Дары веры

Глава 1

Стены старого конфессионала собора Святого Апостола Павла множество лет выполняли доверенную им – не иначе как самим Господом – службу. Они хранили тайны. Разные. Маленькие и большие, первые и последние, страшные и не очень.

Исправно. Надёжно защищая доверенное – от чутких ушей, от шпионов, от вредных старух. Защищая даже тайны тех, кто совершил или замыслил преступление.

А ещё они повидали немало слёз – горьких и не очень. Они привыкли к ним, относились спокойно, как и к признаниям. Единственное, что в этот раз могло насторожить – лились они не по ту сторону решётки.

Плачущих священников они наблюдали. Но чтобы во время исповеди плакал исповедник?.. Такого на их памяти не случалось никогда.

Лицо исповедующейся белело во мраке. Сквозь решётку священник видел судорожно сжатые кулаки, изящную линию профиля и движения губ. Казалось, они с большим трудом отпускают слова на волю. Голос звучал безнадёжно, шелестом погибшей от засухи травы.

– Я больше не могу, – повторяла она раз за разом.

– Пожалуйста... – умолял он. – Я обязательно что-нибудь придумаю. Обязательно! Потерпи.

Ответа так и не дождался. Та, кого святой отец просил о терпении, ушла. Оставила аромат горных фиалок и глухую боль за грудиной.

Весна выдалась сырая и промозглая. Ветер приносил от моря длинные вереницы туч. Тучи опускали на город и подвластное ему княжество сизые дождевые занавески, словно пытаясь скрыть неправду, что, по мнению многих, творилась в княжеском дворце, или смыть злые, трусливые мысли горожан. Но что может дождь против слухов, страхов и ненависти?.. Ничего. А дождь благодати, о котором молилось священство, пролиться не спешил, ожидая чего-то кроме молитв.

Епископ де Солье дождей не любил. Они нагоняли на него меланхолию, мешали сосредоточиться на делах, мешали спать. Если меланхолию можно было развеять подогретым вином, сладостями и стихами, дела отложить, точнее, позволить позаботиться о них старшему пресвитеру, то со сном так не получалось... Сон не выходило заманить никакими средствами, кроме одного... Того самого, что создал Господь в помощь Адаму, а дьявол использовал для его искушения – женщины!

Довольно милой, того возраста, что при её роде занятий считался почтенным, достаточно эрудированной, чтобы епископ не скучал в её обществе, немножко ироничной, что придавало пикантности их приятному общению, и совершенно, окончательно и беспринципно рыжей. Рыжей, до такой степени, что пламень захватил не только пышные кудри, но и множеством солнечных поцелуев касался лица, тонких рук и изящной спины.

Таким неординарным красоткам, как искусительница святого отца, городские сплетницы предписывали обязанность быть ведьмой. И хоть болтушки чаще всего и ошибались, в случае с подругой епископа были абсолютно правы. Мали Майлор, несомненно, была ведьмой. И весьма одарённой. Но об этом мало кто знал. Только такие люди, как епископ, что имели счастье быть с нею близко знакомы и так же как святой отец маялись от бессонницы. Мали обладала редким талантом, она умела приманивать сон.

Епископ ожидал гостью в личных покоях, перед камином, в нём горел огонь, с трудом Франциска Ассизского в руках. Но слова мудрого пастыря не находили отклика в сердце епископа, слишком он был встревожен и озабочен. Поэтому, как только его чуткое ухо уловило эхо знакомых шагов, он отложил книгу и поднялся. Поймал себя на том, что невольно улыбается, и чуточку виновато покосился на распятие, висящее над камином.

Когда дверь в комнату распахнулась, и в неё почти вбежал невысокий монах в белом одеянии доминиканского ордена, епископ встретил его с подобающей духовному пастырю сдержанностью.

Монах почтительно поцеловал руку епископа. Но как только дверь за ним закрылась, белый плащ был брошен на скамейку перед огнём, и та, что пряталась под облачением, без приглашения плюхнулась в епископское кресло.

– Какой дождь, отче! Не пора ли приказать монахам молить Господа о ниспослании нам хорошей погоды? Иначе придётся встречать Пасху по колено в грязи.

Гостья продемонстрировала патеру изящные башмачки, ничуть, однако, не испачканные, хотя бы потому, что привезли её в карете, посланной святым отцом.

– Дождь и грязь, это то, что беспокоит нас нынче меньше всего, – ответил епископ, разливая вино в украшенные тонкой чеканкой бокалы и пододвигая гостье чашу с вываренными в меду орешками.

– Это сегодня они мало вас беспокоят, – довольно дерзко продолжала гнуть свою линию гостья, – но когда от нехватки солнца и от сырости погибнут посевы, беспокоиться будет поздно.

Епископ недовольно поджал губы, смерил нахалку одним из своих знаменитых взглядов, им он внушал трепет подчинённым, но не добился ровным счётом ничего. Гостья совершенно спокойно выдержала испытание. Пройдясь вдоль камина туда-обратно и передёрнув раздражённо плечами, святой отец взял колокольчик и позвонил, вызывая секретаря.

Круглое, румяное и нисколько не сонное лицо отца де Бриена, секретаря епископа, появилось в дверях буквально через несколько секунд, будто он не покидал кабинета его милости, что соединялся с его покоями. Возможно, так оно и было.

