Декабристы. Перезагрузка. Книга первая
Часть 1. Глава 1
Декабристы. Перезагрузка. Книга перваяГлава 1
ГЛАВА 1
Апрель 1822 года
На английском парусном торговом судне, мерно покачивающемся на Балтийских волнах, мы подплывали к Кронштадту. В этом Мире, в этом Времени я уже провёл больше девяти лет. Девять лет назад зашёл в лифт, нажал первый этаж. Вдруг погас свет, под ногами исчез пол и я оказался в состоянии свободного падения, правда, продлилось оно недолго, не больше пары секунд. Приземлился, по счастью, в какую-то свежевырытую земляную кучу, по странности ничего при этом себе не сломал.
Неведомо как, неведомо какими силами, я оказался заброшен из России XXI века в США, вернее в САСШ начала XIX столетия, из дня – в ночь, из сердца России Москвы – в самый центр американской клоаки – в Нью-Йорк, а именно на площадь Файв-Пойнтс – где сходятся пять улиц, в район трущоб, под крышку заполненный притонами и гангстерами.
К утру, отойдя от первого шока, изредка расспрашивая бухих прохожих, все-таки выбрался в более цивилизационные места. Здесь вместо обшарпанных лачуг мирно и безмятежно стояли отштукатуренные белой извёсткой, с зелёными ставнями и оградами кирпичные жилые дома, а также многочисленные конторы, магазины, салуны, кабаки, лавки. Непролазная же грязь под ногами сменилась каменными тротуарами. Под крышами почти что всех этих заведений висели кричащие рекламные вывески, вот они-то меня и выручили – ломбард и гостиницу удалось найти очень быстро. В ломбарде продал брелок, закинув в гостиницу свои кости. В голове назойливо крутилась наивная мысль – надо заснуть, и, возможно, проснусь в своём времени!? Не помогло!
Весь следующий день бесцельно слонялся по шумным улицам Нью-Йорка. Городское движение было оживлённым, местное «такси» представленное наемными кэбами и колясками – двуколками, фаэтонами, тильбюри на огромных колёсах. Присутствовали на дорогах и куда более редкие экипажи американских богатеев, чьи кареты правили слуги в ливреях.
В пешеходных зонах тоже было многолюдно. По тротуарам бодро вышагивают мужчины с бакенбардами и бородками, на головах шляпы и шапки. Одеты амеры были в брюки и длиннополые сюртуки, а также куртки чёрного, коричневого, синего, бурого, зелёного цвета. Дамы, часто парочками, в пёстрых нарядах всевозможного фасона, многие с зонтиками, в своих лакированных туфлях цокали по мостовым. И рядом со всем этим «великолепием» наблюдалось великое множество грязных и зловонных бродяг. Поодаль от центральных улиц тоже не всё ладно. В многочисленных тупиках и переулках кроме хомосапиенсов часто встречались стаи собак, а ещё больше пасущихся коров и зарывшихся в грязь свиней. Поистине, город контрастов!
В первое время в Нью-Йорке я был вынужден просто и тупо выживать, приспосабливаясь к совершенно новой для себя обстановке. Своей работой на первых порах, да и нынешней безбедной жизнью я был целиком и полностью обязан исправно функционирующему смартфону, снабженного панелью - солнечной батареей, подзаряжающейся, как не сложно догадаться, энергией солнечного света, пусть и медленно, по сравнению с электричеством, но выбора-то у меня сейчас не было. Это мой главный, тщательно сберегаемый ото всех тайный артефакт, хранящей гигабайты скаченной литературы, по самой разной тематике - от стихов до технологий производства полупроводников. Самому удивительно, чем я только в своё время не интересовался!
Да! Совсем забыл представиться! Зовут меня Головин Иван Михайлович. Сейчас мне 30 лет, когда провалился в Америку времён Дикого Запада, едва исполнился 21 год. Рост 185 см., вес 95 кг., темно-русые волосы, серые глаза
Так вот, в первые же дни пребывания в штатах мне удалось довольно быстро сориентироваться в окружающей обстановке. Продал свои золотые ювелирные изделия - цепочку с браслетом. На вырученные доллары обзавёлся съёмным жильём в приличном квартале. Попал я сюда хоть и в экстравагантном, по нынешней моде, но во вполне приличном костюме, особенно учитывая "разношерстность" Нью-Йорка. Ещё и поэтому особых проблем со съемом жилья у "джентльмена" в моем облике не возникло. Знание английского языка у меня было вполне на уровне, выучить этот язык в моё время особых проблем не составляло, было бы желание. Оглядевшись по сторонам, «промониторив» ситуацию на рынке труда, мной было принято единственно правильное решение подвизаться работать в американском издательском бизнесе.
В Америке в эти годы выходило около двух десятков ежедневных и более четырёх сотен еженедельных газет и журналов. Более того, в САСШ абсолютно любой человек, имея немного денег, ручной печатный станок и бумагу, мог открыть свой печатный орган. Но американские СМИ покорили меня, прям до нервного хохота, своим внутренним содержанием. Чего они только не печатали - от вещей вполне серьёзных, до откровенной ахинеи! Их печатные площади служили ареной политической борьбы отдельных политиков, партий и группировок. Помимо новостей политического и государственного характера, текстов официальных документов на страницах изданий печаталась доморощенная и европейская поэзия, биографические сочинения, романы, рассказы, критика, переводы, сведения из истории, физики, химии, географии, архитектуры, пропагандировалась христианская мораль наряду с философией, присутствовали статьи о светской жизни, свадьбах, смертях, крестинах, вопросы рабства соседствовали с заметками о сельском хозяйстве и метеорологическими наблюдениями. Издания активно предоставляли свою печатную площадь под платные объявления, реклама занимала до половины содержания газет.
В журналах публиковалось особенно много, на мой взгляд, откровенной бредятины, впрочем, пользующейся здесь читательским интересом. На страницах журналов на полном серьезе присутствовали философские рассуждения о женском поле, большое внимание уделялось проблемам брака. Например, в одном из журналов был раздел под названием "Справочник любви", где регулярно публиковались в форме ответов редактора на вопросы несчастных влюблённых в форме весьма забавных советов и наставлений.
Прикинув свои силы, тщательно "прошерстив" смартфон, недолго думая я решил "потоптаться" на благодатной ниве журналистики. Мне с моими оригинальными идеями было не сложно пробиться в этот печатный "поток сознания". Удалось довольно быстро сойтись и достигнуть полного профессионального и финансового взаимопонимания с бывшим юристом Брокденом Брауном. Он редактировал ряд журналов в Филадельфии и в Нью-Йорке, сочетав в себе сразу три профессии - автор романов, редактор и издатель. Сошлись мы и с эссеистом Джозефом Денни, редактором изданий "The Port Folio" и "Нью Хемпшир джорнэл, ор Фармерз уикли мьюзиум". Позже я стал высылать свои материалы, за оговоренный гонорар, в популярные и влиятельные "Массачусетс мэгезин", а также в "Америкен мэгезин", "Газет оф Юнайтед Стейтс". С моего письменного разрешения и за соответствующий гонорар мои рубрики перепечатывали множество мелких провинциальных газет. Общенациональных изданий и подписок ещё не существовало. А вот, к моему счастью, нормы авторского права в стране уже действовали не одно десятилетие.
Сильно удалось мне зацепить наивных аборигенов, с «девственно чистыми мозгами», результатами «своего» интеллектуального труда. А именно кроссвордами классическими, сканвордами, филвордами, кейвордами и цифровыми головоломками ("судоку") здесь прозванными "латинским квадратом". Всё это богатство легко генерировалось смартфоном. Помимо этого, в телефоне у меня хранилась в огромном количестве развлекательная литература с головоломками, заданиями на смекалку, логическими задачами, анекдотами, фокусами, загадками - их я тоже, потихоньку, "скармливал" посредством газет и журналов читающей Америке.
У американской читающей публике эти, казалось бы, невинные развлечения, просто "взрывали мозг"! Все «мои» остроумные новинки - по нынешним временам стали настоящими открытиями и "ноу-хау". В штатах, да и во всём мире чувствовался острейший дефицит на развлечения - здесь даже ещё не изобрели фотографию, не говоря о чём-то большем. А отдыхать, смеяться, задумываться - всегда было и есть непреодолимой потребностью человеческого разума. Поэтому от читателей, скрашивающих досуг предложенным мною новым, неординарным способом, я получал в ответ только бурный восторг и кипы благодарственных писем. И естественно, по законам рынка, к газетам и журналам, печатающим у себя мои рубрики, сильно возрастал читательский интерес. Тиражи этих изданий росли в математической прогрессии. Позже, конечно, появились подражатели, куда уж без них! И если по части кроссвордов эти обезьянничающие авторы ещё могли со мной конкурировать, то по части цифровых головоломок, раскрытия секретов фокусов, анекдотов, логических задач и загадок они выглядели моей бледной тенью.
Например, одна из моих первых, логических задач, с которой я дебютировал в одном из еженедельных журналов, была следующего содержания. "Фермеру надо перевезти через реку волка, козу и капусту. Но в лодке может поместиться только фермер, а вместе с ним или только волк, или только коза, или только капуста. Но если оставить волка с козой, то он ее съест, а если оставить козу с капустой, то она ее съест. Как фермеру перевезти свой груз через реку?" Страждущие любопытством граждане уже в день публикации принялись осаждать издательство с требованиями дать правильный ответ, подтвердить или опровергнуть их догадки, некоторые спорщики даже пари заключали. Опять же, американцев интересовал не только несчастный фермер, но и ответы на некоторые вопросы в кроссвордах. Людям было совсем невмоготу дожидаться следующей недели. В издательстве молчали как партизаны, отговариваясь отсутствием автора рубрики, призывая всех терпеливо дожидаться выхода в свет следующего номера. Причём, по клятвенным заверениям сотрудников издательства, в свежем выпуске будут не только ответы на прежние кроссворды и задачи, но и новые кроссворды, и прочие интересные задания от автора рубрики мистера «Golovin». Люди не спешили расходиться. Прямо у стен издательства они обсуждали друг с другом цифровые головоломки, вопросы и ответы в кроссвордах, спорили до хрипоты, доказывая свою правоту, сверяли между собой свои ответы. И это «паломничество» к стенам издательства продолжалось всю неделю. Успокоилась взбаламученная, заинтригованная аудитория журнала, только с выходом в свет следующего выпуска, ведь на его страницах были ответы на животрепещущие вопросы. "Фермер должен, перевезя козу, вернуться и взять волка, которого он тоже перевозит на другой берег. После этого он оставляет его там, а козу забирает и везет обратно. Здесь он оставляет козу и перевозит к волку капусту, после чего возвращается и, наконец, переправляет на другой берег козу." Рядом был напечатан кроссворд прошлого выпуска с правильными ответами. И тут же, вместе с долгожданными ответами, на головы читателей обрушивались новые кроссворды с головоломками и задачами. И спираль начинала раскручиваться по новой, вместе с резко возросшим тиражом.
Вскоре, конечно, ажиотаж, вызванный первыми выпусками спал, публика перестала так импульсивно и эмоционально реагировать, но интерес к новой рубрике никуда не делся, напротив, он лишь возрастал от недели к неделе, от тиража к тиражу. Таким не хитрым путём в образованных кругах американского общества я обзавёлся не только Именем, с большой буквы, но и вполне приличными деньгами - вечно зелёными долларами. Хотя здесь всё ещё была распространена уже начавшая изживать себя практика, когда авторы статей за публикацию своих материалов сами приплачивали издательству, профессиональная журналистика находилась ещё в стадии формирования. Но у меня, для редакторов пропагандирующих подобные принципы был железный и неубиваемый аргумент - рост тиража и, соответственно, взлёт продаж и денежных поступлений был напрямую завязанный на появление у них моей рубрики. К тому же, как уже говорилось, правильные ответы на кроссворды, головоломки, задачи и загадки публиковались не сразу, а в следующих выпусках газет и журналов, что тоже способствовало увеличению тиража изданий.
Учился я не только в Боудин-колледже, штат Мэн, но и брал частные уроки фехтования. И здесь меня поджидал сюрприз! Совершенно неожиданно у меня обнаружилась какая-то бешеная скорость. И по сей день это остается для меня загадкой. Может, при временном переходе, изменилась нервная система, а может быть и всегда была такой? Но больше всего, лично мне, нравилась версия, что сам временной поток в этом Мире течет медленнее, чем в Мире моей реальности, оттого-то они на два столетия и отстоят друг от друга. Ещё раньше, сразу после моего чудесного появления в Нью-Йорке мною подспудно ощущалась какая-то еле уловимая взглядом вялость, заторможенность местных жителей, но это явление я списывал на культурные особенности эпохи, связанную с излишней манерностью, показной неспешностью. Но, уже первое занятие по фехтованию, со всей наглядностью продемонстрировало, что дело не только в сложившихся здесь поведенческих стереотипах, копать нужно куда как глубже! Иначе, как объяснить, что я, человек, рожденный в 21 веке, никогда из холодного оружия не бравший в руку ничего серьёзнее ножа, на первом же занятии с мастером шпажного боя только за счёт скорости реакции уделывал его как стоячего. Складывалось такое ощущение, как будто мой соперник находится, и, соответственно, двигался под водой. Американца спасала лишь многолетняя, хорошо отточенная техника боя. Только благодаря ей ему с трудом удавалось хоть как-то, пропуская от общего числа как минимум четверть моих резких выпадов и уколов, противостоять сыплюмущемуся на него граду совершенно неумелых, дилетантских ударов. Контратаки же мастера, полностью захлебывались, отводить его клинок было ещё проще, нежели атаковать самому.
Мастер был в шоке! Он явно подметил мою технику полного профана, но при всём при этом, благодаря сверхъестественной скорости оппонента, в нашем учебном поединке он ничего не мог со мной сделать. У бедного американца, боевого офицера, в молодости пользующегося репутацией успешного и крайне опасного бретера (справки об этом человеке я предварительно навел), произошёл самый натуральный разрыв шаблона. Только после того, как мы с ним «раздавили» бутылку виски, американец смог кое-как собрать «мозги в кучу». Мне, после всего открывшегося тоже потребовалось время, чтобы прийти в себя. Посидели, поговорили за жизнь. Мастер долго расспрашивал, интересуясь моей биографией, ну и услышал вымышленную её версию. В итоге договорились продолжить наши занятия. Американец обещался поставить мне технику. И сдержал своё слово.
Из Нового Света я уплывал уже относительно опытным дуэлянтом, имея на своем счету пару жмуриков и меньше десятка выживших в поединке, "легко" отделавшихся ранениями. За несколько лет пребывания в САСШ, возможно, со стороны этот результат и выглядел скромно, но своим мастерством я не бравировал, стараясь им понапрасну не злоупотреблять. Первым на дуэли никого не вызывал, иначе выбор оружия был бы за противником, а нарваться на дуэльные пистолеты не входило в мои планы. Хоть я и невероятно быстр, но соревноваться в скорости с пулей было бы опрометчиво. В случавшихся иногда стычках предпочитал отделываться от дебоширов зуботычинами. И этого всем хватало с избытком. Излишне накаченным я не был, но мой удар кулаком из-за своей скорости совсем не типичной для этого мира, в соответствии со вторым законом Ньютона, гласящим, что сила равна произведению массы на ускорение, наверное, смог бы свалить и быка, не говоря уж о человеке любой подготовки и комплекции. И при всём при этом, ничто не мешало мне уворачиваться от ответных ударов.
Не знаю, чтобы стало с моими нечаянными-негаданными способностями в моём родном 21 веке, но в этом временном потоке я смог бы запросто сделать спортивную карьеру, хотя спорт сейчас далеко не так популярен и развит. Мог бы с легкостью стать каким-нибудь циркачом или жонглером. К сожалению, а может и к счастью, спорт и публичные цирковые представления меня совершенно не интересовали. Со страшной силой меня к себе манила не только, если так можно выразиться, «интеллектуальная журналистика», но и смежный с ней род деятельности.
Четыре года назад я шокировал не только местную, но и, наверное, мировую общественность, опубликовав, естественно в адаптированном к здешнему времени варианте, произведение ещё не родившегося Герберта Уэллса "Человек - невидимка". Эта книга сразу стала "бестселлером", хотя здесь такой термин ещё не употреблялся. Но феномен, когда книга, будучи опубликованной, сразу же приобретала популярность, был известен. Ранее подобной популярностью в Европе и Америке пользовались вышедшие в печать в XVIII веке такие специфичные, на мой взгляд, произведения как "Приключения Телемака" Фенелона, "Новая Элоиза" Руссо, "Манон Леско" Прево, были в этом списке и приятные исключения - "Робинзон Крузо" Дефо и "Гулливер" Свифта. В самом начале XIX века к бестселлерам относили книги Шатобриана "Атала" и "Гений христианства". Уже явила себя миру восходящая звезда Вальтера Скотта, с весьма уважаемым мною творчеством. Целая плеяда литературных гениев, чьи произведения составят "золотой фонд" мировой классики появятся несколько позже, главным образом начиная со второй половины этого столетия. В общем, передо мной, с моим смартфоном, на литературном поприще открывалось просто "непаханое поле".
"Человек - невидимка" впервые опубликованный год назад и по сей день выходит многотысячными тиражами не только в штатах, но и во всей Европе, в том числе в переводе на национальные языки. Проблема в том, что авторское право было действенным только в рамках национальных границ отдельных стран. "Международный закон об авторском праве" в моей истории был принят в 1891 году. Поэтому я "стриг баксы" только с книг издаваемых американскими издательствами, с коим мы предварительно заключили соответствующие контракты. Это были "Р. Баукер" (R.R. Bowker Co), "У. Уилсон" (The H.W. Wilson Co) и "Харпер и К°".
Перед самым отбытием в Старый Свет я отдал в печать всё тем же издательствам произведение Волкова А.М. "Волшебник Изумрудного города" - там и адаптировать ничего не надо, да и сама сказка была переписана Волковым с произведения Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз». Американская публика оценить эту сказку ещё не успела, но редакторы, работники издательств, а самое главное их дети от прочтения этой книги пребывали в полном восторге. Не сомневаюсь, что и это "моё творение" ждёт успех. В моё отсутствие, вырученные от продаж книг средства будут поступать на открытые мной банковские счета в американском “City Bank of New York”.
Кстати говоря, по непроверенным слухам, "Человек - невидимка" начали печатать и в России не только столичные, но и некоторые провинциальные типографии при губернских правлениях. Для моих далеко идущих планов это было бы мне только на руку, так как требовалось некоторая известность в собственном Отечестве.
Ещё на подготовительной стадии печати "Волшебника Изумрудного города" я настоял на том, чтобы привлечь художников для иллюстрирования произведения. Немцем Зенефельдером уже был разработан и стал применяться как в европейских, так и в американских издательствах, литографский способ печати. Поэтому для художников-иллюстраторов нанести рисунок на литографский камень не представляло особого труда. Так, моя сказка оказалась снабжена двумя десятками иллюстрированных изображений, что, в первую очередь, должны по достоинству оценить дети.
Я планировал открыть собственную типографию в России. Цензуры там пока, слава Богу, нет, её введёт Николай 1, ещё не взошедший на престол. Поэтому, вместе со мной в грузовом отсеке корабля, путешествовал приобретённый в штатах самый простой литографический станок - два деревянных вала, между которыми перемещалась тележка с литографским камнем (мелкозернистый известняк). Стоимость доставки (в современной мне метрической системе) одной тонны груза до Петербурга, с пересадкой в Англии составляла около 10 фунтов стерлингов. Каюта до Англии обошлась мне в двадцать гиней и ещё примерно столько же предстоит выложить, чтобы добраться до россейской столицы. Путешествие вышло не из дешёвых.
В самой литографии ничего особо сложного не было. На отшлифованную форму из известняка наносился жирной («литографской») тушью текст или изображение, затем эта поверхность протравливалась кислотой. Не покрытые литографской тушью протравленные участки после такой обработки отталкивают типографскую краску, а на места, где был нанесен рисунок, типографская краска, наоборот, легко прилипает. С недавних пор всё чаще вместо известнякового камня, благодаря стараниям всё того же Зенефельдера, стали использоваться металлические формы. Печать с помощью металлических форм стала называться металлографией. Новые способы печати, пришедшие на смену ручному станку, в скором времени должны спровоцировать взрывной рост производства печатной продукции.
После того как у меня появились первые гонорары и я обзавёлся некоторыми связями, именно они позволили без особых проблем оформить американское гражданство и получить на руки свои первые настоящие документы. Затем я поступил на юридическое отделение Боудин-колледжа. Это был частный гуманитарный университет в г. Брансуик, штат Мэн, основанный меньше двадцати лет назад губернатором Массачусетса Сэмюэлем Адамсом. Образование мне требовалось, главным образом, лишь для внешней респектабельности, особых откровений и новых знаний, кроме ныне действующего американского права, я в колледже практически так и не обрёл. Разве, что, выучил латынь, французский, да обучился бальным танцам, что для современного общества значило очень даже немало.
Во время учёбы зарабатывал не только писательским трудом, но и игрой на биржах. Были в моём смартфоне подробные сведения о ходе Наполеоновских войн, книги по истории как США, так и Мировой экономики и даже сумел в недрах всё того же смартфона «откопать» данные по климатическим аномалиям. Особенно хорошо удалось заработать в 1817 году. В 1816 году случился так называемый «год без лета» - годом ранее индонезийский вулкан Тамбора выбросил в атмосферу тонны пепла, вызвавшие эффект «вулканической зимы» в северном полушарии. Летом семнадцатого года даже в Нью-Йорке и в Новой Англии выпадал снег, и регулярно случались заморозки. Как следствие необычный холод привёл к катастрофическому неурожаю. Весной 1817 года цены на зерно выросли в десять (!!!) раз. Об этих событиях я знал заранее, а потому вложил всю свою накопленную наличность в покупку дешевого зерна, да еще и кредиты под эти цели набрал сразу в нескольких банках. Попридержал зерно до начала роста цен, а затем стал выбрасывать его на рынок, зарабатывая на восходящем тренде. Нынешний двадцать второй год я уже встречал не только в качестве известного писателя, но ещё и весьма состоятельного «янки».
Штатовское гражданство я намеревался сохранять до тех пор, пока не перейду со статусом, как минимум дворянина, в подданные русского царя. По разрабатываемой мной самим для российских властей легенде я являюсь рано осиротевшим внуком помора, уплывшим из Архангельска на английском торговом корабле и осевшим в Америке. Врать, что происхожу из дворянского «рода-племени» я не собирался, подобная ложь вскрывается на раз. Но и записываться в полубезправные податные сословия будь-то купец или мещанин мне совсем не улыбалось. Думаю, должны же мне российские власти даровать дворянство за «мои» писательские таланты?! Ну, да, как говорится, война план покажет!
Вот с таким "багажом за плечами" я плыву на свою историческую Родину - в Россию, точнее в Российскую империю, страну, только недавно пережившую Великую Отечественную войну, страну сумевшую разгромить общеевропейскую вражескую коалицию во главе с бонапартистской Францией. И терзаюсь при этом сонмами переживаний и вопросов, приятно будоражащих кровь. Что, в конечном итоге, ждёт меня в неизвестной и загадочной России – «грудь в крестах или голова в кустах»?
Возникает закономерный вопрос, зачем мне это всё надо? Зачем я затеял весь этот переезд, если всё так удачно складывается по ту сторону океана? Дело в том, что в моей голове, с каким-то просто неистребимым, маниакальным упорством, "зреют, цветут и пахнут" планы моего непосредственного и активного участия в заговоре Декабристов. Свержение Николая Палкина с пресечением правления последующих Романовых, бездарно похеривших наследие прорывного для России XVIII века - вот, какую амбициозную цель я себе ставил! Сам себя, пугаясь и слабо веря в собственные силы, но я, уже только по факту нахождения пассажиром на этом корабле, решительно сделал первый шаг в этот захватывающий дух эпопее! Я был убеждён, что только установление в России Республики, с упразднением сословий и крепостного права способно дать шанс российскому государству и русскому народу занять достойное место в числе великих держав современности и веков грядущих. Риск - просто колоссальный, но я авантюрист, если говорить одним словом, "адреналиновый наркоман" если говорить двумя! Ну, да, какой есть ...
***
- Стах! Ник! - приоткрыв скрипучую дверь своей скромной каюты, громко прокричал в тамбур. - Живо сюда, стервицы!
- Звали, мистер Айвэн? - сглатывая слова спросил запыхавшейся от бега Стах, секундой спустя к нему присоединился раскрасневшийся Ник.
Эти два ирландца часами напролёт пропадали на палубе, меня же, всё плавание, откровенно мутило. Корабль раскачивался взад и впрёд, из стороны в сторону, поднимался вверх и опускался вниз – эти перемещения корабля в пространстве напрямую зависели от направления и силы ветра, а также высоты волн. Только лишь заняв на своей шконке горизонтальное положение и прикрыв глаза начинал чувствовать себя немного лучше. Казалось, как будто бы я младенец, которого кто-то убаюкивает в колыбели, но проделывает это слишком уж грубо и настойчиво.
Что же касается моих малолетних слуг и по совместительству воспитанников, то читать, писать и считать они уже умели, а вот с изучением русского языка дело обстояло пока не очень. Ну, так, "лиха беда начало" мы его всерьез и учить-то только недавно начали. В штатах ребята использовались мной для готовки, уборки, постирки и в качестве курьеров. Ирландцы были активные, вполне смышленые, а самое главное благодарные, а потому мне лично преданные.
- Заходите быстро! - пропустил двух подростков внутрь кубрика и захлопнул дверь - Может вам билеты назад купить? Слушаться вы меня всё равно не хотите, что вам в России делать? И двух слов связать не сможете?
- Нет-нет!!! Хоспотин Ивэн Михалич! - не на шутку испугавшись моей подначки заверещал Стах, сразу перейдя на русский язык с чудовищным произношением.
- Хоспотин Эван Мишайлевич, мы тольк с вами весде! - поддержал коллегу Ник с не менее жутким акцентом.
- Вам было с утра дано задание выучить двадцать новых русских слов. Верно?
- Да! Да! - с неохотой подтвердили слуги.
- Что же, сейчас проверим ваши успехи ...
