Дайте мне меч, и я переверну мир! Том 5

Глава 1

Дорога до Уруса оказалась вопреки обманчивой оптике неблизкой, кроме того, ноги вязли в песке, ещё больше замедляя наш унылый ход.

Я бодрился и старался своё настроение передать приунывшим товарищам. Получалось не очень и у меня, и у них. Грядущее путешествие обещало быть не из приятных. До дома больше года пути. У всех накопилась усталость от бесконечных бесплодных скитаний и опасностей, да и чего уж тут, друг от друга тоже.

Фил держался замкнуто, отстраненно. Агрессия прошлых дней сменилась апатией. Он воспринял поступок Киры, как предательство единственного родного ему человека – это потрясло его. И казалось, окончательно вывихнуло ему мозги набекрень. Я переживал за друга, но ничем не мог ему помочь. По опыту знал, что в такие моменты человек может помочь себе только сам, а Фил сдался, сдался уже давно, уступив место человека в себе, зверю.

Венди, чувствуя настроение Фила, тоже была подавлена, ластилась к нему, но он её не замечал. От чего девушка в обличье маленькой девочки всё больше мрачнела и давала волю отчаянию, которое нет-нет да выступало у неё из глаз тихими слезинками.

Томаш переживал за свою драгоценную Лейлу и то, что в этом году он пропустит самый важный, заключительный этап посвящения в своей разлюбимой академии. А это значило, что коннетаблем теперь станет не он, а совершенно точно некий гаденький Эдвард, чего, по мнению Томаша, допустить было просто нельзя. Оно и понятно, ведь мечты и стремления многих лет обучения самого Томаша рухнули.

Меня же это тревожило меньше всего, хотя Леон настоятельно мне это обучение навязывал, чтобы именно этим самым коннетаблем стал я, возглавив войска по заслугам, а не по блату.

Однако я уже давно был напрочь лишен романтичных чаяний Томаша и судил об этом исключительно с точки зрения эффективности. Опыт же показал, что не больно-то статус лучшего ученика этой моднявой академии спасал Томаша в трудных ситуациях. Значит, на практике эти знания пригождаются постольку поскольку. А в нынешних реалиях надвигающейся неотвратимой войны, время слишком ценный ресурс, чтобы так бездарно его тратить на бессмысленные попытки доказать кучке знати, кто тут главный и кому они должны подчиниться. Для этого достаточно просто пару раз продемонстрировать свою силушку. Я считал, что этого будет достаточно.

Я хотел увидеть Стеллу, не просто увидеть… Хотел почувствовать её в своих руках. Кроме того, необходимо было поговорить с отцом, в последнее время мне стало не хватать его постоянного недовольства моей персоной и иногда раздачи вполне дельных советов. Проще говоря, я к своему удивлению, соскучился.

Но главное, что меня тревожило – это надвигающаяся опасность на взятые под свою защиту земли. Я должен был быть сейчас там с Леоном, готовиться к защите, заключать союзы, укреплять связи, собирать и обучать войска, вдохновлять людей. Вард был крайне опасный враг, и всегда на несколько шагов опережал меня. А сейчас он знал, что Тринадцать герцогств остались без своего защитника. Кроме того, мы разбудили лихо и теперь в Арчибальде живет некая сущность Седрика Тёмного. Лошадка, действительно, тёмная, но не стоило его недооценивать.

Груз реальности давил, но меня утешало одно, что рано или поздно, мы всё равно вернёмся домой. Во мне жила надежда, что это произойдет раньше, чем будет поздно. Я намеревался сделать для этого всё возможное и невозможное, благо есть у нас зеркало, и мы можем держать связь с Лейлой и Леоном. Не всё еще потеряно, не всё…

Под это мы и пришли в Урус. На подступах к великому Урусу стоял валун и на нем было высечено следующее:

«Западная цивилизация – это разум этого мира, а восточная – это его сердце. Что может разум против сердца? Обернитесь на восток западники, там вы найдете спасение и ответы. Не разумом, но сердцем познаете вы истину и красоту этого мира».

Я наморщил лоб гармошкой, остальные тоже озадачено присвистнули.

– Заумь какая-то, – буркнул я, почесывая репу.

– Мроты любят пофилософствовать, – пожал плечами Томаш.

У огромных врат, песчаные колонны которых подпирали собой небо, стояли маленькие букашки чернявых стражников – здесь их называли делибашами, с намотанными на бошки тюрбанами и вооруженные изогнутыми саблями.

Однако приблизившись мы осознали, что мроты вовсе не мелкие задохлики, как казалось издалека, а вполне себе подстать нам – крепкие, натренированные мужики, только многодневной щетины у них на лицах не имелось. Они равнодушно окинули нас цыганским взглядом мротов и, ни слова не сказав, пропустили внутрь.

Великий Урус был огромен и доверху заполнен шумом и людской суетой. Архитектура сильно отличалась от ставших уже привычными европейских видов замков и ровных, как под линейку, улиц, втиснутых между строгими обезличенными домами. Здесь дома напоминали здоровенные пестрые шатры, хаотично раскинутые, где у кого сердце отзовётся, пространство необъятно, поэтому шатры раскиданы просторно. Типичный город востока – пыльный, жаркий, с тяжелым пряным воздухом, по раздольным улицам которого бродили герои сказок тысячи и одной ночи.

Вскоре я понял, почему у всех местных мротов на головах намотаны тюрбаны. Солнце стало биться в виски, кожу опалило горячим дыханием зноя, мозги запеклись в собственном соку и едва-едва держали мысль. Надо было срочно уйти куда-нибудь под крышу или раздобыть себе головной убор.

В толпе мротов мы явно выделялись своей европейской внешностью и одеждами. Люди на нас поглядывали с любопытством и опаской, но никто с расспросами не лез.

Мысль текла через память, пока не натолкнулась на одну маленькую заколдованную деревеньку, где обозленные люди неприветливо, вооружившись вилами да топорами, встречают гостей. Там в подвале, на шее, с петлей из сколопендр томился собственным безумием несостоявшийся правитель Питер и множил страдания всех тех, кто волей судьбы был связан с ним, а таких было считай, что вся деревня. Возможно, именно по этим улицам Уруса порхала его загадочная мротская принцесса Кармалита, ради которой и пошёл парень на сделку с силами зла, ради которой же и нашел в себе силы расторгнуть эту сделку.

Казалось, что с тех пор, как мы побывали в проклятой деревне и дали надежду на спасение её жителям, прошла целая жизнь. В голове немного прояснилось, у меня появилась цель. Не случайно же нас занесло сюда, на край земли. Надо будет распутать этот змеиный клубок и всех спасти. Всё как обычно просто и понятно – спасти тех, кто нуждается в спасении.

