(Дед) Кондрат, бывший солдат

Пролог

А как в ле́ты не наши, оные – то ли старые, то ли новые, то ли вовсе зело́ дремучие, в календарных листах не отмеченные, – жили-были Три царства славные.

Царства сказочные, аль всамделишные – пойди знай, летописцы попутали, да ещё от себя прибавили, как у них по манере заве́дено!

А как первое – Царство Медное, а второе-то Царство Сребря́ное, ну а третье Царство – Злато́́е, что над первыми двумя главное.

Царства Три стоят, не шатаются, на земле Буяна да острова, что известен, как твердь могучая, посреди океана древнего.

Рядом есть соседушки разные: перво-наперво Царство Кощеево, то, что строит козни да пакости, ну и плешь проело правителям!

Королевств да царств тут мало ли? Забуго́рное есть… Поднебесное… Есть Ледя́ное, есть Песчаное… Не беднее и пло́ше Трёх славных Царств!

Ну, а есть одно – да не дальнее. Не богатое, не просторное, хоть в родстве со Златы́м, что главное… Да и имя царству не видное, да по скромной стати не громкое, и в былинный слог не вставляется.

Назовём сие царство – Некоторое, и рассказ поведём оттудова. Ну, а кто читать заколдо́бился – просто врать не мешай сказителю!

…на златом крыльце сидели:

Царь, царевич, король, королевич,

Сапожник, портной, кто ты будешь такой?

Выбирай поскорей,

Не задерживай добрых и честных людей!

Детская считалка

Сладок ли сон в палатах царских?.. Кругом – тишь да гладь, да молочный летний свет сквозь полуприкрытые ставни, да ночные шорохи, да дремотные мороки. Стража бдит у расписных дверей, знай поглядывает – больше друг на друга, чем на воображаемого ворога, которому, знамо, не пробраться в терем. По статусу полагается – значит, стоим, служба такая! Страже скучно, но то дело поправимое – не напоказ у дверей, проверять ночью некому, так что не возбраняется случайных сонных мух считать, в носу ковырять, а потом тем самым носом и клевать, прикимаривая на посту.

Пост зело важный, спальные покои государя Златого царства, что чаще и привычнее зовётся Златым Крыльцом по всему Буяну-острову, да и на картах так обозначено. Коли верить одной дюже злостной скоморошьей болталке-говорилке, за которую могут запросто язык усечь и в Ледяное царство упечь, когда-то полировали Крыльцо самые разные седалища, но… осталось на троне, то бишь Крыльце, одно царское. Ну, или царская, ежели седалище менее достойным словом обозначить. Только цыц, об этом молчок, болтунам урок, а любопытным зарок… Можа, и не хотел царь Иван Меньшой на Златом Крыльце восседать, но у государей далеко не всегда вопрошают, желают ли они трон полировать филейной частью тела. Служба, равно как и у стражи в терему, только рангом повыше, да в носу ковырять реже позволительно: времени лишнего нет. А уж если до воцарения довелось носить цепко приклеенное нелестное прозвище – Дурак, – то и подавно, усидеть на Крыльце труднее.

Однако не воинского это ума дело. Стой себе у расписных дверей в ночном дозоре, мух считай… Но – чу! – один из стражей, с лица видных и статью удалых, парней, вскинул кудрявую голову, насторожившись.

Шаги, шаги по гладким изразцам пола шуршат-шепотят, подбираясь ближе, ближе… Кого попало у царской опочивальни не поставят, пусть даже с тайной склонностью к ковырянию в носу. Страж имя носит подходящее, мамкой не зря данное, меткое. Кудряшом зовут, да и Слухачом бы не промазали, годится! Уши на отменно кудрявой, буйной головушке могли распознать верные приметы любой поступи, влекущей за собой хоть маломальскую угрозу: начиная с татя, охочего до содержимого чужих сундуков, и далее, всяческой шушвали. А уж как действовать – шушваль сразу в щепы рубить или просто тащить и не пущать, – решится мигом, только взгляд бросить на того, кто тут топочет в ночи по царским палатам, не прячась…

Не, нынче рубить не придётся, да и тащить – ни-ни, тьфу-тьфу домовому в бороду, баннику в ухо! Шаги-то не абы чьи. Показался шагающий издали. Не хоронится, не скрывается, с полным правом идёт – не качается. Резвые и неутомимые ноги, обутые в мягкие сапожки, носят того, кто в расписные двери опочивальни вхож в любое время, да и в Тронную залу ступить не постесняется. Сапожки шуршат на тихом ходу, без щегольских подкованных каблуков, оттого-то поступи их хозяина и не слыхать порой там, где говорят слишком громко заместо того, чтоб смолчать. Хозяин тихих сапожек сам скромен, даром что одет добротно, в дорогое, да по чину неброское: мужичок то ли млад, то ли стар, то ли сед, то ли отроду волосом бел, с лица ни страшен, ни мил, а в поясе тощ, что палка-костыль. Только костыль тот на излом взять труднее, чем бревно в два обхвата, на то имеется сила за спиной немереная, доверие царское за услуги немалые. Бревно в щепы разлетится, а тощий костыль обратно крепости наберётся, потому как заговоренный.

Не ошибся молодой да удалый страж, придётся попридержать служивым свой раж! Таков из себя Синица, царёв наслушник, который всё про всех ведает. Новости в Златом царстве он узнаёт первым, дабы обсказать государю, а то и совет дать, в каком виде-прикиде царь-батюшка новость народу преподнесёт. Или не преподнесёт, ибо незачем народ волновать лишний раз.

При всей своей незримой силе и царском благоволении Синица – мужик тона верного, со служивыми нраву не скверного. Порядки знает, слово заветное для ночного дозора всегда молвит своим неприметным, как и сам, голосом. Сегодня слово назначено из мудрёных, забугорных, с разумения молодого кудрявого стража, из тамошних бабьих имён.

Юстиция.

Кудряш после строгого отбора в охранную дружину год как при царском тереме, а дивиться до сих пор не перестал. Заветных слов, что «паролями» кличут для стражи, много заготовлено. Говорят, прежний воевода, сподвижник незабвенного Ивана Старшого, родителя нынешнего царя Ивана Меньшого, силён был в речах иноземных. Забугорный язык неплохо ведал, без толмачей разбирал, хоть и с оговорками. Кто таков был сей воевода, лишний раз не сказывается. Нету сейчас такого чину в дружине, только сотник и десятские… А старшаки дружинные, кто остался при Иване Меньшом после восхода на Златое Крыльцо, о бывшем воеводе уважительно бают, да без великой охоты, разве что имя вполголоса помянут:

– Был Кондрат-солдат, да весь вышел. Богатырь, не глядя на лета, мы ему не чета. А ты, молодой, сперва обрасти бородой, право вопрошать заслужи, а дотоль не жужжи!

Кудряш и не жужжал. Нельзя так нельзя, без дозволенья старшаков болтать – всё едино, что бздежом громким воздух на людях сотрясать, стыдоба лютая. Молодой Кудряш скор на смекалку, ранжир воинский освоил шустро, оттого и напарник под его рукой ходит, уму-разуму учится. Напарник у дверей царской опочивальни совсем зелен по сроку службы, даром что в плечах шире, статью ловчее, а по рождению крестьянского сына Кудряша выше. Акинфей, быстро и бесцеремонно урезанный старшаками по прозванию до короткого Киня, был из боярских. Ну, да в дружине все равны, без надобности знать, кто твой батька и к какому делу приставлен – пером по бумаге из Поднебесного царства водит, глину для горшков месит или полы парчового кафтана на лавке в Думной зале протирает. Опять же, сказывают, порядок, прежним воеводой заведённый. Тьфу домовому в бороду! Да что ж опять на ум воевода лезет сегодня!

Киня тоже шаги весомой в тереме и всей округе поступи издали заслышал, оттого они вместе с Кудряшом резво во фрунт вытянулись и бердыши красиво перекинули из руки в руку, скрестив и стараясь не стукануть древками в изразцовый пол. Молвит сейчас наслушник Синица слово заветное, негромкое, тогда и бердыши разведут, и двери резные в спальные покои царя-батюшки распахнут без скрипу, с почтением и уважительным поклоном…

Но негромкое слово обычно степенного, неприметного, старающегося быть бесшумным, аки тень, Синицы, превратилось в резкий вопль:

– Юстиция, разметель вашу оглоблю! Юсти-и-и-ц-и-я-я-я! С дороги!

И откуда в хозяине тихих сапожек прыть да сила взялась, он же ночным стражам, Кудряшу да Кине, в плечо в прыжке дышать будет со своего росту… Парни и моргнуть не успели, а Синица то ли просочился сквозь бердыши, то ли поднырнул под них, что твой селезень под мостки на пруду, двери расписные чуть с петель не сорвал и в опочивальню царскую что есть духу впендюрился, не забыв створки захлопнуть за собой.

– Чего это он, а?! – полушёпотом спросил Киня у того, кто старшей рукой над ним приставлен, но Кудряш ответить ничего не мог, ибо и сам не знал.

Крестьянский ли сын, боярский, а суть одна – молодо, оно не только зелено, но ещё и зело пытливо на всякие секреты тех, кто бородой, вишь ли, оброс, а тайнами делиться не желает! Не сговариваясь, парни переглянулись и попытались кто ухом чутким, кто глазом зорким, припасть-приникнуть к резным дверям, да замочным скважинам-щелям. Покуда толкались, место занимая, упустили много чего, кроме хвоста одной-единственной странной фразы, Синицей принесённой:

– …уква́калась государыня-матушка. Беда!

Глава 1. Царство на отшибе и дед с причудами

Ох, и не зря же первый месяц лета, изок, на просторах Срединного Буяна часто иначе кличут, звучнее – жабень! Прим. авт.: уважаемые читатели, автор любит лингвистические игры, поэтому среди реально существующих слов древнерусского языка (например, название месяца – «изок», предположительно от «кузнечик» и т.д.) будут встречаться и неологизмы в соответствующей стилистике, топонимике и ономастике. Не забывайте – это сказка, а не классическое славянское фэнтези. Ибо все лягушачье-жабьего прозвания тварюшки, кто ещё не успел слюбиться весной, стремятся завершить важное для продолжения рода дело, а кто из особо прытких – и вдругорядь замутить болото. А какая ж любовь без песен? Вот и заливаются пупырчатые-перепончатые на разные голоса, норовя перебить друг друга: кто квакает, кто посвистывает, а кто и похрюкивает, да как ладно-складно выводят, что заслушаешься! Ну, а кому труды-заботы до проливного пота, тому даже не до баб, а не то что до жаб. Это кто ж такие будут, кому в летнюю сладкую ночь спать-почивать или гулять невмочь? Есть тут… один… сам себе да семи дворам господин… Прозванья вроде громкого, роду-племени знатного, а проку с того куда меньше, чем с лягушачьей икры в пруду. Рубаха-то красного шёлку, златой нитью продёрнутая, портки не сношены, живот с голоду не подводит, крепкий резной терем в три поверха – ежели и не полная чаша, так и не пустая, а думы-то, думы невесёлые в головушку так и лезут!

Головушка, почитай, царская, хоть и младая, как и сам тот, кто жабьи перепевы слушать не желает, склонившись над испещрившим свитки да грамотки деловым, для торговых дел потребным, письмом…

Сидит в горнице терема у раскрытого в лунную ночь окошка парень – уж и не отрок, аще не муж. Хороша у него головушка, девки-то заглядываются – волос гладок да тёмен, лицо бело-румяно, очи синие, черты ладные, под стать высокому, гибкому, что твой тростник, телу. Такого парня хоть в красную шёлковую рубаху обряди, хоть в домотканую небелёную, всё одно – пригож. Имечко молодцу – Чеслав, честью славный, и владеет он семью дворами Некоторого царства-государства по праву наследному. Обойти-то царство за полсуток можно неспешным ходом, повидать и дол, и лес, и морскую воду... Невелико Некоторое царство, все друг друга знают наперечёт, начиная с Чеслава, который помимо царского чину справляет и другие труды-должности: счетовод да казначей себе сам, писарь тоже. Книги приходно-расходные у него в полном порядке, ну, а казна… Что «казна»?

– Не сходится, – грустно вздыхает Чеслав и опять знаки-буковки переписывает-пересчитывает, изводя дорогие забугорные чернила.

В такую ночь пригожему горячему парню, силой и задором не обиженному, надлежало бы в росных душистых травах с ладой-забавой миловаться, а он, вишь ты, персты в чернилах марает! А как иначе? С некоторых пор доходы в ту самую казну – так себе, шиш в кармане. Некоторое царство на Буяне – особое, на отшибе от всех прочих земель, да и то… отшиб этот на картах отмечен мелким птичьим штришком, и в разных царствах-королевствах его изображают по-своему. Сложи стопкой все карты, проткни насквозь, разложи обратно и убедись – не попал в Некоторое царство, сколь не тыкал, не зацепил ни остриём, ни пупкой. Блуждает Некоторое, бродит туда-сюда. Вроде вход-выход известен, а просто так, с набегу или наскоку не пройдёт туда ни пеший, ни конный, особых примет дорожки не знающий или клубочка-проводника не имеющий. Раньше-то именовалось оно иначе! Пойди-туда-не-знаю-куда, о, как!

