DC: Переродился в бога ужаса

Глава 1. Переродиться Богом Ужаса — это, конечно, имба, но почему тогда меня больше всего пугает мой собственный дед?

*Где-то на земле эллинов. Примерно II век до нашей эры — хотя кто их там тогда вообще считал, эти века.*

***

Представьте себе место, которое рисуют на коробках с дорогой крупой, когда хотят продать вам не кашу, а ощущение, что жизнь у вас наконец-то наладилась.

Зелёные холмы катились до самого горизонта мягкими волнами, и трава на них была того самого глубокого, сочного цвета, который в реальной жизни почти не встречается, а вот в рекламе и японских открытках — всегда. Между холмами пряталась узкая речка, такая прозрачная, что было видно каждый камешек на дне, и солнце разбивалось о её поверхность на тысячу мелких золотых осколков. Воздух пах нагретой землёй, дикими травами и чем-то сладким, цветочным — будто кто-то очень старательно настраивал тут атмосферу для медитации за деньги.

Где-то лениво гудели пчёлы. Высоко в небе чертила круги одинокая птица. Лёгкий ветер катил по лугам зелёные волны и трепал головки полевых цветов. Идиллия. Открытка. Хоть сейчас на обложку дорогой jrpg, в которой первые двадцать часов ты просто ходишь и любуешься, а сюжет начнётся как-нибудь потом.

А посреди всего этого великолепия, прямо на траве, сидел юноша.

И вот тут, честно говоря, природа сама себя переплюнула.

Ему было лет шестнадцать на вид. Длинные золотистые волосы спадали ему на плечи и спину тяжёлыми мягкими волнами, и местами в них были вплетены тонкие косы — так аккуратно, будто над ними полдня трудилась целая команда стилистов. На солнце эти волосы не просто блестели, они буквально светились изнутри, словно были сотканы из самого тёплого света, какой только бывает ближе к закату.

Кожа у него была светлая, гладкая, без единого изъяна — такая, за которую в любой другой эпохе люди продали бы почку, машину и душу разом. Черты лица — тонкие, почти девичьи, но при этом не приторные: высокие скулы, аккуратный нос, мягкая линия губ. А глаза — спокойного зеленоватого оттенка, ясные и чистые, как та самая речка под холмом.

Одет он был просто: светлая, почти кремовая туника тонкой работы, перехваченная на плече, и витой золотой браслет повыше локтя. На груди висел маленький круглый медальон в виде сплетённых колосьев. Никакой брони, никакого оружия, ничего лишнего. И при этом выглядел он так, что любая древнегреческая статуя, увидев его, тихо извинилась бы и ушла на пенсию.

Короче, если бы у этого парня была мама, и у этой мамы была подруга, то сын маминой подруги, увидев такое, умер бы от зависти прямо на месте. Без вариантов. Закопали бы с почестями.

Он сидел, обняв колени, смотрел куда-то вдаль, на бегущую внизу речку, и лёгкий ветер играл его волосами. Картина была настолько совершенной, настолько пропитанной светом, покоем и какой-то почти святой умиротворённостью, что её хотелось поставить в рамку и повесить на стену.

И вся эта неземная красота, этот ходячий концепт-арт, этот SSR-персонаж, выпавший из гачи мироздания с первой же крутки…

…носил гордое звание Бога Ужаса.

Да-да. Ужаса. Того самого. Вы не ослышались.

***

Наконец-то.

Наконец-то, мать его, тишина.

Я сидел на тёплой траве, смотрел, как внизу блестит речка, и впервые за хрен знает сколько дней меня никто не дёргал. Не звал. Не ныл над ухом. Не пытался устроить мне сюрприз, от которого потом неделю заикаешься. Просто. Тишина. Я бы прослезился, но боялся спугнуть.

Сбежать сюда было целой спецоперацией. Дома спокойно посидеть невозможно в принципе, потому что дома есть он. Мой дорогой братишка. Существо, у которого, кажется, физически отсутствует настройка «оставить человека в покое». Стоит мне найти укромный угол и сесть подумать о вечном, как он тут как тут — с очередной гениальной идеей, как нам вдвоём весело провести время. А «весело», по его меркам, это что-то такое, после чего обычно прилетает мне.

Иногда мне до зуда в кулаках хочется просто, знаете, разок ему зарядить. От души. По-братски. Но смысла ноль: он тут же побежит жаловаться родителям, а те, вместо того чтобы разобраться, кто прав, просто отвесят мне по жопе. Потому что я старше. Логика богов, ну.

Кстати, да. Мне шестнадцать.

Звучит как «подросток», но по меркам бога шестнадцать лет — это вообще ничто. Младенчество. Я тут без году неделя. На дворе сейчас… а хрен его знает, что на дворе. С историей у меня в прошлой жизни было плохо, я её прогуливал ещё активнее, чем физру. Знаю только, что время сейчас дремучее: люди где-то там, в долинах, как раз начали слепливать свои первые приличные города, ковыряться в земле и строить храмы. Древность, короче. Глубокая.

А, ну да. Я же, кажется, забыл упомянуть одну деталь.

Я бог.

…Хотя нет, погодите, я это уже сказал. Ладно, неважно, повторю, мне не жалко: я. Бог. Бог Ужаса, если совсем точно. И, надо признать, в плане стартовых условий мне реально фартануло. Папаша у меня — Арес, бог войны, тот ещё кадр. А мать — сама богиня красоты. Так что вот это вот всё, — я лениво махнул рукой куда-то в район собственного лица, — это не мои заслуги, это просто удачная генетика божественного уровня. Спасибо маме. Выбил SSR-родителей, что тут скажешь.

Хотя въезжал я в свою новую жизнь, мягко говоря, со скрипом.

Когда я только переродился — а переродился я, на секундочку, мелким орущим младенцем, — я где-то с месяц на полном серьёзе думал, что это просто очень, ОЧЕНЬ долгий приход. Что я где-то там, в прошлой жизни, словил дозу, прилёг, и теперь мой мозг крутит мне самый странный трип в истории человечества. Я лежал в пелёнках и спокойно ждал, когда же это всё наконец отпустит и я очнусь.

Не отпустило.

Постепенно до меня дошло, что я не торчу. Что я того. Кончился. Помер в своём прошлом мире и реинкарнировался — причём непонятно в какую вообще древнятину, в самый рассвет человечества, и не абы кем, а целым божеством. Ни тебе грузовика-куна, ни системки с уведомлениями «Поздравляем! Вы получили навык!», ни гайда для новичков. Просто бах — и ты бог. Разбирайся сам.

Отдельно меня чуть не доконал тот факт, что вся греческая мифология, оказывается, по-настоящему. Реальная. Я ведь её краем уха знал — Зевс, молнии, лебеди всякие, ну вы поняли. А тут это всё не сказки из учебника, который я не открывал, а моя, блин, родня и соседи.

И вот что обиднее всего. В прошлой жизни я же постоянно ныл. Жаловался в потолок, что жизнь несправедливая, что мне вечно не везёт, что всё плохо. Молился, можно сказать. И ни-ху-я не менялось. А мог бы, оказывается, просто помолиться напрямую Зевсу — глядишь, дед бы и подсобил, и жизнь сложилась бы по-другому. Хотя, зная теперь деда лично, я как-то не уверен, что хотел бы быть ему чем-то обязан.

В общем, своей новой жизнью я доволен ровно настолько, насколько вообще можно быть довольным, когда ты бессмертный, всемогущий — и при этом всё ещё бесплатная нянька.

За год моей новой жизни, родители более-менее научили меня пользоваться силами. «Более-менее» — ключевое. Я всё ещё зелёный и неопытный, половину своих фишек толком не контролирую, и в самый ответственный момент могу либо навести ужас на полконтинента, либо смущённо пукнуть тенью. Лотерея.

А в мир людей нам, кстати, спускаться нельзя. Почему? О, тут целая лекция: «потому что это нарушит равновесие», «потому что смертные не готовы», «потому что бла-бла-бла, традиции, законы, ответственность». Я честно слушал минуты полторы, а потом мне сказали: «И вообще, иди-ка ты лучше за сестрёнкой младшей присмотри». Прекрасно. Просто прекрасно. Бог Ужаса на полставки работает аниматором в детском саду.

И над всем этим — он. Братишка. Моя личная кара. Существо, чьё хобби — лишать меня покоя и тишины двадцать четыре часа в сутки. Энергии в нём столько, что когда он по-настоящему разойдётся, его буквально видно в небе — это его сила трещит молниями во время грозы. Красиво, не спорю. Жить рядом — невыносимо.

Плюс вся эта прекрасная компания вокруг: другие боги, мои очаровательные ровесники, с которыми у меня вечно какие-то тёрки. И Зевс.

Дед.

Вот тут мне реально не по себе. В последний раз, когда мы виделись, он так на меня посмотрел… не знаю даже, как описать. Долго. Внимательно. С каким-то таким прищуром, от которого у меня по спине пробежал целый табун мурашек. Я аж поёжился сейчас, вспомнив.

Господи, ну пожалуйста. Пожалуйста, пусть это будет не тот Зевс, про которого я читал в мифах. Не тот, у которого хобби превращаться в животных и… ну. Вы поняли. Я очень, ОЧЕНЬ красивый парень, и мне совсем, абсолютно не нравится та траектория, по которой полетели мои мысли.

Я мотнул головой, прогоняя эту жуть.

Чтобы хоть как-то себя успокоить, я сосредоточился и потянулся к силе. Воздух передо мной чуть дрогнул, и прямо из ниоткуда на мою ладонь опустилась тёплая тарелка. На ней лежали сырники. Те самые. Золотистые, румяные, политые сгущёнкой — точь-в-точь как делала мама. Из прошлой жизни.

Запах ударил в нос, и в груди что-то сжалось так резко, что у меня сама собой покатилась слеза. Одна. Предательская.

Я успел только подумать, что вот сейчас бы посидеть, поесть и спокойно повспоминать, как—

– ДЕЙМОООС!!!

Я вздрогнул.

Вдалеке, размахивая руками и сияя так, будто только что выиграл войну, ко мне нёсся он.

Блять.

– ДЕЙМОООС!!!

Я даже глаза закрыл. Может, если не смотреть, оно рассосётся. Уйдёт. Растворится в этих прекрасных лугах, и я снова останусь один на один с тишиной и сырниками.

Не рассосалось.

Топот приближался, трава шуршала, и через пару секунд на меня упала тень. Я открыл глаза. Надо мной, уперев руки в бока и сияя довольной рожей, стоял мой братишка.

Внешне мы с Фобосом похожи — оба пошли в родителей, так что обделённым его точно не назовёшь. Только волосы у него света вороньего пера, глаза имеют красный оттенок, как у вампиров. У меня волосы по длиннее будут. И в глазах у него вечно горит этот огонёк, который у нормальных людей обычно означает «сейчас будет проблема». У него этот огонёк не гаснет в принципе. Даже когда он спит, я уверен, он там тлеет.

– Ты чего тут расселся? — выпалил он, плюхаясь на траву рядом со мной без всякого приглашения. – Я тебя по всему холму ищу! Думал, ты опять куда-то сдристнул.

– Я и сдристнул, — буркнул я. – В том-то и был, прикинь, весь план. Тихо. Уйти. Чтобы меня. Никто. Не нашёл.

– Ну так я ж нашёл! — Он расплылся в улыбке, абсолютно гордый собой, будто это было достижение, а не катастрофа. – Значит, плохо прятался.

Я молча посмотрел на него. Потом на небо. Потом снова на него. Где-то там, наверху, видимо, сидел сценарист моей жизни и тихо ржал.

– Фобос, — произнёс я максимально ровным голосом, тем самым, которым обычно разговаривают с человеком, стоящим на краю крыши. – Я тебя по-братски прошу. Один раз. Дай. Мне. Посидеть. В тишине. Полчаса. Это всё, что мне нужно от жизни.

– А чё ты тут в тишине-то делаешь? Скучно же! — Он заглянул мне через плечо и уставился на тарелку. – О, а это что? Ты пожрать сотворил? А мне? Деймос, ну ты чего, жмот, что ли?

– Это не для тебя.

– А для кого?

– Для меня. И для моего душевного равновесия.

– Чё для твоего чего?

Я вздохнул.

Вот это, кстати, отдельная боль. У меня в голове до сих пор лежит целый словарь из прошлой жизни, и он то и дело норовит вылезти наружу. А вокруг — древние греки и боги, которые на половину моих слов смотрят как баран на новые ворота. Иногда я ловлю себя на каком-нибудь обороте и понимаю, что для местных это звучит как заклинание на неведомом языке.

– Проехали, — махнул я рукой.

— Куда проехали? — Фобос завертел головой, явно высматривая, на чём это я собрался ехать. — На колеснице, что ли? А где она?

– Господи. — Я уронил лицо в ладони. – Это просто такое выражение. Означает «забудь, не бери в голову».

– А чё ты тогда сразу так не сказал? — искренне возмутился он. – Ты вечно говоришь какими-то… странными словами. Тебя мать в детстве уронила, что ли?

– Меня не роняли. Я просто… — Я осёкся.

Ну да. Не объяснять же ему, что половину этих слов я притащил из жизни, которая случилась хрен знает где и хрен знает когда, в мире, которого тут ещё несколько тысяч лет не будет. Это разговор не на полчаса. Это разговор, после которого меня, скорее всего, отведут к деду, а к деду я не хочу. Категорически.

–…начитанный, — закончил я. – В отличие от некоторых.

– Это где ты тут читать-то успел? — фыркнул Фобос. – Книжек ещё нормальных нету!

И вот тут он, зараза, был прав, и это бесило вдвойне.

– Ладно, проехали. То есть забудь. — Я отщипнул один сырник и, поколебавшись, всё-таки протянул ему. Жалко, но иначе он не отстанет, я этот вид знаю. – На, ешь. И помолчи хоть минуту, умоляю.

– О, вот это другое дело! — Он схватил сырник и в один присест запихал его в рот целиком. – Мм! Фкуфно! А чё это вообще такое?

– Не разговаривай с набитым ртом.

– Я фпрафываю, фто это!

– Прожуй сначала.

Он демонстративно прожевал, проглотил и повторил, с нажимом:

– Что. Это. Такое.

– Сырники, — сказал я. И, не удержавшись, добавил тише: – Мама делала.

– Так это ж мама и сейчас может сделать! — не понял он. – Пошли к ней, попросим, она ещё нажарит, она добрая!

Я не стал поправлять. Не объяснять же, что «мама» в моей голове и наша божественная мать — это, в общем, разные мамы. Одна осталась там. Вторая — здесь. И вторая, при всей своей доброте, сырники, мягко говоря, не жарит.

Хотя насчёт доброй — это правда. Наша мать, богиня красоты, — существо мягкое, тёплое и абсолютно неспособное на нас по-настоящему злиться. Максимум — расстроиться, посмотреть этим своим взглядом, от которого хочется сквозь землю провалиться, и сказать что-нибудь вроде «я не сержусь, я просто разочарована». После этого жить не хочется дня три. Лучше б по жопе, честное слово.

А вот отец — другая история.

– Слышь, а отец тебя искал, — вспомнил вдруг Фобос, дожёвывая. – Хотел опять с тобой типа этого… помахаться. Тренировка.

Я застонал.

Отец. Арес. Бог войны. Человек… ну, бог, у которого есть ровно два способа выражать любовь: либо наорать, либо предложить подраться. Причём второе у него — это прям высшая форма нежности. Когда отец зовёт тебя «помахаться», это значит, что он тобой гордится и хочет провести время вместе. Душевно. Семейно. С парой выбитых зубов на память.

– Передай ему, что меня не нашёл, — сказал я.

– Так я ж тебя нашёл!

– Фобос.

– А, — дошло до него. Он хитро прищурился. – То есть наврать?

– То есть проявить братскую солидарность.

– А что мне за это будет?

– Я тебя не придушу прямо сейчас. Уже неплохая сделка, не находишь?

Он заржал, ни капли не испугавшись. В этом весь Фобос: я, на минуточку, Бог Ужаса, от одного моего вида смертные должны падать в обморок и звать маму, — а этот балбес ржёт мне в лицо и тянется за вторым сырником. Никакого уважения к бренду.

– Да ладно тебе, — сказал он, жуя. — Ты вон какой смурной всё время. Бог Ужаса, а ходишь как будто это тебя кто-то напугал, а не наоборот. — Он хохотнул над собственной шуткой. – Тебе расслабиться надо! Знаешь, что тебе надо? Тебе жену надо!

Я поперхнулся воздухом.

– Чего мне надо?!

– Ну а что! — Он развёл руками с видом мудреца. – Все вокруг только и говорят. Ты ж у нас, типа, самый красивый парень на весь пантеон. Реально, я слышал, как тётки-богини про тебя шептались. Говорят, краше тебя во всём Олимпе никого нет.

И вот это, к сожалению, не Фобос придумал.

Это, блин, моя реальность. Спасибо генетике: сын бога войны и богини красоты, причём красота, такое чувство, во мне сработала с двойным усилием. В итоге я хожу по пантеону как ходячий приз, и каждый второй знакомый моих родителей считает своим священным долгом меня пристроить.

– …и поэтому, — продолжал Фобос, входя во вкус, – к отцу с матерью уже сколько богов подкатывало! «Ах, какой у вас сын, может, познакомим его с моей дочуркой?» Я сам слышал! Их там целая очередь!

– Я в курсе, — мрачно сказал я. — Я их всех послал.

Это была чистая правда. За последнее время мне сватали столько богинь, нимф и прочих дочерей всех мастей, что я уже сбился со счёта. Сотни. Я отказал всем. Вежливо, невежливо, очень невежливо — в зависимости от настойчивости. Мне шестнадцать (по божественным меркам — эмбрион), у меня брат-вредитель, дед-маньяк и отец, который путает ласку с побоями. Какая, к чёрту, жена. Мне бы полчаса тишины выпросить, я о большем и не мечтаю.

– Ага, послал, — закивал Фобос. – Я знаю! И вот что самое смешное. — Он наклонился ближе, и в глазах его заплясали черти. – Ты отказывал так долго и так всех послал, что некоторые уже плюнули и зашли с другой стороны.

– В смысле «с другой стороны»? — насторожился я.

– Ну, — он еле сдерживал ржач, – раз невест ты не берёшь, то один бог намекнул отцу, что у него, мол, и сын неплохой имеется. Видный такой. Может, говорит, вашему Деймосу… жених подойдёт?

Повисла пауза.

Где-то внизу журчала речка. Гудели пчёлы. Светило ласковое древнегреческое солнце.

– …Что, прости? — очень тихо переспросил я.

– ЖЕ-НИХ! — радостно повторил Фобос на весь луг и наконец заржал в голос, повалившись на траву. –Ты доотказывался! Тебе уже мужиков предлагать начали! Ха-ха-ха!

Я медленно поднял глаза к небу.

Серьёзно? Серьёзно?! Я переродился. Богом. С внешностью, за которую можно убивать. И единственное, что мне это принесло, — это очередь сватов длиной с экватор, в которой теперь стоят люди обоих полов.

Где, ну где справедливость.

– …Я тебя сейчас точно придушу, — сообщил я брату.

– За что?! Я-то тут при чём?! Я просто рассказал! — заверещал Фобос, отползая по траве и продолжая ржать. –Я гонец! Гонцов не бьют!

– Бьют. Особенно таких.

Я потянулся к нему, он с визгом отскочил, тарелка с остатками сырников опасно качнулась, и наш прекрасный, тихий, идиллический луг наполнился воплями, хохотом и угрозами расчленения.

Полчаса тишины. Всего полчаса. Это что, реально так много, а?

Глава 2. Никогда не оставляйте богиню любви наедине с богом войны — они либо поругаются, либо помирятся, и, поверьте, неизвестно, что из этого страшнее

Высоко над миром смертных, выше облаков, выше орлиного полёта, там, куда не добирался ни один человеческий взгляд, стоял дом.

Хотя «дом» — это сильное преуменьшение. Так можно назвать хижину рыбака или лачугу пастуха. А это был дворец, какой смертным не приснился бы и в самом смелом сне: огромный, светлый, выстроенный из белоснежного мрамора с золотыми прожилками, с колоннами, уходящими в небо, и широкими арками, сквозь которые лился вечный мягкий свет. Воздух здесь пах розами, морской свежестью и чем-то ещё — тёплым, сладким, от чего на душе само собой становилось спокойнее.

Правда, стоило пройти этот дворец насквозь, и становилось ясно: тут живут двое очень, ОЧЕНЬ разных людей.

Одна половина дома была настоящим храмом красоты. Полы устилали лепестки, в воздухе порхали белоснежные голуби, по стенам вились живые цветы, а у окон стояли чаши с водой, в которой отражался свет так, что хотелось замереть и смотреть часами. Тут всё было нежным, плавным, идеальным — каждая складка ткани лежала так, будто её уложил гениальный художник.

А вот вторая половина выглядела так, словно по ней регулярно проходился небольшой, но очень целеустремлённый ураган. По стенам было развешано оружие — мечи, копья, топоры, щиты, какие-то штуки, у которых даже названия пугающие. На полу валялись доспехи. В углу грустила куча сломанных тренировочных манекенов, забитых до состояния «уже не подлежит». Пахло тут бронзой, кожей и потом. Стоял один продавленный трон, явно служивший хозяину креслом, в котором тот плюхался после очередной заварушки.

Граница между двумя половинами проходила ровно посередине большого зала. И по этой границе, надо сказать, можно было читать историю одного очень странного брака.

Сейчас в этом зале находились двое.

У окна, в потоке мягкого света, полулежала на широком ложе женщина — и при одном взгляде на неё хотелось забыть, как дышать. Красота её была из тех, что причиняют почти физическую боль: золотые волосы струились по плечам, кожа сияла мягким светом, а в глазах было столько тепла, что в них тонули, как в море. Она лениво перебирала пальцами лепестки роз, и каждое её движение было плавным, как музыка. Это была Афродита. Богиня любви и красоты. Мать.

А напротив, на своём продавленном троне, развалился мужчина — и контраст был такой, что хоть картину пиши. Огромный, широкоплечий, весь в старых шрамах, которые он, кажется, носил с гордостью, как медали. Лицо суровое, заросшее короткой бородой, взгляд тяжёлый. В руках он держал внушительных размеров меч и неторопливо точил его бруском, отчего по залу разносился мерный, скребущий звук — вжик, вжик, вжик. Это был Арес. Бог войны. Отец. И, судя по выражению лица, чем-то очень недовольный.

– Опять, — пробасил он, не отрываясь от меча. –Опять его нигде нет.

– Кого, дорогой? — мелодично, не открывая глаз, спросила Афродита.

– А то ты не знаешь кого. — Вжик. – Сына нашего старшего. Деймоса. Весь дом обошёл, всю округу. Как сквозь землю провалился. Я ж его звал на тренировку.

– Может, поэтому и провалился, — улыбнулась она.

Меч замер. Арес поднял на неё взгляд.

– Это ты к чему сейчас?

– К тому, любовь моя, — Афродита наконец приоткрыла глаза и посмотрела на него с той самой мягкой, всё понимающей улыбкой, от которой даже бог войны слегка ёрзал, – что наш мальчик от твоих «тренировок» прячется по всем холмам в округе. Ты не задумывался, почему?

– Потому что ленивый, — буркнул Арес и снова взялся за брусок. — Вжик. – Талант у парня есть, силища тоже, а характера — ноль. Я в его годы… кхм. Ну, у меня годов-то таких толком и не было, но если бы были, я бы дрался от рассвета до заката и просил добавки.

– Ты и сейчас так делаешь.

– А то! — гордо ответил он, будто это был комплимент. И, кажется, для него это им и было.

Афродита тихо рассмеялась — звук был как звон серебряных колокольчиков.

– Арес. Милый. — Она села, и лепестки соскользнули с её колен на пол. – Ты замечательный отец. По-своему. Но ты единственный известный мне бог, который выражает любовь к детям, ставя им синяки.

– Это не синяки, — возразил он с искренним возмущением. – Это уроки! Как ещё мальчишке научиться постоять за себя? Лаской? Стишками? Он у нас, на минуточку, бог Ужаса! Ужаса! А ходит смурной, тихий, вечно в облаках витает. Где грозный рык? Где трепет? Где вот это вот всё? — Арес для наглядности взмахнул мечом так, что свистнул воздух. – Я когда был в его… короче, неважно. Парень должен внушать страх! А он внушает желание подойти и спросить, не голоден ли он.

– Потому что он, у нас характером в меня пошёл — безмятежно заметила Афродита, любуясь собственным отражением в чаше с водой. – Да, и внешне, тоже в меня.

– Вот! — Арес ткнул в неё бруском. – Вот в чём вся беда! Слишком красивый! Бог Ужаса, а лицо как у этих… как у фресок храмовых. Кого он таким напугает? Голубей разве что.

– Не вижу в красоте ничего плохого, — отозвалась она с лёгкой обидой в голосе.

– В красоте — ничего. В Боге Ужаса с такой красотой — целая куча, — проворчал отец. – Из-за этой его смазливой рожи у нас, между прочим, теперь от сватов отбоя нет. Замучили уже. Каждый второй прётся: «Аре-е-ес, какой у тебя сын, давай породнимся, у меня доча на выданье». Я что им, ярмарка?

При упоминании сватов Афродита оживилась и подалась вперёд, в глазах вспыхнул неподдельный интерес.

– Ах, кстати о сватах. Ты ведь слышал последнюю новость?

– Какую ещё новость. — Вжик. – Я от этих новостей прячусь не хуже сына.

– О, эта тебе понравится. — Она прикрыла рот ладонью, явно сдерживая смех. – Наш Деймос отказал стольким невестам — буквально всем подряд, бедные девочки, — что один из богов решил зайти, скажем так, с другой стороны.

Арес наморщил лоб.

– Это с какой такой другой?

– Он намекнул, что раз невесты нашему сыну не по душе… — Афродита уже откровенно давилась смехом, – …то, быть может, ему подойдёт жених.

Скрежет бруска оборвался.

В зале повисла тишина. Арес сидел совершенно неподвижно, переваривая услышанное. Лицо его медленно проходило все стадии: непонимание, осознание, ещё раз непонимание на всякий случай.

– …Кто-то предложил моему сыну мужика? — наконец выговорил он.

– Видного, как было сказано, — невинно уточнила Афродита.

– Моему сыну.

– Очень видного.

Арес открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Потом поставил меч острием в пол, оперся на рукоять обеими руками и устало уронил на них голову.

– Я не понимаю эту молодёжь, — глухо сообщил он рукоятке. – В моё время всё было просто. Враг — бей. Не враг — пей вино. А тут… женихи. Невесты. Очередь. У меня от этого голова болит сильнее, чем от палицы Геракла.

– Зато весело, — пропела его жена, явно наслаждаясь каждой секундой. – По мне, так пусть наш мальчик сам решает, кто ему по сердцу. И вообще, в нашей семье любовь принимает самые разные формы. Уж кому-кому, а тебе ли об этом спорить, бог войны. — Она многозначительно повела бровью. – Я-то прекрасно помню, как ты сам за мной ухаживал. Цветы догадался принести только с третьего раза. До этого таскал трофейные щиты.

– Хороший был щит, — буркнул Арес, заметно покраснев под бородой. – С умбоном.

– Очень романтично.

– Я старался!

Афродита снова рассмеялась, встала и плавно прошлась по залу, оставляя за собой едва заметный шлейф аромата роз. Но у самого окна её улыбка вдруг чуть потускнела. Она замерла, глядя куда-то вдаль, поверх облаков, и что-то на её прекрасном лице дрогнуло. Беспокойство.

– Арес, — произнесла она уже другим тоном, тихим и серьёзным. – Я хотела поговорить с тобой ещё кое о чём. И это, боюсь, не так весело.

– М? — Он поднял голову.

– О твоём отце. Зевсе.

Арес сразу подобрался. Шутливое настроение слетело с него, как пыль.

– О Зевсе? Что с ним?

– Он… — Афродита замялась, подбирая слова. — Он в последнее время слишком часто спрашивает о Деймосе. Где он, как он, чем занят. Слишком часто, понимаешь? А недавно, на пиру, я заметила, как он на него смотрел. — Она обхватила себя руками, будто ей вдруг стало холодно. – Мне не понравился этот взгляд, Арес. Совсем не понравился. Я мать. Я такие вещи чувствую.

Арес помолчал. Лицо его потемнело.

– Отец у меня… — медленно проговорил он, – …со странностями. Это все знают. И насчёт красивых юнцов у него, скажем так, своя репутация.

–Вот именно об этом я и говорю.

– Да брось. — Он попытался отмахнуться, но вышло как-то неуверенно. — Деймос ему внук. Родная кровь. Даже он не настолько…

Он не договорил. Потому что оба они слишком хорошо знали Зевса — и оба понимали, что фраза «даже он не настолько» в отношении владыки богов заканчивается чем угодно, только не уверенностью.

В зале снова стало тихо. Голуби ворковали под потолком, лепестки кружились в потоках света, и всё вокруг было таким же прекрасным, как всегда.

Только вот по спине богини любви всё равно пробежал холодок.

– Присмотри за ним, — тихо сказала она. — Пожалуйста. Просто на всякий случай.

Арес ничего не ответил. Он лишь крепче сжал рукоять меча — и снова, медленно, повёл по лезвию бруском.

Вжик.

***

Домой мы тащились так, будто нас вели на казнь.

Ну, меня — точно. Фобос-то бодро скакал впереди, что-то напевал себе под нос и время от времени оборачивался проверить, не отстал ли я и не сбежал ли обратно на свой холм. А я плёлся следом, пинал подвернувшиеся камешки и в сотый раз думал, что вот это вот всё — не та загробная жизнь, которую мне обещали в рекламе.

Нет, серьёзно. Когда тебе говорят «ты переродишься богом», ты ведь что себе представляешь? Дворец, армию обожателей, врагов, которые трепещут, и кучу свободного времени, чтобы валяться и в ус не дуть. Райская халява. А по факту? По факту я иду домой, где меня ждёт мать, которая умеет одним взглядом вогнать в чувство вины на неделю вперёд, отец, который любит меня настолько сильно, что регулярно пытается выбить мне дух, и младшая сестра, за которой я, видите ли, должен «присматривать», потому что я, видите ли, старший и ответственный.

Ответственный. Я. Бог Ужаса. Который последние время в основном пугается собственного деда и прячется по кустам, чтобы поесть в тишине.

Где, ну где тот мужик, что обещал мне сладкую жизнь? Я бы хотел оставить отзыв. Одна звезда. Реинкарнация не соответствует описанию на сайте.

– Деймос, ну ты чего там опять застрял? — крикнул Фобос, обернувшись. – Шевели булками, скоро темнеть начнёт!

– Иду я, иду, — буркнул я. — Куда мы вообще торопимся? Дом никуда не денется. Стоит себе там, на облаке, мраморный такой. Я был бы только рад, если б делся, кстати.

– Дурак ты. Дома хорошо! Тепло, кормят, мать добрая.

– Тебя, может, и кормят. Меня в основном воспитывают.

Он заржал, как будто я пошутил, хотя я не шутил. Я редко шучу про это. Тут, скорее, плакать хочется, чем шутить.

Вот так, переругиваясь ни о чём, мы и брели по склону вниз, к тропе, что вела к нашим краям. Солнце уже клонилось к горизонту и заливало холмы тем самым густым медовым светом, от которого даже у меня, циничного куска божественной апатии, иногда что-то ёкало в груди. Красиво тут, не отнять. Дикая, ещё не загаженная человеком земля. В моём прошлом мире за такой вид с такого холма брали бы деньги, ставили бы кафе с космическими ценниками и фотозону с табличкой «не прислоняться». А тут — просто холмы. Просто свет. Просто тишина, которую этот балбес впереди старательно портит своим пением.

И вот когда я уже почти смирился с неизбежным возвращением в семейный ад, тропа вильнула за пригорок — и я чуть не впечатался носом в стену.

В смысле, в стену из мышц.

Посреди тропы, сложив руки на груди и загораживая собой весь белый свет, стоял отец.

Я задрал голову. И ещё немного задрал. Арес высокий настолько, что рядом с ним чувствуешь себя табуреткой. Широченные плечи, руки, каждая из которых толщиной с меня, лицо в старых шрамах, короткая жёсткая борода и взгляд из-под бровей — тяжёлый, как наковальня. На поясе висел меч, на спине — щит, и от всей этой фигуры так и веяло настроением «а не подраться ли нам». Что характерно, у него это настроение по умолчанию. Заводская настройка.

– А-а, вот вы где, — пробасил он, и от его голоса, кажется, дрогнул воздух. – Гуляки. Я вас полдня по округе ищу.

– Пап! — радостно завопил Фобос и тут же, зараза такая, ткнул в меня пальцем. – А это Деймос на холме прятался! Я его нашёл!

Спасибо, братишка. Солидарность, говоришь. Запомним.

– Прятался, значит, — Арес перевёл на меня взгляд, и я внутренне сжался. – От тренировки моей прятался?

– Я не прятался, — соврал я с честнейшим лицом. – Я… медитировал. Размышлял о высоком. Это, между прочим, тоже важно для бога. Духовный рост, всё дела.

– Размышлял он. — Отец хмыкнул в бороду. – О высоком. На травке. С тарелкой жратвы, ага, мать мне всё про твои фокусы рассказала.

Я мысленно проклял всех на свете. В этом доме невозможно ничего скрыть. Вообще ничего. Тут стены имеют уши, а уши имеют привычку всё пересказывать.

Фобос тем временем потерял к разговору всякий интерес — у него внимания хватает примерно на длину одной фразы, — и умчался куда-то вбок гонять то ли бабочку, то ли собственную тень. И мы с отцом остались на тропе вдвоём.

Повисла пауза. Не злая. Просто… отцовская. Он смотрел на меня сверху вниз, я смотрел на него снизу вверх, и между нами висело всё то, что обычно висит между отцом и сыном, которые любят друг друга, но совершенно не умеют это нормально выражать. У него способ — кулаком. У меня — сарказмом. Идеальная семья, чё.

– Ну, — наконец сказал он, чуть смягчившись. –Чего такой смурной-то опять ходишь? На тебе ж лица нет. Бог Ужаса, а вид, как будто это тебя самого кто пугнул.

И вот тут я решился. Сам не знаю почему. Может, потому что мы были одни, без Фобоса с его длинным языком, и можно было хоть раз поговорить по-человечески. Я набрал воздуха.

– Пап. Слушай. Можно спросить?

– Валяй.

— Дед. — Я понизил голос, как будто Зевс мог нас услышать с Олимпа. С него бы сталось, кстати. – Он… в порядке? В смысле, ко мне. Просто в последний раз, когда мы виделись, он на меня так посмотрел… долго так. С прищуром. У меня аж мурашки пошли. И я всё думаю — может, он на меня зуб точит? Или замышляет чего? Мне реально не по себе от этого его взгляда.

Я ждал, что отец нахмурится, посерьёзнеет, может, скажет «да, сынок, держи ухо востро». Готовился к худшему. У меня в голове Зевс был ходячей проблемой — спасибо обрывкам мифов, которые я помнил из прошлой жизни, там этот дед такие кренделя выписывал, что хоть святых выноси.

А отец вместо этого… фыркнул. Потом хмыкнул. А потом и вовсе расхохотался — громко, раскатисто, так что с ближайшего дерева испуганно сорвались птицы.

– Зуб точит! — повторил он, утирая выступившую слезу. – Ох, сынок. Ну ты и накрутил себе в голове, конечно. Замышляет он. Ха!

– Чего смешного-то? — обиделся я. – Я серьёзно вообще-то.

– Да то и смешное. — Арес покачал головой, всё ещё ухмыляясь. – Дед тебя не тронет, дурья твоя башка. Наоборот. Ты ему нравишься.

Я моргнул.

–…Чего?

– Того. Нравишься ты ему. — Отец пожал плечами, будто говорил очевидное. – Он в тебе что-то видит. Сам не пойму что — старик вообще загадочный, по нему хрен поймёшь, что у него на уме. Но ты у него на хорошем счету, это точно. Вот он и пялится. По-стариковски. Гордится, может. Внук всё-таки, кровь его.

Я стоял и переваривал. То есть… всё это время? Все эти мурашки, эта паника, эти ночные мысли «господи, только бы не тот Зевс из мифов»? Я просто-напросто перепутал дедову гордость с угрозой? Серьёзно?

С одной стороны — гора с плеч. Реально полегчало.

С другой — я почувствовал себя полным идиотом. Я все это время шарахался от старика, который, оказывается, ко мне со всей душой. Браво, Деймос. Гениально.

– Так что расслабь булки, — добавил отец. – С этой стороны тебе ничего не грозит.

– «С этой стороны»? — зацепился я за формулировку. Потому что когда говорят «с этой стороны», обычно подразумевают, что есть и другая. – А с какой грозит?

Отец перестал ухмыляться. Поскрёб бороду, как делал всегда, когда подбирал слова. И это мне сразу не понравилось.

– Ну… — протянул он. – Есть один нюанс. С дедом-то всё чисто. А вот с бабкой твоей… с Герой… тут сложнее.

– С бабушкой? — Я нахмурился. Геру я знал постольку-поскольку. Видел на семейных сборищах, кивал, держался подальше. Холодная такая, величественная, вечно с лицом, будто унюхала что-то неприятное. – А с ней-то что не так?

– А то, что моя мать, — Арес тяжело вздохнул, и в этом вздохе было лет так несколько тысяч семейной усталости, – ревнива до жути. Всегда такой была. Если отец на кого глянул с теплом, приласкал, выделил — всё, считай, этот кто-то у неё уже в чёрном списке. Навсегда. Она этого не прощает. Никому.

До меня начало доходить, и доходило оно крайне неприятно.

– То есть… раз дед ко мне хорошо относится…

– …то бабка тебя за это тихо ненавидит, ага, — закончил отец буднично, словно сообщал погоду. – Не показывает, конечно. Она умная, в открытую гадить не будет. Но косточки тебе перемывает. Так что вот с этой стороны — да, поглядывай. От неё всякого можно ждать. Подколку, шпильку, мелкую пакость. На большее она при отце не решится, но нервы попортить — это она мастер.

Я медленно опустил голову и уставился в землю.

Великолепно. Просто великолепно. Сначала я выясняю, что зря полжизни боялся деда. А следом — что взамен меня всё это время втихаря не выносит бабка. Причём не за что-то, что я сделал, а просто за то, что дед посмел меня полюбить. Логика божественной семейки во всей красе.

– То есть мне в любом случае не светит спокойная жизнь, — подытожил я вслух. – Просто проблема переехала с одного родственника на другого.

– Добро пожаловать в семью, сынок, — хмыкнул Арес и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не сел. –Тут у всех со всеми что-нибудь. Это нормально. Мать твоя вон с этой ревностью вообще… — он осёкся, махнул рукой. – А, неважно. Главное запомни: деда не бойся, к бабке не лезь. И всё у тебя будет более-менее.

Я хотел сказать что-нибудь едкое про «более-менее», но не успел.

Потому что отец вдруг сделал шаг назад, повёл плечами, разминая их, и на лице у него расплылась та самая улыбка. Знакомая. Нехорошая. Улыбка человека, который как раз сообразил, что мы тут одни, на пустой тропе, никто не мешает, а сын как нельзя кстати под рукой.

– Ну а раз ты всё равно тут, — сказал он, и в голосе зазвенело предвкушение, – и от тренировки сегодня всё-таки не отвертелся… давай-ка разомнёмся. Чисто по-семейному.

Блять.

– Пап, я правда устал, я ж медитировал весь день, духовно рос, мне бы…

– Десять минут, — отрезал он, уже стягивая со спины щит. – Покажешь, чему научился. А то мать говорит, я тебя гоняю, а толку нет. Вот и проверим, есть толк или нет. Доставай давай свои фокусы. Все доставай, не стесняйся.

И вот тут я понял, что разговор окончен, а начинается то, что в моём прошлом мире назвали бы «получить от бати по щам в обучающих целях».

Я обречённо выдохнул и отступил на пару шагов, вставая в стойку. Ту, что он же меня и учил.

— Только чур не сильно, — буркнул я. — Я хрупкий. И лицо не трогай.

– Лицо — это святое, — на полном серьёзе согласился отец. И тут же без предупреждения двинулся вперёд.

Для своих размеров Арес двигается отвратительно быстро. Вот он стоит в трёх шагах — и вот его кулак уже летит мне в плечо. Я едва успел уйти в сторону, чувствуя, как воздух от удара толкнул меня в щёку. Если бы попал — лежал бы я уже в соседней долине, изучая её достопримечательности затылком.

– Уже лучше! — одобрительно гаркнул он, разворачиваясь. – В прошлый раз ты это пропустил! Не спи, продолжаем!

Я не стал ждать второго захода и решил начать с того, что у меня, по идее, главное. С моего, так сказать, профильного предмета.

Я сосредоточился, потянулся куда-то вглубь себя, к тому холодному, тёмному клубку силы, что свернулся где-то под рёбрами, — и выпустил его наружу. Волной. Страх. Чистый, липкий, первобытный ужас, тот самый, от которого у смертных подгибаются колени, темнеет в глазах и единственное желание — бежать, бежать без оглядки, выть и звать маму.

Воздух между нами потемнел и завибрировал. Трава под этой волной поникла, пожухла, ближайшие цветы скукожились и осыпались. Где-то вдалеке заполошно заорал бросившийся наутёк Фобос — зацепило краем. По-хорошему, отца должно было если не свалить, то хотя бы притормозить. Заставить вздрогнуть. Хоть на миг.

Арес прошёл сквозь мою волну ужаса так, будто это был лёгкий весенний ветерок.

Даже не поморщился. Шёл себе вперёд, всё с той же ухмылкой, и страх облизывал его, обтекал и рассеивался, не находя, за что зацепиться.

– Слабенько, — припечатал он, надвигаясь. –Сынок, ну ты соображай, на кого свой ужас выпускаешь. Я — война. Я в страхе живу, я им дышу, я в нём купаюсь каждый день уже тыщи лет. На поле боя ужаса столько, что твой против него — комариный писк. Хочешь пугать таких, как я, — это тебе расти и расти. На смертных прибереги, вот они от такого штабелями лягут. Дальше! Что ещё умеешь?

Окей. Страх не катит. Принято. Минус один скилл из туториала.

Я ушёл от его следующего замаха — он бил по-прежнему вполсилы, я это понимал, иначе меня бы тут уже не было, — и попробовал зайти иначе. Опустил взгляд на землю у его ног, сжал кулак и резко раскрыл ладонь.

Под отцом, прямо в твёрдой каменистой почве, с глухим треском разошлась трещина. Чёрная, рваная, неправильная — будто кто-то вспорол саму реальность тупым ножом. Из неё тут же полезла густая тьма и потекла маслянистая чёрная жижа, холодная и блестящая, как пролитая смола. Это была дверца. Малюсенькая дверца туда, в моё мини пространство, куда я кстати сам почему то попасть не могу, ведь я бы так не прятался, а просто свалил бы туда, не знаю я его не особо освоил пока что. Затяни я туда отцовскую ногу хоть по щиколотку — и у него были бы проблемы.

Были бы. Если бы я попал.

Трещина расползлась чуть в стороне от того места, где он стоял. На полшага мимо. Отец просто перенёс вес, отступил, и моя клякса голодно чавкнула пустотой, хапнув вместо божественной ноги горсть камней и травы.

– Ага, вот это уже интереснее, — Арес с любопытством покосился на сочащуюся тьмой трещину. – Это у тебя от папиной линии, кровь предков, древнее. Штука серьёзная, на смертных вообще убойная. Но! — он назидательно поднял палец, – целиться ты не умеешь от слова совсем. В бою тебе никто не даст спокойно прицелиться и открыть свою дырку. Тебя в этот момент уже семь раз пырнут. Быстрее надо. Чувствовать, куда враг шагнёт, а не куда он сейчас стоит. Думай на ход вперёд!

Легко тебе говорить, думал я, лихорадочно отскакивая. Ты воюешь со времён, когда мир был молекулой. А мне месяц как силами пользоваться разрешили. У меня даже нормального наставника нет, один ты с твоим методом «бей, пока не научится».

Ладно. Зайдём ещё с другой стороны.

Я вскинул руку и потянулся силой к мечу на его поясе — попробовал выдернуть, рвануть к себе. Невидимая хватка сомкнулась на рукояти, я дёрнул на себя что было мочи…

…и с тем же успехом мог бы попытаться сдвинуть гору, дунув на неё.

Отец даже не заметил. Просто положил ладонь на рукоять, прижал, и моя телекинетическая хватка сорвалась, как мокрые пальцы с гладкого стекла.

– Силёнок не хватает, — констатировал он. — Тянуть-то ты тянешь, а массы за этим нет. Это как ребёнок за канат с быком тянет. Тренировать надо. Каждый день. А ты вместо тренировок где? На холме. Медитируешь. — Последнее слово он произнёс с таким сарказмом, что я почти зауважал.

Меня начало потряхивать. От злости. От бессилия. От этого спокойного, снисходительного тона, которым он комментировал каждый мой провал, как тренер нерадивого ученика. Я бог, чёрт возьми. Бог Ужаса. А меня тут разбирают по косточкам, как первоклашку на показательном уроке.

И я психанул.

Я перестал думать и просто потянулся к силе вглубь, насколько смог дотянуться. Глубже, чем меня учили. Туда, где это древнее, тёмное, нечеловеческое ворочалось во сне и отзывалось на зов.

Тело отозвалось. Кожа на руках потемнела и загрубела, налилась чем-то твёрдым, как панцирь. Пальцы вытянулись, ногти почернели и удлинились в самые настоящие когти. Что-то заострилось вдоль предплечий. Я ощутил, как из-под лопаток рвётся наружу что-то ещё — то ли крылья, то ли шипы, оно само не определилось, — и как трещит, перестраиваясь, всё внутри. Меня будто разворачивало в кого-то другого. Не знаю, я просто подумал, о том, как отец рассказывал мне о том, как дрался с какой то чубакой виде Льва, и представил его облик по его описанию.

(только без этого лезвия)

И с этим я бросился на отца.

Я был быстрее, чем секунду назад. Злее. Когти полоснули воздух там, где только что была его грудь, — он качнулся назад, уходя. Я насел, ударил с другой руки, метя теперь не по нему, а под ноги, и одновременно рванул новую трещину прямо у него за спиной, чтобы загнать, прижать, не дать отступить. На миг — на один сладкий миг — мне показалось, что я его достал. Что вот оно.

А потом отец перестал улыбаться, и я понял, что все это было зря.

Он не стал бить в ответ. Он сделал хуже. Он просто шагнул в мою атаку — не от, а в, навстречу, гася весь мой замах ещё до того, как тот раскрылся, — поймал мою лапу с когтями своей лапищей, второй рукой перехватил под локоть, и весь мир внезапно перевернулся.