Я подумал, что с некоторых пор вытаскивать людей из беды стало нормой моего существования, я будто и не мог уже без этого. Мной целиком и полностью овладел синдром спасателя. Сложно объяснить, что мне это давало кроме вечной угрозы остаться без головы самому и подставлять под удар близких. В этом не было сиюминутной радости или вожделенного счастья. Однако я, спасая других, будто бы спасал что-то внутри себя, спасал в себе человека, спасал в себе сокола. Ставя долг, выше своих хотелок я становился больше себя самого и в этом чувствовал свое предназначение. Я знал, что должен бороться со злом, даже если невозможно его победить, я должен сражаться, чтобы не победило оно.

Я искал глазами какой-нибудь трактир, чтобы бросить якорь, но ничего похожего не находил. Нас окружили запахи подпорченных фруктов, рыбы, вперемежку с человеческим потом и сладковатой, еле уловимой крови и гнили.

В мои размышления вдруг ворвался какой-то громкий зовущий звук, который повторился трижды, будто в дуду протрубили. Мы удивленно переглянулись, пытаясь понять, что сие значит.

Однако обсудить не успели. Нас со всех сторон облепила пёстрая толпа и понесла куда-то течением вглубь города, пришлось взяться за руки, чтобы не потеряться, и двигаться змеевидной цепочкой.

Стало мутить от жары, движения и всё более усиливающейся вони. Я уже совсем был дезориентирован и мечтал только о том, чтобы выйти из этого водоворота людей и окунуться в какую-нибудь прохладу.

– Да откуда ж вас столько! И куда несёт?! – в сердцах вознегодовал я.

– От верблюда! – хохотнул рядом идущий паренёк с серьгой в ухе. – Идём на казнь! Кто не придёт, тот следующий! Такие нынче у нас порядки.

– Не болтай, – рядом идущая тётка отвесила пареньку затрещину.

У мротов был интересный говор с ярко выраженным южным акцентом. Я хотел было ещё порасспрашивать паренька, но его вместе с тёткой оттеснили, а другие люди мои вопросы попросту игнорировали. Между тем теснота давила на меня всё сильнее, и не только на меня, Томаш и Фил тоже бормотали себе под нос ругательства, из печатного там было только:

– Сраные мроты! Не продохнуть! Сейчас звереть начну!..

Я уже всерьёз подумывал, как с помощью магии выбраться из толпы, когда движение вдруг прекратилось. Судя по всему, мы-таки доплыли на центральную площадь. Дохлятиной здесь воняло, аж дух вышибало до рези в глазах. Люди, задрав головы, смотрели на что-то у нас над головами. Мы тоже задрали голову и взглянули на происходящее на постаменте.

Сердце бухнулось в виски. К горлу подступил комок. Мы поспешно опустили взгляды.

На возвышении в несколько рядов к самому небу тянулись десятка два крестов, к ним за руки были привязаны обнаженные мужчины, женщины и даже несколько мальчишек, едва достигших подросткового возраста. Все они были отданы на растерзание солнцу. Одна из самых мучительных и страшных из возможных казней, происходящая в самом сердце города.

Я сразу переключился на соколиное зрение и стал сканировать, кого могу спасти. Все несчастные были буквально на последнем издыхании, я почувствовал их боль и страх, будто это меня, а не их, за горло взяли костлявые руки смерти. По телу прошел озноб, я подавил подступившую рвоту.

Помочь я мог от силы одному, и то, исчерпав себя до дна. А это значило, что даже если и возьмусь кого-то исцелить, то все равно не смогу отстоять его право на жизнь. В этом мире право на жизнь не было естественным, и его никто никому не давал от рождения, его можно было только взять силой. От собственного бессилия скрипнул зубами, до боли сжимая дрожащие пальцы в кулак, я ругнулся. Задавил в себе подкативший к горлу ком чувств, и стал вновь рационально оценивать происходящее.

Странно было то, что казнь происходила вовсе не на площади, как подумалось вначале, а в огромном, но всё же дворе невероятно роскошного дворца. Я никак не мог понять, какому даже самому жестокому тирану могло взбрести такое в голову. Кому может нравится, когда у него под окном такое вот зрелище и ведь вонь же невероятная.

– Будем спасать? – коротко спросил Томаш.

– Пока наблюдаем, – покачал головой я, подавив в себе жгучее желание, сказать; «да».

Я заметил, что на айван степенно вышла тоненькая женщина. И именно на ней сосредоточилось все внимание толпы. Её хрупкость была вдвойне подчеркнута окружившими ее здоровыми делибаши. Первое, что бросалось в глаза – это её прекрасные волосы, черные мелкие кудри сверкали на солнце и спускались к самому полу. Верхнюю половину лица её скрывала маска, из которой по мротски хитро и равнодушно выглядывали большие черные глаза. Ярко алые губы, кривились в недоброй усмешке.

– Великий Урус погибает! – звонким колоколом пронёсся приятный голос статуэтки. – Я – Закира перворождённая, пришла вернуть этому городу его прежнее величие и славу! Мы должны стать едины в этой великой цели! Будьте уверены, каждый, в чьём сердце живёт измена будет найден и заплатит за свою неверность.

Вот нашлась и таинственная госпожа Закира, которой служил Латиф, желающий преподнести ей в подарочек изувеченную им прекрасную белую птицу в клетке и рабов. Благо, что эта мразь повстречала на пути нас, и Закире пришлось обходиться без его подношений.

Толпа вела себя непривычно. Не было возбуждения и бешенного подъёма звериной жестокости, которые обычно свойственны людям, пришедшим на зрелище чужой казни. Это был чистый страх и ненависть к ней, этой хрупкой таинственной статуэтке и ещё – отчаяние.

Закира махнула рукой, и на помосте рядом с крестами из ниоткуда появилось шесть богато одетых прислужников в таких же масках, что и она. В руках у них были накрытые черной тряпкой огромный клетки, в них что-то нетерпеливо копошилось. Они хором, нараспев огласили вердикт несчастным.

– Эти нечистые посмели посягнуть на честь и достоинство нашей славной достопочтимой правительницы Закиры. За их скверные помыслы и задуманные преступные деяния, направленные против священной власти, всемилостивая правительница приговорила их к очищению. Через боль и муки свои они достигнут просветления и уже чистыми отойдут к Амадей. Да огласится криками, да смоется кровью их позор. И будет другим наука, ибо нет никого мудрее и прекрасней, чем наша прекрасная Закира! За великий Урус!

– Я повелеваю, всем верноподданным закрыть глаза! – вновь подала голос Закира. – Закройте глаза и не открывайте их, пока я не разрешу. Такова моя воля, таков мой указ!

Вот это уже совсем ни в какие рамки не вписывалось, обычно казнь была в устрашение и зачем созывать народ для данного зрелища, если в самую кульминацию велишь ему закрыть глаза. Я повертел головой, люди действительно все как один глаза зажмурили кто-то даже ладонями закрылся.