Опосля того как бывший царский сын, а ныне государь Златого Крыльца, Иван Меньшой, Дураком званый, наведался сюда за Смертью Кощеевой, добыл её и победил ворога, сгинули чары недобрые. Было место чёрное, гиблое – стало светлое, щедрое. Почва на урожай жирная, море рыбой богатое, лес зверем-птицей полон, даром что мал! Живи – радуйся, но… Подвох имеется. Краешком одним место это особое всегда накоротке с Царством Кощеевым соприкасается, как не крути карту-перевёртыш. Чудно? Чудно… Нет более Кощея. Царство евонное без хозяина стоит, целёхонькое. Иван Меньшой невесту свою, Василисушку, бывшую Лягушку, вывел оттуда – а грань порубежная возьми, да и захлопнись за ними намертво! Что там, за ней, деется, неведомо. Чернеется что-то, пузырится, грозится, молнии пускает, дым в небо гоняет, себя не кажет, других не трогает, но присмотр-то должон быть! Кто им займётся?

Сговорились тогда правители Златого, Сребряного и Медного царств, кинули клич, да и нашли безземельный древний род из тех, что не чужие Златому Крыльцу, дабы владеть пограничным блуждающим царством, ставшим Некоторым. Такое название получше будет, чем Пойди-туда-не-знаю-куда, а то ведь жить там не всяк захочет. Уговорил Иван Старшой сесть на трон при семи дворах своего дальнего родича – с тем, чтобы другие правители земель Буяна-острова казну Некоторого царства на себя взяли, пополняя исправно. От Кощея-то урон все несли, хоть ближние соседи, хоть дальние, так что решение справедливое, а расход невелик. Опять же, блуждающее Некоторое тропки-пути между царствами-королевствами сокращает, коли нужным боком повернётся. Подспорье это торговому люду, выгоду в казну приносящее – где копейка, где гривна, а где и золотник.

Три года дело гладко катилось, а потом что-то стряслось – был Большой Собор государей на Златом Крыльце, не в новинку и не впервой, как исстари заведено на Буяне-острове, но начали-то за здравие, а завершили за… в общем, завершили неладно. Что там было да как, неведомо, сеча ли после свары, мор ли опосля пиру? Тайна надёжно схоронена. Ни один государь с Собору не вышел живым, так и зовётся в летописях Буяна Собор – Последний. Осиротели отпрыски царские да королевские, коим пришлось заместо отцов править своими уделами. И Иван Меньшой, и Бова-королевич, и Берендей, и Зимогор, и Чеслав, да разве только они?!

И ладно бы, начали править… Но случился-то Последний Собор при Златом Крыльце, не в чистом поле! Через это и к Ивану Меньшому пошло недоверие великое, эхом аукалось по всем рубежам. Скоморошью говорилку, наспех сочинённую и молвой подхваченную, живо приравняли к речам крамольным, особливо – в Златом, Сребряном и Медном царствах. Последние два, как известно, Ивановым братьям старшим отписаны, одна кровь, одна семья, друг за дружку всё едино держатся. Притёрлись новые государи друг к другу, но прежнего согласия на Буяне нет, поминай как звали.

Вот и про Некоторое царство, пригляд за Кощеевым ведущее, подзабывать начали – случайно ли, намеренно… Да и пути-дорожки туда вдруг зарастать стали, не всякий клубочек выведет. Вольный торговый люд по-прежнему заглядывает – вот тогда и денежка в казну капает, подорожная. Или… есть ещё статья дохода в книгах Чеслава – на тот случай, ежели кто из государей хочет что-то от иных правителей сокрыть-схоронить. Не бесплатно, знамо дело. Да так, чтоб Пойди-туда-не-знаю-куда, секретное место для секретных надобностей, не выдало это «что-то»!

Или… кого-то, как сразу опосля недоброй памяти Собора. Так, чтоб не вышел наружу из Некоторого царства. Не схоронить в скверном смысле, не под дёрн упрятать, не ужмурить… А как тогда?! Чеслав неглупый парень. Считай, о шестнадцати годков на царство сел, семи дворам хозяин, вдовой матушке единственная отрада. Но в данном разе-случае не рассудил и до сих пор не определился, с каким повелением дальнего родича, Ивана Меньшого, имеет дело – с почётной ссылкой бунтаря, заменой усекновения головы изменнику или с бережной опекой над дряхлеющим старцем?! А может, со всем сразу…

Год с лишком миновал с тех пор, как в Некотором царстве появился некий малахольный дед.

Грамотка с сургучной алой печатью владетеля Златого Крыльца, дальнего родича Чеслава, а позже и обозначенное в грамотке лицо, свалились на младого правителя, изрядно изумлённого, внезапно – аки снег на буйну голову в июньский зазимок. Приключилось оное в аккурат на Овсень малый. Прим. авт.: Овсень малый – начало Нового года у древних славян, когда март был первым весенним месяцем.

Как повелось, на Овсень на Срединном Буяне, что на картах Русью записывают, весна дорожку лету расчищает – от снега студёного и всякой зимней нечисти. Люду и зверью надлежит радоваться, ибо пережили ночи тёмные да стужу белозубую! Песчаное, а за ним и Поднебесное подобной великой радости не поймут – у них чуть ли не вечное лето с избытком, им бы снежку подкинуть для прохлады. Забугорное – покислится, покуксится, как обычно, да и отпразднует начало тамошней весны, не слишком-то явственное, а так, талую водицу пустившее по свежей зелени. Ледяное царство особо-то и не колыхнётся, там зима из белой в новую зиму переходит, зелёную, а потом в обратку, и так цельный год! Но с начала же той, роковой да чёрной, зимы, с Последнего Собора, лютая кручина гуляла в царствах-королевствах, слишком память свежа о гибели близких, до веселья ли тут?

Повеление «не пущать» за пределы Некоторого царства яснее дня погожего указано было в запечатанной грамотке, что привёз лихой гонец на резвом скакуне. Мол, прибудет тут сам-один вскоре, с ним и надлежит поступить, как сказано, а за услугу колешём золотников плачено в той мере, что летами ранее уговорена в расчётах с Некоторым царством... В грамотке значилось имя единое, без прозваний, величаний, равно как и знаков царской милости – или немилости.

Кондрат.

С такими поручениями Чеслав делов допрежь не имел, потому и озадачился крепко. Человек из плоти – не сундук-укладка, а острога или крепости для лиходеев в Некотором царстве отродясь не водилось! Нет тут ни татей, ни душегубов, одни соседи добрые друг другу, никому из семи дворов в голову не придёт избу запирать, равно как и терем царский… И тут вдруг «не пущать»?! Как?! То, что на сокрытие али вечное хранение присылали государи с гонцами, немногочисленная челядь царская сносила в дубовую рощу у взморья, где ранее таилась Смерть Кощеева. Роща особая, заговоренная, что там под дубами покладено, то пропадает из виду раз и навсегда, не сыскать стороннему, хоть бы и днём с огнём! Хозяин сам должон за вещицей своей заявиться, покликать хорошенько, дубов-колдунов задобрить, поклониться, чтоб отдали спрятанное. А войти-выйти в рощу можно без труда, препятствий дубы древние не чинят никому. Это при Кощее дерева на злые задумки горазды были – вроде как птиц в зайцев пихали и прочее непотребство вытворяли, но доподлинно неизвестно. Слухи-то пошли уж опосля того, как Иван Меньшой Смерть Кощееву на свет вытащил.

Бросил Чеслав на гонца взгляд вопрошающий, авось, приезжему посланнику на словах передать чего велено?

– Про то не добавлю, государь! – поклонился лихой гонец, шапку ломая, как положено. – Одно ведаю, воевода отставной не по своей воле от Златого Крыльца удалён. А уж как он сюда, с кем, да как сдержать его при всей его силушке… Не по мне задача.

Развёл руками гонец, вскинулся на коня, умчался поживее прочь, пока Некоторое царство от Златого Крыльца другим боком не крутанулось. А то выкинет в Песчаное, так жди-гадай, когда в обратный путь пускаться.

«Хм. Воевода… Не по своей воле… Не иначе, буйного норова муж… Да ещё и силушка впридачу…»

Царство о семи дворах зело малое, чтобы Думу боярскую держать, и всё ж, кое-какие советчики у Чеслава имеются, одной-то головой царю жить туго: матушка, (она при батюшке в делах государственных была сведуща, помимо домашних), да ключник (он же староста по дворам, он же приказчик, он же домовед, или дворецкий, как у забугорных кличут), да кузнец (тот за силушку и умение отпор ворогу держать ответчик, хоть и без надобности пока было этакое).

Собрался совет в горнице терема царского, и начал Чеслав обсказывать, какие новостя гонец привёз, пусть и с прибытком золотым в кошеле – на нужды государственные… А за стенами резными-бревенчатыми иные дела творились, и начались они с птицы, что лунём болотным по всему Буяну кличут.

Вот так о поре вечерней, на щиплющем весеннем морозце, когда солнышко к закату клонилось, а небушко ещё не вызвездило, слетел во двор терема царского ястребок. По всем приметам как есть лунь, перья серые да бурые, клюв хищный чёрный, глазишши круглые, жёлтые, ничего не упустят из виду, такими лишь бы курей беспечных сверху высматривать. Ну, для курей время закатное, сумеречное, не шибко подходящее – птица-то домашняя вся по тёплым закуткам, по шесткам расселась, некого ястребку крючковатым своим носом уклювить-уязвить. Для хищных лесных пернатых, что днём посветлу промышляют, синий, ледяной изморозью хрустящий, вечерок, тоже не для охоты выходит… Да и кто видал того луня, когда тот оземь ударился? Вроде как был он, а куда потом упорхнул без добычи, куры-то целые? Глядь – а уж по крыльцу терема ступает степенный муж в одеждах бурых, сапогах чёрных, только плащ за спиной вздрогнул, перьями опадая. Голова пегая, как у тех, кто за зрелость вышел, а в старость не вошёл покуда, тело крепко сбитое, но проворное, поворотливое, лицо дублёное, будто морщинами по древу резанное, шрамами давними отмеченное. А что на том лице написано, никем не читается – ни одна жилка на лице не дрогнет, не выдаст дум. Да и в глазишши жёлтые смотреть, пытаясь те думы вызнать, нет проку – во-первых, в них как по железной печной заслонке вставлено, не прошибёшь, а во-вторых…

Взор-то этих глазишш не всякий выдержит, ажно оторопь берёт, если взор задержится на ком дольше мига краткого.

Не старец, не юнец, не гораздый-удалый молодец, ин, ступает гость вечерний твёрдо и резво, будто терем царский ему знаком давным-давно, каждая щепочка и ступенька на крыльце известна. В дверях при сенях парнишка, ключников младший сынок, что служкой при царе поставлен, приветил гостя, за забугорного купца принявши. Забугорные словца не зря учил, щегольнул:

– Велкам!

Мол, доброго здоровья, мил человек, тебе рады. Ах, да…

Опомнился ключников сынок, ему ж наказали не пускать никого в горницу до окончания совету царского.

– Ой, дяденька, занят царь-батюшка, обождать надобно!

Ничего не ответил муж в бурых одеждах, и даже глазишшами не зыркнул, главой не тряхнул. Рукой помавал, перстами щёлкнул – глядь, а у парнишки за пазухой закопошился мелкий котейко, будто шарик пушистый солнечный. И мурчит, и пыхтит, и хвостом щекотит, шёрстка рыжая, коготки вострые, задору много, хоть заиграйся с ним. Знать, не простой гость вечерний, такой к каждому стражу ключик свой подберёт…

Из ведунов, похоже, будет. Ведуны, ведуньи – порода особая, никто им не указ и не господин. Просто так они по дворам не шастают – хоть к обыкновенному люду, хоть к государям, по надобности приходят. Из птицы-зверя и обратно ведуну перекинуться проще, чем царю-батюшке печать свою красную на грамотку шмякнуть. К добру ли, к худу – поди знай, промеж ведунов всякие есть, кто светлым силам служит, кто тёмным.

Только тронуть не моги ни тех, ни тех – нарушишь неписанное, так али счастья не видать, али беду накликать.

Ступил гость в горницу терема неслышно, мягко, будто и не касался двери тяжёлой, дубовой – иль она сама пред ним отворилась, пропуская.

– Поздорову тебе, государь царства Некоторого, – молвил гость, кланяясь честь-честью, без норова, без суеты, но глас его тихий словно невидимой волной по горнице пошёл, окутывая и убаюкивая всё, с чем по пути встретился.

И видит немало удивлённый Чеслав, что всё вокруг него словно замерло и истончилось. И пар над травяным взваром в чашках диковинных из Поднебесного, и советчики, что на полуслове да полушевелении застыли – не сон на них напал, а неведомое онемение. Из виду почти пропали, прозрачные очертания оставив в воздухе. И сам Чеслав чует – слышит всё, видит, разумеет, а двигаться не выйдет, да и слова вымолвить не получится. Смекнул юный царь – ведун в терем к ночи пожаловал…

Сверкнул гость жёлтыми глазишшами и снова речь повёл:

– Не напугать я хотел, государь, не обидеть. Дело у меня, ты слушай-внимай. Надысь привёз тебе гонец из Златого Крыльца грамотку с печатью царской, а в грамотке той записано про Кондрата, бывшего воеводу, дабы не пущать его из Некоторого царства ни прочь, ни округой. Тут ему место. Царь Иван Меньшой приписал, что навсегда, а я от себя добавлю – до времени. Я задержусь в твоём тереме лишь по единой надобности – представить того, кого сопроводить сюда должен, да и уйду тотчас. Как вдругорядь явлюсь, так времечко уходить и для Кондрата настанет. Так вот, государь… Более ничего не скажу, для твоей же и чужой пользы знать лишнего не надобно.

