Даск Шайн: Записанное держится
Глава 1. Тихий город
Тихий Город
Даск Шайн проснулся оттого, что солнце било прямо в глаза, и первым делом проверил, помнит ли он собственное имя.
Привычка. Он делал это каждое утро уже несколько лет, как другие ощупывают карман, проверяя кошелёк. Имя было на месте. Помнил его, правда, только он один, и в этом заключалась вся соль.
Он лежал на горячем асфальте посреди перекрёстка. Над головой лениво мигал жёлтым светофор, никому не нужный. Вокруг стояли угловатые повозки без упряжи и лошадей, у большинства двери были распахнуты, словно хозяева вышли на минуту и забыли вернуться. Вдали торчали худые пальмы, а на склоне холма белели огромные буквы, которые отсюда было не прочесть. Было так тихо, что хотелось вежливо понизить голос.
«Это не Эквестрия, — подумал Даск, и это была первая трезвая мысль за утро. — Не Кристальная империя, не Грифония и, похоже, даже не в радиусе действия чьей-либо стипендии».
Он зажёг рог. Вместо привычного сияния из кончика выдавился колючий огонёк размером с монету. Даск уставился на лежавший рядом камешек и велел ему подняться. Камешек оторвался от асфальта, дрогнул, повисел секунду и упал, а в висках глухо стукнуло болью.
— Блестяще, — сказал он вслух. — Лучший ум несостоявшегося выпуска способен поднять гравий. Ад пуст, все бесы здесь. Правда, судя по тишине, они ещё не определились с графиком.
II
У бордюра лежал на боку штатив с круглой лампой-кольцом. К нему была прикреплена стеклянная пластинка, и она всё ещё светилась. В углу мигала красная точка и слово, которое Даск разобрал с трудом, как древнюю надпись: LIVE.
По пластинке ползли строчки. Много, быстро, от разных рук. Язык он знал плохо, но паника одинакова в любом алфавите: заглавные буквы, повторы, восклицательные знаки. Он промотал вниз, к последним сообщениям. Одно слово повторялось раз двадцать подряд. Он прочёл его по слогам и понял: «оглянись».
Тот, кто стоял перед лампой, не оглянулся. За штативом темнело пятно, и Даск решил не изучать его дальше.
Но слово зацепилось. Десятки существ смотрели, как беда подходит к кому-то со спины, и могли только писать буквы. Видеть и ничего не уметь сделать. Мерзкое положение, подумал он. Он бы такого не выдержал.
Именно в этот момент ему кольнуло затылок.
Это чувство он знал с детства. Так ощущается взгляд смотрителя, когда читаешь запретный свиток в закрытой секции и ещё не слышишь шагов, но уже знаешь, что за стеллажом кто-то стоит. Чужое внимание, тонкое и далёкое, как нить. И тянулась она не из этого города.
Даск медленно выпрямился. Поглядел на пластинку со строчками, потом поднял голову и уставился в пустое небо.
— Ага, — сказал он. — Значит, зрители есть не только у штатива.
Никто не ответил.
— Ладно. Договоримся сразу, чат. — Слово он подобрал у пластинки и менять не стал. — Я Даск. Просто Даск. Смотрите сколько влезет, но привязываться не надо. Серьёзно. Я плохая инвестиция: те, кто меня знал, довольно быстро перестали.
III
В Понивилле, в Золотом Дубе, утро началось с шума.
Кристалл появился ночью. Спайк нашёл его на столе: с яблоко величиной, гладкий, холодный, и вчера вечером его там точно не было. Он разбудил Твайлайт. Та ещё не привыкла к крыльям, спала на боку и щурилась, но не успела она прочитать три диагностических заклинания, как кристалл сам вспыхнул изнутри и показал…
— Это я, — сказала Твайлайт.
— Это не ты, — сказал Спайк. — Это ты, если бы лет пять не высыпалась.
На кристалле стоял жеребец посреди пустой улицы. Те же глаза, тот же поворот головы, тот же упрямый подбородок и грива другой стрижки. Он смотрел в небо и разговаривал с пустотой.
— Он с нами говорит? — шёпотом спросил Спайк.
— Нет. — Твайлайт подалась ближе. — Он нас не видит. Он просто чувствует, что кто-то смотрит.
Спайк успел отправить пять срочных писем огнём, и уже через десять минут библиотека гудела. Рэйнбоу Дэш нависла над столом вверх ногами. Рарити прижала копыто к груди, Эплджек сняла шляпу, Флаттершай, не отрываясь, смотрела из-за гривы. Пинки Пай, на удивление, молчала и только вертела головой.
— «Привязываться не надо», — повторила Рарити. — Бедняжка. Это ведь не просьба, это крик о помощи.
— Это нормальная просьба, — буркнула Эплджек. — Просто сказана тем тоном, каким говорят те, кто уже обжёгся.
— Где он вообще? — Рэйнбоу вытянула шею. — Тут ни одного пони. Ни на одной улице. Это город-призрак?
— Не надо про призраков, — прошептала Флаттершай.
Дверь открылась ещё раз. Дерпи вошла спиной вперёд, придерживая её плечом и волоча мешок писем, а следом, словно так и было задумано, проскользнула Лира.
— Дерпи, это не… — начала Твайлайт.
— Письмо от принцессы, — виновато сказала Дерпи. — Но, кажется, ты сейчас занята.
Лира уже стояла у стола и вцепилась в край копытами.
— Это люди, — выдохнула она. — Это мир людей. Настоящий. Смотрите, всё сделано под руки: ручки, кнопки, двери…
Она замолчала. На кристалле из-за разбитой повозки вышла фигура. Двигалась неправильно: медленно, склонив голову набок и волоча ногу. Лира вглядывалась, и взгляд у неё менялся.
— А это… тоже человек?
IV
Запах Даск почуял раньше, чем услышал шаги: сладковато-кислый, тяжёлый, как от закрытой комнаты, где что-то давно забыли. Он развернулся. Ходок был в трёх шагах. Когда-то это был человек: порванный рукав, пустое лицо, рот раскрыт шире, чем бывает у живых.
— А вот и вторая половина вашего вечера, — сказал Даск чату, пятясь. — Сразу предупреждаю: мне это нравится гораздо меньше, чем я изображаю.
Ходок рванулся вперёд. Даск ушёл в сторону, выдернул из ограды обломок стального прута, ударил по колену, и когда тот осел, ударил второй раз, коротко и точно. Он знал, куда бить. Тело ещё дёргалось, когда он вытирал прут о бетон.
В библиотеке Рэйнбоу подпрыгнула с воплем «Да! Врежь ему!» и тут же осеклась: на втором ударе это перестало быть дракой. Рарити зажала рот копытом. Флаттершай опустилась на пол и закрылась гривой. Эплджек отвернулась и тут же заставила себя посмотреть снова. Пинки Пай, впервые на памяти присутствующих, не произнесла ни слова.
— Он даже не вздрогнул, — тихо сказала Твайлайт.
Из-за угла вывалились ещё двое. Один был быстрым: он не брёл, а бежал.
— Чудесно, — сказал Даск и выругался на древнегриффонском, с чувством, хоть и на мёртвом языке.
Он рванул телекинезом дверцу брошенной повозки. Магия едва послушалась, но хватило: створка хлопнула, прищемив бегуну ногу и сбив шаг. Прут снова пошёл в дело. Второго он встретил уже на чистой злости, потому что магия кончилась, а в носу потеплело, и по губе потекла красная струйка. Когда всё стихло, Даск сел на железный нос повозки и долго, молча дышал.
Когда Лира вспомнила, что надо дышать, голос у неё был тонкий.
— Они же должны были быть… добрыми. С руками. Я думала, они…
— Лира, — тихо сказала Твайлайт. — Не сейчас.
В дверях стояли три жеребёнка. Никто не заметил, когда они вошли. Скутлу стояла ближе всех и смотрела в кристалл не мигая, за ней Свити Белль и Эпплблум.
— Нет. Нет-нет-нет. Дети, наружу, — Рарити метнулась к столу и накинула на кристалл скатерть.
Свет пробился сквозь ткань. Твайлайт пустила в кристалл три заклинания подряд, потом все три разом, и он не погас. Ни от магии, ни от тряпки, ни от обеих сразу.
— Мы уже видели, — сказала Эпплблум.
— Он убил их, — сказала Скутлу. Не как вопрос.
— Мы не знаем, были ли они живыми, — честно сказала Твайлайт после паузы.
— А ему страшно?
— Не знаю.
— Тогда почему он шутит?
Твайлайт открыла рот и закрыла. Ответила за неё Эплджек, не оборачиваясь:
— Потому что так проще, сахарок.
На кристалле Даск вытер лицо рукавом, нашёл взглядом пустое небо и сказал:
— Если рядом с вами кто-то слишком маленький, самое время вывести. Я, конечно, ничего не вижу. Просто так принято.
— Он не может нас видеть, — прошептала Твайлайт.
— А ведёт себя так, будто может, — сказал Спайк.
Скутлу не двинулась с места.
V
Из повозки, у которой Даск присел перевести дух, вдруг зашипела чёрная коробка с решёткой на передней стенке. Даск отпрянул. Коробка заговорила. Сперва треск, потом чужой, надломленный голос: «…всем, кто слышит… эвакуационный пункт в холмах… ворота закроются на закате… повторяю…»
Даск прислушался до конца, дождался, пока запись пойдёт по кругу, и поднялся.
— Закат, — сказал он. — Как удобно: у плохого плана есть расписание.
Он выбросил прут, потом подумал и подобрал обратно. Помедлил на краю асфальта, где улица уходила вверх, к холмам, и бросил в пустоту через плечо:
— Идёмте, чат. Только без привязанностей.
И пошёл.
Глава 2. Позади
Позади
К полудню город перестал казаться пустым и начал казаться брошенным, а это разные вещи. Пустое место никого не ждёт. Брошенное ждёт, и в этом ожидании есть что-то липкое.
