборов проложены трапы шириной в две доски. Дома преимущественно одноэтажные, не такие вычурные как в столице и даже не как в Горохово. Крыш бочек почти не видно, всё обычные двухскатные. В дополнение небольшой навес над крыльцом. Вот и вся премудрость. Конечно же резные наличники и полотенца никуда не делись, все на месте как и полагается. Ограда не высокая жидкая, так что видно все что за ней делается, лицевая сторона, как правило, дощатая, а три другие обычный плетень.

Рынок расположился за стеной к северу. Большое поле разделенное бесчисленным числом загонов с навесами, заполненных то густо - то не очень самыми всевозможными породами лошадей. Подле ворот важничая, топчутся хозяева, обычно в окружении помощников. Продавцы преимущественно адильцы, спокойные, не крикливые терпеливо ждут, когда покупатели первыми с ними заговорят. Много вольных степняков, с большими свитами. Старшие выхаживают степенно в полосатых халатах, задрав бороду, заплётенную в косу, взирают на посетителей свысока, с ними не говорят. Весь торг ведут слуги, с косами по три-пять штук, заправленные концами за пояс на спине, бород не имею, в лучшем случае усы. Если хозяину не нравится, как торгуется слуга, не стесняясь покупателя, стегает плетью, но в торг не вступает, лишь считает деньги по окончанию сделки. Частенько попадаются купцы из вольных городов, все больше форстатцы, из самого северного, ривенцев почти не заметно. Есть и русичи, но на фоне остальных немногочисленны.

Горазд как самый опытный по части лошадей, не оглядываясь по сторонам, ведёт компанию в центр торга, мотивируя тем, что лучшие лошади всегда в середине, а по краям недокорм и чем ближе к воротам тем хуже. Центральный проход встречает резкими порывами студеного ветра, так и хочется убежать в теплую корчму, сесть поближе к огню с тягучим мёдом в руках. Где-то сверкнуло, немного спустя громыхнуло, приближается гроза. Рваный край свинцово-черной тучи вот-вот накроет солнце, обдаст пыльную землю благодатной влагой.

Не лучшее время для торга.

Семестрелец неожиданно стопорится, Берестов чуть не налетает на него, зато Мазур клюёт носом ему между лопаток. Следопыт вытягивает шею, приложив ладонь ко лбу в виде козырька, кого-то выглядывает в соседнем ряду. Со словами «Ах ты шельмец, вот куда забрался», пробирается в намеченном направлении.

Подходят к загону, где прохаживается степняк с десятком слуг и пол сотней лошадей взаперти. Заметив Горазда торговец, преображается в лице, надменность растворяется в приветливой улыбке, будто масло на раскаленной сковороде. Спешит встретить гостя. Здоровается, приглашает войти, спрятаться от непогоды. Приглашение подкрепляют крупные капли, срывающиеся вниз откуда-то из мрачной хляби наверху, взбивают пыльные брызги, или ощутимо припечатывая сквозь одежду гостей. С севера наступает мутная стена ливня. Спрятаться успевает вовремя, с неба обрушивается дождь, словно водопад, вмиг дорожки превращаются в ручьи, а выбоины в лужи.

Горазд и кочевник ведут странные витиеватые разговоры, говорят о чем угодно, но только не о деле. Никто не вмешивается. Василий следит за непривычно говорливым товарищем с большим интересом, опасаясь, что сам бы не смог так ловко заговаривать зубы. А они болтают без умолку. Вот и ливень затопив все низины и поля идёт на убыль, а воз и ныне там. Первым не выдерживает, торговец, осторожно переходит на лошадей, хвалит товар. Семистрелец при этом начинает зевать, в паузах степняка вставляя что-то наподобие – видали и лучше.

Наконец бородач с плётёной косой, скрещивает руки на груди, выпятив нижнею губу и нахмурив брови, спрашивает – чего хочет покупатель и по какой цене. Горазд продолжительно зевнув, называет цену за пятнадцать скакунов. Физиономия степняка претерпевает не шуточную трансформацию, это больше не лицо – это скисшее молоко.

- Зачем ты пришел, - бурчит обиженно купец, - это не торг, это унижение.

- Скажи свою цену, - безразлично бросает следопыт, подходя к краю укрытия, будто намеривается уйти.

Но хозяин не сдаётся, сбавляет от первоначальной цены самую малость, начался торг. После получаса препирательств, семистрелец просит подвести коней и уже при осмотре решить стоимость каждого. Торговец грозным окриком отправляет слуг за товаром по грязи, под угасающие струи дождя, лениво источаемых хлябью небесной.

Горазд осматривает каждую животину: смотрит в зубы, щупает гриву, поднимает каждое копыто, даже под хвост заглядывает. Постоянно ворчит:

- Ты что их не кормишь что ли, да ещё на торг привел. Ох, ославлю за плохой товар.

Степняк молчит, хмуро наблюдая за действиями покупателя, спрятав длани под мышки. Кажется сегодня не его день, большого навара не выйдет, Горазд вцепился как бульдог, мертвой хваткой. Берестов мысленно аплодирует товарищу. После долгих смотрин, отбирает пятнадцать лошадок, кривя рот жалуется:

- Товар твой никуда не годится, разве что на казы, куплю лишь из уважения к тебе!

Но бородач не уступает, продолжает торг, перебрасываются упреками, торгуются. Уже и дождь кончился, а они спорят.

Люд заскучал, перелив слов из одного ушата в другой утомляют самых стойких. Все закончилось как-то вдруг, ударили по рукам, довольны оба. Хозяин на радостях заставляет слуг помочь покупателям с лошадьми.

Мазур без лишних взглядов и ворчаний отсчитывает степняку полагающуюся сумму. Теперь домой, по затихшему после непогоды торжищу, шлёпая по грязи, с острым желанием попасть в теплоё но главное сухое помещение.

Одинокий стражник понурым шагом топчет сырой настил вдоль бруствера, курсирует от угловой башни до надвратной. Выглядывает в бойницы наружу, не замечает ничего интересного. Ежится от непогоды, идет дальше. Наконец приваливается к посеревшему от времени дереву, выглядывая в проем на дорогу ведущею в город.

Спешат по небу рваной паклей ошмётья грозной тучи, бросают суетливые тени на волглую землю. Тусклое солнце не греет, скатывается к краю небосвода, забирая с собой остатки тепла. Закрадывается под одежду стылый воздух пришедший с непогодой, дышит Карачун, владыка хладный. Напоминает о скором приходе, прогонит птиц на юг, застелет пышным саваном уснувшую землю, зарумянит щеки людям, закует реки в прозрачную броню, приоденет леса в драгоценные одежды - грядет серебристое царство. Жухлые листья, подернувшие грязно-золотистой каймой еще зеленых деревьев, предвещают неотвратимое. Им вторя облысевшие луга, подернутые блекло-зелеными разводами травы сопротивляющейся смене времени года.

По склонам лощин стелиться легкой дымкой паутинка тумана, тянется прозрачной белизной над кончиками трав, словно вздёрнутое над периной покрывало, не касается земли, не сбиваясь в кучи. Зыбкая прослойка между не остывшей землёй и настойчивым дыханием владыки холода, предвестника будущей стужи. Лето почти закончилось.

Служивый вздыхает, скоро придется мерзнуть, не самое лучшее время для караула. Зима не спрашивает позволения, не дают спуску нерадивым, не пускает праздности, люто карает безответственность. В такие дни не спи, расслабишься и незаметно схватят цепкие лапы Мораны, унесут в чертоги невозвратные.

Взгляд цепляется за вереницу людей, с десяток мужчин, ведущих по паре лошадей от торжища. Припозднились, но взяли что нужно, не помешал им дождь. А кто-то и заработал сегодняшним днём. Похоже все довольны. Бредут не спеша, мелят сапогами вязкую грязь, того и гляди соскользнёт нога, изваляешься. Если бы не узда лошади в руках одного из путников, пару раз нырнул бы в грязь, но удержался. Одет справно, похоже какой-то вельможа, из тех кто не приучен к походной жизни, несуразный.

На щеку падает холодная капля. Мужчина смахивает сырость подушечкой большого пальца, взирает вверх. Крыша над галереей давно прохудилась, сколько лет не чинили. Кое-где провалы на столько сильны что можно выбраться через них наружу, мест где можно спрятаться от дождя не так уж много, о чем говорят редкие сухие пятна. Перекрытие почти везде протекает, даже если не видны дыры. Так скоро сгниют балки, того и гляди провалишься.

Обветшалость городских стен шибко не заботит городских вельмож. Стоит стена значит в порядке, засуетятся когда что-то обвалится. Их понять можно. Лельничев стоит в спокойной местности. Черноградцы осаждали город всего лишь раз за всю историю, в тот же год что и Новоград во времена правления беспута Юрия Ярославича, аккурат 217 лет прошло. Еще раньше латиняне зорили, но то было еще в великую смуту. Песиглавцы уже давно не тревожат, забыли уж когда последний раз наведывались. Ну адилцы раз приплывали, пытались штурмом взять, да уплыли не с чем, то было при Ростиславе, внуке Всеслава Владимировича, так уже лет 70 прошло. Большей беды приходится от своих бояр ждать, как какая усобица, так какой-нибудь боярин пожалует со своей дружиной подати требовать. А где её на всех напасешься. Отказывали. Вельможи в гневе пытались город огню предать, обычно отбивались, но бывало и проигрывали. В междуцарствие, когда бояре чуть ли не усобицу устроили, за 4 года 9 осад пережил Лельничев, а все свои - бояре, что покорности лично себе требовали. Восемь осад выдержали, но на девятой ворвались в город лиходей вельможные. Мужчин и стариков посекли, баб с детишками и вьюношей на торг свезли - какое же паскудство, своих и в рабство. Ох и разорение было городу страшное. Если бы не вокняжение мудрого Всеслава Владимировича, кто знает чем бы закончилось боярское своеволие для земли русской.

Чаще всего округу тревожат лиходеи разные, пока их мало - не страшно, самое худшее что сделают - кого на дороге оберут, деревушку какую разграбят. Хуже когда их много, в ватаги собираются, бывает и на город идут. Последняя такая в прошлом годе к стенам подошла, на приступ не решились - ушли, но переполоху наделали. Да вот по осени, князь Твердовича прислал, с дружиной малой, так их посекли всех. С тех пор спокойно, никаких воров в округе не замечали.

Стражник прогоняющий в памяти события давние, тяжко вздыхает. Прохудится стена, а вдруг какая беда нагрянет, как оборону держать!? Посадник слушая старшего городничего только отмахивается говоря: "стоит стена, пусть и стоит, а как чего испортится тогда и чинить будем". Не почешутся вельможи пока жареный петух не клюнет, а людям беда.

Отрывает взгляд от созерцания прорех в защите городской, смотрит вдоль улице идущей от ворот, копьем пронизывающей до самого центра, где сливает с обширной площадью. Там плотники соорудили новый помост с виселицей. На это деньги нашлись.

Наблюдает служивый как плотничий оседлав перекладину прилаживает верёвку. Завтра случится казнь убивца. Вот ведь два молодых дурня не поделили девку, подрались, да один силушки не рассчитал, зашиб супротивника. Теперь и его...

Ежится от холодных порывов, здесь наверху дыхание севера ощущается явственней. Все же не привычно после летнего тепла под холодным ветром. Решает спрятаться в помещении башни, где есть небольшой очаг, затопить и подогреть сбитня, да согреться у огонька попивая горячий напиток.

*****

Вот уже неделю Ахав при помощи Бармы учится ходить, не потому что разучился, просто сил мало - мышцы размякли, да и раны свое взяли. Они практически затянулись, не тревожат.

Сегодня высокородный Ку решает пройтись самостоятельно не дожидаясь прихода наставника. Встаёт не спеша, немного качает, хватается за стену. Придерживаясь рукой добирается до входа, выбирается наружу. Коленки дрожат, грозят вот- вот предать владельца. Под угрозой падения опускается на чурку рядом с входом, откидывается спиной на шершавую поверхность коры, взирает на крону дерев величественно подпирающую небосвод. Вдыхает свежий воздух, благоухающий лесными тайнами, чувствует как дрожь покидает конечности.

Слаб, еще слишком слаб. Понадобятся недели, а может и месяц что бы восстановить силы, для долгого похода домой. Взор цепляется за редкие желтеющие листья. Осень на пороге, месяц промедления и не сможет вернутся домой до закрытия перевалов. Не уж-то придётся ждать пол года, лицо сжимает гримаса озабоченности.

Рядом чей-то силуэт. Это наставник, как всегда ходит бесшумно.

Проницательный взор Бармы замечает тревогу в лице подопечного. Не спеша подходит ближе, усаживается справа от Ахава, разглядывает листву.

- Вижу ты уже сам справляешься.

- Меня только до сюда и хватило, - морщится Тхи-Ку.

- Я так понимаю ты хочешь вернутся домой!?

- Да, я должен.

- На сколько я понимаю, тебя там ждёт не самая приятная участь? - наставник полу оборачивается к собеседнику.

Черноградец опускает взгляд к земле, подбирает с серой почвы ветку, чертит бессмысленные фигуры:

- Я должен вернутся - это мой долг!

- Ты уверен!

- Да, - без промедления отзывается человек из Железных гор.

На минуту оба умолкают, разглядывают дребезжащие на ветру верхушки деревьев. Каждый думает о своём.

- Когда закроются перевалы? - решает продолжить разговор лысоголовый.

- Раньше чем я успею до них добраться, - высокородный стегает прутиком только что выведенные рисунки. - Я слишком медленно поправляюсь, на восстановление сил мне понадобится не меньше месяца.

- Да ты прав, месяц, - обхватывает подбородок благодетель. - Время играет против тебя?

- Нет время ничего не изменит, все уже произошло. Мою судьбу ничто не изменит. Но на кону честь всего моего Рода, древнего рода Ку! - черноградец сжимает кулак ища глазами на что же его опустить. - Я должен быть там уже сейчас.

- Стой не суетись, - протяжно выдыхает Барма. - Я думаю мы можем тебе помочь.

- Что, коня дадите? - язвительно бросает подопечный.

- Нет, коня не дадим, - встаёт наставник. - Будь здесь. Я скоро вернусь.

- А что я куда-то могу уйти? - ядовито усмехается Ахав раздраженный собственной беспомощностью.

- Ну, сюда же ты выбрался, значит уже на что-то годен, можешь уйти и упасть где-нибудь в зарослях, ищи тебя потом, - полуобернувшись с теплой улыбкой речёт благодетель.

Он отсутствует около получаса. Южанину надоело сидеть на одном месте. Встаёт на ноги, с большей уверенностью чем утром. Придерживаясь за дерево медленно обходит вокруг ствола-жилища. К концу круга, дрожь усталости пронизывает все тело. В этот раз садится в привычное полукресло поставленное специально для него. Закутывается в одеяло, замерз, мясо еще не наросло, не говоря о жире, тело по большей части кожа да кости. Да еще с севера тянет прохладой, а сквозь кроны видны очертания тяжелой тучи. Дело к непогоде.

Наконец из-за дерева напротив выходит Барма в сопровождении белого старца с посохом в руке. Идут не торопясь, чинно, но по хозяйски с расправленными плечами и приветливыми взорами поддержанные теплыми полуулыбками.

- Добрый день, - здоровается седовласый.

- Здравствуйте, - кивает Ахав-Тхи-Ку еще больше ныряя носом в одеяло. – Хочу поблагодарить вас Всерад за моё спасение.

- Знаешь кто я, хорошо, - удовлетворённо кивает старец. - Мне сказали, что ты спешишь домой?

- Да, мне нужно обратно! - сжимает губы высокородный. - Да только слаб я для дороги.

- А ты отдаёшь себе отчет, что будет с тобой по возращению?

- Целиком и полностью.

- Это же верная смерть.

- Такова моя судьба!

- Так зачем мы спасали тебе жизнь?

- Не знаю! - с отрешенным видом, произносит черноградец, глядя куда-то в траву между стоящими людьми. - Но я думаю на то была воля Великого Тха!

- Верно, воля высших сил благоволить тебе, - подтверждает Волхв.

- Вот видите.

- Хорошо, - Всерад принимает намерение гостя, - раз ты решил отправится на смерть - это твой выбор. Но сослужи и нам службу!

- Какую? - подозрительно щурится Ахав.

- А просьба простая - снеси от нас письмо Тхэ-Та-Дану.

- Письмо? Ха-ха-ха, - роняя край пледа вздрагивает всем телом Тхи-Ку.

- Что тебя развеселило? - широко обнажаются слегка пожелтевшие зубы мудреца.

- Письмо от вас никто не примет, да и меня как только я перейду границу закуют в цепи и все отнимут.

- Примет еще как примет, да самолично, раньше ведь принимали Верховные служители наши послания, да и сам Тхэ-Та-Дан.

- Вы хотите сказать, что состоите в переписке с служителями Тха, - кривой изгиб улыбки выказывает недоверие вопрошающего.

- Когда на то нужда имеется, - спокойным голосом отвечает старец.

- И как часто? - лицо высокородного обретает серьезность, понимает это не шутки.

- Ну может быть раз или два в пол века. Последнее письмо отправили четверть века назад.

- Я об этом ничего не знал!

- Разумеется, ведь ты не принадлежишь к касте служителей.

- Это верно, - в глубокой задумчивости кивает черноградец. - И что вы для этого специально отлавливаете высокородных или подбираете их на поле брани?

- Как получится, - слегка приподнимает и резко опускает плечи Всерад. - Обычно переправляем с купцам из Торговой лиги, северян как вы их называете, так было и в прошлый раз.

- Хорошо, я конечно же передам ваше послание, - соглашается Ахав. - Но сомневаюсь, что у меня получится вручить его лично верховному служителю.

- Не переживай, донесешь лично, пока письмо будет в твоих руках никто тебя не тронет, только Тхэ-Та-Дан решит твою судьбу лично.

- Это обнадёживает, проживу немного дольше. А главное въеду в столицу не как колодник.

- На том и порешили! - удовлетворённо кивает Барма.

- Да вот случится это не скоро, - бормочет высокородный с увядшим взором. - Моё состояние не позволит мне отправится в путь, что бы успеть преодолеть перевалы до их закрытия. Зима в горах наступает рано!

- За этим дело не станет, - успокаивает Волхв. - Поставим тебя на ноги, недели через две сможешь отправится в путь.

- Как? - надежда и сомнение сплелись в возгласе Тхи-Ку.

- Увидишь, завтра Барма свезёт тебя куда нужно, - старец отворачивает отправляясь в обратный путь, не намерен продолжать беседу.

Обнадеженный, но снедаемый сомнениями Ахав провожает их взором. А сердце трепещет словно вольная птица в неволе, хочется домой не смотря на все опасности ждущие в родной сторонушке, так соскучился по Родине.

*****

В корчме вернувшихся с торга путников ожидают двое служивых. Старший смуглый мужчина средних лет с примечательными усами аля Будённый, из под шапки сбитой набок, торчать черные кудри. С выражением нетерпения и тщательно скрываемым раздражением, старший выступает навстречу входящим, быстро пробежав оценивающим взором по лицам, задерживается на Берестове:

- Василий Федорович?

- Да, чем обязан? - посланник шагает чуть вперед, вскинув подбородок.

- Я Трофим Зубов, старшина городничий, прислан Путилой Родомысловичем посадником Лельничева к вам, с приглашением посетить его дом!

- Прямо сейчас? – ровным голосом вопрошает Василий.

- Путила Родомыслович, настоятельно просит к себе! – немного устало молвит старшина. – Велел нам проводит вас до самого крыльца!

Берестов оглядывается на Вольха. Тот едва-едва заметно кивает. Сам понимает, нужно идти, как бы не устал, но раз записался в государевы люди, то и нести все сопутствующие положения обязанности должен.

- Я сейчас, - бросает городничим не глядя на них проходит мимо, направляясь к своей комнате.

Служивые нахмурив брови провожают недовольным взором нерасторопного боярина. Вольх спешит следом, негромко бросая:

- Я с тобой!

Переодевшись, по-быстрому умывшись десятник с послом возвращают к изнывающим от ожидания служивым. Те облегченно вздохнув, торопятся на выход, указывают гостям путь.

На улице темнеет, солнце уже скрылось за кромкой земного диска оставив багровые всполохи на обрывках редких туч. Снаружи сыро, но ветра нет, хотя воздух холоден, заставляет вздрогнуть от некомфортной температуры.

Путь лежит через главную площадь городка. В северной части над свежевыструганными досками зловеще качается под редкими толчками ветра верёвочная петля. Несущая балка словно коса смерти господствует над помостом. Ждёт лобное место обреченную жертву.

- Зачем это? - сдвинув брови интересуется Вольх у провожатых.

- Убивца вешать будут, - с безразличием в голосе молвит старшина. - Два здоровых парня приглядели одну девчину, но лучших доказательств чем зуботычины не нашли, один перестарался, да насмерть супротивника зашиб.

- И часто у вас казнят?

- Да нет, народ у нас смирный, живёт по завету предков, безобразий не творят. Ну бывает какие лиходеи неместные нагрянут, так с ними разговор короткий - камень на шею и в омут поглубже.

На том диалог завершается. Буквально за углом стоит справный терем, туда ведут городничие. Завели прямо в сени, указывают в какую дверь войти, но сами остаются в мрачной пустоте нежилой пристройки.

Посадник встречает гостей в рубахе и малиновых шароварах в узкую полоску синего цвета. Невысокий мужчина лет сорока, белесый, почти бледный, едва заметные веснушки густо покрывают лицо владельца, белобрысые брови почти теряются на фоне кожи, а необыкновенно длинные ресницы ускользают от внимания. Больно невзрачная растительность у него, хорошо что не носит бороды и усов, выбрит, щетина едва различима. Блекло-серые глаза следят зорко, цепкий взгляд, возникает ощущение наличия острого ума. На вид хозяину лет сорок, сорок два. Идет на встречу широко раскинув руки. Приветствует рукопожатием захватив одной рукой длань другой запястье:

- Очень рад, Василий Федорович, приветствовать в моём скромном жилище. Наслышан, наслышан! Прошу гостей к столу.

Василий с Вольхом следуют за хозяином к столу заставленном обильными яствами, рассчитанными как минимум на дюжину едоков. Но в трапезной никого больше нет.

- Что же это вы не предупредили о своем прибытии, мы бы вас встретили как подобает знатной особе, - усаживается Путила Родомыслович в красный угол. - А вы молчком, хорошо люд у нас глазастый. Так бы и не узнал, что спаситель Милославы Гавриловны был в граде вверенном мне.

- Да мы спешим, - оправдывается Берестов.

- Нынче все спешат, но раньше утра не уедете.

Хозяин расставляет чарки и приветливо улыбаясь выспрашивает о жизни столичной, о проделанном пути, аккуратно заходит на разговор о княжеской семье постепенно склоняясь к событиям незадачливого посольства. Но гости отвечают немногословно, учтиво. После долгих расспросов посадник понимает, что подробных рассказов о геройском спасении княжны не выудить. На несколько минут замолкает, обгрызая лытку. Отбросив обглоданную кость, замечает что сотрапезники как-то вяло ужинают.

Попеняв гостей за то что мало едят, начинает рассказывать сам. О жизни в городе, о торге, бедах и сомнения, постепенно уходит к делам охочим. Болтает почти без умолку в конце концов начинает хрипеть, натрудив горло. Хватает объёмный кубок литра на два и залпом осушает. Лишь тонкая струйка прорывается над верхней губой срывается вниз золотистым дождиком, разлетаются капли по сторонам оставляя мокрые пятна на рубахе пьющего. Доволен, попались благодарные слушатели, вовремя поддержат, нужным возгласом. То ли от избытка чувств, то ли от хмельного, а может от того и другого - Путила блеснув зубами цвета парной хлебной мякоти, хлопает посла по плечу со словами:

- Хороший ты человек Василий Федорович, не то что столичные бояре, не гордый. Люблю я таких! Проси чего хочешь.

Берестов коротко взирает на Вольха закидывающего порцию квашеной капусты в рот и нисколько не интересуясь разговором, только потом отвечает:

- Благодарю, но нам ничего не нужно. А можно я вас кое о чем спрошу!

Челюсти жующего десятника на миг застывают, правая бровь ползет вверх, оглядывает украдкой Василия.

- Вот скажи мне Путила Родомыслович, - набирает полную груд посланник. - А правда, что Волх и Леля являются породителями песеглавцев?

Приветливая улыбка посадника с каждым словом будто кто-то крутит реостат сбавляет мощность, наконец исчезает с лишившихся крови уст. Вслед за ней естественная белизна щёк, вздернутая розовым глянцев здоровья преломляется в пепельную бесцветность потустороннего мира.

Пытающийся сглотнуть разжеванную пищу Вольх, замирает с комком в горле, не зная что делать, но застрявшая снедь, выбивается резким кашлем. Только что пережеванная еда разлетается по столу, смачно покрывая влажной консистенцией скатерти, хлеб и ближайшие яства.

У Путилы левая рука уходит в сторону, что-то нащупывает под лавкой. Слышится глухой стук и над столом показывается сжимающая ножны длань. Правая кисть охватывает черен, тянет оружие наружу скользит булат с легким шипением.

Василий взирает на действа хозяина дома с отрешенностью, не меняет позы, в лице спокоен.

Десятник приходят в себя, резко прыгает грудью на стол сметая утварь, пишу, напитки - все разлетается с грохотом и звоном. Одной рукой перехватывает ножны, другой упирается в оголовье рукояти поверх длани посадника, противится изъятию клинка вышедшему из футляра на половину:

- Путила, акстись! Он на княжьем посыле, державной властью охраняем! Тебя князь за посланника живого собаками драть будет.

Они еще несколько минут борется за обладание оружия, хотя хозяин дома буравит взглядом богохульника посмевшего оскорбить их благодетельницу. Все же медленно, но безвозвратно Вольх берёт верх. Клинок почти беззвучно опускается на место.

Посадник выпускает ножны, резко встаёт:

- Пошли вон собаки! Что бы вашего духа на моём дворе не было!

Берестов не меняясь в лице, с подбородком идущем параллельно полу выходит из-за стола. Десятник осторожно, дабы не побить еще больше посуды, слазит на пол. Кладёт меч на дальнем краю стола, не выпуская из поля зрения разгневанного мужчину. Уходят.

За воротами Василий останавливается, вздёрнув голову к звездному небу, вдыхает воздух полной грудью. Рядом Вольх отрясает одежду от налипшей пищи, стараясь говорить ровно, вопрошает у спутника:

- Ну и что это было?

- Ты прости меня Вольх, что я так вот сразу без предупреждения, - объясняется Берестов, как ни странно чему-то улыбаясь. - Но мне пришла мне в голову одна мысль, решил проверить её пока горячо.

- Ну проверил, - все же прорывается недовольство старшего.

- Да, и полностью удовлетворён реакцией подопытного! - посланник оборачивается с сияющим лицом. - Кажется я знаю, как вести переговоры с Колодием.

- Хм, - теперь уже и в самом деле успокоено отзывается Вольх. - Если у тебя выгорит мир с Чудью Белоглазой, то сегодняшняя выходка тебе прощается.

- Ну для этого нам надо еще добраться до Дыева.

- Как бы там ни было, но в Лельничев нам без особой нужды впредь заявляется не стоит.

- Переживём.

- Вот странный ты человек Василь! Смотрю на тебя и вижу беспута, самого что ни наесть оконченного. Но вот сердце говорит, тебя держатся надо. Чую, верно это, а вот словами объяснить даже себе не могу. Верю в тебя и все.

Берестов молчит, сам введён в замешательство собственным поступком, ведь рисковал. Окажись Путила проворней и лежала бы дурная голова под скамейкой.

- Ладно Василь, идем домой, - примирительным тоном просит десятник, отрясая ладони от налипших волокон капусты. - Нашим пока ни слова.

*****

Этим утром Барма особенно много заставляет ходить подопечного по городу-лесу меж домами-деревьями. Ахав скрипит зубами, поджимает губы, краснея как рак, томим жутким желанием прилечь, закрыть глаза и забыться. Но родовая гордость заставляет терпеть и почти повиснув на плече настоятеля волочить ноги через низкую траву.

Обогнув очередное, кажущееся непомерно большим дерево, видит вожделенные плед на удобном сидении перед почти родным деревом ставшим почти домом. До них шагов двести, а колени не хотят разгибаться из страха вновь не разогнутся. Перед глазами мельтешат черные кружочки, иногда мерцают, грозя закрыть обзор. Тхи-Ку окончательно повисает на благодетеле. Тот понимая состояние опекаемого, делает вид будто не замечает усталости, прикладывает максимум усилий чтобы со стороны было видно будто южанин сам передвигает ноги.

Еще несколько шагов и измождённое тело погружается в привычное ложе, хочется спать, но лысоголовый настаивает выпить довольно странный на вкус напиток, до конца. Что с трудом и делается. А через минуту высокородный проваливается в забытие.

Проснулся, а рядом Барма уже расставляет на вынос обильное кушанье к обеду. Странное дело от усталость лишь слабая тень, будто и не было утреннего марафона по селению, но зверски хочется есть.

Хватает первый же кусок, рвет клок будто одичавшая собака, жуя интересуется:

- Барма, а ты чего меня гонял сегодня по всему поселку до изнеможения?

- Чтобы тело лишилось воды и размякло.

- Зачем.

- Чтобы твое тело впитало данное перед сном зелье.

- Ты знаешь, а оно помогло, я себя чествую намного лучше? - чавкает Ахав, отмечая попутно, что такого бешенного голода не испытывал. - Чего же вы его мне раньше не давали.

- Нельзя, так как человек попробовав сей напиток раз попадает от него в зависимость, и если не получит его снова, то ему становится очень и очень плохо! - поясняет нахохлившийся благодетель.

- Так зачем же теперь дали? - Тхи-Ку перестает жевать, вспоминая своих служителей с обрядом маластры, не хорошие мысли поползли в голове.

- Готовим тебя к обряду, после которого вся дрянь покинет твою плоть, в том числе и зависимость от напитка.

- Что за обряд?

- Узнаешь, уже скоро, не расспрашивай - всему свое время.

- Хорошо, - доверяется высокородный, пуще налегая на еду.

Подмел почти все, ломит живот от переедания, давно так не ел.

Барма пользуется ситуацией и начинает разговор:

- Я все хочу тебя спросить, если позволишь?

- Да, с радостью отвечу.

- Мне не совсем понятно, почему тебя не наказали. Что же случилось такое, что ты не только жив, но и командовал армией придя в наши земли? - Как я понимаю, Вая искупила твои грехи, сохранила тебе жизнь, принеся свою в жертву, но вряд ли это уберегло тебя от наказания вообще.

- Ты прав, она искупила грех своей кровью, заплатила жизнью за меня. Жаль, но её отец узнав о поступке дочери умер от удара. Род Ва прервался.

- А твое появление...

- Меня в самом деле наказали, лишили должности и приставили надсмотрщиком за мерзкой кучкой прислужней из касты презренных! Это самая позорная должность, которая может найтись для высокородного. Они решили посмеяться надо мной.

- Постой, презренные это те в красных шапочках на глаза натянутых?

- Они самые.

- Псвороды - предавшие свои род, - ухмыляется лысоголовый. - Вижу у вас этих людишек не жалуют.

- Как можно считать этих недостойных существ за людей, предавших соплеменников, честь и веру в обмен на никчемную жизнь!? - возмущается высокородный Ку.

- Верно! - Падаль она везде падаль. - Барма удовлетворённо кивает головой. - А как же армия и ты при должности полководца?

- А это самое интересное, - Ахав вздергивает ладонь к небу. - Несколько недель спустя, после всех событий мне было предложено возглавить отряд с особой миссией. Преподносилось это как шанс на искупление грехов. Естественно я согласился, считая что это улыбка судьбы.

- Теперь ты так не считаешь? - взгляд наставника всепроникающий, лучащийся пониманием, возникает чувство будто этот мужчина знает намного больше, чем следует живущему за пределами гор.

- Мне кажется, что наша с Ваей любовь была использована недругами, её использовали что бы загнать меня в ловушку и легально уничтожить.

- Но девушка разрушила их планы, - кивает Барма потупив взор. - Они не ожидали что она пожертвует собой во спасения любимого!?

- Вая... - взор высокородного устремляется поверх листвы в небо, где в просвете крон пучится облачко с едва розоватыми боками, похожее на цветок вишни. - Да, она спасла меня. И тогда у них созрел новый план - послать меня на смерть. Не то что бы миссия была невыполнимой, но они рассчитывали на мое рвение и удаль ро-со. А на случай неудачи противника в лишения меня жизни, был проработан план с предательским убийством в спину. В любом случае мое возвращение не предусматривалось! Вот почему я тороплюсь назад.

- Хочешь спутать им карты, испортить торжество?

- Нет, - лицо Тхи-Ку искажается болезненной гримасой. - По дороге сюда, я встретил несколько человек, сообщивших мне несколько интересных вещей, что заставляет меня думать о худшем. А один даже предупредил меня о заговоре, что позволило принять меры предосторожности и нейтрализовать врага. К счастью удаль ро-со оказалась на высоте, как и предполагали мои недруги, только она обратилась против моего возможного убийцы.

- И что же это худшее, дозволь мне спросить.

- Элита нашей державы как бы поделена на две соперничающих между собой группы, одна это служители во главе с верховным служителем, другая это воинская элита во главе с Верховным правителем. После гибели моего отца, меня опекал его друг, теперь верховный правитель, я считал его приемным отцом. Как бы ненавидел наш род верховный служитель, но ничего серьезного он мне сделать не мог. Вся эта история не могла случится... эмм...

- Без согласия покровителя, - пытается подсказать лысоголовый.

- И да и нет, - морщится Ахав, разглядывая траву у ног собеседника. - Вернее у меня возникает три варианта: Первое, что дядюшка настолько ослаб, что не смог защитить меня. Второе, что они с верховным служителем помирились и я оказался ненужным в новом устройстве державы. Третье, что дядюшка меня просто обменял на какую-то уступку противной стороны. Хотя вот сейчас у меня появилась еще одна мысль, четвёртая, а что если не было никакого противостояния обеих властных персон и весь этот балаган рассчитан лишь для управление высокородными, а избавление от меня это ход устрашения или просто стал не нужен!?

- Даже и не знаю что сказать...

- Я просто хочу знать правду, потому стремлюсь вернутся, - блестят фанатизмом очи высокородного. - Пусть даже это будет стоить мне жизни!

- Понимаю, - Барма печально взирает на подопечного.

Молчат какое-то время, думая о своем.

- Слушай, - поднимает голову Тхи-Ку. - А у тебя больше нет этого напитка?

На лбу благодетеля проступают морщинки озабоченности, взор настороженный:

- Еще не время, вечером будет пред сном.

В ответ Ахав вздрагивает, глаза излучают тревогу и удивление.

*****

Утро светлое, не смотря на густые облака за окном - бегут, словно тюлени по холодному пляжу, скребут кучерявым брюхом по небу серые, студёные хищники. Золотистое солнышко оторвавшись от горизонта то и дело выглянет из-за горбатых спин, да пошлёт лучик золотистой улыбки. Не верится даже что лето кончается.

Почти вся компания собирается за утреней трапезой в главном зале, отсутствует лишь Веселин. Берестов усевшись поудобней только открывает рот спросит где же знахарь, как открывается входная дверь и внутрь заходит пропавший участник посольской миссии.

Лекарь с болот не говоря ни слова проходит к столу усаживает на свободное место, как-то странно смотрит на Вольха, переводит испытующий взор на Василия, но ничего не говорит, приступает с завтраку вместе со всеми.

За столом обсуждается план действий на день. Еще накануне было решено задержатся в Лельничеве на один день, как следует подготовится к дальнему походу. Всем нашлась работа, даже послу.

По окончанию застолья, каждый приступает к исполнению определенного задания. Горазд ведет новоиспеченного вельможу в конюшню, показывает на савраску заявляя, что теперь это его лошадь. Светло-желтая "красотка" с темной гривой и зеброидными полосам на запястьях взирает на нового хозяина с равнодушием Емели-лежебоки, все манипуляции с собой переносит с безразличием, крайне неохотно двигается, даже когда хорошенько стегнут. Меланхоличная, спокойная как медитирующий йог, без каких либо признаков норова животина вызывает сомнения у нового хозяина в её скаковых способностях. Чем не медля делится с улыбающимся семистрельцем.

Следопыт сверкая наидобродушнейшей улыбкой хвалится, что специально отобрал коняшку для него, поясняет тем что не будет от нее никаких неожиданностей.

Берестов с легкой досадой отмечает, что спутники отмечают его красноречие, ум, человечность, но все еще проявляют снисхождение в делах обыденных. В голове крутится поговорка о дите при семи няньках. Не дружина, а сиделки, целых восемь!

Ближе к полудню, те не большие участки работы закончил, а новых заданий не дают. Тут откуда-то возвращается Мазур, немного возбуждённо рассказывает, что на площади скоро будет казнь.

- Пойду посмотрю, - поддаётся импульсу Василий.

- А вот с тобой, - мгновенно отзывается Мазур.

- Одних я вас не отпущу, - заявляет Вольх многозначительно поглядывая на посла откладывает заакураемую сыромятину.

- Ну, тогда и я с вами, - поднимается на ноги Веселин. - Вдруг моя помощь кому понадобится?

- Для того кто будет висеть, твоя помощь ни к чему, - хихикает Макар.

Реакции на глупую шутку не следует. Вчетвером идут в центр города. Народу на площади довольно много, около тысячи, стоят плотной массой. Мужчины и женщины всех возрастов, лица озабоченные, над толпой вибрирует неспешный говор множества глоток. По периметру, на заборах словно стайки галок ютится ребятня, приближаться к взрослым не решаются, тянут шейки будто гусыньки за лакомством, спорят за место, щебечут будто воробушки.

На помосте по обе стороны петли, один подбоченившись другой скрестив руки на груди стоит пара мужиков в грязных фартуках: морды рябые, взгляд тяжелый, буравящий будто кайло на прииске, не дружелюбно смотрят, таят не доброе узкие лбы. Их взоры скребут толпу высокомерной гордыней, выискивают слабых, уничижают звериной злобой - истинные палачи.

Четверка спутников, протискивается к левому флангу, где поменьше народу. Здесь у городьбы, почти метровым штапелем лежат свежеоструганные брёвна, которых вчера на этом месте не было. Взбираются наверх. Все лобное место как на ладони, не очень хороший вид, но зато ничего не проглядеть.

Полдень, ничего не происходит, толпа набивается заполняя оставшееся свободное пространства. Вот уже несколько молодых удальцов карабкаются на брёвна, где пристроилась посольская четвёрка. Один из парней указывая куда-то на восток призывно вскрикивает:

- Ведут!

Сотни голов поворачиваются к дальнему краю, умолкли, тянутся будто стадо жирафов, выискивают взглядом обречённого на заклание. Но толи молодец ошибся, толи не видно с низу, один из стоящих в толпе раздраженно требует точности:

- Да где же?

- Да вон за плётнем.

Тысячи глаз буквально вонзаются в ограждение закрывающему обзор восточной части города, там в просветы ровно обрубленных палок заметно движение. Пару минут и взорам предстаёт дюжина человек, пара вельможных горожан, посадник, какой-то странный белобородый мужчина в длинных одеждах, пол дюжины служивых, а между ними, черноволосый атлетически сложенный мужчина с завёдёнными за спину руками, похоже связанными. Даже через всю площадь видно как под грязной рубахой играют мышцы человека, такой действительно мог зашибить насмерть.

Толпа расступается перед процессией, молча провожает арестанта с поникшей головой. Поднимаются на помост, где узколобые перехватывают жертве. Отчетливо видно что мужчина высок, почти на пол головы выше справных вертухаев.

Вперед к толпе выходит Путила Родомыслович, выпятив вперёд грудь, приняв позу ферта обращается с речью к горожанам:

- Кузнец Брежнего конца, Гордей сын Авдеев обвиняется в убийстве...

Посадник детально излагает вину арестанта, следственные процедуры и судебные слушанья, в конце объявляет о признании кузнеца виновным в лишении жизни.

- ... Судом Гордей Авдеев приговорён к повешенью!

Властный муж умолкает оглядывая собравшихся. Толпа молчит, стоящие вблизи виселицы понуро прячут глаза, нет никаких голосов одобрение, печальная тишина властвует над головами. В глазах некоторых женящих поблескивает влага соучастия. По краям сборища, наметилось отступление отдельных личностей, кто бочком, кто просто осторожно малыми шажочками пятится назад.

- Каждый там может оказаться, - едва различимо бурчит пожилой мужичонка стоящий рядом с брёвнами сразу перед Берестовым.

Видя, что народ не выказывает радости от свершившегося правосудия, а скорее даже некоторое сочувствие приговорённому, вельможный оратор продолжает речь:

- Суд вершен по закону княжьему, по праву державному, но мы лельничи! И мы вправе применят решения о наказании своих соплеменников по кону наших предков, по праву нашего роду-племени.

Толпа заметно оживилась, слышны тихие, но одобрительные возгласы из плотных рядов ротозеев. Кто-то кивает, оживают пересуды, а где-то в середине намечается шевеление, кого-то выглядывают в глубине людской массы.

- А по сему, Кузнец Гордей имеет право на покаяние!!! - громогласно заявляет Путила.

Плотные ряды присутствующих одобрительно выдохнули, а широкоплечие мастера заплечных дел, подхватывают осужденного под мышки и чуть ли не волоком стаскивают на освободившийся пяточек земли лицом к толпе, развязывают путы и грубо толкают вперед. Атлет не ожидавший резкости, теряет равновесие, рушится вперёд на колени, в грязную лужицу оставленную вчерашней непогодой. Чмокает серо-угольная гряз обдавая не свежие одежды арестанта, остаются на льняной ткани некрасивые пятна, а где-то повисают струпья отсыревшей земли, еще больше пачкая нестиранную ткань.

Народ подаётся назад, не от брызг, они дают дорогу седой женщине в траурной одеже и четырем молодцам сопровождающим её.

- Это мать убиенного и с ней его братья, - поясняет кто-то кому-то рядом в толпе.

Особа в черном, тяжело ступая медленно приближается с коленопреклонённому, не доходит шагов трех. Руки сложены под грудью, будто прячет их от обидчика, смотрит на него во все глаза. Братья выстраиваются рядком за спиной матушки, взирают на поникшую голову, обдают скорбным укором.

- Покайся! - шикают зеваки из толщи людской массы. - Покайся.

Коленопреклонённый вздрагивает как от удара током. Медленно будто неподъёмный груз лежит на плечах, поднимает мужчина голову, встречается взором с материю погибшего, вздрагивает еще сильнее, так что дрожь играет телом гаснущими волнами, словно под ним локальное землетрясение. Бледное лицо резко контрастирует с серыми, почти стальными глазами, потемневшими от на фоне обескровленных щёк. Челюсть дрогнула в порыве рождения слов, но замирает, губы синеют, сохнут. Тяжко рождается речь, спирает вина лёгкие давит гортань, вяжет язык. Не идёт слово наружу...

Молчание, в толчеи люд недоумённо шепчется, стоит невнятный гул, будто стайка простуженных комаров вьется над головами.

- Прости, - прорывается задавленный хрип, но выдавливает еще раз внятней, - Прости! Не ведал силы в гневе... Не хотел я... Виноват, прости...

Обвисают плечи в конец, сникает голова, крупный мужчина стал маленьким как селезень перед лебедем.

Женщина стоит, словно обелиск, уста запечатаны скорбью, не рвётся слово на волюшку, не оглашает слух толпы... Все смолкло, люди стоят замерев в напряжение: не переступит с ноги на ногу, не зевнёт устало, не швырнет взмокшим носом, не хлопнет полой одежды, не вздохнёт расчувствовавшись - никто, никто.

Лишь задиристый лай собак на дальнем конце да спор работников вдали, нет-нет да встревожит слух. Застыла тишина, пленила людей, слышен легкий треск жердей просевших по лишним весом, где елозит притихшая шпана, не смеет нарушит правое безмолвие.

Время идет. Минуты за минутой проскальзывают по пятой безмолвия, тянутся резиной и все же идут неумолимо. вот уже четвёрть часа вырвалась из оков, а все как в заколдованном царстве, каменное. Еще минутка, другая, точат остатки жизни арестанта, вот лопнет защитное беззвучие оборвется, хлестнёт смертельной удавкой вокруг шеи, выскочит колодой из под ног от пинка палача, затихнет в молодом сердце, цветущего мужчины, испарится вместе с духом.

Вот скорбная фигура делает шаг...

- Мама, - пытается остановит младший брат, но рука старшего удерживает несмышленого парня.

Второй, шаг. Вот она голова преступника, совсем рядом. Но замирает пронзенная горем мать, человеческое не дает уйти, даже вопреки сильной боли. Протягивает руку к темени, пальцы белы. Разведённые в стороны пальцы, подрагивая касаются повинной головы.

- Живи! - четко ясно и холодно! - Сына моего не вернуть, а твоя смерть не вернет мне радости. Не желаю мести!

Мать отворачивается, спрятав горе в груди уходит невесомым шагом, сквозь плавящеюся толпу.

- Живи, - через силу подтверждает старший из братьев.

- Если сможешь, - с болью швыряет второй.

- Ты сам себе палач, - приговаривает третий.

- А-а, а! - отмахивается младший, удаляется вслед за родными.

- Да будет так! - провозглашает посадник, покидает помост.

- Ху, - выдыхает толпа, горожане расходятся. Даже пара узколобых перешагивают через мужчину в грязи. Никто не смотрит на несостоявшегося висельника. Люди идут по будничным делам, будто и не было ничего, ступают мимо, не видя поникшего тела. Довольно быстро площадь обезлюживает, только пустая петля болтается над новым эшафотом, безразличная к судьбе кузнеца.

- И что теперь? - поднимаются брови Берестова.

- А ничего, идем к нашим, - отзывается Вольх по-будничному.

- Стой, а что с этим?

- Повинную голову топор не сечет, вот, - крякает Мазур, проявляя нетерпение, хочет уйти поскорее с места пропитанного неловкостью.

- Кузнеца простили, - поясняет Веселин, - но он убийца, община отторгает подобных, если не казнит. Никто не заговорит из соплеменников, не откроет дверь, не подаст воды - для леличей он больше не существует. Каждый может убити во пса место, никто и не заметит, слово поперёк не скажет...

- Но так же нельзя, - возмущается растерянный Василий.

- Его судьбу решили по кону, - Вольх четко выбивает устами слова. - Нет ему места на Руси, молва побежит впереди, на нашей земле нет таким приюта.

- Прощенному дорога либо в рабство на чужбине либо стать самому себе плачём! - вздыхает без сочувствия целитель.

- Вот еще в псвороды податься можно, - хихикает переминающийся с ноги на ногу возница. - Аль во вряжники, вот.

- Морская вольница брезгует отверженными, - отбивает последний вариант отшельник. - Считают, что такие люди приносят несчастие.

- Но так же нельзя, - упрямится посланник.

- А как можно? - проявляет недовольство десятник.

- А Святослав?

- Это другое, он убийства не чинил!

- Все равно так нельзя, - не задаётся Берестов.

Прыгает вниз, идет к раздавленному виной мужчине, злой на всех, не местному претит подобное обращение. Останавливается в нескольких шагах. Повинный не реагирует, так и сидит сложившись на четвереньках в холодной луже. Товарищи догоняют, молча встают чуть позади. Василий оборачивается, заявляя:

- С собой возьмём!!!

Твердо чеканит каждое слово, с непоколебимой уверенностью заглядывает каждому в глаза. Как ни странно замечает в них понимание.

- А ты уверен? - проверяет Вольх на прочность намерение молодого человека.

- Да, уверен, - рубит словом посланник, не удосуживая вопрошавшего взглядом.

Никто не ставит под сомнение необычное решение, принимают волю номинального старшины без дальнейших возражение.

- Тебе вот можно, - почему-то радуется Мазур.

Подходит к поникшему молодцу, берет под мышку, без слов тянет вверх, заставляет встать. Кузнец словно тряпичная кукла подчиняется безропотно, волочется безвольно следом, голова свисла на грудь, безразличен к собственной судьбе.

*****

Новое утро! С наружи сумеречно, зорька только - пробивает дорого к горизонту. В центре неугасаемая жаровня на треноги дарит мягкий свет проснувшемуся.

Первая мысль Ахава - когда дадут пития, вчера вечером еле дождался подлого напитка, взявшим власть над телом. Пробегает гаденькая мыслишка: "а вдруг владыки леса зельем опоили, что бы не ушел?" Тут же подозрения гонит прочь. Верит благодетелям, даже не понимает почему, что-то располагает в их обществе безусловному доверию. Даже как-то легко и беззаботно, не то что дома...

За дверью кто-то топчется. Это может быть только Барма. Ходит житель леса бесшумно, но на подходе намерено мнёт листву и топчет ветки, даёт знак.

Высокородный непроизвольно сглатывает, подрагивают пальцы, жжет гортань, сжимается желудок, даёт знать неестественная жажда, пленённое тело ждёт коварной жидкости.

Благодетель входит, приветливо кивает и без слов наливает в чарку ожидаемое зелье. Приносит крынку с собой, столько сколько нужно для одного раза. Тхи-Ку безмолвно хватает чашу, жадными глотками осушает до капельки. Почти сразу чувствует успокоение во всех членах, а спустя несколько минут начинается подъём в каждом уголочке плёненного тела, будто и не было ранения и недель долгого становления. Смотрит на дно печально-презрительным взором, вопрошает:

- А без этого нельзя было?

- Нет, увы, - сочувственно улыбается благодетель. - Потерпи еще день, а там узнаешь почему по-другому невозможно.

- Меня ждет, нечто ужасное, - упирается взгляд подопечного, без отблеска страха.

- Нет, наоборот, нечто восхитительное! - Барма одаряет теплотой.

Молчат, думая о чем-то своём.

- Давай-ка походим, - предлагает лысоголовый.

Предложение Ахав принимает с готовность. Сегодня прогулка в по селению даётся намного легче, двигается практически без помощи. Но после того как споткнулся и чуть ли не зарылся носом в землю, самостоятельно подняться уже не может. Помогает наставник, отводит к привычному сидению, отдохнут.

После, уже в конце обеда житель леса задаёт вопрос:

- Скажи, Ахав, во что вы веруете? Мы уже давно с тобой накоротке, а я все не ведаю чем живёт твоя душа!

- Мы веруем в великого и всемогущего Тха, создателя всего сущего, живущего в центре земли! - с улыбкой отвечает высокородный.

- Почему в центре земли? - осторожно удивляется Барма.

- Что бы ты понял, я расскажу тебе историю создания мира, - предлагает южанин. - Но кратко, иначе история займёт весь день.

- Хорошо, я с интересом послушаю, - поудобней располагается собеседник.

- Во времена безвременья, в месте без пространства жил всемилостивый Тха. - озаряется благоговением лицо высокородного Ку. - Единственным спутником бога было одиночество и так скучно было им двоим, что решил Тха поделится одиночеством с кем-то еще. Что бы рядом был кто-то еще - создал Он пространство-время...

Обычно малоразговорчивый Тхи-Ту пускается в религиозные образы, повествует о сомнениях бога, о бытие в темном и безжизненном пространстве. Как в попытке заставит себя думать бьет с огромной силой по лбу, а вылетевшие при этом искры из глаз зажигаются разноцветными огоньками и радуют взор высшего существа. Долго бьет выстукивает искры, пока пространство не заполнилось бессчетным количеством звезд.

- ... сколько бы не длилось любование узорами созвездий, одиночество не отпускало Тха, терзая вселенской тоской, - рассказчик закрывает руками лицо будто в печали, а после в прорыве разведённых дланей сияют одухотворенные очи Ахава. -Создатель взял и превратил грусть в деву - голубое небо, и на место иссушающему томлению пришла любовь.

И вьется в пространстве словом узор о всепоглощающей страсти высших созданий, будто сам повествующий пережил подобное. Постепенно восторг сменяет умиротворение, новая часть истории стелиться изумрудным лугом фраз. Одиночество вдвоём не бывает без углов. Первая ссора заканчивается тяжким вздохом Всемогущего, из которого рождается первое облако.

Нет больше ссоры играют влюблённые - лепят из кусочков облачка разные фигурки, то червячков, то травинку, зверушку какую или гада... В каждую такую форму вдыхает Творец частичку собственного духа, порождает жизнь, кому больше даст, кому меньше. Вот уставшие от игр возлюбленные приходят к идеи создать таких живых существ, во всем похожих на них самих - наделить их понимание и чувствами, да бы еще кто-то во вселенной ощутил прелести искренней любви. С особым старание ваяют глядя друг на друга миниатюрные копии свои - первых мужчину и женщину. Вседержитель наделяет их особым духом сотканным из душ их обоих наполненных любовью.

Тут Ахав умолкает ненадолго чему-то тепло улыбаясь, возможно вспоминает собственные моменты любви и нежности, а может приобщился к соучастию в Творении.

- И увидели Они как это хорошо, как любят друг друга первые люди. Захотелось создать вновь нечто подобное. Слепят панов, вдохнут жизнь, но все не то, - уже нейтрально извлекает музыку букв южанин. - Нет уже той особой сопричастности, слепят иное существо, а нет все не так, никто не сравнится с теми первыми...

Много эпизодов прошли через внимательный слух Бармы прежде чем дошло до печальной главы повести.

- Народился в племени людей юноша, красивейший и милейший отрок, приглянулся он деве небу, захотелось ей прикоснутся к столь восхитительному чуду человеческому. Приняла облик обычной женщину. Сначала встречи с красавцем были только игрой, но потом небо влюбилось в юношу... Осознал Благодетель, увидел содеянное собственными глазами, пронзила тоска болью смертельной. В гневе стряхнул все создания с облака белого, почернело оно от боли Создателя, стало тучей чёрной, закрылся им от предательницы не желая видеть обидчицы, схватил еще неоживлённые фигурки и вдохнул гнев в них - породил демонов на горе людям, бросил в тучи свинцовые, повелел мстить за предательство! А тело пораненное изменой изливалось кровью огненной, скручивалось вокруг Творца шаром жгучим. Покрыла кровушка толщей непреодолимой, остыла, почернела став землицею и скалами, но нет-нет да вздрогнет корка от крови горячей да прольёт на землю новый поток пламенной жидкости.

Стал шар Землёю, притянуло с облака сброшенных тварей и людей, дала опору несчастным. Но не долгим было облегчение, разверзлось небо слезами, обрушились на землю потоки воды, смывая все на поверхности. Взмолились люди и твари, услышал их Создатель, проснулось что-то в душе, вынул из тела сердце свое, да пустил в путешествие между небом и землей, стало оно Солнцем. Разогнало тучи черные высушило слезы, дало тепло. Утром восходит из раны на востоке, а вечером заходит на западе возвращается в тело, туда уходят и умершие, за сердцем, только там дорога к престолу Великого Тха.

Поведал почитатель Тха и о наказании человечества, отнятом бессмертии и повелении жить в муках и служению Его завету, что бы люди покидали этот мир в боли и крови. И только тех он примет, кто служил искуплению греха исправно.

- А что бы не укрылись грешники не обманули, послал одно око свое ставшее Луною бродить между небом и миром людей. - продолжает высокородный с немного поникшим видом. - А вторым оком смотрит Он за прибывающими к трону его, не грешны ли, как жизнь прожили, как исполняли заветы.

Высокородный наконец умолк, чуточку помолчав, молвит:

- Я кажется увлёкся.

Все это время наставник очень внимательно следил за подопечным, слушал каждое слово, многое открылось в той необычной легенде чужого народа. Понимающе улыбается, говорит:

- Красиво!

- О это только малая часть всей истории, - вздыхает Тхи-Ку с намёком досады.

- Так значит Тха живет внутри Земли? - уточняет лесной житель.

- Ага в самом сердце, - спешно кивает рассказчик. - А земля - Его запекшаяся кровь кормящая нас и поящая!

- А вода - слёзы Девы-небо!?

- Это так, и льются они беспрестанно, точат струпья дабы промыть дорожку к возлюбленному, вымолить прощения!

*****

Еще до восхода с каждым днем запаздывающего солнышка, выступают уже вдесятером в дорогу по Ладному тракту. Вокруг могучий лес внушает чувство безлюдности. Слабо оживлённый путь идет в некотором отдалении от русла одноименной реки, чаще и вовсе от неё отклоняясь к северо-востоку, идя напрямую к северной дуге самой южной реки Руси. А там к востоку соединяется с большим трактом, идущим от Горохова в Новоград. Который в свою очередь в одном дне пути до первой столицы распадается на нижний и верхний тракты. Путь не близкий дней на десять при благоприятном течении обстоятельств.

Вчера пришлось купить еще одну лошадь и кое-какого снаряжения на усмотрение опытных участников похода, так как подобранный на площади кузнец не проявляет к собственной судьбе никакого участия. Все такой же отрешенный, не ест почти не пьет, слова не обронит, да и не смотрит почти никуда, всё землюшку скоблит безжизненный взор.

Не бывшие на площади товарищи встретили нового участника с отблеском растерянности и только Макар хмурился узнав что за личность введена в команду. По большому счету никто кроме Веселина участия к вчерашнему арестанту не проявляет. И только отшельник, словно кошка с котёнком в зубах, таскающая беспомощного с места на места не зная, где надёжней пристроить, возюкается с дезориентированной несчастием детиной.

На вопрос Берестова, почему он так заботлив к отверженному, знахарь отвечает:

- Помнишь Василь, я тебе уже говорил: я помогаю всем нуждающимся в моей помощи, пусть это человек или тварь не людская! В том мой путь. И если бы Гордей пришел в мою хижину на болотах, без вопросов принял бы и позволил жить сколь угодно долго.

- Что и в самом деле нет места куда его можно пристроит по хорошему? - чешет нос Василий испытывая беспокойства что новый человек может стать обузой.

- Есть конечно, - понимающе улыбается бывший отшельник.

- И где?

- В монастыре, - следует логичный ответ.

- Точно, я от забот как-то сам не подумал, - слегка зардеют щеки христианина.

- Но тут есть целых два Но, - предупреждает Веселин.

- Какие? - натягивается кожа на лице посла.

- Во-первых, он должен сам изъявит желание, иначе они к себе не возьмут, он это как бы ну - язычник. Его согласие будет означать отказ от веры предков. А при его теперешнем состоянии...

Оба оглядываются на скомканную фигуру кузнеца.

- Во вторых вблизи этих мест его точно не возьмут, таких отправляют куда-нибудь подальше от родного племени. - продолжает растолковывать знахарь. - Тут понимаешь, все дело в хрупком балансе мирного сосуществования христиан и прочих.

- Заметил, - вздыхает Берестов. - Стараются не лезть в дела общин, каждый в своей.

- Как бы ты не старался, но первого настоятеля на нашем пути мы сможем встретить только в Истоке. Места эти прямо таки не церковные.

В обеденный привал, Вольх извлекает писчие приборы, раскладывает бумагу, в упор глядя на Василия, требует:

- Давай боярин, будем продолжать прерванное изучение премудростей слога.

Снова перо и чернила выводят танец букв. Писарь настойчив и терпелив, постигает образ речи и завитки посольских изысков, словесные узелки придворного этикета. За трудами бумажными с измазанными пальцами, не замечают как поспевает обед.

Не успевает Воило снять котёл как туда Веселин вешает ёмкость поменьше бормоча, что-то вроде - ну хватит. Готовит неприятно пахнущее зелье, иногда поглядывая на безжизненную фигуру бывшего штрафника из Лельничева.

За обедом знахарь, прежде чем взять ложку, приступает с допросом.

- Ну а теперь, голубчики вы мои, скажите, - мягко вопрошает Веселин. - Что там у вас с посадником не сладилось?

- С чего ты взял? - лепит непонятки Вольх.

- После вашего возращения из гостей на утро, городничие на нас как-то косо поглядывать стали, раньше безразлично или даже приветливо, а тут все как один будто мы тать какая на горячем не пойманная. Ну, это полбеды. Я ещё накануне сговорился с лекарем местным, поговорить о делах наших травных, он был так рад, что не хотел меня отпускать на ночь. А утром даже во двор не пустили, а его подмастерье сказал, что не примет и хозяин впредь не желает меня видеть.

- Это мы взглядом с посадником не сошлись, - хитро щурясь опережает Василий десятника с ответом.

- И как сильно?

- Сильнее не бывает, - вносит мрачный Вольх долю в прояснение ситуации.

- Что, нам вот дорога на Лельничев заказана? - вздергивает бровь Мазур.

- Точно, лучше без крайней надобности туда не завялятся, - подтверждает старший.

Взгляды всех направлены на посла.

- Это для дела, - улыбаясь отвечает Берестов.

- Ну, раз для дела...

Долго же не рассиживаются, Вольх хочет к завтрашнему полудню покинут пределы лиственных великанов. Напоминает, что леса вокруг не самые лучшие места в краю, гремели до недавнего времени отчаянными разбойниками, говорят, пытались даже взять приступом сам город.

Вечером на ночном постое все замечают результат Веселиновых мудрствований с травами - Гордей проявил легкий интерес к окружающему миру, наконец-то ест. Не стоит тревожиться, что подобрыш уморит себя голодом.

На следующий день, как и рассчитывал Вольх, в районе полудня покидают лес. Местность слегка холмистая, косогоры облеплены стогами и копенками, кто-то основательно заготовил корма. Знающие поясняют, что это мужики из местных деревень, стоящих немного северней тракта, подальше от взоров дорожного лиха.

С утра Берестов какой-то странный, ни с кем не говорит, почти не ел, в глаза не сморит. Но никто не задаёт вопросов. Едут, переглядываются лишь кузнецу и "наседке" знахарю дела нет.

У подножья отлогой возвышенности, встают на обеденный привал. Василий ничего не говоря, прочно игнорируя десятника, забирается на самый верх. Сидит в одиночестве. После завершения текущих дел, Вольх решает присоединиться к загрустившему послу. Разглядывая окрестности, припадает на пожелтевшие остовы травы. Поначалу ничего не говорит, но видя, что реакции от уединившегося не будет, спрашивает прямо:

- Ты Василь, уж скажи, что тебя терзает?

Тот молчит некоторое время, разглядывая загрубевший срез соломины, то и дело проверяя подушечкой большого пальца прочность острия. Наконец решается:

- Если я правильно вел счет, то сегодня день рождение моего сына!

- Не горюй, - улыбается десятник. - Порадуйся, ведь не один он, родные там.

- Да я и не горюю, - передергивает плечами отец именинника. - Вернее не столько о сыне, как...

- А что так? - показывает товарищ умолкшему заинтересованность.

- Понимаешь, я сегодня утром осознал... прочувствовал - нет у меня больше семьи, - Берестов прячет влажный блеск очей.

- С чего ты взял, - пытается успокоить старший.

- Я уже говорил, что значит в нашем мире три года.

- Три года они везде - время! - парирует Вольх бороздя взором над вершинами перелесков.

- Но и это не все, - набирает Василий полные легкие воздуха, будто в омут занырнуть собрался. - Я вдруг понял, что меня не любила моя жена. Да ей было со мной удобно, да и я еще..., ну..., короче я был у неё подкаблучником! Ой, это...

- Я понял, - облегчает понимание десятник. - У нас это зовется бабий подпяточник.

- Вот так, им я и был, - усмехается прозревший. - А разве подка... подпяточников ждут!?

Вольх молчит, разглядывая чему-то развеселившихся внизу спутников.

- Любил я её, любил! - ставит точку в короткой исповеди. Но тут же риторически вопрошает. - А разве это любовь?

Не дожидаясь ответа, встаёт:

- Хочу побыть один, к обеду позовёте.

Уходит по склону с другой стороны, брёдет к окраине перелеска, резкими неровными движения расчленяя соломинку повдоль. Почти достиг дна ложбины, целенаправленно двигаясь к острию рощицы на другой стороне, где кустарник густой каймой пестреет листвой раскрашенной осенью. Зачем не зная сам. Но тут отмечает скованность тела, рука хватается за меч, вокруг плывет пространство – чувство такое, словно все идет как нужно, а вот сознание запаздывает и не поспевает даже за телом. Спирает горло, пронимает уды скованность, в сердце взбрыкивает паника.

Из-за леса впереди вырываются четыре всадника цвета беззвездной ночи, вьются мраком широкие плащи, бросок стремителен и кажется неумолимым, фатальный исход предвещает порыв. Сжимает грудь восставший ужас и бешеный всплеск паники запирает челюсти – давит готовый вырваться крик, в гортани вязнет голос. Тело деревенеет - не пошевелится, лишь рука ухватившая рукоять сжимается все сильнее и сильнее; кажется, проминает металл, он будто плавится, отвечает приятным теплом. А четвёрка настигает фатальной судьбой.

В голове, словно плененная горлица бьется здравый смысл – кричать! Неизвестно откуда, из каких уголков – прорывается воля.

- Кххрааа, - едва слышно пробивается из запечённых уст первый звук и вот будто выбита пробка, окрест оглашает невероятной силы крик – А-аа!

Не крик, а вселенский ужас, наполненный беспомощностью и мольбой о спасении. Чудо, страшные всадники не так ужасны и тело свободно. Бежать!

Ноги перебирают землю как никогда в жизни, откуда только такие способности. Уже остывшей от паники головой, отмечает, все равно не успеет до своих. Но нет на вершине Горазд, гнется лук под натягом тетивы.

- Фью, - поёт неотвратимую песню стрела.

По обе стороны семистрельца неровной цепью прорываются верные друзья во всеоружии, но поравнявшись со стрелком дальше не идут, да и он не натягивает более лука.

Василий настигает их, оборачивается. Успевает лишь заметить как за деревьями испаряются темные плащи. Враг отступил. Берестов собран, немного стыдится панического крика. Нервная встряска убила хандру, сама жизнь завяла – не кисни, подбери нюни, смертельная опасность рядом.

- Вот не ждали! - щерится Мазур.

- Да Василь, не отстают от нас "друзья", - отправляет Вольх клинок в ножны. - Как же это мы упустили... Могли бы догадаться, что не отстанут бездушные посланцы.

- Это те самые? - вопрошает Веселин. - Ведомые неизвестным ведьмаком?

- Вот они, - шустрее всех с ответом "казначей".

- Крепко ты Василь, видать, им нужен! - нахмурившийся знахарь сгребает подбородок в кулак.

- Теперь, Василь, в одиночку никуда, - говорит десятник и без того очевидное. - Не отстали, теперь не отстанут пока не поймают или мы их не посечем.

- Или я не уйду через Врата, - выдвигает спасённый третью вероятность.

- А вот за это ручаться не буду, - пугает Вольх.

Оба переглядываются. Вокруг витает дух тревоги, не будет путешествие спокойным. Странные всадники словно стая гиен кружат вокруг ослабевшего льва, ждут только подходящего случая.

- Ты что не попал? - обращается Макар к следопыту.

- Прямо в сердце! - оскорбляется Горазд.

- Но как же так...? - удивляется самый юный.

- Не простые это всадники, - еще раз напоминает десятник.

- Нечисть какая? - голос Добромила напряжен.

- Нет, не нечисть, - качает головой Веселин. - Они под солнцем ходят, здесь что-то другое.

- Ладно давайте назад, - Вольх берёт Берестова под локоть. - Обедать и в дорогу.

Спутники сбиваются в кучу вокруг посланника, образую защиту из тел, хотя уже и не нужную.

- Эх стрелку то уволокли, - сокрушается Горазд.

- Ничего, новую купишь, - успокаивает Макар.

- Купить-то не беда, да только хорошая стрела с душой делается, а такие не продают.

- Да ну! На торжище каких только не сыщешь. И такая и сякая...

- Дурак ты Макарка, - беззлобно одергивает следопыт молодца. – Знать тебе должно, что вещь - сделанная на совесть, в кою душа вложена, на торжище никто не понесет. Такая вещь либо своими руками создаётся, либо дарится...

- Либо наследуется, вот! – и в этот спор успевает влезть Мазур.

На стоянке ждет вытянувшись в рост, проявивший интерес к происходящему Гордей. Видимо, чужая беда всколыхнула в глубине человеческое, прорвало самопожирание виною, не умерла душа. Стоит, щеки ввалились, под глазами черные круги, но в глубине очей вопрос и участие. Разглядев, что все в порядке и никто не пострадал, сникает, к счастью, оставаясь адекватным внешнему миру, нет-нет да разглядывает людей вокруг.

Уже во время трапезы, необычно задумчивый Веселин переспрашивает:

- Так, значит, их ведьмак ведёт.

- Угу, - мычит кто-то через набитый рот.

- А ведь ведьмак перед нападением свою жертву давит! - с этими словами устремляет внимательный взгляд на Берестова.

Обедающие разом вскидывают взоры на знахаря.

- Ты Василь скажи, - продолжает тот. - Тебе речь зажимало, мешало кричать?

- Конечно, и вообще был как деревянный, и грудь давило, и в горле будто песка засыпали, - рассказывает о состоянии Василий.

- Ты меня не то что удивил - потряс просто. - Травник и впрямь смотрит изумлёнными глазами. - Ты сумел противостоять воли ведьмака!!!

Все взоры впиваются в Берестова. Вольх, понимающий о чем речь, оценивает товарища будто видит в первый раз, проникновенно заглядывает в глаза излучая дивную внимательность. Воислав, похоже, имеет так же некоторое понятие о предмете, меряет посла уважительным взглядом. Объект внимания лишь пожимает плечами, оттянув нижнюю губу.

Заканчивают с обедом. Начинают сборы в путь. Веселин перехватывает Берестова у очага:

- Ну-ка, отойдем в сторонку.

Отдаляются шагов на десять, но спутники одним глазом поглядывают на них, другим на дело.

- Кем бы ты ни был, но противостоять ведьмаку сам бы не смог, - безапелляционно объявляет знахарь. – Нет в тебя способностей к этому, уж поверь мне.

- Ты прав мой друг, - разводит руками Василий. – Но я не знаю, что тебе сказать!?

Травник погружается в задумчивость, теребит мочку уха:

- Хорошо, что ты делал, расскажи.

- Ну не знаю... шел, соломинку мял... Крестик может быть? Но он самый обычный, таких полно.

- Дай поглядеть, – бывший отшельник внимательно разглядывает серебряную вещь. - Ты прав, обычный. Чувствую освященный, не более. Может оберег какой?

Посланник отрицательно качает головой поджав плечи, но замечает:

- А, я еще за меч держался.

Тут лицо старца просветляется:

- Позволь еще раз взглянуть на него!

Берестов с готовностью выполняет просьбу товарища. Тот принимает в руки оружие с осторожностью. Вначале долго щупает рукоять и гарду, водит пальцами по узорам. Только потом вынимает слегка из ножен и касается гравировки желоба, вершит загзагообразные движения вдоль всего открытого полотна. Наконец прикладывает голую сталь к щеке, будто прислушивается. Отнимает через минуту, отдаляет на вытянутую руку, разглядывает с расстояния. Задвигает на место и передает обратно владельцу:

- Не знаю что сказать... Определённо тут что-то есть, едва различимое и сидит глубоко словно дремлет.

- Хорошо это или плохо?

- Не думаю что плохо, но ничего определённого сказать не могу. Я не так силен как некоторые, первый раз, тогда на острове, даже не почувствовал ничего.

- Не простой у меня трофей, я так понимаю.

- Будем в Горохово, обязательно покажи Ведогоре! – настоятельно советует озабоченный Веселин.

- Мы не планировали никуда заезжать, время дорого.

- Придется, не столько из-за меча, сколько по милости ведьмака преследующего нас.

Василий даже рад, что снова увидится с мудрой женщиной.

- Что бы ни случилось, не расставайся с ним, - знахарь кивает на клинок. – Похоже ведьмак не знает что произошло, получил отпор и будет гадать о причинах. В ближайшее время, я думаю, подарков от него не будет. Но боюсь, он изменит тактику.

- Что ему надо? – морщится Берестов.

- Если бы я знал, - разводит руками травник. – Мы даже не знаем кто он и зачем ты ему так нужен. А ведь нужен именно ты, не что-то у тебя, а твоя персона.

- Я слышал, что ведьмаки не действуют самостоятельно.

- Не совсем так, - качает головой Веселин. – Ведьмаки обязаны своим существованиям чародеям, они зависимы от них, иначе утратят силы. Потому и служат по своей воле оным.

- Есть мысли о том кому служит наш тайный спутник? – без особой надежды на положительный ответ интересуется Василий.

- Мне сразу же в голову приходит Марга, - быстро отвечает бывший отшельник, как ждал вопроса. – Это она падкая на все странное и необычное. Сказывают у нее на посылках до дюжины таких слуг.

- А Ходота?

- Не исключено! Ему так же прислуживает парочка, может больше. Знаю еще двоих чародеев, куму служат ведьмаки. О других точно не скажу. Но сам я склоняюсь к Марге, есть у меня на то свои причины, мысли.

- Ясно, я понадобился какому-то чародею. А не может ли кто-то в наших рядах быть ведьмаком? – посланник бросает короткий взгляд на Добромила.

- Нет, нет, - широко улыбается знахарь. – Я бы сразу увидел, да и Вольх их чует. Но вы встречались с ними.

- С ведьмаками?

- Я думаю, двоих точно видели.

- И кто же? – блеснули очи Берестова в возбуждении.

- Вы были в Погосте-на-топях?

- Да, пришлось зайти в гости.

- Встречал Борылчуна?

- Так он один из них.

- Ага, - кивает с усмешкой Веселин.

- А второй?

- Э нет, теперь это твоя задача, распознать второго,– грозит пальчиком травник. - Жизненно необходимо научится это делать?

- Арфения? – пытается угадать Василий.

- Не гадай, не она, - хмурит брови знахарь. – Скажешь, когда будешь знать точно, кто!

Возвращаются к остальным, почти все готово к выезду, но Веселин не спешит. Теперь отводит с собой Вольха подальше от остальных. О чем говорят не разобрать. Знахарь большую часть разговора держится за подбородок, иногда разводит руками или стоит внимательно слушая собеседника. Вольх топчется на месте уперев руки в боки то и дело поглаживая или почесывая затылок. Наконец возвращаются. Десятник бросив короткий взгляд на меч Берестова командует отбытие.

*****

Барма разглядывает подопечного отдыхающего после прогулки по округе. Гордый южанин дышит неровно, мешки под глазами порозовели, в то время как щеки бледны с легкой тенью неба, кончики пальцев подрагивают мелкой неровной дрожью – типичная картина попавшего в зависимость от напитка единения. Не очень приятная процедура, но крайне необходимая иначе ничего не получится, ни откроется тело для обряда восстановления, так нужное подорванному здоровью.

Чужеземец показал удивительную волю к жизни, находясь практически за гранью бытия, сумел вывернуться из хватких лап Мораны. Даже видавший виды Всерад, латавший искалеченного, подивился жизнелюбию черноградца. Стражи знают свое дело превосходно, но почему-то в этот раз не исполнили работу в должной мере. Развороченная шея говорила, что здесь жизни делать нечего, но каким-то чудом не пострадала река жизни.

Что это случайное стечение обстоятельств или всемогущий рок? А может чье-то иное всесильное покровительство. Успехи чужака на дороге к жизни заставили Мудрейших взглянуть на его судьбу внимательней. Что там увидели, никому не говорят, но решили помочь пострадавшему на пути выздоровления, единодушно согласились провести крайне сложный обряд единения, что делается в редких случаях, не многие удостаиваются такой заботы. Ахаву стоит позавидовать, его тело обновится, станет как у младенца, лишится всех ядов и грязи, уйдут явные и не явные недуги, очистится дух. И если он не умрёт раньше времени насильственной смертью или от несчастного случая, то проживет много дольше чем отведено изначально при рождении.

Высокородный открывает воспалённые глаза, взирает вопросительно-моляще.

- Еще чуть-чуть мой друг, - успокаивает его Барма. – Уже завтра рано утром закончатся твои мучения.

Питие единения заметно поработило тело, захватило каждый уголок воина, мучает жаждой уже и душу. Это хорошо, благой знак, значит, обряд пройдёт наилучшим образом. Завтра мужчина враждебного племени получит величайший дар Леса. Что сделает эта, бесспорно, неординарная личность, сильный человек - с даром, которым никто из народа почитающем Чернобога не награждался доселе. Использует во благо? Или поведёт несметные орды в новые набеги, разорять цветущие земли, брать полон, что бы виновных, а главное безвинных принести в жертву ненасытному Чернобогу носящему на их наречии имя Тха. Кто знает...

Мудрейшие, но они не поделятся ни с кем своими видениями. Что-то же их подвигло на беспрецедентный шаг. Вызвало благосклонность к судьбе южанина, пришедшего в пределы Лесного царства с оружием и недобрыми намерениями. Хорошо, спасти жизнь человеку не взирая на враждебное происхождение – это понятно. Сам бы так поступил. Но такой подарок, не ошибка?

А знают ли они? Или снова эта их изменчивая многомерность путей... Все же жизнь показала, просто так Волхвы ничего не делают.

Даже если спасенный превратится в кровавого хищника, за этим стоит нечто еще, что-то более значимое. Как показали века, Мудрейшие всегда правы, даже если возвращают к жизни чудовище. Как не просто наставнику черноградского офицера, а необходимо принять решение людей видящих будущее и помочь всемерно вверенному лично ему человеку.

Ахав спит, послеобеденный сон продлится еще час, стоит заняться другими делами. Бросает взгляд на правую сторону шеи подопечного, ставшей сплошным шрамом. Неровная поверхность затянута розоватой пленкой кожи, тонкой и некрасивой. Резко контрастирует неестественной светлостью напротив смуглой кожи. Насколько были успешны в излечении, сказать трудно. Привыкший терпеть воин, никогда не жаловался и вряд ли пожалуется в случае не совсем корректной сборки. Но сейчас беспокоится, нет смысла. Завтра даже если что не так, всё будет поправлено.

*****

Горазд рыщет по округе, как тогда на чужой земле. И это в родной сторонушке. В отряде ощутимо напряжение, четыре всадника дерзкой атакой стряхнули беззаботность с каждого. Теперь и Берестову прибавилось дел. Вьючную лошадь, о которой заботился следопыт, пришлось взять под свою опеку. Больше доверять тягловую лошадку некому. Надежды на подобранного лелича, нет. Тот еще впадает в прострацию, а когда реагирует на внешний мир, рта не открывает и на вопросы не отвечает, упорный парниша, гордый в самоедстве.

На вечернем привале к Василию подступает Воислав:

- Так Боярин, вижу без воинского умения тебе никак не обойтись, буду учить – не обессудь!

- Опять жердью махать... – делает ученик губы черносливом.

- Нет, это обождёт, ближнему бою! – мастер воинской науки хлопает по ножнам.

Берестов заходится в улыбке, хватается за рукоять своего «чудо» клинка. Но Воило качает головой:

- Прежде чем махать железкой, запомни одну вещь: дух булат крошит! А так как ты не умеешь не того ни другого...

Поднимает с земли сверток, извлекает две одинаковые деревянные копии мечей:

- Поначалу после копейного боя хотел тебя к владению топором приучить, но раз ты меч завел, то к нему и будем науку сводить.

Василий берет предложенный инвентарь - тяжел, всяко увесистей собственного трофея, смотрит на мастера вопросительно.

- Осина, - проясняет Воислав. – Специально, что бы и руку набить.

Внимательно смотрит, как ученик ухватился за макет, морщится как кот понюхавший валерьянки. Показывает как надо, помогает правильно разместить ладонь и пальцы на черене. Вертит своим, указывает как должна двигаться рука с оружием. Требует от подопечного повторения. Тот толи вертит не так, толи рука сместилась – бац, по костяшкам. Вот тебе и не обессудь! Пробегает по спине Берестова холодок – битым бить нещадно, сколько длится науке столько и будут прилетать огорчения. Знает Воилу не одолеть, а значит, истязание будет бесконечным, ну или всё оставшееся время. Воило это не Вольх – бывший писарь буквально, хотя мягко вдалбливает науку грамотности и придворного этикета в трудного переростка настойчивым словом. Воин лишних слов не любит, повторение тумаков стоит.

- Больно ты жесток, - подаёт в защиту голос Добромил.

- С дурнем иначе никак, - не церемонится Воислав. – Только время тратить.

Затрещины постоянны, не увернуться не уклонится, учитель ловок и быстр, всегда найдет чувствительное место.

Дружина наблюдает за обучением - смеются, подначивают, но без ехидства, без злобы, как на развлечение. Даже угрюмец задрал голову, следит за нелегким делом посла, неодобрительно скошено лицо.

Через час, уже в сумраке, Воислав прекращает мучение. Побитый Берестов присаживаясь к костру в сердцах шипит:

–Не моё это, я словом силен.

- А у ведьмака в лапах трепыхаться – твое!? – услышал мастер нытье, осаждает.

Прав Воило, не обойтись без мало-мальского умения, навыков ближнего боя. Не то это место, да и стыдно все время прятаться за спины товарищей. Стискивает зубы: «всё учитель не дождешься у меня жалоб!» - молча клянется Василий.

*****

Ахава будят не свет не заря, в помещении кроме наставника еще четверо крепких мужчин.

«Вязать будут» - напрягается проснувшийся от первой мысли. Но тут же гонит её прочь, не то это место. Все еще мерит окружение мерками своих краёв. Расслабляется, а все тело жжет противоестественной жаждой. Сглатывает.

- Вот и пришел твой час! – улыбается Барма. – Сейчас ты забудешь свои мучения, а скоро и вовсе будешь иным человеком.

Наливает в чарку темно-коричневую, тягучую как свежий мёд консистенцию. Тошнотворный запах мгновенно завоевывает пространство, пришедшие люди жмурятся от резкости, зажимают носы.

- Пей быстрее, - требует наставник. – Избавь нас от испарений, напиток совсем не плох, не то, что запах.

Высокородный мужественно отправляет в рот питиё. Вкус никакой, постная жидкость. Полость рта размягчается, язык почти не послушный, уходит ощущение какого-либо вкуса. С последним глотком, начинает распадаться тело, мышцы самопроизвольно расслабляются. Падает размякший воин назад на мягкую постель. Все естество охватывает блаженство.

Помощники Бармы без лишних наставлений подхватывают безвольного человека, выносят наружу, укладывают на носилки. Поднимают ношу на плечи, готовы идти.

- В путь! – командует старший.

Ахав чувствует движение, но никак не может собрать мысли воедино, сфокусировать зрение – все плывёт. Ему легко хорошо, воздушно. Хочется взлететь и упорхнуть в небесные дали. Зачем это тяжелое тело, так хорошо без него – обуза, удрать от мирских бед, забыть о долге. Всё это прах и только вечность имеет значение.

Постепенно зрение обретает приемлемую четкость, осознает, над головой предрассветное небо приветствует через густую листву. Рядом мерещится не то конь, не то чудище с огненной гривой с рогом во лбу и золотым глазом взирающим с превосходством. Замечает светлые головы, несут высоко.

- Не слишком ли ему много дадено? – слышен чей-то заботливый голос. – Он того гляди, ускользнет.

- Нет, - слышится ответ. – В самый раз, он должен быть открыт всему. Он очень силен, не уйдет.

Силуэты - облачённые в белые одежды, возможно, их сотни – мужчины и женщины. Поют, тягучую печальную песнь – красиво и нежно. Так и хочется полюбить их всех как братьев, обнять этот мир и петь песни человечности. Нет других чувств – только любовь, искренняя и самоотверженная. Хочется открыться и стать частью всего вокруг.

Взор сосредотачивается на чем-то огромном. Не верит образу перед глазами. Огромное нереальное дерево – не дерево, гора, целый мир. Ствол во весь обзор, ветви словно скалы, а листва сплошной купол скрывающий надёжно небосвод.

- Что это? - тягуче припевает высокородный.

- Дерево, - слышится в ответ.

- А разве бывают такие?

- Оно не простое – это великое дерево – Древо Жизни!

- Они существуют, это не сказки...

Процессия входит между двух опорных кореньев торчащих над землей в человеческий рост, а между ними у основания бьет кристальной чистоты ключ. Над ним в плоти древа – ложбина, будто ложе для уставшего путника, так и зовет - приляг под кроной, передохни.

Размякшего и почти ничего не понимающего чужака кладут рядом со столь приятным местом, поют и ждут. Но терпеть приходится не долго.

Вспухает ложбинка, превращается в горб, постепенно и неотвратимо раскалывается прочная кора словно пасть чудовища. Внутри как сонное царство червей шевелятся бессчетные отростки, бледные чуть ли не прозрачные с нежным изумрудным переливом: те, что потолще почти белые, а некоторые - тоньше пчелиного жала, прозрачные, заметны по отблескам влаги. Внутри слизистое ложе.

Обычному человеку из вне представшее зрелище может показаться отвратительным, особенно тем, кто далёк от природы. А в сознание испытуемого обязательно вызовет панику и никакое единение не будет возможным.

Зев раскрылся достаточно, что бы принят человека. Подготовленного южанина разоблачают донага, осторожно помещают внутрь проёма. Отростки едва различимо начинают свое дело – приникают в поры, что побольше в иные место пригодные для соединения с телом. Кора так же медленно как и раскрывалась - сходится. Через час мужчина скрыт под толстым слоем прочной древесины, лишь бугор силует указывает на место, где лежит живая плоть. Сколько будет длиться единение не знает никто, каждый раз все индивидуально. Может пару часов, а то и до недели.

За судьбу высокородного теперь можно не беспокоится - Древо Жизни всегда дарит только жизнь и никогда смерть.

*****

Почти неделя за плечами посольской дружины от выхода из Лельничева. Округа с каждым днём становится приветливей, вдоль дороги кучкуются деревеньки, так что ночевать на придорожных лужайках, не приходятся. Пристроится на окраине деревушки, аль на площади, коль позволят, где лают собаки и суетится любопытная детвора, нет-нет да и заглянет хозяин или хозяюшка, да предложат чего на обмен, на продажу или просто молочка кто принесёт. Но то все больше предлог посплетничать на чужаков вблизи посмотреть, сметливый глаз крестьян видит, не торговые люди не бродяги какие, не упустят любопытную команду.

На каждой остановке, кроме обеденной, Берестова гоняет Воислав. Прибывает синяков и ссадин. В обед топит в чернилах десятник – не продохнуть, ни минутки свободной, даже если гости пожалуют.

От слуг ведьмака и след запылился, Горазд так и не нашел ничего указывающее на преследование. Будто и не было недругов - а лишь мираж вспылил да осел на поля угольной сажей. Семистрелец каждый вечер жалуется на коня, говоря - всех хорошо, вынослив, покладист, но не то, не то!

- Эх, где же мой Гагаветушка?

- Не горюй, - успокаивает Веселин. – Волхвы подлечат, найдет тебя дружочек.

Следопыт вскидывает голову с надеждой во взоре, но тут же блеснул оскалом, сузив взор отворачивается.

На одном из привалов подаёт голос кузнец:

- А куда вы меня везёте?

- Тебя, никуда! - наиграно удивляется Веселин. – Больно нужно кого-то везти. Мы боярину служим, куда он туда и мы!

- Что боярин скажет, то и делаем, - добавляет Вольх тыкая того самого боярина в каракули им выведенные.

- Матушке Руси мы служим, - подаёт голос Берестов, считая необходимым завизировать собственное положение. – Надо будет за нее на смертушку пойдем и ты с нами!

Гордей строит брови домиком, кожу переносицы сгоняя волной.

- Все хватит сопли по дороге размазывать, - это уже Воислав поднимается, подходит к поклаже раскрывает один вьюк. – Выбирай, пришло время и тебе нести общую долю.

На лелича поблескивает оружейная сталь. Он долго копается, ворчит, то ему плохо это не так, мерит критическим взором человека знающего толк в оружии. Наконец выбирает секиру поувесистей, что вызывает одобрительную улыбку у Буяна.

- Мне бы молот боевой, я ж кузнец все же...

- Чего нет, того нет, - передергивает плечом Воило закрывает поклажу. – Может в Горохово найдём подходящее, а пока так.

Угрюмец молчит, закрылся вновь, но топора из рук не выпускает. Наконец-то у Василия забирают вьючную коняшку и перепоручают новому участнику похода. Тот не противится, хоть и едет повесив нос, но о деле не забывает. Молчит и держится на отдыхе в стороне.

После обеда достигают перекрестка с Большим трактом. Дальше дорога ведет на северо-восток к Ведичьеву, там можно свернуть на Воинград к верхнему тракту, но это дольше. Лучше всего спустится до Лады у Горохова, где большой тракт распадается на Верхний и Нижний, двигается на восток по Верхнему вплоть до Тропы. Ну, а раз возникла нужда зайти в Горохово, придется идти Нижним уже знакомым Берестову путём по неудачной поездке в Магурию.

Большой тракт место оживлённое, не такое как дорога на Лодьев, но на ней всегда в поле зрения кто-то да есть. Все больше торговый люд, небольшие артели мелких торговцев, встречаются купчики покрупнее со своими караванами и наемными служками. Бывает просто ремесленники или земледельцы, едущие по своим делам, за товаром или самим что продать. Большинство торговых держат путь к Тропе, хотят побыстрее через Верхний доехать.

На привал одним встать уже не получает, кто-то да прибьется, а то и самим приходится к общему гомону пристать. Одна польза, Воислав на глазах у чужих Василия не учит. Только вечером отводит от докучливых взоров долой, но с ними обязательно еще пара своих для надёжи.

*****

Глаза открываются легко и свободно, ничто не тревожит, тело легкое, раны... будто и не было их. Во всем теле забытая бодрость. Мышцы налиты силой, по всем частям организма гуляет молодой задор, да такой что хочется свергать горы. Ощущение необыкновенное, даже в лучшие часы отдыха последних лет не чувствовал себя лучше.

Садится, вспархивает как бабочка, сейчас бы копеш, да на коня и командовать полку – в бой.

Дверь растворена настежь, заливает комнату послеполуденное солнце. Перед входом сидит Барма, что-то мастерит:

- А, проснулся. Добрый день!

- Здравствуй! И давно я так? – Ахав понимает, что совсем нагой, натягивает на тазовую область одеяла побольше.

- Как? – хитро поглядывает наставник тут же кивая на изголовье постели.

- Мне чудилось большое дерево, что я сплю в его объятиях, - отвечает Тхи-Ку разворачивая свёрток у изголовья с этой их странной одеждой.

- Было дело, - кивает наставник. – Ты спал в чреве древа.

- В чреве – это значит внутри? - вскинутые брови южанина превращают лоб в перепаханное поле.

- Это и называется обряд единения – ты был единым целым с Древом Жизни!

- И как долго? – заметно угас румянец на лице высокородного.

- Около трех дней.

- А здесь?

- Почти два спишь.

- Пять дней, - Ахав медленно раскачивается вперед назад в такт кивкам. – Странно есть совсем не хочется.

- Древо наполнило тебя соками до краёв, вероятно, еще завтра не почувствуешь голода, - поясняет собеседник отрясая штаны от мелкой стружки.

- Я как заново родился! – пушинкой вспархивает Ахав.

- Так и есть, - вздыхает Барма. – По-хорошему завидую тебе. Древо вычистило тебя и поправило, что нуждалось в исправлении или было не так.

- Только голос вот...

- Ну, если бы оно слышало тебя прежде, возможно и исправило бы, а так...

- Я не жалуюсь, к голосу я привык, да и в целом доволен, благодарен вам!

- Вот, теперь тебе нужно кушать хорошо и набираться сил и больше ничего.

- Как долго еще? Я уже готов хоть сейчас отправляться в путь! – хорохорится высокородный, чувствуя неимоверный подъём.

- Не спиши, - вздымает длань наставник. – На самом деле ты еще не совсем в форме, это раз. Отправишься домой, когда будут готовы мудрейшие с посланием - два. Еще несколько дней потребуется. А пока иди, побегай, проверь «обнову»!

- Всенепременно, - счастливый южанин выходит на яркий свет.

Через час возвращается, мокрый от пота, но довольный:

- Все просто отлично, ничего не болит и не тревожит. Но силушки все еще не хватает, выдыхаюсь быстро.

- А я что говорил, не спеши, - поучает Барма.

- Домой надо! – меняется в лице Ахав.

- Успеешь, а пока будем собираться, время используем с толком.

*****

Вчера после первого привала миновали развилку Верхнего и Нижнего тракта, взяли курс на Горохово. Впереди уже маячат купола гороховской церквушки, царствующей на высоком берегу Лады. Еще немного и застучат копытами лошадки по знакомым улочка, наполненных людом и странной жизнерадостностью, которая здесь особенно сильна.

- Пойдём вброд! – распоряжается Вольх.

- А что моста нет? – удивляется Берестов.

- Вот есть, - спешит с ответом Мазур. – Только вот ниже по течению, полдня потеряем вот.

- Здесь сейчас не глубоко, - успокаивает Горазд с последнего привала не покинувший отряда. – Ног не замочим.

- В Горохово не задерживаемся, - продолжает десятник. – А то посадник пристанет не вывернемся.

- А мы его как лельничевкого, - смеётся Василий.

- Ой, не надо! – вздрагивает Вольх с чрезмерно серьезным лицом.

- Нам надо бы Гордея малость снарядить! – предупреждает Воислав.

- Вот ты задержишься с ним, потом нагоните, - решает старший и переводит взгляд на Берестова. – И Мазура возьмите.

- Зачем меня снаряжать? – бурчит кузнец.

- А тебя не спросили, - осаждает гордеца боярин, чувствует над ним власть, пользует на дело.

- Вот так-то, - язвительно подзуживает Мазур.

Брод начинается у западной окраины города. Лада разлилась широкой лентой бурлящей перекатами. Но чувство такое, что не мелкая, ширина приличная, внушает уважение многоводье.

Но даже добравшись до середины, вода не достаёт лошадям колен. Бурлит водичка и не страшно. Странно даже что подводы едут в обход. Вот уже противоположные берег с подъемом, еще немного и будет сухо. Вот тут-то лошади будто проваливаются, плюхаются брюхом в поток. Стремнина. За несколько шагов до суши, начинается подъём. Вправду ног не замочили, понятно почему не гонят телеги в брод.

Исток встречает путников малолюдством, странно даже, прошлый раз городок кипел от жизни. Пустота улиц разбавлена совсем юной ребятнёй, да сидящими по лавкам глубокими стариками, нет-нет мелькнет молодое девичье лицо, незамужних красавиц. Общую картину запустения подчеркивают скучающие городовые, в прямом смысле слова зевают, обходят спокойные улочки в безмятежной надзоре.

- А люди где? – моргает Берестов.

- Увидишь, - короткий ответ от нескольких спутников разом.

Центральную часть городка специально объезжают южными улицами, что бы чрезмерно радушный посадник не перехватил. А ближе к восточной окраине Воислав и Мазур отделяются, уводят следом угрюмую фигуру Гордея.

За городом в полях людно. Женщины и подростки убирают ботву, расчищают поверхность. На готовых участках мужчины погоняют тягловую скотинку, врезаются стальные плуги в щедрую землицу, отлегают пласты, раскрывает объятия кормилица, готовится принять семя будущих урожаев.

- Страда, - понимающе выдает Берестов.

- Готовятся к озимому севу, - поясняет Вольх. – Пока бабье лето на дворе.

- Что бы по весне радовать зелёными всходами, - вспоминаются Василию первые дни пребывания здесь.

Гороховцы работают, разбросанные по полям жилища оправдывают свое существование опорных пунктов земледельцев, и объясняет временное запустение старой столицы.

Дорожка с каждым ответвление становится жиже. Впереди знакомый лес, еще несколько вёрст и коснётся взор одинокой усадьбы, ставшей почти малой родиной в этом мире. Веет оттуда чем-то родным, близким сердцу. Впереди заросшая травкой колея, просто две прямые вмятины посреди луга, не часто тревожу муравушку путники. Вечереет.

- Нас уже ждут, - отсчитывает Василий три оставшиеся версты.

Некоторые поглядывают на говорящего с сомнением.

- Ждут, ждут, - заверяет он, добавляет флёра таинственности.

Берёзки расступаются, взорам предстаёт добротное жилье отшельницы. Ничего не изменилось, все как в первый день. Заходится сердце от предвкушения. Поворотное место, отправной пункт новой жизни, соприкосновение с былым, приобщение к сказке. Где-то щемит тоска, по иному миру, где все другое, там сын, родители – был жизни якорь и сытая безмятежность, но и невзрачность бытия. Всё в одном месте, переполняют чувства, жжет щеки, а внутри рвётся противоречие души. Вот она «развилка» судьбы, сокровенная веха – конец и начало.

Врата услужливо отворены, не нужно гадать кем. Въезжают на двор смело, для них. А по ступеням спускается Ведагора радушная в сарафане, все такая же светлая, женщина без возраста, но вечными глазами.

- Васятка! Гой еси ты добрый молодец! Не забыл старую и друзей привел,

- Баб Вер! Как я рад! – пробивает слеза радости блудного чужеземца.

Спешно спрыгивает и заключает хозяюшка в объятья, три раза целуются.

- Ну вот и свиделись!

Застрял ком в горле у молодца, одни чувства, хочется танцевать и плакать, словно очутился на малой родине сквозь полвека странствий, остаётся землю целовать. Утирает мокроту костяшкой большого пальца, не стыдясь сырости оборачивается к дружине.

Вся ватага кланяется, дружно в пояс, не ждут слов.

- Что Веселин, оставил болото! - заводит разговор женщина.

- Оставил, - протяжно вздыхает знахарь.

- А я тебе говорила, не отшельник ты, потянешься к людям.

- Твоя правда Ведогорушка! - кланяется еще раз несостоявшийся Бирюк.

- Гораздушка, а ты чего не весел? – уже к семистрельцу безошибочно обращается хозяюшка, которого знать прежде не могла.

Но тот лишь удивленно хлопает глазами, не зная что сказать.

- А у меня для тебя подарочек имеется, - широко улыбается Ведагора.

Следопыт белее карачунова покрывала. Напряжен, глаза что яблочко наливное, того гляди выкатятся из орбит. Правая рука подрагивая гладит живот в районе желудка.

- Добруша, открой-ка воротца, - командует хозяюшка дворовому.

Створки сарая отворяются с тихим скрипом, на волю взбрыкнув прорывается до зубной боли знакомый жеребчик. Красуется, ржет, бьёт копытом. Лоснятся бока, а грива бьется о шею сотней косичек.

- Гагавет, - всхлипывает Горазд. - дружочек мой верный.

Ретивый конь ударяет хозяина мордой в груд, кусает за плечо, но тот лишь вжимается в гриву мокрым лицом, гладит по морде, хлопает по холке.

Радуются друзья встречи, сочувствуют товарищи, счастью друга, хлопают по спине хвалят добрым словом скакуна. Василий стремится принят участие в поздравлениях, но дорогу, как бы невзначай, заступает Веселин. Взгляд падает на ножны, тут же переходит на Ведагору поднимающуюся по ступенькам крыльца.

Берестов согласно кивает. Спешит нагнать женщину. Заходят в дом. Хозяюшка без слов принимается собирать миски, не оглядываясь говорит:

- Ну, Васятка, ведаю спросить меня хочешь!

Молодец не церемонясь отстегивает ножны и водружает на стол со словами:

- Что это?

- Меч, - простодушно отвечает Ведогора.

- Баб вер, это я вижу, я о другом.

Она поворачивается со стопкой посуды в руках, прижимает деревянные вещицы к груди, будто деточку. Знала, ведала с чем гость идет, но почему-то не желает об этом говорить, тянет время, не знает как увернутся, но и врать не хочет. Смотрит на ножны, но сквозь них, рентген ей не нужен видит сталь спящую в добротном футляре. В глазах не то что вечность - бездна безвременья, будто открылись просторы иной вселенной. Тянет от странного взора непостижимостью, так и хочется спрятаться, забиться куда подальше, давит ощущение ничтожности порожденное очами мудрой матери.

Мгновение, все проходит, расставляет хозяюшка миски по столу, не смотрит на гостя, все вокруг да около, но взгляд, какой-то настороженный. Молвит:

- Не простое у тебя оружие, хорошие мастера ковали, ценная вещь. Откуда он у тебя?

- От латинцев!

- Купил что ли? - недоверчивый взор.

- В бою взял, - разводит руками гость. - Ну так что это?

- Оберег от чародейства недоброго! - наконец выдыхает Ведогора.

- И все? - Василий несколько разочарован, ждал как минимум возгласа: меч-кладенец,а тут оберег.

- А тебе мало? - удивляется женщина. - Супротив чародея на равных стоять можешь, не допустить он колдовства. Нечисть сечь можно, что серебряным ни одна тварь не устоит!

- А хорошо ли это? - Берестова фраза стоять на равных с колдунами несколько сбивает столку.

Хозяюшка понимает причину сомнений:

- Признал он тебя хозяином, верным другом тебе будет, не предаст если ты не предашь.

- Но и за меня врага не одолеет, - сразу же отгоняет видения о волшебной полочке, которой можно взмахнуть и враг повержен.

- Верно, если бою не обучен, не спасет. Тут все зависит от того какой ты воин, владеешь ратным умением - защитишься. Твое оружие лишь уравнивает шансы против нечисто бьющегося супротивника.

- Понимаю, только боец из меня никакой...

- Зато у тебя хорошие учителя, сколько возьмешь, столько и будет! - подбадривает Ведагора. - Ладно, мой руки Васятка, а я пойду остальных позову. Пора за стол.

С почтением к хозяйке набиваются гости в избу. Умываются поочерёдно. Последним входит счастливый Горазд.

Пристроившегося с краю Василия, десятник толкает дальше к красному углу. Подсаживаются еще товарищи, сдвигают далее, наконец Берестов оказывается во главе стола, по правую руку Вольх, по левую Веселин - странно щурится на сидельца почетного места. Тот чувствует себя несколько неуютно, обычно на это месте сидел десятник.

Вот уже миски расставлены, дымятся горячим кушаньем, тянут слюну из под ложечки, соблазнительные ароматы. Братина наполнена до краёв душистым квасом, заполняющем терпким хлебных духом пространство избы. Хлеб пышет теплом печи, под рукой, укрыт рушником. А все сидят и чего-то ждут.

- Ну, что же ты Васятка, друзей томишь, - упрекает Ведагора. - Надломи хлебушек, корми дружину.

Не хотел верить, толи боялся, то ли слишком критичен к себе, но тут как в луче света, сверкает правда - спутники признают его старшинство. Не просто по званию, нет - они доверили свои судьбы, жизни - ему, они верят в него.

Как приятно ломать хлеб, раздавать доверившимся тебе людям! Тем кто с тобой не потому что ты знатен или богат, а потому что видит в тебе человека, доверяет, верит и надеется.

Василий отламывая куски от большой краюхи хлеба, чувствует себя так будто отделяет части души и дарит ее друзьям. Прекрасное чувство, неописуемая, высшая степень удовольствия, не с чем несравнимое – никакой суррогат удовольствий «цивилизованного» мира не сравниться по своей силе, глубине и эффектности с тем, что испытывает в это мгновение сидящий во главе стола.

Нигде и никогда не чувствовал такой преданности - искренней и всеобъемлющей, чистой, настоящей. Ни купить этого никакими "понтами", златом, регалиями - только совестью. Но где и когда это случилось? Не аванс ли? Нет - друзья смотрят глубже, это уже данность!

Берестов чувствует - тяжкая ноша и огромная ответственность, но рад без меры, жаждал её всю жизнь, не поменяет ни на что другое!

Спутники аппетитно поедают ужин, обсуждают Гагавета, делятся радостью Горазда с друг другом, что-то обсуждают, шутят. Все как всегда.

Но Василий не есть, мнет последнюю краюху в правой руке, не чувствует голода заглядывает с глубинной и искренней благодарностью во все знающие очи мудрой женщины.

- Благодарю тебя Ведагорушка!!! - речёт вопреки всему, сквозь заслон застольного гама, несет в словах тепло, рожденное пониманием.

Чувствуют все, смолкают враз, но не тревожат взорами, тактично поглядывают в стол, не касаются еды, не жуют.

- За что Васятка, - не удивляется хозяюшка, говорит по застывшей тишине застолья.

- За то, что ты сделала для меня!

- Я ничего не делала, - серьезным тоном отзывается женщина.

- Вы же меня поставили на нужную тропу, - уточняет Берестов.

- Но шел-то ты по ней сам, - поднимает пальчик Ведагора в назидательном жесте.

- И все равно благодарю!

Но она уже выходит в сени.

Вздыхает, заглядывая во все еще полную тарелку. И тут вспомнилось, друзья не возьмут второго, будут его ждать. Надо нагонять.

По окончанию застолья, хозяйка вновь покидает избу, но оборачивается через пару минут с мешком в руках:

- Тут Васятка, кое-что для тебя!

- Для меня? - удивляется молодец перенимая мешок.

Развязывает, резко отдаляет голову сморщив лицо, нет не от запаха, а от содержимого. Вываливает на пол вещи некогда бывшими его одеждой, в прошлой жизни.

- Баб Вер, так ты что же не сожгла мои вещи? – удивляется Василий.

- Конечно же, нет, как я могла такое сделать без дозволения на то самого хозяина!?

Спутники заглядывают через головы друг друга, рассматривают странные лохмотья чужой одежды. Даже бывший владелец чувствует стойкий дух чуждости излучаемый вещами на полу. Что-то инородное, несуразное лежит в ногах. Хочется пнуть, отодвинуть подальше шмотье - излучающее неестественность.

Не нужно Василию пояснять, зачем Ведагора их спрятала, почему люди впервые видевшие иноземца восклицали - "Совсем чужой". Один взгляд на то, что было часть его самого по прибытию отвечает на все вопросы. Ведагора мудрая женщина, сделала точно то, что должна была сделать. Как ни крути, но ничего другого быть не могло, не было иного пути.

Разглядывая хлам, несколько минут, решает, что со всем этим делать. Поднимает предмет, некогда бывший курткой, во внутреннем кармане до сих пор что-то громоздится. Бумажник, всплывает уже подзабытый образ предмета повседневного когда-то пользования. Держит не смело, кончиками пальцев, не доверяя вложить целиком в руку холодную кожу. Ногтём большего пальца отжимает застёжку. Тишину прошивает тонкий щелчок, придавливает безмолвие, натягивая покой воздуха до мембраны громкоговорителя. Слышны дыхания присутствующих людей, словный единый хор сопения. Каждый шорох разносится в пространстве неестественно громко, слышно как раскрывающееся портмоне шуршит по коже.

Сквозь сетчатое оконце взирают удивлённые глазенки мальчонки, фото сына, единственное имеющее значение среди прочего хлама. Уходят от внимания кредитки, визитки, права. Вынимает фото, остальное кладет в сторону. Долго разглядывает карточку почти годовалой давности, щемит сердце и сделать ничего нельзя.

- Это мой сын, - подаёт снимок сидящему ближе всех Буяну.

Друзья с интересом передают диковинную картинку друг другу, разглядывают мальца.

- Славный парень, - замечает Добромил, поджав губы и немного наклонив голову, - и картинка справно нарисована.

- Это не рисунок.

- А что?

- Это отражение запечатлённое в серебре.

- Мудренно...

Василий перенимает фото обратно, задерживает взгляд на сыне, намериваясь взят с собой. В голове проносится первый день, когда Ведогора соврала о сожженных вещах. Знала что делает, а теперь сам пытается повесить гирю на душу. Зачем дала вещи сегодня? Проверяет на зрелость? Как там говорил Веселин – не надо жить наперёд, быть здесь и сейчас. Взять фото с собой. И что? Каждый взгляд на нее будет отзываться болью, деребанить душу, а сознание убежит на два с половиной года вперед, вычеркнет их из настоящего...

Стиснув челюсти, кладёт карточку на прежнее место. Сын всегда в сердце, а время не подвинуть:

- Баб Вер, вот спрячь где-нибудь, - протягивает хозяюшке бумажник. – Может быть сгодится еще.

Женщина с готовностью принимает вещицу, снимает с полки один из туесков, кладет туда на глазах у всех, ставит на место:

- Вот тут пусть и полежит, будешь знать, где брать, если понадобится.

Берестов коротко кивает, носком отпихивает рваное шмотье:

- А это сожги, пожалуйста.

- Уверен, - проверяет Ведагора.

- Да, - припечатывает посол, встаёт и выходит из дома ни на что и ни на кого не глядя.

Через пару минут выходит хозяюшка, прикладывает ладонь ко лбу, будто высматривает кого в дали, на пустой дороге. Пронзают желтеющие ветки берёз томные лучи заходящего солнца, устилают местность прохладным умиротворением. Тишина и покой на окраине Руси, пуста тропка дальняя, кого ждёт.

- Иди в дом, - просит она. – Твои молодцы очерёдность устанавливают в баньку, гляди, опоздаешь с Воиславом идти приодеться, последыши уже на подходе.

- Я с Воило и пойду, - решает Василий, невольно таращится в глушь лесочка, выглядывая задержавшихся спутников.

- Трав заготовила, он рад будет. Погреете косточки, - поддакивает женщина. - А я сегодня кой-кому поставлю ум на разум.

Молодец кивает с благодарностью, возвращается в избу.

Глава 3

*****

Последние дни прошли в нехитрых сборах в дорогу, тренировках и обильной еде. Мышцы Ахава окрепли, раны забылись, только изменившийся голос не даёт забыть о случившейся травме, но и с этим обвыкся. На боках кое-что наросло, однако до прежней кондиции, перед началом похода, еще далеко. При взгляде в отражение видит подтянутого свежего человека, намёка на болезненность нет следа. Дорогу домой, уверен - осилит.

Собрали мешок, положили припасов недели на две. Барма сказал, что этого хватит добраться до Мешмека. Высокородный не спорит, но сам подсчитал понадобится месяц. Оружия не дали, наставник ответил на просьбу, что в пределах Леса оружие положено только стражам. Но вечером принёс неказистый нож с лезвием длиною в ладонь, просил не вынимать до пределов лесного царства.

Утро. На заре, Барма в походном одеянии, забирает с собой южанина. В дополнение к мешку с едой выдаёт огниво, верёвку, тёплое одеяло и фляжку с водой. Подходят к самому большому дереву в поселении. Почти сразу на встречу выходит Всерад.

- Здесь послание для Тхэ-Та-Дана, - протягивает мудрец цилиндрический предмет из коры дерева, крышка не запаяна, к ней просто приделана тесемка с символом Великого Древа, знак Лесных властителей. – Запомни, ты должен вручить лично в руки Верховному служителю. Никто не должен заглядывать внутрь, ты тоже!

- Сделаю, как вы просите! – клянется Тхи-Ку.

- А это, - протягивает белый старец узкий бутыль с прозрачной жидкостью. – Живая вода, взята из источника, бьющего меж корней Древа Жизни. Всякая нечисть боится её, это вода смертельна для порождений морока.

Ахав принимает бутыль натужно сморщив лоб. Прячет обе вещицы за пазуху. Благодарит.

- Так, присядем на дорожку, - предлагает Всерад.

Усаживаются на скамейку. Высокородный дивится столь странному обычаю, но следует без возражений.

Лучи утреннего солнца теребят вершины деревьев. Скоро явит лик владыка небес. Свежий, скорее прохладный воздух скользит по округе, возвещает о приближении осени. Укорачиваются дни, ночи всё длиннее. Самое время возвращаться домой, еще пару лишних недель и не поспеет к сроку - холодный воздух заморозит перевалы, засыплет тропы снегом не пройти.

- В путь, - первым встаёт Барма.

- Да хранит тебя создатель, - напутствует поднявшегося чужеземца Всерад не вставая с места.

Ахав не отвечает, не знает достойного ответа по обычаям сего народа, просто отвешивает уважительный поклон, такой глубокой какого никогда в жизни не свершал.

Не оглядываясь следует по пятам за наставником. Пару часов пути по запутанным тропкам и путники выходят на знакомую опушку. Вот ручей вдоль которого стояли беглецы, а вот склон, где сложили головы отчаянные гвардейцы.

Высокородный замирает на месте последней битвы. Разглядывает траву, будто ищет чего.

- Их здесь нет, - понимает спутник причину замешательства.

- А где их прах?

- Тела павших и все вещи, вынесли за пределы Леса, а кони разбежались, - молвит провожатый.

- Бросили в канаву... Они не заслужили такого обращения, - накрывает мрак лик южанина.

- Нет, заверяю тебя, их предали огню по вашему обычаю, прах не тронули, - уточняет Барма, усмиряя боль подопечного. – Но я не знаю где это случилось, ты был на моих руках.

- Благодарю, - речёт Ахав сквозь одинокую слезу подрагивающую на краю века.

- Пойдем, - просит наставник, - не время для скорби, время дорого!

И снова узкие тропки в дебрях Великого леса. Глушь первозданная, невероятная дикость, истинно девственные дебри, нет здесь радости человеку выросшему в граните большого города. Величие деревьев подавляет, торжество жизни, буйство первородного бытия, куёт крепкую скобу уважения. Не покорен Лес, не взять с наскока. Какой же самонадеянный был, офицер, прикрывшийся магией крови с горсткой гвардейцев, ринувшись в погоню... Самонадеянность – вот она уязвимая пята народа Тха.

Тхи-Ку хватает ладонью себе по лбу... Вот оно, надменное самодовольство, неуважение к врагу, вот что будет гибелью державы. Прозрение. Нельзя было идти в лес, но открытие собственной слабости стоило этого. Да многие верные люди заплатили за науку жизнями, пострадало собственное здоровье.

- Барма! – чуть ли не кричит ошалевший Ахав. – Высокородные погубят державу!

Наставник останавливается, не оглядываясь предлагает:

- Сделаем привал на обед.

Достаёт припасы из своего мешка, готовит закуску, но молчит и не смотрит на взволнованного спутника. Приступает к трапезе.

Руки высокородного дрожат, сердце трепещет, пытается есть, но кусок не идет в горло. Принуждает себя хоть что-то проглотить, нужно, впереди долгая дорога, трудная. Молчит, не знает о чем говорить.

- Ты ждешь моего ответа? – несколько растерянно начинает разговор наставник, покончив с едой.

- Я не знаю, - прячет взор Тхи-Ку.

- Хорошо, я скажу, - вздыхает житель леса. – Знать не вразумить, никому – это не возможно! Ничего не поделать...

- Смута? – прочерчивает влажность две блескучие дорожки по смуглым щекам.

- Я не знаю что это будет, и когда. Но это будет!!! И боюсь тебе придётся это пережить...

- Так значит, держава обречена? – скрежещут зубы высокородного.

- Прости, но это так! – собирает вещи наставник.

- Так послание об этом? - нащупывает Ахав цилиндрический предмет под одеждой.

- О нет, - улыбается собеседник. – Я честно признаюсь, меня не просвещали в содержание письма. Но ваши служители знают судьбу державы, ведают давно. Но они ничего не сделают, они стремятся всеми силами оттянут неизбежное, насладится властью, даже такой ценой. Слишком долго ваше общество не испытывало потрясений, сотни лет. Близится время обновления... Таков кон!

Южанин молчит прикрыв глаза дланью, в безмолвии глотает горечь правды.

Дорога не весела, молчат, не прервёт молчание дебрей человеческое слово, не нарушит скрежет сучьев, звонкая фраза, не прервёт песнь невидимой птахи, возглас человеческий. Почти бегут по стертым бугристым кореньям, ступают бесшумно и только нависшая листва, задевая одежду, прошелестит не впопад хору могучего бора.

Вечереет, в глушу лесов тьма наступает быстро. Барма замедляется, останавливается рядом с кряжистым дубом, подпрыгивает, хватается за ветку подтягивается забирается на приличной широты сук.

- Следуй за мной, - требует проводник. - Здесь заночуем.

Преодолевают еще несколько уступов из вековых ветвей. Примерно на высоте четырех человеческих ростов, в стволе многовекового жителя чащи, открывается дупло. Наставник первым ныряет внутрь. Ахав влезает следом. Несмотря на узкий вход, в пол человеческого роста, внутри достаточно просторно, возможно, могли бы поместиться три человека. Под ногами шуршит высохшая листва, пахнет истлевшим мохом и старой древесиной, в ноздри ударяет пыльная взвесь перемолотых в труху растений и коры. Сухо и надежная защита от прохладных туманов, обещающих быть под утро.

Завтракают в полумраке, друг на друга почти не глядят. Высокородный отягощен прозрением, а спутник не желает бередит душу подопечного. Покуют припасы, заворачиваются в одеяла. И снова давит бок туесок с писанием Мудрецов.

- Барма, ты думаешь меня не схватят сразу по прибытию? - тревожится Тхи-Ку за данное слово.

Видно как слабо различимый силуэт напротив подергивает плечами.

- Я ведь дал обещание, а вдруг...

- Я не знаю грядущего, - прерывает наставник южанина. - Мне нечего тебе сказать. Но мне известно - раз Мудрейшие вручили послание тебе, значит, донесешь до получателя. Такие вещи они знают наперёд, иначе не поручили бы столь ответственного дела.

- Мне крайне сомнительно, что служители позволят мне - опальному вельможе, безнаказанно болтаться по землям истинных почитателей Тха.

- Может быть и не позволят...

- Возьмут под арест в Мешмеке, закуют в цепи и отберут письмо...

- Послание отнять не посмеют, поверь мне! - твердый голос лесного жителя рушит сомнения.

- Но в кандалы засадят... - ухмыляется черноградец.

- Может быть так и довезут в цепях до верховного служителя.

- Что ж, проживу на пару недель дольше...

- А потом тебя принесут в жертву? Выпустят кровь на алтаре? - в задумчивости полу вопрошает полу утверждает Барма.

- Как всегда, было и будет... - философски отзывается Ахав, будто речь идет не о нём.

- А через три года устроят кровавую бойню сотням и тысячам рабов, - голос наставника мрачен.

- Во имя Тха, в его праздник, - невольное благоговение просачивается в голосе высокородного.

- Вы пьёте вино, мёд? - вдруг меняет тему разговора.

- Нет, нам запрещено! - зевает Тхи-Ку. - Но мы курим темару и маластру.

- Они тоже лишают разума?

- Думаю не хуже чем вино!

- А что сильнее всего дурманит разум? - вдруг напирает Барма.

- Кровь, - подсознательно чувствует Ахав к чему клонит наставник.

- Правители за пределами наших Лесов спаивают свои народы хмельным питиём, дабы не проснулся их разум, дабы не увидели всей порочности власти, оставались в забытье. Так зачем вы спаиваете вашего Бога? – режет правду матку Барма.

Эмоций взрываются вулканом в груди Ахава, хочется схватит оружие и разрубить богохульника... нет оружия, вцепиться в глотку и разорвать мерзавца. Но из глубины, потаённых уголков разума струится трезвая мысль, нечто подобное уже было, случался взрыв, но то реакция на правду, неприятна она, ранит больно, неудобна и страшна. «Неужели чужеземец прав?»

- Я не знаю... – цедит высокородный сквозь зубы.

- Сказать почему!?

- Нет я сам найду ответ! – уже спокойно отвечает Тхи-Ку.

- Похвально, - хлопает собеседник по плечу. – А теперь, спать.

Ахав взирает на звезду, заглядывающую в прореху листвы. Мерцает ночная гостья холодным светом, режет душу маятой. Не звезда тому причина - ответ на болезненный вопрос давно созрел, лежит под спудом, ждёт мгновения когда подымут из пучин бессознательного и предъявят свету разума. Но еще не время, не здесь и не сейчас.

*****

Парит разогретое тело на прохладе вечернего воздуха. Хороша банька после долгих дней похода. Ломит приятная истома, воздух ранней осени ласкает кожу благодатным холодком. Хочется пить, вместе с паром уходит влага, горло сохнет.

Крынка, уже не первая пуста, выпили весь квас друзья. Придется идти в дом и зачерпнуть из братины на столе.

Отдыхают товарищи, вдыхают чистый воздух лесов, шутят веселятся. Берестов не тревожа их ныряет к крыльцу, но следом увязывается Вольх.

- Что пить захотелось, - в полголоса спрашивает Василий.

- Нет, зябко уже, - ежится десятник в частично мокрой рубахе. Он с Гораздом делал первую ходку, не мудрено остыть.

Входят в избу вместе. Ведагора, только что запалила лучину, света через окна попадает слишком мало. Измученный жаждой молодец пробирается к столу. Ладная уточка на ручке ковша, ныряет в белую руку, черпает вожделенную жидкость, с жадностью прилегает устами к начищенной древесине, протяжно глотает хлебное питиё.

- Ну что внучек, - обращается хозяюшка к Вольху потряхивая мешочком, с двумя прямоугольными дощечками в руке. - Давай-ка расставим рати, да погоняем волхвов.

- Пшшш, - забрызгивает Берестов рукав, край стола и пол золотистой жидкостью, чуть не поперхнулся. - Кхе-кхе... Как это внучек?

- Да не, - отмахивается десятник выгребая из груды двухцветных фишек темные, а светлые двигая в сторону хозяюшки.

- Как же, внучек и есть! - возражает Ведогора, выкладывая доски на столе в квадрат с чередующимися темными и белыми полями, совсем как в шахматах. Светлые поля естественный цвет доски, а темные, кажется, чем-то вытравлены.

- Ты Ведушка, лучше вот что скажи, - меняет "внучек" тему разговора выравнивая расставленные одинакового размера фишки в два сплошных ряда. - Знаешь ли ты, что нашего боярина чей-то ведьмак преследует?

- Ведомо, - отрешенно молвит женщина выставляя светлые рати.

Фишки похожи на шашки, только стоят как в шахматах, да и на всех сторонах нарисованы странные символы, как буква Ж, крестик со стрелкой, свастика, один похож на штурвал корабля, а все стоящие в первом ряду помечены знаком похожем на латинскуюV.

За окном, раздается дружный смех товарищей, постепенно смещается в сторону входа. Вот уже в разнобой отбивают ноги глухую дробь на ступенях крыльца. Переговариваются молодцы в сенях, желают друг другу спокойной ночи. В хату заходят Мазур и Веселин, остальным постелено в горнице, еще не холодно что бы всех тащить в хату.

Старый возница, молча взбирается на теплую печь, самый раз погреть немолодые косточки, никому более не нужен лишний жар, не покусился на дышащую жаром лежку. Знахарь остается у входа, садится на край скамьи слева, рядом с ушатом для умывания. Явно чего-то ждет, не торопится, полон терпения.

- Что думаешь, - продолжает Вольх, выдвигая фигуру навстречу первого хода супротивницы, - чей прислужник сей ведьмак?

- Марги? – дополняет вопрос лекарь понимая о чем идет речь.

- Может быть, может быть, - прибывая в задумчивости, ходит Ведагорушка фишкой из второго ряда, словно шахматным конём. – Только мне в подозрение попал латинскй кардинал.

- Это вот Криворукий!? – подаёт голос с печи Мазур.

- Чего ж он криворукий, - не понимает десятник, странное дело ставя очередным ходом одну из своих поверх фигуры соперницы. – Я слышал он без изъянов и умом не обделён.

- Его вот зовут, - начинает объяснять казначей. – Не то Криво Удый, не то Кривит Уды.

- Настоящее имя кардинала Уго Кривотти, - вносит ясность Веселин.

- Вот-вот Криворукий, - зевает Мазур.

- А ты что с ним знаком, - обращается хозяюшка к травнику, выстраивает шестую фишку в башню на правом фланге, блокируя до этого управляемую внучком башню, ходившую как слон.

- Довелось общаться с посланниками его преосвященства, - хмыкает знахарь, сплетая руки на груди.

- И что он от тебя хотел?

- Уговаривали, что бы я не помогал одному знатному мужу из Адиля...

- А ты? - Ведогора перехватывает еще одну башню на левой стороне, ставя четвёртую фишку поверху.

- Так и не полечил, - вздыхает лекарь. – Не потому что поддался на их, э-ммм... настойчивые уговоры, а потому что подопечный не добрался до моей хижины.

- Уговорили его?

- Навечно! – сникает знахарь отводя в левый угол взор.

Присутствующие разом поворачивают головы в сторону говорящего, но ни словом ни действом не прерывают возникшей паузы.

- Вот такие они торгаши, - пару минут спустя ворчит Мазур в потолок. - И что, вот у него достанет силы Ведьмака завести?

- Этот Уго самый сильный чародей из всех латинцев, был на многое способен...

- Почему был? - требует уточнения Вольх.

- Он много лет провел в землях черноградских, - поясняет "бабушка" не забывая атаковать поредевшие вражеские ряды башней из семи фишек. - Добился как-то расположения служек чернобожьих, постиг их чародейство на крови. Силён стал, не то что прежде. И вот на Карачунов день вернулся обратно в Торборг, да сказывают не один. Потом второй куда-то пропал, не иначе ведьмак.

- А кто тогда те четверо всадников, на привязи у слуги кардинала? - отрывает десятник взор от партии, пристально заглядывает в очи женщины.

- Трудно сказать, - прикрывает хозяюшка дланью уста, но взгляд бегает по фигурам на доске. - То что они не навьи это наверняка. Вот бы на них взглянуть поближе...

- Не подпустят, ушлые больно! - хмурится "внучек" увидев очередной ход партнёрши. - Бездушники какие-то, стрела их не берёт!

- Слушая вас, - наконец-то Ведогора отрывает взгляд от доски. - Подозревать начинаю, что это глимены!

- Да ну, - в голос возражают Вольх с Веселином, и только второй продолжает. - Никакому ведьмаку такое мастерство не под стать! А тут сразу четыре.

- Мастер создал и вручил прислужнику, передал власть, - заносит женщина руку с фигурой над доской, но замирает, не решаясь опустить на прежде запланированное место.

- Должно быть безмерной силушки сей ведьмак, раз глименами верховодит, - хмыкает десятник разбивая на две половины ранее отбитую у соперницы башню. - Но рано или поздно они возьмут силу и выйдут из повиновения.

- Надеюсь он не глуп и уничтожит их прежде чем выйдут из под контроля...

- Всё это хорошо, - прерывает спешно углубляющихся собеседников в тему происхождения ведьмака и прислужней. - Ловко ушли от сути вопроса. Так что там с внуками?

"Внук" и "бабушка" не поворачивая голов, переводят взоры на вопрошавшего, тут же возвращаются к партии.

- Было нас три сестры, - начинает Ведогора решительно врываясь в глубь обороны темных рядов. - Дарена, Людмила и я.

- У старшей Дарены, ныне покойной, было три дочери, - десятник собирает в длань правую щеку, морщит лоб решая, что противопоставить сопернице.

- Вера, Надежда, Любовь, - перечисляет женщина.

- Вера, моя мать! - отрывает Вольх на мгновение взор от игры.

- Внучатый племянник, - выдаёт Берестов, почему-то не зная как реагировать на каскад данных, похоже устал.

- Вот-вот, внучек, - хозяюшка развивает атаку по центру игрового поля, блокирует очередную башню супротивника.

- А что с Людмилой сталось? - спрашивает Василий, почему-то озаботившийся судьбой не знакомой особы, глаза самопроизвольно слипаются.

- В юности окрестилась, стала Анной. Семьи не завела. Сейчас настоятельница в монастыре святой Серафимы, - и не без гордости за сестру добавляет. - К её слову сам Захарий прислушивается.

- Ну, и семейка у вас, - потирает глаза вельможа не в состоянии бороться с настигшей усталостью, отходит в красный угол, место предстоящего ночлега, поправляет подушку, намериваясь прилечь.

В ответ игривые улыбки, пронзают уста игроков. Но позы напряженные, складки на челах ходят будто жилы атлета. Чувствуется - близка развязка игры, но понять кто выигрывает невозможно. Фигуры то исчезают в стопках башен, то рассыпаются по полю. Бывают моменты когда позиции темных кажутся проигрышными, то вдруг все переворачивается с ног на голову - светлые в неудобной позиции. Не понятен чужеземцу сей странный поединок, давно утрачен интерес.

На печи Мазур выводит носом необременительные трели прибывая в полной власти Дрёмы. Веселин, закинув ногу на ногу и скрестив пальцы рук вокруг колена, все так же терпеливо ждёт.

Посланник протерев кулаком правый глаз, вяло натягивает одеяло к самому подбородку, сопротивляется из последних сил, удерживает веки от схождения, глядит на игроков словно выходец из чайны.

- Все, - вскидывает Вольх длани вверх над краем стола. - Сдаюсь, твоя взяла Ведушка!

- То-то же! - в снисходительном удовольствии молвит хозяюшка.

Гремят фишки ссыпаемые в мешок, скрепит мебель, мелькают силуэты, убегает сознание во власть сладостного отдыха.

Блеклое утро. За окном туман, прячет зорьку от людских взоров. Некогда разглядывать прелести матушки природы, да и дальше тына не видно ничего. Дорога зовет, время не ждёт.

Рядом на стычной лавке сидит Вольх, только что встал, одевается. В углу над ушатом плещется Мазур, уже одет. За дверью слышны разговоры остальных дружинников ночевавших в горнице. А вот Веселина с Ведагорой где-то не видно. Либо они раньше всех поднялись и прибрали постели, либо совсем не спали.

Только подумалось о них, в дом входит Ведагора. Первым делом к печи, обещает попотчевать гостей. Следом валят молодцы, забивается помещение под завязку, шумно, суетно и весело. В избу вошел и Гордей, скромно держится стороны, взгляд растерянный, но все такой же угрюмый. Заметно как кузнец реагирует на все, пропала отрешенность, с ним явно что-то случилось за ночь или тут не обошлось без чьего-то вмешательства.

Очевидно, за столом всем места не хватит, разрослась ватага. Но дело быстро поправляется: из заполья Буян выносит стряпной стол, хоть и ниже но места хватает на всех.

Сытный завтрак и пора в дорогу. Грустно уезжать из гостеприимного почти родного дома Ведагоры. Тепло на душе и к прошлому поближе, коснулся Берестов к части былого. Но долг зовёт, пакуют соратники поклажу седлают лошадей.

Гордей заботливо снаряжает выданного коня, к седлу приторачивает увесистый боевой молот внушительных габаритов, не известно что страшнее теперь - буянова секира или новое оружие лелича. Попасть под удар и того и другого не пожелает даже буйная головушка отъявленного драчуна. Похоже кузнец прекрасно знает как орудовать сим предметом, в отряде новый умелый воин.

Только Василий направляется к меланхоличной савраске, что возила на себе последние дни, как окрикивает Ведогора:

- Васятка, оставь савраску, у меня для тебя подарок есть!

- Подарок? - замирает Берестов, предвкушая нечто необычное. - Какой?

- Сейчас сам выйдет, - улыбается хозяюшка с подтекстом, лукавый изгиб губ выдает без остатка.

Отворяются ворота хлева, на волю вырывается цвета вороного крыла жеребец. Не бежит, а течет словно Перуница в теснинах, не конь, а пламя дикого пожарища. Бьет копытом неуемная силушка - живая стихия, дух захватывает. Грозный взор будто мечет молнии, очи темнее туч, неудержный храп прорывается сквозь ноздри, вьется грива прячет навождение меры и весов.

- Ветер! - запирает дыхание. - Баб Вер, как же ты такого красавца отдаешь...

- Не я, - вздыхает женщина. - Он сам решил последовать за тобой!

- Нет, это не конь!!! - продыхает Горазд с выпученными глазами, молвит словно заклятие. - Это сам Позвизд во плоти!

- Всем коням - конь, всем ветрам - Ветер! – проникновенно шепчет Вольх.

Расплылась воронёная морда жеребца, что-то мешает смотреть. Бриллиантовый сгусток отделяется от ресниц, тягуче скользит по щеке, медленно как бы не желая покидать родной предел очей. Мостит искристую дорожку, что мерцает словно ртутная гладь. Трепещут веки, сгоняют играющую переливами влагу, сбивая новые драгоценные переливы в студенистое выражение неподдельной благодарности.

Рука подрагивая ложится на угольного оттенка гриву, чувственно треплет будто коснулся детской головушки. Конь нетерпеливо бьет копытом, с нескромной силой ударяет головой мужчину, кладет на плечо, фыркает прямо в ухо.

Прижимается человеческое лицо к отблеску живой ночи, размазывает влагу с щёк по короткой шерсти, чувствует пульсирующую кровь в жилах и перекаты силы, что движет мышцы под шкурой как непокорная Перунница камни по дну русла.

- Что друже, - вибрирует скомканный голос Василия, - послужим матушке нашей, родной сторонушке.

Ветер, фыркает, толкает в плече нового хозяина, меряет взором антрацитового ока. Взгляд пронимает до ступней, не лошадь, а чье-то воплощение с взором векового мудреца и бесстрашного витязя одновременно. Такой не передаст и поблажек не сделает, из огня вынесет и на вражину без колебания пойдет.

Счастливый вельможа, излучая счастье ярче солнца, седлает коня, чувствуя на себе по доброму завистливые взоры товарищей.

Наконец объявляет:

- В дорогу.

- Не спеши Васятка, - хозяюшка смешливо прерывает счастливца. – Давай прощаться, да как положено.

Щеки посланника багровеют как переспелые яблочки. На радостях забыл благодетельницу, не поблагодарил и до свидания не сказал. Спрыгивает на землю, исправляет ошибку.

Ведагора три раза целует подопечного в щеки, желает доброго пути, но делает не торопясь, молвит суетливому вельможе:

- Ты не торопись молодец, я тебе проводника дам, пол дня отыграете.

- Ауку поди!? – подозрительно сужает глазки Берестов.

- Ты не бойся, он озорничать не будет, - успокаивает женщина одаряя теплом обезоруживающей улыбки. – Только к себе в седло возьми, другие кони не примут лесного жителя, а Ветер его знает и добрых духов привечает.

- Благодарю тебя баб Вер, за все. Не столько за подарки, сколько за то что ты сделала для меня.

- Это не только тебе, - загадочный взор мудрой благодетельницы проникает прямо в сердце, - но и всем нам, Всем!

Дружина тронулась в дорогу, лениво, нехотя выезжают на дорогу. От доброго места ноги не идут, голова назад воротится. Не успевают отъехать от ворот, как кони шарахаются фырчат, хотят пятиться. Впереди, но дорожке стоит старичок-лесовичок, знакомый по первому дню Аука. Только Ветер не волнуется, обнюхивает новоявленное существо, резко выпускает воздух, будто чихнул ноздрями, поднимает морду, окидывает взором правого глаза седока, ждёт.

- Аука не как ты, - радостно восклицает Василий. - Здравствуй-здравствуй.

- И вам, коль не шутите, доброго утречка! - смешно морщится лесное чудо. - Только вы не в ту сторону едете!

- Ну давай, забирайся, показывай дорогу.

Ну успевает седок даже нагнуться, как лесной житель, ловко хватается за стремя, подтягивается, вцепляется в голенище сапога, за штанину и вот уже рука на луке седла, карабкается проворней обезьяны - мгновение, щустрое существо сидит в седле впереди наездника.

- Ну, поворачивай! - приказывает пахнущее мхом и опавшей листвой создание!

Посланник с широко расплывшейся ухмылкой правит лошадь в нужном направлении. Указывает проводник в южную сторону, по узкой тропке. Пересекают заставленный копнами луг, что разделяет пределы русские от владений Лесного царства. Въезжают вглубь рощи. Туман уполз на юг, просочился сквозь деревья, уполз легионами белёсых змей. Очистил густые просторы лесов, подарил чистый воздух росинкой дрожащей на листве. Взор не встречает пелены.