Царь Чеслав ослабу в горле ощутил, спросить много чего хотел, но только и выдавил из себя:

– А как…

Мол, как принимать записанного в грамотке бывшего воеводу – как головника аль как друга дорогого? И, опять же, ежели воевода сосланный в Некоторое царство, не придётся ли укорот буйному нраву давать, и…

Гость мигнул жёлтыми своими глазишшами, бровью дёрнул, шрамом рассечённой:

– Сам сообразишь, государь. Чай, не малец, что в сенях с котейкой играется. А насчёт силушки Кондрата опаски не держи – не даст он ей воли, даже если захочет. Отвоевался, будет с него пока. Разве что кто попросит его силушку к какому полезному делу приложить, вот это можно… И слова поперёк отставной воевода не молвит, ибо не позволено. И выйти за рубеж Некоторого царства не дерзнёт – ибо на то есть моё верное слово…

Не услышал Чеслав никакого слова, хоть и поклясться мог – шевельнулись губы на дублёном резанном лице, а потом гость перстами щёлкнул звучно – и пропал, как не было! Тут уж горница шумом да вскриками наполнилась, ибо возвратились все к жизни и речам – и матушка Чеслава, и ключиник-домовед, и кузнец. Загомонили разом, царя ощупали и друг друга, убедились, что все на месте и в здравии, и только вознамерились продолжить совет свой со свежими мыслями под травяной взвар да медок, как…

Бух. Бух. Бух… Помстилось – али дрогнул резной терем царский от поступи богатырской?! Бух и в дверь дубовую тоже – это, никак, приветственный стук такой будет? А следом за стуком пожаловал на смену ведуну исчезнувшему и тот, о ком в грамотке под печатью сказано-записано. Младший ключников сынок с рыжим котейкой под мышкой поперёд сунулся, промашку загладить за необъявленного предыдущего гостя. Тот, как из горницы вышел, мальчонку по вихрам потрепал дланью, жёлтым глазом подмигнул, да подсказал, как вновь пришедшего назвать следует…

Взметнулись бурые перья за крыльцом, махнул лунь крылом – и нет его, а в сенях уж иной кто-то стоит, под сапогами половицы скрипят, макушка притолоку чуть не подпирает! До того мига ключников сынок уверен был, что самый могутный да высокий ростом в царстве – кузнец. Ан нет… Тот, кто в сени неведомо откуда шагнул, косой саженью в плечах дверной косяк своротит и не заметит, даром что башка седая да борода длинная. Тут оба распахнули от изумления ротишки – и парнишка, и котишка. Какой же был этот старик в лучшие свои лета младые, ежели счас из себя крепче дуба с виду?!

Богатырь, как есть. А как, бишь, желтоглазый гость велел представить его царю-батюшке?! На дразнилку складную похоже. Сама на язык просится!

– Дед Кондрат, бывший солдат! – выпалил мальчонка, влетая в горницу со всех лаптей.

Бух. Бух. Бух.

Тот, кто вошёл следом, в кафтан стрелецкого крою, мехом отделанный, одетый, очами под седыми бровями кустистыми повёл, да шапку снял со вздохом, от которого весь пар травяной в горнице клубами пошёл. А затем могучий дед шапку оземь грянул, да густым басом буркнул словеса, в коих средь родных забугорное, похоже, вкралось:

– Ну, Вещий, чтоб тебя… опять попандос!

С того вечерка весеннего-морозного и начал жить да поживать в Некотором царстве малахольный дед. Откуда в дубовой роще открылась меж деревами дотоле невидимая никому избушка – незнамо. Похоже, ведунова работа, сподобил желтоглазый лунь крылами намахать, дабы вселить туда отставного воеводу?! Как бы то ни было, а будто домишко ждал кого до поры-времени – обустроен скромно, да ладно. Маловат ввысь-вширь, но коли богатырскими плечами воевода бывший его изнутри не снёс, знать, по нему и мерка. Одного его домишко и пускает внутрь – чудно…Откуда малахольный дед прознал, что идти в рощу надобно, избушку искать-кликать? Опять задача…

Чего ж деда Кондрата малахольным сочли? На то резоны имелись, и не со зла, а по приметам. Во-первых, говор странный. Ну, говор и говор, старики, зажившиеся на белом свете, порой забалтываются, слова путают, имена забывают, но тут иное! Слова у деда Кондрата выскакивают вроде и свои, слуху привычные, но то произносятся иначе, то значат что-то другое, то забугорными обрастают, то вовсе чужие, мудрёные. И мало того, не всегда словеса связные – как будто и хочет молвить что-то дед Кондрат, а не выходит, не даётся ему, язык к нёбу прилипает. Расспросить о прошлых летах при Златом Крыльце и службе у Ивана Меньшого никак не можно, ничего толком не скажет Кондрат. Кивать способен, когда о былых заслугах речь кто уважительно завёл, аль головой седой мотать, ежли кто по любопытству неуёмному захочет узнать, что там на памяти воеводы при Последнем Соборе стряслось... Воевода дружины охранной должон хоть что-то знать ближе к правде! Бумагу давать с пером аль бересту вощёную для письма стилосом, как Чеслав хотел выхитрить, в таком разе бесполезно – буквы и знаки рунные ручища бывшего воеводы выводит без усилий, но написать разумный ответ вопрошающему могучий дед не в состоянии.

Как зачарованный, что ли?

Во-вторых, о ручище надобно отдельно заметить, инда об обеих. Силушка в них и впрямь немереная, хоть подковы гни, хоть берёзки ломай. Кузнец верным глазом приметил – ручищи Кондрата для меча, булавы, топора боевого да боя кулачного зело приспособлены. Хотел кузнец, значит, свои познания в сноровке ратной расширить, поспрошать, поучиться у того, кто эту сноровку за науку воинскую почитать должон. Но ничего из того, что кузнецом для боевых потех выковано-справлено, дед удержать не могёт, а тем паче замахнуться – по старости-немощности, что ль?! Не-а… Было б понятно, кабы воевода Кондрат происходил из тех старцев, что ложку донести до рта не в состоянии, так ведь тут у него ладится, аки у молодого – и ложку, и чашку, и воды в ведре из колодца донесть… А ежели дрова колоть али ещё к какому труду орудие приложить по спросу соседскому – это пожалуйте с лёгкостью, равно как и быка развернуть с дороги одним тычком кулачищи пудового в лоб меж рогов, и без всякой приспособы угол сруба деревянного приподнять... Оружие же из ручищ валится! К мёду хмельному дед по вечерам, бывало, тоже прикладывается, но всё едино, как к воде. Здоров Кондрат статью, не пьянеет, так что булава из рук падает не опосля хмельной забавы. И хмель из мёду того язык деду не развяжет, проверяли.

Непригоден стал бывший воевода к ратному делу, заговорили его али сам-один с летами навык потерял? Не оттого ли услали от Златого Крыльца, доживать в покое в царстве на отшибе, дабы не смущать малахольностью своей новобранцев дружинных и послов иноземных у трона царя-батюшки?! Вот и выходит, что прозвание «бывший солдат» с «дедом Кондратом» складно сошлось.

Детвора с семи дворов к деду привыкла быстро, даром что сперва побаивались – суров с лица, а ну как по шее задвинет за прилипшую с лёгкой руки ключникова сынка дразнилку? Чеслав запретил дразниться, но малолетним озорникам царь, как известно, не указ. Детишки гузном чуют, достанется по оному месту вожжами али как. Первыми смекнули живо, что отставной воевода – не душегубец. Как завидят могучую плечистую фигуру в проулке, так и чирикают на все голосишки из-за плетней:

– Эй, дед Кондрат, бывший солдат!

По счастью, дед незлобив, а на выкрики сорванцов внимание обращает меньше, чем дворовый пёс на мух прилипчивых. Знать, не обижается. Окромя того, ежели начнёт тонкой палкой на сыром песке взморья водить, не только ребятня сбежится, так и взрослые, кто дневными трудами не занят, одним глазком глянуть, покуда волны ласковые не слизнут узоры диковинные с песка расписанного. Что в линиях-узорах такого, разглядеть без пояснений никак не выйдет, шибко непонятные: то ли люди на них, то ли нечисть какая-то, то ли небыль-невидаль этакая, что и в бабкиных сказках не слыхана. Ну, разве ж не малахольный дед, поелику горазд изображать то, чего нет?..

Так и катились дни за днями. Привыкли в Некотором царстве к деду Кондрату, дичиться перестали, да и дивились всё реже. Других забот-то мало ли? Не объявляются гонцы от государей с просторов Буяна, мзду посильную в казну по договору не вносят, только с жиру вольных купцов подорожная мал-мала капает – вот и весь прибыток. Ходит-бродит бывший воевода по округе шагом широким, ежели и пытался сбежать куда, так не вышло, дорожка-тропка его назад заворачивает.

И хоть бы кто заметил, что ввечеру – распогодится ли, заметёт, задождит, подмёрзнет и растает, – а прогулку свою Кондрат всегда заканчивает едино…

Встанет, как вкопанный, пристально и подолгу глядит туда, где за дымкою, в пыли и молниях, дрожит в колдовском мареве рубеж Царства Кощеева.

Глава 2. Лунная ночка и чудные дела

Вот и новое лето красное подступило. Славно как дышится в Некотором царстве, лесной да морской дух друг друга подзуживают – кто духовитее, ароматнее, ну-ка! Жабеньки поют, коростель кряхтит, берёзки под ветерком ночным шепчутся, тайны сердечные друг дружке передают… А и ночка лунная такая, что светло, нешто днём – сподручно и без светецов-свечей да диковинных фонариков из Поднебесного персты в чернилах марать, чем государь Чеслав и занят, в казне доходы с расходами сводя.

Спит маленькое царство, один государь не дремлет, не до сна ему, думы в головушке кипят. И за этими думами не слышит господин семи дворов шелеста птичьих крыльев, как услыхать-то сквозь стены крепкие, бревенчатые? Птице ж той, что лунём зовётся, и вовсе ночью летать не след, дневной охотник свою справу птичью знает, всякой твари в определённый час шастать-летать положено… Мелькнули меж берёзовых ветвей, трепещущих сладкими молодыми листочками, сильные широкие крылья, сверкнули жёлтые глазишши – и вот уж был лунь, а стал муж в бурых одеждах. Ведун! Но не взошёл он в терем царский, только рукой вокруг себя повёл, как бы подзывая кого-то.

Глядь, бежит к ведуну с всех лап рыжий кот, хвост трубой, хребет дугой, усы чуть не в аршин, когти востры, глазья – аки зелена трава, а мурчит громко – аж земля вокруг дрожит. Вона как вымахал подарок ключникову меньшому сынку! Был котейко – стал котище, такому крынка сметаны на один глоток, ежели башка в крынку пролезет, больно морда широка стала.

– Мярр, мярр, поррядок, пррриглядел, мярр… – потёрся котище о ведунов сапог, искры по шерсти рыжей припустил да глязья свои зелёные зажмурил, когда длань ведуна по загривку прошлась.

– Разъелся, раздался, – проворчал ведун, котищу наглаживая, – хватит тебе, Баюша, на царских харчах да на амбарных мышах жир нагуливать, пора службу служить. Не щурь зенки свои на меня, и так отдыхал изрядно.

Зафыркал котище, но не от довольства, инда когти-сабельки выпустил, глаз зелёный приоткрыл, на ведуна зыркнул – знать, слово о службе не по сердцу кошачьему пришлось?! Когти-сабельки на руку ведунову шустро нацелились – вразумить двуногого, о работах-тяготах для котофея заикнувшегося, да мимо шваркнули.

– Ах ты, змеева сыть, шерстяной мешок! – попрекнул ведун. – Забыл, как на златой цепи у дуба сидел? А обратно не желаешь ли, гузно рыжее?!

Упомянутым местом и повернулся котище к ведуну для-ради протесту, бубенцами мохнатыми звяк… ну, али что там, не зима люта, не могут бубенцы кошачьи звенеть, хоть бы и в мороз. Зело утеплены, мягоньки. Протест кошачий не смутил степенного мужа.

– Иди, – грит ведун, не поведший и бровью рассеченной, – расшеруди хозяина своего, мальца, он в сенях терема спит. Приведи его за собой к тому колодцу старому, что за околицей, у самой рощи дубовой, в землю врос. И чтоб не видал никто!

Пофыркал котище, повздыхал, да и попёрся туда, куда велено. Хозяин его временный, ключников сынок, сугубо по прозванию хозяин, а по сути котофей управлять дитём наловчился. Двуногим служить – себя любому коту не уважать, Баюн он кровей племенных, колдовских аль обнаковенный соседский Васька. Расшерудить, размурчать двуногого, рыжей башкой тыкая да лаской охмуряя – этому делу любой котей с детства мамкой обучен. В роду своём Баюн далеко не первый. Сноровку заманивать, очаровывать, с пути сбивать предки его в стародавние лета пестовали, с надобностью ой, какой недоброй… Канули те времена в окиян вокруг Буяна, а коты-баюны в редкость такую стали, что не сыскать, одни слухи-сказы.

Теперича поплёлся полусонный парнишка за любимцем пухлявым, босыми ножонками перебирая по шелковой пыли дорожной, по росе жемчужной, туда, где меж рощей дубовой, заговоренной, и плетнём седьмого двора маячил сруб колодезный.