Даск поднимался по улице, которую когда-то, судя по подстриженным живым изгородям, любили. Теперь изгороди одичали и лезли через заборы, в бассейне за решёткой стояла зелёная вода с плавающим пластиковым фламинго, а на двери одного из домов красной краской было выведено слово, которого он не знал, но интонацию угадал: отчаяние, написанное быстро. Жара давила на затылок. Во рту стоял вкус пыли и металла, а левая передняя нога, на которую он неудачно приземлился утром, отвечала на каждый шаг глухим протестом.
Он перебирал правила. Их было немного, и принадлежали они не ему, а одному надменному принцу, который однажды сказал, зевая и глядя в сторону: первое — вода, второе — выходы, третье — не показывай, что тебе страшно, потому что страх пахнет сильнее пота. Первое Даск пока не выполнил. Со вторым дело обстояло лучше: он уже дважды пересчитал переулки, ведущие к холмам. С третьим проблем не было никогда.
Он как раз выбирал между двумя одинаково неприятными вариантами, перелезть через опрокинутый фургон или протиснуться по узкому тротуару, когда у самого края зрения проступили слова.
Не голос и не мысль. Бледные строчки, похожие на дыхание на холодном стекле, висели чуть левее и сопровождали его шаги, как привязанные.
Наблюдатель: позади
Даск развернулся раньше, чем дочитал. Тело сработало само: это слово лежало на нём с утра, как заноза. «Оглянись».
В десяти шагах из тени гаража выходила женщина. Обрывки спортивного костюма, босые ступни, волосы, слипшиеся от чего-то тёмного. Шла она ровно, без хромоты, а значит, обратилась недавно. В лице ещё угадывалась привычка улыбаться.
Он успел вскинуть прут. Успел подумать, что вчера она, возможно, бегала по этой самой улице в наушниках, и успел запретить себе думать об этом дольше секунды. Пустую бутылку на тротуаре он подцепил слабым рывком телекинеза, и стекло вылетело женщине под босую ногу. Она качнулась, потеряла равновесие, упала на колени, и этой секунды хватило. Прут опустился один раз. Второго удара не понадобилось.
Даск стоял над ней и ждал, пока уймётся дрожь в передних ногах. Воздух пах нагретым асфальтом. Где-то вдали лаяла собака, единственный живой звук за весь день, и он тут же оборвался.
Перед глазами проступила вторая строка.
Наблюдатель: ты цел?
Он прочёл её дважды, потому что с первого раза не поверил. Двадцать «оглянись» на мёртвой пластинке, и вот одна строка, которая успела вовремя. В горле возникло что-то тугое, и Даск решительно отказался выяснять, что именно.
— Цел, — сказал он в пустоту. — Спасибо. Это не значит, что мы друзья.
Ответа не последовало, но строчки не исчезли. Они чуть дрогнули, будто кто-то на другом конце долго подбирал следующие слова.
II
В Золотом Дубе Твайлайт сидела, вцепившись копытами в край стола, и смотрела на кристалл так, словно он её предал.
— Я не собиралась, — повторила она в третий раз. — Я просто увидела, что она идёт сзади, и сказала…
— Ты сказала, и оно появилось у него перед носом, — закончил Спайк. Он стоял на стопке книг, чтобы видеть кристалл поверх голов. — Это называется «написать». Ты написала ему.
— Кристалл превращает слова в текст на той стороне, — заговорила Твайлайт быстро, как всегда, когда мысль обгоняла нервы. — Любые слова. Вероятно, в радиусе нескольких шагов. Возможно, есть задержка, но совсем небольшая, раз он успел…
— Сахарок, — осторожно вставила Эплджек, — можно без лекции? Просто «да» или «нет».
— Да. Он нас читает.
В библиотеке стало очень тихо. Первой тишину нарушила Рарити, и голос у неё вышел непривычно высоким:
— Дорогие мои, нас здесь не меньше десяти. Если каждая начнёт кричать в этот камень, бедняга увидит кашу.
— Я могу кричать очень организованно! — тут же вызвалась Пинки Пай.
— Нет, — хором сказали все остальные.
Договорились быстро, потому что Эплджек предложила, а потом просто не оставила выбора: говорит один, остальные подсказывают шёпотом. Была и ещё одна сложность. Кристалл, видимо, считал слова без подписи шумом: стоило произнести фразу, как над гранью вспыхивала пустая строка, дожидавшаяся имени. Ничто не требовало, чтобы имя было настоящим.
— Я возьму «Наблюдатель», — сказала Твайлайт.
— Почему не своё? — удивилась Рарити.
— Потому что… — Твайлайт замялась и всё-таки договорила. — Он выглядит как я. Двигается как я, считает выходы как я. Я знаю, что бы сделала на его месте, если бы незнакомцы, слишком на меня похожие, вдруг начали о нём заботиться. Я перестала бы им верить. Лучше без имени, пока он не привыкнет.
Спайк молча записал это на свиток. У него была привычка записывать то, что Твайлайт говорила в минуты, когда переставала казаться уверенной.
У стены сидела Скутлу. Никто не заметил, когда она вернулась. Свити Белль в библиотеке уже не было: Рарити увела сестру ещё до первого «позади», а Эплджек отправила Эпплблум на ферму с поручением, которое та сочла личным оскорблением.
— Скутлу, — Рарити заговорила тем тоном, каким говорят с очень хрупкими вещами. — Милая, тебе тоже лучше…
— Нет, — сказала Скутлу.
— Дорогая, там убивают.
— Я знаю. Я видела.
— Это не…
— Рарити. — Рэйнбоу Дэш опустилась на пол рядом со Скутлу и сложила крылья. Для неё это был непривычно тихий жест. — Она остаётся. Со мной. Слушай: она уже всё видела. Хочешь, чтобы она нашла другое окно и смотрела одна? Или чтобы смотрела тут, где есть кому спросить, что она обо всём этом думает?
Рарити открыла рот и закрыла. Спорить с доводом, у которого не было слабого места, она не умела. Твайлайт поймала взгляд Эплджек, та едва заметно пожала плечами.
— Только рядом со взрослым, — решила Твайлайт. — И если станет слишком тяжело, сразу уходить. В любой момент.
— Ладно, — сказала Скутлу таким голосом, что всем стало ясно: «ладно» не значит «согласна».
Лира заняла место прямо перед кристаллом и не отрывала взгляда. Дерпи молча расставила на столе кувшин с водой и стаканы, потому что в такие минуты кто-то должен подумать о воде.
III
Воду Даск нашёл через час: садовый кран за одним из домов, проржавевший, но живой. Сначала из него потекла бурая жижа, потом мутная, потом ледяная, и он пил, пока не заломило зубы.
Потом сел на ступеньку чужого крыльца, вытянул больную ногу и сказал, не оборачиваясь, потому что оборачиваться было не к кому:
— Ладно. Правила.
Строчки за плечом дрогнули.
— Первое. Имён мне не нужно, ни ваших, ни моих настоящих. «Даск» подойдёт. Второе. Вопросов о моём прошлом нет. Третье. Если видите то, чего не вижу я, говорите коротко. «Позади» — отлично. Эссе — нет. И четвёртое…
Он помолчал.
— Привязываться не надо. Я уже говорил. Повторяю: не надо.
Первой ответила, разумеется, не та, на кого он рассчитывал.
ПИНКИ_ПАЙ_ПАТИ: ПРИВЕТ!!! Я ПИНКИ!!! ТЫ ЛЮБИШЬ ТОРТЫ??? Я НЕ БУДУ ПРИВЯЗЫВАТЬСЯ!!! Я БУДУ ДРУЖИТЬ!!! ЭТО РАЗНЫЕ ВЕЩИ!!!
Дэш_20%: врежь им ещё раз!! вот так!!
Лира_Лютня: ЭТО БЫЛ ЧЕЛОВЕК??? ОНИ ВСЕ ТАКИЕ??? А ЖИВЫЕ ЕСТЬ???
Рарити: Дорогой, прости за вторжение, но твоя грива в ужасном состоянии, и это не твоя вина.
Даск читал это в том порядке, в каком оно приходило, и с каждой строкой лицо у него становилось всё более неподвижным.
— Вот что бывает, — сказал он наконец, — когда у зрителей нет ни модератора, ни совести.
ЭПЛДЖЕК: Воду нашёл, молодец. Теперь береги ногу, сахарок. Хромаешь на левую с самого утра.
Он замер. Из всего, что сегодня было написано в воздухе, эта строка задела сильнее всего: он не говорил об этом никому и не показывал. Значит, смотрели внимательнее, чем он сам.
— Это не… — начал он и осёкся. Нога действительно болела. — Приятно знать, что кто-то следит за мной внимательнее, чем я сам.
флаттершай: (тихо) ты не хочешь, чтобы с тобой кто-нибудь поговорил?
— Нет, — сказал Даск. Слишком быстро. Тут же добавил: — Спасибо.
Строки замерли. Секунд десять в воздухе висела чистая пауза, а потом появились новые, мелкими строчными буквами, без восклицательных знаков, как пишет тот, кто не привык, что его спрашивают, и не уверен, что ему можно спрашивать:
скутлу: тебе страшно?
Даск смотрел на эти два слова дольше, чем на всё остальное вместе. Строчные буквы. Ни шутки в подписи, ни восклицаний. «Если рядом с вами кто-то слишком маленький, самое время вывести», — сказал он утром, для порядка, ни на что не рассчитывая.
Значит, не вывели.
— Я не боюсь смерти, — ответил он ровно. — Это давно закрытый вопрос.
скутлу: я не про смерть
Он не ответил. Встал, наполнил найденную бутылку, подобрал прут и пошёл вверх по улице. Строчки поплыли за ним, как привязанные.
IV
Холм заканчивался перекрёстком, и ещё до поворота Даск услышал музыку.
Это было дико. Где-то впереди, из чего-то железного и дребезжащего, яростно рвались гитары, а поверх них, перекрикивая, лился голос с певучим акцентом, в котором самые отборные ругательства звучали почти как припев. Даск осторожно выглянул из-за угла.