Дорожка петляет меж деревьев под сникшими ветками в пожелтевшей листве, грустят лесные великаны в ожидании зимы, шелестят золотом прощаясь с теплом. Грустная осень завладела округой, все меньше и меньше зелени. Нет-нет да сорвется увядший лист, мелькнет боком цвета под стать солнышку, качнется на струях воздуха да уткнется в пожухлую растительность или упавших прежде собратьев. Истончился лиственный покров, зияют прорехи, пронзенные скелетом веток, кто-то слишком рано расстался с одеянием лета. Маячит голубизна небушка, продернутая перьевыми сполохами стратосферной облачности. Переливается, танцует прохладный воздух, обволакивая кристальной прозрачностью небесные дали. Сжимает пространство, словно исполинская линза приближает бирюзовые высоты. Новая веха природы. Хочется дышать все грудью, вспорхнуть за юркой пташецей следом, увязаться в сумасшедший полёт на виражах, прочувствовать простор и чистоту, погрузится в синеву небес. Ах как хочется волюшки, ах как хочется жить!

Берестов вдыхает полной грудью, не нарадуется хрустальному утру, чихни и кажется весь окрест зазвенит богемским перезвоном, будто в руках "бокалиста", закружится в вальсе с листвой под времена года Вивальди.

В бодром настроение, разглядывает местность. Все знакомо, бывал здесь. По весне пылил в рваных шмотках по этой самой тропочке. Вот слева мерцает гладь лесного озерка. Где-то вдали журчит ручей. А вот и родничок, где утолил первую жажду. Поворот на восток, но вопреки искушению, Аука велит повернуть на тропинку идущею к северо-востоку.

- Что, - спохватывается посланник. - Древа не увидим.

- Зачем тебе, - бурчит проводник. - Врата не откроются, а мимо него пути дальше нет, только в глубь лесов.

И вправду, дорога лежит по кромке девственных дебрей по березняку напитанному солнцем и прохладой Венича. Вглядывается наездник в толщу крон, тщетно высматривая верхушки деревьев. Не видно далей, не узреть Древа Путей.

Через несколько часов, покидают лес, впереди пологий холмик. Лесной житель просит остановиться.

- В чем дело Аука? - Василий настороже, сам не зная почему.

- Все, приехали, - бормочет старичок. - Там за вершиной Нижний тракт, да и ждут вас там.

- Кто ждёт? - вздрагивает Вольх.

Руки соратников разом как отрепетированные хватаются за воинские инструменты, готовы к встречи с кем угодно. Это не сброд грабящий купцов в Лиходолье. Пробирает гордость Берестова за личную дружину.

Чудо спрыгивает на землю, нехотя отвечает:

- Да свои там, не бойтесь, с делом ждут.

- Благодарю, - летит в пустоту доброе слово, будто растаял озорник, остался над полем тонкий смешок, всколыхнул увядшие стебли ежи.

Въезжают на холм, вправду дожидаются на тракте пол дюжины верховых. Василий узнает главного из них.

- Все в порядке, - успокаивает братию. - Это Ерофей Андреевич,Ведагора его уважает.

Едва ощутимое напряжение спадает, одно дело свои "незнакомцы", другое дело уважаемые люди известные с хорошей стороны, а имя мудрой женщины словно поручительство - лиха не жди.

Встречаются две группке на пыльной дороге.

- Доброго дня Ерофей Андреевич! - приветствует Берестов встречающего.

- Доброго здравия вам Василий Федорович, - молодец с интересом, и даже с удивлением окидывает взором посланника. - Что ж вы это... Мы вас в Горохово ждем. Столы от угощений ломятся, посадник все окна проглядел. Ждём усердно. А вы околицей... Не по-людски!

- Некогда нам пировать, - отбивается Василий. - Дело срочное, пятки жжет, по державным делам спеши, по княжьему приказу.

- Мы же вас не развлечения ради ожидали, а по должности! - Ерофей лезет за пазуху, извлекает цилиндрический туесок скреплённый княжеской печатью. - Вот, прибыло два дня назад, приказ вам княжеский, или донесение... Что там нам не ведомо.

- Благодарствую, - с учащенно бьющимся сердцем принимает послание, тревожно, будто не добрым повеяло.

- Жаль что не навестили нас, - вздыхает гороховский служка. - Теперь уж следующего раза ждать будем!

- Постараемся, - посланник осторожно отрывает печать, пальцы подрагивают.

- Доброй дороги, - заворачивает Ерофей лошадей взад. - Прощайте.

- И вам всего доброго! - успевает крикнуть им вслед.

Небольшая группка конных тревожит округу топотом ретивых лошадей. Возвращаются всадники к родным чертогам, к покою и житейским заботам.

А послу леденит руку сверток белоснежный бумаги, тяготит руку ответственностью несусветной.

*****

Мглистый рассвет предвещает начало нового дня. В проём тянет холодом, не хочется выбираться из объятий нагретого собственном теплом одеяла. Но какое-то странное, химеричное освещение проникающее матовым гало с той стороны будет любопытство. Ахав подбирается к краю дупла, высовывает голову.

Снаружи пенный океан, перекатываются молочные буруны ленивым волоком. Разрезают, словно айсберги, кучерявые владыки непрозрачную пелену, держат могучие ветви над призрачным морем. Пронизаны седые струи мрачными прорехами. Кажется свались вниз - завертит, затянет обманчивая пучина. Лишит разума, воли, оставит лишь бренное тело на потеху недругам. Иллюзия зыбкого водного пространства совершенна. Никогда не плавал в океане, но здесь в пелене тумана стелющегося как одеяло над землёй - иллюзия совершенна. Так и хочется взять весло и повернуть на юго-восток, умчатся с попутным ветром до отрогов гор. Но это лишь туман.

Барма готовит завтрак, впереди долгий переход. Как не притягивает зрелище, но крайне важно подкрепится.

За трапезой южанин начинает разговор:

- Послушай Барма, я рассказал о нашей вере, о Великом Тха. А ты мне почти ничего не говорил про вашу веру. Из тех обрывков слышанных мной, я понимаю что у вас все по другому. И даже не так как у «людей с златом вместо чести», поклоняющихся распятому человеку.

- Как, как ты их назвал? – оживает наставник лицо сплошная улыбка, играют лучики в уголках глазниц.

- «Люди с златом вместо чести», северяне из холодных земель, что имеют права торга в наших краях! – Тхи-Ку несколько озадачен реакцией спутника.

- Ха-ха-ха, ой метко, точно вы опознали суть латинцев.

- Торгаши в наших пределах принадлежат к низшей касте, они ниже земледельцев, а ниже торгашей только презренные!

- И вы чувствуете фальшь торговцев, людей меняющих душу на злато без оглядки и сожаления, презирающих честь и совесть, поправших здравомыслие и память предков.

- Честь превыше всего!!! - Ахав мгновенно выстреливает скороговоркой задетый за живое.

- Я вас понял, - глубокомысленно изрекает Барма заглядывая глубоко в душу через омуты темных зрачков.

Молча продолжают уничтожать остатки яств. Но высокородный не забыл о вопросе, напоминает:

- Так во что ж вы верите?

- Не сейчас, мой друг, качает головой наставник. - Я не увиливаю, просто пора в путь, поговорим сегодня, позднее.

Не хитрое застолье заканчивается скоро, пора в путь. Прежде чем выбираться из дупла высокородный высказывает сомнение:

- Как же мы пойдём, там густой туман, не видно же ничего?

- Верхом пойдём, - небрежно бросает спутник выбираясь на широкую ветку рядом с входом.

Южанин вскинув брови, пожимает плечами, спешит вослед. Вопреки ожиданиям идти по веткам древних великанов не трудно, да и сын горных долин высоты совсем не боится. По стёртой коре заметно, дорогой над землёй пользуются часто, возможно, не реже чем тропой внизу. Ничто не преграждает движение, отростки поменьше подвязаны к стороне. Каждое дерево стоит плотно одно к другому, многие ветки стыкуются или перекрещиваются, не сложно перейти с одного на другое.

А внизу неторопливо ворочается мглистая пелена, подобные пенным гребням волн застывших в ленной поступи. Реальность воспринимается как некая иллюзорность полусна полубреда, будто и вправду бредут через грань бытия. Морок нагоняет призрачный океан под ногами. Чувство такое, что бегут не только через ветки, но и огромные просторы, через время - века, чрез мироздание. Необычная приподнятость вселяется в душу, так бы и порхал с древа на древо до скончания века.

Близится полдень. Солнце прижимает рваные клочья тумана к земле, иссекает матовая муть, уползает в темные низины, прячется в дебрях, оседает росой на листве. Исчезает наваждение вместе с ошмётьями пелены.

У ствола очередного дерева, Барма вытягивает привязанную к сучку выше прочную веревку, первым соскальзывает вниз. Ахав не суетясь проделывает то же самое. Под ногами надежная твердь земли.

Несут ноги по змеистой сокме, протоптанной людьми и зверьем. Легко пружинят ступни, будто и не было пол дня на деревьях. Не заметно пролетает час, настаёт время привала.

Наставник останавливается не сразу, постепенно сбавляет ход. С перепаханным морщинами лбом и опущенными бровями, с неуверенностью во взоре озирается по сторонам. Будто ищет чего, если бы на его месте был другой можно было подумать, что заблудились. Останавливается, поджав губу разглядывает окрестности. Засвистел по птичьи. Сразу ответ по совиному. Тревога с лица проводника спадает, взгляд уверенный, а лицо расслабленное. Готовит обед.

Высокородный напротив прищуривших, хотя никогда не жаловался на зрение, разглядывает заросли. Очевидно, клич совы не спроста прозвучал в такт спутнику, человек отозвался. Не одни они здесь. Но сколько бы не вглядывался, ничего приметного разглядеть не может. Только редкие увядающие листья, раздражают взор отличным от зелени цветом – напоминают об осени. Время не ждёт.

Закончив с едой Барма откидывается на ствол дерева, ёрзает позвонком по коре, устраивается дабы не давило.

- Вот Ахав, теперь можно и поговорить!

- Я весь во внимании, – в глазах высокородного подрагивают отблески дня.

- У нас все просто, все вокруг – это и есть бог, вернее Создатель и зовем мы его Род! Он все родил, все создал – это Он и есть! Все что ты видишь часть Его, все что ты чувствуешь, тоже. А созданы мы из плоти мирской и части духа Создателя. Но мы наделены собственной волей, мы не управляемы им, но с нас будет спрошено. А что бы мы не натворили несуразного, дадена нам совесть, как мерило нашей жизни. Но её можно спрятать, посадить под «замок», чем многие и пользуются.

Наставник умолкает, поднимает старую ветку с растрепанными обрывками коры. На самом конце у слома, красноватый муравьишка исследует древесину. Живое существо, толи почувствовал, что здесь что-то не так, толи просто сработал инстинкт – реагирует. Мураш упирается брюшком в твердую древесину приподнимает верхнею часть тела, шарит усиками в пространстве. Вверх-вниз, вправо-влево, качнется из в стороны в сторону, пошевелит усами тут и там, нет ничего. Перебегает с места на место, вновь настораживается, задирает головку шевелит усиками, будто прислушивается, даже переднюю пару лапок оторвал от прочной поверхности, пытается ухватится за пустоту. Мужчина усмехаясь откладывает палочку с лесной тварью в сторону, подальше от себя, что бы не на роком не задавить козявочку.

- Все в жизни взаимосвязано, земля и люди, наши мысли, поступки все отражается в окружающем мире и возвращается нам в том или ином виде. Что посеешь то и пожнешь. Обидишь невинную душу разлетится её горюшко по миру, отразится от звездочек от лика небесного, ударит в землицу, отзовется она землетрясением. Слеза горькая, что удар Сварожьего молота, сокрушает горы.

Веточку зря не отломи, больно деревцу, не супротивится оно, безмолвно, но все чувствует. Ибо душа живая. Не навреди, живи сам и дай житие другим. А напакостишь, жди беды, день два, год, десять, но оно вернется. Побежишь по лесочку споткнешься за другую веточку - зашибешься! То тебе твое безобразие аукнется. Мир он как зеркало - все отзовётся, все вернётся назад, да ещё сторицей.

Собеседники переглядываются, говоривший с интересом, пытается дознаться до помыслов другого. Слушающий, настороженно, закрылся, не кажет душеньки, услышал сказанное, но не доверился. Витает безмолвие словно стая мошки перед углом карниза.

- Ты говоришь у всего есть душа, - недоверчиво взирает Тхи-Ку. – И у камня тоже?

Поднимает гальку красноватого цвета в белую крапину со странными прожилками, словно вены пронизывающие твердую плоть. Взвешивает на руке, приглядывается, как будто хочет разглядеть незримое. Растворяет длань выдвигая руку к собеседнику.

- Да есть! Только она пассивна, лишена воли, не то что у живых, - Барма заглядывает в самую глубь темных очей спутника. - И камень можно заставить говорить. Только нужно знать как, и душу чистую иметь.

- Очень интересное у вас восприятие мира, - выпячивая грудь вздыхает Ахав с широченной улыбкой на устах.

- Ладно в дорогу, - поднимается лесной житель.

Печатают ступни змеевик лесной проторины, мелькают деревья по обеим сторонам. Несут ноги путников все дальше и дальше по беспролазной чаще, но отменной тропе. Обдаёт свежий воздух напоенный духом лесных запахов, бежать бы век, да не огладываться на обиды, неудачи, на горе и беду. Легко на сердце. Все заканчивается вдруг, через пару часов.

Впереди просвет, видна река бегущая на юг, чуть дальше отделенное узким плато простирается почти безжизненные просторы болот. Знакомые места, до боли знакомые, но не верится...

- Вот и все, - выдыхает Барма полушепотом. – Дальше ты пойдешь один!

- Этого не может быть!!! – поблескивает влага на расширившихся глазах высокородного.

- Чего не может? – ровно переспрашивает Барма.

- Это же край леса! Я думал до этих мест будем добираться пару недель...?

- Великий Лес не только кормилец и защитник, но и помощник, - вскидывает наставник подбородок. - Для человека с правдой в сердце может и сократить пространство, а для недруга растянуть.

- Так вот как вы победили Великую Армию, - вскрикивает слегка побледневший южанин неестественно пуча глаза.

- То мне не ведомо. Давно это было.

- А может они всё ещё бродят где-то в бесконечности Леса!?

- Может и бродят, если ещё живы, - усмехается лесной житель лучистыми очами.

- Вот почему вы так бережете свои деревья...

- Это не главное, - с налётом разочарования в лице вздыхает спутник.

Молчат, разглядывая округу.

- Да-ааа, - тянет Тхи-Ку. – А было то все совсем недавно, а кажется что целая жизнь прошла.

Спутник не нарушает безмолвия. Внимательно рассматривая говорящего, в уголках очей таится странная тень. Что-то легло на душу наставнику. Не говорит.

- Вот куда нас завел белоголовой, к чему принудил, - продолжает южанин.

- Это ты про Василия? – реагирует собеседник.

- Как-как? – вспыхивает взор высокородного. – как его зовут?

- Василий Федорович Берестов, такого его полное имя.

- Что ж я запомню как зовут моего эээ..., - поджимает Ахав губу пытаясь найти приемлемое слово для выражения отношения к заклятому «другу»

- Я понял, - обрывает наставник мучения подопечного. – Но я тебе больше скажу – он пришел дорогой древних!

- Как это? – сужаются вежи знатного мужа. – Этого не может быть. Наши служители уничтожили Древо путей еще...

- Жизнь невозможно уничтожить, - прерывает Барма. – Да древо погибло, да новое взросло!

- Вот значит как! Вы вырастили новое...

- Думаю ваши уже знают и про Древо и про пришедшего дорогой древних.

- А мне не сказали.

- Не могли, тогда они еще не знали.

Молчание, сдобрено шелестом листвы, птичьим говором и плеском воды. Наставник постояв минут лезет в котомку, извлекает нож в берестяных ножнах с ручкой отполированной руками от частого использования, блестящей будто покрытая глазурью.

- Вот возьми, мало ли что, в дороге пригодится! – нерешительно протягивает подопечному. – Всерад просил, что бы я тебе не давал оружия..., но мало ли что, дорога у тебя дальняя, совсем без всего трудно тебе придётся.

- Спасибо, - дрогнувшей рукой принимает подарок Тхи-Ку.

Разглядывает вещицу. Лезвие грубой ковки, но добротное, не длинное но прочное, не оружие, но для подсобных надобностей самый раз, больше инструмент. Хоть что-то.

- Будем прощаться, - Барма первым решается произнести печальную фразу.

Заминка, мягкая тишина сдобренная молвою природы ласкает души погрустневших людей.

- Послушай меня, Друг мой!!! – Ахав первым прерывает безмолвие. – Запомни, если когда-нибудь, может быть, случится так, что нам придется встретится в бою, на поле брани... Я никогда не подыму на тебя оружия, даже если ты меня захочешь убить! Ты мой друг!!!

- Друг мой, - очередь лесного жителя. – И ты помни, что если нам судьбою такое положено, я никогда не подыму на тебя руки, не враг ты мне – Друг!

Взирают друг другу в очи, прямо, открыто не таясь!

- Прощай Ахав!

- Прощай Барма!

Обнимаются.

Расходятся друзья не оглядываясь. Один скрывается под сенью могучих деревьев, растворяется в листве, глубине леса. Второй спускается к берегу, где кем-то оставлена лодочка, для переправы заботливо причаленная к бережочку.

Разошлись пути дороженьки двух друзей. Впереди переменчивая неизвестность.

*****

На вершине взгорка попирает плечом ствол берёзы фигура завернутая в маскировочный плащ. Стоит так что бы с дороги внизу, где тянется вереница верховых, не заметили ненароком. Прячется в глубине рощицы, но не далеко, видит происходящее внизу. За спиной, с другой стороны, в овражке, недвижимо ожидают приказа четверо верных слуг. Но нет, сегодня им не будет приказа, пусть мрачные всадники ожидают, в неподвижной позе. Хоть и не нужен им сон и отдых, как и коням их. Главное не обнаружить себя не спугнуть русичей проезжающих мимо. Но больше всех, прячущего человека интересует светлоголовый наездник, наряженный словно знатный муж.

Чужеземец, так похожий на него, только что нос немного другой да волосы светлые, обзавелся чем-то сильным. Не одолеть не зная, что там припасено у странника миров. Не уж то способности открылись... Нет, Мастер заверил, что чужак прошедший Тропою Древних, чист словно росинка, не откуда ему взять силушки. Что же тогда, что приобрел такое, что смогло его, почти чародея, кудесника побороть играючи. Его!!! А смог бы с этим справится мастер? Вряд ли, прочувствовал тот отпор - велика силушка. А может тот лелич, владеет чем-то? Может у него сила имеется, зачем в дружину взяли? Нет тут не надо быть Мастером, что бы понят, увидеть очевидное – душа кузнеца разъедена виною, он почти мертв внутри, тут никакая силушка не удержится. Что-то иное бережет белоголового. Ох, знать бы что. А так гляди нарвешься ненароком, самого голыми руками возьмут. Как же подобраться к чужеземцу, как исполнить волю Мастера!? А ведь все по началу казалось таким простым. Но чем больше узнает его, тем больше тревожится, ой трудное это дело. А тут ещё эта защита. Ведь казалось, отдели жертву от дружков и дичь в руках, а нет. А ведь дружки какие - рубаки, все как на подбор, только сунься живым не уйдешь - настоящая дружина. Полюбили же вояки чужака. Задача день ото дня все сложнее, но время есть, Мастер отвел на все про все целых три года. Правда пол года уже прошло, время быстро летит. Что-то надо придумать. А что? В лоб не взять. Силой не подавить. Чужих привлекать нельзя. Задача с рядом известных и одним неизвестным переменным фактором – как заполучить личность которая увязла в клубке миросплетений. Значимость которой растёт день за днем, ему уже и князь покровительствует. Да одна Ведагора прикрывающая чужака чего стоит и Мастеру с ней не совладать. А тут это что-то отражающее силу, чародейские посылы – а что? Как узнать?

Вот так, легкая прогулка в начале, чем казалось поручение, теперь день ото дня превращается в задачу вселенской сложности. А Мастер потом спросит, где? Нет и заберёт силушку, пустит по миру.

Человек обхватывает дланью подбородок, медленно потирает гладко выбритую кожу, следит в спину удаляющемуся каравану. В голове медленно, словно медведь после зимней спячки ворочается дельная мысль, решение задачи. С каждым мгновением становится яснее и отчетливее. Вот блеснуло озарение ярким лучиком восходящего солнца, вот оно решение. А ведь всё так просто и так очевидно, чего волновался, голову ломал. Теперь остаётся пойти и сделать, неутомимые слуги не понадобятся.

Вдали, впереди колонны вздымается пыль, кто-то скачет навстречу. Одинокий всадник. Пора прятаться, этот следопыт зоркий малый, ох опасен, найдёт и иголку в стоге сена, зрит что сокол зоркий, чует как три собаки, а стрелки острые пускает, что разгневанный Перун, разит нещадно. Пора прятаться.

Бесшумно отступает остроносый мужчина, лишь выбившийся габбровый локон подрагивает в ритм мягкой поступи, удаляется. Исчезает призраком в лесной тишине, сливается с мягкими тенями, спускается лисьей поступью к грозным слугам, не ведающим страха или жалости.

Не знают путники, какой коварный недруг затаился в чаще, за спиной. Едут безмятежно, предвкушают скорый привал на ночлег, трапезу и тихие беседы меж друзей.

Привал. Солнце едва-едва виднеется из-за горизонта. Еще чуточку и соскользнет за грань земли, уйдёт на другую сторону, до следующей зорки. Спешит братия, готовится к ночлегу. Занимается огонёк на сухих веточках будущего костра, дует во всю молодецкую силушку легких Макарушка, подбадривает огонек. Шумно, спешат люди, хочется побыстрее усесться вокруг огня, поближе к теплу, вечера прохладные, зябко.

К ужину все собираются вокруг семарглова дара, даже угрюмый Гордей не чурается тесной компании, молчалив. Но вот сегодня – вопрошает, заунывно, почти с мольбою:

- Братья, зачем я вам? Почему за собой ведете? Грешен я, тяжка моя доля, обуза я вам, оставьте меня своей судьбе.

Все утихают. Стрельнула вертка под жаром пламени, вьются искры над костром, стремятся в небо. Кружатся в танце мотыльков, будто живые. Гаснут в вышине исчезают в звездной ночи, растворяются призраком во тьме.

Спутники, кратко поглядывают то на лелича то на Василия. Посланник усаживается поудобней, веточкой подталкивает недогоревшие угли в пылу-жару, добыть больше света. Держит ответ не отрывая взора от занятий с костром:

- Не мы тебя тащим, зачем ты нам. То долг твой, рок ведёт, то отчизна требует. Что толку в твоей смерти. Земля русская в беде, вокруг вороги зубы точат, вот-вот вонзят в плоть клыки вострые, рвать и терзать будут, смута ей грозит, война братоубийственная. А ты голову повесил, ах вина великая, тоска печаль и пеплом посыпался. Так что прекращай ныть и помоги родной землице.

- А как же мои деяния...

- Наплевать и забыть! Мы здесь не для того чтобы карать или судить, мы служим отечеству! Ничего другого от тебя не требуется, как послужишь такова тебе цена будет. А с грехами совести разбирайся сам. Твоя жизнь принадлежите Родине, на то и прощен был!

Тыкает Берестов веточкой в сторону Гордея, дрожит уголёк пригоревший к острию, струится серо-синя струйка дыма описывает зигзаги в так подрагивающего сучка, будто колдун накладывающий заклятие на витязя, словно прожигает тьму печали.

Вспыхнул взор кузнеца, резанул фанатичный блеск очей бирюзовой радугой. Плечи расправились, осанка выправляется, того и гляди шире Буяна станет.

- Все понял братцы! – рокочет глас лелича. – Простите меня. Не понял я сразу... За Русь матушку жизнь положу, теперь не думайте, зорко за ворогом следить буду – не подведу!

- Ну вот и ладно, - успокоительно молвит Веселин нетерпеливо помахивая плошкой. – А сейчас будем трапезничать.

После сытного ужина, когда почти все устроились, к ночлегу, а кузнец по собственной инициативе первым заступает в дозор, рядом с Василием присаживается Вольх держа сверток в руках.

- Вот Василь, хочу тебе кое-что передать!

- Что, подарок, - несколько утомленно, но с любопытством отзывается Берестов.

- Нет, это не совсем подарок, - принимается разворачивает тряпицу. – Ты у нас парень башковитый, думаю польза тебе от сей вещицы будет, да и всем нам.

В отблесках костра предстает взору жиденький почти квадратный фолиант в кожаной обкладке, прошитый берестяной тесёмкой.

- Что это, книга? – аж сердце молодецкое дрогнуло.

- Эээ, нет, - хмурит брови десятник. – Это записи Ворона сшитые в одно целое.

- Ого!!! - вскакивает на колени почти заснувший Мазур. – Вот так, так. У тебя книга Ворона, откуда?

- Ну так это, - смущается Вольх. - Когда князь то приказал в хоромы Твердовича наведаться, там поискать письма подмётные, доносы, дознаться у домочадцев про дела разные. Я нашел тайник, где хранил боярин рукопись воеводы Ворона.

- Украл!? – вздыхает Мазур.

- Нет, - резко бросает обвиняемый вспыхивая взором, - взял на сохранение, во благо всех нас и землицы нашей!

Мазур ежится, взгляд затухает. Чешет затылок, да и вновь ныряет под одеяло, будто ничего и не случилось.

Василий осторожно перенимает кожаный скрипт и, томимый тем за что варваре на базаре нос оторвали, намеривается открыть первую страницу. Вольх мягко, но твердо кладет руку поверх сочинения легендарного полководца:

- Не спиши Василь! Ворон человек краткий лишнего не любил, потому писал самую суть. Если ты просто прочтешь его заметки, то у тебя в одно ухо влетит из другого вылетит.

- А что делать?

- Не спеши! - вздымает указательный палец человек давши многие мудрости за последние пол года, важные советы. - Открой там где у тебя откроется и прочти только одну строку. Подумай над тем что хотел сказать Мстиславов воевода. Старайся заглядывать не чаще одного раза в день. Вот тогда мысли величайшего полководца Руси не пройдет мимо твоего разума.

- Я понял, - кивает Берестов, не торопясь открывает тетрадь там где зацепился палец и тыкает в произвольную строку.

Ох уж эта их привычка писать предложения слитно, приходится напрягать умишко, все же разбирает первую строку:

"Когда страшно - вспомни своих предков, отца матерь их отцов и матерей, всех пращуров вплоть до перворождённых Дида и Бабы. Возьми их силу, ум, отвагу. Почувствуй их ряды за твоей спиной, их силу и удаль в жилах. Неведам страх с такой поддержкой!"

- Вот те раз! - теряется Василий.

- А чего ты ждал, - ухмыляется Вольх.

- Ну не знаю, там Сун-цзы...

- Чего?

- Я честно говоря, не ожидал подобного!

- А ты подумай, что он хотел сказать, - улыбается десятник. - Мне довелось под его рукой послужить. Я знаю чего он хотел сказать. Так что ты подумай.

- Я подумаю, - строит серьезную мину посланник, - обещаю!

- Ну вот и ладно, - облегченно выдыхает Вольх. - Теперь это твое. Верю прок будет. Только не спеши, пусть уйдет неделя, прочувствуй слово, проживи!

- Благодарю! - речёт с придыхание Василий, прячет подарок понадёжней.

Через несколько дней достигли места, где прошлый раз в окрестностях Воинграда велась вырубка леса. С тех пор почти ничего не изменилось. Ни одного дерева более не срублено, разве что заготовленную ранее древесину вывезли, да и местность бурьяном поросла. Но кое-где над пожухлой травой проглядывает молодняк с еще не опавшей листвой. Не любит природа пустоты. Если не тронут этих мест, то через годы зашумит листва молодой рощицы. Остаётся надеяться на лучшее.

Солнце близится к горизонту, скоро вечерний привал. Еще немного

С востока, навстречу путникам доносится щемяще-тоскливый звук, не то трель неведомой птицы, не то переливы дивного инструмента. Тон нарастает с каждой минутой пути, различим четко, ясно - тревожат душу беспокойные ноты. Пронзает слух, протяжно-воющий свербящий, то упадёт на октаву, то набирает силу - мощь печали. Задрожит на высоте, засвербит в душеньке зубной болью, да сорвётся в яму полу звучья. Задрожит - заколеблется, перетекая с волны на волну, стремится ввысь заунывная тоска словно парус на морском раздолье. Не выпускает из плена струны сердечные.

- Ишь как дуда надрывается, - протяжно вздыхает Макар.

Ближайшие спутники взором преисполненным укором усмиряют болтуна. Лишь Берестов заглядывает с любопытством, но одернутый товарищами молодец, прикрывает рот, делает вид будто внимательно прислушивается к тоскливой мелодии.

Поворот. На пяточке недалече от тракта, видна наглухо застегнутая кибитка, рядом справная лошадь пегой масти. За ними на виду, перед весело мерцающем пламенем костра, лижущем закопченные бока котелка, сидит человек. Играет на инструменте подозрительно похожем на волынку. На приближающуюся кавалькаду не обращает внимания, дует себе в меха, выжимает тоску из дудочек.

- Здесь и заночуем, - тихо в пол голоса предлагает Вольх.

И словно спугнутый речью обрывается заунывный перелив дуды.

- Добрый вечер мил человек! - за всех здоровается десятник.

- И вам здравия люди добрые, - отзывается дударь.

Вблизи, мужчина у очага выглядит коренастым, необычно широкоплечим для невысокого роста. Большие ухватистые длани бережно прижимают инструмент к животу. Лицо широкое открытое старательно выбритое, небольшой рот над которым красуется курносый нос. Над морщинистым лбом торчат из под колпака локоны черных волос с проседью. Но самая примечательная деталь на лице это густые смолянисто-черные брови умеренной величины над тёмно-карими глазами. Сказать сколько ему лет довольно трудно, в этом он сходен с Веселином, но чувствуется - это человек преклонного возраста, не моложе пятидесяти лет.

- Звать-то тебя величать как? - проявляет вежливость Веселин.

- Аз езмь Тихомир! - одними глазами улыбается чернобровый. - Или можно просто - Тихон.

- Что же завело тебя одного на окраины Руси, да на Нижний тракт, - продолжает знахарь. - Места тут не самые спокойные.

- Дела торговые принуждают меня к дороге дальней.

- Купец стало быть, - уточняет Вольх.

- Куда там, - отмахивается Тихомир. - Так, вожу туда-сюда товар разный, зарабатываю на хлеб.

- И сейчас с товаром?

- Ну а как же.

- А можно глянуть, что за товар? - наглеет Макар.

-Разобью тебе морду и рыло, да скажу, что так и было! - совсем не воинственно цитирует пословицу торговец, намекая на неприемлемость разглашения коммерческой тайны.

- Больно ты грозен, - смеётся Макар.

- Много ли народу обманул, - позевывая обращается Вольх к хозяину бивуака.

- Не обманешь - не продашь! - Тихон вновь держит ответ поговоркой, но дополняет от себя. - Знаете же, что вся торговля только на обмане и держится.

- Ну, ты хоть не метёшь хвостом, уже дело, - десятник скалит резцы в подобие улыбки. - Много злата нажил...

-Кто злато наживет - тот зло приживет! - лукаво сужает глазки случайный попутчик.

- То не уж-то вот гривны не прижил, - уперев руки в боки, склоняет Мазур голову будто баран на новые ворота.

- Гривна в радость, да зло ее в тягость! - дударь зевнув откидывается на локоть правой руки.

- Ну ты, лапти гнуты! - вспыхивает обычно молчаливый Воило. - А нормально говорит ты умеешь!?

- Могу, как же не мочь, - лениво тянет слова торговец. - Только вы все не по делу голосите, говорить не о чем. Слова настоящего сказать невозможно.

- Твоя правда! - соглашается Вольх. - А все же, как торг? Злато-серебро...

- Станешь злато желать, будешь зло привечать! - прерывает чернобровый, отбивает атаку новым образным выражением.

- Злато холодно, да без него голодно, - включается в игру десятник.

- Голод не тетка, злато не морковка в рот не положишь, дитятко не накормишь, - невозмутимо парирует собеседник.

- Все хватит! - тут же сдаётся Вольх. - Тебе не переговоришь. Лучше ты нас о чем спроси.

- Куда путь держите, - тут же начинает Тихомир. - По каким делам?

Берестов делает шаг вперед, давая понять, что сам ответит, держит краткую паузу, даёт ответ. Пересказывает кратко кто они зачем и куда едут, излагает больше общими словами, избегает конкретики, там, где это не требуется.

- Странный ты какой-то боярин, что-то в тебе не так, будто и не боярин вовсе. - молвит дударь совершенно не интересуясь сказанным.

- А что это у тебя там в котле варится? – тянет носом Макар над парящим варевом, обрывая не совсем подходящий разговор.

- Ситные щи, - с готовностью отзывается торговец.

- На володушке? – заискрились очи молодца.

- Ага на володушке, - кивает чернобровый.

- Ох, как давно не хлебал ситных щей, - вздыхает наглец. – С детства. Дозволь отведать.

- Отведай, - позволяет Тихон. – Вспомни отроческий вкус.

- А что это? – подается Василий вперёд.

- Ты откушай, - подмигивает

- Тут на всех не хватит, - трет мочку уха дударь.

- Мы тебя своим угостим, - Вольх подносит к огню походный котёл.

- А давайте, угощайтесь кому достанется, было бы что путное, а то Володушка, - добродушно хихикает Тихомир потирая костяшкой указательного пальца кончик носа.

Котелка хватило лишь на пяток порций, но желающих отведать диковинной похлебки нашлось не много. Последнюю миску с явным сомнением принял Буян. На вкус ситные щи похожи на куриный суп. Мяса в кушанье не приметно, плавает морковь, лук, и похоже для сытности пищевар добавил муки. Среди знакомых компонентов главенствует непонятная растительная субстанция.

- Курица? – вопрошает сбитый с толку вельможа.

- Нет, - улыбается Веселин решивший разделить угощение с ними. – Это володушка.

Берестов молчит, не задаёт вопросов, чувствует на лице странный взор торговца. Доедает щи не без удовольствия, гадая - что же за дивный продукт ублажает вкусовые рецепторы.

- А ты никак чудин? – обращается десятник к новому сотрапезнику.

- Не совсем, - подергивает плечом чернобровый. – Матушка моя из чуди, а батюшка из Масквы. Маскварём был потомственным. Это я вот в торгаши подался.

- Это тот городок что под Белояром? – уточняет Вольх.

- Ага, пол дня пути, - кивает собеседник. – Недалеко от Славутича. В ясный день если на колокольню влезть, то видны воды великой реки.

- Чудь Бедоглазая! - восклицает Василий, смущенный темными очами торговца.

- Не-не, мы не колодяне, - мотает головой дударь. – Мы черноокие.

- Колодяне? – теряется посланник в незнакомых понятиях.

- Ты часом не тот ли боярин, о ком молва народная идет? - бьет словом чернобровый, выкладывая на свет возникшие сомнения.

- Какая молва? – смущается боярин.

- Что ты пришел Тропой Предков, княжну от черноградских лап спас, Твердовича на чистую воду вывел, хитрых латинцев обставил.

- Твердовича не я разоблачил...

- Ну-ну, - суживает веки Тихон.

- Колодянами в Тропе и всей оукраине называют Чудь Белоглазую, - поясняет десятник незнакомое слово.

- Ну и те кто часто с ними дела ведёт, - дополняет торговец. – Это вы, столичные их все по старинке Чудью Белоглазой кличете.

- А они сами себя как называют?

- Дыевичи.

- А ты Тихон, случаем не к ним направляешься? – интересуется Веселин.

- К ним, в Дыев товар везу, - радуется Тихомир.

- Так нам по пути, - вскидывает брови Василий. – Мы то же в Дыев едем.

- А меня с собой возьмёте? – с надеждой в глазах просит торговец. – А то я один, с товаром, мало ли что. А с вами спокойней.

- Возьмём в попутчики, поможем, - соглашается Берестов. – Только ты учти, мы спешим, если что ждать не будем.

- Тя, вы мою Кумушку не знаете, - скалит на удивление здоровые зубы чудин, правда без одного нижнего резца. – Она у меня такая выносливая. Даже если отстану, то на привале догоню, вы же не будите коней загонять?

- Нет, не на столько уж мы спешим, - хмыкает Вольх. – Решено, едем вместе и в правду, один ты не управишься если кто обидеть захочет.

- Благодарю! – искрятся счастливые очи Тихомира.

Поспела каша, разговор заглох под стук плошек и причмокивания забитых ртов.

*****

Оно пришло ночью. Злобный напор, вырвал из сна, внезапно, решительно. Еще немного и тварь нападет, не обращая внимание на тлеющий костёр. Всепожирающая ненависть, пронимает до селезенки, чудовищный голод излучаемый тварюгой отделяет мясо от костей на живом теле.

Спросонья Ахав дико вращая глазами, пытаясь пронзит взглядом тьму, на спине в ужасе ползет отталкиваясь ногами, руками хватается хоть за что-нибудь годное для защиты от невидимой напасти атакующее их глубин мрачной ночи. В суете хватается за что-то округлое вывалившееся из походной сумки. Чувствует каждой клеточкой сущности как тварюга спотыкается на последнем прыжке, молниеносно отскакивает в сторону по ощущениям, шагов на двадцать в один прыжок.

Отдышавшись и приведя нервы в порядок, уняв бешенную пляску мыслей первым делом подвигается к костру не выпуская спасительную вещь, подкидывает сухих веток. Едва немощный язычок коснулся сухого топлива, тут же стабилизировался, потянулся вверх. Замерцал огонек ярче, пожирает ветку за веткой и вот уже взметаются ростки пыла-жара. Озаряют тьму светом обдавая уверенным теплом. Только тут высокородный решается оторвать взгляд от непроглядной пелены ночи, там где беснуется нечто, опускает взор на предмет судорожно сжимаемый в руках. Подарок волхва, бутыль с живой водой. Всерад говорил, что нечисть боится дара Древа Жизни. Не уж-то предвидел белый старец, явление демонической сущности. Как бы там не было, но застигнутый в врасплох путник благодарит добродетелей за помощь всеми известными уважительными словами.

Успокоившись и уняв дрожь конечностей, сотрясаемых мелкой вибрацией, оценивает ситуацию в трезвом ключе. Середина ночи, начало второй половины – демонический час. Значит порождение тьмы будет какое-то время осаждать пяточек света озарённый жизнеутверждающим огнём.

Появилась тварюга с юго-востока, сразу без подготовки ринулось в атаку, стремительно и неумолимо, будто ждало именно его. А ведь где-то там, в той стороне в начале лета творил чары на крови Пакал-Яш-Ха. Есть ли здесь связь? Как предупреждал старый служитель, магия крови не проходит бесследно, и последствия необычного мастерства не самые приятные. Не это ли последствие пришло во мраке или это лишь совпадение. Что делать, порождение демонов, не оставит в покое пока не добьется своего. Тащить за собой через перевалы, не спать ночами... Нет, вымотает за неделю, тогда конец переходу. Хоть в Лес возвращайся. Не выход. Нужно идти вперёд и что-то придумать, спать в обнимку с бутылём, тварюга боится живой воды. Нет, злоба и адский голод излучаемый сущностью прожигает, до костей тут не поспишь.

За размышлениями Ахава застаёт рассвет. Легкое просветление на востоке заставляет, кружащее по контуру освещенного костром места, чудовище замереть. Предчувствует рассвет, время вышло, нехотя дернувшись, нечто за пределами видимости взвоет словно стая бесов в последней битве. Убегает в ту же сторону откуда внезапно явилось в безмолвии мрака. Исчезает ореол испепеляющей злобы, наступает облегчение, можно отдохнуть.

Валится на землю, как косой срубленный стебелёк, не выпускает из рук сосуда, падая там, где сидел, не заботясь об удобстве. Высосала тварь всю силушку, вынула покой и безмятежность, поселилась тревога неупокоенная. Все потом, сваливается сознание в безвременье сна без снов.

Тхи-Ку просыпается поздним утром. Дело к полудню. Потеряно много времени, а тело осёдлано усталостью. С заботой на лице, проступившей буграми и бороздами складок на смуглом челу, завтракает. Собирает растерянные ночью вещи, окинув взглядом юго-восточную местность, устало вздохнув, отправляется на запад с тяжелой душой.

Прохладный воздух бодрит, а теплые лучики, лаская кожу, придают сил. Резвиться пернатая живность, заливает округу затейливым щебетом. Где-то к северу рокочет Грозовая река, беснуется в теснинах скал, ворочает валуны по каменистому дну. Нет-нет, да заскрежещет останец о бок собрата, звякнет глухо столкнувшись с гранитной твердью берегов. Бурлит жизнь, кажет неукротимый норов, непокорная река. Что-то жизнеутверждающее слышится в корёженье буйных вод, неподчинение, всей мощи каменой тверди. Шаг за шагом, день за днем, промывает – крушит неуступчивые горные породы. Кусочек за кусочком, камушек за камушком пробивает дорогу строптивая река. Придёт день и разрушит берега, сокрушит гранитную тесноту и потечет спокойным убаюкивающим стилем. Придёт день.

Путник вдыхает воздух полной грудью, вбирает в себя необузданное непокорство водоёма. Пока ты жив – ты не победим! Упал поднимись, разбил нос – утрись. Не смотря ни на что идти вперёд, вставать – раз упал, поднимайся если уронили – наперекор всему. Вперед, только вперед к своей мечте, к предназначению! Не страшен Тхэ-Та-Дан и своры служителей, нет такой силы, способной сломать высокородного из рода Ку.

Ахав вскидывает подбородок, ноздри при вздохе расширяются, а в глубине очей полыхает пламя в тон мостовой ведущей к алтарю всемилостивого Тха!

Все опасности ждущие на Родине – такие мелкие, что хочется смеяться им в лицо. Они ничто перед лицом великого Тха и свершениями положенными – ему, Ахаву-Тхи-Ку. Домой, быстрее домой!

Ближе к полудню, к северу от тропы, у старого изувеченного стихиями дерева, почти лишенного веток с редкой желтеющей листвой, замечает остатки небольшого лагеря. Такое здесь не редкость, следы промысловиков попадаются часто, удивляться нечему. Но все как-то странно, вещи брошены, у давно погасшего очага, покосившись лежит почти новый котелок. Высокородный замирает, что-то среди хлама белое, тревожное притягивает взор. Сворачивает, подрагивающим шагом приближается к брошенной стоянке. За несколько шагов понимает, внимание привлёк обглоданный череп. Нижней челюсти нет, верхняя полна здоровых зубов – умерший был молод. Пустые глазницы взирают на юго-запад, будто подсказывая причину гибели, а кости с отметинами зубов не оставляют сомнений в виновнике смерти.

На месте, стоя посреди хаоса учиненной бойни, замечает другие кости, чуть восточней видны обломки второго черепа. Разодранная одежда расшвыряна вокруг, грязные ошмётья все еще видны на некоторых костях. Раскиданные вещи, поломанный нож, надломленное древко копья и два порванных лука среди вороха стрел, частью сломанных, вывалившихся из колчанов. Что-то еще, но желание разглядывать нет, хочется убежать подальше с места трагедии. Даже брать ничего не хочется, как планировал раньше, не накликать бы беды...

Эти люди дрались за свои жизни, но тварь порожденную злом, несущею смерть победит изначально не могли. В желудке подымается ночной страх, словно тварь все еще бредёт по следам. Торопится покинуть злосчастное место, уходит дальше на восток, чем дальше тем спокойнее, но впечатление обманчиво. Тварь не отступится пока не добьется своего. Но вопреки всему гордый южанин чувствует внутреннею уверенность, растёт духовное сопротивление всему – наперекор року. Пережив столько за последние месяцы и сдохнут в пасти у демонического отродья – нет, это не тот путь который ждёт избранного самим Тха. И на злобного монстра найдется управа!

Остаётся только найти способ как разделаться с бестией, хотя бы просто от неё избавиться. Сквозь натужные мысли, пробивается слух, бьется в теснине русла Грозовая река...

- Вот оно, - срывает с уст Ахава. – Как же я не подумал сразу...

В голове родился план, нужно только время, но и тварь одолеет. С облегчением вздыхает во всю мощь легких, свалился груз тревоги, осталось лишь дойти до места.

*****

Тянутся сутки, остаются за огнями костров холодные ночи. Исчезают версты под копытами резвых скакунов. Местность день ото дня преображается, горбятся возвышенности, зияют глинистыми провалами впадины, а над головой голубое небо с поникшим солнцем. Небольшой отряд спешит вперед с неотстающей кибиткой торговца в хосте. Перетекают змейкой с холма на холм, ныряют в ложбинки, объезжают овраги. Все ближе и ближе к пределам Руси. И вот, вдали у края горизонта, словно Позвиздом гонимые тучи, прорезались сквозь родниковую чистоту воздуха вершины Змиева хребта! Три перехода, вспоминаются слова Вольха, сказаные еще весной, а там граница. Где-то впереди, совсем рядом, ждут руины Поджрастана. Но день близок к закату, нужен привал.

- Слушай Вольх, - обращает внимание Василий, разглядывая в отблесках огня дно опустевшей миски. – Помниться ты говорил, что осенью на нижнем тракте многолюдно, торговцы снуют.

- Да так и должно быть, - хмурит брови Вольх.

- К войне, - крякает Тихомир, как то уж хладнокровно, будто радуется.

- Типун тебе на язык Тихон, вот! – обрывает поспешно Мазур.

- Постой, - вмешивается десятник. – У торгового люда особое чутье на несчастье! Даже я чувствую, что в воздухе что-то висит. И в правду не к добру.

- Колодяне? – вопрошает торговец.

- Может быть, но и без них супостатов хватает.

- Поторапливаться вот надо, - зевнув бормочит старый возница.

- И так уже стараемся, спешим, - отзывается Берестов.

- Можно еще немного времени выкроить, - замечает Воислав, - если на ночь становится только с заходом солнца и выступать до восхода, то отыграем за день еще несколько верст.

- Ты прав, привыкли мы к долгим привалам, - качает головой Василий. – Выступаем поутру сразу, как только дорогу можно разглядеть.

Утихает лагерь погружаясь в сон, накрывается ночным туманом, что стелется холодной периной по уставшей за лето земле, забивает ноздри прелой листвой. Тлеет костерок багровым оком неведомого зверя, угасает в пучине тьмы. Запирает тишиной округу, редкая птица подаст тоскливый голос, подпевая угасанию природы. Безмолвие зажимает уши, словно ватные беруши, даёт такой важный покой. Спокойная ночь хоронит путников, не тревожит неожиданностью.

Только-только забрезжил рассвет, а колона уже выступает в путь, следую вечернему плану. И прежде чем прорезалось на небосклоне солнечная дуга поверх далекого Змиева хребта, за спиной осталось не меньше пары верст.

Ближе к полудню въезжают на знакомый кряж. И вот он, широкий вид на просторы. Внизу течет таинственная Исшра, а посредине островок с величественным остовом Поджрастана.

Ветер будто чувствует помыслы седока, резко останавливается, позволяю человеку разглядеть обветшалые, но все еще впечатляющие строения древнего города. Сказка, древняя легенда стоит перед глазами – протяни руки, возьми, перемахни через рукав и будет тайна твоей.

Рядом останавливается Вольх, резко вздыхает, привлекает внимание:

- Знаю, хочется тебе побывать в городе, - но сейчас это не возможно.

- Снова я здесь и никак не попасть в лабиринты белого града...

- Раз ты здесь снова, значит судьбой назначено побывать в Поджрастане. Но не в этот раз. А если сейчас поедем, то полдня потеряем – не меньше.

- Я знаю Вольх, - приосанивается посланник. – Дело у нас важное, большая ответственность на мне. Едем!

Подстёгивает воронка, нагоняет колонну, старается не глядеть на завлекающее руины.

В обеденный привал, Василий все еще думает о руинах града древнего народа.

Послушай Вольх, - начинает Берестов. – Я заметил, что руины белых городов имеют круговую застройку.

- Коло вписано в суть городов! – молвит десятник.

- Что это значит?

- Коло суть движение, а есть движение, значит, есть жизнь, коло – сущность жизни ее круговорот. Когда люди стремятся к стабильности и покою они стремятся к смерти! Нет движения – застаивается кровь, становится затхлой как вода в пруду без стока. Кровь нужно разгонять, тогда она как ветер выгоняет смрад из тела, лечит раны, устраняет недуги.

- Ты хочешь сказать, что города Древних посвящены жизни.

- Они старались так делать, а получалось ли, тут я тебе не скажу.

- Так значит, только движение созидает жизнь.

- Нет, почему же, - вступает в разговор Веселин. – Баня не хуже разгоняет кровь!

- А еще вот, как наш Макарка, - торопится Мазур вставить реплику. – Любовь, она тоже вот кровь молодит.

- А еще мёд кровь горячит, - мечтательно подаёт голос Макар.

- Бани, вино и любовь разрушают нашу жизнь. Но и жизнь создают бани, вино и любовь, - высказывает Берестов на память фразу, всплывшую по случаю в голове.

- Нет, не вино – мёд! Вино это гадость, – речёт Веселин на последней фразе передернув плечами.

- Если без меры, то и хорошее во вред будет! – поясняет Вольх с явным неудовольствием во взоре от услышаного, - во всем должна быть мера!

- Даже яд, если в меру, на пользу будет! – дополняет знахарь.

- Любовь - это же плотские утехи! – Василий провоцирует товарищей. – Грех!

- А ты вот попов больше слушай, - хмурится Мазур, но озорная искорка в уголках глаз переливается алмазной чистотой. – Попам вот власть нужна над душами нашими, вот, а не слово божие.

- Прям уж все так из-за власти в клир пошли? – не даёт слабины посланник.

- Пока поп сказки шепчет, нам батюшка душу лечит! - Тихомир одной поговоркой спасает возницу от долгих дискуссий.

- Я вот не из-за попов, не из-за их вот обещаний великой кары или вот посулов рая крестился, - обьясняет собственную позицию Мазур. - Вот как говорил Христос: Любите друг друга! – Вот что для меня христианство. Вот потому и верую в Родова сына!

- Спасибо, - с серьезной миной молвит Берестов, почему-то радый пояснению старшего товарища.

Мазур хитро улыбается. Переиграл молодого боярина старый карманник.

Привал окончен. Впереди знакомый путь. Спешит вереница всадников к назначенной цели. Укладываются версты за спиной извилистыми колеями пыльной дороги. Пролетают ночи, длиннее с каждым днём, но коротки для путников. Чуть свет – в дорогу. Вот миновали Погост-на-Исшре, заполненный детском гомоном, звонкой речью женщин и редкими басистыми репликами не болтливых мужчин, стуком плотницких топором, звоном металла, гомоном скота и прочими звуками благополучного селения.

Но на ночь встают в двух десятках верст дальше. Вольх с довольной улыбкой заявляет, что через три дня достигнут Тропы, последнего города перед пределом родной земли. Там два дня и Змиев хребет, неделя пути и Рифея первый город Чуди белоглазой, а от нее пять ночёвок и столица – Дыев.

В разгар ужина, резко отставив ложку с посудой, вскакивает Горазд, лицо вытянуто в напряжении, вертит головой, подставляя восточной дали то одно ухо то оба сразу, вглядывается в сгустившуюся темень:

- Слышите! Топот копыт.

- Ага, скачет кто-то, - подтверждает Воислав, забыв о еде, поглаживает обушок топорика. – Всадник один.

Трапеза окончена мгновенно, запирает уста тревога, отгоняет голод. Нет страха, напряжение, были всадники встречные по дороге, пару приветственных слов и разъезжались, не тревожились и будто не замечали. А этот бешеный, торопливый стук подков о твердь дорожную, беспокоит будто нетопырь голодный, подобравшись к лагерю в жажде крови.

И вот в отблесках пламени проявляется конный на гнедом скакуне, оба взмылены, того и гляди падут на пару от усталости. Резко останавливает служивый замученную животину, прыгает наземь, кидается к людям с возгласом:

- Воды, дайте братцы воды.

Припадает к сосуду, глотает жадно, большими глотками, влёт осушает до дна.

- Еще!

Вторую порцию пьет спокойней, размеренно, втягивает каждый глоток со смаком.

- Братья дайте коня свежего, спешу зело! – просит гость требовательно и в тоже время моляще.

Взгляд гонца падает на Ветра, неодобрительно разглядывающего вестника мрачного известия.

- Даже не думай, - уничтожает Берестов надежду поспешника. – Не пойдет он к тебе под седло, это не конь, а друг идущий со мной по собственной воле.

- Что случилось? - требует объяснений не на шутку встревоженный Вольх.

- Беда соколики – беда, - пыхтит усталый молодец дико пуча налитые кровью очи.

- Да ты вот не томи, - взмахивает кулаком Мазур, чуть не ударяя себя в грудь.

- Чудь белоглазая Тропу осадила! – словно стон прорывается горькая фраза из груди гонца.

Упала печаль на округа, словно незримая коса Рока срубила беспечный покой долгого пути. Упала веселая беззаботность срубленными колосьями, полегла по склону у дороги на Оукраину. Рассыпалась надежда разорванным ожерельем жемчуга, укатились перлы – не собрать. Выцвели краски осени с покоем мира, зардели серостью в багрянце алого костра. Нет больше неспешной бесшабашности ведущей в путь. Вот и кончилось смирное бдение, не спать ночами, не сидеть праздно у костра, услаждая уши дружеской беседой. Беда пришла с поспешным конским цокотом, падающим от изнеможения вестником.

- Коня люди русские – коня! – стоит на своем служивый.

- Куда ж ты в ночь, усталый? – тревожится Веселин.

- В Погост-на-Ишре – поднимать людей надобно, - спешит с объяснениями молодец. – Там и отдохну. Оттуда с вестью кого порезвее в Исток пошлю, гороховских ставить на копье!

- Вот, возьми моего Гагавета, - Горазд подводит друга верного. – Он не так хорош как Ветер, но лучшее иного, что можно найти от Горохова до Тропы.

- Хороший конь! – оценивает гонец жеребца.

- Доедешь до Погоста, отпусти – он меня найдет, - наставляет семистрелец. – А мы твоего в Тропе оставим, если дойдем.

Вестник уже в седле, кивает:

- Эх! Не подведу! – и был таков.

Исчез во мраке, будто вихрь в поле. Понеслась тревога на спине Гагавета – дальше в землю Русскую, подымать дружины, воев на защиту отчизны матушки. Несет тревогу в сердца женские, страх в души детские, седые волосы родителям. Беда и горе разлетаются над родной сторонушкой. Не успел посланник, не уберёг русский люд от беды и горя. Душит застрявший в горле ком обиды и бессилья, блестит едкой сыростью на ресницах.

- Что же это, братцы? – Добромил первым разрушает оцепенение несчастьем.

- Война други, - тихой силой припечатывает людей могучий бас Буяна. – Война!

*****

Безумные ночи наполненные злобой демонической твари, разъедают силы высокородного Ку, высасывает жизненные соки. Полу бдение полусон, сжатая в судорожных объятьях посудина с даром Древа жизни – единственная преграда на пути порождения тьмы. С каждым днем, все меньше и меньше верст остаётся за спиной. Каждый рассвет надежда на избавление, каждый закат страх перед ужасом ночи. Существо всегда приходит в середине темной части суток, не смотря на то, что с каждым днем растёт расстояние оставленной позади, на времени появления это не сказывается – всегда в один и тот же час. Полночи удаётся поспать, с рассвета до позднего утра с уходом дитя смерти. Казалось бы в любых других обстоятельствах этого хватило что бы выспаться, но изнеможение накапливается с каждой ночевкой. Нагрузка на сознание такая, что даже суточный сон не освободит тело от усталости. Тварюга высасывает жизненные силы даже на расстоянии, полутра десятков шагов. Еще три-четыре ночи не сможет оторваться путник от земли, осаждаемый самим злом воплоти.

Надежду даёт мысль, что предстоящим днём достигнет памятного места, где, возможно, удастся избавиться от нечести. Или...

Близится рассвет, злобная тварь, по традиции мерзко рявкнув исчезает в предрассветной мгле. Ахав не меняя позы и не разжимая рук с бутылём заваливается на бок, низвергаясь в забытье еще до того как голова касается земли.

Позднее утро. Вялый завтрак, тяжкие сборы в дорогу. Шевелится нету сил, хочется завалиться в траву и спать-спать, в лучиках напекающего солнышка. Тхи-Ку собирает волю в кулак, отгоняет вязкие мысли, выступает в путь. Ходьба разгоняет кровь застывшую от воплей и злобы чудища, движение придаёт, казалось бы, совсем утраченные силы. Стремлении к цели мобилизует резервы, оставшиеся от церемонии единения. Не будь столь ценного подарка, ни за что бы, ни поднялся этим утром.

Вот и проём к Грозовой реке. Недавно проезжал извилистую расщелину во главе грозного отряда, преследуя беглецов, а теперь изнеможенное тело высокородного движется посредством собственных ног, в чужой одежде простолюдина, в пыли и без оружия. Увидь кто из знати столичной Ахава, не признают в нем представителя одного из гордых и могущественнейших кланов среди почитателей Тха.

Площадка над клокочущей бездной реки. Здесь отбил стрелу пущенную воином ро-со. Славные у них стрелки, далеко пускают смертельные древки, расслабься и ужалит острие смертью. Вот бы таких в гвардию, сколько великих дел свершили бы воины под защитой столько грозных лучников. Но нет у них таких, а те что есть, служат в войске супротивников.

До поверхности воды сажений десять, приличная высота. Дальше вниз по течению начинается грот затягивающий реку словно жадный великан утоляющий жажду веков – с ревом, плеском. Попади в такой водоворот, закрутит – перемелет, что жернова у мельницы, верная смерть. Вот бы сбросить в стремнину злобного монстра стерегущего по ночам намеченную жертву. Но хватит ли этого для исчадия смерти, уже не живого, самого служащего погибели. Не уверен. Даже напротив – чувствует, что не поможет. Все же попытаться стоит, может быть если не погубит тварюгу, то хотя бы собьет со следа... или нет? Что бы судьба ни готовила, но бездействие это верная смерть. Одно ясно этой ночью встречать чудовище придется без живой воды в руках. Сразу стало не уютно, но иначе не вывести слугу бесов на себя.

Прячет лишние вещи подальше в сторону в расселине камней, все туда, кроме одежды и веревки, этой ночью вся надежда на конопляное витьё.

На пути, в расщелине, раскладывает шесть костров, отмечая вероятный путь, ночной бестии. Во что бы то ни стало, необходимо видеть последний бросок нечести, а времени на это будет крайне мало. Успеет ли отреагировать? Не стоит думать об этом, не успеет и не узнает, а успеет, станет отсыпаться в тишине и покое.

Один конец верёвки, обвязал вокруг крепкого деревца, вытравил конец, немного не доставая до воды. Связал петлю, примерил на талии. Все готово, сумерки подступают. Разводит костерок посреди куч, заложенных на потом, должно быть достаточно пламени, запалить ворохи хвороста одним махом. Заодно приготовить ужин, да и при свете огня спокойней, ведь охранительный сосуд спрятан в камнях.

Время идет вперед, непреодолимо приближая момент пробуждения твари, нарастает и внутреннее напряжение южанина. Вот будто хрустальный кубок лопнул, пошла по округе незримая волна тревоги. Тварь вышла на охоту, до нее еще далеко, но чувствует человек, как преодолевает нечеловеческими прыжками версты долины, рвется в потустороннем голоде к намеченной жертве.

Пора разжигать костры. Горящие головни, шипя в полете, прочерчивая траекторию полета искрами, словно салютом победы разлетающимися в стороны. Занимаются кострища сложенные в виде шалашей, высохла древесина, разгорается бодро, пылает ярко, придаёт уверенности на благоприятный исход противостояния.

Ахав обвязывается веревкой, дергает натянутое как струна конопляное витье, удостоверяется, что узлы не развяжутся в нужный момент, повисает над пропастью спиной к воде, упираясь ступнями в край скалы. Есть несколько минут, прежде чем злобная сущность ворвется в ущелье и кинется на беззащитную жертву. Сердце гулко бьется в груди, словно колокол набата, стучат вески, пульсирует в ушах кровь, почти заглушая слабые звуки природы, соперничая с буйством воды в узком русле позади. С каждым ударом сердечной мышцы растёт внутреннее давление, ощущение такое, что тело раздувает как шарик, руки держащие вёревку вибрируют, грозя утратить чувствительность, гибкость в нужный момент, мелко подрагивают колени, а в тон конечностям короткой дробью челюсти отстукивает чечетки такт.

И вот, в проём холодным валом врывается загробная ненависть, а следом живой мрак, прижимает пламя костров к земле, трепещут багровые языки, словно в страхе шарахаясь в разные стороны, того гляди погаснут. Сгусток тени в один прыжок преодолевает половину освещенного пространства. Руки не дожидаясь осмысленного приказа из головы, повинуясь инстинктам, разжимаются. Время будто исчезло, тело через спину - медленно, слишком медленно опускается в провал. Создание тьмы летит быстрее, потусторонняя сила толкает сильнее катапультной дуги. Зубчатые края берега скрывает пламя. Дергающиеся, но смердящая зловонием смерти масса извивается в попытке ухватиться за край скалы. Сила инерции велика, вопящее загробным воем нежить, брыкаясь и царапая воздух, уходит в глубины пропасти.

Время обретает прежнюю поспешность. Плеск воды, брызги щедро обдают высокородного. Рывок верёвки, удар о камни левым боком и жжение в правом плече, клацают зубы, привкус железа на губах. Спирает дыхание, пробивает болью тело в глазах гаснет свет, но сознание удерживается, не падает во тьму забытья.

Сущность бешено трепыхается в водах, истошно вопит, тонко пронзительно, парализую ненавистью всё сущее, словно вся преисподняя воет глоткой тварюги. Но бурная мощь реки неумолима, уносит нечто в глубины грота прорытого веками. Глухим эхом отзывается рев порождения мрака, бессильная злоба отражается от сводов каменных теснин. Все гаснет в одно мгновение. Лишь буйство воды напоминает о величии стихии.

Ахав переводит дыхание, собирает силы воедино, карабкается вверх, подтягиваясь руками и упираясь ногами в скалу. Голова гудит, левое бедро и плечо болят, это понято. Но странно горит левое плечо, чувство такое, что туда полили расплавленной бронзой. Край обрыва, выбирается на благополучную твердь, ложится на спину, правая нога до колена все ёще весит над пропастью. Округа залита светом от разгоревшихся во всю мощь костров.

Облегчения нет. Мерзкое создание, рожденное самой смертью, так просто не уничтожить. Вернётся, и будет искать только его. Почему-то нацелилась именно на южанина, почему? Но то, что вернётся, все инстинкты, интуиция голосит об этом. Но не сегодня, это невозможно, река слишком сильна, мраку во плоти придется побороться всю оставшуюся ночь, а может быть воды вынесут нечисть под лучи солнца и тогда... нет это мечты, пустые мечты.

Поднимается, правое плечо нудит, надо посмотреть что там. Подходит к ближайшему пламени. Одежда порвана, течет кровь, тело прочерчено тремя кровавыми линиями, чудовище все же зацепило его. Странное дело, плоть будто полито кислотой, расползается рана, становится длиннее, раздаётся вширь, кровь чернеет. Нужно что-то делать, иначе болячка станет слишком опасной для жизни. Правая рука начинает неметь.

Кидается к камням, где запрятаны вещи, вскрывает бутыль и выливает несколько капель в ладонь. Растирает живительную влагу по ране. Легкое шипение в глубине порезов, слегка пенится кровь, жжение отступает, онемение испаряется. Боль утекает вместе с черными струйками яда, открывая взору розовую плоть. Рана словно по мановению чар кудесника сходится, сжимается, срастаются края, будто и не было ничего. Розовые полосы и приятное пульсирование все, что напоминает о происшествии.

Тхи-Ку тщательно закупоривает сосуд с благодатной влагой, в бутылке будто бы и не убыло совсем. Вздыхает с облегчением, тут же укладывается спать, не выпуская из рук подарка белого старца.

Посыпается поздним утром. На радость достаточно бодрым, почти выспался, некому вынимать силы, еще пару ночей и все вернётся в прежний ритм.

Но будут ли эти ночи? Когда демонический хищник проявится? Никто не знает. Жадно трапезничает, в приподнятом настроении, радуясь солнцу, отправляется в путь. Осень наступает на землю, кругом золотистые тона, с каждым днем все меньше зелени. Ночи становятся прохладней. В любой день может пойти дождь. Нынешняя осень на удивление сухая. Значит, вторая половина сезона будет особенно влажной. Это не очень хорошо, осадки в горах - это снег. Как бы не замело перевалы раньше срока.

День за днем, на третий под утро заморосил дождичек, не капли, а водная пыль, стелются тучи мрачным ковром над землею, низко-низко, особо высокие деревья то и дело топят верхушки в серой мгле непогоды. Смеркается заметно раньше. Почти в сумерках находит удобное место для привала, под изгибом огромного дуба. Сырость почти не попадает, не придется мокнуть в ночи.

Еще один переход и достигнет Южного моста через Грозовую реку, достопамятное место. Когда-то проезжал рукотворную переправу возведённую предками, полный надежды на славное будущее...

Что-то случилось, забилось душенька в тревоге. Потекло волнение по земле, потянуло смрадом злобы. Изгоняет сущее потусторонней дух, встрепенулись птицы в страхе покидают ветки, где-то пискнула мышь, ухнула испуганная сова, тяжелый топот оленя удаляется на юго-восток. Как же, голодная и обозленная нежить вышла на охоту, не ждёт глубокой ночи – жаждет мести. Вот и пришел день решительной схватки. Не удержит тварюгу страх перед даром Древа, нападёт в слепой ярости, с жаждой рвать и терзать. А может, остановит живая водица...

Сдержит или нет, но решить вопрос с порождением демонов необходимо раз и навсегда этой же ночью. Утром день осветит гордый лик человека-победителя или обглоданные кости останков, иного не будет.

*****

Брызжет мелкой моросью осенний дождик, давит непогода к земле понурые головы путников. Весит тучей беспокойство в посольском караване. Уже второй день почти не говоря, пугливо озираются, лица серы, брови сдвинуты к переносице, в очах тень печали. Что-то дрожит, толи влага упавшая с небес, толи сердце источило мужскую черствость тревогой за все родное.

В обед второго дня переправляются в брод через Ладу. Могучая в низовьях река сдесь просто обычная речушка с прозрачной и осенью остуженой водой. Шумная и быстрая, но не глубокая. Под опавшей, но еще не утонувшей листвой прячутся серебристые веретена рыбьих тел. Проносятся стайки мелочи, резво подпрыгивая не мелководье. Пестробокие пескари, не боясь, ныряют в муть взбитую копытами лошадей пробирающихся на другую сторону.

На востоке громоздится величественный вал Змиего хребта. Могучий и непреступный природный бастион. Но что с него пользы если ворог уже пришел на родную землю...

К вечеру с неизвестно какой по счету возвышенности замечают еще одну речушку текущую с севера на юг. Как пояснил Вольх это Стреха, один из притоков Лады. Отсюда до Тропы всего один день пути. Речушка узкая, с крутыми каменистыми берегами, видно что глубокая, просто так не переберешься.

В пределах видимости, на север, имеется мост. Там на подступах столпится народец, десятка три, с пол дюжины подвод. Толкутся в общей масса, похоже обсуждают события последних.

Путники подъезжают ближе. Большая часть присутствующих – простой люд, ехавший в восточные районы по делам торговым или иным. На подступах к мосту загораживают дорогу с десяток вояк.

Поглядывают на вновь прибывших с вниманием, но без тревоги. Часто оглядываются на восток, тревожно щурятся на дальний поворот дороги, не объявится ли ворог. Среди десятка вояк заметин один с заметно отличающеюся внешностью:

- Мазур, - обращается Василий к рядом едущему спутнику. – Это случаем не чудь белоглазая?

- Вот он и есть, самый что не наесть Чудин белоглазый! – спешно кивает довольный возница.

Посланник внимательно приглядывается к представителю диковинного народа. Мужчина, судя по всему средних лет, атлетического телосложения, среднего роста. Несколько длинными пальцами охватившими гладкое древко копья в косой сажень длиной. Овальное лицо, длинные белые волосы пепельного оттенка. Белёсые едва заметные брови и ресницы. Большие почти бесцветные глаза, не альбиносные, с легким сталистым оттенком, имеют странный поворот - внутренние уголки опущены, внешние подняты, создаётся впечатление, что глаза слега развёрнуты в глазницах, предают внешности очень необычный вид. Все черты лица утончёны, даже ушки маленькие и прижаты к черепу. Внешне вполне человеческая внешность, если бы не глаза.

Колодянин замечает пристальны взор вельможного всадника. Вскидывает спокойные очи, отвечает любопытным взором. Чувство такое словно видит, странный воин душу пришельца из другой реальности. Взирает, не моргая и ни сколько не смущаясь.

- Кто такие? – заступает дорогу по-видимому старший среди вояк.

- Свои мы, русские! – отзывается Вольх. – Нам надо на ту сторону в Тропу едем.

- Всем надо, - ворчит служивый. – Не велено никого пускать.

- Кем не велено?

- Окольничим, Серафим Артамонович мне самолично велел через Стреху, никого акромя воев не пущать!

- Мы по княжьему велению едем, - подаётся вперед Берестов, достаёт подорожную грамоту. – Вот и грамотка имеется.

Старший коротко цепляется взором за печать, тут же делает шаг в сторону, даже не пытаясь взять документ:

- Вы боярин поезжайте, раз по службе. Я над вами не властен, - уже умиротворённо бормочет начальник караула. – Только я бы не советовал ехать сейчас. Заночуйте здесь.

- А что так? - снова участвует в разговоре Вольх.

- А вдруг разъезд вражеский застанет ночью, - побьют.

- Так что и вправду Тропу осадили?

- Эээ... – мнется ратник. – Не то что бы осадили. Но их там тьма.

- Тьма - это не много! – улыбается десятник.

- Ты не выжимай по капле, - сердится Василий. – Говори как на духу.

- Ваше право, - полной грудью вздыхает старшина заставы. – Пришли большим войском, тьма их тьма, тьма, тьма... На стену встанешь и не видно им конца и края. Идут и идут – много. Никого правда не трогают, приступом не заступают. Заполонили Белогорье, стоят лагерем и ждут чего-то...

- А посад что? – уточняет детали Вольх.

- Посадские все за стенами...

- Посад сожгли?

- Нет еще, - округляет служивый недовольные глаза. – Если бы сожгли, дымило бы на всю округу.

- Почему не жгут?

- Начальствующие еще надеются, что миром разойдемся...

Василий вскидывает на десятника взор полный надежды и легкой радости:

- Спешить нам надо Вольх!

- Прав служивый, в ночь нам на ту сторону нельзя, - трясет головой десятник. – Здесь заночуем, а до зари выступим, вечером будем на месте.

Берестов отдаёт должное предосторожности, встают на ночлег вместе с застрявшими у моста путниками и воями из Тропы. Стоянка приглушенно-шумная, все говорят, но стараются общаться шепотом, с тревогой поглядывают на другую сторону речушки, хотя там с наступлением темноты видна лишь пелена беспросветной тьмы. Любой незнакомый звук прижимает гомон лагёря до штиля. Некоторая тревожная настороженность царит над округой, постепенно стирается несмелыми перешептываниями. Люд смелеет, повышает голос, спорят рассказывают небылицы, но не громко.

Посольские люди поначалу расспрашивают всех и вся о стоянии колодян под Тропою. Но быстро осознают, что большего чем сказали служивые от других не дознаются. Домыслы, да зачастую просто брехня беспочвенная. Развлечься самое то, а пользы мало. Берестов устав от порожних домыслов, отсаживается в сторонку, там где достаточно света от огней и нет любопытствующих глаз. Достаёт книгу Ворона.

Вопреки советам Вольха, прочел все еще в первые дни. Естественно в голове не задержалось суть, вспомнить толком что-либо из прочитанного не может. Все какие-то пространные советы, почти афоризмы или незамысловатые мудрости или наоборот на столько сложные, но спрятанные за простыми словами и простыми фразами.

Решает последовать совету старшего товарища, читать наугад, может будет толк от советов величайшего полководца. Задирает голову к мрачному небу, на лицо ложится влага осени, бодрит. Раскрывает толстые страницы, тычет пальцем куда придётся, читает:

«Страшен враг - да люба Родина! Боязно смертушки, да утрата чести невыносима. Сильна паника, да нет тебя надежней. Вынь сердце вражье, без оного нет силушки и сладить с силой малую, силой храброю не сумеют орды вражьи. И страх уйдет и честь приумножится, родной сторонушке облегчение.»

- И как его вынуть!? – вслух бормочет Василий, с досадой закрывая кожаный переплёт.

- Книгу Ворона читаешь? – льётся голос десятника, словно матушкина длань ласкает по головушке.

- Прочёл, как ты велел, - прячет мудрёное письмо за пазуху. – Вот как его вынуть-то, сердце вражье?

Собеседник пожимает плечами, мнёт в руках веточку, выводит сухим концом каракули в пыли у ног:

- Воевода знал о чем писал. Тут нужно постичь - чем он жил, тогда все писаное откроется. Попробуй понять, как мыслил Ворон, как смотрел на мир, как воспринимал. Вот тогда все поймешь, и будет для тебя чтение книги удивительным путешествием в таинство воинской мудрости.

- А кто-нибудь понимал, что тут написано, акромя самого писавшего?

- Твердович сумел постичь!

- А ты?

- Я, - бугрятся складки на лбу Вольха, сдвигаются брови, рука выводящая загогулины на земле деревенеет в напряжении. – Понял ли я..., хм, я увидел в его словах другое, иную сторону, к воинскому дело не относящееся.

Вздымает пристальный взгляд на посланника, хрустнула веточка в непроизвольно сжавшихся руках, не отвлекает, взором пронимает до печёнки:

- Не полководец я Василь!

Говорит не о чем. Один взгляд сказал больше долгих бесед. Ватага устраивается спать, утром не свет не заря вставать ехать по дороге, возможно, занятой недружелюбными колодянами.

Еще до рассвета в лагере суета, встали все – куда-то собираются. Уложив вещи, оседлав коней, в предрассветной дымке хотят выступать, край впереди неспокойный, хотят добраться до города при свете дня. К Берестову насупившись, подходит старший охранения, жуёт губами, оглядывается по сторонам, берётся за стремя и вздев горящие очи, молвит:

- Вы боярин, прикажите люд через мост пропустить, ведь домой всем надо, в Тропу, там у них семьи, родные. Я сам не могу, у меня приказ, а вы мне не подвластны, как скажите - так и будет.

Василий оглядывается. В очах товарищей читается единодушное да, а прочий люд взирает с надеждой, да и служивые напряжены ожиданием.

- Ты боярин, не бойся – мы обузой тебе не будем, - речёт один из торговцев вполовину убелённый сединой. – Мы быстро поедем, а вместе от малого ворога отобьёмся, а от многого тикать уже каждый сам по себе будет.

- Пропускай, - командным голосом возглашает Берестов.

Ратники с радостью разбегаются в стороны, запускают обрадованных путников на хлипкий мосток.

Долго ли коротко, но через несколько коротких привалов, на вершине каменистого увала там, где широкий тракт перемахивает на другую сторону - открывается вид на легендарный город, первопоселение всех народов живущих в Белоградье.

Городище впечатляет размерами, раскинулось на вершине плоскогорья, взглядом не объять, как было сказано в городе вместе с посадом проживает не меньше сорока тысяч жителей. Поселение окружено деревянной стеной, выстроенной максимально близко к обрывистому склону двенадцати-пятнадцати саженей высотой, а где-то и до двадцати. С севера склон подъедает глубокий овраг, через который выстроен каменный мост, к воротам. По дну течет ручей, огибает кряж с запада, дальше на юг в долине между увалом и склоном городской возвышенности. У изгиба ручья тракт делится надвое, одна часть идет к каменному мосту через овраг, другая на юг вдоль берега, чтобы перекинутся по деревянному мосту до западного входа в Тропу к единственному каменному элементу укрепления – вратам, издали напоминают «Золотые ворота» Киева. Южная часть не очень различима из-за расстояния, но заметно, что склон там низкий, кончается в низине с узким болотистым озерцом. Между ручьем и озерцом с юго-запада стены, а также вокруг водоёма по южной стороне до самых скалистых холмов, густо поросших сосновым бором, грудится безжизненный посад. Восточной стороны града не разглядеть слишком далеко.

В воздухе чувствуется напряжение.

- Что-то не видно ворога, - озадачен Берестов.

Горазд вытягивает руку вперед, указывает на северо-восток, вдоль северной стены, через овраг. Там в вечерней дымке, едва различимы контуры впечатляющей возвышенности, с заостренным верхом. В лучах заходящего солнца, на её склонах что-то поблескивает, будто там лежит гигантская рыбина переливается серебристой чешуёй.

- Это и есть Белогорье, там они, видишь сколько! – поясняет следопыт.

- У меня со зрением не так хорошо как у тебя, - вздыхает Василий. – Давайте-ка в город, пока никого поблизости нет.

Как ни странно но западные врата распахнуты настежь, движения почти нет, если кто и ходит, то люд из посада, перетаскивающий скарб из обречённых войной домов. У ворот полно ратников, около сотни, все в доспехах, при оружии, подозрительно разглядывают подьезжающий к кгороду караван. Дорогу заступает важный служака, брови хмурит:

- Кто такие? Чего надобно.

- Посольство княжеское, - Берестов с приподнятым подбородком вынимает подорожную.

Важный служка приметив княжью печать, теряет интерес с головной группе, заступает дорогу кавалькаде прибившейся на последнем ночлеге:

- А вы здесь как оказались, дорога же закрыта!?

- А мы вот с боярином, он нас и привёл, - поясняет кто-то.

Посольство уже не заботится о «хвосте», проезжает ворота под грустно-любопытствующие взоры вояк. В городе многолюдно, почти беззаботно, все в движении, многие смеются, резвятся дети, слышны и видны прочие атрибуты городской жизни. И всё-таки легкая пелена тревоги незримой сетью стелется по городу, сдерживает беззаботность горожан, окутывает липким неудобством приезжих.

В Тропе много Чуди Белоглазой, утонченные черты, этот странный разворот глаз и светлые с легким сталистым оттенком волосы, бесцветные очи. Навскидку дыево племя составляет примерно четверть от всех жителей. Не смотря на то, что за стеной стоит армия их же собратьев, людей колодяне не чураются, ведут себя как все прочие. Со стороны человеческих жителей нет никакой отчуждённости – сжились два племени, как единый народ, свои все, а за стеной просто враг.

Едут к центру городища, к местному руководству, Вольх бывал тут не раз, знает путь, ведёт дружину. Уже в сумерках достигают намеченного, но на месте никого нет. Стража у ворот детинца, как ни странно полностью каменного, внутрь никого не пускает, даже подорожная грамота на них не действует. Говорят, что только самого князя пустят, а всех других велено за воротами держать. На вопрос где окольничий и воевода, служивые ответили что на стенах, там даже местный протоирей и другие мало-мальски важные персоны, а где конкретно никто сказать не может, стены протяженные и все надо проверить, во всем убедится. Просят удалиться, заверяют, что обо всем доложат окольничему, тот пришлёт за ними нарочного. Советуют встать на постой, рядом в корчме «Старое древо», потому как хозяин близко знаком с окольничим и там завсегда можно договорится за казённые счет. Главное гостей долго искать не придется.

Десятник советует последовать рекомендациям стражи. Посланник не возражает, устали за день, все время в тревоге, мало ели, да и отоспаться нужно. Отправляются в указанную корчму.

*****

Злобный вой, пробирающий до сердцевины костей, вибрирующий по кишкам, сводящий судорогой мышцы – порождение мрака атакует без предупреждения, стремительно, фатально. Но Ахав готов, он свободен, бодр и ловок, ничто не смущает движений. Резко уходит в бок, туда, где лежит сосуд с Живой водой. Тварь, промахивается, налетает на ствол дерева, всей недюжей мощью ударяется о ствол. На мгновение теряет ориентацию то, что нужно человеку – спасительный сосуд уже в руках, разворот навстречу воплощению смерти. Но нежить, не смотря на все, в диком бешенстве атакует с разворота, извернулась удавом, пружинит нелюдская сила, летит будто снаряд из порока. Рука высокородного с бутылём устремляется навстречу монстру, успевает. Блан-ннн, лопается стеклянный сосуд о череп нежити.

Уши разрывают болью, вопль демонической сущности превосходит возможности человеческого слуха, давит запредельной вибрацией, стремятся внутренности наружу, просятся выскочить через желудок, очи изрыгают потоки слез, кости слоятся - готовы рассыпаться на части. Боль во всем теле, словно тысячи псов рвут плоть на части, сознание застилает пелена – только железная воля высокородного держит в единстве тело.

Все прекращается разом. Позади, во мраке корчится в агонии туша чудовища, с каждой конвульсией, затихая. Все затихает. Южанин с трудом приподнимает голову, тужится разглядеть хоть что-то. Мрак непрогляден, слабый костер был сметен агонирующей тварью, угли быстро загасли на мокрой почве. Интуиция подсказывает, создание мрака умерло окончательно, не подымится неживое туловище, не нападёт на растерзанного воплем путника. Тхи-Ку роняет голову на полусухую ткань походного одеяла, каким-то чудом забившегося под грудь в суматохе противостояния. В висках стучит блаженная мысль – победа, он победил! Первый триумф в череде горьких поражений! Улетает в сладостное забытье.

Ахав отрывает голову от чего-то влажного, светло, но холодно. Одеяло мокрое, напиталось от дождя, впрочем как и одежда. Все отсырело, все в грязи. Ищет глазами бесовскую живность, в шагах двадцати к северу лежит что-то аморфное. Не до останков. Скорее костёр – греться. Есть, привести себя в порядок и в путь.

Неспешный завтрак под дубом, перед дымным, но жарким костром. Подсыхает одежда. Над головой поредевшая листва, большей частью пожелтевшая, сквозь прорехи видно тоскливое серое небо, к счастью дождя на землю не бросает. Ветра нет, все замершее будто парализовано ночным иерихоном, прорвавшимся из пасти бестии.

Пора в путь. Но сначала, взглянут на останки. От некогда хищной нежити остались лишь клочки тряпья, сгустки слипшейся волосяной субстанции, искорёженные кости, плоть излившаяся слизью почти впиталась в землю, к тому чему должно принадлежать, в нос ударяет трупная вонь. На останках, похожих на запястье, виднеется браслет с гравировкой, где-то виденной раньше, странно знакомый. Приглядывается, подавляя отвращение. На металлической бляхе грубым инструментом выбит знак – гарпун.

Перешагивает, забывает обо всем, впереди новый этап. Сегодня достигнет моста через Грозовую реку.

Час за часом верста за верстой, легкой поступью пронзает просторы чужой земли. Вечереет. Впереди заметны блоки каменной переправы выстроенной пращурами в незапамятные времена. Хотя дорога домой лежит мимо, но необходимо перейти на другую сторону. Переходит на противоположный берег. Здесь, несколько месяцев назад, белоголовый отбил важную добычу – принцессу народа ро-со. Поворотный пункт в судьбе, приведший к череде утрат, страданий и почти гибели его самого. От давней драки нет и следа. Взгляд бежит по воде, за стремительным течением в этом месте, текущем на восток. Белоголовый не побоялся грозной реки, прыгнул в поток - настолько смел или просто безрассуден. Сердце подсказывает, свидятся еще лицом к лицу - о, это будет день мести! Странно, почему так, ведь идет в родные края, где за неудачу, ждет верная смерть, казнь на алтаре, а все равно надеется поквитаться с обидчиком. Почему-то нет страха, нет безысходной обреченности, наоборот – ноги несут домой. А может погиб Тхэ-Та-Дан и в державе новый служитель. Нет напрасные мечты, такие субъекты живут долго. Раньше Кван отправится к престолу Тха, чем этот желчный служка.

Ахава сбрасывает поклажу, спускается под мост. Отодвигает придвинутый к нише камень. Сумка Вешина так и лежит, как была запрятана, вещи на месте, а там все еще находятся три золотых цкана, оставленных на всякий случай. Выбирается наверх. В сумке старая куртка, оставленная за ненадобностью. Одевает поспешно, свое родное, на рукаве радует душу нашивка с семейным знаком Ку. Со старой вещью возвращается родовая гордость, начинает ощущать себя высокородным, а не каким-то бродягой из глуши.

За мостом, на юге среди скал, что-то мельтешит. Приглядывается. Люди, признает, это группа ро-со, ни с кем их не спутает. Человек двадцать, вооружены, но не воины, сопровождают дюжину повозок.

Сердце стучит как у кролика взятого за уши. Могут убить, ведь он враг. Бежать... нет, не пристало гордому дворянину бегать от смерти. Дождаться, встретит судьбу с поднятой головой и открытым сердцем.

- Доброго здравия, мил человек, - приветствует идущий в голове мужчина.

- Здравствуйте путники, - не придумал высокородный ничего подходящего.

- Далеко ли путь держишь странник? - продолжает приветливую речь ро-со.

Караван встал. Люди выглядывает с любопытством, рассматривают чужака с интересом, без капли враждебности, иной раз мелькнет у старших во взоре недоумение, но тут же сверкнут улыбки сердечностью.

- На восток, к перевалам, - честно отвечает Тхи-Ку.

Вопрошающий потупив взгляд, чешет затылок, разглядывая сапоги чужака. Остальные удивлённо переглядываются, но и теперь не проявляют отчуждения, не следа от подозрений.

- Оно уже поздно, - подбирает слова старший колонны, и с надеждой в голосе. - Не желаешь ли к нам присоединиться, отведать хлеб соль?

- С удовольствием, - вскидывает Ахав руку открытой ладонью вверх. - Одному не много радости ночи коротать!

- Гуртом, оно веселее! - радуется ро-со. - Потрапезничаем, поговорим по душам.

- Добро! - кивает высокородный, выдавая памятную фразу из лексикона Бармы.

Путники, как оказалось, торговые люди. Везут товар из земель воительниц, возвращаются в родной город Словенград, что лежит посреди земель державы. Старшего из них зовут Нечай. Путники обустраиваются на постой, чувствуется некоторая напряженность и скованность в атмосфере лагеря. Мужчины одаривают чужака недоверчивыми взорами, не кажут озабоченности явно, но и держатся стороны.

Высокородный устраивается у костра рядом с главой компании торговцев. Весело пляшут языки пламени, обнимают котел. В закопченной посудине булькает ужин, струятся волокна пара, легкой дымкой пронзая прохладный воздух осени, проникают в ноздри людей, тревожа чувство голода, брыкающегося в оковах уставших тел.

Приготовления к ночлегу окончены, собираются путники у огня. Разливают пищу в посуду, первую подают странному гостю. Взоры насторожены, взирают пристально, следят за мимикой и жестами чужака.

Тхи-Ку ощущая трепет душ невольных сотрапезников, с гордой непоколебимостью истинного высокородного, принимает неспешно причитающуюся порцию. Уверенно в неспешном жесте, вынимает походную ложку, зачерпывает зернистую варь, заносит развалистую горку в уста сводимые жаждой нормальной еды.

Почти неприметно вырывается вздох облегчений из напряженных ноздрей, но сильный, ощутимый, что даже отклоняет пламя очага в сторону нежданного гостя. Глаза торговцев светлеют, все разом, мешая друг другу тянутся к котлу, с парящим блюдом.

Нечай приветливо вздёрнув уголки губ, подсаживается к странному путнику, одобрительно кивая, заводит разговор:

- Далеко ли, мил человек, твой дом?

- На востоке, - уклончиво отвечает Ахав, махнув предварительно ложкой в сторону исчезающих в сумерках далей родной стороны.

Собеседник, сдержанно сведя брови к переносице, понимающе кивает глядя в пустую ложку:

- Далековато тебе идти-то пехом! Можешь не успеть до закрытия перевалов.

- Постараюсь, - отвечает с задержкой, предварительно основательно пережевывая незнакомую, но вполне сносную пищу.

- Коня тебе надо! - звучит очевидная вещь.

- Да нужен, - поднимает взор высокородный, ища контакта с глазами Нечая. - Может, продадите? У меня есть чем заплатить.

- Верю, - неспешно произносит старшина каравана, оперевшись взором в угли костра и, почесывая за ухом, - только давай дела о торге оставим на утро. Как говорится утро вечера мудренее.

- Согласен, - спешно выдаёт южанин, чувствуя нерешительность сотрапезника.

- А дозволь поспрошать, - осторожно молвит старшина. - Откуда путь твой лежит?

- Тайны здесь нет, - с готовностью отзывается чужеземец. - Иду я из дебрей Великого леса. Гостил у белых старцев.

- У Волхвов? - удивляются ро-со.

Ахав не реагирует на восклицание, вспоминает про остатки лесного хлеба, последнего куска от всего продовольствия. Вынимает из сумки сверток, разворачивает под заинтересованными взорам, вытягивает вперед предолгая угоститься.

Каждый старается попробовать дивного кушанья, ломают по кусочку, достаётся всем, но хозяину остаются лишь крошки. Едят с интересом, делятся друг с другом впечатлениями.

- Не густо у тебя с припасами, - замечает кто-то из сотрапезников.

- Да вот не экономил, - слегка подергивает плечами Тхи-Ку.

- Вот с чем с чем, - радуется Нечай, - с провиантом на дорожку точно подсобим.

- Благодарю! - вздёргивает подбородок высокородный, но без тени высокомерия.

- Не страшно тебе в сих местах одному бродить? Тут, говорят, всякие твари люд тревожат, - приподнимаются брови старшины.

- Страшнее человека зверя нет, - кривит высокородный правую сторону лица, будто от боли.

- Что верно - то верно, - выпятив губы, кивает собеседник, но тут же переходит на другую тему. - А я бы вот никогда не подумал, что придётся делиться трапезой с кем-нибудь из вашего племени.

- Поверь, - оживляется Ахав, - еще бы пару месяцев назад я бы рассмеялся как над неудачной шуткой, если бы мне кто сказал, что у меня среди вашего народа будет друг!

- Друг - это очень хорошо! А дома, что?

- Дома... - тянет южанин слово, взор устремляется в пустоту поверх костра, взгляд отрешенный. - Когда отправлялся в путь, думал, они есть... Но, теперь мне кажется, что они нечто противоположное. Хотя...

Умолкает, наморщив лоб и опустив взгляд в землю у ног. Резкие тени танцуют в такт ярких всполохов. Травинки и комья земли то выступают резкими гранями в отсветах, то растворяются в наступающем сумраке. Пламя пожирает последние куски древесины, идет на убыль, никто не даёт новой пищи. Отблески в печальных очах смуглолицего высвечивают потаённую грусть.

- Если честно, очень хочется узнать - почему ты здесь и зачем? - но ты не должен отвечать. Я просто раскрываю мое любопытство, раз мы говорим по душам.

- Твой интерес справедлив, - пристальный взор погружается в добрые очи ро-со. - Я тебе отвечу - моё тщеславие, направленное умелыми действиями в нужное русло.

- Чужая воля сюда привела, - понимающе речет Нечай.

- Именно, - с глубокой горечью в голосе отзывается южанин, - а еще моя глупость, помноженная на гордыню!

- Тяжко тебе, - улыбается старшина.

Ахав пожимает плечами, не зная, что ответить. Оправдываться нет смысла, сам виноват, искать сочувствия не позволяет спесь высокородного. Молчит.

- А давай-ка спать, чего болячки теребит, - собирается гостеприимный торговец. - Завтра долгий путь и у тебя и у нас!

- Будем отдыхать, - одними глазами кивает Ахав.

Устраиваются ко сну бок о бок, оба поглядывая на слабые языки огня, которые вот-вот схлопнутся и останутся только тлеющие угли. Каждый размышляет о своем, но каждый почти об одном, - два человека из народов, состоящих в непримиримой вражде, а проводят вместе ночлег. Ведь оба просто люди и кто виновен в столь жестокой распре...

Мглистое утро, незадолго до восхода. Небо затянуто, не увидеть солнышка. Мелкая морось, чуть ли не туман, освежает лицо. Ненастье будто специально дожидалось пробуждения путников, не будило, а теперь бодрит влажной прохладой. К счастью дрова не успели отсыреть, и костер уже радостно потрескивает, поглощая еще сухую древесину. Люди подбираются к огню, подкрепится, впереди долгий путь.

- Ты хотел коня, - первым делом уточняет Нечай.

- Да, очень, - отзывается Тхи-Ку. - Буду признателен, если для меня найдется свободный.

Не медля лезет на дно сумки, извлекает золотой цкан. Протягивает торговцу. Тот удивлённо взвешивает немалую монету в руке, разглядывает незнакомый оттиска, пробует на зуб и заявляет:

- Солидный кусок золота! У нас на такую цену свободного коня нет то, что я тебе могу дать, стоит меньше.

- Так на остальное дайте припасов для меня и коня!

- Добро, - соглашается старшина и прячет золото глубоко за пазухой.

Больше ни о чем не спрашивают. Люд в ожидание завтрака обсуждает торговые дела. А когда поспело кушанье, быстро расправляются с едой и спешно собираются в путь.

Молодой светловолосый ро-со подводит спокойного и, похоже, повидавшего многие дороги жеребца, вполне справного, но не так что бы стоило радоваться покупке.

Сам Нечай подходит следом, несёт в руках увесистый мешок, протягивает вперёд:

- Здесь тебе на дорогу харчи: сухари, крупа, лук, морковь, немного сыра и вяленая рыба. Надеюсь, до конца пути хватит.

- Благодарю, - вздёрнут подбородок высокородного. - Этого мне с лихвой достанет.

- За коня не обессудь, - оправдывается старшина, - другого у нас для тебя просто нет, но зато дадим овса.

- Все не пешком, - приветливо улыбается Ахав. - Я до сих пор думал, что придется весь путь ногами мерять.

Собеседник слегка ухмыляется. Обхватывает указательным и большим пальцем шапку, приподнимает её над головой, а свободными тремя чешет рядом с макушкой. Водружает головной убор на место, молвит:

- Ну, что будем прощаться?

- Да пора в путь!

Жмут друг другу руки.

- Странно как-то все это, вздыхает Нечай. - Человек ты хороший... Вот могли бы торговать для пользы всех.

- Видимо так решил высшие силы, - отвечает южанин.

Торговец пожимает плечами, выдавливает улыбку, говорит:

- Как бы там не было - я желаю тебе удачи и легкой дороги!

- И вам доброго дохода!

Торговцы выступают путь, открытие лица, улыбчивые - добродушно машут человеку, который при других обстоятельствах мог бы быть врагом.

Тхи-Ку провожает их озадаченным взором. Не ожидал подобного от встречи с ро-со, все что угодно, но не этой приветливости. А еще помогли... Не клеится образ этих радушных людей с тем представление, бытовавшем в голове на протяжении прошлой жизни. Почему-то в сердце всколыхнулась острая ненависть к служителям Тха. Но почему к ним...

Прибывая в странных думках, Ахав запрягает коня, приторачивает припасы и выданный овес к седлу, еще раз поглядев в след удаляющейся веренице торговцев, вспрыгивает в седло. Бросает последний взор в спины невольных сотрапезников, вздохнув, правит коня к мосту на другую сторону. Теперь дорога будет легче и все это благодаря «лютым» врагам.

*****

Утром во время завтрака к посольской ватаге наведался посыльный от окольничего. Принесенная весть заключалось в том, что бы Берестов в полдень явился к «Ветреной» стрельне, где и будет ждать местное начальство.

Так как времени до полудня предостаточно решили посетить местный рынок, хотя все как один заметили, что смысла в этом почти никакого, так как из-за угрозы полноценной осады - цены взлетели выше Змиева хребта. Но, есть вероятность, что какой-то не местный купец, не желая задерживаться в опасной близости от войны, захочет сбросить товар по приемлемой цене.

Отправились почти все, только Веселин изъявил желание остаться на месте, присмотреть за имуществом.

Рынок занимает приличную часть южной окраины города. Множество торговых рядов перегораживают площадь с востока на запад, но почти половина из них пусты и не очень людно. Хотя даже эта полумасса создает значительный гвалт и суету. Торг идёт вяло, как и ожидалось, цены подскочили значительно, ощутимо выше столичных. Покупают что-то только те, кто прижат необходимостью. Все больше народ судачит об угрозе, спорят, кричат, но не ругаются, периодически оглядываются на северо-восток будто бы за массивом городских строений, возможно, узреть несметные рати супротивника. Рядом стоит и колодян и рус - не рознятся, беда одна на всех.

Ватага Берестова бродит по рядам в надежде найти хоть что-то из необходимого по сходной цене. Как назло именно то, что нужно подорожало сильнее всего, знает торговый люд, что востребовано. Сейчас многие неместные пытаются покинуть город, потому и спрос на дорожные товары высок. По утверждению Тихомира, когда начнется полноценная осада, картина цен изменится, если вообще торг не прекратится.

На юго-западной окраине торгового квартала, рядом с гостевыми дворами, некий мужчина с помощником собирается в путь, суетится приметно издалека, чем-то расстроен

Мазур отмечает, что это хороший знак, и надо наведаться к отбывающему.

- Доброго здравия, - начинает старый возница, приблизившись к старшему из мужчин. - Не купец ли ты вот часом?

- И вам здравия! - морщится старший. - Был я тут по торговым делам...

- А что вот все продал?

- Да куда уж там... Пора ноги уносить!

- Чем вот торговал?

Купец настороженно разглядывает компанию, пытается оценить, есть ли у вооруженных людей не добрые намерения:

- Поразному. Вот только овес остался.

- И что никто вот не взял?

- Да были тут... - вздыхает торговец. - Но хотят за полцены. Знают, что я убраться хочу, выжидают. А сами три цены на рынке ломят.

- А ты вот за сколько хочешь?

- За обычную цену, на большее не рассчитывал, - разводит руками мужчина с отблеском надежды во взоре.

- Ну? - оборачивается Мазур, поблескивая влагой самодовольства в очах.

- Берём! - утверждает предложение Берестов.

- Вот значит по рукам? - подступает к торговцу возница, протягивая руку.

- По рукам! - Пышет радостью купец.

И только промолвил последнее слова, как из проулка рядом вываливает гурьба в человек двадцать пять, все при оружии. Вперед выступает бородач средних лет в ярко-красных сафьяновых сапогах:

- А вы чего здесь делаете. Это мой товар!

- Я тебе Данилыч ничего не обещал, - перечит удачно сбывший товар мужичок.

- Я здесь первый был - это мой товар! - игнорирует торговца чернобородый, безошибочно определив старшего среди покупателей, сверлит взором Берестова.

- Мы ударили по рукам, теперь это наш товар, - невозмутимо отвечает Василий.

- Я Фома Данилович купец Дальнеславский, это мой товар и точка! - напирает бородач. - А ну пошли отсюда.

- Это наше и все! - без эмоций речет Берестов. - Можешь сам идти.

- Да ты кто такой, - хрипит Данилыч, вскидывая руки, не то, собираясь за грудки схватить, не то оттолкнуть посла.

- Руки! - Резкий будто звон булата окрик Вольха стопорит наглеца на полушаге.

- Что-ооо! - краснеет в тон собственных сапог Фома Данилыч.

- А не пошел-ка бы ты братец... - Берестов делает короткую паузу, засовывая большие пальцы за пояс кафтана. - Туда откуда пришел.

- Это ты мне? - захлебывается от возмущения чернобородый. - Да я вас сейчас.

Оборачивается к своим, делая зовущий жест:

- А ну ребята...

По-змеиному шипит железо в ножнах по бокам Василия. Клинки не выходят наружу, лишь слегка обнажаются, обозначая решимость воинов. Справа от посланника встаёт Воислав, слева, поглаживая оголовье молота, появляется Гордей, за спиной стоит Буян, готовый одним движением руки задвинут подопечного за спину, убирая с линии атаки.

Не ожидая подобной решительности, Далнеславский купец делает шаг назад, так и не закрыв рот на последнем слове, приподнимает руки, словно хочет выставить в примирительном жесте, но оглядывается, не завершив действа. Спутники Фомы, прячут глаза от взора старшего, мнутся, не делая даже намека, на попытку притронутся к оружию.

Простые охранники торговых караванов, больше привыкшие к торгу или в крайнем случае к стычкам со всяким сбродом, не горят желанием мерятся силушкой с матёрыми рубаками из дружины даже имея численный перевес. Спокойствие и невозмутимость перед превосходящими силами, сказало купеческой ватаге больше, чем бравурные похвальбы собратьев.

Фома Данилович прекрасно осознал ситуацию. Вздымает руки, до груди выставляя вперед раскрытые ладони, делает еще один шаг назад.

- Хорошо, ваша взяла, - хмуря брови, оборачивается к отбывающему торговцу. - А ты Некрас Кириллович только появись здесь.

- Еще как появлюсь! - ерепенится счастливый Некрас.

- Пошли, - зло бросает спутникам Фома.

Уходит, не солоны хлебавши, назад не оглядываются. Напряжение спадает, спутника Берестова рассредотачиваются напуска на себе сонно-беспечный вид, словно и не было ничего.

- И часто у вас тут так бывает? - вопрошает Василий.

- Обычно не бывает, - гладит щеку Некрас. - Вот только как угроза осады обозначил, так осмелели, особо буйные. Но до драки никогда не доходят, пытаются взять на испуг, если не выходит, то... как и случилось. Тут строго с задирами...

На близлежащем гостином дворе, сговорились с ответственным о помещении для складирования приобретенного товара, на несколько дней всего за алтын.

Время подходит к полудню, пора возвращаться, и идти на встречу к руководству Тропы. Недалеко от рынка на одной оживленной улочку, за спинами раздался резкий вскрик.

- Ах ты, пройдоха, - возмущается Мазур, схватив за руку худощавого юношу в лохмотьях лет пятнадцати-шестнадцати. - Вот я тебе сейчас уши-то пообдеру!

- Ай, дяденька, пусти-пусти, - верещит подросток. - Ай, больно дядечка.

- Чего стряслось? - вскинул брови Вольх, не зная, что делать, толи держать паренька, толи вразумлять старика.

- Казну стащил прохиндей! - Мазур запускает руку под полу вырывающемуся оборванцу. - А ну, отдавай.

С некоторым трудом извлекает на солнечный свет знакомый кошель, демонстративно подкидывает на ладони, давая всем возможность рассмотреть украденную вещь. По товарищам заключивших парочку в кольцо, проходит невидимая волна эмоций, у кого-то отражается на лицах в виде нахмуренных бровей, у других лишь тень в зрачках всколыхнулась. Только Берестов удивлён.

Пожилой возница, резким движением прячет возвращенную вещь глубоко под кафтан.

- Дядечка, пусти, не со зла я... есть нечего, дядечка пусти, - причитает юноша.

- А вот я тебе сейчас, - заносит кулак над головой, но в последний момент замирает, что-то дрогнуло в уголке глаза пожилого человека, заискрилось прозрачным всполохом, скользит по щеке отблеск сострадания.

- Ай, не бей, не бей, - вопит оборванец, прикрывая свободной рукой голову, отклоняется как можно дальше, пытаясь занырнуть себе же за пазуху.

- Ах, шельмец, вот меня старого пройдоху чуть не объегорил! - без злобы, опуская занесённые кулак, молвит Мазур.

- Намните ему бока, - раздается чей-то возмущенный возглас со стороны.

- Это известный тать в Тропе, - вторит еще кто-то из прохожих.

- Выпороть его, чтоб кожа со спины слезла, скольких он ободрал, - требует другой.

- Убивать таких надо, - больно зло поддакивает молодой ротозей.

- А ну парниша, вот давай отсель, беги, - Мазур резко откидывает руку юного карманника. Сдвинуты брови, насуплен, злой на советчиков, а сырость уже из второго глаза сочится.

Паренёк мгновенно ныряет в просвет между Буяном и Веселином, как кузнечик, резво преодолевает пяток саженей до угла следующей улочки. Прежде чем скрыться бросает озабоченный взор на старого возницу, но тут же в очах вспыхивают теплые огоньки, исчезает за углом.

- Эй, Мазур, ты это чего тут мокроту развёл? - удивляется Добромил.

- Да я вот себя в его годы вспомнил, - протяжно вздыхает. - Ведь я вот точно так же... Всяко вот было. И били вот и голодно... Эх, не сладко вот парнише живётся.

- Что жалеешь? - проявляет недовольство Макар. - Он же нас чуть без скотов не оставил.

- Э не! - усмехается Мазур, вытирает сырость на щеках подушечками у основания больших пальцев. - Я хоть и не молод, но опыта у меня не мало. Ему до меня - эге-хей!

- Мы все видели, где ты кошель доставал, - сыпет Макарка скептицизмом

- Я его вот сразу примет, когда вот он глаз положил на казну нашу, когда за товар вот платил, - выпячивает пожилой мазурик грудь, распираемую от похвальбы. - Присматривал вот за ним, но ловок и шустрый озорник. Отдаю ему должное.

- Ладно, - прекращает болтовню Берестов. - У нас мало времени, потом поговорим.

По пути к корчме Мазур идущий последним часто оглядывается, пару раз усмехнулся и уже на подходе к месту, роняет фразу:

- Вот ведь не отстаёт!

- Ага, - поддакивает Горазд. - Способный малый, умеет скрытно преследовать, я его только раз приметил.

- Не спер бы чего, - беспокоится Василий.

- Не-е, - мотает головой Мазур. - Теперь вот точно не будет воровать, поверь мне!

- Посмотрим, - сомневается посланник.

В корчме быстро закинув попавшие под руку харчи, то, что было у владельца заведения, Берестов решает, что идти всей ватагой смысла нет. Думает взять Вольха с Воилой, но и Гордей не желает оставлять без «присмотра» старшего, Мазур убеждает взять его с собой. Договорились, выступают, время впритык.

«Ветреная» стрельня, не что иное, как мощная деревянная башня на северо-востоке, прикрывающая стык северной и восточной стены. Берестов из рассказа Вольха уяснил, что здесь самое слабое место в обороне города. Эта часть укреплений выходит на равнину перед холмом на одном уровне. В действительности кряж, на котором стоит град, является продолжение равнины, севера поделённой оврагом. Почти всегда осаждающие штурмуют город именно с этой стороны.

Только Ворон изменил этой традиции. Поделил армию на три части: одна пошла на ночной приступ стены, там, где и ждали, отвлекая внимание противника на себя; другая в темноте переправилась через болотистый водоём и взяла приступом южную стену, которая почти не охранялась, сумели пробиться к воротам и впустить конные рати. Неожиданная атак повергла колодян в смятение, почти не сопротивляясь, сдались победителю на милость. В результате, потери с обеих сторон оказались не значительными.

За рассказом добрались до места. Уязвимую часть города защищает семисаженный земляной вал, увенчанный палисадом в два сажени. Над палисадом-то и главенствует нужная стрельня, вздымается еще на три сажени поверх укрепления. Что бы попасть в башню, необходимо забраться на вал, потом по ступенькам на стену, с любой стороны, а там по настилу путь ведёт к двери в стрельню, можно пройти и на другую честь стены. На стенах зорко следя за неприятелем, редкой цепочкой стоят ратники, все хмурые, молчаливые.

Внутри башни крутая лестница, скрипят ступени под поступью гостей, протестует старое дерево против чрезмерной нагрузки пятерых мужчин. Натужно скрипнула последняя доска, взобрались на второй уровень сооружения. Там еще один пролет, прибывших выводит новый виток голосистой лестницы под крышу. У северной стороны, вглядываясь вдаль, грудится человек десять, разом оглядываются на посетителей. Большинство знатные персоны, дорогие кафтаны и важные лица заявляют о сем без возможности иного толкования, один в рясе с длинной бородой щедро сдобренной сединой.

- Наконец-то, - подаёт голос мужчина средних лет, сухощавый, высокий, превосходя стоящих рядом на пол головы. Протягивает руку. - Я Ровнин Серафим Артамонович.

- Я Берестов Василий Федорович, - посол сопровождает рукопожатие легким кивком.

- Это наш Архиерей Адриан, - представляет окольничий клирика, затем указывает на молодого гладко выбритого мужчину, примерно одного с Берестовым возраста. - А это наш воевода Наум Васильевич.

- Добрый день, - Василий здоровается с каждым.

- Посадник Демьян Глебович, - продолжает Ровнин, указывая на грузного пожилого мужчину меланхоличного на вид. Представляет других менее значимых персон.

- А это мои спутники, - желает посланник представит свою «свиту».

- Вольха я знаю, - кивает десятнику Серафим Артамонович. - Так значит, ты перенял дружину Твердовича.

- Не то что бы дружину, только то, что осталось, - хмыкает Берестов.

- Все, да не все, - крутит ус окольничий. - Были у нас тут некоторый для поправки здоровья, после того как вы у Срады подрались.

- И где же они?

- Как прошел слух, что Твердович к левобережным переметнулся, так они подались куда-то на запад, толи в Ведичьев аль еще куда.

- Понятно, - интерес Василия еле теплица, куда любопытные разглядывать молодого воеводу с живыми глазами.

- А мы вас уже неделю как ждём, - замечает безразличие Ровнин. - Задержались.

- Увы, быстрее не получилось, - пожимает плечами посланник.

- Может оно и к лучшему, - покачивает головой Серафим Артамонович. - А то бы в лапы к этим попали. Посмотри что творится.

Отступает на шаг в сторону, его примеру следует Демьян Глебович, дают проход к проёму. Василий ступает вперёд, упирается руками в балку, достигающею солнечного сплетения высовывается наружу. Белогорье похоже на огромный муравейник, все суетится, копошиться У Берестова топорщится загривок, кажется, вот-вот приподнимется шапка над головой, волосы так и просятся рвануть под крышу. Что-то леденящее стелиться вдоль позвоночника, а щеки жжет, как будто факир дыхнул в лицо пламенем.

Несметное войско обустраивается под стенами многострадального города.

Оцепление колодян примерно в полуверсте от стен, не прячется, расхаживают, явно с ленцой тянут вахту, не ждут подвоха со стороны града. Дальше суета, все шевелится, служивые без экипировки обустраивают лагерь. Ставят шатры там, где еще нужны, копают ямы, рубят, чешут, стругают лес, мастерят. Множество костров обдаёт жаром бессчетные котлы, парит над ними, поспевает обед. Кругом обозы, телеги кибитки, но не кони рядом - быки. Не на неделю не на две встало вражье войско, на месяцы.

На вершине пологого холма, словно белые клыки дивного зверя, топорщатся к небу три скалы. Под ними, почти сравнявшись по высоте, развернут бело-синий шатёр, внушительных размеров. Рядом с входом флагшток, чуть выше шатра, умеренные порывы ветра теребят серебристо-синий флаг с оранжевым символом в центре.

- Много! - выдыхает Берестов.

- Много, ха! - возмущается воевода. - То, что ты видишь, это даже не половина. Там с восточной стороны холма то, что не попадает в поле зрения, - вот там их действительно много!

- Их больше чем князь сможет собрать до снегов, - льется печальная речь из уст окольничего - Нет столько дружин у нас.

- И поэтому Чудь белоглазая ведет себя так самоуверенно!? - предполагает посланник.

- Не только, - подаёт голос Архиерей. - Я думаю, что они надеются решить дело без борьбы.

- Поясните, - Василий насторожен, в голове крутится мысль о возможной измене.

- Все просто, - Ровнин простирает руку в сторону Белогорья. - Вся эта рать, средство давления на князя. Кажется, Колодия убедили, что мы не в состоянии вести войну. Вот он решил прибегнуть к столь опасному средству давления.

- Думают, что Тропа в руки без боя упадёт?

- Думают, не думают, но ко всему готовы.

- Ко всему ли? - сомневается Берестов. - Я слышал, что перевалы через пару недель закрываются? Хватит ли им припасов, а вдруг подкрепление понадобится? Как тогда?

- Сразу видно, что ты, Василий Федорович, не местный, - добродушно улыбается Серафим Артамонович. - Это ты про южные перевалы глаголешь. А тут у нас все не так.

- Как это не так?

- Южные перевалы, вдвое выше наших - это первое. Там дуют влажные ветры, приносят много осадков, они-то рано ложатся снегом - это второе, - поясняет Ровнин. - У нас же дуют сухие, холодные ветры, потому перевалы остаются открытыми вплоть до Студича. Там ветры меняются, и снег засыпает Змиев Хребет.

- Зато на юге горы раньше освобождаются от снегов, тёплый воздух туда быстрее приходит, - дополняет воевода.

- Понятно, - поджимает губы посланник. - Переговорить с ними не пытались, узнать, что им надо?

- Как же, пытались, да не раз, - вздыхает окольничий, левая бровь изгибается дугой, морща лоб. - Но они говорить не хотят!

- Как это?

- Да так, - взмахивает воевода рукой. - Кто к ним пробовал приблизиться, обстреливают, не так чтоб попасть, но ясно давали понять - не приближайся. Я сам хотел прорваться, так подо мной коня выбили. С тех пор держимся от греха подальше.

- Вот значит, как, - будто пуская пузыри, частями выдыхает Василий. - И какой прогноз по развитию событий?

- Мы тут подумали, прикинули и сошлись во мнении, что план у них таков, - приступает к рассказу Серафим Артамонович. - Пришли всем войском, с расчетом взять на испуг. Если не выйдет, то разбить в поле войско князя, а уж потом приступить к полноценной осаде, не боясь удара в тыл.

- Я так подозреваю, колодяне надеются, что мы, узнав о поражении княжеского войска, сдадим город без боя, - дополняет посадник. - Они прекрасно знают, что мы не выдержим осады дольше трех-четырех месяцев, не подготовлены мы - надо признать.

- Как бы там не было, но зимовать они намерены именно в Тропе, а весной действовать по обстановке или по новому приказу, - заканчивает Демьян Глебович. - Ничего тут сложного.

- Боюсь, что так и будет, - скрежещет зубами Ровнин. - Больно сил у них много!

- Значит, ждут князя с войском, - Берестов трёт подбородок, будто проверяет наличие щетины.

- Ожидают и готовятся, - сверху вниз бьёт воевода ребром ладони по опорной балке.

Отдается старое дерево глухим треском, сыпется с верхней балки старая щепа, опилки почти труха, пыль клубом оседает. Вздрагивает старая паутинка, искрится лучик на бесцветной нити, просочился сквозь постную облачность. Вторит ему больший брат, прорвался в прореху пошире, будто прожектор выхватывает вершину холма, подчеркивает белизну скал. Треплет ветер полотнище стяга, в свете солнца дразнит взор яркой синевой, будто небо легло на знамя. Но не задерживается луч, зайчиком с рваными краями проносится по склону на запад, пересекает лагерь вражьей рати, скрывается за далями лесов подступивших к царственному холму.

- Когда прибудет князь с ратью? - прикрывая глаза, распрямляется посланник, удаляясь от сыплющегося мусора, но, не спуская взгляда с вершины Белогорья.

- Недели через две, - разводит руками окольничий, - самое большее через три.

- А где обустроились полководцы рати Чуди белоглазой?

- Да вон, на вершине, самый большой шатёр.

- Они, что там все?

- Все не все, но самый главный там!

- Хорошо охраняют?

- Так вот все видно, как на ладони.

- А с другой стороны?

- А зачем?

- Не охраняют с той стороны холма? - взлетают брови Берестова чуть ли не на середину лба.

- Нет, - почти хором отвечают присутствующие, замешательство отражается в очах.

- А что там, с той стороны холма? - любопытствует Берестов.

- Ничего, там же мертвое Древо путей, - удивляется Архиерейнеосведомлённости гостя.

- А вдруг кто зайдет с той стороны? - посланник не замечает эмоций клирика, гнёт своё.

- Да никто в здравом уме не пойдёт туда даже днем, а ночью тем более!

- Ну, а вдруг?

- Точно никто не пойдёт, уж поверь нам...

- Только если по подземному ходу, - смеётся воевода?

- По какому такому ходу? - Берестов становится в позу, словно лисица на мышковке изготовившаяся поймать грызуна.

- Да сказки все это! - отмахивается окольничий. - Судачат, будто в старые времена, еще Древними, был прорыт подземный ход от окрестностей дерева как раз на вершину Белогорья, куда-то под одну из трёх скал.

- Так был ход или нет?

- Да залышане знают! - хмыкает воевода.

- Залышане? - Василий склоняет голову слегка набок.

- Да это так говорится, - поясняет Ровнин. - Идет какой-то слух, перебирают в народе, а точно никто не знает - правда ли это, тогда и говорят - что залышане знают!

- А знают ли они?

- Да откуда! - усмехается окольничий. - Они простых-то вещей порой не ведают. Это просто издёвка такая.

- И всё-таки? - не унимается Берестов.

- Да леший их подери,- возбуждается воевода от непонятливости чужого боярина, - поди, да спроси!

- Пойду и спрошу!

Местные разом измеряют посланника взором с грузом подозрения в адекватности гостя. Отчасти растеряны, отчасти наполнены сомнением по поводу умственной полноценности пришлого вельможи. Не знают что сказать, как реагировать. Только спутники Василия поглядывают на старшего с долей интриги и понимания. А он стоит, взирая на вершину холма, с усмешкой наблюдая за трепетом чужого стяга, заложены руки за спину, а грудь выпячена вперед, прямо Наполеон перед Бородино:

- Говоришь, сердце вынь...

- Чего, - пугается странности гостя окольничий, оттягивает голову назад, да так что складки на шее чуть ли не дальше подбородка выпячивают.

- Вольх, - обращается Василий, не удосуживая ответом Ровнина, - помнится, среди залышан у нас должнички имеются!

- Да было дело, - десятник насторожен и увлечен загадочностью ситуации, а в глубине очей бродят отблески догадок.

- Послушай, Серафим Артамонович, - наморщив лоб, обращается Берестов. - Тут у вас где-то в окрестностях залышане обосновались.

- Ага, есть тут такие, - растерянно отвечает окольничий, пытаясь разобраться в смешении чувств. - На юг, почти день пути, есть кусок Древнего леса, там и проживают некоторые из залышан.

- Что Вольх, - обращается посланник, прищурив хитро глаза. - Навестишь нашего знакомца. Пригласи к нам всенепременно погостить.

- Понял, Василий Федорович! - лицо десятника озаряется понимание. - Сделаю.

- Ты что-то задумал? - взор Ровнина озаряет догадка. - Говори.

- Нечего говорить, пока Вольх не вернется, - с участием взирает на местного старшину. - Правда, нет у меня ничего толкового, так догадки.

- Что и в правду решил их про ход выспросить? - воевода в полунасмешливом тоне уточняет намерения гостя.

- Про ход тоже спрошу, но не это главное, - в уголках глаз Берестова играет хитроватый отблеск.

Но есть у меня одна идея на счет залышан, но пока до конца не оформлены мысли, надо времени.

- Ну, так я пошел, - напоминает о себе десятник.

- Что прямо сейчас?

- Конечно! Время дорого вон, что деется за стеной.

- Ты же не успеешь до темноты.

- Ничего в пути заночую, а с утра и поищу их.

- Ты что один собрался ехать?

- Ну да...

- Нет, один ты не поедешь, - Берестов сдерживает порыв десятника. - Возьми молодежь нашу - Макара с Гордеем, все не один, да и следопыт быстрее отыщет залышан.

- Так и сделаю, - Вольх отвешивает легкий поклон, резво срывается в лестничный проём, спешит.

- Так ты не скажешь? - хмурится окольничий.

- Наберись, Серафим Артамонович, терпения, - просит Василий. - Пока рассказывать нечего, как поговорю со старостой залышан, так все по порядку, в подробностях доложу.

- Что ж, доверюсь тебе, - с абсолютно серьезной миной соглашается Ровнин.

Поговорили еще о том, о сём, но все больше о пустом, нового и дельного посланник не почерпнул из дальнейшей болтовни. Наконец разошлись.

На обратном пути, где-то на полдороги, Мазур останавливается, полу оборачивается, разглядывая один из углов дома на перекрестке:

- Вот ведь, ходит за нами по пятам все время.

- Ты про того воришку с рынка, - уточняет Берестов.

- Ага, про него вот, не отстаёт вот.

- Надо что-то делать, - вступает в разговор Воислав. - Спросить может, чего ему надобно.

- Эй, парниша, вот выходи, я знаю вот, что ты там, - зовёт Мазур. - Не бойся вот, не обидим.

Из-за угла, нерешительно ступая и поглядывая на четверку стоящую посреди улицу, выходит уже знакомый воришка в лохмотьях. Ступает медленно, мелкими шашками, на слегка полусогнуты ногах, готов в любую минуту бросится в бега:

- А бить не будите?

- Нет, не тронем, - заверяет Мазур. - Вот поговорить хотим.

Юноша подходи на расстояние семи-восьми шагов, стопорится. Щурится из подлобья, слегка оттопырив нижнею губу, в просвете виден кончик языка едва-едва выглядывающих верхних зубов. Нога отставлена в сторону, будто на старте перед рывком.

- Звать тебя вот как? - интересуется Мазур.

- Зуёк я, - сдержанно отвечает паренёк.

- Это у тебя имя вот такое что ли?

- Кличут так, а имя... - Зуёк осекается, склоняет голову чуточку в бок. - А зачем это вам дядечка?

- Вот должно у тебя быть имя!? - усмехается Мазур. - С человеком вот же говорю.

- Сивко, - утирает нос тыльной стороны не весть в чем измазанной руки.

- А вот по батюшки?

- Не ведаю я отца своего.

- Ладно. Ты вот за нами чего увязался?

- Нельзя мне назад, если «благодетель» узнает какой куш я упустил, изобьет до смерти, - округляет глаза беспризорник, слегка бледнея.

- Знаю вот, жизнь у вас вот не сладкая, - лезет в карман, вынимает медную монету. - На вот денгу, купи поесть.

- Благодарствую! - Зуёк с опаской принимает дар, тут же ретируется, только и видно как пятки сверкают.

- Да убирайся вот из города, если жизнь дорога, - кричит добродей.

- Ты чего это Мазур раздобрился? - удивляется Воило.

- Да вот, вспомнил своего «добродетеля», - морщится бывший карманник.

- Что так плохо было?

- Да не то что б вот плохо, - надувает щеки Мазур, морща и без того морщинистый лоб. - Мужик вот он справедливый был, держал вот всех мазуриков в Лодьевом конце. Если вот ему ничего не принесешь, есть вот не давал, заставлял вот стоять и смотреть, как другие насыщается, кому вот удача улыбнулась. А если вот возвращался с добрым уловом, угощал вот щедро, вдоволь. Вот если ловился, то вот бил нещадно, это вдобавок к тому вот, что от обиженных вот горожан получал. Плохо вот было, иной раз неделю вот отлеживался, от побоев вот отходил, и все время вот ни крошки не давали. А если вот кто снисходил до сочувствия, того вот бивал вдвойне, сочувствие вот было жестоко наказуемо.

Вот не думаю, что здесь много лучше.

- Как же ты выжил, да еще в дружину попал? - любопытствует Василий.

- Удача вот улыбнулась, - скалится старый «пройдоха». - Я вот тогда самого Ворона обокрал, вот не знал кто такой. Стащил вот памятную воеводе вещь. Он вот тогда весь город поднял, наш «приют» быстро вот нашли. Благодетеля вот в кандалы и в каменоломню, а меня вот и тех, кто постарше в дружину вот определили.

Оставшаяся часть компании, жаждет рассказов. Вольх слишком торопился, ничего не объяснил, забрал Горазда с Макаром и уехал. Василий ничего особенного не поведал, пересказал разговор на стрелне, да и то больше говорил Мазур. Интересовались, зачем понадобились залышане, но и здесь ничего толкового посланник объяснить не смог. Вертится полумысль полудогадка в голове, а ухватить не может.

После ужина Воислав вручает Василию до ссадин знакомый деревянный меч, просит проследовать на задний двор, для разминки. Позади строений, за высоким забором, можно не стесняться конфуза, что случается во время тренировки, больно резок в действии и в слове. Не церемониться, бьет по самым нежным частям тела, комментируя самым образным словом. Были бы девицы, сгорел бы горе-ученик со стыда.

- Терпи! - с хмурым лицом требует наставник.

- Тяжело в учении, легко в бою, - полу шипя от боли, бросает Берестов.

- Эка ты ловко суть в слова сложил, - светлеет взором Воило.

- Это не я... - отфыркивается Василий, ощущая на бедре жжение от шлепка учителя. - Вспомнилось просто.

- Не важно, - кивает Воислав. - Главное верно сказано. Помни и старайся, жизнь твоя от учения зависит. Хорошо усвоишь уроки, может быть, и не убьют в первой же настоящей драке.

Хотелось, не хотелось, но ребятня с наружи каким-то образом проведала, что происходит во дворе. Облепили забор, наблюдают, хихикают, шепчутся. Жжет ребячий пересуд самолюбие ученика, но терпит, деваться некуда, только уши пылают, как в бане бывает, если плеснут на каменку.

Побив подопечного изрядно, Воислав даёт отбой, вздыхает, что плохо усваивает уроки. Дело под вечер. Выходят на улицу к остальным.

Вечером пожаловал гость.

*****

Наседают сумерки. Вырастаю будто из темной земли, не отличит, где мрак кончается, а где твердь начинается. Сливается округа с отрогами темноты в едином безликом монолите. Небо закрыто серо-черным наволоком. Придавливает сумрак, насыщает тьмой. Только узкая полоса у горизонта, в западной стороне, словно резаная рана, изливается багряным отсветом заката. Тянет от мглы осенней холодом. Близится ночь предвестница одиночества. Стынет неподвижный воздух, обдаёт тоской беспричинной.

Пахнет прелой листвой и сырой землёй. Навевает тоску угасанья. Заканчивается сезон тепла, угасает природа, готовится к зимней стуже, к хладному покою. Вот и дни угасают с каждым разом все раньше и раньше, скоро ночь будет длиннее дня, а значит, преодолеть за день получится все меньше и меньшее расстояние. Ночи все непрогляднее, почти беззвучные. Но здесь шумит в теснинах скал Грозовая река. Неизменен её гордый говор, един во все времена. Навивает тоску, теребит память о днях былых, о павших товарищах и постигшей неудачи.

Устраивается путник к ночлегу. Место для привала избрал то же, что и перед переправой на другую сторону реки. Недалеко поле валунов, а к северу русло реки и скала у которой стоял в ту ночь, когда презренный выдал тайну Кими-Вак-Хи. А ведь он выжил, усмехается про себя высокородный. Многие кто был здесь тогда, отправились к великому Тха. А беглец ро-со жив, ни капли сомнения. Живы и восемь презренных ушедших вместе с пленными и частью отряда, раненые и Метун-Эк-Сан. Рад, что отослал молодого офицера домой, иначе бы лежал прах юноши где-нибудь на чужбине.

Щемит сердце тоской, мается душенька. Толи не исполненный долг напомнил о себе, то ли грусть по утраченной вере в безгрешность и правоту народа чтущего Тха, в те принципы, что сопровождали по жизни с детства.

Яркое пламя костра согревает тело, но не может выгнать стужу из сердца печального человека.

Взгляд цепляется за следы прежнего лагеря. Совсем рядом пепел от кострища, где гвардейцы готовили пищу, уверенные, гордые, смелы, не ведающие о горькой судьбе впереди, полные веры в успех компании. Рядом на границе пламенем освещенной местности приметны, отметены от стоявшего шатра, его личный походный кров. У него имелось собственное укрытие, собираемое услужливыми воинами. Как давно это было, кажется не правдой. Нет, прошло всего несколько месяцев. Это он переродился, во что-то иное, потому кажется, что все бывшее до ранения в лесу - случилось в иной жизни. Но вот кем стал, не знает, только смутное ощущение - другой.

Ахав обращает взор к невидимой реке. Припомнился вечер, и думки на крутом берегу.

«Грозовая река, вот значит, какова твоя угроза, вот символ твоего имени. Нельзя тебя переступать в спеси горделивой, не жалуешь ты глупцов самонадеянных Не терпишь призрения к людям другим, не по вкусу своенравной реке самовлюбленность зазнаек».

- Тяжка твоя кара, жестоко похмелье, - вслух речёт Тхи-Ку обращаясь к шумным водам. - А плата для многих смерть и бесчестие. Вот он твой норов - Грозовая река!

Нет ответа, не пристало водной стихии, снисходит до беседы с мелким существом, пришедшем ради славы, ведомого честолюбием и презрением к ближним своим.

Окидывает в памяти последние месяцы, среди чужого народа. Люди в лесу вылечившие, обогревшие, поставившие на ноги, в дорогу собравшие без оглядки на прошлое. А торговцы у моста! Лишнего не спрашивали, а ведь поняли кто перед ними, но пригрели, виду не показали, накормили, да в путь снарядили. Он ведь лютый враг, а поступили как с ровней, как с другом... Как же ненавидеть сих людей, желать смерти - после всего. Вот они люди, истовые, настоящие, не лживые, без зависти и вечной холодности. Не ровняться высокородным с ро-со, мелковаты, бедны души. Нет, на одной чести безотзывчивой далеко не уедешь. Потерялась в пределах державы человечность, не сыскать и в ярком свете солнца, нет её в вычурных дворцах, не сыщись за алтарями. Может это и есть предвестие конца, не может тело жить без души. Ни гордостью, ни славой родов, ни златом не заменишь.

Если перестали быть людьми, дальше логичное завершение всего - гибель. Вот почему Барма говорил, что держава обречена!?

Между делом скользнуло - как же там Барма.

А Мудрецы..., они что-то знают. Не дали оружия, ни коня, а продуктов выделили ровно столько, что бы хватило до схождения с торговцами. Знали ли: о встречи с ро-со на мосту, о том, что продадут коня и дадут еды; что под мостом припрятаны деньги, оружие и кое какие вещи? А главное вручили флягу с живой водой, единственной средство для расправы над порождением мрака. Лесные старцы сделали все точно, рассчитали до детали. Это не может быть случайностью, не может! Значит, Мудрецы видят будущее. Не может найти иного объяснения. Слишком точно вышло, идеальный расчет. А это письмо?

Ахав нащупывает цилиндрический предмет под одеждой, одолевает нестерпимое желание заглянуть в послание. Догадывается, там что-то важное касаемое судьбы народа, державы и, может быть, его самого. Резким усилием воли отгоняет пакостную мысль, поклялся честью, он высокородный, а ни какой-нибудь торгаш с севера или безродный. Дал слово, пусть, чужим по вере и крови людям, но это вопрос чести перед самим собой. Не читать, ни при каких обстоятельствах. Похоже, старцы ведали и этот момент, потому и доверили послание. Это значит, что Ахав поживет дольше, чем думал в начале, сам вручит письмо Верховному служителю. Утешающая мысль, чувствует, не боится, даже не тревожиться. Но это не фатализм, какая-то уверенность... В чем? В переменах?

Взгляд скользит по следам былого лагеря, гложет грудь изнутри печаль, теребит душеньку кручина. Не идут из головы гвардейцы, даже Кими со своею сворой. Люди полегли почем зря. Но где-то на дне души трепещет, едва пробивается к сознанию странная убежденность. Н зря все это, хоть и цели были иными, но не зря - их жертва служит чему-то иному, нужно только понять, чему!?

Встряхивает головой, всего не решит за раз, не время дознаваться до тайных смыслов. Нужен отдых, как бы хорошо Мудрейшие не заботились о его выздоровлении, но недавние ранение даёт о себе знать.

Укладывается спать. Взор следит за угасающим костром, а мысль все скачет по памятным дням путешествия в долину Грозовой реки. Теперь путь наоборот, все та же дорога, тому же человеку - да не тому.

Глава 4

*****

Стоит, выглядывает из-за угла. Глаз подбит, под носом и подбородке засохшая кровь. Одежда изодрана, рукав вспорот до локтя, болтается, на штанах в районе бедра большая дыра. И без того ветхие обноски превратились в негодную рвань.

Мазур рассказывает смешную историю, весел, как и все, случайно переводит взгляд наподглядчика, меняется в лице. Забыв о беседе, решительным шагом идет в сторону посетителя. Оба заходят за угол, подальше от любопытствующих взглядов. Минут через пять-семь возвращается, в глазах искристая пелена, подрагивает сочувствие в очах видавших виды

Ни слова не произнеся заходит в корчму, скоро возвращается, неся в руках еду, уходит за тот же угол. Время спустя возвращаются вместе, пожилой милостивец с решительной миной подступает к Берестову:

- Василь, надо вот что-то делать! Забьют вот его подельники, нет Сивко пути назад.

- И что ты предлагаешь? - вопрошает посланник, стараясь держать нейтральную гримасу.

- Взять с собой, вот, - категорично заявляет Мазур. - Устроим вот в корчме покуда, а хозяину вот дадим обязательства, что пропажи не допустим, а вот если случится, то вот все возместим.

- Дядечка возьмите, пригожусь! - поддакивает Зуёк с надеждой во взоре.

Жалко Берестову парнишку, но ситуация сложная, ворог у порога, не ясно во что выльется, может дойти до драки жестокой. Перед глазами маячит образ Анчутки, свежа память о не погребенном теле, на болотной кочке, оставленного на поживу болотной животине. Похожесть Мазура с Зуйком на Анчутку с Бородой отзывается болезненной тревогой, оживает опасение - как бы и этих не постигла судьба предыдущих.

- Мазур, - вздыхает Василий, стараясь спрятать эмоции наполнившие душу. - Ты сам знаешь, в каком мы положении, не известно, чем все обернётся. Куда мы с ним?

- Убьют ведь, - жалобит Мазур. - Пусть вот пока побудет под нашей опекой, а там вот видно будет. Может, вот просто вывезем, куда из города, вот в места получше. А?

- Ну, предположим, я соглашусь, - с неохотой произносит посланник. - Кто за него отвечать будет!

- Я вот! Поверь, не будет у нас вот с ним забот!

Не хочется обижать старшего товарища, проникся бывший беспризорник к нелёгкой судьбе Сивко. Соглашается, но где-то брезжит подозрение, не придётся ли в будущем пожалеть о внезапной слабости.

Заходят в помещение. Разъясняют корчмарю просьбу. Мужчина с явным негативом в лице отказывает. Не потому что боится за пропажу вещей или неуплаты в случае таковой, опасается мести «Благодетеля», могу померу пустить. Но предлагает неординарный способ уберечь паренка от дружков и от соблазнов что-либо стащить. А именно. Советует упросить посадника посадить парня в поруб.

Мазур почему-то рад идеи, да и парнишка не против. Так и сделали.

На следующей день, все без изменений, лишь облачность пореже, солнышко пригревает. В городе напряжение, горожане не очень-то приветливы

Воислав гоняет Берестова, нещадно отхлестывая деревяшкой при каждой оказии, что случалось частенько. Мазур несколько раз бегал проведать Зуйка. Добромил поглядывая на старания товарища, замечает:

- Кажись, в нашем полку прибыло.

Комментариев не следует итак всем всё ясно.

Под вечер, надавав тумаков как следует, Воило подходит к Василию и с сожаление в глубине зрачков, выносит вердикт:

- Ты Василь не обижайся, но скажу тебе горькую правду.

- Говори, - опускает Берестов взор на землю.

- Не быть тебе воином! Не рожден ты для этого.

- Что, всё так плохо?

