DeadCycle

Глава 1. Клятва

# Глава первая. Клятва

Есть мир, где душу не спрячешь.

Клан Сияющих жил в нём многие века — и все эти века оставался сильнейшим. Их называли Сияющими не за одежды, хотя одежды их были белы, и не за кожу, хотя и та светилась, как первый снег. Сияло в них то, что у других скрыто под рёбрами: сама душа. У этих людей она проступала наружу — в ткани, в теле, в глазах. Посмотри на Сияющего — и увидишь его совесть.

Мана текла в них широкими реками, раны затягивались быстрее, чем успевала выступить кровь. А избранным родам доставалось нечто большее — жёлтые янтарные глаза, передававшиеся из поколения в поколение. Тот, в ком загорались эти глаза, становился сильнее во всём: быстрее, твёрже, зорче. Таких за всю историю клана рождалось немного. В те годы, о которых пойдёт речь, носителей оставалось лишь двое — и об одном из них эта история.

Но у совершенства была изнанка.

Когда Сияющий терял того, кого любил, — или когда боль становилась больше, чем может вместить человек, — душа его гасла. Свет выгорал дотла, и тело с одеждой окрашивались в глухой, беспросветный чёрный. Так рождался Угасший — мстительный труп: существо без чувств, кроме двух уцелевших — боли и ненависти. И потому Угасшие были сильнее Сияющих. Им нечего было беречь.

Мир расчертил между ними страшную границу. Только Угасший мог по-настоящему ранить Сияющего — и рана от Угасшего не заживала никогда: тёмная энергия запечатывала её навеки. Но и рана, нанесённая Сияющим Угасшему, не затягивалась вовек. Две стороны одной души калечили друг друга навсегда — а всё прочее не могло причинить им настоящего вреда. Угасшего нельзя было убить даже клинком в сердце, если в сталь не влита светлая энергия.

И была у Сияющих клятва. Слово, произнесённое всерьёз, становилось цепью: нарушивший клятву умирал — будь он хоть сильнейшим из живущих. Клятву давали лишь одному человеку зараз, и разбить её могла только другая клятва — тяжелее прежней. Так был устроен их мир: всё решала клятва, которой ты связал свою силу.

Вожак клана погиб внезапно — и все решили, что так распорядилась судьба. Судьбу звали иначе: ближайший друг вожака, возжелавший его места, подстроил эту смерть и занял освободившийся трон. Душа предателя начала темнеть — но тьма оскверняла душу постепенно, поступок за поступком, и внешне новый вожак сиял, как все.

Каждый воин клана был обязан клятвой верности вожаку. Дал её и сильнейший из них — воин по имени Рэйга, тот, кого народ сам хотел видеть преемником. Он поклялся мёртвому — и остался предан мёртвому, искренне, до конца.

Доказательств у него не было. Было чувство — глухое, как подземный гул: с этой смертью нечисто. И, не сумев ни доказать, ни забыть, Рэйга ушёл. Сильнейший воин клана просто ушёл — из мира, которому отдал жизнь.

Он нашёл её на исходе дня — женщину, лежавшую без сознания в траве. Угасшую. Чернота покрывала её целиком, от волос до подола.

Рэйга огляделся и почувствовал неподалёку смерть: труп, уже остывший. Похоже, мать. Вот и разгадка: горе, которое не вместилось.

Любой другой Сияющий обошёл бы её стороной — Угасших боятся даже сильнейшие. Рэйга поднял её на руки и отнёс в домик вдали от деревень, где никто не потревожил бы их обоих. А когда стемнело и он вгляделся в её лицо, то узнал его. Это была Юмэ — девочка, с которой он рос. Та, в которую он был влюблён с тех лет, когда ещё не знал слова «любовь».

Она очнулась яростью. Угасшие всегда просыпаются яростью — это всё, что у них осталось. Он не отступил и не поднял руку в ответ; он говорил с ней тихо, как говорят с испуганным зверем, и ждал.

Угасшие теряют память. Но душа — душа помнит своё. И немая, выжженная душа Юмэ вдруг узнала его — как узнаёт дом слепой, ощупав дверной косяк. Ярость осела, будто пыль после обвала.

Она осталась. Из ярости выросла тишина, из тишины — нежность, а из нежности — семья.

Вскоре у них родился первенец — мальчик-полукровка, дитя Сияющего и Угасшей. Рэйга долго держал малыша на руках и нарёк его Сэйку — «Ясное небо», пожелав первенцу стать крепкой, безоблачной опорой для их дома.

А вокруг их домика тем временем вырастала деревня: Рэйга возвращал к жизни раненых и больных, что встречались ему, и многие из спасённых, поглядев на этого человека, решали никуда не уходить. Он не звал никого — они оставались сами.

Когда Сэйку исполнилось пять лет, родился второй сын.

Малыш открыл глаза — и они были белыми, как чистый снег, но в самой их глубине дремал великий дар рода: скрытый спящий огонь янтаря. Мать и отец переглянулись, и в тишине комнаты прозвучало имя: Хару — «Весенний свет». Тёплый солнечный луч, озаривший их очаг.

Семь лет прошли так, как проходят лучшие годы: незаметно.

Сэйку рос сильным — сильнее, чем положено расти детям. Царапины исчезали с него слишком быстро, ссадины не доживали до вечера. Никто не придавал этому значения: в семье сильнейшего из Сияющих чему удивляться? Но правда была тоньше. В Сэйку проснулась бешеная, неукротимая саморегенерация — редчайший дар, который нельзя ни включить, ни выключить. Тело чинило само себя, ничего не прося взамен. Даром это казалось лишь до поры.

Сэйку тренировался с отцом каждое утро, иногда — с жителями деревни, а после помогал по хозяйству и таскал маленького Хару на закорках через луга. К двенадцати годам он одолевал сияющих сверстников и тех, кто постарше.

Младший — Хару, в чьих белых глазах пока ещё спал янтарный огонь, — в свои семь ещё ничем не блеснул. Рэйга рассудил просто: у младшего есть спящий дар глаз, они своё возьмут позже; значит, больше труда надо вложить в старшего, которому не досталось ничего, кроме упорства. И отдавал Сэйку лучшие часы.

Отец ошибался.

В тот день небо треснуло.

Сначала — цвет: синева налилась кровью, как белок лопнувшего глаза. Потом — дыра: над миром распахнулся портал, чёрный зев в чужую тьму. И из этой тьмы посыпались твари.

Трёхметровые. Бесчисленные. Каждая — силой в двух воинов клана Сияющих. Мир, не знавший страха много веков, узнал его за одно мгновение.

Семилетний Хару был дома, при матери. Двенадцатилетний Сэйку возвращался из деревни. Рэйга стоял у крыльца и смотрел на небо — и видел всё, и чувствовал всё, до самого дальнего крика.

Ему не было страшно. В нём поднималась решимость — спокойная, как вода в глубоком колодце.

Он вошёл в дом, посмотрел на немую Юмэ — и произнёс клятву. Новую. Тяжелее старой — той, что связывала его с мёртвым вожаком; старая цепь лопнула, как гнилая нить, потому что новая была выкована из большего.

— Я защищу тебя и детей ценой своей жизни.

Так это работает у Сияющих: он поставил на кон всё, что имел, — себя. С этого мгновения его жизнь была пристёгнута к жизни Юмэ. Умрёт она — умрёт и он.

Вдали — там, за лесами, — вспыхнуло чувство угрозы, огромной, чужой, терпеливой. Рэйга обвёл деревню взглядом и поднял барьер: купол светлой энергии, сквозь который не пройдёт ни одна тварь. Потом шагнул за край деревни — и исчез в стороне угрозы.

Там, на выжженном холме, его ждал тот, кто открыл портал, — повелитель тварей, старик с сочащимся багровой тьмой клинком в руках.

Рэйга не стал разговаривать. Он ударил первым — и не сдерживался. От их ударов гудел весь мир: дрожала земля под деревней, расходились волнами облака. Враг был силён — силён так, как не бывают сильны существа этого мира, отвечая на каждый выпад неизвестным древним стилем. Но Рэйга был сильнее. Повелитель тварей понял это быстро — он впервые в своей долгой жизни оказался в бою, который проигрывал.

И всё же повелитель чудовищ не отступал. Потому что всё — всё до последнего удара — шло по его плану.

Твари готовились к вторжению долго. Они изучили этот мир: его кланы, его силы, его слабости. Они знали, что барьер из светлой энергии не проломить силой — и знали, чем его можно разорвать. Они принесли с собой труп Угасшего.

Мёртвая чернота коснулась купола — и купол лопнул.

Рэйга почувствовал это через полмира. Рвануться назад? А враг? Отпустить его — значит привести за собой. У главаря не было других дел в этом мире: он пришёл за деревней. Бой нельзя было ни бросить, ни закончить быстро. Сильнейшее существо этого мира впервые обнаружило, что сила не решает ничего.

Твари вошли в деревню.

Они искали. Убивали тех, кто вставал на пути, а остальных — для забавы: спешить им было некуда. Они искали не что-то. Кого-то. Того, кто сможет питать их ненасытный народ долго — не год, не десять лет: всегда. Таких они искали веками, по всем мирам, до которых дотягивались их порталы.

Дом они нашли по запаху жизни.

У порога встала одна тварь, вторая вошла внутрь. В дальнем углу, вжавшись в стены, сидели Юмэ и семилетний Хару. Немая мать заслонила сына собой — как зверь закрывает детёныша, всем телом, без мысли о себе. Когда-то она была одним из самых опасных существ этого мира.

Но ярость мужа, гремевшая на дальнем холме, давила на неё даже отсюда: чем ярче полыхал его свет, тем тяжелее немело её тело. Юмэ не могла даже поднять руку.

Тварь ударила один раз.

Мать отлетела к стене и осталась лежать. Раны — простые, обычные раны, которые её тело залечило бы в минуту, — не затягивались: подавленная плоть не отвечала. А её муж, дерущийся за полмира отсюда, не знал ничего.

Мальчик остался в углу один. Семь лет. Белые глаза, которые ещё ничего не умели.

И тогда голова твари, стоявшей у порога, исчезла.

Она исчезла мгновенно, словно пламя задутой свечи. Тело ещё стояло, когда двенадцатилетний Сэйку опустил руку. Он вернулся домой и увидел тварей в своём доме — и первую из них убила его ярость, раньше, чем он сам понял, что бьёт.

А потом он увидел остальное. Мать — у стены, в крови. Младшего брата Хару — в углу, с распахнутыми глазами.

Ярость дрогнула — всего на полвдоха.

Твари хватило.

Удар рассёк мальчика наискось, пополам. Но половины не успели упасть: плоть с сухим хлопком срослась обратно. Сэйку даже не понял, что умер. Ударил в ответ — и тварь вылетела сквозь стену наружу. Он рванулся к матери —

— и застыл. С улицы к дому молча стягивались остальные. Все. Они больше никого не искали.

В тот миг, когда разрубленное тело мальчика срослось на их глазах, они узнали его. Веками, мир за миром, они искали того, кого нельзя исчерпать. Еду, которая не кончается.

Это он.

Сэйку схватили сзади — много лап разом, больше, чем можно стряхнуть. Удар. Темнота. Двенадцатилетний мальчик, за минуту до этого убивший трёхметровую тварь, повис в их когтях, как тряпичная кукла.

Юмэ очнулась от того, что её первенца Сэйку уносят прочь.

Встать она не смогла. И немая мать поползла по доскам, по собственной крови — туда, где в углу сидел маленький Хару. Мальчик смотрел на разрубленного брата и кровь матери побелевшими глазами. Горе такого размаха выжгло бы его душу дотла за одну ночь. Навсегда.

Юмэ знала это. Понимала — нутром, не словами: слов у неё давно не было. Камень накопившегося горя стоял в её горле с того дня, как умерла её собственная мать, — Угасшие не говорят, Угасшие молчат, как молчит земля.

И потому, доползя, она сделала единственное, что могла отдать младшему сыну вместо слов.

Запретная техника. Ею не пользовался никто: цена была слишком жестокой — стирающий обязан прожить всю стёртую память сам, в одно мгновение.

Она положила ладонь на голову Хару — и стёрла всё.

И всё — прожила.

Семь лет чужой маленькой жизни обрушились в неё разом: первый крик, первый шаг, первое слово — «мама», сказанное детским ртом, которому она ни разу не смогла ответить вслух; смех под столом, стёртые коленки, старший брат Сэйку, несущий Хару на плечах через цветущий луг, — всю жизнь своего мальчика немая Юмэ прожила за один удар сердца, зная, что в следующий миг он не вспомнит ни её, ни отца, ни брата. Ничего.

Мальчик обмяк и погас, словно уснул.

Юмэ потянулась стереть память и старшему — туда, вслед, в когти тварей, уносящих Сэйку к порталу... Не успела. Достала лишь края: несколько мгновений, несколько лиц. Остальное осталось в мальчике — рваное, дырявое, но живое.

На дальнем холме Рэйга вложил в удар всё, что имел. Выплеск его торжествующей силы прокатился по миру — и последним, что эта сила сделала, было то, о чём он так и не узнал: она окончательно придавила его жену.

Кровь уходила из Юмэ легко, как вода из разбитого кувшина. Подавленное тело не сопротивлялось.

Она умерла на полу своего дома, между спящим сыном Хару, которого только что спасла, и дверным проёмом, в котором навсегда исчез сын Сэйку, которого спасти не смогла.

Рэйга был близок к победе.

Враг шатался; следующий удар стал бы последним. Сильнейший воин клана Сияющих занёс руку —

— и умер.

Ни раны, ни яда, ни подлого клинка в спину. Просто где-то в разорённой деревне остановилось сердце немой Юмэ, к жизни которой Рэйга приковал свою собственную. Клятва не спрашивает о моменте. Клятва исполняется.

Он упал, не завершив замаха. Мир, гудевший от его ударов, замолчал.

Повелитель тварей стоял над телом врага, которого так и не смог одолеть в честном бою. Старый меч-дух не знал, кому именно поклялся Рэйга. Он просто стоял посреди наступившей тишины и тяжело дышал.

Портал распахнулся снова. Твари стянулись к главарю, унося с собой связанного мальчика Сэйку, который умел не умирать. Кровавое небо проглотило их — и закрылось.

Тишина.

В деревне, которую построил сильнейший из Сияющих, не осталось ни одного живого жителя. Ни одного — кроме мальчика семи лет, спящего на полу возле остывающей матери.

Утром он откроет белые глаза — и не узнает ни этого дома, ни собственного имени. А женщины рядом уже не будет. К утру в деревне не останется ни одного тела — ни её, ни Рэйги на дальнем холме, ни жителей на улицах. Куда они исчезли, не узнает никто.

Память мальчика чиста, как первый снег. Как душа Сияющего.

Он не знает, что его звали Хару.

Он не знает, что у него был брат по имени Сэйку.

Он не знает, что у него было всё.

*Конец первой главы.*

Глава 2. Второе рождение

# Глава вторая. Второе рождение

Мальчик открыл глаза в абсолютной пустоте.

У мира вокруг не осталось названий. Белые глаза смотрели на дощатый потолок и не знали слова «потолок». Не знали слова «я».

Он лежал долго, потому что не знал, что можно иначе. Потом тело само захотело двигаться — и не смогло. Ноги не слушались: они забыли, что умеют ходить. Горло забыло, что умеет звать. Внутри семилетнего тела не осталось ничего, кроме дыхания и голода, — всё прочее забрала чужая ладонь, положенная на лоб с любовью, которой он тоже больше не помнил.

Мать стёрла ему всё. Даже её саму.

Он выполз из дома на локтях, как выползают из гнезда птенцы. Снаружи была деревня, и деревня была пуста. Совсем. Ни людей, ни зверей, ни тел — только распахнутые двери, остывшие очаги и сорванная с петель калитка, скрипевшая на ветру. Ночью здесь умерли все — но утро не оставило мальчику даже мёртвых. Кто-то — или что-то — забрал их до рассвета, всех до единого, и не оставил следов.

Он не знал, что это его деревня. Не знал, что дом с сорванной дверью помнит его первый шаг, а на этом полу до рассвета лежала женщина, отдавшая за его пустоту всё, что у неё было. Он бродил меж пустых домов, ждал непонятно чего — и никто не пришёл.

Сироту делает сиротой память. У него не было и её.

Он учился, как учится новорождённый, — только без чьих-либо рук.

Ходить — за месяц, держась за заборы мёртвой деревни. Есть — то, что клевали птицы: птицы знали, что можно. Пить — там, где пила лиса. Огонь он открыл заново, как первый человек на земле, — обжёгся и заплакал, не зная, что этот звук называется плачем.

Слова пришли позже и ниоткуда. Он собирал их по осколкам — с придорожных камней с указателями, из речи путников, за которыми следил из высокой травы. Первое слово, которое он понял, было «прочь».

Его гнали.

Из первой деревни — камнями. Из города — собаками и криком. Из другого города — молча: ворота просто закрылись за сто шагов до него, и на стене стояли люди с луками, и в глазах читался только страх. Он не понимал. Он подходил к людям с пустыми руками, а люди смотрели на его белую кожу, на белые лохмотья, которые не темнели ни от грязи, ни от времени, — и делали шаг назад.

Мир знал о нём то, чего он не знал о себе. В мире больше не было никого с белой кожей и белой одеждой. Народ, что носил свою душу снаружи, исчез — а те, кто помнил его, помнили и другое: что самые светлые из живущих умеют становиться самыми чёрными. Что горе делает из них чудовищ, которых не берёт ни сталь, ни время.

Для жителей он казался опасной искрой от давнего пожара, который когда-то сжёг полмира.

И его гнали — пять лет, из края в край.

Зато его не гнала его собственная сила.

Она росла с ним рядом, как единственный друг. Он замечал её постепенно: царапины заживали за ночь; холод, убивавший бродяг в зимних канавах, обходил его стороной; а когда однажды в горах на него сошла осыпь, он выставил руки — и камни, что должны были переломать его, лишь сбили его с ног.

Он научился звать это тепло в руки и в ноги. Не понимал — чувствовал: где-то внутри есть река, и если зачерпнуть из неё и разлить по телу, тело становится крепче дерева и быстрее зверя. Он черпал вслепую, проливая больше, чем доносил. Никто не сказал ему, что реку зовут маной. Никто не сказал, что в белых глазах, которыми он смотрит на мир, спит редчайший наследный огонь янтаря, умеющий куда больше, чем просто видеть.

Некому было говорить. Он рос, как растёт дерево на пепелище, — сам, криво, упрямо.

К двенадцати годам он умел выживать где угодно — и не умел жить нигде. Он знал названия сотни трав и не знал своего имени. Мог месяц идти без дороги — и ни разу в жизни не слышал, чтобы кто-то позвал его.

А потом, на исходе пятого года, за холмами он увидел дым — ровный, спокойный дым большого лагеря, — и пошёл на него, как шёл всегда: без надежды, по привычке.

Он ещё не знал, что по ту сторону дыма его ждёт всё, чего у него никогда не было.

*Конец второй главы.*

Глава 3. Лагерь

# Глава третья. Лагерь

Путь ему преградил человек с пустыми руками.

Мальчик остановился. Страж что-то говорил — громко, отрывисто, тыча пальцем куда-то за его спину. Слова были незнакомые, но мальчик знал этот тон: так звучит «прочь» на всех языках мира. Он не ушёл. За спиной стража, в низине, дышал лагерь — костры, палатки, голоса, — и мальчику нужно было туда. Он не смог бы объяснить зачем. Пять лет его гнали от каждого огня, и он всё равно шёл к каждому следующему.

Он шагнул в сторону, чтобы обойти. Страж шагнул тоже — и воздух над его ладонями разошёлся, выпуская оружие.

Оно не висело у него на поясе и не лежало в ножнах — оно пришло из ниоткуда, огромное, гудящее, живое. Пакт-оружие с дулом размером с бревно смотрело мальчику в грудь, и в глазах стража не было жестокости. Был страх, старательно спрятанный за прицелом. Этого воина звали Вард, и он знал то, что знали все взрослые этого мира: перед ним стоял ребёнок народа, один воин которого стоил сотни. И этот ребёнок не слушался.

Луч сорвался со ствола с шипением рассерженной змеи.

Мальчик ушёл в сторону раньше, чем понял, что двигается, — тепло само хлынуло в ноги, земля под ним вскипела, — и он побежал. Не прочь. К лагерю. Вард закричал и бросился следом, и лучи рвали дёрн у самых пяток, но догнать двенадцатилетнего бродягу, пять лет убегавшего от всего мира, не смог бы, пожалуй, и ветер.

Мальчик влетел в лагерь — и остановился как вкопанный.

На него смотрели.

Десятки людей — от костров, от палаток, от оружейных стоек. Он приготовился к тому, что было всегда: к камню, к собаке, к закрытым воротам. Спина сама искала, куда отступать.

И тогда сквозь толпу прошла женщина.