Земля и небо поменялись местами. В следующую секунду я уже лежал на спине, вбитый в траву так, что из лёгких разом вышибло весь воздух, а отцовское колено вдавливало меня в землю, и перехваченная лапа была вывернута ровно настолько, чтобы я не дёргался. Моя недотрансформация схлынула сама собой. Силы кончились разом, как вода из опрокинутого кувшина. Месяц практики, ага. Хватило на десять секунд злости.

Я лежал, хватал ртом воздух и смотрел в темнеющее небо, по которому где-то на краю мелькали молнии — братец, видать, всё ещё носился и переживал по поводу моей волны страха.

– Вот, — спокойно сказал отец откуда-то сверху, отпуская меня и поднимаясь. – Вот тут ты молодец. Вот за это хвалю.

– За то… что ты меня… в землю вбил? — выдавил я между вдохами.

– За то, что ты под конец перестал думать и начал чувствовать. — Он протянул мне руку. – Вот это, что у тебя сейчас полезло — я имею виду, облик той твари с которой я давно бился, это оно. То, что в тебе спит. Я конечно не боялся тварь когда с ней дрался, но ты уже понимаешь что и как. — он мотнул головой, подбирая сравнение, – Да и твои силы, там целый океан. А ты пока зачерпнул напёрсток. Но даже от этого напёрстка у меня, старого вояки, на секунду зашевелилось что-то под рёбрами. Знаешь, как давно у меня под рёбрами ничего не шевелилось?

Я молча взялся за его руку, и он рывком вздёрнул меня на ноги, как пушинку.

И, знаете… вот это его «там океан» отчего-то засело. Я привык, что отец либо орёт, либо дерётся. А тут он просто стоял и говорил, что во мне что-то есть. Что-то большое. Глупо, но мне даже немного полегчало от этой мысли. Самую малость. Не то чтобы я расчувствовался. Просто… приятно, когда тебе говорят, что ты не безнадёжен. Особенно когда ты лежишь в траве, вбитый в неё родным папой.

Я отряхнулся, потирая ноющую руку, и плюхнулся прямо там, где стоял, — на траву. Ноги не держали, да и торопиться было некуда. Отец, поколебавшись, грузно опустился рядом, положив меч поперёк колен. Мы сидели и смотрели, как догорает закат над дикой, юной землёй.

И тут мне стало любопытно. По-настоящему. Я ведь сижу тут, на облаках, в своём мраморном аду, варюсь в семейных разборках, а где-то там, внизу, живут люди. Те самые, на которых мне, по словам отца, и надо тренировать свой ужас. Те, кем я в прошлой жизни сам был. И я понятия не имею, что у них там творится. С историей-то у меня, как мы помним, беда.

– Пап, — сказал я. – А что там вообще? Внизу. У людей.

– В смысле? — Он покосился на меня.

– Ну, в прямом. Что у них там происходит, в мире смертных. Я ж туда ни ногой, нам нельзя. А любопытно. Как они живут, что делают. Расскажи, а? Ты ж туда постоянно мотаешься по своим… военным делам.

Отец оживился. Я будто нажал на нужную кнопку. Тема войны и смертных — это для него как для меня в прошлой жизни тема любимого сериала: можно говорить часами, только дай повод.

– О-о, — протянул он, и глаза у него заблестели. –Внизу, сынок, сейчас самое интересное время. Люди наконец-то начали жить как следует. Знаешь, ещё недавно они что? Тыкались по пещерам, жгли костры, боялись грозы и каждого куста. А теперь — теперь у них города. Настоящие. С каменными стенами, с дорогами, с храмами — нам, кстати, храмами, нам с тобой и всей родне. Они растут, эти города, плодятся, торгуют, спорят за землю, за воду, за гордость. А где спор — там что?

– Там война, — подсказал я.

– Там война! — с нескрываемым удовольствием подтвердил он. – Моя любимая. И сейчас её внизу — хоть залейся. Одни царства поднимаются, другие рушатся. Цари грызутся за клочки земли, шлют друг на друга армии, и эти армии сходятся в поле — щит к щиту, копьё к копью. Тысячи людей. И каждый кричит моё имя перед тем, как воткнуть в соседа железку. Ты бы видел, сынок. Это… — он мечтательно зажмурился, – это музыка.

– Звучит как кровавая баня, — заметил я.

– Так это она и есть! — Он будто гордился. – Но красивая. Понимаешь, у них же всё взаправду. Они живут мало — мелькнут, как искра, и нет их. Семьдесят, восемьдесят лет, и всё, отжил. Для нас с тобой это что один зевок. И вот именно потому, что времени у них с гулькин нос, они всё делают яростно. На разрыв. Любят — так до гроба, дерутся — так насмерть, верят — так истово. Каждый их вздох что-то да значит, потому что вздохов-то отмерено мало. Мы, боги, так не умеем. У нас вечность впереди, нам спешить некуда, вот мы и киснем тут на облаках тыщелетиями, ругаемся из-за ерунды да сватаем тебе женихов.

Я хмыкнул на «женихов», но перебивать не стал. Меня, неожиданно для самого себя, зацепило. Он ведь, зараза, прав. Я в прошлой жизни не ценил вообще ничего — ныл, прокрастинировал, откладывал на потом, как будто этого «потом» было бесконечно. А оно возьми и кончись. Передознулся — и привет, новая жизнь, новые проблемы. Эти мысли мне сейчас были не очень-то приятны, так что я их быстренько задвинул подальше.

– А мы им зачем? — спросил я вместо этого. – Боги. Им-то от нас что?

– А мы им — всё, — серьёзно ответил отец. – Они нам молятся. Жгут жертвы, строят святилища, поют гимны, режут быков в нашу честь. А мы с этого… кормимся, если хочешь. Чем больше людей в тебя верит, чем сильнее они тебя любят — или боятся, в твоём случае, — тем сильнее ты сам. Это как… — он пощёлкал пальцами, – как корни. Чем шире у бога корни среди смертных, тем крепче он стоит. Без веры мы — пшик. Поэтому за людские души, сынок, между богами идёт грызня почище любой войны. Только тихая.

– То есть мы паразитируем на людях, а они за это получают… что? — уточнил я с фирменным скепсисом.

– Не паразитируем, — отец нахмурился, подбирая слово, – а живём вместе. Они нам — веру, мы им — урожай, удачу, победу в бою, попутный ветер. Сделка. Старая, как сам мир. Иногда, правда, мы их за эту веру и в порошок стереть можем, если разозлят. — Он пожал плечами с обескураживающей честностью. – Но это так, издержки. В основном-то всё по-честному.

Я хотел было влезть с очередной подколкой про то, что «по-честному» в исполнении богов звучит подозрительно, но в этот момент отец вдруг хлопнул себя ладонью по лбу так звонко, что я вздрогнул.

– Тьфу ты! — выругался он. – Чуть не забыл. Я ж тебя за этим, считай, и искал-то полдня, а не только тренировки ради.

– Чего? — насторожился я. Когда родители что-то «чуть не забывают», для меня это редко кончается хорошо.

– Пир, — сказал отец. — На Олимпе. Большой. Скоро.

Я застонал. Громко, от души, запрокинув голову к небу.

– Не-е-ет. Пап. Только не очередное сборище. Там же будет ВСЯ родня. Все эти боги, тётки, дядьки, и каждый второй опять полезет меня сватать, ты же знаешь! Я не выдержу ещё один вечер «ах, какой ты красивый, познакомься с моей дочуркой, а может с сыночком». Можно я заболею? Боги болеют? Я вот прямо чувствую, что заболеваю.

– Боги не болеют, и ты идёшь, — отрезал он тоном, не допускающим торга. – Всей семьёй. Это, между прочим, важный повод, не абы какая попойка.

– Да какой ещё повод-то? — простонал я.

Отец помолчал секунду. И когда заговорил снова, в голосе у него появилось что-то странное. Не то любопытство, не то лёгкая опаска — будто он и сам толком не знал, как к этой новости относиться.

– Богиня родилась, — сказал он. — Только вчера. На Олимпе с ног сбились, готовятся встречать. Весь пантеон гудит, как улей, — давно у нас никто не появлялся, а тут на тебе. Так что пир в её честь. И явиться обязаны все. Без исключений. — Он покосился на меня. – В том числе и ты, медитатор.

Новая богиня.

Я сидел на остывающей траве, смотрел, как над краем мира гаснут последние полоски заката, и впервые за долгое время чувствовал не привычную скуку, а что-то другое. Какое-то странное, царапающее предчувствие. Будто там, на этом дурацком обязательном пиру, меня ждёт не просто очередной унылый вечер с надоевшей роднёй и сватами.

А что-то ещё.

Хотя, скорее всего, я просто опять себе накрутил. Как с дедом. У меня это хорошо получается.

– …Ладно, — буркнул я наконец. – Иду я на твой пир. Но если меня там хоть раз попытаются сосватать — клянусь, я открою трещину прямо под праздничным столом. И мне будет не стыдно.

Отец расхохотался, поднялся, легко закинул меч за спину и протянул мне руку, чтобы вздёрнуть с земли.

– Вот это, — одобрительно сказал он, – уже почти по-нашему. Пошли домой, страшилище. Мать заждалась.

И мы пошли. Вверх по тропе, к мраморному дворцу на облаках, навстречу ужину, нотациям и завтрашней неизбежной головной боли по имени «семейный пир».

Но это, как говорится, уже совсем другая история.

Глава 3. Корпоратив на Олимпе: бесплатный нектар, вся родня в одном зале и одно знакомство, после которого я пожалею, что вообще воскрес

*Олимп. Тот же день, ближе к закату.*

Есть особый вид страдания, который я не испытывал с самой прошлой жизни. Называется он – нарядиться.

Я стоял посреди комнаты, расставив руки, как пугало, а мать ходила вокруг меня кругами и оправляла на мне ткань, что-то приговаривая себе под нос. Сбежать было нельзя. Я пробовал. Богиня красоты, когда дело касается чьего-то внешнего вида, превращается в силу природы, которой бесполезно сопротивляться, – проще пережить.

– Не сутулься, – в третий раз сказала она, легонько хлопнув меня между лопаток. – Ты у меня красивый. Дай людям на тебя налюбоваться.

– Богам, – поправил я. – Людей там не будет. И, мам, я не понимаю, зачем эта вся… – я с отвращением подёргал свободный рукав, – обёртка. Мы что, не можем просто прийти как обычно?

– На пир к владыке богов? – Она ужаснулась так искренне, будто я предложил явиться туда голым и с ведром на голове. – Деймос. Это праздник. Большой. Будет весь Олимп. Изволь выглядеть достойно.

Достойно так достойно.

Надо отдать ей должное – вещь она сделала красивую. Тёмная, почти чёрная ткань, тонкая и тяжёлая одновременно, лежала на мне как влитая и при каждом движении отливала глубоким, дымчатым блеском. По краю шёл узор золотой нитью – тонкий, незаметный, пока не повернёшься к свету. На одном плече ткань была прихвачена золотой застёжкой в виде какого-то хитрого узла. Тёмное с золотом. Под мою, так сказать, специальность. Мать клялась, что подобрала цвета специально: чтобы и красоту мою не спрятать, и про то, какой я весь из себя жуткий бог, тоже намекнуть. По мне, я в этом был похож на дорогую вазу, которую страшно ставить на стол. Но спорить с ней – себе дороже.

– Ну вот, – удовлетворённо выдохнула она, отступив на шаг и оглядев меня с ног до головы. – Совсем другое дело. Красавец.

– Ага, – буркнул я. – Хоть в музей.

Отец, надо сказать, страдал не меньше моего, и от этого мне было самую малость легче. Арес тоже принарядился – вернее, его принарядили. На нём был парадный доспех: начищенный до зеркального блеска, с гравировкой, с алым плащом через плечо. Выглядел он внушительно, как памятник самому себе. И несчастно, как памятник, который очень хочет слезть с постамента и пойти кого-нибудь стукнуть.

– Я в этой бляхе дышать не могу, – пожаловался он, ковыряя пальцем застёжку плаща. – Своя кираса в сто раз удобнее. А эту парадную нацепил один раз – и стой столбом, чтоб не поцарапать. Тьфу.

– Ты в ней неотразим, дорогой, – не оборачиваясь, пропела мать.

– Я и без неё неотразим, – проворчал он, но было видно, что комплимент пришёлся.

А вот кто меня по-настоящему выбесил, так это Фобос.

Братец, зараза, в кои-то веки выглядел прилично. Больше скажу – эффектно. Чёрные волосы он умудрился растрепать ещё сильнее обычного, и каким-то образом это смотрелось не как бардак, а как будто так и задумано. На плечах лежал тёмный меховой воротник, придававший ему вид то ли молодого хищника, то ли мелкого князька. А его красные глаза на фоне всего этого горели так ярко, что попадись ему сейчас навстречу смертная – точно выронила бы кувшин и забыла, как её зовут. Стоял этот гадёныш, ухмыляясь до ушей, и явно собой любовался.

– Чего вылупился? – радостно спросил он, поймав мой взгляд.

– Думаю, – честно ответил я. – Как так вышло, что из всех вариантов мне в братья достался именно ты.

– Завидуешь, – уверенно заявил Фобос и поправил воротник. – Я сегодня шикарен.

– Ты сегодня терпим. Это разные вещи.

Он уже открыл рот для ответной колкости, но тут к нам подошла она, и я невольно смягчился.

Гармония.

Наша младшая. На вид – девчушка лет девяти-десяти, маленькая, тоненькая, с большими спокойными глазами и волосами цвета тёплого мёда, которые мягкими волнами падали ей на плечи. Сегодня на ней было светлое платьице, всё в крохотных вышитых цветах, а на голове – венок, явно сплетённый матерью. Она выглядела как самое доброе существо во всём мироздании. И, честно говоря, недалеко от истины.

Гармония – богиня согласия и лада. И это не пустой титул. Рядом с ней реально становится спокойнее. Просто физически. Будто кто-то берёт всю твою внутреннюю грызню, все эти острые углы, и аккуратно их сглаживает. Даже Фобос, у которого шило в одном месте размером с копьё, рядом с сестрёнкой притихает. Я в семье терпеть не могу примерно всех по отдельности и всех вместе – но вот к ней у меня рука не поднимается даже мысленно. Единственный нормальный человек в этом дурдоме. То есть бог. Ну вы поняли.

– Деймос, ты такой красивый, – серьёзно сказала она, задрав голову и разглядывая меня снизу вверх. – Как картинка.

– Спасибо, мелкая, – я потрепал её по венку. – Ты тоже ничего так. Цветы тебе идут.

Она просияла, и я почувствовал, как у меня самого внутри что-то отпустило. Вот же. Магия. Прямого назначения.

– Все готовы? – Мать хлопнула в ладоши. – Колесница ждёт. Пора.

И мы вышли на улицу.

Колесница стояла на широкой террасе нашего дворца, у самого края, за которым начиналось небо и больше ничего. Большая, открытая, из тёмного дерева с золотой отделкой – мать, естественно, и тут не удержалась от красоты. А запряжены в неё были два пегаса.

Вот к ним я, кстати, привыкнуть так и не смог.

Два огромных белоснежных коня с гигантскими крыльями, которые лениво переступали копытами прямо по воздуху, как по твёрдой земле. Они косились на нас умными лиловыми глазами, фыркали и потряхивали гривами, и от каждого взмаха их крыльев по террасе гулял ветер. Красивые до невозможности. И до сих пор – спустя столько времени – для меня абсолютно дикие. В прошлой жизни я максимум на самокате гонял. А тут – летающие кони. Жизнь, конечно, сделала поворот.

Мы расселись. Отец встал впереди, взял вожжи – вот это, кстати, единственная часть выезда, которая ему явно нравилась. Мать устроилась рядом со мной, Гармония забралась мне под бок и вцепилась в мой рукав маленькой ладошкой, а Фобос плюхнулся напротив, закинув ногу на ногу с видом, будто он тут главный.

– Держитесь, – коротко бросил отец и щёлкнул вожжами.

Пегасы расправили крылья – и шагнули с края террасы прямо в пустоту.

Желудок ухнул вниз. Я вцепился в борт. Гармония тихонько ойкнула и прижалась ко мне крепче. А потом крылья поймали ветер, колесница выровнялась, и мы понеслись.

И вот тут, как бы я ни бухтел, я всё-таки заткнулся и стал смотреть.

Под нами расстилалось море облаков – не серая хмарь, как видят снизу смертные, а сверху, в закатном свете, это было что-то невозможное. Целые горы и долины из золотисто-розового пуха, подсвеченные изнутри уходящим солнцем. Между ними проваливались бездонные ущелья, в которых далеко-далеко внизу угадывалась тёмная земля. Воздух наверху был чистый, холодный, звенящий. Ветер свистел в ушах и трепал волосы. Пегасы шли ровно, мощно, и от размаха их крыльев каждый раз что-то ёкало в груди.

Красиво было так, что аж зло брало. Потому что я хотел оставаться циничным, скучающим и недовольным – у меня это, между прочим, амплуа, – а вместо этого сидел с открытым ртом, как турист.

А потом впереди, над облаками, проступил Олимп. И вот тут у меня и амплуа отвалилось, и слова кончились разом.

Я не знаю, как это правильно описать. Представьте гору. Только не гору, а целый мир, выстроенный поверх горы и уходящий куда-то в самое небо. Терраса за террасой, уровень за уровнем – белый мрамор и золото, колонны толщиной с башню, лестницы шириной с площадь, висячие сады, водопады, которые срывались с верхних ярусов и таяли облачной дымкой, не долетая до низа. Всё это сияло. Буквально светилось собственным мягким светом, золотым и тёплым, так что весь Олимп парил в облаках, как огромный фонарь. Над верхними дворцами вспыхивали зарницы – не грозные, а праздничные, будто кто-то развесил по небу гирлянды из молний.

В моём прошлом мире за такое зрелище в кино дали бы все «Оскары» разом и попросили добавки. Дворец на коробке с крупой, который я видел утром, рядом с этим был жалкой землянкой.

– Закрой рот, муху проглотишь, – ехидно подал голос Фобос. Но я заметил, что и он притих, и пялится туда же, куда я. Привыкнуть к такому, видимо, нельзя в принципе.

– Это что… каждый раз так? – выдавил я.

– Это ещё скромно, – фыркнул отец, не оборачиваясь. – Сегодня праздник, так они ещё и приоделись. Подожди, увидишь главный зал.

Колесница заложила вираж, обходя один из водопадов, и пошла на снижение, целясь на широкую посадочную террасу у подножия самого большого, самого сияющего дворца на вершине. Пегасы мягко коснулись мрамора, пробежали несколько шагов и встали, всхрапывая и складывая крылья.

Приехали.

Нас уже встречали. К колеснице сбежались какие-то существа – я не сразу понял кто. Пара козлоногих ребят с короткими рожками и хитрыми мордами – сатиры, как я потом сообразил, – тут же подхватили пегасов под уздцы. Несколько девушек неземной красоты, в текучих одеждах, словно сотканных из воды и листвы, – нимфы – с поклонами помогли матери и Гармонии сойти. Одна из них улыбнулась лично мне и задержала взгляд чуть дольше приличного, и я почувствовал, как у меня горят уши.

– Идём, идём, – мать подхватила Гармонию за руку, кивнула нам с Фобосом. – Не отставайте. И, Деймос, – она обернулась и понизила голос, – веди себя прилично. Сегодня важный день, не время для твоих… настроений.

– Каких настроений? – оскорбился я.

– Вот этих. – Она выразительно обвела пальцем моё лицо. – Когда ты на всех смотришь так, будто прикидываешь, кого первым побить.

Я хотел возразить, но честно подумал и понял, что крыть нечем.

Мы поднялись по широченной лестнице, прошли под аркой высотой с три дома – и оказались в зале.

И вот тут отец был прав. Подготовиться к этому было нельзя.

Зал был такой огромный, что в нём, кажется, можно было бы устроить тот самый бой смертных, про который отец рассказывал, и ещё осталось бы место для зрителей. Потолок терялся где-то в вышине, в золотистом мареве. Вдоль стен тянулись колонны, между ними – широченные окна, открытые прямо в закатное небо и облака. По всему залу горели не факелы, а какие-то парящие сгустки тёплого света, медленно плывущие под потолком, как сонные светлячки размером с голову.

Посередине стояли столы – длинные, ломящиеся от еды и питья. И не от простой еды. Я видел блюда, которым в прошлой жизни не нашёл бы названия: фрукты, светящиеся изнутри, мясо, от которого шёл пар с запахом, от которого текли слюнки даже у сытого, золотистые лепёшки, сладости, горы всего. И повсюду – чаши и кувшины с нектаром и амброзией, едой и питьём богов. Я пробовал их пару раз дома. На вкус – как если бы счастье можно было съесть.

А ещё – тут были все.

Боги. Десятки богов. Большие и малые, знаменитые и те, кого я и в лицо-то не знал. Они стояли группами, переговаривались, смеялись, пили, и от каждого исходило это особое ощущение силы – у кого-то еле заметное, у кого-то такое, что воздух вокруг гудел. Между ними сновали нимфы с кувшинами, в углу что-то наигрывали сатиры, а с возвышения лился чистый, нездешний женский хор – девять прекрасных дев пели так, что хотелось плакать. Музы, понял я. Даже у меня, циника, мурашки пошли.

Короче, представьте самый пафосный корпоратив в истории. А теперь умножьте на бесконечность и добавьте бессмертия. Вот это был он.

– Ну что, страшилище, – Фобос пихнул меня локтем в бок, – пойдём, что ли, в люди? То есть в боги.

– Я бы предпочёл вон в тот угол, к стенке, и чтоб меня никто не трогал.

– Не выйдет, – раздался новый голос, весёлый и быстрый. – Тебя сегодня все хотят увидеть.

Я обернулся.

Передо мной стоял молодой бог – подвижный, лёгкий, с хитрым, живым лицом и какой-то крылатой штукой на сандалиях, которые сами по себе чуть подрагивали, будто им не терпелось куда-то рвануть. На голове – круглая шапочка с маленькими крылышками. Глаза смеялись.

– Гермес, – представился он, хотя я и так уже догадался. Вестник богов. Тот, кто вечно в курсе всего и всех. – А ты, стало быть, тот самый Деймос. Сын Ареса и Афродиты. Наслышан, наслышан.

– Чем же это я успел прославиться? – осторожно спросил я. – Я из дома-то почти не выхожу.

– О, как раз этим, – Гермес ухмыльнулся. – Бог Ужаса, которого никто никогда не видит. Загадочный затворник с лицом, по которому вздыхает половина Олимпа. Знаешь, как про тебя сплетничают? Ты тут вроде местной легенды. Все обсуждают, а толком никто и не общался.

– Может, оно и к лучшему, – пробормотал я.

– Не-не-не. – Он подхватил меня под локоть с фамильярностью человека, которому это сходит с рук со всеми. – Сегодня так не пойдёт. Сегодня день знакомств. Идём, я тебя проведу, расскажу, кто есть кто, а то стоишь тут как неприкаянный. Считай меня твоим личным проводником по этому серпентарию.

И, не дав мне возразить, он потащил меня в гущу.

Дальше всё слилось в какой-то калейдоскоп. Гермес говорил без умолку, кивал то в одну сторону, то в другую, и сыпал именами и характеристиками с такой скоростью, что я едва успевал.

– Вон там, видишь, у окна, дылда с трезубцем – это Посейдон, дядя твой по большому счёту, владыка морей, мужик суровый, но если не лезть в его воды – нормальный. Рядом с ним девица с серыми глазами и в шлеме, при полном параде даже на празднике, – Афина. Мудрость, стратегия, всё такое. Умнее её тут только… да никого, пожалуй. С ней лучше не спорь, проиграешь. А вон те двое, золотой красавчик с лирой и охотница с луком, – Аполлон и Артемида, близнецы. Свет и луна, как бы. Аполлон душка, но любит себя до неприличия, а Артемида… к Артемиде вообще не подходи, если ты парень, у неё на этот счёт строго.

– Я заметил, она на меня уже посмотрела как на дичь, – тихо сказал я.

– А ты не отсвечивай своей мордашкой, – хохотнул Гермес. – О, а вон, гляди, у бочек уже окопался – это Дионис.

Я посмотрел. У составленных горкой бочек с вином восседал, развалившись, румяный бог с венком из виноградных листьев, съехавшим набок, и кубком в руке. Он что-то вещал кучке хохочущих нимф и сатиров и, кажется, был уже изрядно навеселе, хотя праздник толком и не начался.

Он заметил мой взгляд, расплылся в широченной улыбке и приветственно вскинул кубок, расплескав половину.

– Эй! Племяш! – заорал он на ползала. – Сын Афродиты! Иди сюда, выпьем! У тебя такое кислое лицо, будто ты бессмертный! А, погоди, ты и есть! Ха-ха! Тем более выпей!

– Может, попозже, – вежливо отозвался я.

– Все так говорят! – радостно ответил Дионис и тут же про меня забыл, вернувшись к своим слушателям.

– Не бери в голову, – подмигнул Гермес. – Он добряк. Просто живёт в режиме вечной пятницы.

Я не понял, что такое «пятница» в его исполнении, но почему-то про себя усмехнулся. Что-то в этом боге было мне до боли знакомое.

Мы прошли дальше, и тут настроение у меня резко село. Потому что навстречу плыла она.

Высокая, статная, в роскошном одеянии и с диадемой в тёмных волосах. Лицо – красивое, холодное, надменное. Двигалась она так, будто весь Олимп существовал исключительно как фон для неё. И смотрела прямо на нашу сторону.

– О, – Гермес как-то сразу подобрался и понизил голос. – А вот и царица. Гера. Сама. Держись вежливо.

Бабка.

Она подошла, скользнула равнодушным взглядом по Гермесу, который тут же изобразил глубочайшее почтение, а потом её глаза остановились на мне. И в них было ровно столько тепла, сколько в проруби зимой.

– Деймос, – произнесла она. Голос ровный, гладкий, как лёд. – Надо же. Ты всё-таки соизволил почтить нас своим присутствием. А я уж думала, ты и сегодня предпочтёшь свои… уединённые прогулки.

– Здравствуйте, бабушка, – сказал я максимально ровно, как учил отец: к ней не лезть, на большее не нарываться. – Рад вас видеть.

– Какой вежливый, – она чуть приподняла уголок губ, и это было страшнее любого оскала. – И какой красивый. Весь в мать. – Слово «мать» она произнесла так, будто это был не самый приятный диагноз. – Вылитая Афродита. Что ж. Будем надеяться, ты унаследовал от неё хотя бы внешность, а не только… всё остальное.

Она ещё раз окинула меня взглядом с головы до ног – оценивающим, цепким, чужим, – едва заметно качнула головой, словно подводя какой-то неутешительный итог, и поплыла дальше, не дожидаясь ответа. От неё повеяло холодом ещё несколько секунд после того, как она прошла.

Я выдохнул. Вот, значит, как это – когда тебя тихо ненавидят просто по факту твоего существования. Бодрит.

– М-да, – присвистнул Гермес. – Чем это ты ей так насолил?

– Тем, что родился, – мрачно ответил я. – И тем, что дед, говорят, ко мне неравнодушен.

– А-а-а, – понимающе протянул он. – Ну тогда соболезную. Это надолго. Это, считай, навсегда.

Не успел я переварить эту радостную мысль, как воздух вокруг будто стал плотнее. Гул в зале на мгновение притих, потом снова поднялся, но уже с новой ноткой – почтением. Боги расступались. И к нам, через весь зал, шёл он.

Зевс.

Я узнал его сразу, хотя видел до этого всего пару раз. Высокий, могучий, с седой бородой и гривой волос, в простом, но царственном одеянии. Лицо – суровое, но с морщинками у глаз, какие бывают у тех, кто любит и посмеяться. А вот сила… сила вокруг него была такая, что у меня по коже сами собой побежали мурашки, а где-то в животе всё сжалось в комок. Это была не угроза. Я уже знал, что не угроза, отец объяснил. Но одно его присутствие давило, как небо перед грозой, – само, без всякого злого умысла.

И шёл он, не сводя глаз с меня.

«Спокойно, – сказал я себе. – Отец же сказал. Он гордится. Это любовь. Странная, давящая, от которой хочется убежать, но любовь. Спокойно».

– Деймос, – пророкотал Зевс, останавливаясь напротив. Гермес рядом со мной согнулся в поклоне и тихо растворился, бросив меня одного. Спасибо, проводник. – Мой мальчик. Вырос-то как.

– Дедушка, – я кивнул, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Здравствуйте.

И тут он сделал то, чего я совсем не ожидал. Положил мне на плечо свою огромную, тяжёлую, как наковальня, ладонь – и улыбнулся. По-настоящему, тепло, отчего все морщинки у его глаз собрались в лучики.

– Хорошо, что пришёл, – сказал он, и в голосе его, на удивление, не было ни грома, ни приказа – только что-то простое, человеческое. – Я рад. Я ведь давно за тобой приглядываю, знаешь? Тихий ты, в стороне держишься. А зря. В тебе кое-что есть, внук. Кое-что большое. Я это чувствую. – Он чуть прищурился, и вот он, тот самый взгляд, от которого у меня раньше шла дрожь, – только теперь я наконец понял, что это. – Дай срок. Ты ещё всех нас удивишь.

Я не нашёлся, что ответить. Стоял, как дурак, с его лапищей на плече, и чувствовал себя… странно. В прошлой жизни мне никто особо не говорил, что во мне что-то есть. Скорее наоборот. А тут – владыка богов, дед, смотрит на меня сверху вниз и говорит, что верит. И почему-то именно от этого, а не от его жуткой силы, мне сделалось не по себе сильнее всего.

– Спасибо, – только и выдавил я.

Он хмыкнул, хлопнул меня по плечу так, что я присел, и пошёл дальше, к своему месту во главе зала. А я остался стоять, переваривая.

Так. Окей. Подведём итог вечера на текущий момент. Дед меня любит и пугает одновременно. Бабка ненавидит и пугает по-своему. Дядька-винодел зовёт бухать. Тётка-охотница хочет меня подстрелить. И это, я так понимаю, только разогрев.

Я уже начал прикидывать пути отступления к спасительной стенке, когда меня снова перехватили – на этот раз вернулся запыхавшийся Гермес, и вид у него был возбуждённый.

– Вот ты где! Идём, идём, сейчас самое главное начнётся, – зашептал он, утягивая меня поближе к центру. – Ради этого ж всё и затеяли.

– Ради чего «этого»? – не понял я. – Меня вообще никто не удосужился толком объяснить, по какому поводу гулянка.

– Да ты что, не знаешь?! – Гермес аж остановился, изумлённый моим невежеством. – Богиня родилась! Новая! Совсем новенькая, представляешь? У нас такого уже сто лет не случалось, чтоб вот так – раз, и новое божество. Весь Олимп на ушах.

«Блять, а я и забыл, отец же говорил.»

– И что в этом такого особенного? – Я пожал плечами. – Богов вон полный зал.

– А то, – Гермес понизил голос до заговорщицкого шёпота, – что её домен – Надежда. Элпида. Богиня надежды, понимаешь? – Он многозначительно покачал головой. – Говорят, не простое это рождение. Странное. Будто бы её появление – к чему-то. Знак какой-то. Старики шепчутся, но толком никто ничего не знает. Одно ясно – штука редкая и важная. Оттого и весь сыр-бор.

Надежда.

Я невольно хмыкнул про себя. Богиня надежды. Это ж надо. Я – ужас, страх, тьма из трещин в полу. А тут рождается её полная противоположность. Свет в конце тоннеля во плоти. Что-то в этом было такое… ироничное. Прямо до зубовного скрежета. Я смутно помнил из прошлой жизни какую-то историю – не то ящик, не то сундук, из которого вылетели все беды мира, а на дне осталась одна надежда. Деталей не помнил, история не моя, но осадочек от этой мысли остался странный.

– Тихо! Начинается, – дёрнул меня за рукав Гермес.

И правда. Музы смолкли. Гул в зале опал, как волна, и растёкся тишиной. Все головы повернулись в одну сторону – туда, где во главе зала, на возвышении, поднялся со своего трона Зевс. Он вскинул руку, и последние шепотки стихли. Стало так тихо, что я слышал, как потрескивают парящие огни под потолком.

– Дети мои, – голос Зевса раскатился по залу, наполняя его до краёв. – Сегодня великий день. День, какого Олимп не знал уже очень, очень давно. – Он обвёл собравшихся взглядом, и в этом взгляде была настоящая, неподдельная торжественность. – К нам пришла новая жизнь. Новая сестра. Та, чьё имя, я верю, ещё многое будет значить для всех нас – и для богов, и для смертных там, внизу.

Он повернулся к огромным дверям в дальнем конце зала. Двери были закрыты, и за ними разгорался свет – мягкий, золотисто-тёплый, не похожий ни на свет факелов, ни на сияние самого Олимпа. Он сочился из щелей, ширился, и вместе с ним по залу разливалось что-то ещё. Что-то, чему я не сразу нашёл название.

Тепло. Лёгкость. Какое-то совершенно дурацкое, ничем не объяснимое чувство, что всё будет хорошо.

– Встречайте, – произнёс Зевс, и двери дрогнули, начиная медленно расходиться навстречу свету. – Богиню надежды. Элпиду.

И вот тогда со мной что-то случилось.

Я, бог Ужаса, который сам наводит на других страх, который дома пытался напугать собственного отца, который привык, что холод и тьма – это его территория, его дом, его суть, – я вдруг почувствовал, как у меня по спине прошёл озноб. Совсем не такой, как от Зевса. И не такой, как от Геры. Другой. Глубже. Будто что-то внутри меня – то самое древнее, тёмное, что отец называл океаном, – вдруг разом проснулось и… притихло. Замерло. Прислушалось.

Свет за раскрывающимися дверями становился ярче. Я не мог отвести от них глаз. Сердце – у бога, блин, сердце – колотилось как бешеное. Во рту пересохло. И единственная мысль, которая билась в голове, была до ужаса простая и до ужаса не моя:

«Сейчас. Сейчас что-то будет. Что-то, после чего обратно уже никак».

Двери распахнулись.

И зал залило светом.

Глава 4: Надежда?

Свет схлынул медленно, нехотя, будто сам не хотел расходиться.

И когда он наконец опал до обычного золотистого мерцания зала, в распахнутых дверях стояла она.

Богиня надежды.

Поначалу Деймос даже не понял, что именно перед ним. Просто – фигура в потоке тёплого света, такая яркая, что глазам было больно. А потом свет вокруг неё устоялся, и стало видно.

Девушка. На вид – юная, едва ли старше его самого. Невысокая, тоненькая, в простом светлом одеянии, которое словно соткали из утренней зари – оно переливалось, меняло оттенки от бледно-золотого к нежно-розовому при каждом её движении. Волосы цвета солнечного света волной падали ей на спину и будто светились изнутри. Кожа сияла мягким, тёплым светом. А там, где её босые ноги касались мраморного пола, на холодном камне распускались крохотные искорки света, гасли и снова вспыхивали при следующем шаге.

Но не это было главным.

Главным было её лицо.

Она смотрела на огромный зал, на сотни богов, на весь сияющий Олимп – и на лице у неё было написано такое чистое, незамутнённое, абсолютное изумление, что у любого, кто на неё глянул, само собой теплело в груди. Огромные светлые глаза распахнуты, губы чуть приоткрыты, голова поворачивается то туда, то сюда, и каждую новую вещь она встречает тихим восхищённым вздохом. Так смотрит на мир тот, кто увидел его впервые. Буквально впервые. Минуту назад.

Потому что так оно и было.

– Это всё… настоящее? – произнесла она, и голос у неё оказался звонкий, чистый, и дрожал от восторга. – Какое красивое. Какое всё красивое!

По залу прокатился умилённый смех. Боги переглядывались, кивали, улыбались. Даже у самых суровых лица смягчились. Надежда во плоти делала своё дело – само её присутствие разливалось по залу, как тепло от очага, и каждому отчего-то начинало казаться, что всё непременно будет хорошо.

Каждому, кроме одного.

Деймос стоял в стороне, среди гостей, и единственное, что он чувствовал, – это тот самый озноб, что прошил его, едва открылись двери. Холодный, чужой, поднимавшийся откуда-то из самой глубины. То тёмное, что спало в нём, проснулось и не сводило с неё глаз. И ему это совсем, ну совершенно не нравилось.

«Ладно, – подумал он, делая аккуратный шаг назад, за чьё-то широкое божественное плечо. – Богиня надежды. Красивая, светится, все в восторге. Прекрасно. А я тихонько отойду вон туда, к стеночке, как и планировал. Меня тут нет. Я часть колонны».

План был хороший.

План провалился.

Потому что богиня надежды, обводя восхищённым взглядом зал, вдруг замерла. Её сияющие глаза скользнули по толпе богов – и зацепились. Остановились на одной-единственной точке во всём этом золотом великолепии.

На нём.

И Деймос понял почему. Вокруг – десятки богов, и каждый светится. Каждый полон своего: гордости, силы, тепла, чего угодно. А он стоит среди них тёмным пятном. Дырой. Провалом в этом сиянии. И её, новорождённую, тянущуюся ко всему светлому, этот единственный сгусток тьмы притянул, как магнитом.

Она склонила голову набок. Прищурилась. А потом – на глазах у всего Олимпа, не спросив никого, не поклонившись Зевсу, не дождавшись ни единого слова, – просто пошла. Прямо через зал. Прямо к нему.

Боги расступались, провожая её удивлёнными взглядами. Где-то охнула Афродита. Где-то хмыкнул Гермес. А Деймос стоял и обречённо смотрел, как к нему, сияя и роняя искры с каждым шагом, приближается его персональная катастрофа.

Она остановилась прямо перед ним. Слишком близко. На расстоянии ладони. Так близко, что любой нормальный человек давно бы отступил. Запрокинула голову – он был выше – и уставилась на него снизу вверх своими огромными светящимися глазищами, без капли смущения, в упор.

– Ты тёмный, – заявила она с искренним удивлением. Громко. На весь притихший зал.

Деймос почувствовал, как у него вспыхнули уши.

– Эм, – выдавил он. – Спасибо?

– У всех светло, а ты тёмный, – продолжала она, разглядывая его, как диковинную зверушку. Обошла на полшага вокруг, не отрывая взгляда. Снова встала вплотную. – Совсем-совсем. Почему?

– Так… вышло, – сквозь зубы ответил он, мучительно ощущая на себе сотни взглядов. – Слушай, может, ты… отойдёшь чуть-чуть? Самую малость? У меня тут… личное пространство.

– Что такое личное пространство? – совершенно искренне спросила она, наклоняясь к нему ещё ближе.

Деймос завис.

«Она не знает, что такое личное пространство. Прекрасно. Просто прекрасно».

– Это когда люди стоят не вот так, – он показал ладонью расстояние между их носами, которого практически не было, – а вот так. – Он развёл руки пошире.

– А зачем? – Голова снова склонилась набок.

– Чтобы было… удобно. И не неловко.

– А мне удобно, – радостно сообщила она и, видимо, чтобы окончательно его добить, протянула руку и без всякого предупреждения ткнула пальцем ему в грудь. – А ты внутри ещё темнее, чем снаружи. Ого. Как ночь.

Зал тихо умилялся. Кто-то уже начал перешёптываться. Деймос отчётливо чувствовал, как горит лицо, и проклинал всё на свете – свою мать, которая притащила его сюда, отца, деда, эти дурацкие двери и тот миг, когда он вообще согласился родиться заново.

А богиня надежды вдруг просияла так, будто её осенила гениальная мысль, схватила его за руку обеими своими тёплыми, светящимися ладошками и потянула.

– Пойдём! – объявила она.

– Куда?! – опешил Деймос.

– Гулять! Тут так красиво, а я ещё ничего не видела, совсем-совсем ничего, а ты тёмный и интересный, пойдём, покажешь мне всё! – выпалила она на одном дыхании и потащила его к выходу с неожиданной для такой худышки силой.

– Стой, я не… да погоди ты… – Деймос упирался, оглядывался на родителей в немой мольбе о помощи.

Помощи не было. Афродита прижимала ладони к лицу с видом «ах, как мило». Арес стоял с выражением полного непонимания происходящего. Гермес откровенно ухмылялся и показал ему два больших пальца. А с возвышения за всем этим наблюдал Зевс – и в его прищуренных глазах было что-то очень похожее на тихое, довольное любопытство.

Никто и не подумал его спасать.

И Деймоса, бога Ужаса, грозу смертных, тьму из трещин в полу, просто-напросто выволокла из тронного зала Олимпа за руку новорождённая девчонка, которая полчаса назад ещё не существовала.

**

Олимп в вечернем свете был и правда хорош – это Деймос вынужден был признать даже сквозь сжатые зубы.

Они вышли на одну из верхних террас, и здесь, вдали от шума пира, было тихо. Под ними и над ними ярусами уходили в облака сады и галереи, журчали ручьи в мраморных руслах, отцветающее солнце золотило колонны, а по небу всё так же беззвучно полыхали праздничные зарницы. Воздух пах цветами и чем-то холодным, чистым, горным.

Богиня надежды – Элпида, как назвал её Зевс, – носилась по террасе от перил к фонтану и обратно, ахала над каждой мелочью и тащила Деймоса за собой, так и не выпустив его руку.

– А это что? – Она ткнула в светящийся куст роз.

– Розы.

– А это?

– Фонтан.

– А там, внизу, что светится?

– Нижние сады, наверное. Слушай, может, ты меня всё-таки отпустишь, у меня уже рука затекла…

– А почему облака снизу, а мы сверху? – перебила она, перегибаясь через перила так, что у Деймоса ёкнуло сердце, и он на рефлексе дёрнул её обратно за плечо.

– Не висни над краем, ё-моё. Упадёшь.

– Я богиня. Я не упаду, – уверенно заявила она.

– Ты богиня примерно полчаса. Откуда ты знаешь, что не упадёшь?

Она задумалась над этим всерьёз, наморщив лоб.

– …Не знаю, – призналась она наконец. – А ты откуда столько всего знаешь? Ты тоже только родился?

И вот тут Деймос запнулся.

«А вот это хороший вопрос, малышка. Очень хороший. Только ответ на него ты не потянешь».

– Я… подольше тут, – уклончиво сказал он.

– Намного?

– Год примерно..но так мне вроде как шестнадцать лет.

– Ого! – Она посмотрела на него с искренним уважением, будто он сказал «шестнадцать тысяч». – Это много. Ты старенький.

– Спасибо, – сухо отозвался он. – Очень приятно.

Они побрели дальше вдоль террасы. И чем дольше они шли, тем сильнее Деймосу было не по себе – и он никак не мог понять, отчего именно. От этого её свечения, от которого у него внутри что-то скулило и пряталось? От того, что она липла к нему, как репей, и каждые несколько шагов оказывалась вплотную, заглядывая то в лицо, то зачем-то за плечо? Или от той простой и оттого совсем уж дикой мысли, которая никак не шла у него из головы.

«Ей же час. От силы. Она родилась час назад. У неё в голове пусто, как в новом доме, она не знает ни что такое фонтан, ни что такое “отойди”. А виснет на мне, будто мы сто лет лучшие друзья. И ладно бы дитя дитём – так ведь нет, выглядит-то взрослой. В моём прошлом мире от такого сочетания у меня бы голова кругом пошла. Да у меня и сейчас идёт».

Он привык думать о себе как о человеке. Где-то глубоко, под всей этой божественностью, он всё ещё был тем пацаном из двадцать первого века, для которого вот это всё – новорождённая в теле девушки, виснущая на руке, не знающая, что такое границы, – было какой-то клинической дичью, от которой хотелось сбежать и умыться.

– А ты почему такой грустный? – вдруг спросила Элпида, заходя сбоку и снова заглядывая ему в лицо. – Все на пиру весёлые. А ты грустный. И тёмный. И вот тут, – она бесцеремонно ткнула пальцем ему куда-то в район груди, – у тебя совсем-совсем пусто. У всех светится по чуть-чуть. Даже у самых сердитых. А у тебя – ничего. Темнота и всё.

Деймос остановился.

– В смысле «пусто»? – медленно переспросил он.

– Ну пусто, – она пожала плечиками, будто это очевидно. – Я же надежда. Я вижу, у кого сколько внутри светлого. У кого надежды много, у кого мало. У всех есть хоть капелька. А ты… – она снова прищурилась, вглядываясь в него, и на её сияющем личике впервые мелькнуло что-то вроде растерянности. – А у тебя нету совсем. Будто кто-то выскреб. И ты весь старый-старый внутри. Гораздо старше, чем шестнадцать. Будто очень-очень устал. Тыщу лет устал.

Она помолчала, разглядывая его, а потом выдала, простодушно и звонко, тот самый вопрос:

– Ты сломанный, да?

Воздух будто застыл.

Деймос смотрел на неё сверху вниз, и внутри у него что-то нехорошо сжалось. Она сказала это без капли злобы. Без издёвки. С чистым, детским любопытством, как спрашивают «а почему небо синее». Она понятия не имела, что только что ткнула пальцем в самое больное. В то, о чём он сам себе боялся думать по ночам. Что он – не настоящий бог. Что он – чужак, заплатка, уставшая душонка из другого мира, натянутая на чужое божественное тело. Пустой. Старый. Сломанный.

И от того, что эта мелкая, светящаяся, ничего не понимающая девчонка увидела это в нём с одного взгляда – вот так, запросто, на первой же прогулке, – ему стало по-настоящему паршиво. И зло.

– Знаешь что, – глухо сказал он, отнимая руку. – Я устал. Пир был, прогулка была. Хорошего понемногу. Я возвращаюсь в зал.

Он развернулся и пошёл к дверям.

И не сделал и трёх шагов, как она вцепилась ему в рукав.

– Нет! – Голос у неё стал испуганным. – Не уходи!

– Отпусти, – не оборачиваясь, сказал Деймос.

– Не отпущу! – Она вцепилась крепче и для надёжности обежала вокруг, встав прямо у него на пути, раскинув руки. – Ты не можешь уйти! Мы же гуляем! Тут все чужие и яркие, а ты… ты понятный! Останься!

– Я тебе не аттракцион, – Деймос попытался её обойти. Она тут же шагнула вбок, перекрывая дорогу. Он шагнул в другую сторону – она снова метнулась наперерез, прижалась к нему, ухватив за оба рукава, заглядывая в лицо. От неё веяло теплом и светом, и это тепло било по его тёмной сути, как пощёчина. – Да отлипни ты от меня, наконец! Что за…

– Не уйдёшь! Не уйдёшь! – твердила она, мотая головой и вися на нём всем весом. – Я не разрешаю!

– Ты не разреша… да ты вообще кто такая, чтоб мне разрешать?! – вскипел Деймос. – Тебе час от роду!

– А тебе шестнадцать, подумаешь!

– Это в шестнадцать раз больше, чем тебе!