Этих двух ирландцев в разное время я подобрал в Америке. Это сейчас они прям пышут здоровьем, а были когда-то заморышами, доведённые своим образом жизни до состояния полуживых трупов. Рыжеволосого 19-ти летнего Стаха О,Донована я пять лет назад нашёл замерзающим на улицах Нью-Йорка. Светловолосого 18-ти летнего Ника О,Конора год спустя, в состоянии крайнего истощения - буквально умирающего от голода скелета, я забрал к себе с улиц Бостона. Судьбы ребят похожи. Оба они родились в самом чреве американской клоаки - в иммигрантских трущобных кварталах, оба в детстве лишились родителей. Оказались выкинутыми на улицы, вследствии чего были вынужденны проводить своё "счастливое" детство занимаясь бродяжничеством и попрошайничеством. В моём лице они обрели не только и не столько работадателя, сколько новую семью. Я стал их крёстным отцом. Окрестили ребят в православной церкви, устроенной выходцами из Греции и Балкан. Поэтому полные имена О,Донована и О,Конора Евстахий (Твердостоящий) и Никифор (Триумфатор) соответственно.
В каюте было довольно темно, тусклый свет исходящий от иллюминатора слабо освещал помещение. Стоя над умывальником, бриться приходилось больше на ощупь, висящее на стене тусклое зеркальце в этом деле почти никак не помогало.
- Мистер Айвэн! – отвлек меня от этого сложного процесса Никифор. Почему сложного? Дело в местной дурной, на мой вкус, моде на усы и бакинбарды, которые приходилось тщательно обривать, боясь при этом сбрить лишний клок волос, особенно это было актуально на расшатывающемся на волнах судне. - Вы говорите, что в России есть белые рабы, значит мы со Стахом тоже будем вашими рабами? Кре-пост-ными? - Ник по-русски произнёс последнее слово.
- Вовсе нет! - успокоил сидящих на сундуках парней. - Будете по-прежнему на первое время моими служащими или денщиками, сам не знаю, как правильно будет вашу должность называть, не в России я родился! А потом поставлю вас приказчиками в собственной фирме, когда сам в новой стране обустроюсь и вы подрастёте, да поумнеете.
- Мы и сейчас не глупые! - заупрямился Ник.
- А я у мистера Айвэна и рабом согласен быть! - гордо выпятив вперёд челюсть заявил Стах, всем своим видом бросая вызов Нику.
- И я тоже согласен рабом! - не желал ни в чём уступать своему визави подбоченясь заявил Ник.
Я рассмеялся.
- Дурни вы, вот вы кто! Неужели до сих пор не поняли, что я противник любого вида рабства!
Оба ирландца с интересом уставились на меня.
- Но только это между нами, в России об этом никому ни слова, ни пол слова. За такие крамольные мысли могут быть неприятности на ровном месте. Ясно?
- Да, мистер! - Ник.
- Ясно, мистер! Мы могила! - Стах.
- А теперь давайте на русском с вами поговорим, - сказал я со вздохом, - пока плывём в этой зловонной бочке, прозванной отчего-то кораблём, время у нас есть. Что будет потом - неизвестно!
После занятий, оставшись наедине со своими мыслями я в который уже раз во время этого плавания предался размышлениям. Планируемое мной участие в декабрьском восстании было для меня не только эмоциональным порывом, но и тщательно взвешенным решением. Вопрос Декабрьского восстания, благодаря своему смартфону, я успел неплохо изучить со всех сторон. Тему декабристов, пожалуй, как никакую другую, окружают множество мифов. Одни видят в восстании декабристов романтическую историю. Благородные аристократы, проникшись идеями Просвещения и пройдя по Европе в победоносном походе, решили отказаться от собственных сословных привилегий. Революционеры второй половины XIX века объявляли декабристов своими непосредственными предшественниками и даже учителями.
Достаточно спорным является представление о декабристах как об «узком круге». Разумеется, по сравнению с массовыми партиями XX века они были небольшой группой, но для своего времени и «Союз благоденствия», и «Союз спасения» были достаточно серьезными, даже передовыми политическими организациями по понятиям своего времени. Материалы официального следствия дают нам картину весьма впечатляющего заговора, отнюдь не ограничившегося узким кругом петербургских «злоумышленников». За рамками следствия остались тысячи симпатизирующих, которые, не будучи готовы непосредственно лично участвовать в заговорах, несомненно примкнули бы к восставшим в случае их победы.
Представление об обреченности декабрьского восстания, о его «преждевременности», о том, что оно было затеяно людьми, обогнавшими свою эпоху, на первый взгляд подтверждалось общей картиной реакции, воцарившейся в стране после краха движения. Но попытка декабристов изменить Россию вовсе не была беспочвенной авантюрой. Более того, их затея была своевременна и закономерна.
Тайные общества начинают возникать сразу по окончании наполеоновских войн. Сначала – «Русские рыцари» (1814), потом «Союз спасения» (1817), затем «Союз благоденствия» в 1818 году. К 1821 году оформился полноценный заговор, вовлекший в свою орбиту не только изрядную часть столичной элиты, но и провинциальных офицеров из обедневших дворян, составивших костяк «Южного общества» и «Общества соединенных славян» – крайне левого крыла движения.
В уникальной политико-экономической ситуации 1815- 1825 годов наиболее просвещенная и смелая часть российского правящего класса увидела открывающуюся перед страной историческую возможность путём модернизации общественного порядка превратить Россию в полноценную европейскую державу, имеющую не просто большую армию, но и самостоятельную и сильную экономику. Военно-политические итоги 1812-1814 годов надо было или закрепить на уровне общественного развития, или неизбежно утратить (что впоследствии и произошло за время царствования Николая I).
Декабристы были не просто аристократами, но, в первую очередь, они представляли военную элиту. В этом смысле восстание 1825 года, весьма отличалось от европейских буржуазных революций XIX века. Оно скорее напоминало многочисленные заговоры, перевороты и революции, устроенные модернизаторски настроенными военными в странах «Третьего Мира» на протяжении XX столетия. В определенном смысле движение декабристов стало прообразом целого ряда военно-революционных движений и радикальных офицерских заговоров в странах периферии – от «младотурков» в Оттоманской империи до антиимпериалистических военных переворотов в арабских и африканских странах XX века и военных хунт в Латинской Америки. Значительная часть подобных переворотов, порою подготовленных и осуществленных куда хуже, чем выступление 14 декабря 1825 года, заканчивалась вполне успешно – по крайней мере, в смысле взятия власти. Иной вопрос, насколько успешно употребляли ее победители.
Восстание 1825 года трагично не потому, что это был заведомо обреченный на провал первый героический шаг, а потому что оно представляло собой упущенную, но реальную историческую возможность для России соскочить с пути периферийного, полуколониального развития. То, насколько уникальна и неповторима была ситуация начала 20-х годов XIX века, стало очевидно уже к концу десятилетия. Расправившийся с декабристами Николай I отнюдь не исключал на первых порах мысли о реформах и даже об освобождении крестьян. Но с каждым годом становилось все яснее, что практической возможности для этого у петербургского правительства уже нет. Через треть века потребовалось позорное поражение в Крымской войне, чтобы сподвигнуть царское правительство начать осуществлять хоть какие-то серьёзные реформы. Но вся эта реформаторская деятельность страдала общей непоследовательностью, неполноценностью, ограничивалась зачастую полумерами, да и времени было понапрасну упущено слишком уж много. Незначительное промышленно-технологическое отставание в начале века от страны-лидера Англии к середине XIX столетия превратилось в критическое отставание даже от стран европейского «второго эшелона». Эту тенденцию прекрасно демонстрирует металлургия, бывшая некогда передовой и самой технологичной отраслью не только нашей промышленности, но и экспорта. В 1825 году русскую металлургию опережает французская и североамериканская, к 1855 году Россия по производству чугуна отстает от Германии и Австро-Венгрии. К середине XIX века русская промышленность, в прошлом веке крупнейший поставщик металла в Англию, сама уже нуждается в импорте чугуна из той же Великобритании. Эти цифры, на мой взгляд, прекрасная квинтэссенция всего периода правления Николая Павловича.
Конечно же, я не отрицаю риск, что ситуация в России и, что особенно важно, её долгосрочные перспективы развития, в результате моего вмешательства могут стать сильно хуже, чем было в моей истории, но этот риск был оправдан. Если только не будет реставрирована свергнутая абсолютистская рабовладельческая монархия, то, на мой взгляд, ситуация в стране вряд ли может быть сильно хуже эталонного варианта истории. Повторюсь, я был настроен серьёзно, я бы даже сказал рЭволюционно, и в любом случае не собирался давать задний ход.
***
По длинной, узкой лестнице поднялись на палубу, там уже толпился галдящий народ, рассматривая приближающейся берег Туманного Альбиона. На пристани портовая обслуга помогала нашему кораблю пришвартоваться, закрепляя канаты. По перекинутым с берега сходням пассажиры начали спускаться вниз, на твердую землю.
Местные грузчики-стюарды, сразу после растаможки в порту привезенного мною с собой транзитного оборудования, за плату в несколько шиллингов, вынесли и помогли загрузить в телегу извозчика все мои коробки с разобранным литографическим станком и пару сундуков с вещами и бумагой. Весь свой скарб отвёз в ближайшую гостиницу. За полгинеи снял на неделю два номера. Подкрепившись в местном трактире, оставив на хозяйстве ирландцев, я нанял кэб и отправился обратно в порт – выискивать судно, отправляющееся в Санкт-Петербург.
Ничего подходящего в этом портовом городке не нашлось, пришлось брать междугородний дилижанс и в соседстве с семью пассажирами скататься в Лондон. Рядом со мной сидела очень даже милая англичанка к моему удивлению с упоением читающая в трясущемся «тарантасе» книгу «Человек-невидимка». Из-под кисейной юбки угадывались пара стройных ножек, а из-под шляпки, на обволакивающие плечи ост-индийскую шаль, ниспадали светлые локоны волос. Хотя местные девушки и не пользовались румянами и пудрой, но все были очень бледны, загар, что в САСШ, что в Европе ныне совсем не в моде. Попробовал с ней заговорить сначала на французском, на что, удостоившись со стороны девушки внимательного осмотра с головы до ног, на всю свою многословность получал только ответы двух типов “oui” и “non”. Впоследствии я понял свою ошибку, образованные англичане в массе своей хоть и владеют французским, но предпочитают общаться на своём родном языке. В отличие от здешнего русского столичного дворянства – там, по слухам, без знания французского языка будешь глух и нем. Именно это обстоятельство и заставило меня в Америке старательно учить французский, хотя, возможно, после наполеоновских войн ситуация с засильем в русском высшем обществе французского изменилась в лучшую сторону? Симпатичная же англичанка, к сожалению, оказалась замужем, поэтому раскрывать своё инкогнито я не стал, да и вряд ли бы она мне поверила, портрета автора в этой книге не было. Хотя нет, доказательства были в моём саквояже в виде книг американских издательств, а также некоторых газет где присутствовало рисованное изображение «знаменитого американского писателя».
Ха-ха, самому от себя иногда бывает смешно, стоит лишь вспомнить кто я в действительности есть на самом деле – русский иновременной вор интеллектуальной собственности ещё не родившихся писателей, к тому же зараженный революционными идеями переустройства общества. Не слабый, надо признать, коктейль бурлил в моих мозгах, к тому же смертельно опасный для здоровья. Но жизнь, как известно, игра, причём азартная, по этому принципу я и жил, что в том времени, что в этом. И с этого, будоражащего кровь пути сворачивать не собирался ни вправо, ни влево, двигаясь только вперёд к новым свершениям и острым ощущениям!
Дилижанс благополучно доставил всех пассажиров в деловую часть английской столицы – в лондонский Сити. Берега величественной и прекрасной зловонной и грязной Темзы в районе Сити в отличие от Вестминстера не имели хорошей набережной и были застроены местами самыми настоящими трущобами, а по узким улицам бродили рабочие, матросы и целая «армия» нищих. Поверхность Темзы была устлана не только плавающим мусором, но и множеством снующих туда-сюда лодок, чаще всего, как я подметил, нагруженных углём. Лишь ближе к зданию Биржи стало чище, покосившиеся постройки сменились более опрятными лавками и магазинами и всё чаще на глаза стали попадаться купцы и прочие более-менее респектабельные джентльмены.
Лондонская биржа представляла собой огромное четырехугольное здание с колоннадами, портиками и с величественными аркадами над входом. Войдя внутрь, первое, что мне бросилось в глаза была статуя Карла II возвышающаяся на высоком мраморном постаменте. Отсюда, куда не кинь взгляд, просматривалась галерея, под аркадами которой собирались купцы тихо ведшие между собой торг, решающие куда именно и зачем тому или иному кораблю плыть - в Новый Йорк или за мыс Доброй Надежды, что ему везти с собой на продажу, а что, наоборот, покупать. Но мену эти купецкие дела совсем не интересовали. Сориентировавшись, от статуи короля я направился к размещающимся у стен доскам объявлений, на которых была напечатана нужная мне информация о пришедших или отходящих кораблях. Из английских портов можно было уплыть куда угодно – в Америку, в Китай, в Малабар, в Нутка-Соунд, в Архангельск, в Санкт-Петербург …
У местного клерка за отдельную плату удалось выяснить, что информацию о заинтересовавшем меня корабле можно узнать в так называемом «Лойдовом доме», располагающимся рядом с биржей. Там собираются лондонские страховщики и туда же стекаются новости из всех земель и частей света. В страховой компании мне без лишних разговоров предоставили для ознакомления большую книгу типа справочника, в которую вписываются данные о прибывающих и отправляющихся кораблях, их владельцах и капитанах.
На следующий день одного из совладельцев нужного мне корабля я нашёл в кофейне – он там регулярно завтракал, попивал кофе и просматривал бумаги. Официант подвёл меня к этому джентельмену, я представился и мы тут же, к моему удивлению, перешли на «великий и могучий». В ходе разговора выяснилось, что в этом «кофейном доме» собираются купцы, торгующие с Россией. Все они бывали в Петербурге, знают русский язык на довольно приличном уровне. Договорится о моём проезде в Россию вместе с багажом и слугами с этим англичанином не составило никакого труда, казалось он был рад нашему общению и возможности поговорить на русском.
Хоть и с нетерпением ожидая скорого отплытия, в Лондоне сложа руки «на чемоданах» я вовсе даже не сидел. Удалось встретиться с владельцем респектабельного детского журнала «Янг Фолкс» с которым договорились о печати сразу двух романов «Волшебник Изумрудного города» и «Остров сокровищ» Роберта Стивенсона. С издательским домом «Муррей» были заключены соглашения на выпуск всех моих изданных в САСШ «взрослых» книг, также были оговорены условия будущего сотрудничества. Кроме того, английские издатели любезно помогли мне приобрести, с отложенной поставкой на будущий год, пару паровых машин повышенного давления производства компании Вулфа, а также разместить заказ на плоскосеточную бумагоделательную машину в городке Фрогморе. Также в одном из банков Лондонского Сити открыл счёт для перечисления гонораров поступающих от английских издательств.
Во время пребывания в английской столице совершенно случайно познакомился с одной замечательной и прелестной во всех отношениях девушкой, работающей служанкой в пансионе. Когда прогуливался по аллейкам парка расположенного рядом с гостиницей в которой я проживал, внезапно солнце заволокло тучами и грянул ливень. Вот так мы и оказались вдвоём с Дженни под сенью древнего дуба, ища под его кронами спасение от потоков воды. На равных с ней общаться упорно не получалось, она принимала только формулу «хозяин – служанка», что в общем-то меня устраивало. Выяснилось, что её семья проживает в Кентском графстве, на её отце висит «огромный» долг в три гинеи, и начав недавно работать в пансионе служанкой, она копит деньги, мечтая помочь родителям оказавшихся в большой нужде рассчитаться с кредиторами. Дженни получила минимальное образование и по её признанию главными удовольствиями этой семнадцатилетней девушки были «работа, доброе отношение госпожи – хозяйки пансиона и хорошая книжка». И понимаю если бы такие вещи говорила какая-нибудь замухрышка-серая мышка, но нет, эти слова слетали с пухленьких губ периодически краснеющей от разговора со мной зеленоглазой блондинки спортивного телосложения от форм которой, пусть и скрытых в платьях, мне с трудом удавалось отвести глаза.
- Дженни! У меня к тебе есть серьёзный разговор! – обдумав сложившуюся ситуацию я продолжил беседу, слегка заглушаемую дождём, при этом стараясь придать своему голосу внушительности.
- Что угодно господину? – Дженни опять слегка раскраснелась.
«Такая коров … эээ … служанка, нужна самому!» - думал я, правда не знаю каким местом, когда рассматривал эту очаровашку.
- Предлагаю тебе работу в качестве моей личной служанки. Будешь получать полгинеи в месяц, но жить мы будем в России, в Санкт-Петербурге. Если согласна, то я готов помочь твоему отцу рассчитаться с кредитом хоть прямо сейчас, - достав кошелёк я вытащил три гинеи – всю сумму долга её родителя.
- Это так неожиданно, мистер Айвен … , - Дженни вконец стушевалась, задумчиво опустив свой взгляд.
- Позвольте поинтересоваться, вы ведь из Америки, зачем вам эта Россия?
- Я русский американец, Дженни, вот и возвращаюсь на Родину, возможно навсегда … но как там всё сложится неизвестно …
- Русский американец? – Дженни напрочь позабыв про свою стеснительность подозрительно уставилась в мои глаза, - а как ваша фамилия, мистер Айвен?
- Головин. Айвен Головин.
И так большие глаза Джейнни ещё больше расширились.
- Вы писатель? В книжной лавке я видела в продаже книгу этого американского писателя, но не смогла купить …
- Да, всё верно Дженни, но никому об этом не говори, - я обхватил её ручку, аккуратно согнул все пальцы, кроме одного, указательного и поднес его к её приоткрывшемуся в удивлении ротику.
- О мой Бог! Никогда бы не поверила, что буду стоять в дождь под одним деревом с американским писателем!
Отпустив её руку я лишь дружески улыбаясь развёл руки в стороны.
- Признаюсь, Дженни, я тоже не ожидал встретить под этим деревом такого милого и красивого создания.
Девушка снова смутилась, потупив взгляд.
- Ну так что ты мне ответишь, на моё предложение?
Дженни молча пару секунд всматривалась в мои глаза, потом повернула голову и смотрела вдаль сквозь льющиеся струи затихающего дождя, затем повернулась ко мне всем телом.
- Хорошо, мистер Айвен, я согласна.
Улыбнувшись, кивнул ей головой и снова поймал своей рукой её ладошку, разжал её и вложил все три монеты.
- Передашь родителям! Я ещё неделю пробуду в Лондоне, в этой гостинице – указав рукой на виднеющееся за аллей здание и сообщил ей название этой гостиницы, - надеюсь, ты успеешь в срок и не подведешь меня?
Девушку, несмотря на то, что я ей почему-то всецело доверял, всё-таки решил проверить на «вшивость», вручив огромную по её меркам сумму денег.
- Вы мне мистер Айвен отдаёте деньги просто так, без всяких расписок? – в очередной раз шокировал девушку своим поведением.
- Да, Дженни, я тебе почему-то верю, - я на несколько секунд задумался, - и вот ещё что, если передумаешь ехать со мной в Россию, то эти деньги можешь не возвращать, считай, что это мой тебе подарок.
Бедная Дженни забыла как дышать, а потом борясь со слезами резко бросилась мне на шею, крепко стиснула, прошептав в ухо:
- Через пару дней я обязательно вернусь! – и быстрым шагом направилась прочь, позабыв о ещё не совсем закончившемся дожде, и летящих из-под туфель брызгах, оседающих на платье.
Новая служанка со всеми своими невеликими пожитками заявилась в мой номер на исходе вторых суток и тут же принялась хлопотать по хозяйству. Ирландцев я поселил рядом с типографским оборудованием, поэтому нам никто не мешал. Дженни сбегала по моей просьбе на кухню, принесла чайник с печеньями. Налила в кружки чай, но садиться со мной за один стол наотрез отказывалась, при этом мило краснея. Я плюнул на скомканный вечер и в расстроенных чувствах направился в себе. Не успел я разоблачиться и развалиться в кровати, как скрипнула дверь и в мою спальню, двигаясь как кошка, пробирающаяся в собачью будку, осторожно и робея вошла Дженни, поинтересоваться, нужно ли ещё что-нибудь господину Айвану? И тут уж я не сплоховал, зачем она пришла и про что спрашивала не понял бы только полный идиот, а к таковым ущербным личностям я себя отнюдь не относил. Ночь прошла бурно! От кроткой Дженни в постели не осталась и следа! Прямо на моих глазах она превращалась в самую настоящую ненасытную «суккубу».
На следующий день, Дженни, вот это фокус, опять таинственным образом преобразилась в образцовую английскую служанку. Правда огонёк в глазах остался, да и наедине со мной она стала вести себя куда как более развязно, при этом ни на миг не забывая о своих профессиональных дневных обязанностях, впрочем и «ночные смены» она не прогуливала, спали мы с ней, к обоюдной радости сторон, вместе. В общем английской служанкой я был доволен на все сто десять процентов.
Наконец-таки наступил долгожданный день отплытия от берегов Туманного Альбиона. Поднявшись на палубу, раскланялся с молодым английским капитаном, моим ровесником. Он лично показал нам две небольшие каюты, где мы вместе с моими слугами и оборудованием будем располагаться до окончания плавания.
Примерно через пару часов под барабанящий аккомпанемент мелкого дождика корабль стал сниматься с якоря. Вместе с внезапно затосковавшей Дженни и другими пассажирами мы вышли на палубу. Под треск такелажа и всхлопывания раздувшихся парусов, наш корабль шумно тронулся, резво пустившись сквозь ряды других кораблей. Матросы, а вслед и пассажиры поснимали шляпы и начали ими махать, прощаясь с проплывающими мимо нас берегами Темзы. Лондон с его плотно застроенными кварталами сменили усадьбы и безбрежные луга с пасущимися на них отарами овец, но и этот пейзаж мы лицезрели недолго, вскоре выйдя в открытое море. Берега Англии стали темнеть и медленно таять в туманной дымке, за бортом засвистел ветер, а наш корабль стали «облизывать» и раскачивать из стороны в сторону пенистые волны.
Часть 1. Глава 2
ГЛАВА 2
Май 1822 года
На исходе первая неделя морского путешествия в Старом Свете. Позади остались штормовые воды Северного моря и краткосрочный заход в Копенгаген, а впереди по курсу сейчас плескались водные глади весенней Балтики. Они выглядели, откровенно говоря, безрадостно: свинцового цвета море и небо сливались друг с другом, от воды поднимался туман, было сыро и прохладно, уныло шумели волны и гудел ветер. Но такая погода за бортом мне даже нравилась, по крайней мере, здесь и сейчас было намного спокойней, нежели в Северном море, где штормило и болтало корабль просто немилосердно. Это ненастье я пережидал в своей каюте, валяясь в узкой постели, оббитой со всех сторон деревом. Со стороны это спальное место выглядело как раскрытый гроб, ну а я, с малость позеленевшим от качки лицом, соответственно, как его вполне законный обитатель.
Не знаю как меня примет Россия–мать, но плыть в обратном направлении через моря и Атлантический океан, особенно после всего перенесённого, даже чисто теоретически перестало входить в мои планы. По крайней мере, если мне откажут в ПМЖ или ещё каким способом вынудят покинуть империю, осяду на несколько лет где–нибудь в Европе, чтобы морально подготовиться к обратному турне в штаты.
На рассвете наш корабль бросил якорь у причалов острова Котлин. Перед Кронштадтской крепостью у гранитной набережной высился лес мачт торговых и даже военных парусников. Вскоре на борт английского судна поднялись таможенные смотрители вместе с полицмейстерами, сразу же по–хозяйски разместившись в кают–компании. Вначале чиновники больше часа «пытали» капитана судна, тщательно изучая судовой журнал, потом стали вызывать пассажиров. Меня вызвали в числе первых.
Долго беседовал с полицмейстером, облаченным в голубой мундир, восседающим напротив меня за столом.
– С какой целью вы прибыли в Российскую империю?
– Намерен и дальше посвятить себя писательскому труду. Также думаю, если мне представится такая возможность, заняться издательским бизнесом.
– Издательским бизнесом?
– Да, думаю начать издавать газету, журнал или печатать книги. В Америке я работал со многими газетами, журналами и издательствами, поэтому эта тема мне близка.
Полицмейстер поинтересовался написанными мною книгами. Все мои ответы чиновник перетолмачивал на свой канцелярский лад и диктовал их писарю. Писарь, скрепя пером, регулярно макая его в чернильницу, быстро строчил в своих бумагах. От этого зрелища непроизвольно сморщился. Пером при письме я практически не пользовался, предпочитая ему карандаши.
– Говорите ли вы сударь по-русски? – полицмейстер перешел на «великий и могучий» – Имеются ли у вас в столице или еще где в России родственники, друзья?
– У меня русские корни, мой дед помор из Архангельска покинул Российскую империю еще во времена царствования Екатерины Великой. Это все, что я о нем могу сказать, отца – уже гражданина САСШ я тоже плохо помню, потому, как рано осиротел. На севере России, возможно у меня и есть какие-то родственники, но я о них совершенно ничего не знаю. Русских друзей нет.
– Правильно ли я понимаю, что и рекомендательных писем от российских подданных у вас тоже нет?
– Совершенно верно.
– Сколько времени намереваетесь провести в России?
– Не знаю, как пойдут дела, возможно, что и навсегда здесь останусь.
– Есть ли у вас дипломатические поручения? Поручения от торговых компаний?
– Нет.
– Тайные цели?
– Нет.
– Вы посланы вашим правительством для изучения нашей страны?
– К американскому, прочим иностранным правительствам и властям никакого отношения не имею.
– Научные планы?
– Трудно сказать. Ставлю в свободное время кое-какие опыты в области химии, но пока никаких изобретений не добился.
Дело в том, что в последние пару лет я действительно занимался изучением доступных мне материалов по фотографическому делу и уже получил первые результаты. Светить их до поры до времени я не собирался, тайно ввезя в Россию химоборудование и реактивы, задекларированные как типографские.
Что касается практической стороны вопроса, то мне удалось получить так называемые «дагеротипы». Сам «фотоаппарат» представлял собой зачерненный изнутри ящик («камера обскура»). В передней его стенке было отверстие для получения более резкого изображения, в которое вставлялась линза, в заднюю часть вставлялся лист бумаги покрытой солями серебра. Эти две отдельные части ящика можно было раздвигать – и тогда линза удалялась от плоскости изображения, или сдвигать, приближая линзу к плоскости изображения. Тем самым производилась наводка на резкость. С точки зрения механики все было относительно просто, а вот с химическими реагентами пришлось повозиться, благо, что открытый Дагером процесс в моем времени тайной не являлся. В соответствии с ним посеребренная пластинка подвергалась действию паров йода, после чего на зеркальной поверхности образовывалась пленка йодистого серебра. В результате засвечивания в камере обскуре в течение 3–4 часов на пластинке появлялось едва заметное изображение. При проявлении применялись пары ртути. Для фиксирования изображения Дагер сначала использовал горячий раствор поваренной соли, а затем перешел на тиосульфат натрия (применение тиосульфата для создания растворимой соли серебра открыл Гершель в 1819 г.). Дагеротипия позволяла получать высококачественные фотографические изображения. Когда дагеротипы рассматривали под определенным углом, они выглядели как позитивное изображение. Недостатком дагеротипов была невозможность их размножения. Также дагеротипия была неприменима и в полиграфической технологии, потому что для изготовления печатных форм нужны фотоформы – изображения на прозрачной основе.
