Дёкчи

Атакан Адолини

На отвесных склонах сопки поросли пушистые мхи, пропитанные росой, и кучные цветы. Их бутоны колыхались под напором могучего ветра, щекотали обнаженные руки и голени. Трава, что росла рядом, неприятно колола и оставляла на коже едва заметные белые царапины. Ветер дул особенно сильно: под его напором травы причудливо извивались, а листья кустарников громко шелестели в унисон завываниям воздушной стихии.

Гида пробиралась наверх. Тропа заросла, и дожди смыли её, поэтому подъем проходил по достаточно крутому склону. Гида осторожно ставила половину стопы на выступ (для целой ноги было мало места), хваталась рукой за наиболее устойчивый камень наверху, переставляла вторую ногу и перебиралась дальше. Подъем был трудным. Ветер то и дело трепал волосы. Они лезли на лицо, в глаза. И чтобы их убрать, Гиде приходилось ненадолго останавливаться и стряхивать их.

Наконец, показалась вершина. Гида последним усилием ухватилась за наибольший камень и переставила ногу. Камень опасно накренился и был готов свалиться вниз. Но всё же устоял. А в глаза Гиды посыпалась пыль и мелки камни. Она затрясла головой и быстрым рывком перекинулась на относительно ровную поверхность. Перешагнула через кустарник и ступила на дорожку. Ухватившись за корни растущего на вершине деревца, Гида аккуратно пробралась к самому верху сопки. Долгий путь был окончен

Солнце медленно тянулось ввысь. Небо было залито приятным светом и теплом, обволакивающим весь обозримый мир. Внизу виднелись леса. Верхушки деревьев, сливающихся в общей массе зелени, поддавались ветру и качались в ту сторону, куда он их направит. Непроходимая тайга окружала Сопки Двух Братьев. Лишь с севера, вдалеке, виднелись крыши домов Большого Поселения лоцев. На востоке, за многие тысячи шагов, распластало свои берега море. На юге раскинулась страна никанов, что сейчас виднелась лишь тонкой линией на горизонте. А на западе, куда и устремила свой взгляд Гида, растеклась долина Манбо. Переливаясь бурными волнами, раскинув свои лапы-притоки, вдоль всего Восточного Побережья протекал Дракон-река Манбо. Его хребет был руслом, чешуя – бурными волнами. Своими притоками он охватывал все здешние земли. Хвост Дракона уходил на запад, его туловище пролегало вдоль царства Никанов, а пасть свою он разинул далеко на севере, у моря. Манбо был домом, был всем миром для народа Гиды. И именно на него она устремила своё внимание. Взобравшись на валун, Гида уселась поудобнее, прижавшись спиной к стволу деревца.

Всюду заполонили местность леса. Чащи и пролески смешивались, запутываясь в лабиринтах тайги. Воды Манбо едва виднелись сквозь листву деревьев и зелень елей. Проследив за рекой, Гида также легко отыскала и Болори, родное бируэ, которое только этим утром она покинула. Что-то было не так с этим местом, и Гида не могла понять, что же именно. Уже долгое время она наблюдала, прислушивалась к себе, но не находила ответа.

В Болори что-то чувствовалось.

Гида не могла описать себе то странное чувство, которое возникало тяжестью на груди. Что-то давило на нее, словно камень, повешенный на шею. Гида стала замечать, что чем дольше она находится дома, тем тяжелее ей становится. Появляется постоянная усталость, слабость.

Но самое ужасное, из-за чего этим ранним утром Гида бросилась на Сопку, было совсем другое. Она стала замечать, что любое взаимодействие с её семьей и односельчанами, отдавалось в теле странной болью. Словно птица, запертая в груди, пыталась выбраться и царапала изнутри.

Были ли эти ощущения раньше? Она не могла ответить достоверно, но ей казалось, что она действительно чувствовала нечто схожее. Но лишь сейчас это странное чувство стало её беспокоить.

Гида прожила всю жизнь в этом месте и так свыклась с этим ощущением, что только недавно осознала, что всё это время с Болори было что-то не так. Всего пару дней назад её семья во главе с отцом отправилась в соседнее бируэ в гости к родственникам. Поездка эта была тем еще событием, но с тех самых пор, как всё семейство вновь вступило на территорию Болори, Гида не могла отделаться от своих ощущений. Долгое время она пыталась отстраниться от них. Но в итоге сдалась и стала разбираться. Что так влияет на неё? Действительно ли дело в бируэ?

Несколько дней Гида ходила по лесу, отдаляясь от Болори. И с каждым разом она становилась лишь мрачнее. Странные ощущения в груди действительно ослабевали, стоило ей отойти на достаточно большое расстояние. Но стоило вернуться – и вновь тело пробивала боль, руки начинали трястись, а мир становился менее чётким. И этому не было ни конца, ни края. Лишь ночью, когда, как казалось Гиде, больше нельзя медлить, она собрала часть припасов и выдвинулась в путь, чуть солнца лучи показались из-за горизонта.

И вот почти время обеда.

Гида смотрит вниз, на долину, где прожила всю свою жизнь.

И сердце её сжимает страх.

Здесь, так далеко от дома, она чувствует себя на удивление легко и свободно. Но стоит взглянуть в сторону, где грудятся фанзы её родного бируэ, как эти ощущения возвращаются. И они окружали не только Болори и Манбо. Это нечто поглотило почти весь лес на западе от Сопки Старшего брата.

Ноги Гиды подкосились, и она наверняка бы упала, если бы не сидела на валуне, плотно прижавшись к стволу деревца.

Что это такое? Почему, глядя на эту долину, Гида чувствует расползающееся нечто, из-за чего появляется тяжесть в груди, мысли туманятся, а зрение теряет чёткость?

В голове Гиды не было ответа.

— Что мне делать? – подумала она, нервно потирая руки. – Что-то так влияет на это место, на бируэ, на мой дом…

Промелькнула мысль, из-за которой Гида продолжительно помолчала.

— Или кто-то так влияет… В любом случае, я не могу это просто так оставить. – А в голове в это время всплывали все новые и новые мысли. И каждая следующая заставляла задаваться всё новыми и новыми вопросами.

И Гида сидела так еще долго. Она перебирала темы одна за другой, пытаясь добраться до истины.

А в это время этот кто-то, кто так всполошил юную девушку, наблюдал за ее метаниями, рассуждая над тем, как скоро она попадет в его сети…

Первая глава

Небо гневалось. Оно метало искры, ругало землю непрерывным потоком дождя. Лес бушевал: деревья стонали шелестом желтеющей листвы, гнули свои ветки под градом водных стрел и ударами сильного ветра.

Все, что происходило за окном, пугало и настораживало. Но плотные задернутые шторы скрывали треск ненадежных ставен.

Крохотная комнатушка, ещё недавно в беспорядке, теперь была полупустой. Сейчас в ней умещались только узкая кровать с тонким одеялом, стол с подкосившейся ножкой, таз-умывальник и мутное зеркало. От стен отходили уже посеревшие обои, на которых пустила свою паутину плесень, с крыши капало.

Но даже эти не самые привлекательные условия, не делали эту комнатку менее уютной. Особенно в эту ночь, когда обстоятельства вынуждали покинуть гостевой дом поселения лоцев и уйти прямо в разгар бури.

Все вещи, раннее разложенные то на столе, то на деревянному полу, были сложены в плетеный короб, стоящий на кровати. Рядом с ним лежало копье.

А тотем сэвэна-покровителя стоял рядом. Он представлял собой условное изображение духа: узкое продолговатое туловище, голова с заостренным подбородков, «шапка» волос. Лицо сэвэна было вырезано неумело: острый нос, полоска-рот, правый глаз вырезан треугольником, а на месте левого красовалась царапина, похожая на след от когтей зверя. Сэвэн молчал, и это вызывало беспокойство.

Стоящая на столе масляная лампа освещала комнатку приятным теплым светом. Тени плясали в отсвете огня. Но тут пламя дрогнуло. За окном всё также гневалась природа, за стеной стучали старинные часы. Все было спокойно. Но что-то недоброе приближалось, и это чувствовалось.

— Шаманка, — раздался скрипучий женский голос за дверью. Шаманка сразу же поспешила открыть старухе-экономке, в чьем зове слышалась тревога. Женщина аккуратно взглянула своим слеповато-серым глазом в открывшуюся щель и просипела едва слышно. – Они уже здесь.

Всё застыло. Лоцы уже в гостевом доме, и осталось совсем мало времени на сборы и отход.

Старуха за дверью опасливо оглянулась и вновь заскрипела в щель:

— Они поднимаются.

Шаманка остолбенела. Что же делать? Если лоцы поднимутся, как бы она не старалась, спрятаться ей не удастся.

— Иди за мной, — дрожащим голосом проговорила экономка, доставая связку ключей.

Другого выхода нет – придется довериться старухе. Взвалив себе на плечи короб, шаманка схватила копье и тотем и быстрым шагом последовала за экономкой, семенящей уже далеко впереди. Они успели завернуть налево, прежде чем мужские голоса, смех, ругань, пьяные выкрики и нехороший лязг металла стали ближе. Лоцы поднялись на этаж. Шаманка ускорилась, поравнявшись со старухой. Поворот. И потом еще. Полупустые темные коридоры сменялись один за другим, спутавшись в загадочный лабиринт, по которому она брела, полностью доверившись экономке.

Вдвоем они добрались до двери, на которой висела табличка с непонятной надписью на лоцавском, старуха перебрала дрожащими руками ключи, достала один и вскрыла замок, пропуская шаманку к лестнице. Яростные крики преследователей не затихали, лоцы обыскивали каждую комнату, сея хаос и разрушения.

Шаманка спустилась к открытой двери черного хода, где стоял и курил местный слуга.

— Недоброе ты задумала, Марфа Петровна, — сделав несколько затяжек сигарой, проговорил в усы старик. Его пристальные глаза следили за шаманкой, словно за преступницей. – Не дело это – идти против хозяйского указа.

— Молчи, дурак, — выругалась экономка, закутываясь в шаль. – Вишь, девочка еще совсем, куда ей с мужиками тягаться. А ты же знаешь, они как выпьют, эх…

— Вот и неча ей было сбегать, раз уж не может тягаться. Сидела бы детей кормила, мужу рубахи шила или хоть помогала отцу по дому...

Шаманка не ответила. Прошагала мимо, глянув на старика мрачным взглядом.

Слуга неодобрительно цокнул языком и вновь затянулся. Старуха-экономка же, подняв одну руку, изобразила знак и печально вздохнула:

— Ну, беги, — проговорила Марфа Петровна. – Береги себя. Я буду за тебя молиться.

Шаманка улыбнулась.

— Надеюсь, ваш сэвэн услышит ваши молитвы здесь, так далеко от дома, и поможет мне. Спасибо за все, — с этими словами она поклонилась и побежала к кромке леса на севере. У гостевого дома слышались бурчания старика «Иш чо, нашего Боженьку с их сэвэнами равнять», причитание экономки и крики мужиков со второго этажа гостевого дома, выискивающих беглянку.

Шаманка бежала. Она спешно покидала поселение чужеземцев, прибывших с запада, пробираясь через лесные чащи. Сквозь завывания ветра и шум бури было слышно, как преследователи-лоцы, кричали ей вслед ругательства, обещая нагнать и убить.

И шаманка бежала, не останавливалась. Бежала прочь несмотря на то, что колючие лапы елей били по лицу, облетевшие ветки деревьев царапали кожу и хватали уже полностью промокшую одежду, а ветер растрепал волосы, которые теперь то и дело лезли в глаза. Дождь барабанил по голове, по коробу за спиной, по тотему. Сверкала изогнутая линия молнии, грохотал гром.

Протоптанная тропинка вдоль пролеска быстро оборвалась, закончилась у темной чащи, в которую шаманка и ступила. К этому моменту она уже с трудом переставляла ноги. Ботинки уходили в зыбучую тину грязевых болот ужасно быстро. Штаны начинали пропитываться грязью. Несмотря на это, она продолжала бежать. Нужно было найти хоть сколько-нибудь чистое место. Но застеленные пеленой дождя глаза едва ли могли разобрать, что находится за ближайшей елью.

Показались заросли бурундучьей ягоды. Ухватившись за тоненькую нить надежды, шаманка раздвинула колючие ветви кустарника и, пригнувшись, пробралась вперед. Небольшая поляна, окруженная стеной ягоды, превратилась в грязевое месиво. Шаги лоцев, заглушаемые дождем, стали звучать рядом, между облетевшими ветками показались две фигуры.

