Даже королева может петь в караоке

Все главы

Глава 1. Пароль – К вам подойдёт человек и назовёт пароль. – Какой пароль? – «Даже королева может петь в караоке». – Это пароль? – Это пароль. Отзыв: «Если у неё красивые ноги». Всё понятно? – Нет. – Короче, он подойдёт и скажет: «Даже королева может петь в караоке», а вы ответите: «Если у неё красивые ноги», и человек положит вам в руку коробочку. Это контейнер. – Какой контейнер? – Контейнер для хранения зубных протезов. Такие продают во всех интернет-магазинах. Внутри зубные протезы. – Их много? – Их два. Для верхней челюсти и для нижней. Человек скажет: «Это осталось от твоей бабушки» и уйдёт. – Как? А наша бабушка дома. Она никуда не уезжала. Их было даже две. И был один дедушка. Но все они дома, в России. – Это неважно. Человек скажет: «Это от твоей бабушки» и уйдёт. – А если меня спросят? – Спросят что? – Про эти протезы. – Здесь не спросят. А если спросят, ну скажете, их забыла любимая бабушка, к которой вы прилетали, чтобы забрать её домой. На отдыхе ей стало плохо, вы за ней прилетели, но её отправили раньше. Только в номере она забыла протезы. Вам надо их привезти. Привезите. Всё понятно? – Нет. Тем не менее, я был вынужден сказать «да». И тотчас превратился в контрабандиста. Но всё закончилось быстро. Действительно, в аэропорту ко мне подошёл человек и передал контейнер с зубными протезами. Как и было условлено, я положил их в багаж. Полёт прошёл без происшествий. В Шереметьево багаж просветили и в протезах обнаружили кариес. Ну вот и всё. И привет. Кстати, если бы эти протезы оставались во рту у бабушки, никто бы ничего не нашёл.

Самое смешное, что в аэропорту всё и начиналось. Но в другом аэропорту, на Канарах, на острове Тенерифе. Погранконтроль вдруг начал тупить. – Алехандро? – спросил меня пограничник. – Что? – Алехандро? – повторил он. – Нет. Ноу-ноу. Александр. Кс. Др, – ответил я. Он снова уставился на меня. Я закатил вверх глаза. Мол, у меня такая идиосинкразия. Идиосинкразии никакой не было. А было, как в плохой итальянской комедии. Когда я менял в Бирюлёво-Западном свой загранпаспорт, меня попросили сесть в кабинку и снять очки. Я сел, снял. Я сидел в кабинке. Ничего не происходило. Вдруг вспыхнул свет, я поднял вверх глаза, и тут меня сфотографировали. Поэтому на получившемся снимке я смотрел вверх, а не прямо перед собой. Фото мне, разумеется, показали и ещё до вклеивания в паспорт, но у меня как-то выдавилась одна линза из очков, и, пока я её вставлял, толком ничего не разглядел. А потом было поздно. Видимо, поэтому испанский пограничник и не спешил меня узнавать. Ждал, когда я закачу глаза вверх. Лариса проходила погранконтроль вслед за мной и тоже закатила глаза. Такие вещи я чувствую спиной. Словно её глаза ищут у неба подтверждения, что это я, снова я где-то лопухнулся. Её идиосинкразия. Из всех моих прежних жён только у Ларисы была эта странная потребность считать меня не таким, как все. Не таким, как те. Разумеется, с её прежними мужьями тягаться мне было сложно. Один вообще был английский баронет, и сама она тогда называлась леди. Жить в Бирюлёво ей было стрёмно. Жаль, этого никто не знал. Ей сочувствовал только соседский лабрадор, золотистый, как стафилококк, которого она брала у соседа в долг, чтобы выгулять. Я знал, что она пьёт пиво и курит, когда гуляет с собакой в парке. Мне и самому в такой вечер хотелось пойти к соседу и попросить в долг его кота. Которого звали Пинок.

На Тенерифе мы прилетели днём. С высоты хорошо было видно море, остров, вулкан, составлявший его вершину, и посадочную полосу внизу, на которой однажды столкнулись два Боинга-747. Крупнейшая авиакатастрофа в истории. Лариса сказала, что никогда мне этого не простит. Выбравшись с багажом на стоянку, мы ещё долго ждали мужика, который должен был дать ключи от взятой напрокат машины. По интернету я заказал фольксваген-гольф, посчитав, что на двоих его хватит, потому как остров, чай, не Москва, и был прав, однако не смог открыть багажник. Нигде никакой ручки, кнопки. Пришлось позвать мужика, чтобы показал. Следовало нажать на кружок с эмблемой VW. Лариса пять раз закатывала глаза. Отдых был испорчен.

Как человек своего поколения я больше люблю Гоа. Просто люблю Гоа. Потому что терпеть не могу носиться по Индии из города в город, из храма в храм, из ашрама в ашрам. Утром я люблю долго плавать, а затем долго завтракать в раз и навсегда облюбованном шэке, пить сладкий масала-чай, есть яичницу sunny side up, то есть солнцем вверх (никогда не видел, чтобы кто-то ел солнцем вниз), потом валяться на лежаке и читать книги, исторические или про шпионов (детективы здесь почему-то не заходят), каждый час на полчаса заплывать в море и давать волнам возвращать тебя к берегу, в полдень выпить первое пиво из бокала с картинкой зимородка, а затем уже просто чередовать пиво-книга-море, пиво-книга-море и так до обеда в этом же в шэке, потом в четыре часа возвращаться в гостиницу, душ, сон, секс, далее около семи вечера, когда уже начинает темнеть, надевать рубашку и брюки и солидно выходить с дамой в город, на главную улицу с полусотней ресторанчиков (ресторанчик каждый раз разный, но чёрный гоанский ром везде волшебная песня), затем в одиннадцать вечера, когда уже всюду глухая ночь, преувеличенно бодро возвращаться домой и крепко спать до семи утра. Лариса сказала нет. Сам не знаю, почему я слушаюсь эту Ларису. Возможно, из привычки жениться. Хотя это не моя естественная привычка. Это привычка актёров. Я же не актёр. Я человек двух стихий: кабинета и леса/реки. Если не прохлаждаюсь в лесу или на реке, значит, пошло затворничаю у себя в кабинете. Я ж кабинетный волк. Сдвинуть меня с этих двух позиций практически невозможно. Ведь как только занимаю одну, тотчас начинаю скучать по другой. – Ясно, – сказала Лариса, едва мы с ней переспали. – Ты находишься в квантовой суперпозиции. Суперпозиция это… – и она подробно всё объяснила. А поскольку когда-то закончила философский факультет МГУ (я всем говорил «филфак»), то уже один этот факт поколебал мою долгую веру в оздоравливающую силу целибата.

– Ннннннннне. Это сказал не я. Это сказала худая, астеничного вида девушка, которая уже явно перележала на солнце и давно собиралась уходить, освободив хотя бы один лежак. Я хотел её к этому подтолкнуть и всего-то спросил: – Вы уходите? – Ннннннннне. Возможно, ей нравилось слушать, как мы с Ларисой ругаемся. Бесплатный радиоспектакль. Мы лежали внизу, на песке, практически рядом. Практически на одном большом пляжном полотенце и на одной футболке, притороченной сбоку, разумеется, моей. Когда я сказал, «мы лежали на песке», это ложь. Не знаю, как другие Канарские острова, но остров Тенерифе совершенно лишён песка. Там вообще нет пляжей. Нет рек, которые бы могли намыть приятный жёлтый песочек. Там есть шлак. Грубый угольный шлак, выкинутый наружу из-под земли рабами бога Гефеста и старательно перемолотый волнообразными движениями рабов царя Посейдона. А чёрный пляж – это же, понятно, не пляж. Это… ну как бы это сказать. Короче, когда Лариса переворачивалась и закидывала одну свою ногу на мою (такая у неё привычка – всегда и всё проверять), я видел её ногу словно обсыпанную чёрным охотничьим порохом. Порохом. И мне даже бессознательно хотелось… Нет-нет, я давно уже не подросток. Нога была и без того красной. Спереди. И в отличие от бедра в задней части. Потому что, пока я это писал, Лариса уже перевернулась на живот, но и зацепила своей узкой тонкой ступнёй мою ногу. Словно якорем. Когда-то она собиралась замуж за одного сильно ветреного капитана, владельца парусной яхты. Это ещё надо обсудить. Ну так вот. Задняя часть её бедра/бёдер оставалась ещё трогательно белой и никак не посыпанной никаким порохом. Признаться, я всегда любил эту часть. Потому что у Ларисы не было целлюлита. Возможно, это меня и сгубило. Мы познакомились банальнее некуда – на сайте знакомств. Там она, правда, громогласно не заявила: «Товарищи, у меня нет целлюлита!», но в графе образование поставила «физик-ядерщик». Я не верю, что она поступила так чисто ради прикола. Думаю, она заранее просчитала, что всякие такие, как я, на это обязательно клюнут. Я клюнул. В итоге, она обманула меня на профессию и целых пять лет. И оказалась даже старше меня. На целых три месяца. Правда, когда мы уже дознакомились до того, чтобы начать мериться паспортами, к тому времени я уже не раз убедился, что, действительно, никакого целлюлита. Всё гладенько. В такое можно влюбиться и с одного раза. Тронутый, я зачерпнул рукой немного чёрного песка, выбрал из него все крупные камешки и посыпал им её белые бёдра от самых краёв бикини до подколенных впадинок. Потом бережно и любовно самой-самой воздушной частью своей ладони… ну, короче, стряхнул. Немного на полотенце. Она приподняла голову, посмотрела сначала на меня, потом на полотенце и передумала переворачиваться. Где-то нащупала флакон с кремом и через спину кинула им в меня. Я был согласен. Тоже хлеб. Для нашего брата насущно всё то, что можно пощупать руками. Это для женщины важнее обладать мыслью. Иногда женщина не столько хочет любви, сколько хочет знать, что у неё есть любовь. Я натирал Ларису кремом и косился на обладательницу лежака. Та расстроилась, что подслушивать больше нечего, и стала действительно собираться. Тоненькая, худая, тростиночка, прутик, вица. Могла бы быть вице-королевой красоты в годах так в шестидесятых прошлого века. Ларисе знать эти тонкости, мне подумалось, ни к чему, но про себя я заметил, что и другие лежаки тоже стали освобождаться. В ближайших отелях наступало время обеда и послеобеденной фиесты. Лариса напряглась. Она не могла не почувствовать, как мой взгляд, только что принуждённо ласкавший её освобождённую от завязочек спину, вдруг начал куда-то исчезать. А ведь факт: массаж руками без взгляда неполноценен. Любовь должна выражаться. Лариса приподнялась, оперлась на ближайшую, лишь тактильно массируемую руку, перевернулась и села. Обладательница лежака на это вежливо обернулась и сказала до свиданья. Мы кивнули. Телезрители редко говорят до свиданья телевизору, а уж радиослушательницы – вообще редкость. Но всё равно приятно. Мы тоже приготовились собираться, но сначала должны были искупнуться. Мы это делали по очереди, и, пока Лариса купалась, я рылся в песке. В нём было очень много камней. Все обкатанные, округлые, самых разных размеров и форм, оковалки, обмылки, гусиные, куриные и перепелиные яйца, очень много яиц и все чёрные. Счастье, что яйца динозавров обслуга отелей всё-таки убирала. А может, не убирала, а просто скатывала обратно в воду. Когда Лариса вернулась, пошёл купаться я. Никакого удовольствия. На подходе к воде чёрный порох песка сделался на вид жирным, масляным, маслянистым, хотя и не скользким. Камней под ногами становилось всё больше и больше, и идти по ним было всё равно по дну горной речки, хотелось уже скорее плыть. Это было так. Ты стыдливо присаживался, и волна тут же шмякалась прямо тебе в лицо без всякой излишней вежливости, словно вы знакомы накоротке, да и потом на обратном пути не отказывалась шлёпнуть тебя по затылку. Волны короткие, невоспитанные. Не Гоа. А чёрный порох в тот день сыпался даже из усов. Когда мы садились в машину, Лариса благосклонно заметила, что оставить машину на солнцепёке было правильно, потому что сейчас она уже давно стояла в тени. Я ухмыльнулся, уловил в её голосе нотку извинения, хотелось бы того и от навигатора. Ехать нам было довольно далеко, крутясь по прибрежным улицам, и всё в гору, в гору, поскольку именно там красовался, возвышаясь над городом, наш отель, наш курорт, резорт, таймшер, кондоминиум и ещё пара незнакомых терминов. Первый день отдыха наконец перевалил через середину. Оставалось уже тринадцать. Но с хвостиком. И с хорошим хвостиком, на полдня. Во время фиесты вице-королева красоты полувековой давности мне не снилась.

Я почему вспомнил про соседа, у которого был кот по кличке Пинок. Потому что сосед, когда хотел поговорить с ним за жизнь, обращался к нему Тыгр. Вот этот таким и был. То ли ирландец, то ли норвежец. Рыжично-рыжий в обрамлении курчавой бородки. Мелкой такой курчавенькой бородки, как у курчавошёрстных котов, если такие бывают. Так и хотелось взяться за его толстые наеденные щёки и от всей души потрепать. Морда. Если хочешь сказать коту что-нибудь нейтрально хорошее, назови его мордой. Он поймёт. Тыгр и был такой мордой. Он убеждал нас немного разориться. Говорил на правильном русском, но с тем акцентом, который больше говорит о прилежности ученика, чем о наличии музыкального слуха. Интересно было бы послушать его на французском. На второй день нашего отдыха прямо после завтрака всех нас, несколько вновь прибывших гостей, посадили в микроавтобус и повезли на другой объект. Там завели типа в класс, посадили за столы, и напротив каждой пары уселся типа учитель, собеседник, увещеватель, который старался нас в чём-то убедить. Честно сказать, о таймшере я слышал ещё век назад, когда на Москву нахлынула странная волна. Множество знакомых звонили, подкатывали, взахлёб рассказывали о и доказывали на каких-то примерах, как будет хорошо, если мы с этими знакомыми (с кем-то едва-едва) купим некий «план» и будем отдыхать по всему миру в первоклассных апартаментах на первоклассных курортах. Волна нахлынула и откатилась. Я даже не подозревал, что материальные следы от секты таймшерианцев где-то в ещё мире остались, но вот. В увещеватели нам достался Тыгр. Он выбрал нас себе на обед. Лариса не хотела быть съеденной и безостановочно щебетала. Казалось, ещё минута и она протянет через стол свою руку и как бы невзначай положит её на рыжую лапу. После этого лапа решительно отринет всё тенерифское, переедет в Россию, войдёт в программу дальневосточный гектар и начнёт выращивать на своей земле культивированный женьшень. Тыгр уже был на грани замурлыкать. Лариса вела себя так, как будто сама уже имеет гектар, держит на нём пасеку и страстно мечтает о том, чтобы кто-то из новых соседей начал выращивать культивированный женьшень тоннами. Доход гарантирован. Тонны настоек на меду всего за несколько лет перегрузят Озон и Вайлдберриз, остатки будут сброшены на Китай. И всё-таки обидно. И хотя Лариса потом истово божилась, что предупреждала меня об таймшере и даже намекала о «том каком-то», который платит взносы, хотя я как всегда никогда ничего не слушал, а поэтому как всегда никогда ничего не слышал, ситуация всё равно вышла глупой. И становилась всё глупее и глупее, когда Тыгр выскользнул-таки из медовой ловушки Ларисы и переключилась на меня. Очевидно, решил, я и был «тем кем-то» из бывших ларисиных мужей, который в этот таймшер и влип. Наш увещеватель лихорадочно листал предо мной рекламную книжку сертификата и, косясь на Ларису, тыкал пальцем то в Таиланд, то в Тунис. «Дэнги, дэнги давай!» – раздувалась его тигриная морда, в глазах плясали звериные огоньки. Денег у меня самого было лишь на вкладе да расплатиться в ресторане и в магазине и отдать за бензин. Всё остальное у Ларисы. Она была моим главным бухгалтером. А также литературным агентом, юридическим советником, продюсером, импресарио, консильери, шпионом, короче, всем моим ИП целиком и ещё медсестрой. В конце собеседования она выделила нам с Тыгрой по таблетке. Тыгр отказался. Впрочем, правильно. Я сам бы из рук этой женщины ничего не взял. Но я был дело другое. Я был влюблён. Я видел в ней второе издание Лайзы Минелли только в русском изводе. В тот второй день Тыгр попадался нам на глаза ещё несколько раз. Мы видели его в отеле, и мы встретили его в коридоре того служебного этажа, где находились офисы президента корпорации нашего таймшера, его вице-президентов и всяких таких. Затем он зачем-то толкался на ресепшене. Вечером он сидел за одним столиком вместе с другим начальствующим составом отеля. Но выглядел уже совсем по-другому. Никаких футболок и джинсов, всё очень строго. Белая рубашка с короткими рукавами и фирменным галстуком, чёрные брюки, чёрные туфли. Похоже на форму лётчика гражданского авиации. Не было только фальш-погон на плечах. Три золотистых лычки на них вполне бы смотрелись. Вечер предполагал музыку. Оркестр играл в меру громко. С виду отличный семейный дуэт, певец и певица, выдавали грандиозные каверы на самые проверенные хиты, когда-либо выстреливавшие на пляжах Монако и Лазурного берега. Но тут пришёл Тыгр и выманил Ларису на танец. Хотя танцевал он плохо. Мне показалось, что он был как-то зажат, чем-то сдавлен. Словно ларисино декольте придушивало его. Точно не скажу, потому что раньше такой картины не видел, чтобы декольте могло придушивать человека, но мне чудилось, будто он надел на себя тяжёлый ошейник, сдавливающий его шею, могучую мохнатую шею, в то время как его жёлтые тигриные когти полосовали спину партнёрши в кровавые лоскуты. Ну ладно, преувеличил, почудилось. Как и позднее, когда его выдранная шерсть почти зримо летала по курительной комнате, смешиваясь с дымом, и, кажется, даже попадала в кофе, завязываясь там в содрогательные узлы. Пить я больше не мог. И не зря. На следующее утро Тыгра нашли утонувшим в бассейне.

Глава 2. Ущелье Маска Утро следующего дня отметилось только небольшой суматохой, поскольку руководство отеля не хотело волновать отдыхающих. Мы тоже относились к последним, но полдня просидели в номере, потому что Лариса плакала. Какая-то русскоязычная женщина, вроде той, что всего только пару дней назад оформляла нас на ресепшене, принесла поздний завтрак и передала послание от кого-то из испаноязычных, чтобы мы не покидали остров. Ага. Потом зашёл канарский полицейский в гражданском и сказал: – Hola. - Ола, – ответил я. – Гола, – ответила Лариса. Она всё ещё говорила в нос, который оставался заложенным. Банное полотенце уже увлажнилось, но слёзы не заканчивались. – Гдо дуд дагая даагая? – передразнивал я её, пытаясь расшевелить. Не знаю, как это бывает у вас, но меня возбуждают пятки. Я знаю, что дети упоительно визжат и хохочут, когда взрослые кусают их за пятки. Лариса реагировала так же. Похоже. Всего-то и нужно было нащупать под одеялом её тёплую ногу, вытащить ту на свет, потом крепко, обеими руками, взяться за лодыжку и махом приподнять всю Ларису повыше ровно настолько, чтобы дать ей почувствовать себя болтающейся в воздухе жертвой, а дальше уже дело техники – взрычать, открыть рот и сразу укусить. Сразу и больно. Взвизг и борьба. Борьба за отгрызание пятки никогда не сопровождалась борьбой чисто против отгрызания пятки, поэтому в итоге всё закончилось слаженным оргазмом. В то утро наш завтрак был съеден до самой последней крошки.