- Худо-бедно, ты постоять за себя сможешь, я тебя еще подучу. Но не лезь на рожон. Попадется боёц поспособней - не жить тебе.

- М-да...

- Ты не огорчайся Василь, - понимающе улыбается наставник. - Этого уже не мало, но твоя стезя - не путь воина.

- Да-да, мое призвание трепать языком..., - сочатся сарказмом уста подопечного.

- Не кручинься, владеть, словом дано еще меньшему числу людей. Иной раз нужная речь спасает больше жизней, чем искусное владение оружием.

- Спасибо за откровенность!

- Но ты не расслабляйся, я тебе спуску не дам. Будем учиться постоянно. Должен признать с мечом ты управляешься лучше, чем с иным оружием.

- Благодарю, - приосанивается Василий. С самого начала понимал, что не равняться с вояками прошедшими не одну битву, возможно, с детства обучавшихся воинскому ремеслу. Постоять за себя, уже не мало.

Поздно вечером, когда Берестов уже заснул, в комнату кто-то врывается и требует:

- Вставай Василь, не время спать!

В изголовье стоит взмыленный Макар, на вид уставший, глаза красные.

- Ты чего Макар, - усаживается посланник, протирая глаза.

- Привезли залышан, иди, встречай.

- Мы вас завтра ждали, - теряется Василий, уж очень хочется спать, не проснулся толком.

- Мы уж постарались, чуть коней не загнали. Дело не требует промедления.

- Хорошо, где они?

- В общей зале, - устало мямлит молодец.

- Ложись, поспи, - встаёт Берестов.

У входа оглядывается, Макар отрубился почти мгновенно, почивает как дитё. Видно Вольх поднапряг ребят, выжал силушку без остатка.

Выходит. По дороге встречает вымотанного, но цветущего Горазда.

- А ты чего такой довольный?

- Так Гагавет нашелся, ждал меня у рощи, - радуется следопыт. - Ума не приложу, откуда узнал, что я туда поеду.

- Умный у тебя друг.

- Лучше не бывает, - пошатывается семистрелец. - Я спать, а то Вольх вынул из нас все силы, но дело сделали.

В зале за столом с одной стороны сидят два залышанина, знакомый старец и неизвестный юноша. С другой Вольх опираясь головой в руку, утомлённый не хуже бывших с ним спутников.

- Вот, как просил, - медленнее обычного произносит десятник. - Должничок наш, к твоим услугам.

Василий садится рядом с ним, напротив душевного старичка. Залышанин изменился в лучшую сторону, вроде как помолодел, но, похоже, просто выглядит намного лучше. Последний раз видели изрядно побитым разбойным людом. Теперь ухожен, свеж и статен. Если бы не седина и глубокие морщины, вполне бы сошел за сорокалетнего мужчину.

- Вольх, давай, иди, отдохни, а я тут сам справлюсь, - распоряжается посланник начальственным тоном. - Утром все узнаешь.

- Добро, - грузно подымается Вольх, уходит, попрощавшись с гостями кивком.

- Ну, давайте знакомиться, - Берестов начинает разговор. - Меня зовут Василий Федорович Берестов.

- Волос, просто Волос, - глаза старичка, будто прожектора, светятся, тепло дает прямо в душу. - А это Олель, помощник мой.

- Как доехали...

- Ты свет Федорович, не тяни. Нас перепугали, сказали дело важное, ворог у ворот, срочно помощь нужна, а ты ходишь кругами.

- Так вы все знаете?

- Знаем! - ждуще поглядывает Волос.

- Я вот хотел спросить, сможешь ли ты пробраться к полководцу Чуди Белоглазой, с посланием?

- Хочешь нас использовать в качестве посредников? - щурит один глаз пожилой залышанин.

- Вроде того! - вздыхает Василий, неприятно просить наивных жителей лесов об опасном одолжении.

- Если просто грамотку снести, то вон Олель, быстро все исполнит, а если от вашего имени говорить, то мне самому идти придется, - трет Волос нос указательным пальцем. - Только думается мне, что не выйдет из этого ничего.

- С чего ты взял?

- Я так думаю, что в войске колодян нет лица принимающего ответственные решения, - вздымает брови залышанин, от чего глаза лучатся ярче. - В Дыев вам надо.

- Думаешь, ничего не выйдет?

- Нет!

- Ладно, - откидывается Берестов назад, скептически разглядывая собеседника. - Пока это оставим.

- Вот еще что, - теребит посланник мочку уха, разглядывая сложенные на столе руки гостей, сидят как первоклассники. - Вы, должно быть, знаете о присказке - залышане все знают.

- Хм! - морщится старичок, словно пахнуло тухлой сельдью, но не комментирует.

- Тогда так, - переходит к делу, - поговаривают, будто здесь на Белогорье есть тайный ход, а вы должны знать, как его найти.

- Про ход мы не ведаем, даже не слышали, - разводит руками старшина залышан.

- Я так и знал, - вздымает Василий глаза к потолку, кривя губы.

- Ты не спеши, свет Федорович, - расплывается Волос в слащеной улыбке. - Зато мы знаем, кто ведает про твой ход.

- Кто? - подается вперед посланник.

- Дух, живущий в мёртвом Древе, - старец источает медовое благожелательство.

- Ну, понятно, - кривится Василий, будто наступили на мозоль.

- Ты же ничего не знаешь про нас.

- Ладно, проехали, - отмахивается, морщась еще больше.

- Куда поехали?

- Я говорю, не будем об этом, - сводит Берестов брови на переносице, напуская на очи, склоняя голову вперёд. - Лучше обговорим возможность доставки послания.

- Что ж, вам виднее, - едва приметно покачивает головой староста.

Обсуждают в деталях возможность ведения переговоров с колодянами. Взвешивают способа доставки письма. Молодой залышанин молчит, внимательно следит за беседой, но своего участи никак не проявляет.

Проработав несколько вариантов, расходятся спать, середина ночи.

Рано утром за завтраком, когда почти все собрались за столом, не пришел только Веселин. Василий вкратце излагает товарищам примерный план действий. Вольх внимательно слушает, переводит всепроникающий взор на Волоса. Залышанин как всегда мило улыбается, коротко вздергивает плечи.

Дослушав, десятник высказывает поддержку залышанину, то же не верит в задумку с письмом. Берестов решает обговорить все с окольничим. Идти решают втроём.

В хоромы к Серафиму Артамоновичу впускают без вопросов. Гостей встречает хозяин и воевода. Внимательно выслушивают замыслы посланника. Но ни тому не другому не нравится задуманное.

- Прав Волос! - угрюмо взирает окольничий - Вон какую силу нагнали, не возьмет на себя ответственность воевода колодян, даже если примет послов, завернет ни с чем. Будет делать как велено Колодием.

- И что все? Лапки свесим, и будем ждать божьей милости? - возмущается Берестов.

- Будем готовиться к войне, - взирая изподлобья, бросает фразу Ровнин, гулко, резко чеканя каждое слово.

- А я напрягу мозги, - негодует Василий и убирается из помещения.

Следом выходят десятник и залышанин. Скрипят половые доски под поступью посланника, словно чувствую всю тяжесть, лежащую на душе. Стены, кажется, изгибаются под мощью чувств бушующих в сердце. Давит низкий потолок, зацеплен грузом забот. Дом похож на живой организм, чувствующий печаль людей. Так бы и застонал, заголосил, выдал бы всю тоску горючею идущею от посланника. Нет голоса, лишь скрипит натужно иссохшее дерево.

Выходят на улицу. Спутники сочувственно смотрят на вельможного мужа.

- Что же делать? - Берестов пышет жаром, сжимает кулаки, будто собрался поколотить невесть кого.

- А может все-таки тайный ход!? - осторожно речет Волос.

- Ты опять со своим духом, - злится посланник.

- Постой Василь, - одергивает Вольх. - Выслушай человека, ты ведь о них ничего не ведаешь.

- Ладно, слушаю, - приспускает веки Берестов, сужая губы слегка вздернув подбородок.

- Мы народ, живущий в ладу с миром, - поясняет старшина залышан. - Для нас добро и зло, равно почитаемые части бытия. Мы в равной степени уважаем Чернобога и Болобога, одного без другого не бывает. От злого, течет к хорошему, от черного к белому, от несчастья к счастью, на сих перетоках и существует жизнь. Без оного нет её. Мы уважаем и злых духов и добрых, со всеми ладим, всем воздаем должное.

- И, ты хочешь, пойти к древу, которого все боятся и поговорить о том, о сем, так что ли? - нервно передёргивает плечами.

- Точно так! - лучится солнечной негой взор залышанина.

- Чудны дела твои господи! - Василий широко разводит руками. - Ну, так давай, иди!

- Мы пойдем, - шагает Волос. - Ждите нас к утру.

Берестов взглядом, с расширенными глазами и взлетевшими на лоб бровями, провожает старичка. Вольх же следит за ним с взором полным уважения.

- Ты чего Василь, такой не добрый?

- Да потому что вы правы, - взмахивает посланник кулаком, будто хочет стукнуть по несуществующему столу, - ты прав, Волос, Ровнин! Сердце ноет, не знаю, что делать! Ума не приложу.

- Понимаю, горестно тебе, - легонько кивает десятник, поглядывая куда-то вдаль. - А может, зря ты кипишь. Остынь да подумай.

- И тут ты прав! Горячка не поможет, - Василий переводит внимательный взор на товарища. - Вольх, а что стало?

- Ты о чем? - щурится мудрый соратник, понял без уточнений суть вопроса, но как всегда ждёт прямого спроса.

- Ты, друг мой, раньше учил меня мудрости, делился пониманием, а тут будто в тень ушел, бросил меня.

- А ты знаешь, что делает медведица, когда вырастает медвежонок?

- Она его прогоняет! - с понимание во взоре молвит Берестов. - Значит и ты бросил меня в пучину, выплыву, значит буду жить, а нет...

- Не совсем так, - усмехается Вольх. - Я поставил тебя на ноги, но учиться ходить ты должен сам, я здесь рядом если что поддержу. И потом, в делах посольских я не силён, тут ты должен сам, а мы подсобим!

- Что ж, спасибо!

Возвращаются к остальным. Веселин отсутствовавший с утра, уже на месте. На вопрос, где пропадал, ответил, что-то про лекарские дела.

День прошел в заботах и пересудах. Вольх попеременно с Воиславом учили Берестова, не дали заскучать. В городе, где царила вязкая неопределённость, суетно. Зашевелились служивые, едут подводы пустые и груженные. Развозят припасы, материалы, снаряжение и бог знает что еще. На улице меньше горожан, а вид слегка испуганный, ходят, прижимаясь к краям улиц, дабы не попасть под движение.

Десятник, глядючи на перемены в городе, замечает, что окольничий больше не надеется на благоприятный исход дела.

Залышане, как и обещали, возвращаются утром, на рассвете, когда команда Берестова практически закончила завтрак. Прибывшие сталкиваются в дверях с Веселином, срочно куда-то убегающим.

- О, Бирюк, здравствуй, - приветствует знахаря Волос, теплая улыбка лучиком света озаряет слабо освещенное помещение.

- Доброе утро, - морщит лоб травник, слегка пожав плечами.

- Ты что не помнишь меня? - удивляется староста.

- Нет, извини, не припомню, - корчит кислую мину Веселин.

- Ну, как же, ты был в Травенце, аккурат в конце Белояра сего года!?

- Нет, не был, - разводит руками знахарь. - Я уже несколько лет не покидал своих болот. Обознался ты братец!

- Может быть... - оттопыривает губу залышанин.

Василий встречается взглядом с Вольхом. В очах товарища отсвет удивления. Оба заметили, что с приездом лесных жителей, Веселин видеть себя странновато. Старается быть подальше от всех, избегает гостей.

Веселин выходит. Прибывшие подсаживаются к столу, загадочно улыбаются, явно довольны выполненной миссией. Не спешат делиться радостью, напиваются квасом.

- Ну как? - вибрирует струнка недоверия в голосе Берестова.

- Хорошо, - просто отвечает Волос, подвигая к себе порцию пареной репы. - Поговорили с духом мертвого Древа.

- И? - любопытно всем.

- Есть ход, вправду!

- Брешешь, - не удерживает возгласа Добромил.

- Нет, точно есть, - подтверждает староста, прожевав пищу, - только вход засыпан, надо там малость покопать, а выход заложен камнем, который отодвигается изнутри.

- Ну, конечно же, - резко, чуть не вскрикнув, откидываясь назад, выдаёт Василий с озарённым лицом. - Прав был Ворон!

- Поясни, - просят товарищи.

- Потом, - вскакивает посланник. - Вольх, Волос идемте к окольничему!

Во дворе у окольничего многолюдно, все служивые. Лица хмурые, не смотря на то, что день обещает одарить обилием солнца. Утренний холодок, пронизанный лучами восходящего солнца, бодрит. Погожий день наполняет сердца надеждой и уверенностью в задуманном. Целеустремленно проходит Берестов мимо стражи, не взглянув, твердой рукой толкает дверь. Впереди цель, пронзает хоромы напором, шествует к приемной Ровнина.

Дверь приоткрыта, внутри толчея, те же лица, что и на стрельне, нет архиерея. Серафим Артамонович, вздымает взор, пробегает морщинка меж бровей, не ждал гостей:

- Я так думаю, Василий Федорович, ты придумал чего, раз пришел?

- Есть ход на Белогорье! - усаживается посланник на скамью, поближе к Ровнину.

- Да ну? - поражен воевода. - Откуда знаешь?

- Залышане разведали! - выпячивает грудь Берестов, тонко улыбаясь.

- Значит и вправду, залышане знают, - таращит округлившиеся глаза Наум Васильевич.

- Ладно, и что это нам даст? - окольничий на столе собирает в замок кисти рук.

- А вот что, - расплывается в улыбке Василий. - Ход подходит, очевидно, вплотную к шатру полководца колодян. Там охраны почти нет. Нужно послать отряд и захватить в плен военачальников!

- Не дурно, - распрямляется Ровнин. - Вот только сей ход, значит, начало войны и дороги назад не будет, а нам пользы мало, и князь накажет.

- Нет, вы не поняли, - усмехается посланник. - Мы их не в плен берем, а добровольно-принудительном порядке в гости приглашаем!

- Хм, - переглядываются присутствующие, - и что это нам даст.

- Моя цель переговоры с Колодием, - поясняет Берестов. - К тому же, как мы думаем, воевода командующей армией Чуди белоглазой, не уполномочен принимать ответственные решения. Но он вполне способен открыть мне дорогу на Дыев!

- Ты хочешь заручиться гарантиями военачальника для прохода к Колодию, - понимающе кивает Серафим Артамонович.

- Если получится у нас, хоть крошечный, но будет шанс решить все миром! - подается посланник вперед.

- А если он откажет?

- Тогда возьмём в плен!

- М-да, - трёт шею окольничий. - Воевода в плену, вещь не плохая, думаю, Колодий послал самого способного полководца. Неприятеля ослабим. Чуток легче будет. Да и на переговорах можно его голову как условие поставить...

- Ну, так что? - наседает Василий.

- Ох, Василий Федорович, наломаем мы с тобой дров! - исподлобья улыбается окольничий.

- Я должен предупредить, - подаёт голос залышанин. - Тут есть одна сложность.

- Какая?

- Дух Древа не любит суеты, многих не пропустит, а еще просит плату!

- Плату? - поджимает губы Ровнин. - Чего же он хочет?

- Живую человеческую душу! - спокойно молвит Волос.

Наступает пауза, присутствующие переглядываются. Не очень-то приятно слышать о подобной услуге. Не пристало честным людям живых людей на корм нечисти посылать. Неприятный торг.

- Тать какую в оплату примет? - надувшись, вопрошает Серафим Артамонович.

- Ему без разницы кто! - разводит руками Волос. - Главное душа живая!

- Как же так, живого человека, на потеху мерзкой твари отдадим, - возмущается Берестов.

- Если бы ты знал, Василий Федорович, какой у нас выродок в порубе сидит, не стал бы возмущаться, - вскинув бровь, отвечает воевода. - Хотели сами повесить, да эти нагрянули, не до того было.

- С платой решили, - продолжает окольничий. - Но своих людей я туда не пошлю. Так что, Василий Федорович, ты придумал, тебе и твоей дружине исполнять.

- Так что совсем никого не дашь в помощь? - хмурится Василий.

- Дам, для прикрытия тылов, - кивает Ровнин. - Но в дыру полезете сами.

- Так значит решено!? - встаёт посланник.

- Ох и подведешь ты нас под виселицу, - всё еще сомневается Серафим Артомонович. - Но это какая ни какая, а возможность. Только запомни, в случае чего, в петлю засунут обоих!

- Не боись! - уже в дверях отзывается Берестов. - Мы собираться.

Будто тяжкая ноша свалилась с захребетья. Хочется взлететь, поступь легкая, невесомая, были бы криля, летел бы. Кажется, что все возможно, трудностей нет, а неудача просто невозможна. Непоколебимая уверенность поселилась в сердце. Чувство такое, что и горы за раз вспахать можно. Отдаётся пол певучим скрипом, словно подбадривает посланника.

На улицу, в дали от всех, Волос останавливает Василия. Оглядывается и, приблизившись вплотную, полушепотом говорит:

- Ты вот что, боярин, веришь, мне или нет, но Бирюк врет!

- Ты уверен? - с шумом вдыхает Берестов воздух через полу сжатый рот.

- Был он в Травенце сей весной, пришел со стороны Горохова. Переночевал и ушел по тропе на Мусаиловград. Мои его все видели, Олель подтвердит.

- А не обознались ли вы, - посланник морщится от неприятных вестей. - Может, кто похожий был.

- Не обессудь, боярин, но знахаря ни с кем не перепутаешь! Мы его хорошо знаем. Если у нас в лесах, кто шибко захворает, что мы не в силах помочь, посылаем на излечение либо к Волхвам, либо к нему. Правду тебе говорю - был он в Травенце!

Староста тактично удаляется. Уносит за собой весь пыл. Упали воображаемые крылья. Вернулась тяжесть в члены. Угас энтузиазм. Не даёт жизнь разгона, тыкает физиономией в шлаки реалий. Потяжелело сердце, не все так просто, препоны никуда не делись. Стояли проблемы в стороночке, насмехались над наивным человечком, а теперь судьба напомнила заковыркой, куражится над человеком, возомнившим себя всемогущим.

Вольх стоит, непроницаем, по глазам читается, ждет. Знает чертяка, попросят его мнения.

- Что думаешь Вольх? - Берестов глубоким вздохом, набирает полную грудь.

- Ничего! Не наше это дело, - подёргивает десятник одним плечом - Чего ты от него хочешь?

- Почему бы Веселину не сказать правду? - сверкает взор негодованием. - Хотя бы нам, своим товарищам?

- Я ведь тоже тебе всего не рассказываю, где был, что делал. Есть такие вещи, о которых говорить не буду, даже под пыткой.

- Так тоже раньше было!

- А Веселин не раньше Травенец посещал?

- Есть резон, но как-то странно, все равно странно! - шоркает Берестов ногой, равняя землю. - Почему-то чувствую себя обманутым!

- А почему бы его не спросить!? - разводит руками десятник.

- Думаешь? - Василий испуганно поглядывает на собеседника.

- Если доверяешь, спроси прямо! Возможно, у него есть причины не признаваться залышанам. Может статься так, что причина столь глубока, что и нам не скажет.

- У меня каверзное подозрение, что это касается нас...

- Он тогда о нас даже не ведал. Как бы там ни было, но право не говорить нам, у него есть! Это не обман и не предательство, пойми. Прими как есть!

- Ну, да, ты прав, и всё же червячок точит, - посланник ладонью обхватывает лоб, жмурится. - Но так и быть спрошу.

- Вот и добре! - осторожно улыбается Вольх.

На месте, Берестов даёт распоряжение собираться на ответственное задание в тыл к залышанам. Как ни странно, новости больше всех рад Веселин, будто ждал этого. И даже не скрывает эмоций.

Определились оставить Тихомира и Мазура приглядывать за вещами.

Во время сборов, Василий, уличив возможность, подступает к бывшему отшельнику с вопросом:

- Веселин, если дозволишь, хотел бы тебя о чем-то спросить.

- Конечно, спрашивай! - просто отвечает он, прекрасно понимая, о чем будет спрос.

- Я о залышанах, - смущаясь, начинает Василий. - Они утверждают, что видели тебя в Травенце.

- Не было меня там, еще раз говорю!

- Но они совершенно уверены, говорят и свидетелей полно!

- Что я могу сказать, - пожимает плечами знахарь! - Не был я там, всё!

Берестов растерян, стоит, поджав губы, сверлит товарища взором сомнения.

- Не доверяешь!? - испытывает собеседника Веселин.

- Не в этом дело, просто странно как-то!

- Если не доверяешь! Зачем в дружину позвал? - травник полным откровения взором встречает взгляд Берестова.

- Просто, я хотел внести ясность! - хмурится посланник, зол на себя. - Вижу, зря я это ворошу. Кажется это не наше дело. Я верю тебе. Точка!

Отходит. Ох, как не хочется подозревать столь замечательного человека, ведь спас из неволи латинской, помог. Стыдно Берестову, неприятно за сомнения. Уверен, есть объяснение происшествию разумное и понятное, просто нет всех исходных. В залышанах сомневаться есть больше оснований, может с каким-то своим умыслом понапраслину навели.

Отмахивается будто от мухи, гонит рой сомнений. Дела ждут.

*****

Сквозь квадратные окна роскошного здания, в тёмные альковы, заглядывает небесное светило. Стелиться тепло по округе, выгоняет прохладу источаемую камнем укрывшуюся внутри. Подавляет коварную свежесть, столь не дружную с людским здоровьем. Выхватывает ярким светом, стоящий посредине, стол. Дорогая темная древесина, дополняет монументальность сооружения, органично вписываясь формой и цветом в единую схему замысла зодчего воздвигшего столь величественное строение. Узор годичных колец, повторяет образ кровеносных сосудов, бурые линии как струйки крови на жертвенном алтаре. Глянец мебели напоминает полночный отсвет звезд в парковом пруду.

За столом, сидят двое. С одной стороны мужчина в черных одеяниях, лишь манжеты, да белый воротник прерывают мрачность гардероба. Напротив другой - в черном, но по краям одеяния являет на свет часть одежды в багряных тонах. Белое с черным, а красное с белым торжествует контраст потаённого смыла, красно-белое на черном! У каждого гордая осанка, в движении, манерах - чувствуется властность. Не привыкшие к подобострастию, не склоняют голов, не гнут колен, гордость и высокомерие обнимает каждого незримым, но крикливым ореолом. Движения размерены, четки и неотвратимы. Что не жест - то приказ, что не взгляд - то приговор. Двое равных, но не близких, между ними лежит невидимый, но осязаемый разлом, словно гигантский каньон, но в то же время связанные меж собой тысячами мостов.

Подле мужчины с белыми элементами одежды, покоится золотистый наргиле украшенный сапфирами и рубинами. У персоны с алыми фрагментами - серебристый в агатах и тюркизах. В левой руке каждый держит мундштук, время от времени поднося к устам и неспешно затягиваются, смакуют выдыхаемые ароматы. Втягивают будто нектар богов, а выдыхают мировую благодать. Клубится тонкий дым, воспаряет к потолку, где на волнах теплого воздуха, размытыми клубами, тянется к окну. Вырывается ни с чем несравнимым ароматом дорогого темар, наполняет округу заманчивым духом.

Взоры знатных особ спокойны до надменности, сосредоточены на столе. Там, занимая добрую треть поверхности, расположена доска из красного дерева, разлинованная на черно-красные квадратики, с черными и белыми фигурами изящной работы. Играют в не типичную для данных мест игру, завезённую с севера ушлыми людьми «со златом вместо чести».

- Сколько играю, столько поминаю нашего почившего покровителя за мудрый шаг, в научении этой игре! - молвит мужчина в червленых тонах.

- Высокородные не поймут нашего увлечения, - цветет холодно-вежлевая улыбка над снежным воротничком.

- Это великая игра, идеально соединяющаяся с философией нашего бытия и миропонимания! Жаль, что придумали её не мы, - волочется гранатовая ткань за рукой передвигающей фигуру в виде всадника.

- По чести скажу, я тоже рад настойчивости покойного, - проносится меловой лоскут, вслед, за рукой двигающей одного из восьми пехотинцев. - Пусть те, кто вне круга, играют в загонщиков.

- Жаль, что только мы играем в неё.

- Хм, я слышал, что в северных городах есть высокородные не гнушающиеся сего увлечения.

- Ты о Чаклане, - разглядывает молочные манжеты сидящего напротив.

- О нём, о твоём любимом вертепе, - взгляд касается рубинового воротника собеседника.

- Не преувеличивай, мой друг, там не так все плохо. Как раз столько, сколько необходимо для моих целей!

- Позволь узнать, для каких именно?

- Ты, мой друг, меня оскорбляешь.

- Ну, прости, - игрок в контрасте с белым полушутливо идет на попятную, - я для поднятия настроения.

- Я не оценил.

- Вижу, ты сух и черств как стол, за которым мы сидим, - затягивается из золотистого наргиле.

- Вы очень любезны, - поглаживает один из тюркизов, разглядывая курительный прибор, дожидается хода оппонента.

- Может быть, пора прекращать этот цирк с враждой. Знатные роды разделены на два противоборствующих лагеря. Сколького бы мы добились единым целым!

- Ты сдаешься?

- Ты об игре? - в прищуренных глаза, подчеркнутых белизной воротничка, играет яростный огонёк.

- Нет, я том, о чем надо! - непроницаемое лицо, а в руке серебристый мундштук, зависший в миллиметре от губ.

- Не дождешься!

- Вот видишь, а по-другому не выйдет. К тому же ты забываешь, главное правило властителя - разделяй и властвуй. Без этого власть невозможна. Где есть единство - там нет власти. А это кощунство против великого Тха!

- Вот значит как.

- Если объединимся, сразу появится кто-то иной, разделит высокородных и получит всю власть!

- Ты о нашем юном друге?

- Не такой уж юный был, прожил тридцать два года! Да будет его место рядом с престолом Тха.

- Жаль, он был не плохим воином.

- Ты, кажется, запамятовал, что многие высокородные видели в нем протестную фигуру, способную сплотить вокруг себя недовольных сегодняшним положением, если бы наш друг осознал это... К чему бы это привело?

- К концу идиллии!

- Ты и сам понимаешь.

- Жаль, что закончился такой великий род!

- А у меня, от воспоминания о них, кровь стынет. До сих пор по ночам просыпаюсь, от страха, что покровитель призовет к ответу, - алый воротничок подчеркивает эмоции говорившего, надменный взор на мгновение рухнул, обнажая трепетную душу.

- А у него почти получилось, обьеденил не совмещаемое, - смотрит поверх золотистого мундштука, наслаждаясь мгновением паники собеседника. - А тут такая незадача...

- Это его Тха покарал, - спокоен мужчина в оттенках червленого. - Не дал насладиться триумфом. Был нарушен главный принцип властителя.

- Ты не допускаешь иного.

- Это догмат, все иное - ересь! - рука касается украшений серебристого наргиле, на губах издевка, в глазах надменный отблеск. - Мы ведь не свершим с тобой такой глупости, не правда ли!!!

- С тобой точно нет, - многозначительно произносит играющий белыми.

- Я знаю, мой друг, ты придерживаешься иного мнения. Ты слишком многое перенял от нашего бывшего хозяина, не только идеи, но и его...

- Что будем делать с имением, имуществом и титулом, - уходит владелец угольно-снежных одежд от бессмысленной темы.

- Ждать до праздника, раньше ничего сделать не возможно, - игрок черными без уточнений понимает маневр собеседника. - Но и мнение родни придется учитывать. Как обычно разделим деньги на три части, к удовлетворению всех сторон - часть тебе, часть мне, другая им, а земли и имущества как и пологается - тебе. Титул дадим, если уж по справедливости, новому претенденту симпатизирующего тебе. А вот родовое имя останется лишь в легендах. Не возродится великий род.

- Это почти три года.

- Присмотри пока за хозяйством, никто слова против не скажет.

- И кстати, о празднике, - теряет интерес, передвигая белую башню поближе к королю. - Понадобится бездна даров для великого Тха, нужно много войск, чтобы взять достаточное количество. Дашь своих?

- Гвардию не дам, всех остальных бери, вертит в руках черного офицера, сомневаясь в задуманном ходе. - Я знаю, понадобятся все силы для большого похода. Внешние народы с каждым разом сильнее и сильнее

- Как бы не объединились, как в прошлый раз, - выводит свою главную белую фигуру на середину поля, создавая угрозу незащищенному черному коню. - Мы можем не выстоять.

- Не беспокойся, мой друг, - возвращает офицера на место, обеспечивая защиту коню. - Наши друзья на севере делаю все, что бы это не произошло.

- Ты не слишком ли надеешься на чужаков?

- Поверь, они заинтересованы еще больше в том, чтобы внешние народы не заключили союз. Разделяй и властвуй! Их выгода в раздоре, только так смогут влиять на неподвластные народы.

- Пожелаем им удачи.

- Сейчас они прилагают огромные усилия, что бы поссорить сильнейших из них. Взаимная драка ослабит наши потенциальные жертвы. Нам будет легче. Вот для этого мне и нужен Чаклан.

- Может, ты все-таки посветишь в свои планы.

- Ты издеваешься, - расширяются ноздри, вырывается струями дым. - Что бы ты потом использовал это против меня.

- Шах и мат! - желчно ухмыляется высокородный, поглаживая безупречно белый подклад рядом лежащего плаща. - Ты слишком увлекся уничтожением моих фигур, ослабил защиту.

- Я исхожу из того, - надувшись, проигравший теребит красный манжет, - что генерал без армии не способен к победе. В том и заключается моя стратегия - лишить противника войска.

- Говорят, у ро-со есть похожая игра, только там по правилам фигуры с поля не убираются, а берутся в плен.

- Глупость какая, враг должен быть уничтожен!

- Нет, смысл здесь в том, что бы использовать все имеющиеся ресурсы для победы, и противника в том числе.

- Ты это к чему клонишь? - вынимает изо рта серебристый мундштук.

- К тому, что твое разделяй и властвуй, возможно, не самый лучший способ на пути к могуществу!

- Ересь!

- Забудь!

- Еще партию?

- Нет, я устал от тебя самозванец! - поправляет белый воротничок.

- Ты мне тоже надоел, быстрюк! - откладывает серебристый мундштук.

- Вот видишь, мы с тобой в одной лодке, вне зависимости от того нравимся мы друг другу или нет. Пойдет один ко дну, второй тоже потонет.

- Я знаю, поэтому и терплю твою отвратную рожу, - морщится мужчина в угольно-багряных одеждах.

- Ты думаешь, мне приятно на тебя смотреть, так что вали, - встаёт победитель.

- Забыл, что ты у меня в гостях, так что сам проваливай! - поднимается следом проигравший, подбирая собственный плащ с красным подкладом, полыхает за плечами кровавым заревом.

- Вот и обменялись любезностями, - запахивает гость черно-белый плащ, обдает холодом, идет к выходу. - Желаю тебе поскорее скопытиться!

- Взаимно! - направляется хозяин хоромов к двери в следующие покои.

Расходятся высокородные, ненавидящие один другого, но зависимые друг от друга.

*****

Солнечный день, приятно напекает. Выезжают, по совету Волоса, после обеда. Мотивировано тем, что раньше наступления ночи с духом мертвого Древа не встретится, не стоит при свете дня, болтаться вблизи чужого войска ожидая сумерек.

Ровнин, как и обещал, выделил людей в подмогу, два десятка служивых. Да ни каких-нибудь воев оторванных от ремесла по причине военной опасности, а матерых вояк - каждый под стать Воиславу. Старшим у них сотник Станислав Андреевич. Немногословный добродушный мужчина средних лет, с роскошными черными усами.

Сотник, прекрасно знающий местность ведет по тайной тропке через рощу к западу от Белогорья.

Берестов, верхом на норовистом Ветре, следует следом за ратниками, впереди своих товарищей. Рядом старый залышанин, разглядывает лес, задирает голову к небу:

- Нынче осень ранняя, зима будет поздняя, а весна теплая.

- Ты мне Волос скажи, - начинает посланник, принимая прогноз погоды к сведенью. - Ты вот так взял и поговорил со злым духом?

- Хм, - усмехается староста. - Просто, да не просто. Всегда трудно разговаривать с тем, кто имеет на тебя вид и норовит при первой оплошности сожрать твою душу.

- Догадываюсь.

- Без знаний и умений не всякий сможет подойти близко к злой сущности.

- Спасибо, - Василий понимающе кивает.

- Благодарить будешь, когда вернемся в город. Может статься, что я не вернусь...

- Даже так!

- Это как идти по лезвию, чуть что не так, и прощай.

- Не хотел бы я этому учиться, - непроизвольно вздрагивает собеседник. - А что будет с лиходеем, когда э... дух его употребит.

- Обернётся бездушной сущностью, нежитью.

- Упырём?

- Возможно, но тут все зависит, что с ним заделает сущность.

- Так вот значит, как упыри появляются!

- Что, случилось знакомство?

- Было дело, в Лиходолье, между Перуницой и Малой Тросянкой.

- Та местность известна как Оупирьено урочище, не добрые места, - в задумчивости кивает Волос. - Но причина появления упырей там иная.

- Какая? - ежится Берестов.

- Тому виной особое мастерство служителей Чернобога, - мрачнеет залышанин. - Страшное искусство - на крови и пытках!

На закате добираются до места. Край леса, посреди пустынная местность. В центре огромный остов почившего древа. Пепельно-меловой скелет, раскинув голые ветки, смотрится чем-то инородным, несуразным. Честь ветвей лишена небольших веток, другие сохранили часть, не тоньше предплечья, вся мелочь давно осыпалась, обломилась от времени и непогоды. Узнать в дереве некогда живой организм почти невозможно, похоже на коралл переросток оставленный ушедшим океаном. Окаменелое явление безжизненно, пусто и чужеродно окаймляющему живому лесу. Некогда могучие корни, впившиеся в землю, похожи на вросшие в землю ноги злого великана, перекрученные жилами, распухшие от чудовищного веса. Грунт по кругу, не достигая всего нескольким саженей края рощи, мертв. Нет ни травинки, ни былинки, не живая землица, ровным ковром с выветренными каменьями стережет подступы к древу. Только сухие травинки, опавшие листья, да сломанные веточки прикрывают местами наготу земли лишенной жизни.

От усопшей местности веет, недобрым, пронимает холодком ужаса, продирает до костей как в лютый мороз. Тянет от древа потусторонним бытием, вытягивает силы, будто хочет затянуть живые души людей, поглотить, насытить голод неуёмный.

Последние лучи солнца исчезают, одарив багрянцем искореженные сучки кроны. Отдана земля во власть ночи. От древа, словно отделившись от остова, набухает туман, расходится бежевой мутью, ступает ровным кругом, медленно погребая пространство.

Волос, кивает помощнику, подступает к Василию:

- Пора!

- Удачи и будьте осторожны! - с озабоченным видом напутствует посланник.

- Не вздумайте выходить из леса, пока мы не придём.

- Да ты что! - усиленно крестится Станислав Андреевич. - Чур, меня, чур!

Залышане перенимают конец веревки, к которому привязан убивец. На голове мешок, руки жестко связано, похоже жертва даже не догадывается, что ждет её совсем скоро. Уводят.

Туман как живой, кажется, ждал гостей, обнимает людей как руками, заворачивает, будто в саван непроглядной дымкой, скрывает от взора. Серая пелена достигает края неживой земли, замирает, клубиться, словно уперлось в стену. Постепенно приседает к земле и тонкой гладью пробирается в лес. Мужчины видя как к ногам подбирается, белёсая муть, пятятся назад. Но Берестов даже не смотрит на происходящее, напряженно вглядывается в непроглядную завесу, беспокоится за старца и юношу. Клубы наступают, огибают ноги посланника, ползут дальше, дымка достигает до щиколотки, ничего не происходит, просто туман.

Минуты бегут медленно, тянут душу. Вокруг туман захватывает лес, шевелится на уровне колен. Час, идёт второй. Клубы на границе медленно расступается, проявляя две призрачные фигуры залышан. Неестественно светлые, почти призрачные, чувство такое, словно сквозь тела струится туман. Даже половика луны едва высвечивающая округу, не даёт ясности. От них не падает и тени. Очей не видно, голос какой-то потусторонней:

- Идите вдоль границы на юг от древа в сторону вершины Белогорья увидите большой камень почти в человеческий рост, рядом рябинка. Копайте между ними, там вход.

Растворяются в матовой завесе, будто и не было никого.

- Мать честная... - креститься сотник. - Мы никуда не пойдем.

- И не нужно, - берет одну из четырех лопат Василий. - Ждите здесь.

Подступает Буян нежно, с улыбкой отнимает орудие труда, хлопает по плечу:

- Не боярское это дело землю рыть.

Остальной инструмент разбирают Добромил, Макар и Гордей. Девять человек по пояс в дымке бредут по траве между голой землей и лесом. На валун с рябинкой натыкаются скоро. Расстояние между ними меньше сажени. Не медля ни минуты, сильные руки вонзают лопаты в упругий грунт. Дело спорится лихо, через четверть часа, товарищи углубились на пол сажени. У Буяна лопата обо что-то скребанула. Ловко расчищают квадратную плиту в две третьи сажени по сторонам. В двенадцать рук поднимает, ставят на попа. Из провала пахнуло затхлым воздухом.

Запаляют факела, освещают проём. Вниз идет крутая лестница выложенная, судя по всему белым камнем. Свод имеет арочную форму, обложено тем же строительным материалом. Первым входит Веселин, смело с хитрой полу улыбкой на губах, вроде задумал чего. Спускаются все. Здоровяку Буяну как всегда тесно, но умудряется втиснуться в заброшенный ход. Опускаются под землю сажени на четыре, начинается прямой коридор, высота не очень комфортная в две трети сажени, приходится нагибаться, бедный Буян бредет, согнувшись чуть ли не пополам.

На определенном этапе начинается подъем, местами прерываемый горизонтальным ходом и снова вверх. Наконец достигают, запыхавшиеся, потные, вместимой площадки перед плитой закрывающей выход. Горазд с Буянов надрывая жилы, сдвигают каменную загородку. Пахнуло свежей прохладой, снаружи царствует туман, подсвеченный серебристым светом неполной луны. Осторожно выходят наружу. Ход замаскирован в стене средней скалы, торчат белые зубцы над захватившей просторы белой взвесью. Ни в одну сторону почти ничего не видно.

Веселин задерживает хотевшего идти в разведку Горазда:

- Дай-ка я пойду, я знаю что делать!

- Ты уверен? - недоверчиво переспрашивает Берестов.

- А ты думаешь, что я делал эти дни? - многозначительно вопрошает знахарь, не забывает поддеть! - Думал, от залышан прячусь.

- Грешным делом да, - не теряется Василий. - Ну, так что?

- Сейчас узнаешь, - удаляется травник, смыкаются клубы дымки за спиной.

Слева и справа слышатся голоса, близко или только кажется, слышимость отменная. Слышно как применяется трава ушедшего вперед товарища.

В нервном напряжение тянутся минуты, четверть часа. Сначала доносится звук сминаемой травы, проявляется силуэт знахаря. Улыбается с чувством выполненного дела:

- Готово, все спят.

- Так во что ты делал все это время, и втихую! - восклицает догадавшийся Василий.

- Чувствовал, что понадобится зелье. Но и событий торопить не хотел.

- Как все, спят? - хмурится Вольх.

- Их там полный шатёр, - пожимает плечами Веселин. - Может, собрание было или еще что.

- Ладно, разберёмся, - вынимает оружие десятник. - Пойдемте, а ты Василь останешься здесь, прикроешь тыл.

Уходят всемером ведомые травником. Берестов соглашается, помнит слова Воислава. Не один. Впереди встаёт Горазд с молотом наперевес, надежная защита.

Минут через пять появляется Буян, на каждом плече, по телу. Кладет добычу перед входом. Пара колодян с явными чертами присущими их народу. В темной одежде расшитой светлой вышивкой и полосатых штанах, не понять какого цвета, не хватает освещения. Здоровяк безмолвно уходит обратно. Постепенно, один за другим возвращаются товарищи, каждый тащит на закорках по человеку. Последними идут Буян, опять с двумя телами и знахарь налегке.

- Вот, думаю этот самый главный, - кладет ношу Вольх.

На травке мирно посапывает восемь знатных мужей. Лежат рядочком, спокойные, присыпаны серебристым гало.

- Кажется, мы всех полководцев взяли, там осталась мелочь всякая, в лучшем случае тысячники, - замечает Горазд. - Всех нам не утащить, проход неудобный.

- А зачем нам все, возьмём главного и уйдём, - предлагает Макар.

- Нет! Вдруг разговора не получится, тогда каждый воевода нам в угоду будет, - решает посланник. - Вот бы своим ходом отвести.

- Разбудить есть чем, - извещает Веселин, хлопая по котомке на боку.

- Верёвку бы, да глаза чем завязать, - оглядывается по сторонам десятник.

- Я сейчас, - ныряет в туман Горазд.

Возвращается скоро. Под мышкой пачка мешков в руке моток веревки. Пленных связывают по двое, руки за спину. Прежде чем одеть на голову мешок, знахарь каждому под нос суёт бодрящее зелье. Как только колодянин начинает приходить в себя сразу делают темную. Некоторые пытались скулить и брыкаться, но один тычок чем-нибудь острым в ребра успокаивал строптивцев. Объяснили шепотом, что от них требуется, поставили на ноги и повели тайной дорожкой.

Прежде чем все успевают войти в узкий проём, позади слышится нарастающий шум голосов, суета. Похоже, в лагере хватились пропажи.

Буян с Гордеем ставят задвижку на место. Поможет ли сбить со следа? Вперёд продвигаются медленно, ничего не видящие колодяне норовят сорваться со старых полу разрушившихся ступеней.

Наконец выход. Снаружи туман густой, не пропускает лунного света, в купе с ночной темнотой видимости никакой. Горящие факелы дела кардинально не улучшают, уже в двух шагах ничего не видно.

- Что с выходом, - вопрошает Добромил.

- Зарыть! - приказывают Берестов.

Плита глухо падает на место, закрывая провал в подземелье. Дружно впиваются лопаты в насыпь, летит земля на каменную твердь, погребая многовековой проход. Споро закидывают яму. Если кто-то попытается преследовать диверсантов, столкнётся с непреодолимым препятствием.

Уходят. Пленники смирные, слушаются. Веселин ведет сквозь пелену вереницу людей. Не заступает опасную черту, владений злого существа, не заводит в чащу, где можно заплутать без ориентиров. Не подвластное понимаю чувство, безошибочно указывает травнику путь.

Вот дорогу преграждает Волос, вид измученный, но довольный:

- Поспешайте братцы! Как бы хозяин древа не передумал.

- Давно ждёте?

- Нет, только пришли, вашу возню услышали, так и ушли.

Ведет староста, так как впечатлительные вояки из Тропы все это время пятились, сами не заметили, как отгребли на полверсты. Сотник, бледный в лице, и чрезмерно большими глазами, встретил прибывших с невыразимой радостью. Услужлив, заботлив, но нет-нет, да стрельнет взглядом по мрачной завесе в сторону мертвого дерева.

Свободных всего одна лошадь, на неё водружают полководца колодян. Остальных распределяют к воинам, чьи габариты наименьшие из всех. Семерым пленным не позавидуешь, перебросили через седло, не заботясь об удобствах.

Во главе колонны Волос с Веселином, им видимость не нужна, дорогу чуют, словно собаки след. Едут не спеша, хотя весит страх наткнуть на вражеский разъезд. Туман здесь по реже, но каждый ориентируется по светлому пятну факела впереди и с трудом различимому силуэту всадника перед носом. Вязкая завеса, как топкая масса. Ощущение такое, словно серо-молочная взвесь удерживает путников, обволакивает, липнет, того и гляди затянет как трясина. Замкнутость в недоброй пелене, давит на душу. Мерещится будто по пятам преследует злой дух, того и гляди вырвет душу.

На одном из поворотов, посланник отвлекся, и тут же налетел лбом на ветку.

- Чертова берёза, - ругается он, успев опознать дерево.

- Берёза - берёт за, - Вольх тут как тут со своей мудростью, отгоняет моральные оковы тумана.

- За что она берёт? - ворчит пострадавший.

- За душу!!! - многозначительно молвит десятник, добавляет. - За все она берёт, нет дерева нужнее в жизни русского человека.

- Для излечения разных хворей, - дополняет Даниил, оглядывается на знахаря. - А древесина какая, а береста, все на посуда, на обувь... А дёготь, без него сапоги не сапоги, плащ не плащ, да и все, что из кожи сделано - не вещь. Деготь - первое средство на земле.

- И тоже на лечение годится, мази всякие, - вставляет словечко Веселин.

- А веники - на корм скоту зимой или для бани! - молвит слово Макар. - А сок...

- Ладно, ладно, ваша взяла, - улыбается Василий, поглаживая ушибленное место. - Знаю я про берёзку.

Городских ворот достигают ранним утром. Туман у города редкий, видимость шагов триста. Возможно причиной тому яркое солнце, выглядывающее из-за пиков хребта. На входе большой отряд в несколько сто ратников, при полном доспехе. Ждут. Заметив отряд, но, не видя, кто, изготавливаются к обороне, оружие наголо. Поняв кто, оживают, радостно приветствуют. Все заходят внутрь вслед за прибывшими, затворяют ворота. Объясняют тем, что к утру в лагере Чуди Белоглазой случилось волнение, вокруг города снуют конные разъезды, заперлись от греха подальше.

Город придавлен тревогой. Гражданских на улицах нет, прячутся по дворам. Многие окна закрыты ставнями. Вои и дружинники, попадающиеся на улице, не улыбчивы, с хмурым видом по назначенным делам. Редкий туман волочится по улицам, больше похож на предвестника дымных пожаров. Угнетающая тишина свербит в ушах, даже домашняя животина умолкла, не слышно брехливых собак, не всрапнёт лошадь, на раздаться голос иной домашней зверушки.

Отряд прямым ходом едет к ставке. Во дворе встречает сам окольничий и прочей начальственный люд, не считая полсотни служивых.

- Вот ничего себе улов, - восклицает Ровнин глядючи на пленников. - Кто у них за верховода?

- Вот этот, - указывает Вольх на сидящего в седле колодянина.

- Этого ко мне, - приказывает Серафим Артомонович своим людям. - Остальных пока заприте где-нибудь.

Головой подаёт знак Берестову следовать за ним.

В главное помещение с пленным входит хозяин, воевода приглашают посланника, остальных просят пока побыть за дверьми. Пленного вводят двое вояк, усаживают на стул, без нежностей снимают мешок.

- Ба-а, никак сам воевода Ваймуг! - просветлевший лицом Ровнин разводит руками. - Здравствуй, здравствуй.

Перед ними стройный мужчина типичный представитель Чуди белоглазой. Светловолосый, ухоженный, прямой нос зависть для гордецов больных нарцицизмом, бесцветные глаза с разворотом цепко за всем следят, умное спокойное лицо, свидетельствующее о человеке большого самообладания.

На нём одежда похожая на кафтан, синего цвета расшитая серебристой нитью с узором растительной тематики, что-то похожее на вьюны. Наружу выглядывает белый воротник с желто-оранжевой вышивкой в виде трехконечной свастики, каждый из закруглённых окончаний сплетается с соседним знаком в один замкнутый узор. Носит штаны в красно-зеленую полоску, которые прячутся в светло-коричневых сапогах со слегка загнутыми носками и цветочным узором на внешней стороне голенища.

- А Серафим, - промаргивается колодянин, переводит взор на воеводу. - И ты Наум, здравствуйте.

- Я бы не желал в твоем положении здоровья, - плоско шутит Наум Васильевич.

- Я так понимаю, это тот, кто меня повязал, - не замечая потуг Наума, Ваймуг внимательно разглядывает Берестова. - Лихо, хитро.

- Берестов Василий Федорович, - представляется посланник.

- Ага, слышали мы про тебя, - кривит лицо колодянин. - Ты тот, кто поперек интересов латинских встал, Озерскому планы рушишь, черноградцев унизил. Теперь вот за нас взялся.

- Не до любезностей, - переходит к делу окольничий. - Ты мне скажи колодянин, по какому праву пришли на нашу землю.

- Она не ваша! - вскидывает белесую бровь Ваймунг. - Это наша земля и вашей никогда не была!

- Что? - теряет дар речи, ошеломлённый Ровнин, уставившись выпученными глазами.

- Это наша земля ходим тут, когда хотим и предупреждать никого не обязаны.

- Да ты я вижу наглец...

- Нет - это вы наглецы! - вскидывает подбородок воевода колодян. - Мстислав устроил нам подлость, вероломно напал, выгнал отсюда. Но мы не признавали за вами право победителя и договоров никаких не подписывали. Не забывай, мира меж нами до сих пор нет!

- Ты прав во всём, - опережает Ровнина посланник.

- И ты туда же, - исподлобья сверлит взором Серафим Артамонович.

Ваймунг рассматривает Берестова с нескрываемым интересом.

- Но вы ведь понимаете, Ваймунг, - продолжает Василий. - Придя сюда с такой армией, вы провоцируете войну.

- Вы её уже начали, - мрачнеет пленник.

- Когда это?

- Взяв нас в плен!

- А вы не пленники, вы гости. Мы вас таким вот своеобразным способом позвали, так как вы сами не желали с нами разговаривать, - поясняет Берестов. - Вы же ходите всем войском без предупреждения, вот и мы вас точно так же пригласили.

- Хм, резонно, - колодянин вяло пожимает плечами. - Ну, если я не пленник, то развяжите хотя бы руки.

Василий пристально смотрит на окольничего, тот держит взгляд не долго, отводит взор, кивает одному из вояк стоящих у двери на страже. Ратник в этот раз развязывает узлы с куда большим почтением.

- Перестарались же вы с путами, - разминает Ваймунг затёкшие руки.

- Ничего переживешь, - ухмыляется Наум.

- Если я не пленник, значит, я могу уйти!? - сужает веки колодянин.

- Не спиши воевода, - осаждает Ровнин. – Сначало поговорим.

- Если разговор получится, отпустим, - раскрывает ладони Берестов. - Если нет, то станешь тем, кем был только что.

- Я все понял, - воевода колодян напускает серьезное вражение на лицо. – Если не хотите осложнений, то опустите моих людей пока не поздно. И позовите моего завоеводчика Койду, я дам ему указания.

Окольничий, хмуря брови, не явной неохотой даёт распоряжения, посылает одного из служивых.

- Так о чем вы хотите со мной поговорить? – вздыхает колодянин.

- Зачем вы здесь? – вопрошает воевода.

- Ясен Дый! – широко улыбается Ваймунг. – Мы здесь за своим.

- Каким это своим, - кипятится Ровнин.

- Подожди, Серафим Артамонович, - выставляет Василий руку ладонью к окольничему. – Мы это понимаем, только не уж-то вы думаете, что вам так просто отдадут.

- Для этого я и привел войско, - напоминает колодянин. – Это весомый аргумент.

- Опят же ты должен понимать, что это не подействует.

- Тогда возьмём силой.

В двери входит отосланный воин с вопросом заводить ли колодянина. Получив положительное – да, раскрывает дверь пошире. Внутрь входит невысокий чудин с подбитым глазом, разминая перетянутые веревкой места. Похоже, это один из тех, кто брыкался вчера при пленении. Русичей окидывает надменным взором, вздернув подбородок, останавливается на Ваймунге, с вопрошающим видом.

- Вот что Койда, - воевода колодян удобно располагается за столом словно хозяин. – Вас сейчас отпустят. Это такое навязчивое приглашение поговорить.

- Больше похоже на разбойное нападение, - ворчит завоеводчик.

- Спокойно, ситуация и так не самая удачная для споров. Вы пойдёте и успокоите людей, пока не случилось непоправимого. Про меня скажете, что я тут задержался на переговоры, вечером вернусь.

Койда с явным недоверием поглядывает на присутствующих, похоже веры в подобное благородство нет ни капли.

- Будешь пока за старшего, - продолжает Вамунг. – Если не вернусь до захода солнца, считайте, что меня взяли в плен, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Тогда примешь командование войском на себя.

- Если ты не вернешься, - грозит Койда. – Я разнесу этот городишко по бревнышку!

- Не горячись, Тропа нам нужна, - воевода колодян вскидывает руку в успокоительном жесте.

- Значит, перевешаю всех руссов!

- Ого, какой прыткий, - подбоченивается Наум Васильевич, сдвигая брови.

- Ступай, - приказывает Ваймунг.

- Так я пойду, - все еще недоверчиво переспрашивает завоеводчик.

- Иди, - многозначительно произносит Ровнин, слегка прищурившись.

Койда, плечом, резко отпихивает служивого выходит за дверь. Дружинник недоуменно хлопает глазами, но никто не придаёт этому значения.

- Значит война! – возвращается Берестов к прерванному разговору.

- А как иначе!!! – злится колодянин, складывая руки на стол. – Мне это самому не нравится. Если уж быть откровенным, то я был против этой затеи. Думаете, я не понимаю, что меньше чем через три года нагрянут Черноградцы и нам понадобятся силы, чтобы противостоять набегу. А тут война. В независимости от исхода, сил у нас поубавится.

- Ага, значит ты голубь мира, - криво лыбится Наум.

- Глупо начинать драку именно в преддверии большого набега! – спокойно отвечает воевода колодян.

- Не уж-то Коло Дый не понимает всей ситуации, - вступает в разговор окольничий.

- Понимает, - горестно вздыхает колодянин. – Да нашлись умные головы, нашептавшие князю, что Гавриила можно припугнуть, и он все отдаст без драки.

- Да ну? – расширяются очи Серафима Артамоновича. – И он вот так поверил.

- Все не так просто, - нехотя поясняет Ваймунг. – Есть у нас группа бояр, что-то вроде ваших приспешников Озерского. С латинянами якшаются, торгом с ними не брезгуют, хотят жить в роскоши как магистры на севере. Так они сразу по смерти Мстислава начали князя обхаживать.

- И он их послушал?

- Это одна из самых влиятельных групп среди наших бояр, не хуже вашего Нездилы. Князь бы рад их не слушать, да больно многое от их мнения зависит.

- Никак чего пообещали? – вкрадчево спрашивает Ровнин.

- Не без этого, - хитро щерится колодянин.

- Лист! – выдвигает предположение окольничий.

- Ну, вот, - раскрывает ладони Ваймунг. – Вы все знаете. У последнего живого сына есть пара существенных недостатков.

- Какие же? То, что он сын Колодия, - смеётся воевода.

- Первое, Лист крут норовом, - не ведется колодянин. – А главное, любит он вас руссов. Отца давно уговаривает отказаться от тропы и заключить мир.

- Ага, вот и спешат бояре с отъемом Тропы, - резюмирует Серафим Артамонович. – Боятся, как бы Коло Дый не ушел к предкам. А тебя послали, что бы сынок ни рисковал жизнью.

- Все, верно, выдернули меня из деревни, вернули командование над войском и послали за перевал.

- Как это вернули? Ты что в немилости был?

- Это все из-за набега Черноградцев.

- А, это когда тебе по шее надавали.

- Командиром того отряда был Высокородный из знатного рода Ку. Весь их род славен именитыми полководцами и державными деятелями. Вот и мне попался такой.

- Я слышал, что последний из этого рода погиб девять лет назад в бою с дружиной Твердовича, - окольничий излучает недоверие.

- То был отец, а мне попался молодой, он то и есть последний в роду.

- Откуда такие подробности, - прищурившись, допытывается Наум.

- Мы ловим псвородов, но сначала с ними основательно беседуем, спрашиваем о том, о сем, а забывчивым помогаем вспомнить. Много интересного рассказывают, – самодовольно улыбается воевода колодян. – Это вы их сразу и того.

- Ладно, а бояре что? – возвращается Ровнин к делам насущным.

- А ничего, не скажу я большего, - скрещивает Ваймунг руки на груди. – Я и так много наболтал, не намерен наши интриги перед, возможно, врагами раскрывать. И на том сойдет.

- Ответь на один вопрос, - начинает Берестов. – Ты имеешь право вести переговоры?

- Я знаю, о чем ты, - протяжно вздыхает колодянин. – Единственное, на что я имею право, так это на безоговорочное принятие Тропы и всей волости отнятой Мстиславом.

- Если я тебя правильно понял, то никаких переговоров ты не уполномочен вести!?

- Нет, совершенно!

За окном грустит осенний день. Утренний туман, поднялся к небу, сбился в кучи, грозя разразиться противным дождиком, что так портит красоту осени, превращая её в промозглую и неуютную пору.

Кленовый лист, сорвавшись с ветки, мягко планирует. Подхватывает порыв ветерка, прижимает к окну. Трепещет золотистый посланец, словно длань осени стучится в окно, просится к теплу. Хочет порушка ненастная поведать о кристально чистом воздухе, сквозь который различимы дали сокрытые прежде зноем и пылью буйного лета. Рассказать о россыпях злата, покрывшие землю в лесах, что хрустит под ногой, предвещая студеные дни. Одарить свежим воздухом, свободным от гнуса и бессчетной живности, так докучающей жаркими днями и тихими вечерами. Поплакать дождями вслед улетающим птицам, сдобрит печальной слезой отходящую на покой природу. Спеть прощальную песню, шорохом опадающей листвы, журавлиным курлыканьем, завыванием в трубах, скрипом ставень под барабанную дробь дождя.

Лист дрожит, как прощальный привет ушедшего лета, что оделило землю зелеными коврами, яркими цветами, буйной жизнью. Осталось напоминание в виде день за днем убывающей зелени. А следом испаряется тепло, как банный пар с намытого тело, уползает незримо, куда-то в южные страны, оставляя просторы в пользу нависающего с севера Карачуна. Придет, закует влагу в оковы хладные, заметет улицы, посеребрит деревья, закутает людей в теплые одежды, нарумянит щеки.

Между белым безмолвием природы и буйной зеленью жарких дней, царствует роскошная осень. Собирает обильную жатву листвой самоцветной, питает землю сыростью, сгоняет стаи птиц в далёкие края.

Срывается с высот поднебесная сырость, ударяет в стекло. Скользит капля, вниз оставляя размытую дорожку. Отпадает кленовый посланник осени, уносит за собой отголосок благодатных времён, уступает дорогу слезе печальной поры.

Не ведает природа, что деется в хоромах, за окном, не приметит людской грусти и забот. Что бы ни случилось – все пройдет, занесёт листвою чьи-то останки, взбрызнет дождичком обгоревшие срубы, смешает с промозглой порой беды, что придут за войною. Сотрет со временем боль и страдания и все пойдет своим чередом.

- Значит, зря мы тебя сюда притащили, - огорчается Серафим Артамонович, поджимая губу опуская взор в пол. – Все идет к войне.

- Почему зря, поговорили по душам, спустя столько лет, - Ваймунг пытается поднять настроение собеседникам. – Прояснили ситуацию.

- Что, нельзя ничего сделать? – в сердцах восклицает воевода.

- Боюсь, что нет. Теперь все зависит от Гавриила Мстиславича! – Ваймунг выдерживает драматическую паузу, напоминает. – Так я пойду!?

- Не спеши, - расправляет плечи Берестов. – Есть еще я!

- Ты, - удивляются все. – А что ты можешь?

- Помоги мне добраться до Коло Дыя!

- Как? Проводить тебя до князя нашего? – усмехается колодянин.

- Напиши охранную грамоту! Сам доберусь.

Колодянин свернув губы в трубочку, зависает на минуту. На лбу выступают тонкие складки, видно как ворочаются мысли, там позади в черепной коробке:

- Хм, это большой риск, - нехотя молвит Ваймунг. – Тебя могут повязать особо ревностные служки, мало ли какие грамотки, а сегодня рус - есть рус!

- Что, твоя подпись не имеет цены, - жалит Василий сомолюбие знатного чудина.

- Имеет! И не малое, – поднимает подбородок воевода колодян. - Но обстоятельства могут измениться. Потом, есть другие военноначальники стремящиеся проявить черезмерное усердие.

- Мне нужно к Колодию, я послан Гавриилом Мстиславичем для переговоров, а тут вы, - наседает посланник. – Мне просто необходимо попасть в Дыев, всенепременно! Помоги предотвратить войну.

- Я дам тебе подорожную, но запомни это риск, - наваливается Ваймунг на стол, максимально приближаясь к Берестову. - Ты пойдешь как по канату через пропасть.

- Я понял! Пиши.

- Даже если я напишу, ты не сможешь перебраться через перевал, - тянет резину колодянин. – Дорога забита моими людьми, подходят полки, обозы. Даже если ты доберешься до столицы, то грамота действительна только до ворот, а там только Дый ведает, что с тобой сделают.

- Пиши бумагу, - наседает Василий. – В противном случае прямиком пойдешь в поруб. Война, так война!

С правой стороны к воеводе подступает Ровнин с листом бумаги в руках. С другой стороны заходит Наум Васильевич, услужливо придвигает чернильницу. Оба нависают над гостем-пленником, внимательно разглядывают темя. От стены подступают вояки, кладя длани на рукояти, готовые при первом же знаке, слове действовать.

Колодянин неспешно подвигает лист, берет перо, подносит ближе к глазам, пробует указательным пальцем остриё. Вздохнув, макает в чернила.

- Боюсь, в этот раз деревней не обойдется, - Ваймунг, грустно разглядывает лист бумаги.

Решается. Неспешно выводит каракули, при каждом заборе чернил, старательно обтирает излишек о край чернильницы, пишет не торопясь. Следит за кончиком, старательно выводит каждую букву, смотрит, чтобы чернила ложились равномерно. Чувство такое, что не хочет колодянин писать, а если напишет, тут же порвёт.

- Ну, вот, нацарапал подорожную.

- Печать бы сюда, для основательности, - заглядывает Ровнин через плечо пишущего. – Да, до твоей палатки не добраться.

- Зачем же палатка, - плутовато улыбается колодянин, лезет под одежду. - Все свое ношу с собой.

Достаёт диск похожий на медальон, приподнимает над головой, что бы лучше разглядели. Доволен собой, хвастается. Сумел вещь спрятать, не нашли при обыске.

- Давайте веревку и чем запечатывать.

Серафим Артамонович даёт распоряжение.

- А теперь послушай меня, - обращается Ваймунг к Василию. - По эту сторону хребта старайся вообще не попадаться моим людям. Не знаю, как ты переберешься на ту сторону, но там будет попроще. А главное у тебя есть дней двенадцать-пятнадцать, не больше, пока Гавриил с войском не придёт. А там..., там только Дый ведает!

- Запомнил, - играет жвалками посланник. - Скажи мне по чести - есть хотя бы маленькая возможность остановить бойню.

- Да, вопрос, - собеседник переводит взор за окно. - Как говорится, надежда есть всегда. Думаю, маленький зазорчик у тебя есть. Но! Все зависит от Коло Дыя, если повезёт добраться. Князюшка наш с причудами, должен знать. С какой ноги встанет, так и будет. Но причуды сии, как ни странно всегда шли на пользу державе и народу, тем и спасаемся, кто бы что ни думал.

- Благодарю на этом, разберёмся.

Принесли печатные принадлежности. Оформляют грамотку должным образом.

- Ну, вот принимай, - отжимает печать Ваймунг, подвигает бумагу к Берестову.

Документ берёт окольничий, на пару с воеводой читаю внимательно. Лица недовольные, перечитывает. Изучив, переглядываются.

- Годится, - выносит вердикт Ровнин.

- Ну, не смею вас более задерживать, - воевода колодян обнажает зубы в добродушном оскале. - Пойду я.

- Иди, - соглашается Серафим Артамонович, просит воеводу. - Наум, проводи гостя до ворот.

На пороге колодянин задерживается, внимательно смотрит в глаза Берестову:

- Если честно, я искренне желаю тебе, Василий Федорович, удачи!

- Благодарю, - кивает посланник, но воздерживается от пожеланий.

Мнется гость, поглядывая на щели в полу, вздыхая, молвит:

- Честно говоря, я не верю, что у тебя хоть что-то получится. Даже надеяться не буду.

Зависает меж четверки вельмож сгусток тревоги, воздух сжимается в комок, студенистый как кисель. Скрестились взгляды наполненные спектром тяжких эмоций, молчат, не до болтовни. Уходят.

- Рискнешь? - со слабой надеждой в голосе переспрашивает Ровнин.

- Сделаю все, что в моих силах, - твердо отвечает Василий, пристально глядя в очи собеседнику. - Только вот как на ту сторону по-быстрому забраться.

- Это не беда, - усаживается хозяин за стол. - Есть севернее тракта, дорога на старую каменоломню, по дороге всего пару деревень, не думаю, что всё это заинтересует колодян.

- А дальше?

- От каменоломни идет дорога через горы, не очень хорошая, но пройти можно. Выходит на перевал прямо к заставе дыевичей. Там уж попробуй сам через заставу. Оттуда вниз ведут три пути, там будет из чего выбрать, что бы ни путаться под ногами. Дам вам проводника.

- А другие перевалы?

- Далеко не поспеешь.

- Хорошо, - подсаживается Берестов поближе к Ровнину. - Мне нужно кое-кое: снаряжение, припасы, денег бы не помешало. На рынке не купить, цены выше Белогорья.

- Денег не дам! - осаждает окольничий прыткого посланника. - Лошадей тоже не проси. А вот со снаряжением чего-нибудь придумаем. Скажи, что надо, посмотрит на наши возможности. Помогу чуточку с провизией, но не много, только что б до Дыева хватило. Сам понимаешь, а вдруг осада, нам самим нужно.

- И на том спасибо, - рад Василий и этому. - Пришлю людей, они все скажут и возьмут, что дадите.

- Когда выезжаешь?

- Завтра утром, - чувствует Берестов усталость, накопленную за бессонную ночь. - Дозволь спросить.

- Спрашивай!

- А откуда вы так хорошо знаете воеводу колодян?

- Ах, Ваймунг, - машет рукой окольничий. - Дядька его родной жил здесь в Тропе, а сын дядьки, брат двуродный значит, служил у меня под началом. Вот и посещал родственников, раз, два в год. Птица большого полета, тысячный был, так и познакомились. А как воеводой стал, так всю родню и вывез, лет пять уж как.

- Ясно, - уже не терпится Василию вернуться к своим и начать собираться в дорогу, да и выспаться.

- А теперь давай-ка обговорим твой путь и некоторые особенности поведения у колодян, - Ровнин достает лист бумаги, кладёт между ними. - Для пущей надёжности.

Пока обсуждают, возвращается Наум Васильевич в приятном расположении духа.

- Проводил? - встречает Серафим Артамонович вопросом.

- До самых ворот, - брякается воевода рядом с ними. - Там его Койда с парой сотен конных ожидали, серьезные такие.

- Как там Колодяне, на штурм идти не собираются?

- Нет, успокоились, в войске все как и вчера было. Разъезды вернулись, мужики их обеды варят.

- Очень хорошо, глядишь и обойдётся.

- Они тоже не хотят драки, берегутся.

- Пока бояре бьются, мужики стерегутся..., - многозначно произносит Ровнин.

- ...а как разойдутся, так вдовы наревутся, - заканчивает поговорку Наум Васильевич.

- Все, Василий Федорович, теперь вся надежда только на тебя! - пристально смотрит окольничий на посланника. - Иди, собирайся в дорогу.

- Утром придём провожать, - добавляет воевода.

- Ну, тогда я не прощаюсь, - направляется к выходу Берестов.

- Послушай, - у дверей окликает Ровнин. - Если у тебя получится, до конца своих дней буду твоим должником!

- Ты взялся почти за безнадежное дело, можно сказать, на верную смерть идёшь, - добавляет Наум. - Но в душе мы с тобой!

- С богом, братья! - кивнув, Василий выходит.

Затянутое небо свисает низко, ползущие тучи цепляются рыхлым брюхом за скалы Белогорья. Нет-нет да исчезнет из вида вершина вместе с шатром полководца. Впечатление такое, что природа хочет поглотить зачинщиков беспокойства.

На землю иногда срываются редкие капли, оставляют тёмные пятна, следы ненастья. Упадёт на руку, на лицо холодная влага, напоминает о бегущих деньках, о приближении новой поры, где прохлада смениться трескучими морозами.

Шелестит ветерок листвой в деревьях, обрывает утратившие силы желтые листки. Волокутся по полупустым улицам, словно караваны беженцев спасающихся от войны. Иной раз пройдет путник, собьет с пути, растопчет. Но листья бредут и бредут, как предвестники несчастий.

Над всем городом весит ореол подавленности. Возможно, горожане отчетливо осознали серьезность нависшей беды, прочувствовали. Берестов под тяжестью взваленной ответственности, чувствует настрой города особенно. Всё это, да и усталость давят на плечи как пудовые гири, подрагивают колени. Искренне надеется, что не от страха.

У корчмы ожидают собравшиеся в обратный путь залышане, не хотят ждать до утра, спешат. Прощаются.

Товарищи Берестова при деле, понимают, что завтра в путь. К Василию подступает Мазур, отводит в сторонку.

- Василь, я вот про Сивко, как с ним быть.

- Чего ты хочешь, - не желает Берестов идти на встречу, но понимает, по-другому не получится.

- Нельзя вот ему здесь оставаться, погибнет вот парень, - молит Мазур.

- Хорошо, возьмём с собой, но под твою личную ответственность, - сдается посланник.

- Да я, да вот его... Да вот он у меня, - убегает радостный Мазур.

Василий обрисовывает спутникам ситуацию, объясняет план дальнейших действий. В конце, во главе с Вольхом, снаряжает нескольких к окольничему за обещанными припасами.

К ужину возвращаются. Вольх хмурый:

- Из вещей, что нам нужны, дали почти все, а вот с едой беда, пожадничал окольничий. Боюсь, до места не хватит.

- Придётся поголодать, - замечает Веселин.

- Голод не тётка, а мать родная! - Тихон тут как тут.

- Справимся, - утверждает Берестов. - Кушаем, и спать, надо отдохнуть перед дорогой.

*****

Первый перевал встречает дождём с мокрым снегом. Дышится с трудом, отвык от разряженного воздуха. Ветер бьет в лицо, пронимает до костей, да еще снег на одежду липнет, отдавая влагу. Косые струи хлещут по открытым частям тела, колит тысячами игл полу обледеневшая влага. Леденит колени, длани, плащ обвисает мокрой ношей, сковывает движение. На вершинах камней налипают белые шапки, с них сочится сырость, оставляя полосы на еще сухих, но не доступных непогоде местах. Земля теплая, не успела остыть, не дает нарастать снегу, плавит зыбкую порошу. Конь норовит свернуть в сторону, не нравится скотинке прелести погоды.

Вперед, не до привала, необходимо преодолёть продуваемую всеми ветрами седловину, скрыться на другой стороне.

Со спины слышен вой, не очень далеко. С утра увязались горные волки, свирепые, вечно голодные, но необычно умные для зверей и бесстрашные. Опасный противник в количестве более трех штук, даже для вооруженного путника. Остаётся надеяться, что твари найдут добычу полегче, иначе не дадут ночью покоя.

Перевал позади, по другую сторону ветер дует слабо, снег и дождь не бьет в лицо. Медленно, под небольшим углом, падают сгустки снега и воды, припорашивают сверху, всадник на коне похож на снеговика, облеплен мокрым хлопьями, кажется, поддай мороз и застынет ледяной фигурой до весны или навечно.

Достигает хвойного леса. Радом с дорогой приметно сооружение наподобие навеса, часть крыши прохудилась, но это лучше чем пытаться соорудить убежище самому в отсветах стремительно убывающего дня. Смеркается.

Найдены сухие дрова, заготовленные кем-то и предусмотрительно припрятанные в сухом месте, разгораются, обдавая долгожданным теплом. Подкрепится и спать, до границы осталось не много, а что будет там, только Тха известно.

Перекусив, Ахав устраивается ко сну, но прежде вслушивается в тишину ночи. Все покойно ни намека на следовавших в первой половине дня волков. На всякий случай, рядом с костром заготавливает сухие ветки, в случае опасности быстро спихнуть в угли и получит яркое пламя. Изготавливает из смолистой ветки простенький факел, рядом с лежанкой кладёт увесистый боевой нож из пожитков Вешина. Засыпает.

Середина ночи. Конь фыркает, его что-то тревожит. Сон прерван. Одним движением спихивает хворост на тлеющие угли, дует в середину. Вспыхивает язычок, ещё один, занимается ветка, щелчок, пламя жадно пожирает сухие ветки, дает свет, разрастается. В отсветах пламени, в шагах десяти, алчно поблёскивают парные огоньки. Волки. Свет холодных глаз мельтешит по другую сторону огня. Шесть пар хищных буркал голодным отсветом будоражат кровь. Вздымается адреналин, обостряя чувства. Первая зверюга заходит справа, вторая слева, атакую почти одновременно. Отмахивается факелом. Третий хищник имитирует нападение во фронт, будто хочет прыгнуть через костёр. Тут же атака с двух флангов, от левой отмахивается огнём, правую пытается резануть ножом, но хитрая животина вовремя уворачивается.

Двое хищников нападают с противоположных сторон на скакуна. Лошадь фыркает, брыкается, пытается вырваться, дико ржет от страха. Хлипкая конструкция дрожит от рывков, готова обвалится.

Что-то брякнулось на настил сверху, вот он шестой зверь. Тут же атакуют с двух сторон. Ахав отступает, прижимаясь спиной к жердям стены, левую тварюгу отпинывает ногой в грудь. Справа атакует, лязгает оскаленная пасть, брызжет слюной. Факелом попадает по морде, чуть не сбив пламя. Пахнуло палёным. Зверюга сверху прыгает на круп лошади, бедная животина в ужасе встаёт на дыбы, громко ломается жердь, пронзая округу звонким щелчком. Часть пристанища заваливается, а конь получает свободу. Уносится в ночь, издавая громкие звуки, а следом увивается стая.

Ахав облегчённо вздыхает. Поймают лошадь или нет, но сюда точно не вернутся. Приводит в порядок, что еще можно поправить, укладывается спать. Нет беспокойства, хорошо знает повадки горных волков, на людей нападают лишь, когда положение совсем отчаянное и нужна хоть какая-то добыча. А эти атаковали лишь для того, что бы ни мешал им отбить коня. Ввели в заблуждение.

Засыпает с трудом, много думая о возвращении. Перевал встретил непогодой, атака зверей, убежавшая лошадь, словно неведомая сила, нагромождает препятствия, не пускает домой. Тихая ночь, снег прекратился с уходом стаи. Угасает пламя, спадают языки, а вслед за ними веки.

Утренний завтрак приподнимает настроение. Округа принакрыта тонкой белой бахромой, ночью падал снег, взял своё. Отчетливо видны следы волков и лошади, ведут на восток прямо по дороге.

Собрав пожитки, бросив седло и порванный мешок с остатками овса, вот будет пожива птицам и мелкой живности. Уходит, вновь таща груз на спине, закончился комфорт. Под ногами чавкает, расползается снежная подушка хладной жижей. Белый ковёр удерживает влагу, не давая просочиться или стечь. Мерзкая погода.

Ноги постепенно отсыревают, сушка на коротких привалах не даёт улучшений, обувь быстро напитывается сыростью. Днем, не смотря на затянутое небо, снег значительной частью истаивает, имеются обширные просветы относительно сухой почвы. Путник старается идти по открытым частям, избегая сволочной сырости, притаившийся в приветливой белизне.

На дне долины, справа от дороги натыкается на следы пиршества волчьей стаи, дожали бедную лошадку. На останках коня хозяйничают вороны, лениво поклевывают падаль, рядом суетятся сороки, прорезая тишину пронзительным стрекотом. По участкам снежных полей видно, что волчья стая ушла на юг, вниз по долине. Хороший знак, не придется встретиться с опасными зверями, есть шанс без происшествий добраться до Мешмека.

Поглядывая вперед, на следующий этап перехода, где наверху ждет очередной перевал, надеется, что ранняя осень не превратится в снежную предвестницу зимы. Смерти подобно застрять в голой долине. В мыслях обращается к всемогущему Тха. Прося силы и благополучной дороги, обещая взамен исполнить предназначение. Взывает, искренне раскрывая душу.

Всколыхнулся воздух порывом свежего ветерка, разошлась тучка, образуя окно. Оттуда полоснул луч солнца, обдавая высокородного теплом.

Знак? Грудь распирает, по телу проносится волна жара, прибавляет сил. Тха наполнил благодатью? Или просто вера вскрыла потаённые силы, высвободила скрытие для волевого усилия резервы. Главное нет страха.

*****

Святослав прижимается спиной к стене сторожки, прячется от нудной мороси, спадающей из небесной пелены свинцового цвета. Старая древесина сруба, в неясном свете ненастного дня, совсем серая, строение кажется замшелой развалиной. А ведь сооружение поставлено сразу после набега почитателей Тха. Не так давно стоит прибежище стражей моста. Многоцветная осень привносит печаль во все стороны жизни, напоминает о ждущей каждого осени жизни. Когда-нибудь, одна из осеней станет последней, а может статься и эта. Не хочется о печальном, все ходят под богом. Но непогода навивает тоску, заскучал по родным краям, по любушке спасённой, но отвернувшейся от спасителя, не разобравшись. Была ли любовь? Теребит сердечко печалью смертной, не спрятаться за бессмысленной ездой по малолюдной округе, находясь вне самой лучшей компании. До волчьего воя хочется вернуть старые деньки трех летней давности. Но нет возврата, осталась в душе безликие призраки былого счастья. На судьбу не жалуется, поступал, как сердце велело, не пошел против душеньки.

Очередной раз вспоминает с благодарностью Вольха и его людей, княжну. За то, что рассудили по справедливости, подсобили в трудный час, устроили в неплохую компанию. Пришлось побороться с Дауром, почти победил, зато добродушный боец потом хвастался как встал в поединке против лучшего бойца на Руси, из дружины Твердовича и что многое у того почерпнул.

Пантелей, не смотря на свою лютую «любовь» к псвородам, все же позволил остаться и быть помощником Даура. Занятие не трудное, дозорами объезжать подвластные земли, да соответствующую плату с купчишек взимать за проезд. Как раз чем и занимаются товарищи при личном участии Даура, проверяют караван, пришедший с юга. Последнее время торговцев становится все меньше, осень не самое удачное время для путешествия в пустынных местах. Основной торг ведётся по воде, только летом бурлит Лиходолье торговым людом.

Торговцы с проверяющими о чем-то спорят, кажется, не устраивает цена за проезд. Что-то происходит. На время спадает оживление, в рядах проверяющих непонятная озадаченность, от них отделяется фигура. Бежит Ялиг, шустрый малый, возбужден, подскакивает со словами:

- Смотри Вятос, какая странная деньга, золотая!

- Показывай, что там у тебя, - отзывается Святослав, с ленцой и явным безразличием.

Разглядев, что за монету притащил товарищ, подпрыгивает с места, словно дикобраз вонзил сотню игл в заднее место. Подобную чеканку видел только в одном месте, сопряженном не с самыми приятными воспоминаниями, монета которой нет ходу в Белоградье. Золотой кругляшек поглядывает грозным символом чужого бога, как укор из прошлой жизни, за предательство и обман данной клятвы. Полоснуло холодком вдоль позвоночника. Чудится за чужой денежкой странная, отдаленно знакомая тень. Откуда столь странная вещь в вольных местах?

- Это же золотой цкан!!! – ленивую истому смыло как мыльную пену под сильной струёй. - Ты где его взял?

- Так торговцы мостовой сбор хотят им уплатить, – Ялиг удивлен реакции соратника, что-то странное в диковинном платежном средстве.

- А ну, пошли, - с нахмуренными бровями тащит за собой Ялига. – Покажешь кто это там такой умный.

Остальная часть Дауровой ватаги и торговцы замечают светловолосого движущего на них словно грозовая туча, доберется и начнёт карать и не миловать. Разговоры и споры обрываются, будто внезапно засыпало звуки снежной лавиной. Ждут стремительно приближающегося Святослава, кто-то даже пятится, пока не натыкается на подводу.

- Чья монета? - без обиняков наседает прибывший.

- Вот этого, Нечая, - лезет под руку Ялиг.

- Моя, - спокойно отвечает торговец.

- Где взял?

- Как где, у черноградца, - Нечай пожимает плечами.

- Где, когда, у какого еще черноградца? – Святослав в возбуждении требует ответа, глаза блестят, а в их глубине мерцают недобрые тени.

- Так это, - тушуется торговец от напора. – Почти неделю назад, у моста через Перуницу. Один был, пеший.

- И что он вот так взял и дал тебе целый золотой?

- Нет, почему же, он коня купил, харчей, овса. Этим заплатил, других у него не было.

- Ты уверен, что это черноградец?

- Конечно, - Нечай отчаянно кивает. – Кожа красная, нос большой с горбинкой. Черноградец и есть.

- Опиши, как он выглядел? – не ослабляет хватку Святослав.

- Как все черноградцы, правда, одет был в нашу одежду – сапоги, штаны, рубаха, да только сидело на нём всё это как-то не складно. Ну, поверх куртка, черноградская, такие только у них шьют.

- Чего он там делал?

- А мы не спрашивали, - пожимает плечами торговец. – Встретились, вместе потрапезничали, посудачили о том, о сём, переночевали, да разошлись каждый в свою сторону.

- Куда он пошел?

- Известное дело на восток, - хмыкает Нечай. – Через перевал, там больше некуда.

- Ты, Нечай, забыл сказать, что у путника на рукаве нашивка была, - подсказывает один из торговцев.

- Нашивка? Какая еще нашивка, - отвисает челюсть, в глазах мерцает догадка.

- Ну, да! – спохватывается Нечай. – На куртке на рукаве была нашивка.

- Нашивка со знаком?

- Да со знаком.

- Не помнишь какой?

- Как же помню, - улыбается торговец.

Ломает веточку, на земле выравнивает площадку и старательно, под жадными взорами, выводит странный рисунок.

- Ты уверен, что это он? – бледнеет Святослав.

Не верит воин глазам. Сей символ, должен был кануть в бездну небытия, выветрится из памяти ветрами времени, стать историей, но вот носитель его всплыл из небытия всего неделю назад, расплатился и ушел в родную сторону. А может молва о скоропостижной гибели не была верна, кто-то что-то недопонял, пустил слух, навел понапраслину. Хоть и ошибочен рисунок, но его ни с чем не спутать, прочно пропечатался в памяти знак гордого дворянина из могущественного и именитого рода высокородных семей, преданного пса интересов державы держащей в страхе весь известный мир.

- Вроде похож, - передёргивает плечом Нечай, в голосе явственна неуверенность.

- А может так, - перенимает светловолосый палку и правит одну закорючку.

- Вот, точно такой, - в разнобой бубнят торговцы.

- Уверен? - чуть не вскрикивает воин, отшвыривая палку.

- Точно он, - стоит Нечай на своём. – Вот те крест!

Святослав шарахается от торговца, с лицом цвета первого снега и печатью тревоги. Страшная догадка подтвердилась, появления носителя грозного символа не сулит народам Белоградья ничего хорошего, особенно в свете предстоящего набега. Лучше бы этот человек сгинул, как ходила молва последние месяцы. Почему по ничейным землям бродит знатный черноградец, да еще в одиночку, большая странность. Странно, что мысль о том, что одежду одел кто-то из спутников высокородного в голову не приходит. Это все из-за нескольких лет проведённых среди народа из долин Железных гор. Ни один безродный, даже другой высокородный никогда не оденет одежду со знаком иного рода. Если обстоятельство принудит к такому шагу, то вынужденный носить подобную одежду при первой же возможности отпорет не принадлежащий ему знак рода. Чудная особенность, но это так же непреложно, как и заход-восход солнца. Традиции высоких родов чтятся неукоснительно.

Время не ждёт, чрезвычайно необходимо доставить важную весть, заинтересованным в этом людях. А знать об именитом черноградце должно одной хрупкой особе и вседержавному родителю.

- Он нехристь, - зачем-то говорит Даур, реагируя на странности помощника.

- Мы это заберём, - бывший псвород показывает цкан, зажав двумя пальцами. – В счет уплаты мостового сбора.

- Да берите, берите, конечно, - Нечай с явным облегчением расстается с обузой в виде чужого золота.

- Даур, - требует Святослав. – Нужно срочно ехать к Пантелею и доложит обо всем. Дело не требует отлагательств.

- А с этими что? – мнется старший.

- Брось ты их, цкана хватит.

- Ты уверен, что этого хватит?

- Даур, оставь! - сердится Святослав. – Давай по коням! Поспешайте братцы.

Провожает торговый люд лиходольских мздаимщиков со странными чувствами. Некстати появилась лишняя мытня в сих местах. Много берут, того и гляди, торг прибытку перестанет давать, а на лодью, что бы по Славутичу ходит, гривны надо заработать. В долг не возьмешь, иначе полжизни отрабатывать придется, а если неудача какая, то прямая дорога в закуп.

А тут так удачно вывернулись. Этот странный южанин, почти подаривший кусок золота, за старого коня и не вполне хорошую еду. Но плата тяготила карман, что-то в желтом кусочке было неправильное. Дух у монеты тяжкий, странный, будто зовет за собой несчастья, тревожило душу. Жалеть уж стал Нечай, что вообще взял в оплату, лучше бы подарил коня и остальное. Мысли появились в голове, взять да выбросить злато. А вот, пригодилось, одной монетой расплатились. Весь честный торговый прибыток на руках остался, хороший поход оказался, глядишь, сбросятся в складчину, да прикупят кораблик, не придется больше кормить лиходолских оборванцев.

Не для них был дан платёж. Видно золото предназначалась высшими силами для чего-то другого, а он оказался лишь курьером в замысле больших игр ведомых неявными силами, чьи замыслы не постичь простым людям.

Будто камен спал с души вместе с отданным златом. Но происшествие немало озадачило. Что так повергло в тревогу воина, чем растревожило лиходолцев чужая монета? Спрятана неведомая тайна за золотым кругляшкам и его странным владельцем. Ишь, как спешат служивые. Скачут в галоп, не оглядываясь, словно убегают от воинства преисподни.

*****

Окольничий, как и обещал, пришел провожать не свет не заря, застал ватагу Берестова за погрузкой имущества по запасным лошадям. Пришел не один, следом входят во двор, воевода и прочие знатные люди Тропы, виденные на стрельне, но и на улице людно, сотни и сотни, всё больше служивый люд в чинах.

Прямо демонстрация в поддержку мира. Неловко как-то под пристальными взорами стольких людей. Гомон слабый, приглушены звуки, пришедшие больше молчат, лица постные, для радости нет повода, тревожно всем.

Ровнин представляет мужчину лет пятидесяти или чуть больше, с глубокой проседью в волосах и большими кустистыми усами. Проводник по имени Спиридон Афанасиевич.

Напутствие недолгое, несколько фраз, сухое прощание, в глазах отсвет слабой надежды, все уже сказано, а лицемерию не место, не та ситуация. Знают, на что идут и чем авантюрное предприятие может закончиться для горстки смельчаков. А неудача в целом, большой войной.

Выезжают. Безмолвная толпа провожает взглядами, вся палитра печальных эмоций отражена в лицах, с откровенным неверием и слабыми отсветами веры в лучшее. Стоят, молчат и только жгут спины многочисленные взоры.

В городе странный покой, но люди подходят к воротам, выглядываю в окна, словно по улице идет траурная процессия важного горожанина. Провожают всадников, везущих при себе искорку надежды. Вот угаснет и погрузится округа во мрак отчаянья.

Ноша, взваленная Берестовым, с каждым днем становиться тяжелее, рискует не только своей головой, но и судьбой державы, жизнями десятков тысяч людей и судьбами сотен тысяч. Теперь и повернуть нельзя, невозможно отказаться. Как бы не вертелось собственное эгоистическое чувство, но именно сейчас он сам ничто, а часть огромного целого. Связаны одной судьбой, одним роком, нет места эгоизму иначе гибель целого.

Странное это чувство, быть частью чего-то великого, но в тоже время сильное и могучие, изгоняет страх, одна решимость, граничащая с фатализмом.

Выезжают в западные ворота, путь отчасти знаком. Придется ехать той же дорогой, мимо мертвого Древа, дальше на север, а там поворот на восток.

Позади всех дребезжит повозка Тихомира. Как ни уговаривали торговца не ехать с ними, но он уперся, аргументируя настойчивость тем, что в данной ситуации товар втридорога сбыть можно будет, от такой выгоды отказаться не может. А на все предостережения и вразумления отвечал, как всегда, сномом поговорок. Сильно не упрашивали, раз решил человек, пусть едет. Обещал не быть обузой. Как заметил Спиридон, такая подвода должна пройти по старой дороге.

Зато в подводу пристроили счастливого Сивко, подле верхом едет Мазур, вспоминая дни юности. Счастлив в новой ипостаси, нашел занятие по душе. На привалах показывает пареньку, умение в разных и не всегда приятных вещах. То ножиком помашет, то разные способы изъятие кошельков продемонстрирует, разные хитрости и уловки. Зуёк во многих науках сведущ, не много уступая старшему товарищу, даже в обращении с ножом, оказался чуть не виртуозней наставника. Интересно старому мазурику возится с юношей, много общего, забылся от прочих невзгод.

Минуя окрестности погибшего Древа Путей, охватывает путников хладная завеса неведомой, но враждебной к жизни сущности. Ощущают голодный взор злобной твари. Не видно мертвых останков за плотной стеной лесного массива, но каждый чувствует, всеми струнами души колебание недоброго духа властвующего в неживой плоте древа.

Проезжают по скорому неспокойные места, озираются по сторонам, беспокойство зацепило каждого.

Миновав опасную зону, выезжают на мощенную белым камнем дорогу. Это единственный полностью мощеный тракт на всё Белоградье, называемый Змиевым трактом, потому как тянется от Тропы до Белокаменска и далее до Козарской столицы вдоль Змиева хребта, нанизывая на себя все восточные волости Руси. Путь является важнейшей транспортной артерией Белоградья, так как соединяет меж собой Козар восточную Русь и Западные районы Чуди белоглазой в единую сеть, значительно облегчая коммуникацию и торговлю. Обычно здесь даже зимой много транспорта и путешественников, это сейчас ближе к оукраине отрезок, ведущий к Тропе запустел. Не располагает к путешествию и торгу чужая армия устроившаяся лагерем на Белогорье.

По рассказам Вольха, дорога изначально вымощенна древним народом, но после их исчезновения, была большей частью уничтожена, стихиями и иными природными явлениями. Не укрепляли её заклинаниями как ту, что сохранилась между болотами и Великим лесом.

Черноградцы обитавшие в этих местах еще до прихода песьего племени частично восстановили дорогу, целиком подражая первым строителям, что странно, выкладывали белым камнем. Значительно к восстановительным работам приложилась Чудь белоглазая, но до ума путь довели только под неустанным надзором Великого князя, Романа Даниловича. С тех пор тракт ремонтирует время от времени, если на то нужда появляется. Правда от участков, проложенных древними, да и подражателями черноградцами, на сегодня почти ничего не сохранилось, так местами, вдали от больших поселений, где ремонтом заниматься особо некому.

Движение по удобной брусчатке продлилось недолго, верст пять, а там поворот на восток. Не дорога, а добротно укатанная колея, видно часто пользуется для езды.

Вечером, ближе к закату, к северу от дороги, в ложбинке вдоль ручья растянулась небольшая деревенька в дворов пятнадцать. В поселении тихо, только ветер шумит в пожелтевшей листве, да тоскливый скрип ставен доносится до слуха. Ни говора, ни брехливой собаки, ничего, что присуще деревенской жизни. Могильное безмолвие покрыло деревеньку. Поглядывают серые домишки малыми проёмами окон, словно сиротинушка на паперти. Обездолили избы, ушли люди, и живность за собой увели, даже двери и окна заколотить не успели. Страх согнал с нажитого места, как метла прошлогоднею листву. Печальны пустые дворики, одиноки дорожки меж дворами, не пробегут по ни кудлатые куры, не взобьет пыль всадник, не продребезжит подвода по колдобинам, и даже босые ноженьки детворы не оставят в пыли след. Пусто.

В деревню решили не заезжать, как планировали раньше, не радостно на душе, терзает тревога, а тут еще заброшенное поселение. Становятся поодаль, за поворотом, что бы ни давили на душу покинутые домишки.

Ночёвка прошла без происшествий. Дежурство усилили, стояли по двое, но Берестова от вахты освободили, чему он был несказанно рад. Ночью временами накрапывал дождик, холодная влага ложилась на лицо, будила. Приходилось просыпаться и накрываться плащом. Хорошо Тихомиру, Сивко и Мазуру, пристроились под подводой, только ноги прикрытые рогожей наружу торчат. Спелись братцы голубочки.

На следующий день еще до рассвета выступают в дорогу. Колея дороги после деревеньки заметно похудела, а травянистый горб посредине норовит соединиться с травяными краями. Движение вперёд проходит без приключений, по пути никого, даже дикого зверя, неприметно. Хорошо, что здесь безлюдно, колодяне не суются. Горазд зорко несёт службу, верхом на прытком Гагавете, прочесывает местность, разведывает путь.

Вечером дня, когда по заверению Спиридона должна появиться еще одна деревушка, последняя на пути в горы. Мчится навстречу Горазд, махая рукой призывая, остановится.

- В чем дело, - тревожится Вольх, спрашивая следопыта.

- В деревне кто-то лютует, - запыхавшись, докладывает семистрелец, - Слышны крики, визг да плач!

- Кто, колодяне?

- Нет, сбродовичи какие-то, но больно матёрые. Дозоры толково расставили.

- Насильничают.

- Еще как, будто с цепи сорвались.

- Сколько их?

- Человек под сорок.

- Много, - обращаясь к посланнику, Вольх сжимает кулак, но, не зная, почему стукнуть, прижимает к груди. – Что делать будем?

Берестов помалкивает взбуробив лоб морщинами. Банда мерзавцев зверствует над простыми людьми, не ворог, а кто-то, возможно, из своих. Воспользовались неурядицей, да пошли безобразничать. Никто не поможет простому люду, и пройти мимо невозможно, душа трепещет, не по совести такое терпеть.

- Можно обойти с юга, там, через лес просека имеется, - осторожно предлагает Спиридон.

- И что, - Василий вскидывает бровь. – Бросить людей на потеху мерзавцам?

- На нас важное задание возложено, - фальшиво возражает Вольх. – Провалим дело, знаешь, сколько таких безобразий по всему краю будет.

Толи десятник испытывает Василия, то ли себя отговаривает. Чувствуется фальшь в словах, но и резон в них весомый. Посланник молчит, совесть точит, не даёт махнуть рукой на деревушку. Не терпит злодейства, но ответственность высока. По всем правилам, нельзя ввязываться, принять предложение проводника да идти обходными путями. Но в груди бьется русская душа, требует своего, не пускает, не дает власти «здравому» смыслу.

Машинально лезет за пазуху, вынимает кожаную тетрадь, записи великого полководца. Открывает страницу наугад, читает попавшую на глаза строчку:

«Русь матушка - это ни князь с боярами, ни войско - это люд русский. И малый и старый, пахарь и колодник, дева юная и матушка старая. Ради них встаёт войско, идёт на смертушку, для них вершится дело воинское. Забудешь о людях простых, побрезгуешь, иль зазнаешься - отвернутся люди, войско духом ослабнет - войну проиграешь. О роде русском думай, о каждом - заботься, защищай и береги, с их именём на ворога иди; непобедим будешь - ибо народ победить нельзя!»

Вот и ответ. Странно, однако, читал ведь строчку прежде, но не запомнил. Прав Вольх, читать надо по чуточки, не понять сходу наставлений Ворона. Прочувствовать каждую мысль необходимо, пропустить через сердце.

- Вот что, - принимает решение Берестов, - надо бы взглянуть на них поближе, да на месте решить что делать.

- Есть там одно место, с которого вся деревня как на ладони, – светлеет ликом Горазд, по-деловому излагает, - только там дозор засел, двое их. Просто так не подобраться, на совесть несут службу, зорко следят за округой.

- Что предлагаешь, - спрашивает Воислав, проверяя остроту топорика.

- Надо бы их из укрытия в кустах выманит на простор, - делится мыслями следопыт. – А там я стрелами

- Не успеешь, - замечает десятник. – Второй тревогу поднимет, прежде твоей стрелы.

- А может, я подсоблю? – скромно вступает в беседу Сивко.

- Ты? И как?

- Ну, я к ним пойду, вроде как домой возвращаюсь, - предлагает юноша, - не думаю, что из-за меня тревогу поднимать будут.

- Скорее всего, остановят, - проверяет семистрелец наличие щетины на подбородке. – Но вряд ли выйдут оба, как со вторым быть?

- А вот так, - Зуёк резко вскидывает руку, блеснуло в лучах солнца металлом и впилось в плаху над головой Мазура.

В сантиметре над головой торчит рукоятка ножа. Старый пройдоха, вынимая ножик, цветёт вовсю ширь лица:

- Видали вот, а вы не хотели брасть!

- Неплохо, - оценивает Воислав демонстрацию способностей. – А людей ты убивал?

Парнишка потупляет взгляд, смотрит в землю, словно стыдно ему, бормочет не внятно:

- Приходилось и не раз.

- А ведь может получиться может, - Горазд озорно огладывает товарищей, готов к действию. – Есть риск, могут перестраховаться.

- Рискнём? – все взоры обращены на Берестова.

- Ты, Сивко, уверен, что справишься, - уточняет Василий.

- Уверен, - не раздумывая отвечает юноша.

- Ну, тогда вперёд, - командует посланник.

С конями и имуществом оставляют Тихомира, который хоть и с недовольством, но подчиняется. Осторожно пробираются через рощу к самому краю. Впереди небольшой пригорок, поросший высокой, но теперь увядающей травой. На самом верху густой кустарник, листья большей частью зелёные, густая листва, ничего за ней не видно. Как только семистрелец их заметил.

Обговорили с парнишкой все детали, договорились о знаке для стрельбы, почешит затылок. Приготовились в случае чего страховать Сивко.

Следопыт занимает позицию, готовит лук. Как только устраивается, взяв одну стрелу в зубы, а вторую положив на тетиву, даёт знак.

Зуёк, в лохмотьях и с палкой в руке, помогая при ходьбе, выходит наружу. Идет не прямо на кусты, а держит ориентир на край зарослей, словно идет в деревню и хочет преодолеть возвышенность рядом с кустами. Со стороны кустов, долгое время никаких признаков жизни. Но когда почти равняется с зарослями, его, по-видимому, кто-то окликает. Останавливается. Из кустарника выходит щупленький мужичек, осторожно озирается по сторонам, ступает неспешно, в руке топор, но расслаблен, путника явно не боится. О чем-то говорят. Из укрытия появляется второй, вышли оба. Не такие уж матёрые. Но вышел не полностью, больше поглядывает на другую сторону, пытаясь, разглядит возможную опасность с тыла.

Юноша встает так, что загораживает вид Горазду на ближайшего дозорного и тут же чешет затылок.

Длинь... звякает тетива. Оба сбродовича падают на землю одновременно. Уже со звоном выстрела, ватага понимается и бежит к вершине. Но делать еже ничего не надо. Стрела воткнулась в горло в точке схождения ключиц, пробив позвоночник чуть ли не на вылет. А нож Сивко торчал по самую рукоять в груди другого, в том месте, где билось сердце злодея.

Воислав осмотрев тело и вынув нож, с самым серьезным видом, обращаясь к пареньку, молвит:

- Быть тебе воином!

Юноша сквозь бледность вымучено улыбается, руки мелко подрагивают. Мазур прижимает его голову к груди, треплет волосы.

Осмотрев поверженных, товарищи приходят к выводу, что лежат на земле бывшие колодники, совсем недавно откуда-то бежавшие. И судя по экиперовке, и разным мелочам, когда-то знались ратной службы. Это делает их намного опасней сброда, грабивших весной заслышан.

Забираются в кустарник, отсюда деревушка как на ладони. Поселение в дворов семнадцать. Расположены в виде круга, дома в два ряда. В центре площадь и какой-то столб. От вершины почти до деревушки растёт высокая, до пояса трава. Бледно-желтые стебельки подрагивают, как будто в зарослях ползают стаи змей.

Справа, от взгорья до окраины деревушки, огибая дворы с юга, тянется неглубокий овраг, отделяя селение от дороги. Со стороны строений практически скрыт от взоров, а с вершины прекрасно просматривается. Если пригнутся, то можно подобраться вплотную к домам, да и трава прикроет.

Отовсюду слышны, плачь и стенания, кое-где видны лежащие трупы, на дубу рядом с площадью повешены трое. Остроглазый семистрелец говорит, что весят старики, на земле лежать подростки мужского пола, и несколько женщин. Взрослых мужчин не видно.

От двора одного дома отделяется групка из трех лиходеев, один из них волочет за косу дивчину. Жертва пытается вырваться, брыкается, голосит, завет на помощь. Бандиты лишь похабно ржут, подначивают сотоварища. Из дома выбегает пожилая женщина, бежит к девице, пытается отнять, взывает к милосердию. Вор отпихивает старушку, но она не отступает, хватается за косу с намерением вызволить волосы из лап мерзавца. Её отпихивают уже вдвоем, но женщина не сдается. Тогда щуплый разбой вынимает пернач и с размаху бьет старушку. Брызнула кровь, хруст костей перекрыл скулеж девицы. Безжизненное тело валится как подрезанный стебелёк. Лиходеи заходятся в гоготе, находя ситуацию забавной.

Спиридон глухо шипит, сжимая рукоять боевого топорика, еле сдерживается от броска вперёд. В лицах всей ватаги читается решимость. Готовы к драке.

Из двора напротив выходят двое, встают лицом к взгорью, внимательно разглядывая окрестность, будто почуяли что-то. Оба напряжены, в руках оружие. Переговариваются, цепко оглядывая местность.

- Будем бить ворье! – сквозь зубы цедит Берестов.

- Незаметно не подберёмся, настороже они, - говорит Вольх. – Так пойдём, даже если одолеем, потерь не избежать.

- Тогда пошли обратно, пусть забавляются, – холодно речет Василий.

Десятник поджимает губы и расширяет ноздри, смотрит исподлобья, но молчит.

- Вот бы их выманить из деревни, да поближе к овражку, и ударить во фланг из низины, - вздыхает Горазд. – А то если в деревне встанут строем, перекроют улицу, в лоб мы их не возьмём.

Сивко, - обращается Берестов к юноше, - беги к Тихомиру и скажи: если мы не вернемся, возвращайтесь в Тропу и расскажите что случилось.

Паренёк с неохотой соглашается, как тень исчезает на другой стороне укрытия, ни веточка не шелохнётся, не затрещит. Ходит как кошка.

Двое на окраине, словно что-то заподозрили, зовут людей со двора. На зов приходят четверо. Стоящий впереди, очевидно старший, что-то говорит, указывая на вершину. Четверо согласно кивают, очевидно, пойдут на проверку дозора. Медлить нельзя.

- Выйдут в поле, подставят вам фланг, - с твёрдой решимостью заверяет товарищей Берестов. - Давайте братцы, заходите с фланга.

- Ты чего задумал, - не нравится Вольху настрой посланника.

- Я им покажусь!

- Только без глупостей.

- Времени нет, - чуть не рычит Василий. – Вперед.

Десятник с Воиславом переглядываются. Не перечат, Гордей пытается остаться, но грозный взор старшего пресекает непослушание. Уходят скрытно, чуть ли не ползком, прячутся за травой, до овражка совсем рядом. На вершине остаются Василий с Гораздом и пацифист Веселин. Следопыт расставляет перед собой стрелы, что бы ни тратить время на их выемку, одну берёт в зубу, другую на тетиву.

Девушка каким-то образом вырывается, бежит к восточной окраине поселения. Следом на шаг, отставая, ломится пленитель. Беглянка спотыкается, чуть не теряя равновесия, преследователь не теряется, в два прыжка настигает жертву, валит на землю и не в силах удержать похоть, рвёт одежду намериваясь ублажить вожделения без оглядки на условия.

Дева кричит навзрыд, бьется в истерике, призывая матерь и богов.

- Я пошел, - Берестов встает в полный рост.

- Я прекрою, - обещает Горазд с тревогой за старшего.

Василий, поправив одежду, расправляет плечи и, задрав подбородок, решительным шагом выходит на открытое место. А ведь говорил, что только покажется, но что-то не объяснимое толкает вперёд, а инстинкт самосохранения где-то загулял. Рассекает травянистое море, словно атомной ледокол полярные льды, прет вперед.

Четверка разбоев, идущая к вершине, замирает и начинает пятиться. Чуть ли не разом отовсюду сыпется тать, бегут к старшему выстраиваются полукругом, оставляя на флангах дома, занимают боевую позицию. Даже дорвавшийся до дивчины лиходей, бросает непотребство и спешит в строй. В ряду человек тридцать. От дальнего края поселения бегут еще пятеро, один отстает, путаясь в полуспущенных штанах.

Грамотно встали, не взять их с фланга, озираются, ждут подвоха отовсюду. Но посланник твердо идет на встречу пристально глядя на главаря. Страхи и сомнения утонули полу фанатичной решимости, скованы эмоции, холодный рассудок ведет на врага движимый горящим от несправедливости сердцем.

- Ты кто такой, - кричит предводитель, нервно оглядываясь по сторонам. Пугает одинокий человек, идет бесстрашно, открыто. Чувствуют подвох, но не видят опасности, ощущая её гнилыми душонками.

Напряжение растёт, воздух как хрусталь, ударь по нему, зазвенит громче колокола. А вдарь посильнее, разлетится мириадами осколков, посечет людей.

- А ну, отвечай, а то мы тебя сейчас из самострела попросим! - подрагивает голос главаря, из задних рядов проталкивается стрелок, укладывает болт в ложу.

- Я Берестов Василий Федорович! Князя Гавриила Мстиславича служивый человек, - не сбивая темпа речет посланник, струится в ликующем голосе стальная твердость, будто за спиной наступает тысячная рать. - Бросайте оружие, и может быть, вас помилуем.

По рядам ворья бежит рябь замешательства. Никого не видят, наступает один одинёшенек вельможный муж, да приказывает.

- Ага, уже! Вот мы тебя в миг... - верховод бледный в лице, поворачивается к стрелку, желая дать команду.

- Ураааа! - гаркнули слева десятки глоток из выросших, будто из-под земли мужичков.

Наступают дюжины две, без доспехов, вооружены кто чем: топоры, вилы, дубье, да пару копий, прикрыты наспех сколоченными щитами. Цепь лиходеев резво заворачивает фронт в сторону атакующих, правым флангом опираясь на двор, а левым приближаясь к Берестову. Стрелок по собственной инициативе берёт на прицел идущего. Щвок, пробивает глазницу семистрельская стрела. Падая, разбой нажимает спуск задранного к верху оружия, болт уходит в небо высоко над головой Василия.

Главарь с напарником кидаются в сторону вельможи, в руках смертельная сталь, отсвечивает могильным холодом, нет пощады в остервенелых лицах, намерены завалить одиночку, отомстить за страх, за сгубленную забаву.

Граах, сшибаются ватаги.

Справа из оврага, будто стая волков, бесшумно с кошачьей грацией, вырывается дружина ведомая Вольхом. Не привлекая внимание, пригибаясь к траве с горящими взорами, наметив цель, стремятся ударить в тыл сбитому с толка противнику, завязли в драке с мужичьём.

Длинь, прошивает очередная стрелка кольчугу и грудь помощника. Предводитель замечает, откуда летят смертоносные жала, поворачивает, что бы посланник оказался на линии огня. Намерен любой ценой достать, безрассудного вельможу. Изготовлена разящая сталь поразить жертву, проламывая кости, раздирая плоть, выворачивая внутренности. Нет бездушному клинку преграды, и меткий стрелок не остановит движение рока вознесённого крепкой рукой. Наперерез угрозе, с изготовленным молотом, горным барсом мчится Гордей. Чья поступь подобна молнии Перуна не изверженной с небес, а взор под стать грозовой тучи, грянет громом удар молота, не спастись.

Василий отмечает все с некоторой отрешенностью, словно не его хотят убить, в голове отстраненность от происходящего, и время движется, словно в замедленном кино, с четкостью каждого кадра. Не отвернёт, не изготовится к обороне, меч так и весит на боку. Идет, прежней поступью, даже мускул на лице не дрогнет, не моргая созерцает происходящее. Созерцает приближающуюся опасность.

И вот главарь, один шаг, опускает жало смерти. Хрясь, разлетается голова разбоя, красно-серой массой и клочьями волос, костей, забрызгивая Берестова и всё вокруг. Молот Гордея оказался быстрее.

Кто-то из злодеев замечает угрозу с тыла, призывно голосит, но ничего путного сделать не успевают. Бывалые ратники врываются в драку.

Посланник пару раз моргает, стряхивая с ресниц частички плоти и капли крови. Переступает через тело, будто и не было угрозы, где кипит бой. Хлещет по ногам выцветшая ежа, сминают стебли сапоги. А впереди бежит преданный молотобоец, готовый сокрушить любого посягнувшего на жизнь Василия.

На пяточке земли танцует смерть со сталью, брызжут карминовые капли, пронзают воздух вопли, стон прочерчивает последний вздох поверженных, звенит булат, встречая металл. Пляска между жизнью и забвением в небытие вьется под клинками. Хрип и лязг за аплодисменты, а багряные пятна за цветы. Торжествует костлявая, пожиная жирный урожай.

Дрогнули лиходеи, ищут спасения, мечутся по узкой улочке. Пришли не за смертью, а забавы лихой ради, по своеволию. Не ублажить непотребство злодеям, не щадит их мужичье, кто пощады просит, умирает от удара дубьем или корчась на вилах. Кто бежит, догоняют, забивают наверняка, тычут и колотят даже безжизненные тела. Кровавый угар мутит разум озверевших мужей.

Горазд, на вершине горки, призывно свистит, на зов прибегает верный Гагавет. Вскакивает в седло, готовя лук для стрельбы с ходу, уносится по дороге на запад.

Пленных нет, добивают даже раненых. Никто не мешает, но люди посланника не участвуют в жестоких сценах. Бой окончен и длился полминуты, не больше. Пожинают плоды победы, в виде ран и потерь.

Подбегает Веселин, готовый оказать помощь пострадавшим.

- Там Спиридон и Макар, попали под раздачу, - указывает Вольх на ограду, под которой лежит проводник и сидит Макар, зажимая правый бок, морщась от боли.

Воило и десятник с лицами, переполненными праведного гнева, подступают к Берестову.

- Ты что, смерти ищешь!

- Нет, спокойно отвечает посланник, ощущая как истончается озон и в ноздри начинает заползать вонь.

- Я тебе говорил, без глупостей, - ругается Вольх, - а ты полез...

- Я знал, что со мной ничего не случится,

- Откуда?

- Просто знал и всё!

Вольх многозначительно переглядывается с Воиславом и с легкой настороженностью переспрашивает:

- Тебя могли убить.

- Но не убили же, - с безразличием в голосе отпирается Василий.

Вонь нарастает, вывернутые внутренности, раскроенные черепа, отрубленные конечности и разбрызганная кровь, дают знать, пробивают защиту в сознании. Желудок кукожится, подтягивается к горлу. Берестов изо всех сил удерживает выражения лица застывшее с первого же шага, отходит в сторону, туда, где приводят себя в порядок остальные участники стычки.

- Ты что не понимаешь... не отстаёт десятник.

- Я еще раз говорю, не мог я здесь погибнут, - поясняет Василий. - Я умру от черноградских копий!

Решил, таким образом, успокоит товарищей, вспомнился сон, накануне прохождения врат.

- Почем знаешь, - с опасливой заинтересованностью переспрашивает десятник.

- Ведение мне было в ночь перед переходом, - но было ли это ведение, не уверен Василий, просто сон, но успокоить друзей надо.

Вольх с Воилой переглядываются еще раз, с легким налётом благоговения, даже уважения.

- Любит тебя создатель, - речет Воислав, - благоговеют к тебе боги, но не искушай судьбу.

- Видение, это не данность, это все го лишь одна из возможностей, самая явная и вероятная, - добавляет десятник, входя в свое назидательное амплуа памятное по первым месяцам прибывания. - Но глупость и безрассудство сводят все на нет. Ничто не предопределенно! Помни об этом и пусть с тобой всегда хоть кто-то будет рядом.

- Уже, - улыбается Берестов, - вот он защитничек.

Гордей стоит рядом, в шаге, с левой стороны. На молоте и рукояти видны ошмётья плоти, прилипшие волосы, бурые струпья. Оголённые по локоть руки, залиты кровью с непонятного цвета потеками и лицо почти все алое, но выражение безмятежное.

Подходит Веселин с грустным лицом и перепачканными руками.

- Это, тут того, - мнется знахарь.

- Что такое, - товарищи встревожены.

- Нет у нас больше проводника.

- А Макар?

- Досталось ему малость, порезали парня, ребро сломали, но я подлатаю, ехать дальше сможет, но вот боец из него пока никакой.

- Ничего справимся.

- Я пойду, - сообщает травник. - У меня тут сегодня дел на всю ночь.

- Я помогу, - вызывается Воило.

Местные мужики, принявшие на себя основной удар разбоев, понесли ощутимые потери, на ногах лишь половина, у всех имеются легкие травмы. К посольской группе подходит мужчина среднего роста, приятный лицом, лет сорока, черноволос и курнос, глаз подбит. Следом плетётся коренастый мужичек, первому близкого возраста, угловатое лицо взбрызнуто веснушками, рыжие волосы стянуты повязкой закрывающей рану с правой стороны узкого лба, близко посаженые глазки смотрят хмуро, крупный нос завершает нескладную конструкцию.

- Здравствуйте, - начинает первый, - я Наслав, а это мой брат Нежата.

- Приветствуем, добрые люди, - отвечает Вольх. - Так это из-за вас тать настороженной была?

- Ну, да, - вскидывает Нежата плечи и резко опускает. - Спасибо за помощь!

- И вам спасибо, мы бы их и без вас бить стали.

- А мы ночи ждали...

- Чего же вы лиходеям деревню с бабами, детьми и стариками отдали!? - голос десятника сквозит горечью.

- Так не было нас тут, - оправдывается Наслав, взор опущен на землю, пинает сапогом землю, пытаясь выбить корень чертополоха. - Мы как услышали, что колодяне на нас войной пошли, решили собрать припасы, скот в глухих местах припрятать, на случай опасности. Ушли. А вернулись сегодня, а тут такое.

- Не о барахле заботиться в первую очередь надо, а о родных, - ворчит десятник. - Эх вы, горе хозяева.

Молчат, насупившись, в глаза не смотрят, грызёт их вина.

- Поможете нам, - после заминки вопрошает Наслав, - а то у нас почти все покалечены?

- Подсобим, как же не помочь.

Мазур и Добромил с пораненной левой кистью уходят за лошадьми и Тихомиром с Сивко. Остальные помогают перенести раненым, похоронить убитых, а тела лиходеев оттащить в канаву и закидать землёй. Местные потеряли шестерых убитыми, двух тяжелоранеными и семерых с ранениями разной тяжести, оставшиеся на ногах практически все с легкими травмами.

Горазд возвращается уже в темноте. Рассказывает, что из деревни удрали четверо разбоев, троих он нагнал и подстрелил, а один все же скрылся, в темноте не найти.

Прибирают, почти до глубокой ночи. Берестова не просят о помощи, подразумевается, что не положено вельможе мараться. Чему он несказанно рад, не привык созерцать лики смерти, а уж тем более её касаться. Один только запах, заставляет прыгать внутренности в стремлении неизвегнуть содержимое наружу, а вид останков обработанных колющим, режущем и более всего дробящим оружием повергает в шок и прострацию. Нет романтики в кровавой сечи, а еще меньше в том, что после остаётся. Это не книжки про войну читать или по телевизору смотреть, эта жизнь во всём её неприглядстве и грязи.

В первую очередь приводит себя в порядок, а с приходом каравана, помогает Добромилу с лошадьми и вещами, все не без дела и скотине уход необходим.

Уставшие и высушенные изнутри отправляются спать далеко за полночь.

Василий долго не может заснуть. Улегшийся адреналин, пропустил в сознание все страхи, должные проявится во время драки. А тут обрушилось все разом. Не поддаётся рациональному осмысление сегодняшнее поведение, аж вздрагивая, вспоминая занесенное над головой жало смерти. Чуть не стошнило от яркой картинки разлетающейся головы предводителя разбоев. Смертушка чуть не настигла, остановилась за долю секунды, нет, была остановлена безответной верностью Гордея. В ярких красках проплывают эпизоды боя, человеческие останки и запахи, как же смрадно воняет смерть.

Поворачивается на другой бок, надеясь отвязаться от неприятных воспоминаний. А мысли скачут дальше. На что надеялся? Подверг риску верных товарищей, в каком-то безрассудном порыве мстительности, возмущенный чужой несправедливостью, которая творилась и вершится везде и всегда. Подставил под удар судьбы важную миссию, которая и так лежит многопудовым грузом ответственности, а за ней жизни и судьбы тысяч людей, да и целой страны. Все складывается не самым удачным образом, столько проблем, сколько трудностей и каждая смертельна, а главное ставки непомерные.

Ест совесть, грызет вина, словно вреднючие шавки цепляются за уязвимые места. Не находит место, хочется выбежать на улицу и вскинут руки к нему, закричать тому - кто там есть наверху, если есть, призвать к ответу... Тут же усмехается, вспоминая наставления Вольха - нам дана свобода воли и каждый решает сам, что с ней делать, а спроситься и воздастся потом, никто не вмешается, ибо это наша стезя, нами порожденная и нами же выбранная. Нам, каждому нести эту ношу.

- Ты шел за своим сердцем, - шепчет Вольх, словно ведает, что происходит с Берестовым.

Будто камень упал с души, а вместе с облегчением приходит сон.

Ночевали в доме Наслава, любезно предложенной хозяином. Здесь же спал Гордей. Остальные разошлись по другим хатам, деревенские привечали освободителей радушно, стараясь всячески отблагодарить. Под утро приходит Веселин, всю ночь занимался ранеными, одного спасти не удалось, помер. С утра местные решили уходить в лес, от греха подальше. Где-то в лесных дебрях существует озерцо, а на нем островок, вот там думают пересидеть лихую пору.

Тать, грабившая деревню, оказались беглыми колодниками с каменоломни, мимо которой лежит дорога посольства. Часть охраны разбежалась в страхе перед колодянами, другая была перебита невольниками, воспользовались подвернувшимся шансом, там и вооружились. Всего на карьере работало около сотни заключенных, но большая половина, просто разбежалась. Только самые отчаянные решили использовать сложившуюся ситуации, да пограбить местность, а потом уйти в Лиходолье.

К завтраку пришел брат хозяина Нежата, друг на друга ни капельки не похожи. О чем спросили. Оказывается, братья они сводные, их вдовые родители поженились, когда они были малышами, но у обоих есть родные сестры и брат, теперь живущие в разных местах родной землицы. Оба брата в прошлом служили в народной дружине, несли службу на западной границе недалеко от Златограда, в самом западном городе Руси, крупнейшем торговом и ремесленном поселении Левобережья. Скопив немного денег, четыре года назад оставили службу и вернулись в родные места, занялись бондарным делом, торгуют потихоньку, возят товары в Рифею, Ведичьев или здесь приторговывая в Тропе.

- Послушай, Наслав, - начинает Берестов. - Ты знаешь места в районе каменоломни, нам надо пробраться к заставе колодян.

- М-да, места я знаю, - трёт подбородок хозяин дома. - Только вам туда без проводника соваться не стоит, местность сложная, потеряетесь, да еще там босоркун озорует - заморочит, под камнепад заведёт.

- Босоркун, - оживляется Веселин. - Здесь? Очень интересно. Как же вы проходите?

- Задабриваем, или амулетами огораживаемся, но лучше задобрить!

- Это я возьму на себя, разберемся с озорником, - обещает знахарь.

- Только вот наш проводник погиб, - напоминает Василий. - Без него никак?

- Точно никак, заплутаете, - вздыхает Наслав.

- И как нам быть? - наваливается посланник на стол, подвигаясь к собеседнику. - Посоветуй, нам очень нужно в Дыев!

- Дело не простое, - чешет затылок хозяин дома. - Единственное, что я могу предложить, так это самому с вами поехать, дорогу показать?

- Помоги, Наслав! - просит Берестов. - Мы ведь спешим предотвратить войну, есть возможность остановить беду.

- Да? - светлеет взор Наслава. - Это дело верное, такая служба только в честь!

- Значит?

- Только я один не хожу, мы всегда с братишкой, спина к спине в любой опасности, в дороге и в делах. Пойдешь брат?

Нежата, сведя брови, качает неуверенно головой.

- А что он немой? - вырывается у Василия.

- Как это немой, - удивляется Нежата.

- Да нет, просто братец у нас молчун, - поясняет Наслав. - Так что мы с вами.

- Хорошо, когда дело сделаем, отблагодарим. Надо собираться, скоро рассвет, выйти должны до восхода, дни все короче и короче, а время не ждёт!

В деревне суетно, все собираются в поход, хозяева заколачивают избы, грузят оставшиеся вещи. Новым спутникам отдают коня погибшего Спиридона и лошадку Веселина, который решает немного вздремнуть в повозке, устал за ночь.

Отправляются в путь. От деревушки ведут две дроги, одна на юга, другая на восток, обе основательно накатанные, что говорит о частом использовании сего пути. Южной ответвление является кратчайшим путём в Тропу, но выходит на тракт который занят колодянами.

На следующем же за поселением взгорье новый проводник обращает внимание товарищей на юго-запад. Вдали, там, где стоит Тропа, к небу вздымается жирный столб черного дыма, словно жерло вулкана выбрасывает столбы пепла и дыма, нежданно проснувшийся от многовековой спячки. Веет тревогой от мрачных завихрений, застилающих горизонт, по пологой дуге тянущихся к югу.

- Началось? - с болью восклицает Берестов.

- Нет, не думаю, - мотает головой мрачный Вольх.

- А что же тогда?

- Посад горит, - высказывает мнение Наслав.

- Похоже на то, - кивает десятник. - Тропу с ходу не взять.

- Они же не хотели жечь посад? - сомневается Василий. - А почему теперь запалили?

- Может ситуация изменилась, может приказ от князя пришел, показывают недругу решительность, - Вольх пожимает плечами с постным выражением лица. - Мало ли что?

Мрачное зарево разрастается, тучнеет, подпирает небеса. Едут спутники, повесив головы, кони приуныли, бредут, чуть ли не спотыкаясь. Беда, беда - кричит злобная туча дыма. За спиной будто рушится надежда и только впереди за горными пиками тлеет уголек благополучного исхода, иллюзорный, едва осязаемый. Стоит оступиться, попасть рьяному недругу, сбиться с пути, просто опоздать - заклубятся, смрадные столбы по всему краю, а может и во всей стране. Налетят падальщики, почуяв поживу, потечет кровушка, вздрогнет земля матушка от страданий и горя безмерного... Нет права на ошибку, но и шансов почти нет.

Ближе к полудню, у придорожной канавы поджидает мрачный Горазд. Озирается, будто ждет подвоха с каждой стороны, что-то озадачило умелого следопыта.

- Горазд, что случилось? - привстает в стременах Вольх.

- А вы подъезжайте, посмотрите, - семистрелец утирает рукавом испарину со лба.

На дне промоины лежит чей-то труп, в не самом лучшем состоянии. Будто и не человек это был, а кукла ватная, которую рвал шаловливый щенок. Грудная клетка разодрана, так створки раковины раскрывают, внутренности грудной полости и живота выдраны и разбросана на несколько метров вокруг, вырвана нижняя челюсть, а верхняя проломлена вместе с переносицей, что-то рвалось к мозгу.

- Что же это за зверь тут такой пакостил? - поражается зрелищу Буян.

- Зверь ли, - с кислой усмешкой роняет следопыт.

Вольх, Наслав, Веселин спускаются с коней, осторожно, перешагивая останки, подступают к трупу. Василий благоразумно остается в седле, но любопытство гложет разум, вытягивается в стременах, выглядывает подробности, превозмогая отвращение и страх.

- Это не зверь, - выносит вердикт десятник. - Тут поработала нечисть.

- Тут нечисти лет двадцать никакой не водилось, - возражает Наслав. - В наших краях только дух мертвого Древа и есть. Но туда никто не ходит, а он не может выйти за пределы круга очерченного лесом, заперт на пяточке безжизненной земли.

- Может, на запах войны прибежал, - предполагает Горазд.

- Кто знает, - встает с корточек Вольх. - Теперь по ночам беречься вдвойне надо.

- По всем признакам, - говорит Веселин, внимательно осмотрев результаты зверства. - Это был вурдалак.

- Вурдалак, - удивляется Наслав, - не упырь, а сразу вурдалак? Ты не ошибся.

- Упырь опасная, но тупая скотина, только жрет, потрошит жертву ровно столько, сколько надо для насыщения, ни больше, ни меньше, - поясняет знахарь. - А здесь все на месте только кусками, человека просто рвали в дикой злобе, вымещая обиду.

- А что вурдалак не жрет?

- Жрёт, когда голодён, но с ними одна особенность, после обращения сохраняется человеческая память и сообразительность, искаженная злом в плоти лишенной души. Новообращенный первую неделю чувствует обиду на соплеменников за злую долюшку, одержим местью, жаждой убийства, только потом с приходом голода, обида уходит и остаётся холодный разум, заточенный под жор.

- Ты на что намекаешь Веселин? - холодит Берестову загривок страшная догадка.

- Я не намекаю, я разъясняю, - ровно отвечает бывший отшельник. - Человека убил вурдалак из новообращенных. Обращение случилось не позже чем десять дней назад, скорее всего меньше. А обратить могли во всей оукраине только в одном месте!

Замороженные тиски сжали сердце Василию. Чуяла душенька, нельзя было отдавать человека, хоть и тать. А теперь по их вине бродит темными ночами опасная нечисть одержимая жаждой убивать людей. Проводит дланью по лицу, словно стирает пот, молвит:

- Надо бы изловить мерзость!

- Надо бы, - соглашается Веселин. - Только сколько ночей уйдет на её поимку? А ты сам знаешь как у нас со временем!

- И что, мы эту злобную тварь так и оставим? - негодует посланник.

- Поедем дальше, - предлагает Вольх. - Если кого встретим, предупредим, что бы далее передали.

- Не переживайте, Василий Федорович, - начинает Наслав. - Здесь в округе никого нет. Наши сегодня к вечеру будут на острове, а вурдалак в воду не полезет. Брежанские, это соседняя деревня, уже дня три как в сторону Воинграда подались. А больше тут никого кроме нас с вами нет. Но разве что беглые колодники, да колодяне. А то к лучшему, если тварюга кого из них порвет.

- Ладно, едем.

К вечеру достигают каменоломни. Огромная бела рана на теле земли. Местами лежат бесформенные глыбы, вырывание грубо из монолитного слоя, ждут рук умелого мастера, который придаст благородную форму. А ближе к дороге сложены штабеля готовых к отправке блоков в башеннообразные конструкции. Тропинки, засыпанные серо-молочной крошкой, ведут к сердцу карьера. Рядом громоздится, то, что было недавно строениями. Бараки погорели, поглядывают в небо угольными остовами, резко контрастируют белым камнем. У части сгорела только крыша, взирают пустые глазницы оконных проёмов, укоряют за безрассудство пожара, обиду нанесенную злобой людской. Заборы повалены, цепи брошены, расшвыряны орудия труда, но нет ни одного тела.

Думать, что и здесь лилась кровь, не хочется, тем более видеть следы расправы. К развалинам не подъезжают, держатся стороны, объезжая с севера. Как поведал новый проводник, выше в горах есть укрытие из нескольких хижин и загон для животных, специально отстроенный для путников.

Добираются до места в свете заходящих лучей солнца, прорвавшиеся у горизонта сквозь мрачную пелену небосвода. Хижины - это обветшалые будки, закрывают от дождя, но доступны ветрам дующие в многочисленные щели. Серая древесина почернела у земли, поросла лишайником, покривилась под ударами непогоды, развернулась зазорами от бесконечной сырости и сушке на солнце поочередно одолевающие беззащитную древесину. Но даже такое укрытие лучше открытого небосвода, который грозит ненастьем, что холодной осенней ночью может обернуться проблемами для здоровья.

С загоном дела обстоят лучше, толстые бревна, достаточно прочны, кони не сбегут, есть укрыте и даже сено, кто-то позаботился. Под навесами, в случае непогоды могут укрыться животные.

Ветхие конструкции оказались к месту, ночью пошел сильный дождь. Настойчиво барабанят капли по доскам, рвется ненастье внутрь, но перекрытие держится, не протекает. Только иногда в широкие щели заносит редкие капли, холодит открытую кожу. Люди сильнее кутаются в одеяла, зарываясь в солому, обильно настеленную поверх пола. Не подкрадется сквозняк, не проймёт холод земли, не одолеет сырость дождя. Шум непогоды подобен колыбельной песни, в сухости и приемлемом уюте, глаза смыкаются как у младенца в колыбели под голос матери. Бежит сознание по волнам снов, уплывает в царство Дрёмы.

*****

Перевал. Свистит ледяной ветер, прорывается сквозь седловину как через трубу, норовит сбросить в снег одинокого путника упрямо бредущего к знакомым местам. Мечет непогода жесткие струпья снега, почти прямые струи ледяной взвеси бьют в лицо, застилая взор. Ад дыхнул другой стороной посмертия, такая стужа может быть лишь там. Или на вершине мира в лютую зиму. Разыгралась непогода под утро, вырвала из сна в предрассветных сумерках. Закончились погожие деньки, начавшиеся от встречи с волчьей стаей. Метель вершит погоду.

Человек кутаясь во все, что есть под рукой, упрямо проламывается через белый и колкий напор непогоды. По краям громоздятся ледники, грозя сорваться и закрыть проход, смять на своем пути все и вся.

Еще неделя и непролазные сугробы закроют дорогу, сомкнут ледники, это лучший страж границы на долгих полгода. Вот она пройдена, под ногами родная земля. Ветер треплет яростно, помогая холоду отнять тепло и силы у непокорного странника.

Ахав вспоминает прошлый переход, когда красовался перед гвардейцами, подставляясь холоду, и как презренные испортили кураж своей радостью к стуже. А ведь они, кроме одного, живы. Странно распорядилась судьба, большая часть гвардейцев, все служители сгинули в чужих землях по другую сторону хребта, а эти живут. Один даже удрал, вернулся домой, остальные продолжают прислуживать где-то на «скотских» дворах столицы. Сброд, недостойные людишки, а живут..., но жизнь ли это. Уж лучше смерть в бою, как песнь о славе, чем такое существование... или смерть в снегу с безвестностью, вот и думай, чему завидовать.

Кажется, лицо покрылось ледяной коркой, руки закоченели... если бы не ветер. Бредёт упрямо вперёд. Скоро вечер, а значит привал, но в таком холоде на открытой местности делать остановку нельзя. Огня не развести и спрятаться негде, верная смерть.

Найдёт по весне патруль рекрутов окоченелое тело высокородного Ку, которого уже давно похоронили, вот удивятся. Подивятся и... наверное, сбросят в ущелье, что бы никто больше не нашел. И не скажут никому, умер ведь, а то, что тело, оказалось, по эту сторону границы так это никого не потревожит. Не возьмут на себя груз чужих проблем, зачем им вопросы на которых нет ответа, зачем чужие беды, да еще и высокородных, на плечи простых вояк из безродных. Нет труппа - нет проблем и никто не хватиться. Нельзя умирать. Вот ирония судьбы, выжить в сечах, исцелиться от смертельных ран и замерзнуть почитай на пороге собственного дома.

Идти и идти, столько, сколько хватит сил, идти всю ночь, хоть до самого Мешмека.

Надежда, что ниже по склону ветер и холод будут спадать, ни капельки не оправдываются. Хотя в самом Мешмеке, снега точно нет, может ветер и дождь, но без снега и не смертельная стужа. Добраться бы.

Подступает вечер, силы почти на исходе, нестерпимо хочется отдыха, а еще тепла и ночлега. Непогода, кажется, не собирается делать передышку, настроена, зверствовать всю ночь. Мнится, кто-то за пределами яви намерен извести упрямого путника, которого дома уже похоронили.

Тут же, словно заслышав мысли человека, ветер будто спотыкается, спадает, затихает и даже снег прекращает падение. Мгновенно расширяется обзор, видна дорога, ведущая вниз, еще не забранная снегом. Чуть ниже видна мульда, а на её краю присыпан порошей старый замок. Прямоугольная конструкция врезана в отвесную скалу, задняя стена приросла камню, как и половина западной. С восточной стороны на углу высится квадратная баня с зубцами, часть которых заметно осыпалась. От башни во фронт огорожен прямоугольный дворик, защищающий главный вход здания. Под двускатной крышей в один ряд идут узкие окошки больше похожие на бойницы. К сооружению можно подойти только во фронт по узкой тропе, по которой не проедет повозка.

Удача! Там живёт отшельник, помнит об этом, специально запоминал, не понимая зачем, а вот ведь пригодилось. Туда, собрать все силы для последнего рывка и к спасительному укрытию. Затишье длится минуту.

Снова ударяет ветер с большей силой, словно мстя за минутную слабость. Но есть надежда, осязаемая и вполне достижимая цель и сил еще хватает, не сломить.

Темнеет стремительно, солнце где-то за тучами, скоро прячется за горами, уходя за горизонт. А вот и раскрытие воротчики, тесный дворик. Еще различима мощная дверь, ведущая в здание, видно открывается наружу.

Дергает. Не поддаётся, заперта изнутри. Стучит со всей силы, решительно, настойчиво. Тишина. Во дворике почти неощутим ветер и как будто теплее стало. Только сверху опадают снежные хлопья, не страшно. Высокородный уже обеими руками остервенело долбиться в дверь. Замирает. Безмолвие за дверьми в ответ на усилия путника. Осматривает вход еще раз. Видно, что открывали её недавно, может быть даже сегодня, и заперта точно изнутри. Других возможностей попасть внутрь неприметно.

Только бы не помер отшельник, кто тогда отворит ворота. И как бы опровержение в окне над входом тусклый отсвет огня. Услышан! Еще немного времени до слуха доносятся шаркающие шаги, возня. Скрипят басами петлицы внутренней двери, вот кто-то возится с засовами наружных.

- Кого это демоны наслали в поздний час, да еще в такую погоду, - ворчит крепкий голос изнутри. - Человек не может здесь ходить.

Ворота открываются. За ними человек с масленой лампой в руках, светит на гостя. Перед Ахавом, щуплый старичок среднего роста, с абсолютно белыми волосами достигающих плечей. Горделивое морщинистое лицо говорит о не простом человеке. Почти прямой нос контрастирует с большими глазами бездонной глубины жизненной мудрости. Вздёрнутый волевой подбородок намекает на знатность сего носителя. Встречающий подслеповато щурясь, окидывает взором посетителя, удовлетворенно улыбаясь.

- Проходи, кто б ты ни был, - отступает хозяин к стене. - Вижу что человек.

- Благодарю вас, добрый человек, - Ахав проходит внутрь.

- Твой голос мне знаком, - удивляется отшельник, запирая наружные ворота.

- Это исключено.