— Чёрт, куда она свернула? Ты видел? – раздался голос одного, более молодого преследователя.

— Не чертыхайся, — выплюнул другой, старший, потирая усы. – Далеко не ушла. Ты иди к лесосеке, я пойду к реке. Отсюда ей больше некуда идти.

Тут раздался шелест листвы. Шаманка в страхе отползла подальше, чтобы не быть замеченной. К двум лоцам подошёл еще один.

— Мужики, идемте обратно, — крикнул он, пытаясь перекричать дождь. – Хозяин велел всем вернуться. Сказал, пойдем искать на рассвете, когда буря уляжется. А то сейчас и сами ненароком поляжем. А ведьма эта, чёрт её дери, и сама загнется в такую погоду.

Старший вновь велел «не чертыхаться» и повел группу обратно к поселению. Шаманка дождалась, когда их фигуры скроются из виду, шаги совсем стихнут, и поднялась на ноги. К тому моменту дождь приутих, и она смогла спокойно найти укрытие. За бурундучьей ягодой, у оврага, скрывался вход в пещерные ходы. Туда шаманка и направилась.

Здесь можно было расслабиться: своды пещеры надежно прятали от разъяренного неба, а неприятели лоцы на время оставили поиски. Шаманка попыталась отдышаться. Сердце колотилось в груди, готовое выскочить. Осознание близкой смерти пробило до дрожи, заставило скрючиться тошнотой и подступившими слезами. Но она не издала и звука. Ей было не впервой убегать от смерти, несущейся за ней по пятам, поэтому она быстро восстановила дыхание. Уселась на землю у стены. Попыталась привести себя в порядок, но её старания оказались бессмысленными. Все руки были в уже присохшей грязи, одежда также была заляпана. Следовало сменить свой уже старый и запачканный костюм на более теплый и новый.

Шаманка потянулась расплести свои косы, что полностью растрепались из-за бега, но дотронувшись лица, увидела на пальцах кровь. Так сильно ветки деревьев расцарапали кожу.

Шаманка смотрела на кровь на своем пальце. Сначала безразлично. Но потом темные глаза всё же наполнились слезами. И она безуспешно пыталась утереть свои слёзы и кровь с лица куском чистой ткани халата, но и на ней, и на руках оставалось лишь кровавое месиво.

Отвела взгляд. И тут перед ней предстала тёмная фигура, возвышающаяся под сводами пещеры. Силуэт человека пристально следил за шаманкой красной искрой, которая обозначала его единственный правый глаз.

Шаманка задрожала, поджала тонкие губы:

— Ну, и зачем пришёл? Недостаточно было бросить меня в такой момент? Хочешь позлорадствовать? – выплевывала полные яда слова. На удивление спокойно, хотя внутри у нее клокотали гнев и отчаяние.

Тень наблюдала. Как хищный зверь смотрит на свою раненную жертву, осознавая, что бежать она уже не сможет.

— И что же ты молчишь? Смейся, давай! Я же знаю, что ты именно за этим пришёл! – она начинала выходить из себя. Голос повысился, глаза налились яростью. Хотя полные от слез обиды и разочарования они смотрели с грустью. – Или ты хотел, чтобы они прикончили меня? Что ж, очень жаль, что твои планы не сбылись.

Тень не двигалась. Её взгляд был направлен на фигуру девушки, жмущейся к стене.

— Ты здесь в безопасности, — успокоил сэвэн безразлично.

— О, спасибо, что уточнил. Я и так это знаю! – злилась шаманка. После пережитого последний, кого она хотела увидеть и услышать, это её покровитель. – Тебе следовало появиться раньше. Может, и не пришлось бы убегать в самый последний момент. Но нет же, у кое-кого есть дела поважнее, не так ли?! – съязвила она.

Сверкнула молния. В её свете тень словно приняла физическую оболочку. И шаманка на краткий миг увидела перед собой высокого мужчину. Его руки казались слишком длинными и походили на корявые ветки деревьев. Своими когтями он мог бы разорвать неслабую добычу. Он навис над ней громадой сверхъестественной силы, грозной и ужасающей. Сёакта. Один из сильнейших сэвэнов, охраняющий путь в царство Буни. Загрохотал гром.

— Да, у меня были дела важнее, — раздалось над головой. Сёакта злился, в его голосе слышалось раздражение. – И мы больше не поднимаем эту тему, тебе ясно? Завтра с рассветом отправишься к Сопкам Двух Братьев, а оттуда и до…

— Никуда я не пойду, — выплюнула шаманка, отворачиваясь. – Только не по твоему велению.

— О, ну, ты же знаешь лучше, куда тебе идти, — бросил Сёакта. – Поступай как хочешь. Но не зови меня потом на помощь.

С этими словами сэвэн исчез. Его фигура растворилась во мраке, оставляя после себя только тишину и холод…

Вторая глава

Проснулась шаманка все на том же месте в ужасно подавленном настроении. Воспоминания терзали её, заставляя все снова и снова возвращаться во вчерашний вечер.

Поднявшись, она осознала, что выглядит отвратительно: одежда вся в грязи, волосы торчат во все стороны, на лице царапины и ссадины, полученные от колючих елей и деревьев с облетевшими ветками. Решилась направиться к ближайшему водоему и умыться.

Шаманка покинула своды пещер и оглядела лес. Узнать эту чащу было не трудно: она оказалась у одного из выходов в подземный мир, который сама покинула когда-то. Совсем рядом, в паре сотен шагов к югу, находилось селение лоцев, к северу – лесосека и другое поселение чужестранцев. К западу протекала река Манбо, к ближайшему притоку которой шаманка и направилась.

Сейчас, когда лес прекратил бушевать, а небо больше не наказывало землю яростными стрелами молний и потоками воды, в лесу было легко ориентироваться. Тучи медленно тянулись над головой. Неслабый ветер качал кроны деревьев, листья пели мелодию уходящей осени, провожая последние теплые дни.

Сёакта молчал. Он почти всегда молчал, появляясь лишь изредка, но надолго. Чувства шаманки к сэвэну-покровителю были неопределенными: с одной стороны, она не отрицала, что нуждалась в нем, и не хотела его потерять. С другой стороны, Сёакта был причиной всех её бед, которые она пережила за последнее время. Из-за этой неопределенности она то хваталась за любую возможность поговорить с сэвэном, то радовалась, когда он молчал. Сейчас она злилась. Конечно, именно вчера недоброжелатели-лоцы нашли её. Именно вчера они отправились в погоню за ней. А дальновидный Сёакта, всегда предупреждавший о моментах опасности, решил промолчать.

Может, и хорошо, что в этот раз они вновь разругались. Сэвэн больше не будет ей докучать и лезть со своими указаниями. В это утро шаманка только и думала над этим.

Выйдя к притоку Манбо, небольшому ручью, она нашла небольшое местечко, где разложила все вещи, сняла уже старую, прохудившуюся и пришедшую в негодность одежду, и опустилась в воду. Бурлящая стихия обдала обнаженное тело холодом. Грязь с кожи и волос сразу же стала отлипать и растворяться. Ветки и листья, застрявшие в черных прядях, уносил вдаль ручей. Шаманка смывала всю грязь, понимая, что в следующий раз, если она не найдет нормальное укрытие на зиму, ей удастся помыться только через несколько месяцев.

Когда-то все было по-другому. Спокойно и безмятежно. Как и сейчас в лесу. Деревья, в чьих длинных стволах, возвышающихся до небес, виделись силуэты близких людей, едва колыхались под порывами прохладного ветра. Мелодия его завываний убаюкивала гнущуюся к земле траву, напоминающую о днях игры в такой же траве в далеком детстве. Круглая луна, ещё светящаяся на небосводе, и россыпь звезд, блестящих словно бисер, напоминали о беззаботных прогулках со старшим братом, когда раннее утро было также светло и приятно, а до дому было всего ничего. Где теперь этот дом? Затерялся в лесах и сейчас, вероятно, пустует. А молодость, полная глупой любви и безрассудства? Она тоже затерялась во времени и осталась далеко позади.

Шаманка смотрела на свое обнаженное тело в водах ручья. Оно, может, и не блещет красотой и свежестью, как у тех же девушек лоцев, только вступивших в свой рассвет, но тоже выглядит подтянуто. Но пусть тело было еще сильно, на лице запечатлелась вечная усталость. Под темными щурящимися глазами пролегли большие мешки, брови сведены к переносице, на лице виднеются множественные царапины, губы поджаты. Бледное лицо выглядит спокойным, но глаза выдают внутреннюю тревогу.

Шаманка видела себя каждый день. Каждый день видела одно и то же лицо, одну и ту же девушку. Но каждый раз не могла узнать себя. Было что-то абсолютно чужое в том лице, которое смотрело на нее из воды. Черты те же, те же шрамы. Но весь её вид был для неё чем-то чужим, инородным. Не принадлежащим ей ни сейчас, ни тогда.

Выйдя из воды, шаманка быстро натянула на себя свой тёплый костюм, что лежал в коробе, собрала свои вещи и направилась дальше. Путь её лежал к самой Манбо, а оттуда на север, к поселениям её народа.

Она разбежалась, и ноги принесли ее на продолговатый берег большой реки. Под подошвой ломались ветки, хрустели опавшие листья, превращаясь в труху. Над головой выли ели и облетевшие деревья. Они плакали по уходящему теплу, рыдали по пришедшим холодам и ненастьям. Природа погибала. И весь мир вокруг чувствовал присутствие этой смерти.

Берег был песчаным, но то тут то там встречались большие камни и валуны. В их щелях прятались засохшие травы, под их громадами ютились мелкие звери. Часть валунов была расписана резаком древнего человека. Уродливые, вытянутые личины глазели на окружающий мир, скалились на него. Она знала все эти лица. Знала, кому они принадлежат, кто их хозяин и что они скрывают. Но ей не было до этого дела. Она шла дальше, преодолевая расстояния.

Шёл дождь. Холодные капли стучали по камням, развозили грязь, превращая всё в болота слякоти. Шумела река. С неё тянуло тиной. Грязь и муть смешались в водах быстрой Манбо. Дракон-река всегда реагировал на настроение неба и отдавался её эмоциям. Небеса были неспокойны. В ответ большая река шумела раскатами пены, волны накатывали на берег, унося с собой песчаные гряды и мелкие камни. Она не планировала умирать. Она должна бы уже спать за толщей ледяной защиты. Но река бурлила и пенилась, распространяла запах грязи и сырости, подгоняла ветер и уносила вдаль.

Когда шаманка вышла к реке, всё успокоилось. Не было более слышно криков со стороны леса, река более не шипела на окружающий мир. Даже ветер замедлил свой бег.

Мир выжидал. Что-то должно было произойти, и вся природа вокруг всем своим естеством готовилось к этому. Но что должно случится? Камни безмолвствовали, ветер не завывал, река не давала ответов. Всё замедлилось, выжидая.

Мелькнула фигура. Красное пятно между валунами и голыми кустарниками. Фигура приобрела очертания мужчины, что складывал рыбацкие снасти и готовился к отплытию. Совсем рядом, вскакивая на накатывающих к берегу волнах, ожидала оморочка.

Шаманка хотела обратиться к мужчине, попросить доставить её до ближайшего поселения. Но тот неожиданно обернулся, и непроизнесенное приветствие застряло в горле тяжёлым комом. Перед ней стоял Аодан.

— Что ты здесь делаешь? – он заговорил первым.

Хотя внутри у шаманки все сжалось, и неприятная дрожь пробежала по телу, виду она не подала. Даже если бы она потеряла большую часть памяти, вечно незаинтересованное и отстраненное лицо Аодана со шрамом на виске она не забудет никогда.

— Ты откуда? Из какой хала? – осыпал вопросами он. Сейчас даже если бы хотел, не смог бы узнать её. Прошло очень много лет с тех пор, как они виделись последний раз. И много воды утекло. Все изменилось.

— Нет у меня хала, — проговорила шаманка отрешенно.

Она знала, что единственное, что хоть когда-либо интересовало Аодана – это порядок. В его мироощущении всегда были четкие правила, за пределы которых выходить не стоило. Мужчины охотятся и рыбачат, женщины следят за домом, дети играют, шаманы шаманят – все как у людей. И нахождение женщины посреди леса без мужа или отца было для него чем-то неправильным, а потому непонятным. Поэтому он так настойчиво интересовался:

— Быть того не может. Ты замужем? Кто твой муж?

