Декодирование тайн

Глава 1. Чужая кожа.

Алексей открыл наконец глаза. Головная боль такая, как будто всю ночь кто-то молотил его головой о стены. А тело — как свинцовый скрипучий шкаф.

Сел прямо. Что-то мягкое на полу. Мужчина лежит неподвижно уперев глаза в потолок. Застывшие, безжизненные, как холодный воск.

Алексей не сразу понял, что это смерть. Голова разрывалась невыносимой пульсацией. Всё было другое: и кожа, и мышцы, и сухожилия — будто он поселился в каком-то чужом, нелепо склеенном теле.

Пол под ногами вязкий холодный, коснулся рукой — погрузив пальцы в густую бордовую жидкость, отдёрнул. Встал, неуверенно, будто поднимая дырявый, изношенный механизм.

В открытую дверь к порыжевшему, потертому умывальнику, ржавый кран, вросший в белёсый, как кость, умывальник.

Желтая вода ударила по съеденной эмали раковины, смывая кровь с рук.

Лицо искажалось в неровном зеркале, уродливо сжимаясь и растягиваясь при движении из стороны в сторону. Нашел нужный ракурс, вгляделся — четкие острые линии, сухая тусклая кожа, не его лицо, но очень похожее.

Вздохнул. Окно торчало в стене, как неровный зуб: створку заело, краска свисала лохмотьями, дерево оголилось. Снаружи слиплись отсыревшие домишки, с мшистыми полосами стекающими по стенам.

«Тупое, дурацкое недоразумение привело меня в это время, и оно же почему-то не отправило меня не на Лазурный берег Франции или солнечную Италию. Ну конечно…» — пронеслось в голове его.

Ноги сами нашли сменную обувь, упёрлись в старые, добела вычищенные башмаки.

Взял в руки с тумбочки, холодный с рыжими жилами, гвоздь, дверь со стоном открылась. Вышел, доски коридора прогнулись издавая глухой треск прогнившего дерева. Замок хрипнул, глотая ключ, повернул, с хрустом старых суставов.

Коридор изогнулся и тут затрещали ступени как сухие ребра, тусклая лампочка дрожа освещала, выхватывая из темноты обои, висящие клочьями. Ноги казавшиеся чужими вывели его в паб, в воздухе запахло кислым пивом, прелым деревом и плохим табаком. Тело само гнало его прочь на воздух.

— Куда собрался, Эдвин? Если к концу месяца ничего не изменится — ночевать будем в канаве.

У столов замерла женщина, подол платья царапал пол, выпаренный под лучами солнца серый цвет ткани потускнел. Она смотрела на Алексея, сжатыми линиями алых губ подчеркивая свое недовольство.

«Ну конечно, Англия… почему, из-за чего? Непонятно. Но медлить нельзя. Тогда ночью что-то надо сделать с трупом, ну а пока…» — он повернулся, прошел, коснулся стойки, шершавой и липкой, глазами нашел тряпку, протер. Алексей поднял кружку. Липкая, с жирным ободком по краю. Вода в ведре была тёмной, как чай. Поднял, тянуло вниз, как якорь, вода в ведре качалась, оставляя следы на краях. Ведро ушло в мойку, он нашел ее сразу в комнате за стойкой, туда же тряпку — ожесточенно тер края.

На угольной горящей печи пыхтел закоптелый чайник. Ухватил ручку тряпкой, тепло покусывало пальцы через ткань. Кипяток ударился о дно ведра, и жирный столб пара заволок лицо.

Вернулся обратно, поставил ведро на стол.

Кружка снова попала в руки, маслянистая, опустил в ведро, пена собиралась грязными хлопьями и оседала.

Женщина, что остановила его, теперь сидела за ближним столом, прямая напряженная спина, и взгляд подведенных глаз безотрывно следил за ним.

Алексей продолжал мыть посуду, вооружившись тремя ведрами горячей воды. Кран встроенный в стойку, без раковины и ручки, как напоминание о роскоши уныло блестел латунной кожей, усыпанной пятнами патины.

Широкоплечий мужик с поеденной оспой мордой привалился к стойке, швырнул монету, изрыгнул из себя: Темное.

Алексей взял кружку, для верности протер ободок, дернул за деревянную рукоять подписанную как «темное», прижал кружку к крану, и тот издал короткий вздох, прозрачная струя сбежала в шипящую горку, густое с запахом солода и прелого дуба пиво заполнило до краев. Пену срезал тупым ножом, стряхнул в ведро. Шарахнул кружкой перед мужиком, он хмыкнул, подхватил готовое, поднес к рваным с запекшейся кровью губам.

Очередная кружка снова в руках Алексея, на дне мутная зловонная жидкость. Скривившись, вылил содержимое в пустое ржавое ведро.

Алексей натянул полотенце через край стойки, наливая эль в очередную кружку попутно разглядывая посетителей.

Снова провел тряпкой по стойке, усилием соскребая въевшиеся пятна. Ткань цеплялась за зазубрины дерева, оставляя за собой влажный след. Грязь упрямо не поддавалась, как будто впиталась в само основание. Он сжал тряпку сильнее, до белых костяшек. “Ну и место, — мелькнуло у него в голове — И это забавно, я даже думаю на английском».

Женщина поправила платок, обнажив тонкий шрам у виска, аккуратно поставила чашку с полупрозрачным чаем на стол, довольно громко сказала:

— Третье убийство, купец. Это уже не случайность. Я уверена, что это…

— Призрак? — Мужчина напротив нее высокий и худощавый говорил хорошо поставленным голосом, с бархатными оттенками и мелодичностью — Купец задохнулся от угарного газа. Это несчастный случай, и призраков не существует.

С другого конца стола раздался скрипучий неровный голос мужчины с рыжими волосами:

— Вы оба не хотите видеть очевидное. Третья смерть от удушья, множество свидетельств, что это был призрак, а не простое убийство или несчастный случай.

Женщина жалостливо посмотрела, улыбнувшись, как на больного:

— Призрак? Это удобная сказка. Люди умирают, потому что кто-то за этим стоит.

— У вас просто разыгралась фантазия, как обычно — вставил худощавый мужчина бросив ложку в вылизанную тарелку. — Вы хотите сказать, что кто-то подстроил три этих смерти, но ради чего?

— Какой мотив? Вот это как раз я и не могу понять… Что-то тут не сходится — Женщина потерла переносицу длинными морщинистыми пальцами.

— Вам лучше не читать какое-то время детективы — Худощавый поправил треснутые очки.

— Призраку никакой мотив не нужен. В этом доме уже давно поселился призрак. Потому что он проклят. — Жуя и хмыкая произнес рыжеволосый, для убедительности ударив под конец по столу.

— Проклятым? — Женщина натужно засмеялась, покручивая у виска. — Если каждый раз, когда про старый и запущенный дом, говорить о проклятии, то вся страна будет полна призраков и придется для них придумать налог.

— Она права. Мы ищем ответы там, где их нет. Всё это можно объяснить. Старое оборудование, человеческая небрежность убивает гораздо чаще чем люди и уж тем более несуществующие сверхестественные существа. — он глотнул из чашки, глядя, как рыжеволосый аж подпрыгнул от нетерпения, поправляя штопанную твидовую куртку. Затем он наклонился в сторону худого и сжав кулаки:

— Вы хотите во всём видеть человеческий замысел, потому что боитесь признать, что есть вещи, которые выше нас. Не вам ли не знать этого, святой отец?

Мужчина с впалыми щеками скривился, и посерел, подстать своему землистого цвета пиджаку:

— Я уже давно не святой отец. Мы — люди, такие забавные, почему эти «выше» спускаются к нам и вмешиваются в нашу грязь? О, нет, призраки вряд ли, выше нас, они скорее просто оправдания наших слабостей и страхов.

Рыжеволосый откинулся и прикрыв глаза, сквозь улыбку проговорил:

— Ты говоришь, что “высшие силы” — это только наши страхи? — открыл глаза и вскочил и подошел к бывшему священнику очень близко, так чтобы можно было видеть его глаза, но чтобы это все же было допустимо и не вызывать раздражения— а может это именно страхи заставляют вас во всем видеть разумное объяснение. Призраков не существуют? Тогда почему люди веками видят их, слышат, чувствуют? Ты отвернулся от веры, но стал ли ты от этого свободнее? Нет, Питер. Ты просто начал убегать от того, чего не можешь понять и твои несовершенные глазки просто не в состоянии увидеть то, что по ту сторону?

Собеседник его сморщил белое узкое в трещинах от морщин лицо:

— Ты хочешь знать, почему люди видят призраков? Потому что мы видим то, что хотим увидеть. Там, где не хватает знаний, всегда найдётся место для страха.

Он потянулся к блеклой выщербленной чашке, сделал большой глоток и тяжело поставил её на стол. В этот момент дверь сзади Алексея приоткрылась, из неё вышла женщина среднего возраста, с помятым румянцем. Питер выхватил из ее рук деревянный усыпанный пятнами поднос.

— Давай сюда. — голос его звучал теплее, по-отечески, без той иронии, которая была буквально секунду назад.

Грязноватая тряпка, прикрывающая одну из посудин, чуть съехала, обнажив покрытый трещинами край миски. Экс-священник поставил поднос на стол перед двумя кряжистыми посетителями.

Женщина со шрамом натянула платок так, чтоб спрятать выбеленные сединой волосы, поднялась и, бросив взгляд на рыжеволосого, насмешливо произнесла, кутаясь в шерстяное пальто:

— Да уж, и чего я решила обсуждать это здесь, а не в Скотленд-Ярде. — И с этими словами направилась к двери с обугленной кромкой.

Она остановилась и посмотрела на бывшего священника, который тер жирной тряпкой досчатый в глубоких бороздах стол, она сочувственно улыбнулась:

— Случайность часто используется как инструмент, чтобы скрыть чей-то хитроумный план. Жаль, что вы не даете себе увидеть это.

Глава 1.2

***

Алексей протирал стойку, ржавый свет лампы над головой выхватывал пятна грязи, которые не сдавались под натиском тряпки. — Ты думаешь, если вылизать эту стойку, это как-то спасёт нас от разорения? — Голос сухой, низкий. Ее высокие острые скулы усиливали строгость взгляда зеленых глаз. Алексей пытаясь сказал:

— Заканчиваю.

— Эдвин, ты слышишь, что я тебе говорю? — она повысила голос, но всё ещё держалась на нижнем регистре. — Мы не можем так жить! К концу месяца нас вышвырнут отсюда. Я всё тебе уже сказала, сынок. Если не начнёшь что-то делать, нам придётся просто собрать свои вещи и уйти в никуда.

Алексей не остановился, продолжил драить поверхности, морщась от обилия липкости и грязи, но все-таки пытаясь вжиться в предоставленную судьбой роль:

— Я всё понимаю. Но что ты предлагаешь? Бросить всю эту грязь, мама? Да пускай нас атакуют крысы, это именно то, что так привлечёт посетителей с набитыми кошельками.

Она открыла рот и тут же сильно сжала губы, отчётливо выдыхая через нос, и снова с нажимом: — Я предлагаю перестать думать, что всё образуется само собой. Проблемы не решаются только уборкой. Этот паб и комнаты наверху — это наше с отцом наследие.

«Еще и комнаты. Тут еще и гостиница. Ну конечно, один сложный бизнес — это слишком просто, нужно заниматься сразу двумя.» — хлесткие слова едва не сорвались изо рта Алексея. А вместо этого:

— Знаешь, мама, твои разговоры не помогают. Если ты хочешь, чтобы я помог, тогда не мешай. Кстати, ты не напомнишь, где я могу найти инструменты?

Она отвернулась к одному из старых шкафов в углу комнаты, слегка стукнула по дверце — та сразу приоткрылась, выпустив облако пыли. Алексей с удивлением заметил на спине змеящийся вырез на велюровом оливково-зеленым платье.

— Там, внизу. Посмотри, что из них ещё не ржавое, — буркнула она.

Алексей подошёл, заглянул внутрь. Старые молотки, затёртые отвёртки, рубанок, несколько ключей — всё было покрыто лёгкой патиной, но на первый взгляд вполне ещё годное. Он вытащил пару инструментов, прикинул их в руке и кивнул.

— Спасибо. Может, с этим у нас получится не угробить тут всё окончательно, — сказал он с подчеркнутым спокойствием, закрывая ящик.

Мать фыркнула, её руки демонстративно потёрли старую фланелевую тряпку.

— Если ты собираешься чинить эти развалины, хоть раз в жизни сделай это как следует, — сказала она, выпрямляясь. — Иначе всё, что останется от паба, — это мои горькие воспоминания.

Алексей молча развернулся, направился к стойке. Он бросил взгляд на щель на полу, где постоянно скрипела доска. Аккуратно вставил отвёртку, приподнял доску, словно осматривая её состояние. Затем, присев на корточки, начал укреплять расшатанный каркас.

Женщина, которую Алексей теперь называл матерью молча смотрела на него, надкусывая кожу на губе. Но потом, она достала карманную пудреницу, долго рассматривала себя, поправляя макияж.

Закончив с полом, Алексей поднялся, вытер ладони о ткань и направился к столу за которым сидела женщина и говорила об убийствах.

Алексей провёл рукой по израненной поверхности. Древесина была сухой, потрескавшейся, с пятнами. Он поднял старый плоский нож, затупленный на краях, но всё ещё способный соскрести следы прошлого.

Стараясь не смотреть на недовольное лицо новоиспеченной матери, он принялся за слоистые наросты старого лака. Лезвие с хрустом снимало облупившуюся поверхность, под которой проглядывала сероватая, почти безжизненная древесина. Затем Алексей достал маленький грубый рубанок. При этом воздух наполнился тонким ароматом стружки и горечью старого воска.

— Даже если ты отполируешь все эти столы до блеска, — голос матери прозвучал за его спиной, — наши долги от этого не исчезнут. И проблемы не решаться.

— Может, хотя бы приведём это место в нормальный вид, чтобы люди перестали шарахаться от порога, — Алексей положил рубанок, вытряхнул опилки и стал втирать масло в вычищенную поверхность. Древесина медленно обретала живой, тёплый оттенок.

— Уютный паб приносит больше прибыли, чем разваливающийся сарай.

Она изогнула ярко-красные губы:

— А я говорю, это бесполезно. Если в конце месяца нам нечем будет платить по долгам, никакие блестящие столы нас не спасут. Надо что-то действительно менять, а не только столешницы.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? Дай мне хоть немного времени подумать, что делать.

Она прижала пальцы обтянутые тонкими перчатками к уголкам глаз:

— Ладно, думай, конечно, думай, ведь ты думаешь уже годами, и в последнее время вечерами обнимаешь бутылку и спишь полдня. Думай! Впервые в жизни начал хоть что-то делать, хочешь ремонт — хорошо! Думай!

Алексей перевёл взгляд на следующую столешницу, всё ещё покрытую налётом маслянистой пыли, прочертил взглядом по глубоким вмятинами, будто кто-то когда-то бил в неё тяжёлым кружевом железного браслета или дубасил молотком. Он поднял рубанок, сделав первый плавный проход. Ароматная стружка осыпалась, а деревянная поверхность тут же показала новые, яркие прожилки.

Ее глубокие подведенные глаза сощурились:

— Ты меня просто с ума сводишь, — проговорила она прижимая руку к груди — лучше бы ты бросил меня как все они!

Она заторопилась наверх, глухо молотя по лестнице каблуками — Делай что хочешь, я больше смотреть на это не могу.

Торопливые удары каблуков резко замерли, яркий отчетливый хруст, и оглушительный крик завис в воздухе — и тут же раздалось нечто похожее на звук падающего тела, ударившегося о ступени. Алексей услышал, как дерево скрипнуло напоследок, и кажется, что что-то увесистое — может, сумка, а может, её туфля — гулко ударилось о ступени пониже.

***

Алексей рванул наверх, деревянные ступени отзывались болезненным стоном, а затхлый и пыльный воздух становился гуще с каждым шагом. На верхнем пролёте он увидел её. Женщина сидела, опершись спиной о драную стену, одна рука сжимала щиколотку, другая держалась за край тёмного платья.

Рядом лежала круглая латунная пудреница с истёртыми завитками в виде волн, застывших, будто отпечатки ветра, замершие в металле. Каблук ее туфли лежал чуть ниже. Щиколотка опухла. Алексей нагнулся и положил в карман каблук и пудреницу, а затем помог встать «матери», предварительно сняв туфлю.

Алексей поддерживал её под локоть, чувствуя, как ногти сквозь тонкие перчатки цепляются за кожу на его руке. Лестница недовольно поскрипывала, напоминая Алексею, что ее следует как можно скорее починить, иначе скоро будет чей-нибудь перелом.

Они вошли в комнату, внутри сухой затхлый воздух, разогретый маленькой печкой в углу. Алексей довёл её до кровати, опустил на продавленный матрас.

— Ложись, — мягко сказал он, нагнувшись, поправляя подушку. Присел на край кровати, кровать в ответ хрипнула пружинами. Аккуратно осмотрел ногу — опухшая щиколотка и неглубокая царапина, кровь из которой изрядно просочилась на разорванный чулок.

Он поднялся, обыскал ящики — на нижней полке платяного шкафа нашел заляпанную воском жестяную коробком. Поддел ногтем крышку и нашел бинты и вату и какую-то мутную жидкость в темном стеклянном пузырьке. С трудом отпер приржавевшую крышку, открыл и выпустил оттуда химический запах йода. Окрасил вату темно-рыжей жидкостью и приложил к ране. Заблаговременно проговорив «будет жечь».

Выдохнул длинно холодным воздухом, сдувая боль. Плотно и довольно быстро зафиксировал на ноге желто-серую ткань бинта. Поднял с прикроватной тумбочки толстостенный кувшин. Выплеснул в стакан воду и протянул ей, задержав взгляд на её дрожащих руках

— Отдохни. А я все улажу.

Он вернулся в комнату по коридору, запоминая номера на дверях. Он ощутил в животе тугой сжимающийся узел. Несколько раз вздохнул, как бы готовясь к неизбежному.

Комната встретила его застоявшимся холодным воздухом. Тело лежало на полу, неукрытое, беззащитное в своей смерти. Алексей склонился, всматриваясь в черты на застывшем навсегда лице. Резкие линии скул, серая будто смазанная воском кожа лица, с глубокими расщелинами морщин между бровями. Открыл шкаф и натянул на голову шляпу, так, чтоб скрыть как можно больше лица, и пальто с высоким стоячим воротом. Руки он спрятал в толстые грубые дубленые перчатки. Стянул с кровати простыню и завернул в него окоченевшее тело. Поднял тяжелый сверток, ощутив острую боль в пояснице. Осторожно спустил его вниз, под жалобный скрип деревянных половиц. Лестница постанывала под тяжелым весом, осторожно переступив через сломанную ступень, с торчащими рваными щепками. Оглядевшись выбрал дверь, она выпустила его с трупом во двор. В размышлении он огляделся вокруг, мысли его торопливо метались из стороны в сторону. Возле двери гравий с обломками кирпича сложились в огромную кучу. Запах отбросов и сырости бил в нос. Темнота облепила все вокруг. Медленно он шел вперед вместе с телом на руках. Двор довольно быстро остался позади. Вдалеке тянулась река, зажатая в каменные берега. Старые, изъеденные временем стены спускались к воде. Поверхность, почти неподвижная, отражала тусклый свет ночных фонарей. Вокруг — ни души. Он шагнул вперёд.

