Дед Степан

Глава 1-2

Глава 1

Дверь в кухню открылась, и в неё влетел старший сын Ванька.

— Маманя, там дедуська пришёл, — сказал он басовито.

— Ох, что же ты в грязной обувке в дом-то пресся! — сердито воскликнула Шура, замахнулась на него полотенцем. — А ну марш разуваться.

Ванька сдвинул обиженно белобрысые бровки и выскочил в сени. Мальчишке только исполнилось пять лет, а он уже считал себя взрослым и деловым. Не успели за ним закрыться двери, как в кухню вошёл крепкий здоровый седой старик в тяжёлом овчинном тулупе.

— Ну, Шура, встречай гостя, — распахнул он свои объятья.

Шура с тихим вскриком бросилась к деду, уткнувшись лицом в грубый, пахнущий снегом и дымом тулуп. Он обнял её широко и крепко, по-мужски похлопал по спине, потом отодвинул, держа за плечи, и пристально посмотрел в лицо, внимательно рассматривая.

— Поправилась ты тут у меня, хорошая какая, ладная, — удовлетворённо констатировал он, и в складках у глаз заплескались тёплые морщинки. — Живёте хорошо. Это я вижу.

— Дедусь, да ты-то как… В такую погоду! Садись, родной, давай тулуп-то снимай, отогрейся, сейчас чай пить будем, — засуетилась Шура, смахивая ладонью предательскую влагу с ресниц.

Старик слегка улыбнулся и с удовольствием вздохнул, оглядывая уютную кухню: выскобленный чистый пол, блестящий медный самовар на столе, пузатый горшок с красной геранью на окошке и накрахмаленные занавески на окнах. Всё было крепко, чисто, да ладно, как и положено у добрых и рачительных хозяев.

— А где ж мой главный хозяин? — спросил он, снимая тулуп и оглядываясь. — Ванька-то мой куда подевался?

Мальчишка только и ждал этого. Из сеней, старательно ступая босыми ногами по чистому полу, вошёл Ванька. Он уже успел снять грязные сапожки и теперь стоял, важно заложив руки за спину, так как видел у старших. Лицо его всё ещё хранило следы недавней обиды, хотя в глазах горел неподдельный интерес.

— Здравствуй, дедуська, — произнёс он, старательно копируя басок, иногда срываясь на тонкий мальчишечий дискант.

Дед Степан замер с тулупом в руках, повесил его на гвоздь у двери и медленно, с преувеличенной серьёзностью повернулся к внуку. Он подошёл, присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и положил свои большие узловатые ладони на худенькие плечи мальчишки.

— Здорово, хозяин, как вымахал-то, скоро меня догонишь! — сказал дед без тени улыбки, глядя ему прямо в глаза. — Дом в порядке содержишь? Мать слушаешься, не хулиганишь?

Ванька деловито кивнул, расправив плечи под этим спокойным и тёплым взглядом.

— А как же, слушаюсь и по дому помогаю, почти все на мне, и воды поднесу, и печку почищу, а когда и дров подброшу. А уж за курями и птицей только мы с Нюшкой и смотрим, — проговорил мальчишка с серьезным лицом.

Стоя у печи, он выпятил грудь колесом, изо всех сил стараясь казаться взрослым.

— Вот это правильно, вот это по-нашему, по-мужских, молодец, так и надо! У доброго хозяина все должно в руках спориться, да и без дела сидеть негоже, — одобрил дед и, наконец, позволил улыбке тронуть углы губ.

Сухая теплая ладонь на мгновение задержалась на вихрастом затылке внука, дед благословлял его на добрые дела. Он порылся в глубоком кармане своего ватного жилета, достал оттуда небольшой, тщательно завёрнутый в газету свёрток и протянул внуку.

— Держи гостинчик за хорошую службу, только матери покажи сначала.

Ванька с радостью принял подарок и прижал его к груди. Шура, наблюдая за этой сценой у печки, тихо улыбалась. Только грубые рабочие руки деда могли так бережно держать хрупкое плечо её сына. Она поправила выбившуюся прядь и продолжила дальше хлопотать около печи.

— А где моя пуговка, мой маленький звонкий колокольчик? — стал озираться в разные стороны дед Степан. — Я ей сладкой солодки припас и кусочек сот с мёдом, и еще игрушку принес.

Из соседней комнаты из-за занавески выглянула белокурая головка и поморгала заспанными глазками.

— Деда! — вдруг вскрикнула она и протянула пухленькие ручки, а затем побежала голыми ножками по полу.

— Вот егоза! — подхватил он её на руки. — Что же босая? Застудишься.

Она обвила его за шею и уткнулась в плечо.

— От тебя дымом пахнет и зверями, — выдала малышка. — И борода у тебя, как у медведя.

— А я и есть медведь. Р-р-р-р, — зарычал дед Степан и принялся щекотать малышку.

Она запрокинула назад головку с белыми кудрями и заливисто рассмеялась.

— Дед, ты мне свисток обещал, — ревниво задергал старика за рубашку Ванька.

— Обещал, значит принёс.

Он усадил маленькую Нюшу за стол, а сам сунул руку в карман, откуда извлёк свистульку в виде маленькой птички и свёрток для малышки. Шура быстро натянула на ножки дочери тёплые носочки.

— Дедусь, ты есть будешь? — спросила его Шура.

— Дочка, я не откажусь, мне же потом ещё обратно возвращаться надо будет. Я же и тебе гостинца принёс.

Дед Степан достал из большого холщового мешка брусок домашнего мыла для Шуры, кулёк с травяным чаем, самодельные свечи, горшок с мёдом и горшок с топлёным жиром.

— Спасибо, родной, — Шура бережно приняла гостинцы. — Садись же, я сейчас всё на стол поставлю.

Пока она хлопотала, ставя на стол солёные огурцы, квашеную капусту, горшок со сметаной, дед сидел за столом, и Нюша, устроившись у него на коленях, с серьёзным видом разворачивала свой свёрток. Там оказался маленький, вырезанный из липы конёк на колёсиках и плетёная из лыка куколка. Внучка с восторгом смотрела на принесенные дедом игрушки.

— Ой, коник! — зашептала она, осторожно проводя пальцем по гладкой спине игрушки.

— Он катится, смотри, — дед толкнул игрушку, и та, весело постукивая, проехала по чисто выструганной столешнице.

Ванька развернул свой пряник и облизывал пальцы. Он тоже с интересом рассматривал игрушку. Но он был «большим», поэтому только спросил, стараясь сохранить важность:

— А свисток-то как работает, дед?

— А вот как, — дед поднёс глиняную птичку к губам и извлёк из неё чистый, звонкий, как у весенней птахи, звук. Ванька ахнул. Это было лучше любой другой игрушки.

Шура поставила на стол чугунок с пареной картошкой, сверху посыпала нарезанным крупными кусками луком, настругала желтоватое с прослойками мяса соленое сало.

— Ешь, дедусь, — она пододвинула к деду тарелку с ложкой.

Дед ел медленно, с большим уважением к пище, хвалил Шурины соленья. Он рассказывал про лес, про то, как волки этой зимой близко к околице подходили, и как он, дед Степан, чинил крышу сарая к весне.

— Дедусь, а ты чего в такую погоду-то пришёл? Грязи выше колена, того и гляди застрянешь и сгинешь, — спросила его Шура. — Ты же в это время из леса не выходишь.

— За курями пришёл, да за козами, — ответил дед, вынимая из чугунка картошку.

— За курами? Так у тебя же были. А козы? Ты же никогда не держал коз, — удивилась она.

— Курей у меня лиса с лаской потаскали, практически никого не осталось, а коз решил держать, а то потом купить не смогу.

— Ты и кур сейчас ни у кого не купишь. Я могу тебе своих пару штук дать.

— Мне люди и так дадут, — он посмотрел своим таким знакомым пронизывающим взглядом.

— Ну да, тебе никто никогда не отказывал, — покачала Шура головой.

— Да и я никому не отказывал, — хмыкнул он. — Да поговорить с тобой хотел, но это потом, после еды, без детских ушей.

— А чего хотел сказать-то? — насторожилась она.

— Запасайся, Шура. Из погреба ничего свиньям не выбрасывай, всё это и до следующего года долежит. Засади каждый клочок огорода, каждый метр. Я тебе семян кое-каких припас, принёс, посади.

Он вытащил из своего бездонного кармана несколько маленьких газетных кулечков.

— Голод что ли грядёт? — она с испугом на него посмотрела.

Дед глянул на детей и только кивнул, чтобы не испугать их.

— И ещё кое-что, но это чуток позже скажу.

— Хорошо, — кивнула Шура и быстро спрятала кулёчки с семенами в карманах фартука.

Новая жизнь

Не успела Шура после обеда детей выпроводить в соседнюю комнату, чтобы с дедом пошептаться, как под окном мелькнула женская тень. Стукнула дверь в сени, и кто-то громко заголосил.

— Шурка, Шурка, дед Степан ешо не ушел? — послышался голос соседки.

— Да что ты там верещишь, как оглашенная, — подскочила Шура к двери, — Чего не проходишь?

— Там Ёлка рожает ужо вторые сутки, никак разродиться не может. Двойня у нее, один вышел, а второй застрял, только ноги торчат оттуда и все. Наверно, уже задохся там насмерть и Ёлку угробит ешо, а у нее еще двое малых детей, — громко протараторила соседка, когда Шура распахнула дверь, — Я же вся в грязище, чего ее в дом тащить. А ты меня и так услыхала. Так дед Степан ешо не ушел?

— У нас фельдшер в деревне есть, вот пусть она и работает, — поджала губы Шура.

Соседка, раскрасневшаяся, вся растрепанная, платок съехал на сторону, оголив одно ухо, переминалась около порога, не решаясь пройти дальше в темных сенях, освещаемых только из маленького окошка.

— А то ты не знаешь, что нам за фельдшерку прислали, только на мужуков и может своими коровьими глазищами зыркать, сопля зеленая. Толку от нее никакого, то в оморок падает, то бледнеет, то краснеет, то под нос себе чаво бормочет.

— Так бабку Никифоровну надо было звать, — не отступала Шура.

— А то без тебя бы не догадались, — фыркнула соседка. — Дед Степан, так ты идешь, али нет? — крикнула она.

— Не шуми, Фекла. Иду, я иду.

Старик отодвинул в сторону Шуру.

— Потом с тобой, родная, договорим, — он примирительно погладил ее по плечу.

Она только покачала головой и тяжело вздохнула.

— Дед, Ёлку спаси, — попросила она.

— Как получится, — кивнул он.

Вышел дед в сени уже одетый в свой овчинный тулуп, натянул на ноги тяжелые сапоги, да закинул на плечо свой мешок. Они с Феклой покинули дом Шуры.

— Ну, веди, — сказал он, и они, хлюпая по грязи, быстро зашагали в сторону избы Ёлки.

— Она не в доме, — сказала Фекла. — Два дня ужо баню топим, да толку никакого. Только одного выродила. А тут еще такая грязюка, а в лесу снег до конца не растаял, и до тебя не добежишь.

— Я в избу зайду, тулуп оставлю с шапкой, — сказал он. — А этот муж ейный где? Как его? Ёжик.

— Ёжи на какую-то городскую сходку агрономов уехал, а ей рожать приспичило. Да и чего от него толку, все равно никакого не будет, — махнула Фекла, распахивая дверь в избу. — Дитёв к соседке отправили.

Дед зашел в сени, стащил с себя тулуп, повесил рядом с чьей-то телогрейкой.

— Пошли, — повернулся он к топтавшейся Фекле.

Они направились через огород по скользкой, хлюпающей грязи в сторону бани. Около нее на лавке притулилась бледная молоденькая фельдшерица. Как только она их увидала, так сразу вскочила со своего места.

— Тетка Фекла, это кого вы приволокли? — кинулась она к ним.

— Кого надо и не приволокла, а привела, и ты бы радовалась, что он пришел, — сердито зыркнула на нее Фекла. — Немочь бледная.

— Надо было ее в больницу вести, — не отступала фельдшерица.

— Какой больница? Ты видела, чаво на дороге творится? И двух метров не проедешь, застрянешь, — накинулась на нее Фёкла.

— Помолчи, Фёкла, — прикрикнул он на соседку, — А ты Алёнка, сядь тут, посиди, воздухом свежим подыши, — сказал девице дед Степан.

Она плюхнулась назад на лавку, с удивлением тараща на него глаза. Фекла приложила палец к своим губам, этим жестом показывая, что нужно помолчать. Девчонка только испуганно кивнула.

Около бани он стащил с себя тяжелые грязные сапоги и вошел в предбанник. Там с себя снял безрукавку и огляделся, в углу заметил бак с замоченными кровавыми простынями. Тяжело вздохнул, покачал головой и направился в парилку. Внутри было темно и душно. Горячий, влажный воздух обжег легкие. Здесь стоял густой запах травы, пара и крови. В свете тусклой лампадки, подвешенной в углу, дед увидел Ёлку.

Она лежала на широкой полке в тонкой рубашке, раскинув в разные стороны ноги. Лицо ее было белым, как бумага, глаза закрыты, но по быстрому, поверхностному дыханию видно было — не спит, а борется. Молодая соседка, Зинка, сидела на полу и тихонько плакала.

— Дед Степан, — прошептала она, увидев его. — Слава тебе Господи…

— Где повитуха? — спросил он.

— Никифоровна за какими-то травками побежала.

Он подошел к полке, опустился рядом на корточки. Не спеша, бережно, как подходят к раненому зверю, положил свою ладонь на вздувшийся живот Ёлки. Живот был твердым, напряженным, как барабан. Под пальцами он почувствовал слабое, аритмичное шевеление — не ребенка, а судорожных сокращений измученной матки, и еще холодок. Тот самый, знакомый ему холодок приближающегося конца.

— Ёлка, — сказал он тихо, но твердо, прямо ей в ухо. — Дочка, открывай глаза. Смотри на меня.

Веки женщины дрогнули, с трудом приподнялись. Взгляд был мутным, уставшим и измученным долгими родами.

— Все, бабонька, хватит, — сказал дед. — Два дня отмучилась и буде. Теперь я тут. Будешь слушаться?

Ёлка, не в силах говорить, едва заметно кивнула.

— Зинка, — не оборачиваясь, скомандовал дед. — Иди, принеси. Ведро кипятка. Ведро воды студеной, с колодца. Нож вытащи из моей сумки, и самогонки неси. Живо!

Пока девушка металась в предбаннике, дед действовал быстро и методично. Он закатал рукава. Мохнатые покрытые шрамами руки, привыкшие к топору и ружью, выглядели теперь инструментами хирурга. Он оглядел то, что торчало наружу. Маленькие синюшные ножки уже не дергались. Дед аккуратно провел по подошве кончиком пальца. Большой пальчик рефлекторно дернулся.

Зинка втащила ведра, бросила на полку нож. За ней следом зашла фельдшерица и поставила туда же стакан с самогонкой и с осуждением на него посмотрела. Он только хмыкнул. Смочил в нем кусок чистой тряпки и протер нож, а затем ею же вытер руки.

— Никифоровну позови, — коротко бросил он ей.

Девка скрылась за дверью.

Потом Степан взял ковш, зачерпнул кипяток, полил на простыню, которую резким движением дернул из-под Ёлки. Пар всколыхнулся жаркой влажной волной.

— Ёлка, сейчас будет больно, дико, но ты не кричи. Криком последние силы потратишь, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Стисни зубы и держись, за этих двоих, что дома, держись и за этих двоих, что тут. Обещаю, все живы будут. Но ты должна мне помочь.

В ее глазах мелькнуло понимание, затем дикий животный страх. Она слабо кивнула и прикрыла глаза. Дверь в баню скрипнула, и в парилку вошла сухонькая горбатая старушка в нижней рубашке.

— Пришел? — она посмотрела на него строго.

— А как же, пришел, — кивнул он. — Вставай, лови.

Она только махнула рукой и встала напротив раздвинутых Ёлкиных ног.

Дед Степан взял веревку, ловко сделал петлю, накинул ее на маленькую ножку, затянул потуже. Потом глубоко вдохнул. Воздух в бане казался густым, как кисель. Он выдохнул и сделал первый точный разрез.

Ёлка зашипела, как раненная змея, ее тело выгнулось дугой, но крика не было. Только хрип, вырывающийся сквозь стиснутые зубы. Дед не видел ее лица, да и не до этого ему было. Затем он положил обе руки на ее живот, прикрыл глаза и начал что-то бормотать себе под нос. Пламя в лампадке заплясало в бешеном танце. Под потолком вспыхнул травяной веник, который тут же погас и стал медленно тлеть, распространяя удушливый неприятный запах. В углу загрохотали тазы. Ковшик поднялся и полетел куда-то в угол, а затем с грохотом ударился о стену.

Живот Ёлки заходил ходуном в разные стороны, а затем стал надуваться, как шар. Фельдшерица ойкнула и тихонько сползла на пол по стене. Зинка подхватила ее под руки и выволокла в предбанник. Там ее и бросила на полу, сама же быстро вернулась на место и продолжила наблюдать.

— Господи, помоги, — шептала девка.

— Заткнись, — рявкнула на нее Никифоровна.

Живот вздымался, напрягался до невозможного, кожа натянулась, как на барабане, и стала прозрачной. Сквозь нее проступали очертания чего-то темного, бьющегося в конвульсиях, не дающего разродиться Ёлке.

Дед Степан не мигал. Его ладони, распластанные по вздувшемуся животу, двигались против часовой стрелки, с невероятной силой вдавливая, уминая, заставляя смещаться в нужную сторону плод. Его бормотание стало громче. Оно превратилось в низкое, горловое рычание, больше похожее на медвежий рев, чем на человеческую речь. Казалось, он не столько говорил, сколько выталкивал из себя какую-то древнюю дикую силу.

— Выворачивайся, нечисть! — вдруг рявкнул он с рыком. — Не твое это место! Вон!

В тот же миг из Ёлки вырвался стон не от боли, а от невыносимого давления. Её тело выгнулось, содрогнулось в последней, чудовищной судороге, и раздался хлюпающий, мокрый звук. То, что было в животе, резко, словно выстрелом, сместилось вниз. Из родовых путей, вслед за ножками, обвитыми петлёй, выскользнуло синюшное обвитое тугими петлями пуповины тельце. Оно было огромным, неестественно большим для двойни, и неподвижным.

Никифоровна, не теряя ни секунды, ловкими, цепкими пальцами перехватила ребенка, быстро перерезала пуповину у самого тела и отбросила нож в сторону. Младенец не дышал.

— Воду! — скомандовала старуха, не глядя.

Зинка, онемевшая от ужаса, шарахнулась к ведру со студеной водой. Никифоровна схватила малыша за ноги и окунула его с головой в ледяную влагу, подержала, вынула и шлепнула по спинке. Ничего. Снова окунула, подержала, вынула и шлепнула. Тишина.

Тогда Никифоровна приложила свои сухие, потрескавшиеся губы к его крошечному рту и резко, с силой вдула в него воздух. Раз. Два. Три, и тельце дернулось. Слабый булькающий звук вырвался из груди, затем тонкий, пронзительный, полный ярости и обиды крик разорвал тяжелую тишину бани.

— Жив, — констатировала Никифоровна и, не проявляя никаких эмоций, быстро обтерла ребенка, завернула в чистую ветошь и положила к ногам Ёлки. — Теперь ею займемся.

Глава 3-4

Повитуха уже склонилась над роженицей. Её старые артритные пальцы ловко орудовали над бедной бабой. Они прощупывали плоть, исследовали, зашивали и останавливали кровь. Дед Степан громко и с облегчением выдохнул, отступил на шаг от нее и прислонился к шершавой стене. Еще минуту назад наполнявшие его силы, будто выплеснулись наружу вместе с этим криком нового человечка. Старика трясла мелкая дрожь, пот рекой струился по лицу, смешиваясь с копотью и запахом тлеющей травы.

В предбаннике послышались шаркающие шаги. В дверь, бледная как смерть, заглянула фельдшерица.

— Можно? Мне можно войти? — прошептала она дрожащим голосом.

— Входи, болезная, — буркнула Никифоровна, не отрываясь от работы. — Делай, чему тебя учили. Ребёнка осмотри, пуповину обработай, как следует, не стой столбом.

Алёнка, словно во сне, подошла к свёртку и развернула его. На её лице застыла смесь профессионального интереса и неверия. Уже розовеющий малыш сучил ножками и кричал что есть мочи.

— Он… он же… — начала она, заикаясь. — Этого не может быть.

— Он живой, — резко оборвал её хриплым голосом дед Степан. — И мать жива. Остальное твоя работа. Поворачивайся живей, и не пялься, как на диковинку какую.

Он медленно выпрямился, с трудом разогнул спину и взглянул на Ёлку. Она лежала с закрытыми глазами. Дыхание её стало глубже, ровнее. Страшная синева сходила с её губ.

— Зинка, — сказал он тихо. — Смотри за ними. Как очнётся, так тёплым молоком с мёдом отпаивай. И чтоб ни гу-гу. Поняла? Никто не должен знать, как тут всё было. Язык за зубами попридержи, и не болтай лишнего.

Девушка закивала, глядя на него с каким–то благоговейным страхом. Дед взял свой нож, вытер его о тряпку, сунул в ножны и пристегнул к поясу. Потом, не глядя ни на кого, вышел из парилки, прошёл через предбанник и вывалился на свежий воздух.

Холодный ветер обжёг разгорячённое лицо. Он сделал несколько глубоких, жадных вдохов, пытаясь выгнать из лёгких запах крови и дыма. Его руки всё ещё дрожали.

Фёкла к нему тут же подскочила.

— Ну что, батюшка, живы? — спросила она его с тревогой.

— Живы, — кивнул седой головой старик. — Воды принеси.

Он стоял босой около бани, от него во все стороны шёл клубами пар. Широкая грудь вздымалась туда-сюда. Фёкла глянула на него, ойкнула и куда-то побежала. Вернулась через пару минут с ведром воды и протянула его деду. Он хмыкнул, схватил его руками и принялся жадно пить.

— А теперь полей на голову, — он вернул ей ведро и наклонился.

Фёкла ничего не стала ему говорить, а вылила остатки воды ему на голову и плечи. Старик отряхнулся, как собака, собрал с лица воду и сбросил её на землю.

— Ух, хорошо. Идём в избу, неча тут торчать, простынешь ещё, — сказал он ей.

Женщина засеменила по тропинке к дому. Он натянул на ноги высокие сапоги и зашагал за ней следом.

