Даже если я умру
Идейный враг
Лес на дальнем берегу стоял неподвижно, словно нарисованный на фоне бледного, в дымке, неба.
Данила возился у воды. Вёл себя разумно, слишком близко не подходил, то камешки бросал, то палкой возил по песку: послушный мальчик. Лера смотрела на вечернюю речную гладь. Люди на лавках пили пиво, разговаривали; девочка купала рябого весёлого пса.
«I am the captain of my pain…» - выводил истерическим, страстным голосом Кейв в наушниках. Над водой стлался дым от костра, вдалеке белела лодочка. «Вот отдам Данилу в садик, снова стану рисовать!»
Рядом с Даней прошёл квадратный мужик, батискафом погрузился в воду и шумно поплыл.
- Ну даёт! - прозвучало рядом, вплетаясь в голос Кейва.
Лера повернулась.
На лавке сидел молодой человек. Высокий, плечистый, с губами и подбородком молодого Элвиса Пресли, коротко стриженный, в светло-голубой футболке. В одной руке початая бутылка «Немирова», в другой – жёлтая конфета на палочке. На запястье каучуковый браслет с золотой бляхой - голова Горгоны.
- Версаче, - проследив взгляд, сказал парень. – Коллекционный.
Он приложился к бутылке, заглянул Лере в лицо и доброжелательно улыбнулся.
У него были удивительно неприятные глаза. Лера отвернулась и стала смотреть на ребёнка.
- Симпатичный у вас сын, - сказал парень, бутылкой указывая на Данилу.
- Это внук, - ответила Лера.
- А я Пушкин! – кивнул парень.
- Серьёзно!!
- И сколько бабушке лет?
Она ещё раз взглянула на парня и поняла, почему его глаза показались странными. Они были точно такого же цвета, как у Леры: зелёные. А так - милый парень.
- Сороковник, - сказала она снисходительно.
- Никогда бы не подумал! – удивился парень, отхлебнул, поморщился и снова кивнул на Данилу: – А как же так?
И тут Лера неожиданно для себя выложила незнакомому человеку всю историю своей «старости». Парень умело подгонял вопросами, кивал, прихлёбывал из бутылки, занюхивал конфетой и доброжелательно улыбался. Зубы у него были белые и ровные.
- Ну, а вы думали, - сказал новый знакомый, наконец, – что у вас самой дырка, а у дочери – отверстие? Конечно, дети вырастают.
Лере сразу стало скучно. Она забросила сумку на плечо и пошла забирать Данилу. Парень в голубой футболке остался сидеть на лавке.
«Неприятно, - думала Лера дома. – Впрочем, сама виновата, нечего язык распускать».
Но собеседник вспоминался несколько дней, особенно, браслет от Версаче. «Буржуй! – сердито фыркала Лера. – Свинорылый спекулянт! Ну, не свинорылый…»
В четверг Даниле привили гепатит С, после которого он еле утешился бубликом. От еды никогда не отказывался, нет ничего приятнее внука с хорошим аппетитом.
Они стояли на автобусной остановке, когда неподалёку зашумели. Собралась толпа зевак; Лера тоже с любопытством вытянула шею.
С асфальта поднимался её недавний пляжный знакомец, над ним нависал здоровенный мужик. Подбородок знакомца залит кровью из рассечённой брови; кровь на щеке, на шее, на элегантной футболке цвета хаки.
Верзила замахнулся – парень нырнул под него. Потом Лера даже глазом не успела моргнуть, как мужик оказался сбитым с ног. Знакомец, словно танцуя, отступил на пару шагов, спокойно и многообещающе сказал:
- Поднимайся!
Верзила медленно встал, знакомец молча двинулся в атаку. И, прежде чем верзила успел замахнуться, нанес удар ногой в грудь, и снова свалил его. Отскочил на метр, коротко бросил:
- Поднимайся!
В глазах у парня горел азарт, он широко улыбался. Публика одобрительно зашумела – он красиво дрался. «Забьёт!» - с ужасом подумала Лера и оглянулась в поисках милиции.
В этот момент подъехал автобус. Верзила неожиданно резво подпрыгнул и юркнул в салон. Знакомец бросился следом, вскочил на подножку и придал беглецу ускорение, заехав кулаком в затылок, после чего сошёл.
Автобус уехал. Парень обвёл зевак глазами и увидел Леру с Даней.
Толпа стала медленно рассасываться.
- У вас не найдётся платка? – спросил парень.
Выглядел он ужасно.
- Да, конечно! – Лера засуетилась, полезла в сумку. – Вот, возьмите влажные салфетки…
- Надо же было эту сволочь встретить! Отвратительный тип, - сказал знакомец с досадой. – Я пойду?
- Погодите! Вам в больницу надо! – взмолилась Лера.
- Ерунда, из брови всегда много крови.
Знакомец махнул рукой и внимательно посмотрел на Леру.
- Пожалуйста, не подумайте обо мне плохо. Хотите, вас домой подвезу? Я вон там припарковался. За сигаретами, называется, сходил.
Он брал салфетки - одну за другой, вытирал лицо. Салфетки быстро пропитывались алым. Лера подумала о соседях и отрицательно покачала головой.
- Дяде бо-бо? – спросил Данила деловито. – У дяди вава?
И протянул парню недоеденный бублик. Тот рассмеялся и произнёс:
- Вы на речке каждый день гуляете? Приходите на пляж сегодня вечером.
- Я не знаю, - Лера пожала плечами. – Не думаю, что получится.
- Меня Дмитрием зовут, - представился парень, обтирая Элвисовский подбородок.
В этот раз на запястье болталась белая цепочка из крупных звеньев, с какими-то бочонками.
- Коллекция «сталь и бриллианты», - пояснил он.
- А мне не плевать, что вы носите? – вежливо спросила Лера. – Хоть коллекцию «кино и немцы»!
А потом и автобус подошёл. Дмитрий остался на остановке с пачкой салфеток.
Он называл себя не Димкой, Димоном, Димасом – а Дмитрием. Был младше Леры на семь лет и совершенно чужим. По взглядам, образу жизни – полные противоположности. Она, со всей своей непрожёванной неформальностью, сказками Гофмана, музыкой и картинами, которые так редко продавались. И он – вполне успешный человек с движимым и недвижимым имуществом, с двумя машинами – красной и серебристой (в марках Лера не разбиралась).
Взахлёб говорили часами обо всём на свете: от ушных палочек и нигерийских верований до экономического кризиса. Постоянно ругались из-за убеждений, доходило до прямых оскорблений.
- Сволочь!
- Гадина!
И молчок на три дня. Слава тебе, господи! Вроде отстал. Лера зачем-то покрасила волосы, купила джинсы в обтяжку. Ходила, напевая, а потом её снова несли на пляж какие-то черти. Дмитрий, конечно, был там. Гладко выбритый, коротко стриженный, каждый день в новых шмотках, он так искренне радовался им с Даней, что как-то сразу всё прощалось.
- Дим, а какие у нас с тобой отношения? – спросила Лера однажды.
Данила собирал лимонно-жёлтые, шуршащие листья и круглые каштаны.
- Тебе так нужна определённость?
Лера задумалась и сказала:
- Неплохо бы. Мы ведь друзья?
- Даже не надейся! - рассмеялся Дмитрий. – Мы идейные враги.
И добавил серьёзно:
- У меня нет друзей, есть приятели, партнёры и враги. Друг – это человек, на которого можно полностью положиться, а я таких не встречал. И, тем более, не видел среди женщин.
- А что, женщины – не люди? Да они ни в чём вам, мужикам, не уступают!
Спорили с жаром, окончили сволочью с гадиной.
- Что тебе вообще от меня надо?! У меня семья, внук, в конце концов! Найди себе девицу и воспитывай!
- Обязательно найду!
Девица не находилась. Может, временами кто-то в Диминой жизни и мелькал, но надолго не задерживался.
С женой он разошёлся. Когда встретил Леру на пляже – праздновал развод, а так почти не пил и коноплю считал страшным, вредным наркотиком. Прийти в гости к Лере и познакомиться с мужем отказался наотрез, и Лера продолжала с ним гулять, всё больше впадая в странное наваждение.
Дмитрий отпускал комплименты. Устраивал допросы и сцены ревности, которые ставили Леру в тупик. Она никак не могла понять, по каким причинам неизвестно кому объясняет, что прошлась по рынку со знакомым, или что имеет полное право улыбаться соседу Тарасу. Избегая неприятных моментов с объяснениями, стала просто врать – никуда не ходила, никого не видела. Дима ловил её на лжи с большим азартом. Невинным тоном задавал вопросы, которыми по-ментовски мастерски загонял Леру в угол. Она неизменно впадала в ярость и уходила. В спину неслось:
- Гадина!
Она оборачивалась:
- Сволочь!
Бог его знает, чем он занимался, сам не рассказывал, а Лера не спрашивала. По утрам вставал поздно, по ночам где-то мотался. При встречах все три телефона в карманах его куртки надрывались криком. Дима постоянно отходил поговорить, возмущался: простейших вопросов решить не могут. Иногда срывался, не доругавшись с Лерой по какому-то болезненному социальному вопросу, и уезжал по делам. По многу дней бывал занят, тогда голос в трубке звучал отстранённо и задумчиво, но, в конце-концов, Дима всегда появлялся на пляже или в парке.
Когда Лера пыталась расставить точки над і, то приходила к выводу, что происходит что-то неприятное. Человек этот - чужой, движутся отношения не туда, куда должны, и лучше бы Дима поскорее нашёл себе девушку. Разве годится молодому, красивому и успешному мужчине оставаться одному?
Зимой гуляли по льду, катали Данилу на санках. Как подружки, жаловались друг другу на жизнь. Он - на бывшую жену, на партнёров, она - на дочку и мужа. Менялись советами, как дети фантиками. Было в этом что-то чистое, трогательное и в то же время – тёмное, пятном на совести. Наверное, то, что встречи были тайными, хотя, вроде бы, и нечего скрывать – ну, дружит с человеком, общается. Всё прилично. А сама уже давно не могла себя представить без прогулок с Димой, без долгих разговоров за чашкой кофе, пока подкупленный пиццей Данила молча лопал. Утешала себя: «В этом нет ничего плохого, при мне всегда ребёнок!»
Дима говорил, что хочет детей, но поначалу было не до них, а потом отношения с женой испортились, до сих пор звонит и треплет нервы.
Лера подробно расспрашивала о его жизни, рассказывала о своей. Так легко ей давно ни с кем не говорилось.
Дома спросила мужа:
- Помнишь, как мы с тобой говорили часами? Почему теперь всё не так?
- Исчерпали лимит, - буркнул муж и уткнулся в книгу.
На день рождения подарила Диме две книги со строгим наказом прочесть. Не прочёл, сказал, что времени нет, вообще, читал мало и неохотно. Слушал какую-то дрянь, в машине включал сопливое старьё или шансон, говорил, что это «душевные» песни, от Леркиной музыки фыркал, сочился сарказмом. Зато знал тысячи удивительных историй из какой-то далёкой сериальной жизни: про ментов, бандитов, кавказцев, проституток, вышибал, спортсменов, аферистов. Просто хоть книжки пиши.
Дима бесподобно умел доводить до белого каления. Однажды заметил, что у Леры неухоженные ногти, она страшно обиделась. Дома рассматривала руки, пытаясь понять, что в них не так. Хорошие ногти, чистые, обработанные пилочкой.
«Буржуйская рожа, спекулянт!»
На пляж от злости не ходила целую неделю и почти не скучала, думала, что всё благополучно завершилось, но, как назло, встретились в магазине: она - с упаковкой мяса, он – с бутылкой минералки. Через полчаса сидели в кафе с сияющими, как пасхальные яйца, лицами и, перебивая друг друга, делились событиями. Скакали с пятого на десятое, потом вспомнили о политике и снова поругались.
Всё вместе выглядело махровым идиотизмом.
На восьмое марта Лера получила огромные розы и стильную открытку с медвежонком. Идти домой с букетом нельзя, пришлось бы объяснять, откуда он взялся. Когда выбрасывала – плакала навзрыд, но открытку таскала в сумке и рассматривала, пока не затёрла.
На день рождения Дима подарил саженцы голландских роз – как-то случайно обмолвилась, что хотела бы купить, но дорого.
Положение становилось пугающим, серьёзно поговорили и решили расстаться.
- Ты пойми, как глупо, - говорила Лера. – Тебе надо семью создавать, а у меня внук, я тебе никак не гожусь!
Дима согласно кивал и мило улыбался.
После третьего расставания стало понятно, что ничего не выходит. Вокруг Лериной шеи затягивалась проволочная петля. Чем больше Лера дёргалась – тем туже петля сжималась.
Раньше она с гадливостью слушала гуляющих подруг, а теперь представляла страшные картины с собой в главной роли: свидания в гостиницах, она – в очках на пол-лица, потому что стыдно. Развод. Тягостный разговор с хорошим человеком - мужем, который ничего дурного не сделал, никогда не изменял, с которым прожили жизнь, вырастили дочь, растят внука. Недоумение взрослой дочери – мам, ты что?!
- Это жизненная удавка, - сказала Лера как-то. – Мы схлестнулись и не можем расцепиться.
- Ага. Тебе удивительно идут эти серьги.
- Пойми, это неправильно, так быть не должно, - убеждала она.
- Лера, как ты ко мне относишься?
- Я тебя уважаю как личность.
- Ко мне с пятнадцати лет женщины как к личности не относились. Всё в постель лезли. А что такое личность?
- Ну, совокупность внутренних характеристик человека. Ты мне нравишься решительностью, целеустремлённостью, живым умом.
Допили кофе.
- Значит, будем расставаться?
- Давай.
- Ну, счастья тебе!
- Тебе тоже.
И в спину приглушённое:
- Гадина.
- Сволочь…
Лера крутила мясо на котлеты, разминала белую булку, взбивала яйцо. «Oh, how we danced and we swallowed the night…» - бодрячком погавкивал из динамика Вейтс. Лера притопывала ногой и радовалась, что утро славное. Про Диму всю неделю почти не думала, а если вспоминала, то без негатива – удачи ему! Данила стучал конструктором в комнате. Сноб крутился под ногами, чесался и тихо скулил ради обрезков.
- На, живоглот!
Вниз полетел кусок мяса со шкуркой, Сноб заглотнул в полёте и счастливо застонал. Здоровый беспородный кобель, подобранный приблудным щенком, чтобы двор стеречь, быстро стал всеобщим любимцем. За барское пристрастие к тёплой ванне и мягкому дивану получил кличку Сноб, от sin nobilis – без титула, а во двор, подлец, выходил только гадить.
«The Rum pours strong and thin, Beat out the dustman!» - прокрякал Вейтс.
В дверь позвонили.
Сноб захлебнулся лаем и бросился отрабатывать хавку. Лера вымыла руки, вытерла о фартук и пошла открывать. Сноб заливисто лаял и грозно прыгал – не заходи, порву! Продажный пёс, как и внук, не страдал отсутствием аппетита. Любой грабитель мог бы подкупить его конфетой.
- Пошёл отсюда!
Лера оттеснила пса ногой, открыла дверь и уставилась на подбородок и рот Элвиса Пресли. Чуть выше - прямой нос, над ним – самые замечательные и красивые на свете глаза, точно такого же цвета, как у Леры.
Это был конец, дальше можно и не дёргаться. Ну что такое человек со своей жалкой силой воли перед лицом судьбы? Пыль, ничтожество.
- Заходи, - сказала Лера и метнулась к зеркалу.
«Хорошо, что голова чистая, затрапезный фартук долой, рубашка в клетку и джинсы, сойдёт!» - Лера нервно поставила Диме тапочки мужа, Сноб перестал заливаться и стал деловито обнюхивать гостя.
- Посидим на кухне? Я хочу котлеты доделать.
- Сваришь мне кофе?
Дима проследовал на кухню, с любопытством оглядываясь по сторонам, за ним торопился Сноб, вилял хвостом: знакомился. Вышел Данила: посмотреть, кто в гостях; улыбнулся знакомому дяде, получил кусок булки и вернулся к конструктору.
- Сядь тут! – строго приказала Лера Диме, показывая пальцем на табуретку. – Сиди на месте, понял?
- Понял.
Он сел и стал заигрывать с собакой. Сноб немедленно пустил слюни, полез лизаться как пьяный мужик и завалился на пол, животом кверху, чтоб почесали.
Руки у Леры почти не дрожали.
- А если бы тебе мой муж открыл? – спросила она.
- Я бы заказал у него шины или ещё что-нибудь, - ответил Дима весело, - а потом бы извинился, сказал, что ошибся. Но ты говорила, что в будни одна дома? Дочь учится, муж на работе.
Лера занималась обедом и с перепугу молола языком. Дима послушно сидел на табуретке, слушал Вейтса и даже не морщился. С удовольствием съел котлету с кусочком хлеба, выпил чашку кофе. Вторую котлету целиком скормил псу. Сам ел ужасно смешно, смотреть было приятно. Лера накормила Данилу, сварила ещё по чашке кофе и повела гостя на веранду, курить. Там стояли специальные скамейки, кресло-качалка и чугунная пепельница-ёж - все дома дымят.
Курили нервно, переглядывались, было понятно, что пора целоваться. Но когда Дима взял Леру за голову над ухом и дважды мягко поцеловал в губы, она замерла, как птичка. Потом заплакала, Дима погладил по руке, и слёзы иссякли.
Господи, каким он был нежным. Лера даже подумать не могла, что такой большой человек может быть таким ласковым и таким деликатным. Целовались с большим увлечением, сердце у Леры бешено скакало, голова кружилась. Иногда из комнаты слышался топот, тогда они распадались по разным скамейкам, хватали сигареты. Забегал Данила, недолго крутился и убегал по своим делам, и они снова бросались в объятья. Дима оказался невероятно приятным на ощупь, иногда он смешно вздрагивал, словно его било током, и глаза у него блестели.
- Нет, туда не надо! - и взяла его за руки.
- Как скажешь.
- Дим, я тоже очень хочу, меня можно сорвать как яблоко, но если я тебе отдамся, то не прощу себе этого.
- Кстати, я тебя люблю.
- Бедные мы с тобой, бедные!
Они обнимались и жалели друг друга, потом снова начинали целоваться и делали невинные лица при появлении любопытного малыша. Потом Дима усадил Леру в кресло качалку, сам уселся ей на колени: никуда не деться. Придерживая рукою за лицо, целовал страстно и нежно, гладил шею, играл грудью. Лера обнимала мускулистый торс, иногда отталкивала, упираясь в живот. На джинсах у Димы – красивый ремень с тяжёлой пряжкой. Джинсы узкие, мешают ему. Качались в кресле, потом перебрались в угол веранды и целовались стоя. Присел на корточки, погладил бёдра.
Лера почему-то боялась Димы и всё время заглядывала в глаза. То ли мысли прочесть пыталась, то ли своими поделиться хотела.
На кухне с грохотом упала кастрюля. Это Сноб взгромоздился на стол и пожирал остывшие котлеты.
Вечером она старательно обходила мужа, не приближаясь к нему ближе, чем на метр. Муж на кухню – Лера с кухни, муж в комнату – Лера прочь. С ужасом думала, что он может подойти, поцеловать, и тогда она просто умрёт. Разговаривала громко и фальшиво весело. В глаза старалась не смотреть. Переоделась и облилась духами, чтобы не услышал запах чужого одеколона.
Что-то закрылось в Лериной душе на замочек, наверное, совесть: стыда не чувствовала. С ней происходило странное: было весело и страшно, и – а, плевать!
На всякий случай стёрла Димин номер в телефоне – всё равно знала на память. Теперь они почти не говорили при встречах. Забивались в какую-то глушь и остервенело целовались, если Данила не смотрел в их сторону.
- Ты придёшь ко мне ещё?
- Нет.
- Почему?
- Если я приду, то просто возьму тебя, и всё. На кухонном столе, на полу или на веранде. Потому что я безумно тебя хочу. Потом будешь плакать, жалеть, получится, что я тебя обидел. Лучше ты ко мне приходи!
И смеялся, показывая белые зубы.
- А куда мне внука девать?!
- Оставь дочери.
- Она учится!
- В субботу приди.
- А что я скажу моим?
- Ладно, я шучу.
Данила очень выручал Леру своим присутствием. Она утешалась, что целоваться с Димой - ещё полбеды, но вся беда была в том, что Лера перестала видеть в нём личность. Идейный враг оказался здоровым, красивым самцом, очень привлекательным физически.
Койка неотвратимо приближалась. Этого хотелось, об этом мечталось перед сном и, особенно, спросонья, и этого было категорически нельзя – как потом жить?
Иногда по старой привычке ругались из-за мировоззрений.
- Так бы и врезала тебе!
- Терпи. Мне вот хочется тебя затрахать до смерти, и ничего, держусь ведь?
Лера прекрасно понимала, что влюбилась, что не сможет по своей воле бросить Диму, поэтому начала молиться. «Господи! – просила она. – Пусть он себе кого-нибудь найдёт, а?» Завела привычку, проходя мимо церкви, ставить свечку, чтобы Дима устроил свою личную жизнь без неё.
Ничего не помогало. Видимо, у Господа Бога были на этот счёт другие планы.
Как-то вечером внезапно закончилась соль. Лера накинула куртку и пошла в магазин. Купила много ненужного, вышла и на парковке увидела знакомую машину. Дима сидел за рулём и клацал телефоном. Лера хотела пройти мимо, вернуться назад в магазин, но вместо этого подошла к машине, открыла дверь и села рядом.
- Что делаешь?
- Так, стою.
- А почему тут?
- А вдруг ты за спичками выйдешь?
А ещё он ни разу не позвонил, когда Лера не могла говорить. Просто поразительно чувствовал.
Дима немного отъехал от магазина, выключил свет в салоне, крепко обнял, стал целовать настойчиво и властно.
- Поехали ко мне?
- У меня совсем нет времени, - задыхаясь, ответила Лера.
- Скажешь, что подругу встретила…
Какие у него руки замечательные были. Лера схватила одну, поцеловала пальцы.
- Не могу!
- Ты просто не хочешь, Лера. - Дима заглянул в её глаза. - Если бы хотела, давно бы нашла возможность прийти.
- Дима-а! – простонала Лера, морщась. - Я не могу изменять мужу! Это нечестно!
Он забрал руку, нахмурился. В салоне тучей сгустилась ссора.
- Чё ты крутишь мной? – спросил зло.
- Но я ведь не хотела ничего плохого! – оправдывалась Лера: - Не знаю, как так получилось!
- Надо было трахнуть тебя тогда, дома.
Лера оторопела.
- Хорошо, что я твою коллекцию баб не пополнила! – ответила сердито.
- Только потому, что я тебя пожалел! – сказал Дима и фыркнул. – Пошла вон!
- Сволочь! – Лера схватила пакет и выбралась из машины.
- Гадина! – Дверца хлопнула, машина сорвалась с места и уехала.
Во дворе встретил муж.
- Где была так долго? – спросил он. – Я уже волноваться начал.
- В магазине только одна касса работала, - даже глазом не моргнув, солгала Лера, словно всю жизнь врала мужу.
Злилась на себя, на Диму, на мужа, на дочь, даже на Данилу. «Дура, гадина! - думала Лера и молилась: – Господи! Когда это пройдёт?»
С ребёнком учила буквы:
- А, аист, - и рисовала фломастером смешного аиста. – Б, баран!
Из-за буквы таращился баранчик.
- В, ворона, Г, губы, Д – Димочка, солнышко, буржуй, сволочь!
На рисунок закапали слёзы, фломастер полетел на пол.
Дима не звонил. Видно, нашёл себе девушку. Вместо того чтобы радоваться, Лера ревновала и плакала. Перестала убирать в саду и дома, только еду готовила.
У знакомого аптекаря взяла упаковку нозепама, спросила, как пить. От таблеток ходила вялая, в голове был сумбур, реальность – как в тумане. Автоматически выполняла домашнюю работу, но слёзный потоп прекратился.
«У меня семья, внук на руках. Сорок лет – это всё. Самое лучшее со мной уже случилось, впереди только климакс. Как ни дёргайся, через десять лет будешь иссохшей старухой. Рожать я больше не хочу и боюсь. Мужа бросать не имею права. И не имею права уродовать жизнь Диме. Пусть ищет себе девушку!»
И, чтобы успокоиться, Лера глотала таблетки. Оказалось, что от двух таблеток сознание замыкалось в каком-то ящике. Пусть так.
Через неделю Дима нашёл их в парке. Небритый, взлохмаченный, мрачный, взгляд тяжёлый. Обалдевшая от нозепама Лера даже не смогла обрадоваться, смотрела на него с ужасом, как на демона, который пришёл мучить.
- Отпусти меня, а? – попросил Дима, кусая губы.
- И ты меня отпусти!
Дима закурил, протянул сигарету.
- Мы уже год общаемся, ты знаешь? Я ровно год назад развёлся.
Данила увидел Диму, подошёл с улыбкой, взгромоздился к нему на руки.
- Я к бабке ходил, - сказал Дима. – Уже давно. Чтобы отворот сделать. Ничего не помогает.
- А я свечки в церкви ставлю, - заметила Лера.
- Девушки все убогие. Глупые, пошлые, уродины… Руками тебя помню, понимаешь?
- Я прямо собака на сене какая-то.
- Бросай мужа, уходи ко мне.
- Не могу! – простонала Лера. - Мы не подходим друг другу! Даже если бы я была не замужем, мы бы всё равно замучились.
- Тогда будем прощаться совсем. Хорошо? Потому что я тоже не могу, – устало сказал Дима.
- Будем прощаться, - как эхо повторила Лера и обмерла.
Неужели всё закончено? Ссоры, разговоры, прогулки? Такого быть не может.
Дима мягко ссадил Данилу с коленей, улыбнулся. Из сумки вынул батончик, дал ребёнку.
- Ну, пока! - он встал с лавочки.
- Пока, - равнодушно кивнула полумёртвая Лера.
Смотрела, как он уходит, красивый, широкоплечий, и глотала слёзы.
Дома выпила ещё две таблетки – снова в ящик. Голову сдавило тугим обручем. Только теперь сквозь глухие стенки проникали какие-то взвизги. Это корчилась душа, а Лере казалось, что в саду кто-то пилит деревья. Выглянула из дому – никого. «Я, кажется, схожу с ума!» - подумала Лера. Надела садовые рукавицы и пошла убирать клумбу. Возилась озлобленно, от работы голова стала меньше болеть. У калитки появилась соседка. Она колебалась в воздухе, дрожала, сливалась с забором.