– Ваши химические опыты связаны как-то с взрывчатыми веществами? Может быть они излишне пожароопасные? В чем их суть?
– Изучаю способность некоторых веществ, например, солей серебра, изменять свои свойства (цвет, растворимость и т.д.) под действием света в «камере обскура».
– Хм … ладно, так и запишем …
Допрос продолжался еще минут десять.
Мой американский паспорт у меня изъяли, взамен выдали карточку.
– По прибытию в столицу вам следует с этой карточкой в обязательном порядке явиться к Петербургскому обер–полицмейстеру в губернское правление.
– Хорошо.
Оспаривать бюрократические процедуры было бы бесполезно, оставалось лишь смиренно соглашаться. Следом за мной в куда более быстром темпе допросили моих слуг, и также изъяли их паспорта.
На следующий день, в Кронштадте, к борту нашего корабля причалила лодка с лоцманом, судно по указанному им курсу легло на ветер и уже к обеду, столпившиеся на палубе пассажиры, с любопытством рассматривали черепичные крыши зданий, протыкающие небо шпили, позолоченные купола и колокольни храмов русской столицы. Вдоль гранитной набережной медленно проплывали здание Биржи с великолепным портиком и монументальными маяками, белые колоннады образовательных учреждений, жилых особняков, казарм и дворцов. Некоторые известные мне здания и сооружения Северной Пальмиры еще только строились. Тот же Исаакиевский собор с Невы совсем не просматривался, ну так его и начали строить совсем недавно, только четыре года назад.
Наконец корабль добрался до Английской набережной и бросил якорь напротив здания таможни. Здесь мне пришлось долго общаться с сотрудниками Таможенной пограничной стражи, декларируя ввозимые в Россию грузы и выплачивая ввозные пошлины. Таможенники долго и придирчиво рассматривали багаж и груз, расспрашивали об оборудовании, листали книги и бумаги. Какой-то особой цензуры сейчас в России не было, а всех иностранцев априори не записывали в шпионы, эти веяния распространятся только при Николае Палкине.
Типографское оборудование оставил храниться на таможенном складе, а сам вместе с прислугой и ручным багажом вышел на улицу. У здания таможни дежурили извозчики. Наняли четырёхместный экипаж и покатили в местную гостиницу, по пути созерцая архитектурные красоты русской столицы.
Ночь в гостинице прошла кошмарно, донимали клопы. Злой и не выспавшейся послал Стаха с Ником в ближайшую аптеку за покупкой скипидара или уксуса, приказав Дженни по возвращении ирландцев обработать ими наши комнаты. А сам, облачившись в английский редингот (riding-coat – костюм для верховой езды), наняв дежуривший у гостиницы экипаж, отправился на прием к обер-полицмейстеру Гладкову.
Путешествуя на дрожках, чем-то неуловимо напоминающих мне азиатские велорикши, созерцал в пути не столько красоты Петербурга, сколько спину извозчика, заодно вдыхая источаемые ароматы трусившего впереди коня. Хотя, честно говоря, было не до красот. Неимоверно огромная и полноводная Нева, смотрящаяся особенно грозно на фоне низких своих берегов, навевала на меня какое-то чувство тревоги, особенно актуального на фоне недавнего моего морского путешествия.
Миновав по каменному мосту Екатерининский канал, экипаж выехал на Садовую улицу, прямо к Управе благочиния. Соскакивая с дрожек, сунул в руку извозчика ассигнацию, на что услышал обиженное «Маловато будет …». Еще на выходе, проходя ресепшен гостиницы, я узнал примерный диапазон цен на услуги извозчиков, а потому переплачивать не собирался.
– В следующий раз о цене проезда сразу договаривайся, чтоб маловато не было! – кучер вступать в дискуссию не стал, а лишь обиженно запыхтел, поправляя рукой свою чуть съехавшую на бок во время скачки суконную шапку расширяющуюся к верху тульей.
У флигелька, над которым красовалась табличка с соответствующей надписью местного «ОВД», гревшись на майском солнышке, дежурил полицейский, сразу же проявивший служебное рвение, поинтересовавшись моей личностью и целью визита. Выслушав мои ответы, он препроводил меня в здание, «передав с рук на руки» своему коллеге.
Лично принять посетителя Гладков не смог, так как генерал-лейтенант личностью оказался крайне занятой, будучи председателем «Попечительного совета о тюрьмах» в данный момент он инспектировал своих подопечных в одном из столичных острогов. Общался со мной нижний полицейский чин, будучи экипированным в уже знакомый мне по Кронштадту голубой мундир.
И разговаривали мы с ним примерно о том, о чем и в вышеупомянутом Кронштадте. Посоветовали в ближайшие дни отметиться в американском посольстве, я согласился, для меня это проблем не составляло. Сейчас «полномочным министром» САСШ в Санкт–Петербурге был Генри Миддлтон, американский плантатор, представляющий интересы рабовладельцев и для меня был бесполезен.
Штатовский паспорт мне так и не вернули, он остался на хранении в жандармерии, зато на мое имя, а также на моих слуг были выписаны «билеты». Изготовлены они были на гербовой бумаге, поэтому пришлось раскошелиться на два рубля.
Что касается разрешения на открытие собственной типографии, то в Управе меня обломили, «отфутболив» аж к самому петербургскому генерал-губернатору Милорадовичу!
На выходе из Управы свободных извозчиков не оказалось. Рядом были припаркованы лишь фельдъегерские экипажи, да пара верховых офицеров что-то, посмеиваясь, весело обсуждали, жестикулируя руками, да подкручивая усы.
Прошелся пешком до Английского проспекта, наняв очередного извозчика заехал в свою гостиницу, где англо-ирландцы вели химическую войну с клопами. В номере, в качестве образцов, я захватил американские газеты с моими рубриками, а также полный комплект всех своих изданных книг. На первом этаже гостиницы пообедал на скорую руку и направился в центр, к Адмиралтейству, на одноименный проспект, где дислоцировалось столичное градоначальство.
Пока экипаж трясся по выбоинам петербургской мостовой я с любопытством рассматривал свои новые российские документы. « … прибыл в Российскую империю в 1822 году 3 мая … Билет обер–полицмейстера … Дан на свободное пребывание в Петербургской губернии по 3 мая будущего 1823 года американскому подданному писателю Ивану Михайловичу Головину, … данному с тем, что по исполнению срока обязан он представить сей билет лично к возобновлению, в противном же случае подвергнется законному взысканию, на случай же выезда из губернии в другие Российские города или за границу должен явиться для получения установленного на выезд вида.
Приметы:
лета 30
рост высокий
волосы, брови темно–русые
глаза серые
нос, рот умеренные
подбородок, лицо вытянутые.
С подлинным верно …»
Да–с, почесал я свой темно–русый затылок, по России-матушке с таким докУментом особо не поездишь! Ну, да, ничего. Хорошо, что хоть меня ограничили Петербургской губернией, а не каким-нибудь Екатеринославом … Жить можно!..
Как я и подозревал, встретиться сегодня с генерал-губернатором не получилось. Да, что там с Милорадовичем, с трудом удалось попасть даже в его канцелярию! В очереди отстоял три часа, зато потом вниманием со стороны Федора Николаевича Глинки – правителя этой самой канцелярии при санкт-петербургском генерал-губернаторе я оказался вовсе даже не обделен, найдя в его лице то ли почитателя моего таланта, то ли друга – сразу не поймешь. Исходя из моих далеко идущих планов, появление этой заинтересованности ко мне со стороны Глинки было особенно важно и актуально.
Дело заключалось в том, что Федор Николаевич, будучи боевым офицером, полковником, орденоносцем, состоявшим в адъютантах при генерале Милорадовиче еще с 1805 года, не только интересовался литературой в практическом плане, описывая в «Письмах русского офицера» военные действия и бои против Франции (эти военные записки и принесли Глинке литературную известность), а также являлся председателем «Вольного общества любителей российской словесности», членами которого были целый ряд будущих декабристов, но и сам Глинка, что особенно важно, участвовал в деятельности декабристского «Союза спасения», затем вместе с М.Ф. Орловым и А.Н. Муравьевым основал «Союз благоденствия», входил в Коренную его управу, активно участвовал в деятельности «Северного общества». Это был первый декабрист, и далеко не из последних по своей значимости, с которым я здесь столкнулся лицом к лицу!
О политике с Федором, с которым мы почти сразу «перешли на ты» не обмолвились ни словом, что, в общем-то, и понятно, зато вдоволь поговорили о моей литературной деятельности. Глинка, оказывается, прочитал большую часть моих вышедших в печать книг, ну, а те, что он не сумел найти в Петербурге, я ему подарил, благо с собой они у меня имелись. Идею типографии для печатания еженедельной газеты с ребусами и отрывками переводов на русский язык моих ранее напечатанных и новых книг он горячо поддержал, что и неудивительно, от страстного литератора странно было бы ожидать иной реакции. Расстались мы на том, что Глинка клятвенно заверил меня, что будет лично ходатайствовать перед Милорадовичем в пользу открытия типографии, взял мои книги и образцы газет с тем, чтобы продемонстрировать их генерал-губернатору и пообещал мне устроить с Милорадовичем аудиенцию в самые кратчайшие сроки.
Ну и еще в свое «Вольное общество» Глинка зазывал и расписывал его, прям как «восьмое чудо света». Но в гости туда я совсем не спешил, скорее наоборот. Публика на тех литературных посиделках собиралась слишком уж специфическая, что называется «масон на масоне сидит и декабристом погоняет». Рано мне пока обзаводиться компрометирующими связями, сначала надо укрепить на берегах Невы свои позиции во всех смыслах этого слова, попытаться встроиться в здешнее общество. Измазаться с головы до ног в дурно пахнущие субстанции, с точки зрения нынешнего поколения властьпредержащих, я, надеюсь, еще успею.
Не прошло и двух дней, как я снова оказался на Адмиралтейском проспекте, но на сей раз не один. Перед тем как войти в кабинет петербургского генерал-губернатора Глинка полушепотом наставлял меня, склонившись к моему уху.
– Имею честь знать его высокопревосходительство очень давно, уже лет семнадцать. Михаил Андреевич, помимо всем известных военных заслуг на ниве служения Отечеству, является еще и страстным театралом! Да–да! В прошлом году он возглавил Комитет для составления нового проекта об управлении театрами. Не чужд он и литературы с поэзией.
Я вопросительно изогнул бровь.
– Так вот слушай, Ваня, скажу тебе по секрету, два года назад Михаил Андреевич лично допрашивал небезызвестного тебе Пушкина Александра Сергеевича по поводу его антиправительственных стихов и фактически спас его от ссылки в Соловецкий монастырь или Сибирь …
До конца дослушать Глинку не успел. Из кабинета Милорадовича вышел офицер–кавалерист, держа в руке письмо с печатями.
– Пошли, Ваня, – Глинка ободряюще слегка постучал мне по спине.
Милорадович предстал передо мной в блестящем генеральском мундире с крестами на шее и звездами на груди. Михаил Андреевич, по линии отца происходил из сербского дворянского рода, роста был среднего, с довольно большим носом; русые волосы, в беспорядке взъерошенные на голове по здешней моде, оттеняли слегка подчеркнутое морщинами продолговатое лицо.
При нашем с Глинкой появлении генерал-губернатор и член Государственного совета сидел за столом и, не спеша раскуривая трубку, изучал содержимое каких-то бумаг.
– Ваше высокопревосходительство, – я склонил голову, – имею честь отрекомендоваться …
Милорадович довольно бодро вскочил с кресла:
– Действительно, русский, а я, прочтя принесенные Федором Николаевичем американские книги и кроссворды, что-то даже усомнился в душевном здоровье своего старого боевого товарища, – Милорадович громко рассмеялся.
– Ступай Федор Николаевич, – обратился он к Глинке, – я с нашим американским гостем пообщаюсь tet–a–tet.
Глинка себя ждать не заставил, сразу же вышел, прикрыв за собой дверь.
– Ваше высокопревосходительство …
– Бросьте вы, милостивый государь, Иван Михайлович – Милорадович подошел ко мне вплотную и глядя мне в глаза чуть задрал голову, – поговорим по-простому, без чинов?
– В неофициальной обстановке, так сказать?..
– Интересные у вас англицизмы, молодой человек, никогда не слышал, но по существу сказано, верно. Если вас не затруднит, то не тушуйтесь, обращайтесь ко мне Михаил Андреевич. Я еще окончательно из боевого генерала в паркетного шаркуна не превратился.
Милорадович опять заразительно рассмеялся, видать настроение у генерала было хорошее.
Вышел я из апартаментов генерал-губернатора весьма довольный сложившимся между нами разговором. Милорадовича интересовал в первую очередь вопрос содержания планируемой газеты, а именно, буду ли я печатать в ней статьи и заметки политического характера. Такую возможность я категорически отверг, заявив, что моя газета будет носить исключительно развлекательный характер, как и планируемые к печати книги. Наглядный пример у Милорадовича был перед глазами – мои рубрики в американских газетах, как и вышедшие книги политики вообще не касались никаким боком.
Мое прошение на открытие типографии генерал обещался удовлетворить в самое ближайшее время в письменном виде, а Глинка, с которым я пересекся сразу после разговора с Милорадовичем, с готовностью пообещался мне помочь подыскать вариант с недвижимостью, которое могло бы совмещать две функции в одном – и жилые комнаты и типографию.
***
При посредничестве Глинки, с кем я так удачно свел знакомство, по долгу службы хорошо знавшим, где и у кого можно узнать интересующую меня информацию риэлтерского характера, мне уже через полторы недели удается приобрести в собственность недвижимость на Васильевском острове, по 16-й линии.
По мне, так это место очень даже удобное – недалеко от центра – той же Стрелки и Невского проспекта. Да и сам Васильевский остров непохож на остальной каменный Петербург, здесь преобладают сады и бульвары, особенно великолепные летом. Району не присуща излишняя столичная помпезность, так как, как ни крути, но сейчас 16-ая линия являлась окраиной столицы. Чем дальше мы углублялись по Большому проспекту от Первой линии, тем все тише и спокойнее становилось вокруг. За кустами и деревьями садовых аллей скрывались все более мельчающие дома. За 7-й линией появляются уже деревянные мостки вместо плитных тротуаров. За 12-й линией на глаза попадались только извозчичьи дрожки, да изредка пешеходы. Линии Васильевского острова имели протяженность до 2-х км, поэтому в глубине восточной части острова помимо жилой застройки было полным-полно, выражаясь современным языком, коммерческой недвижимости на любой вкус. В основном это были доходные дома, торговые лавки, трактиры, закусочные, всевозможные цирюльни, прачечные и тому подобные заведения, размещавшиеся на первых этажах зданий, часто встречались мастерские и иногда даже взгляд цепляли редкие учебные заведения с больницами.
Сразу за 18-й линией начиналось обширное Смоленское поле с лесом и кладбищем, на юго-западной оконечности острова переходящее в сады и огороды. С запада оно упиралось в Галерную гавань и селение при ней, к северу же от Смоленского поля лежал практически необжитой остров Голодай, соединенный с Васильевским островом через реку Смоленку двумя балочными мостами. Позднее остров Голодай будет переименован, вот ирония, в остров Декабристов. С юга, вдоль набережной Большой Невы вытянулись казармы Финляндского полка и здания кадетских корпусов – Горного и Морского.
Дом мне достался весьма богатый для своего квартала – отштукатуренная «под камень» деревянная двухэтажка. Бывший домовладелец, переезжающий на новое местожительство в Москву, по примеру своих успешных соседей-бизнесменов планировал свое жилье со временем превратить в местную гостиницу – доходный дом, достроив еще три жилых корпуса так, чтобы образовался «двор-колодец». Поэтому, вместе с домом в довесок купил вполне приличный земельный участок вокруг него. Лишние финансовые растраты, пущенные на приобретение дорогой столичной земельной недвижимости, меня совсем не огорчили, даже наоборот, порадовали, во всяком случае, в плане бизнеса, будет куда расти. Но во всей этой патоке присутствовала не слабая такая ложка дегтя – через пару лет как минимум первый этаж дома уйдет под воду во время будущего наводнения. Поэтому, до ноябрьского наводнения 24-го года никаким масштабным переустройством и строительством здесь я заниматься не собирался. Имеющихся размеров для моей скромной типографии пока достаточно.
Рядом со мной стояла Дженни, а чуть поодаль с какой-то непередаваемой игрой торжественных, но в то же время, мрачных, уморенных жизнью физиономий застыло немногочисленное семейство Окуловых – вольнонаемных слуг, доставшихся мне «по наследству» от старых хозяев. Это были муж с женой, проживающие прямо в доме, точнее говоря в подвале. Муж – Осип, мужчина лет под пятьдесят, специализировался в качестве дворника/истопника/кучера, жена – Мария, занималась в доме традиционной для женщин работой – готовка/стирка/уборка. Семейство Окуловых из всех своих потомков сохранило только девятилетнюю внучку Юльку, остальные же отпрыски – кто погиб, кто пропал, большинство же умерло по младости лет из-за болезней различного происхождения, на которые так богат петербургский климат, особенно вкупе с местными антисанитарными условиями.
Но первыми в новый дом запустил котов … э-э-э … Ника и Стаха. Тщательно пряча ухмылку, я наблюдал как ирландцы, войдя в переднюю, перекрестились на освещаемую горящей лампадкой старую, выцветшую икону.
Со стороны не раздался, а скорее проскрипел ржавой дверной петлей, недовольный комментарий от Осипа:
– И склониться пред Сыном Божьим не грех, не переломаетесь! Ироды! – после чего продемонстрировал, как нужно креститься. Ирландцы повторили, да и я вслед за ними тоже.
Дженни на все это действо взирала с явным неудовольствием. Ну, еще бы, у английских пуритан «идолопоклонничество» не в чести. Окрестить ее в православный обряд я даже и не пытался, да и жениться тоже, хотя она в последние дни что-то часто ходила прополаскивать желудок.
Перед покупкой дом и хозпостройки, естественно, были мною осмотрены, а потому надолго задерживаться здесь не стал. Женщин оставили хлопотать по хозяйству, а я вместе с мужиками до конца дня был занят переездом. Из гостиницы на телегах с ломовыми лошадьми перевезли оставшиеся вещи и оборудование.
Перед ужином мужская половина дома совместно посетила баню, заранее протопленную Осипом. Парились в ней и отмывались больше часа. Перекусив перед сном, все разбрелись по своим углам: мы с Дженни поднялись на второй этаж, ирландцы остались на первом, а Окуловы спустились вниз на цокольный этаж. Завалились спать уже глубоко за полночь и продрыхли «без задних ног» почти до полудня.
***
Собственная недвижимость на Васильевском острове по задумке одновременно будет служить мне не только жилым помещением, но и коммерческим – первый этаж дома и часть хозпостроек я был намерен превратить в типографию/издательство. Подобная практика по оборудованию «вольных» т.е. частных типографий в жилых домах в России процветала уже не первое десятилетие, поэтому, с точки зрения хронообывателей, ничего странного, экстравагантного или необычного в подобном решении вопроса не было.
Проблем с покупкой бумаги не возникло. В России на данный момент было больше сотни бумагоделательных фабрик, но везде, кроме Императорской бумажной фабрики в Петергофе, бумага производилась ручным полистным черпанием из чана с бумажной массой. Правда, в результате машинного производства (отлива) петергофская бумага стоила дороже бумаги ручной выделки, без коррупции здесь, видать, не обошлось. Ну, да, ничего страшного, бумагу я заказал не только в Петергофе, но и в других местах – в Ропше и непосредственно в самом Петербурге. Заодно объездил все эти предприятия, попутно знакомясь с местным инженерно-техническим персоналом и оборудованием. Ведь мне для типографии тоже нужно было дополнительно кое-чего заказать на местных заводах. Да и рабочих нанять тоже требовалось.
Недостающую литографскую технику, а также шрифты удалось закупить в «Экспедиции заготовления государственных бумаг» – недавно построенной под руководством инженера А.А. Бетанкура типографии и бумажной фабрики на набережной реки Фонтанки.
Там же, в «Экспедиции», где я намеривался прикупить литографский камень, который сама «Экспедиция» закупает из германских каменоломен, случилось одно знаменательное событие. Нежданно–негаданно, мне удалось познакомиться с одним выдающимся русским изобретателем – бароном Павлом Львовичем Шиллингом. Русский он, конечно, относительно гражданства, а так он родом из балтийских немцев. Но это все не стоящая упоминания ерунда, известен мне Шиллинг был, прежде всего, как изобретатель … пам–парам … телеграфа!
Откуда я узнал про Шиллинга и о многих других известных людях этой эпохи, думаю, понятно. Все последние девять лет своей жизни в свободное время я эпизодически занимался тем, что систематизировал всю доступную в смартфоне информацию о деятелях нынешнего времени, событиях, научных и производственных открытиях и так далее. А потому Шиллинг, как первоизобретатель телеграфа, просто не мог во время этих изысканий не попасться мне на глаза. Но самое удивительное и приятное заключалось в том, что я-то планировал в ближайшее время найти Шиллинга и попытаться наладить с ним контакты и деловые отношения, но тут он сам по себе всплывает на моем горизонте! Не иначе как судьба …
Но, обо всем по порядку. Экспедицию заготовления государственных бумаг и Государственный ассигнационный банк возглавлял князь и тайный советник Хованский Александр Николаевич.
Ожидание в приемной управляющего продлилось не долго. Через не плотно прикрытую дверь я расслышал, как местный секретарь представлял меня своему шефу.
– Ваше сиятельство, к вам изволил пожаловать проситель …
– Пускай обождет, мы с Павлом Львовичем ещё не закончили …
Секретарь понизил громкость, почти зашептал:
– Это Головин Иван Михайлович
– Знакомое имя, – после секундной заминки вновь раздался голос Хованского.
– Уж не американский ли это писатель? – послышался приятный баритон, вероятно того самого, некоего Павла Львовича,
– Так точно-с, он самый.
– О-о!.. Немедля зови его сюда! Действительно, слышал про него от своего зятя Юрия Александровича. Зятюшка мой, как ты Павел Львович наверняка знаешь, не столько сенатствует, сколько находится в расположении вдовствующей императрицы Марии Федоровны в качестве секретаря. А там, в этом бабском царстве …
Заслышав быстро приближающиеся шаги клерка, дабы самого себя не скомпрометировать подслушиванием, я отпрянул подальше от двери, придав своему лицу расслабленный, даже скучающий вид.
– Его сиятельство князь Александр Николаевич Хованский, и гость князя, его превосходительство барон Павел Львович Шиллинг соблаговолили вас принять, милости просим … – секретарь нараспашку раскрыл дверь, и, дождавшись пока я войду, плотно её прикрыл.
Не успел я толком осмотреться, как моя рука была заключена в крепкое рукопожатие.
– Приятно познакомиться, Иван Михайлович. Позвольте засвидетельствовать вам и вашему великолепному литературному творчеству моё глубочайшее почтение!
Передо мной во всей красе предстал Шиллинг Павел Львович – человек небольшого роста и необыкновенной толщины, весьма походил на собственные книжные изображения. Он скромно представился как востоковед, литограф, открывший первую в России литографскую мастерскую при Коллегии иностранных дел, приспособив её для нужд картографии. Сообщил также о том, что знаком и даже дружен с Пушкиным А.С.
Шиллинг продолжал свой рассказ, а я размышлял, стоит ли иметь дело, общее дело, с этим человеком. Продолжало меня смущать то обстоятельство, что Шиллинг, будучи с русскими войсками в Париже вступил в масонскую ложу, затем, до 1816 года, был членом петербургской ложи «Петра к истине». Хотя с другой стороны, сейчас масонов хватает не только среди ученых, но и офицеров – будущих декабристов. С этой многочисленной братией разобраться быстро и просто не получится даже монархам, а мне, в моем нынешнем положении, наверное, остается лишь молча принимать существующие правила игры.
К тому же, насколько мне было известно, создание литографии для МИДа было лишь внешней частью работы Шиллинга. Кроме этого, он параллельно трудился в так называемой «Секретной экспедиции цифирной части» – в отделе шифрования МИДа, где разрабатывал механическое устройство (наборно-разборную таблицу, наклеенную на коленкор) для биграммного шифрования. По сложному алгоритму двузначные буквенные сочетания составляющие лексикон (цифирь) биграммного шифра, шифруются кодовым обозначением из двух–, трёх– или четырёхзначных чисел, взятые по два раза каждое для переменной передачи буквенных биграмм то одним, то другим числом. Плюс к этому, в биграммное шифрование Шиллинг еще и ввел отдельные нововведения вроде «пустышек» и дополнение текста хаотическим набором знаком. Подобными шрифтами российские дипломаты и военные пользовались вплоть до начала Второй Мировой войны.
Потом весьма кратко, парой предложений, отрекомендовался и Хованский. В конце собственной самопрезентации князь снова вспомнил про своего зятя Юрия Александровича Нелединского-Мелецкого, который оказался примечателен тем, что являлся известным при дворе поэтом-стихотворцем, сенатором, неотлучно находящимся при Особе Императрицы Марии Федоровне.
В ходе этого неспешного разговора мне удалось перевести стрелки с окололитературных тем на более приземленные и важные для меня предметы, вызвав у обоих – и Шиллинга, и Хованского профессиональный интерес. Дело в том, что в России еще не были знакомы с недавно открытой Зенефельдером металлографией, где вместо известнякового камня используются металлические формы. Далее такие печатные формы можно легко усовершенствовать с помощью гальванопластики и гальваностегии. Эти направления электрохимии, в процессе которых с помощью электрического тока становится возможным получать точные копии рельефных изображений, а также покрывать изделия тонким слоем металла, пока что не были развиты нигде в мире. Ведь основы гальванопластики и гальваностегии были заложены Б.С. Якоби в конце 30-х годов текущего века.