Древний сруб, по виду куда старше Некоторого царства. Брёвна мхом поросли, травой-муравой затянулись, раскатились и в землю ушли так, будто не колодезь пред путником, а озерцо в деревянной раме. Оголовок над срубом давным-давно рассыпался, вода синяя, глубокая, захочешь черпануть ведром иль дланью, наклонишься – ан и нет воды! Чудно! Лишь в лунную ночь, когда небо ясное, без единой тучечки, без пера-облака, коли встать напротив луны, над Буяном сияющей, поглядеть на древний сруб… Вот тогда и узришь – нитью да искрой серебряной высветится колодезь таким, каким стоял тут в незапамятные времена. Вроде и нет его, зрак один маячит – а вода невидимая журчит, льётся из серебряного сруба в озерцо, но в руки не даётся…

Бежать бежмя за котофеем – много ума не надобно, тут ноги быстрые подавай, а самым резвым ногам за крыльями всё едино не угнаться. Вспорхнул ведун бурым черноклювым лунём, прянул в ночное небушко, сделал круг над двором царским и пропал из виду. Не успела на шестке сонная кура квохнуть, а уж бурый плащ опал перьями на краю заговоренной дубовой рощи – там, где меж деревами избушка пряталась, воеводу ссыльного приютившая.

Мох, травушка, лист старый, ветка ли – ничто под сапогом ведуна не дрогнула, прошёл он бесшумно по краю опушки, под сень дубов древних вступил и… ни шагу дальше не сделал. Из-за древа в пять обхватов толщиной будто тень метнулась! Но коли от кошачьей прыти и быстрых когтей ведун смог руку уберечь, то трудно ли ему увернуться от могучего кулака, в лицо летящего?

Не трудно, тем паче что кулак верно летел, с замаха почти что молодецкого. Да не хватило замаха тому, кто со всей своей статью и мощью не молодцем по земле ходит, а дедом. Крякнул ведун в пегую бороду, сверкнул жёлтыми глазищами, покачал головой:

– Ну здравствуй, Кондрат. Я вижу, ты меня заждался.

Ответом вздох стал, да такой, что будь воля вздохнувшего, сдуло бы ведуна с тверди Буяна, аки опавший дубовый лист:

– Хорошо, что видишь, Олег. Ещё б неплохо тебе видеть себя таким, как я. Надолго! Дабы проникнуться окончательно. Ну ладно, поначалу… А второй раз козе баян зачем?!

Что-то ещё прибавил дед Кондрат, насчёт старого песочника в программе планетарного экотуризма и на курсах управления гневом. Словца забугорные, мудрёные, никак, снова проскользнули? Видать, программа энта вкупе с курсами стоила того, чтоб крепко прописать знакомцу давнему кулаком в рыло… Встали они один супротив другого – ведун желтоглазый да богатырь седой. Кто бы сторонний узрел, так и не понял бы с первого взгляда, дружба меж ними али вражда. Стоят, взорами меряются, кто кого переглядит в упор, не мигаючи. Но кому зреть, что в роще заговоренной ночью деется? Разве дубам-колдунам? Так они, дубы-то, как ведун под их сенью из луня перекинулся, ни веточкой ни шелохнулись, смирненько стояли, замерли во свете лунном... А в жёлтых глазишшах смешинка заплясала, хоть и проговорил гость без улыбки, главой качая то ли с укоризной, то ли с сочувствием:

– Я почти этакий. Токмо ты седой, а я покуда пёстрый, не побелел ещё. Выйдет срок – поседею… Эх, не идёт тебе впрок времечко, привыкнуть пора, учись молвить «коли видишь» аль «ежели», раз ты русичем буяновским стал… Напомню, ежели забыл: не будь ты опосля встречи со мной под личиной почтенного старца, висеть бы тебе на дыбе, как соглядатаю забугорному, что речи ведёт не по-нашему! А так… памятуешь, как сразу поднялся, с пришлого чужака до воеводы дружины охранной при Старшом Иване. Плохо ли было?

– Сравнил… дрын с паль… с перстом, – проворчал бывший воевода в бороду без злобы, но один пудовый кулачище всё ж потёр о другой, острастки для-ради. – Ты обещал, что я в дедах не навечно. И что?! Плохо стало потом, и тебе ведомо, почему! Ты ж знаешь, вроде как Вещий! Я и сейчас не могу сказать вслух о причинах, даже наедине, хоть язык обдери! Ядрёный блок ты мне поставил…

Хмыкнул желтоглазый ведун:

– Поставил, а как же. Для блага твоего и общего. А тот, который снял, помянуть не желаешь ли?

Охолонул бывший воевода, сник, да ненадолго, уступать в споре не желаючи:

– Пусть так! Но кто замутил Собор с кровищей, по Буяну вашему… нашему… до сих пор бегает, а? Кто?!

Под эхо говора скрипнули дерева в роще, дрогнули – и вот уж корни шершавые поднялись из сырой земли, пошкрябались, сплелись с ветвями прихотливо, а и встали на краю опушки две широкие лавочки дубовые! Крепкие, без подвоху, чтоб двум могутным мужам степенным сесть-устроиться, на ногах не топтаться-беспокоиться, в коих правды нет. С понятием, знать, дерева, с уважением. А меж лавочек, глянь-дивись, плетён стол готов, бери-тянись, что душа желает! Штоф из стекла зелена-чудна, блюдо расписное с заедками – не ради того, чтоб наесться досыта, напиться вдоволь, а под разговор мирный.

Для новичков в теме – века так до 18-го «заедками» на Руси звались печёные вкусняшки (пирожки, пряники и т.д.)

Сели мужи на лавочки. Звякнули чарки зелена стекла.

– Про то, что надо править гневом, а не ему тобой, верно подмечено, – подмигнул Олег-ведун. – Не упёк бы я тебя в Некоторое царство, опосля Собора кровавого никто не глянул бы на седины да заслуги… Как ты гришь, по-забугорному? Перспективы? Вдругорядь перспектива угодить на дыбу, а затем – на плаху, тебе маячила, аки голое гузно пастушонка в кустах за коровьим выгоном. Теперича что? Смекай! Подзабыли о Кондрате-воеводе на Златом Крыльце. Подзабыли соседушки о Некотором царстве, пусть мзду в казну не вносят, зато голова у государя Чеслава целее будет… А купчишки, что меж царствами через здешнюю землю снуют, уж донесли кому следует, что сосланный с глаз Ивана Меньшого борзый да гораздый дед не в себе изрядно, инда толику ума потерял и памяти тож. Лишнего, чай, не болтает, меча не подымет, палкой песок с тоски расписывает, что твой лубок на ярмарке… Что скажешь, бывший солдат, примирился со своим норовом?

Тяжеленько дался ответ богатырю, ажно зубы скрипнули:

– Выходит, спасибо я тебе должен, Вещий. Во второй раз… А что скажут… молвят те, кого землицей присыпали? Государи мёртвые и парни из дружины моей, кто полегли при Соборе?

– На Срединном Буяне, что Русью кличут, цифирь «три» в почёте! – молвил ведун, перст для важности воздевши. – Как знать, авось, дождусь раза третьего, а? Я надеялся, что за полтора годка остынешь, пока ребятня здешняя тебя «бывшим» да «дедом» дразнит. И терпению выучишься в трудах житейских. Иван Меньшой тебя сгоряча послушал, так поторопился с лягушкою своей и Смертью Кощеевой, а не время было тому… Вот и правда о мёртвых государях и дружине, по сердцу она тебе али как? И ты бы с ними лёг по удали да ражу боевому, но… и тому не время! Выправить надобно то, что содеяно. Ты ж, ежли разобраться, Вещий куда более, чем я! Чего не спроси о Буяне – говоришь, как по писанному. Вон, и избушку знал, как в роще покликать, она тут же и явилася. Увы мне, Кондрат… там, где про такое писано и тобой читано али услышано, не всё сказано. Кто-то по-своему переиначил, добавил, убавил, смекаешь?

Затуманились очи старческие блёклые под кустистыми бровями седыми, прошелестело по ветвям слово горькое и печальное, эхом подхваченное:

– Сказки... Я до сих пор думаю, что этого нет.

Ждал ли воевода, что осерчает Олег-ведун, нет ли, но не дождался. Осушил богатырь чарку махом и по второй обоим набулькал, покуда ведун далее речь держал:

– Есть, Кондрат. И коли ты здесь… Без тебя пропадёт и Иван-дурак, что на Златом Крыльце сидит, и само Крыльцо, и Медное, и Сребряное, и всё владение остатнее-незваное на Буяне. Я ведаю так, оттого и сгрёб тебя под крыло сразу.

Взвеялся плащ ведунов бурыми перьями, опал сызнова, звякнули чарки зелена стекла – вроде как потише прежнего, нешто задумались о своём оба степенных мужа. Помолчали. А потом отставил чарку от себя ведун, да тихихонько молвил, но… от гласа его чуть слышного пошёл стон по дубам рощи заговоренной:

– Чуешь, что жив Кощей?

– Шайтанский сцук!

Не зря при Златом Крыльце воеводу зело грамотным считали, ему и с языка царства Песчаного толмач не надобен, ихние присловья бранные разбирал с полбуквы! Сжались кулачищи пудовые на столешнице – будь в них по камешку твёрдому, до песка бы раскрошились, до пыли. Зыркнул бывший воевода из-под бровей:

– Уверен был до сего, что это мои подозрения старческие, тобой наведённые! Выходит, чуял… А скажи мне, блюститель порядка на Буяне, чего ты сам с ним ни разу не схлестнулся?

Ежели и жаждал дед Кондрат смутить старого знакомца, то не вышло оное. Тот и глазишшем жёлтым не смигнул, ответ ровно держал, без форсу:

– Никому из Древних не по силам тронуть друг друга, как Буян стоит. Ни дотянуться, ни пересечься, ни напрямую свидеться. Ни я с ним не схлестнусь, ни он со мной.

И вновь помолчали мужи степенные. Потеребил седую бороду бывший воевода, да и вопрошает:

– Что предлагаешь, Вещий? Только не говори, что я и далее буду песком за собой дорожки посыпать! Песок на исходе, а моё терпение… не скажу, где, место похабное. Хоть и фигурально.

– Не будешь. Облик верну твой молодецкий, но… заклятье молчания до конца не сниму… да ты внимай, а опосля возмущайся!

Спустились ветви дубовые шатром, зашуршали листвой, укрыли собеседников от посторонних недобрых ушей-очей – коли были таковые, ничегошеньки им не услыхать и не узреть. Разве что дед Кондрат кряхтел-ворчал: «план критики не выдерживает, меня расколют махом». Долго ли ведун и воевода бывший речи вели, коротко ли, а луна полная как будто ярче разгорелась, рассыпался-растрясся свет её серебром по полям, по лугам, по долам, по воде и тверди земной. Не собрать в кошель то серебро, не потрогать, лишь дыхание затаить и любоватися безмолвно… Затих шелест листьев дубовых, распался шатёр диковинный – глядь, а уж и лавочек нет под дубами, и стол плетён прибран, и поди найди, кто там чарочки до донышка выцеживал, нет ничегошеньки, капли-крошки мураши подобрали. Идут два мужа степенных прочь от рощи, не оглядываясь. Правда, слышно, как Кондрат седовласый, через плечо поворотившись, молвил:

– Избушка-избушка! Ухожу, спасибо за всё. Разворачивайся к лесу передом и не скучай – авось, будут у тебя ещё гости.

Заскрипели ставни резные, хлопнула дверь, чихнула печь, да вроде как кудахтанье куриное вослед малахольному деду донеслось – кто ж будет с избами говорить, рази не малахольный? А избушка-то, меж дерев мелькавшая, из виду-то и пропала, как не было…

Чудные дела ночкой лунной творятся в Некотором царстве, а спит люд честной, некому узреть-обсудить! Даже царь Чеслав остатнюю черту чернильную провёл по бумаге, очи потёр, травяной взвар допил, да и на стол главу опустил, сердешный, задремав крепко. Кто туману сонного на всё царство напустил – лунь ли крыльями намахал под облаками, жабеньки ли напели по прудам-озерцам? Неважно – главное, свидетелев у чудных дел нетути. Мальчонка ключников и вовсе решил, что спит-почивает себе в сенях при тереме царском, сон видит зело диковинный, яркий, инда на ощупь весомый! Будто пришлось встать во свете лунном там, куда котофей рыжий дотолкал, башкой усатой о ноги хозяйские потираясь, а свет тот серебряный высветил сруб колодезный, над брёвнами старыми мерцающий. Аки новый сруб, вон, и ведёрко рядом такое же светится, будто из мелких звёздочек собранное. Знатное ведёрко! Кабы видел такое Иван Меньшой, подтвердил бы: таким из колодца могла бы и сама государыня-матушка Златого Крыльца черпать водицу, Василисушка, ежели бы не уквакалась… А котей рыжий знай себе мурчит, трётся об ноги, говорит на хитром-мудром кошачьем наречии, и всё-то ключников сынок понимает:

– Ведёррррко возьми, мяррр, наберррри водицы, муррр, да ни капли мимо, чуррр…

Невелико ведёрко, по силам мальцу, как же не набрать, легче лёгкого не пролить, будет что завтра детворе рассказать, не кажную ночь этакие сны блазнятся! И сон чудной на том не заканчивается! Видит младший ключников сын, как идут от опушки рощи дубовой два степенных мужа, приметных из себя, ни с кем не попутаешь: ведун желтоглазый, что котейку рыжего подарил, а с ним – дед Кондрат, бывший солдат. Рядышком идут, разговор меж ними какой-то! Ведун полой плаща взмахнул так, что показалось мальцу – не плащ это, а крылья птичьи. Глазишши жёлтые вон как смотрят, не смигнут… На котея рыжего одним глазишшем всё ж мигнул ведун, а тот хвостярой махнул, остатний разок мяргнул и из виду пропал вовсе.

– Плесни, – грит ведун, – малый, из ведра на четыре стороны, по чуток, а сам отойди с того места, да на донышке оставь самую малость водицы.

И пока ключников сын указанное исполнял с усердием, повернулся ведун к бывшему воеводе, главой пегой своей кивая:

– К этой воде касаться невмочь. Ни мне, ни тебе, да и многим другим… токмо дитяти дано, душой чистому, думами тяжкими не обросшему, к животине незлобивому и на подмогу старшим гораздому. А то, что он тебя дразнил, так то с моей подачи.

Бросил воевода из-под бровей кустистых такой взгляд – аки золотником в лоб заехал Олегу Вещему. А тот в смехе неслышном оскалился – мол, кто шутку приятельскую помянет, тому и глаз вон, – и указал перстом на то место, откуда парнишка водицей из диковинного ведра плескал:

– Иди, Кондрат. Поворотись лицом туда, откуда солнышко красное утром встанет… А ты, малый, со всей мочи махни ведёрком на деда Кондрата, да так, чтобы выплеснулось всё оттэдова до последней серебряной капельки! А потом иди в обратку, сны досыпай сладкие, беззаботные, счастливые. О котофее своём рыжем не тужи, не горюй, свидитесь ещё, ежели он службу сослужит, как надобно. Вернётся.

И полетели из ведёрка капли серебряные! И само ведёрко в звёздочки обратилося – махонькие, шаловливые, что искорками да сполохами охватили всю могучую стать воеводину… Охватили-очертили-осыпали-окатили! А ведун-то приговаривал:

– Трава-мурава, была седа голова, с гуся – вода, с Кондрата – ворожба!

Ну, знатный сон ныне у мальца – из тех, что на всю жизнь запоминается, надобно в носе ковырнуть ребячьим пальчонкой, дабы крепче припомнить до утра... Черпает дед Кондрат серебряные звёздочки во свете лунном, умывается, и будто смывает с себя личину старческую. И рассыпается звонким серебром колодезный сруб призрачный, тает-исчезает. Потёр мальчонка ключников зенки кулачками, зевнул, мигнул, так и тянет обратно, к тюфячку соломенному в сенях терема царского, спать-почивать! Ножонками по росным травам перебирает, назад торопится, не ведая, что в изголовье тюфячка уж поставлен туесок с пряничками мятными-анисовыми. Будет с утреца награда за труд.

Убежал мальчонка, не досмотрев необнаковенный сон. Не видал он самого главного и чудного, как пыхнули кратким мигом и погасли все звёздочки серебряные…

…а и пропал дед Кондрат – стал заместо него добрый молодец! Были власы белые да длинные – стали русые, на висках по столичной манере бриты, на макушке в меру стрижены; была борода седая, по грудь – ан потемнела, стала коротенька, с усами молодецкими сомкнута, подбородок-чушку укрывает, до ланит высоко не поднимается, волосок к волоску лежит! Такая мужу в украшенье, бабам на загляденье. Ох, засмотрятся девки-бабы не токмо на бороду… С лица молодец куда как хорош – хоть не юн, так что ж! – не такая у него краса, чтоб точить ляса, да под луной болтать, до рассвету кралю провожать… Не для того краса слажена, а под удаль воинскую налажена! Косая сажень в плечах, чтоб мечом – лихой замах! Богатырская стать, дабы ворога рубать! Очи в цвет стали дорогой-редкой, что мастера с Поднебесного куют, секрет не выдают. Чело высокое, брови вразлёт, нос из тех, что забугорный зодчий, Микелянджа, из мрамора на своих изваяниях бьёт! Да и сними одёжу добрый молодец – целиком бы в образцы для изваяния взяли зодчие забугорные, для-ради любования, в мраморе силушкой львов да гидр многоглавых укрощать, а чреслами – тамошних баб в краску сладкую вгонять-смущать.

Кожа старческая сошла – стала дублёна солнышком, да упруга, да плотна, без морщин-пятнышков, что кажный год капают, дедов метят… Взыграло ретивое в молодце, инда веки-вежды смежил, полной грудью вздохнул, лик дланями прикрыл, смуту душевную скрывая…

И коль возомнили себе оный труд читающие, что чудные дела лунной ночкой на этом завершилися – зело ошиблись. Колдовская ночка длинная, аще не вся вышла.

Глава 3. Мудренее ли утро вечера?

Тихо в палатах царских на Златом Крыльце. Государь Иван Меньшой да Синица речи так повели меж собой, что не слыхать снаружи ни Кудряшу, ни Кине. Нерадостно пробудился посреди лунной летней ночки младой царь Иван… Каков он из себя, глянь! В мать и в отца, пригож с лица, ростом-силой не обделён, кудри цветом аки лён. Это с первого взгляду видать, а со второго… всяк поймёт, что не умеет Иван меньшой свою доброту скрывать. И стараться не станет. Такой и котишку застрявшего с древа высокого по первому мяву достанет, и молодице полны вёдра воды с проруби зимой донесёт, и бабку немощную через проезжий тракт пыльный переведёт… Но надо ли было бабке на другую сторону тракта – вот про то бывший Иван-царевич особо-то и не спрашивал у неё, так что прозвище домашнее не из воздуху к нему прилипло.

Закручинился, опечалился Иван вестями о государыне-матушке, внимая тому, что нашёптывал Синица, буйну голову повесил. Мол, сенная девка всё увидала – и как царица Василиса Прекрасная оземь, об пол ударилась, и как лягушкой оборотилась и в окошко прыгнула, прочь из своей светлицы, где по ночам любила по старой памяти то рукодельничать на стане ткацком, то хлебы особые печь, затейливые.

Умолчал Синица о том, что прислужница царицына кой-чего ещё добавила, волю языку болтливому давая:

– Государю бы задуматься, чего это молодая супруга с ним в одной постеле не спит уж котору неделю…

За болтливый язык Синица кому надь завсегда приплачивал, сенная девка как раз из таких, им самолично нанятых, вести-тайны собирать, докладывать. Токмо кожу-то лягушиную Иван спалил давненько, а потом и чары кощеевы пали – так с чего вдруг Василиса Прекрасная опять заквакала?! И куда уквакалась, сенная девка не доглядела – выбежала во двор, да где там сыщешь? Как бы головастиков в подоле не принесла царица, когда расколдуется – позору-то будет на все три царства и окрестности! Не простая она лягушка, да и опыт есть, но… а вдруг покроет кто из иных зелёных да пупырчатых?!

– Думу надобно созывать, государь… – нашептал Синица, – … и пусть боярские мудрецов-старцев поспрошают, как в такоём разе быть, что делать, как разобрать, чьи чары на государыне.

Уж чего-чего, а самообладания при царёвом наслушнике всегда с избытком числилось! Ежели и подумал Синица про какой подвох от недоброй памяти Бессмертного, то волнения в гласе не попустил. А Иван Меньшой, даром что румянец сонный весь на кручину с красна личика спустил, так после слов энтих аж запунцовелся. Добрый он царь-государь – к котишкам, молодицам и бабкам, да и ко всем вокруг! – но там, где предел доброте положен, гневу рано или поздно место откроется.

– Кондрата надобно вернуть, вот что!.. Коли ещё не поздно! Он-то, поди, больше ведал, чем про Смерть Кощееву!

И вновь, ежели не по нраву пришлось восклицание государево Синице, тот и бровью не повёл, и усом не дрогнул:

– Утро вечера мудренее, царь-батюшка. Там и виднее будет. А пока подпиши-ка грамотки, живо вызвать всех боярских-думных, мудрецких-умных…

Шуршит бумага из Поднебесного, плавится воск печатный, торопится Иван, не молкнет под луной жемчужной пение жабье-лягушачье, от коего на сердце царском совсем не радостно.

***

А покуда далече оттуда новоявленный добрый молодец в себя приходил, не в силах дланей от очей оторвать и в озерцо на месте сруба старого взглянуть, другие перемены случились. На Буяне Срединном что воин младой, что воевода седой – справа-одёжа у всех похожа. Без ворота рубаха с косым запахом – а уж из какого полотна, то ведают только швея да пряха; штаны-портки – чем больше ткани холщовой пошло локтей, тем они просторней-широчей; зимний стрелецкий кафтан длинный летом без нужды – неча парить в седле стыды; сапожки с поножами-наговицей, шлем-шишак – с назатыльной бармицей… Тут автор, известное обдувало, опять же приврал, бармицу бармицей назвал, да что для красного слога не скажешь, что не вплетёшь-примажешь!

Прим. авт.: наговица - железная (кольчужная) накладка на сапог – часть защитного доспеха. Могла быть и в виде «чулка», надеваемого на сапог. Бармица – кольчужная сетка, крепящаяся к шлему (он назывался шишак или богатырка) и прикрывающая шею. Обдувало: врун, враль по-старославянски.

Бывший дед стал не так одет.

Ладно одетый муж – тот, кто ряженым не покажется, праздного внимания не ищет и не единой лишней тряпочки на себя не накрутит! А ежели из пришлых каких тот муж, то и чужим средь своих поблазниться не должон. Намётанный глаз по одёжке судит, не промахивается. Вот и бывший воевода видом стал из пришлых, да таких, что к одёжке слава прилагается самая что ни на есть разная, где добрая, а где и дурная.

Рубаха у Кондрата такая – да не такая, запах по вороту не набок повёрнут, а клином вниз пошёл, обережные знаки вышитые тож иные, не похожие на те, какими мастерицы на Буяне Срединном одёжу украшают, род-племя без слов описывают. Рукава подвёрнуты, запястья богатырские витыми кожаными лентами охвачены. Подпоясана рубаха поясом наборным, где иные бляшки нашиты из злата-серебра – не для праздной красы, а заместо кошеля-калиты. Прим. авт.: конструкция наборного пояса в той же Древней Руси (и не только) за свою историю обросла практичностью и социальной составляющей тоже, будучи элементом полиэтнической воинской, «дружинной» культуры. Пояса имели подвесные ремешки и кольца для крепления мелких предметов и оружия тоже (например, поясного ножа). А поверх рубахи той, что из льна вперемешку с шерстяной ниткой пошита, да дорогой индигой синей крашена, безрукавка кожаная напялена, выделки особой. Хоть и не заговорена безрукавка, и не броня-кольчуга, а всё ж непростая! Прошита не то чешуёй стальной, мелкой, по примеру шкуры змеиной сложенной-собранной? Коль в доспехах кто сведущий, так уважительно языком прицокнет – и впрямь, чешуя… Крепкая, чуть не как сталь, и лёгкая, аки перо. А добыть её можно токмо в отрогах гор Северных, где под вечным ледовым панцирем многие диковины спят – древних тварей остовы да броня их чешуйчатая, что они по Буяну таскали на себе от рассвету времён. Знать, горазд, силён и удачлив тот, кто смог с добычей этакой с гор спуститься и башку на леднике не сложить!

Вот что ж ещё бывший дед одет?

Штаны на месте – тута вам не южный край Буяна у окияна, где без оных обойтись, как два пальца о… об песок, в общем. Не шибко широки штаны, в сапоги заправлять удобственно, локтей полотна на них не с шиком трачено, да и хватит о них рассусоливать. Куда важнее для ладно одетого мужа другое – чем он биться станет, ежели случай настанет?

Помнится, у кузнеца с семи дворов дело не сладилось аще о прошлой весне, когда он попытался от деда Кондрата науку воинскую перенять. А теперича? Лежит на траве росной у старого сруба колодезного меч в ножнах – да не всякой руке таким рубить-сечь, тяжёл выйдет. Вон и ещё одни ножны рядышком, как раз на поясе наборном крепить за поясницей – не меч в них, а вроде как нож, но урону от него может быть никак не меньше, ежели взяться умеючи. А узоры на рукоятях что у меча, что у ножа, затейливые, расскажут встречному-поперечному о хозяине, кто таков?

Прим.авт.: допустим, речь идёт о ноже под названием «скрамасакс» - однолезвийный клинок без гарды на рукояти, с заметным скосом от острия к обуху, т.е., фальшлезвием, достигает в длину 50-55 см, и является полноценным оружием, а не модифицированным для какого-никакого боя бытовым предметом (таковым был предшественник данного ножа, называющийся «сакс»).

Долго думать не надобно. Некоторое царство-государство разный люд проходит по части торговой, а тех купцов, что с Забугорного следуют, частенько воины сопровождают, для-ради сбережения от лихих любителей добра чужого. Происходят воины те из наёмных, вольных, то викингами их кличут, то норманнами, а кто кличет, тот и сам путается, не определившись или и перепугу. Нанять али не нанять норманна в охрану, купец кажный сам решает, а только выходит, что нанять дешевше, чем отказать да размышлять на досуге – не встретится ли оный отказной норманн на дороге проезжей, а бывалоче, и не один, а с подель…в общем, с дружбанами из тех же отказных. Норманна не товар кормит, а меч вострый, и на кого он меч оборотит – пойди знай!

Пока все энти новшества в облике проявились, у доброго молодца чело прояснилось. Остатние капли колдовской воды Кондрат с себя стряхнул, ощупался-огладился, удовлетворён остался и вздохнул с таким облегчением, будто цельный терем царский с плеч сбросил. Никак, перемене одёжи не удивился вовсе? Только бородку свою новомодную щипнул в раздумьях и голосом молвил басовитым, сочным, без нотки старческой:

– Ох, сомнительно. Опять в варяги, и в прямом смысле, и в переносном?

Видя, как споро пристраивает бывший дед по должным местам вновь обретённое оружье и утайкой поглаживает любовно щит округлый, железом окованный (будто боясь, что передумает желтоглазый ведун, исчезнет всё!), усмехнулся Олег:

– Как тебя ещё воротить в свет прикажешь? Где ж ты словес забугорных и прочих разных понабрался, как любопытным разъяснять будешь? Ты их не изжил за полтора годка, да и вряд ли изживёшь, чует моё сердце. А так… На службе наёмной нахватался, лишний раз никто вопрошать не будет. Или хотел, чтоб я тебя в счетоводы к государю Чеславу определил, работа мирная, обрёл бы поболе времени речь свою править?

Передёрнуло Кондрата – видать, статус малахольного деда со счётной приспособой из костяшек деревянных ещё хуже показался, нежели наполовину немая малахольность с отсутствием силы в руках меч удержать!

– Государь Чеслав – славный малый, но с чернильными премудростями пусть справляется сам, я уж как-нибудь без подобной практики… Уверен, Вещий, что меня в такой приметной… форме… возвращать надо? – очередь Кондрата настала, с усмешкой главой качать, очи цвета стали щурить. – Так и вижу, ждут меня на Златом Крыльце, не дождутся никак очередного варяга…

Прошлась по лунному кругляшу тучка малая, кинула тень резную наземь – и старый сруб совсем обычным сделался, ни намёком не выдал волшебной своей сути. Не блестят звёздочки серебряные, не журчит водица призрачная, не иначе, колдовская ночка к излёту идёт – торопится.

– А почему мне уверенным не быть? – подал глас Олег. – Утро вечера мудренее, вдруг ждут. Да и где твоя, как ты говоришь, прежняя формаи всё то, что на расстоянии может разить бесчестно? Заболочено, осокой зарощено, потому как к миру сему зело преждевременно явлено, излишне и без надобности. Где схоронено, там и останется, на то моё слово… А ведь и ты сам ждёшь – не дождёшься недругов сыскать, что государя Ивана Старшого на Соборе нечисти оголтелой сдали, непознанной. Скажешь, нет – душой покривишь, ведуна не обманешь! Имей в виду, раз подзабыл: варяг – личность вдвойне удобная, на него и свалить всё можно, ежели что-то пойдёт не так.

Хотел, похоже, бывший дед зубами скрипнуть в знак несогласия али от воспоминаний каких, зыркнул с возмущением, да передумал – другое дело нашлось, знакомое тому, у кого руки по мечу стосковались. Бесшумно покинул ножны клинок, аки ночная птица – гнездо. Чай, не игрушка для титечного мальчонки, чтоб со скрежетом да скрипом наружу вылетать, такое только на ярмарках скоморохам ряженым прощается в драках потешных! Меч ласку любит да оправу для себя мягкую и надёжную – в этом меч как баба, ему чтоб не корябало, не давило, не тёрло и не язвило. И вот уж свет луны жемчужный, из-за тучки пролившийся, заскользил-потёк по лезвию, искрой сверкнув. Будто бы согрелся меч в могучей длани Кондрата, ожил, малейшему мановению повинуясь, запел, задышал…

Глазишшами жёлтыми ведун сморгнул, видя, куда взор собеседника направлен вслед за остриём меча, и зацокал языком упреждающе:

– Вижу, скучал по забавам молодецким. Не потерял сноровки, как я и думал. Не-не, Кондрат. Ты на пограничье Царства Кощеева не гляди пока, умерь пыл. Тебе не туда! Сам знаешь, обычным манером не попасть, нахрапом не взять, клубочка волшебного я тебе не дам, ибо нету, да и там ли Бессмертный, не могу постичь – в каком он обличье, где затаился, кого на подмогу набрал, чем подкупил… Отломилась та веточка, засохла, другие пути искать пора, и начало они берут, чую – Буяновой твердью клянусь! – всё от того же Златого Крыльца, откуда стрелы по дворам к невестам летели. Осторожно искать надобно, и один из тех путей подскажу. Точнее, не один, а… одну. Деву! Когда молвят, что волос длинный, а ум короткий, это не про неё.

Ни имени ведун не вымолвил, ни прозвания не обозначил деве неведомой, а будто бы на краткий миг ночка инда волшебней сделалась, чем была с самого начала. Ну, рази до таких мелочей воину, после долгой разлуки с клинком верным встренувшемуся, он и не заметил ничего. Меч в ножны вложил со всем почтением к оружью, да и к ведуну Олегу оборотился. Взор очей стальных без ответу остался. И даже словцо забугорное, «конкретика?», не иначе как для заговора-заклинания приспособленное, не сработало. Отмахнулся Вещий – без форсу али высокомерия, что ведунам по молодости часто свойственны, да и не токмо им.

– Покуда не скажу. Не забыл, где мы находимся? Назвать-то тутошнее владение Некоторым царством не трудно, а по сути мы в Пойди-туда-не-знаю-куда, как были, так и есть! Вотчина Кощея рядом, рукой подать! Жабушки петь перестали по окрестным прудам-озерцам, время вышло – знать, слышно нас теперича кажной любопытной букашке… Как окажешься отсюдова далече, в трёх днях, трёх ночах и трёх часах пути, тогда о том, кого искать надлежит, весточку получишь.

– Кто принесёт? – спросил бывший дед деловито и не без подозрения.

Улыбнулся ведун в пегую бороду, подмигнул, а уж лицо его, как из древа прочного резанное, и сам он вместе с одёжей словно на прозрак лунному свету стал. Взметнулись бурые перья, блеснули жёлтые глазишши, обернулся Вещий лунём болотным, да и порхнул в налитое ночным серым перламутром небушко.

– Эй! Мы так не договаривались! Олег! Кого мне от тебя точно ждать?! – крикнул вослед птице добрый молодец, немало обескураженный.

Только пёрышко слетело вниз, и покуда истаяло в могучей длани кондратовой, слышался слабеющий глас ведуна, будто шелест листвы под ветерком:

– Ты ж не на себе сумы дорожные потащишь и не пёхом по долам-лесам двинешься, али нет? Добрый конь надобен, а лишних в дворовом хозяйстве государя Чеслава не водится. И помощник тебе нужон не обнаковенный, а чтоб подспорьем в делах стал, лишней башкой в думах потрудился, да зорким глазом посматривал там, куда двуногому сунуться не всегда уместно. Позови…

Может, и пробормотал себе под нос бывший дед про какие-то «сказочные заморочки», но с улыбкой, без раздражения али сомнения, будто понял, как надлежит звать и кого. Длани сложил, к устам поднёс, гаркнул зычным голосом молодецким так, что луну тряхнуло и пыль серебряная с неё вниз густо посыпалась:

– А ну, Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой! Так, что ли…

И не успел добрый молодец докричать-дозваться, как раздался топот копыт – такой, что росы жемчужные со трав сбило, вздрогнула околица Некоторого царства, а в роще заговоренной с дубов листочки полетели допрежь осени. Глядь – спешит на зов конь могучий, богатырский, не зря «кауркой» кликанный! Только масть у коня не простая каурая, а словно из огня живого соткана, с полосами золота рыжего, полыхает, что твой костёр под светом лунным – каково же днём будет сиять?! Венчик копыт да бабки – беленьки, что чулочки от ткачей с Поднебесного на моднице из дочерей купеческих; грива соловая и хвост богатые, хоть косы плети, хоть укрывайся в зимнюю стужу! А идёт конь богатырский резво, иноходью, а ушами прядает, а из ноздрей у него чуть не дым валит, а из под-копыт с цельную избу комья земли летят. А узда да седло на каурке такие, что ни сносу им нет, ни ущербу седоку али коню; езжай – не хочу, а наеду – не спущу!

Поравнялся конь-огонь с добрым молодцем, на дыбки встал, гривой взмахнул – любуйся, мол! – а сам покосился глазом столь зелёным, что твой изумруд драгоценный, да голос подал заместо ржания:

– Мяррр…

Тут кто угодно бы в изумление впал, а не токмо Кондрат! Но, видать, тот догадался обо всём быстро, хоть и бывший, а всё-таки воевода:

– Ох, Олег… Ездового кота подсунул! Баюн, ты, что ли?! Ну ладно, мне деваться некуда, а тебя-то он за что припахал?!

– Мяррр!

С превеликим неудовольствием было мяргнуто, повернулся конь богатырский три раза противосолонь, ударился оземь… Был конь-огонь – стал котище-огнище, искр по шёрсти тыща! Пред Кондратом сел, мордаху лапой-языком намыл, глазья зелёные, разбойничьи, сощурил, потянулся, когтищами кинжальными по траве полоснул да брюхом пуховым кверху вывернулся: давай, мил человек, наглаживай, столбом не стой – вишь, котофей недоласканный пред тобой! Сразу по нему видать – ел котей не досыта, спал без прос… недосыпал люто, добро хозяйское по амбарам сторожил от крыс-мышов, куда ему заместо коня под всадником ходить! Ежели до миски со сметаною доползти без сил, и то ладно!

Будь тут хоть ключников сынок, хоть государь Чеслав али матушка его, хоть кузнец-удалец – мигом бы кинулись котофею угождать, гладить-ублажать, да и над Кондратом поначалу колдовство баюновое кошачье силу взяло… Запустил бывший дед персты в мех кошачий, потискал пузо пуховое, а котище и рад – и ну, мурлыкать, чар напускать!

– Мяррр… на что я тебе, богатырррь… чай, сам спррравишься…

И пропал бы кто другой под сказки баюновые, взял бы котея мягкого под мышку, да и на перину почивать до утра отправился, бока греть-отлёживать. Но на то и голова дана достойному мужу, чтоб смекать вовремя, что к чему, любым чарам противиться!

– Ах ты, тюфяк блохастый, мешок шерстяной! – возмутился добрый молодец. – Вот как достану плёточку шелковую, будешь знать!

Мужик сказал – мужик сделал. И явилась плёточка, и играл ею Кондрат с рыжим котищей чуть не час али всего минутой менее, и запыхался кот-баюн за хвостами плёточки по травам росным бегать, когтями хватать, прыгать-резвиться! Взмолился котей, с лап валясь:

– Пррризнаю, погорррячился… мяррр… уберрри... наигрррался…

– То-то! – вздохнул добрый молодец, сам изрядно утомившийся. – Давай обратно, становись, как лист перед травой… конь с помощником, два в одном.

Повернулся три раза посолонь Баюн, оборотился в коня богатырского без обману, ржанием приветствовал попутчика, которому ведун назначил служить верой и правдой. Разбирать лошадиную речь сложнее, чем кошачью, да и с этим управиться можно, коли с пониманием подойти. Не простым конём кот-баюн ходить под седоком должон! Нашептал рыжий Кондрату многое, и про то, как можно чрез ухо лошадиное пройти да преобразиться по надобности, иной облик приняв:

– Тррри ррраза, только тррри…

– Понял, – кивнул бывший дед, за уздечку скакуна берясь. – Эту опцию лучше приберечь на крайний случай.

Моргнул зелёными глазьями конь-кот, переступил копытами точёными, повёл шеей – и тут всё понял Кондрат без слов, яснее ясного! Уходить надоть немедля, не прощаясь с государем Чеславом, хоть и невежливо будет... Знать, так Вещим задумано – можа, свидеться скоро придётся, путь-то в Царство Кощеево через Некоторое лежит! А можа, соглядатай какой есть при семи дворах, кого ни ведун Олег, ни ставленник его Баюн вывести на чистую воду не смогли, зело хорошо скрывался-спрятался.

И принял конь богатырский седока, и взвился огнём, и давай иноходью подлётывать, выше ёлочек-берёзок подскакивать, на гнёзда птичьи по-кошачьи не зариться, за лучиком лунным не бегать! Раз уж взялся кот конём службу служить, то оно и деется. А прежде чем умчать добра молодца навстречу встающему солнышку красному, передал Баюн одно предостережение от ведуна…

Пока в преклонных летах ходил воевода – до баб ему дело стороной шло: для-ради так, пенку с варенья снять, по задку хлопнуть по-стариковски, глазом пристреляться, а ежели и отломится что сладкое, так старый жеребец борозду глубоко не вспашет, разве погреться-поваляться в ней горазд. Теперича стать молодецкая вернулась – а значит, припечь может чресла при взоре призывном али намёке жарком, тут надо начеку быть, башку холодной держать. И заметил Кондрат вполне резонно:

– Тогда Вещему надо было десять раз подумать, прежде чем давать мне в помощники рыжего котяру с даром охмурения… Разберёмся при случае.

Просыпается солнышко ясное, сохнут на траве росы жемчужные, раскрывают лепесточки цветы полевые, тает туман колдовской над прудами-озерцами. Наступает утро – то, что как известно, вечера мудренее, начинается путь неблизкий – туда, где через три дня, три ночи и три часа помощник Кондрата обсказать должон, какую такую деву для-ради битвы с Кощеем искать надобно.

Глава 4. Что упало, то не пропало!

Стоит остров Буян посреди окияна-моря, а есть ли край тому окияну, ведают лишь светила небесные: солнышко златое, луна-месяц топазовый, звёздочки серебряные. Они сверху видят-смотрят, кто днём, а кто ноченькой, небосвод меряют кругами, друг дружку сменяют, отдыхая поочерёдно. Свой у них бег, свой уклад ежечасный, своя жизнь, которую людям постичь не дано… А ведь порою и покой светил кто-то тревожит, хоть и редко оное случается, да надолго запоминается! Явилось чудо дивное об недавних прошлых летах: не успело солнышко проснуться, тучки разогнать, месяцу рукою помахать, звёзды погасить – чу! – свист раздаётся да огнь полыхает в самой верхушке небушка! Что там этакое? Висит али падает?! Неужто змей какой опять из скорлупы в Северных горах вывелся, полетел огнём пыхать, добрый люд пугать? Приключается такое время от времени, раз годочков этак в сто. Значит, надобно в набат колотить, на змея управу искать, пока ящер урону не нанёс в царствах Буяна, скот не пожрал, дев не покрал, домов-хлебов не пожёг…

Ан, нет! Не змей над твердью острова резвится, силушку крыл испытывает! Кажись, звеёдочка какая-то с небосвода откололась, срок ей падать вниз пришёл. Невелика собою, удержаться не сподобилась, вниз рухнула, огнём дорожку за собою чертит, остатние угольки жжёт. Тоже урон неслабый нанести могёт, хоть и не змей крылатый: как-то по особо тёплой осени шмякнулась такая звёздочка падучая в огород купца Некраса у околицы Царства Медного, а и шуму-то наделала! Соседей перепугала, баню выкорчевала, почитай, новую, курей пораскидала и двух из них с брюквой прям в огороде запекла, прежде чем дотла выгорела. Некрас потом, как кур с семейство своим откушал, горсть серебра звёздного нагрёб, баню краше прежней справил, а пересудов-то хватило по всему Царству на месяц! Куда-то нынче падучая звезда закатится?!

И сызнова – нет! Не звезда энто. Инда солнышко красное не знает, что сие такое прилетело. Просвистело мимо, чуть щёку румяную солнечную не задело, корону едва ли не сшибло! Натянуло на себя испуганное светило дневное самую плотную грозовую тучу из тех, что понадёжнее, укрылося, завернулося, в щёлочку выглядывает и воочию чудо чудное зрит. Просвистел над лесом чёрным, топью гиблой, а после рухнул на твердь Буянову во чистом поле шар – покрупнее стога сена, средь которых бухнулся! Из чего смострячен шар, непонятно, но будь не железный, зело быстро погорел бы, рядом с солнышком горячим пролетая. Лежит шар, дымит, в окалине весь от огня небесного. Полежал сколько-то, пеной жемчужной прохладной окутался, знать, остыть захотел. Оно и правильно. Сено кругом, так и спалить недолго!

Тут и солнышко спохватилось, из тучи вылезло, а в дыру образовавшуюся дождик покапал, на всякий случай, окропить твердь вокруг шара дымящего. Грозу солнышко попридержало, неча тут молниями сыпать. Смыл дождик гарь, осадил пену, глядь – на боку железном чего-то набито-начерчено. Кабы стоял рядышком кто грамотный, прочёл бы буковки, в слово сложил, башку почесав в затылке:

– Кон… «Кондор»? Это кто ж будет, зверь, птица, али нечисть какая-то?

Никто бы не ответил читающему. Тишина во чистом поле. Долго ли лежал шар, коротко ли, только взял – да и раскрылся сам, аки орех треснувший. А и что там, внутрях? Много понапихано добра непонятного, хоть к гузну привяжи, только сперва разберись, к чему в хозяйстве добро то приладить – скажем, сарай покосившийся подпирать али заместо конской упряжи определить? Огоньки мигают многоцветные, да как-то от них не радостно, а вовсе тревожно-муторно, а более всего мигает огоньков по крышке чудной домовины в серёдке шара раскрытого. Книжники грят, что в этаких домовинах в древности, седой-незапамятной, хоронили царьков, фараонами званых, в Песчаном царстве, а там же и сокровища царские клали-прятали, несметные!

Прим. авт.: на всякий случай автор напоминает: домовина – синоним слова «гроб» как для разговорной, так и для литературной речи.

Токмо ошиблись бы книжники, ежели довелось им зреть овальную домовину, сиречь сар-ко-фаг. Не каменный энто саркофаг, и скарабеев фараоновых на нём не набито. Перестали огоньки мигать, погасли, а крышка-то блестящая, солнышком пригретая, возьми, да и стронься с места! А под нею-то и не мумия песчаного царька, не злато-серебро, не эмаль драгоценная, баснословных денег стоящая! Схлынул туман ледяной изнутри домовины… И где ж это видано, какой злодей запер внутрях добра молодца?! Жив молодец, хоть и веки смежил – на ланитах румянец прорезался, ноздри трепещут, грудь могучая потихоньку вздымается. Никак, спит сном колдовским? Похоже на то, вон, надет на молодца венец чёрный, как обручем голову сжавший… Не только грудь могучая у спящего, а и сам он весь литой из тугой плоти, костяка мощного да росту немалого. Богатырь! Припекло его солнышко, грозовую тучу досуха выжавшее, да и зарделося, глядючи на могучего-пригожего – лежит богатырь в домовине диковинной в чём мать родила, только всё та же пена жемчужная вокруг тела тает.

А как сдулся последний пузырёк пенный, застонал богатырь, от сна колдовского пробудившись, перевалился через край домовины, да видать, не с той ноги поднялся. Худо молодцу – то ли зело ослабел в саркофаге, ибо проспал долго, аки царевна в гробу хрустальном, то ли остатки чар с себя не смог скинуть… А только трясёт сердешного, колдобит и наизнанку выворачивает. Не встают так с доброго сна! Не в себе молодец крепко. Как поймал взор свой в тёмном зерцале, над изголовьем домовины блеснувшем, так и вовсе дурной сделался – обруч с головы содрал чуть не с кровью, внутрях шара порушил многое, до чего дотянулся и с чем руки справились, и… так и убрёл прочь в сторону леса чёрного, топи гиблой. Как есть, в чём мать родила, да не в себе по-прежнему, под нос околёсицу бормоча.

И взошло в зенит солнышко красное, по своим делам по небушку спешащее. Недосуг солнышку более за шаром диковинным и богатырём беспамятным присматривать, ему весь Буян обогреть-обласкать надобно! Можа, шар раскуроченный ввечеру кто бы из людишек нашёл, за сеном приехавших, но… не случилось этого. Как склонился день к закату, послышался шелест крыл птичьих, и спустился-сел на покос лунь болотный. Встрепенулся, глазишшем жёлтым повёл – и обратился ведуном в одеждах бурых, чей плащ перьями птичьими опал. Ходит ведун сторожко, так, что не единая травинка под им не колышется, главой своей пегой качает, брови хмурит, на упавшее с небес диво смотрит:

– Неладно…

Заглянул внутря к шару, руками помавал, и покорилось-задвигалось всё, что молодец проснувшийся разгромил-раскурочил, да не токмо оное! Вскрылась укладка потайная под домовиной пустой, а там набито-уложено много чего – и всё с виду никому на Буяне незнакомое, но, кажись, опасное и зело чуждое. Да ведун-то муж умный, бывалый, а не какой-нибудь негораздок, рассмотрел содержимое потайной укладки и в ярую оторопь пришёл:

– Ох, ты ж, Змеево семя…

Прим. авт.: негораздок – недалёкий умом человек, старо-славянск.

Постиг умом тайным ведун то, что содержимое укладки смерть могёт сеять почище меча-кладенца, а управиться-то гораздо проще, чем с мечом, а разить на расстоянии дальнем и вовсе – как два пальца о песок. Не стал тратить дельный муж словес на брань пустую, не для того ему сила колдовская дадена. Поднял ведун с земли малую былинку, дунул-плюнул, и тотчас вымахала былинка в посох крепкий, да не для подпорки увечному-немощному, а для того, чтобы чарами волшебными править!

– Трава-мурава, воды синева, земельная твердь, болотная топь! То, что с неба наземь – вовсе скройте отсель! Что упало, не пропало, недоступно глазу стало, не взять, не достать, к рукам не прибрать!

А и взметнулся с посоха вихрь пыльный, а и будто шапка боярская горлатная, накрыл шар, покатил без единого прикосновения ведунова, разметал по крохам, унёс и сызнова собрал над топью гиблой, куда и схоронил шар с чваканьем. Глубоко, надёжно схоронил, а топь гиблая такая, своё возьмёт – заржавит, илом затрёт, водой-грязью заглубит. Заговор сверху лёг, аки печать. Хмыкнул ведун в усы, удовлетворён работой остался, да не совсем… Вышел он к краю леса чёрного, стал он птиц-букашек кликать, что летают по свету да потемну, вызнавать-расспрашивать – кудыть тот делся, кто после сна колдовского из домовины выбрался? Очухался-оклемался али в лесу сгинул, медведём замятый?

До глубокой ночи ведун дознание вёл, покуда одна из сорок, самая расторопная да зело болтливая, на хвосте весточку не принесла. Далеконько убрёл искомый, даром что беспамятный и гол, как ощипанный сокол. Жив. И в топи не завяз, и медведь его не схарчил, токмо не было бы хуже с того!

Ибо недобрый глаз, будь сто раз неладен, молодца раньше высмотрел.

И глазок-то один-единственный, но лишний погляд им – к худу, а ежели к кому подкрадётся то, что поганым глазком на мир честной смотрит, то и вовсе беда! Узрит бедолага всё в чёрном окрасе, жизнь немила станет. Не след будить-кликать того, что одним глазком злым на свет глядит, покуда оно тихо. Кажному дитяти на Буяне Срединном известно: шляется-шатается по лесным чащам, по топям гиблым самое что ни на есть оно – Лихо Одноглазое. Покуда не позовёшь, не покажет себя, не зацепит пальцем тощим, не затмит разум, не высосет плоть, не похрустит косточками… А разбудить-то Лихо нетрудно! Как почнёшь вечно недовольным ныть-роптать, да ближних поедом есть и капризами изводить, да на жисть-жестянку жалиться каждому встречному-поперечному, да считать себя самым разнесчастным на свете белом – вот тута оно и проснётся, Лихо-то. Мигом прибежит, не отвяжешься, и будет у тебя всё так, как нажалился, даже ежели до того не было. Разному люду Лихо разный облик кажет: кому старухой древней помстится, кому – чудищем безобразным, кому – девкой распутной али захухрей немытой-нечёсаной. Токмо примета верная завсегда имеется, помни: глазок у Лиха один-единственный, злющий, мутный, поганый, не ошибёшься.

Прим.авт.: захухря по старо-славянски – неряха, грязнуха.

Ну, а коли не звал никто Лихо, не будил, так тварина одноглазая, оголодав, по глухим местам таскается, авось, путник какой заблудившийся попадётся – тогда его сподручно отчаянием извести, тоску смертную навеять, страхом насытиться, а опосля уж и самого, с макушки до лаптей, сгрызть.

Чаща леса чёрного по краю топи гиблой – то ещё глухое местечко! Шарохается Лихо меж стволов да кочек, ворчит, стенает, мучается. Глазок-то у него один, но шибко зоркий, вот и усмотрел, прицелился жадно: лежит во мху кто-то, навроде как не токмо без чувств, а и без одёжи. Возопило от радости Лихо, сквозь чащу туманом кислым протекло, поближе метнулось. Ведь какая удача – кажись, разбойнички какие до нитки путника обшкрябили, можа, и сами недалеко ушли? Надобно их догнать, перессорить, пересглазить, когда добычу делить станут. Сыто будет сегодня Лихо, порадуется…

Сунулось Лихо к телу, навзничь лежащему – да, на такого статного богатыря с десяток пришлось разбойничков, никак не менее. Не угробили его, даже не покоцали, а так, пара-тройка царапин на шкурке видна. Не от сечи! Отметины, вестимо, от веток-шипов колючих, будто продирался молодец через кусты густые, себя не помня. Лешак его загнал, что ль? От русалок вырвался, что защекотать-за… – тьфу, а вдруг дети читают, тут автору роток на замок, токмо взрослым намёк! – хотели? Русалки могут, ой, могут! Коли одна ещё встретится, до ласки голодная, есть шанс сбежать, а коли кучей накинутся на молодца, тут ему и кирдык, как в Песчаном царстве грят… Еле дышит богатырь, но непохоже на то, чтоб русалки ему срам терзали всем болотом.

– Моё-о-о! – заволновалось Лихо, по сторонам зыркая.

Обернулось оно девкой бесстыжей, сунулось к молодцу, чтоб растормошить-растрясти, раздразнить-разгорячить, а потом и изводить начать, но…

– А ну-ка, что энто у тебя?

Лихо – оно не только глазливое, оно ещё зело любопытное там, куда нос совать не след, жадное, завистливое и паршиво грамотное, где не надо. Порой принудить могёт каждую пядь в соседском огороде вымерять, вдруг сосед лишней землицы себе прирезал? Глядит Одноглазое – а на плече могучем у добра молодца как будто метка играет-переливается. Диковинная метка, из пупырышков кожных и чернил полу-видимых намалёванная-наколотая. На вид вроде непонятно, что такое, но ежели приглядеться…

Шибко грамотное Лихо меточку прочло, хоть и не сразу, да призадумалось крепко:

– Собственность корпорации «Кондор».

Собственность… собственность… Не из беглых ли каторжных молодец будет? Кто такая Корпорация, где живёт, на какие шиши хлеб покупает-жуёт, незнамо. Но коль у неё богатырь пригожий в собственности ходит (ходил до сего дня!), то баба точно не бедствует. Для утех постельных держала-кормила али других делов? Протянуло Лихо длань корявую, пощупала голову молодца лежачего, нашла след на коже, словно от долго носимой ленты налобной и… отпрянуло.