Поперёк дороги лежал опрокинутый туристический автобус, и на его боку, ставшем теперь крышей, стояли двое. Невысокая девушка в потёртой кожаной куртке, с причёской, которая держалась на лаке и упрямстве, размахивала обломком дорожного знака с видом человека, которому платят сдельно. Рядом высокий парень в разодранной рубашке орудовал пожарным топором и при этом улыбался. Не нервно, а искренне, как улыбается тот, кому катастрофа почему-то льстит.
Внизу толпилась дюжина ходоков, а может, и полторы. Они лезли друг по другу, цеплялись за борт, срывались и лезли снова. У перевёрнутого фургона, на краю толпы, медленно двигалось нечто, чему Даск не сразу подобрал название: огромное, раздутое, с кожей, натянутой так туго, что она просвечивала жёлтым, как пузырь перед тем, как лопнуть.
Перед глазами проступили слова.
Наблюдатель: вздутый у фургона. и ещё один за автобусом, слева, тебе его не видно
Даск моргнул. Он давно подозревал, что у зрителей обзор шире. Теперь это было подтверждено, и от этой мысли возникло неприятное ощущение: словно за спиной стоит кто-то, кто всё видит и ничего не требует.
— Принято, — пробормотал он и пересчитал. Двое вздутых, полтора десятка ходоков, двое живых наверху, он сам с больной ногой и железным прутом. Арифметика была неприятной.
Лезть в толпу не имело смысла. Он подобрал с мостовой осколок зеркала, не больше ладони, острый как перо, и поднял его телекинезом. Рог кольнуло болью. Магии в нём хватало только на то, чтобы подтолкнуть предмет, а не поднять. Но подталкивать ему и не требовалось: любой пузырь, надутый до предела, ждёт не силы, а укола.
Слабый рывок. Осколок свистнул над мостовой и вошёл в жёлтый бок с влажным хлопком.
Вздутый лопнул.
В воздух поднялось густое облако, тяжёлое, как сок гнилого плода. Ходоки, стоявшие ближе всех, захрипели и согнулись пополам, остальные отшатнулись, и строй сломался. Сверху раздался вопль, в котором не было ни капли страха, только чистое изумление:
— ЭТО ЧТО БЫЛО?!
Второго Даск нашёл по подсказке и расправился с ним так же, только на этот раз по губе потекла тёплая струйка, а в висках застучало. Он вытер её плечом. Всё. Больше трюков не будет.
И вот тогда парень на крыше оступился. Не от страха: под автобусом лежал ходок без нижней половины, но с цепкими руками, и он ухватил парня за щиколотку в тот самый миг, когда тот замахнулся на другого. Парень рухнул на колено у самого края, за ним в пустоту уже тянулась эта рука, а на асфальте, лихо раскачиваясь, поднимался бегун, быстрый, из тех, что не ходят.
Дэш_20%: он сейчас упадёт!! помоги ему!!
Лира_Лютня: НЕТ-НЕТ-НЕТ
Даск ещё не успел решить, а уже бежал. Он считал выходы: ближайший за спиной, в десяти шагах, свободный. Считал всегда. И почти всегда бежал в обратную сторону.
Нога вспыхнула на третьем шаге, на пятом он перестал её чувствовать. Прут описал дугу и перебил цепкую руку, а когда бегун бросился на него, Даск не стал уходить в сторону: подставил плечо, получил удар в левый бок, влетел спиной в борт автобуса, приложился больной ногой, и мир на мгновение стал белым. Бегун навалился сверху, хрипя. В этот миг рядом свистнуло лезвие топора, и тяжесть исчезла.
— Лошадь! — Парень с топором стоял над ним, красный, взъерошенный, всё ещё улыбающийся. — Ты слышишь меня, лошадь?
— Я не лошадь, — прохрипел Даск и сам удивился, что именно это он решил уточнить.
— Конечно, не лошадь, — легко согласился тот. — Лошади так не дерутся. Я Джейкоб. А это Дани. Мы очень тебе благодарны, а она ещё и будет ругаться.
V
— Это единорог, — сказала Дани.
Она стояла, широко расставив ноги и опираясь на обломок знака, и смотрела на Даска так, как смотрят на явление, которое отказывается влезать в картину мира. Из-под кожаной куртки торчал клок бинта, на скуле темнела ссадина, а голос с ирландской хрипотцой звучал очень спокойно, и Даск не сразу понял, что именно это спокойствие опаснее крика.
— Это не единорог, — сказал Джейкоб.
— Это единорог, Джейк. Рог, лошадиная морда, магия. Я только что видела, как он дёрнул стекло рогом и лопнул пузырь с другого конца улицы. Либо я окончательно спятила, либо вон тот парень…
— Либо, — сказал Даск.
Дани на мгновение замерла. Потом хмыкнула, коротко и сухо, и опустила знак.
— Как тебя зовут, единорог?
— Даск.
— Даск, — повторил Джейкоб. У Даска что-то неприятно сжалось под рёбрами, потому что человек произнёс его имя легко, без запинки, и тут же добавил: — Запомню. У меня на имена хорошая память. Профессиональная. Брокеры не забывают цифры, а имена — те же цифры, только с лицами.
Даск промолчал. «Запомню» с некоторых пор работало у него как прогноз погоды: осадки в виде забвения с вероятностью, стремящейся к единице. Он отвернулся и сделал вид, что изучает автобус.
— Ты ранен, — сказал Джейкоб, глядя на его ногу.
— Ушиб.
— Ты хромаешь, как стол с короткой ножкой.
— Я справлюсь.
— Слушай, приятель, я не спорю, я просто сообщаю, что у тебя нога размером со вторую голову, и если тебе…
— Мне не нужна помощь, — сказал Даск и услышал, как это прозвучало: сухо, быстро, слишком заученно. — Помощь — штука хорошая, пока она есть. А потом её нет, и ты остаёшься с ногой в два раза хуже, потому что разучился справляться сам.
Перед глазами проступила строка, и он прочёл её раньше, чем успел отвернуться.
Наблюдатель: позволь ему перевязать. это не слабость
— Не командуйте, — сказал Даск вслух и понял, что говорит это не им. Ответом ему стал взгляд Джейкоба, любопытный и чуть растерянный, и взгляд Дани, прямой.
— Кому ты это? — спросила она.
— Не вам.
— А, — сказала Дани после паузы. — Понятно. Бывает. У нас в команде одна разговаривала с протезом. Потом выяснилось, что протез отвечал.
— Дани, — сказал Джейкоб, — ты сейчас делаешь только хуже.
— Я делаю честнее.
Джейкоб, не дожидаясь решения, оторвал от рубашки длинный лоскут и опустился на колено. Даск хотел отдёрнуть ногу и не отдёрнул: что-то в том, как этот человек просто занялся делом, без жалости и без вопросов, остановило его. Узел вышел крепкий, туже, чем надо, но Даск не жаловался.
— Куда вы идёте? — спросил он вместо благодарности.
— В холмы. У ворот пункт, где принимают людей. Если ещё принимают.
— Мне туда же.
— Тогда вместе, — сказал Джейкоб и поднялся. — Мир, кстати, — это сцена, а все мы в ней…
— …актёры, — закончил Даск раньше, чем успел себя остановить. — Только суфлёра нет, а режиссёр, судя по всему, пьян.
Джейкоб замер, а потом расхохотался так искренне, что даже Дани не удержалась и фыркнула.
— Ты цитируешь Шекспира, лошадь, — выдавил он. — Ты цитируешь Шекспира на улице, где только что лопнули два пузыря!
— Я цитирую, когда нервничаю.
— А я, когда выпью. Сейчас я нервничаю и трезв, так что у меня фора.
Даск почти улыбнулся. Он поймал себя на этом на половине движения и вернул лицо на место, но Дани, кажется, заметила, и в её взгляде мелькнуло что-то, чего он не стал разбирать.
— До ворот, — сказал он твёрдо. — Потом расходимся.
— Договорились, — легко согласился Джейкоб.
— А потом, — тихо добавила Дани, глядя на его перевязанную ногу, — ты исчезнешь, как все, кого я вытаскивала. Ну, посмотрим.
VI
В Золотом Дубе так долго молчали, что Спайк успел дважды проверить, не погас ли кристалл.
— Он вернулся, — тихо сказала Рэйнбоу. — Он видел, что там дальше всех, и всё равно побежал. Я бы тоже…
— Ты бы не побежала, — сказала Эплджек без злости. — Ты бы полетела. Это разница.
— Какая?
— Ты бы знала, что можешь уйти по воздуху.
Рэйнбоу открыла рот, закрыла и отвернулась. Скутлу, сидевшая рядом, смотрела на кристалл прищурившись, словно там было написано что-то мелким шрифтом.
— Он всё время считает, — сказала Твайлайт, и Спайк снова потянулся за свитком. — Выходы. Шаги. Расстояния. Я тоже так делаю. Но я не знала, что можно считать выходы и всё равно бежать в обратную сторону.
— Это не храбрость, сахарок, — мягко возразила Эплджек. — Это привычка. Привычка, за которую когда-нибудь придётся платить.
— Одно другому не мешает.
Лира, не отрываясь, смотрела, как на кристалле человеческие руки, настоящие, ловкие, пятипалые, стягивают узел на ноге единорога. Она ничего не говорила, и в тишине стало слышно, как у неё дрожит дыхание.
— У них есть имена, — выговорила она наконец. — Я столько лет мечтала… и никогда не думала, что у них есть имена. И что они будут… вот так.
Дерпи, не говоря ни слова, придвинула к ней стакан с водой.
Пинки Пай впервые за вечер подала голос.
— А мне кажется, — сказала она медленно, без привычных восклицательных знаков, — что ему очень хочется, чтобы кто-нибудь запомнил его имя. Просто он боится, что это опять не получится.
Никто не ответил. Твайлайт посмотрела на кристалл и впервые за этот день ничего не стала записывать.