В избе было прохладно. Фёкла сразу кинулась к печке, а дед Степан сел на лавку и стал осматриваться.

— А где второй? — спросил он. — Что-то в бане я его не увидел.

— Да вон, в колыбельке спит. Мы же, когда вторые сутки пошли, сразу его сюда отнесли, чтобы не перегрелся. Только на поесть его к Ёлке приносили.

Дед встал со своего места и подошёл к колыбельке, которая стояла рядом с печкой. Младенец не спал, а смотрел на старика умными тёмно-серыми глазами.

— Вон ты какой, — улыбнулся старик. — Самый первый, самый смелый, шустрый. Ох и дадите вы жару мамке вдвоём с братом. Ох, и не вовремя вы родились, не вовремя, — покачал он головой.

— Дед Степан, чавой-то ты. Всю жисть бабы детёв рожали. Они, вон, нас не спрашивают, берут и родятся, — Фёкла шуршала кочергой в печи. — Надо нам или не надо.

Он погладил по щечке младенца, тот нахмурился и посмотрел на деда.

— Ух, с характером мужичок, — хмыкнул старик.

Он отошёл от колыбели, вернулся к лавке и тяжело опустился. Снова потянулась к нему усталость.

— На, выпей, родной, — Фёкла подсунула ему глиняную кружку с чем-то тёмным и дымным. Не спрашивая что это, он отхлебнул. Крепкий, горький травяной отвар с мёдом обжёг горло, разлился тёплой волной по уставшему телу. Он крякнул.

— Спасибо, Фёкла.

— Да что уж… — она махнула рукой, села напротив, уставившись в огонь. — Ты её с того света вытащил, да и малявку тоже. Как же так… баня вся ходуном ходила, мы с Алёнкой слышали. И из трубы что-то жуткое чёрное со свистом вылетело. Такое и не приведи Господь. Это ж порча, что ли была али сглаз какой?

Дед медленно поднял на неё глаза. Взгляд его был усталым и ясным.

— Не порча и не сглаз, Фёкла. Это беда шла за ребёнком, хотела забрать, а может, и за матерью. Да не вышло у нее ничего. Сопротивление здесь встретила, вот и всё.

— А ты…, а ты эту беду… — она не нашла слов, лишь таращилась на него.

— Я сделал то, что надо было сделать, и Никифоровна постаралась, и Ёлка сама держалась. Всем миром, значит, отбились, отвоевали их. — Он допил отвар, с глухим стуком поставил кружку на стол. — А теперь слухай сюды, Фёкла, то, что в бане было надо забыть, и не только тебе, всем забыть и Алёнке и Зинке, всем. Любопытным скажите, что Никифоровна своими травами помогла, что само вышло. Поняла?

Женщина кивнула, но в её глазах читался немой вопрос: «А зачем?»

— Потому что люди боятся того, чего не понимают, — сказал дед, словно угадав её мысли. — А бояться сейчас — последнее дело. Скоро и без того страху на всех хватит.

Он поднялся, зашагал к двери. Время уходило, а самое главное он ещё не сделал, не поговорил с Шурой.

— Иди, присматривай за ними, прибежишь, если что, а мне пора.

Хлопнула дверь в сенях, в дом ввалилась раскрасневшаяся Зинка.

— Дед ещё не ушёл? Он свою тужурку забыл и мешок, — она упёрлась взглядом ему в грудь. — Ой. Вот, держи, и Ёлка сказала куру тебе дать. Токмо ей шею надо свернуть и ощипать. Я попозже к Шурке принесу.

— Живую неси, — строго велел дед. — Я сегодня у внучки ночевать останусь, вот туда и надо.

— Хорошо, — кивнула Зинка и отошла в сторону, пропуская его.

Он вышел на крыльцо, провел по седой бороде рукой и глотнул холодного воздуха. День клонился к вечеру, небо наливалось свинцовой тяжестью, предвещая снегопад. Дед Степан натянул тулуп, поправил шапку и зашагал по застывающей грязи, оставляя за спиной избу, где появились две новые жизни, вырванные у судьбы.

Добрался до дома Шуры, толкнул калитку. Во дворе уже стояли густые сумерки. В окне кухни прыгал жёлтый тёплый свет — Шура уже зажгла керосинку. Он остановился на крыльце, глубоко вдохнул весеннего воздуха, молча стряхнул с сапог налипшую грязь и вошёл в сени. Там разделся и шагнул в тёплую кухню.

— Ну что? — спросила она тихо, закрывая за ним дверь.

— Живы, — сказал дед, опускаясь на лавку у печи. — Все живы.

Шура зажмурилась, провела рукой по лицу и прошептала «слава Богу».

— А как она, Ёлка-то?

— Отойдёт, баба крепкая, хорошо держалась. А где Семён? Не пришёл ещё с работы? — стал озираться дед.

— Пришёл, коровник чистит. Сейчас вернётся, и ужинать будем. Устал? — спросила Шура.

— Есть немного, — кивнул дед Степан.

Он помолчал, глядя, как Шура, не задавая больше вопросов, ставит на стол горшок со щами, режет хлеб. Её движения были точными и спокойными.

— Зинка куру живую принесёт, обещала, — сказал дед. — Я у тебя на ночь останусь. Надо поговорить.

— Говори, — Шура села напротив, сложив руки на столе.

Дед глубоко вздохнул и начал.

— Шура, третьего не рожай.

— Как же так. Почему? Да и не беременная я. Ну и вдруг третий будет, я же замужем, — она с тревогой на него посмотрела. — Только хорошо вот жить начали. Это что же, а как же… Дед?

— Погубит он всех. Понимаешь? — в его глазах мелькнула боль.

— Но как… как же так… — прошептала она, и в её глазах заплескался ужас, смешанный с протестом. — Это же грех… Нельзя так…

Он наклонился через стол, приблизив к ней своё измождённое, серьёзное лицо.

— Ты мне сейчас не как внучка, а как мать отвечай. Посмотри на Ваньку и на Нюшку, и скажи: ты готова ради призрака ещё одного младенца их жизнями рискнуть, а своей?

— Дед… — выдохнула она, и по щекам у неё потекли слёзы. — Да как же жить-то после этого?

— Как все, — сказал он безжалостно. — Ради них и жить, Шурка. Работать, бороться, хитрить, изворачиваться, и молиться всем богам, чтобы третий не пришёл. А если… — он запнулся, впервые за весь разговор, — если природа тебя подведёт, то знать, что делать. Я научу. Травы есть горькие. Да и ты сама все знаешь, бабоньки ко мне за этим частенько бегали, ты все видела.

В сенях хлопнула наружная дверь, послышались тяжёлые усталые шаги и мужской кашель. Семён вернулся из коровника. Шура мгновенно вытерла лицо подолом фартука, сделала глубокий судорожный вдох. Когда муж вошёл в кухню, она уже стояла у стола, наливая щи в миски.

— Дед Степан, — кивнул Семён. — Рад видеть. Всё в порядке?

— Всё хорошо, — отозвался дед, и его голос снова стал обычным, бытовым, только чуть более усталым. — По делу зашёл. На ночь у вас останусь.

Семён протянул руку и пожал крепкую ладонь старику.

— Сам знаешь, мы всегда рады тебе, — сказал он, усаживаясь за стол.

Они стали ужинать, в тишине кухни застучали ложки.

Видение

После ужина занялись обычными домашними делами — Шура помыла посуду и принялась за тесто, а Семён сел кроить детские ботиночки.

— Я тебе шкурки заячьи принёс, — сказал дед Степан, смотря, как зять крутит туда-сюда куски выделанной кожи.

— Ага, — кивнул рассеянно Семён.

— В сенях висят, — уточнил дед.

— Хорошо, — Семён думал о чём-то своём.

— Ты бы Шурке шубку пошил, а то потом некогда будет, — продолжил дед.

— Так весна скоро. К зиме справим, — Семён посмотрел на него удивлённо. — Вдруг она поправится еще.

— Нет, ты в ближайшие дни займись, а то вдруг забудешь или шкурки пересохнут и потрескаются.

Семён хотел было возразить, но, глянув в пронзительные глаза старика, не стал с ним спорить.

— Ну, если говоришь, что надо, так сделаю, — кивнул он.

— Вот и добре, — улыбнулся Степан.

Шура иногда поглядывала на деда с тревогой, но спрашивать его не решалась при муже.

Все вечерние дела были переделаны. Дети отправлены спать на печку, да и Семён ушёл в спальню.

— Дедусь, тебе на лавке постелить или к ребятне на печку полезешь? — спросила его Шура.

— С ребятней. Косточки свои старые погрею, — махнул он рукой.

— Что же такое будет-то, а? — не выдержала она. — Ты же видел, да?

— Видел, — вздохнул он тяжело.

— Покажешь? — попросила Шура.

— Не боишься?

— Неизвестность больше страшит, — покачала она головой.

— Тогда садись за стол, — велел дед Степан.

Они сели за стол друг напротив друга. Он накрыл её ладонь своей. Шура прикрыла глаза.

— Смотри, — тихо проговорил он.

Шура очутилась в лесу. Стояла зима. Она спряталась за дерево, притаилась. Вдалеке послышались голоса, крики. Она выглянула и увидала растрепанную женщину с ребятишками. Они убегали, проваливаясь в сугробы. Кто-то гнался за ними. Слышна была иностранная речь.

В глазах у Шуры потемнело, сердце заколотилось так, что казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Она видела всё с абсолютной болезненной ясностью. В женщине узнала себя, та тащила за руку девочку лет четырех. На руках у неё, закутанный в тряпьё, кричал младенец. Мальчик лет шести–семи бежал позади, оглядываясь с диким ужасом. Это были Шурины дети, ее малыши.

Их преследовали трое. Это были солдаты. Лица у них были красными от мороза и злобы. Они кричали что-то хриплое, непонятное, и один из них уже почти настиг мальчика.

Шура хотела закричать, броситься на помощь, но ноги её были прикованы к земле, а голос застрял в горле. Она могла только смотреть со стороны.

Первый мужик схватил мальчика за шиворот, швырнул его в снег и ударил несколько раз ножом. Второй настиг ту Шуру, вырвал у неё младенца. Женщина взвыла нечеловеческим голосом и вцепилась в шинель, но третий ударил её прикладом по голове. Она рухнула, облив снег тёмным пятном.

Девочка замерла, стоя над матерью, и смотрела на того, кто держал её братишку. Чужак тряхнул свёртком, крик оборвался. Он бросил маленькое тельце в сугроб, как пустую тряпку, и захохотал, показывая пальцем на оцепеневшую девочку.

Шура видела то, что ещё не случилось, но может случиться. И лес был знакомым — тот самый, что был в нескольких десятках метрах от их деревни. Лица же чужаков были не смутными видениями, а отчётливыми живыми, с родинкой на щеке у одного, со сросшимися бровями у другого.

— Дед! — вырвалось у неё, и видение мгновенно распалось. Она оказалась снова за кухонным столом, вцепившись в руку деда Степана.

Её трясло. По лицу текли слёзы, которых она даже не чувствовала.

— Это… это будет с нами? — прошептала она, глотая воздух и всхлипывая.

Дед медленно разжал её пальцы, взял её руку в ладони. Его лицо было суровым и печальным.

— Может быть, а может, и нет. Пути грядущего туманны. Я показал тебе не истину, а одну из нитей, самую тёмную из них. Та, что гонится — это не просто враг, это голод, холод и злоба, облечённые в человечий образ. Они могут прийти под любым флагом, говорить на любом языке.

— Зачем? — плакала Шура. — Для чего ты мне это показал? Я теперь не смогу это забыть!

— Для того и показал, — сказал он жёстко. — Чтобы не забывала, и чтобы знала, от чего спасать своих, не когда уже будет поздно, а сейчас. Страх, что парализует, — губит. Страх, что заставляет двигаться, думать, готовиться — спасает. Вот и вся наука. Теперь ты понимаешь, почему третий ребёнок может погубить всех вас? Вы втроём с детьми могли бы спрятаться или убежать раньше, но младенец замедлил вас, выдал ваше убежище, ослабил тебя, не позволил тебе защитить старших детей, уйти раньше из деревни.

Он встал, подошёл к печке, погладил тёплую кладку.

— А теперь ложись. Утро вечера мудренее. Видение вымотало и тебя и меня.

Дед забрался на печь и устроился между внуками. Шура так и осталась сидеть за столом, уставившись в тёмное окно, где бушевала метель. Зима никак не желала уступать своё место весне.

Видение не уходило. Оно впилось в память, как заноза, каждый раз вспыхивая с жуткой детализацией: хруст снега под сапогами солдат, пар изо рта у Нюши, точный узор на варежке Ваньки, которую она вязала прошлой зимой. И нож, входящий в детскую спину.

— Шура, ложись, — протянул дед с печки. — Завтра думать будешь, а сейчас нужно спать. Это всё не завтра случится.

— А когда, дедусь? — спросила она его с тревогой в голосе.

— Скоро, Шурка, скоро, но время ещё есть, чтобы подготовиться.

Но в её внутреннем мире видение уже случилось. Оно было теперь прошлым, которое предстояло предотвратить.

Она поднялась со своего места, на ватных ногах подошла к печи и положила ладонь на тёплый бок. Сверху доносилось ровное дыхание деда и детей — три разных ритма, сливающихся в один убаюкивающий шум. Её собственная кровь шумела в ушах громко и неровно.

Медленно, как во сне, она прошла в спальню. Семён спал, повернувшись к стене, его спина под одеялом дышала глубоко и спокойно. Ей вдруг дико, до слёз, захотелось разбудить его, прижаться к этому простому, сильному теплу, рассказать всё. Но слова застряли комом в горле. Как рассказать то, что нельзя не то что словами, а мыслями до конца оформить? Как поделиться ледяным ужасом, который навсегда поселился у неё внутри?

Она легла рядом с ним, не раздеваясь, только стащила с ног тёплые носки. Уставилась в потолок, который навис тёмным над головой. Перед глазами снова и снова прокручивался кадр: она сама, падающая в снег, и Нюша, стоящая над ней. «Это не должно случиться, я не допущу этого», — тихо прошептала она. Шура закрыла глаза и постепенно провалилась в тяжелый сон.

А за окном метель наконец стихла. На прояснившемся небе появились бледные холодные звёзды. Они светили на застывшую, заснеженную землю, под которой уже копошились первые невидимые ростки будущей беды.

Глава 5-6

Тайник

Шура еле проснулась по будильнику. Обычно она вскакивала за несколько минут до звонка, а тут никак не могла разлепить веки. Как только она открыла глаза, так сразу в памяти всплыли яркие картинки вчерашнего видения. Она задрожала всем телом, и по щекам побежали слёзы.

— Шурка, ты чего? Приснилось что-то? — Семён прижал жену к себе и стал её баюкать, как маленькую. — Ну, тише-тише, что ты? Это просто сон, всё пройдёт.

— Беда грядет, Сёмка, — всхлипнула она.

— Ничего, Шурка, справимся, мы с любой бедой справимся. Мы же вместе, а вместе мы всё сможем. Не плачь, моя милая, это всего лишь сон.

Он поцеловал жену в шею, погладил её по спине. С печки донеслось дедовское кряхтение. Шура смахнула с лица слёзы и поднялась с кровати.

— Вставать пора, — вздохнула она. — Бурёнка ждёт, да и хлеб надо поставить, и изба выстояла.

За ней следом с кровати соскользнул Семён. Он сразу направился в сторону печи. В доме было довольно прохладно. Дед Степан уже сидел на краю лежанки, спустив босые ноги вниз. Он смотрел на них тяжёлым проницательным взглядом, но ничего не сказал.

— Доброе утро, дедусь, — голос Шуры звучал хрипло.

— Доброе, — кивнул старик. — Выспалась?

— Как получилось, — вздохнула она и прокашлялась.

Шура побрызгала на лицо ледяной водой, прогнав остатки сна, тщательно вытерлась полотенцем и приступила к домашним делам. Она отвернулась от внимательного дедовского взгляда и стала возиться с тестом. Движения её были резкими рваными, казалось, что она отгоняла ими навязчивые мысли. Семён, чувствуя странную напряжённость в воздухе, не стал лезть с расспросами к жене, а принялся чистить и растапливать печь. Когда он стал собираться на ферму, дед Степан остановил его у двери.

— Слушай, зять, ты про шубку-то Шуркину не забудь. Сегодня вечером за дело берись, не откладывай на потом. И ставни на окнах посмотри — болтаются. Скоро с половодьем ветра злые пойдут, неровён час, вырвет и в окно угодит. Да и дрова начинай после половодья заготавливать.

Семён удивлённо моргнул. Разговор о шубке вчера вечером он воспринял как стариковскую блажь, но теперь, глядя в серьёзные глаза деда, просто кивнул и не стал спорить.

— Посмотрю, сделаю, постараюсь сегодня пораньше освободиться, — коротко ответил он.

После его ухода в доме наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием дров и бульканьем воды в чайнике. Дед Степан допил свой чай и поставил кружку на стол, отодвинув её от края.

— Ну, внучка, пойдём, покажу тебе кое-чего, пока ребятишки спят.

Они вошли в спальню. Дед убрал с середины комнаты домотканый половик.

— И что? А то я не знала, что тут у нас подпол имеется, — хмыкнула Шура. — Вот ты же выдумал в центре спальни его сделать.

— Всё не просто так, — покачал он головой. — Идём.

Он открыл люк, взял в руки керосинку и стал спускаться вниз. Когда они очутились в подполе, то он осветил всё помещение неровным светом и подошёл в угол. Шура от местных слышала историю, что в деревне были когда-то подземные катакомбы, но ничего такого не встречала. Дескать, когда-то при Иване Грозном был монастырь мужской, а потом то ли его сожгли, то ли он сгорел, и вот под ним были подземные ходы. Почему-то эта местная легенда сейчас у неё всплыла в голове.

— Ну вот, — усмехнулся дед, убирая в сторону несколько деревяшек, которые защищали стену от осыпания.

За ними оказался небольшой лаз.

— Это что? — спросила она с тревогой.

— Это ваше спасение в случае чего, — ответил дед.

— И куда он ведёт? — поинтересовалась Шура.

— В лес. Как станет посуше, так я тебя к месту выведу.

— Так ты про тяжёлое время давно знал? — она посмотрела на него внимательно.

— Сначала были смутные картинки, предчувствия, а в последние разы всё ярче и ярче, — вздохнул он, ставя доски на место.

— Дому нашему лет десять, а может и больше, — задумчиво проговорила Шура.

— Нет, внучка, изба наша тут давно стоит, — ответил дед, проводя ладонью по грубой, выщербленной кладке в углу подпола. — Её на старом фундаменте ставили, от той самой монастырской постройки, что сгорела. Фундамент каменный крепкий. Его давно землёй занесло, травой всё, да бурьяном поросло, а я нашёл. И не просто так я это место для постройки дома выбрал. Здесь всегда было тихое защищенное место.

Он помолчал, и в свете коптящей керосинки его лицо казалось высеченным из древнего камня.

— А ходы эти, их, конечно, не Иван Грозный рыл. Их монахи копали, когда от набегов прятались. И потом, в смутные времена, люди пользовались. Я, когда молодой был, исследовал местность, любопытно было. Один ход давно обвалился, а этот я поддерживал, подновил, где надо, подпёр. Он ведёт к старой часовенке в лесу, от той ещё стены остались и подвал. Там теперь её так просто и не найдёшь, если не знать. Родник рядом, земляника по склонам, хорошее место живое.

— Дед, мы с тобой сколько в лесу прожили, а почему я про то место не знаю? — удивилась Шура.

— А зачем тебе знать надо было. Ты же дитя была, а потом, когда мы с тобой в деревню перебрались, могла и ребятню какую привести. А мне этого не надо было. Меньше знают — лучше спят. Я тебе потом покажу, как туда добраться по лесу, и как до меня от того места дойти.

Шура слушала и ощущала странное, почти мистическое чувство связи. Она жила на месте, которое столетиями оберегало людей.

— Значит, это не мы первые готовимся, — тихо сказала она.

— Есть такое, — кивнул дед. — Земля эта помнит многое, и нас запомнит. Вопрос в том, как.

Она внимательно на него посмотрела.

— Главное, Шура, не паниковать. Паника твой первый враг. Она и думать мешает, и мозги отключает, да и делов с ней можно таких наворотить, потом придется жизнью расплачиваться, своей или дитячей. Если придётся уходить, ты берёшь детей, самое необходимое в узел и быстро сюда. Не надо бежать через двор, где все видят, а тихонько сюда спустилась и в лаз. Запас себе здесь сделаешь: сухари, вода, одежда тёплая на всех, еще свечи положи, спички там. Ещё надо небольшой схрон в лесу организовать, но это уже ближе к теплу, я покажу где.

Они поднялись наверх. Дед задвинул тяжелую крышку, аккуратно положил половик на место и стряхнул с рубахи пыль.

— Теперь твоя очередь думать, что из еды сюда перетащить по чуть-чуть, чтоб не заметно было, может чего из инструментов принести. Ну, и как детей научить не бояться темноты и тесноты.

Шура кивнула, её ум уже работал, раскладывая по полочкам новые задачи. Ваньку можно будет взять сюда, показать как приключение. Нюшу позже, она ещё мала, испугается.

— А ты, дедусь, уже уходишь что ли? — спросила она с тревогой.

— Чуть позже уйду. Я же говорил, что надо мне курей прикупить, да козу дойную. Зинка ещё куру обещала принести вчера, наверно, забыла.

— Дед, я тебе тоже пару курочек дам, и маслица, и творога.

Шура засуетилась по кухне.

— Ох ты, я же про хлебушек забыла. Возьмёшь? — она кинулась к печи.

— Хлеб возьму, спасибо, — кивнул дед. — А ты не суетись. Суета первый враг в нашем деле. Помни, всё должно быть тихо, спокойно, буднично и без лишней суеты.

Он подошёл к окну, взглянул на свинцовое небо. Снегопад прекратился, но с севера тянуло колючим промозглым ветром.

— Детей к подполу приучай. Скажи, что там кладовка старая, играть можно, чтобы привыкли к запаху, к темноте. Ну и скажи им, чтобы не болтали лишнего, другим детям не растрепали, дескать эта наш маленький секрет. Ваньке можно сказать, что тут спрятан клад, который надо охранять.

Шура, вынимая из печи душистый румяный каравай, кивнула. Мысль про «клад» была хорошей. Мальчишечье сердце отзовётся на такое.