И вот тут, посреди этой нелепой свары, посреди того, как он, бог Ужаса, на полном серьёзе препирался с новорождённой девчонкой, наступая на её «не уйдёшь» своим «отлипни», у Деймоса в голове ясно и холодно прозвучала одна мысль:

«Стоп. Что я делаю. Я. Ругаюсь. С младенцем. Я тут стою и спорю, кто кого старше, с существом, которое час назад не умело ходить. Господи. До чего я докатился».

От этой мысли, от накопившегося стыда, злости и какой-то общей беспросветной нелепости всего вечера в нём что-то щёлкнуло.

Он не хотел. Честное слово, не хотел. Просто на миг отпустил себя – устал держать, разозлился, отвлёкся, – и того тонкого, хлипкого контроля, за котором он с рождения учился удерживать своё нутро, на одну секунду не хватило.

Свет на террасе дрогнул и погас, словно кто-то задул его одним выдохом.

Тёплое золотое сияние Олимпа отступило, съёжилось, отползло к самым краям, будто испугавшись. Воздух разом сделался ледяным – дыхание паром вырвалось изо рта. А вокруг Деймоса из ниоткуда поднялась тьма. Густая, живая, чернее ночи. Она пролилась из-под его ног, потекла вверх, заклубилась за спиной, вздымаясь и обретая форму – огромную, тяжёлую, нависающую, будто за ним из мрака вырастал не то трон, не то крылья, не то сама тень чего-то несоизмеримо большего, чем долговязый шестнадцатилетний парень.

А в этой тьме, там, где было его лицо, загорелись два глаза. Две точки холодного, недоброго света, горящие в кромешной черноте, – и от них веяло таким древним, нечеловеческим ужасом, что бледный свет вокруг съёжился ещё сильнее, а где-то далеко в садах смолкли разом все птицы.

Это длилось всего мгновение. Один удар сердца.

Но Элпида увидела.

Её светящиеся глаза распахнулись. Восторженная улыбка сползла с лица. Впервые за весь вечер – впервые в своей крошечной жизни – она ощутила то, ради чего, собственно, и существовал тот, кто стоял перед ней. Настоящий, первобытный, пробирающий до костей страх. Она отшатнулась, руки сами разжались, отпуская его рукава, и она невольно сделала шаг назад, к перилам, прижав ладошки к груди.

И Деймос это увидел. Увидел, как погас её свет. Как на её лице, на этом дурацком, сияющем, ничего не понимающем лице, проступил ужас.

«Чёрт. Чёрт, нет, я не…»

Он рванул всё обратно. Загнал тьму внутрь, придавил, захлопнул. Тьма нехотя опала, схлынула под ноги и втянулась в камень. Глаза погасли. Вернулся свет, вернулось тепло, вернулся мягкий золотой вечер Олимпа – как будто ничего и не было.

Только Элпида всё так же стояла у перил, бледная, испуганная, и смотрела на него во все глаза. И Деймосу вдруг стало так гадко, как не было давно. Он напугал её. Эту мелкую, безмозглую, новорождённую дурочку, которая просто хотела гулять и которая ни в чём, в общем-то, не была виновата. Напугал, потому что не сдержался. Потому что повёлся. Потому что он и правда монстр – с этим не поспоришь.

Он открыл рот, сам ещё не зная, что скажет. Извинится? Он? Да он сто лет ни перед кем не…

– А вот это, – раздался вдруг спокойный, глубокий голос совсем рядом, – уже куда любопытнее, чем весь этот их пир.

Деймос вздрогнул и резко обернулся.

В двух шагах от них, там, где секунду назад никого не было, стоял мужчина.

Высокий, в тёмных одеждах, с бледным лицом и тёмными, гладко зачёсанными волосами. Он стоял совершенно неподвижно, сложив руки за спиной, и от него не исходило ни шума, ни блеска, ни той давящей силы, что от Зевса. Наоборот – вокруг него было тихо. Тихо и спокойно, как бывает тихо очень глубоко под землёй, куда не доходят ни свет, ни звук. Тень его лежала на мраморе как-то неправильно, чуть гуще и длиннее, чем положено.

Он смотрел не на испуганную Элпиду. Он смотрел на Деймоса – внимательно, оценивающе, с лёгкой, едва заметной улыбкой человека, который только что увидел нечто крайне, крайне интересное.

И Деймос, холодея, понял, что этот, в отличие от всех остальных на этом празднике, ни капли не удивлён его маленькой вспышкой тьмы.

Скорее уж – доволен.

– Здравствуй, племянник, – тихо сказал Аид.

Глава 5. Довёл богиню надежды до слёз, получил приглашение на стажировку в преисподнюю и решил наконец взяться за ум — продуктивный, в общем, вечер

– Здравствуй, племянник.

Голос был тихий. Но почему-то от него у меня по спине прошёл совсем другой холодок, чем минуту назад от моей собственной тьмы.

Я, если честно, в тот момент про дядю почти забыл. Передо мной стояла Элпида – бледная, испуганная, прижавшая ладошки к груди, и смотрела на меня так, будто я только что у неё на глазах превратился в чудовище. Что, в общем, недалеко от правды. И вот это – её лицо, погасшее, перепуганное, – било по мне куда сильнее любого дядиного приветствия.

Так что на Аида я даже не обернулся толком. Я шагнул к ней.

– Слушай. Эй. – Я поднял руки ладонями вперёд, как успокаивают напуганную зверюшку. – Прости. Я не хотел. Правда. Оно само, я не…

Не договорил.

Потому что она дёрнулась, как от удара, развернулась – и побежала. Маленькая, светящаяся, спотыкающаяся о подол, она метнулась прочь по террасе, к лестнице, ведущей обратно в сады, и искры сыпались с её следов всё реже и тусклее. Через пару секунд её золотое сияние мелькнуло за колоннами и пропало.

Убежала.

И во мне что-то нехорошо ёкнуло. Я даже сам от себя не ожидал. Дёрнулся следом – ноги сами понесли, догнать, объяснить, что я не нарочно, что я не…

– Оставь, – спокойно сказал Аид.

Он не повысил голос. Не схватил меня. Просто произнёс одно слово – и я почему-то встал как вкопанный. Будто между мной и лестницей вырос невидимый порог, который я не смог переступить.

Я обернулся к нему. Наконец-то рассмотрел как следует.

И, знаете, это было странно. Потому что мы с ним, оказывается, ни разу за всю мою жизнь – а это, на минуточку, целый год, хоть на вид мне и шестнадцать, – ни разу не виделись. Я о нём только слышал. Дядя. Владыка мёртвых. Тот, кто сидит где-то глубоко внизу, в своём царстве, и почти никогда не поднимается к остальным. Его не было ни на одном семейном сборище. Я уж думал, он вообще миф внутри мифа.

А теперь он стоял в двух шагах. Высокий, в тёмном, с бледным неподвижным лицом и гладко зачёсанными тёмными волосами. И вокруг него было… тихо. Не пусто, не мёртво – именно тихо, той особенной тишиной, какая бывает очень глубоко под землёй, куда не доходит ни один звук с поверхности. Рядом с ним даже шум пира, долетавший из зала, как будто приглушался.

– Пусть бежит, – сказал он, и в уголках его губ мелькнуло что-то вроде усмешки. – Догонять напуганного – верный способ напугать ещё сильнее. Она ребёнок, племянник. Глупенькая, наивная, родилась нынче вечером и ещё ничего не смыслит ни в себе, ни в других. Ты её зацепил, она тебя – тоже, без всякого злого умысла, по детской дурости. Это не беда. – Он чуть склонил голову. – Дай ей ночь. Завтра подойдёшь, поговоришь спокойно, и всё уляжется. В её возрасте обиды держатся недолго. У неё этого возраста пока – часы.

Я выдохнул. Как ни странно, немного отпустило.

– Я не хотел её пугать, – пробормотал я. – Просто… достала. И я не сдержался.

– Я заметил, – сказал Аид.

И вот тут тон у него чуть изменился. Стал внимательнее. Он шагнул ближе, и его странная тень потянулась за ним по мрамору – чуть длиннее и гуще, чем положено.

– Вот это, кстати, – он кивнул на то место, где секунду назад клубилась моя тьма, – меня и привело. Я редко поднимаюсь на эти ваши праздники. Шум, блеск, суета – не моё. Пришёл только потому, что повод редкий: новое божество, такое не каждое тысячелетие случается. – Он чуть прищурился. – А потом почувствовал, как наверху, на террасе, что-то… раскрылось. И сразу свернулось обратно. И знаешь, что я тебе скажу? – Он смотрел на меня в упор, без всякого страха, с откровенным, живым любопытством. – Силы, что в тебе мелькнула, я её узнаю́. А вот сама твоя суть, племянник, сама концепция того, чем ты являешься… вот это по-настоящему любопытно. Очень давно я не встречал ничего настолько… интересного.

Я не знал, что на это сказать. «Спасибо»? «Извините»? От его взгляда было не по себе – но как-то иначе, чем от деда. Зевс давил сверху, как небо. А этот будто заглядывал внутрь, туда, куда я сам стараюсь не заглядывать.

– Прогуляешься со мной? – вдруг предложил он. – Тут, наверху, мне душно. А поговорить хочется.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл – прочь от зала, к дальнему краю террасы, откуда вниз, под облака, спускалась длинная пологая тропа.

Я постоял секунду. Потом плюнул на всё и пошёл за ним.

Хуже уже всё равно не будет. А любопытно, чего ему от меня надо, было до зуда.

Мы спускались по склону молча.

Чем ниже мы уходили, тем тише и темнее становилось вокруг. Сияние Олимпа осталось наверху, за спиной, мягким золотым заревом, а здесь, ниже облачной кромки, царили сумерки. Тропа вилась между голых тёмных скал, под ногами шуршала каменная крошка, и далеко-далеко внизу угадывалась земля – тёмная, спящая, с редкими искорками человеческих костров.

Аид шёл неторопливо, заложив руки за спину, и казался здесь, в полумраке, куда более на своём месте, чем там, наверху, среди света и шума. Я плёлся рядом и помалкивал, ждал.

– Знаешь, племянник, – заговорил он наконец, глядя вниз, на спящий мир, – как тут было раньше? До всего этого. До Олимпа, до пиров, до молодых богов вроде тебя.

– Откуда мне знать, – честно сказал я. – Я тут без году неделя. С историей у меня… сложно.

– Вот именно, – он чуть усмехнулся. – Вы, молодые, рождаетесь уже в готовый мир. Светлый дворец, нектар рекой, добрая мать, ворчливый отец. Вам кажется, что так было всегда. А ведь не было.

Он помолчал, подбирая слова.

– Когда я был мал – а я был мал, представь себе, и я, и Зевс, и все мы, – мира в том виде, что ты знаешь, ещё не существовало. Правил наш отец. Кронос. Титан. – Он произнёс это имя с какой-то странной, давней тяжестью. – И отец у нас был… не из тех, кто гордится детьми и зовёт их на пиры. Он нас боялся. Ему напророчили, что однажды кто-то из его детей его свергнет. И знаешь, что он придумал, чтобы этого не случилось?

– Что?

– Он нас глотал, – ровно сказал Аид. – Едва кто из нас рождался, отец брал младенца и проглатывал его целиком. Живьём. Одного за другим. Чтобы держать при себе. Внутри.

Я аж сбился с шага.

– …Глотал. Своих детей.

– Верно. – Аид смотрел вперёд, в темноту, и лицо его было спокойным, но глаза – далёкими. – Я помню это, Деймос. Помню темноту у него внутри. Тесную, душную, бесконечную. Помню, как нас там было уже несколько – братья, сёстры, – и как мы росли в этой тьме, в чужом нутре, не зная ни света, ни неба, ни даже того, что мир снаружи вообще существует. Мы там были годами. И единственное, что мы тогда знали по-настоящему, до самых костей, – это страх. – Он покосился на меня. – Так что ужас, племянник, мне знаком очень, очень близко. Куда ближе, чем тебе.

Я молчал. Меня, циничного, насмотревшегося в прошлой жизни всякой дичи, проняло. Потому что говорил он это не как страшилку. А как воспоминание.

– А потом? – тихо спросил я.

– А потом был Зевс, – Аид чуть качнул головой. – Его одного мать сумела спрятать, подсунув отцу камень вместо младенца. Он вырос на воле. Вырос, вернулся и заставил отца изрыгнуть всех нас обратно. И мы вышли из той тьмы – уже взрослые, уже злые, уже готовые драться. И мы дрались. Долго. Война с титанами тянулась так, что вам, молодым, и не снилось. Мы бились за то, чтобы просто – быть. Чтобы выжить. Чтобы у мира появился шанс стать вот этим. – Он повёл рукой, обводя и тёмную землю внизу, и зарево Олимпа за спиной. – Светлым. Так что весь этот ваш сияющий дворец, племянник, и нектар, и беззаботные праздники – всё это стоит на очень старой, очень тёмной крови. Просто вы, молодые, об этом уже не помните. Да и незачем вам, наверное.

Мы прошли ещё немного в тишине. Я переваривал. В голове не укладывалось, что вот этот спокойный человек рядом со мной прошёл через такое, рядом с чем мои «проблемы» – брат-надоеда, холодная бабка – выглядели детским лепетом.

– Зачем вы мне всё это рассказываете? – наконец спросил я.

Аид остановился. Повернулся ко мне. И посмотрел тем самым взглядом – внимательным, оценивающим, цепким.

– Затем, – сказал он, – что я в тебе кое-что увидел, племянник. Там, наверху. И захотел тебе кое-что предложить.

– Предложить?

– У тебя огромный потенциал, – сказал он прямо, без обиняков. – Я редко такое говорю, можешь мне поверить. То, что в тебе спит, – это не «способности молодого божка». Это нечто древнее и большое. Океан, как сказал бы, наверное, твой отец. – Он чуть склонил голову. – Кстати, об отце. Арес славный воин и неплохой, по-своему, родитель. Он прекрасно понимает, что за сила в тебе сидит. Он чует её. Но вот в чём беда: понимать – одно, а уметь развить – совсем другое. Твой отец – мастер войны. Кулака, меча, строя. А твоя сила лежит в иной плоскости. Тьма, страх, то, что течёт из трещин в самой ткани мира. Этому он тебя не научит при всём желании. Он попросту не знает как. Он будет гонять тебя «помахаться» до скончания веков, и ты так и останешься с напёрстком, зачёрпнутым из океана.

Я невольно поморщился. Потому что он попал в точку. Ровно так оно и было.

– А вы, значит, знаете как? – уточнил я.

– Знаю, – спокойно ответил Аид. – Тьма, тишина, то, что лежит по ту сторону, страх как сила, а не как помеха, – это всё моё. Я живу с этим дольше, чем стоит ваш Олимп. – Уголок его губ снова чуть дрогнул. – И, признаться, мне было бы интересно тебя поучить. Давно я не встречал ученика, в которого стоило бы вложиться. Думаю, из меня вышел бы не самый плохой наставник. Куда полезнее тех тумаков, что отвешивает тебе отец.

Я задумался.

И, честно говоря, думал я недолго.

Потому что в голове у меня всё ещё звенели её слова. «Ты пустой. Ты старый внутри. Ты сломанный, да?» И где-то под этими словами начинала ворочаться, поднимать голову одна простая мысль, которую я весь этот год старательно от себя гнал.

Что я опять всё просираю.

Мне дали – на блюдечке, без всяких заслуг – вторую жизнь. Тело бога. Силу, которую дядя называет океаном. А я что? Я прячусь по холмам, ною про брата, изображаю усталого циника и не делаю ровным счётом ничего. Точь-в-точь как в прошлый раз. И если так пойдёт дальше, я и эту жизнь профукаю с тем же успехом, что и первую.

А тут – человек. То есть бог. Который предлагает меня вытащить. Научить. Сделать из напёрстка – океан.

– Хорошо, – сказал я. – Я согласен. Если сможете, пожалуйста научите меня.

Что-то в лице Аида едва заметно дрогнуло – вроде как он остался доволен.

– Вот и славно, – сказал он. – Тогда так. Завтра, когда отдохнёшь, спускайся в Тартар. Тебя встретят – мои слуги будут ждать. Дорогу они тебе укажут. – Он чуть отступил назад, и тени вокруг него как будто потянулись ему навстречу. – А пока – возвращайся наверх. Праздник в разгаре, тебя хватятся. Иди, повеселись с остальными, пока молодой. Завтра начнётся работа.

– Спасибо, – сказал я. И, неожиданно для самого себя, добавил: – Правда. Спасибо.

Аид только качнул головой. А потом тьма вокруг него сгустилась, бесшумно, мягко, обняла его со всех сторон – и он просто растворился в ней, как будто его и не было. Ни вспышки, ни звука. Был – и нет.

И я остался один.

Я стоял на тёмном склоне, между голых скал, под кромкой облаков. Сверху лилось золотое зарево Олимпа и долетал далёкий шум пира. Снизу спал тёмный мир с россыпью человеческих костров. А я стоял посередине, между светом и тьмой, и почему-то именно сейчас, в этой тишине, на меня навалилось всё разом.

«У тебя совсем-совсем пусто. Будто кто-то выскреб. И ты весь старый внутри. Тыщу лет устал. Ты сломанный, да?»

Я опустился прямо на холодный камень, обхватил колени и уставился вниз, на эти крошечные костры. Где-то там жили люди. Маленькие, смертные, с их короткими яростными жизнями, про которые рассказывал отец. Такие, каким когда-то был я.

И я вспомнил.

Не хотел, а вспомнил. Ту, прошлую жизнь. Серую комнату, вечный синий свет экрана в темноте. Дни, которые перетекали в ночи и обратно, неотличимые один от другого. Бесконечное «завтра начну» – завтра возьмусь за учёбу, за спорт, за себя, за жизнь, – которое не наступало никогда. Как я цеплялся к незнакомцам в сети, доводил их, бесил, потому что злить чужих людей было проще, чем чувствовать хоть что-то самому. Как отталкивал тех немногих, кто пытался подойти ближе. Как было пусто. Как тихо и пусто было внутри, всегда, и как я глушил эту пустоту всем, что попадалось под руку, лишь бы стало хоть чуточку тише.

А потом в один такой же серый, неотличимый вечер стало тихо совсем. Насовсем. И я даже толком не успел понять, что всё, что вот и кончилась моя единственная жизнь – глупо, бездарно, в одиночестве, не оставив после себя ровным счётом ничего. Искра, которая так и не разгорелась.

«Икар все же пал.»

И самое поганое – она была права.

Я почувствовал, как защипало в глазах. И как по щеке, предательски, поползла одна горячая капля. Бог Ужаса, тоже мне. Сижу на камне и реву, как пацан, из-за слов новорождённой дурочки.

Я зло провёл ладонью по лицу, стирая слезу. Раз. Потом ещё раз, хотя стирать было уже нечего.

А потом замер, глядя вниз, на далёкие огни.

Знаете что? Нет.

Не в этот раз.

В прошлой жизни у меня был один-единственный шанс, и я просрал его весь, до последней крошки, проныл и проспал, и сдох ни с чем. Но кто-то – не знаю кто, не знаю за что – дал мне второй. Целую новую жизнь. Силу. Семью, пусть и ненормальную. Учителя, который спустился ко мне с самого дна мира. Это всё уже у меня в руках. Прямо сейчас.

И будь я проклят, если снова всё это проворонлю.

– Нет, – сказал я вслух, тихо, в темноту. Голос чуть дрожал, но мне было плевать. – В этот раз я так не проёбусь.

***

Зевс вернулся к своему месту, но садиться не стал – стоял с тяжёлым золотым кубком в руке и обводил зал спокойным, хозяйским взглядом. Рядом пристроился Арес, который держал кубок так, будто это была рукоять меча, и косился на танцующих богинь с явным желанием оказаться где угодно, только не на светском мероприятии.

– Не люблю я это всё, отец, – проворчал Арес, отхлебнув. – Стой, улыбайся, говори красивости. Дай мне поле, дай мне строй, дай мне честную драку. А вот это, – он мотнул кубком в сторону зала, – не моё.

– Это я уже за тысячу лет заметил, – хмыкнул Зевс. – Ты на каждом празднике стоишь с таким лицом, будто тебя сюда силой приволокли.

– А меня и приволокли. Жена.

– Тогда мы с тобой в одной лодке, – Зевс покосился в дальний конец зала, где, прямая как копьё, в окружении свиты восседала Гера. Царица богов поймала его взгляд через весь зал – и отвернулась с таким холодным достоинством, что воздух между ними будто заиндевел. Зевс вздохнул и сделал большой глоток. – Мою тоже не переспоришь.

Арес проследил за его взглядом и благоразумно промолчал. Отношения отца с матерью были той темой, в которую ни один разумный бог по доброй воле не лез.

– Ну хоть повод хороший, – сменил тему Зевс, и голос его потеплел. – Новое божество. Знаешь, как давно у нас никто не рождался? Я уж и со счёта сбился. А тут – на тебе. Богиня надежды. – Он покачал головой. – Чую, неспроста она появилась. Что-то грядёт. Боги просто так не рождаются.

– Думаешь, к беде? – нахмурился Арес. У него в голове любое «что-то грядёт» автоматически переводилось в «где-то скоро война».

– Не знаю, – честно ответил Зевс. – Может, к беде. Может, наоборот. Надежда обычно приходит туда, где она зачем-то нужна. – Он отпил ещё. – Поживём – увидим. У нас этого времени, слава нам, в избытке.

К ним подплыла Афродита – сияющая, довольная, с таким выражением лица, какое бывает у матерей, чьё дитя только что сделало что-то невыносимо милое.

– Вы видели?! – воскликнула она, всплеснув руками. – Вы вообще это видели?! Наша новенькая выбрала из всего зала именно моего Деймоса! Подошла, взяла за ручку и увела гулять! Это же прелесть какая.

– Я видел, как мою сына уволокли из зала, будто щенка на верёвочке, – мрачно уточнил Арес. – Гордиться тут нечем, по-моему.

– Ой, да брось ты, – отмахнулась Афродита. – Это так трогательно. Он вечно один, бедненький, ни с кем не водится, всё по холмам прячется. А тут хоть кто-то им заинтересовался. Пусть погуляют, поговорят. Ему полезно.

– Богине несколько часов от роду, – заметил Зевс с лёгкой усмешкой. – Рановато ты, дочка, что-то там себе напридумывала.

– Я ничего не придумываю, – с достоинством ответила богиня любви. – Я просто чувствую такие вещи. Это моя, между прочим, специальность. – И уплыла обратно к подругам, чрезвычайно собой довольная.

– Вот вечно она, – буркнул Арес. – Из любой ерунды сразу роман сочинит.

– А ты из любого шороха – войну, – раздался спокойный голос сбоку. – Так что вы друг друга стоите.

Это подошла Афина. В полном боевом облачении даже на празднике, с серыми, ясными, всё подмечающими глазами, она смотрела на сводного брата с той смесью превосходства и снисхождения, которая копилась между ними веками.

– А, сестрица, – без особой радости отозвался Арес. – Пришла поумничать?

– Пришла поздороваться с отцом, – невозмутимо ответила Афина. – А поумничать – это уже бесплатное приложение, раз ты рядом. – Она едва заметно улыбнулась. – Как там, кстати, твоя последняя война внизу? Та, в которую ты влез, не подумав ни о снабжении, ни о местности?

– Нормально там всё, – ощетинился Арес. – Кровь, ярость, всё как надо.

– То есть обе стороны увязли и теперь годами будут перемалывать друг друга без толку, – кивнула Афина. – Узнаю́ твою руку. Война – это не только кровь и ярость, брат. Это голова. Но тебе сколько ни повторяй…

– Дети, – мягко, но веско вмешался Зевс, и оба войнолюбивых божества разом притихли, как нашкодившие подростки. – На празднике. При гостях. Сцепитесь потом, в другом месте, я даже посмотрю. А сейчас – мир.

Афина склонила голову с безупречным изяществом и отошла. Арес проводил её мрачным взглядом и залпом допил кубок.

– Терпеть её не могу, – сообщил он отцу.

– Знаю, – вздохнул Зевс. – Она тебя тоже. Семья.

Где-то в стороне грянул хохот – это Дионис, уже окончательно осоловевший, попытался изобразить танцующим нимфам какой-то особо хитрый танец, запутался в собственных ногах и с грохотом опрокинул бочку. По мраморному полу хлынуло вино, нимфы с визгом порскнули в стороны, а сам бог виноделия остался сидеть в багровой луже, блаженно хохоча и поднимая кубок за своё же падение. Несколько богов зааплодировали. Кто-то крикнул «повтори!».

– Племянник в своём репертуаре, – заметил Зевс без всякого осуждения. – Хоть кому-то тут весело по-настоящему.

Мимо стремительно пронёсся Гермес – он за вечер успевал поговорить, кажется, со всеми разом, – на ходу подмигнул Зевсу и бросил, не останавливаясь:

– Уже весь Олимп обсуждает Деймоса и новенькую! Говорят, любовь с первого взгляда! Я лично слышал, как минимум три версии, и все враньё, но какие сочные!

– И ты, конечно, ни одну не опроверг, – усмехнулся Зевс ему вслед.

– А зачем портить хорошую сплетню правдой?! – донеслось уже издалека.

Зевс тихо рассмеялся в бороду. Арес закатил глаза и потянулся за новым кубком.

И вот ровно в этот момент – посреди музыки, смеха, плещущего вина и беззаботной болтовни – Арес вдруг застыл.

Кубок замер на полпути к губам. Спина выпрямилась. Глаза, только что лениво-скучающие, мгновенно стали острыми и жёсткими, как у зверя, учуявшего угрозу. Он медленно повернул голову в сторону дальних дверей, ведущих на террасы.

Он это почувствовал.

Где-то там, снаружи, в стороне, куда увели его сына, что-то полыхнуло. Холодное, тёмное, древнее – оно прокатилось по краю его чутья, как ледяная волна. Он знал эту силу. Это была сила его мальчика. Та самая, что спала в нём. И сейчас она вырвалась наружу – резко, неконтролируемо, чтобы тут же снова свернуться.

Отцовское сердце ёкнуло раньше, чем включилась голова.

– Деймос, – выдохнул Арес.

Кубок полетел на пол. Рука сама легла на пояс, где висел меч. Он развернулся к дверям всем корпусом, уже готовый сорваться с места, расшвырять кого надо и в три прыжка оказаться там, рядом с сыном, – мало ли что, мало ли кто, отцовский инстинкт не разбирает.

– Что-то случилось, – бросил он отрывисто. – С сыном. Я чувствую. Я туда.

Он шагнул было вперёд – но на плечо ему опустилась тяжёлая ладонь.

– Стой, – спокойно сказал Зевс.

Арес дёрнулся, но рука держала крепко. Он обернулся – и наткнулся на безмятежный взгляд отца. Зевс даже кубок не опустил.

– Отец, пусти. Там мой…

– Там всё в порядке, – ровно произнёс Зевс. И в голосе его была такая спокойная, абсолютная уверенность, что Арес против воли замер. – Я вижу, Арес. Я отсюда вижу всё, что происходит на этой горе и под ней. Это моя гора. – Он чуть прищурился, будто и правда глядел сквозь стены, сквозь камень, туда, на тёмный склон. – Твой сын цел. Никакой беды нет. Просто… не сдержался. Полыхнул своим нутром. Самую малость.

– Полыхнул? Зачем? На кого?

– На нашу новую малышку, – уголок губ Зевса чуть приподнялся. – Они там повздорили, как дети, она его допекла по своей наивности, он вспылил и нечаянно показал ей, кто он есть на самом деле. Напугал девочку, что уж там. – Зевс качнул головой. – Бывает. Оба молодые, оба глупые. Это пройдёт.

Арес медленно выдохнул, и плечи его чуть опустились. Но тревога из глаз ушла не до конца.

– Точно цел?

– Точно. – Зевс наконец отпустил его плечо и легонько хлопнул по нему. – Более того, скажу тебе по секрету: за ним сейчас приглядывают. И присматривает за ним тот, кому я в этих делах доверяю больше, чем себе. Так что выдыхай, отец. Твой мальчик в надёжных руках.

Арес нахмурился, не вполне понимая, о ком речь, но настаивать не стал. Раз отец говорит «цел» – значит, цел. Спорить с тем, кто видит всю гору насквозь, бесполезно.

– Вот и славно, – Зевс одним глотком допил свой кубок и отставил его на ближайший стол. И тут выражение его лица чуть переменилось – стало сосредоточеннее, будто он вспомнил о чём-то отложенном. – А мне, пожалуй, надо отлучиться. Ненадолго.

– Куда это? – удивился Арес. – Ты ж хозяин пира.

– Дела, сын. Старые дела. – Зевс уже отступал к боковому выходу, и вокруг него начал собираться, потрескивая, знакомый золотой свет. – Останься тут за меня, ладно? Приглядывай, чтобы Дионис не утопил кого-нибудь в вине, а твоя сестрица с тобой не подрались до конца праздника. Я скоро вернусь.

– Отец, ты куда хоть…

Договорить Арес не успел.

Воздух вокруг Зевса вспыхнул ослепительно-белым. Грянул короткий, сухой треск – будто рядом ударила молния, – дохнуло озоном, и владыка богов исчез. Только золотые искры ещё миг кружились в воздухе там, где он стоял, да Арес стоял, моргая и потирая ослеплённые глаза.

– …вот вечно он так, – проворчал бог войны в пустоту. И, поскольку делать было нечего, побрёл присматривать за Дионисом.

**

Снаружи, у самого подножия Олимпа, там, где сияние горы растворялось в звёздной ночи, было тихо.

Здесь не было ни музыки, ни смеха, ни света – только огромное чёрное небо, усыпанное звёздами, голые тёмные камни да далёкий, едва слышный гул пира где-то наверху. И в этой тишине, прислонившись к древнему валуну и глядя вверх, на звёзды, стоял Аид.

Вспышка молнии расколола темноту. С коротким грохотом рядом возник Зевс – и тьма, и тишина тут же будто чуть отступили перед его сиянием.

– Долго же ты, – не оборачиваясь, заметил Аид.

– Гость я или нет, – проворчал Зевс, отряхивая плащ. – Не мог же я просто взять и бросить собственный пир. Пришлось дождаться удобного момента. – Он подошёл и встал рядом с братом, тоже задрав голову к звёздам. – Здравствуй, брат. Сколько мы не виделись-то?

– Долго, – тихо сказал Аид. – Ты наверху, я внизу. У каждого своё царство, свои заботы. Так и расходимся.

– Так и расходимся, – эхом согласился Зевс. Помолчали. – А ты, я смотрю, поднялся всё-таки. Ты ж терпеть не можешь эти сборища. Я уж думал, ты и на рождение нового божества не явишься.

– Явился, как видишь. – Аид чуть пожал плечами. – Повод редкий. Да и… – он сделал паузу, – встретил наверху кое-кого любопытного.

– Знаю, – Зевс покосился на него с лёгкой усмешкой. – Я ведь вижу всё, что на горе творится, ты не забыл? Видел я вас на склоне. И слышал, о чём вы там толковали.

– Тогда ты в курсе, – невозмутимо сказал Аид.

– В курсе. – Зевс кивнул, и в голосе его звякнуло тепло. – Хочешь взять моего внука в ученики.

– Хочу. – Аид наконец повернулся к брату. – Ты против?

Зевс ответил не сразу. Он смотрел вверх, на звёзды, и лицо у него стало задумчивым.

– Знаешь, – сказал он медленно, – а ведь я в этом мальчишке давно кое-что чую. Тихий он, в стороне держится, прячется, дурака валяет. А внутри… внутри у него спит такое, отчего у меня, старика, иной раз по хребту мороз. Я и сам толком не пойму, что это и откуда в нём такое взялось. – Он покачал головой. – Арес его любит, но выучить не сумеет, тут ты прав. – Зевс посмотрел на брата прямо. – Ты, пожалуй, единственный на свете, кто сможет это в нём разбудить и не дать ему себя же спалить. Так что нет, брат. Я не против. Я рад. Бери. Учи. Сделай из него то, чем он может стать.

Аид медленно кивнул, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

– Сделаю, – коротко сказал он.

Какое-то время они просто стояли молча, два старших брата, два уцелевших, и смотрели в одно и то же чёрное небо. И на обоих, как это бывает у очень старых существ, навалилась тяжесть памяти.

– Помнишь, – тихо проговорил Зевс, – как мы вот так же стояли? Только небо было другое. И мы не знали, доживём ли до утра.

– Помню, – так же тихо отозвался Аид. – Такое не забывается.

– Сначала отец, – Зевс смотрел в пустоту, и голос его погрубел. – Я думал – вот это и есть худшее, что вообще может быть. Что страшнее уже не бывает. – Он невесело усмехнулся. – А потом пришёл он.

– Тёмный бог, – произнёс Аид, и само это имя в ночной тишине прозвучало как камень, брошенный в колодец.

–Тёмный бог, – повторил Зевс, и лицо его потемнело. – Монстр пришедший из-за самых дальних звёзд, со своей выжженной чёрной планеты, и принёс с собой такое, чего этот мир ещё не видел. Ему мало было власти. Ему мало было покорности. Он хотел погасить в каждом живом существе саму волю. Чтобы всё сущее – боги, люди, всё – встало на колени и больше уже никогда не поднялось.

– И мы встали против него, – сказал Аид. – Все. Олимп, весь, до последнего. Даже те, кто между собой грызся веками, в тот раз бились плечом к плечу. Иначе было нельзя. Иначе не осталось бы ни нас, ни этого неба, ни мира внизу – ничего.

– Поэтому нам нужны новые сильные руки, – спокойно заметил Аид. – Вот почему меня и зацепил твой внук, Зевс. То, что в нём спит, – оно из той же древней, страшной породы, что когда-то помогала нам выстоять. Мир однажды снова станет тёмным. И в такие времена бог ужаса, выученный как следует, стоит десяти богов света.

Зевс долго смотрел на брата. Потом медленно кивнул.

– Учи его, – повторил он уже совсем серьёзно. – На совесть. Может, ты и прав. Может, мы готовим его не к семейным дрязгам, а к чему-то куда большему.

Они снова замолчали, глядя в звёзды, каждый о своём.

А потом Зевс, будто стряхнув с себя всю эту тяжесть, вдруг хмыкнул и покосился на брата с хитрым прищуром.

– Хотя, знаешь, что я тебе скажу, – сказал он, и в голосе его снова заиграли тёплые, лукавые искорки. – Я ведь чего на самом деле удивлён-то. Не тому, что ты ученика себе нашёл. А тому, что ты ради этого аж два раза за один вечер на люди вылез. Сначала на пир приплёлся, потом ещё и со мной тут под звёздами лясы точишь. – Он покачал головой с притворным изумлением. – Ты ж у нас затворник, каких поискать. Сидишь в своей дыре столетиями, носа не кажешь. А тут – рождение богини, любопытный мальчишка, разговор с братом… да на тебе нынче целая светская жизнь, Аид! Ещё немного – и я, чего доброго, поверю, что ты соскучился. По мне или по солнышку – уж не знаю.

Аид медленно повернул к нему бледное лицо. И посмотрел на брата тем самым ровным, непроницаемым взглядом, от которого вздрагивали даже боги.

– Не зарывайся, – сказал он.

И впервые за весь разговор – едва-едва, самым краешком губ – улыбнулся.

Зевс расхохотался, гулко и от души, так что эхо покатилось по тёмным склонам, и хлопнул брата по плечу.

—-

p.s.

Если вам понравилось, будете добры поставьте лайк и комментарий напишите, ведь это помогает мне прорваться в топ, а для меня это мотивация делать проду дальше, а ну и сейчас воюем с военкоматом, из-за не призывной болезни, мотаюсь по больницам. Короче настроение𓃻>v*9

Глава 6. Первый день стажировки в преисподней

Если вы когда-нибудь думали, что попасть в царство мёртвых – это что-то торжественное, со светом в конце тоннеля и хором ангелов, спешу разочаровать. Никакого хора. Никакого света. Только бесконечная тёмная тропа вниз, вниз и ещё раз вниз, холод, от которого зуб на зуб не попадает, и тишина такая густая, что собственное дыхание начинает раздражать.

Я спускался уже, кажется, целую вечность. Тропа вилась сквозь чёрные скалы, и чем ниже я уходил, тем темнее и тяжелее становился воздух. Сверху, далеко-далеко позади, ещё брезжило что-то вроде сумеречного света, но и он постепенно угас, и осталась только тьма, в которой я, как ни странно, видел всё прекрасно. Мелочь, а приятно. Хоть какой-то плюс в том, чтобы быть богом ужаса: в темноте я как дома.

«Ну да, – думал я, переставляя ноги по осыпающимся камням. – Нормальные стажёры в первый рабочий день приходят в офис, им показывают стол, наливают кофе и знакомят с коллективом. А я топаю пешком в загробный мир, чтобы меня тут поучил уму-разуму мёртвый дядя. То есть не мёртвый. Дядя мёртвых. Тьфу, как это правильно вообще сказать-то».

И вот, когда я уже всерьёз начал прикидывать, не открыть ли мне портал прямо в дядин кабинет, точнее попробовать, может получится телепортироваться, тропа сделала последний поворот – и я вышел.

И, честно, у меня снова, как тогда на Олимпе, отвалилась челюсть.

Передо мной лежал целый мир. Огромный, уходящий за горизонт, накрытый не небом, а сводом гигантской пещеры, теряющимся где-то в немыслимой вышине. Сумеречный, серый свет лился непонятно откуда – будто сами скалы тускло светились. Внизу, у подножия, расстилались бескрайние серые равнины, поросшие бледными, бесцветными цветами – асфоделями, как я узнал потом. По равнинам медленно, бесшумно брели тысячи, десятки тысяч фигур – полупрозрачные, серые, с пустыми лицами. Души. Мёртвые. Их было столько, что у меня закружилась голова.

А ещё там были реки. Несколько широких чёрных рек прорезали равнины, и от одной из них тянуло таким холодом и такой безнадёгой, что даже мне, мёртвому изнутри, стало не по себе. Вдалеке вздымались мрачные дворцы и башни, а ещё дальше, на самом краю, темнота сгущалась во что-то совсем уж непроглядное и недоброе – и оттуда, я мог поклясться, веяло чем-то по-настоящему древним и страшным.

– Впечатляет, да? – раздался скрипучий голос сбоку. – Все так в первый раз. Стоят с открытым ртом. А потом привыкают. Тут ко всему привыкают. Времени-то навалом.

Я обернулся.

Рядом стояли двое. И выглядели они, мягко говоря, специфически.

Один – высоченный, тощий до невозможности, в тёмном балахоне, из-под капюшона которого торчало вытянутое бледное лицо с длинным носом. Держался он при этом неожиданно учтиво, чуть ли не церемонно, и смотрел на меня с вежливым любопытством.

Второй – его полная противоположность: низенький, кругленький, с вечно недовольной кислой рожей, в которой читалось «ну вот, опять работа». Этот разглядывал меня без всякого пиетета, скорее как очередную обузу.

– Ты, стало быть, и есть тот самый, – проскрипел тощий, слегка поклонившись. – Племянник господина. Гость. Нас прислали тебя встретить и проводить. Меня зовут… впрочем, имя моё тебе ничего не скажет, зови просто – Долговязый, все так зовут. А это, – он кивнул на коротышку, – Брюзга. Тоже, в общем, говорящее имя.

– Очень приятно, – осторожно сказал я. – А я…

– Знаем, знаем, – махнул костлявой рукой Долговязый. – Тут все всё знают. Новости в нашем тихом царстве разлетаются быстро, развлечений-то немного. – Он повёл рукой, приглашая идти. – Господин велел провести тебя к нему. Но он не торопит. Сказал – покажите гостю владения, пусть осмотрится. Так что, если не возражаешь, устроим тебе небольшую… экскурсию.

– Только не очень долго, – буркнул Брюзга. – У меня ещё две тыщи душ на сортировке. Сами себя они не рассортируют.

– Не ворчи, – одёрнул его Долговязый. – Гость к нам не каждое тысячелетие заходит. Живой, считай. Ну, бог, но живее некуда. Прояви гостеприимство.

**

Надо отдать им должное – гиды из этой парочки вышли что надо.

Долговязый сыпал пояснениями, как заправский экскурсовод, с этакой мрачной гордостью за своё хозяйство. Брюзга встревал с кислыми ремарками. А я плёлся между ними, глазел по сторонам и мотал на ус, попутно подмечая, что мир мёртвых, оказывается, устроен куда сложнее, чем я думал.

– Вот это, – Долговязый указал на ближайшую чёрную реку, от которой тянуло могильным холодом, – Стикс. Главная наша река. По ней клянутся даже боги, и клятва эта нерушима. А вон та, подальше, – Ахерон, река скорби. Есть ещё Лета, река забвения: глотнёшь из неё – и забудешь всю свою прошлую жизнь подчистую, до последней крошки.

«Лета, значит, – мелькнуло у меня. – Река забвения. Забыть всю прошлую жизнь, говоришь. Иногда звучит как очень заманчивое предложение».

Я отогнал эту мысль. Не сегодня. Сегодня я как раз решил прошлую жизнь не забывать, а помнить – чтобы не повторить.

– А кто всех через реку перевозит? – спросил я, заметив вдалеке узкую длинную лодку, которую одинокая фигура в лохмотьях толкала шестом.

– О, это Харон, – с уважением сказал Долговязый. – Перевозчик. Древний, как сам этот мир. Возит души на тот берег. Но учти – бесплатно он не работает, принципиальный старик. Душам клали под язык монетку, чтоб было чем расплатиться. А кому не положили – те, бедолаги, веками толкутся на этом берегу. – Он понизил голос. – Скверный характер у деда. Но дело своё знает.

– Жадный он, вот и весь характер, – вставил Брюзга.

Мы шли дальше, и Долговязый показывал то одно, то другое. Огромные тёмные ворота с тремя дорогами, расходящимися в разные стороны. Бескрайние поля асфоделей, где брели обычные души – не злодеи, не герои, просто люди, прожившие обычную жизнь. Где-то далеко слева, за стеной, угадывалось что-то светлое и тёплое.

– А там что? – кивнул я туда.

– Элизиум, – почти нежно ответил Долговязый. – Острова блаженных. Туда попадают герои, праведники, любимцы богов. Вечный свет, вечное лето, покой. Заслужить тяжело, но кто заслужил – тем там хорошо.

– А вон там? – Я указал в противоположную сторону, туда, где темнота на краю мира сгущалась во что-то по-настоящему жуткое, и откуда тянуло древним ужасом.

Оба моих провожатых разом примолкли.

– А вот туда, – тихо сказал Долговязый, и даже его скрипучий голос стал серьёзным, – тебе пока не надо. Это Тартар. Бездна. Самое глубокое, самое страшное место во всём мироздании. Там, на самом дне, под замками и цепями, томятся такие твари, рядом с которыми даже титаны – мелочь. То, что старо как мир и что лучше бы никогда не выходило на свет. – Он покосился на меня. – Господин, кстати, обитает на самой границе с Тартаром. Он один из немногих, кто способен сторожить эту бездну и не сойти при этом с ума. Туда мы тебя и ведём.

Я сглотнул.

«Прекрасно. Просто прекрасно. Первый рабочий день – а меня уже ведут к границе с самым жутким местом во вселенной. На стажировку, ага. Где договор? Я хочу пункт про технику безопасности».

Но вслух я, конечно, ничего не сказал. Только покрепче стиснул зубы и пошёл дальше.

По пути нам встретилось ещё кое-что, от чего у меня волосы зашевелились. Где-то на полпути из темноты раздался такой рёв, что задрожали камни, и я увидел ЕГО – огромного, размером с дом, чёрного пса с тремя головами, каждая из которых была способна перекусить меня пополам без особых усилий. Пёс лежал у одних из ворот, и все три пары глаз внимательно проводили нашу процессию.

– Цербер, – представил Долговязый так буднично, будто речь шла о домашнем котике. – Сторож. Следит, чтоб живые не входили, а мёртвые не выходили. Ты, кстати, и то, и другое сразу, так что он на тебя косится. Но не трогай его, и он не тронет. И, ради всего тёмного, не вздумай его гладить, это не та собачка.

– Да я как-то и не собирался, – пробормотал я, на всякий случай прижимаясь поближе к Брюзге. Тот недовольно покосился, но отодвигаться не стал.

Чем дальше мы шли, тем мрачнее и тяжелее становилось всё вокруг, и тем сильнее давило на меня то древнее, страшное, что веяло из бездны впереди. И вот, наконец, мы подошли к дворцу.

Он стоял на самом краю – чёрный, угрюмый, без всякой Олимпийской позолоты и красоты. Просто огромная, мрачная, давящая громада из тёмного камня, нависающая над самой пропастью. И в этой угрюмости было своё, странное величие. Никакой показухи. Только сила и тишина.

– Дальше сам, – сказал Долговязый, останавливаясь у ворот. – Господин ждёт тебя внутри. Нам туда нельзя без зова. – Он чуть поклонился. – Удачи, гость. Она тебе, чую, понадобится.

– Не помри в первый же день, – «напутствовал» Брюзга. – А то возни с тобой потом.

И оба растворились в сумраке, оставив меня одного перед чёрными воротами.

«Спасибо за поддержку, ребят. Душевно».

Я выдохнул. И толкнул ворота.

Внутри было ровно так, как я и ожидал: огромный тёмный зал, высокие колонны, ни одного лишнего предмета. И тишина – та самая, глубокая, подземная.

Аид ждал меня в дальнем конце, у большого тёмного трона. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел, как я иду к нему через весь этот гулкий зал. В царстве своём он смотрелся совсем не так, как на пиру. Там, наверху, среди света и шума, он был чужаком. А здесь, в сердце тьмы и тишины, он был на своём месте. Всё это – тьма, безмолвие, древняя тяжесть – было его, и он был его частью.

– Дошёл, – сказал он. Не вопрос – констатация. – Хорошо. Мои показали тебе владения?

– Показали, – кивнул я. – Впечатляет. Особенно трёхголовый песик. И вон та жизнерадостная бездна на горизонте.

Уголок его губ чуть дрогнул.

– Привыкнешь, – сказал он. – Ну что ж. Раз дошёл, не будем терять время. – Он шагнул вперёд, и его странная густая тень потянулась следом. – Прежде чем учить, я должен понять, с чем имею дело. Расскажи мне, племянник. Что ты умеешь? Что ты уже можешь делать со своей силой?

Я почесал в затылке. Вопрос, по-хорошему, был неудобный. Потому что умел я, если честно, до обидного мало.

– Ну… – протянул я. – Так-то немного. Я ж недавно. И никто меня толком не учил, кроме отца, а его метод обучения – это «бей, пока не получится».

– Не оправдывайся. Просто перечисли, – спокойно сказал Аид. – Всё, что знаешь за собой.