Поэтому, стоило лишь мне заговорить о металлографии и прикладной электрохимии, как в лице, по крайней мере, Шиллинга я обрел преданного сподвижника. Ну, а уж когда речь с темы технической начинки моего будущего издательства опять вывернула на электрохимию, а с нового химического источника тока плавно перетекла к экспериментам Шиллинга по созданию телеграфа, как я в очередной раз сумел удивить Хованского, а Павла Львовича, так и вообще, казалось, поразил в самое сердце.
– Я ведь, Иван Михайлович, – оживленно говорил Шиллинг, периодически поглядывая на нарисованную мной схему-набросок «элемента Даниеля» (усовершенствованного в 1836 году английским химиком Джоном Даниелем «вольтового столба», путем помещения цинкового и медного электрода в раствор серной кислоты), который Шиллинг обещал попробовать испытать в качестве источника питания на своих телеграфах вместо классического «вольтового столба», – еще двенадцать лет назад, будучи в немецких землях по дипломатическим делам, посещал так называемый «Museum» – место встречи членов Мюнхенской Академии наук, и там принял непосредственное участие в опытах анатома Земмеринга над «электролитическим телеграфом.
Из дальнейших слов «русского Калиостро» выходило, что он сейчас трудится над устройством стрелочного телеграфа, по ходу дела пытаясь разрешить возникающие у него технические проблемы.
– … одним из главных нерешенных вопросов для передачи электрических сигналов на расстоянии, – говорил Павел Львович, наконец, прекративший разглядывать мой рисунок и снявший с носа пенсне, – остается ее исключительная дороговизна. Дальше опытных приборов никто, ни у нас, ни в Европе, не может сдвинуться ни на шаг.
– Простите, Павел Львович, о чем это вы сейчас?
– Я говорю, Иван Михайлович, о длине проводов. Каждая буква или знак требует отдельного провода, и в ходе несложных расчетов получается, что на версту электромагнетического телеграфа потребно три десятка верст медных проводов!
Большинство изобретателей электромагнитного телеграфа, включая А. М. Ампера, первым подавшего идею о его устройстве, было убеждено в целесообразности именно побуквенной передачи сообщений электрическими сигналами. Однако при этом они считали, что для передачи каждой буквы или цифры необходим отдельный провод, отдельный мультипликатор со стрелкой и отдельная клавиша. Это было распространенным заблуждением, бытовавшим среди ученых-физиков в это время.
– Не вижу здесь вообще никаких проблем! – самоуверенно заявил я.
Технически непреодолимых проблем сейчас не существовало. Вслед за опытом Эрстеда, проведенным в 1820 году и доказавшим воздействие электрического тока на магнит, был создан и усовершенствован мультипликатор. У Шиллинга имелись все необходимые компоненты для устройства электромагнитного телеграфа: источники питания, изолированные провода мультипликаторы, электромагнитный индикатор (был изобретён Анри Ампером в 1821 г.), как астатическая стрелка (состоящая из двух соосно закреплённых магнитных стрелок, ориентированных в противоположных направлениях). По большому счету, для практического применения телеграфа изобретателям не хватало лишь самой малости – «языка знаков», то есть телеграфного кода.
– Для электрических сигналов необходимо разработать специальную таблицу кодов – телеграфную азбуку, по которой оператор приёмного телеграфного аппарата сможет легко расшифровать стрелочную индикацию передаваемых по электрическим проводам сигналов, переводя их в буквы.
Хованский из моего ответа ничего не понял, а вот Шиллинг так и застыл сидячей статуей с чуть приоткрытым ртом, не подавая признаков жизни. К нам он «вернулся» только через минуту, и то, по вине Хованского, который, не на шутку испугавшись за своего приятеля, вскочил и принялся его тормошить.
– Да отстаньте вы от меня Александр Николаевич, все в порядке! – отмахнулся Шиллинг от излишней опеки Хованского, – дайте же мне спокойно подумать!
Говорят, что Шиллинг любил развлекаться, играя в шахматы сразу несколько партий, при этом не глядя на доски и всегда выигрывая, чем неизменно шокировал петербургскую общественность. Вот и сейчас он, похоже, прокручивал в своей голове устройство описанного мною прибора, размышляя над подачей и приемом сигналов, что, я думаю, доставляло ему истинное удовольствие.
Павел Львович отмер минут через пять, да не просто так, а вскочивши с места и принявшись меня обнимать, крича на ухо:
– Должно получиться! – похлопывая спину Шиллинга, я пытался аккуратно вывернуться из его медвежьих объятий. – Вы гений, Иван Михайлович!
– Ну, что вы такое говорите, Павел Львович, ничего сложного в этом нету, вы бы и сами могли запросто до такого додуматься!
– Кто бы мог подумать! Действительно, ничего сложного, но все изобретатели ломают над этим головы. И я – не криптограф, а дурак …
При слове «криптограф» Хованский многозначительно и громко прочистил горло, как бы призывая Шиллинга не разглашать постороннему лицу государственные секреты
– Да бросьте вы, Александр Николаевич, секретничать! Благодаря Ивану Михайловичу Россия может первой получить в свои руки величайшее достижение!
– Что-то я, Павел Львович, не разумею, как Иван Михайлович разрешил вашу многолетнюю возню с этим самым телеграфом? – поправив мундир, Хованский присел обратно в кресло, всем своим невозмутимым видом призывая Шиллинга успокоиться.
– Все гениальное – просто, Александр Николаевич! На своем приборе передачу сигналов я смогу осуществить всего восемью проводами, используя разные сочетания восьми черных и белых клавиш. А на другом конце двустрелочный приемный аппарат будет отображать переданные ему сигналы расположением стрелок относительно черно-белого диска, которые оператор сможет переводить в буквы и цифры!
Про двоичный код и азбуку Морзе я решил пока промолчать, выдавать все сразу выглядело бы слишком подозрительно.
– Ну, это пока все разговоры. Как оно выйдет на самом деле еще не известно, – со скепсисом сказал Хованский.
– Все должно получиться, в теории я никаких особых проблем не вижу. Поэтому, Иван Михайлович в любое время дня и ночи жду вас в гости к себе домой. И имейте в виду, что я вас везде и всюду буду упоминать как соавтора этого открытия.
– Спасибо, конечно, Павел Львович, но моя роль здесь ничтожна. Просто требовался не замыленный взгляд со стороны на эту телеграфную проблему, вот и все. Но, если мы с вами договоримся на паритетных началах основать телеграфную компанию, то я вам мог бы помочь советами в аппаратной части и разработать телеграфную азбуку.
– Принципиальных возражений не имею, но, если вы не против, эти вопросы лучше давайте обсудим, после того, как первый действующий образец будет «доведен до ума» и представлен на суд публики.
– Возражений не имею.
– В следующую субботу, Иван Михайлович, жду вас в гости. Думаю, к этому времени аппараты для демонстрации в моем рабочем кабинете будут готовы.
– Но я тогда, с вашего позволения Павел Львович, приду к вам не с пустыми руками, а попытаюсь успеть сочинить телеграфную азбуку. – А про себя подумал «Прости, товарищ Морзе!»
Перед тем как расстаться Хованский тоже успел меня вместе с Павлом Львовичем зазвать к себе в гости, в ближайшее воскресенье, сразу на следующий день после планируемой встречи с Шиллингом. Ну, что сказать? Колесики истории закрутились, понемногу разгоняясь, правя куда-то в новое, доселе неизвестное мне направление …
Часть 1. Глава 3
ГЛАВА 3
Июнь 1822 года
Свой рабочий кабинет-лабораторию Павел Львович отчего-то называл «китайской комнатой», хотя востоковедческой литературы я там не заметил: все полки и рабочие поверхности были заставлены разнообразной посудой и прочими приборами необходимыми для опытов с электрохимией и электричеством. Шиллинг был холост, поэтому в целом и сама его квартира, заставленная не пойми чем, но с явным превалированием книжных россыпей и различных трактатов, мало походила на жилое помещение.
– Вот, Иван Михайлович, посмотрите, как работает мой аппарат. Это шесть электромагнитных индикаторов, каждый из которых управляется отдельной парой проводов (шесть сигнальных, один вызывной и один общий – итого восемь проводов). – «Пионер электросвязи» торкал своим пальцем по кнопкам. – Вот это пара вызывных и пара общих клавиш. Каждая пара соединена с приемным аппаратом одним проводом. Провода основных и вызывной клавиш на приемном аппарате подключены к обмоткам соответствующих мультипликаторов, другие концы которых соединяются с общим обратным проводом. Клавиши каждой пары внешне различаются цветом. При нажатии основной или вызывной клавиши одного цвета линейный провод подключается к одному полюсу батареи, а при нажатии клавиши другого цвета – к другому. Общая пара клавиш включена в схему таким образом, что нажатие клавиши общей пары того же цвета, что и цвет основной или вызывной клавиши, всегда подключает общий линейный провод к противоположному полюсу батареи. Для того чтобы послать ток одного направления через определенный мультипликатор, необходимо одновременно нажать соответствующую основную и общую клавиши, причем обе они должны быть одного цвета. Основная часть мультипликатора – это небольшая катушка изолированного провода, внутри которой подвешена на тонкой шелковой нити магнитная стрелка. Повыше первой стрелки на той же нити подвешена другая такая же стрелка. К нити прикреплен небольшой диск. Одна сторона диска, как вы видите, окрашена в черную краску, другая – в белую. В зависимости от направления тока в соответствующей паре, диск индикатора поворачивается к оператору чёрной или белой стороной. Такая конструкция позволяет единовременно индуцировать комбинацию, обозначающую любую из двух в шестой степени кодовых единиц, то есть всего 64 знака, что с избытком хватит для обозначения всех букв, цифр и специальных знаков.
Телеграфная азбука, составленная Шиллингом, оказалась «очень проста». Так, например, букве «А» соответствовала белая сторона диска первого мультипликатора. На передающей станции для передачи этой буквы он нажимал белую клавишу первого мультипликатора и, как при всех передачах, клавишу восьмого обратного провода. Буква «Б» обозначалась черной стороной диска первого мультипликатора. Для передачи ее нажималась черная клавиша первого мультипликатора и клавиша обратного провода. Букве «В» соответствовала белая сторона диска второго мультипликатора, а букве «Г» — черная сторона диска этого мультипликатора и т. д. Таким путем составлялась целая азбука (28 букв и 10 цифр).
Электротехнический опыт, поставленный Шиллингом прямо на моих глазах, удался. Все бы хорошо, однако такая связь экономически была излишне расточительна – телеграфные аппараты соединялись друг с другом восемью проводами!!! Да и зачем вообще нужны эти извращения, если все можно сделать намного проще и дешевле?!
– Ваше превосходительство, ваш аппарат действует – это хорошо, но на таком аппарате простым телеграфистам будет работать крайне неудобно.
– Для вас я, Иван Михайлович, во внеслужебной обстановке только Павел Львович, не забывайте, прошу вас. Но это-то ладно, я что-то не понял вашу мысль, поясните, пожалуйста.
– Телеграфисты, работающие на прием, могут банально просмотреть сигналы или не успеть их записать. Приемный телеграфный аппарат должен уметь самостоятельно, графически регистрировать сигналы, то есть, попросту говоря, записывать на бумаге поступающие в приемник сигналы.
– Интересно … И как вы это себе представляете?
– Да так, собственно говоря, и представляю. В приемный аппарат должна вставляться длинная бумажная лента, на которой бы фиксировались длинные и короткие импульсы в виде коротких (точек) и длинных (тире) черточек.
– Хм … продолжайте, пожалуйста, – Шиллинг, углубившись куда-то в себя, сосредоточено потирал подбородок.
– Ну, вот, для примера, как и обещал, я принес вам свою телеграфную азбуку, которая для таких «самоотмечающих» телеграфных аппаратов подходит идеально. Скажем, в этой азбуке буква «а» обозначается как «точка–тире», «б» – как «тире–точка–точка–точка» ну и так далее для всех букв. Здесь, прошу заметить, используется только двоичный код, только «точки» и «тире».
– С вашим бинарным кодом при передаче сигналов будет достаточно всего одной парой проводов! – воскликнул Шиллинг. – И можно будет обойтись одноиндикаторной системой с последовательной передачей символов!
– Не без этого. Выигрыш в количестве проводников и в упрощении прокладки самой линии будет огромен! Поэтому, я и предлагаю вам модернизировать ваш аппарат.
– Конечно, я не против! А как конкретно вы представляете себе эту модернизацию?
– К якорю электромагнита нужно прикрепить пишущий рычаг, на конце которого поместить пишущее колесико, опущенное в небольшую ванночку с краской. Передатчиком послужит телеграфный ключ. При нажатии на ключ ток от положительного полюса электрической батареи проходит в провод (линию связи), затем в обмотку электромагнита и через землю (второй «провод») возвращается к заземленному отрицательному полюсу батареи. Когда ток проходит через обмотку электромагнита, то якорь его притягивается, и пишущее колесико при помощи пишущего рычага прижимается к бумажной ленте, которая непрерывно и равномерно протягивается при помощи часового механизма. Прижимаясь к ленте, пишущее колесико оставляет на ней след в виде черточек и точек. Точки получаются при коротком нажатии на телеграфный ключ, замыкающий цепь тока, тире – при длительном нажатии. После прекращения нажима на головку ключа спиральная пружина быстро размыкает контакты, через которые проходит ток в линию связи. Ну, вот как-то так я себе это представляю.
– Поразительно! Позвольте мне кое-что за вами записать …
Шиллинг промучил меня где-то полчаса, под диктовку записывая мои «откровения».
– Но сразу скажу, предложенное мною решение – это тоже временная мера, паллиатив. Настоящий прорыв произойдет только тогда, когда телеграфные аппараты станут «буквопечатающими».
– Ну почему же, – не согласился Шиллинг, – мне и ваша телеграфная азбука нравится. Особенно она хороша для шифровки. Думаю, ее по достоинству оценят и военные и дипломаты.
– Это только на первых порах, пока ее не взломают. Чтобы на таких аппаратах работать людям требуется определенная сноровка, а у нас большинство населения неграмотное, а та его часть, что числится грамотным, зачастую, по слогам читает! Какая с них, спрашивается, еще и телеграфная азбука?!
– Зачем же так … Для нужд военной, дипломатической или правительственной связи подобная азбука подойдет. Умельцев ведомства в своих недрах выищут быстро.
– Да я и не спорю. На первых порах телеграфным сетям и моей азбуки за глаза хватит задач по обслуживанию российского бюрократического механизма. Но в будущем, по мере удешевления связи и роста ее доступности, телеграфом начнет пользоваться и простое население, телеграф превратится в аналог почты, почтовых отправлений.
– Возможно, вы и правы, так далеко, признаться, я не заглядывал …
– Поэтому-то, Павел Львович, пока не будет создан полноценный «самоотмечающий» телеграфный аппарат, заточенный под мою телеграфную азбуку, настоятельно прошу вас воздержаться от публичной демонстрации телеграфных аппаратов, а также ни в коем случае не рассказывать подробности своей работы ученым-физикам, с которыми вы состоите в переписке. Если вы в своем замечательном открытии на самом деле признаете хотя бы долю моего участия, то, я думаю, выполнить мои скромные пожелания, которые, прошу заметить, в будущем пойдут нам обоим на пользу, если мы действительно собираемся организовать в России совместный бизнес, то, повторю, выполнить эти мои рекомендации вам не составит особого труда.
– Отчего же надо все это секретить? – удивился Шиллинг.
– Прежде всего, на ваши аппараты и мою азбуку мы должны получить российские привилегии и европейские патенты, иначе первооткрывателями выступим мы, а заработают на этом дяди Джо и дяди Сэмы.
– Чувствуется в вас деловой подход. Жизнь в Америке научила?
– Куда же нам деться от нашего прошлого? И учтите, что мы должны не только продемонстрировать телеграфные аппараты, но и тут же быть готовыми выкинуть их на рынок в товарном количестве. А это значит, что мы должны с вами перед демонстрацией успеть построить хоть какую-то мастерскую, где бы собирались телеграфные аппараты, и тянулась проволока. Главным на этом производстве предлагаю поставить вашего механика Швейкина.
– Быстры же вы, … однако! Хорошо, послушаю вас, от демонстрации и прочих рассказов устных или в переписке, так и быть, пока воздержимся. Но, прежде чем приступать к производству приборов, давайте я хотя бы соберу первые опытные образцы и мы их хорошенько, как вы говорите, оттестим?
– Всецело поддерживаю ваше предложение. Я в таком случае пока займусь поиском помещения и закупкой оборудования для нашей мастерской. С вас мне денег не надо, вы изобретаете и в будущем в мастерской, смею надеяться, будете организовывать поточное производство – это и будет вашим вкладом в наше общее дело.
– Спорить с вами, как я понимаю, бесполезно, – то ли в шутку, то ли в серьез произнес Шиллинг.
– Правильно понимаете, – я улыбнулся. – А вообще в следующем году планирую смотаться в Европу, где и займусь лично, или через представителей этим и другими патентами. Поэтому, сроки на вас не должны давить, главное, сделайте свою часть работы качественно. Для этого вам необходимо не только создать «самоотмечающий» аппарат, но и дополнительно решить некоторые практические вопросы его устройства: рационализировать конструкцию аппарата, найти наиболее пригодные для эксплуатации способы устранения последствий поляризации в источниках питания и т. п.
Шиллинг согласно кивал головой.
– И напоследок, Павел Львович, у меня к вам просьба имеется …
– Да-да!
– Есть ли у вас на примете литограф, или на худой конец ученик литографа, который смог бы перейти на работу в мою типографию? Всем необходимым я его обеспечу, в том числе и помощниками.
– Такие специалисты на примете у меня, естественно, имеются, но боюсь, что к вам их так просто не отпустят …
– Черт! – в досаде я стукнул кулаком об ладонь, – Неужели придется людей с улицы нанимать и самому их учить!?
– Могу вам предложить следующий выход. Людей, действительно, можно нанять, желательно грамотных и молодых, они более склонны к обучению. А обучению их литографическому мастерству во внерабочее время за соответствующее вознаграждение с вашей стороны мог бы заняться знакомый мне литограф из Экспедиции.
– Прекрасно, Павел Львович, вы меня выручили! Как только найму подходящих людей, то сразу бегу к вам!
– Пустяки, Иван Михайлович, пустяки.
Возвращаясь от Шиллинга, до дома не доехал пару кварталов, приказав извозчику остановиться напротив приглянувшегося мне немецкого трактира, во всяком случае, на его немецкость намекало название. Всю надпись я не разобрал по причине того, что немецким языком не владел, но отдельные слова в табличке, такие как: ‘BIER’, ‘das’, ‘auf’ говорили, то есть шпрехали сами за себя.
Атмосфера внутри этого заведения напомнила мне немецкие бары в Америке. Внутри присутствовали два бильярда, кости и пиво. Посетители без шума и лишней суеты деловито пощелкивали бильярдными шарами или костями, покуривая сигары и попивая свое пиво. Расположившись за столиком, я последовал их примеру. Никаких срочных дел не было, к Хованскому предстоит нанести визит еще только через неделю, в следующее воскресенье. Не спеша выпил две кружки пива и купил себе сигару. Облачко ядовитого тумана, расставшись с моими лёгкими, полетело в потолок. Купил еще пива и еще, … а потом еще раз повторил.
Устремил рассеянный взгляд на закручивающуюся в воронку пену в пивном бокале. Мысли мои плавно перетекли с поиска работников на несколько отвлеченные темы. Взять тот же период междуцарствия, когда гвардейские части и их командование находились в непонятках – кому присягать – Константину или Николаю? Ведь этот вопрос в их головах можно разрешить, разослав в колеблющиеся войска Петербургского гарнизона офицеров-декабристов с поддельными приказами, содержащими требования, исходящими якобы от законного наследника Константина – поднять войска в ружье и выступить против «мятежных войск узурпатора» Николая и всех сочувствующих ему граждан. Это может стать в качестве одной из эффективных мер, наряду с другими мероприятиями. Когда же прольется кровь, а поднятые войска будут разагитированы, то давать задний ход для всех соучастников восстания, вольных или невольных, включая командующих, будет слишком поздно. Кровь – не водица! И этим вопросом можно и нужно озаботиться уже сейчас, подыскав себе какого-нибудь ловкача-фальшивомонетчика. Первое время его можно поставить рабочим типографии, а уж потом перевести на профильные работы. Да и связи с преступным миром в день «Х» могут сыграть мне на руку, и для них можно будет найти какие-нибудь дела, от которых белоручек-декабристов будет воротить. Решено! – я громко пристукнул по столу, официант понял это как призыв, и тут же нарисовался у моего столика.
– Чего изволите?
– Водки или шнапса, что там у вас есть?
Утром следующего дня состояние было, мягко говоря, не ахти. Конечно не полный аллес капут, но где–то близко к этому. А ведь сегодня еще надо было прошерстить Бандитский Петербург! Вот непруха! Хотя, до обеда выход в город можно и отложить …
– Мария!!! Ком цу мир! Стах, Ник! Кто–нибудь!
Дверь приоткрылась, и показалось слегка напуганное личико Дженни.
– Айвен, что случилось?
– Ничего хорошего! Найди мне и приведи сюда Осипа с Марией. А еще воды принеси …
Через пару минут вошел что-то по привычке бурчащий себе под нос Осип, следом вошла его жена.
– Звали, барин?
– Да. Срочно купите мне русский наряд попроще, подешевле, без изысков.
– На что он вам надобен? – удивился Осип.
– Не твое дело. Наряд должен быть похож на одежду приказчика не особо преуспевающего. Понятно.
– Я куплю, Михаил Иванович, – засуетилась Мария, – в какую цену прикажете брать?
– Не важно, деньги у Дженни возьмешь. И побыстрее!
– Уже бегу!
– А ты, Осип, куда намылился? – остановил я муженька устремившегося вслед за женою. – Без тебя управятся, разговор у меня к тебе есть.
– Слухаю, барин.
Я, приподняв подушку, устроился на кровати поудобней.
– Знаешь, Осип, где у вас тут в Питере разбойный люд обитает?
– Маклаки что ль?
– Ну, наверное, типа того.
– А зачем тебе, барин? – Осип устремляет на меня полный подозрения взгляд.
– Ну, я ведь книги пишу?
– Наверное, – Осип пожимает плечами.
– Вот мне иногда требуется набраться новых впечатлений, побродить по злачным местам.
– А, понял, набраться хотите!? Так енто можно и у нас сделать, да и я сбегать могу и купить хмельного какого изволите …
– Тьфу ты на тебя. Говори, где у вас эти макаки живут!
– На юго–востоке, в Московской части хватает их с лихвой.
– Конкретней говори, где именно?
– Хм … Ежели память не изменяет, то много этих татей промышляет по Загородному проспекту и, особенно, на Разъезжей улице с Чернышевым переулком. Там рынок есть и всякого сброда изрядно.
– Как жена твоя одежду купит, то пускай сразу ко мне несет. До обеда она успеет обернуться?
– Поспеет, куды там!
– Ну, вот и отлично, иди по своим делам, только Дженни позови.
Осип ушел, вскоре заявилась Дженни. Она принесла тазик с водой и бритвенные принадлежности.
– Бриться не буду! Хотя нет, бакенбарды с усами надо бы малость состричь, чтобы от остальной щетины не сильно выделялись. Тащи ножницы!
– What!?
– Вот–вот, давай побыстрей, у меня сегодня много дел. Передай Нику и Стаху, чтобы ко мне пришли.
Дженни чуть ли не со слезами на глазах принесла ножницы, я лишь от нее молча отмахнулся, выпроваживая за дверь. Сначала не спеша постригся, а потом мы вместе с ирландцами, коротая время за ожиданием Марьи, чистили пистолеты, да ножи подтачивали. Так, на всякий пожарный, надеюсь, сегодня воспользоваться ими не придется.
На извозчике доехали до Разъезжей улицы. Погода была весьма приятная, ведь было начало июня: свежая зелень, прилетевшие с юга птицы, влажная в тени и сухая на солнце молодая трава, копошащиеся в земле букашки, а еще грязные бомжи, выползшие из подвалов и катакомб, пьяные и уже полоумные компании, которым теперь не требовалось скрываться от холодов за тёплыми стенами кабаков. «Чистой публикой», что гуляет по Невскому проспекту, здесь и вовсе не пахло – всё это настраивало меня на оптимистичный лад.
Нику и Стаху приказал держаться за мной сзади на расстоянии. Прошел через рынок – Толкучку, кишащем снующим взад и вперед народом. На рынке видел несколько отставных солдат торгующих ворохом разного старого платья и прочими обносками. Была у меня мысль нанять к себе отставных солдат, но глядя этих полуразвалившихся личностей она сразу же улетучилась. Здесь, кстати, недалеко, на Загородном проспекте располагались казармы Семеновского полка. Ко мне пару раз подходили помянутые Осипом маклаки–барышники с вопросом «Продаете, чего?», в ответ я отрицательно мотал головой и шел дальше.
Так, двигаясь не спеша и поглядывая по сторонам, я вышел, судя по всему, на нужное мне заведение, больше напоминающее одноэтажный барак. Деревянные стены этого строения осели в землю, окна высились на уровне пояса, а сквозь крышу пробивались бурьян и сорные травы. Называлось оно «Ресторация», помимо названия на выцветшей таблички были нарисованы пивные кружки и какая-то невнятная закуска вроде колбас. Ирландцам приказал потусоваться в округе и в случае, если не вернусь из этого трактира через два часа, то идти внутрь на мои поиски.
Чтобы войти в парадную дверь пришлось спуститься вниз на несколько ступенек. Зашел, оглянулся по сторонам, в лицо сразу дыхнуло спертым воздухом, замешанным на перегаре и немытых телах. Несколько столов были свободными, на один из них я и приземлился. В одном углу, за двумя составленными вместе столами, помещалась группа мастеровых с испитыми лицами. Эту компанию угощал парнишка лет семнадцати. Мальчонка этот, видимо, желал показать, что взрослый и потому громче всех кричал, поминутно и без всякой нужды ругался, размахивал своими истощенными, худыми, как щепки, руками. Компания мастеровых активно поощряла его то, дружески хлопая по спине, то словами, лишь бы и дальше наливал.
В противоположном углу извозчики резались в карты, громко обсуждая своих клиентов и выручку за день. Остальную публику составляли два-три дворника, несколько солдат, которые проникали сюда задними ходами, так как с наружных пускать их было строго запрещено, да пара человек, потягивая горячий чай, читали газеты.
