De profundis / У порога в пустоту
Глава 10. В которой Иблис говорит слово.
«Reditus ad locum ubi coepit» (Возвращение к месту, где началось — лат.)
Иерусалим во второй раз встретил команду иначе. Не жарой и не золотым светом заката, а серым утром и тишиной. Город словно затаился. Даже торговцы на улицах говорили шёпотом, даже коты не дрались за рыбу у рыбного рынка. А под Храмовой горой, в трещинах, которые никто не видел, но все чувствовали, копился холод.
«Абаддон-3000» остановился на том же месте, что и в первый раз. Асмодей заглушил двигатель и, не говоря ни слова, остался в машине — он знал, что в подземелье ему не пройти, и не хотел быть обузой.
— Итак, — произнёс Александр, оглядывая команду. — Поэт сказал: одна пуговица в Иерусалиме. Мы её пропустили. Где она может быть?
— В старых кварталах, — ответила Татьяна Сергеевна, разворачивая карту города, купленную у уличного торговца. — Там, где дома стоят друг на друге, как книги на полке. Где каждый камень помнит что-то. Где живут люди, которые не любят выходить на свет.
— Тогда идём туда, — сказал Александр.
Они шли по узким улочкам Старого города. Каменные ступени, вытертые миллионами ног. Арки, в которых прятались тени. Двери, обитые железом, за которыми скрывались квартиры, а может, и целые миры. Ермолай, шёл впереди и вдруг остановился.
— Здесь, — сказал он. — Здесь пахнет, как в подъезде. Знаете, как пахнет старый подъезд? Пылью, кошками, борщом и чем-то ещё — чем-то, что не имеет названия, но что ты узнаешь из тысячи. Вот здесь так пахнет.
Он указал на дверь. Старую, деревянную, с облупившейся краской. За ней не было ничего особенного — просто лестница, ведущая вверх, в темноту. Но пахло оттуда именно тем — родным, подъездным.
Они поднялись по лестнице. На площадке второго этажа, между двумя дверями, стоял старый комод. Такой, какие выбрасывают, когда делают ремонт, но почему-то оставляют на лестнице — на всякий случай. На комоде лежала керамическая чашка с отбитой ручкой. А в чашке — маленькая серебряная пуговица.
— Она, — выдохнул дед Моня. — С гравировкой в виде оливковой ветви. Шоб я так жил, как она тут лежала. Столько лет. Прямо под носом.
— Почему мы её не нашли? — удивился Задкиил.
— Потому что мы искали в подземельях, — ответила Татьяна Сергеевна. — А надо было — в подъездах. Пуговица Иуды любит места, где люди живут. Где они ссорятся, мирятся, рождаются и умирают. Подъезд — идеальное место.
Ермолай взял пуговицу и посмотрел на неё.
— Знаете, — сказал он, — я триста лет живу. Я видел всякое. Но чтобы серебряник Иуды лежал в чашке с отбитой ручкой… Это даже для меня странно.
— Это Иерусалим, — пожал плечами Бальтазар. — Здесь всё странно. И всё правильно.
Команда спустилась вниз. На выходе из переулка их ждал Иблис. Он стоял в тени, и его серое лицо казалось ещё более серым, чем раньше. Он был ранен — не физически, а как-то иначе. Словно часть его растворилась.
— Ты, — произнёс Александр.
— Я, — ответил Иблис. — Я пришёл попрощаться. И кое-что сказать.
— Пустота добралась до тебя?
— Пустота добралась до всех. Она в трещинах. Она в мыслях. Она в словах. — Иблис помолчал. — Я помог вам. И я не жалею. Но теперь я ухожу. Туда, где меня не будет. Потому что там, где я буду, Пустота найдёт меня.
— Ты умираешь? — тихо спросила Татьяна Сергеевна.
— Я растворяюсь. Это не смерть. Это… возвращение. — Он посмотрел на Александра. — Ты спросил, что такое Пустота. Тогда, под горой. Ты ответил, что Пустота — это то, что остаётся, когда уходит всё. Но есть то, что она не может забрать. Память. Обещание. Дружба. Ты был прав. Но не до конца.
— Что я упустил?
— То, что Пустота — это тоже часть. Часть пути. Часть мира. Без неё не было бы ни Света, ни Тьмы. Она — как пауза в музыке. Как пробел между словами. Без пробелов слова слиплись бы, и смысл исчез. — Иблис слабо улыбнулся. — Пустота — это не враг. Это — тишина, которая делает возможной песню. И когда вы закроете Врата, не убивайте её. Дайте ей место. Просто не позволяйте ей занять всё.
Он отступил в тень и начал таять. Не исчезать — растворяться, как соль в воде.
— Прощайте, — прошептал он. — И помните: даже в пустоте есть место для памяти.
И его не стало. Только лёгкий запах сандала и ощущение, что кто-то только что вышел из комнаты.
Александр сжал двадцать шестую пуговицу в руке. Осталось семь. Семь историй. Семь шагов.
— Он был хорошим, — сказал Ермолай. — Для того, кто не имел лица.
— Он был наблюдателем, — ответил Александр. — А теперь его нет. И это ещё одна причина закрыть Врата. Чтобы никто больше не растворялся. Никто больше не исчезал.
Сфера Метатрона в его груди пульсировала. Восемь осколков Первого светились. А где-то под Храмовой горой Пустота ждала. И времени оставалось всё меньше.
Команда двинулась к «Абаддону». Впереди были Азия, Африка, Америка, Австралия. И ещё три пуговицы в местах, где они уже были. Но теперь они знали: Пустота — не враг. Она — тишина. И её нужно не победить, а пережить.
— Куда теперь? — спросил Задкиил.
— В Индию, — ответил Александр. — Поэт сказал, одна пуговица там. В Варанаси. На берегу Ганга. Где сжигают мёртвых.
— Тогда в путь, — сказал Бальтазар.
И команда двинулась дальше. А позади оставался Иерусалим, старый подъезд, чашка с отбитой ручкой и человек без лица, который теперь был везде. И нигде.
Глава 11. В которой Ганг говорит.
«Flumen mortis et vitae» (Река смерти и жизни — лат.)
Варанаси — город, который старше истории. Город, где смерть не прячут, а празднуют. Город, где на берегах Ганга день и ночь горят погребальные костры, и дым поднимается к небу, смешиваясь с запахом сандала, пряностей и цветов. «Абаддон-3000», привыкший к автобанам и пустыням, здесь чувствовал себя неуютно. Он чихал, плевался сиреневыми искрами и в конце концов заглох прямо на узкой улочке, ведущей к набережной.
— Дальше пешком, — объявил Асмодей. — И осторожно. Здесь машины не в чести. Здесь в чести ноги. И молитвы.
Команда вышла из машины. Улицы Варанаси были лабиринтом — узкие, извилистые, полные коров, собак, паломников и торговцев. Пахло дымом, маслом и водой — водой Ганга, которая, как говорили, смывает все грехи. Александр чувствовал, как сфера Метатрона в его груди пульсирует сильнее. Это место было живым. Очень живым. И очень древним.
— Пуговица здесь, — произнёс Задкиил, сверяясь с картой Поэта. — На одном из гхатов. Набережных, где сжигают тела. Поэт сказал: «Там, где дым встречается с водой, живёт старуха. Она знает, где пуговица».
Они шли вдоль Ганга. Мимо проплывали лодки, груженные цветами и фруктами. На гхатах горели костры — одни только разгорались, другие уже догорали. Люди сидели на ступенях, молились, медитировали, плакали, смеялись. Жизнь и смерть здесь были соседями. И не враждовали.
Старуху они нашли на одном из дальних гхатов. Она сидела на ступенях, закутанная в оранжевое сари, и перебирала чётки. Её лицо было как старая карта — морщины, как реки, глаза, как два колодца. Она не удивилась, увидев команду.
— Вы пришли за пуговицей, — сказала она. — Она у меня. Но я не могу её отдать.
— Почему? — спросил Александр.
— Потому что её хотят другие. — Старуха кивнула в сторону. — Они пришли раньше вас. Они ждут.
Команда обернулась. На другом конце гхата стояли фигуры. Не люди. Не духи. Что-то иное. Тёмные, бесформенные, они не отбрасывали теней — потому что сами были тенью. Пожиратели. Те, кого предсказал Предшественник. Слуги Пустоты.
— Они хотят открыть Врата, — прошептала Татьяна Сергеевна. — Они хотят, чтобы Пустота поглотила всё.
— Тогда мы не дадим им, — сказал Бальтазар, и шнур в его руке засветился.
Пожиратели двинулись вперёд. Они не бежали — плыли, как дым, как туман, как отсутствие. Их было пятеро. И от каждого веяло холодом — тем самым холодом из-под Храмовой горы.
