Даром-3. Повтор

Эпиграф

— А все-таки? Вот пусть я волшебник. И я вам говорю: загадайте три желания. Любые, какие хотите. Самые сказочные. И я вам их исполню. Ну-ка?

Я очень любил этот вопрос и задавал его при каждом удобном случае. И мне всегда было очень интересно, что из тысячи мужчин и женщин, стариков и ребятишек всего два-три десятка сообразили, что желать можно не только для себя лично и для ближайших тебе людей, но и для большого мира, для человечества в целом.

Стругацкие, «Хищные вещи века»

Другими глазами. Немного счастья по выгодному тарифу

— Это несправедливо.

Виктор пожал плечами, забыв, что собеседник его не видит — веб-камера на стареньком ноутбуке с надрывно гудящим вентилятором давно не работала. Однако пользователя Nemo отсутствие ответа не обескуражило. Он продолжил печатать в окне личного чата:

— Несправедливо, что все эти эгоисты получили исполнение своих мелочных фантазий, даже самых гаденьких. А вы, человек, мечтавший о счастье для всех, вынуждены служить аниматором на корпоративах.

Виктор тяжко вздохнул и подавил соблазн переключиться на другое окно. Честно говоря, ни малейшего смысла в подобных разговорах он не видел. Что есть, то есть. К чему жаловаться на судьбу? Но неловко, все-таки человек сочувствие проявляет…

С Nemo они познакомились, если это можно так назвать, в группе в социальной сети, посвященной горячей теме — обсуждению Даров. Однажды кто-то завел тред о людях, которые семнадцатого декабря мечтали о чем-то глобальном — об изменении мира и переустройстве жизни для всех. Несколько пользователей откликнулось и призналось, что это, скорее всего, их случай. Мечты у всех оказались разные. Девушка с анимешной аватаркой написала, что человечество спасет любовь. Интеллигентный пенсионер топил за справедливость. Некто с пустым профилем и без аватарки свято верил в порядок и дисциплину. Разумеется, Одарение никому не позволило изменить ни мир в целом, ни даже одного конкретного человека навсегда. «Бодливой корове Бог рогов не дал», — думал Виктор, читая комментарии. Все эти глобальные мечтатели вместо преобразования человеческой природы получили способность ненадолго и поверхностно влиять на настроение окружающих — как и сам Виктор.

Он сперва вообще не хотел влезать в этот тред, но потом все же решился коротко рассказать о себе — вдруг другим людям станет легче от того, что еще кто-то оказался в таком же положении… Сейчас Виктор уже свыкся со своей ситуацией и не видел ничего унизительного в новой работе, но в первые месяцы после Одарения чувствовал себя обманутым; правда, на это еще наложилось охлаждение в отношениях с женой и последовавший развод… В общем, Виктор собрался с духом и написал, как мечтал, чтобы однажды утром все люди проснулись счастливым — а получил способность навевать что-то вроде кратковременной эйфории. Так уж фишка легла. Он был обижен и расстроен, но потом осознал и принял, что Дары сбалансированы по степени влияния на окружающий мир. Если бы Виктор получил возможность изменить человечество, а кто-то другой — чесать себе спину, это было бы несправедливо. Виктор смирился с судьбой — чего и всем желает.

Уже через час Виктор горько раскаялся в своей откровенности — столько оскорблений, инсинуаций и даже явных угроз прилетело в ответ. Его обвиняли в стремлении к диктатуре, в желании превратить людей в безмозглых зомби, а заодно во всех политических грехах — от либерализма до фашизма. Виктор немедленно удалил комментарий, а потом и вовсе профиль в той соцсети — но это не помогло, особо рьяные успели сохранить его контакт в Телеграфе и наперебой написывали в личку. Отключить Телеграф Виктор не мог — там велись рабочие переписки, потому приходилось молча банить десятки аккаунтов, откуда потоком шли оскорбления и провокации. Некоторые, впрочем, высказывали сочувствие, и им Виктор из вежливости отвечал. Обычно такое общение сводилось к обмену парой реплик, только этот Nemo оказался настырным и не отставал уже почти месяц.

Может, просто перестать ему отвечать?

— Извините, если я выгляжу назойливым, — не унимался Nemo, — но меня глубоко зацепила ваша история. Я действительно хочу, чтобы ваша мечта исполнилась. Вы нуждаетесь в помощи.

Такое игнорировать уже попросту невежливо. Виктор глянул на часы в углу экрана — еще полчаса до выхода — и принялся быстро печатать:

— Уважаемый Nemo! От всей души благодарю Вас за участие. Я тронут тем, что Вы так близко к сердцу приняли мою историю. Однако хотел бы заверить Вас, что я не нуждаюсь в любого рода помощи. Одарение таково, каково оно есть, и ничего с этим не поделаешь.

Ответ пришел чуть ли не раньше, чем Виктор нажал на стрелочку «отправить»:

— А если я скажу вам, что с этим можно что-то сделать? Что существует способ раскрыть ваш Дар полностью? Дать вам возможность действительно сделать людей счастливыми?

Виктор закатил глаза к покрытому пожелтевшей побелкой потолку. Еще один городской сумасшедший, пусть даже, в отличие от прочих, доброжелательно настроенный… Может, просто заблокировать его? Нет, невежливо получится. Пусть Виктор и не мог, как ему мечталось, сделать счастливыми всех людей, однако не обижать никого специально — это вполне в его власти. И даже Дара никакого не требует.

— К сожалению, уважаемый Nemo, то, о чем Вы пишете, невозможно. Я постоянно читаю новости об исследованиях Одарения, его последствий и границах применения Даров. Никому еще не удалось доказать, что с помощью Дара можно необратимо изменить психику другого человека. Дары могут оказывать физическое воздействие либо воздействие на волю — кратковременное и разовое, однако саму природу личности они не меняют. Это называется принципом свободы воли.

— Представьте, что способ обойти принцип свободы воли существует. Более того, он обнаружен. Как вы полагаете, эта информация появилась бы в открытом доступе?

Виктор нервно почесал подбородок. Похоже, Nemo не просто городской сумасшедший, а городской сумасшедший с теорией заговора.

— Я не сумасшедший, и это не теория заговора, — Виктор вздрогнул — виртуальный собеседник словно бы читал его мысли. — Методика, которая позволяет многократно усилить Дар и обойти ограничение на свободу воли, существует в действительности. Более того, она уже опробована. Она реально работает. И вы можете стать участником этой программы, Виктор. Исполнить свою настоящую мечту. Сделать всех людей счастливыми.

Виктор снова глянул на часы: пятнадцать минут еще есть. Если это и бред, то бред занятный по крайней мере… Можно и ответить. Ну что Виктор потеряет, если ответит?

— Я чрезвычайно польщен вашим доверием. Но ведь Вы предлагали это не только мне? Помню, в том треде еще писали о любви, о справедливости, о всеобщей нормальности…

Ответ опять пришел мгновенно:

— Только вам, Виктор. Именно ваша мечта достойна того, чтобы быть исполненной. И еще, вы — цельный и мужественный человек. Это огромная редкость в наши суетливые времена. Процедура полного раскрытия Дара непроста, даже болезненна. Но у вас сильный характер, ради блага человечества вы выдержите все.

Тот забавный момент, когда отлично понимаешь, что тебе попросту грубо льстят — а все равно, черт возьми, приятно… Виктор чуть улыбнулся и втянулся в игру:

— А могу я спросить, кто Вы, Nemo, и в чем Ваш интерес?

— Я представляю государственную научную организацию. Она строго засекречена, потому, простите, по фамилии, званию и должности представляться я не имею права. Виктор, не вы один мечтаете о счастье для всех, даром, и чтобы никто не ушел обиженным. Позор, что такой потенциал, как у вас, не получает раскрытия. Вы заслуживаете большего, чем выступления на корпоративах. И то, что самые близкие люди отвернулись от вас…

Виктор почувствовал себя неуютно. Он не мог припомнить, упоминал ли в том злополучном посте корпоративы — едва ли. И совершенно точно он ничего не писал о своих семейных проблемах — не только в тот тред, но и вообще в Сеть.

— Благодарю Вас за предложение, — торопливо напечатал Виктор. — Я его обязательно обдумаю. А сейчас извините, мне пора на работу. Всего Вам доброго.

Нажав на стрелку «отправить», Виктор спешно заблокировал контакт Nemo — отчего-то казалось, что так будет безопаснее. Последнее сообщение вызвало смутную тревогу, а заодно некстати напомнило о Нине. Виктор проверил банковское приложение: перевод от Нины так и не пришел. Уже 13-ое, а договаривались они на 7-ое число каждого месяца. Но платежи с каждым разом приходили все позже — Нина забывала о неудачном муже и связанных с этим браком долгах.

Стыдно признать, но после Нового года заказов поступало немного и в последнее время Виктор жил в основном за счет бывшей жены. При разводе они от имущественных претензий отказались, но договорились на словах, что Нина станет частями возвращать деньги, которые Виктор вложил в их общую ипотеку. На момент свадьбы они зарабатывали одинаково — оба были программистами в крупной IT-компании. Вот только Нина получила Дар в профессии и за три месяца из мидла стала ведущим системным архитектором, а Виктора поставили перед выбором: перевестись в техническую поддержку отвечать на тупые вопросы пользователей или увольняться на все четыре стороны. Виктор выбрал увольнение по соглашению сторон, благо к нему прилагались три оклада, и тогда еще казалось, что жизнь на вольных хлебах будет веселой и увлекательной. Их пятилетний брак такого испытания не выдержал: карьера Нины стала головокружительной, и неудачник-муж тяготил ее и смущал. Что ж, прошла любовь, завяли помидоры — а вот теперь и платежи от Нины с каждым месяцем приходят все позже. Особенно некстати эти материальные проблемы теперь, когда Виктор повстречал наконец женщину, которую отчаянно хотел сделать счастливой — не весь мир, так хоть ее одну — но это было невозможно без денег.

Ужасно не хотелось докучать Нине напоминаниями, но квартирная хозяйка звонила уже дважды… Виктор нехотя открыл контакт бывшей жены и напечатал: «Привет. Извини, что отвлекаю, но платеж за месяц не пришел до сих пор».

Нина это быстро прочитала — на сообщении появилась двойная галочка — однако отвечать не спешила. Виктор вздохнул и принялся собираться. Может, квартирная хозяйка согласится в виде исключения принять оплату за половину месяца — именно такую сумму составлял его сегодняшний гонорар. На кухне остался едва початый пакет гречки и пяток яиц, так что голодная смерть Виктору пока не грозит.

К сожалению, торговля счастьем оказалась не особо прибыльным бизнесом, но Виктор не терял надежды, что еще раскрутится.

Костюм для выступлений, заранее отутюженный, висел в чехле — идти до трамвая предстояло по грязной улице, а химчистка стоила дорого. Зато ехать было недалеко — корпоратив проходил в ресторане всего в пяти остановках от спального района, где Виктор снимал квартиру в хрущобе. Дела у фирмы с громким названием «Альфа плюс» шли ни шатко ни валко, поэтому на двадцатилетний юбилей развлечения для сотрудников были выбраны довольно бюджетные.

Возле входа в ресторан стояла урна, и Виктор остановился покурить. Из троллейбуса вышли две женщины в парадном макияже и тоже направились к урне.

— Неделька выдалась — врагу не пожелаешь, — протянула полная дама, затягиваясь тонкой сигаретой. — Все словно с ума посходили. Ну ничего, накатим с тобой сейчас по мартини…

— Ты чего, рассылку не читала? — спросила крашенная в агрессивный блонд подруга. — У нас же безалкогольный корпоратив. И то сказать, в прошлом году админ набухался и морды набил двум продажникам… Так что в этом вместо винишка будет какой-то аниматор. Типа, Дар у него счастье навевать, какая-то такая фигня.

— Все самое отстойное для дорогих сотрудников, — вздохнула толстуха. — А что еще в программе?

— Да какая-то леди Секс… нет, леди Сакс. Музыкантша, в общем. Говорят, одаренная.

Настя здесь! Она не сообщала, что выступает сегодня! Впрочем, кто ей Виктор, чтобы отчитываться… Случайный любовник на пару ночей, симпатичный, но слишком нищий, чтобы сделать ее счастливой. Нет, Настя не меркантильна, просто ей вечно нужны деньги — она одна тянет двоих детей. Муж Насти запоздало осознал, что не создан для родительства, и растаял в голубом тумане, отчисляя смехотворные алименты с крохотной белой зарплаты.

— Ну ясен хрен, музыкантша, — толстуха, кривляясь, вильнула могучей кормой. — Как мужикам на сиськи-письки попыриться, так сразу есть средства в бюджете, а то откуда у бедняжечек мотивация к труду возьмется. А для нас хоть бы стриптизера какого-нибудь выписали. Нет, нате вам зачуханного корпоративного коуча и будьте счастливы…

Виктор пошел ко входу, низко опустив голову, чтобы спрятать лицо. Дамы на него не особо смотрели, но все равно не хотелось заставлять их чувствовать себя неловко, когда он выйдет на сцену. Даже эти озлобленные клуши заслуживают хоть один вечер чувствовать себя счастливыми. Все люди этого заслуживают.

В подсобке, отведенной под гримерную для артистов, натягивала колготки саксофонистка Настя, выступающая под псевдонимом леди Сакс. Увидев Виктора, она радостно улыбнулась, но занятие свое не прекратила.

— Привет, Насть! Как мелюзга?

— Ничего, Витюля, справляемся! Жизнь — говно, но мы с лопатой! У Пуговки зуб разнылся, в поликлинику запись на следующий месяц, а в частном кабинете, сам понимаешь… — Настя сложила три пальца в характерном жесте и цокнула языком. — Застегни это чертово платье, будь другом.

Виктор аккуратно стянул молнией края серебряной парчи и принялся переодеваться сам — начав выступать, он быстро отставил стыдливость. Все артисты — братья и сестры по сцене. Хотя, конечно, слегка обидно, что Настя настолько не видит в нем мужчину и совсем не стесняется. С другой стороны, вдруг это, наоборот, хороший знак — проявление доверия.

— Насть, как ты насчет пойти куда-нибудь поужинать после халтурки?

Квартирная хозяйка подождет, а там, может, Нина раздуплится наконец перевести долг…

Настя торопливо наносила на лицо сценический макияж, скрывающий тени под глазами и намечающиеся морщинки. Виктору она больше нравилась без него.

— Да я бы с радостью… Но вечером в «Релаксе» жопой кручу.

Виктор погрустнел. Настя нуждалась в деньгах и не брезговала никакими заработками. Не то чтобы он ее осуждал, зная ее семейную ситуацию… Чисто музыкальными выступлениями много не поднимешь, несмотря на Дар — в творческих профессиях одаренными стали многие, так что конкуренция почти не снизилась.

— Ну и вообще, Витюль… Хороший ты мужик, правда, — морщинки у губ Насти проступили сквозь маску сценического макияжа. — Иногда я думаю, что могла бы быть счастлива с кем-то вроде тебя… с тобой. Не как эти лошпеды корпоративные сейчас будут, а на самом деле. Но… ну ты же сам все понимаешь. Давай больше не…

Неловкую реплику прервала ворвавшаяся в подсобку ивент-менеджер:

— Вы тут весь корпоратив чилить будете?! Звезды, блин, киркоровы сраные…

Пришлось тащиться в зал и вместе со скучающими сотрудниками выслушивать речи начальства о достигнутых успехах, командном духе и неизбежных скорых прорывах, которым не помешают временные трудности. Четыре менеджера повторили разными словами плюс-минус одно и то же — плевать им было на сотрудников, пожирающих глазами заветривающиеся закуски, главное — засветиться перед руководством. Так что когда Виктора пригласили наконец на сцену, усталость и раздражение аудитории ощущались уже почти физически.

Виктор улыбнулся самой мягкой из своих улыбок и обвел слушателей дружелюбным застенчивым взглядом — иногда этот прием выручал, помогая расположить к себе публику. Даже такую, что предпочла бы алкоголь или, на худой конец, стриптизера…

— Здравствуйте, уважаемые друзья! Спасибо, что пригласили меня на свой праздник. Поздравляю компанию «Альфа плюс» с юбилеем и желаю успеха в… — Виктор запнулся, потому что так и не понял из выступлений, чем конкретно фирма занимается. — Во всех начинаниях! Вы много и тяжело работали, чтобы достичь таких замечательных результатов. Поэтому сегодня я здесь, чтобы подарить вам немного счастья, которое вы так заслуживаете.

— А можно деньгами? — фыркнул себе под нос толстый юноша с пижонским хвостиком, стоящий в первом ряду, и тут же нервно оглянулся на начальство.

Виктор кротко улыбнулся:

— Подарите себе возможность хотя бы на один вечер ощутить счастье! Как знать, может, это изменит вашу жизнь, — ничего это не меняло, но Виктор все равно каждый раз повторял эту мантру. — Для тех, кто открыт новому и готов экспериментировать, мы подготовили эту корзину белых тюльпанов; на языке цветов они символизируют счастье. Каждый, кто хотел бы сегодня почувствовать себя счастливым, может приколоть тюльпан к одежде, булавки — вот здесь, на ленте. Не отказывайте себе в радости, не лишайте себя счастья!

Раньше Виктор предлагал желающим просто подойти к нему, но многие стеснялись, и руководство было недовольно — зачем тратиться на услугу, которой большинство сотрудников не пользуется? Корзина с тюльпанами стала простым решением — никому не приходилось на глазах у всех признаваться в своей несчастливости. Хотя применение Дара этот способ затруднял — проще было бы один раз отработать по площади; но период восстановления Виктору вышел небольшой, три минуты с копейками. Видимо, так неведомая сила компенсировала несопоставимость желания и возможности.

Виктор вернул микрофон на стойку и начал спускаться в зал, и тут же на сцену легкой походкой выбежала Настя в сценическом образе леди Сакс. Она не стала донимать измученную публику речами, а только радостно улыбнулась, помахала рукой, поднесла мундштук саксофона к губам и завела мелодию — быструю и радостную, пританцовывая в такт. Виктор знал, как неудобны Насте туфли на высоченном каблуке и тесно обтягивающее переливающееся платье, да и вообще в гробу она видала корпоративы эти все; однако сейчас ее фигурка излучала легкость и счастье, удивительно гармонирующие с музыкой. На лицах офисного планктона расцвели улыбки, многие даже замедлились на пути к вожделенным закускам. Некоторые по пути прихватывали тюльпаны из корзины.

Виктор начал намечать фронт работ: для ускорения процесса он мысленно выделял группки гостей с белыми тюльпанами и применял на них Дар. Кто эти люди, в чем их проблемы, что заставит их почувствовать себя счастливыми — в это он не смог бы вникнуть, даже если бы хотел. Дар ничего ему не открывал, просто работал каким-то непостижимым образом. Уже через четверть часа многие в зале расслабились — болтали непринужденно, смеялись легко и весело. Возможно, еда и Настина музыка играли здесь роль не меньше, чем Дар Виктора, но менеджерам обычно нравился этот эффект — иногда Виктор даже получал чаевые, которые про себя называл премией.

Некоторые дамы как бы невзначай расстегнули верхние пуговицы на блузках и приступили к тяжеловесному служебному флирту. Мужчины реагировали благосклонно, и вот какая-то парочка, подчеркнуто не глядя друг на друга, направилась к туалету. Перепихон на корпоративах негласно поощряется — сотрудники снимают накопившийся стресс, а руководству это ничего не стоит. Благо не на богомерзком Западе живем, где из-за служебных романов рушится множество карьер.

Настя чередовала веселые и лирические мелодии. Виктор любовался ее вдохновенным лицом и грациозными движениями. На Насте он ни разу не применял Дар — здесь это было бы непрофессионально, а в неслужебной обстановке она никогда об этом не просила. Да и разве минутная эйфория была ей нужна… Если бы Дар Виктора работал так, как мечталось, дети Насти не болели бы так часто. Тогда она могла бы позволить себе не ломаться на бесконечных унизительных халтурах и стала бы наконец счастливой — пусть даже и не с Виктором… Вот только настоящего счастья он не мог подарить не то что всему миру, а даже любимой женщине. Да, любимой — хотя он никогда не признавался Насте ни в каких чувствах.

Офисный планктон тем временем раздухарился — посмотрев на веселящихся по полной программе коллег, тюльпаны взяли почти все, кроме, конечно, руководства, тусующегося в вип-загончике. Теперь со стороны сотрудники «Альфа плюс» выглядели закадычными друзьями — они смеялись в голос, хлопали друг друга по плечам, наперебой рассказывали байки, которые казались им сейчас ужас до чего остроумными. Горластее других оказался толстый хвостатый парень. Выступление Насти закончилось, и его ор разносился на весь зал.

Что что-то не так, Виктор понял по вытягивающимся лицам руководства. Тогда он вслушался в гам — толстяк успешно перекрикивал всех:

— И вот представляете, доставщик мне отвечает: «посылка прибыла по назначению, в офис, сдана под роспись, в жопу себе засуньте свои претензии». Я, натурально, судом им угрожал, но они поржали только. А мне кредит за этот скейт еще полгода выплачивать! И знаете, где я его увидел? В машине главбуха нашего, вот где!

— Да ладно тебе, может, такой же просто… — возразил кто-то из коллег.

— Точно, мой это скейт! На нем Реви из «Черной лагуны» еще, голая. Чистый секс! Лимитированная серия в сорок экземпляров, из Китая доставка три месяца шла. Я на Реви-тян с детства дрочу, скейт спецом выбирал, чтобы в России ни у кого такого не было. И вот прикиньте, у сынули главбуха вдруг точно такой же! — Толстяк торжествующе обвел глазами собравшихся и воздел ввысь указательный палец: — Совпадение? Не думаю! Главное — это ж полторы моих зарплаты, для этой гниды вообще не деньги, но прикарманил мой скейт, не побрезговал!

Некоторые из слушателей сообразили, что дело пахнет керосином, и стали отползать бочком. Другие — те, что с тюльпанами — продолжали жизнерадостно ржать. Виктор поморщился. От счастья люди несколько глупеют, есть такой эффект.

— Да это еще что! — вклинилась какая-то тетка. — А наша-то начальница отдела еду из общего холодоса тырит! Знаете, как я ее вычислила? Пургена в свой контейнер с борщом подсыпала! Борщ-то тю-тю, а наша мымра два совещания отменила в тот день!

В локоть Виктора вцепились холодные пальцы ивент-менеджера.

— Немедленно прекратите этот балаган! — зашипела она.

— Но это… это невозможно, — проблеял Виктор. — У вас же самой есть Дар, вы знаете — действие Дара нельзя отменить… Да они уже через полчаса сами выдохнутся.

Виктор заметил, что Настя смотрит на него с сочувствием и тревогой, и это сделало все еще хуже.

— Вас наняли, чтобы наши сотрудники чувствовали себя счастливыми, — процедила ивент-менеджер. — А не чтобы они говорили о нас гадости!

«Ваши сотрудники счастливы, только когда говорят о вас гадости», — подумал Виктор. Почему, черт возьми, это должно быть его проблемой, а не этой горелой шараги? А еще туда же, «Альфа плюс»… Но вслух Виктор ничего не сказал, только развел руками — гонорар ему платили постфактум.

— Немедленно выметайтесь отсюда! — отчеканила ивент-менеджер.

— Как скажете. Мы договаривались на…

— Вы сбрендили? Какая оплата за дурдом, который вы тут устроили? Наши сотрудники лояльны компании, это вы как-то вынудили их нести этот бред! Вам еще повезет, если мы не потребуем неустойку через суд! И уж точно оповестим бизнес-партнеров, что с вами связываться нельзя! Вы, как вас там, леди Секс — на сцену! Да плевать мне, что программа отработана! Бегом! Не то и вам не заплатим!

Настя подхватила саксофон, легко взбежала на сцену и озарила зал профессиональной широкой улыбкой. Виктор побрел в подсобку за своими вещами. Переодеваться не стал, так и вышел в костюме для выступлений на грязную улицу. Не факт, что у него вообще еще будут эти выступления…

Липкая слякоть покрывала асфальт. Разве проблема Виктора, что счастливые люди ведут себя не так, как угодно высокому начальству? Из ресторана доносилась чистая, легкая мелодия — Настя выступала сверхурочно, а ведь ей еще ехать в сауну «Релакс»...