Епископ придержал дверь и встал так, чтобы у служителя не было возможности заглянуть вглубь комнаты.

– Разошлите весть всем приходам и монастырям. Пусть молят Всевышнего о ниспослании нам хорошей погоды.

Совиные глаза секретаря радостно заблестели, словно он давно ожидал этого приказа.

– Ступайте, – отпустил его епископ, прикрыл двери и несколько секунд смотрел в окно, где в сплошной черноте тускло сияли фонари, высвечивая пикирующие на землю капли.

Если бы секретарь вошёл в комнату, то не понял бы, что его милость не один. Высокая спинка кресла полностью скрывала Мали.

– Теперь, когда ваше желание удовлетворено, мы можем поговорить? – спросил епископ, подходя к креслу.

Но гостьи там не оказалось. На подлокотнике осталась лишь белая монашеская ряса, а на полу шитые шёлком башмачки, те самые, что епископ недавно подарил гостье. Поскольку настроение святого отца было недостаточно радужным, чтобы играть в привычные игры, он сердито уселся в кресло.

– Угадай кто? – услышал он соблазняющий шепот, не ответил и в наказание получил смачный поцелуй в ухо. Потом ещё один, провокационный, чуть ниже мочки, затем его милость был буквально прижат лицом к обнажённой груди...

Поговорить получилось много позже, когда искусительница притихла в постели, стянув на себя большую часть одеяла.

– О чём вы хотели побеседовать, святой отец? – спросила Мали, разрушая умиротворённо-благостное состояние епископа.

– О!.. о... – не сразу нашёлся с ответом святой отец. – Вставай! Я покажу тебе.

Он потянул её за собой, едва Мали успела натянуть рясу. Пройдя по узкому коридору, что соединял спальню епископа с покоями первого помощника, старшего пресвитера Энио Ратта, они остановились возле неприметной двери, за ней скрывалась личная молельня епископа. Однако войти туда он не позволил. Сделав знак соблюдать тишину, осторожно отодвинул дверцу слухового окошка.

Доверенное лицо, помощник и друг его милости молился, настолько неистово умоляя о чём-то Господа, что смотреть со стороны было страшно.

О красоте старшего пресвитера болтали не только в домах знати, но и на рынке, причалах и в борделях. На мессу собиралось в разы больше народа, если становилось известно, что отец Энио будет присутствовать. За счёт женщин. Многие старались не упустить шанс полюбоваться. А сколько вздыхало ночами, сожалея о том, что старший пресвитер посвятил себя Господу? И в отличие от многих других, кто иногда или не иногда оступался, проявлял редкую стойкость в вере и в соблюдении обетов. Видели бы они его сейчас... взлохмаченного, с перекошенным страданием лицом и воспалёнными глазами.

– Третий день сегодня, – озабоченно прошептал епископ, – не ест, не пьёт, не спит... Чем помочь – не знаем. Ни на кого не реагирует. Ведёт себя, словно одержимый. Но отцы-экзорцисты в голос твердят – одержимости нет.

Епископ оторвал взгляд от происходящего в часовне, сжал ладонь Мали в руке, затем поднёс к губам и поцеловал.

– Вся надежда на тебя, дорогая. Без отца Энио мне будет сложно справиться со своими обязанностями, тем более, ты знаешь, народ волнуется... Если бы я хотя бы знал, что повергло его в отчаяние. Я готов поставить вверх тормашками княжество и даже Ватикан, чтобы помочь, но, увы, бессилен, потому что не знаю, в чём дело. Умоляю, узнай, что случилось.

Голос епископа дрогнул, чуть приоткрывая дорогу туда, где под личиной слуги Господня, рачительного, изворотливого и в меру ревностного, пряталось действительно доброе сердце, атрибут для церковного властителя малообязательный и во многом даже лишний и вредный.

Маленькая женщина, мир предписывал ей трепетать в присутствии могущественного пастыря, смотрела с пониманием, как мать смотрит на совершившее глупость и раскаивающееся дитя.

– Попробую, – пообещала она, – пусть принесут чистой воды, зелёного норпского вина, ковёр, подушки и покрывала. И прошу вас, отче, сделать так, чтобы никто нас не тревожил. Не надо любопытствовать, что происходит за дверями. Посторонний взгляд может нарушить сон, а вы знаете, что бывает с теми, кто в них застревает.

Епископ кивнул, хотел что-то сказать, но вместо этого порывисто обнял Мали, осенил крестным знамением и отпустил. Гостья святого отца накинула капюшон так, что лица стало не видно, и проскользнула за двери, оставив епископа в одиночестве.

Прежде чем исполнить поручение Мали, тот несколько минут стоял неподвижно. На всё ещё красивом, несмотря на возраст и печать властности, лице пусть не очень святого, но преданного своему дела священнослужителя легко читались обуревающие его чувства. Надежда, сомнения, сочувствие, недоумение... всё это постепенно ушло, уступив место умиротворению.

Уверенность святого отца в способностях Мали, можно было бы счесть странной, но многолетний опыт руководства паствой убедил его – пути Господни настолько неисповедимы, что ждать помощи можно откуда угодно.

Успокоив себя молитвой, епископ лично доставил в часовню необходимое, убедился, что все подходы к часовне заперты, после отправился спать. Завтра его ждал нелёгкий день и встреча с князем, чьи семейные дела тревожили не только его милость, но и всю вверенную ему паству.