— Ермолай, — скомандовал Александр. — Прикрой старуху. Лилит — держись позади. Задкиил — готовь портал. Бальтазар, Татьяна Сергеевна — со мной. Моня — что-нибудь придумай.
— Я всегда что-нибудь придумываю! — отозвался дед, роясь в саквояже. — Шоб я так жил, как у меня есть что придумать , например «Настойка совести»! И «Пыльца невидимости»! И даже «Икотник»! Кто хочет попробовать?
Пожиратели не отвечали. Они просто наступали. И там, где они проходили, ступени гхата покрывались чёрным инеем. Толпа на набережной начала расступаться — люди чувствовали холод, хотя не понимали, откуда он.
Александр вскинул руку. Свет Первого ударил в ближайшего Пожирателя. Тот зашипел, отступил — но не рассыпался. Свет его ранил, но не убивал. Потому что Пожирателей нельзя было убить. Их можно было только остановить.
— Их не берёт свет! — крикнул Бальтазар, метнув шнур. Шнур опутал одного, но тот прошёл сквозь него, как сквозь дым.
— Их не берёт тьма! — ответила Татьяна Сергеевна, читая Булгакова. Слова материализовались в воздухе, но Пожиратели проходили и сквозь них.
— Их берёт только одно! — вдруг раздался голос старухи. Она встала, и в её руках засветилась маленькая серебряная пуговица — та самая, с гравировкой в виде лотоса. — Память! Они — отсутствие. Но у них нет памяти. Они не помнят. И не могут вынести, когда помнят другие!
Александр понял. Он шагнул вперёд и заговорил. Не закричал, не приказал — просто заговорил. О тех, кого помнил. О Николае. О Юки. О Варваре. О всех, кто был с ними. О том, что они сделали. О том, что они значили.
— Я помню, — сказал он. — Я помню каждого. И пока я помню — вы не существуете.
Пожиратели дрогнули. Их бесформенные тела пошли рябью. Они попытались наступать, но слова Александра были как свет — только сильнее. К ним присоединился Ермолай, рассказывая о жильцах своего подъезда. Татьяна Сергеевна — о книгах, которые она спасла. Дед Моня — о артефактах, которые он искал. Бальтазар — о друзьях, которых он обрёл.
Пожиратели отступили. А потом — растворились. Оставив после себя только холод — и он быстро ушёл.
Старуха подошла к Александру и вложила ему в руку пуговицу.
— Держи, — сказала она. — Ты заслужил. И помни: Пустота не всесильна. Пока есть те, кто помнит.
Александр сжал пуговицу. Двадцать седьмая. Осталось шесть.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари. — Старуха улыбнулась. — Я просто сидела на берегу. А ты — говорил. Иногда этого достаточно.
Команда покинула гхат. Позади оставался Ганг, костры, старуха и Пожиратели, которые теперь не существовали. Впереди были Китай, Африка, Америка, Австралия. И ещё три пуговицы в местах, где они уже были. Шесть историй. Шесть шагов.
— Куда теперь? — спросил Задкиил.
— В Китай, — ответил Александр. — Поэт сказал, одна пуговица там. В Шаолине. Или в запретном городе. Или где-то между.
— Тогда в путь, — сказал Бальтазар.
И команда двинулась дальше. Сфера Метатрона пульсировала. Восемь осколков Первого светились. А где-то под Храмовой горой Пустота ждала. Но теперь Александр знал: её можно остановить. Памятью.
Глава 12. В которой команда отправляется в Китай а попадает на Гоа.
«Inter duo mundos» (Между двух миров — лат.)
— В Кашмир? — переспросил Задкиил, сверяясь с картой Поэта. — Но здесь написано «Китай». Поэт сказал: «Там, где дракон встречается с лотосом».
— А где дракон встречается с лотосом? — спросил Александр.
— В Китае. Или в Японии. Или…
— В Кашмире, — перебил его Ермолай. — это очевидно. Дракон — это Китай. Лотос — это Индия. А Кашмир — это место, где они встречаются. Там половина населения — китайцы, половина — индийцы. Поэт просто пошутил. Он же поэт. Ему положено.
— Логично, — согласился Александр. — Тогда в Гоа.
— А где именно в Гоа? — уточнила Татьяна Сергеевна.
— Поэт сказал: «Там, где рыба пахнет солью, а соль пахнет рыбой. Там, где сети сушатся на солнце, а солнце сушит сети». Это может быть любая рыбацкая деревня. — Александр посмотрел на карту. — Но я думаю, он имел в виду Колву. Там старые рыбацкие хижины. Но это Гоа. Хотя за столько лет монета успела стать пуговицей и вполне могла уехать из одного штата в другой .
— Тогда едем в Колву, — сказал Бальтазар. — И чем быстрее, тем лучше. Пожиратели не дураки. Они поймут, что мы движемся по следу пуговиц. И могут устроить засаду.
Колва встретила команду солнцем, пальмами и запахом рыбы. Настоящей — не той, что продаётся в супермаркетах, а той, что вылавливают ночью и сушат на солнце. Между лодками были натянуты сети, в которых запутались не только рыбы, но и солнечные лучи. «Абаддон-3000» остановился на окраине деревни — дальше дороги не было. Только песок, камни и узкие тропинки.
— Здесь, — произнёс Александр, чувствуя, как сфера Метатрона в его груди пульсирует сильнее. — Пуговица где-то здесь.
Они шли по деревне, и местные жители провожали их взглядами. Не враждебными, но внимательными. Здесь редко появлялись чужаки. Особенно такие — с демоном, библиотекарем, антикваром и подъездным духом. И особенно такие, от которых исходил свет.
У одной из хижин, самой старой и покосившейся, сидел старик. Он чинил сеть, напевая что-то на языке, который никто не понимал. Перед ним, на низком столике, лежала маленькая серебряная пуговица. С гравировкой в виде дельфина.
— Она, — выдохнул дед Моня. — Двадцать восьмая. Шоб я так жил, как она тут лежала. Прямо на виду.
Старик поднял голову.
— Вы пришли за ней, — сказал он. — Я знал. Мне её дал мой дед. Он сказал: «Храни, пока не придут те, кто собирает. Они заберут её. И это будет правильно».
— Мы за ней, — кивнул Александр. — Можно?
— Можно. Но сначала — ответьте на вопрос. — Старик отложил сеть. — Что важнее: поймать рыбу или сохранить сеть?
Команда переглянулась. Дед Моня открыл рот, но Александр опередил его.
— Сохранить сеть, — сказал он. — Потому что без сети не будет ни рыбы, ни следующей рыбалки. Сеть — это память. Это будущее.
Старик улыбнулся.
— Хорошо. — Он протянул Александру пуговицу. — Держи. И помни: не всё, что ценно, лежит на виду. Иногда самое ценное — то, что держит всё остальное.
Александр принял пуговицу. Двадцать восьмая. Осталось пять.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари. — Старик вернулся к сети. — А теперь идите. Они уже близко.
— Кто? — насторожился Бальтазар.
— Они пришли с приливом. Они ждут вас на пляже.
Пляж был пуст. Только песок, волны и кокосовые пальмы. Но команда чувствовала холод — тот самый холод, который не имел отношения к погоде. Пожиратели стояли у кромки воды. Их было семеро. Больше, чем в прошлый раз. Они не двигались. Они ждали.
— Они не хотят нападать, — прошептала Татьяна Сергеевна. — Они хотят, чтобы мы прошли мимо. Чтобы мы их не заметили. Чтобы Пустота сделала своё дело.
— Что будем делать? — спросил Задкиил.
— То же, что и в Варанаси, — ответил Александр. — Помнить. Говорить. Не давать им места.
Он шагнул вперёд. Пожиратели напряглись. Но Александр не стал ждать. Он заговорил — о Николае, о Юки, о Варваре, о Поэте, о старике с сетью. О всех, кого помнил. И с каждым словом Пожиратели становились меньше. Не физически — их бесформенные тела не имели размера, — но они теряли что-то. Что-то, что делало их страшными.
— Помните, — сказал Александр, оборачиваясь к команде. — Помните всё. Каждого. Пустота не может забрать то, что мы помним.
Команда присоединилась. Ермолай рассказал о Петровых, о ведре, о бабе Лиде. Татьяна Сергеевна — о книгах, которые она спасла от огня. Дед Моня — вспомнил Одессу, контрабандистов. Лилит — о Николае, который научил её не бояться. Бальтазар — о друзьях, которых он обрёл. Задкиил — о формах, которые он заполнил.
Пожиратели дрогнули. Они попытались наступать, но слова были сильнее. Они растворились — не исчезли, а именно растворились, как соль в воде. Оставив после себя только холод — и он быстро ушёл.