- Нет-нет, - протестует хозяин. - Я еще не выжил из ума. Но той голос... Будто бы из прошлой жизни...

- Я еще молод, чтобы быть вашей прошлой жизнью.

- Не знаю, не знаю, - запирает внутреннею дверь старец.

Ахав сбрасывает с плеч одеяло, растирает руки пытаясь вернуть чувствительность. Окидывает взором помещение, скрытое в полумраке. Посреди огромной залы стоит стол, а с каждой стороны по тридцать стульев будто ждут кого-то. Над столом люстра на двенадцать рожков, больше похожая на колесо телеги, подвешена на цепь к потолку под самой крышей. В рожках торчать желтоватые огрызки, бывших там свечей, ждут замены - потемневшие огарки, почти слившиеся с фоном, говорят, что ждут давно. В дальнем конце, стена которого, как и предполагалось, заменяет выровненная скала, устроен обширный очаг со стойками для вертела, в кругу камней едва теплятся угасающие угольки. Вдоль стен справа и слева, на уровне второго этажа, тянутся террасы, с которых можно войти в одну из четырех дверей с каждой стороны. Настилы покоятся на бревнах вмурованых горизонтально в стены, снизу ничто не поддерживает. Сгниёт деревяшка и рухнет все на пол. Обе лестницы, ведущие на террасы, начинаются прямо у входа. Помещение днем, видимо, освещается через три узких окна во фронтальной стене.

- Ты высокородный? - щурится старик на нашивку.

- Да, - нехотя отвечает гость.

Хозяин, подслеповато щурясь, подносит высохшей рукой лампу к плечу гостя, внимательно разглядывает иероглиф в центре. И, словно ударенный током, отпрыгивает назад, лампа мелко дрожит, глаза размером с хорошее яблоко, переполнены ужасом, отвалившаяся челюсть вибрирует на низких частотах:

- Б...Б... Ба... Балан... не уж-то мое время пришло!?

- Нет, меня зовут Ахав.

- Но ты же умер, - закрывает рот отшельник, унимая эмоции.

- Хм, я тоже надеялся на это, - с горечью в голосе молвит Тхи-Ку. - Но я жив и возвращаюсь домой.

- Ты меня напугал, - бурчит раздраженно старик. - Я уж подумал, что за мной смерть пришла в образе твоего папаши.

- Вы знали моего отца?

- Знал ли я Балана-Бак-Ку, знал ли я его, - сквозит речь старика застарелой болью, - знал! Ох, как знал, да так, что других знаний в моей памяти и не осталось...

- Расскажите, - оживает гость.

- Не спеши, эта радость за окном на несколько дней, у нас будет время поговорить, - а сейчас я тебя отпою отварами и накормлю, а потом спать.

- Так вы тоже высокородный, - понимает Ахав. - Дозвольте узнать ваше имя?

- Был высокородный, - злится старик. - А имя моё тебе ничего теперь не скажет, но я назовусь. Меня зовут - Ашик-Боб-Чи.

Мрачное утро. За окном лютует непогода, как и предсказал отшельник. Соваться на улицу бессмысленно, да и спешить теперь некуда. Раньше торопился именно из-за возможной непогоды на перевале и ранних снегов, как и случилось. Но теперь перевалы позади, можно расслабиться. Спешить больше некуда, да и дел почти нет, разве что письмо, но оно подождёт несколько дней, а главное оттянет момент встречи с соплеменниками, которая наверняка закончится арестом.

Ахав высовывает голову из-под толстого одеяла. В комнате прохладно, но пар изо рта не идет, и то хорошо. За стеной напротив слышно потрескивание дров, Боб-Чи топит камин, и сюда перепадает тепло. Ворочается под старым одеялом, шитым перешитым заплатами, от которых при каждом движении к потолку вздымается пыль. Прикидывает, выбираться наружу или нет. Поразмыслив решает просто отоспаться, вспомнит столичную жизнь вне службы. Почитай с самого выздоровления так и не пришлось нормально поспать, а теперь грех не воспользоваться подвернувшимся случаем. Завтрак можно отложит до обеда. Вчера хозяин сытно накормил, не изысками, но вдоволь. Голод не потревожит. Устраивается поудобней и закрывает глаза, сегодня можно полениться.

Самым наглым образом проспал до обеда, да и то разбудил отшельник, несмело открывая скрипучую дверь.

- Высокородный Ку, вы не спите?

- Уже нет, - потягиваясь, отзывается Ахав.

- Отдохнули?

- Не то слово, - вскакивает с постели Тхи-Ку. - Теперь хоть в бой.

- Боя не нужно, - вздымает бровь хозяин. - Пойдемте обедать, уже все готово.

Трапезничают в большом зале, рядом с очагом, где над огнём весит котел с едой. В зале холодно, света мало, три окошка не справляются с возложенной на них задачей, да еще непогода зверствует снаружи, уменьшая яркость дня. На столе, справа и слева стоит по масленой лампе, огонь горит на фитилях, давая недостающий свет.

Едят молча, как и прошлым вечером. Отшельник задумчиво разглядывает стол, не решаясь, взглянут на гостя, словно размышляет над чем-то, что сказать гостю, а о чем лучше умолчать. Ахав не хочет оказаться невежливым, не нарушает покоя хозяина, смиренно ждет.

- Так значит ты последний из рода Ку, - произносит Ашик-Боб-Чи, не отрывая взора от ручки маслёнки.

- Да, так и есть, - подтверждает гость, заканчивая с обедом. - Последний с тех пор как погиб мой отец.

Отшельник в глубокой задумчивости медленно кивает. Также медленно, разглядывая попадающие на глаза предметы, поднимает взор на собеседника.

- Я, честно говоря, даже не знаю с чего начать наш разговор, - в глазах стоит горючая тоска и истлевшая обида.

- Все так плохо? - огорчается Ахав.

- Просто много и часто это болезненные воспоминания...

- Так может, оставим все в прошлом, - пытается гость пойти навстречу хозяину.

- Нет! - хлеща словом, Боб-Чи резко обрывает сочувствие молодого человека. - Я должен тебе рассказать. Я последний кто знает Правду!!!

- Чем же я заслужил такое доверие, - молвит высокородный Ку, с недоверием и с нисхождением к чудным речам хозяина.

- Меньше всего в своей жизни я хотел бы общаться с кем-нибудь из вашего рода. Но раз уж ты пришел с того света, наведался ко мне, значит в том была высшая воля. Я дам тебе оружие против наших обидчиков!

- У нас есть общие обидчики?

- Я о верховных..., - усмехается отшельник, замечая снисхождение гостя. – Я пострадал от них, да и ты... Глядя на тебя я подумал, что какой-то безродный оборванец заплутал, если бы не твоя нашивка.

- Но почему я? – Ахав сомневается в умственной полноценности хозяина, мало ли что могло случиться с одиноким человеком вдали от людей, незнакомому человеку выдавать правду, да и что это за правда такая в захолустных местах.

- Много лет назад, мне было видение, - отрешенный взор Ашика замирает на свече, смотрит, но не видит, мысли улетели далеко в прошлое. – Что в конце жизни ко мне придет человек, которого я бы не хотел видеть, но именно ему должен буду поведать обо всех тайнах столичного двора, рассказать о «трупах» припрятанных под кроватями сильных мира сего.

Порывы ветра бьются о стены, крышу и окна старого замка, проверяют на прочность. Силой, массой напирает, заставляет подрагивать стекла в окнах. Мощь стихии, отзывается невидимыми, но ощутимым напряжением конструкции, почти физически воспринимается людьми за столом. До слуха доносятся низкочастотные потрескивания, похожие на выстрела катапульты. Иногда скрежещут двери, будто вдыхает великан замученный отдышкой. А вслед за ветром, атакуют замок хлопья осадков. Снег залепляет окна, препятствуя доступу скудного света. Охватывает впечатление, что непогода только расходится. В задворках сознания, восстаёт образ, как несут ветры снега немалые, заметает по самые окна, не отопрешь двери, забаррикадирован вход огромными сугробами. Еще немного и засыплет по крышу, или совсем, а потом прихватит мороз белую кучу, скуёт в ледник каменный, похоронит заживо изгоев присевших к обеду.

На окнах видны потеки влаги, мокрый снег. Не будет сугробов, стоит, утихнут ветру, разбежаться тучам, как снежное покрывало размякнет, расплывется игривыми ручьями, превратится в зеркальные лужи, смешается с землёй, просочится под камни. Дня не потребуется, исчезнут следы предвестника зимы - еще не время холодам.

Созерцает гость ровное пламя светильника, вслушивается в треск поленьев, вдыхает запах теплой еды сидя безмятежно в безопасном месте. Вопреки здравому смыслу, хочется Ахаву, что бы иллюзия стала явью. Нанесло бы сугроб по крышу, да конца зимы, а лучше навечно. Не хочется никуда идти, отвечать за провал, видеть лицемерные рожи чванливой знати, радовать недругов унижением, осязая злорадство каждой частичкой естества.

Хочется остаться, слушая речи старого человека, может и не вполне адекватного сознанием, но не злобного, не завистливого. Слушать «правду», а главное просто быть.

Навалилась на плечи усталость за все дни, что приключились с весны, с того дня, когда опадала вишня - со смерти Ваи. Как много же всего было, целая жизнь, смерть, воскрешение, злая тень прошлого, безысходный путь и мертвая надежда. Зачем?

- Хорошо, я выслушаю тебя, что бы там ни было! – устало вздыхает Тхи-Ку.

- С чего начать?

- С самого начала.

- С того, что около сорока лет назад, по возвращению из походя, в день праздника великого Тха, когда родовитого Боб-Чи произвели в высокородные...

Хозяин замолкает, тонет разум в топях воспоминаний, вязнет в трясине былого, взгляд пустой, но в глубине пылает заря далёкой молодости и громкой славы.

- Это характеризует вас уважаемый Ашик-Боб-Чи, как достойного служителя державы, - Ахав заполняет словами образовавшиеся паузу. – Великий подвиг, великая награда.

- Да-а, - тянет фразу отшельник. – Тогда я был честолюбив и бесстрашен.

- А дальше? – старается вырвать гость собеседника из тисков воспоминаний, иначе не получится разговора.

- Вы правы, - Ашик словно всплывает из глубокого омута. – Это я по-стариковски брожу по ушедшим временам.

- Я весь внимании, - высокородный Ку ищет глазами контакта с взором собеседника.

- Став высокородным, первым делом купил жилье в столице, - хозяин, уже осмысленно наблюдая за Тхи-Ку, излагает историю жизни. – Исполняя давнею мечту. Но, не успев освоится, как оказался втянут в болото дрязг и козней державной знати. Со всем бесстрашием и решимостью ринулся в водоворот интриг, но... не тут-то было!

Лицо рассказчика искажается горькой ухмылке, а в очах мечется протест и давняя обида. Но пару секунд и эмоции слетают с лика старика. Делает несколько глубоких вздохов и насмешливой улыбочкой говорит дальше:

- На тот момент в державе сформировалось три, примерно, равных по силе и численности группировок высокородных. Каждая боролась за власть и влияние. Но не все высокородные участвовали в своре, далеко не все. Значительная часть старалась оставаться в стороне, но и получала от главного «стола» лишь крохи, упавшие во время драк.

- Сегодня почти все то же самое, - вяло комментирует Ахав. – Только группировок две.

- Не спеши, - свысока бросает Боб-Чи взор на молодого человека. – В конце рассказа ты будешь огорчен.

- Это уже интересно.

- Итак, три группировки, - одним резким движением хозяин сдвигает предметы, на другой край стола, зачищая пространство перед собой. – Первая, это большая часть служителей Тха и ряд симпатизирующих им высокородных, во главе которых стоял Верховный служитель, тогда еще старыйТхэ-Ва-Тан. Назавем их условно Теократами. Они хотели отобрать остатки власти у светской знати.

Вторая, это офицерский корпус, генералы и значительная часть светских вельмож, во главе которых стоял Верховный правитель – Кинич-Тал-Ак. Эти дадим имя Новаторов. Они стремились вырвать гражданскую власть из рук служителей и снивилировать их значение до простых слуг культа.

И третья группа, к которой примкнул и я, это те, кто не хотел перемен, желавшие сохранить устройство державы в неизменности - скажем Консерваторы. Были у нас, как и высокородные служители, так и светская знать. Н нашим верховодом был, будущий наследник Верховного правителя, его племянник Кан-Агх-Ак.

- А как же Кван-Ир-Ак? – недоумевает Ахав.

- Этого гаденыша, тогда еще на горизонте не было! – отшельнык злобно цедит через зубы, смакуя первую часть фразы.

- Гадёнышь? – теряется гость от зубодрабительной характеристики, произнесённой без страха, даже с вызовом.

- Ты лучше слушай, там всё сам поймёшь!

- Продолжай, - Ахав торопливо кивает, глядя на рассказчика во все глаза, история перестает быть бредом полоумного старика. Кажется, отшельник действительно знает правду. Трепещет сердечко от предвкушения постижения давних тайн и слабых мест современных властителей, представилась возможность, заглянут им за спину.

- В то время твой отец держался в стороне от распрей высокородных. Балан был молод и влюблён, голову занимали иные мысли. Мы, конечно же, предпринимали попытки привлечь высокородного Ку, наследника огромного состояния и продолжателя именитого рода, покрытого нетленной славой в веках. Встать на сторону теократов он не мог, ибо недолюбливал клику служителей. За его расположение боролись мы - консерваторы и новаторы. Но Блан-Бак-Ку умело лавировал между группировками, ловко избегая конфликтных ситуаций.

Вот только жизнь в столице такова, ты либо выбираешь чью-то сторону, либо съезжаешь в провинцию, иначе просто затопчут.

- И кто-то наступил на интересы моего отца, тем самым подвигнув к принятию одной из сторон, - вспоминает Ахав отголоски интриг идущих из детства, ту часть, достигшую ушей и понимания маленького мальчика.

- Не кто-нибудь, а сам Кан-Агх-Ак, - тусклый отблеск сожаления замаячил во взоре старика. – Наследник отличался резким характером, и конфликт возник буквально из-за какой-то мелочи. Ситуация быстро эскалировала и Балан, не желая быть раздавленным подался в стан Новаторов.

Представляю, как тогда обрадовался Кинич-Тал-Ак.

- Да в столице иначе не выжить, - соотносит Тхи-Ку реалии сегодняшнего дня с историей отшельника.

- Мы не очень огорчились, - продолжает старик. – Молодой, в голове одни шуры-муры, беды не будет – думали мы. Но года через два молодой Балан вошел в необыкновенное доверие к правителю, что даже стал правой рукой. Это не понравилась нескольким весьма влиятельным семьям в стане новаторов, и они перешли на нашу сторону. Мы решили, что судьба благосклонна к нам, такой подарок судьбы, доверенные Тал-Ака стали нашими союзниками, о чем он только думал, вознося молодого Бак-Ку.

Примерно в тоже время из провинции перебрался еще один племянник правителя, небезызвестный тебе, Кван-Ир-Ак. С дядей он не ладил, не любил и служителей Тха, но был в неплохих отношениях с кузеном Каном. В результате он оказался в стане консерваторов.

- А потом Кван вас предал и переметнулся к новаторам, - зевая, молвит Тхи-Ку.

- О, не спешите молодой человек, не все так просто! – таинственно улыбается Боб-Чи. – Примерно через полгода с гор в столицу перебрался молодой Ватис-Та-Дан.

- Тхэ-Та-Дан, верховный служитель, - вспомнил Ахав настоящие имя могущественного человека.

- Он самый, - кивает хозяин. – Но тогда он не был претендентом на место служителя. Главным соискателем сего вожделенного места был Пакал-Яш-Ха.

- Пакал? – паражен гость. – Он же сейчас в Мешмеке.

- Да, старый добрый Пакал, - с многозначительным взглядом подтверждает отшельник. – Мой добрый друг. Но тогда он был лютым врагом, состоял в клике теократов.

- Продолжайте, высокородный Чи, - просит увлеченный Ахав. – Я теперь точно не уйду, пока вы мне все не расскажите.

- Высокородный..., был, – горькая усмешка скользит по устам Ашика. – Ватис состоял в близкой дружбе с главой семейства Хи, ходили слухи, что в очень близкой...

- Так вот откуда у Тхэ-Та-Дана такая любовь к Кими-Вак-Хи, - вскинув подбородок, молвит Тхи-Ку.

- И не только. Все Хи были теократами, но они не ладили с Ха, потому стали активно продвигать Та-Дана кандидатом в приемники. Это все привело к трениям в их стане, в конце - концов, высокородные Хи, соответственно Ватис и ряд сторонников были вынуждены покинуть стан теократов, но присоединились к нам консерваторам. Наша мощь возрастала с каждым днём, перевес в борьбе неуклонно смещался в пользу Кан-Агх-Ака. Естественно мы начали помогать в продвижении фигуры Ватис-Та-Дана. Как не странно его кандидатуру поддержали новаторы. Мы подумали это в пику теократам, наивные...

Старик взял паузу, что-то вспоминая. Синеватые губы хаотично подрагивают, как будто ведет с кем-то в прошлом, давно проигранный спор. Ищет новые и новые аргументы в свою защиту. А может, поминает недобрым словом Балан-Бак-Ку.

С окраин памяти Ахава возрождается образ отца. Запомнился приветливым, всегда улыбающимся человеком, чьё мужественное лицо могло быть эталоном мужской красоты. Всегда казался мягким, но все немного знающие его, не забывали, что под мягкой личиной; обволакивающей, растворяющей в чувстве безопасности и благожелательства - скрыт стальной стержень. Не стоило пытаться перешибить Балана, отвечал он в той же кроткой манере, но крушил недругов с твердостью кайла дробящим гранит.

Высокородный Бак-Ку, являл собой олицетворениеаристократизма,незапятнанной чести, образцом для подражания сыновьям. Оба мальчика с замиранием сердца внимали ему, стремились походить во всём.

Все говорило – это достойнейший из достойных. Походка, осанка, каждый шаг, жест, манера говорить, а особенно взгляд, пронимал до спинного мозга, демонстрируя – перед вами белая кость.

Все бы было хорошо, но отец любил старшего сына, который должен был унаследовать титул, имение, родовое имя. А его отправили в пансион кадетов, где виделся с отцом в лучшем случае раз в месяц.

- Тхэ-Ва-Тан умер внезапно, - неожиданно начинает отшельник. – Служитель был очень стар, сомнений о естественных причинах смерти не возникало.

Претендентов на замещение оказалось пятеро и только двое имели реальные шансы - Пакал и Ватис. Всех претендентов по очереди отводят в тайное хранилище, где-то в подземельях храма, там хранится великая книга Тха, исток нашей веры. Каждый её читает и только после этого подтверждает намерение стать верховным служителем. Один из претендентов, после чтения книги, отказался от претензий, а на следующий день нашли мертвым - самоубийство. Пакал-Яш-Ха оказался слишком возбуждённым, стал носиться по храму, чуть ли не крича, что хранители неправильно трактуют книгу и служба требует реформ. Его пытались образумить, но он стоял на своём. В итоге рассорился с ортодоксальной частью служителей, которые не терпели никаких сомнений в правильности толкования книги.

На голосовании по претендентам именно ортодоксы сыграли решающую роль и новым наместником Тха на земле, стал Ватис, получив перевес всего в четыре голоса.

- Высокородный Ха не мог сдержаться! - личное знакомство Ахава с Пакалом-Яш-Ха создало впечатление как о человеке выдержанном и рассудительном.

- Не знаю, что он там вычитал, но на него это было не похоже, - пожимает плечами старик. - Я думаю, прочитанное просто разрушило его представление о сути учения. Похоже, для него это было потрясением.

Но суть не это важно. Наш человек Ватис стал верховным служителем, приняв имя Тхэ-Та-Дан. Мы праздновали победу нисколечко не стесняясь, праздновали с размахом и упоением. А на утро наступило похмелье!

- Позволь я угадаю, - вызывается гость. - Новоиспеченный верховный служитель отказался от вас.

- О, нет, - утомлённо мотает головой хозяин. - Все оказалось хуже. Ватис-Та-Дан с самого начала был человеком Балана-Бак-Ку!

- С самого начала?

- Точно! Это была многоходовая и очень тонкая операция твоего отца. Это он отыскал Ватиса, взял на крючок и заслал в наш стан, конечно не последнею роль здесь сыграли высокородные Хи, они были тайными союзниками Бак-Ку.

На утро мы увидели то, чего бы никто в своей жизни не хотел видеть. Мы лицезрели, как Балан-Бак-Ку даёт указания Тхэ-Та-Дану, словно своему слуге. А тот преданно заглядывает в глаза господина. Нет, он заискивающе взирал, раболепно, так смотрят только рабы на властителя их судьбы и жизни.

- Мой отец, был хорош!? – в душе Ахава зашевелилась родовая гордость.

- Он был великолепен, - вымученно улыбается Боб-Чи. – Просто гений интриги, даже тогда мы не подозревали, насколько гениален Балан-Бак-Ку.

- Продолжай, прошу тебя.

- Итак, нас сделали нашими же собственными руками, умело и виртуозно, поражение было ошеломительным, но этот удар был в первую очередь не по нам, а по теократам. Таким вот пируэтом новаторы разгромили теократов, попутно мокнув нас в ослиные испражнения.

Во всей ситуации были плюсы. Одна из противоборствующих группировок ушла со сцены, часть её участников перебежала к нам, в том числе и Пакал-Яш-Ха. Правда, у него просто не было другого выбора. Не мог Пакал быть в одном ряду с Ватисом, но и сдаваться не хотел, он все еще грезил реформами! Как ни странно, но мы ненавидящие друг друга еще недавно, довольно быстро подружились.

Бывают в жизни такие вот странности.

- А как же Кван? – не терпится гостю узнать причину столь негативной оценки правителя.

- Сейчас дойдём и до него, - не спешит хозяин с рассказом. – Вначале служители испугались, что последуют реформы и приняли в штыки нового Верховного служителя, хотя сами совсем недавно за него голосовали. Ситуацию разрядилКинич-Тал-Ак, заверив ортодоксов, что никто в их дела вмешиваться не будет и все останется неизменно. Ортодоксы успокоились и заняли нейтральную позицию, подчиняясь Тхэ-Та-Дану, но зорко следя за соблюдением обещаний.

Все прекрасно понимали, что это просто тактический ход и главная битва впереди. Мы воспряли духом, потому, как стало ясно, что следующий раунд будет решающим, тот, кто его выиграет, получит все!

Но все как будто замерло, несколько лет почти ничего не происходило, царило предгрозовое затишье. Мы пробовали несколько раз атаковать противоположный лагерь, но они умело отбивались, сами же атаковали вяло, даже как-то неуклюже. Мы пришли к мнению, что новаторы, что-то задумали, и за покровом бездействия готовят коварный удар. И мы пошли на обострение, в первых рядах сам наследник Кинич-Тал-Ак. Наши соперники сдержали напор, но ситуация вылилась в личный конфликт Кана и Балана. Всё дошло до крайней точки, твой отец был вынужден вызвать наследника на поединок.

Хотя Кан считался одним из лучших поединщиков, мы боялись за него и судьбу всего дела. Пытались помешать, не хотели, полагается на его величество случай. Было опасение, что правитель в случае смерти наследника может, назначит кандидатом на свое место Балана-Бак-Ку, такие прецеденты в истории были...

- Мой отец мог стать Верховным правителем, - сверкают глаза Ахава, румянец взыграл на щеках.

- Молодой человек, вы слишком низкого мнения о вашем отце, - озадачивает гостя отшельник.

- Объяснитесь, - хлопает глазами высокородный Ку.

- Я продолжаю, - не спешит старик. – Кван тогда был на посылках у кузена, как ни странно они ладили, проводили много времени вместе. Кван так же пытался, отговорит его, порывался собственноручно защищать честь братца. Но Кан не был бы Каном, если бы вообще кого-то послушал.

Состоялся поединок. Вся знать была поражена, с какой лёгкостью Бак-Ку разделался с наследником.

- И? – затаив дыхание вопрошает Ахав.

- А ничего, была пышная траурная церемонии и Кана проводили в последний путь!

Внешне для нас ситуация не поменялась. Тал-Ак не пошел на риск и назначил наследником своего последнего племянника – Кван-Ир-Ака. Это было в нашу пользу, но Кван на тот момент не годился в лидеры консерваторов, да и сам не рвался. Многие значимые фигуры под впечатлением от поединка не спешили, взвалит на себя руководство нашей партией, так уж вышло, что лидером консерваторов стал я!

- Это была уже ваша победа, - торопит события Ахав.

- О, нет, - грозит пальчиком Ашик-Боб-Чи. – Пошла игра на устранение или дискредитацию претендента. К тому же правитель стал часто болеть и практически всеми делами занимался Балан-Бак-Ку. Даже назначал офицеров для похода за пределы державы, а однажды принял участие сам – вполне удачно, можно сказать героически. Новаторы не скрывали, что хотят видеть новым приемником Балана. Кван, так же как и Кан мог погибнуть в поединке или проколоться на какой-нибудь мелочи, подмочить репутацию или еще хуже уронить честь, что могло подставить под сомнение целесообразность в наследовании.

Наша задача состояла в том, что бы оградить последний шанс от козней недругов. Благо Кван был от природы осторожным человеком.

Время шло, верховный правитель слёг в постель, все ждали его отхода к престолу Тха и готовились к решающей – судьбоносной схватке.

- И день пришел! – Ахав пытается ускорить рассказ.

- Примерно за год до смерти Кинич-Тал-Ака, - повествует старик в угодном ему темпе, игнорируя реплику гостя. – Пакал, упал духом. Всем говорил, что мы уже проиграли и только продолжаем агонию. Говорил, что узнал это благодаря своему искусству. Пакал-Яш-Ха один из посвященных в знания.

- Да, я знаю, - болезненно морщится высокородный Ку. – Видел его искусство в действии, встречал и последствия...

- Он покинул нас, бросил все и переехал в Мешмек.

- Раньше времени?

- Как и ожидалось, правитель умер, - оседают под грузом горечи плечи старого Боб-Чи. – Противная сторона, как-то смиренно приняла восшествие на трон Кван-Ир-Ака.

Мы праздновали победу, с оглядкой, даже осторожно, но с надеждой, что в этот раз всё получилось.

- А на утро было похмельё, - понимающе кивает гость.

- В точку, - хозяин взмахом век подтверждает догадку. – Кван и Балан прогуливались по саду как пара стародавних приятелей, держась под ручку. Что-то радостно обсуждали, смеялись. Потом присоединился раболепный Тхэ-Та-Дан, в тени цветущей вишни троица непринужденно веселилась, надменно игнорируя всех и вся.

- Мой отец провернул с вами один и тот же номер дважды, - светится счастьем молодой Ку, гордость за отца переполняет душу, пусть даже этот триумф далеко в прошлом, но эта великолепная, без сомнения, мастерская победа принадлежит их роду.

- О-ооо! Если бы ты знал, какое это унижение, какая горечь разъедала наши сердца, - из стороны в стороны покачивает головой Ашик-Боб-Чи. – Мы угробили все дело собственными руками. Мы оказались полными идиотами. Несколько человек водили за нос более тысячи высокородных фамилий. Никто ничего не подозревал. Балан-Бак-Ку оказался гением интриги.

- Честно признаюсь – я горжусь своим отцом, - вскидывает подбородок Тхи-Ку.

- И по праву, - соглашается старик. – Это мы потом узнали, что Балан и Кван давно дружат. По роду своей деятельности, как наследник, Кван часто посещал дворец. Как и Кан, прежде, потому у нас не возникло никаких задних мыслей, мы по инерции думали, что Ир-Ак это продолжение Тал-Ака, на том и погорели.

Во дворце, эта парочка встречались и планировали свои действия. И легенда у них была прекрасная.

- Чистая победа!

- Да, новаторы победили, легко и сокрушительно.По сути, твой отец стал императором, не разрушая системы, не изменяя уклада общества, он одним махом сохранял стабильность и забирал власть из рук служителей, передовая светской знати под формальным управлением Верховного правителя, но де факто управляя всем. Никому еще в истории не удавался подобный кульбит, никто и никогда не взбирался так высоко во власти. Этакий могущественный серый кардинал, но с абсолютной властью, теневой властитель. Это понимали даже нищеброды, пасущиеся у ворот ради подаяния.

- А что же вы? – приходит гость в себя. – Так вот и сдались?

- Мы проиграли, но все же я сделал ещё два последних хода. Одни – это отчаянная попытка переломит ситуацию. Я пошел к Тхэ-Та-Дану!

Глава 5

*****

К небесам устремляется могучая гора с усечённой вершиной, до половины закованная в белый панцирь ледника. Над кристально-чистой ледово-снежной мантией струится серый вихрь дыма, рвётся из жерла дыхание дремлющего вулкана. Застывшие в камень потоки лавы, извергнутые многие века назад, устилают дорогу к морю. Два сильных потока, когда-то врезались в море, создав два мыса, заключив кусок океана в залив похожий на клешню краба. Между двумя потоками, отроги дремлющего великана, ступенями сползают к морю, на самом широком выступе раскинулся убористый город. Серовато-коричневатая масса, словно бородавки облепили плато господствующее над заливом, поглядывают в небо черепичными крышами. Тесно жмущиеся друг к другу домишки прерываются узкими улочками, которые сползают к порту, где на причале, занимающем почти всю береговую линию залива, стоят корабли. Белые мачты, словно диковинный лес, топорщатся над водной гладью, сотни и сотни больших и малых судов покачиваются на волнах. Здесь и грозный боевой флот, и множество разномастных рыбацких кораблей и лодок, торговые когги и грузовые баржи – всё это источник жизни притаившегося поселения в разливе лавовых потоков.

Над городом, на следующей ступени плато, красуется дворец. Строгий серый камень говорит о взыскательном характере держателей власти. На скале, выступающей над городом, к которой видеть вымощенная дорожка, покоится беседка, устроенная над самым краем. Если перегнутся через ограждение, можно созерцать пропасть в полсотни метров глубиной. Отсюда предстаёт великолепный вид города и залива.

Прислонившись к холодной колоне в соболиной шубе, накинутой на плечи, стоит мужчина в богатых одеждах, украшенных драгоценными камнями. Роскошные перстни на пальцах сверкают подобно маленьким звездам, а на груди прячась в складках одежды, мерцает золотой крест с инкрустированными алмазами.

Из-под синего берета, украшенного гроздью самоцветов, выбиваются пряди седеющих волос. Серые глаза внимательно разглядывают карабли в порту. Прямой мясистый нос нависает надо ртом с тонкими губами, замершими в безразличном изгибе. Квадратное лицо завершает мужественный подбородок с ямочкой. Обладатель данных черт, вовсе не мужлан, даже наделён грубоватой мужской красотой, вид его благороден, статный и мужественный человек, вот только взгляд плутоватый.

Дует прохладный западный ветер, шуба оказалась вовсе не лишней. Но когда порывы затихают, до носа доносится вонь из города, заставляю знатного мужа брезгливо морщиться. Ничем не изменить нравы жителей выливающих нечистоты прямо на улицу, не затрудняет себя народец гигиеной. Все просто – раз и на улицу и текут зловонные потоки, сливаясь в ручьи и даже реки, что сбегают в залив.

За спиной, клацая по брусчатке, слышны чьи-то шаги. Мужчина, не оборачиваясь, приветствует визитёра:

- Здравствуй Антонио, давно о тебе не было слышно. Ты прямо испарился после провала!

- Приветствую Вас, Великий магистр, - отвечает Антонио Рефини.

- Где же ты был? – вопрошает Великий магистр Грегор Маурини.

- Пришлось залечь на дно, - оправдывается гость. – Вы же объявили меня пиратом.

- Ты же знаешь Антонио, - поясняет магистр, - у нас просто не было иного выхода в свете твоей неудачи.

- Я все понимаю магистр, - молвит Рефини.

- Надеюсь, ты не светился в городе?

- Нет, я прибыл инкогнито, принял меры конспирации, меня не могли узнать.

- Хорошо.

- Я слышал, что вы искали меня. Вам понадобились мои услуги или вы хотите наказать меня?

- Наказать!? – оборачивается Маурини, измеряя взглядом гостя. - А это интересная мысль, дельная - скажу я!

- Ваше остроумие всегда восхищало меня, - льстит Рефини.

- А я не шучу!

- Это следует понимать как...

- Ничего из этого не следует, - обрывает магистр. - Я подумаю еще над тем, стоит ли тебя наказывать.

- Как пожелаете...

- А сейчас мне понадобились твои услуги.

- Я так и предполагал, иначе бы не явился.

- Если мне понадобиться - тебя, Антонио, из-под земли достанут.

- О, величайший, я ни сколько...

- Перестань петушиться, - не терпеливо обрывает собеседника Маурини. - Это серьезный разговор!

- Да, Грегор!

- Вот и хорошо, - удовлетворённо кивает магистр. – Ты поедешь в Новоград!

- Вы шутите Магистр!

- Отнюдь, мой друг, отнюдь! – играет жвалками властитель. – Мы проводим тайную компанию против правобережной Руси, первый этап уже в действии. Ты нужен нам для второй фазы.

- После всего, мне нельзя там появляться, ни под каким видом, - торопливо выдаёт Рефини, брови сдвинуты к переносице, лицо слегка вытянутое, щеки покидает румянец.

- Не бойся, мой друг, - успокаивает магистр. – Людей, которые могут тебя опознать, в городе нет! И этот как его..., твой обидчик?

- Берестов, Василий, - с готовностью подсказывает гость.

- Ну да, он самый, - задумчиво кивает Маурини, уперев кулак в подбородок. – Его нет в Новограде, как и его спутников. Мне известно, что они в Тропе, направляются в Дыев, для переговоров с Колодием.

- Я слышал, что в Оукраину вторглись дыевичи, - вскидывает бровь Рефини.

- Вот именно, - магистр бросает взор на юг, где там за морской гладью расположен материк. - Получается, Гавриил решил использовать способности чужака в своих интересах. Скажи мне, Антонио, что за челок этот... пришлый?

- Хм, - прорезают лоб гостя глубокие морщины, глаза бесцельно созерцают гранитные плиты, не замечая их. – Мне трудно оценить Берестова. Вначале я думал, что это смазливый беспут, типичный никчемный человечишка, ни к чему не способный, ну разве что языком чесать.

- А теперь?

- М-да, задал мне задачку чужеземец, - прогибаются морщины Рефини под тяжестью дум. – Все виденное в нем людьми – это наносное, не смотря на то, что сам верит, что это он и есть. Но где-то под налетом, в глубине имеется твердая, иная сильная суть, возможно стержень булатной закалки. Похоже, люди, идущие за ним, видят это, потому и следуют. И мне кажется, он и сам начинает подозревать о наличие особой стати своего я.

- Даже так!

- Берестову удалось не только провести меня, но и вывести из себя, спровоцировать на необдуманный шаг, используя кажущуюся беспомощность подвести ситуацию к удобной позиции, тут же использовать по полной. Очень цепкий по сути, гибок и без предрассудков. Мне показалось, что чужак в чем-то близок нам, но в то же время бесконечно далёк.

- А теперь он едет на переговоры с Колодием.

- В военное время? Вряд ли ему удастся попасть к колодянам!

- Не торопись, мой друг, - молвит Маурини погруженный в думы. – Ситуация на Оукраине такова, что обе стороны ведут себя крайне осторожно. Никто не хочет войны. Нам хоть и удалось, подергав за веревочки, а кого-то откровенно подкупив среди знати дыевичей, повернуть ситуацию на путь конфронтации с руссами. Но ситуация все еще обратима.

- Но ведь армия уже под Тропой!?

- Это так. Но не следует недооценивать Колодия. Старикан хоть и играет в придурка, но далеко не дурак. Напротив, я считаю это самый мудрый из всех правителей сегодняшнего дня. А главное - Колодия невозможно просчитать, действия его неожиданны, но выверены как удары палача. Я вполне допускаю, что старик понимает, откуда оказано давление в вопросе взаимоотношений с Русью, а значит, принял контрмеры.

Магистр резко отталкивается от колоны, сплетает руки на груди, свешивает голову, рассматривая плиты, меряет пространство твердым, неспешным шагом. Оборачивается, не поднимая взора:

- Скажи Антонио, этот чужак, может быть опасен для наших интересов?

- Ну, тут нужно учитывать, то..., - мнется Рефини.

- Так да или нет?

- Здесь много факторов...

- Антонио, мне не нужен словесный понос, - повышает голос магистр, вкладывая в слова сталь требовательности. – Мне нужен простой и четкий ответ – да или нет!

- Да, - не колеблясь более, отвечает гость.

- А теперь он едет в Дыев, - замирает Маурини, указательным пальцем трёт впадину под нижней губой. – Он может испортить первый этап нашего замысла.

- Так вторжение колодян и есть первый этап?

- Верно, вторая часть нашего замысла будет зависеть от тебя!

- Я догадываюсь, есть и третий этап?

- Есть, - магистр пристально вглядывается в очи гостя. – В этой фазе будет задействован весь наш флот и армия!

- Вы хотите начать войну с руссами? – глаза Рефини достигают размеров серебреного форинта.

- О нет, - улыбается властитель. – Мы лишь поможем Сергию Озерскому высадить десант на правом берегу. Возможно, даже окажем содействие в захвате прибрежных городов. Наша главная цель нейтрализовать Гавриила и его сторонников, а потом устранить тем или иным способом, например, спровадить в монастырь, главное в руки Озёрскому вручить власть над обеими частями Руси.

Тогда мы сможем спокойно опутать торговыми сетями всю Русь и спокойно выкачивать богатства этой земли.

- Планы, планами, а реализация в реальности совсем другое, - чуть заметно опадают уголки губ Рефини, показывая истинное отношение к словам магистра.

- Вот ты и займешься, реализацией одной из частей общего плана, - хлопает Маурини гостя по плечу. – А теперь Антонио пройдём в мой кабинет и обсудим детали предстоящей операции.

Оба степенной поступью измеряют плитку на дорожке, шагают в ногу, будто всегда жили в одном ритме. Холодный ветер, атакующий с фланг, а треплет одежду, волосы, но не может изменить повадок властных господ, ступают с гордой статью. Почуяли запах прибыли, звон монет, грядущее могущество занимает помыслы мужей без остатка, их, привычных к стуже, не волнует погода – мелочь по сравнению с грандиозными планами по разрушению богатейшей державы Белоградья, превращения сего несчастья в звонкий капитал.

- И все же меня беспокоит чужеземец! – в конце дорожки молвит Великий магистр.

- Я не думаю, что у Берестова хоть что-то получиться на данном поприще, - снисходительно улыбается Рефини. – В условиях конфронтации, ему не попасть в пределы земель колодян, не говоря уже о встрече с Колодием.

- Возможно, но ты сам сказал, что чужак может быть для нас опасен! А значит необходимо учитывать неблагоприятный для нас исход дела, соответственно, принимать контрмеры.

- И вы уже знаете какие?

- О, мой друг, - широко улыбается Маурини, плутовато сверкая очами. – Я предпочитаю действовать на упреждение. Я уже принял меры. Если чужак каким-то чудом сумеет добраться до Дыева, то там посольство ждёт сюрприз! Неприятный! Возможно, мы о Берестове больше никогда ничего не услышим.

*****

Хмурое утро. Сумрачно. Дождь прекратился в середине ночи, а к рассвету с гор потянуло холодом. Повеяло призрачным духом зимней стужи, предвестники власти мораны. Вершин не видно. Туча повисла совсем рядом, еще немного и заскребёт брюхом по крышам прибежища. Или того и гляди придавит всей мощью людей укрывшихся в зыбких конструкциях.

С каждой минутой рассвет берёт свое, проясняя окрестности. Тучи отступают от земли, будто свет выдавливает негостеприимную хмару, раздвигает пространство. Ползет серая масса, вверх обнажая новые участи склонов. Отдельные клубы, лениво шевелясь, застревают в сложностях рельефа. Словно щупальца аморфного спрута обтекают валуны и скалы, заползают во впадины, прячутся за каменными нагромождениями, растворяясь в пустоте, впитываясь в землю, оставляя серебристые искры влаги на твердых поверхностях.

Воздух насыщен сыростью, забивает ноздри аромат отсыревшей древесины, прелой травы, конского пота и всё приправлено душком ржавого железа.

Посольский эскорт занят сборами. Наслав и Веселин позавтракав, уезжают вперед по дороге, ублажать босоркуна. Василий, собрав вещи, оседлав Ветра, решает взглянуть на окрестности пока остальные закончат дела. Идёт на край площадки. Отсюда представляется прекрасный вид на западную даль. Зеленые полки хвойных лесов снисходят с предгорий, врезаются в пожелтевшие, побуревшие ряды лиственных рощ. В первых рядах стоят сосны, закрывают обзор хвойные великаны, а за ними зеленые конусы перемешаны с голыми ветками и грязно-желтой листвой смешаного леса. Просторы лесов, украшены осенней дланью, убегают за горизонт, изредка прерываются серо-золотистыми, а местами еще зелеными проплешинами лугов. Только белый зев каменоломни не вписывается в органичную стать природы, нарушая преждевременно белизной осеннее всевластие.

Далеко внизу по склону, извивается полоса дороги, светлая линия, огибая каменоломню, диковинной змейкой, исчезает в ближнем бору.

Тишина и покой, ни птиц не зверья, а где-то высоко воющий звук, возможно, над тучами завывает ветер.

Берестов осмотрев местность, уже желает вернуться к остальным, но взор цепляется за отделившееся от леса размытое пятно на фоне светлой дороги. Вглядывается внимательней, прищурив глаза. Зрение фокусируется яснее, и пятнышко распадается на четыре отдельных сгустка.

- У нас гости! – посланник в пол оборота громким голосом оповещает товарищей.

Тревожной волной проносится призыв. Замирают все, настороженно переглядываются. Самым первым реагирует Горазд, подходит к краю площадки. Всматривается:

- О, старые знакомые, глимены пожаловали, не отстают паразиты.

Рядом Вольх, остальные расслабляются, спешат закончить сборы, но с интересом поглядывают на стоящих у края. И только Тихомир не проявляет заинтересованности, единственный не встревожившийся от известия, даже взгляд загадочный, поблескивает на спокойном лице.

- Я бы забеспокоился, если бы они за нами не следовали, - буднично произносит десятник.

- Почему? – удивляется Василий.

- Это бы значило, что ведьмак, охотящийся за тобой, изменил тактику, тогда жди неприятностей.

- Ты думаешь ведьмак где-то рядом?

- Чтобы контролировать глименов он должен быть не дальше пяти - десяти вёрст в зависимости от силы. Думаю, едет где-то позади, скорее всего не один. Если подождать, то возможно увидим их.

- Долго ждать придётся, - покидает Берестов обзорный пункт, - нам спешить надо. В дорогу!

Колонна, возглавляемая Нежатой, выдвигается в путь, постепенно нагоняя тучу по крутому склону. Вопреки иллюзии, достичь ненастной пелены не получилось. В обед соединились с Наславом и Веселином. Знахарь заверил, что им удалось добиться разрешения от босоркуна на проход по горным тропам.

Во второй половине дня караван двигался по узкой дороге, едва пригодной для проезда подводы, с одной стороны горная круча с другой узкое ущелье, на дне которого шумит ручей. Иногда дорогу преграждали камни, обвалившиеся со склона, приходилось тратить время на расчистку пути, иначе бы пришлось Тихомиру бросить повозку. Макар, не смотря на рану, благоразумно поехал верхом, да и сам Тихон шел, пешком ведя коня под уздцы. Небольшие осыпи переезжали с осторожностью, не тратя время на улучшение пути. Часто казалась, что телега вот-вот сорвётся в бездну, так страшно накренялась над краем, иногда колёса скрежетали у самой кромки, грозя сорваться с дороги. Возница, невозмутимо, со знанием дела проводит драгоценную повозку через сложные участки, бережет имущество, видно не впервой преодолевает опасные тропы.

В середине второй половины дня, на очередном сложном повороте от ближайшей скалы раздался резкий, холодящий свист. Проняло до пяток, перетряхнуло внутренности, аж в глазах зарябило. Самое страшное - шарахнулись кони, пару лошадей чуть не сорвались в пропасть. Повозка Тихомира от толчка правой стороной слетела на самый край, повисли колёса над пустотой. Крен растёт, подвода постепенно съезжает к опасной черте, когда падение уже не предотвратить. С помощью опоздали, пока унимали скакунов, лошадка Тихомира занервничала еще сильней, чувствуя опасность, задергалась, стала рваться, брыкнулась, попав в телегу, постромки лопнули, и все имущество Тихона рухнуло в пропасть.

- Ах ты, язва босоркун, - зашипел Наслав спрыгивая на землю, спешит на помощь торговцу. – Не удержался, озорует.

- Ты как? – подскакивает Воислав к сидящему на земле Тихомиру, но все ещё держащего узду в руке мгновенно успокоившейся лошадки.

- Я то, в порядке, - хмыкает пострадавший. – Да только мой товар сказал мне – прощай!

Потерпевший встаёт при помощи товарищей, с силой отбрасывает узду. Подходят к краю обрыва разглядывают то, что некогда было товаром и повозкой.

- Может, спустимся, подымим товар, веревки есть, - предлагает Наслав, с решительной нотой в голосе.

- Поздно, - вздыхает незадачливый торговец. – Видите, упаковка порвалась, все намокло, проку с товара теперича нет.

Прямо в ручье лежит объект цилиндрической формы, когда-то плотно закутанное в кожу. С торца защита порвана, а в разрыве видно нечто белоснежное, куда свободно затекает вода, почти полностью натекая на товар. Вокруг обломки повозки, предметы поменьше вертятся в стремнине потока, уплывают вниз.

- Что это?

- Специально изготовленная бумага для «Книги поколений», особый заказ княжьего двора колодян, - со странной безучастность сообщает Тихон.

- Специальная бумага..., это же дорого!?

- Очень, я вложил все средства в товар, более у меня ничего нет.

- Как же ты теперь?

- Все что не делается к лучшему! – почему-то с ухмылкой на лице философствует Тихомир.

Товарищу обсуждают происшествие, сочувствую пострадавшему, а к Берестову как бы невзначай приближается Горазд:

- Василь, отойдем, мне надо нечто тебе показать.

Отходят незаметно для всех. Семистрелец подводит Берестова к лошади Тихомира, поднимает обрыв упряжи:

- Смотри, их кто-то подрезал.

- Ты уверен, - бегут мурашки по спине посла.

- Вот же, видишь какой ровный срез до половины, а дальше торчат волокна, не ровно, здесь разрыв.

- Может это случайность, - не хочется верить в злой умысел.

- На второй то же самое, - пристально взирает следопыт.

- Значит, сделано с умыслом, - киснет Берестов.

Горазд оглядывается на спутников, все сгрудились на краю, плотно обступив пострадавшего, наблюдают, как размокает бумага:

- И резали на обеденном привале, так как утром я сам помогал Тихону запрягать лошадь, постромки были целыми.

- Диверсия? – Василий сжимает кулаки. – Но кто, зачем?

- Не знаю, что это было? – пожимает плечами следопыт. – Просто обратил твое внимание, на странность. Ты у нас главный, должен знать.

- В голову приходит странность с залышанами, - жмурится посланник.

- Зря ты так, - Горазд понимает, о чём говорит старший. – Веселин как и оба новеньких все время обеденного привала были со мной, обсуждали дальнейшую дорогу и говорили про босоркуна, не подходили они к повозке.

- Сивко постоянно торчит возле Мазура, ни на шаг не отходит, - Василий устало выдыхает. – Новенькие не могли, а на своих думать не хочется.

- Вольху надо сказать, - предлагает семистрелец.

- Да обязательно скажи, - соглашается Берестов, потирая лоб. – Голова кругом идет от загадок и странностей.

Разговор прекращается, спутники возвращаются. Перегрузив на лошадь Тихомира поклажу, ему выделяется скакун порезвее. Торговец не выглядит опечаленным потерей, будто не его товар только что погиб. Улыбается, шутит. На вопрос, что он собирается делать дальше, Тихон отвечает:

- Вот к вам попрошусь, поброжу за компанию по свету годик другой подкоплю скотов, а там вернусь к прежним делам. Возьмёте?

- Хороший человек, умелый всегда в деле пригодится, - отвечает Вольх, многозначительно поглядывая на Василия.

- Будем рады твоему участию, - посланник жмёт руку новому члену группы. – Вечером Мазур выдаст причитающееся тебе жалование.

Без таратайки торговца продвижение колонны ускорилось, все же на горных тропах громоздкая колымага придерживала группу.

Следующий день прошел без происшествий. Погода постепенно прояснилась, и новый привал озарён лунным светом.

Раскинула ночь необъятные крылья, подёрнутые россыпями самоцветных звёзд. В зените властвует ночное светило, озаряя округу и кичливые горные утёсы. Полнолуние посеребрило яркие грани, утопив кручи в эфимерном сиянии. Скалы то ныряют во мрак тени, то выпрыгивают в призрачное мерцание, нежась в холодном свете, словно рыбы в полыньях средь ледовой толщи. Черные строчки хвойных великанов нестройным рядам замерли на склонах. Безмолвными полками осадили кручи, не взять высокие стены. Затаились разломы и бездны в резких тенях, скрывая величину и размах бездонных глубин. Обступили пики бастионы, флеши скал и утёсов. Ближайшая вершина, похожая на шлем великана, охвачена снежным воротником, сверкает кристальной чистотой, дорогое украшение под стать собольему меху.

Будто зацепившись за шишак «шлема» полощется облачная дымка, вытягивается кружевным шарфом, истончаясь, убегает вдаль. Все дышит печальным образом покоя.

Утро выдалось холодным, с изморозью. Умываться совсем не охота, так бы лежать под одеялом. Вольху все не почем, голый по пояс, обмывается в водах горного ручья. Лицо счастливое, такие рожицы бывают у детей плюхающиеся знойной порой в фонтане. Все нипочем. Следом спешит Воило, скинув исподние, целиком запрыгивает в небольшой омут, образовавшийся на повороте водоёма. Плещется, похрюкивая как довольный медвежонок. Удивляет Тихомир, только что стоял, кутался, а тут, одежду долой, переваливаясь как гусак, отправляется следом за Воиславом. Василий осознает, что вся ватага занята омовением и только он как бомж на теплотрассе, сидит с кислой миной, кутается в одеяло. Делать нечего, нужно вылезать, сжав зубы и собрав волю в кулак, осуществить утренний моцион, как бы этого не хотелось.

Наслав в одной рубахе расправляя засученные рукава молвит:

- Сегодня после полудня достигнем заставы колодян. Если пропустят, задерживаться не будем, перейдём на нижнюю тропу, там должно быть спокойно. Правда дорога проходит значительно южнее Рифей, но так ближе к Дыеву. Там начинается лесной тракт, почти напрямки ведёт к столице. Если заезжать в Рифею, придётся делать крюк.

- Нет, пойдем сразу в Дыев, времени у нас в обрез, - решает Берестов отряхивает руки и дрожа от холода.

- Если все пойдет без осложнений, то дней через восемь-девять будем на месте.

- Успеем ли? – тревожится посланник.

- Будем стараться, - речёт Вольх растираясь после водных процедур.

Как говорил проводник, часа через два после обеденного привала, достигли заставы. Тропа вывела прямо на относительно просторный тракт, главную артерию между Русью и Колодянами. Дорога забита караваном повозок груженых мешками. Каждую сопровождают по паре мужиков, с подозрением разглядывающие ждущих прохода руссов. Замыкает процессию из двух дюжин возов отряд конных воинов в шесть копей. Служивые, побрякивая амуницией, проезжают мимо, разглядывают гостей с настороженностью.

Наконец путь свободен. Поворот и вот она застава в двухстах саженях впереди.

Между крутой скалой и глубокой пропастью, возвёдён двухсаженный частокол, с вратами посредине, шириной только что бы смогла проехать повозка. Над воротами рубленая башенка с тремя бойницами. А на скальном выступе сбоку, примыкая к забору, высится сторожевая вышка. Удобная позиция для обстрела узкой дороги.

Перед вратами праздно слоняясь, несут службу пара служивых. Увидав гостей, остолбенели, таращат странные глаза, прибывая с десяток секунд в нерешительности. Резко собравшись, скрываются за воротами, выбивая придорожную пыль, оглянувшись в створках напоследок. Из-за стен доносятся возгласы, шум, лязг и топот множества ног.

Сквозь ворота вываливает гурьба служивых полностью облачённых в доспехи. Почти три дюжины серебристо-синих воинов в две шеренги выстраиваются вдоль стены, оружие наизготовку, прячутся за щитами. Странное защитное приспособление, наводит на мысль, о схожести с листом подорожника, из-за трех стальных прожилок выходящих из вершины. Средняя - прямо, крайние полукругом, сходятся в нижней точке. Одновременно напоминает короткохвостую запятую-толстячка из-за овальной выемки в нижней правой четверти, немного не достигающей правой прожилки. Все щиты обтянуты кожей, обычно выкрашенные в синий и его оттенки, иногда просто сыромятные. Но все раскрашены: всегда растительная тематика, диковинные побеги, корни, лозы - завиты в замысловатые узоры, бывает смешаны со звездами или стилизованным месяцем. Часто повторяется символ похожий на букву «Д» со звездой наверху.

Интересны их шлемы, глубокие с глухой бармицей зацепленной за наносник, который укреплён стальной полосой бегущей к шишаку. Остриё шлема составляет одно целое с гребнем, похожим на полу завалившегося на спину месяцем. Поверх кольчужных рубах, с длинным рукавом, одеты короткие нарамники, едва достигающий середины бёдер, так что из-под них выглядывает кольчужный подол на целую пядь. Нарамники строго выдержанны в синем, бирюзовом или голубом цвете, а так же на поясе перехвачены широким ремнём.

Перед строем стоит воин без щита, но с фалькатой в руке, на голове шлем с распашной бармицей, отчетливо виден волевой подбородок. Видимо, командир. Делает шаг навстречу посольству, выставляет вперёд свободную руку:

- Стойте, вам здесь делать нечего, уходите!

- Мы посланника князя русского..., - миролюбиво вещает Берестов.

- Сказано вам, - обрывает колодянин. – Вам здесь не место, уходите по добру по здорову.

- У нас подорожная, - Василий пытается переломить негатив.

- Мне ваши подо... – раздраженно перечит воин.

- От воеводы Ваймунга! – дожимает посланник, выставляя в сторону руку со свитком, добавляет веса словам.

Колодянин умолкает, взгляд цепляется за бумажку. Молчит четверть минуты, обдумывая следующий шаг, не хочется брать на себя ответственность.

- Покажи, - в голосе сквозит сомнение.

Берестов передаёт подорожную. Командир разглядывает свиток, спрятав в ножны оружие, разворачивает бумагу. Читает, надув губы, перечитывает, внимательно разглядывает подпись и печать. Пробует печать пальцем, задирает бумагу к солнцу, разглядывает на просвет. Перечитывает. Опускает руки с подорожной вниз, упирается взглядом в камни на краю дороги. Думает, долго, с десяток минут. Наконец приняв какое-то решение, бросает:

- Ждите.

Хмуря лоб, уходит за стены, унося важную бумажку. Служивые не меняя положения, стоят в строю, безропотно ожидая разрешения ситуации. Ждать приходиться более получаса. Наконец, старшина возвращается. Отдавая бумагу, объявляет:

- Вы можете проехать, здесь вам не рады, так что не задерживайтесь. Выезжайте на верхнюю или нижнюю дорогу, ибо центральная занята военными. Даже не пытайтесь там проехать. Все, проезжайте.

Вояки расступаются по сторонам, образуя проход до ворот. Посольский караван незамедлительно въезжает на заставу. Получилось, границу преодолели.

Застава имеет только западную стену, на востоке ограничились глухим забором меньше сажени высотой. Внутри несколько рубленых бараков и один дом. Свободное пространство занято множеством подвод. Возничие заняты перетряской грузов. Похоже, застава в логистики войскового снабжения, играет роль перевалочной базы.

Служивых несколько сот, все при деле. Кто службу несет, кто оружие в порядок приводит, кто по хозяйству хлопочет, некоторые подсобляют обозным с перегрузкой.

Но стоило русскому посольству оказаться во дворе, все замирают, удивленно разглядывают гостей. Поняв, что это не мираж, бросают дела, сходятся к дороге. Взоры мрачны, ложатся на путников укором неподъемным. Мог бы взгляд пронзать, пошили бы насквозь, изрешетив тела в решето, тяжек груз, прижимает к земле. И как будто лошади почуяли эмоции людей, бредут понуро, то и дело спотыкаясь.

А колодяне созерцают неотрывно. Словно именно эта кучка русичей виновата в потери Тропы, повисшим над миром призраком войны, разлукой с родными и прочими бедами, связанными с обстоятельствами последних недель. Молчат. Ни шикнут, ни кашлянут, ни пошепчутся, вообще ни звука, как на кладбище ночью. Только стук копыт лошадей бредущих вдоль молчаливых рядов разрываю почти замогильную тишину.

На крыльце единственного дома, без головного убора с накинутой лисьей шубой, стоит знатный колодянин. Взор его не однозначен, хмур и тяжек, но где-то в глубине тлеет уголёк надежды, слабый как искорка. Ясно, вельможа взял на себя ответственность, пропускает посольство, не рад войне.

Берестов с благодарность кивает. Но знатный колодянин, запахивает шубу, не оглядываясь, уходит в избу.

Проезжают заставу насквозь, за спиной веет безмолвная укоризна. Продрало душу каждому, мрачны спутники, плечи поникли, очи печальны как осенний день в распутицу.

- Никогда их такими прежде не видел, - передёргивает Наслав плечами. - Обычно дыевичи приветливо собранные, а тут... Ох! Трудно нам придётся, не простое перед нами дело.

Слова проводника повисают в печальной тишине, обсуждать очевидное, нет настроения. Впереди показалась развилка, а дальше по главной дороге новый караван. Едва успели разминуться с военными обозами.

Нижняя дорого, ничем не отличается от тропы, идущей от старой каменоломни, узкая, попадись повозка навстречу, не разойтись. Последующие два дня прошли без происшествий и встречных путешественников.

Загрустила осень хмурым небом, к счастью не заплакало. Скрыло от людей солнце, звезды и луну. Потемнели ночи в беспроглядной пелене. Потянуло холодком, осень в самом разгаре.

На третий день незадолго до полудня, разведывавший дорогу Горазд, спешно возвращается.

- Там, мост узкий, с той стороны козарский торговый караван идёт, - спешно докладывает следопыт. - Надо поспешать, на той стороне местность ровнее, есть, где разъехаться.

Пришпорили коней, взвили темп. Вот и мост показался, узкий и длинный саженей сто. На другой стороне груженые подводы, приближаются.

Как не старались, но не успели.

*****

Своды главного храма недосягаемы для взора, исчезают в вечном сумраке строения без окон. Душу сжимает обманчивое чувство бесконечности пространства, будто нет ничего кроме тьмы вокруг. В центре столб света, врывающийся сквозь квадратный проём в потолке. В свете хаотично движутся пылинки, в беспорядочном танце непокорства. Прорезают вереницы пылинок сизые струйки благовоний сжигаемых где-то в подземельях.

Где-то там за стеной света стоит трон верховного служителя, прячется от взора посетителей. Здесь ли он?

- Высокородный Чи, - справа раздаётся безмятежный и слегка надменный голос. - Следуйте за мной.

Гость повинуется. Его приводят в небольшое помещение с красными витражами на окне. Комната погружена в алый полусумрак, ощущение такое, будто все залито кровью. В центре за квадратным столом из черного дерева, сидя на роскошном кресле обтянутом темно-бордовой парчой, в угольно-багряных одеждах восседает Тхэ-Та-Дан.

- Здравствуй Ашик, - первым начинает хозяин. – Чем обязан?

- Приветствую тебя Ватис, - отвечает Боб-Чи. – Я хочу с тобой поговорить. Нет. У меня есть, что тебе подарить.

- Очень интересно! – радушно улыбается служитель, указывает на стул за столом справа от себя, - Присаживайся, побеседуем.

Гость усаживается с достоинством, будто не он проиграл битву элит за власть, а собеседник в кресле. Накланяется вперёд, держа руки свободно, внимательно взирает в очи Ватиса, твердым голосом произносит:

- Я предлагаю тебе присоединиться к нам!

Выражение лица служителя никак не изменилось, словно ждал подобного предложения:

- А что я получу взамен?

- Все, - резко отвечает высокородный Чи. – Абсолютную власть!

Тхэ-Та-Дан, в задумчивости откидывается на спинку кресла, обхватывает дланью подбородок, опуская взор на центр столешницы.

- Должен признать, Ашик, твои слова греют мне душу, - хозяин четко проговаривает каждое слово.

- Так значит ты с нами! – возбужденно восклицает гость.

- Если бы я был волен в выборе, я бы не задумываясь, принял твое предложение, - вздохнув, молвит служитель, воздевает глаза к потолку. – Как бы я хотел насладиться положением и пологающейся властью. Просто быть тем – кем я называюсь! Но я всего лишь служебный пёс на поводке у высокородного Ку. Ох, как мне хочется сбросить удавку с шеи и зажить настоящей жизнью, вкусить положенное сану могущество!

- Так в чем же дело, присоединяйся! – Ашик-Боб-Чи протягивает руку с раскрытой ладонью. – Ты получишь, все!

Тхэ-Та-Дан с глубокой тоской разглядывает протянутую длань. Накрывает указательным и средним пальцами губы, другой рукой обхватил локоть.

Выдох. Так вздыхают на смертном одре, испуская дух. Так в горах разносится вскрик сорвавшегося в пропасть человека – громко, отчаянно, улетая вдаль, истончается, сливаясь с покоем вечности. Подобное слышится из уст жертвы на алтаре в миг, когда жрец безжалостной рукой, поправ законы человечности, вырывает еще живое сердце. Звук выходящей жизни, воспаряющей души, порвавшей с телом. Что-то оборвалось в груди властного, но бессильного держателя могущества - без оного. Вольный без воли, вседержавный без величия и власти. Неведомое откровение пробило сердце служителя, то, от чего ранее прятался в нереальных чаяньях. А вот теперь...

- О-ооо, мой друг и недруг Ашик, если бы ты знал на какой цепи у Балана мы с Кваном сидим, ты даже представить не можешь.

- С нашей помощью мы защитим тебя и от Балана и Квана, нужно всего-то твое согласие!

- Нет, ты не понимаешь – это просто невозможно! У высокородного Ку в руках такое оружие против меня, да и Ир-Ака, что мы даже помыслить не можем об ослушании нашего властителя.

- Да что же вы его так боитесь!?

- Очень просто, стоит нашей тайне выйти наружу - мы умрём, такова реальность.

- А если умрёт Балан, - зловеще мерцают очи высокородного Чи.

- Умрём и мы, - кисло морщится служитель. – Не надейся, покровитель продумал все. У него есть доверенное лицо, в случае смерти высокородного Ку, информация выходит наружу, и вы нас порвёте на лоскутки, даже не донеся до алтаря. А мы понятия не имеем у кого еще в руках наши жизни.

- Да в чем же дело, - вскакивает гость, в отчаянье вздымая руки.

- Я слишком много тебе сказал, - хозяин напускает на лицо серьезный вид. – Я всего лишь хочу сказать, здесь всем заправляет Балан-Бак-Ку. Мы все проигравшие. И мой тебе совет. Беги из столицы, как можно быстрее, пока не начались репрессии.

- Расправа с нам возложена на тебя? - Ашик вскидывает подбородок.

- Нет, - усмехается Ватис, - столь почетное дело поручено Квану, у него чешутся руки пустить вам кровь!

- Вот как, - кривит гость левую часть лица.

- Поспеши Ашик, у тебя есть пара дней. Хотя я не думаю, что начнут с тебя, пока не посмеют, но именно на тебя большой зуб у Кван-Ир-Ака.

- Что ж, спасибо и на этом! – кланяется гость простым кивком. – Прощай Ватис!

- Прощай Ашик, чую, не свидимся мы более, - провожает служитель посетителя взором полным печали, сожаления об утраченной надежды.

Закончив рассказ, высокородный Чи уходит в себя. Глаза отсутствующие, сгорбленная фигура, указывают на тяжесть переживаний. Разум старика вновь упорхнул в прошлое, переосмысливает промахи, ошибки, упущенные возможности, а главное обиды недругов.

Слабое освещение обширного помещения усиливает печаль зависшую между собеседниками. За стенами завывает ветер, бросая очередную порцию снега в наполовину залепленные окна. Кряхтит старая древесина под натугой времени и неистовства непогоды.

А на столе ровно горят огоньки над парой масленых ламп. Не дрогнут язычки, ничто не потревожит размеренное горение. Совсем рядом обдавая теплом, тлеют угли в прогорающем очаге, веет уютом и умиротворением. Покой и безмятежность, царящие в замке, резко контрастируют с бурей терзающей прочные стены и ураганом рвущем душу пожилого человека.

- А второе? – Ахав пытается вывести хозяина из вдруг охватившей задумчивости. – Какой еще ход?

- Да было еще кое-что, - с болезненной гримасой отзывается Ашик-Боб-Чи. – Но вначале я должен просить у тебя прощение!

- Прощение, у меня? – хлопает ресницами Тхи-Ку. – За что?

- Это я виновен в гибели твоего брата! – признаётся старик.

- А должен ли я прощать тебя? – пожимает плечами гость. – Я его почти не помню. Мы не были близки с братом. Я даже ревновал, он был любимчиком отца, его надежей. Я не знаю, как с этим быть!

- Хорошо, я расскажу, - вздыхает Боб-Чи. – Перед тем, как пойти к Тхэ-Та-Дану, я нашел удачливого поединщика из провинции, заносчивого, но бедного. Пообещал ему плату: имение с землями и всем что там есть. Но взамен он должен был спровоцировать ссору с молодым Ку и убить на поединке. Дурачок согласился.

После неудачной беседы с верховным служителём я дал отмашку на ссору. У провинциала получилось, был назначен поединок. Я естественно исполнил свою часть обещаний, мне все равно было не удержать владений в свете грядущих переделов ландшафта высокородных семей.

Правда, я уже не застал самой дуэли. Я очень серьезно отнёсся к предупреждению Ватиса, через два дня меня не было в столице. Сначала перебрался в Мешмек и там узнал о гибели твоего брата. Это послужило спусковым механизмом для начала зачистки неугодных высокородных семей.

Тот провинциальный дурень, я его имени даже не помню, попал со временем под раздачу, Кван постарался.

Когда репрессии перекинулись на провинциальную знать, мне пришлось покинуть Мешмек. Я купил эти руины у одной бедной родовитой семьи, отдав последние средства. А они на радостях укатили куда-то на восток, прикупили небольшое имение и как я слышал, неплохо живут.

А я с тех пор вот тут. Меня не тронули, хотя заочно лишили звания высокородного.

- Мне кажется – вина за смерть брата лежит на моём отце, это он подставил его под удар. А я не держу на тебя зла и прощения просить надо не у меня. Я тебе не судья!

- И на том спасибо, - понимающе кивает Боб-Чи.

- Ты говорил, было доверенное лицо, ты знаешь его? - подается вперед высокородный Ку. – Почему он не исполнил волю моего отца?

- Нет я не знал того человека, - мотает головой старик. - Перед отъездом Балана в поход, приключилась одна неувязочка. Если бы твой отец вернулся назад, это бы не имело ровным счетом никакого значения.

- Что же случилось?

- Умер доверенный человек Балана, хранитель тайны Ватиса и Квана.

- Но они этого не знали, хотя это их освободило от смертельной угрозы, высказывает догадку Ахав. – Боятся до сих пор!?

- Нет, не боятся, – усмехается Боб-Чи. - Они достаточно быстро сообразили, что им ничего не будет, что-то пошло не так. Потаились год, все делали, словно ничего не случилось. А потом зажили своим умом.

- Значит тайна Кван-Ир-Ака и Тхэ-Та-Дана утеряна.

- О нет, юноша, той отец не был бы Баланом-Бак-Ку, если бы не подстраховался! – с хитроватым прищуром поглядывает хозяин на собеседника.

- И ты знаешь, кто этот человек!? – нервно сжимает кулаки Тхи-Ку.

- Знаю, - старик прикрывает кулаком уста.

- Ты скажешь мне? – гость подаётся вперёд, сжимая кулаки еще крепче.

- Конечно, - тянет душу хозяин. – Для того и затеял весь этот разговор.

- Кто он?

- Это – Пакал-Яш-Ха!

Ахав-Тхи-Ку откидывается на спинку, обхватывает подбородок дланью. В молчании созерцает подрагивающее пламя вцепившиеся в фитиль лампы. В голове с именем хранителя страшной тайны, начинает складываться некая картинка, но чего-то не хватает. Не может ухватить всего образа. Его собственная жизнь: трагедия с Ваей, немилость и безумный рывок за принцессой ро-со. Рассказ Вешина. Общение с Бармой и белым старцем. И вот - повесть Ашика. Во всем этом есть смысл, маячит общая картина, предвестник перемен в сознании высокородного Ку, неотвратимая революция духа и мировосприятия. Похоже, кружева сплетённые Создателем, складываются в зримый узор. Ведет его Великий Тха к намеченной цели. Чувствует, впереди еще много неожиданностей и новых открытий, всплытие погребенных тайн и прорыв заскорузлых ран.

Всеобъемлющий фатализм последних недель, вдруг испарился. Нестерпимо захотелось жить! Впереди неведомая тайна, ждёт нечто потрясающее и грандиозное, его - Ахава-Тхи-Ку последнего из великого рода.

- Высокородный Чи, - в задумчивости обращается гость. – Откуда ты знаешь о доверенных лицах?

- Твой отец поведал мне! – с усмешкой сообщает старик.

- Мой отец? – у собеседника отвисает челюсть, рука, оторвавшаяся от подбородка, замирает на полпути к столешнице.

- Да, Балан-Бак-Ку лично, - вытягивает хозяин губы трубочкой, щурясь на залепленные снегом окна. – Он навестил меня, когда армия направлялась в поход на ро-со. Он знал, что за смертью сына стою я. Решил меня не убивать, пришел покуражиться, помучить морально. Много чего интересного порассказал. Без оглядки наслаждался триумфом и всевластием, вволю поиздевался и уехал, пообещав на обратном пути зайти еще раз и прихватить с собой в столицу для воздаяния по заслугам.

- Тебе повезло, - грустно улыбается Ахав.

- Вот ведь какова ирония судьбы, - Ашик откидывается на спинку, скрещивает руки, на груди опустив взор на язычок пламени. - Твоему отцу осталось поставить жирную точку, закрепить власть подвигами, сразиться с опасным противником и окрылённым славой вернуться с кучей пленных домой. А на празднике Тха, после жертвоприношений, возвестить о новом устройстве державы – о светскости новой власти, о первозначимости высокородных над служителями. Тем самым закрепить единоличную неограниченную власть над всеми нами.

И вдруг такая незадача, насмешка судьбы в виде ветер-воина ро-со!

- Такова жизнь, не предугадаешь изгибов судьбы! – слегка покачивает головой гость, но тут же вскидывает очи, ища контакта с глазами рассказчика. – Но раз Яш-Ха, знает тайны верховных, то почему молчит до сих пор?

- Во-первых, у него нет доказательств, а во-вторых и это главное, нас скомпрометировали полностью, любое заявление из моих уст или высокородного Ха будет восприниматься как однозначная клевета с целью мелочной мести. Никто даже не обратит внимания на наши речи, ну почти.

- Но Пакал неплохо устроен, и я заметил, что к нему относятся с уважением! – Ахав сомневается в словах Ашика.

- Он знатный мастер своего страшного искусства, мало кто с ним сравниться, а превзойти может, я думаю, только хранитель книги Тха, но тот служитель затворник и не покидает подземелий. Именно своим знаниям и умению он обязан сносным бытиём. Но все, что касается политики - туда нет хода, политически мы давно мертвы.

- В целом мне картина с вами обоими ясна, - собирается Тхи-Ку, вздёргивает подбородок, расправляет плечи. – А я тут причём? Зачем ты мне все рассказываешь?

- Потому что, как мне ни прискорбно сознавать, но твой отец во Всём был Прав!!!

Колыхнулся мир вокруг Ахава, поплыло куда-то в сторону пространство, расплылось матовым пятном лицо хозяина. Буд-то в душе что-то лопнуло, прорвало плотину понимания. Перед глазами побежали картинки из давних времён – живой отец. Только сейчас осознал, какой груз носил родитель на могучих плечах, какие страсти прятал за приветливостью, какая сила бурлила за мягкостью. Сейчас эту тяжесть никто не хочет нести, верховные благополучно сбыли её долой и ничего делать не хотят, упиваются своеволием и властью.

- Поясни, - просит гость с подозрением, явно осознавая, к чему весь этот разговор.

- Наша страна остро нуждается в переменах, и не просто в смене власти, а глубинной перетряски всего общества. Иначе все погибнет: наш народ, держава, история, даже память о нас уйдёт в небытие, - Ашик-Боб-Чи вцепился в руку молодого человека, взирает в очи широко раскрытими глазами, взгляд молящий, словно просит о пощаде в предсмертный миг. – Ахав, ты посмотри вокруг! Безродные нас призирают. Да, боятся, но ненавидят как самых страшных врагов. Если на нашу землю, не приведи великий Тха, придёт ворог – безродные и пальцем не пошевелят, что бы защитить державу. Не потому что они не любят Родину, просто врага посчитают лекарством против произвола высокородных, будут в тайне радоваться неудачам элиты!

- А как же честь... – гость возмущается словам старика.

- Ха-ха-ха, - взрывается хозяин в циничном хохоте. - Честь - это для нас, а для них алтарь по поводу и без повода...

- Не верю, что никто не встанет на защиту родины, - упрямо речёт Тхи-Ку.

- Кто-то встанет, ты прав! Но рвения и массовости не жди, большинство просто отсидится! – молвит Ашик горькую правду.

- И какой же выход?

- Здесь возможны, только два исхода, - приосанивается рассказчик. – Первый – революция, когда безродные не вынесут бремени бесправия, все взорвётся и погрузиться в хаос, который неизвестно во что выльется. Второй – это то же самое, что делал твой отец. Перетряхнуть всю элиту, особо непонятливых просто извести. Жизненно необходимо прижать вольности служителей и обуздать произвол знати, дать воздуху безродным!

- Иначе они все возьмут сами..., - Ахав понимающе кивает. – Первый вариант нежелателен, для всех. Но кто подымет упавшее знамя?

- Не жди, что эти Двое хоть что-то предпримут, для обновления, - хитро улыбается высокородный Чи. – Они как две головы на одном теле. Не обманывайся их нелюбовью друг к другу. Они как паразиты, присосались к власти, вытягиваю последние соки. Их выдрать можно только как сорняки, с корнями и кровью. Увы, по-другому не получится. Тут нужен лидер, некто - вокруг кого объединятся, все здоровые силы, противовес заскорузлой парочке! Этот должен быть некто из прославленного рода, чье имя само по себе является знаменем, способным увлечь людей, повести на штурм прогнивших устоев.

Именно у такого человека знания Пакала-Яш-Ха окажутся сокрушительным оружием!

- Постой, старик, - все понял Тхи-Ку. – Не меня ли ты записал в спасители мира? Подбиваешь на мятеж?

- А больше нет никого, - разводит руками хозяин. – Всех способных к действию извел еще твой отец, а новым появится, не дозволяют верховные, губят неугодных прямо на корню. Не народилось способных к противостоянию, сгинули на алтаре или изгнаны на дальние рубежи, как Дион-Эс-Тхи - не позволив проявиться, заработать имени и авторитет. Зачистили элиту вседержители наши, оградили власть от посягательств, наплевав на могущество державы.

Остался, волею судёб, только ты!

Ахав-Тхи-Ку замер, застучало сердце трепетно, будто после марафонского забега. Засосало под ложечкой, задрожали коленки, благо сидит, желудок захолодел. Сжимает челюсти, чудовищным усилием держит безмятежность на лице.

Вот он замысел Великого Тха - озвучен устами древнего вельможи, доживающего последние деньки. Вот почему храним высшими силами. Замыслил Тха водрузить на плечи последнего из рода Ку, ношу не посильную даже гигантам, возложить груз непомерный, придавивший насмерть не одну знатную фамилию, его семью – мать, брата и напоследок отца, так и недошедшего до конца совсем чуть-чуть. Предназначено ему поднять, выпавшее бремя из рук отца...

- Ты издеваешься Ашик! - Ахав сопротивляется очевидному, страшна титаническая ноша, надорваться можно при первом рывке и никто не помянет добрым словом, пнут недруги на радостях упавшее тело. – Никто за мной не пойдет, да и сам я скоро попаду на алтарь.

- Зря ты так думаешь, - широко улыбается хозяин. – Ты вращался в высших кругах, в столице, был, хм..., обласкан самим Кваном, ты заметная фигура в среде знати. А твое имя и авторитет вашего рода, наследие отца и прочее, прочее. У тебя есть все – не лукавь. Тебе остаётся просто поднять, взять в руки судьбу.

- Мне не дадут даже пройтись по дорогам державы, - усмехается высокородный Ку. – Я потерпел неудачу, уже будучи в опале. Мне теперь одна дорога – на алтарь!

- Да? – недоверчиво восклицает Ашик. – А чего же ты тогда так спешишь назад?

- Дело чести, - признается гость. – Я пообещал белым старцам из великого Леса доставить послание лично Тхэ-Та-Дану.

- Послание? – настораживается Боб-Чи. – Покажи!

- К сожалению, я не могу тебе дать прочитать, я поклялся...

- Да не читать я собрался, просто покажи! – возмущается хозяин.

Ахав молча вынимает туесок из-за пазухи, не решился оставить послание в комнате без присмотра. Протягивает берестяной тубус со странной печатью к лицу собеседника.

Старик с расширенными очами и благоговейным ликом разглядывает печать. Поджав губы, медленно кивает головой:

- Вот же случаются на свете чудеса!

- Ты это о чём!

Ашик-Боб-Чи покрякивая, грузно встаёт из-за стола, молвит:

- Не спеши себя хоронить, эта штука в твоих руках, даст тебе немного времени, а там... Там только Тха известно, что с тобой будет.

Сегодня я устал, пойду отдыхать, поговорим потом.

Хозяин замка уходят, устало шаркая ногами, но со странной лёгкостью, будто свалился с него груз прошлой жизни. Полегчало старцу.

Но Ахав, наоборот чувствует себя обремененным новыми знаниями, заботами, ответственностью, прозрением и странным намёком высокородного Чи. Судьба сулит новый виток борьбы, страданий и непосильных трудов.

*****

Горные кручи заканчиваются у речушки, с широким, но не глубоким руслом. Умиротворенно журчит вода, совсем не по горному, предвестие равнин. На другой стороне развернулась холмистая местность, подёрнутая жиденькими сосновыми рощицами. Под мостом у противоположного берега водоёма, до основания моста, тянется широкая илистая отмель, обильно засыпанная откуда-то принесенной грязно-коричневой листвой.

На фоне неглубокого русла, маловодной речки, мост кажется излишне длинным.

В ноздри, сквозь конский пот, пробивается запах хвои и прелой листвы.

Посольский караван достиг середины переправы, когда на въезде с противоположной стороны появляется всадник в сопровождении четырех конных, следом понуро тянет пара тяжеловозов покачивающиеся кибитку. Всадник явно торопится заблокировать проезд. Странное поведение.

Обе процессии сходятся на границе второй и последней третей переправы. Гужевой транспорт блокирует в ширину все пространство моста, тут между краем и повозкой не пролезет даже пеший человек, чего уж говорить о всадника.

- Дорогу неучтивцы, - кричит впереди едущий козарин. – Вон с моста!

По всему видно, знатного роду, в богатых шелковых одеждах, с высокомерной осанкой и непримиримой надменностью. Лицо переполнено явных монголоидных черт: широкие скулы, раскосые глаза, но странно голубого цвета. Из-под шлемовидной шапки с пирамидальным верхом выбиваются темно-блондинистые вихры. Взгляд холодный, презрительный, видно не ценит чужих жизней. Облик довершают тонкие усы в разлет над тонкими же губами и жиденькая козлиная бородка.

- На другой стороне нам не разойтись, - Берестов говорит ровно, игнорируя задиристость оппонента. – На вашей стороне много места, разъедимся быстро.

- Пошли вон, вшивые урусы, - не церемониться козарин. – Дорогу псы вонючие!

- Милейший, - держит себя в руках Василий, стараясь не провоцировать конфликт. – На нашей стороне нет места, что бы разойтись, ближайший подходящий участок находится в нескольких верстах в обратной направлении. А я очень спешу!

- Закрой пасть свинья, - чуть ли не взыизгнув кричит козарин. – И немедленно уступи дорогу!

- А не пошел-ка ты уродец... – скрежещит посланник на явное неуважение. – Куда подальше!

- Ах ты червь презренный, - орёт знатная особа. – Ты перечишь мне тархану Назиру из рода Шакын!

Вольх склоняется к уху Берестова, бормочет в полголоса:

- Плохо дело, Василь. Я слышал об этой семье. Плохая за ними слава. Род не очень влиятельный, но славен задиристостью, мстительностью и злопамятством.

- Поздно, - цедит посланник сквозь зубы, а затем обращается к задире. – Я боярин Берестов Василий Федорович, на княжьей службе, спешу с важным поручением в Дыев. Так что козлинобородый, давай проваливай!

- Что-ооо... – вспыхивает козарин раздувая щеки, глаза мечут молнии от возмущения, а борода, подрагивая как утиный хвост после купания. - Ты навоз под ногами тарханов! Ты посмел меня оскорбить... Я вызываю тебя на бой!!!

Василий жмуриться, только вот этого не хватало. Еще один пуп земли с манией величия.

- Сказано тебе, - подаёт голос десятник пытаясь спасти товарища. – На государевой службе боярин! Ответить тебе права не имеет, ибо ослушание князю бесчестие большее, чем не ответить тебе. У вас всё точно также!

- Я не стерплю вашей дерзости, - с недовольной миной рычит Назир. – Кто-то из вас должен ответить за дерзость вместо него!

- Ответим, - продолжает Вольх. – Выбирай любого.

- Мне любой не нужен, – хорохориться козарин, спрыгивая с лошади. – Мне нужен лучший!

- На чем биться будем, - уточняет десятник.

- Стреляться не будем, - косится Назир на Горазда, поглаживая собственный саадак притороченный к седлу, - у вас семистрелец. Ближний бой!

Вольх и Василий переглядываются. Десятник едва кивает не озвученной мысли возникшей в голове старшего.

- Воислав, - в пол оборота призывает Берестов.

Воило держа в левой руке меч, а в правой боевой топорик подходит к посланнику. Тот слоняется к нему и полушепотом распоряжается:

- Ты Воило, тархана не калечь. Выведи из строя, спихни с моста и дело с концом!

- Сделаю, - невозмутимо воин молвит.

Скидывает с себя все лишнее, оставаясь голым по пояс в одних штанах. Козарин из Шакынов скидывает кафтан прошитый шелком, избавляется от шапки, остаётся в цветастых штанах и шелковой рубахе с коротким рукавом. В одной руке держит слегка изогнутую саблю в другой длинный извилистый кинжал. Назир слегка ниже русича, выглядит щуплее, но, кажется ловчее.

- Ага, ты хоробор! - оценивает он противника. - Не доводилось встречаться с подобными тебе. Посмотрим, чего ты стоишь!

Воислав молчит, степенно выступает вперед.

Козарам и посольству руссов приходится сдавать назад, дабы увеличить место для поединка. Не очень удобная площадь для борьбы - узкий мост и пространство саженей десять в длину. Не разбежишься. Но противников, кажется, столь стесненные обстоятельства нисколько не заботят, даже наоборот, стимулирует к противоборству. Назир явно намерен одолеть русича, победа в сложных условиях, да еще над мастером, придаст победе особый привкус славы.

Кошачьими шагами сходятся поединщики, внимательно разглядывают друг дружку, оценивают возможности каждого. Идти по кругу не получаются, двигаются полукругом, достигая придела, начинают скользить в обратную сторону, предел, и снова. Никто не решается атаковать первым, каждый чувствует силу противника. Неправильная оценка может привести к смертельной ошибке.

Первый выпад внезапен. Воило не завершив шага, прыгает вперед, пытаясь достать противника мечом. Козарин шустро отбивает клинок, кинжалом одновременно рубя в голову. Русич подныривает под руку, оказываясь на другой стороне, за спиной у противника. С разворота нападает. Ловок контрагент, отпрыгивает, разворачиваясь готовый ко всему. Воислав поступает неожиданно, метает топорик в Назира и тут же атакует мечом. Супротивник едва уворачивается от летящего в голову снаряда, с трудом принимает на саблю и кинжал булатный клинок, отжимает обеим руками, открывая голову. Воилов шагает вперед, прямой удар в челюсть. Удар настолько сильный, что тархан улетает с моста, в прострации теряет оружие, судорожно хватается за все попадающее под руку, но тщетно, срывается. Плюхается в грязь во весь рост, лицом вниз.

Вот и весь поединок.

Козарин полностью в грязи садится на колени, протирает глаза, прочищает рот.

- Ей Берестов, боярин, - отплевывается Назир. - Я запомню тебя собака урус, я отомщу!

- Он и вправду будет мстить, - молвит с озабоченным видом Вольх.

- Не до этого, у нас дела поважнее имеются, - сдвигает брови Берестов, а затем кричит в сторону козар. - А ну с дороги!

Хотя числом их больше раза в три, но безропотно подаются с моста, расчищая путь. Право победителя.

Побежали вдоль дороги сосны, вежи и поля. Вокруг многочисленные хутора, где трудолюбивые мужички хлопочут по хозяйству. На путников дивятся, но разглядывают без опаски, просто не ждали в столь трудную пору встретить русских воинов на родной сторонушке, беззаботно преодолевающих пыльные вёрсты дорог.

Колодяне, живущие на родине, по внешнему виду заметно отличаются от живущих в Тропе. Местные, как правило, носят поверх рубахи безрукавные стёганки с меховой оторочкой, не перешли еще на глухую зимнюю одежду. На голове войлочные куполообразные шапки без оторочки, сшитые из трёх сегментов. Как и на западной стороне хребта те же полосатые штаны, но с преобладанием синих тонов. На ногах онучи, поверх башмаки с берцами из кожи.

Примечательны селения. Приземистые домики, привечают серым массивом высокими двускатными крыш из камыша, радуют взор начисто выбеленными стенами. Рядом с каждым жильём имеется сооружение, пристроенное близко к входу, походит на вышку без перекрытия, на многих трепещут языки пламени. Как пояснил Вольх, это жертвенный огонь Дыю, там по вечерам запаляется пламя, хозяева приносят в жертву горсть пищи либо масла, иногда подаются куклы из лучших лоскутов ткани - обычно жертвуют то, чем живет семья.

Еще одна особенность местных – тягловая сила. Солидных размеров гужевой транспорт перетаскивают медлительные быки, есть и кони, но их раза в три меньше. Парнокопытные помощники задействованы везде. Они и привод к насосным колесам, закачивающих воду в оросительные каналы, незаменимы на лесопилках и погрузках речных барж, пристроены ко всему, где нужна выносливая тягловая сила.

Волокут рогатые по полям плуги, подгоняемые трудолюбивыми земледельцами, готовят землю к зиме. Да землица здесь все худая, песок да глина. К ногам не престает даже после дождя, сама отваливается, лужи долго не держаться, четверть часа и как не бывало. Чисто. А вокруг сосны, сосны, сосны.

Поведали товарищи, что южнее земли чернозёмные, жирные и леса там все лиственные, буковые. Но вдоль морского побережья, от Тумэнхары, чуть ли не до Пилагоса растут сосны. Да только чем южнее, тем опаснее за рекой Моломой начинаются чужие уделы – Мрарские земли, а далее Смородный край. Опасные территории, большей частью заселённые всяким сбродом. А когда-то северная часть Мрарских земель, невероятно плодородная местность, принадлежала Чуди белоглазой. Но частые набеги Черноградцев вынудили жителей покинуть тучные земли, а князья решили строить систему укреплений по берегу самой мощной реки в пределах страны. Легче обороняться от супостатов на крутых берегах Моломы.

На исходе четырнадцатого дня пути, русское посольство достигает предместий столицы. Полей меньше, чаше селения гнездового типа, на малом расстоянии друг от друга, по обустройству дворов видно, что живущие здесь, народец ремесленный.

Тут дома посолидней, много двухэтажных, устроены так, что первый этаж каменный, очевидно, не жилая часть, вторая деревянная, туда и ведут длинные лестница, а под ними прячется вход на первый этаж. И вышки жертвенного огня внушительней, некоторые интегрированы в жилое строение в качестве элемента здания. Высится над крышей солидная вышка.

Не живут в куче, равномерно растеклись внуки Дыевы по родной сторонушке, пустоты нет, тесноты тоже.

Впервые попалось на глаза культовое сооружение колодян. Не особо впечатляющее сооружение. Длинная избина с множеством малых окон, двухстворчатая массивная дверь в центре восточной стороны, двери открываются навстречу солнцу. Строение ориентировано с востока на запад. Но вот крыша имеет своеобразную форму. Двухскатная конструкция отдалённо напоминает крышу пагоды, полукруглый прогиб на взлет. Наиболее резкий прогиб ближе к концу, а там плавный заворот, так что наклон всего градусов десять. Интересны резные причелены, широкое поле повторяет изгиб крыши, но на конце делает заворот, словно волна накрывающая сёрфера. Наверху обе причелены скрещиваются, а верхние концы оформлены под конские головы. Поле причелены по всей длине прочерчивают два ряда узоров: верхний ряд волнистая череда ромбов, в нижнем - сплетённая ярга. Крыша покрыта деревянной черепицей, выкрашена охрой, а причелены выбелены и только прорези узоров тонко прочерчены синеватой краской.

Жертвенная вышка солидной высоты саженей шесть из обожженного кирпича в тон черепицы, пристроена с северной стороны прямо посередине храма. Видимо, вход в нее возможен только из строения.

Впервые за все время дороги, решают заночевать на гостином или постоялом дворе. Находят солидный двор с вывеской на двух шрифтах, на родовице и басилике – так зовётся письменность ромеев во всём Белоградье. Как оказалось владелец родом с архипелага, настоящий ромей. Кучерявый, черноглазый и необыкновенно спокойный. Прислуга из местных ведёт себя под стать хозяину, недовольства, удивления не выказывают, кажется им все равно. Прибывших гостей встречают без особых знаков внимания. Словно не касаются страсти, охватившие земли к востоку от столицы. Обслуживают как всех, даёт ночлег, сытного кушанья и доброго пития. Лишнего не берут, все по чести. А главное во дворе натопленная банька сразу на шесть персон. Помылись, попарились от души, это не холодные водоёмы на рассвете.

Хозяин радует, дороги в Дыев свободны, военные уже проехали, а торговцев мало, межсезонье - так что до места за полдня должны добраться.

Выспались, а в лучах утреннего солнца выступили в путь.

Вот он Дыев, раскинулся на северном берегу реки Сотьвы, огромное поселение из невысоких домишек, сходящихся со свес сторон к детинцу, который и есть центр города, где расположились все важные сооружения столицы.

Найти границу города, задача не простая. Предместья из разрозненных деревенёк, становились все теснее и теснее, поедая свободно пространство меж собой, в какой-то момент все слилось в сплошную череду строений, превратив дороги в улицы.

Детинец единственное укрепление в городе, да и кто будет обносить такие просторы стеной, где не известно ни начало, ни конец поселения. Стены укрепления комбинированные, снизу до половины серый камень торчит над валом в десяток саженей, дальше сруб. Но как оказалось, вся стена деревянная, это только снаружи усилена до половины камнем. Но главные ворота, как и угловые шестигранные башни полностью из камня. Въезд в город охраняют особенно мощные башни, похожи больше на небольшие крепости.

У ворот пару сотен служивых, стоят в два ряда, будто ждут кого-то. Уже вблизи стало понятно, что встречающие собрались по их души. Вперёд выходит офицер в дорогом кафтане, без доспехов и оружия, но жутко властным видом.

- Стойте, - приказывает встречающий, выставляя руку вперёд. – Покиньте лошадей и встаньте между дружинниками.

Показывает на дорогу меж рядами служивых у себя за спиной. Сам отступает к началу стоя.

Берестов кивает спутникам, спорить тут бессмысленно. Освобождённых лошадей перенимают не задействованные в построение вояки, выходящие из-за правого и левого строя. Гости выстраиваются на указанном месте, чувствую себя неуютно. Вид и окружающий служак, чрезмерно напряженный.

- А теперь, - командует вельможа. – Сложите все ваше оружие на землю и пройдите еще дальше вперёд.

Ряды встречающих напряглись, руки твердо держатся за древки копий, готовы в любую секунду встать наизготовку, а если понадобиться, то и исколоть непокорных гостей.

Делать нечего, русичи подчиняются. Василий наклоняясь, что бы извлечь из сапога, нож, подарок Вольха, встречает глазами очи Сивко. Одними губами беззвучно молвит – беги.

Сложив всё оружие, проходят дальше. Оставленные вещи, спешно подбирают свободные ратники, уносят туда же где стоят кони. Напряжение в строю немного спало. Берестов оглядывается. Зуйка нет, как он умудрился исчезнуть непонятно, лишь довольный Мазур хитро подмигивает.

Старший колодянин, приближается к посланнику:

- Кто такие, с чем пожаловали?

- Мы русское посольство князя Гавриила Мстиславича, прибыли к Коло Дыю для переговоров!

- Кто же вас пустил через границу, - хмуриться вельможа с подозрением во взоре.

- Воевода Ваймунг выписал подорожную, с ней и проехали, - поясняет Василий.

- Бумаги, - колодянин резко вытягивает руку. – Подорожную и верительную грамоту.

Посланник, чуть торопливей, чем следовало бы, вынимает из-за пазухи два берестяных тубуса, делая шаг вперед вкладывая документы в протянутую длань.

Колодянин внимательно изучает печати, удовлетворенно кивает. Неспешна раскрывает свитки, обложенный многочисленными взорами, с каменным лицом читает оба по очереди. Закончив кивает, ни слова не говоря уходит через ворота. Отсутствует с полчаса. Возвращается хмурый, уже без бумаг, не обращая внимания на задержанных и ничего не говоря, встаёт в начале строя. Стоит, скрестив руки на груди, взор опущен на дорогу, весь в задумчивости. Кажется, чего-то ждёт. Напряжение в рядах стражи нарастает. Еще через четверть часа сквозь распахнутые ворота вылетает кавалькада из десятка всадников.

Впереди солидный мужчина преклонных лет, в меховой полу запахнутой шубе и разбросанными по воротнику белыми волосами. Высокомерный взор безликих очей прощупывает округу. Позади служивые одеты не хуже офицера, лица важные, но не обремененные мыслительным процессом. Зато по поведению видно, рефлексы заменили ум, чуть что – пойдет в дело многочисленное железо, которым они обвешаны.

Строй служивых натянулся как струна, вот ударь по одному, зазвенит как хрустальный кубок. Старшина стражи вмиг собрался, утратив всякое превосходство.

Знатная персона не покидая седла, брезгливо морщится и голосом полным недовольства, требует у офицера ответа:

- Зачем меня сюда вызвали?

- Боярин Ойраг, это русское посольство, прибыло для переговоров, – чуть ли не по стойке смирно отвечает офицер, явно трепещет пред знатным мужем.

- Чего? – раздувает щеки вельможа. – Ты что не знаешь, что делать с послами из Славони?

- Но у них подорожная от Ваймунга, - начальник стражи приподнимает плечи, словно хочет спрятать голову.

- Кто такой Ваймунг??? – выпячивает боярин грудь. – И кто есть я!!! Повесить.

- Но, боярин..., - офицер, округлив глаза, подаётся назад.

- Что, тебе еще лобное место показать? – злится вельможа. – Не тяни, а не то сам рядом с ними ножками засучишь!

Стегая коня, рысцой уезжает за ворота, оставив за спиной едкое зложелательство.

Командир стражи избегает смотреть в сторону русичей, отдаёт приказ:

- Связать! И на площадь их.

Стража, мгновенно наставляет острия копий на посольскую дружину, опасаясь противодействия. Но гости, не пошевелив и бровью, не предпринемают даже попытки оправдаться, подчиняется воли хозяев.

Вяжут только руки, да и то спереди. Арестованных ведут в северном направлении, постепенно забирая на восток. Через час достигают среднего размера площади, которая с севера ограничена двучярусным храмом Дыя. По краям простые строения хозяйственного назначения, а посредине зловещее царство эшафота. Платформа в пол сажени высотой и тремя столбами соединенных двумя массивными балками, в каждом пролете по три пели – шестиместная висилица. Рядом с лестницей, ведущей на эшафот странная конструкция с мощным рычагом и веревками, исчезающими под настилом.

Офицер не тратя время на раздумья, просто отсчитывает первых шесть человек в строю и велит взбираться на помост.

Василий первым ступает на эшафот. А впереди лениво покачиваются петли, в так им подрагивают колени, внутри все сжалось, заволокло холодной пеленой, а по спине заструились мурашки, если бы не верёвки, то и руки вибрировали бы, выдавая чувства человека. В горле вдруг пересохло, в голове все смешалось, сознание упорно не хочет верить, что сейчас всё закончится. Вот-вот случится чудо, и их отпустят.

- От судьбы не уйдешь, - роняет Гордей, проходя мимо с печальной усмешкой на лице.

Он и Доброслав с Нежатой встают под следующей перекладиной. Справа от посланника Вольх, а под ногами люк. Вот для чего рычаг и веревки.

Конвойные чего-то ждут, постоянно оглядываются на храм. Первоначально безлюдная площадь, постепенно заполняется людьми. Зеваки, осторожно, не приближаясь к военным, просачиваются из проулков.

И вот, в сопровождении нескольких стражников из храма выходит служитель культа, следом вразвалочку шагает здоровенный детина, с засученными по локоть рукавами. Жрец и сопровождающие поднимаются на помост.

Здоровяк оказывается палачом. Рябой мужик с огромными ручищами, деловито ставит Мазура на люк и ловко пристраивает петлю на шее. Потом берётся за Василия. Пхнет мастер заплечных дел отвратительно, несёт мертвечиной, разлагающейся плотью и чужим страхом. Морда мерзкая, квадратное лицо, узкий лоб, расплющенный нос над безгубым ртом и холодные, глубоко посаженные глазки. Палач из Чуди белоглазой, но вот их типичного разворота глаз не заметно, толи глаза маленькие, толи это отклонение. Руки сильные, сожмет длань на шее, перемелются все позвонки, такому и верёвка не нужна, задавит любого как котёнка. Несмотря на габариты и кажущуюся неуклюжесть, петлю пристраивает без грубостей, чувствуется сноровка, однозначно богатая практика у душегуба. Единственное слишком сильно затянул, чуть не перехватило дыхание. Но петля от движения шейных мышц расслабляется.

Как только палач заканчивает приготовление, вперед выступает жрец. Одет в нечто похожее на тёмно-синию рясу с капюшоном подпоясанный белым кушаком, лица не видно из-за низко опущенного капюшона. В руках нечто, похожее на керосиновую лампу, где за стеклом трепещет язычок пламени.

- Я вижу, среди вас нет последователей всемилостивого Дыя родителя нашего, источника благодати и справедливости, - обращается он к приговорённым. – Но я взываю к вашим душам...

- А не провалиться бы тебе к дьяволу! – рычит Добромил.

Жрец окидывает взором упрямые лица русичей, хмыкает, но молвит:

- Пусть предки ваши встретят вас на пути к богам вашим, помогут или укорять виной – по заслугам вашим.

Уходит, задрав подбородок с разочарованной физиономией.

- Раз закончили, - с огорчением в голосе молвит офицер. – Начнём.

Палач, жутко улыбнувшись довольным оскалом потемневших зубов, обеими руками хватается за рычаг, готовится навалиться всем телом, ждёт последней команды.

- А сегодня первый день овсенича, - разглядывает Вольх хмурое небо, словно не замечая закреплённой петли на шеи.

- Ты это к чему, - моргает бледный Берестов, не верит, что это происходит с ним.

- Не плохой день, что бы умереть, - странно, но десятник улыбается.

- Этого не может быть..., - бурчит Мазур с выпученными глазами, и чуть не всхлипывая. – Мне ведунья предсказала смерть в бою..., а тут...

Замолкает, потому, как офицер вздевает руку вверх, готовый дать отмашку. Лицо тут же приобретает упрямый вид, а уста изгибаются в презрительной усмешке.

Берестову страшно, хочется завыть, содержимое мочевого пузыря просится наружу. Держится, стыдно перед товарищами, принемающих судьбы с мужеством. Петля, кажется, самопроизвольно сжимается, спирает горло, воздуха не хватает, нестерпимо хочется скинуть удавку – подышать. Застилает очи сырость, тело мелко вибрирует, отдаваясь предательской слабостью и без того ватных ногах. Не уж-то всё...

Офицер не спешит отдавать команду, лицо переполнено сомнением, упорно не желает смотреть в сторону приговорённых. Медлит целую минуту, оглядываясь на детинец, но ничего не происходит. Душегуб внимательно следит за рукой, крепко сжимая рычаг, готовый в мгновение ока исполнить приказ.

Офицер, зажмурившись и прикусив губу от досады, даёт отмашку палачу:

- Давай!

*****

Непогода за стенами старого замка бушевала почти неделю. Дул сильный ветер, то спада, то набирая силу – терзал владыка просторов старое, но добротное сооружение. Снег сменялся дождём, но чаще на землю волнами рушилась мокрая водянисто-ледяная смесь. Как бы не бушевала буря снаружи, но вскрыть убежище двух отщепенцев своего народа не могла. А молодой и проживший жизнь собеседники коротают сумрачные деньки за долгими разговорами.

Отшельник рассказывает о былом, о тайных знатных фамилий, о делах государственных в сложный период межэлитной войны, о деталях грызни высокородных за жирный кусок «пирога». Говорили об отце, но беседа не клеилась, в памяти рассказчика всплывали неприятные воспоминания, отделывался короткими или общими фразами, не желая обидеть потомка. Поведал, правда, подробно о последнем визите здесь в замке, на пути в земли ро-со. Именно эта последняя беседа, похожая на месть со стороны посетителя, в последствие и подвигла отшельника к познанию истины, что Балан-Бак-Ку был прав, что это державный муж, думал о спасении страны и народа, а не о своей личной выгоде в отличие от его самого.

За последующие дни больше ничего важного и по большому счету нового не рассказал. Единственной новостью было освещение Кван-Ир-Ака с совершенно не знакомой стороны. Подробности, о которых никто не говорит – о репрессиях учинённых «дядюшкой». Поражала жестокость и методичность проявленая в уничтожении неугодных, такого благородного человека как Кван. Никак не вязался рассказ с образом из памяти, но объясняет неуважительные характеристики из уст Боб-Чи.

- Послушай – высокородный Ку выказывает недоверие. – У меня такое ощущение, будто говорим мы о разных людях. Я всегда был уверен, что Тхэ-Та-Дан суровая личность.

- Хм, Вастис таков каков он есть, быть суровым обязывает положение, - отвечает старик, многозначительно поглядев на собеседника. – Но должен открыть тебе тайну – он трусоват. А вот с Кваном не так просто - властитель двуличен. Обычно прячится под маской добродушия, мягкости, даже безволия. Возможно, просто потому что не любит рутины. Но стоит измениться ситуации, войти в критическую фазу, как наш милостивый правитель превращается в гиену, хваткую и жестокую. Тут даже верховный служитель покажется белым и пушистым.

- Из твоих слов выходит, что Ир-Ака стоит опасаться больше всех?

- В том случае если ты пойдешь поперёк его интересов.

- Странно, - Ахав подпирает рукой подбородок, задумчиво разглядывая тлеющие угли в очаге. – Я всегда думал, что Кван-Ир-Ак был дружен с моим отцом, правда весной я узнал, что все было чуть ли не наоборот.

- Здесь я тебе не помощник, - пожимает плечами Ашик. – Когда я их последний раз видел, сомнений не возникло в дружбе этой парочки. Хотя будучи уже в этих стенах, до меня доходили слухи о шероховатостях в отношениях твоего отца и Квана. Но об этом тебе могут поведать из ныне живущих, только сам Кван либо высокородны Ха.

- Я уже понял, - гость не меняя позы, покачивает головой. – Мне предстоит серьезная беседа к Пакалом-Яш-Ха. Хотя...

Не договорил. Хозяин понимающе улыбнулся, молчит. Устал отшельник за дни долгих разговоров, не привык вести утомительные беседы, устал и голос сел.

На шестой день вынужденного затворничества, рано утром непогода оставляет местность. С юга повеяло горячим воздухом, совсем как летом – это дыхнула Южная пустыня. Вдобавок к неожиданному теплу, заискрилось на чистом небе теплое солнышко.

Ахав, устав от безделья спешно собирается, надоело ожидание предстоящего ареста, уж лучше сразу, чем ждать и мучить душу неизвестностью и лелеять напрасными надеждами. Там у подножья, в Мешмеке разрешиться дилемма.

Еле выдавив дверь из-за наметённого сугроба, вдыхая чистый воздух, выходят на свежий воздух. Прощаются сдержано, но навсегда. Старик в глаза не смотрит, заглядывает Тхи-Ку через плечо, в сторону невидимого отсюда города. Желает удачи, остаётся на месте, смотря в спину высокородному Ку пробивающегося через мокрый снег.

К полудню становится жарко почти как летом. Сухой воздух, кажется, насыщен песчинками принесённых из далёкой пустыни. Сушит горло, заставляю путники часто приподать к фляге. Совсем как высокородный Чи во время долгих бесед.

Сугробы плавятся, словно масло в сковороде, истаивает снег на глазах, превращаясь в безудержные потоки ручьев. Шумят как горные реки, низвергаются водопадами с уступов, искрятся капли на солнце, а веер брызг рождает приветливую мини-радугу. Весело брести в приветливых тонах дня, все под гору.

Щебечут птицы, радуются последним теплым денькам после долгой непогоды, впереди долгие зимние превратности с холодом и бурями, голодные дни. Не все пичуги покинут горные кручи.

Идти становится легче с каждым часом. После обеденного привала, достигает границы снежного покрова, дальше только каменистая дорога.

Приходит тот самый час и вот из-за поворота предстаёт во всей красе цитадель Мешмека запирающая дорогу в город и долину.

Сердце кольнуло, не от страха, а из-за воспоминаний, о том дне, когда сотня гвардейцев уходила в самоубийственный рейд. Никто не ведал, чем закончится сия авантюра. Не многие остались в живых, раненые в первой битве, в засаде, сопровождавшие и Метун.

Стражи, дежурившие на башнях, заметили приближающегося человека сразу, пошла команда. Залязгали железные засовы, заскрипели петли толстой вспомогательной дверцы главных ворот. Наружу выбираются четверо стражников, по форме видно рекруты. Внимательно следят за приближением незнакомца, пытаются угадать, что за путник пожаловал. Сбивает с толку разность одежды, отчасти чужая, отчасти своя.

Ахав разглядывает их в свою очередь. Пара лиц кажется знакомыми, похоже, он видел их в лагере Грозовой реки, в отряде генерала Эс-Тхи. Но они его не узнают. Не мудрено, однозначно его уже похоронили, только куртка высокородного сбивает служивых с толку.

В пяти шагах путник останавливается, гордая осанка, взгляд высокомерный, все как полагается знатной особе, вот только взгляд сочувственный, мягкий. Стражники осознают, что за персона перед ними, но не ждут с этой стороны кого-либо из своих, тем более из высоких родов. Обе стороны несколько минут внимательно разглядывают друг друга. Вот у одного служивого в глазах светится, что-то вроде узнавания, но тут же лицо переполняется смятением, взор сползает на рукав с нашивкой. Смуглое лицо за несколько мгновений уподобляется снежному покрову обложившему замок отшельника, глаза округляются, чуть ли не выпрыгивая из глазниц, челюсть ползет, вниз обнажая зубы теперь не такие белые, как лицо хозяина, его тело напрягается, а рука дергается в позыве отдать честь. Но сдерживается, поднимает взгляд, пристально разглядывая очи гостя.

- Высо..., вы..., с..., высокородный Ку? – с трудом вопрошает рекрут.

В глазах товарищей удивление, взгляды прыгают от лица товарища на лицо гостя. А потом дружно падают на нашивку, только им не разглядеть иероглифа, ракурс не тот. Тхи-Ку милостиво поворачивает к ним плечо, подставляя родовой символ их взорам, на устах сочувственная полуулыбка.

Теперь бледнеют и они, тут же самопроизвольно подаются назад, разом.

- Ва... ва.. ваше высокородие, - все же отдаёт честь первый. – Я вот..., это..., я сейчас.

Служивый убегает. Ахаву не хочется стаять за стенами, не оглядываясь, решительным шагом идет к двери. Оставшиеся почтительно расступаются, даже не думая возражать. За воротами суета, со всех сторон сбегаются рекруты, обступают полукругом, но ближе чем шагов на десять не подступают. Взоры удивлённые, в очах, смятение, недоверие, растерянность. Молча разглядывают восставшего из небытия. Но во всех лицах читается благоговейное почтение. Неожиданно, но приятно.

Ахав замечает среди обступивших воинов несколько хорошо знакомых лиц. Это гвардейцы, бывшие под его начало в походе. Теперь в форме рекрутов – разжаловали.

За спиной с громким лязгом закрываются ворота, никто не реагируют, все созерцают легенду.

Молчание и переглядки длятся почти четверть часа, никто не нарушает сакрального безмолвия. Высокородный Ку из-за статуса не делает ничего, просто ждёт разрешение своей судьбы. Единственное что его заботит, здесь ли Дион, Пакал, Метун или кто другой придет его арестовать. А так бы хотелось с ними увидится.

- Если это чей-то глупый розыгрыш, то я..., - раздраженно звучит за рядами служивых знакомый голос.

Ряды расступаются, взору предстаёт высокородный Тхи. Качнулся снежно-угольный плащ за спиной в порыве сделать шаг, но стопориться на полушаге, цепенеет словно вкопанный. Все эмоции замирают на лице, будто чудовищный холод мгновенно сковал высокородного. Минута и он выдыхает, хмуриться и с ноткой растерянности произносит:

- И как это понимать?

- Здравствуй, Дион-Эс-Тхи, рад тебя видеть! – приветствует Ахав, понимая, что голос теперь другой, не тот, что прежде.

За спинами рекрутов дернулись красно-чёрные перья. Рядом с Эс-Тхи встает Пакал-Яш-Ха, тараща глаза, но хитровато улыбаясь, служитель молвит:

- Либо я слеп, либо я глух, но в моей душе все перевернулось, ибо я слышу голос Балан-Бак-Ку?

- Увы, высокородный Ха, это всего лишь я – Ахав, - приветливо кивает Тхи-Ку.

Рядом с парой высокородных объявляется Метун-Эк-Сан. Одна сторона лица обезображена страшным рваным шрамом, но розовые рубцы нисколько не портят привлекательности молодого человека, даже наоборот добавляет шарма мужественности и делает значительно старше. Молодой офицер удивленно взирает на бывшего командира, но в глазах светится искренняя радость.

Служитель первым подступает к «воскресшему», взгляд прикован к шее. Осторожно, не спрашивая разрешения, отодвигает ворот, разглядывая следы страшной раны.

- А мы тебя уже похоронили, - произносит он ровным голосом.

- То по праву! – Ахав не противится действиям Яш-Ха. – Но меня подняли из мертвых. Теперь я здесь.

- Рана ужасная, - резюмирует Пакал. – Удивляет, что ты быстро восстановился, если учесть, откуда ты пришел?

- А это точно высокородный Ку, - все еще сомневается генерал. – Не живой мертвец или иная нечестье в его образе?

- Поверь мне, я в этом разбираюсь как никто другой – это наш друг Ахав, здесь нет подмены, - отрицательно качает головой служитель. – Он жив и здоров, вот это чудо!

- Это не я, - вздыхает Тхи-Ку. – Это старцы из великого Леса.

- Ага, - вздергивает брови высокородный Ха. – Это многое объясняет, и такое обилие крови на твоих доспехах и их возврат.

- Что, мои доспехи? Они у вас, - оживает Ахав, рад возвращению подарка отца.

- Нам их вернуло какое-то странное существо, у подножья гор на той стороне. Мы все надеялись, что ты вернешься!

- Спасибо! – высокородный Ку искренье благодарит за проявленную заботу. – А где они теперь?

- Мы их отослали в столицу вместе с отчетом, - мрачнеет Пакал.

- Послушай, - вмешивается Дион-Эс-Тхи. – Ахав, ответь мне на один вопрос?

- Я весь во внимании? – кивает Тхи-Ку.

- Зачем и почему ты вернулся? – недоумевает высокородный Тхи. – После всего, что случилось. Разве ты не знаешь, что тебя дома ожидает?

- Все просто, Дион, на то нет моей воли?

- Как это нет твоей воли?

- Я обязан своей жизнью белым старцам, а взамен они попросили отнести послание для Тхэ-Та-Дана, - с этими словами Ахав вынимает из-за пазухи тубус с посланием и печатью Леса.

При виде оного, служитель шарахается в сторону, будто увидел нечто из ряда вон выходящее. Морщины лица распрямляются, взор загорается.

- Вот оно, - молвит он вдохновлено. – Наконец-то!

- Что это? О чем вы? – впадает в прострацию Дион, совершенно сбит с толку.

Пакал-Яш-Ха оглядывает толпу зевак, недовольно кривится, приосанившись, предлагает:

- Давайте, уйдем с улицы, поговорим без лишнего участия.

Группа высокородных из трех холённых и одного потрепанного чужбиной проходят сквозь толпу как лавина через лес, никого не замечая, всех игнорируя, так словно бредут по чистому полю. Безродные покорно расступаются, безмолвно снося вековую участь.

Скрипят камушки под ногами присыпавшие габбровую мостовую. Потрескивают словно истлевшие кости, отмечает четкий шаг вельмож. Нанесло прошедшей стихией мелочи с горных склонов. Благородно-черная дорога посерела, как и обветшавшие строения города. Нет в провинциальной местности лощеной стати столичных зданий, приутихла жизнь на окраине, течет размеренной поступью, опережая вечность, ввергая в безвременье.

Здесь, на границе остро чувствуется контраст внешнего и мира сынов Тха. Стоят две величины, одна супротив другой, не погребают, не поглощают человека. Словно красуются, говоря – вот смотри, вот одна жизнь, а вот другая. Что тебе любо, с кем сольешься в экстазе бытия?!

И защемило сердце блудному сыну, узрел уродство, той родной, с чем прибывал в единстве почти всю жизнь. А ведь казалось – все прекрасно и не стоит менять судьбу, живи и пользуй все, что положено по рождению предками великого рода. Но что-то не так, щемит в груди.

Безмолвные, покорные безродные и высокомерные родовитые – словно два разных народа в единой державе. Рабы и рабовладельцы. У властителей всякий не родовитый и за человека не считается, словно мусор под ногами – их принято презирать, гнушаться близости, творить бесправие лишь на основании..., да просто без основания. Чураться всего, что нарождается в народе: песен, мифов, танцев, музыки, одежды, обычаев, традиций – всего, что может напоминать о близости к безродным. Но жить от трудов их, преданности и повиновения. Как черви в разлагающейся плоти – сладко, тепло и сытно, и плевать, что дух умирает. Задурманила безграничная власть души и разум знатным семьям, разлагает изнутри и все вокруг. Когда-то опора и надежа державы, теперь спесивая обуза, идущая и остальных ведущая к гибели.

Это все внешний мир, эти ро-со с их человеколюбием, эти белые старцы, уважаемые за знание, а не родство. Спасли его – врага, отнеслись как к своему, равному, не чужому, а Барма – друг. Тот мир где, человек живет по законам человечности. Воскресили, вернули к жизни, поставили на ноги, а душу вывернули...

Не уж-то высокородные не видит, поскудства всего уклада и жизни. Привыкли или не хотят замечать... удобно и сытно. А случись чего?

Неуютно и так погано на душе, завыл бы волком, заклекотал бы коршуном, да рванул бы плоть на груди до костей и вскрыл бы грудную клетку – выпустить сердце к свету солнца, освободить от пут печали, тесноты грудины сдавленой кручиной. Тошно, тошно так бы изрыгнул сам желудок наружу. Но нельзя, придётся терпеть и делать вид, что такой же, как прежде.

Подарок отца – не провел обряд... Живи и чувствуй всю мерзость и несправедливость сынов великого Тха. Кажется, прав был Вешин, богохульствуя об астральном пьянстве Благодетеля.

А ноги идут, несут печалью обмороженное голову и тело взбаламученное переживаниями.

Дошли, впереди главное строение города, по совместительству жилье наместника и командующего гарнизоном. Входят, и отступило наваждение, полегчало.

Проходят в обширную залу, обставленную роскошными креслами, подле каждого серебристый наргиле и маленькие столики с курительными принадлежностями. В центре массивный стол из темной породы дерева, а на нем не законченная игра загонщики. Стены отделаны деревом, потолок выбелен. С южной стороны три больших квадратных окна, света дают много, видно каждую деталь, мельчайшую пылинку. Помещение пропитано стойким ароматом темары, воздух толстый, словно напитан вязкой смолой изрыгаемой курительными смесями. Вынь копеш, да положи на воздух, не упадет, так и будет, не падая колыхаться на терпких ароматах.

К горлу Ахава подступила настоящая тошнота. Отвык за месяцы странствий. Осознает, ни за что и никогда не возьмёт в руки мундштук, не поднесёт к устам, не вдохнет дурманящего дыма из красивого наргиле. Плевать, что будут косо смотреть, главное не вдыхать эту дрянь.

Генерал, первым делом плюхается в кресло, торопливо заправляет курительный прибор. Спешно раскуривает, и только затянувшись на всю мощь легких, обращает внимание на остальных.

Служитель неспешно занимает понравившиеся место. С чувством, плавными движениями заправляет свой прибор, пальцы бережно ощупывают смесь. Осторожно, выверенными движениями укладывает в чашу, да так, что ни одна частичка не вываливается, все ровно и основательно. Заботливо обматывает рукав вокруг руки, проверяя чистоту мундштука, для гарантии чистоты, основательно вытирает, смотрит на свет, удостоверяясь в результатах протирки. Элегантно кладёт на зубы белстящий загубник, наслаждается каждым этапом действа, раскуривает со смаком. Долго задерживает дым, закрыв глаза и вздев подбородок к потолку. Выдыхает сдержано, как бы ни хотя, при новом вдохе расплываясь в счастливой улыбке.

Молодой офицер, справляется с заданием дольше товарищей. Рассеян, часть смеси просыпал, долго не может поджечь.

- А теперь Пакал, объясни, - Дион-Эс-Тхи выдыхает жирное облако дыма. – Чему ты так обрадовался и что это за послание?

- Иногда, в ключевые моменты для нашей державы, когда судьба всех нас стоит на кону, владыки Великого Леса присылают письмо воплощенному Тха, - отвечает служитель сразу после затяжки, из ноздрей и рта подрагивая выходят струйки дыма, как у дракона на отдыхе. – Последнее послание от них пришло более четверти века назад, незадолго перед смертью Тхэ-Ва-Тана. Да, многое тогда изменилось...

- И что же они пишут? - наместник сидя группируется, будто хочет встать.

- А вот этого я не знаю, - улыбаясь, помахивает высокородный Ха мундштуком возле уха, а сизая струйка дыма закручивается в спираль.

- Как это?

- Да так, - ухмыляется Пакал. – Верховные служители, очень трепетно относятся к подобным посланиям, берегут их тайну как книгу Тха. До написанного допускают только избранных, самых верных.

- Значит не простое послание, - генерал вновь откидывает на спинку кресла.

- Я бы сказал, сакральное, - кивает служитель, уставившись в точку на стене. – Ни один служитель, без приказа верховного не прикоснется к письму!

- Даже так..., - Дион тыкает мундштуком в сторону Яш-Ха. – Но ты его ждал? Это значит, что сейчас ключевой момент нашей жизни. С чего ты взял?

- Хм..., - медлит высокородный Ха, держит мундштук во рту, но не затягивается. – Я почувствовал.

- Почувствовал, - округляет глаза генерал, – когда?

- Именно, почувствовал, - служитель поднимает палец в назидательно жесте. – Впечатление было такое, словно лопнула вселенская струна, и разошлось вибрацией по душам посвященных. Что-то произошло в мироздании, что-то важное, но неуловимое для большинства людей.

- Когда это случилось? – вступает в разговор высокородный Ку. – Может ты запомнил день?

- Как ни странно, но запомнил, - спешно кивает Пакал. – Это случилось в день, когда ро-со празднуют наступление нового года. Я еще подумал, странное совпадение!

- Открылись врата... – роняет Ахав, вспоминая давний разговор.

- Какие еще врата? – Дион-Эс-Тхи недоумённо хлопает ресницами.

- Врата миров, дорога древних... – гулкий голос Тих-Ку врезается в уши слушателей.

- Откуда ты знаешь?

- Поведали, мои лекари, - Ахав переводит взгляд на Эк-Сана. – Метун, этим путем пришел наш с тобой обидчик.

- Белоголовый! - молодой офицер застывает в позе кривого паралитика, вращая округленными глазами, а свежий шрам багровеет, в то время как лицо бледнеет.

- Старцы вырастило новое Древо, - в задумчивости молвит служитель. – Следовало ожидать! Древо не камень, нарастёт.

- Получается, что белоголовый, лишивший нас добычи, какой-то особенный? – настороженно вопрошает наместник.

- Не думаю, - пожимает плечами высокородный Ку. – Я в нём ничего особого не заметил, даже наоборот – не воин он.

- На нем печать судьбы! – молвит Яш-Ха обхавтив дланью лоб. – Грядут великие перемены, небывалые потрясения...

- Наконец-то, - тихо, почти радостно вякает молодой Эк-Сан.

- Давно пора встряхнуть этот гадюшник..., - мгновенно вторит Эс-Тхи.

Но оба умолкают, стыдясь своей реакции, отводят глаза в сторону, разом затягиваются темарой, прячась за сизыми клубами дыма.

Эти непроизвольные реплики, говорят больше чем все заверения Ашика-Боб-Чи. Высокородные жаждут перемен, хоть каких-то... Прав отшельник, нужны перемены и ситуация только и ждет что бы кто-то взвали на себя бремя перемен. Но не горит Ахав желанием становиться революционером. Любит родину до самозабвения! Меньше всего желает ей потрясений, крови и разрухи. Но если назрела ситуация, то она сама найдет выход, разрядиться самопроизвольно, сколько не закручивай гайки. Просто взрыв будет сильнее, разрушительней со всеми вытекающими последствиями. Все ждут перемен – устали от многовекового застоя, закоснелости. Как говориться – не можешь устранить процесс, возглавь его. Но как не хочется влезать в эту шкуру. Гонит мысли прочь, для начало нужно просто выжить. И только потом задавать вопросы о будущем.

А высокородные молчат, не смотрят друг на друга, прячут взоры. Размышляют о своём. То ли стыдятся бесконтрольной реакции, то ли вспомнили былые обиды. Пойди, узнай, что там твориться в головах.

- Ахав, - обращается генерал. – Надо решить, что делать с тобой. Приказа о твоем аресте в случае появления никто не отменял!

- И когда ты намерен взять меня под стражу? – спокойно вопрошает Тхи-Ку.

- Это с одной стороны, - как бы продолжает Эс-Тхи. – С другой, ты несешь послание Тхэ-Та-Дану, а это значит...

- Что попадаешь под юрисдикцию служителей, так как являешься курьером верховного служителя, - перехватывает логическую цепочку Яш-Ха.

- Следовательно, я не могу тебя арестовать. Твою судьбу теперь решает Покал!

- Великий Тха, помилуй! – отмахивается служитёль. – У меня не было никаких указаний на твой счет!

- Это значит... – улыбается высокородный Ку уже все понявший.

- Что ты свободен! Вот взвалил на себя судьбу, так и неси до конца, какой бы она не была! - молвит Пакал-Яш-Ха, но смотрит необычно. Второе дно в речах, многозначительная фраза сошла с уст.

- Придётся тебе, Ахав, самому везти весточку в столицу! – с явным облегчением молвит наместник.

- Мои друзья, благодарю вас, - коротко кланяется Ахав.

- Если тебе понадобится наша, помощь, - объявляет Пакал. – Ты можешь рассчитывать на нас, неважно что, мы пойдем за тобой!

Снова эта многозначительность в очах служителя. Говорит так, будто знает о разговоре с отшельником. А может эти два товарища по несчастью мыслят и видят мир одинаково?

Оба офицера согласно кивают, предано заглядывая в глаза высокородному Ку. Ну вот, первые последователи.

- Но должен тебя предупредить, - генерал обращает на себя внимание. – Я хоть не арестую тебя, но обязан отправить в столицу депешу о твоем появлении и сегодняшнем статусе.

- Я понимаю.

- Так что до столицы тебя никто не тронет, - говорит служитель насупившись. – Но есть одно место, где тебя будут ждать с намерением поквитаться, не взирая на статус и положение, даже на родовитость.

- Чаклан! - на лице Ахава расцветает саркастическая улыбка.

- Убийством проходимца Ши и его подельника северянина, ты спутал карты кой-кому в Чаклане. Эти люди понесли серьезные потери, а они злопаметны. Постараются поквитаться с тобой, не боясь недовольства верховных.

- Чего это они такие смелые? – заинтригован Тхи-Ку.

- Они мусорщики Тхэ-Та-Дана, подчищают грязные делишки верховных, потому могут позволить себе некоторые перегибы.

- Подобные мысли посещали меня.

- Они заблокируют все пути и тропы на пути в Кобаил. Я ума не приложу, как тебе избежать ловушек?

- Ничего, по пути что-нибудь придумаю.

- Когда мы узнали, что ты натворил в Чаклане, мы возгордились тобой! Никто это отребье не мог проучить.

Тхи-Ку просто пожимет плечами. Если бы не Вешин, кто знает, как бы сложилась судьба, а убийство этих балбесов оказалось мерой вынужденной.

- Ты когда планируешь отправиться в дорогу? – уточняет Дион.

- Послезавтра утром, а завтрашний день посвещу сборам в дорогу.

- Все тои вещи, что ты нам оставил, все еще лежат здесь, - Эс-Тхи доводит до слуха приятную весть, – повседневная, парадная одежда... Мы отослали в столицу только доспехи, как доказательство твоей гм..., хм..., гибели.

- Благодарности моей нет предела!

- Хватит любезничать, - генерал поднимается на ноги. – Пойдемте ужинать, да я распоряжусь, что бы тебе подготовили горячую ванну, чистое бельё и комнату.

- Это то, что мне сейчас нужно, - с радостью отзывается Ахав.

Высокородные выходят, одобрительно похлопывая гостя по плечу. Спало напряжение, решены неудобные вопросы. Предвосхищение грядущих перемен, будоражит кровь. Предвкушают – впереди ждут свершения, новая жизнь. О цене думать не хочется, каждый надеется на лучшее.

*****

Стоять! – командный рык сотрясает площадь. Не глас, а живое воплощение власти! Пробивает до печени, расслабляет колени, заставляет пригибать головы, а главное беспрекословно повиноваться, без тени сомнения или намёка на альтернативу.

Рябой палач, уж навалившийся на рычаг, замирает. Рефлексы у мастера заплечных дел превосходны, бодрая реакция на команды, выдрессирован повиновению не хуже известных собачек Павлова.

Но то ли успел столкнуть рычаг, то ли люк под Берестовым хлипким был, а может, дрогнули мышцы в ногах, не удержался. Впилась веревка в горло, помутнело в глазах, поплыло все вокруг, закружилось, брызнули слезы, заструились по щекам. И нет спасения.

Вольх хрипя от сдавившей шею петли тянется ногой желая, зацепит Василия хот за что-то поддержать. Не выходит, короток поводок, не дает воли.

Кругом суета, крики, топот ног по доскам. В глазах посланника мир вертится все быстрее, заливаясь багряным, а окружающая картинка затягивается в трубу, начинает удаляться.

Тут, чьи-то сильные руки обхватили за талию и вздели вверх. Другие руки ухватились за петлю, стараются ослабить затяг.

- Ты, Буяша, малость приспусти, удавку не снять, - звучит знакомый голос.

Удавку сняли. С освобождением пришла ударная волна адреналина, затрясло, будто в руках отбойный молоток. Наконец вдох, сдавленный рывками, через стон. Выдох почти вскрик. Подскочил желудок к горлу, развернулся, вновь запирая дыхание, содержимое рвануло наружу, благо почти пустой. Всхлипы, слезы, сопли, хриплый кашель, слабость во всем теле и мглистая муть всего естества.

- Все Василь, - доверительный голос Вольха ласкает душу, хлопает по плечу. – Все позади, всё будет хорошо.

- Давай уноси его отсюда, - требовательный возглас Веселина.

Буян берет Василия на руки как младенца, бережно, с заботой. Берестов прячет лицо, уткнувшись в плечо товарищу. Стыдно, горько, но главное страшно! Смерть дыхнула в лицо, еще чуток и все. Прошел по краю, чудеса случаются.

До слуха доносится чей-то спор.

- ... мне боярин Ойраг приказал!

- Ойраг здесь не хозяин! Я власть! Это мой город я отдаю приказы! И ответ держу лишь перед князем.

- Но...

- Пшли вон!!! – властный голос рыком подавляет любые сомнения.

Все тонет в безразличии, всевластно охватившем посланника, сознание проваливается не то в сон, не то в бессознательность.

Жизнь вернулась. Не открыв глаз, чувствует - шея все еще болит, но терпимо. Лежит под одеялом, под головой подушка, тепло и комфортно. Размыкает веки. Над головой деревянный потолок, поддерживаемый диагональными балками сложенными крест-накрест. Оглядывается. Просторная комната. Справа слева еще по одной кровати. В ногах стол, обставлен со всех сторон четыремя табуретами. Дальняя стена зашторена одним куском льняной матово-серой ткани. В левой стене, два арочных окна, комнату наполняет вечерний свет. В правой стене высокая и узкая дверь. Все просто, но это-то и странно.

За дверью раздаётся скрип половиц, кто-то ходит. Чей-то голос:

- Ну как он там?

Узнает сильный баритон с площади остановивший казнь.

- Спит, - голос Горазда.

- Долго еще? Дело у меня к нему.

- Сейчас посмотрю.

Дверь бесшумно отворяется и в комнату, словно кошка проскальзывает следопыт. Не скрипнет половица, не зашуршит одежда, призрак, а не человек.

Берестов усаживается на кровати, даёт понять, что не спит. Скрипнула перекладина под ягодицей, зашуршало спадающее одеяло, щелкнул сустав, пыхтит как ёж в кустах. Таких только в загонщики, зверье пугать.

- Проснулся?

- Что это было? – Василий потирает побаливающую шею.

- Под твоим люком задвижка была самой короткой, - сочувствено глядит семистрелец. – Соскочила, вот тебе и досталось.

- Понятно..., а я что заснул? – тревожиться посланник, взор молящий.

- Да это Веселин тебе под нос сонного зелья сунул, - улыбается следопыт. – Чтобы облегчит страдания.

- Спасибо ему, правда полегчало, - выдыхает Василий, даже повеселел. – А я подумал, что совсем расхляб...

- Нет, - озорно улыбается товарищ и сразу к делу. – Там по твою душу пришли.

- Я сейчас, выйду, - Василий, морщась, опускает ноги на пол.

- Сиди, - требует Горазд чуть ли не приказным тоном. – Я впущу.

Упорхнул бабочкой, без звука и возмущений воздуха – талант. Дверь затворил, не стукнула. Пострадавший с завистью посмотрел на дверные доски, где исчез товарищ. С эти надо родиться, такому век не научиться.

Завидовать не дают. В комнату, скрепя половицами входит знатный чудин. Высокий метра под два, сухощавый и очень светлый даже для колодян. Длинные волосы перехвачены на лбу широкой лентой с ромбической вышивкой, чередующимися синими и красными фигурками. Взгляд волевой, таким взором можно стены пробивать, а человека в мочалку измордует. Но сейчас взирает сочувственно. Одет просто, почти как все горожане. Только пояс отличается позолоченными бляхами, да богатым оружием на боку.

Рукоять фалькаты щедро украшена рубинами в золотой инкрустации. Ножны в темной бирюзовой обложке прошитой золотой нитью, настоящий шедевр.

Посетитель, уперев руки в боки, говорит:

- Живой!? Посланник русский.

- Да, спасибо, все нормально, - Берестов порывается встать на ноги.

- Сиди, - колодянин жестом останавливает, сам садиться подле на кровать. - Я боярин Белгот - градоначальник Дыева.

- А я Берестов Василий Федорович, посол князя русского, - представляется пострадавший.

- Слышали мы о тебе, - кивает градоначальник. - Ты пришел дорогой предков.

- Да это так, - кивает Василий. - Но сначала, хочу вас поблагодарить за наше спасение.

- Это ты не меня благодари, а мальца вашего!

- Мальца, - хлопает глазами посланник.

- Ну, этот, как же его там... Сивко, да Сивко, - вспоминает Белгот. - Меня разыскал и о вас рассказал, а то я не сном, не духом. Так бы порешили вас.

- Вот значит как, - взгляд Берестова падает на дверь, словно желает выискать Зуйка. - А как же приказ Ойрага?

- У него здесь власти нету, - ухмыляется Белгот. - В Дыеве приказы отдают двое - я и князь! А все остальные могут затолкать свои распоряжения куда помягче.

- Ойраг произвел впечатление важной особы? - Василий желает прояснить значение особы пославшей посольство на эшафот.

- Наш Ойраг - «родной брат» вашему Нездиле Дальнеславскому, - широко улыбается градоначальник. - За одной лишь разницей: ваш Нездила не любит латинян, а наш боярин их шибко привечает. А что до его власти - здесь Дыев!!!

- Я все понял, - расправляет плечи посланник.

- Князь узнал про вас, - продолжает гость. - Заинтересовал ты его, принять тебя желает. Будет переговоры вести.

- Замечательно! - радуется Берестов. - А когда?

- Завтра в полдень! В княжьем зале приём будет. На встречу придёт много знатных особ, так что приготовься.

- Очень хорошо! - спешно кивает Василий.

- Вот и ладно, - поднимается колодянин. - За вами завтра придет сам княжеский глашатай, отведать куда надо. Будьте готовы!

- Будем, - убеждает посланник. - Еще раз благодарю за наше спасение!

- Стоит благодарить еще офицера стражи, он время тянул, - добавляет деталей к происшествию. - У него оба сына в армии и сейчас они за хребтом. Очень ему не хотелось вас жизни лишать.

- Если я его не увижу, поблагодарите за меня, - просит Берестов.

- Обязательно, - немного мрачнеет Белгот. - Я тоже не желаю войны с вами. Потому буду просить Дыя о ниспослании тебе удачи на переговорах. Пойду кормить огонь в алтаре!

- Я сделаю все... - Василий пытается заверить гостя, но тот не слушает, исчезает с другой стороны двери.

Оставшись в одиночестве, собирается с мыслями. Всё так вдруг. И на том свете почти побывал. Ужасный лик у костлявой, изуверский, мучительный. Разъедает мужество, растворяет душу похлеще царской водки. Никогда так близок не был к концу. Понеслись табунами мурашки по кожному покрову, засаднила шея, спирает дыхания. Свежи переживания. Все так реально и страшно до смерти.