Шаманка покачала головой и многозначительно указала взглядом на тотем сэвэна, что держала всё это время в руках. Тем самым она показывала свою связь с миром духов и своим призванием. Казалось, последние застало Аодана врасплох, он смутился и отошел, на лице читалось смешение непонимания и опасений.

Удивительные вещи творились с людьми, когда они узнавали, что она – шаманка. Отношение всегда менялось с презрительного и осуждающего на почитающее и опасающиеся. Аодан исключением не стал: он понурился немного, а потом, низко поклонившись, заговорил:

— Прошу, прости меня, не знал, что говорю с шаманом…

И потом, потупившись и понизив голос, Аодан продолжал: — Но не откажи невежде в помощи. Мой сын болен. Мы потеряли уже немало детей, и не хотим терять еще одного…

Эти слова… Произнесенные второпях, они скрывали за собой невероятная боль. Словно тихая молитва.

Аодан смотрит пристально. Его глаза прищурены, в них читается отрешение и отчаяние. Его лицо старо. Множество морщин теперь уродуют его. Шрамы, которые некогда были свежи и делали Аодана мужественным, теперь выглядели ранами. Как загнанный зверь, уже потерявший всякую надежду на жизнь.

Но она не видела его. Не видела Аодана, мужественного охотника, добытчика семьи, несчастного семьянина, который потерял надежду на продолжение своего рода. Она видела в нём юнца. Своего брата, молодого и веселого, для которого шрамы – не более чем отметина на коже, а жизненные тяготы – лишь короткий момент неурядицы. Её брат никогда не был жалким. Он всегда был отважным воином, готовым защищать свою семью. Но сейчас эта маска треснула. Аодан также молод и при этом жалок. Весь мир отвернулся от него, а он остался бороться со всеми несчастьями почти совершенно один.

— Я знаю, что никто нам не может помочь. Орокан говорил, что мы пошли против могущественной силы, и из-за этого мы никогда не сможем иметь детей. Я могу смириться с этим. Но Конгоро… После каждой смерти очередного ребенка, я вижу, как она теряет часть себя. Я не хочу, чтобы это продолжалось. Если у тебя только есть способ…

Дул сильный ветер. Только вчера весь мир был окутан во мрак, и дождь хлестал с ужасающей силой. Но теперь все лужи и грязевые болота покрылись ледяной коркой, а в воздухе почувствовалось приближение метели. «Кажется, уже и вправду идет снег», — подумалось шаманке, когда она увидела над головой Аодана первую снежинку.

Она понимала, что если согласится, то пожалеет. Она понимала все свои риски, что она может потерять. Но она была слабее этого взгляда, этой мольбы. Эти слова пробудили в ней то, что она хотела скрыть ото всех и никогда больше не показывать. Пробудили в ней Гиду…

— Я помогу тебе… — слова слетели с губ раньше, чем она смогла понять, что произнесла их. – Сделаю всё возможное.

Лицо Аодана еще оставалось таким же несчастным, но в темных глазах, полных глубокой печали, словно сверкнула искра надежды. И шаманка надеялась, что она сможет раздуть огонь веры в его душе.

Аодан поклонился, повел шаманку к оморочке, но на полпути обернулся, задал вопрос:

— Как я могу обращаться к вам?

— Айкин, — представилась шаманка. Аодан ненадолго замедлился, кивнул и начал спускать оморочку на воду.

Она не следила за ним. Её взгляд был направлен в пустоту. Потому что Айкин почувствовала его присутствие даже не оборачиваясь. Кожа на шее и руках покрылась мелкими мурашками, волосы встали дыбом, а ноги подкосились. Но усилием воли она смогла устоять.

Он был зол. Шаманка чувствовала, как горела его ярость, как буря бушевала в нём. Айкин чувствовала и продолжала стыдливо стоять к нему спиной.

— Что ты сделала? – выплюнул сэвэн полные гнева слова. Шаманка почувствовала, как он начал приближаться. Его сила, его власть над ней стала ближе, его фигура, теневая оболочка оказалась рядом.

— Я повторяю: что ты сделала? Гида! – прорычал он прямо ей на ухо, хватая за плечо. – Ты хоть понимаешь, что ты сотворила? Ты навлекла на нас огромную опасность!..

Лишь сейчас Айкин смогла найти в себе силы обернуться и посмотреть на своего сэвэна-покровителя. Хотя его лицо оказалось слишком близко к ней, шаманка смогла не увести взгляд и посмотреть на него со всей уверенностью, что у неё была.

— Не только же тебе это делать, Сёакта! – воскликнула она и выдернула руку из его цепких лап.

Оморочка была уже на воде, и Аодан жестом подозвал шаманку к себе. Оба уселись и отправились в путь по реке на север.

С кромки леса, у самого берега реки, недовольный Сёакта провожал взглядом свою шаманку и её некогда брата. У другого берега, дожидаясь своей временной подопечной, за плывущей оморочкой наблюдала Аями. Аджеха следил за ними с неба, чуя приближающуюся бурю и потихоньку вскипая от собственной злости. А в вышине за всем наблюдали Эндури, молча и безучастно дожидаясь развязки…

Третья глава

Волны бились о борта оморочки, подгоняемые ветром. Воды были неспокойны. Айкин чувствовала тревогу водной глади, чувствовала, как суетно готовилась она к наступлению холодов.

Аодан греб с усердием, преодолевая течение. Оморочка то и дело кренилась то на один бок, то на другой. При этом каждый раз коробы с рыбой, стоявшие здесь же, качались из стороны в сторону, грозя вывалиться за борт. Аодан подхватывал их и ставил обратно. Айкин не шевелилась. Она молча следила за своим сопровождающим. А он продолжал грести, пристально следя за дорогой.

Айкин будто бы впервые смогла взглянуть в его лицо и увидеть. Годы забирали свое. Лицо, некогда круглое и полное юношеской свежести, вытянулось, осунулось. Глаза потеряли былой запал и теперь смотрели на мир устало, безынтересно. В них читалась безысходность. Среди чёрных прядей волос Аодана Айкин смогла разглядеть проступающую седину. Его руки иногда без причины начинали дрожать, и ему приходилось крепче сжимать весла, чтобы не выронить их.

Айкин хотела взглянуть на него чистым взглядом: не сравнивать с тем Аоданом, которого она некогда знала. Но воспоминания то и дело появлялись перед глазами, не давая взглянуть на мир без наваждений.

Туман окутал весь мир. Айкин едва видела очертания берегов и лесного массива. А высокие сопки, что всегда усеивали горизонт, и вовсе потерялись в дымке. Ветер продолжал нагонять волны. Река уходила дальше на север, пропадая за Сопками Двух Братьев, что сейчас виднелись лишь темными пятнами.

— Болори находится у правого берега Манбо, — объяснил Аодан. Айкин не задавала никаких вопросов, но он посчитал важным уточнить. Оморочка опасно наклонилась, Аодан усиленно начал грести, и вскоре лодка выровнялась и вновь продолжила путь.

Айкин крепко держала в руках своё копьё и тотем. Деревянный идол проводил Сёакта в мир живых и позволял ему жить и наблюдать.

Сэвэн как раз вновь появился из ниоткуда. Встал тенью над Айкин и наклонился так, что их головы были на одном уровне.

— Не похож, — скучающе произнес сэвэн, пожимая плечами. Этот комментарий можно было оставить без ответа, но Айкин не смогла сдержаться:

«Что ты имеешь в виду?» — мысленно удивилась она.

Сёакта сразу же ответил:

— Мужественный? Храбрый? Главный добытчик в семье? – перечислял сэвэн скучающе. — Всё то ты про него рассказывала? Да не смеши! Вон как руки трясутся. Ему бы в дё сидеть, да супы варить, а не оморочкой управлять.

«Он волнуется, это простительно…»

— Простительно? Я видел множество людей, которые оказывались в ситуации намного более серьёзной. И разве же они так дрожали? Нет. К чему тогда эта жертвенность? Сидел бы дома над своим сыном. Может сжалил бы своего мучителя слезами.

— Эй!

Айкин сразу же закрыла себе рот, так как возглас прозвучал не в её мыслях. Сёакта недовольно цокнул, а Аодан удивленно воззрился на шаманку.

— Эм… Разве мы уже не на месте? – задала первый пришедший в голову вопрос. Справа уже виднелись очертания берега и небольшого поселения. Айкин знала, что это нужное место, но старалась не показывать это. Аодан обернулся и усиленно начал грести в ту сторону.

— Чуть не пропустил свой же дом. Вот…

«Сёакта!» — на этот раз Айкин смогла себя сдержать и не выкрикнуть его имя вслух.

— Что? Вот не надо так смотреть на меня! Ты тут плаваешь всю свою жизнь, как можно проморгать поворот?

«Его ребёнок при смерти. Ты бы тоже в такой ситуации был собранным?»

Наступившая после этого тишина была настораживающей.

А затем раздался смех.

Злой, скрипучий смех, разносившийся по всей округе, звенящий в ушах Айкин как гром. Задрожали волны. Туман сгустился, отрезая оморочку и её пассажиров от всего остального мира. Сэвэн смеялся, и чувствовалось в этом смехе и злорадство, и раздражение.

— О, дорогая моя, — ласково начал Сёакта, после чего издал еще один злой смешок. – Скажи-ка мне, а чего это твой братец теряет детей? Ах, да, забыл! Он же отнял женушку у Чунсэ! Насколько пнём надо быть, чтобы отобрать бабу у касаты-шамана?! Вот пусть теперь и страдает.

Айкин вжалась в сиденье оморочки. Одной рукой она крепче ухватила сиденье, другой – своё копьё. По телу прошла дрожь, но шаманка и не думала пытаться сбежать. Она не может.

Аодан не понимал, что происходит. Он оглядывался по сторонам, смотрел на шаманку. При этом не прекращал грести к берегу. Но вода бурлила и качала лодку на одном месте. Туман дрожал. А с неба градом сыпались капли дождя. Аодан пытался пробраться сквозь завесу дыма, пытался сдвинуть оморочку с места. Но его старания проходили даром.

— Ах, вот же ещё что забыл! Он не твой брат. Как я мог? Как жаль, что Гида умерла много лет назад… — вновь заявил Сёакта и рассмеялся.

— Хватит! – велела Айкин. Её уже не волновало, что Аодан или кто-либо ещё её услышит. – Успокойся. Мы затонем здесь из-за тебя!

Сёакта вновь зло посмотрел на Айкин. И в его взгляде, в его улыбке, читалось злорадство.

— Тогда прекращай эти глупости, Гида! Я же тебя предупреждал. Ты знаешь, за что Аодан и его женушка несут своё наказание. Хватит лезть в судьбы других и…

— Сёакта! — внезапно раздался голос Аями, и фигура сэвэна появилась у оморочки.

В этот момент волны стихли, и Аодан смог выровнять оморочку. Сразу же направился к берегу, оставляя позади двух сэвэнов. Айкин следила за духами, чьи силуэты терялись в тумане. Шаманка хотела понять, о чём ведёт разговор Аями, почему так резко ворвалась в их перепалку.

В это время оморочка была уже у берега. Аодан быстро спустился в воду и начал затаскивать лодку на сушу. Айкин тоже спрыгнула в воду и вышла на землю. Её взгляд был прикован к сэвэнам, оставшимся посреди реки. Из-за этого шаманка не заметила приближения нескольких людей к ним.

— Ты должен был быть дома до полудня, а вернулся почти к вечеру, — произнес знакомый голос, и Айкин против своей воли резко обернулась.

Это был Ака. Отец Гиды и глава их семьи.

Айкин сразу же узнала его, хотя мужчина перед ней мало походил на некогда её отца. Изранен и избит, Ака более не был тем охотником, хранителем семьи, которым был, казалось, совсем недавно. Теперь в движениях его свозила усталость, немощь была ему подругой. На суровом лице морщины дополняли узор его шрамов, а круги под глазами, делали их грустными и печальными. Но сейчас смотрел он недовольно, его взгляд был прикован к Аодану, который в спешке доставал коробы с рыбой из оморочки.