– Окей. – Я загнул один палец. – Первое. Я могу двигать вещи. Силой мысли, что ли. Телекинез, как это… – Я поморщился, вспомнив тренировку. – Только хреново у меня это выходит. Толкнуть, дёрнуть могу. Один раз попытался у отца меч из руки выдернуть – так с тем же успехом мог бы гору сдвинуть. Силёнок не хватает.

– Так, – Аид кивнул, внимательно слушая. – Дальше.

– Второе. – Я загнул второй палец. – Я могу… открывать. Дырки. Трещины такие, в воздухе или в земле. Из них тьма лезет, чёрная жижа течёт, холодом тянет. – Я замялся, подбирая слова. – Это типа вход. В какое-то моё измерение. Место, которое как будто… моё. Тёмное, тихое, и я там вроде как хозяин. Если кого туда затянуть – ему конец. Но вот сам я туда попасть не могу.

Аид чуть приподнял бровь.

– Не можешь? Почему?

– Да хрен его знает, – честно признался я. – Не получается, и всё. Открыть открываю, а войти – никак. Будто там дверь приоткрыта, а порог переступить я не умею. Думаю, опыта просто нет. Не научился ещё.

– Любопытно, – тихо проговорил Аид, и в глазах у него что-то зажглось. – Очень любопытно. Дальше.

– И третье. – Я загнул третий палец и запнулся, потому что вот это было самое странное. – Третье я вообще толком объяснить не могу. Я… могу превращаться. В разных существ. Менять облик.

– И во что ты превращался? – с заметным интересом спросил Аид.

– Да в том-то и дело, что всего один раз, – признался я. – Случайно. Когда с отцом дрался и очевидно проигрывал. Я психанул, перестал соображать, потянулся к силе поглубже – и… превратился. В медведя. Огромного такого, страшного, чёрного.

– В медведя, – повторил Аид задумчиво.

– Ага. И вот что странно. – Я нахмурился, вспоминая. – Отец, когда меня отфутболил я расколдовался, ну короче к чему, я виду, он когда-то давно с таким медведем сражался. Отец мне про неё байки травил пару раз. И я, видимо, эту байку где-то в башке держал, а как сорвался – так в неё и обернулся. – Я поспешно добавил: – Я просто… вспомнил. Зверя из рассказа. И стал им.

Я развёл руками.

– Вот, собственно, и всё. Двигать вещи, открывать дырки, и один раз превратился в медведя из папиной сказки. Не густо для бога ужаса, я понимаю. Я сам не очень-то понимаю, что я вообще умею и на что гожусь. Так, тычусь вслепую.

Я ожидал, что Аид хмыкнет. Или вздохнёт. Или скажет что-нибудь вроде «да, негусто, ну ничего, научим».

Вместо этого он смотрел на меня молча. Долго. И на бледном его лице медленно проступало что-то – не разочарование, совсем наоборот. Какое-то тихое, почти охотничье удовлетворение. Как у человека, которому показали невзрачный камень, а он один разглядел внутри алмаз.

– Племянник, – произнёс он наконец, и в голосе его зазвучало что-то новое. – Ты сейчас описал мне три вещи и сам не понял, что именно описал. Ты думаешь, у тебя три разных мелких фокуса. А я слышу одно. Одну-единственную силу. Просто ты пока видишь только её краешки, разрозненные осколки. И самое главное ты не разглядел вовсе.

– В смысле? – не понял я.

– Превращение, – сказал он, делая шаг ко мне. – Ты думаешь, ты «превратился в медведя из сказки». Случайно. Но это не случайность, и дело тут не в сказке. – Он смотрел на меня в упор. – Скажи, отчего из всех существ на свете ты обернулся именно тем зверем? Огромным, древним, страшным? Не зайцем, не птицей, не оленем. А самой жуткой тварью, какую только знал?

Я открыл рот. И закрыл. Потому что… а ведь правда. Почему медведь? Почему именно эта жуть?

– Потому что ты – ужас, – тихо сказал Аид. – И твоя суть тянется к страху, как вода течёт вниз. Ты обращаешься не просто в «существ». Ты обращаешься в то, что внушает страх. В то, чего боятся. Твоё тело само, без твоего ведома, выбрало самый пугающий образ, до какого смогло дотянуться. – Он чуть склонил голову. – А теперь представь, что ты научишься делать это не вслепую, не в панике, а осознанно. Представь, что ты сможешь заглянуть в любое живое существо, нащупать там, на самом дне, то единственное, чего оно боится больше всего на свете, – и стать этим. Прямо у него на глазах. Не медведем из чужой байки. А его личным, персональным кошмаром.

В зале повисла тишина.

А у меня по спине пополз холодок. Потому что я вдруг понял, к чему он клонит. И от масштаба этого понимания закружилась голова.

«Стоп. Стоп-стоп-стоп. То есть я могу… не просто в страшное превращаться. Я могу стать тем, чего конкретный человек боится больше всего? Залезть ему в голову, вытащить самый его жуткий страх – и надеть его, как костюм? Это же…»

– Это же читерство какое-то, – пробормотал я вслух.

– Забавное слово, но в принципе верно, – сказал Аид. – И это только начало. Телекинез, порталы, превращения – всё это не три фокуса, племянник. Это пальцы одной руки. Грани одной огромной силы, которая в тебе спит. Той самой, какую я назвал океаном. Сейчас ты зачерпнул из неё чайную ложку и думаешь, что это всё, на что ты способен. – Он чуть усмехнулся. – Поверь мне, мальчик. Ты даже не представляешь, насколько ты глубок.

Я стоял, и в голове у меня всё переворачивалось. Всю свою недолгую жизнь я считал себя так, недоразумением. Богом ужаса, который никого толком напугать не может, тихоней, прячущимся по холмам. А оказывается… оказывается, во мне сидело вот это. И дядя видел это с одного взгляда.

– И вы… научите меня всем этим пользоваться? – тихо спросил я.

– Научу, – сказал Аид. – А чтобы научиться этим владеть, мало понимать. Надо – почувствовать. На собственной шкуре. – Он развернулся и пошёл к боковому проходу, ведущему куда-то вглубь и вниз. – Идём. Первый урок начнётся прямо сейчас.

– Прямо сейчас?! – Я заторопился следом. – А, ну, может, сначала там… теория какая-нибудь? Техника безопасности? Разминка?

– Лучшая разминка для того, кто хочет повелевать страхом, – не оборачиваясь, проговорил Аид, – это сперва вспомнить, каково это – бояться самому.

Мне эта фраза совсем, совершенно не понравилась.

Мы спускались всё ниже, тёмными коридорами, по которым гуляло холодное эхо. Воздух становился тяжелее с каждым шагом, и то древнее, страшное чувство, что я ощущал ещё с равнин, теперь давило со всех сторон. Мы шли к границе. К бездне. К Тартару.

Наконец коридор оборвался, и мы вышли на широкий каменный карниз, нависающий над огромной круглой пропастью. Дна у неё видно не было – только непроглядная, шевелящаяся темнота где-то далеко внизу. От пропасти тянуло таким холодом и такой первобытной жутью, что у меня подкосились ноги.

– Что… что это за место? – выдавил я.

– Одна из ям на самом краю Тартара, – спокойно ответил Аид, останавливаясь у самого обрыва. – Я держу здесь кое-кого. Кое-что. Для особых случаев. – Он повернулся ко мне, и в его тёмных глазах не было ни капли шутки. – Твой отец на тренировках поддавался тебе, племянник. Бил вполсилы, ловил, подстраховывал. Любящий отец, что тут скажешь. – Уголок его губ чуть искривился. – А вот это – поддаваться тебе не станет. Оно не знает, что ты гость. Не знает, что ты чей-то сын. Для него ты – просто тёплое, живое, испуганное. Еда.

Он поднял руку. И где-то глубоко-глубоко внизу, в шевелящейся тьме, что-то отозвалось. Зашевелилось. Заворочалось, поднимаясь. Раздался такой звук – не рёв даже, а что-то ниже, древнее, от чего завибрировали мои кости, – что я невольно отступил на шаг.

– Твой первый урок прост, – сказал Аид, и голос его эхом раскатился над бездной. – Выживи. И, может быть, по дороге ты наконец поймёшь, кто ты есть.

Из темноты внизу, поднимаясь к нам, медленно открылись глаза.

Много глаз.

И я понял, что вот теперь-то мне по-настоящему, до самых костей, страшно.

Глава 7. Если наставник скидывает тебя в кишащую тварями бездну со словами «выживи» — поздравляю, тебе попался очень требовательный учитель

Я никогда не был к ней так близок.

И жизнь — это рана в пузико, никакой метафизики.

Никаких полумер, ад и рай, отбирай — со рта.

Сорвётся последний звук.

Стучит смерть — отпирай врата.

***

Я смотрел вниз, в эту шевелящуюся тьму, на десятки медленно открывающихся глаз, и единственная связная мысль в моей голове была примерно такая:

«Не. Не-не-не-не. Нахуй. Нахуй эту стажировку, нахуй карьерный рост, я увольняюсь, верните меня на холм к моим сырникам».

– Эм. Дядь. – Я начал осторожно пятиться от края. – Слушай, я тут подумал… а давай начнём с чего попроще? С теории там. С вводной лекции. С брошюрки «техника безопасности для начинающего бога ужаса». А то я как-то не уверен, что готов вот прямо сразу к… – я махнул рукой в сторону ямы, откуда поднимался утробный гул, – …к ВОТ ЭТОМУ.

Аид смотрел на меня без тени выражения.

– Никто никогда не готов, – спокойно сказал он. И сделал шаг назад, растворяясь в тени. – В этом весь смысл.

– Нет, погоди, давай обсудим, я же твой пле…

Договорить я не успел.

Потому что камень под моими ногами просто исчез. И я, нелепо взмахнув руками, с самым дурацким выражением лица во всей вселенной, полетел вниз. В темноту.

– А-А-А-А, БЛЯ-Я-Я-Я!!! – заорал я.

**

Падать в кромешной тьме — это, я вам скажу, особый вид ада.

Я не видел дна. Не видел стен. Не видел вообще ничего — только чёрную, бесконечную, свистящую в ушах пустоту, в которую я валился камнем. Желудок остался где-то наверху. Ветер рвал волосы и одежду. А вокруг, в этой темноте, начало твориться кое-что похуже самого падения.

Образы.

Они выплывали из мрака — на долю секунды, по краю зрения, — и тут же пропадали, но каждого хватало, чтобы у меня внутри всё леденело. Что-то огромное, состоящее из бесконечного клубка извивающихся рук и ног, а в самом центре этого клубка — один-единственный налитый кровью глаз, который успел на меня глянуть. Что-то с пастью, которая была не пастью, а уходящим в никуда коридором с зубами по стенам. Что-то, у чего было слишком много углов, так много, что от одного взгляда заболела голова, будто мозг отказывался это считать. Огромное лицо без единой черты, гладкое, как яйцо, медленно поворачивающееся мне вслед. Силуэты, которых не должно существовать, формы, для которых в человеческом языке просто нет слов.

«Это что?! Это что вообще такое?! ЧТО ЭТО, БЛЯТЬ?!» — заходилась моя бедная психика.

Я зажмурился. Стало только хуже — теперь они мерещились прямо под веками. Я распахнул глаза обратно. Падение продолжалось. Твари продолжали выплывать и исчезать. А я продолжал орать, потому что больше ничего конструктивного в голову не приходило.

И вот когда я уже окончательно решил, что сейчас расшибусь о какое-нибудь дно в лепёшку (хотя я бог и, по идее, должен регенерировать, но кто его знает, как тут всё работает), произошло кое-что ещё более странное.

Я остановился.

Просто завис. В воздухе. В полной черноте. Падение оборвалось так резко, будто кто-то нажал на паузу. Ни дна, ни опоры — я просто висел в пустоте, и меня медленно покачивало, как пушинку в безветрие.

Я замер, боясь шелохнуться. Сердце колотилось где-то в горле.

– …Алло? — выдавил я в темноту. Голос прозвучал жалко и тут же утонул, проглоченный мраком. — Есть тут кто? Дядь, это часть урока или я уже всё?

Ответа не было.

Зато было другое.

Понимаете, я — бог ужаса, тьма мне вроде как родная стихия, в темноте я обычно вижу как днём. А тут — нихрена. Вообще. Глаза были открыты, я таращился изо всех сил, но темнота была такая густая, такая абсолютная, что её не брало даже моё зрение.

Но вот чувствовать — я чувствовал.

Вокруг меня кто-то был. Не один. Не двое. Сотни. Они кружили — медленно, бесшумно, со всех сторон, сверху, снизу, сбоку, — огромные и не очень, и от каждого веяло чем-то холодным, голодным и совершенно чуждым. Они кружили вокруг меня, как акулы вокруг тонущего, и я кожей ощущал их движение, их близость, их внимание.

И вот тут я запаниковал по-настоящему.

«Так, ладно, ладно, защита, мне нужна защита, СЕЙЧАС!»

Я рванулся внутрь, к своей силе, на голом инстинкте — как утопающий хватается за что попало. И тьма отозвалась. Она хлынула из меня, обернулась вокруг, со всех сторон, плотным коконом, плёнкой, скорлупой — отделяя меня от того, что снаружи. Получилось как-то само собой, я даже не думал как. Просто очень сильно захотел не быть сожранным — и обернул себя темнотой, как одеялом.

И сразу стало чуть легче. Не сильно. Но хоть какая-то стенка между мной и этими.

А потом начались голоса.

Они доносились отовсюду — из-за моей хлипкой скорлупы, со всех сторон сразу. Шёпоты, бормотание, утробное урчание, что-то похожее на хохот, что-то похожее на плач. Десятки, сотни голосов, наслаивающихся друг на друга. Они явно что-то говорили — мне, друг другу, не знаю. Но слов я разобрать не мог. Чужой язык. Или вообще не язык. Просто звуки, от которых волосы вставали дыбом и хотелось свернуться в клубок.

Я завис в этой пизде — иначе и не скажешь — окутанный собственной тьмой, слепой, оглушённый чужими голосами, и единственное, что я понимал чётко: я вообще не представляю, что мне тут делать.

«И как?! Как мне тут учиться пользоваться силой?! Что я вообще должен делать?! Тут даже не видно нихрена! Дядя, гениальный план, охуеть просто! „Выживи“! А КАК?!»

Ответа, само собой, не было. Только голоса. Только тьма. И только сотни невидимых тварей, нарезающих круги вокруг моей хрупкой скорлупки.

**

Час. Может, два. Может, десять. Может, целая вечность.

Я не считал. Какое там считать — я был натянут, как струна, каждую секунду ожидая, что вот сейчас одна из этих тварей решит, что хватит кружить, пора пробовать на зуб. Время в темноте вообще ведёт себя странно: то тянется, как смола, то проваливается кусками. Я потом прикинул — по человеческим меркам прошёл, наверное, целый день. Целые, мать его, сутки я провисел в этой черноте.

И за все эти сутки меня так никто и не тронул. Ни разу. Они просто кружили. Смотрели. Ждали чего-то. А я не сдвинулся с места ни на палец — так и торчал в одной точке посреди пустоты.

Понятное дело, сидеть сложа руки я не стал. Я пытался. Богом клянусь, я перепробовал всё, до чего додумался.

Сначала — самое очевидное. Свет.

Мать же меня учила. Базовой магии, всяким простеньким штукам — это вообще у нас, у богов, как бы база, азы, этим любой владеет с пелёнок. Свет создать, искорку зажечь, мелкие фокусы навести — ничего серьёзного, бытовуха. Правда, выходило у меня это всегда так себе, средне. Вот Фобос, например, в этой ерунде куда дальше меня продвинулся — он-то усидчивый, когда дело касается приколов, а я вечно ленился. Но уж свет-то зажечь я умел.

Я сосредоточился и выдавил из ладони огонёк. Слабенький, бледный.

Толку — ноль.

Темнота вокруг просто… сожрала его. Проглотила, как и всё остальное. Свет даже не разогнал мрак на расстояние вытянутой руки — он горел крошечной, жалкой точкой в моей ладони, освещая разве что мои собственные пальцы, и ни черта вокруг видно не стало. Я подержал его ещё немного, чисто для морального успокоения, и погасил. Бесполезно. Эта тьма была не просто темнотой. Она была чем-то бо́льшим. И обычной искоркой её было не пронять.

«Спасибо, мам, за уроки. Очень пригодились».

Ладно. Свет мимо. Следующая идея.

Портал. Точнее, моя дырка — та самая трещина в моё измерение. Логика была простая: если я могу открыть проход в своё личное тёмное местечко, может, я смогу через него отсюда свалить? Пусть даже я там не был ни разу. Хуже точно не будет.

Я потянулся к этой силе, сжал кулак, раскрыл ладонь — и прямо передо мной, в воздухе, с тихим треском разошлась знакомая чёрная трещина, сочащаяся вязкой темнотой. Открылась! Я аж обрадовался.

А вот дальше — облом. Я сунулся к ней, попытался влезть, протиснуться внутрь — и не смог. Будто бился о невидимое стекло. Трещина была открыта, я видел за её краем свою тьму, но войти — никак. Меня просто не пускало. Как и раньше, наверху. Опыта нет, умения нет — открыть открываю, а переступить порог не умею.

– Да твою же мать, — простонал я и захлопнул трещину.

Окей. Окей. Ещё идея, посвежее.

Превращение. Раз я тогда в медведя обернулся — может, обернусь во что-то летающее и выберусь отсюда по воздуху?

Я закрыл глаза, нащупал в себе ту самую тёмную, ворочающуюся силу — ту, что в прошлый раз сорвалась сама, — и в этот раз попробовал направить её осознанно. Птица. Мне нужна птица. Крылья, перья, лёгкость.

И — получилось!

Честно, я сам охренел. Тело поплыло, перестроилось, ужалось, по коже хлынули перья, руки вытянулись в крылья. В следующий миг я уже был не долговязым пацаном, а большой чёрной птицей, вроде ворона, висящей в пустоте. Получилось! Осознанно! Второй раз в жизни — и сам, по своей воле!

«ДА! Я гений! Сейчас я отсюда улечу нахер, и пусть дядя со своими тварями…»

Я взмахнул крыльями.

И завис на месте.

Ещё взмах. Ещё. Я молотил крыльями изо всех сил — а толку никакого. То ли тут не было воздуха, чтоб от него отталкиваться, то ли я попросту не умел летать, то ли это чёртово место не давало мне сдвинуться в принципе — но я как висел в одной точке, так и продолжал висеть, нелепо размахивая крыльями, как курица, возомнившая себя орлом.

А ещё — превращение жрало силы. Быстро. Я почувствовал, как меня изнутри будто выкачивает, как наваливается слабость, как темнеет даже в моих и без того слепых глазах. Долго в чужом облике я бы не протянул.

С досады каркнув (получилось до обидного жалко), я отпустил форму и плюхнулся обратно в своё обычное тело, тяжело дыша.

Провал. По всем фронтам.

И вот так я и страдал хернёй в этой бездне — слепой, выдохшийся, окружённый невидимой жутью, перебирая один бесполезный фокус за другим. Хрен знает сколько. Я уже почти отчаялся. Почти смирился с тем, что так и буду тут висеть до скончания веков, пока дядя не вспомнит, что забыл меня тут.

А потом я увидел свет.

Он зажёгся где-то там, в темноте, прямо передо мной, и стал приближаться. И — что самое странное — он был… знакомым. От него повеяло чем-то таким родным, таким безопасным, что у меня к горлу подкатил ком, а вся паника на секунду отступила.

Я инстинктивно сощурился — после стольких часов в кромешной тьме даже этот мягкий свет резал глаза.

А потом, когда глаза привыкли и я наконец разглядел, что — точнее, КТО — стоит там, в этом тёплом золотом свете…

…мои глаза распахнулись.

***

Я брёл домой из школы, пинал носком кеда подмёрзшую грязь и думал о том, какой же я всё-таки лох.

Опять подрался с этим придурком Данилом. И ладно бы я полез — так нет же, он первый начал, как всегда. Толкнул, сказал что-то про мать, заржал со своими дружками. А я просто не сдержался. И что в итоге? В итоге крайний — я. Меня оттащили, на меня наорали, мне влепили двойку по поведению прямо в дневник, жирную такую, красную, и вызвали родителей в школу.

«Родителей». Ага. Как будто их у меня двое.

Я шмыгнул носом и поглубже засунул руки в карманы тонкой куртки. Холодно. И на душе паршиво.

«И что я теперь матери скажу? Опять её расстрою. Опять она будет… — Я поморщился. — Лучше б вообще ничего не говорить. Спрятать этот сраный дневник подальше. Но классуха ж позвонит».

Отца у меня не было. Точнее, был когда-то, но он свалил, когда я ещё под стол пешком ходил. Просто собрал вещи и ушёл, и больше я его не видел. Гандон. Самый натуральный. Бросил жену с мелким пацаном и укатил в закат строить новую жизнь, где нас нет.

Иногда — да чего там иногда, часто — я представлял, как вырасту. Как поднимусь. Заработаю кучу денег, кучу, столько, чтоб хватило на всё. И найду его. Этого гандона. Приеду на тачке, дорогой такой, в нормальных шмотках, и посмотрю ему в глаза. И скажу: видал? Видал, как у твоего брошенного сына всё охрененно?

А ещё хочу начать заниматься музыкой.

Это была моя главная мечта, та, которую я ни с кем не обсуждал, потому что засмеют. Я хотел читать. Писать треки, выступать, чтоб меня слушали. Компа у меня, правда, не было — на комп денег не было, как и на нормальный микро, как и вообще на что угодно. Но я подрабатывал. То тут, то там — листовки раздать, разгрузить чего, помочь по мелочи. Откладывал каждую копейку.

«Петь я вроде более-менее умею, — думал я, шагая. — Ну, мне так кажется. А если не умею — да и хрен с ним. Автотюн накину, сейчас все так делают, и норм будет. Главное — начать».

Мне было пятнадцать. И я был уверен, что вся жизнь впереди, и что я ещё всем покажу.

Вдруг что-то изменилось.

Я стоял уже не на улице. Я стоял в школьном коридоре, ярко освещённом, и вокруг толпились учителя, и одноклассники выглядывали из-за их спин, и все смотрели. Все смотрели на меня. И на неё.

Рядом со мной стояла мать.

Пьяная.

Она качалась, держась за стену, и орала на мою классную руководительницу — громко, бессвязно, размахивая руками, заплетающимся языком, перед всей школой. Слова были злые, стыдные, и от перегара, который шёл от неё, у меня горело лицо. Учителя переглядывались. Кто-то отводил глаза. Кто-то перешёптывался. А я стоял рядом и хотел только одного — провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Умереть прямо здесь, лишь бы это прекратилось, лишь бы все перестали смотреть, лишь бы она замолчала.

«Стоп. Стоп-стоп. Это… это же уже было. Это всё уже было. Один в один. Я это уже пережил».

И следом, холодной струйкой сквозь весь этот стыд и боль, просочилась другая мысль, ясная и чужая этому тёплому, душному кошмару:

«Я не здесь. Меня здесь нет. Я не пятнадцатилетний пацан. Я в темноте. Я в яме. А это — не она».

– Хватит, – тихо сказал я.

Мать — то, что выглядело как мать, — осеклась на полуслове и медленно повернула ко мне голову. Лицо у неё было её. До последней чёрточки. Глаза, морщинки, всё. Она смотрела на меня растерянно, обиженно, совсем как настоящая.

– Что? – произнесла она её голосом. Идеально. Точь-в-точь.

И от того, как точно это было, как нагло, как мерзко, — у меня внутри что-то начало закипать.

– Перестань, тварь, – процедил я сквозь зубы. Коридор вокруг дрогнул, поплыл, как отражение в воде. – Ты меня не обманешь.

Я распахнул глаза.

И первое, что я увидел, — это пасть.

Огромная, прямо передо мной, в каких-то сантиметрах. Тёмная, бездонная, окаймлённая не то зубами, не то костяными иглами, не то чем-то ещё, чему я не находил названия. Она раскрывалась — медленно, неотвратимо, — и из неё тянуло холодом и могильной вонью, и в глубине её шевелилось что-то, чего человеческий — да и божественный — разум видеть не должен.

Тварь. Одна из тех. Та самая, что зажгла передо мной тёплый знакомый свет. Что надела лицо моей матери. Что баюкала меня в сладком, отравленном сне про мою прошлую жизнь — пока подбиралась всё ближе, ближе, чтобы сожрать меня тёпленьким, разомлевшим, ничего не подозревающим.

Она почти успела. Ещё бы секунда — и я бы и не понял, как помер.

Но я понял другое.

Эта мразь надела лицо моей матери.

Понимаете? Моей. Матери. Той самой женщины, которая… которая столько мне всего сделала, и хорошего, и плохого, которая орала, и пила, и однажды — один-единственный раз, но я помню это так, будто вчера, — глянула на меня пьяными, ненавидящими глазами и сказала: «Лучше б я тебя не рожала».

Тогда я почувствовал это в первый раз. Эту злость. Я думал, я больше никогда такого не испытаю.

Я ошибался.

Потому что сейчас, глядя в пасть твари, которая посмела — ПОСМЕЛА — нацепить лицо единственного человека, которого я по-настоящему, несмотря ни на что, любил, я почувствовал ровно то же самое. Только в сто раз сильнее.

Весь этот год я цеплялся за контроль. Зажимал, прятал, боялся себя самого, своей силы, своего нутра. А сейчас я просто… отпустил. Открыл все двери разом. Пусть выходит. Пусть выходит ВСЁ.

Из меня хлынуло — океаном, всем, что во мне было. Тьма рванула наружу, заполняя пустоту, и темнота вокруг — та самая, что весь день давила на меня, слепила, душила, — вдруг отозвалась, признала, расступилась, как перед хозяином. Голоса смолкли. Тварь напротив застыла.

«Сдохну — так сдохну, — билось у меня в голове сквозь застилающую всё ярость. — Но эту — заберу с собой. Эту я уничтожу. За то, что надела её лицо. Что бы она мне ни сделала — это была она, и только мне можно её ненавидеть. Только мне. А не тебе, дрянь».

И я отдался этому целиком, без остатка.

Глава 8. Люди – пешки в игре богов, боги – ферзи в игре людей

Аид стоял на краю карниза и смотрел вниз.

Для всех остальных там была только тьма. Для него никакой тьмы не было. Он видел всё – и дно ямы, и тварей, что лежали в ней с начала времён, и маленькую фигурку племянника, которая летела вниз с воплем, мало похожим на божественный.

«Орёт, – подумал Аид без злости. – Все орут в первый раз, хм. Вспомнить того же Ареса.»

Мальчишка на лету попытался зажечь свет. Выдавил из ладони бледную искорку, понадеялся разогнать мрак. Толку с неё тут было как со светлячка на дне моря, и парень это быстро понял – искорка погасла сама.

Аид чуть шевельнул волей. Падение Деймоса оборвалось, и мальчишка повис в пустоте, медленно покачиваясь.

Снизу к нему потянулись твари. Старые. Древнее титанов. Те, кого Аид держал тут, на самом дне, потому что больше их не удержал бы никто. Они почуяли тёплое и живое и поползли наверх, скаля то, что было у них вместо пастей.

Аид не двинулся. Он просто надавил – одной своей волей, – и твари застыли. Их трясло от голода, но подойти к мальчишке ближе они не смели. Тут, внизу, его слово было законом, и они это знали.

«Не сегодня, – сказал он им мысленно. – Прожорливые мерзости.»

И стал смотреть, что мальчишка будет делать дальше.

А мальчишка делал любопытные вещи.

Сначала попробовал открыть свою трещину – проход в собственное измерение. У него вышло, и Аид чуть прищурился. Способности были, и неплохие. Сырые, но настоящие. Войти внутрь, правда, мальчишка не смог – встал перед проходом, как перед запертой дверью, и потоптался ни с чем.

Потом он и вовсе обернулся вороном.

Вот это уже было интересно. Осознанно, по своей воле, под давлением – так умеет не каждый взрослый бог, не то что годовалый. Ворон, понятное дело, никуда не улетел: в мёртвой пустоте крылом не от чего оттолкнуться. Но дело было не в полёте.

Аид смотрел, и ему нравилось то, что он видел. Мальчишка не бился вслепую. Не ревел, не кидался на стены, не молотил воздух кулаками. Он думал. Пробовал одно, бросал, брался за другое.

«Не в отца», – с одобрением подумал Аид. Ареса он по-своему любил, но сын у того вышел из другого теста. Арес – это кулак. А думающий ужас пострашнее любого кулака.

«Ну что ж. Пора подтолкнуть».

Аид отпустил хватку – чуть-чуть, в одном месте. И поманил к себе одну тварь. Не из тех безмозглых, что кружили рядом, а другую – старую, тонкую, из тех, что кормятся не плотью, а страхом. Ту, что заползает в голову и показывает, чего ты боишься на самом деле.

«Покажи ему его самого, – велел Аид. – А я погляжу, сломается он или нет».

Тварь подобралась к мальчишке, окутала его и зажглась тёплым золотым светом. И Деймос провалился внутрь.

Аид смотрел на это золотое пятно в глубине чёрной ямы и ждал. Спокойно. Ждать бессмертные умеют.

«Вот это и есть урок, мальчик. Заглянуть в самое тёмное, что в тебе сидит, и не сломаться. Ну, покажи мне, кто ты».

**

Тишину разорвал тонкий звук – будто кто-то провёл пальцем по краю чаши.

Воздух перед Аидом потемнел, и из ничего появилась низкая бронзовая чаша на трёх ножках. В ней вспыхнул огонь – чёрный, холодный, без света и без тепла. Пламя дрогнуло, разделилось натрое и заговорило. Один голос, но шёл он будто из трёх горл разом.

– Здравствуй, владыка мёртвых.

Аид повернул голову к чаше.

– Геката, – сказал он. – Сколько лет.

– Много. – В пламени проступило лицо – красивое и недоброе, с глазами, в которых стыли далёкие звёзды. Старейшая из колдуний, хозяйка распутий и тёмной магии. Одна из немногих, кого Аид считал ровней. – А ты не меняешься. Всё стоишь в темноте и пялишься в яму.

– Работа такая.

– И что у тебя там в яме светится? – Тень в пламени качнулась, заглядывая мимо него. – Никак птенец? Ты на старости лет ученика себе завёл?

– Завёл.

– Надо же. – В трёх голосах послышалась усмешка. – Тебя на это уговорить не могли тысячу лет. А тут сам. Хорош хоть птенец-то?

Аид помолчал.

– Пока не знаю, – честно сказал он. – Сейчас как раз выясняю.

– Ну выясняй. – Геката хмыкнула, и тут же голос её переменился – стал ниже, тяжелее. – Только я, Аид, не ради твоего птенца объявилась. У меня дело поганое.

– Говори.

– Звёзды снова не на месте, – сказала она. – Я читаю это в крови, в перекрёстках, в самой магии. Тот узор, который я видела всего раз в жизни. Очень давно. Ты знаешь, о чём я.

И Аид знал, о чём она.

И впервые за весь разговор замолчал по-настоящему. Потому что под её словами зашевелилось то, что он не тревожил уже тысячи лет.

Тогда раскололось небо.

Аид помнил это так, будто было вчера, хотя прошли тысячи лет. Сама твердь над головой треснула, и в трещинах открылись огненные дыры – будто кто-то прожёг небо насквозь. И из этих дыр повалило.

Чёрная крылатая мерзость. Без счёта. Их было столько, что небо почернело, как от саранчи. Они не знали ни страха, ни жалости, ни усталости, и им было плевать, сколько их ляжет – на месте одного тут же вставали десять. Они шли убивать. Больше им ничего не было надо.

Их прислал тот, кто пришёл из-за самых дальних звёзд. Тёмный бог. Дарксайд. Аид так толком его и не видел – только чувствовал за всем этим его волю, холодную и ровную. Он не хотел просто завоевать мир. Он хотел вынуть из всего живого волю. Чтобы и боги, и люди, и звери встали на колени и больше не поднялись.

И тогда поднялись все.

Олимп встал плечом к плечу. Никто не считался, кто кому враг и кто с кем не разговаривает сотню лет. Поднялись из глубин моря люди, которых наверху давно считали сказкой. Пришли девы-воительницы и бились так, что крылатые твари их обходили стороной.

Зевс тогда жёг небо. Швырял молнии прямо в огненные дыры и обрушивал их раньше, чем оттуда успевала вывалиться новая туча.

А Аид работал внизу. Спускался туда, где было гуще всего, и забирал павших врагов сюда, в Тартар. Одного за другим. Тысячами. Чтобы те, кто упал, уже не встали и не пошли убивать снова. Он набил тогда эту яму под завязку. Половина тварей, что и сейчас ползали в темноте у него под ногами, были оттуда. С той войны.

Они победили. Но Олимп заплатил половиной старших богов – тех, кто был древнее самого Аида. Их имена теперь не помнил никто, кроме него да Гекаты.

– Я помню, – тихо сказал Аид.

– Кто выжил, тот помнит, – отозвалась Геката. – А кто не выжил – тем уже всё равно. Беда в другом. – Пламя в чаше потемнело. – Молодые не помнят ничего. Гермес, Аресовы дети, вся эта поросль, что народилась уже потом. Для них та война – сказка, если они о ней вообще слыхали. Выросли в мире, который мы для них отвоевали, и думают, что так было всегда.

Она помолчала.

– Узор возвращается, Аид. Раны Олимпа давно затянулись, а тот, из-за звёзд, обид не забывает. Никогда. Рано или поздно небо треснет снова. И вот что страшно: в прошлый раз нас вытащили те, кого больше нет. Старшие легли. Молодые слепы и изнежены. – Три голоса слились в один. – Нет у нас никого, кто выстоял бы против его воли. Никого.

Аид слушал и не спорил. Он знал, что она права. Медленно кивнул и уже начал прикидывать в своём старом уме, что можно успеть, кого поднять, к чему готовиться…

И вдруг замер.

Внизу что-то изменилось.

Аид почувствовал это раньше, чем понял. Воздух разом стал тяжёлым. По коже прошёл холодок – тот самый, какого он не чувствовал с той самой войны.

Тьма Тартара – та, что тысячи лет смирно лежала у его ног и слушалась только его, – вдруг забурлила. Заметалась. И потекла. Вся, в одну точку. К мальчишке.

Аид смотрел и не верил своим глазам.

Золотое пятно в глубине ямы лопнуло. Тварь, что показывала Деймосу его страх, – старая, хитрая, – сама забилась и распалась, будто наткнулась внутри мальчишки на что-то, чего не смогла переварить. А из ямы, оттуда, где должен был висеть сломленный, перепуганный пацан, поднималось совсем другое.

Аид не знал, что он там увидел. Какой страх, какую боль, какую злость нащупала тварь. Но он видел, что из этого вышло. Из Деймоса хлынуло сразу всё, целиком. Тот самый океан. И океан этот был голым, чистым ужасом – таким старым и таким огромным, что сама бездна перед ним пригнулась.

И твари Тартара – те, что пережили падение титанов, те, что Аид своими руками стаскивал сюда с войны, те, что не боялись никого, кроме самого Аида, – вдруг с воем кинулись прочь. Забивались в щели. Вжимались в стены. Лезли в самые глубокие трещины, лишь бы оказаться подальше от того, что поднималось из ямы.

Чаша дрогнула.

– Аид? – голоса Гекаты стали встревоженными. – Что у тебя там творится? Я чувствую… что это такое?

Аид не ответил.

Он стоял на самом краю и смотрел вниз – туда, где древняя тьма всех веков покорно стекалась в руки смурному мальчишке, который час назад не мог зажечь и искры. И медленно, впервые за очень долгое время, улыбался.

«Ты только что сказала, Геката, что у нас нет никого, кто выстоял бы против его воли».

Чаша с чёрным пламенем погасла сама собой. Связь оборвалась. Аид этого даже не заметил.

Он не мог отвести глаз от того, что рождалось в яме.

Аид постоял ещё мгновение. А потом шагнул с карниза вниз.

Падать ему не пришлось – тьма сама подхватила его и понесла, мягко и быстро, в самую глубь. Здесь он был дома. Здесь его слушалось всё. По крайней мере, слушалось до сих пор.

Он опустился на дно ямы и поднял голову.

И впервые за очень, очень долгое время Аид почувствовал, что отступил на шаг.

Над безвольным телом мальчишки, которое висело теперь в воздухе как тряпичная кукла, поднималось нечто.

Оно было похоже на человека. На самого Деймоса – та же фигура, те же плечи, та же вихрастая голова. Только ростом куда больше, и весь он был из черноты. Из дыры в мире. Тело его было как кусок ночного неба, выдранный с корнем и поставленный стоймя, – всё в звёздах, в холодных далёких огоньках, уходящих куда-то вглубь, без дна. Там, где у него было лицо, горели два глаза. Две звезды, белые и колючие. А в сложенных перед собой ладонях у этой твари медленно крутилось что-то огромное и светящееся – целый звёздный круговорот, целый мир, который оно держало в горсти, как ребёнок держит светлячка.

«Вот оно, – подумал Аид, и мысль вышла тяжёлой. – Вот что в нём всё это время сидело. Сама его суть. Чистый ужас – такой, какой водился в мире ещё до того, как у мира появилось имя».

Тварь не сразу заметила Аида. Она была занята.

Один из старых кошмаров Тартара – из тех, что не успели удрать, – ещё дёргался рядом с ней, попавшись. И Аид увидел, как это бывает. Звёздная фигура просто протянула руку. – и кошмар потянуло к ней, как сор в воронку. Он бился. Он был древним и сильным, он пережил падение титанов – а теперь складывался, сминался, утекал в эту черноту и пропадал в ней без следа. Будто и не было его никогда. А тварь от этого как будто стала чуть больше.

«Оно жрёт, – понял Аид. – Жрёт всё, до чего дотянется. И не наедается».

И в этот миг две звезды-глаза повернулись к нему.

Оно ударило сразу. Вся эта чернота, весь холод, вся звёздная пустота разом хлынули на Аида – волной, стеной, одним только желанием стереть его, проглотить, чтоб и следа не осталось.

И Аид – владыка мёртвых, тот, перед кем тысячи лет дрожала вся бездна, – пошатнулся.

Его обдало таким страхом, какого он не знал. Да он, пожалуй, и не знал такого никогда. Этот страх был чужой. Его вдавливали в него снаружи – огромный, древний, старше самого Аида. На один удар сердца ему захотелось бежать. Просто бежать, как удирали сейчас твари по щелям.

Но Аид стоял на дне своего царства уже не первое тысячелетие. И бегать он давно разучился.

Он стиснул зубы и упёрся.

Тяжело было. Тяжелее всего, что он делал за последние века. Он давил на эту черноту своей волей, всей, какая в нём была, – а она давила в ответ, не уступая, голодная и слепая. Они стояли друг против друга, бог и то, что было старше богов, и яма вокруг трещала по швам.

Но всё же это была его яма. Его тьма. Его дом. И этот океан, как бы огромен он ни был, сидел сейчас в годовалом мальчишке, который не умел им править. А Аид – умел. Тьму он знал так, как не знал никто во всём мироздании.

Медленно. По капле. С трудом, от которого темнело даже в его всевидящих глазах, – Аид начал загонять это обратно.

Он собирал расползшуюся черноту отовсюду, сматывал её, как сматывают канат, и лил, лил, лил назад – в тело мальчишки. Звёздная фигура цеплялась, упиралась, не хотела возвращаться в тесную клетку из плоти. Аид давил сильнее. И тьма поддалась.

Звёзды погасли одна за другой. Огромный мир в ладонях твари свернулся в точку и пропал. Чёрная фигура осела, опала, втянулась в безвольное тело – и исчезла.

Стало тихо.

Аид перевёл дух. Постоял немного, приходя в себя. А потом протянул руку и подхватил обмякшего мальчишку, прежде чем тот рухнул бы на дно.

Аид смотрел на него и думал о том, что только что чуть не случилось.

Если бы его тут не было. Если бы он по своей же лени не торчал на этом карнизе, любуясь уроком. Эта штука сожрала бы всё. На тварях бы не остановилась. Выела бы яму досуха, полезла бы выше, в Тартар, потом ещё выше – и вынесла бы мальчишку наверх. На поверхность. В мир. Прямо к людям, к Олимпу. И там бы уже не нашлось никого, кто успел бы её удержать. Никого, кроме него самого. А он мог и не успеть.

«Глупый, глупый мальчишка, – без злости подумал Аид, глядя на бледное лицо племянника. – Ты даже не понимаешь, что в тебе живёт. Отпустил вожжи – и оно едва не утащило за собой весь свет».

Значит, так. С этим надо что-то делать. И сейчас же, пока он не очнулся.

Аид опустил ладонь мальчишке на грудь. Сосредоточился. И сплёл печать. Из своей, тёмной силы – такой, какую наверху, на свету, плести не умеют. Тонкую, прочную, такую, что не разглядеть и не сорвать. Печать ушла мальчишке под кожу и затихла там.

Теперь большая часть его силы будет заперта. Запереть её целиком Аид не смог бы при всём желании, да и незачем. Мальчишка сможет дотянуться лишь до малого краешка – до пятой части, не больше. До той капли, с которой он уже хоть как-то справляется. Остальное полежит под замком. До тех пор, пока он не научится править этим сам. Если научится.

«Так-то лучше, – подумал Аид. – Так ты хотя бы не угробишь ни себя, ни округу».

И тут он заметил кое-что ещё.

Аид задержал ладонь на груди мальчишки чуть дольше, прислушиваясь. И слегка нахмурился.

Что-то в нём изменилось. Сила ужаса была заперта намертво. А изменилось другое. То самое простое, обычное, чем владеет любой бог, – магия. Её в мальчишке стало больше. Заметно больше, чем было до того, как он провалился в эту яму.

«Вот оно что, – Аид чуть склонил голову. – Эта дрянь прокатилась по нему насквозь и раздвинула берега. Как река в половодье. Раньше был ручеёк, а теперь – вон сколько».

Любопытно. Мальчишка пока и не подозревает, но в той самой ерунде, в которой он всегда был так себе, – в простой магии, в материнских фокусах, – он стал куда сильнее. Просто сам ещё об этом не знает.

«Что ж. С этого и начнём».

Аид поудобнее перехватил безвольное тело и шагнул в тень – вынести мальчишку из ямы наверх, в свой дворец, отлёживаться.

«Как очнёшься, – думал он, поднимаясь сквозь тьму, – с тебя на сегодня хватит и бездн, и тварей. Начнём с простого. С того, что такое магия на самом деле. А то махать ты ею машешь, а что это и откуда берётся – небось ни разу и не задумался».

Он усмехнулся краем губ.

«Да. А это, пожалуй, будет интересно».

Глава 9. Год спустя: магию прокачал, трёхголовый пёс при виде меня машет всеми хвостами, богиня надежды ходит за мной хвостом — а потом дядя без предупреждения уронил меня с неба

Знаете, что самое стрёмное в бессмертии? Время.

Оно течёт совсем не так, как раньше. Когда ты смертный, год – это год, его чувствуешь каждой косточкой. А когда ты бог, да ещё и торчишь на дне мира, где нет ни дня, ни ночи, ни смены сезонов, время просто утекает. Я моргнул – и оказалось, что прошёл целый год.

Целый год я провёл в царстве Аида. И, как ни странно, это был лучший год за две мои жизни. Звучит грустно, согласен. Но это правда.

Расскажу по порядку, что вообще изменилось. А изменилось дофига.

Начнём с магии.

Помните ту бесполезную бытовуху, материнские фокусы, над которыми я раньше ныл? Свет зажечь, искорку пустить. Так вот. Беру свои слова обратно.

Дядя сразу после той заварухи в яме посадил меня за магию. И выяснилось, что я внезапно стал к ней куда способнее, чем был, – будто мне втихаря профу прокачали, пока я валялся без сознания. (Я потом узнал, почему. Но об этом позже.)

За год я разогнался так, что сам в шоке. Я теперь не просто искорку зажигаю – я управляю настоящим, тёплым олимпийским светом. Плету иллюзии, нормальные такие, не отличишь. Научился ставить ментальные блоки – незаменимая вещь, теперь ни одна олимпийская сплетница не залезет ко мне в голову и не вытащит, о чём я думаю. А думаю я о всяком, что им знать совсем не обязательно.

Для смурного пацана, который год назад не мог зажечь приличной искры, я считаю – заявка.

Теперь про печать.

Я её нашёл почти сразу, как очнулся после ямы. Глянул на грудь – а там тёмная татуха. Странный узор, которого раньше не было.

Я не дурак, быстро сообразил: дядина работа, меня занерфили. Заперли. Прикрутили фитилёк.

И знаете, что смешно? Я не разозлился. Наоборот – отпустило. Потому что я помню ту яму. Помню тварь с лицом матери. Помню, как из меня попёрло то огромное. И тот я, который ещё соображает, прекрасно понимает: если бы дядя тогда не запер это обратно, я бы не просто тварь порвал. Я бы стёр себя. И всё вокруг.

Так что спасибо за поводок, дядь. Лучше с поводком, чем размазать полмира, потому что братишка опять довёл.

Мне оставили пятую часть. Двадцать процентов. И вот эти двадцать процентов я теперь умею вызывать сам, на трезвую голову. Могу поднять Тьму. Могу открыть свою трещину – ту самую, в которую раньше даже сам пролезть не мог. Без риска поехать кукухой.

Про быт. Я тут окончательно прижился.

Долговязый и Брюзга стали мне кем-то вроде коллег. Ворчливых, странных, но своих. Я даже помогаю Брюзге на сортировке душ. Через неё проходят тысячи людей, тысячи историй, и волей-неволей начинаешь видеть, чего они боялись при жизни. За год я про человеческие страхи узнал больше, чем за всю прошлую жизнь. Для бога ужаса, как ни крути, профильный предмет.

Цербера я не глажу – не та собачка. Но пёс перестал на меня рычать. Теперь, когда прохожу мимо, он лениво стучит по полу тремя хвостами. По собачьим меркам – почти любовь.

А теперь про то, о чём я вообще рассказывать не планировал.

Помните новорождённую богиню надежды? Элпиду. Ту, что на пиру вцепилась в меня, потащила гулять, а я её случайно напугал до полусмерти своей тьмой, и она с рёвом удрала?

Я тогда думал – ну всё, отстала. Напугал – минус одна проблема.

Хрена с два.

Через неделю она заявилась. Сюда. В царство мёртвых. Бледная, перепуганная – ещё бы, тут вам не луга с цветочками, – но пришла. Сама. Нашла меня, встала напротив, потеребила подол и выдала: «Я подумала. Ты не страшный. Ты просто грустный». И с тех пор понеслось.