Пляж снова стал тёплым. Волны накатывали на песок. Кокосовые пальмы шумели. Команда стояла, тяжело дыша, но улыбаясь.
— Мы справились, — произнёс Александр. — Ещё раз.
— Но их становится больше, — заметил Бальтазар. — С каждым разом — больше.
— Значит, нужно быстрее. — Александр сжал пуговицу. — Осталось пять. Африка, Америка, Австралия. И ещё две там, где мы уже были.
— Куда теперь? — спросил Задкиил.
— В Африку, — ответил Александр. — Поэт сказал, одна пуговица там. В Египте. В пирамидах. Или под ними.
— Тогда в путь, — сказал Бальтазар.
И команда двинулась дальше. Сфера Метатрона пульсировала. Восемь осколков Первого светились. Двадцать восемь пуговиц были собраны. Осталось пять. Пять историй. Пять шагов.
Глава 13. В которой Бальтазар встречает старого знакомого.
«Sub pyramidibus» (Под пирамидами — лат.)
Египет встретил команду жарой, пылью и величием. Пирамиды Гизы стояли на горизонте, как три каменных исполина, переживших империи, религии и тысячи лет человеческой суеты. Туристы фотографировались у подножия, верблюды жевали колючки, торговцы предлагали «настоящие древние артефакты» — сделанные вчера в Каире. «Абаддон-3000», привыкший к пустыне, здесь чувствовал себя почти как дома. Он даже перестал чихать.
— Пуговица под пирамидой Хефрена, — произнёс Задкиил, сверяясь с картой Поэта. — Поэт сказал: «Там, где камень помнит небо, а тень помнит камень, живёт страж. Он не спит. Он ждёт».
— Стражи, пуговицы, загадки, — проворчал дед Моня, поправляя пенсне. — Шоб я так жил, как мне начинает казаться, что все эти древние специально прятали пуговицы в самых неудобных местах. Почему нельзя было спрятать их в Одессе? На Привозе? Я бы их нашёл за один день.
— Потому что пуговицы — это не просто пуговицы, — ответила Татьяна Сергеевна. — Это якоря. Они должны быть там, где история густа. Где граница между мирами тонка.
— В Одессе тоже тонка! Особенно на Молдаванке!
— Соломон Маркович.
— Молчу, молчу.
Вход в подземелья находился в тени пирамиды Хефрена. Туристов здесь не было — слишком далеко от основной тропы, слишком много камней, слишком мало охраны. Александр приложил ладонь к одному из блоков, и свет Первого потёк по камню. Где-то в глубине что-то щёлкнуло, и часть стены сдвинулась, открывая тёмный проход.
— Тут кто-то был, — заметил Бальтазар, принюхиваясь. — Пахнет не только камнем. Пахнет… магией. Старой. И ещё чем-то. Чем-то живым.
— Пожиратели? — спросил Задкиил.
— Нет. Пожиратели пахнут холодом и отсутствием. А это… это что-то другое. Что-то древнее. Что-то, что было здесь до пирамид.
Они спускались по длинному коридору. Стены были покрыты иероглифами — не египетскими, а какими-то более старыми. Письмена Первозданных. Такие же, как под Храмовой горой. Александр чувствовал, как сфера Метатрона в его груди пульсирует сильнее. Это место знало Метатрона. Или знало того, кто был до него.
Коридор привёл их в огромный зал. Своды терялись во тьме. В центре стоял каменный страж — не статуя, а именно страж. Высокий, с телом человека и головой сокола. В руках он держал меч, а на груди его, в углублении, лежала маленькая серебряная пуговица. С гравировкой в виде глаза.
— Она, — выдохнул дед Моня. — Двадцать девятая. Шоб я так жил, как она тут лежит. Прямо на виду. Как в Иерусалиме.
— Только страж не спит, — напомнил Бальтазар. — И не отдаст её просто так.
Страж открыл глаза. Они были как два рубина — тёмно-красные, глубокие. Он посмотрел на команду и заговорил. Голос его был как скрежет камня и шёпот ветра.
— Кто вы? — спросил он. — И зачем пришли?
— Мы пришли за пуговицей, — ответил Александр. — Нам нужны все Серебреники. Чтобы закрыть Врата Пустоты.
— Знаю, — произнёс страж. — Я чувствую Метатрона. Он в тебе. И я чувствую Пустоту. Она растёт. Но я не могу отдать пуговицу.
— Почему? — спросила Татьяна Сергеевна.
— Потому что я — страж. Я не могу просто так взять и отдать то, что мне доверили.
— А кто тебе доверил? — поинтересовался Бальтазар.
Страж замолчал. Долго. Потом произнёс:
— Один демон. Давно. Три тысячи лет назад. Он сказал: «Храни, пока не придут те, кто собирает. Тогда отдай». Но он не сказал, что это будете вы.
Бальтазар вдруг шагнул вперёд. Его глаза сузились.
— Как звали этого демона? — спросил он.
— Азазель, — ответил страж. — Он был из падших. Как и ты.
Бальтазар побледнел. Александр посмотрел на него.
— Ты его знал?
— Знал, — тихо ответил демон. — Азазель был моим другом. Мы пали вместе. Он ушёл задолго до того, как я оказался в Краснодаре. Я думал, он погиб. А он… он был здесь.
— Он был здесь, — подтвердил страж. — Он пришёл с пуговицей. Сказал: «Я не могу её хранить. Я слишком слаб. Храни ты. Ты — камень. Ты не сломаешься». И я согласился. Три тысячи лет я ждал. Теперь вы пришли. Но я должен убедиться.
— В чём? — спросил Александр.
— В том, что вы достойны. — Страж поднял меч. — Сразитесь со мной. Не насмерть. До первого удара. Если вы победите — пуговица ваша. Если нет — уйдёте ни с чем.
— Мы не можем сражаться, — сказал Александр. — У нас мало времени. Врата открываются.
— Время — это иллюзия, — ответил страж. — Даже Пустота это знает. Один удар. Или вы уходите.
Бальтазар снова шагнул вперёд.
— Я буду сражаться, — сказал он. — Ради Азазеля. Ради друга.
— Хорошо, — кивнул страж. — Ты — демон. Ты — его друг. Ты поймёшь.
Он замахнулся. Меч описал дугу. Бальтазар не стал уклоняться — он поднял шнур. Шнур обвил меч, и раздался звон. Камень ударил о свет. Искры посыпались на пол.
— Ты достоин, — произнёс страж, опуская меч. — Ты не боялся. Ты не отступил. Ты помнил друга. Это то, что нужно.
Он снял пуговицу с груди и протянул её Бальтазару.
— Держи. И помни: Азазель не погиб. Он просто стал камнем. Как я. Как все, кто ждёт.
Бальтазар принял пуговицу. Двадцать девятая. Осталось четыре.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари, — ответил страж. — Я ждал. Теперь я свободен. — Он закрыл глаза, и его тело начало покрываться трещинами. Не разрушаться — растворяться. Как соль в воде. — Идите. И помните: не всё, что стало камнем, мертво.
И он исчез. Только пуговица осталась — тёплая, как воспоминание.
Команда поднялась на поверхность. Пирамиды стояли на солнце, как три каменных стража, которые теперь знали, что их ждут. А где-то под Храмовой горой Пустота ждала. Но теперь их было двадцать девять. Осталось четыре.
— Куда теперь? — спросил Задкиил.
— В Америку, — ответил Александр. — Поэт сказал, одна пуговица там. В Нью-Йорке. Или под ним.
— Тогда в путь, — сказал Бальтазар.
И команда двинулась дальше. Сфера Метатрона пульсировала. Восемь осколков Первого светились. Двадцать девять пуговиц были собраны. Осталось четыре. Четыре истории. Четыре шага.
Глава 14. В которой команда спускается в подземелья Манхэттена.
«Sub civitate» (Под городом — лат.)
Нью-Йорк встретил команду рёвом, неоном и запахом горячего асфальта. «Абаддон-3000», привыкший к пустыням, горам и пирамидам, здесь окончательно растерялся. Он чихал в пробках, плевался сиреневыми искрами на Бродвее и в конце концов заглох на какой-то боковой улице в районе Челси.
— Дальше пешком, — объявил Асмодей. — И осторожно. Всюду бешеные такси. И ещё — очень много людей.
Команда вышла из машины. Улицы были полны — туристы, клерки, бродяги, артисты, полицейские. Всё это двигалось, говорило, кричало, смеялось. Город, который никогда не спит. Город, который не помнит тишины. И где-то под ним, в подземельях Манхэттена, ждала пуговица.
— Поэт сказал: «Там, где крысы помнят больше, чем люди, живёт старый тоннель. В нём — пуговица», — произнёс Задкиил, сверяясь с картой.