— Ама, — начал рыбак, неуверенно гладя на шаманку. – Я… Я встретил Айкин и… Ну, она сказала, что может помочь нам с Конгоро, мы долго добирались и…

Аодан растерялся и не мог связать слов. Айкин молча следила за разговором отца и сына. Ей было тяжко смотреть и слушать, как родные люди ругались. В один момент взгляд её устремился за спину Ака, и шаманка вновь обомлела.

За спиной главы семьи стояла, скрестив руки на груди, Тинхэ. Первая жена Ака и мать Гиды. Айкин была готова здесь же пасть на колени и разрыдаться. Прижаться к матери и, слушая её возмущения, рассказать о ужасах, которые пришлось пережить за эти долгие годы. Но неведомая сила удержала Айкин на ногах.

Тинхэ не была стара, но уже была старухой: морщины складками расползлись по её лицу, глаза опустились, потускнели. Она и в молодости не славилась красотой, волосы её всегда были редкими, жидкими, кожа грубой и твердой, а тело слишком слабым. Но годы забрали свое. И одевалась она соответствующе: носила длинные халаты, голову всегда окутывала платком и пряталась за ним. Характером она была строгой и деспотичной, в жесткой хватке держала всех домашних. Но и здесь сказывалось время – уже не могла Тинхэ контролировать всё. И это чувствовалось: в том, как пряталась она за спиной мужа, как боязливо озиралась по сторонам.

Айкин беззастенчиво рассматривала Тинхэ, а та в ответ рассматривала её. Взгляд женщины был прикован к шаманке. Видит ли она её? Видит ли годы метаний и загнанность? Видит ли прошлое? Видит ли Гиду?

— Мне кажется, или мы с вами виделись? – Тинхэ прищурилась, вновь и вновь она оглядывала шаманку, пытаясь что-то разглядеть. Но она не могла видеть. Ей не дано. Никому не дано.

— Возможно, — Айкин не врала, но и не говорила правду. На её горле всегда лежала пара рук, готовая задушить любой порыв раскрыть кому-либо правду.

Казалось, лишь сейчас Ака заметил шаманку. Он также оглядел её с ног до головы, и его лицо скривилось. Чувствовалась неприязнь и отвращение. Этот взгляд оставлял глубокую рану на душе. «Нет, он не знает, хватит думать об этом!» — вновь и вновь корила себя Айкин.

— Мой хороший друг и касаты-шаман Орокан сказал, что проклятие, которое лежит на моём сыне и его жене невозможно снять или ослабить. Ты ничего не сможешь сделать. Не стоит даже и пробовать. Тебе лучше убраться отсюда, — в словах Ака не чувствовалось ни уважения, ни страха. Он уже видел многое, и фокусы шаманки его не испугают.

— Орокан действительно знал, что это проклятие очень сильно, его нельзя так просто снять. Но я знаю метод, который Орокан просто не мог применить. К тому же мне нечего терять, поэтому я могу попробовать, — спокойно, даже слишком спокойно, произнесла Айкин, не мигая глядя в глаза Ака. Глава семейства смутился, но не подал виду. – От вас не убудет. А если же я смогу помочь, вы сможете дальше жить счастливо.

Ака открыл рот и начал что-то отвечать шаманке. Айкин бы внимательно его слушала, если бы Сёакта тут же не встрял и громко не запричитал ей на ухо:

— Что значит «нечего терять», Гида? Ты в своём уме?! О себе и своей жизни не думаешь, о моей подумай! Ты сейчас сделаешь глупость, а мне потом с этим разбираться до конца моей бессмертной жизни. И не думай, что ты отделаешься! Тоже страдать, как и я, будешь! Слышишь меня? Гида?!

Айкин мысленно велела сэвэну замолчать, но Сёакта не слушал и продолжал. Шаманка смотрела на Ака. И как только Сёакта закончил свою тираду, глава семьи тоже закончил что—то говорить, бросил ещё один недоверчивый взгляд и, взяв Аодана с собой, куда-то скрылся. Айкин осталась в ступоре стоять и озираться по сторонам, пока ею не занялась Тинхэ:

— Что ж, я не могу отказать в гостеприимстве, — она слегка склонила голову, взяла рыбу и жестом пригласила шаманку войти.

Больше Тинхэ на Айкин не смотрела. Зашла в дом и оставила открытую дверь, позволяя шаманке выбрать, остаться или уйти прочь, как и говорил Ака. Но Айкин не думала о словах, сказанных ей отцом. Она думала о Тинхэ, своей матери, которая теперь вела себя с ней, как с незнакомкой.

— Ты и есть для них незнакомка. Тинхэ не твоя мать, а это не твой дом. Забыла, что ли? – вновь ласково произнес Сёакта. – Глупенькая моя. Как же можно так много не помнить? Или возвращение в Болори отшибло тебе всю память?

— Тут всё так поменялось, — не обращаясь ни к кому конкретно прошептала Айкин.

— Я заметил, — бросил Сёакта. Его тень двинулась к дё. – Так значит это и есть тот «дом», куда ты так хотела вернуться?

— Прошло совсем немного, как всё могло так измениться? – вновь в пустоту проговорила Айкин.

— Ну, так бывает. Знаешь, тебе лучше зайти, так как иначе все подумают, что ты решила сбежать. Хотя я бы так и сделал. Гида, ещё не поздно передумать.

—Это не мой дом. Мне здесь не место, — Айкин хотела отступить, но ноги вросли в землю. Нет, она не Гида из хала Бельды. Гида мертва. Её погубила собственная глупость. Сейчас есть лишь Айкин, шаманка с северных сопок. Она – незваная гостья, которую никто не будет рад видеть. И ей лучше уйти.

«Нет, я должна зайти. Я должна помочь, Аодан просил»

— Ты ничего не должна…

«Они были моей семьей»

— Но больше нет. Ты сама видишь, они не рады тебя видеть…

«Я не могу оставить их ребёнка умереть. Только не так. Я не могу вернуться как Гида, но я должна помочь. В последний раз»

— Они не хотят твоей помощи. И если ты всё же намерена, подумай о себе. О нас. Что потом будет с нами…

Переступив порог дома, Айкин прикрыла дверь и поклонилась. Тинхэ сразу же предложила гостье водки. Дё был таким же, каким Гида его и запомнила. Снаружи деревянный, укрытый еловыми ветками, внутри был отделан глиной. Поверх глиняных стен висели красивые узорчатые ткани. Дом был большим, хотя изнутри казался меньше из-за большого количества вещей: коробов, никанских тканей, снастей, стопок высушенной рыбьей кожи. Каны, идущие вдоль трех стен, были также накрыты красивыми тканями, на них то тут то там стояли полки с различными вещами на них. В центре стоял большой стол, сейчас заваленный рыбацкими снастями и охотничьими принадлежностями. Также, посреди этого беспорядка, возвышаясь над ним, стоял тотем сэвэна Аями. Пахло никанскими благовониями и засушенными травами. Также пробивался запах кипятящегося в печи рыбного супа.

— Прошу, проходите, — произнесла Тинхэ. Айкин аккуратно прошла вглубь помещения, стараясь ничего не задеть. Хозяйка пыталась улыбаться, хотя выходило это явно с большим усилием. Она встала у двери, дожидаясь возвращения мужчин, то и дело бросая взгляд на Айкин.

— Я знаю, что лезу не в свое дело и мне не положено, — начала Тинхэ. Говорила она тише обычного, но тверже и увереннее. – Но я не могу не сказать этого. Как и велел мой муж, вам лучше уйти.

Айкин лишь повела бровью, но ничего не произнесла.

— Я не сомневаюсь в ваших способностях, нет. Дело не в этом. Эта проблема… — тут Тинхэ запнулась и тяжело вздохнула. – Понимаете, Аодан и Конгоро вместе уже много времени. И сколько раз они пытались завести детей – не счесть. Но им мешают… Я не могу судить кто, я не шаман и не моего это ума дело. Но с тех пор, как все это началось, несчастья стали частыми гостями в нашем доме. А невозможность иметь детей – уже обыденность…

— Но у них есть ребенок, — встряла Айкин, слегка кланяясь вперед. Тинхэ поджала губы.

— Да, есть, — признала она. – Но не на долго. Пэйки жив, но таких детей — рожденных, но вскоре умерших — тоже было достаточно, поэтому я не считаю его. Вы можете попытаться его спасти, но я считаю, что это бессмысленно.

Айкин молчала. В голосе Тинхэ слышалась горечь и отчаяние. Аодан не был ей сыном, но она переживала за него, как за часть своей семьи. Айкин понимала её чувства, хотя и не разделяла отчаяния.

— Я понимаю Конгоро, — неожиданно вновь начала Тинхэ поле непродолжительно молчания. – Я и сама некогда потеряла ребёнка. Да, то были другие обстоятельства. Но я понимаю её как никто другой. Что-то не дает нашей семье жить спокойно. Я не знаю что. Но вот то, что никто нам уже не поможет – я знаю точно.

Сердце Айкин больно сжалось. Не от отчаяния в голосе Тинхэ, не от слез, выступивших на глазах старой женщины. Нет. Айкин почувствовала тяжесть внутри от осознания, что Тинхэ потеряла ребёнка. Что для неё это было не просто очередным несчастьем, а трагедией, что осталась раной на душе. Как хотелось Айкин закричать: «Посмотри на меня! Я здесь! Я вернулась!». Но горло сковали цепи. Нет, Гиды больше нет. Нет больше юной девушки, что любила шастать по лесам, искать травы и грибы. Есть только бездушная шаманка Айкин, одинокая странница.

Больше она ничего не ответила. Осталась молча оглядывать дё, стараясь потушить пожар чувств внутри.

Спустя какое-то время в фанзу вернулась девушка. Она быстро огляделась и, заметив шаманку, тут же подошла к ней.

— Вы, должно быть, Айкин, — произнесла она. Движения её были дёрганные, резкие, руки тряслись. Лицо демонстрировало жуткую усталость и опустошенность, сальные волосы были неаккуратно заплетены в две косы, а одежда заляпана жирными пятнами. Едва ли в этой девушке можно было узнать Конгоро. – Пэйки ама сказал, что вы можете излечить моего сыночка.

— Я не могу утверждать…

— Пожалуйста! – взмолилась Конгоро, хватаясь за подол халата Айкин. Тинхэ тут же подскочила к ней и попыталась утащить, но хватка несчастной матери была слишком сильной – Умоляю! Я не знаю, за что я прогневала Эндури, за что меня ненавидят сэвэны. Я уже потеряла не одного ребёнка! Дай же вырастить хоть этого! Пожалуйста!..

Слова отзывались гулом. Мольбы повторялись и повторялись, носились по голове. Перед глазами Айкин вновь пролетели образы молодых Конгоро и Аодана, её прошлой счастливой семьи, и всё то, что она увидела сегодня. Эти видения, эти мольбы – всё перемешивалось в голове. Вновь и вновь они пробуждали Гиду, которая не могла оставаться в стороне. Её порок – безрассудство – однажды погубил её. И погубит ещё и Айкин.

— Я сделаю всё возможное… Дайте мне осмотреть ребёнка…

Гэлэури

Аодан вернулся с утренней рыбалки. Заходя, он громко хлопнул дверью и водрузил улов на стол. В сетях последний предсмертный танец отплясывали корюшки, несколько жёлтых косаток и одна щука.

— Вот опять принес невесть что, — возмущалась Тинхэ. Корюшку обычно сушили. Но из-за того, что она была мелкая, запасы этой рыбы кончались быстро. Косатки были слишком костлявые, а потому их отдавали собакам. А одной щукой семью не прокормишь.

Аодан начал выпутывать рыб из сетей. Заинтересованные Эку и Эйлэкэ, дочери-близняшки Нефэ, следили за рыбёшкой, каждый раз весело вскрикивая, когда корюшка или косатки выпрыгивали из рук Аодана. Тинхэ злилась, доставая щуку. Ака ушёл на охоту с другими односельчанами, и как скоро он вернется, никто не знает. Потому до тех пор главный кормилец в семье – Аодан. А как он может быть кормильцем, если весь его улов – это щука да корюшки с косатками? Тинхэ забрала щуку и велела Нефэ, которая была здесь же, готовить ингредиенты для супа.

И только Гида сидела в дальнем углу, безучастно наблюдая за действом. Мать припекла её заниматься рукоделием, заставила сшивать рыбью шкуру для её свадебного халата. А Гида, как бы ни старалась, не могла ничего сшить. Потому ей только и оставалось, что тыкать иглой в шершавую чешую.