Укладываясь в постель, он прислушался, недоверчиво хмыкнул, поднялся и выглянул в окно. Дождь почти прекратился. Серебряные клинки лунного света вспарывали рыхлое чрево туч. Прорехи были пока совсем небольшими, но на прекращение надоевшего всем дождя вполне можно было надеяться.

Засыпая, епископ улыбался. По всему городу монахи, посвятившие себя всенощной молитве, благодарили Господа за его благость.

Глава 2

В молельне пахло сандалом, воском и человеческим страданием. Несколько секунд Мали прислушивалась, но не к словам читаемой святым отцом молитвы, а к невидимому облаку вокруг отца Энио. Мали знала, облака окружают всех людей. Ей встречались люди, что умели их видеть, некоторые умели не только видеть, но и различать. Сама же она не видела вокруг человека ничего, но при желании могла услышать.

Отец Энио обычно звучал шорохом перелистываемых страниц, звуком благочестивых молитв, читаемых вполголоса, и тонким, пронзительно-печальным голосом пастушьей флейты. Никаких неприятных или фальшивых нот она не слышала никогда. Иногда, очень редко, в моменты его искреннего обращения к Господу, он слышался, как праздничный рождественский хорал. Сейчас на неё обрушился крик раненого, умирающего в страдании, зверя. Слушать было настолько мучительно, что хотелось зажать уши и убежать. Справиться с этим не сразу, но получилось.

Стараясь не привлекать внимания, она тихонько опустилась на колени перед распятием, но не для молитвы... Любой владелец гитары знает, если со звуком что-то не так, её нужно настроить, подкрутить колки, подтянуть струны. Гитары – Мали настраивать не умела, а вот людей – да. Приглушить слишком громкие звуки, усилить слабые, убирать дребезжание и диссонанс. Но крик, окружающий святого отца, был настолько плотен, что она не знала, с чего начать.

– Уйди, ведьма! – приказал святой отец, и голос его тела в отличие от голоса души звучал спокойно и холодно, голос занятого делом человека, какому мешает досужий сплетник.

– Не могу, – призналась Мали, с трудом подавив желание подчиниться святому отцу и сбежать. Убедить епископа в бессилии, не составило бы труда. Отец Энио всегда отличался большой силой духа. – Вы же знаете, жизнь моя и благополучие зависят от благосклонности его милости. А он хочет знать, чем можно вам помочь. Моя задача узнать.

Говоря эти слова, она не рассчитывала чего-то добиться, тянула время, стараясь продержаться рядом с отцом Энио как можно дольше и найти хоть какую-то зацепку.

Поэтому то, что святой отец вдруг отложил молитвенник и с усталым вздохом осел на пол, стало полнейшей неожиданностью.

– Я и забыл – ты всего лишь игрушка! Дорогая, красивая, может чуточку родная, но всего лишь игрушка. Так же...

Тут святой отец резко замолчал.

Мали смотрела на прекрасное, как у ангела на витраже, лицо. По неизвестной причине его хотелось рассматривать. Даже осунувшееся, даже покрытое щетиной, оно не утратило привлекательности. Небольшой недостаток – левый глаз заметно меньше правого – нисколько не портил. Сама при этом чутко прислушивалась. Улавливая за нынешней болью застарелую, перебродившую, превратившуюся в горький травяной отвар... она звучала скрипом обрушенного ветром дерева, ещё живого, но чьи корни давно вырвало из земли.

Как ни странно, былое страдание было её союзницей. Испив сполна из чаши хозяйки человеческих страданий, отец Энио научился искренне сочувствовать тем, кому не повезло к ней приобщиться.

Вот и сейчас не гнал её, предполагая, что для неё это означает опалу от епископа и разрушение благополучия. Мысль о том, что без поддержки епископа она пропадёт, ярко прозвенела в его мозгу. Мали без труда её распознала и чуть не возмутилась. Очень хотелось рассказать святому отцу, что она в состоянии о себе позаботиться, но сдержалась.

Тут в голове сверкнула мысль... ещё не успев её додумать, она рухнула на пол рядом с ним, схватила за руку...

– Помогите! Умоляю! – чуть слышно шептала она, зная, святой отец не сможет оттолкнуть страждущего. Сама изо всех сил вслушивалась, пытаясь проникнуть в тайну, скрытую за чёрными доспехами сутаны.

На миг показалось, вот-вот... сейчас!.. Она услышала солнце – полуденное, жаркое, опоившее мир цветом одуванчиков, тонущее в распущенных волосах...

– Прекрати! – сухо приказал отец Энио, отобрав руку и прервав прозрение. – Я всё ещё надеюсь – ты ответ на мои молитвы. Не заставляй меня думать иначе. Если ты настолько лжива, что не можешь не ломать комедию, лучше прямо сейчас прекратить представление.

Мали откинулась на пятки, их взгляды встретились...

Цветы ириса поделились окрасом с глазами отца Энио и стали любимыми цветами городских дам. Они цвели в городских садах с ранней весны и до глубокой осени. Дамы-патронессы добились, чтобы городские улицы украшали именно этими цветами, и старый город в шутку стали называть синим. Мали не любила синий. Он не подходил к её обласканной солнцем коже, но, получив в подарок от епископа маленький домик в черте старого города, исправно следовала диктату моды и каждую весну передавала в руки помощникам подесты не менее двух сотен этих цветов. Для себя растила штокрозы и клубнику.