Оранжево-розовая — тёплого цвета, какого он не видел ни у людей, ни у зверей: не то закат, не то догорающие угли. На её поясе висел меч из чистого золота, на локте — щит глубокой синевы. Это была Ирида — лидер и сердце отряда. Толпа расступалась перед ней сама, как трава под ветром.

Вард подбежал, задыхаясь, вскинул оружие — Ирида, не оборачиваясь, подняла ладонь. И страж опустил ствол. Сразу. Без единого слова.

Она присела перед мальчиком на корточки — взрослая женщина перед оборванным бродягой, — заглянула в его белые глаза и что-то сказала.

И он понял её.

Не выучил, не угадал — понял, впервые за пять лет: слова вошли в него легко, как входит вода в пересохшее горло. Такова была её редкая сила: голос Ириды понимали абсолютно все — любой народ, любой язык, любой зверь и чужак.

— Кто ты? — мягко спросила она. — И зачем пришёл?

Он открыл рот и издал звук, которым не пользовался годами. Голос был ржавый, чужой. Он не знал, кто он. Он честно так и сказал — теми тремя словами, которые смог собрать: «Я не помню».

Ирида долго смотрела на его белые одежды, на чистое свечение его маны и на голодные глаза. Потом на её лице появилось то, чего он не видел никогда в жизни, — обыкновенная человеческая жалость пополам с теплом.

— Есть хочешь? — спросила она.

Праздник знакомства сорвал невысокий парень с волосами цвета пожара.

Он растолкал зевак, глянул на белого мальчика, скривился и сказал сестре — громко, на весь лагерь:

— Да просто ткни его мечом, Ирида. Сразу и проверим.

Это был Роган — коренастый младший брат Ириды, не расстававшийся со своими любимыми топором и молотом.

Кто-то засмеялся. Мальчик не понял, но напрягся. Позже, когда он выучит здешние порядки, он поймёт, что Роган предлагал простую проверку: золотой Меч Правосудия Ириды ранит только тех, чьи помыслы черны. Невиновного разрез не тронет — быстрее, честнее и надёжнее любых расспросов.

Ирида рассмеялась и отогнала брата взмахом руки, как отгоняют назойливую муху:

— Иди отсюда, Роган. Не вмешивайся.

— Я же по делу!.. — буркнул рыжий, но послушно ушёл к костру. Мальчик смотрел ему вслед.

В лагере пахло мясом и дымом, и жизнь впервые за долгие годы показалась длинной.

Ирида вела его между костров, и мальчик жадно вглядывался в незнакомые лица.

У первого огня громко хохотал Эйдан — парень с пламенным сердцем, у которого искорки срывались с пальцев от одного лишь смеха. Рядом с ним жалась к теплу робкая девочка Юки, стеснявшаяся своего хрупкого льда, и молча точил клинок ветеран Стейнар, чей чёрный лёд был твёрже скалы.

Чуть поодаль худой тактик Винс деловито раскладывал на картах камешки, а вокруг него вихрем кружила стремительная Рина. Близнецы Рен и Лин шумно делили похлёбку, красно-чёрный мечник Дрейк молча перебирал метательные клинки, а здоровяк Бастиан с серым квадратом-клеймом каторжника на груди сидел в стороне, бережно опираясь на меч размером с дверь. Рядом чистили оружие тихий Люк с жёлтыми лезвиями на запястьях и стрелок Грэм.

И ещё двоих он заметил сразу.

Первой была гора зелёной, живой, вечно шевелящейся брони — голем, сидевший у дальнего костра. Люди обходили её, не замечая, как обходят валун. Мальчик посмотрел на голема — и увидел то, чего не видел никто.

Внутри живой брони сидела девочка с душой кошки — Мия. Маленькая, тёплая, свернувшаяся в комок душа, такая красивая и нежная, что у мальчика перехватило дыхание. Он всю жизнь видел души — серые, пёстрые, тусклые, злые. Но такой чистой не встречал никогда.

А второго он нашёл в тот же вечер — в углу, где над миской супа сидел худой подросток с мечом и кинжалом на поясе, один, потому что его дотошность и строгость не выдерживал никто. Это был Аки. Душа у зануды была ровного, чистого, глубокого золотого света — как колодец, в который ещё никто не заглянул.

Мальчик запомнил этих двоих накрепко. Он ещё не знал зачем.

Просто в мире, где его пять лет встречали камнями, он впервые смотрел на людей — и ему было тепло.

*Конец третьей главы.*

Глава 4. Целитель

# Глава четвёртая. Целитель

Его оставили в лагере — сначала на ночь, потом на неделю, потом навсегда, хотя слова «навсегда» никто не произносил. Просто однажды стало ясно, что миска у дальнего костра — его миска.

Он таскал воду, латал палатки, чистил котлы. Смотрел, как отряд уходит на задания и возвращается — не всегда целым, всегда живым. Слушал, запоминал, учил язык — жадно, слово за словом, как голодный ест. Ирида поглядывала на него издали и не торопила. Она умела ждать людей.

На первое задание его взяли просто посмотреть — «постоишь в стороне, увидишь, как мы работаем». Работа была обычной: гнездо тварей в ущелье, полтора часа грязного боя. В стороне он и стоял — до момента, когда одного из бойцов достали поперёк живота и отбросили к камням, за которыми прятался мальчик.

Кровь уходила из человека быстро, толчками. Мальчик не знал, что делать. Он знал только, что не хочет — не хочет, чтобы этот человек остывал, как остывали люди на улицах безымянной деревни из его снов. Он прижал ладони к ране, чтобы удержать кровь, чтобы она просто не выходила, пожалуйста, не выходи, —

— и под ладонями стало тепло.

Когда он убрал руки, раны не было. Даже шрама. Боец таращился на собственный живот, потом на мальчика, потом заорал так, что перекрыл шум боя:

— Да у нас целитель!!

В тот же вечер у костра Ирида, улыбаясь, оглядела мальчика в его чистых белых одеждах и звучно произнесла:

— Раз ты не помнишь своего прошлого, в нашем лагере у тебя будет новое имя. Твой свет спасает жизни. Будешь Широиясу. А для своих — просто Широ.

Так у него появилось имя, данное новой семьёй и делом жизни: Широ. Он отзывался на него охотно: это было первое слово в его жизни, которое означало его самого.

Отряд решил, что подобрал обычного одарённого лекаря. Правда была куда больше, но правда никуда не спешила.

Она открывалась по кусочку. Однажды на привале, размышляя о защите лагеря, Широ сосредоточился на бурлившей в ладонях силе — и впервые сконденсировал чистый свет в твёрдый конструкт. В его руке родилась белая палка: гладкая, тёплая, прочная, как полированная кость, сотканная из сверхплотной маны Сияющих. Никто в отряде не понимал природы этой магии. Лишь древние хроники упоминали о способности предков созидать твёрдое оружие прямо из собственного света.

Мана Широ росла непрерывно, день ото дня, напоминая бурную реку в весеннее половодье: неостановимо, сама по себе. Сначала юноша радовался. Потом заметил, что радоваться нечему: сила фонила. Звери обходили его стороной. Чуткие бойцы косились. Он светился для всякого, кто умел смотреть, как костёр в ночной степи, — а мальчик, которого пять лет гнали, больше всего на свете не хотел быть заметным.

Ответ нашёлся на болотах, на рядовом задании.

Существо, которое отряд загонял три дня, оказалось странным созданием — круглым, словно шар, сундуком-мимиком с огромным зубастым ртом во всё тело. Монстрик не рвал плоть, он жадно пожирал чужую ману: втягивал её в свою бездонную пасть досуха, до серой кожи жертвы. Бойцы шарахались от него. Широ подошёл ближе.

Целитель увидел его душу: в ней не было злобы, только дикий, вековой голод.

Широ протянул ладонь и предложил сделку:

— Я буду кормить тебя — рекой, половодьем, всей маной, что во мне лишняя. Ты будешь хранить её в себе. Моя сила станет незаметной, твоё брюхо — сытым.

Тварь думала недолго. Так у Широ появился верный спутник — круглый живой сундук Чиби, толстеющий от месяца к месяцу монстрик, живая сокровищница, куда утекала лишняя сила и пряталось оружие. Фон погас. Звери перестали шарахаться. А в глубине хранилища, среди океана белой маны, вскоре завелись двое светящихся существ, похожих на галочки, которых Широ вылепил из собственной силы просто затем, чтобы кто-то встречал его там, внутри, когда он приходит.

Вторую белую палку Широ сконденсировал через год упорных тренировок. Он спрятал обе в брюхе Чиби про запас.

Отряд менялся вокруг него — медленно, как меняется всё настоящее.

Здоровяк Бастиан однажды не выдержал: в ярости ударил кулаком в вековой дуб, согнулся от вспышки дикой боли в груди, зарычал, что не потерпит чужой жалости, и ушёл в ночной лес. Отряд искал и уговаривал его до самого рассвета. Широ лишь молча смотрел на серый квадрат у него на груди — на выжженное клеймо каторжника, разрывающее тело мучительной болью при каждом ударе в полную силу, — и на душу за ним, всю в застарелых рубцах. Некоторые раны не лечатся ладонями.

А худой зануда Аки с мечом и кинжалом пришёл сам.

Встал перед целителем — Широ уже было шестнадцать, и руки его к тому времени умели больше, чем весь лазарет иного города, — и сказал, глядя в землю:

— Возьми меня в ученики.

— Я лекарь, Аки, — покачал головой Широ. — Учись у мечников.

— Мечники учат бить. — Аки поднял глаза. — Я смотрел, как ты работаешь. Ты не проиграл ни разу. Никому. Даже смерти. Я хочу учиться этому.

Широ смотрел на него — на ровный, чистый, глубокий золотой свет, который заметил ещё в первый вечер, — и думал, что душа не ошиблась. Этот — не отступится.

Так у Широ появился ученик. Лагерь потешался неделю: нашёл, у кого учиться, у лекаря! Аки сносил насмешки, не мигая. Его преданность была особенной: молчаливой, упрямой и несокрушимой.

Широ обновил договор с Чиби — монстрик стал бездонным пространственным сейфом, откуда при необходимости можно было выпускать двух быстрых боевых галочек из чистой маны, летящих к цели как живые сюрикены и возвращающихся обратно к хозяину. Наука шла своим чередом: Аки махал мечом до кровавых мозолей, Широ эти мозоли лечил, и оба считали, что это и есть обучение.

Зелёный голем Мии всё так же неподвижно сидел у дальнего костра. Девочка никогда не покидала своей толстой брони и не проронила ни слова за все эти годы, но Широ чувствовал её тихое присутствие и не лез с расспросами, уважая чужое одиночество.

Годы в лагере легли одни на другие, тёплые, быстрые. Отряд ходил на задания, спасал, дрался, хоронил редко и праздновал часто.

Приближался большой праздник — десятилетний юбилей лагеря, день, когда Ирида впервые собрала их всех под своим знаменем. Отряд с нетерпением ждал этой ночи, готовил костры и предвкушал долгожданное шумное веселье.

*Конец четвёртой главы.*

Глава 5. Юбилей

# Глава пятая. Юбилей

В лагере пахло жареным мясом и дымом праздничных костров.

Отряд отмечал десятилетний юбилей — годовщину того дня, когда Ирида впервые собрала их всех под своим знаменем. Кто-то громко пел, безбожно перевирая слова. Близнецы Рен и Лин спорили, кто кого перепьёт, и проигрывали оба. Тактик Винс сидел чуть в стороне над своими картами и улыбался так, как улыбаются люди, которым редко разрешают ничего не просчитывать.

Широ не праздновал.

Он ходил между костров, и тревога стягивала его грудь, как мокрая ледяная верёвка. Что-то ломалось в самом воздухе. Не запах зверя, не шаги в траве — само пространство звенело тонко и дурно, будто земля под ногами теряла плотность, а небо наливалось чужой тяжестью. Широ снова и снова раскидывал духовное чутьё на километры вокруг лагеря, проверяя каждый овраг и каждую лощину.

Пусто.

Но внутри всё горело: душа билась о рёбра, как пойманная птица, чуя невидимый сдвиг всего мира, которому разум не мог подобрать имени.

— Да сядь ты уже, Широ! — весело крикнул Эйдан от костра, пуская из пальцев крошечные безобидные искорки. — Всё, что могло случиться, уже случилось: мы напились!

Широ не сел. Мокрая верёвка на сердце затягивалась всё туже.

А потом — отпустило.

Тепло разлилось по груди, внезапное и незаслуженное, как солнце среди глухой ночи. Кто-то пришёл. Кто-то свой. Не из отряда — своё. Роднее. Слово «родной» юноша знал только из чужих рассказов — и всё же тело узнало это чувство раньше, чем разум успел спросить, откуда.

Он обернулся к холму — с радостью, с глупой, распахнутой радостью человека, которого никогда никто не ждал.

Зелёный голем Мии обернулся вместе с ним.

На гребне холма мелькнул высокий чёрный силуэт — и тут же исчез.

В следующую долю секунды сухой хруст разорвал грудь Широ. Чёрная рука прошла со спины насквозь, вырвав сердце, и растворилась в ночи.

Широ рухнул лицом в траву, не успев даже вскрикнуть.

Звук падения был негромким. Но его услышал весь лагерь.

Смех оборвался. Песня умерла на полуслове. Отряд застыл — три десятка сильнейших бойцов округи смотрели, как их белый лекарь лежит в траве, и земля под ним стремительно чернеет от крови.

Винс пришёл в себя первым. Тактику хватило доли мгновения — быстрый взгляд, мгновенная оценка, вдох для первого спасительного приказа:

— Перимет…

Камень размозжил ему голову.

Обычный булыжник, брошенный из темноты — быстрее стрелы, точнее пущенного клинка. Человек, который выигрывал любые войны до их начала, погиб, не успев сделать первый ход. Убийца бил расчетливо: первым выбил мозг отряда.

Стремительная Рина сорвалась с места раньше, чем тело тактика коснулось земли, — увести, отвлечь, растянуть врага, как учил Винс. Рина была быстрее всех, кого когда-либо носила эта земля.

Чёрный силуэт ждал её ровно там, куда она бежала.

Она погибла мгновенно — единственная жестокая милость, которую монстр оказал ей за её скорость.

А потом он вошёл в лагерь. Бойцы бросались на него поодиночке — кто с чем, кто откуда.

Ирида с обнажённым золотым Мечом Правосудия встала на его пути, а рядом с ней — её верный брат Роган, злой, с топором в одной руке и молотом в другой.

Враг был высок и чёрен — чернее ночи, чернее сажи. Восставший Труп, существо без души. На его лице не было ни злорадства, ни азарта. Только ненависть — ровная, привычная, как дыхание.

Золотой разрез Ириды ушёл в него — и не догнал. Второй — мимо. Меч Правосудия, не ошибавшийся никогда, не мог дотянуться до цели: тень смеялась над ним скоростью. Ирида закрывалась синим щитом от ударов, от которых трескался сам воздух, Роган бил топором в ответ — и брат с сестрой двигались как единое существо, чувствуя друг друга без слов, как умеют только выросшие под одной крышей.

Этого не хватило.

Труп поймал Ириду на полушаге и тяжелым пинком в грудь швырнул через костры в золу.

Роган остался один. Красноволосый крепыш сделал то, что делал всегда, когда становилось совсем худо: метнул молот врагу в грудь, а топор запустил высоко вверх и рванулся следом, чтобы поймать его над головой монстра и обрушить сверху, в слепую зону.

Труп отбил летящий молот не глядя. Топор опустился ему на плечо со всей силой лучшего удара Рогана — и просто сломался. Треснул, как сухая ветка о гранитную скалу.

Полсекунды Роган ошеломлённо смотрел на обломок топорища в своих руках.

В следующее мгновение чёрная рука Трупа прошла сквозь его грудь.

Ирида увидела это из темноты, с трудом поднимаясь на переломанных руках.

Мир вокруг неё словно выключил звук. Яростный треск пожара, крики гибнущего отряда, звон стали — всё утонуло в оглушающем, ледяном звоне. Лицо женщины застыло в диком, немом оцепенении: широко распахнутые глаза смотрели только на брата и не могли оторваться. В голове судорожно, по кругу билась одна-единственная мысль: «Это сон... Это просто страшный сон. Сейчас я открою глаза, наступит утро, Роган снова будет ворчать у костра, и всё будет как раньше... Пожалуйста, пусть это будет сон...»

Она не чувствовала боли от собственных ран. Золотой Меч Правосудия выпал из ослабевших пальцев, глухо звякнув о землю; синий щит откатился в золу. Женщина забыла про бой, забыла про статус главы лагеря.

Она упала в пыль и поползла на локтях.

Ноги не слушались от страшного перелома. Сдирая локти в кровь о битый камень и тлеющие угли, волоча за собой изломанное тело и задыхаясь от кашля, Ирида ползла к младшему брату через всё пепелище, не сводя взгляда с его угасающих глаз.

Аки не пошёл драться.

Ученик сидел на коленях возле распростёртого тела своего мастера, пока лагерь вокруг пылал и кричал. Он сжимал холодеющую ладонь Широ и не мог заставить себя её отпустить. Все бросились в бой. Аки остался — потому что кто-то обязан был остаться с умирающим, чтобы тот не уходил в темноту один.

Юки вступила в схватку — тихая девочка, так и не раскрывшая свою силу. Её хрупкий лёд хватал чёрного за щиколотки, вставал тонкими стенами — Труп ломал его, как корку наста, не замедляя шага.

Через секунду он снёс ей голову.

Ледяной мастер Стейнар не успел на два шага. Ветеран ударил так, как не бил никогда в жизни, — и впервые за вечер Труп отступил. Шаг. Ещё шаг. Стейнар теснил его, хрусталь звенел под их ногами, и на миг показалось, что у этой бойни может быть иной конец.

Но Труп лишь заманивал его прочь от костров. Смертельный выпад врага мастер встретил тайной, которую берёг всю жизнь: несокрушимым чёрным льдом, твёрдым, как адамант.

Несокрушимый чёрный лёд раскололся в пыль.

Он спас Стейнару жизнь — удар, обязанный убить, лишь отшвырнул переломанного мастера обратно к лагерю, в глубокое беспамятство.

А Труп уже шагал к выжженному склону холма — туда, куда, охваченный бушующим пламенем по самые плечи, отходил Эйдан.

Эйдан не бежал. Из всего отряда он один никогда не сдерживался — среди своих ему нельзя было даже повысить голос, чтобы никого не спалить.

Труп настиг его на склоне и пробил голову насквозь.

Голова Эйдана растеклась жидким огнём и собралась заново.

— Посмотрел бы я, — оскалился парень с пламенным сердцем, и в его глазах плясала безумная ярость, — как горит такой уголёк, как ты!

И склон взорвался. Лес сгорел за считанные минуты — весь, до самого горизонта. Эйдан стоял в эпицентре бушующего ада, впервые в жизни никого не щадя, и бил со всей мощью, на которую был рождён. Взрывы рвали ночь. Пламя выло. А Труп шёл сквозь это пекло, как сквозь тёплый дождь, и даже не щурился.

Пять минут Эйдан горел ярче всего, что видел этот мир.

Потом пламя устало.

Первый же шаг, от которого Эйдан не успел уйти, решил всё. Труп нанёс серию аккуратных, смертоносных ударов и оставил догорающего защитника истекать кровью на пепелище.

В лагере врага ждали все, кто ещё мог держать оружие.

Здоровяк Бастиан с рёвом обрушил свой гигантский меч — и отлетел от встречного удара, сломав рёбра. С фланга ударили близнецы Рен и Лин, слившись в единое могучее существо; гранатомётчик Грэм всадил снаряд в упор; страж Вард прыгнул выше пламени и обрушил сверху луч своего пакт-оружия.

Труп вышел из взрывного дыма абсолютно невредимым.

Тихий Люк с жёлтыми лезвиями на запястьях сделал то, на что не решился никто: прыгнул чудовищу на спину и по самую рукоять вогнал оба клинка ему под лопатки. Не чтобы ранить — он видел, что ранить нечем. Чтобы удержать. Люк повис на монстре всем весом, стянув его руки своими, и хрипел остальным: «Бейте!» — и они били, и каждый удар крушил кости самого Люка.

Он держал врага дольше, чем способно выдержать человеческое тело.

Мия в облике живого валуна замахнулась снова, но внутри неё всё сжалось от дикого, раздирающего душу замешательства. Это чёрное существо хладнокровно убивало её друзей, но стоило ему оказаться рядом, как в глубине её маленькой души вспыхивал невозможный, необъяснимый покой — будто рядом был тот, кого она безнадёжно ждала по ночам всю жизнь. Труп обошёл её, даже не взглянув: он не смел причинить ей вред. Растерянная от этой страшной бури противоречивых чувств, Мия застыла на миг, а затем рванулась спасать тех, кто ещё был жив.

А возле тела Широ юный Аки вдруг поднял голову.

Потому что услышал.

Снаружи, для всего мира и для молча сидящего рядом Аки, Широ все эти **пятьдесят секунд резни** лежал абсолютно неподвижно, как остывающий труп.