Никого Виктор не сделает счастливым своим убогим, обгрызенным Даром. А что если все-таки… Хуже, похоже, уже не будет.

Виктор достал телефон, запустил Телеграф, зашел в раздел «заблокированные контакты», вытащил пользователя Nemo из списка забаненных и написал ему:

— Чего вы хотите от меня за возможность поучаствовать в вашей программе усиления Дара?

Nemo ответил мгновенно, словно только этого и ждал, а на бан совсем не обиделся:

— Я ничего от вас не хочу, Виктор. Хочу только дать вам возможность исполнить свою мечту.

Взрыв хохота из ресторана заглушил музыку. Виктор представил себе, как Настя устала, как болят у нее ноги и ноет спина…

— Мы можем приехать за вами прямо сейчас, — написал Nemo.

— Идет, — ответил Виктор быстро, чтобы не успеть передумать. — Что взять с собой?

— Ничего не нужно, Виктор. Нужны только вы.

Глава 1. Управление гневом

— Что еще произошло за неделю? — спрашивает психотерапевт. — Были другие эпизоды проживания гнева?

Припоминаю:

— По мелочи разве что. Во вторник мент один зарвался… в смысле сотрудник полиции некорректно общался с моей сотрудницей. Им там многим не нравится, что Леха заключил с нами контракт на экспертные услуги, вот они и самовыражаются кто во что горазд. Этот майор в понедельник до слез довел женщину — она когда рассказывала, мне прибить его хотелось. Вот я на другой день с ней и выехал…

— Поведение этого человека вызвало у вас гнев?

— Поначалу вроде и нет, он при мне на рожон не лез. Я уже решил, что зря выехал… может, раньше я бы его как-то спровоцировал, чтобы с полным правом поставить на место. Но потом подумал, что мне не обязательно злиться, чтобы установить нормальные рабочие отношения. Просто отвел его в сторонку и популярно объяснил, что к моим сотрудникам надо обращаться на вы и по имени-отчеству, правила поведения на месте преступления корректно доносить в доступной форме, а в случае возникновения проблем обращаться напрямую ко мне. Вроде мы друг друга поняли. Он вообще ничего такой мужик оказался.

Психолог внимательно смотрит на меня через очки в тонкой оправе — давно подозреваю, что стекла в них обычные. Его лицо не выражает никакой оценки.

— Как вы сами полагаете, Александр, насколько вам удалось проконтролировать гнев в этот раз?

— Ну вроде… нормально удалось, да. Хотя есть еще над чем поработать. Если бы он прямо при мне Ксюхе нахамил, я бы… не знаю… морду полицейскому при исполнении вряд ли набил, но наорал бы точно. Хотя, может, и леща влепил бы.

Чем хорошо работать с психологом — можно не пытаться казаться лучше, чем ты есть. Да, ты оплачиваешь это общение по таксе, поэтому глупо врать за свои же деньги.

К специалисту по управлению гневом меня затащила Оля. Она и раньше пыталась, но я уходил в отказ. Не то чтобы я презирал психологов и тех, кто к ним обращается. Однако считал терапию бесполезным занятием, развлечением для тех, кому некуда девать время и деньги. Как-то так представлял это себе:

— Чего вы хотите, пациент?

— Доктор, я хочу найти себя.

— Так вот же вы!

— Точно! Спасибо, вы мне очень помогли.

А тут еще и специалист по гневу… Меня будут убеждать сделаться терпилой, вечно подставляющим вторую щеку — причем за мои же деньги? Как бы мне ни было дорого Олино хорошее отношение, на такое я подписываться не собирался.

Но из последней северной командировки я вернулся как пыльным мешком стукнутый. В человека, которого мы должны были защищать, стрелял не я, но все равно это было на моей совести. Понятно же, кто всю жизнь служил Олегу ролевой моделью. А я вспышек гнева никогда не гасил, наоборот, гордился ими — я же плохих людей наказывал за плохие поступки, право имел…

Я увидел свой способ действовать в другом человеке — и ни к чему хорошему это не привело. Пришло время признать, что я нуждаюсь в профессиональной помощи.

Однако специалист по гневу вовсе не пытался убедить меня стать терпилой. Он начал с того, что гнев — это нормальная и ценная реакция здорового организма. Проблемы начинаются, когда гнев управляет человеком вместо того, чтобы человек управлял гневом. Древние паттерны «бей или беги» плохо работают в условиях сложной социальной жизни. Не существуют волшебной таблетки, позволяющей управлять гневом, но есть упражнения и техники по развитию осознанности и самоконтроля.

Нельзя сказать, что через месяц регулярных сеансов я перестал раздражаться, и дать кому-нибудь в дычу время от времени хотелось. Но постепенно я привык осознавать эти желания, подвергать их критике и так ими управлять. Выяснилось, что не такой уж я неудержимый мачо, если выкинуть из головы установку, что я обязан им быть.

— Как вы оцениваете свой опыт работы с гневом на этой неделе? — спросил психолог.

Оля подобрала правильного спеца — она вообще здорово разбиралась в людях, в особенности во мне. Много я слышал историй о психологах-недоучках, считающих себя кем-то вроде гуру. Этот же дядька никогда не оценивал меня или мои поступки — не осуждал и не хвалил. Он только задавал наводящие вопросы. Иногда мне казалось, что я беседую, в сущности, сам с собой, но без соблазна соскочить с неудобной темы, не оставив себе возможности отвлечься на то, что вроде как в моменте выглядит важным.

— Да так, обычный опыт… То есть я не косячил, но ведь и проблем-то серьезных не было.

— Что же, — психотерапевт чуть улыбается, и я смотрю на часы: время сеанса почти истекло. — Будем отслеживать дальнейший прогресс. Здоровья вам и душевного равновесия!

Спускаюсь на первый этаж к актовому залу — Оля сегодня читает лекцию по биологии. Занятие уже должно было закончиться, но, в отличие от моего психолога, Оля не отрабатывает расписание минута в минуту. Мы сейчас в доме культуры, облюбованном «Детьми Одарения». Забавно — давно ли я считал их сектой и подозревал во всех смертных грехах, а сейчас сам участвую в их мероприятиях. Человеку непросто признавать свои ошибки, но в конце концов я посмотрел правде в глаза: никаких незаконных или этически сомнительных делишек за «Детьми» не замечено. Правда, никаких мало-мальски значимых исследований природы Одарения — тоже. Впрочем, это не только к ним относится. Созданы десятки исследовательских институтов, работает хренова туча лабораторий разной степени секретности, миллионы и миллиарды во всех валютах мира попилены на грантах — а воз и ныне там. По существу мы знаем о Дарах ненамного больше, чем 18 декабря 2028 года. Один наш Кукловод чего-то мутит в своих мрачных подвалах, но чего он-она-оно добивается и, главное, как — мы не знаем. А учитывая, что ловить этого психопата поставили даже еще более отмороженных психопатов — так, наверное, и не узнаем.

Пора, видимо, смириться с тем, что никакой эффектной развязки у всей этой истории не будет. В какие только даты ни ждали Повтора — а он так и не случился. Носители Дара тем временем умирают — кто-то из-за эксцессов, связанных с Одарением, но большинство по вполне себе естественным причинам. К началу двадцать второго века Дары сохранятся только у горстки выжившего из ума старичья, а потом Одарение и вовсе отойдет в разряд исторических курьезов, так ничего глобально и не поменяв в человеческой истории.

Одним из самых заметных последствий стал резко выросший интерес к природе человека; чтобы понять, как работают Дары, надо разбираться, на чем они, собственно, работают. Я сперва скептически отнесся к тому, что Оля стала вести публичные семинары по биологии; однако актовый зал каждый раз едва вмещал всех желающих. Странно это — в двадцать первом веке посещать оффлайн-занятия, когда сеть полна текстов, подкастов и видео на любые темы. Но, видимо, людям все-таки нужно живое общение с подобными себе и никакой избыток контента этому не помеха.

Приоткрываю дверь, просачиваюсь и сажусь на ступеньки, чтобы не мешать — все кресла возле прохода заняты. Надеюсь, Оля уже заканчивает… нет, я-то без проблем подожду, а вот Оля ушла на работу в семь утра и оттуда сразу сюда; она не ужинала и не факт, что успела пообедать. Однако голос у нее бодрый, энергичный, заряжающий:

— Дофамин — важнейший источник мотивации, энергии, ощущения готовности к свершениям и радости жизни. Но, надеюсь, теперь вы лучше понимаете, почему дофамин — не гормон счастья, а гормон обещания счастья. Животное, если оно, конечно, не человек, не думает «Вот построю-ка я гнездо или соберу припасы на зиму, или установлю хорошие отношения с членами своей стаи — и будет мне счастье». Из всех животных только у нас это принимает форму мыслей; остальные делают всякие полезные штуки, потому что это заложено в их инстинктах и подкрепляется разными биологическими механиками, в том числе выработкой дофамина. Это как бы такое обещание: «достигни успеха — и будешь счастлив». Но что было бы, если бы это счастье длилось долго? Животное потеряло бы мотивацию перебирать лапками и просто наслаждалось бы собой, ничего не делая — а мать-природа такого не прощает. Потому за подъемом дофамина всегда следует спад. Мы его переживаем как упадок сил, ухудшение настроения, потерю интереса к тому, что только что казалось важным.

— То есть получается, наша природа не дает нам быть счастливыми? — спросила тетка со второго ряда.

Некстати вспоминаю анекдот:

— Подсудимый, зачем вы съели своего деда?

— Человеческие поступки — всего лишь побочный продукт случайной химии мозга.

— Полностью оправдан!

Оля энергично улыбается:

— Наша природа не дает нам стать счастливыми простым способом. Это любят обещать и гуру, и торговцы разного рода удовольствиями. Выплеск дофамина и эйфорию вызвать у человека не так уж трудно, вот только потом наступает откат, который приводит к депрессиям и иногда даже к трагедиям. Но есть и хорошие новости! Вы можете помочь себе сами, если будете относиться к себе бережно и осознанно, понимать, как вы устроены и что у вас как работает. Это непростой и небыстрый путь, но ведь каждый из нас у себя один. Об этом мы поговорим на следующих занятиях. Спасибо всем, что пришли сегодня!

Слушатели тянутся к дверям, оживленно переговариваясь; многие знакомы между собой, тут ведь не просто лекторий, а клуб по интересам. Оля освобождается не сразу — минут двадцать еще отвечает на вопросы, объясняет что-то, улыбается людям. Когда она подходит наконец ко мне, в ней еще ощущаются следы приподнятости, но усталость быстро берет свое.

Мы идем на парковку и садимся в наш верный фордик, чтобы ехать домой. Почти сразу встаем в пробку на светофоре — недлинную, но мучительно медленную.

— Как дела на работе? — спрашивает Оля.

— Дела идут, контора пишет… Возни с бумагами много стало, я уже второй шкаф для папок заказал. Зато в поля теперь не каждый раз выезжаю, наши с полицейскими понемногу притираются друг к другу. Хоть отчет на стену вешай: три рабочих дня подряд без скандалов и заявлений о неполном соответствии. Да, сегодня как раз третий день был…

Работа «Потеряли? Найдем!», по документам — ИП Егоров Александр, в последний месяц изменилась довольно радикально: Леха, который теперь уже не майор, а подполковник, подогнал нам жирный госконтракт на оказание экспертных услуг в сфере организации оперативно-розыскных и следственных мероприятий… тьфу, и в меня уже въелся этот полицейский канцелярит… Короче, мы теперь работаем на родную полицию на постоянной основе — и мои ребята, и сотрудники «Марии» по субподряду. Это оказалось довольно выгодно по деньгам, но на редкость муторно в плане писанины — я даже принял в штат свою сестру Наталью, хоть и зарекался работать с родственниками. Однако Натахин опыт службы юристом в государственных конторах оказался бесценен.

Рассказываю Оле:

— Вот приказ сегодня подписал об увеличении окладов на тридцать процентов… Здорово, конечно, когда заказы постоянно есть. Не надо тревожно прислушиваться к телефону — позвонит сегодня кто-нибудь или будем перебиваться с хлеба на квас, то есть покупать дрянные пластиковые скрепки вместо металлических. Но все-таки жаль, что у нас теперь мало собственных дел. Мы выезжаем, делаем то, что просят полицейские, оформляем бумаги и уезжаем. Раньше — даже когда мы чьи-то любимые фотографии или ключи от гаража искали — все равно были сами себе Шерлоки Холмсы. А теперь… винтики большой неповоротливой машины.

— Это называется — отчуждение труда, — улыбается Оля. — Я знаю финдиректора большой корпорации, который каждый свободный час посвящает раскрашиванию фигурок из какой-то игры. Ночами над ними корпит, потом руки от краски оттирает и понуро едет считать чужие миллионы. Казалось бы, и то и другое — работа, а какая разница в отношении...

Оля знакома с финдиректором какой-то корпорации… ничего об этом не слышал. Если вдуматься, я мало знаю о ее жизни. Спрашиваю:

— А у тебя как дела на работе и на учебе?

— Нормально.

Как давно она так отвечает на мои вопросы, отгораживается от меня этим «нормально»? Совсем недавно я не придавал этому значения — был, что называется, эмоционально вовлечен в другие отношения. Жена вроде не в претензии, и ладненько…

Это закончилось через три дня после моего возвращения с Севера. Самое странное — по инициативе Марии; пока я подбирал слова, чтобы сообщить о расставании, она необыкновенным своим чутьем сама все угадала. Не то чтобы меня перестало к ней тянуть, но после всего, что случилось, я понял — надо сосредоточиться на том, что по-настоящему важно.

Мы наконец-то прорываемся через пробку и въезжаем в исторический центр. Ярко освещенные соборы напоминают уснувшие космические корабли. Переливается вывеска ресторана — пошловатый туристический а-ля рюс, зато работает допоздна. Предлагаю:

— Может, тут поужинаем? А то я Федьке последние котлеты скормил…

Оля потирает виски:

— Было бы мило, но я устала очень, а надо к зачету по патологической физиологии готовиться… Не переживай, от голода не помрем, сварганю нам быстро чего-нибудь.

Оля отворачивается к окну. Не могу отделаться от ощущения, что это не просто усталость, а что-то глубже. Похоже, моя жена все-таки несчастлива со мной. Сколько раз я предлагал ей уйти с работы или хотя бы нанять помощницу по хозяйству — она всегда отказывается. Возможно, я знаю, в чем тут причина.

Мы очень любим друг друга, наша постель не остывает — но наши клетки так до сих пор и не сплелись в новую жизнь. Вроде и спешить некуда, какие наши годы, но, сдается мне, Оля переживает это тяжело. Ребенок — куча проблем и хлопот, конечно, но это будут наши общие проблемы и хлопоты.

Глава 2. Звони, если что

— Але, Сань, слышь, можно я сегодня скипану выезд? Зуб болит, аж трындец, вся челюсть раскалывается! — ноет Виталя в телефонной трубке.

— Нет, нельзя. Сегодня твоей выезд по графику.

— Ну Сань, ну это же жопа какая-то, а не график! Девять выездов в неделю! А у меня живот крутит, аж пипец!

Наш Виталя живет по принципу «кто не врет, тот никогда не спал с тремя бабами одновременно».

— Так все-таки зуб или живот?

Трубка обиженно сопит. Чувствую себя плантатором с хлыстом наперевес. Рядом негодующе гудят машины — на проспекте Ленина, как обычно, пробка. Хорошо, что я решил прогуляться на своих двоих, а то так же психовал бы сейчас.

— А может Ксюха меня подменить?

— Нет, не может. Ксения все выходные пахала, пока ты квасил.

— Упс… А ты откуда знаешь, что я квасил?

Тоже мне, бином Ньютона — что наш Виталя делает в выходные…

— А вот так. Дар ясновидения получил и теперь все про тебя знаю. За каждым шагом слежу. Так что приходи в себя и дуй на выезд.

— Ну Сань, ну можно мне разгрузить график хоть чутка?

— Раньше ты ныл, что заказов мало, теперь ноешь, что их много. Достал уже! Ноги в руки и на выезд.

Жму отбой. Вот жеж, раньше все жаловались, что работы мало, а теперь — что ее много, и даже увеличение зарплат в полтора раза не помогает. И зачем я столько плачу этим оболтусам, если они все равно несчастливы?

— Саня, привет.

Дважды моргаю. Прямо передо мной, возле витрины магазина дорогущей буржуйской одежды, стоит Алия — суперпсихолог из организации, с которой я не хочу больше иметь никаких дел сверх абсолютно необходимого.

Полное отсутствие спецэффектов всегда было любимым спецэффектом Алии. Одета она, как всегда, подчеркнуто простенько — жакетик и джинсики, волосы небрежно зачесаны набок.

— Привет и пока, Аля. Я же ясно сказал, что общаться ни с кем из Штаба не буду.

— А, да я же больше не служу в Штабе, — Аля строит легкомысленную гримаску. — Старый жук Юрий Сергеич всех переиграл и расчистил поляну. Меня выкинули на мороз после того, как мы все облажались на Севере. И не меня одну, Ветер сейчас на Дальнем Востоке тюленей обучает строевой подготовке, если тебе интересно.

— Нет, не интересно. Можете хоть сожрать друг друга, а меня в свою специальную олимпиаду больше не втягивайте. Счастья тебе, здоровья, хорошего настроения.

Обхожу Алию по широкой дуге, едва не наступив в свежую клумбу с тюльпанами — вот прямо до такой степени не хочется к ней приближаться. И плевать, что она не поленилась притащиться в наши перди. Ее проблемы — не мои.

— Олег тебе привет передает, — говорит Алия почти что мне в спину.

Резко оборачиваюсь — будто марионетка, которую дернули за ниточку.

— У Олега дела хорошо, — Аля смотрит на меня с самым невинным видом — словно не о брате моем говорит, запертом в полном психопатов Штабе, а о случайном общем знакомом, встреченном давеча в очереди в поликлинике. — Тренируется, участвует в совещаниях, чувствует себя важным и нужным. Это, между прочим, я наизнанку вывернулась, чтобы вас двоих отмазать, бра́тов-акробатов. Аккурат перед тем, как меня вышибли, доказала, что Олег не был проинструктирован насчет порядка получения приказов, а ты и вовсе действовал адекватно обстановке.

— И чего теперь? Ждешь, что я тебе в ножки кланяться буду?

— Я что, похожа на дуру?

— Даже не знаю, Аль. Вот ты говоришь, что тебя вышибли, а сама со мной разговариваешь среди улицы. Забыла, что меня слушают круглые сутки?

— Сейчас не слушают. Вернее, не слышат, — Аля достает из кармана жакета устройство, похожее на обычную павербанку с коротким шнуром. — Знаешь, как говорят в народе: на любую хитрую гайку болт с резьбой найдется. Эта штука транслирует в твой телефон обычный уличный шум. А у городских камер здесь слепая зона. Приехала я вот на той машинке с тонированными стеклами.

— Впечатляет. Прямо-таки шпионский боевик. Вот только зря ты развернула эту секретную миссию. Я с сотрудниками Штаба дел больше не веду — хоть с действующими, хоть с бывшими. Не люблю, знаешь ли, игры с предателями.

— Понимаю тебя, Саня, — Аля легко улыбается и убирает за ухо прядь волос. — И совершенно с тобой согласна. Со Штабом каши не сваришь, у Кукловода там явно агент на агенте сидит и агентом погоняет. Выходит, бороться с ним толком некому. Поэтому я тебя и нашла. Скоро Кукловод пойдет в атаку, Саня. В этот раз — по-настоящему.

— Опять вытащит каких-то страдальцев из подвала и погонит штурмовать атомную станцию?

— Ты так и не понял? Не нужна ему была та станция. Может, это для тебя обидно прозвучит, Саня, но даже взрыв реактора глобальной катастрофы не вызвал бы. Конечно, персонал станции пострадал бы, местность вокруг загрязнилась бы, много средств ушло бы на ликвидацию. Но это не тот уровень хаоса, чтобы менять судьбы мира. Это была разминка, отвлекающий маневр, дымовая завеса. Настоящая встряска еще впереди.

— Умеешь ты вселить оптимизм и уверенность в завтрашнем дне, госпожа психолог. Думаешь, еще много людей мучаются по подвалам?

— А почему «мучаются», почему «по подвалам»? Что, если все эти жестокости тоже были отвлекающим маневром — чтобы усиливать Дары не ломанулись все кому не лень? Вдруг на самом деле никаких особенных страданий не требуется? А теперь пристрелочные опыты закончены, и скоро сверходаренные пойдут на нас войной?

Ловлю себя на азарте, желании спорить, развивать гипотезы… Волевым усилием вспоминаю, почему решил выйти из этой игры. Может быть, милашка Аля и есть Кукловод, и в любом случае она ведет какую-то свою игру — наверняка паскудную. У таких, как она, игры всегда паскудные.

Усмехаюсь:

— Хорошая попытка, Аля. Но нет, твоей марионеткой я больше не буду. Свои обязательства перед Штабом я обозначил, а в ваши мутные дела не полезу. Пускай психопаты сами ловят психопата.

— Как знаешь, — Аля всегда со всем соглашается. — Хозяин — барин. Кстати, Саня, тебя не раздражает, что психопаты слушают каждое твое слово?

Хмуро пожимаю плечами. Тут Аля попала в точку, раздражает — это прямо-таки мягко сказано. Бесит нечеловечески. Телефон у меня все равно что браслет на лодыжке условно осужденного, пофиг что не закреплён — если я от него отойду, за мной тут же выедут и так просто уже не отпустят. Хотя всех преступлений за мной числится — я незаменим в борьбе со сверходаренными.

— Вот, привезла тебе сувенирчик, — Аля протягивает штуку, похожую на павербанку. — Подключаешь к телефону, давишь на этот переключатель… тут, сбоку… и прослушка слышит примерно то, чего ожидает услышать. Нейросеть быстро обучится на твоем обычном распорядке, потому ночью там будет храп или сопение, днем — фоновый шум и всякие обыденные разговоры.

— И что, прослушка не просечет, что ей шляпу подсовывают?

Аля закатывает глаза:

— Саня, я как бы не хочу тебя расстраивать, но не такая ты важная птица, чтобы бойцы невидимого фронта тебя вживую слушали по двадцать четыре часа семь дней в неделю. Сетка тебя слушает, алярм дает по ключевым словам и интонациям, плюс отчеты куратору раз в сутки. И та же сетка с парой модификаций — на этом устройстве. Нейронка знает, как обмануть нейронку.

Что это? Провокация Штаба? Но зачем? Штабу нужно мое согласие на сотрудничество, а после такой выходки они бы его лишились. Аля мутит что-то сама? Скорее всего. И это значит, что ее устройство работает. Не стала бы она говорить все это под прослушкой.

Беру прибор с протянутой ладони и убираю в карман рубашки. Лишним не будет.

— Вот и славненько, — улыбается Аля. — И ты, это, Сань, звони, если что. С другого телефона, ну да сам разберешься, не маленький. У меня простой номер — 1917. Любой русский человек это число помнит.

— С чего бы я захотел тебе звонить?

— С того, что Кукловод скоро сделает следующий ход. И ты не сможешь остаться в стороне. Тогда тебе понадобится моя помощь.

Как же мне осточертели эти игры…

— Можешь наконец сказать прямо, что ты знаешь о Кукловоде? Чего он добивается?

— Именно что знать — ничего не знаю, — Аля говорит с такой интонацией, словно мы обсуждаем погоду или пробки. — Я не он-она-оно, как бы тебе ни хотелось так думать. Однако кое о чем догадываюсь. Деньги, власть, слава, любовь — такая ерунда его не интересует; это все средства, но никак не цель. Есть, пожалуй, всего одна игра, которая может стоить свеч даже для Кукловода…

— Да хорош кокетничать! Говори уже.

— Только что ты ничего от меня не хотел, а теперь хочешь всего и сразу, Саня. Нет уж, умеренность — наш девиз. Когда ты узнаешь о Кукловоде что-то новое — тогда и поделюсь своими догадками. Ты сам достанешь материал, который позволит их опровергнуть или подтвердить, — Аля бросает взгляд на изящные наручные часики. — Ладненько, что-то мы заболтались. Мне пора бежать. Не пропадай, звони, если что.