После этого пошли дни. Зоопарк. Что такое зоопарк, знают все, но пусть теперь также знают и то, что в зоопарках живут капибары. Перед ними нужно просто стоять и тупо на них смотреть. Затем можно идти дальше. Аквапарк. Аквапарк – это водная труба, в которую тебя бросают, предварительно, как покойнику, сложив руки на груди. После этого слива голый сплав по тропическому ручью на разноцветных резиновых ватрушках уже просто пустая трата времени. Волновое цунами в бассейне штука замечательная, но повторения волны можно было дожидаться уже в Юго-Восточной Азии. Фламенко. Ну, допустим, фламенко. Это песня. Это вообще песня. Концерт песни. Очень громкой, пронзительной, нервно плачущей, скорбно воющей, сильно мучающей русское ухо испанской академической песни, исполняемой то мужчиной, то женщиной, он и она в национальных костюмах. Какое счастье не знать испанского! И как нам быстренько объяснил невесть откуда взявшийся местный гид, то ли с Брайтон-Бич, то ли прямо с Одессы, имевший в предках музыковедов, содержание этих песен почти дословно перекликается с сюжетами русских частушек. Лично я усомнился. Жанр деревенских страданий показался мне всё же ёмче. В любом случае, я бы легко променял прослушанный концерт на один только хит, исполненный семейным дуэтом, певшим в ресторане в тот вечер, когда утонул Тыгра. Никогда не любил этнику.

В одно из прекрасных утр нам всё же пришлось давать показания по поводу знакомства с Тыгром. Давала их больше Лариса и больше на английском и так быстро, что я едва успевал кивать. Каждый кивок обозначал, что я тоже ведь что-то помню. Когда я не кивал, все смотрели на меня вопросительно. Тогда я кивал слегка вбок, себе на плечо. Очень смуглый, просто жгуче-смуглый, весь будто обожжённый в гефестовой преисподней, местный канарский следователь-судья, хуэз де инструкссион, как бы это ни звучало, в конце концов, глухо обронил: – No entiendо. Он не понимал. Мы тем более. Прощаясь, он пожал нам руки. Пожимая руку Ларисы, он как будто поскрёб её ладонь пальцем, ногтем, словно проверяя, реальная ли она. Лариса неубедительно хихикнула. Неделя в таймшере должна скоро была закончиться. В программе у нас оставался только некий Лунный пейзаж и ущелье Маска. Обе достопримечательности оставались доступны с этой стороны острова. Вулкан же и загадочный музей бабочек ожидались с другой, их тоже мы должным образом собирались посетить, но уже после переезда на север, сразу после окончания оплаченной чьими-то взносами недели в таймшере. Мы надеялись, полиция нас отпустит. А пока на тот день было запланировано ущелье. Если судить по карте, оно находилось гораздо ближе, чем всё остальное, так что после обеда мы отправились туда.

Лариса любила длинные пиджаки. Они хорошо сочетались с лосинами и заменяли ей юбку. Такая фигура. Туфли на высоких каблуках были тоже обязательны. Если бы в таком виде она полезла в ущелье, я бы её понял, потому что и сам лез в лёгких летних кроссовках. К счастью, Лариса подготовилась. Набила в пляжную сумку какой-то одежды, фруктов и взяла бутылку минералки. Второе, что она хорошо сделала, это заглянула в инструкцию. Простите, оговорился. По ассоциации подумал про то, что наш брат, когда собирает шкаф, сначала его собирает, а уж потом, если что-то не так, изучает инструкцию по сборке. Лариса же была женщина. Она заранее нашла рекламный буклет и дала мне его прочитать. Из текста следовало, что спуск по ущелью Маска по направлению к морю занимает три часа, а обратный подъём к дороге четыре часа. И что нужно торопиться, поскольку ущелье скоро закрывают на обустройство и обновление. Последнее нам ничего не говорило. Если бы Гранд-Каньон в Америке закрывали на обустройство и обновление, мы бы тоже ничего не поняли. Ночь прошла романтично. Мы сидели на узком каменном уступе, каменная стена над нами, пропасть под нами, совершенная темнота и не менее совершенная тишина. Выше только незнакомые экваториальные звёзды, но совсем не такие, как в средней полосе России, когда смотришь на них со дна колодца. В России звёзды святые. Они благодатные. Они сами набухают живительной влагой и капают тебе в рот, нет, просто льются водопадом, как из бабушкиного ковшика. Пить нам хотелось страшно. Из иных форм бреда, клянусь, там ещё существовали сверхползучие змеи, которые умели ползти по скале вверх, а потом пикировали тебе точно за шиворот. Чтобы змеи не спикировали Ларисе за шиворот, я засовывал её голову себе под мышку. А вот горные козлы о шести ногах никакой не бред. Едва мы прошли по ущелью первые метров двести, как один такой… одна такая коза принялась нас сопровождать, идя очень высоко, по отвесной скале. Вниз она постоянно роняла для нас свои камешки, чтобы мы не забывали о ней и почаще задирали вверх головы. У этой горной козы было очень большое вымя и настолько большое, что соски доставали до земли. Отсюда возникала реальность, что коза шестиногая. Мне сразу же вспомнился телёнок, тёлочка, у которой на спине росли ножки. Пара ножек росла-вырастала прямо из позвоночника, и они болтались по бокам тёлочки, как две тряпочки, хотя и с копытцами. Ими, этими тряпочками, можно было даже помахать на манер крылышек. Когда-то в далёкой древности, ещё в самой лютой древности, вероятно, вот такая же тёлочка и послужила прототипом для крылатого коня Пегаса. Если тот, конечно, не был кобылой. В течение всего нашего спуска по ущелью я старался занять Ларису какими-нибудь рассказами, чтобы отвлечь её от других ужасов. Потому что спуск был непередаваем. Без тренировки в горах Памира нам вообще не следовала ступать на эту тропу, вернее, на её случайные проявления. До сих пор не могу подобрать подходящий образ. На ум порой приходила очень старая молния от ещё более старой куртки, только нет – так порвать и изуродовать молнию может только природа, человек на такое не способен. Потому что в любой, даже самой негодной молнии несколько упорядоченных ступенек ещё могут быть к вашим услугам. Я прожил долгую жизнь (хотя ещё не прожил), но, клянусь, за всю свою жизнь, в совокупности всех своих грехов и благородных поступков, я ещё никогда не подавал столько раз руку женщине, сколько раз я это делал в тот день. И не ловил столько раз одну женщину в объятия, сколько раз я это делал в тот день. Ну и столько раз не таскал одну женщину на спине. Наконец не обещал столько раз, что конец уже близок. Потому что мы все умрём. Когда мы появились на берегу моря, солнце уже собиралось скрываться за ближайшую скалу. От крошечной пристани отчаливал пароходик. С пароходика нам махали руками, принимая нас за последних тупых идиотов, сумевших отстать от организованной экскурсии. Мы слабо помахали в ответ. Мол, вверху нас ждала машина. Ну-ну. После этого мы остались одни. Уставшие, как собаки, с запалённым дыханием и сбитыми напрочь ногами. Нам очень хотелось пить, но из воды у нас оставалось только море. На чёрном каменном пляже, состоящем из больших и поменьше округлых валунов, похожих на стадо черепах, размером от нашей родной красноухой до гигантской галапагосской, от всей цивилизации оставался лишь синенький вагончик какой-то кафешки, заодно магазинчика. Только окна были закрыты ставнями, дверь заблокирована железной перекладиной. Продавец или продавцы уплыли. Мы искупались. Море не обратило внимания на то, насколько мы сами по себе были потные. Нас спасло только то, что уровень солёности человеческой крови совпадает с уровнем солёности мирового океана, иначе бы океан тут же высосал из наших обезвоженных организмов их последнюю влагу – чисто как из несчастных бактерий при засолке грибов или огурцов. В уме, я уже приготовил для Ларисы рассказик об осмотическом давлении и вообще о законах гидростатики. Намеревался скрасить муки агонии краткой познавательной лекцией, как Лариса вдруг начала поправлять свои мокрые волосы, и последний луч исчезающего солнца внезапно осветил её лицо, руки. Луч пронзил заблестевшие волоски на её обсохшей руке, показал на просвет все алмазики морской соли на этих волосках, и каждый такой алмазик укреплял веру в утреннюю росу. Ночевать можно было и на берегу моря, прямо на спинах черепах, но здесь уже становилась прохладно. Мы пошли поглубже в ущелье, там было намного теплее, поскольку дневная температура доходила уж точно градусов до тридцати с лишним. Мы шли, пока можно было хоть что-то разглядеть. Возможно даже, что до машины нам всего оставалось километров пять. Из шести. Ночь обрушилась без предупреждения. Сразу, без сумерек. Да и на море, наверное, в этот день обошлось без зари. Хотя да, о заре помечталось. Да и кто из нас, положа руку на сердце, откажется увидеть тачдаун? Это когда солнце опускается в море так же чётко и медленно, как в бокал для мартини с красным вермутом может опускаться лишь кружок апельсина.

Так-то друг друга мы знали ещё мало. Просто были уже в том возрасте, когда можно было обсуждать что угодно, заниматься чем угодно и как угодно придуриваться, не боясь, что кому-то чего-то придётся объяснять или перед кем-то отчитываться. Конечно, порой в скорлупу наших отношений нахально долбили клювами друзья, нередко прозванивались дети, напоминая о родительском долге, больше о долгах, их же, но в данном случае это не тема. Кстати, вот если бы эти самые строки, вот прямо сейчас, писала бы какая-нибудь женщина, далее стопроцентно последовал бы рассказ о том, как мы сидели на скале, прижавшись друг к другу, как сиротливые голубки/попугайчики, а царица Тамара спустилась бы к нам с небес и царственно рекла: – Знаю, знаю. Не корысти ради, а токмо волею пославшей вас друг другу судьбы. Судьба, если брать нас по отдельности, действительно посылала нас часто, по разным направлениям, но это тоже другой рассказ и даже рассказы, и даже рассказищи, но здесь им не место. Хочу сказать о другом. Бывают беды, напасти, которые долго не заканчиваются, а потом и не хочется, чтобы резко заканчивались. Это как детское отдирание коросты с колена. Ночь была именно такой. Я спросил её, как её называли в детстве. – Ля-Рысь, – ответила она. – Как? – Ля-Рысь. Я сама придумала. – Да? – Да. Ля-Рысь. В детстве мы занимались гимнастикой, и у меня была подруга, у которой были очень длинные бёдра и, когда она вставала четвереньки, то была похожа на пуделя. У собак это называется квадрат телосложения. Я всегда ей завидовала, но сама всегда была пышечкой. И тогда я решила, что я буду не собака, а рысь. Та тоже квадратная. Я похожа на рысь? – Да. Я чувствую, что ты рысь. – Я сейчас замурлыкаю. – Ну давай. – Мур-р. – Гав! – тотчас гавкнул я и в темноте нечаянно попал в ухо. – Мур-мур, господа! – возмутилась она, отстранившись. – Гав! – Мур-мур. Стой. Заканчивай со своими «гав», я уже мурмурею, говори что-нибудь хорошее. Ну! – А что? Ну, ты это… ты моя мурмурация. – Что?! – Мурмуренция. Подойдёт? Это вылетело случайно. От нелепости она громко и гулко фыркнула. А потом я ей рассказал свой любимый расслабляющий анекдот. А потом попробовала она. Женский. Сокровенный. С фантазией. Правда, у неё опять был заложен нос, и голос её гундел, а бесстыдное эхо разносило анекдот по ущелью. В окружающей чёрной тьме это эхо уже скоро выполняло неприглядную роль соглядатая и готово было подержать свечку. А вот фиг. Целоваться Лариса из-за насморка не могла, повернулась ко мне спиной. Каменный уступ, его каменный матрац довольно плохо амортизировали, так что ущелье качалось целиком всё, и это было опасно. С другой стороны, мне казалось забавным, что когда вокруг совершенно ни зги, в этой зге почему-то странно кружится голова, и кружится она совершенно отдельно. Много выше её прежнего места на шее. Одновременно ночные насекомые попадали мне в рот, и я кашлял. Но Лариса неслась. Проснулись мы, когда уже рассвело. Вдобавок к искалеченным ступням ног, теперь у нас были разбиты и колени. Благословенны женщины, чьё либидо прорастает сквозь камни.

Глава 3. Мальвазия Многие нехорошие вещи в жизни я делал чисто из любопытства: а что будет, если? А если вот так? Ведь в книгах же пишут. Просто тогда не знал, как опасно проверять на себе что-то из того, что писатели описывают в книгах. Сами же они на себе ничего не проверяют. Вот напишут, что летали из пушки на Луну, а на Луне-то даже и не бывали. Но это не главное. Писатели не главное. Главное, Лариса призналась, с ней тоже такое бывало. Она ведь тоже из любопытства. Так она стала, например, женщиной. – Так ты не девушка! – вскипел я в праведном гневе. – А ты похотливый козёл, – ответила она. – А ты шестиногая коза! – А ты восьминогий таракан. Да! Рыжий и восьминогий. – Восьминогих не бывает. Только шести. – Посмотри на себя. Я задумался. Конечно, у меня рыжие усы. Но я ими не ходил. Мы ругались. Весь следующий день по выходе из ущелья мы лежали пластом, но к вечеру уже набрались сил, чтобы поругаться. Ругаться с Ларисой всегда было милое дело, не в пример моим прежним женщинам, не сказать, жёнам. Она умела злиться толково, содержательно, творчески. Потому что назавтра нам предстояло увидеть Лунный пейзаж. Забегая вперёд, скажу, что фактически лунного пейзажа на острове много, а на вершине, вокруг вулкана, так он вообще повсюду. Позаимствованная поверхность Луны занимает там целые гектары, если не квадратные километры. Но есть ещё и особенный лунный пейзаж. Он практически белый и находится ниже вулкана, на склоне. Ближе к цивилизации. Некоторым образом это место Дувр, Белый Альбион, старая добрая Англия, пускай её там немного, и она сильно осыпается. Конечно, мы туда добрались, даже покатались на осыпях и совсем не убились. Хотя в общем-то, если честно, там ничего интересного. Столбы выветривания. Идти туда и спускаться обратно было через лес. Канарские сосны, пинии, имеют очень длинные иголки, размером с вязальную спицу, и шишки размером с ананас. Когда в одном мультике обезьяна кидается с пальмы ананасами, на самом-то деле она кидается вот этими шишками. К счастью, шишки не набьют шишки. Простите за каламбур. Они очень лёгкие. А ещё под местными соснами растёт белый мох. Совсем как дома, в России. Хочется на него сесть и плакать. Говорят, что русские тенерифцы ездят сюда собирать белые грибы. Хочется рыдать. Через лес мы спускались от Лунного пейзажа к машине. Снова к. Но позавчера мы спускались сначала от машины, ныряя в ущелье Маска, и лишь потом на карачках к. Сейчас ровно наоборот. Но почти с тем же результатом. Говорят же, дурная голова ногам покоя не даёт. К счастью, сейчас стопроцентно виновата была Лариса. Как я уже сказал, накануне вечером мы ругались. Она от меня требовала утром же на пейзаж, потому что истекал срок. А я не хотел. Я не мог. У меня была нога. А на ней шпора. Но это у петуха его шпора нормально смотрит назад и никому не мешает, у меня ж противоестественно вперёд. Плантарная фасция моей левой стопы всегда была несчастной по жизни, она и родилась жертвой, а тут ещё этот камень. Эта острая пирамидка прямо на тропе. На которую, пирамидку, я не просто наступил, прямо спрыгнул на. И был теперь обездвижен. Но Лариса не верила. Она осмотрела всю мою пятку, ощупала её, поковыряла своим длинным крашеным ногтем, но никакой шпоры не нашла. Не доковырялась. И напрасно я ей доказывал, что она там. Там, внутри. Лариса не слышала. Спасибо уж то, что включила медсестру и выдала таблетку. – Всё равно я завтра не могу ехать, – продолжал упираться я. – Не могу выжимать сцепление. – Тогда машину поведу я. – С ручной коробкой ты не умеешь. – Научусь, – буркнула она и погрузилась в изучение навигатора. Мы уже легли спать, когда она нашла в навигаторе короткий маршрут. – Вот смотри! Маршрут в самом деле был короткий, но выглядел слегка странно. Совсем не по серпантину, совсем не через знакомый мотель, в котором мы уже отдыхали, катаясь по острову, а практически по прямой линии. – Представляешь, получается совсем рядом! – восхитилась она. А и правда.

Утром она попыталась ударить меня пляжной сумкой, потому что у машины оказалась автоматическая коробка, и я сел за руль. Она назвала меня обманщиком, но села рядом довольная. В те дни, когда она была ещё английская леди и смело ездила по левой стороне всех британских дорог, она, конечно, умела переключать передачи, но в последнее время ленилась даже вспоминать. Форменная загадка, как она не заметила, какая же у гольфа коробка? Но это загадка для окружающих. Про себя же она всегда скажет, что у неё просто технический кретинизм. Вдобавок к географическому. И легко отмахнётся от обоих. При этом остальной окружающий мир был для неё открытая книга. Книга нараспашку. Мировая душа нараспашку. Так учат философов. Чтобы уметь смотреть широко и глубоко. И чтобы видеть детали. Мелкие детали она замечала с дотошностью Штирлица. К примеру, пока мы проводили плодотворную ночь на каменном уступе в ущелье, в нашем номере кто-то побывал и порылся. И это была не горничная. Та прибиралась с утра. Кто-то.

В тот день мы выехали пораньше с утра, сразу после завтрака. Наши тела находились в относительно неплохом состоянии… скажем так, свиной отбивной, это по моим ощущениям, или хорошо темперированного клавира, это по словам Ларисы. Хотя я отлично видел, что её клавир тоже беспокоила температура обжарки. И качественного отбивания тоже. Но её этим утром посетило вдохновение. На самом ровном участке дороги, когда впереди не было ни одной машины и одной сзади, она вдруг призналась, что у нас украли мой ноутбук. Мой. Я мог бы, конечно, резко ударить по тормозам и страшно закричать: «Что-о?!» – после чего съехать на обочину и сделать так, чтоб передние колёса крутились над обрывом. Мог бы врезаться в какую-нибудь одинокую оливу, очень толстую и корявую и за это особо охраняемую государством. Мог бы даже на испуганный визг: «Следи за дорогой!» – как-нибудь начать глубоко вздыхать и закатывать глаза. Опыт был. Нет, я просто снял ногу с педали, и машина остановилась. Всё-таки мы ехали в гору. Самое смешное, что я ведь даже не знал, что она брала ноутбук. Сам я его не брал. Это она решила, что я всё равно не смогу не работать, особенно на второй неделе, когда мы поселимся в одном маленьком тихом отельчике, похожем на рыцарский замок, на самом севере острова. Замок романтично стоит на высокой базальтовой скале, где за окном будут летать только чайки и парапланеристы. Потому что вдохновение – наша общая слабость. Факт был тот, что она спрятала ноутбук в своём чемодане, как-то засунула под крышку. Ну, не второе дно, но я бы не обнаружил. И не обнаружил. Даже когда давил на чемодан всеми коленями и локтями, пытаясь его закрыть. А теперь ноутбук пропал. Не то чтобы в нём было что-то важное, нет, всё важное я копировал. И не то чтобы этот ноутбук сам по себе был ценен. Не ценен – староват. Просто рабочий инструмент. Но Лариса, оказывается, хотела сделать сюрприз. Кто курил, тот хорошо знает, что это такое, когда хочется курить, а сигарет нет. Кто читал маркиза де Сада, тот хорошо знает, что это такое, когда ты заперт в башне Бастилии и у тебя отняли гусиное перо и чернила. В первом случае ты рыскаешь по квартире и собираешь бычки. Во втором, ты грызёшь зубами тюремную решётку, сгрызаешь всё зубы в кровь, а потом макаешь указательным пальцем в рот, как в чернильницу, и пишешь на стене кровью. Потому что не писать ты не можешь. Утрирую, конечно. Но это был бы грандиозный сюрприз, если бы уже на второй день нашего романтичного пребывания в замке на скале, она бы открыла чемодан и вытащила мой ноутбук. Вот это был бы поступок! Мир так бы и ахнул, потому что так может поступить только истинно любящая женщина. Я чуть не заплакал, когда она нарисовала мне эту картину, а она прямо зарыдала, осознав, какая она хорошая. Всё остальное уже как-то забылось. Мы ехали по короткой дороге на Лунный пейзаж.