Ко мне подбежал расторопный половой принять заказ. Разносолы здесь я употреблять в пищу не собирался, поэтому заказал пирожки с капустой и пиво. Обратил внимание на стоящего за буфетной стойкой субъекта. Одет он был словно служащий мишленовского ресторана – в белые как снег рубаху и передник. Этот, с позволения сказать буфетчик, неторопливо протирал посуду, раздавал команды половым, да цепким взглядом осматривал посетителей. Походу наш клиент, есть о чем с ним перетереть.
Но я не суетился, решил дождаться заказа и подкрепиться. А за соседним столиком какой-то мазурик явно разводил подвыпившего мужика.
– Две седмицы назад на Толкучке новые порты купил! – искомый предмет гардероба мазурик принялся на глазах мужика выворачивать наизнанку. – Ты глянь, мил человек, какой шов, а материя как тянется – сносу им в век не будет!
А мужик, судя по котомкам, сегодня прибарохлившейся на рынке и решивший «обмыть» покупки, смотрит на все эти манипуляции с недоумением.
– Ладные порты, – недоуменно соглашается он.
В это время половой приносит мне заказ и, выставив его на стол, удаляется. Прихлебывая пиво и закусывая его пирожком, с интересом жду продолжения.
– Да только горе у меня, брат, случилось! С работы, шельмы, выгнали, вот последнее и пропиваю …
Мужик сочувственно качает бородой.
– Вот-те Христос, – мазурик перекрестился, – цена порткам пол рубля, а тебе, так уж и быть, еще полцены сброшу!
– Да я … – замялся мужик.
– Бери-бери, им износа не будет! – и сует свои портки мужику.
Мужичок лезет за деньгами и даже успевает их достать из своего мешочка, где еще явно что-то приятно позвякивает. Тут неожиданно мазурик дружески хлопает мужичонку по плечу и говорит ему необыкновенно мягко и задушевно:
– Мил человек! Что мне от тебя деньги брать!.. Я, значит, по душе… Лучше давайка-ка вот – раздавим косушечку помалости. Чем мне деньги с тебя брать, так мы лучше, вместо того, магарыч разопьем. Идет, что ли?
Не успел мазурик и глазом моргнуть буфетчику, как к их столу подбежал половой с бутылкой мутной сивухи. Дальше следить за этим цирком я не стал – и так все было понятно. Мужичонку опоят, да разуют по полной программе, хорошо, если в собственных портках очнется утром. Главное, жив будет, не замерзнет, на улице совсем даже не зима.
Допив пиво и рассчитавшись с половым, направился прямой наводкой к буфетной стойке.
– Уважаемый, мне надо кое о чем с хозяином вашего заведения перетереть.
Буфетчик окинул меня внимательным взглядом, словно рентгеном просветил.
– С Игнатом Пахомычем?
– Да.
– Как вы изволите представиться?
– Ваш хозяин меня не знает, поэтому имя мое ему ничего не скажет. Просто, будьте любезны, сообщите своему хозяину о том, что к нему есть разговор.
– Хорошо, я скоро приду.
У стойки проторчал минут семь. Явившийся буфетчик довел меня по коридору до закрытой двери, указал на нее и сразу пошел назад. Вошел внутрь. Передо мной стояли четыре личности мужского пола и весьма подозрительной наружности, за их спинами притаился пятый, судя по приличной одежде и возрасту за шестьдесят – хозяин данного заведения.
Едва я переступил порог, ко мне обратился один из четверки, угрюмый рыжий детина с пудовыми кулаками
– Не побрезгуйте, – он щербато улыбнулся, – дайте денег взаймы.
Все стало ясно, ситуация выкристаллизовалась, без мордобития никак не обойтись. Калечить никого не хотел, действовал в неполную силу. Тот, кто находился по правую сторону от меня, получил удар ногой в голень, стоявший напротив рыжий отлетел от удара в скулу, резко уходя от левостоящего, нанес удар по крайнему правому левым кулаком с разворотом туловища, ну и, сблизившись с последним, уже замахивающимся соперником присел и отключил его ударом в печень, добавил ногой в голову стонущему первому, обхватившему голень при этом одновременно выхватывая пистолет и наводя его на хозяина заведения, который подозрительно засунул себе руку за пазуху. На все про всё ушло не больше пары–тройки секунд.
– Не шали! Пистолет мой заряжен, что у тебя в запазухе? Медленно вынь и кинь под ноги!
Хозяин послушал и на пол с металлическим звоном упал пистолет. Перешагнув поверженных соперников, валяющийся пистолет отшвырнул ногой подальше, а свой огнестрел вставил обратно в плечевую кобуру, становясь в пол оборота к хозяину, одновременно контролируя валяющихся на полу.
– Силен!.. – с нотками уважения в голосе констатировал «пенсионер».
– Вы ведь Игнат Пахомыч, правильно я понимаю?
– Да.
Я сплюнул в сторону.
– Игнат Пахомыч, чего, я собственно, к вам пришел … Нужен гравер, который бы согласился работать на меня.
– Такие люди, мил человек, на дороге не валяются …
– Знаю, но если подскажите, где найти человека такого, то я готов именно вам заплатить за такую наводку, но, при условии что он согласится на меня работать и только на меня, без всяких левых заказов со стороны на что бы то ни было.
– А ну как обманешь старика?
– Есть на примете подходящий вариант?
– Есть, как не быть.
В это время нокаутированные начали проявлять признаки жизни – засопели, закряхтели
– Не буду я тебя кидать, будь спокоен, все будет без развода. Через какое-то время мне твои услуги в кое в чем более высокооплачиваемом, скорее всего, еще понадобятся, годика эдак через три точно, а может раньше, кто знает? Вот задаток – английская золотая гинея, – я кинул ему ее в руку, – Через два дня сюда придет рыжий парень и представиться Дунканом – с ним гравера и отпустишь. Если он меня устроит как работник и я его как работодатель, то получишь еще девять таких монет. Идет? – я поднес руку.
– Была–не была! – оживился хозяин. – Идет! – и стукнул по моей пятерне.
– Бывай, Игнат Пахомыч!
– Бывай … эээ … а как тебя мил человек хоть звать–величать?
– Юстас, – недолго думая ответил я и быстро зашагал вон из комнаты и из трактира.
Ну и на третий день Стах–Дункан привез мне молодого паренька, своего ровесника, представившегося как Иосиф. По его словам трудился он ранее подмастерьем в граверной мастерской в Варшаве у еврея Ариэла. Иосиф, если ему верить, был поляком, хотя своими чернявыми слегка вьющимися волосами, карими глазами, чуть выдающимся носом и смуглой кожей напоминал представителей совсем другой национальности. Он даже и нательный крест мне демонстрировал, но … не убедил. Впрочем, не важно, был бы человек хороший.
– Печати подделывать умеешь?
– Да, господин.
– Чужой почерк срисовать сможешь?
– Смотря какой, но обычно, да.
– Ладно, попрактикуешься, а так будешь по большей части работать в типографии литографом.
– Дело это, в общем-то, представляю, но опыта нету. Не шибко я в литографии понимаю.
– Не важно, скоро тебя этой профессии знающий человек обучит. Не сложнее работы гравера – нужно на камне выводить рисунки или тексты набивать, потом всё это протравливая. В общем, обучат.
Иосиф согласно кивнул головой.
– Ты мне лучше скажи, печать такую сможешь подделать? – дал ему в руки свой билет.
– Вам надо сам штамп подделать или печать такую вырезать?
– А ты что можешь?
– И то, и это, просто время займет разное.
– Вот тебе задание и испытание – и печать вырежи, и штамп срисуй – сделаешь, будешь ежемесячно у меня зарплату только за своё мастерство получать, а как подоспеет работа в типографии, будешь получать еще и зарплату литографа. Но условие, первые три года живёшь и работаешь только у меня, а потом как захочешь, можешь на вольные хлеба уйти, можешь съехать, но остаться работать на меня – дело твоё, хозяин – барин. Как тебе мое предложение Иосиф?
– Зарплату, какую положите?
Я задумался, расценок на работу литографов не знал.
– Знаешь, какая у литографов зарплата? – увидев утвердительный кивок добавил. – Вот и будешь получать ее в двойном размере. А если у меня появится какая–то специфическая работа по твоему профилю, то за неё отдельно буду платить. – Такими талантами разбрасываться нельзя, также как и держать их в «черном теле».
– Хорошо. Где прикажите над печатью работать у вас или у меня?
– У себя это где?
– Снимаю комнату в доме.
– Оплачена комната?
– Да, до конца месяца.
– Столоваться и жить у меня будешь. Недели тебе хватит на работу?
– Постараюсь. Но мне всё равно надо отлучиться, привезти из дома кое-какие вещи и инструменты.
– Без вопросов, со Стахом поедешь.
Иосиф съездил, приехал, да так у меня и остался жить и работать, прекрасно выполнив порученное ему задание. С ирландцами он быстро сошёлся, да и с прочими учениками и рабочими, что появятся у меня несколько позже, у него никаких проблем не возникало. Обещанный ворам остаток денег выслал с «МакКлаудом», претензий у договаривающихся сторон по результатам сделки друг к другу не возникло.
Часть 1. Глава 4
ГЛАВА 4
Июль 1822 года
В воскресение, как и обещал, навестил Хованского, а еще через пять дней его родственника Нелединского-Мелецкого. Что мне запомнилось на этих встречах, помимо того, что все окружающие рассматривали и слушали меня, словно забавную заморскую зверушку?
У князя Хованского говорили не о новых технологиях печати тех же ассигнаций, на что я искренне рассчитывал, а на куда более возвышенные темы – тайного советника российского императора интересовала религиозная жизнь в САСШ. Несмотря на внешнюю мишуру, личностью он оказался глубоко религиозной. По его же собственным словам, он по нескольку раз в год «говел и приобщался к святой тайне». Поскольку я со всеми тонкостями нынешнего религиозного бытия среди русских вельможных прихожан знаком не был, то мне оставалось лишь делать заинтересованный вид и слушать князя со всем вниманием и почтением.
Спасала ситуацию старшая сестра князя Екатерина Николаевна. Эта женщина хоть и была в годах, но, судя по всему, совершенно не испытывала чувства глубокого религиозного трепета, столь характерного для ее брата. Екатерина Николаевна то и дело отвлекала от глубокомысленных витийств своего младшего брата, поэтому мне, к «сожалению», так и не удалось узнать все тонкости местных религиозных практик и обрядов. Ну, да, это обстоятельство не сильно расстроило. Хотя встреча с князем бесследно для меня не прошла. Во-первых, я дал себе мысленный зарок хотя бы по воскресным дням ходить на церковные службы, а то, как бы на костре не сожгли, шучу. Во-вторых, Екатерина Николаевна, пригласила посетить ее собственный дом. Причем намекнула, что во встречи со мной заинтересована не только она, но и ее дражайший супруг Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий, мать его за ногу, с его фамилией!
Пребывание в доме у Нелединского-Мелецкого мне изрядно облегчало то обстоятельство, что Юрий Александрович, помимо прочих своих регалий и высоких государственных постов, являлся еще и придворным поэтом. Большая часть его стихотворений представляла собой дружеские послания к вельможам, элегии на их кончину, «хоры», «польские» и «марши» для придворных празднеств и поэмы «на случай».
Еще, оказывается, он и песни сочинял, вводя в них фольклорные мотивы. Недолго думая, сенатор сел за пианино и исполнил пару песен: «Выйду я на реченьку…» и «Милая вечор сидела…», которые, как не сложно догадаться, получили распространение в народной среде. На меня, понятное дело, особого впечатления песни не произвели, также как и ранее продекламированные поэтом стихи собственного сочинения, но пришлось лицедействовать, восхваляя таланты сенатора.
Несмотря на эту сторону своей жизни, князь имел вполне себе боевую биографию, которая началась Русско–турецкой войной 1768–17774 г., что разгорелась в далекие сейчас времена правления Екатерины Второй.
В доме сенатора гостили одна из его дочерей – Аграфена Юрьевна, состоявшая в браке с сенатором и тайным советником А.П. Оболенским, а также его сын Сергей Юрьевич, приехавший в отчий дом из Калуги, где он проживал после увольнения со службы с формулировкой «по домашним обстоятельствам». Хотя карьеру Сергей Юрьевич начал лихую – участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов, адъютант Д.С. Дохтурова; был награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость» (Аннинское оружие); адъютант Великого князя Константина Павловича. Последние два года, уволившись со службы, Сергей Юрьевич безвылазно просидел в Калуге. Пообщаться тет-а-тет мне с ним не удалось. Он был замкнут и молчалив, без всякого видимого интереса в пол уха слушая ведущиеся в доме отца разговоры. Поближе познакомиться с ним мне удастся несколько позже. К моему немалому удивлению, Сергей Юрьевич окажется не только масоном, но и членом Северного общества, правда весьма инертным и безынициативным, но то дело будущего.
Так как Нелединский-Мелецкий состоял в Опекунском Совете Петербургского воспитательного дома, то я поинтересовался, могу ли я взять к себе оттуда нескольких подростков для работы в типографии. Никаких проблем сенатор в этом вопросе не увидел, обещал посодействовать, но и обговорил условия, на которых недорослей забирают на производства. Так, воспитанники воспитательных домов отдавались на фабрики до совершеннолетия с возраста около 12 лет. Фабрикант обязывался содержать их за свой счет и платить им весьма ничтожную плату – 1 рубль в месяц. По достижении совершеннолетия воспитанники получали от фабриканта пару платьев и 100 рублей денег. Меня подростки интересовали из-за того, что квалифицированных рабочих в столице наблюдался явный дефицит, а переучивать мужиков из крестьян выйдет себе дороже.
Со слов сенатора выходило, что вдовствующая императрица, еще в свои юные годы организовала в Павловском дворце первый в России литературный салон, и салон по изобразительным искусствам. Она и сама увлекалась рисунком и живописью, а также, что меня слегка ошарашило, Мария Федоровна, являлась одной из первых женщин своего времени, сумевшая овладеть токарным делом, вытачивая на нем изделия из янтаря и слоновой кости: настольные украшения, чернильницы. Тут я сделал стойку, намереваясь попытаться познакомить императрицу-мать с фотографией. Женщине ее склада ума и характера, фотографировать, думаю, понравится.
Сенатор, казалось, только и ждал момента, когда я проявлю любопытство относительно творческой деятельности императрицы, после чего, отделавшись в ответ парой слов, пригласил меня посетить Павловский дворец. Дескать, всем известно, что творческие люди друг к другу тянутся, взаимно интересуются трудами и работами своих коллег по ремеслу в широком смысле этого слова, и Мария Федоровна вовсе не исключение. Отказываться от ТАКОГО приглашения я, конечно, не собирался, особенно, если принять во внимание степень влияния матери на императора, а оно было не малым! В ее лице можно было попытаться обрести хоть какую-то защиту и протекцию в местном бомонде и во власть предержащих структурах.
***
Заручившись поддержкой сенатора, не откладывая дело на потом, я направился в Сиротский дом, находящейся на Каменноостровском проспекте. Позже, при Николае Первом сюда переедет Царскосельский лицей. Правда, само здание было пока еще деревянным, его разберут и перестроят в камень после наводнения 1824 года. Здесь сирот не просто так содержали, но и даже, к моему удивлению, учили их грамоте. Поэтому здесь я рассчитывал найти будущих учеников для обещанного Шиллингом мастера-литографа.
– Иван Михайлович, его превосходительство Юрий Александрович распорядился принять вас и уладить все ваши дела наилучшим образом, – расточая любезность, вещал директор заведения, – Ну так-с, чем я вам могу быть полезен?
– Интересуют подростки, пол и возраст не важен, главное, чтобы были грамотными – умели бы читать, писать, считать, все остальное – дело наживное, научим, не захотят учиться – заставим!
Я попытался скаламбурить, но мои слова чиновник воспринял за чистую монету, без всякой иронии. Впрочем, на какую реакцию можно рассчитывать в крепостническом государстве, где слуг, бывает, забивают до смерти?
– Хорошо, подождите немного, я распоряжусь, и подходящих под ваши критерии воспитанников приведут прямо сюда. Не желаете ли пока отведать чаю, или, может, что покрепче?
– Если можно, то крепкого чая, пожалуйста, без сахара.
– Сию минуту. Лизавета! – приоткрыв дверь, директор громко позвал свою служащую, – крепкого чая без сахара нашему гостю! И поживее!
В ответ прозвучало «Бегу!» и из коридора послышались быстрые, удаляющиеся шаги легких женских ножек.
Мне стало интересно за кого они тут меня принимают?! Такая расторопность, такой сервис! Ну, а я даже вида не подавал, что удивлен, воспринимая все как само собой разумеющееся.
Директор, отослав назад воспитателей участвовавших в отборе, завел в свой кабинет разнополую группу подростков из шестнадцати человек – все, как с картинки малолетних узников концлагерей – кожа, да кости с синюшными кругами под глазами.
– Вот, Иван Михайлович, полюбуйтесь, – директор подошел ко мне и развернулся в сторону своих воспитанников, – отборный товар … э–э–э … отборных деток к вам привел, самых успевающих – все, как один грамотные – и читать, и писать, и считать – все могут, все умеют!
– Спасибо. Сейчас мы их проверим на смекалку, – и уже обращаясь к сиротам, я сказал, – буду загадывать вам загадки. Всего будет четыре загадки, и те, кто их отгадает, будет находиться у меня на полном пенсионе – и кормить вас буду, и деньги платить, и работа будет у вас интересная, литографом – это такие люди, которые газеты, да книги печатают. Уважаемая, редкая и высокооплачиваемая профессия. Поэтому, не упустите своего счастья, постарайтесь отгадать мои загадки.
Толпа зашевелилась, взбодрилась, послышались перешептывания.
– Итак, слушайте первую загадку. Чем больше из нее берешь, тем больше она становится. Что это?
Все застыли, кто с недоумением, кто с напряженной работой мысли на лице, вскоре посыпались ответы:
– Снег зимой, сколько не убираем, все равно выпадает новый!
– Вода в реке!
– Извне ничего туда не поступает – ни снег с неба не падает, ни вода с истоков не приносится течением. Ответ на загадку вы все видели и знаете, что это такое, думайте …
Директор, видать, тоже раздумывал, но помалкивал.
– Знаю! – чуть не подпрыгнул паренек лет четырнадцати
– Говори.
– Яма!
– Молодец, ты прав! Как тебя звать?
– Ипат я.
– Правильно Ипат ты отгадал. Надеюсь, что и остальные поняли, что, сколько из ямы землю не черпай, она будет становиться все больше. Тебя же, Ипат, я забираю к себе. Работа литографом физически не особо тяжелая, но требует определенных знаний и концентрации внимания. Будешь жить, кормиться у меня и получать хорошую зарплату, если захочешь, то останешься работать и после своего совершеннолетия.
Парень, довольно выпятив грудь, остальная ребятня бросала на него завистливые взгляды.
– Еще одна загадка. Что не вместится даже в самый большой котелок?
– Бык!
– Медведь!
– Все моря земли, – неожиданно услышал от директора.
– Гипотетически, котелок можно создать больше Земли и даже Солнца, не говоря уж о быках и прочих зверях. Верного ответа пока так и не прозвучало …
Минут через пять напряженных размышлений правильный ответ озвучила девчонка лет шестнадцати.
– Крышка от этого котелка.
– Молодец! А тебя как зовут?
– Полина, – девушка засмущалась.
– Полина, будешь у меня тоже работать, сила там особая не требуется, главное, чтобы руки были шустрые, да голова светлая.
Озвучил еще пару загадок, набрав себе в общей сложности четырех здешних воспитанников. Директор расстарался, за час все оформил по своей бюрократической части, за что заработал сто рублей ассигнациями, чем остался доволен. Собирались сироты в дорогу не долго, все их пожитки уместились в четырех котомках.
***
Не успел я в своем доме обустроить подростков, как неожиданно последовал вызов от самого министра Просвещения Голицына. Фельдъегерская карета прикатила к моему дому, курьер под расписку вручил конверт и был таков. Письмо содержало завуалированное приглашение, а по сути, приказ явиться к десяти утра по указанному адресу.
На следующий день, ближе к полудню удалось из министерской приёмной наконец-то переместиться в кабинет министра духовных дел и народного просвещения. За столом накрытым зелёным канцелярским сукном сидел, точнее говоря, величаво восседал Александр Николаевич Голицын – мужчина сорока пяти лет. Его лоб с обширной лысиной по краям окаймляли вьющиеся волосы. Так я и не понял, то ли он их завивает, то ли от природы имеет такую шевелюру а-ля пудель.
– Головин Иван Михайлович, насколько я понимаю? – говорил министр весьма характерным таким, слащавым до приторности голосом.
– Так точно, ваше сиятельство, – склонил голову.
– Присаживайтесь, сударь, – Голицын указал взглядом на кожаное кресло, при этом начал перебирать разложенные на столе книги.
Усевшись в кресло, я с интересом принялся рассматривать кабинет. Его окна выходили на Михайловский замок, стены были увешаны иконами и разнообразными изображениями Спасителя. А в глубине соседней комнаты-молельни светилась тёмно-красная лампада, и чувствовался доносящийся оттуда запах ладана.
Голицын вскоре нашёл то, что искал в своих книжных завалах, и продемонстрировал англоязычную книгу с моими сказками, весьма доброжелательно при этом сказал:
– Имел честь, государь мой, ознакомиться, так сказать, с вашими писательскими трудами. Очень-с любопытно, скажу я вам.
– Спасибо на добром слове, ваше сиятельство.
– Ну что вы так официально, – князь махнул рукой, – для вас я Александр Николаевич!
– Александр Николаевич, мы русские американцы народ практичный, хотелось бы узнать причину вашего ко мне интереса? Зачем я здесь? – при последних словах обвёл помещение взглядом.
Голицын немного поёрзал на своём кресле, потом всё же спросил.
– Будьте так любезны Иван Михайлович, поясните мне, что именно вы намерены печатать в открытой вами типографии? – учтиво осведомился хозяин кабинета.
Бросил на князя хмурый взгляд и в свою очередь задал вопрос.
– Насколько я в курсе, в Российской империи, при благословенном правлении императора Александра Павловича, всякая цензура отменена?
– Видите ли, душа моя, Иван Михайлович, – князь жеманно сцепил над столом руки, обдумывая как бы получше ответить этому американцу и при этом не выставить в неприглядном свете своё ведомство. – Так-то оно так, но печатать, к примеру, революционные воззвания вольтерианцев вам не позволят-с, смею вас заверить ни в одной, даже самой демократической стране. Поэтому, мне хотелось бы знать, материалы какого, так сказать, свойства вы хотите печатать в своей типографии.
– Ну, что вы Александр Николаевич, никакой политики в моей газете и уж тем более в книгах нет, и не будет. Я ещё слишком мало времени пробыл в России, чтобы иметь какие-то свои собственные суждения по тому или иному общественно-политическому вопросу и уж тем более публиковать их, делая, таким образом, достоянием общественности. Издавать буду главным образом книги собственного сочинительства, а также газету или журнал, значительное печатное пространство которых будет посвящено различным головоломкам.
– Очень-с рад, государь мой, это слышать! А то, знаете ли, по душевной доброте нашего императора, в России развелась прорва нигилистов, масонов, карбонариев и прочих, прости Господи, писарчуков и вольнодумцев… Ведь, как известно, всякая власть от Бога! Истинный христианин просто по определению не может быть возмутителем супротив Богом установленной власти! – начал проповедовать Голицын.
Мне, конечно же, было, что возразить, но я благоразумно помалкивал, кивками головы подтверждая речь аристократа голубых кровей.
– И эти вольтерианцы сплели в училищах по всей стране демонские гнёзда, превращая учебные заведения в школы разврата! Уму непостижимо, сколько чистых православных душ там загублено этими тварями! – князь истово перекрестился на один из многочисленных ликов Иисуса. – Европейская дьявольская философия своими адскими учениями сталкивает не окрепших во Христе в Геенну Огненную! Науки им, кричат, подавай! А вот шиш им! Вся эта западная лжемудрость пропитывает слабые, греховные людские телеса, зашоривая в человеке всё духовное, а значит истинное! И не в обиду вам, Иван Михайлович, но скажите мне, пожалуйста, зачем все эти книги? Ведь всё, что надо человеку для праведной жизни уже давно написано учениками Иисуса и святыми старцами. И ими же сказано «буква мертвит, а дух животворит». Было бы это в моей воле, то я бы все книги сжёг! – грозно потрясая кулаком, князь закончил свою обличительную речь.
Этот «кадр» на своём министерском посту активно скатывал российское образование в болото мракобесия, провозгласив «благочестие» основанием истинного просвещения. И под этим вот «соусом», посредством Магницкого и Рунича, ревностно проводил курс на клерикализацию образования. Вскоре множество профессоров будут уволены за недостаточную набожность, а Магницкий и вовсе потребует закрыть подопечный ему Казанский университет.
Помимо вышеперечисленных «заслуг» на ниве служения Отечеству этот отпрыск рода Голицыных вдобавок ко всем прочим «достоинствам» являлся ещё, в прямом и переносном смысле, знатным гомосексуалистом. Предыдущий император Павел выслал этого деятеля из страны, но новый царь благоволил Голицыну. Сошлись они с Александром, по всей видимости, на религиозно-мистической почве. Несмотря на то, что историю религии Голицын знал поверхностно, исповедуя пиетизм с примесью православных догматов, разнообразных еретических и сектантских учений, но он с лёгкостью брался разъяснять императору самые сложные богословские вопросы. А самого министра «просвещали» «пророки» и «пророчицы» вроде хлыстовки Татариновой и прочие многочисленные старатели при церквях занимающиеся поиском «излияний Святого Духа», исцелением увечных, бесноватых и самоистязанием в мистических экстазах.
– Засим, будем считать, что с протокольной частью вашего визита мы покончили, – князь посмотрел мне в глаза, я пожал плечами, дескать, хозяин – барин, – а посему, хотелось бы услышать от вас что-нибудь увлекательное о жизни в САСШ.
Зная о достаточно экстравагантных интересах российского министра, значительную часть своего рассказа о жизни в Америке я посвятил американским сектам, ковбоям Дикого Запада, индейским шаманам, попугал и одновременно сильно заинтриговал князя байками о гаитянских зомби–Вуду. В общем, в лице Голицына, как говорится, нашёл благодарного слушателя, проявляющего искренний интерес и живое участие в разговоре.