Он не двигался не по своей воле: без сердца — нет давления, без давления — нет крови в мозгу, без крови — тело мертво. Мышцы не слушались. Пальцы не дрогнули. Широ не мог даже моргнуть. Всё, что ещё держалось, — сознание, жившее на остатках маны, как лампочка от севшей батарейки.

Но внутри этого парализованного тела шла отчаянная, страшная борьба.

Врач внутри него отчаянно пытался спасти себя.

*Первая попытка:* На двадцатой секунде Широ попытался силой мысли собрать светлую ману в сгусток и заставить её толкать кровь по сосудам. Но без физической оболочки сгусток маны оказался нестабилен — он дрогнул, расплылся бесформенным туманом и **рассыпался в пыль**, вызвав новый внутренний кровоизлив.

Темнота в глазах сгустилась. Сознание угасало. Сквозь глухой звон в ушах он слышал звуки бойни: крик Рины, страшный треск ломающихся костей Рогана, пламя Эйдана...

*Вторая попытка:* На сороковой секунде, теряя последние крохи разума, Широ попытался сплести сложные мановые клапаны, имитируя живое сердце. Но кровяное давление разорвало тонкие духовные нити — созданный конструкт снова **развалился на куски**, а тело обожгла судорога агонии. Кислород в мозге заканчивался. Это был конец.

И в этот миг тишины, когда вокруг затихли последние крики гибнущего отряда, целитель понял свою роковую ошибку.

*«Оно не будет биться само... У него нет плоти и нервов. Магия не заменит сокращение мышцы... Я должен качать его сам!»*

Собрав абсолютно всю оставшуюся духовную энергию до последней капли, Широ намертво вплавил плотный, монолитный шар белой маны в обрубки разорванной аорты, наглухо запаяв сосуды.

И сделал то, что ни один целитель не пробовал до него.

Для Аки это выглядело как оживший кошмар: мёртвый учитель, не подававший признаков жизни почти минуту, внезапно судорожно вдохнул, его окровавленная правая рука дернулась и **по самое запястье вошла в его собственную развороченную грудину**!

Пальцы Широ намертво сомкнулись на раскаленном ядре маны.

*СЖАТЬ.*

Пальцы намертво сдавили ядро. Кровь со свистом и хрустом ударила в сонные артерии. Вспышка света обожгла угасающий мозг, возвращая зрение и сознание.

*РАЗЖАТЬ.*

Мановые сосуды втянули венозную кровь обратно.

*СЖАТЬ. РАЗЖАТЬ.*

Ручной насос ожил. Каждое движение кулака внутри собственной развороченной груди отдавало резкой, острой болью, но мышцы снова налились силой.

Широ открыл глаза и встал на ноги.

Аки смотрел снизу вверх, онемев: из разорванных ребер Широ било белое свечение, а правая рука мастера, по запястье ушедшая в собственную плоть, методично и непрерывно сжимала ядро, удерживая жизнь.

Широ шагнул к убийце. В его побелевших глазах застыла глухая злоба.

Труп почувствовал его через весь лагерь — и на его мёртвом лице мелькнула радостная улыбка. Он отшвырнул висевших на нём защитников: Люк упал последним, так и не разжав лезвий на запястьях, и затих навсегда.

Широ и Труп сошлись в рукопашной. Удар за ударом, ладонь в ладонь: светлая энергия рвалась в черноту, тьма пыталась загасить свет. Но Широ дрался на пределе сил: почти вся мана уходила на ручное удержание бьющегося сердца, а на призыв оружия не оставалось ничего.

Через пять минут сознание Широ дрогнуло.

И тогда между ним и врагом встал Аки.

Труп занёс чёрный кулак для сокрушительного удара — и покачнулся: в его спину с размаху врезалась Мия. Монстр не ответил ей, отмахнувшись, как от ветра.

И в этот миг Аки вспыхнул золотом.

Клинок Аки вспыхнул тяжелым золотом. Тем самым едким светом, пахнущим озоном и каленым железом, который всегда исходил от Меча Правосудия Ириды. Энергия хлынула из юноши, и его первый удар заставил Трупа пошатнуться.

Из меча Аки с оглушительным лязгом вырвалась живая золотая цепь — она хлестнула врага, обвила Широ, выдёргивая раненого мастера из-под смертельного выпада, и закружилась в бешеном вихре.

Пятьдесят пять секунд шестнадцатилетний ученик один на один держал чудовище, вырезавшее сильнейший лагерь в округе. Он не победил — но он не умер.

Мия, с которой осыпалась почти вся бактериальная броня, прыгнула на монстра, заслоняя Аки собой. Труп замер, его кулак застыл в воздухе: невидимое табу сковало его движения. Он не смел причинить вред душе кошки, жившей внутри девочки.

Бой выкатился на самый край лагеря, к пыльной пустоши.

Там, у камня, сидела Ирида — она всё-таки успела доползти. На её окровавленных коленях покоилась голова уже мёртвого Рогана, а пальцы бережно застыли в его рыжих волосах. Рядом валялся синий щит и потускневший, навсегда погасший Меч Правосудия. Когда её брата убили, Ирида выбрала любовь, а не суд — и высший закон счёл её недостойной. Она умерла от ран тихо, не сводя взгляда с лица родного брата и до последнего вдоха веря, что этот кошмар вот-вот рассеется.

Аки подхватил свой клинок. Золотая цепь ожила, рванула Мию в сторону, швырнула юношу вперёд. Широ, собрав последние крохи угасающей жизни, бросился следом.

И тогда мир треснул.

Пространственный разлом встал над пепелищем во всё небо. Он проглотил всех четверых — Аки с цепью, хрупкую Мию, Широ в последнем прыжке и чёрного Трупа — и выплюнул их под чужие звёзды, на полированные каменные плиты тронного зала Мира Духов.

Удар Широ настиг врага уже там. Труп покачнулся.

Пять секунд слияния миров.

Пространство содрогнулось. Из кольца чужаков в зале один человек — седовласый Смотритель с шестью ограничителями — медленно растянул губы в безумной, всепонимающей улыбке.

А Труп застыл в панике. Неизведанные духовные законы этого мира обожгли его пустое естество. Монстр вскинул руку — и второй портал сожрал его, унося в мёртвый мир бесконечного песка, где нет ничего живого. Разлом наглухо захлопнулся за его спиной.

Широ упал на холодные плиты. Белый кулак в его груди продолжал биться вручную: сжать — разжать.

Их осталось трое. Широ, ученик Аки и девочка Мия.

За их спинами погиб целый мир. А впереди раскинулись чужие, пугающие земли.

*Конец пятой главы.*

Глава 6. Смотритель за душами

# Глава шестая. Смотритель за душами

Есть мир, где душу не спрячешь.

А есть мир, где душа прячется в сталь.

Здесь души жили в вещах. Не во всех — в тех, что пережили слишком многое: в клинке, которым бились три поколения; в колоколе, что звонил и по свадьбам, и по войнам; в зеркале, помнившем больше лиц, чем осталось в живых. Такая вещь однажды переставала быть просто предметом — и в ней просыпалось что-то, что смотрело в ответ. Люди этого мира не удивлялись предметам с душой. Они их боялись — и берегли, как берегут старика, который может проклясть, а может благословить.

И потому в этой стране был человек, которому народ доверил за ними смотреть.

Его звали по-разному, но чаще — просто Смотритель.

Он был обычным. Родился здесь, вырос здесь, и с малых лет делал одно: помогал. Не ради того, чтобы казаться сильным, — сильным он не был; не ради благодарности — благодарности он смущался. Он помогал так, как дышат: не замечая, что делает что-то особенное. Кому починить крышу, кого вынести из-под завала, кого развязать. Пленных он освобождал везде, где находил, — и уходил раньше, чем спасённый успевал спросить имя.

У него была одна мечта, простая до святости: чтобы все жили в свободе. Все. Он верил в это не как в лозунг, а как в работу — ту, которую можно делать руками, день за днём, до самого конца.

Оружием ему служил обычный стальной меч. Он тренировался с ним каждый день, и каждый день клинок тупился чуть сильнее: новые зазубрины, новые щербины, металл, стёсанный о собственное упорство. Он не менял его. Говорил, что меч честный — по нему видно, сколько сделано.

Он был самым преданным своему делу человеком, какого знал этот мир.

Но за это его и заковали.

Это случилось в день, когда ему исполнился двадцать один год, — в день, когда тело перестаёт расти, а человек перестаёт становиться и начинает просто быть.

Боги посмотрели на него сверху — и увидели угрозу мировому равновесию. Боги этого мира не имели права отбирать чужие жизни, их святым долгом было хранить баланс. А этот юноша обладал врождённым бессмертием и чудовищной, несокрушимой мощью — силой, способной разорвать хрупкий баланс человечества.

И боги были правы в своём решении.

До того дня он владел бессмертием и своей силой свободно — мог не умирать вовсе и черпать мощь без предела. И останавливаться он не собирался: собирался жить до конца веков и перекраивать мир под свои идеалы.

Тогда шесть богов сошлись и заковали его в шесть нерушимых ограничителей, чтобы спасти равновесие мира. За ними они заперли и его первозданную силу, и его бессмертие — а самого оставили слабее обыкновенного человека. Отныне, чтобы вернуть хоть каплю прежнего, он должен был сам, печать за печатью, преодолевать эту божественную тюрьму.

Любой другой сломался бы под тяжестью шести замков.

Он не бросил свою мечту.

Он тренировался каждый день, без отдыха, без жалости к себе, потому что у бессмертного времени было в избытке, а цель оставалась одна. И время начало работать на него. Сперва он научился делать невозможное — срывать собственные ограничители, снимать божью цепь на вдох, на один-единственный удар, на разрез. Потом стал придумывать техники, которых не ведал никто: он резал сам воздух, развил сокрушительные удары ног, сгущал в себе концентрацию так, что мир вокруг замирал. Даже под тяжестью божьих оков он мог без труда одолеть любого воина этого мира.

Слабейший из живущих сделался сильнейшим — назло шести богам.

Живой Дух Катаны — юного Катанари — он нашёл в пустыне.

Клинок лежал один на песке — брошенный, ослабленный, беззащитный, без хозяина и без ножен. Смотритель поднял его, как поднимал всё брошенное, и хотел было отпустить: пусть идёт своим путём, он не держит никого. Но, вглядевшись, замер. В этой стали жила душа — и смотрела она не глазами жертвы. Так смотрит хищник: спокойно, голодно, в поиске нового. Кто-то другой испугался бы. Смотритель — улыбнулся.

Катанари попросился к нему в ученики. Смотритель согласился.

Он гонял клинок сутками, без сна и снисхождения, изматывал до тех пор, пока дух меча не падал обессиленный, — и начинал снова. Не потому, что был жесток. Потому что знал: стоит проявить хоть каплю жалости — и ученик почувствует себя слабым, а этого Смотритель не хотел ни для кого на свете. Жалость унижает. Труд возвышает. Он дал Катанари только второе.

Он научил его фехтованию без маны, помог раскрыть то, что дремало в стали. Они менялись ударами и приёмами, ночь за ночью, — и ни разу ученик не смог одолеть учителя.

А потом Смотритель заметил неладное. В Катанари копилась мана — с каждым боем всё больше, — и однажды мастер понял: этот избыток разорвёт клинок изнутри, как вода рвёт кувшин на морозе. Катанари пришёл к нему без единого затвора, не ведая, как удержать собственную силу.

Тогда учитель передал ему то, что открыл на собственной шкуре: научил его с нуля ставить себе ограничители — запирать в них избыточную ману, чтобы жить дальше. Пять ограничителей. Печати сверх них. Позже Катанари нашёл способ сжимать саму энергию — и учитель предостерёг: одна ошибка, и лезвие треснет, и ты умрёшь. Клинок делал это осторожно.

А когда учить стало нечему, Смотритель отпустил Катанари своим путём:

— Тебе нужно стать сильнее, — сказал наставник. — Настолько, чтобы удержать в себе всё, что в тебе копится. Здесь ты уже перерос всё, что я мог тебе дать.

Катанари остался в стране на годы: открыл своё додзё, обучил четверых одарённых учеников истинному фехтованию и командному духу, а когда юноши выросли и встали на ноги — передал им свой опыт и ушёл в странствие по мирам, искать, обо что оттачивать себя дальше. Учитель остался. У него была страна, полная душ, которые нужно беречь.

В тот вечер в столице собрались все лучшие бойцы страны.

Их было много — десятки: гордость этого мира, сильнейшие защитники, собранные под сводами тронного зала. Воины со всех уголков земли, у каждого своя сила и своя история. Сейчас они просто пировали, пели и спорили, кто кого перепьёт.

Смотритель стоял среди них — тот, кого прокляли боги, — и был здесь самым тихим. Ему несли еду, ему уступали место, к нему подходили за советом, и он находил доброе слово для каждого. Его любили просто и прочно, как любят стену, что держит дом. Никто из собравшихся не догадывался, что этот скромный человек с зазубренным мечом сильнее их всех, вместе взятых.

А потом воздух в центре зала пошёл рябью.

Не ветер, не жар — разрыв. Пространство лопнуло, как лопается натянутая ткань, и в проёме встала чернота чужой ночи. Из неё выпали четверо.

Первый — юноша в белом, Широ, шатающийся, держащийся за грудь; сквозь пальцы его, там, где у людей сердце, пульсировал сгусток чистого света, вставленный в смертельную рану.

Второй — ученик Аки с живой золотой цепью Правосудия, что сама вилась из его меча.

Третья — маленькая девочка Мия в тонкой зелёной бактериальной коже, будто с неё содрали доспех и оставили лишь тонкую оболочку.

И четвёртый — высокий, чёрный до беспросветности Труп, с лицом, на котором не осталось ничего, кроме вечной ненависти.

Бойцы страны сомкнули кольцо мгновенно — сотня клинков, нацеленных в четверых чужаков, рухнувших из ниоткуда.

Смотритель один не потянулся к мечу. Он смотрел.

Портал не закрылся.

Одна секунда. Три. Пять.

На пятой секунде мир содрогнулся — глубоко, всей толщей, как вздрагивает озеро, когда на дне ворочается камень. Два мира вздохнули друг в друга. Чужие законы потекли в этот воздух, чужие силы — в эту землю; колоссальный поток неизведанной энергии хлынул сквозь всех, кто стоял в зале, и осел в них навсегда.

Бойцы закричали — от боли, от страха, от чувств, которым не было названия.

А Смотритель — понял.

В тот миг, когда два мира стали одним, перед ним раскрылось то, что он оберегал всю свою проклятую жизнь и чего до конца так и не постиг. Он всегда знал, что у вещей бывают души. Теперь он увидел саму душу — не глазами, а тем, чем высшие видят мир. И понял, что это такое.

Душа — не воздух. Не материя. Не свет и не кровь. Это чистая, вечная искра. Он смотрел на четверых пришельцев, на сотню своих воинов, на предметы с душами по всей стране — и видел одно и то же во всём живом.

Душу.

И бренное тело вокруг неё.

Тело, в котором она заперта, как узник в сырой темнице; тело, что стареет, болеет, устаёт, боится; тело, что ранит и предаёт; тело, из-за которого душа плачет, прячется, считает себя уродливой, гаснет от горя. Он вдруг увидел это так же ясно, как в юности видел цепи на запястьях пленников, которых развязывал.

Тело — это ограничитель.

Последний. Самый прочный. Тот, что боги надевают на каждого при рождении и не снимают никогда.

Всю жизнь он мечтал, чтобы все жили в свободе. Всю жизнь он освобождал: людей — из плена, Катанари — из одиночества, себя — из божьих оков. Он умел снимать ограничители лучше всех живущих. И вот перед ним лежал последний, надетый на всё человечество разом, — и он наконец понял, как его открыть.

Кольцо бойцов ещё держало чужаков на остриях. Раненый Широ у их ног из последних сил тянулся куда-то за грань миров. Труп застыл, чуя чужое, и в панике исчез во втором портале. Никто не смотрел на тихого человека в стороне.

А Смотритель улыбнулся.

Не злобно. Не торжествующе. Он улыбнулся так, как улыбается человек, который всю жизнь искал ответ на самый добрый вопрос — и вдруг нашёл его. Тепло. С облегчением. Почти со слезами на глазах.

Это была самая добрая улыбка, какую видел этот мир.

И самое страшное, что в нём когда-либо случалось, началось именно с неё.

*Конец шестой главы.*

Глава 7. Клетка

# Глава седьмая. Клетка

Мальчика, которого твари унесли сквозь кровавое небо, бросили в железную клетку в мире ржавого железа и хищников.

Он очнулся — и первым делом подумал о поле.

Работу в поле он не докосил. Мама будет беспокоиться. Надо возвращаться — скорее, пока не стемнело. Он помнил, что у него есть мама и отец; помнил, что дома его ждут. Лиц он не помнил. Имён не помнил. Осталась только смутная форма: где-то есть родной дом, и в доме — тепло, и это тепло сейчас волнуется, что его нет.

Он не знал, что дома больше нет. Мать успела стереть лишь часть воспоминаний. Лиц и имен мальчик не помнил, осталась только глухая тоска по семье и теплу, к которому уже нельзя было вернуться.

Клетка была выкована из неизвестного металла. Двенадцатилетний Сэйку пробовал вырваться сотни раз. Силы его тела хватало крошить гранитные валуны, но черные прутья даже не гнулись.

В самой клетке не было стен — со всех сторон она просматривалась насквозь. Сзади открывался вид на широкое русло мрачной реки. Справа вдали виднелись каньоны и исток водного потока. Спереди простиралась мертвая, абсолютно плоская железная пустошь. И лишь слева, прямо за решетчатой дверью с массивным замком, высилась глухая, древняя стена какого-то разрушенного строения — мальчик не знал, что это за здание, но изо дня в день смотрел только на этот холодный серый камень, отвернувшись от всего остального мира.

Сами твари обитали вдалеке: их логово и каменный алтарь находились в трехстах-пятистах метрах от клетки.

Они приходили за ним каждый вечер и уносили к своему лагерю.

На алтаре его ели. Ели живым, не дожидаясь смерти, потому что умереть он не мог: бешеная саморегенерация сшивала ткани и сращивала кости быстрее, чем чудовища успевали их разъять, и кровавый пир мог длиться вечно. Он терял сознание, захлебывался собственной кровью и рвотой, приходил в себя — и снова видел над собой те же оскаленные слюнявые морды и чувствовал ледяной камень под содранной спиной.

Потом его бросали обратно в клетку. Сэйку рвало кровью, он бился о прутья, пытаясь вырваться, — но бежать было некуда, а тело не давало ему даже сдохнуть.

На этих пирах не ели лишь двое. Тот, кого пожирали, — и сам вожак.

Повелитель тварей не притрагивался к мясу мальчика. Он смотрел на Сэйку с высокого каменного трона и молчал. Старик помнил бой с отцом мальчика — единственным, кто оказался сильнее, — и корил себя за то, что поединок вышел нечестным. За пять лет, глядя на несгибаемого щенка в клетке, вожак незаметно для себя привязался к нему.

Твари это почуяли. Ослабший вожак перестал внушать прежний страх — и они обнаглели.

Сэйку темнел.

Он не знал названия этой болезни клана, но чувствовал, как из него по капле выгорает свет. Полукровки гаснут стремительно — от горя, от ужаса, от одной лишь бесконечной боли. За время, проведённое в клетке, он почернел наполовину. Ещё немного — и светлая кровь Сияющих выгорела бы дотла.

А потом пришла кошка.

Она попала в этот кошмарный мир случайно: в ту страшную ночь, когда твари выламывали двери в деревне Сияющих, испуганный зверёк в панике метнулся в открывшийся пространственный разлом вслед за похитителями. Оказавшись в чужом, холодном аду среди запахов запекшейся крови, машинного масла и ржавчины, кошка была обречена. Она не знала, куда бежать. Но среди всего этого смрада её чуткое обоняние уловило единственную родную нить — едва различимый, знакомый **запах человека из её родного мира**.

Она шла на этот запах сквозь бескрайние железные пустоши.

Она была худая, изодранная, с перебитой хромой лапой и испуганными круглыми глазами. От долгих месяцев холода и голода в этом промозглом мире её шерсть почти наглухо потемнела, став грязно-бурой. Твари проходили мимо, лишь изредка пиная её как сухой камень на обочине. Она жила объедками — самое жалкое существо во всём этом аду, упорно державшееся ближе к клетке с мальчиком.

И когда Сэйку впервые посмотрел на неё, у него перехватило дыхание.

Родовой дар крови Сияющих отозвался сам: духовное зрение мальчика увидело душу этой хромой кошки — она светилась ровно и тихо, без капли зла, посреди всего этого ржавого смрада.

Он не смел поднять на неё взгляд. Клетка и алтарь выжгли в нём уверенность, что он сам — урод: почерневший наполовину, покрытый чужой кровью и рубцами. Сэйку сидел, отвернувшись влево к каменной стене, боясь повернуться и увидеть страх в глазах зверька.

Однажды справа от клетки раздался глухой, слабый стук.