Аля машет рукой и идет к машине. Давлю соблазн схватить ее за локоть и вытрясти все, что ей известно. Тут мне уже было бы плевать, что она — женщина, в игры она играет явно не в дамские. Однако что я ей сделаю среди бела дня, на центральной улице… Аля расчетлива, этого у нее не отнимешь.

Вот только я не хочу больше быть частью этих расчетов. Достало.

***

На прошлый мамин день рождения стул Олега на углу стола был пуст; теперь на нем восседает Федор, он и Оля стали частью большой семьи. То ли из-за этого, то ли просто из-за привычности отсутствие Олега не воспринимается так остро, как год назад. Да, я снова потерял младшего брата — и снова, по большому счету, по своей вине. Что ж, может, такова наша с ним судьба. Лезть из-за этого на стенку мне определенно надоело.

Главное, что мама не расстраивается. Во-первых, ее младший сын не пропал без вести, а занят на важной правительственной работе, откуда даже звонить может только раз в неделю. Во-вторых, у нас есть куда более актуальная тема для расстройства — моя племяшка Юлька завалила ЕГЭ. Плохо понимаю в этих их баллах, но на наши деньги результаты ближе к тройке, чем к четверке, так что о поступлении на бюджет в этом году можно забыть.

Мамин праздник довольно быстро превращается в Натахину материнскую истерику.

— Нет, ну я же ей говорила, я сколько раз говорила: готовься к экзаменам нормально! — Натаха говорит о дочери в третьем лице, словно независимо уставившейся в окно Юльки здесь нет. — Говорила, хочешь, курсы какие-нибудь тебе оплачу или репетиторов наймем, учебники любые — я все бы обеспечила, только скажи! А эта мне: не надо, мол, мама, все под контролем, не дави на меня! И ведь не по улицам шлялась — в ноутбук пырилась целыми днями! Как я могла проконтролировать, что она не учится, а в чатах своих дурацких сидит?!

— Да ты мне вздохнуть спокойно не давала, через плечо целыми днями заглядывала! — взрывается Юлька. — Ни минуты покоя от тебя не было! И хватит уже истерить! Я работать пойду, а к ЕГЭ буду заново готовиться. В следующем году нормально сдам и поступлю.

— Работать она будет, как же! — не унимается Наталья. — Ее мусор вынести не заставишь, а туда же — работать!

Ох, ё… Сам по себе Юлькин план нормальный, но в нем есть слабое место: сама Юлька. С самоорганизацией у племяшки, прямо скажем, не очень. Если уж Юля не подготовилась к ЕГЭ в школе под давлением шалеющих от страха показать дурную статистику педагогов, то шансы, что она сделает это сама, стремятся к нулю… И Натахины бесконечные истерики делу не помогут, это сто пудов.

Вступаю:

— Ну слушайте, ЕГЭ — еще не конец света. Можно же и на платное отделение поступить. Давайте посмотрим, где сколько стоит учеба. Отзывы почитаем. Деньги — не проблема…

Тут я чуть кривлю душой, конечно. Деньги есть, но в свете наших с Олей семейных планов затраты на Юлин ВУЗ могут оказаться, мягко говоря, некстати. Но если Юля не начнет учиться сейчас — скорее всего, она не начнет никогда. Да, некоторые способны построить карьеру и без высшего образования, но для этого надо иметь привычку к самообразованию и неслабую дисциплину… не Юлькин случай, в общем.

Оля, конечно, как никто другой в курсе нашей финансовой ситуации, но мягко улыбается и поддерживает меня:

— Действительно, Юляша, учиться лучше не отходя от кассы. Я вот тоже думала, что ВУЗ никуда от меня не денется, а тут вдруг случился Федька, потом — Одарение… В итоге сижу на парах на четвертом десятке рядом с молодыми ребятами и девчонками.

Мама вздыхает и пробует сменить тему:

— А чего вы салат не едите? Заправка слишком острая?

— Да эта коза постоянно чипсы жрет! — заводится по новой Наталья. — От нормальной еды нос воротит, а пакетами от всякой дряни вся комната завалена! Ни в одни джинсы не влазит уже, а жрет как не в себя! И отложи свой телефон, когда с тобой разговаривают!

Действительно, Юлька выглядит раздавшейся. Я ни в коем случае не сторонник анорексии, тем более у подростков, но в этой одутловатости правда есть что-то нездоровое.

— А ты бы мне еще побольше мозг выносила! — взрывается наконец Юлька. — Вечно тебе все не так! Может, своей жизнью уже займешься вместо того, чтобы бесконечно меня доставать?!

Разгорающийся скандал прерывается звонком в дверь.

— Никого больше не ждем, — растерянно говорит мама. — Может, из Дома Быта что-то срочное принесли?

Мама подрабатывает пару часов в день в мастерской по ремонту бытовой техники — не оттого, что нуждается, просто ей, как и всем, нравится применять Дар.

Выбираюсь из-за стола, выхожу в прихожую и отпираю дверь. В проем вплывает гигантский букет и празднично перевязанная коробка, а за всем этим маячит человек, которого я помню столько же, сколько себя, а сейчас с первого взгляда даже не признал. У моего хикканствующего брательника никогда не было такого дорогого костюма, стильного причесона и открытой улыбки.

— Ну привет, Саня, — говорит он, потом просовывается в дверь гостиной: — Мамочка, с днем рождения!

Женщины мигом забывают про свои ссоры, облепляют Олега, виснут у него на шее, визжат, щупают мышцы…

— О моей работе — ни полсловечка, — довольно гудит Олег. — И у меня как бы два часа всего. А вы сами как живы все? Рассказывайте…

Все наперебой вываливают новости, причем в основном хорошие — даже заваленный Юлькой ЕГЭ из трагедии мирового масштаба превращается в досадную, но не слишком важную неприятность. Потом мы пьем чай с домашним маминым тортом и шикарным — Олеговым. Половину стола занимает букет… забавно, вряд ли брательник до этого дня дарил кому-нибудь хотя бы букетик ромашек.

— Мам, ты вроде новый диван хотела в гостиную? — спрашивает Олег. — Может, заодно стиралку сменим, а то наша, помню, громыхает и вибрирует так, будто в космос улететь собирается. Давай я тебе денег переведу? А то зарабатываю больше, чем успеваю потратить… Юляша, а тебе чего подарить к окончанию школы?

Первое убийство на всех действует по-разному. Олег из кожи вон лезет, чтобы показаться лучшей версией самого себя — по крайней мере, для родных.

Перед отъездом братюня заходит в свою комнату забрать несколько вещей — «мама, не волнуйся, у меня там все есть, просто скучаю иногда по футболке с Эриком Картманом и разношенным треникам». Вхожу вслед за ним, прикрываю дверь. Вынимаю из кармана телефон, кладу на стол. Сейчас, может, пригодилась бы Алина шпионская машинка, вот только у Олега-то ее нет, палевно получится.

Спрашиваю:

— Олежа, ну ты сам-то как вообще?

Брат смотрит на меня без напускной жизнерадостности; взгляд у него тоскливый, на самом-то деле. Неопределенно поводит рукой:

— Ну, как-то так…

Хочу сказать, что произошедшее на старой военной базе не было его виной… по крайней мере, далеко не только его виной. Но чертова прослушка… Говорю другое:

— Прости, что ударил тебя тогда. Не за что было.

— Ты думаешь? — в голосе Олега сквозит тревога.

— Я знаю.

Мы крепко обнимаемся. Слова нам сейчас не нужны.

Глава 3. Торжество любви внутри торжества любви

— Саня, может, без меня лучше сходишь на эту свадьбу? — Оля тревожно смотрит на заваленный учебниками стол. — Не успею же за три дня ничего выучить!

Обнимаю ее, прижимаю к себе, глажу по спине:

— Ты перед каждым экзаменом так себя накручиваешь, но все сдаешь на пятерки. Давай сходим на свадьбу, хороших людей поздравим, развеемся. Если хочешь, вернемся не поздно, успеешь еще позаниматься сегодня.

— Но я там никого не знаю…

— Да брось, многих ты знаешь. Молодым за тридцать, друзей и родственников у них мало, так что пригласили они в основном коллег. Катюха так просто всех наших сотрудников позвала.

— Ей что, в рабочее время не хватает их общества?

— Катюха дальновидная. Ей еще, может, годами с ними работать. Вот она и не хочет, чтобы кто-то помнил, что его не пригласили на свадьбу, и держал фигу за пазухой. Собирайся! Хоть платье выгуляешь.

Последний аргумент действует — стыдно сказать, но элегантное платье, купленное к собственной свадьбе, Оля так ни разу и не надела. Не очень-то у нас насыщенная светская жизнь, что уж там.

Катюха со свадьбой мелочиться не стала — сняла банкетный зал в центре, заказала элитный кейтеринг, даже карточками для рассадки гостей озаботилась. Все как в лучших домах Европы! Мои сотрудники — каждый приодет в меру своих представлений о прекрасном —чередуются с ребятами из автосервиса, которым управляет жених. Работяги все на серьезных щах, в отглаженных рубашках… надо будет свалить раньше, чем они упьются и пойдут вразнос.

По счастью, нет никакого тамады с кринжовыми конкурсами — жених с невестой ведут свадьбу сами. Смотреть на них приятно, они все время улыбаются друг другу и часто берутся за руки — очень гармоничная пара. Начинаются поздравления и тосты. Все более или менее непринужденно изрекают подобающие случаю банальности. Что-то мало-мальски оригинальное говорит, пожалуй, одна только Нина Львовна:

— Я хочу вам пожелать, чтобы вы всегда друг друга уважали. Потому что брак — штука непростая. У всех пар бывают хорошие времена, а бывают сложные. Даже любовь иногда ослабевает. Но уважение друг к другу — это то, что вы должны сохранять всегда. Тогда вы переживете все ссоры и трудности.

Пожалуй, в этом есть резон — насколько мне известно, Нина Львовна счастлива в браке дольше... дольше, чем, к примеру, я сам вообще живу на свете.

Случайно или нет, но Марию посадили за дальний от меня стол — мне надо выкрутить шею, чтобы на нее взглянуть. И все равно успеваю отметить, что выглядит она неважно — как часто в последнее время. На ней безупречно сидящее коктейльное платье и грамотный макияж, который практически не виден на лице — но я же хорошо ее знаю и чувствую, что под этим всем скрываются утомление и нервозность.

Вообще не нравится мне Мария в последнее время. Она сильно похудела — не так, как стремятся похудеть все женщины, а каким-то нездоровым образом. По работе мы теперь общаемся даже больше, чем раньше — но у нас в кабинете, который я делю с Катей; это логично, ведь теперь ее фирма выступает как субподрядчик моей. Так, конечно, меньше соблазна, но и по душам не переговоришь… если это вообще уместно после всего.

Напротив нас Натаха — она всего месяц работает в моей конторе, но Катя и ее пригласила. Вот уж у кого вид самый цветущий — яркий макияж, лихая завивка, декольте чуть ли не до пупка… Сидящий рядом кругломордый усатый мужик млеет от такой красотищи — аж до меня доходит запах его свежего пота, пробивающийся через дешевый одеколон. Дяденька суетится, тянется через полстола за миской, роняет чей-то бокал и тараторит:

— Ой, я извиняюсь… Наташенька, поешьте этот салатик! И вот еще пирожки, эти с капустой, а те с печенкой. А от меня вот жена ушла, и знаете, я уже год такой вкуснятины не жрал…

Наталья недовольно дует губы и чуть отодвигается от него. Во мне вскипает ярость — какой-то хрен подкатывает к моей сестре! По привычке, отработанной с психотерапевтом, глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю и анализирую ситуацию: что такого, собственно, происходит? Если чуть подумать, ничего криминального — дядька рук не распускает, пыжится изо всех сил, чтобы Натаху развлечь. А что он для нее несколько, скажем так, простоват — это ее проблема, а не его, и тем более не моя…

На сцену, виляя бедрами, поднимается девица с саксофоном, деланно улыбается и начинает играть. В музыке я разбираюсь слабо, но слышу, что саксофонистка фальшивит и плохо держит ритм, да и репертуар у нее простенький, кабацкий практически. Тем не менее гости слушают как зачарованные, покачиваясь в такт музыке. На бодрых мелодиях все улыбаются, на лирических — просветляются лицами, а кабанчик-Виталя даже слезу пускает — вот уж от кого не ожидал… Ясно-понятно — у исполнительницы Дар. Быть свободным от Дара в такие моменты — все равно что оставаться единственным трезвенником на разухабистой вечеринке.

Смотрю на Олю — лицо у нее взволнованное и словно бы светится изнутри. Как же она красива в этом платье… краше была бы разве что без него. Мы не так давно знаем друг друга, но Оля стала своего рода фундаментом, основой моей жизни. Неужели я мог хотя бы допустить мысль, что потеряю ее? Она такая красивая…

Открывается дверь, и в зал боком входит сутулый мужчина лет тридцати в потертом пальто не по сезону. Запоздавший гость? Вид у него совершенно не праздничный — усталый и пыльный какой-то; да еще эти лохмы — не стильные длинные волосы, а просто неопрятно отросшая стрижка. Пришелец не смотрит ни на жениха с невестой, ни на гостей, а на одну только саксофонистку. Та, почувствовав его взгляд, перестает играть, отбрасывает инструмент, бежит к дверям и повисает у мужика на шее с воплем:

— Витя! Где тебя столько времени носило?! Я так скучала!

С тревогой оглядываюсь на Катюху — нужна ли ей чужая мелодрама на собственной свадьбе? Невесты обычно не любят, когда кто-то перетягивает на себя внимание в их особенный день. У буржуев есть даже злое словечко «брайдзилла» — от bride (невеста) и Годзиллы. Но Катя только улыбается — кажется, это внеплановое торжество любви ее не сердит, а трогает.

Кто-то догадывается, что от приглашенной саксофонистки толку больше не будет, и врубает медляк в колонке. Наиболее храбрые — или наименее трезвые — гости выбираются на танцпол.

Оля сама подбегает ко мне:

— Ну, чего стоишь, Саня? Давай танцевать!

Давно я не видел ее такой оживленной… И, кажется, мы ни разу не танцевали вместе. Я и не умею толком, но сейчас это совершенно неважно. Главное — видеть улыбку в глазах любимой женщины, чувствовать под тонкой тканью платья ее тело и глупо шутить, неважно о чем — все равно оба мы будем смеяться…

Отхожу за напитками и вижу среди танцующих парочек Натаху в объятиях ее соседа по столу; сеструха не выглядит смущенной или испуганной, напротив, улыбается и старательно не замечает, когда кавалер наступает ей на ногу… К столу с напитками подходит жених, следит за моим взглядом и поясняет:

— Это Валера, лучший наш механик. Золотые руки у мужика, и почти не пьет. Вот только… простоват несколько. Зато добрый, никому подлянок не кидает и если что — всегда рвется помогать.

Валера, смущаясь и путаясь, рассказывает Натахе анекдот про поручика Ржевского — даже относительно приличный:

— День рожденье, значит, у министра какого-то важного. Приходит Ржевский и несет унитаз. Все такие: «Фу-у-у, поручик!» А Ржевский им: «Министр же сам говорил, что российской экономике нужен хороший толчок!»

Анекдот так себе, но Натаха громко смеется, запрокинув голову. Что это на сестренку нашло? Она любит повторять, что не на помойке себя нашла и кавалеров ищет среди, как она говорит, мужчин состоявшихся — оттого и кукует в одиночестве уже который год. Может, она была бы счастлива с кем-то вроде этого Валеры, но никогда себе в этом не признается. Хотя сейчас, похоже, они неплохо поладили. Воистину, свадьба — удивительное дело, мощный вайб счастья новобрачных бьет прямо-таки по площадям… Люди вокруг оживлены, легко знакомятся, много смеются, а какая-то парочка вовсю целуется в углу… да не одна.

Возвращаюсь к Оле. Мы танцуем еще часа полтора, при каждой смене мелодии обещая друг другу, что эта будет последней, скоро поедем домой… В такси самозабвенно целуемся, словно сбежавшие с уроков подростки. Дома Оля смотрит на разложенные по столу учебники, закатывает глаза и решительным жестом сдвигает их в сторону. Ее голос становится слегка хриплым:

— Помоги-ка мне расстегнуть чертово платье…

И до самого утра никто из нас не думает ни об учебе, ни о работе, ни о возможной необходимости в любой момент подорваться спасать мир.

***

Только сейчас, когда Катя по случаю медового месяца взяла двухнедельный отпуск, я в полной мере осознал, насколько же она неоценимый работник. Без нее в конторе царит хаос, я разрываюсь между десятком дел одновременно. А сотрудники, наоборот, ходят расслабленные, и я не могу их толком застроить.

Первый косяк случается во вторник: Даша перепутала время, и Виталя приехал на место преступления с опозданием в сорок минут. Я с тоской жду гневных звонков, докладных записок и укоризненных взглядов подполковника Лехи; однако, к моему удивлению, полицейские наш факап словно бы и не замечают. Пронесло в этот раз. Тем не менее я собираю сотрудников на внеплановое совещание и устраиваю начальственный разнос — каждому припоминаю какие-нибудь грешки и грожу штрафами.

Это помогает, но ненадолго. Неужели без Кати настолько все сыплется? Или свадьба виновата, все до сих пор не могут отойти от радости за молодых и переключиться на рабочий настрой? Атмосфера как перед Новым годом, когда все шатаются по офису туда-сюда и никто уже толком ничего не делает. А за окном начало лета, между прочим.

На нашего штатного гопника Виталю вдруг тоже сваливается большая любовь — не на работе, и то хлеб. Он и раньше не был Эйнштейном, а гормоны выбили из его башки остатки мозгов. Теперь куда ни пойдешь, всюду натыкаешься на него, влюбленно смотрящего на телефон и лепечущего что-то вроде «Целую тебя в носик, котеночек! Обнимаю тысячу раз, чмоки, чмоки, заинька, сладкая моя рыбонька!» Я сначала делаю вид, будто ничего этого не слышу, а потом советую ему записывать голосовухи дома про запас и отправлять в течение дня. Виталя смотрит на меня так, словно я предложил ограбить сиротский приют. Тогда я начинаю называть его котеночком, заинькой и милипиздриком — последнее уже мой собственный креатив. Виталя пытается получше прятаться, так что от тяжеловесного воркования мы избавлены; зато разыскать его, когда он нужен, становится настоящим квестом.

Видимо, это первая влюбленность в его нехитрой гопнической жизни. Все это, конечно, очень позитивно, вот только наш цветок подворотни и раньше особым старанием не отличался, а теперь и вовсе витает в облаках.

Оля сдала экзамен на тройбан, но, что удивило меня по-настоящему, совсем из-за этого не расстроилась. А вообще, делом, поглотившим все ее внимание, на этой неделе стали сборы Федьки в летний лагерь — программирование с уклоном в гейм-дизайн и английский язык. Этот лагерь мы всей семьей выбирали несколько месяцев. Хорошо, наверно, быть ребенком в наши времена… в моем-то детстве лагеря были одного типа: с линейками, манной кашей и обязательным хоровым пением, а всех развлечений — дискотеки и вылазки в соседний поселок за бухлом. Хотя смысл остался прежним — дети и родители иногда должны отдыхать друг от друга.

Федя нервничает перед предстоящей разлукой и потому отчаянно капризничает — эти шорты ему малы, ту отстойную толстовку он брать не будет… Хотя сборы начались заранее, пришлось в итоге среди ночи ехать в круглосуточный спортивный магазин за новыми футболками, потому что принт на старых нашему принцу вдруг разонравился. Оля порхает вокруг сына, утешает, успокаивает и уже трижды позвонила в администрацию лагеря, чтобы уточнить, точно ли они помнят, что у мальчика аллергия на грибы. Аллергия эта открылась недавно, и теперь даже приправы с грибным запахом в нашем доме под строжайшим запретом.

Наконец мы запихали безостановочно ноющего Федю в автобус, радостно выдохнули и устроили второй медовый месяц, то есть предались неистовому разврату — например, заказывали пиццу и ели ее прямо в постели. Не думал, что Оля с ее любовью к порядку и здоровой пище способна на такие безумства… В наш район теперь вместо живых курьеров привозят еду смешные глазастенькие роботы-доставщики, так что звонками «А как найти ваш дом, ваш подъезд, вашу квартиру?» никто не докучает.

Все было бы неплохо, если бы не необходимость каждый день подгонять сотрудников. После Катюхиной свадьбы они работали спустя рукава, и ладно бы раздолбай Виталя с его влюбленностью — но старательная Ксюша и ответственный пенсионер Владимир Ильич теперь тоже то и дело косячили: опаздывали, путали адреса и, кажется, едва слышали то, что я им говорил. Пришлось идти на непопулярные меры и вводить штрафы. Это слегка помогло, но атмосфера так и осталась расслабленной, что неимоверно раздражало.

Когда в пятницу после обеда позвонил Леха, трудно было преодолеть соблазн не взять трубку — я решил, он собрался устроить мне оптовый разнос за факапы моих долбоклюев. Эх, сомнительное это дело — смешивать рабочие отношения с дружбой… Без Лехи мы бы такой жирный госконтракт не получили, но и проблемы разруливать сложнее, чем было бы с посторонним человеком.

Однако у Лехи в трубке голос веселый:

— С пятницей-тяпницей, трудяга! А я столик в нашем обычном месте забронировал. Как давно мы уже не сидели просто так?

— С тех пор, как ты пролез в большое начальство — точно не сидели. Ты ж говорил, что зашиваешься без продыха.

— А, ну это поначалу было. Теперь разобрался, что к чему, и пообвыкся. А если не отдыхать, то сил работать не будет… да и смысла, в общем-то, тоже. Давай, жду тебя к семи.

Вообще-то у меня куча работы, вагон бумажек оформить надо… Ну да ладно, наверно, Леха прав. В конце концов, он теперь мне вроде начальства, а начальство надо что? Правильно, слушаться.

В полседьмого запираю офис — мои герои труда уже разбежались по домам. Проявляю чудеса дальновидности и отправляюсь в паб на автобусе, который приходит с опозданием минут на двадцать — странно, мне казалось, муниципальные службы как-то наладили работу по расписанию… Но все равно я чувствую себя молодцом — автобус резво идет по выделенке мимо сплошной пробки. Замечаю три аварии — по счастью, не пострадало ничего, кроме корпусов. День жестянщика какой-то, и это в ясный, сухой летний денек…

Улица Ленина встречает меня переполненными урнами. Одна из них опрокинулась, и ветер радостно разносит над тротуаром пестрые бумажки.

Леха уже заказал на мою долю красный эль. Массивная кружка запотела снаружи, аромат хмеля обещает избавление от хлопот прошедшей недели. Хоть я давненько не заходил, официант меня узнает, спрашивает «вам рульку, как обычно?» Киваю. Грешен — люблю эту невозможно жирную свинину.

— Ну, как выживаешь, акула капитализма? — лыбится Леха.

Не похоже, что он намерен выкатить мне предъяву за раздолбайство сотрудников — такое Леха сделал бы сразу, если бы собирался.

— Я живее всех живых. Сам-то как, товарищ начальник? Жопу кожаным креслом не натер?

Леха самодовольно ухмыляется:

— Чего там то кресло! У меня теперь кабинет с дубовыми панелями и, прикинь, личная секретарша!

— Хорошенькая?

— Да ты чо, ей на пенсию скоро! Бери выше: суровая, Цербер прям. Если б не она, у меня проходной двор был бы в кабинете. А у Изольды Францевны прямо как встроенный рентген: чует, у кого реально дело горит, а кто перетопчется по общей очереди в порядке предварительной записи.

— Дар такой?

— Не, Дар у нее вроде к вязанию или что-то в этом роде. Были когда-то профессионалы и безо всякого Дара. Помнишь те времена уже почти былинные?

— Смутно… Как Селиванов, не выкобенивается?

— Селиванов у нас просто мистер доброжелательность, корректность и служебное соответствие, хоть на доску почета вешай… не перепутать с доской «их разыскивает полиция». А так все пучком. Прикинь, на этой неделе кривая насильственных преступлений вниз пошла, график по форме как «полшестого» прям.

— В отдел резонансных уже поставил кого-то на свое место?

— Есть кандидатуры на рассмотрении… — Леха шумно отхлебывает из кружки. — Слушай, Сань, может, хватит уже про работу, а? И так все неделю там зашиваешься, в сортир спокойно выйти не дают. Надо обязательно еще и вечером в пятницу мусолить ее, родимую?

Что-то новенькое. Обычно наши встречи на три четверти состоят из того, что Леха, брызгая слюной и временами переходя на крик, жалуется на свою работу. Не всегда, конечно: когда случается что-то серьезное, Леха говорит о работе всю дорогу — от «ну, за встречу!» до «ладно, сейчас действительно по последней, все равно кабак уже закрывается… а вроде та рюмочная на Пушкина круглосуточная?»

Официант приносит Лехин заказ. Черт, жрать-то как хочется… Спрашиваю:

— Моя рулька скоро будет?

— Сейчас уточню на кухне, — меланхолично отвечает официант, уходит и почти сразу возвращается: — Забыл вам сказать. Рулька сегодня на стопе.

— Что это еще значит?

— Значит, ну, не подаем мы ее. Кончилась, в общем. Сделайте другой заказ, пожалуйста.

— Это ж вы его сколько готовить будете! А жрать охота уже сейчас.

— Да не кипишуй ты, Саня, — миролюбиво говорит Леха. — Давай я отбивную эту с тобой распополамлю… Ну не буду же я жрать под твоим голодным взглядом! И давай тарелку колбасок возьмем, она большая, всем хватит.

— Нет, ну нормально! — возмущаюсь уже в спину официанту, который даже не подумал извиниться. — На стопе у них рулька! А если бы я не спросил, так и сидел бы до ночи голодный? Кто так работает вообще?!

— Ну хорош уже париться, Саня, — Леха делит свою порцию, раскладывает по двум тарелкам и одну пододвигает ко мне. — Терпимее надо к людям относиться. Кто как может, тот так и работает. Сам, что ли, не косячишь?

Все страньше и страньше, как говорила Алиса в любимой сказке моего детства. У себя на работе я списывал всеобщий пофигизм на расслабляющее воздействие недавней свадьбы, но Лехи-то там не было, и этого официанта — тем более. Опаздывающие автобусы, мусор на улице… По отдельности каждый случай яйца выеденного не стоит, обычное наше «никогда такого не было — и вот опять». Но чтобы настолько кучно… А главное — никто особо не возмущается, всем норм, словно бы так и надо.

Вообще все странно довольные… счастливые, что ли. Если вдуматься, мне всю неделю никто ни на что не жаловался. Даже мама звонила не чтобы, как обычно, излить свои тревоги, а рассказать, как рада за Олега и как гордится, что у него такая серьезная работа. И Оля… у меня словно фея в доме живет — ни следа раздражения или усталости, а вот уж что не было редкостью в последнее время.

Да что же я за человек такой? Моя жена счастлива, а я из-за этого как на иголках…

Осторожно говорю:

— Вообще-то мои дуралеи на этой неделе только и делали, что косячили…

— И что? — невозмутимо спрашивает Леха. — Заказы срывались? Рейтинг просел? Кто-нибудь жаловался — мои парни или там ваши клиенты?

— Да вроде нет, тихо по всем фронтам… Лех, а ты сам на этой неделе не замечал… чего-то необычного?

Леха дожевывает мясо и отодвигает грязную тарелку:

— Да, Саня. Если честно, кое-что я заметил. Ты только не обижайся, лады? Я прямо скажу. Что-то ты загоняешься не по делу. Когда в отпуске был в последний раз?

— Слушай, был ведь когда-то… В Крыму, вроде. Весной. Не этой, прошлогодней.

— Ну вот. А годик тот еще выдался, врагу не пожелаешь. Ты эта, Сань, дождись из отпуска заместительницу свою, хватай семью под мышку и рви на юга, к морю. Отключи телефон и не парься не из-за чего. О, а вот и наши колбаски! Ща пожрешь от пуза и мигом подобреешь.

Этот телефон отключишь, как же, держи карман шире… Может, и правда нервы у меня ни к черту из-за этого всего.

— Устал ты просто, Саня, — Леха с энтузиазмом разделывает брызжущую жиром колбаску. — Плавали, знаем. Мои рукожопы иногда так накосячат, что хочется их перестрелять не отходя от кассы прямо из табельного оружия. И все вокруг тогда такое мерзкое, гнусное, бесит нечеловечески просто. Ничего, выдыхаешь — и все налаживается. Нельзя так загоняться, Саня. Ты у себя один. На вот, съешь колбаску, пока горячая…

Похоже, прав старый друг Леха. Он, конечно, Рембрандтов не читал, но с житейской сметкой у него всегда был порядок. Ну не может же, в самом деле, такого быть, что все вокруг ненормальные, а я один — нормальный. Весь строй шагает не в ногу, только Саша Егоров — в ногу. Смешно, ей-богу. Все же хорошо, надо попуститься и проще смотреть на вещи.

Наверно, я смог бы в этом себя убедить; как знать, чем бы тогда эта история закончилась и закончилась бы она вообще. Но в воскресенье позвонила племяшка Юлька, и голос у нее был напряженный.

Глава 4. То ли поезд тронулся, то ли я

«Нетелефонный разговор», — сказала Юлька. Понятия не имел, что она и слова-то такие знает.

— Короче, такое дело, Сань, — Юлька нервно заплетает в косички бахрому пледа, покрывающего наш диван. — Мама съезжаться решила с этим Валерой. Ну, с автомехаником. Которого на свадьбе тетки из твоей фирмы подцепила.

Ого, вот это скорость развития отношений! С другой стороны… а чего тянуть-то? Люди они оба взрослые, даже чересчур. Натаха говорить об этом не любит, но вообще-то она уже пятый десяток разменяла.

Но сперва надо выяснить главное:

— Юль, а как он вообще, Валера этот? Не бухает? Не обижает тебя или маму?

— Да не, он добрый так-то. Тюфяк такой даже. Не пьет, не курит, не буянит. На маму смотрит, как ребенок на мороженое. Гринфлаг, в общем. Мне, прикинь, детскую энциклопедию подарил, двенадцать томов.

— Ну а что, нормальный подарок… Знаешь, сколько я взрослых людей встречал, которым хотелось этой детской энциклопедией по башке настучать — раз в свое время не прочитали, может, хоть так что-то отложится. Нет, блин, то они простуду лечат антибиотиками, то на полном серьезе говорят, что в Гражданку большевики с царем воевали… А мама точно решила переезжать? Ты как, с ними жить будешь?

— Как захочу. Могу с ними, там две комнаты. Могу одна в нашей квартире. Мама сказала, три раза в неделю приезжать будет, суп мне варить, ну и вообще… быть родной матерью.

Одна… сомнительно это. Юльке восемнадцать стукнет через полгода только.

— А сама ты чего хочешь?

— Да не знаю… Вроде он норм, Валера. Я рада за маму вообще, раз ей с ним хорошо и все такое. Вот только… ну блин, не знаю, быстро все как-то.

В голосе Юльки сквозит сомнение. Уже половина пледа в косичках. Кто только расплетать потом будет…

— Ну да, быстро все случилось, конечно. Сам в шоке. Но ты же взрослая уже, Юль. У мамы своя жизнь, у тебя — своя. Пойдем на кухню, чайку заварю…

К чаю у нас Олино слоеное печенье с сыром — ни в одном магазине ничего подобного не купишь. Запоздало вспоминаю о Юлькиных проблемах с перееданием — но теперь, когда мы сидим за столом, вазочку незаметно не убрать.

— Надумала что-нибудь с поступлением? Можем прямо сейчас факультет выбрать…

— Нет, не хочу на платку, — решительно отвечает Юлька. — Подготовлюсь и пересдам ЕГЭ в следующем году. А пока работать пойду. Для начала — официанткой, хоть вес лишний сброшу.

Пожимаю плечами. Для нашего бюджета это, конечно, лучше, чем платить за пять лет обучения, которое еще далеко не факт, что пойдет впрок, раз базы нет. Вот только хватит ли у Юли силы воли на годовую самоподготовку? Запихать ее сейчас в ВУЗ и как-нибудь дотянуть до диплома — оно надежнее.

Юлька, только что дожевавшее печенье, снова тянется к вазочке, но в последний момент отдергивает руку:

— Решила же не переедать…

Похвально, вот только надолго ли ее хватит? Впрочем, своим скепсисом я ей лучше не сделаю.

— Давай репетиторов тебе наймем.

— Да я уже подобрала троих. Валера обещал их оплатить, прикинь. Он неплохо так зарабатывает в автосервисе.

— Ну, Валеру мы знаем без году неделя, посмотрим, как там пойдет. А мы с тобой друг от друга уже никуда не денемся, — улыбаюсь. — Даже не надейся.

Юлька слабо улыбается в ответ, отводит глаза и бессмысленно вертит в руках чайную ложечку. Ногти под черным лаком странно короткие… похоже, обгрызенные. Что-то племяшку сильно беспокоит.

— Юль, ты можешь рассказать мне обо всем. Даже если тебе кажется, что я ничего не смогу сделать, что никто ничего не сможет сделать… Я не буду душнить и читать мораль, честное слово. Знаешь, я же сам наломал дров в жизни, так что не стану в белом пальто стоять. Выкладывай, что стряслось?

— Да так, ничего… — лепечет Юлька, потом поднимает глаза на меня: — Мама странная какая-то стала, понимаешь? Как будто… под кайфом. Я уж думала, этот Валера ей в еду подмешивает чего-нибудь — но вряд ли, он все-таки простой, как валенок. Она раньше все время мне мозг выносила, а сейчас ей вообще пофиг стало. И ладно бы только на меня… Ее ничего не бесит, понимаешь? Раньше только и знала, что жаловаться и ныть.

Взгляд у Юльки какой-то затравленный. Пожалуй, это первый встреченный мной за неделю человек, который определенно не выглядит довольным и счастливым.

— Юль, такое вообще бывает с людьми, когда они влюбляются… А ты больше ни за кем не замечала… чего-то странного?

Юлька вскидывается:

— Почему ты спрашиваешь?

Нельзя отвечать ей снисходительным взрослым «просто расскажи». Надо что-то объяснить. А что объяснять, если я сам не понимаю ни черта? Может, у меня просто крыша подтекает — обсессивно-компульсивное расстройство или еще какая новомодная дрянь. Ничего, я справлюсь и не с таким дерьмом справлялся; вот только не втяну ли я сейчас ребенка в систему своего бреда?

Но Юля не ребенок, и что-то тревожит ее по-настоящему — сильнее, чем несданный ЕГЭ или бурный роман матери.

Говорю, тщательно подбирая слова:

— У многих в последнее время настроение такое… благостное, что ли.

На лице Юльки вспыхивает улыбка:

— Господи, ты тоже это заметил? Я уж думала, у меня кукуха отлетает… Как будто в воздухе что-то такое распылили, а меня не торкает… тебя, по ходу, тоже. Знаешь, девки мои дурные совсем стали. Мультики тупые смотрят, попсу какую-то слушают и ржут… я их не узнаю прям.

— Девки? Ты о ком?

— Ну, Танька с Каринкой. Прикинь, сегодня у Таньки на даче тусич и они меня не позвали. Чат запилили, назвали «тусим на позитиве»... и меня туда не добавили.

Юля потирает виски. Читал где-то, что у подростков чувство отверженности возбуждает тот отдел мозга, который отвечает за физическую боль. В ее годы друзья нередко ссорятся, обычное дело. Но все-таки… чем эти девушки отличаются от Юли?

— Таня, Карина… они ведь обе одаренные, так?

— Ну да, у Карины летом днюха, у Таньки — осенью, им к Одарению по шестнадцать стукнуло.

Юлька пошла в школу в шесть лет, потому большинство ее одноклассников и друзей немного старше. Юля — одна из немногих в своем классе детей без Дара.

Дети… а ведь не только Юлька — все дети вроде бы ведут себя как обычно… что теперь выглядит необычно. Федька королеву драмы разыгрывал — нервничал перед отъездом в лагерь, и это естественно, он же никогда не расставался с мамой так надолго. И вроде бы вчера я видел на улице орущего тоддлера — то ли не хотел идти куда-то, то ли что-то ему не купили; я запомнил эту сцену потому, что мамаша не орала на ребенка в ответ, не угрожала, что бросит его прямо на тротуаре, а утешала малыша терпеливо и ласково.

— Юля, у тебя есть знакомые без Дара? Твоего возраста или младше?

— Ну, типа, есть… Андрюха из нашего класса, мы нормально общаемся. Он младше меня на месяц. Тоже бездарь.

— Не надо так о себе говорить… Можешь позвонить этому мальчику? Сейчас? Узнать, как у него дела, как настроение?

— Да легко…

Юля вызывает контакт и ставит телефон на громкую связь:

— Андрюха, привет! Как дела, как настроение?

— Да ничего, норм… — в голосе пацана нет особой печали, скорее что-то вроде скуки.

— Решил уже, куда документы подашь?

— Прикинь, не могу решить до сих пор. Предки почему-то ничего не советуют. Недавно еще суетились, как будто это им поступать, а не мне. Пока ЕГЭ шел, весь мозг мне сожрали. А теперь такие — «твоя жизнь, ты и выбирай». Вот как раз когда могли бы и посоветовать чего-нибудь…

— Ясно-понятно… — надо же, Юля подцепила у меня любимую фразу! — Чего-как сам-то?

— Ну так, знаешь… казалось, после ЕГЭ наконец заживу, а что-то грустяшка такая, ни с чего вроде… Устал, наверное. А ты как? Просто так звонишь или движуха намечается?

— Просто так. Потом объясню, бывай.

Юлька нажимает отбой и вопросительно смотрит на меня. Вздыхаю:

— Как-то все запутанно, Юляш. Так сразу и не скажу, что происходит. Но я разберусь, обещаю тебе. И не в таком разбирался. Давай мы тебе такси вызовем…

Юля уходит, а я пытаюсь преодолеть сумбур в мыслях и систематизировать то, что мне известно. Предположим, есть некое воздействие… Дар? Это какой же он должен быть мощи, чтобы столько времени поражать людей, живущих в разных концах немаленького города? Работает группа одаренных маньяков, решившихся осчастливить если не все человечество, то хотя бы наш отдельно взятый областной центр? Или, упаси бог, сверходаренный? Ну, примем как гипотезу. Тогда понятно, почему это не действует на меня; но почему не стали счастливыми Юлька, Федька, пацан из телефона, тоддлер с улицы? Все они были младше шестнадцати в Одарение и не получили Дара, но это не делает их устойчивыми к Дарам других. Дети и подростки не свободны от Дара в том смысле, как я и Олег. Однажды Юлька стукнулась пальцем о диван, и Оля Даром сняла ей боль — это было при мне, я сам это видел. Однако неизвестный благодетель, навевающий счастье, до Юльки не дотянулся. Впрочем, я же не знаю, сколько на самом деле людей затронуто и на какой территории.

С другой стороны… подросткам кажется, что все вокруг какие-то неправильные, и они от этого глубоко несчастливы. Да блин, это же и есть самая суть бытия подростком.

Когда сидишь в поезде и смотришь на соседний поезд, сначала непонятно, твой тронулся или соседний. Вот и с кукухой то же самое…

Набираю Дениса — это мой приятель, несколько лет назад перебравшийся в Москву. Отрываю его от катки в сетевой игре. Денис спрашивает, что случилось, почему я звоню без договоренности. Говорю — просто поболтать и узнать, как настроение. Денис интеллигентно матерится одними губами и сворачивает разговор. Вроде нормальная реакция, естественная… не облагороженная.

Звоню еще паре знакомых в разных концах страны. Один бодр и полон энтузиазма — работает над интересным проектом. Другой тоже в приподнятом настроении — накатил с друзьями водочки, уже почти готов шашлык, все, некогда лясы точить, бывай, Саня…

Похоже, таким способом я ничего не разузнаю. Люди бывают довольны и счастливы безо всяких трансцендентных воздействий, это нормально… Башка начинает раскалываться от этого всего.

А потом приходит Оля — свежая, радостная, красивая… Помогаю ей снять плащ и как-то само собой выходит, что на плаще не останавливаюсь. Мы отправляемся в постель сразу с порога, а потом заказываем огромный набор роллов и обжираемся под сериал.

Зарываюсь лицом в ее волосы, пахнущие ванилью и мятой. Сейчас любые сомнения в том, что все происходит единственно правильным образом, кажутся не просто глупыми, а прямо-таки преступными. Чего я навыдумывал, зачем себя накручиваю? Юльке еще голову заморочил… Оля счастлива, я счастлив — и хочу, чтобы так было всегда.

***

Ксения смотрит на свой график выездов и картинно стонет:

— Сань, ты чего, с дуба рухнул? Я ж сдохну как та коровка…

Каменею лицом. Вообще я придерживаюсь демократического стиля руководства — сотрудники могут свободно говорить со мной обо всех проблемах. Подхалимство и лесть не поощряю, песню «Все хорошо, прекрасная маркиза» не люблю. Однако некоторые границы все же держу, и Ксения сейчас их определенно переступила.

Кто бы спорил, приятно работать в дружеском коллективе, безо всякого «я начальник — ты дурак». Но прямое хамство спускать нельзя.

— Ксения, давай посмотрим, что написано в твоем трудовом договоре. Даша, будь добра, найди его, пожалуйста, и принеси нам.

Можно было бы и электронку глянуть, но бумага с подписями выглядит солиднее. Зачем-то же мы храним всю эту макулатуру.

Даша встает, чтобы подойти к стеллажу с папками — и тут же сгибается пополам, схватившись за край стола. Черт, да она совсем бледная! Вскакиваю, чтобы подхватить девушку:

— Что с тобой такое?

— Не знаю… Ничего. Живот что-то болит. Не как если отравиться, а… просто. Утром еще терпимо было, а теперь капец, как ежа проглотила.

— Дашуленька, выпей нурофенчику — и все пройдет! — подает голос Нина Львовна.

У меня челюсть отваливается. Я Нину Львовну всю жизнь знаю, и всегда она была разумной теткой, а тут такое… Почти ору:

— Ни в коем случае! Нельзя при болях в животе обезбол пить. Так и загнуться недолго! Даша, где именно болит?

— Да как будто… — Даша касается живота рукой и тут же морщится от боли, — то по центру, то справа.

— Ясно-понятно… Аппендикс вырезали тебе?

— Нет…

Набираю 112. Минут десять слушаю голос робота напополам с противной мелодией, а потом оператор сообщает, что свободных машин нет, приехать смогут через три часа или как получится.

Даша совсем спала с лица, почти лежит в кресле и шипит от боли. Так, похоже, надо везти ее в больницу… Обвожу глазами притихших сотрудников, и интуиция буквально кричит, что никому из них этого поручить нельзя. В самом деле они под каким-то воздействием, или это я себя накрутил — но если кто-то из них облажается и с Дашей что-то случится, я себе этого не прощу. Черт с ним, с рабочим днем — тут вопрос жизни и смерти, похоже.

— Даша, паспорт с собой? Телефон? Зарядка? Едем в больницу.

Каждый шаг дается Даше с трудом. Подхватываю ее на руки и несу к машине — жест мог бы быть пошлым, но только не в этом контексте. На Герцена, как назло, адова пробка… опять авария? Да сколько можно, всю неделю город стоит! Даша стонет на заднем сиденье. Вот же дуреха, зачем было столько терпеть?! А если б я к вечеру в офис пришел, она бы так и померла на рабочем месте? Давлю на гудок и объезжаю пробку по тротуару. Плевать, сейчас я — экстренная служба.

— Даша, у тебя родственники есть?

— Мама. Но она за городом живет… Автобусом… долго.

— Все равно звони ей, пусть срочно приезжает.

Наконец паркуемся возле больницы, и я малодушно надеюсь, что худшее позади. Но настоящие проблемы только начинаются. Тетки в регистратуре едва шевелятся, как сонные мухи. Когда мне удается привлечь внимание одной из них, она вяло тычет двумя пальцами в клавиатуру древнего компьютера, потом неторопливо куда-то уходит… и не возвращается. Хватаю за пуговицу другую; она говорит, что нужно сделать УЗИ, начинает куда-то звонить, потом равнодушно смотрит на меня и сообщает, что аппарат не работает, но она уже вызвала ремонтника… Даша сидит на банкетке, бледная и безучастная к собственной судьбе. Все это напоминает кафкианский кошмар. Я был морально готов сражаться за человеческую жизнь где-нибудь в глуши, с оружием, против превосходящих сил противника — но не ожидал, что придется делать это в скучных казенных коридорах среди равнодушно бредущих мимо медиков.

По счастью, у меня есть секретное оружие… Звоню Оле:

— Слушай, я в седьмой больнице, и у меня тут человек в коридоре помирает, а они не чешутся. Сильные боли в животе… Да, наверно, аппендицит, и хорошо если не перитонит уже. Ты ведь наверняка кого-нибудь тут знаешь? Дерни за ниточки, а?

— Да-да, без проблем, — спокойно отвечает Оля. — Не волнуйся, тут отличное отделение хирургии, а аппендицит сейчас совсем просто оперируют. Сейчас вас примут.

Минут через десять в приемное отделение спускается круглолицый молодой мужчина; он слегка улыбается:

— Вы от Ольги Сергеевны? Поедемте в отделение, проведем осмотр… Вот, сажайте пациентку на кресло-каталку…

Только благодаря курсам по управлению гневом я удерживаюсь от того, чтобы не схватить этого самодовольного утырка за лацканы белого халата и не встряхнуть как следует. Слишком уж бесит его улыбочка…

Наконец что-то начинает происходить, Дашу возят по коридорам из кабинета в кабинет, а потом хирург подходит ко мне и доброжелательно сообщает:

— Острый катаральный аппендицит. Прямо сейчас прооперируем. Вы не волнуйтесь, операция типовая, прогноз благоприятный. Зачем тянули столько времени? Чуть не довели до перитонита…

Открываю рот, чтоб ответить — и тут же закрываю. Не дошло до перитонита — и ладно. Хотя заслуги этого богоспасаемого заведения в этом нет.

Обессиленно приваливаюсь к стене. Тупо наблюдаю за неторопливо идущей по коридору техничкой — она тащит за собой швабру, оставляя на потертом линолеуме неровный мокрый след.

Ко мне робко подходит какая-то женщина:

— Извините, а вы не знаете?..

— Извините, не знаю.

Только сейчас осознаю, что мы с Дашей тут не единственные неприкаянные пациенты. Люди бродят туда-сюда по коридорам, пытаясь добиться внимания медиков — как правило, безуспешно. У стен стоит несколько каталок с пациентами, к которым никто не подходит… Да что, черт возьми, здесь творится? Эту больницу я знаю — мама в ней дважды лежала и как-то я сам с воспалением легких загремел. Всегда это была нормальная больница. Не сияющий хай-тек из буржуйских сериалов, конечно — кафель кое-где на честном слове держался и санитарки могли нахамить на ровном месте. Но персонал работал, людей лечили, никто в коридорах не загибался…

Спящую Дашу вывозят на каталке, и тут в отделение врывается полная дама, подобная цунами. Дама орет:

— Что с моей дочерью? От чего ее лечили? Как прошла операция? Куда ее теперь отвезут? Что с ней будет? Чего ей нужно?

Врач пытается ответить, но энергичная дама не слушает его, хватает за рукав, орет свои вопросы прямо ему в лицо. Потом бросается к дочке:

— Дашенька, господи, я так испугалась! Ну все, все, зайчонок, мама здесь, мама о тебе позаботится… Чего встали столбом?! Моя дочь у вас так и будет в коридоре лежать? Быстро везите ее в палату или куда там! Или я жалобу в Минздрав подам!

Смотрю на потную взъерошенную женщину, и что-то медленно щелкает у меня в башке. Она орет, суетится, нервничает — то есть ведет себя ненормально. Но именно такое поведение нормально для родителя, чей ребенок только что едва не умер. И при этом… ненормально для этого места. Для этого коридора, для этой больницы, для этого города.

Да, она же только что приехала.

Дашу отвозят в палату, перекладывают на койку. Сумасшедшая — или, наоборот, нормальная? — мамаша чуть успокаивается. Оставляю ей свой номер и прошу сообщить, как только будут новости.

Дашина мама звонит часа через три:

— Алё, Александр? Ну, у нас все хорошо, все в порядочке. Дашуля проснулась, водички попила. Доктор сказал, нормально прошла операция, простая совсем. Послезавтра Дашулю выпишут уже. Шрамы крохотные, быстро заживут. Александр, спасибо большое вам, не знаю, что бы мы без вас делали…

Моя рука, держащая телефонную трубку, чуть заметно дрожит. Голос у Дашиной мамы… счастливый.

Глава 5. Попытка к бегству

— Оля, у тебя следующая смена когда?

— Через три дня теперь, я ж до сих пор на полставки. Красота — учеба закончилась, можно валяться в постели сколько хочется…

Не похоже это на Олю — такая лень.

— Давай рванем за город, покатаемся по окрестностям!

— Что, среди рабочей недели?

— Какая рабочая неделя? У тебя смен нет, а я вовсе частный бизнесмен, сам себе хозяин!

Кривлю душой — вообще-то мне кровь из носа надо быть в офисе, а то эти сонные мухи там без меня такого наворотят… Но вывезти Олю из города кажется сейчас важнее.

— Да ну, Саня, зачем нам куда-то ехать? Чего мы там не видели, церквей этих? Толкаться по жаре среди туристов?

Оля потягивается, как бы случайно сбросив с себя одеяло… В любой другой день это было бы невероятно соблазнительно, но сейчас моя голова занята другим.

— Да откуда туристы — середина рабочей недели же! Поехали, погуляем в красивых местах, развеемся!

— Не, Сань. Мило, что ты предложил, но я не хочу… Дома дел куча. И вообще…

Ломаю голову — в Олином это характере или не в Олином? Особой тяги к путешествиям у нее никогда не было, но обычно, когда я что-то предлагаю, она меня поддерживает.

Я не успокоюсь, если не узнаю. Похоже, пора идти на крайние меры… Закрываюсь на балконе и набираю Федю:

— Привет, ну как оно в лагере? Ага, понятно, здорово, рад за тебя. Извини, что отвлекаю, но мне нужна твоя помощь…

Нехорошо, конечно, подговаривать ребенка врать матери, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Через пол часа Оля выходит из кухни, где готовила завтрак:

— Представляешь, Федька сейчас звонил. Он там выиграл какой-то отборочный конкурс, и его хотят в соседний областной центр везти на соревнования. Но не могут, потому что я не подписала доверенность или что-то в таком роде. Глупости же, правда? Я им кучу бумажек подмахнула уже. Разберутся ведь как-нибудь?

Делаю страшные глаза:

— Оль, а как они разберутся, если нет доверенности?

— Ну не знаю… Может, я пустой лист подпишу и экспресс-почтой отправлю, а они там впишут все что нужно?

— Ага, а потом обнаружишь себя с кредитом на сто пятьсот миллионов?

— Так не хочется ехать…

Вот это уже совершенно точно странно. Оля — не идеальный человек, но она всеми силами стремится быть идеальной матерью, и сейчас это стремление борется в ней… с чем?

С тем, что овладело моим городом.

Бессовестно давлю и манипулирую:

— Ты понимаешь, что Федя уже год фанатеет по гейм-дизайну? Это не глупое хобби, а отличная профессия, между прочим, одна из самых высокооплачиваемых! И он не из-под палки этим занимается, а в самом деле горит. Хочешь, чтобы он пропустил соревнования, к которым, считай, год готовился? Из-за того, что тебе некогда подпись на доверенности поставить?

Олин взгляд беспомощно гуляет по комнате. Надежнее, конечно, было бы соврать, будто Федя заболел. Но такого Оля потом не простит.

Додавливаю:

— Тут всего-то двести километров. Быстро обернемся. Давай, одевайся. К вечеру уже дома будем.

Оля не находит аргументов и начинает медленно и неохотно, словно рабыня на плантации, собирать вещи. Я понимаю, что это уже практически насилие, но чем иррациональнее ведет себя Оля, тем сильнее я убеждаюсь, что из города ее нужно вывозить любой ценой.

Болтая что-то отвлекающее, тащу ее к машине, заталкиваю внутрь, пристегиваю. Рву из города — не на то шоссе, которое нам нужно, а на то, куда проще выехать; Оля ничего не замечает, ее взгляд блуждает по сторонам, рот открывается и тут же закрывается — словно ей нужно что-то сказать, но она не знает что.

Останавливаемся на светофоре. Оля начинает судорожно копаться в сумочке и бормотать:

— Я забыла… Что-то же я забыла… Надо вернуться, Саня, надо сейчас же вернуться домой.

Она тянется к внутренней ручке. Ору:

— Си-идеть!

Оля затихает. Никогда на нее не кричал.

Проезжаю пешеходные переходы на красный и отчаянно превышаю скорость — пусть потом придут штрафы на половину зарплаты. Табличка с перечеркнутым названием города остается позади. За окном мелькают пригороды, потом деревеньки, и вот, наконец — поля. Оля смотрит перед собой пустыми глазами, а потом безо всякого предупреждения начинает вдруг не плакать даже — рыдать, отчаянно и громко, как двухлетний ребенок.

Звучит по-маньячески, но как же меня сейчас радуют слезы любимой женщины. Я ведь чувствовал все это время, что та довольная, игривая, словно котенок, Оля не была настоящей.

Правда, радость оказывается короткой — слезы быстро переходят в настоящую истерику. Оля беспорядочно стучит по панели перед собой, выгибается всем телом — хорошо, ремень ее сдерживает, а отстегнуть его она не догадывается. Это уже становится опасно. Съезжаю к придорожному мотелю и почти силой вытаскиваю Олю из машины.

Администратор, пожалуй, имеет все основания вызвать полицию — мужчина тащит в номер отчаянно рыдающую женщину. Однако прыщавому парню все до лампочки; не снимая наушников, он бросает на стойку ключ и говорит «три тыщи». Хорошо, что я по старой привычке таскаю в кошельке наличность. Почему администратору настолько плевать на работу? Неужели мы все еще в зоне действия… этого? Нет, вроде морда мрачная, без идиотской печати блаженства.

В номере Оля продолжает рыдать, но уже тише — силы заканчиваются. Укладываю ее на скрипучий пружинный матрас, застеленный сомнительной чистоты бельем. Обнимаю, утешаю, как ребенка. Постепенно она выдыхается и засыпает. Не решаюсь даже выйти за водой — страшно оставить ее одну.

Оля просыпается, когда начинает темнеть. Лицо у нее испуганное, озадаченное — но осмысленное, господи, осмысленное!

— Саша, — медленно говорит она. — Что это за чертовщина со мной случилась?

***

Мы жуем просроченные чипсы из выцветшего пакета и запиваем теплой газировкой. Ничего другого у администратора не нашлось, а жрать зверски хочется после всей этой нервотрепки.

Я, как смог, рассказал все, что пережил и успел понять. Сердиться на нас с Федькой за обман Оля даже не подумала.

— Да, пожалуй, началось все действительно с той свадьбы, — кивает Оля. — Я там сколько шампанского выпила? Три, четыре бокала? Вот как будто с тех пор и не трезвела… хотя ни похмелья, ни потери координации не было. Нет, даже пьяный человек хоть и теряет контроль, но остается собой… тут другое. У меня во время беременности было похожее — безмятежность такая, ровное ко всему отношение. А потом попробовала я взять в уме пять процентов от семисот — и не смогла, представляешь? Такой как бы мысленный синий экран, как у сломанного компьютера. Знала уже, что это нормально, гормоны так работают — а все равно жутко перепугалась. А тут, значит, все зашло дальше, тут я даже не понимала, что изменилась. Как же здорово, что Федька не в городе!

— Кажется, с детьми ничего не произошло.

— Господи, хоть тут пронесло! У детей такой гормональный всплеск и потом упадок могли бы дать долгоиграющие побочки… Человек не создан для постоянного счастья, понимаешь, Саша? Биохимически — не создан. Все классик наврал про птицу для полета. Мы должны временами испытывать тревогу, страх и боль, чтобы функционировать нормально. Наши гормоны… ах черт, гормоны!

— Что «гормоны»?

— Анализы на гормоны! У нас же гинекология, их постоянно делают… На той неделе они все пришли невалидные. Такого гормонального фона у людей просто не может быть. Врачи решили — в лаборатории так накосячили. Вообще-то это ЧП… но все очень спокойно отреагировали. Да что там, вообще не отреагировали… Черт, Саша, мне срочно нужно на работу, прямо сейчас! Там же вообще всем на все наплевать! Чудо, что у нас в отделении никто не умер за неделю.

— Оль, ты же понимаешь, что если сейчас вернешься на работу, тебе точно так же станет на все плевать. А еще тебе придется каким-то образом забыть этот разговор, неизвестно, как это повлияет на психику… Оля, я не хочу, чтобы ты возвращалась. Позвони на работу, соври, что заболела — всем будет пофиг, сама понимаешь.

— А ты?

— Мне-то что сделается? На меня эта фигня не действует… значит, все же чей-то Дар. Я должен разобраться, что происходит с городом и как это прекратить. Видишь же — кроме меня, некому. Мама, Натаха, друзья, раздолбаи эти с работы… Не могу же я всех вывозить силком. Чудо, что меня в этот раз за киднеппинг не приняли. Давай переночуем здесь, а завтра отвезу тебя куда-нибудь… поближе к Федьке, например. Снимем гостиницу или лучше даже квартиру…

— Сань, я взрослый дееспособный человек. Умею пользоваться общественным транспортом и сама способна найти жилье. — Оля с минуту роется в сумочке. — Паспорт, ключи, телефон, карта — все при себе. Не пропаду. А ты очень сильный, Саня. Остался собой под таким давлением.

— В смысле? А, да при чем тут «сильный». Мне же просто вышла такая устойчивость… вместо Дара.

— Нет, Саня, дело тут не во «вместо Дара». Есть такая штука — конформность. Люди обычно делают то же, что и другие вокруг них, и убеждают себя, что это правильно. Опыты еще проводились — девяти детям давали сладкую кашу, а десятому — соленую. Так вот, потом все говорили, что каша сладкая, и десятый чаще всего повторял за ними. На взрослых это тоже работает. Проще и безопаснее быть как все… Если бы я оказалась на твоем месте, то сама себя убедила бы, что все нормально, так и должно быть.

— Я ведь тоже чуть себя в этом не убедил… Но дело было в тебе. Я же тебя люблю всякой — раздраженной, усталой, злой… не только милой и счастливой. Не мог отделаться от ощущения, что теряю тебя. А я не хочу тебя терять.

— А ты ведь только что в первый раз сказал, что любишь меня. Просто так взял и сказал это вслух, — Оля мягко улыбается. — Знаешь, Саша, я теперь счастлива. Безо всяких зомбирующих воздействий — счастлива.

***

Леха рассеянно оглядывает свой кабинет с дубовыми панелями и непременным портретом президента — словно видит его в первый раз. Так же вела себя Оля, когда пыталась найти предлог не уезжать из города. Леха сейчас не обдумывает то, что я рассказал, его мозг занят другой задачей — он пытается уложить это в картину мира, в которой ему комфортно. То, что в нее не уложится, он просто проигнорирует.

— Слушай, Сань, хреновое это дело — нервный срыв, — неуверенно говорит Леха. — Сейчас-то Оля как, нормально?

— Сейчас с ней все хорошо, потому что она не в городе.

— Ну и слава богу… Передай ей от меня привет, и пусть выздоравливает поскорее. Вообще, с женщинами такое бывает… гормоны, эмоции… ты, короче, не принимай близко к сердцу. А в седьмой больнице бардак, конечно! Убийцы в белых халатах в край оборзели. Пусть эта твоя секретарша, как оклемается, жалобу в Минздрав пишет. Но это же не наша сфера, что я сделаю-то?

Из всего, я что я говорил, Леха воспринимает только то, что может объяснить.

— А сам ты как насчет на выходных за город смотаться, развеяться?

— Да ты чо, какое развеяться?! Работы во, — Леха энергично проводит ладонью по горлу.

— Ты ж сам в пятницу говорил — «если не отдыхать, то сил работать не будет… да и смысла тоже».

— А, ну это конечно! Только, ты не обижайся, планы на выходные у меня есть уже. Я тут с девахой одной познакомился — просто огонь! Пока ничего не было, но, похоже, намечается… Так что сорян, в другой раз с тобой покатаемся.

Ну, кто бы сомневался… Так что, выходит, остается мне только заделаться клофелинщиком на старости лет? Подсыпать Лехе в пиво чего-нибудь, затащить в машину, вывезти — да хотя бы в тот же мотель, дать проораться, пока не прочухается… Вот только он же не Оля, он вряд ли будет рыдать — скорее уж драться полезет. Да и вообще похищение большого полицейского начальника, хотя бы даже и лучшего друга, чревато боком. Если что-то сорвется, Леха, пожалуй, закроет меня в психушке — для моего же блага.

Но даже при самом лучшем раскладе, если Леха придет в себя и осознает глубину разверзшейся под нами бездны — что он сможет сделать? Дистанционно отдаст верные распоряжения? Не думаю, что кто-то станет их выполнять. Пришлет помощь? Но любая помощь сама через пару часов будет бродить с идиотской улыбкой и только что не пускать слюни.

— Ладненько, Сань, круто, что поболтали, — в улыбке Лехи сквозит явное облегчение. — У меня тут совещание скоро… Нудятина, но деваться некуда, труба зовет... Ты заходи, если что, у Изольды Францевны ты в списке «впускать всегда». Давай, Олечке привет, береги ее…

Ловлю Лехин взгляд — и не выпускаю:

— Помнишь, мы с тобой в психушку ездили выжигателя мозгов ловить? Там еще дядька был с Даром глаза отводить от своих махинаций. Ты смотрел на улики прямо в упор — и не видел их? Помнишь это, Леха?

По взгляду понимаю, что где-то глубоко в Лехином черепе что-то медленно, неохотно шевелится. Мысленно ору — «Ну, давай!» Я помню Леху столько же, сколько себя, и всегда он был прирожденным сыскарем. У него вечно бардак дома, и с женщиной ни с одной он так нормально и не поладил — вся его энергия уходила в работу. На службе дневал и ночевал, неделями питался растворимой лапшой на бегу и спал по три часа в душной дежурке — только бы отработать очередную версию. Нынешнюю должность он не за красивые глаза получил и даже не из-за Дара к коммуникации с начальством — хотя Дар, конечно, помог — а потому, что действительно горел работой. Не могла же эта мозговая слизь изменить его полностью?

Леха хмурится — словно пытается вспомнить что-то, ускользающее из памяти. Говорю медленно, чеканя каждое слово:

— Просто представь на минуту, что город и правда под воздействием. Рассмотри такую версию. Ты понимаешь, как это серьезно? Какого масштаба дело будет? Ты же на всю страну прогремишь, Леха!

Леха пристально смотрит на меня, а потом медленно произносит одно слово:

— Гостиницы.

— Что «гостиницы»?

— Вот ты сейчас говорил, и у меня щелкнуло… Вообще неделя и правда на редкость тихая была, без тяжеляка… Но постоянно идут вызовы из гостиниц. Вроде там с биллингом случилось что-то, из-за этого, как они говорят — овербукинг. Люди живут в номерах, гостиница думает, что у них кончились оплаченные дни и им пора съезжать, а они так почему-то не думают. С полицией выселяли самых упертых. Я вот сейчас понял — они же просто не хотели уезжать…

— Леха, ты можешь запретить турфирмам привозить в город туристов? Под любым предлогом — карантин, радиация, нашествие инопланетян?

— Да ты чо, мы вообще не имеем права вот так брать и запрещать что-то бизнесу, они нас в жалобах потопят просто. Да еще под такими предлогами — это ж какая паника начнется…

— Лех, ну шевельни извилиной. Видишь, что происходит? Никто не будет жаловаться. И паниковать никто не будет. Ок, если будут, значит, нормально все на самом деле. А если нет… Ты понимаешь, что привозить в город новых людей нельзя? И этих-то непонятно как вытаскивать…

Леха снова хмурится, цокает языком, тянет:

— Бли-и-ин…

Похоже, мыслительный процесс в его башке неумолимо раскручивается.

Леха нажимает на кнопку и говорит:

— Изольда Францевна, будьте добры, свяжитесь с моим замом, пусть он совещание вместо меня проведет.

Поддерживаю:

— Ну и правильно. Все равно сейчас никто ничего толкового не скажет. Давай мы с тобой статистику по ДТП посмотрим и в целом по смертности, особенно в больницах. К тебе же это все поступает?

Чего у Лехи не отнять — базами данных он пользуется на продвинутом уровне. Не из тех начальников, которые любые отчеты в распечатанном виде заказывают, устраивая шухер на все отделы. Кто владеет информацией, тот владеет миром! Бодро матерясь себе под нос, Леха минут пять роется в интерфейсе, а потом выводит на экран каскад нужных табличек и тут же присвистывает.

Дорожно-транспортных происшествий в городе в разы больше, чем было две недели назад. Смертность в больницах не так резко, но тоже выросла — причем росла все эти дни. Четко видно, что значимые изменения начались в понедельник. На следующий день после Катюхиной свадьбы…

— Значит так, — Леха четкий, собранный, почти прежний. — Промониторим сейчас всех лиц с зарегистрированными Дарами, влияющими на других людей, их психику. Что еще?

Лихо товарищ майор… упс, он теперь товарищ подполковник… рванул с места в карьер. Долго запрягает да быстро едет. Хотя… надолго ли его хватит?

— Я не знаю пока, Лех. Но знаю, где можно узнать. Будем на связи.

Выходя на улицу, подсознательно ожидаю увидеть толпу маниакально лыбящихся зомби. Но ведь нет ничего такого — люди как люди, разве что без того особого выражения, которое один мой знакомый испанец называл «русское лицо». Молодые супруги коляску катят, бабуля голубей кормит, парнишка на велике катит, звеня в звоночек — идиллия.

Я теперь с родными на связи постоянно. У мамы настроение хорошее, Натаха счастлива по уши с этим своим Валерой. На работе, правда, уже два факапа с выездами, но зато и не жалуется никто. Если забыть о кафкианском кошмаре в больнице и о кривой роста ДТП — кажется, что все идет прекрасно, как и должно.

Что-то хлещет меня по боку и по спине — не больно, но обидно. Оборачиваюсь и вижу двух пацанов лет десяти. Они целятся в меня из пистолетов — игрушечных, конечно, но это не детские игрушки, а приблуды для страйкбола. Увидев мое лицо, они с визгом бросаются наутек и ныряют в подворотню. Догоняю мелких паршивцев, хватаю за шивороты:

— Вам кто разрешил из этого в людей палить? Такими штуками нельзя без защитных очков пользоваться — глаз кому-нибудь выбьете!

— Папа нам сам их дал! — верещит один из парней — похоже, это близнецы. — Раньше не разрешал, а теперь ему пофиг ваще!

— И никто ж не ругается! Все улыбаются только! Пульки не бо́льные совсем! — подхватывает второй.

Это он зря — синяки такие штуки оставляют только в путь. А родителям по барабану, чем детки развлекаются… Эдак у нас скоро будет полный город Маугли.

Отбираю у засранцев пистолеты и кладу на высокое бетонное ограждение:

— Пусть папа сам их заберет. И вам не дает больше…

— А папа нам снова их даст! — орет один из пацанов, отбежав подальше. — Он такой добрый стал! Все разрешает!

Остается только махнуть рукой. В розницу всех не переспасаешь, надо искать общее решение. Но как?

Обратиться в Штаб? Но там же слушают мой телефон, то есть знают все то же, что и я — и никак не реагируют. Им вот прямо настолько плевать на людей? Или… такое происходит не только здесь? От последней мысли рубашка немедленно пропитывается потом и прилипает к спине — хотя день не особо жаркий.

Так, без паники. Проблемы с родным городом мне сейчас хватит за глаза. Пожалуй, в Штаб звонить нет смысла — в лучшем случае просто повозят мордой об стол, в худшем — втянут в какие-нибудь махинации. Тем более что единственный человек оттуда, который сам вышел на связь и предложил что-то вроде помощи — это Алия.

Я тогда обещал себе, что не обращусь к ней, даже если это будет единственным способом остановить конец света. Кукловод она или нет — доверять ей нельзя в любом случае. Но кто еще разберется в этой чертовщине, если не Алия с ее хитровыделанным мозгом…

Ставлю на телефон Алину приблуду и припоминаю, где у нас ближайший ларек с аляповатой надписью «сотовые телефоны б/у». Четверть часа спустя становлюсь гордым обладателем не совсем еще убитой мобилы с симкой, зарегистрированной на паспортные данные некоего гражданина сопредельного солнечного государства.

Набираю 1917. С номером Аля угадала — такой и захочешь, а не забудешь.

— Алё, приветик, кто это мне звонит? — журчит в динамике веселый Алин голос.

Правда не угадала или, по обыкновению, придуривается?

— Это Саня, помнишь такого?

— Конечно, помню, милый. Тебя трудно найти, легко потерять и невозможно забыть!

— Ну да, ну да. Как ты насчет осмотра памятников домонгольской архитектуры?

— Домонгольской? У вас в городе ее вроде нет? Но меня и позднее средневековье более чем устроит. Завтра в час на Троицкой площади?

Соблазн затащить Алию сюда, чтобы она расслабилась и поглупела, велик — наверняка она разболтает много интересного. Но мне-то нужны именно ее мозги…

Стоп. Она правда готова приехать? Значит, не знает, что здесь происходит? То есть… не она, получается, это устроила. Иначе держалась бы от наших мест подальше, как от чумной ямы.

— Дорогая Алия, я все же настаиваю на домонгольской архитектуре. Люблю, знаешь ли, все исконно-посконное. Давай-ка встретимся у Георгиевского Собора.

— Без проблем! Завтра в час. Люблю-целую.

Образованная дамочка, даже город не уточняет! И даже если она все-таки Кукловод… как говорили в одном старом фильме, «у каждого есть свои недостатки».

Глава 6. Контакт с муравьем

Приезжаю на место встречи пораньше и успеваю прогуляться по сонному в честь буднего дня туристическому городку. Честно говоря, слегка наслаждаюсь милыми сердцу отвратительными картинами. Вот пьяный бомжик копается в урне, в голос понося правительство, мигрантов и недостойную, с его точки зрения, женщину Светлану, которая не дает на опохмел. Вот тетка с перекошенным лицом орет горько рыдающему малышу: «Ты это нарочно, все нарочно делаешь, специально меня бесишь! В гроб меня свести хочешь!» «Карты не принимаем, только перевод или наличка. Туалета нет. Кофе растворимое», — раздраженно вещает густо наштукатуренная продавщица в забегаловке с сомнительной свежести выпечкой. Злые, усталые, несчастливые, но такие обыкновенные живые люди…

Домонгольские церкви массивны и основательны, словно русские печи. Интересные строения: посмотришь на них девять раз и увидишь только массивный сарай, а на десятом взгляде вдруг замрешь, пораженный удивительной соразмерностью — будто это здание построено и вписано в местность единственно возможным образом. Входной портал проходишь действительно как портал в другой мир — резко меняются температура воздуха, акустика и то, что ты видишь.

Народу — никого, только ветхая бабуля продает билеты у входа. Внутри невзрачная тетка в дешевом полиэстеровом шарфике на голове разглядывает фрески. Думаю, что Алия не может так выглядеть — но, разумеется, это именно она. Не оборачиваясь ко мне, Аля говорит таким тоном, будто мы с ней уже несколько дней вместе осматриваем достопримечательности:

— Самое интересное в иконе «Страшный суд» — это всегда ад. Ангелы и святые — вот эти плотные ряды граждан с нимбами — прописаны в каноне вплоть до последнего крестика на одежде. А ад оставлен на усмотрение каждого отдельного живописца. Вот тут, внизу. Слева — очередь на вход в рай… плотненькая такая, как на маршрутку… справа — адские муки.

Голые грешники в аду висят на цепях — точь-в-точь марионетки на веревочках. Должно быть, иконописец не был мастером передачи эмоций, потому что лица им намалевал довольные, ухмыляющиеся, некоторым даже безмятежные.

Пытаюсь поддержать беседу об искусстве:

— А кто это внизу по центру, между раем и адом? Ни туда, ни сюда…

Там действительно нарисован юноша в короткой юбке, влюбленно обнимающий столб. Лицо у него хитрое — будто он всех удачно обманул — но, возможно, имелось в виду какое-то иное выражение.

— Это, Саша, очень интересный персонаж, — Аля поворачивается ко мне. — Известен как «милостивый блудни́к». По преданию, этот кадр причинил другим людям много добра, однако до старости гулял от жены налево и, что особенно важно, ничуть в этом не раскаивался. В итоге подвис вот так между раем и адом — ни туда, ни сюда. В православном каноне же нет чистилища. Образ используется в иконографии как своего рода свидетельство противоречивости человеческой натуры.

— По идее, таких должно быть намного больше. А он один между двумя толпами праведников и грешников…

— Да, совершенно с тобой согласна, — Аля дружелюбно улыбается. — Но для того зашоренного времени признание хотя бы за одной личностью права не быть черно-белой уже было своего рода прорывом… Хотя в действительности о каждом из изображенных здесь святых можно рассказать немало чертовски занимательных историй. Но мы точно для этого с тобой встретились?

Киваю на широкую лакированную скамью без спинки:

— Присядем? Долгая история.

Мы садимся, и я рассказываю все, что удалось выяснить — даже про Олину реакцию на выезд из города, хоть и неприятно делиться такими личными вещами с этой стервой. Скриншоты составленных Лехой статистических отчетов показываю со второго, купленного в ларьке телефона — на основном стоит заглушка. Алия — не тот человек, которому я хотел бы доверять, но то, что произошло с моим городом, намного хуже.

Алия слушает спокойно, кивая и иногда хмурясь, словно прикидывает что-то в уме, а потом спрашивает:

— Примерную площадь города помнишь?

— Что-то вроде двухсот квадратных километров.

— М-да… Даже если затронута не вся территория, то чтобы оказать настолько заметный эффект, требуются сотни одаренных… полтысячи, не меньше. Допустим, заехать они могли бы под видом туристов… Но собрать и организовать такую толпу людей с примерно одинаковым Даром невозможно, не оставив следов. Я еще проверю по своим каналам, но такая движуха не осталась бы незамеченной. Скорее всего, тут другое.

— Сверхдар?

— Ну да… Значит, наш сумрачный гений Кукловод перешел на это дерьмо.

— Алия, мне уже поперек горла намеки, будто ты что-то знаешь. Не понимаю, ты так значительности себе пытаешься придать?

— Саня, дорогой, я совершенно готова все тебе рассказать, вот хоть прямо сейчас на этой скамейке! — Аля обезоруживающе улыбается. — Правда, знаю я не так много — больше предполагаю, но чем богаты, как говорится. Вот только что бы я тебе ни сказала — ты же мне не поверишь. Подумаешь, что я манипулирую и вру. Даже если я тебе сообщу, что Солнце взошло на востоке, ты позвонишь в обсерваторию и уточнишь.

— Ты можешь перестать наводить тень на плетень и просто рассказать все, что знаешь или думаешь? О Кукловоде и его планах, о трансформации Дара в сверхдар, о той чертовщине, которая превратила мой город в долбаный зомби-лэнд?

— Хорошо, — покладисто соглашается Аля. — Факт, которого ты, скорее всего, не знаешь, но вряд ли он тебя шокирует: на деятельности Штаба кто-то неслабо так наварился. Средства выводились по нестандартной схеме, довольно остроумной, так что концов теперь не найдешь…

— Не удивлен.

— Не удивлена, что ты не удивлен. А дальше уже только домыслы. Наш Кукловод… кстати, это не я, но тут тупик — какие бы доказательства я ни привела, тебя они не убедят… сам придумай, как это подтвердить, если сможешь. И убить тебя пыталась не я, это вообще не мой стиль, мне люди интереснее живьем. Так вот, он-она-оно — явно человек продуманный и целеустремленный. Давай посмотрим на его действия и попытаемся понять, в чем могла быть его цель. Зачем нужно было похищать людей и месяцами мариновать их в подвалах, превращая в сверходаренных? Чтобы что?

— Дестабилизация обстановки?

— А если подумать? Сильно ли две состоявшиеся атаки и одна, предположительно, намеченная дестабилизировали обстановку? Кровавый хаос в поселке городского типа и взрыв одного ядерного реактора не погрузили бы страну и мир в постапокалипсис. Зато все это нагнетает ровно тот уровень тревоги, при котором создается чрезвычайный штаб с экстренными полномочиями и огромным, слабо контролируемым бюджетом… А доступ ко всему этому богатству получает тот, кто оказался в нужное время в нужном месте. Что не так сложно, если заранее знать, где именно прорвет трубу.

— Ты хочешь сказать, что прорывы были нужны только для того, чтобы возник Штаб по борьбе с прорывами?

Аля мотает головой — шарфик слетает, обнажив растрепанную, как обычно, голову. К чему вообще эта игра в благочестие, это же музей, не действующий храм…

— Слишком сложно, не правда ли? Присосаться к бюджету можно и без таких спецэффектов. Больше похоже на обкатку технологии. Тут уже достаточно удобно держать руку на пульсе борьбы с этой обкаткой. И следить, чтобы поступающая противнику информация только уводила его от понимания сути технологии.

— Но ты-то у нас умница-разумница, тебя на кривой козе не объедешь? Ты проникла в суть?

Аля усмехается краешком рта:

— Вот честное слово, лесть и интриги — не твое это, Саня… Я с некоторой долей вероятности могу предположить, в чем заключается ядро технологии, которую Кукловод обкатывал, одновременно старательно отводя нам глаза.

— Коротко и простыми словами. Не забывай, с простым, как валенок, выходцем из пролетарского квартала разговариваешь.

— Кокетство — в еще большей степени не твое… Я не буду закапываться в духовные практики, тем более что это довольно узкое и специфическое их применение. Грубо говоря, человек должен осознать иллюзорность собственной личности, ощутить себя совокупностью сиюминутных физиологических процессов. Что-то подобное делают буддийские монахи, но там совсем другие цели… В момент, когда нет осознания себя как личности, нет и ограничений, которыми определяются границы Дара. Потом психика латает дыры и что-то куда-то проецирует — совсем без личности могут жить буддийские праведники, но никак не обычные люди. Однако ограничения больше нет, Дар работает по площадям.

— И ради этого обязательно похищать людей и измываться над ними?

— В том-то и дело, что нет. Такое может происходить даже самопроизвольно — как было с женщиной, которую ты знаешь как Лору. Но это редчайшее совпадение — звезды сошлись, как говорится. Для предсказуемого результата люди должны знать, на что идут, и осознанно согласиться на это. Иметь мотивацию, цель. Либо их надо долго и жестоко до этого доводить. Эти похищенные бедолаги… если бы мы кого-то из них взяли живьем, что они могли бы нам рассказать? Что их обманом заставили пройти мимо камер, стукнули по голове, куда-то отвезли, где-то заперли, мучили голодом и холодом и внушали им через динамики непонятное, пока они не поехали кукухой. Ни эти несчастные, ни наркоманы, которые за ними присматривали, не сообщили бы нам ничего, что могло бы указать на Кукловода и его настоящие цели.

— Значит, у него могут быть и другие… марионетки? Даже скорее сообщники?

— Полагаю, это все равно марионетки, но считающие себя сообщниками. Вероятно, один из них и пытается прямо сейчас принудительно осчастливить твой город. Нет, конечно, мы не можем быть уверены, что кто-то другой не взял эту технологию на вооружение. Но, прямо скажу, это маловероятно. По крайней мере, мне не удалось.

Хочу спросить Алю, пыталась ли она, но потом решаю, что лучше воздержаться. Об этом правду она не расскажет… а если и расскажет, то я, пожалуй, предпочту не знать.

— Возможно, познания Кукловода каким-то образом связаны с Одарением, — продолжает Аля. — Потому, вероятно, уникальны. Мне удалось только приблизительно оценить условия, при которых его метод действует. Если он не работает с людьми, имеющими опыт в разного рода духовных практиках, процесс вряд ли займет меньше месяца. Требуются депривация и уединение. Таким образом, сверходаренных следует искать среди тех, кто пропадал примерно на месяц: не работал, не общался с близкими, не путешествовал, не выходил в Сеть и не пользовался картой.

— Человек сильно меняется после такого?

— Да — и нет… То есть психолог, наблюдавший его до и после, наверняка выкупит изменения. Но внешне они могут проявляться слабо. Люди так невнимательны друг к другу… Вот, надеюсь, это поможет. Чем смогла, как говорится.

Действительно, полезные сведения. Может, на этом стоит закончить. С другой стороны, что я потеряю, если спрошу еще кое о чем? Ну, соврет Алия — так я же не собираюсь ей верить…

— Как ты думаешь, Кукловод — это кто?

— Юрий Сергеевич, скорее всего, — Аля отвечает так спокойно, словно я спросил, кого она сегодня встречала за обедом. — Устраивать провокации, чтобы пилить под них фонды — обычный метод для их конторы. Он всех переиграл, вышел сухим из воды и остался в выигрыше после наших факапов. Вот только… Цели Кукловода не укладываются в психологический профиль нашего Юрь Сергеича, как ни крути. Удержаться на вершине любой ценой — нормальный для него модус операнди, а вот всякие нетривиальные цели — не его тема. Ветер по психотипу подходит лучше… да, Саня, у психопатов тоже есть психотипы… но он проиграл в аппаратных играх, вылетел из Штаба, кукует сейчас на Дальнем Востоке…

— Цели Кукловода? — ловлю себя на том, что непроизвольно отодвинулся по скамье на полметра. — Алия, ты их что… понимаешь?

Алия стаскивает с плеч дурацкий шарфик, с полминуты нервно крутит его в пальцах, потом спрашивает:

— Как по-твоему, Саня, чем человек отличается от других животных?

— Ну знаешь ли! — вскакиваю со скамьи, прохожу несколько метров вдоль стен, возвращаюсь и плюхаюсь обратно. — Может, еще жизнь на Марсе обсудим? Тоже ужасно актуальный вопрос! Мой город превращается в сраный зомби-лэнд, мои родные и друзья все глубже увязают в какой-то гормональной яме, и я не знаю, какой ценой им придется возвращаться к нормальной жизни. Я пытаюсь выяснить, кто за этим стоит. А ты хочешь, чтобы я философские вопросы решал?

— Но все это расследование и завязано на философские вопросы! — в голосе Али сквозит то, что у кого-нибудь другого я принял бы за подлинное волнение. — Однако они гораздо конкретнее, чем кажутся. Короче, Сань, дофига было установлено контактов с животными — некоторых зверей можно обучить языку жестов, они усваивают сотни слов… Выяснилось, что животные принципиально ничем не отличаются от нас: у них есть способность к абстрактному мышлению, представление о собственной смертности, даже шутки… По интеллекту и психическому развитию многие животные примерно равны человеческим детям. Но наш вид выживает за счет истребления других видов. Потому эти эксперименты не слишком известны широкой публике.

— И что с того? Какая тут связь с Кукловодом? Он что, за права животных борется?

— Нет. Но тут есть связь с проблемой контакта. Многие надеются: то, что стоит за Одарением, выйдет с нами на контакт. Но сами мы при этом на контакт с другими биологическими видами не выходим. Ты думал когда-нибудь об установлении контакта с муравьем?

— Н-нет…

— Ну вот. Только тут муравейник — это мы, понимаешь? Некое, скажем для простоты, высшее существо на нас воздействует — целенаправленно или случайно; может, оно хочет осчастливить нас или уничтожить, или с его точки зрения нет особой разницы...

— И? При чем тут Кукловод? Что он делает?

— Я долго думала, Саня. Проанализировала все, что мы знаем. Зачем это может быть нужно, чего такой человек добивается? Понимаешь, власть, деньги, любовь — это все для таких, как он, ерунда, фантики. Заинтересовать его может такая цель, которой никто, кроме него, даже не пытался добиться.

— Допустим. И в чем эта цель?

— Установить контакт.

— Контакт… муравья с высшим существом?

— Именно.

— Бред какой-то. Как можно заставить высшее существо услышать муравья?

— Отвечая ему на том же языке, каким он общался с нами. Высшее существо изменило муравейник — муравейник сам изменился в ответ. Кукловод меняет Дары, надеясь на реакцию. И неважно, сколько муравьев должно ради этого погибнуть.

— И что это будет за реакция… — отчего-то только теперь ощущаю холод древних каменных стен. — То есть… он-она-оно нашел кого-то с Даром осчастливливать людей, завербовал, усилил его Дар и выпустил в город? Чтобы… экспериментатор заметил изменения в ходе эксперимента?

— Это гипотеза. Но она представляется мне вероятной, да. Вряд ли Кукловоду действительно интересно счастье всех людей, да еще так топорно вызванное гормональным дисбалансом. Это… попытка создать возмущение, понимаешь? Повлиять на ход эксперимента.

— В жопу такие эксперименты над моим городом! Но слушай, а не слишком все это… громоздко, что ли? Ну ладно, подбить какого-то психа зазомбировать город… Но зачем для этого первая волна сверходаренных, прорывы, Штаб? Что все это дало?

— А ты до сих пор не понял, Саня? — Алия смотрит на меня без своей обычной притворной рассеянной приветливости. — Это все дало Кукловоду кое-что, способное, возможно, повлиять на глобальный расклад.

Алия колеблется. Как же я устал от этих игр… но еще хуже, если сейчас она не играет.

— Да говори уже, что это дало?

— Тебя это дало, Саня. Тебя и Олега, если быть точной. Свободных от Дара. Муравьев, способных изменить процессы в муравейнике.

Глава 7. За такие фантазии расстреливать надо

Использую время в пути, чтобы позвонить маме и Оле. У обеих все в порядке: мама счастлива неестественным наведенным счастьем, а Оля — ну, в общем, справляется. Нашла приличную гостиницу, обзавелась самыми необходимыми вещами, была вчера у Федьки — в лагере ему нравится, так что внеплановому материнскому визиту он обрадовался весьма умеренно. Все правильно — растет пацан, сепарируется. Оля с работы отпросилась, лекции отменила… сомневается, конечно — не должна ли она вернуться и всем помочь; пока удается ее сдержать. Обещаю, что со всем разберусь и очень скоро. Хотелось бы самому в это верить… Конечно, если из всех носителей подходящего Дара отобрать тех, кого не было в городе месяц, круг подозреваемых может сузиться до вполне разумного.

Вентиляция наполняет машину запахом рапса — желтые поля перемежаются засеянными пшеницей и отдыхающими под разнотравьем. Денек выдался ясный — пейзаж можно на открытки снимать с любого ракурса. Дорога почти пуста, изредка едет кто-то навстречу да однажды пришлось обгонять трактор. Однако наслаждаться красотами природы слегка мешает зов этой самой природы. В окрестностях памятника архитектуры мирового значения туалет был всего один, и тот не работал. До ближайшей заправки по навигатору сорок километров. Что же, присматриваю подходящий съезд в поля…

Если бы я не вышел из машины, то услышал бы гул вертолета слишком поздно. Черт, я же не должен был покидать город! С чего я взял, что Штаб спустит мне с рук этот тур по окрестностям? Ладно, сейчас главное — избавиться от улики. Достаю из кармана телефон — тот, второй, зарегистрированный на непроизносимую восточную фамилию — и с силой бросаю в подернутую ряской придорожную канаву. Устройство с влажным хлюпанием уходит на дно. Надо было сделать это сразу после звонка Алие.

Возвращаюсь в машину. Устроить голливудскую гонку? Пусть погоняются за мной на вертолете по полям и дубравам! Но глупо, они прекрасно знают, где я живу. А главное — на эти развлечения нет времени. Стою, скрестив руки на груди, и наблюдаю, как вертушка опускается прямо в поле возле дороги.

Раньше, чем шасси касаются земли, из вертолета выскакивают четыре спецназовца с автоматами в легкой броне и бегут ко мне. Я не особо впечатлен — видел много раз, как этот прием отрабатывали на тренировках. Интересно, мордой в асфальт класть будут? Держу руки так, чтобы парни их видели. По уму, им этого должно быть достаточно, чтобы не играться тут в антитеррористическую операцию.

Бойцы окружают меня дугой. Знаю это построение — они так стоят, чтобы не перекрывать друг другу сектора обстрела. Первый подбежавший ко мне паренек кричит:

— Телефон сюда!

Рожа под каской незнакомая. Ну да, логично — после отстранения Ветра команду его тоже сменили.

— Во-первых, — говорю, — здравствуйте. Во-вторых, не имею права отдать телефон неизвестному лицу, поскольку это средство спецсвязи, выданное мне государственной организацией.

— Да мы же и есть та организация, — парень несколько сбит с толку.

Продолжаю вредничать:

— На вас этого не написано. А мне вы даны в ощущениях как вооруженное формирование с неизвестным статусом.

Парень растерянно жует губу. В его скрипте нет подходящего ответа, а бить прикладом он не решается — видимо, такого приказа не было. Что не может не радовать.

Из-за спин парней доносится ворчливый голос:

— Да свои все, свои. Саша, будь так добр, сдай телефон на время.

Бойцы расступаются, пропуская Юрия Сергеевича. Пожимаю плечами и протягиваю свой телефон. Сомневаюсь, что они мне такие уж свои, но не в той я позиции, чтобы идти на открытый конфликт. Бурчу только:

— Как-то скромно вы, Юрий Сергеевич — всего с одним взводом. Нет бы всю десантную группу привести…

— А по-твоему, я за тобой по полям и лесам на рейсовом автобусе гоняться должен? Извини, запамятовал, где мой проездной, хоть он мне и положен в связи с достижением пенсионного возраста… Давай-ка мы, Саша, с тобой прогуляемся. Осмотрим, так сказать, природу, мать нашу. Ребята за драндулетом твоим приглядят, ничего ему не сделается.

Да я и не сомневаюсь, что приглядят по полной программе — ни одной щели не пропустят. Ну да в машине чисто, Алина глушилка у меня в кармане — а если дойдет до личного обыска, значит, дело все равно дрянь.

Один из парней проводит вдоль моего тела металлодетектором — видимо, ищет устройства для записи. Хорошо, что Алина фигня в основном пластиковая.

Мы с Юрием Сергеевичем неспешно идем по проселочной дороге — той самой, на обочине которой я справлял нужду. Старый чекист молчит, и я прикидываю, какой тирадой он сейчас разразится. Наверно, попытается меня завиноватить, что я тут по окрестностям катаюсь и вообще манкирую сотрудничеством, когда мой город в опасности… Ну да, полгода назад меня еще можно было так пронять. С тех пор я повидал слишком многое…

Однако Юрий Сергеевич улавливает мой настрой и заходит с другой стороны:

— Ну что, Саша, будем старые обидки лелеять или вместе подумаем, как нам ликвидировать чрезвычайную ситуацию?

Отзываюсь хмуро:

— Это выбор без выбора, и вам прекрасно это известно. Вы ведь все слышали? В курсе, что за чертовщина творится?

— Разумеется. Давай так, Саша. Я не буду интересоваться, с какого перепугу ты вдруг задумался о душе, да еще церкви родного города тебя не устроили, понадобился обязательно тот памятник древнего зодчества. А ты мне расскажешь, в чем состоит твой план.

Может, это все равно что открыть все свои карты врагу — ведь именно Юрий Сергеевич единственный оказался в выигрыше от всей этой истории с прорывами. С другой стороны, все, что я знаю о Кукловоде наверняка — он пытался меня убить; до сих пор сложно устроенные тренажеры недолюбливаю. И именно Юрий Сергеевич принял меры, после которых покушений больше не было. Вообще говоря, приказать своим лоботрясам затолкать меня в вертолет или порешить прямо здесь он может в любой момент; раньше Ветер и Алия обязательно заинтересовались бы моей судьбой, а теперь у меня и контактов-то в Штабе не осталось… Значит, если я уеду с этой встречи на своей машине, Юрий Сергеевич наверняка не Кукловод. Ну или все вообще не так, как я думаю.

В любом случае с ситуацией в городе в одиночку мне не справиться. Значит, придется рискнуть.

— План следующий. Составляем список всех людей с Дарами, воздействующими на психику или состояние других. Отбираем среди них тех, кто недавно надолго уезжал. А еще тех, о ком нельзя уверенно сказать, что они не уезжали. Проверяем одного за одним. Одновременно отлавливаем всех, кто в подходящее время въехал в город, и тоже проверяем.

Грейдер, относительно твердый на съезде, здесь размяк и густо покрыт грязью.

— В этом плане полно дыр, — задумчиво тянет Юрий Сергеевич. — Что, например, если Дар виновника торжества не был зарегистрирован? Или если он прикинется ветошью: «Ничего не знаю, гражданин начальник, Дар каким был, таким остался, могу разве что у соседки теть Клавы галлюцинации вызвать»?

Пожимаю плечами:

— Будем просить продемонстрировать Дар и фиксировать изменения… Вряд ли кто-то способен одновременно применять Дар и в усиленном, и в изначальном вариантах. Хотя бы какие-то ограничения у них должны остаться. Послушайте, я и сам понимаю, что план сверстан на коленке. Начнем с этого и будем корректировать в процессе, искать оптимальные решения. Вы можете предложить что-то получше? Чем готовы помочь?

— Можем взять на себя работу с данными. Вряд ли твои зомби-полицейские сейчас способны на интеллектуальные подвиги.

Решаю про себя, что работу с данными надо будет, конечно же, дублировать. Лехины парни хоть и стали временно зомби, но по крайней мере я уверен, что они на нашей стороне. И вообще, важнее сейчас другое.

— Когда нам удастся найти… как бы его обозвать… ну пусть будет виновник торжества… в городе начнется сущий ад. Надеюсь, что ненадолго, но это, видимо, неизбежно. Людей начнет крыть отходняком. Врачи скорой и полицейские ничего не смогут сделать — их расколбасит точно так же. Подключите свои резервы. Врачи должны быть наготове… с годовым запасом успокоительного, не знаю, что еще понадобится — провентилируйте вопрос. Росгвардия, наверно — возможно, у некоторых отходняк вызовет агрессию. Потери неизбежны, но мы должны свести их к минимуму.

— Резонно. Посмотрю, что можно сделать.

Юрий Сергеевич разворачивается и идет назад к дороге — видимо, аудиенция подходит к концу. Странно, конечно, что он так легко со мной соглашается… и не пытается ни в чем обвинить или хотя бы упрекнуть. Не похоже на старого чекиста. Может, намерен все-таки окончательно решить вопрос с не в меру прытким Сашей Егоровым? Что ж, я не супермен, со взводом спецназа мне не справиться…

— Думаешь небось, когда я уже начну тебя распекать за самодеятельность? — усмехается Юрий Сергеевич.

Забыл уже, как неуютно иногда становится от его проницательности.

— А дело в том, что тебя, Саша, ругать теперь бесполезно и даже вредно, — Юрий Сергеевич не дожидается, пока я что-то отвечу. — Ты теперь можешь из нас веревки вить. Противник сменил тактику, и если раньше заменить тебя было просто трудно, то теперь и вовсе невозможно. Мы посылали к вам в город агентов — они все как один мгновенно теряли профпригодность и отказывались возвращаться с задания под высосанными из пальца предлогами. Так что, Саша, теперь если ты не вытащишь город из этой воронки — его никто не вытащит.

Ясно-понятно, старый хрыч осознал, что запугать меня не получится, и теперь манипулирует через ответственность. Вдыхаю полную грудь воздуха — пахнет пряными цветами и сырой землей.

— Так уж «если не я, то никто»... Думаете, я о своем родном брате забуду? Пришлите его мне в помощь. Вдвоем управимся.

— Сейчас Олег незаменим на своем месте, — Юрий Сергеевич качает головой. — Сам подумай, что если все это — отвлекающий маневр, и нас ждет новая атака? Сейчас придется тебе самому управиться. Но это твой город, связи в полиции у тебя есть, главное — направить работу в нужное русло и контролировать. А потом… посмотрим, на следующее задание, быть может, уже с братом вдвоем отправитесь.

Чуть не подпрыгиваю:

— Следующее? Такая чертовщина не только у нас творится?

— Пока уверенности нет, — тон Юрия Сергеевича кажется неуместно казенным, равнодушным. — Но мы мониторим статистику по стране. И не только ДТП, смертность и преступность. Широкий спектр показателей держим на контроле. Повлиять на все человечество стремилось больше одного человека. И не все они благодушно мечтали о счастье — всем, даром. Мало ли, Саша, какие у людей бывают фантазии… некоторых уже за одни только фантазии стоит отстреливать.

Никогда не подумал бы, что не стану спорить с последним тезисом — даже внутри себя. Но времена меняются, и мы меняемся вместе с ними.

Значит, сейчас мне Олега не вызволить — ситуация не та, чтобы торговаться. Костьми лягу, но сброшу морок с родного города — и Юрий Сергеевич прекрасно это знает. А вот в другой раз, если он будет, можно уже выдвинуть побольше условий.

Сейчас главное — освободить город. Даже если ради этого придется заложить душу дьяволу.

***

— Так жаль, Сашенька, что твоя Оля совсем тебя не любит…

В голосе мамы сквозит глубокая, искренняя печаль. Сжимаю зубы и давлю на газ. Дождь бьется в лобовое стекло, дворники едва справляются с потоками воды.

Я все-таки решил вывезти маму из города — не уверен, что ее организм справится с гормональной нагрузкой. Натаху уговорить выехать не смог — она души не чает в своем автомеханике, называет его Пуся, а он ее — Кися. Ну, пусть голубки побудут вместе, пока могут — придя в себя, Натаха наверняка сразу выставит его вон. Все равно запихивать здоровенную тетку в машину силой было бы чревато боком. А маме я просто наврал, что повезу ее выбирать отделку для дачного домика. Когда мы пересекли невидимую черту — километра через три после официальной границы города — она не зарыдала, не забилась в истерике, а просто притихла на заднем сидении, уставившись прямо перед собой застывшим взглядом. А теперь говорит какие-то странные, несуразные вещи.

— Мам, потерпи еще немного, шесть километров до блокпоста, там скорая ждет…

— Оля твоя — хорошая женщина, добрая, — не слушая меня, говорит мама. — Но ведь она не любит тебя. Ты ей просто удобен — надежный, порядочный, со своей квартирой, зарабатываешь… Поэтому и терпит, что ты налево ходишь. Если бы любила — терпеть не стала бы…

Давлю соблазн еще прибавить скорость — дорога мокрая. Дворники противно скрипят по стеклу. Наконец впереди появляются контуры блокпоста. Скорая стоит с включенной мигалкой. Подъезжаю, останавливаюсь, выскакиваю из машины, распахиваю заднюю дверцу, отстегиваю ремень, пытаюсь помочь маме выбраться — она ни на что не реагирует.

Меня оттесняют санитары в синих комбинезонах, отводят маму в свою машину. Медсестра готовит шприц. За работой медиков приятно наблюдать — они деловиты и собраны, такой контраст с расслабленными людьми в городе, из которого я только что выехал…

Через четверть часа к моей машине подходит пожилой врач, садится на переднее пассажирское сидение и говорит:

— Острый депрессивный эпизод мы купировали медикаментозно.

— Я бы хотел с ней поговорить.

— Она спит, проснется уже в больнице. Понаблюдаем сколько понадобится.

— Номер и адрес больницы назовите.

— Записывайте… У вас тут курить можно?

Вообще-то нельзя, но не выгонять же врача, который только что лечил мою мать, под дождь.

— Да пожалуйста, курите… Многих сегодня вывезли?

Салон тут же заполняется вонючим дымом дешевых сигарет.

— Ваша мама — двенадцатая. Спецназ практически похищает людей, тех, кто тут на окраине живет или работает. Я уже все повидал: и истерики, и галлюцинации, и агрессию, и депрессивные эпизоды… Ничего, за два-три часа все приходят в норму, так что с вашей мамой в порядке всё будет. Поедете с ней в больницу?

— Не могу. Жене позвоню, она подъедет… Спасибо вам.

Так себе я получаюсь сын, но ехать в больницу правда нет времени сейчас. Расследование ползет с черепашьей скоростью, и только пока я стою у Лехи за плечом. Он, в принципе, молодец, держится как может и действует — профессионализм не пропьешь, то есть не потопишь в гормонах счастья. Но фокус его внимания постоянно плывет, он отвлекается, теряет нить расследования. Хотя Леха, как и все, стал в эти дни расслаблен и благодушен, иногда я вижу, как ему отчаянно хочется вытолкать меня из кабинета, больше никогда не впускать и забыть про всю эту мутную историю.

Но я умею быть настойчивым, потому сделано уже многое. В городе живет 587 тысяч человек, из них 446 тысяч — достигшие семнадцати с половиной лет, то есть одаренные. Из общего списка исключены те, чей Дар официально зарегистрирован и подтвержден, и мы можем быть уверены, что он не имеет отношения к воздействию на психику и эмоциональное состояние других людей. Те, чей Дар известен только с их слов — под подозрением; допустим, когда человек заявляет, что получил Дар убийцы — никто не попросит его это продемонстрировать. А пять-шесть процентов обывателей вообще отказались сообщать о своих Дарах государственным органам.

Из списка потенциально способных воздействовать другим на мозги вычеркивают тех, о ком точно знаем, что в последнее время они не покидали города больше чем на месяц: ходили на работу или на учебу, регулярно светились на уличных камерах, лежали в больнице, пользовались сотовой связью и банковскими картами. Другое направление работы — проверка приезжих. Каждый день сотни людей прибывали в город на поездах, самолетах, междугородних автобусах, через туристические фирмы. Их пофамильные списки в полиции есть. Хуже, что еще можно приехать на электричке или юркой маршрутке — вечно они клубятся в самом заплеванном углу вокзальной площади, и водители принимают «за проезд» только наличку; такие пассажиры нигде не регистрируются по паспорту, отыскать их практически невозможно. Если наш виновник торжества — гастролер, наверняка он въехал именно так, ищи теперь ветра в поле…

Тут, конечно, полно тонких мест — например, человек может числиться на работе фиктивно. Или виновник торжества усилил свой Дар давно, несколько месяцев провел в городе, а осчастливить всех даром решился только теперь… или приказ такой получил только теперь. Как угодно могло повернуться, везде соломки не подстелешь. Работаем по принципу — делай что должно, и будь что будет.

Так что никак я не могу ехать сейчас с мамой. Хорошо хоть больница в дальнем пригороде, значит, можно надеяться, что врачи там так же старательно исполняют свою работу, как я — свою.

Проверяю маму в машине скорой помощи — в самом деле спит. Поправляю фольгированное спасательное одеяло, которым ее укрыли.

У блокпоста стоит машина, приехавшая со стороны области. Водитель в майке-алкоголичке и шлепанцах орет на женщину-полицейского:

— Вы с дуба рухнули — «город закрыт»? Что за хрень — «закрыт»? Мы с самого юга едем, у меня дети в машине двенадцать часов, им надо домой! А мне, между прочим, на работу завтра!

Такое нормальное человеческое поведение… Эх, мужик, не надо тебе завтра на работу — толку от этого не будет ни тебе, ни работе.

— Для работы можно будет потом получить справку, — устало говорит полицейская. — Проследуйте в пункт временного размещения по адресу…

— Мы что, как беженцы, в заброшенном пионерлагере должны ночевать?! — кипятится мужик. — А вот смотрите, ему в город почему-то можно!

Ему — это мне, я как раз разворачиваюсь у блокпоста. Знал бы ты, мужик, что происходит — не стал бы мне завидовать.

Набираю Олю — надо попросить ее побыть с моей мамой. Кстати, что такое мама о ней говорила? Ерунда какая-то. Наверно, временное помрачение рассудка на фоне гормонального спада. Оля меня не любит — надо же такое сказануть… Никогда об этом не задумывался. Беспокоился, достаточно ли я люблю Олю — такое было. А она… да любит, конечно, как еще-то? Ладно, не до этих глупостей сейчас.

На встречной полосе — ни одной машины. Неделю назад водители пригородных автобусов просто перестали приходить на работу. Никто не хочет покидать территорию счастья.

Я буду не я, если не найду способ положить этому проклятому счастью конец.

Глава 8. Примитивные эгоисты

У памятника Ленину пожилой мужчина играет на скрипке — фальшиво, но задорно и весело. Гуляющие останавливаются послушать, а в паузах аплодируют. Что не так на картинке? Перед скрипачом нет ни перевернутой шляпы, ни призывно раскрытого футляра. Он развлекает прохожих просто так, от избытка радости жизни.

По тротуару, держась за руки, идет парочка — чрезмерно полная девица в шортах не по размеру и прыщавый парнишка, сложением напоминающий огородное чучело. Они нежно держатся за руки, он шепчет что-то ей на ухо, она визгливо хохочет — жиры колыхаются по всему телу. Готов биться об заклад, что эта пара образовалась совсем недавно — в обычной жизни такие люди остаются одинокими, но теперь стремление к счастью сделало их… несколько неразборчивыми.

Самых перспективных кандидатов в виновники торжества я допрашиваю сам — у городских оперов теперь хватка не та. А допросы — тоже тонкий момент нашего дырявого, как сценарий блокбастера, плана. «Здрасьти, извините, а это не вы тут нелегально используете мощный псионический Дар на весь город? Ясно-понятно, спасибо за беспокойство, хорошего вам дня!» По крайней мере любой опер, даже с разжиженными мозгами, может попросить продемонстрировать Дар и проверить алиби; но я жопой чую, то есть, конечно, интуитивно понимаю, что этого может оказаться недостаточно...

А чего будет достаточно? Сам не знаю толком. Война план покажет… Сейчас, например, еду проверять пенсионерку, заявившую при регистрации Дар успокаивать людей. Программа распознавания лиц ее не нашла, сотовый телефон на нее не зарегистрирован, банковская карта уже год не используется… А всего-то шестьдесят восемь лет женщине, по нашим временам еще вполне активный возраст.

Пробка, вызванная очередной аварией, наконец-то трогается. Паркуюсь возле белой девятиэтажки, поднимаюсь на лифте, и давлю на звонок возле металлической двери — в недрах квартиры раздается мелодичная трель. Неспешные шаркающие шаги, скрежетание замка… На пороге стоит пожилая, но подтянутая женщина в цветастом домашнем костюме; аккуратная прическа, открытое симпатичное лицо, тапочки с помпонами. Разворачиваю перед ней корочки:

— Здравствуйте! Меня зовут Александр Егоров, я веду полицейское расследование. Позволите задать вам несколько вопросов?

Корочки мне наскоро состряпал Леха. Они легальные и подлинные, с моей фотографией, вот только написано в них «общественный помощник следователя» и прав они дают примерно ноль. Но в эти дни граждане не вчитываются в то, что напечатано на удостоверении мелким шрифтом.

— Да, конечно. Пожалуйста, проходите… — в голосе женщины не слышится никакой тревоги. — Извините, у меня тут внучка… Алена, поиграй в комнате, видишь, дядя пришел по делу.

На пороге комнаты возникает хмурая девчушка лет четырех-пяти — нарядное платьице заляпано свежими пятнами — и бросает в меня пластиковым кубиком. Промахивается, строит злобную рожицу и убегает.

— Алена у нас такая гиперактивная, просто беда, — разводит руками женщина. — С рождения покоя от нее нет. Проходите на кухню. Чай будете?

В квартире чисто, ремонт без излишеств, но свежий. Из кастрюли на плите разносится умопомрачительный аромат борща на говяжьей косточке. Живот неприлично урчит — жру я в последние дни на бегу, перехватываю что придется; в квартире меня ждет пустой холодильник и полная раковина грязной посуды. Удивительное дело, но шаурма и гамбургеры, если ими постоянно питаться, совсем не такие грешновато-вкусные, как когда балуешься пару раз в год под настроение…

Так, не отвлекаемся. Может ли эта благообразная тетушка оказаться тем человеком, который превратил город в зомби-лэнд? Да запросто! Такие всегда хотят всем только добра…

— Нет, спасибо, чаю не надо. Мне нужно уточнить кое-что насчет вашего Дара. Вы указали, что умеете успокаивать людей, однако, согласно нашей базе, вы не подтверждали действие Дара при регистрации.

— Да, там народу в МФЦ была прорва, меня и не попросили ничего показать, записали просто. У Алены зубки тогда резались, она всех с ума сводила своими воплями. Я ни о чем думать не могла, только бы угомонить ее хоть ненадолго.

— Вы не могли бы продемонстрировать это? Применить Дар?

— Ну не знаю, Алене еще рано спать укладываться… Это обязательно?

Конечно, я не имею права требовать ничего подобного. Отвечаю неопределенно:

— Таков порядок.

Это действует:

— Что же, порядок есть порядок. Идемте в комнату. Алена, сколько раз я тебе говорила — нельзя доставать простыни из шкафа! И в аптечку лазить нельзя!

В голосе женщины нет ни гнева, ни раздражения. Ребенок, довольно ухмыляясь, льет зеленку из пузырька на раскиданные на полу простыни.

Не факт, что девочка всегда вела себя, как пацан из «Омена» — скорее, реагирует так на изменения в поведении взрослых.

— Аленушка, пора спатеньки, — ласково говорит женщина.

Ребенок тут же широко зевает, сворачивается калачиком и засыпает прямо на полу. Помогаю бабушке переложить ее в кроватку.

Можно ли вообще так обращаться с детьми? Не знаю, я не служба опеки. Бабушка, разумеется, свято верит, что это ради деточкиного блага…

Опять думаю не о том. Это почти наверняка вычеркивает женщину из списка подозреваемых, но мы не можем быть уверены, что виновник торжества не сохранил и свой прежний Дар. Аккуратно выясняю, где женщина была в последние месяцы. Оказывается, сотовый ей купила дочь прямо с симкой, из квартала она выходит редко — здесь есть все нужное, и подруги тут же живут — а банковским картам по старой привычке предпочитает наличность: «эти электронные деньги, они же ненастоящие, их в руках не подержишь, не почувствуешь». Просматриваю фотографии в телефоне — «это день рожденья зятя, а тут мы с Аленой на детской площадке, а вот подруга ко мне зашла». Если передо мной фальшивое алиби, то невероятно тщательно изготовленное. Прощаюсь и ухожу.

Машинально жалею о своем старом Даре — с ним я обошелся бы одним коротким вопросом. С другой стороны, если бы у меня до сих пор был Дар, я бы испытывал сейчас радость и счастье и вообще не мучил бы граждан никакими вопросами.

Еду по следующему адресу. Очередной кандидат в виновники торжества — парень двадцати восьми лет, отказавшийся сообщить о своем Даре органам государственной регистрации. Само по себе это не такая уж редкость — мало кому охота, чтобы в документах была зафиксирована его чудесная способность, например, освобождать кишечник волевым усилием. На городские камеры этот деятель не попадал два месяца — бывает, у системы распознавания лиц много ложноотрицательных срабатываний. Не учится и не работает — его дело, каждый устраивается в жизни как может. А вот что и сотовый телефон, и банковская карта с остатком в шестнадцать рублей не активны уже полгода — это странно.

Навигатор велит свернуть во двор. Нарезаю два круга, пока не нахожу парковочное место возле мусорных баков — их уже почти не видно под горой наваленного как попало мусора, и аромат соответствующий. Едва я останавливаюсь, в задний бампер врезается велосипед.

Выхожу, чтобы помочь велосипедисту… вернее, велосипедистке, это молодая женщина. Но она уже сама вскочила на ноги и кричит на меня:

— Куда прешь, козел слепорылый? Права купил, ездить не купил?

Поднимаю велосипед — он так же цел, как его хозяйка. Говорю примирительно:

— Девушка, вообще-то вы сами врезались в мою машину. Ездить надо аккуратнее. Помощь нужна?

— Ничего мне от тебя не нужно, придурок! Все как обдолбанные ходят и ездят!

Нетипичное какое поведение… Девушка не выглядит подростком, а впрочем, в нынешних подростках черт ногу сломит. Может, я наконец-то встретил взрослую, свободную от упавшего на город морока?

— Девушка, а сколько вам лет?

— Больше, чем за меня дадут! Твое какое дело, ушлепок?

Улыбаюсь во все зубы, чувствуя себя подонком с плаката «Остерегайтесь их, дети!»

— Дело в том, что я — помощник режиссера. Мы тут рядом эпизод снимаем, но вот беда — актриса ногу сломала. Вы идеально подходите на роль! Но актрисе семнадцать, контракт уже оформлен на несовершеннолетнюю, переделать его мы никак не успеваем…

Чушь собачья, но дурочка ведется и тут же забывает о своей обиде:

— Мне как раз недавно только семнадцать исполнилось! Вот паспорт, смотрите!

Ясно-понятно, просто акселератка неодаренная… Тупо съезжаю с базара:

— Извините, вспомнил о срочном деле… В другой раз.

Под обиженным взглядом девчули скрываюсь в подъезде — домофон не работает, железная дверь распахнута и подперта кирпичом. Поднимаюсь на второй этаж, стучу в фанерную дверь. Парень сначала открывает, а потом спрашивает:

— Ой, а вы кто?

Молча взмахиваю корочками.

— Ну, вы проходите… Извините, у меня бардак.

Бардак — не то слово, да и квартиры такие в народе называют «бабушатник». Парень суетливо освобождает древнее плюшевое кресло от шмоток, сбрасывая их прямо на рассохшийся серый от старости паркет. Я сурово молчу и держу покерфейс — в начале допроса это иногда бывает лучшей тактикой.

— Вот, вы садитесь, пожалуйста… — хозяин квартиры плюхается напротив прямо на застеленный несвежим бельем диван. — Что, кто-то нажаловался, да? Но ничего незаконного я не делаю! Все по обоюдному согласию, и оплату я беру, только если клиентка всем довольна. Меня подругам рекомендуют через сарафанное радио! Понимаю, многие считают такой способ зарабатывать… стыдным, неэтичным, зашкварным… но я же просто дарю женщинам радость!

— И налоги, небось, платите?

Полиция вопросами налогов не занимается, но даже до наступления всеобщего оболванивания граждане не особо разбирались в таких нюансах.

— Налоги? — парень косится в сторону. — Я даже не знаю, по какой графе проводить эту, хм, деятельность… Я бы заплатил налоги — но как? Со мной ведь наликом рассчитываются, это разве катит для налоговой?

Парень вроде крепкий, черты лица правильные, но что-то есть в нем… крысиное, что ли. Говорю с мягким упреком:

— А говорите, что не делаете ничего незаконного… У вас могут быть большие неприятности — и не только с налогами. Чтобы я смог вам помочь, расскажите мне все, с самого начала. Какой у вас Дар?

— А вы… это нигде не запишете?

— Если вы будете сотрудничать, все останется между нами.

Парень нервно сплетает и расплетает бледные пальцы:

— Понимаете, я ведь не виноват в своем Даре… Никто в таком не виноват, правда ведь? Я бы знал — чего-нибудь поумнее пожелал бы. Но у меня тогда была девушка… внешка восемь из десяти, зато, в общем, фригидная. Мне казалось, если я сделаю ей… ну, хорошо… все у нас наладится, она перестанет мне мозг выносить и станет нормальной. Ну вот и получил… мне вообще ничего делать не надо, просто могу пожелать — и у любой женщины оргазм будет. Та девушка меня все равно потом кинула, сказала, что ожидала большего. Зато другая появилась, на работе познакомились. Ей со мной нравилось, хотя у нее и так проблем с этим делом не было… А потом мы с ней с работы вылетели — одаренные юристы за семерых пашут. Она и стала находить женщин, ну, в возрасте… или с другими проблемами… которым хотелось немножечко счастья, понимаете? Они наличкой платили, и только если оставались довольны. Сам знаю, звучит не очень… Но разве кому-то с этого плохо? А что, кто-то жаловался?

Чешу в затылке. Смущение парня выглядит искренним — футболка аж взмокла от пота под мышками. Проверить его слова невозможно — ну не вызывать же сюда сотрудницу полиции, такое ни в чьи должностные обязанности не входит. Ладно, будем проверять то, что возможно проверить, оставаясь в рамках если не закона, то хотя бы этики:

— Телефон у вас есть?

— Да, конечно, вот! — парень извлекает из горы хлама смартфон с треснувшим стеклом. — Просто он не на меня оформлен, я в ларьке купил с предустановленной симкой… Из соображений этой, как ее, конфиденциальности.

— Где вы были в последние три месяца?

— Да здесь же и был! Не столько я бабок гребу, чтобы на курорты хватало…

— Чем можете подтвердить?

— Подтвердить? Да чем бы… как бы… Вот, логи переписки посмотрите! У меня по две-три клиентки в неделю, тут все с датами и временем…

Двумя пальцами беру смартфон, раскрытый на мессенджере. Действительно, переписок хватает… вот тебе и «эта, как ее, конфиденциальность» — парень сдает клиенток первому встречному, махнувшему корочкой у него перед носом. В текст сообщений стараюсь не вчитываться, но беглая проверка дат показывает, что из города парень надолго не уезжал. Да и в целом — не похож этот крысеныш на того, кто мечтает осчастливить человечество. Для порядка отправляю номер его телефона для проверки на геолокацию, но уже понятно, что это не наш клиент.

Парень все еще слегка нервничает, но гораздо меньше, чем обычно граждане при внезапном визите полиции — зомбирование дает о себе знать.

— Все же хорошо? Мне ничего не будет? — спрашивает он, провожая меня в прихожую.

Бросаю через плечо:

— Да кому ты нужен, герой-любовник. Но вообще быть альфонсом — зашквар. Найди себе нормальную работу.

Во дворе сажусь на скамейку и припоминаю, что еще нужно сегодня сделать. Вообще собирался заехать в офис, но нет никаких сил дрючить, то есть, я хотел сказать, вдохновлять на трудовые подвиги толпу благодушных хихикающих идиотов, в которую превратились мои сотрудники. Либо проблема решится в целом, либо… либо мой бизнес все равно уже не спасти — как и многое другое. Тогда заберу из этого дурдома Юльку… и, может, Натаху еще, если получится. Обоснуюсь с семьей в другом месте, как заработать на жизнь — придумаю. А эти все… да пускай себе живут счастливо до самой смерти. Слюни они не пускают, под себя не ходят, а что работают тяп-ляп — так это вообще с людьми бывает, что ж теперь. Детей только жалко. Каково мне будет каждый раз думать, что я остался единственным сохранившим рассудок взрослым в городе ошалевших от счастья идиотов — и ничего не сделал…

Пишу только Даше — интересуюсь, как здоровье. Оказывается, все в порядке, из больницы ее выписали, завтра уже на работу выходит.

Набираю Юльку, спрашиваю:

— Как там у вас обстановочка?

— Хорошечно! Пуся с Кисей вместе ужин готовили, а теперь телевизир смотрят! — Голос ехидный, но веселый. — Серьезно, я даже рада за маму. Никогда ее такой счастливой не видела.

— Ясно-понятно… Сама-то как?

— Слу-ушай, я тут чего узнала… ЕГЭ если в сентябре пересдать, то есть шанс поступить еще. В прошлом году на некоторые специальности зачисляли осенью. Ну и вообще, больше попыток — это не меньше…

Умничка какая — сама все выяснила. Хреново, что и Натахе, и мне сейчас не до Юльки с ее ЕГЭ. Но, может быть, это и сработало? Племяшка допетрила, что взрослые не собираются до старости водить ее за ручку, и взялась за ум сама?

— Отлично! Давай репетиторов тебе найдем?

— Да я нашла уже. По удаленке, московских. Дорого, конечно…

— Не проблема. Скинь их счета, оплачу.

— Пуся уже оплатил, Валера в смысле. А со следующего месяца я и сама смогу, хотя бы часть. Я в кофейню в нашем доме официанткой устроилась в утреннюю смену.

— Ну не знаю, Юль… Не слишком большая нагрузка сразу — и учеба, и работа?

Раньше, если по чесноку, Юля особо не тяготела ни к тому, ни к другому.

— Двигаться тоже надо! А тут фитнес, за который мне же еще и платят.

— Молодчина! Так держать!

Нельзя не порадоваться за племяшку, конечно… и все-таки с осторожностью надо относиться к таким вот начинаниям «с понедельника». Юлька и прежде не раз торжественно заявляла, что намерена плотно заняться учебой, работой, здоровым образом жизни — и больше чем на неделю ее никогда не хватало. Но напоминать об этом сейчас было бы подло.

— Саня, может, тебе помощь какая-то нужна?

— В смысле «помощь»?

— Ну, насчет того, какая хрень происходит… со взрослыми. У нас чатик есть — «бездарности». Для таких, как я, кто опоздал родиться за шестнадцать лет до Одарения. Так там все почти пишут, что с одаренными что-то не то. Они… как зомби. И все любой ценой хотят оставаться в городе. У девчонки одной родаки путевку сдали, на которую год копили — за нее уже даже деньги не вернулись, прикинь; сказали, что решили отпуск дома провести, и все тут. А ты нормальный вроде…

Вздыхаю:

— Да, ты права, Юляша. Что-то странное творится. Напиши в чат, чтобы берегли себя.

— Так может, тебе как-то помочь?

Дети-тимуровцы? Учитывая, что за этим всем, скорее всего, стоит Кукловод… Что он сделал с Олегом — взрослым, казалось бы, мужиком? Нет, лучше обойтись без привлечения подростков.

— Не волнуйся, Юляша, я справлюсь. Давай, держись там.

Раз обещал — должен справиться. Хотя время уже позднее для визитов, десятый час. В моем списке еще много фамилий, а потом надо посмотреть, что там отобрали за сегодня полицейские аналитики… Они стараются как могут, но большой веры им нет. А я с утра на ногах и не жрал толком весь день. Может, заехать куда-нибудь поужинать и домой?

Следующая фамилия в списке — женская. 34 года, двое детей, безработная, симка не зарегистрирована, карта подолгу не используется, Дар — игра на музыкальном инструменте… на саксофоне. Стоп, а не та ли это артистка, которая выступала на Катиной свадьбе, где все и началось? Леди Сакс, вроде бы. Скорее всего, ей платят за услуги наличностью, так что в части про карту ничего странного нет. С симкой наверняка тоже есть какое-то простое объяснение. А действие ее Дара я наблюдал своими глазами — до сих пор помню завороженные лица слушателей — так что стоит считать его подтвержденным. Можно смело оставить дамочку на завтра или вовсе вычеркивать из моего списка — пускай ее опера прорабатывают, проверить алиби они и в нынешнем состоянии способны.

И все-таки… Она была на той самой свадьбе. Наверняка обычное совпадение — но как будто имеющее отношение ко мне. Поговорю-ка с этой леди Сакс сам. Причем сегодня. У всех в городе гормоны счастья вырабатываются на халяву, а мне, чтобы их получить, нужно ощущение законченного дела.

***

— Действительно, мне обычно платят наличностью, — леди Сакс, она же Настя, сидит на кухонном стуле, вытянув длинные гладкие ноги. — Я бы и рада заплатить налоги и спать спокойно, но ведь у всех есть… серая касса, понимаете?

— Понимаю, конечно, я ведь и сам бизнесмен!

Черт, неужели я тоже наконец отупел? В дверях же сказал, что из полиции… Впрочем, Настя не обратила внимания. В каком-то смысле теперь работать с людьми стало легко, удобно…

Настя убедила меня выпить чаю с бутербродами — если честно, не то чтобы ей пришлось долго уговаривать. Я вымотался и оголодал за день. На кухне у Насти хаос, но уютный. В сковородке что-то шкворчит, предвещая вкусный ужин для всей семьи. В прихожей — не только детские вещи, но и мужское пальто. Естественно, что такая женщина не останется одна. Бывают красивые женщины, бывают интересные, а Настя — и то и другое сразу. Странно, что на свадьбе я не обратил на это внимания — из-за сценического грима, наверное.

— Телефон у меня раньше был на мой паспорт, как положено, — продолжает рассказывать Настя. — А потом после одного выступления псих какой-то стал названивать. Я его блокировала, так он с других номеров… И фамилию мою узнал. Я психанула, ту симку выкинула и новую купила, уже оформленную на кого-то. Замучилась во всех соцсетях перерегистрироваться… Это не совсем законно, да? Но очень уж страшно было, я одна тогда жила, без Вити. А у меня дети…

— Ничего страшного, все так делают. Настя, а можете подтвердить, что были в городе последние три месяца? Например, есть у вас фотографии в телефоне?

— Да, чего-чего, а этого добра навалом! Смотрите…

На многих фотографиях Настя не такая, как сейчас. Там она выглядит старше своих лет — нервная, печальная, напряженная… И только на последних кадрах смеется, обнимая детей и застенчиво улыбающегося мужчину. На секунду становится жаль, что если я найду виновника торжества и заставлю его прекратить воздействие, Настя вернется в прежнее безрадостное состояние… Впрочем, сначала надо его разыскать, а тут пока никакого просвета. Я опросил уже десятки, опера — сотни подозреваемых, но все смогли внятно доказать, что на месяц никуда не пропадали.

Настю тоже можно вычеркивать из потенциальных виновников торжества, но я еще не дожевал вкуснейший бутерброд с маслом и сыром, потому спрашиваю:

— Если не секрет, почему вы с Даром к музыке выступаете на корпоративах и свадьбах? Разве за вас не должны драться профессиональные оркестры и прочие филармонии?

— Х-ха, драться! Знали бы вы, какая в творческой среде конкуренция! Даже среди одаренных, ведь тут профессиональные Дары почти у всех… А потом, в филармониях платят копейки, а я тогда все время волновалась о детях и стремилась, кажется, заработать все деньги мира.

— А теперь?

— Больше нет. Не знаю почему. Наверно, потому, что я наконец… чувствую себя счастливой.

Об этом редко говорят настолько прямо… Бутерброд я доел, чай допил — пора и честь знать. Но так умаялся уже от бесконечных допросов, в основном, довольно неприятных личностей… В общем, хочется просто поболтать немного с интересной женщиной:

— А что для вас счастье, Настя?

— Ой, я такая примитивная эгоистка! — Настя смеется, взмахивая волной душистых волос. — Мне лишь бы дети были здоровы да, как пели в старой песне, милый рядом. А Витя — он не такой. Ему нужно, чтобы все люди в мире были счастливы, представляете?

Замираю.

— Кстати, можно вас кое о чем попросить? — продолжает болтать Настя. — Не в службу, а в дружбу. Витюша, как обычно, телефон дома оставил — он ужас до чего рассеянный. А у меня тут мясо в сковородке сейчас будет пригорать. Будете мимо проходить — скажите ему, чтобы брал детей и шел домой ужинать. Они все внизу, под окнами, на детской площадке.

Глава 9. Письмо не совсем из Хогвартса

Все эти нервные дни я концентрировался на задаче «найти виновника торжества» и как-то не успел подумать, что стану делать, когда, собственно, найду его. Мы ведь на самом деле не знаем, на что способны сверходаренные… Убить его? Что, прямо на детской площадке? Вызвать группу захвата? А вдруг он спецназовцам по мозгам шарахнет сверхдозой эндорфинов каких-нибудь, они начнут пускать слюни — и хорошо еще, если временно. Стукнуть по башке, сдать Штабу и умыть руки? Ага, доверяй козлу капусту… А хуже всего — не факт, что если сверходаренный потеряет сознание, это освободит город. С обычными Дарами это работает, но тут… Не мог же этот Виктор не спать несколько недель, а никто резко не начинал рыдать и не умнел.

Так, не будем бежать впереди паровоза. Для начала надо убедиться, что это вообще наш виновник торжества. А то мало ли кто о чем мечтает… Я вот выспаться мечтаю, но сверхдара ко сну у меня от этого не появляется.

Подходя к площадке, лихорадочно выстраиваю в уме тактику допроса, но она разбивается вдребезги о первую же реплику Виктора:

— А вы ко мне, да? Извините, я сейчас… — он снимает с лесенки хнычущую малышку лет двух. — Аня умеет залезать на эту лесенку, а слезать у нее пока не получается… Ну не надо, Капелька, не плачь… смотри, какая славная вертушка. Вот так ее поворачиваешь, ловишь ветер — и она вертится. Беги в песочницу, покажи ребятам… Извините, — Виктор садится на скамейку и приглашающе машет рукой, указывая на место рядом. — С детьми почему-то не работает. Они не становятся счастливыми. Не знаю, в чем дело.

Вспоминаю, что видел этого дядьку на Катиной свадьбе — он явился туда незваным, хотя никто не расстроился. Вряд ли он меня узнал, там я был просто гостем в большой толпе… Похоже, он просто очень открытый человек. Или притворяется таким.

Сажусь на скамейку и отвечаю в тон собеседнику — словно мы продолжаем давно начатый разговор:

— Дело в том, что если дети будут все время чувствовать себя счастливыми, они перестанут развиваться. Если Аня не будет расстраиваться, когда не может слезть с лесенки — она так и не научится слезать.

— Вы полагаете? — Виктор с интересом смотрит на меня сквозь толстые стекла очков. — Да, в этом есть резон… К сожалению, этого я не предусмотрел.

— К еще большему сожалению, не только этого вы не предусмотрели. Меня, кстати, Александром зовут.

— Очень приятно. Виктор…

Сверходаренный тянет мне руку. Пожатие у него неожиданно твердое — не слишком это вяжется с образом тюфяка.

— Вот как мы с вами поступим, Виктор: отведем детей домой к Насте, извинимся перед ней, сходим куда-нибудь поужинать и обо всем спокойно поговорим. Вы, наверно, есть хотите? Я вот с утра не жрамши.

— Да-да, с удовольствием. Только вот… «Куда-нибудь» — это в кафе, да? Понимаете, я сейчас без работы, мне это… не по карману. Может, лучше у нас поужинаем?

Ну уж нет — мало ли чем закончится разговор… Класть человека мордой в пол лучше бы не при детях.

Похоже, он слегка не от мира сего, этот Виктор. Дважды моргаю, примиряясь с абсурдностью ситуации.

— Не стоит, право же. Насте, наверно, пора детей спать укладывать? Не хотелось бы мешать. Не переживайте, я вас пригласил, значит — я угощаю.

***

— И тогда я решил, что, ну вы знаете, хуже уже не будет, — Виктор неловко разделывает столовым ножом куриную котлету. — Я мог только улучшать людям настроение на время, но потом от этого становилось только хуже. И я ответил этому странному человеку из интернета, что готов попробовать. Через час за мной приехала машина. Водитель был в маске, вроде ковидной, но сложной такой… кажется, это называется респиратор.

У Виктора крупные мягкие черты лица — нос картохой, глаза чуть навыкате, мясистые губы. Не красавец, но улыбка располагающая — застенчивая и добрая. С первого взгляда понятно — мужик из тех, кто мухи не обидит. Красивые женщины редко в таких влюбляются, считают их слабаками и рохлями. Но Виктор не слабак, у него есть чувство собственного достоинства.

— Вы можете рассказать, куда вас отвезли?

— Боюсь, что вряд ли… Я отчего-то сразу заснул в машине, а проснулся уже в той комнате… Знаете, квадратная такая комната без окон, с белыми стенами. При ней крохотный санузел — и больше ничего. Входная дверь заперта наглухо. Там была еда, она через такой специальный как бы лифт подавалась. Самая простая — рис, макароны, какой-то азиатский горох… Я не особо привередлив, но это было совсем уж… базово и приготовлено часто плохо, рис пригоревший все время и пересоленный… В общем, от голода не помрешь, но не более того. Спальный мешок был. И все, понимаете, Александр? Больше там не было ничего. Вообще.

— Никто не пытался вступить с вами в контакт? Не оставлял каких-то инструкций?

— Первое время — нет… Я звал на помощь, объяснял, что это какая-то ошибка — мне же обещали технику усиления Дара, я представлял себе научный институт или школу, что-то в таком духе… — Виктор смущенно улыбается. — Знаете, ведь даже взрослые мечтают получить однажды письмо из Хогвартса… А тут белые стены — и ничего. Как ничего может развить Дар? Но, кажется, никто меня не слышал... я был как в пустыне, понимаете? Телефон у меня забрали, пока я спал, и все вещи из карманов тоже. Такое странное состояние — сделать ничего нельзя, заняться нечем… Я даже не знал, сколько проходит времени.

— Как вы только сохранили рассудок?

— Я, наверно, и не сохранил, — Виктор неуверенно улыбается и отпивает компот из стакана. — На время, по крайней мере. Стал видеть прямо на белых стенах… разное. Руки разбил… вот, до сих пор кожа не зажила, видите? В какой-то момент сломал кран, хотя это был единственный источник воды… даже не помню, как это сделал, представляете? Вода потом просто время от времени шла из дыры в стене, успел набрать в пластиковый контейнер от еды — хорошо, не успел… значит, не успел. Я не врач, но, очевидно, моя психика тогда была не в порядке.

— Не удивительно, любой бы слетел с катушек на вашем месте. И что же, никто с вами так и не заговорил?

— Не совсем… — Виктор трет подбородок пальцем. — Понимаете, я не уверен… Может, конечно, мне это померещилось… Иногда из-под потолка шел голос. Нет-нет, не так чтоб мистический — из вентиляционной решетки. Наверно, я от него засыпал, потому что слов вспомнить не могу…

— Там было что-то про выплату?

— Да-да! А… откуда вы знаете, Александр?

Черт, зря я так. Наверно, это психологи должны были спрашивать. Не сомневаюсь — из Виктора вытащат все, что он помнит и чего не помнит, и подвал этот, скорее всего, найдут… И опять же, не сомневаюсь — все это не выведет на Кукловода. Не первый день я знаю своего врага. Исполнителями опять окажутся запутавшиеся в долгах наркоманы, получающие инструкции через Телеграф. Бестолковые — даже рис нормально не могут сварить…

И все-таки хочется верить — сегодня мы стали ближе к разгадке.

Виктор не развивает свои подозрения — он вообще довольно доверчив — и продолжает рассказывать:

— Да, вот вы сейчас сказали, и я понял… Действительно, вроде как я получил что-то в долг и должен этот долг выплатить. Но это все по-другому звучало… и казалось правильным. Не сразу, но совершенно правильным. А потом… времени больше не стало, понимаете? И меня в нем не стало. Я больше не страдал ни от скуки, ни от страха, ни от болей в желудке — ни от чего. Не стало того меня, который страдал. И однажды я понял, что могу делать людей счастливыми — не как раньше, на время улучшать им настроение, а по-настоящему. И просто сделал это. Все стало так легко, так понятно, голова прояснилась. Скоро после этого я уснул, а проснулся уже здесь. То есть недалеко отсюда, в Октябрьском парке, на скамейке. Меня кто-то привел в порядок, переодел… Я сразу пришел к Насте домой, но не застал ее. Няня сказала, что она выступает на чьей-то свадьбе. Это было так неудобно, врываться на чужой праздник… но я ужасно по ней соскучился.

— На свадьбе вы и… сделали счастливым весь город?

— Не думаю, что там. Раньше. Сразу. — Виктор неловко поправляет очки на переносице. — Я ведь столько ради этого перенес, понимаете? Конечно, я дал счастье всем, даром, чтобы никто не ушел обиженным… Это из одной книжки, с детства ее люблю. Правда, на весь мир меня пока не хватает, но город довольно большой.

Полная немолодая официантка подает наконец чай, который я заказал сразу. Разливаю по чашкам едва подкрашенную теплую водичку из чайника. Так себе кафе — я просто отвез Виктора в ближайшее. Тут и раньше-то спустя рукава готовили и обслуживали, а теперь и вовсе — скажи спасибо, что не помер от голода.

— А зачем вы искали меня, Александр? С какой целью? — догадывается наконец спросить мой собеседник. — На вас мой Дар отчего-то не действует, хотя вы, очевидно, не ребенок. Извините, тут я не могу ничего поделать. Не знаю, что с вами и как вам помочь. На меня тоже не действует, если это вас хоть немного утешит.

Подношу ладонь ко лбу. Помочь! Виктор до сих пор это так видит. И что с ним делать, с Иисусиком эдаким? Осторожно спрашиваю:

— Виктор, я бы хотел уточнить, как ваш Дар работает… Теперь, в новой версии. Вот вы сделали всех взрослых людей в городе счастливыми. Но это ведь… не навсегда? Вам надо быть здесь, чтобы это счастье продолжалось?

— К сожалению, да. Потому и решил остаться здесь… и из-за Насти еще. А то бы поехал в Москву или в Питер, там больше людей. Но Дар должен работать все время… даже пока я сплю, он действует. А если уеду — перестанет, здесь по крайней мере. Но вы не волнуйтесь — я не собираюсь никуда уезжать.

Вот оно как… Похоже, этот блаженненький так и не понял, что натворил. А почему я не слышу мигалок, и скромное здание кафе до сих пор не окружил спецтранспорт? Телефон лежит передо мной на столе. Уверен, сейчас каждое слово этого разговора слушают очень внимательно, и отнюдь не нейронка. Наверно, Штаб пока не вмешивается потому, что происходящее сейчас — скрытый допрос в имитации дружественной обстановки. А потом, может ли Виктор с перепугу выжечь кому-нибудь мозги, мы так и не знаем. Похоже, он и сам не знает.

— Извините, что вам пришлось меня разыскивать, — простодушно говорит Виктор. — Я не намеревался скрываться. Просто не знал, как и где надо заявить свои действия. Да и надо ли — тот человек из интернета уверял, что все компетентные органы в курсе и не возражают. Ну кто будет возражать против того, чтоб всем стало хорошо? Я мог бы, конечно, выйти на площадь Ленина и закричать «Люди, я сделаю вас счастливыми!» Но ведь за городского сумасшедшего приняли бы… еще и в психушку отправили бы, чего доброго. Я даже на Госуслугах смотрел, но там нет опции «сообщить о применении Дара». Так что я решил просто сделать то, что должен был. И все-таки, зачем вы меня искали?

За что мне это, а? Я обычный технарь, философию на первом курсе у нас читали «на отвали», биологию знаю по верхам — в основном из разговоров с Олей нахватался. Я бы лучше в диких пердях с автоматом за врагом бегал, а не вот это вот все… Как там Алия говорила? «Все это расследование завязано на философские вопросы». В чувстве момента этой стерве не откажешь.

— Виктор, я вас искал, чтобы обсудить ваши действия и эффект, который они оказали на город. Не сомневаюсь, намерения у вас были самые добрые. Однако вы кое-чего не предусмотрели. Зачем, по-вашему, люди испытывают тревогу, гнев, боль?

— В смысле «зачем»? — Виктор растерянно моргает. — Не зачем, а почему! Это же, извините, очевидно. Потому что люди несчастливы.

Ладно, назвался груздем — полезай в пекло.

— Понимаете, Виктор, мы такие, как есть, по некоторым причинам. Тревога предупреждает об опасности и заставляет нас действовать. Боль сигнализирует о повреждениях и учит их избегать. Гнев побуждает нас к борьбе, чтобы мы могли постоять за себя и за то, что для нас важно. В наши времена многое делается, чтобы люди страдали поменьше. Тем не менее совсем счастливый человек не способен адекватно действовать. Вы в этом легко убедитесь, если зайдете в любую больницу, да и просто на мусор на улицах посмотрите. В городе не работает толком ни одна служба.

— Что вы такое говорите… Но ведь и правда. У Анечки температура поднялась, мы вызвали врача, но он так и не пришел… Хорошо, она сама выздоровела. Я и не подумал, что это может быть связано…

— Уверяю вас, вы много о чем не подумали. Понимаю, вы хотели просто сделать, чтоб всем было хорошо. Но это не может быть просто, вот в чем дело. Давайте знаете как с вами поступим. Послушаем, как это выглядит для разных людей. Для подростков — они, знаете ли, намного внимательнее, чем о них обычно думают.

Набираю Юлю:

— Приветик, нужна твоя помощь. Этот ваш чат «бездарностей»... кинь клич, нужно, чтобы ребята коротко рассказали о том, что происходит с их родителями, знакомыми, друзьями постарше… Прямо сейчас. Да, голосовухами нормально, даже лучше. Короткими, на минуту-две, не дольше. Просто пересылай мне их. Спасибо, жду. Очень важно.

Первое аудиосообщение приходит быстро — минуты через три. Мальчик с не до конца сломавшимся голосом, прыгая по высоте тона, сбивчиво рассказывает:

«Родаки офигевшие совсем, ходят, как пыльным мешком стукнутые… У сеструхи моей аллергия на шоколад, так раньше ни конфетки в доме не было, а вчера мама коробку ассорти принесла и на кухне оставила, открытую прям. Я эту дуреху еле успел оттащить за уши. Она визжала, будто ее режут, а родакам до лампочки…»

Тут же приходят новые голосовухи:

«У меня друг на втором курсе учится. Так у него последняя пересдача была на той неделе, а он взял и тупо забил на нее, вообще в универ не пошел. Главное, раньше на стенку лез, ссал, что вылетит, а сейчас ему по сараю все, ходит и лыбится…»

«Меня парень бросил — говорит, что-то я не на позитиве, мозг все время выношу. Раньше сам только и делал, что ныл, а теперь, блин, на позитиве, карнеги хренов…»

«Да ладно, чего вы, нормально все с родаками. Раньше они меня из-за ЕГЭ по русскому заживо жрали, каждый день диктанты мне устраивали, как будто я в пятом классе… А теперь попустились, им ваще пофиг на меня, ходят такие — акуна-матата…»

Сообщений на моем телефоне уже два десятка, и каждую минуту приходят новые. Спрашиваю Виктора:

— Хотите слушать дальше? Выбирайте любое.

Виктор совсем спал с лица:

— Не надо, я понял… Как много я не продумал. И… что же делать теперь?

Телефон лежит передо мной на столе. По существу, я сейчас этого Виктора сдаю как стеклотару. Эх, будь мы героями фантастического блокбастера, то, конечно, объединились бы и уворачивались от пуль весь хронометраж, небрежно отстреливаясь от боевиков Штаба одной левой, а в финале эпично осчастливили бы человечество. Вот только в реальном мире так не работает.

— Вот как мы поступим. Я свяжусь с товарищами из одной… скажем так, научной организации, — ну, в принципе, какие-то ученые-кипяченые в Штабе тоже есть. — Они помогут вам разобраться, как работает ваш Дар и как применить его действительно на благо человечества. А первый блин вышел, как вы сами видите, комом. Не расстраивайтесь, Москва не сразу строилась. Вы ведь можете отменить действие своего Дара?

— Да, конечно, могу. Хотя очень жаль… Настя так расцвела. Но, правда, слишком много побочных эффектов, которые я не учел. Нужно сделать это прямо сейчас?

— Нет!

Не рассчитываю громкость — сонная официантка и бармен оборачиваются на мой голос. Сейчас уже почти одиннадцать, люди сидят по квартирам, там им трудно будет оказать помощь. Лучше уж в рабочее время, когда многие в учреждениях… Хорошо, что завтра среда.

— Давайте завтра. В одиннадцать утра. Тогда же и товарищи подъедут. А переночевать придется у меня.

— Но как же… Я же должен объяснить Насте, что случилось.

Кривлю душой:

— Завтра объясните. Мало ли что может сегодня произойти… Мы же не хотим, чтобы вашу семью беспокоили? Девушка, счёт, пожалуйста.

Про завтра я, конечно, наврал — Виктора плотно возьмут в оборот, вряд ли он еще увидит свою Настю. Но стоит вспомнить едва шевелящихся пациентов на каталках в коридоре больницы — и все сочувствие наивному недотепе как рукой снимает. Один безголовый идеалист может наломать дров пошибче, чем сотня расчетливых мерзавцев… С другой стороны, мы пока не знаем, что с возможностями Виктора может наворотить мерзавец.

Виктор выходит в туалет — припоминаю, что окон в нем нет, и чуть расслабляюсь. Четко говорю в динамик телефона:

— Завтра. В одиннадцать. Подъезжайте к моему офису. Раньше не надо — спугнете. И стяните в город экстренные службы — все, какие возможно. Помощь понадобится многим, возможно, всем. Одну бригаду медиков — в мой офис, как можно раньше.

И тут же начинаю обзванивать сотрудников, начиная с Натахи, и самым гневным голосом гнать на срочное общее совещание завтра в десять… к половине одиннадцатого подтянутся, значит.

Спасать нужно всех, но своих — в первую очередь.