Дорога оказалась просёлочной, хотя ни деревень, ни полей, а просто с асфальта машина вспрыгнула на гравийку и тяжело поползла всё вверх и вверх, в лес. В сосновый, как уже говорилось, лес. Но не бор. Лес пиний. Пинии, которые были помоложе, они чем-то напоминали российские ёлки. А те, которые повзрослее, разлапистостью напоминали дубы. Но вся эта лирика пока не воспринималась. Выбранная Ларисой навигаторская дорога больше подходила для трактора. Слишком уж круто забиралась по какой-то просеке вверх. Слишком уж быстро эта просека превращалась в две глубокие каменистые колеи (вероятно, во время циклона обещавших хороший водный аттракцион). Слишком уж препротивно остроносые камни с центральной бровки скрежетали по днищу бедного фольксвагена, гольфа. Да, машина была застрахована, но в договоре аренды был пункт, строго запрещающий ездить по дорогам без твёрдого покрытия. А исключительно только по асфальту. Шины в лоскуты здесь, похоже, не были большой редкостью. Приходилось как-то выкручиваться. Приходилось постоянно пускать то один, то другой ряд колёс по боковым бровкам, чтобы объезжать и большие каменюги, и большие сосновые корни, взбухшие словно вены на ноге. (Знаю-знаю, образ хромает, просто ноги в последнее время меня повсюду преследуют). И от этого всего я мгновенно вспотел. Фольксваген закипал тоже и давно бы плевался паром, как паровоз или чайник, не будь в его радиатор залит особый тропический антифриз. (Знаю-знаю, с антифризом вышел оксюморон, но и в омывателе стёкол плескалась ведь тоже не незамерзайка). Лариса всё это время сидела с каменным лицом, откинувшись на спинку сиденья. Впрочем, она и не могла сидеть по-другому, потому что морда машины неизменно оставалась задранной вверх. Медленно, мы взлетали. Не знаю, как долго бы ещё, если бы не упёрлись в шлагбаум.

Впереди на склоне открывалась довольно большая раскорчёванная поляна. Казалось голой, если не считать, что посередине её одиноко торчало неказистое чахоточное деревце, или два, оба лиственные, да ещё белела какая-то будочка наверху. Что-то тоскливое и безрадостное висело над всем этим одиноким пространством. Взгляд не хотел там задерживаться. Вблизи было веселее. Прямо за шлагбаумом, прямо сбоку от него, на тоненьких поставках стояла железная, когда-то оцинкованная ванна. Над ней клювом нависал кран. Кран был тоже немного ржавый, и вместе они дуэтом изображали фламинго. Кран открывался. Из него поначалу текла грязная бурая вода, но потом вдруг почти мгновенно сменилась прозрачной. Господи! Где бы на этом не острове ни бил волшебный родник, он точно был волшебен. Вода была тёплой, почти горячей, в ней хотелось купаться, плескаться. От крана отходила и другая труба. Она была чуть прикопана под дорогой, тут же появлялась и свободно тянулась куда-то вниз под деревья, мне показалось, вдоль дороги. Все эти водопроводные трубы на глаз были очень тонкими, реально дюймовыми, как и та, что служила в качестве шлагбаума. Поэтому шлагбаум был символичен. Через него не стоило никакого труда перешагнуть, но висячий замок говорил, что нельзя. Разумеется, мы находились в капиталистической стране и чистым сиянием своего разума понимали, что дальше простирается чья-то частная собственность. Но мы-то ведь выросли в социалистической стране. И мы ещё помнили общенародную собственность. А поэтому даже не перешагнули, а просто обошли шлагбаум сбоку.

Не ешьте виноград! Не ешьте никогда! Не ешьте прямо с лозы! Да что я говорю, глупости. Всё равно же будете. Всё равно же будете есть виноград и даже прямо с лозы. Однако вы всё равно не узнаете, что такое мальвазия. Потому что вон те небольшие ямки, спрятанные в жёсткой траве, а до этого вырытые в каменистой и бугристой земле, вон те ямочки, к которым подведены капающие трубочки, они же сделаны с умыслом. Они специально сделаны для посадки виноградной лозы, пока ещё молодой, небольшой и невыносимо корявой. Только на лозе уже висел виноград. И это была мальвазия. Оказалось, мы попали на виноградник. Прямо в сердце его. Правда, мы люди северные, и у нас мальвазия не растёт, да и сам виноград только в виде черёмухи (я имею в виду точно так же вяжущую во рту изабеллу), а поэтому поначалу мы просто ничего и не поняли. Мы пересекли уже больше половины поляны, когда наконец докарабкались до того неказистого чахоточного деревца, виденного ещё снизу, а их было два, и оба неожиданно оказались настоящими яблонями. Да какими! Таких сладких и вкусных яблок лично я не едал никогда в жизни. Язык отказывался им верить, когда проталкивал их под жевалку зубов. Я млел, а Лариса стала быстро набивать ими сумку. Она же первой увидела и лозу. Но, по неопытности, поначалу принимала её за кустик белой смородины и сильно удивлялась необычной крупности ягод. Повторюсь, мы же с севера, у нас мальвазия не растёт. Если бы росла, мы бы там, в России, всю свою сермяжную жизнь так бы и пролежали на земле под лозой, хватали бы виноградинки ртом и никуда бы не ездили. Я всегда говорил, что Россия – это рай на земле, но мальвазии пока не хватает. Когда мы наконец добрались до самого верха поляны, до белой каменной будочки, внутри которой была свалены корзины и стоял большой алюминиевый чан, в котором виноград, наверное, и давили, Лариса села на лавочку перед входом и, держа в одной руке яблоко, а в другой – виноградную гроздь, сказала что дальше она никуда не пойдёт. Что будет тут жить. И была права. С лавочки прекрасно был виден океан, вся его чаша с загнутыми вверх краями, на которых чудесным образом всё удерживались и не соскальзывали вниз круизные лайнеры. И совсем не виделось внизу никаких черепичных крыш и чёрных пляжей за ними. Даже солнце вело себя чрезвычайно великодушно. Оно стояло в зените и как будто совершенно не жгло. Ларису её соломенная шляпка накрывала целиком. Её невесомая тень дышала прохладой и окутывала женщину благодатным плащом. На моих плечах выжигались краповые погоны. Это не медицинский факт, но если человек не перестанет есть мальвазию беспрерывно и в течение целого дня, то он может лопнуть. Скоро мы это поняли. Я сказал, что теперь чувствую себя, как сэр Тоби из «Двенадцатой ночи» Шекспира. Сыт, пьян и ленив, и это ещё не меряясь животом. Но Лариса сказала, что сам я Шекспир. У Шекспира это был герцог Кларенс из «Ричарда III». Приговорённый к смерти, он получил право выбирать казнь и выбрал утопление в бочке с мальвазией. Герцог Кларенс? Запомним. Кстати, вы помните, за что я люблю эту женщину? Вот за это. Дважды кстати, в одном винтажном магазинчике мы уже видели вино из мальвазии, но оно было слишком дорогое, и Лариса бухгалтерским взглядом отсекла моё тогдашнее любопытство. А вот сейчас пропадала и она. Заодно, не сговариваясь, мы уже оба решили, что именно привезём домой из этой поездки. Из Гоа-то мы обычно привозили полный чемодан гоанского рома, и потом Лариса строго следила, чтобы случайным людям ром не доставался. Сейчас, я знал, будет много хуже.

В тот день мы, конечно, добрались и до Лунного пейзажа, но это вы уже знаете, я рассказывал. Лишь не упомянул, что задерживаться там уже не хотелось. Да ещё там нам встретилась наших новых знакомых, весьма красивая пара пожилых чрезвычайно воспитанных голландцев, настоящих аристократов из рода потомственного рыцаря Дю Бус, с которыми мы было целую ночь проиграли в бридж. И мы бы не проиграли, но я умел только в преферанс. Короче, нам захотелось поскорее вернуться на виноградник. Ведь там была оставлена и наша машина. Но машины не было.

Глава 4. Белка и виноградарь Лариса родилась в Ленинграде. Это ей были посвящены известные строки поэта Аркадия Северюгина, её первого мужа. Восстанавливаю по памяти:

И, зябко кутаясь в пальто, ты говорила мне про то, как в белом сумраке ночей такое счастье быть ничьей.

Летом в пальто? Или, может, я что-то плохо запомнил. Мы шли вниз. Мы шли по лесу вниз вдоль трубы, потому идти по лесной подстилке оказалось удобнее, чем по камням на дороге. Идти было даже очень легко. Как шагать по воздуху. Достаточно было вовремя переставлять ноги, и гравитация всё делала сама. Поэтому с каждым шагом ты словно проваливался в маленькую воздушную яму, как это бывает на самолёте, и внутри тебя что-то ёкало. Говорят, это прыгает диафрагма. Мы говорили о поэзии. Это лучше, чем говорить о пропавшей машине. Это даже лучше, чем говорить о полиции, в которую мы не могли позвонить. Потому что телефон не ловил. На побережье острова было много вышек сотовой связи, но их излучатели не были направлены вверх. Стихи Аркадия Северюгина в тот день были не случайны. Ларисе нравилось дразнить меня бывшими жёнами, а я отвечал мужьями. Давал себе зарок оставаться равнодушным, но всё равно реагировал. Причём когда я был объективен, вот честно, когда я буквально истекал объективностью, говоря о своих жёнах, она их категорически оправдывала. Всех скопом. Или, как минимум, оставалась беспристрастна. Женщина женщине глаз не выклюнет. Но выдернуть перо может. У меня есть друг, он тоже поэт, но поэт жизни. А поэтому жизнелюб. Он уверен, что все беды женщины проистекают из её строптивости. А потому женщину нужно брать сразу, быстро. Она как сосиска. Если сосиску сварить, но не съесть сразу же, а дать ей полежать и остыть, но потом всё же съесть и даже не на следующий день, а всего через пару часов, то она уже становится жёсткой. И всё, облом, ешь её с горчицей! Так. Всё так. А кто не догнал про горчицу, это присказка. У друга такая присказка. Хотя мало кто знает, что это про сосиску. И ещё меньшее количество людей знают, что друг счастливо женат, четверо детей, и что он любит жену. Такой вот жизнелюб-однолюб. Ларисе мой друг активно не нравится. Терпеть его не может. Однако же в ЗАГСе он был моим шафером (признаюсь, он и раньше бывал). И это назло ему Лариса пригласила на регистрацию своего первого, своего самого первого мужа, ныне санкт-петербургского поэта Аркадия Северюгина, который до этого пять лет проработал киномехаником в Республике Коми и имел на руке до самого локтя синюю наколку в виде 35-миллиметровой киноплёнки. По ней бежал грубоватый кадр из «Рембо: Первая кровь». К несчастью, в высокой поэзии Северюгин поднаторел тоже и на нашем свадебном ужине прочитал:

Пусть много знать во вред нам, но знать ты, Лар, должна, что Ингрид Бергман и Игмар Бергман не муж и жена.

Так он намекал на то, что у нас с Ларисой одинаковые фамилии. Но это не значит, что она взяла мою. Это у неё от второго или третьего мужа. Обидно, чёрт.

Лариса закричала, когда увидела белку. Она так и закричала: – Белка! Белка! Смотри, белка! Ура! – а потом растерянно обернулась: - Или бурундук? Белки были слабостью Ларисы. Она обожала их в любых видах и во всех количествах. Такое бывает. К примеру, у меня, есть друзья, которые фанатеют от лис. Более того, они знают, что лис надо подразделять на лисиц и на лисовинов, чем повергают нормальных людей в полный ступор. Друзья вылавливают лис по всему интернету и перепащивают их в своей соцсети. И тем наполняют жизнь. Лариса вот так же ловит и перепащивает белок. И уж, конечно, фотографирует где ни увидит и опять постит. Это у неё с детства. Когда-то они с вместе папой любили гулять в парке и кормили белок с руки. Потом папа вскоре умер, но Лариса не переставала ходить в парк, уже одна. Через белок она и сегодня разговаривает с папой. Лариса при этом любит не одних только русских белок. Из всех других видов, объективно, Ларисе более всего нравятся гигантские индийские разноцветные. Их ещё называют малабарскими. Размером с собаку, они носятся по верхушкам деревьев и, найдя толстый сук, припадают к нему тоже как собаки, которые хотят поиграть. У нас они прыгали над крышей гестхауса, и Лариса мечтала их приручить или хотя бы покормить. Фиг. Но одна фотография у неё всё же получилась. Жёлтое, синее, красно-бурое, потом снова синее пятно – лучший её портрет малабарской белки. Сейчас мы от той красавицы находились на противоположном, ровно противоположном краю земли. В хвойном лесу на острове Тенерифе. И вот прямо сейчас совершенно другая, канарская белка убегала от нас по провисшей трубе водопровода над каким-то оврагом. Это длилось секунду. Но я тоже успел заметить, что белка какая-то полосатая: мелькнули полосы с боку. Хотя явно не бурундук. Тот намного крупнее. Про своего бурундука я ещё скажу, а пока лишь зафиксирую факт, что мы слишком доверились трубе. Дорога исчезла. Пока мы шли и спорили о поэзии, дорога исчезла и настолько решительно, что сколько я её ни искал, перемещаясь всё дальше и дальше по горизонтали (по вертикали уже не имело смысла), ничего не нашёл. Лариса сидела на краю оврага и ждала. И она меня дождалась. Я сел рядом. Мне нечего было ей сказать. Овраг не казался таким уж слишком глубоким, явно не ущелье, но лезть в него не хотелось. Внизу там снова были острые камни и ещё много сухих суковатых деревьев, корней и веток, какие обычно натаскивают водные потоки. Возможно, даже побуйствовал небольшой сель. Труба над оврагом сильно провисала, хотя и не угрожающе. И всё равно она не превращалась в канат, по которому захотелось бы перебраться на ту сторону, цепляясь руками и болтая ногами, как это делают дикие туристы. Риск был велик. Мало нам было расплачиваться за пропавшую машину, так ещё не хватало устроить аварию на линии водоснабжения. Мы не хотели оставаться в ближайшие годы работать на Тенерифе рабами. Теперь про бурундука. Однажды я стряхнул бурундука с ветки, поймал его в воздухе и пытался удержать в руках, а тот вертелся внутри ладоней и за пару секунд так прокомпостировал мои пальцы, что я потом просто не мог нажать на курок. Не мог ни указательным, ни средним, ни безымянным пальцами. А большим своим пальцем не мог по определению, потому что вот он-то справедливо смотрит назад. Как шпора у петуха. Однако и мизинцем я не мог выстрелить. В нём не хватало силы, а у двустволки был тугой спуск. Ну смейтесь, смейтесь. Лариса вот рассмеялась. Такова жизнь. Тут уж ничего не попишешь. В те ранние годы я был не очень удачливым охотником.

Если вы вдруг подумали, что мы всё ещё сидим над оврагом или работаем на Тенерифе рабами, вы ошибаетесь. Мы сейчас вообще не на Тенерифе. А вот если вы поняли, что нам так и не удалось перебраться через овраг, тут вы правы. Только замените «не удалось» на «не пришлось». Немного я опять прогулялся и вдруг увидел внизу оврага непонятный просвет. Вскоре там обнаружилась дорога. Она была очень узкой, но это была настоящая автомобильная дорога. Грейдирована, подсыпана свежим дорожным щебнем, внизу она загибалась, формируя кривую серпантина, вверху загибалась так же. Когда мы спустились к этой дороге, нас охватило противоречие. Очень хотелось направиться вниз, но вверху отчётливо виднелась черепичная крыша. И мы пошли вверх. Вскоре мы увидели сбоку ещё один такой же овраг и заметили над ним ту же самую трубу, но теперь уже на ней никаких белок. Прямо за поворотом мы увидели дом. Или виллу. Я бы мог назвать её классической виллой в классическом колониальном стиле, только Лариса обязательно бы поправила меня и добавила «псевдо-». Не хотелось её провоцировать. Её всезнайство порой ущемляло. Дом стоял на большой, сильно вытянутой вбок и чуть вверх террасированной площадке. Дворик-патио и бассейн находились возле боковой стены дома. Дальше наблюдалась аккуратная плантация низкорослых банановых пальм, остальную же часть пейзажа составляла огромная раскорчёванная поляна, уходящая вверх по склону. Мы с Ларисой переглянулись: на губах ощутился вкус. В тот день от винограда просто некуда было деться.

Дом был закрыт. Мы, конечно же, постучали и понажимали кнопку звонка, да ещё и покричали по очереди: – Есть кто дома? – Hola! – Эй, народ! – Buendia! – Люди! – Hello! – Ку-ку! – Hello! Is there anybody in there! – Отзовитесь, а то мы взломаем дверь! – Hello! Anybody in there? – Вы что там все умерли! – Anybody in? – Хрен, тут никого нет. Разумеется, мы ещё раньше заметили, что никакой машины перед крыльцом не стояло. Нашей тоже. Но о нашей мы уже подзабыли. Если она сама укатилась вниз, то сейчас, наверное, неработоспособна. В американских фильмах принято вламываться в дом только с чёрного входа, с заднего двора. Принято разбивать стекло, просовывать руку и поворачивать ручку. Именно это я Ларисе и объяснил, но она опасливо гуляла по патио, а потом уселась на бортик бассейна и опустила в воду ноги. Вода была очень тёплой, пахла химией и цветом напоминала свежий купорос – как и во всех бассейнах планеты между тропиком Рака и тропиком Козерога. Нам нужно было позвонить. Мы не собирались вламываться в дом просто так. Ни по-американски, ни по-испански, ни даже по-советски – я опять намекаю на общенародную собственность. Не зря же мой дед побывал в германском плену, а потом героически воевал в Гражданскую. Не зря же мой крёстный, а он, простите, единственный младший брат моего деда, вообще прошёл три войны, и, пока был простым солдатом, то сначала его на фронте приветствовал Керенский, потом в Петербурге с трибуны Ленин, а мог бы порадовать и Сталин, но крёстный был уже пятидесятилетний старик и его не отобрали для парада на Красной площади. Всё это я обязательно вспоминаю, когда Лариса строит из себя либералку и антикоммунистку и говорит про частную собственность. В таких случая я люблю доставать телефон и внимательно смотреть на одну фотографию, которую однажды перефотографировал из её/их семейного альбома. На этой фотографии её бабушка по имени тоже Лариса, бывшая гимназистка и только-только не курсистка-бестужевка, стоит в чёрной кожаной куртке, в чужих полковничьих галифе и с маузером на поясе. На груди у неё красный бант, а в зубах папироса. Взлом свершился.

Мы не грабители. Мы ни на что даже не смотрели, а прошли дом насквозь и дошли к парадной двери. Там должен был находиться холл. Там ожидался телефон. Так показывают в кино. Телефон там и был. Он стоял на мраморном столике и тоже казался мраморным. Белый, с непривычно тяжёлой трубкой. Трубка явно не предназначалась для того, чтобы взломщики её поднимали. Набрав общеевропейский 112, я выслушал экстренный ответ на испанском и передал трубку Ларисе. Они стали говорить, и, судя по тому, что Лариса уже скоро чертыхалась по-русски, там не понимали, как машина могла укатиться из какого-то леса. Сама? С какой просеки, говорите? Сейчас мы вас свяжем с вашим rent-a-car. Лариса бросила трубку. А я пока обследовал холодильник на предмет холодной воды. Пиво там было. А также были морепродукты, масло в бочечке и чиабата в целлофановой упаковке. Чиабата – это такой ноздреватый хлеб, только ноздри большие. Там было и чего-то ещё, но пришла Лариса и сказала: – Пойдём. Это слово она повторила ещё раз двенадцать, пока мы обследовали дом. Ну чисто из любопытства. Мало ли сколько времени мы пробудем в тюрьме, так что набирались воспоминаний. Ей для воспоминаний более всего подходили три спальни на втором этаже, но она боялась входить в них одна, меня же волновал погреб. Если я в детстве читал правильные книги, то на вилле мог находиться неплохой винный погреб. Нет, я бы не украл одну-две-три запылённых винтажных бутылки, но сфотографироваться на фоне их нежных горлышек мог. В подвале, как на военном корабле, горел аварийный свет, тусклый, красный, дежурный. Умно и здраво. И ещё вдали была видна дверь. Такая, что так и приманивала к себе. Ни один порядочный вор не смог бы остаться равнодушным. Дверь была корабельная, может, даже бронированная, закруглённая вверху и внизу, с колесом вместо ручки и круглым иллюминатором на уровне глаз. Кто бы в этот иллюминатор не заглянул? Нет, ничего не видно, темно. Кто бы не покрутил колесо? Не сдвинулось, как приварено. Сбоку от двери висел типа домофон. Но морской. Тоже интересно. Будь у нас с собой лупа да ещё хороший фонарик, можно было бы даже поразгадывать шифр, изучая, какие цифры нажимались чаще других. Впрочем, был ещё способ, который в кино неизменно помогал. Нужно было пнуть в эту дверь со всей дури. После этого она обычно раскрывалась сама. Ну, я пнул. Не раскрылась. После этого мы решили, мы решили, что теперь хватит. Оставалось лишь допить потеплевшее пиво и спокойно покинуть этот странно гостеприимный дом.

Когда мы поднялись из подвала, внезапно зазвонил телефон. Звонили из туристической полиции. Эти полицейские уже знали о каких-то туристах в лесу и могли говорить на английском. Но не на том британском английском, которым отлично владеют молодые секретарши во всех посольствах и консульствах мира. Сильно чувствовался акцент, и это был не испанский акцент. Акцент был американский, гнусавый, глотающий звуки, отчего за обычными словами так и слышались эти wanna, gonna, уeah, yo. Оттого и казалось, что на том конце провода рэпер-негр. Он в наушниках, он качается в кресле и притопывает ногой. Он под кайфом. Но он внимательно слушает. Я, конечно, порой сгущаю, но ведь тоже, знаете, не совсем. Когда я тут написал, что машина укатилась сама, это ещё не значит, что она укатилась сама. Такого не могло быть. Никакой нормальный водила такого попросту не допустит. А я всё-таки нормальный водила. Поэтому я съехал с дороги, то есть выпрыгнул всей машиной из обеих колей, затем полностью развернулся, объехав не одно дерево, и поставил машину поперёк склона, готовой на выезд. Ручник, паркинг. Машину я закрыл, ключи взял. Нет, всё по уму. Рэпер-негр, туристический полицейский, неожиданно снял наушники и сказал: ждите. В переводе это значило: полицейская машина за вами уже выехала.

Неприятно. Всегда неприятно осознавать, что полицейская машина за тобой уже выехала. Мы вышли на дорогу. Шли сдаваться. Напоследок мы оглянулись на виллу. Мираж таял. Для Ларисы, возможно, он изначально олицетворял собой спальню в кастильском стиле (убей бог, не знаю, что это такое, но на языке катается очень красиво), для меня – романтику изысканных вин, но мираж таял. А вот что случилось потом, это не мираж. Выдув мозга через соломинку. Как можно было не заметить гараж, я не представляю. Но, обернувшись на виллу, мы его увидели. Их гараж. Он тут был. Задним умом я догадываюсь, почему мы не увидели его сразу. Слишком отвлекал образ виллы, да и заезд в гараж был устроен прямо с подъездной дороги. Более того, объект целиком находился под бассейном. Минута, и мы были там. Роллетные ворота оказались приподняты, я присел и увидел нашу машину. Её мой любимый зад с эмблемой VW, на которую нужно было нажимать, чтобы дверца багажника открылась. Лариса не умеет целоваться от счастья. Всегда хочет прыгнуть на меня так, чтобы положить груди мне на погоны. В спальне это куда ни шло, но не на улице же! Тем более что гараж одновременно был и флигелем для прислуги. Помещение продолжалось вглубь. Где-то, очевидно, имелся и выход на поверхность или прямо в дом, вероятно. Но, что замечалось сразу, сзади гаража находилась небольшая квартирка с диваном, телевизором и кондиционером, там сидел человек, и он что-то ел. Грыз. И что-то пил тоже. Из большой белой кружки. Но больше грыз. Это был старик. Мы ещё не побывали в музее, посвящённом аборигенам этого острова. Аборигены назывались гуанчи, они являлись потомками Атлантиды и были истреблены испанцами, об этом я был наслышан, а теперь видел, что уничтожили их не всех. Он был гуанча. Высокий, сухой, почти светлокожий, с выразительным профилем и космами длинных седых волос по высохшим костлявым плечам. Очень старый. Передние зубы у него давно выпали, и он ел боком, как кошка. Грыз. На нас он не обратил малейшего внимания. – Виноградарь, – зачем-то мне прошептала на ухо Лариса. Затем шагнула вперёд и сказала: - Hola. Виноградарь не повёл ухом. Ухо у него было тоже… такое. Ну, не жилистое, потому что в ухе жил нет, но как будто даже и были. По длине оно полностью соответствовало росту виноградаря. У людей ведь уши растут всю жизнь. А у гуанчей ещё и со времени Атлантиды. Машина была не заперта. Более того, из замка зажигания торчал ключ. Одинокий, но тем не менее. Возможно, это был единственный мастер-ключ в своём роде, и он подходил для всех арендованных машин в мире. Я вынул его и вставил свой. Мотор меня радостно признал. Подняв ворота до самого верха, я выкатил машину на улицу, развернулся, но Лариса вышла не сразу. Я пошёл её поторопить и увидел такую сцену. Она выкладывала на стол яблоки из сумки. Одно за другим. Одно за другим. Старик по-прежнему оставался отстранён, но уже ничего не грыз, он пил чай, глядя перед собой, в стену. Лариса вздохнула и выложила перед ним последнее яблоко. Старик и на него не посмотрел тоже, но сказал: – Gracias. Было трогательно до слёз. В итоге, мы малодушно слиняли. Не стали ждать полицию. Не будут же они гоняться за нами и снимать отпечатки пальцев.

Глава 5. Часовщик Мы только-только проснулись, валялись ещё в постели, лежали (читай: сидели) в телефонах. – Ты меня не поздравишь? – пришло от неё сообщение. Лукавый смайлик. – Да. А с чем? – Что значит с чем? – возмущённый смайлик. – Поздравляю! – С чем? – недоумённый смайлик. – С 8-мым марта. – Что значит «мым»?! – одиннадцать возмущенных смайликов. – Тогда с чем? – Сегодня мы поженились, – ехидный смайлик. – О! – смайлик с открытым ртом. Сегодня было пять лет. Когда мы в первый раз познакомились в офлайне, я так сильно пожал ларисину руку (до этого был на гонках внедорожников и там много здоровался с мужиками), что у неё задёргался глаз. И тогда я нажал на её ладонь большим пальцем сверху, как бы распрямляя смявшуюся кисть. Она это оценила. Ей также нравилось то, что когда мы переходили дорогу, я брал её за руку, как ребёнка, и не отпускал, пока мы снова не ступали на тротуар. Просто такая фишка, уж простите меня все дети, что вас я переводил меньше. А во всём остальном… тоже всё как-то обходилось. Короче, Лариса была женщина, и в день юбилея ей было обязательно подавай музей бабочек.

Для переезда на север мы выбрали западный маршрут. Хотелось ещё раз проехать через эту малообжитую часть острова. Правда, там нечего было и обживать, дорога шла через скалы и лавовые потоки. Дорога шла поверх лавы. Это было весьма непривычно и слегка страшно. Даже не верилось, что под нами действительно что-то твёрдое и что дорога не висит над землёй на каких-нибудь подпорках. Ларисе это нравилось до ужаса. Мы останавливались, и она осторожно ходила, а потом уже и с удовольствием прыгала по лаве, тренируясь, как бы пофизкультурнее сломать себе ноги. – Офигеть! Просто офигеть!– субкультурно восхищалась она. Иные эмоции её убегали. Наверное, это было действительно красиво. Чёрная, хаотично застывшая вулканическая лава и чёрный, ещё свежий асфальт. Лава был максимально неровная, асфальт идеально ровным, они нашли друг друга и поженились.

Какая-то машина всё время следовала за нами. Иногда замечалось, что вместо неё неожиданно возникала другая, но затем снова первая. Я не такой уж мнительный человек, чтобы попусту волноваться, но, когда мы остановились на крошечной бензозаправке и машина с преследователями проехала рядом, я заглянул вовнутрь. Там сидели мужчина и женщина. Он выглядел брутально, имел римский профиль и русый хвост на затылке, у неё же была судьба быть жгучей испанской, но иметь нос, как у Гоголя. При этом они не были похожи на пару. Скорее, на соучастников в подготовке преступления. Или, напротив, на принципиальных коллег, полицейских детективов. Ну не знаю. Неужели мы становились такими уж одиозными? Я сознательно избегаю слова «подозрительными». Но кому мы могли навредить? И в каком нехорошем умысле нас могли заподозрить? Разве что в желании переправить в Россию килограмм виноградных косточек. Так что не буду выдумывать, чего не было. Никто нас не сталкивал с обрыва. Случилась небольшая авария, но поскольку машина была арендована, застрахована и перестрахована, на такие курьёзы островитяне смотрели сквозь пальцы. При пробеге в сто девяносто четыре тысячи километров наш фольксваген-гольф отработал на своего хозяина уже несколько жизней.

Музей бабочек – это не музей. Это оранжерея бабочек. Они все живые, и все летают. А которые не летают, они тупо сидят, раскрывая и закрывая крылья. Так и хотелось бы на них дунуть, но запрещено. А больше там делать было нечего. В музей бабочек мы заехали, ещё не доехав до своего рыцарского замка, не выгрузив вещи, не приняв душ, не пообедав, не отдохнув. Мы заехали в него по дороге, сделав по этой дороге крюк почти ровно в половину дороги. Лариса страстно хотела в музей. Который и не музей. В итоге, я был даже рад, когда она вышла разочарованной и молча села в машину. Вечером мы могли бы спокойно посидеть, немного выпить и тихо, спокойно, неагрессивно отметить наш скромный юбилей, отмеченный простым числом «пять». Не знаю, кто раньше это обнаружил, но лично я на себе проверил и убедился, что в браках простые числа играют самую нездоровую роль. Три, пять, семь, одиннадцать, тринадцать, семнадцать… семьдесят три и семьдесят девять… Последние числа уже скорее исключение, но где-то была статистика, что супруги, прожившие в браке семьдесят три или семьдесят девять лет, даже несмотря на «проклятие простых чисел», обычно уже не разводятся. Только если праправнуки делят квартиру. Неудивительно, что мы ужинали врозь. Разумеется, было мало приятного – приехать, разложить вещи, переодеться, посмотреть на ещё не опробованную кровать и пойти ужинать одному в один ресторанчик, а другой – в другой. Но пять лет брака... Это уже рок. Я заранее был готов, что одной ей за столиком грустить не придётся. Такие, как у неё, плакучие глаза обычно бывают лишь у Лайзы Минелли, когда та в своём длинном пиджаке и в лосинах, на шпильках и под дождём идёт по Манхеттену. Don't leave me alone tonight. У Ларисы с одиночеством напряжёнка. В любом ресторане сразу моросит дождь и становится холодно, едва она присаживается за столик. Ну а если на острове жив хоть один советский грузин, тот уже летит в этот ресторан, отсекая всех других руками, переламывая ноги в коленях и зажимая в зубах гвоздику. Думать от этом не хотелось. Ночь без разборок не обойдётся.

Я прекрасно отужинал один. А потому, поднимаясь к себе на второй этаж, легко принял предложение от соседа с первого этажа. На стаканчик. С этим соседом мы уже перекинулись парой фраз, как только приехали, он был русский, и, кажется, мы успели друг другу понравиться. Его балкон выходил на запад, солнце тоже садилось на западе. Ожидалось, что скоро состоится тачдаун. Небо чистое и холодное. Ни намёка на дымку. Оптика стратосферы. – Здесь погиб мой сын, – сказал Виктор. Он сразу попросил называть его Виктор и никак иначе. – Сын летал на параплане. Они стояли вон там, на том уступе, и ловили ветер. Он то ли не успел, то ли даже поймал, но вдруг ветер стих. Никто ничего не понял. Он упал вон на те камни внизу. Умер сразу. Отель стоял на высоком скалистом берегу, никому не мешая, а ровно наоборот – обеспечивая хорошую подъездную дорогу к уступу. Тот находился ниже стоянки для машин и представлял собой ровную площадку, на которой одновременно могли стоять сразу несколько человек. Каждый мог расправлять крыло своего парашюта совершенно свободно. Место для спорта идеальное. Ветер здесь ровно наваливался на берег и отражался от него вверх. Виктор был в синем спортивном костюме с русской рукописной заглавной буквой «Д» на левом плече. Эмблема московского клуба «Динамо». И ещё у него была мощная шевелюра и кустистые брови. Всё это делало его немного похожим на одного генсека с одной фотографии. Вот только нос. Тот слегка подводил, тот был красный. Но наговаривать на человека не буду. Хотя глаза у товарища тоже были красные, мокрые, слезящиеся. Возможно, в другое время он мог выглядеть по-другому, но сейчас так. – Я чередую, – объяснил он, едва мы расположились на балконе. – Виски, коньяк, граппа, ром. Всё, что есть в магазине покрепче. Иногда водка. Но водка здесь не идёт. Водка не идёт. Мы просидели долго. Солнце уже зашло, был красивый тачдаун, а потом сразу засветились огни на острове Пальма. Виктор всё время забывал, что уже рассказывал историю про сына, и начинал её вновь. – Он жил с мамой. Они жили здесь, в Испании, в Мадриде. Он учился в университете имени Карла III, в государственном, на деловом администрировании, что-то типа МБА. Я ему звонил, а вот он никогда. Я приехал сюда на год смерти, чтобы посмотреть. И с тех пор... Меня здесь все уже знают. Все видят, что выпиваю. Правда, не знают, что я выпиваю по-настоящему только здесь и только раз в год. Иногда я очень плохо думаю о себе. Подозреваю, что специально жду целый год, чтобы только приехать сюда и как следует выпить. Может быть. Может быть. Но так лучше. Утром, когда я смотрю на чаек и на парапланеристов… Если хороший ветер, то они обязательно здесь летают. Издалека они почти одинаковы, эти чайки и эти ребята. Так мне легче верится, что сын вместе с ними тоже… После этого он опять наливал, и мы молча выпивали. – Я же играл в футбол, – иногда он менял тему. – Был у меня один год, когда я очень много забивал. В тот год меня даже вызывали в сборную, но там я как-то не приглянулся. Значит, не оправдал. А так-то я часовщик. Работал на Втором часовом. Был даже мастером, но потом, значит, снова не оправдал. Узнаёшь? – он потряс своей левой рукой, на которой сидели квадратные часы «Слава». – Поди, ведь слышал: «По утрам, надев трусы, не забудьте про часы!» Я слышал. А теперь ещё и узнал, что все часовщики мира, в России так точно все, почитают Андрея Вознесенского за своего апостола. Национальный поэт часовщиков! На этих стихах, пристально глядя мне в глаза, Виктор начал заводить свою «Славу». Заводил он долго, пальцы уже проскальзывали, но он всё крутил и крутил. Согласен, Вознесенский был прав. Сам я тоже ещё долго не мог выходить из дома без часов. Без них руке как-то голо. Да и сейчас на мероприятия обязательно надеваю. Очень важный аксессуар. Виктор выслушал меня молча, потом привстал и торжественно пожал руку. В гильдию часовщиков я был принят единогласно. Теперь можно было уходить. Потому что давно уже была ночь. – А я, пока сын был жив, всё думал написать о часах книгу. Присядь-ка,– остановил он меня. – Тут я насбирал уже много фактов, разных баек, историй. Думал, сын будет хвастаться: его батя написал книгу! Но сейчас уже больше не напишу. Сейчас это всеми уже прочитано. Всё кем-то вывалено в интернет. Иди да читай. Правда, по кускам, больше по кускам, но я думаю, что кто-нибудь обязательно соберёт. Соберёт и составит книгу. Может, даже не человек. Интеллект. Интеллект с большой буквы И. Составит и отредактирует. Будет книга, но уже без человека. Сама по себе. Сам-то чем занимаешься? – Я? Это он про меня. Я сказал, что вот тоже, типа, как интеллект. Некоторым образом пишу. – А что пишешь? – незаинтересованно спросил он. Я посмотрел на скалу. Там в море была скала. Небольшая. Как риф. Пока освещало солнце, об неё бились волны, окружая чёрный базальт зыбким радужным ореолом. А когда наступила ночь, те же волны составляли белую оторочку. – Вон о той скале, – отшутился я. – Зря. Я бы писал только о часах, – снова начал он. – Знаешь, есть шутка. Один человек спрашивает у другого: «Сколько времени, друг?» «Сейчас посмотрю, - отвечает другой. - А почему ты спрашиваешь? У тебя нет часов?» «Нет». «А почему?» «Я им не верю. Они все врут». «Почему?» «Там одна стрелка короче другой». Он ожидал, что я захохочу, но захохотал сам. Я поднялся. – Погоди. Посиди. Значит, так. У меня был сын. Он разбился. Вон там, – в который раз было начал Виктор и вдруг резко переменился. Даже будто несколько протрезвел. – Вот ты думаешь, я всё о часах да о часах, а я больше о времени. Ну-ка сядь. Зачем тебе уходить, когда времени ещё до хрена. Думаешь, я здесь почему? Я скажу. Если вы думаете, что он больше не говорил ни о сыне, ни о часах… ну, почти и не говорил. Потому что внезапно заговорил о песочных часах. В таких часах бывает песок, а бывает и золотой песок. А ещё бывают алмазы.

Утром мы помирились. Никакая нормальная медсестра не может не испытывать сострадания к человеку, у которого трещит башка. Это называется эмпатия. И эта штука реально работает. Потому что у сестры, извините, башка трещит тоже. И поверх всего этого её сестринская голова болит ещё оттого, что ей, голове, страшно хочется рассказать, как изящно она вчера тебе отомстила. Знаю, милая, но придётся подождать. Лишь к обеду я начал выглядывать из-под подушки. Бывают дни, когда я ощущаю себя Берти Вустером. Бывают ситуации, из которых Лариса спасает меня не хуже самого Дживза. Но готовить волшебный напиток Дживза она не умеет. Увы, мой сиротский напиток – это мой чай. Просто чай, очень крепкий и очень сладкий. Продолжение чая – борщ, просто очень густой и очень горячий, с салом, мозговой костью и сметаной жирностью тридцать пять процентов. Жир обволакивает мозговые клетки и вытаскивает их с того света. Но Лариса не умеет ни того, ни другого. Чай она возит в пакетиках и кладёт в стакан по два-три за раз, но это не чай. А уж борщ… Скорее, извергнется вулкан Тейде и по склонам острова потечёт не чёрная лава, а расплавленное золото. Золота в недрах планеты от этого не убавится. Там его ещё много.

Север острова Тенерифе был вытащен подземными силами из воды явно не с целью порадовать туристов. Не тех, кто любит подолгу купаться или много плавать. Таких тут не одобряют. Таких пугают прибоем, подводными скалами, отбойным течением… ну и это, наверное, правильно. Загорать ведь можно и возле бассейна. В шезлонге. Нельзя. В прекрасном рыцарском замке бассейн оказался на ремонте: кафель отшелушивался от его стенок. В качестве паллиатива на лужайке был уставлен большой каркасный пластиковый таз. Почти такой же, какой был у Ларисы на даче. Но тот был зелёный. Замечательно. Значит, не зря мы летели сюда через всю Европу. Здесь он был синий и этим очень разнообразил картину. Хотя ведь если по правде, при поездке на ларисину дачу практически не бывает поездки, а сразу дом и лужайка. В отличие от моей деревни, куда надо было добираться часов семь, хорошо, если шесть. Зато лес и река. Честно говоря, я уже начинал тосковать по лесу и по реке… – Хочешь, я куплю тебе здесь компьютер? – чей-то шёпот донёсся из глубины соседнего шезлонга. – Нет, – хмуро проскрипел я. Башка восстанавливалась со скрипом. – Точно? – Надо, я куплю сам. – Ну, хорошо. Потом ведь скажешь спасибо. – Не скажу. Ноутбук за границей без русской клавиатуры это просто деньги на ветер. Не наклеивать же по латинице самоклеящиеся буквы кириллицы, как это было в начале девяностых. Лично я, впрочем, процарапывал. – Можно заказать и на Амазон. Пришлют быстро. До Китая здесь ближе. – До Китая здесь дальше. – Ты уверен? Я вздохнул. Лариса не унималась. Голос её становился настойчивей. Она очень хотела поговорить. То ли по-прежнему горела желанием рассказать, как изящно она мне вчера отомстила, то ли уже стыдилась. Тканевый шезлонг не давал из него выбраться. Но я смог. Потом встал на колени перед шезлонгом Ларисы и поцеловал её в губы. Она обняла меня за шею. Кто-то проходил мимо. Кто-то поплескал водичкой в бассейне. Она всё не отпускала. Я расцепил её руки сам и распрямил тело. Она тут же полезла в сумочку и когда уже подносила помаду к губам, тотчас напрягшимся в виде буквы «о» строчной, бросила на меня быстрый взгляд. Что же она вчера такого натворила?

Глава 6. Кровь углерода Теперь я могу сказать. Виктор не отпускал меня почти до самого утра. Он использовал один и тот же приём: как только я собирался уходить – заговаривал о сыне. И снова наливал. Если мои читающие потомки помянут меня сравнимое число раз, я буду удовлетворён. Но речь не об этом. Речь теперь уже о песочных часах. В которых золотой песок и не только. Тема мне показалась интересной. Сюжетной. Сценарной. Немного я порасспрашивал, а Виктор поотвечал. Сначала довольно скупо, как будто он всё ещё придерживал информацию для несостоявшейся книги, но потом он разговорился. Если я соглашался поддерживать темп застолья, он соглашался быть интригующим собеседником. Вкратце, примерно так. Где-то есть часы, в которых вместо песка сыплются бриллианты. Да, мелкие бриллианты. Мелкие, но зато никоим образом не искусственные, не синтетические, а именно огранённые алмазы, то есть бриллианты, и весом от одной тысячной до одной десятитысячной карата. На языке одних ювелиров они называются «крошки», на языке других – «алмазная пыль». Но это не та практически пыль, которая имеет лишь техническое значение. В алмазные круги для болгарок их добавляют, кажется, килограммами. И песочные часы из такой пыли может сделать любой. С бриллиантами всё сложнее. И огранка чем меньше размер, чем она сложнее. Круглый камешек весом в один карат, а это одна пятая грамма, он имеет размер примерно с горошину. Да, огранить горошину ещё относительно просто. Хотя… и тут Виктор пустился в рассказ о том, что такое карат. Тоже вкратце. Каратом когда-то так называлось зерно из стручка рожкового дерева. Оно весило ровно одну пятую грамма и использовалось в качестве гирьки. Все эти зёрна использовались в качестве гирек, поскольку природа их сделала абсолютно одинаковыми. По весу тоже. Никто не знает, почему природа так поступила. Но она откалибровала их с поразительной точностью. Прецезионно! Хотя внешне зёрна как зёрна. Внешне они походят на клещей. Но без лапок. Но на клещей. На клещей, уже напившихся крови, раздувшихся и слегка мятых. Да и по цвету зёрна-караты напоминают кровососущих. Будь их внешняя оболочка прозрачной, мы бы увидели внутри кровь. Бурую спёкшуюся кровь. Там была бы кровь. Человеческая, подумалось мне. Животным до каратов нет дела.

– Мне нужен компьютер, – сказал я Ларисе. – С телефона я больше не могу. Он ударила меня веером по губам. Как будто из моих уст вырвалась возмутительная скабрёзность. Мы уже пили дайкири. Это был коктейль-пати, вечеринка для избранных, к которым относились все постояльцы рыцарского замка-отеля. На Ларисе было сверкающее вечернее платье, которое оно привезла выгулять, на мне смокинг с… чуть не сказал с джинсами, но в последний момент оказалось, что брюки она всё-таки взяла. Зато обманула с компьютером. Запутала всех дальше некуда. Чрезвычайно талантливо. Изощрённо. Поэтому и пила коктейль за коктейлем и старательно избегала любого танца со мной. Не потому что боялась, что я наступлю на подол её платья, и мы упадём. Нет, упасть она могла и одна, а на подолы я не наступаю уже лет пятнадцать, дело было в другом. Дело было в том, что ей только показалось, будто мой ноутбук украли в предыдущем отеле, потому что, оказывается, она его не взяла. Ей лишь показалось, что она его взяла. И она верила, что взяла. И знала, что взяла. И подсознательно не могла себе простить, что забыла. Это выяснилось как раз в тот момент, когда наш главный, открывавший вечеринку джентльмен вдруг выскочил на сцену, остановил музыку, похлопал в ладоши и на трёх языках предложил благородным дамам и господам скинуть внешний лоск и теперь уже как следует оттянуться. Никогда я так сильно не жаждал приступить к выяснению отношений, как в тот вечер. Виктор выступил в роли арбитра. Он был в светлом костюме тройка с бабочкой. Классно выглядел, только на жилетке было два ряда пуговиц. Это ему не шло. Он был немного толст. И слегка тугоух. Нас он просто не слышал. Да я сам слышал только Ларису. – Я не знала! Не знала! Я просто думала, что взяла! Да ты сам виноват! Сам не взял! – Да я и не хотел! Мы же ехали отдыхать. Я ничего не брал. Мне всё это было не нужно. – Да? Но я лучше знаю, что тебе нужно, а что не нужно. – Перестань, успокойся. Признаю, что я сам виноват. Это я не хотел его брать. – Да! Ты! Не хотел! Да я лучше знаю, что ты хотел, а что не хотел! Ты всю жизнь не даёшь мне спокойно собраться! – Ну, конечно же, не даю. Потому что я не даю опоздать нам на самолет! За опоздавшими он не возвращается. Смысл вышеприведённого диалога я передаю точно, но, конечно, уж настолько вульгарно с Ларисой мы не ругались. Вообще не ругались. Вообще не кричали. Кричал я один и внутри себя. Одновременно мне было стыдно, ужасно стыдно перед тем гостиничным полицейским, детективом из службы безопасности отеля. Но, оказывается, Лариса перед ним уже извинилась. Втайне от меня. И ещё, оказывается, служба безопасности не посчитала тот якобы пропавший ноутбук актуальным событием, когда у них в бассейне плавает труп. Виктор вытер лицо платком, а потом сходил к себе в номер и вынес свой. Мне опять стало стыдно. Очень стыдно. Словно выпросил. Хотелось куда-нибудь провалиться. Звёзды на скалистом уступе смотрели на меня с высочайшим презрением. Но назавтра я сел и начал нарабатывать рабочие материалы.

Внутренний мой маркиз де Сад ликовал. Но и внешний мой «я» был удовлетворён тоже, когда я плавно поднял крышку компьютера. Пусть чужого, но это терпимо. Я же не собирался в нём рыться. Рыться в чужом компьютере – это как читать чужие письма. Джентльмены так не поступают. Поэтому я заглянул лишь в систему, а потом создал на рабочем столе свою папку и подобрал из всех текстовых редакторов наиболее похожий на Microsoft Office 2003. Грешен, ретроград, но привык. Это как пишущая машинка. Когда к одной привыкнешь, четверть века пролетят незаметно. Ладно, грех был. Всё же заглянул в плейлист. Музыка может многое рассказать о человеке. О Викторе, я имею в виду. Вы уже поняли, что он был вполне многогранен. Допустим, не как гранёный стакан, а просто как обработанный алмаз. В его плейлисте было много лишнего мусора на мой взгляд, но был один трек, который мне показался интересным. Тематически, он не выбивался из вкусов часовщика, но всё равно как-то выделялся. Ради него пришлось даже порыться в сети. Это был «Танец часов» из оперы А. Понкьелли «Джоконда». Но это не та Джоконда, которая висит в Лувре, а та, которая закололась кинжалом. Этой музыки раньше я не слышал, даже и не слышал о ней, как и о самой опере и о самом А. Понкьелли. Но музыка зацепила. Словно открывала какое-то новое измерение. Это точно. Это я сказал неспроста. В юности мне как-то довелось поработать в метрологическом институте, что имени Менделеева, местоблюстителем дворника, и с тех пор мне понравилось всё на свете измерять. Литературу, к примеру, я измеряю в чеховых. «Письмо учёному соседу» равно 1 chekhov. Пьеса «Вишнёвый сад» = 100 chekhov. А музыку я измеряю в tchaikovsky. «Лебединое озеро» = 100 tchaikovsky. «Аида» Верди = 99 tchaikovsky. Чуть не доросла. «Танцу часов» я бы дал чайковских в пределах семидесяти-восьмидесяти. Этот танец я прослушал раз пять, продолжительностью он больше девяти минут, так что я просидел почти час, и всё равно какая-то тонкость от меня ускользала. Словно это был шифр. Примерно как начальные ноты ариозо Ленского: «Я люблю вас…» Соль-диез, си, фа-диез, ми. Музыка врать не будет.

Музыка врать не будет, но часы врут. Все часы врут. Врут механические часы, потому что у них одна стрелка короче другой. Врут электронные часы, потому что построены на математике, а та держится на куче аксиом, практически на доверии, вот поэтому математика шизофренически не способна договориться даже сама с собой. Врут даже атомные часы, потому что их точность зависит от места во вселенной, и вселенная хохочет над их физикой, взявшись за живот. Песочные часы тоже врут. Но они врут честнее всех. Потому что никогда и не думали притворяться, что они говорят нам правду. Итак, существуют песочные часы, в которых вместо обычного речного песка используется золотой песок. Но существуют и другие часы, в которых алмазы. Самые дорогие алмазы в мире – красные. Как кровь. Их во всём мире, если брать только те, что весят чуть более одной десятой карата, их менее ста. Вы только вдумайтесь! На весь мир таких камушков, которые чуть более полутора миллиметров в диаметре, их не наберётся и одной сотни! Кстати, вдумавшись, даже не задумывайтесь, сколько они могут стоить. Миллионы долларов тут не деньги. Информацию про такие алмазы было очень несложно выудить из сети. Там написано также и то, что красные камни называются Fancy Red и что их цвет возникает не из-за примесей, как у других цветных алмазов, а из-за редкой деформации атомной структуры кристаллической решётки. Решётка у них деформирована, офигеть! В кровь. Вот говори и теперь, что алмаз – это углерод. Но интернет лишь глухо молчал, когда я задал вопрос про алмазные песочные часы. Про часы с бриллиантиками вместо песка. Что-что-что? Тишина. Оставалось только поверить Виктору. Оставалось поверить Виктору на слово. Со слов Виктора выходило, что такие часы существовали/существуют в реальности. Внешне они представляют собой довольно внушительную конструкцию: примерно метр в высоту, сторона квадратного основания около тридцати сантиметров. Основание опирается на львиные лапы. Корпус – позолоченная бронза. Снаружи часы украшены полудрагоценными камнями, фигурками и листочками, есть два подсвечника по бокам, внутри корпуса смонтирован механизм подвеса, переворачивающий колбы. В которых и пересыпаются бриллианты. О дальнейших деталях могу догадаться, лишь опираясь на силу своего воображения. Например, почему стекло обеих колб всегда было мутным, матовым, как его описывал Виктор? Ответ: его царапали. При каждом пересыпании из одной колбы в другую на внутренней стороне стекла оставались мельчайшие следы, оставленные острыми, а главное, много более твёрдыми гранями алмазов. Алмаз по шкале твёрдости имеет десять баллов (это как «Лебединое озеро», эталон), стекло – всего пять. Со временем мелкие царапинки на стекле сливаются в сплошную матовость, чуть ли не молочность. Это ж понятно. Второй вопрос. Почему колбы можно перевернуть лишь энное количество раз? Этому также есть объяснение. Дело в том, что алмазы стачивают стекло. И тем самым расширяют отверстие горлышка между колбами. Очевидно, в какой-то момент стекло может настолько истончиться, что горлышко просто лопнет, и тогда верхняя колба упадёт на нижнюю. И все алмазы рассыплются.

Лариса занималась готовкой. Как и в предыдущем отеле, наш номер представлял собой апартаменты. С гостиной, спальней и небольшой кухней, являющейся частью гостиной. У богатых людей здесь не было привычки покупать в магазине рыбу, приносить её домой и дома уже чистить. Рыбу чистят там. Женщины в синих резиновых перчатках стоят над разделочным столом с раковиной и чистят для тебя рыбу. Это и есть прилавок. Только не надо опасаться, что тебя чем-нибудь забрызгают, потому что меж вами есть перегородка. Именно за ней рыбам отрезают головы, вспарывают брюхо, вынимают кишки, соскребают чешую. Кровь меланхолично стекает в слив. Получив задание купить рыбу, я стоял перед этими женщинами, как заворожённый. Сердце рыбака билось. В мечтах мне уже хотелось увидеть одну из них, вот ту помоложе, лукавенькую, у себя в деревню. В озере у меня столько рыбы! Лариса в деревне появлялась лишь изредка, да и когда появлялась, курсировала лишь меж домом и баней, да утром порою промелькивала меж кустов с ягодами. Ходила она в деревне исключительно в своём старом китайском шёлковом красном халате с золотыми драконами. Это был её дачный халат. Но китайский мне уже надоел. Захотелось испанского. Когда я вернулся с рыбой, Лариса мгновенно сделал вывод, что я ей изменил. В мыслях изменил капитально. Она всегда это чувствует. Хотя у меня ведь просто такая работа. Ну не могу же я описывать различные любовные и постельные сцены и думать только о Ларисе. Я сплю со всеми подряд. А поэтому за ужином очень много говорил о бриллиантах.

Вообще-то, по версии Виктора, «песочных часов с бриллиантами» изначально было два экземпляра. Один – копия. Намекают, что она до сих пор стоит в спальне одного герцога, европейского герцога. Кивают на Люксембургского, но это, скорее всего, ложная наводка. Просто из суверенных герцогов он теперь остался один. Другие рода либо истощились, либо статус утрачен, а вот об английских герцогах, особенно королевской крови, речи вообще не идёт. Полагают, что все они всегда слишком на виду, так что, обладай, скажем, Виндзоры бриллиантовыми часами, об этом бы все давно узнали. Следы же оригинального экземпляра затерялись ещё в начале двадцатого века. Сметены, как сказать, веником революций. Легенд с тех пор возникало много, и все они неправдивые. Так сказал Виктор, и я ему верю. А вот в Испании с герцогами вообще плохо. Тут нет официального реестра аристократии. Встречаются лишь упоминания о таких герцогах как Альба, Медина-Сидония, де ла Вега, де Вильена и де Вильяэрмоса. Называя мне эти фамилии, Виктор как-то задохнулся, а потом и совсем замолчал, может, испугавшись, что слил мне секретную информацию. Я сделал вид, что не расслышал. Да я ведь, собственно, и не слушал. Просто у меня память. Она у меня слегка странная. Если я некоторым образом выпью и допьюсь до определённого уровня прояснения, то потом некоторые вещи неожиданно вспоминаются совершенно отчётливо. Картинка так и стоит перед глазами. Качество на уровне видео. Не всё, разумеется, я могу вспомнить, не все детали и не все сцены, просто многое идёт вспышками, но если вспышка случилась, это всё равно, что показывать мне синхрон или запись, снятую скрытой камерой. Хотя можно и не показывать. Я всё равно это вижу. У себя в голове.

– Очень вкусная рыба, – нахваливал я Ларису. – На, съешь и этот, – подкидывала она кусочек. – Спа! Ты Кулибин в кулинарии. – Правда ведь очень вкусно? – Да, очень. – Я бы себя никогда не стала хвалить, но ведь я хвалю не себя, а рыбу. – Воистину. Очень замечательно приготовлено. Всё было очень вкусно. Как в столовой. Лариса разулыбалась. Она знала хорошо эту присказку и знала её историю. В моём детстве мать довольно плохо готовила, чисто по-деревенски. Типа: один горшок с самой мелкой картошкой для поросёнка, другой, с покрупнее, для людей. Поэтому я всегда радовался, когда мать уезжала. Тогда отец давал мне пятнадцать-двадцать копеек, чтобы я пообедал в столовой. Это была сказка. Вкуснейший борщ со сметаной и двумя кусищами мяса, затем огромная паровая котлета с пюре и опять-таки с вкуснейшей мясной подливой, компот. Когда моя сестра вышла замуж, а вышла она за москвича, и мы с родителями приехали на свадьбу, ну, и познакомиться с родителями жениха тоже, мать жениха почему-то посадила меня отдельно за большой стол на кухне и налила супа в большую фарфоровую тарелку. Супа было немного, и он был… я бы сейчас сказал, что-то вроде консоме. Слегка жидкий. Но, будучи пионером, я всё равно сказал, что всё вкусно, «просто как в столовой». Это был абзац. Мать зятя едва не упала в обморок и невзлюбила меня на всю оставшуюся жизнь. Зря ей потом долго объясняли, категорически извинялись за меня, нет, она всё равно категорически возмущалась, пускай уже и немного картинно и в чём-то повторяя актрису Раневскую: «Как он мог такое сказать! Как мог сказать! Я даже не могла ответить словами, какие он употребляет. Пионэр!» – Очень вкусная рыба, – повторил я, вытирая салфеткой усы, после чего заслужил поцелуй в голову. Это значило, что Лариса была в замечательном настроении. Иногда, после поцелуя, она ещё считала мои вихры, закручивая их пальцем. Вихров у меня три. Два на макушке и один надо лбом, вместо чёлки. Этот, чёлочный, она полюбила особенно и всё повторяла: «Телёночек прилизал. Телёночек прилизал». Даже не представляю, кто бы мог навешать ей на уши столько деревенской лапши! К счастью, она не общалась со мной при бороде, а поэтому не знала про четвёртый вихор. Тот резвился на шее, под челюстью, справа. Из-за этого я не мог быть священником. Не хватало окладистости.

Ночью, когда мы, уставшие, уже засыпали, я снова принялся рассказывать ей о песочных часах. О тех, что с бриллиантами и с уже матовым стеклом. – Ты знаешь, Ларис, а ведь самый маленький изо всех когда-либо огранённых в мире бриллиантов весит всего три десятитысячных карата. Ноль, запятая, ноль, ноль, ноль, три. Ты спишь? Всего! Да, всего. Но, конечно, когда-то с такими маленькими алмазиками работать ещё не умели и поэтому в колбы засунули камни покрупнее, хотя всё равно уже переведённые из категории «мелких» в категорию «крошек». Там были и цветные. Среди массы чисто прозрачных там были и цветные. Голубые и розовые и какие-то ещё. – Ларис, но самое главное, там были ещё и красные. Красные бриллианты там тоже ведь были. Их просто нужно было ждать. Когда они упадут. Понимаешь? Всё дело в том, что внизу каждой колбы, в самой широкой её части, есть небольшое просветление. Там стекло поцарапано менее всего. И вот представь, как только колбы перевернулись, на дно нижней тут же падают бриллианты. Их там видно. Они растут горкой. Иногда на эту горку падает и красный бриллиант. Нужно только ждать. – Я жду, - сквозь сон проговорила Лариса. – Я жду.

Глава 7. Яхта «Тета» Одним из вечеров мы сидели у Виктора на балконе, смотрели на закат и на проплывающие суда. У Виктора гостила подруга, и она вдруг сказала: – Смерть как хочется походить под парусом. Виктор посмотрел в пол, и мы все посмотрели в пол, потому что подумали об одном и том же, но уже на следующий день Виктор пригласил нас на яхту своего друга, господина Пабло Мессинга, который в молодости успел побывать также украинским поэтом Павло Месинога. В самом начале перестройки, в золотой период эпохи Горбачёва, Павло вступил в партию и сменил своё имя на Пабло – в честь Пабло Неруды, чилийского поэта и коммуниста, ну и так далее. В Испании он был уже Мессингом. Не скажу, что мы с ним были незнакомы. По-советски дружили. По-советски общались. Нам довелось быть на одном семинаре Восьмого Всесоюзного совещания молодых писателей, и есть огромная коллективная фотография всех его участников, снявшихся на крыльце Кремлёвского дворца съездов, где Месинога стоит сзади и слева от меня. Или я стою впереди и справа от него. Славой мы никогда не мерились. Я его поначалу не узнал. Он меня тоже. Но и потом никаких объятий не последовало, ни сердечного согласия между нами не наступило. Украина отказывалась вспоминать, что была частью СССР. Но Ларису он принял сразу и со всей широтой своей щирой души. Именно перед ней он распушал хвост, именно ей представился как профессор Европейского университетского института, журналист-международник, специалист по России. – Ну и кто тут позёр? – сжигал я Мессинга взглядом, памятуя о нашей последней с ним встрече. Тогда он сообщил мне об отзыве одного оч. маститого поэта о моём стихотворении, предлагавшемся на один конкурс. Это стихотворение маст. поэт благородно признал достойным, а вот автора никак не достойным оказаться удостоенным и вообще назвал позёром. То есть меня. Сейчас, по прошествии лет, я могу сказать, что, конечно, немного позёрства во мне всё-таки имеется. Как не быть у нашего брата. Только уж никак не в полном объёме. Уж не так, чтобы ехать на поезде, а колёса на стыках с утра и до ночи стучали: Паазёр-пазёр! Паазёр-пазёр! Паазёр-пазёр! Это пусть выдумывают другие. То стихотворение затерялось. Может быть, ещё и найдётся, может быть, где-нибудь записано от руки, только помнится, ничего там и не было такого позёрского. Было просто о Родине, о бескрайнем просторе, об одиноком поезде и ещё рифма «там бы – тамбур». Только вот любить свою Родину в то безумное, «огоньковское», самое критиканствующее время было крайне непопулярно. Ну да забыть. В смысле Родины я бессовестно понимаю Есенина, которой восклицал: «О Русь моя! Жена моя!» Знаю, на русского человека такое порой накатывает. Женщинам не понять.

Яхта Мессинга называлась «Teta». Виктор улыбнулся, сказав, что по-испански это «синица», ну и что тут такого? Может, Мессинг в бытность ещё Месиногой любил девушку по фамилии Синицына? Греческая буква «тета» тоже имеет право быть. К сожалению, синица оказалась неприлично прыгучей. Не лягушка, но, скажем так, воробей. Путешествие начиналось весело, но продолжалось очень долго и муторно. Странно, что всё это называлось увеселительной прогулкой по островам. Да и статус самого капитана оставался неясен. То ли Мессинг сдавал свою яхту туристической фирме в аренду, то ли сам брал в аренду у них. Зато он всегда оставался в самом центре внимания, даже когда компания разделилась. Его друзья кучковались по одном борту, мы с Ларисой и Виктор с подругой – по другому. Наши биологические жидкости не смешивались. Потому как на фоне почти океанических волн, скромная синица окончательно превратилась в беспредельно нахального воробья, и на каждой волне издевательски била путешественников и в пятки и зад. При этом страдали не только пятки и зад, но и руки, из которых всё время выплёскивалось. Самые противные люди на свете, это очкарики, которые дерутся. Объективно. Предельно объективно, потому что я сам к ним принадлежу. Лариса это знает и всегда имеет лишнюю пару очков про запас. В конце концов, я так прямо ему и сказал, что он сам позёр. – Я? Мессинг прислонился спиной к фальшборту, раскинул руки и ухватился ими за поручень. Взгляд его был устремлён к небу. Как у леща, взявшего в рот мормышку.

Выше я уже говорил, что никогда не придумываю того, чего не было. А только то, что было. Четыре мотора. На корме, на планшире у яхты, было подвешено сразу четыре мотора. Здоровенных, чёрных, круглоголовых, глухо и утробно рычащих. Вполне солидная сила. Но кто-то из нас был псих. Когда один из моторов неожиданно задымился, а потом заполыхал ясным пламенем, именно этот человек пожелал отцепить мотор от планшира и отправить его на корм акулам. В борьбе, конечно, любой бы мог улететь за борт, но мы выпали все. Не знаю, как так вышло, но факт. Среди нас не оказалось ни одного настоящего моряка, ни матроса-моториста, ни матроса-пожарного, который мог бы отличить канистру бензина от канистры орухо. Орухо – это испанский самогон, он из винограда, а виноград, возведённый в энные степени, он тоже может гореть. Загореться почему-то могло абсолютно всё. Море тоже. Синичка его зажгла. В счастью, яхта уже заходила в небольшую, пусть и дикого вида бухту. Берег был близко. Мы давно уже вызвали береговую охрану, надели спасательные жилеты, причём одна очень рыхлая дама всё пыталась надеть на себя даже два, второй на ноги, мы готовились только к взрыву, к тому огненному шару, на фоне которого так приятно улетать за борт. Киногерои это хорошо знают. Если вы не верите мне, обратитесь к ним, и они подтвердят, что у них этот огненный шар никогда не бывает лишним. Даже когда под карету царя Александра II бросают примитивную бомбу из т.н. «гремучего студня», смеси нитроглицерина, пироксилина и камфары, то и тогда у кареты эффектно взрывается бензобак. Яхта не взорвалась, она поплыла дальше. Пусть с креном, но она успешно добралась до самого берега и слегка ещё попыхтела, кутаясь в облако смрадных испарений, словно хотела воспользоваться шансом перейти в биологический класс земноводных. Береговая охрана упорно задерживалась. Мы поболтали в воде ногами и тоже всей кучей поплыли к берегу. – Надеюсь, акул здесь нет, – захлёбывалась рядом со мной та рыхлая дама, которая пыталась надеть второй жилет на ноги. Но Лариса её успокоила, убедив, что акулы не любят запах бензина. А уж людей в одежде, пропитанной парами бензина, они не едят принципиально. Так что даме лучше не раздеваться ни до верха, ни до низа купальника. Я поднял вверх большой палец. Лариса подняла в ответ свой. Волна накрыла сначала её, а потом и нас. Прибоем прибивало нас к берегу вместе с кипами буро-зелёных водорослей. Через них пришлось продираться, отвергая их вечную дружбу. Какие-то из них, вероятно, запуталось у меня в волосах и свисали с усов. - Ты похож на Нептуна, – сказала Лариса, когда мы уселись на камнях. – А ты на русалку. – Не. Русалки же пресноводные. – Но ты-то солёноводная. – Таких не бывает. – Крокодилы же бывают. – Что?! – Крокодилы. Просто они на одном полюсе красоты, а ты на другом, противоположном. – От крокодила? – От крокодила. – Я согласна.

В мире есть много типов женщин. Но лишь один честно говорит: «Учти, я буду страшно сопротивляться, но ты всё равно обязан сделать меня счастливой». Может быть, в моём мире был пропущен важный урок, как это следует понимать, и никто мне подсказал, что узрев подобную женщину, надо сразу поднимать в атаку весь полк, и чтобы каждый первый боец шёл с букетом цветов, а каждый второй – с откупоренной бутылкой шампанского и двумя фужерами между пальцев, и чтоб сзади хозяйственный взвод с передвижным рестораном на орудийных лафетах, но… мне проще с маркитанткой. Это я к тому, что наш пятый юбилей брака благополучно прошёл, а с её подарком (себе) Лариса так и не определилась. Только я-то ведь знал, что виноват в этом будет другой. И что она человеку всё это припомнит и продолжит припоминать до тех пор, пока ты не купишь ей новую машину или не надстроишь над флигелем её дачи второй, а лучше сразу и третий этаж – чтоб мансарда и зенитные окна в потолке. Опять немного утрирую. Просто не хочется вечно ходить под дамокловым мечом. Однажды я спросил её прямо: – Почему ты так долго выбираешь подарки? Это, знаешь, уже как бы, ну… – Что ну? Как бы что? – Ну как бы неприлично. – Я даю время господним мельницам помолоть, – отсекла все лишнее разговоры она. Из уст философа это прозвучало как приговор. Поскольку столь давно ожидаемый, вожделеемый и лелеемый в мечтах, как райское облако, музей бабочек перешёл в разряд предподарков, я решил, что пора выбрать самому. И купил ей хвост. На следующей же день после плавания на и спасения с яхты «Тета» я купил ей прекрасный русалочий хвост. Замечательный русалочий хвост! Конечно, с силиконовыми хвостами на острове была напряжёнка. Конечно, выбор был больше на Амазон, или надёжнее было бы купить этот хвост уже дома, чтобы не везти в самолёте, потому что он был страшно рельефен, только весил ого, но, с другой стороны, прикупить половину русалки прямо здесь, на чудесном острове посреди океана, было очень аутентично. Сразу же после распаковки, я просил Ларису заметить, как быстро этот хвост стал пропитываться морским воздухом. А ведь мог бы и солью, и медузами, и тропическими рыбами, но Лариса категорически не захотела его надевать. Ни проплыть, ни сфотографироваться на камне. Она даже плакала. И наплакала. В итоге, назавтра мне достался от Ларисы её старый айфон, успевший за год устареть аж на целую модель, а себе она тут же купила новый. Такая вот у нас, мужиков, планида. Ну ладно. Не в первый раз и дай бог не в последний.

Ларисе занездоровилось ещё вечером, утром она по-прежнему «кунежилась», а потом внезапно разболелась совсем. Пришёл какой-то врач без халата и чемоданчика. Он подержал Ларису за руку, проверяя пульс, а затем достал из кармана флакон с аспирином, остатки которого ещё глухо брякали на дне. Лариса замотала головой и скривилась от боли. Её собственная походная аптечка всегда занимала добрую четверть чемодана, но сегодня ей ничего не помогало. Чужой аспирин Лариса есть не стала. Выходя из отеля, я прямо лоб в лоб столкнулся с одной сразу узнаваемой парочкой. Он был брутален, имел римский профиль и хвост на затылке, она – гоголевский нос как культурное достояние испанской жгучей брюнетки. Именно эта парочка преследовала нас, когда мы переезжали из таймшера сюда, на север острова. Это они проезжали мимо бензоколонки, где мы заправлялись, и тогда нарочито смотрели прямо перед собой. Лишь поэтому так запомнились их носы. Но парочка была уже не одна. За ними по лестнице поднимался ещё один испанец, жгуче-смуглый, а к сегодняшнему дню как будто снова, повторно, обожжённый в гефестовой преисподней. Это был тот испанский следователь-судья, он же следственный судья (там у них всё запутано), который приходил к нам в номер в таймшере, когда полиция расследовала самоутопление Тыгра в бассейне. Он ещё глухо обронил: «No entiendо», когда от нас уходил. Короче, при виде этой троицы я неожиданно растерялся. И растерялся так, что сказал «здрасьте». Спасибо хоть не «ну здрасте». Потом, правда, осознал и сказал «здравствуйте». Короче так: – Здрасьте! – и: – Здравствуйте! На мгновение они тоже растерялись, но потом уже быстро ответили: – Hola! – Hola! – Hola! Это слово у них на все случаи жизни. Как аспирин.

На лужайке возле бассейна, где ранее стояли одни лишь шезлонги, теперь появились столики, и там находился импровизированный бар, под навесом. В тени навеса за столиком уже сидел Виктор всё с той же подругой. Я им махнул рукой и крикнул: – Привет! – чисто по-товарищески. – Хай! – вскинул руку Виктор в приветствии почти «хайль» и подмигнул подруге, мол, лёгок на помине. Подругу я ещё опишу, а вот Виктор на сей раз был в пляжном халате, чисто для бассейна, и ещё босиком. Пятки ему щекотала молодая зелёная травка. Он захватывал её пальцами ноги и задумчиво обрывал листики. Мы с ним не виделись со врёмен накренившейся палубы яхты «Тета», а куда они потом подевались, я просто без понятия. Им просто некуда было плыть, если только у них заранее не были припасены акваланги. С испанцами, они так и ходили, втроём, мы заняли столик как можно подальше от Виктора и всех остальных и, увы, на солнцепёке. Судья водрузился я сразу во главе столика, лицом к солнцу, и представил офицера и младшего инспектора из канарской региональной полиции. Для проформы он опять представился сам, впрочем, их имена не должны вас интересовать. Мы говорили на английском, а поэтому иногда не понимали друг друга, но и помощи ждать не приходилось. Им всё время хотелось пообщаться с Ларисой, но я сразу сказал, что никак не получится, потому что она себя плохо чувствует. Так что вот. И вот так. Их интересовало всё то, о чём я с вами уже поделился. Но какие-то детали уже подзабылись, и они напоминали. Проговорили мы с перерывами часа три, день начал клониться к вечеру, тень от навеса бара удлинилась, сень прохлады накрыла нас. Вы заметили: день–тень–сень? Чтобы не заснуть от всех этих расспросов, ни к чему не ведущих и ни о чём не говорящих, разве лишь о том, что на Канары приезжает очень много людей, из Европы, Америки и других частей света и все они могут здесь встречаться и что-то друг другу передавать (а где не могут встречаться и где не могут передавать?), и при этом одни ведут себя максимально неприметно, а другие, наоборот, заставляют обращать на себя внимание, потому что у всех своя стратегия, а Россия сейчас такая увлекающаяся страна (увлекательная? увлекающая?), которая уже много лет баламутит весь мир… уф, устал. Короче, чтобы не заснуть, я начал вспоминать стихи Аркадия Севрюгина, первого мужа Ларисы. Он не переставал посылать ей всё новые стихи, и некоторые она давала мне почитать. Заставляла поревновать. Вот одно:

Ты не пишешь мне, Лар, уже тысячу лет, но молчанье не кажется адом. Потому что любовь – это сразу ответ, а вопрос ещё даже не задан.

Примерно вот так и здесь. Эта троица как будто тоже знала ответ, а про вопрос догадайся ты сам. Я не мог. Мне хотелось, чтобы они попросту поскорее свалили. Ну так нет. Они остались ещё и на ужин.

В ресторане я постарался сесть отдельно от них, и всё равно жгучая испанка как-то оказалась напротив. По бокам сидели Виктор и его подруга. Терпимо. Устрицы были несъедобные, но лангуст ничего, хотя и без клешней, инвалид, зато белое вино сохраняло нотки ванили и лесного ореха. Всё по правилам. И всё же одно обстоятельство меня сильно беспокоило. Долго не мог сообразить, что же это. Но потом прозрение наступило. Когда я обращался к младшему инспектору-брюнетке, она переставала жевать. Это было какое-то дежа вю. При том что в анфас испанка была даже недурна – в отличие от её брутального напарника с римским носом. Анфас которого, кстати, объяснял, почему на римских монетах царей чеканили в профиль. Нет, поначалу-то цари смотрели нам прямо в лицо, но потом только вбок. Потому что когда они смотрели на нас, у монет стирались носы. Ну и хватит об том. А брюнетка, да, она переставала жевать. Когда я заговаривал с ней, у неё сразу замирал взгляд и останавливалась челюсть. Это я уже видел. У одной моей хорошей знакомой. Жаль, в её случае это было объяснимо. Она же выросла с мачехой. И я её жалел. Но всё равно, когда она приезжала ко мне, я никак не мог к этому привыкнуть. Как только мы за едой начинали говорить и она видела, что я на неё смотрю, она мгновенно переставала жевать, взгляд останавливался тоже. Было ужасно неприятно, как будто я её попрекаю едой. Мы расстались. Испанская брюнетка имела, наверное, сходный опыт. Любой был вправе её пожалеть. А вот с подругой Виктора я держался аккуратно. Не то чтобы Виктор бдил, нет, просто вечер настолько уже превратился в вечер грустных воспоминаний и я настолько погряз в своём мрачно-романтическом настроении, то не мог не вспомнить ещё. Это было в Болгарии, мы ехали в поезде. Напротив сидела монашка. Красавица-монашка. Очень стройная, даже в рясе. Лицом она была невероятно красива, но на этом лице всю дорогу сохранялось такое выражение, как если бы она написала на нём отчаянными крупными буквами: «Так не доставайся же я никому!» Подруга Виктора была вот примерно такая же, только по лицу иногда проскальзывало выражение: «Может быть». Лариса не выдержала и пришла. Она села рядом и устало положила руку мне на плечо. Потом сказала: – Налей что-нибудь.

Глава 8. Заложники – Импрессионизм, кубизм, дадаизм, футуризм, весь этот авангард был ответом на наступление эры фотографии. Её прогресс превратил похожесть в банальщину. А что может стать ответом на искусственный интеллект? Такого рода вопросы мог задавать Ларисе только человек, плохо представляющий, что такое философия. Это был парень из нашего консульства. Пусть и почётного. То есть не совсем чтоб. Но сам вопрос был хорош. В самом деле. Парня из почётного консульства звали Георгий. Так он представился и сразу же уточнил, что почётный консул Российской Федерации – это его папа. И здесь он по его поручению. Ладно, хорошо. Плохо было лишь то, что Георгий внезапно увидел в Ларисе мать и намертво приклеился к ней. Так бывает. Это что-то кавказское. Уважение к матери. Вещь достойная. Ибо мать открывает ребёнку мир. А ребёнок всё силится узнать: так какой же ответ может дать искусство на искусственный интеллект? Вопрос вопросов, как ни крути. Основной вопрос философии на ближайшую тысячу лет. Физический отец у Георгия был, так что я оставался не у дел. Да и Лариса просила ей не мешать. Будто у нас самих детей было мало. На двоих-то достаточно. Достаточно, чтобы кучно постоять на простой церемонии прощания в Малом зале крематория на Николо-Архангельском кладбище. Внуков могут не брать. Георгий не обладал какой-либо существенной информацией, он только настоятельно убеждал нас посетить их/наше почётное консульство РФ, которое, к сожалению, находится на другом острове. На Гран-Канарии. Но туда легко добраться на катере. Мы с Ларисой переглянулись. Можно и на пароме. Можно вместе с машиной. Это вариант. Или можно на самолёте. Так даже удобнее. Иногда даже выгоднее по цене. Он сам прилетел с Гран-Канарии на бразильском ATR-72 и очень доволен. Нужно только заранее узнать расписание. Напоследок он оставил нам рекламные буклеты со всеми отелями и достопримечательностями своего длинноименуемого города Лас-Пальмас-де-Гран-Канария.

У нас с Ларисой есть своя фишка. Бывает, в отелях, когда какие-нибудь неспящие иностранцы озадачивают нас вопросом: «Вы русские?», мы с хохотом отвечаем: «И ещё какие!», а потом ещё громче хохочем. Мы также любим (как минимум, половина из нас) дразнить людей Запада всем советским и при каждом удобном грозить НАТО «серпом по пенису, молотом по яйцам» (я же предупредил: только половина!) в переводе на четыре языка сразу. А вот святого Георгия Победоносца мы (половина!) решительно не любим и тот факт, что он есть на гербе России, совершенно не одобряем. При случае мы набрасываемся (опять же половина из нас) на любого соотечественника, чтобы раскрыть ему историческую правду. В самолёте был именно такой случай. Нам с Ларисой не досталось кресел в одном ряду, мы сидели порознь. Слева от меня, возле иллюминатора, сидел человек, которого нисколько не волновало, что я тоже хочу посмотреть в иллюминатор, на море и острова. И нет бы проявить вежливость, откинуться назад, он упорно показывал мне свой затылок. – Вы знаете, – сказал я затылку, – он упал с большой высоты и разбился. – Кто? – отразился от стекла чей-то низкий голос. Обернувшийся человек был очень мил. У него было круглое улыбчивое лицо, щёчки, глазки и… совсем не совпадающий с образом этакого душеньки-человечка густой низкий баритон. Невольно хотелось посмотреть по сторонам и даже оглянуться: а кто это говорит? Ну просто курьёз. Впрочем, мы разговорились, и времени мне хватило, чтобы успешно перетянуть на свою сторону ещё одного человека, впервые услышавшего про Беллерофонта. Не буду пересказывать всю историю этого древнегреческого героя и все мифы, с ним связанные, каждый может посмотреть в интернете, упомяну лишь одноимённую трагедию Еврипида, к сожалению, дошедшую до нас лишь в отрывках, и тот факт, что между Беллерофонтом и Георгием Каппадокийским (иногда Лиддским) из Сирии Палестинской есть много совпадений. Они оба жили в Малой Азии, но Беллерофонт много раньше, оба летали на крылатом коне Пегасе. И оба поразили копьём змея, сиречь Химеру, которую до этого уже убивал Геракл. Короче, мотив этого древнего грека Беллерофонта, сидящего верхом на Пегасе и поражающего Химеру – это и есть мотив нашего святого, известного как Георгий Победоносец. – Вы хотите сказать, что Пегас упал с неба и разбился? – озабочено пророкотал душенька-человечек. – Не Пегас. Пегас только сбросил Беллерофонта, когда тот заставлял его лететь на Олимп, в обиталище богов. Из-за этого Беллерофонт упал с большой высоты и разбился. Я тоже всегда переживаю, когда лечу в Турцию авиакомпанией «Пегас». – В Турцию? – Я шучу. Человек откинулся в кресле и больше не смотрел в иллюминатор. Мы прилетели в Марокко.

Наверное, вы знаете эту историю, когда террористы-контрабандисты угнали самолёт, чтобы посадить его в Кабо-Верде. Но сперва на Азорских островах. А до этого на Мадейре. Если вы можете представить Атлантический океан в виде шахматной доски, вы уже поняли: мы летали ходом коня. Но всё закончилось хорошо. В суматохе мне удалось обменять басовитого душеньку-человечка на Ларису, и она проспала половину истории у меня на плече. Когда ей страшно, она всегда засыпает. Хорошая черта. Эх, вот если бы она так же засыпала, когда ей хотелось поругаться! То, что мы в конечном итоге вернулись обратно на Тенерифе, за это огромная благодарность испанскому правительству и лично Его Величеству королю Испании Филиппу VI с супругой королевой Летисией, а также испанской национальной полиции и канарской региональной полиции. Огромная благодарность. Мы прилетели обратно лишь затем, чтобы забрать свои вещи и самолётом «Аэрофлота» вернуться в Москву.

В отеле нас продержали несколько лишних суток. Долго собеседовали, потом проверяли, потом уточняли и постоянно просили – ну естественно же! – не покидать остров. А под самый конец порадовали тем, что это же был не домашний арест. Домашним-то он и не был. Рыцарский замок всё это время тоже клокотал, новости ещё не остыли, все опасались лететь самолётом, хотя понимали, что иначе до Европы только на параплане или, если на то пошло, яко посуху. А Виктор исчез. Он съехал так быстро, что не забрал свой компьютер, да и как бы он мог, наш номер был закрыт. Без Виктора поговорить по душам уже было не с кем, закаты пропадали впустую, а Лариса, она за эти несколько дней почему-то сильно пристрастилась к теките и вообще к любому вину, но я-то ведь знал, что женщина, не умеющая засыпать без вина, обречена на развод, поэтому я не позволял. Был научен. Так проходили сутки за сутками. И всё это время хотел подружиться с нами (с половиной из нас) один человек с заострённой интеллигентской бородкой. Не зря я подчёркиваю его внешний вид. Любая борода требует ухода, а у интеллигентного человека она вообще была как разумное существо, словно одушевлённый мох с планеты Шампунь-237. Неудивительно, что Лариса запала на эту красоту, на её духовитость и одухотворённость. Этот человек как назло оказался писателем. Но тут уж ничего не поделаешь. В высокий сезон тут нашего брата бывает как древесных крабов на пальмах. Падают прямо на голову, и ты думаешь: яблоко, кокос, черепаха? Ан нет, снова краб. Ладно, немного преувеличиваю. Тут надо понимать. Когда Лариса встречается с иного рода писателями, чем я, ко мне она становится беспощадной. Как женский стендап. Этот. Тот. Безжалостный и беспощадный. Где женщины будут разбалтывать о своей женской сущности просто самые неприличные вещи. Я так не могу. Ни о себе, ни о ней. Никогда не напишу, как ночью она храпит или даже… ну нет, на это тоже табу. Человека с острой бородкой я долгие годы знал только по фамилии, но здесь назову лишь Евгений Аристархович. Он был исключителен. Слава богу, я пожил и знаю таких людей. У таких людей на столе всегда стоит графин с розовой водой. Это кипячёная вода, разбавленная красным вином. Для питья. Как у римлян. И такие люди при случае, то есть обязательно, но как будто случайно очень долго вам будут рассказывать про Христа на кресте и про то, как солдат поднёс к его губам тряпку с уксусом. После этого сами немедленно же и опровергнут этот миф, утверждая, что это было не издевательство, не глумление, но акт милосердия. Солдат смочил Христу губы, утолив его жажду. Потому что даже рабы и солдаты не пили простую воду. Не влив туда уксус, чтобы убить всякую заразу. Лишь после этого её можно было использовать для питья. Богатые же люди обеззараживали воду вином. После этого писатель нальёт тебе этой розовой воды из графина и заодно выпьет сам, вновь усиленно комментируя свой каждый глоток. И ты не мог ему сказать: замолчи уже, гад, я сам найду в яндексе, если надо. Если надо и я сам прочитаю. Но нет. Ты не мог. Ты должен был выслушать. Потому что Евгений Аристархович был ещё из тех старых людей, которые все энциклопедии носили у себя в голове. И все книги, и все словари. А уж как они писали! Они писали орфографически правильно, грамматически безупречно, синтаксически выверенно, стилистически богато, умели использовать точку с запятой и ещё оставались сексуально сильны до самой глубокой старости и даже умирали с небывалой эрекцией и блаженной улыбкой на устах. Евгений Аристархович был ещё и доктор наук. Но сказал, что на пенсии. Что было очень странно, потому что доктора наук обычно на пенсию не выходят. Очень надо защищать кандидатскую, а потом докторскую, чтобы тебя в какие-то шестьдесят пять грубо вышвырнули на пенсию! Но спасибо. Спасибо, что он скрасил Ларисе последние наши дни на Канарах. Наконец, если я скажу, что к нам снова (не) приезжала та парочка, состоящая из римского носа и носа Гоголя, а с ними опять и тот жгучий следователь-судья, вы ведь всё равно не поверите. Потому что на этот раз они приехали конкретно к Ларисе. А где Лариса, там и снова Георгий, сын почётного консула РФ. Правда, он постоянно вскакивал, ему почему-то не сиделось. Из-за этого ли, не знаю, из-за самой Ларисы, но все четверо не смогли придти ни к какому согласию. Глядя на них, можно было изучать классику. Басня Крылова «Лебедь, рак, щука и кенгуру». Именно тогда от этой четвёрки отделился слух о каких-то стариках и о контрабанде на стариках. На их вставных челюстях. Нас с Ларисой это тоже касалось. Они у нас тоже были, но вполне современные, мягкие, которые гораздо удобнее, чем те розовые раковины во рту, через которые уши слышат море, или накладные ногти-виниры, которыми забываешь не грызть, или даже нержавеющие шурупы, которые после не выкрутишь. Те выпадают сами из-за благорастворения костей. Если бы Лариса сразу призналась, что у неё уже тоже есть зубные протезы, я бы на Тиндере никогда с ней не познакомился. И она бы, наверное, со мной тоже. Отвергла бы ещё на этапе фотографии. Бр-р. Но тут уж рулит судьба. И это уже потом настаёт тот момент, когда протезы чудесным образом сближают. Жрачно бывает друг над другом поугорать. Ко всем нашим эстетическим напастям, Евгений Аристархович тоже имел протезы, он ими даже прицокивал, но только выпив шампанского, а он пил одно лишь шампанское, потому что им, ему объяснили, нужно запивать устрицы. От шампанского он хмелел. Последние дни мы почти всегда сидели за одним столиком, и он был особенно нахален. Намекал, что приближен к кремлёвским верхам и, наклоняясь к Ларисе, чуть не макал свою острую бородку в воронку её бокала с недопитым коктейлем. – Я пишу так, что я полностью перевоплощаюсь в человека, которого полюбил. Это Станиславский. А вы? Нет, он так спрашивал её, хотя отвечал я. – Я люблю Вахтангова, – грубо говорил я, поднимал Ларису и уводил. Да, я злился. Да, уже становился раздражённым. Ночью Лариса никак не могла не уснуть, потому что я не давал ей выпить, а она изощрялась в нападении на меня. Называла меня дуб-дубом, совершенно тупым, деревянным, деревенским, деревенщиной от сохи, от которой, сохи, как известно, не бывает интеллекта, она изгалялась надо мной во всех формах прилагательных и причастий и под конец, засыпая, неизменно говорила: – Отстань, я устала. Ты примитивен и односложен. Почему односложен-то, спрашивал я себя, не решаясь её будить. А утром она ничего не помнила. В последнюю ночь перед тем, как её похитили, она вдруг очнулась и очень чётко ответила на мысленный мой вопрос: – Потому что ты злой. В русском языке есть лишь одно прилагательное, которое состоит из одного слога. – Разве только из одного? А «злая»? Она отвернулась. И её похитили.

Слишком долго рассказывать, какие перипетии поджидали нас дальше, а я ведь дал себе слово никогда не писать произведений больше трёх-четырёх авторских листов, чтобы их, эти произведения, можно было прочитать за один раз, как посмотреть фильм, а поэтому сокращусь. Но одно ощущение передам. Ночь, река, а ты на рыбалке, ты смотришь в небо, но не на звёзды, нет, ты пытаешься представить для себя высоту в четыре километра. Ту самую, на которой ещё можно дышать. А потом ты кладёшь эту высоту горизонтально на землю и прикидываешь, докуда она дотянется. И она никогда не дотягивается до ближайшего селения. И тогда до тебя доходит, что до людей ты никогда не дойдёшь. Это не про сердце. Не про дыхание. Не про возраст. Это про одиночество. Про радиус одиночества. На рыбалке он чувствуется чётко. Может, ради него ты и забираешься во всякую глушь. Не затем, чтобы просто побыть одному. Не затем, чтобы осознать и постичь себя по сáмое самоё (наш брат любит повыкорячиваться красиво), а просто, чтобы ощутить свои силы. Потому что ведь, если что, сразу не спохватятся. А спохватятся – сразу не найдут. Значит, надо самому. И тогда понимаешь, ты сам – это главная сила в мире. И вот это затягивает. К этому привыкаешь. Возникает зависимость. И когда слишком долго ты не ощущаешь себя в меру сильным, ты болеешь. И опять хочется туда, где ты сам, только сам и адреналин. Понимаете? Умные женщины поймут. Когда Лариса пропала, я снова ощутил этот радиус одиночества. Сначала одиночества только. Но потом уже вскоре и радиус.

Эта толстая женщина напомнила мне ту рыхлую даму с яхты, что пыталась натянуть на ноги второй спасжилет. Было между ними действительно что-то общее, такое чисто испанское, навеянное уже недоступным им танцем фламенко. Но эта сразу сказала, что она тут не та. Дескать, мама-мафия. У нас такие каменные бабы нередко работают главбухами предприятий и сидят так прочно, что никакой директор им не указ. Такие скорее сами посадят директора в тюрьму, а вот сами – а вóт вам! С этой женщиной у меня ничего не выходило. Никакого удовольствия от общения. Да и с другими тоже. С ними тоже было не очень. А что самое главное, я не чувствовал себя героем-разведчиком. Хотя знал, что разведчик должен говорить правду, только правду, одну только правду, но только одну. Маленькие красные бриллианты перевозят в протезах. Всё остальное – лирика и преувеличение. Пребольшое, скажу вам, преувеличение. Как будто их в мире вообще много, этих красных камней. Как будто их каждый год перевозят толпы пенсионеров с одного края света на другой и обратно. Если я им отдам свой мягкий капроновый протез, ну тогда они отдадут Ларису. Может, даже с протезом. Ничего так, а?

Глава 9. Маленькие красные бриллианты С первым своим зубным протезом я чувствовал себя, как взнузданный конь с трензелями во рту. Никому не желаю. Ещё один протез выпал, когда я нёсся на мотоцикле. Выдуло. А потом уже стало хорошо. Зубные врачихи в меня влюблялись. Зубные врачи проявляли агрессию, а врачихи почему-то влюблялись. Я чувствовал их волнение. Идя к врачихе, я уже знал, чем всё может закончиться. Едва она пододвигалась ко мне, всё моё здоровое естество уже пробивало на эрекцию. Это ни плохо, ни хорошо. Чуть страшновато. Наверное, лишь по этой причине я с ними и заигрывал. Хотя врачихи по какой-то причине вовсе и не думали, что мне страшновато, а всё случалось по какой-то другой причине. Наверное, Лариса точно так же флиртовала с зубными врачами. Перед этой поездкой у меня была небольшая работа, и мы жили в Калининграде. Там-то Лариса и подружилась с одним парикмахером, а тот познакомил её с четой врачей-протезистов. Очень хороших, просто уникальных, бесподобно работающих как с ненормальными прикусами, так и с нормальными возрастными закидонами. Лариса свято поверила сначала парикмахеру, а потом – им. Кстати, тот парикмахер стриг и меня тоже (лишь поэтому я так легко перепрыгиваю с волос на зубы и обратно), но стриг так, что я с воплем выпрыгивал из кресла. У зубных врачих никогда не выпрыгивал, а вот у него каждый раз. И каждый раз едва сдерживал кулак. Потому что он был садист. Он подстригал мои усы. Не дай бог, если вы не женщина, позволять кому-либо подстригать вам ваши усы электрическим триммером или машинкой! Потому что электрический ток. Потому что вас до самой пяточной шпоры пробивает электрический ток. Пусть мельчайший зудящий, но этот ток ничем не хуже того, каким казнят и на электрическом стуле, если вам, впрочем, знакомо это ощущение. А всё потому что у вас от природы реальные усы. Они у вас от той же самой дикой африканской природы, что и вибриссы у льва. Вот только у льва-то вибрисс относительно немного, а у вас их просто кошмар. И когда какой-то енот касается их своей чёртовой жужжащей машинкой, вы немедленно вскакиваете и начинаете ожесточённо тереть и массировать свою верхнюю губу. И вы уже верите, что отныне она не ваша и вашей теперь никогда не будет. А поэтому: никогда и никому не позволяйте касаться ваших усов ничем, подчёркиваю ничем! кроме как ножницами в ваших собственных руках и в вашей собственной ванной! После чистилища в парикмахерской, наш с Ларисой семейный поход к семейной же паре зубных врачей-протезистов показался нам приглашением в рай. Его предбанником, античистилищем. Мы как раз собирались на Канары, а поэтому везде предвкушали. И вот эти врачи изготовили нам прекрасные новые модные протезы, сделав их очень быстро и качественно, из новых материалов и по новой технологии, в щадящем режиме обезденеживания, с небольшой скидкой. А в качестве бонуса, нам было торжественно предложено заглянуть к ним ещё один раз, уже после отдыха и совершенно бесплатно. Пара новых, моднейших, практически бионических, самопримеряющихся протезов будет нас ожидать. На Канары мы летели, кляцая зубами на весь самолёт. И, кстати, вот ещё что. Вы заметили, что я никогда не называю зубных врачей дантистами? Это из-за Пушкина. Однажды одна девочка в нашем классе забыла имя убийцы и сказала, ну тот, который в поликлинике зубной врач. Все смеялись. А я в эту девочку был влюблён. А потом узнал, что и секундантом у Пушкина был Данзас. Травмы детства.

Но теперь это дело прошлого. Да и вся история с красными бриллиантами стремительно катится в прошлое. К сожалению, оно вышло не таким, каким его изначально думалось описать. Ну чтобы в одной упаковке с графами, герцогами, баронами, с Ричардами, Эдвардами и Генрихами, с чернокнижеством естествоиспытателей и казнями еретиц на площади. Их в моём повествовании не было и уже не будет. Никогда не устану цитировать поэта Аркадия Северюгина:

Все эти сэры, сиры там были да все вышли, и Гамлет у Шекспира был тучен и одышлив.

Конечно, Гамлет амбивалентен, а вот по части тучности и одышки я бы всё-таки отдал предпочтение сэру Тоби из «Двенадцатой ночи». Тот он дул вино как не в себя, а Гамлет, возможно, мальвазии никогда не пробовал.

В подвале было не холодно, лишь прохладно, и когда приносили виноград, он был ещё тёплый, прямо с солнца, с куста, это сразу понималось, что его только что сорвали. Так исполнялась любая наша просьба, но виноградом она и ограничивалась. С хлебом виноград шёл прекрасно: фруктоза плюс быстрые углеводы. Но вода из крана текла устойчиво ржавая. Я легко представлял её путь. Сначала из неизвестного родника на склоне горы, где в каком-нибудь кратере накапливалась дождевая вода, потом она текла по длинной трубе через лес, под соснами, перепрыгивая через цепкие жилистые корни, затем пересекала один виноградник, потом снова лес, потом один овраг, потом другой, затем ещё один виноградник, и лишь после этого единый поток разделялся на три. Один был направлен в бассейн возле виллы (вероятно, через систему фильтров), другой – в саму виллу, в дом, (вероятно, после всех фильтров и минерализатора), ну а третий в подвал, к нам (без и без). Судя по густоте и запаху жидкой ржавчины подвалом долго не пользовались. Еду нам приносили исключительно в виде вышеупомянутой фруктозы, а также травы-клетчатки, поскольку хозяйка была вегеритарианка. К вдобавок тому, что она была толстая, главбух и давно не танцевала фламенко, она ещё и не ела мяса. Мама-мафия никому не желала отравиться. Саму эту женщину я видел всего один раз, когда приходил договариваться о выкупе. А так она иногда лишь поглядывала на нас через круглое оконце иллюминатора в тяжёлой железной корабельной двери. То наше прежнее желание узнать, что же находилось за этой дверью, наконец-то исполнилось. Сам подвал был ничем не интересен. Даже не хочется тратить время на его описание. Там не было ни одного сейфа или маскирующегося под него шкафа, а также ни одного перфоратора, ни одного кайла или лома, ни одной штыковой, совковой, малой или большой сапёрной лопаты – ровным счётом ничего, что могло нам помочь. Чисто в смысле проламывания бетонного пола и рытья протяжённого подземного хода прямо сквозь складчатые структуры древнего палеовулкана, на вершине которого уже в наше время вырос молодой вулкан Тейде. Про отсутствие в подвале винного погреба просто стыжусь упоминать. Лариса, к счастью, постоянно спала. Когда она просыпалась, то лишь по чуть-чуть отщипывала от порции фруктозы и клетчатки, а я развлекал её лекцией о том, что коровы тоже плотоядны. Эту лекцию я репетировал для того, чтобы насмерть отравить горьким ядом правды нашу толстую вегетарианку, после чего она обязательно впадёт в ступор, разлюбит жизнь или, как минимум, прикажет забыть закрыть железную дверь, когда нам принесут еду. Мне было важно поговорить с мамой-мафией во второй раз. Я понимаю, что вы уже ненавидите слово «кстати», но факт есть факт, коровы потребляют белок. Они едят тех микробов, которых выращивают в своём желудке. Потому и вымахивают такими большими, мясистыми. А некоторые быки могут вымахнуть сразу под тонну и больше. Рекордсмены даже под две. Вегетарианцы, а вам не слабо? Вы просто задумайтесь – вот такие здоровенные туши, а растут на одних микробах. Быки и микробы. Большое и малое в сравнении. Короче, не ко всякой корове такого быка и подпустишь. Жаль, что беседа с нашей похитительницей всё откладывалась и откладывалась.

Тут я немного вру. Похитительницей сначала мама-мафия не была. Это я сам. Это я сам тёмной ночью отвёз Ларису в этот дом, который был единственный дом, известный нам на острове вообще, кроме двух отелей, и поэтому он казался единственно надёжным. Старый виноградарь гуанча хорошо помнил, что Лариса вернула ему украденные яблоки, и он совсем не заметил, как мы снова залезли в дом. Здесь мы собирались дождаться подхода к острову крейсера «Адмирал Нахимов» или, как минимум, проходящего мимо танкера с противопиратской группой чэвэкашников на борту. До танкера я доплыл бы вплавь и дотащил за собой Ларису. Хотя, честно сказать, в глубине души я немного надеялся на её русалочий хвост. Оставить Ларису на вилле было необходимо. Круг странностей вокруг нас сужался. Понятно, что маленькие красные бриллианты просто так на дороге не валяются. Понятно, что и в песочные часы их закидывать дураков нет. Но и поверить в то, что Виктор совершенно случайно оставил у нас свой компьютер, не попытался востребовать, забрать, изъять или даже просто не выкрасть обратно, в это тоже трудно было поверить. Я вернулся в отель, открыл его и тщательно прочесал на предмет крипты. Мало верилось, что я мог бы что-то найти, пароль или даже сид-фразу, состоящую уже не из символов, а из пары десятков слов, но даже зашифрованных папок на компьютере не оказалось. Комп был невинен и распахнут навстречу всем людям доброй воли – ну просто как утренник в детском саду. И дурашлив, как танец маленьких лебедей. Вскоре меня уже не волновало, что наш номер обыскивали миллион раз. Могут ещё миллиард. Теперь можно было выкинуть ноутбук в окно, а лучше снова оставить в номере и забыть. И я уже знал, куда его спрячу. В нижний посудный шкафчик с тарелками, кастрюлькой и сковородкой. Засуну под сковородку. Более того, я бы теперь ни за что не полез в интернет. И даже не стал бы пробовать искать сервис, чтобы переложить музыку на ноты. Проще сказать, конвертировать аудио в нотную запись онлайн. Но кто-то решил, что мне лучше передумать. Так я оказался в подвале, куда уже затолкали Ларису. Она мне очень обрадовалась, ведь я был ещё жаркий – после фургона без кондиционера. Правда, она по мне и соскучилась. Первые две ночи Лариса проспала в огромной мягкой постели в спальне, декорированной в кастильском стиле, а на третью её уже вычислили, поймали и затолкали в подвал. Там мы и встретились, чтобы больше не расставаться. На двоих у нас был лишь один её чемодан, с её дорогущим вечерним платьем и не самой дешёвой пляжной одеждой. Удивительно, но она взяла русалочий хвост! Я не помнил, чтобы она его паковала. Хотя, может, и хорошо. Если найду фломастер, я уж точно напишу на его внутренней силиконовой оболочке какое-нибудь подходящее, чисто духоподъемное, послание человечеству, типа мы не сломались, мы до самого конца верили, что погибли не зря. Когда обнаружат наши мумии, одна с ноутбуком на рёбрах, другая с обеими ногами в хвосте (надеюсь, потомки оценят, что у Ларисы были красивые ноги), то хотелось бы также верить, что к тому времени Канарские острова уже будут входить в состав Российской Федерации, или хотя бы в СССР 2.0 «от Лиссабона до Владивостока». В этом случае мы не зря ели свой тяжёлый виноград и жгли чужое иностранное электричество, пытаясь расшифровать на ноутбуке то, чего там попросту не было. Вернее, не так. Было. Но было везде. Ибо музыка витает повсюду, она просто воздух, передаётся по воздуху, колебания же, скажите. Лариса уже спала. Я прилёг на пол рядом с ней. В последние дни она потеряла интерес даже к моему новому роману, который я писал в голове и публиковал устно. Роман назывался «Лариса в стране чувств». Сначала ей было смешно, но потом она плакала. Она вдруг решила, что обречена его слушать до конца жизни. Тут, в подвале, и не дослушает. Моя фантазия тоже иссыхала. Счёт времени был потерян, запас энергии истощился, и стрелка морального духа клонилась к нулю.

– Вылазьте, горемычные! – прозвучал чей-то низкий голос. Поначалу мы не отреагировали. Странности никогда не кончаются, если видишь сон. К тому времени я уже пришёл к убеждению, что мной руководит сон и что этот сон – мой искусственный интеллект. На последнем сеансе самопознания мне показывали корриду. Интеллект в костюме тореадора и в шпионском плаще (плащ, конечно, был с кровавым подбоем) в лёгком танце закалывал шпагой плотоядную корову... Но потом это всё оказалось правда. В подвал зашли люди, их было много, их было тьма. Но после в сознании большинство как-то рассосалось. Неотчётливо помню сам момент выхода на свет. Помню лишь, нас с Ларисой вывели на улицу, и лишь после этого всё вокруг стало как-то ощущаться. И всё лучше и лучше. Напоследок мы бросили в бассейн ноутбук. Получили удовольствие.

Собственно, рассказывать больше не о чем. Не признаваться же в том, что кто-то работал на разведку. И не рассуждать же о том, насколько ценная для нашей страны и для блага всего человечества информация была зашифрована в этом «Танце часов» из оперы «Джоконда» композитора А. Понкьелли (не зря мне казалось, что в музыке ощущались какие-то диссонансы). Наконец, не гадать же, кто такой Виктор или кем он был. Он исчез, и пускай все спецслужбы недружественных стран да сломают об него свои совиные головы. Немного я знаю только про медоеда. Этот зверь живёт где-то в Африке, и он тоже, говорят, любит мёд. Он значительно меньше нашего медведя, но мёда ест много больше. Он очень необычный. Если у вас есть острые когти и не менее острые клыки и вы попробуете его захватить, прикусить, у вас это может не получиться. Медоед умеет проворачиваться внутри своей шкуры. Да-да, он легко проворачивается внутри своей толстой и свободно прилегающей шкуры, как внутри мехового мешка, а потом мгновенно наносит ответный укус. Никому не пожелаешь иметь его личным врагом. Лариса знала Виктора только чуть-чуть и поэтому удивлялась, когда у меня появилась присказка: ну ты и мёдоед! Она думала, это об одном своём внуке. Сама Лариса за время нашего отдыха сильно переменилась. Пока она спала там, в подвале, она поверила в бога. Правда, тут она соврала, потому что и раньше верила. Потому что она философ. А философов учат, что бог – это архетип сознания и что два разных утверждения «бог есть» и «бога нет» по модулю равнозначны. По модулю они абсолютно равны, потому что номен «бог» всё равно озвучен и понят. А что понято, то уже существует. И это не парадокс. Парадокс в том, что Лариса оказалась лишь чуточку более верующей, но я-то стал совсем уже атеистом. Сейчас из-за этого мы ругаемся. Сейчас мы ещё более ругаемся, потому что я начал проповедовать. Хотя это больше касается футбола. Я проповедую, что атеизм – это навсегда идеология победителей. Ибо не быть в нашем мире атеистом – это уподобляться футбольному болельщику, который в любое время может спросить и узнать победный счёт матча, но просит ему не говорить, потому что он хочет посмотреть игру в записи. И тогда попадёт в свой рай. Нет уж, лучше посмотреть матч вживую.

Вы будете смеяться, но мы так спешили вернуться с Тенерифе домой, что опоздали на самолёт. Но мы улетели. Лариса летела через Варшаву, а я добирался через Стамбул. В Стамбуле мне пришлось ждать стыковочного рейса, и на ночь я снял номер в гостинице. В баре ко мне подсел человек и сказал всё то, что вы могли прочитать в начале первой главы. Полёт прошёл без происшествий. В Шереметьево мне долго не выдавали багаж. Очень долго. Совсем не выдавали. Лента транспортёра давно остановилась, рядом стояли аккуратно составленные на пол несколько чужих чемоданов, ещё не взятых, но моего среди них упорно не находилось. В голове становилось странно. Наконец, ко мне подошёл человек и пригласил пройти по красному коридору. На одном из столов, стоящих по обе стороны от прохода, лежал мой чемодан. Таможенник предложил его открыть. Я открыл. Попросили выгрузить вещи. Я начал выгружать. Коробочку с протезами не надо было и выгружать, она лежала сверху. Меня спросили, она ваша? Я сказал нет. Тогда мне провели в отдельную комнату, где попросили эту коробочку открыть, чтобы я показал, что внутри. Я открыл, показал. Затем меня попросили вынуть, что было внутри. Я вынул. И только после этого они взяли это в руки. Два зубных протеза, один для верхней, другой – для нижней челюсти. В верхней челюсти были сделаны дыры, идущие снизу прямо в каждый из передних зубов. Дыры были залеплены чем-то вроде жвачки. У человека, который эту жвачку отдирал, мне казалось, даже затряслись руки. На стол выкатилось несколько шариков. Конечно, меня спросили, мои ли они? Я ответил, что нет, эти шарики не мои. Меня, де, попросили их провезти, а потом передать. Кому – я не знаю. Кто-то должен был узнать меня сам. Разумеется, это были не алмазы. Это были простые шарики из шарикоподшипника, размером такие же, какие бывают в задней ступице велосипеда. Тот, кто в детстве часто перебирал эти ступицы, тот хорошо их знает. Это они постоянно выскакивают из обоймы сепаратора и собирают на себя всю грязь на земле. Это их приходится зажимать пассатижами, чтобы они снова не выпадали. Руки по локоть в чёрном солидоле, пальцы искусаны пассатижами, нос грязный, слёзы из глаз, а шарики всё выскакивают и выскакивают. Помню, однажды у меня сильно болел зуб, большой, толстый, коренной, там была дыра, просто огромная дыра, даже кончиком языка нащупывался в ней нерв, и он дёргался. Однажды я взял один шарик и засунул в эту дыру, потому что и ранее засовывал всё подряд, лишь бы не болело, и – о чудо! – зуб сразу перестал белеть. Не помню, что с шариком случилось потом. Таможня удостоила шарики чести быть спектрально проанализированными, словно они были сделаны не из железа, а из самого редкого и дорогого металла, скажем, из калифорния-252, который намного дороже любых бриллиантов и даже красных. Шарики унесли и очень долго с ними не возвращались. А потом всё кучей вернули, вместе с коробочкой и обеими челюстями. Правда, уже под самый-самый конец захотели всё снова не возвращать, потому что у них есть музей. Музей диковинных средств доставки контрабанды, но я им ничего не отдал. Самому надо. А по закону они отобрать не имели права. Не контрабанда.

Глава 10. Нептун и русалка Была уже зима. Неплохая зима. Лариса восхищалась, что теперь у нас настоящая зимняя сказка. Потому что мы жили у неё на даче и каждый день выходили на улицу погулять. Но тут в конце декабря неожиданно ударил мороз, и он сразу подсказал, что зимняя сказка – это когда у тебя есть дом и печь в доме том. Поэтому я засел в доме. Лариса злилась, что я никуда не выхожу и что ей приходится приносить еду прямо в комнату. Ночью я всё же выползал, собирал на поднос накопленную посуду и нёс её на мойку. Мыть посуду – не женское дело. Женское дело – засовывать в посудомойку. Для мужчины же мыть посуду – лучший способ немного поразмять ноги. Потому что от долгого непрерывного сидения в кресле у человека иногда появляются просидни. Это как пролежни, только ниже. К Новому году сценарий был готов. У нас даже оставалось несколько дней на порепетировать и подготовить весь реквизит. Реквизит мы складировали в той комнате, где я сидел, там же находились костюмерная, грим-уборная и логово внутренних противоречий. Ожидалось, что с утра 31 декабря будет детский утренник, но пока все дети, внуки и взрослые собрались, уже стемнело. К счастью, детей и внуков у нас Ларисой было накоплено изрядно, и зал, в который мы превратили гостиную, был заполнен. Музыкой служила монотонная закольцовка из рэпера 50 центов, да и текст был рэп тоже. Речитатив. Читать, в основном, приходилось мне, у Ларисы слов было меньше, а поэтому она должна была больше импровизировать. Она лежала на тележке-каталке, какие возят на скорой помощи, и ритмично похлёстывала по клеёнке хвостом. На ней была также верхняя часть купальника с нашитыми блёсками и парик, сделанный из зелёного дождя, снятого с новогодней ёлки. Но глаза! Глаза она накрасила до такой огромности, что когда я увидел их, чуть не уронил вилы. А с вилами так нельзя. Вилы были опасные, острые, деревенские, четырёхрожковые. Трёхрожковых для трезубца найти не удалось, а отламывать четвёртый рожок не хотелось. Я был одет попроще: ласты, тельняшка, цветастые трусы а ля Волк из «Ну, погоди!» плюс борода из того же новогодне-ёлочного дождя, а вот на голове был треух. Это был значимый треух. Говорящий. По сюжету Дед Мороз и Снегурочка отдыхали на юге, на тропических островах, а потом они поплыли на яхте, только яхта наскочила на риф, и они, Дед Мороз и Снегурочка, вдруг остались на этом рифе куковать (чисто по рифме «на рифе – Тенерифе»). Там их увидели Нептун и Русалка и пригласили к себе. Ну и вот. Вот и стали они жить да поживать вчетвером (чуть было не свингеры, только дети-дети!) Впрочем, что-то я мог уже забыть или перепутать. Эти две парочки просто извертелись у меня в голове: кто куда и на чём плыл и кто на чём отдыхал. А вот что было дальше, вы можете догадаться сами. Они обменялись ролями. Дед Мороз и Снегурочка отправились в подводное царство учить русскому языку всех, кто не успеет удрать, а Нептун и Русалочка отправились в долгое путешествие в Россию, в Москву, на новогоднюю ёлку, к нам. Весь спектакль на этом путешествии и держался. Там было всякое-разное, но особенно нелегко морской парочке доставалась Москва-река и подлёдное плавание по ней, но не только. Впрочем, если кому-нибудь это интересно, они сами могут прочитать об этой истории в Приложении, находящемуся в конце этой книги. Только обратите внимание, там уже взрослый вариант, он и самый последний, потому что в новогодние праздники спектакль игрался несколько раз и всегда подстраивался под аудиторию уже на ходу. Короче, там многое сокращено или подредактировано, но последние имена сохранены. К старому Новому году мы с Ларисой уже совершенно устали: я – шлёпать ластами по полу и стучать вилами в тот же пол, а Лариса шлёпать хвостом по каталке.

Год – это роковое слово. Целый год я надеялся, что кто-нибудь ко мне подойдёт и выразит интерес к шарикоподшипникам. Не скажу, что сильно надеялся, просто было слегка обидно, что всё так резко закончилось. Сами посудите, когда вы только что спасли человечество, а вам после этого говорят лишь спасибо, на этом всё, до свиданья, то, конечно, нервы немного повизгивают. Нам хотелось бы продолжения, наши лучшие годы с Ларисой ещё не позади. Раз в караоке-баре мы отмечали юбилей лучшей ларисиной подруги, с которой они как родные сёстры. Может, сестра в детском садике и умела петь, но потом отучилась на курсах академического вокала и… ну и. – Ты не прав. В ней поёт сама женская душа, – защищала подругу Лариса и клятвенно обещала, что для следующего дня рождения они выберут боулинг. Я не комментировал и лишь время от времени отходил к бару. За стойкой скучал один мужик. Мужик вроде пил, но ему как-то не пилось. – Они думают, что каждая корова может петь в караоке, - кивнул он затылком на сцену. – Потому что у неё красивые ноги? – пробормотал я. Мужик уставился на меня. – У кого? У коровы? – Ну а что, – хотя я уже понял ошибку – у коров ведь тоже бывают красивые ноги. – У коров? – Задние. Ну и передние тоже. Если они королевы. У королев же бывают красивые ноги? Мужик напряг лоб: – Должны бы.

Контейнер с челюстями лежит у меня в столе до сих пор. Возможно, он даже кому-то пригодится, когда у человека выпадут передние зубы и он будет есть боком, как кошка. Или как тот старик виноградарь гуанча с Тенерифе.

ПРИЛОЖЕНИЕ (исполняется в стиле рэпа)

Нептун: Как известно, каждый год 31-то декабря… Ах, вы знаете продолжение? Вот и зря.

Потому что в этом году задолго до 31-то декабря Дед Мороз и Снегурочка убыли за моря.

Так как Деда Мороза ещё в августе вызвали в Сирию и Снегурочку он увёз с собою чуть не силою.

Потому что она была лейтенант медицинской службы... Русалочка: Нет, она с ним уехала в силу дружбы!

Нептун: А к сегодняшнему числу они обещались быть здесь, да послала их Родина дальше – защищать свою славу и честь.

И с тех пор они побывали на Мальдивах, в Доминикане, на Кубе, там, где воздух свободы, как известно, не в квадрате, а в кубе.

Русалочка: А затем ещё погостили в Уругвае, Парагвае и в Чили, там, где Дед Мороз красил бороду соусом чили.

Нептун: А затем они завернули в Перу, были даже в долине Наска, а затем погуляли по Мексике в разрисованных масках.

После этого они сели в каноэ и поплыли на остров Пасхи. И в Москву теперь обещали вернуться не раньше Пасхи.

Русалочка: Мы-то встретились с ними между островом Пасхи и Тенерифе… Нептун: Там с Русалочкой мы лежали и загорали на рифе.

Русалочка: Мы с Нептуном знакомы уже лет двести! Все последние триста лет мы с ним отдыхаем вместе!

Нептун: Ну лежим мы, значит, того, отдыхаем, там было жарко, и своих прожаренных тел нам уже будто стало жалко.

И мы стали мечтать о Сибири, о Северном полюсе, о селёдке под шубой и говядине в винном соусе.

И тут видим, плывут мимо нас на каноэ Дед Мороз и Снегурочка. а Снегурочка вся уж чёрная, как на гриле курочка.

А у Деда Мороза сидит в бороде здоровенный омар! А на темени лежит, как панама, распластавшись, [вместе] кальмар!

И пожаловались они нам, что им плыть ещё до фигá и что этот океан совсем уже потерял берега.

Русалочка: И ещё они жаловались, что их сильно мучает совесть, но не хочется жить целый год, только к Новому году готовясь.

Нептун: Жизнь сама говорит: возвращаться домой не по шéрсти ей! И зов странствий зовёт их теперь в кругосветное путешествие.

А иначе б давно они, грешные, шли домой по воде, яко посуху, вот трезубец сей, скажем, [показывает] уподобив дед-морозову посоху.

Так возникла идея – из тех, что бывают не частыми: пусть Снегурочка и Русалочка обменяются шубкой да ластами.

Эй, давайте меняться! Поболтав ещё долго ли, коротко ли, мы сдались, согласились, перед детками долг в сердце колет коли.

Русалочка: Так уж голос звучал их умолительно да просительно, что не выручить их было бы совсем непростительно!

Нептун: Напоследок они нам сказали: "Доброты вашей век не забудем!" и поплыли к истуканам на Пасху, а мы отправились к людям.

Русалочка: Мы везли с собой аж четыре мешка из акульей кожи. Нам сказали, что там подарки, а какие, мы знать не можем!

Нептун: Мы ведь сами туда – ни-ни-ни! – не заглядывали и чего там не ведаем, потому что мы конфет совсем не едим, мы ими только обедаем!

Русалочка: Мы не знаем, чего там, но если вы откроете и поднимите визг, знайте, там всё соленое не от наших слёз, а от морских брызг!

Нептун: Все подарки от Деда Мороза мы честно с собою взяли, и вот только вчера приземлись в Москве на Казанском вокзале.

А уж город Москва, мы должны сказать, это вам не шутки. И оттуда мы до Лыткарино добирались целые сутки.

Русалочка: А ведь всё потому, что вначале я искала для Глеба сладкий вафельный торт из бородинского хлеба.

Нептун: А потом я долго искал в подарок для Дмитрия носки мужские на молнии, и чтоб молния не особенно хитрая.

Русалочка: А потом я искала в подарок для Наталии воск пчелиный китайский для точенья осиной талии.

Нептун: А потом очень долго мы искали для тебя, Зоя, кулинарную книгу от архея и до текущего времени кайнозоя.

А купив и собрав все подарки, и положив их в мешок, мы зашли в ресторан "Метрополя", чтобы выпить на посошок.

Там к Русалочке начал клеиться Коля Басков, а Нептун подошёл и сказал ему: "Отойди, будь ласков!

Ну-ко, Коля, выйдем на улицу, глянем на село, там ишь девки гуляют, и нам будет веселó!"

Из "Метрополя" убегали мы по касательной мимо Кремля, Там нас увидел Путин и простонал: "О, русская земля!"

Застонал и Медведев, увидев нас загорелыми, как хамон. О, русская земля! Ты уже за Боровицким холмом!

Тут за нами в погоню пустились ФСБ, ФСО, ЕАЭС и ООН! Вертолёты, машины, взвод ГАИ и Нацвардии батальон!

А затем вся дивизия Дзержинского и рота почётного караула, а за ними и все журналисты кремлёвского пула.

Нас едва не поймали, но нашлась на Москве-реке полынья. А что дальше случилось, тоже чистая правда, никакого вранья.

Но, должно быть, вы сами уже догадались, что было потом: мы поплыли сюда [вместе:] подо льдом, подо льдом, подо льдом!

Вниз по матушке Волге… нет, конечно, по Москве по реке, наслаждаясь прохладой, с мешками, но почти налегке,

Мы едва не проплыли Лыткарино, вы поверите, нет? И проплыли бы точно, но тут вспомнили про интернет.

Там рыбачил мужик, так мы в лунку к нему: "Телефон есть?" "Есть", ответил мужик и помог нам сквозь лунку пролезть.

Лишь чуток, на глоток, окосело потом всё его существо. Он там, чай, до сих пор без понятья и бог знает ещё без чего. [Нептун приподнимает треух].

Ну а мы дальше в путь! Воют волки, пурга, но светил нам в ночи огонёк. И мы сразу нашли нужный дом и подъезд, и этаж, и звонок.

И теперь вот стоим перед вами, уж простите, в состояньи каком – по пути нам пришлось по душам пообщаться не с одним мужиком.

Но уж больше мы даже не будем вас мучить рассказом своим, все подарки от Деда Мороза мы, детки, немедленно вам отдадим.

Не браните, коль что-то через лунку протащить не смогли да в заснеженном поле потерялись какие-то мешки и кули.

Нет у нас больше нет слов, может, завтра чего-то и вспомнится. А пока обещаем, чего вы хотите, всё скоро исполнится!

Русалочка: Только если желаний сейчас вы закажете не более двух. Нептун: И одно из них жареный, красный, с картошкой, морской синекрылый петух!

Почта Деда Мороза: Все другие желания, начиная от третьего и дальше по счёту, принимаются только в письменном виде и рассматриваются Дедом Морозом и Снегурочкой в течение года по прибытии их домой.