Она приковыляла со стороны дальних каньонов, обессиленно упала прямо у правых ржавых прутьев и больше не смогла подняться. Сэйку услышал этот звук, вздрогнул и резко обернулся.

Увидев, как маленькое тельце у железной решетки начинает медленно остывать, мальчик забыл про всё на свете. Он бросился к прутьям, просунул дрожащие руки наружу, подхватил умирающего зверька и прижал к своей груди. Мальчик, разучившийся чего-либо желать, ощутил немую, отчаянную мольбу: *«Только не умирай... Пожалуйста...»*

Он плакал впервые за долгие годы — и не заметил, как сквозь его слезы и окровавленные пальцы хлынуло мягкое светлое тепло.

Он исцелил её инстинктом крови Сияющих.

Дальше они жили вдвоём.

Когда твари приходили за ним, Сэйку прятал её под своей рваной рубахой, прижимая к теплой груди. От постоянного тепла человеческих рук и дыхания её шерсть за долгие месяцы начала постепенно, линька за линькой, светлеть — бурая темнота медленно уходила с боков, уступая место тёплому кремово-белому цвету, оставляя тёмными лишь мордочку, уши и лапы.

Однажды кошка сумела протиснуться сквозь прутья наружу. В мутных каменистых водах реки, огибавшей каньоны, водилась местная мелкая живность — слепые придонные сорожки, прятавшиеся под камнями на мелководье, которых огромные твари даже не замечали. Исцеленная светлой маной Сияющих, кошка обрела небывалое терпение и обостренное чутьё. Часами выслеживая добычу на каменистых отмелях, зверёк ловко подцеплял когтями эту мелкую рыбешку.

К вечеру она возвращалась обратно в клетку — промокшая, дрожащая от сырости, неся в зубах трепещущую добычу. Она осторожно клала её мальчику на колени. Сэйку согревал зверька своим дыханием, делясь скудной едой. С того дня она уходила к отмелям каждый вечер, принося мелкую рыбешку — чтобы он жил. Так они и выживали вдвоём в этой сырой железной клетке, день за днём.

Сэйку привязался к ней каждым остатком своей гаснущей души. И однажды, прижимая зверька к груди, тихо произнёс слова, которые перевернули его судьбу:

— Я никогда тебя не брошу. Никогда не оставлю одну, клянусь... Ведь у меня нет никого, кроме тебя. Когда мы выберемся отсюда — я буду рядом с тобой всегда.

Мальчик прижал зверька к груди и зажмурился. Он не знал, что в этот миг в глубине его светлой крови с неслышным щелчком замкнулся нерушимый замок: древняя родовая клятва, которую нельзя отменить.

Твари пришли тайком, когда вожак ушёл в дальний поход — на охоту за тайными знаниями в другие миры, стремясь познать законы мироздания и ковки.

Их пришло пятеро. Жрать его они не собирались, просто хотели поиздеваться, пока вожака нет. Первая тварь зашла в клетку и с размаху пнула Сэйку. Мальчик отлетел на прутья. И тварь заметила, как под его лохмотьями что-то шевельнулось.

Она оскалилась.

Сэйку снёс головы двоим раньше, чем понял, что делает, — ярость сама подняла руки. Две трёхметровые туши глухо осели на ржавый пол. Оставшиеся не бросились в бой: одна захлопнула дверь слева на засов, а затем все трое вышли вперёд и встали перед решёткой со стороны равнины, глумливо глядя внутрь.

Сэйку отступил назад, ни на миг не сводя взгляда с тварей перед клеткой.

Лицо его окаменело. В глазах мальчика клокотала глухая, волчья злоба — как у зверя, который прижал уши и готов насмерть защищать своё логово. Но он изо всех сил давил эту ярость, пытаясь казаться спокойным, чтобы твари не заподозрили, что он что-то прячет.

Кошку он держал за спиной, закрывая её от чужих глаз всем своим телом. Оставить под рубахой — зайдут и разорвут. Мальчик знал клетку наизусть: прямо за его спиной прутья выходили к руслу реки, дорогу к которой кошка знала лучше всех.

Не поворачивая головы и глядя монстрам прямо в морды, Сэйку пальцами за спиной быстро влил в лапки зверька немного светлой маны, чтобы та смогла сорваться на предельной скорости, и вслепую протолкнул её сквозь заднюю решётку.

*«Беги...»* — беззвучно, в самых мыслях толкнул он её.

Сзади прошуршали мелкие камни — кошка со всех лап метнулась вниз к реке.

Сэйку стоял не шевелясь, впившись взглядом в морды чудовищ перед клеткой. Секунды тянулись бесконечно долго. Шорох за спиной удалялся, затихал и наконец совсем пропал в шуме воды.

*«Успела...»*

А через мгновение со стороны берега послышались тяжелые, мокрые шаги.

Из темноты русла к клетке неспешно поднималась четвертая тварь — та, что бродила у водопоя. В её зубах слабо дергался светлый комок.

Светлая мана, которую он влил в лапки зверька ради спасения, выдала её с головой: в ночной тьме этот свет вспыхнул как маяк, и чудовище у реки без труда перехватило беглянку на бегу.

У Сэйку застыло лицо. Все звуки вокруг разом отрезало — он слышал лишь то, как оглушительно и часто колотится собственное сердце. В груди и в голове стало горячо, а руки онемели и мелко задрожали от шока.

Твари перед решёткой оскалились, подняли окровавленного зверька повыше и принялись не спеша рвать его прямо у мальчика на глазах.

В голове Сэйку всё оборвалось. Перед глазами вихрем пронеслись дни в клетке: хромой бурый комок у прутьев, тепло его ладоней, от которого шерсть зверька светлела день за днём, мелкая рыбёшка, которую она таскала ему с реки, чтобы он выжил, и их клятва... Если он не вырвется из этой проклятой клетки прямо сейчас — никакого «вместе» больше никогда не будет. Всё кончено. Навсегда.

Шок и дикая тоска столкнулись внутри с такой бессильной, безумной яростью, что светлая кровь Сияющих в жилах Сэйку закипела и выгорела дотла за долю секунды.

Кожа, вены и мышцы мальчика на глазах почернели, превращаясь в каменный монолит.

Сэйку угас окончательно.

В этой слепой, чёрной ярости мальчик вцепился руками в передние прутья решётки, которые не мог пробить годами, — и со страшным рыком вырвал их с корнем, разворотив переднюю стену клетки на куски!

В этот миг воздух над долиной разорвал свирепый свист клинка.

Сверху, с высокого помоста, метнулась тёмная тень. Лезвие вожака сверкнуло с безумной скоростью — и в долю секунды разрубило стоявших перед клеткой тварей на кровавые куски!

Угасающий взгляд Сэйку затуманился. Стоя внутри разбитой клетки, сквозь накатывающую тьму мальчик увидел, как вожак тяжело опустил клинок над порубленными чудовищами.

Но кошка перед клеткой уже не дышала.

С её последним вздохом сердце Сэйку остановилось. Душа двенадцатилетнего мальчика растворилась в вышине, а почерневшее тело безжизненно рухнуло в пыль прямо внутри клетки, среди искорёженного металла.

Прошло время.

Когда почерневшее тело очнулось, вокруг царило мертвое пепелище. Вся долина лежала в руинах, твари были разорваны на куски, а на каменном помосте застыло безжизненное тело вожака с пробитой грудью.

Труп поднялся среди обломков клетки. Он сделал шаг и наступил на странный, выпавший в пыль кристалл — светящийся камень сам втянулся в его грудь, слившись с мертвой пустотой.

Белая душа погибшей кошки опустилась на его чёрное плечо. Её мягкий свет согревал чудовище, и долгое время Труп оставался тихим и спокойным, бродя по долине вдвоём с этой душой.

А потом пришло время, и белое сияние растаяло, улетев сквозь небо в далёкий мир.

Последний якорь оборвался.

Труп взвыл беззвучным криком — и принялся методично стирать в прах весь мир тварей. Он крушил красные скалы и каньоны в мелкую крошку, вздымая такие тучи пыли, что солнце над планетой скрылось в вечной тьме.

А спустя годы Камень в груди отозвался на далекую вспышку — Труп почувствовал знакомое тепло.

Разлом над Миром Сияющих открылся среди ночи.

Деревня спала. На ногах были только дозорные и вожак клана. Вожак успел открыть во тьме янтарные глаза и тут же погиб от прямого удара в грудь.

За пятьдесят пять секунд деревни не стало.

Он сносил дома и убивал каждого на пути, пытаясь найти её. Кошек обходил стороной, оставляя на шерсти черную копоть.

В деревне её не было.

Труп взбежал на вершину горы. В темноте равнины горели костры чужого лагеря, и оттуда тянуло тем самым теплом.

У костров лекарь с големом посмотрели на гору.

В следующий миг Труп возник прямо за спиной парня. Черная рука насквозь пробила спину.

Широ упал в траву. Труп шагнул дальше — к кострам и людям.

Два родных брата так и не узнали друг друга.

*Конец седьмой главы.*

Глава 8. Два клинка

# Глава восьмая. Два клинка

Есть мир, где душу можно выковать.

В нём жила древняя семья кузнецов, и ремесло их тянулось так далеко в глубь веков, что никто уже не помнил первого, кто раздул в этом роду первый горн. Они ковали всё, что делают мастера по металлу, — но лучшее их дело знали немногие. Эта семья сумела сковать три великих Камня Миров — кристаллы, открывающие путь сквозь пространство. Ими двигала простая жажда: увидеть больше, узнать больше и заглянуть за край неба.

Ради безопасности своих творений кузнецы вковали в Камни строгие правила, чтобы никто во вселенной не мог забрать их силой или украсть у их детей. При первом же осознанном касании кристалл сам втягивался внутрь и намертво срастался с телом. Его нельзя было отнять, выкрасть или вырезать из живого — покинуть носителя Камень мог только с его смертью. Лишь перед самым уходом владелец мог добровольно передать его дальше — но только тому, кого всем сердцем признавал своим сыном.

А последнее правило родилось само собой из законов природы: удержать два Камня в одном теле было невозможно. Колоссальная мощь пространства разорвала бы в пыль любого, кто попытался бы принять второй кристалл.

Третий камень затерялся в глубинах веков, и где он — не ведал никто.

У кузнецов было два сына.

Старший — Мурамаса — родился с руками, которые не ошибались. Что бы он ни брал — молот, резец, чужую науку, — всё выходило у него ловчее, чем у мастеров вдвое старше. Его звали гордостью рода.

Младший — Масамунэ — родился другим. Что бы он ни брал, выходило криво: клинок вело, шов расходился, металл словно не хотел ему поддаваться. Его звали позором — сперва в шутку, потом привычно.

Мурамаса презирал младшего за неумелость. Он не бил его и не гнал — он делал хуже: смотрел сверху вниз.

Когда старший подрос, родители дали ему первый Камень Миров: иди, смотри, набирайся. И Мурамаса пошёл.

Он возвращался домой раз в год-другой — загорелый, обвешанный чужими диковинами, полный историй о мирах, которых Масамунэ никогда не увидит. И, рассказывая, всякий раз находил минуту для брата: «Смотри и перенимай, пока я здесь, — говорил он с той снисходительной улыбкой, от которой хотелось провалиться сквозь пол. — С твоей вечной неловкостью тебе до конца дней ковать дверные петли, если не научишься у старших». Он говорил это без злобы, с простым холодным превосходством. Так было только больнее.

В один день Мурамаса крупно поссорился с родителями — о чём именно, младший так и не узнал, — и ушёл. Насовсем. Дверь закрылась за старшим сыном, и бесконечность проглотила его, как проглатывает всех, кто уходит за горизонт.

Масамунэ остался.

Он остался, когда родители состарились. Остался, когда они слегли. Он похоронил обоих своими неловкими руками — и второй Камень Миров лёг в его ладонь. Потому что такой Камень переходит не к самому умелому и не к самому сильному. Он переходит по крови и по чувству — тому, кого мастер ощущает своим настоящим сыном. А своим сыном родители до конца чувствовали того, кто не предал и не ушёл.

Мурамаса тем временем не умирал — он и не собирался.

Где-то в чужом мире старший кузнец выковал себе клинок: сильный, безупречный, без единого изъяна, какой только и могли родить его гениальные руки. Он сделал его для себя — чтобы жить дальше, чтобы идти сквозь пространства ещё и ещё. И когда его всё-таки настигла болезнь, которую не берёт никакая сталь, Мурамаса сделал то, чего до него не делал никто: влил собственную душу в свой меч. Тело осталось лежать прахом. Дух-клинок пошёл дальше.

С каждым новым миром Мурамаса становился крепче. И с каждым миром — жаднее. Он хотел больше. Больше силы, больше чужих боевых техник, больше земель под собой. Клинок, выкованный для самого себя, умеет хотеть только одного — ещё.

Мурамаса стал клинком, который был вечно голоден до новой силы, и в конце концов его след затерялся в самых дальних и неизведанных уголках мироздания.

А Масамунэ прожил долгую, тихую жизнь.

Он работал у горна каждый день, и руки его так и не выправились, но он не бросал любимого дела. Завёл семью — уж на это неловкость не помеха. У него был сын. И была жена, к которой он привык, как привыкают к теплу очага: не замечаешь, пока оно есть.

Потом пришла беда, и маленький сын, играя, сорвался с обрыва. А спустя недолгое время сердце жены остановилось само — от горя ли, от возраста, кто теперь скажет. Старый Масамунэ остался один в доме, где раньше было трое.

И тогда, на закате дней, он взялся ковать катану.

Он ковал её долго — дольше, чем что-либо в своей жизни. С трудом, переделывая по десять раз то, что брат Мурамаса сделал бы с одного удара. Но Масамунэ вкладывал в сталь не холодное мастерство, которого у него не было. Он вкладывал то единственное, что у него осталось, — всю нерастраченную любовь отца, у которого больше некого было любить.

И однажды сталь открыла глаза.

В ней проснулась живая душа, рождённая чистой отцовской любовью. Старый Масамунэ посмотрел на оживший клинок, заплакал от счастья и нарёк его Катанари — «Рождённый мечом».

Старик растил Катанари, как растил бы второго сына: учил, гонял, ставил на ноги — но мягко, без той жестокости, с какой старший брат когда-то ковал себя. И Катанари хотел стать сильнее только ради одного — защитить старика.

За любовь пришлось платить. Выкованный криво, Катанари нёс в себе смертельный изъян: мана копилась в нём сверх меры и однажды должна была разорвать клинок изнутри. Совершенный клинок Мурамасы не знал такой болезни: Катанари же ковали неумелыми руками, вложив всю любовь, но без холодного мастерства. Старик не умел ставить затворы на силу и не знал, как исцелить клинкового сына. Всё, что он мог, — укрыть его своей любовью и растить дальше.

Старость взяла Масамунэ тихо. Лишь перед самой смертью он достал и вложил в ладонь Катанари свой Камень Миров — потому что чувствовал оружие сыном, а Камень иначе и не переходит.

— Иди, Катанари, — прошептал старик. — Смотри миры. Стань сильнее, чем я сумел тебя сделать, и найди способ выжить.

И закрыл глаза навсегда.

Катанари пошёл по мирам.

Для всех он стал просто Катаной — странствующим живым духом меча. Он искал, обо что оттачиваться, — и находил. Он рос. А потом в одном из миров увидел в низине то, чего не встречал прежде: небо было разорвано, и из разрыва лезли исполинские трехметровые чудовища, рыская по земле.

Катанари подошёл ближе. Ему всегда было любопытно.

Одна из тварей бросилась на него.

Бой был долгим и страшным. Тварь была сильнее всего, что Катанари встречал, — он бился на пределе, и лишь ценой всех сил сумел свалить одну. А из разрыва уже шла вторая. И тогда Катанари сделал то, что редко себе позволял: бежал. Разорвал своим Камнем путь в другой мир, вывалился под чужие звёзды — и упал на песок, выжатый досуха, не в силах подняться.

Там его и нашёл Смотритель.

Человек с зазубренным мечом склонился над обессиленным клинком и поднял его. И Катанари поглядел на него снизу вверх взглядом хищника, почуявшего великого наставника.

*Конец восьмой главы.*

Глава 9. Чужие звёзды

# Глава девятая. Чужие звёзды

В тронный зал правителя страны вошли без стука.

Шаги советника гулко отдавались в высоких сводах зала. Человек нёс свиток, но руки его слегка подрагивали, а лицо посерело:

— Владыка. Пространственный разрыв в зале закрылся, но последствия... они уже по всей стране.

Правитель стоял у широкого окна, глядя на ночной город. Он не обернулся:

— Говори.

— Кошек на улицах внезапно стало ровно вдвое больше. На шерсти каждой новой — глубокая, словно выжженная тьмой метка. Любой, кто пытается согнать, пнуть или ранить такое существо, падает замертво на месте. Охотничьи псы, что бросились на них на улицах, уже мертвы. Неведомая сила карает смертью за малейший вред.

Правитель медленно прикрыл глаза:

— А те четверо, что выпали из разлома?

— Чёрное существо без лица тут же открыло второй пролом и бесследно исчезло, — торопливо ответил советник. — А троих оставшихся наши воины вытеснили за границу, в пустоши. Двое подростков тащат на себе юношу в белом с пробитой насквозь грудью. Он был без сознания, весь в крови, почти труп. Вряд ли доживёт до утра.

Советник помолчал и нерешительно добавил:

— Может, стоило перестраховаться и добить их? Мы не знаем, кто они такие и какую заразу несут.

— Мы не убиваем людей, — голос Правителя прозвучал глухо и жёстко. — У нас нет такой роскоши. В бесконечной войне против диких духов нам дорог каждый человек, способный держать оружие. Если этот раненый каким-то чудом выкарабкается, а остальные двое не погибнут на пустошах — в строю станет на три бойца больше.

Он повернулся от окна:

— Отправьте одного человека. Самого тихого и незаметного. Пусть парень по имени Масару сядет на холмах и посмотрит издали: выживут чужаки или полягут на пустошах. Если встанут — будем решать, что с ними делать дальше.

Широ очнулся под небом, которого не знал.

Звёзды стояли не так. Не было ни одного знакомого рисунка — ни того, по которому он пять лет находил дорогу в бродяжьих скитаниях, ни того, что висел над родным лагерем. Чужое небо, чужой холод каменистой земли под спиной, чужой запах в воздухе. И в груди — боль, ровная и тупая, как будто внутри сжали ледяной кулак.

Он опустил взгляд.

В груди, там, где у людей билось сердце, светился белый сгусток. Свёрнутый из его собственной маны, он пульсировал медленно и тяжело, удерживаемый лишь непрерывной концентрацией разума Широ: сжать — разжать. Стоило мысли уплыть — свет вздрагивал и сбивался. Он собрал волю и выровнял ритм. Вдох. Ещё толчок. Так, вручную, он и оставался жив.

Рана под светом не затягивалась: её оставил Угасший, чью метку нельзя залечить обычным светом.

— Учитель...

Голос был хриплый, сорванный. Аки сидел рядом — судя по тёмным кругам под глазами, юноша не сомкнул век всю ночь. Меч с дремлющей золотой цепью он держал на коленях, не снимая ладони с рукояти.

Аки рассказал коротко: их выбросило в кольцо чужих воинов. Нападать те не стали — оценили раны и выдворили за черту своей земли. Аки тащил раненого Широ на себе, пока не кончились пограничные заставы.

— Они не стали драться, — тихо произнёс Аки. — Но не спускают с нас глаз. Вон там, на хребте. Разведчик. Сидит с самой ночи и не уходит.

Широ с трудом приподнял голову. На дальнем гребне холма темнел одинокий силуэт молодого мечника. Это был пятнадцатилетний Масару. Парень просто сидел среди сухих трав, спокойно удерживая их троих в поле зрения.

Мия была здесь же.

От могучего голема остался тонкий зелёный покров на маленьком теле девочки — каменной брони больше не было, только живая ткань из бактерий, которую она заново стягивала по капле. Мия сидела вплотную к Широ, ближе, чем к Аки, и молчала. За всю ночь она не отошла от целителя ни на шаг.

Широ посмотрел на этих двоих — на упрямого ученика, сжимавшего рукоять меча, и на девочку с душой кошки, не спускавшую с него глаз, — и в холодном чужом мире они были единственным тёплым, что у него осталось.

Он попытался вспомнить, чем всё кончилось.

Праздник. Костры. Тревога. Чёрная рука в груди. Труп, уничтоживший лагерь. Ирида... Роган... Винс... Кто выжил? Кто остался лежать в крови? Широ не знал. Он потянулся чутьём во все стороны на сотни километров — и наткнулся лишь на чужую, холодную землю. Ни одного знакомого биения.

И вот тогда на самом дне сознания поднялась мысль, которой у него никогда не бывало.

Тёмная. Короткая. Злая. О том, что лучше бы он не вставал; что всё его целительство не спасло семью; что мир уже дважды вышвырнул его, как мусор, и, быть может, мир прав.

Мысль осела внутри, как ядовитая чёрная сажа.