Держал свёрток крепко, не поднимая лишнего шума. Тропа вилась между покосившихся домов и грудами мусора. Пройдя несколько десятков шагов, он вышел к старому мостику, зажатому между разваливающимися домами. Река здесь выглядела ещё темнее — чёрная, как промасленный бархат, она поглощала свет, обещая спрятать всё, что в неё попадёт. Он нагнулся над низким парапетом, полагая, что тень от стены закроет его полностью. Отпустил тело, тихий ласковый всплеск, и вода приняла в свои безучастные объятия. Алексей постоял, убедившись, что река не выплюнет тело обратно, заторопился прочь, ощущая, как мерзлые порывы ветра забираются под одежду. «Теперь нужно как можно незаметнее вернуться домой. Не хватает мне не только попасть в эту Доцифровую эпоху, но еще и попасть на виселицу. Хотя, я еще надеюсь просто проснуться».

Он огибал редкие фонари, шёл переулками, не задерживаясь на открытых участках, стараясь оставаться все время в темноте. Он петлял между домами, то исчезая во дворах, то вновь выходя на узкие дорожки. Добравшись до своего двора, он прошёл через тот же вход и аккуратно закрыл за собой дверь, боясь лишних звуков. Но стоило ему повернуться, как тут же он дернулся. Мужчина стоял у стойки, спиной к свету. Высокий, жилистый, в длинном тонком стареньком плаще, а шляпа, напротив, чистая и новая, скрывала его глаза в тени.

— Комнаты есть? — голос у него был сухой, тягучий, будто растягивал слова, пробуя их на вкус.

Алексей медлил — в первый раз в жизни он делал это. Он видел, как хозяева заведений раздавали ключи, видел, как гостиницы встречали гостей — но одно дело смотреть, другое стоять здесь, за стойкой, еще и в черти каком веке. Ни тебе системы регистрации, ни даже таблички excel.

Он придал лицу как можно более безмятежное выражение:

— Есть. — Он кивнул в сторону лестницы, её тень рябила на стене от тусклого света. — Но учтите, ступенька на верхнем пролете треснула. Не упадите, пожалуйста.

Мужчина чуть склонил голову.

— Спасибо за предупреждение. Заплачу утром.

— Оплата сразу, — голос у него вышел ровным, но резким и довольно жестким. Незнакомец несколько удивленно приподнял бровь.

«Ну конечно, если они тут принимали людей без оплаты, не удивительно, что всё к чертям катится.» — безрадостно подумал Алексей, потянувшись к деревяшке, прибитой к стене за стойкой. На них висели пара разномастных ключей и пустых кособоких гвоздей. Пальцы задели холодный металл и замерли, пока не услышали стук серебра о стойку. Подцепил кольцо и протянул темно-коричневый ключ с зелеными узорами патины. На стойке вдруг Алексей заметил книгу в кожаном переплете, открыл и, прежде, чем отдать ключ, открыл ее:

— Как вас записать? — спросил он, схватив карандаш, спокойно лежащий на стойке.

— Смит..

Алексей взглянул на него недоверчиво. Лицо все еще в тени, видно только, как в легкой улыбке изогнуты губы.

Алексей пожал плечами, старательно вывел в книге: «Смит. Комната №3».

«С легкостью на английском пишу, надо же», — удивленно подумал он, смотря на узкие линии букв.

Положил ключ на стойку, вглядываясь в лицо ночного постояльца:

— Третья комната налево.

Постоялец не торопился. Его рука была сухая, жилистая, с выступающими костяшками. Он медленно взял ключ и кивнув коротко, подхватил с пола потрёпанный чемодан. Углы его стёрлись до нитей, иссохшая кожа потрескалась, ручка чуть болталась, другой рукой он потянулся к чёрной лакированной трости, прислонённой к стойке. Оказался у лестницы, доски пронзительно застонали под его весом, когда он стал подниматься вверх. Это напомнило Алексею, что стоит как можно скорее заняться ремонтом. И подхватив ящик с инструментами он последовал своему собственному совету.

Глава 1.3

Утро расползалось по пабу, как старая кошка, неспешно выгибаясь и растягивая свои лапы.

Паб жил своей тяжёлой, утренней жизнью. Тонкие лучи света от старых газовых ламп размазывались по сырым деревянным полам. Столики ломились от кружек, воздух был пропитан дымом и жиром, и загустел так, что его можно резать ножом. Смит сидел за дальним столом, сосредоточенно откусывая хлеб, вымазанный слоем масла.

Алексей был у окна, снимая липкие пыльные занавески, которые смотрели на него бесцветно и тускло. Сквозь жирную пленку на окнах пробивался бледный и слабый луч. Свет ложился неровными мазками, застревал в пыли, цеплялся за стекло посуды, вспыхивал в каплях застывшего воска.Стекло ответило на его прикосновение полоской грязи. Он завесил чистое окно плотной тканью, она волнами струилась к низу, касаясь пола. Подошел к другому окну, снова дергнул, ткань хрустнула, осыпалась дряблыми хлопьями пыли, обнажая мутное нервное стекло, которое отвечало ему молочной мутью и старой налипшей пылью.

Мальчик вбежал в паб, его ботинки оставили влажные следы грязи на полу, волосы пóтом приклеились ко лбу. Он подскочил к Смиту, достал из кармана сложенный клочек, отдающей желтизной бумаги, протянул Смиту.

В дверях паба появился рыжебородый. Вошёл — как комок потухшего пламени, как обугленная головня, как нечто шероховатое, оставляющее за собой след копоти и грязи. Заполнил пространство. Он стряхнул с плеча невидимую ладонь и сел. Стул скрипнул, подмялся под тяжестью.

— Сбили.

Резко, коротко, будто обухом. Воздух — сгустился, натянулся, будто кто-то взял его в горсть.

— Насмерть.

Свет в окне качнулся, полосой лёг на стол. Алексей смотрит. Внутри — гул, как в пустой трубе.

— Мэгги, Мэгги Харпер мертва! Это не может быть совпадение!

Алексей с силой тер подоконник. Чувствовал, как мысли медленно ползут вверх, по позвоночнику, все выше и выше, щекочут затылок.

Бывший священник покачал головой, с улыбкой, мягко, будто объясняя что-то ребёнку.

— Люди умирают. Каждый день.

Он разносил подносы, мыл посуду, резво, внимательно, перекидываясь репликами с постояльцами.

Тишина вязкая вдруг расползлась по пабу, все думали о чем-то своем. Только в стенах возилась и бегала старая почти ослепшая мышь.

Алексей дёрнул плечом, резко, будто сбрасывал что-то липкое:

— Вряд ли это совпадение.

Священник снова улыбнулся — легко и сочувственно:

— Тогда может быть ты пойдешь и посмотришь?

Алексей остановился, рассматривая засаленную тряпку, сжатую в руках. Питер говорил, а во рту его, пряталась улыбка:

— Возьми его с собой, Смит.

Смит поднял голову. Глаза чуть прищуренные, будто солнце светило прямо в лицо. Коротко, будто для себя; кивнул:

— А почему нет? Только пусть не мешает.

***

Алексей смотрел в мутное стекло, за которым расползались улицы, дома с пустыми глазами окон, кривые заборы, ветки, чертящие по небу тонкие линии.

«Оказывается, Смит – это детектив», размышлял Алексей. Это открытие вдруг стало громоздким, осело у него внутри тяжёлым грузом.

«Явись вчера он пораньше… Вряд ли бы он поверил, что труп в комнате уже был, когда я очнулся в этом времени. Но почему Смит послушал Питера? Почему взял с собой? Это странно.» — нервные мысли пульсировали в голове, ускоряясь и разбегаясь при попытке поймать их и остановить.

Машина глотала дорогу, мерно, жадно, будто животное. Клюнула носом на ухабе, фыркнула грязной водой.

Воздух гудел голосами, смехом, глухими переговорами. Смит заглушил мотор. Машина затихла, они вышли, и сразу стало слышно, как вокруг дышит город.

Лавки с шумом выплёвывали покупателей, двери хлопали, каблуки били по мостовой, в конце улицы громко, неистово спорили.

Газетчик выкрикивал заголовки, соревнуясь с уличным музыкантом, чей саксофон лился глубоко, густо, как потемневший мёд. Ноты медленно раскрывались, пропитывали пространство, стекали по стенам домов.

Но здесь, у места происшествия, шум стихал, машины замедляли ход, пешеходы сбавляли шаг, вытягивали шеи.

Туман колыхался над лондонской брусчаткой, как призрачная мантия. Жёсткий дневной свет пробил дыру в очередном лондонском облаке, и солнечные полосы легли на мостовую. Там, в одной из этих полос, теперь обретала покой пожилая Мэгги , она лежала в той нервной неподвижности, что бывает только у мёртвых. Сначала, издалека, показалось, она вот-вот встанет, поправит волосы и пойдёт, извинившись. Но куда там: колёсный след на одежде не оставлял надежд. Седые волосы выбились из под шляпки, старое коричневое пальто дало трещину, подёрнулось пылью, в складках покоились палые листочки. И темное бурое пятно уже впитывалось в мостовую.

Алексею захотелось подойти, поправить, прикрыть ее, прошептать: «Прости, возможно, если бы я вчера слушал, то мог бы все изменить».

Полицейские огораживали место преступления неширокой выцветшей лентой, другие стояли как параметры в функции, не понимающие, зачем их вызывают, но выполняющие роль, отведённую им в этом сценарии.

Смит покрутил головой — небрежно, как человек, который ищет, где бы прикурить, взглядом скользнул по дороге, черкнул в блокноте два слова карандашом, пожал плечами:

— Сбили, ничего особенного. Несчастный случай.

Алексей почувствовал, как в горле густеет воздух, словно горькая пилюля застряла и надо бы скорее запить. Смотрел на ленту, на пыль, на тонкую линию шин. Что-то будто ускользало от него, как воспоминание о сне, как имя известного писателя. Тусклое солнце промахнулось мимо крыш, свалилось им под ноги лужей, скользкой и маслянистой.

Алексей наклонился, будто прижимал ухо к земле, присел — не трогал, а лишь скользил ладонью у самого камня.

Машинный след начинался резко, будто кто-то провёл его, по выложенной булыжниками дороге, широким чёрным карандашом, несколько раз.

— Машина шла …как будто шла намеренно, тут нет торможения до наезда, вообще, ведь движение в ту сторону же?

— Может не успел?

— Тогда бы выкрутил руль? А вот здесь, — он скользнул пальцем дальше по асфальту, — начинается полоса, — показывает.Чёрная, мёртвая, как ожог линия вещала ничуть не хуже, чем речь, — Это значит, что он затормозил уже после того, как сбил её. И вот это. Колёса здесь шли уже задним ходом. Она заговорила об убийствах — и на следующий день её дважды переезжает машина, ты правда думаешь, что это несчастный случай? Она вчера утверждала, что смерть садовника, вероятно, тоже убийство.

Смит смотрел на него удивленно и несколько подозрительно, показывая надпись на листе бумаги, которую он оставил, как только приехал сюда — «двойной наезд».

Полицейский, с застывшим в строгой маске лицом, подошел к ним, обращаясь к Смиту, доложил:

— Есть свидетели.

Из переулка вышли двое. Мужчина лет шестидесяти, сутулый, в тёмном длиннополом пальто, которое когда-то, возможно, было дорогим, но теперь выглядело поношенным и усталым. Он шаркал ботинками, будто пробирался сквозь невидимый слой песка. И женщина, немного моложе, в шляпке с потертой вуалеткой, бежевом плаще, слишком тонком для этой осени. Они остановились на расстоянии, ждали.

— Начнем с вас, сэр. Ваше имя? — Смит вглядывался в багровое лицо мужчины, вразвалочку идущего на него.

— Артур Флеминг… Я был тут… у газетного киоска, — он остановился, разглядывая корку грязи на своих ботинках.

— Газетного? — Смит приподнял бровь, не увидев в руках газеты.

— Даа… покупал утренний выпуск… ну, почти утренний… дневной, но так и не успел.

Алексей отметил про себя: «Что это с ним? Утренний, дневной… как будто он сам не знает, что именно он хотел купить, нужна ли ему вообще была газета?»

Смит же, делая пометки, продолжал, невозмутимо, будто совсем не думая:

— Что вы видели?

Флеминг выдохнул, потер шею:

— Сначала услышал звук…

— Какой? — говорил резко, с нажимом, внимательно заглядывая в глаза.

— Ну… резкий. Такой… будто… машина рванула с места, — для убедительности Флеминг сделал неразборчивый жест руками.

— Значит, она стояла? — уточнил Смит, будто что-то наконец понимая.

Флеминг заморгал, переступил с ноги на ногу и прокашлялся:

— Нет… то есть… я не знаю.

Смит сделал пометку, что-то аккуратно зачеркнув в блокноте:

— Вы видели сам момент удара?

Флеминг поежился, вглядываясь в лицо Смита:

— Да… нет… ну… только краем глаза.

Алексей подался вперёд, вслушиваясь в разговор, сам не понимая, приглашают его к нему или нет. Смит же продолжал с той же неизменной строгостью:

— Вспомните, куда она шла.

Флеминг уверенно заявил, поправляя детектива:

— Не шла, а бежала.

— Точно бежала?

— Нет… нет… она стояла. Да.

Смит прищуриваясь, зачеркивая запись, рисуя огромный знак вопроса:

— Точно стояла, просто стояла?

— Нет...нет. Шла… кажется…

Флеминг растерянно замолчал, оглядываясь, будто в поисках поддержки.

Смит спросил его, несколько громче:

— Значит, шла?

— Ну, да, да, точно, точно шла — неуверенно сказал Флеминг, впрочем несколько расслабляясь.

— На какую сторону? На ту или на эту? — делая очередную запись, сухо спросил детектив.

— Точно на эту… — почти со стоном протянул Флеминг.

— А кто был за рулём?

Флеминг вздохнул:

— Этого не могу сказать.

— Почему?

— Темно было.

Алексей хохотнул, Смит же скривив губы, произнес сквозь усмешку:

— В полдень?

Флеминг открыл рот, закрыл, его красная кожа на лице стала еще краснее .

— Ну… Я просто не разглядел в машине.

— И что машина сделала после? — голос Смита уже становился несколько раздраженно. А небо, будто желая усилить раздражение, не удержавшись, пролило на них свой дождь.

— Остановилась… а потом… поехала дальше.

Смит уже не скрывал раздражение, лицо его было уставшее, брезгливое:

— Куда дальше?

— Ну, дальше по дороге.

— И все? Ничего больше не запомнили.

Флеминг торопливо кивнул.

— Спасибо, — сказал Смит, сквозь зубы.

Флеминг стремительно отошел назад, несказанно радуясь завершению. Женщина же неуверенно подошла:

— Эмма Линдсей, — представилась она, теребя перчатки.

— Что вы видели? — записывая имя второго свидетеля, осторожно проговорил Смит.

— Всё.

Смит посмотрел на неё чуть пристальнее:

— Всё?

— Да, — сказала она с нескрываемой гордостью, глядя то на Алексея, то на Смита.

— Хорошо. Где вы стояли? — проговорил детектив, растирая пальцами зажатые мышцы лба.

— Возле булочной, — махнула едва заметную вывеску на той стороне улицы, вдалеке.

— Где именно были?

— Справа от входа.

— Это достаточно далеко от происшествия.

Женщина опустила глаза, вздохнула:

— Я… да, но я потом подошла ближе.

— Когда? — голос Смита холодный, почти обжигающий холодом.

— Перед самым ударом, я пошла как раз по направлению к месту.

— Что делала потерпевшая, когда вы ее увидели? — Смит говорил, уже не глядя не нее, делая заметки, рисуя узоры.

— Бежала.

— Бежала? Вы уверены? — остро впившись в лицо свидетеля.

Она уверенно кивнула.

— Интересно. А в какую сторону она бежала? — записывая с ее слов. Поглядывая на Алексея, который стоял рядом, расслабленно прикрыв глаза.

— На мою сторону, — ответила свидетельница, спокойно и не сомневаясь.

Смит разглядывал ее, с сомнением, записывая в блокнот слова, обводя и выделяя вопросами.

— Вы уверены, что видели именно ее?

— Конечно!

Ее слова полностью противоречили слова Флеминга.

— А что было потом?

— Машина помедлила, дала назад, а потом, она снова поехала вперед.

— Она проехала по потерпевшей дважды?

Линдсей побледнела, замотала головой:

— Я… Я не знаю. Может и нет.

— Вы же сказали, что видели всё!

Нервное молчание, женщина раскраснелась. Смит кивнул. Женщина заторопилась. Улыбка освещала лицо Алексея:

— Как интересно.

Смит прыснул:

— Интересно? У нас два свидетеля. Один уверен, что машина ехала вперёд. Вторая говорит, что назад, а потом вперед. Одна видела жертву бегущей, другой — стоящей, идущей. А еще каждый считает, что она шла на свою сторону. Такое ощущение, что они видели два разных события, что это за загадка такая? Мое первое дело, в качестве детектива, и я, если честно, ничего не понимаю.

— Мне кажется, с вашего позволения, что тут все довольно очевидно, — спокойно сказал Алексей, чувствуя, как очередная задачка затягивает его, словно, снова ему нужно написать программный код, который ускорит процесс с десяти минут до десяти секунд.

Алексей рассматривал Смита, который всё ещё перелистывал записи в блокноте, пробегая глазами по неровным строкам. Он устало потер виски и недовольно и громко выдохнул:

— Если честно, Миллер, мне не очевидно ровным счётом ничего.

Тень улыбки скользнула по лицу Алексея, чуть склонил голову, будто наблюдая за тем, как код Смита выдаёт ошибку.

— Всё просто. Первый свидетель — Флеминг неуверен во всём: видел ли момент удара, стояла ли машина, бежала ли Мэгги. Он постоянно колебался, но потом всё же решил выбрать вариант, который ему показался наиболее вероятным. Уверенность его не подкреплена реальными воспоминаниями. Ему не хотелось подводить вас, и хотел быть полезным.

Смит поморщился, глядя на свои пометки, будто в книгу на незнакомом ему языке:

— Но я же переспрашивал, почему тогда, он не сказал, что не уверен?

Алексей спокойно продолжил:

— Чем чаще человек повторяет что-то, тем более правдоподобным это кажется. Флеминг медлил, но потом сам себя убедил, что Мэгги не бежала, а шла. Люди интуитивно стремятся подстроить своё восприятие под общее мнение. Говорить что-то, что не выбивается из обычной картины мира, вероятно, ему казалось, что пожилая женщина бежать не может, поэтому он передумал. Линсдей же, начала с уверенности, а потом, когда её слова не совпали с вашими ожиданиями, засомневалась.

Смит постучал карандашом по краю блокнота.

— Всё это, конечно, красиво, но какой из этого всего вывод?