А в голове бьется один вопрос. Зная все, пережив петлю и не имея надежды избежать её - поехал бы вновь в столь опасное предприятие? Ответ, в такт сердцу, отбивает четкий ритм - поехал бы снова и снова. Потому что за спиной стоит нечто большее.

Успокоившись, приводит себя в порядок. Выходит из комнаты. Горазд отводит Берестова в обеденный зал, где сейчас трапезничает вся ватага. Мало обращая внимания на подбадривания товарищей, прямым ходом идет к Зуйку. Протягивает руку юноше со словами:

- Благодарю тебя Сивко от себя и за всю нашу компанию за спасение. Признаю, ошибался я в тебе, думаю, что обузой будешь. А видишь, как вышло, всех нас от верёвки уберёг!

- Да я что, я как все, так и надо же!? - багровеет юноша, пряча взгляд.

- За твою находчивость и предприимчивость, берем тебя в нашу дружину! - объявляет посланник, оглядываясь на присутствующих

- Берем! - нестройно галдят ратники. - Наш парень!

- Мазур, - обращается Василий к казначею. - Выдай положенную сумму.

Старый мазурик, со счастливым видом, смаргивая мокроту с ресниц, не откладывая в долгий ящик, вынимает кошель и отсчитывает нужную сумму, кладёт звонкие монеты перед своим подопечным.

Сивко не дотрагивается до денег, созерцает серебряные кругляшки растерянно, губа подрагивает, на веках скопилась влага. И сказать ничего не может. Первые честно заработанные в жизни рубли.

За ужином выяснились детали подвига Зуйка. В Дыеве живет один колодянин, служит под началом Белгота. У него был родной брат и проживал в Тропе, занимался торгом. Была семья жена и дочь. Но в одной поездке вместе с женой угодил в лапы разбоям - с тех пор о них никто ничего не слышал. Девочка во время поездке была на попечении соседей. Но та семья не захотела содержать девочку чужого рода и племени. Выдворили за ворота. Но ей отчасти повезло, в первый же день встретила Сивко. Они подружились, и юноша несколько месяцев заботился о ней как брат о сестре, при этом сильно задолжал «Благодетелю».

А потом приехал дядя и разыскал племянницу, забрал к себе, звал и Сивко с собой, но «Благодетель» не отпустил парня, долги нужно было возвращать. Расстались.

Когда у ворот Берестов приказал ему бежать, то вспомнил о том офицере. Разыскал его, вместе пошли к боярину - тот поверил, бросился на площадь и остановил казнь.

Закончив трапезу, Василий отзывает Вольха для разговора. Говорят о предстоящей встречи с Колодием. Ничего нового товарищ сообщить не может. Еще раз напоминает, что к встрече с Колодием подготовиться невозможно. Вся надежда на ум и дух Василия. Все очень зыбко.

Напоминает о Лельничеве, просит не повторять глупостей, сотворённых с посадником. На что посланник неуверенно кивает. Завтра ответственный день. А если вдруг князь подтвердит приказ о казни, уже никто и ничто не спасёт их.

Решают на переговоры пойти вдвоем, так как поддержка не помешает, а Вольх выступит носильщиком подарков, дабы иметь легальный повод для сопровождения. Порешив текущие вопросы, уходят собираться к завтрашнему выступлению.

*****

Драные клочья серых туч бегут на юг, застилая небосвод, накрывая солнце. Безрадостная хмарь тянет прохладу с севера. Зябко. За ночь теплые струи из пустынь иссякли, не хватило сил преодолевать склоны хребтов. Чудо, что дыхание песков добралось до этих мест. Южные ветры большая редкость в северной долине.

Ахав накидывает куртку, весь день ходил без нее. Вдыхает влажную свежесть, пришедшую из дальних стран. Знает, дождя не будет. Нет сил у туч, истратили мощь по пути на юг, растеряли влагу на склонах, излились ливнями в ничейных землях. А то, что дошло до них всего лишь отголоски непогоды.

Размышляет чем заняться в оставшееся время, далеко еще до ужина, а все дела переделах. Закончил сборы.

Наместник со щедрот своих выделил двух вполне хороших лошадей. На складе оказались все вещи, оставленные в лагере перед безрассудным броском наперерез беглецам. Все оружие на месте, только статусный копеш ушел в столицу в купе с бронёй. В одной из сумок нашлись остатки денег, целых двадцать цканов. Не взяли, хотя имели полное право.

Высокородный Тхи отказался от денег и в довесок к лошадям выдал необходимое количество припасов. Должно хватить до столицы. Всё готово, осталось дождаться утра.

Еще раз потревожило душу сомнение, а стоит ли торопится? Никто не гонит, приказов нет. Арестовывать, судя по заверениям служителя его до самой столицы не будут, никто не захочет брать ответственность на свою голову. Можно расслабиться пару деньков. Но чувство тревожности теребит разум, толкает вперёд. Надо окончательно разрешить вопрос о собственном статусе, дальнейшей судьбе. А самое важно, это козни чакланской знати, каждый день промедления прибавляет им возможностей и маневра.

- Ахав! – это окликает служитель.

- Да, Пакал, - с готовностью отзывается Тхи-Ку.

- Я бы хотел поговорить с тобой без лишних ушей!?

- Да, нам стоит поговорить, - соглашается высокородный Ку. – Пойдём в мои покои.

Старый служитель одет просто, без плаща. Просторные черные штаны заправлены в полу сапоги, начищенные до блеска, поверх багряной рубахи наброшена куртка в тон вороного крыла, с нашивкой, где прошит золотистыми нитями гордый символ рода Ха. Вид усталый, а взгляд многозначительный. Что-то важное привело старика, не терпится дознаться.

Комната Ахава не велика, одно кресло, которое почтительно предлагает гостю, и пара простых стульев, стол, кровать и мало места. Тхи-Ку усаживает на стул, облокотившись на стол, уперев локоть в столешницу, а подбородок положил в ладонь, пальцами обнимая правую щеку.

- Я слушаю ваше... – Ахав пытается начать с официоза.

- Нет, не надо, - отмахивается Яш-Ха. – Давай просто на ты, мы не в столице.

- Договорились Пакал.

- Если ты снизойдешь, - улыбчиво начинает служитель. - Я бы хотел узнать подробности твоего выздоровления.

- Это не тайна, - высокородный Ку отвечает тем же. – Я все расскажу.

Начинает с момента атаки стражи и потери сознания, рассказывает основные моменты, без излишеств и несколько сухо. Когда доходит до Древа Жизни его обрывают.

- Вот, вот это и привело меня к тебе, - возбуждается служитель, глаза слезятся. – Отсюда, пожалуйста, подробней.

Ахав рассказывает все, что помнит, пережил или услышал от других.

- Об этом Древе у нас ходят самые невероятные слухи, - погрузившись в задумчивость, бормочет Пакал, взгляд застыл где-то у нашивки собеседника. - Поговаривают, что оно может даровать бессмертие.

- Чушь, оно просто лечит, - высокородный Ку морщится сквозь кислую улыбку.

- Врачует, чистит, восстанавливает, этого не мало, - гость вздымает длань. - Твой отказ от темары, подтверждает мои догадки. Древо очистило тебя.

- Тут дело не в древе Жизни, - тень грусти накрывает лик Ахава, колыхнулись воспоминания, словно лодка, в которой бежали из Чаклана.

- А в чем же? – настораживается Пакал-Яш-Ха.

- Потом, - уворачивается Тхи-Ку, не желает ослаблять заинтересованность гостя, переводит разговор в нужное ему русло. – Но сначала о другом.

- Хорошо, - Пакал одобрительно улыбается.

- Я бы хотел узнать тайну Квана и Ватиса то, что их может уничтожить!

- Ага, это тебе трухлявый пень Ашик наплёл, - обнажает зубы служитель, сдерживая смех. – Ты был у него!

- Да, пережидал бурю, - Ахав тепло улыбается. – Мы много говорили, особенно про прошлые дела.

Пожилой мужчина, будто осел, исчезла улыбка, легло на плече былое непомерной ношею. Загрустили очи, наползла влажная поволока. Теребят пальцы багряную ткань воротника. Другая рука самопроизвольно тянется к курительному прибору. За действиями не следит, заправляет наргиле автоматически, но с четкими выверенными движениями. Привычка курить за долгие десятилетия превратилась в рефлекс, действо не требует участия сознания, закурит и в кромешной тьме.

Затягивается во всю мощь легких, задерживает дыхание, выдыхает, медленно выпуская дым через губы сложенные в трубочку. Струится сизая струйка, подобно дымку печному в морозный день. Выдохнув поднимает взор на собеседника, отвечает вопросом:

- А ты уверен, что хочешь знать эту тайну?

Настала очередь задуматься Ахаву. Любопытство любопытством, но вот нужна ли сейчас сия ноша, смертельная тайна для верховных. Будет ли прок в этом, выстрел в холостую лишит, возможно, единственного рычага воздействия. Чем поможет столь опасные сведенья в сегодняшнем положении? Крепкие сомнения вцепились в душу.

Подумал закурить, но к горлу подступила тошнота, тут же отогнал гадкую мыслишку. Потребности нет, а привычка осталась.

- Вот задача! – поджимает губы высокородный Ку. – Ответить мне не просто.

- Я могу тебе рассказать и только тебе. Это наследство твоего отца.

- Дурное наследство.

- Это инструмент, который должен быть пущен в строго подходящее время.

- Не уверен, что мне он понадобиться.

- Он будет тебе необходим. Ты вступил на новый путь, сам того не ведая.

- Может быть, и понадобиться, если я проживу достаточно долго, - Ахав морщится от озвучки очевидных вещей, предпочел бы жить в неведении, одним днём.

- На все воля великого Тха, - лениво произносит Пакал-Яш-Ха стандартную фразу.

- Мне кажется, я знаю, в чем тайна Тхэ-Та-Дана, - высокородный Ку решает поведать поделиться свой тайной.

- Хм, очень интересно, - снисходительно щуриться служитель. – В чем же?

- Ватис свершал обряд моего посвящения, - неуверенно начинает Ахав. – Но по настоянию моего отца обряд был исполнен не так, как полагалось!

- Ого! Я этого не знал, - хищно зыркает собеседник. – Вот значит в чем причина твоей нелюбви к курению.

- Я думаю да. Но твой ответ значит, что я не угадал!?

- Нет, не угадал. Хотя твоя история может сильно навредить Тхэ-Та-Дану, но престола не лишит.

- Жаль!

- Так желаешь ты знать, тайны верховных?

–Нет, не говори, держи при себе. Сейчас их тайны мне в обузу.

- Я так и думал, - задумчиво кивает Пакал, зажав мундштук между указательным и средним пальцами.

Разговор будто зашел в тупик, повисла тишина и только клубы дымка, танцуя из стороны в сторону, взвиваются к потолку.

- Пакал, разреши задать еще один вопрос! – Тхи-Ку решает сменить тему разговора.

- Конечно, - с тенью неуверенности позволяет Яш-Ха.

- А что ты прочел в книге Тха? – любопытство взяло верх, и понимание, что ответа не последует, не останавливает от вопроса.

- Ооо! – снисходительно улыбается служитель, наигранно округляя глаза. – Тебе лучше не знать, иначе сойдешь с ума.

- Так все плохо? – брови Ахава взлетают вверх, лоб прорезают многочисленные морщинки.

- Плохо или хорошо, не правильное суждение, - отрицательно мотает головой Пакал-Яш-Ха. – Хорошо, что книгу позволяют читать только небольшому числу особо надёжных служителей.

- Ты так считаешь?

- Это фундаментально иное, чем то, о чем мы слышим, видим, чем живём, – на скулах служителя заиграли жвалки, ноздри расширились, а губы вытянулись в узкую полоску, очи помрачнели. – Лучше этого не касаться!

- Ладно, оставим, - понимает Тхи-Ку не пришло время для подобных разговоров. – И последнее, если позволишь...

- Твои вопросы один лучше другого, - вымученно улыбается высокородный Ха. – Чем ты в этот раз будешь рвать мое сердце?

- Я о дружбе моего отца и Квана-Ир-Ака, - торопливо сообщает Ахав.

- Это уже интересно, - жизнерадостно улыбается служитель.

- Я всегда думал, что отец и Кван были друзьями, - начинает высокородный Ку. – Но недавно я узнал, что это было не совсем так, по крайней мере, в последнее время.

- Да, эти двое были друзьями, пока проворачивали интриги, но после..., - Пакал замолк, пожевывая губами, будто съел последнее слово чуть не вылетевшее из уст. – Дело в твоей матери.

- В моей матери? – Тхи-Ку наклоняет голову, вперед приоткрыв рот.

- Именно, - с печальной миной подтверждает служитель свои слова. – Но об этом тебе лучше спросить самого Квана.

- Квана? – недоверчивая улыбка искажает лицо Ахава.

- Именно, - с нажимом произносит высокородный Ха. – Твои отец и мать теперь у трона Тха, и я не хочу распространять слухи. У меня нет прямых доказательств, хотя все происходящее для меня было очевидным. Тебе один путь к Верховному, он тебе ответит, точно говорю. Он не будет запираться, ты сам поймешь почему!

- Успею ли я спросить, будет ли такая возможность? – произносит Тхи-Ку упавшим голосом.

- Если нет, то ты предстанешь перед своими родителями в царстве Тха, у них самих спросишь, - на полном серьезе молвит Пакал.

- Не получается у нас разговора, - горюет Ахав.

- Не простые темы ты поднял, - кивает пожилой мужчина. – Не время вести подобные беседы. Ох, не время!

Замолкают. Ни один не прерывает паузы. Служитель докурив, отставляет прибор и с наигранной улыбкой предлагает пойти и разделить ужин с оставшимися товарищами.

В общей трапезной коротают вечер вчетвером. Стараются шутить, но флер напряженности не выпускает из вязких объятий. Вечер получился не естественным и немного грустным. Наконец все расходятся спать, завтра проводы.

Новый день. Еще до зари Ахав завершает последние сборы. На улице ожидают высокородные, за спинами на почтительном расстоянии собралась приличная толпа. Служивые, простые горожане и группка из нескольких десятков родовитых. Не уж-то высокородные нагнали массовку. Но людские взоры говорят об ином - там, под глянцем любопытства, тлеет надежда. Вот и безродные туда же. Не успел вернуться, а тут все ждут от него нечто немыслимое - изменить их жизнь. Что он может, когда своя висит на волоске; ни сегодня, завтра не станет высокородного Ку. Все - безродные, родовитые и высокородные от него что-то хотят.

- А это, что еще за парад? - усмехается Тхи-Ку, смотря в глаза служителю.

- Еще не один умерший на той стороне не возвращался назад, - вскидывает Яш-Ха руки в молитвенном жесте. - Ты первый и это чудо.

- Не смешно, - почему-то злиться виновник собрания.

- Не терзай свою душу, - доброжелательно молвит наместник. - Мы все пришли проводить сына великого рода, прославленного в веках!

- Что ж, проводите, - Ахав подавляет раздражение, полностью игнорирует пафос высокородного Тхи.

Справа, в стороне, обе лошади под присмотром пары рекрутов. Передает им переметную сумку. Все готово - в дорогу.

Молча бредут по улицам города к мосту через горную речку, предел Мешмека. Позади шум от сотен ног по мостовой, словно град стучит по крыше. Горожане провожают.

Перед мостом высокородный Ку останавливается, оборачивается. Привычно взвился монохромный плащ, объявляя статус отбывающей персоны.

- Дион! - начинает прощание. - Я рад нашей встрече. Судьба позволила мне свидеться с достойнейшим из мужей державы. Я благодарен тебе за гостеприимство и помощь. Искренье надеюсь увидеться вновь!

- Ахав, - отвечает генерал. - Не стоит грустить! А благодарить я должен тебя - за нечто, чего я не переживал с детства. За веру в светлое будущей. Пусть твой путь будет лёгок, а в столице судьба благосклонна.

Обнимаются. Сошлись плечи могучие, колыхнулись черные плащи, взирая друг на друга белой изнанкой. Не часто высокородные братаются. А на глазах влажный покров, искрится радужным переливом, выдает чувства мужей знатных. Нет лжи в их порывах, искренье объятья.

- Метун! - распрямляется Тхи-Ку, отступив от наместника.

- Ваше высокородие! - юный офицер с трудом сглатывает. - Я был счастлив служить под вашим началом!

- Для меня было честью быть твоим командиром! - отвечает любезностью высокородный Ку.

Пожимают друг другу руки, не решается юноша на большее. Только смаргивает предательскую сырость с ресниц.

- Да прибудет с тобой Тха, - напутствует служитель.

Тхи-Ку горько улыбается в ответ, не хочется поминать имя всевышнего, уверен, не услышит.

- Ты потерял веру, - насторожен Яш-Ха видя реакцию провожаемого.

- Я думаю, наш Тха как запойный пьяница спит беспробудно, налакавшись жертвенной крови! - молвит Ахав, поражаясь собственной речи.

Дион и Метун бледнеют, пытаясь спрятать головы в плечи. Подаются, назад тараща глаза на богохульника.

- Ха-ха-ха, - залихвасто смеётся Пакал. - Браво, браво, мой юный друг! Прозрение снизошло на тебя!!!

- Поэтому я просто пожелаю вам удачи!

- И тебе удачи, - искренне напутствует служитель.

Высокородный Ку перенимает узду из рук служивого, лихо вскакивает в седло, демонстративно вскидывая плащ, привычным жестом набрасывая поверх крупа лошади. Сжав челюсти, отдаёт честь друзьями. Подстёгивает лошадей, переводя на рысь. Не оглядываясь, переезжает мост, оставляя за спиной печаль расставаний.

Смотрят вслед высокородные соратники, чьи души переполнены смешанными чувствами. Тайные чаянья, неясные предчувствия приковывают надежду на лучшее будущее, к одинокой фигуре, удаляющеюся по дороге из черного гранита. Каждый мысленно желает удачи человеку из знатного рода, поборовшему смерть, перерожденному, бесстрашно идущему к неотвратимой судьбе.

*****

Суетливое утро. Все заботятся о двух персонах - Вольхе и Василии. Снаряжают к походу в княжьи палаты, для важной беседы. Наряжают, всякий хочет помочь, принять участие. Много надежд возложено на встречу, потрачено сил, пережито, принесено в жертву, каждый желает участием поспособствовать успеху. Кто подаёт, кто советом помогает, другие наряжают, а он стоит как пугало огородное, расставив руки, позволяет снарядить себя, так как видится им.

После водных процедур одели новую, ни разу не ношеную рубаху, синие порты в красную полоску. На ноги красные сафьяновые сапоги с богатой узорной композицией, на вкус Берестова слегка аляповатые. Но именно на таких настояли товарищи еще при закупке в Новограде, утверждали - положено по статусу. Поверх рубахи идет красный парчовый кафтанов с нашитыми нагрудниками, вышитые шёлковой тесьмой и застёжками разговорами. На голове мурмолка с соболиной оторочкой.

Глядится Василий в зеркало - петух петухом, не по вкусу убранство. А соратники наоборот, взирают на посланника с восторгом, счастье искриться на счастливых очах, подсвеченное блеском улыбок - довольны обликом надежды воплощенной в облике пришельца из неведомых краёв.

- Вот наш щап, - восторгается Мазур. - На зависть всем щапам.

- Хорош, - удовлетворённо кивает Веселин. - Настоящий посол!

Вольх выглядит не лучше, не так богато, но ярко. Видно, что доволен внешним видом, украшен лик самодовольной улыбкой, в глазах мерцает благостное умиротворение.

- Ну вот, в кои-то веки на человека стал похож, - молвит он с задором.

Время идти. Десятник бережно берёт под мышку ларец с подарком, жестом в сторону двери предлагает Берестову идти вперед. Товарищи желают удачи и при этом под мощным зарядом надежды, задрожало тревожное сомнение. Выходят.

Как, оказалось, разместили посольство на княжьем дворе в главном квартале внутреннего города. Весь двор это комплекс жилых строений важных персон страны: самого князя, семьи его погибших сыновей, ближних бояр и гостиная для особых гостей. Каждое строение это замысловатый комплекс из нескольких сооружений сведенных в единый ансамбль. Первые этажи всегда каменные, выбеленные с крупными узорами выведенных тонкой линией, как правило, синего и зеленого цветов, иногда красно-оранжевого. Дальше идут срубы, еще один два этажа, выше трех этажей строений не замечено. Сверху своеобразные крыши с прогибом и торчащими балками с загибом к верху, что отдаленно напоминает крыши пагод, а комплексы имеют сходство с древними скандинавскими церквями. Но в то же время ни на что не похожи - здесь свой собственный колорит. Это как сравнивать африканские хижины с избами руссов.

В довершение, каждый комплекс увенчан вышкой жертвенного огня.

На улице посланников ждет посыльный, молодой щуплый колодянин сцепленными перед собой руками. Не размыкая рук, кивком головы предлагает следовать за ним. Княжьи палаты, впереди, нужно перейти площадь и вот он вход. Низкий крылец с навесом, пара ступеней, двустворчатые двери, обильно украшенные резьбой из сплетённых побегах и запутанных в них ликов замысловатых животных.

По краям дверей два воина в странных толстых доспехах из квадратных чешуек, покрытых лакированной тканью, без щитов и с глефами в руках. Стоят вольно, в удобной позе, вертят головами, зевают. Прибывших посланников рассматривают с интересом, без подозрений - позвали, значит, не опасны, а развлечений на посту нет совсем, вот и глазеют.

Впускают сразу, но некоторое время ведут проходами и коридорами. Заводят в просторное светлое помещение, в которую ведут четыре входа у каждой стоит по паре таких же стражника, но дисциплины в них побольше, стоят смирно, только очи скашивают в сторону гостей. В центре стоит чашеобразное сооружение на четырех опорах, смысл нахождения которой не понятен, чаша пуста. Провожатый подводит руссов к дверце в восточной стене, окинув придирчивым взором, велит здесь ждать. Дверь низкая, что бы войти в такую дверь придется склониться. Всяк входящий кланяется, а потом заходит - хитро.

Провожатый уходит в южную обычную дверь, оставив посетителей одних под надзором неподвижных стражей.

Ждать приходиться долго, ни сеть не погулять. От нечего делать Василий разглядывает облачение служивых, но дознаться, о происхождении странной брони не получается.

- Что это у них за доспехи? - негромко спрашивает Вольха. - Тряпичные что ли?

- Нет бумажные, - безучастно отвечает десятник. - Сверху покрыты тканью и пролакированы, дабы защитить от влажности.

- Бумажные, - скептически произносит Берестов, скривив уста в насмешке.

- Зря смеешься, - противоречит товарищ. - По прочности не хуже ламеллярных, стрелу лучше держат, а главное легче. Такие доспехи для стражей самый раз. Поди, постой целый день в железе, походи кругами в охране.

- Ну да!? - критическое выражение не покинуло лица.

- А вот так! - стоит на своем десятник. - Есть у них недостаток, конечно. Изнашиваются быстро и намокают. Но для службы в охране палат лучше не придумаешь.

Заголосили звонкие трубы, призыв и триумф сотрясает простор. Второй, третий раз. С другой стороны, неизвестно кем отворяется маленькая дверь, приглашение войти.

Берестов шагает первым, наклоняется входя. Вдруг показалось, сейчас со свистом, рассекая воздух, на шею обрушиться глефа, и отлетит дурная головушка, покатиться, оставляя кровавый след к ногам Колодия. Распрямляется, наваждение отступает. А ведь и вправду, такое может быть, по краям тоже стражники с глефами, но в доспехах повнушительней. Прикажи князь такому вмиг неугодному смахнет голову. Захолодело в пояснице. Тут они в полной власти хозяев. Пойди, что не так, расправа будет быстрой.

Огромный зал приёмов, высотой во все три этажа. Освещается слабо из четырех окошек под крышей.

- Иди в самую середину, - наставляет Вольх шепотом.

Добираются до центра, здесь останавливаются, разглядывая окружение и позволяя присутствующий рассмотреть себя.

Как только они останавливаются, слуги вдоль стен растворяют ставни огромных окон, помещение заливает яркий свет дня.

Впереди помост из трёх ступеней на нём вплотную княжий трон с высокой спинкой до второго этажа. Там сидит щуплый старичок, весь белый, морщинистый. Одет просто, запашная одежда, внешне похожая на терлик синего цвета. Простые льняные штаны серого цвета и обут в поршни, хоть и хорошей выделки, но странно. Все вокруг в сапогах, а князь в поршнях. Сидит, склонившись в левую сторону оперившись локтем на поручень, положив щеку на кулак. Взирает на гостей с долей удивления.

Справа у помоста в два ряда выстроилась знать, дюжины две. Стоят, скрестив руки на груди либо заложив за спину. Среди них и знакомые Белгот и Ойраг, только последний во втором ряду. Все поглядывают на вошедших с каменными лицами и взорами без эмоций. Слева отделяя четверть помещения, тянется длинный ряд пустых столов, стулья выставлены только с обратной стороны. Позади них в нескольких шагах, толпится публика попроще, примерно сотня. Люд происхождением попроще, служивые, прислуга, и чиновный люд, коим должно присутствовать при протокольной встрече послов. Слуги, открывшие ставни, так же затесались в этой толпе.

Вдоль стен в промежуток окон, а так же с каждой стороны от входа, коих на виду четыре, стоят стражи с глефами. Всего 33 воина. Все облачены в брони из электриума, поблескивают желто-серебристой роскошью с зеленоватым отливом. Церемониальные доспехи.

Вперёд выходит мужчина со свёртком в руках, встаёт прямо перед князем вплотную к первой ступеньке. Зачитывает, как оказалось это верительная грамота Гавриила, которую Василий накануне передал Белготу. Взор Колодия безучастно блуждает по стенам залы. Чтец заканчивает, чинно вышагивая, удаляется в сторону.

Властитель Чуди Белоглазой словно очнулся, впивается взором в посланников. Разглядывая гостей, заходится в отчаянном хохоте:

- Смотрите руссы, это же руссы - недотёпы!

Придворные поддерживают государя дружным смехом. Князь, отсмеявшись, продолжает с серьезным выражением, будто и не было веселья:

- Руссы, я что-то запамятовал, подскажите, мы кажется, с ними воюем?

- Еще нет о ниспосланный небом! - почти кричит ближайший вельможа.

- Акстись дурак, сам знаю.

Василий изо всех сил сжимает челюсти, старается подавить шок, возникший от реакции Колодия. Говорили же, что он странный, но не ожидал, чтоб на столько.

- Мед нынче душистый, - Колодий пустым взором поглядывает куда-то поверх голов посетителей, - вот бы в лес да медведюшку поломати.

Опускает взор, в очах изумление:

- А вы кто такие?

- Посланники русского князя, - терпеливо объясняет Василий уже совладавший с собой.

- Какие еще посланники? - хмурится Колодий, пытается натужно что-то вспомнить. - Не должно быть посланников, я же велел всех вешать!

- Повесить, - вопрошает кто-то с готовностью.

От возгласа Берестов вздрагивает, что-то зашевелилось в желудке, а по спине заструились холодные змейки. Если князь прикажет, тут уже никто не поможет, и снова засаднило шею, свежи воспоминая. Просыпается страх, пелену паники нагоняет на разум.

Властитель не реагирует, разглядывает что-то на полу перед ногами, пытается носком сковырнуть никому не ведомый предмет. Замирает, молвит протяжно:

- Раз послы, должны быть у них подарки, хорошие дары, я чую - мне нужно, хищный взор врезается в ларец в руках десятника, да как гаркнет - Подарок!

Вольх делает два шага вперёд, вытягивает вперед руки с подарком и ждет. От строя вельмож отделяется Белгот, перенимает ларец и несет к властителю. Десятник отступает на место. Боярин подносит подарок, поклонившись, открывает ключом, поднимает крышку. Тело его резко вздрогнуло, увидел что внутри, чуть не выронил ларец. Очи Колодия алчно засверкали, зубы обнажились в недоброй ухмылке. Потирает от нетерпения руки, возносит их над содержимым, но не решается взять.

Что-то подсказывают Василию, не добрый знак. Коротко озирается на товарища. Вольх не на шутку встревожен, неотрывно следит за происходящим, в очах пляшу призраки подозрений.

Колодий решается, запускает руки в раскрытый ларец, вынимает серебряный жезл сильно похожий на шестопёр.

- Гаврила... - застонал Вольх и почти беззвучно добавляет. - Что же ты наделал!!!

Властитель дыевичей, прикладывает подарок к груди, любовно прижимает и, закрыв глаза, некоторое время покачивает вещь, будто убаюкивает младенца.

- Знаешь что это? - обращается князь к Берестову и, не дожидаясь ответа, сообщает. - Это жезл власти, реликвия и наследие предков, передаваемый от одного Коло Дыя к другому, как подтверждения законности наследования.

Посланник молчит, коленки после возгласа десятник, неприятно подрагивают, а в желудке будто завилась ночная пустота, темная, безбрежная и холодная.

- Много лет назад, бабник Мстиславка, Гаврилкин батянька, нанёс мне смертельное оскорбление, - продолжает повествование Колодий. - Побил нас в битве под Тропой, отнял мой шатёр с вещами, где хранился этот жезл. Я просил, он не вернул. Тогда я поклялся вырвать сокровенную вещицу из рук князя и непременно с кровью!!! А если хоть кто-то из всего Белоградья попытается мне преподнести его в качестве подарка или подношения, того я казню через отсечение головы!

Зависла пауза. Василия сковало оцепенений, ни чувств не мыслей, сплошная пустота и холод внутри. Сознание отрешенное, будто не он это, а кто-то чужой и следит за всем, как бы со стороны.

- Стража! - кричит Колодий. - На плаху эту мразь!

В зал из больших дверей заваливает дюжина вояк в бумажных доспехах.

- Стоп что-то здесь не так, - останавливает стражников князь, чешет за ухом, трёт затылок, морщится, пребывает в прострации минуты три.

- Но ты ведь не из Белоградья? - вопрошает он Берестова, морща лоб от трудных мыслей.

- Нет, - разводит Василий руками и сердце дрожащие в коленке подскакивает в область желудка, чувства возвращаются, но все подленькие.

- А ну пошли вон! - строжится Колодий на охрану.

Вояки уходят со спокойными лицами, словно ничего не случилось. Напряжение, сковавшее воздух, сжавшее души, враз спадает.

- Ты чужак, тебе повезло, - пригнув голову, хихикает Колодий. - А ну все пошли вон - вон! Я хочу говорить с послом русским.

Колодяне послушно, но не торопливо выходят в боковые двери, и только Вольх озирается в неуверенности по сторонам. Заметив это, властитель дыевичей, повторяет приказ, с явной ноткой угрозы:

- Я сказал всем!

- Иди, - торопит товарища Василий.

Десятник, постоянно оглядывается с тревогой в лице, все же покидает приемную через маленькие двери. В зале остаются лишь стражи, неподвижно стоящие на прежних местах. Они словно статуи, безмолвны и непоколебимы, но все тридцать три смертельны.

Князь шустро вскакивает на ноги, легко сбегает с помоста, отдергивает занавесь в стене рядом с троном, а там узкая дверь. Отворяет её и приглашающим жестом предлагает гостю войти.

За дверью небольшая комната, со столом заваленным кипами бумаги и свертками грамот, среди которых высятся испачканные чернилами перья в подставках в окружении трех чернильниц. Пяток стульев стоят по комнате без всякого порядка. Вдоль глухих стен открытые шкафы, с книгами, коробами, туесками и свертками, стопками бумаг. Два входа и у каждого по паре стражей облаченных все в те же доспехи из электриума. Но путь их лежит дальше, насквозь к противоположной двери. Здесь пусто, еще одна дверь напротив, а справа начинается винтовая лестница на верхние этажи, охраны здесь нет.

Поднимаются наверх, Берестов едва поспевает за хозяином. Не молодой, а живчик, не угнаться, жизни в нем иному молодому на зависть.

Новое помещение, на сей раз довольно просторное, светлое с множеством окон в южной и восточной стене. В западной - дверь, у глухой северной стоят открытые шкафы, с содержимым, повторяющим нижнею комнату. Ближе к юго-восточному углу стоит низкий топчан, с шелковыми простынями с десятком однотонных, но равномерных подушек, вместо одеяла, меховая накидка, лежит скомканная к дальнему краю, словно недавно тут кто-то спал. Посредине комнаты шерстяной ковёр, обильно украшенный трехконечными свастиками и простенькими растительными композициями. Между ним и шкафами стоит прямоугольный стол. Там неизвестная карта придавлена чернильницей и тремя костяными фигурками зверей, посредине ворох бумаг, прижатых бронзовой ступкой. Странно, что она здесь делает, откуда взялась и зачем? Вокруг стола стулья, у длинных сторон по паре, с коротких по одному.

Помещение пропитано дразнящим запахом медуницы с тонким привкусом дымка. Так и вспоминается далёкое лето у деда: За окном угасающий вечер, горизонт подёрнут багряной дымкой, еще немного и там останется лишь отсвет ушедшего дня. Оконце маленькое, как и весь дом. Света пропускает мало. Горит лучина, потрескивает над помятым оцинкованным тазиком, куда с шипением падают огарки. Крынка молока на столе, парного, несколько минут назад надоенного у буренки и только что процеженного дедом через марлю. Миска золотистого меда, собранного днем и выжатого собственными руками в центрифуге зелёного цвета. В корзинке под полотенцем, укрытой на день от надоедливых мух, мягкий белый хлеб, испеченный в русской печке, занявшей пол летней кухни, где все еще жарко как в бане. Потому и устроились в избе. Эх, какие были ужины, никакой фаст-фуд не сравнится, никакие сникерсы... А какие были вечера, беседы... Замечтался.

Но перед ним не дед, не тот далекий и уютный домик, где ничто не грозило. Здесь всевластный правитель, который несколько минут назад, чуть не отправил на плаху.

Колодий проходит в самый центр, усаживается на ковер в позу медитирующего йога, рукой предлагает садиться гостю на ближний стул. Сам разглядывает окна, задрав подбородок.

- Устал я до смерти, - жалуется князь, откидывается назад уперевшись в пол вытянутыми руками, а лицо, задрав к потолку.

Василий молчит, в мозгу бьется подозрение, что все странности властителя Чуди белоглазой – это своеобразный тест. Выводит человека из комфортной зоны, дестабилизирует восприятие реальности, сминая здравый смысл и тем самым обнажая суть собеседника, заставляя быть самым собой, выворачивая на свет истовую суть личности. Ведь Берестов сам Возжу прижал именно выводом из зоны рационального и привычного, напором. Вот и князь превратил подобный маневр в повседневность, потому и ломаются послы.

Хозяин запел. Не громко, печально и тягуче, но фальшиво. Слов не разобрать, но заунывность хватает за душу. Слов не разобрать, кажется, что вот-вот уловит смысл, похожи фразы на что-то, но песнь не раскрывает тайны, оставаясь не узнанной.

Колодий умолкает, голова падает на грудь, тело обмякает, свисает меж плечей, так что чуть ли не равняются с макушкой. Медленно распрямляет ноги. Просидев так с закрытыми глазами, несколько минут, вскидывает очи, таращась на гостя:

- А ты кто такой?

- Не знаю, - с открытым лицом разводит руками Василий.

- Ааа, то-то! – хмыкает князь и, озираясь по сторонам неузнающим взглядом, добавляет. – А где мы?

- Хотел бы я знать? – гость, морща лоб, потирает подбородок.

- Воооот! – кивает хозяин многозначительно.

Молчат. Берестов гонит всякие мысли из головы, просто созерцает. Здравый смысл тут не помощник. Не просчитать древнего старца, матерого властителя, десятки лет живущего в центре интриг, в клубке противоречий и распрей, пережившего не одного правителя за пределами владений. Остаётся ждать и до поры до времени рефлектировать.

- Молодость ушла, - бормочут он. – Смотри, я князь, а сапог не ношу. Ноги в них не дышат, болят страшно, теперь вот в этом хожу.

Василий сочувственно кивает головой, разглядывая поршни.

- Чего сидишь, остолоп! – злится Колодий. – Не видишь, встать хочу, тяжко мне, руку дай!

Посланник с готовностью подскакивает к нему, подаёт руку. Длань сухая, твердая, цепкая и на удивление сильная. Хозяин, словно юнец, вскакивает, резко и не скажешь, что ноги больные. Встаёт. В этот момент головы их сближают, близко. Взоры встречаются, расстояние пару пядей. Колодий заглядывает в очи гостю. Почти как Ведогора, до самого дна. Словно рентген просвечивает суть Берестова, рассматривает личину. Но гость взирает простодушно, не теряясь, лицо спокойное и приветливая полуулыбка играет на устах. Весь этот цирк был именно ради этого момента, посмотреть в глаза, вблизи, и в самый неожиданный момент. Перегляд короток, Колодий увидел, что хотел, но не даёт гостю заметить реакции, вовремя отводит голову.

Василий не тревожиться, уверен, что впечетление хорошее, об этом говорит, как старик разжал руку – спокойно.

Хозяин усаживается на стул рядом, заваливается на бок к столу, вновь пристроив щеку на ладони, подложив под локоть свободную длань. Кивком просит посланника на прежнее место.

- Чего молчишь, - князь проявляет недовольство неразговорчивостью посетителя.

- А хорошо тут у вас, - не кривя душой, молвит Берестов, оглядывая помещение. – Только вот порядка нет не хорошо.

Теперь во взоре правителя читается уважение:

- А ты либо смел, либо дурак!?

- Дурак, - простодушно улыбается посланник.

- Твое счастье! - властитель наставляет указательный персть на Берестова. - А то бы я тебя...

- Потому и жив до сего дня, - добродушно и совершенно невинно скалится Василий.

- Ох и хитер Бориска, - улыбается Колодий с прищуром. – Это он надоумил Гаврилку тебя ко мне послать. Хитрый лис Бориска!!! Знал, что я тебя не трону. Как же князёк без него править будет, когда тому срок уходить настанет?

- Чего не знаю, того не знаю, - Василий не улыбается. А ведь и вправду, как князю без помощи дяди быть, где брать верных людей, которым можно доверить сокравенное.

- Знаешь, почему мы не людское племя, единственное во всём Белоградье, не просто уцелели, но и имеем свою достаточно обширную державу? Ведь другие нелюди либо попрятались в Великом лесу, либо загнаны в другие дыры, на вроде Песьеголовцев, либо вовсе выжиты из этих краёв как Китоврасы и наши сородичи Дивьи люди. И все вы виноваты человеческое племя.

- Нет, не знаю, - Берестов игнорирует вторую часть речи, чует, дело идет к сути.

- Все потому что мы всегда держались Вас – русичей, так повелели наши предки, так записывает каждый Коло Дый в книге поколений, оставляя завещания потомкам, не смотря на то, что могли и не любить ваше племя. И я уже оставил завещание в Книге поколений, где записал, держатся дружбы с русичами. Но к несчастью в этой же Книге записано, что наше племя должно владеть Тропой! И я записал, Тропа должна быть наша. Много поколений назад, мой предок, завещав то же самое, но внизу приписал: «Тропой владеть хорошо, вот только я не пойму какова беса нам с неё прок!» Вот и я задаюсь вопросом, какой нам с неё толк, зачем она нам, мы её все равно стеречь не будем. Нам эта Тропа как Аисту третье крыло!

- Так зачем она вам?

- А я знаю ответ! Это традиция, такая же, как держаться дружбы с вами, а эта традиция позволила нам выжить! Ох, лучше бы нам предки завещали держать Тумэнхару, сколько бы недоразумений, ссор и смертей удалось бы избежать.

- Но вы же часто ссорились, дрались.

- Ха-ха, - веселится князь. – Милые сорятся, только тешатся.

- Милые? - откровенно удивляется Берестов.

- Точно так! Нет у вас и у нас нет ближе соратников, чем мы сами, - выпятив губы речет Колодий. - Обычно после драки мы быстро мирились, даже в тот же самый год. А вот меня угораздило в гневе надавать клятв неподъемных. Потому не можем до сих пор мир сотворить.

- Так я для того здесь! – оживает посланник. – Будем мир чинить!

- Нравишся ты мне Василий, вижу - духом чист! – хмурит брови Колодий. - Ладно, говори, чего князь хочет? Я и так знаю, что Тропу он не отдаст.

- Князь союз хочет! – начинает посланник, придерживая пока главную часть.

- Соооююююзааа!? – тянет Колодий. – О как!

- Союза, для похода на Черноград! – продолжает Василий, открывая важнейшее.

- Гаврилка на Черноград собрался, и меня зовёт, - глаза, словно нолики и рот как бублик, а лицо буквой О.

- Именно!

- Стар я очень, - князь сильно морщит лоб, выпячивает челюсть, пожевывает, клацая зубами. – Я прожил дольше, чем любой из князей, да что там наши князья. Ни один властитель в Белоградьи не прожил столько, сколько я оставил за плечами лет. Я правлю дольше, чем какой бы то ни было правитель в настоящем и прошлом. А вот за всё время ничего великого не свершил. Даже набеги Черноградцев не очень удачно отражал. Единственное успешно за трон держался, да не одно поколение чужих царьков пережил. Боюсь, что запомнюсь я народу как жестокий подавитель смуты, что лет пятнадцать приключилась. Печально!

- А тут такой случай! – все понял Берестов.

- Значит, будем торговаться! - выходит Колодий из меланхолично депрессивного настроя, в азартно деловой лад.

И торг начался. Правитель Чуди белоглазой выставил свои требования, посланник не согласился, и пошло поехало из-за каждого пункта, каждого слова. Василий держится уверенно, спокойно, четко помня наказ Гавриила Мстиславича. Прекрасно осознавая, что Колодию нужен этот союз и не нужна война, он сделал ошибку, выдал желания, подавшись на минутку хандре.

Минута за минутой, пролетают в спорах. Несколько раз князь просто кричал благим матом, либо срывался в свою чудаковатость, ведя, мягко говоря, неадекватные разговоры. Один раз просто забрался на топчан, зарылся в подушках и, кажется, дремал минут десять, вскакивает и садится на стул, продолжая торг, будто и не было ничего. Один раз вскочил на стол, распинывая все лежащее. А когда спрыгнул, карта с хрустом завернулась в рулон, покатилась, зашуршала по столу, упала на стул, не остановилась, свалилась на пол, шелестя покатилась, пока не скрылась под топчаном, где и пропала.

Колодий не обращает внимания, уже осознал, что недооценил посланника – простота и непосредственность оказались не атрибутом глупости, а частью человечности и промах, допущенный перед началом торга, не ускользнул от внимания оппонента. Играть спектакль бессмысленно.

- Ладно, к чему мы пришли, - усаживается князь напротив гостя с надутыми губами. - Беспошлинную торговлю в Тропе и всей Оукраине. Беспошлинный проезд через Оукраину на торг в и через Лиходолье, и до Горохова. Свободное поселение моих соплеменников в любом месте Оукраины. Буду со своих, живущих в Оукраинских землях, собирать подати, и судить своим судом.

- С тех, кто пожелает, - уточняет Берестов.

- Со своих, - обрезает Колодий, не желает терять даже такое небольшой источник дохода. – Завтра же отправлю судей и сборщиков подати в Тропу.

- Воля ваша, - обреченно соглашается посланник.

- Князь больше не будет именовать себя князем Тропы и Оукраины – так?

- Так! Ему без надобности.

- Но сохраняет полный контроль над волостью, и держать там свои гарнизоны, - щурится властитель дыевичей. – А кто же тогда князем Тропы именоваться будет, кому титул?

Ясно чего хочет князь, раз уж не имеет реального власти над Оукраиной так хотя бы получить над ней номинальную власть, сохранить лицо.

- Хотите себе возьмите, можете даже на картах рисовать как свои земли, - соглашается Берестов.

- Я все беру! – жестко молвит Колодий. - Но передай на словах Гаврилке с Бориской пару моих условий, которые не войдут в договор.

- Какие же? – напрягается Берестов.

- Союз, который мы заключаем, будет действовать исключительно против Черноградцев, в ваши внутренние усобицы я влезать не буду, да и в прочие ссоры с соседями тоже, ясно!

- Идет, - кивает посланник. – А второе?

- В случае если мы одолеем Черноградцев, - неуверенно молвит князь. – То я требую, что бы в завоеванных землях стояли только мои гарнизоны, и я контролировал сии волости. Ну, может быть с участием полениц. Мы тут с Русанной сами договоримся.

- Я думаю, князь согласится, - неуверенно кивает Берестов. – А вы думаете, мы одолеем Черноградцев?

- Вдвоем нет, сил не хватит, - без раздумий отвечает Колодий. – Но раз Гаврилка союз против них собирает как во времена Романа Даниловича, значит, он тебя и к другим пошлет договариваться.

Об этом Василий и не думал, взвалил на себя груз. Вот теперь погонят его на юг, запад, север и за море. Хорошо на душе, сколько дел, какие свершения ждут, а цель, какова. Заодно и недруги вспомнились, не будут сидеть, сложа руки, по краю ходить придётся. Заёкала шея в местах, где верёвка давила, да куда уж опасней – уже и в глаза костлявой заглянул. Но оно того стоило.

- Значит, на том и порешим!? – встаёт довольный Колодий, протягивая руку.

- Согласен, - пожимает её Берестов.

- Тогда пойдём к остальным, будем грамотки писать, договор составлять!

Возвращаются в приёмный зал. Пусто, стражи, словно статуи, неподвижно хранят тишину, и только клубы пыли хаотично вьются в отсветах дня. Князь запрыгивает на трон с ногами, хлопая в ладоши, громко призывает:

- Эй, где вы там, писаря нам!

Чуть ли не первым в малые двери проскакивает Вольх, взор тревожный, вид измученный, намаялся ожиданием, ведь на карту поставлено слишком многое.

Пока придворные заходят, властитель Чуди белоглазой не сдерживая радости провозглашает:

- Теперь я величаюсь как князь Тропы!

Зашумели одобрительные возгласы, но многие бояре взирают на переговорщиков с недоверием. В помещение вбегает пара слуг с невысоким столиком, позади семенит писарь в охапку с письменными принадлежностями. Столик устанавливают на помост перед князем, а писарь усаживается перед ним на корточки, разложив принадлежности, изготавливается писать.

- Ты, что Тропу сдал? – удивление и растерянность сквозят в возгласе десятника.

- Не спеши, - Василий не вдаётся в подробности, - сейчас всё узнаешь.

- Пиши! Я Коло Дый..., - перечисляет все свои звания, добавив и Тропу. Затем называет посланника как представителя русского князя, перечисляя все титулы оного.

Закончив с вступительной частью, Колодий перечисляет все пункты договора, но после каждого, выспрашивая подтверждения посла. Постепенно доходят до главного:

- ...заключаем союз супротив...

- Но княже позволь!? – взрывется Ойраг.

- Не позволю! Здесь я князь, - обрывает Колодий возражение, и зло добавляет. – Так что заткнись.

Ойраг чуть ли не приседает, прячет голову в плечи, словно получил по голове, бледнеет как молоко, спешно прячется за спинами товарищей.

- Союз супротив Черноградцев, - продолжает правитель дыевичей, не спуская глаз с Берестова, - для совместного отражения набегов и похода на Черноград!

По людям колыхнулась волна эмоции, загалдели, зашептались. Белгот скрестив руки на груди, пристально созерцает русского посланника. Понять о чем он думает невозможно. Ойраг спорит с группкой других бояр, нет-нет да метнет взором злую молнию в руссов.

- ... составлено в двух списках и подписано второго Овсенича сего года, - завершает князь диктовать документ, приказывает писарю. – Пиши второй документ.

А пока составляют второй экземпляр, Колодий самодовольно наблюдает за взволнованными подданными. Никто не интересуется условиями мира и судьбой Тропы, у всех на устах, возможная война с многосильными Черноградцами.

- Выходит Гавриил Мстиславич остаётся действительным владельцем Тропы и волости, а Колодий лишь зовётся её владельцем, так? – доходит до Вольха.

- Точно, - подтверждает Берестов. – Для нас совершенно ничего не меняется, всё остаётся на своих местах.

- Мудрено! – довольно хмыкает десятник.

- Готово! - подаёт голос писарь.

Слуги подхватывают столик, стараясь не заслонять обзор, преподносят к трону, держа в руках на комфортной для князя высоте.

- Иди, подписывай, - предлагает Колодий Берестову, выводя пером замысловатую закорюку.

Василий, взяв перо, внимательно перечитывает оба документа, удостоверившись, что записано все, так как обговаривалось, ставит росчерк рядом с княжьим.

- Надеюсь, Гаврилка не посадит тебя на кол по возвращению!? – на полном серьезе вопрошает властитель Чуди белоглазой.

- Все было обговорено заранее, - отвечает посол немедля, внешне спокойно, но внутренне дрогнув.

- Мир!!! – громко провозглашает Колодий.

- Мир!!! – подхватывают придворные.

- Мир! - бегут на улицу глашатые.

Радость, примешанная тревогой, охватила люд. На западе наступил мир, вернутся армии – сыновья, братья, мужья, отцы. Долгожданный мир, но как ступень к еще более страшной войне с врагом, коего еще никому не удалось одолеть. Не принесёт ли новая затея старого правителя, еще большей крови, смертей и несчастий. А пока, праздник!

- Позвать ко мне Вебуда! – распоряжается князь.

- Он уже ждет, - отвечает придворный и отворяет боковые двери.

В зал входит крупный лохматый мужик, со слабыми признаками принадлежности к роду Чуди белоглазой – волосы с темными прядками, крупный нос, мясистые уши, и серые глаза почти без типичного разворота. Не молодой, по лицу видно, многие десятки лет за плечами, но возраста не дознаться, это родни его с Веселином. Босой, в заношенных штанах, в накидке из волчих шкур, из-под которой проглядывает серая душегрейка. В руке корявый ростовой посох, стучит при каждом шаге, твердо ударяя в деревянный пол. Из-под кустистых бровей взирают очи наполненные призрением к мирскому.

Бесцеремонно взбирается на помост и встаёт напротив Колодия:

- Ты, старый пень, зачем меня потревожил, заставил ждать? Что тебе надобно?

- Ты Вебуд, говори да не заговаривайся, - хихикает князь. – Дело важное есть!

- А мне до твоих хлопот заботы нет! – стучит посохом нахал.

- Нужен ты мне для разговора с Ваймунгом, что на той стороне с войском под Тропою стоит, - поясняет Колодий, вольготно раскинувшись на троне. - Мир настал, хочу, что бы он с войском домой воротился, пока лиха не приключилось.

- Тебе надо, ты и говори, - ерепенится мужик.

- Не отведём войско во время, грянет война, придёт смерть, несчастья войдут в дома, много сыновей наших падёт, реки слез прольются, - уже в напряжении пытается достучаться. – Не ведают на той стороне о мире!

- Раньше надо было думать, когда войско отправлял, - отнекивается тот, и порывается развернуться, да уйти.

- Постой Вебуд! – резво вскакивает властитель Чуди белоглазой, хватает мужика за плечи, преданно заглядывает ему в глаза. – Ради нашей дружбы! Не за себя прошу, за сынов, за дочерей, отцов и матерей, за род наш – Дыевичей!

- Вспомнил про дружбу..., - с досадой бросает Вебуд, но покоряется просьбе князя, усаживается в позу лотоса, поверх колен кладёт посох, на него руки. – Ну, чего говорить?

- Скажи просто – мир! – опадают плечи князя, но лицо светлое. – Пусть домой возвращаются.

Странный мужчина кивает, наморщив лоб. Закрывает глаза, замирает как стражи вдоль стен, даже дыхания не видно. Минут через пяток, начинает слегка раскачиваться, нет делать едва уловимые круговые движения торсом по часовой стрелке. В течение минуты, амплитуда возрастает, затем на спад и так раза три. Вдруг он резко вздрагивает, руки жестко вцепляются в посох, аж до обеления костяшек. Еще мгновение, и жилы на шее напрягаются, на лбу выступает испарина, под веками мечутся глазные яблоки, руки начинает мелко-меко вибрировать. Дрожь передаётся посоху, видимый конец дрожит как хвост гремучей змеи, вот-вот из-под волчих клочьев вырвется аспид, разя смертельным ядом все живое. Цепенеет, внезапно!

Ощущение такое, что тело покинула душа и перед ними сидит не живой человек, а замерзший труп. Лицо пылает неестественной бледностью. А вокруг вьется ореол потустороннего бытия. Замерло все, люди не дышат, не шуршат, не меняют поз. Кажется, даже воздух закоченел, пыль вмерзла в молекулы газа, заиндевели, не дрогнет свет, не скрипнет доска. У всех благоговение в глазах и сердце не стукнет, пошевелись любой и лопнет серебряная нить надежды.

Всё ждёт.

Глава 6

*****

В доме ни праздник и не траур, ни радость и ни печаль, - но тишина и кручина. За столом сидит человек. Перед ним затертая почти до дыр карта. Выхватывает истертое полотно свет из оконной рамы четырьмя светлыми квадратами. Высвечивает все изъяны, потертости от частых тыканий в нужные места; соринки от долгих посиделок, грязные разводы от сырых рук и мокрых предметов; царапины от тяжелых предметов; складки от частых загибов. Многое пережила карта. Искали служивые ответ, помощь - вглядываясь в изгибы линий, в загогулины лесов, в ряби болот, в извилины рек.

Тишина. Лишь в печи потрескивают горящие поленья, да присвистывает тяга в трубе. В доме тепло, а за окном прохладно не смотря на солнечный день. Встретившись с ветром, подрагивают стекла на окнах, не пускают осень внутрь. Дышит с севера арктический холод, предвещает приход Карачуна. Еще не время снегам, но уже скоро.

Охватив голову руками, за столом сидит окольничий Серафим Артамонович Ровнин. День ото дня ситуация ухудшается. Колодяне в драку не лезут, но город методично обкладывают. Уже с севера, запада и юга город частоколом огородили там, где это нужно. Только на востоке, проход остался, но между оврагом и Стрехой снуют неприятельские разъезды, не проехать, обстреливают. А за Стрехой копятся русские дружины, уже гороховцы подошли, воинградцы следом, даже княжьи дружины из Лодьева там, но вот самого пока нет.

В городе неспокойно. Перекупщики подмяли всю торговлю, а не согласных калечат и грабят. Задрали цены в три раза. Городничие на всё закрывают глаза, не до наглостей торговых артелей, враг у ворот. Люд ропщет на произвол торгашей. Всех давит неопределённость, ни войны, ни мира, а уже на осадном положении.

Среди горожан объявились паникеры предсказывающие пришествие антихриста в образе колодянского войска, о скором судном дне, о крови и смертях. Религиозные фанатики повылазили на свет, обвиняют в бедах язычников, иноверцев, и что самое страшное дыевичей. Колодяне начинают, обособляются, боятся погромов, а это вызывает подозрительность у слабых духом или недалёких умом. Ситуация медленно и верно эскалирует, еще несколько дней и полыхнет, рассорятся представители двух народов, рухнет единство, того и гляди до предательства не далеко. Сдадут город без боя. Уж началось бы что ли, было бы, чем люду заняться, чем глупости в башках взращивать...

Стук в дверь отрывает мужчину из тяжких дум.

- Да, входите! - разрешает окольничий, поднимая голову, и раскрывает руки, будто изображает оленя.

В помещение входит воевода, потный, на лице грязевые подтеки, вид усталый, глаза злые.

- А, это ты Наум, - вздыхает Ровнин. – Вернулся уже.

- Ага, вернулся, - усаживается полководец на стул подле товарища. – Опять под обстрел попали, на разъезд нарвались.

- Надеюсь, в ответ не стреляли? – хмурится Серафим Артамонович.

- Нет, - воевода бьет кулаком по столу с досады. – Мочи нет! Двоих подстрелили.

- Насмерть?

- Нет, жить будут, - скрипит зубами Наум Васильевич. – Но если бы на смерть, не удержал бы я людей.

- И начал бы войну? – повышает голос окольничий. – Нельзя Наумушка, нельзя отвечать!

- Ты все еще надеешься на Берестова? – взирает воевода исподлобья.

Серафим не отвечает, прячет взор, упирается лбом в открытые ладони, разглядывает карту, словно хочет увидеть в бумажных просторах миниатюру бредущего посольства по рисованным дорогам.

- Нет больше мочи ждать, - бьёт Наум ладонью по столу. – Надо действовать, делать вылазки, жалить, трепать врага, не давать ему покоя!

- Ты слышал, что вчера княжеский гонец сказал? – приподнимает голову Ровнин.

- Ни при каких условия не вступать в драку, на провокации не отвечать, - служивый громко выдыхает воздух через ноздри. – Ему хорошо говорить, сам-то в Ведичьеве сидит. Долго еще?

- Он Бориса дожидается с дружиной и воями из Белокаменска. Думаю еще дня три и начнется.

Воевода вскакивает, резкими шагами подходит к печи, бьет ребром ладони по испачканной в саже стене, рядом с основанием трубы. Свешивает голову на грудь, жмуриться. Постояв минуту, резко вскидывает голову, сжимает кулак и тряся, будто тузик терзает тапок, выстреливает словом:

- Действовать надо сейчас, от войны не скрытся. Её надо встречать с мужеством, с открытой грудью, во всеоружии и любовью к Родине. Серафим, война уже здесь, вон она, стоит за воротами. Пора!

- Есть приказ, будем ждать! – старший держит себя в руках. – Я всё сказал!

- Да сгинул ваш Берестов на чужбине и люди его тоже, - взрывается воевода. – А какие у него люди были, целой сотни стоили. Сколько бы пользы нам от них было.

- Там только один Вольх чего стоит, - подпирает подбородок окольничий, игнорируя напористость товарища.

- Нет, ты не понимаешь... – краснеет Наум Васильевич.

Торопливое поскребывание в дверь обрывает фразу.

- Войдите, - хором, на повышенных тонах приказывают мужчины.

Двери, жалостливо скрипнув, отворяются. В проеме с нерешительность и следами озадаченности на лице объявляется сотник Станислав Андреевич. Прижав голову к плечам, сняв шапку, переступает порог.

- Что? – Ровнин пронизывает взглядом вошедшего.

- Там, это, - мнётся служивый. – Колодяне в движение пришли.

- На приступ идут? – вскакивает окольничий, стул падает на бок с низким гулом, рука самопроизвольно тянется к оружию.

- Странно как-то, - поднимает брови сотник, чураясь резкости старшего. – Кажись, домой собрались.

- Как это, - недоверчивый возглас начальства.

- Заставы и заслоны отозвали, шатры сворачивают, скарб в повозки грузят, - перечисляет служивый. - Не иначе отходить собрались.

- Это не иначе хитрость такая, - переглядывается Серафим Артомонович с воеводой.

- Точно, - поддакивает Наум Васильевич. – Ввести нас в заблуждение хотят.

Станислав Андреевич оттопырив губы, пожимает плечами. Он только что радовался увиденному, перед глазами все еще стоит: Как повеселели лица подчинённых на стенах, когда осознали что происходит лагере недругов, засияли улыбки, словно весеннее солнышко. Как бежал вниз по лестнице в стрельне, прыгая через три ступеньки. Как гнал коня, чуть не посшибав встречных, летел ничего не замечая, лишь бы донести радость до начальства. А тут такое, встревожились вельможи. Не хочется расставаться с верой в лучшее, душа вцепилась в надежду, может, и вправду глаза увидели то, чего хотело сердце, упустив важные детали.

- Идем на стену, - решает Ровнин, натягивая шапку чуть ли не до нахмуренных бровей. – Там поглядим, что к чему.

Сотник спешно отступает в сторону, пропуская стремительного окольничего и не менее резкого воеводу. Стучат сапоги, по полу отмечая бойкость хода. Пронзают строение за несколько мгновений, будто и не было всех палат, пролетели птицей. Ударом прямой руки, отворяет двери.

У крыльца ждут кони, служивые додумались, подсуетились, ждать не нужно. Сходу запрыгивают знатные мужи в седла. Инерция стремительности передаётся скакунами, почти сразу переходят в рысь. Звенят подковы по мостовой, всадники торопятся к северным воротам.

Сторонятся встречные, дают дорогу, а волнение передаётся городу. Выходят люди, чувствуют, что-то происходит, идут к стенам и служивые и просто горожане, последних не много, но каждый поддавшийся суете зевака, увлекает за собой еще двух. Медленно, но неотвратимо растёт масса любопытствующих. Держатся поодаль. Знают, мешать не стоит, но всех терзает вопрос, куда промчались вельможи, что происходит?

На стенах от забравшихся сюда ратников становится тесновато, слух пошел сразу с отбытием Станислава Андреевича. Уступают служивые дорогу начальству. Они стоят, вглядываясь вдаль, и не верят глазам.

Все Белогорье в движении. Лагерь сворачивается. Многие шатры, так тревожившие гордым видом сердца русичей, теперь частью исчезли, частью видны лишь опорные балки державшие материю. А некоторые еще стоящие, окружены рабочими, которые снимают либо готовятся к разборке временных укрытий.

Все подводы при конях или быках, смиренно ждут долгой дороги, пока хозяева загружаются или ждут для этого оказии. Кругом растут тюки, стопки, навалы, груды неизвестно чего. Воины зачехляют доспехи, одевают походные одежды. Когда-то упорядочена система военного поселения, погрузилась в хаос и беспорядок.

Вокруг лагеря брошенные позиции, покинутые заслоны, а сторожевые палисады не выглядят угрожающе, ворота в них отворены, заходи любой.

- Что-то здесь не так, - мотает головой Наум Васильевич. – Это должно быть какой-то хитрый план.

- Хотят нам голову заморочить, а потом ударить из-под тишка, - неуверенно поддерживает Серафим Артомонович.

Но происходящее диктует совсем иную логику. Противник по какой-то причине, не таясь и не боясь внезапного удара в неожиданный момент, беззаботно упаковывается. А кто-то там поёт весёлые песни, радуются. Уже отъезжают первые повозки в сторону хребта.

- Ты думаешь, у него получилось, - дрожит влажная пелена в очах воеводы.

- Не знаю! – на высокой ноте отвечает Ровнин.

Оглядевшись по сторонам, хватается за голову, сгребает в охапку шапку, резким движением срывает и подносит кулак с убором прямо к устам, так что поверх видны лишь глаза. А там водоворот мыслей, кружится вихрем.

- Смотрите, к нам кто-то едет! – на башне рядом, высунувшись в бойницу, кричит один из воинов.

И в правду, со стороны лагеря по направлению к воротам движется группа в дюжину всадников, а над ними, в руках у ведущего, белый флаг на древке. Белое полотнище как первый снег прикрывший печаль замершей земли, как скатерть на столе перед праздничным застольем, как свежая рубашка после парной, как облако в знойный день принесшее прохладу тени. Трепет чистой ткани смахивает сомнения с людских сердец. Говорит больше, чем сборы недруга и домыслы соратников, это как откровение, как восход солнца после страшной ночи.

- Там воевода колодян едет! – разглядел глазастый ратник.

- Ваймунг, - потерянным голосом молвит Наум Васильевич.

- А ну, пойдем, встретим гостя, - не терпится Ровнину, спешит к лестнице.

Станислав Андреевич проворный малый, позаботился, уже и кони у ворот и десяток ратников в седлах. Один из них прилаживает белую тряпицу к древку. Они на мгновение стопорит окольничего, чей взор впивается в простую ткань, бьется в голове несмелая радость – не уж-то правда!? Впрыгивает в седло, оглядывается. Пространство между стеной и домами заполнено служивыми и ополченцами, в проулках улочках и отворотах собрались горожане – мужчины, женщины, старики и даже дети. Толпа неуклонно растёт. Их взоры кричат одно – Что?

- Открыть ворота, - приказывает Ровнин, его самого терзают вопросы без ответа, не желает полагаться на догадки и надежду в сердце пускать раньше времени. Лебедки с лязгом и скрипом поднимают задвижку – толстое окованое железом бревно. По четыре служивых упираются в каждую створку, толкают. Скрежеща расходятся тяжелые ворота, первый раз за много недель.

Не дожидаясь пока створки, распахнутся, воевода первым вырывается наружу. Кавалькада русичей под белым стягом движется навстречу делегации колодян. Холодный ветер бьёт в лицо, вышибает слёзы, но никто не обращает внимания, все взоры прикреплены к приближающимся всадникам. Среди них и вправду воевода Ваймунг, лицо озарено лучезарной улыбкой. С ним же Койда с умиротворением в лице.

Сближаются. Разглядывают друг друга, ждут, когда уляжется пыль. Минута и Ваймунг с помощником выдвигаются вперед, им навстречу окольничий с воеводой. Сближаются на столько, что можно поздороваться за руку друг с другом.

- Серафим! – кивком приветствует воевода колодян.

- Ваймунг, - отвечает Ровнин. – Чем обязаны?

- Попрощаться мы приехали, - широко улыбаясь, сообщает полководец Чуди белоглазой. – Да извинится за доставленное неудобство, неприятности и переживания. Если что не так, не обессудьте. Люди мы подневольные, следовали приказу. Обиды на вас не держим, и надеюсь, вы тоже.

- Что случилось? - сбивчиво вопрошает окольничий.

- Так вы еще не знаете? – наиграно удивляется Ваймунг, самодовольно ухмыляясь. – Мир, войны не будет! Всё! Мир!!!

У русичей брови вспрыгивают на лоб, но уста запечатаны ожидаемой неожиданностью, слишком великие переживания предшествовали моменту. И вот конец тревогам, вот оно долгожданное разрешение, не справляется сознание с таким поворотом.

- Мало того, союз меж нами теперь, - продолжает колодянин. - Значит в скорости, должно быть, мы будем стоять в одном строю и биться с общим недругом. Вот так!

- Чудны дела твои господи, - молвит кто-то за спиной у Серафима Артомоновича.

- Мир? – протягивает колодянин длань для рукопожатия.

- Да, - как выстрел слетает с губ фраза, пожимает Ровни протянутую руку, горячо с силой, даже не замечая этого.

- Мы теперь должны Берестову ноги целовать, - кивая, произносит Ваймунг, попутно разминая побывавшую в тисках руку.

Заворачивая лошадей прощается:

- До скорой встречи.

- До свидания, - замершим голосом отзывается окольничий.

Колодяне, подняв придорожную пыль столбом, резво удаляются к ликвидируемому лагерю. Их ждет дом, не будет смертей, чудо свершилось.

Ровнин моргает, защипало глаза, будто туда былинка попала. Проводит рукой по щеке и с удивлением рассматривает влагу, блестящую в ладони.

- Никак даждь собирается? – хлопает он веками.

- Нет Серафим, - смахивает воевода каплю скользнувшую с ресниц на скулу. – Это облегчение!

- Вот те на, - обескуражен Ровнин. - Я с младенчества слёз не лил.

- Поедем Серафим, порадуем людей, - мягко предлагает Наум, но все еще сковано улыбаясь. – Сумел Берестов, отвёл беду.

- Поедем, - собирается старший, распрямляет плечи, поднимает подбородок и твёрдым голосом с намёком на угрозу. – Наведём порядок!

Въезжают в город, а от скопища народного не видно просвета, забиты все улицы и проулки. Взирают тысячи пар очей, кричат их взоры единым хором – что?

Окольничий вскидывает призывно руку, в полную мощь легких провозглашает:

- Мир!!!

Волной пошла ответная эмоция, словно круговые волны упавшего в воду камня. Вопрос сменился ступором, но лишь на мгновение. От дальних краев, словно отразившись от пределов, пошла волна радости, со всех сторон захлестывая толпу, подстегивая воинов на стенах. Люди восторженно кричат, обнимаются, целуются, кто-то подбрасывает шапки. Чудо свершилось. Счастье бьет через край, плачут мужчины и женщины, седые старцы и суровые воины.

Мир.

*****

Смеркается. Вечер властвует над столицей Чуди белоглазой. Холодное дыхание арктических широт, освежает русичей весь день проведших в хоромах княжеских. Пересекают площадь, устало передвигая ноги, плечи опущены, но лица озарены глубокой удовлетворённостью.

Над головой мерцают яркие звезды, да такие ясные, словно тысячи маленьких лун наведались в окрестности земли, такой фасмагории света в жизни не доводилось видеть. Утомлённые очи, отмечают красоту ночного неба, но отказываются созерцать праздник далёких светил.

На душе у двух товарищей, легко и тепло, возвращаются к спутникам с осознанием важности сделанного. Свет внутренней радости изливается через улыбку, что светят не хуже пары месяцев на небосводе. А с невидимых улиц города, там за княжьими палатами слышно ликование горожан, не громко, бессистемно, отрывками, но объемной звуковой картиной, охватывающей весь город. Ложатся радостные возгласы колодян, сладостным нектаром на самолюбие посла, хоть и давит утомление на плечи, но распрямляются самостоятельно, им вторит подбородок, тянется к звездам.

У крыльца гостевого дома, толпятся спутники, измаялись безвестностью, лица в смятении, в осанке каждого беспокойство. Завидев возвращающихся послов, бегут на встречу, взирая с тревогой и отсветом безнадеги в очах. Но увидев цветущие лица Вольха и Василия, замирают на секунду, вздрагивают веки под столкновением противоречивых чувств.

- Ну? - сгребает Мазур дланью складки одежды в единый ком, будто хочет вырвать клок из одежды.

- Мир! - берет Вольх инициативу на себя.

Мгновение, залитое абсолютным безмолвием, кажется, не дуёт северный ветер, не дышат люди, застыли горячие сердца, не радуется в дальних кварталах Дыево племя. Всё так будто рядом только что ударила молния, но есть краткий миг до звукового удара.

- Ура! - сначала не смело, а потом еще раз хором, терзая перепонки.

Соратники кидаются к посланнику, не щадя костей, мнут в объятиях, смеются. Вокруг мелькают влажные очи. Даже угрюмый Гордей, не прячет слез искренности и счастливой улыбки. Шепчут поздравления, восторженные слова.

Досталось и Вольху за компанию, но тот счастлив. Да и сам в порыве чувств обнимает Берестова со спины, прижимается лбом к спине в основании шеи:

- Великое дело ты, Василь, сотворил!

Василий пожимает плечами, внутренне опасаясь услышать хруст измятых костей. Замечает, что не все спутники на месте:

- А где же Тихомир?

- Да он пошел дуду себе искать, - машет Горазд куда-то на запад. - Прикупить новую хочет взамен потонувшей.

- Ты сумел уговорить Клодия!? - восхищается Наслав.

- Вот, договорились, - разводит руками посланник, вкратце рассказывает условия договора и что значит каждый пункт в действительности.

- Как же он тебе поверил? - удивляются товарищи.

- Я сказал ему, что я дурак! - смеётся Берестов.

- Умом познаешь беса, а бога душой - дурак от бога, умник от дьявола, - внезапно в спину выстреливает поговоркой Тихомир.

- Правильно говоришь, - поддакивает Веселин. - Не умничал, не лебезил, пришел с душой и Колодий оценил, поверил в твою искренность, вот и результат.

- А давайте возьмем медку, да отметим это дело! - предлагает Буян.

- Нет, братцы, вы уж без меня, - Василий вяло мотает головой. - Колодий высосал из меня все соки, сил никаких не осталось. Я спать.

- Конечно, конечно, - учтиво соглашаются соратники.

- У нас с Вольхом завтра приглашение на пир по случаю заключения мира, - молвит посланник.

Входит в дом, поддерживаемый под локоток, словно захворавший. Товарищи, сдерживая эмоции, не мешают старшему уйти. Преданные взоры поддерживают в спину. Нет ничего приятней знания, что твой тыл защищен самой надёжной броней в мире - преданностью друзей!

Берестов раздевшись, мешком валится в постель. Взор устремляется в одно из окон, большую часть обзора закрывает чья-то крыша, но над ней виден участок прожженного яркими звездами неба. Искрятся далекие светила, живут своей жизнью, не заботятся страстями людишек на далекой планетке. Холодная и величественная красота, ласкает взор холодностью, вызывая в душе тоску по чему-то не достижимому. Не даёт заснуть. Сон заблудился в перипетиях дня. Снова и снова переживает события прошедших часов.

Всё получилось. А ведь никто не верил, почти никто. Осознание грандиозности событий не даёт покоя, будоражит разум. Всё естество наполняется неведомой силой. Так хочется свершений.

Но тоска глубокого неба пронимает до уязвимых мест. Вспомнился дом, семья, дела работа. Какой смысл в той жизни? Жил как все, спешил куда-то. А что взамен? Ни отдачи, ни радости, ни удовлетворения и даже благодарности, внутри пустота заливаемая время от времени алкоголем. Вечное недовольство жены, чьи желания превышали доходы и гонка за очередным клиентом, за процентом от сделки. Ложь, лицемерие и вранье, отсутствие соратников, людей на которых можно положиться. Куча неприятностей по поводу и без повода. И только сын безусловная радость. Как он там?

Сын забудет, слишком мал, что бы помнить отца. Жена ждать не будет, чувствует, не ждёт, налаживает личную жизнь. Родители, да ждут, но у них своя жизнь, свой путь. Нет для Берестова за вратами нечего, былая жизнь безвозвратно ушла в прошлое.

Защемило сердце, зажгло очи, горечь излилась не щеку, намочила подушку. Вот и все, умерла надежда на возвращение домой. Зачем возвращаться в прежний мир в прежнюю никчемность, к всеобщей бессмысленности. Ради сына? Но будет ли он горд отцом, прожившего просто рядом, но бесцельно, без радости? И что это за жизнь на расстоянии и встречи по выходным. Всё равно через два года придётся начинать жизнь изнова. Прекрасно понимает, благоверная на самом деле не испытывала настоящих чувств - тешил душеньку, обманывался. От этого еще больней.

- Вот разнылся, - произносит Василий вслух. - Еще пожалей себя, поплачь как сопливый пацан. Развесил нюни...

Не вяжется внутренний подъем с нахлынувшим настроением. Гонит хандру проч. Мысли возвращаются к сегодняшнему успеху, к радости товарищей, к лицам далёких людей, там за хребтом, которые не верили, но в тайне надеялись на благоприятный исход. И он их не подвел. Тысячи и тысячи, тех, кого он даже не видел. Сколько жизней сохранил, сколько судеб уберёг. Разве не стоит это тех небольших потерь былой жизни.

Нет, ненужно жалеть себя, надо гордиться собой. Перед внутренним взором проявился нежный образ Милославы. Уста озарились счастливой улыбкой. Так и звенит в ушах её звонкий возглас - Василёк!

Как там, в поговорке - победителя ждет принцесса...

Потеплело в душе, успокоился возмущённый дух, веки мягко накрыли очи, а могущественный Дрема застилает разум, награждая успокоением.

Спал крепко, долго, придавался бы чарам Дрёмы дольше, но Вольх толкает в плечо, приговаривая:

- Василь, просыпайся. Пора собираться на пир к Колодию.

Соратник с теплым взором и гордой улыбкой выходит, даёт время придти в себя от пересыпа.

От вчерашней тоски и следа не осталось, в душе твёрдая уверенность, что сын оказался в надежных руках, под заботой надежного человека, который вырастит из него настоящего человека. Это не догадка, не предположение, не вера - это именно знание, неизвестно как полученное, но дающее умиротворение душе и разуму. Немного жаль родителей, но быть телком на привязи нельзя, а значит и эту тревогу обязан отпустить. Полегчало. Полный штиль в груди. Пора и делом заняться.

Пред тем как отправиться к застолью, Берестов даёт указание товарищам, не теряя времени заняться снаряжением в обратную дорогу. Желает отправиться в путь сразу поутру. Спутники согласны, пировать лучше дома, а там, на Родине ждут договора.

Раздав спутникам указания, с легким сердцем и оптимистичным взором в завтрашний день уходят к праздничной трапезе. Пир как пир, большое застолье при стечении множества важных особ. Вычурные вельможи приодеты в богатые одежды синих тонов и серебра. Пара руссов в красном резко контрастирует с окружающей обстановкой. Василий чувствует себя не в своей тарелке. Но беловолосые и светлоокие дыевичи, мало обращают внимания на инородцев, даже сидящие по соседству. Большинство увлечено самолюбованием, хвастаются друг перед другом. Весь процесс проистекает степенно, никто не переходит на повышенные тона, громко не смеются, по столам не стучат, друг дружку не перекрикивают. Всё чинно, но холодно без души, словно исполняют давно приевшийся ритуал.

Столы завалены разнообразными яствами. Застолье ничем не хуже чем у русского князя. Ломится от кулинарных изысков. Больше всего на столе обитателей водоёмов. Разнообразная рыба, всех возможных форм и размеров. От громадных осетров до худосочной снетки. Моллюски, раки, крабы, креветки, кальмары и невесть еще какая живность. Немало птицы, домашней и дикой. Но беден пир на прочие мясные яства.

Огромный выбор овощей и фруктов, в горячем и сыром виде. Многие из них незнакомы посланнику. Что-то на вид не очень аппетитно или просто не внушающее доверие. Видны причудливые коренья, как сырые, так и запеченные. Мясистые листья, диковинные плоды всех цветов и форм. Можно полдня потратить только на пробу местных изысков.

Странным выглядит, редкость хлеба и выпечки, чем славен русский стол, здесь не в чести. С чем обратился к Вольху. На что тот пояснил - это причуды местной знати, а кухня простых дыевичей мало чем отличается от русской, и хлебушек любят не меньше.

Столы заставлены мёдом, его несравненный аромат ни с чем не спутать, но гости почти не пьют, так пригубят смочить горло. Товарищ поясняет и эту странность. Оказывается у Чуди белоглазой не принято злоупотреблять хмельным, а среди знати, пьянство относиться к категории слабости присущей всякому сброду. Но все же есть четыре исключения в году, когда возлияние приветствуется. Вся масленичная неделя перед новым годом, на Дыев день, в день рождение Колодия и на праздник урожая.

Трапеза началась без князя, который появляется часа через полтора. Присутствующие разом встают на ноги, ожидая пока правитель, не займет главное место. Колодий неспешно проходит к столу, вид усталый, взор полу угасший. Не просто дался ему вчерашний день. Усаживается с трудом, забирается с ногами, устроившись вялым жестом, разрешает всем присесть.

Белгот остается стоять, вздымает кубок и произносит хвалебную речь во славу Коло Дыя! Закончив говорить, залпом осушает кубок с медом, усаживается после легкого поклона в сторону патрона. Встаёт следующий боярин, все повторяется. Колодий почти не обращает внимания, отвечает ленивыми кивками. Погружен в собственные думы, иногда грызёт крылышко, задумчиво разглядывая что-то на столе. За время пребывания съел штуки три, и всё. Просидев за столом часа два, покидает гостей. И половина гостей не успевает отметиться похвалой.

С уходом князя, присутствующие оживают, больше разговаривают, шутят, смеются хоть и сдержано. Минут через десять после ухода Колодия, напротив Берестова, вламываясь между двух оживленно беседующих вельмож рангом пониже, подсаживается Ойраг. Сложив руки на столе, как первоклассник обращается к Василию:

- А здорово это вы с нашим стариком придумали!

- Вы, простите, о чем? - настороженно вопрошает посланник.

- Все только и говорят о походе на Черноград, никто не задумывается, во что обошелся нам мир, - говорит Ойраг, возложив длань поверх кубка стоящего посреди стола.

- И? - прищуривается Берестов, сообразив, о чем это печется боярин.

- Что получил наш, пень - титул! А реальная власть над Тропой осталась у вас, - продолжает колодянин, неотрывно следя за русом одновременно наклоняя прижатый кубок, то влево, то вправо изображая медленные вращательные движения.

- Так решил ваш князь, - Василий пожимает плечами, одновременно ковыряя бок щуки.

- Наш-то он наш, да ума ему уже не дашь, - кривится Ойраг, на мгновение, задерживая вращательные движения. - Только кто ему давал право распоряжаться тем, что ему не принадлежит.

- Почему, - хмурит брови посланник, откидывая голову назад.

- А потому, - усмехается боярин. - Северо-западные районы Оукраины, кондовые земли нашего рода, вотчина родительская, которой еще мой отец управлял.

- Ах, вот оно что, - сдержано, улыбается Берестов, резко вонзая вилку в сочную плоть щуки.

- Вот вы собрались на Черноград идти..., то, что у нашего старикана под конец жизни самолюбие взыграло, нам понятно. Но неужели вы думаете, что другие настолько глупы, что бы ввязываться в эту авантюру.

- Не знаю, поживем, увидим, - отвечает Василий, подергивая плечом склоняя голову в бок. - Терпение и труд, всё перетрут!

- Ну-ну! - сжимает руку Ойраг, сминая кубок, деформирует так, что через верх переливается напиток. Не слабый человек.

Встаёт, не удосужив собеседника взором, вскинув подбородок, уходит. На свое место возвращается прежний вельможа. Сдвинув брови на переносице, разглядывает испорченный сосуд.

- Ох и желчный боярин Ойраг, - произносит он тихо, ни к кому не обращаясь.

Резким движением, убирает помятую чарку под стол, до ушей доноситься плес выливаемой жидкости. Возвращает вещь на стол и старательно, руками выправляет кубок, придавая примерно прошлую форму.

Тут или все силачи, или мягкий металл. Уличив момент, Василий прячет чарку под стол, сжимает двумя руками края, получается, задать сосуду форму лодочки. Но вот так скомкать сил не хватит. Зато Буян такой кубок играючи закатает в шарик для пинпонга.

Через некоторое время с правой стороны втискивается Белгот, с пустой посудой. Не говоря ни слова, наливает из кувшина себе и посланнику мёда, буквально две плюхи на глоток - два.

- Выпьем за удачное разрешение дела! - предлагает боярин.

- Выпьем, - соглашается Берестов, подхватывая едва заметно деформированную и до конца не выправленную посуду.

Разом осушают кубки.

- Ойраг чего хотел? - без круговых заходов спрашивает Белгот.

- Возмущался, планами на будущее интересовался, - без подробностей сообщает Василий, разглядывая дно сосуда.

- Возмущался!? - морщится колодянин. - Ему ли быть не довольным. Коло Дый возместил их семье все потери, даже с лихвой, дал вотчины в окрестностях Чучеплы. А он не доволен, зажрался жадоба.

- Говорит, там исконные семейные земли...

- Мы все вышли из Тропы! - прерывает боярин.

- Разве, что черноградцы, - поправляет Василий.

- Ну как ему наши планы?

- Не понравились, - Берестов указывает на помятую чарку в руках вельможи напротив, который, не обращая на них внимания, шепчет на уху соседу нечто смешное.

- Да, ломать и портить он горазд. Спеси больше чем влияния! - снисходительно улыбается Белгот. - Если бы не родство с половиной знати, не сносить бы ему головы.

- Что так?

- Пятнадцать лет назад у нас случилась смута боярская, Ойраг был в числе мятежников, - рассказывает колодянин. - Князь тогда натерпелся. Если бы не бумажная стража, ставшая на пути заговорщиков и почти полностью полёгшая, Дый его знает, что бы тогда с нами было. После усмирения, властитель наш, всех зачинщиков казнил, не миловал, и только Ойрагу удалось избежать наказания, помогло обширное родство.

- И это же родство... - начинает Берестов, понимая, что этим дело не ограничилось.

- Со временем помогло стать главой боярского собрания. Он и мне роднёй доводится, троюродный дядя моей жены.

- А говоришь влияния нет, - наиграно усмехается посланник.

- Князь слушает, что он говорит, - проясняет положение Белгот. - Как ни как «голос» знати, но не прислушивается к мнению Ойрага, не доверяет и не верит ни одному слову, и уж меньше всего учитывает интересы сего боярина.

- Все понял! - кивает Василий, неотрывно следя за глазами собеседника.

- Я слышал, ты завтра хочешь отправиться в обратный путь? - колодянин хитро поглядывает на посланника.

- Есть такое намерение, - посланник восхищен системы доносительства.

- Повремени Василий Федорович, - просит Белгот. - Коло Дый с вами хочет кое-что переслать Гавриилу Мстиславичу.

Не дожидаясь ответа, встаёт и, простившись легким кивком, уходит. Поступь осанка, неуловимый взором посыл провозглашают о не дюжей силе личности. Хорошо, что такой вельможа симпатизирует им.

Через некоторое время то по одному, то по несколько гостей покидаю зал. Сообразив, что скучное пиршество подходит к концу, русичи покидают застолье.

Уже на месте перед сном, Василий достаёт кожаный переплёт тетради, именуемой книгой Ворона. Как и советовали, закрыв глаза, открывает на произвольной странице, тычет пальцем наугад. Смотрит. Странно сколько раз не открывал, не выбирал на удачу, всегда запись разная. Читает про себя, едва шевеля губами:

«Русич не приловчён лишь о сытости утробы заботиться, о тепле и удобстве живота своего, совершать каждый день однообразный труд токмо для поддержания личного благополучия. Тоскливо и горестно ему на сем поприще. Русский человек к великим свершениям сподоблен. Дай цель великую, и тогда он свершить деяния, что токмо богам посильные. Не будет на свете силы, которой не переможет, препятствий неодолимых, армий непобедимых - ничего не у боится, всё по плечу! Дай русскому воину идею великую - не сокрушим будешь!»

Спрятав тетрадь, укладывается спать, попутно размышляя, к чему бы приспособить данное наставление полководца Ворона.

Повинуясь просьбе Белгота, задерживаются на месте. Но время не тратят зря, основательно готовятся к обратной дороге. Время холодное, особенно на перевалах, там уже властвуют морозы. Казна отощала, мало на что хватит, пускают в ход скоты, найденные у поверженных разбоев - закупили припасов, теплых вещей, необходимое снаряжение. Мазур с Тихомиром настояли на приобретении хорошей подводы, для перевозки дров, что бы в горах было из чего делать надьи для ночлега. Озаботились о принадлежностях для ночевки, спать в пути, на чём придется чревато проблемами для здоровья, стылая земля вынет жизненные силы. Всё три дня искали хоть что-то подходящие, уж было отчаявшиеся встречают торговца специализирующегося на походном снаряжении.

Колодянин выслушав запросы инородцев, благостно улыбнулся и исчез на заднем дворе лавки. Вернулся не скоро, но довольный. Расстилает перед покупателями нечто похожее на толстый матрас, низ кожаный верх войлочный, а внутри, к коже пришиты квадратики из пористой, толстой коры и прошитого по квадратам к войлоку сухого мха. Этакая стёганка из коры и мха, продавец утверждает, что на нем можно спать даже на промёрзлой земле и холодных камнях, не пропустит холод и не отдаст тепло. Немного поторговавшись, сходятся в цене, не дешево, но покупают нужное количество.

В целом, к обратному переходу в не комфортных условиях, подготовились на славу.

В последний день, когда Берестов оказался в стороне от основной массы спутников. Сняв головные уборы и бросая виноватые взгляды, подступают братья Наслав с Нежатой.

- Мы тут с братцем подумали, поговорили и вот к чему пришли, - от обоих говорит Наслав. - Землю пахать, торгом заниматься - это хорошо, но душа свершений требует, а тут такое! Мы ведь люди к воинскому делу больше приспособлены, чем к плугу или мошне... Решили мы к тебе боярин Василий Федорович в дружину проситься.

- Я не против, - рад Василий хорошим людям. - Но непременно должен узнать мнение дружины.

Естественно товарищи не были против, поддержали старшего. Только на лике Мазура скользнуло неудовольствие, но исправно отсчитывает сумму полагающеюся новым челнам дружины.

На четвёртый день в полдень явился посыльный от Колодия. Не многословен, выправка и четкость движений выдают профессионального военного, отдавшего службе не меньше десяти лет.

Передаёт Берестову нечто прямоугольное запакованное в кожаный мешок, по размерам сопоставимое с ларцом в котором привезли подарок от Гавриила. В довесок кожаный тубус на жесткой основе запаянный личной печатью Колодия. Инструкции ясны и коротки – в случае невозможности доставить по назначению, уничтожить, с содержимым не знакомиться. Короткий поклон, расправив крутые плечи, уходит, чеканя шаг.

Остаток дня потрачен на последние штрихи к подготовке в обратную дорогу. Спать укладываются пораньше, но уже в темноте. С каждым разом, дни становятся заметно короче ночей.

Предрассветное утро встречает серой мглою. Низкие тучи свинцовой тяжестью висят над головами, предвещают скорые осадки. С минуту на минуту разверзнутся мокрым снегом или градом. С небес вместе с просветлением опускается прохлада, кажется чем ярче свет тем студёней воздух, того и гляди перейдет в снежный шторм. А может это всего лишь иллюзия, после теплой постели и горячего завтрака. Отвыкли за неделю от походной жизни. Но приближение зимы чувствуется все явственней.

На выезде с гостевого двора, отъезжающих встречает боярин Ойраг в сопровождении полдюжины личной охраны. Не поленился, встал спозаранку, желает лично удостовериться в том, что русы покинули город, или задумал чего неспокойный вельможа. В разговор не вступает, на приветствия не отвечает. С безразличием на лице возглавляет колонну, словно вызвался в проводники. Едут впереди на некотором удалении. Выезжают за ворота детинца, но тут же поворачивают влево, встраиваются в линию у ворот, будто почетный караул. Внимательно разглядывают выезжающих гостей, молчат, по лицам не прочтёт о чем думы их.

- Берестов, - окрикивает Ойраг в спину.

- Я слушаю, - посланник разворачивается к колодянам наполовину.

- Я не питаю к тебе добрых чувств, - выводит словесные круги вельможа. - Но не могу признать твоего успеха. Ловко вы всё обстряпали.

- Благодарю, - Василий демонстративно кланяется, насколько это возможно находясь в седле.

- Не паясничай, - корчит Ойраг кислую мину. - Я не могу пожелать тебе доброй дороги. Ты влез в мои дела, испортил мои планы. Честно признаюсь, пожелал бы тебе, несчастного случая в пути. Но...

Боярин умолкает, всё еще не решил, говорить ли то ради чего поднялся в столь ранний час. В глаза читается явное сомнение. С одной стороны нестерпимо хочет испортить настроение, напугать, с другой не считает нужным раскрывать некоторые подробности.

- Что но? - подталкивает посланник.

- Ты влез в большую игру, - решается колодянин на компромиссную речь. - Здесь задействованы такие интересы, тут вертятся такие жернова, что попав под них, от тебя останется пыль.

Посланник молчит, ожидая окончания речи.

- Берегись Берестов! - решает Ойраг прекратить разговор.

Не прощаясь, резко заворачивает коня в сторону входа. Пришпоривает бедную животину. Оглашая округу эхом цокота копыт по мостовой, исчезает в проёме ворот. Позади подобно верным псам спешат дружинники.

- А он ведь прав, - рядом вздыхает Вольх, пристально разглядывая старшего.

- Спасибо за поддержку, - Василий поджимает губы.

- Ты не огорчайся, - подбадривает десятник. - Иной камушек покрепче любых жерновов бывает, того и глади расколются не намолотив чего путного и беспутного.

- А-ааа-ах, - вздыхает Берестов. - Хотел бы я быть таким камушком.

- А может твой вес и значение таковы будут, что станешь сам частью подобных жерновов, - добавляет товарищ утешительных слов.

- Было бы не плохо, - пытается посланник улыбнуться как можно беспечней.

- А главное у тебя есть мы, - подмигивает Вольх. - Прикроем с флангов и тыла!

- Да братцы, - оживает, поникший было Василий. - Только вас и верю! С вами мне не страшны козни недругов. Послужим родной сторонушке!

- Послужим! - разноголосый хор вторит ему, подсвеченный добрыми улыбками.

С новым зарядом бодрости продолжают путь.

После обеда, уже за городом, серые массы над головой раз рождаются мелким дождичком. Холодная морось жалит открытые части тела, словно кусочки льда. Но это дождь, промозглый и студёный. Чуть-чуть не хватило осадкам, чтобы превратиться в белые кружева. Выхолощенная осенью местность, безрадостная завядшая покрывается влажною тоской. Безотрадная дорога, серо-желтоватой лентой вьется вдаль. Так не хочется следовать её зову. Забраться бы под теплое одеяло, на печь да послушать, как в печи потрескивает огонь, как завывает в трубе тяга. Посмотреть за окно да послушать песни или просто застольные разговоры. Полежать в тепле, полениться и не о чем не думать, сбросить заботы с плеч повалятся с пустою головою без дум, без желаний. Просто чуточку побыть, последить за осенью, за увядающей природой. Но нет такого места, некуда припасть, да и земля кругом чужая.

На дороге, почти пусто, мало желающих путешествовать по столь меланхоличной погоде. Редкие встречные, спрятавших от непогоды, в разговоры не вступают. Спешат неспешно по делам, возможно, проклиная дела-заботы заставившие покинуть уютные жилища.

Одна радость, песчаные почвы, не липнет грязь, не сдерживает хода. Вот так день за днем, в сырости, прерываемой непродолжительными паузами без осадков, движутся путники к горному хребту отделяющих их от отчей землицы.

Почти достигли моста, на котором поссорились с козарским тарханом Назиром из рода Шакын. А на встречу мчится Горазд.

- Всё братцы, суши портянки!

- Что такое? - за всех вопрошает Вольх.

- Дорога забита, - отфыркивается запыхавшийся следопыт. - Армия Чуди белоглазой отступает, не разъедимся.

Пришлось поворачивать и искать новую дорогу. Все понимают, что на главной искать счастья не стоит, наверняка и вторая вспомогательная ветка так же занята возвращающимися колодянами, все торопятся домой. Неприятное известие немного смягчилось переменой погоды. Прекратился дождь, тучи стали пожиже, то и дело мелькнёт лучик веселого солнышка, лизнет лицо теплом, да спрячется. Настроение приподнялось.

Достигнув главной дороги на перевал, видят, что не пройти, едва успевают разминуться с отрядами и перебраться на другую сторону. Возникает спор, что делать дальше? Очевидно, что все пути на другую сторону заняты возвращающимися домой полками. Часть настаивает, что бы повернуть в Рифею и задержаться там на некоторое время, переждать пока схлынет поток служивых и потом отправится в обратный путь. Вольх резонно возражает, что длиться отвод войск может несколько недель, до закрытия перевалов. Сходятся на решении, двинутся на север к следующему перевалу. Маневр удлинит путь вдвое, но даёт возможность преодолеть горную преграду до наступления серьезных холодов.

На следующий день к вечеру путь преграждают вереницы колодянских дружин, возвращающиеся по вспомогательной северной дороге. Разойтись не представляется возможным, пока не схлынет людская масса, устроившись на отдых.

Посольство находит целесообразным пораньше разбить бивуак, а утром в предрассветных сумерках отправиться в дорогу, что бы ни путаться под ногами у хозяев края.

В поисках подходящего места для привала, забредают в закрытую ложбинку, но там пристроившись у стены одинокой скалы, кто-то развёл костер и расположился на отдых.

*****

Шуршит старая тряпица по затертой раздаточной доске. Круговыми движениями закручивается в спираль траектория движения - вперёд четыре круга, назад и снова. Движения привычны, много лет совершаемые изо дня в день. Стол выдачи, отполирован заботами хозяина до хрустального блеска. В такой стол можно смотреться как в зеркало - ни соринки, ни крупинки, ни даже потёков от жирных капель. Но тереть не перестаёт, не в чистоте дело. Движения машинальны, всегда так, когда голова полна забот. Закурить бы, но от этого только разболятся виски. В помещении накурено так, что из сизых прядей дыма, висящих в средней полосе пространства, можно вязать канаты. Дрожат ядовитые струй, шевелятся ленивыми змеями, они здесь хозяева. Так густо надымили и без курева целый день накуренный.

Сегодня помещение забито полностью, но никто не есть, кто хотел уже поужинал. В подсобке плещется служанка, отмывая последние тарелки от остатков пищи, готовит посуду к завтрашнему дню. Еще совсем недавно все приходилось делать самим, но проблемы разрешились благодаря явлению заезжего вельможи, щедрого одарившим целым цканом и пятью торинами, а все затраты на гостя составили каких-то три торина. На радостях свершил пожертвование в честь Тха, отдав пару торинов, чем несказанно порадовал служку местного алтаря. Тот стал чрезмерно любезным, чует пройдоха, где деньги водятся и откуда ждать прибытку, ведь служитель имеет право потратить каждый четвёртый торин из пожертвований на личные нужды. Да, разжился средствами, решились многие проблемы, можно нанимать слуг и сына одоспешил.

Через месяц свадьба дочери, про сватал все же за сыночка доспешный мастер из Мешмека. Пользуясь оказией, сговорились о набивном доспехе для сына, взял не дорого, но скидку зажал, не жаль, ибо будущий родственник намекал на хороший калым за дочь. Все бы хорошо. Но...

Явился в прошлом месяце вербовщик, заявил, что в следующем году истекает срок службы у одного из рекрутов от их селения, а значит, нужен новый к следующему сбору. Каждый рекрут вербуется раз в пятнадцать лет от девяти родов. Каждое селение поделено на рекрутские кварталы по девять родов, и староста определяет, какой квартал в этот раз должен выставить новобранца. Такое случается раз каждые три-четыре года, при этом соблюдается строгая очередность. Вот настала очередь их квартала. Как назло за последний почти, что век их род не выставлял мужчин для службы, остальные были удостоены такой чести. А из восьми служивых, полностью отслужили свой срок, живыми вернулись лишь двое, да и то один без костыля передвигаться не может. Как ни крути, но сговориться с другими родами не получится, не захотят отправлять сыновей на долгую службу, потеря лишних рабочих рук серьёзный удар по семье. Плевать им, что в роду смотрителя станции всего двое мужчин. Пошел бы сам служить за сына, да не возьмут, был бы лет на пять помоложе, тогда да, а теперь не возьмут. Ох, заберут единственного наследника, надёжу на будущее, кому оставит налаженное дело. Уйдёт на сборы через год и не вернётся, скоро большой поход, убьют несмышленыша, к служке не ходи. Осталось всего три дня для подачи списка, завтра вечер окончательного решения.

Эх, случилось бы чудо, как весной с тем высокородным. Мечты. Прошел слух, что столичный вельможа сгинул за хребтом, нет его среди живых. А жаль, видать за него зря молился благодетельному Тха...

Посетители курят, час для праздных разговоров: сплетничают, строят планы на ближайшее будущее, обсуждаю последние новости. Привлекает внимание группка, сидящая в глубине зала. Настроение у восьми мужчин приподнятое, сговорились. Квартальные, главы родов. Нет, не пощадят, не хотят лишаться здоровых рабочих рук, то, что один род может прерваться, их не заботит - припишут новый. У того же бондаря в роду шесть здоровых мужиков, но его дядька ушел служить лет тридцать назад, не их черёд. Не уступят, не пойдут на встречу, не будет снисхождения. Вот так, корми, пои и никакой благодарности, готовы погубить род. Но все правила и обычаи против него, их черёд и не выкрутишься. Откупится? Вербовщик заломит не меньше десяти цканов, такие деньги даже во сне не приснятся. Или заплатить каждому главе рода. Но каждому придется сунуть не меньше пол цкана, а потом еще в течение пятнадцати лет придется по столько же платить за убывшего родовича. По пол цкана пятнадцать лет... Нет, такую сумму даже староста не потянет. Хоть волком вой, единственный сын пропадает.

Вот сядут завтра вечеров в вдевятером за стол при старосте и объявят квартальные о принятом решение. Там хоть плачь, хоть стенай, хоть какие молитвы возноси, никто слушать не будет. Староста для вида посочувствует, но про себя ехидно посмеётся, не любят они удачливых. Догадались, что знатный визитёр по весне щедрым оказался, дела поправились, вот и ест их зависть, что не им подфартило.

Загремела утварь в подсобке, криворукая служанка не осторожно обращается с имуществом. Звон посуды вырвал из тяжких дум. Вот сейчас пойдет и выместит всё зло на молодой дуре. С мстительным блеском во взоре швыряет тряпку в дальний угол, засучивает рукава с однозначным намерением отвесить знатного леща. С перекошенным от гнева лицом входит в подсобку, но открыв, было рот, замирает. Что-то случилось за спиной. Шум позади будто выключился. Словно порубили гвалт и пересуды в мелкую труху и спустили в вечное безмолвие. Замогильная тишина, ни звука, кажется, все разом умерли. Лишь сопит испуганная служанка, с виной поглядывая на занесенную для удара руку. Осторожно оборачивается, забыв про незадачливую девицу.

Посетители с округленными очами, замерев как статуи, взирают на входные двери. Руки сжимают мундштуки, не шевелятся, застыв на разной стадии движения от лица к столу или в обратном направлении. От загубников вьются всполохи дымков, извиваясь в такт подрагивающим от напряжения конечностям. У кого отвисшая челюсть, у кого играют жвалки на напряженных скулах. В глазах маячат блики благоговейного ужаса перед невозможным чудом.

Смотрителю не видно посетителя, перегородка между кухней и залом мешает разглядеть входную дверь. Но и без этого понимает, здесь знать, да не абы какая, не местный лежебока, даже не соседский зазнайка, это кто-то особый - великого рода, а может быть сам Верховный...

Скрипит затворяемая дверь. Стук, соприкоснулась с косяком, встав на место. Все посетители качнулись, будто от ударной волны, но все так же, не выходя из оцепенения. Шаг по ступеньке - тяжелый, твердый, уверенный, так ступают только они. Еще шаг. И вот из-за стойки в раздаточный проёме колыхнулся чёрный плащ на белой основе. Высокородный! Головы не видно, не попадает в проём. Посетитель сбрасывает на пол походную сумку. Расстегивает завязку удерживающую плащ, резким движением руки срывает символ знатности, обнажая плечо с родовой нашивкой.

Ши! Но он же умер от руки столичного вельможи, того самого бывшего здесь весной. Покойник воскрес, вот она причина ступора гостей. Но такое невозможно, что еще за шутки высших сил. А по спине скользит холодная рука ужаса, готовая проникнуть в грудину и раздавить трепещущее сердце. В чем же они провинились перед великим Тха?

- Хозяин, - зовёт посетитель странным голосом, делая неправильное ударение.

Оцепенение слетело с плеч, зовут, надо исполнять долг, гость желает услуг и неважно кто он. Выбегает в зал, видит необычно светлое лицо. Это не Ши, это даже человек не их роду племени. Да черные волосы, но кожа слишком светлая и нос на удивление прямой. Но по какому праву чужеземец одел нашивку высокородного?

- Чего изволите, - рефлекторно срывается с губ обычная фраза.

- Позаботьтесь о моих лошадях и вещах, а мне нужна комната, - гость говорит с сильным акцентом, спотыкаясь и вытягивая окончания.

Чужак, теперь поняли все, оторопь от пугающей нашивки прошла, но появилась озабоченность, граничащая с тревогой. Знаки высокородных носимые не по праву подобны смертному приговору. Но кто скажет слово против, человеку со знаками высшего сословия. А вдруг они по праву на одеждах иноземца. Может, заслужил сии почести, молви слово поперек и несдобровать. Пусть высокородные сами разбираются, кто из них фальшивый, а кто настоящий.

- Откушать изволите? - подобострастно вопрошает смотритель станции.

- Нет, - отрезает лжевысокородный, - я устал и хочу спать. Комнату!

В проеме подсобки появился сын, вопрошающе поглядывает на отца. Хозяин легким кивком указывает на дверь, и юноша схватывает на лету. Побежал заботиться о лошадях. И такого отдавать в рекруты.

Бросает молящий взор на группу квартальных, но те озабочены явлением с нашивкой погибшего Ши.

- Извольте, - елейным голоском отвечает смотритель станции. - Выбирайте любую, они все свободны.

На основе долгого опыта, понимает - этот не заплатить за постой. Где найдешь, а где потеряешь. Не стоит жаловаться на судьбу в свете щедрого подарка полгода назад.

Странный посетитель, не заставляет ждать, поднимается по лестнице и вваливается в первую же попавшую дверь, по случаю в ту самую, что весной занимал другой проезжий вельможа.

Только закрылась дверь. Помещение заполнилось тихим шелестом переговоров, обсуждают странное явление, забыли сплетни и пересуды.

Сын управился с лошадьми гостя и принес оставшиеся вещи. Можно и расслабится. Смотритель усаживается на ступеньку, тяжело свесив плечи, давят заботы на седеющую головушку, как же уберечь сына от незавидной участи. А квартальные главы родов повеселели, сбросили неловкость прошлого часа, довольны принятым решением.

Вот первая группка гостей закончила курить, дружной гурьбой в полголоса обсуждая странного визитёра, направляется к выходу, замешкалась у раздаточной доски, складывая курительные принадлежности - дань уважения заботам хозяина.

Снаружи доноситься цокот нескольких лошадей, кто-то прибыл еще. Посетители замолкают. Грузный стук, спрыгнувшего человека, звяканье металла. Непростой посетитель. Все встревожено оборачиваются на смотрителя станции. Но он бы и сам хотел знать, кого это занесла воля могущественного Тха. А где-то по спине струится испарина холодными змеями, вот-вот ужалит ужасом.

Дверь отворяется, и прежде чем замечают человека, бросается в глаза пола монохромного плаща. Еще один!

Воздух застывает, вязнет как остывший кисель, дым, струящийся в средней зоне помещения, превращается в чугунные плиты, готовые упасть и размозжить никчемные бошки безродной толпы. Тишина словно клещи зажимает уши - скажи слово и вырвут с корнем за непочтение. И только приглушенный скрип, гнущейся половицы под тяжестью тела высокородного, прошивает желейную тишь натужным стоном.

Шаг, еще, и вот на свет из темного коридора выступает он. Нет, этого вельможу ни с кем не перепутать, ему не нужно показывать нашивку, узнает из всех высокородных державы. Знатный сын великого рода Ку.

А сердце леденит испуг - не слишком ли много мертвецов для одного вечера, да еще высокородных.

Нет, вошедший жив, но другой. Виден страшный шрам, на шее исчезающий частью под одеждой. Видно досталось знатному мужу, чудом выжил. Что-то неуловимо изменилось в нем, будто это другой человек, все при нём: высокородная стать, манеры, взор, жесты символы положения и внешний вид, - но внутри, явно чувствуется, всё другое.

На безродных поглядывает гордо, но без высокомерия, так взирает на гостей отец гордящийся сыном, а гость горд своим родом.

Одним движением срывает плащ, выставляя на обозрение родовой символ. Многие просто не поняли кто именно перед ними, а теперь, разглядывая иероглиф, и без того подавленные, бледнеют словно мел на новом карьере, у части глаза на выкате либо стучат зубы как от озноба. Столько неожиданностей за вечер в родных краях еще не переживал никто.

Высокородный Ку проходя через таверну, забитой людьми приводит в движение оцепеневшую массу безродных. Гости разбегаются по сторонам, словно стая мальков перед щукой. Как ягнята при виде волка жмутся в кучу, впечатываются в стены с отчаянной надеждой, что страшный зверь не настигнет их.

Нежданный гость усаживается, как прошлый раз, на самое видное место. Сбросив вещи на пол, взывает:

- Хозяин!

- Я к вашим услугам, - спешит пришедший в себя смотритель.

- Принеси поесть, и позаботься о моем имуществе, - голос спокойный, без вечного гонора знати, даже странно как-то.

- Сейчас все будет готово, - суетится хозяин.

Снова отправляет сына на улицу, а сам на кухню, высокородный желает кушать и не стоит подобного гостя злить не расторопностью.

И вот дымится завтрак в миске, зажатой в руках мужчины спешащего к неоднозначному гостю.

Высокородный не разглядывая и не церемонясь, приступает к трапезе. Взор прикован к темному сучку на средней доске, резко контрастирующего с более светлым полотном доски. Взгляд не подвижен и тяжел, что-то заботит посетителя.

Смотритель, набравшись смелости, нарушает задумчивое состояние трапезничающего, пугаясь незнания правил обращения к знатным особам:

- Не желаете покурить?

- Нет, - четко и категорично отказывается он, не отрывая взора от точки концентрации.

«Брезгует!» - думается хозяину, даже не допускает иной мысли, удивился бы, узнав, какова причина на самом деле.

Посетители из местных, так и жмутся по дальним краям. Испуг отступил, но не на столько, что бы дать возможность действия. Стоят там, где запрятались, забыв о курительных приборах. Два высокородных за день, это событие из ряда вон выходящее. Никто не знает, что делать в таких ситуациях. Пережидают в бездействии, страшась неуклюжей активностью разгневать всесильного, полновластного визитёра.

Закончив с едой, высокородный вздымает, очи и смотрит на хозяина человечным взором, словно на ровню. Что угодно - высокомерие, презрение, самодовольство, превосходство или просто безразличие, но только не эта человечность в глазах могущественного вельможи. Все готов принять, но только не это. Невыносим сей взор, выворачивает душу, заставляет трепетать изнутри. Может и вправду умер высокородный, а возродился человек.

Тхи-Ку вынимает, да то самый заветный и вожделенный, золотой цкан! Кладёт на стол в поле зрения, молвит:

- Это будет твое, безродный, если ты найдешь мне толкового слугу на время путешествия к столице. Он должен заботиться о лошадях, готовить еду, присматривать за имуществом и подготавливать бивуак для ночевки. Как только я достигну ворот стольного града, я отпущу его и дам в награду один цкан!

Вот оно чудо, решение проблем, одним выстрелом и двух зайцев. Взгляд хищно скользнул..., нет, не по золоту, по главам родов квартала. Кого эти самодовольные мужланы предъявят послезавтра вербовщику? А он задержек не любит. Не будет решения, сам выберет, кто по душе придётся, а возьмёт самого лучшего. Слово против не скажешь, не представили к сроку, право имеет взять, кого пожелает.

- Мой сын к вашим услугам, - не теряясь, выпаливает смотритель. - Он молод, толков, вынослив и всему обучен - идеальный слуга!

- Пусть завтра утром будет готов к дальнему пути! - согласно кивает Ку.

Два цкана и сын не пойдёт в рекруты. За что такая милость великого Тха!?

- Если готовит так же как ты, то я думаю, что буду доволен его услугами.

Зарумянились щеки смотрителя, его похвалил один из высокородных! Да еще при стольких свидетелях, молва разнесется по округе со скоростью пожара в сухой степи. Кажется, пришло время нанимать еще слуг и расширять обеденный зал за счет пристройки.

Победный взор устремляется на поникших квартальных. С губ так и хочется сорваться фраза - вот вам, а не моего парня в рекруты, выкусите! Триумф. А главы родов приуныли, ушло из рук удачное дельце.

А служитель со старостой тянут головы, жаждут разглядеть золотой цкан, такое диво мимо рук уплывает, трясутся губёшки от жадности. Желтый блеск иероглифа Тха, настолько их поглотил, что забыли об осторожности.

Высокородный Ку встаёт из-за стола, замечая неучтивость служителя, резким, почти неуловимым движением выхватывает копеш. Сталь, словно молния со свистом рассекает воздух, содрогнулся стол под упавшим плашмя лезвием в паре сантиметров от груди служителя навалившегося на край стола. От неожиданности, рядом сидящий староста шарахается назад, валится со стула, маша руками словно крыльями, пытаясь ухватиться за воздух. С гулким стуком падает на пол, с прытью юноши переваливается на карачки, мелкими, но резкими рывками заползает под соседний стол, хватаясь за среднею балку и прижимаясь всем телом, ища защиты. Хозяин корчмы от внезапного действа попятился, наткнулся на табурет и сел, смачно плюхнувшись мягким местом.

Остальные разом пригнулись, прячась друг за друга, мебель или части архитектурных элементов. В отсветах светильников поблёскивают округлившиеся глаза, на неестественно светлых лицах людей.

Только служитель, сидит неподвижно каменной статуей. Взирает в пустоту застывшими зрачками сужеными до иголочного ушка.

- Вы, мерзкие прислужни Тхэ-Та-Дана, слишком алчны, - подкрепляет высокородный выпад словами, - не тяни поганые ручки к тому, что тебе не принадлежит.

Служитель, сидит не шелохнётся, лишь испарина на лбу выступившая мелким бисером, поблескивает в мягком свете заполняющим зал.

Вельможа гадливо поморщился, тут же словно забыл, об инциденте, прячет оружие на место, обращаясь к смотрителю:

- Мне нужна комната, пойду отдыхать.

- Извольте, извольте, - вскакивает тот, подобострастно кланяется, приглашающим жестом указывая обеими руками на лестницу.

Знатный гость ни на что, не обращая внимания, всходит по лестнице, намереваясь войти в комнату, в которой довелось ночевать прежде.

- Простите господин, но эта комната уже занята, - клацая зубами, окликает смотритель высокородного.

- Занята? - скользнули недовольные нотки в голосе гостя. - Кем?

- Высокородным господином... - спотыкается голос хозяина корчмы, сознание одолевают крепкие сомнении в целесообразности доведения имени постояльца

- Высокородный!? - вознесённая для толчка в дверь рука гостя, замирает в нескольких сантиметрах от ручки. - Хорошо.

Поджав губы, делает приставные шаги в сторону, к следующей двери. Решительно, но стараясь излишне не шуметь, отворяет дверь, бросив напоследок озабоченный взор на соседний вход, исчезает в глубине комнаты.

Почти сразу на ноги поднимается служитель. Его ведёт в сторону, будто пьяного, хватается за край стола, окидывая пространство невидящим взором. На полусогнутых, покачиваясь, идет к выходу, с трудом хватается за ручку, качнувшись, исчезает в проёме.

Смотрителя станции посетило ощущение, что служитель здесь больше никогда не появиться.

Следом чуть ли не толкаясь, спешат прочие посетители, стараясь не шуметь и в полном молчании. На входе случился небольшой затор, но справились, не устроив паники и лишнего шума.

Последним, озираясь из-под стола, выбирается староста, окинув взором из-под вздёрнутых бровей, комнаты занятые вельможными гостями. Почти на цыпочках, бесшумно, подходит к хозяину, но не решается посмотреть в глаза. Чуточку помявшись, передернув плечами, беззвучно уходит вслед за остальными.

Смотритель остался один, где-то в глубине души трепещет паника. Нестерпимо захотелось удрать отсюда вслед за остальными. Но, сдерживается. У него гости обязан позаботиться, долг как хозяина

Что будет завтра, когда эти двое - Ку и Ши встретятся. По коже побежал мороз. Затряс головой, отгоняя всякие ведения. Дел полно, спать сегодня не придется.

*****

Под навесом серой массы, потрескивая, поедает сухие ветки жизнеутверждающий огонь. Пламя размеренно вьется над дровами, не тревожимое ветрами, под защитой монументальной скалы в профиль похожей на лавровый лист.

Вокруг костра, обустраиваются на постой семеро человек, готовят лежанки. Издалека видно, что это не местные, а люди русские. Да не простые – служивые, о том говорит не столько оружие и доспехи в обилие и строгом порядке устроенные на земле, сколько их стать и выправка.

Завидев гостей, распрямляются, отставив дела, рассматривают без напряжения, с легкой доброжелательностью. Служивые не простые, нет в них обычной настороженности, реет над семеркой дух неподдельной одухотворённости, не броской, но явственно различимой.

Навстречу новоприбывшим выступает мужчина, видно старший среди всех. Среднего роста, темно-русый, с проседью, лет пятидесяти, не больше. Борода в пол ладони. Уголки темно-синих глаз подёрнуты множеством морщинок-лучиков, говорящих о добродушном нраве владельца. На полноватых губах играет искренне-доброжелательная полуулыбка.

- Здравствуйте люди добрые, - приветствуют встречающий.

- И вам доброго здоровьица, - спрыгнув на землю, отвечает Вольх, беря под уздцы своего коня.

- Пожалуйте к нашему костру, - приглашает бородач. – Разделите с нами трапезу.

- Благодарю, - кивает десятник. – Не откажемся от доброго приглашения.

Поднырнувший к котелку хозяев, проныра Макар, втягивает воздух, пытаясь угадать, чего наварили служивые.

- Гороооох... – морщится он, с неудовольствием вещая. – Нет уж, кушайте сами, а мы наше отобедаем.

- Чем богаты, тем рады, - отвечает, широко улыбаясь один из семерки служивых.

- И мы поделимся, чем богаты, - молвит Вольх, бросив коротко недовольный взор на Макарку.

- Меня зовут Андрей, - первым представляется встречающий.

- Я Вольх, - пожимает десятник потянутую руку.

- А это братья мои, - продолжает Андрей. – Самуил...

Вперед выступает мужчина чуть младше возрастом старшего. Немного смуглый с каштанового цвета волосами, подернутыми жидкой ряской седины. Бородат, но кучерявое украшение подстрижено коротко, четко повторяя форму подбородка. Узкий острый нос, придает владельцу хитроватое выражение, но большие серые глаза под вздернутыми бровями светятся беспредельной добротой, полностью перечеркивая впечатление хитроватости.

- Порфирий...

Третий по старшинству, года на три младше Самуила, едва за сорок. Самый крупный из семерых - широкоплеч, под метр девяносто. Темноволос, но без намека на седину. С окладистой бородкой, мясистым носом и близко посаженными светло-карими глазами.

- Дорофей...

Средний по старшинству «братец». Не моложе тридцати пяти лет. Долговяз, сухощав, всего на пядь ниже Порфирия. Русоволос, безбородый, но с роскошными усами, чьи кончики идут на взлёт. С голубыми выпуклыми глазами и маленьким сплюснутым носом.

- Вавила...

Белесый мужчина, с прической как у Воислава и тонкими усами над узким ртом. Ростом меньше Андрея и возрастом года на два моложе Дорофея. Создаёт впечатление грузноватости, но оно обманчиво, под слоем поверхностной рыхлости живут стальные мышцы, в чем всем не раз придется убедиться.

- Фадей...

Средних пропорций мужчина, близкого Василию возраста, возможно, чуть моложе. Темно-русый, волосы длинее, чем у остальных, на лбу перехвачены тесемкой с вышитыми ромбическими фигурами красно-желтого цвета. Темно-синие глаза разделяет нос картошкой. Под ним жидкие усы над большим ртом и влажными губами.

- Младший наш Евстратий...

Паренёк выше среднего, немного за двадцать, безус, безбород, курнос. Владелец волос соломенного цвета и чистых бирюзовых очей на веснушчатом лице. Безмерно простодушен, а на пухлых губах сверкает озорная улыбка.

- Это наш старший, - представляет Вольх спутников, начиная с Берестова. – Боярин Василий Федорович.

- Боярин? - неоднозначно улыбаясь, вопрошает Андрей с намёком на недоверие.

- Самый что не наесть! – подтверждает десятник.

- Больно прост для боярина, - подергивает плечом Андрей, слегка склонив голову в бок. – Заносчивости в нём нет.

- А ты Андрей, - вопрошает слегка задетый Берестов. – Говоришь, что братья, а не похожи, все разные.

- Братья мы названые, во Христе! - с радостью провозглашает собеседник.

- Откуда вы путь держите, и куда? Каким ветром занесло в края не спокойные.

- Мы калики-перехожие, едем из Пелагоса в родные края, а тут такое.

Василий созерцает калик с долей замешательства. Прежнее представление сильно расходиться с представленным образом. Семерка служивых похожа на кого угодно, но только не на калик в образе, засевшем в голове. Представление и реальность не раз расходились, тем более тут. Остается расспросить Вольха при случае, для прояснения ситуации с «братьями».

- Не в лучшее время подались вы на родину, - замечает десятник.

- Услыхали, что колодяне намерены на Русь войной идти, - отвечает старший из каликов. – А они нехристи храмы пожгут, не можем мы в стороне оставаться в трудную годину и спокойно позволить богохульству вершиться.

- Потому выбрали кратчайший путь, не смотря на возможную опасность.

- Верно, а тут такое столпотворение, - Андрей награждает Вольха широченной улыбкой. – А вы откуда и куда в не подходящее время.

- Ездили в Дыев по княжьему велению, теперь спешим назад с докладом.

- Понимаю, только здесь теперь не пройти, придется добираться до следующего перевала.

- Мы уже поняли.

- Располагайтесь, - предлагает Андрей. – Вижу нам по пути, будет время поговорить.

Потекла рутина по разбивке лагеря. Развели второй костёр, водрузив над пламенем большой котёл с пшенной кашей. Ужин обещает быть знатным, так как за кашевара сегодня Воило.

Уличив минутку между делом, пока рядом нет никого из «братцев», Берестов подступает с вопросом к десятнику:

- Послушай Вольх, я всегда думал, что калики перехожие это мужички неприметные, одетые чем бог послал, безобидные и сказки сказывающие.

- И такие есть, - кивает головой тот. – Калики это все путешествующие по святым, местам люди, потому и перехожие. А эти еще и богатыри.

- Чего, кхе-кхе, - поперхнулся Василий.

- Богоносные они, не видишь что ли? – улыбается десятник. – Посветившие себя Вере и служению ей воители - есть богатыри. Все остальные просто калики.

- Как это богоносные?

- Увидишь, - многозначительно улыбается Вольх, слегка прищурившись.

Время завтрака. За обустройством ночевки все перезнакомились, а некоторые сдружились. Макар и Евтстратий в просторечье Стратий или Стратушка, подозрительно быстро сошлись. На пару шепчутся, смеются, дела делают вместе, от всех хоронятся, нашлись общие интересы.

Время завтрака. Устроили подобие походного стола, на ровной полосе земли, между двумя кострами расстелили кусок ткани, обе группы, не скупясь, выкладывают все что имеется. Усаживаются вперемешку по обе стороны «скатерти-самобранки».

Андрей, сложив вместе руки, прижимает к груди, склоняя голову, поизносит в полголоса молитву. Не навязывая воли новым сотрапезникам, оставляя выбор – следовать своим обычаям или присоединиться к «братьям». Мазур следует их примеру. Чуть замешкавшись, Буян, неуклюже устраиваясь в рядочке, нечаянно толкнув Порфирия, который чуть не клюнул лицом в миску, но был подхвачен Нечаем. Пострадавший не обратив внимания на неосторожность, садится на место погруженный в блаженство сопричастности общения с высшими силами. Берестов следует примеру крещеных товарищей, занимает смиренную позу, исподтишка окидывая взглядом сидящих вокруг.

Вольх шепчет что-то свое, поглядывая на кромку горизонта на далёком востоке, уже с трудом различимую в преддверии наступающей ночи. Ему вторит Воислав.

Только Веселин сидит, как устроился, с отстраненным видом, безучастно разглядывая лица товарищей напротив, размышляет о чем-то или вспоминает.

Андрей благодарит всевышнего за посланный хлеб за прожитый день, самозабвенно просит милости для всех страждущих, что бы каждый из них имел возможность вкусить хлеба, избежать голода и нужны. Если на то потребность будет, готов отказаться от кушанья, лежащего перед ним и отдать тем, кто нуждается больше чем он. В завершение еще несколько ритуальных фраз. Но последнее слово произносит одними губами беззвучно, как бы про себя, посылая возглас не наружу, напрасно сотрясая воздух, а в душу, что бы через её силу и чистоту помыслов, усилилась молитва и взмыла в неведомые дали достигая того к чему назначена.

Андрей поднимает лицо, окидывая товарищей лучезарным взором и теплой улыбкой, призывая:

- Начнём.

Люди оживились, приступили к завтраку, попутно обмениваясь историями. Первым начинают калики рассказ о житье-бытье.

Все они сдружились во время службы в Патриаршей дружине в Новограде. Дольше всех, почти двадцать лет, служил Андрей. А Стратий и года не провел в строю, увязался за старшими товарищами. Служба в Новограде оказалась скучной. Столицу покидали редко, еще реже ходили в походы, только когда родной сторонушке грозила реальная опасность. Набег черноградцев, степных ханов или козарских тарханов. Даже во времена походов Ворона с дружинами для усмирения соседей, чаще оставались гарнизоном в Новограде. Зато патриаршую дружину полюбили разного рода карьеристы. Сыночек дьяка или иного клирика имел больше шансов в карьерном продвижении, если отслужил несколько лет. Частенько туда же пристраивали столичная знать своих отпрысков, боясь, что их могут отослать служить на дальние заставы.

Между теми, кто пришел на службу по зову сердца, и теми, кто устроился на теплое местечко, не редки были конфликты. Иной раз приходилось вмешиваться самому владыке в разбор сложных ситуаций.

Эта гарнизонная жизнь под прессом карьеристов тяготила «братьев». Еще тревожило души, частые вести из дальних монастырей и святых мест. Небольшие шайки разбоев, вряжников или богохульников и отступников грабили и разоряли их. Местные бояре, окольничие, воеводы не спешили слать помощь, боясь ослабить силы. Если посылали, подмога зачастую всегда приходила поздно. Оставалось им тушить пожары и хоронить убиенных. Все эти события подвигли к принятию решения стать каликами-перехожими, предлагать свои услуги по охране святынь, где за скромную плату, а где лишь за еду и кров. Испросив благословения у Захария, подались братья четыре года назад в Торговище, самый северный город в левобережье, в Церковь святого Илии, стоящего на берегу великой реки в десяти верстах от города - легкая добыча для вряжников заплывающих в Славутич. Там уже несли службу десяток богатырей, но лишняя сила не мешала.

Платили не много, пять рублей в год, кормили сытно, добрый кров. «Братья» не прохлаждались, работали наравне со всеми, помогали всем, чем и где могли. Их воинская услуга все же пригодилась, однажды наведались морские лиходеи, да получили достойный отпор, убрались, не солоны хлебавши, потеряв с десяток бойцов. А в скорости умер старый князь Мстислав. И пошел разброд и шатание. Появился посланник от Агафона и всех кто не принял его стороны выгнали. Пришлось и братьям убираться. Сначала перебрались в Валагру, решая куда податься. Тут их встретил паломник ромей, посетовал на бедственное положение одного из монастырей на островах, что совсем без защиты стоит и часто подвергается грабежу со стороны вряжников, хоть и без смертоубийства, но монахов совсем в нужду вогнали.

Отправились «братья» и с ними изгнанные богатыри на ромейские острова, нашли указанный монастырь. Денег не платили, кормили сносно, одеждой, правда, разжились вдоволь. И жильё оказалось не важным, каменные клети, не хорошее жилище.

- Почему, - не может Берестов удержаться от вопроса.

- Камень забирает из человека жизненную силу, делает слабым, болезненным, - поясняет рассказчик, бросая строгий взгляд на гранитную гладь, под чьей сенью разбили бивуак. - По капли вытягивает, не заметно, но неотвратимо. Особенно зимой.

- Зато прочно и надежно, - по инерции замечает Василий.

- Спорно! Прочно - да, но надежно ли? Для храма, детинца, моста, еще чего - надежно. Но для дома, где обитает семья... Негоже людям жить в каменных палатах.

Старший богатырь, с нахмуренными бровями, сосредоточенно скоблит оловянной ложкой деревянную плошку, зачерпывает остатки гороховой каши. Разглядывает разваренные половинки бобового в отсветах костра, прикидывая, на сколько зубов попадёт остаток пищи. Закидывает в рот, коротко вздыхая, тщательно прожевывает. Прежде чем сглотнуть, замирает, разглядывая что-то в небесной дали недалеко от горизонта. В задумчивости, будто решает, чего бы съесть еще, облизывает ложку. Окинув товарищей благодушным взглядом, продолжает рассказ:

Грабители не заставили долго ждать первого визита. Не ждали они встречи на берегу. Завидев нас и решимость некоторых послушников дать отпор незваным гостям, лиходеи потеряли всякую прыть. Помялись на мокром песочке у лодьи, да уплыли восвояси.

Заплывали еще раз любитель легкой наживы, но тоже в драку не полезли. Опосля при нашем пребывании более никто не пытался.

Нас вежливо, но настойчиво попросили искать новое место службы. Монахи, не без сожаления, рекомендовали нам исполнить просьбу наместника.

- Насколько вежливо? - интересуется Веселин с ноткой напряжения в голосе.

- По-настоящему вежливо, - понимающе улыбается Андрей, - что-то вроде: мы просим непременно покинуть наш остров... Даже в конце фразы сказали, пожалуйста!

Не стали мы противиться пожеланиям власти и отправились на соседний остров в большой город Аспронополис. Там мы узнали, что в Пилагосе в первом и одним из самых древних храмов Белоградья, требуются служивые люди. Храм стоит за городской стеной на холме, почти без защиты, вокруг лишь дощатый забор в сажень высотой. По ночам, по не объяснимым причинам исчезают люди - паломники ли пришлые, служители, аль просто гости. Уже несколько лет творится необъяснимое. Поначалу исчезали редко, кто-нибудь раз в пару месяцев, но постепенно безобразия участились, до нашего прибытия дошло, что по пару человек пропадали в неделю.

Посылал глава города лучших служивых людей для охраны святыни, но одним утром нашли их всех мертвыми, кто с пробитыми головами, а кто со сломанными шеями. И одного паломника не досчитались. Ни крови, ни следов. Словно слой дух являлся в пределы двора и забирал себе жертву.

Мы, конечно же, согласились, всемером с первым же попутным когом отправились в вольный город Пилагос.

- С когом? - уточняет Вольх, видимо, вспомнив случай на великой реке.

- Да, на нём плыли фростатцы из вольного города Фростат по торговым делам, заплывали по пути в Аспронополис.

Старший калик передаёт посуду Порфирию «дежурному по кухне». Меняет позу. Садиться полу боком, вытянув правую ногу, а левую согнув в колене и положив поверх руку, левой же упирается в землю, вскинув лицо к небу. Пару минут созерцает звёзды, выставив на обозрение в отсветах пламени одухотворённый профиль.

Когда мы прибыли, при церковном хозяйстве оставалось лишь пятеро самых стойких, хотя с самого начало их была дюжина. Каждую неделю пропадали по одному. Но оставшиеся смиренно ждали своей участи, но храма не оставляли. Городские власти помощи не слали, решили пожертвовать храмом, чем терять людей.

Настоятель всё твердил, про кару божью, но мы-то сразу поняли, что без нечисти тут не обошлось. Боялись только, что это летун, какой бесовский, с ними бороться трудно.

Первую ночь, спали мы в храме, оттуда люди ни разу не пропадали, на следующий день излазили всю округу. Почти уверились, что тварь летающая, следов никаких. Но наш глазастый Стратушка, нашел, как тварь во двор пробиралась.

Евстратий гордо засиял от счастья, приосанился, но даже в слабом свете костра видна краска смущения на лице молодца.

У западной стороны был старый ясень, у края забора, что растёт внутри. Его могучие ветви простирались далеко за пределы городьбы и одна весела достаточно низко, что бы на неё смог забраться зело ловкий человек и перебраться внутрь двора. На ветке той, местами кора содрана, будто большая кошка когтями драла. С земли не видно, но как взберешься, можно разглядеть следы. Судя по всему, дьявольское отродье запрыгивало на ветку снаружи, затем спрыгивало во двор. Но что бы вскарабкаться, нужны когти, вот и содрало кару в месте подъёма. Потом спокойно ловила жертву и вместе с ней по стволу выбиралась наружу.

Кто это был, мы тогда не могли предположить, потому вооружились всем, чем могли, даже святой водой и крестным огнём в лампадке. На дереве верёвочки натянули с колокольцами, чтоб знать, когда нечисть явиться. Оставшихся клириков упросили переждать ночь в храме, не идти в кельи, а сами засели в глухом строении, поближе к ясеню, оставив ворота приоткрытыми, не спали ночь, ждали. С собой еще кота взяли, батюшка предупредил, что его усатый любимчик, всегда нервничает, когда люди пропадают. Незваный гость явился на третью ночь. Обошла образина наши сторожки, не задела ни одной веревочки. Если бы не кот нашли бы нас поутру с проломленными черепами. Стало нас что-то в сон клонить, сил прямо никаких не было, почти уснули, как кот зафыркал, заурчал, весь вздыбился, да удрал через дыру в дальнем от входа конце. Мы тут-то сообразили, в чем дело, давай молитвы читать, крестным знаменем друг дружку осенять, сон пропал.

Потом гадина ворвалась через ворота, может, не ждало, что нас много будет, и наваждению не поддадимся. Может наши молитвы с толку сбили, но растерялась оно.

- И кто же это вот был, - не терпится Мазуру узнать идентичность злобной сущности.

- Известное дело, упырь! - усмехается Алексей. - Только мы это утром поняли, когда разглядели, что от него осталось.

У Берестова замерло тело, засаднило спину, словно миллион ледяных иголочек проникло под кожу, закололо в левом подреберье. Вспомнилась ночная суета после лиходольского гостеприимства, та невообразимая неуловимость, неосязаемость и резко ощутимая потусторонность неживой сущности, чуждое жизни, но ожившее:

- И как же вы с ним управились?

- Да, вот, управились...

Глубокая ночь, самая тишь и безмолвие, когда не слышно голосов запоздалых гуляк, бредущих до дому с разудалой пирушки, доносившихся со стороны города. Приутихли брехливые собаки, осипшие от бесконечного лая, на пьяную брань гуляк. Затихли окрики сонной стражи несущей службу на высоких башнях города, сморила безмятежность ночи. Не скрипнет поздняя подвода, везущая хозяина домой. Не слышно ни человек, ни зверя - все погрузилось в дремоту.

Еще далеко до утреннего ветерка, бодрящего задремавшего стража, до первых петухов и заутренней перекличке служивых. Верная трясина ночи, вязкая как гиблое болото и тихого как бескрайняя пещера.

Минул час демонов, возвещая истинную пучину ночи. Бездонной тьмы и настороженной тишины. Мрак властвует над всем, не смотря на мерцание огонька в лампадке. Что мерно подрагивает на масленом фитиле, словно рыжебородый странник, наблюдающий за притихшими воинами. Слабое желтоватое свечение, будто отблеск угасшего заката, едва выделяет силуэты затаившихся мужчин, высвечивает контуры стен, что взмывают ввысь куда-то во мрак, прерываясь на узкие бойницы. А там видны звёзды, подрагивают слабыми светлячками с резкими гранями лучей, разрывая мрачную бездну, нашпиливая на иглы света. Пронимают душу «странники» ночи непостижимостью, неохватной бесконечностью. Неохватная даль затягивает, заставляя смотреть и смотреть, отделять большие и малые звёзды в разноцветные грозди; удивляться их яркости, вечности. Самоцветные огни похожи на вежи предков - взирают на людские души, без укора, без одобрения, просто смотрят и всё видят, все запоминают, дабы спросить живых потомков за дела их добрые и не добрые. Притягивают взор. Так и хочется заговорить с ними, раскрыть душу, спросить совета. Но безмолвны всецветные светлячки, не ответят, не услышат.

Безразличие вселенской бездны, сцепляется с безбрежностью ночи, но как издёвка над покоем - верещат за стенами цикады. Монотонный хор, будто звуковая пелена покрывает мелкие звуки, погружает в безвременье. Нет ничего кроме тьмы, покоя и неугомонной трескотне насекомых. Нет желания ни двигаться, ни говорить. Хочется просто лежать, расслабив члены и взирать в далекие очи небесных искр. А ещё лучше закрыть глаза, да позволить всевластному безмолвию взять власть над разумом. Покой и умиротворение. Веки медленно сходятся...

Полосатый кот, безмятежно дремавший под боком у Евстратия, всполошился, хвост взвивается трубой, в теле напряженность, в осанке всепоглощающая сосредоточенность. Секунда, две, три. Кот заурчал, спина выгибается куполом, шерсть ершится, а кончик хвоста дрожит как эпилептик в припадке. Глаза неотрывно взирают на щель слегка приоткрытой двери.

Вот незадача, несутся вялые мысли. Хочется сомкнуть глаза, предав владыке Дрёме власть над разумом, а тут пугливый кот...