Широ знал эту сажу: видел её на чужих душах и умел счищать. Но у себя стереть не мог. Рана была отравлена ядом Угасшего Трупа — и теперь эта тьма медленно сочилась в кровь полукровки, делая его мысли холоднее, жестче и грубее.

Широ стиснул зубы и вытолкнул эту мысль силой воли.

Затем — призвал верного спутника.

Круглый живой сундук-мимик Чиби выкатился из пространственного хранилища, сыто похрюкивая, и припал к запястью Широ, регулируя потоки маны. Свет в груди напитался силой и забился увереннее. Дышать стало легче.

Но сажу яда мана смыть не могла. Борьба за собственную душу только начиналась.

Широ поднялся на ноги. Пошатнулся — Аки и Мия тут же подставили плечи. Он выпрямился сам, глубоко вдохнув чужой холодный воздух.

На дальнем холме Масару шевельнулся, зафиксировав, что раненый встал, но остался на месте.

Широ посмотрел на чужие звёзды, затем на своих спутников. Он пока не знал, что борется за то, чтобы не стать таким же бессердечным чудовищем, как его старший брат Сэйку. Он знал лишь одно: пока Аки и Мия рядом, он не позволит себе сломаться.

Целитель сделал первый шаг вглубь незнакомой земли.

На холме позади одинокий Масару бесшумно двинулся следом.

*Конец девятой главы.*

Глава 10. Руки души

# Глава десятая. Руки души

Ветер на холмах был сухой и колючий.

Масару сидел в примятой серой траве, подтянув колени к груди. На поясе у него висели простые ножны с клинком, руки были до самых костяшек обмотаны грязно-белыми полосами ткани, а растрёпанные тёмные волосы лезли в глаза. Снизу, с равнины, его было не разглядеть: пятнадцатилетний разведчик умел сливаться с каменистой землёй так, будто родился гранитом.

Внизу, в сотне саженей от подошвы холма, шли трое.

Ученик Аки с мечом шагал впереди, поминутно оглядываясь. Девочка Мия, похожая на хрупкий стебелёк в тонкой зелёной чешуе, семенила рядом. А между ними шёл белый юноша — Широ.

Масару на холме не сводил с него глаз.

Его глаза видели души так же ясно, как другие видят цвет травы или дым над крышами. В груди этого белого целителя не было живого сердца: там мерно пульсировал неровный, отчаянный сгусток чистейшей маны, который тот удерживал собственными мыслями. Вокруг раны медленно расползалась ядовитая, липкая тьма Угасшего — такая тяжёлая, что от одного её вида у Масару перехватывало дух. Любой другой на месте чужака свалился бы в траву ещё вчера и позволил себе умереть.

А этот шёл. Шаг. Ещё шаг. Упрямо, стиснув зубы, качая жизнь вручную.

Масару опустил взгляд на свои разбитые ладони и невольно коснулся деревянной рукояти меча.

«Хочешь стать сильнее — следуй за мной. Тебе надо лишь встать на ноги».

Голос наставника Катаны прозвучал в памяти так отчётливо, будто тот стоял за спиной.

В тот день, когда они встретились впервые, всё было точно так же: пыль, холод и бессилие.

Тогда Масару был совсем тощим, мелким бродягой без единой крупицы маны в теле. Он нашёл на окраине старое засохшее дерево и отчаянно колотил по мёртвому стволу тяжёлой деревянной палкой. Руки покрылись волдырями, волдыри лопнули, кровь текла по пальцам, а палка в конце концов с сухим треском переломилась надвое.

Мальчик рухнул в пыль. Свернулся на холодной земле и заплакал — тихо, от сжигающей злости на собственную беспомощность.

Катана просто шёл мимо по пыльному тракту, возвращаясь с патруля. Дух клинка притормозил на пару секунд лишь потому, что треск ломающегося дерева привлёк его внимание. Мечник равнодушно оглядел лежащего в грязи мальчишку и уже сделал шаг дальше по дороге — мало ли слабаков ломается на пустошах.

Но за спиной послышался шорох.

Масару всхлипнул, заставил одеревеневшие ноги подогнуться — и поднялся. Лицо было перемазано грязью и слезами, губы разбиты. Оружия не осталось, и он с глухим рычанием ударил сухое дерево голым кулаком. Потом ещё раз. Потом ногой. Снова и снова, пока костяшки не превратились в сплошное кровавое месиво.

Он держался на ногах только потому, что отказывался падать.

Катана остановился. Обернулся через плечо. Посмотрел на окровавленные кулаки мальчишки, на его бешеные, полные слёз глаза — и усмехнулся. В этом упрямом дураке он узнал самого себя.

Мальчик покачнулся и начал заваливаться вперёд — тело отказывало.

Катана подошёл ближе и сухо бросил:

— Хочешь стать сильнее — следуй за мной. Тебе надо лишь встать на ноги.

Мечник развернулся и зашагал прочь. Он прошёл ровно пять шагов, когда сзади раздалось тяжёлое, сдавленное сопение. Масару поднялся на четвереньки, оторвал колени от земли, выпрямился во весь рост, сделал ровно один слепой шаг — и рухнул без сил.

Этого шага хватило. Катана вернулся, ухватил мальчишку за шиворот, закинул на плечо и потащил в своё додзё.

Братья пришли за Масару через неделю.

Старший, Тайро — рослый, плечистый боец со стилем «Инь-Ян» и взрывной силой дикого зверя — и средний, тихий Рё, мастер клонов. Они явились забрать непутёвого младшего брата домой. Но Масару наотрез отказался уходить со двора мечника.

— Ты с ума сошёл? — рычал Тайро. — Он же тебя убьёт на этих тренировках!

— Не уйду, — упрямо буркнул Масару из угла.

Тогда братья шагнули к наставнику. Разговор вышел коротким: Катана даже не стал обнажать сталь. Через три минуты оба брата лежали в пыли двора с выбитым дыханием и гудящими от боли рёбрами. Катана раскатал обоих одной деревянной ножной, ни разу не сбив дыхания.

Тайро сплюнул кровь, сел на землю, посмотрел на спокойного мечника горящими глазами — и вместо обиды в его голосе прорезался азарт:

— Научи.

Так их стало трое.

Четвёртый появился позже. Нико — парень, который нашёл в древних развалинах умирающего нано-жука и вживил колонию нано-существ в собственную кровь. Он увидел, как Катана одним ударом рассёк напавшего на деревню дикого духа, и бросил мечнику прямой вызов.

Условие дуэли было простым: победит тот, кто нанесёт удар первым. Если победит Катана — парень убирается вон. Если достанет Нико — Катана берёт его в ученики.

Катана встал в стойку, сорвался с места, намереваясь закончить поединок за полсекунды — но за шаг до цели всё его тело вдруг налилось чугунной тяжестью. Нико вытянул вперёд обе руки, намертво захватив мечника телекинезом целиком. Захват не мог подчинить или отбросить наставника, но удержать его на месте ровно на одну секунду Нико сумел. Этой секунды хватило: Нико сделал шаг, коснулся ладонью плеча мастера и рухнул без сил от бешеного истощения. Катана сдержал слово.

Так во дворе додзё собрались четверо.

До своего ухода в странствие сквозь миры Катана гонял их до седьмого пота.

Он не признавал красивых стоек и долгих речей. Каждое утро начиналось одинаково: учитель выходил на середину площадки с обычным тренировочным мечом. Без магии, без маны — только шаг, дистанция, сталь и чистое фехтование.

— Вчетвером, — коротко командовал он. — Правило одно: коснуться моей рукояти. Пока не коснётесь — обеда не будет.

В первые недели это было чистым кошмаром. Парни мешали друг другу на каждом движении.

Тайро летел вперёд как таран — взрывная мощь, бешеный замах. Катана легко уходил с траектории, пропуская кулак старшего в пустоту. В ту же секунду из-за спины брата выскакивал Масару, пытаясь достать наставника коротким мечом, а Нико позади них уже вскидывал руки, стремясь взять мечника в полный телекинетический обхват.

Катана читал эту связку за доли секунды.

Едва Нико тянул руки к цели, мечник делал плавный полушаг вбок, уводя корпус и подставляя Масару прямо под захват Нико. Силовая хватка обрушивалась на Масару, мгновенно сковывая всё его тело от макушки до пят. Мальчик деревенел в воздухе и мешком валился в пыль, Нико в панике ронял руки, сбивая контроль, а Катана в тот же миг крутил клинок и плашмя прикладывал Нико по затылку.

Рё пытался путать мастера десятками фантомов, но Катана отсекал их вслепую, не поворачивая головы, щелчками деревянного острия развеивая пустые иллюзии.

— Вы не отряд, — бросал Катана, глядя на стонущих в грязи парней. — Вы стая слепых щенков. В этом мире одиночек жрут первыми. Пока не научитесь дышать как одно целое — дикие духи разорвут вас на куски. Встать.

И они вставали. День за днём.

Притирка шла сквозь сотни синяков и разбитых носов, пока хаос не превратился в слаженную, идеальную партию.

В тот памятный день во дворе стояла удушливая жара.

Тайро начал бой на предельной скорости своего стиля. Размен ударов стоял такой, что воздух звенел. Старший держал наставника на пределе, навязывая темп, пока дыхание не застряло в горле. Но в этот раз он не стал лезть на рожон — вовремя разорвал дистанцию.

На его место на полной скорости влетел Масару. Младший не мог давить силой, но он принял три сокрушительных выпада наставника на скрещенный блок, гася инерцию клинка. Рё в ту же секунду выставил двух фантомов по бокам, полностью перекрывая учителю боковой обзор.

Катана привычным движением отвёл клинок мальчика и шагнул вперёд для завершающего удара.

Это и была их выверенная ловушка.

Масару не стал закрываться. Он резко рухнул вниз, прижавшись к самой земле и открывая прямую видимость за своей спиной.

Там уже стоял Нико.

Нико выбросил руки вперёд, сжимая невидимые тиски — и полный телекинетический захват сковал всё тело Катаны. Бросить мастера было невозможно, но удержать его на месте ровно на одну секунду Нико смог. Катана застыл, не в силах сдвинуть ногу.

Этой секунды хватило.

Из-за спины Нико, набрав предельную скорость своего тела, вылетел Тайро. Прыжок, треск рассекаемого воздуха — и тяжёлый кулак старшего с глухим стуком впечатался прямо в гарду меча учителя.

Тишина накрыла двор.

Катана стоял неподвижно. Деревянный меч слегка дрожал в его руке. Он медленно опустил оружие, оглядел четверых тяжело дышащих учеников — и уголок его рта дрогнул в редкой, едва заметной улыбке.

— Пойдёт, — сухо сказал он. — Идите жрать. Масару — останься.

Когда остальные ушли, Катана сел на деревянный помост, положив клинок на колени.

— Меч — это просто железо, — произнёс он, глядя на Масару, сжимавшего деревянный брус. — И руки твои — просто кости и мясо. Если будешь драться только плотью, тебя убьёт первый же дух.

Он поднялся и подошёл вплотную:

— Следи за моим движением.

Катана сделал короткий, плавный замах. Его клинок не задел рубаху — он прошёл сквозь левую руку мальчика, как сквозь густой дым. Ни крови. Ни боли. Ни звука.

Масару моргнул. И вдруг пальцы на его левой руке разжались сами собой. Деревянный брус выпал из ладони и со стуком покатился по помосту. Рука повисла вдоль тела — холодная, немая, абсолютно чужая.

Мальчик в ужасе посмотрел на неё, пытаясь пошевелить хотя бы пальцем. Ничего.

— Это называется разрез души, — спокойно сказал Катана, убирая клинок. — Тело цело, но нить, связывающая плоть с формой твоей души, рассечена. Душа восстанавливается, но обычному человеку на это нужны недели покоя.

Катана встал в стойку:

— Теперь твоя очередь. Защищайся. Достань мою рукоять одной рукой.

Следующий час стал для Масару сущим адом. Катана двигался без маны, но с пугающей, выверенной до миллиметра точностью. Его клинок проходил сквозь тело мальчишки раз за разом: плечо, бедро, рёбра, голень. С каждым ударом тело Масару немело кусок за куском, словно превращаясь в каменное бревно.

Под конец он просто рухнул лицом в пыль от полного истощения: тело больше не держало равновесие.

Катана поглядел на него сверху вниз:

— Завтра в полдень. Если рука оживёт — продолжим.

На следующий день Масару стоял во дворе за час до назначенного срока.

Обе руки слушались идеально. Ни хромоты. Ни слабости. Ни следа вчерашнего паралича. Форма его упрямой зелёной души за одну ночь заново связала все разорванные волокна плоти.

Катана вышел на помост, глянул на него — и в глазах мечника мелькнуло глухое изумление. Он ничего не сказал. Лишь снова поднял клинок.

В этот день разрезать душу мальчика стало куда тяжелее. Лезвие встречало вязкое сопротивление, словно воздух вокруг натягивался тугими струнами. Катана взвинчивал темп, оттесняя Масару к стене додзё, и посреди града ударов бросил:

— Ты всё ещё держишь сталь пальцами. Ошибаешься. Используй меч не руками. Используй его руками души.

Масару не понимал этих слов. Он пятился, задыхаясь, пока бревенчатая стена не упёрлась в лопатки. Отступать было некуда. Катана летел вперёд на прямой, решающий укол.

И тогда Масару, сам не зная как, вложил всё своё отчаяние в кончик клинка. Крошечная зелёная искра его души намертво привязалась к острию меча — и мальчик просто потянул себя к ней.

Сверкнуло.

Вместо шага ногой Масару с невозможной, скользящей лёгкостью пролетел над самой землёй на три сажени вперёд, уйдя из-под смертоносного укола и оказавшись за спиной учителя.

Катана замер. Остриё его клинка глубоко вонзилось в бревно стены.

Масару стоял позади, тяжело хватая ртом воздух и глядя на свои ноги, которые даже не коснулись пыли. Он попытался повторить это движение — и не смог: ноги подкосились, и он шлёпнулся на колени.

Катана медленно обернулся. Он долго смотрел на сидящего в пыли мальчишку, но не стал ничего объяснять. Мастер лишь убрал клинок за спину.

— На сегодня хватит, — сказал он тогда.

Ветер на холмах стих.

Масару моргнул, стряхивая морок воспоминаний. Солнце над миром опускалось за горизонт, заливая пустоши алым и пепельным светом.

Внизу белый целитель Широ продолжал идти. Он пошатнулся, опёрся на плечо верного Аки, с хрипом выровнял дыхание — и сделал следующий шаг. Сгусток света в его разорванной груди мерно вспыхивал в такт каждому удару воли, разгоняя чёрную сажу яда.

Масару медленно поднялся на ноги.

Он поправил ножны за спиной, перетянул потуже обмотки на запястьях и тихо, неслышно для всего мира, скользнул по гребню холма следом за чужаками.

*Конец десятой главы.*

Глава 11. Дыхание без сердца

# Глава одиннадцатая. Дыхание без сердца

Вход в пещеру прикрывал замшелый каменный козырёк.

Внутри пахло сыростью, холодной горной пылью и сухим мхом. На растопку пошли сухие корни и прошлогодний хворост, собранный у подножия. Огонь развели крошечный, почти бездымный: Аки сам, с присущей ему дотошностью, выложил очаг кольцом из плоских голышей, чтобы ни один случайный отблеск не вырвался наружу в ночную темноту.

У огня сидела Мия.

Девочка сидела на пятках, обняв колени. Её тонкий зелёный покров из живых бактерий медленно впитывал тепло пламени, восстанавливая утраченную силу, а немигающие круглые глаза чутко ловили каждый шорох ветра снаружи.

Аки стоял у выхода, привалившись плечом к шершавому граниту. Он не садился. Пальцы левой руки привычно покоились на ножнах меча, а взгляд был направлен в сторону далёкой равнины.

— Всё чисто, — негромко произнёс юноша, не оборачиваясь. — За нами никто не шёл.

Широ сидел в самом тёмном углу пещеры, прислонившись затылком к холодному камню.

Он не ответил.

Каждый его вдох был осознанным усилием. В развороченной груди, там, где чёрная рука Трупа вырвала живое сердце, тускло светился плотный сгусток маны. Он не бился сам. Каждое сокращение, каждый толчок крови по жилам требовал прямого приказа разума.

Сжать. Разжать. Сжать. Разжать.

Это была непрерывная, изматывающая пытка. Стоило на полсекунды потерять концентрацию — и в глазах темнело, лёгкие наливались свинцом, а ледяная пустота под рёбрами начинала расползаться по венам, грозя остановить жизнь навсегда.

Но страшнее физической боли был яд.

Чёрная скверна Угасшего въелась в края разорванной плоти. Она сочилась внутрь тончайшими чёрными иглами, проникая в кровь, поднимаясь к голове, отравляя каждую мысль.

Широ чувствовал, как прежняя мягкость выгорает из него дотла. Та беззаботность, с которой он когда-то латал разбитые коленки в лагере, умерла там же, на пепелище пятидесяти секунд резни. Мысли становились сухими, жёсткими, колючими. Взгляд тяжелел. Голос, когда ему приходилось говорить, звучал глухо и резко. Человек, вынужденный ежесекундно держать собственную смерть за горло, больше не умел улыбаться.

Он шевельнул ладонью. Из рукава выкатился Чиби и с тихим урчанием припал к его запястью. Круглый монстрик жадно втягивал излишки бушующей силы, не давая фону маны вырваться наружу и облегчая работу искусственному сердцу.

Широ не открывал глаз, но он видел всё.

Его духовное зрение различало мир сквозь толщу скал. И он прекрасно знал, что в трёхстах шагах от пещеры, на вершине скалистого гребня, сидит человек.

Там светилась душа — упорная, неровная, ярко-зелёная, похожая на колючий молодой росток, пробивающийся сквозь гранит. Этот следопыт вёл их от самой границы, прячась по лощинам и за скалами.

Широ ничего не сказал Аки и Мие. Зачем? Зелёная душа была слишком мала и не несла в себе смертоносного яда. Этот парень не мог навредить им, даже если бы попытался. А тратить силы на пустую возню целитель не собирался.

На вершине гребня, прижавшись грудью к холодному валуну, лежал Масару.

Он жевал сухую травинку и неотрывно смотрел в щель между камнями у входа в пещеру.

В голове пятнадцатилетнего мечника стоял сплошной, оглушительный вой.

«Да как этот чокнутый вообще дышит?!»

Масару видел многое. Он видел, как дикие духи рвут солдат на куски, видел, как тренирует Катана, знал цену каждой ране. В этом мире закон был прост, как удар клинка: если человеку пробили грудь насквозь и вырвали сердце — человек падает и умирает. Сразу. За два стука пульса.

А этот белый парень шёл по камням на своих двоих.

Более того — сквозь духовное зрение Масару отчётливо видел, как белая мана чужака сжимается и разжимается, механически перекачивая кровь, словно кузнечный мех.

«Он же должен был сдохнуть ещё вчера в тронном зале! — Масару с досады сплюнул горькую травинку. — Его тело держится только на упрямстве и чистой энергии. Да он психопат. Настоящий чокнутый монстр...»

Масару почесал затылок. Правитель велел лишь наблюдать издали и доложить, если чужаки передохнут. Но внутри молодого мечника бурлило бешеное, неудержимое любопытство. Катана учил его понимать форму души, учил чувствовать границы тела — но то, что творил этот белый целитель, ломало все законы мира духов.

«Я должен узнать, как он это делает. Хоть убейте — не уйду, пока не спрошу в лоб».

Масару перевёл взгляд на узкий лаз в пещеру, где маячил силуэт Аки с мечом наготове, и тяжело вздохнул:

«Только вот этот сторожевой пёс с гардой меня на порог не пустит. Придётся подождать, пока все уснут. Или просто пойти напролом и поговорить по-человечески».

А в десяти верстах к востоку, на окраине спящего торгового городка, в этот же час звенела совсем другая тишина.

Узкий тупик между глухими кирпичными складами тонул в густом тумане.

Трое вооружённых грабителей в кожаных куртках прижали к стене одинокого путника в пепельно-сером одеянии с тонкими тёмно-красными узорами по краям. У него были прямые седые волосы, спадающие на плечи, строгое, спокойное лицо воина и длинный прямой меч без ножен, обнажённая сталь которого тускло мерцала в лунном свете.

— Оружие и кошелёк на землю, бродяга, — прохрипел главарь, поигрывая широким зазубренным тесаком. — И без фокусов. Бросишь клинок — поживёшь ещё до утра.

Смотритель посмотрел на троих нападавших.

В его взгляде читалась бесконечная нежность и сострадание ко всем троим: он видел трепещущие души, запертые внутри тел, словно птицы в тесных железных клетках.

— Вы так устали, — тихо, с глубокой печалью произнёс старик. Голос его звучал мягко, как шелест осенней листвы. — Вы злитесь, вы голодаете, вы дрожите от ночного холода. Ваша плоть требует хлеба, требует тепла, заставляет вас грешить и причинять боль другим. Какая тяжелая, мучительная ноша...