Не только грамотное и любопытное Лихо, оно, как и многая нечисть волшебная, в мысли и сердца людские проникать с рожденья обучено, махом. Потому помни, мил человек, накликать его можно и без слов, одним унынием да духом сумрачным. Живи с миром в ладу и спокойствии, принимай каждый день с радостью, не думай плохо ни о ком, не завидуй, так и никакое Лихо Одноглазое к тебе не прилепится. За тыщи лет Лихо и не такому выучилось, как тронет – род-племя враз сочтёт у любого встречного без всякой подорожной грамотки!

– Вона, какой ты…

Нетути у молодца ни отца, ни матери, отродясь не имелось. Из каких двух мал-малюсеньких крошек плоти его взрастили, вместе сведя те крошки в особой посудине, Лихо не особо-то и поняло, токмо решило, что сильный колдун поработал, раз цельного человека без единого внешнего изъяну слепить смог и жизнь в него вдохнуть. Здоров молодец редкостно, не всякая хворь к нему прилипнет, испугается. Силушки в находке лесной поболе будет, чем в ком другом... Покуда спал молодец в какой-то люльке волшебной, ему сквозь ленту налобную в черепушку крепкую много чего нашёптано было: как на том пергаменте свеженьком, места в избытке, осталось ещё чистое, пиши – не хочу! А уж что засеешь-напишешь в черепушке, то и станет делать молодец. Учиться он способен быстрее книжников при царском тереме, таким изначально задумали его колдуны неведомые. Для чего ж этакое диво понадобилось?.. Для того, чтоб особый богатырь, в посудине выращенный, прошёл там, где обычный человек споткнётся; выжил там, где иное живое скопытится да скуксится; а ещё… чтоб рука его разящая не дрогнула там, где «не собственность» десять раз подумает, а и сделает ли, непонятно.

Правда, есть всё же изъян, есть… Колдун, что над взращиванием богатыря поработал, то ли шутник был знатный, то ль ленту налобную перепутал шепчущую, ибо спешил-торопился. Много лишнего там было нашёптано. Какая-то история древняя, быльём поросшая, какие-то книжки ненужные, какие-то побасенки детёшные… Какой-то слишком большой угол выделен для рассуждений и чувств – вдруг собственность не захочет таковой быть, пожелает оковы невидимые сбросить и своей головой жить? Зачем энтим колдун заморочился, поди знай. Насолить хотел неведомой бабе, Корпорации, которой собственность понадобилась? Свои задумки лелеял? Некогда рассусоливать, ничего этого не нужно вовсе, пусть летит к Змеевой чешуе!

В черепушке у богатыря была писана первейшая задача – убивать не думая.

А раз так…

Облизнулось Лихо Одноглазое, инда с кочки рядом с телом не сходя, три раза облик сменило от предвкушения:

– Собственность хозяина завсегда сменить может. Найдётся такой! Моему хозяину послужишь, парень...

Помавала нечисть ручонками, пошептала под нос крючковатый, оглянулось, не смотрит ли кто, да и свело с плеча молодца меточку бабы, что по имени Корпорация, а по прозвищу али отчеству Кондор. Всё! Была собственность ваша, станет наша… А и кто у Лиха хозяин, долго рассуждать не надоть. Всей злобной нечисти на Буяне один повелитель – тот, кому принадлежит Царство Кощеево. Коли Кощею особого богатыря послушного подогнать, каких делов наворотить можно! Кощеюшка воздавать умеет услужливым, глядишь, пару деревенек Лиху верному поможет захомутать, а там и разгуляться удастся, накушаться горюшка да тоски вдоволь!

Зашебутилось-засуетилось Лихо, стало соображать, как богатыря приневолить и в Царство Кощеево доставить, да поживее – кажись, ночная прохлада молодца в чувство привела, очи вот-вот откроются, а рука, между прочим, уже к ближайшей суковатой палке потянулась. И нет бы подумать Лиху Одноглазому, как вообще богатырь в своей волшебной люльке на Буяне очутился?

Перво-наперво надобно печать Бессмертного шлёпнуть – хоть туда, на плечо, откуда клеймо энтой зажиточной Корпорации стёрто… И начало чудище одноглазое паутиной отчаяния находку свою опутывать, дабы не удрал молодец, когда очухается, а прижух там, где лежит, как придавленный, тогда и припечатать будет нетрудно… Лихо, вестимо, передвигается шустро – не успеешь помянуть, как оно тут как тут, лапищи свои к твоей душеньке протянет! – но что-то оно замешкалось, победу лёгкую предвкушая…

Выходит, молодец отутовел раньше Прим.авт.: ожил, пришёл в себя (словарь Даля), а морок на него не успел навалиться – поелику в черепушке крепкой ещё нашёптывания ленты налобной не прекратились али не нашлось там лазейки для чар прихвостня Кощеева! Захват лапищ Лиха да их выворот такой приключился, что со страху Одноглазое чуть свой единый глазок не утеряло и не сходя с кочки чуть не выродило второе Лихо, поменьше. Превратилось оно в страшилу безобразную, чует с досадой великой, что летит прямиком лобешником глазастым в крепкий ствол еловый, а там веток острых понатыкано! Тута знай, око спасай, а то глазеть на мир в чёрном свете нечем будет! Сквозь себя Одноглазое наизнанку развернулось, зарычало, накинулось на молодца, что с Лихом сцепиться вздумал! Раз не вышло пленить-приневолить, так проглотить его и косточки выплюнуть – вот и вся недолга!

А тут уж и та самая суковатая палка, молодцем с земли подхваченная, в ход пошла, и кулачищи, и хват поперёк горла – и всё энто зело быстро и молча, без единого лишнего дыхания! А ведь было на памяти чудища не раз, не два и не пять – богатыри али просто охочие силушку свою испытать молодцы искали Лиха, а как находили, так непременно с речами к битве приступали, как положено! Ты с нечистью в беседу вступить должон, так отродясь заведено: ты слово скажешь, нечисть – два, кто кого переговорит допрежь как сцепитесь в схватке, равной иль не очень… Против правил пошёл тот, на кого Лихо глаз положило и – вона что деется! Ни полслова, ни загадок заданных, ни заданий невыполнимых, инда досада на молчуна берёт! Бьётся Лихо, шипит, зубищами щёлкает, а вырваться и сдачи дать – никак. Остаётся когти рвать отседова, ну его, ценную находку, обойдётся Кощей, своя шея нужней.

Рассеялось туманом зловонным Лихо, выскользнуло из хвата богатырского, но напоследок всё ж пожелало яду выпустить в спину молодцу, отравить хотело ужасом смертным. Пусть его – сдохнет тут, около топи гиблой, будет пожива волкам, ежели не побрезгуют мертвечиной. Глаз свой бесчестное-бессовестное нацелило, клычищи навострило, и… вхолостую ими щёлкнуло, ажно себе язык поганый не оттяпало. А опосля ткнулись клычищи в посох деревянный, вовремя в пасть Лиха угодивший.

Сперва Лихо разъярилось – кто тут посмел добычу отбивать?! Восхотело на кураже оно, негодное, перекусить деревяху, но не вышло!

– Шалишь, поганка одноглазая? – прозвучал глас мужа степенного без страху, инда с озорством.

Упёрся взор глазка нехорошего в другой взор – обоих глаз, глазишш колдовских жёлтых, с искрой златой. А они похлеще каких других смотреть умеют, в гляделки с опытным ведуном играть смыслу нет! Силён ведун, с таким нечисти побороться можно, но не с кондачка, надобно подготовиться! А тут и новый захват от богатыря недотравленного подоспел, такой, что нечисть в бараний рог согнулась.

– Тьфу на вас, дайте срок, достану! – снова растуманилось Лихо, вырвалось, вытаяло из захвата и живо по болотине прочь утекло, другую жертву выискивать, посговорчивее.

– Иди-иди, потатуй Кощеев! Прим.авт.: подхалим, старо-славяннск.

Отёр ведун посох свой пучком мха от яда нечисти, развеял мох дуновеньем. И стоят теперича друг напротив друга в чаще леса чёрного двое – степенный муж в одеждах бурых да добрый молодец нагишом, из шара выскоблившийся и незнамо куда утопавший. Первый – с прищуром смотрит, сторожко, будто в любой миг посох свой пустить в дело могёт, второй – тож с опаской, но вроде как с осознания зачатками, весьма смутными. Не кинулся молодец на ведуна, токмо спросил хрипло:

– Где я? Что это за база?.. Часть, подразделение? Тварь входит в задачи тренинга?

Покачал ведун главой пегой, на миг закручинился, потёр лицо своё дублёное, как по древу морщинами резанное, и молвил тише тихого, будто сам себе:

– Эх, не такую подмогу я чаровал-кликал…

Возвёл ведун глазишши жёлтые в небо ночное, над густым ельником звёздочки по парчовой синеве мечущее, луне дорожку стелющее. Раздвинулись ёлочки услужливо, позволили без помех на звёзды глядеть! Следом за ведуном то же и добрый молодец сделал. Поднял он взор очей своих, мастью подобных доброй стали из Поднебесного, и вздрогнул, будто ни одной знакомой фигуры звёздной не узрел – аж пошатнулся, сердешный.

– Попандос, – только и пробормотал по-забугорному, лицо от пота выступившего отирая.

Нахмурился муж степенный, перстами посох огладил, вспомнил то, что в шаре диковинном, с небес упавшем, смутило и задуматься крепко заставило… Воин пред ним неслабый, не просто богатырь, но что-то в нём инородное, чужое, опасное, как и в вещицах из потайной укладки в шаре. Как его колдовство зацепило оттуда, где ему самое место, из-за грани неба? Али совпало колдовство ведунье с тем, от чего сбежал воин – сам иль с чьей-то помощью? Персты на посохе сжались – не надумал ли ведун пришлого добра молодца в распыл на пепел пустить, покуда не поздно? Вона, искра занимается на верхушке, огонь жалящий… Можа, и надумал ведун этакое сделать, да перед тем вопросил коротко:

– Как тебя звать-величать? Кто ты, солдатик?

С трудом взор оторвал от небушка ночного гость из далей неведомых. Смотрят очи на ведуна без страха, будто кончину свою увидели, примирившись… Только в гласе аукнулись, сплавились воедино чувства острые, аки полосы той же стали отменной под молотом кузнеца.

Сомнение. Боль великая. И упрямая, жгучая ярость, словно молодец сам себя убеждает в том, что он…

– Человек. Я – человек!

И померк огонь жалящий на верхушке посоха – медленно, но верно.

– Негоже, – грит ведун, – человеку без портков в чаще лесной шляться, а без имени на Буяне-острове знаться. Кондор – не по-нашему как-то, а скажем, Кондрат… энто с нашим созвучно будет.

Повёл ведун так-то рукой, и какую-никакую одёжу на добром молодце явил. Опосля же едва удивленье скрыл, когда молодец – инда неожиданно для себя самого, язык начал молоть впереди мыслей! – про Буян-остров много чего выложил: и писанного, и сказанного, и навранного. Уцепился ведун за его слова, и ну спрашивать-заказывать: кто таков будет Змей Горыныч? А Кощей Бессмертный? А Лихо Одноглазое? А Василиса Прекрасная? А Аладдин в Песчаном царстве каку таку лампу тёр?! Много ещё чего вопрошал ведун, аж у молодца язык заплетаться стал.

– Это всё сказки… понятия не имею, откуда я знаю. Сбой, – поморщился молодец, – программы.

И тогда степенный муж взмахнул полой плаща бурого, воздел посох, решение приняв окончательно. Сверкнули жёлтые глазишши, взметнулись перья, пошла дрожь по стволам еловым, зазвучал глас громкий:

– Чужд ты ого-го, не от мира сего, зело нравом горячий, до времени спрячу… Трава-мурава, белой стань голова! Не во зло, не во вред, а сберечь чтоб от бед… Будь ты дед-старик, чтобы спокойно обвык…

Наворожил ведун, да так, что добрый молодец мало того, что дедом стал, но и будучи ошарашенный изрядно, словес много наговорил, включая непотребные.

– Не шуми, Кондрат, тута звери-птицы спят, – закончил ведун своё колдовство, прищурился весело и заместо рифм к обнаковенной речи возвернулся. – Твоё имя теперь такое, моё – Олег, а когда ещё Вещим кличут. Не во зло тебе мною сделано, не чёрные чары наложены. Мне подмога была нужна, от Кощея Буян на веки вечные избавить – знать, ты и есть оная, а уж в каком виде-звании, неважно. Мы с тобою не раз ещё встретимся, побеседуем, а то, что тебя гнетёт и своей головой жить не даёт, блок, по-вашему, я сниму. Та ещё порча, но лечится.

Не давая опомниться деду новоявленному, в панике бороду седую ощупывающему, прянул Олег в небушко ночное лунём, да перо скинул вниз. И покуда оно таяло, звучал наказ:

– А и дорожка тебе теперича лежит на Златое Крыльцо, к государю Ивану Старшому. Царь он дельный, сгоряча голов не рубит, сам в тех летах, что к твоим нынешним близко – поладите. Воевода в дружину охранную ему нужон, да из своих набирать не желает, хочет пришлого, чтоб любимчиков не заводил и поблажек никому не давал. Ты как есть пришлый, хоть как себя зови – в норманны иль варяги сгодишься! А можешь Коннором назваться, всё едино в Кондрата переделают. Прощевай покуда, бывший солдат, до снегу первого, авось, свидимся.

Только вышло так, что встренулись Олег и Кондрат позже, чем на первый снег, по весне, когда лягухи-жабки по прудам заквакали, а по дворам невест стрелы царских сынов полетели.