Я естественно верноподданным этой дамочки себя не считал и вылупился на ряды с крестами ещё пристальней, чем прежде, боясь упустить что-то важное

Прислужники Закиры стали обходить кресты и гортанно распевать какую-то неразборчивую дичь, раскачивая в руках свои клетки на манер кадила. У меня отчего-то от их пения кровь стыла в жилах, в висках стучало, сокол внутри бился, желая вырваться и прекратить эти звуки любой ценной.

– Не смотрите! – услышал я шепот Венди. – Закройте глаза, дурни!

Из нас четверых глаза, действительно, закрыла только Венди. Слушать малявку никто из нас не собирался. Фил даже шикнул на неё.

– Что ж, я вас предупредила! – обижено буркнула девчонка.

Прислужники Закиры сорвали с клеток черные тряпки. Такой мерзости я в жизни не видел. В клетках бились сотни летающих сколопендр размером с крупную саранчу. Руками в перчатках прислужники Закиры открыли дверки клеток.

Рой этих тварей взвился и облепил тела мучеников на крестах. Они жадно, с отвратительным чмоканьем принялись заглатывать человеческую плоть. Раздались душераздирающие вопли. Откуда только у этих полумёртвых людей силы нашлись на такие крики. Через несколько минут показавшимися вечностью, твари вернулись в клетки, оставив на крестах голые кости.

Прислужники Закиры накрыли клетки чёрными тряпками и словно бы растворились в воздухе. Появились другие, которые сняли обглоданные кости с крестов и небрежно покидали их в один мешок.

– Откройте же глаза мои верноподданные! – ласково промурлыкал голос Закиры.–Узрите тех, кто ослушался меня, предав всех нас и величие нашего города Уруса! Да будем судить их по деяниям их! – в голосе возникла угрожающая интонация.

Земля у меня ушла из-под ног. Пространство кувыркнулось. В глазах потемнело, ракурс сместился. Я на краешке помутненного сознания объяснил себе, что так должно быть, ощущается солнечный удар.

Я очнулся, свысока оглядел толпу. Лица у людей были потухшими, бледными.

Я наткнулся взглядом на тётку, которая дала затрещину заговорившему со мной пареньку с серьгой в носу. Она села на колени и заламывая руки о чём-то беззвучно рыдала. Какой-то мужик безуспешно пытался её урезонить, однако подоспевший делибаш ударом рукояти сабли сделал это быстрее.

У меня отчего-то страшно выламывало руки. Я попытался ими покрутить и не смог. С трудом повернул чугунную голову, шея отозвалась тупой болью. Я обнаружил своё привязанное верёвкой к деревяшке запястье. Слева от меня виднелся крест, на котором был подвешен обнаженный Томаш.

Медленно стало доходить, что какая-то неведомая чудовищная сила вздыбила меня, Томаша, Фила, да и вообще, всех тех, кто ослушался приказа Закиры закрыть глаза, на кресты, где ещё мгновение назад висели останки от прошлых узников.

– Итак, хорошенько подумайте, что может оправдать вас, неверные! Завтра на рассвете над вами будет суд! Сейчас же повелеваю всем разойтись!

Я попробовал закричать и понял, что из моего горла не вырвалось не единого звука. Я был нем, нем, как и остальные несчастные, повисшие на соседних крестах. Площадь стремительно пустела.

Глава 2

Площадь стремительно пустела.

С креста прекрасно было видно единственные врата, через которые люди могли выйти и зайти в этот проклятый двор. Именно поэтому во время созыва на казнь случилось столпотворение на подходах. Теперь люди ровной податливой струйкой вытекали обратно и за тем, пристально следили делибаши.

Спрятаться здесь было негде, площадка виднелась вся, как на ладони: ни единого кустика, пальмы – кресты да песок. Кроме того, она просматривалось из окон дворца, да и делибаши следили в оба, поторапливая нерасторопных кнутами.

Я с трудом отыскал слезящимися глазами Венди. Девочка брела в хвосте толпы, то и дело оглядываясь на кресты. Наши взгляды встретились. Венди запнулась и едва не упала, если бы не парнишка, поддержавший её.

Очевидно, что Венди ничем не могла нам помочь, единственную возможную попытку, когда девушка попыталась нас предупредить, мы сами же пресекли на корню. Теперь предстояло за свою ошибку расплачиваться и самим выбираться из той клоаки, куда мы по обыкновению своему угодили.

Площадь обезлюдела. Делибаши профессионально рассредоточились по периметру, неустанно позыркивая по сторонам. Дисциплина у них была железная.

Солнце встало на голову и надавило в виски, сжигая кожу. Даже голод заглушала жажда – что бы я сейчас не отдал за глоток воды.

Я попробовал выбраться с помощью магии, но тщетно. Попробовал призвать меч – не откликнулся, соколом обратиться тоже не получилось. Силу-то я чувствовал, но работал какой-то мощный щит, который её поглощал, от моих усилий энергетическое поле потрескивало и только. Между тем, я исчерпал себя до дна. И в итоге, всё, чего смог добиться – это потерять сознание.

Заиграли тенями миражи дальних далей. Там, где воздух чист и свеж, где земля покрыта зелеными коврами трав, на которых утрами вызревают капельки прохладной росы. Со свистом взметнулась золотая коса, заблестел омут голубых глаз, я занырнул в него с головой. Ветерок принёс запах, особый сладковато свежий аромат её нежной кожи.

– Я жду тебя, сокол – шепнул знакомый голос. – Вернись ко мне!

– Я вернусь, – откликнулся я. – Вернусь, родная.

И вернулся в сознание. Сознание встретило мучительной болью. Так, что дух вышибало. Люди. Отчего мы люди так страстно любим мучить друг друга? Отчего мучения ближнего вызывает в нас такое сладостное наслаждение. Напел про себя:

«Видишь там, на горе, возвышается крест

Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем

А когда надоест, возвращайся назад

Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со мной!»

Вправду, пока не прочувствуешь на своей шкуре ничего-то ты и не поймешь ни в жизни, ни в смерти. Понять про себя, кто есть ты: «человек?» «тварь?» «право имеющий?». Человек разумный или просто животное, которого легко подчиняют себе боль и страх. Боль. Боль дает просветление и тогда, как освобождение, наступает тьма.

Играют миражи. Девушка с золотыми волосами стоит у окна и смотрит в небо, и в глазах её отражаются звезды. Медленно она расплетая косу.

– Я прощаю тебе все, сокол! Прости и ты меня, Эрик! – по щеке сползает слезинка.

– Я прощаю тебя, родная…

И снова боль как искупление. Кожа горит, будто меня в костёр засунули. В ушах стоит дикий крик людей, он сродни отчаянному вою волков по голодной зиме. Город, объятый пожарами, люди в панике мечутся по улицам. Моя мать одинокой фигурой стоит на пригорке и равнодушно наблюдает за предсмертной агонией.