За этот год она приходила ко мне раз десять, наверное. Просто появлялась – маленькое тёплое золотое пятно посреди всей этой серости, до того неуместное, что Долговязый с Брюзгой каждый раз косились, как на привидение наоборот. Сядет рядом, болтает без умолку, тащит меня «погулять» по самому мрачному месту во вселенной, будто это парк, тычет пальцем во всё подряд и спрашивает «а это что? а это?». За год она чуть подросла, стала поговорчивее. А вот привычку лезть вплотную и не понимать, что такое «отойди», так и не растеряла.

И, что самое странное, мы вроде как… общаемся. Я ворчу, гоню её, говорю, что занят, – а сам ловлю себя на том, что не гоню по-настоящему. Привык, что ли.

Вот, например, как-то заявилась она, плюхнулась рядом, пока я разбирал у Брюзги очередную партию душ, и уставилась на меня.

– Ты опять тут сидишь, в темноте, – сказала она с укором. – Целыми днями. Тебе разве не грустно?

– Мне нормально, – буркнул я, не отрываясь от дела. – Я тут живу вообще-то.

– А мне без тебя скучно, – заявила она и придвинулась ближе. Вплотную. Как обычно. – Наверху все яркие, шумные, а ты… к тебе тянет. Не знаю почему. – Она склонила голову набок, разглядывая меня своими светящимися глазищами. – Ты тёмный, а с тобой почему-то спокойно. Странно, да?

– Странно, – согласился я. – Очень странно. Может, к лекарю сходишь.

Она засмеялась, будто я пошутил, и осталась сидеть. Прижавшись плечом. Светясь.

И вот тут начинается то, что мне не нравится.

Потому что я это чувствую. Эту её… тягу. Она реально ко мне липнет – не как к приятелю, а как-то глубже, будто её ко мне магнитом тянет, и она сама не понимает чем. Богиню надежды тянет к богу ужаса. К пустому, мрачному мне. Бред же. Полная бессмыслица.

И хуже всего не это. Хуже всего, что когда она рядом, я ловлю в себе… что-то. Какое-то дурацкое тепло, которому я не доверяю ни на грамм. Будто рядом с этим ходячим солнышком во мне что-то оттаивает, чего оттаивать не должно. И вот это мне и не нравится. Не она. А то, что я на неё так реагирую.

Так что я делаю единственное, что умею: давлю это в себе, накрываю ментальным блоком и притворяюсь, что ничего нет.

«Ещё богини надежды мне для полного счастья не хватало», – думаю я каждый раз, когда она уходит. А сам, зараза, ловлю себя на том, что жду, когда она появится снова.

Не нравится мне это. Совсем не нравится.

Ладно. О хорошем – то есть о чужих проблемах.

Наверху, в большом мире, всё как обычно – весело.

Отец оторвался по полной. За год развязал внизу пару знатных войн, натравил большие города друг на друга, и теперь упивается. Кровь, тысячи трупов – для него музыка. Статус растёт, на Олимпе его уже побаиваются.

И вот тут мне немного не по себе. Потому что я-то помню, каково это – быть смертным. Маленьким, с одной короткой жизнью. А мой родной отец кладёт таких тысячами, как фигуры с доски смахивает, и наверху никто и бровью не ведёт. Люди для богов – пешки. Я раньше был одной из них. Невесёлая мысль, я её обычно поскорее задвигаю.

А ещё – мой дорогой братишка. Фобос, пока я тут сидел, времени даром не терял. Окончательно застолбил за собой звание единственного Бога Страха на всём Олимпе. Единственного, ага, раз уж я пропал с радаров. Ходит павлином, трётся возле родителей, ездит с отцом на войнушки, ловит всеобщее внимание.

А про меня наверху просто забыли. Все решили, что смурной пацан не выдержал давления, скис и забился в щель к страшному дяде. Слабак, короче.

И знаете – пусть думают. Меньше внимания – меньше проблем. Пока они там уверены, что я никчёмный неудачник, я тут тихонько превратился в кое-что, о чём они даже не догадываются.

С родителями я, кстати, на связи. У дяди есть зеркало для таких дел. Мать пишет часто – волнуется, ем ли я, не обижают ли (в аду, ага, мам, тут все белые и пушистые). Отец реже и по-своему: «как тренировки», «не размякни там». Скучаю даже. Самую малость. Но им знать необязательно – см. пункт про ментальные блоки.

Вот так и шёл мой год. Тихо, мрачно, по-своему уютно.

А потом дядя меня вызвал.

Я пришёл в тронный зал. Аид стоял у трона, заложив руки за спину, и смотрел на меня так, будто уже всё решил.

– У меня для тебя дело, – сказал он. – Достаточно важное.

– Я весь во внимании, – сказал я.

– Наверху беспорядок. Из-за войны твоего отца смертные мрут тысячами – само по себе не моя забота. Беда в другом: души с полей сражений перестали приходить ко мне как положено. Часть пропадает. Кто-то их перехватывает. – Он чуть нахмурился. – А ещё кое-кто из моих тварей пролез с границ Тартара наверх и гуляет среди людей. Олимп занят войной и пирами, они слепы и ничего не видят. А я отсюда выйти не могу – моё место здесь.

– То есть пойду я, – сообразил я.

– Пойдёшь ты, – кивнул он. – Разберись, что там творится. Верни то, что моё. И, – он посмотрел в упор, – не попадайся на глаза другим богам. Ауру прятать ты умеешь. Вот и прячь. Лишний шум нам ни к чему.

– Понял, – сказал я. И тут до меня дошёл вполне практический вопрос. – Слушай, а как я туда вообще попаду? Опять пешком через всю преисподнюю, или ты мне порт…

Договорить я не успел.

Потому что дядя чуть усмехнулся краем губ. И пол подо мной просто исчез.

Только что я стоял на твёрдом камне посреди тронного зала – и вот уже камня нет, а есть чёрная дыра прямо под моими ногами, и я лечу в неё вниз тормашками.

– Дя-я-ядь?! – только и успел рявкнуть я, проваливаясь.

Последнее, что я увидел, – это его спокойное бледное лицо где-то наверху, над краем портала, и эту его лёгкую, едва заметную усмешку.

«Удачи, племянник», – донеслось мне вслед.

И всё. Тьма, свист в ушах, и я куда-то падаю.

– БЛЯ-Я-Я-Я-Я!!!

**

Приземлился я, между прочим, мастерски.

Ну, сначала, конечно, поорал «БЛЯ-Я-Я» секунд десять в свободном полёте, пока дядин портал выплёвывал меня хрен пойми куда. Но в последний момент собрался, поймал себя телекинезом, как учили, и хоть и не очень изящно, зато целым шлёпнулся на землю. Год тренировок, не хухры-мухры. Старый я бы тут размазался красивым пятном.

Проблема была не в приземлении.

Проблема была в том, что я вообще не понимал, где нахожусь.

Я целился в зелёные холмы Греции. А попал… сюда. И «сюда» – это была пустыня. Песок, камни, выжженная земля до самого горизонта, солнце жарит как проклятое, и ни единой живой души. Ни холмов, ни лесов, ни деревенек. Видимо, координаты я в полёте просрал не на пару километров, а вообще в другую сторону. Спасибо, дядя. Лучший наставник. Десять из десяти.

И вот шёл я по этой пустыне уже хрен знает сколько. Жарко. Скучно. Ни одного указателя «До нужного места – столько-то». И, как назло, в голову полезла музыка.

Знаете, что обиднее всего в этой новой божественной жизни? Музыки нет. Вообще. Ни наушников, ни колонок, ни плеера – ничего. А я по ней, оказывается, скучаю даже сильнее, чем по нормальной еде.

Так что я делал единственное, что мог: напевал сам.

Сначала привязалась одна старая песенка из моего мира – про девчонку, которая втрескалась в самого настоящего монстра и сама не могла понять, какого чёрта её к нему так тянет. «Зовите доктора, со мной что-то не так, он же монстр – почему я его хочу». Что-то такое. Короче помню только припев на английском, и то коряво.

«He's a monster»

«He's a monster»

«That boy, he's a mother facking monster»

«But I love him, yeah I love him»

Я хмыкнул прямо посреди пустыни. А ведь в тему, если подумать. Я теперь сам тот ещё монстр. Бог ужаса, ёпта. Прямо про меня писали.

(нет)

«Жаль, конечно, что теперь такую музыку хрен где послушаешь, – думал я, переставляя ноги по горячему песку. – А ведь я, между прочим, очень красиво пою. Реально. Может, в музыканты податься? Буду петь песни из своего мира – и стану первым в истории богом страха и музыки. Звучит-то как солидно».

Я представил себя на Олимпе с лирой и чуть не заржал.

«Хотя… если я тут возьму да затяну что-нибудь из современного русского рэпа, меня, по ходу, сразу спишут в Тартар. Без суда и следствия. За одни только тексты. Хм. Чего бы ещё вспомнить, чего бы такого…»

И тут мне в голову влезла одна забойная вещь. Пирокинезис же любил там про богов и подобную дичь, петь? Получается самое оно для пустыни.

Я набрал в грудь побольше воздуха.

И от души, на всю пустыню, заорал.

– …гуляй по кладбищу, лопа-та-а-А-А!

ВЖЖИК.

Что-то просвистело прямо у моего виска, так близко, что чиркнуло по волосам, и воткнулось в песок впереди.

– БЛЯТЬ, КАКОГО ХУЯ?! – заорал я уже без всякого мотива, отпрыгивая в сторону.

Я развернулся.

Сзади, шагах в двадцати, стояла кучка мужиков. Человек шесть. Смуглые, обмотанные какими-то тряпками от солнца, рожи злые, в руках копья и ножи. И смотрели они на меня так, будто я только что лично оскорбил их мам, богов и весь их род до седьмого колена..

«Неужели песня настолько говно, что в меня прям копьём кидаются?»

Я тут же сам себя одёрнул.

«Да не. Не может быть. Просто эти ребята не шарят в искусстве».

– Эй! Мужики! – я поднял руки, показывая, что без оружия. – Вы чё, ебнулись? Вы какого хера в меня копьями швыряетесь? Я тут вообще-то иду, никого не трогаю!

Один из них, видимо, главный – здоровый, с бородой и шрамом через всю щёку, – шагнул вперёд и наставил на меня копьё.

– Эй-эй-эй, – я попятился. – А ну положи. Положи копьё, мужик. По-хорошему прошу.

Главный сощурился, оглядел меня с головы до ног. И с такой презрительной мордой выдал:

– Ты кто таков вообще? Заблудший? – Он хмыкнул, переглянулся со своими. – Или… ты девка? С такими-то патлами и личиком.

Его дружки заржали.

И вот тут мне надо было, наверное, промолчать. Договориться по-человечески. Объяснить, что я заблудился, спросить дорогу.

Но язык, как обычно, оказался быстрее мозгов.

– Девка? – я аж оскорбился. – Слышь, я не девка. Я просто, в отличие от тебя, охуенно выгляжу. Это называется красота, мужик, тебе не понять, у тебя вон ряха как мой щит.

Ржать перестали. Главный набычился.

– Что ты сказал?

– Я говорю, – любезно повторил я, – что с такой рожей тебе бы у входа в Тартар стоять, народ пугать.

– Да я тебя…

– И борода у тебя кривая, – добил я. – Левый бок длиннее. Это я так, на будущее. По-дружески.

Знаете, есть такой особый талант – уметь разозлить шестерых вооружённых мужиков до состояния, когда у них вены на лбу вздуваются. Так вот, этим талантом я, оказывается, владею в совершенстве.

Главный взревел что-то нечленораздельное, и вся кучка ломанулась на меня.

«Так, ладно, – подумал я, глядя на летящих на меня мужиков. – А можно мне их вообще бить? В смысле, людей. Это же люди, смертные. Может, нельзя, может, тут какие правила…»

Я быстренько перебрал в голове всё, что мне говорил дядя.

«…не. Дядя про это ничего не говорил. Сказал не попадаться другим богам. Про мордобой со смертными – ни слова. Значит, можно. И, честно говоря, я как раз не отказался бы выпустить пар. День сегодня нервный».

Первый добежал и замахнулся ножом.

И вот тут я снова почувствовал то, что заметил ещё при приземлении. Потому что мужик двигался… медленно. Реально медленно, как в воде. Я видел весь его замах от начала до конца, спокойно ушёл в сторону, перехватил его руку – и легонько, я клянусь, легонько толкнул его в грудь.

(Боги ведь сильнее, физически любого человека кто бы мог, подумать!)

Мужика снесло. Метра на три. Он отлетел, как тряпичная кукла, впечатался в песок и затих.

Я аж сам притормозил.

«Опа. Это я что, вот так вот? Несильно же толкнул…»

Додумать мне не дали – налетели остальные. И дальше пошла, не побоюсь этого слова, потеха. Я не бил в полную силу – я же не идиот, я понял, что в полную силу я тут кому-нибудь башку снесу к чертям. А я, между прочим, не убийца. Убивать этих балбесов в мои планы не входило. Я просто… раскидывал их. Уклонялся от копий, которые летели как в замедленной съёмке, ловил замахи, отвешивал подзатыльники, отправлял в полёт одного за другим. Аккуратно. Чтоб живые остались.

Для меня это было – ну как от детей отмахиваться. Здоровых, бородатых, очень злых детей с копьями.

Проблема была одна. Эти ребята оказались пиздец настырными.

Я их раскидывал – а они вставали. Отплёвывались песком, хватали оружие и снова лезли. Упёртые, как бараны. Я уже устал их по-доброму валять, а они всё не понимали намёка, что связались не с тем.

И тогда я решил намекнуть пожёстче.

Бить в полную силу я не стал. Я сделал по-другому. Я чуть-чуть – самую малость, на донышке – отпустил свою ауру. Дал просочиться наружу тонкой струйке холодного, липкого, первобытного страха. Совсем чуть-чуть, я ж теперь умею дозировать. Ровно столько, чтобы эти храбрецы почувствовали нутром, что перед ними не смазливый заблудший юнец.

А что-то очень, очень нехорошее.

Эффект был мгновенный. Мужики, которые секунду назад рвались меня прирезать, вдруг разом побледнели. Глаза вытаращились. Один выронил копьё. Другой попятился. А потом главарь сипло заорал что-то на своём, и вся храбрая компания рванула наутёк, спотыкаясь и падая, лишь бы оказаться от меня подальше.

Я выдохнул и убрал ауру обратно.

– Ну вот, – сказал я в пустоту. – А могли бы и по-хорошему.

Удрали, правда, не все.

Один не успел. Тот самый, первый, которого я в начале толкнул в грудь и который только-только проморгался, – он попытался было уползти за остальными, но я в два шага его догнал и придавил к земле, ухватив за шкирку. Дёргался он отчаянно, скулил что-то, но против моей новой силы это было бесполезно.

– Тихо-тихо-тихо, – сказал я, удерживая его на месте. – Не дёргайся. Убивать не буду, мне не надо. Мне от тебя другое нужно.

Он замер, тяжело дыша и косясь на меня дикими глазами.

И вот тут до меня дошло, что, вообще-то, этот перепуганный мужик – моя первая и пока единственная зацепка. Живой местный. Который знает то, чего не знаю я.

А не знал я, мягко говоря, многого.

«Так, – подумал я, глядя на свою добычу. – Для начала надо бы выяснить, где я вообще, блять, оказался. Потому что на Грецию это всё ни разу не похоже. А потом – как мне в этой дыре искать то, что просил найти дядя. Души, твари, всё дело. Указателей-то, как мы выяснили, тут не завезли».

Я перехватил мужика поудобнее, чтоб не сбежал, и постарался придать лицу самое дружелюбное выражение, на какое был способен.

Получилось, судя по его роже, так себе.

– Так, дружок, – сказал я. – Давай знакомиться. У меня к тебе будет пара вопросов.

(***)

Коль ударят по левой щеке —

Возьми в правую — факел, сожги его дом

Сожги его дам

Сожги, как Содом, сожги всё, потом подожги себя сам

***

К полудню поле было залито кровью.

Две армии сошлись на рассвете и с тех пор не расходились. Тысячи людей с двух сторон, в бронзе и коже, со щитами и копьями, давили друг на друга в облаке пыли, и над всем этим стоял такой рёв, что закладывало уши. Лязг металла, треск ломающихся копий, крики раненых, рык тех, кто ещё дрался. Земля под ногами раскисла от крови и стала скользкой. Люди падали – свои, чужие, – и по ним тут же шли дальше, втаптывая в грязь.

Никто уже толком не помнил, из-за чего всё началось. Земля, обида, старый спор за границу – какая разница. Сейчас они просто убивали друг друга, потому что иначе убили бы их.

А когда человек умирал на этом поле, происходило кое-что странное.

Душа его не уходила. Воздух над полем будто становился гуще, – и тихо, незаметно вбирал её в себя. Глотал. Одну за другой, сотнями. Тех, кто полёг тут сегодня, не ждал ни покой, ни царство мёртвых. Их просто забирали.

Но люди, занятые тем, чтобы остаться в живых, этого не видели. Людям было не до того.

***

Высоко над полем, на холме, в стороне от резни, стоял тот, по чьей воле всё это затеялось.

Тот самый, чьё имя в этих краях давно стало присказкой – «богат, как Крёз». Немолодой, грузный, увешанный золотом так, что оно позвякивало при каждом движении, в дорогом доспехе, который ни разу не нюхал настоящего боя. Он смотрел вниз, на то, как тысячи его людей и людей соседнего царства перемалывают друг друга, и на лице у него была не жалость и не страх. Жадность.

Он считал. Прикидывал. Эта война должна была принести ему новые земли, новые рудники, новые города, ещё больше золота к тому, что у него уже было, – а его и так было больше, чем у любого царя на свете. Но Крёзу всегда было мало. Каждый труп внизу был для него просто монетой, брошенной в игру, которую он рассчитывал выиграть с прибылью.

– Долго ещё? – проворчал он, не оборачиваясь. – Мои войска несут потери. Это, между прочим, недёшево. Каждый воин стоит мне денег. Снаряжение, припасы, плата семьям убитых, чтоб не роптали. Я думал, к этому часу всё уже будет кончено.

Ему ответили из-за спины. Голос был тихий, спокойный и какой-то очень уж ровный – такой, от которого хотелось обернуться и проверить, всё ли в порядке.

– Война – дело небыстрое, Крёз. И уж точно не дешёвое. Но ты ведь и не за дешевизной в неё полез. Ты полез за тем, чего у тебя ещё нет. А такое задёшево не берут.

Крёз всё же обернулся.

За его спиной, чуть в стороне, неподвижно стоял человек. По крайней мере, на первый взгляд – человек. Закутанный в простой тёмный плащ, обычного роста, с обычным, ничем не примечательным лицом. А из-под капюшона, там, где у людей глаза, лился слабый, нездешний свет. Два тусклых огонька.

Год назад это существо явилось к Крёзу ниоткуда. Вошло в тронный зал, мимо стражи, которая его будто и не заметила, и встало перед царём. Назвалось Моросом. Так и сказало – зови меня Морос. Крёз тогда не понял, имя это или нет, да и до сих пор не знал. Зато он быстро понял другое: этот странный советник нашёптывал ему мысли, от которых кружилась голова, обещал победы там, где их быть не могло, – и обещания свои держал. С тех пор удача не отворачивалась от Крёза ни разу. И он перестал задавать лишние вопросы. Себе дороже.

– Не цепляйся к словам, Морос, – буркнул царь, пряча неловкость за раздражением. Он всегда чувствовал себя неуютно рядом с этой тварью, и оттого злился. – Мне нужна победа, а не разговоры о том, какой я смелый. Когда я получу эти земли?

– Скоро, – ровно сказал Морос. – Раньше, чем ты думаешь. Просто продолжай делать то, что делаешь. Дай людям убивать друг друга. Остальное – моя забота.

Крёз помолчал, разглядывая своего советника. Эти его глаза. Он так и не привык к ним за год.

– Слушай, – сказал он наконец. – Я давно хотел спросить. Тебе-то всё это зачем? Мне – земли, золото, слава, это понятно. А тебе? Ты ведь не просишь у меня ни денег, ни титулов. Ни разу не попросил. Так в чём твоя выгода? Что ты с этого имеешь?

Огоньки под капюшоном чуть качнулись. Морос будто улыбнулся, хотя лица под капюшоном видно не было.

– У каждого из нас своя доля с этой войны, царь, – сказал он. – Ты берёшь живых и то, что им принадлежит. Земли, города, золото. А я… – он сделал паузу, и в этой паузе было что-то очень нехорошее. – А я беру мёртвых. Тебе они всё равно ни к чему. Зачем тебе трупы? А мне – в самый раз. Вот и вся сделка. Ты собираешь своё, я собираю своё. И обоим хорошо.

Крёз поморщился. Он не понял до конца, что советник имеет в виду, и, честно говоря, не очень-то и хотел понимать. Мёртвые так мёртвые. Пусть забирает, раз ему надо. Лишь бы давал победы.

– Странный ты, – проворчал царь. – Ну да ладно. Мёртвые твои, живые мои. По рукам.

– По рукам, – эхом отозвался Морос.

– А что, если вмешаются боги? – спросил Крёз и сам понизил голос, будто боги могли услышать его с этого холма. – Война – дело такое. Богам только дай повод. Что, если кому-то из них не понравится то, что тут творится? Что, если они спустятся и… – Он не договорил, поёжился. – Я слыхал, они бывают злопамятны. И капризны. Один не так посмотрел, другой обиделся – и всё, нет царства.

– Не спустятся, – спокойно сказал Морос. – Об этом можешь не беспокоиться вовсе.

– Откуда такая уверенность? Ты что, и с богами договорился?

– Мне и не нужно было ни с кем договариваться, – ответил тот. – За меня всё сделал другой. Эта война угодна Аресу. Богу войны. Он любит такое – кровь, ярость, поле, заваленное телами. Для него это пир, музыка, услада. Он сам разжигает по всему свету войны вроде твоей и упивается каждой. – Огоньки под капюшоном чуть разгорелись. – А раз эта война по сердцу самому Аресу, то ни один другой бог не сунется сюда её портить. Потому что отнять у бога войны его кровавый праздник – это уже не обида смертного царя. Это вызов самому Аресу. А такие ссоры между богами добром не кончаются – тут и до большой войны на небе недалеко. И ни один из них, поверь, не станет затевать свару с богом войны ради горстки смертных, гибнущих внизу. Они слишком ценят свой покой. Так что боги слепы, царь. Они заняты собой, своими пирами и своими дрязгами. На тебя им наплевать. Спи спокойно.

Крёз медленно кивнул. От этих слов и правда стало легче. Раз уж сама его резня под крылом у бога войны – пусть и без его, Крёза, заслуги, – значит, бояться нечего. Это была хорошая мысль. Уютная.

Но было ещё одно. Последнее. И, пожалуй, самое неприятное.

– Хорошо, – сказал он. – Боги богами. А люди? Точнее, не совсем люди. – Он нахмурился, теребя золотой перстень. – До меня дошли слухи. Скверные. Будто бы по землям бродит сын Зевса. Геракл. Тот самый. Который ходит из края в край, крушит чудовищ, лезет в чужие дела и вечно вступается за всяких обиженных. Что, если он прознает про мою войну? Что, если ему взбредёт в голову, будто я тут злодей, и он явится сюда? Его-то твои рассуждения про Ареса не остановят. Он сам наполовину бог, наполовину упрямый осёл, и плевать он хотел на чьи-то там пиры.

Впервые за весь разговор существо за его спиной издало звук, похожий на смешок.

– Геракл, – повторило оно, будто пробуя имя на вкус. – Да. Я знаю о нём. Слухи не врут – он и впрямь мог бы стать помехой. Из всех смертных и полукровок он один способен влезть туда, куда не следует, и спутать мне все карты. – Огоньки сузились. – Поэтому я позаботился о нём заранее. Ещё до того, как ты успел о нём забеспокоиться.

– Позаботился? – не понял Крёз. – Как? Ты что, убил его?

– Убить сына Зевса не так-то просто, да и незачем. Мёртвый герой – это мученик, за него мстят. – Морос качнул головой. – Я поступил умнее. У меня хватает слуг, царь. Тех, что пришли в этот мир вместе со мной. Я отправил нескольких по следу твоего Геракла. Подкинул ему дичь – тварей пострашнее и побольше, таких, за которыми он погонится с радостью, как пёс за костью. Сейчас твой великий герой носится где-то на другом краю света, ловит чудовищ, которых я ему любезно подложил, и тешит своё геройское самолюбие. И будет занят этим ещё долго. Так долго, что про твою войну он даже не услышит. А если и услышит – будет уже поздно.

Крёз выдохнул с заметным облегчением. Один за другим советник разбивал все его страхи – спокойно, без усилия, будто отмахивался от детского нытья. Боги не придут. Герой далеко и занят. Война идёт своим чередом. Земли будут его.

– Хорошо, – сказал царь, и в голосе у него снова зазвучала жадная бодрость. – Хорошо. Ты, как всегда, всё предусмотрел, Морос. Не зря я тебя держу. – Он расправил плечи. – Тогда я возвращаюсь в шатёр. Тут жарко, и от этого рёва у меня уже голова болит. Распорядись, чтоб к вечеру мне доложили о победе.

И, не дожидаясь ответа, Крёз тяжело зашагал вниз с холма, к своему лагерю, позвякивая золотом и уже мечтая о новых рудниках.

А существо осталось стоять.

Оно не пошло за царём. Оно вообще больше не смотрело ни на царя, ни даже на самих дерущихся внизу людей. Живые его не занимали. Крёз – пешка. Жадный, трусоватый, удобный. Таких легко найти и легко заменить, их в любом веке как песка. Сама война – тоже не цель. Война – это всего лишь стол, накрытый для пира.

Морос смотрел только на одно – на тех, кто умирал.

И когда внизу падал очередной воин, и его душа тихо тянулась к гуще тёмного воздуха, существо чувствовало, как она входит в него. Ещё одна. И ещё. И ещё. Их уже были тысячи – он копил их давно, война за войной, поле за полем, по всему миру. И всё ему было мало.

Зачем они ему, эти души, для чего он их собирал и что задумал в конце концов сделать со всем этим, не знал никто. Ни Крёз. Ни сами мертвецы. Ни, тем более, боги наверху, которые и впрямь были слепы и заняты своими пирами. Морос умел ждать. Он ждал уже очень, очень долго и готов был ждать ещё.

– Лейте, – тихо сказал он в пустоту, глядя, как внизу люди продолжают убивать друг друга во славу жадного царя и неведомо для себя – во славу того, что стояло на холме. – Лейте, лейте. Мне как раз не хватало.

Глава 10. Меня закинули в командировку без карты, без зацепок и без обеда — зато с порога подарили разорённую деревню и здоровенного дурака с дубиной

Мирных атомов нет, но и мира без атома нету.

Без войны нету песни.

И, увы, нет любви без болезни.

***

Бандит, кстати, оказался на удивление разговорчивым.

Я-то приготовился к долгим уговорам, может, к паре подзатыльников. А мужику хватило одного намёка – что я, конечно, неприятный, но в этом мире есть штуки куда неприятнее меня, и я могу их ему показать, – чтобы он выложил всё, что знал. Даже то, о чём я не спрашивал. Под конец он мне чуть ли не семейную историю свою рассказывал, лишь бы я его не трогал. Я даже немного зауважал. Грамотный подход к выживанию.

Узнал я, правда, не так много, как хотелось. Но кое-что.

Во-первых, я был не в Греции. Вообще не близко. Дядин портал, чтоб ему, зашвырнул меня в какие-то дальние земли. Где это – мужик объяснял на пальцах и местных названиях, которые мне ни о чём не говорили, так что я просто запомнил «далеко и не туда».

Во-вторых, тут шла война. Какой-то местный царь сцепился с соседями, и мужиков по всей округе подчистую забрали на фронт – оттого, кстати, он со своими дружками и разбойничал, грабить-то стало некого, кроме редких путников вроде меня.

А в-третьих – и вот это мне сразу не понравилось – в здешних краях творилась чертовщина. Мужик аж побледнел, когда про это говорил. Мёртвые, мол, перестали лежать спокойно. Покойников хоронят, а они потом… превращаются в тварей. Ночами над полями кто-то воет. По дорогам бродят твари, каких раньше не видали. Скорее всего те самые «мёртвые». Деревни пустеют. Народ в ужасе, бежит кто куда.

«Ага, – подумал я тогда, отпуская трясущегося бандита на все четыре стороны. – Вот оно. Мёртвые не уходят, твари лезут из ниоткуда. Дядя как в воду глядел. Похоже, мне как раз туда, где этого добра побольше. То есть к войне».

И вот что я понял за этот переход: работа бога ужаса, оказывается, на девяносто процентов состоит из пеших прогулок.

Серьёзно. В фильмах и играх как? Герою дают задание – и хоп, он уже на месте, экшен, спецэффекты, все дела. А по факту тебе дают задание, кидают через портал в жопу мира без карты, без компаса, без квестового маркера над головой – и иди, родной, ищи сам. Ни тебе указателя «Похищенные души – налево, 5 стадиев», ни доброго НПС с восклицательным знаком над башкой. Только пыль, жара и собственные ноги.

«Вот это они, конечно, недокрутили, – думал я, бредя по растрескавшейся дороге. – В моём мире хоть навигатор был. Сказал бы „проложить маршрут до ближайшей похищенной души“ – и порядок».

И, как назло, от этой бесконечной ходьбы в голову опять полезло прошлое.

Я вдруг вспомнил, как в той, первой жизни так же вот таскался пешком. Каждое утро. В школу. Двадцать минут через дворы, мимо гаражей, в наушниках, чтоб не слышать мир. Я тогда ненавидел эти двадцать минут – холодно, тоскливо, впереди унылый день, позади унылый дом. А сейчас, шагая по выжженной чужой земле в теле бога, я почему-то вспоминал те дворы почти с теплотой. Странная штука память. Подсовывает тебе как хорошее именно то, что ты в моменте терпеть не мог.

«Хотя нет, – тут же одёрнул я себя. – Ничего там хорошего не было. Просто сейчас тоже не сахар, вот мозг и ищет, где было полегче. Не ведись».

Я тряхнул головой, отгоняя эти мысли. У меня и без них забот хватало.

Идти, кстати, было не только скучно, но и тревожно. Чем дальше, тем сильнее. Потому что земля вокруг становилась всё более… неправильной.

***

Сначала мне попалась деревня.

Точнее, то, что от неё осталось. Пустая. Дома целые, не разрушенные, но вымершие – ни людей, ни скотины, ни дыма из труб. Двери нараспашку, на земле брошенные вещи, как будто все собрались и ушли в одну минуту. Или не ушли.

Я прошёл через неё насквозь, и мне было не по себе. Знаете это чувство, когда заходишь в место, где недавно случилось что-то плохое, и оно как будто ещё висит в воздухе? Вот примерно так. А ещё я, со своим теперь обострённым чутьём на такие вещи, ощущал слабый, но знакомый холодок. Тот самый, что ощущал в той дыре. Тут побывало что-то оттуда, снизу.

«Окей. След взят. Иду в правильную сторону».

За первой деревней была вторая. Та же история. Потом – поле, на котором когда-то что-то росло, а теперь всё пожухло и почернело, будто из земли высосали жизнь. Я наклонился, потрогал. Холодное. Мёртвое. И опять этот привкус в воздухе.

И чем дальше я шёл, тем гуще он становился. Этот фон. Эта неправильность. Будто я приближался к источнику.

Чтобы не сойти с ума от тишины и тревоги, я, как обычно, занял голову болтовнёй с самим собой. Вспоминал дом. То есть подземку. Дядю с его вечным «почувствуй, а не думай». Долговязого с его байками. Брюзгу, который наверняка сейчас ворчит, что я свалил и бросил его одного на сортировке. Цербера, который, может, даже скучает – по-своему, по-собачьи, всеми тремя башками.

Вспомнил даже Элпиду. Эту золотую занозу. Интересно, заявилась ли она опять в подземку, пока меня нет? Небось носится сейчас по всем закоулкам, ищет меня, пристаёт к Брюзге с вопросами «а где он? а когда вернётся?». От этой мысли я поймал себя на дурацкой полуулыбке – и тут же её согнал.

«Так. Завязывай. Не хватало ещё посреди задания о ней думать. Сосредоточься, бог ужаса. У тебя тут целое расследование, а ты раскис».

А потом я услышал шум.

Сначала далёкий, неразборчивый. Крики. Грохот. Что-то ломалось, что-то ревело.

Я прибавил шагу, поднялся на пригорок, раздвинул сухие кусты – и увидел.

Внизу, в небольшой долине, лежала ещё одна деревня. Только эта, в отличие от предыдущих, была очень даже живой. Точнее, в ней очень даже бурлила жизнь. И смерть.

Деревню кто-то громил. Между домами металась тварь – здоровенная, бесформенная, я даже сходу не понял, что это за зверь: что-то вроде гигантского пса, но какое-то скрюченное, лишнее, с неправильным количеством всего. И от неё несло так знакомо, что у меня аж зубы свело. Тартар. Один в один, как от той деревни, как от мёртвого поля. Эта тварь была оттуда. Из тех, что пролезли наверх.

Люди – те, кто ещё оставался, в основном бабы, старики да дети, – с воплями разбегались, прятались в домах, тащили детишек. А тварь крушила всё подряд, выла и явно собиралась этим вечером плотно поужинать.

И посреди всего этого, прямо на пути у твари, стоял мужик.

Стоп. «Мужик» – это мелко сказано.

Это была гора. Шкаф. Скала с руками. Здоровенный бугай, на голову выше любого нормального человека, весь в буграх мышц, в одной набедренной повязке и с дубиной размером, кажется, с меня целиком. Он стоял, расставив ноги-брёвна, лыбился во весь рот и орал на тварь так радостно, будто не на смертельную жуть нарвался, а на любимое развлечение.

– ДАВАЙ! – ревел он, лупя себя кулаком в грудь так, что гул шёл. – Ну иди сюда, образина! Я тебя ждал! Покажи, на что годишься!

Я аж присел обратно за кусты и несколько секунд просто наблюдал, переваривая.

«Это что вообще за персонаж? – думал я. – Чувак в одних трусах вышел с палкой на тварь из Тартара и при этом РАД. Он либо герой, либо клинический идиот. Хотя, судя по моему опыту, это часто одно и то же».

Тварь прыгнула – он встретил её дубиной так, что зверюгу отшвырнуло в сторону, проломив стену сарая. Любого нормального пса это бы прикончило. А эта пакость только встряхнулась, заверещала и снова полезла. Бугай заржал, как будто получил подарок, и пошёл на неё сам.

«Ну сила есть, не отнять, – оценил я. – Дури тоже хватает. Но...»

И вот это «но» мне сразу не понравилось.

Потому что, пока шкаф самозабвенно мутузил одну тварь, я заметил движение по краям деревни. И похолодел.

Их было больше.

Из-за дальних домов, из теней, из проломов в заборах выползали ещё. Одна. Две. Три. Такие же скрюченные, неправильные, разящие Тартаром. Они не лезли к бугаю – они были не дураки, обходили его стороной. Они шли туда, где было полегче и повкуснее. К людям. К сараям, где прятались бабы с детьми. К старику, который не успел убежать и теперь вжимался в стену с вилами в трясущихся руках.

А бугай их не видел. Он был весь в своей драке, орал, крушил, упивался – и понятия не имел, что за спиной у него сейчас сожрут половину деревни.

«Вот блин, – подумал я, и весь мой кайф от созерцания чужой тупости разом улетучился. – Он же их не замечает. Он один, их четыре, и трое идут жрать людей, пока он развлекается».

Я сидел в кустах и быстро прикидывал варианты.

С одной стороны – дядя ясно сказал: не отсвечивай, ауру прячь, никому на глаза не лезь. С другой стороны – если я сейчас просто посижу тут и посмотрю, как твари рвут на куски кучку перепуганных баб и детей, то я… ну, я не знаю, кем я тогда буду. Я через сортировку у Брюзги пропустил тысячи таких вот людей. Маленьких. Обычных. Которые просто хотели жить.

Я и сам когда-то был таким.

Я сжал зубы.

«А, к чёрту. Дядя меня, конечно, не похвалит. Но сидеть и смотреть я не буду. Извини, дорогой наставник. Будем считать, что это тоже часть задания».

И я поднялся из своих кустов.

Старик с вилами умирать не хотел, но и бежать уже не мог – ноги не те.

А тварь шла прямо на него. Старик вжимался в стену сарая, тыча перед собой вилами, которые против такой зверюги были чем-то вроде зубочистки.

Вот к нему я и рванул первым.

Бежал я быстро. Очень быстро – так, что сам слегка офигел: год назад я бы и за минуту столько не отмахал, а тут одним рывком оказался на полпути. Новое тело, новые возможности, кайф. Но любоваться было некогда.

На бегу я потянулся к той своей части, что за год работы с Брюзгой стала почти что второй натурой. К страху. Залез твари в башку – быстро, грубо, без церемоний, не до тонкостей было, – нащупал, чего она боится, и шарахнул ей этим прямо в морду. Иллюзию. Самую жуткую, какую успел слепить.

Тварь, которая только что собиралась закусить дедулей, вдруг заверещала, шарахнулась назад и завертелась на месте, лязгая зубами в пустоту – отбиваясь от того, чего не было. На секунду она напрочь забыла про старика.

Секунды мне хватило.

Я подскочил, схватил деда за шиворот – аккуратно, помня, что теперь могу человека и пополам переломить, если не рассчитаю, – и оттащил в сторону, за угол, подальше от твари.

– Сиди тут, отец, – бросил я ему. – И не отсвечивай.

Дед посмотрел на меня круглыми глазами и, кажется, хотел что-то спросить, но я уже развернулся обратно. Потому что одной тварью дело не ограничивалось.

***

Дальше было… знаете, весело. По-своему.

Я и не думал, что буду получать от драки удовольствие. Я ж не отец, не Фобос, мне махаловка никогда не нравилась. Но тут было другое. Тут я впервые по-настоящему почувствовал, на что гожусь.

Вторая тварь ломилась к сараю, из которого доносился детский плач. Я не успевал перехватить её руками – далеко. Поэтому сделал по-другому: вскинул ладонь и дёрнул телекинезом не саму тварь(та была слишком большая), а телегу, что стояла у обочины. Телега сорвалась с места и впечаталась зверюге в бок, сбив её с ног и отбросив от сарая. Не убил, конечно, но сбил с пути – а большего пока и не требовалось. (дальше методично добив ее камнем по бошке)

«Ого, – мелькнуло у меня. – Теперь, я знаю, что мне качать в первую очередь, телекинез крутая штука!»

Третья тварь оказалась самой шустрой и хитрой. Пока я возился с телегой, она проскочила мне за спину и метнулась к группе баб, что жались у колодца. И вот тут я уже не стал миндальничать с иллюзиями.

Я нагнал её в три прыжка, прыгнул сверху и просто… свернул ей шею. Руками. Хрустнуло так, что меня самого передёрнуло. Тварь обмякла и сползла на землю.

Я замер на секунду, глядя на собственные руки.

«…Так. Окей. Это я только что голыми руками убил тварь, которую обычному человеку и вдесятером не одолеть. И даже не вспотел. Ну ничего себе я прокачался».

Бабы у колодца смотрели на меня, открыв рты. Я им коротко кивнул – мол, всё нормально, бегите, – и они, подхватив детей, порскнули в укрытие.

А я выпрямился и огляделся. Три твари – готовы и обезврежены. Осталась одна. Самая крупная. Та, с которой всё это время самозабвенно рубился наш герой в трусах.

И вот тут я наконец смог рассмотреть его в деле как следует.

И, честно, это было одновременно впечатляюще и тупо до слёз.

Бугай не использовал ни-че-го, кроме грубой силы. Никакой хитрости, никакой тактики, ноль мозгов. Он просто пёр на тварь, лупил её дубиной, ловил её удары на голую грудь – на ГОЛУЮ ГРУДЬ, я не шучу, – ржал при этом и орал что-то воодушевляющее. Тварь его рвала когтями, оставляла порезы, а он будто и не замечал. Здоровья и дури в нём было на десятерых.

И при этом – он побеждал. Медленно, по-дурацки, но побеждал. Тварь уже еле держалась на лапах, а бугай только-только разогрелся.

В какой-то момент они оказались рядом со мной, и дальше мы добивали эту последнюю зверюгу как бы вместе. Он – в лоб, дубиной, с воплями. Я – со стороны, подкинув твари под конец маленькую иллюзию, чтоб она дёрнулась и подставилась.

Бугай этим тут же воспользовался – он, при всей тупости, в драке чуял момент звериным каким-то чутьём, – размахнулся своей оглоблей и впечатал твари по башке так, что та просто перестала быть. Грохнулась наземь и затихла.

В деревне повисла тишина. Только пыль оседала да где-то всхлипывал ребёнок.

Бугай постоял немного, тяжело дыша, оглядел поваленных тварей – своих и моих, – а потом вскинул кулаки к небу и заорал так, что у меня заложило уши:

– ХА-А-А! ВИДАЛИ?! Никто, слышите, НИКТО не уйдёт от Геракла! Я вам не какой-нибудь! Я сын Зевса! Запомните этот день, добрые люди!

Я застыл.

«Стоп. Геракл?»

И вот тут до меня дошло.

Нет, ну Геракла-то я знал. Его все знают, кто ж его не знает. Сильнейший из смертных, сын Зевса, двенадцать подвигов, гидры там всякие, львы, авгиевы конюшни – это даже до меня в прошлой жизни долетало, краем уха, из всех этих книжек и фильмов. Легенда же. Полубог, герой на все времена.

Я просто, разглядывая этого орущего шкафа в одних трусах, который ловит когти грудью и ржёт, ни на секунду не связал его с той самой легендой. В голове-то Геракл рисовался как-то… посолиднее. Поумнее. А тут вот это.

«Так это и есть Геракл, – тупо думал я, разглядывая его заново. – ТОТ САМЫЙ. Великий герой. Я представлял его… ну, по-другому. Хотя бы со взглядом поосмысленнее. А оно вон как. Легенды, как обычно, привирают».

Пока я переваривал крушение детских представлений о героях, легенда заметила меня.

Геракл повернулся, оглядел меня с головы до ног – и лицо у него расплылось в широченной, простодушной, до тошноты доброжелательной улыбке.

– О! – обрадовался он. – А ты молодец, девица! Не растерялась, не визжала, как другие, а тварей била! Не каждая так сможет! Ты цела хоть? Не поранили тебя?

Я моргнул.

– …Чего?

– Цела, спрашиваю? – Он шагнул ближе, заботливо разглядывая меня, будто проверяя, не оторвали ли мне чего. – Храбрая ты девка, надо признать. Редко такую встретишь. Как звать-то тебя, красавица?

Я медленно осознал, что происходит.

– Так. Стоп. – Я поднял руку. – Во-первых. Я не девица.

Геракл непонимающе наклонил голову, как большая собака, которой сказали незнакомое слово.

– Не девица? – переспросил он.

– Не девица, – с нажимом повторил я. – Я парень. Мужик. Понимаешь? Как ты. Ну, не как ты, поскромнее, но – парень.

Геракл оглядел меня ещё раз. Внимательнее. Прищурился. Окинул взглядом мои волосы, лицо, фигуру. И выдал, с абсолютной, искренней, непробиваемой уверенностью:

– Да ладно. Не заливай. – Он добродушно хохотнул. – Парень. Скажешь тоже. С таким-то личиком, с такими волосами? У нас в деревнях таких красавиц не сыщешь. Не стесняйся, девица, чего ты.

– Я НЕ… – я аж задохнулся от возмущения. – Слушай. Ты глаза-то разуй. Где ты тут девицу видишь?

– Да вот же, передо мной стоишь, – невозмутимо ответил Геракл, тыча в меня пальцем. – Хорошенькая такая. Не злись, это ж комплимент.

«Господи, – подумал я, чувствуя, как у меня дёргается глаз. – Дай мне сил. Это не просто шкаф. Это шкаф непробиваемый. Я ему хоть документ покажи, он скажет „красивая подпись, девица“».

Спасибо, конечно, маме за внешность. Бог красоты, ага. Доигрался. Теперь меня даже величайший герой Греции с ходу записал в бабы и переубедить его, кажется, нереально.

– Ладно, – процедил я, решив пока не тратить нервы. – Допустим. Неважно. Девица так девица.

– Вот и умница, нечего стесняться вырастет у тебя грудь еще, – одобрительно кивнул Геракл, страшно довольный, что переспорил. – Так как звать-то?

Какая еще грудь, ах ты блять... так стоп. Вот тут я завис уже по другой причине. Потому что назвать ему своё настоящее имя было нельзя. «Деймос, бог ужаса» – это прям первая строчка в списке того, что точно не надо говорить случайному полубогу посреди чужой деревни. Дядя меня бы за такое прибил.

– Зови… – я лихорадочно соображал, – зови просто. Неважно. Я тут мимо проходил.

– Мимо проходила она, – хмыкнул Геракл. – И сразу в драку с тварями? Ну-ну. Скрытная ты девица. Ладно, не хочешь говорить – не говори, дело твоё. Главное – дерёшься славно. Я даже видел, как ты их… – он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слово, – накладывала иллюзиями как-то, что ли. Хитро. Я так не умею, я больше по старинке. – Он любовно похлопал свою дубину.

«Заметил, значит, – отметил я про себя. – Не такой уж и дурак, выходит. Силу мою толком не разглядел, но что-то почуял. Надо быть аккуратнее».

Договорить мы не успели.

Из укрытий – из домов, из-за заборов, из погреба – начали несмело выползать выжившие. Те самые бабы, старики, ребятишки, которых мы только что отбили у тварей. Сначала по одному, опасливо, а потом, увидев, что чудовища и правда мертвы, а посреди деревни стоят двое живых заступников, – потянулись к нам уже всей толпой.

И смотрели они на нас так, как смотрят только на спасителей. С надеждой. Со слезами. Со страхом, который ещё не успел отпустить.

– Геракл… – ахнул кто-то, узнав героя. – Сам Геракл к нам пришёл!

– Спаситель!

– Боги услышали нас!

Геракл приосанился, расправил плечи и заулыбался ещё шире – он, чувствовалось, такое обожал. А я отступил на полшага назад, в его тень, чтоб не отсвечивать лишний раз. Мне-то слава была ни к чему. Мне нужна была информация.

И, глядя на эти заплаканные, измученные лица, я понял, что вот сейчас её и получу.

Женщина с серым лицом подошла к нам первой.

Немолодая, в простом залатанном платье, с руками, огрубевшими от работы. Она остановилась перед Гераклом, потому что к нему, к герою, к спасителю, тянулись все взгляды. Постояла, комкая в пальцах край передника. А потом заговорила, и голос у неё дрожал.

– Спасибо тебе, господин, – сказала она. – И тебе, девушка. – Это уже мне. Я не стал поправлять. Не время. – Если бы не вы, нас бы всех сегодня… – Она не договорила, сглотнула. – Но эти твари – это полбеды. Это только то, что снаружи. А настоящая беда у нас другая.