Привычка подчиняться, даже когда не хочется, выработанная годами в доме терпимости, сказалась и сейчас, она опустила глаза.

– Тайна, которую тебе поручили узнать, не моя. Я должен беречь её. Если я доверюсь тебе, ты сделаешься опасна. Но я могу сделать так, чтобы тебе стало невыгодно выдавать меня. Ты уедешь в Буон, получишь доходный дом во владение, заживёшь под видом вдовы из столицы. Никто, даже епископ, не узнает об этом. Ты исчезнешь. Продашь дом, который он подарил тебе, продашь бордель, и девок тоже продашь. Я добавлю тебе две тысячи дукатов на обустройство... Ты готова начать новую жизнь?

Мали слушала святого отца внимательно. Прежде чем дать ответ, поднялась и подошла к двери. Там на маленьком столике стояло несколько сосудов – с вином и с водой. Налила воды в серебряный кубок, добавила несколько капель зелёного норпского вина и подала святому отцу.

– Выпейте, – попросила она.

Отец Энио – он так и не поднялся с места возле алтаря, залитого трепещущим светом свечей – озадаченно наблюдал за ней. Но воду принял. Случайно или нарочно рукава её сутаны сбились, открывая взгляду запястья.

Красотой рук Мали могла бы хвастаться, и справедливо, если бы не одно обстоятельство. На обоих запястьях двумя браслетами красовались выжженные красно-коричневые полосы.

– Я могу уехать куда угодно, но клейма весёлого дома навсегда останутся со мной. Новой жизни не получится, куда бы я ни пошла, – пожала она плечами, – рядом с епископом, может быть, и не очень спокойно, но его покровительство позволяет жить почти так же, как нормальные люди. Без него, как только обман раскроется, мне не помогут никакие деньги.

Святой отец допил воду, долго смотрел на дно, словно там можно было найти ответ, потом с сожалением протянул кубок Мали.

– Ещё? Или вина? – поинтересовалась она, но вместо ответа отец Энио резко схватил протянутую руку, повалил на пол, придавил собственным весом и зажал рот. Скорее удивлённая, чем напуганная, Мали попыталась вырваться – безуспешно. Но когда из ладони святого отца, сжимавшего запястье, по руке потёк огонь, закричала. Точнее попыталась, получилась мычание. Боль в руке волнами докатилась до мозга. Захлебнувшись в ней, Мали рухнула в тишину.

Тишина выбросила её на камни. Она перестала быть собой.

Серые необкатанные булыжники текут вниз рекой. Между ними сочится вода. Вода поёт, очень тихо, волшебно, хрустально. Окружающие реку сосны прислушиваются. Только к чему? К заговорам воды или к дробному бою крови в ушах?

Тильс оглядывается, словно догадывается, куда он смотрит... и это вовсе не сосны.

Сейчас он не может отвести от неё взгляд. А совсем недавно она резвой козочкой скакала через натянутую им верёвочку и заставляла складывать башни из камней, чтобы она тренировалась с пращой. То, что всё уже не так, он узнал на реке – она вдруг застеснялась купаться при нём.

Вот тогда-то, помогая после купания распутывать волосы цвета сосновой коры, он понял – тело, что просвечивает сквозь рубашонку вовсе не детское. Хорошо, она не догадывалась – солнечный свет умеет раскрывать наготу как ничто другое.

А сейчас кожаные штаны настолько плотно облегают её тело, что идти за ней и мука, и наслаждение. Тишина вокруг, и страшно, что она услышит, как колошматит сердце... Стыд, мешаясь с преступным удовольствием, бежит по венам, согревает кожу, да так, что она вот-вот расплавится, и тогда станет ясно, что с ним не так.

Тильс поскальзывается, и он, не успев подумать, подхватывает её, прижимает и...

Иногда во время молитвы он задавал себе вопрос – поняла она... или нет?

Мали открыла глаза и попыталась отодвинуться, но не получилось.

– Успокойся. Епископ говорил, тебе так легче. Ничего больше мне не нужно. Я хочу, чтобы ты услышала, и помогла найти ответ, что делать.

Они лежали на полу в молельне, укрытые одеялом, голые. Мали снова дёрнулась – успешно. Впрочем, это не сильно помогло. Тело плохо слушалось и болело, словно она изрядно перебрала вина. Кое-как поднялась с импровизированного ложа, устроенного перед алтарём, добрела, шатаясь, до столика возле входа, налила в бокал зеленоватого норпского вина и жадно выпила.

Сначала чуть не вырвало. Затем стало легче.

– Так нельзя! – поразмышляв немного, предупредила она, не поворачиваясь лицом к святому отцу. – Мы должны идти в воспоминания вместе. Вы хотите убить меня или добиться помощи?

Ответом был шорох ткани.

Трепет свечных огоньков на сквозняке.

– Что не так? – наконец услышала она, но не обернулась. Слишком мучительно было состояние после пробуждения. Хотелось удрать, запереться в ванной комнате, набрать обжигающе-горячей воды в лохань и лежать там, пока боль не выйдет вместе с потом.

– Если мы идём в воспоминания вдвоём, ваша душа не видит во мне врага. Если я одна, она воспринимает меня как хищника, что хочет её поглотить, и пытается сжечь мою душу. Это, знаете ли, не очень приятно.