– Жестокая…

– Смерть – это милосердие, сын. Вот и гребень мой отращивает зубцы. Ты почти готов принять знания и сделать правильный выбор. Совсем скоро ты узнаешь, кто ты такой и в чём твое предназначение...

– Я и без твоих зубцов это знаю! – возражаю я.

– Мальчишка… Думаешь, ты сам по себе? Ты лишь ветка древа, если не ощутишь свои корни, то тебя сломают… Сломают и забудут.

– Нет!

Еще один круговорот. Вернуться, чтобы уйти. Через прорези глаз в истерзанном солнцем и жаждой в теле наблюдать за ящерицей, пугливо бегущей по песку – цап и ящерицу поймал за хвост делибаш, но она пожертвовала хвостом ради свободы. Время, раздробленное на осколки вечности.

Солнце по-восточному погасло в считанные минуты. Но ночь не принесла желанной прохлады. Только духоту. Из носа потекла кровь, я слизнул её сухой наждачкой языка.

Перед глазами плывет кровавое марево, в этом мареве мелькают караваны миражей. Отец в спальне матери в ярости крушит мечом всю так тщательно оберегаемую им долгие годы обстановку, проклиная её имя… Из картины за ним с грустью наблюдает роковая Белла.

Леон, плотно сжав губы, сидит напротив Морганы. Между ними идет молчаливая, напряженная борьба.

Кира, что-то яростно выговаривает Варду. Он бьет кулаком в стену и уходит, она оседает на пол и горько-горько плачет.

Арчибальд сидит на черном мустанге, а за ним идут войска…

Все образы мешаются, перетекают друг друга, тонут во тьме, отзываются болью. Единой неделимой болью в каждой клеточке тела.

Лишь под утро немножко стало легче дышать. В воздухе появилась едва уловимая легкость. Только оторвать от креста и воскреснуть соколом не вышло. Слишком много было до неба ступеней, слишком тяжка была ноша страданий. А я был всего лишь человеком.

Солнце без лишних церемоний вскочило из-за горизонта и наново стало раскалять воздух.

К крестам подошел делибаш с длинной палкой и ведром воды. На конце палки была намотана грязная тряпка, которую он, намочив, по очереди подносил к нашим губам. Все как один, плюнув на всякую брезгливость, жадно в тряпку впивались. Это лишь слегка облегчало, но не утоляло томящую тело жажду, продлевая нашу агонию.

Открыли врата, впуская народ. Люди шли на суд точно такими же подавленными, как и на казнь. Людей сковывал страх, плечи их сгибались под непосильной ношей.

На айван вышла Закира. Все такая же, в той же маске, только цвет платья сменила с пурпурного на синий, как и прежде, волосы пышными кудряшками вились к полу. Я больше не любовался ими, а видел в них жестокость гривы Медузы Горгоны. В этот раз делибаши установили ей нарядный трон. Может поэтому речь её была коротка.

– Итак, да начнется суд над предателями! – объявила она и села на трон

Со всех сторон госпожу стали обмахивать веерами.

Нам и вправду поочередно дали всем высказаться. Причем довольно унизительным способом, больно тыча заостренной палкой под ребра тому, кому следовало говорить своё слово. Поэтому сначала раздавался стон или визг. Высказывались в основном мольбы о пощаде. Но эта дамочка Закира была к ним глуха.

Были и стойкие, которые как их не тыкали, молчали, среди таких оказались и Томаш с Филом. Дошла очередь и до того самого парнишки с серьгой, который ответил мне, что тот, кто не придёт на казнь следующий. Я уже давно догадался по поведению той женщины, что он среди нас.

– Мне просто любопытно было. Отпусти, меня, госпожа, нет во мне желания тебя предавать и уж тем паче гибнуть. Я молод и глуп! Все знают, что брать с меня нечего. Мать у меня одна останется, некому будет о ней позаботится. Сделай милость, пощади. Все считают, что ты пощады не знаешь, так докажи обратное.

– Доказать, – вдруг засмеялась госпожа Закира. – Это можно. Освободить!.. Вон ту девчонку, что потеряла сознание и не смогла ничего сказать.

Действительно девчонка лет тринадцати исчезла с креста и появилась на площади рядом со своим отцом и материю. Те от страха спугнуть удачу, не вымолвили ни слова, лишь пали на колени и сунули головы в песок.

– Но как же…– попытался что-то сказать парнишка.

– Ты считаешь, что я несправедлива, и ты больше заслуживаешь помилования? – насмешливо поинтересовалась Закира.

– Нет…– обречённо вздохнул паренек, покоряясь её воле.

Очередь дошла до высохшего старика, он чем-то напоминал Ганди в старости.

– Наша истинная правительница Кармалита, она единственная дочь нашего славного султана Ахмета – вдруг звучно и торжественно, приятным молодым голосом провозгласил старик, и сразу же повисла звенящая тревожная тишина, – а ты Закира лишь одна из его наложниц, даже не жена ему, узурпаторша и самозванка. И даже если ты велишь казнить весь Великий Урус – это не изменит сути вещей! Ты проклята Закира!

Старик хотел было еще что-то сказать, но словно подавившись словами закашлялся. И дальше лишь беззвучно шевелил губами во всё более сгущающейся тишине.

Закира вскочила с трона.

– Приведите семью этого старика! – истерично потребовала она.

Никто не откликнулся на приказ. Закира нетерпеливо топнула ножкой.

– Я повелеваю притащить сюда семью этого мерзкого изменника!

Вперёд вышел один из делибашей и низенько поклонился своей госпоже.

– Моя госпожа, всю семью этого старика мы казнили на прошлой неделе, – объяснил делибаш.

– Что ж, – передернула плечами Закира, опускаясь обратно в трон. – Значит, мы уничтожили это семя порока раз и навсегда! Давайте, остался последний.

Последним оказался я. Стиснув зубы, я молча вытерпел болезненный тычок палки. У меня был один единственный шанс, просрать который было никак нельзя.

– Я и мои товарищи не твои верноподданные! – напрямки обратился я к Закире, для начала решив наладить контакт.

– Верно, – кивнула Закира. – Значит, вы сбежавшие рабы и удостоились чести быть казнёнными, как люди!

– Сомнительная честь, – усмехнулся я. – Однако ж мы не рабы, рабы не мы! Мы странники несли тебе, великая госпожа Закира, весточку от Латифа.

– Латифа? Он бы не стал ничего передавать через чужаков, – усомнилась Закира.

Голова моя работала точно компьютер, в долю секунды просчитывая все варианты и выдавая решения.

– У него не было выбора, он был убит, и доверил нам тайну перед собственной кончиной.

– Убит?! Ты лжешь! – проскрежетала Закира, наклонившись вперёд на троне.

– Не, не вру, убила его одна из рабынь – Полумна. Перед смертью он мне доверил тайну, как помочь тебе отыскать одну райскую птичку, в доказательство могу показать тебе её перышко…

Люди вдруг всколыхнулись подняли головы. Волной пронесся шепоток.