– Говори, добрая женщина, – пробасил Геракл, разом посерьёзнев. Что-что, а слушать чужую беду он, похоже, умел. – Геракл выслушает.

И она рассказала.

Рассказывала, в общем-то, не она одна. Под конец говорила уже вся деревня – перебивая, дополняя, всхлипывая. Но суть была одна.

Всё началось с войны.

Здешний царь – его звали Крёз, и при этом имени люди морщились, как от зубной боли, – затеял войну с соседями. Не от обиды, не от нужды. От жадности. Земель ему было мало, золота, которого у него и так больше всех на свете, тоже мало. Захотелось ещё. И он пошёл войной.

А войну, как известно, кто-то должен воевать. И царь забрал из деревень всех. Всех мужчин. Молодых, крепких, до последнего – кого в строй, кого таскать обозы. Деревни остались без рук: одни бабы, старики да дети. Кто будет пахать, кто будет защищать – никого. Так и появились тут эти твари: пришли на беззащитную землю, как шакалы на падаль, и никто не мог их остановить. Кроме случайно забредшего героя да непонятной «девицы».

Но и это была ещё не вся беда.

– Мёртвые, – прошептала женщина, и по толпе прошёл общий вздох ужаса. – Наши мёртвые не находят покоя, господин. С тех пор как началась эта война. Хоронишь, как положено, всё по обряду, – а они не уходят. По ночам над свежими могилами что-то стонет. Кричит нашими голосами. – Она затряслась. – Моего сына… моего Линоса… забрали на войну прошлой весной. Ему едва-едва восемнадцать сравнялось. Единственный он у меня был. А месяц назад пришли, сказали – пал. В бою. – Слёзы потекли по её серому лицу, и она их даже не вытирала. – Но и оплакать-то его толком нельзя. Потому что я не знаю, где он. Не знаю, упокоился ли. Говорят… говорят, души тех, кто гибнет на той войне, вообще никуда не уходят. Не пускает к мёртвым. И мой мальчик теперь, может, и не в царстве мёртвых вовсе, а где-то… где-то…

Она не смогла договорить. Закрыла лицо руками и заплакала в голос. Другие женщины подхватили, обняли её.

А я стоял и слушал.

И что-то у меня внутри сжималось всё сильнее.

«Вот оно, – думал я, и было мне совсем не до шуток. – Вот про что говорил дядя. „Души с полей сражений перестали приходить как положено. Кто-то их перехватывает“. Вот они, эти души. Линос вот этот. Восемнадцать лет пацану было. Чей-то единственный сын. Воевал и сдох в чужой войне, которую затеял жирный царь ради лишней горсти золота. А теперь даже не упокоился, потому что кто-то его украл прямо с поля боя».

Я слушал, и во мне поднималось то, чего я давно за собой не замечал. Злость. Потому что я-то знал, каково это – быть маленьким человеком, которого никто не считает за человека. Пешкой. Я сам был такой пешкой в прошлой жизни. И вот они, такие же пешки, стоят передо мной и плачут – а где-то наверху боги пируют, царь считает золото, а кто-то третий тихо ворует их мёртвых, как карманник вытаскивает кошельки.

«Ну уж нет, – подумал я. – Это уже не просто дядино задание. Это теперь и моё дело».

Женщина наконец подняла зарёванное лицо и схватила Геракла за руку.

– Господин, – взмолилась она. – Ты герой. Ты сын Зевса. Тебе боги дали силу, какой нет ни у кого. Прошу тебя – покарай его. Этого царя. Из-за его жадности гибнут наши дети, и даже после смерти им нет покоя. Останови его. Отомсти за нас. За моего Линоса. Больше некому. Боги нас не слышат, а ты – вот он, рядом. Умоляю.

Геракл выслушал её до конца. И лицо у него стало такое, какого я у этого балбеса ещё не видел. Без улыбки. Без бахвальства. Простое, твёрдое, почти суровое.

– Встань, добрая женщина, – сказал он негромко и осторожно поднял её за плечи. – Не на коленях же тебе передо мной стоять. – Он выпрямился во весь свой огромный рост и оглядел толпу. – Слушайте меня, люди. Я, Геракл, сын Зевса, слышал вашу беду. И клянусь: я этого так не оставлю. Войну затеял ваш царь – с него и спрос. Я пойду к нему. И разберусь – по-своему. Никто не смеет морить голодом и страхом беззащитных, пока я хожу по этой земле.

Толпа загудела – с надеждой, с благодарностью, кто-то опять заплакал, но уже по-другому. А я смотрел на этого здоровенного дурака и ловил себя на странном чувстве.

«А он ничего, – неожиданно для самого себя подумал я. – Тупой, как пробка, и в трусах. Но вот это вот – искреннее. Он реально пойдёт и реально вломит этому царю за каких-то крестьян, которых первый раз видит, и ничего за это не попросит. Не каждый бог наверху на такое способен. Уважаю. Самую малость».

Но вслух я, конечно, ничего такого говорить не стал.

Зато я понял одно: мне в ту же сторону.

К Крёзу. Потому что все ниточки сходились там. И война, на которой воруют души, и эти твари, расползающиеся по округе, и весь этот тартарский смрад в воздухе – всё это вело к войне, а война – к царю. Если я хочу понять, кто крадёт мёртвых, и вернуть дяде то, что принадлежит ему, начинать надо оттуда. С источника.

«Значит, решено, – подумал я. – Иду к царю. Тихо, своим ходом, осмотрюсь там, разберусь, что к чему. А этот пусть себе геройствует со своей дубиной, мне с ним не по пути».

Я уже начал потихоньку пятиться к краю толпы, прикидывая, как бы слинять незаметно, пока все заняты Гераклом.

Не вышло.

– Эй! Девица! – раздался за спиной зычный голос. – Ты куда это собралась?

Я обернулся. Геракл смотрел прямо на меня и улыбался уже снова, по-доброму.

– Да я… пойду, пожалуй, – неопределённо махнул я рукой. – Дела у меня. В ту сторону. Спасибо за компанию, бывай, герой.

– В ту сторону? – Геракл оживился. – Так и я в ту сторону! К царю! Получается, нам по пути!

«Вот блин».

– Да не, – торопливо сказал я. – Я как-то сам привык. Один. Я тихоня. Я тебя только задерживать буду.

– Глупости! – Геракл подошёл и от души хлопнул меня по плечу своей лапищей – я аж присел, хорошо хоть устоял. – Какое там задерживать! Ты вон тварей бьёшь не хуже иного воина! Да и негоже девице одной по таким дорогам шастать, нынче кругом чудовища да разбойники. Я тебя одну не отпущу, и не уговаривай. Геракл слабых в беде не бросает! Пойдём вместе, веселее будет!

– Я не девица, – устало напомнил я. – И не слабый.

– Ага-ага, – закивал он, абсолютно меня не слушая. – Вот и порешили. Идём вместе.

Я открыл рот. Закрыл. Посмотрел на этого сияющего, как начищенный щит, бугая, который с непробиваемой уверенностью уже всё за меня решил, и понял, что спорить бесполезно. С тем же успехом можно спорить со стеной. С очень большой, доброй и тупой стеной.

«Да что ж такое-то, а, – обречённо подумал я. – Сначала ко мне прилипла богиня надежды, которую я даже напугал – не отстала. Теперь вот этот прицепился, которому я раз пять сказал, что я мужик, – и хоть бы хны. Я что, мёдом намазан? Всех клею, как магнит. Бог ужаса, блин. Должен людей разгонять, а они ко мне липнут, как мухи».

– Ну веди, что ли, – вздохнул я, сдаваясь. – Раз тебя всё равно не переспорить. Только давай без этих твоих «девиц» хотя бы, а? По-человечески прошу.

– Конечно, девица! Как скажешь! – радостно отозвался Геракл, разворачиваясь и шагая прочь из деревни.

Я закатил глаза и поплёлся следом.

И вот так, под благодарные крики спасённых крестьян за спиной, я отправился к царю Крёзу – на свою первую настоящую охоту, в компании самого знаменитого героя Греции, который был уверен, что я хорошенькая девушка, и которого я совершенно точно не звал.

«Дядя, – думал я, глядя в широченную спину топающего впереди Геракла, – если ты сейчас за мной как-то подсматриваешь, то знай: я тебя ненавижу. Это всё из-за твоего портала. Ладно. Хрен с ним. Пойдём посмотрим, что за царь такой, из-за которого мёртвые не спят».

Что меня там ждёт, я тогда ещё не знал.

И, забегая вперёд, скажу: знал бы – шёл бы помедленнее.

Точнее вовсе не пошел бы.

Глава 11. Превратился в орла, потом в мышь, потом в букашку.

Мы воюем с темнотой, но с надеждою на рассвет,

Мы продолжаем прятать слабость в потрескавшийся доспех.

***

Дорога до города, где сидел царь, оказалась долгой и, мягко говоря, нескучной.

Во-первых, твари. По пути их нам попалось ещё штук двадцать, если не больше. И вот что меня напрягало: они как будто искали нас. Конкретно. Я по-другому это объяснить не могу. Они не просто бродили где попало и случайно натыкались – нет, они выходили прямо на нас, из-за холмов, из ущелий, словно шли по следу. Будто кто-то их на нас навёл.

Геракл, конечно, был только рад. Для него каждая тварь – это праздник, повод размяться и поорать. Он крушил их дубиной с таким удовольствием, что я даже не всегда успевал помочь. А я помогал – тихо, по-своему, иллюзиями да телекинезом, стараясь не светить лишнего. Но осадочек оставался. «С чего вдруг их столько и почему все на нас? Совпадение? Не верю я в такие совпадения».

А во-вторых – война.

Мы прошли близко от неё. И я своими глазами увидел то, о чём раньше только слышал от отца. Поле после большой битвы.

Знаете, я думал, меня проймёт сильнее. Сотни трупов. Сотни. Лежат рядами, друг на друге, в крови, в грязи, вороньё уже кружит. Будь я обычным человеком, тем пацаном из прошлой жизни, меня бы как минимум вывернуло наизнанку прямо там. А я… смотрел. И ничего. Ну, почти ничего. Психика у бога, похоже, устроена покрепче – такое зрелище не валит с ног, как свалило бы смертного. Я мог смотреть на это спокойно.

Но «спокойно» не значит «нормально». Внутри-то всё равно было паршиво. Потому что я понимал, что каждый из этих рядов – это чей-то Линос. Чей-то единственный сын. И все они тут лежат не за свою землю, не за дом – а за то, чтобы какой-то жирный царь стал ещё жирнее. И вдобавок ко всему их даже после смерти кто-то обкрадывает.

«Ничего, – думал я, шагая мимо. – Ничего. Я уже близко. Дойду до источника и разберусь».

***

И вот мы наконец дошли.

Город царя был большой, обнесённый стеной, шумный – явно богатый, не чета тем деревенькам. Мы остановились на холме неподалёку, и я понял, что просто так с Гераклом наперевес туда ломиться – плохая идея. Надо сперва осмотреться. Понять, что да как, где тут что, и главное – где сам царь.

И тут мне в голову пришла мысль.

– Так, – сказал я Гераклу. – Стой тут. Я гляну сверху.

– Сверху? – не понял он, задрав голову. – Это как? На дерево полезешь?

– Вроде того.

И я превратился в орла.

За год я наловчился в этом деле прилично – не то что тогда, в яме, когда еле выдавил из себя ворону. Теперь это было легко. Тело поплыло, ужалось, по коже хлынули перья, руки развернулись в широкие крылья, и вот я уже большая хищная птица.

Я скосил глаз на Геракла.

Это надо было видеть. Величайший герой Греции, гроза чудовищ, сын Зевса – стоял с открытым ртом, выпучив глаза, и смотрел на меня, как ребёнок на фокусника. Он явно хотел что-то сказать. Может, даже заорать. Но не успел ни звука выдавить – я уже оттолкнулся от земли и взмыл вверх.

«Вот так, бугай, – подумал я с некоторым злорадством, набирая высоту. – Знай наших. Девица, ага».

***

С высоты город был как на ладони.

Я заложил круг, разглядывая. Улицы, рынки, храмы, толпы людей-муравьёв внизу. И всё это вело к одному месту – к огромному зданию в центре, на возвышении. Белый камень, колонны, золото на крыше, блестящее на солнце так, что глазам больно. Дворец. Точнее, ничем другим это быть и не могло – самое большое, самое богатое, самое наглое здание во всём городе. Где ж ещё сидеть жадному царю, как не там.

«Нашёл, – отметил я. – Вот ты где, ваше золотое величество».

Я сделал ещё круг, прикидывая. И вот тут я принял решение, за которое мне, наверное, должно было быть стыдно. Но стыдно не было.

Я решил не возвращаться к Гераклу.

А зачем? Подумайте сами. Геракл рвётся к царю, чтоб набить ему морду за крестьян. Дело хорошее, благородное, флаг ему в руки. Но царь-то – обычный человек. Смертный. С таким Геракл и без меня справится, одной левой, ему даже помощь не нужна. А мне с этим бугаём только мороки больше: он громкий, заметный, лезет на рожон, всё внимание на него. Какая уж тут скрытность.

А мне нужна была скрытность. Потому что моё дело – не царь. Моё дело – то, что прячется за царём. Те самые украденные души. И искать это надо тихо, в одиночку, не привлекая внимания.

«Извини, герой, – подумал я, закладывая вираж в сторону дворца. – Ты иди геройствуй, а я по-тихому пошарюсь. Каждому своё. Надеюсь, ты не очень обидишься, что я свалил по-английски. Хотя ты, наверное, и не заметишь».

Я спикировал вниз, в тихий закоулок у самой дворцовой стены, где никто не шастал, и приземлился. Огляделся – пусто. И вернул себе человеческий облик.

А потом превратился снова. На этот раз – в мышь.

***

Мышью я просочился во дворец через дыру в стене у самого фундамента – такие всегда есть, даже в самых богатых хоромах. Мыши, они везде пролезут.

И вот тут началась самая муторная часть. Я полез изучать дворец изнутри.

Бегал по стенам, вдоль плинтусов, прятался в тенях, шнырял из комнаты в комнату. Дворец был огромный, богатый до неприличия – золото, ткани, статуи, всё кричало о том, что хозяин гребёт деньги лопатой и любит это показывать. Слуги сновали туда-сюда, стража торчала на постах. Я их всех аккуратно обходил – кому интересна одна мышь.

Я и сам толком не знал, что ищу. Какой-нибудь знак. След. Тот самый холодок, тартарский смрад, который вёл меня через все эти деревни. Что угодно, что подскажет, где тут прячут украденных мёртвых.

И в какой-то момент я его почуял.

Слабо, на самом краю чутья, но почуял. Тот самый холод. Он тянулся откуда-то из глубины дворца, из дальнего крыла. И я, мелко перебирая лапками, потрусил туда.

Холод привёл меня к большим двойным дверям. Закрытым. А из-за них доносились голоса.

Несколько. И, судя по тону, там явно спорили. Точнее, один кому-то выговаривал – недовольно, раздражённо, с теми капризными нотками, какие бывают у людей, привыкших, что им подчиняются.

Я прижался к щели под дверью и навострил уши.

– …сколько можно?! – брюзжал недовольный голос. – Ты обещал мне быструю победу! А что я вижу? Война тянется и тянется, мои войска несут потери, казна пустеет, а враг и не думает сдаваться! Где моя победа? Где земли, которые ты мне сулил?

«Ага, – смекнул я. – Это, надо думать, и есть наш царь собственной персоной. Недоволен, что война никак не выиграется. Бедненький. Земель ему мало».

Ему ответили. И вот от этого второго голоса у меня по мышиной шкурке пробежал холод.

«Опа. А вот это уже интересно. С царём-то всё ясно. А вот кто это с ним такой… вкрадчивый?»

Мне надо было увидеть. Из-под двери ни черта видно не было – только ноги да край стола. Я огляделся и заметил тонкую щель сбоку, у самого косяка, ведущую, кажется, прямо в комнату.

Мышь туда не пролезла бы. А вот кое-кто помельче – вполне.

Я сосредоточился и превратился снова. В мелкую невзрачную букашку, каких никто и не замечает. И в этом новом крошечном теле прополз через щель внутрь.

То, что я увидел, заставило меня замереть.

В комнате был не только царь.

Царя я опознал сразу – грузный, в золоте, с капризным лицом, мерил шагами зал. Жадность так и сочилась из каждой его складки. С ним всё понятно.

А вот рядом с ним стоял другой.

Человек. На первый взгляд. В простом тёмном плаще, с капюшоном. Неподвижный, как изваяние. Но даже отсюда, своим теперешним чутьём, я видел: это не человек. Совсем. От него веяло холодом и древней, нечеловеческой жутью, а из-под капюшона, там, где должны быть глаза, лился слабый тусклый свет. Два огонька.

«Вот ты где, – пронеслось у меня в голове, и сердце – вернее, то, что у букашки вместо сердца, – заколотилось. – Вот кто за всем этим стоит. Не царь. Этот. Вот оно, то, что крадёт души. Я тебя нашёл, тварь».

И в тот же миг, как я это подумал, что-то во мне резко, оглушительно заорало.

Опасность.

Инстинкт. Тот самый, древний, который не рассуждает. Он взвыл во мне так, что я весь похолодел. Опасность, опасность, СЕЙЧАС…

Но я не успел.

Я даже дёрнуться не успел.

Два огонька под капюшоном вдруг повернулись. Прямо ко мне. К крошечной букашке в углу, которую заметить было невозможно.

И тонкая полоска тьмы – нож, сотканный из чёрной магии, – метнулась через всю комнату и пробила меня насквозь.

Боль. Резкая, дикая, какой я не знал никогда. Она прошила моё крохотное тело, и магия, что держала мой облик, разом сорвалась, лопнула, как нитка. Меня выкрутило, развернуло, вышвырнуло обратно в моё настоящее тело – и я с грохотом рухнул на пол посреди зала, уже человеком. То есть богом. Длинноволосым, светлым, очень заметным и очень не вовремя проявившимся.

В плече, там, куда вошёл чёрный нож, разливалась боль. Я медленно поднёс к ране дрожащую руку, отнял – и уставился на ладонь.

Кровь.

Моя кровь.

И я смотрел на неё, оглушённый, и не мог поверить. За всю эту жизнь, за весь год, меня впервые ранили. Впервые по-настоящему. Я и забыл уже, каково это – истекать кровью. А оно вот, оказывается, никуда не делось.

В зале повисла тишина. Царь застыл с открытым ртом, выпучив глаза на возникшего из ниоткуда окровавленного юношу.

А существо в капюшоне медленно повернулось ко мне всем телом. Два огонька разгорелись чуть ярче, разглядывая меня с холодным, неторопливым любопытством. И когда оно заговорило, голос его был тих и страшен.

– Так-так, – проговорило оно. – Маленькая мышка оказалась богом. Я-то всё гадал, кто это так настойчиво суёт нос в мои дела. – Огоньки сузились. – Что ж, малыш. Раз уж ты так хотел меня найти – считай, что нашёл. Жаль только, что живым тебе отсюда уже не уйти.

«Живым не уйду, значит?»

Эта мысль меня, как ни странно, не испугала. Она меня разозлила.

Я стиснул зубы, схватился за рукоять чёрного ножа, торчавшего у меня из плеча, и рванул. Боль полыхнула так, что в глазах потемнело, но я выдернул эту дрянь и отшвырнул в сторону. Кровь потекла сильнее. Плевать.

«Ладно. Хочешь поиграть в серьёзное? Давай в серьёзное. Хватит прятаться».

И я отпустил всё, что у меня было. Все мои двадцать процентов, всё, до чего дотягивался под дядиной печатью. Я перестал зажимать себя, перестал прятать ауру, и выпустил её всю – разом, наотмашь, на весь зал.

Страх.

Холодный, липкий, первобытный ужас хлынул из меня волной, заполнил комнату, придавил всё живое.

И царь поймал его в полной мере.

Жирный, золочёный, грозный властитель войны – он враз побелел, выпучил глаза, открыл рот в беззвучном вопле, попятился, запутался в собственных ногах и с размаху сел на жопу прямо там, где стоял. А под ним по мраморному полу медленно расползлось тёмное мокрое пятно.

«Ну хоть кто-то проникся, – мрачно отметил я. – Вот тебе, ваше величество, и вся твоя грозность».

Но я смотрел не на царя. Я смотрел на тварь в капюшоне.

И вот тут мне стало по-настоящему не по себе.

Потому что на неё мой страх не подействовал. Вообще. Никак. Волна ужаса, от которой обмочился царь и наверняка попадали бы в обморок полгорода, просто прошла сквозь существо, будто его и не было. Оно даже не шелохнулось. Два огонька под капюшоном спокойно смотрели на меня, и в них не было ни капли страха. Только холодный интерес.

«Что за… На тебя не действует? Совсем?»

Ладно. Раз так – зайдём с другой стороны. Я ведь не просто пугало. Я умею больше. Я полез ему в голову – туда, на самое дно, искать тот единственный страх, который есть у всего живого, чтобы вытащить его и стать им.

И уткнулся в стену.

Там ничего не было. Пусто. Холодно. Чужой, древний мрак, в котором не за что зацепиться. У этой твари не было страха. Или он был так глубоко и так нечеловечески устроен, что я не мог его нащупать. Впервые мой главный фокус дал осечку.

«Чёрт. Чёрт. Не выходит».

Но сдаваться я не собирался. Раз не выходит с ним – возьму у того, у кого выходит.

Царь. Он же тут, рядом, валяется в луже собственного страха, и страх этот – вот он, нараспашку, бери не хочу. Я нырнул в его трясущуюся голову – легко, как нож в масло, – и сразу нашёл. То, чего жирный царь боялся больше всего на свете. Из самого детства, из ночных кошмаров.

Тело рвануло, раздулось, перекорёжилось. Кости затрещали, кожа пошла чешуёй. В одно мгновение я перестал быть длинноволосым юнцом – и навис над залом огромной тварью из царских кошмаров: чёрной, многозубой, с десятком глаз и пастью, в которую этот зал поместился бы целиком. Царь за моей спиной завизжал по-настоящему, нечеловечески.

А я обрушился на существо в капюшоне всей этой громадой.

***

Это была худшая драка в моей жизни. И самая короткая.

Я был кошмаром во плоти, размером с дом, с клыками и когтями – а толку? Существо в капюшоне уходило от меня играючи. Лениво. Будто отмахивалось от назойливой мухи. Я бил – оно скользило в сторону. Я хватал – оно утекало сквозь пальцы, как дым. Чёрная магия хлестала меня в ответ, обжигала, рвала, и я чувствовал, как стремительно тают мои силы, как уже ноет рана в плече, как этот облик жрёт меня изнутри.

А оно даже не запыхалось. Оно играло.

И вот это бесило больше всего. Я вкладывал всё, что у меня было, – а для него это была забава. Разминка. Меня, бога ужаса, водили за нос, как ребёнка.

– Хватит дёргаться, – проговорило существо тихо, всё так же спокойно уходя от моего удара. – Ты ведь и сам уже понял, что тебе меня не одолеть. Силёнок не хватает, малыш. Ты ещё зелёный.

Я взревел и снова кинулся на него – из чистой злости. Оно опять ушло.

А потом замерло. И огоньки под капюшоном вдруг разгорелись ярче, и в голосе у твари появилось что-то новое. Интерес. Жадный, голодный интерес.

– Хотя постой-ка, – сказало оно, разглядывая меня. – А ведь в тебе… сколько же в тебе силы. Я чувствую. Под этой твоей печатью спит такое, чего я давно не встречал. Океан. И всё это – в маленьком, глупом, едва оперившемся божке. – Оно качнуло головой. – Знаешь, а я, пожалуй, передумал. Убивать тебя – это расточительство. Зачем губить такое добро? – Голос стал совсем тихим и от этого совсем жутким. – Лучше я заберу это себе. Всё, до капли. Интересно, насколько я стану сильнее, когда выпью тебя до дна?

Я не успел даже ответить.

Существо двинулось – так быстро, что я не уследил, – и что-то ударило меня. Сильно. Очень сильно. Удар прошёл сквозь всю мою огромную тушу, добрался до меня самого, до настоящего, и вышиб дух.

Тварь-кошмар вокруг меня расползлась, опала. Я снова стал собой – окровавленным юнцом – и рухнул на мрамор.

Последнее, что я видел перед тем, как всё погасло, – это два тусклых огонька, склонившихся надо мной.

А потом – темнота.

(***)

Геракл в это время как раз подходил к дворцу и был не в духе.

Дело было даже не в царе. На царя ему, по большому счёту, было плевать – вломит ему по-геройски, и весь разговор. Дело было в девице.

– Вот же неугомонная, – ворчал он себе под нос, шагая по улице. – Сказал же ей – идём вместе. А она опять куда-то сгинула, тихоня. Сбежала, что ли? – Он почесал в затылке. – И вообще, кто она такая? Тварей бьёт почище иного воина. Пугает их чем-то – я такого отродясь не видел. Маг? Или что почище? – Геракл нахмурился. Думать было непривычно и тяжело, но что-то в этой странной девице не давало ему покоя. – Чудная. Очень чудная девка.

И вот тут он это почувствовал.

Огромная, дикая магия, какой он не чуял уже давно.

И шла она оттуда, куда сбежала девица.

Геракл застыл на полшага. А потом его простое лицо стало твёрдым.

– Так. Это уже не дело.

Он не стал искать ворота. Не стал разбираться, где вход. Он просто разогнался и врезался плечом прямо в дворцовую стену – и камень не выдержал сына Зевса. Стена брызнула обломками, в ней проломилась дыра, и Геракл ввалился внутрь.

Дальше была стража. Много стражи. Они кричали, тыкали в него копьями, пытались остановить. Геракл расшвырял их, как котят, – даже не зло, просто отодвигая с дороги. Ему было некогда. Он шёл на ту волну, на тот холод, что бил из глубины дворца, проламываясь через коридоры, через двери, через всё, что попадалось на пути.

И добрался до больших двойных дверей, из-за которых тянуло смертью.

Он вышиб их одним ударом.

И застыл на пороге, увидев, что внутри.

Тронный зал. Жирный царь, скуливший в углу в луже под собой. А посреди зала – девица. Та самая. Только теперь она лежала на полу. Неподвижно. Без сознания, бледная, в крови.

А над ней склонилась тварь.

Геракл не знал, что это. Но он сразу понял две вещи. Первое – от этой твари в капюшоне пахло смертью так густо, как ни от одного чудовища, что он бил за всю свою жизнь. И второе – она стояла над девчонкой, и девчонке было плохо.

Этого хватило.

– А НУ ОТОЙДИ ОТ НЕЁ! – заревел Геракл во всю мощь своих лёгких, так, что задрожали стены, вскинул дубину и ринулся вперёд, через весь зал, прямо на тварь.

Существо в капюшоне неторопливо повернуло к нему два тусклых огонька. И, кажется, ничуть не испугалось.

Оно просто опустило руку куда-то вниз, к подножию трона. Что-то щёлкнуло – глухо, тяжело, как будто провернулся огромный механизм в недрах дворца.

И пол под ногами у Геракла исчез.

Прямо посреди разбега мрамор разошёлся, ушёл из-под ног, открыв под собой чёрный провал, – и Геракл, величайший герой Греции, со всей своей дури летящий вперёд, рухнул вниз, в темноту, не успев даже толком понять, что произошло.

А двойные двери наверху медленно затворились над пустым залом.

(***)

Очнулся я в клетке.

Не сразу понял, что это клетка. Сначала просто – темнота, холод, твёрдый камень под щекой. А потом глаза, мои, привыкшие к мраку, разглядели всё как днём. Я лежал на полу какого-то подвала. Глубоко под землёй – это чувствовалось по тяжести воздуха, по тишине, по тому, как давил сверху камень. Голые тёмные стены, ни окон, ни факелов. А вокруг меня – толстые чёрные прутья. Клетка. Я внутри.

Я сел, ощупал плечо. Рана, та, от ножа, затянулась. Тело бога, что с него взять, – заживает само. Боли почти не было.

Зато была паника.

Она поднялась откуда-то из живота, холодная и липкая, и я почувствовал, как у меня перехватывает дыхание. Клетка. Подвал. Под землёй. Один. Я вскочил, схватился за прутья руками, чтобы рвануть, разогнуть, сломать – я ж теперь сильный, телегу кидал, твари шею ломал, что мне какие-то прутья…

И отдёрнул руки.

Прутья ужалили. Будто я голой рукой схватился за что-то раскалённое и ледяное одновременно, и по всему телу прошибло разрядом. Я зашипел, затряс обожжёнными ладонями.

– Да что за хуйня?!

Я попробовал ещё раз, осторожнее, с одной стороны, с другой – везде то же самое. Жжёт, бьёт, не пускает. Тогда я полез внутрь себя, к силе. К тьме, к магии, к чему угодно – открыть портал, шарахнуть, выломать эту клетку к чертям…

И не нашёл ничего.

Пусто. Там, где целый год бурлила моя сила, где я научился чувствовать каждую её каплю, – теперь было глухо. Я не чувствовал её вообще. Будто её отрезали. Будто и не было никогда. Я тянулся, тянулся – ноль. Тишина. Как у самого обычного, бессильного человека.

И вот тут паника накрыла меня по-настоящему.

– Нет-нет-нет, – забормотал я, мечась по клетке, дёргая прутья, обжигаясь, снова дёргая. – Нет, нет, ну давай же, ну…

– Бесполезно.

Голос раздался из темноты. Тот самый – тихий, ровный, от которого стыло внутри.

Из теней в углу подвала выступило существо. То самое. В капюшоне, с двумя тусклыми огоньками вместо глаз. Оно подошло ближе, неторопливо, и остановилось напротив клетки, разглядывая меня.

– Можешь не стараться, – сказало оно. – Эта клетка не простая. Я делал её специально. Для таких, как ты. Она душит вашу силу, всю, до последней капли, и не выпускает. Сколько ни бейся – не выйдешь. Боги в ней становятся не сильнее обычных смертных. Так что сядь и успокойся.

Я уставился на него. И, знаете, паника во мне вдруг сменилась злостью. Чистой, жгучей. Может, потому что злиться было легче, чем бояться.

– Ты хоть знаешь, тварь, кого ты запер? – процедил я. – Я сын Ареса. Бога войны. Слышал про такого? А дядя мой – сам Аид, владыка мёртвых. И вот лично тебе, мразь, теперь пизда. Понимаешь? Полная. Они меня хватятся. Они спустятся за мной. И когда они до тебя доберутся, они тебе яйца на уши натянут и завязочки сделают. Так что готовься.

Существо помолчало.

Потом из-под капюшона раздался звук – сухой, скрипучий. Оно смеялось.

– Надо же, – проговорило оно почти с любопытством. – Сын Ареса. Племянник владыки мёртвых. И такой… выразительный язык. Не ожидал. Боги обычно изъясняются повозвышеннее. – Огоньки качнулись. – Но это даже забавно.

А потом смех оборвался, и голос его стал другим.

– Вы все одинаковые, – сказало оно тихо. – Все вы, боги. Высокомерные твари. С первого вздоха растёте в богатстве, в силе, в довольстве. Вам всё дано просто так, ни за что – и вы думаете, что так и должно быть. Что весь мир – ваша игрушка. Вы пируете на своих горах, развязываете войны от скуки, играете людьми, как камешками, – и ни один из вас, ни один, за всю свою бесконечную жизнь не знал ни горя, ни потери. В отличие от обычных людей. – Огоньки разгорелись жёстче. – А я знал.

Оно шагнуло ещё ближе к прутьям.

– У меня была жена. И дочь. Маленькая. – Голос его дрогнул – впервые за всё это время в нём появилось что-то живое, что-то страшное. – И ваши боги отняли их у меня. Просто так. По прихоти. Им было всё равно. Для них две человеческие жизни – это пыль, мусор под ногами. А для меня это был весь мой мир. – Огоньки полыхнули. – И с тех пор у меня одна цель. Я собираю силу. Душу за душой, войну за войной. Я стану сильнее любого из вас. Я приду на ваши сияющие горы и в ваше царство мёртвых, и я поставлю на колени самого Аида – твоего драгоценного дядю, мальчик, – и заставлю его вернуть то, что у меня забрали. Мою жену. Мою дочь. А всех остальных богов я сотру. До единого. Чтобы больше никто, никогда, не смел отнимать у людей всё, что им дорого.

Я слушал, и внутри у меня всё переворачивалось.

Потому что, с одной стороны, мне на секунду стало его почти жалко. Жена, дочь. Я понимал, что это такое – потерять всё. Я в прошлой жизни тоже терял.

А с другой – во мне поднялась такая злость, что жалость смело к чертям.

– Стой-стой-стой, – перебил я его, и голос у меня дрожал от ярости. – Дай-ка я правильно тебя пойму. Ты, значит, потерял семью. Тебе больно. Сочувствую, серьёзно. Но что ты делаешь? Ты в отместку режешь людей. Тысячами. Целыми войнами. Тех самых людей, обычных, маленьких, за которых ты тут передо мной заливаешь! Воруешь их мёртвых, не даёшь им упокоиться! Линос – тебе это имя о чём-нибудь говорит? Восемнадцать лет пацану было, у матери единственный, ты его душу украл прямо с поля! И после этого, после всего этого ты называешь МУДАКОМ меня?!

Я вцепился в прутья, обжигаясь, и мне было плевать.

– Я за всю свою жизнь ни одного человека не убил! Ни одного, слышишь?! А ты меня в одну кучу со всеми гребёшь, потому что я, видите ли, бог! Да я не выбирал, кем мне родиться! Думаешь, меня кто-то спрашивал?! Тебя послушать – так я виноват уже тем, что родился не тем! Это ты, гнида, играешь людьми, а не я! Так что не надо мне тут про горе и про высокомерных богов! Выпусти меня, и я тебе покажу, кто из нас тварь!

Существо смотрело на меня молча. Огоньки изучали меня – долго, внимательно. Может, что-то в моих словах его и зацепило. На секунду. А может, и нет.

– Может, ты и не такой, как остальные, – сказало оно наконец, ровно. – А может, просто молод ещё и не успел стать таким. Неважно. Ты всё равно бог. И всё равно – родня владыки мёртвых. – Огоньки сузились. – Что делает тебя слишком ценным, чтобы тебя отпускать. Но и слишком опасным, чтобы возиться с тобой сейчас.

Оно начало поворачиваться, собираясь уйти.

– Посиди здесь, – бросило оно через плечо. – Подумай над своим поведением. Время у тебя есть. Думаю, тысячи лет тебе на это вполне хватит.

– Эй! – заорал я, бросаясь на прутья. – Эй, ублюдок, стой! Не уходи! ВЕРНИСЬ! Открой клетку, слышишь?! Я тебя… да я тебя из-под земли достану, тварь! Стой!

Но существо не обернулось.

Оно просто шагнуло обратно в тень, в темноту – и растворилось в ней без следа. Как и не было.

Я стоял, вцепившись в прутья, и в ушах звенела тишина.

А потом меня прорвало.

Я ударил по клетке. Со всей дури. Прутья ужалили, обожгли руку до самого плеча – а я ударил снова. И ещё. И ещё. Мне было плевать на боль, плевать на ожоги, плевать на разряды, что прошивали меня каждый раз. Я бил и бил, по этим чёртовым прутьям, орал что-то нечленораздельное, костяшки рвались в кровь, кровь текла по запястьям, размазывалась по чёрному металлу.

«Выйти. Мне надо выйти. Надо. Выйти. Отсюда».

Я мутузил эту клетку минуту. Две. Не знаю сколько. Бил, пока руки не перестали слушаться. Пока я просто перестал их чувствовать – разбитые, окровавленные, чужие.

И тогда я сполз вниз. По прутьям, на холодный каменный пол. Сел, привалившись спиной к клетке, глядя на свои изуродованные руки, которые даже не болели уже.

И из глаз потекли слёзы.

– Почему… – прошептал я, и голос сорвался. – Почему за что мне это, а? Что я сделал плохого, блять? Что? Я же… я же ничего…

Я уткнулся лицом в колени и заплакал уже по-настоящему, навзрыд, как не плакал ни в этой жизни, ни в прошлой.

Стоп, паника... нет... я убью эту тварь.

Глава 12. Хуже клетки, из которой не выбраться, — только сосед по камере, который поселился у тебя в голове

***

Не суди книгу по обложке,

Не зная, что внутри страниц;

Ведь кто-то прячет свои раны

За сотней выученных лиц.

Кто-то смеётся очень громко,

Чтоб не услышать боль свою;

А кто-то выглядит счастливым,

Стоя у бездны на краю.

Мы видим только часть картины,

Лишь отражение в стекле;

Но не узнаем, сколько силы

Ушло, чтоб просто жить в себе.

***

Не знаю, сколько я так просидел.

Слёзы кончились. Просто кончились, сами по себе, как вода, которая вытекла вся до капли. Я сидел на холодном полу, привалившись спиной к прутьям, смотрел на свои разбитые руки и ни о чём не думал. В голове было пусто и гулко. Тишина давила со всех сторон.

А потом в этой тишине заговорил голос.

И самое жуткое было то, что голос был мой.

– Ты ничтожество.

Я вздрогнул. Огляделся – никого. Подвал был пуст. Голос шёл изнутри. Из меня самого. Тихий, спокойный, насмешливый – мой собственный голос, только какой-то холодный.

– Почему? – прошептал я в темноту. – Это же… это же не так.

– Не так? – переспросил голос с ленивой усмешкой. – Давай посмотрим. Ты бог. Тебе дали силу, о которой смертные и мечтать не смеют. Тебе дали тело, дом, семью, наставника, целый год форы. И что в итоге? Тебя поймали. Заперли в клетку, как зверушку. И ты сидишь тут, скулишь, зовёшь мамочку с папочкой и ревёшь, как трёхлетка. В теле бога. – Голос будто склонился ближе. – Так разве ты не ничтожество? Скажи. Только честно.

– Но… я…

– Отвечай.

Я открыл рот. И не нашёл, что сказать. Потому что он был прав. Вот в чём весь ужас. Он был прав, и я это чувствовал, и от этого внутри всё сжималось.

И тогда я сделал единственное, что мог. Я попытался его заглушить.

– Заткнись.

– А правда колет, да?

– Заткнись. Заткнись. Заткнись-заткнись-заткнись. – Я зажмурился, обхватил голову руками, и слова посыпались из меня сами, всё быстрее, наслаиваясь друг на друга. – Заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись заткнись ЗАТКНИСЬ!

Я орал это уже вслух, в голос, тряся головой, будто можно вытряхнуть голос наружу через уши.

– Ха.

Голос даже не повысил тона. Он был всё такой же ровный. И от этого ещё противнее.

– Похоже, кто-то сходит с ума, – проговорил он с мягким, почти сочувственным ехидством. – Сидит в темноте, орёт сам на себя, затыкает голоса в собственной голове. Поздравляю. Ты теперь не просто ничтожество. Ты ничтожество, которое вдобавок ещё и поехало кукухой. Прелестно.

– Я не псих, – выдавил я.

– Ну-ну. – Голос будто улыбнулся. – Слушай, а ведь интересно получается. Помнишь, как ты сидел на том склоне, год назад, после пира, и плакал, и клялся себе? «В этот раз я так не проёбусь». «Я изменюсь». «Я не повторю прошлую жизнь». – Он издевательски растянул эти слова. – Красиво было. Прямо до слёз. И где результат, а? Что изменилось-то? Ты был жалким, никчёмным пацаном там – и ты жалкий, никчёмный пацан тут. Только теперь в клетке. Молодец. Большой путь проделал.

Я молчал. Каждое слово било точно в цель. Потому что это были мои собственные мысли. Те, которые я весь год запихивал поглубже и накрывал ментальными блоками. А тут блоки рухнули, и всё это полезло наружу, моим же голосом.

– И знаешь, что самое смешное? – продолжал голос. – Это существо. Он ведь был прав. Помнишь, что он сказал? Уберите у богов их силу – и что останется? Ну? Вот у тебя её сейчас отняли. Заперли за прутьями. И что осталось от великого бога ужаса? – Пауза. – М?

– …

– Конечно, ты не ответишь, – почти ласково сказал голос. – Потому что ответа у тебя нет. И мы оба знаем почему.

Я сидел, обхватив колени, и чувствовал, как меня затягивает. Как эта чёрная, спокойная, рассудительная штука внутри меня перемалывает меня по кусочку, и сил сопротивляться почти не осталось.

– Ты никогда отсюда не выйдешь, – тихо продолжал голос, и теперь в нём не было даже издёвки. Просто констатация. Усталая, безнадёжная. – Ты слышал, что он сказал. Тысячи лет. Эта клетка душит твою силу. Тебе её не сломать. Так что ты будешь сидеть тут. В темноте. Один. Целую вечность, потому что ты бессмертный, повезло. Будешь гнить и разговаривать сам с собой. Со мной. До скончания веков. – Голос помолчал. – И никто за тобой не придёт. Слышишь? Никто. Кому ты вообще нужен? Отец? Да он терпел тебя ради приличия, ему бы только помахаться. Мать? Терпела. Все они тебя терпели. И там, в прошлой жизни, и тут. Тебя везде только терпят, потому что любить в тебе нечего.

А потом голос сказал одну вещь, которая всё изменила.

– Ты, – проговорил он медленно. – Кто ты вообще такой? – И, после паузы: – Я ведь это ты. Верно?

И вот тут что-то во мне щёлкнуло.

– …Чего? – Я медленно поднял голову. – Ты вообще о чём? Ты что, серьёзно?

– Я – это ты, – повторил голос. – Твои мысли. Твоя правда. Просто ты боишься это признать.

И в этот момент, на самом дне, когда казалось, что меня уже всё, додавили, – во мне поднялось что-то другое.

– Нет, – сказал я.

Я разжал руки. Поднял голову. Вытер мокрое лицо разбитой ладонью – размазал кровь со слезами, плевать.

– Нет. Ты – не я.

– Да ну? – голос усмехнулся, но в нём что-то дрогнуло.

– Не я, – повторил я твёрже. – Ты – моя шиза. Моя паника. То дерьмо, что лезет наружу, когда мне плохо и страшно. Я тебя узнаю́. Ты тот же самый голос, что нашёптывал мне в прошлой жизни «лежи, не вставай, всё равно ничего не выйдет». И я тебя один раз уже послушал. Один раз. И что? Сдох. В одиночестве. Ни с чем.

Я медленно поднялся на ноги. Колени дрожали, руки горели, но я встал.

– Так вот. Второй раз я тебя слушать не буду. Понял, чума ты ебучая? – Я говорил тихо, но внутри всё уже горело. – Да, мне страшно. Да, меня заперли. Да, я ревел тут, как пацан, и мне не стыдно, потому что мне реально хреново. Но это не значит, что я ничтожество. Это значит, что мне просто очень, очень плохо прямо сейчас. И это пройдёт.

– Ты не выберешься, – сказал голос, но уже тише.

– Выберусь, – отрезал я. – Не знаю как. Не знаю когда. Но выберусь. Я найду способ. А ты – заткнись нахуй и сиди в углу. Ты мне не хозяин. Хозяин тут я.

Голос помолчал.

А потом тихо, почти неслышно, хмыкнул.

– Хах. Ну-ну.

Но я уже знал – он отступил. Не исчез, нет. Такие не исчезают совсем. Но отполз обратно, в темноту, откуда вылез. И в голове у меня снова стало тихо.

Я стоял в клетке, на холодном камне, глубоко под землёй, разбитый, без силы, без надежды на помощь.

И впервые с того момента, как очнулся, начал думать не о том, какой я жалкий.

А о том, как отсюда выбраться.

(***)

Арес был в ярости.

Потому что Аид пришёл к нему только сейчас. Только когда мальчишка уже пропал. Спокойно, как всегда, сообщил: твой сын был на земле, по моему поручению, и теперь я его не чувствую. Кто-то спрятал его так, что даже я, владыка мёртвых, не вижу.

И вот это – «по моему поручению» – вынесло Аресу мозг окончательно.

– Ты отправил моего сына вниз, к смертным, в самое пекло, – прорычал он тогда дяде, – и даже не сказал мне?! Мне, его отцу?!

Аид что-то отвечал, спокойно, рассудительно. Арес не слушал. Он уже разворачивался. Он уже шёл. Объясняться, искать, ждать – это не для него. У Ареса был один способ решать проблемы, и сейчас он собирался применить его в полной мере.

С неба он шёл как падающая звезда.

Раскалённая точка прочертила небо над землёй смертных и понеслась вниз, к огромному богатому городу, к белому дворцу в его сердце. Арес чуял, куда лететь. Он чуял скверну – тот тартарский смрад, что поднимался от этого места.

Этого хватило, чтобы Арес перестал что-либо соображать, кроме одного.

Он не стал снижаться. Не стал искать вход. Он просто врезался в дворец сверху, всем телом, на полной скорости.

Грохнуло так, будто в город ударила молния. Крыша дворца проломилась, как тонкий лёд. Перекрытия, балки, мрамор, золото – всё это брызнуло во все стороны, этаж за этажом, пока Арес, бог войны, в полном боевом облачении, окружённый облаком пыли и обломков, не рухнул прямо в тронный зал, проломив пол под собой.

Пыль медленно оседала.

Арес выпрямился во весь рост посреди разгромленного зала. Огромный, в багровом доспехе, от которого веяло жаром войны, с глазами, в которых горел недобрый огонь. И обвёл зал тяжёлым взглядом.

Он увидел царя – жирного, в золоте, забившегося в угол, белого от ужаса. Мелочь. Не на него Арес смотрел.

Он увидел тварь.

Она стояла посреди зала. В тёмном капюшоне, с двумя тусклыми огоньками вместо глаз. И не человек – это Арес понял сразу, всем нутром. От неё несло Тартаром и смертью так густо, что даже его, бога войны, навидавшегося всякого, передёрнуло.

А ещё – он принюхался, и ноздри его дрогнули.

Сын. Запах сына шёл откуда-то снизу, из-под пола. Живой. Слабый, придавленный, но живой.

И вместе с ним – ещё один запах. Знакомый. Арес нахмурился.

«…Геракл? А этот-то здесь каким боком?»

Но разбираться было некогда.

***

Боги не вмешиваются в дела смертных. Это древнее правило, на котором держится покой мира. Не лезь в людские войны, не ходи среди людей просто так, не зли остальных. Арес знал это правило не хуже других.

И прямо сейчас ему было на него глубоко наплевать.

Потому что речь шла о его сыне. А когда речь о сыне, никакие правила, никакие боги, никакой Зевс с его молниями Аресу не указ.

В зале, кроме твари и царя, была ещё стража, слуги, кто-то из приближённых – все они вжались в стены, трясясь от ужаса перед явившимся с неба богом. А когда Арес обвёл их взглядом, они один за другим попадали на колени, утыкаясь лбами в пол. Перед богом войны не устоял никто.