— Тоннели, крысы, пуговицы, — проворчал дед Моня. — Шоб я так жил, как мне уже начинает казаться, что мы не пуговицы собираем, а проходим курс молодого бойца по всем подземельям мира. Под Иерусалимом были. Под пирамидами были. Теперь под Нью-Йорком. Где следующая? Под Кремлём?
— Не исключено, — ответил Бальтазар.
— Таки я так и знал!
Вход в подземелья находился в старом здании на пересечении Бродвея и Канал-стрит. Снаружи — обычный магазин с вывеской «Антиквариат. Всё по доллару». Внутри — пыльные полки, старые часы, медные подсвечники. И дверь в подвал, за которой начинался тоннель.
— Здесь, — произнёс Александр, чувствуя, как сфера Метатрона пульсирует сильнее. — Пуговица где-то здесь.
Они спускались по каменным ступеням. Тоннель был старым — старше города, старше страны. Его стены помнили голландцев, англичан, ирландцев, итальянцев, китайцев. Всех, кто приходил в этот город в поисках лучшей жизни. И всех, кто уходил, не найдя её.
— Здесь пахнет, как в подъезде, — вдруг сказал Ермолай. — Знаете, как пахнет старый подъезд? Пылью, кошками, борщом и чем-то ещё. Чем-то, что не имеет названия. Вот здесь так пахнет.
— Ты уверен? — спросила Татьяна Сергеевна.
— Уверен. Я знаю этот запах.
Они шли дальше. Тоннель разветвлялся — десятки, сотни ходов. Где-то капала вода. Где-то бегали крысы. Где-то слышались голоса — не человеческие, не звериные. Голоса тех, кто жил здесь веками. Тех, кого город забыл.
— Стойте, — вдруг сказал Ермолай. — Здесь.
Он указал на стену. Обычную — кирпичную, покрытую плесенью. Но за ней что-то было. Что-то, что пахло пуговицей.
— Там, — произнёс дух. — За стеной.
Александр приложил ладонь к кирпичам. Свет Первого потёк по стене, и кирпичи начали рассыпаться. За ними оказалась маленькая ниша. А в нише — старая жестянка из-под чая. На крышке — гравировка в виде яблока. А внутри — серебряная пуговица.
— Тридцатая, — выдохнул дед Моня. — Шоб я так жил, как она тут лежала. В жестянке. Из-под чая.
Он взял пуговицу, и в тот же миг что-то изменилось. Тоннель вздрогнул. Где-то в глубине раздался звук — не то рычание, не то шёпот. Пожиратели. Они чувствовали, что пуговица найдена.
— Быстрее, — сказал Бальтазар. — Они идут.
Команда побежала обратно. Тоннель извивался, как змея. Крысы разбегались в стороны. Голоса становились громче. Позади, из темноты, выходили фигуры — бесформенные, тёмные. Пожиратели. Их было много. Больше, чем раньше.
— Помните! — крикнул Александр на бегу. — Говорите! Не давайте им места!
И они заговорили. Ермолай — о Петровых, о ведре, о бабе Лиде. Татьяна Сергеевна — о книгах. Дед Моня — о пуговицах. Бальтазар — о друзьях. Лилит — о Николае. Задкиил — о формах. Александр — о всех.
Пожиратели дрогнули. Они попытались наступать, но слова были сильнее. Они растворились — не исчезли, а именно растворились, как соль в воде. Оставив после себя только холод.
Команда вырвалась на поверхность. Нью-Йорк встретил их закатом, который окрасил небоскрёбы в золото и пурпур. Люди шли мимо, не замечая, что только что под их ногами разворачивалась битва за мир.
— Тридцать, — произнёс Александр. — Осталось три. Две в местах, где мы уже были. И одна в Австралии.
— В Карпатах, — сказала Татьяна Сергеевна. — В Чернобыле. И в Австралии.
— Тогда в путь, — сказал Бальтазар.
И команда двинулась дальше. Сфера Метатрона пульсировала. Восемь осколков Первого светились. Тридцать пуговиц были собраны. Осталось три. Три истории. Три шага.
Глава 15. В которой Гуннар рассказывает о пропавшей жене.
«Reditus in montes» (Возвращение в горы — лат.)
Карпаты встретили команду туманом, дождём и запахом мокрой хвои. «Абаддон-3000», прошедший полмира, здесь чувствовал себя почти как дома — он ведь тоже начинал в этих горах. Асмодей вёл машину уверенно, и вскоре впереди показалась знакомая таверна «У Пьяного Шахтёра». Вывеска скрипела на ветру. Из трубы вился дымок.
— Шоб я так жил, — пробормотал дед Моня, — как я не думал, что вернусь сюда. И шо, пуговица здесь?
— Поэт сказал: «Там, где шахтёр потерял память, а камень приобрёл её», — ответил Задкиил. — Это может быть только здесь. В Карпатах. В штольне.
— Но мы уже были в штольне, — напомнила Татьяна Сергеевна. — Там была душа Рафаила.
— Значит, пуговица в другом месте. Или в той же штольне, но глубже. Или в другом штольне. Или…
— Или у Гуннара, — закончил Александр. — Пошли. Спросим.
Гуннар встретил их на пороге. Гном был хмур — сильнее, чем обычно. Его борода была расчёсана, что само по себе было странно. А на стойке, рядом с кружками, стояла фотография. Молодая гномиха с улыбкой.
— Гуннар? — спросил Александр. — Что случилось?
— Жена ушла, — ответил гном. — Третья. Сказала, что я слишком много работаю. Или слишком мало. Или недостаточно зарабатываю. Я не помню точно. Она сказала и ушла. Взяла мой любимый топор и ушла.
— Сочувствую, — сказала Татьяна Сергеевна.
— Не надо. Я привык. — Гуннар махнул рукой. — Но это ещё не всё. Перед тем как уйти, она нашла в подвале старую каску. Мою. Шахтёрскую. И забрала её с собой.
— Каску? — Александр насторожился. — Какую каску?
— Обычную. Старую. Я в ней сорок лет проработал. А в последние годы она лежала в подвале, потому что я не работаю в шахте. Я держу таверну.
— Гуннар, — тихо сказал Александр. — Эта каска… в ней была пуговица?
Гном замер. Потом его лицо изменилось.
— Пуговица? — переспросил он. — Серебряная? С гравировкой в виде кирки?
— Да.
— Шоб я так жил, — прошептал Гуннар. — Я думал, это просто пуговица. От старой куртки. Я даже не знал, что она серебряная. Она была вшита в подкладку каски. Я никогда её не видел.
— А жена видела? — спросила Лилит.
— Не знаю. Может, видела. Может, нет. Но она забрала каску.
— Куда она ушла? — спросил Бальтазар.
— К матери. В предгорья. Или к сестре. В город. Или к очередному гному с более густой бородой. Я не знаю. Она не сказала.
Александр вздохнул.
— Значит, придётся искать. Гуннар, ты знаешь, где живёт её мать?
— Знаю. Но она меня ненавидит. Говорит, что я испортил жизнь её дочери. И что моя борода — это не борода, а ландшафтный дизайн.
— Мы разберёмся, — пообещал Александр. — Веди.
Дом матери жены Гуннара стоял в предгорьях. Маленький, покосившийся, но с крепкой дверью. На стук вышла старая гномиха. Увидев Гуннара, она поджала губы.
— Ты, — произнесла она. — Опять. Что тебе надо?
— Каску, — ответил гном. — Мою. Жена забрала.
— Она не твоя. Ты сам её бросил. В подвале. Сорок лет.
— Я не бросил! Я просто не работаю в шахте!
— Вот именно. Бросил.
— Ай, не смешите мои тапочки! — не выдержал дед Моня. — Шоб я так жил, как мы тут не ссориться пришли, а за пуговицей! В каске — пуговица. Серебряная. Нам она нужна. Отдайте каску, и мы уйдём.
Старая гномиха посмотрела на него. Потом на Гуннара. Потом снова на деда.
— Каска в сарае, — сказала она. — Я её не трогала. Берите.
Они нашли каску в сарае. Старую, проржавевшую, с вмятиной на боку. Гуннар взял её дрожащими руками.
— Сорок лет, — прошептал он. — Я думал, она просто железная.
Он перевернул каску. Под подкладкой что-то блеснуло. Серебряная пуговица с гравировкой в виде кирки. Тридцать первая.
— Она, — выдохнул дед Моня. — Шоб я так жил, как она была здесь. Всё это время. В каске.
Александр взял пуговицу. Тридцать первая. Осталось две. Одна — в Чернобыле. Другая — в Австралии.
— Спасибо, — сказал он Гуннару.
— Не благодари, — ответил гном. — Просто верните мне каску. Она мне дорога. Даже если в ней больше нет пуговицы.