- Лера, ты слышала, какое несчастье у Ерёменков? – резко прозвучало в тишине Лериных мыслей.
- Какое? – она отложила сапку, подплыла к калитке.
- Ребёнок умер. Вдохнул пуговицу, не спасли малыша. Представляешь? Такое горе.
Лера тупо слушала, сквозь нозепамный туман.
- Такие люди славные. Она порядочная, верующая. За что такое горе? – вздохнула соседка. - Господь карает праведных, а грешных оставляет.
Леру пронзил животный ужас. Она бросилась в дом, к Даниле – нет, всё хорошо. Спит малыш, ничего не вдохнул. Кое-как отдышалась, съела ещё таблетку, легла рядом с ребёнком и проспала до вечера, он проснулся первым, теребил, пытался разбудить, лез в глаза, садился сверху.
Снился мрак сплошной, встала Лера разбитой. Кое-как сварила суп, накормила голодного Сноба. Гулять с внуком не пошла, включила мультик «Тачки». Пыталась смотреть вместе с ним – лишь бы не быть наедине с этими чёрными взвизгами и страхом. Досмотрела до места с летящим памятником. «Улетай, Стенли! – хрипло сказал микроавтобус. - Пари!»
Лера начала плакать и никак не могла успокоиться. Выпила ещё две таблетки, с трудом пришла в себя, вернее, снова вернулась в замкнутый ящик. Умыла лицо – из зеркала глядело что-то страшное. В отвращении давясь слюной, накрасила глаза, чтобы скрыть следы истерики.
Пришёл муж, затем дочка – скоты, твари, вся жизнь насмарку! Стараясь улыбаться, накрыла на стол. Прибежал Данила, стал ласкаться к матери – мало её видит.
- Чего ты постоянно к окну бегаешь? – спросил муж подозрительно.
- Да так. Кто-то из соседей целый день пилит.
Муж посмотрел странно, ничего не сказал.
- У Ерёменков ребёнок умер, - сказала Лера севшим голосом.
- Ужасно! – покачала головой дочка, угощая Данилу супом.
Ребёнок ел нормально, не давился. Говорили про смерть, Лера удивлялась, что речь льётся осмысленно. Соседи продолжали с визгом пилить дерево, но, кажется, кроме неё, это никому не мешало.
- Ты какая-то странная в последнее время, - заметил муж. – Иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю.
- Устала, - вздохнула Лера.
- Мам, ты ведь дома сидишь? – удивилась дочка. – Можешь отдохнуть.
Весь вечер Лера следила за собой, чтобы не брякнуть лишнего.
«У меня затяжная истерика, попью нозепаму, и всё пройдёт! Главное, чтобы никто ничего не узнал!»
На ночь – ещё две таблетки. Лера помыла и уложила Данилу. Ребёнок выгнал деда в другую комнату, спал рядом с бабушкой – привык. Легла и провалилась в зыбучий кошмар. Вскочила посреди ночи от визжащей пилы.
- Нет, это невозможно! Надо сказать, чтобы прекратили! – раздражённо шепнула Лера вслух.
Натыкаясь во мраке на мебель, она искала, что надеть, нашла рубашку в клетку. Вышла во двор – тихо, лишь на кухне попискивал во сне Сноб. Может, это он визжит пилой?
Дрожащими руками закурила сигарету, попыталась успокоиться, но что-то было не так. Что-то страшное давило горло. Запах. Лера вскинула руку, понюхала плечо – рубашка пахла одеколоном Димы. Она была в этой рубашке, когда целовалась с ним на веранде.
Ещё две таблетки - и долгожданная коробка. Глухая, пустая. Лера опустилась на пол. Подошёл Дима, сел рядом, целовал, заглядывал в глаза. Очнулась, оттолкнула рукой лижущегося пса, кое-как встала. Шатаясь, выволокла собаку на веранду и там закрыла.
Морщась от давящих взвизгов пилы, стала думать, как имитировать несчастный случай. Голова у Леры раскалывалась, во рту - жёсткий металлический привкус. Из стены высунулась жуткая рожа, подмигнула, превратилась в Диму и втянулась назад. «Дразнится, сволочь!» Лера взяла нож и обошла всю квартиру. Данила, муж и дочь спали. Она постояла с ножом в тёмной гостиной, посмотрела выключенный телевизор. Вернулась на кухню, включила газ, открыла духовку и села на пол. «Да, так всем будет лучше!»
Через час встал разбуженный надрывным собачьим лаем муж. На кухне горел свет и воняло газом. Лера сидела на полу, облизывала красные губы и быстро моргала блестящими глазами. Из ноздрей – две тонкие полоски крови в рот. Она радостно улыбнулась мужу и сказала:
- Скажи им, чтобы не пилили? Тебя послушают!
Эскорт остался в коридоре – муж и дочь с Данилой.
- Нервное истощение. И нозепам вам никак не подходит. Как вы умудрились упаковку за неделю выпить? Вот и галлюцинации, - сказал лысый, как бильярдный шарик, доктор. – Валерьяночки попейте, а на ночь – вот эти таблетки, одну штуку. Ещё лучше – съездить куда-нибудь, отдохнуть. Хоть неделю на море. Чаёк на травках, в той же аптеке купите. А как вернётесь – снова ко мне.
На море Лера ехать отказалась – Данилу некуда девать, а с ним вдвоём после недавнего цирка ехать страшно. Отсыпалась несколько дней, потом достала с антресолей ящик с красками, заброшенный после родов дочери, грунтованный старый холст. Пила чай во дворе, под раскидистым старым орехом, читала Гауфа, курила и рисовала.
Возле клумбы с астрами Даня таскал за уши Сноба, пёс в шутку рычал.
Длинные сиреневые тени на сером гравии дорожки неестественно красивы. А на толстых, тёмно-зелёных ещё листьях подсолнухов - яркие оранжевые мазки, ярче, чем увядшие венчики цветов. Словно не закатное солнце прощалось с Лериным двориком, а кто-то грубо размазал краски, вытирая кисточку обо что попало. Иногда вечерний свет ложится так причудливо, будто у Господа Бога выпала свободная минутка позабавиться импрессионизмом, и становится мир нереальным, сказочным.
После катарсиса наступает либо смерть, либо выздоровление. В душе царило спокойствие, Лера улыбалась.
- Мама, это кто? – спросила подошедшая дочь.
- Никто, фантазия, - ответила Лера весело.
- Губы красивые.
- Как у Элвиса Пресли! Ты ребёнка покормишь?
Дочка забрала Данилу и увела домой.
Ветер потряс ветки над головой, к ногам шлёпнулся влажный коричневый орех. Лера раздавила его ногой, очистила нежные шкурки и съела. Вкусно.
Она водила кисточкой по холсту, мыла её в масле, вытирала пятнистой тряпкой и думала со светлой грустью: «Будь счастлив, мой милый, хороший, красивый идейный враг! Не думай обо мне, не вспоминай. Всё прошедшее – дурной сон. Проснись и живи с чистого листа. Я отпускаю тебя. Улетай, Стенли! Пари!»
Рядом с Лерой упал ещё один орех.
- Милый, но сволочь, - шепнула она, стряхивая остатки любовного морока.
Сентябрьский ветер донёс в ответ, словно передразнивая:
- Гадина!
А может, ей просто показалось.
Даже если я умру
Синий вечер едко просочился сквозь сумерки, сделал город таинственным.
- Даже если я умру, всё равно не перестану ощущать твою нежную руку в моей.
- А ты собираешься умирать?
- У твоих ног – когда угодно.
Полина передёрнула затвор «Макарова» и мазнула стволом по лбу Дениса. Чёрный глазок жёстко, холодно упёрся в переносицу.
- Твёрдая рука? – коротко спросила она.
- Жми! – так же коротко ответил Денис, спокойно глядя ясными глазами в лицо Полины.
Они с минуту смотрели друг на друга, и Денис снова подумал о том, какая странная у них любовь. Он совершенно точно знал, что Полина жить без него не может.
- Я тебе говорил, что ты можешь взять мою жизнь в любой момент, но кому тогда будешь делать больно?
Денис зажал ствол в руке и перетащил к сердцу.
- Паф! – крикнул он и засмеялся.
Рука Полины дрогнула, но на курок не нажала.
Она улыбнулась криво, разъела взглядом, и Денису в который раз показалось, что его режут по живому.
Лицо у Полины было худое, красивое, с зелёными раскосыми глазами. Бывало, полоснёт ими, как бритвой по небритому горлу.
- Я люблю, когда ты злишься, - сказал Денис, до неприличия пристально впиваясь взглядом в это лицо, - только тогда в твоих глазах мерцает абсолютная истина.
- Истина сама по себе - понятие абстрактное, - сказала Полина и вдавила ствол в грудь Дениса. - О какой истине ты говоришь?
- Ты ангел, а я ничтожество. Жаль, что ты не сможешь выстрелить.
Полина молчала. На какую-то секунду её взгляд стал отсутствующим, Денис даже подумал, что она и в самом деле нажмёт на курок.
- Ты ангел бесстрашия, у которого очень острые перья, - снова сказал он, - если быть не с тобой, то зачем вообще быть?
- Тогда, вместо признаний в любви, расскажи самую гадкую мерзость из своей жизни, - приказала Полина.
Потом непривычно мягко улыбнулась красивым ртом, села напротив Дениса и положила пистолет на колени.
- Как ты прекрасна! – с тоской сказал Денис. – Я раньше думал, что у женщины не может быть таких глаз. Я хочу, чтобы они были последним, что я увижу. Иногда, когда меня слишком сильно тянет к тебе, я боюсь за свою волю, ухожу и снимаю проститутку.
Полина нахмурила белый лоб.
- Ты знаешь, что мучительно похожа на доведённый до совершенства образ Нефертити? - спросил Денис. – Поэтому, обожая тебя, я выбираю самых уродливых баб.
- Чем отличается проститутка от обычной женщины? – сухо спросила Полина.
- Да ничем, только раздолбанным телом, - сказал Денис и пожал плечами. – В первый раз это произошло, когда я «насовсем» ушёл от тебя прошлым летом. Я так тебя ненавижу и так люблю, что когда-нибудь убью или покалечу, если ты раньше не сделаешь этого со мной. Вот сейчас, например.
- Расскажи мне про них, - попросила Полина и чуть шевельнулась в кресле. - Мне интересно, какие это женщины…
- Первая была старше меня лет на двадцать. Снял на вокзале. Они ночью сидят на лавочках в аллейке и кого-нибудь ждут. Я долго выбирал самую страшную, ведь твой прекрасный образ стоял перед глазами. Уже говорил, что она была старой? Невероятно истасканная, обвисшая баба, пьяная и голодная. Она сказала, что пойдёт со мной за трёшку, а я пообещал накормить её в забегаловке и взял бесплатно.
- Девушку нужно сперва накормить, а потом уже использовать, - зло сказала Полина, ревниво завозилась в своём кресле, и сердце Дениса сладко заныло.
Он улыбнулся.
- Предложенный ею оральный секс не заполнил внутренней пустоты от утраты тебя, - продолжал Денис, - поэтому я её убил. Она работала в старом привокзальном складе, там легко убивать. Я взял с пола белый кирпич и тремя ударами сделал его чёрным и лаково-блестящим в лунном свете. А на следующий день ты мне позвонила. Помнишь, я пришёл в идеально-чистых джинсах? Я шёл с готовностью тебя убить, я четвёртый год хожу к тебе с этой готовностью.
Полина зло и внимательно смотрела сухими глазами.
- А когда ты прогнала меня в следующий раз, я напился пьяным и снял красивую, разговорчивую шлюху. Кудрявую такую, смуглую. Она спросила, ко мне или к ней мы пойдём, и мы пошли к ней. Я никак не мог кончить, а утром спросил, сколько с меня, она улыбнулась и сказала, мол, сколько дам, видно, ей понравилось. Тогда я накинул пустой мусорный пакет ей на голову и немного подержал, совсем чуть-чуть. Мне хотелось тебя, не её, а тебя не было ни в ней и нигде.
- Мне никогда не нравилось твоё чувство юмора, - сказала Полина, и Денису показалось, что её голос дрогнул.
- Моя вера в тебя заменяет любое чувство, - заметил он. - Следующая шлюха мне попалась днём и совершенно случайно. Она шла впереди меня, я даже не смотрел в её сторону и не думал о ней, тётка сама меня окликнула и спросила, можно ли носить такую юбку. Это была жирная, очень бледная баржа, с двойной жопой. Одна росла на обычном месте, вторая на месте талии. Лицо у бледной баржи было жутким и опухшим от водки, я тогда поразился его контрасту с твоей небесной чистотой. Скользкие от крови ступени парадной до сих пор помнят в её доме.
- Ты шутишь, - с уверенностью сказала Полина, улыбнулась, встала со своего места и села Денису на колени.
Она всегда это делала так внезапно, двигалась так легко и грациозно, что Денис каждый раз терялся, как подросток. - А зимой я ходил на речку топиться, - очень просто, как бы между прочим, произнёс он, - взял лом и стал долбить лёд. Продолбил дырку, а лом из рук выскользнул и утонул. Я развернулся и в первый раз пошёл кого-нибудь искать именно для того, чтобы убить. - Нашёл? – со странным волнением спросила Полина и положила руки ему на плечи. Денис вздохнул от счастья и обнял её за талию. Он вспомнил Полину пятнадцатилетней девочкой, странно угловатой и подвижной, но с теми же рысьими глазами, правда, ещё немного наивными, и как странно он в неё влюбился. Дело было летом, и Полина сидела на лавке у своего подъезда, босая, в зелёной майке, шортах, худая, смуглая от солнца, совсем как мальчишка, правда, ногти на ногах были накрашены. Рыжие волосы Полина красной ленточкой собрала в пучок на макушке. Она болтала с подружками, одна из которых была сестрой Дениного друга. Денис остановился переброситься парой слов и как придурок простоял чуть меньше часа. За это время он трижды видел, как по внутренней стороне руки Полины скользит к локтю капля пота, и каждый раз не мог сглотнуть. Девчонки принялись хихикать, а Полина как-то странно глянула и язвительно, криво улыбнулась, отчего Денису показалось, что его полоснули ножом. Она встала с лавочки, кивнула всем на прощание и повернулась боком. У неё был удивительный профиль. Что сработало потом, Деня так и не понял. Скорее всего, полное отсутствие внимания с её стороны, потому что он совершенно сошёл с ума. Полина показалась ему таким волшебным существом, одновременно слабым, ласковым и жестоким, что Денис и опомниться не успел, как попал в добровольное рабство. Учитывая разницу в возрасте, это было удивительно и очень неприятно. Он – после армии, видный парень с весёлым нравом и хорошей работой, и какая-то старшеклассница, пусть даже с профилем, но совершенно без груди. Ощутив свою зависимость, Денис попробовал дёргаться, но ничего не получилось. Нужно было найти что-нибудь, чем в свою очередь привязать к себе Полину. Поэтому Деня сперва приучил её брать у него деньги на конфеты, на мороженое с подружками, на сигареты со жвачками, а потом подпоил и лишил невинности. Эффект оказался не совсем таким, какого Денис ожидал. Полина перестала его пускать к себе домой и не брала трубку в течение месяца, а потом позвонила первая и попросила денег. Денис примчался, как ошпаренный, и тогда впервые натолкнулся на ледяной, отталкивающий взгляд. Правда, деньги Полина брала по-прежнему. Она, видимо, мучалась от этого и ненавидела себя, потому что крепко издевалась над Деней и больше уже ни разу его к себе так и не подпустила. Кто никогда не любил, тот не поймёт, почему Денис не плюнул и не нашёл себе другую девушку. Он добросовестно пытался и даже прожил некоторое время с красивой и бойкой молодой бабёнкой, но его немилосердно тянуло назад, к Полине, и он каждый раз к ней возвращался, как к торжествующему злому гению внутри самого себя. После бесчисленных ссор и примирений Полина стала к нему относиться с удвоенной ненавистью. Они взаимно издевались друг над другом ещё года два, а потом Полина нанесла Денису по-настоящему болезненный удар. Она взяла и вышла замуж. За другого, почти незнакомого человека. Денис чуть с ума не сошёл, когда однажды Полина заявила, что на следующей неделе у неё свадьба и что их отношения полностью закончены. Денис не сдержался и влепил ей такую пощёчину, от которой Полина свалилась на пол, как кулёк с мукой. Через день он купил у знакомого пацана пистолет, с которым и пошёл поздравлять молодых в ЗАГС. Деня, как дурак, до полудня торчал среди нарядных машин, облаков гипюра и пьяных гостей с цветами в руках. Позже оказалось, что роспись Полина заказала на выезд, в ресторан. Если бы Денис знал, в какой именно, то легко пошёл бы и туда. После свадьбы Денис закрылся в себе и чуть не стал человеконенавистником. Он болел Полиной тяжело и долго и, наконец, уже совсем было излечился, как вдруг она позвонила и попросила о встрече. Денис пошёл к ней, как птица к змее. Он окончательно плюнул на остатки гордости и жалкие попытки устроить личную жизнь. Мытарства, которые душа человеческая проходит после смерти, показались бы Денису ерундой по сравнению с тем временем, когда он не видел Полину и видеть не хотел. Встреча получилась очень странной. Полина бросилась ему на шею. Она так горько заплакала, что, казалось, сейчас умрёт, и Дене стало понятно, как сильно она его любит. Никогда, ни раньше, ни позже, он не был более счастлив. Но буквально через минуту Полина оттолкнула его с прежней и даже большей ненавистью. По каким-то непонятным для Дениса соображениям она считала его виноватым в своём замужестве. Деня и сам много думал об этом, потому охотно принял всю вину на себя. С тех самых пор, уже четыре года, Полина третировала его, как хотела, правда, денег больше не брала. Денис люто ненавидел её и как маньяк ждал каждой минуты, которую они смогли бы провести вместе. Иногда, когда Полина была очень доброй, она садилась к нему на руки, вот и всё. Сейчас она, видимо, была очень-очень доброй, потому что ещё и улыбалась по-человечески, всем ртом, мягко и тепло. - Ты же всё наврал, чтобы меня рассмешить? – спросила она. Денис внимательно посмотрел на Полину. - Конечно, - спокойно сказал он. – А тебе хотелось бы, чтобы это было правдой? - Не-е-ет… - протянула Полина и поёжилась. - Тогда это неправда, - пожал плечами Денис. - А что топиться ходил? – спросила она. - А это правда, - с улыбкой ответил Денис. Ему хотелось польстить Полине. - Но ведь это было бы совершенно бессмысленно, - серьёзно сказала Полина, особенно налегая на слово «бессмысленно». - Конечно, некого было бы мучить, пришлось бы мучить мужа, - язвительно заметил Денис. Полина нахмурилась и ящеркой соскользнула с его колен. - Кстати, тебе пора, - заметила она. - Он скоро придёт. - Чего ты не бросишь мужа и не уйдёшь ко мне? – не сдержался Денис. - Ты не понимаешь, - строго сказала Полина, - Мы с тобой замучим друг друга до смерти, а с ним мне хорошо и спокойно. - Но всё-таки чего-то не хватает. Иначе зачем я здесь? – с ухмылкой сказал Денис, забрал у Полины свой пистолет и начал обуваться. Полина молча постояла над ним, потом открыла двери и невзначай заметила: - Да, кстати, совсем забыла… У меня два месяца беременности. Денис замер на месте. - От кого? – глупо спросил он. - От мужа, конечно, - рассмеялась Полина, - Не от тебя же. Она захлопнула дверь и повернула ключ в замке. Прошло несколько минут, а Денис всё стоял у неё перед дверью, как оплёванный, и не мог заставить себя пошевелиться. Это был очередной меткий Полинин удар. Если она задалась целью свести его со света, то у неё хорошо получалось. Зачем оружие, если можно убить словом и отношением?
Домой Деня не пошёл. Сперва хотел найти каких-то приятелей, а потом передумал, купил бутылку водки и «киндер-сюрприз», сел на ступеньке возле супермаркета, выкушал водку винтом и вернулся за новой бутылкой. Вторая пошла лучше. Денис открывал киндер-сюрприз и думал: «Кто-то выигрывает, а кому-то достаётся. Мне досталось. Потому приходится выпивать полторы бутылки водки за двадцать минут… Полину нужно либо уничтожить, либо терпеть… Лучше - уничтожить» Внутри конфеты лежал расчленённый мамонт из «Ледникового периода». Денис собрал его полупьяными пальцами, посмотрел на игрушку с минуту, а потом стал плакать и бить мамонтом по ступеньке. Рядом с ним кучкой собрались таксисты. Сперва они просто смотрели, а потом стали говорить обидные вещи, показывать пальцами и смеяться. Денис одним духом опустошил бутылку, встал со ступеньки, вынул из кармана пистолет, передёрнул затвор и молча пошёл на таксистов. Лицо у Дениса было как у любого человека, который по живому вырезал у себя из груди остатки сердца. Таксисты благоразумно разошлись по рабочим местам, две машины немного отъехали – мало ли. Денис немного постоял на месте рассосавшегося скандала, а потом опустил голову и пошёл домой. В одной руке нёс пистолет, а второй вытирал пьяные слёзы. Он брёл от фонаря к фонарю и по нескольку минут стоял под каждым, в кругу света, собираясь с мыслями. Под последним фонарём лежала мёртвая рябая собака. Денис глянул на неё и покачнулся. Его развернуло на сто восемьдесят градусов, Деня запел глупую песню, подцепленную в супермаркете, и пошёл в ларёк за пивом.
Утром он проснулся в своей кровати, больной и несчастный. Денис не сразу понял, где находится и что с ним происходит. Матери дома не было. На тумбочке жизнеутверждающе лежал чудом не потерянный пистолет. Деня со стонами сполз с кровати, сунул пистолет в носок и запихнул в дыру под ванной, чтобы хоть на время с глаз долой. «Пулей не похмеляются», - подумал он, принял душ и полез в холодильник. В холодильнике лежали половина жареной курицы и пакет кефира. «Что такое на самом деле любовь? - думал Денис, доставая курицу. - Это смерть, отложенная на всю жизнь. Она легко найдёт тебя в любой момент, поцелует и уйдёт, а ты останешься в холодной постели. Даже последние сволочи хоть раз в жизни да чирикают в своих идиотских терновниках…» Он выпил стакан кефира, поставил тарелку с курицей на стол и стал думать, что бы от неё отрезать, но тут его внимание привлекло какое-то движение внутри тушки. Денис кряхтя присел на корточки и заглянул в курицу. По стенкам печёного животика ползала огромная, чёрная, блестящая, вся слипшаяся муха, обалдевшая от жира и холодильника. «Я сейчас сам как эта муха, - с тоской подумал Денис. - У меня тоже слипшиеся крылья…» Они с мухой доели курицу. Иногда он пальцем передвигал муху из самых вкусных мест. - Подвинься, дорогая! – говорил Денис и ел. После завтрака он выкинул кости вместе с сотрапезницей в ведро и снова подумал: «Вот и меня, как эту муху, выбросили. А ведь я даже на пиру не погулял, как она»
Полина позвонила через неделю. - Ты не сходишь со мной на анализы? – виноватым голосом спросила она, и прибавила: – А то я уколов боюсь. Денис вскипел от злости, наговорил ей гадостей, оделся и пошёл встречать, замирая от радости и волнения. Полина была бледна и сдержанна. - Ты такая красивая сегодня и всегда, - сказал Денис. – А если нас кто-нибудь увидит и мужу передаст? Или ты сама этого хочешь? - Мне всё равно… - пожала плечами Полина. - Я же тебя люблю, а не его. Денис обалдел. Полина впервые в жизни признавалась ему в любви. - Тогда бросай его, и всё! - горячо сказал он. - Муж зарабатывает больше тебя, - просто, обыденным голосом ответила Полина, и до самой поликлиники они молчали.
В женской консультации Денис чувствовал себя неуютно. Правда, кроме него там были и другие мужчины, но они водили под руки своих собственных бегемотиков. Они гордились будущим отцовством, а Деня снова страдал. У Полины брали кровь на анализ, а он держал её за руку и мучился. В кабинете врача, пока Полину мерили в разных ракурсах и взвешивали, чуть под землю не провалился. Особенно неприятно было, когда красивая блондинистая участковая Полины посмотрела на него серыми глазами поверх круглых очков и серьёзно заметила: - На этом сроке интимная жизнь противопоказана. Берегите жену. Полина видела, что Денис страдает, и улыбалась, как сытая кошка, но после поликлиники согласилась зайти к нему на чай. Возможно, ей тоже хотелось поговорить серьёзно. «Скажу ей, пусть выбирает, - подумал Деня, - либо муж, либо я». Дома он включил водный фильтр, поставил под него большой кувшин и развалился в кресле. Открыл, было, рот, чтоб высказаться, но сделать это не получилось, он глубоко вздохнул. - Ты хотел покоя? – спросила Полина и сморщила красивый нос. - Я всегда хотел только тебя, но без взаимности, а теперь ты ещё и беременна от мужа. Разговор не клеился. Полина посмотрела на Дениса странным долгим взглядом, а потом непринуждённо встала и в один коротенький шажок оказалась перед ним на коленях. Она улыбнулась, прошлась двумя пальцами по бедру Дениса и расстегнула его джинсы. Деня обалдело схватил эту руку, но вторая рука проникла гораздо глубже, отчего сладко замерло сердце и сжались мышцы мошонки. - Ты чего? – растерянно спросил он. - Думаешь, я тебя не хочу? – ответила Полина. – Но ты же слышал, мне сейчас нельзя. Поэтому просто расслабься… Денис закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла. Навстречу рукам Полины ощутимо двинулась плоть. Полина немного раздвинула колени Дениса и стала совсем близка. Денису показалось, что всё его тело сделалось плюшевым, кроме, пожалуй, одного места. Сердце билось через раз от глубокой, засасывающей нежности этой странной, ласковой и жестокой женщины. Горячий и влажный рот Полины становился всё быстрее, а язык искал и находил самые чувственные многоточия… Мысли разбежались, как тараканы при свете лампы, от смешанных чувств и сухих ловких пальцев Полины. У Дениса возникло ощущение, что его тело стало стеклянным, прозрачным и в любую минуту может разбиться на тысячи острых осколков. Забытая вода текла из фильтра тонкой струйкой. Кувшин медленно наполнялся. Вода осторожно подобралась к его горлышку, на мгновение задержалась у тёмной кромки на самом верху, и хлынула вниз по стенкам.