— А я могу рассказать кому-нибудь про то, что грядёт? — спросила она.

— Нет, Шурка, нельзя, — покачал дед головой. — Сама знаешь, какие люди в деревне, перевернут и переврут всё, а вам с Семёном за чужие сплетни и доносы головой придётся отвечать. Сама понимаешь, сейчас время такое.

Она тяжело вздохнула, дед, как всегда, был прав.

Пока Шура резала хлеб, щедро смазывая ломти домашним маслом, дед собрал свои нехитрые пожитки. Он не торопился, каждое движение было обдуманным и точным.

— Вот, — Шура протянула ему узелок с хлебом, завернула туда же немного творога в тряпице и колобок масла. — И курочек я тебе выберу, самых шустрых.

Он взял узелок, сунул его в свой мешок, потом пристально посмотрел на Шуру.

— Ну, всё. Пора. Я сейчас за козой, потом за курами. После к тебе зайду, несушек возьму. Помнишь, что делать?

— Помню, дедусь.

— Повтори.

— Не поддаваться страху. Включить голову. Начать действовать. Делать запасы. Учить детей уму-разуму. Доверять, но держать ухо востро. И молить Бога, чтобы эти навыки так и остались невостребованными.

— Всё верно, — проговорил он с тяжёлым вздохом. — И ещё кое-что тебе скажу. Не хорони себя заживо. Радуйся жизни: смейся над детскими проказами, люби мужа, благодари солнце за новый день. Если сама превратишься в тень, что только и рыщет в поисках беды, — беда непременно откликнется. Твоя опора — в ладу, в умении сочетать несгибаемую твёрдость и домашнее тепло.

Он обнял её крепко, по-мужски, похлопал по спине, потом отстранился и, не оглядываясь, вышел в сени. Шура слышала, как он надевает сапоги, как хлопает наружная дверь. Она подошла к окну. Дед Степан шёл по двору твёрдой, нестарой походкой, его фигура чётко вырисовывалась на фоне алеющего неба.

В кухне проснулись дети. Послышался топот маленьких босых ног, весёлый голосок Ваньки: «Мама, а дедуська где?»

Шура быстро вытерла ладонью предательски навернувшуюся слезу и обернулась к детям с самой будничной улыбкой.

— Дедуська по делам ушёл. А мы с вами, малышня, завтракать будем? А потом я вам одну сказку интересную расскажу.

Глаза Ваньки засветились от восторга. Даже сонная Нюша потёрла кулачками глаза и внимательно уставилась на мать. Шура повернулась к печи, чтобы налить детям молока, и её взгляд на миг задержался на тёмном квадрате половика в спальне. Под ним был лаз, соединяющий прошлое и будущее.

Подготовка

Дни побежали за днями. Дед в деревне больше не появлялся, видно, некогда ему было, да и лес не выпускал. Пришло половодье. Вода довольно близко подошла к деревне, и жители кинулись укреплять к ней подходы, молясь, чтобы стихия не вошла в их дома. Но она словно заколдованная стояла все время на одном месте, никуда не уходя, но и приближаясь к деревенским избам.

Шура продолжила жить своей жизнью, но не забывала про то самое видение. Она потихоньку учила детей сидеть в тишине. Несколько раз спускалась в подпол вместе с Ваняткой, говоря, что ей нужно помочь набрать овощей или солений. Мальчишка таким образом постепенно привыкал к полутемному помещению и не боялся там находиться.

Поначалу Ванька жался к матери, с опаской косился на низкий потолок и тёмные углы. Но Шура не давила на него, не торопила. Она просто делала своё дело перебирала картошку, переставляла банки с соленьями, и негромко рассказывала истории про старый монастырь, про подземные ходы, про людей, которые здесь когда-то прятались.

— А они нашли клад? — спросил Ванька в третий раз, когда они спускались снова.

— Клад? — Шура задумалась на мгновение. — Нашли. Жизнь и есть самый дорогой клад в мире, дороже золота и всех других богатств на земле.

Она говорила спокойно, но внутри у неё всё сжималось. Каждое слово отзывалось эхом того страшного видения. Она учила Ваньку выживать, а не просто не бояться темноты. Мальчишка уже знал, где лежат спички, завёрнутые в вощёную тряпицу, какой камень прикрывает лаз в стене и умел сидеть совсем тихо, даже дышать через раз целых десять минут. Мама сказала, это рекорд. Нюша пока только училась замирать в игре «Кто дольше просидит мышкой», но уже не хныкала, когда Шура закрывала ладонями её глаза и шептала: «Темнота — это не страшно. Она, как одеяло прячет и укрывает».

Семён, глядя на эти игры, только посмеивался:

— Ты уж, Шурка, совсем их балуешь. В прятки играете посреди бела дня, ещё и в подпол лазаете. Ванька вон сказки разные рассказывает, что на месте нашего дома монастырь стоял.

— Пусть, — отвечала Шура, не глядя мужу в глаза. — Детство должно быть счастливым. Сами в детстве небось по чердакам лазили и в заброшенные дома заглядывали? Ну вот, а ты еще что-то говоришь.

Семён согласно кивал и возвращался к своему делу. Шубка для Шуры была готова. Она получилась легкой, на заячьем меху, сидела как влитая. Из остатков шкурок Нюше сшили широкую безрукавку. Ставни теперь не болтались, а закрывались плотно, на добрые засовы. Семён даже смазал петли, чтобы не скрипели. Приволок к дому несколько деревьев, вывернутых паводком, чтобы высохли да дрова с них напилить. Закупили в запас керосина, как велел дед.

— Чего это ты так рачительно за хозяйство взялся? — спрашивали мужики на ферме.

— Да дед велел, — отмахивался Семён. — А с дедом Степаном лучше не спорить, сами знаете какой он, — и работал дальше.

Шура часть молока сдавала в колхоз, а остальное делила пополам — на сейчас и в прок. Делала по старым рецептам сыры, да топила масло, так оно дольше сохраниться.

Вода ушла так же стремительно, как и пришла. Земля, напитанная влагой, тяжело оседала под ногами, обнажая прошлогоднюю траву и первую, робкую зелень. В деревне запахло весной и теплом. Но Шура знала то, чего не знали другие. Весна всего лишь время года. Беда не смотрит на календарь.

Шура с Семёном засадили каждый клочок земли. Она даже за забором посадила семена подсолнуха. Семён только головой качал, глядя, как жена окучивает узкие грядки за палисадником.

— Шурка, ну чего ты там сажаешь? Там же тень от забора, да и земля тощая. Подсолнухи вон повымахают, закроют весь обзор из окна.

— Пусть, — отвечала она, не разгибая спины. — Красиво же. Летом солнышки жёлтые, глаз радуют. Детям радость. А зимой семечки грызть будем.

Семён удивлялся, а Шура продолжила сажать дальше и не только подсолнухи. Вдоль изгороди, под прикрытием прошлогоднего бурьяна, легли в землю семена репы, свёклы, моркови, те, что дед принёс в маленьких газетных кулёчках. Соседка Фёкла, проходя мимо, только охала:

— Ишь, Шурка-то какую красоту развела. И где только время берёт?

Время, силы, себя всю без остатка Шура вкладывала в эту весну, в эту землю и в тихую, незаметную подготовку. Утром она бежала на работу и учила детей. Днём после школы уходила в лес, сначала с Ванькой, потом одна, потом снова с сыном, но уже по другой тропе.

— За грибами рано ещё, — недоумевал Семён. — Май ведь, какие грибы?

— Сёмушка, сейчас же самая пора. За травой хожу, — отвечала Шура. — Для отваров. Дедусь научил. Зима в наших краях долгая, все пригодится.

Она не врала. Дед действительно научил ее многому. Иван-чай, зверобой, крапива — всё шло в дело, сушилось, пряталось в холщовые мешочки. Но были и другие травы, те, о которых она не говорила никому.

В один из дней, в конце мая, когда воздух уже звенел от птичьего гомона и первые листья шумели на берёзах, Шура взяла Ваньку и Нюшу и повела их в лес по едва заметной тропке, что вела к часовенке. Время пришло.

— Мама, а куда мы идём? — Нюша цеплялась за её руку, путаясь в длинной траве.

— В гости к дедушке, — ответила Шура. — Он по нам соскучился, давно же не виделись.

Дорогу она запомнила. Дед показал в прошлый раз, когда они выбирались через лаз. Выход из подпола действительно вёл к старой, полуразрушенной каменной кладке, заросшей мхом и молодым орешником. От часовни остался только фундамент и одна стена, да родник, тихо журчавший в тени вековых елей.

Дед Степан сидел на поваленном дереве у родника и что-то вырезал из деревяшки. Увидев их, он не удивился, не обрадовался лишь кивнул, как будто ждал.

— Пришли, мои родные, — сказал он, и в уголках его глаз заплескались тёплые морщинки.

— Конечно, скучали по тебе, да показать, чему научились, чтобы у тебя душа за нас не болела, — кивнула Шура.

Она отпустила Нюшину руку, и девочка, сначала оробев, шагнула к деду, потом ещё, потом уткнулась носом в его колючий подбородок.

— Деда, а я мышаткой умею! — зашептала она. — Мама говорит, я целых три минуты могу не дышать, только тихо-тихо!

— Три минуты — это много, — серьёзно сказал дед. — Очень много. Ты у меня прямо партизанка.

Нюша засмеялась и довольно зажмурилась. Ванька стоял в стороне, солидный и важный, как маленький мужичок. Он ждал, когда его позовут.

— Ну, хозяин, — дед поднял на него глаза. — Докладывай.

И Ванька, как взрослый, доложил всё как есть, про подпол, запасы, клад и про то, что он в лесу видел змейку. Дед слушал внимательно, не перебивая. Потом положил деревянную заготовку на колени и посмотрел на Шуру.

— Молодец, внучка. Не зря старалась, хорошо ребятишек подготовила.

— Я боюсь, дедусь, — сказала она вдруг тихо. — За детей мне страшно.

Он посмотрел на детей, которые уже возились у родника, пытаясь поймать ладонями холодную, прозрачную воду.

— Значит, правильно боишься. Страх никогда не был слабостью. Это чутьё. Слепые не боятся — они не видят опасности, а ты видишь.

Он помолчал, огладил бороду.

— Время ещё есть. Сколько не могу тебе сказать, но оно еще имеется. Ты делаешь всё, что можешь, большего от человека и не требуется.

Шура кивнула и тяжело вздохнула.

— А ты, с нами пойдёшь, если что? — с тревогой спросила она.

Дед замолчал и долго смотрел в лес, на тёмные ели, на просветы неба между ветвями, думая о чем-то о своем.

— Я всегда с вами, внучка. Даже если меня рядом не будет. Ты теперь знаешь всё, что знаю я и даже больше. Потому что у тебя материнское сердце, а это такое оружие, какого у меня никогда не было.

Он поднялся, опираясь на палку.

— А теперь домой идите. Неча тут торчать, повидались и будя, — махнул он им рукой.

Шура собрала детей, взяла их за руки. Уходя, оглянулась: дед стоял у родника, такой же крепкий, несгибаемый, как эти вековые ели.

Глава 7-8

Повестка

Лето набирало силу. Подсолнухи за палисадником поднялись выше забора, и теперь их тугие бутоны заглядывали в окна, создавая внутри дома зелёный солнечный сумрак. Нюша называла это «жить в лесу». Ванька строил в стеблях штаб и вёл разведку окрестностей.

А Шура работала и не только дома, но и в школе. Она организовала небольшой кружок, и водила ребятишек в лес, рассказывая им о разных травах, показывая, как ориентироваться и что делать, если заблудился. Некоторые дети, особенно взрослые, знали больше, чем она, и с удовольствием делились с малышами своими знаниями.

— А правда, что дед Степан знахарь и с лешим знается? — как-то спросил Шуру один из мальчишек.

— Насчёт лешего ничего не могу тебе сказать, а вот о растениях и болезнях он много знает, да и лес ему родной, — ответила она.

— А правда, что скоро война будет? — спросил вихрастый мальчишка. — Ух мы этим немцам зададим жару!

Он рубанул длинной палкой по крапиве.

— Ничего не могу тебе сказать, — покачала Шура головой и повела плечами, словно озябла.

Перед глазами снова промелькнула та самая ужасная картинка.

Однако Шура не только думала о чужих детях, но и заботилась о своей семье — периодически бегала в лес одна, пополняя запасы. Схрон у часовенки пополнился: сухари, крупа, соль, мыло, свечи, спички, пара смен тёплой одежды для каждого. Дед приходил иногда к ним. Садился на крыльцо, пил молоко, смотрел на внуков, и уходил. Слова были не нужны. Он видел, что Шура всё делает правильно.

Семён тоже работал. Запасы дров росли. Крыша и забор были починена. Засовы на дверях и ставнях он переделал трижды — пока не добился такого, чтобы закрывались бесшумно и надёжно. Он помнил дедов наказ, да и самому нравилось, чтобы все было ладно и по уму.

В конце июня пришла весть, от которой у Шуры внутри всё оборвалось. В этот день Ёлкин Ёжи прибежал к ним запыхавшийся и встревоженный.

— Шурка, беда! Война началась! Слышала? Где Семён? - завалил он ее вопросами, озираясь в разные стороны.

— На работе, где же ему еще быть, — еле выдохнула Шура.

Слова Ёжи ударили её под дых сильнее, чем то давнее видение. Она схватилась за косяк двери, чтобы не упасть, в ушах загудела кровь. Перед глазами снова вспыхнула та жуткая картина с немцами. Как-то не ожидала она, что так скоро все случится.

— Шурка, ты чего? — Ёжи подхватил её под локоть. — Держись! Может, ещё обойдётся, может, там ошиблись?

— Не обойдётся, — выдохнула она. Голос у нее стал чужим и хриплым. — Семёну ему ж повестка… наверно.

Ёжи крякнул и отпустил её руку.

— Всем повестки придут, мужикам нашим. Так что держись, Шура. У вас хоть ребятишек всего двое, а у меня полна изба ртов. Как Ёлка без меня справляться будет?

Он помялся, потоптался на крыльце, хотел что-то еще сказать, а потом махнул рукой и ушёл, оставив Шуру одну посреди двора. У нее всё плыло перед глазами, а горло перехватило тугим спазмом. Она не помнила, как вернулась в дом, дошла до лавки и сколько времени просидела, глядя в одну точку. Очнулась от того, что в сенях хлопнула дверь, и в кухню влетел запыхавшийся Ванька.

— Маманя, там бабы бегают по улице, кричат! Война, да? А папка на войну пойдёт? А я с ним? Я же взрослый! - затараторил мальчишка, жестикулируя руками.

Он говорил и говорил, а Шура смотрела на его белобрысую макушку и на смешные веснушки. В руках он сжимал палку, которой ещё утром гонял воображаемых врагов в подсолнухах. И внутри неё что-то оборвалось, а потом собралось заново. Она глубоко вдохнула, выдохнула и постаралась взять себя в руки.

— Вань, сядь, — сказала она спокойно, не своим голосом.

Он плюхнулся на скамейку рядом с ней, удивлённо, даже испуганно на нее посмотрел.

— Мама, ты чего? Мы же всех победим.

— Слушай меня, сынок. Сейчас придёт отец. Ты будешь тихо сидеть и молчать. Понял? Что бы я ни говорила, что бы ни делала, ты ведешь себя тихо, сейчас не до игр. Понимаешь?

Ванька кивнул, ему стало страшно от того, как она все это говорила, но он не заплакал, а только притих.

Через полчаса пришёл Семён, вместе с ним прибежали двое мужиков с фермы, все возбуждённые, громкие. Она вышла в сени, закрыла за собой дверь в избу, чтобы дети не слышали.

— Шура, слышала, война началась? - спросил он хрипло, встревоженно вглядываясь в её лицо.

— Слышала, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Она старалась держать себя в руках и говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Ёжи прибегал, сказал.

Мужики переглянулись. Один из них, дядька Павел, сосед через два двора, почесал затылок и тяжело вздохнул:

— Значит, в ближайшие дни в военкомат, всем мужикам, кто призывной. Семён, ты как? Готов? Хотя, как к такому подготовиться, - махнул он рукой.

Тот молча кивнул и посмотрел на Шуру, и в его взгляде было столько всего, что слова были не нужны, боль, страх, любовь, надежда — всё вместе.

— Вы тут это… — Павел замялся. — Мы пойдём, наверное, своим сказать надо, да и попрощаться. А ты, Семён, заходи потом, обсудим, если захочешь.

Они ушли. Сени опустели, только пахло табаком и потом. Шура и Семён стояли друг напротив друга в полумраке и не знали с чего начать разговор.

— Шур…

— Молчи, — она прижалась к нему, уткнулась лицом в его грудь. — Просто молчи, дай минуту, выдохнуть нужно.

Он обнял её, прижал к себе, и они стояли так, слушая, как за стеной возятся дети, как скрипит половица под Ванькиными ногами, как где-то далеко, на другом конце деревни, надрывно лает собака. Сколько они так простояли, никто не знает, может, минуту, а может, и больше. Шура отстранилась от него, вытерла глаза краем фартука, погладила его ладонью по груди и тяжело вздохнула.

— Идём в дом. Дети ждут, не надо их пугать.

В кухне на лавке сидел притихший, как мышонок Ванька. Он с тревогой посмотрел на вошедших взрослых. Нюша уже проснулась и сползла с печки, тёрла кулачками глаза.

— Папка, — протянула она ручки, увидев отца. — Ты куда ходил?

— На работе я был, мое солнышко.

Он подхватил её на руки, прижал к себе и посадил на колени. Ванька подошёл, встал рядом, глядя снизу вверх серьёзными, не по-детски взрослыми глазами.

— Сынок, — сказал Семён, и голос его дрогнул. — Я скоро надолго уйду. Ты остаёшься за старшего. Маму надо слушаться, сестру беречь, по хозяйству помогать. Справишься?

Мальчишка сглотнул слезы, расправил плечи и кивнул головой.

— Я буду стараться, папаня.

— Вот и молодец, я на тебя надеюсь, - Семён потрепал сына по белобрысой макушке.

Потом они сидели вчетвером за столом, пили чай, ели картошку с маслом, болтали о разных пустяках, никто не говорил о войне. Она висела в воздухе, невидимая, тяжёлая, но они гнали её прочь, цепляясь за последний мирный вечер.

А ночью, когда дети уснули, Шура и Семён сидели на крыльце. Она положила голову ему на плечо, он обнимал её за талию. В небе горели звёзды, холодные и равнодушные.

— Ты береги себя, — прошептала она.

— Ты тоже и детей.

— Я справлюсь. Ты меня знаешь, за нас не волнуйся.

Он повернулся, заглянул ей в глаза.

— Шур, ты чего-то не договариваешь, всё время. С той самой ночи, когда дед приходил. Я же вижу. Что он тебе тогда наговорил?

Она молчала долго, потом тихо сказала:

— Ты прав, не хотела я тебе ничего говорить. Потому что ты бы все равно не поверил. А теперь уже поздно. Просто знай: у нас есть место, куда уйти, если станет совсем страшно и тяжко. Дед показал. И запасы есть, не переживай, мы выживем.

Он не стал больше задавать вопросов, а только кивнул и крепче прижал её к себе.

На следующий день принесли повестку.

— Повестка, Шура, — сказал Семён, и голос его дрогнул. — Завтра. Мне и ещё… почти всем.

— Сём, ты иди, — Шура взяла его за руку. — Завтра иди в военкомат, не прячься, не отказывайся, ты мужик, ты солдат. Так будет правильно.

Он хотел ещё что-то сказать, но она приложила палец к его губам.

— Не надо, ничего не говори, просто знай: мы выживем. И ты должен выжить и вернуться. Ты понял?

Он кивнул и обнял её так крепко, что у неё закружилась голова.

А утром Семён ушёл вместе с другими мужиками. Шура стояла на крыльце, держа за руки Ваньку и сонную Нюшу, и смотрела, как его фигура становится всё меньше, пока совсем не скрылась за поворотом. Ванька шмыгнул носом, но не заплакал, он же мужчина, так мама сказала.

— Мама, а папка вернётся? — спросила Нюша, теребя её за подол и заглядывая в глаза.

— Конечно, обязательно вернется, — пообещала Шура.

Она подняла глаза к небу. Там, на востоке, занималась заря, красная, как кровь или как знамя. Она вздохнула, поправила платок и пошла в дом, уводя за собой детей.

Свёкры

Днём пришла мама Вера — свекровь, мать Семёна. Она молча прошла в избу и села за стол, сложив руки перед собой. Шура тоже молчала, поставила перед ней кружку с квасом и продолжила хлопотать по дому.

— Ушёл? — тихо спросила мама Вера.

— Ушёл, — кивнула Шура.

— Даже не зашёл, не попрощался с родителями, — женщина смахнула со щеки набежавшую слезу. — Почему он так с нами, а?

Вера недолюбливала невестку, не такую жену она хотела сыну — не сироту и не названную внучку местного знахаря. Но ни против решения сына, ни против деда Степана она не пошла, но и не гнобила Шуру, просто старалась редко с ней общаться. А Шура особо и не переживала по этому поводу: главное, родители Семёна внуков любили и не лезли в их жизнь, не указывали, как им жить и что делать, а все остальное не важно.

Шура остановилась у печи и вытерла руки о фартук. Она понимала, что Вера пришла не за ответом, а пришла вылить боль, разделить её с кем-то, кто тоже потерял, пусть даже с той, кого не считала своей.

— Мама Вера, — сказала она тихо. — Он не со зла, ночью с детьми прощался. С Ванькой говорил, Нюшу на руках качал. А к вам не пошел, наверно, побоялся, что не сдержится, разрыдается, как мальчишка. Что вы будете по нему убиваться. А ему завтра в строй, ему надо быть собранным.

Вера подняла на неё глаза, в них плескалась боль.

— Ты его простила, что ли? — спросила она глухо.

— А мне прощать нечего, — Шура села напротив, тоже сложила руки на столе. — Я его люблю и понимаю. Он уходил, а у меня внутри всё оборвалось, душа на части распалась. Но я знаю: он должен был уйти. Так надо, и так правильно, по-другому и быть не может.

Вера долго молчала, потом взяла кружку, отхлебнула кваса, поморщилась.

— Дед твой Степан правда что-то знал? Про войну эту? Я же видела, как вы с Сёмкой туточки всё засаживали, как он в порядок дом приводил, как лишнюю копейку старался заработать. Да и мне вот меховой жилет пошил, замест старого.

Шура вздрогнула.