Пауза повисла между ними и оказалось настолько долгой, что Мали подумала – отец Энио не выдержал трёхдневной бессонницы и уснул, но ошиблась.

– Я не могу вернуться туда снова. Это выше моих сил, – услышала она признание.

Выдохнула, напоминая себе, кто она. Знала – объяснять, что ей вовсе не хочется убивать себя из-за чьей-то причуды, бесполезно. Пытаясь придумать выход, потянулась за вином.

– Посмотри на свои руки! – последовал приказ.

Мали развернула ладони к лицу, подумав, что отец Энио хочет говорить о предначертании, и застыла. На левом запястье клейма весёлого дома больше не было. Не поверив, долго рассматривала собственную руку, гладила кончиками пальцев запястье, ощущая непривычную гладкость. От шрама осталась только память.

– Я могу исцелить тебя, – пообещал святой отец, – ты крепкая, выдержишь боль. А потом уедешь. Буон далеко. Начнёшь новую жизнь. Я прошу тебя – помоги! Я знаю – ты можешь. В молитве ты несколько раз являлась мне, но я не решался поверить. А потом его милость прислал тебя...

Мали налила и выпила ещё бокал вина. Не торопясь, голой кожей чувствуя взгляд собеседника.

– Я не смогу вам помочь, святой отец. Вы хотите невозможного.

– Но... – попытался объяснить отец Энио.

– Я знаю, кто она. Мать продала меня в публичный дом в тот день, когда княгиня приехала в столицу, – перебила Мали. – Я была в толпе, что встречала её. Ещё не знала, куда мы идём. И монетку из рук невесты, что мне удалось поймать, я храню до сих пор, она приносит мне удачу. Я хотела бы помочь. Но не в состоянии наколдовать наследника. Никто не в состоянии!

Тут она обернулась, чтобы увидеть реакцию на слова, но старший пресвитер сидел лицом к алтарю. Всё, что Мали увидела – кокон из одеяла и его лицо, поднятое вверх – к распятию.

– Княгиня бесплодна. Кроме чуда, ничто не может помочь. Или общая молитва, – вздохнула она, – не могу вас обманывать, хотя мне очень хотелось бы сбежать отсюда подальше. Можно мне одеться? – потянулась она к одежде.

– Нет! – сорвался на крик святой отец.

Мали вздрогнула и выронила сорочку.

– Тильс здорова! Скажи, как она может родить, если за десять лет он ни разу не смог исполнить супружеский долг? И отпустить её он не может! Слишком жаден! Ему нужны горы! Не хочет потерять рудники, виноградники, шерсть. Всё, что ему нужно, чтобы она исчезла. Тогда он сможет найти ту, на которую в состоянии ещё вскарабкаться.

Мали забыла про одежду и как была обнажённой обошла его и встала спиной к алтарю. Заглянула в чёрные от гнева глаза, не спрашивая разрешения, коснулась щеки. Дрожь волной прошла по телу.

Глава 3

Тонкие голоса певчих, переплетаясь со звуками органа, сливаются в мелодию, что наполняет дом Господень хрустальными отголосками рая. Там, за пределами конфессионала, люди отдают время и сердце Господу. Тогда как грешники, больше всех нуждающиеся в покаянии, его не ищут. Более того, попирают святое – время покаяния и отдают в угоду греху.

Решётка конфессионала настолько часта, что они могут коснуться друг друга лишь кончиками пальцев. Но им достаточно, а ещё запаха, его не в состоянии удержать ни одна решётка, дыхания, одновременно срывающегося с губ. Достаточно понимания, что тот, кто рядом, испытывает блаженство, пусть порочное, пусть кратковременное, пусть греховное и осуждаемое...

– Зачем мы делаем это? – в очередной раз спрашивает он себя, когда момент ослепления проходит, и бремя вины снова сгибает плечи.

Ответа нет, только шорох одежд. Читая молитву, он настолько углубляется в себя, что не сразу понимает – вместо того чтобы привести себя в порядок, она разделась ещё больше.

Оторвав взгляд от распятия, он видит спину Тильс. Спину княгини, спину женщины, положению и власти которой завидуют многие. Спину, исчерченную тонкими рубцами настолько часто, что здоровой кожи почти не видно.

– Оденься! – испуганно шепчет он. – Ты себя погубишь.

– Я погибла в тот день, когда отец отослал тебя, а меня решил отдать этому... – заявляет она, – в тот день, когда единственный раз целовала тебя без этих решёток. Если б ты не был таким трусом...

Голос звенел утренней травой, посеребрённой морозом, той самой, что никогда не сможет подняться, доиграв мелодию.

Они оба знают – надеяться не на что. Не стать им снова детьми, что росли в одном доме – она единственной дочерью, он воспитанником. Сейчас она княгиня, а он монах, посвятивший себя Господу.

– Лучше бы я прыгнула со скалы, а не обманывалась пустыми надеждами! Лучше бы мне стать кормом зверью, чем терпеть всё это!

Самое страшное в этих словах то, что в глубине души он с ними согласен. Согласен с тем, что смерть подарила бы ей покой, взамен ежедневного страдания рядом с ненавидящим и ревнивым мужем, для которого изобретение новых мук для жены сродни игре, где он всегда выходит победителем.