Полина неподвижно сидела в кресле и смотрела в окно, а Денис поспешно вытирал воду на полу. - Хорошо, что здесь плитка, - со смехом сказал он, - а то соседи снизу уже выбили бы дверь! Деня в последний раз выкрутил тряпку, аккуратно развесил её на трубе под батареей, сполоснул руки и подсел к Полине. - О чём ты думаешь, мой цветочек? – спросил он и поцеловал её в шею. - Ни о чём, - спокойно ответила Полина и пожала плечами. В её лице уже не было ни следа недавних эмоций, зато Денис сиял. - Ты моя очаровательная путеводная звезда, - сказал он. – Это было просто потрясающе. Как?! - Да очень просто, - лениво произнесла Полина. – Я мужу каждый день минет делаю. Смотри, Денис, у твоих соседей банкет будет, вон, понесли установку для фейерверка. Знаешь, сколько такой стоит? Денис замер, оглушённый. «Она делает мужу такой минет каждый день, – подумал он. - А я, как скотина, вымолил его чуть ли не на коленях, ценой бесчисленных унижений!» Но убил его не этот факт, а то, как спокойно Полина сообщила данную подробность своей интимной жизни. Буднично, скучая и рассматривая предполагаемый фейерверк. Почему-то именно фейерверк ворвался в мозги Дениса, зашипел, затрещал, как гремучая змея, и стал взрываться оглушительной канонадой. Денис вскочил. Из глаз, носа и ушей у него повалили синие, красные и жёлтые искры. Деня схватился за голову и закричал, как резаный. Он весь горел, особенно странное ощущение было в ногах, будто от колена и до лодыжки, по кругу, живьём сдирают кожу. - Пошла вон отсюда, сука! – орал Денис. – Будь ты проклята! Чтоб ты сдохла! Убирайся к дьяволу, пока я тебя не убил! Полина с ядовитым сарказмом на лице выпрямилась в кресле. - Ты приползёшь ко мне на брюхе, как побитая собака, - спокойно и чётко сказала она. Денис схватил Полину за шкирку, будто нагадившую кошку, выдернул из кресла и немного потрусил в воздухе. Ему хотелось избить её до полусмерти. - Я беременна, - со злостью заметила Полина в его руках и расхохоталась. Денис поволок её к двери. - Не от тебя беременна, - по дороге говорила Полина сквозь смех, - а от мужа, которому каждый день делаю минет…
Денис вышвырнул Полину на лестничную площадку, а вслед за нею вышвырнул босоножки на стеклянном каблуке и сумочку-сундучок. - Сука конченая! – крикнул он и с силой захлопнул дверь. В голове продолжал хлопать и стрелять фейерверк, купленный соседями для банкета. Денис, как бешеный пёс, заметался по квартире. Он был в такой ярости, что даже забыл про пистолет под ванной. Денис вывернул на пол ящик комода, в котором лежали фотографии и документы, отыскал четыре фотки Полины и в клочья изорвал их зубами и пальцами, а потом вдруг увидел свой паспорт. Денис сглотнул и взял его в руки. «Точно, - подумал он. - А если нет, тогда я не человек, а собака. Я себя уже давно не уважаю, но я всё-таки человек. Точно, так и сделаю...» Деня сунул паспорт в задний карман джинсов, бросил в рюкзак футболку, пару скрученных в узел носков и томик Гумилёва, быстро наскреб матери записку с обещанием позвонить, и бросился вон из квартиры. Он бежал к вокзалу так, будто фурии гнались за ним по пятам и рвали клочья мяса из спины. Фейерверк в голове немного стих, и теперь больше всего на свете Денис боялся передумать. Душа болела и просилась домой. «Ты же знаешь, что Полина без тебя жить не может, - сказал ему внутренний голос. – Она как всегда позвонит и попросит прийти». «И я, как побитая собака, приползу на брюхе», - яростно возразил ему Денис. «Так ведь к любимой», - вкрадчиво заметил внутренний голос. «К дьяволу!» - отрезал Денис и сел в попавшуюся электричку.
Следующие несколько дней были кошмаром, который Денис старался не вспоминать. Он чувствовал себя больным и разбитым, ругался с проводниками, ездил в тамбурах, читал Гумилёва и пил, если кто-нибудь ему наливал. Он трижды делал пересадки и уезжал всё дальше, увозя с собой свою боль и ненависть, которые были плохой пищей. Денис постоянно хотел есть. Денег у него было мало, занять у кого-нибудь на дорогу он не догадался и питался чем попало в привокзальных ларьках или покупал у бабки на перроне пирожок и долго его жевал, чтобы притупить чувство голода. Из болезненного, лихорадочного состояния его вывел дикий случай. Денис проснулся ночью в тишине, поезд стоял в каком-то городе. Он справился о времени отправки, пересчитал мятые бумажки в кармане и выскочил на перрон. Денис присмотрел издали какую-то забегаловку и ринулся в ту сторону, но попасть на ужин так и не смог, случайно налетев в темноте на двух незаметных граждан подозрительной наружности. - Осторожнее, сынок, - угрожающе-ласково сказал мужик с красивым орлиным носом и некрасивой плешью на голове. - Не толкайся. А вдруг я упаду, получу сотрясение мозга, заплатить придётся! Второй хохотнул над остроумной шуткой товарища и пристально уставился на Дениса мутным взглядом говядины. Ещё неделю назад Деня извинился бы и пошёл дальше, но теперешний Денис, взвинченный до последней степени, злой и голодный, хотел драться, поэтому он в свою очередь пристально уставился на мужиков и раздельно произнёс: - Такое понятие, как сотрясение мозга, подразумевает под собой его наличие в черепе. Вы ни в чём не ошиблись? Задетые граждане переглянулись. - Эгэээ, малыш… Да ты дурак и хам, - сказал мужик с орлиным носом. - А ну-ка извинись красиво, сучонок, - добавил второй, и быстро опустил руку в карман. - Охотно! – сказал Денис и со всей дури, со всей своею злостью врезал между мутных глаз этому мужику, увернулся от кулака орлиного носа, схватил нож, выпавший из разжатой руки первого, и лезвием встретил летящее на него тело – раз, и ещё раз. Орлиный нос дважды хекнул, удивлённо спросил: - Что ж ты делаешь, сука? А потом схватился за живот, повалился на колени и навзничь. Денис вздохнул, вытер нож об одежду упавшего. Тот, которого он ударил первым, медленно согнул ногу в колене и снова замер. Денис посмотрел на лезвие. Это был шикарный выкидной нож. Отличное, стальное лезвие с кровостоком, с удобной рукояткой - изделие золотых рук, томящихся за толстыми стенами. Денис закрыл нож, сунул его в карман и быстро пошёл назад, к поезду. «Если меня повяжут, то накормят не раньше завтрашнего вечера…» - безразлично подумал он. Жрать хотелось страшно, но мандраж всех последних дней удивительным образом прошёл. Внезапно позади послышались торопливые шаги и голос: - Парень, постой! «Если это тот, первый, очухался, то надо тоже…» - спокойно подумал Деня. Он на ходу вынул нож, открыл его и развернулся всем корпусом, готовый ударить. К нему торопливо подходил совершенно незнакомый, ни разу не виданный человек маленького роста. Изящный, как танцор, и хрупкий, словно Кэн, муж куклы Барби. Не человек, а человечек. Человечек тяжело дышал и как-то странно смотрел на Дениса. - Кроме меня никто не видел, - наконец сказал он. Денис молча стоял с ножом в руке и смотрел в глаза человечку. - А ты отчаянный, и видно, что не местный, - продолжал Кэн, - иначе знал бы, к кому лезешь, и не лез. - Дальше? – коротко спросил Денис, сложил и спрятал нож. - Я давно ищу такого, как ты, - продолжал Кэн. - Идём со мною, а? Выпить, закусить хочешь? Денис секунду подумал и пошёл вслед за человечком к стоянке такси. Рюкзак с футболкой, носками и томиком стихов уехал в голубом вагоне без него.
В мужчине природой заложена тяга к крысиным бегам. Заработать побольше, залезть повыше, урвать послаще. Деньги – мужской макияж. У кого их больше – тот красивее для себя и людей. Кто-то склонен к крысиным бегам больше, кто-то меньше, но каждый в меру своих сил и способностей куда-нибудь бежит наперегонки с остальными. Женщине проще, с неё спрос невелик. Для неё семейный очаг и потомство главнее, но это не значит, что в крысиных бегах женщины не участвуют. Ещё как участвуют, только приоритеты у них другие – им хочется гламуру, но гламур, как и фарт, – один на всех, вот и выходит, что большинство женщин бывают обмануты в своих надеждах. Однако, быстро бежать и высоко прыгать женщина чаще всего не способна, потому она старается изловить любого бегуна мужского пола. Особо жёсткая охота идёт на бегущих впереди фаворитов. Если женщина ловит кого-нибудь из бегунов, она впивается в него намертво, как клещ, и дальше уже просто погоняет, чтоб не слишком медленно бежал в сторону гламура, который, по счастью, совпадает с направлением фарта. Иногда из-за впившейся женщины бегун слетает с дорожки, но порой, даже с парой-тройкой кровососок на хребте, он способен просто на удивительные результаты. Восемь бегунов из десяти обычно остаются за бортом, в разной, большей или меньшей степени покалеченные, и только единицы добиваются желанного первенства и хорошего макияжа. Кто-то выигрывает, а остальным просто достаётся, потому что фарта на всех не хватает, но всё равно, все бегут, бегут, бегут…
Кэн оказался довольно неплохим человеком и отличным каталой. Почти семь лет Денис катался с ним из города в город и помогал уходить от неприятностей, которых было достаточно, но Денису с Кэном почти всё время везло, закон удавалось обходить, бандиты их не беспокоили. Работали они по старой и простой схеме: Кэн по наводке чистил фирмачей, Денис помогал забрать деньги, которыми Кэн впоследствии делился с ним, с наводчиком и со своей крышей. Деньги были лёгкие и текли сквозь пальцы, правда, время от времени Денис посылал приличную сумму матери. Женщин он себе принципиально не заводил, довольствуясь проститутками, с ними хоть понятно было, что именно ты покупаешь. К проституткам Денис относился уважительно, а не так, как большинство его коллег. «Проститутка тоже человек, - думал Денис, - Точно такой же, как я, просто работы у нас разные…» Он ждал, пока образ Полины станет бледным и сотрётся из памяти, но полностью забыть её всё равно не мог и когда напивался, то впадал в лирику и начинал читать по памяти Гумилёва и Блока, чем очень веселил Кэна. - Ну, ты и придурок, - улыбался Кэн. - Ты мне скажи, как в тебе всё это уживается?! - В этом уживаюсь я, - отвечал Денис. Когда ему становилось уж очень тоскливо, он шёл делать педикюр в одну цирюльню, где девушка, мастер педикюра, была немного похожа на его путеводную звезду. Тоже рыжая, стройная, зеленоглазая. Правда, без профиля, взгляда и улыбки, но, в общем, очень приятная девушка. Порой Дене приходило в голову пригласить её на ужин, но каждый раз он сдерживался. Ну её, ещё прилипнет. За Кэном тащилась прилипшая хуже жвачки женщина, смотреть на их отношения Денису было смешнее, чем «Огги и кукарачу» Денис жил, как живётся, ничего не хотел, ничего не ждал, просто бежал по кругу рядом с Кэном, вот и всё. Но Случай подкараулил Дениса сам и напал из-за угла. Тот самый Заветный Случай, которому был бы рад каждый участник крысиных бегов. На первый взгляд дело было самым обычным, и ничто не предвещало дурного финала или крутого поворота в жизни, но фирмачи попались очень жирные, битком набитые зеленью. Они стали кричать, что их обобрали, охрана схватилась за стволы, в результате чего из номера гостиницы, набитого трупами, вышел один Денис, с огромными, во весь глаз зрачками, текущей царапиной на плече и с портфелем из светлой кожи. В нём лежала банка из-под томатного соуса, полная кокаину. Крышка на банке была зелёной, чуть темнее по цвету, чем остальное содержимое портфеля. Надпись на банке гласила: Помидора! Попробуй – тебе понравится!
Обалдевший, оглохший от стрельбы Денис спрятался под лестницей и подождал, пока мимо него с топотом пронеслись охранник с портье. А потом вышел на улицу, прыгнул в машину Кэна и раздавил педаль газа. Кэн остался лежать там, наверху, с аккуратной маленькой дырочкой в переносице, развороченным затылком и Дениным горячим пистолетом в мёртвой руке. Маленький человечек и большой игрок окончил свою крысиную гонку. Без единой мысли и капли сомнения Денис гнал машину домой, заливая в себя двойной экспрессо и втирая в дёсны кокаин, чтоб не уснуть за рулём. Рана была скользящей, она перестала кровоточить, когда он намотал повязку, но если бы в плече сидела пуля, ему пришлось бы туго. Фарт широко улыбался, Денис шел на шаг впереди остальных. На половине дороги он бросил машину с ключами в замке, сел в электричку и вернулся в родной город точно так же, как уехал из него.
Вернулся – и очутился в старом, уютном мире детства. Дома ничего не изменилось, только мать постарела, осунулась. - Ну, не плачь, ма, - сказал Денис. - Теперь у нас с тобой всё будет хорошо, я больше никуда не уеду. Почему бачок от унитаза течёт? Меня нет, так починить некому? Я же посылал тебе деньги. - Зачем мне, старухе, деньги? – с обидой возразила мать. – Мне, одной, и пенсии хватало. Я их для тебя сберегла. Денис чуть не заплакал. - Ма-а-ам! Ну, какие деньги?! – с тоской сказал он. - Я так по тебе соскучился! Денис спрятал портфель, пошёл в ванну и залез рукой в старый тайник. Ствол лежал на месте, правда, он подмок и отсырел, но это было поправимо. Деня двое суток просидел дома, отсыпался, отъедался, лечил плечо. Он наврал матери с три короба о том, где был и чем занимался, но спросить про Полину никак не мог, пока мать сама не сказала: - А твоя Полинка-то с мужем развелась… Сказала и отвернулась, она не любила Полину. Денис опустил голову и принялся рассматривать ногти на руке. Ноготь указательного пальца был весь жёлтый от табака. - Давно? – равнодушно спросил он. - Да года три уже. Потом ещё с каким-то жила, тоже разбежались, а потом и вовсе куда-то пропала, продала квартиру, что ли… Денис почувствовал громадное облегчение с лёгким привкусом досады, как будто чаю с молоком хлебнул. Вроде и вкусно, но немного противно. - Ты бы ещё покушал, сынок? – спросила мать. - Не, ма, - отказался он. - Я лучше пойду по городу прошвырнусь, может, к ребятам зайду знакомым. Он оделся в чистое, сунул пару сотен в карман, втянул дорожку и пошёл сперва по магазинам, а затем к приятелям. Один друг Дениса уехал, двое сели, а остальные все до одного переженились, даже армейский дружок жил с миловидной женщиной, будто эпидемия прокатилась. Дениса везде встречали радостно, в связи с чем он вернулся домой только через сутки и только для того, чтобы взять денег. - Ма, давно с друзьями не виделся, - виновато сказал он, чмокнул мать в щеку и снова улетел. Неделю Денис гулял и поил толпу народа. Полины никто давно не видел. «Я свободный человек! – думал Денис. – Всю жизнь начну заново. Прощай, путеводная звезда!»
Денис заказал сорокоуст о покойном Кэне, пожертвовал на церковь, а заодно и подружился с протоиереем. Батюшка советовал прикупить недвижимости. - Подумайте о престарелой родительнице, Денис Игоревич, - сказал он в частной беседе за бутылкой французского коньяка. – На старости лет нужно дать матери опору и благополучие. Отличный домик продаётся, в два этажа, с землицей, и дешево, я бы сам купил, да на что мне? А у вас семья будет. - Да какая у меня семья? – отмахнулся Денис. - Это сейчас вы бессемейный, но человек должен оставить потомство, - мягко произнёс батюшка и погладил бороду. - У меня прихожане есть, очень приличные люди, держат своё дело, у них дочь только институт закончила. Чудесная, благонравная девица! - Хорошенькая? – глупо спросил Денис и устыдился. - Кругленькая, как пышечка, - улыбнулся батюшка, - а главное, благонравная, очень приличная и верующая девица. Прекрасная мать и хозяйка получится. А у родителей серьёзное дело. - Так что там с землицей? Думаете, выгодно брать? – быстро произнёс Денис. - Очень выгодно, Денис Игоревич. Только дорожать будет. «Прощай, путеводная звезда, - думал Деня, глядя в ночное небо, - яко познакомлюсь, аз окаянный, с благонравной девицей и женюсь, дабы оставить потомство…» Но знакомиться не торопился, правда, дом посмотрел, одобрил и купил. Потом купил кабриолет красного цвета. И ещё кое-что полезное, но, по сравнению с домом, землёй и машиной, так, мелочи.
Однажды, субботним тёплым утром Дениса занесло на местный рынок. Намечались шашлыки. Он отправился выбрать мясо, заодно и в рыбный павильон зашёл. В рядах стоял крепкий, тошнотворный дух селёдочных бочек, речной рыбы и копчёной кильки. В воздухе вились полчища мух. Народ оживлённо гудел, толкался, торговался. Инвалид с баяном ходил по рядам и пел с пьяным надрывом: «А бееелый леееееебедь на прудуууу качает паааавшую звездуууу…» Грузчики грохотали тележками. «Ноги! Ноги! Ножки! – кричал грузчик, чтобы ему с тележкой дали дорогу, и, проезжая мимо жирной тётки рявкнул басом: - Окорочка!» Денис пожалел, что не захватил с собою плеер. «Щуку вяленую возьму, что ли, - думал он. - И креветок килограмма с два, не забыть бы… А бееелый леееебедь на прудуууу… Тьфу! Вот дрянь…» Он остановился перед каким-то прилавком, разглядывая рыбу, а потом поднял глаза и застыл соляным столбом, как жена Лота. За прилавком, в жаре и вони, стояла его путеводная звезда и продавала селёдку. В ту же секунду базар вымер, время остановилось. Вокруг Дениса наступила мёртвая тишина. Полина была постаревшей, ужасно худой и какой-то замученной. Вокруг рта у неё прорезались морщины, на нижней губе безвольно висела незажжённая сигарета. Костлявые плечи сгорели и шелушились. Полина сутулилась. Рыжие волосы она остригла и выкрасила в блонд, что совершенно ей не шло. Денис просто поразился, насколько она изменилась. Он запросто мог бы пройти мимо и совершенно не узнать её. «А ведь я её больше не люблю!» - со страхом подумал Денис и вдруг ощутил тяжелое, по-настоящему непоправимое горе. - Вам чего? – грубо спросила Полина, подняла на него глаза и тоже замерла, как будто заглянула в лицо Горгоны. Она смотрела на Дениса, и тот вдруг увидел себя со стороны – дорого одетый, подтянутый, ухоженный, чисто выбритый молодой мужик, поражённо её разглядывающий. А потом во взгляде Полины сквозь безграничное изумление проступил самый настоящий ужас. Она густо покраснела и дважды моргнула, совершенно беспомощно, не отводя глаз от его лица. Никогда раньше у прежней, наглой и гордой Полины не было такого униженного взгляда. Денис почувствовал себя неловко. Лучше всего было развернуться и уйти, сделать вид, что не узнал Полину, но он не мог сдвинуться с места и всё смотрел на неё со страхом и любопытством, как на какое-то гадкое насекомое. «Так за что же я её любил? – поражённо думал он. – Неужели за красоту? Выходит, меня поработила оболочка? Я страдал столько лет из-за сброшенного панциря?!» Он опустил глаза. Из-под прилавка виднелись ноги Полины в рваных вьетнамках. Похоже, она не пила, а просто очень нуждалась, потому и пошла продавать селёдку. А Полина всё так же просила его уйти своими сухими глазами, полными ужаса. Мальчишка-оборванец стянул у неё из-под носа большую безголовую скумбрию и с рыбой в руке припустил наутёк, ловко лавируя среди людей. Денис проследил за ним взглядом. Морок исчез, в уши ворвался базарный шум, крики торговок, грохот тележек. И тогда он улыбнулся, шагнул к прилавку и спокойно сказал: - Привет, Полина! Как дела? Мне килограмм селёдки взвесь, пожалуйста, и триста грамм тюльки пряного посола. - Привет, Денис. Балтийской или черноморской? – спросила Полина и язвительно улыбнулась. «Даже если я умру, всё равно не перестану ощущать твою нежную руку в моей…» - вспомнил Денис и ужаснулся. А потом открыл рот и сказал: - Балтийской…
Московское время
18:00 – 18:05
Вывеска гласила: «Московское время». Кафе было паршивеньким, облупленным с фасада, дешёвым, как и все заведения, которые гнездятся на окраинах. Но там наверняка продавался горячий кофе и шоколад, песочное печенье, кремовый рулет, и просто пирожки с повидлом. Виталик сглотнул, глядя в огромное стекло. Час назад он вмазал полтора куба, и теперь ему хотелось сладенького, а деньги нагрелись в ложке и тонкой струйкой расточились по крови. На работе Виталика пока ещё терпели, но трудовых лавэ всегда печально мало. Чуток жене, раздал долги, остальные крохи прокурил, пропил, продвигал. Не мы такие – жизнь такая. Дерьмовая, попросту. Душа разрядки просит. А опиум, внимательный друг, ждать умел и манил всё чаще.
Посетителей не было, официантка соляным столбом застыла у телевизора. «Зашёл, пожрал, поднялся, встал и вышел. Ну что она мне сделает?» - шутливо подумал Виталик и добродушно улыбнулся. Какой грабёж? Он чувствовал себя просветлённым и лёгким.
- Сыщик? – окликнули его сзади.
Виталик оглянулся и просиял. К нему, помахивая кожаной папкой, подходил приятель детства, Дима Вакса.
- Сколько ле-ет?! – Сыщик крепко пожал Димину руку и вытер ладонь о штаны. – Говорят, ты в менты подался?
- Теперь правильно говорить - в полицаи, - ответил Вакса и сморщил выбритое лицо в снисходительной улыбке. – А ты, я слышал, потарчиваешь?
- Иногда, для озарения этой тупой и беспросветной жизни, - нехотя признался Виталик. – Слушай, купи мне что-нибудь в рот закинуть? Посидим, поговорим…
Вакса сразу пожалел, что окликнул Сыщика. О чём с ним разговаривать, он даже представить не мог. О любви к жизни?
- Я спешу, - глядя в сторону, сказал он. – Впрочем, зайдём на минуту.
Колокольчик на двери приглашающе звякнул.
- Давай сюда, тут телек видно. – Сыщик потянул Ваксу куда-то в угол. – Бриллиантовая рука! Обожаю!
18:08 – 18:13
– Слова любви вы говори-или мне, в го-ороде ка-аменном, а фонари с глазами же-олтыми нас вели сквозь туман… – пел телевизор над барной стойкой. Маша водила скомканным полотенцем по стакану.
Кондиционер в кафе сломался. В душном углу за кофе с круассанами тихо беседовали странные посетители: один по виду – мент, второй – наркоман. Актриса Светличная угостила отравленным вином Никулина с загипсованной рукой.
– Любить я раньше не уме-ела так, о-огненно, пла-аменно, в душе моей неосторожно вы разбуди-или вулкан!
«А ведь как я читала монологи в школьном драмкружке... – подумала Маша с грустью, - Мечтала стать актрисой. Могла бы в театральный поступить. Эх, никогда не знаешь, когда на тебя снизойдёт озарение…»
Маша болезненно поморщилась и прошлая жизнь, саднящая, как разбитый локоть, властно утопила в болоте памяти. Озарение её посетило, когда в ягодицы мерно и звонко бился влажный живот хозяина колбасного цеха, а на спину падал тёплый пот. Чувство было отвратительным: в голове словно зажглась небольшая лампочка, и с каждым толчком разгоралась сильнее, всё ярче освещала ту жопу, в которой оказалась Маша. Словно у клиента был не член, а генератор. «Я конкретно не туда свернула. Когда это случилось и почему? Нужно срочно что-то менять!»
…Если девушка собиралась уходить из борделя, она внезапно оказывалась в долгах и не могла забрать документы. Прежней наивной Маше не видать бы свободы, но Маша озарённая пораскинула умом, купила шприцы, упаковку антибиотиков и стала их прятать под матрасом, иногда выбрасывая в общий мусор пустой флакон и шприц. Прячь Маша героин, никто бы и слова не сказал, но, обнаружив тщательно скрываемый «Бициллин-5» хозяин вежливо осведомился, что происходит. Ему хорошо запомнился прошлогодний счет от начальника полиции за лечение сифилька.
Это был Машин актёрский бенефис. Она так искренне отводила взгляд, нервничала и клялась в абсолютном здоровье, сердечно объясняя, что должна собрать на шубку, что хозяин сам, без просьб и лишних слов швырнул ей паспорт в густо накрашенное личико и велел убираться к чертовой матери.
Вышибала Шурик брезгливо посторонился, пропуская озарённую Машу. Фонарь у выхода весело подмигнул. В кармане пальто триумфально шуршало жалкое выходное пособие. Кроме него, у Маши остались кое-какие побрякушки, эрозия шейки матки и пламенное желание заново жить, и чтоб ни капли пота на спину больше не упало.
Сердце жужжало, как пчела, а в какую сторону лететь за нектаром – было непонятно. Маша глубоко вдохнула сумерки с запахом ямайского рома и влетела в притормозивший рейсовый автобус.
Цветком-кормильцем оказалось «Московское время» - придорожный кафетерий у бензоколонки, с прилепленным на витрину листком: «Срочно требуется официант». Молодая хозяйка, с красными опухолями вместо щек и спрятанным среди шейных складок золотым колье, доверительно сказала, что много платить не будет. Затем задумчиво помяла огромную левую ягодицу и разрешила ночевать в чердачной комнатушке с видом на шоссе.
Так Маша и поселилась за стойкой.
«Жаль, нельзя постирать память, как грязные колготки…» Она вздохнула и очнулась: Никулин на экране подозрительно косился на блондинку. Колокольчик снова звякнул. Дверь зевнула, впустила глоток свежего воздуха и плечистого парня в узких джинсах, с руками в карманах короткой кожаной куртки.
– Помоги-и мне! – страстно взвыл телевизор. – Помоги-и мне!
Авантюристка на экране оправила нарядный халатик и пустилась в эротический танец.