Алексей усмехнулся и наклонился вперёд:

— Очень простой. Линдсей была слишком далеко в момент удара. Она не могла видеть всё так, как говорит. Она реконструировала события у себя в голове, основываясь на звуках, движении, на мельком увиденной сцене, ей показалось что она все видела, но на деле все дорисовал мозг. А Флеминг, похоже, просто не уверен ни в чём, скорее всего он выпил уже с утра, и просто боится показаться глупцом и пьяницей. Их версии друг другу противоречат, они сами толком ничего не знают, а значит, опираться на их слова нельзя совершенно.

Смит молчал. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Он постучал по своим записям, пробегая по ним снова:

— И что мы тогда имеем?

Алексей подал наконец плечами и с лёгким удовлетворением произнес:

— То, что самое ценное на месте преступления — это следы. Они не врут, не забывают, не пытаются выглядеть умнее, чем есть. Мы уже знаем, что был второй наезд. И что это было убийство. А все остальное вы, наверное, узнаете, когда рассмотрите другие места преступлений и найдете убийцу.

Смит закрыл наконец блокнот, спрятал его в карман, кинул взгляд на полицейского, ожидавшего дальнейших распоряжений.

— Тогда зачем мы тут стоим? Миллер, садитесь в машину. Поедем к первому месту преступления. То, о котором сказала бедняжка Мэгги.

Алексей с довольной улыбкой последовал за ним в машину, кажется примирясь, с тем, что оказался в чужом теле, чужой шкуре, чужой коже.

Глава 2. Последние слова

Машина медленно вползла на подъездную аллею, пережёвывая колёсами неровности и рассыпая гравий. Колёса чавкали по мокрой земле, оставляя за собой тёмные борозды. Дорога была влажной после утреннего дождя, а воздух — густым, насыщенным запахом прелых листьев, влажной земли и далёкого костра, в котором сжигали садовый мусор.

Солнце пробивалось сквозь облака, рваные, как старая вуаль. Оно то пряталось, то снова ослепляло, но не грело – осень дышала в лицо сыростью и лёгкой прохладой. В низинах у подножия холмов ещё держалась тонкая дымка, цепляясь за кусты шиповника и молодые тисы.

За поворотом показался Чёрный Вяз – высокий, массивный, но не пугающий. Дом был усталым, старым, но не сломленным. Его стены, некогда светлые, теперь потемнели, пропитавшись сыростью, но плющ всё ещё карабкался по кирпичу, будто обнимая его.

В окнах мягко мерцал янтарный свет, а по дорожке от парадного входа рассыпались опавшие листья – жёлтые, багряные, закрученные в спирали осенним ветром. Смит заглушил мотор.

— Крепкое место, — сказал он, не глядя на напарника. — Ну что ж, посмотрим, что к чему, а?

Алексей вышел первым. Гравий жалобно хрустнул под каблуками. Он шагнул – и вдруг понял, что особняк будто смотрит на него. Не угрюмо, не злобно, а внимательно – изучая, этого нового человека застрявшего вне своего времени, как баг в системе.

Внутри пахло яблочным пирогом и старым деревом.

В зале камин, массивный, с высокой резной полкой, потрескивал ленивыми языками огня, отбрасывая пляшущие блики на толстый ковер. Было тепло. Даже слишком тепло — так бывает, когда хозяин натапливает дом не для себя, а для кого-то другого.

Из-за дубовой колонны вынырнула тень, разлилась по стене, вытянулась и будто вылепила человека.

— Вы вовремя.

Голос был низкий, обволакивающий, с лёгкой шероховатостью, как старая бумага, к которой давно не прикасались.

Генри Ллойд вышел из полумрака ровным, бесшумным шагом. Человек, который знал, как не производить лишнего шума. Он двигался ровно, как стрелка старинных часов, ни спешки, ни замедления — идеальная, выверенная точность.

— Генри Ллойд, хозяин Чёрного Вяза.

Он протянул руку, но не как человек, который рад встрече, а как тот, кто делает это по привычке, словно выполняет заранее разученное движение.

Алексей пожал её — сухая, холодная, как гладкий камень, полежавший в тени.

— Вы нашли дорогу без труда?

— Да, неслись по ухабам довольно быстро, — буркнул Смит, выуживая блокнот.

Ллойд кивнул.

— Здесь земля такая. Она принимает, но не сразу.

— Вы писали, что у вас неприятности.

Ллойд взял паузу. Пальцы его скользнули по деревянной полке над камином, цепко, но лениво, как кошка, что выпускает когти и тут же прячет их обратно.

— Да. Неприятности.

Он перевёл взгляд вверх, в глубину дома, туда, где лестница тонула в темноте, как уходящий под воду корабль.

— Этот дом… он стал другим. Накануне смерти садовника.

— Вы здесь уже жили тогда?

— Нет, но я не раз гостил у брата.

Наверху что-то протяжно скрипнуло, будто старое дерево, медленно сгибающееся под собственным весом.

Ллойд не дёрнулся, но глаза его на долю секунды замерли, и только по тому, как чуть напряглись скулы, Алексей понял — он нервничает. Или делает вид.

Смит откашлялся:

— И что же изменилось?

Ллойд отнял руку от полки, отряхнул её:

— Я не знаю. Может, воздух. Может, звук.

— Вероятно, вы подозреваете, что есть призрак?

— Я слышал его и даже чувствовал.

Смит тяжело выдохнул.

— И что же он говорит?

Ллойд опять не ответил сразу. Он смотрел куда-то поверх их голов, в самый угол потолка, где перекрещивались тёмные балки. Взгляд его за что-то зацепился, как треснувший ноготь за шероховатую ткань.

Алексей проследил за его взглядом. Длинная тень дрогнула, будто её задел сквозняк. Смит поднял голову последним, нахмурился.

— Видите? — тихо спросил Ллойд.

Смит не спешил отвечать.

Тень снова дрогнула, будто кто-то медленно, осторожно переносил вес с одной ноги на другую.

— Ветер колышет ветки, — сказал он, но голос его не был уверенным.

Алексей продолжал смотреть.

Где-то за стеной в деревянных суставах дома что-то зевнуло, словно сквозняк медленно прошёлся по костям старого каркаса.

Тень потянулась, разлилась, будто набирала воздух в лёгкие, потом снова замерла, слилась с деревом, будто никогда и не существовала.

Алексей улыбнулся. Свет в окне стоял под углом, стекло, покрытое легкой пылью, разбивало лучи на тысячи осколков.

Смит, кашлянул, напоминая о себе. Ллойд вдохнул:

— Он не говорит. Он дышит. И намекает.

И в этот момент половица у стены едва слышно скрипнула, будто старые лёгкие, набравшие воздух.

Смит записал что-то:

— Пойдемте, посмотрим комнату садовника.

Он шагнул первым, повёл их по коридору, узкому, как горловина старого бутылочного стекла, и шаги их застряли в ковровой дорожке, как муха в сладком меду.

Алексей не отставал.

Дверь вынырнула перед ними, как обветренный риф из морской пены, бледная, стареющая, блеснула латунной ручкой.

Дверь подалась с неохотой, скрипнула низко, как человек, что долго молчал и вдруг заговорил, осипшим, старым голосом.

Воздух внутри комнаты бросился на них густым, тёплым выдохом, пахнущим древесной пылью, сыростью и чем-то ещё, тонким, незаметным, но липким, как плёнка на поверхности остывшего молока.

Свет резал комнату на куски, врезался в неё жёсткими полосами, как лезвие, что вспороло ткань, оставив длинные, прямые разрезы.

Смит подошел к кровати. Он провёл пальцами по ткани. Словно охотник, тихо, он шел по следу улик, не ускоряя шаг, чтобы не спугнуть добычу. Он провёл рукой по стене, коснулся края занавески, пальцем задел карниз, будто проверяя, нет ли там чего-то.

Алексей не отставал, это было первое в его жизни дело и он до сих пор не понимал. Он здесь, в этом особняке, рядом с ним детектив, который позвал его в это дело. И теперь, ему нужно было во что бы то ни стало, не ударить лицом. Алексей чувствовал, как спокойствие расползалось по телу, спокойствие от уверенности, что видимо он на своем месте, там где это нужно.

Ллойд не зашёл в комнату, остался в дверях.

— Здесь его нашли.

Алексей наклонился к столу, рассматривая его.

Древесина глухо впитывала свет, как старая бумага, но в одном месте отражала его тонкой, нерешительной полосой, словно не до конца стёрли что-то важное.

Он провёл пальцами по поверхности.

Гладко. Слишком гладко.

Как если бы кто-то не просто вытер стол, а отчаянно пытался стереть след — что-то, что нельзя было оставить.

Алексей выпрямился, медленно вытер пальцы о ткань пиджака, будто стирая невидимое:

— Что послужило причиной смерти?

Ллойд замер, задержав дыхание, словно этот вопрос вытянул из него воздух.

— Сажа, — пробормотал он, но прозвучало это неуверенно, словно человек, который сам не до конца верит в свои слова.

Смит отчеканил:

— Печное удушье.

Алексей присел, заглянул в топку.

Сажа. Да. Её было много. Но она лежала не равномерным слоем, как должно было бы после месяцев работы печи – она осела комками, как если бы её что-то сдвигало, нарушало привычный порядок. Смит подошел, скрестив руки на груди:

— Всё это выглядит странно. Здесь еще никто не жил?

— Желающих нет.

Воздух становился гуще, как молоко, оставленное на солнце, медленно сворачиваясь, приобретая плотность.

Смит снова пошел осматривать комнату, перенося вес с носка на пятку, он наклонился, дотронулся до краёв мебели, не двигая её, а просто изучая, как слепой, что читает пальцами.

Алексей провёл ладонью по стене, где древесина под его рукой была сухой, но в одном месте чуть шершавее, будто долго впитывала в себя воздух, полный сажи. Он приостановился, осматриваясь, подступил к печи. Встал так, как мог стоять человек, который топил её в последний раз. Пытался повторять за ним движения, воспроизвести их.

Пятна на металле были неровные, свежие. Рука соскользнула по кочерге, на ручке которой осталась еле заметная тёплая сажа, что прилипла к пальцам.

Смит выдвигал книги, проверяя за ними пустоту. Одни шли легко, другие будто держались за полку, не желая покидать своё место. В одной он почувствовал что-то постороннее, что-то, что не должно было быть между страницами. Пустой листок.

Алексей прошёлся по полу, слушая, как тот отзывается под ногами. Дерево было старым, но надёжным. Вспомнив, как это бывает в детективах, Алексей присел, провёл пальцами по стыкам досок, в одном месте, в другом, ничего, но вот, под ногтем чуть зацепилось что-то, не дерево, не пыль.

Он поддел край – бумага, тонкий уголок, будто зажатый в пасти старого пола. Алексей надавил пальцами на стык. Доска чуть качнулась, но не поддалась. Он попробовал поддеть её, оглядываясь в поиске чего-то, чем можно воспользоваться.

— Дай-ка.

Смит присел рядом, просунул под неё нож.

Доска оторвалась с грубым недовольным щелчком.

Под ней – бумага, сложенная неровными слоями, скомканная, как если бы её мяли в руках слишком часто.

Бумага была тонкая, сырая, а чернила расплывались, собираясь в слова:

“Я пришел за тобой.”

Алексей развернул другую.

“Покинь это место, или я заставлю тебя”

Последняя записка, каждое слово с новой строчки:

«Я всегда был здесь».

Смит хмыкнул, но звук получился глухим, как шаг в вязкой грязи. Он не верил в призраков, но что-то в этих записках цеплялось за его мысли, как репей за брюки.

— Значит, его запугивали. — констатировал он, осматривая каждую записку с разных сторон, и в конце концов убирая их в карман.

Глава 2.2

Дом требовал ремонта, как старый корабль, пропахший солью и временем, требовал латания парусов.

Смит, Ллойд и Алексей шагали по узкому коридору, половицы под ними издавали долгий, тоскливый стон, будто жаловались на вековую усталость. Шорохи раздавались в углах, будто что-то в стенах тихо шевелилось. Тусклый свет ламп дрожал, замирая на стенах жирными пятнами темноты. За поворотом они встретили слуг.

Мужчина в заляпанной известкой рубахе, со вспухшими венами на руках, вцепился в тяжёлый молоток, словно пытался удержать штурвал во время шторма. Он вгонял огромный гвоздь в дверную раму. Каждый удар отзывался в коридоре гулким эхом, похожим на далекий раскат грома. Мужчина скрипел зубами, то и дело проводя языком по потрескавшейся губе, в уголке которой прилип кусочек табака. Он плюнул в сторону, не останавливаясь ни на секунду.

Женщина с тяжелыми руками, как у каменотёса, стояла у стены, срывая старые обои длинными, неторопливыми движениями. Бумага отходила клочьями, шелестела, осыпалась кусками, похожими на потрескавшуюся змеиную кожу. Влажные пятна проступали на стенах, словно рубцы старых ран, а кое-где под бумажными слоями обнажались тёмные пятна плесени.

— Давно пора всё тут переделать, — хмыкнул Ллойд, проводя пальцем по растрескавшейся штукатурке.

Женщина коротко кивнула, ухватившись за особенно упрямый кусок у плинтуса. Дёрнула, и тот с треском оторвался, оставляя на полу комья измятой бумаги.

Ниже, у плинтуса, молодой парень в поношенной рубашке срезал старую краску. Нож в его руке двигался быстро, с точностью резчика, тонкие хлопья летели в воздухе, оседая на его тёмных волосах белёсым инеем. Его губы чуть шевелились, будто он что-то считал, а пальцы сжимали инструмент с таким упорством, что костяшки побелели. Иногда он обтирал руки о штаны, оставляя на ткани бледные разводы, но тут же возвращался к работе.

Над ними, на шаткой лестнице, стоял долговязый мужчина, сдиравший с потолка облупившуюся известку. Он скрёб её металлическим шпателем, и та осыпалась, как пепел, оставляя за собой голую древесину.

Смит скрестил руки на груди, разглядывая происходящее.

— Мы должны с вами поговорить.

Женщина оторвала очередной пласт обоев, и тот упал к ее ногам, сморщившись. Ладонью она стряхнула с подола прилипшую бумажную труху, одарив мужчин быстрым, оценивающим взглядом.

— Ну что ж, если господа желают поболтать, ведите меня в более тихое место, чем этот коридор. Я Мод.

Ллойд молча указал на приоткрытую дверь в конце коридора.

Смит, и Алексей пересекли коридор второго этажа, оставляя позади тёмную, молчаливую дверь комнаты Лиззи. Мод шагала за ними, вытирая руки о передник, стряхивая обойную труху. Лойд сказал им:

— Я подожду вас здесь.

Библиотека встретила их глухим запахом старых страниц, воска и тёмного дерева.

Полки из тёмного дерева тянулись вдоль стен, их ряды разбавляли бюсты в пыли и старые часы, застылые на различном времени.

Мод стояла у двери, скрестив руки на груди, словно ожидая, что её вот-вот попросят уйти. Она была усталая, запылённая, но в её взгляде было нечто твёрдое — упрямая уверенность человека, который видел больше, чем хотел бы и знает тоже больше.

Смит расхаживал по библиотеке, неторопливо рассматривая половицы, будто надеялся найти среди них ответ на свой вопрос. Алексей прислонился к стене, глядя на женщину с выражением спокойного скептицизма.

— Вы давно здесь работаете? — спросил Смит, не поднимая глаз.

— Достаточно давно, чтобы знать, что этот дом никого не держит, — ответила Мод, проводя пальцем по книжной полке и стряхивая на пол слой пыли. — Он не любит людей.

— Не любит? — переспросил Алексей, подняв бровь.

— Да, — твёрдо кивнула она. — Я видела, как здесь сначала вещи пропадают, потом люди. А теперь — вот снова.

— Вы говорите о Лиззи?

— Я говорю обо всех, — тихо проговорила женщина. — Люди здесь… исчезают.

Смит не дожидаясь конца ее фразы:

— Вы хотите сказать, что в этом доме… происходит что-то странное?

Мод усмехнулась, но уголки губ дрогнули, выдавая нервозность.

— Я хочу сказать, что это не первый раз.

— Что не первый раз? — уточнил Алексей

Мод смотрела на мужчин так, будто уже знала, что они не поверят ни единому её слову.

— Здесь всегда было не так, как в других местах, — тихо начала она. — Этот дом… он дышит. Вы можете сказать, что это ветер, что это сквозняки. Но когда вы слышите шаги за спиной, а обернувшись, никого не находите, тогда что?

Алексей чуть склонил голову.

— Тогда я думаю, что это воображение.

Мод медленно покачала головой.

— Я знаю, что слышала. И не только я. Лиззи тоже слышала.

— Что именно она слышала? — голос Смита зазвучал выше.

— Она… знала, что в этом доме некоторые вещи нельзя игнорировать.

— Нам нужно, конкретно знать, чего боялась Лиззи, — довольно громко сказал Смит, его лицо было напряжено.

— Боялась? — Мод усмехнулась. — Она боялась остаться одной в темноте.

— Почему? — Смит делал записи в блокноте, прямо на ходу.

— Потому что она слышала шаги, чувствовала присутствие. — голос Мод дрогнул.

Алексей выронил улыбку. Мод посмотрела сердито:

— Вы никогда не чувствовали, когда в комнате кто-то есть, даже если её заперли?

Смит с нажимом:

— Нет. Можно как-то поконкретнее…

Мод резко перебивая:

— А Лиззи чувствовала.

Алексей чуть подался вперёд:

— Вы хотите сказать, что она кого-то боялась?

Мод улыбнулась:

— Я хочу сказать, что она знала, что за ней наблюдают.

Алексей сквозь улыбку, желая уже закончить этот бессмысленный разговор:

— Вы можете говорить конкретно, и без фантазий?

Мод сжала руки в кулаки:

— Вы пришли сюда искать убийцу, верно?

— Да, — кивнул Смит.

— Тогда не тратьте время на меня, — она посмотрела на них с вызовом. — Лучше спросите тех, кто ночами ходит по этому дому.

Алексей медленно кивнул несколько раз:

— И кто ходит ночью?

Мод усмехнулась, но не в ответ на его вопрос. Она тихо прошла к столу, не спеша, как если бы решала, что сказать, чтобы не слишком раскрыть свои карты. Лампа над головой едва горела, её свет, не имея силы, лишь слабым пятном освещал пустой стол и тени в углах.

— Те, кто когда-то здесь жил. И те, кто не могут уйти. Этот дом помнит их.

Взгляд Мод был направлен в никуда. Смит продолжал медленно разгуливать по библиотеке, а Алексей оставался неподвижным, внимательно следя за женщиной. Он чувствовал, что в её словах есть нечто большее, чем просто рассказы о призраках. Есть что-то нелогичное.

Смит на мгновение остановился и повернулся к ней, его взгляд был настойчивым, почти злым:

— Призраки, вы хотите сказать?

Мод вздохнула, облизнув губы, как будто ей было трудно говорить об этом.

— Призраки? Может быть. Я не знаю, как это называется.

Алексей сделал шаг вперёд, он ловил догадку за ускользающий хвост:

— И если Лиззи боялась, почему она не ушла?

Мод не сразу ответила, её пальцы начали нервно теребить края передника. Она вглядывалась в пол, словно пытаясь скрыть какую-то внутреннюю борьбу.

— Лиззи… — Мод наконец подняла взгляд, её глаза были полны какой-то скрытой боли. — Да. Она боялась этого дома. И она боялась того, кто здесь был. Но она не могла уйти, понимаете? Она полагала, что он не позволит ей уйти.