— Вернём.
Гуннар надел каску. Она была ему велика. Или он был мал. Но он улыбнулся — впервые за долгое время.
— Знаете, — сказал он. — Может, жена и ушла. Может, борода у меня не такая густая. Но каска у меня есть. И это — главное.
Команда покинула предгорья. Гуннар остался — с каской, с таверной, с надеждой. А впереди были Чернобыль и Австралия. Две пуговицы. Два шага.
— Куда теперь? — спросил Задкиил.
— В Чернобыль, — ответил Александр. — Туда, где мы уже были. Туда, где Хашкиил нашёл своё тело. Может, там найдём и пуговицу.
— А потом?
— А потом — Австралия. И Врата.
Сфера Метатрона пульсировала. Восемь осколков Первого светились. Тридцать одна пуговица была собрана. Осталось две. Две истории. Два шага. А где-то под Храмовой горой Пустота ждала. Но теперь Александр знал: её можно остановить. Памятью. И он помнил. Всё. И всех.
Глава 16. В которой команда и Пожиратели устраивают последнюю битву.
«In corde tenebrarum» (В сердце тьмы — лат.)
Чернобыль встретил команду тишиной. Не той тишиной, что бывает в библиотеке или в храме, а той, что бывает после катастрофы. Зона отчуждения лежала перед ними — серая, мёртвая, но всё ещё живая. Трава пробивалась сквозь асфальт. Птицы вили гнёзда в мёртвых деревьях. Природа медленно, но верно возвращала себе то, что человек у неё отнял. Но радиация осталась. Она не ушла. Она просто стала частью этого места.
«Абаддон-3000» остановился у блокпоста. Дальше дороги не было — только бетонные плиты, покрытые мхом, и ржавые знаки «Опасно! Радиация!». Асмодей заглушил двигатель и посмотрел на команду.
— Дальше не поеду, — сказал он. — Машина не выдержит. И я, честно говоря, тоже. Радиация — это не сера. Это хуже.
— Мы пойдём пешком, — ответил Александр. — Ты оставайся. Присмотри за «Абаддоном».
— Присмотрю. Но если вы не вернётесь через сутки — я уеду. Не потому что брошу. А потому что смысла не будет.
— Через сутки мы вернёмся, — пообещал Александр. — Или не вернёмся. Но Врата закроем.
Они двинулись пешком. Свет Первого, исходивший от Александра, создавал вокруг команды невидимый купол, отсекающий радиацию. Но даже сквозь него чувствовался холод — не физический, а тот самый, из-под Храмовой горы. Пустота добралась и сюда. Она уже коснулась этой земли.
— Пуговица в реакторе, — произнёс Задкиил, сверяясь с картой. — В четвёртом энергоблоке. Там, где был взрыв. Поэт сказал: «Там, где огонь встретился с бетоном, а бетон не выдержал, живёт пуговица. Она помнит тепло. И ждёт, когда тепло вернётся».
— В реакторе, — повторил Бальтазар. — Там, где радиация убивает всё живое. И неживое тоже.
— Я выдержу, — сказал Александр. — Свет Первого защитит.
— Мы все пойдём, — сказала Татьяна Сергеевна. — Мы не оставим тебя.
— Даже не думай, — добавил Ермолай. — Я видел всякое. Но реактор — это интересно. И потом, кто будет рассказывать анекдоты, если станет страшно?
— Анекдоты — это хорошо, — согласился дед Моня. — Шоб я так жил, как я не против анекдотов. Но если там радиация, я хочу, чтобы мои пуговицы остались целы. Они — единственное, что у меня есть.
— Они не единственное, — тихо сказала Лилит. — У тебя есть мы.
Дед Моня посмотрел на неё. Потом на всех. Потом кивнул.
— Таки да, — сказал он. — Есть.
Они шли по мёртвому городу. Припять стояла пустая — окна выбиты, двери сорваны, асфальт потрескался. Ветер гонял обрывки газет и листья. В парке аттракционов, где когда-то смеялись дети, стояло колесо обозрения — ржавое, но всё ещё вращающееся. От ветра. Или от чего-то другого.
— Здесь пахнет, как в подъезде, — вдруг сказал Ермолай. — Знаете, как пахнет старый подъезд? Пылью, кошками, борщом и чем-то ещё. Чем-то, что не имеет названия. Вот здесь так пахнет.
— Это странно, — заметила Татьяна Сергеевна. — Припять — не подъезд.
— Может, и не подъезд. Но пахнет так же. Как будто здесь кто-то жил. Долго. И ушёл. Не по своей воле.
Они подошли к четвёртому энергоблоку. Саркофаг — новый, построенный уже в двадцать первом веке — нависал над руинами, как каменный великан. Под ним, в глубине, всё ещё тлел мёртвый реактор. И там была пуговица.
Вход в саркофаг был запечатан. Александр приложил ладонь к металлу, и свет Первого потёк по стенам. Печати — не ангельские, не демонические, а какие-то другие, более древние — начали таять. Дверь отворилась.
Внутри было темно. И холодно. И тихо. Так тихо, что было слышно, как бьётся сердце. И не одно. У всех.
— Идём, — сказал Александр.
Они спускались. Уровень за уровнем. Бетон, металл, ржавчина. И радиация — невидимая, но ощутимая. Свет Первого держал её. Пока держал.
На нижнем уровне, у самого реактора, их ждали. Пожиратели. Но не те, что раньше — бесформенные, тёмные. Эти были другими. Они имели форму. Форму людей. Форму тех, кто работал здесь. Форму тех, кто погиб.
— Они не Пожиратели, — прошептала Татьяна Сергеевна. — Это души. Души тех, кто погиб при взрыве. Они не ушли. Они остались. И Пустота использовала их.
— Мы помним вас, — сказал Александр. — Мы помним всех вас. Вы не исчезли. Вы здесь. В нас.
Души дрогнули. Их лица — серые, пустые — на мгновение ожили. Один из них — молодой мужчина в форме оператора — посмотрел на Александра.
— Ты помнишь? — спросил он. — Правда помнишь?
— Помню, — ответил Александр. — Я помню Чернобыль. Я помню, что вы сделали. Вы не виноваты. Вы просто были там. И вы пытались. Вы спасали. И вы погибли. Но вы не исчезли.
— Мы не исчезли, — повторил оператор. — Мы просто… ждали. Ждали, когда кто-то придёт. И скажет, что мы не зря.
— Вы не зря, — сказал Александр. — Вы — часть истории. Часть памяти. И пока мы помним — вы живы.
Души засветились. Не ярко — мягко, как свечи. И растворились. Не исчезли, а именно растворились — в свете Первого. В памяти. В жизни.
Пожиратели, державшие их, тоже растворились. Не выдержали. Память была сильнее.
Александр подошёл к реактору. В самом его сердце, в мёртвом топливе, лежала серебряная пуговица. С гравировкой в виде атома. Тридцать вторая.
— Она, — выдохнул дед Моня. — Шоб я так жил, как она тут лежала. В реакторе. Всё это время.
Александр взял пуговицу. Она была тёплой. Несмотря на холод. Несмотря на смерть. Тёплой, как память.
— Осталась одна, — сказал он. — В Австралии.
— Тогда в путь, — сказал Бальтазар. — Пока Пустота не добралась до неё.
Команда поднялась на поверхность. Чернобыль остался позади — мёртвый, но живой. А впереди была Австралия. Последняя пуговица. Последний шаг. Последняя история.
— Куда теперь? — спросил Задкиил.
— В Австралию, — ответил Александр. — Туда, где красная земля встречается с синим небом. Туда, где живёт последняя пуговица.
Сфера Метатрона пульсировала. Восемь осколков Первого светились. Тридцать две пуговицы были собраны. Осталось одна. Одна история. Один шаг. А где-то под Храмовой горой Пустота ждала. Но теперь Александр знал: её можно остановить. Памятью. И он помнил. Всё. И всех.
Глава 17. В которой Пустота делает последний шаг.
«Ultima unda» (Последняя волна — лат.)
Австралия встретила команду небом цвета раскалённого металла и землёй цвета крови. Красный центр континента — место, где время течёт иначе. Где скалы старше, чем память. Где аборигены говорят: «Земля нас помнит, даже если мы забыли её».
«Абаддон-3000» довёз их до Алис-Спрингс, а дальше отказался ехать. Асмодей, перепачканный красной пылью, только развёл руками.
— Эта земля не для машин, — сказал он. — Она для ног. И для песен. Дальше — сами.
— Значит, сами, — ответил Александр.
Они шли по красной пустыне. Солнце жгло нещадно, но свет Первого защищал. Ермолай, видимый для своих, шёл рядом и ворчал.