Князь, в свою очередь, поведал мне много нового об Иисусе, сладчайшем, о беспутной Еве совратившей ветхого Адама, о воскрешении Лазаря, о Диаволе и его прислужнице Лили, о распутных дщерях Израиля, о воздыханьях голубицы, божественной росе и прочей ахинеи. Дурдом! Прям не знаю, как я до этого, без всей этой озвученной князем информации жил на Белом свете! Что можно сказать по поводу откровений князя? – Только одно – клинический случай! Будь схожие мысли и взгляды у какого-нибудь моего иновременного современника, то его, я уверен, уже давно бы поместили в психиатрическую больницу. Но здесь и сейчас подобные бредовые идеи, явно искажающие и неверно толкующие Святое Писание, широко распространены в образованных кругах, особенно среди некоторых экзальтированных личностей увлекающихся мистикой и прочей чертовщиной. Да, чуть не забыл! И вот этот вот чудак, помимо своих прочих властных регалий возглавлял ещё и «Российское библейское общество», которое под президентством великосветского мистика-содомита переводило на русский язык Библию, печатая и распространяя её десятками тысяч экземпляров. Тут, я думаю, комментарии излишни. Совершенно очевидно, что, что-то неладно в Датском королевстве.
Наше общение прервали большие напольные часы, пробившие три часа пополудни, князь резко засобирался.
– Как время быстро пролетело! К сожалению, любезный Иван Михайлович, в Синод мне пора собираться, архиереи верно уж заждались. Я вижу человек вы любознательный, поэтому могу вам отрекомендовать одну замечательную девицу Турчанинову. Завтра, если хотите, можем вместе к ней съездить, я вас ей представлю.
Началось, подумал я. Но вслух, демонстрируя свою неосведомлённость, спросил:
– Не слышал о такой, кто это?
– Это удивительная женщина, несомненно, осенённая Господом Богом! Одним лишь взглядом и своим животным магнетизмом исцеляет горбатых и глухонемых!
Знаем мы этих аферистов, исцеляющих таких же пройдох, как и они сами. Наверняка под одежду для создания горба подкладывают всякие тряпки и показывают иные фокусы недалёким людям. Чувствую, здесь бы тот же самый Коперфильд и иные иллюзионисты могли бы на славу развернуться, при наличии такой наивной, благодатной публики.
– Ваше сиятельство, к сожалению, вынужден отказаться от этой чести. Дела! Покой нам только снится!
Если бы меня пригласил на подобное «цирковое представление» более адекватный человек, то смеха ради, я, может быть, и согласился бы. Но к Голицыну я питал чувство глубочайшего омерзения, которое, судя по всему, мне удалось неплохо замаскировать. Естественно, мой отказ министру по «ндраву» не пришёлся. Плевать! С гомиками, мистиками и прочими ретроградами нам в любом случае не по пути. Пока я в своей издательской деятельности не касаюсь тем политики и теологии что-то серьёзное поставить мне в укор, и вынести на порицание было совершенно нечего.
Чтобы отчасти нивелировать возникшее между нами напряжение, на прощание подарил князю «всамделишную» разукрашенную индейскую маску – сувениров вроде масок, оберегов, головных уборов с перьями и тому подобных безделушек американские ремесленники меня снабдили в изрядных количествах, и я их использовал в качестве презентов при знакомстве с местными аристократами. Американистов, историков-искусствоведов среди них всё равно днём с огнём не сыщешь, да и подделки эти были весьма качественными, практически неотличимые от оригиналов.
Таким макаром с министром мы и расстались, надеюсь, вновь увидимся мы с ним не скоро. Очень уж его личность погрязла в пороках и сумасбродстве! И был бы он обычным дворянином ещё ладно, куда не шло, но будучи госслужащим такого высокопоставленного ранга, публичной фигурой, с его стороны засвечивать себя в таком неприглядном свете, по-моему, было абсолютно неприемлемо и аморально.
Но, как известно, рыба гниёт с головы, а значит, можно сделать вывод, что и у нашего царя-батюшки с головой тоже не совсем всё в порядке. Ну, да, в этом отношении, в умственных способностях Александра Первого я ни на секунду не сомневался, чего стоит только одно его участие в заговоре против родного отца! Государственный ум, целеустремлённость, сила воли и духа – эти качества, правду сказать, вообще всегда были слабыми местами правящей династии Романовых, точнее говоря её более поздней Гольштейн–Готторпской версии.
К тому же, Голицын имел не какое-то там опосредованное, а самое что ни на есть прямое, и, причём колоссальнейшее влияние на нашего горе-императора. Во многом именно Голицын увлёк с головой Александра в религиозный мистицизм и по сей день продолжал царя в этом направлении активно «окучивать» – они вместе молились, читали Писание и сочинения мистиков, общались с подозрительными субъектами «не от мира сего», устраивали Библейское общество и Священный Союз, мечтали о царствии Божием на земле, как на небе. И прошу заметить, что во все эти религиозные и около религиозные дела был вовлечен правитель такой огромной и сложной во всех отношениях страны! Отсюда берёт начало отстранённость и потеря интереса императора к дальнейшим реформам.
Вывод однозначный – полная профнепригодность! «Не по Сеньки шапка» была одета, что на императоре, что на его министре.
***
Сегодня же мне предстояла та самая ответственная миссия – по приглашению Нелединского-Мелецкого – секретаря императрицы-матери Марии Фёдоровны побывать в Павловском дворце в гостях у «его подопечной». Для этой встречи я даже сделал кое-какие заготовки, а именно подготовил к возможной работе свой самодельный фотоаппарат с несколькими фотокарточками Петербурга …
Прием мне был назначен на одиннадцать. Ехать к императрице мы заранее договорились вместе с Нелединским-Мелецким, в его карете. Полдевятого я уже был у сенатора, а в девять часов мы с ним выехали на комфортабельной рессорной карете. Не прошло и двух часов езды по Петербургскому шоссе, как показалось Царское Село.
В этом небольшом городке с населением четыре тысячи человек было весьма оживленно, в городе велись масштабные строительные работы. По словам Юрия Александровича, заведовал всем этим строительством архитектор В.П. Стасов. Он строил в городе несколько зданий в классическом стиле: Манеж, Конюшенный корпус и Большую оранжерею. Миновав Екатерининский дворец, мы проехали мимо комплекса зданий знаменитого Императорского Царскосельского лицея и Благородного пансиона при нем – привилегированного высшего учебного заведения Российской империи для детей дворян.
Незаметно за окном кареты пролетел Царскосельский пригород с деревенскими домами селений, и вот, под неумолкаемыми комментариями Юрия Александровича, мы въезжаем в Павловск. Переправившись по мосту через реку Славянку, карета повернула в сторону величественно возвышающегося на холме дворцового комплекса с проглядывающими оттуда куполами церквей, на которые мы синхронно с моим соседом и перекрестились.
У въезда в огромный и довольно ухоженный парк, нашу карету остановили для досмотра. Дворцовая охрана, поинтересовавшись у хорошо знакомого им сенатора кто, собственно говоря, я такой, и вполне удовлетворенная его ответами, пропустила нас дальше.
Широченная липовая аллея вывела к императорской резиденции, где нас уже встречали. Из дворца вышла Софья Юрьевна – родная дочь Нелединского-Мелецкого, жена статского советника Ф.В. Самарина, обретавшаяся здесь, в Павловском дворце в качестве фрейлины императрицы Марии Федоровны.
– Здравствуйте Иван Михайлович, добро пожаловать! – Софья Юрьевна присела, сделав книксен, а потом перевела взгляд на моего сопровождающего. – Здравствуй рара, – и защебетала с отцом по-французски. При помощи лакеев избавились от верхней одежды. Я крутил головой по сторонам, с любопытством осматривая так называемый «Египетский вестибюль».
Сенатор, оставил меня на попечение своей дочери, поспешил к императрице. Время ожидания приема мы скоротали разгуливая по дворцу. Все вокруг напоминало музей, а не жилые помещения. Комнаты дворца были буквально набиты вычурной мебелью. В коридорах повсюду стояли какие-то кушетки на львиных ногах в стиле прошедшего Галантного века. Наконец-то к неотлучно сопровождающей меня Софье Юрьевне подошла еще одна фрейлина и прошептала ей что-то на ухо, девушки заулыбались. Затем пришлая фрейлина громко объявила, обращаясь ко мне, что «ея императорское величество изволят видеть господина Головина».
Принимала меня Мария Федоровна в своем кабинете под названием «Фонарик», его интерьер с застекленной полуротондой выходил в сад. Кабинет стилистически мало отличался от остальных дворцовых помещений. Здесь присутствовали шкафы, где вместо бумаг и документов наличествовали фарфоровые посуда и статуэтки.
Войдя в кабинет императрицы, следуя местному этикету, поклонился. Мария Федоровна соблаговолила протянуть для поцелуя свою уже давно увядшую ручку, хорошо, что хоть она была в перчатке. Разговор, как и следовало ожидать, сразу перешел на литературную тему. Императрица, оказывается, читала мои книги в оригинале и в переводе, выразила свое одобрение.
Выступающий в качестве неугомонного экскурсовода секретарь императрицы-матери провел всех нас в так называемый Общий кабинет, где торжественно продемонстрировал лучшие образцы творчества Марии Федоровны. Помимо многочисленных токарных изделий расставленных на столах, все стены были увешаны картинами, вышедшими из-под пера … эээ … наверное, правильней сказать кисти императрицы – пейзажами, натюрмортами, портретами выполненных масляными красками, акварелью и пастелью. Хотя я не большой знаток и ценитель прекрасного представленного в виде живописи и самодельных токарных поделок, но, хочешь-не хочешь, а пришлось, играя на публику, и прежде всего воздействуя на эго вдовствующей императрицы, велеречиво повосторгаться ее творчеством. Будем надеяться, это у меня получилось искренне.
Теперь настала моя пора удивлять хозяйку. Чтобы попытаться обрести надежную императорскую «крышу» приходилось раньше времени рассекречивать одно из своих главных изобретений. Кто знает, представится ли мне второй такой случай, и кода? Приходилось действовать, невзирая на финансовые потери. С заговорщицким видом я достал из внутреннего кармана своего сюртука черно-белые фотографии с видами Санкт–Петербурга, вызвав полные удивления охи и вздохи. Буквально через десять минут карета по прямому распоряжению гранд мама полетела на Васильевский остров за фотографическим оборудованием.
Остаток дня мы провели фотографируя людей и виды Павловского дворца, а потом до утра их проявляли. Поскольку экспозиция составляет тридцать минут, была забавно наблюдать, как под прицелом камеры застыла Софья Юрьевна, а ее рара переживая за свою дочурку весь извелся, хотя я и заверял его в полной безопасности происходящего. Зато, какие получились фотографии! Софья Юрьевна сразу попала в историю, как обладательница и модель первого женского фотопортрета. Дагеротипы отличает поразительная резкость в деталях и особая сочность. Даже в моем времени во всем Мире существовали общества дагеротипистов.
Самое главное, Марии Федоровне понравилась все – и сами дагерротипы и завораживающие процессы фотографирования, проявки и особенно – получаемый результат. Саму проявку осуществляли я вместе со слугами, облачившись в самодельные респираторы в печи садового домика, держа пластинки над контейнером с нагретой ртутью, а потом, для фиксации, промывая их раствором поваренной соли. Фотоаппарат, пластинки и все необходимое оборудование я преподнес Марии Федоровне в дар, дома у меня еще имелся запас как оборудования, так и реагентов.
Часть 1. Глава 5
ГЛАВА 5
Июль – сентябрь 1822 года
Проснувшись, с трудом разлепил глаза. Из окон сквозь опущенные гардины бил солнечный свет, заливая комнату матовыми оттенками. Сегодня у нас было шестнадцатого июля, воскресенье. Дженни рядом не было, видать, уже чем-то занималась по хозяйству. Спустился вниз. Литограф из «Экспедиции заготовления ценных государственных бумаг», по случаю воскресного дня, активно жестикулируя, объяснял двум подросткам и Иосифу секреты литографского мастерства, здесь же присутствовала и парочка ирландцев, с интересом слушая наставления мастера, хотя делать из этих двух выходцев с Изумрудного острова литографов в мои планы совсем не входило.
Что делать, приходиться вот таким вот способом, урывками, обучать себе кадры, потому как с ними, в нашем Отечестве, беда! На всю Российскую империю нужных мне специалистов подготавливал только Финляндский кадетский корпус в Фридрихсгаме. Первое отделение, на 40 человек, готовило полевых офицеров-топографов. Второе – на 80 человек – готовило граверов и литографов для военно-топографического депо, которые, по окончании этого заведения, впоследствии в основном служат в военном ведомстве.
Еще двух воспитанников Сиротского дома, у которых были явные проблемы с грамматикой, я определил на производство фотографических пластинок – в соседней комнате они серебрили медные пластинки, шлифовали их, а затем подвергали воздействию паров йода.
От дел в мастерской меня оторвал слуга, с известием о том, что по мою душу прибыл посыльный от вдовствующей императрицы. Ливрейный лакей передал запечатанное письмо с императорским вензелем и, не дожидаясь ответа, покатил обратно. Быстро прочитал. Это было приглашение в Павловский дворец, причем явиться туда я должен был завтра. Про себя подумал, что это приглашение наверняка как-то связано с подаренным императрице фотоаппаратом.
Дело в том, что в последние две недели на устраиваемые императрицей «фотосессии» собиралось чуть ли не все столичное высшее общество, естественно вхожее в такие дома, точнее говоря, дворцы. Ко мне зачастила менее солидная публика из дворян, а также ученые, академики и купцы, причем как отечественного, так и зарубежного «разлива». В мгновение ока я превратился в знаменитость. Толпы любопытствующих и экипажи с утра до ночи осаждали мой дом. Извозчиков нанимали, просто говоря: «на Васильевский, к Головину!», и извозчики везли их прямо ко мне. Но такая знаменитость совсем не радовала, отнимая у меня прорву драгоценного времени.
Сами фотоаппараты я не продавал, поскольку запаса раздвижных ящиков у меня не было, но их еще можно было изготовить, самое главное отсутствовали линзы, их требовалось заказывать в Европе, о чем я уже отписался английским издателям, попросив их оказать мне услугу по закупке этих самых линз. Вместе с письмом отослал им слегка отредактированное произведение Уильяма Голдинга «Повелитель мух». Зато фотопластинки продавал всем желающим по весу золота, и при этом мастерская по изготовлению пластинок не простаивала ни дня! Сам принцип фотографирования покупателям пластинок уже был известен, также как и вещества, используемые для фиксации и проявки (торговать у себя дома раствором поваренной соли, и, что особенно важно в этой связи, ртутью – я еще не выжил из ума!). Поэтому, для моих покупателей, ящик фотоаппарата изготовить особой проблемой не было, тонким местом здесь были линзы – их наличие вообще и правильная настройка.
«Мое изобретение» сразу получило признание учёных. И на той неделе мне даже пришлось докладывать общему собранию Петербургской академии наук, публично демонстрировать работу фотоаппарата.
Судя по доставленной мне заграничной прессе, в Европе тоже разгорелся немалый ажиотаж, вызванный моим открытием. Там и без меня Луи Дагер – истинный отец дагеротипии, уже вовсю ставил свои эксперименты, отделяло его от открытия лишь еще им не выясненная технология проявки пластинок при помощи паров ртути, все остальное уже было изобретено не только им, но и рядом других его коллег (французом Нисифором Ньепсом, англичанином Вильямом Генри Фоксом Талботом).
В общем, не приходиться сомневаться, что европейский рынок для нас потерян. Особенно в свете того, что быстро развернуть производство высококачественных линз (не говоря уж об объективах, составленных из нескольких линз) лично я не смогу, а нашему государству и чиновничьему аппарату на все это глубоко по барабану. Просто на сто процентов уверен, все они очень скоро с радостью кинутся покупать импортные фотоаппараты и фотопластинки.
Ну, да я по этому поводу особо не переживал, не для наживы ради я затеял в Россию всю эту свою деятельность, цели перед собой я ставил совсем другие, и обретенная «крыша» в виде гранд–мама для меня была важнее, поскольку сможет выручить при любых случившихся со мной здесь проколах и при прочих неприятностях.
***
На следующий день, в строго назначенный час я предстал пред светлы очи Марии Федоровны.
– Ваше величество … Ваше превосходительство, – поочередно склонил голову.
В кабинете «Фонарик» сидели двое: императрица-мать Мария Федоровна и ее бессменный секретарь, а по совместительству сенатор и тайный советник Юрий Александрович Нелединский–Мелецкий.
… до моего появления здесь, пока я ждал возвращения фрейлины, зашедшей в кабинет доложить о моем приезде, по обрывкам долетавших от двери фраз, я подслушал, какую животрепещущую тему обсуждали два знакомых голоса – мужской и женский – говорили они о кровопролитной, неравной, бессмысленной и беспощадной войне … с клопами. Мария Федоровна жаловалась на этих эктопаразитов оккупировавших Царское Село. Нелединский-Мелецкий поддакивал ей, говоря о том, что в Зимнем и Аничковском дворцах клопов тьма-тьмущая и окончательно вывести их никак не мочно.
В связи с этим разговором я вспомнил о некоторых народных методах борьбы с этими кровососущими насекомыми. Если не изменяла память, для этой целей применяли уксус, скипидар, керосин. Но если с керосином всё понятно, здесь и сейчас его не производят, то уксус со скипидаром вполне доступны. Хроноаборигены же, в неравной борьбе с этими паразитами, если не брать в расчёт всяких шарлатанов, используют только термообработку – уничтожают клопов паром и дымом.
… и каково же было мое удивление, когда я услышал:
– Мария Федоровна, – торжественным голосом начал вещать Юрий Александрович, – изволила лично ходатайствовать перед императором о присвоении вам потомственного дворянства за ваши многочисленные литературные и научно-технические достижения, и … – Нелединский-Мелецкий, словно хороший актер, затянул драматическую паузу, – прошение это его величество удовлетворил в полном объеме! Вот все необходимые, лично завизированные императором документы, – сенатор передал мне стопку бумаг с многочисленными печатями.
– Поздравляю, Иван Михайлович! – ко мне подошла императрица и протянула руку, которую, следуя этикету, я поцеловал. – По вашим же выдающимся заслугам – и награда! Отныне вы являетесь потомственным дворянином и российским подданным! – Заметив мой слегка задумчивый взгляд, она поспешно добавила – И американское гражданство у вас никто не собирается отнимать …
Отлично, теперь я оказался человеком с двойным гражданством, интересно, как на это отреагируют американские власти, когда узнают … Впрочем, плевать! Российское подданство в ближайшие годы для меня куда как важнее заокеанского.
В ответ я долго раскланивался и благодарил. Потом мы незаметно скатились на тему фотодела, от которого, как несложно догадаться, императрица-мать была просто без ума от счастья. В самом же конце беседы, гранд-мама – как звали «нашу бабу Машу» родичи, поинтересовалась, в чем нуждается талантливый писатель, изобретатель и начинающий издатель. Ну и я, не теряясь ни на миг, сразу же заявил, что существует у меня настоятельная потребность в участке для организации там бумагоделательного производства, где-нибудь в губернии, за городом. Нелединский-Мелецкий тут же ответил, что они с Марией Федоровной в самом скором времени попытаются моему «горю» помочь. Улыбаясь в ответ по-американски в тридцать два зуба, я в очередной раз рассыпался в благодарностях. В следующем году должно прибыть из Англии заказанное оборудование, а мой участок на 16-й линии по нынешним временам может быть для издательства/типографии по размерам еще и подходит, но производство бумаги туда уж совершенно точно не влезет. В новом месте, если все, конечно, срастется и получится, можно будет и наше с Шиллингом будущее производство телеграфных аппаратов развернуть.
Тогда, предаваясь благостным размышлениям, я еще не знал, какую гранд-мама со своим секретарем подсунут мне «свинью», любезно продав за символическую цену казенные амбары Винного городка рядом с моей типографией на все том же Васильевском острове, который через пару лет затопит вместе со всем Петербургом, м-да … Но, как говорится, «дареному коню в зубы не смотрят», придется как-то мудрить с размещением оборудования.
На этом сюрпризы не закончились. С заговорщицким видом императрица с секретарем вывели меня в сад, где под сенью деревьев собралась большая толпа разномастного и пышно одетого народа. Наше появление, как иногда по случаю говорили в будущем, было встречено бурными и продолжительными аплодисментами, переходящими в овации.
Мы подошли к импровизированной трибуне, на которой Нелединский-Мелецкий толкнул очередную свою речь, представив меня петербургскому высшему свету в новом, дворянском качестве, а также прилюдно вручил мне российскую привилегию на изобретение (В Европе, с патентами, я понятное дело, пролетел как фанера над Парижем. Каюсь, спешил, боясь упустить случай влезть в доверие к императрице, поэтому, считаю потери оправданными, но они были отчасти восполняемыми, к примеру, о той же фотопленке и многом другом здесь еще и понятия не имели). Присутствующие же на этой встрече академики торжественно вручили мне диплом почетного члена Петербургской академии наук. Дела, однако …
В Питер же, ближе к ночи, я возвращался полноценным российским подданным, всеми признанным изобретателем и ученым, но, самое главное, дворянином. Последнее, отнюдь немаловажное обстоятельство, освобождало меня от налогообложения и давало возможность вполне легально покупать себе крепостных, в моем случае – рабочую силу в типографию и мастерские. Победа? Да! И весьма существенная, учитывая непростые традиции и нравы здешнего общества.
***
В начале августа обзавелся новой недвижимостью, выкупив у казны за символическую сумму (благодаря протекции Марии Федоровны) участок № 1 на берегу реки Смоленки, отделяющей остров Васильевский от острова Голодай. Раньше, во второй половине XVIII века этот участок принадлежал купцу Мануйлову, который разместил на нем деревянные и каменные амбары для хранения пеньки и льна. В 1806 году государство приобрело эти постройки и дополнительно построило каменные склады для вина, вследствие чего участок стали называть Винным городком. Но теперь-то, думаю, он название сменит, вскоре здесь появятся куда более респектабельные и благозвучные производства. В будущем на этом участке, если не врал смартфон, размещался завод им. М.И. Калинина, «в девичестве» Гильзовый, плавно «переродившийся» в Трубочно-инструментальный завод.
В опустевшие складские помещения была перенесена типография, производство фотопластинок и химреактивов. Здесь же, в бывшем Винном городке запланировали в будущем разместить еще и производство телеграфных аппаратов с проводкой. Шиллинг на это уже дал принципиальное согласие, другое дело, что полностью готовых опытных образцов аппаратов еще не было. Постоянно отвлекавшая Шиллинга служебная деятельность мешала ему всецело сконцентрировать свое внимание на инженерно-конструкторских работах. Да и я на скорости разработки аппаратов особо не настаивал, потому, как их еще предстояло запатентовать, а во-вторых, до не давних пор у нас даже нормального участка под размещение производства не было, не говоря уж об оборудовании, которого и сейчас не видно, и неизвестно когда оно появится.
Заказанное же из Англии и еще не пришедшее оборудование решил попридержать до весны 25-го года на складе в Хельсинках, о чем и отписался своим контрагентам. Тем более, повод у меня «железный» – в амбары я перенес типографию и фотомастерскую.
Выпуск газеты по разным причинам постоянно переносился, и раньше сентября вряд ли процесс запустим. Мастер-литограф уже второй месяц как учил набранных мною воспитанников Сиротского дома. О выпуске книг и речи пока не могло идти – у меня все еще не было ни оборудования для этого дела, ни переплетчиков.
Большую часть своего времени мне приходиться слоняться по гостям, в попытках исподволь раздобыть себе таких нужных, но в то же время крайне дефицитных специалистов. Вот сегодня, например, наметил себе поход к Булгарину, завтра необходимо Федора Глинку навестить, а позавчера у меня состоялся визит к моему соседу по Васильевскому острову – к Крылову, да-да, к тому самому баснописцу Ивану Андреевичу, проживающему в доме № 8 по 1–й линии. И так каждый Божий день! Когда, спрашивается, можно, наконец, засучив рукава, заняться делом в той же простаивающей типографии!? Но, с другой стороны, контакты с местной творческой интеллигенцией совсем не лишние. Из тех же декабристов, чуть ли не каждый второй был, как в той песне, «художник и поэт». Вот так и живем …
Но обо всем по порядку …
Сегодня с Булгариным мы должны были подписать договор. Дело в том, что Булгарин страстно возжелал издать в своем журнале «Северный архив», точнее в приложении к нему, в «Литературных листках», мою еще не переведенную на русский язык сказку Волкова А.М. «Волшебник Изумрудного города». Разрешил я это ему с условием, если он мне найдет переплетчика вместе со всем необходимым оборудованием, причем оборудование я был согласен купить за полцены. Булгарин долго мялся, но все же согласился, вероятно, рассчитывая на увеличивающийся тираж своего издания.
А первая наша с ним встреча нечаянная или изначально спланированная Булгариным произошла, когда я теплым и тихим вечером прогуливался по аллеям недалеко от дома … Ко мне неожиданно подошел какой-то излишне возбужденный, модно одетый субъект с бантиком на шее, и, схватив мою руку, произнес скороговоркой:
– Очень рад, очень рад, почтеннейший Иван Михайлович! – заметив мое недоумение на лице, он сразу поправился. – Ой, простите, я не представился! Булгарин, Фаддей Венедиктович, ваш в некотором роде коллега – писатель, журналист, издатель – и все это я, – Булгарин заискивающе улыбнулся.
– Приятно познакомиться, Фаддей Венедиктович.
– Еще не зная вас, Иван Михайлович, я вас всею душою полюбил за ваши англоязычные произведения. Вы пишите необычно, у вас прекрасный слог … – в мои уши полились просто словесные реки патоки, я сразу сообразил, что этому товарищу что-то от меня надо. И как вскоре выяснилось, я не ошибся в своих предположениях.
Решив проблему с переплетчиком, требовалось где-то найти еще и редактора-корректора. По привычке обратился к Глинке, ну и Федор Николаевич, ничтожно сумявшись, «сосватал» мне Пушкина … Льва Сергеевича, младшего брата того самого, всем известного Александра Сергеевича, ныне отбывающего за антиправительственные стихи ссылку на юге России.
Лев Николаевич оказался тем еще кадром. Будучи учащимся Благородного пансиона при Петербургском университете, где обучались только лица мужского пола, принадлежащие к дворянскому сословию, из-за участия в протесте против увольнения преподавателя словесности В.К. Кюхельбекера, был исключен из пансиона в 1821 году.
Недолго думая, я все же согласился с предложенной кандидатурой. Во-первых, в самом этом учебном заведении помимо таких дисциплин как земледелие и военное дело все-таки главными предметами считались русский язык и литература. А во-вторых, не стоило недооценивать известность и связи его брата в определенных кругах, в том числе и среди высокопоставленных заговорщиков.