Одно лишь вызывает несогласие – что умереть должна Тильс. Его Тильс. Та самая, единственная... Маленькая принцесса! Ей он рассказывал сказки, когда зима сгребала дни в снежный мешок. С ней носился наперегонки по лесу, пока лето бродило по опьяневшим от солнца лугам, соревнуясь, кто больше соберёт грибов. Для неё добывал самые длинные сосульки с дворцовых крыш, чтобы сойтись в бою, как настоящие снежные великаны с мечами из звонкого весеннего льда. Для неё вызывал снежных козочек, чтобы они поскорее загнали осеннюю тоску под белое покрывало. Даже любовь к Творцу не могла вытравить из его сердца ту часть, что была ею.

– Скажи – зачем он так ненавидит меня? – спрашивает она, когда беззвучные рыдания стихают.

Она не произносит имени. Но он знает, речь не о князе, который ненавидит женщину, посмевшую накануне венчания заявить ему, что любит другого, а его презирает за двуличие и стяжательство. Будучи исповедником не только жены, но и мужа, старший пресвитер множество раз слышал от князя эту историю, а обвинения в колдовстве – ещё чаще.

Ещё отец Энио знал – Тильс ещё во дворце потому, что князь любит её доходы и мечтает объединить княжество под своим венцом. Пока его тесть продолжал сидеть на троне, там, в горах, Тильс ничего не грозило. Но после смерти отца ждала одна дорога – на костёр. С радостного согласия народа её сожгут как ведьму, несмотря на то, что десять лет не покладая рук она радела об обустройстве княжества и города – о создании лечебниц, о ремесленных школах, о приютах для сирот...

Не раз он вопрошал Господа о несправедливости к женщине, что никак её не заслуживала. Но ответа не получал. И, конечно же, догадывался почему, но и с необходимостью её отпустить не мог смириться.

– Если ты оставишь меня, – бросила она на прощание, – мне незачем будет жить.

И ушла. Оставив на прощание пьянящий запах горных фиалок. И боль. Жестокую, острую. Но ничуть не сильнее, что приходилось испытывать ей самой.

Мали убрала руку.

– Князь ни разу не спал с ней? И не пытался? – спросила она, глядя в искажённое страданием лицо святого отца. Отец Энио кивнул.

– Почему нет. Пробовал. По началу. Но ничего не вышло. Она сопротивлялась... Он говорит, она прокляла его. Что его бессилие началось задолго до свадьбы, предпочитает не вспоминать.

– А вы?

От подобного кощунства святой отец отвлёкся от воспоминаний и уставился на неё.

– Она что, всё ещё?..

Он резко взмахнул рукой, словно желая ударить, не дав её закончить вопрос.

– За ней следят. Очень строго. Его сестра отвечает за это. Князь не желает стать рогоносцем.

– Вам надо лечь спать, – приказала Мали, натягивая облачение. – И мне тоже. Возможно, выход есть. Но в таком состоянии мы точно его не обнаружим.

Стены старого конфессионала собора Святого Апостола Павла, может быть, не одобряли происходящего, но верно несли службу, охраняя тайны тех, кто им доверился, от посторонних глаз. А глаз и ушей было много. К счастью, большая их часть была занята молитвой и восхвалением Господа.

Те, кто скрылись внутри для исповеди, позабыли обо всём, пока наэлектризованный до предела воздух не зазвучал всхлипами, но не покаяния, греха...

– Ты думаешь, у нас получится? – снова спросила Тильс, перед тем как расстаться. Спрашивала все эти две недели, как они затеяли... Старший пресвитер так и не смог дать название задумке Мали. Точнее, оно приходило к нему, но он гнал его, гнал изо всех сил. Не мог считать безумную затею кощунством, хотя бы потому, что глаза Тильс светились надеждой.

Ради этого он готов был обманывать не только князя, его священство и весь народ. Ради этого он ставил на кон собственную веру. Фарс, задуманный Мали, прежде всего ударял по тому, что столько лет было для него опорой и утешением. Даже когда они раз за разом срывались, впадая в грех, он каялся и верил, что Бог прощает. Каждый раз обещал себе – никогда больше этого не будет... Тогда он ещё мог на это надеяться.

А тут – собрать множество народа, объявить всеобщую молитву, убедить князя и епископа, просить у Господа чуда, и нагло лгать...

Каждый день из этих двух недель, призывая к молитве народ, он всё ждал, что посреди собора вспыхнет молния и испепелит его за кощунство, но ничего не происходило, и он страдал. Тильс ничего не говорил, потому что не мог отнять надежду, но постоянно спрашивал об этом Мали, когда наступала её очередь «исповедоваться».

«Пути Господни неисповедимы, – отвечала та, сверкая из-за решётки «солнечными» глазами, цветом они мало чем отличались от того множества веснушек, что солнце подарило его собеседнице. – Может, Господь не против, чтобы у княжества появился наследник или наследница?»

«Таким путём?! – сопротивлялся он, пытаясь не соскользнуть на путь самообмана. Но была в ней непоколебимая уверенность, неподдающаяся объяснению. Уверенность в правильности происходящего, несмотря на то, что они обманывали всех и каждого.

План Мали был прост.

Она утверждала, что княгиня может забеременеть, если отправлять семя после их «фальшивой» исповеди, куда нужно. Даже рассказала историю про девицу, та похожим способом вынудила жениться осторожного поклонника. Загвоздка была в том, что после обряда они не встречались, и за княгиней тщательно следили. Нужен был кто-то, кто смог бы передать... Это вызвалась сделать сама Мали, естественно, не просто так. А ещё нужно было убедить князя, что ребёнок будет его.