Никто, кроме твари в капюшоне. Та даже не шелохнулась.

Арес шагнул к ней. Под его ногой хрустнул мрамор.

– Слушай меня внимательно, мразь, – проговорил он, и от его голоса задрожали уцелевшие стены. – У тебя мой сын. Я это чую. Сейчас ты вернёшь его мне. Целым. И, может быть – может быть, – я оставлю тебя в живых.

Огоньки под капюшоном спокойно смотрели на него.

– Бог войны, – произнесла тварь негромко, без страха. – Сам пожаловал. – В голосе её мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку. – Забавно. Я ведь так на тебя рассчитывал. На то, что твоя война прикроет меня от всех остальных. Что ни один бог не сунется, боясь тебя разозлить. – Огоньки качнулись. – А ты взял и сунулся сам. Из-за одного щенка. Кто бы мог подумать.

– ГДЕ МОЙ СЫН?! – взревел Арес.

– Внизу. В клетке. И там он и останется, – ровно ответила тварь. – Мне он нужен. В нём слишком много силы, чтобы я его отпустил. Так что нет, бог войны. Сына ты не получишь.

Что-то в Аресе оборвалось.

– Ну тогда, – тихо сказал он, и это было страшнее любого крика, – я не оставлю от этой страны камня на камне. Я сожгу тут всё. Город, дворец, тебя. Я залью эту землю кровью по колено. А если кто-то из богов придёт меня останавливать – я убью и их тоже. Всех. Мне плевать. Ты понял меня, тварь? Ты только что разозлил не того.

– Что ж, – сказала тварь и медленно подняла руки, и из-под её плаща потекла тьма. – Попробуй.

Арес сорвался с места и воздух в том месте, где он только что стоял, схлопнулся с грохотом, взметнув пыль. В следующий миг он был уже вплотную к твари, и его кулак летел ей в голову.

Морос вскинул руки крест-накрест. Кулак бога войны врезался в эту защиту – и звук вышел такой, будто две скалы столкнулись лбами. Тварь сорвало с места и швырнуло назад. Она пробила одну колонну, вторую, влетела в дальнюю стену и проломила её насквозь, вылетев наружу, на улицу, в облаке каменной крошки.

Арес не дал ей упасть. Он был уже там – нагнал её в прыжке, в воздухе, и поймал за горло. Развернулся всем телом и впечатал тварь обратно в стену так, что задрожал весь дворец.

– Ну? – прорычал он ей в лицо. – Где твоя болтовня, мразь? Куда подевалась?

Морос ответил молча. Из-под его плаща выстрелили чёрные плети, обвили руку Ареса, рванули. Бог войны позволил себя оторвать – и тут же, уже в полёте, крутанулся и впечатал твари пятку в бок.

Удар отбросил Мороса в сторону, и Арес снова насел.

Дальше пошла рубка. Арес бил в корпус, в голову, локтем, коленом, каждый удар – как таран. Морос уворачивался, оседал дымом, ставил блоки из плотной тьмы, отвечал плетями, – но Арес читался как стихия. Он не давал твари ни мига.

Морос уходил влево – Арес уже бил влево. Где тот ставил защиту – Арес ломал её следующим ударом. В эти первые мгновения бог войны был сильнее, быстрее, злее. И он давил.

Один из его ударов наконец прошёл – кулак вошёл твари под рёбра, согнул пополам, и Арес тут же, не останавливаясь, выбросил вторую руку ей в челюсть.

«Попался, – мелькнуло у него. – Сейчас я тебя в порошок…»

И тут тварь перестала пятиться.

Огоньки под капюшоном вспыхнули, разом, как два уголька, в которые дунули. И тьма, что текла из Мороса тонкими струйками, вдруг хлынула потоком – густая, живая, со всех сторон сразу. И в ней Арес услышал голоса. Тысячи голосов. Стоны, крики, шёпот, плач. Души. Всё, что тварь копила годами, она выпустила в одно мгновение – и эта волна украденных мёртвых поднялась стеной и обрушилась на бога войны, ударив его в грудь так, что его сорвало с ног и швырнуло через весь зал, спиной в трон.

Трон разлетелся в щепки. Арес поднялся из обломков – и понял, что теперь всё иначе.

Чёрные плети били отовсюду, одна рассекла воздух у виска Ареса, он ушёл – вторая тут же захлестнула ему лодыжку, дёрнула, сбила с шага. Он рубанул по ней рукой, разорвал – а на её месте выросли три новые. Тьма лезла в горло, в глаза, давила на плечи, как будто весь воздух разом стал свинцовым. Морос двигался иначе, чем минуту назад, – резче, текучее, будто только что скинул маску и перестал притворяться слабым.

Арес отбивался, рычал, рвал плети – но впервые за очень долгое время бог войны пятился. Его, всесильного Ареса, теснили. И вот тут он на миг замешкался, разрывая очередную петлю, – и не заметил, как из тьмы сбоку метнулся чёрный клинок.

Клинок вошёл ему в плечо. Распорол доспех, как тряпку, и вонзился в тело.

Арес зарычал. Из раны потекла кровь. Кровь бога – золотистая, густая, дымящаяся на холодном воздухе.

– Ну надо же, – тихо проскрипела тварь, глядя на эту кровь. – Бог войны умеет кровоточить. Давно ли тебя последний раз ранили, а?

«Так, – подумал Арес, зажимая плечо. – Сильная тварь. Очень сильная. Ну ладно».

Он взревел и рванулся снова.

Он перестал ломиться вперёд вслепую. Остановился – на полсекунды, посреди хлещущей тьмы, – и начал смотреть. Читать тварь. Откуда идут плети, в каком порядке, с какой стороны Морос бьёт первым. Где он медлит. Где открывается.

И поймал ритм.

Очередная плеть метнулась к его лицу – и в этот раз Арес не стал уворачиваться. Он шагнул ей навстречу и поймал её. Голой рукой. Сжал кулак, намотал чёрную дрянь на запястье, упёрся ногами в треснувший мрамор – и рванул на себя, всем весом, всей дурью бога войны.

Тварь не ожидала. Её сорвало с места и потащило вперёд, прямо на Ареса. Прямо на встречный удар.

И Арес ударил. Снизу вверх, в то место под капюшоном, где у твари было лицо. Кулак вошёл так, что огоньки полыхнули и на миг погасли совсем. Голову Мороса задрало, тварь повело – и Арес не дал ей опомниться. Перехватил за плащ, дёрнул вниз и впечатал её в пол с такой силой, что мрамор лопнул и пошёл трещинами на полкомнаты.

И вот теперь сверху был он.

Он молотил тварь, вколачивая её в камень, удар за ударом, и тьма уже не успевала её прикрыть. Кулак. Ещё кулак. Локоть. Морос дёргался, плети хлестали Ареса по спине, жгли – а он не замечал. Он бил.

– Вот ты где, – процедил он сквозь зубы.

Что-то под капюшоном хрустнуло. И из-под плаща плеснуло.

Морос зашипел, и тьма вокруг него взорвалась во все стороны, отшвырнув Ареса. Они отлетели друг от друга и замерли – двое посреди руин. Бог войны с распоротым плечом, из которого дымилась золотистая кровь. И тварь в изодранном плаще, из-под которого сочилась чёрная дрянь. Оба тяжело дышали. Оба смотрели друг на друга через разгромленный, заваленный обломками зал.

Они были равны. Вот в чём дело. Арес не мог её добить. Она не могла свалить его. Они могли молотить друг друга так хоть до конца времён, и неизвестно ещё, кто бы упал первым.

– Сильный, – проскрипела тварь, и в голосе её больше не было ни насмешки, ни спокойствия. Только холод. – Очень сильный. Я и забыл, каковы вы, старшие боги, в полной силе. – Огоньки под капюшоном медленно разгорались, всё ярче, ярче, чем раньше. – Знаешь, бог войны, я ведь столько лет был осторожен. Прятался. Таился. Копил по капле, притворялся слабым, играл в долгую игру, чтобы однажды ударить наверняка. Я берёг себя. Не показывал и десятой части того, что у меня есть.

Тьма вокруг неё начала сгущаться. Подниматься. Голоса украденных душ загудели громче, слились в один протяжный, нечеловеческий вой. Воздух в зале стал холодным, тяжёлым, неправильным, и даже Арес ощутил, как по спине у него прошёл древний, забытый холодок.

– Но ты ворвался ко мне в дом, – продолжала тварь, и голос её рос вместе с тьмой, становился оглушительным. – Поднял шум на весь мир. Притащил за собой богов, которые теперь точно явятся следом. Моей тихой игре конец. Прятаться больше не от кого и незачем.

Огоньки вспыхнули двумя ослепительными звёздами.

– А раз так, – сказала тварь, – то мне больше нет смысла сдерживаться.

Тьма взревела и поднялась до самого пролома в потолке.

– Я уничтожу всё.

Тварь больше не пряталась. Капюшон слетел, плащ разорвался, и под ним больше не было человека – там было нечто, сотканное из черноты и воя, бесформенное, огромное, с двумя горящими звёздами вместо глаз, и со всех сторон из него тянулись тысячи рук, тысячи лиц украденных мёртвых, кричащих беззвучным криком. Морос показал наконец, что прятал все эти годы. И это было страшно.

«Сын, – билось у него в голове сквозь боль. – Сын внизу. Я не могу проиграть. Не имею права».

И в этот миг небо раскололось.

Над городом, высоко, грянул гром – как тогда, в древние времена, и в разломе вспыхнул свет. Чистый, золотой, ослепительный, такой, что тьма Мороса дрогнула и попятилась.

С неба спускались боги.

Их вёл Зевс. Громовержец, владыка Олимпа, отец Ареса – он шёл первым, и в руке у него уже потрескивала молния, и лицо его было страшно в гневе.

А за Зевсом шли другие. Аид, мрачный, с глазами, в которых горела холодная ярость за пропавшего ученика. Афина в полном доспехе, с копьём наготове. И другие – боги Олимпа, спускающиеся с небес сияющим строем, как когда-то, давным-давно, против другой тьмы.

Морос замер. Два его звёздных глаза повернулись к небу, к спускающимся богам, и в его вое впервые послышалось что-то новое.

– Поздно, – проскрипел он. – Я же говорил. Ты притащил их за собой, бог войны. Всех. Что ж. Я готов был ждать ещё тысячу лет, но раз так – сразимся сейчас.

Зевс ударил первым. Он вскинул руку, и небо отозвалось – молния сорвалась с его ладони и вошла в тьму, прожгла её насквозь, выжгла в ней дымящуюся дыру. Морос взвыл, отшатнулся – и в тот же миг получил второй удар, и третий, потому что Зевс не останавливался, бил молнию за молнией, и каждая разрывала черноту, заставляя вой захлёбываться.

– Так вот ты каков, – прогремел Зевс, и голос его перекрыл вой тьмы. – Ты, что прятался в тени и крал мёртвых. Ты, что посмел тронуть мою кровь. – Новая молния сорвалась с ладони. – Я думал, такие, как ты, перевелись ещё в прошлую войну.

– Я пережил вашу войну, громовержец, – проскрипел из тьмы Морос. – Переживу и тебя.

– Посмотрим.

Морос метнул в Зевса чёрные плети – десятки разом, толстые, как стволы. Но между ними и громовержцем встала Афина. Она шагнула вперёд, спокойная и страшная в своём доспехе, и её копьё замелькало, рассекая плети одну за другой, точно, без единого лишнего движения, отводя от отца каждый удар.

– Отец, не лезь вперёд, – бросила она, не оборачиваясь, продолжая работать копьём. – Он только этого и ждёт. Он бьёт того, кто горячится. – Её взгляд скользнул по тьме, читая её, как читают строй вражеского войска. – Бейте по очереди. Не давайте ему собраться в одном месте. Он силён, но он один.

– Командуешь отцом, дочь? – Зевс, однако, послушался – чуть отступил, переменил ритм.

– Я думаю за того, кто злится, – ровно ответила Афина. И снова рассекла плеть, метнувшуюся ей в лицо.

А сбоку зашёл Аид.

И украденные души, что годами служили Моросу, что были его силой и его бронёй, вдруг дрогнули – и потянулись прочь от твари. К нему. К своему настоящему хозяину. Они рвались из черноты Мороса, вытекали из неё ручьями, и с каждой утекшей душой тварь становилась слабее.

– Они не твои, – ровно проговорил Аид, не сводя с твари холодных глаз. – Они никогда не были твоими. Ты украл их у меня. И я забираю своё назад.

– НЕТ! – впервые в голосе Мороса прорвалось что-то живое. Страх. – Не смей! Это моя сила! Я копил их веками! Они мои!

– Мёртвые не принадлежат никому, кроме меня, – сказал Аид. И потянул сильнее.

Морос забился. Он рванулся к Аиду, чтобы оборвать эту тихую, неумолимую хватку, что вытаскивала из него душу за душой, – и в этом рывке открылся.

И пропустил Ареса.

А Арес только этого и ждал.

– ВОТ ТЕПЕРЬ ТЫ МОЙ, – проревел он и вломился в тварь всем телом, всей яростью.

Он бил туда, где тьма поредела, где Морос на миг забыл о нём, занятый Зевсом сверху и Аидом сбоку. Кулак. Ещё кулак. Локоть. Колено. Он вколачивал тварь, не давая ей собраться, не давая ускользнуть, гоня её прямо под молнии отца.

– Где мой сын?! – рычал он между ударами. – Куда ты его дел?! – Удар. – Говори! – Удар. – Где он?!

– Спроси у меня… когда сдохнешь, – огрызнулась тварь и хлестнула его плетью поперёк лица.

Арес даже не моргнул. Он поймал следующую плеть на предплечье, дёрнул тварь на себя и впечатал ей кулак под звёздные глаза так, что один из них на миг погас.

Морос отбивался. Яростно, отчаянно, всей своей чёрной мощью. Он был силён – даже сейчас, даже один против целого сонма. Он рвал плетями, плевался тьмой, выл тысячей голосов, отшвыривал то одного бога, то другого. Один раз ему почти удалось дотянуться до Зевса – и Афина едва успела принять удар на копьё, и её отбросило к стене. Другой раз он обрушил всю свою тьму на Аида, чтобы оборвать эту тянущую хватку, – и Арес вломился сбоку, отвлёк, оттащил тварь на себя.

Они дрались уже не как один против многих. Они дрались как стая против огромного, раненого, смертельно опасного зверя – окружив, наседая со всех сторон, не давая передышки, сменяя друг друга. Зевс жёг сверху. Аид тянул снизу. Афина прикрывала и резала. Арес ломал.

Но это всё равно было что биться против моря.

Тьма вокруг Мороса опадала клочьями. Звёздные глаза мерцали всё слабее. Густая чёрная дрянь текла из десятка ран, которые не успевали затягиваться. Душ в нём оставалось всё меньше – Аид вытягивал их без устали, ручей за ручьём, и без них тварь съёживалась, теряла мощь, тончала.

– Хватит, тварь! – проревел Арес, пробиваясь к нему сквозь тьму. – Где мой сын?! ГДЕ ОН?!

И вот тут Морос сделал последнее, что у него оставалось.

Он перестал защищаться. Собрал всё, что у него ещё было, до последней капли, – в пол. Земля под тронным залом раскололась, провал ушёл глубоко вниз, до самых подземелий, – и оттуда, из темноты, выдрало клетку с Деймосом внутри.

Мальчишка, бледный, обессиленный, едва пришедший в себя, взлетел вверх вместе с прутьями своей тюрьмы – прямо в протянутую чёрную руку Мороса.

– НЕТ! – заорал Арес, бросаясь к нему.

Поздно.

Морос рванул, и рядом с ним, в воздухе, распахнулась чёрная трещина. Портал. Тьма, ведущая неведомо куда.

– Мы ещё увидимся, – прохрипела тварь, и звёздные глаза в последний раз полыхнули, глядя на рвущихся к ней богов. – В будущем. Я обещаю. А мальчишку… мальчишку я заберу с собой.

И, сжимая клетку с Деймосом, Морос шагнул в портал.

Дальше всё случилось в одно мгновение.

Арес был в прыжке, протянув руку, до сына оставались считаные локти.

Зевс вскинул ладонь, и в ней вспыхнула молния – такая, какой он не метал уже тысячи лет, белая, ослепительная, способная расколоть гору.

Аид рванулся следом, протягивая тьму, чтобы схватить, удержать, не дать уйти.

Но Морос уже шагал в портал. И Деймос – вместе с ним.

Молния Зевса ударила.

Она настигла тварь на самом пороге, в последний миг, – и вошла в неё, прошила насквозь, разорвала ту черноту, что копилась веками, испепелила её всю, разом. Он просто вспыхнул и осыпался – тысячи освобождённых душ взвились вверх, в небо, наконец-то свободные, а от самой твари не осталось ничего, кроме горстки пепла, медленно осевшей на разбитый мрамор.

Морос был мёртв.

А портал успел закрыться.

Молния убила тварь – но за миг до этого чёрная трещина схлопнулась. И клетка. И мальчишка внутри неё. Их там уже не было.

Арес рухнул на то место, где секунду назад был его сын. Схватил руками пустоту. Разбитый мрамор, пепел, ничего. Он завертелся, заозирался, ища, – но искать было нечего и негде. Портал унёс Деймоса прежде, чем кто-либо успел его схватить. Куда – не знал никто. Даже Аид, владыка мёртвых, который видел сквозь любую тьму, смотрел в одну точку и не находил там ничего.

В разгромленном зале повисла тишина.

Боги стояли среди руин. Они победили. Тварь, что годами крала мёртвых и грозила всему миру, была мертва, развеяна в прах, и украденные души наконец ушли к покою.

Но Деймоса не было.

«Мы ещё увидимся. В будущем».

Арес медленно поднялся с колен. Лицо его было пустым и страшным. Он посмотрел на отца, на дядю, на горстку пепла, что осталась от твари, на пустое место, где был его мальчик.

– Эй, – вдруг откуда то снизу раздался голос. – Ребят, что происходит? Поможете мне?

– Давайте вытащим Геракла, – проговорил Зевс. – А после, узнаем как можно найти Деймоса.

Глава 13. То, что спало под песком

2013 год.

Доктор Эдвард Хейл вытер пот со лба грязным платком и в сотый раз подумал, что ненавидит египетское солнце.

Третий месяц они копались в этой богом забытой точке посреди пустыни, далеко от любого нормального некрополя, – и всё впустую. Местные говорили, что тут ничего нет и быть не может. Спонсоры из университета намекали, что денег больше не дадут. А Хейл всё равно копал, потому что старые тексты, ради которых он сюда притащился, говорили об этом месте странные вещи.

– Док, – окликнул его Юсуф, местный бригадир, утирая лицо. – Ребята говорят, всё. Дальше камень сплошной. Тупик. Может, хватит уже, а? Тут и правда ничего нет.

– Ещё немного, – буркнул Хейл. – Расчистите вон ту стену до конца.

Юсуф закатил глаза, но кивнул рабочим. Рядом фыркнула Сара, его аспирантка, единственная, кто ещё верил в эту затею почти так же упрямо, как он сам.

– Знаешь, – сказала она, протягивая ему флягу, – даже если ты прав и тут что-то есть, нас уже все списали. В универе говорят, ты гоняешься за сказками. Опять.

– Пусть говорят. – Хейл сделал глоток. – В наше время, Сара, в сказки стоит верить чуть больше, чем раньше. Сама знаешь, какой мир пошёл. Люди по небу летают. Парень в плаще ловит самолёты голыми руками. После такого как-то глупо утверждать, что чего-то не бывает.

Сара хотела что-то ответить, но не успела.

– ДОК! – заорал один из рабочих от дальней стены. – Док, тут… тут пусто за камнем! Тут дыра!

Хейл оказался у стены раньше, чем сам понял, как туда добежал.

Рабочие отвалили большую плиту – и за ней, в свете фонарей, темнел узкий ход. Не природная трещина. Рукотворный. Кто-то прорубил его в скале и заложил, чтобы скрыть. Из глубины тянуло холодом и затхлым, спёртым воздухом, какого не было снаружи уже тысячи лет.

– Я же говорил, – выдохнул Хейл. У него дрожали руки. – Я же говорил.

– Эдвард, осторожно, – тихо сказала Сара. Она больше не ухмылялась. – Тут… тут как-то нехорошо. Чувствуешь? Холодом тянет.

– Это просто сквозняк. – Хейл схватил фонарь. – Идём.

Они полезли внутрь – он, Сара и двое рабочих посмелее. Юсуф остался у входа, бормоча что-то на арабском, и Хейл уловил только одно слово, которое тот повторял снова и снова: что-то вроде «нельзя».

Ход тянулся вниз, петлял, спускался всё глубже. А потом оборвался.

Перед ними была дверь.

Каменная, тяжёлая, без единой надписи, – просто гладкая плита, перекрывающая проход. И вот это было странно. Хейл за свою жизнь повидал сотни древних дверей, и все они что-нибудь рассказывали: имена, молитвы, проклятия, рисунки. А эта молчала. Будто тот, кто её ставил, не хотел оставлять ни единого слова. Будто хотел, чтобы про то, что за ней, просто забыли.

– Помогите, – велел Хейл рабочим.

Они навалились вчетвером. Дверь поддалась с тяжёлым, скрипучим стоном, сдвинулась – и из открывшейся щели пахнуло таким холодом, что у всех перехватило дыхание.

Хейл посветил фонарём внутрь.

И застыл.

За дверью была небольшая комната. Голые стены, ни саркофага, ни золота, ни сокровищ, ничего из того, что обычно прячут так глубоко.

Посреди комнаты стояла клетка.

Чёрная, из толстых прутьев, странного матового металла, который не блестел в свете фонаря, а будто глотал его. А внутри клетки…

– О боже, – прошептала Сара. – Эдвард, там… там человек.

В клетке была девушка.

Хейл сделал шаг ближе, не веря своим глазам. Девушка сидела, привалившись к прутьям, с закрытыми глазами, будто спала. Молодая, совсем юная. И – он не находил других слов – невозможно красивая. Светлые волосы, тонкие черты, бледная кожа. Такой красоты, что у Хейла, человека немолодого и трезвого, ни с того ни с сего сильнее заколотилось сердце. Он услышал, как рядом ахнула Сара, как сглотнул один из рабочих. Их всех будто что-то кольнуло при виде неё.

И самое жуткое – она выглядела живой. Не мумия, не скелет, не высохшие останки, пролежавшие тут тысячи лет. Живой человек. Кожа гладкая, грудь будто чуть вздымается. Словно её заперли тут вчера.

– Это невозможно, – пробормотал Хейл. – Этому месту тысячи лет. Никто не может… она не может так выглядеть. Это просто невозможно.

– Может, она… недавно? – дрожащим голосом предположил один из рабочих. – Может, её кто-то…

– Через заложенную дверь, которую не открывали тысячелетия? – огрызнулась Сара. – Нет. Это что-то… что-то не то.

Они стояли и смотрели, не зная, что делать. Все инстинкты вопили Хейлу, что надо разворачиваться и уходить. Бежать. Но он был учёный. Он всю жизнь шёл к такому моменту. И любопытство пересилило страх.

Он медленно, осторожно протянул руку и коснулся прутьев клетки.

И клетка рассыпалась, просто беззвучно осыпалась прахом. Весь этот чёрный металл в одно мгновение превратился в мелкий серый песок и стёк на пол, будто его держала вместе только чья-то воля, и эта воля только что иссякла.

А в наступившей тишине девушка открыла глаза.

То, что было дальше, доктор Эдвард Хейл будет помнить до конца своих дней.

Глаза девушки распахнулись – и они светились. Не отражали свет фонаря, а светились сами, изнутри, двумя холодными точками.

И на всех в комнате разом обрушился страх.

Чистый, первобытный, всепоглощающий ужас, какого Хейл не испытывал никогда в жизни. Будто кто-то взял всё, чего он боялся с самого детства, всё, что прятал в самых тёмных углах души, и вывалил это на него разом. Ноги подкосились. Он услышал, как закричала Сара, как заскулили, падая, рабочие, – и сам рухнул на колени, а потом на пятую точку, не в силах устоять, не в силах даже отвести взгляд.

А девушка поднималась.

И пока она поднималась, она менялась.

Светлые волосы потемнели и растворились в воздухе. Тонкая фигура вытянулась, стала выше, и её начала окутывать тьма, живой чёрный дым, что струился от неё во все стороны, клубился, тянулся к стенам длинными рваными прядями. Кожа, лицо, всё человеческое утонуло в этой темноте, и через секунду перед ними стоял уже не человек. Высокий чёрный силуэт, сотканный из дыма и мрака, с тонкими дымными руками и двумя горящими белыми глазами, висящими в пустоте там, где должно быть лицо. Дым стелился от него к самому потолку, заполняя комнату, и от этой фигуры веяло такой древней, нечеловеческой жутью, что Хейл понял – перед ним не человек и никогда им не был.

«Метачеловек, – мелькнуло у него где-то на краю парализованного ужасом сознания. – Или… или что похуже. Магия. Что-то из тех вещей, в которые я не верил».

Чёрный силуэт обвёл комнату горящими глазами. Медленно. Оглядел их всех – дрожащих, вжавшихся в стены, сидящих на полу.

А потом заговорил. Голос был тихий, ровный и шёл будто отовсюду разом.

– Кто вы такие?

Хейл не смог выдавить ни слова. Зато Сара, всхлипывая, затараторила:

– М-мы… мы археологи! Учёные! Мы просто копали, мы не… мы не хотели ничего плохого, клянусь, мы просто нашли это место, мы…

– Археологи, – повторил силуэт, будто пробуя слово на вкус. Что-то в нём изменилось – словно он услышал что-то, чего не ожидал. – Учёные.

Он помолчал. Горящие глаза скользнули по их одежде, по фонарям, по современным инструментам, разбросанным на полу. И в нём появилось что-то – не страх, нет, у этого существа, похоже, страха не было вовсе. Скорее… настороженность. Будто он понял, что что-то очень сильно не так.

– Какой сейчас год? – спросил он.

Вопрос был такой странный, такой не из этого кошмара, что Хейл наконец сумел разлепить губы.

– Д-две тысячи… – прохрипел он. – Две тысячи тринадцатый. От Рождества Христова. Сейчас… сейчас две тысячи тринадцатый год.

В комнате повисла тишина.

Силуэт не шелохнулся.

Несколько долгих секунд он стоял так.

А потом чёрный дым схлопнулся внутрь себя, и существа не стало. Вместе с ним пропал и холод, и страх, и тяжесть в воздухе. Фонари снова горели ровно. Комната была пуста. Только на полу, там, где стояла клетка, остался серый песок.

Доктор Эдвард Хейл сидел на холодном каменном полу, дрожал и пытался вспомнить, как дышать.

– Что… – просипел он наконец, глядя в пустоту перед собой. – Что это сейчас было?

Никто ему не ответил. Сара тихо плакала, забившись в угол. Рабочие молились.

(***)

Я не помню, как оказался в этом переулке.

Вот это меня и пугало больше всего. Только что я стоял в той каменной комнате, над кучкой перепуганных людей, и в голове у меня грохотало одно-единственное слово – «две тысячи тринадцатый», – а в следующий миг я уже стоял здесь. В узком тёмном проходе между двумя домами, в луже, под капающей откуда-то сверху водой. Я не выбирал это место. Меня будто само сюда перенесло – инстинктивно, на одной панике, как зверь, который от страха забивается в первую попавшуюся нору.

Я привалился спиной к холодной кирпичной стене и попытался дышать.

«Так. Спокойно. Спокойно, Деймос. Давай по порядку».

Не получалось по порядку. Получалось по кругу, и круг этот был один: этого не может быть.

Это просто не может быть правдой. Это иллюзия. Точно. Меня же учили, я сам так умею – навести морок, показать человеку то, чего нет. Вот и мне сейчас кто-то показывает. Та тварь. Это всё ещё его игра, я всё ещё в той клетке, а это так, сон, наваждение, сейчас развеется…

Я провёл рукой по мокрой стене. Шершавый холодный кирпич. Поднял ладонь – на ней блестели капли воды. Я чувствовал запах – сырость, гарь, что-то кислое и незнакомое, какая-то химия, которой в моём мире просто не существовало. Я слышал гул – ровный, далёкий, отовсюду, будто сам воздух тут тихо рычал. Всё было слишком настоящим.

«Но как? – Я зажмурился. – Как это вообще возможно?»

Я стал вспоминать. Последнее, что я помнил, – это клетка. Подвал. Тьма. Шум наверху. Грохот. Будто кто-то дрался. И эта тварь, – он что-то сделал, схватил меня вместе с клеткой, дёрнул куда-то, и была вспышка, и темнота. А потом я открыл глаза – и надо мной стояли какие-то люди в странных одеждах, светили мне в лицо.

Две тысячи тринадцатый. От Рождества Христова. Я застрял в той клетке и…

«Сколько? – Меня прошибло холодом. – Сколько, мать твою, лет я там провалялся?»

Я не знал точно, какой был год, когда меня скинули вниз, к смертным. Но я знал свой мир. Знал, как он выглядел. Колесницы. Копья. Боги, ходящие по земле. А тут – вот это всё. Гул, химия, капающая вода в каменном переулке. Между тем и этим – пропасть. Не годы. Века. Тысячи лет.

Тысячи. Лет.

Я медленно сполз по стене и сел прямо в лужу, обхватив колени. Плевать на лужу.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Я вернулся. Вырвался из той клетки – ну, не сам, конечно, но вырвался. Я снова свободен, снова в нормальном мире, где есть города, и люди, и – судя по всему – даже какая-то техника, потому что этот ровный гул мог быть только от неё. Часть меня, та, которая из двадцать первого века, та, что тысячу лет назад умерла от передоза в грязной квартире, эта часть вдруг встрепенулась и обрадовалась. «Эй. Тут технологии. Тут, может, снова есть музыка. Тут можно жить по-человечески, а не среди коз и копий».

А потом радость схлынула. Потому что я понял, чего эти тысячи лет стоили.

Моя семья.

Мама. Афродита, с её «ел ли ты», с её сообщениями через дядино зеркало. Отец. Арес, с его вечным «не размякни там», который любил меня единственным понятным ему способом – через драку. Они же… их же давно нет рядом. Точнее – нет, они боги, они бессмертные, они есть. Но для них прошли эти самые тысячи лет. Тысячи лет, в которые их сын просто пропал. Исчез. Они меня искали? Они меня оплакивали? Они вообще ещё помнят, что у них был такой сын, или я для них теперь – смутная старая боль, затянувшаяся за столько веков?

А дядя? Аид, который меня учил, который вытащил меня из той ямы, который верил, что из меня выйдет толк? Что он подумал, когда я не вернулся с его задания?

А малышня. Гармония, сестрёнка, ей же было лет девять. Фобос, братец-павлин. Какие они теперь, спустя тысячи лет?

А…

«…Элпида».

Имя всплыло само, и я даже разозлился на себя – вот уж о ком сейчас думать. Богиня надежды. Золотая заноза, что липла ко мне в подземке, от которой я не знал, куда деваться. Та, чья тяга меня так бесила – потому что бесила не она, а то тепло, которым я на неё откликался. Что с ней? Она ведь была совсем новенькая, едва народившаяся. Она хоть… помнит меня вообще? Или для неё я тоже растворился где-то в глубине веков, чудик из подземелья, к которому её когда-то непонятно зачем тянуло?

Я сидел в луже посреди чужого мира и впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему одиноким. Все, кого я знал, остались на той стороне пропасти длиной в тысячи лет. И назад мне хода нет.

«Так. Стоп».

Я с силой провёл ладонями по лицу.

«Хватит. Хватит ныть, Деймос. Ты это уже проходил – в той клетке. Сел, поревел, пожалел себя – а потом встал. Вот и сейчас вставай. Слезами тут ничего не починишь».

Я сделал глубокий вдох. Медленно выдохнул. Загнал всю эту панику, всю эту тоску поглубже, накрыл сверху – не зря же я год учился ставить блоки. Не насовсем. Но чтобы хоть голова заработала.

«Спокойно. Думай. Что ты можешь сделать прямо сейчас?»

Прямо сейчас я не мог вернуть семью. Не мог отмотать тысячу лет. Зато я мог сделать простую, понятную вещь. Разведать. Понять, где я, что это за мир, что в нём творится. Может, что-то и выясню. Про себя, про то, как сюда попал, про то, есть ли отсюда дорога обратно. С чего-то ведь надо начинать.

А ещё – я опустил взгляд на себя – надо было что-то делать с одеждой.

Потому что выглядел я, мягко говоря, неуместно.

На мне был тот же наряд, в котором меня скинули на землю тысячу лет назад, – а с тех пор он, понятное дело, лучше не стал. Драный, грязный, в засохшей крови, в пыли той гробницы. Древнее тряпьё. В таком виде я в любом мире буду как белая ворона, а уж в этом, судя по всему, – тем более.

Я выглянул из переулка – осторожно, чуть-чуть.

И замер.

Передо мной был город. Огромный. Но не такой, как города моего первого мира, – совсем не такой. Явно какой то большой город, по типу Нью-Йорка. Куда-то спешили люди. И над всем этим висело небо – тёмное, низкое, затянутое, будто город нарочно прятался от солнца. Что-то в этом месте было неправильное. Город будто сам был немного болен.

«Ну и местечко, – подумал я. – Как будто все эти тысячи лет техника росла, а вот настроение у людей – нет».

Первым делом – одежда. Я скользнул взглядом по улице в поисках хоть какой-то идеи – и наткнулся на огромный светящийся щит на стене дома. На нём был нарисован человек. Мужчина, во весь рост, в каком-то длинном чёрном пальто, тёмная одежда под ним, тёмные штаны, ботинки.

«Сойдёт».

Я сосредоточился – осторожно, чтобы не полыхнуть силой на весь квартал, – и переменил облик. Не самого себя, а только то, что на мне. Лохмотья поплыли, потемнели и сложились в то, что было на щите: длинное чёрное пальто, тёмная водолазка, тёмные штаны, крепкие ботинки. Привычным движением я провёл рукой – и грязь, и кровь исчезли. Стало куда лучше. По крайней мере, теперь я был похож на местного. Ну, почти.

Я вышел из переулка и пошёл. Куда – сам не знал. Просто вперёд, по улице, глядя по сторонам, впитывая этот странный новый мир.

И почти сразу понял, что с одеждой проблему я решил, а вот с собой – нет.

На меня смотрели. Все. Абсолютно все. Кто шёл навстречу – оборачивался. Кто стоял – провожал взглядом. Мужчины, женщины, старики – неважно. Моя внешность, эта проклятая материнская красота, цепляла каждый встречный взгляд, как магнит цепляет железо. В моём мире-то хоть привыкли к красивым богам, а тут я, видать, смотрелся как что-то совсем уж нездешнее.

«Да чтоб тебя. Так и без всякой магии спалюсь – меня же запомнит каждый второй».

Я уже подумывал наложить на лицо лёгкую иллюзию, что-нибудь попроще, понезаметнее, чтобы не так пялились…

– Опа.

…но не успел.

Меня окликнули.

Я остановился и обернулся. От стены отделились несколько парней – молодых, чернокожих, в просторной странной одежде, и поглядывали они на меня так, что доверия не внушали ни на грош.

Они подошли ближе, обступая.

– Что за малышка у нас тут, а? – протянул один, оглядывая меня с головы до ног и ухмыляясь. – Красавица. Ты не потерялась, нет? Гулять одной по Готэму в такой час – это, знаешь ли, опасно.

Я слушал – и в голове щёлкало сразу несколько вещей.

Во-первых: «Готэм. Готэм… Знакомое слово. Где-то я его уже слышал. Где?»

А во-вторых – и это было куда страннее: «А я ведь их понимаю. Я понимаю, что они говорят. Это же… это английский? Звучит как английский, по крайней мере. С чего бы мне знать английский тут, спустя тысячу лет?» То ли божественное что-то, то ли память прошлой жизни, то ли само это место так работало – но чужая речь ложилась в уши понятно, будто родная. Ещё одна загадка в копилку.

Я так в этом и завис, что, кажется, забыл ответить.

– Эй. Ты нас слышишь? – Парень помахал рукой у меня перед лицом. – Чё, так понравились, что в себя ушла, да?

Я наконец очнулся.

– Где мы сейчас находимся? – спросил я.

Получилось, видимо, странно. Парни переглянулись и заржали. Тот, что был за главного, посмотрел на меня с таким видом, будто всё понял.

– О, да ты, походу, чего-то накуренная, подруга, – хмыкнул он. – Совсем поплыла. Ты в США, детка. В Штатах. Нет на свете человека, который не знал бы, где находится Готэм.

– Правда, что ли? – Я невольно усмехнулся, горько так. – Видимо, я единственный такой.

– Чего? – не понял он.

– Да я так, ничего. – Я махнул рукой. – Что ж, спасибо за информацию. Я пошёл.

Я развернулся, чтобы уйти. Узнал, что нужно было, – а возиться с уличными гопниками желания не было никакого. Тысячу лет назад не было, и сейчас не появилось.

Вот только они меня отпускать не собирались

– Э, э, э, ты куда? – Главный шагнул вперёд и преградил мне дорогу, а его дружки тут же сомкнулись вокруг, отрезая меня от улицы. – Ну ты чего, такая милашка, и сразу убегать? Невежливо. Мы тут подумали – чего тебе одной шататься? Давай мы тебя проводим. Покажем город. Будет весело, обещаю.

Они стояли вокруг, ухмыляясь, придвигаясь, и намерения их читались без всякого чтения мыслей.

Я вздохнул.

Знаете, бывает такая усталость – не телесная, а какая-то вселенская. Когда ты прожил две жизни, побывал в аду в прямом смысле, потерял семью на тысячу лет вперёд, проснулся в чужом мире, – и первое, что этот чужой мир тебе предлагает, это кучка озабоченных идиотов, которые приняли тебя за девку и думают, как бы половчее ко мне пристроиться.

– Слушайте, – сказал я ровно. – Я ценю заботу. Правда. Но я вообще-то парень.

Они снова заржали. Громче прежнего.

– Парень! – Главный хлопнул себя по бедру. – Слыхали, пацаны? Парень она! Да брось, киса, не выдумывай. Не хочешь с нами – так и скажи, а сказки-то не рассказывай.

Ну конечно. Опять. Видимо, это уже судьба.

– Знаете, что забавно? – проговорил я тихо, и сам почувствовал, как голос у меня меняется. – Я думал, за тысячу лет хоть что-то изменится. Что люди станут другими. Хотя бы в новом для меня мире, но... – Я обвёл их взглядом. –...вы точно такие же, как были тогда. Глупые. Похотливые. Лезете, не подумав. Вы ведь даже не спросили, сколько мне лет, прежде чем приставать. – Воздух вокруг похолодел. Тени в переулке зашевелились. – Прочь.

Последнее слово прозвучало уже не моим голосом.

И в этот самый миг, на одну короткую, страшную секунду, перед этими парнями встал не смазливый юнец, а то, чем я был на самом деле: высокая чёрная фигура из дыма и мрака, с двумя горящими белыми глазами в пустоте лица, и тьма, расползающаяся во все стороны.

(спасибо, дяде за помощь в иллюзиях)

Они отшатнулись, все разом, спотыкаясь, бледные, с круглыми от ужаса глазами. Кто-то выронил что-то блестящее, что было у него в руке. Кто-то сдавленно охнул. А потом они развернулись и кинулись прочь, наталкиваясь друг на друга, не разбирая дороги, лишь бы оказаться от меня подальше.

Я смотрел им вслед.

– Так-то лучше, – пробормотал я.

И, сунув руки в карманы своего нового пальто, развернулся и пошёл дальше – вглубь этого огромного, мрачного, чужого города, название которого никак не желало вспоминаться.

Готэм.

Где-то я это точно слышал.

***

В конце концов я осел в каком-то парке.

Нашёл скамейку поукромнее, в стороне от дорожек, под голым деревом, и просто сел. А ещё – впервые за тысячу лет – нормально поел.

Это, кстати, отдельная история. Жрать хотелось зверски, а денег у меня, понятное дело, не было – ну откуда у бога, проспавшего две тысячи лет в гробнице, местные деньги. Зато у меня были способности. Я подошёл к лотку, где какой-то мужик жарил что-то умопомрачительно пахнущее, набрал еды – и сунул ему вместо денег горсть листьев, подобранных с земли. Просто внушил ему, что это деньги. Накинул иллюзию. Он увидел купюры, обрадовался, дал сдачу настоящими – ну, тут я, каюсь, не удержался, нехорошо так делать, но я голодный и без гроша в чужом мире, так что совесть подождёт.

И вот я сидел на скамейке, с бургером в одной руке и стаканом кофе в другой, и – не вру – у меня чуть слёзы не навернулись.

Бургер. Кофе. После тысячи лет козьего сыра, лепёшек и какой-то там амброзии на пирах – обычный, жирный, ничем не примечательный бургер был вкуснее всего, что я ел за две свои жизни вместе взятые. Я жевал его медленно, смакуя каждый кусок, запивал кофе, и впервые с того момента, как очнулся в той клетке, мне было почти хорошо.

«Господи, – думал я, жмурясь. – Я и забыл. Я забыл, какое это всё. Бургеры. Кофе. Нормальная еда. Эх».

Погода, правда, настроения не поднимала. Небо над городом было всё такое же – серое, низкое, мрачное, будто солнце сюда вообще не заглядывало принципиально. За всё время, что я тут шатался, оно ни разу толком не выглянуло. Странный город. Гнетущий.

И тут до меня дошло, что я, болван, так и не выяснил главного.

Я ведь до сих пор не знал, что это за город.

То есть название я слышал – Готэм. Но мне это название ничего не говорило. То есть нет – говорило, оно цеплялось за что-то в памяти, я был уверен, что где-то его слышал, в той, прошлой жизни. Но где, когда, в связи с чем – хоть убей, не вспоминалось.

«Да чтоб тебя, – мысленно простонал я. – Память. Опять эта моя память. Тысячу лет прошло, новое тело, силы бога – а соображалка такая же дырявая, как в первой жизни. Я в школе так же вот сидел: вертится на языке, а вспомнить не могу. Ничего не меняется».

Я доел бургер, скомкал обёртку и задумался уже всерьёз.

Ладно. Где я – вопрос номер один, и его надо решать. Потому что вариантов, если честно, вырисовывалось два, и оба мне не нравились.

Вариант первый: я просто переместился во времени. Был в своём мире, в античности, а очнулся в нём же, только спустя тысячи лет. Тогда это, получается, будущее моего мира. Земля, какой она стала. Логично? Вроде логично.

Но был и вариант второй, который мне в голову как-то сам собой полез. А что, если это вообще не мой мир? Что, если та тварь своим порталом зашвырнула меня не просто в другое время, а в другой мир? В какую-нибудь… альтернативную Землю. Я про такое слышал – ну, в прошлой жизни, в книжках, в играх. Параллельные миры, всё такое.

«А знаешь что, – подумал я мрачно, – после всего, что со мной было, я этому даже не удивлюсь. Я переродился богом ужаса в мире греческих мифов. После такого „ой, ты ещё и в другом мире“ – это так, мелочь. Будничная неприятность».

И вот тут навалилось всё остальное. Все те вопросы, от которых я весь день отмахивался.

Как мне найти своих? Маму, отца, дядю. Если это будущее моего мира – они где-то есть, они бессмертные. Но где? На Олимпе? А как мне, собственно, попасть на Олимп? Я ведь даже не знаю как. Я бог, сын Ареса, внук Зевса – а понятия не имею, как добраться до собственной семьи. Смешно.

А если это вообще другой мир – то моих тут может и не быть совсем. И тогда я один.

«Стоп. Не накручивай. Сначала узнай, где ты, а потом уже хорони себя».

И ещё одна неприятная мысль, очень практическая. Порталы. Та тварь таскала меня через них как мешок. Я и сам однажды как-то телепортировался – вот, из гробницы в тот переулок. Но я ведь понятия не имею, как это вышло! Я не открывал портал осознанно. Меня просто перенесло, на чистом инстинкте, от паники. А осознанно, по своей воле, открыть проход через пространство – этому я так и не научился. Дядя, кажется, и не успел меня толком этому научить, всё магия да тьма.

«Значит, придётся учиться. Самому. Если хочу хоть куда-то отсюда выбраться – без порталов никак. Но это потом. Сначала – информация».

Я поднялся со скамейки, выбросил мусор и пошёл дальше бродить по городу. Раз уж никто мне ничего не расскажет – пойду и узнаю сам.

***

Город к вечеру стал ещё мрачнее, если такое вообще возможно. Зажглись фонари, окна, вывески – но света от них как будто не прибавлялось, он тонул в этой серой хмари. Людей на улицах поубавилось. Те, кто ещё шёл, шли быстро, не глядя по сторонам, будто торопились убраться по домам до темноты. Нехороший город. Я кожей чувствовал – тут что-то не так.

В какой-то момент я устал просто шататься и решил передохнуть. Впереди светилось окно небольшой кафешки, и я зашёл внутрь.

Внутри было тепло, тихо, почти пусто. Я снова провернул свой фокус с листьями – накинул иллюзию, расплатился «деньгами», взял себе стакан лимонада. Сел за столик в углу.

Под потолком в углу работал телевизор.

Я уставился на него почти с нежностью. Телевизор. Ещё одна вещь из той, забытой жизни, которую я и не думал когда-нибудь увидеть снова. Шли какие-то новости – человек в студии что-то говорил, бежала строка внизу. Я не особо вслушивался поначалу, просто смотрел, отдыхал, потягивал лимонад.

А потом вслушался.

И чуть не выронил стакан.

Потому что диктор говорил о каком-то Супермене. О том, как он что-то там предотвратил, кого-то спас. Картинка сменилась – мелькнул человек в плаще, летящий по небу. Потом заговорили о другом. О Бэтмене. О каком-то происшествии в этом самом Готэме, и снова мелькнула тень – кто-то в тёмном, на крыше.

Супермен. Бэтмен. Готэм.

Я сидел, забыв про лимонад, и в голове у меня медленно, со скрипом, как ржавый механизм, начало что-то проворачиваться. Все эти названия, что весь день цеплялись за края памяти и не давались, – вдруг разом встали на свои места.

Готэм. Город Бэтмена. Ну конечно. Бэтмен, Супермен – я же знал это. Из той жизни. Комиксы, фильмы, всё это. Это же…

«Да ну. Да ну нет. Не может быть».

Я медленно поставил стакан на стол. Руки у меня чуть дрожали.

«Бэтмен. Супермен. Готэм. Это же… это же вселенная DC. Я что…»

Я сидел с открытым ртом, тупо пялясь в телевизор, где как ни в чём не бывало продолжали крутить новости чужого, невозможного, до боли знакомого мира.