Проживал Лев в Адмиралтейской части города, рядом с Сенной площадью и сейчас, будучи безработным, выполнял в основном многочисленные поручения старшего брата, связанные с издательскими, литературными и иными делами великого поэта.
Встретились мы с Львом Сергеевичем в условленное время вечером в одной из элитных кондитерских на Невском. Одет он был весьма по-щегольски, в синий фрак с бронзовыми пуговицами. Со слов Глинки я знал, что Лев подобные места обожал, был известным кутилой и мотом, любил азартные игры, но сейчас, поскольку его «финансы пели романсы» был вынужден вести куда более скромный образ жизни. Но сегодня был «банкет» за мой счет, поэтому попросил Пушкина в заказах себя ни в чем не ограничивать. И вот так мы, под звуки музыки и шума веселящихся по-соседству аристократов, закусывая слоеными пирожками, запивая их чашками шоколада, обговаривали условия нашего с ним сотрудничества.
При личном общении человеком он мне показался остроумным, обладал феноменальной памятью, запоминая стихи и целые поэмы с одного прочтения, и даже сам писал стихи, но на фоне своего брата в качестве поэта Лев, конечно, не котировался. Пообещал ему, что как только появится техническая возможность, то с удовольствием издам в своей типографии первый сборник стихотворений Пушкина, чем немало обрадовал своего собеседника.
Своей внешностью Лев напоминал брата – светлое лицо и белокурые вьющиеся волосы, если не знать, что его дед по материнской линии африканец, то вряд ли догадаешься о его истинной родословной.
И в будущих событиях на Сенатской площади Лев Сергеевич также засветился, имея среди декабристов много друзей, в том числе и вышеупомянутого Кюхельбекера – «Кюхлю», но без особых лично для себя последствий, друзья-декабристы его всячески выгораживали.
В тот же вечер познакомился и с вышеозначенным лицеиским однокашником Пушкина А.С. Вильгельмом Кюхельбекером, не иначе, как по наводке Пушкина-младшего он сюда и заявился. Кюхля подтвердил мои догадки, во всем честно сознавшись. Оказывается Вильгельм Карлович давно искал со мной встречи, вот и воспользовался представившемся ему случаем.
Бывший преподаватель словесности почти сразу начал меня «грузить» разговорами о направлениях нашей лирической поэзии, в частности о соотношении элегии и оды, о стихотворных формах и тому подобных вещах. Мне даже как-то захотелось перевести стрелки на не менее любимую Вильгельмом тему политики, еле сдержался, рановато мне еще было заводить подобные разговоры, с кем бы то ни было. В ответ мне оставалось лишь скромно признаться, что я всего-навсего американский юрист, немножко изобретатель и писатель-практик и во всех этих академических аспектах русской словесности разбираюсь весьма посредственно. Но третьим человеком за нашим столом сидел не кто-нибудь, а брат Пушкина и ученик Кюхли по Благородному пансиону, с кем они с жаром и «сцепились». Вслушиваясь в их малопонятный мне диалог, я лишь про себя вздохнул с облегчением.
Кюхля помимо своей недолгой преподавательской деятельности в пансионе при Петербургском университете был членом масонской ложи Михаила избранного великой Астреи до ее недавнего закрытия. Кюхельбекер мне был еще интересен и тем, что после возвращения в 21-м году из Парижа, где он в должности секретаря обер-камергера А.Л. Нарышкина читал публичные лекции о славянском языке и русской литературе в антимонархическом обществе «Антей», и вернувшись в Россию по требованию русского посольства, до мая этого года Вильгельм служил чиновником особых поручений с чином коллежского асессора при генерале Ермолове на Кавказе и мог бы, при необходимости, с этим генералом попытаться установить контакт. Впрочем, такое дело можно было бы поручить и капитану Нижегородского драгунского полка Якубовичу, исполнявшего опасные поручения генерала Ермолова на Кавказе. Алексей Петрович, при всех своих заслугах, всегда находился под подозрением российских властей и, надо заметить, не без оснований (еще в далеком 1797 году он был арестован по делу конспиративного антипавловского общества), его считали неблагонадежным и при удачном восстании в Петербурге, генерал, думаю, мог бы перейти на сторону восставших. Взглядов Ермолов придерживался если и не республиканских, то, как минимум был сторонником реформ и конституционной монархии. Понятно, что пока ничего не понятно и все это «писано вилами по воде».
Из имения сестры в Смоленской губернии, где Кюхельбекер проживал после своей отставки случившейся из-за дуэли с Н.Н. Похвисневым (дальним родственником Ермолова) он приехал в Петербург и жил у своего брата Михаила Карловича в казармах Гвардейского экипажа. В столице он себе работу не нашел и теперь планировал уехать в Москву для преподавания в женском пансионе Кистера. Отпускать его в первопрестольную не хотелось, но и вакантных мест после приема на работу Пушкина-младшего не осталось. Предложил ему поработать у меня хоть временно, хоть постоянно управляющим фотографической мастерской, Вильгельм рассыпался в благодарностях, но твердо заявил, что подобная работа не его стезя, а потому отказался. Я точно знал, что он в Петербурге еще объявится, поэтому не стал, проявляя настойчивость, пытаться его переубедить.
***
Первого сентября, в воскресенье, вполне успешно стартовали продажи еженедельной газеты «Инфо». Разгадывать кроссворды, ребусы, загадки и знакомиться с ненапечатанными еще в России переводами моих английских книг, читающей столичной публике понравилось с первого же номера газеты. А уже к концу месяца я был вынужден нанять специально обученного человека для ведения конторских приходных и расходных книг, так как самостоятельно с этим делом уже не справлялся.
Газетой заинтересовались в провинции, прежде всего в Москве и в других крупных городах, откуда в типографию все возрастающим потоком хлынули вместе с грудами пакетов с печатями еще и деньги оформленные на подписку. Типография, соответственно, тоже не простаивала, перейдя на ежедневный режим работы.
Несмотря на все возрастающие тиражи особо загруженным человеком я себя не чувствовал: какие бы то ни было статьи самостоятельно не писал, а кроссворды и прочие «судоку» исправно генерировал смартфон, мне оставалось лишь перенести это на бумагу, да отнести в типографию к Пушкину, для пущей важности напустив на себя вид человека глубоко уставшего работой.
Прибыль же от выпуска газеты я решил целиком пустить на строительство предприятия для будущей бумажной фабрики. Пока я лишь собирался нанять архитектора, распланировать территорию и потихоньку начать строительство заводских корпусов. Но, пока, без монтажа оборудования, которое я планировал туда завести только после окончания предстоящего через два года наводнения.
Само предприятие решил разместить по соседству с ныне задействованными бывшими винными амбарами, где сейчас помещалась типография, сборка фотоаппаратов из комплектующих, выделка фотокарточек и химреактивов.
Для строительства завода сначала посетил «Контору строений и садов», где титулярный советник Георгий Пильников посоветовал мне обратиться к архитектору Василию Петровичу Стасову. Стасов недавно закончил строительство Павловских казарм на Марсовом поле и был относительно свободен.
Проживал Василий Петрович с семьей в доходном доме Ошеметковых на 1–й линии, ну и я, возвращаясь домой от Пильникова, заехал к архитектору.
Дверь мне открыла довольно молодая женщина.
– Кого вам?
– Василий Петрович здесь проживает?
– Да, это мой супруг, проходите, пожалуйста, – дверь приоткрылась шире, и я проник внутрь, – меня зовут Мария Абрамовна …
– Головин Иван Михайлович, приятно познакомиться, Мария Абрамовна.
– Вы тот самый Головин, изобретатель фотоаппарата, писатель?
– Да, это я.
– Ой, – она отчего-то покраснела, – как же это …
Договорить Мария Абрамовна не успела, в коридоре показалась фигура мужчины, одетого в белую рубаху с накрахмаленным воротником. Лицо его, с мешками под глазами, показалось мне то ли усталым, то ли не выспавшемся.
– С кем имею честь?
– Головин Иван Михайлович, к вашим услугам.
– Слыхал я про вас. Василий Петрович, рад знакомству – архитектор протянул руку, и мы скрепили знакомство рукопожатием. – Пожалуйте, милости просим …
Стасову было около пятидесяти лет, супруга его выглядела лет на тридцать, не старше.
– Чем обязан, Иван Михайлович? – поинтересовался Стасов по пути в кабинет.
– Требуется, уважаемый Василий Петрович, выполнить одну работу по вашему непосредственному роду деятельности, а именно спроектировать и построить завод.
– Хм … Позвольте полюбопытствовать, какого производственного профиля будет это предприятие?
– Бумагоделательный завод.
– Заказчик, я так понимаю, это вы?
– Да.
– Кому бы другому такое предприятие я сейчас не взялся бы строить, так как занят над проектом Провиантских складов в Москве, но для вас сделаю исключение.
– Спасибо, Василий Петрович. Очень обяжите …
– Ну, что вы, Иван Михайлович, пустяки … Располагайтесь за столом, прикинем что к чему, составим предварительную смету.
Совместными усилиями со Стасовым мы набросали на листе бумаги план фабрики: участок обработки тряпья, участок бумагоделательных машин, участок прессования, сушки и проклейки. Зал буммашин я предложил сделать «двухсветным», так, чтобы свет падал через окна с двух сторон. Стасов, будучи членом «Комитета строений и гидравлических работ» в российской столице, пообещал спроектировать на предприятии систему бассейнов, каналов, шлюзов и водоводов, что должны будут обеспечить стабильность снабжения водой и защиту, как от паводков, так и от резкого падения уровня воды, чреватого производственными проблемами. Обговорили с архитектором финансовые условия нашего сотрудничества. Распрощались, довольные друг другом, уже под вечер.
***
Восьмого сентября, ровно через неделю после первого выпуска газеты, пригласил к себе домой на праздничный ужин своих хороших знакомых, компаньонов и служащих – Глинку, Шиллинга, Крылова, Пушкина, Булгарина и еще два десятка человек, в том числе из Академии, то есть всех, с кем я успел сойтись за четыре месяца пребывания в России. В самой большой комнате, там, где раньше размещалось типографское оборудование, ныне переехавшее в Винный городок, накрыл большой стол.
К четырем часам приглашенные на ужин лица начали съезжаться и сходиться. Гости рассаживались за столом исходя из своих предпочтений – литераторы кучковались на одной стороне стола, Шиллинг с академиками на другой. Всю еду для застолья я заказал в одном из столичных ресторанов. Тучный Крылов занял место прямо напротив подрумянившегося поросенка под сметаной, с неодобрением поглядывая на своего конкурента по другую сторону стола – Шиллинга, тоже, большего любителя поесть от пуза. Были провозглашены тосты, шампанское, вино, портер и пиво полились через край, застучали ненасытные челюсти, вгрызаясь в мясо.
Спиртосодержащие напитки сделали свое черное дело. В конце ужина шум и выкрики слились в нестройный гул, разобрать, что творится за столом было решительно невозможно. Но если прислушаться, то можно было разобрать дружеские излияния, различные объяснения, уверения в вечной любви и уважении. Все смотрели в умилении друг на друга посоловевшими глазами. Булгарин уверял Льва Пушкина в том, что он один из самых пламенных приверженцев и почитателей таланта его брата. Шиллинг говорил объевшемуся Ивану Андреевичу Крылову, с кем на пару они прикончили поросенка, что его имя в истории русской литературы никогда не будет забыто.
Раздобревший после поросенка Крылов травил то ли реальные байки о своей беспечности и рассеянности, то ли анекдоты, сразу не поймешь. Во всеуслышание рассказывал о том, как он однажды при представлении императрице Марии Федоровне в Павловске наклонился, чтобы поцеловать ее руку и вдруг чихнул ей на руку. Потом вспомнил случай, как какой-то писака принес ему свое сочинение и просил его советов, как Крылов взялся очень охотно прочесть это сочинение и продержал его больше года; как сочинитель, выведенный, наконец, из терпенья, вошел к нему раз утром в спальню и увидел его спящего, а свое сочинение плавающим в подозрительном сосуде, стоявшем у постели; как Крылов потерял жилет с самого себя, и прочие несуразности из своей жизни. Прямо не человек, а ходячий анекдот!
Перепившие ученые-академики, не слушая всякую ерунду, исходящую от литераторов, наседали на меня, сначала пытая по поводу фотоаппарата, а потом перешли к моей биографии, выясняя, не являюсь ли я родственником Ломоносова, у того, как известно, были в Архангельске какие-то родичи по фамилии Головины. Глинка, сидевший рядом со мной, иногда спасал меня от столь назойливой компании, да и то время от времени, постоянно отвлекаясь на разворачивающиеся обсуждения в среде литераторов.
Один субтильный тип, еле державшийся от выпитого на ногах, но все-таки исхитрился запрыгнуть на стул с бокалом вина и заорал, что есть мочи:
– Ура-а-а Головину! – но его, к моему удивлению поддержали, – Ура–а–а–а!!! – закричали все вокруг.
Мне пришлось встать, раскланяться, поблагодарить и в свою очередь поднять тост за всех здесь присутствующих.
Своей идей устроить прием у себя дома я был уже совсем не рад. Что мне, спрашивается, стоило снять какой-нибудь трактир на вечер – и всех делов! Комната пропиталась винными испарениями и табачным чадом. Опившиеся гости повылазили из-за столов и начали бродить по дому, натыкаясь друг на друга, разговаривали не пойми о чем, обнимались, громко хохотали. Если бы в доме играла музыка, то, как пить дать, устроили бы пляски. Хорошо, что хоть на второй этаж гости не предпринимали попыток прорваться – там у меня на стреме поочередно дежурили ирландцы, тоже, кстати говоря, успевшие тайком нализаться.
Но все рано или поздно заканчивается, закончился и этот кошмар. Начало смеркаться. Гости, провозглашая здравницы, желая всяческих успехов, стали поодиночке и целыми компаниями покидать мой дом вместе с лучами закатывающегося за горизонт солнца.
Конец первой части.
ЧАСТЬ 2
ЧАСТЬ 2
Июль 1823 года.
Пригород Парижа в районе предместья святого Антония встретил нас, а именно меня, Ника и Стаха, лачугами, грязными улицами со слоняющимся на них народом в разодранных рубищах. Но когда нанятый мною экипаж – «фиакр» выехал к берегу Сены, декорации совершенно переменились, трущобы сменились красивыми зданиями, домами в шесть этажей и богатыми лавками. На дорогах одна за другой неслись кареты, кучера разгоняли многолюдное море с тротуаров криками «Gare! Gare!» (Поберегись!). Переехав по мосту «Pont neuf» через Сену, мы остановились в «Hôtel Britannique», там я рассчитался с извозчиком. В отеле, на третьем этаже, снял комнату, в которую слуги при отеле проворно затащили мои чемоданы. В гостинице помылся, пообедал, облачился по французской моде в купленный мною еще в Гавре костюм местного кутюрье и, не тратя времени понапрасну, отправился на улицу, исследовать город.
Осень-весна 1822–23 гг., проведенная мною в России прошла весьма бурно.
На личном фронте произошли перемены. Дженни в начале января родила девочку, с трудом удалось убедить ее окрестить ребенка по православному обряду. Ребенка я, конечно, признал, но жениться на англичанке по-прежнему не собирался. Потом, может быть, это и сделаю, если переживу восстание.
Шиллинг же, вот зараза, не утерпел и уже в октябре продемонстрировал доработанный по моей схеме телеграфический аппарат своим высокопоставленным друзьям в мундирах, и возводимую мной консперологическую плотину прорвало со страшной силой.
Интерес к изобретению в самых широких кругах российского общества был настолько велик, что демонстрация работы электромагнитного телеграфного аппарата не прекращалась почти до самых рождественских праздников.
Отреагировали и в Европе, изобретение сразу получило признание европейских учёных. Из иностранных газет и со слов Шиллинга стало известно, что на съезде общества немецких естествоиспытателей и врачей, состоявшегося в январе 1823 г. в Бонне, председательствовавший в отделении физики и химии съезда известный гейдельбергский физик Г. В. Мунке (являвшийся почётным членом Петербургской академии наук) оценил электромагнитный телеграф как изобретение, которому принадлежит будущее. В университете Г. В. Мунке ввёл в курс своих лекций по физике описание и демонстрацию телеграфа Шиллинга-Головина. Хотя в названии аппарата через дефис стояла моя фамилия, от своей значимой роли в этом изобретении я всячески открещивался, говоря, что всего лишь подсказал Шиллингу кое-какие впоследствии реализованные им идеи, практическую же часть работы целиком и полностью осуществил Шиллинг, поэтому присутствие моего имени в названии данного аппарата является лишним, но все бестолку!
Академик К. М. Бэр, докладывая общему собранию Петербургской академии наук отметил, что «развитие знаний об электричестве привело к открытию в Санкт–Петербурге средства из запертого покоя, сквозь самую стену, без помощи письмен или голоса сообщать свои мысли в другие пространства того же дома или даже и на гораздо большие расстояния».
Правительственная комиссия после полугодичных испытаний работы телеграфа Шиллинга-Головина через линию длиной девять верст, которая частично была проложена под водой по дну канала у Адмиралтейства в Петербурге, признала изобретение практически пригодным. В июне 1823 г. было принято решение об устройстве телеграфной связи между Петергофом и Кронштадтом.
Российский привилегию на «свою» азбуку в Департаменте мануфактур и внутренней торговли я получил, но с дальнейшим производством решил не связываться, тем более что аппаратами заинтересовались в высших правительственных кругах, ну и флаг им в руки. Время стремительно убегало, как песок сквозь пальцы, взваливать на свои плечи еще и производство телеграфных аппаратов я не решился, тем более, после выходки Шиллинга появился повод без ущерба для собственного реноме съехать с этой темы. Шиллинг потом каялся передо мной, но прокрученный в мясорубки фарш обратно в кусок мяса не вернешь. Теперь думать о европейских патентах не приходилось, европейские изобретатели, работавшие по данной тематике, оперативно успели подсуетиться.
Типография, выпуск газеты, строительство бумажной фабрики, изготовление фотографических пластинок и штучная сборка самих фотоаппаратов с импортными линзами и так отнимало слишком много времени и средств. Меня в интересах будущего Дела интересовали не телеграфы, а капсюльные винтовки с оптическими прицелами, снаряжаемые пулями Минье. В Питере нашел я одного унтера отставника, сейчас работающего у меня в типографии, которому, судя по ненавязчивым расспросам с моей стороны, будет вполне по силам переделать под эти цели кремневые винтовальные ружья и штуцера. Изготовить же состав для капсюля особых сложностей не представляет, требуемые для этого ингредиенты я знал и вполне легко мог приобрести и в Петербурге.
Но, то дела минувших дней, в данный момент я находился в Париже с очень важной для миссией. Как мне перед выходом из отеля поведал здешний служащий, недалеко от гостиницы стоит открытый для посещений замок Пале-Рояль и там вполне себе можно провести свободное время. Прислушавшись к совету знающего человека туда, собственно говоря, медленно шествую по зелёным каштановым аллеям я и направился. В галереях этого замка я провёл всю вторую половину дня. Ужинал там же, в одном из множества кофейных домов, уподобившись местным старожилам – поглощающим кофе и читающим парижские журналы и газеты, а потом громко и оживлённо, с известной французской экспрессией, обсуждающих прочитанное и беседуя на другие отвлечённые темы.
Что, спрашивается, я позабыл в Париже? Дело было в том, что после долгих раздумий, в конце концов, я решился на очередную авантюру. С помощью Ротшильдов я вознамерился попытаться обзавестись поддержкой масонских лож – «Великой соединенной ложи Англии», великими магистрами которой были представители высшей английской аристократии – короли, герцоги и другие члены королевской фамилии и фактически ей подконтрольной «ложи Великого Востока Франции».
Опасно было недооценивать влияние масонства на декабристское движение. Хотя политический консерватизм русских вольных каменщиков, господствовавший в ложах мистицизм, отвернули от масонства многих будущих декабристов, пришедших к выводу о необходимости поиска какого-то другого пути, отличного от масонского. И путь этот для них был известен, что называется на живом примере – этот военная революция, по примеру итальянских и испанских карбонариев. Движение декабристов в известной степени было аналогом карбонарского ответвления европейского масонства на отечественной почве. Для российских масонских заговорщиков, деятельность карбонариев служила образцом для подражания. Так возникли первые преддекабристские организации: Орден русских рыцарей, Семеновская артель, а затем уже и собственно декабристские структуры: Союз спасения, Союз благоденствия, Северное и Южное общества.
На первоначальном этапе настоящим инкубатором и рассадником будущих декабристов стала масонская ложа «Трех добродетелей», учрежденная в 1815 году князем С.Г.Волконским, П.П.Лопухиным и М.Ю.Виельгорским. Это была иоанновская ложа трех первых степеней. По крайней мере, не менее десяти членов ее на 1817 год были, в то же время, и членами декабристской организации «Союз спасения»: генерал–майор князь С.Г.Волконский, князь И.А.Долгорукий, князь С.П.Трубецкой, М.И.Муравьев–Апостол, С.И.Муравьев–Апостол, Н.М.Муравьев, П.И.Пестель, А.Н.Муравьев, А.С.Норов, Ф.П.Шаховской.
Из членов этой масонской ложи вышла первая декабристская организация «Союз спасения» (1816 г.). Характерно, что уже изначально она создавалась по образцу и подобию прусского тайного союза «Тугенбунд» (Друзья добродетели) – полумасонская структура патриотической направленности, образованная в 1808 году в Кенигсберге. Устав «Союза спасения», объединявшего в своих рядах несколько десятков офицеров, был разработан П.И.Пестелем.
Пестель понимал, что чем выше ты забрался по масонской лестнице степеней, тем больше власти ты получал над «младшими» братьями. И надо сказать, Пестель в этом карьерной росте преуспел, быстро получив посвящение сначала в 4-ю, а затем и в 5-ю степень шотландской ложи «Сфинкса». Соответствующий патент на пергаменте за печатью «Сфинкса» на латинском языке был получен Пестелем 12 февраля 1817 года. Скрепили его тогдашние начальники ложи А.А.Жеребцов, О. де Сион, Г.Зубов, Д.Нарышкин и другие.
И если Пестель остановился на 5-й степени, то его коллегам П.П.Лопухину и Ф.П.Шаховскому повезло больше: в 1817 году они были посвящены в 7-ю степень – Рыцарей храма, а в 1818 году их даже ввели в святая святых Капитул Феникса, где царствовали М.Ю.Виельгорский, Г.И.Чернышов, С.С.Ланской и другие «начальники ордена».
Прочными были связи с масонством и второй тайной декабристской организации – «Союза благоденствия» (1818–1821 гг.), в полулегальный филиал которого превратилась под влиянием ее «оратора» Ф.Н.Глинки масонская ложа «Избранного Михаила». Членами этой ложи были такие известные впоследствии декабристы, как Н.А.Бестужев, В.К.Кюхельбекер, Г.Батеньков, М.Н.Новиков, А.Д.Боровков.
И вообще будущих декабристов в это время можно было встретить практически во всех масонских ложах: И.Ю.Поливанов («Елизаветы к добродетели», Петербург), Е.С.Мусин–Пушкин («Орла российского», Петербург), К.Ф.Рылеев («Пламенеющей звезды», Петербург), И.Г.Бибиков («Тройственного благословения», Москва), В.М.Бакунин («Орла российского», Петербург) и другие.
Успех масонской пропаганды в России во многом был связан с тем, что в условиях русской действительности масонство, наши образованные классы воспринимали как некий символ прогресса. А отставать от прогресса, конечно же, никому не хотелось. Как отмечал в своих мемуарах масон Пржецловский, масонство в те годы составляло «едва ли не единственную стихию движения в прозябательной жизни того времени; было едва ли не единственным центром сближения между личностями даже одинакового общественного положения». «Вне этого круга, – подчеркивает мемуарист, – общительность, как ее видим в европейских городах, не существовала; все как–то чуждались друг друга, да и не было таких центров, где можно было бы свести хотя бы случайное знакомство».
Но справедливости ради следует сказать, что далеко не все участники тайных декабристских кружков были такими уж горячими поклонниками масонства. Некоторые из них, как например декабристы В.И.Штейнгель, И.Д.Якушкин, относились к масонству очень даже враждебно. Однако они были все же в меньшинстве.
Однако самое важное здесь – это то, что организаторы первых декабристских кружков вроде Пестеля рассчитывали использовать ложи в своих революционных целях, но эта стратегия из-за жесткого правительственного контроля над ложами себя не оправдала. Окончательно убедившись в безнадежном консерватизме большинства своих «братьев» и явном несоответствии масонских работ своим собственным видам, большая часть будущих декабристов уже в 1818–1819 гг. покинула ложи. И хотя массовому исходу их из петербургских лож во многом, как теперь, оказывается, способствовали чисто житейские обстоятельства – перевод их как офицеров на новые места службы, в принципиальном плане это дела не меняет. Очевидно, что дороги декабристов, вставших на путь военного заговора, и дороги вольных каменщиков к началу 1820-х годов явно разошлись.
Так, Пестель, как один из наиболее дальновидных декабристов, перестал поддерживать организационную связь с петербургскими масонами еще в 1818 году. Это повлекло его автоматическое выбытие сначала из шотландской ложи «Сфинкса» (1818 год), а затем, 5 ноября 1819 года, и из иоанновской ложи «Трех добродетелей». Еще раньше, в 1818 году покинули ложу «Трех добродетелей» И.А.Долгорукий и Н.Муравьев. В 1819 году были исключены из списка членов ложи С.И.Муравьев-Апостол и Н.М.Муравьев, в 1820–м такая же участь постигла Ф.Шаховского и М.Муравьева-Апостола. В то же время следует иметь в виду, что часть будущих декабристов (М.С.Лунин, Н.А.Бестужев, В.К.Кюхельбекер, К.Ф.Рылеев.) сохранила верность масонским ложам и продолжала свои работы в них вплоть до официального их закрытия.
О том, какое значение для декабристского движения имел масонский фактор, можно судить на основании следующих данных. Из 121 преданного Верховному уголовному суду декабриста в масонских ложах состояло по крайней мере 23 человека: П.И.Пестель (1812–1819), А.Н.Муравьев (1811–1818), братья Матвей Иванович (1816–1820) и Сергей Иванович (1817–1818) Муравьевы–Апостолы, Н.М.Муравьев (1817–1818), князь С.П.Трубецкой (1816–1819), Ф.П. фон Визин (1820), князь С.Г.Волконский (1812), М.Ф.Митьков (1816–1821), Ф.П.Шаховской (1817), М.С.Лунин, Н.Бестужев (1818), братья Вильгельм (1819–1822) и Михаил (1818) Кюхельбекеры, Г.С.Батеньков (1818), А.Ф. фон дер Бригген (1817), Янтальцев (1816), С.Г.Краснокутский (1816–1818), Н.И.Тургенев (1814–1817), К.Ф.Рылеев (1820–1821), Е.Мусин–Пушкин (1821), И.Юрьев. Кроме того известно, что членами заграничных масонских лож были декабристы В.А.Перовский, П.П.Каверин и Н.И.Лорер.