Мыслями же Гида была всё там же: на Сопке, окруженная ветрами и просторами. Она всё также глядела вниз, на пролив Манбо, на бируэ. Пыталась понять, что именно она там увидела и что поняла. Но мысли скакали по голове, неспособные собраться в единую картину.

— Ты уже должна была закончить! – сурово глянув на дочь, произнесла Тинхэ.

— Но эниэ…

— Вот кто тебя такую неумеху замуж возьмет? Думаешь, до конца жизни на нашей шее сидеть будешь? А потом еще и забрюхатеешь! Родишь от соседа-дармоеда. Что тогда?

— Ну, зато мои дети будут лучше шить..? – пыталась оправдаться Гида, поднимая иглу с ниткой. Та тут же выскочила из шкуры.

Тинхэ ничего больше не сказала. Она хотела разразиться гневной тирадой о неумении Гиды заниматься хоть чем-нибудь по хозяйству, только вот сейчас её больше волновал сегодняшний ужин и скачущие по всему полу косатки. Они решили, что сегодня им рано умирать, и пытались найти воду.

— Аодан! Срочно собери этих рыб и отдай собакам. Эку, Эйлэкэ, хватит путаться под ногами. Нефэ, где щука? Да что ж за беспорядок!

Близняшки бегали по дё, пытаясь руками поймать рыб. Те, то и дело, выскакивали из детских рук, продолжая попытки упрыгать к воде. Весь дом пропитался запахом сырой рыбы.

Гида решила, что шитье – точно не самое нужное, чем можно заняться сейчас, а потому аккуратно выскочила на улицу и отправилась к берегу.

Солнце всё также припекало, но уже тянуло свои лучи за горизонт. С реки потянул прохладный ветер. Тело покралось мурашками, и Гида посильнее закуталась в свой халат. Здесь было спокойно. Волны с шипением накатывали на уступ крутого берега, брызги летели в разные стороны, оставляя капли на земле, одежде и обнаженных частях тела. Прохлада воды и ветра сочеталась с теплом уходящего солнца. Гида улыбнулась, и вновь вернулась в размышления.

Бируэ Болори находилось у правого берега Манбо. Стойбище состояло всего из нескольких фанз, в которых под одной крышей селилось несколько семей.

Гида жила в небольшой, по меркам бируэ, семье. Главным был отец, Ака, суровый, но справедливый родитель и хозяин. За свою недолгую, но насыщенную жизнь, он смог выплатить все долги покойного отца и нажить свое богатство, стать одним из самых зажиточных людей среди хэджэнай. Дом Ака был самым большим и крепким в селении, такто ломился от запасов, а плантации женьшеня, собираемого работниками-лоцами и продаваемого никанам, ежегодно приносил огромную прибыль. Поэтому в семье всегда было в достатке еды, жены Ака были выряжены в никанские шелка и увешены всевозможными украшениями из серебра и золота.

Старшей и главной по дё была первая жена Ака – Тинхэ. Мать Гиды держала весь дом (вернее, его женскую половину) в жесткой хватке. Строгая и властная она подчиняла себе всех. Противостоять Тинхэ мог только муж.

Третьей по старшинству была младшая жена Ака – Нефэ, мать близняшек. Задорная и веселая она поддерживала дом в приподнятом расположении духа, не позволяя грубости и грозности Тинхэ испортить всем настроение. Что удивительно, обе жены Ака неплохо ладили, хотя были вынуждены делить одного мужчину, кухню и хозяйство. Ака любимчиков не выделял, поэтому и Тинхэ, и Нефэ, обе были одеты в дорогие одежды, расцелованы и облюблены.

Детей в семье было четверо: Аодан, Гида и близняшки Эку и Эйлэкэ.

Аодан не был сыном ни Тинхэ, ни Нефэ. Соседи гадали, чей он ребенок. Аодан появился в Болори в трехлетнем возрасте, за год до рождения Гиды. Ака заявил, что он — его сын, и всегда звал его так, хотя откуда он – загадка. Женщины Аодана тоже по-своему любили. Но свои дети всегда были милей сердцу.

Появление в будущем невесты Аодана внесет свои изменения в семью. Гида всю свою жизнь прожила в компании исключительно этого небольшого количества людей, не отвлекаясь на жизни окружающих и не замечая каких-либо странностей. Она была абсолютно счастлива, беззаботно проживая день за днём. Но сейчас странное влияние родного бируэ на неё, что отдавались болью в теле и трепетанием в груди, не позволяли забыться и постоянно напоминали о себе. Что же это? Одна Гида точно не сможет понять, а потому ей следовало с кем-то посоветоваться.

Она перебирала варианты. К матери обращаться не станет: та всплеснет руками и воскликнет «Ну вот, совсем с ума сошла. Ака, посмотри! Теперь твою дочь точно никто замуж не возьмет. Ей мерещится невесть что». К Аодану она могла бы обратиться. Вот только её брат сейчас больше беспокоится о своей будущей женитьбе, поэтому слова Гиды он, скорее всего, проигнорирует.

Самым очевидным и правильным вариантом было обратиться к отцу. Ака всегда прислушивался к Гиде и по возможности старался помогать. Только сейчас он, как и многие другие мужчины стойбища, ушёл соболевать, и когда вернется, никто не знает. Обычно на соболей ходили зимой, когда реки вставали и не было возможности рыбачить. Но сейчас, в самый разгар лета, когда Манбо и её притоки бурны и подвижны, отправиться на охоту заставляла нужда. Рыба не шла, а запасы неумолимо заканчивались. Поэтому на общем собрании и было принято решение отправиться на охоту, в надежде найти пропитание хоть так. При этом оставшиеся в бируэ мужчины каждый день отправлялись на рыбалку, ставили сети, орудовали острогой – делали всё, чтобы прокормить семьи до следующего хода рыбы.

Гида думала над этим, и какое-то странное новое беспокойство зародилось в её душе. Оно трепетало, гудело где-то в области груди и шеи, пока не сформировалось в осознанную мысль. А что, если тот, кто так влияет на Гиду, также приносит и эти беды в стойбище? Ведь и вправду, раньше продовольствия тоже было немного, но всегда хватало. А сейчас, именно когда она почувствовала это нечто, ситуация с пропитанием дошла до критической отметки. Еды было так мало, что всё селение было вынуждено поменять свой привычный распорядок года и послать мужчин на охоту, чтобы просто выжить.

Ухватившись за эту мысль, Гида больше не могла её отпустить. Ведь действительно, уже долгие годы в бируэ раз за разом случаются всё новые и новые несчастья. И чем ближе к настоящему, тем больше. Соседи постоянно жаловались, что собаки мрут часто и причины этого неясны, дети рождаются болезненные, рыбы не хватает. В голове Гиды постоянно вспыхивали всё новые и новые истории, как у соседа Бонга утонул ребёнок (который до этого умел отлично плавать), как Сайла жаловалась, что запасов не хватает и до середины зимы. Всё это вновь и вновь кружило в голове.

Действительно ли связаны между собой все эти несчастья?

Но в таком случае что же чувствует Гида? Тяжесть в груди не пропала, лишь усилилась после её возвращения. Но в таком случае, связано ли её самочувствие со всеми неприятностями селения? Или это только совпадения?

Вопросы, вопросы, вопросы. Десятки вопросов роились в голове Гиды, и каждый оставался без ответа. И от этого становилось лишь страшнее.

— Гида! – послышался оклик со стороны леса. К ней вразвалочку шла её лучшая подруга – Майла.

Майла и Гида имели много общего, а потому быстро сдружились. Они обе были старшими, любимыми дочерями, и отцы их чрезмерно опекали. Также их связывало абсолютное неумение заниматься хозяйственными работами и поддерживать быт.

Отличало их лишь то, что Майла была постарше. Её давно пора было выдать замуж. Но отец хотел за неё очень дорогой тори, что привело к тому, что к Майле почти никто не сватался. Но это не значит, что она была ограничена в мужском внимании. Наоборот. Результат этого внимания был виден прямо на девушке – Майла была беременна.

Приблизившись к Гиде, она приобняла подругу, и уже вдвоём они направились вдоль берега.

— Как ты? – начала Гида с самого простого вопроса.

— Ой, не спрашивай. Жду, когда уже рожу. Нет сил больше жить с этим животом, — пожаловалась Майла, потирая лоб.

— Могу представить. Твой отец не надумал тебя женить? Моя мать постоянно об этом только и говорит, — пожаловалась в ответ Гида.

— Нет. Он думает переезжать, — как бы между прочего бросила Майла, махнув рукой. Она явно не придавала этому большого значения.

— Что? – удивилась Гида. – Но, зачем?

— Как же зачем? А то ты не знаешь, — произнесла Майла. Но увидев на лице подруги недоумение, поспешила объяснить. — Жизнь в Болори стала совсем невыносима. Отец говорит, что чем дольше мы тут остаемся, тем хуже. В последнее время стало слишком много плохого происходить.

Гида опешила. Почему подруга так говорит об этом?

— Что ты имеешь в виду?

— Отец говорит, что просто так много несчастий не случается. А значит, кто-то не позволяет нам жить благополучно. И оставаться здесь в таком случае небезопасно. Уже не раз было такое, что вышедшая замуж девушка из Болори вскоре теряла мужа. Или умирала сама. Или у них умирали дети…

Гида замедлилась. Слова подруги, брошенные как бы невзначай, всполошили всё внутри. Так значит, не только она одна стала замечать странности с бируэ? Но неужели всё так серьёзно, что отец Майлы собирается покинуть селение?

— Мне кажется, это просто случайности, — с наигранной лёгкостью в голосе сказала Гида. Махнула рукой, будто бы и в самом деле пыталась отмахнуться от тех мыслей и опасений, что тревожили её. Но они не уходили, а лишь корнями глубже прорастали в ней.

— Это ты так думаешь. А мой отец знает, что это не так. Я верю ему. А потому если он скажет уезжать, я поеду с ним. Хотя родить всё равно здесь придётся.

Гида знала: её внутренние ощущения были исключительно её проблемой. Но проблемы Болори были общими. И раз и Майла, и её отец видят, что в бируэ происходит нечто странное, значит, не только Гиде видит всё, что происходит. Может ли быть, что с Болори действительно что-то не так? А это значит, её чувства не безосновательны.

— Придётся? – уточнила Гида, хотя сама была полностью погружена в свои мысли.

— Конечно. Срок уже подходит. Хотя порой я думаю, может всё же я ещё успею уехать.

— Но почему?

— Ты вообще не понимаешь? Здесь опасно рожать – ребёнок может не выжить. А я, пусть и собираюсь рожать вне брака, всё же ребёнка то этого уже люблю. И не хочу его потерять.

Гида кивнула, не вдаваясь в слова. Майла не обращала больше на неё внимание, сразу начала щебетать о чём-то своём, рассказывать сплетни и слухи. Но Гида уже не могла остановиться думать о том, что же случилось с её домом…

Четвёртая глава

Ночь опустилась быстро и незаметно. Тьма окутала Болори, оставляя лишь тонкую полосу света на водной глади и верхушках деревьев.

Айкин осмотрела ребёнка. Пэйки действительно был плох: он был горяч, его лицо было красным, а на щеках россыпью поросли волдыри. Но она понимала, что можно повременить, а потому ритуал отложили до следующего вечера. Обычно над больными шаманили ночью, перед этим весь день занимаясь подготовкой. И Айкин, осознавая всю опасность, решила так и поступить. Начинать прямо сейчас слишком безрассудно: путешествие в мир духов и так будет сложным, подготовка обязательна. Она хотела немного отдохнуть ночью и утром начать приготовления.

Когда приблизилось время ужина, Тинхэ любезно пригласила её отужинать со всей семьей. Отказываться было бы неприлично. Суп во всю кипел в печи, когда женщины принялись накрывать на стол. Запах рыбы и травы распространился по всему помещению, пока Тинхэ принялась разливать суп по плошкам.

Семья начала собираться, когда уже застрекотали последние сверчки, провожающие уходящее тепло. Во главу стола сел Ака, вернувшийся в фанзу вместе с Аоданом. По правую руку от него села Тинхэ. Женщина выглядела обеспокоенной, она теребила в руках тряпку и что-то едва слышно нашёптывала. Рядом с Тинхэ сел Аодан. Слева от Ака села Нефэ. В своё время она была писанной красавицей: густые пышные волосы, фигуристое тело, поражающий до глубины души взгляд игривых глаз и нежный голос, убаюкивающий и мелодичный. Прошедшее время также оставило на ней свой отпечаток, но значительно меньше, чем на других членах семьи. Около неё сели две её дочери. Эку и Эйлэкэ были, как и мать, красивы и обворожительны. Уже подошло время их сватать, и, как поняла Айкин, их родители сейчас именно этим и занимаются. Конгоро села рядом с шаманкой. Она обеспокоенно то и дело посматривала на Айкин, но поднимать глаза больше не смела. «Время ещё есть» — успокаивала шаманка.

По обычаю, глава семьи предложил гостье чарку водки. Айкин приняла ее и выпила. Следом ей предложили еще и еще. После третьей чарки Ака кивнул и ужин начался. Начался в непривычном молчании. Но потом всё же потекли тихие разговоры: о бытовых проблемах, приближении зимы и будущей свадьбе одной из близняшек. Айкин в разговор не вступала и к еде прикасалась едва-едва, не позволяя почувствовать сытость.

— Ну же, поешь. Не собираешься же ты отправляться в долгий путь голодной? Аями не сможет вернуть твой дух в тело, — деланно обеспокоенным тоном поинтересовался Сёакта.

«Мне хватит сил»

— Уверена? Не смотри на меня так зло, я же о тебе беспокоюсь. Неужели ты думаешь, что я позволю тебе вновь умереть из-за своей глупости? Возвращение омия и так дело непростое, а тут ещё и тебе будут препятствовать. Не боишься этого?

«Для того, кто чуть больше дня назад, бросил меня на растерзание варварам-лоцам, ты слишком сильно печешься обо мне»

Раздался треск. И сразу же громкий хлопок. Что-то взорвалось в печи, и вся семья сразу же посмотрела в ту сторону, женщины бросились на устранение беспорядка. И только Айкин буравила взглядом стену, у которой примостился разозленный Сёакта.

— Я сказал: мы не говорим об этом, — а потом, словно бы передумав, добавил. – Я уже сказал, что пропал тогда не просто так. Но нет же, кто будет слушать своего покровителя, да? Легче влезть в передрягу, а потом молить «Сёакта, помоги, ты мне нужен».

С ужином было покончено, и Айкин благодарила всех, кто только мог её услышать, в том, что она смогла сдержаться и не бросить в сэвэна что-нибудь тяжелое.

Все стали расходиться по своим углам. Аодан увел взволнованную Конгоро, которая то и дело бросала взгляд на шаманку, Нефэ прошла к себе, Эку и Эйлэкэ также направились с матерью. Только Ака и Тинхэ о чем-то продолжали переговариваться у печи. Айкин отвернулась и пошла в ту часть дё, которую ей выделили. Как иронично, что именно на этом месте некогда спала Гида.

Уже там Айкин прикрыла глаза, слушая, что происходит вокруг.

Справа доносились какие-то копошения близняшек. Слева глухая стена пыталась скрыть вой ветра и шум накатывающих волн с реки. С центра дома сначала доносилось тихое перешёптывание. Потом оно затихло, и послышались шаги. Кто-то, вероятнее всего Ака, расхаживал по дё своей тяжелой поступью. Рядом доносились чуть менее слышимые шаги, возможно, Аодана. Потом вновь шёпотки и…

— Могу я спросить вас кое о чём? – неожиданно задала вопрос Тинхэ шёпотом. Она появилась словно из ниоткуда, встала обеспокоенной фигурой рядом с шаманкой. Руки женщины дрожали, а глаза метались.

— Слушаю, — бросила Айкин.

— Дело в том, — неуверенно начала Тинхэ. – Ну, я слышала, что некоторые шаманы могут помочь найти потерявшегося. Это ведь так?

— Так, — протянула Айкин, не понимая, куда идет этот разговор.

Но понял, видимо, Сёакта, который сразу же приблизился и прислушался. Всё его естество горело возбуждением и ликование. Оно гудело от предвкушения.

— Много лет назад моя дочь… Она пропала и… Мы так и не смогли найти ее. Я бы хотела спросить, если такое возможно, не могли бы вы помочь нам. Я просто хочу…

— Вы думаете ваша дочь жива? – слова вылетели изо рта раньше, чем Айкин смогла подумать о том, что произносит. Шаманке казалось, что и не она сама произнесла эти слова: словно Сёакта, навалившийся ей на плечи, руководит ею. Она понимала, что такое невозможно, но это то, что она чувствовала. Быстро отмахнувшись от сэвэна, Айкин воззрилась на Тинхэ.

— Она… мертва? – поникла та. Всё её тело задрожало, хотя она пыталась это скрыть.

— Неужели она верила в то, что ты ещё жива? Как наивно! – воскликнул Сёакта делано сочувственным голосом. – Жаль, что нам придётся разрушить все её надежды. Правда, Гида?

Айкин сжала кулаки. Она не может сказать правду. Гида умерла много лет назад. Но Айкин ведь – та же Гида, только с другим именем, внешностью, призванием и положением. Когда ты не жив и не мёртв, ты есть и тебя нет одновременно. Врать или говорить правду.

— Мне не дано это знать, — произнесла шёпотом шаманка, сжимая руки ещё сильнее. – И я не могу вам помочь с её поисками. Это вне моих сил.

Больше она ничего не сказала.

Ночь была тихой. Семейство спало, но поселившаяся в этом доме тревога чувствовалась в воздухе. Айкин слышала, как часто на своем месте переворачивался с боку на бок кто-то из старших членов семьи, как сопели слева близняшки и как рвано похрапывал Аодан.

Айкин так и не смогла уснуть. Эта тревога давила на неё, не позволяя спокойно погрузиться в дрёму. К тому же, в фанзе было ужасно душно, жар с кан поднимался к телу, заставляя его покрываться липким скользким потом.

Айкин не выдержала и, накинув верхний халат, вышла на улицу.

Зима, видимо, решила отложить свой приход. Айкин думала, что уже сегодня разыграется метель и мир укутается в снежное одеяло. Но холод медлил, позволяя насладиться последними крупицами приятной прохлады. Шаманка гадала, дожидается ли природа окончания её миссии? Или мир выжидает нечто другое?

Айкин обошла фанзу и вышла на небольшое поле. Здесь находилась плантация женьшеня, которую контролировал Ака. В дальнем доме жили работники-лоцы.

Айкин прохаживалась вдоль грядок, вспоминая прошлое.

Ещё до побега, Гида любила играть среди кустов этих красных цветов. Тогда в бируэ было очень мало детей: либо уже достаточно взрослые юноши, либо совсем малыши. Потому Гида много времени проводила здесь абсолютно одна. Иногда к ней присоединялась Майла. Та была постарше, но всё равно любила играть с Гидой, сплетничать и шутить над младшими. Как давно это было.

Настоящее не радовало. Майла больше не живет в Болори. Айкин встретила её некоторое время назад – та поселилась рядом с селением лоцев со своим отцом и сыном. Эта встреча была очень радостным событием: Майла узнала в хмурой шаманке свою подругу, и они смогли провести немного времени вместе. Но призвание звало Айкин дальше, и она покинула их семью. После этого радостных встреч не было. Женьшеневые поля опустели с приходом холодов. И прогулки между их рядами больше не приносили того успокоения.

Рядом также крутился Сёакта. Сэвэн никогда не позволял Айкин забыться, всегда напоминая о настоящем. Сейчас он перешагивал грядки, оглядывая их.

— Почему твой отец продает женьшень никанам? Это же такое сокровище. Столько всего можно из него сделать! Глупенький, — Сёакта приблизился к Айкин. – Я так понимаю, раз ты оставила свои вещи в том доме, уходить ты не собираешься.

Шаманка зло посмотрела на сэвэна:

— Я и так не собиралась этого делать, — заявила она.

— Упрямая моя! Посмотрите-ка на неё. Вот сдалось тебе это…

— Да что ты понимаешь, — бросила Айкин, хмуро глядя в беззаботное лицо сэвэна.

— Ну, да, что я понимаю?! Опять поперлась неизвестно куда, навлекла на нас беду, — бурчал Сёакта. – А я тебе говорил! Не отправилась бы сюда, не было бы проблем.

Шаманка вспылила:

— Это моя семья! Как я могу оставить их? Ты вообще не представляешь, каково это, быть в такой ситуации!

Айкин пошатнулась. Сёакта встал совсем рядом с ней, навис, заслонил от лунного света. Его лицо было так близко. Единственный целый глаз сэвэна сверкнул красным, губы изогнулись в недоброй усмешке.

— О, девонька моя, тебе лучше замолчать. Пока я силой не уволок тебя отсюда. Ты совсем не знаешь, что я пережил. И не тебе говорить о том, понимаю я тебя или нет. Так что, если твоя семья всё ещё дорога тебе, то лучше бы тебе не говорить об этом больше. Ты поняла меня, Гида?

Тонкие пальцы Сёакта, которыми он придерживал Айкин за подбородок, опустились на шею. Но больше сэвэн ничего не сделал. Развернулся и отправился дальше рассматривать Болори и окружающий его лес.

Шаманка опешила. Чуть только тень сэвэна прекратила нависать над ней, как ноги Айкин понесли её обратно в дё. Она быстро прошмыгнула в свой угол, не сняв халат, завернулась в одеяло. Шершавая поверхность ткани накрыла тело, пряча от внешних невзгод.

Кому как не ей знать, что угрозы сэвэна не беспочвенны. Ему не составляло труда ни ранить кого-либо, ни причинить другую боль. Но даже прожив с ним бок о бок много лет, шаманка не знала всех его способностей. А потому его угрозы вынудили её немного отступить.

Но напугало шаманку совсем другое. На совсем краткий миг, до того, как Сёакта отпустил её, шаманка смогла увидеть нечто. Какое-то странное место, чем-то похожее на никанскую фанзу, но совсем старую. Всё помещение было в каких-то тёмных пятнах. Рядом, грудой лежало что-то, похожее на тушу убитого животного. А на полу лежала полуобнаженная девушка. Она выглядела совсем худо: тощее лицо, грязные рванные полосы, кровоподтёки на губах. И она что-то говорила. Айкин не могла понять, что она говорила. Но последнее слово она разобрала чётко.

Так шаманка и провалилась в сон.

Но проспать долго она так и не смогла. Совсем рано утром Айкин потревожила Аями.

Та выглядела как взрослая женщина. Свои волосы Аями заплетала в две косы, которые связывала сзади. Её тело было покрыто чешуей, по которой ползали змейки. Они запутывались в её волосах и скручивались на плечах. Сэвэн заранее появилась в Болори, чтобы помочь подготовиться к ритуалу. Сёакта тоже был в дё. Он веселился, пытаясь пробудить каждого из членов семьи.

Настал рассвет. Вся семья, один за другим, проснулась.

Чтобы спасти Пэйки, Айкин собиралась в сопровождении Аями добраться до древа Омия-Муори на небе, снять омия Пэйки и вернуть в его тело. Только вот из-за того, что Аодан и Конгоро перешли дорогу некоему шаману, его покровитель будет препятствовать Айкин. Поэтому весь день был отдан на подготовку: шаманка давала указания, следила за порядком. Утро минуло быстро.

Ближе к вечеру все основные приготовления были закончены.

В дё было неспокойно. Собравшаяся семья пристально следила за всеми её действиями. Айкин знала, как важно сейчас не подвести, потому была напряжена. Она медленно доставала из короба свои шаманские принадлежности, раскладывая на нарах пояс яхма, толи, венок гиаста, умчуфу (бубен) и гесиль (колотушку). За этим из одного угла наблюдал Сёакта, скрестив руки на груди, он недовольно что-то бурчал себе под нос. В другом углу дожидалась своего часа Аями.

Пэйки было совсем плохо: его бросало в жар, он мучался, стенал в своей люльке. Несчастная мать то и дело подходила к нему и пыталась успокоить, но старания Конгоро проходили мимо.

— Мне потребуется помощник, — повернулась к семейству Айкин. На её просьбу сразу же вызвался Аодан. – Ты должен будешь разогревать мой умчуфу. Он всегда должен оставаться нагретым.

Рыбак кивнул, и направился с бубном к печи.

Сёакта усмехнулся.

— Невежественный дурак.

Конечно, сэвэны могли общаться с Айкин и без этого. Но главное заключалось в другом: душа должна была отделиться и воспарить над телом, а без музыки и ритуального танца это было невозможно.

Пока Аодан разогревал бубен, Айкин повернулась к своему сэвэну:

«Я тебя всем чем возможно прошу, не трогай моё тело, пока я не вернусь» — взмолилась Айкин, поглядывая на Сёакта. Он хмыкнул:

— А что, боишься, напугаю твоих родственников? Это будет весело! – хихикал сэвэн.

«Сёакта! Хватит. Своими шуточками ты не заставишь меня передумать»

— Я и не собираюсь. Ты и так уже навлекла на нас беду. Так я хоть смогу повеселиться!

Айкин закатила глаза. Аями недовольно промычала что-то невразумительное. Сёакта улыбался.

Последний этап подготовки подходил к концу. На открытой местности в бируэ уже развели большой костёр. Подтянулся народ. Односельчане с интересом наблюдали, что же происходит. Для каждого из соседей это было не более чем просто интересным событием, которое способно скрасить однообразные будни. Вряд ли хоть кто-либо из них знает, что за трагедия скрывается за этим.

Айкин переоделась. Её шаманское облачение изобиловало изображениями драконов-мудур, лягушек и лотосов. Повязанный пояс толи, состоящий из железных побрякушек, звенел при каждом движении шаманки. Своё лицо Айкин скрыла за маской. В ней дыхание сбивалось, а говорить получалось с трудом. Но когда маска слилась с лицом, стала второй кожей, Айкин почувствовала себя намного сильнее, чем до этого. Эта личина была её защитой, щитом против тех, кто захочет с ней сразиться.

Последними Айкин взяла свой разогретый бубен и колотушку.

Началось…

Вайчамдиди дёдяори

В скором времени листья поспешили сменить свою зелень на огненно-рыжие оттенки. С севера потянули продолжительные дожди. Теперь вся жизнь бируэ была рассредоточена по домам. Односельчане знали: период ливней сменялся хорошей погодой, а вслед за ней приходил и ход рыбы. Мужчины, что ушли на промысел, должны были уже собирать свои вещи и возвращаться домой перед главными событиями года. А остальная часть поселения попряталась по фанзам и проводила большую часть времени с семьями.

Семья Гиды была не исключением. Аодан успел вернуться с последней рыбалки прямо перед тем, как ударили дожди. Сейчас он сидел и распутывал сети в своем углу. Тинхэ и Нефэ занимались выделкой рыбьей шкуры, сготовленный ими раннее суп кипел в печи. А близняшки Эку и Эйлэкэ сидели на небольших подушках и внимательно слушали Гиду. Та, активно жестикулируя, рассказывала одну только ей известную историю о воинственном Мэргэне:

— «— Хорошо, только с этого дня больше не будет ни слуг, ни рабов, все будем равны, все будем друзья.

С этого времени они зажили счастливо и хорошо. И удача никогда не покидала охотников селения» — закончила свой рассказ Гида. Близняшки заулыбались и захлопали. А после, раззадоренные и энергичные, начали игру по мотивам только что услышанной сказки:

— Я – большой и злой Мапа, я брожу по лесу и ищу себе пропитание, - скалила зубы Эку.

— А я – Мэргэн. Я убью тебя! – заявила Эйлэкэ и бросилась атаковать сестру игрушечным копьем (раньше это была игрушка Аодана).

— Мапа нельзя убивать, - покачала головой Нефэ и отложила в стопку очередную шкурку. – Он всё же священный.

Эйлэкэ задумалась, но Эку сразу же нашлась с ответом:

— А я выживу и выйду замуж за его дочь. Хорошо?

На это Нефэ не нашла что ответить, и близняшки продолжили игру. Они бегали по фанзе, изображая то свирепого тигра, то шустрого зайца. «Мэргэн» спасал слабых, ругал жестоких.

Гида следила за забавой своих сестёр и улыбалась. В этот момент она впервые за последнее время смогла расслабиться и порадоваться жизни. За прошедшие дни она передумала обо всём, о чём только могла. Перегоняла мысли по голове так, что та начинала кружиться. Странное ощущение не пропало, слова Майлы настораживали, а истории, которые то тут то там звучали по всему бируэ, заставляли всё больше удостовериться в своем выводе – всё происходящее здесь не случайно. Но почему? Почему вдруг какому-то духу захотелось так испортить жизнь поселения? Ведь никто из их народа, жившего в Болори, не делал ничего, что могло бы разозлить кого-то из них. Или мог? Над этим Гида и гадала.

Но сейчас всё это было не важно. Трепет в груди унялся, она была дома, рядом – родные люди. Тинхэ отложила последнюю шкуру и направилась накрывать на обед. Нефэ поставила на каны столик и расставила плошки. Сегодня их ждал рыбный суп и икорная каша. Аодан оставил снасти, успокоил близняшек и загнал за стол. Гида поспешила помочь матери, то та от неё лишь отмахнулась – и так мол справимся. Сели обедать. Вместе с едой пошли и разговоры: Аодан был на удивление тих, близняшки все не унимались и продолжали обсуждать сказку.

— Эта погода… Берега все размоет, и как же мы будем готовиться к ходу рыбы? – привычно бубнила Тинхэ.

— Будет тебе. Ещё ничего не случилось, а ты, как всегда, надулась, - подметила Нефэ. – Вот вернётся муж, там и будем думать. А сейчас то зачем голову ломать?

Тинхэ быстро глянула на неё, и выражение её лица на мгновение смягчилось.

— Когда вернётся…

И ждать этого долго не пришлось. Стоило только тучам освободить небеса от своих оков, а земле просохнуть, как мужчины вернулись в Болори. Только их группа показалась между деревьев, как сразу же переполошилось всё бируэ. Впереди процессии шли совсем мальчишки и уже взрослые мужчины, что тянули за собой нарты, наполненные добычей. Позади плелись старики, что несли бересту для временных жилищ – хаморанов.

Когда последние нарты с добытым остановились на небольшой поляне в центре стойбища, там уже собрались все. И женщины, и дети, и прочие мужчины сгрудились вокруг добычи и глядели на неё с некой опаской. Запасы почти кончились, и это – их последняя надежда на оставшееся время до хода рыбы. А потому все односельчане были хоть и рады, но и не менее напряжены.

Только Тинхэ была недовольна. Лишь завидев своего мужа в компании соплеменников, направилась к нему, причитая:

— Явились, наконец! И сразу же устроили балаган! Теперь весь день делить добычу и ругаться с соседями. О, и, конечно, наш отец-молодец не будет принимать в этом участия: видите ли, он устал! Никакого уважения!

Тинхэ за собой не следила. А потому её возмущения разносились по всему бируэ. Другие женщины считали постыдным, что чья-то жена так отчитывает мужа на глазах у односельчан. Хотя в душе каждая из них была с Тинхэ согласна – никто не любил лишних сор и разногласий. Но с этим уж ничего нельзя было поделать: никто не хотел голодать, а потому все были готовы разругаться с соседом за больший кусок или лучшее мясо.

Тинхэ не замолкала. Как и все она понимала, чем предстоит им всем заниматься в ближайшее время. И радость от появления пропитания была не такой сильной, как её возмущения от вновь нахлынувшей работы и предстоящей ругани.

Стоило только тираде Тинхэ закончится, как все застыли. Взгляд всех неравнодушных устремился к Ака. Что же он скажет? Как поведет себя?

Отец Гиды, как человек, который терпит Тинхэ уже долгие и долгие годы, медленно, почти драматично, поднял руку и опустил её на плечо жены:

— Молчи, женщина, я тебе кабана принес.

Тут же раздался смех. И односельчане, подхваченные весельем с невозмутимости Ака принялись шутить и балагурить.

Тинхэ растерялась, но тут же вернула своё привычное грозное выражение. Хотя мужу больше ничего не сказала.

Сумерки стали опускаться на Болори. Небо переливалось яркими красками заката, загорелся полумесяц луны. Всё селение смешалось в кашу из женщин, мужчин, детей и стариков, каждый из которых пытался встрять, выхватить себе лишний кусок или поссориться с соседом, что он взял себе более свежее мясо. Поляна пропахла плотью, потом и железом от орудий охоты. Духота от постоянной толкучки смешалась с непрекращающимися спорами и перекрикиванием. У Гиды закружилась голова. Она и сама была уже вся потной от постоянных таскании туш животных и толканий с односельчанами.

Ака стоял в самом центре этого беспорядка и рассказывал, как прошла охота. В этот раз она была не самой удачной. Мужчины расставили ловушки, но поймать смогли едва ли с десяток соболей. И вот, разочарованные, они уже собирались вернуться в стойбище. Но тут на обратном пути им повезло: они повстречали стаю диких кабанов. Объединив усилия, односельчане смогли выловить и умертвить их всех. Так что каждому семейству досталось по две кабаньи туши и немного соболей. Неслыханная удача! Этого хватит не только до хода рыбы, но и даже чуть дольше. А кабаньи шкуры послужат хорошим материалом для зимних халатов.

Гида слушала рассказ отца, и её не оставляло беспокойство, что всё произошедшее случилось не просто так.

Когда уже небо окончательно потемнело, шум и хаос прекратились, и все начали обсуждать предстоящий ход рыбы. Ака тоже находился здесь, раздавал последних соболей и готовился вернуться в дом. Здесь Гида и смогла выловить его и заговорить:

— Ама, мне нужно кое-что тебе сказать.

— Может, подождешь до утра? Тут твоя мать опять возмущается, — голос Тинхэ и вправду раздавался со стороны их фанзы.

Гида замялась. Стоит ли ждать утра? Долгое время до этого она жила с этими чувствами, мыслями и догадками. Поменяет ли что-то одна ночь?

Ака отвернулся, собираясь ответить своей жене, как вдруг перевел свой взгляд на дочь. Какое-то время он выглядел задумавшимся, но потом глаза его часто заморгали и сконцентрировались.

— Если у тебя какая-то проблема, которую надо решить срочно, то лучше обратиться к кому-нибудь другому… А, вот, Орокан. Лучше обратись к нему, пока я занят.

От общей массы людей выделялась массивная фигура.

Орокан был одним из самых загадочных людей со всего Восточного Побережья. Сейчас он был касаты-шаманом, который жил в одинокой фанзе в чаще неподалеку от бируэ Бэлу. Но то, как он жил до этого, что произошло с ним и какой сэвэн призвал его на служение, заставляло людей строить множественные версии его истории.

Ака знал Орокана ещё до его становления шаманом: они вместе выросли, бок о бок учились охотиться и рыбачить. Поэтому даже по прошествии многих лет они оставались близки, почти что братья. К семье Ака шаман также был близок. Частенько он лечил детей Ака, много гостил у них, когда приходил помогать кому-нибудь из бируэ.

Гида тоже хорошо знала Орокана. И раз отец не может в этот момент выслушать её, то почему бы не рассказать о своих волнениях шаману? Гида даже корила себя: конечно же, ей следовало сразу же обратиться к шаману. Кто же ещё мог помочь ей, если у неё была не совсем «мирская» проблема.

Орокан был огромен: высок и широк в плечах. Руки его, иногда казавшиеся чрезмерно длинными, могли без труда разломить не самое тонкое дерево. Лицо его было в царапинах, глаза глядели на мир мрачно и с ярой опаской. Свои волосы он коротко стриг и прятал за шаманской шапкой, которую носил постоянно.

Шаман отбирал рыбу, перекладывал её в свои коробы. Рядом лежала, туша среднего кабана. Его клыки опасно сверкали в ответе костра, на влажной от грязи шерсти играли блики.

Гида приблизилась и завела разговор издалека:

— Как скоро в этом году пройдёт моление?

Молением у их народа называлось празднество, во время которого проводился особый ритуал у родового древа. В это время мужчины пытались «задобрить» духов-покровителей, кормили их и произносили молитвы. Женщины в это время оставались в бируэ, готовили ужин, пели и танцевали. Моление приносило в бируэ благополучие: задобренные сэвэны призывали удачу на охоте и рыбалке, останавливали природные изменения, вредящие хэдженай.

Орокан, не отвлекаясь от своего занятия, ответил, немного помолчав:

— Вероятно, после хода рыбы. В этом году он должен пройти хорошо, — шаман переложил соболиную тушку себе в короб и поднял взгляд на Гиду: — Хочешь попросить что-то особенное?