- Кис-кис... - подавленным голосом и заплетающимся языком пытается Евстратий призвать животину к покою. Рука дернулась и безвольно брякнулась на солому.

Где-то под спудом наваждения, от вида безволия соратника, пробужденная бессильным голосом, трепещет тревога. В сознании бьется, словно окунь об лед, паническая мысль, - вставай, беда!

Андрей сгоняет волю в члены и, превозмогая чужую, злую силу, разжимает чугунные челюсти, будто сжатые пудовыми тисками, шепчет молитву:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими Ангелами и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил безплотных, помоги мне, недостойному рабу твоему... - и словно эхом встраивается в речь голоса всех братьев, и с каждым словом хватка морока отступает, - избави мя от всех навет вражьих, от всякого колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут они причинить мне некоего зла. Господи, светом Твоего сияния сохрани мя на утро, на день, на вечер, на сон грядущий, и силою Благодати Твоея отврати и удали всякия злыя нечестия, действуемые по наущению диавола. Кто думал и делал - верни их зло обратно в преисподнюю, яко Твое есть Царство и Сила, и Слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь!

На последней фразе, словно лопнула струна, испарилось наваждение, а взъерошенный кот, дико взвизгивая, резко отскакивая назад, и быстрее стрелы убегает в дальний угол помещения, исчезая в дыре, ведущей наружу.

- От двери, - отражается от стен полу рык полу крик Андрея.

Братья, не осознавая, на рефлексах, кидаются в стороны. Дверь с треском отворяется, чуть не зашибив Дорофея. В разверзшиеся створки из глубины тьмы, влетает сгусток мрака, нечто вздыбленное, со шлейфом, в виде клубов чадящего дыма и бледным блеском, алчущих плоти глаз, будто взор самой смерти.

Лампада упала, раскололось стекло с жалобным треском, но фитиль не погас, перебросилось пламя на сухую солому, занимается пожар. Секунды, но с каждым мгновением огонь освещает помещение, жаля глаза, порождению нави. Нечто отпрыгивает к дальней стене, цепляется за брёвна когтями, повисая неясной тенью под потолком. Первым приходит в себя Евстратий, кидается на створки, подоспевает Фаддей с увесистым засовом, затворяют двери, такие ворота и тараном не сразу сломаешь. Отрезают путь к отступлению, остальные вооружившись не только оружием, но и множеством освященных предметов, встают строем перед входом готовые встретить вражину.

Всемером медленно наступают на дальнюю стену, прикрывшись щитами и ощетинившись смертоносными клинками. А из неосязаемой тени взирают мертвенные очи, перечерченные алыми от света огня зрачками вытянутые в узкую щель, но под косым углом друг к другу. Жутковатое мерцание глазищ действует гипнотизирующее, замедляется ход, слабеют.

- Молитву братья, - взывает Андрей, понимая чем занимается порождение нави.

Но только с уст срывается первая буква, как нечисть кидается в атаку, резко, почти застав врасплох. Выпад вперёд, рефлекторный, но мрази нет, ретировалась, не допрыгнув.

- Ага, не по вкусу тебе святой дух, - злорадно шипит Самуил, - не нравятся освещенные мечи и окропленные святой водой щиты!

Хищник тьмы повис на потолке в дальнем углу, равномерно покачивает контурами головы из стороны в стороны, хладные буркала, как два маятника очерчивают плавную дугу. У наступающих тела непроизвольно подёргиваются в такт, и вновь опадает воля, уходят силы.

- Святой водой, тварюгу! - требует Порфирий, судорожно сглатывая, пораженный силой супротивника. - Не давать ей возможности нас дурманить.

Вавила резко вскидывает руки, но то ли поторопился, то ли влияние враждебной воли сказалось, но вода прошла ниже и лишь брызги попали на неестественный сумрак. Зашипело будто капли масла на раскаленной сковородке, взвились сизые дымки в местах соприкосновения. Нежить заорала от боли.

Потусторонний вой глушит, пронзает болью естество. Кости вибрируют вот-вот, расслоятся и рассыпятся в прах. Внутренности закручивает, словно там работает мясорубка. Из глаз хлещут слёзы, застилая обзор, мысли как испуганные чайки, мечутся в хаосе страха. Нестерпимо жмет на сердце желание бросить все и удрать, запрятаться в дальний угол. Но руки из последних сил держат оружие, готовое выскользнуть из непокорных дланей. Воля, поддержанная долгом и мужеством, как алмазный стержень удерживает мужчин от слабости.

Дезориентирование воины, прикрывшись щитами, бестолково машут сталью над собой. Лишь бы не достала, да своих не задеть. Цепляет в полёте Вавилу за шлем, срывает, словно, осенний лист с осины, легко рвутся лямки, роняя мужчину навзничь. Соратники не зевают, обступают упавшего, готовы в момент прикрыть щитом или даже телом. Но чудовище не обращает внимания на упавшего, бросается к огню, пытаясь погасить кучу, задними конечностями метает землю, словно неумелая собака. Неловкость, компенсируется остервенением, утрамбованная земля брызжет из-под когтей, будто песок на пляже заигравшихся детей. Пламя сбивает, но не тушит, от энергичных действий, множество сгустков огня отлетают в стороны, пара из них приземляется на свежую кучу. Разгорается новый костёр, для того их тут и разложили.

Ощущая тщетность стараний, и видя осторожное приближение людей, нечисть отпрыгивает на ворота, пытается грызть и драть прочные доски, не так успешно как землю, но щепки летят обильно во все стороны. Снаружи почти у двери раздались дрожащие возгласы, святых отцов, не испугались, услышав вопли, пришли на помощь. Слышна молитва, читаемая в самозабвении, а из щелей, будто зарево рассвета, пробиваются лучики белого света.

Порождение ночи отскакивает, словно от раскалённой печи. В безумном пируэте перепрыгивает пол помещения и по стене у самого потолка перебегает за спину ратникам, да так быстро, что те едва успевают развернуться, не помышляя об атаке.

Братья подбодренный подмогой атакуют. Но творенье нави, свершив обманный бросок, по потолку перебегает на другую сторону в угол стены с дверью.

Как бы сильно пламя не светило, но нечто толком рассмотреть не удаётся, словно сама ночь покрывает это силой мрака, и только мертвенно-бледные буркала, выдают - это не просто тень. Атакуют, разом, тот же финт и оно на другой стороне. Вцепившись в несущую балку, дерет древесину с беззвучной яростью, да так ретиво, что щепа осыпает всех семерых, в сердцах забилось сомнение, а не обвалиться ли крыша, раньше рассвета. Подступили, тварюга, как ни в чем не бывало, по потолку перепорхнула на другую сторону и продолжило драть древесину на новом месте.

- Эх, потолки высокие, не достать, - с досадой восклицает, Андрей!

- Давай разделимся, - предлагает Самуил.

- Нельзя, передавит как котят, насупившись, качает головой Андрей. - Только все вместе!

Наступают. Нежить с легкостью перебирается на дальнюю сторону, одержимая одной целью, раскрошить древесину, вырваться на волю. К счастью, каждый раз делает это в другом месте. Если бы ей хватило соображения ломать бревна в одном месте, то вполне могла бы обвалить потолок. Но главное, оно больше не пытается подавить волю, людей. С каждым разом всё неохотней перебегая на сторону входа, за которой, не умолкая вещают молитвы клирики.

На очередном прыжке, клубок тьмы срывается с потолка на пол, но ратники не успевают воспользоваться оплошность, слишком быстра тварюга.

- Смотрите, она устаёт, - радостно объявляет Дорофей, помахивая острием в сторону угла сгустком ночи.

- И мы тоже, - безрадостно парирует Андрей, вытирая подрагивающей рукой пот с разгоряченного лица.

- Скоро рассвет, - обнадёживает Порфирий, - время играет нам на руку.

Нежить, будто не замечая воинов, самозабвенно терзает балку, разлетается древесное крошево, то пронзая тьму страшного сумрака, живого и не живого, то вспыхивая искоркой в отблесках яркого пламени.

Подступают. Но Нечто с прежней прытью, умчалось в обратную сторону. Почти с прежней, всё же что-то неприметно изменилось.

В бойницах, стало светлей, брезжить рассвет, темное небо покрылось легкой дымкой света, светлея с каждой минутой. Еще немного и всё закончиться, лишь бы продержаться, не свершить роковой ошибки.

Братья, держась вместе, всегда на чеку, продолжают гонять вражину, не давая возможности как следует раздербанить балку и пробить выход на волю, избежать наказания.

Туда, сюда и снова, ещё и еще. И вот, когти мерзкой сущности, выдрав щепу, слетают с деревянной плахи, коротко, на долю секунды. Но до предела настороженный Андрей, не упускает шанс, рубит сумрак освящённым клинком.

Отчаянный вопль стегает по ушам, тварь падаёт на землю, суча всеми конечностями, избивай пространство вокруг, грозя порвать любого страшными когтями. Фаддей, не давая детищу нави придти в себя, выхватывает сулицу с серебряным наконечником и довершает дело старшего.

Нечисть хлюпнула и затихла. В ту же секунду, пошел сизый дым, ореол мрака, истончился, утекает в землю, являя взору, белые кости и клочья гнилого мяса в шерсти. В ноздри вонзается смород разложившейся плоти.

- Всё, - брякается на колени Самуил, не держат уставшие суставы.

- Справились, - с недоверием молвит Андрей, откидываясь на бревенчатую стену. - Братья, мы сделали это!

Евстратий покачиваясь, подступает к двери, сбрасывает засов, и резко растворяет ворота. Врывается свет, яркий живительный, невероятный и долгожданный. Мягкие лучи пронизывают прокопченное помещение, радостью утра, слепя отважных ратников. Свет! Такой желанный! Глоток воды в раскаленной зноем пустыни после многих дней жажды. Ласка матери ребёнку после долгой разлуки. Доброе слово в многолетнем смерче клеветы и унижения. Глоток свободы после десятилетий заточения. Словно врата Рая раскрылись перед грешниками в аду, утратившими всякую надежду. Как спасение от смерти - свет!

Молодой ратник, держась за створки, провисает меж ними, будто обессиленный после многодневных каторжных работ. Рук не разжимает, валится на колени, упорно смотря в сторону океана. А над морем встаёт солнце!

- Да это был упырь, - вздрагивая, вспоминает Андрей. - Да не простой. Наши наниматели осмотрели останки и пришли к выводу, что нежить поверженная нами некогда была сильным колдуном, и многие способности сохранила, переродившись в адское создание.

- Похоже, вам сильно повезло, - замечает Веселин. - Устроенная вами ловушка могла оказаться западнёй для вас самих.

- Я это осознал при первой же атаке, - с болезненной гримасой, подтверждает Андрей. - Но мы выстояли.

- Давайте спать, - вдруг предлагает знахарь, замечая усталость в голосе нового знакомого.

Все соглашаются, время ночлега.

*****

Сквозь сон доносится звон, и женский вскрик, а следом резкий мужской возглас. Разбудили. За окном еще сумрачно, осенью утро начинается долго, можно было еще поспать. Но с другой стороны, не пристало истинному высокородному дрыхнуть допоздна, не провинциальный лежебока, офицер.

Усаживается на краю кровати, первым делом задаваясь вопросом, что же это за высокородный забрёл на постой? Явно едет в Мешмек, куда ж ещё, тут одна дорога. А не охотник ли это из Чаклана. Нет, он, по-видимому, один. Может еще один провинившийся перед столичными властителями? Скорее всего, именно так. Точно не местный, имя даже которого не знает, слишком мелкий род, не именитый. Странно, что знатный муж вообще заехал на станцию, а не в местное имение. Только при особой нужде, знатные посещают станции, что-то важное. Его самого в прошлый раз завела сюда спешка, не было никакого желания и смысла тратить время на сюсюканье с местным землевладельцем - потеря драгоценного времени. А сейчас заехал, по старой памяти, а главное, не желая никаких встреч с собратьями по чину.

Из-за двери потянуло свежезажаренным мясом, желудок отвечает легким урчанием. А здесь и вправду не дурно готовят. Свежее мясо, очень хорошо. Стараются хозяева.

Ахав, закончив с туалетом, одевшись в походное и собрав вещи, намереваясь непременно после завтрака отправиться в дорогу, не теряя времени. Надо как можно скорее проехать местность контролируемую чакланцами. Даже родился дерзкий план как их обыграть.

Спускается в обеденный зал. У конца ступеней ждёт озабоченный хозяин, готовый вмиг исполнить любое желание знатного гостя, но взор то и дело взлетает на дверь, где ночует высокий гость.

«Что-то определенно не так с этим гостем», - отмечает про себя Тхи-Ку.

Усаживается на свое, теперь уже привычное место. В зале пусто и тихо. Слышно как потрескивает огонь в очаге и шкварчит поджариваемое мясо. На кухне слышен чей-то шепот, переговариваются молодые люди. Приятные и беззаботные заполняют жизнью пустые пространства. Где-то, скрипит незапертая дверь, тревожимая ветром. Иногда вздрагивают стекла под напором осеннего ветра. Так и хочется укутаться в теплое одеяло подсесть к огню, рядом с другом и за приятным разговором затянутся темарой...

«Нет, только не эту гадость!» - чуть вслух не вскрикивает Ахав.

Со стороны кухни спешит приятной наружности юноша с миской в руках. За спиной качнулся женский силуэт, мелькнув испуганными очами. Пришло время трапезы, но мысль так и держаться за слово друзья. Где они? Кто они? Если они вообще? В столице их точно нет. Барма? Да это был бы прекрасный друг, за такого и умереть великая честь, но эта дружба невозможна. Он здесь, а Барма там, в Великом Лесу и не сойтись им в дружном застолье, может быть, и не увидятся никогда. Хотя, это возможно в бою, как враги. Печально. В кои то веки появился человек, которому можно доверить собственную жизнь и честь без оглядки. Но злая судьба, словно насмехаясь, держит их во враждебных станах.

Еще есть Мешмек, да пожалуй, эту странную троицу можно назвать друзьями. Только готовы ли они к этому, смогут ли довериться друг другу, целиком и полностью. Прощание в крепость, даёт надежду, что всё движется к этому.

Отрывается от мыслей под шипение горячей бараньей грудинки принесенной молодым человеком, видимо это будущий слуга и отец, заставляет прислуживать юношу. Пахнет недурственно и выглядит вкусно. Заканчивает с овощной похлёбкой, поданной на первое. И без оглядки на местных, почти без манер вгрызается в сочное мясо, почти как дикое животное. Со смаком поедая угощения, осознает, в душе качнулась благодарность к не молодому смотрителю, старается, угождает знатному гостю. Но сам стоит на прежнем месте, отдавая короткие команды в раздаточный проём, нет-нет, да бросить затравленный взор на двери вверху.

«Да что там не так с этим гостем?» Но с другой стороны, какое ему дело, до этого. Поест и отправиться в путь. Неизвестный высокородный - проблема местных.

Будущий слуга, с испуганной улыбкой на лице преподносит чистый заправленный наргиле, ставит рядом с пустой миской, посуду забирает и торопливо убегает назад.

Скрипнула дверь номера, как-будто пискнула пугливая мышь. Заскрипели сухие половицы прощальным криком осенних птиц протестую против тяжелой поступи человека. Голосом опавшей листвы шелестит по ступеням плащ. Под пальцами идущего клацают застежки словно вороны над добычей.

Сидящий за столом, не поднимая головы, краем глаза замечает, плащ черно-белый, как и положено, но в знатном госте и вправду что-то не то. Через чур осмотрительный, не свойственно это для высокородных, хозяев жизни. Одновременно в человеке теснится внутренняя сила, абсолютная независимость, сильная воля.

Не подаёт вида, с наслаждением вкушает яство. Пусть новенький сам подходит, если надо и добивается внимания.

Хозяин корчмы, завидев очередного постояльца, белеет лицом, бросает взор наполненным ужасом на высокородного Ку. Вздрагивает, поймав совершенно спокойный взор в ответ, быстро ретируется, прячась за косяком.

«Это уже интересно!» - хмыкает Ахав. Каждой частичкой тела и души осознавая, сейчас что-то случится из ряда вон выходящее.

Гость спускается вниз, с наигранной беззаботностью в лице. На владельца не обращает внимание. С доброжелательной улыбкой усаживается напротив. Не видя лица, отмечает, иноземец, похож на северянина, таких полно в Чаклане. Очередной выскочка из чакланской псевдознати, и кто только им дает право носить звание высокородного. Еще один приблуда от гулящей девки, выслужившийся перед сильными мира сего. Лицо Ахава-Тхи-Ку перекореживает от омерзения.

Чужак, заметив реакцию Тхи-Ку, широко улыбается и с загадочной искрой в зрачках сдёргивает плащ с плеча.

Ши! Этот иероглиф ни с чем не спутать, засел в мозгу до конца жизни. Но по какому праву, что себе позволяет чужак.

Рука вздрагивает в порыве ухватиться за копеш, но напряжение спадает, вместо оружия - вгрызается в очередное кусок мяса. Это не Ши, простофиля северянин, нацепил знак, за который снесут голову. Но только не он, не хочется марать честное оружие об эту гниль. Пусть кто-нибудь другой разбирается с недомерком.

- Я знал, что ты не схватишься за оружие! - самодовольно улыбаясь, с сильным северянским акцентом, но странно певуче тянет слова чужак.

- Вот как, - морщит высокородный лицо в ярой брезгливости, так что бы подсевшему было тошно.

Самозванец лишь снисходительно хмыкает, с намеком на превосходство, будто и эту реакцию просчитал. Не церемонясь, хватает приготовленный знатному Ку наргиле, как свое собственное и, поглядывая с вызовом затягивается. Прищурившись от удовольствия, задерживает дыхание, будто желая пропитать легкие терпким дымом. Медленно выдыхает, слегка приоткрыв рот, как младенец пускающий слюни. Три дрожащие струйки выпускаемые наглецом, вибрируют как боязливые зверушки, завиваются, и почти скрывая серые, ужасно хитрые глаза, воспаряют ленивыми птицами под закуренный потолок.

Ахав замирает, с зубами, вонзенными в сочную плоть барашка, от такой наглости сперло дыхание и парализовало реакцию, но завихрения дыма и стальной блеск очей за ними, приводит в чувство, с мыслью:

«Почему бы не взять оружие и не разнести невеже башку, размозжить надвое...», - что-то держит, старые рефлексы еще вздрагивают, но в душе холодное равнодушие.

- Я знаю, что ты больше не куришь, потому позволил себе вольность, зря пропадает такое угощение, - пыхает названный гость.

Вконец обнаглевший самозванец, хватает из миски последний кусок, и, прищурившись, вгрызается в остывшее мясо.

Провоцирует мерзавец. Рука поползла под стол, к знакомой, родной и привычной рукояти. Только на самом краю замирает. Опять спускает с рук дерзость северянина, неведомое доселе безразличие поселилось в душе. К демонам все эти игры в обиженную честь, все это труха, мелочь, на пути великого. А чувство чего-то необъятного и судьбоносного так и парит над столом. И осязание сего сильнее, так как образ мощнее и гуще, чем клубы дыма, выпускаемые названным собеседником.

Осознаёт - это не глупец, далеко не глупец и похоже все провокации рассчитаны на возбуждение интереса. Как это не прискорбно признавать, но чужак заинтересовал Ахава, добился своего. Становиться интересно.

- Хорошо, чем обязан, - уступает Тхи-Ку, завершая завтрак. - Чего ты хочешь?

- Вот как, на ты!? - акцент из речи чужака исчез, но певучесть осталась. - Не очень-то уважительно вы ко мне относитесь.

- Какое может быть отношение к человеку, одевшего знак высокородного не имея на то права. Знаешь ли, такое карается смертью.

- Ах, это, - брезгливо косится на нашивку лже-северянин. - Этот маскарад рассчитан только на тебя. Ну и, конечно же, что бы отвратить ненужные объяснения с безродными, особенно из касты служителей. А избегать немногочисленных Высокородных в этих местах не трудно.

- Ну, и зачем, такие риски?

- Я должен кое-что тебе сказать, - самодовольно молвит чужак. - Но здесь слишком много ушей. Лучше бы нам подняться на вверх и поговорить за закрытыми дверями.

- Сомневаюсь, что мне этого хочется, - не нравится высокородному Ку напористость самозванца.

- Все что я хочу сказать, предназначается только для тебя - Ахав-Тхи-Ку, последний потомок великого рода Ку, перерождённый Великим Древом Жизни!

- Да кто ты такой? - поражен Тхи-Ку осведомлённостью неизвестной личности, сердце сжало колючей дланью холода. Он знает такое, чего знать в принципе не мог, будоражит сознание мистическая информированность.

- Я! - распрямляется гость, лицо обретает неимоверно надменное выражение, а во всей стати читается всепоглощающее превосходство, так, словно тут он истинный высокородный, а Ахав-Тхи-Ку - безродный червь, из тех, что выгребает нечистоты в городских канализациях. - Твой господин!

- Господин..., - холодок пробегает по спине, в душе трепещет давно забытое чувство неуверенности.

- Именно, - дожимает странный гость. - Ваш господин, всех Вас!

- Возомнил себя великим Тха? - Ахав понимает, что говорит с совершенно здравомыслящим человеком, а брошенная фраза лишь попытка защитить сознание от неприятных мыслей.

- Не ёрничай, - снисходительно улыбается самозванец.

- Ты обязан объясниться! - в этот раз рука уверенно ложится на преданную рукоять с твёрдым намерением убить непонятного индивида, если разъяснения не удовлетворять, хотя бы за незаконную нашивку. Решимость отразилась на лице, в виде спокойного и непоколебимого взгляда.

Чужак полу оборачивается, готовый встать, бросает многозначительный взгляд на двери спальных покоев. Выжидает сидя в полу развёрнутом положении, спокойно оглядывая Тхи-Ку в ожидании решения, совершенно не заботясь об угрожающем жесте высокородного.

- Хорошо, идём, - решается Ахав. - Побеседуем.

Высокородный Ку сидит в тяжелой задумчивости на своей кровати, плечи придавлены, будто на них лёг потолок гостиной, голова свисает меж плечей, словно тыква на верёвочке, дерни, оборвётся. Руки упёрты в колени, удерживая тело от дальнейшего сгибания. Взор прикован к нашивке, брошенной посреди комнаты с иероглифом Ши. Одним рывком сорванная с плеча, презрительным жестом откинута в пыль, как некогда настоящий хозяин, вышедший из отбросов, что бы творить мерзость. Судьба рода в судьбе нашивки. Какая ирония - из грязи вышел, в грязь ушел...

Со старого стула свисает плащ, пачкаясь в пыли, закинут за не надобностью. Маскарад закончен, маски скинуты, странный чужак, назвавшийся северянским именем Адам, но не алчный прохвост из-за Студеного моря, не из племени людей, со златом вместо чести! Не дав ни одного прямого ответа, наговорил, кучу всего. Но главное вопрос-предложение, ответ на который придет узнать через пару лет. Адам этим вопросом, сказал больше чем долгие рассказы отшельника в горах. Тхи-Ку понял кто перед ним и зачем он здесь. Понял всё, бросает в холод. Сознание давит, не даёт распрямиться, заняться делом. А оно срочное, впереди Чаклан и псы безродные жаждущие крови, последнего из рода Ку.

Ответ? Какой ответ. Прожить бы пару дней, неделю, а ведь там Верховный служитель, ненавидящий его, кто непременно использует силу и власть для устранения последнего представителя великого и непокорного рода. А поводов хоть отбавляй. Ответ через годы, но где он будет через эту пару лет. Не стоит брать в голову болтовню странного чужака. Пора в дорогу.

Смотритель станции взирает в след сыну, уезжающему в неизвестность вместе со странный господином. С тем кто вернулся с того света, но смерть крадется по пятам, готовая в любой момент настигнут, напасть со спины. Неосязаемой тенью, ночным зверем, скользить по тёмным закоулкам скрываясь от глаза непосвященных. Готовая стальным клинком врезаться в живую плоть, излиться в пыль алой кровью. Или впиться тугой верёвкой в шею, сдавить, перекрыть доступ воздуха, сломать позвонки в рывке, прекратить жизнь. Или пропеть похоронную песнью каленой стрелой, ломая ребра, разрывая сердце, гася жизнь. Да мало ли еще чем. Смерь не отстает от Высокородного и, возможно, не пощадит каждого кто окажется рядом. Страшно за единственного сына.

Странными были последние дни. Заявились двое знатных мужей - не мертвых не живых. Уединились. Что там меж ними произошло, не известно, но никто никого не убил, даже не скандалил. Вышел один без нашивки и плаща, ни сказав не слова, не заплатив ускакал на северо-восток, хотя накануне приехал с востока. А потом этот забравший сына в помощники. Что-то не обычное случилось перед глазами, что-то стряслось. Не понять и страшно. Но остро чествуется одно, всё это неспроста и жизнь уже не будет прежней.

Предчувствует большие перемены. Пространство дрожит от напряжения, будто пружина огромного механизма натянулась до отказа. И энергия, зажатая в скрученной спирали, пытается вырваться наружу, кружа все на пути. А здесь уничтожая привычную жизнь, повергая в пепел перемен, разбивая в прах такие обычные и понятные дни. Ничто уже не будет как прежде. Вопрос лишь в одном - когда рванет пружина судьбы.

С боку у хозяина корчмы кто-то вежливо пристроился, не беспокоит, угрюмые думы. Смотритель нехотя переводит взор на человека. Это староста, необычно кроткий и добродушный.

- Теперь я с тобой дружить буду! - заявляет староста. - Надо держаться тех, кого любит удача.

Смотритель переводит взор на собеседника и видит преданные очи. Вздыхает:

- Боюсь эта удача, потребует большой платы.

- Не знаю, что там будет, но ты ловко спас сына от рекрутской судьбы, да еще как подзаработал и еще больше получишь.

- Судьба делает мне аванс, а потом потребует назад с процентами, - вздыхает смотритель.

- И всё-таки она тебя любит, удача-то!

Трактирщик протяжно вздыхает, вымученно улыбаясь, кладёт руку на плечо собеседнику:

- Пойдем, покурим.

- Ты угощаешь? - с дрожью в голосе уточняет староста.

- Конечно!

- Идём.

Перед входом, хозяин корчмы бросает последний взгляд на скрытых дорожной пылью путников. Взирает с тоской, словно в серой взвеси, всполохами, трепещет былая беззаботная жизнь.

*****

Объединившись две ватаги - посольская и каликов-богатырей, еще в утренних сумерках выступает на север. Побежали мимо хмурые сосны, свесив лапник, словно загрустившие путники придавленный серостью небес, закованные промозглостью дней. Стылые поля провожают подмороженной сыростью, блистая свинцовой гладью луж, как ратник на параде в бравом панцире. Одинокие хутора, жмущиеся к алтарям Дыя, похожи на грибы великаны, ждущие грибника гиганта, - провожают караван серой шапкой крыш, кажется, вот-вот кивнет камышовая груда в знак прощания. А вперед зовёт серо-бурая дорога, осыпаясь с ног сырым песком. Бежит к горизонту, взвиваясь на холм или огибая по краю, то ныряя в ложбину, пересекая ручьи и россыпи камней.

А над всем господствует обветренный великан Змиев хребет, словно застывший непостижимой величины ящер, притаился в разводах хвойного бора, готовый к стремительному броску, стряхивая мусор лесов, деревень и иного чуждой голому камню естества. Дикая тать, первородная сила, непоколебимая мощь - вздыбиться и снесет все на своем пути. Порушит созданное человеком и не заметит, словно и не было ничего, будто не жили люди.

Нависают граненые скалы, в надменном спокойствии, не замечают суету не долговечных сущностей. У них впереди тысячелетия веков одинокой жизни. Неприступные пики обнажены, сдуло ветрами снежные щиты и только на особенно высоких мерцают алмазной статью бирюзовые ледники. Прикрывают шипы каменного венца от всесильных детей Позвизда, что спустил с цепей властитель севера Карачун, наделив их студеным дыханием Мораны. И бьются о могучие кручи неугомонные предвестники зимы, завывают волками в небесах.На пятый день пути показался путь в студеные выси гор, к очередному перевалу.

Потянулась каменистая дорога по изгибам горной кручи, в холодную высь. Первая же ночь на склоне встретила морозцем. Но теплые, непроницаемые матрацы, запасенные в Дыеве служат службу исправно.

День пришедшей на смену ночи встретил ярким солнцем и резким усилением холода. Но разыгравшийся на солнце день стал необычно тёплым.

На обеденной стоянке, все обратили внимание на необычную отчужденность Берестова. Тревожить не стали. Но и на вечернем привале поведение старшего не изменилось. Сидит на камне чуть поодаль, точит ножом палку, но чаще просто смотрит на просторы, прилегающие к склонам.

- Василь, ты чего такой сегодня смурной, - решает прояснить ситуацию Вольх. – Случилось чего?

- А какой сегодня, день? - не поднимая головы и яростно строгая безбожно изрезанную деревяшку.

- Двадцатый день Овсенича, - сообщает десятник.

- Значит всё-таки двадцатое, - усмехается Берестов, с безразличием отбрасывает деревяшку, смотря в пустоту. – Не ошибся, правильно посчитал.

- Ты о чём?

- День рождения у меня сегодня Вольх! – грустно отзывается именинник, вскидывая на собеседника пустой взор.

- Эх, Василь! – вскидывает руки Вольх. – Ты чудак, чего молчал!

Оборачивается ко всей ватаге и громко с теплой радостью в голосе оглашает:

- Братцы, а Василь наш, сегодня именник!

Вот тут началось. Столько радости, возможно, не было даже после подписания мирного договора с Чудью Белоглазой. Каждый с откровенной радостью спешит поздравить виновника торжества. Обнимают, целуют, хлопают по спине, плечам, желают много-много хорошего. Буян как всегда, в чувствах, силе меры не знает, вновь сжал, до хруста костей, перемел их всех, аж дух захватило, но и это в радость. Многие не скрывают слез. Даже бескомпромиссный Воислав, сжал с чувством и поцеловал чуть ли не в засос, а когда отходил, в отсвете костра, сверкнули бриллиантовые переливы на очах.

От обнаженной искренности товарищей Василия пробрало, потекли слезы радости по загорелым щекам, задублёнными ветрами долгих переходов. Не стыдно.

Засуетились. Надо приготовить отменный пир. Достают самое лучшее. За дело берётся сам Воило, хоть и не его черед. Калики-перехожие достали два ведерных бочонка меда, есть чем промочить горло. Споро идёт дело, импровизированное застолье зарастает необычными для походной жизни яствами. Даже удивительно, что такое есть в их походной кухне. Пир удался на славу.

Весь вечер друзья-соратники воспевают подвиги боярина. Братья калики узнали всю истину посольской компании, подвиги свершённые ими.

Андрей, узнав о посольской миссии, с благоговением во взоре переспрашивает:

- Так мы все обязаны тебе миром с колодянами?

- Получается, что так, - смущенно улыбается Василий, но глаз не прячет, взгляд собеседника встречает прямо.

Старший из братьев на секунду задержался, будто что-то вспоминая, подскочил и ушел к вещам твердой, но спешной походкой. Рылся долго, наконец нашел, что хотел, возвращается к застолью.

- Вот Василий, подарок тебе от нас, - протягивает руку со свёртком сложенным конвертиком из шелковой ткани цвета полуденного неба.

Именинник с благодарностью и блеском любопытства во взгляде перенимает дар. Разворачивает ткань, посредине серебряный образок Георгия Победоносца в виде стилизованной церквушки и окантованной золотом по краю, словно прошит нитью. Размером не больше рубля. Проблёскивает, искрится теплом, так и веет благодатью, не простой дар.

- Я думаю это очень важная для вас вещь, - прослезившимися глаза говорит Берестов, держа платок на раскрытых ладонях, с которых свисают углы шелка, едва заметно покачиваясь, выдавая волнение. – Не стоит такое отдавать.

- Все, что для нас важно – у нас в сердце, - парирует Андрей, с теплой улыбкой на устах, раскрыв ладонь на уровне груди. – Тебе образ нужнее, успокоит твой взволнованный дух!

Щёлкнула дровишки в костре, взвилась рдеющая искра, подобно светлячку, разрезает вечерние сумерки, взвивается спиралью над руками посланника, мигнув на уровне глаз, растворяется в пространстве.

Василий сгребает дар в кулак, прижимает к груди, вскакивает на ноги:

- Эх! Братцы..., - сорвалось с уст боярина, но так и застыл. Заперло волнение грудь, не даёт речи сотрясти холодный воздух. А по щеке течет слеза, оставляя мокрый след на розовой коже.

- А знаете что, - поднимается Буян и выбрасывая руки вперед, раскрывая пятерни, тряхнув в такт головой. – А давайте-ка медку!

Не дожидаясь ответа, убегает к вещам. Возвращается с небольшим бочонком, литров на десять. Немного, разлили всем, хватит, что бы смочит губы. Потекли разговоры, смех и шутки. Затянулось походное застолье до начала ночи.

Угомонились, легли спать. На дежурстве кто-то из каликов. Бьётся сердце именинника, не даёт заснуть. Взор скачет по незнакомым, но уже привычным звёздам. Соединяет в рисунки разноцветные точки. Вот нечто похожее на кубок, а вот на коку с длинным хвостом, есть что-то сродни Большой медведице на Земле. Но если всмотреться, почти всё звезды попадающие в поле зрения в зените, оставляют рисунок похожий на огромное дерево слегка заваленное на бок, что тянется с севера на юг.

В памяти всплывает первый день, когда лежал под сенью гигантского дуба. Древо путей. А что за древо на небе, есть ли название у созвездия. Или это игра воображения?

Бескрайние просторы вселенной, затянули волнение, выпили без остатка. Расслабились очи, спутались мысли, пришла власть Дрёмы.

Новый день встретил холодным пронизывающем ветром. Чем выше забирается объединённая команда, там сильнее ветер. Одна радость, что не в лицо.

Для очередного ночлега нашли защищённую от ветров расщелину. Тишина и покой, но холодно. Не сильно, но градусов минус 5 по ощущениям. На всякий случай запалили надью. На отлично блокирующем теплообмен матрасе, да под одеялом с тлеющим под боком бревном, засыпается быстро.

Новый день встречает морозным утром. По ощущениям градусов десять двенадцать в минусе. Но даже в такой холод Вольх оголяется по пояс и зазывая остальных, тоном не приемлющим отказа, отправляется к стремительному ручейку поодаль, где имеется водопадик в сажень высотой, под который можно встать. Десятник первым подставляет тор под струи воды, но так, чтобы по спине не затекло в штаны. Следом пристраивается Воислав. Обойм хоть бы что, будто умылись теплым летним днем в водичке температурой парного молока.

Очередь Берестова. Лезть под холодную воду до смерти не хочется, одна мысль об этом повергает в дикую дрожь. С завистью оглядывается на сидящих около тлеющих половинок надьи, укатанных в одеяла Мазура и Зуйка, для кого в утреннем моционе сделано послабление.

Товарищи ждут, нельзя ударить в гряз лицом, старший ведь, хоть и не пример, но и отставать нельзя. Деваться некуда, разом срывает одежду, тело обдало холодом принуждая кожу скукожиться, истинная гусиная шкура в больших пупурышечках. Всё естество напряглось от предощущения лезть под студёный поток. Убеждает себя мысленно, что вода теплая, а иначе струсит. Разом вклинивается под струи, ощущения такие будто туловище охватило огнем, хочется заорать, грудь сжимает не хватает воздуха. Терпит, что есть сил и даже моется, превозмогая желание сбежать поближе к костру и толстое одеяло. Не уследил, обильная струя затекла в штаны обдавая холодом самые чувствительные места.

- Гадство!!! – шипя под нос, возмущается Василий, так чтобы никто не услышал.

Отходит, стараясь не подавать вида, хотя подбородок так и рвется выбить чечетку зубами. В сердце бьется гордость – выдержал, не подкачал, не хуже всех.

А вот Макар ничуть не стесняясь кричит как девица испугавшись мыши. Но крики радостные, просто не сдерживает эмоций. Отходит счастливый разрумяненный, тщательно вытираясь, подмигивая зажатому посланнику.

Скорый завтрак и в путь.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, достигли колодянской заставы. Справа глубокое ущелье, слева плоский выступ, на котором стоят четыре потрепанных временем строений, из почерневшей древесины и подгнивших камышовых крыш. Между обрывом и уступом проходит дорога, узкая, двум кибиткам на ней не разъехаться. На краю выступа стоит дюжина служивых дыевичей, хмуро наблюдая за проезжающей колонной. Никаких угрожающий действий, стоят расслабленно, кто подбоченившись, а кто позёвывая.

- Что-то застава совсем уж хилая, защиты никакой нет, - высказывает Берестов сомнения в слух. – Вояки беспечные.

- Тех кто покидает пределы державы их не интересуют, - поясняет Вольх. – Они здесь, что бы проверять въезжающих, брать пошлину и приглядывать, что бы всякая тать не прошла.

- Не уж-то эта кучка остановит вооружённый отряд?

- Василь, потерпи. Скоро поймешь почему здесь не нужен большой отряд и оборонительные сооружения.

За выступом начинается отвесная скала, под сенью которой тянется дорога. Путь сталь еще уже, тут встречным не разойтись.

Десятник показывает рукой вверх. Там в двадцати саженях искусственный выступ, сооруженный из бревен, за ним навалы из камней. Чувство такое что конструкция вот-вот обрушится. Стало не по себе, холодок побежал вдоль позвоночника.

- Тут и одного служивого хватит, - улыбается Вольх. – Стоит одно бревно выбить и лавина камней снесёт любое войско, а остальным закроет путь. Действенно и просто!

Узкий участок пути кончается через сотню саженей, с резким завершение подпирающей кручи. Вышли на седловину хребта, дальше только спуск.

Очередная ночь в холоде, спокойно, ветра терзают оставленную сторону. Напоминают о себе звериным рёвом, где-то в высоте, терзая горные пики. Будто изливают гнев на каменных гигантах за утраченную жертву, за преграду на пути буйного нрава, за стойкость и не преступность. Голос ветра, не смотря на грозность, успокаивает, умиротворяет. Подобен колыбельной спетой грубым басом, но с любовью и нежностью в словах.

На спуске встретились с караваном Чуди белоглазой. Два десятка хмурых мужичков, одетых неброско, где-то в поношенной одежде. По двое в одной подводе, чем-то груженных. Попытались расспросить о происходящем внизу. Путники выказывает полное неведение. Отвечают неохотно, односложно, с недоверием поглядывая на оружие спрашивающих. Толи не интересуются жизнью, толи дурака включили. Решили дыевичей не пугать. Разахавшись, продолжают путь.

На третий день спускаются в предгорье, аккурат к обеду выходят на Белокаменский трак, что идет от Тропы вдоль хребта до Белокаменска и далее на Первоград. Быстро находят подготовленное место для стоянки.

Во время обеда жующий Горазд замирает навострив ушки. Через минуту напряжения вскакивает и пристально вглядывается южную даль:

- Всадники, тяжело идут, значит при оружии.

Над лагерем повисает напряжение, никто не ест, каждый подтягивает оружие поближе. Взоры устремлены вдоль тракта, где в паре вёрст на изгибе застилает взор рощица деревьев хвойных пород.

Ждут не долго. Из-за лесочка рысью выезжает отряд десятка два служивых. На вид свои, но кто знает, что это за люди на самом деле, в такое неспокойное время.

Подъезжают, останавливают уставших коней в саженях двадцати от стоящих на привале. Лица сосредоточены, глаза внимательно ощупывают трапезничающих людей. Выводы, пришедшие в головы, заставляют всадников напрячься, руки плавно устремляются к рукоятям, агрессии не выказывают, насторожены.

Вперёд выдвигается мужчина в бледно-красном кафтане, в расшитых цветной аппликацией сапогах. На половине пути останавливается, внимательно оглядывая каждого. Уставившись на Берестова, спрашивает без угрозы, но твёрдыми нотками в голосе:

- Кто такие?

- Посольство княжеское! – отвечает выступающий вперёд Вольх. – Домой возвращаемся, к князю на доклад.

- Бумаги покажите, - в том же недоверчиво-напористом тоне требует служивый.

Вперед выступает посланник, попутно распаковывая туесок с гарантийной грамотой. Протягивая сверток, с радушной улыбкой дружелюбно молвит:

- Вот прошу.

Командир отряда еще при виде печати расслабляется, что выражается в легком опадении плеч, рука отходит от клинка. С почтением перенимает документ, бегло пробегает взглядом по тексту. Возвращает обратно с приветливой улыбкой:

- Так это вы, Василий Федорович Берестов?

- Да, это я, - морща переносица молвит посланник.

Воин спрыгивает на землю, прижав правую руку к сердцу, отвешивает поклон, в пояс, свешивая левую до земли. Служивые поодаль, кланяются, не покидая мест.

- Благодарю тебя боярин, от всех нас, за великое дело за то, что беду от всех нас отвел, от русской земли.

Василий замирает, не зная что делать, единственное на что хватает, так это кивнуть в ответ.

- Слово доброе молвят о тебе боярин, молва идет по миру, славен ты Василий Федорович! – прижимая руку к груди выдаёт старший разъезда и еще раз кланяется.

- Как-то неожиданно... – пожимая плечами разводи руками посланник.

- Заслужил, - хлопает по плечу десятник.

Служивый лихо взбирается на лошадь, поёрзав в седле, сообщает:

- Нам надобно дальше, служба!

- А что в Тропе? – интересуется Вольх пока есть возможность.

- Все хорошо, - отзывается дружинник обматывая узду вокруг длани. – Колодяне сняли осаду из под города ушли. Большая часть войска уже перебралась на ту сторону, остальные либо в пути, либо стоят лагерем в предгорьях, дорога всех не вмещает.

- А где князь? - выясняет Василий главное.

- Нам говорили, что дружина встала лагерем в трех дня пути на восток от Ведичьева, у Красной балки. Должно быть и князь там.

- Присоединяйтесь к нам, отобедаете, отдохнёте, - вступает в разговор Андрей.

- Премного благодарствую! – кланяется служивый. – Но мы должны двигаться вперед, времени мало.

Даёт знак рукой подчинённым. Отряд пришпоривает лошадей, продолжают путь. Старший придерживает коня, оборачивается:

- Должен вас предупредить! К югу безобразничает банда беглых колодников. А еще завелся в этих местах упырь. Будьте осторожны.

- Благодарим за предупреждение, учтем.

Но всадник уже летит вперёд, не оглядываясь, машет рукой.

К Василию подходит Мазур, щурясь, смотрит вслед удаляющейся ватаге. Хмыкнув поднимает голову.

- Да-ааа, в Тропу вот нам лучше не ходить, - протяжно возвещает Мазур, хитро поглядывая на старшего.

- Это почему же? – моргает Берестов.

- Житья не дадут, вот! – хихикает старик. – На руках вот носить будут. Какая же это вот жизнь, когда вот продыху нет.

- Это точно, - соглашается Вольх, напустив на лицо озабоченное выражение. - В Тропу сейчас не поедем.

- Значит к князю, в Красную балку, - решает посланник.

Возражение не последовало, продолжили трапезу. Но что-то изменилось. Исчезло напряжение последних недель. Воздух вдыхается подругому. Чувство, как будто с плеч сброшен тяжелый рюкзак, а на лопатках выросли крылья. Так бы взлететь, воспарить над землей, лечь на волны ветра, да поплыть над раздольным краем – созерцая красоты земли. В груди простор, а в животе приятное тепло. Члены наполняются силой, в душе вздымается убеждённость, что и горы свернуть не проблема, любое дело по плечу. Сердце бьётся, требует свершений. Вскочить бы на коня, да помчатся через подмороженные холмы, поля, леса, к новым делам, свершениям.

Холод не чувствуется, лишь свежесть – приятная, радостная, светлая не смотря на затянутое серой пеленой небо. В воздухе весит причастие! Каждый чувствует соучастие в важном деле. На лицах воодушевление, любой может сказать с чистой совестью – жизнь жил не зря!

- Да, братцы, сделали вы великое дело, аж нам на душе светло, - восклицает светящийся счастьем Андрей. – Мне вот захотелось приобщится к делу великому, что вы сотворяйте для родной сторонушки нашей, для землицы Русской. Так ведь братья!?

- Да и мы хотим, - немного в разнобой, разом отвечают богатыри-калики с большим задором.

- А может и нам пойти тебе на службу боярин!? – приосанивается старшина каликов, раскрывая широко глаза, что светятся душевной благодатью. – Пойдём братцы на службу к боярину Бе́рестову!?

- Да!

- Возьмешь?

- Как не взять-то! Я даже не мечтал о таком повороте, - широченная улыбка Берестова обнажает все зубы, глаза светятся радостью. Обращается к товарищам. – Возьмём?

- Обязательно, - расплывается лицо Андрея в широченной улыбке. – Правда, есть у нас тут дело небольшое, но требующего нашего участия.

- Ой, и правда, чуть не забыли... – часто моргая, Евстратий хватается за затылок.

- Мы не торопим, - благожелательно кивает Вольх. – Подождём.

- К северу есть монастырь святого Петра, - объясняет старший из братьев. – Есть у нас там неоконченое дело. Это не надолго, неделя – две. Где вас потом искать?

- В столице! – не задумываясь, выпалил посланник.

- Столица большая...

- Самое простое, - вступает в разговор Горазд. – Как приедете в Новоград, зайдите на Семистрельский двор, спросите Горазда Следопыта, ну меня, вам скажут. Так мы точно найдёмся!

- Сговорились! – протягивает старший из братьев руку боярину.

Василий пожимая мужественную длань светлому человеку, умелому воину, чувствует трепет в душе. Гордость за сделанное, уважение к себе. Раз такие люди тянутся, хотят помочь. Значит, ты делаешь нужное дело, значит, ты стоишь чего-то в жизни. Не прожигатель – созидатель. Как будто внутри переключился выключатель. Было темно от сомнений, тревог, пустых волнений – всей шелухи, что застилала сознание. И вот будто вышел из джунглей на ровную дорогу залитую солнцем, на свет и простор. Ушло всё! Заполняет душу, расправляет плечи, распирает грудь – чистая уверенность, в себе, в друзьях, в будущем!

Взирает в очи богатыря открыто принимая доверие в полной уверенности, что не подведёт славных богоносных воинов, и они ответят тем же. Взгляд и рукопожатие равных.

В сердце покой.

- Дозволь Василий Федорович и нам с Нежатой отлучится, - не смело обращается Наслав, сгребая в горсть кафтан на груди. – Проведать своих, погостить недельку...

- Конечно же, поезжайте, проведайте, успокойте душу, - добродушно соглашается Берестов. – Мы на родной сторонушке, справимся.

- Благодарю, - снизу вверх глядит проводник, хотя головы находятся на одном уровне. – Мы только разузнаем, что и как там и за вами в столицу. Как уже говорено, обратимся на Семистрельский двор.

- Хорошо! – кладёт руку посланник на плечо Нежате, желая предать уверенности товарищу. – Обязательно найдёмся.

Собираются в путь. Сводным братьям дают наставления быть осторожными. Излишняя предосторожность, рожденная волнением за товарищей. Они все беспрекословно выслушивают, периодически поддакивая, словно не знают о возможном риске в пути, вежливо улыбаются, понимая причины излишней заботливости. Прощаются не долго. И вот уже пара всадников с парой гужевых лошадок следом удаляются по тракту на юг. Остальные готовы к отъезду, не трогаются, ждут, пока соратники не скроются за поворотом у хвойного лесочка.

Скрыли вечнозеленые красавицы отпускников, отправляется пока еще объединённая ватага по дороге на запад, за спешащим к заходу солнцем.

*****

Сознание дернулось, вырываясь из забытья, но открывать глаза не хочется. Есть желание немного полежать, понежиться в тепле вопреки внешней прохладе, что теребит лицо. До минусовых температур далеко, не меньше месяца, но каждую ночь приходиться все тщательнее заботится о ложе на ночь. Меньше контакта с землёй, потолще одеяло и никаких лишних прорех. Ночная прохлада коварна, можно подхватить простуду. Чего крайне нежелательно в условиях повышенной опасности. Здесь территории чакланцев.

Не хочется думать о проблемах. Расслабиться на пол часика, подремать. Глубоко вздыхает. Ноздри щекочет терпкий запах дыма и соблазнительный аромат поджариваемого мяса. Ротовая полость заполняется слюной, следом вторит урчание живота.

Ахав открывает глаза. Предрассветный сумрак, не темно, но солнце еще не показалось из-за горизонта. Час мягкого света, голубой рассвет. Округа оплетена мягкой дымкой полумрака. Реальность расплавлена игрою полутанов, теней и нечетких линий. Легко обманутся. Принять причуды полумрака за диковинных созданий, опасных тварей или врагов. Не хочется поддаваться призракам рисуемых воображением.

Переводит взгляд на суетящегося около костра слугу. Жидкие языки пламени медленно трепещут над горою раскалённых углей. Над ними установлен вертел с солидным куском окорока. Мясо выглядит поджарившимся, провоцирует дополнительное слюновыделение и реакцию живота. По зажаристой поверхности побежала соблазнительная капля жира, достигает нижней точки, напитывается, растёт и резко обрывается. Ударяется об уголь с шипением и резкой вспышкой огня. Выбрасывая в воздух сизую струйку дыма, что вьется шустрой змейкой, вихляя и мотаясь из стороны в сторону. Распространяя запах горелой пищи вокруг. Скоро будет готов завтрак.

С приобретением слуги, путешествие стало намного приятней. Парень оказался на удивление толковым и способным. Говорить ничего не нужно, сам знает, что делать и когда. Заботится о пище, готовит не плохо, получается вкуснее чем, если бы всё делал своими руками. Ухаживает за лошадьми, разбивает бивуак, делает всё, что нужно, всегда на шаг впереди. А главное у него нет, той обременительной пугливости, что так присуща безродным в столице. Которая зачастую превращает в никчемных болванчиков не способных к вменяемым действиям и полностью отключённой инициативой. Трепет граничащий с раболепием раздражает неимоверно. Очевидно отсутствие страха у юноши связано с незнанием нравов высокородных, похоже видел знать редко и мельком.

Несколько дней в пути, а имени не знает. Не говорили почти, не считая нескольких приказов.

Тхи-Ку усаживается на ложе в подобии позы лотоса, расправляет плечи, разминает шею, похрустывая позвонками. С максимально приветливым выражением лица и нейтральным голосом спрашивает:

- Как тебя зовут, юноша?

- Кичи, господин. – пряча взор коротко отвечает слуга.

- Ты очень хороший помощник, прекрасно справляешься с работой и отлично готовишь еду, - решает высокородный простимулировать рвение паренька. – Я доволен!

- Спасибо, господин, - часто моргая с розовеющими щеками отзывается Кичи.

Тыкает ножом мясо проверяя степень прожарки. Из разреза сочится сок. Капля оранжевого оттенка срывается в быстрый путь по блестящей от выступившего жира корочке, зависает в нижней точки, набухнув, срывается в пламя. Жадный язык костра заглатывает подарок изрыгнув облачко пара, вытягиваясь в рост, стремясь лизнуть питательную плоть. Сил не хватает опадает, прижимаясь к белым углям с красными проплешинами среди пепельного нагара. Подобен хищному зверю готовому к прыжку, затаившемуся в ожидании очередной возможности, предвкушая маслянистую пищу. Тщетны порывы, ослабевает язык, истлели угли дающие силу, еще немного и спадет обессиленное пламя, забьётся в тлеющие недра. Но каждый раз, с новой каплей, аки феникс будет взмывать из тлеющий недр хищный огонь, в надежде ухватить новой пищи, набраться сил и пожрать все, что только можно.

- Хочу тебя кое о чем предупредить, - Ахав решается заручится поддержкой безродного, ведь задумал рискованное дело.

- Я весь во внимании, господин, - отзывается паренёк легко кланяясь, но не выпуская из рук вертела.

- Мы сейчас в провинции Чаклана, - вытягивая левую ногу к костру, другую подгибает, приближая колено к груди, свешивая через него правую руку. – Здесь меня не очень любят, возможно попытаются убить.

- Это из-за высокородного Ши? – проявляет осведомлённость слуга.

- Да, - кивает Тхи-Ку. – Но это уже не важно. Я просто прошу чтобы ты был готов к неожиданностям. Очень может быть нам придётся убегать. А мне, возможно, сражаться.

- Я готов, господин, - сверкают умные очи юноши.

- Главное, хочу тебя попросить об одном одолжении!

- Я к вашим услугам, господин!

- Если со мной что-то случится, - высокородный вынимает из сумки туесок с посланием белых старцев. – То ты должен вернутся в Мешмек и отдать это одному из высокородных – лично.

- Кому именно, господин? – принимает Кичи непривычную вещицу.

- Их там трое, любому из них. А предмет из бересты спрячь в своих вещах.

- Хорошо, господин, - парнишка бросает виноватый взгляд. - Только никакой высокородный не станет со мной говорить!

- Ты прав, - Ахав вынимает из кармана предмет похожий на перстень, протягивает подчинённому. – Вот, это моя личная печать. Подойдешь к любому рекруту в Мешмеке и скажешь, что это я тебе прислал, покажешь печать. Они тебя отведут куда надо.

- Я, господин, сделаю всё как надо! – прячет слуга туесок, а печать вешает на шею вместе с ромбическим амулетом.

- И конечно же, - улыбается Тхи-Ку усаживаясь на корточки поближе к мясу кажущемуся готовым для употребления. – Как выберемся, я всё заберу назад.

- Если забудете, господин, то я вам непременно напомню, - изображает рвение Кичи, тыкая ножом окорок.

Высокородный снисходительно улыбается. Подобная фраза в другой ситуации или просто в присутствие щепетильного дворянина была бы воспринята за оскорбление. Что могло бы привести к скорой расправе. Наивность провинциала, подкупает. Понимает, паренёк нравится всё больше. Безродное существо, с чистой душой и незапятнанными помыслами, выросло в краю непуганой черни – это мило и нисколько не обидно. А в данной ситуации даже выгодно. Уверен, паренек в случае чего справится с поручением.

- Завтрак готов, господин, - промаргиваясь от стегнувшего по глазам дыма возвещает слуга. – Пожалуйсто кушайте.

Солнце взошло, разгоняя ночной холод, предвещая погожий денёк. До Чаклана пол дня пути по главному тракту. Смысла искать обьездные пути нет никакого, все перекрыты, везде засады. Выбора нет, путь только по главной дороге, а там... Надежда только на удачу.

Закончив с трапезой, выдвегаются в путь.

- Кичи, - первый раз в жизни обращается высокородный Ку к безродному по имени. – В пути слушайся меня, всё делай в точности, что я прикажу!

- Всенеприменно, господин, - с дрожью в голосе отзывается юноша.

Ахав окидывает взглядом с ног до головы - статного, с открытым лицом и честным взором. Если бы не обстоятельства, взял бы толькового парня в услужения, сделал бы из него ординарца. Вышел бы толк.

Выехали на тракт, не смотря на риск. Высокородный натянул плащь на нашивку с родовым иероглифом. Не стоит привлекать излишнее внимание, дабы не накликать беды раньше времени. В лицо в сиих краях знают немногие. Пусть безродные думаю, что едет один из высокородных.

Путников не много, все безродные, служивых не видно. Один раз обогнали двух северян на подводе потрепанного вида, похоже, не особо удачливых купцов вынужденных промышлять мелочевкой. Разок путь пересекла процессия прихожан с плюгавеньким служкой во главе.

Все уступают дорогу, раболепно кланяются. Никто не показывает интереса к проезжающей высокородной персоне, исполняют ритуал, не более. Хорошо.

В обед достигают предместий Чаклана. Что бы не тратить времени, заезжают в придорожную станцую предназначеную для тех кто опаздывал попасть в город до закрытия врат. У входя встречает хозяин, немного удевлённый, но услужливый. Просит за лучший стол. Значит высокородные здесь бывают.

Слуга и господин обедают за одним столом, что сильно смущает смотрителя. Суетится грузный мужичек, старается угодить, тащит на стол самое лучшее. Украткой пытается заглянуть под плащ, хочет увидет иероглиф. Ахав упокавался так, что бы не было не единого шанса увидеть нашивку.

Под конец приносит один курительный прибор. Высокородный брезгливо морщась, отодвигает угащение слуге. Паренёк с бледным видом и слегка дрожащими руками принимает наргиле. Курит. У хозяина глаза на выкате, а брови заползают на лоб, но молчит, стоя у раздаточной доски.

Дождавшись пока юноша докурит, встаёт и пропуская Кичи вперёд направляется к выходу. Вид и хозяина станции несчастный, глаза слезятся, решил, что гости не заплатят. Стоя в дверях Тхи-Ку вынимает из кармана серебрянный форин, небрежно кидает мужичку. Тот ловит диск, светится от счастья, да так что руки трясутся от возбуждения. Похоже, этого слишком много, но меньших денег нет.

Смотритель Ахаву почему-то не нравится. Может из-за алчного блеска в зрачках или потому что чакланец. Потому решает показать нашивку. Задирает край плаща с гордостью являя на свет родовой знак.

Глаза мужичка выпрыгивают из орбит, челюсть падает на грудь, а лицо бледнее словно заснеженые пики гор. Бросив короткив взгляд на лицо дворянина, резко втягивает головы в плечи, пригибается и резвой козочкой исчезает в подсобном помещении. Оттуда доносится стук падающих предметов и звон бъющейся посуды.

Реакция интересная, говорить, о том что имя Ку в Чаклане известно всем.

Взобравшись на лошадь, высокородный замирает в нерешительности, прикидывая, что делать дальше. Объехать город, но это долго и не безопасно. Проехать насквозь – это чуть больше часа, но значит попасть в самое логово. Вопрос только в том, ждут ли его в городе? И все же, не заяц, что бы бегать по кустам. Противно душе прятатся от сброда, убегать от опасности. Решает, придерживаться первоначального плана, с надеждой, что верно просчитал врагов!

- Поедем прямо, через город, так быстрее! – обращается к слуге.

- Но господин, - недоумевает Кичи. – Это же опасно!

- Я потомок древнего и великого рода Ку, я сын Балана-Бак-Ку – человека перед которым трепетала вся держава, и присмыкались даже Верховные, я Ахав-Тхи-Ку! - вскинув подбородок и холодно взирая на врата города речёт Ахав. - Не пристало мне прятаться от всякого отребья!

Впереди южные ворота города. Вокруг стен разбросаны гроздья глинобитных домишек, где живут беднейшие горожане. Те, кому не хватило средств построить небольшой, но каменный или кирпичный дом за стенами, либо уже потерял из-за долгов. Крыши многих халуп покосились, где-то обвалились, кругом грязь и серость. Одежда жителей - лохмотья, в лучшем случае заношенное до невозможности тряпье. Живности почти не видно. Редко-редко гавкнет собака замученным голосом.

Дети стайками снуют вдоль тракта, клянчат подаяния у путников. Большинство игнорируют попрошаек, кто-то отмахнётся плетью, но иногда перепадало беднягам чего-то поживиться. Похоже, гости из далеких уголков державы, не так зачерствели как местные. Именно они, нет-нет да бросят кусок хлеба, лепешку или даже кусок вяленого мяса.

Такого убожества нет в ближайшем Кобаиле, даже в пограничном Мешмеке дела обстоят лучше, где глинобитные строения используются как хлев или подсобное помещение. А про столицу и говорить не приходиться. В столице даже каста презренных живёт лучше.

Завидев приближение знатного путника, ребятня, словно косяк рыбешек скрывается за придорожными постройками, с любопытством глазея через щели, проёмы и дыры.

У ворот слева кучкуется полдюжины служивых. О чем-то весело беседуют, на входящих в город смотрят без интереса, а на выезжающих полностью не обращают внимание. Заметив верхового дворянина, теряют веселость, поправляют одежду, выстраиваются в подобие шеренги, но позы остаются расслабленными. Имитируют почтение. Взгляды шарят по плечу в стремление разглядеть нашивку. Попытки тщетны, плащ наполз на руку, но умысла прятать иероглиф не было. Стражник, что одет поприличней, возможно, старший, порывается заступить путь высокородному.

Тхи-Ку не желая сближения прежде чем станут ясны намерение служивых, открывает нашивку, опуская руку поближе к рукояти на случай враждебного поведения.

Стражники разом вздрагивают, кажется, слегка подаются назад, глаза округляются, взоры буравят родовой знак Ку. Никакой агрессии, даже намека на возможную угрозу с их стороны, что немного удивительно. Но совершенно ясно, что караульные прекрасно знают кто перед ними.

Старший отступает назад, равняясь со строем подчинённых, бросая виноватый с оттенком испуга взгляд на дворянина, неуверенным жестам даёт добро на проезд. Очевидно, указаний на счет появления высокородного Ку не получали, значит в городе Ахава не ждут, сами проявлять инициативу не горят желанием.

Вельможа сопровождаемый слугой гордо въезжает в город. С другой стороны у караулки стоят еще двое, склонились над чем-то лежащим в руке одного. Увлечённо спорят, чуть не ударяясь лбами. Разом с ленцой во взоре бросают взгляд на проезжающих. Столбенеют, забыв обо всём, неотрывно следят за иероглифов на плече знатного мужа.

Едут дальше не волнуясь за тылы. Кажется, расчет был верен, не ждали «гостя» в Чаклане. В вопрос в одном: что произойдёт, когда вести дойдут до властей города?

В Чаклане многолюдно, население пестрое, много северян, кажется, что каждый шестой. Дорогу путникам уступают споро, бросая кислые взоры на заезжую знать. Отдают должное принадлежности к высшему сословию, да в лицах читается неуважение. Но завидев иероглиф Ку преображаются. Первая реакция - испуг. У одних длится несколько секунд, а некоторое убегают будто их будут убивать. У кого-то после первой эмоции, лица выражают удивление, непонимание, тревогу. Но есть такие, кто улыбается. Странная, необъяснимая радость играет на лицах, часть из них следует за путниками, медленно, словно тянет магнит, правда не далеко.

Понятны Тхи-Ку все эмоции, кроме отрадного свечения лиц. Что-то новое, никогда еще не радовались безродные его появлению. Смущает и сбивает с толку, в голове вьются десятки предположений. Логично подумать, рады тому, что расправился с Ши? Может насолил многим в городе...

Интуиция подсказывает, что не в этом дело, здесь что-то другое – глубинное, и похоже никем до конца неосознанное. В глазах радующихся горожан, искрится необъяснимая надежда. Кажется, они сами не знают, не понимают причин её появления. Возникновение из небытия высокородного Ку, пробудило затаённые переживания, связав глубинный порыв с конкретной персоной. Смысл данной реакции еще предстоит постичь.

Центр города, главная площадь перед ратушей, рядом со входом в которую, помимо безродных стоят двое родовит в серых плащах. Позы вальяжны, неспешно беседуют, ни на кого не обращают внимания, будто они центр вселенной. Но заметив странное поведение горожан, осматриваются. Реакция как у всех, даже рты приоткрылись. Словно не веря глазам, быстрым шагом приближаются к проезжающим всадникам останавливаясь в метрах пяти. Внимательно следят за иероглифом. Шепчутся, тщательно прикрывая рот рукой, постоянно пожимая плечами, но неотрывно следят за высокородным. Во взглядах читается недоумение, но никакой агрессии.

Из дверей ратуши выбегает какой-то лысый мужчина, в странном сочетании местной одежды и элементов гардероба северян. Уцепившись за косяк, с выпученными глазами провожает путников, через минуту спешно убегает обратно. Момент истины?

Однако, площадь покидают спокойно, лишь множество взглядов ощущает на спине, чувство опасности отсутствует, даже намека нет. Через квартал, от площади слева, к главной улице прилетает торговая площадь. Здесь до безобразия шумно. Но только Тхи-Ку выезжает на открытое пространство, все умолкает словно кто-то всем разов заткнул рты. Почти физически ощущает сотни, может тысячу пар глаз уставившихся в одно место на плече.

Понимает, люди на торге уже знали, кто появится здесь. Слухи мгновенно распространились по городу, а ведь проехали только пол пути. Значит, те кто должен знать, уже в курсе. Но вот действий пока никах не предпринимают.

Едут дальше, впереди южные ворота, а ничего не происходит. У ворот пара десятков стражников. Может быть здесь... Выстроились в две шеренги по обе стороны, стоят на почтительном расстоянии. Лица хмурые, взгляды внимательные – молчат с интересом разглядывая проезжающих. Опят ничего.

За воротам ничего особенно, пугливые безродные и серые халупы нищих горожан. Нет ощущения опасности, совсем не тревожно. Едут и едут, никто не грозит в след, не ругнётся, не говоря уже о погоне. Отъезжают достаточно далеко достигая места, где дорога поворачивает за лесистый холм. Проедь еще немного и скроится из вида далёкий Чаклан.

Ахав останавливает коня с кривой ухмылкой разворачивается к городу в пол оборота. Взгляд слегка удивлённый, но вид гордый и довольный. На дороге спокойно, снуют немногочисленные безродные. Стражники лениво слоняются у ворот, нет не единого признака тревоги, не говоря о погоне.

- Ха-ха-ха, - схватившись за лоб смеётся высокородный. – Они действительно идиоты, угнали всех мотивированных из города в засады. Запомни Кичи, знание врага - это половина победы в твоих руках!

- Эээ... – хлопает ресницами юноша. – Что вы, господин, хотите сказать?

- Эти недомерки из Чаклана решили, что я такой же как они, - не без энтузиазма поясняет Ахав. – Думают, что я буду пробираться подобно помойной крысе по закоулкам и тайным тропам. Так бы поступили они все! Им не пришло в голову, что высокородный Ку выкован из благородной стали, а не вылеплен из дерьма как они. Поэтому забрали из города всех, кто имел желание и способность рискнуть жизнью в моей поимке.

- Не уж-то всех?

- Возможно там осталась пара-тройка человек желающих мне погибели, но вот духу им не хватает выступить против не имея явного преимущества. Эти недостойные чакланцы, не утруждались пониманиям меня, потому и прокололись. А я прочитал их подлые душонки и сделал ровно так как должен поступать человек чести, без страха и упрёка. Я остался верен себе и оказался прав!

- Я всё понял, госпадин, - сверкая очами, трясёт головой слуга.

- Но расслабляться нам рано, - проверяет Тхи-Ку амуницию. – Они наверняка пошлют гонца к ближайшим отрядом, что бы начать погоню. Так что впереди у нас несколько трудных дней. Спать и отдыхать придется мало.

На последней фразе пришпоривает коня, подкрепляя слова действом.

Почти не отдыхают, обедают по скорому на придорожной станция, за дополнительную плату удаётся поменять лошадей. Поздно вечером еще одна станция, быстрый ужин и в дорогу. Едут большую часть ночи, на ночлег устраиваются под утро, спят несколько часов.

К обеду, уставшие люди и животные, достигают пределов провинции Кобаила.

Высокородный Ку разворачивается в северную сторону наблюдая за габбровой лентой дороги, теряющейся вдали, с торжественной улыбкой произносит.

- Эти навозные черви не смогли даже организовать толковой погони! Я не думал, что будет так легко. Как же жалки Чакланцы.

- Простите господин, - робко обращается Кичи. – Но вы же высокородный, разве может кто-то нападать на вас.

- Ну, официально я погиб и если кто-то меня убьёт, то ему ничего не будет. А что бы официально ожить, нужно попасть в столицу. Тогда они не смогут открыто меня преследовать.

Лицо высокородного изменилось с торжества на печаль. Тоскливо взирает на юг, в глазах мерцает обреченность, но поза выражает упрямство и непокорство.

Не беспокоясь о тылах продолжают путь к столице. Не ведает юный спутник о том, что ждет знатного Ку в главном городе. Беззаветно следует за господином, веря, что могущественный вельможа преодолеть любые опасности и невзгоды. Разве есть что-то на свете, способное сломит славного мужа, того, кого не осилила смерть.

*****

Утро. Глубокие сумерки, до восхода есть время. Немного и рассветёт, но солнце еще долго будет скрыто вздыбленной мощью Змиева хребта. Холодно, но не так как в горах. Явственно чувствуется приближение зимы, с каждым днём все студеней и студёней. Небо на севере затянуто тяжелой тучей, которая явно наступает на юг. Воздух свеж и чист почти никаких запахов, только легкий аромат дыма догорающего костра добавляет оттенков в холодную атмосферу.

Завтракают в предрассветной темноте, спешат до света. Дни короче, ночи длиннее, крадут по немного от расстояния проделанного за день. С каждым днем всё медленнее движутся вперёд. Потерянные минуты превращаются в непройденные вёрсты.

Отряд готов к пути. Калики-перехожие не прощаются, машут на прощание, забирают к северу по едва заметной колее. Посольская дружина продолжает движение на запад. Разъехались.

Берестов равняется с Воиславом:

- Воило, мы давно не упражнялись. Давай продолжим с обеденного привала!

- Как пожелаете, Василий Федорович, - во взгляде умелого воина нет былого превосходства. – С радостью поделюсь знанием и умением!

Нет у воина былого превосходства, взирает как на равного, с глубочайшим уважением. Впервые за все время назвал по имени и отчеству. Изменилось отношение спутников. Взгляды, слова, жесты как к равному, не смотря на отсутствие воинской выучки.

Привал. Небо затянуто, мрачной тучей, просвета не видно. Жирное брюхо нависшей хмары будто готовится разверзнуться и изрыгнуть на землю тонны ледяной влаги. Залить поля, леса и долы, заморозить превращая в ледяное царство.

Мысли о подобно бросают в дрожь. Но тепло костра и пар от котла отгоняют образы стужи, наполняя иллюзией уюта. Сидеть бы и греться, никуда не уходя. Не получается.

Воислав как словом так и делом, отводит Василия в сторону вручая деревянный меч. Все как прежде, строг и безжалостен. Тумаки раздаёт щедро, за дело, не позволяет валять дурака, не прощает ошибок. Изменилось поведение наставника по сравнению с прошлыми тренировками. Понимания больше, внимание к ошибкам, проявляет рвение. Исчезло менторство в голосе. Кажется, что от способностей ученика зависит его собственная жизнь.

После привала, через пару вёрст, достигли развилки. Одна дорога идущая на запад, слегка откланяется к северу, теряясь за ближайшей рощицей голых берёз. Вторая заворачивает на юго-запад, идёт по низине меж лысых холмов облепленных множеством копен и редких стогов. Поворачивают на вторую.

Ближе к вечеру пошел снег. Вначале, незаметно приземлилась пушистая снежинка на запястье, заставляя обратить внимание на происходящее. Поднимает голову к небу. Навстречу пушинкой покачиваясь на волнах воздуха, опускается ещё один причудливый узор из кристалликов льда. Следом спешит другая, еще и еще, превращаясь в неспешный редкий снегопад. Изливается мрачная пелена нежным серебром.

Первый снег. Шлёт природа милость, обнаженной красе земли. Прикроет срамоту увядших трав, застелет поля, прикроет рощи, засыплет черноту дорог. Уравняет всех и вся хладным саваном зимы. Щедро наградит стылую почву драгоценным серебром, за ожидание, за терпение к дождям и хваткой стуже.

Искрятся подобно звёздам невесомые посланники зимы. Вселяю в душу радость, легкость. Словно первый поцелуй, тревожит сердце. Пленяет чистотой незамутнённостью. Будто пряди неземной красавицы ласкают путников, желая легкой дороги.

Хочется забыть о заботах, пути, да помчаться вдаль встречая лицом и грудью нежную свежесть холодных снежинок. Чувствовать на коже их прохладу и как они превращаются во влагу. Затеряться в пелене, истоптать ногами оставляя первый следи на девственной белизне. Раствориться в белом мраке, новой поры, по своему прекрасной.

Темнеет. Решают встать на привал, пока снегопад не разошелся. Берестов излишне возбуждён, не хочет прекращать движение, да и Ветер бьёт копытом стылую землю. Хочет порезвиться верный друг. Решает, проехаться по округе, направляет коня на вершину ближайшего холма.

- Василий ты куда, - тревожится Вольх снимающий седло со своей лошадки.

- Я сейчас! – отмахивается посланник ни на что не обращая внимание.

- Не глупи! – сторожиться десятнк бросив на землю седло от досады. – Куда же тебя понесло.

- Будь осторожен, - кричит вслед Добромил.

Ветер буквально вспорхнул на вершину холма. Впереди, поля изгибающиеся на склонах. Широкое раздолье. Не задерживаясь даёт волю Ветру, пускает в галоп.

Это пьянящее душу чувство скорости и воли. Как же хорошо! Вот так бы лететь рассекая снежные вихри.

Наконец останавливаются, оставив за спиной пару вёрст. Пора назад к привалу, пока не настала ночь. Видимость еще хорошая, без труда найдет обратный путь.

Зафыркал Ветер, заволновался, танцуя на месте. Что-то сжало горло, сдавило грудь, порабощает волю. Рука на автомате сползает к рукоятке меча. Отпускает. Озирается пригнув голову, словно боясь удара. Позади, почти по следам, в пол версте летят подобно лавине четыре мрачных всадника.

- А про вас то мы забыли... – с застывшим сердцем хрипит едва слышно Берестов.

Отрезали путь к отступлению. Наступают, вьются черные плащи, сливаясь с темью, будто ночь несут на плечах. Нарастают фигуры, сжимается пространство, еще немного и внимание будет поглощено бездушными всадниками.

- Выноси дружище, выноси Ветер! – просит в полголоса, склоняясь к холке не отпуская рукояти.

Воронок не ждёт понуканий, с нескольких шагов переходит в галоп. Летят, рассекая снежную пелену, устремляясь в сумрачную даль. Так пронзает ветер заоблачные дали, так летают птицы в голубой высоте – оправдывает верный друг носимое имя. Уходят от погони в северо-западном направлении, не разбирая дороги. Птицей взлетая по склонам, ланью перемахивая ложбины, даётся легко, кажется не по земле передвигаются, а вправду летят.

Оглянулся, видимость достаточная чтобы различит преследователей. Заметно отстали. Не тягаться нелюдям с самим «воплощением» Позвизда.

Полчаса бешеной скачки, сквозь усиливающийся снегопад. Снежинки превратились в хлопья с доброе перо вылетающее из подушки во время комнатных боёв. Вьются тугою пеленой, запирая обзор, внося сумятицу в ориентиры. Кажется, что пробиваешься через стену, или вот-вот влетишь в мягкий как перина сугроб.

Ветер сбавляет ход, ступает тяжело, храпит изрыгая через ноздри клубы пара, подобно паровозу. Чувство опасности исчезло. Возможно, ведьмак отозвал слуг боясь утратить контроль в снегопад. Остановились совсем, на пару тяжело дыша.

Захвачены бледным мраком, все бело куда не посмотри – вверх, вниз, в любую сторону. Только гравитация не даёт потеряться в пространстве. После быстрой скачки, ощущение такое, будто летишь в неизвестность. Ты один, во вселенной нет ничего вокруг - ни земли, ни неба; не друзей не недругов. Нахлынуло чувство одиночества и скорбной тоски, хочется упасть в белую бездну и забыться. Встряхивает головой, осматривается. Дальше пары шагов ничего не видно. Что дальше? Куда идти?

- Ветер, друг, давай дорогу поищем, - решает положится на умного коня, на инстинкты.

Воронок поворачивает вправо уверено легким шагом ступает в снег, подобно океанскому лайнеру разрезая бледную пелену. Время и пространство исчезают в молочной тьме. Не понять где ты и когда?

Не весть через сколько минут или часов впереди по курсу, словно скрученные кости мертвеца прорываются через пушистую завесу, ветки старого дерева. Сердце вздрогнуло из-за воспоминаний о мертвом Древе путей ставшее обитель злого духа. Но за неподвижными сучьями проявляется прямоугольный контур с тускло светящимся квадратом оконца. Небольшая хижина с камышовой крышей и прямоугольным поленом под дверью вместо ступеньки.

Ветер без команды останавливает перед входом. Дверь без шумно отворяется внутрь. В проёме появляется сгорбленное нечто, похожее на лешего, лица не разобрать. Приглашающее взмахивает рукой, не дожидаясь ответа исчезает в глубине.

Вороной спокоен, значит опасности нет. Спрыгивает на мерзлую землю покрытую холодной периной снега, покачиваясь заходит в помещение. Ощупь находит вторую дверь, но прежде чем отворит, запирает входную. Дергает за отполированную от частого использования ручку. Внутри, посреди, стоит стол за которым сидит кто-то похожий на человека. На краю стола в светце зажата лучина, дающая тусклый свет. В центре столешницы что-то цилиндрическое прикрытое тряпицей. Все пространство вдоль стен увешано неопознаваемыми связками растений, совсем как у Веселина на болоте. Только с правой стороны помещение отгорожено занавеской во всю стену. Кажется там спрятана печь, веет теплом. Единственная лавка в жилище стоит перед столом, будто ожидает гостя.

Сидящий жестом показывает на лавку. Василий молча усаживается за стол. На таком расстоянии удаётся разглядеть хозяина, вернее хозяйку. Пожилая женщина с испещрённым морщинками лицом, с глубоко посажеными, проницательными глазами, крючковатым носом над тонкими губами. Для полноты образа не хватает только бородавки. На голову накинут капюшон от плаща, похожего на маскировочный костюм типа леший. Из-под лохматых рукавов выглядывают узловатые пальцы с грязными и обломанными ногтями.

Двумя перстами хватает край тряпицы, медленно, будто боясь спугнуть гостя, тянет в сторону. Под ней медный кубок на три четверти заполненный жидкостью. Дрожит поверхность, расходясь кругами. Мерцают блики от лучины, отсвечиваясь призрачными зайчиками на потолке. А за плечи держит тишина, неестественная веющая чем-то потусторонним, не человеческим. Не уютно. Стрельнула лучина, разрывая тишину, в мистическом безмолвии ударяя по перепонкам, чуть не глуша, но сбивая неприятное наваждение. Падает огарок в чашу с водой у основание светца. Шипит не догоревший уголёк, подобно живой гадине почуявшей угрозу, выбрасывает вверх извивающееся щупальце пепельного дыма.

Хозяйка скрюченным пальцем указывает на кубок потом на уста гостя. Явно ждала Берестова, знала когда придёт, подготовилась. Кто она, враг или союзник? Может играет свою игру? В душе трепещет сомнение. Вглядывается в очи с непоколебимым взором. Уверена, что посетитель испьёт напиток. Верится, что женщина знает будущее, а потому, противиться бессмысленно.

Не медля более, подносит сосуд к губам. Вдыхает. Ноздри забивает запах дыма, трав, пыли, хлеба и чего-то кислого. Всё внешние запахи, жидкость не даёт аромата. Бросая взгляд на старушку, выпивает. Вкуса нет, ощущение такое, будто проглотил пустоту. Жидкость не дошла до живота, растворилась в пищеводе. Ставит кубок на место. Ничего не происходит. Сидят некоторое время молча и неподвижно, пристально разглядывая друг друга. Минут десять спустя женщина сдвигает кубок на край стола, а в центр кладёт металлический диск с пол метра в диаметре – булатное зеркало. Тычет в него пальцем, призывая смотреть.

Василий смотрит. Там лишь отражение потолка и мерцающей лучины ничего интересного. Хочет поднят воз, но не может оторвать взгляда, даже пошевелится, тело будто превратилось в каменное изваяние, даже моргнуть не получается. А в зеркале трепещет язык пламени, постепенно превращаясь в оранжевый шар. Оно медленно и необратимо заполняет диск, незаметно начинает движение. Вначале было похоже, что слезы дрожат на глазах. Но с каждой секундой движение ускоряется. Вот перед взором огненная воронка, центр которой с каждым кругом вращения светлеет, превращаясь в бежевое пятно. Оно растёт, затягивает взор, уже ничего не видно вокруг, только матовое вращение. Как будто туман захватил простор. Рассеивается.

Знакомый склон, ряды воинов – русичи, колодяне, другие. А впереди, на сколько хватает взора, полчища черноградцев. Наступает. Всё повторяется как в первый день прибытия. Черные полки врубаются в ряды дружин. Жестокая сеча. Все происходит быстро как в ускоренном кино. Вот враги сминают друзей и вонзают копья в грудь. Боли не чувствует, только полное бессилие, под ногами расходится земля, являя черную бездну. Мрачная пустота затягивая, висящего в пространстве. На груди что-то забилось, зажгло, будто кто-то уперся палкой в ребра. Наваждение исчезает разом. Берестов подаётся назад, резко, чуть не падая со скамьи.

Хозяйка протяжно вздыхает. Неспешно забирает зеркало со стола. Кубка уже нет.

Грудь всё еще жжёт, саднит правое запястье. Смотрит на руку. У основания ладони косая царапина из которой течет кровь, капая на стол.

Старушка подаёт тряпку. Гость осторожно заматывает порез. Поднимает взгляд желаю спросить, что случилось, но натыкается на указывающую руку куда-то ему за спину. Оборачивается, там только дверь.

- Выгоняешь? – морщится Василий.

Хозяюшка молчит, немного отодвигается назад, бесшумно убирая руки со столешницы, пряча под стол.

Посетитель, бросив последний взгляд, резко встаёт. Выходя щупает грудь, под одеждой находит образок на месте где жгло. Пригодился подарочек братьев-каликов, не простой дар.

Выходит. Снаружи без изменений. Медленно падает снег. Перед входом понуро стоит Ветер, дожидается. Вскакивает в седло, еще раз оглянувшись на хижину, обращается к воронку:

- А теперь, друг, давай к нашим.

Ветер ровным шагом продолжает путь ровно в том же направление, что и прежде. Невозможно определить время и расстояние. Судя по всему уже ночь, но света достаточно, словно снег и туча взяли в плен кусочек дня. Какой-то сюрреализм.

Примерно через час впереди послышался топот копыт одинокого всадника. Чем ближе сходятся, тем медленнее ход неизвестного. Наконец остановился.

- Берестов это ты? – раздаётся знакомый голос.

- Горазд, я это! – отзывается Василий, чувствуя внутренний подъём.

Сходятся.

- Ты как в порядке? – следопыт внимательно разглядывает посланника.

- Да, все хорошо, - два раза кивает Берестов. – Остальные где?

- В лагере! Где им ещё быть...

- Так вы меня не потеряли? – улыбается Василий во все зубы.

- Хватились почти сразу, - отмахивается семистрелец. – Нашли следы, поняли, что ведьмак подкараулил. Хотели идти следом, но Вольх велел всем в лагерь возвращаться.

- Почему?

- Сказал, что Ветра сам черт не догонит!

- Точно, - треплет Берестов холку воронка. – Не справились глимены, отстали. Думаю и твой Гагавет оставил бы нелюдей с носом.

- Да, дружочек мой, конечно же, не Ветер, но равных ему еще поискать надо, - довольным голосом отзывается следопыт, так же трепля холку коню.

- А ты чего по полям в ночи бродишь?

- Меня послали, тебе искать, - Горазд внимательно приглядывается к замотанной руке. – А с рукой чего.

Василий вкратце пересказывает случившееся. Спутник несколько минут молчит.

- Не знаю, что сказать на это. Тут старшие нужны – Вольх, Веселин...

- Главное я жив.

- Точно.

- Скажи Горазд, как поздно уже?

- Скоро полночь, до наших почти час ехать.

- Поспешим.

Удаляются всадники легкой рысью в дебри белой мглы, оставляя на дороге два ряда следов. Обильный снег неуклонно засыпает отпечатки копыт, будто стремится скрыть всякие знаки пребывания кого-либо на бледной равнине. Стелет перину мароссам посланцам Карачуна. Закуют трескуны землю стужей дожидаясь всевластия могучего господина. Уже скоро займет трон природы безжалостная, но милостивая госпожа Зима.

Глава 7

*****

Холодно. Моросит дождик, принесла тяжелая туча напасть с севера. Давит серая масса тоской, напоминая о приближении холодных дней. Бредет пора кода в каменных домах будет не уютно. Все будут собираться в комнате с очагом, теснится у тепла огня, даже спать в тесноте и неудобстве. Не привычны к холодам люди каждую зиму надеются, что зима продлиться недолго и не придут сильные морозы, а снег не будет глубоким, но лучше, чтобы таял по утрам.

Температура стремится к точке замерзания воды. Изо рта вырывается пар, слабый, но явно указывающий на низкую температуру. Рановато пожаловали холода в земли великого Тха. Еще пару недель должна была держаться умеренная погода, приятная для путешественников и всех, занятых тяжелым трудом под открытым небом. Пора когда не жарко и не донимает холод. Любимое многими время года.

Пара верховых преодолевают пространство по черной брусчатке дороги, соединяющей важнейшие города державы. Закутаны в дорожные плащи, прячутся от влаги. Со встречными путниками не общаются, в попутчики никого не берут. Всех кто пытается проявить инициативу, холодно, с подозрением оглядывают. Желание к разговорам у доброжелателей мгновенно испаряется. Очень подозрителен один из путешественников. Слишком сильно повадками смахивают на высокородного. По одежде не скажешь, больно просто одет, а нашивки и прочих атрибутов не разглядеть из-за плотно сидящего дождевика. Даже рук держащих узду не видно. А вдруг и в самом деле знать. Греха не оберешься. Пусть со странными людьми разбираются те, кто должен подобными вещами заниматься. Простые люди займутся свои дела, лишний риск никому не нужен. Пусть эти двое будут даже шпионами или иной татью. Но встревать в истории никому не хочется.

Неизвестные путники в пределах видимости Кобаила сворачивают на объездную дорогу. Почему-то не желают появляться в городе. Боятся проверки? Чего скрывают, от чего бегут? Никому нет дела до них. Возможно кто-то доложит тем кому следует, а возможно никто не захочет лишнего общения с представителями власти. Чем меньше мельтешишь перед ними тем целее будешь. Излишнее рвение иной раз жестоко наказывается в независимости правду ли сообщил, ошибся ли.

Уехали неизвестные, следом улетучилась проблема.

Через несколько дней, когда в приделах видимости оказались стены великого города – столицы, наладилась погода. Засветило солнце радуясь убегающим в необъятные дали рваным клочьям тучи. Ожили птицы, наполняя пространство озорным щебетом. В лицо дует теплый ветер, которому хочется раскрытья объятья, раскинут руки и впитать всем телом живительное тепло. Такой прекрасный момент бытия и не хочется думать о предстоящем. Но никуда не денешься. Приятный день для смерти.

Ахав останавливает коня, внимательно, с долей сожаления оглядывают слугу, который за дни проведённые вместе так пришелся по душе. Преданный, бесхитростный, правдивый, не боязливый, а главное не испорченный. Из такого бы вышел отличный ординарец. Жаль расставаться. Ничего не попишешь, не может взять с собой ибо жить осталось последний день.

- Вот и все, - приветливо улыбается высокородный. – Здесь мы расстанемся.

- Как пожелаете господин, - с грустью отзывается юноша, а в глазах трепещет надежда, такая наивная и простая до умиления, выдающая все помыслы.

- Хочу тебя поблагодарить за отличную службу, - натягивает Тхи-Ку маску серьезности. – Я очень доволен твоей работой. Твой отец может гордится тобой, он воспитал отличного сына!

- Благодарю Вас господин, - молящими очами взирает Кичи.

Не может вельможа ответить мольбам паренька, хотел бы, да никак. Отводит взор в сторону, рукой нащупывает в кармане обещанный цкан. Притягивает пальцем второй намериваясь щедро отблагодарить слугу и его отца. Но вспомнив алчные взгляды служки и старосты, понимает, пользы от этих денег не будет, а вот беду навлечет наверняка.

Передаёт золотой юноше со словами:

- Вот тебе за помощь. Так же забирай обоих лошадей и вещи, мне они без надобности.

- Господин, а может..., - не хватает Кичи смелости закончить фразу.

- Я, честно признаюсь, хотел бы взять тебя с собой, но не могу. Я сильно провинился перед Верховными. И скорее всего уже сегодня, на закате, вынут мое сердце из груди...

Не прощаясь, не оглядываясь уезжает в сторону города. Чувствуя взгляд паренька в спину. В голове проносятся мысли о том, что последнее время везло на хороших людей. Вначале Вешин, Метун, Дион, Пакал, потом Барма, Ашик, смотритель станции, его сын Кичи, даже те торговцы ро-со. Хороший подарок под конец жизни. Как же не хочется, уходит именно сейчас...

На развилке останавливается. Правое ответвление ведет к дороге, что соединяется с восточными воротами. Северные или восточные врата? С одной стороны не хочет прятаться, необходимо показать смелость горожанам и знати, проехать с высоко поднятой головой. Но показаться на глаза в грязной и дешёвой одежде, верхом на кляче... Какое падение – эффект будет отрицательный. А вот с восточной можно пробраться задами и безлюдными улочками, где знать практически не появляется. Привести себя в порядок и во всей красе пойти к храму ни от кого не прячась. Но и здесь есть одно но! А вдруг имение уже и не его вовсе, снова позор.

И все же решает попытать счастья с восточной стороны.

Поворачивает, пришпоривая коня принуждая к галопу, время не ждёт, скоро полдень. Необходимо успеть попасть в храм до вечера.

У восточных ворот людно, в основном безродные. Праздно шатающиеся стражники, стоят позевывая с равнодушием поглядывая на выезжающих и въезжающих, изредка проверяя подозрительных на их взгляд типов и грузы.

Тхи-Ку прежде чем подъехать ближе, поправляет плащ так, чтобы эмблема рода ярко освещалась солнцем, каждый должен видеть кто перед ними. К тому же каждого высокородного, которого не возможно распознать, стража обязана досматривать. Избежит ненужных вопросов и задержки по времени.

Подъезжает. Лица служивых отдаленно знакомы, вероятно, видел их когда служил на посылках служителей Тха. Они не очень-то обращают внимания на подъезжающего вельможу, мало ли их тут за день бывает. Привыкли. Вот один поднимает взор на лицо высокородного, меняется на глазах. Другие замечают реакцию товарища, смотрят в лицо, преображаются вслед за первым. Десятки очей неотрывно следят за ним, никто не смотрит на нашивку с родовым знаком. Они знают кто он, знают в лицо.

Глаза широко распахнуты, лица неестественно светлы, у некоторых приоткрыты рты, вздёрнуты брови и наморщены лбы. Стоят в напряжённых неподвижных позах, следя глаза за проезжающим явлением, ничего не предпринимают.

Ахаву ясно, что информация о его «воскрешении» дальше верховных и особо приближённых лиц не пошла. Значит служивым команд на арест не было. Есть шанс, что до храма доберётся своим ходом. Слухи быстро разбегутся по городу, дойдут до знати. Будет много любопытствующих, соберутся у ворот имения и вдоль дороги к храму подавшись искушению поглазеть. То что надо!

Миновал врата. Восточная часть города не самое приятное место. Место сосредоточения бараков жертвенных рабов, бедных жилищ презренных, невольничьи рынки и торжища для безродных, к которым примыкают мастерские ремесленников, а далее петляют тесные улицы с домами безродных работающих на мастеровых. Вся то пестрота тянется почти до центра города, до кварталов с жильем высокородным. Имение Ку задним двором примыкает к разделительной улице. Имения отделены от улицы высокой каменой стеной, но каждое имеет небольшие воротца, что бы слуги могли попасть на службу не путаясь у парадных входов, не портя вид. Было время когда сам пользовался ходом, что бы не привлекать внимание к собственной персоне, когда бегал на встречи с Ваей...

Сердце кольнуло, завертелись в голове вихри воспоминаний. Но в душе покой, уже скоро они свидятся и тоске придёт конец.

Проезжая мимо пустующего невольничьего рынка, замечает кучку служителей в десяток персон. О чем-то эмоционально спорят наперебой, кажется, ни на что не обращают внимания. Хочет по-быстрому проехать мимо, не вызывая интереса у служек. Не получается. Молодой служитель случайно переводит взгляд на верхового, вскрикивает, чем привлекает внимание остальных. Смотрят все разом, только в лицо иероглиф не интересуют. Все служки в столице знают высокородного Ку. Разглядывают замерев секунд пять, разом срываются и убегают подтянув полы одежд, в странной сгорбленной манере.

Это оказалось единственное приключение по дороге к дому. Немногие безродные встреченные по пути интереса не проявили, склонялись в поклоне лицом в землю пока не проедет мимо. Выдрессированные. Никто из знатных по дороге к счастью не попался. Наконец знакомая стена и родные воротца, отчего имения. Спрыгивает на землю, боковой стороной кулака стучит в воротца.

- Кто там, - доносится из-за стены незрелый голос.

- Это я, Ахав-Тхи-Ку, открывай! – приказывает высокородный ровным голосом с тенью дружелюбия.

Что-то упало, глухо стукнувшись, следом звуки шелеста, будто ветер погнал по земле кучу опавших листьев. Щелкает засов, дверь, скрипнув, медленно отворяется. В приоткрытую щель выглядывает глаз юного существа мужского пола. Глаз расширяется, вторит отвисающая челюсть. Секунда и паренёк исчезает, шлепая ногами по чему-то мокрому. Признал.

Тхи-Ку толкает не открытую слугой дверь. За не лежит перевернутое ведро посреди только что созданной лужи, на дорожке от содового домика справа, до резервуара с водой слева. Через лужу, прямо от входа, уходит вымощенная речной галькой тропинка, петляющая через вишнёвый сад.

Сколько же раз пробегал по ней... Прятался от матери, будучи малышом, а она наиграно, расстраивалась. Бежал обратно, утешать, прижимая её коленопреклоненную к детской груди ладошками, клятвенно обещая больше не огорчать. Играя с сестрами в салки, чьи озорные выходки доводили до белого каленья, а они, пользуясь превосходством, доводили до слез бессилия. Но всегда успокаивали по очереди, обнимая, позволяя, уткнутся мокрым от слёз лицом в красивые одежды, награждая слух ласковыми эпитетами. Сражался деревянным оружием с братом, постигая азы воинского искусства, который так редко находил время для младшего. Убегал в ужасе от гневного взора отца прознавшего о недостойных поступках. Который не смотря на угрожающий вид, никогда не занимался рукоприкладством к детям, но чей вид внушал непоколебимую веру, что наказание будет скорым и неотвратимым. И недавно, хотя кажется, что в другой жизни, спешил на свидание с трепещущим в груди истоком всех чувств, к той единственной, без которой не мыслил жизни...

Защемило в груди, терзает сердце тоска по давно ушедшим времена, чего никогда не вернуть, но что так дорого сердцу. Что-то влажное задрожало на веках...

Сгребает волю в кулак. Не время давать волю чувствам. Время не ждёт. Закрывшись от воспоминаний, загнав чувства в дальний угол, переступает «порога» сада. Не заботясь о лошади и имуществе, твёрдой походкой шагает по мозаике камней, между которыми торчат пучки еще живой травы.

Сад не большой, пару минут и деревья за спиной, дальше неширокая полоса с газоном, где во времена матери были цветочные клумбы. Дальше фамильный дом, два этажа из камня, прямоугольные окна, плоские крыши с мансардой окруженной по периметру крытой террасой. Со стороны сада дом так же опоясан обширной террасой, где так любили обедать в солнечные дни всей семьёй.

Терраса заполнена десятком слуг, на спуске спустившись на одну ступень стоит пожилой мужчина. Узнает, преданного слугу семьи, управляющего хозяйственными делами, старого доброго Кааша. Остальных разглядеть не удаётся, убегают в дом через дверь в солон. Успевает заметить юношу открывшего воротца.

- Господин Ахав, вы ли это? – разводит эконом руки ладонями вверх.

- Здравствуй Кааш, да это я, как видишь! – подходит высокородный Ку к лесенке из трёх ступеней ведущей на террасу.

Управляющий спускается вниз внимательно вглядываясь в лицо:

- Господин, ваш голос...

- Я знаю Кааш, всё в порядке, это всего лишь результат травмы, - успокаивает старика Ахав подставляя шею для осмотра.

Эконом обнимает хозяина с силой прижимаясь лицом к груди:

- Я так рад! Я думал, что великий род прервался... Я счастлив что вы живы господин Ахав-Тхи-Ку.

- Я тоже рад вернутся домой! – обхватывает управляющего за плечи, слегка отстраняя, заглядывает в лицо. – Скажи Кааш, моё имение еще принадлежит мне?

- О, да господин, практически оно всё еще ваше, - озаряется счастливой улыбкой лицо старика. – Но...

- Но, что? – побуждает Ахав к разговору замявшегося Кааша.

- Сейчас оно под управлением другой семьи.

- Другой семьи!? Чьей?

- Ну как же ваше высокородие...

- Дядюшка Кван, не так ли.

- Конечно господин, - спешно кивает улыбающийся эконом. – Разве мог он оставить без присмотра имущество своего любимого...

- Хватит Кааш, - резко обрывает Тхи-Ку, морщась, будто укусил лимон. – У меня мало времени. Мне нужно по-быстрому привести себя в порядок – умыться, переодеться в парадную одежду...

- Да-да, господин, - по-юношески взбегает по ступенькам управляющий. – Сейчас всё будет, не извольте беспокоиться. Мы даже ваши доспехи починили и вычистили, церемониальный копеш.

- Доспехи мне сейчас без надобности, а вот оружие принесите, - распоряжается высокородный Ку следуя за Каашем.

Обычно тихий дом ожил, зашумел. Кругом суета, говор, звон посуды, плеск воды, лязг железа, шорох, скрип... Стараются слуги желая, угодит "воскресшему" господину. Пугливо поглядывают на страшный шрам, но работу делают исправно. Уложились в пределах часа.

Ахав стоит перед зеркалом, где отражается в полный рост. Давно не было столь чистой одежды, пахнущей чистотой и дорогими благовониями. Отражение в зеркале отличается от привычного, давно не смотрелся в рост. Заметно похудевший по сравнению с полугодовой давностью. Зато черты лица стали четче, взор спокойнее, а лик безмятежнее. Больше основательности, осанка все так же горделивая, но еще появилось нечто новое, подпитанное самодостаточностью, отсутствующее ранее. Исчезла задиристость, раздражение, стерлось написанное на лбу вечное желание всем чего-то доказать.

Одежда выгодно подчеркивает преображение. Строгая черная куртка плотно облегающее тело, из-под которой выглядывают белые кружевные манжеты и воротник козырем. На плече блестит нашивка с расшитым золотом родовом знаке. За спиной монохромный плащ – гордость светской знати. Готов к походу.

Прячет за пазуху туесок с посланием волхвов, поправляет церемониальный копеш с рукоятью, усыпанной самоцветами.

- Открывайте главные врата, мне пора, - приказывает Тхи-Ку, разворачиваясь на каблуках, будто на параде.

- Господин за воротами множество высокородных, - сообщает управляющий встревоженным голосом.

- Хорошо, - улыбается Ахав расправляя плечи. – Это даже к лучшему, что они там!

- Вы больше не вернётесь, - с поникшей головой произносит упавшим голосом старик.

- Да, Кааш, - бодро отзывается высокородный Ку подступая к выходу. – Это дорога в один конец.

- Нет, так недолжно быть! – в сердцах взывает Кааш, вздымая длани к лицу. – Не может всемогущий Тха, дважды посылать на погибель. Вы не должны умирать...

- Все в порядке, не волнуйся, на всё воля Тха! – Ахав слегка хлопает по плечу эконома. Подступает к выходу, давая взмахом руки команду паре юношей раскрыть створки.

Слуги отворяют врата. За ними море из черно-белых и черно-красных одежд. Знать заполонила дорогу, ведущую к главному храму. Их сотни. Слетелось воронье на падаль.

*****

К лагерю прибыли за полночь. Все спали, у костра ждал Вольх. Вкратце выслушав истории, решает отложить обсуждение до утра. Отправил Василия спать, не позволив заняться Ветром, поручив заботу об уставшем животном Горазду.

Пока готовился к ночлегу, из-под одеяла выглянул Веселин, окинул с ног до головы вернувшегося, быстро спрятался под войлочное укрытие. Остальные либо крепко спят, или, что вероятнее, не подавали виду. Не хотят красть у товарища минуты сна, после тяжелого дня.

Берестов заснул, как только положил голову на импровизированную подушку.

Утро. Василий приподнимает края одеяла, под которым спрятался с головой накануне, дабы падающий снег не попадал в лицо. Одеяло поддаётся с трудом, сыпется на лицо снег, сгоняя остатки сна. Насыпало прилично. Внешний мир встречает бледно-голубым рассветом. Возле очага копошиться Добруша, расчищает место для дров. А вокруг виднеются белые холмики на заснеженной равнине. Докуда хватает глаз, белая вуаль укутала землю. Местами торчат серобокие копны прикрытые белой шапочкой, топорщатся голые деревья, словно трещины в монолитном полотне. Изредка проглядываю грязные кручи оврагов, резко выделяясь чернотой на светлом фоне.

От тучи почти не осталось следов. Далеко на юге, у горизонты толпится серая масса, следом, нагоняя, спешат драные клочья облаков. А зенит и северная часть чисты как никогда. Над головами не вероятно глубокое небо радующее взоры чистейшим голубым сводом.

Легкие наполняются влажной свежестью. На удивление не холодно, около ноля, режущий глаза хрустальной чистотой воздух замер в предвкушении теплого дня.

Вот одна снежная горочка зашевелилась, другая. Встают соратники выбираясь из под сугробов, как медведи шатуны, разбуженные раньше времени. Недовольно ворчат, ненужные заботы подвалило за ночь. Выискивают под снегом запорошенные вещи. Обычное утро, за исключением снега. Но сборы идут споро. Не заметно наступает время трапезы. Ватага собирается у костра.

Берестов еще раз для всех рассказывает о приключившемся прошлым вечером.

- Тревожит меня видение о битве с черноградцами, второй раз вижу его, - под конец рассказа говорит он. – Все в точности, как и первый раз, я тебе Вольх рассказывал.

- Помню, - отвечает десятник принимая из рук Добромила миску с кашей. – Надеюсь, ты Василь не запамятовал, что я тебе на это сказал.

- Ничто не предопределено, а видение всего лишь наибольшая вероятность из возможного, - постукивает посланник выпуклой стороной ложки по подбородку поглядывая на тлеющий костёр. – Но то что мне снова пригрезилась наша гибель, подвигла к мысли, что образ послан мне специально, что бы я поверил в это!

- Не исключено, - кивает Вольх проглотив кашу.

- Чем дольше об этом думаю, тем сильнее моя уверенность, что видение поддельное.

- Но и совсем от него отмахивается не стоит.

- А еще эта знахарка, - Василий вяло ковыряет ложкой еду. – Кто же она такая?

- Что думаешь Веселин? – наморщив лоб обращается Вольх к знахарю, поглядывая из-под вздёрнутых бровей.

- Есть у меня догадка кто это был, - покачивает травник ложкой возле уха. – Я думаю это Безмолвная Эмма.

Десятник опускает голову, упираясь взглядом в дно миски, бессмысленно размешивая кашу. Пожевав губами не отрывая взгляда согласительно кивает.

- А кто это? – интересуется посланник.

- Вот-вот, мне тоже интересно, - проявляет любопытство Горазд. – Впервые слышу.

Остальные увлеченно следят за Веселином, по глазам видно, горят любопытством. Только Тихомир с Мазуром хитро улыбаются, делая вид, что знают больше других.

- Безмолвная Эмма, была травницей на Змиевом острове, - прожевав, рассказывает знахарь. – Лечила всех подряд. Молва о ней по всей Торговой лиге шла. Люди к ней тянулись. Это не понравилось святому престолу. Поймали её инквизиторы, долго пытали, отрезали язык и хотели сжечь на костре как ведьму.

- Вот же..., - слетело с уст Макара, но под строгим взглядом Воислава умолк, прежде чем закончил фразу.

- Но ей каким-то образом удалось сбежать, - продолжает травник. – Перебралась на Русь и как поговаривали, поселилась именно в этих краях. Но вот людей с тех пор не жалует, на глаза никому не показывается. Заботится только чудах и нелюдях, все почти как у меня.

- Никому не показывается? – переспрашивает Василий с широко раскрытыми глазами под приподнятыми бровями. – Тогда зачем меня призвала?

- Меня тоже удивляет, - поглаживает Веселин бороду. – Она всех сторонится, даже волхвов, не говоря о подобных мне. Сам я о ней прознал от чуд, что приходили за помощью.

- Меня больше другое волнует, - вступает в разговор Вольх. – Не связана ли она с ведьмаком.

- Теперь даже не знаю, что и думать, - покусывает губу знахарь. – Слишком явны совпадения. Такое чувство, что глимены боярина нашего специально гнали к ней.

- Я то же об это подумал, - поддакивает Берестов.

- Но главное, зачем ей понадобилась твоя кровь? Я точно знаю, что чародейством на крови не владеет. Она сильный травник, как и я, не больше!

По утреннему снегу, по направлению к одинокой хижине под старым деревом, ступает конь. Верхом черноволосый всадник, похож на того, кто был здесь вчера вечером. Следом на приличном расстоянии бредут четыре тени, безмолвных верховых существ.

Названный гость останавливается перед дверью хижины, внимательно осматривает округу. Удостоверившись в безопасности, спрыгивает, подняв клубы снега. Подходит к двери на расстояние одного шага. Ждёт.

Через мину дверь отворяется, на порог выходит старая женщина в лохматой накидке, лицо скрыто капюшоном.

- Здравствуй Эмма, - обращается к ней посетитель.

Хозяйка молчит, стоит не подвижно.

- Я знаю, - ухмыляется мужчина. – Моя персона тебе не по нраву. Поэтому перейдём к делу.

Замолкая ожидает хоть какой-то реакции, но собеседница никак не проявляет себя.

- Он был здесь?

Едва заметный кивок.

- Ты показала ему картину их гибели?

Кивает.

- Хорошо, очень хорошо! – на лице мужчины цветёт улыбка подобно розе радующейся теплому солнцу. – Ты добыла то, что я просил?

Женщина некоторое время стоит не шелохнувшись, будто сомневаясь в правильности сделанного. Глубоко вздохнув протягивает руку с медным кубком. Черноволосый, поспешно выхватывает сосуд из рук, но медленно, боясь расплескать подносит к лицу. Глаза широко раскрыты, заглядывает внутрь. Очи расширяются, уста расплываются в широченной улыбки, вид как у кота налакавшегося сметаны. Жмуриться, крутит носом над посудой, втягивая воздух резкими вдохами. Замирает на минуту в задумчивости взирая в снег через медный край. Не теряя сосредоточенности во взоре, поворачивает к чаше левую сторону головы будто прислушивается, потом правую. Отводит лицо в вверх сведя брови к переносице, поджимает нижнюю губу. Пару секунд подумав, вновь склоняется к кубку чуть не впечатав лоб в медную окружность. Некоторое время стоит с закрытыми глазами. Опять отодвигает лицо от сосуда ещё больше нахмурившись, приподнимает на уровень лица разглядывая со всех сторон. Не удовлетворившись осмотром, запускает руку внутрь, но тут же вынимает. Три пальца измазаны красным. Принюхивается чуть не ткнувшись кончиком в кровь, хмуриться сильнее, наконец пробует на вкус самым окончанием языка. Лоб распрямляется глаза гаснут, губы слегка выпячиваются а уголки опадают.

Выплескивает буро-алую жидкость на белый снег, следом бросает кубок. Смотрит влево вдоль плеча склонив голову.

- Вот значит как... – вздыхает мужчина ни к кому не обращаясь. – Нет у него силы. Все как у всех. Но тогда как?

Поднимает взор на старуху в надежде хоть что-то узнать. Но она подобно изваянию из камня, не пошевелится.

- Как он отражает мои атаки? – вопрошает сердито черноволосый. – У него было что-то с собой? Его кто-то хранит?

Но хозяйка стоит не проявляя себя, будто ей все равно, помогать больше не намерена. Вопрошающий в ответ надувает щеки сводя брови к переносице:

- Ясно, помощи от тебя больше не будет.

Лезет под полу одежды, вынимает на свет наполненный мешочек. Действо сопровождается древесных скрипом. Протягивает старушке.

Из под накидки, подобно кобре, резко вылетает рука, хватает вещь. Так же поспешно возвращается назад. Женщина обеими руками прижимает мешочек к груди, склоняется словно хочет обвить приобретение телом. Медленно пятится в сумрак помещения.

- Это то, что ты хотела от моих покровителей, - с ничего не выражающим лицом молвит посетитель. - Наша плата за помощь. Теперь мы квиты. Ты свободна.

Дверь хижины с легком щелчком затворяется. Мужчина разворачивается, но задерживаясь взглядом на пурпурной кляксе. Вздыхает бормоча под нос:

- Жаль, что до покровителей далеко, а то бы они нашли лучшее применение столь ценной добыче. Жаль, что у меня нет знаний и способностей к чародейству на крови.

Резко вспрыгивает на лошадь, не оглядываясь поворачивает на север. Рысью спешит к одному ему известной цели. А следом жуткими тенями скользят мрачные всадники.

Через пару часов после завтрака, достигли деревеньки, стоящей несколько в стороне от тракта. Поселение в полсотни дворов выглядит безлюдной, только брехливые собаки оглашают звонким лаем округу, да у западного края, что упирается в сосновый бор, мелькнуло несколько силуэтов. Похоже, местные напуганы слухами, ползущими по округе, но не настолько что бы покинуть насиженные места. Просто сторонятся чужаков.

В спину светит яркое солнце, теплое почти по-летнему. Снег подтаял, обнажая дорогу и макушки возвышенностей. Нагревает спину так, что хочется снять одежду, но прохладный воздух не даёт расслабиться. Чудиться, что не очень на дворе, а весна. Солнце, взбираясь по небосклону, усиливает неуместную иллюзию. Теплеет. Если так дело пойдёт, то к вечеру белая радость превратится в грязь.

В ноздри бьет сырость, запах мокрой древесины и бодрящий аромат хвои, что испускает впереди стоящий сосняк. Навивает воспоминания о праздновании Нового года из той, неизвестно где оставшейся прошлой жизнь. Засосало под ложечкой от сладких воспоминаний шоколада в хрустящих обёртках и красивых упаковках, резкого запаха цитрусовых и обильного застолья...

Берестов трясёт головой, сгоняя наваждение. Не хочется, грустит в прекрасный солнечный день. Не так много радости выпадало в последние полгода, что бы портить ностальгией.

Дорога с окончанием деревушки, ныряет в лес. На въезде встречают две сосны исполины, чьи вершины, кажется, теряется в недоступной выси. Развесистые лапы образуют над дорогой подобие навеса на недосягаемой высоте, а нижние две трети ствола голая кора, подобна дну высохшего водоёма, топорщатся старые обломанные сучки отмерших ветвей. Сверху иногда капает, будто недавно над лесом прошел дождь. Тает на лапнике снег и срывается вниз весомыми каплями, ощутимо бьёт по открытым участкам тела.

В чаще из-за плотных рядов деревьев солнце почти не светит. Не припекает, желание скинуть лишнюю одежду пропадает. В многочисленные мелкие просветы, подобно прожекторам пробиваются лучи света. Искрится мокрый снег подобно слиткам серебра, неисчислимых сокровищ, которых так много в бездонных сундуках Мороза-Карачуна. Глядишь, сам выйдет из-за могучих стволов, проверяя дела трудов своих. Тряхнёт могучей бородой и посыплется драгоценный иней, ударит посохом, застынет все попавшее под касание скипетра. А где-нибудь, под пушистой елью греет руки Настенька, злою волей высланная на верную погибель, не зная что вот-вот состоится судьбоносная встреча, а жизнь повернётся удачею. Присмотришься, и может быть, мелькнёт на дальней тропинке силуэт Иванушки, рыщущего в поисках жилища злой колдуньи, ведомый светлейшим чувством к той единственной, ради которой бьётся сердце. А может на прогалинку выйдет снегурочка играющая со снегом, братом родным, истомившаяся в зное лета, заскучавшая по студёной поре – родной стихии. Или почудятся меж деревьев взлохмаченные мужички-лиходей с дубьём на руках, что поджидают добычу с толстым кошелем, да малой охраной. Глянешь дальше в дебри, различишь притаившуюся у опушки избушку на курьих ножках, полную волшебства и неожиданностей. Или вдруг, обгоняя караван, пронесется, заметая путь, тройка Снежной Королевы, за чьей хрустальной каретой на привязанных санях резвится озорной мальчишка с кусочком льда в сердце. Вскинь голову, и случится нежданное, увидишь летящую ступу с черной чаровницей, спешащей по своим не праведным делам. Здесь за каждой веткой чудо, за деревом волшебство, в дебрях тайна, а на тропках сказка.

Где как не здесь в краю Белоградском подобное может стать явью.

Путь через «сказочный» лес занял пару дней, всё время пути не оставляло ощущение, что в любой момент может приключится волшебство. Солнце раздробленное ветками грело не давая послабленья. Снег частично прикрытый от светила, тает медленно, постепенно превращая дорогу в водоём. Копыта лошадей месят мокрую жижу, громко хлюпая, порождая впечатление, что округа превращается в болото.

По пути один раз встретился конный разъезд. Лишних вопросов не задавали, ограничились приветствиями и удалились в восточную сторону. Раз нагнали торговый караван, путники были на привале, обмен любезностями и не останавливаясь далее.

Лес кончился внезапно, будто отрезало. Исчезло сказочное наваждение будто кто топором обрубил. К лесу вокруг двух холмов примыкает посёлок Красная балка. Сотни добротных домиков с широкими улицами охваченных заборами без оглядки на экономию, обильно выкрашенных темно-красной охрой. Вершина одного холма приспособлена для защиты от нежданных лиходеев. Обнесена частоколом по валу вокруг, а вершина защищена срубной стеной и воротами туннельного типа в единственной шестиугольной башне. Над стеной выглядывает маковка деревянной церкви. Меж холмами течет речушка, зажатая обрывистыми берегами смотрящих на мир кручами из красноватой глины.

На южном берегу, за посёлком на поле, расположился военный лагерь. Множество палаток и шатров заполонили местность. Везде кони, люди, подводы. Всё чем-то заняты, иногда стоянку покидают группы людей, один верхом в арьергарде с подводами, другие пешими колоннами меся грязь вслед за груженными телегами и кибитками.

Посольская ватага, объехав село по северной окраине, направляется к переправе. На спуска сцепились две подводы, каждый хотел проскочит узкое место первых. Возницы не спешат освободить дорогу, ругаются выясняя кто прав, а кто не очень. Мешают проезду. На другом берегу, присматривающий за переправой дружинник, быстро переправляется на очередной подводе через брод. Подступает к спорщикам, грозно отчитывает нерадивых мужичков, помогая расцепить повозки.

- Слушайте, а не наш ли это Касьян там разоряется, - апивстав на стременах высматривает служивого Горазд.

- Ага, кажись он, - поддакивает Макар. – Жив бродяга.

- Ну, да он, - широко улыбается Вольх.

Разрешив ситуацию с затором, названный Касьяном, не обращая внимание на приближающуюся группу верховых, ищет возможность для переправы обратно. Нашел очередную подводу, собираясь вскочит на козлы.

- Касьян, а ты что, с нами даже не поздороваешься, - окликает знакомца Вольх.

Дружинник, резко выпрямляется, и будто насаженный на кол, поворачивается всем телом не изгибаясь. Глаза на выкате, а лицо бледное.

- Братцы, не уж-то это вы! – снимает шапку прижимая к груди смотря во все глаза на людей посольской ватаги.

На глазах выступают слёзы, что бы скрыть чувства накрывает лицо предплечьем пряча очи в изгибе локтя. А потом резко подскакивает к всадникам, похлопывая по бедрам между кем проходит, твердит:

- Как же я рад, как я рад...

- Эх ты, пень замшелый, - хлопает Вольх по плечу старого товарища. – Вот и свиделись.

- Вы живы, вы вместе, - сверкают влагой радости ясные очи служивого. – Как же это здорово!

- А мне твоё лицо знакомо, - подаётся вперёд Берестов, пристально вглядываясь в Касьяна.

- Не уж-то не признали? – светится надежда в глазах.

- Ну как же, - спешит на помощь Макар. – Он же с нами был в посольском поезде, служил как и мы у Твердовича в дружине.

- Что-то не припомню, - шевелит бровями Василий, то сводя вместе, то изгибая поочерёдно, натужно переворачивая в памяти пласты пережитого.

- Касьян, после стычки на берегу Срады и еще несколько служивых, раненых назад вывозили, - уточняет Вольх.

- Точно, - шлёпает посланник себя по лбу ладошкой, - теперь вспомнил.

- Вот, как там, остальные вот? – выспрашивает Мазур.

- По разному, - вздыхает Касьян. – Двое умерли по дороге, еще один в Погосте-на-Исшре. Часть осталось калеками, кто-то, после известей о Твердовиче, решил на службу не возвращаться. Остальные же вместе с десятником Гориславом пошли в дружину к Борису Белокаменскому, всего дюжина человек. Я вот с Девятко и Третьяком подались в Ведичьев, в родные места.

- Так Девятко значит поправился? – радостно подпрыгивает в седле Макар.

- Зажило как на собаке! Жив, здоров и не кашляет, - усмехается Касьян, и тут же спохватившись. – Да чего это мы тут на дороге стоим, давайте к нам на постой.

- С радостью, - отзывается посланник. – Но нам надо к Князю на доклад!

- Тююю, - вытягивает служивый губы трубочкой. – Какие бы важные вести ты не вёз, державушка сегодня никого не примет.

- Думаешь, - хмурится Берестов.

- Знаю, - широко улыбается Касьян. – Дел у него не в проворот. Он один всем заправляет. Бориса нет, не прибыл еще со своей дружиной. Так что давайте сначала к нам, пообедаем.

- Доложить надо, - выдыхает Берестов, понимая правоту собеседника.

- Так Горазда пошлём, доложит куда надо, - предлагает Вольх, явно склонный продолжить общение с бывшими сослуживцами. – Князь то где?

- Так вон в башне расположился, - указывает Касьян на вершину холма с деревянной крепостью.

Семистрелец вопросительно взирает на посланника, получив утвердительный кивок, без лишних слов уезжает к месту назначения.

Переезжают вброд на другую сторону. Оказалось не глубоко, человеку будет по колено. Старый знакомый указывает путь, болтая обо всём без умолку, охотно отвечая на вопросы старых товарищей. Изредка бросает настороженные взгляды на Берестова.

Продрались к нужному месту. Суетится народ, почти все служивые, шумно, гомон стоит без умолку. Все что-то делают, либо куда-то спешит, толкаются, ругаются, смеются. Кто-то явно пакуется, но делает без спешки, основательно сворачивают палатки, с осторожностью укладывая на воза. Убирают за собой.

Достигли длинного серого шатра, возле которого обосновался широкоплечий кашевар, совершенно лысый, но с длинными черными усами аля Семён Будённый.

Провожатый направляется к нему.

- Деруня, здорова!

- Каши нет, ребятки все съели, обед давно прошел, - не понимая глаз отвечает кашевар, перекладывая плошки со стола в короб.

- Деруня, я же не для себя! – пытается уговорить Касьян.

- Сказал нет! Значит нет! – непреклонен усач.

- Так это же княжеский посланник Берестов, - выкладывает железный, по мнению Касьяна, аргумент.

- Да ну! – поднимает Деруня взор рассматривая посольскую ватагу. – О, Вольх.

Десятник кивает в знак подтверждения.

- Этих накормлю, - приветливо улыбается кашевар, чей голос стал подобным сладкой патоке. – Ставьте животинку на отдых, а сами давайте внутрь. Сделаю всё как надо!

- Горох? – хмуря брови вопрошает Добромил.

- Обижаешь! – подбоченивается усач, выпячивая грудь.

Команда разом повеселела. Быстро расседлали коней, пристроили имущество, подбадривая друг друга скопом заваливают внутрь шатра. Всю длину занимают два ряда походных столов, обставленные скамейками. На правом краю первого ряда, под полотенцем что-то бугрится. Макар из любопытства заглядывает под краюшек. Там надломленный ржаной каравай. Следом Касьян с лотком заставленным тарелками.

На обед перловка с мясом и овощами. Принялись за поздний обед. Кашевар принес парящий котел со сбитнем. Хоть и голодные но вопросами Касьяна завалили. Только новенькие, да Берестов не участвуют в разговорах, все слушают.

Под конец трапезы заявился Горазд, первым делом к посланнику:

- Доложил. От князя приказ, явится на доклад завтра в полдень.

- Благодарю, - кивает Василий. – Присаживайся, пообедай.

Деруня предложил добавки. Повар он от бога, простую перловку превратил в изысканное блюдо. Предложение благосклонно приняли.

Старый знакомый в центре внимания, почти не есть, некогда, рассказывает без умолку, живо жестикулирует с горящими очами, светится от счастья.

- А вы про нашего князя новость то слышали? – начинает новую тему Касьян которого на радостях понесло.

- А чего с ним? – напрягается Вольх забывая о каше вскинув тревожный взор на рассказчика.

- Да с державушкой нашим все хорошо, - лыбится Касьян не замечая реакции десятника. – Он дочку свою, Милославу, замуж выдаёт. Уже и просватали.

Над столом нависает ледяная тишина, глаза присутствующих устремлены на говорящего, лица покинул радостный вид, взоры настороженные.

- За кого вот? - подаёт за всех голос Мазур, менее остальных подверженный эмоциональным перепадам.

- Решили с чужими не связываться, свои лучше будут, - широко улыбается Касьян, не правильно истолковав реакцию товарищей. – Вот с боярами Морозовыми и сговорились!

- Род Морозовых большой, - с тяжелой интонацией в голосе говорит Добромил. – Парней на выданье у них много. Уточни за которых Морозовых?

- Да как за которого, - Касьян неуверенно оглядывает сидящих за столом. – За Левонтия Тимофеича, что при тайном приказе у Бориса...

Лица слушателей мрачнеют, взгляды ложатся на рассказчика пудовыми гирями, приводя в смятение. Безмолвные, неподвижные, смурные - насыщают тишину неловкостью.

Берестов, отводит взгляд, чтобы товарищи не видели очей. Чем-то жжет глаза, трепещет сердце, в голове сумбур, пустота в груди, веют в душе ледяные туманы. А в памяти играет образ смеющейся Милославы. Бьет по ушам взрывной волной её возглас — Василёк! Сотрясает возглас из памяти сознание до тошноты.

Жжет в груди, хочется сгрести одежду в горсть, да рвануть со всей силы, обнажая сердце. Убежать куда-нибудь от всех подальше, да так быстро что бы тело холодило ветром. Нет, нельзя бежать, они поймут, но это совсем не то, что может позволить себе. Тяжела ноша, но тащить её надо на виду у товарищей, не сгибаясь. Но так хочется завыть диким зверем, забиться в какой-нибудь угол, выпуская на волю кручину, повыть как волк на луну.

- Я чего-то не то сказал, - хлопая ресницами, пригибается Касьян, будто ожидая подзатыльника.

- Нет, все хорошо, - не сразу отвечает Василий отодвигая посуду и обхватывая горячую кружку пряча взор в сполохи пара над дрожащей жидкостью. – Лучше от тебя узнать, чем от князя в неподходящей ситуации.

- Я ж не знал..., - пытается оправдываться вестник печальных известий.

- Касьян, - обрывает старого товарища Вольх. – Ты не в чем не виноват, да и не венит тебя никто. Не нужно оправданий. Просто помолчи.

Властвует под пологом тишина. Если не учитывать гомон и суету за матерчатыми стенами шатра. Лица товарищей серьезны, каждый думает о своём. Только Касьян огладывает всех с тревожно-растерянной миной на лице, Гордей больше озабочен печалью старшего чем причинами её породившими, да молчаливые Зуёк с Тихомиром – первый непонимающе хлопает ресницами, второй с загадочной хитрецой созерцает происходящее.

На этом закончился обед и праздные разговоры.

*****

Ступает твёрдо, каждым участком тела ощущая сотни пар уставленных глаз. Вокруг дороги к храму толпятся вершители судеб державы, пестрят черным, белым и красным. Кажется вся знать столицы собралась поглазеть на того, кто идёт к смерти.

Ахав спокоен, сердце бьётся ровно. В сознании всплывают образы предков, всех от основателя рода тысячи лет назад, до отца и брата. Их великие дела отдаются звуком доблести в каждом шагу последнего живого потомка. В жилах бурлит кровь героев и великих полководцев, тех кому величием обязана держава. Они вели армии в поход, свершали подвиги, сражались, страдали и умирали. Лучшие сыны отечества жизнью и кровью платили за право быть и продолжатся роду. И он, их потомок, не может ударить в грязь лицом, не может даже дрогнуть или споткнутся под взглядами завистливой знати. Ведь среди них вряд ли найдется хотя бы один, чей род сравнится с древностью рода Ку. Ведь таких едва наберётся с десяток на всю державу. Даже роды верховных не столь древние. А уж про славные свершения предков и говорить не приходиться.

Высокородный Тхи-Ку чувствует в жилах наследие каждого из предков. Осознание подобного заставляет расправить плечи и держать голову высоко поднятой, а в будущее смотреть с бесстрашием. Нет дела до суеты мелких родов, до их зависти и надменного пренебрежения. Напротив взоры этой своры придают сил, гордости и непоколебимости. Ступает будто это он властитель мира. Да именно сейчас, в этот час, Ахав величественен и всемогущ, потому что идет на смерть без страха и трепета. Нет страха и сомнений, а они вокруг жалки и трепетны, ибо чувствую собственную ничтожность перед ним.

Высокородные не считают нужным скрывать эмоции, говорят вслух и он их слышит, весь спектр эмоций.

- Это Ахав-Тхи-Ку...

- Этого не может быть!

- Он жив, он здесь.

- Да как он посмел вернуться.

- Почему он не умер?

- Теперь его казнят, как отступника.

- Последний из рода Ку сполна заплатит за высокомерие рода...

- Воздастся по заслугам!

- Это безумие, вернутся после всего...

- Разве это не глупо, вот так...

- Но почему?

- Зачем?

- Как глупо...

Шипение слов вьётся вокруг, будто кольца удава наматываются на тело, желая удушить добычу. Да вот только гад выбрал не ту жертву, не по силам ему тот, кто ни к чему не привязан, даже к жизни и свободен от страха, но полон решимости.

Кто-то из знати взирает с презрением, раздражением, недовольством, даже злобой, но большинство удивлены. Именно возгласы и взгляды последних радуют сердце Ахава, это знак того, что все делает правильно и его последние часы запомнятся многим. А ведь пресыщенную знать очень трудно удивить.

Но все же в толпе нет-нет, да мелькнёт сочувственный взгляд. Это озадачивает, значит есть среди знати кому не безразличен, даже симпатичен. Получается не всё так просто в среде высокородных.

Врата храма. Огромные черные створки украшенные геометрическими фигурами. Перед ними гвардейцы Тхэ-Та-Дана, по три перед каждой створкой. Статные безэмоциональные воины в черно-красных одеждах с явным преобладанием алого. Держат в руках церемониальные топорики, но которые разят не хуже обычных боевых. Гвардейцы расходятся, двое хватаются за огромные кольца в воротах и медленно растворяют их, но лишь на столько, что бы один человек смог свободно пройти.

Вступает. Створки затворяются за спиной издав протяжное эхо. Габбровая площадь перед входом в храм. К дверям ведёт лестница из тринадцати ступеней. На каждой по краям стоит по гвардейцу. Еще двое перед багровыми дверьми храма.

Поднимается. Служивые без слов отворяют и эти двери, но раскрывают настежь. Входит. Створки закрывают. В храме мрачно и только в центре квадрат света за которым стоит едва различимый трон верховного служителя. Там восседает Тхэ-Та-Дан. Свет слегка высвечивает кисти рук и колени сидящего, но вот лица не различить. Заходит в квадрат света, как и положено. А ведь последний раз стоял здесь, каких-то пол года назад.

Чувствует взор верховного, как и десятки а может сотни глаз служителей. Что прячется в темной глубине храма, но зорко наблюдают за прибывшим.

- Ахав-Тхи-Ку? – звучит бесстрастный голос Тхэ-Та-Дана.

- Да, это я! – слегка кланяется Ахав.

- Да как ты посмел придти сюда? – звучит наполненный неприязнью голос властителя.

- На то не моя воля! – полным достоинства голосом отвечает Тхи-Ку.

- А чья же? – звучат насмешливые нотки в речи верховного.

- Я здесь по воле Белых старцев из Великого леса, - спокойно держит ответ высокородный Ку. – Я принёс вам послание от них.

Кажется, рука Тхэ-Та-Дана вздрогнула. Или показалось. Не уж-то он боится вестей Белых старцев?

Тишина и не подвижность. Ничего не происходит минуту, другую. Наконец верховный приподнимает пальцы руки, не отрывая от подлокотника, кому-то давая знак. Справа в квадрат света, бесшумно, мелкими шажочками входит лысый и морщинистый служитель. Его глаза наполнены ужасом и прикованы к туеску, который держит перед собой Ахав. Дрожащими руками берётся за тубус, так чтобы как можно меньше иметь контакта с берестой. Словно молодой взбирается по ступенькам к трону, падает на колени перед верховным протягивая вперёд руки с посланием.

Тхэ-Та-Дан подаётся вперёд, так что его лицо различимо в полумраке, хорошо различимы глаза. Завороженно взирает на дрожащий в напряженных руках туесок. В лице нерешительность и коварная тень неуверенности. Брать не спешит, задумчив. Проходит несколько минут. Будто очнувшись, медленно перенимает послание Волхвов. Несколько минут завороженно смотрит на печать Лесной державы. Наконец, медленно ломает печать. Осторожно снимает крышку тубуса, двумя пальцами неспешно извлекает свиток. Пустой туесок отправляет рукой куда-то в темноту, не разобрать. Слегка дрожащими руками раскрывает свёрток, тяжело вздохнув, читает. Послание большое, чтение занимает много времени. Верховному приходится с десяток раз перебирать бумагу, скручивая верхнюю часть и раскручивая нижнюю. С каждым оборотом, руки дрожат сильнее и сильнее, к концу текста, явную дрожь невозможно скрыть.

Дочитал, бессильно роняет руки на колени, придавливая свиток. Взгляд потерянный, лицо бледное, взирает в пустоту куда-то над головой Ахава. Снова тишина и бездействие, минута бежит за минутою, но ничего не происходит. Лишь частички пыли водят хороводы в лучах света, да тихонько завывает ветер в щелях входных дверей, нарушая тягостное безмолвие.

Минут десять спустя, Тхэ-Та-Дан приходит в себя. Осторожно расправляет сверток и протягивает куда-то в темноту со словами:

- Уберите это.

Словно вспомнив о стоящем, хмуро взирая, упавшим голосом молвит:

- Ты всё ещё здесь?

- Да, - растерянно отзывается Тхи-Ку.

- Ты свободен, уходи! – опускает лоб на длань руки упертой локтем в подлокотник.

- А, куда? – дезориентирован Ахав, не понимая, что от него хотят, и что вообще тут происходит, где палачи, где цепи?

- Где ты там был перед отправкой на задание, что делал? – устало вопрошает верховный служитель.

- Э-эээ, я был смотрителем у восточных ворот, - неуверенно отзывается Тхи-Ку.

- Там тебе и место, - подтверждает воплощённый Тха.

- Что, - не понимает высокородный Ку.

- Иди, служи! – тяжелым голосом с явным раздражением приказывает Тхэ-Та-Дан.

Ахав вздрагивает, наконец, осознавая, что его никто не будет брать под арест и более того, не лишат жизни. С трудом на почему-то непослушных ногах разворачивается и сдерживаясь изо всех сил, что бы не качаться при ходьбе, направляется к выходу. Идёт с каждым шагом все ещё ожидая, что вот сейчас кто-то схватит за шиворот, повалят на землю заламывая руки, одевая цепи. Но ничего не происходит до самых дверей.

Гвардейцы отворяют створки, выпуская посетителя наружу . С их стороны нет и намека на готовность к действию, даже не смотрят на проходящего мимо. Спускается по ступенькам под равнодушными взорами служивых. Пересекает площадь, вот и огромные наружные ворота раскрываются перед ним. Выходит. Шестеро гвардейцев, стоящих снаружи, заходят внутрь и затворят за собой створки. Тишина, на улице пусто, ни души.

- Но почему? - не громко бросает в черные створы запертых дверей, растерянный и ошеломлённый высокородный Ку.

Ответа, конечно же, нет. В душе пустота, перегорел весь еще по дороге и стоя на освещённом пяточке ожидая неизбежного, как казалось, конца. Ясно одно, он будет жить, даже не арестуют и похоже вообще никак не накажут за провал. В пустой голове вяло трепещет мысль – что же случилось? Очевидно, что перемена произошедшая в решении верховного, как-то связана с посланием Белых старцев. Что же так испугало всемогущего Тхэ-Та-Дана? Но думать не хочется, в груди разливается безразличие. Решимость истлела. Бредет домой с опущенными плечами раскрасневшимся лицом и потерянным взглядом. Ведь теперь придётся жить!

По дороге никого не встретил. Но невероятно удивил возвращением эконома. У бедного Кааша чуть не выпали глаза.

- Господин, вы вернулись, - слетает с его бескровных губ.

Но Ахав, вяло отмахивается рукой. Тяжесть последних дней и пережитое сегодня навалились безмерной усталостью. Внутреннее опустошение вытягивает остатки сил, грозя повергнуть на землю, прежде чем достигнет дома.

С трудом, покачиваясь добирается до кровати, заваливается на постель не переодеваясь. Закрывает глаза, ни о чем не думая. Лежит отдыхая. Пребывает в состоянии полубдения, часть сознания отключилась, другая вяло цепляется за настоящее. После долгих минут пребывания в прострации, на несколько секунд кажется, что видит лицо отца, рядом, напротив мерцает образ матери, а по средине проявляется лик брата. Но все быстро испаряется оставляя неуверенность в правдивости явления. Проходят часы полусна, полубреда наяву.

Немного отпустило. Приходит в себя. В голове один вопрос, что теперь делать? Ведь дальше сегодняшнего дня, за время после исцеления, ничего не планировал, будучи уверенным в неотвратимость наказания. Что-то пошло не так.

Понимает, надо что-то делать, строить новые планы. Но в голову ничего дельного не идет. Завтра придётся возвращаться на прежнее место, присматривать за презренными. Не худший исход в данной ситуации. Вот там будет время поразмыслить о будущем и настоящем. Но прежде надо свести счеты с «любимым» дядюшкой Кваном, наконец расставить точки над «i».

Вечер. Пора идти в «гости» к Верховному правителю.

*****

Рдеющий закат тлеет за вершинами гор. С востока наступает ночь. Властвует над городом пурпурный вечер. В помещение царствует сумрак, подёрнутый багровым отсветом заката. Перед окном, спиной под углом почти в сорок пять градусов, сидит мужчина в массивном деревянном кресле, больше похожем на трон. В руке, застывшей в нескольких сантиметрах от губ, зажат мундштук наргиле. Голова склонена, взгляд задумчивый упирается в край стола, который он не замечает. Погружен в себя, почти неподвижен.

В голове вертятся мысли о молодом Тхи-Ку, вернувшемся вдруг из дальних краёв. Верховный служитель почему-то не казнил отступника. А это меняет многое. Ситуация становится непредсказуемой. События последнего дня сплетаются с далёким прошлым.

Череда мыслей о роде Ку тянет воспоминания о могущественном Балан-Бак-Ку. По спине пробегает холодная дрожь, в глубине вздымается забытая тревога, в груди трепет. Если бы не злой рок на полях ро-со, кто знает, что бы сейчас творилось в царстве Тха.