— Я не понимаю, почему все пуговицы спрятаны в самых неудобных местах. Иерусалим, пирамиды, Чернобыль, теперь Австралия. Почему нельзя было спрятать их в подъезде? В нормальном, человеческом подъезде. С лифтом. С почтовыми ящиками. С Петровыми, в конце концов.
— Потому что пуговицы — это якоря, — ответила Татьяна Сергеевна. — Они должны быть там, где история густа. Где граница между мирами тонка.
— А в подъезде граница не тонка? У нас там иногда такое творится, что никакой Австралии не надо!
Последняя пуговица была в Улуру. Священная скала аборигенов, красный монолит, поднимающийся из пустыни, как сердце земли. Поэт сказал: «Там, где камень поёт, а песня помнит, живёт пуговица. Она ждёт последнего шага».
У подножия скалы их встретил старик. Абориген. С белыми волосами и глазами, которые видели больше, чем можно увидеть. Он сидел на камне и что-то рисовал на песке — не узоры, а карту. Карту звёзд. Или карту памяти.
— Вы пришли за последней, — сказал он, не поднимая головы. — Я знал. Земля сказала. Она всегда говорит, когда приходят те, кто собирает.
— Мы за ней, — ответил Александр. — Можно?
— Можно. Но сначала — ответьте на вопрос. — Старик поднял глаза. — Что важнее: помнить или быть тем о ком помнят?
Команда переглянулась. Дед Моня открыл рот, но Александр опередил его.
— Быть памятуемым , — сказал он. — Потому что память — это не то, что мы храним. Это то, что хранят о нас. Мы уйдём. Но то, что мы сделали, останется. В тех, кто нас помнит.
Старик улыбнулся.
— Хорошо. — Он встал и подошёл к скале. — Последняя пуговица здесь. В сердце Улуру. Но её нельзя взять силой. Её можно только принять.
Он приложил ладонь к скале, и камень раскрылся. Не физически — как будто сама реальность разошлась в стороны. В глубине, в сердце скалы, лежала пуговица. Серебряная. С гравировкой в виде солнца.
— Тридцать третья, — выдохнул дед Моня. — Шоб я так жил, как она тут лежала. В сердце скалы. Всё это время.
Александр шагнул вперёд. И в тот же миг воздух задрожал. Из пустыни, со всех сторон, поднялись Пожиратели. Их было много. Больше, чем когда-либо. Сотни. Тысячи. Они пришли за последней пуговицей. За последним шагом. За последней надеждой.
— Помните! — крикнул Александр. — Говорите! Не давайте им места!
И команда заговорила. Ермолай — о Петровых, о ведре, о бабе Лиде. Татьяна Сергеевна — о книгах, которые она спасла. Дед Моня — о пуговицах, которые он искал. Бальтазар — о друзьях, которых он обрёл. Лилит — о Николае, который научил её не бояться. Задкиил — о формах, которые он заполнил. Александр — о всех. О Чернобыле. О Иерусалиме. О Карпатах. О Нью-Йорке. О Гоа. О Варанаси. О каждом, кого он помнил.
Пожиратели дрогнули. Они попытались наступать, но слова были сильнее. Они растворились — не исчезли, а именно растворились, как соль в воде. Оставив после себя только холод.
Александр подошёл к скале. Взял последнюю пуговицу. Тридцать третью. Серебряную. С гравировкой в виде солнца.
И в тот же миг сфера Метатрона в его груди вспыхнула. Восемь осколков Первого засияли. Тридцать три пуговицы в саквояже деда Мони засветились одновременно. Свет был таким ярким, что на мгновение пустыня стала белой.
— Они собраны, — произнёс Александр. — Все. Тридцать три. Теперь — Врата.
Старик-абориген кивнул.
— Иди, — сказал он. — Земля будет ждать. И помни: не всё, что закрыто, мертво. Не всё, что открыто, живо. Врата — это не дверь. Это выбор. И ты его сделаешь.
Александр кивнул. Он повернулся к команде.
— В Иерусалим, — сказал он. — Пора закрыть Врата.
— А как же Австралия? — спросил Задкиил. — Мы только что приехали.
— Австралия останется, — ответил Александр. — А Врата — нет. Если мы не закроем их сейчас, Австралии тоже не будет. Как и всего остального.
— Тогда в путь, — сказал Бальтазар.
И команда двинулась обратно. К «Абаддону». К порталу. К Иерусалиму. Тридцать три пуговицы были собраны. Осталось одно — закрыть Врата.
А где-то под Храмовой горой Пустота ждала. Но теперь Александр знал: её можно остановить. Памятью. И он помнил. Всё. И всех.
Осталось сделать последний шаг.
Глава 18. В которой Эмиль приходит попрощаться.
«Ad portas» (У врат — лат.)
Иерусалим встретил команду в третий раз. Но теперь город был другим. Не затаившимся, не серым — а тёмным. Солнце ещё светило, но свет его не доходил до стен. Тени на улицах стали длиннее, чем должны были быть. Люди ходили быстро, не поднимая глаз. Коты исчезли. Птицы молчали. Пустота была уже здесь. Она не ждала под горой — она выползала.
«Абаддон-3000» остановился у Западной стены. Асмодей заглушил двигатель и вышел. Он не сказал ни слова — просто встал рядом с машиной, скрестив руки, и посмотрел на Александра. Взгляд был тяжёлым.
— Я не пойду, — сказал он. — Кто-то должен присмотреть за машиной. И за вами. Если вы не вернётесь — я расскажу о вас. Всем. Пусть знают.
— Спасибо, — ответил Александр. — Ты — хороший бухгалтер. И хороший друг.
— Не начинай. Иди.
Команда пошла к Западной стене. И там их ждал Эмиль. Вурдалак стоял у стены, одетый в тот же безупречный сюртук, с тем же безупречным выражением лица. Но глаза его были другими. Уставшими. Спокойными. Он знал.
— Вы собрали все, — произнёс Эмиль. — Тридцать три. Я чувствую. Все мои… наши. Все, кто был проклят. Они чувствуют.
— Эмиль, — начала Татьяна Сергеевна, но он поднял руку.
— Я пришёл попрощаться, — сказал он. — Не потому, что не хочу идти с вами. А потому, что хочу уйти на своих условиях. Стоя. С достоинством. Как и положено тому, кто сотни лет держал на себе проклятие рода.
Дед Моня вышел вперёд. Его руки дрожали. В них он держал саквояж — тот самый, с пуговицами.
— Эмиль Карлович, — произнёс он. — Шоб я так жил, как я не хочу этого. Я собирал эти пуговицы тридцать лет. Я думал, это коллекция. А оказалось — это жизнь. Ваша жизнь. И я…
— Соломон Маркович, — Эмиль улыбнулся — своей обычной, чуть печальной улыбкой. — Вы дали мне надежду. Вы не знали, что собираете моё искупление. Но вы собирали. И это — самое важное. Не вините себя.
Он подошёл к деду Моне и положил руку на его плечо.
— Когда всё закончится, — сказал он, — откройте мотель. Не закрывайте. Пусть там будет библиотека. И бар. И коты. И томатный сок. Пусть приходят все: ангелы, демоны, духи, люди. Пусть будет нейтральная территория. Пусть будет место, где можно просто поговорить.
— Обещаю, — прошептал дед Моня.
— И ещё одно, — Эмиль посмотрел на Александра. — Пуговицы. Когда вы вернётесь — верните их. В Иерусалим. Под Храмовую гору. Там, где они должны быть. Там, где Врата. Пусть они станут новым ключом. Пусть держат Пустоту. Не убивают — держат.
— Сделаем, — ответил Александр.
Эмиль кивнул. Потом посмотрел на всех — на Татьяну Сергеевну с колокольчиками, на Бальтазара со шнуром, на Задкиила с формами, на Лилит со степлером, на Ермолая с мятой, на Орлангура с фиолетовым носом, на Цзян Лун-вэя с драконьей чешуёй.
— Спасибо, — сказал он. — Всем вам. Вы стали моей семьёй. Спустя тысячи лет одиночества . А последний год — с вами. И это был лучший год.
Он снял с себя перстень — простой, медный , с гравировкой в виде ключа. Протянул его Татьяне Сергеевне.
— Это ключ от мотеля. От всех дверей. От всех комнат. От всего, что я оставляю. Оставьте его. На стойке. Пусть висит.
Татьяна Сергеевна взяла перстень. Её глаза блестели, но она не плакала. Она знала — он не хотел бы слёз.
— Идите, — сказал Эмиль. — Врата ждут.
И команда пошла. К подземному входу. К тому самому, откуда они начали свой путь под Храмовой горой. Позади остался Эмиль — стоящий у стены, прямой, как свеча, и смотревший им вслед.