«Блять. Я что, попал в мир DC?»

Глава 14. Помните, я говорил, что меня уже нечем удивить? Так вот, я соврал

Помните, я когда-то сказал, что меня уже ничем не удивить?

Так вот. Я соврал.

Потому что то, что творилось у меня в голове прямо сейчас, не лезло ни в какие ворота. Я сидел в той кафешке, пялился в выключившийся уже телевизор и был в полнейшем, абсолютном, беспросветном ахуе.

Повторю для тех, кто, как и я, не сразу врубается в масштаб. Я попал в выдуманный мир.

В вы-ду-ман-ный. Понимаете? Нет, вы, кажется, не понимаете всей глубины этого пиздеца, так что давайте разжую. Это не «другая страна». Не «другое время». Это мир, которого не существует. Который кто-то ПРИДУМАЛ. В моём родном мире какой-то мужик когда-то сел и нарисовал комикс. Про мужика в плаще. Потом другой мужик нарисовал ещё. Потом по этому сняли фильмы, мультики, наделали игрушек, и вся эта махина разрослась на десятилетия. Это была выдумка. Сказка. Развлекалочка, которую крутили по телику и продавали в магазинах.

И вот я. Сижу. Внутри неё.

«Каким, блять, образом, – думал я, тупо глядя в одну точку, – я мог попасть в это? Как? КАК?»

Нет, серьёзно. Извините, конечно, но я не верю. Ладно, я мог переродиться богом – это я как-то проглотил, со скрипом, но проглотил. Я мог застрять в клетке на две тысячи лет – неприятно, но допустим. Но это? Очутиться внутри комикса, который читали пацаны в моём мире? Это уже за гранью. Это слишком даже для меня.

Я даже не знаю, как описать то, что я тогда чувствовал. Ближе всего, наверное, – будто земля ушла из-под ног, только земли никакой и не было изначально.

И вот тут мне в голову полезла совсем уж паршивая мысль.

А что, если этого ничего нет?

Что, если я всё ещё в той клетке? Что, если та тварь, Морос, никуда меня не отпускала, а просто заперла – не в подвале, а у меня в голове? Что, если всё это – город, бургеры, телевизор, гопники – просто иллюзия, морок, который мне крутят, чтобы я тихо сошёл с ума, пока моё настоящее тело гниёт за прутьями?

Помните тот голос? В клетке. Моё второе «я», которое нашёптывало, что я ничтожество, что никто не придёт. Что, если это была не просто паника? Что, если это и вправду что-то чужое, что залезло мне в башку? И что, если сейчас оно уже рулит моим телом, а я, настоящий я, сижу где-то взаперти и смотрю это кино?

Я почувствовал, как у меня холодеют руки.

«Так. СТОП».

Я с силой стукнул себя ладонью по щеке. Прямо там, за столиком. Звонко. Какая-то тётка за соседним столом покосилась.

«Нет. Хватит. Я в натуре сейчас сам себя в психушку загоню этими мыслями. Ну стоп. Если думать в эту сторону – можно реально поехать кукухой, а это мне сейчас вообще не упёрлось. Допустим, это реально. Просто допустим. И исходим из этого. А то так и буду сидеть и гадать, не глюк ли мой собственный лимонад».

Я сделал глоток лимонада. Лимонад был на вкус как лимонад. Доказывало это ровным счётом ничего, но мне стало чуть легче.

Ладно. Раз уж это всё реально – что я вообще знаю про этот мир? Надо инвентаризацию провести. Вспомнить, что я там нахватал в прошлой жизни.

DC. Так. Супермен – знаю. Летает, сильный, в плаще, всех спасает. Бэтмен – знаю. Мужик без сил, но с деньгами и в костюме нетопыря, шугает бандитов по ночам. Это, считай, и всё, что я знал на уровне «слышал каждый».

Хотя нет. Джокер. Этого тоже знаю – клоун-психопат, главный по Бэтмену. И… Харли Квин. О, Харли Квин я даже очень неплохо помню.

…Правда, помню я её по таким комиксам, которые в этом приличном мире лучше вслух не упоминать. Кхм.

«Серьёзно, мозг? – мысленно простонал я. – Я сижу в мире, где эта Харли, видимо, реально существует, живой человек, а ты мне подсовываешь воспоминания о порно-комиксах с ней? Вот серьёзно? Сейчас, в этот момент?»

Но что поделать. Такой уж я человек. Точнее, бог. Бог с очень специфической библиотекой воспоминаний.

Кого я ещё знаю? Так, напрягаемся. Был какой-то мужик, который очень метко стреляет, никогда не промахивается – из фильма, кажется. Был полу-человек, полу-акула, здоровенный такой, говорящий. Ещё кто-то. Это всё, кажется, из какого-то «Отряда самоубийц» – фильм был, я его краем глаза видел. И всё. Дальше – пустота.

Потому что, если честно, никаким фанатом ни DC, ни Marvel я никогда не был. Я больше по хентаю.

(Шутка. Ну, наполовину.)

А если серьёзно – мне вообще мало что было интересно в прошлой жизни. Совсем. Лет с шестнадцати меня накрыло так, что стало не до комиксов, не до фильмов, не до чего. Депрессия – штука такая, она аккуратно выключает в тебе интерес ко всему по очереди, пока не остаётся серый потолок и ты под ним. Так оно и тянулось, до самых девятнадцати. А в девятнадцать я умер, так что развить какие-то новые увлечения не успел.

В детстве вот мультики любил. Трансформеров всяких. Роботы, которые в машины превращаются. Это да, это было хорошо.

«…Так, и КАК, блять, мне убрать этот несвязный поток в голове? – опомнился я. – О чём я вообще думаю? Трансформеры, хентай, депрессия. Я сижу в чужом мире, без дома, без семьи, без понятия, что делать, а у меня в башке – каша из мультиков и порнухи. Соберись».

Я допил лимонад и заставил себя думать о деле.

И тут мне в голову пришла одна мысль. Внезапно дельная, на фоне всего остального бреда.

А что, если я зря паникую, что это «выдуманный мир»? Что, если я изначально тут и родился?

Ну подумайте. Я ведь не помню, как именно стал богом. Я помню смерть в прошлой жизни, помню, как очнулся уже Деймосом. А между этим – пустота. Что, если меня закинуло сюда ещё тогда? Что, если этот мир DC – он и есть тот самый, где я родился богом ужаса? Тут же явно есть всё это сверхъестественное – летающие люди, силы, магия. Почему бы тут не быть и богам? Олимпу? Может, мой Олимп – он вот тут, в этом самом мире, просто в его прошлом, в античности?

Я аж выпрямился.

Если так – то всё меняется. Тогда моя семья может быть где-то здесь. Тогда есть надежда.

«Но как это проверить? – Я нахмурился. – Я же ни хрена не знаю. Ни про этот мир, ни про его историю, ни про то, были ли тут когда-то греческие боги».

Думал я недолго. Где люди хранят свою историю? Где можно узнать про древность, про мифы, про то, что было тысячи лет назад?

Музей.

«Точно. Музей. Схожу в музей».

Зачем именно – я толком не знал. Что я там надеялся найти, тоже представлял смутно. Но это было хоть какое-то направление, хоть какая-то зацепка вместо того, чтобы сидеть и сходить с ума над стаканом лимонада.

Так что я решил: сегодня – в музей.

***

В музей я решил идти сразу. Чего ждать-то.

То, что была уже ночь и лил дождь, меня не особо смущало. Я бог, мне дождь по барабану, а темнота – так это вообще моя стихия, я в ней вижу лучше, чем при свете. Так что я поднял воротник своего нового пальто и потопал по мокрым улицам Готэма искать, где тут у них хранят старьё.

Город ночью был ещё гаже, чем днём. Дождь, серый свет фонарей, лужи, в которых отражались мутные неоновые вывески. Людей почти нет. А те, что есть, – публика так себе.

В этом я убедился быстро.

Первые догнали меня в каком-то проулке. Трое. Вынырнули из темноты, обступили, у одного что-то блеснуло в руке – нож, что ли.

– Кошелёк, телефон, живо, – процедил передний. – И без глупостей, красавчик.

«О, хоть „красавчик“, а не „красавица“, – мелькнуло у меня. – Уже прогресс».

Связываться было лень. Поэтому я просто показал им кое-что.

Я залез к ним в головы – и вытащил оттуда самое страшное, что у каждого было. А потом добавил от себя. Я ведь бог ужаса, я умею не только чужие страхи показывать, но и придумывать такое, от чего волосы дыбом. Я слепил из темноты вокруг них тварей – безглазых, многоруких, с пастями не в том месте, – и пустил их ползти к грабителям со всех сторон.

Эффект был мгновенный. Парни заорали, кто-то выронил нож, и все трое рванули прочь так, будто за ними гнался сам дьявол. В каком-то смысле так оно и было.

– Не за что, – сказал я им вслед и пошёл дальше.

Вторые попались через пару кварталов. И вот эти оказались похуже.

Их было четверо, и им не нужен был мой кошелёк. По тому, как они на меня смотрели, как обступали, как переглядывались и лыбились, я понял, чего им надо, ещё до того, как они открыли рты. И от этого во мне поднялась уже не лень, а холодная, тяжёлая злость.

– Ну какая краля, – протянул один, заходя сбоку. – Сама, ночью, одна. Повезло нам.

Я молчал. Я очень не люблю таких. И в прошлой жизни не любил, и в этой.

А потом один из них, самый борзый, подошёл вплотную сзади и, ухмыляясь, протянул руку – цапнуть меня за пятую точку.

Зря.

Я обернулся, поймал его взгляд.

Я вытащил из самых глубин своей силы образ – огромный, древний, нечеловеческий. Гниющий мир под кроваво-красным небом. Мёртвый город, утыканный костями. А над всем этим – чудовище размером с гору: исполинский, налитый кровью глаз на чёрном гниющем стебле, с которого стекала тьма, и этот глаз смотрел. Прямо в него. Прямо в душу. Так, что становилось ясно: ты – ничто, мокрое место, букашка под взглядом того, что было древнее самого мира.

Я загнал ему этот образ прямо в голову. И добавил, тихо, прямо там, в иллюзии, своим самым нечеловеческим голосом:

– Если я узнаю, что ты ещё раз попробуешь сделать такое с кем-нибудь – с кем угодно, – то, что тебя ждёт, будет хуже смерти. Я найду тебя. И покажу это уже не во сне.

Парень не выдержал.

Он даже не закричал. Он просто обмяк, закатил глаза и рухнул на мокрый асфальт – как подкошенный, без сознания. Кома, по ходу. Перегрузился. Бывает, когда показываешь смертному слишком много за раз.

Его дружки уставились на упавшего, потом на меня – и тут до них дошло, что краля, которую они хотели зажать в переулке, это что-то совсем-совсем не то. Они подхватили своего и ломанулись наутёк.

Я постоял немного, остывая. А потом, раз уж эти ребята всё равно подвернулись, порылся в памяти убегавших. И – о, удача – у одного из них в башке как раз нашлось то, что мне было нужно. Где находится городской музей.

«Спасибо, уроды. Хоть на что-то сгодились».

***

До музея я добрался под утро.

Здание было закрыто, понятное дело, – ночь же. Но для того, кто умеет превращаться в букашку, закрытые двери не проблема. Я обернулся муравьём, пролез в щель под дверью, прошмыгнул мимо дремлющего охранника, нашёл укромный угол и вернул себе нормальный облик.

И пошёл бродить по тёмным залам, сам толком не зная, что ищу.

Музей был большой. Картины, статуи, какие-то черепки за стеклом, таблички. Я шёл мимо всего этого и думал о всяком. О том, например, что мне ведь сейчас, по факту, до фига лет. Я провалялся в той клетке тысячи лет. Получается, я старше этого музея, старше большинства того, что тут выставлено. По факту я – древний старик. Дед. В теле смазливого пацана, которого все принимают за девку. Ирония.

Я обошёл, кажется, все залы. И наконец нашёл то, что искал, – зал с античностью. Греция, Рим, всё такое. Статуи богов и героев, потрескавшиеся, с отбитыми носами и руками.

Я подошёл к ним. Стал вглядываться. Кого-то вроде даже узнавал – вот этот бородатый с молниями явно должен был быть Зевсом, дедом. Вот женщина – может, Афродита, мать? Хотя нет, не похоже. Мрамор как мрамор.

Я осторожно протянул руку и коснулся одной статуи. Потом другой. Попробовал что-то почувствовать – силу, отзвук, хоть что-нибудь, что сказало бы мне: да, это твой мир, твои боги, ты дома. Я тянулся к ним своим чутьём, осторожно толкал силой, ждал хоть какого-то ответа.

Ничего.

Холодный мёртвый камень. Просто камень. Никакого отзвука, никакой искры, ничего. То ли это и правда не мои боги, то ли просто старые статуи, в которых давно ничего не осталось. Я так и не понял.

«Ну, по крайней мере, мрамор меня не убил, – мрачно подумал я. – Уже что-то».

Толку от музея вышло – ноль. Я постоял ещё немного среди этих каменных богов, чувствуя себя ещё более одиноким и потерянным, чем раньше, и решил, что хватит. Делать тут больше нечего.

«Ладно. План такой. Надо двигать в Грецию. В Афины. Или… как там сейчас называется эта страна вообще?» – Я честно завис. География у этого мира могла быть какая угодно. «Неважно. Туда, где была Греция. Если мой Олимп где-то и есть, искать его надо там, а не в этом сером каменном мешке».

С этой мыслью я и направился к выходу.

И вот тут меня отвлекло.

Я шёл по ночному городу обратно, прикидывая, как мне вообще добираться до другого конца света без денег и документов, – и проходил мимо какого-то клуба. Музыка оттуда долбила на всю улицу, бас бил по ушам.

И сквозь эту музыку я услышал кое-что ещё.

Крики.

Не пьяные вопли веселья – а крики. Настоящие. Полные боли и ужаса. Я-то их отчётливо слышал – слух у меня будь здоров, не то что у обычных людей. Сквозь стены, правда, я видеть не умел, не Супермен, но уши не обманывали. Где-то там, внутри, кому-то было очень плохо.

И мне стало интересно.

Я отошёл в тень, обернулся жуком и залетел внутрь через какую-то щель в вентиляции. Внутри клуба грохотала музыка, мигал свет, толпились люди, ни о чём не подозревая. А я полетел на звук – на те самые крики, которые сквозь весь этот грохот вели меня всё ниже, всё дальше, в самые недра здания.

И чем ближе я подлетал, тем отчётливее чуял запах.

Кровь.

Свежая человеческая кровь. Много.

Звук и запах привели меня вниз – в какой-то подвал под клубом, тёмный, скрытый от посторонних глаз. Я заполз в щель под потолком, пристроился в углу и пригляделся.

И то, что я увидел, заставило меня замереть даже в моём жучином теле.

Внизу были люди. Точнее… нет. Это были не люди. Они выглядели как люди, но я-то своим чутьём видел – это что-то другое. Что-то холодное, мёртвое и при этом живое. И они склонялись над другими – над настоящими людьми, ещё живыми, связанными, бьющимися, – и пили.

Пили их кровь.

Прямо из них. Из живых.

Я смотрел на это, и в голове у меня крутилась одна-единственная, очень глупая в своей простоте мысль.

«Это что за хрень? Вампиры, что ли?»

Я провисел в углу жуком ещё с полминуты, прикидывая.

С одной стороны – не моё это дело. Я тут вообще проездом, в чужом мире, своих проблем выше крыши: ни дома, ни семьи, ни понятия, как отсюда выбраться. Логично было бы развернуться, вылететь обратно и пойти себе дальше, в свою Грецию.

Но.

Внизу были живые люди. Связанные, перепуганные, бьющиеся. И из них пили кровь твари, которые людьми только притворялись. А я, при всей своей вредности и нытье, всё-таки добрый парень. Не убийца, никогда им не был. И вот так просто свалить, оставив этих людей подыхать, чтобы какие-то кровопийцы ими поужинали, – нет. Так я не могу. Совесть потом сожрёт.

Да и, чего греха таить, мне было интересно. Эти твари. Вампиры или кто они там. Я с такими ещё не дрался. А подраться, если честно, после всего, что со мной случилось, очень даже хотелось. Выпустить пар.

«Ладно. Хорош прятаться».

Я слетел с потолка вниз, на свободный пятачок посреди подвала. И вернул себе человеческий облик.

Эффект был мгновенный.

Все взгляды разом метнулись ко мне. Твари оторвались от своих жертв, подняли окровавленные морды и уставились на возникшего из ниоткуда парня. На пол секунды повисла тишина – только музыка глухо долбила сверху, через потолок.

А потом одна из них – девица, красивая, бледная, с кровью на губах – медленно облизнулась и расплылась в улыбке.

– Господи, – промурлыкала она, разглядывая меня. – Какая красавица. Откуда ты тут такая взялась, прелесть моя? – Она склонила голову набок, прищурилась. – Оу. Ты мальчик? – Улыбка стала шире, голоднее. – Какой милый. Не бойся меня, сладкий. Иди сюда. Тётя о тебе позаботится.

Я вздохнул.

– Слушай сюда, дура, – сказал я устало. – Во-первых, я тебе не «прелесть» и не «сладкий». Во-вторых, я не ребёнок и не идиот, чтобы вестись на это вот всё. А в-третьих… – я обвёл взглядом весь подвал, всех этих тварей с окровавленными мордами, – вам тут всем, ребятки, конкретно пиздец. Просто вы пока этого не поняли.

Девица перестала улыбаться.

– Какой грубый мальчик, – проговорила она, и в голосе у неё зазвучало что-то холодное. – Невоспитанный. Ну ничего. Я люблю, когда сначала немного дерзят. – Она шагнула ко мне, покачивая бёдрами, и облизнулась. – Знаешь, как мы поступим? Сначала я с тобой как следует развлекусь, красавчик. А потом, когда надоешь, буду пить тебя медленно-медленно. По капельке. Чтобы ты подольше…

Договорить она не успела.

Год тренировок у Аида, новое божественное тело, скорость, которой я сам ещё толком не привык, – всё это сложилось в одно простое движение. Я просто шагнул вперёд, быстрее, чем эта тварь успела моргнуть, и вложил всё, что было, в один-единственный удар.

Кулак вошёл ей точно в челюсть.

Звук вышел смачный – хруст, будто кто-то раздавил орех молотком. Девицу сорвало с места, оторвало от пола и швырнуло через весь подвал – она пролетела метров шесть, не меньше, и впечаталась в дальнюю каменную стену с такой силой, что по той пошла трещина, а сверху посыпалась штукатурка. Она сползла на пол и осталась лежать, нелепо подвернув руку.

В подвале снова повисла тишина.

Остальные твари смотрели то на меня, то на свою товарку у стены, и до них медленно доходило, что что-то пошло не по плану.

– Это что ещё такое?! – прошипел один из них.

– Мутант! – выкрикнул другой, пятясь. – Он мутант! Или мета! Мочи его!

– Сам ты мутант, – буркнул я, разминая кулак. – Бог, вообще-то. Но вам без разницы.

И они кинулись на меня. Все разом.

И вот тут я решил кое-что для себя. Способности – тьму, страх, иллюзии – я трогать не буду. Не нужны они тут. Эти твари, конечно, быстрые и сильные – куда сильнее обычного человека. Но против меня, против бога с телом, закалённым в Тартаре, – мелочь. Слабаки. Я разомну их просто руками. На чистой физухе. Заодно проверю, на что я вообще гожусь в честной драке, без всяких фокусов.

Первый налетел сбоку, метя когтями мне в горло. Я качнулся назад – когти свистнули в воздухе, – перехватил его за запястье и резко вывернул. Хруст. Тварь взвыла, и я, не отпуская руки, впечатал локоть ей в лицо, а потом, развернувшись, добавил ногой в корпус так, что её отбросило к остальным.

Второй и третий зашли с двух сторон одновременно. Умно. Бесполезно. Я поднырнул под удар одного, ушёл с линии атаки второго – так, что они едва не сцепились друг с другом, – и врезал первому коленом снизу вверх, в подбородок. Голова твари мотнулась, и я тут же поймал её за плечо и впечатал лицом в бетонный пол. Второму, который как раз разворачивался, я не дал и замахнуться – шагнул вплотную и сломал ему руку через колено одним резким движением. Сухой треск, вой.

Они были быстрые. Но я был быстрее. Намного. Я будто видел их движения заранее, читал, куда они пойдут, ещё до того, как они сами это решали. Удар, уход, захват, перелом. Удар, уход, бросок. Я не убивал – я не за этим. Я просто методично, одного за другим, ломал им руки и ноги, выводил из строя, превращал стаю голодных хищников в кучу скулящих, переломанных тварей на полу.

Когда последний из них рухнул, держась за вывернутую ногу и подвывая, я выпрямился и обвёл подвал взглядом. Только сверху всё долбила музыка, да хныкали по углам поломанные кровопийцы.

«А неплохо, – подумал я, переводя дух. – Совсем неплохо. Даже без сил справился. Я и правда стал сильным».

Я повернулся к людям – тем, кого эти твари не успели допить. Связанные, дрожащие, с круглыми от ужаса глазами, они жались по углам и смотрели на меня едва ли не с большим страхом, чем на вампиров.

– Эй, – сказал я как можно мягче. Освободил их одним движением – тьма скользнула, разрезала верёвки. – Всё. Вы живы. Эти больше никого не тронут. Поднимайтесь и валите отсюда. Быстро. Наверх, на улицу, и не оглядывайтесь. Ну?

Их не пришлось уговаривать. Они кое-как поднялись и, спотыкаясь, поддерживая друг друга, кинулись прочь, вверх по лестнице, к выходу. Через несколько секунд в подвале не осталось ни одного живого человека.

Только я. И поломанные твари.

И вот теперь можно было заняться делом.

Потому что мне ведь от них кое-что было нужно. Информация. Я в этом мире слепой котёнок, ничего не знаю, а тут – пожалуйста, целая компания местной нечисти, которая наверняка в курсе, что тут к чему. Грех не воспользоваться.

Я подошёл к ближайшему – той самой девице, что первой полезла, она как раз очухалась и пыталась отползти к стене, волоча сломанную руку. Я присел перед ней на корточки.

И сбросил маску.

Всего на секунду. Дал им всем увидеть – не смазливого пацана, а то, что я есть на самом деле. Высокую чёрную фигуру из дыма и мрака, с двумя горящими белыми глазами в пустоте лица, тьму, что расползлась по всему подвалу и придавила их к полу древним, нечеловеческим ужасом. Пусть знают, с кем имеют дело. Пусть проникнутся.

Твари – даже эти, мёртвые, привыкшие сами наводить страх, – аж задохнулись. Кого-то затрясло. Девица передо мной отшатнулась, вжалась в стену, и в её глазах впервые за всё это время плеснул настоящий, животный страх.

Я вернул себе обычный вид и улыбнулся ей. По-доброму. Так даже страшнее.

– Так, – сказал я. – А теперь мы с вами поиграем в одну игру. В плохого и плохого полицейского. Хорошего, уж извините, сегодня не завезли.

Глава 15. Я не нанимался спасать этот мир, но раз уж тут водятся вампиры — почему бы и нет

Убивать я их не стал.

Во-первых, я не убийца, мы это уже выяснили. А во-вторых – и это было важнее, – мёртвые твари мне ничем не полезны, а вот живые и перепуганные могут много чего рассказать. А мне в этом мире нужно было знать всё, что только можно. Я ведь тут как слепой котёнок – ни карты, ни понятия, что к чему. Так что грех было не воспользоваться.

И они рассказали. О, как они рассказали.

Стоило мне ещё разок приоткрыть им свою настоящую морду – чёрный дым, горящие глаза, тьма по всему подвалу, – и из этих кровопийц полилось так, что я едва успевал переваривать. Сломанные, перепуганные, вжатые в стену древним ужасом, они выкладывали всё подряд, перебивая друг друга, лишь бы я их не тронул ещё раз.

Так я узнал кучу всего полезного. Что вампиры в этом мире, оказывается, не редкость – их тут целые гнёзда, по всем крупным городам. Что живут они по своим законам, прячутся от людей, и что у них есть свои территории, свои стаи, свои главари. Что эта мелочь, которую я только что разложил, – так, шестёрки, низшие, охотятся по клубам да подворотням. Узнал, где находятся их логова – и ближайшие, и не очень. Узнал, чего они боятся, как живут, чем дышат. Целая лекция по местной нечисти, и всё – бесплатно.

И среди всего этого зацепилось одно.

Они без конца, с придыханием, поминали какого-то своего старшего. Хозяина целого гнезда тут, в Готэме. Древнего, могущественного вампира, перед которым все они тряслись чуть ли не сильнее, чем передо мной. Старый, говорили. Очень старый. Сотни лет. Сильный – жуть.

«Старый, значит, – отметил я про себя. – Сотни лет. А это интересно».

Потому что кто-кто, а тот, кто прожил в этом мире сотни лет, наверняка знает куда больше любой подвальной шестёрки. Про этот мир. Про его историю. Может, даже про то, что мне на самом деле нужно, – было ли тут когда-то что-то вроде моего Олимпа, моих богов, древности. Если где и искать ответы, то у такого вот старожила.

«А схожу-ка я к нему в гости, – решил я. – Чисто по приколу. И поспрашиваю. Заодно гляну, что за древний и страшный ужас, ужасный».

Глупая была идея, конечно. Переться в логово к сильному вампиру одному, без плана, просто из любопытства и от скуки. Но, во-первых, мне было скучно и одиноко в этом чужом городе, а во-вторых, я после всего пережитого как-то перестал бояться нарываться. Хуже, чем тысяча лет в клетке, мне всё равно уже вряд ли сделают.

Но сначала надо было что-то решить с этими.

Потому что просто отпустить их я не мог. Стоит мне отвернуться – и они снова поползут по подворотням, снова начнут таскать людей в свои подвалы и пить их досуха. А я этого допустить не хотел. Я только что вытащил отсюда живых людей не для того, чтобы завтра эти твари сожрали следующих.

Убить – не вариант, не по мне. Отпустить просто так – тоже. Нужно было что-то третье.

И тут я вспомнил одну штуку, которую умел, но никогда толком не применял.

Пакт.

Я ведь бог. И одна из вещей, которые может бог, – это связать кого-то клятвой. Наложить договор, проклятие, печать, как угодно назови, – которое держится не на честном слове, а на самой моей силе. На божественной энергии. Я знал это давно, ещё с уроков, просто повода не было ни разу. А тут – самое оно.

Я присел перед поломанными вампирами, обвёл их взглядом и заговорил. Спокойно. Чтобы все поняли.

– Так. Теперь слушайте сюда. Очень внимательно, потому что повторять не буду. Я заключу с вами договор. И выбора у вас, ребятки, нет – либо вы соглашаетесь, либо я вас тут и оставляю, в виде фарша. Так что слушаем условия.

Они молчали, глядя на меня снизу вверх.

– С этой минуты, – продолжал я, – вы больше не пьёте кровь людей. Никогда. Ни одного человека. Сделаете глоток – и сработает проклятие. И тогда вы просто лопнете. Разорвёт вас дурачков в клочья, и никакая ваша хвалёная регенерация вас не спасёт, потому что тянуть это будет не из вашей крови, а из самой моей сути. А меня, уж поверьте, на вас всех с лихвой хватит.

Кто-то из них судорожно сглотнул.

– «А что нам тогда жрать?» – спросите вы. – Я усмехнулся. – Не сдохнете. Пейте кровь зверья. Скота, крыс, кого хотите – это пожалуйста, это сколько влезет. А если совсем уж приспичит человечины… – я сделал паузу, – тогда ладно, делаем поправочку, только плохих. Тех, на ком уже есть чужая кровь. Убийц, насильников, тех, кто сам отнял жизнь. Таких – можно.

Я видел, как они переглянулись, и тут же добил, чтобы не было лазеек:

– И не вздумайте хитрить. «Плохой» – это не тот, кто вам просто не понравился. Вы, нечисть, чуете чужую вину, кровь на руках, я знаю. Вот по этому чутью и судите. Кто чист – того не трогать, даже если очень хочется. Ошибётесь, схитрите, придумаете себе оправдание – проклятие это почувствует. И вы лопнете. Договор читает не ваши слова, а вашу суть. Обмануть его нельзя. Всё понятно?

Понятно было всем. Ещё бы.

Выбора у них и правда не было. Я протянул руку, собрал свою силу – и наложил пакт. Тьма скользнула от меня к каждому из них, обвилась вокруг, впиталась под кожу, легла печатью где-то глубоко, у самого их мёртвого нутра. Они вздрогнули, кто-то охнул – почувствовали. Теперь это в них. Навсегда. Моё слово, подкреплённое моей маной.

Дело сделано.

– Вот и славно, – сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. – Теперь вы, считайте, на диете. Полезной для общества. Не благодарите.

Они смотрели на меня молча, потрясённые, всё ещё не до конца веря, что остались живы.

– А теперь брысь, – махнул я рукой. – Свободны. Лечите свои косточки, привыкайте к новой жизни. И передайте там всем своим, что в городе теперь есть кое-кто, кому очень не нравится, когда жрут людей. Пусть имеют в виду.

Их не пришлось упрашивать. Поломанные, скулящие, они кое-как поднялись и расползлись прочь, в темноту, подальше от меня.

А я остался стоять один в пустом подвале, под глухой стук музыки сверху.

И улыбнулся.

Потому что у меня появилось дело. Цель. Адрес логова их главаря уже лежал у меня в голове – вытащил из памяти шестёрок. Древний вампир, который прожил в этом мире сотни лет. Который наверняка знает то, чего не знаю я.

«Ну что ж, – подумал я, разминая шею и направляясь к выходу. – Пойдём знакомиться со стариком».

***

Логово их главаря оказалось на окраине Готэма – старый заброшенный склад у самой воды, тёмный, мёртвый снаружи. Но я-то чуял, что внутри он совсем не мёртвый.

Церемониться я не стал.

Шестёрки, что торчали на входе – часовые, видимо, – даже понять ничего не успели. Я просто накинул на них иллюзию: каждый увидел перед собой такое, от чего у него подкосились ноги, и оба тихо осели на землю, забившись в свои персональные кошмары. Возиться с ними было лень.

А я толкнул тяжёлую ржавую дверь и вошёл.

Внутри был большой пустой зал. Высокий потолок, ряды ржавых балок, лунный свет, падающий через выбитые окна. И вампиры. Десятка полтора, не меньше, – эти были покрепче подвальной мелочи, чувствовалось. Они уже ждали меня – видимо, кто-то успел доложить, что по городу гуляет какая-то тварь, ломающая их собратьев.

– Вот он! – зашипел один. – Это он! Бей!

И они кинулись на меня все разом.

Зря.

Я даже руки марать не стал толком. Первых, что бежали впереди, я смёл телекинезом – вскинул ладонь, и невидимая волна отшвырнула их назад, впечатав в стену. Остальным накинул иллюзии – не страх даже, я заставил их почувствовать, будто их тела ломаются, кости трещат, кожа горит. Физические ужасы, такие, что мозг верит и тело отказывает. Вампиры падали, корчась, хватаясь за себя, воя от боли, которой на самом деле не было. Я прошёл сквозь них, как нож сквозь масло, не сбавляя шага.

И вот тут, в глубине зала, я почувствовал его.

Ауру. Не такую, как у этой мелочи. Тяжёлую. От неё веяло настоящей силой.

Я поднял глаза.

В дальнем конце зала, в тени, в старом кресле сидел вампир.

Он не дёрнулся, когда я раскидал его свиту. Сидел спокойно, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с холодным любопытством. Бледный, с тёмными волосами, в одежде, которая выглядела дорого и старомодно одновременно. Лицо молодое, а вот глаза – нет. Глаза были старые.

Он поднялся – медленно, без спешки – и сделал пару шагов навстречу.

– Любопытно, – проговорил он негромко, разглядывая меня. Голос был ровный, с лёгким акцентом, какого я не слышал никогда. – Очень любопытно. За шестьсот лет я повидал многое. Людей, охотников, магов, метачеловеков. Чудовищ всех мастей. Но такого, как ты, не встречал ни разу. – Он чуть склонил голову. – Так что давай начнём с главного, юноша. Кто ты такой? Точнее – что ты такое?

– Шестьсот лет, значит, – хмыкнул я, оглядывая его. – Солидно. Поздравляю с почти юбилеем.

– Ты не ответил.

– А ты сначала представься. Невежливо спрашивать имя, не назвав своего.

Он чуть улыбнулся.

– Кассий, – сказал он. – Когда-то – римлянин. Очень давно. А теперь – хозяин этого города. По крайней мере, его ночной стороны. – Он развёл руками. – Твоя очередь.

Я подумал секунду. Врать не было смысла, а вот всю правду выкладывать – тем более. Так что я сказал ровно столько, сколько хотел.

– Зови меня Деймос, – сказал я. – А что я такое… скажем так, я не отсюда. И не из этого времени. И уж точно не человек.

– Это я вижу. – Кассий медленно обошёл меня по кругу, разглядывая, как разглядывают редкого зверя. – От тебя веет силой, какой я не чувствовал никогда. Ты не мутант. Не маг в обычном смысле. Ты что-то… большее. – Он остановился. – Знаешь, юноша, я давно живу. И давно ищу. Силу. Союзников. Тех, кто способен изменить расклад. Этот город прогнил, миром правят слабаки в плащах, мнящие себя героями. А такие, как мы с тобой, могли бы…

– Стоп-стоп-стоп, – перебил я. – Дай угадаю. Сейчас будет предложение примкнуть к тебе, вместе править ночью, кровь, власть, все дела? Я угадал?

Он чуть приподнял бровь.

– Проницательно.

– Не первый раз слышу, – вздохнул я. – Знаешь, мне один уже примерно это предлагал. Не так давно. Тоже про силу, про союз. Плохо для него кончилось. – Я покачал головой. – Так что спасибо, но нет. Не моё.

– И почему же? – Кассий говорил всё так же ровно, но в голосе появилось что-то острое. – Из-за людей? Из-за этого скота, что мы держим в загонах? Не говори мне, что ты, существо такой силы, печёшься о смертных.

Я хотел было ответить что-нибудь резкое. Но осёкся. Потому что вопрос-то был по существу, и я сам не до конца знал ответ.

«А и правда – чего я с ними так? – мелькнуло у меня. – Чего я лезу, рискую, наживаю врагов из-за каких-то людей, которых первый раз вижу? Мне-то что с того?»

Но я знал, чего. Просто вслух говорить не стал.

Потому что я сам был таким. Маленьким, обычным, никому не нужным человеком. В прошлой жизни. И я помнил, каково это – быть пешкой, которую сильные двигают и сбрасывают с доски, не задумываясь. И вот именно поэтому я не мог встать на сторону того, кто этих пешек жрёт.

– Скажем так, – произнёс я вслух. – У меня свои причины. Личные. Не дам я смертных в обиду, и точка. А ты, Кассий, со своими загонами – по другую сторону. Так уж вышло.

– Жаль, – сказал он. И я увидел, как изменилось его лицо. Любопытство ушло, осталась холодная, древняя жёсткость. – Очень жаль, юноша. Из тебя вышел бы прекрасный союзник. А теперь, боюсь, придётся выяснить, выйдет ли из тебя достойный противник.

И, не договорив, он атаковал.

Я был готов. Накинул на него иллюзию – ту же, что валила остальных, кошмар, ломающий тело.

Я почувствовал, как мой морок наткнулся на стену – на его волю, твёрдую, отточенную веками. Кассий вздрогнул, на лице мелькнула тень боли – но он устоял. Стряхнул иллюзию, как стряхивают наваждение, и продолжил движение.

«Ого. А старик-то крепкий».

Он метнулся ко мне – размытым пятном. Я едва успел уйти с линии удара. Его рука рассекла воздух там, где была моя голова, и я почувствовал, как от кончиков его пальцев потянуло чем-то острым. Я ответил – вложил телекинез в удар, добавил скорости, врезал ему в корпус. Кассия отбросило – но он извернулся в воздухе, приземлился на ноги легко, как кошка, и тут же снова рванул вперёд.

И вот тут я понял, в чём подвох.

Я был сильнее. Намного. Физически я мог раскатать его в тонкий блин – мощь у меня была божественная, не чета его. Но он был опытнее. И это чувствовалось в каждом его движении. Он не пытался меня переломить силой. Он работал тоньше. Уходил от моих ударов на волосок, бил в стыки, в уязвимые места, использовал каждую мою ошибку, каждую долю секунды, что я открывался. Я махал, как таран, – а он был как фехтовальщик, который этот таран обтекает.

А ещё у него была магия.

В какой-то момент он полоснул себя когтем по ладони – и кровь, его собственная кровь, не пролилась на пол, а взвилась в воздух и застыла, повинуясь ему. Она затвердела, вытянулась – и в руке у Кассия оказался алый клинок, острый, как бритва. Он взмахнул им, и я едва увернулся – лезвие чиркнуло по плечу моего пальто, распоров ткань. В следующий миг кровь потекла снова, оплела его свободную руку щитом, плотным, багровым, и мой телекинетический удар увяз в нём, как в стене.

– Кровь – моя стихия, юноша, – проговорил он, кружа вокруг меня, перетекая из стойки в стойку. – За шестьсот лет я научился делать из неё что угодно. Клинок. Щит. Цепи. – Алые плети сорвались с его пальцев, метнулись ко мне, и я отбил их волной силы. – Тебе меня не достать.

Но он ошибался.

Потому что, при всём его опыте, при всей его магии – пробить меня по-настоящему он не мог. Его клинки рассекали мне кожу, оставляли порезы – но неглубокие, и они тут же затягивались. Тело бога, закалённое в Тартаре, держало удар. А вот я, разобравшись наконец в его манере, начал понемногу его теснить.

Я перестал махать вслепую. Стал читать его, как он читал меня. Поймал ритм его атак, его финтов. И когда он в очередной раз метнулся ко мне с алым клинком – я не стал уворачиваться. Я шагнул навстречу, поймал его руку телекинезом, остановил клинок в сантиметре от себя – и впечатал кулак ему в грудь.

Кассия сложило пополам и отшвырнуло через ползала. Он впечатался в балку, и я услышал, как ломаются рёбра.

Он попытался ударить меня в ответ.

Я почувствовал, как вся кровь вокруг – его, пролитая на пол, на стенах – дёрнулась к нему, как он попробовал собрать её, метнуть в меня, дотянуться до головы, чтобы пробить, достать, прикончить.

Не вышло.

Я разорвал его атаку телекинезом, скрутил его же кровавые плети, обратил против него. Телекинетическая волна впечатала его в пол, вдавила, я будто схватил его незримой рукой и рванул – так, что у любого другого тело порвалось бы пополам.

Вот в чём была беда. Я ранил его раз за разом. Смертельно ранил – такие удары любого убили бы трижды. Ломал кости, рвал плоть. А он просто… восстанавливался. Кровь стягивала раны, кости срастались, тело собиралось заново. Его так просто было не убить. Я мог колотить его до утра, а он бы всё вставал.

«Да чтоб тебя, – подумал я, тяжело дыша. – Ну и живучая ты тварь. Так мы до второго пришествия провозимся».

Надо было что-то менять. И в голову мне пришла одна мысль.

Моё измерение.

Та самая трещина, проход в мой собственный мир тьмы, который я открывал ещё в яме. Если я не могу его убить здесь – может, затащу туда? В место, где правлю я, где сама тьма мне подвластна. Там-то я с ним разберусь.

Я сосредоточился, потянулся к силе и рванул пространство – открыть проход. Прямо тут, посреди зала.

И трещина открылась.

Чёрная, рваная, она распахнулась в воздухе – проход в кромешную, живую тьму. Кассий замер, уставившись на неё, и впервые за весь бой на его древнем лице мелькнуло что-то похожее на испуг.

Но испугался не только он.

Потому что из этой трещины – вдруг что-то полезло.

Что-то, чего я туда не звал...

... из тьмы медленно начал проступать силуэт.

Высокий. Чёрный. Сотканный из того же мрака, что и я в своём истинном облике, – но другой. Если моя тьма была живой, текучей, то его – холодной, плотной, мёртвой. Лицо скрыто под рваным капюшоном, из-под которого тянулись клочья дыма. На теле – драные тёмные лохмотья, будто истлевший саван. А в руке у него медленно проступал серп – чёрный, зазубренный, длинный, выкованный словно из самой ночи.

Он шагнул в зал. И от него повеяло холодом таким, что даже Кассий, древний вампир, попятился.

Я стоял и смотрел на него, и внутри у меня всё переворачивалось.

– Что… – выдавил я. – Ты что такое?

Силуэт повернул ко мне голову. Два белых огонька зажглись под капюшоном – точь-в-точь как мои. И он заговорил. Голос был холодный, ровный, и до жути похожий на мой – только мёртвый, лишённый всего человеческого.

– Я – это ты, – сказал он. – Точнее, то, что ты в себе запер. То, чем ты боишься быть. – Огоньки скользнули по мне с ленивым презрением. – Можешь звать меня вторым. Твоим вторым «я». Хотя, признаться, из нас двоих настоящий – скорее я. А ты так, оболочка. Слабая, ноющая, жалкая оболочка.

– Эй, полегче, – огрызнулся я. – Во первых, что сразу обзываться, во вторых, я вас сюда мисье, не звал.

– Не звал, – согласился он. – Ты открыл дверь. Я вышел. – Он перевёл огоньки на Кассия, который замер у стены, переводя взгляд с меня на него и обратно. – А ты, я смотрю, опять ноешь и возишься. Всё не можешь добить эту тварь? Жалко. Вечно ты всё делаешь вполсилы. – Серп в его руке чуть качнулся. – Дай покажу, как надо.

Кассий опомнился первым.

– Не знаю, что вы такое, – прохрипел он, и кровь снова взвилась вокруг него, собираясь в клинки, в щиты, во всё разом. – Но я жил шестьсот лет. И переживу вас обоих!

Он метнул в силуэт всю свою кровь сразу – десятки алых лезвий, ливень острой смерти.

Силуэт даже не шелохнулся.

Тьма перед ним просто сгустилась стеной, и кровавые клинки увязли в ней, погасли, осыпались на пол безвредными каплями. А потом он двинулся.

И вот тут я понял, почему даже мне стало не по себе.

Он перетёк через зал тенью, оказался перед Кассием раньше, чем тот успел поднять новый щит, – и серп пошёл вниз.

Первый взмах распорол вампира от плеча до бедра. Кассий захрипел, отшатнулся – и тут же привычно потянул кровь, чтобы стянуть рану, срастить, восстановиться, как делал весь бой со мной.

Не вышло.

Рана не заживала. Кровь не слушалась. Я видел, как на древнем лице вампира впервые проступил настоящий, чистый ужас – он тянулся к своей силе, к регенерации, что спасала его шестьсот лет, и не находил её. Что-то в этом силуэте, в его холодной тьме, просто гасило её. Глушило саму его способность восстанавливаться.

– Что… что ты сделал?! – захрипел Кассий, зажимая рану, из которой теперь хлестало по-настоящему. – Почему я не…

– Тшш, – тихо сказал силуэт. И снова взмахнул серпом.

Второй удар. Третий. Он кромсал вампира спокойно, размеренно, как мясник, и каждая рана теперь оставалась раной. Кассий орал, пятился, отбивался остатками крови – бесполезно. Силуэт наступал, и тьма стелилась за ним, и в этой тьме древний вампир, хозяин ночного Готэма, гроза этого города, был просто добычей.

– Это конец, юноша! – Кассий, истекая кровью, рванулся прочь – к окну, к выходу, куда угодно, лишь бы оторваться. Он метнулся через зал размытым пятном, на той самой вампирской скорости, что делала его неуловимым.

Силуэт не побежал следом.

Он просто шагнул в тень. Растворился в ней – и исчез.

А в следующий миг тень самого Кассия, что бежала по полу под ним, вдруг вздыбилась. Из неё, прямо из-под ног удирающего вампира, выросла чёрная фигура с серпом.

Кассий не успел даже вскрикнуть.

То, что было дальше, я запомнил надолго.

Силуэт вошёл в него. Шагнул прямо в тело вампира, как в открытую дверь, растворился в нём тьмой – а потом эта тьма рванула наружу.

Кассий на секунду застыл, выпучив глаза, раскрыв рот в беззвучном крике. А потом его просто… разорвало. Тьма вспорола его изнутри, разошлась во все стороны чёрными иглами, и древний вампир, переживший шесть веков, лопнул, разлетелся в клочья, осыпался на пол грудой того, что секунду назад было сильнейшим существом в этом городе.

А над останками, медленно проступая из его тени, снова поднялся силуэт. Невозмутимый. С серпом, на котором не осталось ни капли.

В зале повисла мёртвая тишина.

Я стоял и смотрел на это, и, честно, мне было слегка нехорошо. Не от крови – крови я навидался. А от того, как он это сделал. Без капли сомнения или жалости. Так, как я сам никогда бы не смог.

Силуэт повернулся ко мне. Два белых огонька уставились мне в лицо.

– Вот как это делается, – сказал он ровно. – А не вся эта твоя возня. Ломать кости, читать движения, миндальничать. – В голосе мелькнуло холодное презрение. – Их надо просто убивать. Быстро. Но ты ведь у нас добренький. Не убийца. – Он почти выплюнул это слово. – Жалкое зрелище.

– Знаешь что, – сказал я, наконец придя в себя, и злость во мне поднялась быстрее страха. – Не лезь. Я не просил тебя его убивать. Я бы и сам справился.

– Конечно, справился бы. – Огоньки сузились. – Лет за сто.

Мы стояли друг напротив друга посреди разгромленного склада – я и моя собственная тьма, отколовшаяся и обретшая голос.

«Час от часу не легче, – подумал я устало. – Сначала богиня надежды на шею села, потом Геракл прицепился. А теперь у меня в голове поселился я же сам, только мудак».

– Слушай, – сказал я вслух. – Раз уж ты теперь, похоже, со мной надолго… как мне тебя хоть называть? «Второй» – это глупо.

Силуэт молчал секунду.

– Зови как хочешь, – сказал он наконец. – Мне без разницы. Имена – это ваше, человеческое. Мне оно ни к чему.

Я посмотрел на него – на эту чёрную холодную фигуру с серпом, на эти мёртвые огоньки, так похожие на мои.

И имя пришло само.

– Керос, – сказал я. – Будешь Керос.

Силуэт чуть склонил голову набок, будто пробуя имя на вкус.

– Керос, – повторил он тихо. – Что ж. Пусть будет Керос.

А потом тьма вокруг него дрогнула, поднялась – и он начал медленно втягиваться обратно в трещину, в моё измерение, откуда вышел.

– Мы ещё поговорим, – донеслось из темноты напоследок, холодно и насмешливо. – Деймос.

Я остался один посреди разгромленного склада, заваленного поломанными вампирами и тем, что осталось от их хозяина.