Взгляд привлекает бесшумно возникший силуэт в тёмном входном проёме. Лица не различить, жалеет, что вовремя не позвал слуг, что бы зажгли осветительные лампы. Четко различает статный силуэт с элементами белого в одежде и плаще за спиной.

Всё тело напряглось. Названный гость, манерами и статью уж слишком смахивает на давно почившего Балана.

- Здравствуй Кван!

О, этот голос! Он въелся в кости, часто звучит в ночи заставляя вскрикивать и просыпаться в холодном поту, что чудится за спиной, когда идёшь по залом дворца в одиночку, заставляя ёжится и боязливо озираться по сторонам. Голос, что заставлял трепетать всех жителей державы от рабов и презренных до высокородных, даже если не всех, но тех кто не трепетал, уважали его. Не уж-то дух всемогущего Бак-Ку обрел плоть. Сердце сдавило леденящими тисками, от лица отхлынула кровь, язык словно пристыл к нёбу, а челюсть свело судорогой не развести, не может ответить.

Явление во плоти не ждёт ответа, величаво, по хозяйски, но не спеша, обходит стол, постепенна вырисовываясь в лучах заката. Вот показалась шея со страшным шрамом подернутая багровым отсветом. Сердце замерло, а взгляд напряженно устремлён туда, где должно проявится лицо, в ужасе ожидая увидеть то, чего бы никогда увидеть не желал.

Шаг и лицо проявляется на свету.

- Ах, это ты, - с облегчением выдыхает Верховный правитель.

- А ты, дядюшка, ждал кого-то другого? – весело, с тенью издёвки, вопрошает Ахав-Тхи-Ку.

- Нет, просто почудилось, - вздыхает Ир-Ак разглядывая загубник.

- Не мой ли батюшка, - сдержано улыбается Ахав, но хищно сверкая очами. – Не так ли?

- Твоя правда, - пожилой человек устремляет тяжелый взгляд на гостя.

- Это из-за моего изменившегося голоса, - понимающе кивает Тхи-Ку.

- Не только, - с нейтральной интонацией произносит дядюшка.

- Что, не уж-то совесть замучила? – надменно щерится племянничек.

- Ты зачем пришел? – раздраженно вопрошает Кван, демонстративно игнорируя реплику гостя.

- Действительно, зачем? – устремляет взор высокородный Ку на тонущий в пурпурном сумраке город. – Ведь и так все ясно. Хотя, возможно, хотел во всём лично удостовериться. Услышать лично из уст того, кого считал своим дядюшкой. Задать несколько вопросов, выяснить последние детали...

Усаживается в кресло подле Верховного правителя, перекидывая через подлокотник плащ, усаживаясь так, будто он тут хозяин.

- Спрашивай, - спокойно позволяет хозяин, голосом который гость давно знает: уверенного, невозмутимого покровителя, чьё слово – это глыба.

- Хорошо, - твердеет голос Ахава. – Кван, это ты приказал арестовать меня?

- Да, это был мой приказ! – спокойно, даже обыденно отвечает Кван-Ир-Ак.

- Но почему? – в возгласе слышен отзвук боли от разочарования.

- Ты стал опасен, - по-деловому отвечает Верховный правитель.

- Вот только я об этом не знал, - возмущается племянник, сжимая кулак.

- Если бы узнал, то для нас было бы поздно что-либо предпринимать, - на высоких тонах парирует Ир-Ак.

- Для вас, - вскидывает подбородок гость, суживая глаза. – Для тебя и Ватиса!?

- Откуда ты знаешь настоящее имя Тхэ-Та-Дана? – удивляется хозяин, но тут же успокаивается. – Ну, да. Что я удивляюсь, ты ведь общался со стариком Яш-Ха.

- Сейчас я понимаю, почему вы посчитали меня опасным, - Ахав медленно набирает воздух в легкие, рассматривая нечто на плече у собеседника. – Но тревоги ваши были напрасны.

- Бережёного Тха бережёт, - спокойно парирует хозяин. – Раз всё понимаешь, зачем задаешь вопросы, к чему все эти разговоры?

- Ты прав дядюшка, - задумчиво кивает высокородный Ку. – Но все же есть один вопрос, требующий твоего ответа.

- Говори, - все также спокоен голос верховного.

- Я всегда считал, что вы с отцом были друзьями, так многие считали и считают, - начинает Тхи-Ку пристально глядя в очи собеседнику. – Но недавно я узнал, что это не так. Вы недолюбливали друг друга. Почему? И при чем тут моя мать?

- Вот значит как, - хмуриться Кван, медленно покачивая головой. – Я так чувствую, что ты не только с Яш-Ха говорил.

- Пакал тут не причем, - защищает товарища Ахав. – Он не стал распространяться на тему ваших отношений. Переправил к тебе. Но да, я общался не только с ним, о ваших с отцом истинных отношения я узнал от Вешина?

- Что? – вскидывает брови Верховный, буравя взглядом молодого человека. – Вешин жив? Я думал он сгинул вместе с Баланом.

- Его уже нет среди живых.

- Преданный пёс Бак-Ку прожил достаточно чтобы громко квакнут напоследок, - затягивается темарой хозяин глядя куда в пустоту дверного проёма. – Что же с ним стало?

- Он погиб в Чаклане, прикрывая мне спину, - сообщает высокородный Ку, - но ты не ответил на мой вопрос.

Появился слуга с горящей лампой в руке, испуганно оглядывая напряженных мужчин, мнется на входе. Кван-Ир-Ак приглашающим жестом, указывая на лампы, побуждает слугу к исполнению обязанностей. Безродный, ежась и периодически косясь на знатных мужей, спешно запаляет четыре лампы, не задерживаясь, сутулясь покидает комнату. Помещение обволакивает мягкий желтый свет, располагающий больше к душевным разговорам и уюту. Струится к потолку тонкая струйка дыма, лениво подрагивая от оконной тяги. Напоминает о былых вечерах проведенных в теплой обстановки и праздных разговорах.

Щемит сердце Ахава, все кануло в бездну небытия, не бывать подобным вечерам впредь. Сейчас они лишь забивают последний гвоздь в гроб прошлого.

- А ты уверен, что хочешь знать правду, - поднимает решительный взор дядюшка, - ты готов жить с этими знаниями? Ведь назад дороги не будет, а то что ты услышишь тебе может сильно не понравиться.

- Дядюшка, я уже давно взрослый мужчина и отдаю себе отчет о возможных последствиях, - усмехается Ахав. – Я догадываюсь, что я могу услышать. Уверен и хочу знать правду.

- Ну тогда слушай, - усаживается поудобней Верховный правитель, глубоко затягиваясь дымом из наргиле. – Твоя мать была красивейшей женщиной во всём благословенном краю Великого Тха. Тогда ей не было равных, да и возможно сегодня мало кто с ней сравниться.

- Я это знаю, - реагирует Тхи Ку.

- Но была у неё одна слабость, - рассказчик замирает на минуту смотря куда-то в угол, будто решая, стоит ли говорить правду. – Она очень любила мужчин. Вокруг неё вились толпы поклонников, ей дарили дорогие подарки, которые стоили немалых средств, подносили сотни рабов или даже земли. За нее бились на дуэлях, рвались в походы, что бы прославиться и обратить на себя её внимание, свершали множество других безрассудных поступков. Но она выбрала твоего отца. Многие тогда не могли понять, почему именно он. Балан не был красавцем, не швырялся дорогими подарками, не слагал витиеватые комплементы, можно сказать он был посредственностью, на фоне десятков ярких претендентов. К тому же он был юн и не опытен, а славных дел за ним не числилось. Но всё же у него было одно решительное преимущество. Но об этом потом.

- Это ты специально так строишь рассказ, что бы я внимательней слушал, - усмехается Тхи-Ку.

- Дослушай и ты всё поймешь, - грустно отвечает Кван. – Что касается меня... Твой отец вытащил меня из провинции, уговорив поучаствовать в столичных интригах. Побороться за место Верховного, он был убедителен. Вот тогда-то я и познакомился с твоей матерью. Меня не мало удивило, что вокруг замужней женщины отирается множество мужчин. Но тогда отнёс происходящее на странности столичной жизни. Но чем чаще я общался с ней, тем больше привязывался. В конце концов, я полюбил её. Да, я любил твою мать!

- Вот значит в чем дело, - настала очередь Ахав погрузиться в задумчивое состояние. – Это многое объясняет.

- Не спеши с выводами, - грустно улыбается Ир-Ак. – Вначале думал, что это я один такой герой, что обставил всех и Балана в том числе. Но действительность оказалось жестокой. Со временем я узнал, что твоя мать проявляла благосклонность не только ко мне. И что Бак-Ку обо всё был прекрасно осведомлен...

- Что ты этим хочешь сказать, дядюшка? – напрягается Ахав, склоняя голову и расширяя ноздри.

- А ты слушай, племянничек, слушай, раз решил узнать правду, - криво скалится старший, но с отсветом печали в очах. – Твой отец, на удивление не был таким как все. Он относился к твоей матери как другу, в каком-то смысле по отечески или даже по братски и уж в последнюю очередь как к жене. Он, что меня поражало, не был собственником. Потворствовал её слабостям, даже во многом, да нет во всём шел ей на встречу. Всегда был за неё горой и не позволял никому даже дурного или грубого слова о жене произнести. Он на удивление был абсолютно не ревнивым, странное но в тоже время решающее качество. Я думаю именно это всё и определило выбор твоей матери и она не прогадала.

- А не клевещешь ли ты, дядюшка, на моих родителей, - мрачно молвит бледный гость, сжимая кулаки до побеления костяшек.

- Уймись, юноша, - озаряет уста хозяина снисходительная улыбка. – Балан-Бак-Ку использовал слабости твоей матери к своей выгоде. Почти никто не был способен в нежных объятьях красавицы не ответить на её вопросы. Они понимали, кому могут попасть озвученные сведения, но тем не менее рассказывали все, что она желала. Да и я был не лучше, таял в лучах её очарования как воск на огне и из моих уст вытекало все слова, которые им были нужны. Вот что может сотворить с мужчиной женская магия... А ей она владела в совершенстве!

Верховный замолкает, отворачивая голову в сторону, с силой сжимая мундштук. В отблесках желтого пламени ламп подрагивают на очах вырвавшиеся чувства. Выдержав небольшую паузу, поворачивается к собеседнику, расправив плечи, продолжает разговор твёрдым голосом:

- Но должен признаться, она благоволила ко мне больше чем к кому-либо. Находила меня милым и очаровательным. Но любила она только одного человека – Балана-Бак-Ку! Была готова ради него на всё, на любые жертвы. Стоило ему только попросить. А Балан не просил, мало того поддерживал во всём, и она его боготворила! Вот такая у них была любовь, странная, но настоящая!!! Уж проверь мне, более сильной привязанности между мужчиной и женщиной я в своей жизни не встречал. А мы все были лишь мошкарой жужжащей вокруг них, не способные даже досадить. Даже я был для неё всего лишь первым из прочих...

И снова умолкает Ир-Ак, что-то созерцая в тёмной части комнаты. Взгляд отрешенный, он бродит по закоулкам памяти, вынимания пережитое из-под завалов эмоций. Дрожит сизая змейка дыма, будто трепет сердца юной душа объятой безответной страстью. Рвётся ввысь, желая свободы, но натыкаясь на преграду, толстый камень потолка. Не преодолеет его, не сломает, там нет не единой щёлочки, что бы просочиться к бескрайнему небу, туда где простор и воля. Струйка изгибается, распадается на множество дымных волосков, растекаясь по потолку, измельчаясь рассеивается исчезая в воздухе без следа. Лишь темное пятнышко копоти указывает на место тщетного прорыва. Дымок - как отражение происходящего в сердце немолодого мужчины.

- Одним пасмурным днём холодной осени я не выдержал этих игрищь и пришел к ним двоим, твоему отцу и матери, - усмехается Кван-Ир-Ак над собственной глупостью давних лет. – Я взял и выложил всё, что было у меня на душе. Твоя мать, говорила мне тёплые слова и гладила по головке как маленького, хотя я старше её. А вот твой отец откровенно потешался надо мной, он смеялся громко и безудержно. В сердцах я оскорбил его и получил увесистую пощечину от неё.

А Балан стал смеяться еще надменней и откровенно издеваться над моими чувствами. Он мог быть очень жестоким. Вот тогда я возненавидел твоего отца. Я ждал, что они меня прогонят, особенно твоя мать. Но они не злились на меня. А главное она моих чувств не отвергала, а мне не хватало сил уйти самому. Я стал их рабом, послушной куклой. Они нацепили на меня самые прочные цепи какие только могут быть и я их сам вручил. Никогда в жизни не был так слаб как тогда.

- Я должен тебя пожалеть? – морщится Ахав.

- Ха, не нуждаюсь в вашем сочувствии высокородный Ку, - криво улыбается дядюшка делая акцент на родовом имени.

- Ну и зачем тогда, такое откровение?

- Отдаю долги перед твоей матерью!

- Долги? – взлетают брови гостя.

- Когда она тяжело заболела, после гибели твоего брата, - поясняет Кван с ноткой раздражения в голосе, - то попросила меня позаботится о тебе в случае чего. Взяла с меня клятву. И видит Тха, я старался! Но ты уж сильно походил на своего отца – внешне, манерами, даже некоторыми привычками, а теперь еще и голос. Я разрывался между клятвой и ненавистью к вашему роду. Если бы это был твой брат, который так походил на твою мать, то я бы и не вспоминал, что он один из Ку.

- А теперь я стал проблемой и ты забыл об обещании данном моей матери? – язвит Тхи-Ку пытаясь задеть бывшего покровителя.

- Твоя проблема – это угроза державе, и уж извини это вопрос чести Верховного правителя а не бедного Кван-Ир-Ака. Это другой уровень и здесь иные ставки!

- Понятно, - высокомерно улыбается Ахав поглядывая на собеседника с верху вниз. – Ты говоришь, любил мою мать, но что-то быстро о ней забыл. Я про Сиоку-Иц-Атль.

- Что ж поделать, - качает головой верховный с невозмутимым видом, - она умерла, а жизнь продолжается. Сиока очень красивая девушка – престижно иметь красавицу в фаворитках. Но должен признать, что чувств между нами не было. Я использовал её, она использовала меня.

- Иц-Атиль использовала тебя? – округляются глаза Ахава.

- Чему ты удивляешься? – снисходительно улыбается Кван. – Любила-то она тебя и через меня пытал приблизиться к тебе, но ты был увлечен своей Ваей.

- Что ты этим хочешь сказать? – напрягается высокородный Ку, наклоняя голову словно баран перед новыми воротами.

- О, нет-нет, - отмахивается дядюшка. – Я не играю в грязные игры. Я человек чести и не стану марать имя девушки.

- Верю, я тебя немного знаю, - кивает гость.

- А Сиока меня бросила, - грустно скалиться Ир-Ак. – Как только узнало, что это я виновник твоей опалы, так сразу. Случилось это через пару дней как ты покинул столицу.

- Не повезло, - теряет интерес Тхи-Ку к разговору. – Что ж, думаю пора заканчивать наши разговоры.

- Да, я все сказал, что должен. И делать тебе здесь больше нечего, - жестким голосом произносит хозяин. – И еще, не приходи сюда больше!

- Не приду, - с высоко поднятой головой и холодным взором отвечает Ахав.

Встаёт, демонстративно поправляет плащ – символ чести и знатности. Подбородок параллелен полу, взгляд спокойный. Не меняя осанки, разворачивается и размеренным шагом направляется к выходу. Обойдя вокруг стола, останавливается.

- Да вот еще, - оборачивается гость. – Запомни дядюшка – я сын своего отца!

- Вижу, - мрачным голосом отзывается верховный, пряча уста за дланью сжатой в кулак.

Высокородный Ку продолжает шагать к выходу, но на выходе останавливает возглас Квана:

- Постой!

- Что такое? – полу оборачивается посетитель.

- Раз ты такой дерзкий, собью-ка я твою спесь, - хитро прищуривается Ир-Ак. – Расскажу тебе племянничек, о твоей матери кое что еще. Даже не о ней, а о твоей бабке, точнее прабабке по женской линии, что касается тебя на прямую.

- Говори, - старательно разыгрывает равнодушие Тхи-Ку, опираясь плечом о косяк.

- Твоя прабабка не была нашего рода-племени, - медленно, смакуя каждое слово выдает Кван-Ир-Ак. – Мало того, она была рабыней у твоего прадеда. Он в неё влюбился до беспамятства. Хотел даже жениться, но ему не позволили. А вот ребёночка ей заделал. Родилась девочка - твоя бабка. Он признал ребёнка, не смотря на противодействие и уговоры семьи, жены, друзей и даже верховных. Тот был еще фрукт. К счастью, девочка выросла красивой, почти не унаследовав ничего от матери, разве что светлую кожу. Из кучи поклонников выбрала высокородного Тхи.

- И что? – не впечатлённый рассказами Ахав передёргивает плечом. – Для женщины родство не так уж важно.

- А ты знаешь из какого она рода племени? – нагнетает дядюшка.

- Интересно, я слушаю, - скрещивает гость руки на груди.

- Она была из племени ро-со, - чуть ли не торжественно объявляет Верховный правитель взирая на собеседника так, будто бы только что уничтожил целый полк вражеской армии.

- Ха-ха-ха, - запрокидывает голову Ахав-Тхи-Ку.

- Мало того, по слухам она была родственницей княжьего дома, - пытается дожать сбитый с толку хозяин.

- Вот как, - грустно улыбается гость. – Получается, что я гонялся за своей сестрой в каком-то колене. Тогда понятно почему великий Тха не дал мне удачи. Нельзя обижать родню.

- Я не понимаю, ты что не огорчён своей кровной принадлежностью к нашим заклятым врагам? – разочарованно вопрошает Кван-Ир-Ак с широко открытыми глазами и приподнятыми бровями.

- Огорчён ли я, - сосредоточенно смотрит в пол Тхи-Ку. – Я постиг какие они воины, я узнал их как людей, я познал какие они друзья. И теперь, узнав о том, что в моих жилах течет частичка их крови, то даже рад этому. Нет, я горжусь родством с ро-со...

- Вот как..., - оседает в кресле верховный.

- Ну раз пошла такая пляска, то я тебе отвечу дядюшка! – уничижающе взирает высокородный Ку на бывшего покровителя. – У меня тоже есть для тебя сюрприз!

- Любопытно, - внимательно смотрит на гостя хозяин, а дергающаяся вена на виске выдаёт напряжение.

- Ваша с Ватисом тайна не умерла с моим отцом, - жалит Ахав. - Я о тайне, что прикончит вас двоих.

- Откуда ты узнал? – ледяным голосом вопрошает Кван, бледный как снег на горных вершинах и взглядом полным лютой ненависти.

- Мне поведал о ней Вешин, - убедительно врёт Тхи-Ку. – Есть человек, который её хранит и ждёт своего часа, что бы изничтожить вас. Так что бойтесь. Бойся дядюшка!

Не дожидаясь реакции, выходит. Внутренне торжествуя, что смог напугать Квана и, что последние слово осталось за ним. В тоже время волнуясь, не много ли наговорил, не подставляет ли высокородного Ха. Но в груди бьётся уверенность, что со старым Яш-Ха всё будет хорошо.

Проходит мимо приветливо улыбающихся слуг, покорно склоняющих головы. Пока они приветливы и услужливы, но очень скоро, будут холодны и презрительны и не впустят более в дом.

Выйдя на улицу, оглядывается на имение дядюшки. В душе пустота, но почему-то легко, будто груз свалился. Нет сожаления, что туда больше не войти. С прошлой жизнью покончено окончательно, впереди новая глава, нет начало новой книги о новой жизни.

*****

В дорогу на доклад к Князю, Василий решил ехать один, взял Горазда, что бы путь показал. Но следом привязался Гордей и никакими уговорами не удаётся разубедить остаться. Упорно едет по правую руку, игнорируя увещевания. Но добравшись до ворот, где толпиться десятка три недоверчивых ратника, разрешают пройти Берестову пешим, остальным в строгой форме запрещают вход.

Надвратная башня с входом изнутри, встречает путника серыми стенами сруба, заветренные годами и изъеденные непогодой. Приемные покой князя расположен на верхнем ярусе. Туда ведет крутая лестница с массивными балками ступенями, но без ограждений, того и гляди свалишься вовнутрь башни. Дневной свет попадает через три узкие бойницы в передней и боковых стенах. Освещение слабое, как закрыли дверь так не стало видно дня, да и ступеньки различаются с трудом, не привыкли глаза к сумраку после яркого солнца. В воздухе стоит стойкий запах пыли, сырой соломы и старого дерева.

Шесть пролётов и попадает в тамбур, где перед дверьми в помещение, подпирают стены по краям входа, двое крепких молодцев при оружии и легких доспехах, в виде кольчуг поверх набивных поддоспешников и наручей из кожи отделанных блестящими клёпками. Поглядывают насторожено, руки близко к эфесам клинков. Узнают, напряжение спадает, правый кивком указывает на дверь. Сторонятся, вытягиваясь вдоль брёвен, давая возможность пройти в узком коридорчике. Посетитель протискивается между двумя туловищами цепляясь пуговицами за их ремни обмундирования.

За дверью просторное помещение поделённое на две части, вдоль стен лавки и только у единственного окна в южной стороне стоит стол, за которым среди кучи бумаг восседает князь спиной к свету. Вокруг стоят трое бояр, обсуждают какой-то документ, по обрывкам слов связанную с поставками зимней одежды для собранных войск. Лица вельмож знакомые, но имен не припомнят. Присутствующие на мгновение оглядываются, признают, кивками приветствует. Гавриил Мстиславович глазами указывает на дальний угол, предлагая подождать.

Посланник усаживается вытянув ноги и откинувшись на сучковатые бревна стены, которые смотрятся грозно, но не выпирают, плотники аккуратно счесали выступы. Государственные мужи еще минут пять уточняют объёмы и сроки подвоза, согласившись с вводными князя покидают помещение внимательно разглядывая гостя. Первый боярин, слегка хмурится, поджав губы, учтиво кланяется; второй смотрит удивлённо и с благостной улыбкой кивает; третий взирает с радостью в ясных очах и уважением во взоре, отвешивает полновесный поклон. Выходят.

Князь переводит взгляд на Василия, внимательно разглядывает с не проницаемым видом, трудно понять, что на уме у властителя. Заметные под глазами мешки указывают на усталость, что внешне делает властителя хмурым с намёком на недовольство.

Ну, здравствуй герой. Проходи и садись, - князь просит требуя, указывая на скамью перед собой, взирая с непроницаемым выражением лица, попутно разгребая бумаги, часть из которых бесцеремонно сбрасывая на пол. - Наслышан о твоих подвигах в Тропе. Хотелось бы послушать продолжение.Доброго дня Гавриил Мстиславович, - усаживается Берестов на указанное место. - Геройствовать не собирался, действовал исходя из необходимости.Да брось Василий Федорович скромничать, вся Тропа за тебя молится! Беду какую от них отвёл, - Гавриил немного пригибается, отчего кажется, что смотрит исподлобья. - Ладно, что союз удалось заключить?Да! - спешно отвечает Берестов оглядываясь по сторонам. - Но только против черноградцев, на других не распространяется. В случае усобицы вмешиваться не будет, да и в драки с соседями тоже не полезет.Вот значит как! - Князь откидывается назад, заложив руки за голову разглядывая что-то на потолке погрузившись в себя. - Значит Колодий желает бить черноградцев.Именно! И такое чувство, что этого предложения особенно ждал, словно в этом весь смысл бытия, - делится мнением посланник продолжая бросать взоры по углам.Бориса здесь нет, еще не приехал с дружиной, - небрежно бросает князь, разглядывая потолочную балку. - Настрой Колодия всё меняет.

Как это? - хмурится непонимающе Василий.Правду говоря, мы всерьез не думали идти на Черноградцев, потому как сил нету таких. Но с Чудью белоглазой упреждающий поход обретает смысл, - властитель склоняет голову, почти прижимая подбородок к груди, попутно скрещивая руки. - Ну, да ладно. Оставим угрозу черноградскую до лучших времён. А сейчас договор! Посмотрим, чего ты там наторговал...Берестов раскрывает крышку берестяного туеска, откуда извлекает на свет увесистый свёрток. Протягивает собеседнику старательно вглядываясь в ничего не выражающее лицо, пытаясь понять мысли скрытые в голове правителя.

А ты, Василий Федорович, рассказывай обо всем, что случилось по выезду из Тропы, да в подробностях! - приказывает Гавриил, старательно расправляя бумагу не глядя на посланника.Василий покорно излагает события многотрудного путешествия. Князь слушая внимательно, просматривает текст. Прочитав раз, как-то мрачнеет, но понят в чем дело невозможно. Читает договор еще раз, кажется, в глазах заплясали огоньки гнева, но на рассказчика взгляд не поднимает. Смотрит в документ погруженный в мысли, но за рассказом следит. Когда докладчик добирается до истории с тарханом Назиром Шакын, слушатель вздрагивает, встряхнув головой упирается взглядом в противоположную стену.

А это очень плохо, злобный род, мстительный, многим от них досталось. Иметь в недругах Шакына, та еще заноза. Не повезло тебе.Что сделано, то сделано, на тот момент не было другого пути.Ничего не попишешь. Ладно, продолжай.Про несостоявшуюся казнь рассказывает бегло, не шибко вдаваясь в детали, очень неприятные воспоминания остались в памяти, даже шея зачесалась в месте затягивания верёвки. А когда пошла речь про придворные интриги, за перегородкой послышался шум, стук чего-то упавшего и спешные шаги. Дверца в перегородки открывается и в помещение кошкой проникает Борис Белокаменский собственной персоной. Всклоченный в простой рубахе и возбужденными глазами, не подпоясанный, босой и мятых выцветших штанах.

Ты, Борис, чего вылез, - сердится князь. - Тебя же нет, ты еще не приехал!Да ладно, Василий свой человек, болтать не будет, - отмахивается боярин. - Но уж больно интересные вещи рассказывает, как раз до моего тайного приказа. Не усидел, хочу порасспросить подробней.Я тебе еще покажу интересную вещь, заудивляешься, - зло скалиться Гавриил. - Ты посмотри чего наш «герой» учудил.Тычет в договор. Борис щурится пытаясь разобраться что же там написано. Читает через плече слегка отстранившись от властителя, оперевшись левой рукой о край стола, а правую заложив за голову. На каком-то месте текста, подпрыгивают брови ко лбу, затем проводит ладонью по лицу будто пытается стереть нечто прилипшее. Поджав губы переводит тяжелый взор на посланника:

Да нехорошо получилось...Что, не хорошо, - взрывается князь, налившись краской, так что уши стали пунцовыми. - Да за такое, самое малое, на конюшню, что бы выпороли так что бы кожа со спины слезла, а мясо до костей полопалось.Берестова бросает в жар и сразу в холод, от лица отливает кровь, члены застывают будто у примороженного, глаза на выкате, ресницы непонимающе хлопают. В голове пульсирует вопрос — что не так?

Не надо уж так строго..., - пытается Борис успокоить племянника.А ты, боярин Белокаменский, знай свое место и поперёк моего слова не лезь! - уничижающе взирает Гавриил на защитника. - Прикажу и насмерть запорят! А то и повесят!Борис отстраняется, вытягивается по струнке с подобострастным выражением, но глаза смеются:

Так точно, Гавриил Мстиславович, верный пёс готов служить верой и правдой!Не паясничай, - властитель не оценил эпатаж дяди. - Скажи лучше, что делать будем с нерадивым послом? Казнить или миловать, - начальник тайного приказа, потирая бороду, наваливается на стол.Что-то не так? - еле живым голосом, пригибаясь, стараясь выглядеть как можно меньше, мямлит Василий.Он еще и не понял, - хлопает ладошкой по столу князь.Не учли мы, что чужеземец не понимает всех тонкостей наших, - Борис прищурившись разглядывает виновного. - Не ведал он, что принадлежность той или иной волости определяется титулом.Но ведь Тропа осталась за нами...Ах, едрить его за ногу..., - надувается Гавриил, наливаясь краской, группируется будто для броска.Постой, не кипятись, - удерживает дядюшка властного племянника, очень мягким голосом. - Тут наш прокол, сейчас я ему растолкую.Так вы же сами сказали, что титул вам..., - Василий пытается защищаться.Я сказал, что не буду именоваться, я не говорил, что отдам! - рокочет голос князя, под мрачный взор готовый метнуть смертельные молнии.Стоп, - прерывает спорщиков боярин Белокаменский. - Сначала разложим всё по полочкам.Сделай милость, - с шумом выпускает воздух властитель.Если у тебя титул, но волость тебе не принадлежит, то ты имеешь полное право послать войско и вернут земли силой, - внимательно вглядывается Борис в очи посланника. - В этой ситуации для всех агрессором будет тот кто держит земли фактически и титулом не обладает. Со всеми вытекающими последствиями. Когда заключается мир, первым пунктом определяется передача или сохранение титула, если не удается прийти к согласию, титул опускается. Тогда отвоёванная земля остаётся спорной.Когда князь Ефим Дмитриевич в союзе с козарами отбил Тропу у колодян, то по заключению мира, правивший в то время Колодий, уступил и титул. А вот когда Борис Ростиславович, дед, проиграл войну и отдал Тропу Чуди белоглазой, то по титулу к согласию не пришли. Тогда его просто опустили и в поименовании князя не объявлялся. Мстислав Борисович, отец, Тропу отвоевал и поднял титул, так как он колодянам не передавался. Колодий титул не оспаривал, хоть и не признавал принадлежность волости Руси. Но в случае начала войны, он бы являлся агрессором, что могло привести к дипломатическим осложнениям. В этом случае моральное право было за нами.

Я понимаю, - мрачнеет Берестов наклоняя голову вперёд, смотря почти исподлобья. - Если Колодий захочет напасть, то виновными объявят нас.Дошло! - клацает зубами князь сверля Василия взглядом. - И что мы с тобой должны делать? Посоветуй.Виноват, - посланник упрямо взирает в глаза властителя, держа в уме лица жителей Тропы и не сколько не чувствуя вины.Да что же за дурака мне бог послал, - прерывает Гавриил Мстиславович хватаясь обеими руками за голову. - Нет, кажись здесь одной поркой не отделаешься.Ладно князюшка, не злись, - ласково хлопает племянника по плечу. - Есть у меня предложение на сей счет.Будь добр, сказывай, - скрещивает князь руки на груди, расправляя плечи.Давай-ка не будем торопиться с наказанием, обсудим, поразмыслим, всё взвесим, - осторожно излагает начальник тайного приказа. - Василий Федорович всё одно никуда от нас не денется. А я его пока за стенкой поспрошаю, по делам важным до моего приказу.Больно ты его защищаешь, - Гавриил вскидывая бровь, искоса бросает взгляд на боярина.

Но поспрошать его нужно, уж больно важные сведенья привез наш незадачливый посол, - просит дядюшка с искорками в полуприкрытых веках.Хорошо, - разрешает князь, с недовольством поглядывая на Берестова. - Но это не значит, что своего не получит.Вот и ладно, - подмигивает Борис из-за спины племянника, кивком указывая Василию на дверцу из которой вышел до этого.Посланник встаёт, отвешивая поклон. Гавриил Мстиславович не обращает внимания, с ничего не выражающим лицом раскладывает привезённые от колодян бумаги. Не дожидаясь реакции, следует за старшим в слабоосвещенное помещение с одним небольшим оконцем на внутренний двор крепости.

Помещение, не большое метра четыре на четыре. В стене идущей перпендикулярно разделяющей стене имеется узкая дверь, запертая на засов. От двери до стены с окошком стоит заваленная меховыми одеялами кровать, напротив её стол с двумя табуретками с противоположных сторон. У внешней стены на равном отдалении, как от стен, так и друг от друга, стоят два одинаковых сундука без украшений, но с увесистыми замками.

Хозяин молча указывает на ближний табурет, с засиженной поверхностью, отчего поблескивающей будто лакированная. Сам заглядывает под кровать, резко закидывая угол межа, нарушая прежнюю формацию одеял. С глухим шелестом достаёт какой-то ящик. Вынимает чернильницу с пером и тонкую стопку бумаги из квадратных листов, заглядывая в склянку с интересом, удовлетворенно улыбаясь, встаёт. Кладёт на стол резко, почти бросая, небрежно, поднимая воздушную волну. От потока воздуха взлетают мириады пылинок, извиваясь в струях света подобно планктону в океане. Усаживается на табурет, что ближе к окну, затмевая танец частиц. Чихнув, пробует окончание пера на остроту, резко вскидывает взгляд на посетителя. Свет со спины не даёт толком разглядеть, что же выражают его глаза. Видимо намеренно сел спиной к освещению.

Ты Василий Федорович, делов, конечно, натворил, - нейтральным тоном начинает Борис, не выпуская пера. - Но то, что от войны уберёг, дело доброе. Попробую оправдать тебя перед князем.Благодарю, - негромко произносит Василий с поникшими плечами.Но! - поднимает боярин Белокаменский перо вверх. - Держи ухо востро. Если Гавриил сочтёт наказание необходимым, быть тебе, по меньшей мере, поротым!Понимаю, - кивает с мрачным взором посланник. - Но ни о чем не жалею.Правильно, - втыкает Борис перо в чернильницу, не отводя взгляда от собеседника. - Сколько жизней спас. Шкура что, зарастёт. А люди живы и тебе благодарны.О том и думаю.Ладно, - кладет хозяин перед собой первый листок. - Сказывай все по порядку, да в подробностях, начиная с пути-дороги опосля Тропы.Берестов напрягая память, стараясь ничего не упустить, начинает рассказ. Говорит о пустой деревне, о другой деревни и разбоях в ней, про бой и местных, о новых помощниках, о трупе разбоя разодранного упырём, про каменоломню и четырёх всадниках, босоркуне, обвале и сорвавшейся телеге. Весть о перерезанной упряжи заставляет Бориса хмуриться. Уточняет, на кого подумал посланник. Но оба не могут прийти к однозначному мнению. Начальник тайного приказа, подозревает сводных братьев Наслава и Нежату, мотивируя тем, что у них могут быть счеты к Тихомиру, о которых они не говорят. Но в итоге отставляют домыслы в сторону.

Гость продолжает повествование о переходе через горы, о заставе на перевале, о колодянах, что там видел и слышал. Доходит до встречи с козарином Назиром из рода Шакын. Здесь, до селе делавший пометки боярин, откладывает перо и внимательно следя, дослушивает историю до конца.

Вот язва, - фыркая боярин Белокаменский стукая ребром руки по столу. - Угораздило же тебя нарваться на самого злобного тархана из всех козар.Что сделано...Понимаю всё, - быстро кивает Борис, - сам бы так поступил. Но этот Шакын просто так не отстанет, та еще пиявка.Буду держать ушки востро, - кисло улыбается Василий с грустными глазами.Это правильно, - трёт старший в задумчивости подбородок. - Расскажу-ка я тебе про этого Назира, что бы имел представление, что и почём.Буду благодарен! - с надеждой поглядывает посланник.Но сначала, ты закончишь свой рассказ, - взмахивает боярин указательным пальцем. - Может быть, придется не так много объяснять тебе.Хорошо, - улыбается посетитель.Начальник тайного приказа берёт следующий листок, осторожно обмакивает перо, заносит над чистой бумагой и бросает ждущий взгляд на собеседника.

Набрав полную грудь воздуха Берестов, продолжает рассказ. В конце повествования о не состоявшейся казни хозяина пробирает на веселье. Смеётся, пытаясь сдерживаться, прикрыв глаза ладонью и прыская сквозь сжатые зубы.

Что тут смешного? - взирает докладчик с широко раскрытыми глазами.Нет, это не на твой счет, - отмахивается старший, пряча взгляд. - Я смеюсь над превратностями судьбы в свете прожитого.Василий не зная, что думать, просто продолжает говорить, пряча сомнения на задворки сознания. Как только речь заходит об Ойраге, веселость боярина Белокаменского испаряется как туман под ярким солнцем. Слушает, крайне сосредоточено, уточняет, переспрашивает, интересуется мнением на то или иное действие, много пишет. Листки быстро заканчиваются. Жестом останавливает докладчика, спешно ныряет в ящик, доставая очередную кипу чистых листов.

Подробно опрашивает о ситуации перед переговорами, кто был, где стоял, что делал, как вел себя. А если посланник не знал кого из присутствующих по имени, то требует подробного описания вельможи. Выспрашивает и уточняет, пока не догадается кто это. Особенно дотошно выясняет детали хода переговоров, допытываясь до каждой мелочи. Немало забавляют выходки престарелого правителя Чуди белоглазой, часто качая головой, бурчит вслух:

Ох, и хитрец Колодий, ох хитрец...Дойдя до момента окончательного утверждения, Берестов усмехаясь говорит:

Колодий, перед подписанием, спросил, не посадит ли князь меня на кол.В отличии от тебя он понимал, что происходит и знал, что могут наказать. А ведь предупреждение не далеко от правды.Не уж-то всё напрасно? - впервые поддаётся посланник сомнению.Нет, - тепло улыбается Борис, - но твое наказание зависит от дальнейших действий Колодия, если сделает вид, что все нормально и не будет требовать большего, то может князь и сменит гнев на милость. А если пойдёт по худшему пути, то вариант с колом будет довольно возможным исходом.Вот значит как..., - сникает Берестов сжав губы.Не горюй Федорович, - подмигивает хозяин откладывая писчие принадлежности. - На сколько я знаю Колодия, не будет он перегибать палку, особенно в свете намеренья идти на Черноград!Доверюсь твоему чутью! - с надеждой во взоре произносит гость.А не пора ли нам отобедать, - встаёт из-за стола хозяин. - Почти вечер, а я как, догадываюсь, и ты с утра ничего не ел.Уходит в соседнее помещение через узкую дверь. В помещение сумрачно, угасающий день за оконцем говорит, что солнце село. Скоро станет темно, власть над башней возьмёт долгий вечер. Углы и потайные части комнаты спрятались в сумраке, притаившись беспризорными сиротинками. Складки меховых одеял, подобны клубкам замерших гадов, что пытаются согреется собственными телами. Тени растут срывая детали обстановки на ползая на стены.

За главной перегородкой слышен грозный возглас князя, в ответ чей-то дрожащий лепет, пару еще каких-то голосов. Вновь доносится бас властителя на повышенных тонах, в ответ жалкий писк. Гавриил Мстиславович кричит во весь голос:

На конюшню, пороть вора! Пороть!!!У Василия зудит шею, отчетливо вспоминается эшафот в Дыеве. По спине змеятся холодные щупальца ужаса. Остро представляет на себе последствия порки. Тело сжимается, а мозг усилено ищет выходы, как же умаслить князя, что бы ни последовать за неизвестным «вором».

Заходит боярин, в одной руке держа керамическую утятницу без крышки, в другой большой ломоть хлеба. Запахло едой, так что отдаётся урчанием живота, напоминая о пустоте желудка. На закуску целая курица обложенная овощами, преимущественно репой, есть морковь и еще что-то из корнеплодов.

Ишь, Князюка наш разошелся. На ком-то сегодня отыграется, спустит пар. Это к лучшему, к тебе добрее будет.Слышимость тут какая.Нам тут хорошо слышно, а они нас не услышат, это место, так сделано, чтобы скрыться можно было. Но кричать не надо.Уходит вновь за дверь. Через минуту возвращается с корчагой, прижатой к груди, а в свободной руке несёт две кружки. Ступает осторожно глядя внутрь сосуда, лоб напряжен, сопит через ноздри. Без слов ставит всё на стол, одну из кружек перед гостем, вторую рядом с сосудом, от которой несет сладковато-кислым ароматом.

Темнеет, - заглядывает он в окно хмуря лоб.Не дожидаясь реакции опять уходит. Отсутствует минуты три, а возвращается с масленой лампой в каждой руке. Фитили запалены, над неровным желто-оранжевым пламенем извивается по чадящей струйке дыма. Лампа из правой руки остаётся на столе возле утятницы, другую ставит на сундук рядом со столом.

Чего сидишь? Налегай, - отрывает боярин кусок курицы прямо с рёбрами.Гость следует примеру, а хозяин разливает по кружкам странного цвета жидкость, с уклоном в тона марганца, которая слегка пенится. Первым пригубливает, удовлетворённо крякнув вгрызается в зажаренную плоть. Берестов пробует птицу. Мясо суховато, по вкусу уступает тому что приходится есть обычно, но съедобно. Готовкой занимался кто-то не особо заботящейся о вкусовых качества, а лишь было что-то для утоления голода. Делает вывод, что это труды боярина. Кулинар из него малоспособный.

Пробует напиток. Что-то кисло-терпкое, резкое и явно с наличием алкоголя. Дерёт горло, так что он заходится в кашле.

Это бражка, с непривычки бывает не по вкусу, - подмигивает Борис. - Вода здесь плохая, местные для питья не используют, только после брожения или травления уксусом, да отвары разные.Рановато для попойки, - натужно улыбается гость. - С делами еще не закончили.Тююю, - скалится хозяин подливая добавки. - Даже если всю корчагу осилишь в голову не придёт, чуть крепче кваса.Василий кивает, для верности закусывает мясом. Сотрапезник подхватывает печёную репу, но следит за ним не отрывая взгляда.

Многое бы отдал посланник что бы узнать о чем думает с виду простой, но такой хитрый начальник тайного приказа.

Вот, пока обедаем, - прожевав кусок репы начинает боярин Белокаменский, неотрывно следя за гостем. - Расскажу о Шакынах.Буду благодарен, - склоняет посланник голову набок забывая жевать.Борис сложив руки перед собой рассказывает, что Шакыны, старый и известный род. Злобность и мстительность фамильная черта, давно бы ходили в самых влиятельных тарханах, но спесь не даёт уживаться с остальными. Рассказывает о предках не в даваясь в подробности — всё интриги, ссоры и усобицы. Постоянные участники набегов на Русь.

Тархан Назир Шакын, сегодняшний глава рода, стал им три года назад, после смерти отца, но предварительно умертвив двоих старших братьев. Ходит в друзьях у Нездилы Дальнеславского, на короткой ноге с самим Великим магистром Маурини. Ездит пару раз в год в Норборг, где встречается с магистром. Встречи их крайне любезны, много смеются, всегда радостны при встрече. Скрываются в имении Мурини на неделю, что там делают, какие замыслы строят, никто сказать не может. Но после, расставаясь в порту, всегда крайне довольны. Много дел ведет с колодяниным Ойрагом, можно сказать друзья. По мнению Бориса, Шакын скорее всего был у Ойрага, потому и встретился посольству на узкой дорожке. Может статься, что тархан причастен к внезапному выпаду Чуди белоглазой на Тропу, но определённых данных нет.

Еще Шакын достаточно близок с могущественным ромейским дворянином из рода Адор. Много дел ведёт со вторым сыном Эмыра Адильского, который после смерти старшего брата является главным претендентом на трон Адиля. Чаще всех козар общается с Сергием Озерским и его ближайшими подручными. Так же в Пилагосе с большими почестями принимается главой города, у которого всегда остаётся на постой. Вхож и к главе Ривена и остальных главам Вольных городов. Но Вряжники недолюбливают, с радостью грабят торговые лодьи оного. Не выносят Шакына и степные ханы. Русанна и вовсе запретила ему въезд в Магурию, под страхом заточения в темнице.

Хм, довольно разветвленная сеть отношений, - в задумчивости молвит Берестов, оттирая пальцы от налипших кусочков еды. - Плетут интриги.Если бы, - понимающе улыбается отставляя пустую кружку. - Всё проще. Всех этих людей объединяет общий порок.Желание власти? - моргает Василий с вытянутым лицом.Жадность! - расплывается в довольной ухмылке боярин Белокаменский. - Они сговариваются как беспошлинно провезти тот или иной товар, или укрыть от досмотра запрещенный.И только?Это не мало. Конечно, о чем Шакын с латинцами, ромеями, да колодянами договаривается мы можем только догадываться, да слухи собирать. Но вот что творится у Сергия и Нездилы сведенья имеются, да и про вольные города известия доходят.Благодарю, - допивает странную жидкость посланник. - теперь буду знать, кто с кем и как связан.Раньше не сказывали, что бы лишний раз не пугать и голову разными домыслами не нагружать, - разъясняет хозяин собирая остатки трапезы. - А сейчас ведать тебе должно.Я догадываюсь, что это не всё?Не всё сразу, - улыбается боярин раскладывая писчие принадлежности. - А теперь продолжим наши дела.Берестов подчиняется, набрав в грудь воздуха, продолжает рассказ, попутно прерываемый наводящими и уточняющими вопросами старшего.

Темнеет. Близится ночь. На улице властвует вязкая мгла. Сквозь окно заглядывают бледные звёзды. Трепещет чадящее пламя ламп бросая причудливые тени на окружающую обстановку. Иной раз силуэт затанцует на стене, будто ворон готовящейся к взлёту. Другой раз кажется, что в темных уголках притаились неведомые чуды, боятся показаться на глаза, взирают тайком на сидящих за столом. Слабое освещение, иллюзорность светотеней, размытость граней и нечеткость деталей порождает чувство невесомости сознания, будто реальность плывет по волнам, превращая действительность в полусказочный мираж. Однако, в душу привносит покой и чувство уюта памятного с детства. Разговаривать неохотно. Душа просит безмолвия, тепла и неги на мягкой подушке и теплым одеялом.

Борис спуска не даёт, терзает расспросами, методично записывая важные данные в бесчисленные листочки. На части про встречу с братьями каликами, замолкает вздернув бровь, пристально разглядывает докладчика.

Знаю я Андрея и его братьев, - задумчиво кивает он. - Так они к тебе в дружину попросились?Да, - настораживается, расслабившийся было посланник. - Сейчас они по делам уехали, но через пару недель обещали нагнать.Много о них добрых слов слышал, славны братья благими деяниями, - неотрывно наблюдает боярин Белокаменский. - Умелые воины. Повезло тебе.Не давая ответить, требует продолжения доклада.

Внимательно слушает эпизод с засадой, мрачнея с каждой минутой. После истории о травнице, становиться подобным туче, резко швыряет перо в чернильницу, которая булькнув, чуть не выпрыгивает назад.

Слухи были, что Безмолвная Эмма, где-то в наших краях, - Борис потирает лоб, накрывая правый глаз. - Доказательств не было, никто её не видел. А теперь вот.Что-то в ней не так? - пролегают по лбу Берестова крупные морщинки.Для нас она безобидна, - вздыхает хозяин с грустным видом. - Но на неё зуб у святого престола. Не хватало нам что бы сюда заявились папские легаты и начали шастать по округи.Так вот в чем дело...Поэтому попрошу о травнице никому более не рассказывать и своих предупреди, - призывает боярин воздев указательный палец. - Чем дольше о ней не знают, тем меньше у нас хлопот.Сделаю.За стеной тишина, прием у князя закончен, сколько было посетителей не считал. Но за стеной постоянно что-то происходила. Почти каждый час были разные люди, что различалось по голосам, то по одному, то группами. Но властитель больше не повышал голос, не требовал кого-то наказать. Возможно дядюшка был прав, выпустил пар.

Закончили с докладами, Борис Белокаменский аккуратно сложив листки в стопку, прикрывает сверху обеими руками словно поймал бабочку или иное шустрое насекомое.

Вот, ты много ценного мне привёз, в связке с другими сведениями вырисовываются интересные узоры, дающие нам преимущество перед другими.Рад помочь!А теперь пойдем к Гавриле, ой... Гавриилу Мстиславовичу за наставлениями, ибо на дворе ночь.Князь сидит навалившись на стол, с взъерошенными волосами и заметными мешками под глазами. Видно как напряженно изучает письмо привезенное от Колодия, содержание которого посланнику знать не положено. Завидев их приосанивается с недовольством заявляя:

Наконец-то закончили секретничать.Много Василий Федорович интересного и нужного привёз, - разводит руками боярин.А Колодий нас с тобой на встречу по весне приглашает, в Рифею, - трясёт письмом властитель. - Что поедим?Надо поехать, раз зовет, - довольный Борис кивает, разглядывая племенника через хитрый прищур. - Значит ему есть, что нам предложить.И подарок знатный прислал и письмо в приветственном тоне написано, - понимающе кивает Гавриил Мстиславович.Значит не зря Берестова посылали!? - боярин переводит весёлый взор на посланника.Судя по тону письма и по подарку, прихожу к выводу, что Колодой удовлетворен подписанным договором, а значить большего требовать не будет, - обращается уже князь к провинившемуся. - Потому, я решил отложить твоё наказание до окончательного разрешение ситуации. Но ты, Василий Федорович, не думай, что твоя оплошность останется без последствий.Я понимаю, - устало кивает Берестов.Пока оставим всё как есть, - отодвигая посольские документы, достает другой сверток. - А теперь, я тебе хочу кое-что сообщить.Это касается тебя и всех нас, - внимательно взирает Борис на посланника.Намедни получили мы от князя самозванца Пантелея из Лиходолья интересное послание, - при этом Гавриил Мстиславович морщится, приподняв часть губы, обнажая зубы. - Ты должно быть помнишь того псворода, что вас из тупика вывел. Как его там?Святослав Кожевников, - с готовность напоминает Василий.Да-да, - небрежно отмахивается князь. - Пишут они, что досматривали купеческий поезд. Так купцы рассказали, что у моста через Перунницу встретили черноградца с золотой нашивкой на рукаве.А что здесь такого? - посланник сдерживает беспокойство. - Ну, шастает в ничейных землях черноградец...Э нет, - собираются глубокие морщинки на лбу властителя. - Всё не так просто. Ни один черноградец, даже самый знатный в здравом уме не наденет кафтан с чужим знаком. Даже если к этому нужда будет, то первым делом отпорет нашивку, а уж потом воспользуется. Потому как нарушение сего закона карается смертью на алтаре.Ты ему знак покажи, - подсказывает Борис.Гавриил достаёт второй листок, показывая нарисованный иероглиф. От лица Берестова уходит кровь, сжимаются губы, брови приспускаются, сосредоточенный взгляд блестит в захвате напряженных век.

Узнал!?Да, это знак полководца, что атаковал нас в долине Перунницы, - хмуриться посланник. - Что преследовал нас в Великом лесу.Именно, это иероглиф Ку, - вздернув бровь подтверждает боярин Белокаменский. - Символ древнего и прославленного рода, одного из могущественных и влиятельнейших среди черноградской знати. Но он же погиб, - негодует Василий. - Я сам видел как его повергли лесные воины.Повергли, да не убили, - машет рукой боярин будто рубит воздух. - Видимо, Белые старцы, выходили его и отпустили.Но почему?Кто знает, что у мудрёных волхвов на уме, - ставит князь локоть на стол, опираясь подбородком о кулак. - Нам важно помнить, что он жив, вернулся домой и посчитаться с тобой для него дело чести!Умеешь же ты Василий Федорович, наживать могущественных врагов! - снисходительно улыбается Борис. - Высокородный Ку, Верховный служитель, Варас-Рефини, Твердович, Назир Шакын, Ойраг..., кто еще?Врагов не имеет тот, кто не живёт, - ерзает от осознания числа и значимости недругов.Да, живешь ты громко и ярко, - Белокаменский ухмыляется с добрым прищуром. - Одних ослепляешь, других оглушаешь. А в безмолвном мраке затаилось бессчётное число могущественных коросто- и властолюбцев. Значит не конец списку зложелателей.Уверен, что следующий набег они устроят на нас, - мрачнеет князь, - этот Ку, будет в войске, искать тебя придёт.Если мы не придём раньше! - наконец осознаёт Берестов к чему клонят властные мужи.Я тебе уже говорил, что о походе на Черноград мы всерьёз не думали, - напоминает Гавриил Мстиславович. - Но это письмо и желание Колодия, принуждают нас к всестороннему рассмотрению идеи с походом.Только на пути у нас стоит огромное препятствие, - насупливается боярин, упирая руки в бока. - Сергий Озерский и левобережные бояре.Значит пока не решиться вопрос с ними, ни о каком походе и речи быть не может, - качает головой посланник.Как бы там не было, но думать нам придётся основательно, но уже без тебя, - складывает властитель ладони вместе, будто хочет потереть. - Полночь на дворе, так что закончим на этом.Ладно, пойду, спрячусь, - обходит племянника Борис. - Пересмотрю записи обмозгую новые сведенья.Прощается взмахом руки, задорно подмигивая.

Сегодня я тебя отпускаю, - продолжает князь пристально разглядывая посланника. - Отсюда поедешь в столицу и никуда не отлучайся.Всё понял, - кивает Василий не прячась от взгляда.Помнишь дом за оврагом, где мы с тобой и Захарием встречались?Да, помню.Негоже тебе по корчма и чужим хатам шастать, - хмуриться властитель. - Будешь жить там, пока будет нужда.Исполню.На том и порешим, - соглашается Гавриил Мстиславович. - Поедешь в Новоград и будешь ждать новых приказом, мы тут с Борисом обдумаем, как и что.Берестов встает, кланяется. Властитель кивает глазами указывая на выход.

Вот еще что, - задерживает князь посланника у самой двери. - Я полагаю, ты уже слышал о Милославе?Да, - полу оборачиваясь кивает поникший Берестов, глядя в пол.Ты уж не обессудь, - вздыхает властитель, но со строгим взором. - Таковы требования обстоятельств, сея свадьба необходима для укрепления державы. Ни я, ни дочь моя не вольны в своих желаниях.Я все понимая, - бросает посланник печальный взор. - Дела державные.Вот и хорошо, - натужно улыбается князь, стараясь выглядеть приветливым. - Надеюсь, ты понимаешь, что встречи с ней искать тебе не надобно!?Я и не собирался, - коротко кивает несостоявшийся жених.Разумно с твоей стороны, - молвит Гавриил, задумчиво глядя мимо посетителя. - Её нет в городе, я Милославу в Китеж отправил, до свадьбы не обернётся.Понимаю!А теперь ступай, - с серьёзным выражением лица распоряжается властитель. - И что бы завтра твоего духа не было, а то могу передумать и послать на конюшню, что бы выпороли в научение!Всего доброго, - выходит Василий не оборачиваясь.Чувство паршивое. Ничего не видит бредёт по ступеням, едва различимых в грязно-желтом свете масленых ламп. Кошки рвут душу волчьей тоской, хочется бежать по просторам, подальше от всех, упасть в глухую яму забыться от всего, что бы никого не видеть и не слышать. Нет, не оттого что князь поругал, не чувствует вины, совесть в покое. Тревожит то, чего не пускает в сознание, о чем не желает думать, всеми силами удерживаясь от полеты в бездну душевной кручины. Не убежать, но хотя бы напиться вина до забвения. Но наказ властителя и здесь ставит жирный штрих. Собирает волю в кулак, зажимая центр чувств в каменную скорлупу апатии, до лучшего дня, когда будет возможность выпустить чудовищ на волю, затем утопить страдания в хмеле. Голова очистилась, а маяту сердечную не унять.

*****

Мужчина в красной рубахе и черном жилете, с обильной сединой, взирает через квадратное окно личного имения. Следит за тренировками гвардейцев на общем с главных храмом дворе, который возвышается над округой с другой стороны. Справа казармы, а слева подсобные и служебные помещение. Все обнесено мощной стеной, отгораживающей от остального города. Храмовый комплекс с имением своеобразный город в сердце столицы. Охраняется лучшими воинами известного мира.

Сейчас славные бойцы отрабатывают навыки рукопашного боя с использованием не боевых подручных средств. Их смуглые с красноватым оттенком тела блестят от пота под теплым осенним солнцем. Мускулистые ловкие тела, прикрытые лишь набедренной повязкой радуют взор наблюдателя. Все свободное время гвардейцы проводят в тренировке. Полдня на службу, полдня на тренировки, каждый шестой день выходной в не зависимости, от того, как устроен жизненный ритм у остальных.

Юные новички учатся у опытных воинов боевым приемам, под бдительным присмотром ветерана рядом с каждой парой. Это обеспечивает преемственность боевых навыков от опытных к молодым. Именно данная троица является первым тактическим подразделением храмовой гвардии, именуемым звеном. Два звена объединены в группу, шесть групп - один отряд с командиром. Шесть отрядов составляют кварту, три кварты — полк, итого 666 воинов. Самых лучших, умелых и преданных до смерти. Душу наблюдателя наполняет гордость, на устах растекается благодатная улыбка.

Даже погода вторит настроению. Солнце не жжет, но приятно согревает, зноя нет, только мягкое тепло, хоть и потягивает прохладой с севера. Середина осени самое приятное время года в столице, его любимое время года.

Скрипнув, отворяется дверь, шурша одеянием входит один из служителей. Склоняет обритую голову блестящую на солнце, в знак покорности, молча ожидая благосклонности.

- Говори! - приказывает Тхэ-Та-Дан, взглянув краем глаза.

- Пришел Кван-Ир-Ак, желает с вами говорить, - разгибается служитель. - Выглядит раздраженным.

- Хм, я знал, что он придёт без предупреждения, - не расставаясь с улыбкой продолжает смотреть в окно Верховный служитель, не смотря на понимание, что предстоит неприятный разговор. - Что ж веди его сюда.

- Как прикажете, господин, - удаляется служка, кланяясь.

Через несколько минут до слуха хозяина доносится твердая поступь заклятого друга-врага. Стоит, не меняя позы, наслаждаясь великолепным днём и слаженными действиями гвардейцев.

Резко отворяется дверь, гость с напором врывается в помещение, смурен, взгляд сверлит профиль Ватиса. Резко останавливается в паре шагов.

- Что это значит? - требовательно восклицает Кван, не скрывая неудовольствия.

- Я полагаю, ты о нашем воскресенце, - ухмыляется Тхэ-Та-Дан, скрещивая руки на груди.

- Почему он еще жив? Почему ты не отправил его на алтарь? - подступает Верховный правитель еще на шаг пытаясь заглянуть в глаза.

- Не могу, - бросая короткий взгляд на посетителя.

- Как это? - подпрыгивают брови гостя, разводящего руки в стороны ладонями вперёд. - Будь любезен, объяснись!

- Я не могу с Тхи-Ку ничего сделать до Великого праздника Тха, - терпеливо поясняет Ватис, обхватив пальцами подбородок, а другой рукой продолжая поддерживать локоть приподнятой руки.

- Это как-то связано с посланием белых старцев? - прищуривается Ир-Ак.

- Только косвенно, - исчезает улыбка с лица мужчины в красном.

- Что они написали?

- Тебя, Кван, это не касается! - поворачивает голову хозяин, внимательно всматриваясь в глаза собеседника. - Ты знаешь правила, это только для меня и более никого.

- Хорошо, оставим эти ваши древние шашни со старцами, - напрягается лицо Верховного правителя. - Но ты так и не объясни почему!?

- Ладно, - снова поворачивает лицо к окну. - Когда пришли известия из Чаклана, что им не удалось перехватить высокородного Ку, я спустился в тайные подземелья — к предсказателю.

- И? - вытягивает шею Кван-Ир-Ак.

- Мы принесли десятки рабов в жертву, погрузив их души во тьму, - хищно скалится Верховный служитель. - И прорицателю явилось откровение Тха: множество узлов судеб завязано на Ахаве и если лишить жизни, то это может обернуться гибелью державы, преданием забвению веры нашей, а так же моей с тобой гибелью. Но после Великого праздника, милостивый Тха, развяжет узлы судеб и Тхи-Ку больше не будет иметь судьбоносного значения. Вот тогда мы вольны делать с ним всё что пожелаем.

- Ты веришь в эти бредни? - кисло улыбается половинкой рта Кван-Ир-Ак.

- Не юродствуй, - чуть не криком отзывается Тхэ-Та-Дан, покраснев и перекривившись лицом. - Это ересь, подвергать изречения предсказателя сомнениям, или ты забыл кто я такой!?

- Ой, избавь меня от благочестивых бредней, - не проняла Квана эскапада служителя. - Я реалист и мне нужны факты, на нас с тобой ответственной за державу, а значит мне нужны реальные сведенья для принятия правильных решений.

- Хочешь выяснить насколько я верю в предсказания провидца? - спокойно уточняет хозяин.

- Именно!

- Я отношусь к пророчеству на полном серьёзе, - вздыхает Ватис, переводя взгляд на храм. - Предсказатель может быть не точен в деталях, но в событиях всегда точен.

- Значит не желаешь рисковать, - поджимает губы Ир-Ак, - решил подстраховаться.

- Именно так, - Верховный служитель прямо встречает взгляд гостя. - Я надеюсь ты не свершишь глупость в виде оскорбленного достоинства высокородного, обладающего исключительными бойцовскими умениями?

- Чтобы найти униженного дворянина способного на равных бороться с Ахавом надо еще постараться, - широко улыбается Кван.

- Я надеюсь мы договорились!

- Хорошо пусть будет так, - расширяет ноздри гость бросая взгляд на тренирующихся воинов. - Мне вот интересно, если бы твои люди в Чаклане смогли его перехватить, как бы всё обернулось?

- Я бы точно не пошел к прорицателю, - усмехается хозяин.

- Вот же угораздило тебя нанять бездарей на службу...

- Кто ж знал, что он поедет напрямую через город, - зло бросает Тхэ-Та-Дан.

- Я знал, я могу сказать как Ахав-Тхи-Ку поведёт себя в той или иной ситуации, - прижимает Кван-Ир-Ак кулак к груди. - Никто не знает его так как я.

- Я тоже допускал такую возможность, - морщится Ватис играя жвалками.

- Но исполнители у тебя крысы, они думали как крысы, забыв, что имеют дело с гордым потомком рода Ку.

- Радуешься!? - щурится едва заметно побледневший служитель.

- Нет, - глубоко вздыхает правитель. - Просто это уже четвёртый раз когда ты проваливаешь дело против высокородного Ку.

- Следующий раз посоветуюсь с тобой, - коротко исподлобья взирает хозяин. - Доволен?

- Надеюсь на это, - слегка передёргивает плечами Ир-Ак. - Оставим Ахава, есть еще кое-что важное.

- Тут я тоже догадываюсь, - расслабленно улыбается Ватис. - Ты говоришь о союзе ро-со и почитателей неба против нас.

- Смотри-ка ты уже знаешь, - приподнимаются брови гостя.

- Я получил это известие в день прибытия высокородного Ку.

- Поздравляю, твоя разведка работает почти так же скоро, что и моя, - кивает Кван. - Этот союз создаёт нам проблемы, а наш обидчик, белоголовый, становиться угрозой.

- Их сил не хватит, что бы совершить поход против нас, - трёт подбородок Тхэ-Та-Дан. - Пока большой опасности нет.

- Не забывай, к ним обязательно присоединятся воительницы.

- Всё равно этого не достаточно.

- Но белоголовый чужак без дела сидеть не будет, вышло один раз, может получится и еще раз или даже не один.

- Я займусь им лично! - служитель выпячивает грудь.

- Что??? - Кван часто моргает отводя голову назад.

- У меня личные счеты и будет лучше если я поймаю его.

- Ах, ты точишь на белоголового зуб из-за любимца Кими-Вак-Хи.

- Не только, не забывай, что он пришел дорогой древних, а значит может быть полезным источником информации, - помедлив пол минуты разглядывая гостя, продолжает. - Прорицатель упоминал белоголового, на нем так же сошлись нити судьбы.

- Вот как, белоголового нельзя лишать жизни, - ухмылка полная скепсиса воцаряется на лице правителя.

- Ты не ошибся, - приподнимает подбородок Тхэ-Та-Дан.

- Час от часу не лучше!

- Тем не менее, я поймаю чужака! И мы принесем его в жертву на Великом празднике, прежде хорошенько расспросив в подземельях.

Кто-то вскрикнул на площади. Один из ближайшей пары гвардейцев, после неудачно проведённого приема по броску, лежит на земле с неестественно изогнутой рукой, а пробившись через кожу предплечья, выглядывает остриё сломанной лучевой кости. Но опытный боец, быстро справился с эмоциями, сжав челюсти, сдерживает звуки, тяжело дыша через нос. Ветеран, контролировавший учения в то же мгновение отвешивает знатную оплеуху незадачливому ученику. Тот не успевает уклониться и падает на камни, но без звука, сразу встаёт на ноги в виноватым выражением лица держась за ухо. Откуда-то справа, бегут двое служителей с плетённым коробом.

- Плохой знак, - с издёвкой в голосе произносит Ир-Ак, следя за тем как служки оказывают первую помощь пострадавшему. - Не находишь?

Борясь с эмоциями, но не в состоянии их удержать, Верховный служитель с перекошенным лицом и ненавистью в глазах взирает на собеседника. Резко отворачивается от окна, без слов, уходит в дальний угол помещения, где стоят два стула с высокими спинками без подлокотников с противоположных сторон столика с тремя курительными приборам. Уже взяв себя в руки, без спешки раскуривает медный наргиле.

Верховный правитель понаблюдав некоторое время за происходящим на улице, с надменной улыбкой направляется к свободному месту за курительным столом. Усаживается откидываясь на спинку и сцепив пальцы в замок на животе. Не нарушая молчания смотрит за окно, где виден храм.

- Угощайся, - предлагает хозяин после очередной затяжки, указывая на свободный прибор.

- Нет, спасибо, я уже достаточно выкурил перед приходом, - отмахивается гость. - Ты действительно планируешь податься во враждебные земли севера, что бы поймать обидчика?

- Я отправлюсь в Северную крепость, что на границе, - говорит служитель сквозь дым выходящий изо рта. - И ступлю на чужие земли только в случае крайней необходимости.

- Понятно, - кивает мужчина поправляя белый воротник. - Когда планируешь отбыть?

- Весной, как в горах откроются перевали и северные народы выйдут из зимнего оцепенения.

- Ты намерен и вправду поймать белоголового?

- Да, - затягивается седовласый в красной рубахе. - В связи с этим будет просьба.

- Интересно, - поднимает бровь Кван-Ир-Ак. - Слушаю.

- Когда поймаю чужака, то пошлю тебе весть с бегунком...

- Отчего же такая честь...

- А ты отправишь мне навстречу высокородного Ку с презренными, что у него под началом, для транспортировки пленника, - не реагирует хозяин на издёвку.

- Хочешь его унизить? - насупливается Кван, слегка кривя половинку лица.

- Ты против? - поднимается правая бровь служителя.

- Нет, - хитро улыбается гость, - но как бы ты сам себя не унизил в глазах Ахава.

- Ты сомневаешься во мне!? - наклоняет голову хозяин, бросая упрямый взгляд из под бровей.

- Хм, дело не в этом, - захватывает уста Ир-Ака улыбка полная сарказма. - Просто степень удачливости молодого Ку сильно больше твоей.

- Хочешь поспорим?

- Не откажусь, - хищно скалится гость, пригибая голову и обнажая зубы. - Если ты опозоришься перед Тхи-Ку, то отдашь мне летнюю резиденцию у озера в южных предместьях.

- Подходит, - кивает Тхэ-Та-Дан, вынимая мундштук, из которого вьётся струйка дыма, подобно раскручиваемому хлысту. - Но когда я привезу белоголового в столицу, ты мне уступишь права на имение семейства Ку, который я получу после смерти последнего из рода.

- Делишь шкуру неубитого медведя, - усмехается гость, заглядывая глубоко в глаза собеседнику. - А впрочем, я согласен. И не буду спрашивать, зачем тебе имение.

- Значит, договорились, - протягивает руку Верховный служитель.

- Договорились, - пожимает Верховный правитель руку, чувствуя решительность собеседника через твердый захват. - А теперь главное!

- А я уж подумал, что ты пришел из-за всяких мелочей...

- Ты же знаешь, я без десерта не обхожусь.

- Что-то подсказывает, твое сладкое будет сильно горьким.

- Ахав-Тхи-Ку, знает о нашей с тобой тайне!

Ватис замирает с лицом, утратившим краски, не бледное, а серое, будто пепел в наргиле. Скулы напряжены, даже вена выступила на виске. Зрачки два игольных ушка, взирают в пустоту. А дым, выходивший из ноздрей, словно испугался, замер, медленно клубясь на выходе из носовых полостей. Рука сжимает мундштук, так будто собирается расплющить метал.

- Пхы, - вдыхает хозяин дым через несколько секунд, обретая прежний цвет лица. - Ну и шуточки у тебя Кван.

- Я не шучу, - пристально смотрит гость.

- Если бы он знал о тайне, то мы сейчас не сидели бы здесь, - спокойно, несколько расслабленно говорит служитель. - Наш «друг» не удержался бы от соблазна расквитаться с нами.

- Я того же мнения, - кивает ухмыляющийся гость, довольный коротким замешательством друга-недруга. - Тем не менее, он знает о её существовании.

- Могу предположить, что хранитель тайны находится в недосягаемость для Тхи-Ку, - зажав мундштук в кулаке, Тхэ-Та-Дан глядит в одну точку на полу, постукивая большим пальцем по подбородку, так что при каждом ударе струйка дыма совершает зигзаг. - А я надеялся, что тайна умерла вместе с Баланом. Но тут возникает вопрос — кто шепнул юному Ку?

- Вешин! - Кван-Ир-Ак внимательно следит за реакцией хозяина.

- Как я и думал, - не меняясь в лице и позе, произносит наместник Тха.

- Вот, как, ты не удивлен, значит, это твоих рук дело, - мрачнеет гость. - Ты припрятал верного пса Балана!

- О-ооо, - поднимает взгляд служитель, пытаясь скрыть за наигранным удивлением, саркастическую улыбку. - Оказывается, есть вещи, о которых не ведает всемогущий Кван!

- После того как ты зачистил Чаклан от моих людей, мне неизвестно, что там твориться.

- Ой, не лукавь, - затягивается темарой Ватис, не отводя взгляда. - Я хоть и старался очистить город от твоих соглядатаев, но ты каким-то образом почти обо всем происходящем там знаешь.

- И, тем не менее, объяснись! - подается вперед Ир-Ак, сужая глаза и раздувая ноздри. - Почему ты скрыл, сведенья о Вешине.

- Всё просто, - откидывается мужчина на спинку стула, попутно расправляя складку на рукаве красной рубахи. - Вешин был последний, с кем говорил умирающий Балан. А мне хотелось знать, не известно ли ему о нашей тайне или её хранителе. Потому я пристроил его к верному человеку, дабы присматривали за ним. Так как ты понимаешь, пытать верного пса Балана, было бесполезно.

- Ага, ты хотел узнать, кто хранитель, взять в оборот, тем самым поставив меня в невыгодное, даже подчинённое положение, - играет на губах Верховного правителя холодная улыбка. - Ведь так!

- Ты абсолютно прав, - приподнимает подбородок Верховный служитель, не сдерживая усмешки.

- Ты меня не разочаровал, - отодвигается гость, зевнув, откидываясь на спинку, вновь сцепляя руки на животе.

Взгляд устремлён на храм, где вечерняя заря обдаёт багрянцем черепичную крышу, создавая иллюзию, будто святилище прикрылось спекшейся кровью. Мрачные стены подчеркивает зловещий образ. А колонны из красного мраморы похожи на свежие раны в почерневшем теле. Ступени из оранжевой охры напоминают края незаживающей язвы. Солнце прощаясь, уводя за собой день, подчеркивает, чей это храм. Что может ожидать неверных и тех, кто противится воли великого Тха. Не давая забыть, сколько могущественных мужей, ступали по его коридорам, а потом окропляли алтарь своей кровью. Кван, ни на секунду не забывает, что подобное может произойти с ним, стоит потерять бдительность и сидящий рядом служитель собственной рукой вынет его еще живое сердце из груди.

Чувство опасности стало особенно сильным после возвращения Ахава. Тайна о которой решили, что она пала вместе с всемогущим Баланом-Бак-Ку, на самом деле затаилась и ждет как паук в засаде, поджидая подходящего момента чтобы впрыснуть смертельный яд. Впервые за много лет, волосы на загривке трепещут от чувства неведомой угрозы, не зная, когда и откуда придёт роковой удар.

- Снова мы оказались в ситуации, когда жизненно необходимо угадать, кто хранитель иглы с нашей смертью! - нарушает молчание Тхэ-Та-Дан, откладывая мундштук в сторону, попутно обматывая рукав вокруг прибора. - Что думаешь?

- Одно могу сказать с уверенностью, этот кто-то, на кого мы совсем не подумаем, - морщится, пригнув голову Кван-Ир-Ак. - Таков уж был Бак-Ку.

- Верно, этого у него не отнять, - скрещивает хозяин руки на груди.

- Мне кажется, это тот, кого Ахав знает хорошо и в то же время имел взаимодействие с его отцом, - потирает подбородок гость.

- Таких, на самом деле, очень мало!

- Это родственники по матери, высокородные Тхи, мужья сестёр и их родные...

- Нет, это тупиковый вариант. Так как слишком очевидно. Не таков был Балан, - обрывает Ватис собеседника, выпрямляясь на сиденье.

- Ты прав, но что думаешь о Пакале-Яш-Ха!

- Фи, ты не хуже меня знаешь, что если кто еще больше ненавидел Бак-Ку чем мы с тобой, так это старый пень Пакал-Яш-Ха и кривой вонючка Ашик-Боб-Чи, - косится на Квана хозяин с брезгливым выражением лица. - Без шансов, что бы кто-то из них нашел общий язык с Баланом...

- И всё же?

- Хорошо, а что тогда на счет высокородного Диона-Эс-Тхи?

- Нет, Дион был еще достаточно молод, он, как и его родня не имели контактов с Бак-Ку, - это я вывел Эс-Тхи в люди уже после смерти Балана.

- Тем не менее, я считаю необходимым прощупать этих двоих!

- Но как?

- Есть у меня в Мешмеке личный доверенный человечек, пользующийся доверием обоих, так что это задание я беру на себя. Но вот к Ахаву у меня нет подходов.

- Ха, тогда это моё задание, - хитро улыбается Кван-Ир-Ак, - Имеется у меня некто, кто может прощупать юного Тхи-Ку, совершенно не вызывая подозрений и обходя бдительность оного.

- Так и поступим, - кивает Ватис, поднимая мундштук с явным желанием покурить. - А теперь проваливай, ты меня раздражаешь.

- А ты меня просто бесишь! - вскакивает Кван с кривой миной.

Не оборачиваясь, идёт к выходу, но в дверях задерживается.

- Послушай, Ватис, ты, правда, ходил к провидцу? Или затеял какую-то игру?

Тхэ-Та-Дан затягивается дымом, задерживает дыхание, в задумчивости разглядывая носок правой сандалии, медленно выдыхает из ноздрей и чуть приоткрытого рта, так что дым тягуче вытекает наружу, становясь некоторой завесой. Поднимает взгляд на гостя с каменным выражением лица и холодным взглядом. Выпустив дым, произносит:

- Как знать, как знать.

Кван-Ир-Ак несколько секунд разглядывает служителя с ничего не выражающим лицом. Не говоря, ни слова, уходит, ступая решительным шагом и гордой осанкой.

*****

День выдался ветреный, северный. Несёт ледяной стужей приближающейся зимы, временами пронимает до костей. Солнце, яркое изредка накрываемое равными клочьями редкой облачности. Припекает спину. Контраст солнца и ветра не даёт возможности приспособиться с облачением.

Воздух насыщен сыростью и запахами прелой листвы, увядшей травы сдобренный потом животных.

Посольский караван выехал из Красной Балки с первыми проблесками утренней зари. Решили ехать на северо-запад по тракту на Ведичьев, по соображениям экономии первом и времени. Потому как тракт идущий прямиком на столицу последние дни переполнен перемещающимися войсками и обозами снабжения.

Дорога на Ведичьев не пустует, здесь хватает как попутного, так и встречного движения. Но к счастью поток не сплошной, ни кто никому не мешает, можно не создавая проблем друг другу. Изредка в ту или другую сторону промчится галопом одинокий всадник везя срочное или не совсем донесение.

Проводит пару верст, вызвался Касьян, который с самого отъезда молчит. Едет позади Берестова, виновато поглядывая в спину время от времени ерзая в седле. Незадолго до обеденного привала к Василию приближается Вольх, склоняется, не громко говоря:

Послушай, Касьян явно хочет о чем-то поговорить. Я думаю не о княжне и князе.Посланник кивает, старясь выглядеть беспристрастным, но грусть с чела согнать не удаётся.Выждав некоторое время придерживает Ветра равняясь с Касьяном:

Придержи коня, пропустим остальных.Когда товарищей отъезжают метров на сто вперёд Посланник обращается к провожающему:

Ладно Касьян, говори что хотел.Не хотела тебя боярин тревожить, я ведь носитель дурных вестей.Оставь это, прекращай оправдываться, -отводит глаза Берестов сдерживая эмоции. – Давай о деле.Добро, - спешно кивает попутчик. – Получается, что ты перенял дружину Твердовича, то, что от неё осталось.Получаются что так, - смотрит посланник на товарищей впереди.Вот я и Третьяк с Девятко хотели бы вместе со всем нашими службу нести, - взимается Касьян на старшего взором полным надежды. – Василий Фёдорович, возьми нас к себе.Берестов некоторое время молчит следя за караван ом впереди. Переводит взгляд на просящего, несколько секунд разглядывая его.

Люди мне нужны, так что возьму вас, - взирая прямо в глаза. – Отпустит ли вас старший.К тебе точно отпустит, - широко улыбается Касьян. – Как суета в Красной Балке уляжется и князюшка даст отбой, так мы сразу же отпросимся.Тогда буду ждать вас в столице, - выдавливает улыбку Василий.Благодарю Василий Фёдорович, мы вас не подведём! – кланяться в седле новобранец.Вот и договорились, - старший отвечает короткими кивком.Тогда я поеду назад, порадую остальных.Пора уже.Прощаться не будем, до встречи в Новограде – резко заворачивает коня Касьян, машет рукой над головой, переходит на галоп.Кое кто-то из дружины заметил отъезда провожатого, машут в ответ.

Берестов не спешит нагонять спутников. Едет, свесив голову едва повернув влево, отрешенно наблюдая за проходящей обочиной. Бровка земли, немного возвышающаяся над колеёй тракта, похожа на берег неспокойной реки, которая то и дело выбросит на берег тот или иной предмет. Неровная грань между «берегом» и «рекой колеи» иногда вздыбливается горбом земли обильно поросшего травой, теперь утратив яркие краски, обретя коричневатые, желтовато-оранжевые или просто серо-светлые тона. Торчат во все стороны, длинные, кроткие, отломанные и согнутые стебли, подобно перелеску, через который пронёсся смерч. Иной раз попадётся на глаза ветошь бесцветная, грязная, излохмаченная, будто заплатка на теле земли. Вот, цепляется взгляд за россыпи стружек, что подобны маленьким ладьям в разнобой преставших к берегу, ждущих часа к отплытию. Валяются камни, от цветной, но редкой гальки до породы с резкими гранями или просто черно-бурые комья земли, затвердевшие на солнце и воздухе. Местами, словно прибитые волной громоздятся соломинки, подобно отставшим бревнам от лесосплава. Где-то торчат ветки или обломанные палки, словно коряги на отмели. Попадаются обгорелые головешки, от потушенных кем-то костров, неприятно напоминая о пожарищах разорённых деревень. Мелькнула утопшая в земле ржавая скоба, еще кусок бурого железа. Взгляд выхватывает, присыпанную пылью, правую часть нижней челюсти собаки, что видно по зубам. Поодаль обломанный кусок берцовой кости крупного животного, может быть последний обед бедной псины. Какие-то черепки, нити, даже обрывок сетки, что-то белое, возможно соль... Река времени, река жизни прибила к обочине обрывки судеб. Езжай и смотри на обочину, можно написать книгу множества путешествий. Здесь лежат чьи-то истории, печали, надежды в виде своеобразных следов. Обычно ничего этого не замечаешь, но когда душу рвут когти мяукающих друзей, невольно обращаешь внимание на что угодно, лишь бы как-то разбавить тоску и беспокойство.

Ветер поворачивает голову, пучит черный глаз, призывно фыркая. Василий поднимает взгляд, замечая, что значительно отстали от каравана, едут вдвое медленней.

Да-да, Ветер, - треплет друга за холку. - Знаю, нельзя отставать. А то не равен час нагрянут слуги ведьмака.Понукает коня к ускорению, чему тот рад. Прибавляет ходу, чуть не взбрыкивая, тяготится, сын ветра, медленной поступью.

На обеденном привале, когда приготовления к постою закончились, к посланнику подходит Вольх. Внимательно взирая, молвит:

Вчера, так и не переговорили, не было времени. Вижу, произошло что-то еще?Это не для всех, - переводит взгляд Берестов на кашеварящего Добромила и сидящих подле костра товарищей.Отойдем, - бросает десятник взгляд на открытую возвышенность.Удаляются так, чтобы их хорошо видели, и был достаточный обзор округи, но и ненароком не подслушали.

Сказывай! - пристально взирая, скрещивает Вольх руки.Василий рассказывает о докладе в общих чертах, не говоря ничего о Белокаменском, переписав всё на князя.

Десятник рассматривает докладчика с тенью улыбку в уголках губ, и ярким весельем во взгляде.

Так ты ничего не понял, - вздымается седеющая бровь товарища. - Почему тебя князь поркой припугнул?Нет, - мрачнеет посланник, - что-то мне не невдомёк.Эх, Василь, - разводит товарищ перед собой руки ладонями вверх. - Где-то ты умен, но где-то разуменья не хватает.Так просвети, раз я дурак такой... - надувается молодой человек, пригибая голову, так что кажется, будто смотрит исподлобья.Нужен ты ему Василий Федорович, очень нужен! - упирает руки в боки десятник с отеческим теплом в глазах.Вот значит как, - откидывает Берестов голову назад, морща лоб с недоверием в лице. - Что-то княжеская забота попахивает содранной шкурой.Гавриил Мстиславович боится, что ты возгордишься, зазнаешься, нос задерешь, в результате потеряешь связь с действительностью. А это приведет к утрате твоей ценности и дееспособности как посланника.Есть резон в твоих словах, - чешек затылок озадаченный боярин.Мне очевидно, - кивает Вольх, склоняя голову влево. - Ты пока там с князем доклады делал, я с людьми общался, не просто с воями, но и знатью разной, даже с боярами говорил.Ну да, - приподнимает Василий бровь.Слово о тебе люди молвят! Славен ты Василий Федорович, - десятник пристально разглядывает собеседника. - А бояре особенно из тех, что Морозовы задвинули, так и говорят, чего это князь с ними породниться решил? Почему тебя задвигает, почему сердца дочери не слушает?Берестов пытается улыбнуться, но на устах проступает вымученная ухмылка. Отчего-то после слов товарища стало еще горше.

Многие, с кем я говорил, тебя за своего принимают и предпочли бы в зятьях у князя, чем кого-то из своих, - продолжает Вольх, но уже с грустью во взоре. - Где-то твоя безродность тебе в доход — как с боярами, а где-то в убыток. Князю вот в ущерб, потому и Морозовы...Что-то мне от твоих речей еще тоскливей стало, - опускает плечи посланник, отводя взгляд в сторону.Известно отчего, - вздыхает Вольх, хлопая товарища по плечу. - Но помни, князь тебя предупредил. Если возгордишься, аль зазнаешься, нос задерешь — быть тебе поротым, а повод уже имеется.Понимаю я все, - криво ухмыляется Василий, бросая взгляд к линии горизонта. - Загордишься тут, как же.Пойдем к нашим, - легонько подталкивает в спину товарищ, - среди людей и тоска не так остра.Обед уже готов, сегодня ячменная каша. Пахнет отменно. Спутники только их ждут.

За обедом Тихомир рассказывает забавные истории, почти все смеются. Даже вечно угрюмый Гордей улыбается. Берестов никак не может ухватить сути шуток, да и не сильно старается, медленно без охоты ест. Больше разглядывая содержимое миски.

Пожилой торговец, прищуривших, разглядывает потускневшего посланника, и как бы про себя говорит в слух:

- Да, любовь не картошка, не выбросишь в окошко, а коль выбросишь, назад не пришьешь.

Фраза Тихона, словно колотушка по голове ударила. Нет не от смысла сказанного, а понимания, что и товарищи сопереживает ему. Молча, не влезая в душу, не напоминая, прощая недочеты, как недавнее отставание. А он ничего не видит, заставляя терпеть отсутствие осознанности и последствий действий и бездействий. Что может привести к потери контроля над ситуацией и необратимым последствиям. Понимает, пора прекращать упиваться несчастьем душевных мук, брать чувства под контроль. Попутно отмечая, как же любят люди наслаждаться отчаяньем, страданиями и само сожалением. Как сладко пребывать в ситуации обиженного судьбой, ловить сочувствие и участие близких. Так можно и пристраститься, а это прямая дорога в неудачники. Желание дозы несчастья и чужого внимания, пусть даже в виде жалости, быстро превратится в зависимость.

Задвигает зубную боль сердца на задний план, переводя взгляд на Вольха:

Как пойдём дальше?Есть три пути, - берёт в руки веточку десятник рисуя линии в пепле оставшемся почти истлевшего костра. - Завтра достигнем развилки, там поворот на юг к Воинграду, от него попадём на Нижний тракт, а там ты знаешь — выйдем к Лодьеву, оттуда в столицу.Ясно, а что другой путь?Второй, ведёт до Ведичьева, который достигнем через четыре дня, там есть дорога прямо на запад, так называемый Ведичьевский тракт, ведёт до столицы. Но по пути придётся два раза переправляться через реку Росю. Третья возможность, это из Ведичьева поехать на северо-запад, сначала на Словенград, потом на Росенград и там выйти на Большой тракт, что ведёт до Новограда.Я понимаю, что южная и северная дорога удлиняют наш путь? - Василий внимательно следит за оставляемыми штрихами.Да, дня на четыре — пять, - кивает Вольх. - А это значит, что можем попасть по пути в сильные морозы, которые обычно начинаются в двадцатых числах, севернее может быть раньше.А что не так с Ведичьевым трактом.Мостов через Росю нет, только самолёт, который ходит через реку два раза в день. Но если прихватит морозец, появится лёд, то не будет переправы до самого ледостава. Рося делает крюк до Росенграда, там поворачивает обратно, снова переправа, а между ними болотистая низменность. Пойдут дожди, можем увязнуть. Сплав по Роси невозможен, река порожистая.Значит, есть риск, застрять между переправами, - напрягает посланник морщины над бровями. - Что приведет к еще большей потере времени.Примерно так, - поднимает взгляд старший. - Но если застрянем на первой переправе, то придется поворачивать на север, идти на Словенград. Если на второй, то на юг к Роднину, на Нижний тракт.Сколько потеряем?Еще пару дней.Но если успеем, то выгадаем неделю. А нет, то два дня погоды не сделают, - расправляет плечи посланник, приняв решение.Да и ещё, - поднимает Вольх веточку вверх, будто собирается дирижировать, - нужно кой-какое снаряжение, да припасов прикупить. Задержимся в Ведичьеве на пару дней. Если бы князь не погнал нас, то все необходимо взяли бы в Красной балке.На том и порешим, - хлопает по коленке Берестов.

Ночевка получилась шумная, несколько караванов расположились в одном месте, кто-то ехал в одну сторону, кто-то в другую. Лагерь занял всё свободное место, предусмотренное для подобных стоянок, человек под двести, еще больше лошадей. Много разговоров, песен и сказов, до глубокой ночи, никто не спешит спать.

Но на утро все встали в срок и друг за другом покидают место ночёвки, перед обедом достигли развилки на Воинград. Случился затор. Несколько сотен дружинников с обозами спешат в Красную балку. Караван воинградских обозников в десятка три подвод с везут снаряжение туда же, решают успеть перед дружинниками миновать поворот, но толи подводы старые, толи груз не рассчитали, но ось одной из кибиток не выдержала спешки, сломалась. Транспорт встал посреди перекрестка заграждая путь всем кто спешит в Ведичьев или в Воинград, так и тем кто едет оттуда. Старшой служивых ругается на незадачливых мужичков, еще больше внося сумятицу.

На разбор сумятицы и разъезд столпившихся путников ушло часа два. Худо бедно разошлись.

С каждым днем холодает, несколько раз шла снежная пороша, но надолго не задерживалась. Солнце еще в силе и как только открывается небо в течение пол дня всё превращается во влагу превращая округу в болотистую местность. Ночевать одним не приходиться, всегда кто-то составляет компанию.

Седьмого Овсенеча к вечеру достигают Ведичьева. Город расположен на берегу Лели, крупнейшего притока Лады, левом высоком берегу. С севера и востока город окружают обширные поля и луга, с юга, за Лелей, много перелесков вперемешку с небольшими делянками. И только к западу начинается лес, очередной реликт Древнего леса, в котором берут начало Леля и Рося.

Ведичьев по площади больше Тропы, и по населению немного превосходит. Крупнейший город юго-восточной Руси и третий по величине на правобережье. Большая часть поселения это обширный подол, окружающий добротную деревянную стену центральной части. Во многом похож на Тропу и Горохово по типу строений, но есть одно важное отличие. Улицы всё до крайности извилисты, кажется, что каждый житель строил дом, где хотел, а потом сосед пытался приткнуться поближе, не обращая внимания на прохождение улицы. Потому улочки не просматриваются дальше следующего дома. Часто петляют и заводят в тупики, или на исходную точку. Дома преимущественно двухэтажные, так как из-за скученности большого двора не получалось, потому первый этаж служит как хозяйственная пристройка. Иногда видны трехэтажные строения, выглядят побогаче. Совсем редки одноэтажные строения, либо это счастливые обладатели большого участка, что могут позволить надворные строения, либо вконец обнищавшие жители, у которых нет средств на перестройку жилья.

Храмы в подоле все деревянные, каменные видны только в центре, но из-за стены выглядывают лишь купола. Высоких строений в Ведичьеве немного.

Город производит впечатление достатка и благополучия.

Гостинные дворы оказались забиты под завязку, что для данного времени года не типично. Владельцы довольно, а запоздавшие путники должны ехать дальше в город, что бы найти место для постоя. Но чем дальше в город тем хуже обстановка со свободными местами. Если для двух-трех человек место бы нашлось, то для двенадцати большая проблема.

Добромил, ты у нас ведь Ведичьевский!? - обращается Вольх после шестого отказа к товарищу. - Может, посоветуешь чего?Я Словенградский, - уточняет Прокофьевич. - Мы тут с родителями жили некоторое время и всё. Правда старшая сестра тут замуж вышла и осталась.Может вот к ней? - осторожно вопрошает Мазур.Эх, не в ладах мы с ней со смерти родителей, - тяжело вздыхает Добр. - Она меня винит, что не уследил за ними.А что так? - продолжает старый хитрец.Я же всё на службе, а они оставались под присмотром моей жены. Агафья, сестра, их к себе звала, но они решили остаться у меня бездетного. Вот она и обижается.Как нам быть, не на улице же ночевать? - переспрашивает Берестов. - Здесь и места то нет, такая скученность.Возможно, ваша правда, - с печалью в глазах качает головой Добромил. - Придётся к сестре идти. У неё деверь в центре города содержит гостинный двор.За спрос вот, она нас не убьёт, - щурится Мазур улыбаясь в бороду.Ладно, поехали, - решается Прокофьевич.Миновали главные вороты. Не смотря на поздний час и глубокий сумрак, раскрыты настежь и без какой-либо охраны, если не считать патруль городничих прохаживающих по улочки между домами и стеной. Едут на север, не далеко следующих ворот останавливаются перед угловым добротным домом, у которого половина дома кирпичная, что характерно для строений центральной части.

Добромил Прокофьевич стучит в ворота, виновато оглядываясь на товарищей. В ответ раздаётся ленивый лай пары собак, через минуту в доме хлопает дверь и явно подростковый голос спрашивает кто пришел. Родственник представляется. Слышно спешное топанье ног, хлопок дверью и тишина еще на пару минут. Очередной стук двери, мерное поскрипывание половиц, следом хруст ступеней. Наконец, растворяются малые воротца в большой половине.

Наружу выходит высокая худощавая женщина преклонных лет. В серой шали и распахнутом полушубке, острые черты морщинистого лица нисколько не напоминают родства с младшим братом. Взгляд холодный, даже колючий.

Здравствуй Агафья, - кланяется ей Добромил.Здравствуй братец, - медленно кивает она не глядя на него, но рассматривая спутников поплотнее запахивая полушубок. - Понимаю, тебе надо чего-то, иначе бы ты ко мне не явился.Ну, как-то так..., - братец разглядывает землю под ногами, почесываю затылок.Я догадываюсь, что именно нужно, - усмехается женщина.Ну, так как? - Добр немного пригнувших заглядывает в глаза сестре.Слышала я, что ты на службе у посланника княжеского, боярина Берестова? - спрашивает она, продолжая игнорировать взгляд брата, но пристально всматриваясь в Василия.Да, все так.И который он?Я Берестов Василий Федорович, - слегка кланяется посланник.Так и думала, - сдержанно улыбается Агафья, поджав губы. - На боярина не похож, увидь на улице продумала бы, что курощуп какой, щап, слащавый больно.Какой уж есть, - добродушно улыбается Василий разводя руками.Но хозяйка отворачивается, толкает воротца, занося ногу над уступом. Замирает, рассматривая брата с головы до ног.

Ладно, помогу, - вздыхает она, поправляя узел шали. - Не тебе, а боярину и товарищам твоим. За дела ваши.Уходит. Добромил разводит руками, моргая чаще обычного:

Вот такая у меня сестра, с норовом.Давно вы в ссоре? - уточняет Веселин.Да уж почитай лет шесть.Померился бы ты с ней! - качает головой знахарь. - Родителей не вернешь, а вы кровь родная. Самые близкие люди. Как бы не были весомы причины приведшие к разладу, не стоят они и сотой доли вашего родства.Я б с радостью, да она же слушать ничего не желает, - с надеждой в глазах, разводит руки Добромил, приподняв плечи.Если и взаправду желаешь помериться, то я помогу, - пристально взирает Веселин на него.Буду благодарен, - кланяется в пояс непрощенный.Добро, - кивает знахарь, - обговорим на досуге.Хлопает дверь, кто-то идет. На улицу выходит худощавый парнишка лет четырнадцати — пятнадцати. Поглядывает на Прокофьевича, с блестящими глазами и сдержанной улыбкой. Не выдерживает, бросается в объятья с возгласом:

Дядька!Здравствуй Еремеюшка, - с влажными ресницами, прижимает к себе племенника.Вот тебе и еще одна причина наладить мир меж вами, - добавляет Бирюк.Племянник отправлен матерью, что бы указать дорогу к нужному гостинному двору и передать просьбу матери, дядьке владельцу. Дело в том, что двор родственника, особый, предназначен только для своих или купцов пользующихся особым доверием хозяина. С чужих берет дорого, но есть гарантия безопасности.

Забирают на север. На улице ночь властвует безраздельно, по небу плывут тёмные кляксы облаков, скрывая часть звезд. Холодно. Морозец с каждым днём становиться сильнее, сейчас, по чувствам около минус десяти.

Народу на улицах совсем мало, но не безлюдно. Через полчаса, в сторону северных врат, достигают необходимого двора. Место просторное, лишних людей не видно, по сравнению с другими, тихий.

Деверь мгновенно признал Добромила, понял всё без лишних слов, посредничество племянника не понадобилось. Говорит, что примет всех как своих, так что цена за постой стандартная, но с родственника денег не возьмёт — это его особый гость.

Обхватывает Прокофьевича за плечо:

Пойдём-ка ко мне, мёда попьём. Разговор есть.И я с вами, - подаёт голос Веселин.Хозяин окидывает взглядом знахаря, хмыкнув заговорщицки подмигивает. Кажется, их интересы совпали. Уходят втроем.

Посольская ватага, разместив имущество, вдесятером отправляются в корчму, поужинать перед сном. В гостевом зале полно народу, но места имеются. Сдвигают два стола, делают заказ. Переговариваются о делах насущных.

Берестов с мрачным видом погружен в невеселые думки. За спиной кто-то нерадостно общается, знакомое имя привлекает внимание к разговору. Хоть не хорошо это подслушивать, но удержаться не может.

Вот ты Волошевич удачливый купец, - звучит скрипучий голос. - Считай с одного рубля дело начал, каких результатов достиг, а с дочкой справиться не можешь.Любава у меня девица с характером, - отвечает гулкий бас.Вот где она сейчас?Эх, Карп, блуждает... - с горечью отвечает купец.И чего она в блуд подалась, - звучат сочувственный нотки в речи названного Карпом.Все своего Святославку забыть не может, - вздыхает Волошевич. - Толи лучшего ищет, то ли забвения...Кожевникова-то? - с нескрываемой неприязнью говорит обладатель скрипучего голоса. - Да сгинул он уже на чужбине...Не знаю, - тянет слова купец. - Но сердце её так и не отпустил...Угораздило же вас...Кто-то подходит к Волошевичу и что-то шепчет на ухо. Берестов видит краем глаза. Купец согласно кивает головой, потом обращается к собеседнику:

Ладно Карп, дела у меня, пойду, - встаёт Волошевич. - Приду сюда послезавтра по утру, там и обговорим наши дела.Хорошо, - соглашается то. - И удаче тебе с дочкой.Да, не помешает, - упавшим голосом отзывается купец медленно пробираясь меж столов.В памяти Василия всколыхнулись события в долине Перунницы, погоня и одинокий псвород, его история и спасение команды с княжной. Первый порыв, был заступится за Святослава, но подавлен благоразумием.

В памяти Василия всколыхнулись события в долине Перунницы, погоня и одинокий псвород, его история и спасение команды с княжной. Первый порыв, был заступиться за Святослава, но подавлен мгновенно благоразумием. Вряд ли станут слушать, не наделать бы хуже. Пример Лелничева заставляет взвешивать порывы благородства. С учетом того, что Кожевников украл городскую казну, заступничество может аукнутся. Впереди долгая дорога по холоду, и одиннадцать человек надо обеспечит необходимым. Как не рвется сердце раскрыть невежам правду, но не зная брода...

Вольх сосредоточенно разговаривает с Тихомиром, Воислав оживленно обсуждает с Гораздом виденных на дворе коней. Похоже, не обратили внимания на разговор, другие слышать и подавно не могли.

Выбросив заботы из головы, идет отдыхать, завтра напряженный день, придется искать, а потом яростно торговаться за необходимое снаряжение.

Глава 8

*****

Через квадратное окно льётся яркий свет. Сегодня погожий день, редкие облака не закрывают солнца. Приятный осенний полдень, без зноя, без холодного ветра. На улице штиль. Приятная пора года в южной долине. Знать любит в такое время шастать по городу, садам и паркам, красуясь друг перед другом украшениями, лоском и спесью.

Высокородный Ку решает провести время в оружейной имения. Болтаться среди столичных снобов не видит смысла, как и нет тех, с кем бы хотел увидеться. К тому же после обеда, должен заступить на службу, по охране рабских бараков, где и служил до похода к Грозовой реке.

Левой рукой поддерживает шлем установленный на специальном станке. В правой брусок обтянутый войлоком, которым натирает поверхность металла. Так как доспехи давно не чистились, местами появились ржавые пятна особенно в углах, нижних отделах или скрытых частях. Посыпает пеплом особой смеси, придуманной оружейниками столицы, после нее не остаться царапин как если брать простую золу или пемзу. На шлеме и без того достаточно отметин полученных в боях. Имевшиеся вмятины поправил первым делом. А еще обнаружил потерю рубина. Придётся обращаться к ювелиру, что бы вставил новый. Когда камень был потерян, никак не вспомнит. Одно может сказать с уверенностью, что случилось это после засады у моста. Так как именно после этого происшествия, практически не занимался доспехами. Но скорее всего камень утрачен в бою со стражами леса. Вряд ли его вынули специально. Враги бы не ограничились одним, забрали бы все три и оба граната, все, что было ценного. Свои не притронутся, доспехи погибших не оскверняются.

Взгляд останавливается на обрубках белых и черных перьев. Если бы не рефлексы, то удар воительницы снес бы голову, а так, потерял перья на высоте в половину ладони от места крепления. Менять или нет? Огрызки напоминают о неудачи и должке перед белоголовым.

- Выше высокородие, - обращается тихо вошедший Кааш.

- Слушаю, - отзывается Ахав, продолжая в задумчивости рассматривать пеньки некогда роскошных перьев.

- Позвольте нам привести в порядок вашу амуницию, - просит эконом.

- Нет, Кааш, за своими личными доспехами и копешем, я всегда ухаживаю сам, - отказывает Тхи-Ку, откладывая в сторону щетку. - Я должен знать в каком состоянии вещи от которых зависит моя жизнь.

- Мы бы всё сделали в лучшем виде...

Высокородный игнорирует уговоры управляющего. Осторожно снимает шлем со станка, поднимая на уровень с лицом, неотрывно следя за остатками плюмажа.

- Послушай Кааш.

- Я весь во внимании, - кланяется мужчина.

- Я не буду менять перья, - сверкают глаза решимостью.

- Но как же...

- Я клянусь, великим Тха, своим именем, честью и родом Ку, что до тех пор, пока не поквитаюсь с моим обидчиком белоголовым - я не сменю плюмаж!

- Я понимаю вас господин, - несколько раз кивает Кааш с грустным видом.

- Ладно, - откладывает шлем Ахав-Тхи-Ку, - остальным займусь потом. Пойду собираться.

Вторая половина дня, восточные ворота, здесь располагаются бараки для рабов и презренных охраняющих пленников. А вокруг расположены лачуги бедняков. В этой части города редко появляются знатные горожане. Если кто-то хочет поехать на восток, обычно пользуются северо-восточными воротами. Это обстоятельство особенно радует высокородного Ку. Объяснятся с каждым встречным знатным зазнайкой, нет никакого желания, хочется покоя. Есть о чем поразмыслить.

У караулки, до входа в огороженный двор, перед бараками встречает старшина рекрутов. Хмурый, с растерянным взглядом, проводит внутрь, объясняет, что к чему. Явно рад, что забирают непрестижное место. Лишних вопросов не задаёт, получив разрешение на отбытие, с улыбкой удаляется, но постоянно оглядывается с немым вопросом в глазах. Видимо очень мучает вопрос, почему это высокородный вступил в должность начальника охраны рабских загонов. А возможно, знает, кто передним и хочет узнать как высокородному удалось вывернуться из столь безнадежной ситуации, да еще сохранить честь.

Ахав выходит во двор, на куче соломы у стены барака валяется, нежась бездельем десяток презренных.

- Кто старший, - с показным недовольством рокочет его голос.

Словно ужаленные вскакивают восьмеро леньтяев, два других еле тележатся. Одни знаком, рябой мужик, приходилось с ним говорить. Воспоминания выразились на лице отвращением, помнит кто такие, лица семерых рядом всплыли в памяти.

Они узнали его, мгновенно сообразили, что может последовать за неповиновением. Это не какой-то рекрут, который наорёт или в худшем случае отвесит тумака. Здесь знать, тот, кто может по прихоти зарубить и ничего ему не будет.

Двое последних незнакомы, еле шевелятся, еще не поняли кто перед ними.

- Я старший, - с дрожью в голосе отзывается рябой.

Восьмеро рассматривают Тхи-Ку с округлившимися глазами, с бесцветностью в лицах и вопросом до небес.

- Я помню вас, - отрешенно молвит высокородный. - Как звать?

- Упырь я..., - мнётся старший, пряча взгляд.

- Я знаю, что это значит на языке ро-со, - не скрывает ухмылку вельможа. - Кровосос, кажется, имечка точнее не придумаешь.

Упырь поджимает губы, надув щеки, потирая шею.

- Эти двое новенькие, - Ахав видит что новички еще не поняли, что перед ними высокородный. Сегодня пришел без плаща, в походной одежде, дабы не привлекать на улице лишнего внимания. А нашивку не видно, так как стоит полубоком.

- Это Жердь, - указывает рябой на высокого худощавого, с ярко выраженными суставами, похожего на богомола, мужчину средних лет. С невыразительным лицом и излишне выступающими челюстями, тонкими губами и бесцветными маленькими глазами. - А это Рыба.

Второй полноват и приземист, с одутловатым лицом, отвисшими брылами. С тяжелыми мешками под глазами, которые оттягивают нижние веки от округлых водянистых глаз, что делает его особенно похожим на рыбу. Выглядит лет на сорок, но явно много моложе.

- Они замена сбежавшим тогда...

- Ушел только один, - расцветает довольная ухмылка на лице Тхи-Ку, благодарен за спасённую жизнь.

- Это был Волк, - уточняет Упырь. - А что с Гарпуном?

- Второй принесен в ритуальную жертву во время обряда крови, - с особой мстительностью произносит высокородный. - На что, собственно, вы только и годны.

Кажется, восьмеро стали меньше ростом, пытаются спрятать голову меж плечей. Стали бледнее снега, а глаза округлились так, что вот-вот выскочат наружу. У некоторых дрожат конечности.

- Вы уводили моих пленников, - Ахав переходит к сути волнующего вопроса. - Где они?

- Здесь, - указывает старший псвород на барак, у стены которого прохлаждались, - все кто выжил.

- Я хочу их видеть, всех и сейчас, - приказывает Тхи-Ку.

- Сделаем ваше высокородие! - поспешно толкает не расторопных новичков.

Они огрызаются и явно не торопятся выполнять приказ, в отличие от остальных.

- Бараны, шевелитесь, - требует Упырь, пихая в спины. - Это же высокородный.

Как бы подыгрывая, Ахав поворачивается, подставляю взорам золотой иероглиф, про себя отмечая: что если новички не будут проявлять рвения, то возможно кого-то из них укоротит на голову, в назидание. Но, в целом плевать на них, если не будут путаться под ногами и не станут совать свой нос, куда не надо.

- Он же сдох, - шипит недовольный Рыба, разглядев нашивку.

- Заткнись придурок, - шикает рябой бросив на вельможу испуганный взгляд. - Он понимает нашу речь.

Восклицание презренного откровенно забавляет Ахава, раньше бы точно не сдержался и ткнул бы железом в бочину увальню. Но сейчас брошенная в удивлении фраза предает собой колоритности бытия, будто возрожден заново. Еще один шанс начать жизнь с начала. Яркий штрих, к новому этапу жизни.

Через четверть часа, во дворе выстроились в две шеренги пленные воины, тридцать восемь человек. В одних рубахах, изношенных, грязных, где-то уже порванных. Не подпоясанные. Тоже самое со штанами. Босые, всклоченные давно не бритые, да и не мытые порядком. Лица хмуры, взоры упрямые.

Проходит вдоль рядов, заложив руки за спину, разглядывая бывших воинов. Отходит на несколько шагов, ориентируясь по центру.

- Я знаю, что среди вас есть несколько первоклассных бойцов, - на языке ро-со обращается высокородный. - Я хочу, что бы вышли вперёд.

Ничего не происходит. Пленники стоят, как ни в чем не бывало. К вельможе семенит рябой, явно намериваясь подойти вплотную.

Ахава окатывает волна омерзения, рука самопроизвольно выхватывает копеш. Смертельное жало молнией устремляется к презренному. Лезвие упирается в шею Упырю, слегка порезав кожу, вниз стекает алая струйка.

- Не смей! Приближаться ко мне! Ближе чем на два шага! - чеканит каждую фразу высокородный Ку на своём языке. - Запомни, где кончается острие моего оружия на вытянутой руке. Там твой предел. А если кто из вас пересечет черту, того укорочу на голову!

Презренный, не то, что бледный, он серый, губы дрожат, глаза слезятся. Он медленно делает шаг назад и в сторону. Выходя из зоны поражения лезвия.

Ахав-Тхи-Ку так же быстро возвращает оружие наместо, не поворачивая головы, говорит:

- Кровосос, ты хотел мне что-то сказать!?

- Э-ээм, я знаю из них лучших бойцов, - спешно отзывается дрожащим голосом Упырь.

- Покажи!

Указывает на двоих стоящих слева от центра через одного. Первый; худощавый, черноусый воин лет тридцати. Второй; несколько младше, приятный лицом, голубоглазый со светлыми волосами, резко напоминает обидчика.

- Выйдете вперед, - приказывает пленникам высокородный.

Отмеченные презренным, переглянувшись, выступают на шаг вперёд, лица постные, взоры непокорные. Ахав понимает, что испытывает к ним симпатию, уважение, ценит их больше чем когорту презренных. Это воины верны себе, в плену, но не сломлены, хотя понимают, что им уготован жертвенный алтарь. А эти в красных шапочка, раболепствующие, утратившие честь и достоинство, от страха перед судьбой не стоят и мизинца гордых воинов.

- Кровосос, - обращается Тхи-Ку, разглядывая лучших бойцов среди пленных. - Тащите стол, и все оружие что найдёте, из привычного для них.

- Но ваше высокородие..., - округляются глаза старшины.

- Заткнись, - самопроизвольно тянется знатный муж к рукояти оружия с раздраженной гримасой. - Это приказ.

Презренные переглянувшись и пожав плечами, четверо уходят торопливым шагом исполнять распоряжение.

Высокородный обходит пару воинов, внимательно разглядывая. Внешне сказать, что-то о них особенного нельзя. Что-то выдающегося в них не видит. Внешне в строю позади, есть несколько человек, которые выглядят внушительнее или сильнее. Но не спроста, рябой указал на них, значит что-то могут.

На дворе установили два стола друг против друга, на них свалили разное оружие, не очень хорошее, но годное для смертоубийства. Лежат мечи, палаши, топоры, палицы, булавы, секира, молот, чекан и даже рогатина.

Ахав встаёт рядом слева, указывая рукой на арсенал, заявляет:

- Я хочу сразиться с каждым, до первой крови или признания превосходства. А если кто из вас двоих ранит меня или хуже, то для вас не будет никаких последствий.

В лицах стоящих впереди проявилась, сдерживаема насмешливость, но никто не шелохнётся.

- Я бы мог заставить вас. Например, взять парочку ваших и приказать этим запытать до смерти, - пытается надавить вельможа.

Над невольниками повисает напряжение, головы опускаются вниз, в глазах настороженность и упрямство. Никто не движется.

- Я так не поступлю, - широко улыбается Ахав, демонстрируя раскрытые ладони. - Я хочу, что бы сражались со мной по доброй воле. Поэтому, я предложу: может, вы чего-то хотите в награду? Но воли дать не могу.

В ответ тишина, хотя в глаза отражается интерес, и у всех реакция разнообразная. Подкуп действует эффективней угроз.

- Нам бы баньку, - вякает кто-то в правой части строя.

Но понять кто невозможно. Презренные подались к пленникам высматривая, кто осмелился вмешаться в чужой разговор.

Тхи-Ку поднимает руку, давая знак остаться на месте ретивым прислужням.

- Я знаю, что это такое, - улыбается высокородный, поняв, что находиться на правильном пути. - Дело обстоит так. Бань у нас нет, мы моемся в горячих источниках или специальных подогреваемых ваннах. Думаю, вам это не подойдёт?

Молчание. Интерес на лицах многих пропал.

- Но предлагаю следующее, - чувствует, своего добьётся. - Я раздобуду подходящее дерево и необходимый инструмент, и вы сами простроите себе баню, прям здесь, где стоите. Мало того, вы получите лучшее питание, такое же, как и у простых горожан. Так же вы можете из оставшихся материалов сделать себе кровати, а не спать на соломе.

- Нам бы мяса, - вновь тоже голос.

- Будет, два раза птица и раз в неделю баранина, - высокородный затягивает петлю обещаний. - Более того, вы получите новую одежду.

Лица чужаков повеселели, некоторые бросают ждущие взоры на парочку лучших. Посылы возымели действие. Высокородный Ку переводит взгляд на черноусого:

- Что скажешь?

- Нет, - упрямо смотрит пленный воин.

- Не веришь мне? - приосанивается Тхи-Ку, показывая всём видом, что оскорбляется.

- Вам-то я верю, - криво скалится черноусый. - Но вашим соплеменникам ни на сколько. Да и претит мне мысль подыгрывать врагам!

- Вот значит как, - качает головой Ахав, поджав губы. - Принципиальный значит.

Переводит взор на голубоглазого, в котором нет упрямства, но заметен интерес.

- А ты что скажешь?

Светловолосый вопросительно поглядывает на черноусого.

- Поступай, как знаешь, - отвечает тот, отводя взгляд.

- Нам бы еще бритвенные принадлежности? - подаёт голос голубоглазый.

- Сделаем так, - повышает ставку Тхи-Ку, дабы заарканить наверняка. - Я в день буду отпускать троих из вас в город с сопровождением, и буду давать денег. Вы сами купите, что вам еще нужно: еду, одежду, но только не то, что может, использовано в качестве оружия.

- Годится, - кивает голубоглазый.

По рядам невольников пошло оживление, лица сияют довольными улыбками. Сделка состоялась.

Ахав кивает в сторону стола с амуницией. Светловолосый не спеша подходит к столу, прихрамывает на левую ногу. Скептически рассматривая на разложенное оружие.

Тхи-Ку внимательно следит, за действиями ро-со. Отмечает, что парень знает, что делает.

- Это не оружие, - кривится голубоглазый с брезгливой миной. - Это железяки.

- А ты смоги показать с этим, на что способен, - подбоченивается высокородный.

Пленник взвешивает в руках меч и палаш, вещи которые отобрал из всей кучи. Решается взять меч, откладывая палаш. Мгновенно атакует, даже не переложив оружие в правую руку.

Ахав, едва уворачивается, на ходу вынимая копеш, блокируя клинок, почти достигший груди. Сердце бешено бьётся, еще чуть-чуть и был бы трупом. А вояка опасен, ох, как опасен. Не нужно его недооценивать. Голубоглазый не дает передыха, поменяв руку, пока высокородный восстанавливал равновесие, атакует. В этот раз не так опасно. Но ро-со не останавливается, напирает, заходит во фланг, наседает. Обманка, почти сумел провести, острее меча вспарывает воздух у щеки, чуть правее и отсёк бы нос. Ахав понимает, что боец умел и талантлив, возможно, в искусстве поединка превосходит его. Если бы не нога, то уже бы достал.

Светловолосый отступает, хитро улыбаясь. Кажется, почувствовал превосходство. Высокородному захолодело позвоночник. Высокомерие может сыграть с ним злую шутку, вызвать неизвестного бойца на бой с настоящим оружием было опрометчиво. Собирает внимание, концентрацию только на сопернике, забыв обо всём вокруг. Соперник атакует, резко, с заходом под левую руку. Отражает удар, уходя вправо, контратакует, но ро-со легко отбивает копеш. Расходятся. Голубоглазый не даёт перевести дух, лезвие устремляется к голове, отбивает, отходя назад. Соперник не отстаёт, наносит серию ударов, заставляя уходить в глухую оборону.

Ахав понимает, что в защите долго не устоит, воин ловок и хитёр, рано или поздно нанесёт серьезную рану. Давно не встречал, равного себе бойца и тем более превосходящего по умению.

Светловолосый, пытается зайти во фланг, обманный бросок в сторону и удар под копешь. При другом оружие был бы смертельным. Но Тхи-Ку в последний момент цепляет клинок выступом копеша лишая подвижности соперника, пинает в живот, что есть мочи. Достал.

Ро-со выронив меч и падает на колени, скрутившись в позу эмбриона. Повезло. Он просто не имел опыта борьбы против копеша, и не знал о возможности обратного выступа. Смерть почти настигла Ахава. Сердце ходит ходуном, волны жара накатывают одна за другою. Просто чудо, что светловолосый не прибил его. Сонливая отрешённость последних месяцев испарилась. Не испытывал такого волнения с битвы в Великом лесу, даже стычка с нежитью, бывшим Гарпуном, не была столь напряженной. Кровь бурлит в жилах, чувство смертельной опасности вернуло вкус жизни.

Определенно нужно научится у голубоглазого обращению с мечом.

- Ты меня удивил, - тяжело дыша, признаёт очевидное высокородный. - Я признаю, ты лучший мечник из тех, кого я встречал в своей жизни. Ты превосходишь меня.

- Кхе-кхе, - отплёвывается ро-со все еще согнувшись, приподнимает голову, жмуря правый глаз, отвечает. - А ты меня провел.

- Нет, просто ты не знал о возможностях копеша, - качает головой Тхи-Ку. - А иначе сейчас бы я лежал здесь.

Полоненные возбуждены, отчасти раздосадованы, явно рассчитывали, что голубоглазый побьёт знатного господина. Лишь черноусый в задумчивости разглядывает еще обнаженный копеш, прижав указательный палец к подбородку без спешки покачивая головой вверх вниз.

- Как тебя звать? - обращается Ахав к светловолосому.

- Разве это имеет значение? - с кислой миной отзывается пленник.

- Как хочешь, - пожимает плечами высокородный. - Тогда буду звать тебя Яшчан!

- Что это значит?

- На вашем языке, это похоже на слово - небесный.

- Почему?

- Из-за твоих глаз.

- Годится, - хмыкает ро-со.

Ахав, спрятав оружие, протягивает руку спарринг-партнёру. Тот, не колеблясь, берется. Помогает встать, одновременно пожимая.

- Я хочу, что бы ты обучал меня владению мечом!

- Если взамен научишь обращению с копешем, - ставит условие Яшчан.

- Годиться, - соглашается высокородный отпуская руку.

Поворачивается к ошалелым прислужникам:

- Отведите их на место и приберите здесь. Потом составьте список необходимого для стройки.

Не оглядываясь, уходит, неприятное чувство опасности, не отпускает. Это был опрометчивый поступок, и сейчас спасло чистое везение. Высокомерие серьезный недостаток. Да свою роль сыграла хромота бойца и неопытность в противодействии копешу. Но он не смог даже создать угрозы, только оборонялся. Повезло еще и потому, что теперь возьмет все от пленного ро-со и тогда...

Оглядывается на заходящих в барак. Голубоглазый и черноусый идут последними, презренные держат от них почтительную дистанцию. Эти двое явно обсуждают ошибку светловолосого.

- Оказывается и в грязи можно найти золотой, - ухмыляется он, совершенно не сожаления о полученной должности.

Даже здесь, на дне столицы, есть ценные вещи. Тут можно стать лучше, нужно только взять и не воротить нос. Всякая трудность делает сильнее. Лицо озаряет счастливая улыбка.

*****

С утра беготня. Покупателей больше чем товаров. Приходиться искать по всему городу нужное, а потом торговаться до посинения, так как цены кусачие, а казна заметно оскудела.

Думать о подслушанном разговоре и Святославе, особо некогда. Без этого в голове водят хороводы мысли о Милославе, что отражается на лице. Раз чуть не попал под лошадь. Благо всегда следующий по пятам Гордей вовремя оттащил в сторону.

В обед явился Веселин. Невозмутимый. Молчал, пока Мазур не спросил, как дела. Тот ответил коротко, что в процессе. Разговора не получилось, да и некогда было рассиживаться. Вновь пошли по лавкам и рынкам. В конце концов, купили или заказали всё необходимое, пару вещей обещали доставить завтра вечером. Хотя по-началу говорили, что нужно ждать три дня. Пришлось доплатить за спешку, но ждать несколько дней чревато. На завтра намечается безделье.

Сидят за ужином. Василий предаётся грусти.

- Что-то вот наш Василий совсем пригорюнился, - с улыбку и странным прищуром молвит Мазур.

- Да, совсем раскис, - вторит Тихон, а потом, подмигивая Макару, говорит. - Слышь, Макар, ты чего же это сидишь.

- А, что, чего? - подпрыгивает прибывавший в задумчивости молодец.

- Как это вот чего, совсем поглупел вот, - хихикает Мазур. - Боярина вот, грусть съедает.

- Да я сейчас, же, мигом, - снисходит озарение на Макара.

Вскакивает и вприпрыжку спешит к выходу, на полпути, останавливается. Сжал кулак и сияя двумя рядами зубов, обещает:

- Я быстро, сделаю все в лучшем виде.

Убегает.

- Чего это вы? - настороженно оглядывает товарищей посланник.

- Да все хорошо, - подмигивает Тихомир. - Макар свое дело туго знает.

Василий не успевает уточнить, о чем речь. Вмешивается Вольх с заботами:

- Ночи совсем холодные, я утром вставал на лед в больших лужах. Они не проваливаются, держат мой вес.

- То лужи, на реке так быстро не схватиться, - замечает Горазд. - Да и солнце днём достаточно сильное, что бы растопить.

- Но, это пока, - жуёт губами десятник. - Время идёт, ночи теплее не будут. Того и гляди, облачность усилиться или снегопады начнутся.

- До переправы через Росю не далеко, на третий день переправимся, - не теряет оптимизма следопыт.

- На первую, согласен, успеем, - кивает Вольх. - Но до второй неделю ехать. Боюсь, не успеем...

Дальше идут по новой обсуждения перспективных путей. А в случае наступления сильных морозов, и возможности переждать неделю, а то и две.

Подобные разговоры возникают постоянно, по большому счету ничего нового. Берестов откровенно скучает, три четверти часа, пустой болтовни. Подумывает отправиться на боковую.

Возвращается Макар, розовый, улыбающийся, глаза сверкают. Проскальзывает к посланнику, зависает на плече и томным голосом шепчет:

- Ну, что пошли, нас ждут!

- Чего, куда? - хлопает веками Берестов.

- Ты Василь, не боись вот, - подаёт голос Мазур. - Макарка свое дело туго знает, вот. Иди!

- Давай, давай, - подначивают товарищи, как-то странно улыбаясь.

Василий уступает спутникам, даёт себя увести. Идут по улицам, плутают с четверть часа. Достигают странного длинного здания с маленькими окнами, откуда льётся музыка и слышно множество голос. Макар тащит к зданию. У входа чуть в стороне в распахнутых шубейках, жарко целуются парень с девицей, обоим от силы двадцать.

До него начинает доходить, чего удумали товарищи. Но решиться на что-то, не успевает, Макар впихивает в шумное и многолюдное помещение.

В помещении человек шестьдесят, может больше. Всё молодёжь, лет семнадцати - двадцати пяти. Многие танцуют. Только музыканты постарше, что устроились на табуретках в углу. В помещение множество масленых ламп, освещение неожиданно яркое. У стены, напротив, на пирамиде из бочек, восседает мужчина слегка за тридцать, похоже старший из всех. Обнимает бочку, из которой черпает жидкость и подливает в чарки желающим, что время от времени подходят к нему.

Товарищ тащит к «бармену» сквозь веселящеюся толпу.

- Здоров, - приветствует Макар оседлавшего бочки. - Дай-ка и нам.

Мужчина протягивает Василию чарку, подмигивая.

- Пей, это хмельной мед, - подбадривает спутник.

Посланник вздохнув, опрокидывает содержимое. На вкус сладко-горькое и ощутимо хмельное. Еще пару таких посудин и можно захмелеть. А пока охватывает легкая эйфория.

- Где они, - вопрошает Макар.

«Бармен», молча, но плутоватой улыбкой, указывает ковшом в дальний угол слева. Макар без лишних слов тащит Берестова за собой, рядом крутанулась девица с возгласом:

- Ах, какие сладкие...

Но её игнорируют. У стены, образовав узкий круг, перешептываются три девушки. К ним-то ведет спутник. Девушки замечают их, размыкают круг.

- Ох, Макарушка, мы думали, что ты про нас забыл, - щебечет первая повыше ростом, с каштановыми волосами и светло-карими глазами, приятная на вид, с полными губами и вздёрнутым носиком.

- Как же я мог, - выпячивает грудь молодец, - таких красавиц и оставить.

- Шалунишка, - подаёт голос третья, рыжая, немного пухлая, с темно-синими глазами, губами бантиком и острым носиком.

- А это и есть тот боярин, про которого ты говорил? - уставились огромные бирюзовые глаза с изумрудным отливом, второй девушки, лет двадцати двух. Взирает прямо, с интересом из-под аккуратных бровей с изломом. На переносицы едва различимы блеклые конопушки. Прямой носик красуется над губами правильной формы, а на румяной щеке играет загадочная ямочка.

- Он самый, - хлопает по плечу Макар.

- На боярина не сильно похож, - в бирюзовых очах сомнение, теребит девица косу соломенного цвета.

- Каков уж есть, - широко улыбается Берестов, пожимая плечами. Понимает, что смотрит на неё во все глаза. Девушка и вправду хороша, точно в его вкусе. Хорошо сложена, озорная, именно про таких говорят — кровь с молоком.

Она всё поняло, промелькнуло в глазах. Закидывает косу за спину и подаётся вперёд, хватая Василия за руку.

- Пойдём плясать, - пятится спиной к танцующим парам, тянет за собой, не прерывая зрительный контакт.

Посланник не противится, с охотой позволяет увести. Краем глаза, видит подбадривающее подмигивание Макара. Тот быстро вписывается в освобождённое девушкой место, обнимая за талию темненькую, но тут же получает игривую затрещину от рыженькой. Чем там дело кончилось, не видит, да и мысли поглощены незнакомкой.

- Так значит тебя Василием зовут, - вопрошает партнерша кружась в танце.

- Точно, - кивает он не отрывая взгляда. - А тебя как?

- Любава, - расцветает улыбка девушки.

- Прекрасное имя, прекрасной девушки, - с придыханием выговаривает Берестов.

- А ты облестник, - хихикает она, улыбаясь шире.

- Я говорю то что думаю, - напускает серьезность.

- Ха-ха, хитрец, - смеётся Любава.

- От тебя не возможно отвести глаз, - отбрасывает грусть и тревоги Василий, решая, что будь что будет, освобождает сознание от всего, пускаясь вплавь по волнам беззаботности. - Я смотрю на тебя и у меня спирает дыхание, а сердце скачет словно всадник в угаре погони. Разве можно созерцая твою красоту, оставаться безучастным или врать. От одного взгляда на тебя можно умереть, утонуть в твоих восхитительных глазах.

- Так это про тебя люди молвят, - сладкоречивый, - подаётся рдеющая девушка вперед, с огромными блестящими зрачками.

Она близко, чувствует дыхание, вдыхает сладкий с малиновым оттенком аромат. Не мешкая, прижимает покрепче. Красавица поддаётся учащенно дыша. Посланник выкруживает их из толчеи. Придавливает к бревенчатой стене, крепко прижимая за талию, другой рукой захватывая ниже. Тело упругое, но податливое как воск. Любава чуть слышно ойкает, руки с плечей скользят на шею, зарываясь в волосы на затылке, оттуда по телу разбегаются приятные мурашки. В очах играют бриллиантовые переливы, влажные губы приоткрыты являя взору блестящий кончик язычка.

Берестов, припадает к устам, девушка страстно отвечает, приопускает веки не смыкая их, так же как и он, не разрывая зрительного контакта. Его руки двигаются по горячему телу.

Любава легонько стукает кулачком по спине, чуть отстраняется:

- Не здесь...

Берёт посланника за руку, тянет за собой к выходу. На улице целуются еще раз и крепко сцепив длани спешат по пути который выбирает девушка. Плутают по улочкам пока не добираются до трехэтажного дома с приличным двором.

Лают собаки, но красавица не обращает внимания, тянет к крыльцу. Молодец мешкает озираясь по сторонам, справедливо отмечая, что хозяйство не простое.

Любава подбадривает с усмешкой:

- Дома никого нет, будут только завтра.

Входят в дом. Темно, но она безошибочно находит дорогу к следующей лестнице, забегают на вверх, заворачивая в одну из комнат.

Девушка закрывает дверь подперев спиной. Василий скидывает кафтан подступая к неё. Любава этого ждала, устремляются на встречу, резко сбросив полушубок. Сливаются в страстном поцелуе, продолжая избавляться от одеяний. Падают на широкую кровать, забыв обо всё на свете. Ночь перестала быть скучной, погребена реальность в жарком упоенье...

*****

Высокородный Тхи-Ку сидит в тени караулки, на раскладном стуле, прислонившись к стене. Сегодня солнце особенно припекает, похоже, на прощальный каприз. Но с западных гор поддувает холодный ветер. Если стоять на открытом месте спиной к солнцу, то возникает чувство, будто спина жариться, а бок подмораживает. Потому с восточной стороны под защитой строения, много комфортнее.

Обоняние провоцирует приятный запах, пара пленных ро-со, готовят под присмотром презренных похлебку. Все сделал, как обещал. Рябой прислужник и подчинённые, оказались исполнительными. Составили списки нужного, хоть писали с ошибками, но было ясно, чего и сколько.

Первыми были доставлены два больших тюка ткани, из дешёвых, но приемлемого качества. Один — светло-серый, другой серо-синий, в сторону стальных оттенков. Оба по шесть форинов.

Чтобы полоненные могли что-то сделать с материалом, приходиться отпускать первую партию в город, как было обещано.

Упырь приводит группу из трех ро-со и трех сопровождающих:

- Вот, трое тех, кто отправится в город, жребий тянули. А сопровождать будут, Крикун, Молчун и Джамал.

Тхи-Ку не обращает внимания на речь презренного, лениво окидывает взглядом троицу. Вид у них неважный, сразу понятно кто такие, но поправить ситуацию пока невозможно. Безродным без разницы, а вот знать может поглумиться, да и служителя Тха пристанут, если заметят. Напутствует:

- Бедные кварталы не покидайте. Увидите высокородного, держитесь подальше. Будут допекать служители, шлите их ко мне, тронуть вас не посмеют.

Достаёт из кошеля серебрённый форин. Много, но мельче нет, забыл спросить у Кааша медных торонов. Обещание есть обещание, даже если дано пленнику, таков кодекс чести. Протягивает ро-со стоящему ближе всех:

- Это вам на троих. Аккуратней, больше не дам.

У презренных вытягиваются шеи, заглядываю на весомую монету, глаза блестят. Таких денег они здесь не имеют, возможно, и в руках не держали. Их жалование три торина, самым ретивым, может пять — все, что даёт храмовая казна.

- Не вздумайте отнять, - выступает на лице неприязненная улыбка, попутно оглаживает рукоять оружия. - Не покушайтесь на мои обещания.

Презренные сникают, в глазах разочарование, с завистью заглядывают на сопровождаемых. Рады бы нагреться на бесправных рабах, но опыт общения со знатью останавливает от самоуправства.

Высокородный уверен, не посмеют ослушаться. Вдогонку полоненным замечает:

- Не пытайтесь сбежать, не получится. А если попытаетесь, пострадаете вы и всё ваши товарищи.

Переводит взгляд на презренных и со смакование добавляет:

- Вас это тоже касается.

Они готовы его съесть, но изо всех сил стараются скрыть эмоции, и все же страх преобладает. Ахава кривлянья их физиономий забавляет. Машет рукой, позволяя уйти.

Время для тренировки с Яшчаном. Уже третья с момента опасного спарринга. С каждым разом убеждается насколько хорош боец, сколько отвесил тумаков, болезненных тычков и опасных касаний головы. Конечно и он доставал голубоглазого, но соотношение удручающее, в лучшем случае один к двадцати. И это с учетом хроматы бойца.

Почва двора утрамбована множеством ног за десятилетия использования почти до каменой твёрдости. Даже дожди не могут размыть спрессовавшуюся массу, вода стекает в водоотводы будто по габбровой брусчатке. Сейчас присыпана пылью, местами серо-золотистыми соломинками, щепками, редкими ветками, увядшими листьями, выцветшими, почти истлевшими обрывками ткани. Некоторые части мусора впрессованы в почву, почти окаменев с грунтом.

Светловолосый стоит твердо, на широко расставленных ногах. Ступни будто вросли в землю. Кожа неравномерно грязная, обломанные ногти ног похожи на пилки готовые к распилу препятствий. Извилистые вены подобно корням дерева вздымаю кожу, соединяются и несколькими жилами исчезают под низом штанов. Когда-то коричневых танов шаровары, испачкались и выцвели до серо-палевого оттенка, низы штанин излохматились и изодрались, тянутся нитки торчат клочки. Штанины изрядно изрешечены прорехами, где-то маленькие отверстия, местами отвисают треугольные куски, есть обширные бреши. Одна из таких на коленке, являя взорам рваный давний шрам. Серая, испачканная в пятнах рубаха, выглядит несколько целее, дыр не много, самая большая на плече, но часть подола оторвана, возможно, использовалась как перевязочный материал. На месте разрыва топорщатся нитки разлохмачиваясь быстрее других частей. Рукава, закатаные до локтей, имеют темно-бурые пятно, вероятно, попала чья-то кровь. Лицо спокойное, покрытое жидкой щетиной нескольких недель, постепенно превращающейся в бороду.

Стоит посреди двора под присмотром трёх презренных. Деревянный меч опущен окончанием в земле. Голова наклонена немного вперёд, смотрит из-под бровей прямо и решительно. Человек полный достоинства не сломленный не смотря на бедственно состояние и полон.

Сегодня он хромает особенно выраженно, видимо, разбередил травму во время тренировок.

- Зачем вы это делаете? - вопрошает Яшчан знатного госпадина.

- Что именно? - морщит лоб Тхи-Ку.

- Всё это: хорошая еда, материалы, прогулки?

- Покупаю твою лояльность?

- Хм, так и думал, - ухмыляется пленник, одаривая снисходительной улыбкой. - А не слишком ли затратный способ?

- Сколько я потрачу на вас, - склоняет голову Ахав, широко улыбаясь. - Пять или шесть цканов всего. А знаешь, сколько берёт у нас мастер-мечник в месяц.

- Не представляю.

- Не меньше семи цканов.

- Хорошая экономия, - кивает светловолосый с постным лицом.

- Дело не в экономии, - подбоченивается Ахав. - Меч для нас оружие не типичное, наши мастера, уж поверь мне, уступают тебе в умении.

- Может быть, - передергивает плечами Яшчан.

- Знаешь в чем недостатки и достоинства копеша? - вынимает оружие высокородный разглядывая заточку.

- Нет, - мотает головой ро-со, не отрывая взгляда.

- Это оружие мясника. Копеш хорош против бездоспешного или слабозащищенного воина, но уже против средней защиты, практически не эффективен. А я видел, как ваши мечи пробивают вполне хорошую броню.

- Я понимаю, - кивает голубоглазый, почему-то взирая исподлобья. - Но вы могли принудить меня.

- Мой опыт показывает, если принуждаешь, то дело делается что бы отвязаться или для вида. А когда, по доброй воле, то человек выкладывается на полную.

- Ладно, тогда начнём, - выставляет ро-со деревяшку в направление Тхи-Ку.

- Что с ногой? - решает разузнать высокородный.

- Ваши не могли меня взять, - улыбается, наклонив вперёд голову, вздёрнув бровь. - Так из самострелов обстреляли, попали в голень, перебив малую кость. Она плохо срослась, лекарей ко мне не водили.

- Если хочешь, могу организовать лечение.

- Догадываюсь, что не просто так, - Яшчан вздергивает подбородок, тая в устах насмешку. - Чего попросите взамен?

- Ты прав, не просто так, - вельможа убирает оружие в ножны, после засовывая большие пальцы за ремень. - Взамен услуги попрошу тебя уговорить черноусого, что бы тоже меня учил.

- И всё же, зачем вам всё это?

- Есть на то веские причины.

- Я думаю, за этим стоит что-то личное.

- В точку! - слегка кланяется Ахав. - Возможно когда-нибудь расскажу.

- Было бы любопытно, - недоверчиво поглядывает голубоглазый. - Но теперь приступим к делу.

- Нет, - Тхи-Ку разворачивается к пленнику спиной. - Ты не форме, пока отдыхай. А завтра придет лекарь.