Подземелье встретило их тем же холодом, тем же камнем и тем же ощущением, что где-то в глубине кто-то ждёт. Но теперь это чувство было другим. Не страхом — готовностью. Семь Стражей стояли у входа. Они не сказали ни слова. Просто расступились.
Алтарь, где когда-то покоилась душа Метатрона, был пуст. Пустота, сочившаяся из трещин, уже почти поглотила его. Чёрный иней покрывал стены, пол, потолок. В центре зала медленно открывались Врата — гигантские створки из света и тьмы, между которыми не было ничего. Просто — отсутствие. Пустота.
— Врата открываются, — прошептал Задкиил. — Мы едва успели.
Александр шагнул вперёд. Он держал сферу Метатрона в одной руке и саквояж с тридцатью тремя пуговицами — в другой. Свет Первого исходил от него, но теперь он был не просто светом. Он был памятью.
— Эмиль, — произнёс он. — Я помню тебя. Мы все помним тебя.
Он открыл саквояж. Тридцать три серебряные пуговицы засветились. Он поднял их над головой. И начал говорить. Не заклинание — рассказ. О том, как он искал их. Где находил. Кто помогал. Каждую пуговицу он держал в руках — и она помнила.
— Первая, — сказал он. — Найдена в Карелии. У вурдалака. На лацкане сюртука. Бабушка отдала её за борщ.
Врата дрогнули. Пустота отступила на миллиметр.
— Вторая — в Японии. У тэнгу. Он взял пуговицу за поддельного Рембрандта.
Врата дрогнули снова. Пустота отступила ещё.
— Третья — у дракона. Цзян Лун-вэй отдал её за честное слово.
И так — тридцать три раза. Каждая пуговица. Каждая история. Каждая память. Пожиратели, которые пытались вырваться из трещин, не выдержали. Они растворились — один за другим. Пустота отступала. Врата смыкались.
И когда Александр произнёс последнюю, тридцать третью историю — о старике на Улуру, о скале, о солнце — Врата закрылись. Полностью. Без звука. Без вспышки. Просто — закрылись. И в зале снова стало тихо.
Свет Первого медленно угас. Сфера Метатрона в груди Александра пульсировала — спокойно, ровно. Он опустил руки. Тридцать три пуговицы лежали на алтаре — теперь не просто серебро, а якоря. Новый ключ.
— Получилось, — прошептала Татьяна Сергеевна.
— Получилось, — эхом отозвался Бальтазар.
Александр обернулся к команде. Усталые. Израненные. Но живые. И вместе.
— Пора возвращаться, — сказал он. — Нас ждут. Эмиль ждёт. И все остальные.
Они поднялись на поверхность. Иерусалим встретил их солнцем. Настоящим. Тёплым. Живым. Тени исчезли. Коты вернулись. Птицы пели. Пустота ушла.
У Западной стены их ждал Эмиль. Он не ушёл. Он стоял там же — прямой, как свеча. И когда он увидел их, его лицо изменилось. Впервые за двести тридцать лет — по-настоящему.
— Вы вернулись, — сказал он. — И вы закрыли их.
— Закрыли, — ответил Александр. — И у нас осталось кое-что для тебя.
Он подошёл к Эмилю и протянул ему тридцать три пуговицы. Эмиль смотрел на них долго. Потом взял одну — самую первую. Ту, что была на его лацкане.
— Моя, — прошептал он. — Она вернулась.
— Все вернулись, — сказал Александр. — И проклятие снято. Ты свободен, Эмиль. Мы все свободны.
Эмиль закрыл глаза. По его лицу текли слёзы — Не от боли. От облегчения.
— Спасибо, — сказал он. — Я не знаю, как вас благодарить.
— Открой мотель, — ответила Татьяна Сергеевна. — И поставь самовар. Мы хотим чаю. С мятой.
Эмиль рассмеялся. Впервые за эти года — по-настоящему.
— Будет чай, — сказал он. — И томатный сок. И всё, что захотите.
Команда двинулась к «Абаддону». Позади оставалась Храмовая гора — теперь просто гора. Под ней — Врата — теперь просто камень. А впереди был мотель «Нейтральная полоса». Библиотека. Бар. Коты. И жизнь.
Настоящая. Свободная. Общая.
— Ну что, — сказал Александр, — домой?
— Домой, — ответил Бальтазар.
И «Абаддон-3000», выбросив из выхлопной трубы сноп сиреневых молний, покатил на север. К Краснодару. К Комсомольскому. К подъезду. К Петровым. К бабе Лиде. К лунной полыни. К жизни.
А где-то в Карпатах Гуннар надел каску. В Чернобыле трава пробилась сквозь асфальт. В Австралии старик нарисовал на песке новую карту. В Иерусалиме Эмиль открыл мотель. В Краснодаре Ермолай проверил почтовые ящики.
И всё было хорошо.
Даже если не сразу. Даже если не всегда.
Но обязательно было.
Глава 19. В которой всё идёт не так, свет гаснет, и команда принимает последний бой.
«Omnes cadunt» (Все падают — лат.)
Это должно было быть просто. Врата закрыты. Пуговицы возвращены. Пустота отступила. Мир спасён. Команда заслужила отдых. Так думали все. Так думал Александр. Так думали даже Страж и Эмиль.
Но Пустота не ушла. Она затаилась.
Первый знак пришёл на рассвете. Александр проснулся от того, что сфера Метатрона в контейнере — та самая, что стояла в офисе — вдруг погасла. Не потускнела. Не мигнула. Погасла. Как свеча, которую задули.
Он вскочил. Восемь осколков Первого в его груди дёрнулись — тревожно, как перед землетрясением.
— Ермолай! — крикнул он.
Дух появился мгновенно. Невидимый для посторонних, но видимый для Александра. И бледный. Очень бледный.
— Саня, — прошептал он. — Что-то не так. Я чувствую. Подъезд… подъезд холодеет. Не как зимой. Как будто… кто-то выпивает тепло.
В дверь позвонили. На пороге стоял Арсений Николаевич. Титановый корпус робота покрылся инеем. Не снаружи — изнутри. Золотистое свечение в груди мерцало, как лампа на последнем издыхании.
— Александр Васильевич, — произнёс он. — Я фиксирую аномалию. Источник — Врата. Они снова открываются. Но не так, как раньше. Не снаружи. Изнутри.
— Что значит изнутри?
— Пустота не пришла извне. Она всегда была внутри. В нас. В каждом. Мы закрыли Врата, но не закрыли то, что было за ними. Оно проросло. Пока мы праздновали.
Александр почувствовал, как холод поднимается по позвоночнику. Он схватил телефон. Позвонил Татьяне Сергеевне. Не ответила. Позвонил Бальтазару. Не ответил. Позвонил Задкиилу. Гудки. Долгие. Бесконечные.
— Все в офис, — сказал он. — Немедленно.
Офис «Геенна Консалтинг» встретил их тишиной. Не той тишиной, что бывает утром, когда все ещё спят. А той, что бывает после. После конца.
Задкиил сидел за столом. Его планшет был открыт. Форма — незаполненная — лежала перед ним. Он не дышал. Он просто сидел. Глаза открыты. Но в них ничего не было. Ни света. Ни тени. Только пустота.
— Задкиил, — прошептал Александр. — Задкиил, друг. Очнись.
Ангел не двигался. Он растворился. Не умер — именно растворился. Как Иблис. Как все, кто уходил в Пустоту.
Рядом, на полу, лежала Татьяна Сергеевна. Её колокольчики замолчали. Булгаков выпал из рук. Она смотрела в потолок, и в её глазах тоже была пустота. Только на губах застыла слабая улыбка — как будто она увидела что-то хорошее. Что-то, что стоило увидеть.
— Нет, — выдохнул Александр. — Нет, нет, нет.
Он бросился к ней. Поднял. Прижал к груди. Она была холодной. Не мёртвой — отсутствующей. Как будто кто-то вынул из неё всё, что делало её ею.
Бальтазар нашёлся в подвале. Он лежал у стены, сжимая шнур. Шнур не светился. Демон закрыл глаза, и на его лице не было ни страха, ни боли. Только усталость. Вечная усталость.
— Бальтазар, — прошептал Александр. — Ты же демон. Ты не можешь умереть.
— Могу, — раздался голос. Тихий. Далекий. — Мы все можем. Пустота не различает. Она просто забирает.
Лилит сидела в углу. Она обнимала степлер. Зачарованный степлер, который больше не светился. Она смотрела на Александра, и в её глазах была не пустота — слёзы.
— Я пыталась, — прошептала она. — Я пыталась их остановить. Но они пришли так быстро. Так тихо. Я не успела.
— Кто? — спросил Александр.
— Пожиратели. Настоящие. Не те, что были раньше. Настоящие. Они внутри. Они всегда были внутри.