* * *
Холмы становились круче, а закат ярче. Втроём они шли вверх по дороге, которую когда-то, наверное, запруживали кабриолеты с громкой музыкой, а теперь она была пуста, как сцена после спектакля. Даск хромал на левую; Джейкоб, шагая рядом, нарочно подстраивался, чтобы никто не заметил, что он подстраивается. Дани шла чуть впереди и пинала каждую банку, попадавшуюся под ногу.
На гребне, откуда открывался вид на спуск, они остановились.
Внизу, в долине, там, где дорога упиралась в гигантские решётчатые ворота, перед которыми толпились крошечные фигурки, уже зажглись прожекторы, хотя закат ещё не догорел. Створки двигались. Медленно, неумолимо, с таким скрежетом, что звук долетал даже сюда.
— Закрывают, — сказал Джейкоб, и улыбка на этот раз получилась не искренней. — Раньше срока.
— Я же говорила, — Дани сплюнула. — Бегом.
Даск посмотрел на ногу. Потом на ворота. Потом в пустое небо, куда смотрел всякий раз, когда хотел поговорить с теми, кто смотрит.
Дэш_20%: до ворот полтора километра!! я бы за минуту!!
Наблюдатель: не торопись. береги ногу
скутлу: а что будет, если не успеешь?
Даск не стал отвечать. Он просто сделал шаг. Потом ещё один.
— Я не бегу, — сказал он никому. — Я очень быстро иду.
И они пошли вниз, к закрывающимся воротам, а тень от створок уже ложилась поперёк дороги.
Глава 3. Створки
Створки
Спуск оказался длиннее, чем выглядел сверху. Дорога петляла между холмами серпантином, и на каждом повороте закат бил то в левый, то в правый глаз, будто город проверял, насколько сильно они хотят дойти.
Даск шёл последним и ни разу не пожаловался. Нога горела под бинтом ровным, однообразным огнём, и он давно научился делить такую боль на слои: верхний, острый, на каждом шаге, и нижний, тупой, постоянный. Верхний можно не замечать. Нижний приходится носить с собой, как рюкзак.
Джейкоб попытался заговорить об этом на третьем повороте:
— Слушай, может, привал…
— Нет.
— Я ничего не предлагаю, просто интересуюсь…
— Ворота закрываются, — сказал Даск. — Привал будет за воротами.
Джейкоб поднял руки, показывая, что сдаётся, и больше не спрашивал. Дани покосилась через плечо, помолчала и одобрительно хмыкнула, будто получила подтверждение чему-то своему.
Пробка ждала их за очередным поворотом. Два десятка машин сплелись в железный узел, перегородив дорогу от обочины до обрыва, а над узлом стояла тишина того сорта, который не обещает ничего хорошего. Объехать было негде. Обойти по краю значило идти по осыпи в сорока метрах над сухим руслом.
— Обратно? — спросила Дани.
— Времени нет, — сказал Джейкоб и подошёл к ближайшему минивэну. Упёрся плечом, напрягся, покраснел. Минивэн не шелохнулся. — Давай вдвоём. На счёт «три».
Они упёрлись вдвоём. Минивэн не заметил.
— Отойдите, — сказал Даск.
Он не стал разминаться и не сказал ничего героического. Просто поставил правое плечо в крыло, расставил задние ноги, выдохнул и надавил. Металл заскрежетал, будто его пытали, резина взвизгнула по асфальту, и минивэн, весивший, по прикидкам Джейкоба, около двух тонн, пополз вбок. Метр. Два. Он остановился, только когда проход стал достаточным, и Даск отступил, тяжело дыша, с мокрой шеей и совершенно ровным выражением морды.
Дани открыла рот, закрыла и открыла ещё раз.
— Ты ел гранит на завтрак?
— Занимался.
— Сколько лет? — вклинился Джейкоб с профессиональным интересом.
Перед глазами у Даска посыпались слова, как градины:
Дэш_20%: ОН ПОДВИНУЛ МАШИНУ!!! ОН ПОДВИНУЛ ЦЕЛУЮ МАШИНУ!!!
Лира_Лютня: ЛЮДИ ТАК НЕ УМЕЮТ!!! Я ПРОВЕРЯЛА!!!
ПИНКИ_ПАЙ_ПАТИ: СКОЛЬКО ЛЕТ ТЫ ЗАНИМАЛСЯ??? А ЭТО БОЛЬНО??? А МОЖНО Я ПОТРОГАЮ БИЦЕПС???
Рарити: Дорогой, это совершенно неприлично. И я совершенно ошеломлена.
— Правило второе, — сказал Даск вслух, ни к кому не обращаясь, и поток слов притих, как класс при появлении директора.
— Опять с ними? — спросила Дани.
— С ними, — сказал Джейкоб. — Он объяснял: никаких вопросов о прошлом.
— Я объяснял не вам.
— Но мы слышали. — Джейкоб улыбнулся. — Кстати, раз уж мы так хорошо сработались, можем считать, что мы друзья?
— Напарники, — сказал Даск.
— А в чём разница?
— Напарники прикрывают спину и не лезут в душу, — ответила за него Дани. — Мне подходит.
— Мне тоже, — сказал Даск. Он произнёс это так, как говорят о погоде, но плечи у него едва заметно опустились, и заметил бы это только тот, кто смотрит очень внимательно.
Смотрели очень внимательно.
II
В Золотом Дубе Рэйнбоу Дэш парила под потолком, отказываясь опускаться, и с воодушевлением, о котором никто не просил, комментировала каждый его шаг.
— Видели?! Видели?! Он подвинул ЦЕЛУЮ повозку! Одним плечом! Я могу сдвинуть облако, но это же облако, оно лёгкое, а там железо, там…
— Рэйнбоу, — сказала Твайлайт, не отрываясь от кристалла.
— …и он даже не вспотел, ну, почти не вспотел…
— Рэйнбоу. Это не дар.
Дэш замолчала и неохотно приземлилась.
— Что значит «не дар»?
— Это не врождённое. — Твайлайт говорила медленно, подбирая слова, как всегда, когда мысль была слишком важной, чтобы её спугнуть. — Посмотри, как он ставит ноги. Как распределяет вес. Как дышит перед рывком. Так двигается тот, кто делал это тысячи раз. Каждый день. Годами. Он тренировался, и не ради красоты.
— А ради чего? — спросила Скутлу.
Твайлайт не ответила, потому что ответа у неё не было. Было только ощущение, неприятное, как сквозняк в закрытой комнате: всю жизнь она считала, что «стать сильнее» значит прочитать ещё одну книгу.
— Парень ни разу не пожаловался, — тихо сказала Эплджек. — Ни на ногу, ни на жару, ни на нас. Любой другой давно орал бы на весь холм.
— Это же хорошо, — сказала Рарити.
— Не уверена, сахарок. Бывает, что не жалуются, потому что нервы стальные. А бывает, потому что привыкли: жаловаться некому.
— Эплджек! — вздохнула Флаттершай.
— Я просто говорю как есть.
Твайлайт не спорила. Она смотрела, как на кристалле Даск идёт по осыпающейся обочине, ни разу не обернувшись на двоих, шагающих следом, и впервые подумала, что, возможно, не так уж хорошо понимает саму себя.
III
Ворота строили люди, которые больше всего на свете боялись, что в них постучат. Три человеческих роста стали, колючая проволока поверху, бетонные тумбы, прожекторы, бьющие в дорогу белым ножом. Створки уже сошлись на две трети, оставив проход шириной в два тела, и перед этим проходом, в вечерней пыли, стояла толпа.
Человек сорок. Такими бывают те, кто слишком давно идёт: серыми, тихими, с сумками, прижатыми к груди. Они стояли неровной цепочкой, и каждый, кого пропускали внутрь, уносил с собой часть общего напряжения. Над проходом, на металлической галерее, двое охранников держали винтовки. Громкоговоритель трещал голосом, натренированным до полного безразличия:
— Проходим по одному. Осмотр обязателен. Укушенных не пускаем. Не спорить, не толкаться. Ворота закрываются через двадцать минут.
— Через двадцать? — выдохнул Джейкоб. — Мы же видели сверху, они движутся быстрее.
— Значит, через десять, — сказала Дани. — Встаём в очередь и не делаем глупостей.
Очередь двигалась мучительно. У входа за столом сидела женщина лет сорока с лицом закрытой двери: сержант, судя по нашивке. Рядом молодой фельдшер с красными от недосыпа глазами светил фонариком каждому сначала в лицо, потом на руки, потом на ноги. Пропускали кивком, отбрасывали кивком.
Когда подошла их очередь, сержант подняла голову и на секунду потеряла дар речи. Это была ощутимая секунда: за спиной у Даска толпа затихла, как перед выстрелом.
— Что это? — спросила она.
— Это Даск, — легко сказал Джейкоб. — Он с нами. Он вытащил нас из окружения, а ещё двигает машины плечом, что в наших обстоятельствах делает его ценным кадром.
— Машины, — повторил Даск медленно. — Значит, так называются ваши самоходные повозки. Без упряжи.
Джейкоб посмотрел на него.
— Ты серьёзно?
— У нас ездят поезда, — сказал Даск. — И повозки, которые тянут пони. А ваши едут сами и пахнут жжёным. Я весь вчерашний день думал, что внутри у каждой сидит маленький злой дракон.
Дани фыркнула.
— Почти угадал, — сказал Джейкоб. — Только дракон называется бензин.
— Мне всё равно, чем он занимается. Осмотр.
Фельдшер шагнул вперёд, поднял фонарик и замер: Даск стоял на трёх ногах, четвёртую осторожно держа на весу. На ней, поверх лоскута рубашки, темнело что-то бурое.
— Это что?
— Ушиб.
— Разматывай, — сказала сержант, и винтовка на галерее над ней едва слышно повернулась.