— Кто? — спросил с облегчением Смит, подходя чуть ближе.

Мод взглянула на него с молящим взглядом, секунду, и её глаза снова стали холодными и твёрдыми.

— Он. — Мод кивнула, как будто признавая очевидное.

Смит шагнул ближе, его лицо снова становилось жестким:

— Купец?

Мод резко дернулась, её взгляд казался испуганным, она посмотрела на дверь.

— Да, он.

Алексей тоже посмотрел на дверь и там он никого не увидел. Алексей переступил с ноги на ногу, его взгляд был уже менее скептичным:

— Вы хотите сказать, что у них были отношения?

Мод тяжело прерывисто вздохнула, глядя на дергающиеся тени на полу:

— Я хочу сказать, что она не была единственной. Лиззи была частью его мира, даже если она не хотела этого.

Алексей всё глубже вникал в её слова, понимая, что речь шла не о какой-то мистике, а о реальной власти, которую купец имел.

— Он убил её? — спросил Алексей, всё ещё пытаясь собрать все кусочки пазла.

За её спиной стена тихо заскрипела, как будто кто-то прошел по скрипучим доскам. Мод обернулась, но не увидев никого принялась расчесывать руку: Не знаю. Нет…

Алексей подошел к двери, открыл ее, за ней никого не было. Глянул — слуги и Генри Ллойд все еще были в другом конце. Он мягко захлопнул дверь.

Смит спросил, голос его был успокаивающим:

— Мод, почему вы переживаете? Купец же умер.

Мод нахмурилась, ответив без промедлений:

— Нет, не думаю… что он убил напрямую. Но её сломал. Она была слишком наивной. Он использовал её доверие, но не любил. Не так, как она думала. А когда она начала осознавать, что с ним всё не так, её это погубило. Возможно, если б она просто уехала, она была бы жива. Хотя, кто знает.

Мод сделала глубокий вдох, немного успокаиваясь, но её лицо оставалось напряжённым. Она обняла себя и снова перевела взгляд на дверь, стала легонько раскачиваться:

— Но при старом хозяине всё было иначе.

Смит, прислушиваясь, шагнул чуть ближе, делая очередную пометку:

— При старом хозяине? — уточнил он.

Мод кивнула, её взгляд слегка затуманился, и она сделала шаг к окну, как будто ищет ответ за стеклом.

— Да. Сэр Эдвард Винсент был не таким, как Ллойд. Он был другим, более честным человеком, честным даже в своих недостатках. Он много занимался благотворительностью, помогал людям, поддерживал всех, кто в этом нуждался. Да, он запустил дом, но он никогда не использовал людей. Он был хорошим человеком. Лиззи тогда было намного спокойнее и веселее. Хотя, они, конечно, тут уже были.

Алексей подошёл к полке с книгами, тени на полке слегка колыхались, как если бы кто-то невидимый медленно передвигал вещи на этом месте, но в библиотеке было пусто. Пальцы Алексея скользнули по корешкам.

— Он был другом купца? — спросил Смит, как бы строя огромный замок из разрозненных элементов.

Она кивнула, но её лицо оставалось мрачным, а тело было напряжено.

— Да. Он был другом. Джозеф Ллойд вел себя с ним совсем иначе, вечно надевал свою маску, такой добрый, внимательный, но все знали, что другие купцы от него страдали, он не останавливался ни перед чем. И стоило умереть Эдварду, то он и нам свое лицо явил. Снял уже с себя это дурацкое блаженное выражение лица. Хотите знать, кто его желал убить, тогда вам понадобится блокнотик побольше.

Глава 2.3

Смит выпрямился, его взгляд остался твёрдым, и он слегка кивнул.

— Пожалуй, на этом хватит, — сказал он, слегка отступив. — Позовите кого-то ещё. Мы продолжим позже.

Мод направилась к двери, поджимая губы, морщины у рта углубились, тень длинная изломанная, потянулась за ней как самый преданный пес, цепляясь за неровности пола.

Она не сказала ни слова, только кивнула, и этот кивок был похож на падение листа с дерева — неизбежный, тихий, почти незаметный. Она скользнула через порог.

Темнота поглотила ее фигуру и дверь за ее спиной закрылась со вздохом и шаги растворились средь сотен звуков и шорохов.

Алексей вытянул книгу с полки — переплёт оказался тёплым, разогретым комнатным воздухом, и чуть шероховатым, как старая кожа. На корешке золотое тиснение местами стёрлось, буквы поблёскивали неравномерно, а уголки обложки загнулись. Он медленно пролистал несколько страниц — бумага мягко шелестела, кое-где края чуть потемнели от частых прикосновений пальцев.

Алексей неторопливо перелистывал страницы, когда взгляд зацепился за странное пятно у самого сгиба книги. Бумага в этом месте выглядела неестественно – чуть пожелтевшая, с едва заметным буроватым оттенком, словно ее касалась жидкость, оставившая сухой след.

Он наклонился ближе. На свету пятно слегка поблёскивало, он приблизил страницу к лицу, почувствовал слабый, едва уловимый запах – что-то между горькими травами и сыроватым деревом.

Смит же стоял у книжного шкафа, чуть склонив голову, и медленно пролистывал блокнот. Свет лампы падал сбоку, обрисовывая чёткие тени на его руках, на страницах, на тонком карандаше, который он лениво постукивал по краю записей.

За дверью послышался скрежет — будто кто-то волочил по полу цепь.

Долговязый мужчина наконец переступил порог и застыл. Он стоял, не двигаясь, словно сливаясь с этой тишиной, пропитавшей комнату. Одежда его была изношена — рубаха в меловых пятнах, штаны выцвели. Он поднёс руку к губам, потёр их, его пальцы были покрыты коркой известки, он казалось, изо всех сил пытался скрыть своё недовольство.

Лампы, тускло горящие в углах, начали мерцать, едва справляясь с темнотой.

Смит сел за стол, карандаш в его руке тихо царапал по бумаге. Он посмотрел в дверной проход. Мужчина, будто не знал, куда ему поставить шаг. Смит кивнул, показав на пространство перед столом.

Мужчина перешагнул через несколько скрипящих досок, и его взгляд замер на столе.

— Ваше имя? — Смит, изучая блокнот, говорил сухо, устало.

— Джонатан, — ответил мужчина, рассматривая гостей.

— Вы знакомы с Лиззи? — спросил Смит, не поднимая взгляда, скользя карандашом по поверхности. Его голос был спокойным, но в нем звучала скрытая жесткость. Ответ он конечно знал, но реакции знать важнее.

Джонотан слегка прищурился и заговорил, его голос был низким и резким.

— Лиззи, — сказал мужчина, сплёвывая в угол, его голос пробивался через зубы, как грязный поток. — Ну, да. Жаловалась всё время. Шум какой-то, шептала про призраков. Жила как госпожа.

— Вы тоже в них верите? — уточняет Смит, глядя как Алексей усаживается в кресло.

— Что? В призраков? — он передёрнул плечами и слегка поднял уголок губ. — Слушайте, я вот что скажу: всё это глупости. Она всё время чего-то выдумывала. Вот говорила, что слышит шаги, что стены ходят. Я её слушал, и всегда не мог понять, почему она зацикливается на этом, когда весь дом, вся эта развалина, всё трещит, скрипит, всё старое. Этот Эдвард. Он запустил дом, прямо скажем. Занялся своей благотворительностью. И знаете, что было дальше? Он умер! Задохнулся тут в этом доме. Лучше бы следил за всем, а главное за слугами.

Он говорил так быстро, что слова спутывались и сливались, Джонатан слегка сжал кулаки, как если бы хотел сделать паузу, но не мог.

— Эти слуги — они тут все ленивые, — сказал он, глядя в сторону, где за дверью предположительно стояли несколько фигур — Знаете, весь дом был забит ими, без толку. Зачем им работать, если никто не приказывает.

Джонатан грустно усмехнулся:

— Этот Гаррет, он до сих пор тут главный, хотите мое мнение, он тут всех распустил.

Он с презрением усмехнулся, явно недоволен их поведением, и спешно продолжил:

— А садовник, всё переживал. Тоже слышал шаги, всякие звуки, говорил, что это призраки. И тоже задохнулся.

Джонотан сделал паузу, задумавшись, а потом, чуть покачав головой, продолжил:

— Ну а купец… Вроде держался, вида не подавал, но ночью заорал. Я прибежал, а тут ничего, как всегда, только он заболел. Пришлось врача вызвать, да что толку. Вина выпил и утонул в бокале, смешно. Он же сначала был такой активный, командовал всеми, он всех распустил. Оставил нескольких. Он сидел в своей комнате, как на цепи.

Джонатан покачал головой, обвёл взглядом корешки книг, как если бы надеялся найти какую-то подсказку в запылённых полках. Затем, с небольшой ироничной усмешкой, он продолжил:

— И этот наш новый, очередной хозяин, он будто ждал, как умрет купец. Приезжал сюда, восторгался, осматривал все внимательно, и уезжать не торопился, деятельность какую развел стоило братцу только на тот свет уйти, даже остыть не успел, и да он был когда умерли трое.

Смит выслушал его молча, лишь изредка делая пометки в блокноте. Его карандаш торопливо царапал бумагу. Пальцы Смита застучали по странице:

— Спасибо, — сказал он сухо, с едва уловимым намёком на благодарность. — Мы продолжим позже.

Джонатан нахмурился, словно ждал продолжения, но Смит уже отвернулся к Алексею, явно давая понять, что разговор окончен.

Джонатан кивнул, его длинная тень снова потянулась за ним, когда он повернулся к двери. Затем он вышел, и дверь закрылась с тихим скрипом, оставив после себя лишь колебание воздуха. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая только мягким шелестом страниц, которые Алексей продолжал листать.

— Что-то интересное? — спросил Смит, глубоко вздохнул, снимая напряжение с плеч.

— Возможно, — ответил Алексей, снова поднося страницу ближе к свету.

Смит кивнул, его пальцы снова заскользили по страницам блокнота, делая пометки.

Мужчина вошел в комнату с легкостью, не нарушая тишины, он был среднего роста, с прямой спиной.

Он остановился в шаге от стола, не бросая взгляда по сторонам, будто и так знал, где что находится. Затем медленно кивнул — движение плавное, выверенное, как всё в его манере.

— Гаррет, — представился он, голос был низкий, сдержанный, но без заискивания.

Смит оторвал взгляд от блокнота, медленно посмотрел на него, оценивая. Алексей тоже осмотрел Гаррета.

— Хозяин ждёт вас к обеду, — произнёс он ровным голосом, без малейшего оттенка приглашения или настойчивости. Это было просто заявление факта, не более.

Смит коротко посмотрел на Алексея, который всё ещё держал книгу в руках, задумчиво касаясь пальцами её переплёта, сунул ее во внутренний карман.

— Ну что ж, — протянул Смит, поднимаясь. — Раз нас ждут, не будем заставлять хозяина ждать, но затем снова продолжим.

Столовая встретила их запахами — жареного мяса, густого соуса, чего-то перченого, что впиталось в тяжёлые портьеры и старые скатерти. Воздух в столовой был плотным, насыщенным, как бульон, долго томившийся на плите.

Генри Ллойд сидел во главе стола, спиной к высокому тёмному окну, в котором отражались огоньки свечей. Он не шевелился, не ел, только слегка постукивал пальцами по столешнице, словно отмеряя секунды. Костяшки его пальцев были бледными, сухими, словно бумага, что слишком долго лежала на солнце.

Алексей сел, чувствуя, как стул чуть просел под его весом, будто устало подстроился под новую нагрузку. Смит расположился напротив, небрежно закинул ногу на ногу, взял вилку, лениво покачал её в пальцах, словно примеряя, стоит ли ей вообще пользоваться.

Еда уже ждала. Густая похлёбка, в которой тёмные куски мяса всплывали, как обломки затонувшего судна. Пышный хлеб с растрескавшейся коркой, что выглядел так, будто его только что достали из жаркой каменной печи. Вино — густое, тёмное, с поверхностью, что дрожала при каждом движении стола.

Алексей поднёс ложку ко рту, почувствовал, как горячий пар взялся за лицо липким, мясным дыханием. Вкус был насыщенным, чуть пересоленным, но обволакивающим. Смит ел неспешно, поднося куски к губам с той небрежной ленцой, которая бывает у людей, привыкших к долгим, вдумчивым обедам в тишине.

В какой-то момент Алексей поймал себя на мысли, что чувствует взгляд. Поднял глаза — Ллойд смотрел на него, не мигая, как смотрят на трещину в стене, которую только что заметили и не знают, насколько она серьёзна.

— Вы надолго здесь? — вдруг спросил Ллойд.

Голос его был низким, шероховатым, словно старый нож, что давно не точили. Смит положил ложку, медленно, давая себе секунду на ответ. В тишине столовой было слышно, как за окном порыв ветра забарабанил по стеклу, сжавшись в тонком завывании.

— Пока не знаю, — ответил он, протянув руку к хлебу. — Думаю, это зависит от обстоятельств.

— Тогда надеюсь, что обстоятельства у вас будут… быстрыми — Ллойд усмехнулся уголком губ, но взгляд его остался холодным.

— Мы должны разобраться, что здесь происходит, — спокойно сказал Алексей.

— Вы уверены, что здесь что-то происходит? — спросил Генри, его голос звучал так, будто он уже знал ответ, но хотел услышать его из чужих уст.

— Три смерти за короткий срок, — Смит положил вилку на край тарелки, его пальцы слегка постукивали по ручке ножа. — Это не совпадение.

Алексей хотел, что-то сказать, но поспешно закрыл рот куском хлеба.

А Ллойд немного дернувшись, от скрежета наверху:

— Тогда может, полиция в этих делах бессильна?

Алексей подцепил вилкой увесистый кусок мяса, покрутил его перед собой, будто изучая, а затем отложил обратно в тарелку:

— Я так не думаю.

Алексей перевёл взгляд на Ллойда. Он почувствовал, как в воздухе что-то изменилось — едва уловимый холод.

— А как ваш брат получил этот дом?

Ллойд задержал ложку в воздухе, словно вопрос остановил его на полпути. Вино в бокале дрогнуло, поймав блик свечи.

— Наследство, — сказал он после короткой паузы, — Значит, вы думаете, что мой брат… — Ллойд спотыкнулся. — …был убит?

Смит пожал плечами:

— Думаю, что вероятность этого выше, чем вам бы хотелось. Учитывая, что вы здесь живете.

— Эдвард оставил дом вашему брату, но они не родственники? — Алексей говорил медленно, будто пробуя слова на вкус, как вино.

Гаррет, стоявший чуть поодаль, переместил вес с ноги на ногу. Ллойд кивнул.

— А вы знали, что дом достанется вам? — Алексей чуть подался вперёд, изучая выражение его лица.

Глава 2.4

Гаррет стоял, как стоят старые фонари на безлюдных улицах — неподвижно, ровно, без намёка на скрытое напряжение. Его лицо было спокойным, даже немного скучающим, словно этот разговор не имел для него ровно никакого значения. В лёгком наклоне головы читалась привычная готовность слушать, а в опущенных руках — отсутствие тревоги.

Смит поднял глаза на Гаррета, движение было ленивым, неторопливым, но в этом взгляде был приказ. Гаррет вышел из столовой бесшумно, словно растворился в приглушённом свете. Дверь закрылась за ним мягко, без скрипа.

Смит вытащил блокнот не торопясь, словно давая собеседнику возможность осознать, что его слова будут записаны. Бумага хрустнула, когда он раскрыл его, пригладил уголки.

Ллойд чуть склонил голову, разглядывая содержимое своего бокала, словно пытался прочитать в нём ответ.

— Нет, они не были родственниками, — ответил Ллойд, его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась лёгкая напряжённость. — Эдвард был... другом. Доверенным лицом. Он оставил дом моему брату, потому что считал его достойным.

Ллойд провёл пальцем по краю тарелки, затем медленно поднял глаза, встретившись взглядом со Смитом.

— А на счет наследства мне, я знал, что это возможно, — произнёс он ровно. — Но я не знал, что это произойдёт так скоро.

Алексей поднял бровь, его пальцы продолжали теребить край книги, которую он всё ещё держал под столом.

— Достойным? — переспросил он.

Ллойд кивнул, его глаза стали твёрдыми, как камень.

— Да. Мой брат не был человеком чести. Он вел нехорошие дела, многих людей обманул, многих купцов разорил и задрал цены.

— А что вы думаете о слугах? — Смит не отрывал взгляда от Ллойда, он беззвучно провел карандашом по бумаге. Ллойд медленно поставил бокал на стол, его пальцы слегка дрожали.

— Слуги... — он замолчал, взгляд стал расфокусированным, словно он смотрел куда-то в прошлое. — Они... были преданы Эдварду. Но после его смерти всё изменилось.

— Изменилось? — переспросил Алексей, его голос звучал чуть громче, чем он хотел.

Ллойд кивнул, но его взгляд больше не был рассеянным — он стал твёрдым, будто застывшее стекло:

— Мой брат боялся их.

Ллойд поднялся медленно, но в этом движении читалась едва заметная резкость — будто он сдерживал желание уйти ещё раньше.

— Простите, мне нужно срочно выйти, — сказал он негромко, но в его голосе сквозило раздражение.

Не дожидаясь ответа, развернулся и шагнул в тень дверного проёма. Тяжёлая дверь с глухим щелчком закрылась за его спиной, оставив после себя только колебание воздуха и тонкий запах вина.

Детектив проводил его взглядом, затем повернулся к Гаррету, который уже вернулся и стоял неподвижно, с прямой спиной, словно неотъемлемая часть этого дома.

— Гаррет, нам нужно поговорить с вами. — сказал детектив, неторопливо провёл пальцем по краю стола, будто проверяя его гладкость.

— Просто несколько вопросов, — мягко сказал он.

Гаррет чуть склонил голову, в его движении не было ни страха, ни растерянности, только привычка взвешивать слова, будто крупицы муки в деревянной мерке.

— Конечно, — ответил он, голос ровный, как дорога без ухабов.

Алексей подался вперёд, рассматривая его:

— Кто из слуг был у Эдварда и остался до сих пор?

— Я, Элизабет, Мод и Джонатан.

— Расскажите о Лиззи, — негромко сказал Смит, внося имена блокнот.

Гаррет медленно моргнул, его взгляд коротко застыл, как будто он издалека вытаскивал что-то застрявшее в памяти:

— Исполнительная, тихая, с ней было просто. Во всяком случае при Эдварде.

Смит слегка наклонил голову:

— А с кем она дружила?

— С Мод.

Детектив остановил карандаш на полпути:

— А с Эдвардом?

— Они работали вместе. Он доверял ей ключи.

Смит взглянул на Гаррета с лёгким прищуром, его рука автоматически передвинула карандаш по бумаге:

— С кем-то еще?

— Не знаю, — проговорил слуга, и в этом было что-то неуловимо ускользающее.

Детектив царапнул что-то в блокноте, Алексей наблюдал за каждым словом, каждым движением.

— Перед смертью её что-то беспокоило?

Смит покачал карандаш в пальцах, разглядывая, как его остриё оставляет тонкие, почти незаметные царапины на краю страницы. Гаррет отвёл взгляд в сторону, туда, где тёмное дерево буфета отражало пляшущий свет лампы:

— Она кажется была в панике.