– Если это правда прохрипел с соседнего креста старик. – То ты подлец, если поможешь Закире найти её…

В горле старика что-то хлюпнуло, и он, испустив дух, повис на кресте.

– Молчать! – взвизгнула Закира, вновь вскакивая с трона и, топая ногами. – Снять этого наглеца с креста и доставить ко мне! Немедленно!

– Снять с креста меня и двух моих товарищей! – нагло поправил я. – Иначе я ничего не скажу!

– Если окажется, что ты мне лжешь, чужак, эта казнь покажется тебе и твоим спутникам благом в сравнении с той участью, которую я тебе уготовлю! – заверила Закира. – Всем разойтись, казнь состоится через два дня, как обычно!

В следующее мгновение пространство кувыркнулось, и мы втроем оказались на земле. Мы с трудом поднялись на ноги, земля раскачивалась.

– За истинную госпожу Кармалиту! – крикнул какой-то мужик и попытался всадить мне кинжал в грудину.

Благо инстинкт натренированного тела сработал вопреки всему, и я сумел увернуться. Нож прошел по касательной. Делибаши скрутили несостоявшегося убийцу, который продолжал изрыгать всевозможные проклятье по мою душу, и куда-то уволокли.

Нас же троих поспешили увести с площади подальше от людских глаз.

Прежде чем впустить нас во дворцовые чертоги, всем завязали глаза и тщательно вымыли ноги.

Мы ступили на мягкий ковер, в прохладу, в тень. Сюда не долетало ни тошнотворных запахов улицы, ни её звуков. Здесь было тихо, пахло свежестью и цветами.

Первым делом я стал вслушиваться в свои ощущения и, к огромному облегчению, вновь ощутил связь с соколом, вновь под рукой чувствовался верный меч и резерв магической силы. Значит, еще повоюем.

А вот организм в целом стал сыпаться. Мышцы на руках стягивала боль, обгорелую до волдырей кожу жгло с удвоенной силой, глаза слезились, горло слиплось и саднило. Но это уже были мелочи жизни.

Не время было раскисать. Ситуация продолжала оставаться слишком опасной, и любой неосторожный шаг мог оказаться последним.

Нас вели по длинным, путанным коридорам. Я не забывал отмечать повороты и считать шаги, мысленно прочерчивая наш маршрут, как на карте. При этом на ходу безуспешно пытаясь размять одеревеневшие руки.

По запахам, грохоту посуды, приглушенным женским смешкам, и позвякиванию браслетов, приблизительно удалось даже определить, где здесь готовят пищу, а где живут девицы в гареме.

Наконец-то нас завели в просторную залу и сняли повязки.

Роскошь здесь была такая избыточная, что казалась дешевой, цыганской.

Нас поставили перед возлежащей в шелковых подушках Закирой. Маску она сняла и теперь можно было разглядеть её лицо. Совсем юная девушка, не многим старше нас, да к тому же редкая красавица, с пленительной грацией кошки, женской энергетикой и магнетическим взглядом восточных глаз.

Общее впечатление портила только болезненная худоба, под провалившимися глазами залегли тени. Руки тонкие, словно спички, каждую косточку видно. Из-под платья торчат острые лопатки и ребра. Узурпаторше явно не здоровилось и, судя по её виду, мучить и мучиться ей осталось недолго.

Она в свою очередь с отвращением разглядывала нас. Фил с Томашем смущенно прикрывали причинные места. Я же столько раз представал перед самой изысканной публикой нагишом, что лишился всякого стеснения по этому поводу. Наоборот, распрямился во весь рост, показывая себя во всей красе. Пусть поглядит на настоящего мужика, если так хочется.

Закира побледнела, потупила глаза, тело ее свело судорогой, она задушила в себе кашель и снова уставилась на меня.

– Что нравится? – нахально поинтересовался я.

Зикира поморщилась, и обратилась к приведшим нас делибашам.

– Зачем вы, бестолковые, приволокли их ко мне в таком непотребном виде!

– Покорно просим простить, наша госпожа, – поклонился один из делибашей. – Мы думали – это срочно.

– От них же дерьмом несёт! – заявила Закира.

– Что посеешь, то и пожнешь, – философский вставил я своих пять копеек.

– Тебе не разрешали говорить! – процедила Закира.

– Но и не запрещали, – да, остановиться вовремя я никогда не умел, что тут можно сказать – горбатого только могила исправит.

– Я пока еще терплю твою дерзость, оборванец, но моё терпение не безгранично.

– Я тоже многое от вас натерпелся, госпожа. Такова жизнь, – пожал я плечами.

Закира видимо не нашлась, что ответить.

– Помойте, обработайте их кожу, оденьте и приведите их к трапезе в тронную залу, – приказала Закира делибашем и, встав с софы, первой удалилась из залы.

Делибаши вновь завязали нам глаза и привели в баню. Первым делом мы вылакали по нескольку ковшиков воды. Купание вопреки ожиданию выдалось как очередная пытка. Сожжённую до волдырей кожу саднило и жгло, но мы-таки осилили это дело.

После бани нам дали какую-то мазь. Я осторожно принюхался, проверил содержимое на яды, и убедившись, что все чисто, дал добро.

Мы намазюкались, вначале защипало, а затем волдыри сошли, кожа из бордовой сделалась просто загорелой и так полегчало, что я вопреки всему почувствовал себя чуть ли не счастливым. Есть истина в том, что если ты хочешь сделать хорошо, то сначала нужно сделать очень плохо.

Нам выдали по комплекту шелковых пёстрых халатов, тюрбанов и расшитые бисером тапочки, после чего оставили одних.

Я вздохнул искренне негодуя, почему мне везде и всегда предлагали обрядиться в какого-то трансвестита или евнуха. Однако выделываться сейчас было не время и не место. Я с отвращением запахнул на себе халат и натянул тапочки.

Одевшись, Фил с Томашем почувствовали себя уверенней. Фил не придумали ничего лучше, как здесь и сейчас начать делиться своими переживаниями насчет того, что Венди осталась совсем одна в этом ужасном огромном городе, маленькое дитятко, Томаш оказался таким же пеньком и стал покудахтывать рядом.

Я, конечно, был где-то и рад, что Фил еще может переживать за кого-то, но переживать в данном случае следовало молча. Ведь как пить дать за нами сейчас подслушивали и подглядывали.

– Это всего лишь дитя рабыни, новую потом купим, – делано улыбаясь, проскрежетал я, наступая Филу на ногу.

Фил, не понимая намека, взвыл, и принялся замысловато браниться.

– Я все решил, – властно сказал я. – Мы проведем обряд, про который нам говорил Латиф и отдадим ту райскую птичку этой их госпоже Закире в обмен на золото и несколько десятков рабов.