Молодой человек бросил беглый взгляд на странную пару в углу и, характерно оттопырив полу куртки, вразвалочку направился к прилипшей к экрану Маше.
18:07-18:13 Телевизор слабо мерцал сквозь витрину «Московского времени». «Интересно, что идёт?» - рассеянно подумал Миша и с треском оторвал от кресла спину. Кто-то разлил в машине шампанское, а он теперь прилипал курткой. – Раньше было лучше, – заметил Тарас Игнатьевич, качнув бритой, в шрамах башкой. Потом облокотился о руль, зажал в губах гильзу от беломорины и принялся шумно втягивать с ладони разбадяженный с табаком марокканский киф. Миша мучительно не хотел курить, он не любил гашиш, но отказать шефу не мог. Сердце с непривычки скакало где-то в горле. На душе было тоскливо и страшно. Весь день он барахтался в банкете, как в тяжелом сне, когда бредёшь, словно погружённый в воду, а проснуться не можешь. Дважды Миша начинал дико, как скотина, до икоты, жрать, а один раз пустился в сумасшедший пляс и чуть не вывихнул плечо какой-то, кажется, приличной барышне. Он стал крутить ручку, опуская стекло. Что-то угрожающе мельтешило снаружи, навязчиво просилось внутрь. Миша высунул из окошка руку и нервно отодрал свадебный бант. – Не курить бы в салоне, – старательно выговорил он занемевшим языком, – вдруг гайцы остановят, а тут штын. – Какой дурак остановит такую машину? – хохотнул Тарас Игнатьевич и щёлкнул зажигалкой. Днём шеф коллекторского агентства возил в ЗАГС племянницу, и теперь на крыше «Ламборджини» красовалась увязанная лентами пара колец, на капоте – белоснежная цветочная композиция в кружевах, а вместо номерных знаков пошлая надпись «Молодожёны». – Да чего там лучше, – вздохнул Миша, принимая из рук шефа папиросу. – Сами говорили, что из ваших прежних коллег половина в тюрьме, а вторая в земле. – Ничего ты не понимаешь. То была жизнь. Вставишь, бывало, клиенту паяльник в жопу, и такая радость на душе. Так бы весь мир и обнял. Или жену его приведёшь, палец ей в дверь заложишь, чуть придавил – сразу всё отдали. А теперь что? Звоним, просим по сто раз – верните деньги да верните, ходим, по соседям должника позорим, в конце концов, в суд подаём. И кредитор в убытке. «Тебе самому бы паяльник в жопу…» – Ну, у нас, положим, до суда не доходит даже и без паяльника, –выдыхая дым, сдавленно заметил Миша и вернул папиросу. – Всё на вашем личном обаянии. Лично пойдёте, и сразу отдают. – А обаяние моё откуда? – шеф дважды затянулся, подкрутил гильзу и ткнул Мише пятку. – Оттуда, из девяностых. Эх, было время, были люди! Закат залил шоссе кровью. Багровое низкое солнце свирепо грозило: «Больше не взойду-у!» Ужас вместе с кифом проник в Мишин рот, рассосался по телу и заморозил вялые руки. – Ни на что вы, молодые, не годитесь, – продолжал бубнить шеф, – потому что нет в вас размаха души. Не способны вы на поступок, вот взять – и сделать! Мир умирал. Миша зажмурился, чтоб не видеть его агонии, и сказал: – Докажите! – Это ты докажи. Видишь забегаловку? – Вижу… – с закрытыми веками ответил Миша. – Кассу взять сможешь? – Зачем? – тупо спросил Миша, открывая глаза. – Деньги у меня есть. «Старый мудила меня ненавидит и хочет подставить, – подозрительно мелькнуло в мыслях. – Жаба душит, что я универ заочно заканчиваю, а он как был рэкетиром, так и останется…» – Деньги есть. А размаха нет. Ставлю двести баксов, что не сможешь. «Всё равно всё пропало, – тоскливо думал Миша, разминая пальцы, а в висках стучала и бухала кровь. – Завтра не будет. Ничего не будет…» И мерещилось ему вместо привычного, с поломанным носом, лица Тараса Игнатьевича, страшное бабье лицо, облитое закатной кровью, оплаканное и запухшее от слёз. «По Вселенной плачет!» – понял Миша, и выбрался из машины в захлебнувшийся мир. Ветер пел в проводах последние волчьи песни. Миша сунул руки в карманы, левую – кулаком, правую – с оттопыренным указательным пальцем, и неторопливо побрёл к кафе – страшный сон продолжался. Он плечом толкнул дверь и подумал: «Господи! Помоги мне, идиоту!» – Помоги-и мне! – тягуче ударило по ушам. – Помоги-и мне! В желтогла-азую но-очь позови… Краем глаза Миша заметил пару посетителей в углу кафе, но их столик тут же завертелся и пропал, оставив вместо себя сноп оранжевых искр. Зато за стойкой скучала, пялясь в вопящий телевизор, официантка. – Видишь, ги-ибнет, сердце ги-ибнет! В огнеды-ышащей лаве любви! «Как верно сказано. В огнедышащей лаве, – подумал Миша, на ходу выставляя вперёд правую полу куртки. – Только гибнет всё! Всему крышка». Он остановился в двух шагах от бара, совершенно спокойный и даже немного протрезвевший. Девушка оторвалась от экрана и нехотя повернулась к нему. – Здравствуйте, – сказала она. – Что вам предложить? Таких красивых, чистых и глубоких голубых глаз, такого белого нежного личика Миша отродясь не видел. За барной стойкой, посреди апокалипсиса, стоял какой-то ангел небесный. – Чай с лимоном, пожалуйста, – сказал он, опуская руку.
18:07 – 18:20 «М-да, смотришь на тебя, и руки опускаются», - подумал Дима Вакса, а вслух сказал: – Душновато. Кондишки нет, вот дыра! Так что ты говорил про озарение? Вакса откинулся на спинку стула и расстегнул пиджак. – Про него не говорить надо, – с набитым ртом ответил Виталик Сыщик. – А чувствовать. Вакса понимающе окинул взглядом друга детства и подумал: «Ну-ну…» Одет Сыщик был паршиво, да и выглядел не очень. Ваксу раздражало, что смотрит Виталик не на него, а в телевизор. «Интересно вышло, погоняло «Сыщик» у него, а работа – у меня», – некстати подумал он. – А помнишь, как ты меня с Красной Горы домой тащил? – непонятно зачем спросил вдруг Дима. Ещё пять минут назад он не собирался ностальгировать, хотел купить Сыщику еды и уйти, – Я тогда только дембельнулся. – Как не помнить, – пробубнил Виталик, запихивая в рот круассан и пристально глядя в экран крошечными точками опиумных зрачков. Дима заметил, что двух передних резцов у Сыщика уже нет, и отстранённо подумал, что скоро и остальных не станет: от ширева и чифиря отлично зубы крошатся. – Ты совсем идти не мог, так ужрался. Я тоже, – продолжал Виталик, наблюдая за перипетиями фильма и старательно жуя. – Приходилось тебя поднимать и давать пинка. Ты по инерции бежал пару шагов, снова падал. Я опять поднимал и бил. Так, ногами, домой и доставил, а по ступенькам ты уже сам всползал. – Да, было время, – натянуто улыбнулся Вакса и перевёл тему: – И часто тебя озаряет? – Как вмажусь – так и озаряет. Понимаю, что живу неправильно. О душе надо думать, не о кайфе. По факту, мы в этот грёбаный мир не торчать приходим, а совершенствоваться. К тому же ведь жена, ребёнок. Родители стареют. – А чего не бросишь? – Вот, последний раз укололся. Я же не в системе! Так, иногда, под настроение. – Сыщик пожал плечами, распахнул пасть и затолкал туда очередной круассан. Дима Вакса ухмыльнулся. Глядя на Виталика, он испытывал странное чувство. Одновременно было жалко дурака и приятно, что сам по кривой дорожке не пошёл, хотя и мог. Колокольчик на двери звякнул. – Помоги-и мне! – протяжно застонал телевизор. «Как же тебе, скоту, помочь? Ведь сторчишься и сдохнешь…» – подумал Вакса про Сыщика и обернулся в зал. К стойке, вразвалочку, словно пол под ним качался, шёл парень из коллекторского агентства Тараса Костюкова и целился в официантку из спрятанного в кармане оружия. – Денег она должна, или Костя смену обучает? – вслух подумал Вакса и на всякий случай тоже сунул руку в карман. – Дубль первый, сцена грабежа. – Не ограбит, – заметил Сыщик, залпом выпивая остывший кофе. – Но укуренный вдрызг. – Думаешь? – Глаз намётан. – Ты Костю помнишь? Тараса Костюкова. – Как его забудешь… Парень подошёл к бару и остановился. Официантка лениво повернулась, что-то спросила, и он сразу как-то обмяк, вытащил руки из карманов и взобрался на высокий стульчик. Вакса тоже вынул руку и насмешливо спросил Виталика: – Надо же… Как ты угадал, что не ограбит? – Так ведь я озарённый, – серьёзно ответил Сыщик. – А надо бы тебе, менту, вернее полицаю, уметь угадывать. И детишек научить. От еды его разморило, и Виталик начал втыкать. Он ещё пытался сконцентрировать взгляд на телевизоре, но теперь пудовые веки сами по себе ползли вниз. Приходилось удивлённо вздёргивать брови и морщить лоб, чтоб глаза со зрачками-точками хоть немного открылись. Это ненадолго помогало Сыщику, но опий быстро перетягивал, глаза снова слипались, голова плавно клонилась на грудь. – Не виноватая я! – завопил телевизор. – Он сам пришёл! – А ты знаешь, что у тебя СПИД? – вдруг спросил Дима Вакса быстро и зло. – Что?! – Виталик подскочил на стуле, мгновенно победив опий. – СПИД, – чётко повторил Дима. – Так что ничему ты своих детишек не научишь. И когда я, на рыбалке, буду без дурацких озарений учить внуков угадывать разные вещи, от тебя, мудака, даже корма для червей не останется. Мир для Виталика потерял всякую плавность. Стал резким и неприятно осмысленным. Телевизор задушено всхлипнул: больше никто его не смотрел. – Откуда ты знаешь?! – Пацан из отдела по борьбе с наркотой сказал. Ты же на учёте в диспансере состоишь, кровь сдаёшь. Вот последний анализ пять плюсов и выдал. Год ещё протянешь, возможно. – П-почему мне не сказали?! – трясущимися губами выдавил Виталик. – А ты иди и спроси. Вакса оглянулся на барную стойку, за которой парень из коллекторского агентства, мирно улыбаясь, беседовал с официанткой, положил рядом со своей нетронутой чашкой кофе несколько купюр, развернулся и ушёл. Виталик остался сидеть, бессмысленно глядя в телевизор серым пятном лица.
18:14 - 18:25 – Извините, а как вас зовут? – спросил Миша. Связанный кифом язык еле слушался. – Маша. А вас? – Миша. «Удивительно прямо иногда глупеешь», – подумал он и пошутил: – Вам никто не должен денег? – Нет, а что? – удивилась Маша. – Ничего, я так. А чем вы занимаетесь? – За баром стою, – улыбнулась Маша. «Какой смешной парень…» – А потом вы чем занимаетесь? – Да ничем особым. Телевизор смотрю. Сплю. Снова стою за стойкой. В глубине души Миша боялся, что сейчас этот ангел начнёт откровенно и глупо кокетничать, но девушка вела себя со спокойным достоинством, как и положено по ангельскому чину. – Замечательно красивый сегодня закат, – солгал он. – А я юристом работаю в газовой компании. «Зачем я это говорю?!» – О, – удивилась Маша, – Наверное, это интересно? – Да не очень, но платят нормально. – А я студентка, в театральном учусь, – сказала Маша, – Тут подрабатываю, чтоб у родителей на шее не висеть. – Какая вы умница и, вообще, удивительно милая девушка, – брякнул Миша, чувствуя себя тупым и беспомощным лжецом. Сразу стало ужасно жарко, но он никак не мог расстегнуть молнию, чтобы снять куртку. «Чтоб ты сдох со своей дурью, – пожелал он шефу. – Когда меня попустит?!» Маша прыснула. – Чего вы смеётесь? – настороженно спросил Миша. «Надо мной, конечно! Поц и клоун!» – Да вы песню процитировали! Вот только что по телевизору пели. – Подсознательно, наверное. А можно вас куда-нибудь пригласить? Только не подумайте ничего плохого, просто погуляем, поговорим. Вы просто ангел какой-то! Маша внутренне собралась и погрустнела. «Такой хороший, вежливый парень. Ну, куда мне, конченной?» Один из посетителей встал и вышёл, но Маше было безразлично. Она задумчиво подняла край белого фартучка и принялась его перебирать. У правого кармашка сидели два кофейных пятна, ещё одно примостилось сверху, на груди. – Вот, кофе разлила, – вместо ответа печально сказала она, показывая на пятна. – Я хочу и буду видеть тебя в такой чистоте, что даже пятна грязи на твоём платье оскорбляют мою душу, – вдруг с неожиданной силой выпалил из Миши киф. Где-то, видимо, Миша прочёл это и запомнил. Его бросило в пот. Маша замерла и густо покраснела. – Я бывшая проститутка, – наконец сказала она тихо. – А я не юрист, а коллектор, – весело признался Миша и с облегчением вздохнул. – Но универ закончу и сразу рассчитаюсь, вот посмотришь! Вы когда закрываетесь? Пойдём в лунопарк? Листопад и тепло так. По лицу его скатилась и шмякнулась на стойку капля пота. Маша сквозь слёзы посмотрела на влажное пятнышко, улыбнулась и стёрла его ладонью.
Год спустя 17:00 - 17:25 Виталик Сыщик уныло заглянул в пыльную витрину закрытого кафе, пытаясь рассмотреть барную стойку и зал, но ничего не увидел, кроме собственного отражения. Он приоделся и полысел, поставил зубы, раздался вширь и даже стал казаться выше ростом. С минуту Виталик разглядывал себя, затем вздохнул и побрёл прочь, загребая ногами желтые листья. – Эй, Сыщик! – окликнули его. Виталик обернулся, натужно изобразил улыбку и подошёл к водителю нарядно убранной свадебной машины. – Слышал, давно не торчишь, – сказал ему Тарас Игнатьевич, открывая дверцу. – Тебя не узнать! Виталика обдало удушливо-сладкой вонью дури. – Ты тоже замаскировался, – он мрачно кивнул головой на капот и крышу. – Да, блин, сотрудник женится. Не мог ему отказать, – поморщился Тарас. – Славный был парень, теперь рассчитается. Не такой, как мы когда-то, но ничего. Сижу на свадьбе, ем, и так захотелось по этому шоссе проехаться! Эти клёны… Люблю здесь курить. Сыщик молча смотрел себе под ноги. – Садись, пыхнем, развеешься! – предложил Тарас. – Не курю. – Вот дурак! Это же не ширево. Ну, пива, что ли, выпей за компанию? – Не пью, – пробубнил Виталик. Тарас с минуту изучал его. – Болеешь, что ли? – наконец спросил он. – Верую, – неохотно пояснил Виталик. – Воцерковился. – А-а-а, ясно, – разочаровано протянул Тарас. – А чего тогда мрачный, словно с похорон? Уныние грех, хе-хе. – Потому что с похорон. – Кто хоть помер? – Друг детства. Дима Вакса. Шеф коллекторского агентства удивлённо присвистнул и размашисто перекрестился на прилепленного к лобовому стеклу покемона. – Человечный был мент, хорошо его знаю, давно. Земля ему пухом. А чего? – Разбился на машине, – вздохнул Сыщик. – Пьяный. Раз – и всмятку. По частям вынимали. – Бывает, – пожал плечами Тарас. Сыщик помолчал, ковыряя носком ботинка ямку между плитками, из которой рос жидкий одуванчик, потом добавил тускло: – А ведь это он мне спрыгнуть и помог. – Закрыл на подвале, что ли? – хохотнул Тарас. – Сказал, что у меня СПИД, – произнёс Виталик. – В этом самом кафе и сказал. Спокойно так. Я и поверил. Целую ночь не спал, жизнь заново прожил. Во всех грехах до утра покаялся. Ведь раньше что думал? Мир дерьмо, и все мы – тоже. Либо копошись в дерьме, либо кайф лови, чтоб забыть о нём. А тут реально понял – не-е-ет! Хорошо на свете! Хоть как-нибудь: кривым, косым, больным, бедным, но хорошо! И так мне жить захотелось, что передать не могу. Понял, что жизнь люблю! Рассказывая, Сыщик понемногу оживлялся, но не умилённо-добродушно, а словно кто-то невидимый накачивал его агрессией из баллона. Тарас Игнатьевич беспокойно положил руки на руль – весёлой беседы с мрачным Сыщиком не получалось. – Жена рядом спит, а я понимаю, что люблю её и что, наверное, заразил. О сыне думаю, что вырастет таким же идиотом, как папашка, – кривясь и брызгая слюной, продолжал Виталик. – Проклял себя раз десять. Утром, чуть свет, побежал анализы сдавать. До вечера еле дожил, так трясло. Прихожу за результатом – отрицательно. Нет СПИДа! Я не поверил, переспросил, не перепутали анализ? Нету, говорят!! Я в церковь бегом, на колени упал и рыдаю, как дурак. Вот с тех пор и не колюсь, не пью, не курю. Зарёкся. Он яростно сплюнул. – Да, история, – пробормотал Тарас задумчиво. – Ну, а сейчас чего ты злишься, не пойму? – Того, – пристально глядя на него, быстро сказал Сыщик, – что каждый день я Ваксу вспоминал. Думаю, вот встречу, подойду и поклонюсь. По-русски! В ноги! Скажу: спасибо тебе, брат! А потом ка-ак врежу в рожу его ментовскую! Чтоб крестом лёг. Потому что не могу забыть, как он меня развёл. – Эх! – крякнул Тарас, отпуская руль. – Душевно… – Так нет! – заорал Сыщик. - Он взял и разбился по-пьяни! Жену с двумя детьми оставил! Стою сегодня, смотрю, как забивают гроб, с этим кормом для червей, и слёзы катятся, веришь? – Верю! Садись, покурим. – Говорю, зарёкся, – пробормотал Сыщик, успокаиваясь. – Вот даже сюда приходил специально, дай, думаю, хоть за столиком посижу, где мы сидели, а тут закрыто. – А сейчас куда? – В церковь, акафист закажу по новопреставленному Дмитрию. На вечернюю службу как раз успеваю. Ну, пока. – И ты не кашляй! – Тарас протянул Сыщику руку. Виталик быстро пошёл прочь, швыряя ногами жёлтые кленовые листья с рваными краями. Тарас Игнатьевич вздохнул, вытащил из пачки беломорину и, разминая в пальцах, принялся вытряхивать табак. Небо свинцово супилось, собираясь заплакать. Ветер игриво оторвал от капота белую атласную ленту с золотыми буквами, прилепил к стеклу. – Миша плюс Маша, – прочитал Тарас и щёлкнул зажигалкой. Ленивый город медленно погружался в синие, длинные сумерки.
В хорошие руки
Возле окна сидел волосатый лицом мужик: кустистые русые с проседью брови почти переходили в бородищу. Вся эта роскошь начиналась под лыжной шапочкой и пряталась в воротнике куртки. Одет мужик был чистенько и просто, даже бедно, на коленях держал старый дипломат. «Не бомж», - определила Рита. Передав деньги за проезд, она принялась искоса разглядывать соседа – любопытный тип.
Маршрутка быстро набилась и тронулась с места. Бородач смотрел в окно или перед собой, по-птичьи быстро поворачивая голову, но вот сморщился и с каким-то совершенно особенным видом чихнул. «Монах», - поняла Рита и рефлекторно отодвинулась, отчего сразу упёрлась в чёрное драповое пальто.
Она подняла голову и отпрянула назад, к монаху. Тот дёрнулся и покрепче вцепился в дипломат.
Над нею, держась за поручень, стоял мужчина самой привлекательной наружности, и внимательно рассматривал Риту, которая после насекомых больше всего боялась именно блондинов с большими, широко расставленными серыми глазами и чувственным ртом. Глаза были светлыми и пронзительными, такими голодными к жизни, какие бывают у заключённых в первые дни после освобождения. От приступа паники Риту не спасли даже очки-хамелеоны в тонкой металлической оправе на прямом носу незнакомца – они предавали мужчине очень интеллигентный вид. «Чего он так смотрит?» Рита заподозрила, что плечи у неё усыпаны перхотью.
По спине, от затылка и до самого хвоста побежали мурашки. Некстати подумалось, что, не смотря на выстроенную дамским мастером Вавилонскую башню на затылке, лифчик на ней старый и растянутый, с одной бретелькой и потому сползает - какой с утра нашёлся. Впрочем, остальные два не лучше.
А зачем, скажите, красивые и нарядные лифчики профессионально-генетическому синему чулку тридцати лет отроду, обладателю почти готовой кандидатской и самого настоящего хвостика, с указательный палец длиной и такой же толщины? Рита умела им шевелить, напрягая ягодичные мышцы, благодаря ему никогда не ходила в бассейн, на пляж, в сауну с подружками, и весь одиннадцатый класс терпела насмешки со стороны одноклассников, потому что влюбилась в блондина Колю с последней парты первого ряда и почти ему отдалась. От потери девичьей чести Риту спас, снова-таки атавизм, вызвавший у Коли неудержимый смех. С тех пор Рита ни с кем не встречалась, принципиально не знакомилась и планировала унести девственность вместе с хвостом в честную могилу научного сотрудника.
Вавилонская башня возникла от необходимости идти на юбилей к начальнице, до торжества оставалось шесть часов, и, чтобы потратить время с максимальной пользой, Рита ехала в библиотеку.
Бывает, садишься как лучше – возле несимпатичного человека, а получается как всегда – приходит сексуальное мясо в упаковке из кожи и ниток, становится рядом, и всю дорогу тебя колбасит, потому что мужчины враги, а у тебя – хвост, тридцать лет и замшелая девственная плева. Вам часто попадаются привлекательные блондины? Рите они встречались гораздо чаще, чем хотелось.
От монаха крепко пахло дешёвым стиральным мылом, Рита поморщилась и косо глянула на блондина. Тот по-прежнему внимательно её рассматривал своими ясными глазами, чуть наклонившись вперёд. Его ноздри расширились, незнакомец принюхивался. «Он подумал, что это от меня хозяйственным мылом несёт!» - с ужасом догадалась Рита, мучительно покраснела и, вскочив, принялась проталкиваться к выходу. Блондин посторонился и проводил её взглядом, который прямо-таки жёг Риту между лопаток. Пришлось выйти на остановку раньше. Зато пока дошла до читального зала - успокоилась.
- Здравствуйте!
- Здравствуй, Рита.
- Мне мои обычные монографии и «Слово»
- Забрали «Слово».
- Кто?!
- Вон тот молодой человек.
Кому мог понадобиться Илларион? С его «законом и благодатью»?!
В углу расположился – да, Рита не могла ошибиться – сегодняшний блондин из маршрутки. Незнакомец приехал раньше и завладел Ритиным законным Илларионом. Он определённо её преследовал и даже опережал. Дрожа от негодования и ужаса, Рита взяла монографии, села у окошка, но никак не могла вникнуть в то, что писали умные люди и как оценивали «Слово о законе и благодати», голова сама поворачивалась в сторону блондина.
Это был складный молодой человек, вероятно среднего роста, худощавый, с уверенным разворотом плеч. Пальто покоилось на спинке стула, на мужчине отлично сидел чёрный пуловер с высоким горлом. Он спокойно, как-то грациозно перевернул страницу и поднял на Риту лицо. И снова её поразил несытый, ясный взгляд. Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом незнакомец спокойно поднялся, взял пальто, книгу, и пересел за Ритин стол.
Её обдало запахом хозяйственного мыла. Рита с изумлением констатировала, что пахло отнюдь не от монаха, а от этого, такого симпатичного мужчины.
- Кажется, я вашу книгу забрал, - сказал он, и протянул Рите Иллариона.
Та с недоумением приняла «Слово» и стала рассматривать потрёпанную обложку.
- И как вам Илларион? – спросила она, потому что нужно было что-нибудь спросить.
- Складно отче писал, - спокойно сказал незнакомец, поставил локти на стол и опустил подбородок в ладони. – Правда, чистой воды политику с педагогикой.
- Пиф! – возмущённо сказала Рита, и застрелила блондина из пальца.
- Как интересно, я тоже, - ответил мужчина. – Вам нравится молочный коктейль?
Рита задумалась, и пришла к выводу, что наличие атавизма не повод отказываться от приглашения, а стиральное мыло совсем неплохо пахнет.
- Апельсиновый сок, пожалуй, выпью.
Что такое два стакана сока в маленьком, стилизованном под африканский этнос кафе? Сущие пустяки, даже если ваш спутник более чем интересен, читает не только «Слово», но и «Исповедание» Иллариона на память дословно, с любого места, и вообще неплохо ориентируется в «преданьях старины глубокой». Ровно через час он посмотрел в окно и мило попрощался, оставив телефон.
- Мне можно звонить каждый день, с утра и до шести часов.
«Женат! - догадалась Рита и вздохнула. – Не буду звонить! Ничего хорошего из этого не получится».
Не буду звонить.
Не буду…
Не…
В половине девятого утра, в понедельник, пальцы сами набрали написанный на бумажке номер, и с этого дня Рита, как гулящая жена, стала мысленно изменять Иллариону с Вячеславом. Блондин напрочь вытеснил кандидатскую.
По всей же земле роса…
Страшное дело – наличие в женской голове мужчины. Даже самому нормальному человеку с серьёзными интересами начинает выкручивать соблазнами мозг, а в горло интуиции, за пессимистичные прогнозы, вставляется тугой и плотный кляп.
Вячеслав встретил Риту в обеденный перерыв возле университета, и с тех пор каждый день водил обедать. Во вторник Рита приобрела лошадиный шампунь с коллагеном, чтобы волосы стали пышными и блестящими. А со среды вдруг начала покупать себе вещи. Если раньше ей было безразлично, в чём ходить, теперь она с маниакальной одержимостью пополняла убогий гардероб на распродажах, благо, мелкие размеры всегда оставались. Половина отложенных на защиту денег до пятницы уплыла по волнам покупочной истерии: ей не хотелось, чтобы рядом с Вячеславом видели дурно одетую и плохо причёсанную женщину.