Она закрыла глаза. И растворилась. Степлер упал на пол. Тихо. Пусто.
Александр стоял в центре офиса. Восемь осколков Первого в его груди пульсировали — но слабо. Очень слабо. Он чувствовал, как холод поднимается. Как Пустота подбирается к нему. Как всё, что он любил, уходит.
— Ермолай, — позвал он. — Ты здесь?
Тишина. Потом — голос. Далекий. Как из другого мира.
— Саня… я… я не могу. Подъезд. Он холодеет. Я не могу его удержать. Я…
Голос оборвался. Ермолай исчез. Растворился. Как все. Как все, кто был с ним.
Александр остался один. Восемь осколков Первого. Сфера Метатрона — погасшая. Всё, что он любил. Всё, за что боролся.
И тогда пришёл последний Пожиратель. Не бесформенный. Не тёмный. Он был похож на человека. На самого Александра. Только глаза — пустые.
— Ты помнил, — произнёс он. — Ты говорил. Ты верил. Но память — это не защита. Память — это тоже часть Пустоты. Ты закрыл Врата снаружи. Но не закрыл их внутри. Теперь — конец.
Александр посмотрел на него. Потом — на осколки Первого в своей груди. На погасшую сферу. На пустой офис. На мир, который он спас. Который теперь умирал.
— Нет, — сказал он. — Не конец.
Он поднял руку. Свет Первого — последний, слабый — вспыхнул в его ладони. Не для боя. Не для защиты. Для памяти.
— Я помню, — сказал он. — Я помню всех. Задкиила. Татьяну Сергеевну. Бальтазара. Лилит. Ермолая. Николая. Всех. И пока я помню — вы живы. Внутри меня. Внутри Пустоты. Внутри всего.
Пожиратель дрогнул. Пустота отступила. Не ушла — отступила. На миллиметр. На секунду. Но этого хватило.
Александр закрыл глаза. И растворился. Как все. Как Иблис. Как Эмиль. Как те, кого он любил.
Но прежде чем раствориться — он улыбнулся. Потому что знал: он не исчез. Он остался. В памяти. В ветре. В лунной полыни. В абрикосах на Комсомольском. В чашке чая с мятой. В подъезде, где никто не должен умирать один.
Он остался.
И где-то — далеко-далеко — в горах Хида Куроки-но-Кагэ открыла глаза. И заплакала. Потому что почувствовала: их больше нет.
Но потом — улыбнулась. Потому что почувствовала: они есть.
Глава 20. Кома.
«Somnium aegroti» (Сон больного — лат.)
Белая пелена. Тишина. И голос. Не Первого. Не Метатрона. Не Ермолая. Женский. Молодой. Усталый.
— Александр Васильевич. Вы меня слышите? Откройте глаза, пожалуйста. Ну же. Вы можете. Просто попробуйте.
Он открыл глаза. Потолок. Белый. Не световой, не каменный, не подземный. Обычный больничный потолок. С трещинкой в углу. С лампой дневного света, которая мигала. Он лежал на кровати. На настоящей кровати. С подушкой. С одеялом. С капельницей в руке.
Рядом сидела девушка. Молодая. В белом халате. С бейджиком «Ольга, медсестра». Она смотрела на него с тревогой и надеждой.
— Слава богу, — выдохнула она. — Вы очнулись. Три месяца. Три месяца в коме.
Александр попытался заговорить. Горло пересохло. Губы не слушались. Ольга поднесла стакан воды. Он сделал глоток. Потом ещё. Потом посмотрел на свои руки. Обычные руки. Не светящиеся. Не держащие сферу. Просто руки.
— Где… — прошептал он. — Где я?
— В Краснодаре. В краевой больнице. Вы попали в аварию. Пьяный водитель вылетел на встречку. Ваша машина… — она помолчала. — Вам повезло, что вы выжили.
Александр закрыл глаза. Восемь осколков Первого в его груди. Ермолай. Бальтазар. Татьяна Сергеевна. Дед Моня. Задкиил. Лилит. Все. Где они? Он открыл глаза снова.
— Там были… — начал он. — Со мной были люди. Демон. Библиотекарь. Старик с пуговицами. Они…
Ольга посмотрела на него с сочувствием. С тем сочувствием, с каким смотрят на людей, которые ещё не вернулись до конца.
— Вы были один, — сказала она тихо. — В машине были только вы. Никаких пассажиров. Свидетели говорят, что вы ехали один.
— Но…
— Александр Васильевич, — она взяла его за руку. — Вы три месяца были в коме. Ваш мозг… он работал. Очень активно. Иногда так бывает. Люди в коме видят сны. Очень яркие. Очень реальные. Они кажутся им жизнью. Целой жизнью. — Она помолчала. — Вам снился сон. Долгий сон. Но теперь вы проснулись. Всё закончилось.
Александр смотрел на неё. На белый потолок. На капельницу. На свои руки. И постепенно — медленно, как вода уходит из ванны, — до него начало доходить.
Ермолая не было. Никогда не было. Он сам придумал его — от одиночества. Подъездный дух, который ворчит, но заботится. Который всегда рядом.
Бальтазара не было. Никогда не было. Он сам придумал его — от тоски. Демон-коллектор, который стал другом. Который сражался рядом.
Татьяны Сергеевны не было. Никогда не было. Он сам придумал её — от желания, чтобы кто-то был умным и добрым. Библиотекарь с колокольчиками. С Булгаковым. С котом.
Деда Мони не было. Никогда не было. Он сам придумал его — от скуки. Антиквар с одесским юмором. С пуговицами. С саквояжем.
Задкиила, Лилит, Николая, Гоши, Арсения Николаевича, Эмиля, Орлангура, Цзян Лун-вэя, Поэта, старухи в Варанаси, старика в Колве, Гуннара, Куроки, Иблиса, Метатрона, Рафаила, Уриила, Всадников, Предшественника, Затворника, Татьяны, всех — он придумал их. Всех. Каждого. Потому что лежал один. Три месяца. В коме. И ему было страшно. И одиноко. И он придумал мир, в котором он не один. Мир, в котором он — носитель Первого. Мир, в котором он — герой. Мир, в котором он — нужен.
— Это был сон, — прошептал он.
— Да, — ответила Ольга. — Но это не значит, что он был ненастоящим. Сны иногда… они тоже реальны. По-своему. Вы прожили целую жизнь. Вы спасли мир. Пусть только во сне. Но вы спасли его.
Александр закрыл глаза. По его щекам текли слёзы. Не от боли. От потери. От того, что он потерял всех, кого любил. Даже если они были сном. Даже если их никогда не было.
— Я не хочу возвращаться, — прошептал он. — Там… там был смысл. Там были друзья. Там была жизнь. Настоящая.
— А здесь? — тихо спросила Ольга.
Александр открыл глаза. Посмотрел в окно. Там был Краснодар. Настоящий. Улица. Люди. Абрикосы — нет, осень. Ноябрь. Пасмурно. И всё же — жизнь. Настоящая. Без света Первого. Без осколков. Без пуговиц. Просто жизнь.
— Здесь тоже можно найти смысл, — сказала Ольга. — И друзей. И жизнь. Я знаю, это звучит банально. Но это правда. Вы живы. Вы пришли в себя. У вас есть второй шанс. Не все его получают.
Александр молчал. Долго. Потом спросил:
— Сколько я здесь?
— Три месяца. Ваши документы были при вас. Вашей машины, к сожалению, нет. Но это железо. Железо можно купить. Жизнь — нет.
Он посмотрел на свои руки. Потом на Ольгу. Потом в окно. И вдруг — впервые за три месяца — почувствовал что-то. Не свет Первого. Не тепло осколков. Просто тепло. От чая, который принесла Ольга. От одеяла. От того, что кто-то сидел рядом.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что разбудили.
Ольга улыбнулась.
— Это моя работа. Но иногда — это больше, чем работа.
Александр закрыл глаза. И в темноте — на самом дне, где-то очень глубоко — ему показалось, что он слышит голос. Тихий. Знакомый. Ворчливый.
— Шоб я так жил, как ты долго спишь, Саня. Вставай. Чай стынет.
Он улыбнулся. И открыл глаза.
Всё было сном. Но чай — настоящий. И жизнь — настоящая. И кто знает — может, где-то там, в другой реальности, Ермолай действительно проверяет почтовые ящики. Может, Бальтазар действительно пьёт кофе. Может, Татьяна Сергеевна действительно открывает библиотеку.
А может — и нет. Но это не важно.
Важно то, что Александр очнулся. И мир — настоящий мир — ждал его.
С трещинкой в потолке. С лампой, которая мигает. С чаем, который стынет. С жизнью, которую можно начать заново.
И он начал.
КОНЕЦ ЧЕТВЁРТОЙ КНИГИ
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