*****

За окном светает, скоро взойдёт солнце. Чувствуется, что с той стороны морозно. Зима наступает неотвратимо, день заднем, заковывая землю в мерзлый панцырь, осталось выпасть снегу и войдет в права студёное царство.

Глаза следят за узорами, гладко выстроганной древесины. Потолок не бревенчатый, как это обычно бывает, а дощатый. Каждая рейка подогнана плотно, без зазоров, подобное стоит денег, не всякий может себе позволить. А еще обратил внимание, что постель заправлена шелком, что совсем экзотика для данных мест. Шелк прежде видел только в княжьих теремах. Кровать широкая дубовая, резная, покрытая лаком. То же самое и с мебелью. Не простой это дом.

Надо встать и оглядеться. Так не хочется вылазить из-под пухового одеяла, здесь тепло и уютно, а еще бедро прижимается к нежной коже. Поворачивает голову, взор захватывает золотистый веер волос, раскинувшийся по кровати. Почти такого же цвета как у него, светлее в сторону золота. Если в них заиграю лучи солнца, можно любоваться переливами как у настоящего сокровища.

Любава спит в позе полузародыша, головой к окну, к нему спиной. Мерно сопит, касаясь его нижней частью спины. Одеяло накрывает половину тела, представляя взору плечо и лопатку спины, на которой красуется овальное родимое пятно размером с фасоль, ориентированная на сорок пять градусов к позвоночнику. Кожа светлая, равномерная без изъянов, помнит её бархатную нежность.

В глубине души нарастает чувство неловкости и опустошения. Глубинная пустота разъедает безжалостней печали, чувство острей и нарастает. Будто внутри нет дна, а там дальше бездонная бездна, затягивает душу. Накатывает чувство неуместности, сердце мечется, ища покоя. Странная смесь чувств побуждает к действию. Идти, неважно куда, просто куда-нибудь, чтобы успокоить сердце, найти место, где не будет есть бездна, или просто раствориться в людской массе.

Садится в кровати. Девушка не реагирует. Она не виновата, это он всё сам.

Одежда разбросана по полу вперемешку его и её. Осторожно покидает постель, в комнате прохладно, тело отвечает дробью, покрываясь пупырышками. Стараясь не шуметь, одевается. Решает её не будить, возможно, ей будет неловко. Любава продолжает равномерно сопеть, может правда спит, а может, делает вид, вероятно, тоже одевают подобные чувства.

Бесшумно уходит. Осторожно ступая по ступеням, спускается на второй этаж. У печи копошится пожилая женщина в простенькой одежде. Только что затопила печь, метёлкой сметает выпавшую золу и щепки. Возможно прислуга.

Заметив незнакомца, распрямляется печально взирая.

- Еще один… - тяжело вздохнув, отшвыривает метелку в угол у печи. – Чего встал? Иди! Я тебя не видела.

Берестов исполняет просьбу, чувствуя пристальным взгляд на спине. Выходя и затворяя дверь, слышит её возглас:

- А ты не простой, на тебе печать судьбы…

Закрывает дверь, ни секунды не колеблясь. Вступать в дискуссии, нет никакого настроения. Водит во двор. Справное место. Добротный постройки, в глубине большая конюшня, там несколько новых кибиток и тарантас. Не простое семейство тут живет, знать бы кто, мало ли как обернётся.

Морозно, минус десять, но воздух сухой и полный штиль, так что может и холоднее. Выходит на улицу. Людей не много, никто не смотрит на него.

Дом стоит у перекрестка. Вспоминает. Вчера с Макаром шли на запад, забирая к югу. С Любавой сначала на юг, потом на восток: то бежали, то целовались, - не обращал внимания на местность и не замечая расстояние. Делает вывод, что идти надо на север. В Ведичьеве сложно ориентироваться, из-за скученности и извилистости улиц.

Блуждает почти час по городу, но так и не встретил ни одного знакомого лица или известной местности. Осознает, что вновь идет к дому Любавы, только с юга. Заплутал.

Только со двора доноситься множество мужских голосов, один кажется знакомым. Вот звенит голос Любавы с командами нотками, бодрый и полный жизни. Кажется он был не прав на счет её и зря не попрощался.

На улицу выходит мужчина, узнает его – Волошевич. Сердце опускается, продлевает чувство неуместности. Вот же приватности судьбы.

- У меня встреча с Карпом, - говорит во двор купец. – О обещал ему сегодня встретиться.

- Хорошо батюшка, - со двора летит запорный голос Любавы.

Волошевич идет к перекрестку, поворачивает на восток. Берестов стоит не движется, хотя понимает куда идет купец. Что-то не пускает, держит.

- Печать судьбы, говоришь, - молчит в слух поднимая голову к небу, разглядывая густую облачность что плотной стеной наступает на восток, скоро закроет солнце.

Прислоняется к чужому забору в задумчивости глядя под ноги. Изредка пиная застывшие куски грязи, недавно бывшими липкими, что не стряхнёшь с ноги, а теперь словно кусок гранита. Но те, что больше, надавишь сильнее, развалиться, не до конца промерзли.

Через четверть часа, на улице появляется Любава, в шубейке и цветном платке, не оглядываясь, целеустремлённым шагом идёт к перекрестку, потом на восток, по улице, по которой шли вчера.

Он спешит за ней, быстрым шагом. Шагов через сто, девушка замечает, что за ней кто-то следует. Оборачивается. Коротко подпрыгивают брови, щёки и так скрасна, становятся пунцовым. Прячет взгляд.

- Ах, это ты..., - растерянно произносит она.

Василий подступает с решительным видом. Любава замечает его настрой, в глазах мелькает испуг, но лицо через миг меняет, голова склоняется вперёд, бровь поднимается, взор упрямый. В голосе появляются угрожающие нотки:

- Ты это молодец чего удумал? Смотри, а то братьев кликну...

- Ты Любава Волошевич? - без предисловий вопрошает посланник, уперев руки в бока, стоя на широко расставленных ногах.

- Я, - отвечает она, едва заметно щурясь. - Что так?

- Ты знаешь Святослава Кожевникова! - не спрашивает, требует подтверждения.

Красавица вздрагивает, взгляд уходит в сторону, глаза доли секунды бегают по земле, лицо, сначала бледнее, потом резко краснеет, в глубине очей паника. Но через пару секунд поднимает на него раздраженный взгляд, в котором явственно отражается глубинная боль:

- Об этом воре и псвороде я слышать не желаю, - хочет обойти Берестова, что бы вернутся домой.

- Я ему жизнью обязан, - вкладывает всю мощь накопленных чувств, те переживания из долины Перуницы, благодарность к человеку, помогшему им и всю решимость на которую способен. - Вся моя дружина и даже княжна Милослава Гавриловна, ему теперь сам князь обязан!

Она замирает, приоткрыв рот, растерянно смотрит на него, в огромных глазах отражается мука терзаний, разума и чувств. Но отводит взор, опустив плечи, намериваясь продолжить маневр.

- Это все слова..., - а по щекам Любавы горючие капли прочерчивают блестящие дорожки.

- А ты выслушай, - усиливает нажим Василий, не двигаясь с места.

Она странным делом останавливается, глядя затравлено, словно предстоит пытка.

Он говорит твердо, не прерываясь, непреклонно выдавая всё, что знает, с истовым напором, немного, но, по сути. Про засаду, беду, скитания в тупике, их встречу, про суд по правде, что услышали от Святослава, и спасении:

- Он ведь казну выкрал, что бы тебя из полона выкупить. Он поставил честь, жизнь, свободу, уважение на то, что бы вызволить тебя. Он пожертвовал всём ради тебя, а ты не хочешь о нём слышать...

- Не мучь меня... - взывает Любава с глазами на мокром месте и подрагивающим подбородком.

- Если тебе нужны доказательства, - без жалости продолжает Берестов. - Спроси у отца, кто платил выкуп? Писал ли он через латинцев доставивших тебя, письмо Кожевникову, подтверждающее твое благополучное возвращение?

Девушка, смотрит мимо невидящим взглядом, едва послушной рукой снимает платок, роняет её не разжимая, бредёт едва переставляя ноги. Задевает его плечом, но кажется, даже не заметила. Такое впечатление, что на полуопущенных плечах повисли последние годы страданий.

Василий оборачивается, смотря ей в спину, тихо вздохнув сообщает в след:

- Святослав в Лиходолье, служит Пантелею Лиходольскому.

Любава на мгновение замирает. Чуть припав на левую ногу, продолжает движение. Направляется к дому, чуть не спотыкаясь, доходит до ворот, не сразу отворяет, толкает всем телом, будто вваливается во двор. Тишина.

Василий ни сколько не жалея о содеянном, вздохнув, широким шагом уходит в направление, куда пошел купец Волошевич.

Пришлось немного поплутать, пока не вышел на знакомую улицу. В южном конце, есть кузня где заказывали вчера необходимое и куда надо будет зайти вечером. Значит гостынный двор в северной стороне.

Время обед. В корчме, рассаживаются товарищи за сдвинутые столы, собираются перекусить. Отсутствуют Добромил и Макар.

Рядом, где и позапрошлым вечером, сидят Волошевич и Карп, но он лишь мельком бросает взгляд. Идёт к своим.

Посланник коротко приветствует спутников, усаживается за стол, поставив оби руки перед собой, уперев подбородок на кулаки. Смурной, взор упрямый, сосредоточен на одной точке. Лицо напряженно, кому-то может показаться злым.

Соратники бросают недоумевающие взгляды.

- Где Макар? - спокойно, словно между делом спрашивает Василий.

- Так вот не было еще, - опережает всех Мазур. - Вот как вы ушли, так вот и всё. Случилось вот чего?

Посланник вскидывает взгляд, глаза горят, лицо краснеет. Хочется выдать накипевшее, выплеснуть на всех, разрядить напряженную душу. Но...

Хлопает входная дверь корчмы, следом знакомый голос:

- Доброго здравия всем.

Вернувшийся Макар разряжает заряд. Идет довольный будто кот, налакавшийся сметаны, щеки румяные, глаза горят. Усаживается на место. Недоумённо смотрит на Берестова. На вопросительные взгляды товарищей, разводит руками, пожимая плечами.

- Не уж-то вот девица не хороша была? - не даёт спуску Мазур, продолжая тянуть странную улыбку.

С последним словом, вновь разноситься по залу скрип несмазанных петель. Василий не оглядываясь, знает, кто вошел. Чувствует загривком, словно глядят против шерсти, холодит внутри от предвкушения развязки. Расплывается в улыбке облегчения:

- А вот и она?

Глаза Макара мечутся по помещению, с лица испаряется румянец, голова постепенно опускается, как будто хочется спрятаться меж плечей.

- Батюшка, зачем ты так со мной! - проносится над головами страдальческий возглас Любавы.

- Что такое? - вскакивает перепуганный Волошевич, резко, что падает табурет с глухим стуком.

В зале наступает звенящая тишина, посетители замолкают, не шевелятся, предчувствуя экстраординарную сцену. Нет ни шороха, ни вздоха, не скрипит деревянная мебель, даже корчмарь с помощниками, постоявшие звенящие и стучащие утварью, замирают как статуи в парке, вглядываясь в семью Волошевич.

Спешное постукивание по полу, девушка стремительно приближается к отцу, простоволосая, в расстёгнутой шубейке.

- Почему ты мне не сказал правды? - подступает она вплотную к родителю.

- Ты о чем Любава? - купец сереет лицом, пряча взгляд.

- Ответь, кто платил выкуп латинцам за меня? Только правду!

Он молчит, понимая, что ложь уже не спасёт, но и сознаваться не хочет.

- Ты писал письмо Святославу, через латинцев, что меня вернули живой и здоровой? - нотки требовательности звенят подобно колоколу.

- Писал, - упавшим голосом признается отец.

- Так значит, украденная им казана, пошла на выкуп за меня, - дрожит голос девушки.

- Выходит так, - на глубоком вздохе произносит Волошевич.

- Почему? - требует она.

- Он не пара тебе, - купец через силу выдавливает слова.

- Что? - Любава пытается заглянуть в глаза отцу. - Он пожертвовал всем ради меня, а ты не пара...

Опадают плечи Волошевича, молчит, потупив взор. Дочь берёт его за грудки, безнадёжно вглядываясь в отведённые очи. Не видя желания отвечать, роняет отцу голову на грудь, но тут же ударяет в бессилии кулачками в грудь. Купец пытается её обнять, но девушка резко отскакивает назад как от внезапной опасности с глазами наполненных разочарованием и отчаяньем:

- Батюшка как ты мог так со мной поступить! Как ты мог...

Резко разворачивается, натыкаясь на столы и сидящих людей, убегает ничего не замечая вокруг.

Волошевич с приоткрытым ртом, напряженным лицом, приподнятыми бровями и опустошенными глазами, хватается рукой за лицо справа, с мольбой в голосе взывает:

- Любава...

В ответ хлопает дверь. Он посеревший лицом, играющими радужными переливами на ресница, забыв обо всём, широкими шагами пересекает корчму. Дверь закрывается, обрубая связь с историей семьи Волошевич.

- Во дела! - крякает Карп, качая головой.

Никто не вступает в разговор. Немного помолчав, посетители возвращаются к разговором, а работники к делам.

Вольх с непроницаемым выражением, приподнимает бровь, пристально смотрит на Берестова:

- Твоя работа?

Василий, нисколько не смущаясь, прямо встречает взгляд товарища:

- Долг платежом красен!

Переводит взгляд на Макара, ему следуют соратники. Бледный Макар с широкими глазами, вжимается в скамью, пригибая голову:

- Так я же не знал.

Никто не попрекает, молча возвращаются к обеду, думая про лежащее на сердце, но другим неизвестное.

*****

Снаружи пасмурно. Утром северо-западный ветер нагнал вязкие тучи. С гор спустился холод, смешиваясь с мелкой взвесью осадков похожих на тяжелый туман, чем на дождь. Сыро и грустно. Скоро такая погода будет нормой, а зимой осадки превратятся в снег, что будет чавкать под ногами и холодить ноги, превращая землю в раскисшее болото. Знатоки поговаривают, что нынешняя зима будет холодной. Может статься, что земля остынет, и снег не будет таять некоторое время, несколько дней или недель. Зима как в северных странах, к счастью не так долго.

Высокородный Ку лежит на топчане, больше похожим на широкую скамью, чем на кровать. Караулка маленькая, едва поместит двух человек. Топчан у глухой стены, напротив узкий стол под окном, со стороны входа складной стул. В дальней стене встроен держатель с масленой лампой. В сторону входа на отрезке стены до угла, вмонтированы три штырька выполняющие роль вешалок, но одном из них весит плащ Ахава. Все что есть в караулке, если не считать ящичка под топчаном с всякими нужными предметами.

Он бы остался здесь ночевать, что бы не ходит каждый вечер домой, но тесные помещения угнетают. Хотя сегодня так и поступит, не желая мокнуть и мерзнуть.

Отворяется дверь, внутрь входит высокородный Ран, отряхивает намокший плащ и вешает на свободный штырь.

Его вчера позвал Тхи-Ку. Сам ходил, хоть и стоил поход нескольких неприятных встречь с недоброжелательными высокородными.

- Осмотрел я твоего пострадавшего, - присаживается Оол-Ран на стул откладываю на стол сумку с медицинскими пренадлежностями.

- Можно что-то сделать? - усаживается Ахав на корточки.

- Ахав, ответь мне, - пристально смотрит высокородный Ран, слегка наклонив голову вперёд. - Зачем тебе этот раб? Его все равно отправят на алтарь, когда придет время. Не лишняя ли это трата средств и времени?

- Яшчан лучший мечник, что я встречал в жизни, - высокородный Ку выставляет руку будто собрался фехтовать. - Я хочу научится всему, что он умеет.

- Пусть так, - сдержанно улыбается гость, - но про тебя ходят разные слухи.

- Например? - усмехается хозяин караулки.

- Поговаривает, что ты собрался сделать из рабов карманную армию, преданную только тебе лично!

- Ха-ха-ха, - заливается Ахав в смехе падая на спину.

- Это самый упорный слух из всех, - уточняет Оол-Ран.

- Мне даже такое в голову не могло прийти, - успокаивается Тхи-Ку возвращаясь в исходное положение. - А знаешь почему?

- Очень интересно?

- Туин, даже если я сделаю подобное, - с грустью во взоре молвит Ахав. - То они обретя силу, первым делом попытаются пробиться на волю, не смотря на все заверения в верности, даже если меня не убьют. Смысла в этом никакого — это же ро-со.

- Тут я соглашусь с тобой, - кивает гость опуская взор, наморщивая лоб. - Глупый слух. Но ходят и другие.

- Рассказывай, я с удовольствием послушаю.

- Говорят, что ты держишь верховных за «жабры», потому никто ничего с тобой не может с делать, - внимательно следит Туин-Оол-Ран за реакцией собеседника. - Ведаешь какую-то тайну, про них.

- Ха! - откидывается назад высокородный Ку, опираясь на руки, что бы не завалится, поднимая лицо к потолку. - Хотел бы я знать, какую-нибудь тайну, что бы прищучит их. Но ничего такого.

- Так почему ты жив?

- Меня вылечили, - отстранённо бормочет Ахав, переводя взгляд на окно.

Снаружи клубится серая взвесь, походя на туман, но местами проясняясь открывая далёкий обзор. Видны даже дальние предгорья западных гор, которые будто затворяют влажный мешок. Вершины не видны, отрезаны от взоров нависшей сыростью. Город придавлен свинцовой пеленой, кажется, что наступает время вечерних предсумерек, раньше времени. Бедные кварталы и при свете солнца выглядящее безрадостно, сейчас больше похоже на заброшенные строение, безлюдность усиливает тоскливое впечатление. Так выглядит селение после нескольких лет упадка.

Иногда в поле зрения появится чья-то фигура, сжавшаяся, сгорбленная, закутавшаяся в подобие плаща, пряча лицо от холодных струй. Так люди перебегают по улицам во время эпидемий. Кто-то упал, некоторое время лежит, потом медленно встаёт как будто тяжело болен. Происходящее резко вызывает к жизни образы прошлого.

Вслывают в памяти Ахава эпидемия в Итцакане, на юге восточной долине. Город, в котором располагался пансион для высокородных юношей. Пятнадцатилетний, наблюдал за происходящим на улице в окно заблокированного от внешнего мира строения пансиона, который нельзя было покинуть. Люди бродили бесцельно по улицам, кто-то падал, потом пытался встать, кто-то даже не шевелился, их обходили стороной. Если кто-то пытался просить помощи взывать, мог быть избит палкой, каждый боялся каждого. Они всё походили на призраков населивших город мёртвых. Чувство безысходности и отчаянья властвовали над Итцаканом даже в ясные дни. Кругом горели коптящие костры. Густые тягучие струи тянулись ввысь, но иногода, снисходящие потоки воздуха с южных гор, придавливали чад кострищ и расползалась по городу мрачный смог, подобно туману смерти. Забивал дыхательные пути смарод и разьедая гортань и оставляя чувство горечи на вкусовых рецепторах. Улицы захваченый смрадом, замирали, даже люжи-призраки исчезали из вида, и поселение превращалось в настоящее загробное царство.

Специальные команды презренных и рабов собирали труппы и свозили к погребальному пламени. Но вид сборных бригад наводил еще больший ужас. Закутанные с ног до головы в черное тряпье, забрызганные чем-то липким, вечно дымящие темарой через большие трубки, так как считалось, что её дым защищает от заражения, походили на посланников Тха из загробного мира. Их боялись больше чем лежащих на земле умирающих и мертвецов.

Но никто не мог покинуть зараженный город. За стенами стояли спешно собранные карантинные полки из рекрутов, в три кольца. Правитель провинции вовремя собразил, что происходит. И завезенная в город зараза, купцами панами с юга, не успела выйти за пределы Итцакана.

Если кто-то пытался попасть в город, того отгоняли силой, а особо назойливых брали под арест. Но те, кто хотел выйти оттуда, прогонялись угрозой смерти, а кто не внимал предупреждению вздевался на копья без всякого сожаления. Много позже, похоронные команды, собирали полуразложившие, смердящине труппы, отчаевшихся людей. Город в тот раз обезлюдел на половину.

Так бы остался сидеть, придаваясь мрачным образам прошлого в тон погоде, но реальность не позволяет зарыться в воспоминаниях.

- Я не о твоей ране, - твёрдым голосом речёт высокородный Ран вырывая собеседника из задумчивости. - За тобой столько грехов, что любого другого уже бы три раза отправили на алтарь!

- Я не знаю, - роняет Тхи-Ку голову на левое плечо, поглядывая на собеседника как на неразумное дитя. - Сам бы хотел знать, почему?

- Известно, что ты выступил курьером Старцев из Леса! - наседает гость с искоркой недоверия в глазах. - Это как-то связано с твоим помилованием?

- Понятия не имею, - передергивает плечами Ахав, усаживаясь прямо.

- Ты даже не заглянул в послание?

- Что? - приподнимает бровь хозяин, сдерживая улыбку.

- Ах, да, кого я спрашиваю, - тепло улыбается гость. - Ты же самый помешанный на чести человек, из всех кого я знаю.

- Туин, я не ведаю ответов на твои вопросы, для меня происходящее загадка не меньшая чем для всех остальных. Неуж-то никто не пытался выяснить у самих верховных?

- Самые приближенные пытались разузнать, но они с раздражение затыкали вопрошающим рты, отказываясь комментировать все, что связано с тобой, - широко улыбается посетитель, прищуривая правый глаз.

- Пришли к тому с чего начали, - кивает Ахав вновь зависая на пейзажах за окном. - Пустой разговор.

- Твоя правда, - соглашается высокородный Ран. - Но позволь еще раз предложить мою услугу — позволь мне осмотреть твою рану, возможно я сумею исправить твои голос на прежний.

- И я еще раз отвечу нет! - тепло улыбается Тхи-Ку.

- Но почему?

- Мне нравится мой новый голос.

- Что ж будь по твоему.

- Туин, ты исправишь хромоту Яшчана? - возвращается Ахав к сути дела.

- Это возможно, - кивает гость, переводя взгляд на сумку. - Сделаю ему операцию и поставлю кость в правильную позицию. Но не меньше месяца пациент будет неподвижен, и еще месяц не активен, если все пойдёт как надо.

- Я подожду, оно того стоит! - разминает плечи высокородный Ку.

- Ты знаешь, что за прием я беру три цкана, - напоминает Оол-Ран.

- Ага, - зевает заказчик, безразлично поглядывая на стол с вещами гостя.

- Действительно, кому я это говорю, - усмехается Туин. - Что такое для тебя три цкана. Тогда приводи своего любимца в конце недели ко мне, я буду его лечить у себя, здесь нет условий.

- Договорились, - встаёт Тхи-Ку, намериваясь завершить разговор.

- Не спеши мой юный друг, - тон Туин-Оол-Рана приглушенный и необычно серьезный.

- Я так и думал, - Ахав сдержанно улыбаясь, садится на край топчана, вытягивая ноги под стол, разглядывает собеседника. - Ты не всегда такой расторопный как сегодня. Обычно ты назначаешь день для приема, через неделю, а то и две, ссылаясь на вечную занятость. А тут пришел по первому зову.

- Что ты намерен предпринять, - взгляд высокородного Ран острый, пристальный, с огоньком надежды. - Что будешь делать?

- Делать? - подпрыгивают брови начальника охраны, а глаза округляются. - Я не пойму тебя?

- Ты прикидываешься или все еще в прострации?

- Не знаю, - Ахав закидывает голову, склоняя неспешно то к одному плечу, то к другому. - Я возвращался с понимание, что меня накажут, отправят на алтарь. Мои мысли не шли дальше этого дня.

- Так пришла пора пораскинуть умом, взглянуть на будущее, в завтрашний день! Задуматься о судьбе державы, о нас всех.

- Не слишком ли громкие слова? - смотрит скептически на гостя.

- Тебе выпал шанс на свершение, - глаза Оол-Рана горят, подаётся вперед словно хочет вскочит и обнять.

- О чем ты говоришь, - с постным лицом отнекивается хозяин. - Я в опале, сижу на позорной должности и в любой момент могу отправится на алтарь.

- Ты недооцениваешь обстановку, - машет рукой Туин. - Многие расценивают ситуацию как слабость верховных и твою силу. У тебя по сути карт бланш во всём! Раз верховные тебя не тронули, значит уже не отправят на жертву.

- Слова у тебя сладкие, да вот толку от этого никакого, - Ахав опускает взгляд не прельстившись речами собеседника.

- Многие надеются на тебя высокородный Ку?

- Надеются на что? - резко поднимает взгляд на посетителя.

- Надеются, что ты подымишь упавшее знамя твоего отца! - гость сжимает кулак вздымая на уровень плеча.

- Иными словами вы хотите что бы я возглавил переворот? - улыбка с опущенными уголками губ, будто закусил вонючим насекомым.

Оол-Ран вздрагивает, лицо бледнеет, глаза бегают по углам, тело напряглось, сам стал будто меньше, пригибает голову. Поднимает дрожащий взгляд и негромко, словно боясь, что услышат стены, сообщает:

- Я лично хочу, что бы ты сделал хоть что-то с этим болотом.

- Почему я? - опадают плечи Тхи-Ку, взгляд опять падает на пол.

- Не видишь, ты Ахав, только ты тот человек за кем пойдут многие!!! Еще живы те, кто верил в твоего отца, кто надеялся на перемены. Только высокородный Ку способен осушить трясину, раздвинуть хляби державные!

Ахав горько улыбается, свесив голову, глядя на обувь:

- Нет Туин, нет!

- Почему? - сквозить горечь в голосе Оол-Рана.

- Если честно, мои помыслы заняты моим обидчиком — белоголовым. Вначале, я хочу поквитаться с ним.

- Твой эгоизм важнее всех нас? Месть тебя погубит. - выпячивает грудь Туин раздувая ноздри и сжимая разжимая кулаки лежащие на бёдрах.

- Дело не столько в месте, - поджав губы качает головой Тхи-Ку, никуда не смотря. - У меня такое чувство, что на нас всех катится какой-то ком. Словно лавина с гор. И никому это не избежать.

- Меня тоже одолевает чувство непонятной тревоги, - внимательно поглядывает Туин на собеседника. - Так что я тебя где-то понимаю.

- Думаю, на этом стоит закончить.

- Да пожалуй, - разочаровано молвит гость. - Вот еще, касательно твоего белоголового, есть кой-какие новости. Вчера узнал по секрету.

- Говори, - мрачнеет лицо высокородный Ку.

- Он теперь служит правителю ро-со посланником, - сообщает Оол-Ран.

- Следовало полагать, после того как спас его дочь, без внимания не оставят, - начальник охраны теряет интерес.

- Э нет, - победно скалится высокородный Ран. - В этом-то всё и дело!

- Не томи, сказывай! - подаётся Ахав вперёд, приподнимая левую бровь.

- Уму удалось помирить ро-со с почитателями неба, - Туин неотрывно следить за реакцией собеседника. - Мало того, они заключили союз против нас и собираются идти войной на наши земли.

Губы Тхи-Ку вытягиваются трубочкой, брови до максимума ползут вверх так, что кожа на лбу собирается в гармошку. Мгновение, лицо становится непроницаемым, взгляд уходит в себя. Падает на спину обхватив голову, пару секунд и раскидывает руки в стороны глядя на потолок.

- Вот значит как, властитель ро-со решил идти на нас войной и собирает союзников. Это должно было случиться рано или поздно. Один раз они приходили, придут и еще, до тех пор пока мы для них угроза.

- Их противоречия слишком сильны, не стоит сильно беспокоиться, - победно улыбается Оол-Ран.

- Не надо их недооценивать, - садится Ахав, с укором взирая на лекаря. - Не забывай простую истину — враг моего врага, мой друг. Их страх перед нами сильнее, чем их распри. У них может получиться. А это значит...

- Значит? - подталкивает Туин умолкшего собеседника.

- Белоголовый стал ключевой фигурой и у него получается, - усмехается Тхи-Ку расширяя ноздри, немного сужая веки. - А значит я должен любой ценой достать его, вот тогда я и подумаю о будущем.

- Вот как, - складывает высокородный Ран ладони вместе зажимая меж колен, переводя взгляд на порог. - Значит ты намерен отправится в большой поход через три года.

- Возьмут ли меня, - глубоко вздыхает высокородный Ку.

- Такого талантливого офицера как ты, да не взять? - улыбается гость. - Зря ты так, возьмут и дадут как минимум полк под командование.

- Пока не разберусь с белоголовым, никаких иных планов я строит не буду, не надейтесь на меня излишне, - скрещивает Тхи-Ку руки на груди.

- Что ж, ждал все эти годы подожду еще три, - забирает Оол-Ран сумку со стола.

- Уже меньше, чем три года, - сочувственно улыбается Ахав. - Прости, что не оправдал твоих надежд.

- Переживу.

- Я не умею плести интриги как мой отец.

- Это единственное чего ты не унаследовал от Балана-Бак-Ку. Со своей верой в честь ты весь в твоего деда Тхи. Тот тоже был фанатично честен, но зато был уважаем.

Высокородный Ку не комментирует фразу посетителя, в ответ тепло улыбается.

- А ты приводи твоего мечника, я вылечу, как и обещал, - встаёт Туин, давая знать, что разговору конец.

- Договорились, - кивает Ахав вставая с топчана.

Прощаются. Гость уходит с грустными глазами и постным лицом, оставляя множество вопросов за спиной.

Тхи-Ку вновь заваливается на топчан, совершенно не задумываясь о причинах столь странных бесед. Мысли уносят далеко на север, за Грозовую реку, где на холодных просторах северных стран прибывает кровный обидчик.

*****

Утро сумрачное. Город в тумане. Странный туман, влажный но обжигающе холодный, пронимает сквозь одежду до костей. На железных деталях образует ледяную корочку. Кажется, что вчерашние облака, сбившись в тучу опустились на землю, не желая превращаться в снег, а просто намериваясь покрыть всё льдом.

Вольх озабочен, вечером ходил к берегу Лели, вернулся хмурый, считает, что не успеют на переправы. Если с первой еще есть шанс, то со второй буду проблемы.

К счастью закупили все необходимое, так что замерзнуть по дороге не должны.

Уезжают так и не узнав чем закончилась история семьи Волошевич. Да и никто не говорит на эту тему. Зато поздно вечером вернулся Добромил, счастливый и до слез растроганный. Долго благодарил Веселина, за помощь в применении с сестрой. На благословие знахарь отвечал: что особо ничего не делал, так как основные старания осуществлены родственниками мужа Агафьи; не малую роль сыграло желание обоих покончить с глупой обидой и только излишняя гордость мешала самим переступить через последние препятствия, а он лишь свел воедино составные части обходя болезненные препятствия.

Покидают Ведичьев через западные ворота, дорога почти пустая, основной поток идет на северо-запад. Здесь лишь немногие местные, что были в городе по делам, а теперь возвращаются по пригородным деревням.

В гостином двору так же высказали сомнения в целесообразности использования переправ. Там были уверены, что на вторую они точно не успеют. Скорее всего придется поворачивать на Роднин.

Едут. Добромил рядом с Веселином, рассказывает историю отношений в семье. А том как отец был зиждетель, потому, где большая стройка, звали отца, часто приходилось переезжать. Мать была швеёй, денег хватало, не голодали, не смотря на то, что в семье было пятеро детей. Агафья единственная сестра, старшая. Обычно она присматривала за четырьмя братьями, была как мать. Родители всегда в делах и виделись они лишь перед сном или рано утром, да по выходным дням.

Когда уезжали из Ведичьева, Агафья вышла замуж, хоть и далось ей решение тяжело, не хотела расставаться с семьёй. К сожалению на тот момент в городе не было больших строек отец после окончания работ получил приглашение из Лодьева.

В Лодьеве братья выросли и каждый пошел своей дорогой. Старший брат подался на службу попал в Ильинку на север между Дальнеславском и Белокаменском. Два других пошли по стопам отца, потому их тоже разнесло по разным городам. Так уж вышло, что постаревшие родители остались с самым младшим. Добромил женился, но детей им бог так и не послал, потому родители стали заместо детей. Возможно это и стало причиной того, что они не захотели переезжать к дочери несмотря на её уговоры.

По началу работал корабельчим, но с плотницким топором не очень-то ладилось, зато к воинскому обнаружились таланты. Подался на службу, в итоге попал к Твердовичу, пришлось переезжать в столицу.

Однажды, будучи в отъезде по службе, дома умер отец, через две недели ушла мать, а он не успел на похороны. Провожали родителей сестра с женой. С тех пор держала обиду, виня, что не досмотрел.

Через пару лет в одной приграничной стычке с лиходеями погиб старший брат. У него осталась жена с двумя детьми. Она вскоре вышла за вдовца, у которого своих детишек было четверо. Жили бедно, потому Добромил взял племянников к себе на время. Мальчики прижились. Когда дела в новой семье наладились, и она захотела их взять обратно, они не поехали. Хоть без удовольствия, но она согласилась с их выбором, так и живут племянники у них, совсем как родные. Семья матери приезжает в гости каждое лето, иногда только она с младшими детьми. А сыновей привозит к ним каждый раз на масленицу. Так и живут.

Едет Добромил, глаза на мокром месте, а лицо сияет, будто солнце светит, взор умиротворенный. Рады за него соратники.

Дороги относительно безлюдны, непривычно, с учетом толчеи от Красной балки. Первый раз заночевали в пригородном поселке на пока не закрытом гостином дворе. Где людей было пару семей из округи, возвращающихся домой, да купеческий поезд из Лодьева идущий на Ведичьев. В остальном приходилось спать на холоде, вокруг надьи. Облачность смягчила холода, немногим ниже нуля, но снега не принесла.

Через три дня добрались до Роси. Их берег высокий, саженей семь-восемь, глинистый, сыпучий. К краю, гляди, не подъезжай. Но дорога ведёт в разъём. Спускается по промоине, когда-то сделанной дождями и паводками, теперь превращенную в дорогу. На выезде смастерён добротный причал, будто начало солидного моста. Там стоит паром, как раз загружавший желающих перебраться на другой берег.

Рося здесь кажется не шире Лели в районе Ведичьева, немного уже Лады в месте Горохова. Спокойная, едва движется, но кажется глубокой.

Поместился на самолёт и посольский караван. За переправу паромщик просит две деньги со всех.

Пока помощник крутит барабан, накручивая канат, Вольх разговаривает с перевозчиком. Тот сетует, что до весны придется заниматься иным промыслом, хоть заработал за сезон не мало, но до Никиты Водопола, когда лёд сойдёт, средств может не хватить. Жалуется, что последнюю неделю народу совсем мало, потому переправляется туда и обратно только раз в день. А еще наледь у берега становится толще, вскоре невозможно будет сдвинут паром или подплыть к берегу. Думает, что еще дня три и будет вытаскивать паром на сушу до следующего сезона. А переправы не будет пока лёд не встанет. Если нагрянут морозы, то за неделю, если нет, то и месяц движения не будет.

На вопрос о второй переправе, смотрит скептически. Заявляет, что бы лучше сразу повернули на Роднин, так как до переправы дней пять пути, а коллеги на той стороне так долго ждать не будут. У них дела нисколько не лучше.

На другом, пологом берегу, сразу у пристани начинаются две дороги, одна на юго-запад, другая прямо на запад.

- Ну, Василий Федорович, куда поедем?

- Прямо! - первым направляет Ветра на западный путь. - Не попробуем, не узнаем, а на Роднин всегда свернуть успеем.

Не проехали и полста саженей как пошли первые снежинки: небольшие кружевные, легкими пёрышками покачиваясь, медленно оседая на землю. Идеальные формы, созданные остывшей влагой в высотах чистого неба. Вертятся серебристые изломы, замысловатых узоров на дневном свету, переливаются подобно граням алмаза. Несут чистоту и покой. Наконец-то стылая земля накроется белой периной, отдыхая до весны.

Высотные гости падают без разбора, то слепя лошадей, то попадая на кожу, холодят, покалывая, заставляя вздрагивать и почему-то улыбаться. Перемены пришли в образе чистой белизны.

Постепенно, число и плотность осадков увеличивается. Кажется, что туча степенно опускается вслед за узорчатыми кристалликами. Видимость неуклонно снижается, словно закрывается занавес; медленный, невесомый, подобно свадебной вуали опадающий на лицо невесты. Это владыка Карачун застилает землю для жёнушки зимы.

- Всё, этот снег уже на совсем. Больше не растает, - заглядывает Веселин ввысь жмурясь от попадающих на ресницы сросшихся кристалликов воды. - Зима пришла.

Нет грусти, в лицах свет. Чистая, хоть и студёная пора. Не будет грязи, хлябей и назойливого гнуса. Засыпает природа, чтобы по весне, разразиться капелью, зажурчать ручьями, защебетать перелётными птицами, засверкать первыми цветами.

Везде есть красота и прекрасные мгновения. Радует глаз чистое серебро новой поры. Немного осмотрительности и осторожности, тогда и студёная пора не в тягость.

Первую ночь провели в хлеву придорожной деревушке, в хате места не было, да всё лучше, чем под снегом у надьи, которая греет один бок, а другой леденеет.

К утру округа превратилась в белую пустыню. Только потемневшие стволы деревьев, бока домишек небольших деревенек нарушают однообразие просторов, да группки пригнувшейся бледно-палевой осоки в заболоченных низинах. Снег продолжает падать, но это скорее отдельные снежинки не успевшие выпасть с остальными осадками, лениво догоняющие собратьев, спускаются медленно не создавая сплошной завесы. Может пару снежинок в минуту на метр площади.

Дорога едва различается в серебристом однообразии. Искрится округа до слепоты, смотреть в даль почти невозможно. По пути почти никого нет, только редкие местные переезжающие от деревеньке к деревеньке.

К обеду потеплело, дорога намокла. Под ногами хлюпает и чавкает, вспомнилось предупреждение о болотистой местности. Но тревоги оказались напрасны, с приближением сумерек становится прохладней, постепенно дорогу прихватывает, она становится похожей на каток чем на проезжий тракт.

На постой становятся в не жилой местности, до сумерек не успевают доехать до какой-либо деревеньке.

К ночи снег прекратился, ночь прошла спокойно, но к утру пришел легкий морозец и только к полудню слегка отступил. Так же прошли следующие дни.

На пятый день от переправы, на утренней трапезе. Горазд встревоженно привстаёт, напрягая слух и морща лоб.

- Кажется верхом кто-то скачет нам на встречу? - озабочен Воислав, отставляя миску с кашей.

- Один, спешит сильно, - добавляет семистрелец, - я предполагаю, что гонец.

- Спешащие гонцы несут дурные вести, - облизывая ложку молвит Тихомир.

Товарищи поглядывают на остряка с неодобрением. На что то добавляет:

- Плохие вести не лежат на месте - добрая слава лежит, а худая бежит!

- Сейчас посмотрим, что там за гонец, - глубоко вздыхая, произносит Вольх.

Время тянется бесконечной верёвкой, хоть и нет оснований для тревоги, но у всех в памяти недавние событие в начале предела Оукраины, та грозная весть гонца из Тропы. Вот и теперь тревожит души торопливый топот конских копыт, что слышится всем. Наконец из-за рощицы на повороте появляется во весь опор мчащийся всадник. Спешит не сбавляя ходу. Почти перед самым лагерем обрывает спешку, затягивая удила.

- Братцы, вода есть, - хрипит запыхавшийся всадник. - Я флягу на переправе потерял.

- Как же не быть, - выступает вперед Вольх протягивая полную флягу. - Вот, можешь и её взять себе.

Гонец спрыгивает на землю, жадно припадая к горлышку сосуда, одним глазом разглядывая незнакомцев. Завидев Василия, отдергивает сосуд широко улыбаясь:

- О, Берестов!

- Я самый, - кивает посланник, теперь припоминая, что уже где-то видел молодца, но точно не тот гонец, что нёс вести о вторжении колодян. К нему из памяти прилагаются столичные палаты, но точно не знает.

- Как там с Чудью Белоглазой?

- Мир, - кивает Василий внимательно вглядываясь в гостя.

- А войско их? - просветлели глаза вестника.

- Ушли домой, - дополняет Вольх, делая шаг вперед.

- Когда я был в столице, новости до нас еще не дошли, - вытирает посыльный рукавом испарину со лба. - Хотя, кому надо, я думаю, уже знали. Голуби то летают.

- А тебе, что черти на пятки присели? - озвучивает Добромил терзающую всех заботу.

- Дурные вести спину жгут, - усмехается гонец, но грустными глазами.

- Напал кто? - предполагает Вольх.

- Хуже, - мрачнеет молодец тяжко вздыхая.

- Как же это?

- Смута в Новограде, - озаряет лицо гонца кислая ухмылка. - Поднялись мужики в Лодьевом конце, весь юг города в брожениях.

- Чего вот так? - продирается вперёд Мазур с беспокойным лицом.

- Боярин Дальнеславский своевольничал, - поворачивает вестник голову на запад с тоской во взоре. - Но понятно, что без помощи извне бунта бы не случилось.

- Кто за главного в городе? - мрачнеет Вольх, опуская длань на оголовье меча.

- Он же, Нездила, - с опаской поглядывает молодец на руку десятника.

- Очень плохо, - скрежещет зубами Вольх.

- Да, боярин Дальнеславский скор на расправу, - пятится к лошади гонец. - Я когда отъезжал, ждали гарнизон из Лодьева. А теперь не знаю, что там происходит.

- Я знаю, - рокочет странно отчуждённый голос Вольха. - Резня.

- Может и так, - хватается гость за луку седла, - но мне пора!

- Постой, - задерживает его Берестов. - А как там переправа?

- Я когда вчера вечером приехал, они уже хотели вытаскивать самолёт на берег. Я заставил их перевести, но получилось только сегодня утром.

- Где они сейчас? - снова вопрошает мрачный десятник.

- Говорили, что обождут, может кто приедет, что бы не впустую плыть, - пожимает плечами севший в седло вестник. - Но вот долго ли будут ждать, не знаю.

- Горазд! - командует Вольх, без слов понявшему все следопыту, запрыгивающего на Гагавета.

Гонец с завистью смотрит на уезжающего семистрельца, оценил скакуна по достоинству:

- Удачи вам братцы.

- И тебе скорой дороги.

Вестник понукает коня к началу движения, но затем задерживается, оглядывается на посланника:

- Не зря в тебя, Василий Фёдорович, князь поверил.

Не дожидаясь ответа пришпоривает коня, уходя вдаль по дороге.

Команда спешно собирается, переправа еще работает, но надо поторапливаться. Повезло. Но радости нет. Дурные вести тревожат души.

*****

Порт Ривена, шумное и многолюдное место. Снуют грузчики спешно разгружают или загружают корабли, кто на горбу, а кто на тачанках, редко подъезжают подводы. Толчея несусветна, шныряют бездельники в надежде чем поживится или найти приработок, даже в надежде наняться на корабль, снуют перекупщики и посредники, суетятся члены корабельных команд, плотники торговцы, лоточники. Кого тут только нет, постоянно норовят толкнуть, наступить, наорать — не обращая внимание кто ты и откуда. Самый успешный торговый пункт по всей известной ойкумене. Никого не волнуют условности, все хотят заработать денег много и быстро.

Ноздри наполняет какофония запахов — рыбы, свежей и не очень; масел, от терпких до прогорклых; свежей и подгнившей древесины; кожи, пряностей, пота и зловоний, да и много чего еще, всего не различить.

Нравится гостю атмосфера портовой части города.

Небо темнеет, солнца не видно, затянуто небо тучами, днем был снег, но в порту от него не осталось и следа. Спрятанное солнце скоро уйдет за горизонт, надо спешить. Великий Магистр приказал срочно явиться, хотя важное дело, порученное им ранее только вошло в активную фазу и тут отзыв, в приказном порядке. Что же случилось?

Идет в кабак, в условленное место. Встреча сегодня, возможно Маурини уже ждёт. Не успевает найти место для постоя, нет времени даже переодеться, с корабля сразу на бал, точнее трактир с памятным названием...

«Усач из Ривена»! Где-то это уже было, не уж-то трактирщики обделены фантазией. Сколько этих усачей?

Ах, да, вспомнил в Новограде – корчма «Ривенский усач», был там, трапезничал незадолго до бунта. Кажется, корчма сгорела. А жаль, вкусно кормили, и хозяйка там была с норовом. Любит Рефини женщин с характером. Непроизвольно вспомнилась восхитительная воительница Арфения, а следом чужак, будь он неладный!

Чует душенька, сегодня разговор без чужака не обойдётся.

Вот улица на углу которой нужный кабак, здесь проходит граница между портовым районом и районом состоятельных жителей.

Входит внутрь. Его встречает крепкий толстошеей с пузом на выкате хозяин. Посетитель говори кодовое слово. Угрюмый здоровяк теряет угрюмость и напускает подобострастную улыбочку, неуклюже кланяется и странно тонки голосом просит следовать за ним. Отводит в дальний конец зала, проходят солидные дубовые двери, небольшое помещение с тусклым освещением, множеством гобеленом и четырьмя дверьми. У дальнего входа стоят два охранника, выглядят живыми, но от них веет холодом безжизненности, возможно големы. Значит там за дверью кто-то не простой.

Гость немного удивляется, когда корчмарь указывает на эту дверь. Значит магистр не один.

Входит. Небольшая глухая комната, освещена хуже чем наружный холл. Над столом один масленый светильник, светит так, что не различить дальних углов. Сверху отражатель, который направляет весь свет на стол. Да и лиц сидящих за столом людей толком не видно.

Великого магистра узнает сразу, сидит напротив входа, за столом, плутовато улыбаясь разглядывая вошедшего. Второй справа, сидящий боком ко входу, сначала не признает, но тот поднимает голову, приветливо кивая. Узнаёт — это Его преосвященство Уго Кривотти, дело обещает быть многослойным, сложным, но прибыльным. Не может сдержать довольную улыбку.

- Здравствуй мой друг Антонио, - поднимает магистр руки над столом словно хочет обнять Рефини. - Рад видеть тебя в добром здравии.

- И я рад вас видеть «мой друг», - формальной любезностью на такое же приветствие отвечает гость.

Переводит взгляд на кардинала желая поздороваться:

- Здравствуйте ваше пре...

Кривотти резко представляет указательный палец к губам, улыбаясь глазами, с симпатией разглядывая гостя:

- Антонио, никаких титулов, только имена. Мы здесь инкогнито!

- Здравствуйте Уго, - рад Рефини отсутствию формальностей, признак большого дохода.

- Добрый вечер, - кивает кардинал одетый во всё черное, откидываясь на спинку стула, переводя взгляд на Маурини.

- Присаживайтесь, - предлагает тот указывая гостю на левую сторону стола, по правую руку от себя.

- Простите Грегор, - усаживается Рефини внимательно вглядываясь в Магистра, - неужто я плохо исполнил поставленную задачу в Новограде, раз вы меня срочно отозвали?

- Нет, нет ты прекрасно справился с заданием, но эта акция потеряла всякий смысл! - грустно посматривает магистр коротко вздохнув.

- Берестов! - предчувствия не обманули Антонио. – Ему удалось невозможное?

- Ты уже знаешь? – несколько удивлен Маурини.

- Знаю что? – сосредотачивается Рефини.

- Ах, это твоя знаменитая проницательность...

- Так что я должен знать?

- Твоему обидчику удалось невозможное! - холодная улыбка подчеркивает мрачность взора главы Торговой лиги.

- Васька заключил мир с колодянами? - наливается краской лицо гостя.

- Не просто мир, но склонил их к союзу! - Грегор поджимает нижнюю губу.

- Пи-пи-пи, - вырвалось отборное ругательство сплошь из непотребных слов.

- Осторожно мой друг, здесь присутствует кардинал, не пристало сквернословить в присутствии Его Светлости.

- Не просто мир, склонил к союзу! - Грегор поджимает нижнюю губу.

- Пи-пи-пи, - вырвалось отборное ругательство сплошь из непотребных слов.

- Осторожно мой друг, здесь присутствует кардинал, не пристало сквернословить в присутствии Его Светлости.

- Пи-пи-пи, - грубо матюкается Уго Кривотти. - Грегор, благодаря вашей неосторожности, вся наша конспирация накроется известным органом.

- Ха-ха-ха, - заходятся в смехе собеседники.

- Уго, прости, - вытирает намокшие ресницы Маурини, стягивая с головы зелёную шапку с вертикальными разрезами по кругу с винно-красной тканью, что делает её похожей на арбуз; поправляет пышные белые перья наверху. - Просто хотелось соблюсти приличия. Но, вижу это излишнее. У нас разговор трёх деловых людей. И все же я бы попросил воздержаться от резких слов. Неприличные слова, мешают деловой беседе.

Великий Магистр не забывает вглядываться в тонкие черты кардинала. Под высоким лбом, почти прямые брови, живописно подчеркивают выразительные синие глаза, разделённые прямым орлиным носом, который заканчивается над небольшим узкогубым ртом. Довершает всё заострённый подбородок излишне выступающий вперёд. Гладко выбрит, надушен и ни одной седины, с учетом, что ему пошел шестой десяток. Магистр ловит на мысли, что собеседник слишком идеален; умён, сдержан, не алчный, хотя от выгодных сделок не отказывается, серьезных недостатков за ним не наблюдается, к азартным играм холоден, с женщинами осторожен, порочных склонностей не отмечено. Всегда дружелюбен, как минимум на показ, постоянно при деньгах. Религиозным рвением не отмечен, в части веры полный прагматик, методично и целенаправленно строит карьеру. А главное человек Папы, пользующийся его безграничным доверием.

Уго родился в Чаклане в семье священника представлявшего интересы святого престола в южных землях. Пошел по стопам отца. Но вся информация идет от Церкви, никто точно не знает биографию Уго. Доподлинно известно, что действительно был священник с именем Кривотти в Чаклане и у него был сын. Но тех, кто лично знал семейство, в живых уже нет. Из-за погромов в городе, знавшие семью, как и родственники, погибли. Уго повезло, он был в Пилагосе.

Рвение на поприще служения церкви юного адепта было замечено на самом верху. Его святейшество продвинуло выходца из Чаклана на значимые церковные должности лет двадцать назад. С тех пор амбициозный южанин двигался по карьерной лестнице с завидной скоростью. Пять лет назад стал кардиналом, самым молодым из ныне здравствующих. Папа назначил его смотрителем за всеми южными землями. Уго почти не появляется на севере, имеет доступ в верха Черноградцев.

Послужной список кардинала, просто идеален, одни успехи и похвалы. Но именно это, с учетом неясности происхождения, настораживает Маурини. За свои шестьдесят лет жизни убедился, что идеальных людей нет, а если такие появляется, то это подлог. Вопрос только в том, где фальшивит Уго и почему?

Нет, партнёр ни разу не подводил, с его стороны не было утечек, любые совместные операции, к которым привлекал Маурини кардинала, заканчивались, если не полным успехом то, как минимум в положительном ключе. Что только сильнее распаляет подозрительность. Но недостающей информацией о Кривотти располагают два человека. Первый Его святейшество. Здесь более или менее ситуация предсказуемая, в окружении за разные услуги, порой за простой подкуп, по частям удаётся добывать информацию, рано или поздно выудит все, что имеется в закромах.

Второй Тхэ-Та-Дан. Здесь сложно. Южане люди непредсказуемые, богатством интересуются до тех пор, пока это не придет в противоречие с их идеалами, верованием, традициям, да и бог знает, с чем еще, тогда конец сделке. Традиционалисты, заскорузлые консерваторы, идеалисты и жуткие снобы, к тому же высокомерные. Найти подход к ним невероятно сложно. А главное прямого выхода на Верховных, после гибели Ши, у него нет. По сути, всё взаимодействие с высшими чинами южан сейчас идет через Уго, что раздражает и вызывает ревность.

- Я согласен, - кивает широко улыбающийся кардинал, поправляя один из узлов соединяющих приталенную черную куртку со съемным рукавом, где сквозь овальный разрез проглядывает нежно-салатовый шелк рубашки. - Но в то же время понимаю нашего гостя. Трудно удержать эмоции, когда твои труды летят ишаку под хвост.

- Впредь, постараюсь сдерживать эмоции, - цветёт довольный Рефини, поправляя волосы. - Но этот Берестов, доставляет много проблем. Да и жаль трудов, впустую потраченных на организацию бунта.

Антонио, еще один рождённый и выросший в южных землях, семья так же пострадала от погромов. Но у него хотя бы остался отец, который увез сына в Копивалли. Маркуса Рефини магистр знал лично, плотник с золотыми руками, был. Не раз обращался с разными просьбами, специфического характера. Иногда вели доверительные беседы, потому прошлое сына достаточно известно. Хотя тогда показалось, что Маркус недолюбливает сына. Ходил слух, что его жена не отличалась верностью, и, вероятно, Антонио не был сыном по крови. Как бы там ни было, но Маркуса больше нет. Погубила любовь к вину, погиб в пьяной поножовщине, когда сын не успел проявить себя. Знал бы, что Антонио выбьется в люди, да станет столь нужным, расспросил бы плотника подробнее.

Да он предсказуем и понятен магистру. Любитель строптивых и характерных женщин. Алчен и жаден, не брезгует даже аморальным доходом. Начальный капитал заработал на мелком пиратстве и грабеже прибрежных деревень. Затем активно занялся работорговлей, пользуясь знанием и доступом в земли южан, тем самым избавляясь от посредников, в итоге кладя не малый барыш в карман.

Тут всегда возникало подозрение, что эти двое могут быть как-то связаны. Да, приходилось и прежде привлекать их к парочке операций, несколько раз виделись при дворе. Но все сведения указывают, что их интересы не пересекаются. В не «рабочее» время ведут себя по отношению друг к другу ровно, как пара знакомых деловых людей — не более. А вот, что на юге? Хотя когда там был Рефини, кардинал был на севере, а когда возвращался, то и Рефини там уже не бывает. Свидетельств, что эти двое контактируют вне территории альянса, пока не имеется.

Можно было Антонио отнести в ряд «своих» людей, если бы не одно но! Между Кривотти и Рефини есть нечто общее. Нет, они не похожи внешне, и даже разные характеры. Уго холоден и расчетлив, Антонио темпераментен и деятелен, иногда вспыльчив. Просто чувствует какой-то общий стержень у обоих, но что это такое, что их объединяет, понять не может. Все на уровне интуиции, но ей Грегор доверяет больше, чем проверенным фактам, это помогло стать Великим Магистром и избежать множества опасностей. Но пока все шло хорошо, ни один из них, ни разу не подвел, потому решает положиться на них и в этот раз, хоть и чувствует некую общность обоих. Интуиция не поднимает тревоги, не возникает чувства опасности, а значит — за дело.

- О, нет, Антонио, твои труды не были напрасными, - выставляет магистр открытую ладонь в сторону гостя. - Они станут составной, даже отправной точкой нового плана, что мы придумали с Уго.

- Я не совсем знаком с предыдущим, - просит Кривотти, теребя складки рубашки, торчащие из глубокого разреза ворота, - только в общих чертах. Мое длительное отсутствие несколько выбило меня из колеи событий.

- Суть нашего плана была довольно проста, - начинает Грегор Маурини, сложив пальцы вместе перед собой и поставив локти на стол, так что в промежутке предплечий проглядывает частая шнуровка парчовой куртки, зигзагами перечеркивающей белую рубашку. - Я подергал за ниточки в Дыеве, и местная знать сумела уговорить Колодия организовать военную компанию на Оукраину. Войска князя должны были пойти к Тропе, что собственно произошло. А там в действие входила фаза подготовленная Антонио. Бунт! Мятежники постарались бы захватить Новоград, а затем обратится за помощью к Сергию Озерскому «истинному» князю с просьбой о защите от супостата Габриэля, пардон, Гавриила.

- План не сработал, - двусмысленно улыбается кардинал, склоняя непокрытую голову с короткими черными волосами.

- Первые две фазы исполнены идеально, - вздыхает Маурини, вымученно улыбаясь. - Но вмешался не учтенный фактор.

- Чужак, пришедший дорогой древних, - подаёт голос Уго, стараясь как можно глубже находиться в тени.

- Он сумел сыграть на слабостях в нашем плане и свел первоначальный успех к нулю, - разводит длани магистр перед лицом, не отрывая локти от стола.

- Эм, - привлекает внимание торговец. - Вторая фаза, я бы сказал, так же не получилась, как было задумано.

- Почему? - вскидывает бровь Кривотти, упирая указательный палец в щеку.

- Мы рассчитывали, что за старшего в городе останется мягкотелый Возжа, - продолжает Рефини. - Но за главного поставили Далнеславского. Он жесток и скор на расправу, потому мятеж не успеет развиться в полноценное восстание и будет задавлен на корню.

- Зря ты считаешь Возжу мягкотелым, - усмехается магистр, вздохнув на полуслове. - Тебе просто не приходилось иметь с ним торговых дел, вот где проявляется истинный характер, хватка у боярина бульдожья. Он цепкий расчетливый и неуступчивый, к тому же проницательный в денежных делах. Сложный оппонент, к счастью подобных ему не много. А промедления в подавлении бесчинств, это именно проявление хозяйственной жилки Возжи. Он знает наперед, какие убытки принесут силовые меры. Потому ищет максимально безубыточный вариант и только в крайнем случае прибегает к жестким силовым действиям.

- Возможно и так, - пожевывает губы Рефини. - Но Нездила...

- Боярин Дальнеславский в новых условиях как раз подыгрывает нам, сам того не желая, - самодовольно ухмыляется Маурини откидываясь на спинку сидения, загадочно щурясь в тени.

- Я в замешательстве, - разводит руками торговец, поджимая губы.

- Значит, пришло время поведать нашему другу новый план, в котором мы все играем ключевые роли, - подаётся вперёд Кривотти, складывая ладони вместе, словно хочет их потереть в предвкушении барыша.

- Итак, так как старый план полетел в тартарары, то пункт два старого плана становится первым этапом нового, - цветёт магистр, не сдерживая самодовольную улыбку, усаживаясь прямо, словно прилежный ученик на уроке.

- Но позвольте, - вскидывает брови Антонио, передергивая плечами. - Ведь Нездила подавит бунт...

- Именно, - зловеще оскаливается Уго, поблескивая глазами. - Кровь, является ключевым элементом новой стратегии.

Взгляд кардинала и магистра отсвечивает заревом пожарищ, холодом смертей, страданием обездоленных и отчаяньем угнетённых; ледяные и колючие улыбки предвещают потоки крови. У Рефини захолодело между лопатками, испарина неприятной змейкой скользнула по позвоночной впадине. Не хотел бы встать на пути любого из них. Но сейчас их вожделение сулит звон монет и богатую добычу.

- Я весь во внимании, - сглатывает торговец, подаваясь вперёд.

- Жестокость Нездилы, посеет недовольство властью среди простых людей, ибо князь будет вынужден принять результат, а значит, станет соучастником бойни! - продолжает Кривотти, наклоняя голову сильнее, сверкая хищной улыбкой. - Это приведет сомневающихся в лагерь противников, многих симпатизирующий в сомневающихся. В итоге симпатий на правом берегу у Озерского прибавится, что расширит возможности.

- А дальше вот что! - перенимает эстафету магистр. - Мы сделаем примирение между Сергием и Габриэлем невозможным. Между ними станет кровь, посеет такую ненависть, что никто из них не сможет простить другого.

Владыка Торговой лиги, излагает коварный план со спокойствием ментора, под светом холодного взгляда, колкой улыбки и властного голоса. Каждое слово заставляет трепетать сердце торговца, с одной стороны от ужаса и жестокости задуманного плана, а с другой от предвкушения невероятных событий, но главное перспективы солидного дохода.

Затея Грегора и Уго, на первый взгляд лишена изъяна, но вот как быть с реализацией на практике, не просто утроить подобное.

- Выходит, я должен отправиться ко двору Сергия Озерского и заняться подстрекательством, - поглаживает Рефини подбородок костяшками пальцев, сверкая сквозь ухмылку клыками.

- Именно, - сводит Грегор пальцы перед собой, пристально глядя на торговца, - главная цель найти в его окружение исполнителя, сего кровавого действа. Так как сам Сергий на подобное не пойдёт. Он достаточно умен, что бы просчитать последствия, а усобицы не желает, как и Габриель, ох, на их лад Гавриил.

- Понятно, - спешно кивает Антонио, кладя на столе одну ладонь поверх другой. - Но конечная цель всего этого в чем?

- В итоге разразится междоусобная война, - уперев указательный палец в щеку, кардинал говорит, склонив голову вперёд, взгляд будто исподлобья. - Если одна из сторон будет побеждать, вероятно слабейшим будет партия Озерская, того мы поддержим наемниками, деньгами, иными ресурсами. Негласно конечно.

- А смысл подобных затрат? - кривит половинку лица торговец, несколькими движениями потирая шею.

- Ослабление всей русской державы, на столько, что они запросят помощи и примут все наши условия, - бессознательно рисует Маурини подушечками пальцев круги на столе. - В идеале, желательно чтобы и победителя не было, тогда они оба будут настолько слабы на руинах страны и городов, что не способны будут противиться нашей воли. Тогда мы потребуем беспошлинной свободной торговли и доступ к древнему лесу. Мы поставим под контроль торговлю, а на собранные доходы с помощью добротного и дешевого леса построим большой флот. Разобьем ромеев, прижмём вряжников и поставим под контроль всю торговлю Белоградья, а там не долог день, когда и опутаем сетями южан. Главной торговой валютой станет не гривна или цкан, а наш флорен.

Итог всего - абсолютная власть над известным миром, беспредельное могущество! Мы станем вершителями судеб народов и Мира!

Глаза магистра пылают огнём, похож на одержимого, в то же время в них покоится расчетливый разум. Азарт и хладнокровие, помноженное на холодный расчет при отсутствии сострадания. Опасный человек. Но они в одной упряжке.

- Хотел бы я заняться торговлей в подобных условиях, - почесывает подбородок Антонио, сверкая очами.

Кто-то стучит в дверь, заставляя всех напрячься и нахмурить лица. Собеседники переглядываться, Кривотти пожимает плечами, Рефини мотает головой, поджав губы. Магистр кивнув, подаёт голос, строго с долей раздражения:

- Кто там?

Дверь не смело открывается и в помещение заглядывает пожилое лицо с испаньёлькой, личный секретарь Маурини.

- В чем дело? - не меняя тона, вопрошает Грегор.

- Срочное дело господин магистр, - несмело отвечает посетитель.

- У меня все дела срочные, - морщится Маурини, с возросшим раздражением. - Ступай.

- Простите, - проявляет настойчивость секретарь с твердыми нотками в речи. - Это действительно важно!

Магистр медленно набирает полные легкие воздуха, но спокойно выдыхает, переводя взгляд с одного собеседника на другого, говорит:

- Простите друзья, я отлучусь на пару минут.

Кардинал с непроницаемым видом кивает, а торговец, сдержанно улыбаясь, раскрывает ладонь в сторону двери.

Грегор выходит.

- Что случилось, - требует объяснений у помощника.

- Письмо с юга, - пристально смотрит секретарь.

- О, Господи, и всё, - порывается Грегор уйти.

- Оно с иероглифами, - продолжает помощник.

- С какими еще иероглифами, - морщится Маурини все ещё намереваясь вернуться.

- Я не совсем уверен, - напрягает посетитель лоб, опуская взгляд под ноги. - Но на печати, кажется, стоит знак Тха!

Магистр замирает, осмысливая сообщения, интуитивно догадываясь, что это может значить, потеряв всякий интерес к партнёрам за дверью.

- Кто отправитель? - требовательно вопрошает он.

- Простите, Я не совсем хорош в иероглифах, - испугано поднимает взгляд секретарь. - Мне кажется это Тхэ-Та-Дан.

Грегора бросает в жар. Крепко сжимает челюсти, дабы не дать эмоциям выйти наружу, не показать ликования бушующего на сердце. Сам Верховный служитель ищет контакта, игнорируя прочие каналы связи. Написал напрямую лично ему. Кажется, настал конец монополии святого престола в лице кардинала Кривотти на доступ к высшим кругам южан. Письмо меняет конфигурацию взаимоотношений север-юг. Чего бы ни просил Верховный служитель, шансом надо пользоваться. Дела с руссами подождут, срочно читать письмо.

Магистр выставляет в дверной проём голову, не входя. Торговец сидит, закинув ногу на ногу, скрестив плацы поверх колена и скучающим видом разглядывая светильник. Кардинал, развалившись в кресле полу боком к столу, сосредоточенно точит всегда ухоженные ногти. В сердце возникло успокоение, может, зря подозревает их в неискренности. Но опыт возвращает все на место — не стоит спешить с окончательными выводами, еще не все известно.

Удерживая эмоции под контролем, ровным голосом сообщает:

- Друзья, Уго, Антонио! Прошу меня простить, но детали вам придется обсудить без меня. Дело действительно не требующее отлагательств!

- Мы с пониманием относимся к вашей занятости Грегор, - кивает кардинал, откладывая пилку для ногтей. - Осталось обсудить сущие пустяки, мы закончим быстро.

Маурини благодарственно кивает, мыслями представляя вероятное содержание письма. Уходит.

Кривотти несколько минут напряженно смотрит на дверь, чутко прислушиваясь к образовавшейся тишине.

- Кажется, ушел, - переводит властный взгляд на единственного собеседника.

Не дожидаясь ответа, достаёт из-за стула походную сумку. Вынимает, ставя на стол, деревянный сундучок. Открывает крышку, медленно, с заметным трепетом. Внутри ларец отделан дорогим бархатом лилового цвета. Вынимает стеклянный шар с иссиня-пурпурной мутью в глубине, кажется, что это нечто живое реагирующие на прикосновения владельца, отзываясь сгущающимися завихрениями.

Уго минуту вглядывается шар. Удовлетворенно хмыкнув, кладёт предмет на место, осторожно закрывая крышку. Положив обе руки поверх, заявляет:

- Здесь действительно безопасно, никто не подслушает. Наконец можем поговорить. Не часто нам удается скоординировать наши действия.

- Вы правы господин В... - напряженно отзывается Рефини.

- Уго, - резко прерывает собеседника кардинал. - Антонио, никогда не называй меня настоящим именем.

- Я всё понял Уго, - вздрагивает торговец, пытаясь выдавить улыбку.

- Вот и хорошо, - мягко молвит Кривотти, неспешно убирая ларец.

- Можно спросить, где же ваша извечная тень, этот жуткий ведьмак, - оглядывается Антонио по сторонам, будто ища кого-то. - Всегда был при вас, даже странно видеть вас без его присутствия в тени.

- Он на юге, - вскинув бровь, отвечает кардинал, недовольно хмурясь. - С особым поручением. Прощупывать одну перспективную личность.

- Можно узнать кого именно? - вкрадчиво вопрошает торговец.

- Нет, - Уго резко осаживает не в меру любопытного собеседника. - Тебя подобное не должно заботить.

- Извини...

- Хватит словесной чепухи, - властно приказывает кардинал, ставя локти на стол, а длани сплетая перед лицом, опуская подбородок на большие пальцы, а носом почти упираясь в костяшки остальных. - К делу!

Рефини бледнеет, несмотря на грозность и власть магистра, он не так страшен как настоящий патрон Уго. Самые неприятные моменты в жизни, это встречи с ним один на один, хоть и случается подобное раз в несколько лет.

- Где письмо с тайнописью?

Испарина выступила на лбу Рефини, больше всего боялся именно этого вопроса. Была надежда, что получателю неизвестна судьба письма, что оно волей случая оказалось у него. Пряча взгляд, лихорадочно придумывая правдоподобное оправдание.

- Так это, правда, что ты не только меч утратил, - молвит, мрачнея кардинал, выждав пяток секунд, склоняя голову вперед и кладя руки на стол параллельно друг другу. - Но и послание адресованное мне.

- Это все... - жалобно лепечет Антонио.

- Я знаю, у кого письмо, - повышает голос обвинитель. - Мне только не понятно как оно оказалось у тебя, когда должно было быть доставлено мне в Чаклан.

Торговец втягивает голову в плечи, лихорадочно перебирая варианты, по которым Уго Кривотти узнал обо всё.

- Курьер ехал по пустыне с караваном, и они попали в песчаную бурю, в итоге сбились с курса и вышли к землям Адиля. Я был в Бораджире по делам, там наши пути пересеклись. Курьер попросил доставить письмо вам.

- Почему сам не поехал с тобой, он был обязан лично мне вручить послание.

- Не мог, он был к тому моменту смертельно болен, - вздыхает Рефини, не отводя взгляда от собеседника.

- Пусть так, - кардинал обхватывает правой рукой подбородок. - Ты что-нибудь предпринимал, для возвращения письма?

- Все не так просто, - ерзает виновный, бегая взглядам по интерьеру за спиной вопрошающего. - У меня нет выхода на приближенных князя, тем более на Берестова. И к тому же они странные, вряд ли их заинтересуют выкуп.

- Ничего странного, - усмехается Уго, отодвигаясь от стола, пряча лицо в тени. - Они идеалисты, в отличии от тебя. Я с таким постоянно сталкиваюсь в южных землях.

- Не понимаю я ни тех не других, - кривит лицо Антонио, складывая ладони вместе.

- И не нужно, - скрещивает Кривотти руки на груди. - Главное предложи им нечто, что можно будет обменять на нужное нам.

- Не знаю даже, что это может быть?

- А ты напряги мозги, - зло бросает Уго, нервно постукивая пальцами по локтю.

- Я постараюсь...

- Не старайся, а добудь письмо, - опираясь руками о стол, подается вперёд служитель церкви, но так чтобы лицо не попало в круг света. - Ты знаешь, что будет, если оно окажется в руках Маурини.

- Я думаю ничего страшного, - слабо улыбается торговец, бросая виноватый взгляд. - Ведь ключа к тайнописи у него нет.

- Уже есть, - сквозь зубы говорит кардинал. - Я не знаю как, но каким-то образом Великий магистр получил таблицы с кодами.

- Этого не может быть...

- Вчера я сам видел их, - скидывает руку Кривотти, будто пытается что-то схватить. - Он сам показал мне их, интересовался мнением, для чего они. Скорее всего проверял на вшивость...

- Вот как...

- Ты знаешь, что с тобой будет Антонио, если он прочтёт то письмо?

- Мне не поздоровится, - ерзает на стуле Рефини.

- Нет, он тебя до смерти запытает, - отодвигается Уго дальше в тень. - Меня прикроет Папа, но дороги в Торговую лигу мне никогда не видать.

- Я достану это чертово письмо, - глубоко вздыхает торговец. - Есть одна мысль.

- Вот-вот постарайся, от этого зависит не только наш успех, но и жизни.

- Понимаю!

- Вот еще что, - подается в круг света, кардинал складывая руки на стол.

- Я весь во внимании, - занимает торговец позу примерного ученика.

- Пока следуй планам магистра, на данном этапе они почти полностью совпадают с нашими, - с полу прищуром и загадочной улыбкой молвит Уго. - Естественно кроме финальной части.

- Сколько еще ждать? - с придыхание произносит Рефини.

- Осталось не долго, - блестят глаза Кривотти, выдвигается вперед, что бы лицо попало в круг света. - Два-три года и мы возьмем свое.

Мгновение общности. Оба смотрят друг на друга улыбаясь с переливами надежды в радужках глаз, ждали двадцать лет и вот впереди финишная прямая. Скоро сбросят маски и войдут в свои права. Забылись разногласия, недопонимания — годы работы на благо единой цели близятся к успешному завершению.

Где-то в сердце Ривена, в тайном помещении, радующийся прочитанному посланию с юга Великий магистр неожиданно вздрогнул, по спине побежали мурашки, колкие, обжигающие холодом. Душу захватило паническое чувство опасности. Где-то что-то происходит несущее опасность всему, что создаётся в течение жизни. Источник надвигающейся беды неясен.

Опускает руку, касаясь пальцами печати с иероглифом Тха, чувствуя, что угроза исходит не от них. Это где-то рядом, таинственное и смертельно опасное.

*****

Город будто в тумане. Видимость не дальше сотни шагов. Моросит мелкий дождь. Почти невесомый, словно капли тумана напитавшиеся из отяжеливших туч спускались на землю. И все же это дождь — холодный, мерзкий, всепроникающий. Не хотелось покидать дом, но дела принуждают действовать, несмотря на отвратную погоду. Воздух насыщен запахами прелой растительности приправленный затхлостью из переполненных дренажных систем. Иной раз запахи настолько сильны, что заставляют морщиться и прибавлять шага, брызгая по мелким лужам.

На улицах почти никого, понуро ходят редкие безродные, всегда удивляющиеся видя вышагивающего по габрровой брусчатке высокородного. Почтительно уступают дорогу, без рвения кланяются, оказавшись за спиной, награждают недовольной гримасой.

Ахаву нет дела до них, достиг цели пути. Перед ним высокие ворота, вход в поместье высокородных Ран. Намеревается ударить в гонг специально прикрепленным перед дверью. Тянет руку к деревянному молоточку, подвешенному под бронзовым диском. Не успевает. Отворяются створки, за которыми услужливый слуга жестами предлагает войти, кланяется перед гостем.

Перед домом оригинальный парк из сада камней и пустынных растений, свободное пространство засыпано отборным песком, а между великолепием петляют тропинки из разноцветной речной гальки. Крайне необычно для сих мест, особенно многоцветные камни. По пути попадается прудик с цветными рыбками и обложенными берегами из белого известняка. Не дешевое удовольствие, учитывая, что подобные камни необходимо завозить из-за границы.

Приземистый дом-поместье из дерева, что крайне необычно, к тому же с двускатными крышами. Ран всегда отличались экстравагантным вкусом.

Дом построен из опорных балок, несущей конструкции, и дощатых передвижных стен. По сути стены можно за час убрать, и получится что-то вроде навеса, свободное пространство, продуваемое всеми ветрами. Часть стены сдвинута перед местом соединения прудика и песчаных разводов сада. Посредине в кресле с высокой спинкой, обитой парчой, сидит хозяин. В задумчивости наблюдает за приближающимся гостем, медленно потягивая дым из наргиле.

- Доброго дня Ахав! - первым начинает разговор Туин-Оол-Ран.

- Здравствуй Туин, - приветствует высокородный гость.

- Я думаю, ты пришел проведать своего Яшчана, - тыкает хозяин мундштуком в сторону посетителя.

- Верно, - расставляя широко ноги, Тхи-Ку скрещивает руки на груди. - Как всё прошло?

- Отлично, - Оол-Ран жестами даёт указания подошедшему слуге. - Вчера прооперировал его. Поставил кость на место, когда всё заживёт, будет как новенький.

- Благодарю, - кивает Ахав, косясь на слугу несущего второе кресло.

- Хочешь закурить? - Туин жестом предлагает присесть рядом.

- Нет, откажусь, - качает головой гость, снимая плащ и отдавая слуге, усаживается на край, выдвигая ногу вперед, вторую пряча од кресло.

Высокородный Ран окидывает странную позу гостя понимающим взором. Глубоко затягивается темарой, пристально взирая в темные очи Тхи-Ку. На выдохи молвит:

- Я вижу, что тебя сюда привела не только забота о подопечном?

- Я о нашем последнем разговоре...

- Кстати, - как бы невзначай прерывает хозяин говорящего, - я тебе говорил, что мой сын дружит с младшим Хи?

- Нет, - понимающе кивает Ахав.

Вот почему доктор приперся на задворки города в сторожку, а не попросил привести больного на осмотр. В доме лекаря вести разговоры нельзя здесь могут быть лишние уши. Не то что бы с младшим Хи были враждебные отношения, скорее нейтральные, по крайней мере, причин у обоих ненавидеть друг друга не было. Оба вели себя по отношению друг к другу нейтрально. Кими с младшим братом не были близки, можно сказать недолюбливали друг друга. Потому вряд ли персональная вражда Тхи-Ку и Вак-Хи как-то сказывалась на симпатиях младшего из рода. К сожалению, остальные брата испытывали к роду Ку неприязнь.

- Он у нас в гостях, - продолжает хозяин, предварительно затянувшись порцией дыма. - С сыном упражняются на заднем дворе.

- Я всё понял, - встаёт гость.

- А что касается нашего разговора, - старается замкнуть Оол-Ран тему на нейтральной ноте. - То с оплатой услуг можешь не торопиться. Заплатишь, когда закончу лечение твоего любимчика. Я знаю, что ты Ахав, не будешь возмущаться из-за лишнего цкана.

Туин хитро улыбается, поблескивая влагой в уголках слегка прищуренных глаз. Даже если подслушивают, то у них не должно возникнуть подозрений о недомолвках. Вопрос с оплатой услуг никогда не вызывал в их отношения недопонимания, но для стороннего наблюдателя это может быть решающим фактором.

- Тогда договорились, - подыгрывает высокородный Ку стараясь сдержать улыбку.

- Что ж, а теперь пойдем, проведаем твоего Яшчана, - встаёт Оол-Ран, передав курительные принадлежности слуге.

Идёт по мощеной дорожке намеренно медленным шагом, болтая о разной чепухе. Пересказывает сплетни, сетует на погоду. Делает всё, что бы не перейти ненароком на скользкие темы. Дорога оканчивается перед флигелем в классическом стиле, не то, что главное здание. Строение, как вся архитектура в городе, выполнено из прямоугольных и квадратных композиций иногда ломаных граней.

Дополнительный дом равен по площади основному строению, если бы не двускатная крыша, то был бы выше. Здесь расположен приемный кабинет Оол-Рана, где осуществляется лечение, и содержатся пациенты, которым необходимо непосредственное наблюдение. Из двенадцати комнат только восемь используются в качестве стационара.

Как сообщил хозяин, сейчас только в двух находятся пациенты. В одной подопечный Ахава, в другой некий родовитый страдающий острой формой лихорадки.

Входят в одну из комнат. На добротной кровати со спинкой в изголовье, спит чистый, побритый и подстриженный Яшчан. Прооперированная нога, умело забинтованная помощницей врача, покоится на специальной подушке. Розовощекий с приятным цветом кожи производит впечатление вполне здорового человека.

- У него отменное здоровье, - в полголоса сообщает Туин. - Быстро поправиться.

- Хорошо, - удовлетворенно кивает Ахав. - Пойдем, пусть спит и набирается сил. Они ему понадобятся.

- И все-таки, зачем он тебе? - вновь вопрошает высокородный Ран. - Ведь дело не только в том, что он хороший боец.

Тхи-Ку оглядывается на спящего пока дверь не затворилась. А ведь, правда, зачем он ему? Почему так заботится о чужеземце. Тоска по другу Барме, который принял как человека, не смотря на то, кто он и что. Может причиной стала схожесть Яшчана с белоголовым? Благодарность ли за услугу презренного, что уберёг от предательства Вак-Хи. Играет ли роль кровное родство с их племенем? Или неосознанная попытка познать врага. В голове нет ответа, а в душе буря разных чувств, порою противоречивых. Только ответа нет.

- Я не знаю! - высокородный Ку прямо смотрит в глаза собеседнику.

- Мне думается, ты проникся к ним уважением, - переводит Туин взгляд на дверь, за которой спит ро-со. - Ты неосознанно желаешь приобщиться к их качествам произведших на тебе впечатление.

- Вероятно, ты прав, - Ахав теряет интерес к разговору не несущем важной информации.

Разворачивается, делая шаг к выходу. За спиной взметывается плащ, будто на ветру боевое знамя атакующей колонны. На лице сосредоточенная решительность, человека идущего к важной цели, которого не остановят сомнения и увещевания доброжелателей.

- Не уж-то ты намерен с ним подружиться? - с настороженностью во взгляде вопрошает высокородный Ран в спину гостю.

- У меня уже есть один, - не оборачиваясь, отвечает тот.

- Очень интересно, - Туин неотрывно следя, следует за ним.

- Это не на что не влияет, - вздыхает Тхи-Ку, остановившись перед началом дорожки.

- Ты сильно изменился после плена, - равняется с гостем Оол-Ран, осматривая так, будто видит в первый раз.

- Меня не брали в полон, - покачивает головой Ахав, мысленно уносясь в Великий лес. - То было вынужденное гостеприимство.

- Будь, по-твоему, - хмыкает хозяин, заинтересованно вглядываясь в лицо. - Но факт в том, что ты не тот, кем был прежде.

- Я получил уникальную возможность взглянуть на нас со стороны, - высокородный Ку бросает короткий взгляд на собеседника.

- Вот как, - ерзает Туин, нервно оглядываясь по сторонам. - У меня есть предложение. Оставайся на обед!

- Нет, - решительно отказывает Тхи-Ку. - понимаю, что тебя разбирает любопытство. Но по большому мне нечего сказать. Но то, что я могу сказать, тебе не понравится Туин!

- Вот как, - поджимает губы хозяин с угасшим взглядом.

- Хочу поблагодарить тебя за заботу об Яшчане, - гость пытается сгладить негатив от отказа. - И мне действительно пора идти, есть дела.

- Да, да, - в задумчивости отвечает высокородный Ран. - Я тебя провожу.

Идут неспешно по извилистым тропкам из цветастых камней. Ахав ступает твердо, заложив руки за спину и выпятив груд, взирает куда-то вдаль. Туин движется с приволокой, одной рукой поглаживая подбородок, второй поддерживая локоть первой, невидящий взор опущен под ноги.

За всё время не произносят и слова. Достигают выхода. Хозяин отсылает открывшего врата слугу. Стоят, поглядывая в разные стороны. Тхи-Ку чувствует, что это еще не всё, а Оол-Ран никак не решиться продолжить разговор. Внимательно осмотрев округу высокородный Ран начинает:

- Жаль, что ты больше не посещаешь светские рауты.

- Мне там нечего делать, - передёргивает плечами гость.

- Зря, многое упускаешь, - улыбается лекарь, убирая руки от лица, медленно заводя за спину. - С твоего «воскрешения» на приёмах только о тебе и говорят!

- К чему это? - прищурившись, Ахав вглядывается в очи собеседника.

- Я тебе уже говорил, что многие действия Верховных оценили как слабость. Соответственно пришли к выводу о твоей силе. Я, конечно, понимаю, что Верховные не могли не предвидеть подобного исхода. И всех думающих мучает вопрос, что заставило их пойти на подобные издержки?

- Я не знаю.

- В свете, ты никого не оставил равнодушным, есть те кто тебе симпатизирует и те кто ненавидит.

- Мне нет до этого дела!

- А вот и зря, - Оол-Ран чуть склоняет голову в бок, загадочно улыбаясь. - Я был первым «гостем» будут и другие. Как приятные, так и те от кого стоит держаться подальше!

- Это и так очевидно!

- Собственно все, - коротко кланяется высокородный Ран.

Ахав отвечает тем же, бросая недовольный взгляд из под вздернутой брови. Ему вдруг стало ясно, зачем заботиться о Яшчане. А еще, остро ощутил, что покоя не будет, хуже того, привлек ненужное внимание. Получается, жди неприятностей. Вот только какую подлость подбросят верховные и кто будет исполнителем?

*****

К переправе успели вовремя. Точнее почти отчаливший самолет перехватил Горазд. Хозяин парому долго ворчал, заломил алтын за перевоз. Сетовал на обледенение, холод, на ретивого гонца, князя, мятежников, на всё что попадала под язык. Но терпеливо дождался пока загрузиться посольская ватага.

Рося, текущая с севера, здесь раза в два шире. Чувствуется её сила в натужном дрожании троса, неудержимое течение, дергает паром, норовя сорвать и утащить с собой. А где-то вдали слышно как бьется вода о пороги. Оторвись канат, унесет могучий поток, швырнет на скалы, разнесет в щепки, затянут буруны тела беспомощных созданий. Мощь реки заставляет тело покрыться мурашками. Бесчувственная стихия всевластный над слабыми людьми, не стоит недооценивать холодные воды реки.

Медленно, но верно самолёт достигает берега. Подобно ледоколу взламывает прибрежную наледь, вздымая осколки льда,будто фрагменты битого стекла. Скрипит, трещит, замедляя ход, упирается в толстую наледь, не достигая берега в пол саженя.

Приходится выгружаться через ненадежный лед, рискуя провалиться в ледяную воду. Но всё обошлось, если не считать пару падений на скользкой основе. Кони просто перепрыгнули на твёрдый грунт, минуя предательскую поверхность.

Ворчливый паромщик, забыв о неудобствах, зажимая алтын в руках — желает доброй дороги, а главное успеть в столицу до длани Мораны.

Прощаются! Посольский караван берет дорогу на северо-запад, прямиком к столице. Через некоторое время с бледно-серого неба полетели большие хлопья снега. Подобно лебединым перышкам, напоминая сказочные челны, покачиваются на волнах воздуха, бесшумно падают на землю. С каждой минут призрачные корабли пронзают пространство чаще и быстрее. Полчаса и снегопад превращается в сплошной поток, будто стоишь под водопадом, видимость сажений десять, будто в тумане. Только дорогу заметает, лишь пытливый взор следопыта безошибочно различает путь, уверенно ведя в нужном направлении.

- Вот, кижа пошла, - восклицает Мазур, смаргивая с ресниц. - Зима нынче вот будет снежная, а вот весна водная, лето вот знойное.

Товарищи украдкой улыбаются, пряча лица от холодных касаний снежинок.

На ночлег пришлось устраиваться в снегопаде. Частота выпадения осадков заметно уменьшилась, да и снежинки перестали слипаться в хлопья — летят к земле красивыми звездочками, переливаясь в отблесках скудного света. К середине ночи снегопад прекратился.

Утром в лагере один за другим оживают сугробы и на чистый снег, подобно медведям-шатунам, выползают товарищи, разыскивая под белой толщей засыпанное имущество.

Зима. Прохладно, воздух, немного влажный к счастью не морозный. Немного ниже нуля. По словам Мазура, в преддверии длани Мораны всегда так. Холод начинает наступать с первыми появлениями небесной пелены, предвестницы длани, а потом наступают лютые морозы, длящиеся до трех недель. До наступления холодов осталось дней восемь. Если ничего случиться в дороге, то успеют до Новограда вовремя.

Постепенно на безлюдной дороге стали появляться путники, обычно местные мужики, спешащие по хозяйственным делам. Но с каждым днем движение становиться оживление с разнообразным людом. В первый день лица у встречных беззаботные, приветливые, на второй с чертами встревоженности, на третий с примесью испуга, а на четвертый, мрачные с печатью беды.

Расспросы на привалах некоторых попутчиков обрисовали картину случившегося в столице.

Нездила, подтянув в город гарнизоны из близлежащих городов и застав, соединив с силами столичных городничих и личной дружиной, предъявил бунтовщикам ультиматумом о безоговорочной сдаче и выдачи зачинщиков. Дав на всё один день, но восставшие отказались. Выждав день, он приказал поджечь дома в районе сосредоточения смутьянов. Пользуясь суматохой и возникшей неорганизованностью, легко подавил бунт. Многих посекли, немало люду погорело, особо строптивых развесили на столбах, а зачинщиков изловили для суда. Сильно пострадала южная часть города, особенно Лодьев конец.

Многие не бывшие в городе свидетельствуют о черном столбе дыма над Новограде, угаре и жутком смраде.

Дорога домой с каждым днём тягостней, печальней, вместо радости растет озабоченность и растерянность. Даже приятная погода дополненная легкими снегопадами, не улучшают настроения в посольской команде.

Шестой день пути. Тревожно. Путники,видя отряд Берестова, косясь на оружие, стараются держаться подальше. В разговоры не вступают. От попыток кого-либо приблизится и задать вопрос, с бледными лицами резво удаляются. Некоторые даже в сторону от дороги, в заснеженные поля, в любой околоток. Что странно, меж собой тоже держаться поодаль, с недовольством переглядываясь.

Вооруженные разъезды, движутся особняком, на всех смотрят с подозрением и настороженность. Видя посольский караван, нервничают, становятся в изготовку, будто ожидая нападения, провожают хмурыми взорами, но препятствий не чинят, только справляются — кто, откуда и куда. Узнав кто и что, теряют интерес, но остаются настороженными.

Все на взводе, нервность и подозрительность передается посольской ватаге, вопреки желанию.

Во второй половине на очередной развилке, Воислав стопорит отряд. Равняясь с Берестовым, говорит:

- Тут к северу, стоит мой хутор, где живет семья и брат жены со своими. Может,заедем?

- А как же холода, не хотелось,что бы нас прихватило в дороге, - вздыхает Василий,разглядывая западный горизонт.

- От моего хутора до столицы ровно день пути, - улыбаясь буквально всем лицом,сообщает Воило. - Успеем. Переночуем и завтра рано поутру выступим, к ночи будем в городе.

Посланник оглядывается на товарищей. Лица светятся теплой надеждой. Делать нечего, все хотят в гости.

- Ладно, веди, - и сам искушаемый любопытством, соглашается Берестов.

- Приедем, баньку затопим, - радуется Воислав. - Напарю вас Василий Федорович.

- А я вот не решил, - прищурив правый глаз,взирает Василий в серо-матовый зенит. - Пойду ли я с тобой.

За спиной слышен добродушный смех. Наконец-то напряжение спало, тревоги о событиях в столице уходят на задний план.

Едва различимая дорога, дугой оплетает взгорье, тянется через лог, прорезает плоть берёзовой рощи, огибает холм с одиноким дубом на вершине и делая крюк вокруг осинника приводит к «хутору» Воислава.

Посреди полей в центре возвышения, в окружение солидного бревенчатого ограждения со смотровой башенкой на углу — стоит дом, похожий на сказочные хоромы.

Центральная часть квадратный трехэтажный сруб с высокой четырехскатной крышей и светелкой на чердаке, с выступающими окнами с каждой стороны под щипцовыми крышами. Впереди высокое трехмаршевое двустороннее крыльцо. Каждый подъём крытый, с перилами из резных балясин и фигурного бруса. Сходятся под фигурной маковкой, будто церковной, но угловатой в шесть граней. Оттуда единым маршем ведет на второй этаж главного входа. По бокам по одному маленькому окошку. Над входом, на третьем этаже три больших окна, первый этаж без окон. С обратной стороны на втором этаже крытый балкон во всю стену, а над ним также три больших окна. Справа и слева, словно зеркально отражены ступенчатые продолжение дома. Будто вырастая из дома, первая ступень с двухскатной крышей в два этажа с оконцем в стене второго и солидными арочными воротами на первом. Вторая ступень вырастает из первой с той же крышей и окошком бойницей, сейчас наглухо закрытой. Ко второй ступени примыкает веранда с крытым крыльцом вспомогательного входа. Как положено, строение обильно украшено резным кружевом, изобилует узорчатыми причелинами, наличниками, полотенцами и ставнями у больших окон.

Надворные постройки окружают дом по периметру с трех сторон и являются частью ограждения. Все окна и входы обращены внутрь двора, наружу смотрят глухие стены. С севера пристроен загон, где высится пяток стогов, в каждом торчит почерневшая от сырости жердь, подобно грозящему кому-то пальцу.

- Да у тебя Воислав, прямо княжий терем, улыбается Берестов, разглядывая добротное хозяйство.

- Ничего подобного, - нахмурившись, качает головой Воило. - Просто большая изба. Да на две семьи — моей и шурина. Собственно он тут всем заправляет, пока я в походах.

- А поля твои?

- Наши, - вздыхает товарищ, с грустью в очах разглядывая заснеженные просторы. - Да приходится мужиков в соседней деревне для работы нанимать. Трех-четырех завсегда!

- Так они это хозяйство у одного разорившегося землевладельца выкупили, - дополняет Вольх,видя Воиславову не расположенность к болтовне. - Да в складчину со всей родней, весь доход почитай на выплаты долгов уходит.

- Так думаю, еще лет десять, - вздыхает Воило.

Залаяли собаки, похоже,почуяли чужих. Тут же приоткрылась дверца в больших воротах, кто-то небольшой выглянул и тут же исчез не затворяя.

- Едут, едут! - разносится по округе мальчишеский возглас.

Василий обращается к хозяину хутора, с улыбкой и вздернутой бровью:

- Нет! Это шурич Краська, Красимир, старший шурина, - вздохнув,отвечает Воислав. - А у меня сыновей нет.

- А шурина как звать?

- Любша - для своих, - задорно вскидывает голову товарищ, расплываясь в благодушной улыбке. - Полностью Любомир. А женушку, мою любушку — Весна!

За воротами суета возгласы. Отворяется ворота, за которыми с шапкой набекрень встречает парень близкого Берестову возраста, топорщатся из-под шапки золотисто-русые волосы, блестят озорные широко поставленные глаза на веснушчатом лице с вздернутым носом. За ним в пяти шагах важно насупившись двое мальцов семи и четырех лет. В шубейках не по размеру, великих валенках, съезжающих на глазах шапках и шмыгающими носами.

Пока въезжали, знакомились, здоровались, у вспомогательного входа выстроилась семья Воилы. Русоволосая женщина, с веснушками и вздернутым носиком большими голубыми глазами и полугодовалым младенцем на руках, мирно посапывающим, завернутым в шаль. Перед ней пять светловолосых девочек, по росту. В Шубейках и цветных платочках, веснушчатых и курносых, но невероятно сильно похожих на отца. Старшей, видимо, лет одиннадцать, дальше девчушки, девяти, семи, пяти и трех лет.

Воислав, заметив их, отстраняет прилипших племяшей, и в несколько прыжком достигает детей. Опускается перед ними на колени,широко раскинув руки, а они гурьбой набрасываются на отца, пытаясь подлезть под руки или взобраться на спину. Старшая сдержанно теребит плечо, едва сдерживая слезы. Родитель встаёт и целует жену, осторожно перенимает малышку и поворачивается счастливый к товарищам окруженный дочерьми.

- Вот, знакомься Василий Федорович, - опускает руку на голову старшей, будто поглаживая. - Это старшая — Ярослава.

Затем касаясь каждой по старшинству, переставляет — Предслава, Снежанна, Зоряна, Милана...

- А это Велена, - покачивает младенца и заглядывая в лицо спящему сокровищу. - Она родилась,когда мы по болотам прыгали.

Василий улыбается с грустью в глазах. Заскребли кошки душу острыми когтями до нудящей зубной боли. Запилила тоска по сердцу пилой топозубой, по живодерски терзая сознание кручиной нудной. Мечется естество,ища выхода, да так, что хочется взвыть волком. Ведь где-то там, не ведомо,в каком пространстве, в каком времени, в бесконечной дали — живет без него его семья — жена и сын. Не возможно ему, проехать бесчисленные версты и прижать к груди родных людей. А им не ведома его судьба. Наверное,льют родные слезы по загубленной жизни отца и супруга.

Он держится,не пускает боль наружу, тепло приветствует членов семьи верного друга, знакомится с каждой.

Обустраиваются на постой.

За время обустройства, Сивко быстро сошелся с детворой. С громкими криками и смехом, носится развеселая гурьба по двору, даже маленькая Милана не отстает. Валяются в снегу, устраивают кучу малу, кидаются снежками. Наполнили обширный двор жизнью и звоном надежды грядущих поколений.

Любомир улыбчивый, молчаливый, на удивление рукастый парень. Невероятно энергичный, всё у него получается, везде успевает. Управились быстро. Надежный управляющий на хозяйстве.

Шурин уже хлопочет вокруг бани. Остальных Весна зовёт за стол.

Обед немудрёный, много хлебной выпечки, овощей, преимущественно блюда из капусты. Мясное, только из птицы.

Разговоры поначалу вертятся вокруг событий в столицу, но хозяйка особо ничего нового не рассказала, по сути те же самые слухи, что услышали по дороге. Вольх немного пересказал о делах посольских, похвалил Берестова.

Постепенно разговор свелся к делам хозяйственным. Оказалось, что жена Любомира еще вчера уехала на пару дней к родителям, в село, до которого полдня пути в северо-восточном направлении. Кое-кто из их родни жил в Лодьевом конце и вероятно участвовал в смуте. Не усидела, поехала разузнать.

Хвалит брата, за работоспособность и хозяйственность. Сетует на долгие разлуки с мужем, хоть и понимает, что человек служивый и других талантов не так много, по хозяйственной части сильно уступает Любше.

С надеждой, проникновенно заглядывает на посланника.

- Я вот что подумал, - отзывается Берестов на чаинья женщины. - Ты Воило оставайся дома, мы и без тебя доберемся до столицы. Чего тебе с нами болтаться. Всё одно будем сиднем сидеть, пока князь нового задания не даст. А если что, я за тобой Горазда пошлю.

- Да я мигом извещу! - отзывается следопыт, подмигивая Василию.

- Как же наши тренировки, - противится соратник. - Ты же совсем никудышный. А ответственность на тебе, какая.

- Не волнуйся, - вступает в препирательства Вольх. - Я его за места тебя учить буду. А ты можешь время от времени наведываться, да проверят что да как!

- Во-во, пчхи, - шмыгает носом Василий, попутно вытирая рукавом сырость под носом.

- Ну, раз ты сам..., - с долей благоговения сдаётся Воислав. - Тогда толку будет больше, чем от моей науки...

Осекается, виновато поглядывая на десятника, настороженно косясь на посланника.

- Вот и славно, - швыркает носом Берестов, не понимая переглядов товарищей. - Значит, на том и порешим.

- При одном условии, - напирает Воило, строго поглядывая на старшего.

- Ты сейчас пойдешь в баню со мной! - хозяин дома твердо упирает длань в столешницу. - А то я погляжу, ты Василь совсем расклеился, того и гляди сляжешь с с хворью.

Посланник, поймав молящий взгляд хозяйки, со вздохом соглашается:

- Ладно, уговорил. Пройду твои пытки.

Ха-ха, дружно разносится над столом.

- Спасибо вам Василий Федорович, - благодарит Весна обхватывая мужа со спины и утыкая нос ему в макушку. - Доченьки рады будут, скучают. А младшая и не знает батюшки совсем.

А тут и Любша подоспел:

- Воило, банька уже готова, так как ты любишь.

Хозяин, потерев руки, блестя зубами, испод довольной улыбки, встаёт из-за стола. Поправляя рубаху под поясом, внимательно взирает на старшего, расправляя плечи, молвит:

- Ну, боярин время пришло.

- Идем, - с тоскливой интонацией, отзывается Василий. Почему-то чувствуя озноб по всей спине.

- Травы что ты собирал на чердаке предбанника, - подсказывает мужу Весна. – Там же где и веники.

Уходя, а в глазах Берестова обреченность и мольба. Не сравниться ему с заядлым банщиком, а ещё не любит жары.

В этот раз Воило особенно не щаден. Воздух влажен и насыщен терпкими ароматами трав, дышать невозможно и только бадейка с холодной водой, над которой держит лицо, не позволяет отключиться под невыносимым жаром и хлесткими накатами пара от веника в умелых руках товарища. Кровь гулко стучит в ушах, сознание того и гляди уйдёт в забытье.

Вот тут «истязатель» отбрасывает «пыточное орудие», двумя руками захватывает ведро, резко окатывая лежащего холодной водой. Чувство будто облили огнем, сердце запрыгало как бабочка в сачке, виски ходят ходуном, а грудь спирает, словно железным обручем, кажется вот-вот наружу вырвется дух.

- Живой? - Воило помогает слезть с полки. – Пойдет наружу.

Василий как будто после долгой по пойки, на ватных ногах и плохо соображающей головой, вися на руках, «лекаря» выходит на спасительный морозный воздух.

Усаживается на скамейку у стены, завёрнутый в простынь, вскидывает голову, глядя на яркие звезды в ясном небе.

- Как будто заново родился, - выдыхает сквозь ореол пара, идущий от тела.

- Вот и хорошо, - улыбается хозяин. – Посиди, подыши. А я пойду, ополоснусь.

Где-то в сарае бурчит собака, толи хочет залаять, толи проявляет недовольство тем, что заперли, ей подгавкивает живность поменьше.

Слышно как в бане обливается водой хозяин. В печной трубе завывает тяга, встречается горячий воздух печи и морозный улицы, заводят танцы, теребя дым. Из дома доносятся приглушенные голоса, возгласы шаловливых детей. В хлеву копошатся животные. Закудахтала испуганная курица, согнанная с насеста, заскреб копытом чей-то конь.

Но вокруг невероятная тишина, кажется, за пределами двора, совершенная пустота и безмолвие. Только в дали слышен загадочный рокот, дятел стучит по старому дереву.

Покой и идиллия, но как она хрупка. Совсем рядом, в столице, был бунт, люди убивали друг друга, свои - не враги. А сколько разных лиходеев, вспомнились разбои в деревне Нечая. Перед глазами поплыли стяги войска колодян. Вороги могут нагрянуть в любую минуту, а держава всё еще слаба. Вспоминается не состоявшееся посольство, загубленной ченоградцами, утраты, погибшие товарищи и сила врага.

Прошел озноб через тело, несмотря на разгоряченость баней. Как непрочен мир, не продеться наслаждаться, покоем еще много дел впереди.

Появление новой партии банщиков отвлекает от беспокойных дум.

Василию как знатному госту выделили отдельную, хоть небольшую комнату. Заснул сразу, забыв о кашле и хлюпающем носе.

Посреди ночи проснулся. Сверху, на третьем этаже плачет ребенок, Велена не спит. Сон как рукой сняло. Хочется походить. Тревога, запавшая в душу после сидения на улице не дает пока. Что-то неладное творится в мире, чувствует неосознанное беспокойство.

Решает пройтись по дому. Одевается и выходит в коридор. Справа выход на балкон. За ним белые просторы полей за оградой и черные колья осинника на взгорье. В доме покой, если не считать приглушенный плач ребенка и увещевательный голос матери.

У выхода на скамье лежит тулуп, на полу большие валенки. Поддаваясь импульсу, накидывает тулуп на плечи и впрыгивает в валенки, вот только они впритык. Но ничего, несколько минут дискомфорта не испортят радость от глотка морозного воздуха.

Стараясь не шуметь, выходит на балкон. Студеный воздух щиплет открытые участки кожи. Ежится, поднимая воротник и пряча нос в ворс, пахнущей овчиной. Холод градусов под двадцать. Полный штиль. Слышно как в рощице потрескиваю от мороза деревья, гул от завываний в трубе, видна едва различимая струйка дыма вытянутой верёвкой уходящая в небо.

Весна запела колыбельную. Окна детской над балконом, слышно хорошо, можно разобрать слова.

Баю-баю баюшки-баю.

Спи моя ты дочушка, радость моих очушек,

Спи мой месяц, спи мой свет, спи мой милый человек.

Баю-баю баюшки-баю...

Несет слова проникновенный голос, качается по воздуху словно колыбелька, проникает в душу, гладит сердце материнской лаской. Протяжные нотки спокойствия и умиротворения обтекают сознание, словно крылья ангела охватывают естество, баюкают чувство реальности, погружая дух в пучины безвременья. Подобно шустрым ласкам пробираются в самые потаённые места памяти, поднимая на поверхность рассудка далекие голоса детства, исчезнувшие во времени, что умиротворяли юный разум.

...Спи моя живулечка, рудная кравуличка,

Спи мое ты солнышко, спи ты темной ночушкой.

Баю-баю баюшки-баю...

Печально-меланхоличный тон в протяжных словах наполняет грудь тоской по ушедшему времени; по всему безвозвратному, когда-то милых сердцу, но канувших в забвение в суете забот и ежедневной рутине, забытых, словно старая вещь на чердаке в пыльном углу. Так и хочется рвануться, в неизвестную времени даль, окунутся в милые душеньке обстоятельства, просторы бытия, насладиться всем тем, что так душевно наполняло беззаботную жизнь. Прикоснутся, к тому, что уже не вернуть, увидеть тех, кого никогда уже не увидишь. Клубок этих чувств обматывает тело тугой нитью печали.

А за грудиной ноет скорбь по-глупому мальчишке из давних дней. Так и хочется вернуться к той бестолочи и надавать подзатыльников неразумному мальцу за глупость и непонимания столь ценных в жизни вещей.

Но реальность врывается в мир нежной меланхолии, острым чувством тревоги. Где-то там, в дали за палисадом, в густых сумерках притаилось нечто или некто, заставляющий осязать тревогу. Притаилось в морозной ночи недоброе.

Берестов медленно отступает к входу, лихорадочно выискивает на белом поле хоть что-то необычное. Не до конца уверен, что здесь есть нечто. Только чувство враждебности не даёт покоя.

Осторожно отворяет дверь в дом, погружается в помещение спиной, аккуратно переступая порожек. Все время надеется, что его не видно. Оказавшись внутри, спешит к двери общей комнаты, где расположилась большая часть команды. Только половицы под ногами жалобно поскрипывает. Тихо, но, похоже, достаточно, что бы разбудить семистрельца.

В приоткрытую дверь высовывается озабоченное лицо Горазда.

Василий, прижав палец к губам, шепотом произносит:

- Пойдем со мной.

- Что-то случилось, - еще тише вопрошает следопыт.

- Одевайся, - в том же звуковом диапазоне нетерпеливо требует посланник.

Товарищ на минуту исчезает за дверью. Выходит почти на цыпочках, в кафтане и шапке, в правой руке держа валенки. Следует за старшим. Перед выходом на балкон обувается. Выходят тихо, не позволяя скрипеть половицам.

- Мне кажется, здесь что-то есть, - указывает Берестов на заснеженные просторы.

- Что-то или кто-то, - чуть слышно переспрашивает семистрелец.

- Не пойму, - передергивает плечами Василий.

- Уверен?

- Нет, - вздыхает паникёр.

Горазд с озабоченным лицом окидывает взглядом старшего. Кивнув, подаётся вперед, сдвинув шапку на затылок, что бы ворс ни мешал ушам, опирается на перекладину, замирает, вглядываясь в ночь. Стоит неподвижно, не шелохнется, похож на гончую перед броском. Минута, друга, уже десяток, а он стоит в напряжении, внимая пространству. Неожиданно резко поворачивает голову, сузив глаза и расширив ноздри, молвит в полголоса:

- В тебе что, чутье звериное проснулось?

- Что-то есть? – морщит лоб посланник, не улавливая смысла.

- Не что-то, а кто-то, - согласно кивает следопыт, потом указывает рукой направление. – Там, в осиннике притаился.

- Один?

- Заметил одного, - потирает подбородок семистрелец. – Надо поднимать наших.

Не таясь, но, не шумя, дабы не разбудить ребятню, возвращаются в дом. Горазд бежит к Воиле в комнату, Василий поднимает остальных. Спешно одеваются, вооружаются, лишних вопросов не задают.

Собираются на левой веранде. Здесь все мужчины, кроме Сивко умаявшегося за вечер с ребятней, которого не стали будить. Любомир с простеньким самострелом в руках, плотницким топором за поясом с левой стороны и коротким палашом справой.

- Что случилось? - спрашивает Воислав необыкновенно сильно встревоженный.

- В осиннике кто-то есть, - отвечает следопыт, попутно проверяя наличие стрел в колчане. – Заметил движение, большего не скажу.

- Как же ты их обнаружил?

- Это не я, это Василий Федорович.

Глаза товарищей устремлены на посланника.

- Не спалось, - пожимает плечами Берестов. – Вышел на балкон и почувствовал неладное. Все!

- Рассредоточились, - командует десятник. – За ворота не выходить. Горазд, дуй на вышку.

- Буян, помоги мне ворота закрепить, - просит Любша.

Вдвоём подтаскивают толстое бревно, запирают вход, остаются на страже. У южной стороны Воислав, Вольх, Василий и Гордей. Веселин без оружия на крыльце, склонив голову и скрестив руки на груди, рассматривает осиновую рощицу. Остальные с другой стороны дома.

- На что это было похоже, - интересуется вставший рядом Вольх. – Что-то знакомое.

- Знаешь, какая первая мысль у меня была, - покачивает головой Берестов, следя за семистрельцем на вышке.

- Ну, - полностью поворачивается к нему десятник.

- Что это ведьмак со своим глименами!

- Если это он, то один.

- Почему?

- У глименов есть слабость, - говорит Вольх, подняв брови и вполоборота следя за осинником. – Они боятся холода. На морозе их тела разрушаются и обратно их не собрать. Так что его слуги сейчас где-то в тепле находятся. Будут ждать весны.

- Вот же прицепился, - ворчит посланник, кутаясь в тулуп, представляя, как отваливаются от странных созданий отмороженные куски плоти.

- Это обстоятельство приводит меня к заключению, что хозяин ведьмака не так могуществен, как мы думали, - поглаживает бороду наставник.

- Почему?

- Если бы это был кардинал Кривотти, то не стал бы так долго ждать результата, давно бы уже организовал засаду. Сил и средств у него для этого предостаточно.

- А за нашим преследователем стоит кто-то попроще!?

- Именно, и этот ведьмак с глименами большее на, что он способен. Но ты ему очень нужен, потому ведьмак и преследует нас неотрывно. Он как падальщик, выжидает, когда мы ошибемся, и он перехватит тебя.

- А сейчас зачем объявился? Да еще без слуг.

- Проверяет нас на бдительность.

- Вон он, - раздаётся возглас Горазда с вышки.

Дзынь, звякает тетива. Со всех сторон сбегаются товарищи. А на вышке чертыхается следопыт.

- Чего там, - с нетерпением вопрошает Воислав. – Попал?

- Нет, - рычит семистрелец. – Ветки помешали, ушел гад.

- Пеший, конный?

- Спешенный, - отзывается Горазд, потом призывно. – Слышите?

Вдали, неразборчивый приглушенный шум, больше похожий на звук сходящего с крыши кома снега. Соратник напряженно вслушиваются.

- У него за рощей лошадь была припрятана, - разъясняет следопыт. – Теперь ложбинами уходит.

- Значит один.

- Один, - Горазд спешит вниз. - Догоню!

- Нет, - Берестов резко обрывает воинственный порыв. – Это ведьмак, он умеет подавлять волю и кто знает, на что еще способен. В одиночку против него нельзя. А всем нам гонятся за ним по долам, смысла нет.

- Что теперь?

- Идем спать, - командует посланник. – Он не вернётся.

- Может все-таки дежурство организуем? – с признаками неуверенности вопрошает семистрелец.

- Вольх займись, - распоряжается Василий, не оглядываясь, идет к входу в дом.

По пути встречается взглядом с Веселином. Знахарь взирает с едва заметной улыбкой с наклоненной вперед головой и хитрым прищуром. Внимательно следит за походкой, чем ближе посланник, тем шире улыбка:

- А ты уверен, что это ведьмак?

- Нет, идет дальше Берестов.

Взявшись за ручку двери, замирает на секунду. Оборачивается, окидывая взглядом товарища:

- Что ты хочешь этим сказать?

- Ничего, - качает головой, было интересно, насколько точно ты можешь определить угрозу.

- А ты что скажешь? – отворяет дверь.

- Это действительно был он, - хлопает по плечу Веселин, проходя мимо.

- Как ты узнал? – следует по пятам озадаченный посланник.

- Он всегда всех прощупывает перед появлением, - хмыкает травник, бросая короткий взгляд через плечо. – Тебя видимо ищет.

- Вот что я почувствовал...

Веселин не отвечает, молча уходит в комнату, отведенную для ночлега, правда на входе на мгновение бросает блестящий взор на немного сбитого с толку товарища, на устах все та же странная улыбка. Молча исчезает за дверью.

Василий усаживается на скамью в холле. Обдумывая замечание знахаря, пытаясь вспомнить ощущения перед возникновением тревоги.

Через несколько минут возвращаются товарищи, пробираются по местам тихо на сколько это возможно. Рядом подсаживается Вольх:

- Оставил Горазда на вышке, через час его сменят.

- Хорошо, - кивает Берестов, в задумчивости разглядывая капли растаявшего снега на валенках. – Надо что-то с ним делать. Поймать или отпугнуть, что бы ни плелся следом каждый раз.

- Пока не волнуйся, - толкает в плечо десятник. – В столицу он не сунется, да и зимой без своих подручных не страшен.

- И все же ведьмак может быть серьезной проблемой...

- Знаешь что, давай спать! Утро вечера мудренее.

- Ты прав, - встаёт на ноги посланник.

Расходятся.

Лежа в кровати, Василий прислушивается к звукам в надежде услышать колыбельную Весны, но всё уже спят. Но так хочется услышать печально заунывные нотки в голосе женщины. Те, что выворачивают душу и погружают сознание, пусть и печальный, но покой. Немного отрешенности от реальности не помешало бы, перед дорогой неплохо бы выспаться. Но тишина и воспоминания о прошлом успокоили разум, незаметно погрузив во власть сна.

*****

Студёно и сыро. Небо затянуто клочьями тучи, солнце лишь изредка выглядывает на несколько секунд сквозь дыры в покрове, что бы подразнить теплом, а затем вновь скрыться за серой массой неоднородной облачности. Утром шел холодный дождь вперемешку с мокрым снегом. Резкие порывы на удивление сухого, но арктически свежего, ветра треплют одежду, пробирая до костей. Тело периодически бросает в дрожь, а зубы того и гляди застучат.

К счастью ветер развеял затхлый воздух города, неся свежие струи с гор. Пахнёт высокогорным льдом, с чуть приметным ароматом хвои и отсыревшей древесины. Хотя двум последним запахам есть причина. Двор за сторожкой, заставлен штабелями древесины, где доски разной толщины и ширены, а где целые стволы, без веток, но не ошкуренные. На некоторых сохранилась хвоя, а кора так и сочится смолой.

Все это материалы по просьбе Яшчана. Но Ахав мерил собственными представлениями, а потому заказал много лишнего. Как оказалось из всего этого можно построить три бани, да еще останется.

Полоненные работают вторую неделю, небольшими группами, по десять человек. Их стерегут двадцать презренных, свои и приглашенные с соседнего участка. Боятся, что заполучив инструмент, могут устроить мятеж. Работники не обращают внимания на усиленную охрану, делают свое дело, да так споро, что уже и крышу ставят. Говорят, к концу недели сделают печь и можно мыться.

Высокородный Ку пришел за другим. Черноусый наконец-то соизволил исполнить обещанное. Убедился, что слова вражеского вельможи не расходятся с делом.

Стоит посреди свободного участка, широко расставив ноги, в неуклюже сшитых штанах из новой ткани, но старой потрепанной рубахе. Кажется холод ему нипочем, или делает вид, что не замечает погоды.

Взирает на Тхи-Ку из под нависших бровей, наклонённой вперед головы. Взгляд не добрый и усмешка не сулит ничего хорошего. Явно намерен задать трепку.

Но зачинщику того и надо, трудно, обидно, но это шаг вперёд, к совершенствованию. Сердце стучит, словно у загнанной лошади, разгоняя кровь по телу, согревая и обостряя чувства. Предвкушает новое, распаленное любопытство толкает вперёд.

Вокруг четверо презренный, под предводительством Упыря. Следят, чтобы строптивый боец не надел чего непотребного. Но поглядывают на того с уважением и заметной опаской.

Воин ро-со держит тренировочный меч из твердого сорта дерева поперёк тела, правой держась за рукоять второй, перехватив «лезвие» ближе к острию. Делает шаг вперёд, выставляя «оружие» вперёд.

- Ты мой враг, я не хотел, учит тебя, - громко произносит черноусый с заметным раздражением в голосе. – Но ты сдержал свои обещания и вылечил нашего друга. Потому я исполню его просьбу.

- Я рад, - Ахав отбрасывает плащ в сторону на пустые козлы, подготовленные для стройки.

- Но не жди снисхождения или пощады, - предупреждает спарринг-партнёр. – Церемониться с тобой не буду!

- Я надеюсь на это, - расплывается в улыбке высокородный, становясь в стойку с тренировочным клинком. – Начали!

Ухмыльнувшись, противник атакует, вяжет контрвыпад, сближается, дыхнув в ухо, толкаясь плечом. Удар острием в солнечное сплетение. Воздух вылетает из легких, Ахав валится в грязь, хватая открытым ртом пространство, словно выброшенная на берег рыба.

На упавшего черноусый смотрит с превосходством, помахивая над ним копией меча. Видя потуги поверженного, взять под контроль реакции тела, с насмешкой переспрашивает:

- Может не стоит. Иди домой отмойся, полежи на перинах.

- Мы только начали, - поднимается высокородный Ку, вытирая большим пальцем грязь со щеки. – Продолжим.

Замена Яшчана без церемонная, бьет без жалости, метко со знанием дела. Тхи-Ку не сдаётся, снова и снова требуя продолжения после очередной затрещины. Стиль черноусого, крайне необычен, вяжущий, не дающий простора и возможности для маневра. Трудно к такому приноровится, если мастерство голубоглазого было интуитивно понятно чем-то схож с его собственным умением, но этот... Что противопоставить тому, кто постоянно идет на сближение и при этом ловко орудует достаточно длинным оружием, от такого не уклонится, не закрыться, достаёт постоянно.

Вновь и вновь сходятся поединщики. Лупит подневольный учитель нещадно ученика господина, прилетают тумаки по всем частям тела, все больше обучаемому.

Летят брызги грязи, от шлепающих ног, падающих тел, с намоченного оружия, рубящего воздух, в надежде поразить соперника, либо сталкиваясь в блоке. С гулким треском сшибаются деревянные клинки, оглашая двор стуком. Яростно сходятся противники в учебной борьбе, так похожей на настоящий бой. С лиц течет грязный пот вперемешку с бурой кровью. Скрежещут зубы от натуги, бугрятся жилы, никто не хочет уступать.

В какой-то момент Ахав начинает понимать, в чем изюминка умения чужеземца. Извернувшись, ударяет «истязателя» рукоятью в лицо.

Черноусый отступает, потеряв высокомерную ухмылку, из носа вытекают алые струйки. Утерявшись, говорит:

- А ты способный, опасно тебя учить.

- Почему, - отхаркивается задыхающейся Ахав, чувствуя, как распухает зашибленная губа, а еще часто моргает, сбивая с ресниц попадающую на веки кровь из рассеченной брови.

- Ты враг моему народу, а учёный враг еще опаснеё, - мрачен словно туча.

- И все же ты обещал меня тренировать, пока Яшчан не поправится! – распрямляется высокородный, опуская «оружие».

- Да, на свою беду, - вздыхает черноусый, опуская взгляд на деревяшку.

- Ладно, - утирает Тхи-Ку с лица грязь, перемешанную с кровью. – На сегодня хватит. Продолжим в следующий раз.

- Как скажите, - отбрасывает меч в сторону, направляясь к четверым презренным, следящих за ходом поединка.

Ахав, с уважение во взоре провожает пленника взглядом, который, не склоняя головы, шагает к вратам барака под почтительными взорами провожающих надзирателей. Отдышавшись, возвращается в караулку. Хотел заночевать здесь, но внешний вид заставляет идти домой и привести себя в порядок.

Сложив вещи и спрятав бумаги, собирается уходить, как замечает за окном крытый паланкин на плечах четверых рабов. Кто-то знатный блуждает в столь непопулярных кварталах города. Надеется, что не по его душу. Следит за приближающейся по улице процессией.

Надежды рушатся, когда носилки опускается прямо перед входом в сторожку. Один из носильщиков спешно открывает дверцу помогая выйти пассажиру. Это статная женщина в дорогом парчовом плаще, в который кутается до носа от холода. Примерно, одного с ним возраста.

Узнаёт визитёршу. Йёцы-Кат-Тху, жена высокопоставленного вельможи Талал-Чхи-Тху, казначея верховного правителя. В голове проносится мысль, что прав был доктор, не оставят его в покое. Вопрос лишь в том, сколько существует оппозиционных фракций в столице. Ранее не обращал внимания на подобные вещи, интерес концентрировался на службе и романтических отношениях. Правда, иногда слышал об оппозиционерах в стане теократов, именуемых ортодоксами, которые по сути являются единственной официальной оппозицией. Если верить Ашику-Боб-Чи, рудимент давних времен, которых не смог сломит даже отец.

Значит, будет как минимум ещё один гость.

Отворяет дверь, ставя ногу на порог, а левой рукой берясь за балку над дверным проёмом, как бы нависая над входом. Наружу не выходит. Стараясь быть беспристрасным в лице, с нейтральной интонацией приветствует гостью:

- Добрый день высокородная Тху. Не уж-то вы заблудились?

- Здравствуй Ахав, - опускает край плаща посетительница, что бы явить взору ослепительную улыбку. – Нет, я не заблудилась. Я приехала именно к тебе!

- Вот как, - на лице Тхи-Ку наигранное удивление. – Чем обязан?

Йёцы симпатичная женщина, с гладкой бледно-красноватой кожей, большими темными глаза и тонкими арочными бровями, аккуратным носиком с легкой горбинкой, над выразительными губами большого рта и маленьким заостренным подбородком. По красоте ей не сравниться с Ваей или Сиокой, но что-то есть магнетическое, чисто женское, особенный убийственный шарм. По слухам гордость и главное оружие Чхи-Тху. Невольно вспоминаются собственные родители.

- Может, всё же позовешь внутрь, здесь зябко! – вздрагивает женщина, давая понять, что ей действительно не комфортно.

- Прошу, - отступает высокородный Ку вглубь помещения, попутно машет рукой в приглашающем жесте. – Окажите честь госпожа Тху.

- Давай без официоза, просто Йёцы, - входит вельможная дама, критически оглядывая внутреннее убранство караулки. – Что с тобой, ты в грязи и крови?

- Ах, не обращайте внимания, - отмахивается Тхи-Ку. – Мужские забавы.

- Ну, ну, - усаживается посетительница на единственный стул с отсветом брезгливости в лице. – Можно я задам вопрос?

- Конечно Йёцы, - хозяин особенно нажимает интонацией на имени. – Расскажу всё, что знаю.

- Почему ты всё еще жив?

- Я не знаю, - игривое притворство испаряется, один и тот же вопрос начинает раздражать. – Мне думалось, что личный казначей Квана знает больше меня.

- Хм, - обворожительные глаза Кат-Тху через край наполнены недоверием. – Чем ты держишь верховным. Что у тебя на них?

Высокородный Ку с трудом изображает удивление. В голове забилась мысль, что дама знает о их с дядюшкой разговоре. Но поразмыслив, отдаёт отчет, что Кван-Ир-Ак ни за что не будет делиться подобными сведениями с посторонними, он слишком осторожен. Единственный человек с кем он мог об этом говорить, так это Верховный служитель. Но Тхэ-Та-Дан по сути скрытный человек, у него мотивов распространятся еще меньше. Выходит, что вопрос Йёцы лишь её догадка.

- Еще раз говорю, я не знаю в чем тут дело, - подаётся вперёд мужчина, смотря неотрывно в глаза. – Для меня сей факт, так же удивителен, как и для всех вас. Я знаю не больше вашего, и всяко меньше Татала-Чхи-Тху.

Гостья меняется в лице, её глаза наполняются теплотой, а в уголках заметен брильянтовый блеск.

- Я почему-то верю тебе, - тихо вздохнув, произносит она, неотрывно следя за ним. – Я действительно знаю больше чем ты?

- Вот как? – взлетают брови Ахава. – Очень любопытно.

- Но то, что я скажу, это только для тебя! – мило улыбается посетительница. – Обещаешь не выдавать меня!

- Слово высокородного Ку, - чеканит каждое слово Тхи-Ку.

- О, да! – удовлетворение заполняет всё естество Йёцы, в результате порождая обворожительную улыбку и заставляя интригующе блестеть широко открытые очи, встаёт, делая шаг навстречу. – Мой муж наседал с расспросами на Ир-Ака и кое-что разузнал.

- Я слушаю, - чувствует Ахав странное першение в горле, отступает к стене.

- Верховный признался, что был сторонником твоей казни, - с необычным, можно сказать, таинственным тоном в голосе говорит собеседница, приподняв подбородок и взирая испод полуопущенных ресниц, отчего её зрачки кажутся бездонным морем. – Но Тхэ-Та-Дан, отказал ему. Мало того, выступил на твою защиту и даже запретил подсылать к тебе «разгневанных» дворян. Очень просил оберегать тебя от всяких случайностей. Как ты понимаешь, сам Кван-Ир-Ак в замешательстве по поводу случившегося.

Делая еще шаг, сокращает расстояние до критического, к прижавшемуся к стене хозяину.

- Вот так удивила ты меня Йёцы, - округляет Ахав глаза, внимая каждому слову. – Нет, не тем что «дядюшка» Кван желает мне скорейшей отправки к престолу Тха, а тем, что Верховный служитель мой спаситель...

- Я так подозреваю, - продолжает знатная дама. – Что мотивы Тхэ-Та-Дана имеют религиозную подоплёку?!

- Ты обращаешься не по адресу, - мотает головой хозяин, сдерживая кислую улыбку. – Уж кто-кто, а верховный служитель прежде не отличался любовью или сочувствием к моей персоне, скорее наоборот.

- Что ты привез Тхэ-Та-Дану? – женщина резко приближается, вплотную, выдавая прямой вопрос тоном, не предполагающим возражений. Высокородна Тху изящная женщина, высокого роста, её нос достигает подбородка. Казалось бы, ниже, но смотрит прямо, словно это он уменьшился, держится на равных.

- Письмо от белых старцев, - не задумываясь, выстреливает Тхи-Ку.

- Что в письме? – более спокойно продолжает расспрашивать она.

- Ты меня обижаешь, - высокородный Ку изображает скорбь и обиду.

- О, да! – и вновь этот волнующий трепет в огромных, будто ночное море глазах. Продолжает мягким, тягучим, словно мёд голосом. – Мне всегда нравилась в тебе эта черта. Верен слову до последнего, предан чести до смерти. Стоек и благороден. Мужчина, на которого без оглядки можно положиться. В тебе есть то, что так не хватает многих современным мужчинам.

- Не нужно Йёцы, - теряется Ахав, чувствуя дрожь в теле.

Гостья, томно заглядывая глубоко в глаза, кладёт руку ему на грудь, касаясь пальцами ключицы и голосом с оттенком грусти молвит:

- Ты никогда не замечал меня... Ты всегда был зациклен на Вае, смотрел только на нее. А если был один, то вокруг тебе постоянно вертелась красавица Сиока. Но теперь их нет. Посмотри на меня!

Не смотреть на неё невозможно. Теплый преданный взгляд, открытая шея с идеальной кожей, полуоткрытый влажный рот, где виден блестящий соблазнительный язычок, частое дыхание, вздымающаяся грудь...

- Прости Йёцы, но нет, - перехватывает Ахав руку поклонницы, решительно, но без грубостей. – Не могу.

- Я тебя не нравлюсь? – голос визитерши сквозит горечью и разочарование, в искрящихся, наполненных болью глазах, дрожит укор. А по щеке скользит влажная драгоценность.

- Напротив, - мягким голосом наполненным сочувствием отвечает хозяин. – При других обстоятельствах я бы смотрел на тебя.

- Ты боишься Талала? – опускает руку гостья, продолжая пристально смотреть. – Не нужно, он не вмешивается в мои личные дела.

- Тебе я верю, - кивает Ахав сожалением глядя на женщину. – Но его невмешательство, будет истолковано как согласие. А когда-нибудь за это он может, попросит оплату. А это значит быть обязанным Чхи-Тху. В итоге просто быть на крючке у дядюшки Квана, через его казначея. А это крайне не приемлемо.

- Вот значит, как ты думаешь, - отступает она на шаг, глубоко вздохнув.

- Чего от меня хочет высокородный Тху? – спасаясь от выяснения отношений, Тхи-Ку переходит к сути дела.

- Талал хочет, чтобы ты примкнул к нам, - возвращается Йёцы в холодно интригующее состояние, но с всё ёще проникновенным взором.

- Это он тебя послал?

- Нет, это была моя идея, но она согласована с Талалом.

- Чего вы хотите добиться?

- Того же, что и твой отец - подвинуть теократов, хотим отнять у них гражданскую власть. Служители должны заниматься религией, чистотой веры, служением, но никак не управлением.

- Я понимаю твоего мужа, - усмехается высокородный Ку глядя за окно на рабов и носилки. – Все сделки, которые осуществляются с внешними народами или чужаками, подлежат одобрению служителей. А они смотрят на всё с точки зрения идеологии, а не выгоды. Какие финансовые потери.

- Дело не только в торговле..., - окончательно отступает посетительница.

- Хорошо, а какое место уготовано мне в вашем раскладе?

- Ты знаешь, кого намерен Верховный служитель назначить наследником престола? – усаживается Йёцы на прежнее место.

- Никогда не интересовался этим, - пожимает плечами мужчина, стараясь не смотреть на неё. - Мне по большому счету всё равно.

- Его выбор пал на внука Кан-Агх-Ака.

- Хм, ребёнку всего три года и к тому же он родня лишь по женской линии.

- Пока три, - поправляет высокородная Тху, напуская в голос таинственности. – А родство по женской линии, слабо место в плане Ир-Ака. Так что любой из древних и великих родов может оспорить место Верховного правителя!

- Что? – хмурится Ахав, пытаясь понять, куда клонит гостья.

- Мой муж предлагает тебе престол Верховного правителя!

Челюсть высокородного Ку отваливается на грудь брови ползут вверх, превращая лоб в подобие вспаханного поля, глаза того и гляди выпадут. Удар пришелся «ниже пояса», не ожидал подобного хода от высокопоставленного вельможи. Прежде никогда не помышлял о должности Верховного, принимая положение вещей за должное. Мысли не шли дальше, чем соответствие чести и доблестной службы – быть преданным и нужным державе, созидать на её благо.

Предложение визитерши, ново, меняет полностью мировосприятие, одной короткой фразой. Сознание встаёт с ног на голову.

Сердце прыгает от желудка к горлу, кровь стучит в висках и тело знобит, то бросает в жар одновременно. Какая на самом деле простая мысль, но никогда не приходившая в голову. Но! Ставки чудовищные, а значит плата соответственная и в случае успеха, так и провала.

Наживка жирная, невероятно соблазнительная, так и хочется заглотить, на то и расчет! Осознает, что попав на крючок, будет всю жизнь на коротком поводке у Чхи-Тху вне зависимости от должности и положения.

Мгновенно зауважал высокородного Тху. Нет, расслабляться нельзя. И теперь как никогда надо держать ухо востро!

Наконец берёт себя в руки под веселым взглядом и насмешливой улыбки вельможной дамы, отвечает.

- Мой ответ – нет!

- Я знала, что ты откажешься, - мило улыбается она, а в глазах переливается диамантовый блеск понимания.

- Сильный ход, - легко кланяется Ахав. – Так он еще и тебя послал, что бы...

- Нет, - вспыхивает взор Йёцы. – Ты хочешь меня оскорбить.

- Прости, - Тхи-Ку бледнеет от осознания собственной глупости. – Это действительно недостойное предположение с моей стороны.

- Скажи, какова твоя цель в жизни? - сухо продолжает посетительница.

- Когда я возвращался в столицу, мои мысли дальше этого момента не шли, - вздыхает хозяин. – А теперь я хочу лишь поквитаться с белоголовым, моим обидчиком.

- Вот как, - с разочарование в голосе встаёт посетительница, не смотря на мужчину, выходит на улицу, но задерживается у порога, оглядывается. – Ты живешь жаждой мести, но это же ребячество!

- Для меня это дело чести! – вскидывает подбородок Ахав.

- Вот опять, - засеребрились ресницы Йёцы, взгляд наполнен печалью и чем-то похожим на вожделение, подрагивают губы. – Ты Ахав всегда такой, постоянно рвешь мое сердце.

Резко отворачивает, отдав короткую команду, садится в паланкин. Рабы резво подхватывают носилки, уносят быстрым шагом высокородную даму.

Высокородный Ку выходит следом, но не пытается остановить уходящий экипаж. Смотрит со смешанными чувствами. Если бы только Йёцы была вне политики, то пошел бы ей на встречу. Но в данных обстоятельствах не может поступить иначе.

Не ясно насколько в данных событиях принимал участие Кван-Ир-Ак. Является ли оппозиция возглавляемая казначеем, карманной кликой Квана или самостоятельной организаций. Возможно, это некий проект Ир-Ака в пику Верховному служителю. Либо всего лишь канализатор протестных настроений в среде высокородных, а может все сразу и вместе. Не понятно, насколько вовлечен Верховный правитель в сегодняшний визит. Действовал ли Талал-Чхи-Тху по его указанию или это и правда, его инициатива.

Понимает, что подобное мероприятия в любом случае не осталось без участия дядюшки. Но возможно, что казначей преследует две цели: выслужиться перед Кваном и отыграть собственную партию.

Похоже, они оба учли расположенность Йёцы к высокородному Ку, потому и послали именно её на встречу. По сути, использовали женщину втёмную. Ир-Ак и Чхи-Тху решили поставить двойной силок: предложение о престоле и обольщение Йёцы!

- Вот ублюдки, как вы могли с ней так поступить, - в голос ругается Ахава.

Сжимает кулаки, подрагивая от напряжения и злости. Но одновременно лицо заливает улыбка. Если бы не история Квана, о взаимоотношении с родителями, то угодил бы в капкан, поставленный им. А ведь каков был, щелкнули зубья прямо перед носом.

- Спасибо дядюшка Кван за науку, - вслух произносит мужчина, задрав голову к небу, где мелькает в разрывах тучи пятна голубого неба, словно кусочек надежды в его беспросветной участи.

Какова ирония судьбы, сыну приходиться противостоять, приемам родного отца, через его сподвижников. А ученики оказались прилежными, знатно усвоили уроки. Опасно, очень опасно, это страшнее вражеской засады. Там точно знаешь, где враг и можешь положиться на собственное воинское умение, а здесь, даже близкий и родной человек может оказаться предателем, сам того не ведая.

Борьба перешла на новый уровень. И как бы не уклонялся от столичных интриг, он уже в самом их центре, по факту своего существования.

Ахав-Тхи-Ку встает посреди дороги, ошарашен осознанием происходящего. Желание сохранить нейтралитет, на сегодня так же маловероятно, как и добраться до белоголового раньше большого похода. Мыслительный процесс полностью загружен осмыслением возможностей удержанием нейтрального статуса, вопреки разыгрываемым интригам. Прекрасно понимает, что прежний статус удержать будет весьма трудно. Не дадут покоя, грызущиеся за «лучшее место под солнцем» высокородные.

Усмехается, чувствуя, как закипает кровь в жилах, впереди ждет бой с превосходящими силами. Не в первой. Надо стать лучше и быть готовым ко всему. В чем частично помогут, новые «учителя».

*****

Туманное утро встречает рассветной серостью. От морозного вечера не осталось и следа. Судя по всему, теплые влажные массы воздуха из верхних слоев опустились к земле, а влага кристаллизовались, не превратившись в снега. Вот и висят мельчайшие кристаллики в виде тумана.

Хозяева затопили все печи, чтобы прогреть остывший за ночь дом. Но дым не уходит ввысь. Он медленно поднимается над крышей, а потом растекается по двору, смешиваясь с туманом, сгущая дымку наполняя запахом гари и костра. Забивает все прочие ароматы, но при этом навивая приятные ассоциации с уютом, теплом, вечерними посиделками за вкусным ужином.

Что особенно уместно в свете странных событий прошлой полуночи.

Еще до завтрака Воислав поблагодарил Берестова за то, что тот настоял, чтобы он остался дома. Теперь это важно. Недруг был рядом с домом, подобное за десять лет жизни на хуторе случилось впервой, а потому перестраховаться будет не лишним.

Следующим предоставляет отчет Вольх по результатам ночного бдения. Собственно больше ничего не произошло, и не было подозрительно явлений.

Василий осматривая, уменьшившийся после перехода через Змиев хребет, отряд, с грусть думает, что роспуск команды не очень-то продуманное действо. Как бы не вышло боком для дружины уменьшение боевой силы.

Успокаивает факт, что вечером будут в столице, но будут ли они в безопасности – большой вопрос.