— Не совсем, — замялась Гида. — Просто... Я не знаю, как это объяснить, но... Мне кажется, происходит нечто странное...

С этими словами Гида смутилась и закрыла глаза. Шаманы ведали о том, что же происходит в мире за гранью видения обычных людей, связывались с духами, договаривались с ними, строили связи. Поэтому всё, что касалось потусторонней силы, всегда решалось через шамана. Но почему-то, когда Гида собиралась завести диалог и поделиться своими опасениями, ей показалось, что на самом деле этого не стоит делать. Будто бы на самом деле ничего сложного не происходит, и все опасения напрасны и надуманы. Но разве же это так, подумала Гида. В этот момент, ей показалось, что это даже не её мысли. Будто кто-то загнал сомнения в её голову.

Орокан не проронил ни слова. Он смотрел на Гиду внимательно, будто бы изучая:

— Почему ты так считаешь?

— Я не знаю, как это объяснить... С тех пор как наша семья вернулась с Бэлу, я стала чувствовать что-то. Будто какое-то чувство тяжести... Будто что-то давит…

Услышав эти слова, Орокан погрузился в думу. Его лицо выглядело напряженным, но не заметно, что сказанное Гидой его как-то удивило. Молчание затянулось, и она испугалась. Тело сразу же покрыли песчинки мурашек, волосы на затылке зашевелились. Ей захотелось прервать молчание, но Орокан заговорил, не позволив влезть:

— Я думаю, нам лучше обсудить это завтра. Сегодня выдался тяжелый день, нам ещё многое предстоит сделать, — с этими словами шаман отвернулся и принялся перебирать содержимое своего короба. Но от Гиды не скрылось, что руки его при этом подрагивали.

Човолаори

На следующий день Ака собрал семейный совет.

В фанзе было уютно. Приятный теплый свет попадал в помещение сквозь приоткрытую дверь и маленькие окошки. По полкам, по канам, по столу, на котором грудились рыбацкие сети, играли солнечные блики. Окна и дверь были открыты, по дому гулял сквозняк. Легкий ветерок кружил по комнате, сочетаясь с теплом, что шло от кан. Запах рыбной каши, что стояла у печи, смешался с принесенным с улицы ароматом реки.

Гида в компании своего старшего брата зашла в дом и уселась у печки, скрестив ноги.

— Все в сборе, — проговорил Ака, поднимая прищуренные глаза на пришедших детей. – Можем начинать.

Он сидел во главе стола. Старшая жена сидела по правую руку от него. Бросив грозный взгляд на дочь, Тинхэ отвернулась. По левую руку села Нефэ. Аодан опустился напротив Ака. И семейный совет начался:

— Что ж, нет смысла затягивать, — произнес Ака. – Аодан уже не маленький мальчик, нужно основательно заняться его женитьбой…

— О, об этом ты, конечно же, помнишь! – сразу же перебила своего мужа Тинхэ. – Аоданчик, маленький, без женушки сидит. Может, раз уж ты так забеспокоился об этом, стоит и на дочь свою посмотреть?!

Выразительно изогнув бровь, старшая жена указала на Гиду. Та сидела, вжавшись в стену у сэвэна-покровителя дома.

— Посмотрите-ка, отец-молодец, о сыне своем ты думаешь, а о дочери забыл? Из-за того, что ты поощряешь её баловство, никто её теперь замуж не возьмет! И сколько еще…

— Хватит! – Оборвал жену в ответ Ака, вставая с места. Навис над ней и пригрозил: — Я тут решаю, о чем стоит беспокоиться, а о чем – нет. Гиду я замуж выдавать пока не собираюсь, и тебе незачем об этом думать. А теперь успокойся, и мы продолжим.

Тинхэ замолчала. Но по её лицу было видно, что успокаиваться она не намерена. Ещё раз бросив на Гиду грозный взгляд, она скрестила руки на груди и воззрилась злобно на мужа, всем своим видом показывая, что он её ужасно оскорбил и огорчил.

— Проблема не в самой женитьбе, — вновь заговорил Ака, игнорируя жену. – Аодан, объяснись.

Тот поднялся, неловко оглядев присутствующих. Впервые Гида видела его таким растерянным и смущенным.

— В общем, я… мы… Когда мы были в Бэлу, искали мне невесту… Я общался с Конгоро и… Ну, мы уже долго друг друга знаем и хорошо ладим… Мне кажется, что она бы могла стать мне хорошей женой, — опустив глаза, пробормотал Аодан.

— Конгоро? – уточнила Нефэ, поглаживая по голове вернувшихся к ней дочерей. Аодан кивнул.

Сразу же в диалог встряла Тинхэ, всплеснув руками:

— Прекрасная девушка! Проблема только одна: она уже помолвлена с Чунсэ!

— Мы знаем, — проговорил Ака, оглядывая всех присутствующих. – Я уже пробовал поговорить об этом с родителями Конгоро, но они не хотят меня слушать…

— Так и в чем проблема? – продолжала Тинхэ, внутри которой сейчас бушевало море. – На Конгоро молодые девушки не закончились. Есть та же Майла, соседка, неплохая девушка.

Гида покачала головой. Она понимала: Майла будет ужасной женой для Аодана. И не потому, что уже была беременна и ждала ребёнка. Если она может выносить одного, значит, проблем с этим у неё нет, и она сможет понести еще. Что, безусловно, очень ценно: большое потомство всегда к счастью. Но, помимо этого, Майла была ужасной хозяйкой, к тому же слишком вольной и своенравной. Они с Аоданом не смогли бы ужиться вместе.

— Я знаю. Но, как я понял, эта женитьба желание не только самого Аодана, но и Конгоро. И раз так, то мы должны что-то сделать, — говорил Ака, потирая висок. Ругаться со старшей женой он не любил – от этого всегда начинала болеть голова.

Наступило молчание, нарушаемое только сопением близняшек, уснувших у матери на руках.

— Ты… Ты предлагаешь выкрасть невесту из отцовского дома? – с сомнением спросила Нефэ.

Ака кивнул.

— Безумие! – проговорила Тинхэ, закрыв глаза рукой. – Ведь нам же нечем еще заняться, кроме как воровать невест. Безумие…

— Ну, мы почти не общаемся с ними, если они разозлятся – мы ничего не потеряем, — пытался привести доводы Аодан.

— Вы вообще ничего не понимаете?! – воскликнула вновь заведенная Тинхэ. – Такое может привести к ужасающей вражде! И это ничем хорошим не кончится! Ладно еще вы вдвоем, но Эку и Эйлэкэ? Они еще совсем дети, кто их защитит в злополучный момент? А Гида? Она же…

— За Гиду, я думаю, можно не беспокоиться, — прервал Ака. – Вражде, может, и быть. Но раз этого хотят двое, то я не вижу смысла отказываться. Если мы не поможем – Аодан найдет себе сообщников и сделает это сам.

Тинхэ хотела было возразить. Её рот то открывался, то сразу же закрывался, так как она не могла подобрать нужные слова в полной мере выражающие то, насколько сошли с ума все эти люди. Аодан тем временем светился от счастья.

— Но нам нужен план.

За составлением плана провели весь оставшийся вечер. Ака собирался договориться с некоторыми односельчанами, чтобы те подсобили им в этом нелёгком деле. Женщин они решили оставить в Болори, чтобы они не пострадали в случае непредвиденных обстоятельств от родителей невесты или её жениха. Взять с собой решили только Тинхэ: она согласилась помочь отвлечь семейство, пока её муж и Аодан проворачивают «воровство». Когда план был подробно прописан, Ака велел сыну собираться «в гости» в Бэлу, а сам улегся на канах и закурил.

— Как всегда: он всем задания раздал и лег. А остальные теперь должны вокруг него плясать-развлекать, — возмущалась Тинхэ.

— Так, молчать, женщина. Как смеешь ты с мужем своим спорить! Слишком уж я тебя избаловал, я посмотрю, — начал ругать жену Ака, приподнимаясь и собираясь бросить ей вдогонку что-то. Но Тинхэ вовремя успела выскочить на улицу. Следом за ней вышла и Гида.

Женщина стояла у фанзы, потирая глаза руками. Весь её вид выдавал усталость. Гиде стало жалко свою мать, и она решила подбодрить её:

— Эниэ, разве же стоит так ругаться? Всё ведь не так плохо… Наверное.

Тинхэ глянула на дочь обреченно и жалостливо. Теперь она не выглядела грозной: плечи её опустились и мелко задрожали, губы поджались.

— Дорогая моя, я же не просто так возмущаюсь. Я же о тебе беспокоюсь! Твой отец совсем о тебе не думает. Тебя уже надо замуж выдавать, а иначе, где же будешь ты, когда мы умрём. Ты должна стать хозяйкой дома у своего мужа, родить ему детей, воспитывать их. А отец твой? Он балует тебя, позволяет веселиться, не нагружает обязанностями. Ты же его любимица. А пора уже взрослеть.

Гида тяжело вздохнула.

— Эниэ, всё успеется. Вот сейчас с Аоданом разберемся, и отец сразу же начнет и о моей свадьбе думать. Я могу тебя заверить, выйду замуж совсем скоро…

Хотя она и говорила это, сама совсем не верила в свои слова. Ака действительно был заботливым отцом, и в вопросе женитьбы для него было важно желание своих детей. Поэтому он не пытался отговорить Аодана. И поэтому же, прежде чем принимать какие-либо решения, Ака спросит саму Гиду, за кого она хочет выйти замуж. А она об этом и не думала: не было у неё времени искать себе избранника, все мысли занимали странности Болори.

Из дё вышел Ака. Потянулся, посмотрел на солнце, улыбнулся. Погода благоволила. Лето безвозвратно уходило, но и красавица осень не спешила атаковать дождями и непогодой. Ветер качал деревья, разбрасывал листья по округе. Но солнце всё также продолжало припекать.

— О, чую я, ход рыбы в этом году пройдёт хорошо, — произнес отец как ни в чём не бывало. Злой взгляд Тинхэ он проигнорировал и устремил всё своё внимание на дочь. – Ты ведь хотела мне что-то рассказать?

Теперь уже и мать посмотрела на Гиду. Привыкшая всё контролировать Тинхэ всегда хотела знать обо всех тревогах и волнениях, которые появляются в её доме. А потому слова мужа заставили её вернуться в своё «грозное» состояние и взглядом потребовать ответов: что это ты хотела рассказать своему отцу и утаить от меня? Ака тоже смотрел на Гиду заинтересованно. Она редко беспокоила его по незначительным вопросам, и её желание что-то обсудить заинтриговало и его.

Оба родителя пристально смотрели на неё, словно выпытывали своими взглядами ответы.

Гида замялась. Она ведь всё ещё помнила странную реакцию Орокана на её вопросы. Но шаман покинул их фанзу этим утром, и хотя обещал вернуться в скором времени, так больше и не появился. Гида всё ждала его возвращения, но не знала, как скоро он объявится. Стоит ли рассказывать о своих переживаниях родителям? Она вспоминала, что только вчера, когда отец вернулся, он был так весел. И сегодня он явно чувствует себя прекрасно, даже верит в будущий хороший улов. Мать, конечно, была грозна и всем возмущена. Но это было её обычное выражение. И за ним, Гида всегда это знала, скрывается искреннее беспокойство о своей семье и забота. Стоит ли расстраивать их? Она уверена, что Орокан найдёт решение её проблемы, а родителей лучше не трогать. Они и так много всего держат в голове. – Не стоит беспокоиться. Я попросила помощи у Орокана, он сказал, что постарается мне по…

— Орокан покинул Болори и обещал вернуться только через несколько дней, — перебила Тинхэ. Ака кивнул и сразу же добавил:

— Видимо дело серьезное. Уверена, что не хочешь рассказать?

— Всё хорошо, правда, — улыбнулась Гида. Известие о том, что Орокан вернется только через несколько дней, заставило её сильнее забеспокоиться. Но она всё ещё не хотела тревожить родителей.

Тинхэ смотрела недоверчиво. Но Ака улыбнулся и погладил дочь по голове. И сразу после перевёл свой взгляд на жену:

— А с тобой я ещё не закончил. Как смеешь ты перечить мужу?

Тинхэ бросилась бежать. Ака последовал за ней. Такие разборки были шуточными и не приводили к большим ссорам. Потому Гида лишь улыбнулась…