— Дед много чего знает, — ответила она осторожно. — Он в лесу живёт, с природой в ладах, чует, когда беда подходит, как звери чуют.

— Ну да, — Вера горько усмехнулась. — А мы, люди, ничего не чуем. Живём, радуемся, а потом раз и нет ни мужиков, ни покоя, ни жизни. И ещё этот старый дурак на войну собрался. Я ему говорю: кому ты там нужен со своей хромой ногой да с кашлем? А он от меня отмахивается, говорит, что я баба глупая и ничего не понимаю. Ему же уже пятьдесят четыре года, а он всё туда же рвётся! Хоть бы про нас, про баб подумал, про меня, про тебя с ребятишками. Без мужика же тяжело будет нам. Шур, может, ты с отцом поговоришь, а? Может, он тебя послушается?

Мама Вера на неё с тоской посмотрела.

— Вот втемяшил в свою седую голову, что ему идти надо, и ничем из неё не выбьешь, — она сердито хлопнула ладонью по столу.

Шура опустилась на лавку напротив свекрови. В голове мгновенно сложилась картина: старый Фёдор, с отравленными газами лёгкими и ноющей раной в ноге ещё с Первой мировой. Он никогда никому не рассказывал о той войне, только иногда по ночам кричал во сне глухо, страшно, так, что у Веры сердце заходилось. А теперь вот собрался снова воевать.

— Мама Вера, — сказала она тихо. — Я поговорю. Но вы же знаете своего мужа. Если он что-то решил, то его трактором не сдвинешь.

Вера всхлипнула, сжав губы.

— Знаю, потому и пришла. Ты ведь у нас грамотная, в школе работаешь. Может, слово какое найдёшь? А то я уже всё перепробовала — и плакала, и ругалась, и на коленях стояла, и грозилась. А он своё: «Я, говорит, Вера, не могу, когда другие идут. Я же мужик, и опыт у меня есть. Молодых там учить надо, чтоб не поубивались в первый же день».

Шура молчала, сцепив пальцы под столом. Перед глазами встало суровое, обветренное лицо Фёдора с глубокими морщинами. Он всегда был немногословен, но справедлив. И если он сказал «надо», значит, так и будет, спорить с ним было бесполезно.

— Я поговорю, — повторила она. — Но вы сами знаете: если он не для виду собрался, а по совести, его никому не остановить.

Вера утёрла слёзы кончиком платка, поднялась и тяжело вздохнула.

— Ладно. Спасибо хоть на том, что выслушала. Ты это… если что, зови, и сами заходите. Я хоть и неласковая, а внуков своих не брошу, и тебя тоже.

Она сказала это будто через силу, но искренне. Шура кивнула.

— Спасибо, мама Вера.

Свекровь ушла. А Шура долго сидела за столом, глядя в одну точку. Мысли путались, натыкались друг на друга. Семён ушёл. Теперь вот и Фёдор собирается.

Она ещё немного посидела, а потом взяла Нюшу за руку и направилась к свекрам. Шура обещала поговорить с отцом Фёдором, значит, она это обещание сдержит.

Дорога к дому свекрови была недолгой, но она шла медленно, собираясь с мыслями, думая, как бы уговорить свекра остаться в деревне. Нюша рядом сопела, прижимаясь к матери, чувствуя её напряжение.

Вера встретила их на крыльце, видно, не ушла далеко, ждала. Увидев невестку с внучкой, всплеснула руками, но ничего не сказала, только посторонилась, пропуская в дом. Фёдор сидел за столом, перед ним лежали старые, потёртые документы и какая-то бумага, исписанная неровным почерком. Он поднял голову, увидел Шуру с Нюшей, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, но тут же спряталось за привычной суровостью.

— Шура, — кивнул он. — А где Ванька?

— Дома оставила, — ответила Шура, отпуская Нюшу.

Девочка сразу потопала к деду, залезла к нему на колени. Фёдор погладил её по голове, вздохнул. Шура села напротив, посмотрела ему прямо в глаза.

— Мама Вера сказала, ты на войну собираешься.

Фёдор крякнул, отвёл взгляд.

— Собираюсь. И нечего тут языками чесать, дело решённое. Ишь, уже сбегала, нажаловалась на меня, - он зыркнул глазами на жену.

— Я не уговаривать пришла, — тихо сказала Шура. — Я обещала, что поговорю. Вот и говорю. Ты сам-то этого хочешь? Или совесть не позволяет дома сидеть?

Фёдор долго молчал. Нюша возилась у него на коленях, перебирала пуговицы на его рубахе. В углу Вера замерла, прислушиваясь.

— Хочу ли? — наконец произнёс он. — Кто ж войны хочет, дурак, что ли? А совесть Шура, она не отпускает. Я в ту войну, в германскую, надышался этой гадостью, до сих пор кашляю. Друзей там положил. Видел, как молодые зелёные мальчишки в атаку идут и через минуту на земле лежат. А теперь, выходит, опять такие же пойдут. А я дома буду сидеть, на печи бока греть?

Голос его дрогнул. Шура впервые видела свекра таким — не суровым и молчаливым, а живым, растерянным, полным боли.

— Значит, не отговорить, — констатировала она.

— Нет, не получится, — согласился Фёдор.

— Дедусь, не уходи, — сморщила носик Нюша.

— Отец, и правда, может, останешься? — подскочила к столу Вера. — Ну кто нас тут защищать-то будет? А?

— Отец? — Шура тоже на него посмотрела с просьбой в глазах.

— Вот бабы, что же вы мне руки выкручиваете! — он с какой-то тоской и обречённостью на них посмотрел. — Ну не могу я тут штаны просиживать, не могу! Вы поймите! Пока там наши дети гибнут!

— А как же мы тут? — тихо, со слезами в голосе спросила Вера. — А мы тут как без вас? Там же урожай скоро, и скотина, и дрова… И так все на бабах, хоть бы кто остался, а то всех забрали. А если они придут, всё же рядом, а тут одни бабы и дети. Они же нас не пожалеют. Правда, Шурка?

Она повернулась к Шуре за поддержкой.

— Нет, не пожалеют, — покачала головой та и опустила глаза.

— Дедусь, — тоненько захныкала Нюша.

Она теребила его рубаху своими маленькими пальчиками. Фёдор смотрел на них и в груди у всё сжималось. Тяжёлый надсадный кашель подкатил к горлу, он с трудом его подавил.

— Дедусь, — снова позвала Нюша, и в её голосе было столько детской беззащитной мольбы, что у Фёдора дрогнуло сердце.

Он погладил её по голове, по светлым волосикам, и посмотрел на Веру. Она стояла, прижав руки к груди, и по щекам её текли слёзы, которые она даже не пыталась утереть.

— Верка… — начал он, но голос сорвался.

— Я тридцать пять лет с тобой живу, Фёдор, — заговорила Вера тихо. — Тридцать пять лет. Я тебя с той войны ждала, когда ты вернулся весь больной, прокопчённый этой отравой. Я тебя выхаживала, на ноги ставила. Я сына тебе родила, внуков вот дождались. А теперь ты хочешь, чтобы я опять ждала? Опять боялась каждый день, что мне похоронку принесут? Сын ушел, и ты меня бросить хочешь? Чтобы мое бабье сердце каждый день рыдало.

Фёдор молчал. Глаза его стали влажными, но он сдерживался, не позволял себе раскисать.

— Отец, — Шура подала голос, и он повернулся к ней. — Я не знаю, что там будет. Но знаю одно: здесь, без мужиков, нам будет страшно. Очень страшно и тяжело. И если ты уйдёшь, то мы не перестанем тебя ждать, но каждый день будем за тебя переживать.

Фёдор переводил взгляд с одной на другую и наконец остановился на Нюше. Девочка смотрела на него снизу вверх, и в её глазах стояли слёзы.

— Дедусь, не уходи, — прошептала она. — Я тебя люблю.

Он закрыл глаза. Долго сидел так, молча, руки его подрагивали. А потом, когда открыл, в них стояла такая тоска, что у Шуры сердце зашлось.

— Ладно, — сказал он хрипло. — Ладно, бабы. Уговорили.

Вера ахнула, прижала ладони ко рту.

— Федя, правда?

— Точно, — он вздохнул, тяжело, всей грудью, и снова закашлялся. — Не могу я вас бросить. Не могу, вы же мои родненькие.

Вера кинулась к нему, обняла и прижалась. Фёдор неловко похлопал её по спине, глядя поверх её плеча на Шуру.

— Спасибо, дочка, — сказал он тихо. — За то, что пришла и заставила подумать.

Шура кивнула, поднялась со своего места и взяла Нюшу за руку.

— Мы пойдём. Ванька там один. А ты, отец, отдыхай. Завтра новый день и что он нам готовит никто не знает.

Она вышла на крыльцо, и только там, на свежем воздухе, позволила себе выдохнуть. Нюша прижималась к её ноге, счастливая, что дедушка остался.

— Мама, а дедусь правда не уйдёт?

— Надеюсь, доченька, — вздохнула Шура, и они направились в сторону дома.

Глава 9-10

Вера

Вера сидела за столом, и из её глаз текли слёзы. Она их периодически смахивала, но вот никак успокоиться не могла. На печке похрапывал Фёдор, но переживала она не из-за него, а из-за сыночка ненаглядного.

— Глупый ещё, молодой совсем, — шептала она в темноту кухни. — Детки маленькие, Ваньке всего пять, Нюшка и вовсе махонькая. А он уже на войну ушёл.

Она сидела долго, глядя в одну точку. Где-то за окном ухала ночная птица, в углу мерно тикали ходики. Вера перебирала в памяти последние дни: как Семён заходил накануне, помог отцу дров наколоть, как пил чай с малиновым вареньем, как смеялся над отцовыми рассказами. И никто тогда не знал, что так случится, что их всех накроет черными крыльями война.

— Дурачок ты мой, — прошептала она. — Думал, мать легче перенесёт, если не прощаться? Ошибся, сынок. Ой, как ошибся.

Яркими картинками всплыли в памяти Веры прошлые годы. Поженились они с Федей ещё до революции. Вера по тем временам уже была старой девой — ей тогда уже двадцать один годок исполнился, а Федьке всего девятнадцать было. Можно сказать, что она его сама соблазнила, на вечёрках его поцеловала, а потом всё как-то закрутилось. А когда батька Веры узнал, что она с Федькой погуливает, так схватил парнишку и пообещал всё оторвать, если он на ней не женится.

Вера даже сквозь слёзы усмехнулась, вспоминая, как молодой Фёдор стоял перед её отцом бледный, но с таким упрямым огоньком в глазах, что сразу было видно, что никогда не сдастся. Батька тогда кричал, топал ногами, кулаками перед его носом махал, а Федька молчал и только смотрел на Веру. А та стояла в углу, напуганная, и всё боялась, что они подерутся.

— Я её люблю и женюсь, — сказал тогда Федька тихо. — И отрывать мне ничего не надо, я сам всё, что надо, оторву тому, если кто её обидит.

Батька поперхнулся, закашлялся и махнул рукой.

Вера горько усмехнулась своим воспоминаниям. Как давно это было — словно в другой жизни.

Свекровь, царствие ей небесное, тогда полдеревни обегала, шепталась, что сыночка её окрутила старая дева. А Вера и не старая вовсе была. Просто засиделась в девках, потому что хозяйство тянула. Мать у неё рано померла, отец с утра до ночи в поле, да на работе, а она за младшими смотрела. Некогда было на вечёрки бегать, как другим девкам.

Отец и свекрам пригрозил, что хату спалит, если они не дадут Федьке с Веркой пожениться.

— Не дам дочь опозорить! — он стучал кулаком по столу у них в доме.

Свадьбу справили, как положено. В церкви обвенчались. А на белую простыню в брачную ночь свекровь лично петуха зарезала, чтобы стыд перед соседями прикрыть. Да вот только детей у них не случилось — ни в первый год, ни в следующие. К кому только Вера не обращалась, куда только не ездила: и все святые места посетила, и по бабкам с дедками ходила, да только толку никакого не было.

Свекровь на неё косилась да подговаривала Федьку её бросить и найти себе бабу плодовитую.

— Пустышку взял, — ворчала она, глядя на Веру. — Соседка вдовая и то лучше Верки будет, у той хоть видно, что она детей и выносить, и выродить может. Вон трое уже есть, а там и свои пойдут.

Федор мать не слушал, все отмахивался, а когда и прикрикивал, чтобы она ерунды не несла.

А потом начались в народе волнения, и пришлось им покинуть родную деревню. Так они и попали в то место, где и живут поныне, где у них и родился Сёмушка. Вот только без помощи деда Степана тут не обошлось.

Как только они в деревню попали, так Вера стала по соседям узнавать, есть ли кто сильный и ведующий. Её сначала к бабке Никифоровне послали — местной повитухе. Та только глянула на Веру да сказала, что помочь ничем не может, это надо идти в лес к деду Степану.

— Только ты к нему так просто не попадёшь, — покачала головой старуха.

— Так вы мне покажите путь, а я там сама разберусь, — Вера посмотрела на неё внимательно.

— Да не покажу я тебе путь к нему, ибо сама не знаю. Бывает, прижмёт кого-нибудь, уж мочи нет. Бежишь к деду, а найти его избушку не можешь, хоть и надо, а вот словно она сквозь землю провалилась и тропки к нему нет. А бывает, что просто заблукала, пока грибы собирала, голову поднимешь — и вот его домишко стоит.

— А если я заблужусь? — спросила с тревогой Вера.

— Ну, значит, не судьба. Не даёт тебе боженька детишек, значит, и не надо, - Никифоровна посмотрела на нее пронзительным взглядом.

— Надо! Мне очень надо! — воскликнула со слезами в голосе Вера.

— Тогда ищи его в лесу, авось повезёт, — пожала плечами старуха и принялась заниматься домашними делами, больше не обращая внимания на женщину.

Вера тогда долго не могла успокоиться. Вернулась домой, рухнула на лавку и разревелась. Фёдор пришёл с работы, перепугался, думал, случилось что.

— Ты чего, Вер? Кто обидел?

— Никто, — всхлипывала она. — Судьба обидела. Счастья нам с тобой нету.

Фёдор тогда обнял её, прижал к себе и сказал просто:

— Как это нету? Ты моё счастье, Верочка, и без детей проживём. Лишь бы ты была.

А она вырвалась и закричала:

— А я не хочу без детей! Я тебе сына хочу родить, понял? Дочку! Чтоб в доме смех звучал, чтоб маленькие ножки топали! Чтоб ты их на руки брал, подбрасывал к потолку, а они весело смеялись! Чтобы ребятишки были похожи на нас.

Он тогда замолчал, только смотрел на неё долго-долго. А потом сказал:

— Ну так пойдём вместе в лес, к деду Степану. Если он нам поможет, то хорошо. Если нет — значит, судьба у нас такая.

Она утёрла слёзы, посмотрела на него с надеждой:

— А ты пойдёшь со мной?

— Конечно, — твёрдо ответил Фёдор, крепко обнимая жену. — Куда ж я без тебя. Сама знаешь, куда ты, туда и я.

На следующий день, чуть свет, они отправились в лес. Вера волновалась, оглядывалась по сторонам и всё боялась заблудиться. А Фёдор шёл спокойно, насвистывая что-то себе под нос.

— Федь, а вдруг не найдём?

— Лес не такой уж и большой, найдём, — отвечал он. — Не может такого быть, чтоб не нашли.

И правда все получилось. Часа через три блужданий вышли они на небольшую поляну, а там избушка стоит, маленькая, аккуратная, с резными наличниками. А на крылечке дед Степан сидит, что-то шьёт да песню какую-то под нос напевает.

— Здравствуйте, гости дорогие, — говорит, а сам даже головы не поднял. — Чего пожаловали?

Вера оробела, слова вымолвить не может. Фёдор заговорил:

— Мы, дедушка, слышали, что ты сильный знахарь. Детей у нас нет. Помоги, если можешь.

Дед Степан тогда поднял голову, посмотрел на них долгим, пронизывающим взглядом. Потом кивнул на лавку:

— Ты садись, — сказал он Вере. — А ты уходи, делать тут тебе нечего, — глянул он на Фёдора.

Федя с тревогой глянул на жену, а она только махнула ему рукой — мол, иди, сами тут разберёмся. Он немного растерянно потоптался, почесал затылок, развернулся и ушёл.

Дед Степан доштопал штаны, встал со своего места и поманил за собой Веру.

— Идём, голубка, чаю с тобой хлебнём, да ты мне все свои беды поведаешь, — сказал он, заходя в избу.

В избе у деда было уютно и чисто. Пахло сушёными травами, мёдом и ещё чем-то таким, отчего Вере вдруг стало спокойно почти как в детстве, когда мать ещё жива была и прижимала её к себе в минуты страха.

Дед Степан поставил на стол глиняные кружки, налил из пузатого чайника какого-то тёмного настоя. Сам сел напротив, сложил руки на столе и смотрел на Веру так внимательно, будто видел её насквозь.

— Ну, рассказывай, дочка, — сказал он негромко. — Всё рассказывай, не таись.

И Вера рассказала все, что у нее на душе накопилось, про свою деревню, про то, как бежали, спасаясь от смуты, про свекровь, которая её пустышкой называла, про отчаяние, когда каждый месяц приходил и уходил пустым, про боль, которая копилась годами и не находила выхода. Про то, как хотелось ей ребёночка, так хотелось, что ночами не спала, молилась всем богам и святым, какие только в голову приходили. Рассказала, как ходила к разным знахаркам и целителям, как по разным святым местам ездила.

Дед слушал молча, не перебивал. Только когда Вера замолчала, выдохнувшись, он кивнул и сказал:

— Встань посередине избы, я на тебя гляну.

Она испуганно на него посмотрела, но ослушаться не посмела, поднялась со своего места и встала посреди комнаты. Старик подошёл к ней, положил на живот и на поясницу узловатые, натруженные руки, прикрыл глаза и что-то зашептал. Потом убрал руки и сел обратно на своё место.

— Нет, дочка, ничем я не могу тебе помочь, — покачал он головой.

— Но как же! — Вера растерянно на него смотрела. — Но повитуха сказала, что если найти твой дом, то обязательно помощь будет.

— Так ты же не одна пришла, — усмехнулся дед Степан. — Муж тебя привёл.

Она только хлопала глазами и ничего не могла ему ответить.

Ритуал

Рот у Веры некрасиво перекосился, глаза наполнились влагой и она уже готова была зареветь. Дед глянул в окно, а затем перевёл задумчивый взгляд на женщину.

— А может, и помогу, — проговорил он, почесав подбородок. — Авось получится, и тогда всем хорошо будет.

Вера не понимала, что происходит, почему дед Степан изменил своё решение.

— Вот что, милая, приходи завтра вечером сюда на закате дня. С собой принеси чистую нижнюю сорочку, рушник вот с такой вышивкой.

Он вынул рушник из большого старинного буфета и показал вышивку Вере.

— У меня есть такой, — тихо проговорила она. — Мне свекровь дарила.

— Отлично, значит, ничего не надо вышивать, вот его и неси, — кивнул дед Степан. — Ещё принеси три свечи. Всё поняла?

— Да, — она хлопала глазами. — А за работу что принести?

— А вот как ребёночек у тебя в животе шевелиться будет, так со мной и рассчитаешься.

— Хорошо. Спасибо вам.

— Пока благодарить меня не за что. А теперь ступай, голубка. Там тебя уже муж заждался на опушке. Не доверяет, далеко от избы не отошёл, — хмыкнул старик.

Вера вышла из избы, и ноги её подкашивались. В голове был полный туман. На лавке сидела Алевтина и сжимала какой-то узелок в руках.

— Здрасьте, — она громко поздоровалась с дедом и Верой.

— Здрасьте, — Вера шарахнулась от неё в сторону и побежала вглубь леса.

— Эх, кому-то боженька сверх меры даёт, а кому-то ничего, — проводила взглядом её Алевтина. — Вот что за несправедливость. Нет, чтобы всем поровну. Мне уже хватит, а я бы ей своё отдала, а то как кошка плодюсь и плодюсь. Сколько можно?

— Опять? — дед Степан глянул на неё из-под косматых бровей.

— Да, батюшка, опять, — опустила глаза Алевтина. — Сколько можно уже, сил моих нет, хоть ложись, да помирай. У меня и так двенадцать детей, куда нам ещё лишние рты? Этих прокормить не можем толком, а их же ещё и одевать нужно. А я чего только не делала, и ничего не помогает: ни травки, ни баня, тяжести вот таскала, все без толку.

Дед Степан её внимательно рассматривал.

— Вот что, Аля. Ты иди и приходи завтра вечером перед закатом. Принеси чистую нижнюю рубаху, рушник с вышивкой, сама знаешь какой, и три свечи.

— Хорошо, батюшка, — она кинулась целовать ему руки.

— Вот глупая баба, — он сердито вырвался из её рук. — Иди, а то не буду больше помогать.

Алевтина ушла, семеня ногами и оставив на лавке узелок. А дед Степан долго смотрел ей вслед, покачивая головой. Потом тяжело вздохнул, забрал ее узелок, повернулся и вошёл в избу.

В избе он постоял посреди комнаты, рассматривая свой скарб, всё, что накопилось за долгую жизнь, чем делился с людьми, кто приходил к нему за помощью.

— Эх, жизнь наша бабья да мужицкая, — пробормотал он себе под нос. — Одной дай, другой забери. И всё-то мы недовольны. Одной мало, другой много. А кому положено — тот и не просит.

Он подошёл к печи, достал горшок с остывшей кашей, поел не спеша, думая о своём. За окном смеркалось. Лес шумел, готовясь к ночи.

А в это время Вера бежала по лесу, спотыкаясь о корни, и не могла понять, что с ней происходит. Страх? Радость? Надежда? Всё перемешалось в один большой клубок, который душил её изнутри.

На опушке её ждал Фёдор. Увидев жену, он бросился навстречу.

— Вера! Ты чего бежишь? Случилось что?

Она упала в его объятия, тяжело дыша.

— Всё хорошо, Федя. Завтра идти. Сказал, завтра на закате приходить с рушником и свечами. И… и там баба какая-то сидела. Алевтина кажется. Тоже к нему пришла, - быстро затараторила она, запыхавшись.

Фёдор нахмурился.

— Алевтина? Это которая с краю, от Ивановых через два дома? У неё ж детей полна изба. Зачем ей?

— Вот-вот, — Вера подняла на него глаза. — Она сказала, что ей уже хватит. Что она, как кошка плодится. И просила деда, чтоб помог… чтоб больше не было. Я всё слышала, когда уходила.