Грабители переглянулись, решив, что старик выжил из ума от страха.

— Завали его! — взвизгнул одноглазый и рванулся вперёд, целясь тесаком прямо в горло незнакомца.

Смотритель лишь слегка шевельнул кистью, удерживающей обнажённый меч.

Его движение было неуловимым: короткий, идеальный полукруг обнажённой стали.

Один сквозной разрез.

Лезвие рассекло ночной воздух, прошло сквозь поднятые тесаки, сквозь куртки, рёбра и плоть всех троих нападавших легко, как сквозь утренний туман, — и плавно опустилось к бедру.

Ни капли крови не упало на брусчатку. Одежда не порвалась. На телах не появилось ни единой царапины.

Тесаки со звоном выпали из ослабевших пальцев.

Главарь застыл на полушаге. Ярость на его лице мгновенно угасла, сменившись бессмысленным, пустым взглядом. Глаза троих бандитов широко распахнулись, остекленев и потеряв фокус. Мышцы обмякли. Медленно, словно сломанные марионетки, все трое сползли по холодной стене и осели в грязь.

Они не умерли физически: их тела всё ещё дышали — лёгкие мерно поднимали грудь, кровь бежала по венам. Но внутри воцарилась абсолютная, звенящая пустота — пустые живые оболочки, потерявшие разум, волю и мысли. Один сквозной разрез меча начисто отсёк души от плоти, и те растворились в ночном небе, улетая прочь.

Смотритель посмотрел на обнажённый клинок в руке, прислушиваясь к новому ощущению разреза, и удовлетворённо кивнул сам себе.

— Чисто. Быстро. Без единой слезинки.

Он развернулся и медленно пошёл прочь в туман, оставляя за спиной трёх пустых, недвижимых кукол.

— Скоро, — тихо прошептал он ночи. — Скоро весь этот мир перестанет страдать.

В пещере на холмах Широ резко открыл глаза.

Где-то на горизонте, со стороны города, только что беззвучно угасли три человеческие искры. Не умерли от ран — просто растворились, словно их вынули из оболочек.

Целитель медленно повернул голову к выходу. Он не стал тянуться к оружию — обе белые палки из твёрдого света надёжно спали в пространственном брюхе сыто сопящего Чиби, и доставать их без нужды Широ не собирался.

Снаружи, шурша сухой травой и мелкими камешками, по склону прямо к пещере неуклюже спускалась та самая упрямая зелёная душа.

Широ просто положил руки на колени и стал ждать.

Его лицо оставалось каменным.

*Конец одиннадцатой главы.*

Глава 12. Незваный гость

# Глава двенадцатая. Незваный гость

Камешки посыпались из-под ног, застучав по гранитной плите у самого входа в пещеру.

Масару спрыгнул с последнего полутораметрового уступа, звучно отряхнул пыльные колени, поправил ремень катаны за спиной и сделал уверенный шаг вперёд.

Он не успел сделать второй.

Из темноты расщелины, словно сотканный из ночного холода, без единого шороха выступил тощий парень в тёмной дорожной куртке.

Аки не вставал в красивую боевую стойку. Он просто стоял в полутора шагах от гостя — прямой, как стрела, с каменным, наглухо закрытым лицом. Его правая ладонь лежала на потёртой кожаной обмотке рукояти меча, а большой палец упирался в гарду, готовый вытолкнуть клинок за долю мгновения. Воздух вокруг ножен едва заметно вибрировал от скрытого тепла спящей золотой энергии.

— Стой где стоишь, — негромко, но с пугающей ледяной отчётливостью произнёс Аки. — Сделай шаг назад, развернись и уходи по-хорошему.

Масару опешил. Он застыл с поднятой ногой, медленно опустил её на землю и ошалело уставился на мечника:

— Чего?!

— Ты слышал, — в голосе Аки не дрогнула ни единая нота. — Разворачивайся.

— Да вы тут совсем с дуба рухнули?! — возмутился Масару, всплеснув руками. От такой встречи у него перехватило дух. — Я за вами полдня по оврагам полз, на карачках по колючкам тащился, чтобы вы меня с порога гнали?! Я, между прочим, просто спросить пришёл по-человечески! Чё вы такие кислые?!

Аки даже бровью не повёл. Он лишь чуть плотнее сжал пальцы на рукояти.

— Второй раз предупреждать не стану. Назад.

Обстановка накалилась до щелчка натянутой тетивы. Масару уже дёрнул плечом, намереваясь перехватить рукоять катаны и проучить заносчивого ровесника, когда из глубины пещеры раздался голос.

— Пропусти его, Аки.

Голос был тихим, хриплым и до жути холодным, будто говорил человек, давно забывший, как звучит смех.

— Он всё равно не уйдёт.

Аки замер. Секунду он боролся с собственной въевшейся подозрительностью, затем коротко склонил голову, подчиняясь приказу, и молча сделал полшага в сторону. Но взгляда с Масару не спустил — встал за его правым плечом, не убирая руки с гарды.

Масару фыркнул, задрал нос и демонстративно прошагал мимо Аки внутрь.

— Вот сразу бы так. Хоть один нормальный нашёлся...

Слова застряли у него в горле.

Пещера была бедной и тесной. Возле крошечного костра сидел круглый зубастый Чиби — заметив чужака, мимик глухо зарычал, приоткрыв пасть. В глубине каменной расщелины, спрятанная в густой тени, тихо сидела Мия, не показываясь незваному гостю на глаза.

Но хуже всего было то, что сидело у дальней стены.

Широ сидел, прислонившись затылком к сырому граниту. В полумраке его лицо казалось высеченным из мела — впалые щёки, сухие сжатые губы и глаза. Белые, пустые, потускневшие от непрекращающейся боли глаза человека, смотрящего на мир сквозь пелену страданий.

А прямо по центру его разорванной на груди белой рубахи, в сквозной рваной дыре между рёбер, мерно и слепяще пульсировал плотный кулак чистой белой маны.

Сжать. Разжать.

Масару застыл как вкопанный. Вся его напускная дерзость испарилась в один миг. Он вытаращил глаза, приоткрыл рот и несколько секунд просто хватал ртом воздух, не в силах поверить увиденному.

Широ медленно поднял на него тяжёлый немигающий взгляд.

— Моё сердце осталось в другом мире, — глухо ответил он. — А ты — разведчик правителя, который сидел на скале в трёхстах шагах отсюда с самого заката.

Масару поперхнулся:

— Ты... ты знал?!

— Я почувствовал твою душу ещё на холмах, пока ты крался за нами по скалам, — Широ даже не шелохнулся. — Твоя душа... как зелёный росток после пожара. Когда огонь сжигает сухую траву, из пепла всегда первой пробивается свежая зелень. В тебе нет зла, поэтому ты всё ещё жив.

Масару промолчал. Отрицать слежку было глупо — этот белый парень читал его насквозь. Мальчишка лишь шумно втянул носом воздух, чувствуя, как сзади прямо в затылок упирается ледяной, немигающий взгляд Аки, всё так же не убирающего пальцев с гарды.

Масару покосился через плечо, скривился и снова посмотрел на Широ:

— Не мог бы ты убрать свою собачку?

Уголок бледных губ Широ дрогнул в едва заметной, сухой усмешке:

— Как грубо так говорить незнакомцу, — глухо отозвался целитель, не сводя с него белых глаз. — А теперь говори: зачем ты пришёл?

Масару шумно сглотнул, не в силах оторвать взгляд от зияющей раны:

— Твоё сердце... — выпалил он на одном дыхании. — Как ты вообще остаёшься живым без него?! И что это за странная штука у тебя в груди? Будто бы ты качаешь кровь с помощью чистой маны?!

Широ едва заметно качнул головой в сторону входа. Аки замер, на секунду сжал челюсти, но подчинился приказу мастера: молча отступил на шаг назад, прислонившись к каменному косяку, но взгляда с гостя так и не спустил.

Масару шумно выдохнул и плюхнулся прямо на каменный пол напротив Широ.

— Это не магия, — тихо и ровно произнёс Широ. — Это чистая мана. Обычное сердце — это просто насос из плоти, который гоняет кровь сам по себе. Когда его вырывают — тело умирает, потому что кровь встаёт. Я слепил из маны точную форму вырванного органа. И заставляю его сжиматься и разжиматься. Сжать — кровь пошла в жилы. Разжать — впустил новую порцию.

Масару округлил глаза, даже рот приоткрыл:

— Погоди... То есть... ты качаешь его сам?! Каждую секунду?!

— Каждую секунду, — холодно подтвердил целитель. — Шестьдесят раз в минуту. Три тысячи шестьсот раз в час. Если я на миг потеряю концентрацию — кровь остановится. Если усну — то, возможно, больше не проснусь. Если меня оглушат в бою — я труп.

Масару нахмурился, подозрительно прищурившись:

— И зачем ты мне всё это рассказываешь? Ты только что выложил первому встречному свою смертельную слабость. Не боишься, что я прямо сейчас вытащу меч и закончу то, что не доделал тот чёрный монстр?

Широ посмотрел на него долгим, тяжёлым немигающим взглядом:

— Ты не представляешь для меня угрозы. К тому же... твоя душа чиста. Хоть по твоему дерзкому языку этого и не скажешь.

Масару поперхнулся воздухом и неловко отвел глаза, смутившись такой прямоты.

— К тому же мы даже не представились друг другу, — добавил Широ. — Я ответил на твои вопросы. Теперь твоя очередь. Кто ты, зачем шёл за нами, и что это за мир?

Масару шумно выдохнул, поправил ножны за спиной и буркнул:

— Меня зовут Масару. И никакой я не шпион. Я разведчик. Правитель велел следить за вами издали — проверить, передохнете вы к утру от диких духов или выкарабкаетесь. Людей в нашей стране мало, бойцы против духов нужны позарез, поэтому убивать вас никто не собирался.

Широ спокойно встретил его взгляд:

— Рад познакомиться, Масару. Моё имя — Широиясу. Для своих — просто Широ. Сзади тебя Аки, мой ученик.

Масару покосился на молчаливого Аки, потом снова перевёл взгляд на белого целителя:

— Если вы собрались оставаться здесь надолго — вам лучше знать, куда вы попали. В округе творится какая-то дичь. Говорят, объявился седой мечник, его зовут Смотрителем. Ходит по ночам и одним взмахом отсекает души от тел. Люди не умирают, но становятся пустыми овощами — ни мыслей, ни памяти, ничего. В соседнем городе стража уже на ушах стоит.

Широ едва заметно сузил глаза. Он вспомнил те три искры, что беззвучно угасли на горизонте час назад.

«Значит, Смотритель за душами...»

— И это ещё не всё, — нахмурился Масару. — На восточном тракте объявился другой псих — Роан с огромной кровавой розой, вросшей прямо в позвоночник. Он грабит путников, высасывая ману почти досуха, и всё скармливает этой треклятой розе, потому что всерьёз считает её своей родной матерью.

Масару подался вперёд, и в его глазах вспыхнул жадный мальчишеский азарт:

— Слушай, а как ты вообще видишь души?! А как ты заставил ману держать форму сердца?! Ты можешь научить меня контролировать ману так же?!

Широ медленно закрыл глаза:

— Хватит. Ты слишком много болтаешь. Проваливай. Придёшь завтра, если так неймётся.

Аки у входа молча сделал шаг вперёд, положив ладонь на гарду.

Масару скривился, поднялся на ноги и недовольно попятился к выходу:

— Ладно-ладно... Но я вернусь завтра в полдень, белобрысый. И ты мне всё расскажешь!

Масару выскочил из расщелины и исчез в ночной темноте.

В пещере снова воцарилась гулкая, мёртвая тишина. Лишь тихо потрескивали угли в костре да сопел Чиби в дальнем углу.

Аки бесшумно подошёл ближе, с тревогой глядя на белую рану в груди учителя, вокруг которой медленно расползались чернильные жилы яда.

— Учитель...

Широ медленно перевёл дыхание. Белый сгусток маны толкнулся в рёбра: сжать — разжать. Целитель открыл белые, тяжёлые глаза и посмотрел прямо на своего верного ученика:

— Аки. Сделай мне одолжение.

Юноша замер, не дыша.

— Если всё дойдёт до этого... — голос Широ звучал сухо и безжалостно тихо, — ты должен будешь принять решение и убить меня. Не раздумывая. Твой меч меня не возьмёт. Возьмёшь у Чиби оружие из белой маны и ударишь в голову. Слышишь? Не колеблясь.

Аки побледнел. Его лицо исказилось от немой боли. Он стиснул зубы до скрипа, резко отвернулся, чтобы не показывать блеснувших в полумраке слёз, и молча зашагал обратно ко входу в пещеру. Там юноша встал спиной к костру, положил дрожащую руку на гарду меча и уставился в холодную ночную тьму, сжимая челюсти так, что на скулах заходили желваки.

А в глубине пещеры продолжало мерно биться искусственное сердце.

*Конец двенадцатой главы.*

Глава 13. Своя игра

# Глава тринадцатая. Своя игра

Утренний туман в столице Мира Духов пах сыростью, каменной пылью и гарью потухших благовоний.

Город просыпался в липком, тревожном напряжении. Вчерашний пятисекундный разлом всколыхнул духовные колодцы, а на рассвете патруль наткнулся на нечто совершенно необъяснимое.

В глухом переулке за чайным домом сидели трое грабителей. Ни капли крови, ни единого пореза или синяка. Сердца мерно качали кровь, грудные клетки вздымались от дыхания, глаза были широко открыты — но люди не реагировали ни на крики, ни на побои. Городские лекари лишь растерянно разводили руками: медицина была бессильна. Они не видели душ и не понимали, почему здоровые мужчины в расцвете сил в один миг превратились в живых, пустых кукол.

По казармам ползли смутные подозрения: вчера в том районе мельком видели седого мечника в пепельно-серых одеждах с обнажённым клинком в руке.

В караульной башне было душно.

Советник правителя — суровый муж в темно-синих шелковых одеждах поверх пластинчатого нагрудника — раздраженно постукивал пальцами по столу:

— Ты подобрался к ним вплотную, Масару? Каковы их намерения?

Пятнадцатилетний мечник небрежно подпирал деревянную балку у входа, лениво перекатывая во рту сухую соломинку. На его поясе висел обычный прямой меч в простых потертых ножнах, а дорожная куртка была перепачкана каменной крошкой.

— Сидят в щели на дальнем хребте, — лениво отозвался парень. — Белый совсем плох: рана в груди не затягивается, едва на ногах держится. Двое других — парень с мечом и мелкая девчонка. Людей они не трогают, к городу не идут, сидят тише травы. Пока никакой угрозы от них нет.

Советник нахмурился, обдумывая доклад. Люди в этом мире были на вес золота — каждый боец был щитом против диких духов, и бросаться жизнями правительство не собиралось.

— Держи их под присмотром, — сухо распорядился советник. — Нам не нужны бессмысленные смерти, но если эти чужаки обнажат оружие против жителей или пойдут против власти — ликвидируешь немедленно. Сейчас все силы стянуты к восточным кварталам из-за инцидента с тремя пострадавшими. Не спускай с пришельцев глаз.

— Всё сделаю в лучшем виде, — с кривой ухмылкой протянул Масару и небрежно козырнул двумя пальцами.

Выйдя из башни на базарную площадь, парень сплюнул соломинку.

*«Ищите-ищите...»* — усмехнулся он про себя. — *«Если стража полезет к пещере — только всё испортят. А мне нужно выведать, как этот белобрысый заставляет энергию двигаться...»*

Масару купил на базаре увесистый мешок с вяленым мясом, пресными лепешками и парой фляг чистой воды, после чего быстрым шагом направился к городским воротам.

***

В этот же миг по широкому каменному мосту столицы шел мечник.

Высокий, статный мужчина с длинными белоснежными волосами ступал по холодному граниту босыми ногами. Его пепельно-серое одеяние с тёмно-красными узорами на широких рукавах мягко колыхалось на ветру. В правой руке он спокойно нёс длинный прямой меч без ножен — обнажённая сталь холодно и чисто блестела в утренних лучах. В нём не было старческой немощи: его фигура дышала безупречной, грозной силой вечного стража.

У перил моста пожилой носильщик не удержал тяжелый тюк с рисом. Мешок придавил человека к камням, раздался хруст больного колена, и бедняга закричал от невыносимой боли, царапая брусчатку разбитыми в кровь пальцами. Толпа равнодушно обходила его стороной.

Седой мечник остановился.

На его строгом лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах застыла глубокая, пугающая жалость. Он молча смотрел на корчащегося в пыли человека, не проронив ни слова.

*«Тяжесть. Боль. Страх. Пленники собственной немощной плоти...»*

Смотритель неслышно отвел взгляд и двинулся дальше, растворяясь в утренней толпе, словно призрак.

***

К полудню солнце раскалило гранитные холмы добела.

В пещере царило тяжелое, гнетущее молчание.

Широ сидел у холодной стены. Угасание медленно брало свое: если вчера черный яд занимал лишь десятую часть его груди, то сейчас чернильные, гнилостные прожилки расползлись уже на **треть груди**. Они оплетали ребра темной паутиной, заставляя белый сгусток маны пульсировать с глухой, мучительной отдачей.

Сжать. Разжать.

Каждый толчок манового сердца отдавался жгучей болью во всем теле.

Аки нес стражу у самого входа. Его ладонь привычно лежала на рукояти меча, а у пояса покачивался короткий кинжал. В глубине расщелины тихо сидела Мия, не высовываясь на свет.

Шорох осыпающихся камней возвестил о прибытии гостя.

Ровно в полдень Масару спрыгнул на каменный уступ и закинул увесистый мешок внутрь:

— Живы еще? Я припасов притащил. В городе стража ищет седого призрака, а советнику я сказал, что вы сидите смирно и никого не трогаете, так что облав не будет.

Аки даже не шелохнулся, холодно глядя на мешок:

— Нам не нужны подачки.

— Это не подачка, — отмахнулся Масару, проходя внутрь и усаживаясь на плоский валун напротив Широ. — Это плата. Ты обещал объяснить, как управляешь энергией.

Широ медленно поднял белые глаза. Целитель тяжело перевел дыхание, удерживая ритм в разорванной груди.

— В твоем теле нет маны Сияющих, Масару, — глухо произнес Широ. — Твоя духовная сила груба. Вы в этом мире привыкли выпускать ее только через сталь при ударе.

— Но ты заставил ману быть плотной вне тела! — с мальчишеским напором возразил Масару. — Она заменяет тебе кусок мяса в груди! Я тоже хочу научиться так концентрировать силу!

Широ медленно поднял ладонь. Воздух над его пальцами сгустился, и чистый белый свет за долю секунды остекленел, превратившись в ровную, острую иглу из чистой маны.

— Это геометрия воли, — тихо сказал Широ. — Мана принимает ту структуру, которую ты способен удержать разумом. Попробуй.

Масару оскалился. Парень сжал кулаки, нахмурился и вытянул указательный палец. Он не привык сдаваться — эта дикая, бычья упертость была в нем с самого рождения, именно за эту несгибаемую волю учитель когда-то и выделил его среди других.

На кончике пальца с шипением заплясал зеленый огонек духовной силы. Масару попытался силой воли заставить его застыть, сжать в твердую грань в воздухе. Но едва палец напрягся, огонек нестабильно раздулся и с хлопком лопнул, ожегши кожу.

— Твою мать! — Масару тряхнул обожженной рукой, стиснув зубы.

— Ты пытаешься слепить из энергии предмет, — покачал головой Широ. — Твоя природа для этого не создана. Твоя сила не может жить отдельно в воздухе.

— И что мне тогда делать?! — зло бросил парень.

— Не пытайся создать то, чего в тебе нет, — ровно ответил целитель. — Направь силу туда, где она имеет опору. Влей ее в свой клинок. Или оберни ею собственное тело, как второй кожей.

Масару замолчал. Он шумно выдохнул, опустил плечи и положил ладонь на рукоять своего меча. Закрыв глаза, он перестал бороться с силой, пытаясь просто пустить дыхание по стали.

Спустя пару секунд лезвие в его ножнах отозвалось ровным, плотным зеленым свечением, а по предплечьям Масару пробежала тонкая, едва заметная пленка духовной защиты.

— Уже лучше, — сухо заметил Широ. — Это твой предел: наполнять клинок и уплотнять тело. Большего твоя духовная структура не выдержит.

Масару недовольно хмыкнул, но в его глазах блеснул азарт: клинок в руке ощущался монолитным и легким, как пушинка.

Масару с нескрываемым удовольствием оглядел зеленоватое свечение своего меча, вложил клинок обратно в ножны и поднялся с валуна, отряхивая штаны.

— Ладно, белобрысый, — бросил парень, направляясь к выходу из пещеры. — На сегодня хватит. Завтра на рассвете в столице начнутся Божественные Выборы. Всех бойцов сгоняют на площадь, так что если я не явлюсь — советник начнет задавать лишние вопросы.

Аки у входа молча посторонился, пропуская гостя.