Время сжалось. Даск ощутил это почти физически: каждый миг стал плотным и вязким. Он опустился на колено, зубами развязал узел, и ткань упала. Нога от колена до копыта была багрово-синей, вспухшей, с рваной ссадиной у сустава. Так выглядит тело, которое ударилось о металл. Так не выглядит тело, которое кусал кто-то живой.
— Синяк, — хрипло сказал фельдшер. — Просто синяк. Тут нет зубов.
Он выдохнул, и в этом выдохе Даск расслышал всё: усталость, облегчение, страх человека, который уже двое суток отделяет живых от мёртвых по ссадинам и сломанным пальцам.
— Имя, — сказала сержант.
— Даск.
— Фамилия?
— Нет.
Она посмотрела на него, пожала плечами и принялась печатать на планшете. Даск смотрел, как буквы одна за другой появляются на экране. Д. А. С. К. Он стоял и ждал, что они исчезнут. Не потому что для этого была причина, а потому что так бывало. Буквы не исчезли. Сержант нажала кнопку, и строка встала в список, ровная и бесстрастная, как все остальные.
— Проходите, — сказала она.
Он не двинулся. Дани, уже оказавшаяся по ту сторону прохода, остановилась и обернулась.
— Даск?
— Иду, — сказал он, и голос прозвучал чуть тише, чем ему хотелось.
IV
Мужчина с девочкой стояли в очереди прямо за ними. Даск заметил их ещё на подходе: сначала по детской руке, вцепившейся в рукав, потом по тому, как мужчина стоял, слишком прямо, слишком старательно перенося вес на правую ногу. Левая штанина была темнее правой. Это могла быть вода. Могла быть грязь.
Пахло не грязью.
Наблюдатель: у мужчины с девочкой повязка под штаниной. пятно свежее
Даск не ответил. Он уже понимал, что в такой очереди нет секретов, которые можно удержать лишние несколько минут. Девочка лет семи сжимала в кулаке пластмассового динозавра с отломанным хвостом и смотрела на единорога не отрываясь, с тем серьёзным вниманием, которое бывает у детей, ещё не решивших, бояться им или нет.
— Он настоящий? — шёпотом спросила она у отца.
— Тихо, Мэй. Да.
— А можно потрогать?
— Потом, милая, — сказал мужчина.
Очередь дошла до них. Фельдшер поднял фонарик, посветил в лицо мужчине, на руки, на ноги. Вот и штанина. Рука с фонариком остановилась.
— Сэр, закатайте.
— Это собака, — сказал мужчина. Он произнёс это очень ровно, как репетировал. — Овчарка, на заправке. Там… Мэй, отвернись.
— Закатайте.
Он закатал. Пауза длилась ровно столько, чтобы все вокруг услышали, как скрипят петли на галерее.
— Свежий, — сказал фельдшер. Голос у него стал бесцветным, служебным, и Даск понял, чего это ему стоит. — Часа четыре.
— Это собака!
— Это не собака, сэр.
Винтовки на галерее повернулись. Они двигались без суеты, как стрелки часов. Сержант встала. Даже ей, судя по лицу, не нравилось то, что она собиралась сказать.
— Вас не пропустят. Девочку пропустим. Проходи, малышка.
— Нет! — Мэй вцепилась в отца обеими руками. — Нет, папа, нет, я не пойду, ты сказал, что мы вместе!
— Мэй…
— Ты обещал!
Мужчина присел перед ней на здоровое колено. Его так трясло, что динозавр в её кулаке стучал о пуговицу куртки.
— Мэй, послушай. Посмотри на меня. Мне надо кое-что сделать, и я… я догоню. Хорошо? Ты пойдёшь с этими добрыми людьми. Пойдёшь прямо сейчас, а я догоню.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он поднял глаза. Взгляд метнулся по лицам: Дани, Джейкоб, молчаливый единорог, и остановился. Не на людях. На единороге. Может быть, потому что единорог был единственным, кто не отвёл глаз.
— Пожалуйста, — сказал мужчина. — Только до внутренних ворот. Пожалуйста.
— Я не…
— Пожалуйста.
Даск замолчал. Секунды три он молчал, и за эти три секунды успел перебрать все причины, по которым это была плохая идея: ему нельзя привязываться, он не нянька, у него нога, ворота закрываются, у него есть цель. Причины стояли ровной шеренгой и не выглядели убедительными.
— До внутренних ворот, — сказал он. — Не дальше.
— Спасибо. Меня зовут Диего. Её зовут…
— Я слышал.
Диего сунул дочери в ладонь сложенный листок, поцеловал её в макушку и поднялся, уже не оглядываясь. Просто развернулся и пошёл, медленно, обратно по дороге, туда, откуда они пришли, туда, где не горели прожекторы. Охранники провожали его стволами. Никто не выстрелил.
Мэй стояла, сжимая динозавра, и смотрела отцу в спину.
— Не смотри, малышка, — сказала Дани, присев рядом. Голос у неё был хриплый, но ровный. — Давай, пойдём.
— Он же догонит?
— Он догонит, — сказал Джейкоб. Улыбка с его лица исчезла полностью.
Даск наклонил голову, и Мэй, не отрывая взгляда от дороги, нащупала его гриву и вцепилась в неё маленькой рукой. Он не стряхнул.
В воздухе перед его глазами не было ни одной строки. Впервые за день тишина по ту сторону была совсем настоящей.
V
Они успели пройти внутрь десяток шагов, когда в долине взвыла сирена.
Не воздушная тревога и не военный сигнал, а протяжный нарастающий вой, какой бывает у автомобильной сигнализации, застрявшей на включении. Он катился по дороге снизу вверх, и вслед за ним, из-за поворота, из тех самых мест, где Даск недавно пересчитывал выходы, показалось движение. Много. Слишком много, чтобы пересчитывать.
— Закрывай! — заорал кто-то на галерее. — ЗАКРЫВАЙ ПРОХОД!
Створки двинулись. Толпа, ещё не пропущенная, хлынула вперёд, как вода к пробоине. Закричали. Загремел металл. Кто-то упал, и по нему прошли.
Даск стоял, прикрывая плечом девочку от давки, и считал. До механизма пятнадцать шагов. Зазор: два тела, сужается. Людей снаружи: человек двадцать. До смыкания секунд десять, может, восемь. Нога под ним дрожала.
— Мэй, — сказал он, не глядя вниз. — Иди к Дани. Сейчас.
— А ты?
— Сейчас.
Дани подхватила девочку на руки. Он увидел её лицо, жёсткое и белое, и понял, что она увидела его. Поняла, что он собирается сделать. Она ничего не сказала. Только кивнула.
Он развернулся и пошёл к воротам.
Левая створка двигалась по рельсу, подгоняемая гидравликой, и когда он упёрся в неё плечом, гидравлика этого не заметила. Металл был холодным, как ледяная глыба, и неподвижным, как скала. Он поставил задние ноги, нашёл упор, вдохнул. Рёбра хрустнули от напряжения. Ворота, весившие не меньше семи тонн, замерли.
— ОН С УМА СОШЁЛ! — закричал кто-то. — ОТОЙДИ ОТ СТВОРКИ!
— Идите! — рявкнул Даск, и голос у него был такой, какого они ещё не слышали: без шуток, без цитат. — ВСЕ, КТО СНАРУЖИ! БЕГОМ!
Они побежали. Мимо него, мимо вздувшихся плеч и подогнутой левой ноги: женщины с сумками, мужчина без обуви, подросток, державший за руку старуху. Они бежали, спотыкаясь, и лица их проходили на расстоянии вытянутой морды: белые, мокрые, ничего не понимающие. Он считал. Пять. Шесть. Семь.
Левая передняя нога под ним подломилась: хрустнуло, и вся боль мира ударила в позвоночник. Он стиснул зубы так, что скрипнула эмаль. Восемь. Девять. Створка начала подаваться, гидравлика взвыла, пытаясь пересилить, и Даск почувствовал, как плечо, левое, то самое, что вжималось в металл, выходит из сустава.
— Хватит! — закричал Джейкоб откуда-то издалека. — Даск, ХВАТИТ!
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
За спинами бегущих, на дороге, в белом свете прожекторов, виднелись фигуры. Ходоки. Бегуны. И один, большой, шире двух человек, с руками как кувалды. Они приближались. Те, кто ещё не успел пройти, тоже это видели.
— Больше не успеют, — сказал кто-то рядом.
Даск не услышал.
Тринадцать.
Потом чьи-то сильные руки схватили его за гриву, и Джейкоб, красный, с безумными глазами, рванул его назад, и Даск, не удержав, выпустил створку. Ворота сомкнулись с грохотом, от которого заложило уши. Последним звуком по ту сторону был крик. Потом он стал другим.
Никто не сказал ни слова.
Даск лежал на асфальте, прижимая левую ногу к животу, и смотрел в ночное небо, и дышал так, как не дышал с тех пор, как проснулся на перекрёстке, а плечо торчало неправильно, как сломанная ветка.
VI
— Не двигайся, — сказал фельдшер.
— Всё нормально.
— У тебя вывих. Не двигайся.
— Знаю, — сказал Даск.
Он поднялся, шатаясь, дошёл до бетонной тумбы, упёрся в неё плечом, закрыл глаза и надавил. Хруст получился коротким и мокрым. Фельдшер вздрогнул. Даск выдохнул через нос, на лбу у него выступила холодная испарина, но он не издал ни звука.
— Ты ненормальный, — сказал Джейкоб тихо. Он стоял, опустив руки, и в его голосе не было ни капли обычной лёгкости.
— Напарники так и делают.
— Напарники не вывихивают себе плечо ради чужих людей, — сказала Дани.
— Этот делает.
Она посмотрела на него долго и ничего не ответила. Только отвернулась, и Даск увидел, как она быстро провела рукавом по лицу.
За внутренними воротами оказался лагерь: палатки, фонари, вереницы людей в одеялах, запах каши и хлорки. Живое, душное, настоящее место. Здесь можно было сесть. Даск сел у стены склада и вытянул ногу. Рядом, на ящике из-под воды, устроилась Мэй, всё ещё сжимая динозавра. На коленях у неё лежал нетронутый листок.