Фёдор крякнул и почесал затылок.

— Чудны дела твои, Господи. Одной дай, другой забери. И всё к одному деду идут.

Они пошли домой, и Вера всю дорогу молчала. Мысли путались, натыкались друг на друга. Она думала о том, как странно устроен мир: одна молит о ребёнке, другая чтоб их не было, и обе идут к одному человеку. И он обеим обещает помочь.

— Федь, — сказала она уже у самого дома. — А как думаешь, дед Степан правда может и то, и другое?

Фёдор помолчал, потом ответил:

— Думаю, может. Потому что и жизнь, и смерть рядом ходят. И тот, кто понимает одно, понимает и другое. Не зря ж его знахарем кличут.

Они вошли в дом. Вера зажгла лампу, достала рушник, разложила на столе, расправила руками в разные стороны. Долго смотрела на вышивку — красные петухи, чёрные узоры, тайные обереги.

— Завтра всё решится, — прошептала она. — Как же мне страшно, хоть бы все получилось.

Она полночи не спала, всё ворочалась из стороны в сторону, всё маялась.

— Вера, спи, — не выдержал Федя. — Сама не спишь и мне не даёшь, суетой своей меня заразила.

Он обхватил её сзади и придвинул к себе.

— Всё, спи, моя хорошая, — он уткнулся в её шею и тут же засопел.

Под его мирное дыхание уснула и Вера. Ночь прошла в беспокойном забытьи. Она то проваливалась в сон, то просыпалась от каждого шороха. Рядом мирно похрапывал Фёдор, а она лежала с открытыми глазами и смотрела в темноту, где плясали отблески лампадки перед иконами.

«Господи, — шептали её губы, — услышь меня. Если суждено, то помоги. Если нет — дай сил принять».

Утром она поднялась чуть свет. Фёдор ушёл на работу, а Вера принялась за дела, но руки её не слушались, всё валилось. Она то садилась за стол и смотрела на рушник, то подходила к окну и вглядывалась в лес, туда, где скрывалась избушка деда Степана, то принималась хлопотать по дому.

День тянулся бесконечно долго. Вера переделала всю домашнюю работу. К вечеру она собралась. Фёдор пришёл пораньше, чтобы проводить.

— Вера, может, мне с тобой?

— Нет, Федя. Он сказал, что должна прийти одна. Так что жди меня дома.

Она надела чистое платье, сверху тёплую кофту. В узелок положила сорочку, рушник и три тонкие свечи, все, как велел дед. Перекрестилась на иконы и вышла.

Солнце уже клонилось к закату, когда она вошла в лес. В этот раз дорога показалась короче. Или она уже запомнила путь, или дед Степан снова помог — неведомо. Только через час ходьбы она вышла на знакомую поляну. Избушка стояла на том же месте. А на крыльце, закутанная в платок, сидела Алевтина.

Женщины встретились взглядами. Алевтина первая отвела глаза, уставилась в землю. Вера помедлила, потом подошла и села рядом на лавку.

— Тоже к деду? — тихо спросила она.

— Ага, — буркнула Алевтина. — Велел прийти.

Они сидели молча, каждая думала о своём. Где-то в лесу закричала птица, ей ответила другая. Солнце садилось, окрашивая небо в багровые тона.

Дверь избушки отворилась. На пороге стоял дед Степан.

— Обе заходите, — сказал он просто.

Женщины переглянулись, но спорить не стали. Вошли внутрь.

В избе горели свечи — много свечей, расставленных по углам и на столе. Пахло травами сильнее, чем в прошлый раз, и ещё чем-то горьковатым, дымным.

— Садитесь, — дед указал на лавки у стены. — Значит так, бабы, дело наше не простое. Вы обе пришли ко мне с бедой, да с разными желаниями. Ты, Вера, детей хочешь, а ты, Алевтина, чтоб не было.

Он помолчал, глядя на них поверх свечей.

— Сегодня ночь особенная. Такая ночь несколько раз в году бывает, когда граница меж мирами тонкая. Можно и туда заглянуть, и оттуда взять, но и цена особая у этого.

Алевтина побледнела, вцепилась в свой узелок.

— Какая цена, батюшка?

— А ты не перебивай, — осадил её дед. — Слушай. Сделаю я так, что у тебя, Алевтина, больше беременностей не будет. А у тебя, Вера, — он перевёл взгляд на неё, — ребёночек появится. Но запомните: даром ничего не даётся. То, что одной убавится, другой прибавится. Будете теперь друг за дружку ответ держать перед жизнью. Поняли?

Женщины смотрели на него, не в силах вымолвить ни слова.

— А теперь переодевайтесь в чистые сорочки, — велел дед. — И вставайте посередине, спина к спине.

Женщины переглянулись. В глазах Алевтины плескался страх, а у Веры — решимость. Первой поднялась Вера. Не спеша она сняла с себя верхнюю одежду, быстро натянула на себя длинную льняную нижнюю рубашку, которую приготовила специально для этого вечера. Алевтина помедлила, но всё же последовала её примеру.

Дед Степан подошёл к ним, взял из рук Веры рушник с красными петухами, развернул его, погладил вышивку.

— Хорошая работа, — пробормотал он. — Со смыслом. Бабки ваши знали, что делали.

Он накинул рушники им на плечи, соединяя двух женщин одной тканью. Затем зажёг шесть свечей, которые они принесли, и расставил их на полу вокруг них. Каждой на голову надел свой венок — у Веры яркие полевые цветы, а у Алевтины венок из хвои и дубовых ветвей.

— Стойте смирно, — приказал он. — Что бы ни случилось, что бы ни почуяли — не двигайтесь, не размыкайте рук и не открывайте глаза, пока не скажу.

Вера и Алевтина взялись за руки, как велел дед, и закрыли глаза.

Дед Степан начал шептать, сначала тихо, потом громче, на каком-то древнем певучем языке, которого они не понимали, но от которого по коже пробегали мурашки. Свечи затрещали, пламя вытянулось вверх, стало почти прозрачным. Воздух в избе сгустился, запахло травами, деревом, цветами, зноем, пылью и почему-то морозом.

Вере вдруг стало жарко, очень жарко. Пот покатился по спине, по лицу, а перед закрытыми глазами замелькали видения: дети, много детей, бегущих по полю, смеющихся, играющих. А потом видение сменилось — та же поляна, те же дети, но среди них стоит она, Вера, и держит на руках младенца, свое дитя.

Алевтине же стало холодно. Казалось, ледяной ветер пронизывал её насквозь, хотя в избе было тепло. Перед глазами проносились картины её жизни: роды, крик новорождённых, бессонные ночи, вечно мокрые пелёнки, вечно голодные рты, усталость до ломоты в костях, новые беременности и избавления от них. А потом наступила тишина и пустота, и в этой пустоте пришло облегчение.

— Открывайте глаза, — раздался голос деда.

Они открыли. Всё было по-прежнему: те же свечи, та же изба, тот же дед Степан, только теперь он стоял, опершись руками о стол, тяжело дыша, будто только что вспахал поле. Видно, тяжко ему дался ритуал.

— Сделано, — выдохнул он. — Вы теперь связаны, бабы, не кровью, а судьбой. Ты, Алевтина, своё материнство ей передала — не всех детей, а только возможность. А ты, Вера, её усталость приняла. Легко, милая, не будет, но дитё у тебя в скором времени появится.

Алевтина всхлипнула, прижала руки к груди.

— А у меня? У меня правда больше не будет?

— Правда, — устало кивнул дед. — Но не радуйся раньше времени. Тебе теперь за неё болеть душой. Если с её ребёнком что случится, твоя вина. Вы теперь с ней как сёстры по духу.

Вера молчала, прижимая ладони к животу. Ей казалось, или там действительно что-то изменилось? Какая-то лёгкость, какое-то тепло, которого раньше не было.

— Спасибо, дедушка, — прошептала она.

— Во благо, — кивнул он. — Рассчитаешься, когда дитё под сердцем шевелиться начнёт, - напомнил он.

Алевтина подошла к Вере, робко тронула за руку.

— Ты это… если что, приходи, я помогу. Детей сколько выносила и родила, нянчить умею, опыта не занимать, всё подскажу и покажу.

Вера посмотрела на неё, на эту чужую, почти незнакомую женщину, с которой её только что связала сама судьба, и кивнула.

— Приду. Спасибо, Аля.

Дед Степан махнул рукой:

— Идите уже, поздно. И помните: никому ни слова о том, что здесь было. И венки эти сохраните, может, когда еще и сгодятся на благое дело.

Глава 11-12

Беременность

Женщины оделись, собрали свои узелки и вышли в ночь. Лес встретил их тишиной и полной луной, которая заливала поляну серебряным светом. На опушке их ждал Фёдор, нетерпеливо курящий цигарку за цигаркой.

— Верка! — кинулся к ней Фёдор. — Ну что? Жива?

— Жива, Федя, — улыбнулась она. — Жива и, кажется, счастлива. Давно мне так хорошо и спокойно не было.

Она обняла его и заплакала.

А Алевтину никто не ждал. Муж её даже не лез в эти дела, считая их бабскими проблемами, которые его не касались. У него и так было много забот, ещё и об этом думать. Пусть решает жена.

Аля махнула им рукой и быстро скрылась в темноте леса. Так и разошлись они в эту ночь две женщины, две судьбы, связанные одной нитью, которую сплёл для них старый лесной знахарь.

Через две недели Вера почувствовала первые недомогания – лёгкую тошноту и неприятный привкус у каши, а затем её стало мутить от всего, и голова кружилась так, что не могла на ногах стоять. Фёдор беременности жены, конечно, обрадовался и всю работу по дому взвалил на себя.

Вера лежала на лавке, укрытая тёплым платком, и смотрела, как Фёдор управляется по хозяйству. Он и корову подоил, и кур покормил, и печь растопил, и даже обед сварганил, правда, получилась каша жидкая, да немного подгорела, но Вера не жаловалась. Она вообще в последнее время мало на что жаловалась. Только улыбалась сквозь дурноту и гладила ещё плоский живот.

— Федь, ты бы отдохнул, — слабо сказала она. — Вон уже наработался, и свои дела сделал и моё все переделал.

— На том свете отдохну, — буркнул он, вытирая пот со лба. — Ты лежи, не вскакивай. Мы же знаем, что первые месяцы самые важные.

— Ой, да ладно тебе, надо только перетерпеть, чай не сахарная, не растаю, — махнула она рукой. — Вон всю жизнь бабы рожают и не берегутся особо.

— Они пусть как хотят, так и делают, а ты у меня одна единственная, родная и любимая, и родней и ближе нет у меня никого, — ответил ей Фёдор.

На четвёртой неделе Вера вдруг забеспокоилась. Позвала мужа, усадила рядом.

— Федь, а ведь я Алевтину с того вечера не видела ни разу, как сквозь землю провалилась. Надо бы сходить, попроведать.

Он нахмурился.

— Чего её проведывать? Чужая баба, у неё своих забот хватает, аа у нас своих полно.

— Не чужая теперь, — тихо сказала Вера. — Дед сказал, мы связаны. Я чувствую это, ниточка какая-то внутри нас связывает. Она там, далеко, а я всё равно знаю, что есть она.

Фёдор крякнул, но спорить не стал, только вздохнул:

— Ну, сходи, коли хочешь, только осторожно. И далеко не ходи, тебе сейчас беречься надо. Дитев чужих не нянькай и не таскай. Поняла?

Вера оделась потеплее и отправилась к дому Алевтины. Во дворе копошились ребятишки — кто в песке возился, кто за курицей гонялся, кто на руках у старшей сестры висел. Вера насчитала пятерых только во дворе, а сколько ещё в избе страшно подумать, хотя, может, кто-то из старших детей уже родителям помогали, а может и покинул отчий дом.

Она постучала. Дверь открыла худая жилистая Алевтина с лёгким румянцем на щеках и с какой-то тряпкой в руках.

— Верка? — удивилась она. — Заходи. Только у меня тут сама видишь.

В избе было тесно, шумно, пахло щами и мокрыми пелёнками.

— Садись, — она смахнула с лавки какие-то щепочки и тряпочки, видно, что играли ребятишки и забыли свои игрушки тут.

— Как ты? — спросила Вера, вглядываясь в её лицо.

— Хорошо, — Алевтина улыбнулась, и улыбка у неё была лёгкая, почти счастливая. — Ты знаешь, Вера, я впервые за много лет за это дело не переживаю. Впервые чувствую, что не на каторге, что лямку мне эту не до самой смерти тянуть. Месяц уже прошёл, а ничего не случилось. Дед слово свое сдержал, все получилось.

— А он не болит ничего? Не тревожит?

— Нет. Тишина, — Алевтина прижала руку к низу живота. — Пустота. И знаешь легко стало. Совестно, конечно, перед теми, у кого нет, но легко. Я теперь на детей своих по-другому смотрю. Не как на обузу, а как на… ну, как на дар. Раньше всё казалось — ещё один, ещё один, когда же это кончится, конца и края не видно. А теперь кончилось, и я их разглядела, вес они мои кровиночки, мои родненькие детки.

Она помолчала, потом спросила:

— А ты как?

Вера положила ладонь на живот.

— Тошнит, мутит, но я так счастлива, Аля. Понимаешь? Я десять лет этого ждала. Десять лет на меня, как на прокажённую смотрели, шептались по углам, жалели! Каждая тошнота мне как песня.

Женщины посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то такое, что словами не передать.

— Ты приходи, если что, — сказала Алевтина. — Просто так, али за советом. У нас повитуха Никифоровна хорошо с животом помогает. Если боли какие, излишняя тошнота, то к ней лучше обращаться. Она и травки нужные даст, и спину разотрёт и разомнёт как надо, и живот подвяжет, чтобы легче было ходить и дитя не вывалилось раньше положенного.

— Спасибо тебе за советы, и за это.

— И тебе, дай бог у тебя все сложится и родишь во время здоровенького малыша.

Вера кивнула, сжала её руку, снова поблагодарила, попрощалась и ушла.

Время потекло дальше размеренно и неторопливо. Вера носила своё счастье под сердцем, и с каждым днём оно становилось всё ощутимее. Сначала чувствовались лёгкие толчки, похожие на трепет крыльев бабочки. Потом настойчивые пинки, от которых Вера замирала и прижимала ладони к животу.

— Толкается, — шептала она. — Сильный будет, как отец.

Фёдор гордился, теперь и с работы бежал домой, чтобы приложить ухо к Вериному животу и слушать, как там, внутри, возится его кровиночка.

Радовались будущие родители тому, что ребёночек у них скоро появится. Но однажды утром проснулась Вера, вся опухшая, да отёкшая, как подушка. Лицо всё заплыло, глаза, как щёлочки, а под попой кровавая лужа. С ужасом вскрикнула она.

Федя заметался по дому, кинулся на улицу, побежал к Никифоровне.

— Ох, милой, тута я тебе не помогу, — покачала она головой, только появившись в дверях их избы. — Это же волошба деда Степана. Беги к нему, авось боженька за тобой присмотрит и приведёт тебя к нему.

Фёдор распахнул дверь и выскочил во двор, только ступил за калитку, как столкнулся с дедом Степаном. Тот тащил на себе шкурки разных животных, видно, хотел обменять их на какие-нибудь продукты.

— Ты чего такой заполошный? — окликнул дед Степан мужчину, который чуть не уронил его в раскисшую грязь.

— Дед Степан мне нужен, — мужчина озирался в разные стороны и готов уже был сорваться со своего места.

— Эй, соколик, ну-ка глянь на меня, - старик схватил его за руку.

— Ой, батюшки, не признал, — обрадовался Федя. — Там Верочка…

Он задыхался и не мог никак сказать больше ни слова.

— Идём, соколик, в дом, — развернул Фёдора дед Степан. — Посмотрим, что там с твоей жинкой стряслось.

Фёдор вбежал в избу первым, дед Степан за ним, по дороге снимая сапоги и тулуп. Вера лежала на кровати, бледная, с заплаканными глазами, и с ужасом ощупывала мокрую простыню под собой. Увидев деда, она всхлипнула и протянула к нему руки.

— Дедушка… помоги… ребёночек…

Дед Степан быстрым шагом подошёл к ней, сел рядом на табурет. Одной рукой взял её за руку, другой осторожно ощупал низ живота. Лицо его было сосредоточенным, даже суровым.

— Давно это? - нахмурился он.

— Утром… проснулась, а оно… — Вера зарыдала. — Я думала, всё хорошо… а оно…

— Цыть, — оборвал её дед. — Не вой, рано выть. Дай подумать.

Он закрыл глаза, и в избе повисла тишина. Фёдор стоял у двери, боясь дышать, и смотрел на старика, который сейчас был их единственной надеждой.

Минута тянулась бесконечно долго. Наконец дед открыл глаза, перевёл взгляд на Фёдора.

— Слушай меня, соколик, ищи рушник, тот самый, с вышивкой, что ко мне приносили и свечи тащи.

— Понял, сейчас все будет! — Фёдор рванул к двери и опять заметался, не зная с чего начать.

— Федя, — протянула Вера. — Он у меня под подушкой лежит, а свечи в сундуке, в тряпице завёрнуты.

Он кинулся к сундуку и стал там копаться. Дед Степан повернулся к Вере, взял её за руку.

— Слушай меня, дочка. То, что мы тогда сделали силу имеет. Но силу эту надо удержать. Ты сейчас кровью уходишь, а вместе с кровью и дитё. Я постараюсь прекратить это. Поняла?

— Конечно, дедушка, - она всхлипнула.

— Молодец, — он погладил её по голове, как маленькую. — Держись, всё будет хорошо. И ещё одно: я тебе помогу, вот только ты мне должна кое-что пообещать.

— Всё, что угодно, дедушка.

— В самом важном решении ты своему ребёнку перечить не будешь и отговаривать от него не станешь. Поняла?

— В каком решении? — встрепенулась Вера. — Может, он решит в речке утопнуть, или с обрыва спрыгнуть, или в петлю залезть?

— Что за глупости ты говоришь, — нахмурился дед. — Не переживай, этого никогда не будет.

— А-а-а, хорошо. Лишь бы родился, а там и в город отпущу, коли захочет, и замуж или жениться на ком хочет, лишь бы живой и здоровенький был, — она махнула рукой и успокоилась.

— Ну вот и добре, — кивнул дед Степан. — Только не забудь про свои слова, а то я тебе про них напомню.

Он глянул на нее из-под косматых бровей.

— Не забуду, батюшка, вот те крест, — перекрестилась Вера.

— Вот и хорошо. Ну что, Никифоровна, подсоби, — обратился он к повитухе, которая всё это время сидела на лавке в углу и ждала, когда её позовут.

Обошлось

Никифоровна поднялась со своего места, одёрнула фартук и подошла к кровати. Лицо у неё было сосредоточенное и спокойное.

— Чего делать надо, Степан? — спросила она коротко.

— Простыни поменяй эти с плохой кровью и рушник постели под неё. Свечи зажги — две у изголовья, одну у ног. И молоко, что принесут, мне подай сразу, — дед говорил отрывисто, не глядя на неё. — А ты, Вера, молись. Про себя, вслух неважно. Главное, чтобы душа твоя сейчас была при деле, а не в страхе металась.

Вера закивала, зашептала что-то — может, «Отче наш», может, свою, бабью молитву, какую матери шепчут, когда дитя в опасности.

Никифоровна довольно быстро выдернул из-под Веры кровавую простыню, затем застелила чистой, на которой тут же проступили кровавые пятна. После расстелила рушник, разглаживая вышитых красных петухов и приговаривая:

— Рушничок ты наш родимый, силу предков хранящий, прими кровушку, не дай зачахнуть жизни новой…

Свечи она зажгла умело и быстро, видно, не впервой ей было такое. Пламя заколебалось, вытянулось вверх тонкими язычками, и в избе запахло воском.

Дед Степан сидел рядом с Верой, держал её за руку и что-то шептал то ли заговор, то ли молитву. Вера чувствовала, как от его ладони идёт тепло, разливается по всему телу, успокаивает, усмиряет боль и тревогу.

В дом кто-то постучал. Фёдор открыл дверь. На пороге стояла Алевтина с крынкой молока.

— Я вот вам молочка принесла, — она протянула ему крынку.

— Зачем нам? У нас своё есть, — сурово ответил Фёдор. — Уходи, нам сейчас не до тебя.

— Впусти её, — велел дед. — Всё она правильно пришла.

Фёдор посторонился и пропустил запыхавшуюся раскрасневшуюся Алю.

— Молоко давай, — дед взял крынку, перелил половину в глиняную кружку, подул на неё, пошептал. — А ты, Алевтина, становись в ногах, держи свечу и думай о Вере, только о ней и о том, как ей помочь.

Она послушно встала, где сказали, взяла свечу, зажмурилась. Лицо её стало сосредоточенным, даже суровым, видно было, что она вкладывает в это всю свою силу.

— Пей, дочка, — дед поднёс кружку к Вериным губам.

Вера пила маленькими глотками, морщилась, но не останавливалась. Молоко текло в неё тёплое, густое, и вместе с ним в неё вливались спокойствие и сила.

— А теперь ложись ровно, — велел дед, когда кружка опустела. — Никифоровна, давай.

Повитуха склонилась над Верой, положила руки на живот, начала водить ими медленно, осторожно, что-то нашёптывая себе под нос. Дед Степан встал в изголовье, положил ладони Вере на виски, закрыл глаза. Он шептал что-то древнее, певучее, на том же языке, что и в ту ночь в избе. Свечи затрещали, закоптили, а затем пламя вытянулось вверх. Вера почувствовала, как по телу разливается тепло от руки деда и от ладоней Никифоровны.

А затем в избе наступила такая плотная тишина, что казалось, её можно потрогать. Даже свечи перестали потрескивать, замерли, вытянувшись в ровные столбы света.

Вера лежала с закрытыми глазами. Ей казалось, что она плывёт где-то между небом и землёй, и две сильные руки держат её, не дают упасть. А внизу, глубоко-глубоко, теплится маленький огонёк — её дитя. Он то вспыхивал ярче, то почти угасал, и Вера изо всех сил тянулась к нему, старалась удержать и согреть.

— Дыши, — услышала она голос деда. — Дыши глубже и думай о сыне, представляй его.

Вера представила крошечного, сморщенного, с кулачками, прижатыми к груди малыша, и вдруг огонёк вспыхнул ярко.

— Есть, держится, — выдохнул дед.