Масару спрыгнул с уступа и растворился в вечерних сумерках, спеша вернуться в город до закрытия ворот.

В пещере снова воцарилась тишина. Широ сидел, прислонившись затылком к холодному граниту, и слушал размеренный стук своего манового сердца: сжать — разжать. Черные жилы яда тихо ныли под кожей, но целитель неотрывно смотрел на багровеющий закат над столицей, чувствуя, как в воздухе сгущается невидимая предгрозовая тишина.

*Конец тринадцатой главы.*

Глава 14. Божественные выборы

# Глава четырнадцатая. Божественные выборы

На третий день над площадью перед главным дворцом встало тяжелое золотистое марево.

Великую площадь оцепили с рассвета. На белом граните стояли полсотни лучших бойцов столицы: дворцовая гвардия, мастера редких стилей, чемпионы кланов и четверо учеников ушедшего Катанари.

Среди братьев стоял и пятнадцатилетний Масару, положив ладонь на рукоять меча. Рядом разминал плечи старший брат Тайро, Рё держал пальцы на печатях клонов, а Нико сосредоточенно оглядывал толпу.

Шли **Божественные Выборы** — священный ритуал, во время которого боги сами выбирали достойнейшего из смертных.

На мраморном возвышении у алтаря стоял Правитель с советниками. По правую руку от него неподвижной скалой высился могучий дух-хранитель. В его руках покоился тяжелый двусторонний боевой шест с массивными резными навершиями — розово-белое основание отливало мягким светом, а граненые ударные части были закованы в вороненый черный металл.

И в этот миг тишину разорвал мягкий звук босых шагов по граниту.

Сквозь разомкнувшиеся ряды воинов, не скрываясь, шел Смотритель.

Его пепельно-серое одеяние с тонкими темно-красными узорами колыхалось на ветру. Длинные белоснежные волосы падали на плечи, а в правой руке он спокойно нес длинный прямой меч без ножен. Все шесть божественных ограничителей на его теле пока оставались наглухо запечатаны.

Смотритель остановился в центре площади и медленно окинул взглядом полсотни бойцов. В его глазах застыла бесконечная, щемящая жалость.

— Вы истязаете себя каждый божий день... — отчетливо произнес Смотритель над затихшей площадью. — Ломаете кости, рвете жилы, калечите собственные чистые души, только чтобы этот бренный кусок мяса стал сильнее. Вы рабы желаний своей плоти. Но боги не спасут вас от вечной боли. Я спасу.

Смотритель сделал шаг вперед.

Никто не успел моргнуть. Серебристая дуга разреза прошла сквозь грудь стоявшего ближе всех мечника. Ни звука удара, ни капли крови — воин остекленел и мягко осел на камни, застыв в мерном сне пустой оболочки. Душа была чисто отсечена и унеслась в небо.

Площадь взорвалась громом обнажаемой стали! Около пятидесяти бойцов мгновенно встали в боевые стойки.

— Назад! Держать дистанцию! — хрипло рявкнул **Благословленный богами** — чемпион, вокруг которого зажглась густая **разноцветная божественная аура**, переливающаяся всеми цветами высшего пантеона. — Уклоняйтесь от его разрезов! Не позволяйте клинку коснуться вас!

Правитель на возвышении побледнел:

— Остановить его! Связать, обездвижить! Не убивать!

Благословленный богами первым ринулся в бой. Срываясь в смазанный, предельный рывок, он кружил вокруг Смотрителя, отвлекая его внимание и чудом уворачиваясь от встречных росчерков стали. С фланга попытался ударить **Помазанник Малого Бога**, но мгновенно отпрянул под градом встречных взмахов, едва не лишившись души.

Мастер стальных сфер метнул очередь тяжелых свинцовых шаров на скорости пуль, пытаясь сбить темп седого мечника, но Смотритель, даже не поворачивая головы, с филигранной легкостью отбил все снаряды кончиком лезвия, пустив рикошеты по гранитным плитам.

Стоявший во второй линии Костяной тактик с деревянным духом меча активировал «ветвление путей», пытаясь найти коридор для атаки — и в ужасе отшатнулся: в сотне открывшихся перед его взором вариантов будущего он видел только собственную мгновенную смерть.

— Не лезьте в лоб! — в панике закричал тактик. — Он просчитывает каждый шаг!

Ветеран со шрамами зычно выкрикивал тайминги уклонений, Природный адепт чутко уходил от рассекаемых воздушных волн, а Мастер кристаллов вырастил из-под плит кристаллическую скобу, на долю секунды зажав ступню Смотрителя.

Смотритель легко расколол кристалл шагом и тяжело и плавно развернулся в сторону отступающих бойцов.

Прямо перед ним оказался **Боец Грязи**.

Трусливый подлец в ужасе увидел перед собой обнаженную сталь и спокойные глаза жнеца. Понимая, что уклониться не успевает, ублюдок за доли секунды выставил руки, схватил стоявшего рядом пятнадцатилетнего **Масару** за плечо и **изо всей силы швырнул мальчика прямо под опускающийся клинок Смотрителя!**

— ЖРИ ЕГО, ТВАРЬ! — завизжал Боец Грязи, трусливо уползая в собственную вязкую жижу за спины гвардейцев.

Масару от неожиданного толчка вылетел прямо на острие. Парень едва успел вскинуть свой короткий клинок.

Взгляд Смотрителя скользнул по вытолкнутому мальчишке с привычной печальной жалостью. Обнаженная сталь метнулась по диагонали, целясь ровно в левый бок и живот подростка.

*ВЖ-Ж-ЖИК.*

Лезвие со свистом вошло в левую сторону живота Масару... и **намертво встало ровно на половине пути!**

Смотритель впервые за весь день опешил. В его спокойных глазах вспыхнул дикий шок: клинок заклинило, словно он уперся в адамантовую твердыню. Невероятная, аномально плотная душа Масару не дала рассечь себя надвое, зажав сталь в титанических духовных тисках!

Масару взвыл от дикой, перехватывающей горло боли — этот страшный след от божественного клинка навсегда останется рваным диагональным шрамом на левом боку. Но парень инстинктивно вцепился пальцами в вошедшее лезвие, не давая мечу сдвинуться.

Нико, увидев подлость Грязи и застрявший в брате клинок, среагировал на чистых рефлексах:

— ДЕРЖУ! — заорал он, выжимая свой телекинез на абсолютный предел.

Пространство вокруг застрявшего Смотрителя сковало невидимым монолитным прессом. Пока клинок Смотрителя был заклинен в душе Масару, седой воин не мог сдвинуться с места!

В эту же секунду сверху с оглушительным ревом обрушилась колоссальная тень.

Верховный дух-сторож спрыгнул с возвышения. Взметнув тяжелый двусторонний шест с розово-черными резными навершиями, исполин вложил всю силу своего бессмертного тела и нанес сокрушительный удар прямо по **левому плечу Смотрителя!**

*ХРЯСЬ!*

Звук дробимых костей эхом раскатился по площади.

Удар страшной силы выбил Смотрителя из захвата и швырнул его через каменные плиты на двадцать метров назад. Левое плечо мечника было раздроблено в крошево, а левая рука повисла плетью. Из его рта хлынула алая кровь.

Но даже в полете Смотритель ни на миг не разжал пальцев правой руки — обнаженная сталь оставалась намертво впаяна в его ладонь.

Нико с глухим стоном повалился без сознания от истощения. Масару рухнул в пыль, корчась от боли разорванной наполовину души.

А Смотритель медленно, шатаясь, поднялся на ноги. С его одежд капала кровь, сломанная рука болталась, но в глазах горело непоколебимое решение довести «освобождение» до конца.

*Конец четырнадцатой главы.*

Глава 15. Шесть ограничителей

# Глава пятнадцатая. Шесть ограничителей

Воздух над Великой площадью закипел кроваво-красным маревом.

Окровавленный Смотритель стоял посреди разбитых гранитных плит. Его левое плечо было раздроблено в крошево, сломанная рука безжизненно висела, а по пепельно-серому одеянию хлестала густая кровь. Но в правой руке он всё так же железно сжимал обнаженный клинок.

Масару лежал в пыли, зажимая руками рваную рану на левом боку — надрубленная душа парня горела неисцелимым огнем, оставляя вечный след от подлого толчка Бойца Грязи. Рядом без сознания лежал истощенный Нико.

— В круг! Не давать ему пространства! — проревел старший брат Тайро.

Тайро резко изменил стойку. Вместо привычного баланса двух начал он **активировал аспект Ян отдельно** — кипящая белая полярная энергия чистой скорости окутала его мышцы, разгоняя реакцию до предела.

Смотритель даже не дрогнул. В его глазах не было злобы — только глубокая, бесконечная печаль. Он смотрел на окруживших его воинов и видел, как их души ослеплены, как отчаянно они цепляются за собственные тела-тюрьмы и сами обрекают себя на бесконечную боль. Он не хотел этой битвы. Он пришел сюда со всеми закрытыми замками, надеясь избежать кровопролития, но другого пути разорвать цепи они ему не оставили.

*ЩЁЛК.*

**Первый ограничитель.**

Воздух над площадью мгновенно загустел, словно патока. Волна алой маны взорвалась вокруг Смотрителя, сметая каменные обломки.

*ЩЁЛК. ЩЁЛК.*

**Второй и третий ограничители.**

Кроваво-красная мана взметнулась в небо яростными столбами, раскалывая гранит. Пространство зазвенело от колоссального духовного давления. Смотритель сорвался с места в размытом багровом росчерке — здоровое тело выдержало бы эту мощь без малейшего вреда, но для разорванной плоти это стало смертельным приговором: чудовищное ускорение взвинтило пульс, превратив разорванные артерии плеча в открытый гидравлический насос, фонтаном выкачивающий кровь наружу!

Но Смотритель даже не обратил на это внимания. Вокруг него кружили десятки элитных бойцов, мешая делать чистые взмахи клинком. И мастер мгновенно перестроился: **он дрался ногами**, превратив свое тело в сокрушительный таран, пока клинок в правой руке служил идеальным, непробиваемым щитом!

Мастер стальных сфер выпустил залп свинцовых пуль — Смотритель даже не повернул головы, смазанным взмахом клинка отбив все снаряды в рикошет, и в ту же миллисекунду с разворота впечатал сокрушительный **удар ногой в грудь набегавшего гвардейца**, ломая ребра и швыряя тело на десять метров!

Мастер кристаллов воздвиг каменную стену — Смотритель пробил её прямым ударом ноги в воздухе, расколов в щебень.

Тайро на пределе аспекта Ян чудом разминулся с летящим носком ноги Смотрителя, уходя кувырком. Блокировать его было невозможно — даже без меча удары ног седого мастера сминали сталь доспехов, как бумагу.

А по всей передовой разноцветной молнией метался **Благословленный богами**. Окутанный призматическим сиянием высшего пантеона, чемпион развивал безумную скорость, в акробатических пике выдергивая раненых воинов прямо из-под сокрушительных выпадов мастера.

Но за эту мощь Смотритель платил страшную цену. При каждом мощном выпаде из его разорванного плеча и вен хлестали фонтаны крови. Лицо мечника становилось мертвенно-белым, губы синели, а растерзанная плоть буквально трещала под напором бушующей алой маны.

*ЩЁЛК. ЩЁЛК.*

**Четвертый и пятый ограничители.**

Звуковой барьер над площадью лопнул с оглушительным треском. Мир вокруг Смотрителя замедлился до полной неподвижности. На этой запредельной скорости его разорванное плечо буквально исторгало последние литры жизни, заливая гранит алым полотном, но седой мечник осознанно шел на этот размен, стирая грань между смертным телом и чистой силой.

И тогда вперед шагнул последний несокрушимый барьер.

Исполинский дух-хранитель заслонил собой оцепеневшего от ужаса Правителя. Подняв тяжелый двусторонний розово-черный шест-кувалду обеими руками, могучий дух вложил всю древнюю силу и обрушил чудовищный сокрушительный удар по настигающему Смотрителю!

Шест рассек воздух с громоподобным ревом.

Но Смотритель даже не попытался принять удар.

В последний миг перед столкновением седой мечник сорвал последнюю печать у самого сердца:

*ГРОХОТ.*

**Шестой ограничитель.**

Смотритель исчез.

Он уклонился от сокрушительного замаха шеста с такой сверхчеловеческой скоростью, что гигантский дух-хранитель просто **не успел среагировать глазами**. Шест с грохотом врубился в пустой гранит, а Смотритель уже возник в слепой зоне сбоку от титана.

Могучий дух попытался развернуть корпус, но его массивное тело не могло угнаться за вспышкой шестого ограничителя.

Контратака Смотрителя была молниеносной.

*ВЖ-Ж-Ж-Ж-ЖИК.*

Один идеальный, плавный взмах обнаженной стали снизу вверх.

Звук разреза разорвал пространство.

Исполинский дух-хранитель застыл на полудвижении. Его тяжелый розово-черный шест со звоном распался надвое, а следом по массивному телу духа пробежала тонкая алая линия. Без единого крика сильнейший защитник страны **был чисто рассечен надвое**, осыпавшись каскадом угасающих розово-белых искр.

***

На площади воцарилась мертвая, оглушительная тишина.

Смотритель стоял на одном колене посреди выжженного кратера. Вокруг тяжело дышали раненые, потрясенные выжившие: Тайро с угасающей аурой Ян, Рё, Благословленный богами и держащийся за окровавленный бок Масару.

И в этот миг тело седого мечника содрогнулось.

Шесть открытых ограничителей и чудовищная кровопотеря выжали из его разорванных сосудов последние капли жизни. Опустошенное сердце остановилось навсегда.

Колени Смотрителя подкосились, и он осел на окровавленные камни.

Он обвел угасающим взглядом раненых воинов. В душе не было ликования от победы — лишь тяжелая скорбь. Он не успел. Миллионы душ во всех мирах оставались заперты в бесконечном круге перерождений и мучений. Если он сейчас просто уйдет на покой, этот кошмар никогда не закончится.

Он не искал для себя свободы. Чтобы довести спасение до конца, он сознательно выбрал еще более страшную тюрьму.

Его мертвое тело повалилось вперед, но пальцы на рукояти сжались намертво.

В эту же секунду из остывающей груди вырвался плотный поток кроваво-красной духовной маны. Он не рассеялся в небе — Смотритель волевым усилием **целиком запечатал собственную живую душу в обнаженную сталь меча**.

Он добровольно запер себя в глухом, холодном металле, ограничив свою суть сильнее, чем в бренной плоти, и обрекая себя на вечную муку — лишь бы его сила и цель остались в этом мире.

Лезвие клинка налилось тяжелым алым светом. По стали пробежали черные узоры запечатанной воли, и меч затих на камнях рядом с мертвым телом своего создателя, ожидая того, кто продолжит его путь.

*Конец пятнадцатой главы.*

Глава 16. След божественного клинка

# Глава шестнадцатая. След божественного клинка

Утро четвертого дня накрыло столицу Мира Духов тяжелым, похоронным саваном.

Великая площадь напоминала побоище. Пыль осела, лекари уносили тела павших, а жрецы в ужасе осматривали разрушенный алтарь. Священный ритуал Божественных Выборов обернулся катастрофой для всей столицы: великий Дух-хранитель с розово-черным шестом лежал рассеченным надвое, а гранитные плиты были залиты кровью.

Ветвящийся тактик сидел на обломке гранитного постамента, уставившись в собственные дрожащие ладони. Его голова раскалывалась от дикого перенапряжения.

К нему подошёл **Благословлённый богами**. Призматическое сияние вокруг него почти угасло. Он тяжело дышал, держась за ушибленный бок, а руки мелко тряслись. В той бойне только он за счёт божественной скорости мог на волоске уворачиваться от выпадов Смотрителя. Человек, слившийся с природой, помогал дистанционно, остальные лишь держались по краям — а каждый, кто оказывался прямо перед седым мастером, падал с чисто рассечённой душой.

Благословлённый опустился рядом и глухо спросил:

— Почему ты только и делал, что пятился? Когда его плечо раздробило и хлынула кровь... ты мог найти момент для удара. А ты без конца отпрыгивал назад.

Тактик медленно поднял тяжёлый взгляд:

— Если бы я остановился хоть на секунду — я был бы мёртв. Стоять на месте было такой же смертью, как и пытаться атаковать.

Перед глазами тактика снова вспыхнул тот ад.

Вот Смотритель делает шаг. Тактик раскрывает зрение на сотни веток вперёд.

*Ветка один:* сделать выпад в сторону раненого мечника. Смотритель встречает встречным движением — лезвие проходит сквозь рёбра, срезая душу под корень.

*Ветка два:* остаться на позиции и держать строй. Смотритель делает один плавный шаг вперёд — и клинок мгновенно забирает жизнь.

*Ветка три:* заранее разорвать дистанцию на пять шагов назад. Смотритель даже не смотрит в его сторону — он мгновенно срезает стоящего рядом бойца, который остался на месте.

Тактик судорожно сжал виски пальцами:

— Я перебрал тысячи веток. Везде, где я пытался ударить или просто стоял на месте, меня ждала смерть. Смотритель не тратил лишних движений. Единственный способ выжить — это заранее отпрыгивать из сектора, куда он шагал, и орать остальным, чтобы отходили. Те, кто меня не послушал и остался в строю, сейчас лежат на камнях без душ.

Благословлённый богами посмотрел на ряды погибших бойцов и промолчал.

***

Теперь на главном алтаре дворца лежало другое оружие.

Обнаженный меч погибшего Смотрителя, в чью сталь намертво запечаталась его кроваво-красная душа, тихо вибрировал на шелковых подушках, заливая зал багровым светом. Правитель и советники в страхе смотрели на реликвию: выбора не было — стране нужен новый защитник, и теперь жрецам предстояло найти того безумца, чье тело и разум смогут выдержать чудовищную скверну этого клинка.

Раненые бойцы оставались в городе, но один из них не стал дожидаться решения властей.

***

К полудню к знакомой расщелине в гранитных скалах, тяжело хромая и прижимая ладонь к левому боку, подошел Масару.

Парень выглядел мертвецки бледным. Его губы потрескались, дыхание вырывалось со свистом, а простая дорожная куртка на левой стороне живота была насквозь пропитана запекшейся кровью.

На уступе перед пещерой мгновенно возник Аки. Пальцы молодого мечника легли на рукоять меча, а в левой руке блеснул кинжал:

— Стой. Ты еле на ногах держишься. Зачем пришел?

— Отойди, собачка... — сдавленно прохрипел Масару, с трудом переставляя ноги. — Я не к тебе...

Из полумрака пещеры медленно вышел Широ.

Целитель был все так же бледен, его рубаха была распахнута, обнажая мерно пульсирующий кулак белой маны и черную паутину яда Угасшего. Но стоило белым глазам Широ сфокусироваться на Масару, как зрачки целителя резко сузились.

Широ видел души насквозь. И то, что он увидел в теле пятнадцатилетнего пацана, заставило его замереть.

Левая сторона духовного тела Масару была буквально вырвана с мясом. Зеленое свечение его сущности в районе живота тлело и осыпалось крупицами, словно края раны прижгли раскаленным божественным железом.

— Заходи, — сухо приказал Широ, жестом велев Аки опустить оружие.

Масару тяжело ввалился в прохладу пещеры и без сил рухнул на плоский валун, запрокинув голову и судорожно хватая ртом воздух.

— Что произошло в городе? — тихо спросила из тени Мия, разглядывая жуткую рану.

— Божественные Выборы... накрылись медным тазом, — сквозь зубы процедил Масару, кривясь от боли. — Смотритель пришел прямо на площадь. Срезал половину стражи. Убил Духа-хранителя. А потом... сдох от потери крови, запечатав душу в свой меч.

Широ подошел ближе, опустился на одно колено и положил ладонь, окутанную мягким белым светом, в сантиметре от левого бока парня.

Целитель сразу ощутил фундаментальную разницу.

Катанари тоже умел резать души — мечник научился этому приему сам, когда странствовал по чужим мирам. Но разрез Катанари был чистым механическим отделением: он просто отсекал пласт духовной материи от физической плоти, позволяя регенерации Масару медленно сшивать края обратно.

Разрез Смотрителя был совершенно иным. Это было истинное «освобождение».

Клинок Смотрителя уничтожал саму основу: духовную ткань в левом боку стёрло начисто, она мгновенно растворилась в небесном эфире. Поэтому регенерация буксовала: телу приходилось восстанавливать духовную плоть с нуля против остаточного распада.

— Этот след останется с тобой навсегда, — негромко произнес Широ, убирая руку. — Твоя душа вырастит новую ткань, но этот рубец уже никогда не исчезнет.

Масару опустил взгляд на разорванный бок, где сквозь кровь проступал рваный диагональный след:

— Плевать на шрам. Главное — эта тварь больше никого не тронет.

— Ошибаешься, — холодно заметил Широ, глядя в сторону столицы. — Ты сам сказал: его душа запечатана в мече. В этой стали запечатана воля безумца. Тот, кто возьмет его в руки, впустит эту жажду освобождения прямо в свой разум.