Хвост, хвост, хвост! Проклятый атавизм вызывал теперь жгучую ненависть. Если бы не уродство, Рита давно спросила бы, свободен ли Вячеслав вечером. Она записалась на приём к пластическому хирургу, чтобы решить заданную генами и нерешённую мамой задачу, узнала стоимость и даже придумала, у кого из подруг одолжить недостающую для операции сумму.
Постоянный запах мыла стал привычным и больше не смущал. Стоило немного посидеть с Вячеславом рядом, Рита сразу принюхивалась и больше не слышала запаха.
Смущало другое – упорное нежелание нового, такого приятного знакомого что-либо о себе рассказывать. Рита не знала толком ни кто он, ни чем занимается. Все вопросы Вячеслав очень ловко переводил в шутку или просто оставлял без внимания. Зато сам с любопытством слушал Ритины бытовые истории, иногда вставлял остроумные замечания, давал презабавные, шуточные советы, и всё рассматривал её лицо. Смотрел подолгу, не отрываясь, а когда Рита ела – даже следил за движением вилки к тарелке и обратно ко рту. Это смущало тоже.
А в субботу позвонил с самого утра и пригласил Риту прогуляться. «Жена уехала», - догадалась она, красиво накрасилась и при встрече, на вопрос, куда бы ей хотелось пойти, подумала и предложила отправиться в зоопарк, посмотреть на животных.
- Там можно слону давать булку, - сказала она. – Мне нравится гулять по зоопарку.
Вячеслав отреагировал очень странно – напрягся, словно Рита сказала что-то неприличное, насторожился.
- Я не люблю смотреть на зверей в клетках, - сказал он. – Других предложений нет?
- Боишься, что жене доложат? – не выдержала Рита.
- Я не женат, если тебя это волнует, - ответил Вячеслав. – И живу один.
Серое весеннее небо стало таким светлым, таким бездонным! Мокрый снег летел в лицо так весело, что любо-дорого было подставлять ему щёки, а ничего красивее, чем голые, грубо остриженные деревья скверика и загаженная голубями авангардная литая статуя возле университета, где они обычно встречались, Рита просто в жизни своей не видела.
- В библиотеку? – в шутку спросила она. – Можно в кино.
- Пошли к тебе.
Теперь испугалась Рита.
- У меня не прибрано, - сказала она.
«У меня хвост!»
- Не страшно, - ответил Вячеслав.
- Ко мне мама приехала.
«У меня хвост!»
- Познакомлюсь с мамой.
- Ко мне далеко!
«Хвост! Хвост! Хвост!»
- Я знаю, где ты живёшь, ты говорила.
Рите стало стыдно.
- Я всё вру, - честно призналась она. – На самом деле я замужем.
- Конечно врёшь, когда ты врёшь, ты совершенно по-особому пахнешь.
- А ты всегда по-особому пахнешь.
Вячеслав скупо улыбнулся и отвёл в сторону взгляд.
- Терпеть не могу запаха духов. Очень рад, что ты ими не пользуешься. Так ты меня приглашаешь, или нет?
Напряжение в Рите шло по возрастающей, а настроение, сперва такое хорошее, всё убывало, словно Вячеслав его высасывал улыбками и шутками.
Они смотрели «Небо над Берлином», сидя рядом на диване. Пили кофе, кофе с коньяком и коньяк. Пила в основном Рита, но никак не могла успокоиться. Бок, обращённый к Вячеславу, жгло, словно одежда с той стороны была пропитана кислотой. Замечательно-вкусная конфета прилипла к нёбу, и всё не удавалось от неё избавиться, съесть не получалось, а выплюнуть было стыдно, еле удалось её проглотить. До сих пор Рита думала, что может смотреть «Небо» до бесконечности, теперь же любимый фильм просто глупо мигал бессмысленными картинками.
«Сейчас он меня поцелует и станет раздевать…»
Она слишком быстро выпила свой коньяк, а когда ставила бокал на журнальный столик, заметила, что рука трясётся.
Вячеслав рассмеялся, взял её руку так осторожно, словно это был птенец, и стал легонько разминать ладонь и пальцы. Перевернул кисть, коснулся влажной ладони мягкими губами.
«Сейчас обнимет и поцелует…»
Рита закрыла глаза. Но Вячеслав отпустил ладошку, поднялся с дивана и сел перед Ритой на корточки. Немного посмотрел на неё снизу, а потом стал гладить по ногам, от ступни до колена и обратно. Это было приятно.
- Сними колготки и дай мне ножку.
«Увидит это уродство, и, конечно, уйдёт…»
Рита привстала; двигаясь нервно и порывисто, быстро приподняла юбку, сняла капроновые колготки и отбросила в угол.
- Сядь и дай мне ножку. Пожалуйста.
«Ну и пусть уходит!»
Рита протянула босую правую ногу. Вячеслав взял её в руки, стал гладить. Перецеловал каждый вздрагивающий пальчик, лизнул щиколотку, потёрся щекой и губами о ступню. Рита инстинктивно сжалась, в прямом смысле слова поджав хвостик. Вячеслав гладил и целовал ногу, всё выше поднимая новую вельветовую юбку с совершенно замечательными карманами, пока дальше поднимать стало некуда.
- Привстань, пожалуйста…
Сердце билось где-то в горле, Рита покорно приподняла бёдра.
Чёрные трусики-шорты скользнули к коленям.
- Ой, какая прелесть! – сказал Вячеслав. – Дай я его поцелую.
Рита засмеялась, заплакала и снова засмеялась.
То, что другим уродством кажется, для тебя стало силою…
- Знаешь, куда пойдём ужинать?
- Никуда.
Они валялись на диване. Иногда весело копошились под пледом, иногда просто лежали. Рита почёсывала Славу ногтями, а он жмурился как кот и поворачивался поудобнее.
- Я замечательную кафешку знаю, ужасно вкусную и недорого, мы с девочками там корпоративили на Новый год.
- Завтра там пообедаем, хорошо?
Рита напряглась.
- Тебе надо уходить?
- Да.
- Уже?
- Не прямо сейчас, но скоро.
«Соврал. Женат», - поняла Рита.
- Послушай, - сказал Вячеслав ласково и легонько подёргал её за хвостик. – Не придумывай лишнего, хорошо?
- Вот не надо так делать, неприятно. Я хочу его ампутировать. Давно следовало, ещё в детстве.
- Не вздумай. Замечательный хвостик. Он мне очень нравится. И ты мне очень нравишься.
- Честно?
- Честно.
- А куда ты идёшь?
- Домой.
- У тебя дела?
- Да.
- Тебя ждут?
- Нет.
- А чего тогда спешить?
Вячеслав посмотрел своим голодным, ясным взглядом. Вблизи, без очков, его глаза совершенно завораживали.
- Я не хочу отчитываться и тебя об этом просить не буду. «Да разумеет читающий: Авраам ведь от юности своей Сарру имел женой - свободную, а не рабу…»
Словами Иллариона Рита устыдилась. Перед ним, как часто перед брошенным мужчиной, был комплекс вины. Поджав ноги, она стала смотреть, как быстро и грациозно одевается Слава.
«Вот посмотрит, что я грустная сижу, и останется»
Остался только запах стирального мыла, к утру исчез и он.
Ибо кончилось иудейство, и Закон отошел. Жертвы не приняты, ковчег и скрижали, и очистилище отнято.
Чем дольше они встречались, тем мучительнее Рита раздумывала, чем Вячеслав занимается, когда они расстаются. Ни единого вечера вместе не провели.
Этот вопрос не одну её беспокоил – вся кафедра с превеликим сочувствием, любопытством и скрытым злорадством ломала голову. В обсуждениях, правда, не участвовал Аркадий Ираклиевич – кроме тупых студентов его беспокоила только собственная простата и методы её лечения.
- Точно женат, однозначно! – говорила Катерина Семёновна.
- Я иногда и в семь утра звоню – берёт трубку и разговаривает, называет меня по имени, - возражала Рита.
- Бандит, наверное! – предполагала Валя.
- Даже близко не похож! - протестовала Рита.
- А я думаю, что он игрок, - заметила вторая аспирантка Кирочка.
- Тогда бы днём отсыпался.
Впрочем, вскоре Вячеслав начал встречать Риту после работы – это был прогресс.
Провожал домой и уходил.
Немного времени спустя, начал заходить на кофе, выпивал чашку и тут же прощался.
Недельки через две стал ещё больше задерживаться, и секс у Риты появился не только по выходным, но ещё и в будни. Потом Вячеслав принимал душ с неизменным хозяйственным мылом и покидал её. Рита подкладывала в ванную гели для душа и кусочки разноцветного мыла – всё оставалось нетронутым, а с полочки с упрямой маниакальностью бралось коричневое стиральное.
Кафедра ничего не понимала, Рита тоже.
- Наверное, скоро к тебе переберётся, - предположила Катерина Семёновна.
- Да, может, и рождение новой семьи отпразднуем, - вздохнула незамужняя Валя.
- Какой уже день длинный, совсем весна! - заметил, глядя на улицу Аркадий Ираклиевич. – И темнеет теперь поздно.
Рита почувствовала лёгкую дурноту и тяжёлое разочарование.
- Никто никуда не переедет, - вздохнула она.
Вячеслав начал задерживаться в гостях всего лишь потому, что ночь стала короче.
Для проверки Рита позвонила ему после заката – трубку никто не взял, несмотря на раннее время. Ещё один звонок, позже – снова тишина. Рита всю ночь металась по дивану и, едва дождавшись рассвета, набрала номер.
- Алло?
- Ты что делаешь? – спросила Рита глупо.
- Я только что проснулся, - голос в трубке и в самом деле звучал сонно. – А ты чего звонила ночью? Я крепко сплю.
- Ничего, - буркнула Рита и дала отбой.
«Ампутировать атавизм и найти другого! Или к диссеру вернуться. С Илларионом мне было лучше всего».
Легко сказать, а вот сделать тяжело, особенно, если голова забита исключительно таинственным любовником. Какая диссертация? Рита стала заговариваться на лекциях.
Она сердилась, негодовала, и категорически не могла ни на йоту приблизиться к разгадке.
- Я тебя люблю, а ты мне ничего про себя не рассказываешь!
- Ты просто тайны любишь, а я – тайна, - улыбался Вячеслав.
Он не верил Рите. Да и в любовь, кажется, не верил тоже. Хорошо, хоть от хвостика не смеялся.
…не разумели, (где) десница, (где) шуйца, и земному прилежали, и нимало о небесном не заботились…
Илларион не ревновал, поскольку давным-давно почил в бозе в иеромонашеском чине. Однако, близилось лето с неотвратимым отпуском. Если раньше было понятно, что отпуск надо тратить на Иллариона, теперь грядущее покрылось мраком тайны, да и на защиту денег совершенно не осталось – всё самым глупым образом потрачено на вещи и маникюр. А как по-другому, если кто-нибудь далеко небезынтересный регулярно перецеловывает ваши пальчики?
- Смотри, Рита, коршун, - сказал Вячеслав, пожёвывая травинку.
- Где?
- Да вон же.
Рита, сколько не смотрела, разглядеть птицу не смогла. А вот Слава видел исключительно хорошо, непонятно было, зачем ему очки.
- Давай куда-нибудь поедем в отпуск?
- Это вряд ли.
- Ты чем-то болен и не хочешь мне говорить?
- Я здоров.
- Мне начислят отпускные, тебе не придётся на меня тратиться.
- При чём здесь траты?
- А что тут при чём?
- Я не могу с тобой поехать в отпуск.
- Из-за своих ночных занятий?
- Рита, тебе не нравятся наши отношения?
- Ты хочешь сказать, что если я продолжу расспросы, ты перестанешь приходить?
- Ты отнюдь не глупая женщина.
И, словно женщина, Вячеслав наказал Риту за любопытство – оставил «без сладкого»: когда, пару минут спустя, она потянулась целоваться, её просто-напросто мягко и равнодушно отстранили.
Катерина Семёновна пила кофе, Валя над чем-то размышляла, постукивая карандашом, Аркадий Ираклиевич рылся по медицинским сайтам на экране монитора, аспирантка Кирочка отпросилась в парикмахерскую, а Рита глотала слёзы, сидя на подоконнике.
Человек – желудочно-неудовлетворённое животное. Чем больше он ест – тем сильнее терзает голод. Только недавно Рита тосковала в одиночестве, страдала от комплексов, а сейчас, когда в её жизни появился мужчина, одного его присутствия, его симпатии было уже недостаточно – Рита, если бы смогла, вывернула Вячеслава наизнанку и съела живьём, вместе с потрохами.
- Потерял ссылку, - заметил Аркадий Ираклиевич. – Кроме меня «оперой» никто не пользуется. Третий раз сохраняю – и нет ссылки. Прямо нечистая сила.
Рита вздрогнула и вцепилась в подоконник. Она уже столько всего передумала, что немудрено было обратиться к мистике.
«Так, что мы имеем? – стала раздумывать она, глядя во двор университета. По двору ходили и курили студенты. - Отличное зрение, прекрасный нюх и слух. Странная привычка к стиральному мылу. Таинственные занятия в тёмное время суток. Может он вампир?»
Рита рассмеялась и снова всхлипнула. Катерина Семёновна вопросительно на неё посмотрела и поднесла ко рту чашку.
«Вампиры днём не ходят. Значит оборотень. Но, тогда бы превращался только на новолуние и вообще, давно бы меня разорвал. Может, какой-то демон? Я совсем одурела, совсем!»
- Медицина продвинулась, а лечить простату консервативным путём не могут найти способа, - сказал Аркадий Ираклиевич разочаровано.
«Надо найти способ хоть раз остаться с ним ночью. Вот тогда всё и выясню. Может, и бояться нечего».
… утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам; ей, Отче! ибо таково было Твое благоволение.
Оброненные в землю семена имеют дурную привычку всходить.
«Спрятать ключ и попросту не выпустить? А самой пока закрыться в ванной, мало ли. Нет, не годится. Может и через окно уйти, если очень нужно станет. Попытаться его выследить? Хотя бы узнаю, где он живёт…»
Детективный опыт Рите заменяло жгучее, нестерпимое любопытство, переходящее, пожалуй, в манию.
Однажды, когда Вячеслав простился раньше обычного, она немного выждала и отправилась за ним следом, стараясь не терять из виду светлую тенниску с широким воротником и светлую загадочную голову.
Вячеслав шёл спокойно, неторопливо, Рита тоже не спешила, стараясь держаться подальше. Дважды он останавливался завязать шнурок, один раз оглянулся через плечо, но Рита успела юркнуть в открытую дверь парикмахерской.
Вячеслав направился к круглосуточному рынку – Рита, как привязанная, за ним. Пуще страха, что он заметит преследование, оскорбится и перестанет приходить, её разбирал непривычный азарт.
На рынке она чуть не потеряла Вячеслава в толпе, пришлось максимально приблизиться, прячась за спины покупателей. Он свернул в мясной павильон – Рита следом. Он пошёл вдоль рядов, остановился, прицениваясь, а Рита притаилась за крайним лотком, только голову высунула. «Дойдёт до двери, тогда я быстро перебегу…»
- Эй!
От наблюдений её оторвал детский голосок.
Грязный цыганёнок лет десяти доброжелательно улыбался Рите и делал непонятные знаки рукой.
- Бери, никто не смотрит! – сказал малыш.
Рита некоторое время непонимающе смотрела на него, а потом догадалась: цыганёнок решил, что она собирается украсть мясо. Стало ужасно неловко. Она поспешно вышла из своего укрытия и почти побежала вдоль прилавков. Вячеслав пропал из поля зрения, нужно было спешить.
Как пуля Рита вылетела из павильона и заметалась в разные стороны. Светлая тенниска исчезла. «Потеряла!» - огорчилась она.
- Ну, привет…
Рита подпрыгнула на месте и с ужасом обернулась, как самая настоящая, пойманная за руку воровка.
Слава стоял сзади, и внимательно на неё смотрел своими ясными, голодными глазами. В руке он держал полиэтиленовый пакетик с небольшим, примерно, с полкилограмма, куском телячьей вырезки.
- Тебе не стыдно шпионить?
- Нет! – честно ответила Рита.
Некоторое время они молча рассматривали друг друга.
- Ты совершенно не умеешь прятаться. Я тебя сразу заметил, ещё возле дома.
Рита молчала.
- Ладно, - Вячеслав горько хмыкнул, - всё понятно.
«Сейчас скажет, что наши отношения подошли к логическому концу…»
- Я просто не могла по-другому, - сказала Рита. – Извини.
- Да, когда-нибудь всё должно закончиться, - заметил Вячеслав. – Ну что ж, тогда идём ко мне.
Рита не поверила своим ушам. Он её приглашает?
- Сейчас? – растерянно спросила она.
- Но ведь ты, кажется, хотела посмотреть, где я живу? – уточнил Вячеслав.
- Да!
- Значит, идём. Нужно было раньше, да я всё откладывал …
Молча шла Рита рядом со сдержанным Вячеславом, сердце её глухо колотилось. Чего она боялась – уяснить себе не могла, но чувство страха было таким чётким и осязаемым, что, казалось, из него можно смастерить лёгкое покрывало, чтобы укрыться.
- Ты и в самом деле меня любишь? – спросил Вячеслав, остановившись у обычной металлопластиковой двери в простом, заплёванном подъезде обычной пятиэтажки.
- Да, - глухо ответила Рита.
Ключ щёлкнул. Дверь тихо открылась.
- Заходи, гостем будешь.
Жадно озираясь, впитывая каждую мелочь, Рита шагнула в душное пространство коридора.
- Разуваться?
- Как хочешь.
Рита разулась.
Внутри квартира Вячеслава ничем особым не отличалась, кроме запаха стирального мыла и ещё какого-то… Она старательно принюхалась и спросила:
- Ты держишь кота?
И в самом деле, тумбочка в коридоре носила следы когтей, а обивка мягкого кресла печально провисала ободранными нитками.
- Это кот держит меня, - пошутил Вячеслав.
- А где он? Кис, кис, кис!
- Спит. Кстати, если он тебе попадётся – особо руки не протягивай, может серьёзно поранить.
На город спускались сумерки, солнце торопилось за горизонт, Вячеслав же не торопился. Он неспешно положил мясо в мойку, поставил чайник, открыл кухонный шкафчик. В нём – чистая чашка, тарелка, вилка, в чашке – ложечка.
- Будешь чай пить?
- Буду.
- С молоком?
- Без.
Сидел рядом и смотрел, как Рита пьёт чай, следил за движением руки с чашкой. Ко рту и назад, на стол.
- Забавные существа женщины. Ведь ты меня боишься. Зачем тогда пришла?
- Не знаю. Замучилась, - ответила Рита и вздрогнула.
Хвостик поджался.
Она и в самом деле каждую минуту ждала, что Вячеслав, как в сказке, ударится об землю и превратится в крылатого, когтистого монстра. Или вдруг стремительно обрастёт шерстью, лицо его вытянется и превратится в волчью морду.
Вячеслав посмотрел ясным взглядом и взял за руку.
- Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Я никому плохого не делаю, - с жалостью, как-то неохотно сказал он и привлёк Риту к себе.
Поцеловал в шею, коснувшись языком, поцеловал за ухом, глаза поцеловал, а потом поднял на руки и понёс в комнату.
Сумерки сгустились, за окном уже еле серело, а ничего страшного так и не случилось.
- Я в ванную! – весело сказала Рита.
- Угу, - сонно откликнулся Слава.
Она собрала с полу разбросанное бельишко и босиком пошлёпала мыться.
В смежном санузле, конечно, не нашлось ничего, кроме стирального мыла. Наверное, он даже брился с ним. Потому что бритва в коробочке была, а кремы с гелями категорически отсутствовали. Зато за унитазом пряталась кошачья коробка с наполнителем. Помывшись, Рита быстро обыскала санузел, заглянула в стиральную машинку и корзину для грязного белья, но никаких следов присутствия в жизни Вячеслава женщины не нашла, от чего пришла в совершенный восторг.
«Какая я подозрительная, - с весёлым укором думала Рита. – А люди все разные. Просто Слава такой скрытный, вот и всё…»
Осторожно ступая чистыми ногами, она вернулась в комнату, и замерла на пороге.
Вячеслав спокойно спал на кровати, а рядом с ним торжественно возлежало огромное животное.
Песочного цвета, с чёрными подпалинами и пятнами, с длинными стоячими ушками и длинными лапами кот, поднял при её появлении голову и внимательно посмотрел на Риту огромными светло-серыми глазами.
Вы видели когда-нибудь сероглазого кота? Рита тоже не видела.
- Сла-ав? – позвала она встревожено.
Кот оскалил пасть и угрожающе зашипел. Клыки впечатляли размерами.
- Слав? – повторила Рита.
Вячеслав спокойно спал, грудь его тихонько вздымалась и опадала в такт дыханию, лицо казалось безмятежным, ему снилось что-то хорошее.
Рита сделала шаг по направлению к своей одежде, а кот прижал длиные ушки, утробно, басом заворчал, не сводя с неё голодного взгляда, и грациозно поднялся. Он был больше обычного помойного, да впрочем, и откормленного домашнего кота раза в три. Где-то Рита уже видела таких животных… По телевизору, или в зоопарке?
«Хаус! – вспомнила она. – Тростниковый кот, или болотная рысь. Ничего себе, домашняя зверушка!»
Подпускать её к спящему хозяину кот не собирался.
- Кис, кис, кис! – фальшиво-ласково сказала Рита.
Зверь высокомерно промолчал.
К счастью, Рита вспомнила о лежащей в мойке телячьей вырезке. Наверняка Вячеслав покупал её для своего питомца.
- Киса, идём, я тебя покормлю! – сказала Рита, и боком, боком, стараясь не поворачиваться к зверю спиной, пошла на кухню.
«Где-то должен быть нож», - косясь на дверь в комнату, думала она, открывая и заглядывая в шкафчики. Пачка чая, пачка кофе, турка, коробочка с сахаром. Ага, вот нож!
Что-то гулко стукнуло, Рита испуганно обернулась. Хаус, таинственным образом появившись на кухне, уже стащил из мойки мясо, и теперь рвал пакет, извлекая ужин.
- Давай я тебе порежу, - неуверенно сказала Рита, глядя на нож в своей руке.
- Урррр, - басом ответил зверь, голодно покосился на неё, словно проверяя, не собирается ли она забрать его законную пищу, и принялся рвать вырезку зубами.
Ел он так же, как обычный домашний кот, только очень голодный. Придерживал мясо лапами, отрывал от него по куску, жевал кутними зубами и глотал. На маленькой кухне хрущёвки хаус выглядел устрашающе громадным.
- А теперь, можно мне пройти в комнату? – спросила Рита.
- Урррр…
- Мне холодно босиком, - пояснила она.
- М-м-м…
Рита сделала шаг в обход зверя.
- Урррр…
Рита села на табуретку, поджала ноги и стала смотреть, как рвёт и заглатывает мясо кот. В чашке нашлось немного чая, и она разделила с хаусом трапезу – выпила глоток.
Наконец, зверь насытился, обнюхал разорванный пакет и стал облизываться.
Рита взволнованно сидела на табуретке. Она уже порядком замёрзла.
- Слав? – позвала она.
Кот поднял голову, равнодушно окинул её по-прежнему голодным взглядом и принялся вылизываться.
Рита встала с табуретки – Хаус никак не отреагировал.
Она тихонько обошла зверя по кругу, и, ежесекундно озираясь, перебралась в комнату.
Вячеслав глубоко дышал и видел невесть какой прекрасный сон.
- Слав? – тихо спросила Рита, выключила свет и полезла под одеяло.
Спал он и в самом деле крепко.
- Слав? – ещё раз спросила Рита, не дождалась ответа, и обняла Вячеслава, забравшись под руку и прижавшись сбоку.
Он и в самом деле чрезвычайно крепко спал, даже не пошевелился.
- Эй? – робко спросила Рита.
Не дождалась ответа, и сама себе устроилась поудобнее, носом куда-то подмышку.
На новом месте всегда уснуть сложно. Если с вечера довелось поволноваться – ещё сложнее. Но если вы продолжаете находиться в состоянии нервного напряжения – вообще невозможно уснуть.
Всю ночь хаус бродил по квартире, а Рита, хоть и прикрыла дверь в спальню, ужасно боялась, что кот зайдёт и набросится. Животное громко точило когти в коридоре, загребало песок в ванной, гулко прыгало по полу, а под утро начало скрестись в дверь и низким басом мяукать. Сперва Рита слышала только редкое, хриплое и короткое «ма», но чем дольше хаус просился в комнату, тем громче и злее он орал.
- Ты спишь? – шёпотом позвала Рита и легонько потрясла Вячеслава за плечо. – Я очень боюсь твоего кота…
Вячеслав никак не отреагировал, дышал он по-прежнему тихо и ровно. Кот в коридоре завыл дурным утробным голосом и прыгнул на дверь.
- Слава!! – испуганно сказала Рита и принялась трясти Вячеслава.
Тот мотылялся по подушке, словно неживой.
Рита сжала трясущиеся руки. Умер?! Нет, вроде дышит!
Кот замолчал, Рита замерла. Она скорее чувствовала, чем слышала, что хаус ходил туда-сюда по коридору.
«Может, открыть ему?»
Зверь сделал передышку и снова бросился на дверь. Рита даже представить себе не могла, что дикий кот может ломиться с такой силой. Он совершенно взбесился. Выл, орал и рычал так, что, наверное, перебудил половину соседей, очень громко скрёбся и бился в закрытую дверь. Что хаус сделает с лежащей возле хозяина чужой женщиной, даже представить было страшно.
Рита прижала ухо к груди Вячеслава – сердце бьётся, кожа тёплая. Спит. Спит?! За окном на улице слабо серело рассветными сумерками. Скорее бы утро!
В коридоре наступило недолгое затишье, хаус собирался с силами для новой атаки на дверь. Но раздавшиеся вскоре звуки были отнюдь не животного происхождения. Перепуганной Рите показалось, что комната, в которой она заперлась вместе с непробудно спящим человеком, вдруг из жилого дома переместилась в открытое поле. За дверью шумел уже не кот, а ветер. Дверь, и даже стены, казалось, ходили ходуном, в щель над порогом и в самом деле дуло холодом. Могильным.
- Да просыпайся ты!! Господи!!
Теперь Рита со всей силы трясла Вячеслава за плечи, хлопала его по щекам и громко плакала – кажется, ему было плохо, он лежал неподвижно и не реагировал.
- Славочка!!
Последний, страшный порыв ветра сотряс Ритино убежище. Ручка щёлкнула и дверь распахнулась, громко ударившись о стену.
В комнату ворвался поток воздуха.
Тяжёлые занавеси на окнах взвились, как тряпки, со стены с треском сорвалась и рухнула картина, с полок посыпались книги. Рите в лицо ударил ветер, она на секунду задохнулась. Показалось, что комната, как карточный домик, развалится на куски вокруг спящего Вячеслава.
Серая тень со светящимися глазами метнулась к кровати. Хаус оскалился и зашипел. Плача от страха, совершенно растерянная, ничего не понимающая Рита отползла к краю постели и, сжавшись в комок, забилась в дальний угол возле стенки.
Ветер немедленно стих, пропал, словно его и не было, только сброшенные предметы остались на полу, а кот вскочил на кровать. Он молча, грозно блеснул глазищами на Риту, улёгся на спящего хозяина, протянувшись больше чем в половину человеческого роста, и сладко зажмурился.
И тогда случилось невероятное.
Сперва в Вячеслава провалился хвост и задние лапы зверя. Потом спина и плечи. Тростниковый кот постепенно, словно под воду, уходил в белковый, наделённый разумом человеческий организм. Наконец, мощная шея и голова с короткими круглыми ушами тоже утонули в человеке.
На дворе стало совсем светло.
Вячеслав глубоко вздохнул, потянулся и открыл ясные серые глаза.
Совершенный человек по вочеловечению, а не призрак…
- Ого, - сказал Вячеслав и сел, оглядывая следы погрома в комнате. – Ты что, его не пускала? Чего он бесился?
Заплаканная Рита, с перекошенным от ужаса лицом, смотрела на него из угла.
- Но ведь ты же догадывалась, что со мной не всё в порядке, правда? – продолжал Вячеслав. – И не раз просила снять маску. Я снял. Что теперь?
Да, Рита просила, совершенно серьёзно рассчитывая при этом, что Вячеслав обычный человек, просто со странностями. Ведь она совершенно достоверно знала, что оборотни, вампиры, инопланетяне и привидения существуют только в кулуарах Голливуда.
- Ты кто? – наконец смогла произнести она.
- Люди называют двудушником.
- Это кто такие? Никогда не слышала.
- Нас почти и не осталось. Истребляли, как оборотней – осиновый кол в грудь, будто для того, чтобы причинить смерть, обязательно нужен кол. Якобы, после смерти двудушник превращается в упыря. Якобы, животные наши вредят – крадут домашнюю птицу, вызывают ветер, могут убить. А на самом деле, потому что мы «не такие».
Вячеслав внимательно посмотрел на Риту.
- Мне лучше всего сменить место жительства, пока сюда не нагрянул народ с колами и фотокамерами?
- Нет, я никому не скажу… - покачала головой опечаленная Рита.
- Наверное, теперь ты захочешь со мной попрощаться?
- Я подумаю. Я пойду.
…и стужа ночная сгинула, когда солнечное тепло землю согрело…
Как потерянная вернулась Рита домой. На лекции не пошла, сославшись на нездоровье, вместо неё отчитала Валя.
На работе новыми событиями не следовало делиться. Вздумай Рита обсудить свои проблемы с коллективом, высмеяли бы в лучшем случае, а в худшем направили к психиатру, поэтому пришлось сказать, что Вячеслав оказался обычным инженером, живущим с инвалидом-мамой в однокомнатной квартире. Интерес у коллектива потух, как лампочка в подъезде.
Словно нарочно, отношения со зверской половиной Вячеслава у неё совершенно не складывались. Тростниковый кот ненавидел Риту, рычал каждый раз, когда она просто пыталась пройти мимо, отказывался брать из рук лакомство. Зверь чуял, что Рита его боится, не любит, и платил ей удвоенной нелюбовью. А человек, казалось, полностью потерял чутьё. Таким нежным и внимательным Вячеслава она не помнила.
- Твой кот и в самом деле безвредный?
- Ну, как тебе сказать… Как всякий зверь, не совсем. Но я стараюсь за ним смотреть. Кормлю, чтобы он был сыт. В принципе, лично я ничего не боюсь, но стараюсь не причинять неприятностей вам, людям, даже голубей не красть. Тут по соседству великолепная голубятня, кто-то типлеров держит. Уж он бы там порядок навёл. Но здесь, в городе, всегда закрываю форточки, чтобы случайно не ушёл.
- А ты помнишь, что с тобой происходит ночью?
- Со мной ничего не происходит. Я ночью крепко сплю. Кот – не я, или не совсем я. В любом случае, кот отдельно, хоть и связан со мной. Это сложно объяснить. Правда, иногда всплывает что-то в памяти, но очень смутно, как обрывки расплывчатого сна.
Он немного помолчал.
- Раньше, давно - да, бывало, что утром просыпался, а на полу мокрые пятна и следы крови. Птичьей, рыбьей - он же плавает и рыбу ловит. Но не человеческой. От людей всего лишь защищается, если его обижают или пытаются задержать.
Рита всю жизнь негодовала и сердилась на свой хвостик-атавизм, называла себя уродом, на самом деле не являясь им. Чтобы справиться с её проблемой, достаточно было быстрой и относительно недорогой, дешевле, чем полостная, операции. Чик – и нету, только маленький шрам.
Чтобы справиться с проблемой Вячеслава, нужно было поразмыслить. Расставаться с ним она не хотела, да и, попросту, уже не могла расстаться. А вот переделать его, исправить, откорректировать...
Как отрезать кота от человека, чтобы кот исчез, а человек остался? Может, попросту открыть форточку?
Поскольку дела их темны были - не возлюбили света: не явились бы дела их, ибо (они) темны.
Если кто-нибудь тебе доверяет, можно с лёгким сердцем бить в спину. Ведь доверие – это слабость. Глупо не воспользоваться чужой слабостью, не так ли?
В один прекрасный, тёмный, тёплый и сырой после дождя летний вечер, Рита спрятала кошачий ужин в холодильник, и зверь остался голодным. Он поискал в мойке, где Вячеслав всегда оставлял для него живую рыбу или мясо, ничего не нашёл. Спрыгнул и обнюхал пол – может, ужин упал? Еды нигде не было. Тогда хаус попил воды, вылизал пятнистую шубку и отправился бродить по квартире. Проверил территорию и вернулся на кухню. Мяукнул низким голосом, глядя пронзительно, голодно. Рита испытала стыд от собственной подлости, но немедленно раздавила лишнее чувство, как вредное насекомое: неприятно, но, что поделать - надо. «Цель оправдывает средства. Иначе, так и буду всю жизнь одна. Либо кот, либо я. Лучше - я…»
Она заглянула в комнату – Вячеслав спокойно спал. Как обычно - на спине, отбросив одеяло. Кот стучал по полу в соседней комнате – гонял маленький мягкий мячик.
Рита быстро повернула замок и распахнула входную дверь.
По босым ногам сразу потянуло сквозняком, она вспомнила первую встречу с хаусом и поёжилась. В темноте коридора уныло поблёскивал глазок соседей, на первом этаже светила лампочка. Рита стояла, придерживая дверь, и ждала. Наконец зверь вышел посмотреть, что происходит.
- Иди, киса! Гуляй! – ласково сказала Рита, отходя в сторону. - Ну?
Хаус недоверчиво смотрел серыми, как у хозяина, глазами то на неё, то на открытую перед ним свободу.
- Иди, иди! – повторила Рита.
Зверь сделал шаг, второй, а потом в два прыжка оказался за дверью и растворился в темноте подъезда.
Рита тихонько щёлкнула замком, и, улыбаясь, пошла в спальню.
Слава спокойно и крепко спал: вдох – выдох, вдох – выдох. Рита пристроилась рядышком, подлезла сбоку, под руку, укуталась – озябла у двери, и его укутала.
Вроде и дома тишина: кот не скрёбся, не орал, а не спалось. Почему-то Риту мучили думы. Ненавистный хаус невесть где бродил, и, кажется, пусть его во веки веков не будет, что же не так? «Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого. Я никому плохого не делаю…» Рита вылезла из-под руки, улеглась на животе. Да, она хотела как лучше, а если получится плохо? Вспомнилось, как кот тонул в человеке, Риту передёрнуло. Ведь Слава и в самом деле никогда её не обижал. Лоб, прямой нос, чёткий подбородок, ясные глаза. Лицо трансформировалось в морду хауса, Рита потрясла головой – всё пропало.
«… Стараюсь не причинять неприятностей вам, людям…»
А она? Подумала о том, что будет с Вячеславом? Если он проснётся утром, без кота – хорошо. А если не проснётся? Если они не смогут существовать отдельно? Риту взяла оторопь. Что-то такое она уже слышала, или встречала похожее, только где?
С боку на бок вертелась Рита, укрывалась и раскрывалась, трогала тихо спящего любовника, а перед глазами стоял кот: пятнистая шубка, огромные серые глаза, длинные ушки. Вспоминала, как животное глухо ворчало на неё, не брало пищи.
«Ничего не случится, кот вернётся – тогда я его впущу» - с запоздалым раскаянием думала Рита. А воображение рисовало картинки – визг тормозов, удар! Мёртвый хаус лежит у обочины, а Вячеслав навечно остаётся в летаргическом, глубоком сне. Бесчувственное тело, а не любимый человек. А кто виноват?
«Природа, создавшая такое существо…»
Рита изо всех сил пыталась себя обмануть, но полноценного обмана не получалось – мучили предчувствия, на душе неспокойно. Собаки? Нет, собаки ему не страшны, пожалуй. Люди тоже – он умеет вызывать ветер. Почему же так тревожно?
«Нет, нет! Такого не может быть. Придёт кот, никуда не денется!»
Рита встала, попила воды из чайника, приоткрыла входную дверь и позвала:
- Кис, кис, кис!
Тишина. Нет хауса. Ушёл, как того и хотелось Рите.
Голодный, непривычный к городу зверь. Она вернулась на кухню, поставила кипятиться воду. Встретились два зверя: кот и аспирант. Победил умнейший.
«Ведь Слава знал, что делал. Разве он не выпускал бы хауса на улицу, если можно это сделать?»
К рассвету Рита совершенно измучилась. Каждые полчаса она вскакивала и подходила к двери, открывала и безрезультатно звала зверя. На дворе уже серело, а кота по-прежнему не было. «Дура! Дура баба! Ведь Слава мне верил…»
«…Истребляли, как оборотней – осиновый кол в грудь, будто для того, чтобы причинить смерть, обязательно нужен кол. Якобы, после смерти двудушник превращается в упыря. Якобы, животные вредят – крадут домашнюю птицу, вызывают ветер, могут убить. А на самом деле, потому что мы «не такие»….»
Любит ли она Вячеслава, если не захотела принять его таким, какой есть? Пожалуй, только себя Рита любит, жалеет и заботится…
На улице рассвело, Слава продолжал крепко спать, кот так и не вернулся.
Лежать Рита больше не могла – сидела возле спящего человека и напряжённо ждала шороха или кошачьего крика у входной двери. Руки тряслись мелкой, неприятной дрожью. Рита раздумывала, почему хаус не пришёл и где теперь его искать.
«Стараюсь даже голубей не красть. Тут по соседству великолепная голубятня…»
Рита сорвалась с кровати, как попало оделась, косо напяливая на себя вещи, и выскочила на улицу.
"Тогда вскочит, как олень, хромой, и ясен будет язык гугнивых".
Рассвет безжалостно обнажил город. Риту трясло от утреннего холода и страха. Где может быть голубятня? Где-то во дворах, на чердаке? Рита дважды обежала дом Вячеслава, ничего не нашла похожего. Пятнистой шубки тоже видно не было, зато на углу, возле хлебного появился дворник в оранжевой униформе. Рита бросилась к нему.
- Извините, пожалуйста… Подскажите, где здесь голубятня? Здесь где-то есть голубятня? Есть?
Дворник с опаской посмотрел на дрожащую Риту.
- Мне очень надо, - поспешно сказала она, умоляюще заглядывая ему в лицо.
- Заверните за дом, и метров двадцать до гаражей, там что-то видел похожее… – Наконец ответил дворник.
Рита опрометью бросилась в указанном направлении. Гаражи она заметила сразу, а над одним и в самом деле виднелась деревянная пристройка с огороженным сеткой загончиком для птиц.
И там было неладно – рыжие какие-то и чёрные голуби перепугано толпились в загончике, а пристройка прямо ходуном ходила. Гараж зиял открытой дверью – видимо, хозяин голубей первым успел. Рита ворвалась в гараж, и дальше, вверх, по лестнице, на кошачьи и человеческие крики.
Хаус бился в проволочной петле – застрял передней лапой и затянул. Рвался со всех сил, и чем больше рвался – тем туже его сжимало. Кот шипел и бесновался, деревянная пристройка шаталась от ветра, небольшое её пространство заполняли бешено пляшущие перья и мусор. Возле самой лестницы стоял мужик с длинным железным крюком в руке и перекошенным от злости лицом.
- Это мой кот! – закричала Рита.
- Я уже другу позвонил, сейчас с ружьём приедет! - заорал в ответ мужик. – Крюком не достать!
- Не надо ружья!
- Твой чёртов кот!! Ты хоть знаешь, сколько стоит одна такая птица?!
- Я вам заплачу, сколько скажете! Отпустите его!
- Сама отпускай этого черта!
Рита оттолкнула мужика и смело подошла к коту. «Живой!»
Ветер унялся.
Оскаленный, обезумевший от страха и боли хаус развернулся к ней и яростно бросившись, как на врага, вцепился в руки. Рита попыталась его схватить, а кот бил наотмашь здоровой лапой, рвал зубами, кричал и рвался прочь. Кое-как изловчившись, Рита схватила извивающегося зверя поперёк туловища. Мужик-голубятник охнул и полез вниз.
- Это мой кот! – повторила Рита, перекрикивая кошачьи вопли. – Ну, успокойся, миленький! Тише! Тише!
Ей казалось, что она пытается удержать какого-то демона. Чем крепче прижимала кота, тем сильнее и больнее он рвался. Казалось, убить был готов, но Рита не собиралась отступать и не отпускала зверя, только лицо отворачивала в сторону.
Ей кое-как удалось схватить переднюю лапу хауса – он немедленно пустил в ход задние. Рита прижала их локтём – кот взвыл, вцепился зубами в запястье и рванул. Наконец появился голубятник с плоскогубцами и какой-то чёрной тряпкой. Он ловко набросил тряпку на кота и перекусил проволоку инструментом. Хаус сразу обмяк у Риты в руках. Она кое-как завернула его вместе с обрывком проволочной петли, и на трясущихся ногах стала спускаться по лестнице.
Мужик потрясённо смотрел на неё, стоя посреди отвоёванной у зверя голубятни с плоскогубцами в руке. Даже рот открыл.
«Чего он так смотрит?» - подумала Рита, старательно глядя вниз, чтобы не упасть с лестницы. Ноги-то не слушались.
И только на улице увидела, что все руки у неё в глубоких порезах и кровище, а футболка порвана во многих местах, из дырок тоже хлещет кровь.
- Да тебе в травмпункт надо! – крикнул в спину голубятник.
- Мне домой!
Отряси сон, возведи очи и увидишь…
Кот оказался ужасно тяжёлым, Рита быстро устала. Если бы он продолжал рваться, она уже не смогла бы его удержать, но теперь хаус лежал в руках тихо, только иногда ворчал. Из тряпки свисал и легонько подрагивал пятнистый хвост. Спешащий на работу сосед Вячеслава остановился и с ужасом посмотрел на Риту – за нею тянулся кровавый след из круглых капель. - Доброе утро, - сказала Рита и улыбнулась. По лестнице в подъезде еле поднялась, задыхаясь, на каждом пролёте приваливалась к перилам и отдыхала несколько секунд. Скорее бы домой! «Если дверь захлопнулась, так в подъезде с котом и останусь!» - подумала Рита и нервно рассмеялась. - Уррр, - раздалось из тряпки. Рита толкнула дверь плечом и ввалилась в тесный коридор, пропитанный кошачьим духом и запахом стирального мыла.
В травмпункте, куда Вячеслав привёз Риту, ей наложили пятьдесят четыре шва на руки, грудь и живот. От прививок против бешенства она письменно отказалась.
И все это увидев, возрадуйся, и возвеселись…
- Авва, отче. Качнув клобуком, митрополит оглянулся, задумчиво встряхнул перо и вновь склонился над работой. - Дай закончить мысль. - Что пишешь, отче? – худощавый юноша в белой холщёвой рубахе с любопытством заглянул в берестяной свиток, и с фамильярностью любимца потрогал пальцем кончик пера. Митрополит отложил в сторону перо, улыбнулся и сказал: - Ещё не раз прочтёшь. Кстати… Старик нахмурился. Он взял с подоконника несколько измочаленных, пожёванных писчих перьев и торжественно потряс ими перед носом у парня. - Брат Никодим точил намедни, а ты вновь забыл запереться? Юноша смущённо улыбнулся. - А брат Фёдор не досчитался трёх карасей. Гляди, дождёшься, что поймают. А там и колом братия поприветствует, долго ли. Лицо молодого человека вытянулось. - Один ты, отче, меня терпишь, – вздохнул он. - Если Господь тебя создал и терпит, чего мне не терпеть? Вреда особого от тебя нет, а забавно. Особенно, когда ты был дитём. Эдакий комок с ушами. - А тебя, отче, не станет, что я делать буду? - Господь управит, – кивнул митрополит. - Только града благодатного держись. Рано или поздно обрящешь родную душу. - Или кол обрящу. - И такое статься может. Ну, поди, погляди, какие хоры отстроили княжьей милостью, а я потружусь. За юношей захлопнулась дверь, а старик так и не взялся за перо, сидел и думал о том, что время его кончается. «Придётся с того света за ним, бедолагой, приглядывать… Пока ещё найду, куда пристроить в хорошие руки…»
Рита мельком глянула в зеркало – не испортилась ли Вавилонская башня на затылке? Причёска держалась отлично, белые цветочки крепко вросли в неё по периметру, и предельно-простое платье с длинными, как у Пьеро рукавами, смотрелось замечательно.
- Поздравляю! – всхлипнула Валя и ткнула букетом Рите в живот.
- Спасибо! - ответила Рита.
- Поздравляю вас, дорогие мои! - Катерина Семёновна, сверкая ожерельем, торжественно расцеловала в обе щеки сперва Риту, затем Вячеслава.
- Спасибо!
Аркадий Ираклиевич, прижимая к груди фотокамеру, растроганно высморкался в клетчатый платочек, посмотрел на результат и бережно спрятал в карман.
- Будьте счастливы! – к Рите порхнула Кирочка, легонько чмокнула в губы.
На выходе из ЗАГСа к скромной процессии метнулся смешной мужик с волосатым лицом. Где-то Рита его уже встречала.
- Голубей отпустить не желаете? – как-то в нос спросил он, по-птичьи дёргая головой.
- Каких голубей? – растерялась Рита.
- Белых. На фото отлично смотрится. Пятьсот рублей, – прогундосил мужик и почесал под бородищей.
Рита вопросительно посмотрела на Вячеслава и легонько дёрнула хвостиком.
- Ну, давай отпустим, - улыбнулся тот.
Мужик немедленно отскочил в сторону и вернулся с двумя толстыми белыми птицами, по одной в каждой руке.
- Орловские, - сказал Вячеслав.
- Тоже любишь голубей? – восхитился мужик.
- Очень…
- Тогда - двести пятьдесят. Держишь? Поменяешь?
- Не держу, - Вячеслав улыбался.
Бородач сунул орловских белых в руки молодожёнам.
- На счёт «три» отпускаем! – скомандовал Аркадий Ираклиевич, прицеливаясь фотокамерой. – Раз, два, три!
Птица вырвалась у Риты из рук, суматошно захлопала крыльями и взмыла вверх. Голуби немного покружились над площадью, и стали подниматься, пока не слились с облаками.
Домой вернулись в сумерках. Цветы Рита пристроила в ведёрко – подходящей по размерам вазы в её хозяйстве не нашлось. Осторожно, чтоб не повредить причёску, сняла платье, почесала зудящие толстые шрамы на предплечьях и накинула халатик.
- Иди ложись, - улыбнулась Вячеславу.
- А ты?
- И я скоро.
Муж поцеловал Риту и ушёл в спальню. Она закрыла форточку на кухне, поставила на пол таз, по окружности которого плавал, тычась мордой в стенки, большой толстолобик. В гостиной бросила на диван маленькую подушку в цветочек, стала рыться в шкафу. Где ксерокопии монографий? Неужели на работе? Ага, вот они…
На кухне гулко стукнуло. Рита вздрогнула, уронила карандаш, а потом быстро подошла к двери в комнату, и дважды провернула ключ в замке.
Щёлк.
Щёлк.
Ириша, дед и Апина Алёна
Музыку Ириша услышала, едва приоткрыв тяжелую дверь подъезда. Песня гремела басами в пустом коридоре, билась о панели и лихо скакала по ступенькам. 'Ой, Лёх, Лёха! - пела Алёна Апина. - Мне без тебя так плохо...' Ирише тоже стало привычно плохо, и она запрыгала, стараясь быстрее подняться на свой этаж. Но было поздно. Её ждали. Ободранная дверь напротив входа распахнулась и появилась баба Нина, в оренбургском платке поверх линялого халата, со старательно подведенными злющими глазёнками, с тонкой полоской ярко-розовых губ на негодующем лице.
- Я на тебя заявление напишу, - кривя накрашенный рот, сказала баба Нина. Во рту сердито блестели от слюны ровные вставные зубы. - Пусть милиция разбирается, что с тобой делать!
- Добрый вечер! - фальшиво улыбаясь, ответила Ириша и занесла ногу через две ступеньки.
- Шляешься! Не можешь смотреть - сдай туда, где смогут! - заорала баба Нина.
Ириша, не отругиваясь, убегала.
- Жить никому не даете! Прямая дорога ему - в дурдом, тебе - в тюрьму! - разрывалась бабка, перекрикивая музыку.
- Коза старая, тебе б в дурдом... - пробормотала Ириша, поворачивая ключ в замке, распахнула дверь и влетела в дискотеку.
Глухой склерозный дед Игнат, танцевал посреди комнаты. Медленно, по-стариковски, притопывал ногами, прихлопывал руками и тряс головой. На столе перед ним весело верещал старый кассетник. Не разуваясь, Ириша подскочила к 'Маяку' и выключила звук.
- Дед! - крикнула она. - Я вышвырну к чёртовой матери эту Апину!
- Ой, Аринушка пришла, - обрадовался виноватый дед, останавливаясь.
И заискивающе улыбнулся.
Самой Ирише ни дед, ни музыка не мешали, но соседи негодовали. Отставной майор, живущий за стенкой, даже угрожал расправой. Обычно Ириша открывала двери и на пороге просила прощения, но однажды майор отпихнул её в сторону и, как пуля из Макарова, просвистел прямо в комнату деда. После этого визита старик целый день Апину не слушал - боялся, а потом забыл, и снова стал включать.
Дома Ирише удавалось увлечь деда хозяйством: давала фасоль лущить или ложки натирать. Но стоило переступить порог квартиры, кассетник взрывался на весь подъезд. С помощью плеера Ириша попыталась приучить старика к нанотехнологиям, но тот порвал наушники, а плеер положил от греха подальше, а куда - забыл.
Ириша прятала кассету с Апиной - дед всегда находил, словно обладал особой чуйкой. Однажды, обозлившись, девушка вынесла 'Маяк' в сарай. На улицу дед не выходил, электронику отыскать не смог и так огорчился, что отомстил воспалением лёгких, чуть Богу душу не отдал. Ириша смирилась и вернула старику его любовь и радость - музыку.
А когда-то этой радостью была сама Ириша. Когда погибли родители. Деду предложили отдать Иришу в хороший интернат, а домой забирать на выходные. Дед покрыл трехэтажным матом интернат и научился заплетать косички: барышням не годится стричься.
Ириша училась старательно, ходила аккуратная. Посторонний человек не догадался бы, что девчонка - круглая сирота. Дом у деда блестел чистотой, а еда готовилась простая, но вкусная и много. Потом была учеба в техникуме и попытка поступить в универ.
А потом дед Игнат стал странным. Ставил на плиту чайник и тут же забывал, не сливал в туалете воду и громко слушал одну и ту же музыку. Променял свою Иришу на Алёну Апину - грустно шутила девушка.
Невропатолог с жалостью взглянул, как дрожат у растерянной Ириши губы, и прописал таблетки, которые, впрочем, не помогали. Газ и воду Ириша теперь перекрывала, но с музыкой бороться не получалось, оставалось терпеть.
К счастью, большая часть соседей относилась с пониманием, чего нельзя было сказать о родне.
- Оформи его в дом престарелых, - серьёзно посоветовала тётка, сестра покойного отца. - Тебе же мука тяжкая. Ни парня домой привести, ни самой толком выбраться. А годы девичьи бегут как водичка. Пенсия у маразматика хорошая, его возьмут.
- Тёть Оль, - ответила Ириша, - как вы думаете, сдаст вас Катя в богадельню?
Она знала, что двоюродная сестра не любит мать и даже посуды дома не моет - ногти бережет.
Советы иссякли, как деревенский колодец жарким летом. Дедушка был любимым, он, попросту, БЫЛ.
Однажды, душистым вечером, Ириша пробилась сквозь привычную музыку, открыла дверь и зашла домой.
Дед Игнат лежал на полу, под орущим магнитофоном. У заострившегося носа ползало несколько фруктовых мушек, дрозофил; дед широко улыбался, показывая голые десны, спокойный и довольный.
Ириша села рядом, взяла за руки, которые не хотели складываться на груди. И глаза никак не закрывались, даже когда девушка подышала на них, чтобы согреть.
Между Иришей и Вечностью никого не осталось.
- Золотой был человек! - говорила на поминках соседка, баба Нина.
- Как болел долго, - вздохнула тётка Ольга. - Измучил Иру.
- Мне дед не мешал, - угрюмо ответила Ириша, ковыряясь вилкой в кутье.
Кусок в горло не лез ещё долго. Ириша не плакала, просто отупела, оглохла внутренне и плохо понимала, что делает. Вещи старика аккуратно развесила в шкафу. Только синего костюма не хватало, в котором его закопали. Тапочки поставила в прихожей - дед придет, обует, чтобы ноги не мёрзли. Дважды включала Апину, ведь мертвые девять дней остаются дома - пусть радуется. Потом понимала, что делает глупости, и выключала. Дед не приходил, в зеркалах не отражался, совсем забыл Иришу.