Никифоровна убрала руки, вытерла пот со лба.

— Кровь остановилась, — сказала она устало. — Жить будет и дитё, и мать.

Вера открыла глаза, по её щекам текли слёзы счастья.

— Спасибо вам всем… — прошептала она.

Дед Степан отошел от нее. Вид у него был усталый, будто он целый день пахал или лес валил.

Фёдор стоял у двери, бледный, прижимаясь к косяку. Он хотел подойти, но боялся помешать.

— А ты, соколик, слушай сюда, — обернулся к нему дед, — Бабу свою береги как зеницу ока, чтоб ни шума, ни крика, ни тревог никаких не было. Работай за двоих, чтобы она покой имела. И запомни: если она встанет раньше времени — дитя потеряете. Понял?

— Понял, дедушка, — хрипло ответил Фёдор.

— Ну, бывайте, — дед Степан с трудом передвигаясь, надел тулуп. — Я зайду через неделю или две. А вы, держитесь, вместе вы сила.

Он вышел. В избе стало тихо. Никифоровна подошла к Вере, поправила подушку, подоткнула одеяло.

— Ну, мать, — сказала она негромко, — считай, второй раз родилась. Теперь главное не дурить. Лежи смирно, набирайся сил. А я травок принесу завтра, отвар будешь пить, чтобы кровь восполнить и силы восстановить.

— Спасибо, — прошептала Вера.

Никифоровна кивнула, собрала свои пожитки и ушла. Следом, поцеловав Веру в лоб, ушла Алевтина, забрав с собой пустую крынку.

Фёдор остался один. Он подошёл к кровати, опустился на колени, взял Верину руку в свои.

— Верочка, я так испугался, — голос его дрогнул. — Думал, всё…

— Всё хорошо, Федя, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Слышал? Дед сказал — удержали. Значит, будет у нас сын.

— Сын, наш Сёмушка, — повторил он, прижимаясь губами к её руке.

Вера закрыла глаза. Рука её лежала на животе, где снова теплилась маленькая жизнь.

— Сыночек, держись, — прошептала она. — Я тебя никому не отдам.

За окном уже совсем рассвело, когда Вера наконец провалилась в глубокий целебный сон. Фёдор сидел рядом, держа её за руку, и боялся пошевелиться. Впервые за долгие годы он молился. Слова лились из самой глубины души, туда, где, может быть, есть кто-то, кто услышит и поможет.

— Господи, если Ты есть, сбереги её. Сбереги дитё. Я всё, что хочешь, сделаю. Работать буду за десятерых. В церковь схожу, свечку поставлю, денег пожертвую. Только пусть живы будут.

День тянулся медленно, как смола. Вера спала, изредка вздрагивая и что-то бормоча во сне. Фёдор то выходил во двор проведать скотину, то возвращался и снова садился рядом. Есть не хотелось, пить тоже.

К вечеру пришла Никифоровна, принесла узелок с травами, показала, какие заваривать, из каких отвар делать, а из каких настой. Посмотрела Веру, пощупала лоб, потрогала живот и удовлетворённо кивнула.

— Крепкая у тебя баба, Фёдор. Другие бы давно дух испустили, а она держится. Видать, сильно ей дитё нужно.

— Сильно, — глухо ответил Фёдор. — Сильнее всех желаний на свете.

Никифоровна вздохнула, собралась уходить, но у двери обернулась.

— Ты это деда Степана отблагодари, яиц там, курочку или масла отнеси. Он хоть и знахарь, а жрать тоже хочет.

Фёдор кивнул.

Ночь прошла спокойно. Вера проснулась только один раз — попросила пить. Он подал ей кружку с тёплым молоком, осторожно приподняв голову. Она выпила, снова закрыла глаза и уснула.

Утром, когда первые лучи солнца заглянули в окно, Вера открыла глаза и впервые за эти дни улыбнулась по-настоящему.

— Федь, — позвала она тихо. — Иди сюда.

Он подошёл, сел рядом.

— Чего, Верочка?

— Положи руку.

Он осторожно, боясь сделать больно, положил ладонь ей на живот, и замер. Под его рукой, едва ощутимо, но совершенно отчётливо, билась маленькая жизнь. Толчок. Ещё один.

— Шевелится, — прошептал Фёдор, и глаза его стали мокрыми. — Наш Сёмушка шевелится.

— Да, откликается, — улыбнулась Вера. — Значит, живой, значит, всё будет хорошо.

С этого дня Вера лежала практически не вставая. Фёдор делал всё — стирал, убирал, готовил, доил корову, кормил кур. К ним иногда приходила Алевтина, то молока принесёт, то пирожков, то просто посидеть с Верой, пока он управляется. Никифоровна наведывалась раз в три дня, поила травами, разговаривала, слушала живот.

— Растёт казак, — довольно говорила она. — Крепкий будет, как батька.

А через две недели пришёл дед Степан. Вошёл без стука, отряхнулся от снега, скинул тулуп в сенях, сел на табурет у кровати. Долго смотрел на Веру, потом на Фёдора. Потом кивнул:

— Молодцы, родители, удержали. Теперь уже не сорвётся. Носи спокойно, Вера, к весне сына родишь.

Она снова заплакала. Фёдор, не стесняясь, утёр кулаком глаза.

— Дедушка, — сказал он, — как же нам тебя благодарить? Мы ж теперь твои должники навек.

Дед Степан усмехнулся, покачал головой.

— Не мне благодарность, соколик. Вон она, — он кивнул на Веру, — сколько лет ждала, сколько сил вложила. И ты рядом был, не бросил, и Алевтина свою долю отдала, и Никифоровна руки приложила. Я только помог немного.

Он поднялся со своего места и посмотрел на них внимательно.

Фёдор принёс корзинку, полную всякой еды.

— Вот прими от нас, дедушка, — протянул он старику.

— Ох, ребяты, от еды грех отказываться, — покачал тот головой. — Держитесь друг за друга, берегите.

Дед Степан подхватил корзинку и вышел из избы. И Вера с Фёдором долго ещё сидели молча, глядя друг на друга и радуясь своему счастью.

Глава 13

Новая жизнь

Весна в тот год пришла ранняя. Снег сошёл быстро, земля оттаяла и задышала паром. Вера к тому времени уже потихоньку вставала, сначала на минуточку, потом на пять, потом на десять. Фёдор всё равно не отпускал её от себя, ходил следом, подхватывал под руку, ворчал, если она пыталась взяться за тяжёлую работу.

— Лежи, тебе сказано! — командовал он, отбирая у неё коромысло.

— Федь, я уже здорова, — смеялась Вера. — Вон живот какой, как арбуз, скоро лопнет.

— И пусть лопается, но чтобы ты его не надрывала.

Живот и правда вырос — круглый, тугой, как спелый арбуз. Вера ходила, переваливаясь, как утка, и всё время клала на него руки, разговаривала с сыном.

— Сёмушка, ты там как? Не тесно? Скоро уже, скоро. Ты только родись крепенький, здоровенький. Мы тебя заждались.

Фёдор однажды застал её за этим разговором, послушал, потом подошёл, прижался ухом к животу и замер.

— Толкается, — сказал он с восторгом. — Сильно толкается. Ногами, наверное.

— Ногами, — подтвердила Вера. — Скоро выйдет и покажет тебе свои ноги.

А в конце апреля, когда за окном уже вовсю щебетали птицы и почки на деревьях лопались, выпуская клейкие зелёные листочки, Вера проснулась ночью оттого, что внутри что-то ёкнуло и поплыло.

— Федь, — позвала она тихо, — кажется, началось.

Фёдор вскочил как ошпаренный, заметался по избе, натягивая штаны, ища шапку.

— Я за Никифоровной! Ты лежи! Не вставай! Никуда не уходи! Я мигом! Сейчас вернусь!

— Да куда же я уйду, — заохала Вера.

Он вылетел в ночь, а Вера осталась одна. Она лежала, смотрела в потолок и считала схватки: первая, вторая, третья… Промежутки становились всё короче, боль всё сильнее.

— Ну, давай, сынок, — шептала она. — Давай, родимый. Я ждала тебя десять лет. Ещё немножко потерплю.

Никифоровна прибежала быстро. Она запыхалась от быстрого шага, скинула телогрейку, вымыла руки, подошла к Вере.

— Ну, мать, показывай, что у тебя тут. Давно схватки? - деловито спросила она.

— Часа два, наверное, может, больше. Я терпела, не хотела Федю будить.

— Вот дурная, — старуха покачала головой.

Никифоровна ощупала живот, удовлетворённо хмыкнула.

— Всё правильно идёт. Таз широкий, ребёнок небольшой. К утру должна родить. Давай, дыши, как я учила.

Вера дышала. Кричать не кричала, только стонала сквозь зубы, вцепившись в руки Фёдора, который сидел рядом и был белее мела.

— Федь, ты бы вышел, — предложила Никифоровна. — Нечего тебе тут делать.

— Нет, — отрезал он. — Я с ней. Я ей нужен.

— Иди баню затопи лучше. Там нам с ней сподручнее будет.

Фёдор ушел. Через полчаса вернулся.

— Затопил, вот только там еще прохладно.

— Ничего, ничего, мы пока с Верой дойдём, и там теплее станет. Отнеси туда простыни да тряпки старые, — велела Никифоровна.

Он так и сделал. Потом они вдвоем аккуратно повели Веру в баню, подхватив ее под руки с двух сторон. Фёдор сидел в предбаннике и ждал, когда всё случится.

Под утро, когда за окном уже начало сереть, Вера собрала последние силы, тужилась изо всех сил, чувствуя, как тело разрывается от боли и напряжения.

— Давай, мать, ещё чуть-чуть! — приговаривала Никифоровна. — Головка уже показалась! Тужься, моя хорошая!

И вдруг раздался крик тонкий пронзительный, самый прекрасный звук на свете.

— Сын! — засмеялась Никифоровна. — Сын у тебя, Вера! Ух какой горластый!

Она подхватила крошечное, красное, сморщенное тельце, положила Вере на грудь. Та смотрела на него и плакала счастливыми благодарными слезами.

— Сёмушка, — шептала она. — Сыночек мой родился наконец-то. Счастье моё родное, долгожданное. Как же я тебе рада.

Фёдор сидел рядом, гладил её по голове и тоже плакал не стесняясь и не пряча слёз.

— Спасибо тебе, Верочка, — бормотал он. — Спасибо за сына, спасибо, моя родная.

Никифоровна суетилась вокруг, обмывала младенца, пеленала, приговаривала что-то своё, повитушье. А Вера всё смотрела и смотрела на сына на его крошечные пальчики, на сморщенное личико, на тёмный пушок на голове.

— Какой же ты красивый, — шептала она. — Самый красивый на свете мальчик.

Через час, когда всё успокоилось, Вера лежала чистая, переодетая, с сыном на руках. Фёдор сидел рядом, боясь дышать, и смотрел на это чудо.

— Сёмушка, — повторял он. — Сынок.

В дверь постучали. Фёдор открыл. На пороге стояла Алевтина с небольшим узлом.

— Примите, — сказала она, протягивая узел. — Я тут кое-чего собрала, что после моих целое осталось. Мне-то уже не понадобится, а вам на первое время сгодится.

Вера улыбнулась, поманила её рукой.

— Зайди, Аля. Посмотри на него.

Алевтина подошла, осторожно заглянула в свёрток, и вдруг глаза её наполнились слезами.

— Господи, — прошептала она. — Какой же он… Как будто мой, только светленький совсем, а у меня все тёмные.

— Твой тоже, наш общий, — тихо сказала Вера. — Ты же ему часть себя отдала, без тебя бы и его не было.

Алевтина кивнула, вытерла слёзы и вдруг радостно улыбнулась.

— Значит, у меня теперь тринадцатый есть, приёмный, крестник. Буду ходить, нянчиться.

— Приходи, я только рада буду, — разрешила Вера.

— Знаешь, у меня же тут ночью схватки начались, а я ведь не беременная. Так я сразу поняла, что ты рожаешь. Вскочила, стала по дому прибираться, а потом отпустило и так хорошо на душе стало.

А вечером, когда все разошлись, Вера лежала с сыном на руках и смотрела в окно. Там, за стеклом, догорал красный закат, и ей казалось, что это сам Бог малюет для её Сёмушки первый в его жизни закат.

— Сынок, ты будешь самым счастливым на свете. Я тебе обещаю, — прошептала она.

И маленький Семён, будто услышав, причмокнул во сне довольно губами. Ведь он знал, что всё теперь будет хорошо, что он дома, что его ждали, что его любят.

А в лесу, в своей избушке, сидел дед Степан, пил чай с мёдом и улыбался в бороду. Он знал, хоть и не видел, что всё получилось, что Вера родила, что мальчик жив и здоров, что ниточка, которую он сплёл тогда, в ту странную ночь, теперь навсегда связала две судьбы и две жизни.

В тот год не только Семён родился, но и началась такая смута в стране, что страшно жить становилось. Однако все беды стороной обходили деревню, словно жизнь здесь текла по своим каким-то правилам. Злые люди сюда не заходили, как будто и не было на карте такой деревни.

Годы шли, и деревня жила своей особенной жизнью. Словно невидимая стена отделяла её от того, что творилось в стране. Где-то гремела гражданская война, где-то красные бились с белыми, где-то горели усадьбы и умирали люди. А сюда, в эту глухую лесную деревню, беды доходили глухим эхом — слухами, редкими газетами, рассказами заезжих людей.

— Там такое творится, — качали головами мужики, возвращаясь с базара в уездном городишке. — Кровь рекой, брат на брата, сосед на соседа.

— Не может быть такого. Ведь у нас всё тихо, — не верили бабы.

— А у нас тихо. Словно Бог миловал, - соглашались с ними деревенские.

И правда, миновала деревню чаша сия. Ни красные сюда не доходили, ни белые. Леса стояли густые, дороги разбитые, зимой сугробы по пояс. Кому охота было сюда соваться, когда вокруг и без того хватало земель поближе да пожирнее?

Дед Степан изредка появлялся в деревне: то шкурки принесёт обменять, то за солью зайдёт, то просто посидеть на завалинке, погреться на солнышке, да поговорить. Люди к нему давно привыкли, не боялись, кто с бедой шёл, кто с советом, а кто и просто так — чаю попить, поговорить о жизни.

— Дед Степан, а правда, что ты с теми, кто не при делах? — спросил его однажды Фёдор.

Старик усмехнулся в бороду.

— Я, соколик, сам по себе, и с теми, и с другими, и ни с кем. Я при земле, при лесе, при людях, а власти приходят и уходят. Моё дело помогать, а не воевать.

Как-то чаевничали они с Никифоровной.

— Ну не всё же время ты деревню сможешь оберегать? — старуха глянула на него цепким взглядом.

— Покуда сила есть буду, а там уж как получится. Всё, что в моих силах сделаю, — ответил он.

Глава 14-15

Сноха

Вера очнулась под утро за столом. Потерла ладонями опухшие от слез глаза, встала со своего места и умылась ледяной водой.

— Вот, ну надо же, какие яркие воспоминания, словно вчера всё это было, — покачала она головой, смывая остатки ночи с лица. — Эх, мой сынок-сыночек, пусть тебя боженька оберегает.

Она коротко перекрестилась, поцеловала маленькую иконку и пошла корову доить. За окном только начинало светать. Розоватая полоска зари пробивалась сквозь мутное стекло, обещая ясный день. Вера накинула телогрейку, сунула ноги в галоши и вышла на крыльцо.

Воздух был свежий, утренний, с лёгкой горчинкой уходящей ночи. Где-то вдалеке перекликались петухи, сначала соседский, потом дальше, потом ещё и ещё, и вот уже вся деревня звенела от их разноголосого кукареканья. Из хлева послышалось жалобное мычание.

— Иду, иду, — пробормотала Вера, направляясь к хлеву.

Корова встретила её тихим мычанием, ткнулась влажным носом в ладонь. Вера погладила её по тёплой морде, приговаривая:

— Соскучилась, милая? Сейчас, сейчас, потерпи маленько. Накормлю, подою, и дальше заживём.

Она работала быстро, руки помнили каждое движение, даже когда голова была занята другим. А мысли сегодня упорно возвращались к прошлому.

— Глупая я была тогда, — шептала она, подставляя подойник. — Думала, самое страшное позади, думала, теперь только жить да радоваться. А жизнь проклятая, всегда новую беду припасёт.

Молоко тонко зажурчало о стенки подойника, заполняя хлев привычным звуком. Корова вздыхала, пережёвывая сено, и Вера постепенно успокаивалась. Работа всегда лечит, лучше всяких трав.

Когда она вернулась в избу, Фёдор уже проснулся, сидел за столом, наливал себе и ей чай из закопчённого чайника.

— Чего не спала? — спросил он, глядя на неё поверх кружки. — Всю ночь небось за столом просидела. Не бережёшь ты себя, Вера.

— Вспоминала, — коротко ответила она, ставя подойник на лавку. — Как сын у нас появился, беременность и роды.

Фёдор вздохнул, отставил кружку.

— Я тоже часто вспоминаю. Как теперь детки без отца будут?

— С Шурой они, не бросит она их. — Вера села напротив, пододвинула к себе кружку. — Она баба крепкая, и дед Степан рядом. Не пропадут. Да и мы их не бросим, свои же, кровиночки. Вон Ванька, как на тебя похожь.

— Дед Степан... — Фёдор покачал головой. — Сколько ж ему уже? Сто лет, поди? Али больше?

— Много, — улыбнулась Вера. — Да и какая разница. Он из тех, кто не стареет. Пока люди нуждаются, он жив. Так всегда было, так и будет.

Они помолчали, глядя друг на друга, за долгие годы научились понимать без слов. Сейчас в их взглядах читалась одна и та же мысль: что же будет дальше.

Она встала, надела фартук и принялась хлопотать по дому. Фёдор ушёл на работу. А Вера, оставшись одна, снова мысленно вернулась к тому, что не давало покоя всю ночь. Сёмушка... Сынок... Где он сейчас? Что с ним? Куда его забросят? Будут ли от него письма или нет? Хоть бы война эта проклятущая быстрей закончилась.

— Господи, сохрани его, сбереги, пожалуйста. Он же у нас один, вымоленный. Десять лет ждали. Не забирай, Господи. Прошу тебя.

За окном разгоралось утро. Солнце поднималось над лесом, золотя верхушки сосен. Жизнь продолжалась.

Вера стала чаще заглядывать к Шуре с ребятишками. Она даже сама себе не могла ответить, почему недолюбливала сноху. Вроде и хозяйкой Шура была хорошей, и внуков замечательных подарила, да и умная, и поговорить с ней интересно. А вот что-то в ней такое было, что порой необъяснимо пугало, отталкивало. И Вера никак не могла от этого неприятия избавиться. Было что-то в Шуре такое неуловимое, диковатое, что иногда легко промелькнёт и исчезнет.

И вроде бы всё хорошо, а внутри кошки скребут. Придёт Вера к Шуре, сядет за стол, чай попьёт, со внуками поиграет, сказки им расскажет, чему путному научит, а сама всё краем глаза за снохой наблюдает, словно ищет чего-то.

— Мама Вера, вы чего так смотрите? — спросила как-то Шура, поймав её взгляд. — Случилось что?

— Нет, нет, ничего, — замахала руками Вера. — Задумалась просто. Годы-то идут, старость не радость. Вот любуюсь на то, какая ты шустрая да бойкая.

Но Шура ей не поверила. Глаза у неё были цепкие. Она всё видела, всё понимала, но молчала, не лезла, уважала свекровь, даже если та её недолюбливала.

А Вера уходила домой и мучилась. Что же в этой Шуре такое, что её отталкивает? Вроде и добрая, и хозяйственная, и мужа любит, и детей нянчит, и к старикам уважительно относится, и не обижает никого. А вот есть что-то, какая-то глубина, в которую страшно заглянуть, как в омут.

Она вспомнила, как однажды дед пришёл к ним в деревню и за ручку вёл девочку лет пяти-шести. Как малышка дичилась всех и вся, жалась к нему. Дед Степан отвёл её к Никифоровне, а сам направился к главе деревни с просьбой построить дом.

— Смутные ты времена выбрал для возвращения в деревню, — покачал головой мужик.

— Не разрешишь что ли? — нахмурился Степан.

— Да нет, отчего же, — замахал руками глава. — Только ты сам посуди: земля-то вся поделена. Места пустые есть, но они либо у леса, где волки шастают, либо у болота. Куда ж ты с дитём малым?

Дед Степан тогда усмехнулся в бороду, поглядел на главу так, что тот попятился.

— Ты, Степан Тимофеевич, не серчай, — залебезил мужик. — Я ж не со зла. Хочешь, посоветуюсь с народом? Может, кто согласится землю уступить?

— Не надо, — отрезал дед. — У леса так у леса. Мне лес — дом родной. А волки… Мы с ними договоримся. То место, что мне нужно, точно никому не принадлежит.

И ушёл, даже не попрощавшись. А через неделю уже рубил избу на опушке, там, где лес подходил почти к самой деревне, и где когда-то, по слухам, стоял старый монастырь. Жители деревни помогали ему, каждый кто чем мог, никто равнодушным не остался. Общими силами быстро избу поставили.

Вера вспомнила, как впервые увидела ту девочку Шуру. Маленькая, худенькая, с огромными глазищами, в которых плескалась целая вселенная, с жёлто-зелёными зрачками. Она ни с кем не играла, ни к кому не бежала, только к деду и к лесу. А потом над ней взял шефство Сёмка, и через него она стала с другими детьми общаться.

«Дитё леса», — шептались бабы. «Подкидыш лесной». А кто-то даже поговаривал, что не человеческое это дитё, а лешачье или ещё кого из зверей. Вера тогда не верила, отмахивалась. А теперь…

Теперь она смотрела на уже взрослую Шуру и видела тот же взгляд, глубину, тайну, то, что дед Степан вложил в неё за годы жизни.

— Может, я просто завидую? — прошептала Вера, оставшись одна. — Завидую тому, что у неё есть то, чего у меня нет. Что она видит и знает то, что мне не дано?

Мысли путались, натыкались друг на друга. Вера пошла в огород, принялась полоть грядки — работа всегда помогала успокоиться. Земля пахла летом и зноем, теплом и жизнью. Где-то за забором заливались птицы, вдалеке мычала корова, перекликались петухи.

Жизнь шла своим чередом, и нужно было жить дальше, а не присматриваться к невестке и думать всякие глупости.

Через несколько дней пришло письмо с фронта, от Семёна. Вера разорвала конверт дрожащими руками, пробежала глазами скупые строчки: «Жив, здоров. В штабе. Скоро, видать, домой. Берегите себя. Сын ваш Семён».

Она заплакала, и впервые за последнее время на душе стало легко. Сын жив и обещал вернуться. А Шура — мать его детей, и значит, её семья. Принимать или нет — выбор невелик. Когда придётся выбирать между правдой и родством, она выберет родство.

Вера вытерла слёзы, перекрестилась на иконы и пошла к Шуре делить радость. Вместе оно всегда легче.

Вот оно и пришло

В конце августа Шура почувствовала неладное. В последние месяцы она и не следила за женскими днями, всё некогда было — война, заботы, дети, работа. А тут вдруг остановилась посреди двора с полным ведром воды и замерла, прислушалась к себе. Что-то было не так, что-то внутри изменилось.

Она поставила ведро на землю, присела на лавку у крыльца, положила руку на живот, и тут её будто молнией ударило.

— Не может быть, не сейчас, — прошептала она. — Только не сейчас.

В голове заметались мысли: когда это случилось? В последний раз с Семёном перед самой войной, в ту последнюю ночь, когда они сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Неужели тогда? Неужели получилось? А может, и раньше все произошло.

Она сидела, бледная, и не замечала, как из дома вышла Нюша, подошла, прижалась к коленям.

— Маманя, ты чего? Мама, тебе плохо? - Нюша с тревогой вглядывалась в лицо матери.

— Нет, доченька, — Шура погладила её по голове. — Всё хорошо, так показалось.

Но внутри всё дрожало. Она помнила, что дед Степан говорил ей тогда, по весне, когда показывал страшное видение. «Третьего не рожай. Погубит он всех». Ничего из памяти не стерлось, а теперь это случилось.

Весь день она ходила сама не своя. Ванька несколько раз переспрашивал про дела по дому, Нюша капризничала, корова мычала, требуя внимания, а Шура делала всё механически, не включаясь и ничего не чувствуя.

Вечером, уложив детей, она вышла на крыльцо. Села на ту самую лавку, где сидела с Семёном в последнюю ночь. Где он обнимал её, где они шептались, глядя на звёзды.

Звёзды теперь были те же, а Семёна не было.

— Что же мне делать, Господи? — прошептала она. — Как быть? Дед сказал нельзя, а оно уже там внутри, живое.

Она сидела долго, пока совсем не стемнело. А потом встала, решительно вошла в дом, зажгла свечу и достала из сундука тот самый узелок с травами, что дал ей дед, горькие травы, о которых он сказал: «Если природа тебя подведёт — знаешь, что делать».

Шура развернула тряпицу, понюхала сухие стебельки, пахло полынью, горечью, смертью.

— Нет, не могу, — сказала она вдруг громко.

Она завернула травы обратно, сунула узелок на самое дно сундука, под старые тряпки, захлопнула крышку. Шура легла, но долго не могла уснуть. Ворочалась, прислушивалась к себе, к этому крошечному комочку жизни, который уже пустил корни в её теле. И чем больше она думала, тем твёрже становилось её решение.

Утром она встала чуть свет, оделась и пошла в лес к деду Степану. Она шла быстро, решительно, не замечая ни росистой травы, ни холодного утреннего воздуха. Шура долго бродила по лесу, но так и не смогла выйти к избушке деда Степана.

— Ничего он тебе не посоветует, — покачала она головой, возвращаясь обратно в деревню. — Он уже сказал своё слово, а решать только мне самой. Взять грех на душу из-за одного не рождённого ребёнка или обречь на погибель всех. И вроде все так ясно и просто, но как же тяжко и погано на душе.

Она вышла из леса и направилась к своему дому. По дороге встретила Веру.

— Шура, ты чего такая? С дедом Степаном чего случилось? — с тревогой спросила свекровь, вглядываясь в лицо невестки.

Шура вздрогнула, подняла глаза. Вера стояла перед ней с корзинкой грибов, в платке, съехавшем набок, и смотрела встревоженно.

— Да нет, мама Вера, всё хорошо, — попыталась улыбнуться Шура. — Просто устала, сама знаешь, дети, хозяйство там, да еще и спала плохо.

Вера прищурилась. Она прожила жизнь, она видела людей насквозь и видела, когда врали или что-то скрывали.

— Ты мне зубы не заговаривай, — сказала она сурово. — Я же вижу, что не в усталости дело. Случилось что? Семён? Письмо? Что молчишь?

Шура закусила губу, хотела отмахнуться, уйти, но ноги словно приросли к земле. А Вера стояла перед ней, простая, земная, тяжёлая, и в глазах её была тревога и забота.

— Мама Вера, — выдохнула она вдруг, и голос её дрогнул. — Я кажется, опять.

Вера сначала не поняла, смотрела на Шуру, хмурилась, а потом до неё дошло.

— Опять? — переспросила она глухо. — Ты это… ну, того? Ребёнком?

Шура кивнула, опустив глаза. Вера долго молчала. Потом села прямо на траву у обочины, прямо в пыль, и уставилась в одну точку.

— Господи, — прошептала она. — Какое ж тебе дело, Господи, до нас, грешных? Война, голод, мужики на фронте, бабы одни с дитями, а тут ещё и это…

Она подняла глаза на Шуру.

— Семён знает?

— Откуда? — Шура горько усмехнулась. — Ему письма месяцами идут. Да и не до того ему там.

— А дед твой?

Шура отвела взгляд.

— Шла я к нему. Не нашла. Лес не пустил. Видно, не хочет он меня видеть. Или знает уже всё и не хочет мешать, - вздохнула она.

Вера крякнула, поднялась тяжело, отряхнула пыльный подол.

— Ну, пойдём в дом, — сказала она просто. — Не на дороге же обсуждать такое.

Они пошли молча. Вера думала о своём, Шура — о своём. Но в этом молчании было что-то общее, что-то, что объединяло их сильнее, чем все прошлые обиды и недомолвки.

Дома Вера поставила чайник, достала из корзинки пирожки, налила чая. Шура сидела за столом, теребя край полотенца, и не знала, с чего начать.

— Ты ешь, — велела Вера, пододвигая к ней пирожок.

— Я же знаю, вы меня не очень.

Вера долго молчала. Потом сказала:

— Дура я была, всю жизнь дурой была. Думала, что если человек не такой, как я, значит, чужой. А жизнь она, проклятая, показала, что свои — это те, кто рядом, когда беда, и кто внуков твоих растит, и кто сына твоего любит. Остальное — трын-трава.

Она села напротив, взяла Шуру за руку.

— Ты мать и я мать, у нас одна забота — чтобы дети живы были.

Шура подняла на неё глаза, в них стояли слёзы. Она рассказала про то самое видение, которое показал ей дед.

— И я теперь не знаю, что делать. Ведь враг он вот, он почти рядом. И беременность эта. А вдруг сбудется? Я же себя на том свете не прощу, что всех сгубила.

Шура молчала, кусая губы. А потом подняла на свекровь мокрые красные глаза полные такого отчаяния, что у Веры сердце зашлось.

— Я не могу выбирать, мама Вера. Понимаете? Не могу выбирать, кого убить — этого, кто уже тут, или тех, кто уже есть, Ваньку, Нюшку, себя и его.

— Получается, что он всё равно помрёт? — спросила Вера, покачивая головой. — Сейчас или потом? Но всё равно ему на роду написана ранняя смерть, вот только он с собой вас ещё заберёт, а тут все вы выживете, а ещё у тебя силы будут всех спасти.

Шура на неё смотрела и не знала, что ей ответить.

— Не знаю я, мама Вера, — прошептала она наконец. — Не знаю. Дед никогда не ошибался, ни разу. Если он сказал — значит, так и есть, значит, этот ребёнок — смерть для всех нас.

Вера молчала. Она смотрела на молодую красивую Шуру.

— А если не рожать? — спросила Вера глухо. — Травы эти помогут?

Шура вздрогнула.

— Помогут, — выдохнула она. — Дед сказал — помогут. Только как я потом с этим жить буду? Как Семёну в глаза посмотрю?

— А если все погибнут? — Вера смотрела ей прямо в глаза. — Если то видение сбудется? Если Ванька… если Нюша…

Она не договорила, горло перехватило. В кухне стало тихо. Только ходики тикали на стене, отсчитывая секунды, минуты, часы той страшной жизни, в которой не было правильных ответов.

— Я не знаю, Шура, — сказала Вера наконец. — Я ничего не знаю. Я только знаю, что война — это голод, это холод, это смерть. Я знаю, что бабы мрут в родах, когда есть нечего и сил нет. Я знаю, что лишний рот — это возможная смерть для тех, кто уже есть.

Она встала, подошла к окну. Там, во дворе, Ванька что-то мастерил из палок, Нюша крутилась рядом.

— Глянь на них, — кивнула она. — Живые пока, сытые, счастливые, ещё горя не познали. Ты их каждый день кормишь, моешь, любишь. А если ты в родах умрёшь? Кто их растить будет? Я? Я старая, мне недолго осталось. Фёдор? Он мужик, он с ними не справится. Дед? Он в лесу, и он тоже старый, старше нас с Федей.

Шура закрыла лицо руками.

— Не надо, мама Вера, — прошептала она.

— Надо, — жестко сказала Вера. — Ты не девочка, ты мать. Ты должна думать не о том, как тебе потом смотреть в глаза, а о том, как сохранить тех, кто уже есть. Это твой долг, самый главный. Глаза и отвести можно, и смотреть на тех, кого ты спасешь

Она вернулась к столу, села напротив.

— Я не знаю, что правильно. Бог бы знал, да он молчит. Дед знал, да он тебя не пустил к себе. Значит, решать тебе. Только решать надо сейчас, пока не поздно. Пока ты ещё можешь ходить, пока силы есть. Пока тепло, пока есть возможность восстановиться.

Шура подняла на неё красные опухшие глаза.

— Вы правда считаете, что я должна избавиться от него?

Вера долго молчала, потом сказала тихо:

— Я считаю, что ты должна выжить, и дети твои должны выжить. А как — не мне решать. Это твой грех или твой подвиг. Я только поддержу, что бы ты ни выбрала.

Она встала, надела платок.

— Я пойду, ты думай, а завтра скажешь. Если надо будет — помогу, чем смогу.

Она вышла, прикрыв за собой дверь. Шура осталась одна. Сидела за столом, смотрела в тёмный угол, где стоял сундук с горькими травами, и не знала, что делать.

Глава 16-17

Терзания

Перед сном Шура перебрала кучу вариантов. Она же теперь знает, как всё случится, значит, у неё есть шанс этого избежать. Это она про подземный ход не знала и схрон не делала, а теперь у неё есть запасной выход.

— Утро вечера мудренее, — подумала Шура и постепенно провалилась в сон.

Снилось ей, как она рожала третьего в бане, как помогала ей Никифоровна, как напуганы были дети. Во сне же видела, как немцы подожгли их хату, пока она рожала, и как они бежали вместе с детьми по лесу, ибо путь в лаз был отрезан. Как старая повитуха пыталась остановить солдат, а они её просто зарезали. Видела, как Ванька тащил за руку испуганную Нюшу, как они все вчетвером — она с младенцем на руках, Ванька и Нюша — бежали по лесу, проваливаясь в сугробы, а сзади слышалась чужая речь и лай собак.

И вдруг сон изменился. Она увидела себя со стороны: она бежит, прижимая к груди младенца, Ванька сзади спотыкается, падает, она оборачивается, хочет броситься к нему, но ноги не слушаются, а в руках кричащий беспомощный комок, который не даёт ей двигаться быстро. Дикая слабость после родов, голова кружится, а ноги еле передвигаются. Немцы всё ближе, Ванька в снегу, Нюша испуганно замерла…

— Нет! — закричала Шура и проснулась.

Сердце бешено колотилось в груди, рубашка, мокрая от пота, прилипла к телу. В избе было темно, только лампадка теплилась перед иконами. Дети спали на печке, их дыхание было ровным и спокойным.

Шура села, обхватила голову руками. Сон был почти такой же, как тогда, у деда. Только теперь она видела не просто картинку со стороны, а себя, пытающуюся спасти детей и не могущую этого сделать из-за младенца.

Она встала с кровати, подошла к окну. За стеклом было темно, только месяц светил сквозь редкие облака.

— Вот тебе и ответы на все вопросы. Что если роды начнутся не вовремя? Если немцы придут именно в тот день, когда я буду беспомощна? И этот ребёнок всё равно станет причиной нашей смерти, даже несмотря на все мои приготовления?

Как много было этих «если», мысли метались, как птицы в клетке. Она вспомнила слова Веры: «Лишний рот — это возможная смерть для тех, кто уже есть», вспомнила деда: «Погубит он всех».

Шура смахнула с лица накатившую слезу, подошла к сундуку и откинула крышку. Долго смотрела на тряпицу с травами. Потом очень медленно, взяла её в руки.

— Прости меня, маленький. Если бы был другой выход… — прошептала она.

Затем развернула тряпицу, взяла щепотку сухих стебельков. От них пахнуло горько и терпко. И в этот момент на печке завозилась Нюша, что-то пробормотала во сне, позвала: «Мама… мама, где ты?» Шура вздрогнула от звука, отдёрнула руку. Травы посыпались на пол, рассыпались по половицам.

— Здесь я, доченька, здесь, — ответила она, задвигая сундук. — Спи, родная, я тут.

Она подошла к печке, погладила Нюшу по голове, поправила одеяло. Постояла рядом, прислушиваясь к дыханию детей. А потом вернулась к рассыпанным травам, собрала их дрожащими руками, завернула обратно в тряпицу и сунула на место. Захлопнула крышку сундука. Труху аккуратно смела в угол, чтобы и следов не осталось.

Шура легла в постель, свернулась калачиком и долго смотрела в темноту. Под утро, когда за окном начало сереть, она встала и побрела топить печь. Затем достала травы из сундука, вскипятила воду на печке и заварила их.

Она стояла у печи, глядя, как тёмный настой закручивается в кружке. Руки не дрожали, мыслей никаких не было, только холодная пустота в груди и понимание, что выбора нет.

— Мама, — раздалось с печки. Ванька свесил голову, смотрел сонными глазами. — Ты чего так рано?

— Корова, сынок. Спи давай.

Он нырнул обратно под одеяло. Шура поднесла кружку к губам, выпила всё залпом. Горько и противно до тошноты. Она поставила кружку на стол, вытерла рот рукой и пошла во двор доить корову. Работа и хозяйство не ждали.

Не успела она дойти до сарая, как её вырвало, а потом ещё раз. Она попила ту воду, что несла корове, в ней же и умылась и, покачиваясь, побрела в коровник.

— Я потом ещё заварю, — решила она.

За раннее утро она выпила несколько кружек отвара, и каждый раз организм отторгал отраву.

Чуть позже утром пришла Вера. Молча села за стол и смотрела, как Шура управляется по хозяйству.

— Ну? — спросила она наконец.

— Не принимает тело отвар, сразу выворачивает, ничего не могу поделать, — тяжело ответила Шура, не оборачиваясь.

— Надо баню топить, — задумчиво проговорила Вера.

— Да сколько раз уже после Семки баню топили! А он там сидит, как приклеенный! Ничего его не берёт! — в сердцах крикнула Шура.

— Не кричи, не пугай детей, — нахмурилась Вера. — Я к повитухе схожу, её спрошу, чего ещё сделать можно. Может, она поможет. Она старая много чего в своей жизни повидала, многим помогла.

— Мама Вера, опять мне тот кошмар приснился, — со слезами в глазах сказала Шура. — Только там ещё и наша Никифоровна погибнет, а не только мы. В день родов всё это случится. И наши хаты немцы спалят.

Вера слушала молча, и с каждым словом лицо её становилось всё суровее.

— Значит, было не просто видение, — сказала она наконец. — Все значит дед тебе не просто так показывал. Он на дату указывал, день, когда всё случится.

Шура кивнула, вытирая слёзы рукавом.

— Я не могу этот день высчитать, не знаю. В видениях вроде зима, а может, и март. Снег лежит ещё, мороз и холодно. Примерно в это время.

Вера подошла к окну, посмотрела на улицу. Там, за изгородью, копошились куры, где-то мычала корова, жизнь шла своим чередом. А здесь, в этой избе, две женщины решали вопрос жизни и смерти.

— Значит, так, — сказала Вера, поворачиваясь. — Баню топить будем сегодня. И не рассказывай мне, сколько раз ты её топила. Будем пробовать до тех, пока не получится. Потому что если этот ребёнок останется, вы все погибнете в один день, и Никифоровна с вами, и я, может быть, если рядом окажусь.

— А если не получится? — глухо спросила Шура. — Если тело не принимает?

— Значит, будем пробовать другое. Я к Никифоровне схожу, она бабка опытная, всякое видала. Может, травы другие есть, покрепче, или ещё что.

Вера накинула платок.

— Ты пока детей займи. Ваньку с Нюшкой к Алевтине отведи, а сама в баню готовься. Я скоро вернусь.

Она вышла. Шура осталась одна, посмотрела на свои руки, на живот, который пока ещё не выдавал её тайны и пошла собирать детей.

— Ваня, Нюша, — позвала она. — Одевайтесь. К тётке Алевтине пойдёте, с внуками её поиграете. Она вас пирожками угостит.

— А ты, мама? — спросила Нюша.

— А я позже приду, у меня дела еще есть.

Дети послушно засобирались. А Шура смотрела на них и думала: «Лишь бы они живы были. Лишь бы этот день никогда не наступил, лишь бы всё получилось».

Она отвела их к Алевтине, которая, увидев Шуру, сразу поняла — дело не в помощи по хозяйству.

— Тётя Аля, с ребятней посидите, пожалуйста, — попросила Шура. — Надолго, может, до вечера, может, до завтра. Мама Вера мне будет помогать.

Алевтина кивнула, обняла детей, увела в дом. А Шура вернулась к себе, растопила баню и стала ждать Веру. Свекровь пришла не одна, с ней была Никифоровна.

— Ну, показывай, мать, что у тебя, — сказала повитуха, входя в баню. — Слышала я про твои беды.

Шура опустилась на лавку, закрыла лицо руками и заплакала.

— Слезами горю не поможешь, — покачала головой старуха. — Ты не плачь, голубка, ни ты первая, ни ты последняя, такая уж наша бабья доля.

— Ладно, — сказала Шура, вытирая тыльной стороной руки щёки. — Что делать надо?

Никифоровна деловито осмотрела баню, попросила воды, трав и чистых тряпок.

— Делать будем вот что, — сказала она. — Сначала попарим тебя как следует, чтобы тело размягчилось. Потом отвар выпьешь, но не тот, что дед дал, а мой, особый. Он мягче действует, но вернее, и потом будем ждать, когда все случится.

— Ждать? — не поняла Шура.

— А ты думала, всё быстро? — усмехнулась Никифоровна. — Организм не дурак, он за жизнь держится. Твоя задача — помочь ему отпустить. А для этого надо время.

Вера всё это время стояла в стороне, молчала, а потом вдруг сказала:

— Я с тобой, Шура, всё время буду рядом, что бы ни случилось, я помогу и поддержу.

Шура посмотрела на неё и тяжело вздохнула.

Чуть не уморили

Время растянулось, и день стал бесконечным. Шура парилась и пила отвар, и снова парилась. Она то сидела на верхней лавке, то сползала вниз. Никифоровна прошлась по ней веником, что-то бормоча себе под нос. Голова кругом шла от пара, жары и дыма. Вера сначала сидела с ними, а потом не выдержала и вышла на улицу подышать воздухами.

И снова Шура пила отвар, но ничего не происходило. А потом свет померк перед ее глазами, и она потеряла сознание.

Никифоровна первая заметила, что Шура обмякла. Подхватила, не дала упасть с лавки, крикнула в приоткрытую дверь:

— Вера, иди сюда! Живо!

Вера влетела в баню, закашлялась от горячего пара, но сразу бросилась к Шуре. Вдвоём они спустили её с верхней лавки, уложили на пол, где было чуть прохладнее. Никифоровна намочила холодной водой тряпицу, приложила ко лбу, похлопала по щекам.

— Шура! Шура, очнись! — Вера трясла её за плечи. — Не смей! Слышишь? Не смей!

Шура не открывала глаза. Лицо её было бледным, почти белым, дыхание — поверхностным и редким.

— Что с ней? — Вера подняла на Никифоровну испуганные глаза. — Что случилось?

— Перегрелась, — старуха щупала пульс, хмурилась. — И отвар видно, слишком много для неё. Организм не выдерживает.

— Она умрёт? — выдохнула Вера.

Никифоровна молчала долго, очень долго. Потом покачала головой:

— Не знаю. Всё в руках Божьих. И её самой. Если захочет жить — выкарабкается. Если нет…

Она не договорила. Вера прижала Шуру к себе, зашептала:

— Ты слышишь меня, дочка? Ты не смей. Ты мать. У тебя дети. Ты им нужна. Слышишь? Ванька, Нюша… они без тебя пропадут. И Семён вернётся, а тебя нет. Ты это хочешь? Хочешь, чтобы он на могилу твою пришёл?

Шура не отвечала. Но Вере показалось, или веки её дрогнули?

— Давай, милая, давай, — продолжала она. — Ты сильная, ты дедова внучка, ты лесная, ты всё можешь. Очнись.

Никифоровна суетилась вокруг, растирала Шуре руки, ноги, лила холодную воду на грудь. Время тянулось бесконечно долго.

В себя Шура пришла от того, что кто-то хлестал её по щекам. Открыла глаза — над ней склонилась Никифоровна, лицо красное встревоженное.

— Очнулась? — старуха облегчённо выдохнула. — Ну, слава тебе Господи. Напугала ты нас, мать. Вон Верка аж побелела вся, того гляди сама в обморок рухнет. И у меня сердце болеть начало, думаю, ну все уморила, голубку.

Шура попыталась сесть, но руки подкосились, и она снова упала на лавку. Внизу живота тянуло не так, как раньше, а по-другому, тяжело, горячо, будто камень привязали.

— Ничего не вышло, — прошептала она. — Опять не вышло.

Никифоровна присела рядом, вытерла пот с лица.

— Погоди, мать, рано говорить. Организм сдаваться начал. Ты сознание потеряла — это знак. Теперь главное не мешать ему. Лежи тихо. Мы сейчас вместе тебя в избу отведём. Там дальше видно будет. Может, все обойдется.

— А если опять? — Шура смотрела на неё мутными глазами. — Если опять ничего?

— Значит, будем думать дальше, — жёстко ответила старуха. — Я таких, как ты, много перевидала. Которые сдавались — те пропадали. А которые зубами за жизнь держались — те выживали, и детей своих вытаскивали. Ты поняла меня?

Шура кивнула, хотя сил не было даже на это. Вера вдвоём с Никифоровной подхватили её под руки, и повели в избу. Ноги не слушались, подкашивались, но Шура стиснула зубы и шла. Потому что от этого все зависит, нельзя иначе.

В избе её уложили на кровать, укрыли одеялом. Никифоровна напоила ещё каким-то тёплым отваром, пахнущим мятой и ещё медом.

— Это для сил, — пояснила она. — Пей, не бойся, не отрава.

Шура пила послушно, хотя в горле першило, а в животе ещё сильней тянуло и ныло. Вера сидела рядом, молчала, только гладила её по руке, а Никифоровна хлопотала по избе, собирала свои травы, прибиралась, что-то шептала себе под нос.

— Я пойду, — сказала она, наконец. — Ты, мать, лежи. Если что — сразу шли кого, я приду. И это… — она помялась у порога, — ты не думай, что всё зря. Иногда природа своё берёт не сразу. Может, к утру легче станет.

Она ушла. Вера вздохнула, поправила одеяло.

— Спи, Шура, я посижу рядом.

— Дети… — прошептала Шура. — У Алевтины…

— Ничего с твоими детьми не случится, все хорошо будет. Я потом схожу к Але и заберу. Спи.

Шура закрыла глаза. В теле была тяжесть, в голове туман, но где-то глубоко, в самой глубине, теплилась маленькая надежда. Может, получится, может, обойдётся, может, все будут живы. Она провалилась в сон без сновидений.

После той бани Шуру лихорадило еще несколько дней. Несколько дней она металась в жару, то проваливаясь в забытьё, то приходя в себя на короткое время. Вера почти не отходила от неё — поила отварами, меняла мокрые от пота и крови простыни, вытирала лицо холодной водой.

— Держись, дочка, ты сильная, ты справишься, — шептала она.

Никифоровна приходила каждый день, щупала лоб, слушала пульс, качала головой.

— Организм борется, — говорила она. — Это хорошо. Значит, не сдаётся. Давай ещё отвару.

Шура пила послушно, глотала горькие настои, хотя каждое движение давалось с трудом. В голове мутилось, а тело ломило. Она надеялась, что все обойдется, и все её мучения не зря.

Алевтина привела Ваньку и Нюшу показать, что с ними всё в порядке. Испуганные и притихшие дети стояли у кровать и смотрели на мать большими глазами.

— Мама, ты выздоравливай, мы тебя любим и ждем, — прошептала Нюша.

Шура с трудом улыбнулась, протянула руку, погладила дочку по голове.

— Я скоро, встану, не переживай, захворала я тут немножечко, но вылечусь, уже легче стало, — прошептала она. — Вы только слушайтесь тётю Алю и бабушку с дедушкой.

Ванька молча кивнул, погладил ее по руке.

На третий день все вышло, а на четвёртый день жар спал. Шура открыла глаза и впервые за долгое время почувствовала, что может дышать полной грудью. В теле была тягучая слабость, которая приходит после выздоровления.

— Вера, — позвала она. — Мама Вера…

Вера, дремавшая на лавке, встрепенулась, подскочила к кровати.

— Что? Что такое? Плохо?

— Нет, — Шура улыбнулась. — Хорошо. Кажется всё позади.

Вера всмотрелась в её лицо, потом перевела взгляд ниже, на живот. Помолчала, потом спросила тихо:

— Чувствуешь?

Шура прислушалась к себе. Внизу живота было пусто, как будто ничего и не было.

— Нет, ничего не чувствую, не болит ничего и не тянет, — сказала она.

Вера кивнула, перекрестилась на иконы.

— Слава тебе, Господи. Значит все вышло.

Шура закрыла глаза. На душе было странно и легко, и горько одновременно. Легко оттого, что опасность миновала, а горько оттого, что пришлось заплатить такую цену.

— Я хочу увидеть детей, — сказала она. — Приведи их, мама Вера, пожалуйста.

Свекровь кивнула, накинула платок и вышла. А Шура лежала, смотрела в потолок и думала о том, что жизнь жестокая штука. Иногда, чтобы спасти одних, приходится жертвовать другими, даже если эти другие твоя собственная кровь.

— Прости, если сможешь, но так будет лучше для всех, — прошептала она в пустоту.

За окном светило солнце, где-то пели птицы и жизнь продолжалась.

Глава 18-19

Жизнь продолжается

Как только Шуре стало полегче, так она сразу стала вставать.

— Дочка, ты чего, лежи, — пыталась уложить ее в постель Вера.

— Ох, мама Вера, в колхозе и так рук не хватает, ещё и я разлеживаться буду, — Шура сразу принялась за домашнюю работу.

— Я молоко и за тебя, и за себя сдавала. Нам норму повысили, — покачала головой свекровь. — И по мясу, и по молоку, и по яйцам. Там уже и по картошке сказали, сколько кто должен сдать. Федьку совсем не вижу, в полях пропадает с самого раннего утра и до поздней ночи, а то на стане ночует с другими. И трактора почти все забрали, оставили только старые да поломанные. Ты-то учительница, особо не надо переживать.

— Учительница-то учительница, а всё то же самое, как и для всех, — вздохнула Шура.

Вера только рукой махнула.

— Эх, Шура, Шура. Ты бы себя поберегла, слаба ещё, после такого-то, сколько крови потеряла. А ну как надорвёшься? Кто тогда твоих детей подымет?

Шура остановилась посреди кухни, посмотрела на свекровь долгим взглядом.

— Мама Вера, — сказала она спокойно, — если я сейчас лягу и буду лежать, нас сожрут эти нормы. Вы же сами говорите на все повысили. А у меня корова, куры, огород, и двое детей, и муж на фронте. Кто это всё делать будет, если не я?

Вера вздохнула, опустилась на лавку.

— Да знаю я, знаю. Сама всю жизнь так живу, лямку тяну. Только жалко мне тебя, Шура, молодая ещё, а уже столько на плечи навалилось. Но если тебя не станет, то и делать будет некому, и дети твои сиротами останутся.

— Не болтай ерунды, ничего не случится, — Шура подошла, налила себе кружку воды, выпила залпом. — Не мы первые, не мы последние. Бабы наши и не такое выдюживали. Выдюжим и мы.

Она надела фартук, собралась было идти во двор, но у двери остановилась, обернулась.

— Мама Вера, а вы сами-то как? Фёдор совсем дома не бывает?

Вера махнула рукой.

— Да что Фёдор. Приходит затемно, падает замертво. С утра чуть свет — опять в поле. Я уж и не помню, когда мы с ним разговаривали по-человечески. Всё некогда, всё работа. А война, говорят, всё никак не кончится.

Шура вернулась, села рядом.

— Тяжело вам, — сказала она. — Одной-то.

— А я не одна, — Вера посмотрела на неё. — Ты вот рядом, внуки, соседи. Это и есть жизнь, Шура. Ради вас и живём.

Они посидели молча, каждая думала о своём. Потом Шура поднялась.

— Ладно, пойду корову попроведаю, а завтра в колхоз выйду, нечего отсиживаться.

Вера кивнула, поднялась следом.

— Шура, корову я сама пока доить буду. Нечего тебе лишний раз после такого надрываться. Слаба ты ещё, побереги себя. Я о вас заботиться буду. Столько крови потеряла.

Шура хотела возразить, но Вера остановила её властным жестом:

— Сидеть. Я сказала — сидеть. Успеешь ещё наработаться. Дай организму оклематься. Не для себя стараюсь — для внуков. Ты им нужна живая и здоровая, а не доходяга.

Шура опустилась на лавку, чувствуя, как против воли по телу разливается слабость. Спорить с Верой, когда та говорила таким тоном, было бесполезно.

— Ладно, — сдалась она. — Только если что, я сразу.

— Если что — сразу позову, — перебила Вера. — А пока сиди, детей учи, сказки им рассказывай. Они по тебе соскучились.

Она накинула платок и вышла во двор. Шура осталась одна в тихой избе. Слышно было, как где-то вдалеке перекликаются петухи, перебрехиваются собаки, щебечет какая-то птаха, как в деревьях шумит ветер.

Ванька и Нюша возились на печке, шептались о чём-то своём. Потом Ванька свесил голову вниз:

— Маманя, а бабушка Вера говорит, ты болеешь. А чем ты болеешь?

— Так, сынок, — Шура улыбнулась. — Женские дела. Вырастешь — поймёшь.

— Я и так уже большой, — насупился Ванька.

— Большой, — согласилась Шура. — Тогда слезай, помоги мне лучше крупу на кашу перебрать. Вместе веселее.

— Ты только не болей так больше? Хорошо? — попросил мальчишка.

— Я постараюсь, — кивнула она.

Ванька спрыгнул с печки, подошёл к матери, сел рядом. Нюша сползла следом, прижалась с другого бока. И сидели они втроём, тесно прижавшись друг к другу, и перебирали крупу, и Шура рассказывала им старую сказку про Ивана-царевича и серого волка, которую сама в детстве слышала от деда Степана. Сказка кончилась, дети притихли, пригрелись. Шура залила крупу водой и поставила в печку.

Вошла Вера с полным подойником, глянула на них, улыбнулась. Она поставила молоко, подошла, села рядом. Помолчала, потом сказала:

— Хорошие у тебя дети, Шура. Семён счастливый, что ты у него есть.

Шура подняла глаза на свекровь. Впервые за долгие годы она видела в её взгляде не холодок, не настороженность, а тепло, настоящее, материнское тепло.

— Спасибо, мама Вера, — проговорила она.

— Не за что, дочка. Не за что. Напужала ты нас, конечно, сильно. Но хорошо, что всё уже позади. Я же чего только не передумала за эти дни. Но благо всё обошлось. Вот только я теперь за деда беспокоюсь. За неделю ни разу не появился. Обычно раз в неделю-две приходит, а тут нет его. Не случилось ли у него чего.

Шура вздрогнула, подняла глаза на свекровь.

— Как не появлялся? — переспросила она. — Вы его видели после того… после всего? Он разве не приходил, пока я тут в бреду валялась?

Вера покачала головой.

— Нет, не видела. И не слышала про него ничего. Обычно он хоть на день-два, а появлялся. То молока попросит, то шкурки принесёт обменять. А тут — тишина. Я уж и к Никифоровне заходила, спрашивала. Она говорит — не заходил к ней, не звал. И к другим тоже не заглядывал.

Шура почувствовала, как внутри всё похолодело. Дед никогда не пропадал надолго. Даже зимой, когда сугробы по пояс, он находил способ прийти в деревню. А тут — конец лета, тепло ещё, а его нет.

— Может, заболел? Хотя я ни разу не видела, чтобы он болел, — предположила она. — Или в лесу что случилось? Может, куда на охоту подался далече.

— Всякое может быть, — вздохнула Вера. — Лес — он лес и есть. И зверь дикий, и дерево упасть может, и вода в болоте. Да и годы уж не молодые.

Они помолчали, каждая думала о своём. Ванька, прислушиваясь к разговору взрослых, насторожился:

— Бабушка, а дедушка Степан пропал? Надо его искать! Я пойду!

— Сиди, — строго сказала Шура. — Не твоего ума дело. В лес один не суйся.

Ванька насупился, но спорить не посмел. Он уже знал: если мама сказала таким голосом — лучше не перечить.

Нюша, ничего не понимая, теребила Шуру за рукав:

— Мама, а дедушка где? Он придёт? Он обещал мне свистульку сделать.

— Придёт, доченька, — Шура погладила её по голове. — Обязательно придёт.

Вера поднялась, поправила платок.

— Ладно, — сказала она решительно. — Завтра схожу к нему. Проведаю. Хоть и дел по дому много, но без деда нам никак. Он хоть и старый, а опора.

— Я с вами, — кивнула Шура.

— Не сдурела ли ты? — Вера всплеснула руками. — Тебе лежать надо!

— Мама Вера, — Шура посмотрела ей прямо в глаза, — если с дедом что случилось, я себе не прощу, что дома сидела. Я быстро, только дойти и посмотреть. Вы же знаете, я по лесу ходить умею, не заблужусь.

Вера долго смотрела на неё, потом махнула рукой.

— Ох, упрямая! Вся в деда. Ладно, уговорила. Только завтра с утра пойдём, пока солнце не высоко. И если что — сразу назад. Поняла?

— Поняла, — кивнула Шура.

Ночь прошла тревожно. Шура ворочалась, прислушивалась к каждому шороху. Ей казалось, что где-то в лесу, в своей избушке, дед Степан зовёт её, или не зовёт, а просто ждёт, может, помощи, а может, ещё чего худого случилось.

Утром, чуть свет, они собрались со свекровью. Та наказала Ваньке смотреть за сестрой и никуда не выходить со двора. Мальчишка кивнул серьёзно, как взрослый.

— Мы быстро, — пообещала Шура. — К обеду вернёмся.

Запасаться надо

Они шли по лесу, тихо переговариваясь между собой.

— Шурка, неужто война долгой будет? — задумчиво спросила Вера.

— Да кто же его знает? — пожала плечами сноха. — Но судя по моим видениям, до весны точно будет.

— Если до весны, то мы как-нибудь справимся.

— Может и справимся, — эхом отозвалась Шура, но в голосе её не было уверенности. Она знала больше, чем говорила. Видения деда показывали ей не просто зиму, а глубокий снег, лютый холод, целую орду солдат, идущую через их лес.

Но зачем пугать Веру раньше времени? Та и так натерпелась за эти дни.

— Ты иди, мама Вера, осторожно, — Шура показала на поваленное дерево. — Здесь корни, споткнёшься.

— Да уж не слепая, — проворчала Вера, но послушно обошла опасное место. — Ты лучше скажи, далеко ещё?

— Почти пришли. Вон за тем оврагом поляна, а там и избушка.

Они спустились в овраг, перебрались через ручей по скользким камням. Вера охнула, чуть не поскользнувшись, Шура вовремя подхватила её под руку.

— Спасибо, дочка, — выдохнула свекровь. — Ноги уже не те, что в молодости. Всё по дому, по дому, а по лесу ходить разучилась.

— Ничего, мы не спешим, — улыбнулась Шура.

Вдруг где-то сбоку затрещали кусты. Вера вскрикнула. Шура схватила с земли какую-то корягу.

— Вы чего, бабоньки, шумите? Все зверьё распугали, — из кустов вышел дед Степан с корзинкой в руках и с большим коробом за плечами.

Вера всплеснула руками:

— Ох, дед Степан, напугал-то как! А мы тут идём, тебя ищем, думаем, не случилось ли чего. Вторую неделю в деревне не показываешься!

Дед Степан усмехнулся в бороду, поставил корзинку на землю.

— Чего со мной сделается? Жив-здоров, как видите. В лесу дела были, далеко ходил. А вы чего вдруг забеспокоились?

— Так ты ж всегда раз в неделю заходишь, — ответила Вера. — А тут ни слуху ни духу. Шура вон переживает, места себе не находит.

Шура стояла рядом, всё ещё сжимая корягу в руке. Только сейчас она почувствовала, как слабость разливается по телу — сказалась и недавняя болезнь, и быстрая ходьба по лесу. Она охнула и привалилась к дереву.

— Дедусь, — выдохнула она, — живой… А мы уж думали…

— Выкинь всякую дрянь из головы, иж чего они там думали, — нахмурился он, — Старый я уже, чтобы за мной приглядывали. да нос подтирали.

Старик подошёл к ней, внимательно вгляделся в лицо, потом перевёл взгляд на живот, вздохнул тяжело, помолчал, покачал головой.

— Вижу, внучка, вижу. Сделала, значит. Тяжело тебе пришлось.

Шура только кивнула, опустив глаза.

— Ладно, — дед крякнул, подхватил корзинку. — Неча в лесу стоять. Пойдёмте ко мне, чай пить. А заодно и расскажете, как там в деревне дела, а я расскажу, как у меня.

Он развернулся и зашагал по едва заметной тропинке. Вера с Шурой переглянулись и пошли следом.

Избушка деда Степана стояла на том же месте, как и много лет назад — крепкая, ладная, с резными наличниками. Вокруг неё сушились на жердях травы, пахло мёдом и смолой. В загончике блеяли козы, а по полянке носились куры забавно квохча. Вера с Шурой присели на лавку у крыльца, пока дед хлопотал внутри, ставил чайник.

— Ну, рассказывайте, — сказал он, выходя с тремя кружками дымящего чая. — Что в деревне?

Вера принялась рассказывать — про работу, про Фёдора, который пропадает в полях, про повышенные нормы, про усталость, что навалилась на всех. Дед слушал молча, только изредка кивал.

— Тяжело, — сказал он, когда Вера закончила. — Везде тяжело. Война она не только на фронте. Она и здесь, в тылу, людей ломает.

Он повернулся к Шуре, посмотрел долгим, пронизывающим взглядом.

— А ты как, внучка? Отошла?

— Отошла, дедусь, — тихо ответила Шура. — Слабость только ещё.

— Это пройдёт. Пей травки и питайся хорошо.

Шура отвела глаза, промолчала. Дед вздохнул, отхлебнул чаю.

— Я тебе вот что скажу. Ты выбор сделала — не женский, не материнский даже. Солдатский выбор. Война она таких, как ты, героями делает. Только герои потом всю жизнь с этим живут. И ничего тут не поделать. Надо жить дальше ради тех, кто есть.

Вера слушала, переводила взгляд с деда на Шуру и обратно. Многое она понимала, о чём они говорят, но молчала — не её это было дело.

— Я пойду, — вдруг сказала она, поднимаясь. — Вас оставлю. Поговорите.

— Сиди, — остановил её дед. — Ты теперь своя. Всё, что Шуре, то и тебе. Семьёй стали. Нечего друг от друга таить.

Вера удивлённо подняла брови, но села обратно.

— Спасибо, дедусь, — кивнула Шура.

Дед Степан долго молчал, глядя куда-то в лес. Потом сказал:

— Я далеко ходил. На болота, к староверам. Травы там особые, сильные. Ещё мёд качал, воск топил, валежник пилил. Дров много надо будет. Скоро, ох скоро беда придёт. Чую я её. И не только я. Зима лютая будет.

— Какая беда, дедусь? — насторожилась Шура.

— Та, что ты видела. Немцы. Они уже близко. Я их следы в лесу встречал. Разведка. Скоро и основные силы подойдут, - вздохнул он и пригладил косматую бороду.

Вера побледнела, перекрестилась.

— Господи, спаси и сохрани…

— Ты, Вера, не бойся, — спокойно сказал дед. — А готовься. Шура знает, что делать. И вы теперь вместе — сила. Я в лесу буду, рядом. Если что — сигнал дадите. А сейчас, бабоньки, берем корзинки и идём по грибы. Много в этом году грибов всяких. Надо всё собрать, что есть съестного. Я вон собрался, да вас встретил. И в деревне потом скажите, что надо много запасов делать. Пусть берут всё, что лес даст.

— А много ль наберём? — усомнилась Вера. — Мы ж без корзинок, только так, до тебя добежать вышли.

— У меня найдётся, — дед махнул рукой в сторону избушки. — Вон под навесом плетёнки стоят, берите любые. И ножи возьмите, на столе лежат.

Через несколько минут они уже шли по лесу — дед впереди, указывая дорогу, женщины за ним, с корзинками в руках. Лес дышал сыростью, пахло прелой листвой и грибами. И правда, их было много — подосиновики, подберёзовики, белые то и дело попадались на глаза.

— Гляди, Шурка, — Вера наклонилась, срезала крепкий боровик. — Красавец какой! И червячка нет.

— Хороший гриб, — согласилась Шура, складывая свою добычу в корзину. — Сушёные зимой как мясо пойдут.

Дед Степан шёл чуть поодаль, но всё слышал. Он остановился, обернулся к ним:

— Вы не только грибы берите. Ягоду тоже примечайте. Брусника поспела, клюква на болотах. Всё в дело пойдёт. Витамины зимой ох как нужны будут. Ничем не брезгуйте, всё берите. Сушёные грибы долго хранятся и год и два, а то и больше. Вон смотрите какие.

Он привёл их на поляну, где лежало несколько старых деревьев. Они были полностью усыпаны грибами, похожими на серые уши.

— Это ещё что такое? — скривилась Вера. — Белого гриба полно, а мы ещё эти собирать будем, что на деревьях растут?

— Не кривись, а бери всё, что лес даёт. В следующем году грибов может и не быть. Пережаришь с салом и луком, насыплешь в горшки, сверху смальцем зальёшь, а зимой за милую душу пойдёт с картошкой али с кашей. Тебе твой Федька ещё спасибо скажет.

— Как скажешь, батюшка, — кивнула она. — Война к самому порогу подошла. Ни до жиру, быть бы живу.

— Ты, Вера, не раскисай, — твёрдо сказал дед. — Сейчас не время. Сейчас работать надо. Запасаться, прятать, готовить убежища. Шура знает, где схрон. Ты ей помогай. И мужа своего, Фёдора, предупреди, но без паники. Пусть тоже думает, что и где спрятать. Вон зверь несколько схронов на зиму делает, и до весны доживает, а мы чем хуже?

Вера кивнула, вытерла набежавшую слезу.

— А ты, дедусь? — спросила Шура. — Ты с нами?

Дед Степан покачал головой.

— Моё место в лесу, внучка. Я тут каждый куст знаю, каждую тропку. Если немцы придут — я им жизнь весёлой сделаю. И партизанам помогу, если будут. Вы главное живите. Детей берегите и друг друга.

Они ещё долго бродили по лесу, собирая грибы и ягоды. Корзинки наполнялись, солнце встало в зените. На прощание дед Степан дал Шуре узелок с сушёными травами:

— Это от хворей разных. Заваривать и пить, если кто занеможет. Там написано, на бумажках. Береги себя и детей.

Шура обняла деда, прижалась на миг к его грубой одежде, пахнущей дымом и лесом.

— Спасибо, дедусь. За всё спасибо.

— Идите, — он легонько подтолкнул её. — Ванька с Нюшкой заждались. Да и грибов вон сколько набрали, всё переработать надо. Завтра опять приходите, и деревенских зовите за грибами. Запас карман не тянет.

— Хорошо, — кивнула Шура.

Женщины пошли обратно. Лес шумел, провожая их, и в этом шуме чудилось что-то тревожное. Война подходила всё ближе.