Она долго молчала. Потом спросила, глядя в землю:
— Он придёт?
Дани открыла рот. Джейкоб успел положить ей руку на плечо.
— Не знаю, — сказал Даск.
— Даск, — тихо предупредила Дани.
— Я не знаю. — Он смотрел не на Дани, а на девочку. — Врать не буду. Он мог бы прийти. Если сможет, он придёт.
Мэй кивнула. Всё так же глядя вниз. Потом тонкие плечи у неё затряслись, но без звука, как трясутся те, кто уже научился плакать так, чтобы не мешать.
Даск сидел рядом и не знал, что делать. Ни одной из тех вещей, что говорят в таких случаях, он не умел. Он умел драться, считать выходы, цитировать пьесы и молчать. Он молчал. Потом, неловко, подвинулся ближе, так что его бок оказался рядом с её рукой.
— Я не умею утешать, — сказал он наконец. — Я умею сидеть рядом.
Мэй не ответила. Но через минуту прижалась лбом к его боку и осталась так.
В воздухе перед ним загорелась строка. Потом ещё одна.
ЭПЛДЖЕК: Ты сделал всё, что мог, сахарок.
Даск прочёл это и помолчал.
— Не говорите мне так, — произнёс он тихо, чтобы не разбудить дрожащую рядом тишину. — Никогда. Я мог бы быстрее. Я всегда мог бы быстрее.
Строка медленно растаяла. Новая не появилась. Он ощутил, как за плечами, в густом ночном воздухе, зрители молчат вместе с ним, и это было странно похоже на присутствие.
Подошла сержант Хайнс, остановилась в паре шагов и несколько секунд разглядывала их: единорога с вывихнутым плечом и девочку, уснувшую у него под боком.
— Она ваша до утра, — сказала Хайнс. — Утром разберёмся с опекой.
— Я не…
— Она выбрала вас. Мне хватает.
Она ушла, не дожидаясь ответа.
Дани и Джейкоб молча, не договариваясь, ушли искать одеяла и еду. Даск остался с девочкой и ночью.
Когда лагерь затих, он осторожно высвободился, уложил Мэй на сложенные мешки и добрёл, хромая, до стола у главного входа, где стоял планшет сержанта. Экран ещё светился. Он листал список медленно, одной ногой, зубами нажимая на кнопки, пока не нашёл.
ДАСК.
Буквы стояли на месте. Он смотрел на них долго. Они не исчезли и не поплыли, и никто их не стёр.
Он выдохнул так тихо, что даже чат не успел заметить.
Глава 4. Дверь
Дверь
Утро пришло в лагерь без предупреждения и без приглашения, как налоговая. Серый свет сочился между палатками, где-то кашлял чайник, а очередь за кашей уже вытянулась на такую длину, что выглядела опаснее вчерашней орды: орда, по крайней мере, не пыталась пролезть вперёд.
Даск проснулся оттого, что ему дышали в бок. Мэй спала, свернувшись у стены склада, и где-то посреди ночи придвинулась так близко, что макушка упёрлась ему под ребро. Динозавр лежал у неё под щекой. Хвоста у динозавра по-прежнему не было. Даск пролежал совершенно неподвижно двенадцать минут, потому что не знал протокола действий на случай ребёнка, а к тринадцатой решил, что протокол, по всей вероятности, и состоит в том, чтобы лежать неподвижно.
— Ты жив, — сказал Джейкоб, возникнув над ним с двумя жестяными мисками. — Я ставил на «нет», Дани ставила на «да», и теперь я должен ей пять баксов, которых у меня, разумеется, нет.
— Что на завтрак?
— Каша. Серая. Цвет гарантирует отсутствие сюрпризов.
— Значит, моя любимая.
Дани подошла следом. В одной руке у неё были бинты и склянка с чем-то коричневым, а на лице было написано, что спорить с ней сейчас дороже, чем согласиться. Она опустила всё это на землю перед Даском.
— Фельдшер велел промыть, перебинтовать и не геройствовать. Первые два пункта передаю. Третий передай себе сам.
— Передам. Но он, скорее всего, не примет.
Он промыл ссадину у сустава, стиснув зубы на коричневой жидкости, которая жглась так, словно её варили из обиды, и перебинтовал ногу сам, затянув узел зубами. Нога выглядела лучше, чем вчера: уже не багровая, а скорее цвета несвежей сливы. Плечо ныло ровно и обещающе.
Потом он закрыл глаза и позвал магию.
В этом мире она была как вода в пустыне: не отсутствовала, а пряталась глубоко и поднималась по капле. Вчера он выжал из неё два трюка и получил кровь из носа и счёт на головную боль. Сегодня давить он не стал. Он стал слушать. Вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть, и под рёбрами, там, где у единорогов обычно сидит тёплый ровный шар, нашлась тонкая нить. Не поток. Нить. Он потянул её осторожно, как тянут нитку из старого свитера, чтобы не распустить всё.
Тепло дошло до сустава и там застряло. Он чувствовал: можно больше, нужно иначе, но как именно, пока не нащупывал.
Перед глазами проступила строка. Золотистая, чуть светящаяся, непохожая на прежние.
ТихоеУтро: Позволишь? Не тяни нить, а подведи. И замкни её вокруг сустава кольцом. Тепло не должно идти вглубь, ему нужно кружить.
Он смотрел на слова дольше, чем они того заслуживали. Не на смысл: на то, что держало смысл на весу. За буквами тянулся тончайший след, как за самолётом, не слова, а то, что несло слова сквозь расстояние и тихо светилось. Чужое плетение. Он видел, как оно сделано: три витка, замок на четвёртом, ни одного лишнего движения. Работа мастера. Работа того, кто делал это много раз и давно не думает о том, как.
Он не стал думать тоже. Он повторил.
Нить обвилась вокруг сустава, замкнулась, и тепло наконец поняло, что от него требуется. Боль не ушла, но стала другой: из острой превратилась в рабочую, как усталость после тренировки. Багровый цвет под бинтом на глазах стал желтеть.
— Ого, — тихо сказал Джейкоб.
— Не комментируйте. Я настраиваюсь.
— Ты только что починил себе ногу взглядом.
— Заклинанием. Взгляд только помог. — Он помолчал и добавил, обращаясь к воздуху перед собой: — Скажите, у вас есть диплом? Я просто привык проверять документы у тех, кто лезет ко мне в суставы.
ТихоеУтро: Практикую достаточно давно, чтобы не нуждаться в дипломе.
— Допустимо.
Следом, одна за другой, посыпались строки, и в воздухе стало тесно.
Ночной_Дозор: Левую сторону держишь слабее. Враг найдёт это раньше, чем ты вылечишь.
дИсКоРд_лУчШиЙ: ПРИВЕТ-ПРИВЕТ, ЖЕРЕБЧИК!!! какое прекрасное утро для разрушения основ!!!
Буквы последней строки прыгали и меняли цвет, как хулиганы на уроке. Даск закрыл глаза.
— Кто-нибудь, закрепите буквы. У меня от них мигрень, а я ещё не завтракал.
— Их всё больше, — заметил Джейкоб, который, разумеется, ничего не видел, но, как все хорошие слушатели, умел читать по лицу. — Как проценты по кредиту.
— Как проценты по кредиту, — согласился Даск. — Только по чужому.
II
За двадцать минут до этого в Золотом Дубе дверь распахнулась без стука.
Рэйнбоу Дэш, висевшая под потолком, рухнула вниз. Рарити уронила иголку. Флаттершай бесшумно сделала то, что умела лучше всех: исчезла за диваном.
Золотое свечение нельзя было спутать ни с чем, и когда оно вплыло в библиотеку, воздух нагрелся на пару градусов.
— Принцесса Селестия, — выдохнула Твайлайт и, запутавшись в собственных копытах, поклонилась так низко, что чуть не упала.
— Твайлайт, милая, пожалуйста, — Селестия улыбнулась и прикрыла за собой дверь. — Спайк написал мне письмо. Три страницы, с подчёркиваниями. Мне показалось, это срочно.
— Я… — Спайк вынырнул из-за стопки книг, красный, как закат. — Я просто решил…
— Ты поступил совершенно правильно.
За её спиной возникла тень. Принцесса Луна вошла тихо, осмотрела библиотеку, кристалл на столе и вскинула бровь.
— Любопытно. Эта работа тоньше, чем наша.
Из горшка с папоротником, где ему совершенно нечего было делать, вынырнул Дискорд.
— Что я пропустил? — спросил он, поправляя несуществующий галстук. — Я чувствовал беспорядок. Хороший, масштабный, перспективный беспорядок.
— Дискорд, — сказала Селестия очень ровно. — Мы, кажется, договаривались, что ты будешь осторожен.
— Я осторожен. Я осторожно пришёл, осторожно сел и осторожно собираюсь поиграть.
Селестия подошла к кристаллу. Какое-то время она смотрела, и по лицу её нельзя было сказать, о чём она думает. На кристалле Даск, склонившись над перебинтованной ногой, медленно выдыхал сквозь зубы.
— Он вылечил себя сам? — спросила она. — Вот этим?
— Он повторил твоё заклинание, — тихо сказала Твайлайт. — То, что вы только что вплели в строку. Я видела. Он посмотрел на него один раз.
— Один раз, — повторила Селестия. — Не зная языка, на котором оно записано. Без ключа.
— Я пять лет пыталась разобрать твои заклинания, — сказала Рэйнбоу Дэш ни к кому не обращаясь.
— Ты пыталась? — удивился Дискорд.
— Это была шутка!
— А. Шутка. Я проверял.
Луна не отрывалась от кристалла.
— Он осматривается, — сказала она. — Заметьте: сначала двери, потом люди, потом углы. Так смотрит тот, у кого за спиной давно никого нет.
— Он считает выходы, — тихо сказала Твайлайт. — Я заметила в первый же час.