– Что ты несёшь? – округлил глаза бестолковый Томаш, так и хотелось брякнуть, что я несу тяжелую бремя их тупости. – Какой обряд, тебе головку напекло?!

Я встал, схватил Томаша за грудки, так что шелковый халат на нем затрещал.

– Перечить мне будешь! – заорал я и, наклонившись, прошипел в ухо. – Подыгрывай, балда, за нами наблюдают!

Я оттолкнул Томаша прочь. Тот поправил на себе халат и вскинул голову.

– Да, обманул Латиф, перед смертью чего только не наболтаешь, не даст нам эта ведьма золота, а обряд уж больно страшный и кровавый, – быстро реабилитировался Томаш, на удивление скоро сообразив, что мне от него нужно.

Фил какое-то время смотрел на нас чуть ли не испугано, видимо, подумав, что мы оба спятили. Я уж прикидывал треснуть его чем-нибудь, когда на его лице медленно стало проступать понимание.

– Ага, тут бы ноги отсюда унести! Вечно ты, Эрик, со своими выдумками, а я говорил не нужно было сюда соваться! – тоже довольно удачно выкрутился он.

– Вы не нойте раньше времени, – возразил я. – Латиф говорил, что птичка этой госпоже Закире позарез нужна. Это, между прочим, его последние слова перед смертью, чего бы он перед смертью-то брехал.

– Нужны какие-то гарантии, что после того, как мы ей птицу отдадим, она нам золото даст и отпустит живыми, – закивал Томаш.

– Вот это дело, – кивнул я. – Надо выставить свои условия.

Мы окончательно вошли в роль джентльменов удачи, которые пришли сюда в поисках легкой поживы, случайно завладев чьей-то тайной. Вышло так убедительно, что я в какой-то момент понял, что сам в это во все верю.

Вскоре вернулись делибаши, вновь велели нам завязать глаза, и мы опять долго куда-то шли по коридорам. Затем нас поставили возле резной двустворчатой двери. Дверь стала медленно открываться. Нас чуть ли не втолкали в эти зловещие врата.

– Безвестные, неверные чужаки, посмевшие ступить в сии чертоги! – громогласно представили нас даллалы.

Двери за нами захлопнулась, словно гильотина, отсекая путь обратно. Мы оказались в полумраке. Комната была длинная. На другом конце на троне сидела Закира, рядом с ней на богатом стуле сидел какой-то мужик, перед ними стоял небольшой столик, на нем были вазы с фруктами и рахат лукумом.

Нас пихнули, и мы пошагали по красной дорожке прямиком к трону.

– Госпожа Закира и великий паша Рамир, оказывают великую честь чужакам! – пафосно прогрохотали за спиной даллалы.

– Все пошли прочь! – бесцеремонно велела Закира.

Она махнула рукой делибашей и даллалов, как ветром сдуло. Мы остались в зале впятером.

Я во все глаза смотрел на Рамира. С тревогой осознавая, что наш прекрасный план накрылся медным тазом. Перед нами живой и невредимый сидел Латиф. Один в один. Неизвестно, как этот гаденыш воскрес из мертвых и зачем называл себя здесь Рамиром, однако я знал точно, что у нас хватит сил убить эту гниду еще раз.

Глава 3

Я подавил в себе желание материализовать меч, решив сыграть в эту игру до конца. Усилием воли проконтролировал, чтобы на моем лице не дрогнул ни один мускул. Я остался невозмутим и спокоен, чего не скажешь о Томашес Филом. Я спиной ощутил исходящее от них напряжение. Каким-то образом я сумел блокировать призыв оружия Томаша и Фила, и они, почувствовав это, возмущенно уставились на меня. Я и сам от себя таких способностей не ожидал, но видимо у даров Триликого тоже существовала иерархия, и мой меч мог подчинять себе все остальные оружия Триликого, будь то топор Фила или копьё Томаша.

Я, не обращая внимания на гнев своих товарищей, с улыбочкой продолжал смотреть прямо перед собой на Латифа, который притворялся Рамиром и на Закиру, которая строила из себя госпожу.

Томаш с Филом пусть и нехотя, но доверились мне, отпустив ситуацию под мой единоличный. Мне было не привыкать брать на себя ответственность за всё и всех. Драка всегда успеется, тем более Латиф-Рамир тоже по какой-то причине не спешил обличать в нас своих убийц.

– Неверным гостям стульев не предложат? – нагло поинтересовался я.

– Опять смеешь дерзить?! – взвилась Закира с ярой ненавистью глядя на меня.

– Просто ноги устали стоять, – равнодушно пожал я плечами.

– Вы будете стоять, как и престало безродным вроде вас перед великой госпожой и ее преданным великим визирем, – не разжимая губ, скривился Латиф-Рамир.

–У нас говорят, что в ногах правды нет, – упрямо заявил я, – не будем говорить, пока не дадите сесть.

– Значит, пригласим сюда Кемала, он точно сумеет вас разговорить! – глаза Закиры заблестели.

Однако меня такими угрозами сейчас пронять было нельзя, я чувствовал себя в силе и готов был, если придется, силу свою показать.

– А может проще пригласить три стула? – рассудительно предложил я. – Сбережём время и силы.

– Я хочу видеть, как ты – дерзкий щенок, корчишься от боли! – прошипела Закира.

– Какая горячая госпожа, – восхищенно присвистнул я, вонзая в Закиру страстный взгляд.

Я довел эту своенравную кошечку до того, что она уже изготовилась броситься на меня и чисто по-женски расцарапать мне рожу. Однако моим чаяньям не суждено было сбыться, Латиф-Рамир легко успокоил свою госпожу, шепнув ей что-то на ухо. Закира на удивление легко подчинилась, вмиг уняв приступ бешенства. С её лица словно бы ластиком стерли все эмоции, и она равнодушно уставилась в пустоту над моей головой. Сразу стало понятно, что у госпожи есть господин.

– Если позиция столь принципиальна, нукеры принесут скамью, – спокойно уступил мне Латиф-Рамир.

Он щелкнул пальцами и вновь, словно из воздуха, появились смиренные слуги по мротски – нукеры со скамьей наготове.

Спорить дальше значило бы откровенно нарываться, а откровенно нарываться, значило бы не зная броду, сунуться в воду. Знали уже, плавали, чем это все чревато.

Мы сели на предложенную скамью. Латиф-Рамир держался так, как будто действительно видел нас впервые в жизни. То, что это был Латиф, сомнений быть никаких не могло, у гада была слишком приметная внешность и обознаться все втроем мы не могли. Он либо для чего-то хорошо притворялся, либо копье Томаша таки выбило из него, если не дух, то память. Версия с амнезией мне очень нравилась, правда даже амнезия проходит и порой в самый неподходящий момент.

Я, сцепив руки в замок, молчал, ожидая, когда враг, сделает ход первым.