Масару на миг замолчал. В его глазах мелькнула странная, темная искра:

— В совете уже ищут того, кто сможет взять этот клинок. Хотят сделать из него новое оружие страны.

— Ни один смертный не удержит эту ману без последствий, — ровно ответил целитель.

Широ медленно прижал ладонь к разорванной груди.

Черная паутина яда Угасшего расползлась уже по всей левой стороне ребер, въедаясь в кости и медленно подбираясь к ключице и шее. Но куда страшнее физической боли целителя терзала глухая, мучительная неизвестность: он не знал, выжил ли вообще кто-то из его лагеря и погиб ли кто-нибудь на самом деле. Широ не ведал жестоких законов слияния миров — того, что сквозь разлом в иную реальность способны пройти только живые существа. Полное неведение, догадки и постоянная тревога за друзей медленно сжигали его изнутри, пока рука на чистой воле продолжала сжимать и разжимать мановое сердце: *сжать — разжать*.

Аки и Мия молчали. Мия почти ни с кем не говорила, замкнувшись в себе, а Аки намеренно не рассказывал Широ о деталях бойни: юноша понимал, что в нынешнем критическом состоянии любая страшная правда разорвет хрупкий баланс маны и окончательно добьет учителя. Аки сжимал зубы и нес это знание в одиночку.

Два покалеченных бойца — один с ручным сердцем и разъедающим ядом, другой с вечным шрамом наполовину растворенной души — молча смотрели друг на друга в полумраке пещеры.

Впереди их обоих ждала новая битва за собственный разум.

*Конец шестнадцатой главы.*

Глава 17. Старший брат

# Глава семнадцатая. Старший брат

Чужой железный мир встретил путника тяжелым запахом горелого железа, масла и запекшейся крови.

Небо здесь висело низко, цвета закопченного чугуна. Посреди безжизненной металлической долины высилась исполинская, искореженная железная клетка, вокруг которой громоздились горы растерзанных металлических чудовищ. Это были кошмарные трехметровые создания с коваными челюстями и шипастыми хребтами. Теперь все они лежали разрубленными на куски, заливая черным маслом и сукровицей ржавые плиты.

Катанари ступал осторожно, перешагивая через оторванные стальные лапы чудовищ. В этот период странствий печати на его клинке содержали лишь малое количество маны: он еще не накопил тот чудовищный океан энергии, что будет грозить ему гибелью в будущем. Мечник уже успел побывать во многих измерениях — в том числе в Мире Сияющих, где, сражаясь с местными порождениями тьмы, он и постиг технику механического разрезания душ.

Но здесь воздух был другим. Тяжелым, удушливым, пропитанным отчаянием.

Катанари остановился, окинув взглядом изувеченную железную клетку. Его взгляд скользнул по останкам растерзанной кошки и замер на маленьком, безжизненном теле ребенка в глубине ржавых прутьев. Внутри мечника всё похолодело. Здесь не было поединка: здесь произошла глухая, страшная трагедия.

На вершине искореженного помоста перед клеткой неподвижно сидел старик. В его опущенных руках покоился темный, сочащийся багровой скверной клинок, а абсолютно пустой, омертвевший взгляд был неотрывно прикован к мертвому мальчику.

Катанари медленно положил ладонь на рукоять меча, нарушив мертвую тишину:

— Что здесь произошло, старик?.. Это твоих рук дело?

Это был **Мурамаса** — тот самый старший брат-кузнец, покинувший родину много веков назад. Странствуя сквозь миры в поисках безграничной силы, он когда-то подчинил себе этот дикий мир чудовищ: перебил их альфу и силой своего клинка заставил всю стаю склониться перед собой.

Но сам Катанари не знал, кто перед ним: молодой мечник просто странствовал сквозь измерения и случайно наткнулся на этот истерзанный мир.

Пять долгих лет Мурамаса держал взаперти бессмертного мальчика Сэйку. Но за эти годы ледяное сердце старого кузнеца дрогнуло: он полюбил стойкого ребенка как родного сына. И эта человеческая слабина стала роковой — почуяв потерю контроля, твари ослушались запрета и растерзали кошку.

Сэйку угас и умер. А Мурамаса, в диком отчаянии осознав, что сам погубил единственное дорогое существо, в слепом исступлении перебил всех подчиненных им чудовищ.

Шаги Катанари заставили Мурамасу медленно поднять тяжелый взгляд.

— Еще один скиталец... — глухо проскрежетал старик, поднимаясь на ноги. — Я выковал эту долину своей сталью. Меня зовут Мурамаса. Зачем пришел?

Катанари остановился в десяти шагах. На губах юного мечника расплылась дерзкая, хищная усмешка: он жаждал проверить свои силы против настоящей стали и упивался азартом грядущей схватки:

— Я пришел за хорошим боем, старик! Меня зовут Катанари, и мне плевать на твои титулы — показывай, чего стоит твоя сталь!

Старый кузнец сорвался с места.

Темный клинок Мурамасы рассек воздух с воющим свистом. По чистой физической мощи древний мастер превосходил Катанари: его удары сотрясали долину, раскалывая железные плиты и дробя металл.

Катанари принял первый выпад на лезвие, и его отбросило на десяток шагов, пропахав ногами борозду в ржавой пыли. Пальцы обожгло дикой отдачей, но в глазах мечника вспыхнул бешеный, ликующий азарт:

*«Вот это сила! Вот это сталь!»*

Они сцепились в яростном, оглушительном вихре прямо у входа в разорванную клетку Сэйку. Сталь звенела непрерывным набатом. Катанари упивался боем, крутился волчком, навязывая сумасшедший темп, но внезапно почувствовал, что в выпадах Мурамасы чего-то не хватает.

Древний кузнец был морально сломлен. Он сдерживался. Его атаки, хоть и обладали чудовищной мощью, были лишены желания победить — его душа осталась там, в клетке, рядом с мертвым мальчиком.

Катанари скривился от досады, нанося колющий выпад:

— Ты чего сдерживаешься, старик?! — яростно крикнул мечник. — Бей в полную силу! Не смей оскорблять бой!..

И в этот миг произошло то, чего Катанари никак не ожидал.

Мурамаса, почувствовав в клинке Катанари родное тепло и душу своего младшего брата **Масамунэ**, больше не хотел жить. Он захотел уйти из этого проклятого мира с миром — от руки создания своего брата.

В разгаре выпада старый кузнец **намеренно опустил защиту и шагнул вперед**.

Катанари не успел затормозить удар.

*ЧВЯК.*

Серебристая сталь вошла точно в сердце старца.

Катанари опешил. Азарт боя мгновенно сменился диким шоком и яростной досадой. Мечник вцепился в рукоять, глядя на пробитую грудь старика с искренним возмущением:

— Ты что творишь, старик?! — ошарашенно и с яростной горечью процедил Катанари, подхватывая оседающего мастера. — Зачем подставился?! Я пришёл за честным боем, а не за твоей жизнью!

Мурамаса медленно опустил дрожащие пальцы на клинок, вошедший в его грудь. Почувствовав неровную структуру стали и знакомый ток энергии, старый мастер лишь слабо, с бесконечным облегчением улыбнулся:

— Как я и думал... Клинок с изъяном... Он так и не научился ковать без ошибок...

— О ком ты вообще бредишь?! — ошарашенно рявкнул Катанари.

Мурамаса посмотрел в его возмущенные глаза и тихо прошептал свои последние слова:

— Может... мне стоило побыть с семьей подольше?..

Тело Мурамасы обмякло. С последним вздохом старый кузнец вскинул слабеющую руку, направляя пространственный разлом в сторону родного дома:

— Возвращайся... к нему...

Разлом за спиной Катанари с гулом распахнулся, и Мурамаса из последних сил толкнул молодого мечника в грудь, отправляя его вглубь портала — в **Мир Кузнецов**, на родину своего брата Масамунэ.

Разлом мгновенно захлопнулся. Из остывающей груди кузнеца на ржавую пыль со звоном выпал **Первый Камень**.

В долине наступила мертвая, бесконечная тишина.

Угасающий разум старика медленно проваливался во тьму. Он слишком хорошо знал, сколько невинной крови пролил за века безумной погони за силой, сколько миров разорвал и сколько жизней загубил. Их светлые, чистые души ушли в покой и перерождение, а его ждал лишь ад — вечная тьма и огонь расплаты за все грехи.

И последней, самой горькой мыслью Мурамасы перед тем, как его сознание оборвалось навсегда, было глухое осознание:

*«Жаль... что я больше никогда вас не увижу...»*

***

Катанари вывалился из портала посреди пылающих горнов и гигантских каменных наковален **Мира Кузнецов**. Несколько дней он блуждал среди заброшенных древних святилищ и циклопических плавилен, впитывая память огня и изучая истоки своего происхождения.

Затем пространственный зов увел его дальше — в **Мир Песка**.

Это была мертвая, бесконечная пустыня под палящим багровым солнцем. Долгие дни скитаний по раскаленным барханам сквозь песчаные бури не принесли ничего, кроме звенящей пустоты и глухого физического истощения. Проведя в этих песках несколько тяжелых переходов и окончательно убедившись, что здесь нет ни ответов, ни живых душ, измотанный мечник решил повернуть назад. Совесть не давала ему покоя: он хотел вернуться в железную долину, чтобы по-человечески похоронить тело старого кузнеца Мурамасы, чью великую трагедию он так до конца и не понял.

Катанари встал на бархане, сосредоточился и вычертил клинком пространственный узор перехода в Мир Тварей.

Пространство дрогнуло... и ответило мертвой тишиной.

**Портал не открылся.**

Катанари нахмурился, не понимая, что происходит: он знал духовные координаты того места наизусть. Мечник не ведал, что Мира Тварей больше физически не существовало — пространственный катаклизм уже **слил Мир Тварей воедино с Миром Сияющих**!

Решив проверить соседние измерения, Катанари попытался открыть разлом в **Мир Сияющих**, где он бывал ранее.

Воздух вновь остался абсолютно глухим. **Переход не сработал.** Мир Сияющих тоже стерся с карты мироздания, уже **слившись с Миром Духов** в той самой пятисекундной катастрофе на юбилее!

Катанари стоял посреди песчаной бури, глядя на острие своего меча с глухой тревогой в груди. Целые миры за его спиной бесследно поглощались чем-то колоссальным.

Тяжело выдохнув, мечник вложил клинок в ножны и открыл единственный оставшийся доступным портал:

— Пора домой... В Мир Духов.

*Конец семнадцатой главы.*

Глава 18. Шрам на животе

# Глава восемнадцатая. Шрам на животе

Катанари вышел из пространственного разлома на окраине столицы Мира Духов и тяжело опустился на одно колено.

Он был измотан до предела. Печати на клинке были опустошены почти полностью — бешеная дуэль со стариком в железной долине выжала из него все запасы маны до последней капли. На теле мечника темнели ссадины и свежие синяки от чудовищной отдачи чужих ударов. Но хуже всего было на душе: горький, мерзкий осадок от нечестной победы, от старика, который сам подставил сердце под удар, от загадочных последних слов *«Может... мне стоило побыть с семьёй подольше?..»*

Катанари поднялся, отряхнул пыль с одежды и зашагал к городским воротам.

Столица встретила его непривычной, гнетущей тишиной. По улицам сновали патрули удвоенного состава, лица стражников были напряжены, а на центральной площади зияли глубокие расколы в граните, оставленные чудовищной силой.

Не успел мечник дойти до своего додзё, как его перехватил гонец дворца:

— Дух Катаны! Правитель и Совет требуют вас на экстренное собрание. Немедленно.

***

В тронном зале царила давящая, похоронная атмосфера.

За длинным каменным столом сидели бледные советники. Правитель восседал во главе, и даже его обычно невозмутимое лицо было серым от усталости и страха. Вдоль стен стояла усиленная охрана.

Катанари вошел, окинул зал цепким взглядом и остановился посреди комнаты, скрестив руки на груди.

— Говорите.

Старший советник тяжело откашлялся:

— Пока вы странствовали... Смотритель за душами сошел с ума. Он явился прямо на Священную площадь во время Божественных Выборов. Начал резать людей. Срезал души стражников. Убил великого Духа-хранителя.

— Что? — голос Катанари стал тихим и опасным.

— Против него вышли все лучшие бойцы столицы. Около пятидесяти элитных воинов. Смотритель открыл все шесть ограничителей и... — советник сглотнул. — Он истёк кровью и погиб. Но его душа не упокоилась. Она целиком вошла в его клинок. Меч стал живым духовным артефактом.

По залу прошла мертвая тишина.

— Выборы были сорваны. Меч лежит на алтаре под стражей, — продолжил Правитель. — Ни один человек не осмелился к нему прикоснуться. Мы планируем повторные Божественные Выборы, чтобы боги назвали достойного носителя.

Катанари стоял неподвижно. Его лицо окаменело. Внутри мечника бушевала ярость — глухая, раскаленная, удушающая. Смотритель за душами был тем, кто стоял над ним с самого детства. Тем, кто учил его дисциплине. Тем, кого он считал несокрушимым столпом этого мира.

И его **забили толпой**, пока Катанари дрался с каким-то стариком на другом конце мироздания.

Пальцы мечника медленно, с побелевшими костяшками, легли на рукоять его клинка. Мышцы напряглись — в эту секунду Катанари был готов обнажить сталь прямо в тронном зале.

Но в тот же миг что-то его **остановило**.

Словно невидимая тяжелая ладонь легла на его запястье. Словно знакомый, глухой голос прошептал из-за плеча: *«Спокойно.»*

Катанари замер. Медленно разжал пальцы на рукояти. Выдохнул сквозь стиснутые зубы. Дисциплина мёртвого учителя всё ещё держала его, даже из могилы — или из глубины проклятого клинка, гудящего где-то за стеной на алтарном постаменте.

Правитель выдержал паузу и произнес:

— Стране нужен новый Смотритель за душами. Вы — единственный, кто достоин этого титула. Совет единогласно решил назначить вас на эту должность.

Катанари поднял тяжелый взгляд.

— Нет.

Советники переглянулись. Правитель нахмурился:

— Это не просьба, Дух Катаны. Это приказ Совета и воля...

— Нет, — повторил Катанари ледяным, не терпящим возражений тоном. — Я не буду вашим сторожевым псом. Ищите другого дурака.

Мечник развернулся и вышел из зала, не оглядываясь.

***

Коридор дворца тонул в предзакатном свете.

Катанари шел по каменным плитам широким, злым шагом, когда впереди, привалившись к колонне у выхода, он увидел знакомую фигуру.

Это был **Масару**.

Пятнадцатилетний пацан стоял, сложив руки на груди. На его левом боку сквозь небрежно намотанные бинты проступал рваный диагональный рубец.

Катанари остановился как вкопанный.

Его взгляд впился в разорванные бинты на животе ученика.

— Откуда у тебя **этот шрам** на животе?! — резко, почти с рыком спросил Катанари, широко раскрыв глаза.

Масару поморщился, машинально прижав ладонь к ране:

— Это от него. От Смотрителя. Он пытался разрезать мне душу... но смог только наполовину.

Катанари смотрел на своего ученика долгие, тяжелые секунды. В его голове мгновенно, как удар молнии, выстроилась вся цепочка:

Смотритель разрезал тысячи душ одним касанием. Ни одна живая тварь ни в одном из миров не могла выдержать этот клинок. Но душа этого упрямого, зеленоглазого пацана **остановила лезвие на полпути**.

*«Чью душу он не смог взять — тот и удержит его...»*

Катанари понял всё. На предстоящих Выборах боги неизбежно укажут именно на Масару — потому что больше не на кого. Этот пацан — единственный предопределенный сосуд для проклятого клинка.

— С сегодняшнего дня я тренирую тебя по-настоящему, — глухо произнес Катанари, положив тяжелую ладонь на плечо ученика. В его глазах горела абсолютная, мертвая серьезность — ни тени привычного азарта. — Забудь всё, что было раньше. Раньше я учил тебя драться. Теперь я буду учить тебя **выживать**.

*Конец восемнадцатой главы.*

Глава 19. Воля небес

# Глава девятнадцатая. Воля небес

Столица Мира Духов замерла в ожидании.

Следы страшной бойни на Великой площади были наспех затерты, но глубокие расколы в граните напоминали всем о недавней резне. Уцелевшие бойцы вновь стояли неровными шеренгами. В воздухе висело гнетущее напряжение: сегодня боги должны были завершить сорванный ритуал и назвать имя того, кому достанется единственное оружие, оставшееся после гибели Смотрителя.

В центре площади на высоком каменном постаменте покоился обнаженный клинок.

В этом мире неупокоенные, мятежные души великих воинов обладали свойством вселяться в предметы. Душа Смотрителя не ушла на небеса — умерев от потери крови, седой мастер намертво слился со своей сталью. Обычные люди были ему неинтересны — Смотритель избрал этот путь в ту самую секунду, когда его клинок застрял в теле пятнадцатилетнего пацана, увидев в нем единственный достойный сосуд для продолжения своего пути.

Для любого обычного человека этот клинок казался самым простым куском мертвой стали — душа Смотрителя презирала слабаков и даже не откликалась на их прикосновения. Но все знали: внутри этого металла таится колоссальная мощь, требующая истинного носителя.

На мраморном балконе застыл бледный Правитель. Рядом стояли братья из додзё: Тайро с перевязанными после боя руками, Рё и Нико. Чуть поодаль, привалившись к колонне и прижимая ладонь к забинтованному левому боку, стоял хмурый Масару.

А в тени за колонной, скрестив руки на груди, молча наблюдал за происходящим **Катанари**. Великий мечник уже знал, что сейчас произойдет. Его взгляд был прикован к младшему ученику с рваным шрамом на боку.

Внезапно небесный свод озарился холодным, пронзительным белым сиянием.

Взор богов опустился на площадь.

Дворцовая стража затаила дыхание. Все взгляды обратились к величайшим героям столицы: люди ждали, что божественный луч укажет на сияющего разноцветной аурой Благословленного богами или на могучего старшего брата Тайро.

Но тяжелый столб небесного света прошел мимо чемпионов.

Он скользнул по рядам бойцов, миновал генералов и с абсолютной, непререкаемой точностью ударил прямо в мраморный балкон, очертив фигуру **пятнадцатилетнего Масару**.

На площади воцарилась оглушительная, мертвая тишина.

— Невозможно... — прошептал кто-то из советников, хватаясь за сердце. — Мальчишка?!

Тайро и Рё в изумлении уставились на младшего брата. Сам Масару даже не шелохнулся. Лишь его пальцы сильнее впились в ткань на раненом боку, где сквозь бинты горел рваный шрам от этого самого клинка.

Катанари в тени даже не дрогнул. Он знал.

Боги не награждали мальчишку. Боги знали: любой другой воин, коснувшись рукояти, мгновенно пал бы жертвой ментального захвата Смотрителя. Только аномально плотная, несокрушимая душа Масару была способна удержать этот клинок в пассивном состоянии и не превратиться в безумную марионетку.

— Ступай, Масару, — глухо произнес Правитель, не смея перечить воле небес. — Прими волю богов.

Парень молча оттолкнулся от колонны. Не обращая внимания на сотни прикованных к нему взглядов, он медленно спустился по каменным ступеням и подошел к постаменту.

Обнаженный меч лежал перед ним, тускло мерцая сталью.

Небесный божественный луч сгустился, окутав оружие и руки мальчика тонкой белой связью — боги официально привязали меч к Масару, сделав его единственным признанным пользователем клинка.

Масару протянул руку и уверенно сомкнул пальцы на рукояти.

В то же мгновение по металлу пробежала легкая, едва заметная алая рябь. Заключенная внутри стального лезвия душа Смотрителя мгновенно узнала ту самую непокорную плотную душу, что остановила его разрез на площади. Присутствие мертвого мастера не стало атаковать — оно затаилось в глубине клинка, словно спящий хищник, признавший силу носителя и готовый ждать того дня, когда мальчишка сам сорвет печать.

Масару не почувствовал боли: пока он не использовал чужую ману, клинок оставался тихим. В пассивном состоянии плотная душа Масару служила надежным замком.

Парень легко поднял меч, окинул холодным взглядом замершую в ужасе площадь и спокойно закрепил клинок на поясе рядом со своим старым коротким мечом.

За спиной раздались тихие, неторопливые шаги. Катанари вышел из тени и остановился рядом с учеником. Великий мечник посмотрел на клинок мертвого учителя, висящий на поясе пятнадцатилетнего пацана, и негромко, так чтобы слышал только Масару, произнес:

— Слушай внимательно. Один раз. **Никогда не используй его ману.** Слышишь? Ни капли. Пока она спит внутри стали — ты хозяин клинка. Но стоит тебе выпустить эту силу наружу, впустить её в свою кровь — и она начнёт жрать твой разум. Медленно. Незаметно. Пока ты не перестанешь быть собой. Ты понял?

Масару молча кивнул.

Он получил оружие Смотрителя. Но настоящая битва за этот клинок была еще впереди.

*Конец девятнадцатой главы.*