— И потому ты выбрала скрытое имя? — Селестия повернула голову. Взгляд её был мягким, но очень внимательным. — «Наблюдатель».
Твайлайт опустила глаза. Рарити, Эплджек, Рэйнбоу, даже Пинки вдруг очень заинтересовались собственными копытами.
— Я не хотела, чтобы он знал, — призналась Твайлайт. — Он выглядит как я. Двигается как я, думает как я, и… я почему-то уверена, что если бы мне пришлось пережить то, что пережил он, я стала бы такой же.
— Какой?
— Закрытой. Колючей. Той, которая шутит, потому что иначе придётся сказать то, что чувствуешь на самом деле.
— Он тебя не знает, — мягко сказала Селестия. — Но ты узнала его. Это уже немало. — Она помолчала. — Знаешь, что в нём тревожит меня больше всего?
— Что?
— Эта манера. Так учатся, когда рядом нет учителя. Все ошибки приходится совершать самому, а потом самому же исправлять. Умно, быстро и очень, очень одиноко.
Никто не ответил. Даже Дискорд, который собирался что-то сказать, поймал взгляд Луны и закрыл рот.
— Будем ему писать? — тихо спросила Рарити.
— Конечно, — сказала Селестия. — Только осторожно. И выберем имена, которые не пугают.
— «ТихоеУтро», — сказала она, подумав. — А ты, сестра?
— «Ночной_Дозор». Скромно.
— Скромно, — согласилась Рарити, подавляя улыбку.
— А я буду «дИсКоРд_лУчШиЙ», — объявил Дискорд, и над его ухом сама собой загорелась неоновая вывеска. — Потому что я лучший. Потому что я первый. Потому что вы мне разрешили, а если нет, то я уже взял.
III
Мэй проснулась в тот момент, когда Джейкоб рассказывал Дани анекдот про брокера, который купил акции кладбища. Она села, потёрла глаза кулаком и первым делом посмотрела на дорогу. Не на Даска и не на людей, а туда, где за стеной уже стоял белый утренний свет.
— Он не пришёл, — сказала она. Не вопрос.
— Нет, — сказал Даск.
Она кивнула. Достала из кармана сложенный листок, расправила на колене и долго смотрела на него, не разворачивая.
— Папа сказал: потом.
— Тогда потом.
— А когда это, потом?
Он не нашёл ответа. Над её головой Дани и Джейкоб переглянулись, и этот взгляд Даск запомнил: так смотрят люди, которые знают, что «потом» не наступит. Но сам он такой уверенности не чувствовал, и это его раздражало, потому что неуверенность нельзя ни починить, ни ударить.
Он посидел немного, глядя в одну точку. Потом встал, отошёл подальше от Мэй, и оба напарника пошли следом, ни о чём не спрашивая.
— Мне понадобится ваша помощь, — сказал он тихо. — И ваше молчание, пока я думаю.
— Молчание — моя специализация, — сказал Джейкоб.
— Это самая наглая ложь за сегодняшнее утро, — сказала Дани.
Даск начал медленно, как человек, раскладывающий пасьянс:
— Первое. Когда Диего закатывал штанину, он сказал Мэй: «отвернись». Человек, который прячет рану от ребёнка, не станет умирать на виду. Второе. Он сказал: «Мне надо кое-что сделать». И пошёл не к шуму и не к воротам, а прочь, в тень. Третье. Фельдшер определил: четыре часа. Дани, вы говорили, что обращение занимает от часа до суток. Диего этого не знал. Значит, ему нужно было успеть сделать так, чтобы к моменту, когда это случится, он никому не мог повредить.
— Запереться, — тихо сказал Джейкоб.
— Запереться. В помещении, которое закрывается изнутри. И, — Даск поднял взгляд, — которое выходит на ворота. Он не мог уйти, не посмотрев, что Мэй прошла. Я знаю, что он смотрел.
— Откуда знаешь?
— Потому что я бы смотрел.
Над лагерем кто-то застучал ложкой по котелку, и звук получился неуместно бодрым. Дани медленно выдохнула.
— И ты знаешь, где это?
— Вчера, на втором повороте до ворот, стоит бетонная будка дорожников. Стальная дверь, засов изнутри, окно-щель на долину. Я заметил её, потому что всегда запоминаю закрывающиеся двери. Профессиональная привычка.
— Ты запомнил будку? — Джейкоб посмотрел на него так, будто тот достал из рукава кролика. — Мы шли под гору, пытаясь не умереть.
— Я тоже шёл под гору и пытался не умереть. Запоминание не требует отдельного бюджета.
— Идём туда, — сказала Дани.
— Нет. Я пойду один. Вы остаётесь с Мэй.
— Даск…
— Напарники, — сказал он. — Именно поэтому. Если я не вернусь к полудню, скажете ей правду. Любую, кроме «он догонит».
Дани долго смотрела на него. Потом коротко кивнула, как человек, который соглашается не с мнением, а с неизбежностью.
— Есть ещё кое-что, — добавил Даск. — Вчера за воротами остались человек семь. Орда прошла по дороге. Если кто-то успел залезть в машину, в будку, в подвал, он сейчас сидит и ждёт. Люди, которых я не нашёл, это просто нерешённая задача, а нерешённые задачи портят мне аппетит.
— Ты это делаешь, потому что ты хороший, — сказал Джейкоб.
— Я это делаю, потому что не люблю незакрытые вкладки.
— Ага, — сказала Дани.
— Ворота закрыты, — заметил Джейкоб. — Хайнс тебя не выпустит.
— Не выпустит. Но вчера, перед пробкой, помнишь, сухое русло? Оно уходит к воротам. А раз русло уходит к воротам, под стеной должен быть водопропуск. Люди строят стены, чтобы защититься от мира, а потом выясняется, что вода всё равно проходит, и приходится делать дыру. Любопытная философия.
Наблюдатель: там решётка. возможно, на замке
— Знаю, — сказал Даск вслух, и напарники, уже привыкшие к этим странным разговорам, не удивились. — Решётки существуют для того, чтобы их разгибать.
IV
Решётка действительно была закрыта на замок толщиной с кулак, и этот замок тоже был по-своему философским заявлением: «сюда не надо». Даск посмотрел на него с уважением, потом взялся зубами за два соседних прута и потянул.
Металл протестовал минуты полторы. Потом прутья поддались, сначала со скрипом, потом с тихим печальным стоном, и разошлись достаточно, чтобы пролезть боком.
Дэш_20%: ОН РАЗОГНУЛ ЖЕЛЕЗО ЗУБАМИ!!!
— Не зубами, — пробормотал Даск, выбираясь с другой стороны. — Челюстью. Зубы тут только точка приложения.
Труба тянулась шагов на сорок. Пахло сыростью, ржавчиной и тем, чем пахнет всё, что долго никто не открывал. Он шёл согнувшись, на трёх ногах, и по дороге прикидывал, что у любого города есть два лица: парадное, для гостей, и это, для тех, кто за ним убирает. Прекрасное место для лекции о том, что сантехники недооценены.
Выход оказался в зарослях колючего кустарника. Даск раздвинул ветки и замер.
Утро над долиной было ясным и холодным. Дорога лежала внизу как потрёпанная лента, а у ворот, шагах в сорока, бродило полтора десятка ходоков. Они не знали, чего хотят: у них не было цели, только направление. Ходили вдоль стены, натыкались друг на друга, поворачивались и шли обратно, как обиженные клиенты в очереди, которую закрыли на обед.
Даск смотрел на них и думал. Они пришли на звук. Значит, уйдут на звук. Любая толпа есть просто очень большой слух.
Метрах в ста вдоль дороги торчала оранжевая колонка экстренного вызова. Раньше эта мысль стоила бы ему крови из носа. Сегодня он закрыл глаза, нащупал нить, взял её не как раньше, а мягко, на выдохе, и в сотне метров от него кнопка на колонке нажалась сама.
Сирена взвыла так, что у него заныли зубы. Ходоки всей толпой повернулись, как подсолнухи, и поплелись на звук, оставив ворота позади. Он выждал, пока они дойдут до середины, и бесшумно двинулся вдоль кювета в обратную сторону.
Один бегун всё-таки отстал и вынырнул из-за куста совсем рядом, с визгом, который Даск за последние сутки научился узнавать. Он не стал спорить. Поймал его в прыжке за плечо и швырнул в канаву. Сухо хрустнуло.
— Прошу прощения, — сказал Даск. — Вы стояли на траектории.
Идти пришлось с оглядкой. Он не торопился, потому что торопливость стоит жизней, а жизни у него было меньше, чем у кого-либо на этой дороге, хотя он бы никогда не признался вслух.
На втором километре в глаза ударила вспышка. Короткая, яркая, раз, другой, как будто кто-то махал зеркальцем.
Даск остановился. Посмотрел. На обочине, в полусотне шагов, стоял фургон доставки, развернувшийся поперёк дороги, с окнами, заклеенными изнутри картоном. В картоне были проделаны две маленькие дырки. Одна из них только что блеснула.
Он присел за придорожным камнем. Подумал. Сказал, обращаясь к воздуху:
— Кто-нибудь видит, есть ли у фургона люк на крыше?
Наблюдатель: люк приоткрыт. на сантиметр. внутри кто-то есть
— Спасибо. Рад, что вы смотрите вперёд, пока я смотрю назад.
Он подкрался к фургону и постучал в борт: три коротких, один длинный. Никто не ответил. Он повторил. Потом сказал вполголоса:
— Я за вами. Это не спасение, это логистика.
Пауза. Скрип. Картон отогнулся, и в дырку выглянул глаз, потом второй, потом вся белая от ужаса физиономия.
— Ты… говоришь?
— Вчера я тоже удивился.
Внутри оказалось трое. Женщина лет тридцати пяти с лицом, на котором усталость давно стала постоянной чертой, подросток с распухшей ногой, подвязанной обрывком шарфа, и седой старик в очках с отломанной дужкой, который сразу же, не здороваясь, спросил: «Ворота закрыты?»