– Итак, – нарушил затянувшееся молчание Латиф-Рамир, – вы утверждаете, что можете с помощью некоего обряда достать необходимую нам птицу.

– Можем, – подтвердил я.

– Когда? И что вам для этого нужно? – нетерпеливо наклонилась к нам Закира.

– В полнолуние, – наклонившись к ней через стол, доверительным шепотом поведал я, от неожиданности Закира вжалась в спинку своего трона.

Я со спокойной душой вернулся на место.

– Полнолуние только через семь дней! – взвыла Закира, трагично заламывая руки.

– Что еще? – пристально разглядывая нас, продолжал переговоры Латиф-Рамир.

– Еще нам нужно будет тринадцать человек для жертвоприношения и тринадцать свечей, – сочинял я на ходу.

Сочинял с прицелом на то, что оставшихся тринадцать бедолаг на крестах могут отдать не на съедения сколопендрам, а для наших нужд.

– Какого возраста, пола? – деловито поинтересовался Рамир, будто я попросил у него щенков, а не людей.

– Да нет разницы, – небрежно махнул я рукой, – хоть тех, кого на кресты подвесили вместе с нами давайте.

Я специально сказал это вскользь, как будто мимоходом, стараясь не выдавать, насколько важно для меня спасти этих людей. Эти часы страданий, навсегда связали меня с тринадцатью незнакомцами, и я не мог просто взять и забыть, что они продолжают терпеть страшные муки. Висеть, чтобы через трое суток быть слопанными самыми отвратительными существами, каких мне только доводилось видеть на земле.

– Эти нам самим нужны! – прошипела Закира.

Госпожа закашлялась в платок, платок окрасился кровью. Она щелчком пальцев призвала флакончик с чернильной жидкостью, приоткрыв его, она несколько раз жадно втянула аромат носом и, затворив флакон, растворила его в воздухе.

– Я хочу знать детали обряда, все подробности? – продолжал потихоньку выуживать информацию хитрый Латиф-Рамир, не обращая на припадок своей госпожи.

– Если вы будет знать все сами, нужда в нас отпадет, – резонно заметил я.

– И все же, откуда нам знать, что ты не лжешь, чужак? – засомневался Латиф-Рамир.

– Для чего? – ответил я ему вопросом на вопрос.

– Чтобы выгадать себе несколько дней жизни, например, – пожал он плечами. – Я один из самых сильных колдунов великого Уруса и знать ничего не знаю про такой обряд.

– При всей своей силе, ты и не можешь знать всего, – философски возразил я. – Впрочем, я могу доказать, – я осторожно вытащил из воздуха маленькое перышко чудо-птицы, которое снял с себя, когда пичуга меня исцелила и продемонстрировал его Латифу-Рамиру и Закире. – Узнаете перышко?

Закира подняла руку, пальцы её по кошачьи ударили воздух, словно пытаясь перо поймать.

– Это её перо! – взволновано проговорила Закира. – Перо этой твари!

– То-то и оно, перо вашей птички, а теперь про уплату наших услуг, – я спрятал перо и выдержал паузу.

– Что вы хотите? – напряженно спросила Закира. – Говорите!

– То же что и все – жить и жить хорошо. Для этого нам нужно по мешку золота… на каждого, три добротных коня и гарантия, что после того, как мы отдадим вам пташку, нас не прирежут ваши делибаши, как свиней.

– Я даю вам своё слово, что, если вы добудете нам птицу, я отпущу вас и дам все, чего вы пожелаете, – отчеканила Закира.

– Свежо придание, да верится с трудом, – завуалированно усомнился я.

– Как ты смеешь! – снова взъерепенилась Закира, её тонкие крылья носа яростно подрагивали, на тощей шее билась венка.

Эх, девонька тебя бы хорошенечко откормить, сразу бы сделалась куда аппетитней и агрессии бы, глядишь, поубавилось.

– Как вы предлагаете обеспечить ваши гарантии? – поинтересовался Латиф-Рамир.

В то время, как его госпожа извергалась вулканом, он сохранял ледяное спокойствие. Я оценил его, как опасного противника. Он понимал, что выигрывает битву тот, кто спокоен.

– Мы позаботимся об этом сами, – усмехнулся я, Латив-Рамир изогнул бровь. – Дело в том, что призванная с помощью обряда птица материализуется к нам не сразу. Какое-то время она будет нестабильным фантомом, который только через несколько дней полностью обретет плоть и кровь…

– Это уже десять дней ожидания! – взвыла Закира. – Это невыносимо!

– Дальше, – потребовал Латиф-Рамир, не обращая внимания на причитания своей госпожи.

– Мы отдадим вам клетку, но, как я уже сказал, фантом птицы будет какое-то время не стабилен. Вы же отдадите нам наше золото и лошадок. Фантом будет заякорен лично на меня, если со мной что-нибудь случится, птица так и не сможет полностью материализоваться и попросту исчезнет, – городил я свой огород, так что сам дивился своей разумности и разгулу фантазии. – За то время, пока птичка вылупляется, лошадки унесут насс товарищами достаточно далеко от вашего славного Уруса, что гарантировано сохранит нам жизнь. При этом предупреждаю сразу, что ношу за щекой капсулу с ядом, если вы вздумаете обмануть меня, я просто убью себя и не видать вам птицы, как своих ушей.

– Вы считаете, что мы совсем разума не имеем?! – возмутилась Закира и, закашлявшись, снова стала нюхать чернильную жидкость.

– Вы себя хорошо обезопасили, – кивнул Латиф-Рамир, – однако, где гарантии, что после вашего отъезда, птица станет птицей, а не лопнет, как мираж?

– Вам придется поверить нам на слова, – нагло объявил я.

– Нет! – Закира медленно встала и с чудовищной силой вонзила кинжал по самую рукоять в столешницу. – Это вам придется умереть!

Латиф-Рамир остался сидеть как жопой прилипший к своему стулу, лишь достал из ниоткуда какую-то губную гармошку и несколько раз дунул в неё, вышел едва уловимый трогательный звук. Закира резко обернулась на своего визиря. Они обменялись взглядами. Закира скрипнула зубами, но все же вернулась на свой трон.

– Согласитесь, что будет честно, если рисковать будут обе стороны, – как ни в чем не бывало продолжил переговоры Латиф-Рамир. – Резонно, что мы тогда выдвигаем свои требования, которые дадут и нам кое-какие гарантии. Мы дадим вам коней и золото, но если птица не материализуется через несколько дней, то с помощью своего заговора я верну обратно в великий Урус и коней, и золото.

– Идет, – быстро согласился я.

– Рамир! – недовольно процедила Закира.

– Спокойно, моя госпожа, – улыбнулся ей Латиф-Рамир, – с одной стороны великого Уруса океан, а с другой, пустыня. Куда бы они не помчались после нашей сделки, если кони под ними исчезнут через несколько дней, то они окажутся посреди пустыни, варианты у них будут или вернуться обратно в Урус или дать себя убить пустыне, – пояснил и для нас, и для Закиры Латиф-Рамир.

Закира этим поворотом осталась довольна, чего не скажешь обо мне. Однако четкого и ясного плана у меня все равно, как всегда, не имелось. Я как обычно действовал интуитивно. И пока образ будущего все равно худо-бедно вычерчивался. Остальное, как всегда, воля случая.

– Что ж, – вздохнул я, делая вид, что иду на огромную уступку. – По рукам.

Я незаметно для себя слопал все фрукты и рахат-лукум. Закира с неприязнью разглядывала, как я облизываю пальцы, что вдохновляло меня делать это с чувством, с толком, с расстановкой. Последним штрихом к моему варварскому портрету стал громогласно забродивший виноградв животе.

– А нормально нас сегодня покормят? – нагло поинтересовался я.

– Обязательно, – поморщился Рамир. – Эти семь дней вы для нас гости, а быть гостем во дворце великих урусов – это не только большая честь, но ибольшая удача. Делибаши проводят вас в ваши покои, а нукеры принесут все, что вы попросите.

Щелкнули пальцы, появились два нукера и три делибаша. Нам вновь завязали глаза и по бесконечным лабиринтам коридоров спровадили в огромные апартаменты, состоявшие из общей залы с софами, усыпанными шелковыми подушками, и трех спален. Вот что у мротов было не отнять, это умение делать из кровати восьмое чудо света. Лежать на ней было все равно, что на мягком облаке.

Двое делибашей остались стоять снаружи по бокам от дверей. Мы попросили у нукеров баранины и теплого вина. Нукеры испарились исполнять нашу волю.

Я между тем продолжал исследовать обстановку. Окна плотно закрыты и затемнены, так что не рассмотреть, что там снаружи. Я попробовал подергать створки и почувствовал покалывание в пальцах. Попробовал потрогать магический щит своей магией, моя магия вжалась обратно в меня, не желая касаться этого. Значит, не гости, а все же пленники.

Нам необходимо было обсудить все понарошку для ушей, которые здесь наверняка имелись и по-настоящему для того, чтобы согласовать свои действия друг с другом, что было уже куда сложнее.

Разыграв спектакль с бурными приступами жадности и самодовольства, мы набросились на принесенную нукерами еду. Я соображал, как и где можно поговорить нормально. Вариант придумал только один собраться под покровом ночи, соорудив звуковой щит. Тогда, если кто-то подглядывает, никто не заметит, что мы молча шевелим губами. Да и ночью слежку вполне могли убрать совсем или ослаблять.

– Дождёмся ночи, – выразительно сказал я и после паузы добавил. – Тогда всласть отоспимся.

Томаш с Филом, во имя всем ликам Триликого, в этот раз оказались намного догадливей, чем обычно и намек усекли сразу. Закивали, соглашаясь, что отоспятся, как следует и все наконец-то проясниться, ведь утра вечера мудренее.

До вечера оставалось немного времени. Отыгрывать роль разбойников с большой дороги нужно было во всем, особенно в мелочах, ведь как известно, дьявол кроется в деталях. Поэтому мы для поддержания образа уселись за покер, делая ставки из тех мешков золота, которые нам еще только предстояло получить за птицу.

Я между тем обдумывал, как снять мучеников с крестов. Однако пока идей не было от слова совсем. Я глянул на Фила и угадал в нём тревогу за Венди. Я и сам тревожился за девушку, но в отличие от него знал, что она не ребёнок, а очень умная женщина, которая сумеет о себе позаботится даже здесь.

В комнату бочков вошел даллал. Я научился различать слуг по цвету халатов в темно-синих и красных ходили делибаши – стражники, в темно-коричневых – нукеры – слуги, в золотых и фиолетовых – даллалы – глашатаи.

Даллал встал посреди комнаты, деловито прокашлялся, развернул свиток и торжественно, нараспев зачитал:

– Великий визирь паша Рамир оказывает великую честь своим ничтожным гостям и приглашает их к ужину.

Мне стало даже любопытно, не тошнит ли их самих от избыточного величия.

– Надеюсь, этот великий ужин будет проходить сидя и сытно, – нагло разогнал я пафос даллала.

От такой дерзости даллал аж потерялся. Полный праведного гнева он бестолково пучил на меня и без того вытаращенные глаза, при этом жадно заглатывая воздух. Сказать он так ничего и не сумел. Появились делибаши и завязали нам глаза. Мы пошли на великий ужин с Латифом-Рамиром.

Первое, что я увидел, когда мне развязали глаза – клубы дыма.

В приглушенном свете, Латиф-Рамир сидел на полу, окруженный подушками и всевозможными яствами, он, прикрыв глаза курил кальян. Я лично никогда этой дряни не понимал, все равно, что писюны демонов сосать, но, если великому визирю такое по вкусу, пускай травится.

Радовало то, что его великой госпожи Закиры в комнате не наблюдалась.

– Славный вечер, гостям – доброжелательно поздоровался Латиф-Рамир, выпуская ровные кольца дыма. – Садитесь и разделите со мной еду и красоту этой ночи.

– Благодарим за честь, – вежливо ответил я.

Мы сели, не сводя настороженных глаз с визиря. Сейчас он возьмет и обличит нас в своем несостоявшемся убийстве. Напряжение росло, я просчитывал, как можно незаметно прикончить этого гада…

Звякнули браслеты, раздалась дивная восточная музыка и женский смех. В комнату вплыло что-то бесконечно прекрасное, сладкое, дурманящее. Разделилось на семь волн и задвигалось в плавном ритме изгибов музыки. Сверкали браслеты, извивались в танце стройные тела, едва прикрытые полупрозрачными тканями. Манящие, обещающие так много… И как выстрел взгляд из полуопущенных ресниц. Танец кобр, который заворожил заклинателя змей.

Я почувствовал, что мою защиту снимают, что я обнажаюсь весь-весь до своего мужского естества и отдаюсь во власть этому древнему, как сама жизнь, ритму страсти между мужчиной и женщиной.

Вдруг у одной из танцовщиц разорвался браслет. По полу рассыпались янтарные бусинки. Я поднял одну из тех, что подкатилась ко мне, Фил с Томашем тоже взяли по бусинке. Музыка смолкла.

Одна из прелестниц подбежала ко мне, две другие к Филу с Томашем.

– Не откажешь, господин? – тихо прошептала мне девушка, протягивая свою ладонь

Я автоматически отдал ей бусинку. Она зажала её в кулак и со смехом убежала прочь. Девушки Фила и Томаша тоже, получив свои бусинки, умчались восвояси, а с ними и все остальные.

– Зачем им эти бусинки? – спросил я Латифа-Рамира.

– Такова традиция. Это согласие мужчины на то, чтобы провести с ними ночь.