– Он должен делать то же самое, – заявила Мали, – должен собирать семя в сосуд и передавать княгине. Может быть, княгиня захочет родить законного наследника? Так будет безопасней, – заставила она его содрогнуться, глядя бесовскими глазами куда-то вглубь него. Там от одной мысли вскипело, забилось... и опало.

– Если княгиня согласится, так действительно будет лучше, – выпихнул отец Энио из себя слова настолько чёрные, что от них воздух в комнате почернел и стал сухим и невкусным. – Если он сможет, – не сдержался и всё же добавил он.

– Должен смочь, – отрезала Мали, совершенно не беспокоясь, что словами тычет больнее, чем палкой в открытую рану. – Каким бы проклятием князь и княгиня не оправдывали нежелание жить вместе, стоит разобраться, в чём причина его бессилия. И они должны убедить народ в исполнении супружеских обязанностей. А вы должны добиться, чтобы они согласились. Народ не должен усомниться в наследнике. Если вы не готовы отправить княгиню на костёр, то уговорите их. Пусть хоть в шахматы в постели играют, но они должны там бывать.

Глава 4

Покои для княгини отвели скромные. Она сама такие выбрала, пожелав удалиться в монастырь в сопровождении лишь одной помощницы – Мали. Поэтому отпирать двери приходилось именно ей.

Каждый раз Мали невольно косилось на зеркало. Там отражалась дама в чёрном платье, в кружевной вуали, в позволенных при трауре украшениях – чинная, благородная, привыкшая к тому, что всё за неё делают слуги. И, конечно же, самой открыть дверь для неё было большим испытанием. Забавно было знать, что под всем этим спрятано. Показав зеркалу язык – благодаря вуали, зеркало благополучно проигнорировало непотребство – отодвинула засов.

Князь вошёл молча. Не обратив внимания на склонённую в реверансе Мали, двинулся в спальню. Заглянул в окошечко молельни, княгиня запиралась на время его пребывания. Убедившись, что жена молится, князь развалился на приготовленной кровати. На фоне белоснежных простыней пусть и чистые – князь, как и жена, на время молитвы не покидал стен аббатства – сапоги вызывали у Мали нестерпимое желание призвать к порядку, но приходилось мириться.

Чтобы князь не скучал во время визита к жене, ей полагалась развлекать его чтением. Она специально расставляла свечи так, чтобы в комнате оставался лёгкий сумрак. Это помогало не отвлекаться на обувь.

Стараясь не смотреть на князя, Мали подошла к пюпитру и подняла, обтянутую крашеной кожей, обложку.

Князь остановил её знаком.

Некоторое время лежал молча, внимательно разглядывая её.

– Поднимите вуаль, сеньора. Я надеюсь, ваша скорбь не мешает этому? – впервые за две недели он обратился к ней.

– Нет, ваше высочество, не мешает, – ответила она, поднимая вуаль и опуская взгляд, скромно поглядывая сквозь ресницы.

До монастыря Мали с князем почти не встречалась. По плану отца Энио, ей пришлось прожить в княжеском дворце несколько месяцев в качестве вдовы, нуждающейся в защите короны. Так ей удалось попасть в свиту княгини, и та приблизила её.

Князь был высок ростом, хорошо сложен и по-своему красив, но выражение сердитой озабоченности, не сходящее с его лица, портило впечатление. С самого первого дня в своём новом статусе она незаметно приглядывалась, пытаясь разобрать, что же он за человек. Но даже то, что во время молитв и богослужений они находились рядом, не помогало его расслышать. И во время чтения она пыталась прислушиваться, но... не слышала ничего. Князь звучал стоялой водой, до которой никак не могло добраться солнце.

Во время положенной исповеди осторожно намекнула отцу пресвитеру – что-то не так. Просила проверить вещи князя на предмет ведьмовства и проследить, чем князя кормят. Отец Энио так впечатлился намёками, что тщательной проверке подверглись вещи не только князя, но и княгини. После его внезапного визита и беспорядка, наведённого отцами экзорцистами, Мали с княгиней два дня наводили порядок.

Услышать князя после этого Мали всё равно не смогла, но чувствовала, что-то сдвинулось. Хотя бы потому, что за первую неделю гонец от князя с заветной посылкой приходил лишь один раз, а за вторую дважды.

Отец Энио ничего не спрашивал, но вопрос о проклятии незримо витал в воздухе. Заставляя её прислушиваться к князю до мучительной головной боли, тошноты и изнеможения.

Сейчас властитель земли выглядел спокойным и расслабленным, несмотря на то, что близость жены его раздражала. Хмыкнул невольно, когда она подняла вуаль.

– М-да... Прятать под трауром такое сокровище, – протянул он. – Я слышал, вы не собираетесь в монастырь, госпожа Малинор. Среди бесконечных бумаг, что мне приходится читать, лежит прошение: сохранить за вдовой Франческо Норе дворянство и разрешить передавать его детям. Я в глубоких раздумьях. Значит, вы планируете выйти замуж ещё раз? Тогда почему не при нашем дворе?

– Я хотела бы вернуться на родину, ваше высочество, – смиренно ответила Мали.