— Закрыты. Но у меня есть другой вход.
— Какой?
— Не очень приятный, — признался Даск. — Придётся ползти. Зато бесплатно.
Он довёл их до сухого русла за сорок минут. Подростка нёс на спине, обругав себя шёпотом за то, что нога снова загудела. Женщина шла последней и всё время оглядывалась. У решётки он остановился.
— Через трубу, налево, и вы в лагере. Найдите женщину с обломком дорожного знака и мужчину, который всё время шутит. Скажите: Даск прислал. И передайте ещё: решётку нужно заварить, пока не пришли те, у кого нет привычки стучать.
— А ты? — спросила женщина.
— У меня встреча.
— С кем?
— Не с вами, — сказал Даск, и он сам услышал, что это прозвучало резче, чем хотелось, и неловко добавил: — Идите. И не высовывайтесь. Если услышите, как я возвращаюсь, узнаете по ругательствам.
V
Поворот, потом ещё один. Будка стояла там, где он её помнил: крохотная площадка у обрыва, цепь поперёк съезда с ржавым пятном на звене, невысокий бетонный парапет и сама будка, серая, приземистая, с железной дверью. Окно-щель смотрело на долину. Даск видел с порога, что с неё открывается вид на ворота: далёкие, маленькие, как игрушка, с прожектором, ещё не погасшим.
На цепи, на ржавом звене, темнело бурое пятно. Диего перешагнул её, зацепившись, и оставил на металле след. Даск постоял, глядя на это пятно, и больше ни о чём не думал.
Он постучал. Три раза, коротко.
Никто не ответил.
— Я знаю, что вы там, — сказал он. — Кровь на цепи, засов, который задвинут изнутри, нога, которую вы волочили. Не пытайтесь быть таинственным. Вам это не идёт, а мне надоело.
Долгая пауза. Потом из-за двери, слабо и хрипло:
— Не… открывай.
— И не собирался. — Даск опустился на асфальт спиной к стене. — Хочу сказать, что у вас приличный номер. Отдельный вход, вид на долину, никаких соседей. Я бы сказал, три звезды, если бы не обстоятельства.
За дверью кто-то коротко засмеялся, и смех перешёл в кашель.
— Соседи… были бы громкие.
— Слабое утешение, но принимаю.
Молчание. Потом, почти шёпотом:
— Она… прошла?
— Прошла. Спит в лагере, с динозавром. Хвоста у динозавра нет, я проверял дважды. Дани и Джейкоб рядом, хотя они и сами не знают, как это называется. Мэй не читала записку: сказала, вы просили потом.
— Хорошо, — сказал Диего. — Хорошо.
За дверью что-то шевельнулось, будто он придвинулся ближе, и голос стал чуть яснее.
— Слушай. У меня мало времени, и я… плохо соображаю. Лихорадка. Могу начать говорить глупости.
— Говорите. Я привык.
— Динозавр. Его зовут Роджер.
— Роджер.
— Хвост он потерял… героически. Спасал принцессу от дракона. Расскажи ей. Скажи, что хвост потерян не зря. Она любит эту историю. Я придумал её, когда мы с её мамой… — Голос оборвался и тут же выровнялся. — В общем, расскажи.
Даск смотрел на стену напротив. На облупившейся краске кто-то давно нацарапал неприличное слово. Он смотрел на это слово, чтобы не смотреть ни на что другое.
— Расскажу.
— И ещё. Сестра. Лора. Санта-Моника, набережная, дом с жёлтыми ставнями. Она ещё не знает. Хотел сам, но… — Хриплый вдох. — Под дверью щель. Записка. Адрес, карта. Отведи Мэй к Лоре. Пожалуйста.
Из-под нижнего края двери выскользнул листок, сложенный вчетверо. Даск подцепил его копытом, но не развернул.
— Диего, — сказал он. — Я не нянька. Я вчера объяснял это три раза, и мне никто не поверил.
— Знаю.
— Я не умею. Я вообще мало чего умею, кроме как драться и цитировать.
— Знаю, — повторил Диего, и в хрипе его послышалась улыбка. — Но ты не отвёл глаз. Вчера. Все отвели, а ты нет. Я подумал: вот этому человеку можно.
— Я не человек.
— Тем более.
Даск хмыкнул. Вышло короче, чем хотелось, и в конце сорвалось.
— Не открывай, — сказал Диего. — Что бы я ни говорил. Что бы ни делал. Если я попрошу, если заплачу, если начну звать по имени Мэй, не открывай. Обещай.
— Железное правило. Не открывать дверь тем, кто просит не открывать.
— Обещай.
— Обещаю.
— Спасибо.
Тишина. Долгая, настоящая. Даск сидел и слушал, как за дверью дышит человек, и как это дыхание становится всё более неровным, и как оно наконец перестаёт быть словами. Он не двигался. Сколько прошло, сорок минут или больше, он не считал. Он, который считал всё: выходы, шаги, патроны, дыхание, впервые просто сидел и ничего не считал.
Когда за дверью что-то ударилось о сталь, один раз, потом другой, тупо и с прежней, нечеловеческой настойчивостью, Даск встал. Не отшатнулся: просто встал, как встают из-за стола в конце долгого обеда.
Он положил копыто на холодный металл.
— Роджер потерял хвост героически, — сказал он ровно. — Я передам.
VI
В Золотом Дубе никто не произнёс ни слова.
Рэйнбоу сидела на полу рядом со Скутлу, обнимая её крылом, и Скутлу не вырывалась. Рарити плакала тихо, не стесняясь, без привычных жестов. Флаттершай вышла из-за дивана и села, прижавшись к Эплджек. Даже Дискорд, у которого над головой давно погасла вывеска, сидел на подоконнике, свесив ноги, и смотрел в пол.
— Он остался, — сказала Луна наконец. — Хотя мог уйти.
— Он обещал, — сказала Селестия.
— Обещать и сдержать слово, это разные вещи. Большинство делает первое.
Твайлайт смотрела на кристалл, не мигая. «Ты не отвёл глаз». Почему именно это? Почему человек, которому оставались считаные минуты, выбрал в провожатые не самого сильного и не самого мягкого, а того, кто не отвернулся? Может быть, потому что в мире, где нельзя верить почти ничему, остаётся одно: смотреть прямо.
— Принцесса, — тихо сказала она. — Я хочу написать ему настоящим именем.
Селестия посмотрела на неё так, как смотрят на ученицу, которая впервые решила что-то сама.
— Подожди, — сказала она наконец. — Не сегодня. Сегодня ему не нужно знать, кто на другой стороне. Сегодня ему нужно, чтобы кто-то просто был рядом.
Твайлайт кивнула. Потом придвинулась к кристаллу и очень тихо сказала в воздух несколько слов.
* * *
Звуки за дверью смолкли не сразу. Даск не вслушивался. Он стоял, пока не стало совсем тихо, а потом наклонился, подобрал записку и развернул её: адрес, нарисованная от руки карта побережья и круглый детский почерк в углу листа, нацарапанный, видимо, давным-давно: «Мэй, папа любит тебя больше, чем всех динозавров на свете, вместе взятых».
Он сложил листок и убрал его туда, где носят то, что нельзя терять: под повязку на левой ноге.
Перед глазами проступила строка, самая короткая за всё утро.
Наблюдатель: ты сдержал слово
— Сдержал, — сказал Даск. — Не люблю его. Я с ним воюю с самого детства: оно всегда оказывается дороже, чем кажется на входе.
скутлу: а ты справишься?
Он посмотрел на строку, на небо, на дорогу.
— Не знаю. Но, как выяснилось, в нашем деле никто не знает. Все просто идут.
Он поднялся и пошёл назад, хромая чуть меньше, чем накануне. Ему предстояло два часа ходьбы по дороге, где ещё неделю назад были пробки, и неприятный разговор на тему «Как рассказать ребёнку про хвост, не соврав».
У сухого русла его ждали.
Сержант Хайнс стояла на краю насыпи, засунув большие пальцы за пояс, и смотрела на дыру в решётке так, как смотрят на дыру в собственной репутации. Рядом, чуть поодаль, стояли Дани и Джейкоб. По их лицам было ясно, что они уже получили своё.
— Вы знаете, что сделали, — сказала Хайнс.
— Нарушил режим? — предположил Даск.
— Через эту дыру ночью вошла бы орда. Вы понимаете?
— Понимаю. Поэтому и предложил её заварить.
— Я знаю, что вы предложили. Трое, которых вы вывели, мне рассказали. — Она помолчала, и лицо её, всё ещё жёсткое, чуть дрогнуло. — Вчера я потеряла семь человек за воротами и приказала себе не смотреть. Сегодня ко мне приходит женщина, подросток и старик и говорят, что их спас единорог. Через дыру, о которой я не знала. Я не люблю, когда мне дают понять, что я чего-то не знала.
— Люди вообще не любят.
— Заварим сегодня, — сказала Хайнс. — До вечера. Это уже мой приказ. — Она посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом. — И, единорог. Спасибо.
— Не надо. Это была логистика.
Уголок её рта дёрнулся, и она ушла, не сказав ничего больше.
Мэй сидела на том же ящике из-под воды, где он оставил её. Динозавр лежал у неё на коленях, и она не подняла голову, пока Даск не опустился рядом.
— Ты нашёл его? — спросила она тихо.
Он мог сказать что угодно. Он мог сказать «пока нет», «ищу», «он далеко». Он перебрал все варианты и ни один не выдержал проверки.
— Нашёл, — сказал он. — Он велел передать тебе кое-что. Про Роджера.
Мэй подняла глаза.
— Хвост Роджер потерял героически, — сказал Даск. — Спасая принцессу от дракона. И хвост потерян не зря.
Она смотрела на него очень долго. Потом положила динозавра на колени, погладила его по голове и сказала шёпотом, так тихо, что слышно было только ему:
— Я знала.
Она не заплакала. Только прижалась лбом к его боку, как накануне, и оставалась так, пока Джейкоб не позвал на кашу.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге