Даром

Пролог

17 декабря 2028 года

— Одно мне скажи: на что ты планируешь жить дальше? На мамину пенсию?

— Да я же зарабатываю на турнирах, — буркнул брательник, не отрываясь от монитора, где брутальный мужик пачками мочил врагов из гранатомета.

— Ну и сколько ты там зарабатываешь? И сколько тратишь на игрушки и железо?

Олежка вяло пожал плечами. Тогда я развернул к себе его компьютерное кресло.

— Эй, у меня катка в четыре, а уже без трех минут! — младший брат зыркнул на меня волком из-под спутанных грязных патл.

— А у меня, между прочим, рабочий день! Неделя до выпуска, а пришлось все бросать и мчаться к вам. Потому что ты, дебила кусок, даже с банальным прорывом трубы справиться не способен!

— Чего докопался? Нормально же все с трубой?

— Теперь-то да. Но это не благодаря тебе.

После маминого звонка я сразу вызвал аварийку и сам приехал одновременно с ней — запарковался рядом с желтой газелькой горводоканала. Прорвало трубу с холодной водой, залило весь подъезд. Олег беспомощно смотрел на потоп, хлопая ресницами. Единственное разумное, что он сделал — смотал коврик и закинул его на шкаф. Хмурые мужики в оранжевых спецовках успели перекрыть стояк и теперь, деловито матерясь, меняли трубу. Я отобрал у мамы швабру и заставил Олега ликвидировать потоп; сам пошел объяснять соседям, что авария случилась не по нашей вине, потому компенсацию будем дружно требовать с управляющей компании.

Пару часов спустя катастрофу удалось в общих чертах ликвидировать, и Олег, даже не помыв руки, юркнул за свой комп. Там бы я его и оставил. Давно убедился, что воспитывать этого недоросля — зря сотрясать воздух. Но сегодня кое-что выбило меня из дзена. Осматривая пошедший пузырями паркет, я спросил у мамы, застрахована ли квартира.

— Должна быть застрахована, — ненадолго задумавшись, ответила мама. — У Олега надо узнать, он недавно кредит под свою долю квартиры оформил…

Тут-то меня и перемкнуло. Давно бы оставил это великовозрастное дитя в покое, пусть спускает собственную жизнь в унитаз, как ему нравится. Да только вот засада: он живет вместе с мамой, она не может его не кормить. А я не могу позволить маме жить на одну пенсию. То есть весь этот банкет фактически за мой счет. Удобно братец устроился, ничего не скажешь. И ладно бы речь шла о миске супа и счетах за электричество. Но Олег взял на свои игрульки кредит под залог нашей общей квартиры!

Набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Надо, черт возьми, оставаться конструктивным.

— Это же на экип к турниру! — брательник, чувствуя мое настроение, стал отодвигать кресло, пока оно не уперлось спинкой в стол. — Там знаешь какие призы? На изи кредит погашу.

— Олег, тебе стукнуло двадцать шесть, — я старался говорить медленно и спокойно. — В киберспорте ты заметных успехов не добился, и уже не добьешься — возраст, реакция падает. Сколько лет ты уже даже не имитируешь учебу? Тупо сидишь на шее у матери, а теперь еще и кредиты... Я даю ей деньги, а они уходят в итоге на тебя. Вот отремонтирую дачу, переедет она туда — что ты жрать станешь? И не корчи такую мину, не собираюсь я тебя воспитывать. Просто скажи как есть: чего ты сам хочешь-то? Как собираешься дальше жить? Скажи, как оно есть, раз в жизни, больше ничего от тебя не требую.

Голос Олега странно изменился — стал механическим:

— Я хочу, чтобы вы все оставили меня в покое. Хочу спокойно играть, и чтобы никто до меня не доматывался, никогда больше!

— Да хорош кривляться, киборг недоделанный!

Рука дернулась влепить ему подзатыльник, но я вспомнил, что мама дома и это ее расстроит.

Пискнул таймер на телефоне Олега — пора на катку. Чуть не плюнув под ноги, я потянулся к розетке, чтобы обесточить комп. И тут раздался мамин голос с кухни:

— Саша, что это, Саша? Я не понимаю…

В голосе звучала неподдельная тревога. Я пихнул Олега ладонью в затылок и пошел на кухню, благо до нее два шага.

Мать растерянно уставилась на меня. В руках она держала сломанный электрический чайник — и почему до сих пор не выбросила? Пластиковая крышка отломилась еще месяц назад.

— Мам, да чего ты с этим старьем возишься? Я же новый чайник тебе купил. А этот сломан с концами. Давай по дороге выкину его уже в контейнер.

— Но он… больше не сломан, посмотри, Саша, — тихо сказала мать и протянула мне чайник. — Вот, на месте крышечка.

Не верю своим глазам: я же сам недавно объяснял маме, что пластик невозможно ни спаять, ни склеить. Сейчас я держу в руках изношенный, но совершенно целый электроприбор. Кто-то гаденько пошутил, подбросил такой же, но не сломанный? Но царапины на корпусе, следы накипи — все такое, как я помню.

— Как это произошло? Ты его в ремонт отдавала?

— Да нет же, Сашенька. Я просто… очень хотела, чтобы он починился. И он починился. Только что.

Я потер глаза ладонью. Окликнул братца:

— Олег, твои шуточки?

Тот не ответил. Я заглянул в комнату — нет его. Быстро проверил мамину спальню, санузел, гостиную: никого. Распахнул оба шкафа — только аккуратно сложенные вещи. Что за чертовщина? Не мог Олег незаметно уйти из квартиры, прихожая отлично просматривается из кухни. Вот его говнодавы, изгвазданные засохшей грязью — на улице давно снег, но братец редко выходит из дома. Куртка на вешалке, на столе — связка ключей. Входная дверь заперта.

Сердце подскочило к горлу: неужто я пережестил? Седьмой этаж, а у геймеров нестабильная психика… На негнущихся ногах подошел к окну гостиной и тут же выдохнул: распростертого тела на улице не видать, да и окно закрыто. Однако в нашем обычно тихом дворе царило невнятное бурление: народ толпился на детской площадке, в форточку доносился женский говор на грани крика, но не испуганный — взволнованный скорее. На проспекте выли сирены экстренных служб… три как минимум.

Что-то произошло. Надо разбираться.

— Мам, Олег на лестницу вышел. Поищу его, — крикнул я в кухню, зашнуровывая кроссовки.

Значит, братец как-то просочился в подъезд, пока я разглядывал чайник. А я думал, навыками ниндзя он обладает разве что в своих бесконечных играх.

— У Олега только эти ботинки?

— Да, он на улице-то почти не бывает…

Отлично, в тапочках братюня не мог уйти далеко. Надо только осмотреть подъезд. Может, запросил политического убежища у кого-то из соседей? Нет, это вряд ли: с людьми он в последние годы общается только в игровых чатах. Наверно, сидит на лестнице и лелеет свою обидку. Тоже мне, принц в изгнании.

На пятом этаже на меня накинулась соседка тетя Тамара. Вид у нее был взъерошенный. Она ухватила меня за плечи:

— Я могу ходить! Сашенька, это же чудо, смотри, я хожу!

Действительно, в последние годы у тети Тамары отказали ноги, не знаю уж, какой диагноз. Сколько раз я помогал ей таскать по лестнице ходунки. А теперь она уверенно стоит, чуть не подпрыгивает.

— Очень рад за вас, теть Тамара. Вам операцию сделали?

— Да какую операцию! Врачи давно махнули рукой на старуху… Это только что произошло, Саша. Я молилась, чтобы хоть разок выйти во двор своими ногами. И вот, сегодня моя молитва была услышана!

— Молитва, вот как… А вы Олега нашего сегодня не видели часом?

Естественно, взволнованная женщина мой вопрос не восприняла — продолжила сбивчиво восторгаться своим исцелением. Стоп, что все-таки происходит? Тетя Тамара стала ходить, потому что очень этого хотела. Мама починила чайник, потому что очень этого хотела. Олег… чего же он хотел? Чтобы все перестали до него докапываться. Что же, я не смогу до него докопаться, пока его не разыщу. А чего хотел я сам?

Получить честный ответ на свой вопрос, только и всего.

И тут до меня дошло, что я могу теперь это делать. Просто могу, даже толком не понимая как. Так было с ездой на велосипеде — в первый раз я мучился, пытаясь удержать равновесие, и до боли в руках стискивал руль, а на другой день просто вскочил в седло и поехал, будто умел всю жизнь.

— Тетя Тамара, — спрашиваю новым, особенным образом, как бы с таким давлением, — скажите как есть, когда вы видели моего брата в последний раз?

Женщина тут же словно забыла про свое чудесное исцеление и сосредоточенно наморщила лоб:

— В октябре я его видела. Двадцатого числа, в четыре тридцать примерно. Внучка тогда приезжала, помогла мне из дома выбраться. Сижу на скамейке, солнце светит так хорошо, не по-осеннему. И тут Олег ваш из подъезда выходит. В капюшоне, в наушниках и в этот, как его, смартфон свой пырится. Не поздоровался, вообще не посмотрел на меня, ушел в сторону проспекта. А как вернулся, того уже не видала.

Я уставился на тетю Тамару. Конечно, событий в ее жизни немного, но чтобы в таких подробностях помнить мимолетную встречу с хамоватым соседом, случившуюся два месяца назад… Похоже, я действительно теперь умею извлекать из людей полную и исчерпывающую правду, когда задаю вопрос особым образом.

— Так я во двор пойду, Сашуля, — как ни в чем не бывало сказала тетя Тамара. Голос совсем другой — обычный. — То-то девочки удивятся… Нет, не помогай, теперь я могу сама!

Она спустилась по лестнице легко, словно не было долгих лет тяжелой болезни. Я для порядка осмотрел подъезд: Олега нигде нет. Из-за некоторых дверей доносились громкие, возбужденные голоса. Похоже, не только у нас произошло что-то необычное.

Я набрал старого приятеля Леху, нынче майора полиции. Он не брал трубку шесть долгих гудков, и я уже потянул палец к отбою, когда телефон все-таки отозвался его голосом:

— Чего у тебя, Саня?

— Брат мой пропал. Причем, похоже, прямо из квартиры, как это ни странно…

— Да все сегодня странно! Главное дело, смена как смена была, а после шестнадцати нуль-нуль все с цепи сорвались. Исчезновения, трупы, травмы — заявления рекой, буквально каждую минуту новое. Способности какие-то у самых обычных людей. Дичь полная. Вот ты прикинь, стажерка тут у меня прямо сейчас протокол заполняет силой мысли, текст сам на бланке пишется!

До управления, где работает Леха, отсюда километра четыре, не меньше. Значит, накрыло не только наш квартал. А что накрыло — весь город? Страну? Планету?

И что же, люди везде теперь получили способность исполнять свои желания? Ох ё, они ж такого нажелают… Я тяжело привалился к стене подъезда.

— А сам-то ты как, Леха? Можешь… что-то новое?

— Так, ерунда, потом покажу. Не до того теперь. Слышь, Санек, ты приезжай сюда, а? Заявление напишешь о пропаже брательника. Ну и, эта, помощь нужна. Зашиваемся.

Машинально кивнул, не сообразив, что Леха меня не видит. Вообще планировал вернуться в офис, но что-то мне подсказывает — спокойно поработать над проектом не получится. И, наверно, не только сегодня.

Такое подозрение, что полчаса назад все в нашей жизни необратимо изменилось.

— Ну так что, Санек, приедешь? Край как помощь нужна.

— Да, мать сейчас успокою и сразу к вам. Раз такие дела творятся, помогу чем смогу.

Глава 1. Больше не делайте так

Июнь 2029 года

— И напоминаю всем нашим слушателям, если кто забыл: сегодня мы празднуем шесть месяцев со дня Одарения, — с искусственной жизнерадостностью вещает ди-джей. — Полгода мы живем на планете, где всякий, кто к семнадцатому декабря достиг шестнадцатилетия, получил возможность исполнения своего самого главного желания — по крайней мере того, которое преобладало у него в тот знаменательный день. И многие могут так или иначе повторять это чудо, Дары остаются с нами. А о чем семнадцатого декабря мечтал ты, дорогой слушатель? Надеюсь, о чем-то разумном, добром и вечном, а не об избавлении от запора.

Всем хороша наша Нина Львовна — бухгалтер, завхоз и кадровик в одном лице — вот только раздражает ее старорежимная привычка включать радио в рабочее время. Кабинет у нас покамест один на всех, так что жизнерадостная болтовня ведущих, заполняющих эфир банальностями, бесит нечеловечески.

— Как это изменило нашу цивилизацию? — не унимается ди-джей. — Вышли мы на новый виток развития или продолжаем барахтаться в обыденных проблемах, только теперь с Дарами? Об том пусть ломают головы социологи и философы. А мы с вами прослушаем песню великолепной Ляли Мель «Любовь к тебе — мой Дар».

— Нина Львовна, будьте добры, выключите, пожалуйста, радио, — изо всех сил стараюсь сохранить вежливый тон.

— Извини, Саша, не подумала, что тебе мешает. Сорок лет под радио проработала, привыкла.

— Ничего, вот расширимся, выделим вам отдельный кабинет, тогда слушайте что хотите на здоровье.

Не при Нине Львовне будь сказано, но, как ипэшнику, только разворачивающему бизнес, штатный бухгалтер мне не нужен. Проводок пока немного, я вполне мог бы разобраться с ними сам. Но дело в том, что Нина Львовна — мама Лехи, а он не только мой старый друг, но и майор полиции. Хорошие отношения с полицией — главное для частного детектива.

Нина Львовна при помощи Дара избавилась от донимавшего ее много лет артрита и тут же загорелась желанием вернуться в профессию; только вот рынок труда не слишком-то открыт для семидесятилетних, даже с безупречным здоровьем. По просьбе Лехи я принял его мать на четверть ставки; Леха даже вызвался втайне от нее возвращать мне ее зарплату, но я, конечно, отказался. В офис Нина Львовна приходит почти каждый день — ей нравится быть среди людей.

В моем ИП, зарегистрированном две недели назад, всего четыре сотрудника, включая меня, но в этом офисе нам уже тесновато. У нас даже вывески пока нет, на двери висит бумажка с названием «Потеряли? Найдем!», отпечатанная на принтере. Принтером мы тоже пока не обзавелись, печатаем документы в копи-центре за углом по два рубля за лист. Наше частное поисковое агентство только начало работу, и сейчас я жду возвращения сотрудников с задания.

Виталя и Ксюша работают сдельно, без оклада, на проценте от гонораров за выполненные заказы. Оба они семнадцатого декабря получили Дар к поиску потерянных вещей. На этом и специализируется наша контора. Люди ведь все время теряют что-то: документы, ценности, памятные вещи; ожидаю, что спрос на наши услуги должен появиться.

Входит Ксюша, на ходу приглаживая короткие волосы. Видно, что на работу она старается одеваться в деловом стиле, но пиджак едва сходится на полноватой фигуре, и лицо раскраснелось — жарко на улице.

— Уфф, хорошо-то как под кондеем, — Ксюша тяжело опускается в офисное кресло. — Долго ехала, автобус еле тащился.

— Чай будешь?

— Давай! Фруктовый только, там есть пакетики. Надо бы кулер поставить, чтобы всегда холодная вода была…

— Будут заказы — и кулером обзаведемся. А Виталя где? Подойдет сейчас?

— Так он домой свалил, ну или куда-то еще. Сказал, в мессенджер тебе отчитался.

Что еще за новости? Была же договоренность, что обо всех отработанных заказах, успешно они выполнены или нет, сотрудники отчитываются лично, в офисе. У девятнадцатилетнего Витали мощный Дар к поиску — посильнее Ксюшиного, если начистоту, — но с трудовой дисциплиной проблемы вот прямо с первых дней. На собеседование он заявился в спортивном костюме и в процессе интервью выматерился дважды — хоть и видно было, что пытается следить за языком. Я долго сомневался, принимать ли на работу это одаренное, но дикое дитя подворотни — и все-таки решил дать ему шанс. Похоже, напрасно.

В мессенджере болтается одинокое сообщение от Витали: «Глухо. Нету этих часов в квартире, зуб даю». Развернутый отчет о проделанной работе — за неделю не прочтешь.

А ведь для нас очень важен этот заказ, всего-то третий по счету и первый по-настоящему серьезный. Два раза мы искали по мелочи, у знакомых, скорее для тренировки: потерянный контракт в офисе и ключи от гаража в квартире. Обе пропажи Ксюша с Виталей нашли, но гонорары были символические. А теперь к нам впервые обратились посторонние, настоящие клиенты. Потеряна ценная и значимая вещь — именные наградные часы, оставшиеся от прадеда. И что, мне ответить заказчику словами раздолбая Витали — «глухо, зуб даю»?

Завариваю Ксюше чай и пишу Витале: «Приезжай в офис. Нужен личный отчет».

Через минуту приходит ответ: «Сорямба, шеф, никак не выходит. Да стопудняк нету часов в квартире, я час вынюхивал. А по гонорару теперь чо?»

Чо? Да ничо! Ладно, потом разберусь с Виталей, его гонором и его гонораром. Сейчас надо выяснить, есть ли еще возможность что-то сделать по нашему первому «взрослому» заказу.

Ксюша, морщась, отхлебывает горячий чай и докладывает:

— Мы сначала настраивались, я по фотографии, Виталик — по бумагам, рядом с которыми часы хранились. Они в коробочке лежали, вместе с ней и пропали, так что Виталик скорее искал коробочку, а я — сами часы. Три комнаты плюс балкон, еще санузел и кухня, холл на этаже тоже пронюхали и оба лифта. Глухо, никаких следов. Виталик сказал, часы в квартире были, и какое-то время их уже в ней нет; но это не точно. Я вообще ничего не почувствовала. Правда не знаю, что еще можно сделать…

Ксюша расстроена, она ответственно относится к работе. У Ксюши двое детей, и в знаменательные сутки Одарения она больше всего хотела найти свидетельство о рождении старшего — без него ребенка не брали в лагерь. «Все перерыла, но дети — это вечный бардак в квартире, с ума сойти можно», — смущенно объясняла Ксюша. И вот ровно в шестнадцать часов она неожиданно для себя поняла, что свидетельство лежит в старом рюкзаке, убранном в дальний шкаф. А потом осознала, что способна чувствовать точное местонахождение любых вещей, которые представляет себе визуально. Правда, на небольшой территории — в комнате или маленькой квартире.

— Не переживай, Ксюша, ты сделала все, что могла. Расскажи, какая квартира, что за семья.

— Муж, жена и трое детей: дочь-подросток и два пацана, чуть постарше моих. Порядочек у них дома — мое уважение. Вот как так у людей получается, да еще всего через месяц после переезда… Я уж подумала, у хозяйки Дар такой, но оказалось, что она логопед, причем одаренный. Прикинь, а я и к обычному-то логопеду младшего едва записала, ходит три месяца уже, а толку — ноль. А к этой представляю, какие очереди.

— Погоди, Ксюша… Переезд, говоришь, у них был месяц назад? А после переезда они часы в квартире видели?

— Говорят, что вроде нет, но точно не помнят…

— Расскажи, какая обстановка, что за люди.

— Хозяин — инженер средней руки, — принимается старательно рассказывать Ксюша. — Плюшевый такой дядька, понимаешь, о чем я? Пропажей часов расстроен очень, но на жену не агрится, просто — «Ну как же так? Давайте еще поищем, что ли?» Дочка — подросток как подросток, волосы фиолетовые, прыщи замазанные, но с родителями вроде теплые отношения, папу утешала как могла. Младшие на тренировке были, их не видела. Хозяйка — та еще штучка… даже дома при естественном макияже.

Ксюша печально оглядела свои неровно остриженные, ненакрашенные ногти.

— Это же она нам заказ отправила?

— Да. А потом глаз с нас с Виталиком не спускала, словно боялась, что мы чего-то сопрем. И будто хотела, чтобы мы поскорее ушли. Сказала, продолжать поиск не надо, больше искать негде.

Барабаню пальцами по столу. Формально мы свою работу сделали. Отрицательный результат — тоже результат. В договоре прописана оплата выезда специалистов, небольшая по сравнению с гонораром за успех, но тоже, как говорится, деньги. Если заказчик не хочет продолжения работы, остается только получить плату за выезд и ждать новых обращений…

Но как так — негде искать? У них недавно был переезд, при переезде вещи теряются только в путь. Тут не в деньгах вопрос, а в репутации фирмы. Мы же едва начали вставать на крыло!

Звоню заказчице:

— Елена Сергеевна, добрый день. Это Александр Егоров, «Потеряли? Найдем!»

— Да-да, — голос у женщины странно безжизненный. — Ваши ребята уже уехали. Не нашли ничего, ну на нет и суда нет. По какому номеру вам оплату вызова перевести?

— Не торопитесь! Мы можем продолжить поиски. Часы могли потеряться при переезде. Мы проверим машины, в которых перевозились вещи. Осмотрим старую квартиру, подъезды, лестничные клетки…

— Не нужно.

— Дополнительно оплачивать поиски не придется! Вы заплатите только за возврат пропажи, как прописано в договоре, и ни копейки больше. Я готов лично выехать к вам прямо сейчас, и мы обсудим план поисковых мероприятий.

— Ну я сказала же — ничего не нужно, спасибо.

Из трубки доносится мягкий мужской голос:

— Леночка, это из фирмы? Что предлагают?

Елена прикрывает микрофон. Несколько минут терпеливо слушаю помехи. Нам правда очень нужен этот заказ.

— Приезжайте, — бросает наконец женщина и вешает трубку.

Прощаюсь с Ксюшей и Ниной Львовной и выхожу в коридор. Мы снимаем угол в офисном здании. Раньше его занимала какая-то торговая фирма, но недавно она разорилась — по слухам, условия работы там были паршивые, и среди сотни сотрудников не нашлось никого, чей Дар лежал бы в профессиональной области. По нынешним временам это верный вылет с рынка. Теперь здание оккупировал десяток мелких фирмочек навроде моей. Тем не менее смотрится офис вполне прилично: чисто, и повсюду растения в кадках. А я и не видел ни разу, кто поддерживает всю эту красоту.

Спускаюсь на первый этаж. Половину его занимает моя головная боль — частное детективное агентство «Мария», наши блистательные конкуренты. У них двенадцать сотрудников разного профиля, и все, по слухам, с профессиональным Даром — даже холеная секретарша, которая провожает меня сейчас презрительным взглядом со своего хромированного ресепшена. Против «Марии» мы можем выгрести разве что за счет специализации на поисковых работах. Пока, правда, успехи «Потеряли? Найдем!» не впечатляют. Ну да какие наши годы!

На выходе из здания жму руку скучающему охраннику и проверяю в приложении пробки. Половина улиц подсвечена красным и желтым. Бреду к автобусной остановке — общественный транспорт теперь ходит по выделенным полосам, а я — человек не гордый, мне не западло прокатиться вместе с народом.

В сквере под памятником Ленину которую неделю идет вялотекущий митинг против дискриминации работников, лишенных профессионального Дара. Сегодня из-за жары протестующих немного, человек пять-шесть самых упорных. В ожидании автобуса от нечего делать читаю надписи на плакатах: «Запретить строку “Дар” в резюме!», «Бездарям тоже надо кормить семьи!», «Позор тем, кто предпочитает знаниям и опыту дешевую мистику!».

Дешевая мистика, ага. Вообще-то это реальность, в которой все мы живем уже шесть месяцев.

В автобусе работает кондиционер. Народу по дневному времени немного. Стараюсь собраться перед предстоящим разговором. Не то чтобы я не сочувствовал тем беднягам из сквера — мне тоже уже не сделать завидной карьеры в качестве проджект-менеджера, ведь не об эффективной работе я мечтал семнадцатого декабря. Но нужно искать место в жизни, используя тот Дар, который достался. Хоть это и не всегда просто.

Дверь квартиры открывает сама заказчица — подтянутая дама лет сорока с острым взглядом. На ней домашний костюм и мягкие туфли в тон. Макияжа на лице мне не разглядеть, но поверю Ксюше, что он есть.

— Ваши сотрудники уже осмотрели квартиру, — сообщает она то, что я и так прекрасно знаю.

Улыбаюсь с профессиональной вежливостью:

— Может, вы пригласите меня войти, и мы обсудим план дальнейшей работы?

За ее спиной появляется лысый пузатый мужичок:

— Да-да, конечно, проходите. Спасибо, что приехали. Ужасная история с этими часами, покойный батя мне бы не простил…

Прохожу в чисто убранную гостиную. Мебель старая, хоть и в прекрасном состоянии. Хозяйка подает чай, да не из пакетиков — разливает из фарфорового заварника. На столе — варенье и домашняя выпечка. Похоже, семья живет небогато, но с достоинством.

Подробно расспрашиваю о переезде, записываю адрес старой квартиры и контакты газелистов. Отвечает в основном хозяин, Елена Сергеевна больше молчит. Она выглядит спокойной, но я улавливаю некоторые признаки нервозности — например, она сильно сжимает пальцы, когда берет чайную ложку. Спрашиваю, когда Елена в последний раз видела пропажу; отвечая, женщина трогает подбородок. И при этом она сама же к нам обратилась… В глубине души никогда не доверял женщинам, которые пытаются быть слишком уж идеальными.

Когда хозяйка начинает собирать посуду, встаю, чтобы помочь, не обращая внимания на ее «да вы сидите, я сама». Выхожу за ней на кухню. Прикрываю дверь.

— А теперь, Елена Сергеевна, скажите как есть, — задаю вопрос особенным способом, — где на самом деле часы, и почему вы пытаетесь это от всех скрыть?

— В ломбарде на Кирова, 47, — ровно, без эмоций, как и все под действием моего Дара, отвечает хозяйка. — Моя дочь пыталась украсть помаду в магазине. Был скандал, задержание, вызов полиции, на камеру все попало. Мне позвонил полицейский, Жуков Владимир Евгеньевич, и сказал, что, если я ему не заплачу, на дочку заведут уголовное дело, а это пятно на биографии. Главное, чтобы муж не узнал, что его дочь выросла воровкой. Часы — всего лишь вещь, а ребенок — дело всей жизни… Поэтому я отнесла часы в ломбард, заплатила Жукову, а потом притворилась, что обнаружила пропажу. Даже нашла каких-то поисковиков по объявлению и для вида обратилась к ним, чтобы муж ничего не заподозрил.

Это мы, значит, какие-то поисковики по объявлению для вида… Жду с полминуты, но добавить Елене Сергеевне нечего. Она спокойно приступает к мытью посуды. Это нормально: по окончании воздействия люди не помнят, что они мне говорили и почему — вопрос и ответ ускользают из памяти. Не то что начисто стираются, скорее вытесняются другими мыслями, как сон через пару минут после пробуждения.

Говорю:

— Мне нужно сделать звонок. Позволите выйти на балкон?

— Пожалуйста…

На балконе с удовольствием вдыхаю свежий воздух — дневная жара наконец-то спала — и набираю Леху. Он у нас теперь ажно целый заместитель начальника отделения в составе городского Уголовного розыска.

— Саня, салют! Чего у тебя?

— У меня-то все нормалды. А вот в твоем хозяйстве крыса завелась, товарищ майор. Шантаж, вымогательство, злоупотребление полномочиями. Кровавых подробностей нать?

— Нать-нать!

Пять минут спустя Леха задумчиво произносит:

— Мерси за бдительность, гражданин. Давишь, давишь эту сволоту, а они все лезут…

— И деньги бы вернуть потерпевшей, причем сразу. Понимаю, что не по процедуре, но это моя клиентка.

— Понял, принял. Сегодня же этот таракан Жуков ей лично все привезет с глубочайшими извинениями. С прочим я разберусь. Бывай. Связь!

Леха вешает трубку. Остаюсь на пару минут на балконе, чтобы собраться с мыслями.

Что Леха во всем разберется, я не сомневаюсь. Не знаю, официальным путем он пойдет или решит вопрос по понятиям, но вымогателей и взяточников в полиции родного города он не потерпит. И раньше бы пошел с Лехой в разведку, а Одарение и последовавший за ним хаос вовсе превратили нас в одну команду. Я ведь как семнадцатого декабря к Лехе в отделение приехал, так и пахал там без продыху почти пять месяцев, вплоть до снятия режима чрезвычайной ситуации по стране. Указ о мобилизации граждан, обладающих полезным для органов защиты правопорядка Даром, вышел только двадцатого декабря, так что, по сути, я мобилизовался до официального объявления.

Первые месяцы после Одарения стали сущим адом. При помощи новообретенных Даров было совершено множество преступлений, против которых бессильны оказались и проверенные веками следственные методы, и уголовный кодекс, а иногда даже и внутренние войска. Массовые побеги из тюрем и психических лечебниц, исчезновения людей, вспышки насилия — шок от резкой перемены не прошел даром. Полиция сбивалась с ног, пытаясь восстановить порядок, и я счел правильным ей в этом помогать.

Однако задача преодоления хаоса оказалась не настолько безнадежной, как многие боялись поначалу. Кто или что бы ни послало нам Дары, у него было определенное представление о балансе. Например, те, кто излечивал себя от тяжелой болезни, не становились великими целителями — Дар действовал только на них самих. Но главное — никто не мог применять свою способность непрерывно. Причем чем сильнее воздействие на окружающую действительность, тем дольше период восстановления — молодежь прозвала его кулдауном, но я предпочитаю официальный термин. Для меня этот период составлял два часа и сорок семь минут с копейками. В самое напряженное время я даже спал по два с половиной часа, потом меня будили и просили задать очередной вопрос. Приходилось очень тщательно следить за формулировками, потому что у моего Дара есть еще одно ограничение: особенный вопрос можно задать конкретному человеку только один раз. При следующей попытке он просто услышит слова «скажи как есть», и никакого воздействия на его волю они не окажут.

Я своими глазами видел человека, Даром остановившего летящую в него пулю — но только одну. Вторая его благополучно убила.

Есть у Даров и другие ограничения: большинство из них действуют на небольшом, метр или два, расстоянии и в прямой видимости объекта. Плотная дверь уже вполне от них защищает. Некоторые воздействуют продолжительное время, но только если применяющие их остаются в сознании.

В основном я работал с теми, кого подозревали в общественно-опасных Дарах — в обиходе их прозвали темными. Например, выяснил правду у человека, который получил Дар убивать силой мысли — хотя только на расстоянии вытянутой руки. Какой у этого Дара период восстановления, мы так и не знаем — носитель ни разу его не применял. Убить и хотеть убить — разные вещи. Таких людей сперва сгоряча пытались изолировать от общества, но скоро просто начали ставить на особый учет. Закон, изменившись под новые реалии, по-прежнему карает тех, кто совершил преступление, а не тех, кто потенциально способен на него.

Постепенно шок схлынул, хаос удалось преодолеть, и жизнь вошла в колею. Через пять месяцев после Одарения объявили демобилизацию. Мне настойчиво предлагали остаться служить в полиции, однако жесткая субординация и бесконечная бумажная работа — не мое, так что я вежливо отказался. Начальство давить не решилось — вспомнило, наверно, что особенный вопрос я могу задать любому, и человек тут же о нем забудет. А диктофоны и камеры, кстати, отлично помнят. Не особо оказался удобен сотрудник, способный за две минуты состряпать компромат на любого, с кем заговорит…

После демобилизации я съездил на две недели в чудесный весенний Крым, а по возвращении порядка ради зашел на старую работу. Как мобилизованного, меня уволить не могли, и как героя мутного времени встретили довольно радушно. Однако сразу стало ясно, что места для меня здесь уже нет. Не в том дело, что технологии разработки ушли вперед — сразу после Одарения всем было не до них. Однако наша отрасль оказалась рекордсменом по проценту профессионально одаренных — что поделать, многие айтишники и правда любят свою работу. Младшие программисты в один день прокачались до уровня старших, некоторые уже успели стать системными архитекторами. Тем, кто семнадцатого декабря думал не о работе, остались разве что низшие звенья в пищевой цепочке.

О собственном бизнесе я подумывал давно, а сейчас звезды сошлись. Работая в полиции, я имел доступ к базам, где хранились сведения о выявленных у населения Дарах. Этим я цинично воспользовался, чтобы составить списки потенциальных сотрудников. Так я нашел Виталю и Ксюшу с их редкими Дарами. Мобилизационных выплат хватило на открытие своего дела — даже кредит не пришлось брать. Правда, до сих пор мы эти выплаты и тратим на текущие расходы. О прибыли пока говорить не приходится.

Возвращаюсь на кухню. Елена Сергеевна заканчивает мыть посуду.

— Удалось что-нибудь выяснить? — не глядя на меня, спрашивает она.

— Да. Удалось выяснить, что шоплифтинг на мелкую сумму — не уголовное преступление, тем более для несовершеннолетнего. В отличие от дачи взятки должностному лицу.

Елена Сергеевна в изумлении смотрит на меня, машинально вытирая руки о выглаженный и даже, кажется, накрахмаленный фартук.

— К-как вы узнали?

— Секрет фирмы, — подмигиваю. — Вообще-то укрывательством взяткодателей мы не занимаемся. Но так как вы — наш клиент, для вас все закончится хорошо. На первый раз. Больше никогда так не делайте — видите, такие вещи мгновенно становятся известны. Деньги вам вернут сегодня. Успеете до вечера заехать в ломбард и выкупить часы. Вашему супругу сообщим, что нашли потерю… ну, допустим, в лифтовой шахте.

— Сколько я вам должна? — спрашивает женщина дрожащим голосом.

— Гонорар за успешное возвращение пропажи. Сумма прописана в договоре. Часы же снова окажутся у вас дома. Ну, если хотите отблагодарить дополнительно, напишите отзыв на нашу фирму. Без подробностей, конечно. Просто что мы решили вашу проблему.

Елена Сергеевна опускается на табурет и сжимает виски ладонями.

— Понимаете, я ведь сама в этой ситуации виновата, — глухо говорит она. — Дочка просила денег на эту помаду, а я… я сказала, ей еще рано. Она обиделась, ушла, дверью хлопнула… Почему они так стремятся скорее стать взрослыми? Не хотят наслаждаться детством? Что такого хорошего во взрослой жизни?

— Сам не знаю. Но подростки всегда проверяют границы, такова уж их природа. У меня самого племянница как раз в переходном возрасте, и чего только она ни выкидывала. А вам… если позволите, совет… не все в жизни обязано быть таким уж идеальным. Впрочем, не знаю, я же поисковик, не семейный психолог…

— Как я могу вас отблагодарить?

— Сказал же, гонорара и отзыва более чем достаточно. А впрочем… вы ведь логопед с Даром. Запишите к себе вне очереди сына моей сотрудницы Ксении. Это и будет лучшей благодарностью.

***

— Начальник, я чот не поэл, — Виталя нависает надо мной, опершись обеими руками на стол. — Чойта мне бабла капнуло как за порожний выезд, когда пропажа нашлась? У Ксюхи, главное дело, полная выплата, а мы же с ней вместе ту хату обнюхивали!

— Пропажа-то нашлась, но что конкретно ты, Виталий, сделал для этого?

— А чо я мог сделать? Сам знаешь, не было в квартире часов этих!

— По договору ты должен был приехать в офис и отчитаться мне лично. Потому что применение Дара — это еще не все. Нужно собрать информацию, провести мозговой штурм, разработать дальнейшие действия. Это и есть командная работа, а не просто отстрелялся по-быстрому — и хоть трава не расти. Ксюша нашла время отчитаться, хотя у нее дети, между прочим. А ты?

— Ну приперся бы я в этот офис, два часа убил бы, а фигли толку? Отписался же в чатик…

— Ты должен был мне рассказать, что увидел, услышал, понял. Мы — поисковики, мы все должны учитывать. На голом Даре далеко не уедешь, мозг еще применять надо. А мозг у тебя есть, Виталий, как бы ты ни косил под гопаря.

— Ладно, поэл, не дурак. В другой раз приеду. Сейчас-то бабок мне докинешь до полного гонорара? Бли-ин, по кредиту за мобилу щас просрочка начнет капать…

Задумываюсь. Перед Одарением я работал в айти-компании — там тупо больше денег, чем в других сферах. В этой отрасли наказания и штрафы не приняты, даже премию снижают в исключительных случаях. Айтишники — народ, во-первых, нервный, во-вторых — востребованный рынком. Чуть что им поперек шерсти, сразу бегут искать новую работу. Там за первый прогул совещания я бы сотруднику даже замечание делать не стал — просто напомнил бы о важности совместной работы и попросил в другой раз внимательно смотреть в рабочее расписание.

Но тут другая история. Виталий борзый больно, ему станешь потакать — на шею сядет и ноги свесит. Понимает же, что нужен моей конторе: как поисковик, он сильнее Ксюши, а Дар очень редкий. Но позволять ему зарываться — не вариант. Надо жестко очертить границы. Причем на понятном ему языке.

— Во-первых, сядь.

— Чо?

— Через плечо. Сел, я сказал!

Обалдевший Виталик плюхается на стул.

— Теперь насчет бабок. Нет, Виталий, не докину. Мы о чем договаривались?

— Ну, эта…

— Вот именно что «эта». Договаривались, что приедешь и отчитаешься. А ты все пробакланил, писулькой отделался — сиди теперь без бабок.

Виталя поджимает губу и отворачивается к окну. Смягчаю пилюлю:

— Если больше не будешь продалбываться, а у нас выйдет больше трех заказов к концу месяца, выпишу вам с Ксюшей премии. В размере двойного гонорара за успешный выезд.

— Лады, — Виталя чуть веселеет. — Ну, бывай, начальник.

За Виталиком закрывается дверь. Нина Львовна тоже уже ушла домой. С минуту тупо смотрю в окно, потом поворачиваюсь к монитору.

Даже в дичайшем хаосе, царившем сразу после Одарения, я настоял, чтобы моего брата искали самым тщательным образом. Отсмотрели все записи — из подъезда он не выходил, но уличные камеры тоже на всякий случай проверили. Опросили соседей вплоть до самой трухлявой бабульки. Глухо. Олег словно растворился, причем не выходя по меньшей мере из подъезда, а скорее всего — из квартиры.

Загружаю чат одной из игр, где подвизался Олег. Тупо смотрю на мелькающие сообщения. Обычный околоигровой флуд: сборы на катку, обмен шмота, обсуждение патчей. Печатаю:

«Прошу минуту вашего внимания, уважаемые игроки. Если вы встречали в игре моего брата Олега Егорова, возможные ники — Барбарой, Конан, Стеллс — пожалуйста, свяжитесь со мной. Если что-то о нем знаете, то же самое. Если встретите его, прошу вас, сообщите, что семья ищет его».

Ответы не заставляют себя ждать:

«Да достал уже с Олегом этим! Во всех чатах сообщение запиненное висит, а ты еще и спамишь чуть не каждый день!»

Естественно, висит, я давно договорился с админами. Но напомнить о своей проблеме в живом потоке сообщений — никогда не лишнее.

«Нефиг было брата чморить, он бы и не слинял! Докапывались до него небось, мол, все зло от богомерзкого компутера, бе-бе-бе!»

«Кис, бумер!»

Кис на молодежном сленге — kill yourself, убей себя.

«Ауф, а я завидую Олегу этому. Тоже нырнул бы в игру с концами, если бы мог. Не того, дурак, пожелал в Одарение. Теперь каждый день об этом думаю на случай Повтора».

Из тысяч пропавших в день Одарения многие потом нашлись: кто-то мертвым, а кто-то живым и здоровым, но чуть ли не на другом конце света. Бывает, что людям хочется оказаться где угодно, только бы подальше от этого всего. Однако несколько сотен человек только в нашем миллионнике до сих пор числятся пропавшими без вести. Мой брат среди них.

Да, я знаю — Олег ушел от нас неведомо куда, потому что сам этого хотел. Но Одарение — штука жестокая. Каждый получил не то, чего хотел всем своим существом, не то, что по-настоящему нужно ему, а только то, к чему стремился в одни конкретные календарные сутки. Вы каждый день хотите того, чего и на самом деле?

Да, я знаю — люди во всем мире провели уже тысячи разного рода исследований и экспериментов, и никому не удалось доказать, что действие Дара каким-то образом можно отменить.

Но это не значит, что я откажусь от поисков заблудившегося младшего брата.

Появляется новый ответ:

«Ну чего вы на человека агритесь? Он брата своего ищет. Вот если бы я в игру с концами ушла, ни одна сука даже не заметила бы. Сорян, чувак, не встречала я брательника твоего. Но я запомнила, если что, маякну».

Мать и сестра говорят, что это не моя вина. Но каждый день, когда есть хоть какой-то интернет, я захожу по очереди во все чаты игр, установленных на компе Олега, и ищу его следы.

Жду еще десять минут — ответов больше нет. Запускаю следующую игру…

Глава 2. Всем продуктивного дня!

Июль 2029 года

Наконец-то клиент! Первый за вот уже почти неделю.

— Проходите, садитесь! — пытаюсь пригасить радость на своей роже, не хватало еще, чтобы посетитель догадался, как мы тут не востребованы рынком. — Я — Александр Егоров, а как обращаться к вам?

Пузатый мужичок еще несколько секунд топчется в дверях, потом неуверенно входит, зачем-то оглянувшись. Присаживается на край стула, не опираясь на спинку.

— Ну, Коля я, — буркает он. — Эта, Николай, значит. Можно без фамилии же?

— Пожалуйста! Все, что вы расскажете в этом кабинете, останется строго конфиденциальным. То есть между нами. Расскажите, что вы потеряли?

— Что потерял? Да здоровье последнее я уже потерял к чертям собачьим! Прям уже ночью просыпаюсь и не могу уснуть, пока покурить не выйду! Достало!

— Уточните, пожалуйста, в чем ваш запрос к нашему агентству, — осторожно говорю я.

— Ну эта, пацан один со склада у вас же был! Говорит, не тянет теперь, будто не курил сроду! Ну вот и я…

— А-а, это вы офисом ошиблись, — не особо стараюсь скрыть разочарование в голосе. — У нас поисковое агентство, а вам нужна третья дверь налево, к Генке-Паровозу… то есть Геннадию… отчества не помню, но на двери у него вывеска «Жизнь без курения».

— Спасибо! Побег, извиняйте!

— Ничего страшного! Удачи вам с бросанием курить!

Тоскливо смотрю, как за мужиком закрывается дверь. С каплей злорадства думаю, что без записи он к Генке не попадет.

Генка-Паровоз вытащил не самый редкий, но довольно удачный Дар. Куривший тридцать лет без продыху, семнадцатого декабря он только о том и мечтал, чтобы избавиться от злосчастной привычки… вернее сказать, зависимости. И ровно в 16:00 его тягу к табаку как отрезало; с этого момента он даже на спор затянуться не мог — воротило. Более того, он получил способность пару раз в сутки проворачивать ту же штуку для других курильщиков.

Теперь Генка работает дважды в день по полчаса, а денег поднимает больше, чем за месяц на родном подшипниковом заводе. Хотя прием только по записи у строгой секретарши, под дверью его офиса каждый день толкутся несчастные курильщики в надежде, что им повезет и записавшийся не явится. Лист ожидания забит на недели вперед.

Напоминаю себе, что завидовать дурно.

Пытаюсь сосредоточиться на настройке рекламных кампаний в интернете, но с самого утра потоком идут телефонные звонки. Принимаю их сам — в отличие от Генки, на зарплату для секретаря я пока не заработал, а пропустить возможного клиента не могу себе позволить. Однако вместо того, чтоб хотя бы поинтересоваться моими услугами, разные люди пытаются навязать мне свои: от поставок канцелярки до бизнес-прогнозов гадалки с сертифицированным — и когда успели только? — Даром.

Если так дела пойдут и дальше — и расхлябанный Виталик, и добросовестная Ксюша могут начать подыскивать другую работу…

Очередной звонок застает меня на полпути к двери — я уже собрался домой. Люто хочется есть: вроде ничего толкового за день не сделал, а даже пообедать не успел. Автоопределитель подсвечивает контору по торговле мебелью, и я чуть было не сбрасываю звонок, но напоминаю себе, что в моем положении надо цепляться за все варианты. Бодро говорю:

— «Потеряли? Найдем!», меня зовут Александр, я вас слушаю!

В трубке что-то шелестит, потом раздается нервное покашливание.

— Вас не слышно, — сообщаю я.

— Алло, а вы… правда можете найти потерянную вещь? — нервный мужской голос. — И как быстро? Сегодня успеете?

— Если вы в городе, то выезд экспертов в течение часа.

Надеюсь, мои внештатники смогут так оперативно подорваться. Вообще-то я должен предупреждать их минимум за день, но авось они войдут в положение. Деньги им нужны даже больше, чем мне.

— Уфф, успокоили, — напряжение в голосе клиента, однако, не спадает. — Жду тогда. Мы в бизнес-центре на Гагарина.

— А что у вас пропало и, по вашим предположениям, где?

Клиент снова переходит на свистящий шепот:

— Печать потерялась у нас. Надеемся, где-то в офисе, потому что, если ее украли… капец тогда.

Едва удерживаюсь от того, чтобы присвистнуть. Как ипэшнику, мне печать не положена, но я представляю, каких дел можно наворотить с чужой печатью. Вывести все средства с банковского счета — это еще самое невинное.

— В полицию сообщили?

— Да тут такое дело, понимаете… специфика бизнеса… в общем, лучше бы без полиции.

Ясно-понятно, схематозят. Что же, я не сторож клиенту своему. И не судья. Мое дело – найти потерянное.

— Выезжаю.

Заводя свой фордик, набираю Ксению.

— Не-ет, сегодня никак, — расстроенно тянет она. — Детей оставить не с кем. Муж предупредил, до полуночи будет работать. Вот завтра могу хоть к семи утра подъехать.

Почтенный отец семейства, значит, задерживается на работе до полуночи… И ведь не опер какой-нибудь — обычный бухгалтер. Никогда-то женщины не замечают очевидного. Впрочем, не мое это дело. Звоню Витале.

— Базара нет, — радостно отвечает он на мой вопрос. — Гагарина… мне минут сорок дотуда. Я, правда, пивко пропустить успел… ну, может, два… имею право, время-то нерабочее. Но приеду, базара нет! Дар, как говорится, не пропьешь!

Да уж, пьяный сотрудник на выезде — самое то, что нужно для репутации моего начинающегося бизнеса. Но выбирать не приходится. Клиент нервничает, да и пропажа печати — серьезное дело…

Жду Виталика возле входа в роскошный, хотя и несколько морально устаревший бизнес-центр. Капиталистический романтизм, или капром — вот как называется этот стиль. Отчаянный гламур нулевых сейчас воспринимается как что-то натужное. Впрочем, не мне пальцы гнуть, наше-то здание — кое-как отремонтированное бывшее заводоуправление. Навстречу мне идет жидкий поток припозднившегося офисного планктона.

Виталик на ногах стоит уверенно, хотя язык слегка заплетается. От лучшего моего поисковика подозрительно несет мятной жвачкой. Он зыркает на меня настороженно — опасается нагоняя. Ободряюще хлопаю его по плечу. Для экстренного вызова — сойдет, тем более что переговоры я возьму на себя.

Клиент — его зовут Игорь, фамилию он не назвал — встречает нас за пропускными турникетами, протягивая две карточки с надписью «посетитель». Это высокий сутуловатый мужчина лет тридцати с зачесанными на лысину жидкими волосами. Одет он в кэжуал — пиджак и брюки; костюмы с галстуками здесь носит только охрана. Пиджак, вроде, недешевый, но худые мосластые руки нелепо торчат из рукавов. Рукопожатие слабое, ладони влажные.

Полушепотом Игорь просит нас подождать с обсуждением до его кабинета. Хотя я бы и сам, наверно, догадался, что о таком чувствительном деле не стоит орать в общих коридорах и лифте.

Кабинет на четвертом этаже перевернут вверх дном — видно, что там отчаянно ищут потерянное. Мебель отодвинута от стен, ящики распахнуты, пол завален папками и хламом забытого назначения, который обыкновенно скапливается в недрах офисных шкафов. Растрепанная рыженькая девушка сидит на полу и перебирает стопки бумаги в прозрачных файлах. Глупо, печать никак не может затесаться между документами.

— Это Ирина, второй менеджер по закупкам, — представляет ее Игорь. — Ирочка, покажи последние договоры.

Ирина шмыгает носом, роется в не до конца разоренном ящике и протягивает документ. Виталя с минуту сосредоточенно пырится на печать, потом лыбится во весь рот:

— Оттиск свежий, что надо! Не вешай нос, чикуля. Если здесь твоя приблуда, мигом унюхаю.

Ирина слабо улыбается, не обижаясь на чикулю. Выходим в коридор, чтобы не мешать нашему серьезному профессионалу. Протягиваю Игорю стандартный договор, но он качает головой:

— А можем… так, без оформления? Расценки ваши я видел, заплачу вдвое, только наликом. И за отрицательный результат тоже. Не хотелось бы, чтобы следы остались…

Пожимаю плечами. Предпочитаю платить налоги и спать спокойно, но раз в жизни можно и наликом, я не брезгливый. И, похоже, в эту грязноватую корпоративную кухню лучше не лезть без крайней необходимости.

Четверть часа каждый смотрит в свой телефон; ни у кого нет настроения для светской беседы. Когда выходит Виталя, все взгляды устремляются на него. Он глупо ухмыляется и разводит руками:

— Сорян, чуваки, пусто. Нету вашей печати в этом офисе. Ее еще куда могли отнести?

Губы Игоря беззвучно произносят слова, от которых редкий русский человек способен воздержаться в минуты отчаяния.

— В том-то все и дело, что никто никуда не мог отнести печать, — Игорь и так сутулый, а сейчас и вовсе смахивает на горбуна. — Утром я сам с ней работал. А потом никто, кроме Ирины и меня, в кабинет не входил. Вот камера в коридоре, я весь день отсмотрел… Это капец какой-то, мне никак нельзя сейчас терять работу, нельзя, и так уже пени по ипотеке капают… Вы еще что-нибудь можете сделать? Может, у вас… другие сотрудники есть?

— Ну раз я рылом не вышел, пойду тогда? — через губу спрашивает Виталя.

Недоверие заказчика обижает его, хоть он и старается не подавать виду. Однако наш гопник чувствительнее, чем хочет показать.

— Раз искать больше негде, иди, — разрешаю я.

— Океюшки. А где у вас можно посса… ну, туалет, в смысле?

— Прямо и налево, — механически отвечает Ирина. Она выглядит такой же потерянной, как ее босс.

Возвращаемся в разоренный, как после монголо-татарского набега, кабинет. Решительно сажусь в навороченное кресло – наверно, самого Игоря – и заявляю:

— Простой метод не сработал, но есть и другие. Если вы хотите, чтобы мы продолжили поиски, вам придется ввести меня в курс дела. Полностью. Какую должность вы занимаете, есть ли у вас недоброжелатели, что можно сделать с помощью этой печати.

Игорь несколько секунд жует губу, потом тяжко вздыхает и начинает рассказывать. Он помогает себе жестами — видимо, какие-то вещи ему не хочется озвучивать прямо. Понимаю с пятого на десятое — у продажников свой профессиональный сленг, прямо как у нас в айти. Но суть ясна.

Оказывается, Игорь — не хрен с горы, а целый генеральный директор того самого юрлица, печать которого утеряна; правда, это фирма-прокладка с всего двумя работниками — Ириной и самим Игорем. Она закупает за копейки дешевую мебель, собранную из гнилых материалов рабочими-нелегалами, потом номинально продает прикормленной шараге в Италии, после чего уже компания поставляет ее на рынок как итальянскую; физически товар не покидает склада на выселках, оттуда и поступает в брендовые магазины.

Несколько месяцев назад в руководстве холдинга, как и много где, произошли изменения. Директором по закупкам стал недавний рядовой менеджер, получивший Дар к увеличению прибыли. Не то чтобы к суммам на корпоративных счетах нолики добавлялись волшебным образом, но среди всех возможных схем он видел именно ту, которая максимизирует прибыль, причем, что называется, почти легальными путями… Этот деятель всегда отличался мерзким характером и успел до Одарения разосраться с половиной команды, а теперь получил возможность вволю оттоптаться на былых недругах.

— Этот ваш босс, он мог как-то использовать вашу печать для увеличения прибыли? Своей личной, возможно?

— Множеством способов, — кисло отвечает Игорь. — Наши поставщики — люди мутные. Постоянно предлагают схематозы, от которых я отказываюсь.

— Почему отказываетесь?

— Да как-то в тюрьму неохота.

— Может, все-таки заявить в полицию, что печать украдена?

— Тогда придется показать последние договоры, скрепленные ею. А там чувствительная информация… лучше бы официальным органам о ней не напоминать лишний раз.

Задумчиво перевожу взгляд с понурого Игоря на нервно наматывающую на палец прядь рыжих волос Ирину. После исчезновения печати в кабинет никто, кроме этих двоих, не входил. Но вряд ли мы тут будем торчать еще три часа, так что вопрос «скажи как есть» я могу задать только одному из них. Игорь скрывает что-то? Да наверняка. Но вряд ли он сам украл свою печать, иначе зачем вызывать поисковиков втайне ото всех? Остается Ирина, которая за все это время сказала всего несколько фраз. Она ненамного моложе начальника, а даже должности зиц-председателя ей не досталось, остается девочкой на побегушках. Решила ускорить карьерный рост, подсидев Игоря?

Прошу:

— Ирина, будьте добры, покажите мне, где тут можно выпить воды.

Девушка кивает и жестом зовет меня за собой в недра корпоративных коридоров. Какое же тут все скучное, безликое… Наш простецкий офис гораздо душевнее оформлен, с зеленью.

На крохотной стерильной кухне Ирина наливает в пластиковый стаканчик воду из кулера. Спрашиваю особенным способом:

— Скажите как есть, что вы знаете о том, где или у кого сейчас находится печать?

Попытка всего одна, и с формулировкой вопроса надо быть предельно аккуратным.

— Ничего об этом не знаю, — ровно, без эмоций отвечает Ирина.

Выходит, зря я с ней так. Насколько удалось выяснить, мой Дар безвреден, но, как ни крути, это насилие над волей человека. Впрочем, я веду расследование в интересах самой Ирины. И теперь у нас одним подозреваемым меньше. Значит, все-таки Игорь нахимичил что-то… или действительно печать потерялась в захламленном кабинете, а пьяненький Виталик сработал халтурно и не нашел ее. Больше вариантов нет, или я их не вижу.

— Спасибо за воду, Ирина. Завтра я приеду с другой нашей сотрудницей, и мы продолжим поиски. В восемь утра нормально?

Девушка неуверенно кивает и провожает меня к выходу.

***

— Да вот же она, ваша печать!

Торжествующая Ксюша держит на раскрытой ладони овальный пластиковый корпус, ставший причиной стольких волнений. Моей сотруднице понадобилось около двух минут, чтобы вытащить пропажу из дальнего угла нижнего ящика стола.

— Быть не может… Как так-то… — растерянно выдыхает Ирина. — Я вчера там искала, несколько раз все ящики перерыла!

— Значит, этот пропустила, перенервничала, — неуверенно говорит Игорь и забирает у Ксюши печать.

Обращаюсь к сотруднице:

— Спасибо огромное. Ты можешь ехать.

Ее работа тут выполнена, а вот моя — нет. Мало найти печать, надо еще и разобраться, что с ней на самом деле произошло.

Может, действительно Виталя вчера схалтурил, а Ирина пропустила ящик, и печать спокойненько провела в нем вечер и ночь, так и не попав ни в чьи руки. Если это так, выкину Виталю на мороз. Нечего кормить дармоедов.

Или печати тут и правда вчера не было. Кто-то забирал ее, вероятно, применил каким-то образом, а потом вернул на место.

— Надо отсмотреть запись с камеры.

Игорь кивает и запускает видео на своем компьютере. Еще раз быстро проматываем вчерашний день – Игорь и Ирина входят и выходят несколько раз, потом появляемся мы с Виталей. Черт, ну и оброс же я… надо зайти в парикмахерскую, а то на чучело огородное похож. После моего отъезда Игорь закрывает кабинет.

Четверть часа пыримся в экран, показывающий на ускоренной перемотке совершенно пустой коридор. Без двадцати восемь кабинет открывает все тот же Игорь, и скоро заходит Ирина. Потом – я и Ксюша. Все.

Кроме нас, в кабинете никого не было.

И что мне теперь делать? Возможно, Игорь мутит какие-то схематозы, для чего и имитировал исчезновение печати. Но почему обратился не в полицию, а к нам? Это его не оправдает, если вчера или ночью печать использовали. Впрочем, какое мне дело? Пропажа найдена, наша работа выполнена, можно со спокойной совестью забирать оговоренный двойной гонорар и сваливать.

Но я же ни в чем не разобрался! Оставить нерешенную загадку — все равно как непофиксенный баг в продукте.

Кто технически мог забрать и вернуть печать, не засветившись на камере? Что, если запись подредактировали? Или… это даже не понадобилось?

Во время службы в полиции я нередко видел, как опытные опера и следователи бились головой о стол: они привыкли работать в прежнем мире, где пределы человеческих возможностей были хорошо известны. После Одарения невозможно стало угадать, на что способен каждый конкретный человек. Органы государственной регистрации до сих пор пашут в три смены, составляя базу Даров, но эта работа далека от завершения. Да и люди не всегда, скажем так, говорят правду, а проверять Дар всех и каждого — дело на долгие годы.

Некоторые Дары могут влиять на работу техники, это установленный факт. Наверняка существуют люди, умеющие не светиться на камерах. И им даже не обязательно работать в этом офисе. Множество самым причудливым образом одаренных предлагает свои услуги – кто легально, как мы, а кто и через даркнет… Войти в здание по приглашению любого сотрудника просто, у меня даже паспорт никто не проверял.

Не получится быстро найти того, кто имел возможность украсть и вернуть печать. Искать нужно того, кому это было выгодно.

Уши режет противный скрежет из динамика, тут же сменяющейся бодрой, но скверного качества музыкальной отбивкой.

— Утренний мотивационный митинг, — тоскливо говорит Игорь. – Задрали в корягу уже. Но надо идти, иначе штраф.

Ну и порядочки тут у них… Моих бывших коллег невозможно было заставить что-то сделать вне производственной необходимости – срач во внутренних чатах на несколько дней огребешь.

Сотрудники со взглядами зомби стягиваются в холл. Там выступает какой-то крендель. Небрежно заправленная в брюки рубашка-поло выдает его высокий корпоративный статус — сотрудники попроще одеваются пусть и не в строгом, но в деловом стиле.

— Одарение пришло к нам неожиданно, — вещает крендель, – чтобы выявить самых эффективных, старательных, мотивированных. Тех, кто действительно горит работой и предан компании.

Ононочо. Лучшие умы планеты ломают головы, почему да зачем произошло Одарение. Оказывается, чтобы выявить лучших продавцов гнилых деревяшек. Смысл чуда найден, расходимся.

— Те, кто не смог получить Дара, полезного для компании, должны каждый день равняться на наших чемпионов. Помните – Одарение может повториться в любой день! Например, сегодня! Не забывайте о Повторе! Работайте так, чтобы получить Дар, который будет служить увеличению прибыли компании, то есть каждого из вас!

Слушатели через силу выдают аплодисменты. Крендель улыбается, как эстрадная звезда на чесе по провинции.

— И запомните — все ваши действия прозрачны для компании! Мы знаем, кто срывает план по продажам, кто недостаточно клиентоориентирован, а у кого, — презрительный взгляд на Игоря, — бардак в офисе. Будьте же каждый на своем месте достойным компании, в которой работаете! Есть у вас полезный Дар или нет, ото всех мы требуем только самого ответственного отношения и максимальной эффективности. А теперь по местам, за работу! Я жду от вас самых лучших результатов! Всем продуктивного дня!

Возвращаемся в кабинет, все еще разоренный поисками… Но как этот крендель узнал о беспорядке, если с момента исчезновения печати сюда не входил?

— Кто там выступал? – спрашиваю Игоря. – Не этот ли, с Даром максимизации прибыли?

— Он…

— А он только прибыль компании оптимально рассчитывает или свою личную тоже?

— Хрен его знает. Скользкий тип, — Игорь досадливо морщится. — И машину недавно сменил на новую, на такую никаких бонусов не хватит. Видно, что о себе любимом всяко не забывает. Вот только все воют от него уже, кто мог — тот уволился. Я и сам давно свалил бы в туман, если бы не проклятущая ипотека…

Киваю. Даже самый полезный Дар только дает человеку новые возможности, но ни личностного роста, ни совести, ни, главное, ума не добавляет. Проводились такие исследования.

— А где его кабинет?

— Шестой этаж, вторая дверь налево.

— Жди меня здесь.

Поднимаюсь на этаж топов. Отделка здесь другая, от нее веет холодной дороговизной — такой же безликой, как и на других этажах.

— Вам назначена встреча? – спрашивает секретарша с блестящими от лака кудрями.

— Нет, я по срочному вопросу.

— Сейчас приема нет, давайте я запишу вас на…

Взмахиваю перед ее глазами красной корочкой. Вообще-то это удостоверение выпускника ВУЗа — получил его вместе с дипломом на случай, если нахлынет тоска по альма-матер. Посещать места студенческих пьяных подвигов не тянет, зато удостоверение выглядит солидно. Ношу его с собой для таких вот случаев.

Подмигиваю секретарше:

— Мне не только можно, но даже нужно.

Толкая обитую кожей дверь, включаю камеру телефона. Карман у меня специальный на рабочем пиджаке, с незаметной прорезью для объектива.

Крендель зыркает на меня недовольно, но тут же расплывается в фальшивой улыбке, сверкая неестественно белыми зубами:

— Здравствуйте! Вы от какого клиента?

— Я от своего клиента, — отвечаю хмуро и с места в карьер перехожу на особый вопрос: – Скажи как есть, как ты взял у своего подчиненного печать и для чего ее использовал?

Тон кренделя становится сухим и ровным:

— Для изъятия печати я нанял человека из даркнета, его псевдоним – Неуловимый Джо, настоящего имени не знаю. Печать использовал для заключения договоров с поставщиками из стоп-листа компании, — он перечисляет несколько названий. — Откаты переведены мне, а разбираться с последствиями придется Игорю.

Выключаю запись:

— Вопросов более не имею. Продуктивного дня тебе, долбоящер!

— Кто вы? Я вызову охрану! Уходите! — пищит крендель.

— Не кипишуй, ухожу. Даже если приплатишь, не задержусь в вашем корпоративном гадюшнике.

Встречаюсь с Игорем в обеденный перерыв в пабе — тошнит уже от этого их гламурного офиса.

Заказчик отсчитывает новенькие купюры:

— Двойной гонорар, как договаривались. Спасибо, что согласились на наличность…

— Да не за что, — пожимаю плечами и отхлебываю лагер.

Сам себе хозяин — могу пить когда захочу. Глядя на меня, Игорь заказывает кружку портера.

— После такой подставы придется все же увольняться, — вздыхает он.

— Может, оно и к лучшему? Ну зачем тебе оставаться в этом серпентарии? Чтобы говнюк с Даром к мутным махинациям и дальше ноги об тебя вытирал?

Под пиво как-то естественно перейти на «ты».

— Да кому я нужен — бездарный? — Игорь делает большой глоток портера. — Представляешь, я же в отпуске был семнадцатого, на рыбалку выбрался с мужиками… Теперь рыбу умею ловить как боженька, нутром клёв чую. В первобытные времена заделался бы первым добытчиком в племени. Только в цивилизации, будь она неладна, рыбалкой семью не прокормишь… И ведь наверняка еще неустойку навесят, даже последнюю зарплату и компенсацию за отпуск не получу. А знаешь, сколько у меня того неиспользованного отпуска?

Достаю смартфон. Несколько движений… Улыбаюсь:

— Все ты получишь, Игоряха, если по-умному переговоры выстроишь. С золотым парашютом уйдешь. Проверь мессенджер.

В мессенджере — видео, где начальник признается в воровстве у подчиненного и у компании. Хорошие кадры получились, четкие — не зря тренировался записывать прямо из кармана.

Игорь смотрит видео, и его плечи расправляются, морщины разглаживаются, на губах проступает легкая улыбка.

Похоже, моя работа оказывается не совсем тем, что я планировал. Думал, мы будем просто искать то, что клиенты потеряли. Становиться психологом и улаживать чужие проблемы я не собирался.

Но, видимо, когда люди теряют что-то важное, это звоночек, что и в жизни у них не все ладно. Раз я могу им помочь — буду помогать. Не в лесу живём и не в Америке.

Как знать, может, однажды и сам я разыщу того, кого потерял.

Глава 3. То, что ты хочешь услышать

Июль 2029 года

— Извините, кухня уже закрывается, — говорит симпатичная официантка.

Складываю руки в умоляющем жесте:

— Девушка, милая, спросите — может, повара мне хоть макароны сварить успеют или бутерброд какой соберут? Заработался, весь день не жрамши, а дома шаром покати! Я не переборчивый, что принесете, то и ладно!

— Посмотрю, что можно сделать для вас, — официантка улыбается и уходит.

Про заработался — это я не соврал: всю неделю заказы шли потоком. Я едва успевал принимать, оформлять, распределять, выслушивать отчеты… Семь из девяти поисков завершились удачно. Наконец-то мы устойчиво вышли в плюс. Я выписал сотрудникам премии и запланировал со следующего месяца нанять секретаря. Добрейшая Нина Львовна хоть и взяла на себя большую часть бумажной работы, но время от времени с упреком напоминала, что это не бухгалтерские документы и нам нужен делопроизводитель. Да и я задолбался уже принимать звонки. Большая часть их была бессмысленным спамом, а из тех, что по делу, половина касалась поиска пропавших животных. С этим мы пока помочь не могли, однако я предусмотрительно выписал из полицейской базы контакты людей с нужными Дарами и теперь вовсю планировал расширение бизнеса.

На личные нужды из доходов фирмы я пока не потратил ни копейки. Обходился гонорарами, которые получал в полиции как эксперт. Звали меня чуть не каждый день, но я ограничивался двумя, максимум тремя кейсами в неделю — бизнес отнимал много времени. Опера и следаки за мою помощь чуть ли не дрались, ведь я не только раскалывал подозреваемых, но и вытаскивал из свидетелей достоверные показания — один в один с камерой. Мой Дар извлекает из человека все, что он знает по заданному вопросу, вплоть до мельчайших, стершихся из сознания подробностей. Люди часто искажают факты даже неосознанно — ассоциативные завязки смазывают картину. А уж если свидетели успевают пообщаться между собой, оперу достается разве что плод их коллективного воображения. Недаром говорят, врет, как очевидец.

Однако маме пора ставить зубные импланты, а у сестры стиральная машина на последнем издыхании. Да и ремонт дачи, запланированный еще в прошлом году, пришлось отложить: я же теперь не преуспевающий айтишник, а стартапер с туманными перспективами. Нужно оперативно расширять бизнес… потому-то я и не успел сегодня поесть — увлекся планированием.

Официантка выходит из кухни с двумя тарелками и направляется ко мне. Надеюсь, урчание в моем животе до нее не доносится.

— Для вас приготовили пасту карбонара и клубный сэндвич.

— Спасибо, — смотрю на бейдж официантки. — Спасибо, Катя! Вы просто спасли меня от голодной смерти. А если еще и пивка принесете…

Полчаса спустя Катя подходит со считывателем карт. Как назло, наличности, чтобы оставить чаевые, у меня при себе нету. Пропустил бы еще пару пива — заслужил небольшой расслабон после рабочей недели — но в кафе я остался последним посетителем, неловко задерживать персонал… Да еще какой персонал! Катя улыбается мне, и только тут замечаю, что она — чистый секс. Лицо словно сияет — и это в конце рабочего дня! Фигурка, насколько удается разглядеть через скучную униформу, ладненькая, и ключицы трогательно проступают в вырезе блузки…

— Катенька, если не секрет, что вы делаете после смены? Вы спасли меня от голода, и я тоже хочу вас угостить. Тут через квартал есть неплохой бар…

— Отчего бы и нет, — улыбается Катя. — Подождите, я переоденусь…

Девушка уходит, и я тут же начинаю слегка жалеть о своем импульсивном решении: после такой недельки отоспаться бы, а не таскаться по барам. С другой стороны, долой эти предпенсионные мысли! Я — мужчина свободный, так уж получилось. С девушкой, с которой я прожил два года, мы разбежались незадолго до Одарения, а после него не то что по свиданиям ходить — душ принять часто некогда было сутками напролет. Потом хлопоты с открытием бизнеса… Но надо же когда-то и жить.

Катя выходит, и сомнения тут же развеиваются — так облегают ее стройную фигуру голубые джинсы и белая маечка. Предлагаю руку, и девушка принимает ее без всякого жеманства.

Полтора часа в баре пролетают незаметно. Себе беру пиво, Кате — пина коладу. Забываю об усталости и вхожу в раж — рассказываю истории из службы в полиции, выбирая те, что посмешнее. Катя хохочет, запрокидывая голову, а я не могу оторвать взгляд от ее шеи, от ключиц, от крепких задорных полушарий, проступающих под маечкой — ну чисто наливные яблоки. Вот вроде не сперматоксикозный подросток давно, скоро тридцатник стукнет — а приходится делать над собой усилие, чтобы не начать распускать руки прямо здесь, в баре. Как-то она отреагирует, если я приглашу ее к себе? Черт, у меня же бардак, постельное белье не менял уже неделю…

Катя выходит в туалет. С удовольствием провожаю взглядом ее круглую попку. Но едва девушка исчезает из вида, я резко остываю. Настроение падает. Так, а это уже нехороший звоночек. Слишком быстро я увлекся девушкой, которую совсем не знаю… да, действительно, она же о своей жизни ничего не рассказывала. Странно это — обычно девушки только и говорят, что о себе… До Одарения я бы позвал ее к себе без лишней рефлексии. Но теперь за таким внезапным притяжением к женщине может стоять кое-что… Вряд ли у Кати дурные намерения, скорее всего, она просто хочет весело провести время. Но я не люблю, когда на меня воздействуют.

Катя возвращается, садится на диванчик. Перебарываю резко нахлынувшее желание как бы невзначай придвинуться к ней поближе и говорю:

— Пойми, у меня нет предрассудков. Мне самому достался специфический Дар, и чего я только не повидал. Не хочу лезть в твои личные дела, вот правда. Неохота — не отвечай. Но для меня важно понимать. Катя, ты — нимфа?

В одну секунду глянец спадает с нее, словно слетает фильтр на камере… или уходит волшебство. Девушка кивает и отводит глаза.

Нимфами прозвали женщин, чей Дар состоит в том, чтобы так или иначе нравиться мужчинам. Их немало — женщины ведь часто об этом думают. Хоть после Одарения я был занят по горло и вообще мало интересуюсь светской жизнью, даже до меня долетели отзвуки сплетен о череде разводов и новых браков в среде олигархов и прочих «сахарных папиков».

Однако далеко не все нимфы сумели с помощью своего Дара устроить личную жизнь. Другие женщины относятся к ним неприязненно, да и не всем мужчинам нравится, когда на них воздействуют. То есть трахнуть нимфу — это огнище, как в молодость вернуться, вот только что потом? Нимфами чаще всего становились именно те, кому мужского внимания не хватало, мало ли по каким причинам, часто — из-за особенностей внешности или характера. Те, кто и так нравится мужчинам, мечтают обычно о чем-то другом, такой вот парадокс…

Катя, хоть и перестала на меня воздействовать, все равно осталась очень хорошенькой. А вот я как-то враз охолонул.

— Прости, — тихо сказала девушка. — Но я не знаю, в какой момент должна об этом говорить…

— Катенька, милая, ты ничего никому не должна! Ты и правда очень мне нравишься, не из-за Дара, такая как есть. Расскажешь немного о себе? А то что я один разливаюсь.

Катя с минуту старательно высасывает через трубочку остатки коктейля из бокала. Повторяю заказ. Зря я, кажется, начал эти расспросы, как на работе, ей-богу… Вот до чего профдеформация доводит. Отличный же намечался оne night stand.

Катя залпом выпивает половину нового коктейля и начинает рассказывать.

Она всего-то хотела нравиться своему мужу, никому больше. Тосковала по первым годам, когда они могли с упоением заниматься сексом до утра, потом собираться на работу помятыми, невыспавшимися — но такими счастливыми! Со временем это незаметно сошло на нет, и на шестом году брака, когда они уже вовсю планировали ребенка, муж сделался… неотзычив. Она ползарплаты тратила на эпиляцию и белье, но он воспринимал это как давление, и становилось только хуже. Как же она мечтала, чтобы муж снова хотел ее!

Семнадцатого декабря эта мечта, казалось, исполнилась. Остаток года и все праздники они не вылезали из постели, словно в медовый месяц. Мир за окном менялся, а им было все равно — они стали друг для друга целым миром.

Но праздники кончились, муж вышел на работу и в первый же день услышал там от кого-то слово нимфа. Нимф считали голддиггершами, несерьезными женщинами, иногда попросту шлюхами. Страсть в семье сохранялась какое-то время, но в остальном супруги стали отдаляться друг от друга. Весной муж собрал вещи и ушел, даже не объяснившись толком, буркнул «прости, что-то я не готов вот так». Заявление о разводе прислал заказным письмом. Хорошо, она не успела забеременеть…

Сочувственно киваю. После Одарения я выслушал немало таких историй, и анализ подобных случаев тоже читал. Многие хотели изменить другого человека: чтобы ребенок вел себя хорошо, начальник перестал доставать, муж или жена любили вечно… Но Одарение так не работает. Благодаря Дару ты можешь лучше ладить с детьми, научиться находить общий язык с сотрудниками, нравиться представителям противоположного пола — но не изменить конкретного ребенка, начальника или мужа. Есть Дары, воздействующие на людей физически: исцеляющие или, наоборот, калечащие, даже убивающие или превращающие в овощ. Есть Дары вроде моего: подавляющие чужую волю на короткое время для одного конкретного действия, как бы такой усиленный гипноз.

А вот Даров, которые заставляли бы другого измениться навсегда, то есть по сути превращали одного человека в другого, нет. Дары, направленные на других, не делают глупых умными, злых — добрыми, равнодушных — любящими. Что бы ни стояло за Одарением, оно сохранило за нами свободу воли.

Катя продолжает жаловаться на жизнь:

— С работы тоже пришлось уйти. Это ведь миф, будто сексапильная секретарша поднимает престиж фирмы. На самом деле скандалы и кривотолки никому не нужны. Устроилась официанткой, хотя мне уже двадцать восемь, колени не те, и спина ноет. Да, я могу сделать так, что любой посетитель мужского пола, от пионера до пенсионера, испытает желание схватить меня за задницу; большинство сдерживаться не станут. Но… зачем это? Что это дает? Ты мне сразу понравился, я решилась — была не была… Но как-то… все-таки я не готова, прости.

— Ничего страшного, все хорошо, Катюх.

У меня тоже все настроение пропало от этих откровений.

— А у тебя никому из знакомых секретарь с опытом, хорошим английским и профессиональным владением экселем не нужен?

Ну надо же, на ловца и зверь бежит — как раз в понедельник думал вывесить вакансию, а то достало самому принимать звонки. Заживем с опытным секретарем! Вот только… секретарша-нимфа? Виталя и так неуправляемый – надо мне, чтобы он еще и на сотрудницу слюни пускал? Да и сам я… как Катя тогда на меня глянула, у меня же соображалка отвалилась совсем, вся кровь на метр ниже перетекла. В баре оно, конечно, волнительно, а вот на работе мне это нафига? И Нина Львовна может не обрадоваться такой помощнице; знает ли она, что нимфа — не обязательно прошмандовка? Не проще ли нанять обычного секретаря с каким-нибудь безобидным Даром?

С другой стороны… человек ведь не виноват в своем Даре. Как я недавно презрительно кривился на корпоратов, записывающих сотрудников с неправильным Даром в люди второго сорта. А сам чем лучше?

— Только никакого применения Дара на работе, — говорит Катя.

— И в нерабочее время — на коллегах, — киваю я. — Присылай резюме в мессенджер, сейчас номер продиктую. Но учти, зарплаты у нас пока символические. Мы только начали раскручиваться…

***

— Желайте хорошего, — говорит женщина со светлыми глазами и протягивает мне листовку. — Пусть Одарение станет новым витком эволюции человечества. А после придет Повтор, о дне же и часе никто не знает. Каждый день живите так, чтобы не было стыдно за свои потаенные желания!

Не люблю макулатуру, но у женщины хорошая улыбка. Обижать ее не хочется, потому беру листовку, чтобы донести до ближайшей урны. Потом вспоминаю, что сегодня у мамы будут Натаха с Юлькой. Племянница, которой шестнадцать лет стукнуло через два месяца после Одарения, в дополнение к обычным пубертатным закидонам чувствует себя обделенной судьбой: как и многие, она отчаянно надеялась, что Дар осенит ее в день рождения — напрасно, этого ни разу ни с кем не произошло, Одарение оказалось разовой акцией. Может, то, что многие верят в Повтор, вон даже листовки печатают, ее немного утешит.

Но Юлька листовкой не впечатлилась.

— В школе достали уже этим Повтором, — кривится племяшка. — Сохраняйте позитивный настрой, сосредоточьтесь на учебе, не думайте о глупостях… Заколебали. Главное, у классухи у самой-то Дар к этому, как его, макраме. Всегда ей было плевать и на нас, и на свой предмет, и вообще на школу. Полшколы плетением этим дебильным увешала, типа красиво. А сколько пафоса — думайте, мол, о будущей профессии…

Юлька бурно жестикулирует и строит рожицы — она слегка гиперактивна, как многие подростки теперь. Надеюсь, это пройдет вместе с остатком прыщей на скулах. Совсем скоро моя племяшка станет красивой девушкой. Пока она даже волосы красит несколько странно — в цвет майонеза, нарочно оставляя темные корни. Я предлагал ей деньги на приличную парикмахерскую, и она обиделась. Оказывается, это такой подростковый шик. Как и бесконечный пирсинг в ушах и бровях — с каждым месяцем его все больше. Надеюсь, есть способ устранить эти проколы, когда Юля подрастет и поймет, что они на самом деле некрасивы.

— Ты становишься взрослой, — улыбаюсь я. — А значит, можешь уже быть снисходительной к другим взрослым. Твоя классная руководительница хочет, чтобы у тебя жизнь сложилась лучше, чем у нее. А самоутверждаться за счет пожилого человека… это некруто, Юль.

Мы сидим в гостиной — из кухни мама с Натахой нас выгнали, чтобы мы не мешали им священнодействовать. Семейные обеды по субботам — дело серьезное, традиция. Даже Олежа ради них откладывал свои катки и отсиживал от салатов до чая с домашним тортом, хоть и портил всем настроение страдальческой миной.

Когда умер отец, мне было семнадцать, Олегу — четырнадцать, а двадцатипятилетняя Наталья переживала драматический развод с Юлькиным горе-папашей. Мама всю жизнь была за отцом как за каменной стеной, и обычная квитанция из ЖЭКа вызывала у нее панику. Так что главой семьи пришлось стать мне. И претензии Натахиного бывшего мужа я разруливал, и оформлением земельного участка занимался, и за Олега вписывался, когда его гопота в школе чморила — вдвоем с Лехой тогда ходили на разборки, а потом в травмпункте врали про падение с великов.

В последующие годы я не женился, хоть и встречался с классными девчонками — ответственности мне хватало и без того. Потому, когда очередная подруга начинала слишком уж тоскливым взглядом провожать встреченных на улице младенцев, я сразу искал способ расстаться друзьями. Получалось не всегда — от одной из девушек я схлопотал после расставания прозвище Неженюсик.

Думал, вот встанет Олежа на ноги, тогда и… Не сложилось. Не встал Олег на ноги. Что же я делал не так?

Хочется пить — на улице снова жара. Смешиваю из минералки и сока два коктейля — себе и Юльке.

— От Каринки понахватался ЗОЖных прикольчиков? — с подозрением спрашивает племяшка.

— Да, от Карины. Она заходила к нам в офис, расспрашивала, как открыть и вести ИП. А у меня бутылка с колой на столе стояла. Карина сказала, у меня хоть лишнего веса пока и нет, но о здоровье подумать надо. Купила в автомате минералку с соком, смешала вот так — с тех пор только это и пью.

— Эх, вот повезло же Каринке…

Карина — подруга Юльки, старше ее на полгода. Семнадцатого декабря девушку занимал извечный женский вопрос: что бы такое съесть, чтобы похудеть. В четыре часа она обнаружила у себя Дар диетолога. Теперь ей достаточно полчаса поговорить с человеком, чтобы составить ему персональную диету, с которой он не будет испытывать ни тошноты, ни голода, однако здоровье его постепенно выправится. Потренировавшись на знакомых, девушка решила открыть консультационный кабинет.

А вот другая Юлькина подруга, отметившая шестнадцатилетие за неделю до Одарения, к ужасу родителей сделалась нимфой. Теперь они боятся выпускать ее из дома. Так что, может, оно и к лучшему, что наша Юлька родилась в феврале, хоть сама она и находит это чудовищно несправедливым.

Говорю ей:

— Я каждый день встречаю людей, разочарованных в своем Даре. И разочаровывающих им окружающих. Может, к лучшему, если теперь люди станут серьезнее относиться к своим желаниям.

— Что, думаешь, будет Повтор?

— Я не знаю, Юль. И никто на самом деле не знает. Смириться с незнанием трудно, потому люди начинают придумывать всякое. Так они чувствуют себя в безопасности, что ли. Нужно определенное мужество, чтобы принимать неизвестность. Смотреть ей в лицо, извини за пафос.

— Но ведь ты веришь, что Олег вернется? — тихо спрашивает Юля.

Не знаю, что ей ответить. Тут, по счастью, входит Натаха с салатницами в обеих руках. Начинается суета с накрыванием стола, в которой Юлькин вопрос благополучно тонет. Но как бы мы ни передвигали стулья, угол, за которым всегда сидел Олежа — Натаха еще вечно поддевала его «семь лет замуж не выйдешь» — остается пустым, и все это чувствуют.

Напротив стола — доска с фотографиями. Наша последняя поездка на море с папой. Олегу двенадцать, лицо густо усеяно веснушками. Он смеется во весь рот, перемазанный огромной сахарной ватой. Ни тени робости и угрюмости…

После обеда Натаха с Юлькой уходят, а я помогаю маме собрать посуду.

— Так хорошо посидели, — вздыхает мама. — Олегу расскажу, пусть он порадуется…

С грохотом опускаю на стол стопку уже собранных тарелок:

— Мама. Садись. Говори, что случилось.

— Не знаю… Саша, ты так скептически всегда настроен… Давай лучше посуду на кухню отнесем, — пытается переменить тему мама, но под моим взглядом тяжко вздыхает и опускается в кресло. — Ну, в общем, нашелся один человек… Дар у него — разговаривать с ушедшими. Не мертвыми, а… теми, кто не здесь. Представляешь, он отыскал Олега, поговорил с ним! У него все хорошо, только он очень по нам скучает…

— Назови фамилию и адрес этого… медиума.

— Вот так я и знала, Сашенька, что ты все воспримешь в штыки.

— Фамилию и адрес, мама. Сейчас же.

***

Дверь в кабинет медиума я распахиваю с ноги.

— Подождите в коридоре! — рявкает пухлый дядька. — Не видите — у меня сеанс идет!

В кресле перед ним сидит средних лет женщина с розовыми кудрями. Обращаюсь к ней:

— Сеанс окончен. Театр закрывается, нас всех тошнит. Уходите. Прямо сейчас.

— Да как вы смеете! — верещит дядька. — Я сейчас полицию вызову!

Круглое лицо, ухоженные усы, внимательные глаза… не красавец, но у женщин такой типаж вызывает доверие.

— Весьма своевременно, — усмехаюсь. — Полиции будет очень интересно, по какой лицензии вы работаете. А также как платите налоги. То есть как не платите. Ну что, отпустите даму или прямо при ней будем проводить сеанс черной магии с последующим разоблачением?

Пробил кое-что по дороге — у этого жука ни ИП, ни статуса самозанятого нет, в черную деньгу зашибает. Оборзели совсем в бардаке, наступившем после Одарения; эти три-четыре месяца так иногда и называют — новые девяностые. Ничего, сейчас органы стремительно наводят порядок и таких хитрожопых деятелей быстро берут за ушко да тащат в налоговую.

— Уходите, пожалуйста. Я вам оплату сеанса на телефон верну, — блеет дядька, но женщина уже сама торопливо семенит к выходу.

Опускаюсь в удобное кресло для посетителей, скрещиваю руки на груди и молча сверлю дядьку взглядом. Этот приемчик я у майора Лехи подцепил. Такое вот недружественное молчание получше любых угроз пронимает.

— А я знаю, кто вы, — говорит вдруг дядька. — Вы Александр Егоров. Пришли узнать правду о своем брате.

Сука, откуда он… а, мать, наверно, семейные фотографии ему показывала. Черт, давно мне так не хотелось врезать прямо по наглой усатой морде! Но делаю я другое. Включаю камеру на телефоне и спрашиваю особенным образом:

— Скажи как есть, в чем на самом деле твой Дар?

Как и все, дядька отвечает совершенно ровным тоном:

— Я умею говорить людям то, что они хотят услышать.

Ну кто бы сомневался. Дядька моргает пару раз — на вопрос он ответил исчерпывающе — и продолжает уже своим голосом, с вкрадчивыми елейными интонациями:

— Должно быть, вы злитесь на меня, Александр, из-за моих сеансов с вашей матерью. Я понимаю ваши чувства, и вы имеете на них полное право. Но поймите и вы: ваша мать нуждается в утешении. Я просто помогаю ей принять случившееся. Я ведь по образованию психотерапевт, просто, знаете, даже до Одарения народ в России больше доверял экстрасенсам…

— Вот только на народ валить не надо! Ты просто наживаешься на чужом горе, гнида, — достаю телефон и показываю дядьке только что сделанную запись. — Сколько ты вытащил из моей матери?

Дядька спадает с лица и, запинаясь, называет сумму. Так вот почему мать так и не записалась к зубному! Примерно столько я выделил ей на лечение, причем у стоматолога с Даром.

— Завтра в полдень ты переведешь ей все назад. С глубочайшими извинениями.

Дядька складывает в замок пухлые ручки:

— Вы представляете себе, Александр, как она это воспримет? Она же только что получила надежду. Разве можно вот так ее отнимать? У вашей матери слабое сердце… Как я ей это объясню?

Все-таки надо бы ему дать в дычу! Но какой-то он совсем жалкий, да и в возрасте…

— Не смей шантажировать меня здоровьем матери, тварь! Объяснишь как есть: я приходил и запретил. Один раз в своей поганой жизни скажешь правду. И с этого момента ты больше не дуришь голову ни одному человеку в моем городе. На сборы даю три дня, а потом чтобы ноги твоей здесь не было. Я проверю. И если ты будешь все еще здесь, к тебе явится сперва налоговая, а потом и полиция с делом о мошенничестве.

Всякого рода белых, черных и серо-буро-малиновых магов, экстрасенсов и прорицателей после Одарения стало на порядок больше, чем прежде. Еще бы, ведь магия оказалась реальностью, спрос возрос… Однако только у немногих из этих деятелей Дар действительно работал так, как они заявляли. Прочие как были, так и остались банальными мошенниками.

— Я понимаю, вы сильно злитесь, Александр, — снова затянул свою псевдопсихологию дядька. — Но я уважаю вас за то, что вы не сдаетесь. Продолжаете искать брата, хотя все исследования Дара говорят, что отменить его воздействие невозможно. Вы ведь понимаете, что Олег ушел потому, что сам хотел уйти?

— Семнадцатого декабря. Именно в этот день он хотел уйти. Уже через час он мог передумать. И начать искать дорогу домой.

Дядька качает головой:

— Хоть вы и настроены против меня, Александр, но я хотел бы помочь в ваших поисках. Вы слышали о свободных от Дара?

— Н-нет… Это еще кто такие?

— Люди, определенно взрослые, у которых до сих пор так и не проявился Дар. Говорят… это только слухи, я делюсь чем могу… это потому, что они не хотели ничего.

— В отключке, что ли, были все сутки Одарения?

— Может, и так… Или они вроде буддийских монахов. Есть гипотеза, что если кто и способен каким-то образом изменить или отменить чужой Дар, то это такие люди. Если захотят. Вот только они ничего не хотят…

Стоп, я применил на нем Дар, вдруг и он сейчас использует свой? Говорит мне то, что я хочу — черт возьми, как же хочу! — услышать. Похоже, зря я уже задал ему особенный вопрос… второй раз не прокатит.

— Где ты узнал об этих… свободных от Дара?

— В одном чате психологов. Его больше нет, и я не сохранил контакты, — дядька нервно вертит в руках телефон. — Простите, больше ничем не могу помочь вам. Давайте договоримся…

Встаю:

— Нет. Из города ты уезжаешь, как я сказал. Через три дня проверю. Если обнаружу тебя здесь — сильно пожалеешь.

Глава 4. Сильный жрет слабых

Июль 2029 года

После очередного выезда Виталик заявляется в офис в черных очках на полрожи.

— Зачем ходишь, как дебил? — спрашиваю. — Перед кем выделываешься? Вечер уже, стемнеет скоро.

На прошлой работе мне бы и в голову не пришло разговаривать с сотрудниками в таком тоне, но до Виталика так лучше доходит.

— Да я… эта… да так, — мнется обычно наглый Виталя.

— Ну что ты там от меня скрываешь? Давай снимай свои рэйбены, терминатор недоделанный…

Виталя нехотя стягивает очки. Дело плохо: на левой половине лица играет всеми оттенками фиолетового и красного здоровенный фингал. Да и двигается парень как-то странно… неловко, что ли. Садясь на стул, морщится и подносит руку к животу.

— Клиент тебя так разукрасил? С фига ли? Ты ведь все ему нашел на первом же выезде! У вас чего, конфликт случился на почве острой личной неприязни?

Полгода в полиции дают о себе знать — мыслю уже иногда фразочками из протоколов.

— Да не, наш клиент не при делах… — Виталя отводит глаза. — Это по моим заморочкам, Сашок. Не парься, я разберусь…

Как же, разберется он… Не было печали, так черти накачали. А ведь жизнь только начала налаживаться!

Катюха вписалась в наш скромный офис как родная. Уже через пару дней она стала выполнять обязанности не только секретаря на телефоне, но и диспетчера, то есть, по сути, моего заместителя. Даже обидно немного — я-то думал, у меня ужас до чего сложная и нервная работа. А Катя так спокойно принимает и распределяет заказы, договаривается с сотрудниками, составляет договоры и ведет учет отработанных часов, словно это вообще не работа — так, ерунда. Вечный хаос на моем рабочем столе преобразовался в аккуратный стенд с папочками, размеченными цветными наклейками. Не знал бы, что Катя — нимфа, решил бы, что без организаторского Дара не обошлось.

В офисе Катя выглядит обыкновенно: симпатичная женщина — не меньше, но и не больше. Первое время я невольно опасался, что ее Дар прорвется, мужчины превратятся в похотливых кобелей, женщины обозлятся — и прости-прощай, нормальная рабочая атмосфера… Глупости. Разного рода преступники любят оправдывать себя тем, что якобы Дар сработал сам по себе: «Не уиноват я, начальник, оно прорвалось!» Но уже достаточно четко установлено: Дар подконтролен носителю в той же степени, в какой слова и поступки. Если мы вообще управляем собой, то управляем и Даром.

Освободившееся благодаря Кате время я использовал на расширение бизнеса. Вызвонил и убедил заключить договор двоих людей с Даром к поиску пропавших животных: пенсионера и десятиклассницу. Семнадцатое декабря оба они посвятили поиску своих потерявшихся питомцев: он — кота, она — щеночка, и с тех пор у них появилось на такие вещи чутье. Оба они согласились время от времени выполнять для меня заказы.

Теперь я мог спокойно выезжать на консультации в полицию, не хватаясь поминутно за телефон, чтобы не пропустить звонок от потенциального клиента. Это дало возможность подработать побольше на личные расходы — вся прибыль от бизнеса по-прежнему уходила на его развитие. Экспертные выплаты хоть и небольшие, но хорошие отношения с полицией — главное в нашем деле.

Наконец, впервые после Одарения вернулся к боксу; со всей этой чехардой не каждый день успевал дома грушу поколотить, какая уж там секция. А ведь у меня уже было выиграно восемь из десяти боев для второго разряда. Теперь результаты устарели, придется начинать с нуля. Хотя кубки и грамоты мне ни к чему, главное — поддерживать форму.

Единственным, но весьма ощутимым минусом стала теснота в офисе. Даже втроем с Катей и Ниной Львовной мы изрядно друг другу мешали, а если одновременно приходил клиент и хотя бы один сотрудник, то и вовсе все сидели друг у друга на головах. Я заметил, что офис по соседству с нашим уже месяц закрыт, и начал с администрацией здания переговоры об аренде. Удачно, если нам даже не придется переезжать — просто расширимся.

И вот теперь, когда дела наконец пошли на лад, Виталя заявляется в офис смурной и избитый. Может, и хрен бы с ним? Ну какое мне дело? Он клиентов своей физиономией распугает? Так они не за лицезрение его светлого лика платят, а за работу, которую он вполне способен выполнять. Виталя мне не сват и не брат, просто сотрудник, причем хамоватый и не особо дисциплинированный. Хотя, надо отдать ему должное, в последнее время он хотя бы старается. Перегаром от него разит иногда, но не свежим, и вместо спортивных штанов он стал носить на работу пусть не особо чистые, но все-таки джинсы. Для дитя подворотни это уже некоторый прогресс.

Какой ни есть, это мой сотрудник. Раз у него проблемы, лучше мне быть в курсе.

— Ладно, колись давай. Чего у тебя стряслось?

Виталя мрачно смотрит в сторону, жует губу, беззвучно матерится и начинает рассказывать:

— Я там, короче, подхалтуривал на одних… Сначала нормально все шло, я им находил что там они искали — они бабло отстегивали. Ну ты же, эта, не против, Сань?

Киваю. Действительно, до сих пор я не договаривался с сотрудниками о работе эксклюзивно на меня. Понимаю, что пока плачу им мало и они все равно будут левачить — по знакомству или через объявления. Правильный руководитель никогда не отдает распоряжения, если нет уверенности, что оно будет выполнено. План состоит в том, чтобы ребята сами поняли: работать через мою фирму им в конечном итоге выгоднее, потому что удобнее, надежнее и безопаснее.

И похоже, Виталя доказал последний тезис — нагляднее некуда.

— И вот на той неделе звонят — приезжай, мол, мы тут скрипку найти не можем. Типа, не обычная из магаза, а древняя какая-то, кучу бабок стоит. И спудняк в доме где-то. Домина огромный там и постройки еще всякие. Полдня их обходил, каждый угол обнюхал — глухо, нету там этого страдивари, или как его… еврей какой-то вроде. Главное дело, скрипка — не иголка же. Обычно мелкое всякое теряют, а тут дура в мою руку размером. Ну все, говорю, пацаны, звиняйте, нету скрипки вашей ни в доме, ни на участке нигде. Чего там, на нет и суда нет. Поехал домой. Так эта… на другой день, ну, наехал на меня хозяин, в общем. Типа я эту фигулину нашел и как-то ноги приделал ей — больше, мол, посторонних в доме не было. Я в отказ — как бы я ее стибрил, при охране же все было, на шаг от меня не отходили. Поссать и то под присмотром ходил. Говорю, это не по понятиям! А им вообще насрать. Измордовали вон и на бабки поставили по беспределу, теперь счетчик тикает. Или хату продавать, или идти к ним закладочником…

— А кто хозяин-то?

— Да сам Рязанцев.

Присвистываю. Придурок Виталя не нашел ничего лучше, чем войти в контры с одним из самых крутых авторитетов города.

— А ты в самом деле ничего у него не… стибрил?

— Я? Да ты чо, Сашок… — возмущение Витали выглядит совершенно искренним. — Мне чего, жить надоело, что ли? Да и залет это — воровать…

Пожалуй, воровство и правда не в характере нашего Витали. Он наглый, да, но скорее от избытка простодушной честности. Можно, конечно, спросить через «скажи как есть» — для надежности… Но применять Дар на сотрудниках — да хуже только на членах семьи. Зачем я стану вписываться за человека, которому не могу верить?

Тетушка, раздающая листовки у остановки, говорит, что Одарение стало новым витком эволюции человечества; секта у них — «Дети Одарения» или что-то вроде того. Однако далеким от такой высокой духовности обывателям Одарение было дано в ощущениях, как «вторые девяностые». Перебои в работе коммунальных служб, очереди за продуктами, дикие скачки цен, общая растерянность, местами переходящая в панику. Ну и резкий подъем преступности, куда без него. Некоторые люди обнаружили у себя способность убивать, или калечить, или, например, проходить сквозь стены; большинство смогло удержаться на грани, но были и те, кто ударился во все тяжкие — это же волшебство, это даже не карается законом! И тут же подняла голову организованная преступность, в благополучные времена залегшая на дно. Пожилые уже авторитеты былых времен, по виду превратившиеся в благообразных бизнесменов или политиков, вспомнили лихую молодость и собрали вокруг себя вооруженных пацанов. Как грибы после дождя вырастали новые группировки, немедленно вступавшие со старыми авторитетами и друг с другом в борьбу за контроль над территориями. Зимой и в начале весны стрельба на улицах успела стать привычным делом; Дары, связанные с насилием, решающего преимущества в бою обычно не давали, однако вносили элемент непредсказуемости.

Сейчас вроде бы страсти улеглись, и равновесие с грехом пополам восстановлено. Обыватель может выйти в супермаркет без риска угодить в эпицентр разборки уличных банд. Однако, например, ЧОП, которому все арендаторы отстегивают за охрану офиса — наша крыша, и это ни для кого не секрет.

К ЧОПовцу я и иду первым делом — пускай крыша выполняет свои функции. Качок с бычьей шеей слушает меня, кивает и отходит в дежурку позвонить. Возвращается минут через пять:

— Кароч, такое дело. Не наша это территория. Если бы рязанцевские сюда заявились с предъявами, мы бы их по понятиям встретили. А раз твой пацан у них накосячил, пусть сам с ними и разбирается.

Думаю, не звякнуть ли майору Лехе. За меня он вписался бы против кого угодно, базара нет. А вот Виталя ему никто. Конечно, по моей просьбе он поможет. Но не дело это — втягивать полицию в бандитские разборки. Как-то же пацаны с ментами сферы влияния разделили, и я поставлю Леху в сложное положение, если попрошу ради меня зайти на чужую территорию. Был бы вопрос жизни и смерти, а так…

Ясно-понятно, спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Возвращаюсь в офис. Виталя смотрит на меня исподлобья. Глаза у него — как у побитой собаки. Фингал переливается причудливыми оттенками бирюзы и фуксии. Ну и что с ним, дураком, делать? Если я выгоню на мороз сотрудника из-за того, что у него проблемы, я же сам себя уважать перестану. А наблюдать, как он превращается или в бомжа, или в пушера… не по мне это.

Меньше всего охота влезать в разборки группировок. Староват я для этих пацанских терок. Да и реквизита соответствующего у меня нет — цепей там золотых, мерса черного… или какие сейчас тачки в тренде у крутых, не знаю даже. Ладно, будем работать с тем, что есть. Как любил говорить покойный отец, Бог не выдаст — свинья не съест.

— Завтра поедем к Рязанцеву решать твои проблемы. Чтобы в девять был у меня, у подъезда.

— Ага! — оживает Виталя.

— Чего «ага», дубина? Адрес пиши.

***

— Значит, ты готов вписаться за своего человека… Виталия, — раздумчиво говорит господин Рязанцев. — Что же, это не может не вызывать уважения. Верно я понимаю, что твоя фирма принимает его долг на себя?

Мы сидим в гостиной в огромном загородном особняке. В проеме высокой двойной двери скучает амбал в кожаной куртке. Обстановка здесь скорее элегантная, чем дорогая-богатая: дизайнерская мебель, картины абстракционистов на белых стенах, пространство и свет. Унитазы у них тут вряд ли золотые, но из-за дизайна стоят не меньше. Обстановка осталась от эпохи капиталистического романтизма, а вот сам Рязанцев уже прикинулся в ногу со временем, в стиле первоначального накопления капитала: золотые перстни, стрижка под ежик, пиджак… допустим, не малиновый, но бордовый. Ему за шестьдесят, и он довольно тучен, но тройной подбородок выглядит не комично — скорее весомо. Фигура, с которой всем приходится считаться.

Отвечаю, прямо глядя в его заплывшие жиром глаза:

— Нет, ты понимаешь неверно, — неуютно обращаться к такому солидному человеку на «ты», но раз он мне тыкает, звать его на «вы» значило бы признать подчиненное положение. — Никакого долга за нами нет. Потому что мой человек ничего у тебя не брал.

— Да неужели? — Рязанцев саркастически вскидывает мохнатые брови. — И как ты тогда предлагаешь, как теперь выражается молодежь, разруливать наш ситуэйшн?

— Мой человек не смог выполнить работу, которую ты ему поручил. В наших правилах делать для заказчика все возможное. Я приехал, чтобы помочь Виталию справиться с заказом.

— А, то есть ты найдешь мою скрипку?

— Я не сказал — найду. Я сказал — сделаю все возможное.

Рязанцев рассеянно барабанит пальцами по столику красного дерева:

— Что же, возможное так возможное. Справишься — будет за мной должок. Сейчас одиннадцать утра… времени тебе даю до полуночи. Действуй. Часы пробьют, и наш договор превратится в тыкву. Если не справишься… ну, не станем забегать вперед. Проблемы следует решать по мере их поступления. Чего тебе нужно для работы?

— Для начала — понять ситуацию. Почему ты уверен, что скрипку не мог вынести из дома никто, кроме Виталия?

— Потому что в субботу… четыре дня назад… моя дочь Дина играла на ней перед гостями. У Дины Дар к исполнению классической музыки, поэтому я и купил ей настоящего Штайнера. После концерта, как всегда, дочь убрала скрипку в шкаф в музыкальной гостиной. Гости к тому моменту ушли. В понедельник днем хотела позаниматься, и на месте скрипки уже не было. Вечером приехал твой Виталий, шарился по всему дому. Машину его мой ротозей обыскать забыл при выезде. Значит, кроме твоего пацана, некому.

Как я и думал, доказательств виновности Виталика ноль. Его просто выставили крайним. Хотя вернуть скрипку Рязанцев все-таки хочет больше, чем получить козла отпущения.

Хозяин смотрит на меня своими маленькими глазками умной свиньи:

— Нам край как нужен этот инструмент. Через две недели у Дины выступление в резиденции губернатора. Перед лучшими людьми города! С другой скрипкой она работать не будет.

— Где в доме камеры?

— Камер нет. Я трепетно отношусь к своей приватности.

Еще бы. Тут наверняка нередко происходит такое, чему лучше бы не попадать ни на какие записи.

— А твои люди? Ты им всем доверяешь?

— Не были бы мои, если бы не доверял. И даже если бы кто-то из них объелся белены и решился у меня воровать — есть не такие тупые способы это сделать. Видишь ли, скрипка работы Штайнера стоит небольшое состояние, но продать ее очень сложно, это не краденую мобилу в переходе загнать.

— А обслуживающий персонал?

— Прислуга? Эти, пожалуй, могли. По безмозглости. Шастают туда-сюда… С ними можешь поговорить. Разрешаю.

Не пора ли задать Рязанцеву особенный вопрос? Пожалуй, не стоит. Он, допустим, забудет, а вот этот амбал, скучающий в дверях — нет. А главное, зачем Рязанцеву врать? Что Виталика откровенно подставляют, он особо не скрывает. И скрипку, похоже, действительно хочет найти.

— Тогда мне нужно помещение, где я смогу поговорить с твоими работниками. Наедине с каждым. А Виталий пусть пока еще раз обнюхает дом. Вдруг просто не взял след в первый раз.

Рязанцев небрежно машет амбалу:

— Вовчик, проводи.

Вовчик выходит, я следую за ним. Он приводит меня в библиотеку, которой, судя по мертвенному порядку, никогда толком не пользовались. Золоченые корешки выставленных на полках книг блестят одинаково — вряд ли хоть одну из них кто-то после дизайнеров-оформителей держал в руках.

Спрашиваю у амбала:

— Сколько человек работают в доме?

— Челяди-то? Одиннадцать душ, — тяжеловесно шутит Вовчик; тоже мне, аристократ, белая кость. — Повара, горничные, садовники. Этот, как его… батлер, во. Сменяются по пятницам, значит, в субботу все были здесь. Щас по одному буду водить…

Вором может оказаться либо очень глупый человек, не представляющий себе, насколько сложно будет продать уникальный инструмент. Либо, напротив, очень умный, имеющий какой-то сложный план. Но почему именно скрипка Штайнера? Дом набит дорогущими вещами, которых вряд ли хватятся скоро…

Обстоятельно беседую с каждым из служащих. Рассказывают они все одно и то же: ничего не видел, ничего не знаю, ничего не скрываю. Дары тоже у всех оказались обыденные, бытовые, малопригодные для организации ограбления — по крайней мере, с их слов.

Другого я и не ждал. Полгода в полиции я не только механически применял Дар, но и многому у опытных оперов научился. Неважно, что люди говорят, важно — как. На допросе большинство людей нервничает — это нормально; но есть способы по мимике, жестам и структуре речи отличить обычное волнение от намеренной лжи. Паузы перед ответами, непроизвольные жесты, изменение голоса и положения тела… Я физически не успею применить Дар на каждом, потому выбираю тех, кто что-то пытается от меня скрыть.

Первый особенный вопрос я задал поварихе, но оказалось, что о скрипке она действительно ничего не знает, а нервничает из-за того, что ворует продукты на хозяйской кухне. Надо же, какая бесстрашная женщина… Вторым попытался расколоть непрерывно двигавшего руками паренька-садовника, но этот не скрывал вообще ничего — похоже, просто оказался гиперактивным. После каждого применения Дара приходилось брать почти трехчасовой перерыв, так что до десятого человека в списке я добрался, когда за окном уже стемнело.

Эту бесцветную горничную средних лет я едва не пропустил — она была невыразительна и спокойна, как вареная рыба. Никаких видимых признаков нервозности. Но когда я прошу в подробностях описать вечер субботы, замечаю, что глаза у нее расширяются и бегают. Это явный признак, что человек придумывает события вместо того, чтобы вспоминать. Тогда задаю особенный вопрос:

— Скажите как есть, что вам известно о местонахождении скрипки работы Штайнера?

— В двадцать три двадцать субботы Дина Рязанцева велела забрать скрипку из музыкальной гостиной и отнести к ней в апартаменты. Я исполнила, — отвечает женщина.

Ее тон и голос остаются прежними — стать еще бесцветнее они просто не могут.

Дина, значит… Единственная дочь Рязанцева. Принцесса криминальной помойки… Ё моё, как же не хочется в это лезть. Но, похоже, придется.

Последний помощник повара ничего полезного не сообщает, быстро отпускаю его. Уже половина одиннадцатого. У меня осталось полтора часа, чтобы найти скрипку. Жаль, Дар не успеет восстановиться. Ну да что я, с мажоркой не справлюсь безо всякого Дара?

За дверью меня ждет совсем спавший с лица Виталя.

— Ничего, — трагически шепчет он. — Все обнюхал два раза… Главное, иногда как будто вот она — скрипка хренова эта — здесь, рядом. Но нет, глухо, ничего. Может, у меня шарики за ролики заехали уже…

Хлопаю его по плечу:

— Не ссы, Виталя, прорвемся…

Апартаменты Дины на втором этаже. В самом деле, не будет же принцесса жить в комнате, как простая смертная? Поднимаюсь по прозрачной, лишенной перил лестнице — жутковатая мода. Давлю естественный порыв постучать в девичью дверь. Стучит прислуга, а я здесь в качестве детектива.

Сперва кажется, что я попал в магазин игрушек — огромная комната завалена ими. В глазах начинает рябить от плюшевых мишек, кукол, машинок размером в половину настоящей… одних железных дорог тут штуки четыре, не меньше. Черт, забыл выяснить, сколько же Дине лет.

Хозяйку этого великолепия нахожу в следующей комнате, перед огромным домашним кинотеатром. Развалилась на диване, гладкие ноги закинуты на спинку. Смотрит она, однако, тот же сериал с третьего канала, что и моя мама.

— Хрюли без стука? — буркает Дина, даже не взглянув на меня.

Подхожу к ней, беру валяющийся на диване пульт, нажимаю красную кнопку. Натужные экранные страсти мигом угасают.

— Э-э, ты чо, оборзел совсем?! — вскидывается Дина.

На ней розовый топик, шортики, сникерсы. Синие и красные пряди торчат в разные стороны. Но, несмотря на инфантильный прикид, дочь Рязанцева давно уже не ребенок. Ближе к тридцати, чем к двадцати, пожалуй. Ноги что надо, но девушка излишне худощава, на мой вкус — подержаться не за что. Впрочем, я здесь и не за этим.

Опускаюсь в кресло напротив нее:

— Дина, сядь по-человечески. Надо поговорить.

— Да кто ты такой ваще?

Однако мой тон действует, Дина убирает ноги со спинки и садится ровно.

— Твой отец поручил мне найти потерянную скрипку. И я намерен сделать это. Лучше, если ты сразу мне скажешь, куда ее спрятала.

— При чем тут я? Ваш чувак тут шляется уже несколько дней, нос свой сует везде, достал. Теперь ты еще приперся… Не знаю я. Это моя скрипка вообще-то, хрюли мне самой ее прятать?

— Тебе виднее… хрюли. Но я знаю, что скрипка у тебя. Хочешь, чтобы твой отец тоже это узнал?

— Да пошел ты! Давай, расскажи Рязанцеву, что родная дочь его обкрадывает! Представляешь, что он с тобой сделает?

— А что он сделает с тобой? Тебя это не больше волнует?

Дина стоит дурацкую рожицу и отворачивается. Быстро осматриваю комнату. На стенах — фотографии отечественных и зарубежных поп-звезд. Подписанные, небось… Стоп. Среди кумиров — ни одного скрипача… У девушки с Даром к игре на скрипке?

— Дина, у тебя ведь Дар не к классической музыке? Потому ты и спрятала скрипку? Чтобы отец не узнал, что ты врала ему?

— Да я же даже и не врала! — взрывается Дина. — Он сам все себе навоображал! Его, мол, дочь — гениальная скрипачка, и никаких гвоздей! Думает, это аристократично! Как в лучших домах Европы, хрюли! Сам едва отмылся от крови и говна девяностых, меня запихал в бординг на выселках Грейт Бритайн и туда же — мы теперь высшее общество! Девочка пиликает на скрипочке, да не на лоховской какой-то — на настоящем Штайнере! Как в лучших домах Европы! Ненавижу, сука, сука, как же ненавижу!

Холеное личико искажается истеричной гримасой.

— Я понимаю, что ты не хочешь играть на скрипке, Дина. Однако от того, найду я ее или нет, зависит человеческая жизнь. Понимаю — тебе плевать. Но мне не плевать, потому что это жизнь моего человека. Как ты спрятала скрипку? У тебя такой Дар — прятать вещи?

— А ты поживи с такой гнидой, как мой папахен! Только о том и будешь мечтать каждый чертов день, чтобы сохранить кусочек личного пространства, спрятать от него хоть что-нибудь, хоть капельку своей жизни оставить себе!

— Хорошо. Сейчас четверть двенадцатого. У нас два варианта, Дина. Или в полночь твой отец узнает, что ты его обманывала. Или мы представляем ему все так, будто скрипка была потеряна и только теперь нашлась. Выбирай.

Дина подалась вперед, изогнула тощую шею, ее голос сделался хриплым:

— Знаешь, что означает мое имя?

— Не знаю.

— Дина — это судьба. Может, я твоя судьба? Давай сбежим вместе?

Определенно — она не нимфа.

— Не валяй дурака. У тебя красивое имя, а вот моим ты даже не поинтересовалась. У нас осталось двадцать минут. Включай свой Дар и доставай скрипку.

Дина закатывает глаза и плетется в гардеробную.

***

Раскрытый футляр со скрипкой Штайнера лежит на столе красного дерева. Не разбираюсь в музыкальных инструментах, но вещь и правда очень красивая: крутой подъем деки, львиная голова на месте завитка. От скрипки веет древностью, но при том она не выглядит старой и непригодной. В изгибах линий таится живая музыка. Эх, такой инструмент бы действительно одаренному скрипачу…

— Скрипка оказалась в гардеробной, в нижнем левом ящике. Вероятно, Дина переутомилась от тренировок, случайно убрала ее туда и тут же об этом забыла. В первый раз Виталий дал маху. Дом очень большой, Дара не хватило на полный обыск. Во второй раз он работал тщательнее.

Рязанцев молча сверлит меня своими свинячьими глазами без всякого выражения. Что происходит под всеми этими слоями жира в его мозгу? Наверно, он догадывается, что все не так просто. И что лучше бы ему поверить, что все так просто.

Заканчиваю доклад:

— Скрипка в целости и сохранности. Мы свои обязательства выполнили.

Рязанцев держит паузу. Давлю желание вытереть вспотевшие ладони о штаны.

— Что ж, выполнили так выполнили, — безразличным голосом произносит наконец Рязанцев. — Вовчик, давай бабло.

Амбал Вовчик достает из кармана куртки лохматую пачку купюр крупного номинала. Она не перевязана. Не похоже, что деньги вообще кто-то отсчитывал — скорее взяли сколько-то на глазок от большой стопки.

— Честный труд должен быть оплачен, — назидательно произносит Рязанцев.

Эх, деньги… Тут примерно столько, сколько я за год зарабатывал в своей айтишной конторе. Хватило бы и на расширение бизнеса, и маме на зубы, и мне — чтобы надолго забыть об экономии.

Вот только если я сейчас возьму эту пачку, то таким образом принесу Рязанцеву что-то вроде вассальной присяги. Тогда отказываться от его поручений будет уже не по понятиям. А я ведь хорошо понимаю, что мой Дар можно использовать не только для поиска пропавших побрякушек. Куда меня вызовут в следующий раз — в подвал к плюющемуся кровью узнику или во властные коридоры для сбора компромата на по-настоящему опасных людей?

Медленно говорю:

— Мы так не договаривались. Я человека своего прикрывать приехал. Ему и заплати сколько договорено. А я ничего у тебя не возьму.

Глаза Рязанцева ничего не выражают, на губах змеится улыбка:

— Вольному воля, — насмешливо произносит он, и тут я подбираюсь — его голос странно изменяется: — Вовчик, положи деньги под футляр.

Громила Вовчик начинает вдруг двигаться неловко, как робот со скверно смазанными суставами. Потом замирает — руки по швам, и тут же изумленно озирается.

— А где же деньги, Вовчик? — вкрадчиво спрашивает Рязанцев.

Громила начинает растерянно хлопать себя по карманам, таращит глаза, хватает ртом воздух. Либо в нем погиб гениальный актер больших и малых театров, либо он правда не понимает, что сделал несколько секунд назад.

— Только что в руках же держал, сукой буду… — растерянно выдыхает Вовчик.

— Ладно, не ссы, Вован. Я пошутил, — без тени улыбки говорит Рязанцев. — Иди погуляй.

Ошалевший Вовчик выскакивает за дверь. Рязанцев переводит взгляд на меня:

— Он бы и нож себе в пузо вогнал, если бы я приказал.

Понимаю, что Рязанцев не просто так говорит — он это уже проверял на практике. Держу морду кирпичом, но радуюсь, что на мне пиджак — не видно, что рубашка прилипла к вспотевшей спине.

— А у тебя есть яйца, Саня, — продолжает Рязанцев. — Зачем тебе эта убогая поисковая контора? Через нее разве что бабки отмывать. А ты мог бы ворочать большими делами. Вместе со мной. У тебя редкий и сильный темный Дар. Почти как у меня. Я знаю, как заставить лохов сделать что угодно. А ты мог бы у них узнавать, что именно они могут сделать. Для нас. Или правда мечтаешь до пенсии искать старушкам потерявшихся котиков?

— Не вижу ничего зашква… то есть недостойного в поиске котиков. А зачем ты используешь такую лексику, Борис Сергеевич? Бабки, ворочать делами, лохи... Ты же был СЕО в бигфарме. Зачем этот закос под братка из девяностых?

Рязанцев криво усмехается:

— Молод ты, Саня. Жизни этой паскудной еще не хлебнул полной чашей. Как говорил один умный римлянин, «времена меняются, и мы меняемся вместе с ними». В СССР мы были комсомольцы-добровольцы, строили коммунизм вперед и с песней. Пришли девяностые — в пацаны подались, чисто конкретно. Настала эпоха стабильности — возглавили концерны и холдинги: новая этика, социальная ответственность, борьба с дискриминацией, вся эта хрень. Вернулись волчьи времена — снова стали волками. А правда всегда одна, Саня: сильный жрет слабых. Ты каким хочешь быть, слабым или сильным?

— Меня вполне устраивает остаться самим собой.

Может, однажды у меня появятся дети; не хочу, чтоб они ехали крышей от ненависти ко мне. Никакие деньги, никакой статус, никакая власть того не стоят. Вслух, конечно, этого не говорю — инстинкт самосохранения бдит.

— Как знаешь, — Рязанцев пожимает плечами. — Насильно мил не будешь. Что же мне с тобой делать, Саня? Денег моих ты не хочешь. В дело со мной войти не хочешь. А в долгу оставаться мне западло. Что мне для тебя сделать, прежде чем отпустить на все четыре стороны?

Собираюсь, как перед прыжком в холодную воду:

— Ты знаешь что-нибудь о свободных от Дара?

Рязанцев несколько долгих секунд смотрит на меня, не мигая, потом с неожиданной для его комплекции легкостью встает из глубокого кресла:

— А поехали. Тут недалеко.

За руль черного Бентли — так вот что у них теперь вместо мерсов — Рязанцев садится сам. Выезжаем в темноту вдвоем. Это слегка успокаивает. Если бы за мой вопрос меня полагалось пристрелить — взял бы своих пацанов.

Рязанцев не выключает дальний свет — проблемы едущих навстречу его не волнуют. Сворачиваем на грунтовку в заросшие высокой травой поля. Напрягаю силу воли, чтобы не лезть с вопросами — так я выдам, что нервничаю.

Едем вдоль мощного кирпичного забора — такой же окружает имение самого Рязанцева. Но здесь ворота распахнуты, створка висит на одной петле. Рязанцев ведет Бентли прямо между створками — ржавое железо скрежещет о бока. Через заброшенный сад подъезжаем к куче обгорелых обломков. В свете фар видно, что от особняка осталось только несколько черных от копоти стен.

— Здесь Безруков жил, — ровным голосом начинает рассказывать Рязанцев. — Серьезный был человек. И у него был сын. С особенными, как тогда говорили, потребностями. Не знаю, то ли аутист, то ли ДЦПшник. За тридцатник парню уже перевалило к Одарению, здоровенный детина, а по уму — все равно что дитя малое. Но беззлобный, не обижал никого, жил себе тихонько — и Бог бы с ним. Какой ему вышел Дар и вышел ли вообще, того никто и понять не мог, а сам он едва говорил. Как был убогим, так и остался. Вот только никакой чужой Дар на него не действовал. Я сам проверял. В первый и последний раз такое встречал: глазами видишь, что перед тобой человек стоит — две руки, две ноги, зенками лупает. А для Дара — пустота, воздействовать не на кого, словно никакого человека и нет.

Рязанцев немного помолчал. Сквозь открытое окно доносился запах застарелой гари. Ветер гудел в обломках труб.

— А потом пацан один у Безрукова с катушек съехал. То ли дури перебрал, то ли белочка накрыла… Залез на крышу и ну по своим палить без разбора. А Дар у того пацана был сильный — невидимость. Так он стреляет, а его никто не видит, чтобы снять. Троих братков подранить успел. Остальные попрятались и стали ждать, пока невидимость кончится. Это час, не меньше. И тогда сын Безрукова… то ли рукой повел, то ли прошептал что-то, врать не буду, сам я там не был… в общем, сделался отъехавший пацанчик видимым, как все люди. Тут его быстро сложили. Но пацаны Дар его хорошо знали, говорили — до срока он даже сам с себя его снять не мог.

— Из-за этого дом сожгли?

— Нет, дом сожгли бетонозаводские, когда Михайловский рынок с Безруковым делили. Тогда же и его самого положили, и всю семью. Ни Дар, ни… свобода от Дара, если это она, от пуль не спасают. Больше не знаю ничего. Мы с тобой в расчете.

Рязанцев резко разворачивает Бентли, и мы едем назад.

Глава 5. Никто не свободен от Дара

Июль 2029 года

От трели офисного телефона я уже почти успел отвыкнуть: после появления Кати перестал наконец быть его рабом. Она переводит на меня только те звонки, по которым не может принять решение сама. С каждым ее рабочим днем таких случаев все меньше.

Принимаю звонок.

— Саша, тут странный заказ какой-то, — сообщает Катя. — Человек просит найти его Дар… Мы вообще беремся за такое?

— Переведи на меня.

Слушаю мелодичную трель. Вряд ли, конечно, на меня вышел свободный от Дара… слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я искал их везде, перерыл интернет, расспросил знакомых — глухо, только туманные слухи.

Одно такое обращение у нас уже было, еще на заре существования агентства, но дальше телефонного разговора дело не пошло. Меня сразу насторожил молодежный сленг звонившего, и я спросил дату его рождения. Оказалось, паренек отметил шестнадцатилетие за три недели до Одарения. Тогда я задал еще несколько анкетных вопросов, среди них — о профессии родителей. Выяснилось, что отец парня — моряк торгового флота. Я свернул разговор, сказав, что мы такими делами не занимаемся. Хотя заказы и деньги были край как нужны, с семейными скандалом я связываться не стал. Мало ли как и почему жена моряка изменила в документах дату рождения ребенка… Что бы ни стояло за Одарением, оно смотрело на фактический возраст, а не в записи ЗАГСа.

Но тут я сразу понимаю, что это другой случай — голос у звонящего вполне взрослый.

— Не знаю, ваш ли это профиль… — мнется он. — После Одарения так много всего навалилось, я даже не сразу понял, что у всех вокруг Дар есть, а у меня — нету. Не знал, к кому и обратиться с этим, все не до того было… Вот увидел ваше объявление, подумал — вдруг вы мой Дар как-то найдете? Я его не то чтобы потерял, но должен же он быть, в самом деле…

— Приезжайте к нам в офис. Это и правда не наш профиль, но если вы действительно этого хотите — поможем.

— Давайте попробуем, хуже-то не будет… Через час нормально?

— Да, жду вас в своем кабинете, комната восемнадцать.

Мог бы просто назвать номер, но чертовски приятно говорить — «в своем кабинете». Три дня назад мы все-таки расширились, только вчера закончили переезд. Фирмочка, занимавшая соседние помещения, закрылась окончательно. Неудивительно — эти шарлатаны предлагали услуги по развитию и усилению Дара. Поначалу многие переигравшие в компьютерные игры задроты верили, что есть какие-то способы прокачаться. Привлекательная для многих идея — достичь результата за счет механического повторения некоего набора действий. Но теперь даже самым упертым эскапистам пришлось осознать, что Дар не прокачивается: какой вышел, такой и вышел. Остального, как и в прежние времена, приходится достигать за счет инициативы, управления рисками и связей. Когда мы только открылись, несколько доверчивых граждан еще надеялись на чудо и таскались к нашим соседям на какие-то тренинги. Но скоро отвалились и они, и фирма прекратила свое жалкое существование.

Теперь у Кати и Нины Львовны есть свое просторное помещение. К нему примыкает кухня — сегодня привез туда свою старую капсульную кофемашину и поручил Нине Львовне закупить печенья. Офис должен быть местом, где находиться приятно — и сотрудникам, и клиентам.

Заглядываю к девочкам проверить, как у них дела. Кто-то уже расставил по комнате растения — горшков семь, не меньше. Удивительно хорошо они стоят… как будто единственно возможным образом, что ли.

Спрашиваю сотрудниц:

— Это кто-то из вас привез? Так скоро?

— Нет, утром они здесь уже были, — отвечает Нина Львовна. — Уборщица принесла, наверно. Удивительное дело, ни разу ее не видела. По ночам она работает, что ли? Приходим уже в чистоту и уют каждый день…

Я тоже не раз замечал, что наш простецкий офис не по-казенному уютный: всюду зелень, на стенах неброские, но стильные картины в недорогом репринте, никогда не пахнет химией. Кто-то не просто проводит положенную по регламенту влажную уборку, но как будто вкладывает душу. Может, у уборщицы Дар? Каково это — получить Дар к уборке офисов?

До приезда клиента успеваю выйти пообедать. По коридору первого этажа навстречу мне шествует Мария — хозяйка одноименного детективного агентства. Это эффектная брюнетка в очках с черной пластиковой оправой. Холеная стерва на высоченных каблуках смотрит на меня сверху вниз и даже не думает посторониться, чтобы разминуться со мной. Что ж, я тоже уступать дорогу не намерен. Чувствительно задеваем друг друга локтями. Через пару шагов оборачиваюсь. Как я и ожидал, юбка делового костюма не скрывает очертаний весьма аппетитной задницы.

Сферы деятельности у наших фирм разные, но все же частично пересекающиеся. Как бы нам с Марией не стало тесно в одном городе…

Однажды я не удержался и использовал служебное положение в личных целях — пробил по полицейской базе, какой у этой Марии Дар. Оказалось, что-то продвинутое — способность к анализу и синтезу информации. Типа видит разрозненные факты и складывает из них цельную картинку. Непросто конкурировать с таким Шерлоком Холмсом в юбке.

На парковке жму руку Генке-паровозу, вылезающему из новенького джипа.

— Поздравляю с расширением! — лыбится Генка. — Молодчина, Санек! Завидую!

— Да было бы чему завидовать! У меня вся команда столько не зарабатывает, сколько ты один.

— Так то ж не я зарабатываю, а Дар. Двоих в сутки принимаю, и это мой потолок. А ты и бизнес развиваешь, и людям работу даешь, Санек. Ну бывай, я побег, клиент ждет…

Тоже иду — в свой кабинет! — ждать своего клиента. Он оказывается щуплым дядькой лет сорока с обширными залысинами и печальными глазами навыкате.

Неужто он — свободный от Дара? Слишком хорошо, чтобы быть правдой. С места в карьер перехожу к делу:

— У меня есть способ решить ваш вопрос. Но результат может вам не понравиться. Скорее всего, в глубине души вы знаете, какой у вас Дар, просто не хотите признаться в этом самому себе. Я могу извлечь из вас это знание принудительно. Но, возможно, вам стоило бы походить к психологу? Как-то, я не знаю, разобраться в себе, подготовиться морально, принять себя?

— Ну уж нет, — решительно говорит дядька. — Отваливать деньги за то, чтобы левый человек копался в моих детских травмах, я не стану. Что у меня там в глубине, мать ее, души? Да какая, нахрен, разница. Можете извлечь — извлекайте.

— Как знаете, — включаю телефон на запись и перехожу на особенный тон. — Скажите как есть, в чем на самом деле состоит ваш Дар?

— Я могу убить человека на расстоянии вытянутой руки, — равнодушно сообщает дядька.

Взгляд его тут же снова делается осмысленным. Он все сказал. Действительно, что тут еще скажешь…

Уточняю:

— Готовы? Это может быть неприятно узнать.

— Глупо, что вы теперь знаете, а я — нет. Давайте уж, показывайте, чего я наговорил?

Вместо ответа включаю запись. Дядька смотрит на самого себя полминуты назад, потом закусывает губу и опускает голову:

— Ч-черт… я так надеялся, что хоть что-то другое… Жена достала мозг выносить. Но я же за всю жизнь ее и пальцем не тронул! Значит, хотел… убить? Больше всего на свете именно этого хотел? Что же я за мразь такая получаюсь?

Он не смотрит на меня сейчас, так что скрыть разочарование нетрудно. Не его вина, что не оказался он свободен от Дара. Никто из нас не свободен от Дара…

— Знаете, у всех бывают такие дни… Я прямо сейчас один могу вспомнить, а наверняка их больше было. Случись Одарение тогда — тоже огреб бы Дар убийцы.

День этот и правда вспомнился, как наяву. Дело было в Крыму — не в последнюю поездку, а в предыдущую, до Одарения еще. Люблю эти места. Познакомился я там с девицей, рыжей такой хохотушкой, фигуристой, все при ней… и дурой она поначалу не казалась. Пока мы отжигали в номере и по набережной гуляли, все было неплохо, хорошо даже. А потом собрался я подняться на одну гору — пенсионерская почти прогулка, никакого экстрима. И девица зачем-то увязалась за мной, хотя вроде ясно-понятно было, что не ее это — горы, у нее даже обуви подходящей не было. Плохая оказалась идея, для нас обоих плохая. Она так извела меня своим нытьем, я чуть не выл. Предлагал с полпути ее вниз проводить — истерить начинала. В итоге поднялись мы с грехом пополам. Вид на половину побережья, воздух прозрачный, солнечные пятна в море — а эта дурында стоит рядом и ноет, ноет, ноет… И вдруг я так ясно, так отчетливо представил, как она делает несколько шагов и летит вниз с обрыва… долго летит. Даже голова закружилась. Не ожидал от себя таких мыслей. Но ведь тогда это были просто мысли — ну, мало ли, что только не лезет в голову. Девицу я проводил до гостиницы, чтобы тут же заблокировать в телефоне и забыть навсегда.

Страшная все-таки штука — Одарение.

Пытаюсь успокоить клиента:

— Знаете, в жизни вообще нередко происходит такое, о чем люди никому не рассказывают. Тем более когда оно происходит только в мыслях. Такое со всяким могло случиться. Дар еще не делает вас убийцей. Но вам нужно встать на учет в полиции.

— Ага, чтобы на меня первый же висяк повесили?

Укоризненно качаю головой:

— У нас в полиции так не делают. Уже есть методика расследования преступлений, совершенных при помощи Дара. Я сам на такие дела иногда выезжаю и могу точно сказать, что никого еще не осудили только за то, что он мог кого-то убить, если не доказано, что именно он и убил.

— А меня не заставят стать… не знаю… спецагентом каким-нибудь?

— Да ну что вы! Ваш Дар неуникален, и системы безопасности давно уже строятся с учетом таких вещей. Так что в Джеймсбонды вас не возьмут. Даже если вы очень захотите.

— Ладно, успокоили. Сколько я вам должен?

— Нисколько. Мы ведь даже договор не заключали. Считайте, что я выступил… как помощник полиции на общественных началах. Так что не забудьте встать на учет. И живите как жили. Удачи вам.

***

Жду Наташу в холле больницы. Операция была плановая и прошла хорошо, так что беспокоиться особо не о чем. Просто решил проявить заботу и отвезти сестру домой. Хорошо все-таки быть самому себе хозяином — не надо ни у кого отпрашиваться. Есть, конечно, и минусы — в этом месяце я снова повысил зарплаты всем, кроме себя. Работаю на будущее, которое еще не факт, что окажется таким уж светлым.

Натаха долго не выходит — наверно, выписка затягивается. Тащиться в отделение гинекологии как-то неудобно, но она знает, что я жду здесь. На автопилоте лезу за телефоном, чтобы поскроллить какую-нибудь соцсеть, и обнаруживаю, что проклятая машинка разрядилась. Ни аккумулятора, ни зарядки при себе, естественно, нет…

Разглядывать мертвенно-зеленые больничные стены и окно регистратуры скоро надоедает. Минуты тянутся как часы. Насколько же современный человек зависим от гаджетов… От скуки начинаю изучать выцветший плакат, оставшийся с ковидных времен: маски, социальная дистанция, перчатки эти еще… кто их носил вообще? А, многие же носили, даже я сам. Теперь странно вспоминать, что когда-то пандемия казалась чуть ли не концом цивилизации. Потом был затяжной военный конфликт, а вскоре после того, как он наконец завершился — Одарение. Привыкло наше поколение к потрясениям — куда деваться-то?

Дверь отделения открывается, но выходит не Натаха — девушка в форме медсестры. Вроде в ней и нет ничего особенного — невысокая, чуть в теле — но ее фигура и движения приковывают взгляд. Поравнявшись со мной, девушка смотрит на меня огромными карими глазами и тепло улыбается. Что-то отзывается на ее улыбку. Жаль, что она идет мимо — в регистратуру. Склоняется к окошку. В этом ракурсе она тоже весьма хороша даже под мешковатой формой, но я предпочел бы, чтобы она снова мне улыбнулась…

Судя по моей реакции — нимфа. Да еще не особо удачливая, раз до сих пор работает медсестрой в областной больнице. Отчего-то становится муторно на душе.

В приемную вбегает другая медсестра, постарше, и зовет:

— Оль, давай скорее! С острой болью пациентка!

— Куда положили? — вскидывается Оля. Голос у нее глубокий, теплый и бархатистый.

— Никуда, в смотровой пока.

Оля проходит мимо меня быстрым летящим шагом. Пытаюсь лицом уловить легкий ветерок от ее движения…

— Да вы не волнуйтесь, — обращается медсестра постарше к бледному молодому мужчине — я даже не заметил, как он появился в холле. — Повезло вам, что Оля сегодня дежурит. У нее Дар от Бога — боль унимать, так что вашей жене сейчас станет легче… уже стало.

Вряд ли сестра обманывает встревоженного мужа пациентки. Значит, эта Оля либо уникальный человек с двумя Дарами — таких до сих пор на планете не обнаружено — либо… никакая не нимфа. Просто очень привлекательная женщина, потому я так и отреагировал. Ох-ё, да что это Одарение с нами сделало — от самых нормальных вещей уже ждешь какой-то подставы!

Выходит Натаха. Обнимаю ее, забираю сумку. Спускаемся на парковку, садимся в машину.

— Представляю, как Юлька сейчас квартиру отдраивает, — улыбается Натаха. — Я только войду, а она такая: «Да что ты, мама, не было никаких тусовок, даже не думала ни о чем таком». Помнишь, как мы отжигали, когда родители в Сочи сваливали?

— Натах, а такая медсестра — невысокая, русая, глаза карие — Оля… она же в твоем отделении работает?

— Олька-то? Ну да, а что?

— Вы, может, общались… Не знаешь случайно, она замужем? Или парень есть у нее?

— Оля вдова. Муж ее был психиатром, в Красном Ключе работал.

Страшная страница в истории области — Красный Ключ. Полиция тогда прибыла поздно. Всюду полыхало, телефоны раскалились от вызовов. Никто не был к такому готов. В Красном Ключе ребята оказались через двадцать часов после Одарения. А там же не обычная психушка, а стационар закрытого типа — для приговоренных преступников. Нормальные люди с их мирными Дарами ничего не могли противопоставить сорвавшимся с цепи психопатам. Добраться до города им не позволили, а вот из персонала мало кому удалось спастись.

— Оля теперь одна сына растит, — добавляет Натаха. — Восемь или девять лет, не помню.

Что же, это не проблема… Другое дело, захочет ли Оля бегать по свиданиям через полгода после гибели мужа? Ладно, мое дело — предложить. Вообще такую женщину, если характер окажется под стать внешности, не грех и подождать. Только где бы с ней пересечься?

— Оля на днях ко мне домой придет, — Натаха прячет улыбку. — Договорились, что она дубленку примерит — ту, которую мама из Турции привезла, а мне не подошла. Могу тебе написать, зайдешь как бы случайно… Слушай, а мы же рядом со Стеной едем. Сможешь припарковаться?

Запарковаться в центре трудно, но нам везет — как раз машина отъезжает и освобождает место. До Стены отсюда квартал, не больше.

Просто Стеной, без всяких пояснений, в городе называют стихийный мемориал, возникший чуть ли не на другой день после Одарения. Почему именно этот внутренний двор был выбран, чтобы вешать фотографии погибших и пропавших без вести, теперь уже никто не знает. Однако странно, что сегодня тут никого нет… помнится, прежде к собственно Стене было даже не подойти из-за скопления скорбящих и любопытствующих. Впрочем, и сам я тут не был сколько уже… месяца три-четыре.

Отдельный отсек посвящен рейсу 1919. Самолет разбился 17 декабря в 16:22 при заходе на посадку, последнее сообщение от пилота — о беспорядках в салоне. Что именно произошло, так и не выяснено, но неравнодушные люди собрали на Стене фотографии всех пассажиров и членов экипажа, хотя многие даже не были жителями нашего города. Кто из них неосмотрительно применил Дар, скорее всего, без злого намерения, а просто еще не понимая толком, что это всерьез — и тем самым приговорил их всех?

Другой раздел Стены — трагедия в Красном Ключе. Сорок семь жертв: врачи, санитары, медсестры, охранники, двое полицейских — и пациенты. Их тоже сочли жертвами, хотя теперь уже не установить, кого порешили потерявшие берега товарищи по несчастью, а кого — полицейские и внутренние войска. Ребята тогда стреляли на поражение, после всего, что увидели в поселке.

Самый темный стенд — с теми, кто умер безо всяких видимых причин. Наверно, эти люди просто хотели умереть. Почему раньше не помогли себе в этом? Потому что самоубийство — тоже убийство, а на такое способны не все. Может, эти люди со временем вышли бы из депрессии, поправились, посмотрели на мир иначе. Одарение им такого шанса не оставило.

Остальные фотографии погибших и пропавших без вести — все вместе. Олег среди них, еще аккуратно постриженный, улыбается неуверенно и чуть застенчиво. Вокруг фотографий — граффити: «Дар — проклятие», «Заберите Дар и верните дочь», «Мы этого не просили».

И надписи, и фотографии выцвели, многих уже не рассмотреть толком. Яркие пятна искусственных цветов неуместно смотрятся среди увядших живых, трогательные игрушки запылились и перепачкались. Ясно-понятно, жизнь-то продолжается…

— Надо было хоть цветов купить, — говорит Натаха.

— В другой раз купим. Есть что новое в твоих группах?

— Ничего нового… Да туда уже никто и не пишет почти.

Наш Олежка оказался отнюдь не единственным человеком, променявшим постылую реальность на красочную игру. Вскоре после Одарения родственники ушельцев создали группы для взаимной поддержки. Для меня этот поток эмоций оказался слишком тягостен, и я попросил Наташу следить за новостями. Вдруг что-то удастся узнать, кто-нибудь выйдет на связь… Напрасно. Может ли быть, что все до единого геймеры так обижены на родных, что за полгода никто так и не удосужился передать весточку? Вряд ли. Скорее, это попросту невозможно.

— Я вот думаю, может быть, он все-таки счастлив там, — судя по морщинке на Натахином лбу, убедить она пытается в первую очередь саму себя. — Ну что-то же они находят в этих своих игрульках…

— Ну еще бы. В игре усилие всегда вознаграждается. А еще ты все время гарантированно растешь. В жизни оно слишком часто не так.

Натаха вертит в руках сумочку, потом решается:

— Сань, маме письмо вчера пришло с Госуслуг… Олега официально признали умершим. Типа, обстоятельства исчезновения заставляют предполагать гибель. Решили, раз никто из… ушедших в Одарение не вернулся до сих пор, значит, уже не вернется.

Пожимаю плечами:

— Что же, раз признали умершим, надо свидетельство о смерти выправить. Наследственное дело заводить, долю в квартире на маму переоформить. А, черт, там же кредит еще… с этим я разберусь, не беспокойся.

Натаха продолжает теребить ремешок сумочки:

— Но ведь это значит… значит, что мы больше не ждем его? Может, лучше как-то принять, что все уже случилось, и отпустить эту историю? Я имею в виду — всем нам лучше, Саня? Может, Олег сам бы так хотел, и всем станет проще?

Беру руки сестры в свои, заставляя выпустить несчастный ремешок:

— Натаха, вы с мамой и с Юлькой живите так, как проще и лучше для вас. Я же не требую, чтобы вы вечно ждали, или вечно скорбели, что-то в таком духе. Олег ушел, а жизнь продолжается, и это нормально. Но я — другое дело. Пусть даже весь мир считает, что в этом нет смысла. Пусть все говорят, что это невозможно. Пусть даже сам Олег не хочет возвращаться. Но я буду продолжать его искать. Ты же знаешь, Натах, какой я упрямый…

Глава 6. Зазеркалье. Часть 1

Август 2029 года

— У Одарения есть смысл и цель, — говорит Оля. — Должны быть. Если мы не способны увидеть их, это не значит еще, что их нет. Значит, мы пока не доросли.

Это наше третье свидание. Вечер выдался свежий, но ясный. Я вроде как провожаю ее домой после кафе, но на самом деле мы уже два часа просто гуляем по улицам. Ну как по улицам… на самом деле мы уже три раза как бы невзначай прошли мимо Олиного дома. Похоже, она не может решить, стоит уже пригласить меня к себе или вроде еще неприлично, рано. Не тороплю события.

С Олей мне очень хорошо. Она оказалась не мрачной вдовой, живущей прошлым, а удивительно живым человеком, умеющим радоваться любой мелочи. В ее красоте нет ничего холодного или хищного, напротив — она открыта и дружелюбна. Крохотные, едва заметные морщинки в уголках глаз выдают, что она часто смеется. Взгляд такой теплый, что, кажется, мог бы плавить снег — особенно когда она смотрит на меня и думает, будто я не вижу. Я-то часто на нее смотрю — красивая женщина, все при ней. Но руки не распускаю раньше времени: есть у Оли чувство собственного достоинства, с такой женщиной или всерьез, или вообще никак. И, похоже, она тоже расположена ко мне. Не жеманничает, не строит из себя бог весть что, не пытается набить себе цену, наоборот: радуется нашим встречам, пишет мне первая. На втором свидании я потерял в кафе шарф, и вот, на третье она подарила мне новый — связанный своими руками.

Если что меня в Оле и напрягает, то это некоторый синдром поиска глубинного смысла, что ли. Любит она порассуждать о высоких материях. Потому возражаю:

— Многим людям Одарение принесло не только радость.

— Разумеется, — Оля мягко улыбается. — Но тем важнее не забывать о радости, понимаешь, Саша? Семнадцатое декабря я помню прежде всего как день, когда тяжелые, безнадежные даже больные стали вставать с коек полностью здоровыми. Через час в отделении остались в основном выздоравливающие — те, кто и так уже почти поправился и мечтал теперь о чем-то другом. И тогда же я поняла, что могу забирать у людей боль — даже у тех, на кого обезболивающие уже не действуют или им нельзя по каким-то показаниям. Стала звонить мужу, чтобы рассказать об этом — но трубку он не брал…

— Мне очень жаль, — накрываю руку Оли своей. Ее пальцы намного теплее моих.

— Спасибо. Я это уже пережила. Мы с Федей пережили. Если бы не Федя, я бы, наверно, не справилась. Но нужно было оставаться сильной, чтобы от всего его защитить. И меня поддерживало знание обо всем хорошем, что произошло и в этот день, и потом. Надеюсь, что в следующий раз хорошего будет больше.

— Ты веришь, что будет Повтор?

— Надеюсь, что однажды он случится. Но это не зависит от нас. А вот что зависит — второе Одарение окажется лучше первого. Потому что мы сами станем лучше.

Хмыкаю:

— Твоими бы устами да мед пить…

Перед глазами всплывает жирная харя бандита Рязанцева и его «сильный жрет слабых, Саня». Вот уж о ком в последнюю очередь хочется сейчас думать…

Снова доходим до Олиного подъезда. Она открывает сумочку, чтобы достать ключи, дергает слишком сильно — и тонкий ремешок рвется, сумочка падает на землю. Быстро поднимаю ее, осматриваю повреждения:

— Кожа порвалась, вот тут. Наверно, давно уже перетерлась. Не расстраивайся. Хочешь, я ее маме своей отнесу? У нее Дар к починке предметов. Будет лучше, чем новая.

— А это твою маму… не затруднит?

— Да что ты, Оленька! Она только рада будет. Любит чувствовать себя полезной.

Оля окидывает меня долгим взглядом и, кажется, августовский вечер становится теплее.

— Вечно-то ты думаешь о других, Саша…

— О, не всегда.

Обнимаю ее, и она тянется мне навстречу. Кладу руку ей на затылок. Медленно, осторожно целую в мягкие губы, и она отвечает, сперва робко, а потом уже так, что мое тело реагирует с энтузиазмом. Наверняка Оля это чувствует — мы довольно легко одеты. Однако отстраняется она не сразу и только чтобы сказать:

— Вот что, Федьку я на два дня к сестре отправила. Заходи в гости. Прямо сейчас.

***

Разомлевшая Оля дремлет у меня на плече. Чертовски не хочется тянуться к противно гудящему телефону и принимать звонок. Ну что хорошего могут сообщить по телефону в полночь? А, это Леха. Вечно-то он суетится, как ошпаренная кошка, и все ему надо вчера и позавчера — работа такая. Может, ну его нафиг? Переживет раз в жизни без меня свой очередной служебный апокалипсис. С другой стороны, у Оли завтра смена, а мне не повредит подзаработать.

Давно со мной не случалось ничего настолько духоподъемного. Ночь незаметно перетекла в день, а тот снова в ночь. Мы так и не оделись, да и не спали толком. У Оли выходной, а я сам себе хозяин. Случись сейчас Повтор, заделался бы героем-любовником всех времен и народов. Впрочем, и безо всякого Дара получилось отлично; ну, Оле все понравилось, по крайней мере, а уж мне… Чертовски не хочется вылезать из постели, но надо. Чувствуя себя сапером на боевом задании, выбираюсь из-под спящей на моем плече женщины, подхватываю телефон и выхожу на кухню. Леха не сбрасывает звонок — значит, подгорает у него, ну это уж как водится. Беру трубку и говорю высоким голосом:

— Але, хулиганы, вы совсем обнаглели — в такое время трезвонить порядочным людям! Я в полицию на вас пожалуюсь!

— Поздняк метаться, гражданин, мы та самая полиция и есть. Пакуйте чумадан, наряд уже выехал, — отвечает Леха страшным голосом, но тут же переходит на нормальный тон: — Слышь, Санек, завтра и послезавтра освободить можешь? Край как надо.

— Чего у нас, опять резонанс?

Лехина должность называется «заместитель начальника отделения по раскрытию преступлений и сопровождению уголовных дел, вызвавших большой общественный резонанс». В обиходе эту структуру называют «отделение резонансных» или попросту «резонанс». Как говорит Леха, им просто сваливают все, с чем никто больше связываться не хочет.

— Не, тут эта, на упреждение. Потому что если пойдет резонанс, нам всем жопа с ручкой. Кароч, тут психи опять разбушевались…

— Не-ет, только не это!

— Да не кипишуй ты! Никакого Красного Ключа. И никаких обоссанных клоповников. Наоборот, лухари, как в лучших отелях Зимбабве и Папуа Новой Гвинеи. Потому что психи не простые, а, как бы тебе сказать… чьи надо, короче, психи. Суперзакрытый пансионат за городом. СПА у них там, душ Шарко, какава с чаем, вся пижня. Врачи, охрана, санитары с галоперидолом, все как положено… но неофициально. Без оформления и огласки. И вот кто-то там чудит. Персонал крышей едет.

— Говорят, психические болезни заразны.

— Эт само собой. Я после некоторых совещаний у начальства сам психический делаюсь, хоть смирительную рубашку надевай. Но там правда клиника у персонала появляется, причем специфическая довольно. Типа глюки начинаются, симптом какой-то. Два случая было, третий никому нафиг не нужен. По счастью, это не навсегда вроде бы, как-то лечится. Пока удается замести сор под ковер, но, сам понимаешь, надо или быстро найти, кто людям мозги компостирует, или прикрывать богадельню, а в ней серьезные люди заинтересованы. По деньгам не обидим, гонорар…

Леха называет сумму. Присвистываю. Нехило так за два дня — мой стартап в лучшем случае за две недели столько приносит, и то если повезет.

Но и риск определенный есть. Раз кто-то в этом дурдоме умеет людям по мозгам шарахать, то нет гарантии, что не вдарит по мне или по Лехе. Никаких щитов вроде шапочек из фольги от действия Даров не придумано, только дистанция помогает — Дары обычно работают на небольшом расстоянии. Но так-то мне тоже надо быть рядом с человеком, чтобы задать особенный вопрос, через стенку или метра за три оно не работает — пробовали и так и эдак в полиции.

Ладно, как говаривал отец, живы будем — не помрем. Ставлю телефон на зарядку и, стараясь не опрокинуть что-нибудь в плохо еще знакомой квартире, ощупью пробираюсь в постель. И хотя вроде бы моя стелс-миссия увенчалась успехом — я ничего не своротил по дороге, Оля все равно просыпается, улыбается и тянется ко мне.

Вообще-то нам осталось шесть часов сна… нет, уже меньше, намного меньше.

***

Леха заезжает за мной в десять. Олина смена начинается в восемь, так что я сначала отвез ее на работу, потом успел вернуться к себе, принять душ и наскоро собраться. Во всем теле удивительная легкость — словно и не было двух подряд почти бессонных ночей.

Леха что-то начинает подозревать, когда мы останавливаемся на заправке выпить кофе. Окинув презрительным взглядом престарелую выпечку на витрине, достаю пакет с домашними пирожками. Оля наготовила кучу всего вкусного — вряд ли им с сыном столько нужно, наверно, она так и ожидала, что свидание закончится у нее. Хотя нам было с чего проголодаться, все равно в еде я соблюдал умеренность — чтобы иметь возможность проявить неумеренность в другом, более важном и интересном аспекте. А то на полное брюхо как-то оно несподручно. В итоге остаток пирожков Оля мне завернула с собой.

— Только не надо мне рассказывать, что ты на старости лет задружился с духовкой, — говорит Леха с набитым ртом и тут же откусывает еще полпирожка. — А ну колись давай, кто это тебя к окольцовыванию плавно подводит?

Сам Леха к тридцатнику успел развестись уже дважды. Он симпотный на морду лица, а главное — здоровенный, на полторы головы выше меня и в плечах пошире. Женщинам такие бугаи нравятся. Когда мы по молодости клеили девиц, они сперва обращали внимание на него и только потом — на меня с моим ростом чуть ниже среднего, тяжеловатой нижней челюстью и носом-картохой. Так что женским вниманием Леха не обделен, а вот дальше… Не всякая готова к жизни с опером с их волчьей работой, когда муж по неделям может заскакивать домой только пожрать, поспать и помыться, и все это в совершенно непредсказуемом графике. Последняя жена ушла от Лехи после того, как он забыл ну ладно бы о ее дне рожденья, но даже и о своем собственном. Отчасти поэтому я и отказался от полицейских погон, хотя сама по себе работа детектива — это мое.

— Какие ваши доказательства, тащ майор? Будешь хорошо себя вести — познакомлю, но попозже. Пока лучше про дурдом вводную дай.

— О, это завсегда! У нас что ни день, то новый дурдом в отделении.

— Я имею в виду — конкретно про тот, куда мы сейчас едем.

— Ща, давай в машине уже.

Четверть часа молча едем через отцветающие поля. Вентиляция наполняет салон одуряющим запахом разнотравья. Наконец Леха неохотно говорит:

— Короче, ничего толком выяснить не удалось у этих деятелей. Там официально и пациентов-то нет, по бумагам «Тихая гавань» — гостиница-пансионат закрытого типа. А личные данные постояльцев — только на бумажных носителях. Интернетам, мол, веры нет!

— Ну, может, оно и правильно. Одаренных хакеров развелось — плюнуть некуда. А сам говоришь, родственники непростых людей там живут.

— Для них-то правильно, но вот мы, получается, вслепую в поля едем. Удалось только выяснить, что там двенадцать постояльцев и персонала девять человек. Потому я и прикинул, что за пару дней управимся. В крайнем случае останемся на третий. Нас поселят в гостевых номерах, кормежка халявная, вся пижня. Алгоритм понятный: начинаем с самых подозрительных, проясняем, у кого какой Дар. Находим того или ту, кто людям в черепушку влазит. Сообщаем куда надо, там они уже сами изоляцией занимаются. И все это — особо не отсвечивая, никого не пугая и не раздражая. А то сами поедем оттудова до ближайшей дурки, жизнерадостно пуская слюни. План понятен?

— Да чего уж тут не понять, тащ майор…

— Кстати, там соты не ловят. Если бы я психическую тетушку куда-то сбагрил, тоже не хотел бы, чтоб она мне названивала. Так что если надо с кем связаться, то лучше сейчас.

— Ага. Тормозни-ка, пока мы в населенке.

Леха останавливает машину возле сельпо с заколоченными ставнями. Выхожу на заплеванную парковку. Сначала дела! Звоню в офис и подробно инструктирую Катю на счет вероятных, не особо вероятных и ну-мало-ли-что ситуаций. Неохота по возвращении из секретной командировки застать у офиса толпу разгневанных клиентов, а в отзовиках — тонну ругани. Хотя, конечно, про толпу это я загнул. У нас два-три обращения в день, не больше. Со стандартными заказами ребята сами управятся, а все нестандартное подождет до моего возвращения.

Закончив с делами, пишу Оле: «Можешь голосом переговорить?» У медсестры на дежурстве не всегда есть такая возможность. Но мне повезло, она тут же перезванивает. Сообщаю:

— Меня не будет на связи несколько дней. Позвоню, как только вернусь.

Только договорив, понимаю, как это прозвучало. Тоже мне, космонавт дальнего плавания…

— Хорошо, — я слышу улыбку в Олином голосе. — Береги себя, ладушки?

— А ты пока реши, где хочешь побывать. Хотя можно и просто… посмотреть, например, мою квартиру.

— Было бы здорово. Надо только с Федькиным графиком разобраться.

— Или давайте втроем встретимся, с Федей. Куда он там любит ходить?..

Леха дважды отрывисто сигналит.

— Мне пора. Позвоню сразу, как вернусь!

Проезжаем село и углубляемся в поля. Телефон жалуется, что потерял вышку. Да уж, тонок налет цивилизации в нашей области…

Спрашиваю Леху:

— Есть что по этим свободным от Дара?

— Ничего. Передаю по буквам: Николай, Иван, Харитон… Я бы тебя сразу набрал, если бы что всплыло. Дар, если чуть поискать, есть у всех, кто по возрасту проходит. Стоит на учете пара подростков без Дара, но там сто процентов что-то с датой рождения напутано. Реально им просто не исполнилось шестнадцать к Одарению.

— Надо дальше копать.

Леха поджимает губы. Понимаю, достал его уже этими поисками не иголки в стоге сена даже, а «принеси то, не знаю что». Ну а кому сейчас легко? Я ему в помощи не отказываю, пусть и он пошевелит для меня булками.

— Ну, мне тут наболтали кое-что, — нехотя давит из себя Леха. — Ерунда, байка, наверно. Ничего конкретного, в общем.

— Рассказывай.

— Ну, эта… есть у нас следачка одна. Йогой какой-то занимается, медитациями, мистикой этой восточной, вся пижня. Чего вылупился? Думаешь, раз человек мент, то его только пузырь с пивом и сериалы по третьему каналу могут интересовать? Разные деятели у нас служат, есть и чудики. Так вот, у них там в моде всякий буддизм. И она сказала, следачка эта, что типа есть в буддизме продвинутые практики, навроде святых.

— И у таких людей не бывает Дара?

На скорости въезжаем в глубокую выбоину. Леха ругается сквозь зубы:

— Асфальт такой, будто бомбили его… Говорю же, нет инфы, порожняк один. Просто предположила тетка, что, может, у кого-то и нет. По крайней мере, у них установка такая — ничего не желать. Вдруг какой-то практик так упоролся в эти свои медитации, что ему и правда не вышло Дара. Гипотеза, бла-бла-бла одно. Вот же делать людям нечего… Тут и так уже только и хочешь что поспать и на пенсию выйти уже наконец, а эти специально тренируются, чтобы не хотеть совсем ничего.

Самому Лехе Дар вышел такой, что коллеги завидовали черной завистью. Нет, он не заделался гением сыска, не научился видеть людей насквозь или бывать в трех местах одновременно, что постоянно требуется от опера. Зато когда бы его ни дернуло начальство, он был к этому более-менее готов — имел в загашнике ответ именно на тот вопрос, который ему задавали. Мог ли Дар действовать не на самого Леху, а на начальство — тому просто не приходило в голову беспокоить сотрудника, когда он не готов? Скользкий вопрос, у ученых нет однозначного ответа, как такие штуки работают. Факт в том, что они просто работают.

— Слышь, Сань, а может, ты это… ну, попустишься уже? — спрашивает Леха с необычной для него неуверенностью. — Не, я для тебя землю рыть буду. Все мониторю, и про этих свободных от Дара, и не проклюнется ли кто, способный связаться с ушедшими. Тут тоже глухо, жуликов куча наживается на этой теме, а чтобы подтвердить именно такой Дар — никого. Мне для тебя не трудно. Но, может, лучше правда уже… подзабить на эти поиски? Их же умершими теперь признают, ушельцев этих, чтобы родственники не изводили себя — отгоревали и жили дальше.

Глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, чтобы ответить не слишком грубо. Напоминаю себе, что Леха не со зла это говорит — думает, будто вот так мне помогает. И тут этот дурень с какого-то перепугу добавляет:

— Он ведь сам хотел свалить в эту свою игру, брательник твой. Его же тут… ну, достало многое, так уж фишка легла. Может, и пускай бы себе, а? Вдруг ему там лучше?

Мои ладони сами собой складываются в кулаки:

— Не лезь в это, понял? Твоя работа — носом землю рыть. А выводы делать, думать… ну не твое это. Вам, ментам, лишь бы дело закрыть, а там хоть трава не расти…

— Сань, да не заводись ты… успокойся уже. Я ж только предложил…

— И не указывай мне, что делать!

В салоне вдруг становится очень тесно. Повисает нехорошее молчание. Отворачиваюсь к окну. Проезжаем лохматый ельничек, заросший мхом.

Вот примерно такой же лес около нашей дачи. Там мы с Олежей и собирали грибы… уже, получается, восемнадцать лет назад. Мне было двенадцать, ему — девять. Мама настаивала, чтобы мы вместе гуляли — подозреваю, хотела немного отдохнуть от мальчишек с их вечным гомоном. А я не любил брать Олега с собой, потому что он постоянно ныл: устал, замерз, комары кусаются, хочется есть, пить и писать… И вот однажды я не выдержал, влепил ему подзатыльник и рявкнул что-то вроде: «ну и вали домой, сопляк глуподырый, задрал в корягу уже». Олежа всхлипнул и убежал в чащу.

Я одумался и бросился искать Олега, как теперь кажется, уже минуты через три, но он словно сквозь землю провалился. Я прочесал лес вокруг тропы — бесполезно. Звал его так, что чуть голос не сорвал. Через час до меня дошло, что дело плохо и надо бежать к родителям, чтобы они подняли тревогу; но не мог представить, как скажу маме, что не уследил за младшим братом. И я заставил себя думать. Вернулся на место, где мы расстались, и прикинул, куда братик пойдет. Олег — левша, следовательно, будет забирать против часовой стрелки. Я посмотрел на местность его глазами и представил, какой путь мог показаться ему более удобным…

Я нашел Олега еще через час. Он сидел, съежившись, в колючих кустах — маленький, худой, зареванный, исцарапанный. Помню, как у меня дрогнуло сердце от радости. Я разыскал глупого младшего брата, и все наконец-то стало правильно.

— Ты бы хоть на помощь звал, баклан, — сказал я ему тогда. — Ну, вытри сопли, не то мать распсихуется. Идем домой…

Леха хмуро глядит на дорогу. Его грабли слишком сильно сжимают руль. Пожалуй, зря я сорвался на него.

— Знаешь, Леха, я, может, не очень хороший старший брат. Олег вечно меня выбешивал, я его прессовал. Но я всегда защищал его. Заботился о нем, как умел. Находил его, когда он терялся. И если сейчас я забью на него, не стану его искать… ну, просто я не я буду, понимаешь, Лех?

— Ладно, ну чо ты, — Леха чуть расслабляет руки и улыбается краешком рта. — Я ж сам с тобой тогда на стрелки ходил, когда на брательника твоего наезжали. И теперь ищем, как можем. Все будет нормалды, Саня.

Последние сорок минут едем в молчании. Потрескавшийся асфальт вырождается в грейдер, а потом вдруг сменяется новеньким, идеально ровным покрытием. Вдоль бетонного забора подъезжаем к серым металлическим воротам. Всего каких-то десять минут переговоров по интеркому с охранником — и двери пансионата закрытого типа «Тихая гавань» распахиваются перед нами.

Глава 6. Зазеркалье. Часть 2

За воротами нас встречает верткий усатый мужичок. Тянет ладонь для пожатия и представляется: Николай Сергеевич Онуфриев, главврач пансионата «Тихая гавань». Вид у него такой, словно он вышел из советских комедий об управленцах. Разве что драповой кепки-восьмиклинки не хватает.

— Слава Богу, вы наконец приехали! — суетится главврач. — Я извелся весь, третью ночь не сплю! Уже и не знал, куда звонить, что делать! А ведь пансионат восемь лет проработал без единого ЧП! Даже Одарение пережили благополучно, что для учреждений нашего профиля, сами понимаете, огромная редкость. Но у нас буйных нет, пациенты все в компенсации, на правильно подобранных лекарствах. Все коммуникабельны, со всеми удалось договориться. И Дары им безобидные вышли… ну, насколько мы выяснили. И тут — два происшествия с разницей в десять дней! Двое сотрудников госпитализированы в остром состоянии. Персонал в панике, трое уже уволились, как я ни уговаривал… С чего вы начнете?

— Изучим списки пациентов, — говорит Леха хмурым начальственным тоном. — Кто когда поступил, какой у кого Дар.

— Конечно-конечно! Пройдемте в корпус, там у нас канцелярия и архив.

Идем через просторный сад по мощеной цветной плиткой дорожке. Старые мощные дубы, розарий, пруд, садовая скульптура под античность, уютные беседки… А вот людей во всем этом великолепии что-то не видать. Поэтому вздрагиваю, услышав высокий, как звон колокольчика, девичий голос:

— Я хорошо себя вела, Николай Сергеич! Вы сказали никого не водить, и я не водила!

Девушка подкралась к нам как призрак, да и вид у нее соответствующий: синяя юбка до колена, туфли с тупыми носами и матроска… неужели их кто-то носит еще? Волосы цвета соломы рассыпаны по плечам, огромные голубые глаза широко распахнуты.

— Молодец, молодец, Анюта, — на ходу говорит ей главврач. — Давно гуляешь? Не замерзла? Беги в столовую, скоро полдник.

Девушка заливисто смеется и вприпрыжку, словно ребенок, бежит в сторону корпуса — к центральному входу, а мы направляемся к боковому.

— Анюта у нас безобидная, — поясняет главврач. — Персонала для сопровождения сейчас не хватает, гулять выпускаем только самых спокойных постояльцев.

Запоздало соображаю, что стоило бы, пожалуй, воспользоваться возможностью задать Анюте вопрос о ее Даре, чтобы сразу запустить период восстановления, но девушка уже убежала. Не догонять же ее — мы же решили никого не пугать. Может, она и безобидная, но какая же криповая…

Здание пансионата излучает беспощадный гламур нулевых: яркие принты и пестрые обои с бордюрами, золоченая лепнина и роспись на потолках, гроздья светильников в самых неожиданных местах. От этой варварской роскоши рябит в глазах. Кажется, дизайн назойливо призывает забыть, что ты находишься в психиатрической больнице, но работает это почему-то скорее в обратную сторону.

Карточки пациентов здесь действительно бумажные, как в давние времена. С трудом разбираю врачебный почерк и сразу тону в симптомах, синдромах, психозах и разновидностях бреда… сколько их, оказывается. И как понять, кто из этих пациентов опаснее, с кого следует начать? Примерно в половине диагнозов есть слово «алкогольный», но ведь алкаши — они тоже разные.

Леха действует по-другому и сортирует карточки по времени поступления пациентов. Логично, если проблемы начались недавно, значит, с последних постояльцев и надо начинать.

— Куда мы можем вызывать ваших пациентов, чтобы не напугать их? — спрашивает Леха у главврача. — Где они бывают регулярно?

— Постояльцы, — поправляет главврач. — Да вот хотя бы в процедурной. Сейчас процедуры приостановлены, персонала нет… пройдемте.

Процедурная похожа на обычный врачебный кабинет — по крайней мере, стены белые. Оборудование выглядит дорогим, эргономичным, хотя и не особо новым.

Первым главврач приводит старичка с раздутым носом и красными прожилками в глазах — явно алкаш. Не знаю уж, дают им тут прибухивать под присмотром или как, ну да не мое это дело. Дар у деда оказывается безобидный — он умеет унимать кожный зуд. Странно, в таком пафосном заведении — и вдруг чесотка… Но с ума он точно никого не сводил.

Пока идет период восстановления, выхожу в сортир в свободном номере. Обстановка такая же тягостно-роскошная, а вот на глянцевом кафеле — держалка с дрянной серой туалетной бумагой, жидкое мыло реально очень жидкое, от него несет дешевой отдушкой. Вытирать руки предлагается застиранным вафельным полотенцем. Проверяю — постель застелена скользким синтетическим бельем. Я такое купил как-то по глупости, когда только переехал в свою квартиру — молод был, не понимал, зачем платить больше. Попробовал на нем поспать и тут же обзавелся нормальным. На некоторых вещах лучше не экономить. Да, кто-то неслабо так наживается на безответных психах…

Следующие три Дара оказываются тоже безобидными, бытовыми. Тетка с неподвижным взглядом, например, хотела слышать в плеере музыку своей молодости. Один парень умел летать, невысоко и недалеко. За ограду не вылететь, разве что санитарам нервы помотать. Так себе супергерой. Хотя в обычной жизни психические больные изъясняются невнятно или вовсе предпочитают молчать, под действием моего Дара они начинают говорить вполне осмысленно. Какой-то особой агрессии, к персоналу или в целом, у пациентов не просматривается. Борюсь с усталостью — две бессонные ночи все-таки догнали. Несколько раз беру в руки телефон, чтобы позвонить Оле, но вспоминаю, что сети здесь нет. В канцелярии есть стационарный телефон, но неохота лишний раз гулять по дурдому, по которому бродит сумасшедший выжигатель мозгов.

В одиннадцать пациенты ложатся спать. Если что и напугает нашего выжигателя, так это побудка посреди ночи на допрос, потому до утра берем паузу. Женщина средних лет в униформе — санитарка или горничная, не знаю, как правильно — проводит нас в подготовленный двухместный номер и приносит на ужин скучную больничную еду.

Спрашиваю Леху:

— Что-нибудь удалось выяснить?

Он весь день опрашивал персонал.

— Да так, рутина. Они тут сами уже как постояльцы — живут по давно заведенному распорядку, даже отпуска часто здесь же проводят. Только вот главврач недавно по скорой уехал, что-то хроническое обострилось у него. Вернулся шестнадцать дней назад. Так что во время обоих ЧП все сотрудники были тут. С кем говорили пострадавшие, установить не удалось. Их нашли в саду, где гуляли все пациенты в тот момент, и уже невменяемых — ничего внятного они не сказали. Где находился кто из персонала, теперь не установить, и камер нет. Так что, в принципе, выжигателем может оказаться кто угодно. Надо, как называют это забугорные коллеги, держать низкий профиль.

— Оставаться в тени. Говори на великом и могучем, джеймсбонд областного масштаба… А про хищение имущества что-нибудь выяснил? Воруют тут как не в себя, туалетная бумага как наждачная.

— Какое еще воровство… — в голосе Лехи сквозят усталость и, кажется, раздражение. — Все тут нормально. Вот что, давай спать. Завтра еще кучу психов на чистую воду выводить.

После завтрака из пшенки и вызывающего ностальгию по советской столовой какао продолжаем допросы. Первый, второй, третий пациенты — ничего такого, что воздействует на других.

— По ходу, на продуктах тоже неплохо наживаются, — говорю Лехе в перерыве. — Питание как-то не соответствует обстановке. Вряд ли богатенькие родственники платят за такое…

Леха сосредоточенно пырится в карточки пациентов. И что он надеется там обнаружить?

— Да ничо, — буркает он, не поднимая глаз. — Обычная больничная жратва…

Это мне уже не нравится. Ладно, вчера Леха был усталый. Но вообще он нормальный цепкий опер. Вот так игнорировать явные нарушения, всплывающие в ходе следствия? Не похоже на него…

Щелкаю пальцами перед его лицом:

— Але, гараж! Ты меня слышишь вообще? Ну не может быть в пафосном заведении таких дешманских расходников! Кто-то ворует внаглую и вообще не пытается это скрыть.

— Да чего ты заладил, как попугай! Тут люди с катушек съезжают, а мы будем хищение туалетной бумаги расследовать? Отвянь, а?

— Нервный ты что-то стал, Леха. Наверно, атмосфера на тебя воздействует. Пойду воздухом подышу, час до конца восстановления…

Выхожу в сад, восхитительно пустой. Воздух наполнен запахом прелых листьев и влажной земли. Солнце, проглядывая сквозь листву, рисует на земле причудливые узоры из света и тени. А не так уж тут и плохо... Может, однажды и я сойду с ума и обрету наконец покой…

— Пожалуйста, не грустите, — звенит рядом девичий голосок. — Я надеюсь, что все будет хорошо.

Анюта! Как она опять подкралась незаметно? Дар у нее такой, что ли? Или я просто задумался? Анюту мы еще не вызывали — она в этом заведении давно, до нее не дошла очередь. Карточку ее я смотрел, но мало что понял. «Бред отрицания», что-то в таком духе.

Хоть она и сумасшедшая, но человек же. Пожалуй, стоит что-то ей ответить:

— Анюта, я тоже надеюсь, что все будет хорошо. Вы не замерзли? Может, проводить вас в корпус?

— Благодарю вас, мне очень тепло. У нас такой красивый сад. Мы знаем, кто мы есть, но не знаем, кем можем стать… Вы знаете, а я думала, у меня почти получилось…

— Что получилось, Анюта?

Вместо ответа девушка застенчиво хихикает и опускает глаза. Раз уж мы разговариваем, пробую извлечь немного информации:

— Вас никто здесь не обижает?

— Нет-нет! Я хорошо себя веду, — Анюта безмятежно улыбается. — Я слушаюсь. Не водила. Водила, только когда надо.

Просто бред, что бы это ни значило, отрицания? Или девушка сейчас признается в чем-то?

— Кого ты водила, куда?

— Ну, водила… туда. Там пахнет... не то чтобы цветами, а скорее... смыслом. Да-да, смысл! Он в воздухе, словно пар. Иногда он сладкий как мед, а иногда... ну, иногда его вкус напоминает... ну... вытяжку из старых, полусгнивших книг. Ты сам увидишь, я тебя уведу, тебе надо...

Меня прошибает холодный пот. Так вот кто… Надо ее отвлечь, любой ценой отвлечь!

— Анюта, объясни сначала, почему надо именно мне?

По только что безмятежному лицу девушки пробегает рябь. Ей явно трудно понять вопрос и сформулировать ответ.

— Ну надо, надо потому что. Тебе надо. Не волнуйся, я уведу, я умею. Ты грустный. А там тебе будет хорошо…

Пока она говорит, быстро оглядываюсь. Толкнуть ее и убежать? Тогда-то она с перепугу в меня и пальнет своим Даром. Нужно ее заболтать, завести куда-то и запереть. До пансионата далеко… Но метрах в семидесяти — кирпичный сарайчик, для садовых инструментов, наверно.

Стараюсь говорить как можно спокойнее:

— Хорошо, Анюта, не беспокойся ни о чем. Но сперва я кое-что тебе покажу. Надо увидеть это, надо, понимаешь, Анюта? Тебе надо.

— Надо… — это слово она знает.

Беру ее руку, как гранату с вырванной чекой, и веду девушку в сторону сарайчика. Она слушается машинально — привыкла. Как бы сейчас пригодился мой Дар! Отвлек бы ее. Но время восстановления еще не подошло, придется действовать своими силами. По пути не даю Анюте сосредоточиться, отвлекаю потоком слов, составленным из ее же фраз:

— Тебе надо идти со мной, Анюта. Ты молодец, ты слушаешься. Все будет хорошо, вот увидишь. Перешагиваем бревно, вот так… Ты грустная, Анюта, но это ничего, мы не знаем, черт возьми, кем можем стать…

До сарайчика остается метров двадцать. Анюта, поначалу слегка загипнотизированная моими словами, вдруг спотыкается и замирает, ее лицо искажается капризной гримаской:

— Я не хочу, не хочу, не хочу! Здесь нельзя! Надо уйти!

Отчаянно смотрит на меня блюдцами-глазищами. Черт, сейчас эта психическая выжжет мне мозги, заберет в свое сраное зазеркалье! Я отъеду в дурку — не в эту глянцевую, в настоящую — и Оля решит, что я ее тупо поматросил и бросил! Ну уж нет. Говорю твердо:

— Анюта, ты что же это, не слушаешься?

— Я слушаюсь, — пискает сумасшедшая и позволяет оттащить себя к сарайчику.

Только бы дверь была не заперта! Дергаю ручку со всей силы, выбивая ржавый замок. Толкаю девушку внутрь, захлопываю дверь, приваливаюсь спиной.

Тяжело дышу. Уровень адреналина в крови резко падает, и слабеют колени. Анюта хнычет внутри:

— Почему-у? Я же слу-ушалась! Пусти-и! Я тебя уведу в смыслы. Там хорошо и спокойно, вот увидишь!

Спрашиваю через дверь — без Дара, просто так:

— Анюта, что произошло? Почему ты вдруг решила меня увести? Ты раньше уже уводила людей?

Девушка не отвечает, только плачет навзрыд.

Ко мне почти бежит Леха:

— Эй, Саня, ты чего прилип к этому сараю? Нормально все?

— Нормально… теперь. Нашел я нашего выжигателя. И изолировал, уж как получилось. — Не могу удержаться от подколки: — Пока ты там на карточки дрочил. Это Анюта, которая… в своем зазеркалье живет. И иногда, значит, кого-то туда с собой забирает.

— Уфф, — выдыхает Леха. — Дурак я, что тебя одного отпустил… Ну да ты справился и без меня. Чем бы подпереть дверь?.. Вот этой доской, например, и еще кирпичами для надежности. Все, можешь отойти. Теперь не выберется. Что, правда эта блаженная людям мозги выжигает? А с виду такая безобидная, божий одуванчик прям.

Пожимаю плечами:

— Кто ж разберет, что у нее в башке. С ее точки зрения, она в какое-то хорошее место людей уводила. Хотела как лучше.

— Ладно, в изоляторе разберутся. Ты покарауль пока, чтобы никто дверь не открыл, а я спецперевозку вызову. Через пару часов подъедет. Сдадим нашу клиентку в режимный отдел и сразу выдвинемся отсюда. Вечером уже будешь свою пирожковую мастерицу обнимать.

— А по хищениям местным не будешь дело возбуждать?

— Да ну, мелочевка и не наш профиль — никакого резонанса. Давай, держи оборону тут. Я скоро.

Леха уходит размашистым шагом. Бдительно смотрю на сарайчик — Анюта даже не пытается выбраться, только тихо плачет внутри. Казалось бы, надо радоваться — опасная преступница обезврежена, теперь никто больше от нее не пострадает. Но никакого торжества я не испытываю.

Что-то здесь не сходится. Одарению уже семь месяцев, а Анюта пустила в ход свой Дар только меньше двух недель назад? Если в ее перекрученной картине мира она таким образом причиняла людям добро, то почему сдерживалась столько времени? Может, конечно, Анюта и раньше «уводила» вот так других пациентов, а обленившиеся врачи просто не замечали у психов появления еще одного синдрома? Или все-таки что-то изменилось?

Столько вопросов… и как раз Дар мой восстановился. Мне даже не нужно смотреть на телефон — человек всегда знает, активен его Дар или нет. Но что толку? Через дверь мой Дар не работает, как и Анютин. А если я ее выпущу, то подставлюсь под удар.

— Анюта, почему ты решила, что меня надо увести?

Девушка скулит за дверью:

— Я слу-ушаюсь! Я всегда слушаюсь!

— Кого ты слушаешься, Анюта?

Девушка молчит.

Скоро прибудут спецы с укрепленными щитами, запихнут опасную сумасшедшую в фургон и увезут в режимное учреждение с оборудованными боксами. Навсегда, и связи семьи не помогут — все слишком хорошо помнят Красный Ключ. Лица людей Анюта будет видеть только на экране и только в записи — некоторые Дары работают при прямой связи через сеть. И никогда больше не выйдет ни в какой сад.

Вроде впору гордиться собой: избавил общество от опасной психопатки. Но никакой гордости нет, а есть только саднящее чувство досады, которое остается от плохо выполненной работы. Я не выяснил, какие у Анюты были мотивы. То, что она сумасшедшая, не означает, что у нее не было мотивов.

Была не была. Включаю мобилу за запись, разблокирую дверь, открываю и быстро, пока девушка не опомнилась, задаю особенный вопрос:

— Анюта, скажи как есть, почему ты стала использовать Дар?

Девушка отвечает спокойно и серьезно:

— Я во всем слушаюсь своего лечащего врача, Онуфриева Николая Сергеевича. Сперва он запретил мне воздействовать на людей, а потом указывал тех, кого необходимо увести.

***

— Короче, чистосердечное написал этот жулик Онуфриев, — рассказывает Леха. — Даже тебя по Дару напрягать не пришлось, сам все рассказал.

Мы сидим в Лехином кабинете. Из «Тихой гавани» вернулись позавчера ночью. Сегодня я снова ночевал у Оли — хоть ей и неудобно было отправлять сына к сестре, она соскучилась и рада была меня видеть. В этот раз, однако, часа четыре мы все же поспали, так что соображал я вполне сносно.

— Давно это у них там началось?

— Воровство-то? Да с самого основания пансионата, считай. Но поначалу он еще аккуратно крал, концы в воду прятал, а потом уже вовсе страх потерял. Родственники не особо часто к постояльцам этим заглядывали и в детали быта не вдавались, так что по документам пансионат снабжался по высшему разряду, а на самом деле — закупали фуфло всякое. От продуктов до туалетной бумаги. Психи, типа, разницы не замечают. И Дар Онуфриеву вышел — отводить глаза от своего мухлежа. Так, что человек вроде бы смотрит в упор, но до мозга не доходит, что именно он видит.

— Но теперь-то до тебя дошло?

Леха потер виски:

— С трудом… Муть какая-то в голове до сих пор, даже когда в документы по делу смотрю. Ну да ничего, парни все оформят. Главное, ты же мне в лицо все это говорил там, в «Гавани» — а у меня мимо мозга проскальзывало. Даже когда сам Онуфриев показания давал, я будто… отвлекался все время. Только когда протокол увидел, чуть-чуть все в голове улеглось. Дар этот так действует, что у меня месяц еще такое как бы зашумление будет этой по теме.

— И что, Онуфриев всему персоналу вот так глаза отводил?

— Не всему, завхоз и сестра-хозяйка с ним в доле были. А остальным — да, Даром морочил голову. И тогда совсем уже берега попутал. Если раньше та же бумага хотя бы белого цвета была, то теперь перешел на самую дешманскую. И только когда Онуфриев в больницу загремел с острым приступом, одна из медсестер из-под действия Дара вышла. Вернулся главврач из больницы, стал восстанавливать свой морок. А сестричка уже жалобу строчит — обидно ей стало за безответных психов. У Дара период восстановления — двое суток, Онуфриев никак не успевал заморочить всех. Тогда и натравил на сестру эту Анюту, бедняжка во всем его слушалась. А потом и на санитара, тот тоже что-то успел заметить. Ну а как мы приехали, мне он глаза отвел, а тебя думал устранить при помощи Анюты. Понял, что мы ее все равно вычислим, и решил использовать по полной напоследок.

— Вот же мразь… Ради этой сраной туалетной бумаги трем людям мозги решил расплавить?

— Ну там не только бумага, там знаешь какие суммы по всем поставкам набегали… Наш жулик почти скопил уже себе на безбедную старость в теплой стране третьего мира в окружении сисястых туземок. Теперь-то заливает — не планировал, мол, что так все обернется, просто сначала одно, потом другое, вот он и реагировал на ситуацию.

— А с Анютой что теперь будет?

— Временно помещена в медицинскую организацию, оказывающую психиатрическую помощь в стационарных условиях, — казенным тоном отвечает Леха.

— Ей строгая изоляция светит?

— Уж наверное. Она же невменяема и опасна.

— Да не она опасна, не она… Если рядом с ней мудла всякого не будет, то никакой опасности она не представляет ни для кого. Она слушается, она… старается быть хорошей. Просто зло берет, сколько там этот Онуфриев получит, лет семь? Ну десять в лучшем случае и по УДО выйдет еще небось. А девчонке до самой смерти гнить в уголовном изоляторе? Только за то, что она слушалась своего врача?

— Ну Сань, я что тебе, суд? У нас разделение властей еще никто не отменял.

— Леха, нельзя так. Узнай, что можно сделать.

— Лан, узнаю. Там семья непростая, может, удастся в приличный стационар определить девчонку, до уголовного изолятора не дойдет. Видос, который ты снял, я к делу приобщил. Должно помочь.

— Вот и славно. Ну, бывай, до связи.

Уже почти дохожу до двери, когда Леха окликает меня:

— Слышь, Сань… Спасибо тебе. Ты круто все разрулил, пока я сопли распускал. За мной должок, если чего, звони в любое время суток — наизнанку вывернусь. А теперь ты куда? Может, по пивку?

Улыбаюсь:

— В другой раз.

Не сегодня. Сегодня я гуляю с Олей и ее сыном.

Не все же отлаживать чужие жизни. Надо заняться и собственной.

Глава 7. Где он был счастлив. Часть 1

Сентябрь 2029 года

Утро в офисе началось с драмы.

— Как так вышло, сама не понимаю, как так вышло! — причитает Нина Львовна и растерянно вертит в руках яркую коробочку с логотипом — надкушенным яблоком. — Я же зашла в ларек этот поганый, чтобы только зарядный шнур купить, старый не заряжает уже совсем. И девочка-продавщица внимательная такая, заботливая… Заговорила меня, я и не поняла, как купила айфон этот, прости Господи… А деньги были на новую кухню отложены.

— Чего вы, как лохушка, в магаз с деньгами поперлись, Нин Львовна? Мы с пацанами сразу после Одарения просекли эту фишку, — сообщает не отличающийся тактом Виталя. — Продаваны с Даром — хуже цыган, снег зимой продадут за три цены, и еще счастлив будешь, что дешево урвал. Но мы-то не пальцем деланные, если чо надо — в интернете покупаем. Бухло только онлайн не продают, так надо по дороге в магаз как молитву твердить, например: две сиськи пива и поллитра, две сиськи пива и поллитра. А то припрешься домой с вискарем ценой в зарплату, полный тунец...

Раз даже Виталя и его пацаны осознали новые реалии и приспособились к ним… А действительно, год назад на моей улице работали четыре магазина, а теперь остался один. Куда же ринется вся эта масса продавцов от черта? Чтобы ворочать миллионами в корпорациях, одного умения впаривать завалящий товар мало, надо еще кое-что знать и уметь; да и места у этих кормушек давно поделены, счастливчики держатся за них цепко. Так что останется одаренным продаванам идти по квартирам, втюхивая доверчивым гражданам пылесосы по цене ракет и бытовую химию по цене ракетного топлива. Надо бы маме видеодомофон поставить, чтобы посторонним не открывала… заказать, конечно, через интернет.

— Не переживайте, Нина Львовна, — утешает бухгалтершу Катя. — Я сейчас условия возврата посмотрю на их сайте. У вас же чек сохранился?

— Саня, я должен тебе что-то рассказать! — громко сообщает Виталя. — Кон-фи-ден-ци-аль-но!

Женщины отвлекаются от своих дел и смотрят на цветок подворотни несколько озадаченно. Виталя принимает это за восхищение и приосанивается. Усмехаюсь:

— Ну, пойдем ко мне в кабинет, агент ноль-ноль-семь…

Виталя закрывает дверь и торжественно сообщает:

— Саня, меня пытались захантить.

— Чего? По-русски можешь сказать, во что опять вляпался?

— Ну вербовали меня! Переманивали то есть. Мажоры эти из «Марии». Денег предлагали почти в три раза больше, чем тут у нас. В штат обещали взять без испытательного срока.

Складываю руки на груди:

— И что ты им ответил?

Виталя лукаво улыбается:

— Спросил, не ели ли они уху.

Определенный прогресс налицо — долго я отучал этот цветок помойки материться на работе.

— Ни за какое бабло не сменяю нашу шарагу на этих гнид, — проникновенно говорит Виталя. — Разве они вписались бы за меня перед Рязанцевым? Я тебе торчу, Саня…

Открываю рот, чтобы по привычке одернуть Виталю, но успеваю передумать: больно уж искренне говорит этот уличный самурай. «Торчать кому-то» на сленге значит «быть должным», вроде бы.

Однако раз «Мария» тянет лапы к Витале, значит, планирует расширяться и отжимать нашу нишу. Интересно, к Ксюше они уже подкатывали? Или к моим экспертам по поиску собачек?

Стоило вспомнить Ксюшу, как она вваливается в кабинет. Без стука — это я так всех приучил. Стучаться в рабочий кабинет — дурной тон, будто предполагаешь, что тут может происходить такое, что надо скрывать.

— Вызов — пустышка! — выпаливает Ксюша, плюхаясь на стул. — Зря скаталась в Каменку, три часа убила… Представляешь, Саша, эта фифа сама без понятия, что надо искать! То ли флешку, то ли жесткий диск, то ли QR-код, то ли вовсе бумажку с паролем! У нее не то что фотографии нет, она даже не знает, в какой форме пароль этот вообще существует! Вот такие пироги с котятами!

— Ксюша, расскажи, пожалуйста, с самого начала. Что за заказ, в чем там проблема?

Оказывается, заказ оформила женщина, у которой месяц назад умер дядя. Официальное наследство она делит с его братом, но домик в Каменке и счет в банке — это далеко не все. Дядя оставил любимой племяннице десяток биткоинов, купленных по дешевке в благословенные времена до бума криптовалюты. Вот только смерть от сердечного приступа настигла пожилого мужчину внезапно, и пароль от сетевого хранилища он передать не успел. Заказчица полагает, что пароль должен храниться где-то в доме, но в каком виде — не знает. Завещание дядя не написал, так что с точки зрения имущественного права этих биткоинов как бы не существует. По факту доступ к ним получит тот, у кого будет пароль.

Киваю. Мутная тема с этой криптой… Десять биткоинов — это четыре-пять квартир бизнес-класса в лучших новостройках города... ну или одна, зато в Москве, да не в Новой какой-нибудь, а у Садового кольца. У заказчицы есть веские причины использовать все возможности. Вот только Ксюша, как и Виталя, умеют искать лишь конкретные предметы, настраиваясь по фотографии или упаковке, а не «то, не знаю что». Мой Дар на первый взгляд тоже бесполезен — покойнику невозможно задать ни обычный вопрос, ни особенный. Но ведь не Даром единым, как говорится. Можно тряхнуть стариной и мозгами поработать — как-то же выживало человечество тысячи лет до этого расчудесного Одарения.

Прошу Ксюшу:

— Дай мне телефон заказчицы. Сам к ней выеду.

— Я с тобой, — встревает Виталя.

— Ты не понял? Неизвестно, в каком виде существует этот пароль. Как ты будешь искать? Настраиваться-то не на чем.

— Да поэл я, не тупой… Ну а чо я, как служебная собачка, что ли, только нюхом могу работать? У меня башка не только чтобы в нее есть. На подхвате у тебя буду, ну или вдруг чего намозгуем вместе.

Удерживаю готовый сорваться с языка саркастический комментарий о ценности Виталиного мозга. Прекрасные порывы следует не душить, а поощрять.

— Ладно, выезжаем через час. Я пока Лехе звякну, узнаю, что там в полицейских базах есть на покойника.

***

— Расскажите нам о своем дяде.

— Признаться, мы не были особенно близки, — говорит наследница, интеллигентная дама лет пятидесяти. — Лев Викторович жил достаточно замкнуто. Он ценил одиночество, даже семьи не создал. Наше общение сводилось к тому, что я поздравляла его с праздниками, а он неизменно вежливо благодарил. С другими родственниками он также не поддерживал близких отношений. С Кириллом Викторовичем, это его брат и мой дядя, и вовсе не общался много лет.

— Перед смертью Лев Викторович не пытался с вами связаться, передать какую-то информацию?

— Увы, нет. В последнем разговоре жаловался, что сердце пошаливает. Он почувствовал себя плохо и успел вызвать скорую помощь, но когда она приехала, было уже поздно. Надо ли говорить, что похоронами занимались я и мой супруг, а дядя Кирилл даже не явился, — дама поджала накрашенные неброской помадой губы. — Зато теперь претендует на половину наследства.

Мы беседуем в доме покойного, который, если не считать биткоинов, и был основным его наследством. Каменка еще с советских времен считалась городским районом, однако состояла в основном из частного сектора. Дом добротный, кирпичный, двухэтажный, с асфальтированным подъездом к большому гаражу. Покойник в свои семьдесят лет явно не бедствовал.

— А что еще дядя вам сообщил в последнем телефонном разговоре?

Заказчица с полминуты жует губы, потом тянет:

— Слушайте, да не помню… Это ж первого мая было. Дядя День Труда уважал, я его всегда поздравляла.

С такими случаями я сталкиваюсь регулярно. Мой Дар может вытаскивать из людей не только то, что они пытаются скрыть, но и то, что они добросовестно забыли. На каком-то уровне мы все помним, просто не все можем сознательно воспроизвести. Правда, эксперименты показали, что и тут есть ограничения: слишком уж далекие или развернутые воспоминания мой Дар не оживляет. Если запросить что-то вроде «перечислите последовательно, что вы ели каждый день в детском саду», человек просто теряет сознание от перегрузки. Но на воспроизведение одного телефонного разговора моего Дара как раз хватает. Объясняю все это заказчице и получаю ее согласие на «скажи как есть» под запись.

Женщина слово в слово воспроизводит телефонный разговор. Действительно, ничего особенного: дежурные поздравления с праздником, вопросы о здоровье, общие слова. Типичная беседа двух чужих, по сути, людей, которым надо имитировать внимание друг к другу. И только одна фраза привлекла мое внимание посреди стариковских жалоб на сердце и ревматизм: «утешаюсь только воспоминаниями о местах, где был счастлив».

Где же ты был счастлив, Лев Викторович?

Заказчица заканчивает пересказывать разговор и выходит из транса. Перехожу к обычным расспросам:

— Если вы так мало общались с дядей, то как узнали, что он владеет биткоинами?

— Лев Викторович сообщил об этом давно на семейном ужине, тогда мы их еще проводили. Моя мать, его старшая сестра, отнеслась к виртуальной валюте довольно скептически. Высмеяла, как она выразилась, «покупку воздуха», и стала настаивать, чтобы брат приобрел акции финансовой пирамиды — они, мол, приносят реальные деньги. К сожалению, с тех пор отношение Льва Викторовича к моим родителям сделалось довольно прохладным — он даже на похороны их не приходил. Я приглашала его на свою свадьбу, но он только прислал в подарок вот эти часы. — Дама протянула мне худую руку. — Это Картье, модель называется «Танк».

— Позволите взглянуть?

— Пожалуйста…

Рассматриваю часы с прямоугольным корпусом. На обороте гравировка: «Мы путешествуем во времени». Романтик, похоже, был покойный Лев Викторович… И, действительно, состоятельный человек — вещь недешевая.

— После похорон я вспомнила о цифровой валюте и обратилась к… эксперту по компьютерам. Сама я в этом ничего не понимаю, но он смог найти счет дяди в одном из… как он это называл… блокчейнов. Сетевых хранилищ. Но для доступа необходим пароль в каком-то виде. И есть всего десять попыток ввода, после чего хранилище заблокируется навсегда.

Да, я вроде читал где-то, что от четверти до трети всей существующей криптовалюты не используется в обороте, а просто лежит мертвым грузом. Сколько сокровищ ушло в небытие благодаря таким вот Львам Викторовичам, никому не доверившим пароль? Блокчейны надежны, их не взломать даже одаренному хакеру — вот кого, скорее всего, заказчица стыдливо назвала «специалистом по компьютерам».

— Вы позволите осмотреть дом?

— Да, конечно, я же договор с вами уже подписала. Но ваша барышня сказала, вы не можете найти предмет без фотографии…

— У нас есть и другие методы.

Один из них я применил перед выездом сюда, но впечатляющих результатов он не дал: в полицейских базах не нашлось о покойнике и его родных ничего, что могло бы дать зацепку. Ординарная биография человека, за всю жизнь не имевшего более существенных проблем с законом, чем неправильная парковка. Родился у нас в городе, учился в МГУ, потом вернулся сюда. Из примечательного — до самой смерти работал главным инженером на керамическом заводе. Ничего криминального не нашлось и о нашей заказчице, скромной заведующей районной библиотекой. А вот второй наследник, брат покойного, Кирилл, по молодости дважды привлекался за хулиганство, но всякий раз отделывался штрафами.

Смерть Льва Викторовича была признана совершенно естественной. Конечно, после Одарения ни в чем нельзя быть уверенным до конца, но, судя по медицинскому заключению, для его возраста и состояния здоровья такой исход был более чем ожидаем.

Идем с Виталей осматривать дом. Три комнаты и просторный холл, объединенный с кухней — куда столько одному человеку? За месяц поверхности покрылись пылью, но в остальном здесь безупречный порядок — каждой вещи, вплоть до самой мелкой, отведено ее место. В кабинете — навороченное компьютерное кресло перед тремя огромными мониторами… наверно, если смотреть на них курсы биржевых котировок, будешь чувствовать себя властелином мира. А вот вся остальная обстановка…

Телевизор «Рекорд». Холодильник «Бирюса». Активаторная стиральная машинка «Урал». Винтажные мебельные гарнитуры… чешские, наверно, или польские. Хрустальные люстры со множеством висюлек, тихо позвякивающих, когда проходишь мимо. Ковры на крашеных дощатых полах и оклеенных бумажными обоями стенах. Полки с серией «Библиотека всемирной литературы» — книги расставлены так, чтобы цветные корешки складывались в спектр. Подборки журналов «Наука и жизнь», «Техника — молодежи», «Советский экран».

— Слышь, Сань, а дедок точно богатенький был буратино? — спрашивает незамутненный Виталя. — Тут же одно старье…

— Не старье, а винтаж, дурья твоя башка. Все это в рабочем состоянии, прекрасно отреставрировано и стоит уже сейчас очень некисло, а лет через двадцать и вовсе станет антиквариатом.

— Да я чо, я ничо, — пожимает плечами Виталя.

Однако я не ностальгировать по советским временам сюда пришел — я при СССР-то и не жил, а вот поди ж ты, какое все родное тут — а искать пароль. Компьютер моя клиентка уже увезла и сдавала знакомому «специалисту», который ничего там не нашел. У меня тоже есть одаренные айтишники на связи, они посмотрят, но это небыстро в любом случае. А может ли дать подсказку сам дом?

Вот проигрыватель «Эстония» и впечатляющая коллекция виниловых пластинок. На стене два плаката. На одном — вокально-инструментальный ансамбль Ace of Base; пара парней и столько же девиц с прическами, модными в начале девяностых. Все сильно накрашены, смотрят эдак заносчиво, с видом «мы знаем секрет, а вам не скажем».

На втором плакате — цветная фотография улицы Новый Арбат. Дома в форме раскрытых книжек, свет в окнах складывается в слово «СССР».

Интересно, как это у них работало — часть кабинетов была помечена особым образом, чтобы свет в них никогда не выключали? Вот же не экономили электричество советские люди… Ладно, что-то отвлекся я. А ведь эти два плаката — единственные сугубо декоративные вещи в доме, если не считать ковров. Черт, надеюсь, не придется считывать QR-код с советских ковров. Хотел ли Лев Викторович нечто нам сообщить, вывесив именно эти плакаты? Или они ему просто нравились, а у меня развивается синдром поиска глубинного смысла?

Спрашиваю без особой надежды:

— Виталя, может, удалось хоть что-нибудь унюхать? Флешка, или запись с паролем… такое что-то.

— Да как тут унюхаешь незнамо чего, — Виталя пожимает плечами. — Но знаешь что, Сань… вот этот плинтус — его явно отрывали, а потом ставили на место.

Смотрю туда, куда Виталя указывает. Плинтус как плинтус, такой везде в доме. Однако Виталя легко приподнимает уголок, шарит под ним. Полминуты спустя торжествующе извлекает и отдает мне серебристую флешку.

Подбираю отвисшую челюсть. Я ведь никогда не спрашивал, что конкретно искало дитя подворотни семнадцатого декабря, отчего огребло именно такой Дар. Решил, черт бы с ним, дело прошлое…

— Так что, твой Дар и тайники находить помогает, не только вещи?

— Да ну что ты заладил, Сань, Дар да Дар… — морщится Виталя. — Будто я без Дара прям бревно безглазое. Дома насобачился нычки искать. Что батя, что братаны бухали как не в себя. Деньги как у кого появлялись, он их сразу прятал. Батя — хитрожопый старый козел, пенсию как только не ныкал — и ни разу такого не было, чтобы не нашли и к утру не пропили. Так что глаз у меня наметанный.

От жеж… Никогда больше даже в мыслях не буду называть Виталю «дебила кусок», «тупая башка» и как я еще его чихвостил. У меня тоже были в свое время сложности в семье, но все-таки базу я получил правильную: и книги хорошие в доме были, и в походы мы с отцом ходили, пока он не слег… А Виталя вон из какого дерьмового бэкграунда выбирается сам. Работает, бухает умеренно, одеваться даже стал по-людски.

Ладно, самокопанием потом можно заняться, сейчас с флешкой разобраться надо. Достаю из рюкзака ноут — айтишная привычка таскать с собой основной рабочий инструмент. Слава труду, флешка читается! На ней один файл… видео. Пароль от блокчейна никак не может быть видеофайлом, но, возможно, там есть подсказка. Со второй попытки — пальцы чуть дрожат — запускаю видео двойным кликом… «файл поврежден». Так, ну это еще не приговор, есть программы для восстановления данных…

Из-за моей спины раздается решительный женский голос:

— Вы находитесь здесь без законных оснований. Немедленно покиньте помещение. Предварительно отдав все, что вы здесь нашли.

Ага, щас, бегу — волосы назад… Оборачиваюсь. На меня в упор смотрит дамочка, которую я часто встречал в коридорах нашего бизнес-центра. Мария, основательница детективного агентства имени себя.

За спиной Марии — двое ее сотрудников. Растерянная заказчица маячит в дверном проеме и беспомощно разводит ладонями.

Складываю руки на груди и приветливо улыбаюсь.

— Во-первых, здравствуйте, Мария. Во-вторых, удивительно интересные вещи вы рассказываете. Мы находимся здесь по приглашению наследницы, которой покойный доверил ключи от дома. А вы?

На самом деле я не уточнял, как именно заказчица получила ключи, ну да не суть.

— Мы действуем от имени и по поручению другого наследника, Кирилла Викторовича, брата покойного. У наших сотрудников есть лицензии на детективную деятельность. В отличие от вас. Потому мы имеем право осматривать помещения и имущество. Вы уйдете самостоятельно или мне вызвать сотрудников полиции?

Про лицензию — это Мария, конечно, права, никакой лицензии я не получал. Для этого нужно или юридическое образование, или трехлетний стаж в органах, а у меня ни того ни другого. Формально я вроде бы не детектив, в отличие от Марии. Но это не значит, что я позволю вот так тупо взять себя на понт.

— Лицензия детектива не дает вам права проникать в помещение незаконно. А с точки зрения закона этот дом сейчас не принадлежит никому — наследники еще не вступили в права.

— Вы не юрист и не разбираетесь в тонкостях наследственного права! — отрезает Мария.

Вроде хватает у меня причин недолюбливать эту стерву, но нельзя не признать — есть в ней некоторый шик. Аристократическая посадка головы, горделивая осанка, пиджак вроде строгий, но очертаний большой и при этом нисколько не обвислой груди не скрывает. Эх, к этой бы фигуре еще характер нормальный…

Широко улыбаюсь:

— Я мехмат заканчивал, мне ваше это гуманитарное знание — на четверть часа легкого чтения. Если я сейчас сообщу нотариусу, что между наследниками или их представителями произошел конфликт — а это мы, кажется, сейчас и наблюдаем, вернее, делаем — он обязан будет принять меры для защиты наследственного имущества. То есть обратиться в суд, чтобы дом опечатали. В таком случае доступа к нему еще как минимум пять месяцев не получит никто. Полиция, если мы ее вызовем, попросту выгонит отсюда всех. Потому что у нас в равной степени нет права здесь находиться. Ну так что, кому звоним? Или все-таки договариваемся не мешать друг другу, действуя каждый в интересах своего клиента?

Чего бы мне не договориться-то — флешка уже у меня. Штука в том, что перекрыть сотрудникам «Марии» доступ в дом я все равно не смогу, раз у этого Кирилла есть ключи. Суд, конечно, по жалобе нотариуса помещение опечатает, но это дело не быстрое. Да и остановит ли бумажка на двери наследника, жаждущего дорваться до несметных богатств…

На красиво вылепленном лице Марии пробегает тень досады, но бизнесвумен тут же берет себя в руки и говорит ровным тоном:

— Договариваемся.

Четверть часа спустя сходимся на том, что станем осматривать помещение по очереди. Один из детективов «Марии», пухлый коротыш, еще успевает стребовать право снять копию данных с компьютера покойного — иначе, мол, их клиент заявит в полицию о краже. Здесь он прав, к сожалению, моя заказчица действительно до вступления в наследство не имела права забирать компьютер дяди. Кражу в итоге вряд ли докажут, но нервотрепка с уголовным делом нужна нам в последнюю очередь. И можно было бы попросить Леху устроить так, чтобы его замяли, но не стоит идти на такие меры без крайней необходимости.

Мария наводила справки о моих сотрудниках, ну да и я, как выражается Виталя, не пальцем деланный. Катерина наша успела подружиться с секретаршей «Марии». Та, конечно, одаренная — сам видел, как она говорит сразу по двум телефонам и одновременно печатает с немыслимой скоростью; однако ни лояльности работодателю, ни ума Дар ей не добавил, так что она многое Кате разболтала. Потому я знаю, что вот эта грымза с колючим взглядом — одаренный полицейский эксперт со сверхъестественным вниманием к деталям; Мария переманила ее из полиции, где, между прочим, таких специалистов отчаянно не хватает — но притяжение бабла оказалось сильнее. А у пухляша какой-то Дар в сфере информационных технологий. Да, непросто будет соревноваться с такой командой в гонке за пароль к блокчейну. Впрочем, кое-какая фора у меня есть.

Выхожу в окружающий дом небольшой садик, сажусь на лавочку, раскрываю свой ноутбук. Прошу Виталю постоять на шухере, чтобы конкуренты не подкрались со спины и не заглянули в экран. Раздаю себе с телефона интернет и начинаю скачивать программы для восстановления данных.

Полчаса спустя видео наконец запускается. Качество картинки так себе, фигуры не по центру кадра — видимо, запись сделана не слишком удачно установленной веб-камерой. Однако различить и людей, и их слова вполне реально.

Снят уже знакомый мне кабинет с тремя мониторами. В своем модном кресле восседает наш покойник, Лев Викторович — заказчица показала мне его фотографии. Это импозантный, статный, несмотря на возраст, пожилой джентльмен; даже дома он носит выглаженную рубашку. Рядом стоит другой человек примерно того же возраста, но его сразу хочется назвать стариком — сутулый, скверно подстриженный, суетливый.

— Ну чего ты сидишь жопой на этих биткоинах, Лева? — вопрошает стоящий. — В могилу их решил с собой забрать? Деньги должны работать, а не лежать мертвым грузом!

— Ты имеешь в виду, работать на тебя, Кирюша? — усмехается тогда еще вполне живой покойник.

— Работать на семью! — энергично жестикулирует Кирилл. Похоже, это и есть брат покойного, второй наследник, нанявший теперь «Марию» для поиска пароля. — Если на моей автомойке сейчас сменить оборудование, мы вылезем из долгов, и доход вырастет в разы!

Лев Викторович откидывается на спинку кресла и усмехается:

— Никакие «мы» в долги не залезали. Это сделал лично ты, и я не вижу причин, по которым это должно стать моей проблемой.

— Но ведь я всю жизнь помогал тебе деньгами, значит, в биткоинах есть и моя доля! Помнишь, это же я купил тебе первый компьютер?

— Ты еще жвачку припомни, которую мне в школе дарил. Нет, Кирюша, однажды я выплатил твои долги и четко сказал, что это было в первый и последний раз. Думаешь, я тогда шутил? Или у меня деменция наступила? Оставь в покое меня и мои деньги.

Кирилл окончательно теряет самообладание. Видно, как его руки сжимаются в кулаки:

— Ты об этом еще пожалеешь, Лева! Никто не вечный, а ты с твоей ишемической болезнью сердца — тем более! Как бы не пришлось раскаиваться, что не помог мне, пока я по-хорошему просил!

Запись обрывается. Интересно, криминалистическая экспертиза квалифицировала бы то, что происходит на записи, как угрозы? Вроде ничего внятного не сказано… Но ведь чего-то покойный опасался, раз припрятал флешку. Для уголовного дела материала маловато, а вот признать наследника недостойным могут вполне, если приплюсовать его судимости. Или не могут? Я ведь действительно не юрист. Впрочем, этот Кирилл тоже не юрист.

Звоню заказчице — она уже уехала с пухляшом из «Марии» копировать данные с компьютера — и спрашиваю номер Кирилла. Нахожу его в популярном мессенджере и отправляю ему видео с флешки.

Минут через десять приходит ответ: «Что это? Ты вообще что за хрен с горы?»

На «ты» так на «ты». Звоню. Кирилл тут же берет трубку. Говорю сухим деловым тоном:

— Я такой хрен с горы, что представляю интересы твоей племянницы. Это видео я могу отправить нотариусу. Его достаточно для признания тебя, Кирилл Викторович, недостойным наследником. На записи четко видно, что ты вымогаешь деньги у покойного брата и угрожаешь ему. С учетом твоих судимостей это выглядит особенно скверно. Если видео попадет к нотариусу, ты не получишь ничего — ни доли дома с участком, ни половины денег со счета в банке.

— Да ты гонишь, — в голосе Кирилла сквозит неуверенность.

— Хочешь проверить?

— Тебе чего надо-то?

— Хочу дать тебе выбор. Либо ты теряешь наследство полностью, либо прямо сейчас разрываешь договор с «Марией» и запрещаешь ее сотрудникам лезть в это дело. В таком случае видео никуда не уйдет, и ты унаследуешь свою половину имущества.

— А биткоины?

— К ним ни у кого нет доступа. Шансы, что кому-либо удастся его получить, невелики. А дом, набитый антиквариатом — вот он, стоит на земле. Выбирай, синица в руках или журавль в небе.

Кирилл с полминуты сопит в трубку, потом говорит:

— Ну и хрен с тобой, в самом деле. Щас дам отбой этим сыскарям…

Пару минут спустя Мария и ее сотрудница с высоко поднятыми головами выходят из дома, садятся в машину и уезжают. Давлю порыв подойти и сказать им что-нибудь язвительное. Куражиться над побежденным врагом — недостойно. Ограничиваюсь тем, что провожаю Марию глазами — узкая юбка облегает великолепную задницу.

Однако рано праздновать победу. От путающихся под ногами конкурентов я отделался, но к разгадке пароля от блокчейна так и не приблизился. Впрочем, теперь спешить некуда. Завтра у меня выходной, и, видит бог, я его заслужил.

Глава 7. Где он был счастлив. Часть 2

Мы гуляем по городскому парку. Оля удивительно хорошенькая в легком плаще и берете. Если бы я не знал, какой у нее Дар, решил бы, что она волшебным образом умеет великолепно выглядеть при очень скромном бюджете. Надо присмотреться, чтобы заметить потертости и трещины на коже изящных ботильонов с небольшим каблучком.

Федя идет в паре шагов от нас. Это серьезный задумчивый мальчуган в очках, однако не задохлик — отец отдал его на футбол, и сейчас секция уже возобновила занятия. Мы ладим нормально, хотя по душам не беседуем — не хочу навязываться с этим раньше времени, пусть парнишка немного ко мне привыкнет. Договорились, что сегодня я провожу Олю до дома и там она объяснит сыну, что дядя Саша будет теперь жить с ними. У Оли с Федей отношения доверительные, так что проблем возникнуть не должно. Помню, как маленькая Юля закатывала истерики каждый раз, когда у Натахи появлялся кавалер; с этим я поделать ничего не мог, но решил уже тогда, что в моей будущей семье такого не будет. Дети должны чувствовать себя любимыми и защищенными, но не принимать решения за взрослых.

У нас с Олей все развивается довольно быстро, но чего тянуть-то? Мы не подростки, чтобы месяцами держаться за руки и вздыхать при луне. Нас тянет друг к другу, ладим мы неплохо, а как там сложится с бытом — не узнаем, пока не попробуем. Похоже, оба мы подустали от одиночества. Попробовать пожить вместе решили у Оли. От нее чуть дальше до офиса, чем от моей квартиры, да и места у меня больше, но все-таки в приоритете Федя с его школой. Зато начну наконец нормально питаться, а то вечно лень готовить для себя одного, вот и обхожусь казенной едой из кулинарии.

— Оль, скажи пожалуйста, а почему ты до сих пор работаешь в областной больнице? Наверняка же с твоим Даром тебя куда только не звали…

Этот вопрос интересовал меня с первой встречи, но задать его раньше я не решался — не хотелось бы, чтобы Оля подумала, будто я попрекаю ее маленькой зарплатой. Я, конечно, в состоянии обеспечить всем необходимым свою женщину и ее ребенка — бизнес понемногу выходит на стабильную прибыль, а если бы это было не так, я бы придумал еще что-нибудь. Но любопытно, отчего Оля не ушла в одну из новомодных частных клиник, которые весь город обвешали рекламой «больше половины персонала — одаренные в медицине».

— Да, зовут постоянно — и звонят, и даже в отделение приходили несколько раз будто бы на прием, — Оля улыбается. — Зарплату в три раза выше предлагают. Но я уже привыкла, коллектив замечательный у нас. А потом, все люди имеют право на лучшую медицинскую помощь, не только богатые. И у нас случаев тяжелых много, а в эти частные клиники все больше с прыщами обращаются. Вот я и решила, что счастье — оно не в деньгах.

Может, грешновато так думать, но все-таки мне повезло встретить Олю именно теперь, когда она овдовела. Такие женщины редко остаются в одиночестве, мужчинам своим не изменяют и не разводятся.

Парковую тишину прорезает скрежет настраиваемого микрофона. Кому это в субботу неймется? А, вроде я видел объявления о митинге протеста против сокращения рабочих мест и еще какой-то дискриминации. И, похоже, это все будет как раз у нас по пути, обходить кружными дорожками слишком долго — уже темнеет. Ладно, посмотрим хоть, чем люди возмущаются.

— Семнадцатого декабря у меня болел ребенок, — разносится над парком усиленный динамиком женский голос. — Я только и мечтала, чтобы он скорее выздоровел и не болел больше. Разве могла я думать в этот момент о работе? Неужели ваша мать хотела бы чего-то другого на моем месте? Так почему меня теперь сократили с работы? Я — экономист с десятилетним стажем, а сейчас целый отдел заменяют двумя одаренными сотрудниками!

На митинг собралось человек сто, не меньше. Идем в обход толпы по боковой дорожке. Люди держат в руках плакаты «Бездарностям тоже нужно кормить семьи», «Долой дискриминацию по одаренности!», «Дар для человека или человек для Дара?».

Тетка на трибуне сменяется потертым мужиком лет сорока.

— Чтобы кормить семью, я работал на трех работах! — кричит он в микрофон. — О чем я мог мечтать, если не о том, чтобы наконец выспаться? Мне еще повезло, в другие дни я хотел только сдохнуть. Теперь я полностью высыпаюсь за четыре часа, и я говорю спасибо тому, кто это устроил. Но что толку, если из трех работ у меня осталась одна, да и на той маячит сокращение? А я же кандидат юридических наук! Но по сравнению с Даром ни степень, ни опыт, ни прошлые заслуги ничего не значат!

— Вот ты веришь, будто у Одарения есть смысл и цель, — говорю Оле, когда мы отходим от толпы и скрипучие динамики больше не режут уши. — Но как это объяснить всем этим людям, которых Одарение выкинуло на занюханную обочину жизни?

— Это ведь проблема общества, а не Одарения, — серьезно отвечает Оля. — Я понимаю, этим людям тяжело. Их привычный способ жить ломается. Но в самом ли деле нужно столько юристов и экономистов? У нас в больнице санитарок вечно не хватает…

— А ты что думаешь, Федор?

Федя поправляет очки на носу, рассеянно пинает кучку сухих листьев и говорит:

— Им придется как-то приспосабливаться. Как и всем. У меня вот вовсе нет Дара, и, наверно, не будет, а я же не жужжу…

Давно заметил, что если с детьми не сюсюкать, во многих вопросах они оказываются не глупее взрослых.

Достаю телефон, чтобы уточнить дорогу к ближайшему приличному кафе — мы как следует погуляли и заслужили хороший ужин. Поверх карты всплывает окно вызова. Заказчица по делу о поиске пароля к блокчейну… Вот и с какого перепуга эта тетушка дергает меня вечером в субботу? Может, сбросить звонок и перезвонить в понедельник? Нет, так нельзя — вдруг что-то срочное. Нервное это занятие — наследство делить.

— Слушаю!

— Там осталось шесть попыток, шесть! Вчера было десять!

— Успокойтесь, пожалуйста. Где осталось шесть попыток?

— На входе в дядино хранилище. Вчера было десять попыток, сегодня пишет — шесть!

— Вы не пытались ввести пароль?

— В том-то и дело, не я! Я ничего не трогала там! Это не я!

— Не волнуйтесь, я разберусь, что происходит. Будем на связи. Проверяйте ссылку и держите меня в курсе.

Заканчиваю звонок, обнимаю Олю, целую в нос:

— Прости, радость моя, срочные дела по работе. Давай я вам такси домой вызову.

Вот что в Оле ценю — она ни капельки не обиделась. Нет в ней этого типичного для красивых женщин «я — центр вселенной, и пусть весь мир подождет».

— Да что ты, какое такси? Отлично доедем на автобусе.

Сажаю Олю с Федей в автобус. Эх, такой вечер намечался… Но с этими проклятыми биткоинами и правда что-то неладное происходит. Кто мог пытаться подобрать пароль? Неужто этот старпер Кирилл не успокоился и хочет не мытьем, так катаньем добраться до денег брата? Надо, пожалуй, его навестить.

В дороге приходит сообщение от заказчицы — осталось пять попыток. Кто-то прямо сейчас пытается подобрать чертов пароль…

Кирилл Викторович дома носит пузырящиеся на коленях треники и застиранную футболку — похоже, дела на его автомойке идут неважно. В квартиру он меня пускает без препирательств, как только понимает, кто я такой.

— Что случилось? Я же расторг договор с «Марией», чего еще вам нужно?

Нет смысла тратить время на светские беседы. С порога задаю особенный вопрос:

— Скажи как есть, ты пытаешься подобрать пароль к счету своего брата?

— Нет, я этого не делаю, — спокойно отвечает Кирилл.

Тут же взгляд его снова становится осмысленным — на вопрос он ответил.

— Извини за беспокойство. Ложная тревога…

Спускаясь по лестнице, спиной чувствую недоумевающий взгляд старика. Ладно, без разницы, что он обо мне будет думать. Важно, кто на самом деле ломится в аккаунт…

Сообщение от заказчицы — осталось четыре попытки.

Думай, думай, голова — кепочку куплю! Кто может пытаться войти в аккаунт покойного Льва? Да, в принципе, кто угодно, все население Земли под подозрением. Но так мы никуда не придем. Надо искать того, кто заведомо знает об этом счете, имел доступ к каким-то материалам, связанным со Львом, и… шарит в информационных технологиях! Неужто этот пухлый жучила из «Марии»? Заказчица говорила, что-то он с компьютера Льва скопировать успел, пока фирма не дала отбой. Значит, решил поживиться чужими биткоинами?

Набираю Леху:

— Салют. Сорямба, что поздно звоню… Да сам знаю, что суббота. Ну, значит, трезвей оперативно, ты ж у нас опер… Срочно нужен фактический адрес одного деятеля. Знаю его место работы и… фамилию-имя тоже знаю. Нет, до завтра не ждет, ваще прям горит. Давай, на связи!

Пока жду звонка от Лехи, заказчица сообщает, что осталось три попытки.

Как назло, хитрожопый пухляш живет в пригороде, дальнем от меня сейчас… Ладно, пока доеду, как раз Дар и восстановится.

В дороге получаю сообщения: осталось две попытки. Подхожу к подъезду — теперь уже одна. Последняя.

Час уже поздний, но свет в окне жучилы горит. Пожалуй, дверь он мне не откроет… я не открыл бы на его месте. Нахожу шкафчик электрощитка в коридоре — слава российскому раздолбайству, замок сломан — и вырубаю электричество в квартире.

Из недр квартиры доносятся шаркающие шаги. Дверь медленно открывается. Ставлю ступню в проем, хватаю пухляша за грудки, дергаю на себя, щелкаю тумблером, заталкиваю хозяина в уже опять освещенную квартиру, закрываю дверь

Все это совершенно незаконно, конечно. Если у пухляша рыльце в пушку, в полицию он не обратится, а вот если его совесть чиста… у меня могут быть такие проблемы, что даже майор Леха не отмажет. Ладно, снявши голову, по волосам не плачут.

— Что это за наглость? Что вы себе позволяете? — возмущается пухляш, но как-то слегка ненатурально.

Включаю телефон на запись и задаю особенный вопрос:

— Скажи как есть, ты пытаешься подобрать пароль к аккаунту Льва Викторовича Котлярова, используя добытые в ходе работы сведения?

Пухляш отвечает ровным тоном:

— Да, я подбираю пароль, используя данные с компьютера Котлярова.

Перевожу дух. Теперь проблемы будут, но не у меня. Проигрываю очухавшемуся пухляшу запись.

— Ну, что делать будем? Это увольнение и лишение лицензии детектива — в самом лучшем случае. А могут и уголовное дело возбудить — сумма-то немаленькая.

Пухляш тяжко вздыхает, глядя в пол:

— Поймите, это такой соблазн — огромные деньги и притом будто бы ничьи… Не знаю, как так получилось. У меня, конечно же, был только спортивный интерес! Присваивать биткоины я не стал бы, отдал бы наследникам…

Усмехаюсь:

— Ну да, конечно, именно так и было бы. Ладно, хватит этой лирики. Выбор у тебя следующий. Либо в понедельник в девять нуль-нуль эта запись оказывается одновременно в телефоне твоей начальницы и начальника отдела резонансных дел. Либо ты сейчас сообщаешь мне все, что удалось выудить из компьютера Льва, удаляешь свою копию данных и думать забываешь об этом аккаунте.

— Я все расскажу, конечно! Вот только немного удалось найти…

— Тем хуже для тебя. И, кстати, в дальнейшем раз в неделю ты докладываешь мне обо всем, что происходит в «Марии». Заказы, оборот, кадровые перестановки, кто с кем против кого дружит… все.

С волками жить — по волчьи выть. В конкурентной борьбе нет плохих методов, а есть неэффективные.

Пухляш через силу кивает. Умный, скотина, понимает, что деваться ему некуда…

— Пойдемте, покажу вам, что нашлось в этом компьютере… немного, смотрите. Обычные медиаданные, деловая переписка, сайты там разные… ничего особенного. Только вот этот текстовый файл был заархивирован и спрятан в одной из служебных папок. Там всего одна строчка…

Пухляш открывает файл. В нем текст «Прошлое становится все важнее». Мда, глубокомысленно, но ни черта не понятно…

— Я так и эдак вводил эту строку, — вздыхает пухляш. — Ничего не подошло. Ну да вы знаете. Давайте скину вам использованные варианты.

— А есть идеи, что это может означать?

Пухляш разводит руками:

— Всю голову сломал. Вот ей-богу, не вру: никаких идей…

***

— До сих не можем поверить, что Льва Викторовича больше нет, — говорит мужчина средних лет в ярком рабочем комбинезоне, измазанном маслом. — Знаете, в тот день, когда он умер, самый старый станок в нашем цеху встал, и мы толком не можем его запустить. Как без рук мы без нашего главного инженера...

— У Льва Викторовича был Дар к ремонту станков?

— Нет, что вы, — техник улыбается. — Станки он просто знал и любил. А Дар у него был — заказы для нас находить. Без заказов, сами понимаете, станки бесполезны — при капитализме, чай, живем. Дешевле заказать в Китае любые стройматериалы, чем отечественную промышленность развивать. Лев Викторович умел договариваться, а теперь... Теперь и люди, и техника простаивают. Скоро штат сокращать придется, вот и переговоры ведем о перестройке одного из цехов в ночной клуб...

Поиск контактов покойного никакого результата не дал — его старые друзья умерли, а новых он не заводил, жил замкнуто. Зато в свои семьдесят лет обладающий внушительным состоянием старик продолжал работать главным инженером на одном из умирающих городских заводов.

— Лев Викторович дружил с кем-нибудь из коллег?

— Да вот не скажешь, чтобы дружил. Ровно ко всем относился. Если кому помощь нужна была — выбивал всеми правдами и неправдами. Старался, чтобы у нас тут все по справедливости было, а не по рынку. Зато, к примеру, пьянки на работе не терпел, хотя сразу не увольнял — собрания трудового коллектива проводил, пытался пьяницу усовестить как-то. Старой закалки был человек. Его, может, не все любили, но все уважали. Вон, до сих пор цветы к портрету приносят...

Посреди обшарпанного, явно знавшего лучшие времена заводского холла стоит стенд с перечеркнутой черной лентой фотографией. Лев Викторович в безупречно сидящем костюме с галстуком смотрит строго и серьезно. Рядом стоят несколько букетов — дешевых, из ближайшего ларька, но почти свежих. Под портретом — напечатанные на принтере с севшим картриджем слова: «Человек умирает, а идея его живет».

Царапает эта фраза. Логично было бы — дело живет, а идея... ну какая еще идея?

Спрашиваю у техника:

— Почему именно такая надпись под фотографией?

— Лев Викторович частенько так говорил, вот мы и напечатали. Подумали, ему приятно было бы, что люди помнят его слова.

***

Который раз ловлю себя на том, что тупо смотрю на парковку за окном. Ну что за проклятое дело с этим паролем от блокчейна... Конкуренты больше на пятки не наступают, в хранилище никто не ломится — одна попытка ввода пароля была, одна и осталась, и так пять дней. А по существу... никаких идей. Может, и правда я откусил кусок, который не могу проглотить? Не нашего масштаба дело, а, как это ни грустно признавать, скорее «Марии» с ее спецами. Пора, наверно, звонить заказчице, признать, что пароля у нас нет, получить оплату накладных расходов, закрыть договор и сосредоточиться на делах, которые нам по зубам.

В чем же состоит эта твоя идея, Лев Викторович? Где ты был счастлив?

Набираю в текстовом редакторе три фразы, которые явно что-то значили для покойного.

«Мы путешествуем во времени».

«Прошлое становится все важнее».

«Человек умирает, а идея его живет».

Распечатываю, разрезаю листок, чтобы каждая фраза оказалась на отдельном фрагменте. Верчу так и эдак, меняю местами — но смысла не добавляется.

— Саша, тут акты подписать надо...

Вздрагиваю — задумался и не заметил, как вошла Нина Львовна с пачкой документов. Как же хорошо, что благодаря ей и Кате бумажки эти бесконечные мне приходится только подписывать. Хотя уже одно это, признаться, утомляет...

— Ой, а что это ты, Саша, древние песни переводишь?

— Что?

— Ну, это же из «Happy nation» у тебя текст? Ace of Base?

— Нина Львовна, дорогая, пожалуйста, не уходите, подождите минутку...

Быстро ввожу название в поисковик — действительно, в этой песне есть три строки, которые примерно так переводятся.

— Нина Львовна, о чем эта песня? Какой у нее смысл?

— Кто же знает, Сашенька... Тогда даже эстрадная музыка имела смысл, не как теперь — «люби меня, как я тебя, горит мой Дар словно пожар». А песня эта так популярна была, помню, сама подругам ее на двухкассетнике переписывала.... Мне когда-то очень хотелось понять ее значение, я даже английский для этого учить начала — по-настоящему, а не для зачета. Что-то там о счастливой стране, где все понимают друг друга и мечтают об идеальном человеке. Ради народа, ради добра, ради братства всех людей. Многие думали, это про СССР, хотя под эту музыку он и распадался. Песню все равно толком не поняла, зато потом в международную компанию устроилась, они как раз открываться стали.

— А название группы что значит?

— Этого уже не помню. А раньше они назывались по-другому — «Проспект Калинина».

— Где это — проспект Калинина?

— Эх, молодежь... В Москве. Теперь — Новый Арбат. Саша, так ты акты подпишешь или мне до утра ждать?

— Да-да, извините, задумался… Спасибо вам, Нина Львовна.

Проверяю — правда, шведские красавчики когда-то назвали свою группу именем главной улицы Советского союза — той, чью фотографию Лев держал над рабочим столом. На эту улицу приехал молодой провинциальный студент, и буквы СССР сияли, будто бы зажжены на века — хотя были всего-то невыключенным светом в кабинетах какой-то бюрократической конторы. Но юный тогда Лев верил, что будет жить в счастливой стране, где все для народа, общего блага и братства всех людей. И сокровища свои он оставил тому, кто об этом догадается. Тому, кто его поймет.

Тянусь к мессенджеру, чтобы написать заказчице. Пароль нельзя пересылать через интернет, лучше мне к ней приехать и все рассказать, а там уже ей решать, рисковать ли — попытка единственная и последняя. Время позднее, но, думаю, заказчица откладывать не станет...

Рука замирает у кнопки «отправить сообщение». Собственно говоря — зачем? Покойный ведь не завещал биткоины никому из родни. Он оставил их любому, кто разгадает его ребус. Вот я и разгадал. Почему я должен отдавать свой приз?

Правда, есть еще профессиональная этика в отношении клиента… Но кто мне эта посторонняя, не особо симпатичная даже тетка? К чему такие деньжищи унылой библиотекарше? А вот мне очень даже пригодились бы. Десять биткоинов... таких возможностей у меня не было никогда. Это же выход на совершенно другой уровень и жизни, и бизнеса. И чего тут такого? Мы ведь давно уже не живем в счастливой стране, где все мечтают об идеальном человеке и прочей прекраснодушный ерунде. Да и та страна не была такой на самом деле. Как там говорил бандит Рязанцев — «правда всегда одна, Саня: сильный жрет слабых».

Сколько всего я смогу на эти деньги купить... кроме, пожалуй, одного — уважения к себе. Как Федор и другие, будущие дети смогут меня уважать, если я не смогу уважать себя сам? И Оля... для нее счастье не в деньгах, она не поймет, придется всю жизнь ей врать. Или расстаться с ней и искать другую женщину, для которой имеют значение только деньги. Нужна ли мне такая женщина, такая жизнь, такой я сам?

Час спустя сижу в гостиной у заказчицы.

— Ну, я не зна-аю... — тянет она. — А если это не то?

— Полагаю, мы проделали разумный объем работы и можем предложить вам ее результат. Использовать его или нет — решаете вы. Это ваши деньги и ваше дело.

— А как вводить?

— Как название музыкальной группы. Пробелы запрещены, потому тут нижнее подчеркивание. Вариант один. Знаете, я, пожалуй, выйду на кухню, не буду у вас за плечом стоять. Это ваше решение.

Минуту спустя заказчица сообщает, что пароль подошел. Вид у нее ошарашенный — она в одну минуту получила на порядок больше денег, чем заработала за всю трудовую биографию. Справится ли она с этим? Не мое дело.

Оставляю номер, на который надо перевести наш гонорар, и прощаюсь.

С лестничной клетки звоню Оле:

— Знаю, что поздно, но ты не против, если я сейчас приеду?

— Конечно, — слышу улыбку в ее голосе. — Приезжай, как раз мясо в духовку поставила. Ужасно по тебе соскучилась.

— Мы ведь позавчера виделись.

— Знаю, все равно соскучилась.

— Я тоже. Скоро буду.

Оля знает, что я — тот мужчина, которому она может доверять.

Потому что я сам о себе это знаю.

Глава 8. Ловцы снов. Часть 1

Октябрь 2029 года

Сияющий хурул — самое яркое пятно в этом пыльном, затерянном в степях городе. Я прилетел вечерним рейсом и уже по пути из аэропорта в тряских стареньких «Жигулях» — таким здесь оказалось такси класса «комфорт»— успел устать от унылых бурых пространств за грязным окном. Самая приличная гостиница города располагалась в пятиэтажной хрущобе, я долго шел к своему номеру по извилистой кишке коридора. Утром не удалось найти ни одной работающей кофейни, пришлось завтракать в кондовой столовке с раздачей — здесь, однако, готовили вполне съедобные местные пельмени со смешным названием «берики». От подсоленного чая с молоком я отказался, взял обычный заварочный пакетик. Потом попетлял немного между панельными домами и вышел наконец к цели своего путешествия — главному буддийскому храму страны.

Я решил приехать сюда лично, потому что поиски свободных от Дара в интернете успехом не увенчались. Буддизм я тоже погуглил, и из того, что удалось понять, получалось, что буддисты не особо-то жалуют желания. У них выходило, что причина страдания не в том, что желание не может быть исполнено, а в том, что оно вообще у человека есть. Другие религии объявили Одарение волей Бога, наградившего каждого сообразно его помыслам. Буддистские же лидеры как будто не придали ему особого значения — случилось и случилось, не отвлекайтесь, думайте о важном. Если свободные от Дара существуют, наверняка их можно отыскать среди буддистов.

Бело-золотое здание хурула выделяется среди советской типовой застройки, как лотос в болоте. Фонтан, яркие цветочные клумбы, множество павильонов с изящно изогнутыми крышами… Что-то вроде если не рая, то по крайней мере его обещания. Народу тем не менее немного. В дальнем конце парка деловито семенит пара бритых наголо монахов в багряно-оранжевых одеяниях вроде античных. Давлю порыв ускорить шаг и перехватить одного из них. Невежливо — они же идут по своим делам. Лучше отыскать какой-то прием посетителей.

С полчаса брожу по семиэтажному зданию храма. Разглядываю огромную — вроде бы самую большую не только в России, но и во всей Европе — статую Будды. В одном из лекториев монах монотонно читает текст на экзотическом языке, горстка верующих сидит на деревянных скамьях и слушает, склонив головы. Захожу в музей, совершенно бесплатный, потом случайно оказываюсь в кабинете астролога. Он и объясняет мне, как найти что-то вроде ресепшен, где можно записаться на прием к духовному учителю.

Строгая тетушка на ресепшен меряет меня раздраженным взглядом и говорит скрипучим голосом:

— Запись на беседу с учителем возможна на следующий четверг…

— Я специально прилетел из другого города!

— Нужно было забронировать время по телефону.

— Я звонил несколько раз — у вас никто не брал трубку.

— Такое у нас случается, — отвечает веселый голос из-за спины. — Выключим звонок на медитацию, а включить забудем. Никто не любит суету!

Оборачиваюсь и вижу монаха в очках с тонкой оправой. Говорю ему:

— Мне очень нужна консультация. Понимаю, что нарушаю ваши планы, но буду благодарен, если сможете уделить мне полчаса. Речь идет о человеческой жизни.

Женщина на ресепшен неодобрительно морщит лоб, но монах улыбается:

— Разумеется, раз вы прибыли издалека, было бы невежливо отказать вам в беседе. Хотя сразу предупрежу: если вы ищете не наставления в благородном пути или в медитации, то будете, скорее всего, разочарованы. Но моя работа — по мере сил объяснять учение Будды всем желающим. Я — геше Эрдем. Эрдем — имя, а геше — что-то вроде кандидатской степени.

Позже я случайно узнал, что Эрдем поскромничал. Геше — это докторская степень.

— Не возражаете, если мы побеседуем снаружи? — спрашивает монах. — Засиделся я в четырех стенах…

— Конечно же, как вам удобнее.

Выходим в окружающий хурул парк, садимся на скамью. Отсюда открывается вид на алые цилиндры, покрытые золотыми иероглифами. Время от времени кто-то подходит и вращает их один за другим. Молитвенные барабаны, вот как это называется. Удобно — просто раскручиваешь барабан, и карма очищается, или что там у них.

— О чем вы хотели бы посоветоваться? — спрашивает монах.

Речь у него простая, обыденная — так может говорить случайный попутчик в трамвае. Я, признаться, ожидал чего-то более архаичного и напыщенного. Лицо круглое, открытое, располагающее.

— Мне нужно найти свободных от Дара. Вы знаете что-нибудь о них?

— К сожалению, мне неизвестен такой духовный сан. Полагаю, у нас их нет.

— Это просто люди, не получившие Дара – взрослые, не из-за возраста. Такие должны быть среди последователей вашей… веры.

— Буддизм — скорее доктрина, философия, нежели вера, — мягко поправляет монах.

— Да, простите, я плохо разбираюсь в этом. О свободных от Дара… вы знаете, где их можно найти?

Монах перестает улыбаться и полминуты пристально наблюдает растущие перед скамейкой розовые кусты.

— Полагаю, не вполне понимаю ваш вопрос, — говорит он наконец. — Возможно, будет лучше, если вы расскажете, что у вас случилось.

Неохота откровенничать с посторонним, но я же приехал сюда просить совета… Рассказываю об Олеге, о том, как семья тоскует по нему, о необходимости дать ему шанс вернуться домой.

— Я глубоко сожалею о том, что произошло с вашим братом, — говорит геше Эрдем. — Могу посоветовать программу медитаций, которая поможет вам восстановить душевное равновесие после пережитого горя.

— Мне не нужно возвращать душевное равновесие. Мне нужно вернуть своего брата.

Слегка раздражает, что я никак не могу угадать возраст собеседника. Когда он улыбается по-мальчишески, то кажется моложе меня, а когда кивает с сочувствием — выглядит почти стариком.

— Я понимаю вас, — вздыхает монах. — К сожалению, многие обращаются к нам с подобными просьбами. Так было и до Одарения. Люди часто ищут помощи, когда сталкиваются с горем. Теперь же некоторые надеются, что мы здесь кто-то вроде Морфеуса из «Матрицы» — подскажем некий тайный способ одолеть судьбу. Мне каждый раз приходится объяснять, что буддизм — глубоко индивидуальный путь, учение, которое любой человек может применить к собственному благу. Никаких секретных способов влиять на судьбы людей у нас нет.

— Но ведь ваше учение каким-то образом объясняет Одарение?

— Для буддистов, полагаю, в этом событии было чуть меньше неожиданного, чем для прочих людей. Мы знали, что не всегда можем предсказать, как именно сработает в каждом случае закон причин и последствий… карма. Людям свойственно страдать от своих желаний, и даже удовлетворение их приносит лишь временное облегчение. Почему в этот раз подобное произошло со всеми одновременно? В буддийском ученом мире — есть и такой, не удивляйтесь — выработано несколько гипотез. Никакой тайны в них нет, вся полемика регулярно публикуется. Но если вы в самом деле хотите разобраться в вопросе, вам придется как минимум выучить санскрит, чтобы овладеть понятийным аппаратом.

— Можете простыми словами объяснить, как это понимаете лично вы?

— Пожалуйста, — монах улыбается. — К нам было проявлено милосердие. Понимаете, в буддизме же нет понятия Бога или иной высшей силы, способной даровать спасение. Спасти себя может только сам человек, тренируя свой ум для правильного понимания. Тем не менее много пристальных глаз наблюдает за срединными мирами. И вот кто-то дал нам подсказку: исполнение желаний не делает нас счастливыми.

— Но ведь исполнились не настоящие желания, а временные — те, которые преобладали в течение всего одних суток!

— Потому что никаких «настоящих нас» с «настоящими желаниями» не существует, мы — другие в каждый момент времени. Вот это и была подсказка для тех, кто готов ее воспринять. Кто не готов, те свободны интерпретировать ее согласно своим представлениям о мироустройстве. Сожалею, но насколько я способен понять, никакого практического значения для решения вашего вопроса это не имеет.

— Неужели же вы не знаете никого, кто свободен от Дара?

Геше Эрдем чуть смущенно улыбается, встает со скамейки, подходит к клумбе с розами и подносит ладони к одному из самых чахлых кустов. На глазах растение наливается соком и тянется вверх.

— Розы плохо приживаются на наших скудных почвах, — поясняет монах. — А ведь важно украшать хурул, чтобы люди чувствовали себя здесь хорошо и охотнее приходили приобщиться к благородному учению. Вот я и не проявил должной безмятежности, как выяснилось. Что же, зато розарий в этом году на высоте. А если кто-то из учителей, братьев или мирян так возвысился в дисциплине ума, что сутки воздерживался от желаний… вряд ли он… или, возможно, она… станет трубить об этом на каждом углу, понимаете? Устраивать вокруг себя суету… Благородный путь требует сосредоточения, а всякого рода чудеса и знамения в нашей традиции не поощряются.

— И все-таки. Где бы вы стали искать таких людей?

Монах разводит руками:

— Возможно, таких праведников вовсе не родилось в нашем суетливом поколении. Но если они существуют, то могут обнаружиться где угодно. Вовсе не обязательно в закрытых горных монастырях или общинах вроде нашей. Мы живем в благословенные времена — теперь следовать учению Будды может любой человек, имеющий доступ к информации. Знаете, для людей полезно поддерживать друг друга, делиться опытом… но это вовсе не обязательно. Достаточно скачать несколько книг или видеолекций, и можно практиковать самостоятельно. Возможно, праведник, которого вы ищете, живет в одном с вами подъезде, работает на соседнем предприятии, водит детей в ту же школу… Скорее всего, это скромный доброжелательный человек, ответственно относящийся к своим обязанностям. Но никакого нимба над головой вы у него не увидите.

— И что же, если я разыщу праведника, свободного от Дара… он сможет принять на себя Дар моего брата?

— Такого плана спекуляции не поощряются в нашей доктрине, — строго говорит монах, но тут же смягчается: — Как знать… В любом случае это будет его выбор и его решение. Здесь ничего не могу подсказать, у нас есть строгий запрет на превращение учения о Благородном пути в эдакий аттракцион чудес — если вы понимаете, о чем я. Могу дать совет, который точно поможет. Хотя не уверен, что вы сейчас готовы его воспринять.

— Да, я слушаю вас.

— Вам нужна помощь — так помогите кому-то сами. Бескорыстно, ничего не требуя взамен. Совершенное добро обязательно вернется к вам.

— Ну да, ну да… в какой-нибудь следующей жизни, так?

— Жаль, что вы так скептически относитесь к этому, — в голосе монаха звучит намек на упрек.

— Извините, не хотел обидеть вас. Это, конечно же, правильный подход к жизни… был бы, если бы его разделяли все или хотя бы большинство. Но я видел слишком много хороших людей, которым жизнь не спешила ответить добром на добро, и подлецов, у которых все оказывалось в шоколаде. Может, конечно, в следующих жизнях все и получат по заслугам. Но брата мне надо вернуть в этой жизни, вот в чем дело.

Монах покачал головой:

— Мы не можем знать, в каком аду живут те, кто творит зло — быть может, уже в этой жизни. Сожалею, но раз законы кармы вас не интересуют, больше ничем не могу вам помочь. Если вы хотите больше узнать о благородном пути…

— Не обижайтесь, но не сейчас, — встаю. — Спасибо, что уделили мне время. Можно ли как-то помочь… пожертвовать…

— Разумеется, — улыбается монах. — Ящик для пожертвований на благоустройство хурула в сувенирном магазине, справа от входа. Но только тогда возьмите пару бесплатных брошюр… Сейчас вы не готовы, но как знать, может, однажды полистаете их на досуге и поймете, что именно эти ответы ищете на самом деле. Да, банковские карты мы тоже принимаем.

***

— Сань, тут такое дело, — Катя нервно вертит в руках степлер. — Пока тебя не было, мужик этот безумный каждые два часа названивал. Михайлов фамилия его. Я так и эдак объясняла, что мы такие дела не берем, не наш профиль. Но ему что в лоб, что по лбу: вы должны взяться за поиски, и все тут. Я заблокировала его номер, так он с телефонов-автоматов стал звонить... даже не знала, что они до сих пор работают. В общем, обещала я, что ты ему перезвонишь, как только вернешься.

— Да что у него пропало-то?

Катя тяжело вздыхает:

— Не что, а кто. Дочка.

— Ох ё... Ребенок?

— Нет, двадцать три года. Месяц назад. В полицию обращался — говорит, там даже не искали.

— Мы не имеем права за такое браться.

— Да знаю, но разве ж ему объяснишь... уперся и ни в какую не слушает. Сань, пожалуйста, перезвони ему и сам скажи. Может, хоть тогда отстанет.

— Ладно, давай номер.

Вмиг повеселевшая Катя сует мне бумажку с номером и именем и убегает. Тоскливо достаю телефон. К сожалению, когда твои контакты опубликованы в открытом доступе, временами приходится отражать атаки городских сумасшедших разного толка. Их и до Одарения хватало, а от сдвига цивилизационной парадигмы психика граждан крепче не стала. С большей частью назойливых психов Катя благополучно справляется, но иногда приходится ее подстраховывать.

Подавляю порыв немедленно взяться за какое-нибудь из множества отложенных на потом дел и набираю номер:

— Валерий Георгиевич, добрый день. «Потеряли? Найдем», Александр Егоров. Мне передали ваше обращение. К сожалению, мы не имеем права...

— Вы можете сперва выслушать меня?

Вздыхаю, прикрыв рукой микрофон. Все-таки горе у человека...

— Да, разумеется...

— Алина — домашняя девочка. Она обязательно вернулась бы домой. Ее похитили!

Ну конечно.

— Вы ведь обращались в полицию?

— Да, но какой смысл? Полиция ничего не сделала. Они пытаются вывернуть все так, будто Алина ушла сама.

— Я очень сочувствую вам, правда. Но наше агентство не занимается поиском пропавших людей. Возможно, вам стоит обратиться в «Марию», у них есть эксперты разного профиля…

Обидно, конечно, рекламировать конкурентов, но вопрос-то не шуточный.

— Звонил им уже, так они цену заломили… Таких денег у меня нет, квартира заложена, я весь в долгах. А ваши расценки намного ниже.

Ну естественно, они ниже, потому что не на поиск людей же...

— Понимаете, это не...

Но несчастный отец не слушает меня. Похоже, ему просто нужно выговориться.

— Я нашел на свалке перышко, я видел сон, созданный Алиной, понимаете?

Час от часу не легче.

— Нет, не думайте, я не сумасшедший, — торопливо поясняет Михайлов. — Алине Дар такой вышел — создавать вещи, навевающие сны, которые она сочиняет. И я нашел перышко, она такие использовала в своих поделках! Значит, она жива, и она не уехала из города! Вы понимаете?

— Да, да, конечно…

— Мы с Алиной серьезно поссорились. Из-за сущей ерунды — из-за денег. Я потерял работу и спрашивал ее, долго ли она еще намерена жить за мой счет. Я… кричал на нее, понимаете? И тогда она ушла. И до сих пор не вернулась. Это случилось по моей вине, понимаете?

Не отвечаю.

— Сделайте хоть что-нибудь, — голос в трубке становится сбивчивым, задыхающимся. — Пожалуйста, верните мою девочку. Мне больше негде просить помощи.

«Вам нужна помощь — так помогите кому-то сами», сказал мне монах. Нет, ни черта я не верю во все это мракобесие. Даже и после Одарения — не верю. Если мы пока не понимаем, как что-то работает, это еще не повод натягивать на феномен свои фантазии.

И все-таки… получается, Михайлов стал нам названивать ровно тогда, когда я пришел в хурул. Обычное совпадение, конечно. И все-таки…

Говорю медленно, взвешивая каждое слово — не хватало только подать отчаявшемуся человеку ложную надежду:

— Мы в самом деле не имеем ни права, ни возможностей заниматься розыском пропавших людей. Я ничего не могу вам обещать.

Как я ни старался говорить сухо, все-таки что-то в моем тоне Михайлова обнадеживает:

— Но вы же станете искать мою девочку?

— У меня есть связи в полиции. Я узнаю, какие меры были приняты, какие есть перспективы. И поговорю с вами. Больше ничего не могу обещать. Пожалуйста, не надо нам звонить больше, я сам с вами свяжусь. Сил вам и терпения. До свидания.

Нажимаю отбой и несколько секунд слушаю короткие гудки. Потом набираю Леху:

— Поговорить надо. С меня пивас. Сегодня вечером норм?

Глава 8. Ловцы снов. Часть 2

— Полиция ничего не делает! — кипятится Леха. — Ну ясен хрен, полиция ничего не делает! Мы же только и умеем что взятки брать, штаны казенные проперживать да свидетельниц потрахивать прямо в кабинетах!

— Лех, ну чего ты завелся? Я же только попросил узнать, что там по делу...

— Сорян, бро… Просто нечеловечески достал уже всех псих этот, Михайлов, никакой терпелки не хватает. Поначалу-то его жалко было, единственная дочь из дома ушла как-никак. Но после третьего заявления в прокуратуру простое человеческое сочувствие испарилось, знаешь ли.

— Да уж, понимаю…

Официант ловко заменяет опустевшие пивные бокалы новыми.

— Он вообще — сутяга тот еще, этот Михайлов. Опеку над дочкой у жены после развода отсудил. Причем ни денег, ни связей у него не было. Он просто так завалил суд бумажками, что ему отдали ребенка, чтобы отвязаться от него наконец. Ежу понятно, что допек он девку, вот и она сбежала от него, роняя тапки.

— Ладно, ладно… А что с делом-то? У кого оно вообще?

— Пока у розыскников. Они пытаются продавить Следственный комитет на возбуждение 105-ой, убийство. Перепихнуть на убойщиков — мол, исчезновение произошло при криминальных обстоятельствах. Убойщики всячески отмазываются, потому что не нужна им эта головная боль — дело будет тухлое, темное и лишенное перспектив к раскрытию по остывшим следам.

— А кто обычно отвечает за такие дела?

— А на кого Следственный комитет пошлет. У другана моего в райцентре поставили руководом Следственного комитета тупую чушку, так она из всех потеряшек возбудила 105-ую. И теперь на них висит под два десятка темных фейковых 105-х — не вернувшиеся из леса грибники, сбежавшие алиментщики… По всем приходится имитировать бурную деятельность в режиме ошпаренной кошки.

— Влип твой друган, сочувствую. А по Михайловой-то что?

— Там розыскники провели комплекс оперативно-розыскных мероприятий… Ща скину тебе ориентировку, ты посмотри, я в сортир пока.

Мой телефон пищит. Пока Леха выбирается из-за стола, открываю присланный файл. С фотографии смотрит темноволосая девушка. Лицо слегка напуганное, причем, похоже, это его постоянное выражение. Густые брови, чуть приплюснутый нос, широкие скулы — серая мышка, хотя, наверно, становится симпатичной, когда улыбается. «Михайлова Алина Валерьевна, 23 года, одета в спортивные штаны, ветровку и кеды. При себе имела пакет из магазина “Шестерочка”. 19 сентября ушла из дома и не вернулась. В последний раз ее видели в районе жилого комплекса “Небо”».

Он же недостроенный и заброшенный, этот комплекс, там бомжи одни живут… или эти, как их, сквоттеры.

Леха возвращается за стол и начинает рассказывать:

— Эта Алина Валерьевна имела конфликт с отцом по вопросам материального характера. Не работала и не училась, поделки какие-то плела и даже пыталась продавать их через интернет, но никому и даром не нужны эти пылесборники. Ни парня, ни подруг у нее не было, школу на тройки окончила и засела дома с психически неуравновешенным папашей. А потом ему надоело ее кормить. Пособачились, и Алина убежала, наскоро покидав одежду в пакет из «Шестерочки» — у нее даже сумки не было, что многое говорит о достатке в семье. Телефона тоже не было, даже кнопочного. Паспорт, однако, прихватила, что говорит о некоторой серьезности намерений. По камерам отследили, что она дошла до «Неба», а потом — никаких следов. Все записи с того дня вплоть до сегодняшних прогоняются через программу распознавания лиц. Либо Алина не выходила из «Неба», либо прятала лицо, либо уехала из комплекса на частном транспорте. Город не покидала ни на поезде, ни на самолете, ни на автобусе. Ведется розыск по всей стране, но сам понимаешь, какая там перегрузка в системе… Можно более-менее уверенно утверждать, что документы ее нигде не всплывали, то есть в поле зрения правоохранительных органов она не попадала, междугородним общественным транспортом не пользовалась, на работу не устраивалась и все такое.

— А в самом «Небе» искали?

— Искать-то искали, — Леха делает большой глоток пива. — Но это все равно что иголку в стоге сена. Застройщик «Неба» разорился в Одарение, стройка заброшена, даже охраны толком нет. Вот и ищи девицу среди сотен, если не тысяч бомжей со всей области.

Кашляю — закуска пошла не в то горло.

— Как «тысячи бомжей»? Откуда — тысячи?

Леха мрачно усмехается:

— Ты вот, Саня, был айтишником, стал бизнесменом… Страшно далек ты от народа. Прикинь, сколько людей в Одарение тупо пожелали денег. Кто заработал, кто намутил, кому просто стало везти в финансовых вопросах. А тут же дело такое… если где-то прибавилось, значит, в другом месте убавилось. Куча народу обнищала и вылетела на занюханную обочину жизни. «Небо» это — такая обочина и есть. Там часть зданий почти достроена, даже коммуникации проложены уже, и к электричеству «небожители» подрубаются — коммунальщикам проще оставить как есть, потому что все равно будут присасываться и как бы не сожгли все к чертям собачьим. Там и совсем опустившиеся бомжи чалятся, и нарики конченные, и урки, и протестная молодежь. Некоторые, впрочем, даже работать пытаются, просто жить негде больше, вот там и ночуют. Мы, конечно, и облавы проводим, и агентуру прикармливаем, но что толку… это лабиринт, город в городе.

— Удалось найти, с кем там Алина общалась?

— Да, но толку-то… Нашли компанию хиппарей, к которой она прибилась поначалу. Ей там дали кличку Элли. Потусила с ними два дня, а потом ушла неизвестно куда. Других следов нет.

— Ясно… А как по-твоему, что с ней могло случиться?

Леха хмурится и отводит взгляд:

— Сань, ну ты сам подумай… Что могло случиться с домашней девочкой в бомжатнике? Если повезло, встретила какого-нибудь лоботряса и укатила с ним автостопом в голубую даль, а папашу забыла как страшный сон. Может, вернется, когда оголодает как следует. Или хотя бы выйдет на связь, когда попустится. Если не повезло… изнасиловали и убили, а тело спрятали в заброшенных коммуникациях, оно там может хоть десять лет пролежать ненайденным. В «Небе» ее, скорее всего, теперь нет, живой по крайней мере — не выдержала бы столько, вернулась бы домой. Жизнь там не сахар. Между нами, искать девку уже бесполезно.

Пожимаю плечами:

— Что же, бесполезно так бесполезно.

— Э-э, Саня, ты чего задумал? Знаю я этот твой взгляд! Даже не думай лезть в этот гадюшник! Там куча людей, которым терять уже нечего. Это опасно, понимаешь?

— Да, конечно, понимаю.

Леха закатывает глаза к потолку:

— Ладно, знаю тебя, все равно полезешь. Ну, пиши мне хотя бы три раза в день, что жив-здоров. Не хватало мне, чтобы и ты пропал…

***

— Алина была не такая, как эта похабная современная молодежь, — рассказывает гражданин Михайлов. — Никаких тусовок, пьянок, сигарет, наркотиков, распутства, понимаете? И музыку пошлую Алина не слушала, в игры для дебилов не играла. Сидела дома, читала хорошие книги.

— А почему у нее не было подруг?

— В детстве я запрещал ей водиться с одноклассницами, забирал из школы сразу после уроков, а потом и вовсе перевел на домашнее обучение. Ограждал, как мог, от дурного влияния.

— Ясно-понятно…

Михайлов — потертый мужичок с выдающимся пузом. Ему сорок пять лет, но выглядит он старше. Племяшка Юлька называет таких мужчин скуфами и еще подначивает меня, что я «оскуфился», когда я пытаюсь критиковать ее манеры. Подростки обозначают так людей старшего поколения, запустивших себя, но свято верящих в собственное моральное превосходство.

Квартира выглядит не столько грязной, сколько захламленной. Пыльные шторы едва пропускают дневной свет. И повсюду развешаны самодельные украшения — плетеные круги, унизанные бусинами и перьями. Вроде бы такие штуки называются ловцами снов.

— Это Алина мастерила?

— Да, она увлекалась рукоделием, даже пыталась продавать поделки. Правда, доходов едва хватало на материалы. Алина пыталась выйти на работу, но нигде не могла найти достойных условий, понимаете?

— А сами вы кем работаете?

— Был водителем автобуса. У меня и Дар открылся такой — езжу я ровно, в расписание попадаю. Но в администрации парка одни сволочи окопались: и обеденные перерывы у нас не по нормативам, и на премиальных обворовать пытаются. Я отстаивал свои права, жаловался в трудовую инспекцию и в профком — и меня уволили якобы по сокращению штатов! Хотя никакого сокращения нет, водителей не хватает! Ничего, я с ними сужусь уже, они за все ответят!

Мда, ну и клиент попался... Это как же надо всем выносить мозги, чтобы с профессиональным Даром умудриться потерять работу.

— С Даром к управлению транспортом вы, наверно, можете стать персональным водителем?

— Вот еще! В прислугу я идти не намерен. И Алине никогда бы не позволил заниматься унизительным трудом. Но она и в приличные места даже на собеседования перестала ходить…

— А какой у нее Дар?

— Она умеет создавать поделки, которые внушают определенные сны. Вот смотрите, эта — для радостного сна, эта — для спокойного, а вон та — для странного, мистического.

Пожалуй, с таким Даром можно было бы создать бизнес. Но тут нужно уметь в нетворкинг: рекламировать себя, раскручиваться, общаться с людьми — все то, что для «огражденной от дурного влияния» Алины должно быть запретным неизведанным миром…

— Возьмите ловца снов домой и повесьте над подушкой! — настаивал Михайлов. — Увидите, как моя дочь талантлива!

— Нет, спасибо, в другой раз…

Если оно и правда работает, то прикасаться к этому не хочется даже шестиметровой палкой. Мало ли какие сны наведет поделка девушки, выросшей в явно нездоровой атмосфере. Слишком уж свежа в памяти Анюта из «Тихой гавани» и ее шепоток: «Я уведу тебя… там хорошо». Голова у меня одна, и пускать туда кого попало запросто может выйти себе дороже.

— И вот посмотрите, что я нашел пять дней назад на улице Ленина… — Михайлов сует мне под нос грязноватое птичье перышко. — Алина вплетала такие в свои ловцы снов. Я повесил его над кроватью и увидел сон, понимаете? Попробуйте сами, вы убедитесь!

Вздыхаю. Перышко, действительно, похоже на те, что использованы в поделках, но вообще-то все они похожи. Улица Ленина — главная транспортная магистраль города, через нее ездят отовсюду и везде. Несчастный отец хватается за соломинку.

— А о чем был сон? — спрашиваю для порядка.

— Не знаю… Сложно описать. Лучше, если вы сами попробуете. Мне вот стерва эта, жена бывшая, вспомнилась отчего-то… Так вы станете искать мою Алину?

Смотрю на жалкого, склочного, нищего дядьку, сидящего напротив меня на колченогом табурете.

Никто ему помогать не станет. Если не я — никто.

— Ничего не могу обещать, но попробую. Только не ждите чуда, слышите? Просто попробую.

***

Роюсь в недрах своего шкафа. Где-то там, помнится, был пакет со старой одеждой — все собирался вывезти ее на дачу, но забывал.

Да, вот он. Пакет рассыпается в труху у меня в руках — тогда как раз была мода на биоразлагаемость. Достаю ветхие, покрытые неотстирываемыми пятнами джинсы, растянутый свитер, стоптанные кроссовки. Чуть подумав, под низ надеваю надежное термобелье — раздевать себя я все равно не позволю. Остаток шмотья собираю в старый рюкзак. Туда же укладываю старое туристическое снаряжение, с которым ходил в походы еще в школе: спальник с торчащим из дырок грязным синтепоном, гнутую железную кружку, алюминиевую ложку. Хорошо, что я столько лет ленился донести этот хлам до помойки. Добавляю флягу с водой и несколько плиток шоколада. Два-три дня прожить можно, а больше времени на это дело у меня все равно нет.

Бриться я с утра не стал, и удачно, что уже пару месяцев не был в парикмахерской — если взлохматить отросшие волосы, видок получится неопрятный. Переоблачаюсь. Ссутуливаюсь. Теперь из зеркала на меня смотрит печальный, потрепанный жизнью мужчина. От мысли, что я могу выглядеть и так, делается неуютно.

Старый, купленный второпях по дешевке смартфон я с вечера поставил на зарядку — батарейка в нем еще вполне рабочая. Сношу все приложения, кроме мессенджера. Без связи оставаться не стоит. Беру надежный, полностью заряженный аккумулятор. Достаю из кошелька несколько купюр и сую в карман. Туда же — распечатанную фотографию Алины из ориентировки. Больше ничего у меня при себе не будет — ни банковских карт, ни документов. Чуть подумав, кладу в карман выкидной нож. Надеюсь, до этого не дойдет, но осторожность не повредит.

Олю и сотрудников я предупредил, что два-три дня меня не будет. Машину брать не стал — до «Неба» каких-то пять остановок на автобусе. Заплеванный жизненный тупик оказался ближе, чем я полагал.

Год назад яркой рекламой «Неба» был увешан весь город. «Искусство жизни. На высоте», «Совершенство в каждой детали. Ваша идеальная жизнь», «Дом, где время останавливается. Только для вас» и прочие порождения воспаленного воображения маркетологов. Что же, реальность внесла коррективы. Впрочем, последний постер еще висит на окружающем стройку заборе: красотка с роскошными формами обнимает за плечи пару остервенело улыбающихся детишек. Чья-то недрогнувшая рука выколола всей троице нарисованные глаза.

На первый взгляд забор выглядит целым и непроницаемым. Интернет тоже не знает, как проникнуть внутрь. Иду вдоль забора, надеясь встретить аборигена — и натыкаюсь на девчонку с огромной спортивной сумкой. Вид у нее растерянный:

— Здрасти! Извините, а вы не знаете, как попасть внутрь?

— Сам ищу. Давай искать вместе?

— Ой, а давайте!

Девчонке, должно быть, лет шестнадцать, не старше моей племяшки Юльки. Крашенные в цвет майонеза волосы собраны в хвостик, глазищи широко распахнуты. Одета в застиранный спортивный костюм, но сама чистенькая, и пахнет от нее только молодым здоровым потом. Хорошенькая — в ее возрасте все хорошенькие. И что эта девчуля забыла в бомжатнике?..

— Что у тебя случилось? Ночевать негде? Дома неладно?

— Да я лучше подохну под забором, чем домой вернусь! Мать решила, что для скакалки я уже слишком взрослая…

— Мама скакалку отняла? Это что, причина уходить из дома?

— Да какое там «отняла» … Раньше-то она меня скакалкой лупила, а теперь на ремень с пряжкой перешла. Не, домой не вернусь. Да ничо, говорят, нормально можно на сквоте жить…

— Не то слово — нормально! — раздается веселый мужской голос из-за забора, и один из щитов, выглядящий плотно пригнанным, отодвигается в сторону. — Чиназес! Давай сюда, чикуля!

Девушка без лишних размышлений протискивается в образовавшуюся щель. Пробираюсь следом за ней. Впустивший нас — высокий худощавый парень с длинными сальными волосами. На меня он косится с подозрением, но тут же широко улыбается и перебрасывает через петли в заборе балку, фиксируя щит, через который впустил нас. Ага, значит, попасть в «Небо» можно или зная проход, или вот так, по приглашению.

— Вы к кому-то или в первый раз? — спрашивает парень.

— В п-первый… — блеет девчонка.

Так, моя роль — потерянный человек, отброшенный на обочину жизни. Стараюсь придать голосу просящие интонации:

— Да вот… я бы... мне бы… только где-нибудь бы переночевать… пожалуйста. Я проблем не создам, честное слово. Вы ведь знающий человек, пожалуйста, помогите найти местечко.

Парень довольно усмехается — я позволил ему ощутить превосходство.

— Ну-у, допустим, есть один флэт, — тянет он. — Но всякому джанку там не рады. Это не просто сквот, это, едрить его, арт-пространство. За бухло или вещества вас сразу кикнут, то есть выкинут на мороз. Хавчик весь в общак. Гадим в отведенных местах. Внутри — мир, дружба, жвачка, общаемся конструктивненько, не токсичим. Если вы пиплу не понравитесь — попросим на выход, без обид. Согласны?

Мы с девицей хором киваем.

— Меня Джон зовут, — представляется парень.

Ванька, значит. Ну ладно, я так тоже могу:

— Очень приятно. Алекс.

— А я Зойка, — девушка отчего-то смущается и чуть краснеет.

— Будешь, значит, Зоуи, — снисходительно говорит Джон. — У нас тут не колхоз.

— Зо-оуи, — обрадованно тянет девчонка. Иностранное имя кажется ей чем-то ужасно крутым.

Джон решительно устремляется в глубину развалин. Следуем за ним. Приходится внимательно смотреть под ноги, чтобы не угодить в выбоину в растрескавшемся бетоне или не напороться на арматурину, но дорогу я запоминаю.

Жилой комплекс — восемь уходящих в небо башен, четыре из них почти завершены, даже в окнах зияют осколки стекол. Мы пробираемся мимо множества строений — наверное, по проекту в них должны были располагаться детский сад, магазины, кафе. Остовы зданий громоздятся, как скелеты выброшенных на берег китов. Всюду грубо нарисованные теги и похабные картинки. Ветер свистит в пустых оконных проёмах. Под ногами хрустят обломки строительных лесов, словно кости, поросшие травой и подернутые плесенью.

То тут, то там скользят фигуры людей, одиночные или парами. Но где же те тысячи, о которых говорил Леха? Прячутся по темным сырым углам, как вампиры?

Джон останавливается перед гладкой бетонной стеной:

— Нам сюда.

У него что, Дар к левитации? Ну а нам-то с Зоей как быть? Но Джон ставит ногу в неразличимую с первого взгляда выбоину, хватается за чуть выступающий бетонный блок, подтягивается, залезает на второй этаж, и громко шепчет:

— Давайте мне шмот и поднимайтесь сами.

Следуем за ним. Если знать, что подъем здесь, взобраться по стене не так уж сложно. Идем по сырому коридору, затем снова лезем на этаж выше, пробираемся через ржавую трубу, потом поднимаемся по лестнице без перил. Здесь есть остекление, но окна разбиты, изрисованы и облиты краской. Между оконных рам — пустые бутылки, фантики, бычки, шелуха от семечек.

Наконец пространство меняется: на стенах уже не схематично намалеванные половые органы и матерные надписи, а граффити с некоторой даже претензией на художественность. Взгляд цепляется за лозунги: «Москва – оплот русского капитализма. Она никогда не восстанет». «Не верь людям на улице». «Твоя задача — оспорить культурную гегемонию буржуазии». Однако. Здесь отметились идейные деятели. Даже полы относительно чистые — по крайней мере кто-то убрал строительный мусор.

Сквот оказывается лежбищем, занимающим несколько комнат. На полу хаотично валяются коврики, одеяла, спальники, люди… Здесь тепло, работают обогреватели — хиппи удалось подрубиться к городской проводке.

— Пиплы, у нас новая кровь, — объявляет Джон.

Кто-то вяло машет рукой, и на этом наше включение в сквот заканчивается.