Ещё беспокоило лишнее время. Непонятно было, куда его девать. Но постепенно Ириша успокоилась и привыкла.
На сороковой день она отпросилась с работы, заказала панихиду, съездила на кладбище, а дома устроила поминки с бутылкой сухого вина. С туманной головой покрутилась по квартире и улеглась вздремнуть.
Вот тут к ней дед Игнат и явился, впервые со дня смерти. Он прекрасно выглядел и, вероятно, хорошо себя чувствовал.
- Дедуля! - обрадовалась Ириша. - Привет! Как дела?
- Хорошо, - ответил дед. - Всем доволен, только одно плохо.
- Что?
- Музыки нет.
- Чем же я помогу? - огорчилась Ириша.
- Передай кассету Апиной, - ответил дед.
- Как?!
- С Колей Перегудой, родственником. Он сегодня едет. Те Перегуды, что в Новоград-Волынском.
И дед пропал. Ириша подскочила, как ужаленная.
'Это черте что!' - мысль мелькнула, и исчезла, как таракан.
В жизни всякое бывает. Не раздумывая, Ириша бросилась к телефону и позвонила тётке.
- Тёть Оль, у вас нет номера тех Перегудов, что в Новоград-Волынске?
- А зачем тебе? - удивилась тётка. - Десятая вода на киселе.
- Дед снился, просил ему музыку передать. Так есть?
Тётка замолчала, размышляя. Затем, вероятно, вспомнила, что просьбы мёртвых игнорировать не принято. Даже самые нелепые. Долго рылась и, наконец, нашла номер.
- Здрасте, это Ира из Бердичева! - выпалила в трубку девушка.
- Да... помню, Ирочка. А у нас горе. Дядя Коля умер. Сегодня хороним.
- Во сколько похороны?
- В два.
Настенные, послевоенные часы с поломанной кукушкой показывали час.
- Я приеду.
- Да не успеешь ведь!
- Успею.
На такси денег не хватало. Брать взаймы у тётки Ира не хотела: та и на похороны дала с кислым выражением лица. На автобусы с пересадками времени не оставалось: дед Игнат заказал свою музыку поздно.
Оставалось продать колечко с розовым топазом - подарок на восемнадцатилетие, но ломбард, по сиротскому везению, оказался закрыт.
Ириша бросилась на ближайшую стоянку такси, подошла к водилам, попивающим кофеек, и, захлёбываясь словами, изложила свою историю. Потом достала из кармана старую кассету и предъявила в качестве доказательства. Таксисты сперва приняли Иришу за клиентку и обрадовались, затем стали странно посматривать, а в конце задумались.
- Брехня, - сказал, наконец, водитель с унылым длинным лицом, которое в народе называют постной рожей, - Наш батюшка каже, мертвым ничого не треба, крим молитвы.
- Брехню каже, - возразил второй, чернявый и подвижный, - У меня племяшка померла, три мисяци. Сестра малу в плаття вбрала, а фаты на голивку не стала чипляти, тому що немовля. И схоронила. И сниться ей мала и плаче: за що ты, мама, мени таку обиду зробыла? Чому веночка и фаты не дала? Так сестра купляла и передавала. Добре, що суседка як раз инсультом померла, так в гроб вложили.
Таксисты снова задумались. От нетерпения Ириша начала приплясывать на месте.
- Во сколько похороны? - уточнил третий, молодой, с симпатичным румяным лицом, открывая Ирише двери 'Вольво'. - Садись.
- Первый подъезд? Как раз люди с венками выходят. Значит, сейчас и гроб вынесут.
Таксист глянул на Иришу, которая вертелась как на иголках, дожидаясь, пока машина остановится. Затем сунула ему в руки мятые деньги и выскочила.
- Вот блин!
Таксист покачал головой, глядя, как Ириша влетела в подъезд, на ходу вынимая из кармана кассету с Апиной.
- Вот блин! - повторил он.
Среди денег лежало махонькое золотое колечко. Честная Ириша, будучи в моральном убытке после смерти деда, не хотела приносить убытков кому-нибудь ещё.
- И как она домой вернётся?!
Он немного отъехал и стал ожидать.
Месяц спустя отставной майор, льстиво улыбаясь, завлёк Иришу к себе домой и стал показывать, как замечательно открываются и закрываются дверки шкафа-купе у него в прихожей. Ириша в недоумении смотрела. Дверки и в самом деле катались здорово, совсем тихо. Туда-сюда...
- Давай квартирами меняться, - ласково предложил майор. - Тебе тяжело, бедняге, за большую площадь платить! Моя дешевле обойдётся - экономия! Потом, смотри, какие дверки...
- Спасибо! - весело ответила Ириша, - Мне площадь нужна, я замуж выхожу. Предложите ваши дверки бабе Нине...
- Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Ма-ало!!!
Звенели бокалы, ломился стол, гремела музыка.
- По залёту выскочила, чего ещё, - фыркнула нарядная, красиво причесанная Катя, Иришина кузина.
Видимо, слишком громко, потому что с другой стороны стола отозвалась полная дама в белых бусах, тётка жениха:
- Нет! Сестра как узнала, что Ира без отца, без матери, так и закомандовала: женись! Хоть тресни, но подавай невестку-сироту. Вынь да положь! Старшего-то сына тёща совсем увела и внуков научили 'вы' говорить. Сестра это 'вы' как услышит, так ночь и не спит. Уже сколько твердит: хочу невестку-сироту, чтоб хоть младший, Толик, и внуки при мне остались.
- Да по любви они женятся, хватит! - оборвал женщин чернявый подвижный мужик, и повернулся к своему товарищу с длинным лицом, от водки потерявшему унылость.
- А то, чув, чёрный археолог в гараже подорвался?... - продолжил он прерванную беседу.
- Ну.
- Кажуть, резал снаряд болгаркой, так порвало на шмаття. Що собрали в морге - закопали, а пив лиця и руки вовсе не нашли. Гараж опечатанный: там цилый арсенал менты накрыли.
- Ого.
- И став археолог своей жинке сниться. Снится и просит - верни мои части! Що найдёшь - прикопай на могиле.
- Це его за те порвало, що чужи могилы раскапывал. И що?
- Да ничо. Пишла в милицию: откройте гараж, лице и пальцы пошукати - муж мени снится. А те над нею только посмеялись.
- Хиба ж то люди...
- А теперь для молодых играет песня 'Я тебя у всех украду'! - весело объявил музыкант.
Придерживая платье, Ириша поднялась из-за стола, но вздрогнула и остановилась, оглядываясь.
- Что такое? - встревожился жених. - Не хочешь танцевать под Апину?
- Нет, - беспечно ответила она. - Показалось. Идём.
А в углу зала, вместе с молодыми, танцевал невидимый старик в синем костюме. Притопывал ногами, прихлопывал руками и тряс головой.
Сувенир
Неприятное предчувствие появилось ещё с вечера и превратилось в уверенность утром, когда Серый вышел кормить зверьё. Только заметил солнечные блики по ту сторону рва, и сердце сразу неприятно ёкнуло. Серый совершенно точно знал, что увидит, если опустит навесной мост и перейдёт на сторону Леса.
Каждый раз, когда ему доводилось найти мёртвого цветочного эльфа, он сильно огорчался. А как тут не огорчиться?
Серый с грустью посмотрел на неподвижное маленькое тельце. Цветочный эльф лежал на боку, в позе зародыша, поджав к животу ножки в зелёных штанишках, его крылышки сверкали и переливались, их-то и было видно издали. Серого всегда удивляло то, что у живого эльфа крылья никогда не блестели, прозрачные и почти невидимые, а у мёртвого сверкали, зеркальные, ловили и отражали свет. Почти как у большой стрекозы, только блестящие. Когда он рассматривал под микроскопом своего первого эльфа, оказалось, что тонкие плёнки покрыты кристаллами, которые легко отделялись и зеркальный блеск терялся. Значит, у живого эльфа крылья должны быть влажными, но живых он видел только издали, в бинокль, и лишь четыре раза вблизи, в Лесу. Они казались такими разумными и такими настоящими…
Серый вздохнул, достал из кармана диктофон, ещё раз вздохнул и сказал:
- Второе июня, семь тридцать, мёртвый цветочный эльф на прежнем месте.
Он выключил диктофон, спрятал его в карман и присел рядом с находкой.
Эльф был в зелёной курточке и штанишках до колен, в тапочках с загнутыми носами и в белой дамской шляпке с крошечными красными цветами. Из-под шляпки рассыпались тонкие, как паутинка, волосики. Вокруг эльфа лежали розовые лепестки, сплошь истыканные иголкой. Серый быстро оглянулся по сторонам, внимательно осмотрел чёрную стену Леса за собой, а потом положил на ладонь мёртвого эльфа вместе с лепестками и пошёл назад. Он перебрался через мост и сразу включил подъёмный механизм. Звери во рву стали возиться и кричать – ждали кормёжки. Серый свободной рукой кое-как покидал им порубленную на куски тушу и пошёл наверх, в лабораторию, по дороге разглядывая эльфа.
Умершие эльфы были очень эстетичны. Да и живые тоже. И невероятно похожи на маленьких людей. Только иногда один из них приходил умирать под крепость, привыкнуть к этому оказалось невозможно. Серый положил эльфа на стол, достал форму и канистру. Крошечный человечек крепко спал, но он зачем-то перевернул тело пальцем, хотелось, чтобы крошка шевельнулась. Из-под крыла выпал ещё один лепесток.
Серый налил в форму немного полимерной смолы, бережно опустил туда эльфа и по стенке медленно залил форму до самого верху. В воздухе разлилась едкая вонь. Мёртвый человечек принял в прозрачной жидкости естественную, спящую позу, Серый открыл форточку и пошёл взглянуть на приборы. Звери услышали, что он ходит по двору и снова расшумелись –требовали жрать.
- Будет с вас, - проворчал Серый.
Чёрный Лес за рвом со зверями добродушно хмурился, шевелился. Страшно было только новичкам. Серый быстро снял показания, внёс данные в журнал и снова поднялся в лабораторию, хотелось рассмотреть лепестки. Он осторожно взял один, примостил между стёклами и заглянул в микроскоп.
То, что он увидел через призму стёкол, заставило его отшатнуться, и тут же снова приникнуть глазом к трубке.
Лепесток оказался исписан крошечными буквами, буквы сплетались в слова, слова в строчки, это было недошедшее до адресата письмо, живущее, пока не увянет почтовая бумага. Может, эльфы болели и приходили не умирать, а просить помощи? Помогать крошкам Серый не мог, не имел права, он мог только наблюдать.
«Зря я это делаю», - подумал он с досадой, но всё равно отсканировал на самом большом разрешении лепестки и ввёл информацию в машину. Десять лепестков, содержащих информацию. А вдруг последний эльф хотел сказать что-то важное? Пока машина медленно разбиралась в незнакомом языке, Серый походил по лаборатории, не зная, чем заняться. Форма со спящим эльфом ещё не застыла, это потом, через пару дней можно будет аккуратно разобрать стенки, зачистить её наждачкой, шлифануть, и тогда получится ещё один прозрачный, гладкий кубик с красивым и грустным сувениром внутри. На полке уже стояло два таких кубика, это будет третий.
Серый попытался читать, но книжка не пошла, тогда он снова вышел наружу и пошёл поглядеть на зверьё. Ему нравилось на них смотреть, что-то было завораживающее и знакомое в том, как они возились во рву, выясняли отношения или грелись на солнце. Он даже к запаху привык. Правда, из-за них Серый уже два года не ел мяса, но смотрел всё равно с удовольствием, и он знал в лицо каждого. Месяца два назад, в грозу, когда перегорел трансформатор, в ров свалился тролль и покалечил двух зверей. Серый думал, что они ревут из-за грозы, а утром, когда вышел, увидел кое-где клочки его бурой шерсти. Тролль всё-таки погиб, но одному зверю вырвал челюсть, пришлось его пристрелить, а Генеральному выдавил левый глаз, теперь он стал кривым. Серый думал, что остальное зверьё отстранит калеку от кормушки, но Генеральный оправдал свою кличку даже с одним глазом, он по-прежнему мастерски гнал собратьев и перехватывал самые сочные части туши. Вот и сейчас зверь с важным видом грелся на солнышке, прикрыв здоровый глаз.
- Господин директор, - сказал ему Серый, - Вы не могли бы подписать заявку на кормёжку для зверей и канцтовары?
Генеральный приветливо промолчал, но остальные завозились в воде. «В принципе, если бы эльфы нуждались в помощи, они бы могли и прилететь, для них подвесной мост не помеха, а поле я не выставляю»
Серый зачем-то ещё раз взглянул на аппаратуру, как будто могли быть новые показания, и поднялся в лабораторию.
Машина как раз закончила, на экране белел кусочек текста…
Серый присел, потёр колючий подбородок и стал читать.
«Знаешь, я не могу забыть твои глаза, - прочитал он. – Мне казалось неправдой, что человеческие глаза завораживают, а твои меня заворожили. Жаль, что в твоём мире нет для меня места. Если сперва мне хотелось всего лишь увидеть тебя ещё раз, теперь мне хочется не уходить отсюда, а вдруг ты как раз выглянешь, а меня не будет?»
Серый дважды перечитал текст, пока до него дошёл смысл.
Он загрузил следующий лепесток.
«…Ты меня оторвал, почти как я рву цветы, только с корнем. Только я не представляю для тебя интереса и не могу принести пользы. Хотя, от меня может быть гораздо больше пользы, чем от того же цветка…»
Серый снова почесал подбородок. Польза всё-таки была. Если случались перебои со светом, он брал один из кубиков и ходил с ним, как с фонариком, крылья долго светились в темноте.
Он заново перечитал оба лепестка и загрузил ещё один.
«…Иногда мне кажется, что между мной и тобой протянута тонкая ниточка, идущая из моего сердца прямо в твои руки. Жаль, что я не могу потянуть за неё так, чтобы ты показался, приходится ждать, пока выйдешь наружу к своим чудовищам или к тем странным коробкам, только ты выходишь так редко…»
«…Мы такие чужие, говорят, ты станешь тленом и напитаешь растения соками своего тела, я же стану кусочком радуги. Ты всегда сможешь меня увидеть, если посмотришь на небо после дождя, но этого не случится, со мной всё будет хорошо, тобою просто надо переболеть, вот переболею и улечу. Мне уже значительно лучше…»
Серому стало совсем грустно. Он вспомнил, что генеральный категорически настаивал на правиле каждодневного обеда, оделся как положено и решил выйти. Он закрыл лабораторию, потом весь свой отдел, поставил сигнализацию, щёлкнул ключом парадной двери и тут же был проглочен Молохом.
На секунду закружилась голова.
Серый вдохнул поглубже, подтянул молнию и быстро пошёл по неподвижному, выложенному красной плиткой языку монстра, мимо зубов, что пялились витринами. Когда-нибудь Молох сомкнёт пасть, разжуёт всю эту скуку и просто выплюнет. Хорошо бы в это время быть там, возле рва со зверьём, и смотреть сиреневые сумерки над чёрным, живым, шевелящимся лесом…
Он быстро дошёл до кафешки, куда уже несколько лет ходил на обед. Девушка в жёлтой блузке привычно улыбнулась и, не спрашивая, принесла его обычный заказ: кофе без сахара, мягкий круассан и серебряный лоточек с плавленым острым сыром. Серый проводил её взглядом, у девушки был тугой, обтянутый чёрной тканью зад, она здесь работала сравнительно недавно. Девушки с тугими и вислыми задами в кафешку приходили, уходили, а Серый оставался, и его два заказа – тоже. Сдоба с плавленым сыром на обед, и ужин на вынос: картошка с зелёным салатом и рыба. Очень редко – пицца, к которой он брал баночку пива.
Он стал мазать сыр на хлеб и есть, поглядывая по сторонам. Иногда ему казалось, что в Молохе страшнее, чем в Лесу. Тут воздух всегда несвеж и пронизан штампованной скукой всех оттенков серого. То ли мещанский фотоальбом, то ли кадры из сериала. Возле окна обедает пара. Лица, причёски, улыбки, всё как у самых лучших, самых известных актёров, но только это не актёры, а статисты, потому что фильм дешёвый, вот и выглядят они тускло, заученно. Только что улыбнулся парень, сейчас по сценарию очередь девушки. Так и есть, улыбается, видно постановщик за кадром дал команду растягивать губы. Серый отвернулся. К нему подошла официантка в жёлтой блузке и спросила:
- С собой как всегда?
- Да.
Странно, этого в сценарии не было. Серый с любопытством посмотрел на девушку. Милое, пустое лицо, только глаза уставшие.
- Сегодня рыба нехороша, - пояснила девушка. – Может, возьмёте пиццу?
Серый немного подумал и согласился.
- Дайте пиццу и баночку пива.
Постановочный кадр возле окна расплатился и вышел, его место немедленно занял чёрно-белый снимок. Две офисные девушки, высоко застёгнутые. Над воротничками - бледные лица. Девушки спешно пытались выбрать между обжигающем кофе и сигаретой. Одна из них, вероятно, была настоящей красавицей, даже обусловленный дрейс-кодом костюм её не слишком портил. Девушки, морщась, выглотали кофе и ушли. Они не знали, что эльфы приходят умирать под ров со зверями, они спешили на работу.
Серый расплатился, взял пакет с пиццей и пошёл назад.
Небритый герой идёт по улице, а мимо бегут чужие сбывшиеся мечты. Мечты дешёвые, ибо фильм малобюджетный. И снова постановочный кадр – из красивого авто выходит принцесса, она хрупка, прелестна и улыбается лучше всех статисток, а вот и принц, он немного несвеж, его изнурённый кадык выпирает, будто принц целиком проглотил мандарин, но ничего, сойдёт и так, и принцесса, по команде сценариста, посылает улыбку его банковскому счёту. Серый открыл ключом входную дверь, на вид такую же, как в соседнем банке, только гораздо лучше. Он быстро зашёл и закрылся изнутри, отключил сигнализацию, открыл свой отдел, лабораторию, и, не переодеваясь, стал читать следующий лепесток.
«…Ещё слишком рано, ты, кажется, спишь. Выйдешь кормить своих чудовищ не раньше, чем солнце высушит росу. Пока ты спишь, я тысячу раз целую твои красивые губы и твои красивые глаза. Я хочу, чтоб тебе приснился самый чудесный и светлый сон. Я никогда тебя не брошу, только ты не бросай меня, пожалуйста…»
Конечно, я тебя не брошу. Ты будешь всегда со мной, красивым кубиком… Серый долгим взглядом посмотрел на полку с сувенирами. Последний лепесток оказался залит смолой вместе с эльфом, сказанное в нём теперь останется тайной.
Ему стало так странно, что почти захотелось назад, в Молоха, он вылез в окно и в течении получаса смотрел, как шевелится чёрный лес за рвом и слушал, как кашляют звери.
Почти под конец дня без звонка приехал генеральный директор его ящика с двумя какими-то людьми, мучительно похожими друг на друга выражением лица и вообще, всем внешним видом, только один был чуть пониже другого. Оба носили джинсы и водолазки, под водолазками бугрились мышцы, задние карманы специфически топорщились, на лбах висело по аккуратному козырьку. У гражданина, что пониже, козырёк слегка отклеился с левого боку.
- Ну что тут у нас, порядок? – спросил генеральный и зевнул, в точности, как одноглазый зверь.
- Порядок, - сказал Серый. – Подпишете заявку на мясо и канцтовары?
- Потом, - отмахнулся генеральный.
- У меня в морозилке только две туши осталось, - предупредил Серый.
- Потом, - ещё раз сказал генеральный. – Это…
Серый выдал им спецодежду и стал помогать одеваться генеральному. Похожие граждане кряхтели и с грохотом помогали друг другу.
- У вас козырёк отклеился, - сказал Серый невысокому гражданину.
Все трое посетителей перестали одеваться и посмотрели на него. Серый мигнул, козырьки куда-то исчезли, он почувствовал себя неловко.
- Ты бы в город выходил почаще, - заметил генеральный, - а то сидишь тут…
- Я выхожу, - сказал Серый.
- Каждый день на обед в город ходи.
- Я хожу.
Из спец одежды Серого больше всего умиляли шлемы, он точно знал: всё, что случается с тобой в Лесу – дело случая.
Одевшись, высокий козырёк взял в руку чемоданчик и все трое со звоном потопали к выходу. Серый опустил для них мост и вышел проводить до Леса. Зверьё во рву услышало шум, голоса и завозилось, заревело.
- Ишь ты, какие милые, - на ходу заметил генеральный, заглядывая в ров. – Особенно вон тот, одноглазый… Ну и башка у него… Это, мы недолго…
Он пошёл вперёд, козырьки, громыхая доспехами, следом за ним.
Кусочек штампованной Молохом скуки клином вошёл в Лес и ещё долго трещал ветками. Серый подождал, пока чёрная стена листьев приветливо зашевелится, и оглянулся по сторонам. Хотелось найти ещё один лепесток, но их, наверное, унесло ветром. Он пошёл назад. «Я теперь буду выходить часто, - думал Серый. – Неплохо бы, чтоб он всё-таки подписал заявку, не то охотиться придётся, а я не хочу… Вот, стану часто выходить, и однажды найду живого эльфа. Он будет сидеть вот тут, на этом самом месте, и смотреть на меня во все глаза. Я подойду, присяду на корточки, а эльф сожмётся в комочек, как птенец. Я возьму крошку в ладонь и подую ему на шляпку, а он крепко обнимет меня за палец и прижмётся всем своим игрушечным тельцем. Тоже ведь не просто сувенир...»
Тайна за плечами
Не ждет, не ждет мой кучер нанятый,
Торопит ветер - господин.
Я принесла тебе для памяти
Еще подарочек один.
М. Цветаева
Утром Иден оттрепал Марти за ухо. Вообще почти ни за что, просто встал с левой ноги. Марти не сердился, только ухо распухло и грело голову, будто бы мало, что наверху, вместо солнца, кто-то повесил яростный, слепящий шар.
Говорят, раньше солнце было ласковым, и ещё иногда прямо с неба падала замёрзшая вода. Снег. Подолгу лежал и не таял. Врут, наверное.
Раскалённый воздух жёг гортань. Дорога изогнулась. Из-за корявой изъеденной скалы на мальчика налетел горячий ветер и швырнул в лицо пригоршню оранжевой пыли. Он чихнул и закашлялся, ладонью вытер пот с загорелой шеи.
- Зачем ты снова за мной пошёл? Сидел бы дома.
Справа от дороги, по длинной пунцовой дюне, брёл и гулко стучал в набат пустынный дух, невидимый и коварный. Заманивал. Марти боялся и старался не отставать от Идена, но тот шагал слишком быстро.
- Я с тобой, - сказал, задыхаясь, мальчик.
Мужчина пожал плечами, словно говоря: ну, раз хочешь, то иди, - и продолжал вышагивать. Марти смотрел на его линялый рюкзак и сумку с инструментами, на коротко остриженный затылок, выглядывающий из-под края шляпы с перекошенными полями. В ухе качалась широкая серьга. Мальчик не мог понять, как на самом деле Иден к нему относится. Чаще казалось, что с симпатией. Если бывал весел, то шутил и угощал водой с сиропом, но иногда Марти доставалась и оплеуха. Или как сегодня - за ухо.
"А всё равно со мной ему не так скучно, как одному" - утешил себе мальчик.
- Ты меня спас тогда, - сказал он. - Не будь тебя рядом, меня бы, наверное, убили.
- Глупости, - отмахнулся мужчина, - поколотили бы, и всё. Натерпишься со мной. Я не сахар.
Марти замолчал.
Он ходил за Иденом уже давно и побывал во многих местах, нигде подолгу не задерживаясь.
- Ты хороший, - сказал мальчик, наконец, и притронулся к горящему уху. - Ты очень умный...
Он так и не договорил, потому что заметил женщину.
Та сидела на развилке дороги, в коричневом песке, который ветром нанесло с барханов, в белоснежном плаще и капюшоне, опущенном до самого подбородка. Она казалась неподвижной, как старинная статуя из камня. Потом Марти увидел, что плечи её вздрагивают, а, подойдя ближе, услышал тихие всхлипы. Как они не заметили белую фигуру издали? Иден спокойно прошёл мимо женщины, даже не глянув, и чуть не наступил рыжим от пыли берцем на полу плаща. Мальчик остановился.
- Что с тобой? - спросил он осторожно. - Почему ты плачешь?
Женщина затихла, медленно подняла руку и оттянула капюшон.
Белое, белейшее, ангельски-красивое лицо с блестящими дорожками от слёз. Она была прекраснее тех девушек, нарисованных на картинке. И сестры. Марти как-то заходил к ней в гости, в публичный дом, где сестра работала, и удивился, как она изменилась и какой красавицей стала.
- Тебя кто-то обидел? - спросил он.
- Спаси меня! - сказала вдруг женщина, с восторгом, мольбой и желанием глядя на мальчика. Сумасшедшие, блестящие глаза.
Барабанная дробь пустынного духа смолкла, как по волшебству.
- Что? - поразился Марти, озираясь по сторонам.
Иден быстро шагал к городу - бетонному пятну на терракотовом плаще Пустыни.
- Спаси меня, - повторила женщина. - Ты можешь. Потому что у тебя есть тайна.
Марти снова воровато оглянулся.
- Как?
- Помоги войти в город.
И в этот момент мальчику показалось, что под капюшоном красавицы прячется второе лицо, словно в плаще не один человек, а два: друг за другом. Из-за шелковых прядей чёрных волос блеснул чей-то глаз.
Но, прежде чем Марти успел вскрикнуть или отшатнуться, две дряхлые, сморщенные руки выскользнули из капюшона по бокам лица. Будто играючи попытались закрыть женщине глаза: кто там? А затем крючковатые, с раздутыми костяшками пальцы вцепились в её щёки и уволокли туда, вовнутрь... Белый плащ бесформенной тряпкой упал в оранжевый песок.
Марти онемел от ужаса. Когда опомнился, поискал глазами Идена - а тот уже совсем маленьким стал, чуть больше мухи. Мальчик посмотрел на лежащую в пыли вещь. Хорошая, новая, из плотного атласа. Нарядная. Он быстро, с опаской провёл по ней пальцами - гладкая и нежная. Обычная ткань. Плащ не дёрнулся, за руку не схватил. На дороге валяется, никто не скажет, что Марти украл. Если найдётся хозяйка - он отдаст, скажет: возьмите. Но, скорее всего, женщина пропала насовсем. Значит, можно продать и заработать.