– Да? И где же она?! – поинтересовался князь, резко вскакивая с кровати.

– В Буоне, ваше высочество. Я родилась там и жила до замужества. Мечтаю вернуться.

– Мечтаете?

Князь подошёл очень близко, её коснулся аромат шалфея и кипариса, смешанный с запахом лавандового мыла, им во дворце пользовались все, кроме княгини, та предпочитала фиалки.

– Мечты – это хорошо. Но мечты обманчивы. Недавно я узнал историю одной прекрасной, хм... не знаю, как лучше сказать... дамы. Была та дама хозяйкою борделя, и очень приличного, для небедных горожан, в хорошем районе. Спокойная клиентура, никаких нареканий от властей. Неплохо зарабатывала, говорят. Налоги, во всяком случае, платила исправно. Но захотела дама новой жизни. Познакомилась с высокопоставленными людьми. Не удивительно при её профессии и репутации дома. Говорят, она была красива. Те ей помогли. И вот мадам решила всё продать и начать жизнь заново. Но... Как вы думаете, что случилось, сеньора?

– Откуда мне знать, ваше высочество? – Мали чуть улыбнулась, сохраняя невозмутимость, и пожала плечами.

– Мадам продала всё, чем владела, и дом – его ей подарил неизвестный богатый покровитель – за очень высокую цену. Дом небольшой, с садиком. Но она его обустроила и продала намного дороже, чем он стоил при покупке. Семьсот тридцать дукатов. Огромная сумма, не так ли?! И представьте себе, на неё напали разбойники. И всё! Больше нет мадам, даже тела не нашли, только кровь. Так что, прекрасная моя сеньора, мечты могут завести совсем не туда, куда нужно. Понимаете?

– Разумеется, ваше высочество.

Князь прошёлся по комнате, но бывшая монашеская келья – в ней с трудом умещались кровать, туалетный столик княгини, пара сундуков и несколько стульев – ощутимо стесняла желание размяться.

– Я хотел бы знать, что происходит с женой, когда меня нет рядом. Я отвечаю за её безопасность и за будущего наследника, а кроме вас мне некому помочь.

– С радостью помогу вам, – Мали сделала лёгкий реверанс. – Но что вы хотите знать?

– Не беспокоит ли вас кто-то посторонний?

– Конечно, нет, ваше высочество! Охрана очень бдительна. Мы можем быть спокойны. Кроме богослужений и прогулок в саду, княгиня никуда не выходит. Слишком усердствует с постами и молитвами и чувствует слабость. Приходили святые отцы, что-то искали. Всё перевернули.

Мали кинула взгляд в сторону молельни, так чтобы князь заметил. Он заметил и еле заметно напрягся.

– Госпожа сказала, что это по вашему приказу, – добавила она, понизив голос.

Князь сел на кровать и расслабился, но Мали чувствовала – наблюдает. И дело было не в том, что он разглядывал её, словно пытаясь высмотреть, что у неё происходит в голове, но и...

«У князя есть дар!» – поняла она.

И сразу же всё стало на свои места. И это необъяснимое молчание и ощущение давления в его присутствии.

«Слабый! Иначе он лучше бы им управлял. Защитный!»

Понадобилось несколько секунд – осознать.

«Всё хорошо, – шептала она мысленно, – всё хорошо. Я не вру тебе. Не хочу навредить. Всё хорошо».

Шёпот тёплыми волнами расходился вокруг неё, окутывая князя летним ветерком, неуловимым касанием снимая защитные оковы.

Монастырскую келью сменила терраса, увитая виноградной лозой. Князь сидел за столом рядом с... Мали с трудом узнала в женщине Каргу, так во дворце называли его старшую сестру. В воспоминании рядом с князем сидела молодая, приятная женщина, со вкусом одетая, красиво причесанная. А сейчас дворец держала в страхе высохшая вредная старуха, с маленькими злыми глазками и недовольно поджатыми губами, целиком и полностью оправдывающая своё прозвище – Карга.

На полу возился с собакой пухлощёкий малыш в голубом бархатном камзоле и таких же штанишках. Карга улыбнулась ему и принялась разливать чай.

– Неужели ты согласишься? – спросила она, пододвигая ему чашку. – Полгода не прошло, как Господь призвал Елену, а этот варвар уже навязывает тебе свою дочь, которая неизвестно где пропадала почти полгода и не известно...

– Замолчи! – оборвал её князь, соскакивая со стула, и принялся расхаживать вдоль перил.

– Почему я должна молчать! – вскипела Карга. – Про эту, так называемую, царевну что только не говорят, а я должна буду смотреть, как непотребная девка живёт в доме нашей матушки, распоряжается тут, превращает в...

– Молчи! Я не забыл ни нашу матушку, ни Елену. Но княжеству нужен наследник. А она единственная наследница старого сатрапа. После стольких лет можно объединить княжество, а ты!..

– Но...

– Никаких «но». Я знаю, ты видишь Дио моим наследником, но он не мой сын. По заверениям её отца, она всё ещё невинна. Даже если нет. Я женюсь, чтобы объединить княжество. Но ты можешь не бояться. Дом останется в твоём распоряжении, и о будущем твоего сына я позабочусь.

Не дожидаясь ответа, князь перепрыгнул через перила, оставив сестру с сынишкой одних. Лица сестры он не видел...

Зато Мали увидела.