— Почему? — уточнил Алексей, откинувшись назад.

— Не знаю точно. Она видела призраков.

Смит провёл ногтем по бокалу:

— Видела?

— Да, — коротко, но в голосе Гаррета что-то дрогнуло, легкое, как свечное пламя при сквозняке.

— А вы? — губы Алексея расплывались в улыбке.

Гаррет едва заметно передёрнул плечами, как будто хотел сбросить что-то прилипшее, невидимое.

— Я тоже. Я видел призрака.

Детектив крутанул карандаш между пальцами, коротко кивнул, не сводя взгляда.

— Какой он?

Гаррет провёл языком по сухим губам, затем посмотрел в угол комнаты — туда, где сгустилась тень от книжного шкафа, опустил взгляд, словно вспоминая каждую деталь, провёл пальцами по рукаву, быстрым, рефлекторным жестом.

— Вначале он казался обычным. Стоял у стены, чуть в стороне. Ты смотришь — просто человек, только неподвижный, как будто ждёт чего-то. Но потом, он будто сливался с воздухом, с темнотой, с углами комнаты. Свет проходил сквозь него, но не до конца, — продолжал Гаррет, теперь чуть быстрее, будто старался не задерживаться на воспоминаниях. — Как если бы тело было не совсем реальным, а обтянутым чем-то тонким, полупрозрачным, как старая ткань. Иногда он светился — неярко, будто отражал то, что горело рядом. Когда он стоял в тени, можно было подумать, что это просто игра света, но стоило сделать шаг…

Гаррет сжал пальцы, едва заметно потирая ладонь о ткань брюк, будто стирая что-то. Тени на стенах чуть шевельнулись, вытянулись в высокие, узкие силуэты. Лампы, горящие в массивных канделябрах, трепетнули, и отблески заплясали на серебре столовых приборов.

— А что вы скажете о купце? — Смит слегка покачал бокал в руке, наблюдая, как густая жидкость тянется по стеклу, оставляя плотные дорожки.

Гаррет не сразу ответил. Он медленно потянул руку к графину, но не налил себе, а просто коснулся холодного стекла, словно проверяя, сколько в нём ещё осталось. Вино внутри тяжело скользнуло по стенкам, густое, с ленивыми бликами огня:

— Хороший друг Эдварда.

Гаррет перевёл взгляд на свечи. Огонь в них горел спокойно, не дрожа, но в комнате стало прохладнее, как бывает в осенний вечер, когда каменные стены долго держат в себе собранную за день сырость.

Смит перехватил блокнот удобнее, уголком страницы задел край скатерти — ткань чуть сдвинулась, образовав новую складку, которая мягко растеклась по столешнице, как застывшая волна:

— Гаррет, а что вы знаете о его делах?

Гаррет чуть повёл плечами:

— Дела?

— Ну да, как купца.

Гаррет выпрямился сильнее, сцепил руки за спиной, глядя чуть выше Смита, словно рассматривая что-то за его плечом.

— Вёл хорошо дела. Был успешен.

Глаза детектива пробежались по лицу Гаррета, задержались на вороте рубашки, на едва заметной складке у плеча.

— А Эдвард?

Смит пригубил вино, прищурился, оценивая вкус.

— Он был добрым, — коротко сказал Гаррет. — Всем помогал.

Алексей, не мигая, следил за каждым жестом Гаррета, напряжённо, сосредоточенно.

Вино в бокале Смита чуть качнулось, когда он поставил его обратно на стол:

— Ну что ж, — сказал он, поднявшись. — Проведите нас в комнату Лиззи.

— Конечно, — сказал слуга, наконец, и шагнул в темноту коридора, где воздух был плотнее, чем в самой комнате.

Смит и Алексей переглянулись, затем последовали за ним, оставляя за собой стол, свечи и дрожащие тени.

***

Комната Лиззи была чуть просторнее, чем у садовника. Углы тонули в тени, мебель стояла ровно, безлично, словно вещи не принадлежали человеку, а просто находились здесь, потому что так заведено.

— Ничего не убирали? — голос Смита звучал приглушённо, отражаясь от тяжёлых стен, впитываясь в ткань занавесок, которые чуть подрагивали от слабого сквозняка.

— Нет, оставили всё как было, — отозвался Гаррет.

Стол, простой, тёмное дерево. На нём керосиновая лампа — чёрный зев копоти на стекле, застывшие капли на металле. Рядом спичечный коробок. Он лежал рядом с лампой, в тени её стеклянного купола, будто спрятанный под ним, теперь почти слившийся с деревом — чёрный, закопчённый, матовый.

Алексей опустился на одно колено, заглянул в темноту под кровать. Вдоль стены пыль лежала плотным, пушистым слоем, слипшимися комками осела в углах. Но в центре доски выглядели почти чистыми, лишь тонкий рассеянный налёт ложился дымкой.

Алексей провёл ладонью по кровати, пальцы скользнули по гладкой, прохладной древесине, он медленно поднялся, шагнул к комоду, на мгновение задержался, изучая его. Деревянная поверхность матово поблёскивала в свете ламп.

Алексей провёл ладонью по гладкой поверхности стола, оставляя за собой едва заметную дорожку на тонком слое пыли. Ящик подался со скрипом, едва заметным, но цепляющим ухо, будто что-то нехотя сдавалось. Запах – сухой, тёплый, с лёгким оттенком мыла и застарелой ткани.

Сверху лежала хлопковая рубашка, простая, без отделки, плотная на ощупь. Под ней – тёмная юбка, тяжёлая, с грубой, почти шероховатой текстурой. Глубже – передник. Он хранил на себе следы работы: потемневшие места на завязках, небольшой жёлтый отпечаток на груди, крошечные разрывы на краях. Нижнее бельё — простое, хлопковое, белизна уже давно не та, ткань истончилась на сгибах.

И было там что-то твердое, Алексей нырнул руками под одежду и вынул небольшую шкатулку — деревянную, тёмную, с потёртыми краями. Медная брошка в форме листка, слегка позеленевшая от времени. Маленькое колечко с потускневшим камнем, цвет которого угадывался лишь при ярком свете. Пара черных серёжек с тусклым металлическим блеском, застёжки их немного разболтались. Со дна он достал цепочку и поднес ее свету. Она сразу же легла на ладонь с ощутимой тяжестью — серебро. Или даже платина? На изящном плетении висел кулон — чёрный, гладкий, с чуть закруглёнными краями. Оникс? Агат? Камень был отполирован так, что в нём отражался свет лампы, но не резким бликом, а мягко.

Смит тем временем осматривал стол. Провёл рукой по поверхности, отодвинул коробок спичек, заглянул под него. Подошел к окну и раскрыл.

Алексей продолжил искать в комоде. Пальцы коснулись полки, осторожно сдвинули край сложенной одежды. И тут же на ощупь наткнулись на что-то чужеродное – картон.

Он медленно вытащил коробок спичек, приподнял его, повертел в пальцах. Почти новый, не закопчённый, не тронутый дымом лампы.

— Ещё один, — негромко заметил он, кидая взгляд на Смита.

Тот приподнял бровь, запоминая находку, но ничего не сказал.

Глава 2.5

Алексей осторожно повертел коробок в руках, его поверхность была гладкой, без заметных повреждений, на картонной крышке ещё сохранялся лёгкий рисунок — изящные завитки, напоминающие застывшие волны. Он был глубокого темно-коричневого цвета, с золотыми буквами.

Алексей поднял второй коробок с поверхности стола. Сквозь тёмную копоть, скрывающую его поверхность, едва проступал цвет — светло-бежевый, тусклый, мягкий светлый цвет.

Дом дышал глухо, сдержанно, как старый вол, привыкший тянуть непосильную ношу. Сквозь стены, сделанные из тяжёлых каменных блоков и тёмных деревянных балок, исходила низкая вибрация, похожая на усталое урчание древнего зверя.

Алексей подошёл к двери, её тёмное дерево было отполировано тысячами касаний, но время не пощадило его — на поверхности виднелись тонкие, как капилляры, трещинки.

— Гаррет, — голос Алексея разлетелся по коридору, стелясь вдоль стен, как сизый дым.

В ответ — тишина, только где-то вдалеке тикали часы. Послышались мягкие шаги. Где-то за стеной вздохнуло дерево, отозвалась старая половица, скрипнув в недовольстве. Из-за угла появился Гаррет. Он выглядел бледным при свете лампы, на его лице лежали глубокие тени, подчёркивающие прямые скулы и тонкий нос.

В воздухе плыли запахи — древесная пыль, впитавшаяся в ковры старость, лёгкая горечь лампового масла.

Алексей перевёл взгляд на дверь:

— Где был ключ, когда нашли тело?

— Вставлен в замочную скважину, — Гаррет ответил спешно.

— С какой стороны? — говорил Алексей, осматривая замок.

— С внутренней, сэр.

Алексей медленно провёл пальцем по краю замочной скважины, ощущая её холодную, гладко сточенную поверхность. Ключ, торчащий в замке, потемневший металл, лёгкие потёртости на головке, следы времени, въевшиеся в него. Он вытащил его, покрутил в пальцах, оценивая вес, изучая мелкие царапины на бородке. Подушечки скользнули по ней, но она была гладкой, без пятен окисления, без царапин. Металл с натугой вошёл в старый механизм, поворачиваясь с сухим скрежетом.

Алексей перевёл взгляд на Смита, который стоял, слегка наклонившись вперёд, рассматривая окно. Его пальцы лениво крутили карандаш, а глаза оставались сосредоточенными, как если бы он был поглощён каким-то невидимым процессом. На его лице читалось только внимание приправленое лёгким раздражением.

— Дверь была заперта? — спросил Алексей, в этих словах пряталось остриё, готовое привести к настоящим ответам.

— Да.

Смит тщательно провёл пальцами по поверхности подоконника, будто разглаживая складки.

— Ключ был полностью вставлен в замочную скважину? — продолжая осмотр спросил Алексей.

— Да… — споткнувшись, добавил Гаррет — Наверно.

Смит сказал требовательно, неяркий свет от настенной лампы высвечивал резкие черты его лица, придавая Смиту почти мрачный вид:

— Проводите нас в комнату купца.

Тени скользнули по плечам Гаррета, тот молча кивнул и двинулся первым, мягко, как кошка, скользнув в полутьму коридора. Лестница перед ним растворялась в серых отсветах, приглушённые лампы рисовали длинные, рваные силуэты на стенах.

Алексей и Смит двинулись следом, их шаги звучали глухо, погружаясь в ворс ковра, будто дом намеренно проглатывал каждый звук. Запахи старого дерева, влажного камня и чего-то ещё — неуловимого, на грани восприятия — стелились вдоль стен.

Они подошли к двери, и Гаррет, не торопясь, вынул из кармана ключ. Его пальцы коснулись холодного металла, и тот, как старый знакомый, без сопротивления вошел в замочную скважину, скользнув с плавным шуршанием. Легкое движение, и дверь открылась, впуская внутрь полоску тусклого коридорного света.

Смит первым переступил порог, и темнота комнаты сомкнулась вокруг него, плотная, неподвижная. Алексей следом шагнул внутрь, воздух здесь был холоднее, чем в коридоре, будто стены хранили в себе застывшее дыхание. В глубине комнаты темнели силуэты мебели, но очертания терялись в полумраке

— Лампы, — коротко бросил Смит, протягивая руку к стене.

Гаррет шагнул вглубь и, не спеша, протянул руку к стене. Его пальцы легко нашли вентиль светильника – проверенный, привычный жест, отточенный годами. Раздался едва слышный шипящий звук, когда газ начал поступать.

Щелчок спички разорвал тишину, в темноте мелькнула жёлтая искра, и вот уже пламя мягко сжалось в ладони слуги. Он поднёс огонь к рожку лампы — мгновение, и пламя жадно лизнуло стеклянный купол, загорелся голубоватый огонек, который тут же размазался мягким, ровным светом. Тени метнулись к углам, скользнули по стенам, прячась от нового свечения. В воздухе поплыл тягучий запах — тёплый, с легкой пряной ноткой. Светлый коробок снова коротко хрустнул в его пальцах, когда он вытянул еще одну спичку, черканул о боковую поверхность. Огонёк вспыхнул резким, ярким языком, чуть затрепетал на кончике, отражаясь в полированной бронзе светильника, тени, прятавшиеся в углах, поползли вниз, растеклись за комодами, спрятались под массивными ножками стола.

Гаррет молча двинулся дальше, зажигая одну лампу за другой. Пламя колебалось, отражаясь в плафонах, тонкими бликами скользило по лакированной поверхности.

Свет проливался мягко, растекаясь по гладким столешницам и высоко вздымавшимся спинкам кресел. Ткань обивки выглядела нетронутой, плотные складки ниспадали без заломов.

Вдоль стен выстроились комоды и шкафы, их полированное дерево с трудом принимало пыль, оседавшую лёгкой дымкой. Латунные детали мерцали чистым, цельным блеском.

Дерево хранило запах лака, лёгкую терпкость, едва различимую, но настойчивую, смешанную с приглушённой сладостью масла.

Гаррет проверил пламя, чуть повернул вентиль — огонь вспыхнул ярче. Смит медленно повернул голову, прищурившись, словно взвешивал что-то в уме, затем кивнул в сторону двери:

— Здесь ванная?

Гаррет, стоявший чуть в стороне, едва заметно повёл подбородком, подтверждая.

— Зажгите свет и там тоже, — распорядился Смит, уже делая шаг в сторону. Гаррет послушно зажег свет и вышел беззвучно за дверь.

Смит прошёл в ванную комнату, а Гаррет исчез за дверью. Трепетные отсветы газовых ламп играли на изразцовых стенах, будто бабочки, застигнутые врасплох холодом вечера. Пол — в причудливой мозаике с резкими оттенками охры и кобальта, блестящий натертый. Ванна ослепительно белела на пьедестале, поблескивая серебром ножек.

— Что было найдено? — спросил Алексей, наклонившись к полу, рассматривая блестящую гладкую плитку. Пол лоснился.

— Бутылка, пустая и пустой бокал возле ванной. Больше ничего. Никаких следов.

Алексей провёл ладонью по краю ванны, ощутил холод отполированной поверхности. Его взгляд скользнул к небольшому столику у стены. Там, рядом с аккуратно сложенным полотенцем, сиротливо стоял пустой подсвечник.

— Тут довольно чисто, — буркнул Смит ложась на пол рядом с Алексеем.

— Это точно. Самое чистое место в доме.

Пламя на стенах чуть качнулось, будто кто-то невидимый прошёл по комнате, оставив за собой лёгкий порыв воздуха

— Если честно, я пока ровным счётом ничего не понимаю, — пробормотал Смит, рассматривая стены. — Я уже готов поверить в призрака.

— Тогда, я думаю, нам надо остаться на ночь и посмотреть на него, может, он покажется?

Алексей взглянул на Смита с улыбкой, потом вновь оглядел комнату.

— Согласен. — кивнул детектив.

Где-то в глубине комнаты жалобно скрипнула половица.

Газовые лампы на стенах потрескивали, отбрасывая длинные тени. Смит устало потёр шею, когда дверь тихо скрипнула. Она приоткрылась медленно, как будто раздумывала, стоит ли вообще открываться. Мод вошла, аккуратно притворив за собой. Она стояла на пороге, ссутулив плечи, В полумраке её лицо казалось бледнее, чем раньше.

— Знаете… — её голос дрогнул. Она замялась, обхватив себя за локти, и только потом, глубоко вдохнув, заговорила снова:

— Я хочу уехать. Мне страшно.

Смит медленно развернулся к ней:

— Почему?

Мод сглотнула, её пальцы вцепились в ткань передника.

— Я не могу здесь больше находиться.

Алексей задумчиво перевёл взгляд на Смита, затем снова на неё.

— Ты что-то видела?

Внизу снова что-то хлопнуло. Сквозняк прошёлся по лестнице, заставив пламя газовой лампы на мгновение наклониться, а затем выпрямиться, словно прислушиваясь. Мод нервно сглотнула, чуть передёрнула плечами, словно сбрасывая с них невидимый груз.

— Нет. Или… я не знаю. Но я слышала. Только что, опять эти странные звуки, я больше не могу….

— Мод, вы покажете нам комнаты слуг? — перебил ее Алексей.

Мод нервно сжала руки, пальцы побелели. Она стояла понуро — мышцы напряжены, губы чуть дрожат, взгляд метался между Алексеем и Смитом.

— Он… — голос её дрогнул, сорвался, но она быстро взяла себя в руки. — Он стал странным. Каким-то другим. Много пил. Всё время оглядывался, словно кто-то стоял у него за спиной. Я заходила к нему несколько раз, приносила еду… но он почти не ел. Гаррет неизменно приносил ему вечером вино.

Алексей чуть склонил голову набок, наблюдая за Мод с тем вниманием, от которого становилось неуютно. Его голос прозвучал мягко, но в нём было что-то, отчего Мод в комнате вдруг стало теснее:

— Я хочу, чтобы вы сказали, — медленно проговорил он, — вы когда-нибудь видели призрака?

Смит лениво прислонился к ванной, но в его взгляде не было расслабленности — только напряжённое ожидание, будто он следил за тем, как загнанный зверёк пытается выбраться из западни.

Мод замерла на секунду, словно решая, стоит ли отвечать. Пальцы её дрогнули, будто захотели снова схватиться за края одежды, но она передумала и сцепила руки перед собой.

— Нет.

Алексей не шелохнулся — облегчение или, может быть, слабая улыбка, спрятанная в уголке губ было ей ответом.

Тишина повисла густая, как кисель. Где-то внизу хлопнуло что-то, и дом ответил на это долгим, натужным скрипом, словно мстя за несдержанность.

Мод резко подняла глаза, и в них сверкнуло что-то почти злое, но тут же потухло, как искра в сгоревшей спичке.

— Вы не отпустите меня домой?

— Мы должны осмотреть твою комнату, — сказал Алексей буднично, речь будто шла о каком-то пустяке, никак не связанным с убийствами и смертями.

Глава 2.6

Коридор был залит приглушённым, тускло-янтарным светом газовых ламп. Пламя внутри дрожало, создавая зыбкие, растянутые тени, что скользили по стенам, цепляясь за резные деревянные панели.

Они вышли из комнаты Мод, и тишина коридора, влажная, густая, словно покрытая пылью времени, сомкнулась вокруг них. Когда Алексей и Смит шагнули за порог, тусклый свет коридора разрезал их силуэты, растянув длинные тени по полу.

За дверью, чуть в стороне, стояли двое: Ллойд с неизменной выправкой человека, привыкшего командовать, и Мод, ссутулившаяся, будто хотела спрятаться в тени. Её губы дрожали, взгляд метался, будто пытался зацепиться за что-то привычное и надёжное. Завидев их, она замерла, будто колебалась, стоит ли продолжать разговор.

Алексей негромко произнёс её имя. Голос его прозвучал мягко, но с едва уловимой требовательностью.

Мод подошла, оглядываясь, словно опасаясь, что за ними наблюдают. Алексей сделал шаг вперёд, его ботинок негромко скрипнул о деревянный пол. В свете тусклой лампы её лицо казалось осунувшимся, тени легли в морщины, сделав их глубже. Он заговорил спокойно, но в голосе его скользнуло что-то холодное, словно лезвие ножа:

— Гаррет, — Алексей опустил голос почти до шёпота, — Какой он? Как относился к Лиззи и Эдварду?

— Гаррет доверял Эдварду, боготворил его. Ну, еще бы. Эдвард в него много вложил, — продолжила она, опуская глаза к носку туфли, будто там было написано что-то важное. — Тот дал ему возможность жить под этой крышей, дал ему образование, инженер, кажется, его не было, когда Эдвард умер. И все этот чертов дом. Но когда дом осиротел, не знаю, Гаррет стал другим. К Лиззи он всегда был добр.

Молчание вытянулось, наполняя комнату вязким напряжением. Оно было густое, как пряный дым, стелющийся над костром.

Мод выдохнула, её пальцы дрожали, будто она держала невидимую чашу с водой, готовую расплескаться от малейшего движения.

—А садовник, что с ним, как он относился к Эдварду? К Лиззи?

За окном дождь стучал по стеклу, словно разбитые бусины катились по нему. Мод, опустив взгляд, провела ладонью по шероховатой поверхности подола:

— Садовник? Он и не знал Эдварда.

Она на секунду задержала дыхание;

— А Лиззи… Я думаю, он её любил. — Ну, конечно… — выдохнула она, чуть вздёрнув подбородок. — Она всем нравилась.

— А Ллойд, как он вам?

Где-то снаружи ветер ударил в ставни, заставив их жалобно скрипнуть. Мод глубоко вдохнула, словно ныряя в ледяную воду. Она отвела взгляд в сторону, её губы чуть приоткрылись, но слова не спешили срываться с них.

— Он… хороший человек, не похож на своего брата — сказала она тихо, сдавленно.

Смит чуть наклонил голову, сложив руки на груди.

— Проводите нас в комнату Гаррета.

Мод нервно стиснула пальцы:

— Да, конечно… — голос её был тонким, как натянутая нить. — Но ключа у меня нет. Все ключи у него.

Алексей настороженно посмотрел на нее. Свет фонаря качнулся, вытянув тени по стенам.

В комнате Гаррета пахло несвежим деревом, пылью и чем-то кисловатым, застоявшимся в воздухе. Смит мерил шагами пространство, словно вычерчивал невидимые линии подозрений.

Алексей поднял связку ключей с прикроватной тумбы, металл холодно блеснул.

— Одного не хватает, двадцать девять, на той связке, что в комнате Мод ровно тридцать, — пробормотал он, поворачивая их в пальцах.

Смит остановился, достал из кармана небольшой ключ, будто фокусник вытаскивает карту из рукава.

— Вот он. Я нашёл его у Лиззи в шкафу.

Алексей взял его, задумчиво прищурился. Свет от лампы скользнул по металлу, на мгновение задержавшись на царапинах у основания.

— Вы позволите?

Он надел его на связку, и металл тихо звякнул. В этот момент что-то где-то хрустнуло — не то старая доска, не то замерший воздух.

Смит наклонился к столу, легко постучал костяшками по толстой обложке книги:

— Ещё мы нашли вот это. Записки и коробок. Связку ключей.

— Думаю, этого достаточно. Надо созвать слуг. И Ллойда.

***

В просторной столовой давно потушили большую хрустальную люстру, лишь несколько тусклых бра на стенах и мерцание парочки свечей на длинном дубовом столе выхватывали из полумрака силуэты людей. Столовая была погружена в полумрак: огромные окна затянуты тяжёлыми бархатными портьерами цвета спелой вишни,

Слуги сидели — кто-то сжимал передник, кто-то нервно стискивал пальцы, за длинным дубовым столом, сидел мистер Ллойд, спина его оставалась прямой, но в глазах читалась усталость. Чуть поодаль застыла Мод, руки её дрожали, хотя губы были плотно сжаты. Рядом молодой парень — тот самый, что не так давно соскабливал облупившуюся краску с оконных рам.

Столовая, погружённая в полумрак, напоминала театр теней. Дрожащий свет газовых ламп бросал на стены искажённые силуэты собравшихся.

Смит стоит рядом с Алексеем, скрестив руки на груди, и молча наблюдает за собравшимися. Алексей расставляет ладони на столе, наклоняется чуть вперёд, гулко стукнул ладонью по столешнице, и от этого звука у слуг дрогнули плечи. Смит же слегка наклонился вперёд, сцепив руки на груди. Глаза его беспристрастно пробегали по каждому лицу, как будто проверяя, не выдаст ли кто-то себя одной лишь дрожью ресниц.

— Итак, — резко произнёс Алексей, и голос его будто пронизал воздух. — Мне надоело допрашивать вас. Мы поговорим начистоту. Начнём с вас Мистер Ллойд — единственный, кто выиграл от смертей, единственный, кто получил наследство! Видимо вы и убили их всех, чтобы обвинить призрака и отвести от себя подозрения!

— Это… чепуха. Разве мог я… — он споткнулся на полуслове, встретившись взглядом со Смитом, который стоял каменной статуей и сделал легкий жест головой.

— Но не мог ли кто-то ещё ему помочь? Мод, — он поворачивает голову в её сторону, — вы хорошо знали распорядок дня всех, не правда ли? Вам легко было направить подозрения в другую сторону. Или вы невольно помогли ему, что-то сделали по его просьбе, и сами не знали последствия? Ведь не только Лиззи, но и вы питали… особые чувства к хозяину. К этому хозяину! Ведь вы наведывались сюда к своему брату и могли с ней уже познакомиться.

Мод вскрикнула, будто её ударили:

— Нет!

В этот момент где-то наверху грохнуло — будто тяжёлый сундук упал на пол. Ллойд вскрикнул, схватившись за сердце. Смит, не отрываясь, наблюдал за Гарретом. Тот стоял неподвижно, но уголок его рта дёрнулся в едва заметной усмешке.

— Или же, возможно, — прервал тишину Алексей, — им помогли вовсе не вы, Мод? Может, соучастником оказался Джонатан? Ведь ему не нравилась Лиззи. Он ненавидел её и точно знал, что никаких призраков в поместье нет, — произнося эти слова, Алексей подчёркнуто посмотрел в сторону Джонатана.

Тот вздрогнул и поднял на Алексея взгляд, полный смятения. Высокий, с измождённым лицом, Джонатан будто хотел наброситься на Алексея. Когда он заговорил, в его голосе звучала и ярость и упрямство:

— Что за ерунда? Да, я считал, что вся эта «мистика» — лишь бредовые байки. Но это не значит, что я убивал Лиззи!

Алексей приподнял бровь и перевёл взгляд на Мод, сидевшую по левую руку от Ллойда. Она сжала губы, словно пытаясь сдержать ответ, прежде чем детектив задал свой прямой вопрос.

— Или всё-таки это были вы, Мод? — продолжил Алексей, медленно обойдя стол и остановившись за её стулом. — Ведь Лиззи вам доверяла, вам ничего не стоило украсть ключи Гаррета, а сегодня сказали нам так настойчиво, что ключей нет!

— Лиззи… говорила со мной о своих страхах, — прошептала Мод, не поднимая глаз. — И всё же… я никак не причастна к её смерти.

Мод судорожно выдохнула, ещё крепче вцепившись в край накидки, и в глубине её взгляда сквозила боль. Лишь громкий стук чего-то о стекло отвлёк всех на миг, и вдруг Смит, стоящий в стороне, вышел вперёд и кивнул Алексею. Ллойд, побелев лицом, на миг закрыл глаза, словно не смея дальше глядеть на разворачивающуюся драму.

В ответ Алексей только прищурился и обвёл взглядом всю комнату, задержавшись на каждом присутствующем. Откуда-то из-за дверей, ведущих в коридор, донёсся глуховатый стук, и несколько слуг повернули головы — но никто не встал, словно прикованные страхом.

Алексей ударил кулаком по столу. Звон ключей, брошенных на дерево, заставил всех вздрогнуть.

— Вот эта связка ключей указывает на убийцу, — сказал он, и металл громко звякнул, когда он положил кольцо с ключами на середину стола. — Это наша главная улика. На ней есть следы, которые всё объясняют!

Возле Алексея сидела Мод, её пальцы нервно поглаживали край фартука. Она покосилась на звенящие ключи с видимым волнением и пробормотала:

— У меня не было ключей от всех дверей…

Алексей прищурился и, скользнув взглядом по напряжённым лицам вокруг стола, сказал негромко, почти шёпотом, что, впрочем, прозвучало пугающе отчётливо:

— Странно… Ведь мы нашли связку ключей в вашей комнате.

Он задержал взгляд на Мод, чьи губы чуть дрогнули, но сразу переместил его на Гаррета:

— И в вашей, Гаррет, — негромко сказал Алексей, наклонившись ближе к нему. — Вам, управляющему, доверены все ключи в доме, не так ли?

Гаррет напрягся, но не терял самообладания:

— У меня есть ключи, только… это не моя связка.

Гаррет тряхнул рукой и швырнул на стол свою связку:

— Видите же, да? А в запасной 29 ключей, а здесь 30.

— Нетрудно догадаться, почему вам не хватало одного ключа, — сказал Алексей, глядя сверху вниз на Гаррета. — Потому что вы использовали его, когда убили Лиззи. Она не оставила свой ключ в двери — вам пришлось подменить его на свой, чтобы инсценировать несчастный случай.

Вся столовая мгновенно погрузилась в напряжённое молчание, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием людей и гулкими ударами стука сверху, то ли ветра, то ли злой воли, шатающей скрытые механизмы. Мод затихла, её нервное дрожание стало менее заметным, в ее глазах исчезла паника, и она выглядел, как человек, освободившийся от цепей, но все еще выглядела напряженной.

— Нет! — попытался перебить Гаррет. — Она сама потребовала у меня ключ, потому что потеряла свой.

— Она бы не рискнула остаться ночью в комнате, если бы потеряла ключ, — слабым голосом возразила Мод, всё ещё сжимая салфетку. — Слишком уж боялась…

Гаррет повернулся к ней, собираясь что-то сказать, но вдруг где-то прямо над их головами с громким звоном упала очередная железная деталь, и души людей сжались от жути. В углу один из слуг не удержался и зажмурился, сдавленно выдохнув.

— Механизм, — бросил Алексей, даже не взглянув на поднявшийся переполох. — Подобные механизмы вы использовали для отвлечения внимания. Запугивали всех призраком, которого якобы видели только вы, Гаррет. Вы ставили что-то, чтобы оно падало, устраивали свои маленькие фокусы. Сила тяжести и прочие вещи вполне знакомы профессиональному инженеру, вроде вас. Странно, что вы выбрали удушение, видимо, в дань памяти о вашем друге, да, Гаррет? Но пыль под кроватью вас выдала. Там кто-то прятался. Вы.

Тишину разорвал звон разбитого стекла — упала ваза. Мод зарыдала. Гаррет, наконец, дрогнул, его лицо почти ничего не выдавало:

— Она… сама уснула! Я тут не причем.

Алексей быстро вытащил книгу из внутреннего кармана, не задерживаясь ни на секунду.

— Это была её любимая книга, не так ли? — добавил Алексей, глядя на испуг Гаррета. “Джейн Эйр”, — произнёс он с едва заметной усмешкой, показывая книгу всем присутствующим. — Читала, глупышка. И вы все знали это!

Его пальцы моментально раскрыли страницы, и он срезал этот момент, как ножом, поднеся книгу почти впритык к лицу Гаррета. В воздухе повис запах старой бумаги и чего-то ещё, невидимого, но острого, как предчувствие. Гаррет резко вздрогнул, его глаза расширились, и он инстинктивно отступил назад, стараясь избежать этого невидимого удара, который вот-вот мог бы его поразить.

— И только вы знали, что она отравлена!

Алексей говорил спокойно, убирая книгу, но его слова разрывали тишину, будто каждое было метким ударом. Он наблюдал за Гарретом, который едва заметно сжимался всё сильнее, его тело становилось более напряжённым, а взгляд — более остекленевшим, как если бы он пытался удержаться от того, чтобы не сорваться.

— Вы использовали свою спичку, потому что боялись взять её коробок. Она могла проснуться. Вы зажгли лампу, и оставили коробок, у нее был другой,— Алексей произнёс эти слова медленно, с почти искусственным равнодушием, наблюдая за тем, как Гаррету тяжело дышать. Он заметил, как мускулы на его шее напряглись, как пальцы чуть сжались, будто он пытался удержать в себе ярость, которая вот-вот вырвется наружу. Гаррет молчал, но его лицо было искажено смесью раздражения и страха, глаза метались, как дикий зверь в клетке, пытаясь найти хоть какой-то выход. На лбу выступили капельки пота.

Алексей продолжил, будто не замечая этого внутреннего сопротивления, или, напротив, подливая масла в огонь:

— А купца убить было проще. Он вам доверял. Буквально пил из ваших рук. И дверь его вы свободно открывали и закрывали.

Гаррет стиснул челюсти. В его глазах зажглась искра злости, и его губы поджались, словно сдерживали невыносимую боль. Алексей продолжал, глядя на Гаррета и подойдя к нему, наклонившись, он говорил глядя Гаррету прямо в лицо:

— Вы не думали, что кто-то будет просматривать книги в библиотеке, верно? А вот за ванную переживали. Протирали её снова и снова. Что-то пошло не так? Яд пролился? Вино отправленное?

Алексей продолжал, не сводя с Гаррета взгляда, который теперь стал ядовитым, как сок змеи. Детектив смотрел с восхищением на разыгравшуюся сцену, забывая дышать от удивления.

— Вы всех перед смертью запугивали. Призраками. Которых якобы видели. Но что вам сделал садовник? Ведь он не убивал вашего друга? Или вы на нем опробовали свою методику?

Гаррет пролил усмешку на напряженное лицо:

— Садовника я не трогал. — Слова Гаррета были такими же твёрдыми и отчуждёнными, как морозная поверхность замёрзшего озера. Ллойд почувствовал, как его напряжённая поза рассыпается, и с каждым вдохом его тело всё больше наполнялось лёгкостью.

— Конечно, садовник действительно умер сам и развязал ваши руки, призрак, как удобно! И Лиззи отдала садовнику призрачные записки, которые вы ей написали, потому что только ему полностью доверяла, спасибо, я так и думал, — Алексей произнёс это с лёгким удовлетворением, как будто выстраивая пазл.

— И как я всё понял? — Алексей произнёс это с голосом, полным угрозы, словно хищник, готовый к атаке. Он стоял, не двигаясь, его взгляд был пронизывающим, как когти, готовые разорвать. — Вы единственный, кто видел призрака. И единственный, кто сказал, что купец был хорошим человеком. Все остальные говорили правду. А вы боялись. Боялись, что подумают на вас. Поэтому не хотели показывать плохое отношение.

Несколько слуг замерли на месте, недоуменно уставившись на него, словно столкнулись с чем-то нелепым. Ллойд с облегчением вздохнул, его тело постепенно теряло все следы напряжения, как если бы с него сняли невидимую тяжесть.

— Призраков не существует. — Алексей произнёс эти слова с особым акцентом, словно рвал ткань изнутри. — Но вы так хотели, чтобы мы в них поверили… что сами себя переиграли. Ведь одно дело звуки, шорохи, но изобразить правдоподобного призрака слишком хлопотно, вы не стали этим заниматься.

Он снял ключ, повертел его в руках, и когда взглянул на Гаррета, глаза Алексея были полны интереса, как у зверя, наблюдающего за своей добычей.

— А этот ключ, кстати, нашел господин детектив в комнате Лиззи, без него вряд ли бы что получилось, так что это ваша связка.

Смит настороженно наклонился вперёд, в его голосе чувствовалась лёгкая тревога.

— А как же он закрыл дверь с внутренней стороны?

Алексей ухмыльнулся, его ответ был полон загадочного смеха:

— Ой, давайте вы его арестуете, а я вам потом как-нибудь покажу.

Ллойд слегка поморщился, а затем его лицо стало спокойным, словно с него скинули весь груз.

Глава 3. Прямо перед глазами

Глава 2( продолжение)

— Я всего лишь вершил справедливость, — сухо сказал Гаррет.

Столовая дышала полумраком, свет газовых ламп едва касался стен, вытягивая на них длинные, прерывистые тени. Бархатные портьеры оставались неподвижными, словно застыли в ожидании последнего слова. Алексей провёл ладонью по столешнице, чувствуя её шероховатость. Затем медленно посмотрел на Гаррета.

— Ты убил, потому что чувствовал, что должен был, верно? Потому что полиция не сделала свою работу. Потому что никто не слушал тебя?

Слуги сидели ссутулившись, Мод опустила взгляд на руки, а Ллойд, казалось, окончательно утратил свою непробиваемую выправку.

Алексей двинулся вдоль стола:

— Ты знал, что Эдварда убили. Ты знал, что за этим стоял купец. И пусть он не запачкал рук. А заставил Лиззи сделать это. Но именно она принесла ключ, именно она повернула вентиль, именно она заперла дверь.

Где-то в углу треснула старая доска, но никто не пошевелился.

— Она не слышала, как он задыхается. Она не стояла под дверью, не слушала его последние вздохи. Она ушла. Купец сказал ей, что так нужно. Что это просто шаг. Она хотела верить, что потом он будет любить её всю жизнь. Что это небольшая плата за их счастье.

В глазах Гаррета мелькнула ярость.

— Но на этом все и закончилось. Он использовал её. Как использовал всех. Как инструмент, как оружие, как способ добиться своего. А потом выбросил, словно сломанную вещь.

Алексей посмотрел на Мод.

— Все думали, что Лиззи жила в роскоши. Что она была его избранницей. Что он осыпал её бриллиантами. Но у нее нет ничего. Ни золота, ни дорогих украшений. Только одно несчастное украшение.

Он повернулся к Гаррету.

— Ты видел, что она несчастна. Ты видел, что она уже расплатилась за то, что сделала. Но для тебя этого было мало. Ты хотел, чтобы она почувствовала то же, что почувствовал Эдвард. И ты добился этого.

Тени качнулись на стенах, когда он шагнул ближе.

— Ты оставил ей ту же смерть.

Гаррет сидел неподвижно.

— Ты знал её страх. Ты все продумал заранее, ты ждал под кроватью. Ты закрыл дверь, оставив её в комнате, наполненной керосиновыми испарениями. И она задохнулась. Как и Эдвард. Не прямо так, но все же. Тебе было это важно.

Гаррет улыбался, будто вспоминая что-то приятное.

— Но даже после этого оставался купец. Он всё ещё жил. Всё ещё ходил по этому дому, смеялся, говорил, делал вид, что мир принадлежит ему. Ты не мог этого вынести.

Алексей поднял со стола бокал, покрутил его в пальцах.

— Ты добавил яд. Он не заметил. Выпил, как пил всегда. Разница была лишь в том, что этот бокал стал последним.

— Ты думал, что наконец-то освободил этот дом. Что теперь всё кончено.

Гаррет чуть усмехнулся.

— Но призраки не уходят, Гаррет. Они остаются в стенах. В тенях. В нас. Ты надеялся, что полиция снова ничего не сделает и все так и останется. И знаешь, мне искренне жаль, что ты не нашел другой способ исправить несправедливость.

— Они заслужили это, — сквозь оскал прошипел Гаррет.

Снаружи завыл ветер, в коридоре что-то глухо хлопнуло. Где-то вдалеке тонко дрогнуло стекло, словно снаружи кто-то осторожно коснулся его ладонью.

Глава 3. Прямо перед глазами

Гул молотков, тяжёлый, как удары по костям, стук дерева о дерево, запах свежей краски — всё это смешивалось в хаос ремонта, которым Алексей руководил уже вторую неделю. Гостиница, доставшаяся ему в плачевном состоянии, наконец-то обрела шанс на новую жизнь — или хотя бы на отсрочку перед окончательным развалом.

— Честное слово, мистер Миллер, — проговорил плотник, вытирая пот с лба, — ещё немного, и ваш паб будет как новый.

Алексей прищурился, оценивая работу.

— Лишь бы не пришлось заново перестраивать, — бросил он, прислушиваясь к шуму работы.

В этот момент сквозняк ворвался в зал, гоня перед собой запах сырости и уличного дыма, а вслед за ним в дверях показалась худощавая фигура.

— Письмо для вас, мистер Миллер, — выдохнул он, протягивая запечатанный конверт.

Алексей машинально взял его, ощупал конверт пальцами гладя чуть осыпавшуюся восковую печать. Почерк был чёткий, уверенный, но буквы местами смазались.

Он разорвал печать и пробежал глазами первые строки.

“Эдвин, я не знаю, прочитаешь ли ты это письмо, но мне больше не к кому обратиться. Я знаю, что для тебя я давно не существую. Я в ужасе. Я уверена, что меня хотят убить.

“Я боюсь за себя и за свою дочь.”

Пальцы сами сжались на бумаге.

Сестра?

«Я живу в поместье семьи моего покойного мужа. Этот дом старый и гнилой, как те, кто в нём живёт. Пожалуйста, приезжай. Если я не ошибаюсь, то скоро они попытаются это сделать. Приезжай на платформу В Доркинг в понедельник к 12 часам, мы будем ждать тебя там.»

Алексей сложил бумагу, прислушиваясь к гулу ремонта.

— Что-то случилось, мистер Миллер? — осторожно спросил плотник, бросая на него косой взгляд.

Алексей сунул письмо в карман.

— Кажется, мне пора ненадолго уехать.

Комната матери встретила его запахом сырости и старых цветов. Сквозняк, словно живое существо, проскользнул в коридор, пробрался под дверь, шурша по коврам невидимыми шагами. Мать сидела в кресле, и холодно обдала Алексея острым взглядом. Лёгкий свет падал на её руки, подчёркивая тонкие пальцы и острые суставы.

— Что ты так на меня смотришь, Эдвин? Что-то случилось? — её голос был как всегда удушающий. Алексей развернул письмо, чувствуя, как бумага сухо шуршит под пальцами.

— Мне пришло письмо, — сказал он, тут же жалея об этом. — От моей сестры.

— Ах вот как? Значит, она решила вспомнить о семье? Конечно, когда что-то нужно.

Алексей стиснул зубы, подавляя раздражение, которое она, как всегда, умела вызывать в нём без особых усилий.

— Она пишет, что ей угрожают. Она боится за себя и за свою дочь.

— Глупости, — мать махнула рукой, видимо, она часто так отгоняла мысли о близких, — Как только она поселилась в том доме, она сразу начала рассказывать, жаловаться. Хотя я прекратила общение, но она писала письма тебе.

— Ты считаешь, что не стоит волноваться?

— Конечно, — Глаза ее снова встретились с его взглядом. Пустые, как затянутое серыми тучами небо. — Не трать свое время.

— Я понял твое мнение, мама.

— Знаешь, я все-таки думаю тебе…

Алексей вышел, не слушая: «Не важно что, но если кому-то нужна помощь, а он может помочь, то разве важно придумывает его сестра или нет. Либо я выясню, кто ей угрожает, либо я успокою ее».

***

Поезд дёрнулся судорожным рывком, стиснув железными зубами рельсы, захрипел, словно тяжелораненый зверь, выбрасывая из лёгких густой, едкий пар, и с лязгом остановился у платформы. Этот пар рвался из-под колёс, горячий, маслянистый, с гулким шипением, расползаясь по доскам платформы змеиными кольцами, стелясь низко, обволакивая сапоги пассажиров, прежде чем раствориться в сыром воздухе.

Платформа была узкой, забитой сгорбленными фигурами — люди текли сквозь белую пелену, как призраки, сжимая в руках чемоданы и баулы, кутаясь в воротники. Кто-то быстро шагал вперёд, кто-то топтался на месте, не зная, куда идти, — и все одинаково исчезали в плотной пелене угольного дыма.

Алексей вышел из вагона, пожимая плечами, разминая затёкшие мышцы, словно стряхивая с костей тяжесть дороги. Воздух здесь был насыщенным, влажным, пахнущим копотью и ржавым железом.

“Как выглядит эта сестра?” — пронеслось в голове. Было бы странно, если бы Эдвин просто прошёл мимо, не узнав её.

Но только одна женщина стояла в стороне, не двигаясь, словно её сапоги вросли в промёрзшие доски платформы. Она смотрела прямо на него — не так, как встречают близкого, скорее, как оценивают чужого.

Её пальто было застёгнуто на все пуговицы, высокий воротник прикрывал шею, руки спрятаны в перчатки — не только от холода, а так, будто она не хотела, чтобы их видели.

Но главное — она была не одна.

Рядом с ней стояла девочка.

Лет восьми, не больше. Хрупкая, но стоящая удивительно прямо, как тонкая свеча в порыве ветра. Волосы собраны в тугую косу, но одна прядь выбилась, прилипла к щеке.

Она не держалась за мать, не жалась к её боку, не прятала взгляд. Она смотрела. Прямо. Оценивающе. Почти изучающе.

— Эдвин?

Женщина произнесла его имя осторожно, с сомнением, словно опасаясь, что оно не принадлежит ему по праву. Её взгляд дрогнул, метнулся в сторону, а пальцы судорожно заскользили по перчаткам, расчесывая кожаную ткань.

Алексей кивнул.

Она выдохнула резко, коротко, сдавленно, словно держала воздух в лёгких слишком долго. Но почти сразу отвела глаза, будто испугалась, что кто-то заметит её слабость.

— Я боялась, что ты не приедешь.

Голос её зазвучал чуть громче, но всё так же осторожно, будто каждое слово могло оставить порез на языке.

— Я получил твоё письмо.

Она кивнула, но не подняла глаз, не посмотрела ему в лицо. Зато девочка не моргнув смотрела прямо:

— Ты правда мой дядя?

Голос её был ровным, без капли неуверенности, будто всё спокойствие, которого не хватало матери, досталось ей.

— Так говорят.

Алексей чуть улыбнулся, наблюдая за ней.

Эдит прищурилась, медленно склонила голову набок, словно рассматривая его под новым углом, словно он был головоломкой, которую она ещё не решила.

— Ты выглядишь не так, как я думала.

— А каким я должен был быть?

Она задумчиво поджала губы, хмуря тонкие брови, словно прокручивала в уме разные версии ответа.

— Старше. И угрюмее.

Алексей улыбнулся уголком губ.

— Пойдёмте, я думаю, ты увидишь меня более угрюмым, если замёрзну.

Эдит медленно кивнула, будто соглашаясь с этим аргументом. Сестра приподняла плечи, поёжилась, но молчала, испуганно озираясь.

Алексей повернулся к экипажам, а за его спиной платформа снова погрузилась в привычную суету. Люди проходили мимо, не замечая друг друга, растворяясь в густом воздухе.

Глава 3.2

Экипаж плавно накатывал колёса на размытую дождями дорогу, неумолимо сокращая расстояние до поместья, и казалось, что сама ночь — живое существо, затаившее дыхание. Внутри кареты — напряжённая, вязкая тишина, в которой даже редкий скрип кожаных ремней звучал слишком отчётливо. Алексей, до этого погружённый в свои мысли, вдруг вырвался из них, уловив движение: напротив, опираясь руками на колени, Эдит сосредоточенно разглядывала мутное стекло, за которым медленно текли мрачные пейзажи — деревья, чьи извивающиеся ветви напоминали сломанные пальцы, ржавые изгороди, заброшенные поля, чёрные, наполненные густой водой лужи.

— Что скажешь? — спросил он, позволив себе лёгкую улыбку, словно пробуя разрядить это вязкое, растянутое напряжение.

Эдит долго молчала, неотрывно всматриваясь в неясные очертания природы, скользя взглядом по этому спутанному, собранному наспех миру за окном, будто надеялась разглядеть в нём скрытую закономерность, разгадать неведомую формулу его несовершенства.

— Я думаю, что здесь плохая почва, — наконец произнесла она с забавной уверенностью, которая порой бывает у юных людей, которые не боятся ошибиться.

Алексей чуть приподнял брови, зацепившись за её рассуждение, и откинулся назад, давая ей возможность продолжить:

— Почему ты так решила?

— Земля здесь глинистая, — Эдит постучала ногтем по стеклу, и этот звук, лёгкий, но отчетливый, прозвучал как финальная точка её размышлений. — Вода не уходит. Видишь, как долго стоят лужи? А вон там, — она кивнула на извивающиеся, словно скрученные в судорогах, деревья, — растут редко и как-то… не так. Корни, наверное, не могут проникнуть глубоко.

Алексей усмехнулся, удивляясь:

— Думаю, ты права, — согласился он, внутренне подмечая, что Эдит еще не покрылась оболочкой страха, как ее мама, но надолго ли?

Эдит кивнула, словно подтверждая очевидное.

— Вот почему поместье разваливается, — сказала она спокойно, без тени сомнения в голосе.

Он взглянул на неё с неожиданным уважением, и восхищением.

— Ты наблюдательна, — признал он.

Эдит не отрывала взгляда от медленно размывающегося за стеклом пейзажа.

— Я просто вижу то, что другие не замечают.

Алексей перевёл взгляд вперёд — поместье уже вставало перед ними, массивное, тяжёлое, с тёмными провалами окон, с величественными колоннами, облупившейся штукатуркой, прогнившими деревянными панелями, которые коробились под натиском влаги. Старый дом, чьи стены будто сжались от своего возраста, удерживая в себе слишком много потерь.

— Думаю дом долго не простоит, — задумчиво сказала Эдит, её голос был безмятежен.

— Такие дома требуют постоянного ухода, — ответил Алексей, ощущая в её словах не только детский интерес, но и нечто большее. — Если их забыть, они разрушаются.

Эдит снова кивнула, и в этом жесте было не просто понимание — а какое-то разрешение.

— Дом умирает, — сказала она просто, прикрывая глаза.

Карета замедлилась. Они остановились у массивных ворот, и воздух наполнился тихим шелестом невидимых движений, влажная дорога гулко отзывалась под шагами. Алексей повернулся к девочке.

— Эдит, — спросил он негромко, вглядываясь в её спокойное лицо, — а ты знаешь, зачем твоя мама меня позвала?

Эдит посмотрела прямо на него. В её глазах была ясность.

— Потому что тебе не всё равно. Или она так думает.

Алексей улыбнулся, размышляя, специально от она так говорит или не?

— Может быть, ей действительно кто-то угрожает? Ты что-то замечала?

На секунду повисла пауза, но потом голос девочки, ровный и лишённый эмоций, разрезал тишину:

— Я замечала, что когда мама заходит в комнату, разговоры обрываются.

Алексей ничего не ответил. Но мысли пугающим роем вдруг закружилась в голове.

Дом возвышался перед ними, тяжёлый, мрачный, с пустыми глазницами окон, с облупившимися орнаментами дверей. Алексей бросил взгляд на Эдит — она стояла спокойно, не проявляя сомнений, но в её взгляде читалось предупреждение: ты можешь ещё передумать.

Но он уже сделал выбор.

Они вошли в дом, и холодный вечер уступил место тёплому, но зловещему уюту старинного особняка. Внутри было тепло, но воздух напоминал застоявшуюся воду в пруду — тяжёлый, липкий, с примесью старости и сырости, словно каждый вздох был пропитан историями давно забытых трагедий. Гостиную освещала большая люстра с изящными коваными элементами, но её свет казался приглушённым, будто лампы, старые и изношенные, задыхались в этой тьме.

Как только Алексей вошёл в столовую, на него разом поднялись несколько взглядов — настороженных, холодных, оценивающих. Теперь, когда дверь позади оставляла его в компании холодных взглядов и тихих голосов, Алексей понял, что все будет не так легко, как ему казалось.

Длинный обеденный стол, за которым сидела семья, был уставлен блюдами в старой керамике и украшен выцветшими салфетками. В воздухе витало напряжение, словно каждая ложка, скользящая по тарелке, нарушала некий хрупкий покой.

В этот момент в столовую вошла Эвелин Миллер, его сестра, та, кто по праву должна была быть хозяйкой этого дома. Но она не занимала главного места. Наоборот — она сидела ближе к краю стола, ссутулившись, с поникшими плечами, будто стараясь стать незаметной в этом холодном окружении. Её глаза метались, дыхание было сбивчивым, и казалось, что она ожидала нападения в любой момент.

Рядом с ней сидела Эдит, её дочь. Девочка, столь же наблюдательная, как и прежде, держалась спокойно — её тёмные глаза внимательно сканировали каждого человека за столом, словно пытаясь прочитать и запомнить все.

Алексей понимал, почему сестра боится. Она унаследовала поместье и судя по лицам сидящих за этим столом, никто из них не был рад тому, что судьба свела их в этом месте.

— Вы опоздали к обеду, мистер Миллер, это невежливо приезжать без предупреждения,— раздался холодный голос. Голос Лоуренса Кавендиша, младшего брата покойного мужа сестры, прозвучал так, словно он заучивал эти слова всю жизнь.

Именно, как его и описала сестра и именно на том месте. Высокий, сухопарый, с лицом, напоминающим вытянутый клинок, он сидел во главе стола. Его глаза были светлыми и бесстрастными, а голос — холодный, презрительный и в то же время вежливый, удивительно просто!

“Как будто это он здесь хозяин,” — подумал Алексей, наблюдая за его уверенностью и его неспешностью.

— Боюсь, дороги сейчас не в лучшем состоянии, — ответил Алексей спокойно, усаживаясь рядом с сестрой, на которую даже смотреть было жалко. Какой-то бесполезный спектакль, который явно играть у нее не получалось.

Лоуренс чуть склонил голову, но улыбка его осталась ледяной.

— Что ж, теперь, когда вы здесь, могу представить вам остальных, — продолжил он, произнося слова с такой же безэмоциональной строгостью, словно рассказывал о цветах на лугу.

— Сильвия Кавендиш, моя жена, — произнёс он, указывая на женщину, сидящую рядом. Её поникшая осанка и бледное, напряжённое лицо выдавали не только усталость, но и постоянное внутреннее напряжение.

“Она выглядит так, будто хочет исчезнуть. Боится? Или просто устала?” — подумал Алексей, пытаясь разгадать её молчание.

Сильвия лишь кивнула, избегая его взгляда.

— Теодор Харрис, наш кузен, — продолжил Лоуренс, переводя взгляд на мужчину с крепкими плечами, грубыми чертами лица и старыми ожогами на руках. Он ел молча, и его взгляд был глубоким и тяжелым. И этот взгляд остановился на Алексее и проник внутрь него.

“Молчун. Но наблюдательный,” — заметил Алексей про себя.

— Марианна Фокс, кузина, — добавил Лоуренс, поворачиваясь к яркой фигуре женщины, чей образ резко контрастировал с мрачностью остальных. Яркая, нарядная, с алыми губами и бокалом вина в руке, Марианна широко улыбнулась, но как будто за этой улыбкой скрывался хитрый и продуманный план.

— О, я так рада новому гостю, — произнесла она с легкомысленным смехом, который звучал неуместно. — Этот дом уже задыхается от скуки.

“Этот смех — нервозность? Или она просто много выпила?” — размышлял Алексей, наблюдая за её лицом, на котором читалось что-то скрываемое.

— И, конечно, миссис Аделаида, наша почтенная матушка, — закончил Лоуренс, произнося слова с нарочитой почтительностью.

— Но она еще спит, конечно, — добавил он с лёгкой усмешкой, словно подчёркивая хрупкость и бессилие этой фигуры перед лицом суровой реальности.

— И да, позвольте нам представить вам наших детей, раз уж вы здесь.

Он указал сначала на мальчика, сидящего у Сильвии, чьи глаза казались слишком уж безжизненными.

— Это Генри Кавендиш.

«Ему около десяти лет, и он унаследовал от отца то же отсутствие чувств. Его взгляд не выдаёт эмоций, но каждый его жест словно говорит: «Я всё вижу».» — вспомнил Алексей слова сестры.

Генри тихо кивнул в знак приветствия, и его голос, ровный и сдержанный, едва услышался за столом.

Лоуренс затем кивнул на девочку, сидящую в тени за Теодором, с аккуратно уложенными каштановыми локонами и сдержанными манерами.

— А вот это Кларисса Харрис, дочь Теодора.

«Ей всего восемь лет, но в её глазах уже читается нечто жестокое» — говорила про нее Эвелин.

«Добрый вечер, мистер Миллер».

Наконец, Лоуренс указал на еще одного ребёнка.

— И этот маленький наблюдатель, — произнёс Лоуренс, оставляя имя невысказанным.

Глава 3.3

Алексей повернул голову и встретился взглядом с мальчиком, который, спрятавшись за массивной спинкой стула, изучал его с молчаливым любопытством. Глаза ребёнка, большие, тёмные, мерцали в полумраке зала, словно он впитывал каждую деталь нового гостя, не теряя ни секунды.

— Как тебя зовут? — тихо спросил Алексей, наклоняясь чуть ближе.

Мальчик не сразу ответил. Он словно взвешивал, стоит ли раскрывать эту информацию. Потом, медленно, едва слышным голосом, произнёс:

— Лоуренс.

— Лоуренс Кавендиш, — уточнил Лоуренс, явно не придавая этому особого значения. — Младший сын моего покойного брата.

Алексей перевёл взгляд на Лоуренса, затем снова на Лоуренса. В глазах мальчика читалось любопытство, но и некая замкнутость.

— Лоуренс, — сказал Алексей с лёгкой улыбкой. — Ты давно здесь живёшь?

— Всю жизнь, — коротко ответил мальчик.

— И как тебе? Нравится поместье?

Лоуренс пожал плечами.

— Оно старое. Пахнет сыростью, а лестница скрипит, когда идёшь по ней ночью.

Алексей усмехнулся.

— Зато, наверное, тут есть множество интересных мест для игр?

Мальчик задумался.

— Иногда мы с Клариссой играем в прятки, но здесь слишком много темных углов. Не всегда знаешь, кто спрятался, а кто просто стоит в тени.

Алексей бросил взгляд на Лоуренса, но тот не проявил ни малейшего интереса к разговору, продолжая спокойно есть. Алексей снова повернулся к Лоуренсу младшему.

— А что ты любишь делать больше всего?

Мальчик посмотрел на него чуть оживлённее.

— Читаю. У бабушки большая библиотека. Там есть старые книги с картинками.

— Какие тебе нравятся больше всего?

— О путешествиях, — Лоуренс чуть склонил голову. — Хочу увидеть море. Говорят, оно огромное, как небо.

— А тебе нравятся детективы?

Мальчик кивнул, но не ответил. Внезапно он поджал губы и, словно испугавшись, отвернулся, уткнувшись в край стола.

— Дети быстро устают от взрослых, — сухо заметил Лоуренс, отрезая кусок мяса с тарелки.

Алексей не стал возражать, но чувство, что за этим молчанием скрывается нечто важное, не покидало его.

***

После ужина Алексей вышел в коридор. Дом дышал тяжёлым, пропитанным сыростью воздухом. Он чувствовал, как за ним наблюдают.

— Мистер Миллер, — раздался тонкий голос.

Алексей обернулся. В полумраке стоял Лоуренс младший. Его глаза блестели, но он держался уверенно.

— Ты что-то хотел сказать? — спросил Алексей.

Мальчик сделал шаг ближе. Теперь его лицо было чётко видно в неверном свете свечей.

— Вы должны быть осторожны, — сказал он едва слышно.

— Осторожны? С кем?

Лоуренс быстро оглянулся через плечо, словно проверяя, нет ли рядом взрослых. Затем снова посмотрел на Алексея.

— Со всеми. Но особенно с тетей Эвелин.

***

Алексей вошёл в комнату, пропитанную густым запахом затхлости и прелого дерева. Комната напоминала старый, пыльный ларец, забытый на чердаке: тесное пространство, наполненное тяжелым, неподвижным воздухом, насквозь пропитанным запахом лекарств, увядших трав и глубоко въевшейся сырости. Лампа с широким фарфоровым абажуром, источая тусклый, мутноватый свет, подрагивала от едва заметного движения воздуха, оставляя на стенах зыбкие, дрожащие тени.

В мутном свете лампы, словно последний всполох угасающего солнца, на пожелтевшей кушетке лежала Аделаида. Лицо её – пергамент, тонкий, потрескавшийся, с глубокими морщинами, в которых застыли тени времени. Глаза – как выцветшие зеркала, в них отражалось прошлое, но настоящее, казалось, ускользало. Пальцы, подрагивая, цеплялись за край одеяла, кожа на них восковая, будто давно утратившая тепло жизни.

Эдвин сел на край кушетки, чувствовал, как под ним прогибается изношенный матрас. Голос его – осторожный, негромкий:

— Добрый вечер, Аделаида.

Она моргнула, словно пробуждаясь из бесконечного сна, взгляд её метался, как тень на стене. И вдруг – улыбка, слабая, натянутая:

— Сынок…

Эдвин вздрогнул. Она снова моргнула, нахмурилась.

— Нет… нет… Это не ты… не тот… Или… а? – голос её – песок, уносимый ветром. – Он говорил мне… говорил… но я забыла…

Она замерла, а потом резким движением сжала руку Алексея. Костлявые пальцы – словно железные.

— Они идут… – едва слышно прошептала она, – шаги… шорохи… ты слышишь? Я слышу их каждую ночь…

Алексей напрягся. В комнате – тишина. Только огонь лампы трепетал, играя тенями на стене.

— Кто идёт, Аделаида? – спросил он, стараясь говорить ровно.

Она вздрогнула, зашлась в кашле – рвущемся, глубоком. Слюна на губах. Она не замечает.

— Они… шепчут… сынок, ты ведь слышишь их? Они рядом, да? – она смотрела прямо сквозь него, в угол комнаты, в темноту. – Они зовут меня… зовут…

Лёгкий холод прошёл по его спине.

— Кто зовёт вас?

Она снова вздрогнула, стиснула губы, будто борясь с чем-то внутри. Голос – едва слышный, но в нём – трещина, бездна:

— Эвелин… Эвелин забрала его… и с тех пор всё… всё стало не так. Мир… он перевернулся… видишь? Ты видишь?

Алексей видел только её – слабую, дрожащую, застывшую на границе двух миров. И вдруг – рывок. Её пальцы впились ему в руку, ногти оставили царапины.

— Я никого не вижу, мы одни тут.

— Они смеются… ты их не слышишь? Они знают, что ты здесь…

Она раскачивалась взад-вперёд, словно убаюкивая себя.

— Аделаида, все хорошо, тут никого нет, успокойтесь.

— Колыбель… колыбель, малыш… – её голос – ломкий, потерянный, – ты помнишь? Я пела тебе ее, когда родила.

Грудь её тяжело поднималась и опускалась, в ней – жидкий хрип, затухающая мелодия.

— Аделаида! – Алексей положил руку ей на плечо, но она лишь покачала головой, улыбнулась, будто что-то вспомнила.

— Теодор… — прошептала она, вспоминая, — Тень за спиной… Дышит тихо… ждёт… не любит, не прощает…

Её глаза забегали, наткнулись на что-то невидимое в углу комнаты.

— Марианна… — её пальцы подрагивали на покрывали. — Рука лёгкая… тёплая… А внутри — лёд… ломает, но не трогает… не пачкает…она смеётся… в бокале… красное… капает… не её… не её…

Аделаида сжала кулак так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Сильвия… стена… нет, зеркало… стекло трескается… но не ломается… не смотрит… не говорит… не видит… Полы скрипят… но иногда… тише, чем надо… кто-то ходит… когда никто не должен…

Её голос дрогнул, сорвался, но она продолжала:

— Часы… тикают… но не идут… стрелки… назад…

Она вдруг резко наклонилась вперёд, глаза расширились.

— Еда… не та… вкус другой… горчит… я знаю… я чувствую…

Её глаза замерли, пальцы дрогнули, а потом… замерли. Только губы продолжали шептать что-то невнятное, беззвучное.

Кажется она засыпала. Но голос – он всё ещё звучал, эхом ударяясь о стену:

— Колыбель… колыбель… — губы Аделаиды слабо двигались, а потом, будто из самых глубин памяти, родилась песня:

“Спи, младенец мой прекрасный,

Баю-бай, закрой глаза…

Ночь пришла, и тени вальсом

Окружают небеса…”

***

Алексей тихо закрыл дверь комнаты Аделаиды, словно боялся потревожить зыбкое, на грани реальности существование старухи. Воздух в коридоре был плотным, тягучим, пахнул пылью и чем-то чуть сладковатым — может быть, воском давно догоревших свечей. Он сделал шаг вперёд и внезапно уловил движение — тень скользнула по стене, лёгкий стук каблуков эхом разнесся по коридору.

Эвелин, стремительная, почти бесшумная, пронеслась мимо, её белое лицо мелькнуло в приглушённом свете, как вспышка. Волосы были собраны небрежно, несколько прядей выбились, прилипли к виску. Она шла быстро, но не убегала, скорее — старалась ускользнуть, остаться незамеченной.

Следом, гораздо медленнее, почти степенно, двигалась Эдит. В отличие от лёгкости Эвелин в её походке была тяжесть, манерность.. Она не догоняла маму — она просто шла за ней, зная, что та всё равно остановится. Лицо Эдит оставалось спокойным, но в этой спокойности таилась жёсткость.

Глава 3.4

Алексей проснулся резко, без перехода между сном и явью, как будто кто-то выдернул его сознание из тьмы. Тяжесть осела в груди, не давая вдохнуть глубоко. В комнате было холодно, воздух казался застоявшимся, плотным, пахнущим древесиной, мокрым камнем и чем-то слабым, еле уловимым, возможно, воском от свечи, оставленной на ночь.

Он не сразу понял, что именно его разбудило, но потом услышал.

Глухой, тяжёлый удар, будто что-то мягкое, но массивное рухнуло на каменный пол. Затем—тишина. Неестественная, плотная, удушающая.

Он вскочил, ноги коснулись холодного пола, и по коже тут же пробежали мурашки. В ушах зазвенело, сердце сжалось в комок, отдаваясь тяжёлым пульсом в висках.

Дверь приоткрылась без скрипа, выпуская его в коридор, пропитанный запахом старого дерева, влажной штукатурки, выцветших гобеленов. Свет масляных ламп был слабым, едва цеплялся за резные панели, оставляя углы в полутьме. Затем он посмотрел вниз.

На каменном полу лежала Эвелин.

Он рванулся к лестнице, почти спрыгивая через несколько ступеней, приземлился на твёрдый пол и опустился перед ней на колени. Голова её была повернута набок, тёмные волосы спутались, закрывая лицо.

— Эвелин!

Она лежала на боку, волосы раскинулись вокруг лица, одна рука вытянулась в сторону, другая была подогнута. Кровь тонкой полоской стекала с виска, сливаясь с прядями волос.

Алексей опустился перед ней на колени, наклонился, прикоснулся к её плечу.

Тело тёплое. Она без сознания

Он приподнял ей голову, аккуратно развернул, проверил дыхание. Оно было ровным, хоть и слабым. Пульс тоже был.

— Помогите! — резко крикнул Алексей, его голос эхом разнёсся по дому.

На верхней площадке лестницы появилась тёмная фигура. Лоуренс Кавендиш. Полностью одет.

Он стоял, опираясь на резное перило, и смотрел вниз, на сестру Алексея.

— Что случилось? — его голос был ровным, спокойным.

— Она упала. Нужен врач.

Лоуренс не стал задавать лишних вопросов. Он лишь слегка повернул голову.

— Гаррис!

Слуга тут же вышел из тени у дальней стены.

— Беги за доктором Харпером. Немедленно.

Гаррис кивнул и исчез за дверью. Алексей снова посмотрел на Эвелин.

Она не очнулась. Дыхание оставалось прерывистым, губы чуть приоткрыты, ресницы неподвижны.

— Перенесём её в комнату, — сказал он, не поднимая взгляда.

Лоуренс без возражений спустился по лестнице и наклонился, чтобы помочь.

***

Эвелин оставалась без сознания. Дыхание было ровным.

Сильвия Кавендиш зашла в комнату, закутанная в тонкий халат, бледная, но, как обычно, молчаливая. Она стояла у изголовья, не касаясь Эвелин, но взгляд ее выдавал напряжение.

Марианна Фокс появилась спустя несколько минут, запах духов и вина шел от нее волной, и ее лицо выражало живой интерес:

— Господи, кто-то решил избавиться от бедной Эвелин? — проговорила она, склонив голову, изучая картину перед собой.

Алексей не удостоил ее ответом. Теодор Харрис пришел последним, остановился в дверях, сложил руки, окинул всех своим тяжелым, молчаливым взглядом, но ничего не сказал.

***

Доктор Харпер был пожилым человеком, сухим, высоким, с жёсткими чертами лица и бесстрастным взглядом. Войдя в комнату, он ни на кого не посмотрел, сразу направился к Эвелин, опустился рядом, взял ее за запястье, нащупал пульс, быстро, но аккуратно ощупал запястья Эвелин, проверил суставы, чуть наклонил её голову, изучая кровь у виска. Прислушался к дыханию, приподнял веки, следя за зрачками.

— Переломов нет, — сказал он спустя несколько минут. — Ушиб сильный, но серьёзных повреждений не вижу. Головная боль, слабость, возможна дезориентация.

Доктор Харпер закатал рукава, аккуратно сложил манжеты, чтобы не испачкать их, и наклонился над Эвелин. Его пальцы, длинные, сухие, со слегка выступающими суставами, скользнули по её виску, осторожно раздвигая спутанные пряди волос.

— Фонарь, — коротко бросил он.

Гаррис торопливо поднёс керосиновую лампу, её стекло было мутным, с копотью, но свет достаточно ярким, чтобы освещать рану.

Он вынул из сумки небольшую фляжку, открутил крышку. Запах спирта ударил в нос. Харпер смочил вату, потёр её между пальцами, затем осторожно прижал к ране.

Эвелин не пошевелилась. Достал из своей сумки маленькую жестяную баночку, открыл её ногтем. Внутри был густой, коричневатый бальзам с резким, травяным запахом.

— Обеззараживает и заживляет, — бросил он в ответ на хмурый взгляд Алексея.

Кончиком пальца он аккуратно нанёс мазь на рану, распределил тонким слоем, затем достал из сумки свернутый бинт. Лоскут белой марли лёг на кожу, доктор ловко, без лишних движений, закрепил его, обмотав бинт вокруг головы.

— Это должно остановить кровотечение, — заключил он, снова проверяя пульс.

Алексей не сводил глаз с лица Эвелин. Она не отреагировала ни на прикосновения, ни на спирт, ни на бинты, ни на его голос.

Доктор выудил из сумки маленькую бутылочку с мутной жидкостью и поставил её на тумбу.

— Настойка. Облегчит боль, поможет уснуть. Дайте, когда очнётся.

Алексей взял бутылочку. Харпер взглянул на него из-под очков:

— Я не вижу следов борьбы. Ни синяков на руках, ни царапин.

— Но это не значит, что её не толкнули.

— Не значит. Но я врач. Моё дело — осмотр, а не догадки.

Алексей сидел в кресле у кровати, прислушиваясь к прерывистому дыханию Эвелин. В комнате было тепло, но холод не уходил из его пальцев. Доктор Харпер убирал в свою сумку бинты и стеклянные флаконы:

— Это может быть простая потеря равновесия, — произнёс он наконец, застёгивая сумку — Если в последние дни она чувствовала слабость, головокружение… Но да, я не исключаю, что её могли толкнуть.

Алексей не ответил. Он снова посмотрел на Эвелин. Веки её слегка дрогнули, губы сжались, но она не проснулась. Доктор достал карманные часы, щёлкнул крышкой.

— Она очнётся через несколько часов. Дайте ей отдых, постарайтесь не тревожить её расспросами сразу. Если появятся признаки лихорадки, срочно зовите меня.

— Вы пробыли здесь десять минут, — сухо заметил Алексей, скрестив руки на груди. — Не слишком ли быстрый осмотр?

Доктор Харпер застегнул свою сумку, бросил последний оценивающий взгляд на Эвелин и выпрямился.

— Всё, что я могу сказать, — произнёс он медленно, с расстановкой, — это сильный ушиб. Кровоподтёк на виске не опасен, дыхание ровное, температура в норме.

Алексей не сводил с него взгляда, скрестив руки на груди.

Врач продолжал:

— Если с ней что-то случится, зовите меня. Но я уверен, что ей просто нужен покой.

Дверь за ним закрылась, оставляя после себя тяжёлую, натянутую тишину.

***

Утро наступило, трясясь, как старая телега, что выворачивает на грязную дорогу после долгого простоя.

Густая, плотная тьма за окном сперва посветлела, затем приобрела мутноватый оттенок, растекаясь по стенам жидким, неохотным рассветом. Дом пробуждался лениво: где-то хлопнула дверь, заскрипели половицы в дальнем крыле, кто-то из слуг прошёлся по коридору, глухо шаркая подошвами по деревянному полу. Внизу загремели кастрюли, послышался короткий вскрик – кто-то обжёгся или уронил что-то тяжёлое.

Алексей не сомкнул глаз.

Он сидел в кресле у кровати, вытянув ноги вперёд, сжав пальцы так, что костяшки побелели. Глаза воспалённые, налитые усталостью, но веки даже не дрогнули. Он ни разу не поднялся, ни разу не позволил себе хоть на мгновение закрыть глаза, даже когда тиканье часов стало частью глухого, монотонного шума, который заполнял его голову.

Эвелин не просыпалась.

Она лежала неподвижно, дыхание ровное, спокойное, но слишком медленное. Она не вздрагивала, не шептала во сне, её пальцы не дёргались — будто она провалилась в глубокий, тяжёлый омут, откуда никто не мог её вытащить.

Когда слуга вошёл в комнату, склонился, шёпотом пригласил его на завтрак, Алексей задержался ещё на минуту. Он провёл рукой по лицу, будто стирая липкий слой сна, выдохнул и, бросив последний взгляд на так называемую сестру, медленно поднялся.

***

Атмосфера за столом была неправдоподобно ровной.

Словно ничего не произошло.

Лоуренс Кавендиш сидел во главе стола, не торопясь, методично намазывал масло на подрумяненный тост, как человек, для которого всё идёт по плану.

Сильвия, бледная, зажатая, двигала ложкой по тарелке с кашей, но ни разу не поднесла её ко рту. Время от времени она опускала глаза, теребила край салфетки, будто была здесь только телом, а её мысли где-то далеко.

Теодор Харрис сидел прямо, барабаня костяшками пальцев по краю тарелки, его взгляд был устремлён в окно, за которым серый утренний свет заливал мокрые от ночного дождя деревья.

Марианна Фокс опоздала. Она вошла позже всех, не торопясь, протянула руку к ближайшему стулу и опустилась в него плавным, ленивым движением.

— Ах, какая ночь, — протянула она, пододвигая к себе блюдо с запечёнными почками, как будто только что вернулась не с весёлого вечера, а из светского салона, полного сплетен и шампанского. — Надеюсь, у всех было приятное утро?

Лоуренс едва заметно приподнял брови, но ничего не ответил.

— Вы совсем не беспокоитесь об Эвелин? — Алексей не стал тратить время на вежливую болтовню.

Марианна посмотрела на него поверх бокала с чаем, её карминные губы чуть изогнулись.

— Конечно беспокоюсь! Бедняжка. Такое несчастье.

Алексей не отводил взгляда.

— Это случайность или кто-то помог ему случиться?

На мгновение в её глазах мелькнул интерес.

— Вы задаёте этот вопрос мне, мистер Миллер?

— Я задаю его всем.

В комнате стало тихо. Сильвия осторожно отставила тарелку. Теодор замер, его пальцы остановились на краю стола.

Лоуренс продолжал есть так же размеренно, но что-то в его лице изменилось:

— Возможно, вам стоит спросить у самой Эвелин, когда она проснётся? — наконец произнёс он.

— Разумеется, — Алексей откинулся назад, наблюдая. — Но пока что я вижу перед собой людей, которые ведут себя так, будто вчера ничего не произошло.

— Что вы хотите услышать? — Сильвия заговорила впервые, её голос был тихим, почти растерянным. — Что мы все потрясены и нам очень жаль?

— Только если это правда, — Алексей встретился с ней взглядом.

— Ваши намеки нам не нравятся, вы под нашей крышей, — вмешался Лоуренс, кладя нож на край тарелки,— опасно — делать поспешные выводы.

Марианна хмыкнула, прикрыла рот ладонью, скрывая усмешку.

— Ах, господа, — потянула она, склонив голову набок, — какая чудесная беседа за завтраком. Ещё немного, и мне покажется, что я снова в Париже!

Она разрезала кусок пирога на мелкие кусочки, но не спешила поднести к губам.

— Эдвин прав, — лениво добавила она, — странно, что мы тут сидим, будто ничего не случилось.

Сильвия медленно подняла глаза, её пальцы сжались на краю тарелки.

— А что, по-вашему, мы должны делать?

— Волноваться? — невинно предположила Марианна. — Или хотя бы изобразить тревогу?

Теодор, до этого молчавший, тяжело отставил чашку.

— Сплетни за столом не помогут вашей сестре, Миллер.

— Это правда.

Алексей вытер пальцы о салфетку, отставил тарелку и поднялся.

— Спасибо за завтрак.

Марианна подняла бокал с чаем, наблюдая за ним поверх стеклянного ободка.

— Не за что.

Алексей развернулся и вышел, чувствуя на себе взгляды. Но больше всего его занимал тот факт, что никто не спросил, как себя чувствует Эвелин.