Продумав ключевые слова, мальчик схватил плащ в охапку, и бросился догонять Идена, взметая ногами яркие тучки пыли и на бегу запихивая находку в сумку.
Нельзя Идену одному! Он совсем беспомощный и заступиться за него кроме Марти некому. Ещё влезет в свару прямо у ворот, его опять прогонят, и придётся снова куда-нибудь идти. Даже не отдохнув и не умыв лицо.
- Чего ты там застрял, на повороте? - раздражённо спросил Иден, когда мальчик его догнал.
- С женщиной разговаривал, - чуть подумав, ответил тот.
- Перегрелся? Шапку носи. Никого на дороге не было.
Ничего, доберутся они до места, Марти покажет плащ.
***
Мирные периоды у Идена случались и даже бывали долгими. Они снимали комнатушку, раскладывали свои нехитрые пожитки и весело обустраивались. Марти быстро обживался на новом месте, заводил знакомых и находил себе занятие. Неприятностей у него самого почти никогда и не случалось, за редкими исключениями, но приходилось внимательно следить за Иденом.
Иногда мальчику удавалось сдержать друга уговорами. Ещё можно было повиснуть на руке и упросить не драться. Если громко просить и плакать, могло помочь. Марти не стеснялся хитрить: от этого выигрывало много людей. Тот, кто оставался некалеченным, Иден, да и сам Марти.
Но иногда совсем ничего не получалось сделать, тогда мальчик отходил в сторонку, стоял там вместе с зеваками и смотрел на драку, прикидывая, сколько времени им дадут, чтобы собрать вещи.
Трижды друга ненадолго сажали в тюрьму, тогда Марти приносил и просовывал через решётку еду и сигареты, если их удавалось достать. Чаще всего удавалось - он был смышлёным, изворотливым и умел почти всем нравиться.
- Так тебя ведь не гонят? - удивлялся Иден. - Остался бы где-нибудь. Пацан толковый, один не пропадёшь.
- Я с тобой, - упрямо повторял Марти.
***
Как только они взяли номер в мотеле на окраине, Иден ушёл. Сказал - прошвырнуться. Марти остался один.
Ветер задувал в окно рыжую пыль. Она лежала повсюду: на подоконнике, на полу, на серых покрывалах. Ничего, завтра Марти всё уберёт. Мальчик покопался в рюкзаке друга. Из еды оставалось несколько полосок вяленого черепашьего мяса и тюбик с белковой смесью внутри и белой курицей снаружи. "Курица - не птица, баба - не человек!" - с улыбкой говаривал Иден. Послевоенный ещё тюбик, но, Марти знал, вполне пригодный. Если он сможет найти достаточное количество воды, то выдавит туда смесь и сварит суп. Иден любил супы, он вообще был ужасным супоедом. Но воду просто так не раздобыть, как и хлеб. Можно подождать, пока вернётся Иден. Он, конечно, продаст кое-что из найденного в последний раз и принесёт еды, но мальчику не хотелось висеть на шее друга мёртвым грузом.
Марти спустился вниз. Там стояли древний диван и два продавленных пыльных кресла, кадка с пластмассовой, заросшей коричневой пылью пальмой, и за конторкой скучал лысый коричневый хозяин. Мальчик спросил, как идут дела, и нет ли работы - тот только плечами пожал. Ничего, бывало и такое.
Марти рассказал анекдот про песчаника и купцов, немного подождал и спросил, как вообще с работой в городе. Хозяин чуть добродушнее ответил, что как везде - плохо. Затем окинул мальчика взглядом, сказал, что тот может попроситься в бордель, и хмыкнул. Переднего зуба у мужчины не было.
Смех - это хорошо. Марти нравилось, когда люди смеются. Ему вообще люди нравились. Он скорчил рожицу и отрицательно покачал головой, затем подмигнул и спросил, где у них барахолка.
- Что у тебя на продажу? - оживился хозяин.
- Плащ. Совсем новый и белый, очень хороший от солнца.
- Краденый, конечно!
- Что вы, сударь? - обиделся Марти и даже губу поджал. - Сестра подарила на рубашку, а ей - богатый клиент. Она проститутка.
- Тоже честный хлеб, - кивнул головой хозяин. - Сколько хочешь?
- А сколько дадите?
Они принялись торговаться. Хозяин жадничал, а Марти бессовестно расхваливал чужую вещь и выторговывал по центу.
- Ну, вы, сударь, и скряга!
- А сам ты кто?
- А я еврей наполовину.
- Жулик. Я целиком антисемит. Что у тебя с ухом?
- Несчастный случай. Анекдот про раввина знаете?
Мужчина снова рассмеялся и поправил пояс с блестящей пряжкой.
- Жох! Неси, посмотрю товар.
Марти опрометью бросился в свой номер. Нехорошо, конечно, он поступает, продавая чужую вещь, но та женщина, наверное, погибла. Или померещилось всё от жары? В самом деле, сбыть поскорее, и делу конец.
Плащ выскользнул из дорожной сумки гладкий, словно и не лежал скомканным, улёгся на полу.
- Вставай, - сказал ему Марти с опаской. - Спасибо твоей хозяйке, у нас будет ужин!
Плащ не шевелился. Мальчик поднял его, встряхнул, сыпанув песком по полу, сложил рукав к рукаву, и, подпрыгивая, отправился вниз.
Хозяин гостиницы долго щупал отличную вещь, разглядывал швы - искал дефекты, чтобы цену сбить.
- Ну-ка, накинь на меня?
Марти накинул - вещь пришлась мужчине впору. В конце концов, они расстались, довольные друг другом.
"На ровном месте заработал денег и большую бутылку воды, - радовался мальчик, - а хозяин наверняка продаст плащ с выгодой..."
Вскоре в их комнате вовсю шипел примус, а в литровой жестяной кастрюльке весело булькал суп.
***
Поднявшийся ветер швырял в стекло песчинками. Привычно перекрикивались духи пустыни. Один по-мужски ругался: гудел, как потревоженный колокол, второй, словно сердитая женщина, бойко выстукивал ему ответ на невидимом барабане. Песчаный холмик с острым гребнем, за окном, на подоконнике, стал вечерним, тёмно-розовым, и в комнате стемнело. Пустыня ещё переливалась оттенками красного, но постепенно гасла вслед за небом - готовилась к ночи. Наконец, только на гребнях дальних дюн остались мазки багрянца. Где-то там, в темноте, за чертой города, под бой набата духа, с шорохом рассекают песок хорхои, и Пустыня потрескивает в кольцах алых панцирей.
- Вкусно, - сказал Иден. - А ты чего не ешь?
- Я уже ел, - соврал Марти. - Бери ещё.
Сытый Иден бывал удивительно милым и рассказывал всякие штуки. Однажды, во время долгой песчаной бури, научил читать, причём не сердился, если Марти бывал непонятлив.
- А ты когда-то видел Червя смерти? - спросил мальчик. - Хорхоя?
- Никогда, - с улыбкой ответил Иден. - Но я знал человека, который, якобы, видел. Один мерзавец назвался кладоискателем. Отправился раскапывать старый город с двумя неплохими парнями, а вернулся в одиночестве. На вопрос, где его товарищи, ответил, что их убил хорхой. Выскочил с шипением из-под земли, огромный, не менее двух метров длиной, и оба тут же упали в конвульсиях. А его самого от неминуемой смерти спасла лишь резиновая подошва сапог. Он принёс тогда много товара - оружие, хорошие вещи, даже спиртное. Думаю, не захотел делиться с друзьями барышом. Вскоре он подчистую проигрался, потом ограбил и перебил сразу две семьи. Его заморили безводьем в тюрьме.
- Значит, хорхоя нет? - недоверчиво уточнил Марти.
- Конечно, нет.
Иногда Иден осмеивал и рушил кусочки мира. Это было неприятно и бесполезно. Например, зачем Марти знать, что красный, розовый, багровый, оранжевый и коричневый песок не потому, что Пустыня впитала кровь сотни тысяч людей, когда упала звезда, а просто в нем содержится какое-то железо? Причём такое маленькое, что рассмотреть ни разу не получилось, а расспросить подробнее он стеснялся.
Или что нет поющих пустынных духов, сбивающих с дороги усталого путника? Когда Марти узнал, что кричит и гремит всё тот же песок - даже плакал, так огорчился. И, если честно, не поверил. Потому что, если шумят "акустические колебания в результате движения слоев песка", кто тогда уводит людей с пути, чтобы уморить жаждой?
Любимые мифы лучше держать при себе.
Да и многое другое.
Т-с-с-с.
Мальчик вздохнул и заглянул в кастрюльку - там оставалось ещё вполне прилично еды, больше и не надо.
- Значит, всё в Пустыне можно объяснить самыми простыми вещами? - зачем-то спросил Марти потом, лёжа в своей кровати и кутаясь в ватное одеяло. Иден задумался.
- Практически, всё. Или почти. Но иногда всё же случаются странные вещи...
- Да, это точно, - пробормотал Марти. - Их можно удачно продать.
- Что?
- Спи.
По ночам Иден храпел, и всегда по-разному. Марти даже проследил, как меняется характер звуков в зависимости от настроения друга. Иногда храп получался сердитым, словно тот и во сне с кем-то ссорился, а иногда таким весёлым, с присвистом, словно на улице ещё не жарко, но уже и не холодно, песок почти до самого горизонта карминный, а ты идёшь за водой к источнику и баклажками машешь. Сегодня Иден быстро уснул и теперь храпел обстоятельно и мерно: урр-бум-бум. Как пустынный дух-барабанщик. Значит, был настроен миролюбиво и серьёзно. Марти немного послушал, как тот бумкает, и медленно отъехал в сон. Прекрасная женщина в белом плаще стояла на изъеденной песком и ветром древней стене, у её ног бесконечно тёк песок. В нём копошились, извиваясь, тысячи алых хорхоев: кольца червей блестели под ласковым солнцем.
***
Спал мальчик крепко и проснулся, когда хлопнула дверь - Иден ушел. Он испуганно подхватился, правда, сразу немного успокоился - рюкзак его друга оставался на месте. Это ничего не значило, всё равно нужно идти следом! Марти натянул свитер и шапку, стал поспешно обуваться, и тут заметил ЭТО.
На полу, посреди комнаты, лежал белый атласный плащ.
Сжимая гладкую ткань в руках, Марти скатился по лестнице. Если хозяин мотеля вернул покупку, значит, чем-то недоволен? Начинать жить в новом городе с недоразумения не хотелось.
Внизу, за конторкой, никого не было.
- Сударь? - позвал мальчик.
Никто не ответил. В оконные щели нанесло кровавого песка. Он небольшими дюнами лежал на полу, никто его не убирал.
- Хозяин?! - крикнул Марти, приоткрыв дверь подсобки.
Что-то зашуршало и бросилось прочь. Мальчик испуганно отпрыгнул всего лишь от красной песчаной ящерки.
Под перекошенной от жары конторкой виднелся башмак. Марти осторожно заглянул туда и замер. Из добротной одежды, перехваченной ремнём с блестящей пряжкой, торчали иссушенные сучья рук, тянулись вперед, словно в попытке уцепиться за что-нибудь. Черная кожа туго обтягивала костяшки пальцев. Над воротником широко, жизнерадостно скалилась ухмылочкой усохшая, мумифицированная голова - ёрничала. Правый верхний зуб у мумии отсутствовал.
Мертвецов Марти не боялся. Гораздо страшнее были младенцы - они требовали ухода и часто умирали. Однажды он видел безумную мать, сжимающую крохотное мёртвое тельце. Это было ужасно. А теперь глядел на мумию и пятился, пока не упёрся в стену спиной. Там постоял, переводя дыхание. Через некоторое время стал соображать, что происходит, и только тогда заметил, что по-прежнему держит плащ в руке.
- А-а!!!
Вещь полетела в дальний угол, словно живое существо, воздушное и лёгкое. Птица. Мальчик зажмурился и стал слушать грохот сердца.
Говорят, раньше землю населяло много летающих и прочих, самых разных созданий. Иногда казалось, что врут безжалостно, и это "раньше" - просто выдумки. Кто-то жестокий испокон века вешал раскалённое солнце над ободранной Пустыней, больной Червями Смерти. Потому что в его жизни ничего больше и не было. Умрёт Марти - весь мир умрёт, ничего не останется. Если глаз не открывать - то и сейчас мира нет. Но, даже если не спрашивать, по каким причинам в мире Марти внезапно не стало хозяина мотеля... Как за ночь, словно за год, мог иссохнуть целый большой человек?!
- Может, съел что-то не то? - подсказал мелодичный голос.
За окном несвязно простонал, оплакивая Марти, пустынный дух, и тут же рассмеялся.
Мальчик обречённо открыл глаза.
Женщина сидела в кресле и улыбалась бледно-розовыми губами, прекрасная и нежная.
- Кто ты? - спросил Марти тихо.
- Кто скажешь. Не бойся. Я не причиню тебе зла - ведь мне не попасть было в город без помощи...
- Чего ты хочешь?
- Воды, - ответила она так искренне и просто, что Марти поверил и даже сделал движение вперед: заглянуть в подсобку, откуда хозяин доставал бидон. Напоить её - и весь кошмар исчезнет...
Женщина встала быстро и плавно, словно перетекла, и рассмеялась. Во рту блеснули длинные и редкие пластины зубов. Лицо тут же потеряло любую привлекательность.
- Не трудись. Пусть та вода останется тебе.
- Чего ты хочешь?! - не выдержал Марти.
- Хочу попасть к источнику. Продай меня ещё раз. Да проси высокую цену.
- Нет. Не продам.
- О-о, дитя! - укоризненно сказала женщина. - Не ты продашь, так кто-нибудь ещё, ведь ткань хороша, не так ли? Потом, себя не жаль - подумай о товарище...
Она оправила капюшон и внезапно изменилась: стала совершенно юной и ужасно похожей на кого-то. Марти даже рот открыл. Перед ним, с чисто-вымытым и обескровленным лицом, стоял он сам! Смотрел с недобрым любопытством. Прядь белокурых волос прилипла к голой шее.
Зашуршал под ногами песок за дверью - кто-то шел.
Лже-Марти прижал к бледным губам белый палец - тс-с-с! И медленно опустил капюшон до самого подбородка.
Плащ прошелестел на пол.
- Хватит! - шепнул ему мальчик, старательно увязывая плащ в тугой комок и пряча в сумку. - Фигули на рогули.
Дверь жалобно скрипнула, открываясь.
- Ты, что ли, Марти? - спросил усатый мужик в красно-коричневой камуфляжной куртке. - Там твой приятель проштрафился. Передай ему одеяло. И дай-ка мне пару сигарет за то, что сказал.
Пустой мотель скрипит половицами. Может, мёртвый хозяин вышел из кладовки, в которую его постоялец за ноги отволок? Проверяет, незакопанный, потушен ли свет, спят ли добрые гости, что продают чудесные вещи... Марти не спит - мёрзнет под своим одеялом и думает. Как потревоженные ящерки, мечутся в темноте его мысли, шуршат песком вокруг Идена, бьются в сухие стенки комнаты и, устав, беспомощно умирают.
Вчера его не пустили к другу, такого ещё не было. Видно, сильно Иден навредил. Забрали фляжку с водой, передадут или нет? Говорить не захотели, сколько Марти ни пытался. Впрочем, он сильно не навязывался - нельзя раздражать стражу. Лучше что-нибудь придумать.
Он походил по городу, поболтал в очереди у колодца - вода была не особо дорогой. Потом рассмотрел все дома в округе и безошибочно определил лучший, самый богатый. Наверняка, с особым источником - во дворе росли настоящие живые деревья. Высокие, по метру и более. С корой, с зелёными листьями. И гуляло громкое животное - собака. Большая, лохматая, с розовым языком. Попробуй, прокорми такую дорогую тварь. Это тебе не змею, не ящерку держать. Такое только хозяин источника позволить и может... В одном городе Марти видел у хозяина зверя-козу с рогами и жалобным голосом... Если жалобно просить, наверняка ему разрешат навещать Идена. Правда, снова подумают, что они гомосексуалисты. Плевать. А вот на подарок ничего толкового у Марти и нет. Разве что, взять компас? Как бы Иден потом не рассердился.
Когда солнечные лучи разогнали последние ночные шорохи, он по-барски дважды плеснул в лицо водой, найденной в кладовке в большом бидоне, растёрся до красноты полотенцем, пригладил щёткой выгоревшие волосы и отправился хлопотать.
***
Кафель под ногами был снежно-белым и прохладным. И здесь, внутри, в больших горшках тоже росли зелёные растения. Марти впервые в жизни наблюдал такую сумасшедшую роскошь.
- Никаких передач, - хрипло сказали из бассейна. - Пусть с неделю мочу попьет, может, научится вежливости.
Бурлящая вода плеснулась, оттуда поднялись полные, рыхлые женские плечи, затем - необъятная, поистине жуткая грудь, белая, в синих прожилках вен. Хозяин источника и, соответственно, города, оказался хозяйкой. Марти как завороженный смотрел в пузырящийся бассейн. Оттуда выглядывала верхняя часть огромной бабы, которая совершенно не стеснялась ни его, ни собственного безобразия. Сколько драгоценной воды тратилось на одно разбухшее тело! Марти добросовестно попытался перевести взгляд на лицо женщины или, хотя бы, на жидкие кудряшки невинного лёгкого пуха у неё на голове, но глаза сами по себе, непроизвольно тянулись вниз. Хозяйка поймала его взгляд и рассмеялась неожиданно звонким смехом, показывая белые и ровные плотные зубы, словно заявляла о своей готовности съесть много вкусных мальчиков.
- Что у тебя с ухом? - спросила она, улыбаясь. Тёмные блестящие глаза так весело глядели, словно и не эта женщина обрекала его друга на недельную жажду.
- Несчастный случай, - ответил Марти и улыбнулся в ответ.
- Поставь и выйди.
Последние слова относились к высокому лакею в трусах в обтяжку, с полным подносом всякой всячины в руках. Марти даже и названия всех продуктов не знал. Но на бутылке в центре было написано - Brandy Metaxa.
Парень искоса зыркнул, громко поставил еду и вышел.
- Потри мне плечи, - сказала хозяйка.
Давясь брезгливым любопытством, Марти взялся массажировать мягкую и мокрую бабью кожу.
- Ты педик?
- Нет.
- Кто тебе этот скандалист?
- Друг.
- Врёшь, поди.
Марти промолчал.
- Достал меня твой друг, - продолжала хозяйка. - В четвёртый раз у нас разводит свару. Вечно народ перемутит... И гнать - не помогает. Скормить его свинье, что ли?.. - с паузами говорила она молчащему мальчику. - Нормально разминай! Чего такие руки слабые? Оставайся, откормлю...
- Вы бы приходить разрешили к нему, - вкрадчиво заметил Марти.
- Нет уж! Как сказала, так и будет.
- Вы своему слову хозяйка, - вздохнул мальчик. - Может, передумаете?
- Я всему здесь хозяйка!
Она вдруг подняла полную руку и всей ладонью пребольно ущипнула его за бедро. В голове всё помутилось от обиды за себя, за Идена, даже глаза запекло от подступивших слёз.
Она встала, предплечьями придерживая у пояса вымя. Вода хлынула с могучего тела водопадами.
- Халат подай!
Как у него в руках оказался плащ, Марти так потом вспомнить и не смог. Просто вдруг ощутил пальцами шелковистость ткани, затем увидел полные хозяйкины плечи, облаченные в белый атлас.
А затем хозяйка дёрнулась, вскинула руки к лицу и застонала глухо, в нос. Затряслась мелкой дрожью, словно ей вдруг стало холодно после ванны. Вздрагивая и приседая, странно пружиня на столбах огромных ног, она медленно повернулась к Марти. Выпученные глаза с красными прожилками сосудов сочились ужасом, пот градом катился со щек и лба. А распахнутый в немом крике рот крепко зажимали две тёмные и узловатые старушечьи руки, вылезшие из капюшона по бокам лица.
Марти ахнул, вцепился в прилипшую к её бедру полу плаща и потянул на себя. Хозяйка утробно взвыла, мальчик посильнее рванул, и пола, наконец, с треском оторвалась. Ткань больше не была белой - у неё появилась алая, как полуденная дюна подкладка, высыхающая на глазах. Марти отдёрнул и судорожно вытер о штаны виноватые руки.
Несчастная хозяйка источника упала на белый холодный кафель, истекая водой, на глазах чернела и высыхала.
Плащ питался.
Дорого бы Марти заплатил, чтоб вернуться на рыжую от пыли дорогу и равнодушно пройти мимо плачущей женщины с нежным ангельским лицом. Что бы ты не сделал - прошлого не вернуть. Если неудачно укоротил одежду, можно доточить или довязать. А если привёл с собой демона?
Белая ткань стекла с иссохшего, похожего на корягу трупа и скользнула в бассейн. Вода закипела, забулькала, хрипло задышала, как умирающий человек, и стала исчезать. Вместе с нею исчез и плащ - стёк в слив.
Марти немного посидел на корточках, закрыв лицо руками и раскачиваясь, потом вздохнул и накрыл небольшую мумию большим голубым полотенцем. Вовремя. Дверь распахнулась.
- Где хозяйка? - страшно закричал на мальчика незнакомый бородатый человек.
- Не знаю, - пожал плечами Марти и подобрался. Бить будут...
- Вода ушла! Источник высох!
Человек грязно выругался, хлопнул дверью и загрохотал ногами куда-то вглубь дома.
Кто-то громко закричал на улице. Марти поглядел на поднос, на покрытое полотенцем тело и принялся быстро заворачивать в салфетки и рассовывать по карманам еду: белый сладкий хлеб, что-то мясное, орехи и сладости. Немного подумал и бренди тоже захватил.
***
Гудит колоколами монастырь, погребённый в пучине песков - предрекает бурю. Всё громче тянет ветер заунывную похоронную песню, занося песком покинутый людьми, безводный город. Говорят, раньше в городах жило так много людей, что не все и знакомы между собой были. Как такое возможно? Ерунда.
Клочок старой жёлтой бумаги пронёсся пыльной улицей. Ни фонаря, ни окна не светилось. Только в старом мотеле на окраине слабо дрожал огонёк керосиновой лампы.
Что поделать, пришлось Марти всё как есть рассказывать, теперь он ждал плохого и боялся.
- Что у тебя с ухом?
- Ты сам третьего дня и дёрнул. Там хрустнуло...
- Сердишься?
- Я никогда на тебя не сержусь.
- Помнишь историю о человеке, который видел хорхоя? - внимательно разглядывая Марти, спросил Иден. Пляшущий свет керосиновой лампы выхватывал из темноты то загорелое его лицо с прямым носом и капризными пухлыми губами, то блестящую широкую серьгу в мочке уха.
- Я всегда помню всё, что ты мне рассказываешь, - тихо ответил Марти.
- Среди вещей, принесённых им в город, был белый плащ из отличной плотной ткани. Что может лучше спрятать от палящего солнца, верно?
Мальчик молчал. Слова Идена пахли бренди, но пьяным он не казался...
- Только вот что странно - каждый, кто надевал этот плащ, таинственно погибал. Превращался в высохшую мумию. А вскоре погиб и сам город - в нём пересох источник. Словно ночью перекрыли кран. Жители разбрелись, кто куда. Дюны погребли останки поселения. Кто-то с собой, наверное, и плащ прихватил, потому что через некоторое время ещё один источник, а также город, умер...
- А как ты это объясняешь? Всему должно быть простое объяснение, - быстро сказал Марти.
- Никак, - покачал головой Иден. - Может, просто совпадение. А может, в самом деле живут в Пустыне духи, которые ненавидят людей. И не дыхание тобола эта музыка песков, а песни их ненависти.
- Наверное, они не людей не любят, а просто так получается, - быстро сказал Марти. - Это как черепашьи яйца собираешь. Такая жадность! Уже полное ведерко набрал, в карманы и за пазуху, и знаешь, что не съешь много, но вот ещё холмик. Вдруг под ним кладка? И снова копаешься...
- По слухам, - продолжил Иден, - привести духа в город может только человек, который выдаёт себя за кого-то другого... Как тот мерзавец, что притворялся археологом.
Во рту у Марти уже давно стоял противный ком с привкусом железа, который никак не глотался. Даже выпив воды, не получалось от него избавиться.
- Ты краденый принц, мой мальчик? - ухмыльнулся Иден. - Или пришелец?
- Я не мальчик, - тихо сказал Марти.
Ком из горла пропал. Просто стало очень грустно. Теперь Иден точно уйдёт один, бросит. Натужно гудели вдали дюны, да коротко поскрипывали половицы старого мотеля - хозяин всё ходил из комнаты в комнату. Иден молчал.
- И всё? - наконец, разочарованно уточнил он. Видимо, ожидал чего-то большего.
- Прости, так вышло, - страдая, протянула Марти, - А что мне было делать? Идти в бордель, как сестра? Вообще, не хочу быть женщиной...
- Даже мне не сказала. Ведь тогда ничего бы и не случилось.
- И где бы ты сейчас был? К тому же, столько раз я слышала, что курица не птица, а баба не человек...
Что-то прошуршало, дробно затопало и замерло у стены. Марти вскочила, подхватив лампу, испуганно осмотрелась.
- Ящерка, - успокоил Иден, прикладываясь к бутылке.
- Плащ однажды ко мне вернулся... - шепнула она, присаживаясь.
- Больше не вернётся, - сказал Иден. - Станет искать человека, который выдаёт себя за другого.
Потом подошёл, взял Марти рукой за голову, надавил пальцами и повернул. "А может, и не бросит..." Она задержала дыхание и приготовилась терпеть, но ничего плохого не случилось. Иден просто смотрел, морщась, как от зубной боли, и легонько поворачивал из стороны в сторону, потом вздохнул и убрал руку. "Не захотел. Значит, бросит..."
- Спи, - сказал он, возвращаясь на место. - Завтра рано выходить, если буря уляжется.
- Куда пойдём?
- Есть одно место, там хочу побывать... Ветер снаружи усилился; духи заголосили, зарыдали о погибшем городе. В темноте блеснула и булькнула бутылка - это Иден поднял руку и отхлебнул. Марти натянула на голову одеяло и зажмурилась. Плохо то, что тайна потерялась, или хорошо? Где-то там, в песчаных вихрях, переговариваясь между собой, трещат электрическими зарядами смертельно опасные хорхои и сидит на повороте дороги печальный бледный ребёнок в снежно-белом плаще. Ждёт кого-нибудь с тайной.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