То есть, по крайней мере, пятая часть декабристов, преданных Верховному уголовному суду, были членами масонских лож. Кроме того, масонами был еще целый ряд лиц – членов декабристских тайных обществ, привлеченных к следствию в качестве свидетелей. Среди них: П.Я.Чаадаев, князь И.А.Долгоруков, М.Н.Новиков, Ф.Н.Глинка, князь П.П.Лопухин, П.И.Колошин, граф Ф.П.Толстой, генерал П.С.Пущин, В.Глинка, И.Бибиков, В.Н.Бакунин, барон Г.Корф, Н.В.Мейер, А.Скалон, Ф.В.Гурко, И.Н.Хотяинцев, В.Ф.Раевский, князь С.П.Трубецкой, В.Л.Лукашевич, Г.Ф.Олизар, князь М.Баратаев, В.П.Зубков, С.Проскура, граф П.И.Мошинский.
Таким образом, даже по самым минимальным подсчетам масонов среди декабристов было не менее 50 человек.
На следующий день своего парижского «турне» прокатился на карете до улицы Лафитт, где посетил банкирскую контору, оставив секретарю Джеймса Ротшильда свою визитку с адресом «Британского отеля» и довольно щедрую сумму «чаевых». В Париж Джеймс Ротшильд явился в год смерти своего отца, старого Майера-Амшеля, в 1812 году, в тот момент, когда там шли окончательные приготовления к грандиозному походу Наполеона на Россию.
Приглашение посетить Ротшильда пришло только через две недели. За это время я успел «облазить» весь Париж и его окрестности – Лувр, Тюльери, Елисейские поля, Версаль, Булонский лес. Отдельной строкой шли также посещаемый мной Академия надписей и словесности, Французская академия, Королевская библиотека, Сорбонна. Здесь имелись обширные библиотеки и архивы – изображая там кипучую научную деятельность, по возвращении в Россию я был намерен «переписать» очередную книгу. Естественно, насилуя себя, пришлось посещать парижские театры и оперы, иначе, боюсь, в российских окололитературных кругах был бы не понят и, наверное, подвергнут бы тотальному остракизму.
Одетый в атлас и золото лакей встретил меня у дверей. По коридору нам навстречу шел какой-то биржевик. Заметив меня, он остановился и, сняв шляпу, низко поклонился, не знаю уж за кого он меня принял.
Кабинетом Ротшильда была громадная комната, в которой он занимал только маленький уголок, в глубине у крайнего окна. Он сидел перед простым бюро из красного дерева, спиной к свету. Работать он начинал с самого раннего утра, когда весь Париж еще спал.
При моём появлении из-за стола поднялся молодой человек, мой ровесник, в котором сочетались, казалось бы, несовместимые качества. Он был одновременно и светским денди, и бизнесменом с железной хваткой. За столь короткий срок пребывания во Франции Джеймс успел в совершенстве освоить сложные законы парижского высшего света.
– Позвольте полюбопытствовать, зачем американский писатель и изобретатель столь настойчиво искал со мной встречи? – французский рыжеволосого Ротшильда, выросшего в Германии, был столь же безукоризненным, как и его прическа, костюм.
Встречался Джеймс не только с представителями элиты промышленности и бизнеса, но также не чурался общаться с интеллигенцией. Среди его близких знакомых были несколько членов Парижского политехнического института, Парижской академии искусств и ремесел. Среди его знакомцев были и писатели. Так, Оноре де Бальзак посвятил Ротшильду рассказ «Плутни кредитора», а его жене Бетти – «Проклятое дитя». Планируя встречу, я как раз и рассчитывал подловить финансиста на его тщеславии, надеясь на то, что он заинтересуется знакомством, с ныне весьма популярным писателем, представленным в моём скромном лице.
– К вашему сведению барон …
– Джеймс, зовите меня, Джеймсом, – с показной любезностью поправил меня Ротшильд.
– Хорошо Джеймс, тогда, для вас я Айвен. Так вот, к вашему сведению Джеймс, я не только писатель, но ещё и в некоторой степени ваш коллега.
– Знаю, навёл о вас кое-какие справки. На спекуляциях с зерном вы умножили свой капитал, в том числе и заемный, в десятки раз! Но как, черт побери, вы узнали, что тот год будет таким холодным и неурожайным? Впрочем, на ответе я не настаиваю, понимаю, у всех свои тайны, но честно говоря, мне чертовски любопытно …
– Хорошо, вам, Джеймс, открою свой секрет, хотя, если подумать, то ничего тайного в нем нет, просто я сопоставил некоторые факты и пришёл к определенному выводу, который, в конечном итоге, и позволил мне прилично заработать. А секрет мой прост, и его название – вулкан.
– Простите?
– В шестнадцатом году произошло мощнейшее извержение одного индонезийского вулкана. Пепел от которого покрыл тонким слоем верхние слои атмосферы – отсюда и непогода и холод. Солнечные лучи просто в гораздо меньше объеме стали достигать поверхности земли. Вот, собственно говоря, и весь секрет моего предвидения. Если интересно, можете проверить мои слова и пообщаться со знающими людьми из Ост–Индийской компании. Об извержении они слышали и знают, просто не придали ему никакого значения, а зря …
– Поразительно! Никогда бы не подумал, что какой-то экваториальный вулкан может так сильно повлиять на погоду в Старом и Новом Свете!
– Как сказал один мудрец «век живи – век учись», а я от себя добавлю «век живи – век учись, а всё равно дурнем помрёшь».
Джеймс вполне искренне засмеялся.
– А вы, Айвен, интересный и разносторонне образованный человек! Спасибо, что поделились этими сведениями, обещаю, дальше этого кабинета они не уйдут.
– Если даже и уйдут, то ничего страшного, ведь извержения вулканов такого глобального масштаба происходят очень не часто, может быть раз в несколько столетий. Извержения, к примеру, тех же аппенинских вулканов маломощны и заметно влиять на климат всей планеты не могут. Поэтому, вряд ли из предоставленной мной информации вы сможете извлечь какую-то коммерческую выгоду.
– Кто знает, мистер Айвен, кто знает … Так всё же, хоть с вами и безумно интересно общаться, но дела не ждут. Чем моя персона вас так заинтересовала, что вам угодно?
– Понимаю, время – деньги …
– Вы не перестаёте меня удивлять Айвен, вы ведь русский американец? Просто говорите прямо как еврей.
– Да, я русский, но ни малейших предубеждений против других народов не испытываю.
– Приятно это слышать, так всё же?
– Я вам хочу дать золото, много золота, тонны золота …
Джеймс весь подобрался, словно кошка готовящаяся запрыгнуть на антресоль.
– Если это не шутка, то поясните, пожалуйста.
– Не вопрос. Дело вот в чём. Я обладаю совершенно достоверной, но документально не подтвержденной информацией об огромном месторождении золота в Новом Свете. Самостоятельно разработку этих приисков, находящихся в диких, необжитых землях я не потяну.
– Понимаю, вы хотите продать мне нечто вроде карты сокровищ? – Джеймс спросил с сарказмом, не до конца веря моим словам.
– Могу указать на карте, а могу обойтись без нее, дав точные ориентиры на местности, – говорил я серьёзно и без всякой тени сомнений.
– И откуда же у вас, Айвен, такая информация?
– Источники информации, скажем так, разносторонние – это и русские из Форт–Росса и индейцы.
– Хм … понимаю. И сколько вы хотите денег за эти сведения? И какие с вашей стороны будут гарантии? – похоже, Ротшильд мне поверил, ёрничество в его голосе пропало без следа.
– Сведения я вам эти предоставлю почти бесплатно, но есть два условия, – заявил решительно, безапелляционным тоном.
– Внимательно вас слушаю.
– Если мы с вами договоримся, то образуем совместную компанию, и я буду получать в ней скромный процент от добычи золота, скажем, пять процентов?
– Допустим. Второе условие?
Мысленно, махнув рукой «эх, была не была», выдал ему как на духу:
– Второе условием вам может показаться не совсем обычным, но мне нужна ваша помощь в России. На первых порах политическая поддержка, назовем это так, а потом и финансовая – в виде госзаймов нового республиканского правительства, если, конечно, удастся осуществить переворот, – затаив дыхание, молясь всем богам в благополучном для себя исходе дела, стал дожидаться его ответа.
Джеймс не выдержал, встал, заходил. У меня тоже нервы были не железные, а потому усилил на него воздействие новой заманушкой.
– Прошу заметить, что эти займы позволят Дому Ротшильдов финансово привязать к себе Россию, разместить там свой банк. Думаю, вам известно, что государственные расходы России в 1803–1815 гг. выросли почти вчетверо, как и обращение бумажных рублей, что вызвало инфляцию и обесценивание валюты. И, несмотря на то, что Россия позволила вашему Дому проводить выплаты французских субсидий и репараций, за новыми порциями займов российское правительство обращается к вашим прямым конкурентам – к банкам Бэрингов и «Рейд, Ирвинг». Я вам предлагаю выгодную сделку. При моём непосредственном участии и вашей тайной помощи реакционная Россия, отбросив сковывающие её феодальные цепи, превратится в демократическую, открытую прежде всего для вашего бизнеса страну. И уже в сонме европейских народов будет поступательно развиваться, не претендуя на главенствующую роль, и уж тем более откажется от своих жандармских функций. И бизнес Ротшильдов в такой обновленной России, я уверен, будет процветать! – по крайней мере, на первых порах, подумал я про себя, а потом «война план покажет».
Джеймс перестал расхаживать, внешне успокоился, присел напротив меня и внимательно всмотрелся мне в глаза?
– Кто вы, месье Айвен?
– Я думаю вам это известно, – я развёл руками, – к масонам, иезуитам и прочим тайным организациям я не имею ровным счётом никакого отношения, хоть в САСШ мне предлагали вступить в местную ложу, но я отказался. – Клясться в верности мутным организациям – это не в моих правилах. По натуре, сознаюсь честно, я авантюрист и бизнесмен. Ставить перед собой великую цель и идти к ней сквозь преграды – что может быть на свете более захватывающим?..
– Здесь мы с вами схожи …
Вообще–то Джеймс всю жизнь не мог забыть о том, как третировали его при дворе Бурбонов. Тогда он возненавидел гордую нищую аристократию и мстил ей всю жизнь. Я же, без всякой претензии на аристократичность, выглядевший, как говорят в Америке, со стороны как человек «сделавший себя сам» думается, производил на Ротшильда куда как более приятное впечатление, по крайней мере, по сравнению с так не полюбившимися ему аристократами.
– Зачем Айвен вам всё это? – Ротшильд провёл по воздуху ладонями. – Только авантюрный склад характера стоит за этим?
– Нет, конечно, Джеймс, кроме всего прочего, я хочу сделать Мир лучше!
Ротшильд не принял моего шутливого тона, продолжая на меня пялиться.
– Зря вы мне не верите, не могу со стороны спокойно смотреть на страдания своего народа под пятой крепостничества. И страданиям этим не видно ни конца, ни края, наоборот, со временем они становятся лишь хуже. И с другой стороны дело революции отдавать на откуп аристократам, пусть и идейным, ненавидящим крепостное право я тоже не могу, потому, как не доверяю им не на грош!
– И здесь мы похожи. А мне, стало быть, доверяете?
– Во-первых, я слышал, что слово Ротшильдов, это не пустой звук. А во-вторых, преобразования в России будут лично вам выгодны. Поэтому, тебе Джеймс, доверяю.
Хотя доверял я ему примерно также, как кролик удаву, ну, да куда деваться с подводной лодки?
– Хорошо. Политическая поддержка в вашем понимании это что?
– Тут всё очень просто. Ваш Дом имеет серьезное влияние на правительства ведущих европейских стран, и они в свете грядущих событий могут занять выгодную мне позицию. Например, через масонские ложи, контролируемые из Лондона, подсказать членам этих лож кто должен возглавить революционеров. Иностранные послы в России тоже играют не последнюю роль …
Братья Ротшильды в этом деле мне могли очень сильно пригодиться. После ухода от дел своего отца, в европейских властных кругах они смогли самостоятельно добиться признания. Хотя за это им в последние годы пришлось изрядно «повоевать».
После битвы при Ватерлоо наступил мир, который принес Ротшильдам весьма неприятный сюрприз. Во время войны они были непобедимы, теперь же они постоянно натыкались на непреодолимые препятствия. Возможно, это было вызвано тем, что главное действующее лицо ушло со сцены. Но перед этим, патриарх рода, Майер Ротшильд «завещал» Европу пятерым своим сыновьям: так, Ансельм стал распоряжаться биржей Германии, Натан – Англии, Соломон – Вены, Карл – Неаполя, Джеймс – Парижа.
Характерной чертой экономики постнаполеоновской Европы было стремление правительств разных стран получить финансовые ресурсы при помощи национальных займов, и, как ни странно, в этой ситуации Ротшильды, несмотря на колоссальные, только что сформированные капиталы, оказались не у дел.
Во время Венского конгресса не занимались контрабандой – там танцевали, а сыновья Ротшильда отнюдь не были танцорами, а значит, перестали котироваться в качестве банкиров. Только маленькая Пруссия обратилась к ним за займом. Такой лакомый кусочек, как Австрия, братьям не достался. При австрийском дворе педантично следовали мельчайшим деталям этикета и традициям, и не успели затихнуть выстрелы на полях Ватерлоо, как там уже поспешили вернуться в 1800-е годы. Австрия предпочитала обращаться к знатным кредиторам, с которыми она традиционно была связана в течение многих лет. Бесцеремонные молодые Ротшильды из Франкфурта шокировали австрийскую знать, хотя к концу войны они уже превратились в настоящих мультимиллионеров.
В посленаполеоновской Франции на первые роли выдвинулись старые банки Увара и особенно Бэрингов. Английский банк Бэрингов финансировал выплату репараций Францией после Ватерлоо. Герцог Ришельё говорил: «В Европе есть шесть великих держав: Англия, Франция, Пруссия, Австрия, Россия и братья Бэринги». В начале 1860-х годов Бэринги станут банковскими агентами России, Норвегии, Австрии, Чили, Аргентины, Австралии и США. Имея давние контакты с династическими и аристократическими семьями Европы, будучи, в отличие от Ротшильдов, приняты в этой среде, главы старых банков смотрели на Ротшильдов как на выскочек, и европейские правительства разделяли эту позицию. Иными словами, Ротшильды должны были утверждать себя в противостоянии не только и даже не столько со старыми банкирами, сколько с правительствами европейских стран.
Яблоком раздора стал заём на 270 млн франков, результатом которого должно было стать полное погашение военного долга Франции, министерство финансов которой благоволило к конкурентам Ротшильдов. Окончательное решение должно было быть принято на конгрессе стран–победительниц в Аахене в 1818 г. В истории семейства Ротшильд конгресс в Эксе (Аахене) означал гораздо больше, нежели прогремевшая победа при Ватерлоо. Именно в Эксе произошло первое столкновение между вошедшими в силу Ротшильдами и правящими кругами европейских стран.
В течение октября 1818 г. Меттерних, герцог Ришельё, лорд Каслри и Харденберг, а в их лице Австрия, Франция, Великобритания и Пруссия фактически отказывали в аудиенции Ротшильдам, их, в отличие от их конкурентов, не приглашали на великосветские приемы и рауты ― и это несмотря на то, что именно Ротшильды своей финансовой поддержкой в значительной степени обеспечили победу Великобритании над Наполеоном. Создавалось впечатление, что Ротшильды проиграли, и тогда Семья нанесла удар. 5 ноября 1818 г. вдруг начал падать ранее повышавшийся курс французских государственных облигаций займа 1817 г. Скорость падения нарастала, начали падать в цене и другие облигации и ценные бумаги ― обвал стал угрожать не только Парижской бирже, но многим, если не всем, крупным биржам Европы. То была работа Ротшильдов: в течение нескольких недель они тайно скупали облигации конкурентов, а затем выбросили их по низкой цене. Ришельё, Меттерних и Харденберг быстро договорились отказать Бэрингам и Увару, а Ротшильды снова оказались на гребне волны.
Главным секретом успеха Ротшильдов была система сотрудничества пяти домов (Франкфурт, Париж, Неаполь, Лондон, Вена), которая делала семейство крупнейшим банком мира, причём не национальным, а международным. Огромное богатство Ротшильдов означало, что они не просто частные лица, частные владельцы частного капитала, а нечто большее – действующее в тайне квазигосударство, играющее в роли других государств роль большую, чем иные государства. Это очень точно подметил князь Меттерних. «Дом Ротшильдов, – сказал он, – играет в жизни Франции гораздо большую роль, нежели любое иностранное правительство». Неудивительно, что умершего в 1836 г. Натана Ротшильда хоронили в Лондоне так, как ни одно частное лицо до него. Ещё бы: с 1818 по 1832 г. Натан Ротшильд обеспечил 7 из 26 займов, с просьбой о которых обратились к лондонским банкам иностранные правительства. Общая стоимость этих семи займов составила 21 млн фунтов.
Поддержка Ротшильдов в значительной степени помогла карьере Дизраэли. Кстати, именно в его премьер–министерство Ротшильды за 4 млн фунтов купили (подарили) британской короне Суэцкий канал (1875 г.). Великобритания получила межокеанический канал стратегического и экономического значения длиной в 190 км. Британцы, а точнее английские Ротшильды, при помощи своих французских родственников увели Суэцкий канал из–под носа у французов. Благодаря Ротшильдам – лондонскому и парижскому, Сити осуществило отличную политическую сделку и одновременно провернуло первостепенную финансовую операцию. В другое время с виновником (т.е. парижским Ротшильдом) расправились бы быстро и сурово. Однако Третья республика под покровительством Макмагона уже находилась под влиянием того масонства, членами, а затем и защитниками которого были Ротшильды. Кроме канала было многое другое: финансирование государственных займов, строительство железных дорог, внедрение современной кредитно–дебетовой системы.
Эта квазигосударство имени Ротшильдов в значительной степени контролировала многие европейские государства и их правительства. Уже после 1818 г. Ротшильды оказались «на одной доске» с правительствами, в дальнейшем они лишь упрочивали свою «сделочную позицию», увеличивая богатство и укрепляя политические позиции. На момент смерти Натана Ротшильда в 1836 г. его личное состояние равнялось 62% национального дохода Великобритании. С 1818 по 1852 г. общий капитал пяти ротшильдовских «домов» (Франкфурт, Лондон, Неаполь, Париж и Вена) вырос с 1,8 млн до 9,5 млн ф. ст. К 1899 г. их общий капитал составит 41 млн ф. ст. – столько же, сколько капитал пяти крупнейших акционерных банков Германии. Личный капитал королевы Виктории составлял на тот момент 5 млн ф. ст.
– Ну что ж, свою выгоду я понимаю, вы, Айвен, предлагаете мне фактически взять на откуп российский рынок. И тогда по банкам «Рейд, Ирвинг», «Хоуп и Кº» – партнёру Бэрингов в континентальной Европе, играющих ведущую роль в финансировании России, будет нанесён сильнейший удар, они при определённых раскладах могут превратиться просто в «пустые скорлупки».
Момент для переговоров я выбрал удачный. В эти годы европейские банкиры, прежде всего Ротшильды, пытались создать нечто напоминающее мировое правительство, институализировав наднациональное управление. На пути этого устремления объективно оказалась Россия Александра I, а затем Николая I, что сделало Романовых врагами не только Великобритании, но и европейских банкиров во главе с Ротшильдами (впоследствии они будут финансировать и Крымскую войну, и революционное движение в России). Ситуация не изменилась и после Октябрьской революции. Взяв курс на строительство Красной империи … эээ … точнее «социализма в одной, отдельно взятой стране», команда Сталина объективно стала на пути превращения мирового управления в мировое правительство, срывая планы глобалистов, причем как правых, так и левых, заслужив ненависть первых и вторых. Но при наличии ядерного оружия за «железным занавесом» они могли ненавидеть сколь угодно долго и сильно. Другое дело, что «друг советских пионеров» не оставил после себя адекватного «наследника».
Тем временем Ротшильд над чем-то крепко задумался, может быть представлял, как будет сокрушать своих коллег–конкурентов? Вскоре он опять ожил, хищно при этом потер руки. – Но, сразу вас предупрежу, европейские правительства, в обмен на поддержку, могут, вернее говоря, обязательно потребуют для себя дополнительные преференции …
– Понимаю, «кто платит – тот и заказывает музыку», – при этих словах Ротшильд на краткое время погрузился в мысли, улыбнулся, размышляя о чём-то своём. – Думаю, максимум, на что лично я согласен пойти – это предоставление независимости Польше, может быть Финляндии …
Говорят, чтоб двигаться вперёд, иногда надо делать шаг назад. … Наверное, это как раз мой случай?
– … роспуск Священного союза, уход России из Средней Азии? – с самым невинным видом поинтересовался Джеймс.
– Вполне возможно. Все эти вопросы дискуссионные и сейчас в серьёз их обсуждать было бы несколько преждевременно и ... с моей стороны самонадеянно. Подготовка переворота займет несколько лет. Мне предстоит ещё заработать определенный авторитет в российских тайных обществах, в которых собираются все деятельные люди недовольные нынешней властью.
– Рад, что вы это понимаете. Поддержку обеспечить вам вполне возможно, но и заговорщики должны воспринимать вас, Айвен, в качестве авторитета. Посольства и ложи, конечно, могут надавить на определенных людей, но, повторюсь, будущий диктатор должен пользоваться среди заговорщиков хотя бы минимальной популярностью.
– Согласен с вами полностью, Джеймс. Сам переворот, я мыслю, должен произойти в период междуцарствования – когда скончается старый император, а новому войска ещё не успеют принести присягу.
– Хороший ход, – Ротшильд почесал подбородок. – Так сколько времени вы отводите на подготовку восстания?
– Два-три года. Конечно, при условии, что не будет никакого форс-мажора, который потребует от меня ускориться.
– Серьезный срок. Я, пожалуй, соглашусь вам помочь, естественно, при условии, что ваши сведения относительно золота окажутся достоверными.
Мы молча встали и пожали друг другу руки. А потом я поведал Ротшильду о «золотом» штате Калифорния и долине реки Сакраменто, о том, что деньги можно «делать» не только на золотодобывающих драгах, но и на старателях – втридорога обеспечивая их всем необходимым.
В Европе я задержался на девять месяцев. В это время Ротшильды проверяли по своим каналам полученную от меня информацию. Побывал в Англии, встретившись с братом Джемса Натаном, люди которого и свели меня с представителями английской разведки. Рассказывал им о планах изменить дремучую Россию, поставив ее при помощи джентльменов на рельсы демократического развития, заодно заверяя их в полной своей лояльности просвещенному Альбиону. Русскому американцу-авантюристу, сдавшему ради своих корыстных целей калифорнийское золото, английские спецслужбы поверили.
У меня давно уже была идея, каким способом обзавестись собственными преторианцами Революции. А, что!? Помнится, у Ленина, эту роль хорошо сыграли латышские стрелки, мне же, думаю, сгодятся и ирландцы из числа «сорви голов», которым нечего терять. Счёт в английском банке есть, преданные ирландцы – тоже, пусть пока и в количестве двух экземпляров. Самое главное, их количество, будучи в Англии, можно увеличить многократно!
В предместьях Лондона купил дом, найти в английской столице ирландцев, ради денег готовых на все, не составляло особого труда. Отобрал восемь человек, которые с одной стороны были дисциплинированы, а с другой могли убить кого угодно, без всяких раскаяний и терзаний совести.
Перед отплытием назад в Петербург, в Англии на хозяйстве оставил Стаха, с тем, чтобы он набрал здесь еще человек двенадцать своих соотечественников, и в конце 25-го года привез бы их в Российскую империю. На время нахождения в Англии, находясь на полном довольствии и получая немалую для Англии зарплату, рекрутированные мной и Стахом ирландцы должны будут практиковаться в стрельбе, а уже в России я намеривался познакомить их с самопальными снайперскими винтовками. Цели для снайперов в российской столице в конце 25-го года найдутся, в этом я не сомневался. Просчитав ситуацию, для себя я понял, что во время декабрьского восстания придется ликвидировать как минимум нескольких генералов и пару великих князей. Как раз для этой кровавой работенке ирландцы мне и сгодятся.
В марте 1824 года предоставленная мною информация подтвердилась. Связь в России договорились поддерживать через контору Кенгера, выдававшую ссуды под залог и Григория Абрамовича Перетца. Уговоренное число акций в золотодобывающей компании Ротшильд пообещался мне предоставить, как только непосредственно начнется добыча этого «презренного металла». Теперь, как мне представляется, «кидать» такого кадра как я он вряд–ли захочет, слишком заманчивые перспективы были мною ему обрисованы в Новой России. Ну, а если всё же «кинут» меня со всеми моими «прожектами» – значит не судьба, «се ля вив», как говорят французы. На этот сговор с Ротшильдами я пошел, поскольку прекрасно осознавал, что без поддержки извне, максимум, на что лично я, безродный чужак, могу рассчитывать в правительстве декабристов – так это пост какого- нибудь помощника министра. А вот если за меня замолвят нужные люди нужные и правильные слова, то расклад может быть совсем другой!
Был во всём этом ещё один немаловажный нюанс. До американо-мексиканской войны было ещё двадцать семь лет. В результате этой войны Мексика утратит так называемую Верхнюю Калифорнию, пока же это всё законные мексиканские земли в которых, правда, уже хватает всякого американского отребья. Если Ротшильды сделают ставку на официальные власти в Мехико, то очень может быть, что США останутся и без золота и без штата Калифорнии. Загадывать пока ещё рано, поживём – увидим, как вильнёт история.
Не знаю, посчитал ли меня Ротшильд наивным простофилей или циником готовым на всё ради власти, но, хочется надеяться, что при моей помощи он всерьёз вознамерился финансово «закабалить» Россию – только в этом случае он будет мне реально помогать. И если восстание декабристов окажется удачным, а самое главное, если мне удастся его возглавить – то торжествовать Ротшильды будут не слишком долго! Плохо одно, что слишком много «если» вкралось в мои расчёты. Риск во всем этом предприятии, конечно же, был колоссальнейший, но я для себя уже всё решил и не был намерен сворачивать с выбранного пути.
Конец второй части.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге