ДАРНИК Часть 4

ДАРНИК Часть 4 (А)

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Все мудрые предосторожности не помогли, даже то, что всем семьям погибших липовцев вручены было по столько серебряных монет, сколько они не видели во всю свою жизнь. Несколько обезумевших матерей пробивались к Дарнику, чтобы выстонать:

– Верни нам наших сыновей! Куда ты их увел?!

– Хорошо, забирайте всех! – И Рыбья Кровь приказал отправить в городище всех липовских жураньцев.

Но тут пришлось натолкнуться на другое противодействие: жураньцы не хотели из войска уходить и даже готовы были навсегда покинуть родительские дома. Так рядом с Посадом стала возводиться целая Жураньская Слобода. Однако, еще больше чем это липовцев беспокоило то, что Дарника теперь все ратники называют князем, а князь ведь не наемный воевода, он и над невоенным людом может вершить суд и управление. Сколько Рыбья Кровь не говорил старейшинам, что влезать в дела городища не будет, ему не верили. Крайнее недовольство было и тем, что вся северная сторона от Дворища с ее пастбищами, сенокосами, лесными угодьями и новыми нивами полностью перешла в хозяйствование дарникского войска.

– Но ведь нам тоже надо как-то кормиться, – доказывал князь-воевода. – Не вечно у вас на шее сидеть. Наш старый договор остается в силе, вы кормите лишь шестьдесят гридей и все. Остальное моя забота.

– Зачем тебе столько войска? Эти, что ушли ведь тоже обещали вернуться, – укоряли его.

– Они вернутся с зерном, товарами и деньгами. А войско мне нужно, чтобы купцы могли без страха здесь ездить. Вы разве не заметили, какими нарядными стали ваши жены? Спросите их, хотят ли они, чтобы здесь не было красивых товаров и веселых игрищ? Да и ваши печники, лодочники, тележники обеспечены работой на пять лет вперед, что тоже плохо?

Разумеется, все это липовцы замечали и сами, но уж больно обидно было видеть, как на земле, которую они привыкли считать своей, хозяйничает кто-то еще. А как тут повозмущаешься, когда у князя-воеводы помимо городовой сотни еще и сотня дозорная образовалась, все на конях и при оружии, да еще ватага арсов впридачу.

Начавшая уборочная страда на время отодвинула эти споры и недоразумения в сторону. Войсковым хлебникам Дарник предложил взять в помощь по одному-двум «этих» совершенно без денег, только сами кормите.

– А после уборки их вернуть можно будет? – спрашивали его.

– Можно, – отвечал он.

Сам тоже был занят выше темечка. Вместе с арсами и дозорной полусотней отвел восемьдесят булгар на семь верст на север, дал топоры, пилы, лопаты, бороны и десяток лошадей и сказал: стройте здесь свой Северный Булгар. А чтобы работа шла веселей, оставил при них Белогуба с десятком арсов. Потом то же самое повторил со второй половиной пленников уже вниз по течению Липы, заложив Южный Булгар.

С селищем «этих» пришлось повозиться поболе. Те всеми правдами и неправдами старались зацепиться в Липове, набиваясь в работники к хлебникам, полусотским и даже зажиточным липовцам. Но человек шестьдесят все же удалось отловить и под конвоем доставить на Короякскую Заставу. Там, правда, они не столько обустраивались, сколько поджидали купеческие обозы, стремясь продать себя в закупы, а то и в полные холопы. Чуть позже на Короякскую Заставу отправлены были также Завила с семерыми другими булгарскими вожаками – нечего им было на Дворище приглядываться к дарникским военным порядкам и учениям.

Дошли руки князя-воеводы и до томившихся в погребах преступников. Теперь справляться с ними было легче легкого, выбор наказаний значительно расширился: кого к позорному столбу или в ссылку в Запруду, кого в каменоломню или в углежоги. А за что серьезное можно было и с петлей на шее на нетвердый чурбак поставить, только руки за спиной уже связывали намертво и помилование наступало, если осужденному удавалось продержаться на чурбаке до утра. Зато как такая казнь будоражила весь Большой Липов, некоторые даже ночью прокрадывались к охраняемой виселице посмотреть жив еще висельник или нет, после чего собственная жизнь приобретала повышенную значимость.

По-своему распорядился он и с пришлыми попрошайками, которые вдруг непонятным образом завелись во Дворище и Посаде. Всех их приказал посадить на цепь вместо дворовых собак, после десяти дней такой отсидки на сырой земле под холодными дождями они поспешили убраться из «злого города».

Место арсов при князь-воеводе заняла ватага фалерников, но и не только, куда бы он теперь не поехал его непременно сопровождало пара-тройка челядинцев: поставить пышный шатер Завилы, приготовить еду и ложе, доложить о разговорах в войске и Липове. Сначала он пытался этого как-то избежать, но Фемел строго внушал:

– Сам же говоришь, что все вокруг меняется, вот и ты должен меняться и вести себя уже не как воевода, а князь. Тогда и отношение к тебе на ступеньку поднимется.

Раздор с городищем неожиданным образом коснулся и Саженки, родичи стерегли ее и не выпускали со двора. Ее сестра передала Дарнику призыв освободить и забрать походную жену к себе.

– Сумеет сбежать – заберу, – пошутил князь-воевода. У строптивых дочерей во все времена хватает хитрости обмануть родителей, Саженка не была здесь исключением, прямо ночью преодолела три забора, включая береговой плетень Дворища и явилась прямо пред ясные очи сонного полюбовника. Ну что ж, пришлось ее везти с самого утра в Глины-Воеводину и устраивать там на надежный постой. К этому времени никто уже не упоминал названия Глины, только Воеводина, а ее жители превратились в воеводичей.

Не успел юный многоженец разобраться с одной наложницей, как на Дворище неожиданно вернулась Зорька. Ее муж благополучно пройдя весь Казгарский поход, не уберегся на загонной охоте от вепря, и тростенчанка не захотела оставаться у родителей мужа. При возвращении блудной наложницы Рыбья Кровь поставил твердое условие: больше никаких новых мужей. Материнство слегка округлило и состарило стройную девушку, но менее привлекательной от этого ее не сделало, к тому же она была не просто еще одной наложницей, а женщиной, с которой его связывали душевные воспоминания.

Перебралась в липовский Посад и Шуша, просто потому что здесь было намного интересней, чем на Арсовой Заставе. И немедленно снова стала управлять всеми швеями и ткачихами – у Черны, как та не старалась, это совсем не выходило.

Так и получилось, что отныне Дарнику приходилось если ночевать, то долго отобедывать попеременно в четырех местах: у Шуши в Посаде, у Саженки в Воеводине, у Черны на Войсковом Дворище, у Зорьки в Жураньской Слободе. Не в пример недавнему прошлому никто из наложниц сцен ревности ему не закатывал, ведя лишь скрупулезный подсчет выпавшим на их долю ночам и «обедам», и дарникским подаркам, что было неиссякаемой темой разговоров всех женщин Большого Липова.

– Многоженство эта поганое варварство, – недовольно бурчал Фемел. – Магометане хоть прячут свои гаремы от чужих глаз, а ты выставляешь их наружу.

– Наоборот, все в полном согласии с вашим священным писанием, – ерничал Рыбья Кровь. – Разве там не сказано, что женщина произошла из ребра мужчины, а у мужчины двадцать четыре ребра, значит, ценность мужчины в двадцать четыре раз выше ценности женщины, поэтому он вправе иметь не четыре, а двадцать четыре жены.

Приятно удивляла Дарника Воеводина. Помимо полностью отстроеного селища воеводичи за весну и лето сумели накопать на заливном лугу три десятка ям, возле которых теперь сохли аккуратно сложенные брикеты торфа. По словам воеводичей тепла от него было больше, чем от древесного угля. А во дворах селища под навесами сохли еще и сотни глиняных брикетов, готовых после осеннего обжига превратиться в плинты.

На левобережье тем временем стараниями Фемела рос Островец – те прежние четыре деревянных сруба выдержавших ледоход дополнились десятком новых срубов, заполненных камнями и землей. Получался действительно рукотворный островок, где могли разместиться гридница для охранников переправы и место для купеческих повозок.

В общем, многое теперь крутилось в Липове и продолжало крутиться и без прямого участия князя-воеводы.

Фемел, однако, продолжал давать ему свои наставления:

– Учти, теперь за каждым твоим шагом следят не только липовцы и арсы, но и в каждом княжеском городе с нетерпением хотят знать, что там новый князь начудил, –вещал он Дарнику. – Поэтому ты не в два раза должен был лучше соседнего князя, а в десять раз. Пора добывать славу не только кровожадностью, а чем-то еще.

– И чем же? – лениво спрашивал «ученик».

– Своими речами и мыслями.

Дарника разбирал смех:

– Кому нужны чужие речи и мысли?

– А ты вот скажи вслух: придите ко мне, и я дам вам то, чего вы хотите, – выразительно, как заклинание произнес Фемел.

– Ну и сказал. – Рыбья Кровь, кривляясь, повторил слова ромея. – И что?

– Разве не чувствуешь, как сразу в тебе что-то изменилось?

Чувствовать, может, Дарник и чувствовал, но вот внушения извне этих чувств допустить не мог.

– Иди своей наложнице это говори, а не мне.

Но от вошедшего во вкус учительства ромея не так легко было отмахнуться:

– Пора уже не тратить, а зарабатывать дирхемы, – продолжал он нудеть.

– Это каким же образом?

– А таким. – И Фемел развернул перед князем-воеводой ним целый список необходимых мер.

Ушедший вместе с короякцами караван с казгарскими тканями, кожами и медной посудой был здесь только первой ласточкой. Еще предстояло учреждение войсковых торговых лавок, мастерских с рабами, складов, харчевен и даже княжеских ростовщиков. Против последних Дарник возражал особенно сильно:

– Нигде в Русской Земле такого нет, чтобы князь ростовщиком заделался. Это самое проклятое племя, они из ничего себе богатство делают. И ты хочешь этим ославить меня на весь свет?!

– Наоборот, своим низким долговым ростом ты спасешь тех, кто вынужден брать монеты под большой рост у пришлых ростовщиков. В Романии можно любую сумму взять под восемь-десять процентов, а в Корояке под пятьдесят процентов, чувствуешь разницу? Ну невозможно делать большое дело без денег. И они непрерывно должны переходить из руку в руки, только тогда от них будет какой-то прок.

Как ни любил Дарник математику, все же он не смог понять до конца смысл быстрого перехода монет от одного человека к другому. Спросил Быстряна и Бортя с Меченым, те только кривились:

– Погоди ты все ромейские причуды перенимать.

Пришлось погодить. С торговыми войсковыми лавками тоже долго не мог взять в толк, что там к чему. Взяв их под свою руку, Фемел принялся выставлять в них те же ткани, кожи, женские украшения и всевозможные домашние вещицы, что были и на торжище, но только в полтора раза дороже.

– На торжище они не всякий день бывают, а у нас всегда под рукой, – объяснял тиун. – Смотришь, когда и купят. И купцам на заметку: привезти то же самое и продать чуть дешевле.

Большой неожиданностью для Дарника стало то, что число дворовых людей вокруг него стало резко увеличиваться. Фемел чуть ли не ежедневно набирал все новых и новых челядинцев из числа «этих» и всем им находил занятие. Специальный человек следил за порядком в княжеском доме, чтобы слуги, делая свое дело, не мельтешили перед глазами Дарника. Другой – за порядком в трапезной, рассаживая всех по их достоинству и указывая в какой очередности обносить блюдами гостей. Третий – на конюшне присматривал за шестью княжескими лошадьми, пара из которых всегда была под седлом. Четвертый – состоял при княжеской одежде и доспехах – следил за их чистотой и справностью. Пятый – записывал каждое княжеское распоряжение, просто для того, чтобы оно было записано. Шестой – объезжал ближние и дальние селища, всюду готовя отдельный воеводский дом. Седьмой – ведал развлечениями, мог всегда вызвать певцов, танцоров и музыкантов.

Черна с Зорькой и Шушей завели кроме нянек по поварихе, и нацеливались еще на прачек, убиральщиц и холопа-истопника.

– А ну сами давайте тоже руки прикладывайте! – цыкнул он на них. – Мне в доме лишние глаза и уши с языками не нужны. – Но истопника-сторожа все же разрешил.

Сотских и полусотских насчет услужников не ограничивал, лишь грозился наказать, если потом они не в силах будут их содержать.

Столь же уверенно Фемел принялся распоряжаться и распорядком дня самого князя, говоря, что самые подневольные на свете люди это ромейские базилевсы – не могут ни на вершок отступить от своих же собственных правил.

– Своих базилевских правил, а не твоих, – бурчал ему с неудовольствием Дарник.

– За моими плечами тысячелетняя империя, а за твоими – бежецкое селище, поэтому позволь этими правилами заниматься мне, – ничуть не смущался ромей.

Привезенные из Казгара суточные водяные часы непреложно отсчитывали время, когда надо трапезничать, принимать сотских и гостей, выезжать для досмотра укреплений и войск, вершить княжий суд и даже встречаться с наложницами. Последнее вызвало особое удивление Дарника: разве князь еще и это должен?

– А как еще твои подданные узнают, что ты здоров, бодр и ничем не омрачен? – убеждал Фемел. – Свои настроения можешь спрятать в самый дальний чулан. Теперь твой долг думать о большом, а не о малом и ничтожном.

– Неужели ваши императоры тоже все это соблюдают?

– Хорошие императоры – да, а плохие сеют смуту среди подданных. Как только они становятся похожими на простых смертных, у ближайших вельмож возникает вопрос: чем он лучше меня? А у простых людей: почему он лучше всех? Ты должен быть настолько выше всех, чтобы никому даже в голову не приходило равняться с тобой.

Такой ответ пришелся Дарнику по душе, но сомнения еще оставались:

– А как же мои сотские, с которыми я все это начинал? Они не будут в обиде?

– Разумеется, будут. От всех от них ты рано или поздно должен избавиться. И собрать вокруг себя тех, для кого ты князь с первого дня.

– Что значит избавиться? Казнить? – Дарнику было просто любопытно.

– Ну почему же? Ратное счастье переменчиво. Кто сегодня победитель, тот завтра может поймать вражескую стрелу или копье.

– Но точно так же я и от тебя буду избавляться, – усмехался князь-воевода.

– Конечно, и правильно сделаешь. Но два-три года при тебе я еще сумею побыть.

Рыбья Кровь не мог скрыть изумления:

– И ты готов быть казненным, только чтобы побыть два-три года моим дворским тиуном?

– Почему бы и нет? – с улыбкой произносил Фемел. – Если бы я хотел спокойной, надежной и долгой жизни, разве я поехал бы к таким дикарям как вы?

– А как я узнаю о верности моих новых приближенных?

– А этого никто узнать не может. Поэтому быть князем это самое опасное служение на свете. Особенно для тебя. Наследственным князьям могут многое простить, а ты за все отвечаешь сам.

Сотские и полусотские воспринимали возвышение дворовых людей весьма болезненно. Чтобы их успокоить, Дарник ввел показательную порку челядинцев за малейший проступок. Вот и получалось, что самого негодного ополченца можно было казнить, но не пороть, а важных дворовых услужников казнить не казнили, зато, разложив на козлах посреди войскового дворища, пороли от всей души. С Фемелом князь поступил еще хитрее, периодически осекая его и с позором выгоняя с Сотского совета, мол, нечего ключнику и амбарщику непотребно вести себя среди заслуженных воинов.

– Ты действительно прирожденный вожак, – вынужден был признать после одной такой взбучки главный дворский. – Расскажи про свою мать.

Дарник рассказал, не забыв упомянуть и про нападение на их землянку медведя.

– Да, великая женщина, теперь понятно, почему ты такой, – заключил, внимательно выслушав, Фемел.

Князь его слова воспринял словно откровение – как и все, он считал, что лучшие качества сыну передаются только через отца.

– Одно плохо: настоящей любви к другой женщине у тебя никогда не будет. Все они будут мелкими по сравнению с твоей матерью. А ты мелких людей никогда любить не будешь, – сделал еще один вывод Фемел.

Не переставало удивлять Дарника и то, как многократно возросло значение любых его слов. Совсем недавно все приказы ему приходилось сопровождать твердым повелительным взглядом, «глазным оскалом», как он про себя это называл. Теперь же он мог распоряжаться вполголоса, даже не глядя на собеседника, и всё немедленно выполнялось.

2

Уборка урожая на войсковой ниве и на воеводской показала, что рассчитывать на полное обеспечения войска хлебом не приходится. Карнаш на вопрос о том, сколько Липов может дополнительно продать Дворищу зерна отвечал весьма уклончиво, мол, надо у каждого смерда отдельно спрашивать. На Сотском совете Быстрян по этому поводу не слишком сдерживался:

– А что ты хотел, хитрят хапуги! Знают, что зимой хлеб будет стоить втрое дороже, тогда и продадут. Надо самим по дальним селищам проехаться красивыми тряпками помахать.

Результатом этих поездок с тряпочным маханием, стало удвоившееся количество телег и волокуш с продуктами на Липовском торжище – все быстро усвоили, что их здесь можно продать любое количество. Видя это дело, забеспокоились отцы городища, ведь цена на их собственные продукты не только не повышалась, а даже падала, стали под разными предлогами прогонять лесовиков.

Тут еще кто-то проговорился, что Карнаш послал в Корояк жалобу князю Рогана на Дарника, мол, притесняет Липов, себя называет князем, и в союзе с Арсом готовит разбойничьи походы в короякскую и остерскую землю. Вызванный на Сотский совет староста сначала все отрицал, потом все же признался, что да, послал гонца:

– Не хотим быть под твоей рукой. Она для нас хуже арсовой стала теперь.

– Ну что ж, это твой выбор, – Рыбья Кровь был так потрясен его признанием, что с трудом подбирал слова. – Нам с воеводами надо подумать. Завтра мы тебе все скажем.

На следующее утро решение воеводы-князя было передано даже не Карнашу, а его брату Окуле (с самим старостой Дарник принародно дал зарок ни о чем не говорить). Перво-наперво было сказано сдать в амбар Дворища на городовое войско уговорные 60 мешков пшеницы и 60 мешков овса, Торжище от стен городища перемещалось в Посад, калитка между Дворищем и городищем заколачивалась, и между ними должна была возникнуть еще одна стена Дворища, всем отцам городища запрещен был вход и в крепость, и в Посад, а так же закрыт проход по наплавному мосту на левый берег реки – плывите туда как раньше на лодках.

Услышав все это старейшины схватились за головы:

– На нашей же земле нам ничего и нельзя!

– Вам вся южная сторона хоть на двадцать, хоть на сорок верст. А северная, ничего не поделаешь, наша. За нее нашей кровью плачено, – отвечал им Рыбья Кровь.

Так Липов окончательно был разделен на Старый и Новый Липов. Позже, правда, были приняты некоторые послабления: и мостом пользоваться, и новым торжищем и на войсковые игрища беспрепятственно проходить. Но в случае ссоры-драки с кем-то из Большого Липова городищанин мог быть на год-два всего этого лишен. Ну и конечно в качестве старосты князь-воевода продолжал признавать только Окулу. И так в этом приуспел, что через полгода и сами городищане уже так считали.

Вторым событием на упрочение положения Дарника явился прибывший с торговым караваном гонец от князя Вучича, насчет выкупа воеводы Завилы. Для вида поторговавшись, Рыбья Кровь согласился на 500 дирхемов, причем согласен был за еще 200 дирхемов отдать семерых других булгарских вожаков.

– Но это будет лишь после того, как я получу от князя Вулича уговорные 4000 дирхемов, – сказал Дарник гонцу с глазу на глаз. Он не стал добавлять, что может стать известно о роли Вулича и хазарского посла в этом походе на Казгар. Князь был умным человеком и должен был все это хорошо понимать и сам.

В довершении сих важных государственных дел была еще подписана договорная грамота с Арсом.

Вернувшийся со своими ладьями из хазарского Калача сотский Голован рассказал, что о взятии и разграблении Казгара судачат даже на Сурожском море.

– И что еще там говорят? – допытывался у него Дарник.

– В Калаче опасаются, как бы Липов и Арс не объединились и не пошли на них.

– Так и говорят? – довольно улыбался князь-воевода.

– Еще я слышал, что хазары ведут переговоры с двумя русскими князьями, чтобы они обложили тебя данью, – говорил Голован, и сам с интересом расспрашивал о разгроме войска Завилы.

В разгар их дружеской беседы, к Дарнику попросился старший дозорный, сообщивший, что часть привезенной добычи арсы спрятали в камышах в двух верстах от Липова. Известие развеселило князя:

– Что за сокровища вы там попрятали? Может, хоть продашь что-нибудь?

Голован смутился:

– Мои бойники не хотели, чтобы ты позавидовал нашей добыче. Опять нас вверх не пропустишь?

Мысль, что он может кому-то позавидовать, еще сильней позабавила Дарника.

– Чтобы вас пропустить, надо разобрать наплавной мост. Не проще ли подогнать сюда повозки и переложить на них всю вашу добычу. Обещаю, что ничего свыше одного дирхема за ладью с вас взято не будет.

– Не пора ли нам с тобой уложение сделать о нашем соседстве? – спросил сотский.

– А я уже сделал. – И Дарник передал Головану заранее подготовленную им совместно с Фемелом договорную грамоту.

По этому договору северная граница Липовского княжества была четко оговорена, на ней надлежало установить межевые столбы. Арсы получали право беспрепятственно малыми отрядами перемещаться по липовской земле, так же, как и липовцы – по подвластным арсам землям. Взаимная торговля не облагалась никакими пошлинами. Все торговые ладьи с верховьев Липы должны были проходить Арс тоже без пошлин.

Неделю шли переговоры. Арсам удалось отстоять только взимание пошлин с не липовских купцов у стен своей крепости и право на собственное торговое подворье в липовском Посаде. Дарник был доволен. Место будущего арсового подворья он определил прямо напротив Северных ворот Дворища – четыре крепостных камнемета могли разнести отсюда любые арсовые постройки за пару часов.

Теплая осень хорошо способствовала завершению строительных работ, как в Липове, так и новых селищах и можно было надеяться, что холода застанут все дарникское войско в хороших домах и со всеми необходимыми припасами. Но не тут-то было. Вернувшаяся из побывки в Корояк половина убывшего войска закрутила строительную круговерть с новой силой. Полторы сотни гридей, почти все с женами, многие с однолошадными телегами, груженными, как предписано двумя мешками зерна на брата. А вместе с ним с такими же мешками прибыло до полусотни невоенного люда: ремесленников, прослышавших о новом богатом граде, где за любую редкую поделку платят полноценным серебром и очередной купеческий караван. Так как свободного места в самом Липове было уже маловато, половина из прибывших гридей была спешно отправлена дальше на восток возводить Остерскую Заставу как раз на середине пути из Липова в Запруду. Остальных размещали где придется.

Ремесленникам Рыбья Кровь был особенно рад, с ними Липов еще больше походил на город. С купцами правда случилось некоторое недопонимание: они напомнили князю-воеводе о трех тысячах дирхемов, данных ему перед Казгарским походом, мол, пора и отдать, тем более, при такой сказочной добыче. Но деньги и из войсковой и воеводской казны продолжали утекать широкой потоком, поэтому тут уже было не до честности.

– Вы мне их дали на прокладку торгового пути в Остер и для разрушения Арса, – отвечал торгашам Дарник. – Путь проложен, с Арсом вечный мир и покой. Единственное, что могу вам предложить – до следующего лета проезд в Остер и торговлю в Липове беспошлинно. А летом, возможно, от вас подтребуются еще дирхемы на новый поход.

– Так ты отпугнешь от своего торгового пути всех торговцев и совсем не получишь никакого дохода, – пригрозил было купеческий старшина.

– Есть еще остерские и персидские купцы, которые тоже примериваются к липовской дороге. Так что смотрите сами, – отвечал князь-воевода.

И куда деваться, тем более, что у всех бывших заимодавцев уже стояли в липовском Посаде готовые торговые дворы с амбарами, а местное торжище еще полно было трофейных казгарских товаров.

Как бы в подтверждение правоты Дарника через два дня в Липов прибыл купеческий поезд из Остера, который, кроме товаров привез почти пять тысяч дирхемов за Завилу с вожаками и за кое-что еще, о чем старались на Дворище не говорить. Это окончательно успокоило короякских купцов и дальше в Остер они отправлялись уже вместе с восьмерыми знатными булгарами в твердой уверенности, что в Остере их ждет самый теплый прием.

Войдя во вкус от шальных денег, Рыбья Кровь и всех пришлых ремесленников обложил своими податями: по 100 дирхемов с каждой головы. Было также объявлено, что сей доход делится, как и военная добыча в пропорции: 1-4-5, чтобы каждый гридь знал, что половина любых поступлений точно идет на его жалованье. Приехавшие ремесленники разумеется тут же взвыли от таких поборов, но Дарник их успокоил:

– Заплатите через год, когда чего-то заработаете, а не заплатите, то спокойно сможете уехать назад. Ведь гриди и вас охраняют.

Впрочем, долго кручиниться ремесленникам не пришлось. Три сотни гридей с наложницами и необустроенными домами, а главное – с деньгами буквально на корню сметали любые искустно сделанные вещицы, будь то сапоги с шапками, кафтаны с полушубками, сундуки с коврами, или горшки с ложками, не говоря уже о всех видах женских украшений. Нашлись покупатели даже у двух ремесленников-ромеев: позолотчика и закладчика, что выдавал дирхемы в обмен на дорогие безделушки.

Вдруг откуда ни возьмись появилась полудюжина харчевен, где вовсю торговали квасом, брагой, хмельным медом – настоящее место спасения гридям от занудливых жен и наложниц. И Фемел уже подсказывал, как обложить их нужной податью:

– Только не сейчас, а позже, когда они чуть нажируют.

Менялось настроение и в Старом Липове, так теперь называли городище. Взявшись за свои зимние промыслы старые липовцы с удивлением обнаружили соперничество в лице прибывших короякских ремесленников. Но ничего не поделаешь – просто надо было промысел для души, поднапрягшись, превращать в промысел для денег.

Липовское торжище от этого соперничества процветало еще сильней. С торговыми обозами из Остера на нем все чаще появлялись стекла и зеркальца, шелк и драгоценности, ромейское вино и южные фрукты.

Появились аж три оружейных кузни, где привезенный из Казгара железный лом превращался в мечи и секиры, кольчуги и шлемы, новые камнеметы и пращницы. Первый, еще тоненький ручеек монет потек и от купеческих пошлин. На Дворище начала возводиться первая чисто каменная башня из известковых слегка обтесанных камней и обожженых плинт из Воеводины.

Как-то сами собой пристраивались и все бесхозные «эти», находя себе хозяина-кормильца. У некоторых полусотских и десятских образовались своя челядь, готовая на любое услужение: что-то сделать, что-то принести, как-то развлечь.

Дарник, глядя на все это, не знал радоваться ему или огорчаться.

– Так ведут себя во всех столицах, – успокаивал его Фемел. – Запрещать здесь что-либо бессмысленно, надо просто следить, чтобы воины не превратились в пьяный сброд и не вышли из повиновения.

Дальше – больше. Едва на Дворище было закончено полное расселение и нашлась свободная горница, князь-воевода засадил в нее за словенскую грамоту и счет помимо подростков всех полусотских и десятских. И из писарской школа превратилась в воеводскую.

– Зачем нам это? – пробовали отбиваться самые упрямые.

– Чтобы передавать мне письменные донесения, – объяснял Рыбья Кровь.

– Гонец и так все скажет.

– Гонец может напутать. Потом непонятно будет, кого казнить придется.

Для придания школе большего веса Дарник сам тоже взялся в ней учительствовать: пересказывать по памяти «Стратегикон Маврикия», оставшийся в Бежети и объяснять «ученикам» (многие из них были вдвое старше его) свои решения в походах и на бранном поле. С удивлением обнаружил, что ему в самом деле уже есть о чем рассказывать.

– Я не хочу, чтобы вы все делали всегда лучше всех, – призывал он тех, кто уже был награжден фалерами за свою доблесть. – Если сегодня лучше, то завтра будет хуже, и неудача приведет вас в уныние, что у ромеев считается главным грехом. Я хочу, чтобы вы все делали безупречно. Чтобы не было ненужных отважных взбрыкиваний, чтобы я не гадал: устоите вы или нет, а точно знал: устоите.

Вожаки слушали его с тайным удивлением: оказывается, удачные действия их воеводы вовсе не дивное чутье, а результат точного расчета. Наконец понятна стала им и затея с одновременным управлением смешанной ватагой и отдельным подразделением.

– Каждый из вас должен понимать, чем дышат пешцы и катафракты, камнеметчики и конники, – изрекал в следующий раз Рыбья Кровь. – Если получится, я хотел бы потом всех вас пропустить через все войсковые подразделения, чтобы вы все умели. Думаете, я сам все знаю? Вовсе нет. Взять хоть Казгарский поход, прежде я даже не представлял, как много может значить станский сотский, что знает, сколько в войске всех припасов. Теперь знаю и вы учитесь писать и считать, чтобы это тоже знать.

По просьбе своих воинов вожаки пытались уговорить Дарника отменить слишком суровое положение о напарниках-побратимах. Но получили решительный отказ:

– У любого человека есть жизнь сегодня и жизнь завтра, когда ему бывает стыдно за то, что он натворил сегодня. Два побратима не могут одновременно струсить или прийти в бешенство, а так посмотрят друг на друга, и будут делать что надо. Да и когда их двоих вешать придется, им менее страшно будет смерть принимать. Разве не так?

Еще Рыбья Кровь взял за правило каждую неделю держать при себе того или иного вожака. В их присутствии вершил свой суд и решение хозяйских дел, брал с собой и в разъезды по дальним заставам. Не потому, что знал и умел это лучше них, а просто чувствовал, что, обучая другого человека, еще лучше усваивает воеводскую науку сам.

Неожиданным результатом увеличившейся дворни стало повальное наушничество и злословие, когда каждый челядинец полагал, что заслужит особую дарникскую милость, если сообщит, что о нем говорят другие приближенные. Невдомек им было, какой тяжелый осадок оставляют их ядовитые слова на душе у молодого князя-воеводы.

– Скажи услужникам, что за это я их скоро тоже пороть буду, – говорил он Фемелу.

– А ты как думал? – оправдывал наушников дворский тиун. – Любой человек любит оказывать влияние и имеет свое понятие о справедливости.

– Так ведь и на тебя нашептывают, и еще как! Говорят, что ты уже разворовал половину войсковой казны.

– Разворовал – это если бы отправил наворованное в другой город, а я все употребил здесь, в Липове, значит, просто нашел ему лучшее применение, – смеясь, признавался ромей. – Богатый князь должен иметь богатых вельмож и следить только за тем, чтобы они были не богаче его. Пока я не богаче тебя, ты меня казнить не можешь.

Дарника порядком озадачило его откровение:

– Мне что, так всем и объявить?

– Ну зачем же? Высшая власть тем и хороша, что никто никогда не должен знать, как именно принимаются те или иные решения. Если же тебе слишком неприятен тот или иной доносчик, то ты всегда легко можешь избавиться от него.

– Каким образом?

– Возвысь его больше его способностей, а когда он не справится – очень мягко освободи от княжеской службы. И ты будешь доволен, и народ, и самое главное – твой опальный чиновник: будет во всем винить только свою злую судьбу.

Дарник от души посмеялся, выслушав такой совет.

Казалось, вся зима так и пройдет в подобных мелких заботах, как вдруг в Липов пожаловали ходоки за военной помощью.

3

Во всем Словенско-Русском каганате было принято думать, что опасность может приходить лишь с востока и юга, в крайнем случае с запада, но никак не с севера. Однако именно так и случилось. Глубокой осенью в короякское княжество вторглись на длинных ладьях неизвестные северные люди, называвшие себя норками, и захватили Перегуд. Ну захватили и захватили, взяли добычу – пора и честь знать, так нет же, эти норки так в Перегуде и остались и стали править словенским городом как своей законной вотчиной. Обращение перегудцев за помощью к князю Рогану ни к чему не привело – тот получил сильное ранение в охоте на вепря, а его воеводы, страшась зимних трудностей, решили дожидаться весны.

– Но сил терпеть нет никаких, – жалобились ходоки, – лютуют пришельцы запредельно, наши жены и дочери для них наложницы, при любом прекословии хватаются за меч, все ценное из домов, даже топоры забрали, смеются: пилами себе дрова пилите. Одна надежда на тебя, князь Дарник. (Впервые так его назвали столь высокие гости.)

– Сколько их? – спрашивал Дарник. – Как вооружены, как сражаются?

– У них шесть длинных лодий, они их дракарами называют, в каждой по сорок воинов, вооружены мечами, секирами и круглыми щитами, луки имеют только половина из них, в бою рычат как звери и сражаться с ними тяжело. Все высокие, крепкие, с рыжими бородами.

– Как они захватили город?

– Хитростью. Две ладьи пристали к торжищу, щиты попрятали, выдали себя за купцов. На торжище устроили драку. Воины из крепости высыпали усмирять, а тут еще четыре ладьи подоспели. Так в крепость и ворвались и всех гридей порубили.

– А сами без потерь остались?

– Были, конечно, потери и у них, но мало. С десяток, может, убитых и два десятка раненых. Зато две сотни перегудского войска почти всех порубили.

За освобождение от злых пришельцев ходоки обещали Дарнику перейти от короякского князя под его власть. Но не это послужило для него главной приманкой. Ведь Бежеть и Каменка почти рядом с Перегудом, когда еще случится такая возможность попасть в родные места?

Срочно собрался Сотский совет со всех селищ и дальних веж. Все вожаки были решительно против. Как и короякским воеводам, никому не хотелось отправляться в зимний поход, но никто вслух в этом не признавался. Говорили об отсутствии нужного количества саней и корма для лошадей, вообще о небывалости такого дела: осады крепости зимой, мол, одну-две ночи в лесу еще можно переночевать, а если потребуется месяц или два? Это не в Казгар на конях врываться.

Фемел тоже присутствовал на Сотском совете. И когда все отговорили свое, он попросил слова:

– У тебя, князь, положение безвыходное. Для всех ты уже настоящий князь, а начинать княжение с отказа в военной помощи ты себе никак не можешь позволить. Даже неудачная осада будет для тебя лучше, чем такой отказ. Это только кажется, что мы сидим здесь в глуши и о нас никто ничего не знает. Знают и видят каждое твое действие. И судить будут только по ним.

Сотские и полусотские молчали, признавая правоту ромея и отдавая окончательное решение на усмотрение князя.

– Ну, раз положение безвыходное, то не о чём и спорить, – вынес свой приговор Дарник, удивляясь самому себе: с него что-то навязчиво требуют, а он даже не злится.

Приготовления к походу заняли неделю. Помимо сбора и подготовки самого войска, в Корояк выслали обоз с необходимыми припасами и отправили грамоту князю Рогану с просьбой выделить двадцать саней для похода на Перегуд. Быстрян, правда, остерегал не слишком рассчитывать на рогановскую помощь, поэтому Дарник решительно изъял из Старого Липова двадцать саней по пять дирхемов за штуку. Срочно было сшито несколько десятков овчинных мешков, которые отлично себя показали в прошлую зиму, в поездке в Остер – в них можно было спать прямо в снегу. С собой Дарник собирался взять две сотни полного состава из добровольных охотников. Сначала запись шла вяло, но стоило сказать, что походники получат двойное жалованье, как от охотников уже не было отбоя. Вызвалась и арсова ватага, которой порядком надоело присматривать за булгарами, к ним добавилась еще одна ватага из Арса, тем тоже невмоготу стало зимнее безделие. Дополнительную сотню Рыбья Кровь рассчитывал набрать из оставшихся в Корояке ополченцев. Из сотских князь брал с собой одного Меченого. Походный поезд составили тридцать саней с пятнадцатью камнеметами и харчами, на них восседали сто двадцать пешцев, восемьдесят конников ехали верхом.

Искрящееся зимнее солнце в день отъезда словно превращало поход в увеселительную прогулку. Так казалось и провожающим, и отъезжающим – всем запали в голову слова Фемела, что можно лишь показаться у стен Перегуда и этого будет достаточно. Хмурился один Быстрян.

– Боюсь, что легкие победы сделали тебя самонадеянным, – сказал он на прощание Дарнику. – Эти северные норки привыкли сражаться зимой, а ты нет. Им отступать среди зимы некуда, поэтому они будут стоять насмерть.

– Насмерть, так насмерть, – улыбался Дарник. – Надоело мне уже брать пленных. Хоть разогреемся как следует.

Старший сотский сокрушенно покачал головой:

– Будь осторожен с князем Роганом. Особенно, когда будешь после Перегуда возвращаться с ослабленным войском.

– Если поедешь в Бежеть, не бери с собой оттуда никого, кроме матери, – вторил сотскому Фемел. – Не надо, чтобы в Липове были те, кто видел тебя в детстве.

Мороз стоял слабый, кони были сыты, и недельный караванный путь до Корояка уложился у походников в четырехдневную санную пробежку. Пугающие ночёвки в лесном снегу были превращены молодыми воинами в веселую возню с еловыми и сосновыми лапами, которые они наваливали целыми стогами, как под низ, так и на себя.

Корояк встретил дарникцев без особого радушия. В княжеские гридницы их не пустили, на постой пришлось размещаться почти разбойным способом, войдя в посад, заняли там все гостиные дворы. Не забыл Рыбья Кровь и бывшее дворище. Как ни противился его нынешний хозяин, родич Стержака, а пришлось ему с семейством и слугами сильно потесниться, пустив во двор и конюшню дарникских арсов. От приглашения на ужин к князю Рогану Дарник отказался, сославшись на большую усталость, не пошел в гости и на следующий день, помня о своем новом княжеском звании, не хватало только, чтобы князь прилюдно называл его только воеводой. Так они ни разу с Роганом за два дня и не встретились, переговаривались с помощью грамот на ромейском языке, причем Дарник с удовольствием отмечал большое число ошибок в княжеских посланиях. Тем не менее, все пятнадцать из двадцать саней с лошадьми и фуражом Роган исправно липовцам выдал.

В посаде присутствие двух сотен вооруженных молодцов вызвало порядочное волнение, женщины сидели по домам, не высовывая носа, их мужья и братья тоже без особой нужды с липовскими гридями не заговаривали. Дарник не мог отказать себе в удовольствии пройтись в окружении полуватаги арсов по торговым рядам, покупая женские украшения. Торговцы под смех арсов испуганно уступали ему свой товар за любую названную цену.

Полторы сотни короякских ополченцев с готовностью откликнулись на призыв своего военачальника. Но Дарник отобрал из них лишь пять ватаг, обеспеченных лошадьми и шубами. Триста проверенных ратников представлялись ему достаточной силой против двух сотен каких-то там пусть и могучих норков.

Дальнейший путь до Перегуда пролегал по льду Танаиса и получился еще глаже лесных зимников. Даже разыгравшаяся двухдневная вьюга не слишком препятствовала продвижению конно-санного войска. В редких береговых городищах разместиться на ночлег всему войску было невозможно, поэтому ватаги ночевали в тепле по очереди. Арсы с князем тоже нередко оставалась на ночь прямо на снегу. Единственной привилегией князя являлись отдельные сани с одеялами и шкурами.

Наконец впереди показалось последнее городище перед Перегудом. Обозники норков по нескольку раз уже побывали здесь, изъяв подчистую даже посевное зерно. Жители выживали ловлей рыбы из прорубей, да мелкой заячьей ловлей, со дня на день ожидая, когда короякский князь избавит их от чужаков. Дарникцев здесь встретили с надеждой и радостью.

Наутро Рыбья Кровь с полусотскими и арсами направился к Перегуду. Зимой город выглядел совсем иначе, чем позапрошлым летом. Весь был какой-то скукоженный и оголенный. На наличие чужих властителей ничто не указывало – по словам местных жителей, норки ни знамен, ни каких-либо знаков не имели. Даже крепостные ворота, ведущие на торжище, были открыты, туда как раз тянулись несколько саней с дровами и сеном, рядом вышагивали воины в меховых шапках и с закинутыми на спину круглыми щитами.

Дарник хотел все разведать тайком, но лес вокруг Перегуда был лиственный и среди черных деревьев-скелетов большую группу всадников не заметить было трудно. По суете у ворот воинов и звуку охотничьих рогов Дарник понял, что их обнаружили, и уже, не скрываясь, приблизился со своим отрядом поближе к стенам. Полтора года назад он смотрел на Перегудскую крепость как на диковинку, не зная, хороша она или плоха. Сейчас же осмотр получился совсем другим: цепким и внимательным. Трехсаженная бревенчатая стена была старая, но на вид вполне крепкая. Ее верх имел навес, покрытый толстой снежной шубой. Бойницы шли в один ряд по верхней кромке стены. Башни имелись только возле трех крепостных ворот. Небольшой ров был доверху засыпан снегом. На берегу реки лежали вытащенные под самые стены три обычных купеческих ладьи и шесть узких и длинных лодий северян.

Спустившись с берега на лед, Дарник со своим отрядом поскакал прямо к ладьям, проверяя, какая последует реакция противника. С береговой стены немедленно полетели стрелы, четко обозначая расстояние, за которое конникам лучше не заходить. Расстояние это было в половину стрелища и красноречиво говорило, что дальнобойных луков у норков нет. Пока они огибали по широкой дуге крепость, из ее ближних ворот на береговое торжище высыпало полсотни пешцев и с десяток всадников, как бы предлагая противнику сразиться. Липовцы с любопытством смотрели на чужеземцев, действительно высоких и коренастых, однако рыжебородыми были далеко не все, а их вооружение составляли короткие копья, большие мечи, секиры и круглые щиты.

Видя, что дарникцы не намерены сражаться, из рядов норков выехали три всадника со стрелой оперением вверх. Дарник с двумя арсами тоже поехал им навстречу. У чужаков двое – воевода и телохранитель – были в доспехах (Маланкин сын с удовольствием отметил, как они не очень уверенно держатся в седлах), третий же, толмач-переводчик, судя по выговору, из северных словен, был в простом полушубке.

– Кто ты и что тебе надо? – был первый вопрос, переведенный толмачом.

– Я Дарник Рыбья Кровь, князь из Липова. У вас хорошие корабли. Если вы сами уйдете из Перегуда, обещаю весной вернуть их вам в целости и сохранности.

– Мы – норки, пришли владеть этой землей.

– Боюсь, что завтра эта земля сама овладеет вами.

– Покажи нам сначала свое войско, чтобы мы могли испугаться, – со смехом предложил воевода норков.

– Когда ты его увидишь, переговариваться будет поздно.

– Тогда пусть все решат наши мечи. Я только прошу, чтобы твои воины убегали не сразу. Зимой хочется согреться, как следует, – веселился бородач.

На этом они и разъехались, каждый к своему отряду. Норки не произвели на Дарника сильного впечатления. Подчеркнутая воинственность и мужественность всегда вызывала в нем недоверие, как нарочитое восполнение недостаточной силы и отваги.

Через час в главной избе городища обсуждалась предстоящая осада.

– А если вместо тебя я возьму Перегуд? – неожиданно предложил Меченый.

– Как это? – удивился князь.

– Ты говорил, что хочешь забрать мать из своего селища, – напомнил сотский. – Вот и забери. И дай мне самому повоевать. Иначе я никогда не научусь.

Присутствующие вожаки выжидательно молчали.

– И как ты собираешься брать Перегуд? – спросил Дарник.

– Помнишь, как мы ударили с тобой на коней арсов? Сейчас я точно так же ударю камнеметами на их ладьи, и они выйдут из крепости их защищать – тут мы их всех и положим, не давая сблизиться. В рукопашную вступать не буду.

Точно так собирался действовать и Дарник. Не согласиться значило проявить ревность к чужой победе. Оставаясь воеводой, Рыбья Кровь не уступил бы, но в звании князя… почему бы и нет? Только польза будет, если станут говорить, что даже его воеводы побеждают играючи там, где не по силам Короякскому князю.

– Вы согласны? – обратился Дарник к полусотским.

Те закивали головами.

– А что скажут воины?

– Воинам нужна победа и не столь важно, кто их к ней приведет, – сказал самый пожилой из вожаков.

Дарник нахмурился – ответ ему не понравился. Ну что ж, раз вам все равно, с кем побеждать – будь по-вашему, решил он.

– Сохрани хоть пару их дракаров, – шутливо попросил Меченого.

– Все шесть будут тебя ждать, как новенькие, – уверенно отвечал сотский.

И снова нехорошее предчувствие скребануло молодого князя по сердцу. Но все его помыслы уже были там, в Бежети.

В предрассветной темноте, он вместе с тридцатью гридями на восьми санях скрытно обогнул по реке Перегуд и понесся дальше на север. С первыми лучами солнца их дружина свернула на Каменку, правый приток Танаиса, и устремилась на запад. Дарник с трудом узнавал места, по которым плыл на ладье летней порой. На короякской карте Каменка была помечена как маленький прямой приток, а им попадались сплошные изгибы. Впрочем, их движение было столь стремительно, что редкие местные обитатели, вышедшие на подледный лов или в лес за дровами, не всегда могли спрятаться, зато хорошо подтверждали правильность их пути.

Такая встреча часто служила поводом к небольшой остановке. Пока воины разминались или перекусывали, Дарник разговаривал с захваченными врасплох смердами. Называл свое имя, говорил, что через несколько дней поедет той же дорогой назад и приглашал местных молодцов к себе в войско. Завершал разговор выдачей по одному медному фолису каждому жителю, дабы лучше им понравиться.

По мере приближения к родным местам его тревога нарастала. В Липове он особого беспокойства не испытывал, мол, коль скоро с ним ничего плохого не происходит, то и с Маланкой и Бежетью ничего не может случиться. Слишком велико сейчас было его торжество, чтобы что-то непредвиденное могло его умалить.

Русло речушки постепенно сузилось до ширины в один олений прыжок. Вот уже и знакомая засека перегораживающая этот олений прыжок. Когда отряд с трудом продрался сквозь засеку и прошел лесом с четверть версты, глазам открылось покинутая людьми Каменка. Вернее, почти покинутая, потому что возле одной из землянок курился легкий дымок и изнутри взахлеб лаял визгливый песик. Все пространство возле землянки было истоптано медвежьими следами.

Навстречу князю из землянки вышел Тимолай. Он долго не узнавал Дарника в новом полушубке и куньей шапке, признал, когда тот перешел на ромейский язык. Каменцы, по его словам, просто перенесли свое селище в другое место, здесь стало слишком беспокойно, из-за появления многочисленных чужаков. Куда именно, он точно не ведает. Иногда каменецкие женщины его здесь навещают, привозят в обмен на ткани и украшения еду, но к себе не зовут. Про Бежеть он ничего не знает. Медведь приходит к землянке уже четвертую ночь, отгонять его приходится громким пением молитв.

Беседуя со своим бывшим наставником, Рыбья Кровь был удивлен и удручен тем, что им не находится, о чем говорить. Ромей безразлично смотрел на хорошо одетых гридей и, казалось, не понимал, что все это может значить, а Маланкин сын стеснялся напрямую сказать, что он стал князем и что это его собственная дружина.

Одарив Тимолая бронзовым подсвечником, двумя десятками восковых свечей, рулоном шёлка, оставив ему в землянке запас еды и трех гридей, чтобы они покончили с медведем, Дарник с дружиной торопливо двинулся к своему селищу, уже почти уверенный, что встретит там не меньшее разорение.

Его опасение подтвердилось – землянка колдуна Завея стояла брошенной, правда, дверь заваленая камнями и толстыми сучьями, оставляя надежду, что Маланка сама покинула свое жилище. Теперь предстояло испытать последний удар в самой Бежети. Ее Засека сохранила свой прежний неприступный вид, и даже по руслу ручья с санями пришлось буквально прорубать себе путь топорами и мечами. Поднятый дружинниками шум не остался незамеченным: среди деревьев мелькнули фигуры трех или четырех подростков. Когда отряд приблизился к селищу, за плетнем стояли уже все мужчины – с рогатинами, топорами и луками. Смуги Лысого среди них не было, зато была шептуха Верба, она еще издали узнала племянника и первой выбежала из-за плетня ему навстречу.

Дарник, забыв про княжеское достоинство, живо соскочил с коня и крепко обнял свою вторую мать.

– Дождались, дождались. Я так и знала. Сегодня сон видела про тебя, – горячо говорила Верба.

Осмелев, к Дарнику вышел Смуга Младший с двумя старшими сыновьями. Они остановились в ожидании, не зная, как именно надо приветствовать столь сильно преобразившегося Маланкиного сына. Дарник скользнул по ним узнающим взглядом и чуть кивнул, как бы позволяя им стоять рядом с собой.

– Где?.. – начал было он и не смог найти нужного слова.

– Идем, идем. Она еще жива, – Верба схватила его за руку, но тут же, смутившись, отпустила.

Дарник в сопровождении нескольких гридей пошел вслед за ней, мимоходом узнавая двоюродных братьев и каменецких невесток, которые во все глаза смотрели на него. С остальными дружиной остался Смуга с сыновьями, всячески им угождая.

Верба провела Дарника в свою неказистую землянку. Свет, пробивавшийся сквозь бычий пузырь в оконце, позволял едва различать стол, сундуки и топчаны. Пока глаза привыкали со света к дымному полумраку, ворох одеял на топчане возле очага зашевелился и оттуда донесся слабый вздох. Это была Маланка. Высохшее личико и дрожащие, почти детские ручки ничем не напоминали бывшую победительницу медведей. Дарник содрогнулся от жалости и отвращения.

Осмысленный взгляд тяжело больной матери остановился на нем.

– Кто ты? – спросила она, узнав сына.

Он понял ее вопрос.

– Я липовский князь, я всех побеждаю, у меня четыре жены и два сына. Ты мать князя, я приехал за тобой.

– Хорошо, – выдохнула она и закрыла глаза.

Верба засуетилась, зачерпнула из миски, стоящей на печи, черпаком пахучий травяной отвар, налила его в деревянную чашку и принялась поить больную.

Дарник вышел из землянки и огляделся. Каким же убогим показалось ему его родное селище в сгущающихся сумерках! Вспоминая о нем в Липове, он представлял себе живописные, покрытые дерном крыши землянок, заросшие травой и кустами рытвины и бугры, служившие детям местом для беготни и игры в прятки, козлы для распила бревен, жерди с развешенным бельем, пахучие хлевы для скота, разбросанный рабочий инвентарь, помойные кучи для ворон и галок, скользкие от навоза и птичьего помета дорожки, безмятежную веселость поросят и щенят, заполошность кур, отважных гусей и петухов, гам разговоров и криков, стук и скрежет производимых работ. Вместо этого сейчас он видел беспорядок причудливо разбросанных земляных нор, бесформенную одежду родовичей, некрасивые лица и прически людей, никогда не смотревшихся в зеркало. Отсутствие в Бежети многого из того, что имелось в других городах и городищах, Дарник еще совсем недавно считал едва ли не главным достоинством своего селища, и вовсе не предполагал, что это может выглядеть столь удручающе. С плохо скрытым презрением смотрел он и на своих родовичей: разве можно вообще так жить! И уже собственное главное достижение ему представлялось теперь не в военных победах и званиях, а в том, что он знает, чем нормальный человек отличается вот от таких лесных полулюдей.

Полулюди, между тем, оправившись от первого шока и поняв, кем именно для вооруженных молодцов является «их Дарник», стали обращаться с ними вполне панибратски, зазывая к себе на постой и угощение и пытаясь выпросить какой-либо подарок. Дарник с подарками не спешил: зачем раздавать их при лучине в ночной тесноте и темени, когда можно сделать это при свете дня на виду у всего селища?

Кузнеца Вочилы уже не было в живых, совсем недавно выехав на охоту за Засеку, он не сумел отбиться от стаи волков. Рыбья Кровь воспринял это известие с острым сожалением – уж кузнец сумел бы как следует оценить его достижения. Умер и Смуга Лысый. Поэтому о себе Дарнику пришлось рассказывать за вечерней трапезой в землянке нового старосты. За спиной Смуги Младшего в углу притаились его внуки-подростки.

– На войне только первое время страшно, – с подчеркнутым равнодушием говорил Дарник, обгладывая оленью кость. – Кажется, что именно в тебя летят все стрелы и сулицы. У меня в войске все воины разбиты на пары побратимов. Если один побежит, то казнят не только его, но и его побратима, поэтому сила и храбрость каждого бойника всегда возрастает вдвое.

– И никто не спорит, что невинного тоже казнят? – удивлялся Смуга.

– У нас в войске с князем не очень поспоришь, – отвечал старосте сидевший у очага Селезень.

– А если захотят уйти к другому воеводе? – Смуге хотелось выяснить все до конца.

– Оставляй свое оружие и доспехи, чтобы его носили более достойные, и уходи, – снова помогал Дарнику с объяснениями оруженосец. – Только никто не уходит, потому что таких побед и славы как у нас, нет ни у кого.

Внуки за спиной Смуги от изумления и восторга уже и дышать не смели.

Утром Дарник, сидя на бревне у землянки старосты, достал шкатулку с дирхемами и золотыми солидами и стал одаривать ими всех подряд, не без усмешки думая про себя, насколько бесполезны здесь, в глуши, эти городские знаки богатства.

Видимо, то же самое думали и многие из бежечан. Смуга так и сказал, что теперь молодежь никакими веревками в селище не удержишь. Дарника заботило другое: как быть с матерью, оставлять ее или брать с собой – позволить себе дожидаться ее выздоровления он не мог. Затруднение разрешила сама Маланка, решительно потребовав, чтобы сын забирал ее с собой:

– Я и так не переживу эту зиму, но хочу быть погребенной рядом с твоим домом. Если умру в дороге, не страшно – в мороз довезешь и мертвую. А где буду погребена я, там и будет твое настоящее княжество, от которого ты уже не отступишься.

Дарник не возражал, теперь уже совершенно иначе воспринимая все слова и поступки матери.

Сборы в дорогу заняли немного времени. Главное Маланкино богатство – сундук со свитками – захватили еще в землянке Завея, теперь оставалось лишь поудобнее и потеплее устроить ее саму на княжеских санях. Соорудили целую кокон из шкур и одеял. Верба ехать в далекий Липов отказалась. Дарник особенно не настаивал – две его двоюродных вдовых сестры сами вызвались присматривать за Маланкой в дороге.

Как предсказывал Смуга, так и случилось: пятнадцать парней захотели служить в дарнинском войске. За два дня, проведенных в Бежети, гриди успели перемигнуться кое с кем из девушек, и четверо из них тоже под плач и стенания матерей разместились на двух санях со своим незатейливым приданым. Забыто было предостережение Фемела – не мог отказать Рыбья Кровь тем, кто, как и он захотел вырваться в большой сверкающий мир.

Так и выехали, провожаемые вздохами зависти и легкой тоски. Несмотря на ворох одежд и одеял Маланка сильно мерзла, хоть и не подавала вида. Дарник приказал всем бежечанкам по очереди сидеть с ней в коробе, чтобы согревать ее своим телом.

В Каменке застали гридей, весело разделывавших медвежью тушу. Тут же находились шестеро прослышавших про липовского князя семнадцатилеток-каменчан с приготовленным походным снаряжением, вместе с ними поджидал Дарника и Клыч.

Встреча повзрослевших и сильно изменившихся друзей вышла неловкой. От гридей Клыч уже знал о дарникских подвигах, а его собственное житье в Каменке интересовало Дарника меньше всего. Заискивающий, виноватый взгляд Клыча еще больше разделил их. К счастью, каменчанин не просился в боевые сотоварищи, обмолвившись, что у него две беременных жены и что надо поднимать новое пшеничное поле. Прощаясь, Рыбья Кровь подарил ему карту Липовского княжества, приготовленную именно на такой случай – пусть смотрит, чего он сам себя лишил.

Тимолай по-прежнему плохо помнил их былые отношения, и это действительно было грустно – видеть, как недавно еще такой блестящий ум быстро угасает. Дарник оставил Клычу несколько дорогих украшений, с тем, чтобы одна из его жен приходила и готовила одинокому ромею горячую еду.

4

Большой, вдвое увеличившийся санный поезд ходко продвигался по льду Каменки. Гриди снисходительно взирали на новичков, а те в свою очередь ловили и впитывали каждое их слово, каждый жест и недомолвку.

Дарник неотступно думал о матери. Он был доволен, что при его разговорах с ней всегда присутствовал кто-то из гридей, и теперь ее поведение втихомолку обсуждалось в дружине. Именно такой должна быть мать у настоящего князя: суровой и мудрой. Ее близкая смерть, как и любая смерть, не ощущалась Дарником как что-то ужасное, пришло время умирать – и ничего с этим не поделать. Еще по дороге в Бежеть он пытался представить Маланку на своем дворе в Липове и сразу мрачнел – никак не вписывалась она в его новую княжескую жизнь. «Мать нашего князя – всего лишь простолюдинка», – так и слышалось ему шипение, доносящееся с каждого городского дома. И вот все разрешилось наилучшим образом, даже в этом мать ему помогла. Кто после таких гордых слов о похоронах вдали от родины примет ее за простую смердку? Да и вопрос с его отцом лучше оставить неразрешимым. Сперва он собирался спросить о нем Маланку, чтобы она хоть ему открыла эту тайну – и не спрашивал. Что толку тянуть свой род вглубь десятилетий, ведь согласно простым расчетам за тридцать поколений его родня насчитывала тысячу миллионов человек, неужели среди них не найдется ни одного базилевса или князя? Конечно, были, и именно сейчас, в сочетании с воспитанием, данным ему Маланкой, все эти навыки верховенства над людьми в нем, Дарнике, и проявились.

Когда до Перегуда оставалось верст пятнадцать, впереди показался дозор из двух жураньцев. Молодец, догадался выслать гонцов, похвалил князь Меченого. Но жураньцы выглядели отнюдь не радостными и было от чего.

– Нас, князь, норки разбили, – опустив голову, сообщил старший напарник.

Дарник даже не изумился – расплата за его легкомысленный отъезд от войска была вполне заслуженной. Столь же бесстрастно выслушал и рассказ о случившемся. Все шло, как было задумано Меченым и одобрено им, князем. Едва дарникцы начали обстреливать горящими стрелами ладьи северян, те тотчас в пешем строю вышли из крепости на защиту своих судов. Потом, словно не выдержав обстрела камнеметами и стрелами, в беспорядке отступили назад, в крепость. Белогуб со своими арсами решил повторить опыт Казгара и вместе с жураньцами ворвался вслед за противником в город. Только норки не булгары, они этого как раз и ждали, живо перекрыв ворота заранее приготовленными повозками и отрезав пешцев от их конного отряда. По словам свидетелей-перегудцев, липовцы отбивались яростно, но ничего поделать не могли. Норки пленных не брали, всех рубили на месте. Оставшиеся снаружи дарникцы пытались с помощью камнеметов расчистить себе путь в крепость, и это почти удалось. Но тут норки вывели из дальних ворот свою лучшую сотню и ударили в спину пешцам и камнеметчикам. По непонятной причине случилась заминка с залпами «орехов», Меченый погиб одним из первых и не нашлось другого вожака, который сумел бы сплотить пешцев и камнеметчиков перед атакующими спереди и сзади норками. Все войско рассыпалось и началась обычная рукопашная, в которой норки намного превосходили дарникцев. Не прошло и двух часов с начала сражения, как все было кончено. Спаслось не больше ста воинов.

– Где они? – спросил князь.

– Мы ждали тебя пять дней, потом три ватаги ушли в Корояк. Сказали, будут тебя дожидаться там.

– А остальные?

– Остальные здесь, рядом.

– Что с камнеметами?

– Их норки изрубили на куски.

Это была единственное приятное известие. Значит, норки не такие уж замечательные вояки, раз не поняли ценности метательных орудий.

До селища, где разместились остатки войска, было рукой подать. Гриди встречали князя с радостным облегчением – наконец-то кончилось их безнадежное и тревожное ожидание. Никто не сомневался, что уже наутро они тронутся в обратный путь на Липов. Арс Копыл, заменивший погибшего Белогуба поспешил сказать:

– Я уже разведал, можно пройти с санями прямо по лесу и спуститься на реку в двух верстах ниже города.

– Сначала возьмем Перегуд, а потом спустимся, – объявил Дарник и, оставив вожаков с широко раскрытыми ртами, отправился размещать на ночлег свой караван.

Он совершенно не представлял себе, как все это сделает, но понимал, что назад ему, проигравшему, дороги нет. Вот здесь нас с тобой, Маланка, вместе и похоронят, не без горечи думал он, засыпая.

Утром Рыбья Кровь устроил смотр своим силам. Кроме трех санных камнеметов, которых он брал с собой на всякий случай в Бежеть, у него имелось тридцать гридей, ездивших с ним за матерью, две ватаги уцелевших ратников (из них 10 арсов) и ватага ни к чему не пригодных, сопливых новичков. Однако, судя по всему, и у норков осталось не более полутора сотен боеспособных воинов. Копыл подсказал, что в посаде Перегуда прячутся еще тридцать уцелевших гридей городового войска, на которых тоже можно рассчитывать. Выгнав из строя долечиваться с десяток легкораненых гридей, Дарник обратился к остальным с короткой речью:

– Мы возьмем Перегуд и не потеряем ни одного ратника. Кто позволит, чтобы его убили, будет брошен на съедение воронам и волкам. От кого услышу хоть слово против, тот будет тотчас повешен. Все ясно?

Дрожь пробежала по рядам воинов, всю ночь они обсуждали бредовое желание князя взять малыми силами то, что оказалось не по зубам в три раз большим, но слова Дарника проникали в них, как гвозди в твердое дерево – глубоко и прочно.

Освежающий сон, как всегда в переломный момент, пошел Дарнику на пользу, он теперь знал, что и как надо делать. Бежечанам и приывшим перегудцам приказано было до изнеможения упражняться в боевом искусстве, арсам – снаряжать как можно большее количество стрел и сулиц, гридям – готовить передвижные защитные укрепления. В селище нашлись доски и горбыли, из них сбили два короба – две на две сажени – и поставили их на широкие полозья. Укрытия из более тонких досок устроили и на трех санях с камнеметами. На эти приготовления ушло два дня.

По замыслу Дарника, в каждом из коробов должно было находиться восемь лучников, которые изнутри сами бы толкали короб по речному льду. Толкать-то они толкали, да только взад или вперед, в сторону поднять и перенести короб было трудно и медленно. Тем не менее, своей выдумкой князь остался доволен. Еще день понадобился, чтобы гриди, выбранные для коробов, наловчились в новом для себя деле. Дарник хотел научить их двигаться в коробах уступом, прикрывая друг друга, и быстро отходить с помощью упряжных лошадей, которые тащили бы короба на длинных веревках назад. Получалось все это не очень ловко, но другого выхода просто не было.

И вот рано утром весь отряд еще по темноте собрался, вооружился и, захватив с собой два десятка мужиков с рогатинами из селища, двинулся в путь. По дороге несколько раз останавливались и повторяли задуманные действия: коробы двигались уступом, трое саней с камнеметами наступали вместе с ними, еще семь саней на ходу высаживали гридей с большими щитами и луками, а потом также стремительно подбирали их обратно, сорок конников с двухсаженными пиками четко съезжались и разъезжались в разные стороны, а перегудцы и бежачане с мужиками строились и передвигались ровным прямоугольником чуть позади, изображая из себя запасные ватаги.

Вот уже за поворотом Перегудская крепость и пристань с зимующими судами. Дарник обратился к ратникам с последними указаниями, сказав, что убитых быть не должно и что окончательной победы сегодня тоже не будет, задача сражения сжечь одну или две ладьи норков. С тем и пошли к пристани. Вернее, вперед выступили короба, которые медленно стали продвигаться к ладьям. Остальные с безопасного расстояния ждали ответного хода противника.

Норки, разумеется, сразу разгадали намерения дарникцев, дымок, курившийся над железными мисками внутри коробов для поджигания стрел, не оставлял сомнения, что будет дальше. Торговые ворота крепости отворились, из них высыпал отряд примерно в шестьдесят пешцев и, не желая вязнуть в глубоком снегу, остановился, ожидая приближения дарникцев. Лучников среди них было не больше десяти человек. До коробов норкам оставалось одно стрелище, до арсов и гридей – полтора. Арсы и гриди стояли на месте, а коробы двигались и двигались. Отряд норков не спеша пошел им навстречу, скорее, с желанием отогнать, чем нападать.

Дарник подал знак, восемь саней устремились вперед и высадили во фланг норкам две ватаги щитников и лучников, которые тут же выстроились в две шеренги и изготовились к стрельбе. Отряд норков в замешательстве остановился, не зная, кого атаковать. Из ворот крепости им на помощь выступил еще один отряд пешцев, который совсем не имел лучников, и решительно пошел в сторону высаженных дарникских ватаг. Приободренный поддержкой, первый отряд норков с боевыми криками помчался к коробам, выпустившим уже первые зажигательные стрелы по двум крайним дракарам.

По сигналу трубы восемь саней подобрали обе ватаги дарникцев, успевших дать три залпа стрел по второму отряду норков, и чуть отъехали назад. Там гриди вновь построились в две шеренги, как бы приглашая противника снова напасть на себя. Тем временем с другого бока первого отряда норков развернулись трое саней с камнеметами. Их залп «орехами» в сочетании с прицельной стрельбой из коробов буквально смел передние ряды противника. Второй отряд норков, поняв, что за санями ему не поспеть, повернул на помощь первому отряду. Чтобы не дать им соединиться, Дарник сам повел на второй отряд ватагу конников. Повел, но не довел. Рассыпавшись в одну шеренгу и достав луки, гриди с арсами стали расстреливать противника с тридцати саженей. Те, сомкнув щиты, бросились в атаку. Всадники чуть отъехали и снова пустили стрелы.

Считая коробы более легкой добычей, чем неуловимые сани с камнеметами, первый отряд норков упрямо продолжал наступать на них. Упряжные тройки были пущены вскачь и, к величайщему изумлению противника, коробы стали отъезжать быстрее, чем они могли бежать по глубокому снегу. Из стен крепости вышли еще с десяток норков, но только для того, чтобы потушить зажигательные стрелы, сидевшие в бортах дракаров. Дарник приказал трубить отход – двадцать убитых норков и столько же раненых для первого дня было вполне достаточно. Больше всего он был доволен общей слаженностью действий – вот так бы всегда.

Когда собрались все части его небольшого войска, выяснилось, что воины успешно выполнили и самый трудный приказ: среди них не было не только убитых, но даже раненых. Особенно приободрились перегудцы, да и бежечане с мужиками, хоть ни в чем не участвовали, получили весьма наглядный урок и теперь рвались в бой наравне с остальными ратниками.

На следующий день наступление на ладьи повторилось с той лишь разницей, что дракары атаковали сани с камнеметами, а у торговых ворот их прикрывали короба и конники. У камнеметов зажигать ладьи получилось лучше, чем у лучников. Сначала на борт судов забросили десятки комков с соломой и сухой древесной стружкой, а уж потом в них полетели зажигательные стрелы. На двух дракарах тотчас занялся огонь, причем один из них охватил настоящий пожар. Второй спасли норки, спустившиеся к судам по веревкам прямо со стены и берегового обрыва. Из торговых ворот крепости долго никто не выходил, что встревожило Дарника, и он послал конных разведчиков к двум другим городским воротам. Его опасение подтвердились – из западных ворот в объезд всего города вылетели десять саней с воинами в сопровождении двух десятков всадников, видимо, норки решили сразиться с ним его же оружием.

Быстро оттянув коробы к запасным ватагам, воины вручную развернули их в один ряд поперек реки. Рядом своей задней частью к противнику выстроились восемь саней с лучниками и щитниками. Перегудцы, бежечане и мужики заняли оборону вокруг них. Конная ватага затаилась сбоку среди левобережного кустарника. Лишь трое саней с камнеметами оставались на прежней позиции, продолжая обстрел дракаров норков.

Вывернувшая на речной лед колонна вражеских саней при виде поджидавших их дарникцев с ходу попыталась разъехаться в цепь, но удалось это им лишь частично. Гриди на санях и в коробах получили приказ Дарника стрелять прежде всего в лошадей и возниц. В первые же минуты были убиты лошади трех передних саней, затем в беспорядке замерли еще четверо саней. Быстро подстрелены оказались и лошади конных норков. А с одного бока противника уже разворачивались сани с камнеметами, а с другого на заснеженный лед высыпали конные гриди с дальнобойными луками.

Как и днем раньше, на ровном месте в полной беспомощности оказался большой отряд великолепных воинов с мечами и копьями, у которого никак не получалось схлестнуться с противником в желанной рукопашной. Стрелы, камни и железные «орехи» летели в них с трех сторон, не давая как следует построиться и закрыться. Кроме щитов они пытались прикрыться большими войлочными попонами и кожаными полостями с саней. Но это спасало лишь в самом начале. Едва конники убедились, что ответа им не будет даже из охотничьих луков, они принялись кружить на лошадях совсем близко от неподвижного противника и как на боевом учении метали сулицы в высмотренные цели. Скоро последние сани остались без лошадей, и началось полное уничтожение противника. Их атака на короба и на строй ощетинившихся копьями пеших дарникцев ни к чему не привела. Тогда, собравшись в один кулак, норки с поднятыми над головой щитами зашагали к своим дракарам. До них было два стрелища, и в конце концов они одолели этот путь, оставив на льду более тридцати соратников, три десятка лошадей и все сани.

Рыбья Кровь распорядился собрать трофейное оружие и добить раненых врагов. Укрывшиеся в дракарах норки не в силах были помешать этому. У дарникцев три человека и две лошади получили небольшие ранения, а убитых снова не было. Бежечане смотрели на князя как на кудесника и с восторгом меняли свои топоры и рогатины на мечи и кольчуги норков. Освежеванные туши лошадей пришлись весьма кстати, часть из них послали даже в селище в уплату за разорительный постой. Никто уже не сомневался, что окончательная победа будет завтра, в крайнем случае, послезавтра.

На третий день Маланкин сын вновь изменил порядок наступления. Вызвал смельчаков загнать двое саней с горящими копнами сена между дракаров пришельцев, что и было успешно проделано. Конники и камнеметчики на санях не давали подойти выскочившим спасать свои корабли норкам, и три судна сгорели до тла.

Дарника интересовало: придется жечь два оставшихся дракара или нет? Не пришлось. Еще не догорели остовы судов, как из крепости вышла целая группа переговорщиков. Речь шла о полном замирении. Дарник требовал лишь одного: немедленного ухода норков из Перегуда, для чего готов был предоставить сани и провиант. Как переговорщики не упирались и не выкручивались, говоря, что саму крепость липовскому войску не взять, в конце концов, вынуждены были уступить.

– Сейчас вас еще достаточно, чтобы добраться до родных мест и набрать новое войско, – сочувствующе убеждал их Дарник через толмача. – Но еще тридцать убитых, и вам уже никуда не вернуться.

– А как можно быть уверенным, что ты сдержишь слово, и не будешь стрелять нам в спину? – не скрывал своего опасения воевода норков.

– Я стал князем совсем недавно и не могу себе позволить начинать свое княжение с нарушения княжеского слова, – просто и убедительно отвечал ему Рыбья Кровь.

Видимо, норки о нем уже были наслышаны, потому что этого последнего довода им оказалось вполне достаточно. Кроме своего оружия, они хотели вывезти из Перегуда и захваченную добычу, говоря, что липовский князь не может иметь к ней никакого отношения. Дарник не спорил, считая, что ценный груз – лучшее средство заставить северных разбойников побыстрей убраться с чужой территории.

Два дня понадобились норкам на сборы. И вот наконец на пятый день осады торговые ворота Перегуда распахнулись, и из них на лед стали выезжать сани с ранеными воинами, сундуками с добычей и тюками с провизией. По бокам шли уцелевшие воины, их оставалось не более полусотни. Хмуро и зло посматривали они на ряды дарникцев, мимо которых проходили. Вдруг один из липовских гридей, потерявший в первом сражении родного брата, не выдержал и, выскочив вперед, метнул в норков топор, топор попал обухом в щит одного из охранников, не причинив ему ни малейшего вреда. Норки тут же сомкнулись в одну линию, выставив копья и мечи.

– Повесить, – коротко приказал арсам Дарник.

И в мгновении ока безумный гридь уже дергался на аркане, закинутом на сук дерева. Успокоенные и удивленные норки продолжили свой путь.

5

Повешенный гридь явился не последней жертвой, которой пришлось заплатить за взятие Перегуда. Едва въехали в Перегудскую крепость, прискакал гонец из селища, где оставались женщины и раненые, и сообщил о смерти Маланки. Как ни был Дарник готов к этому, душа его болезненно сжалась: оборвалась незримая связь со всей его предыдущей жизнью, не стало человека, ради которого стоило совершать великие дела. С надеждой спросил, успела ли она узнать о его новой победе и услышав, что дарникский десятский, привезший в селище запас конины и новых раненых, подробно рассказал ей про воинские успехи сына, слегка успокоился – мать могла по-прежнему гордиться им.

Перегудцы встречали своего освободителя шумными и радостными криками, сильно обескураживая Рыбью Кровь. Он полагал, что после трех месяцев рабства им должно быть стыдно и неловко смотреть ему в глаза. Но нет, никто и не думал опускать голову, а ведь среди горожан немалое число составляли крепкие мужчины и парни.

После праздничного пира он собрал в воеводском доме перегудских старейшин, чтобы решить, как быть дальше. Никто не отказывался подчиняться впредь липовскому князю, вот только сомневались, как он сможет управлять ими с расстояния в триста верст. Дарник же спросил напрямик:

– Сегодня умерла моя мать. Я не знаю, где ее хоронить: здесь или везти в Липов. Если похороню здесь, то уже никогда не откажусь от Перегуда, поэтому решайте сами.

Старейшины молчали, хорошо понимая важность своего ответа.

– Мы боимся, как бы не вышло так, что норки будут постоянно нас захватывать, а ты – освобождать, – высказал общее мнение самый старший из отцов города. – Для тебя это тоже выйдет накладно, разве не так? У нас сейчас нет даже средств, чтобы заплатить тебе за освобождение.

– Год назад Липов едва набрал припасов на шестьдесят моих воинов, сейчас в нем более четыреста мечей, и Липов от этого стал в десять раз богаче. Не будете рисковать – ничего никогда не получите. За освобождение заплатите весной, построите пять двадцативесельных лодий и вместе с дракарами норков отправите в Липов. Я думаю, устье Липы как-нибудь найдете.

Сказав так, Дарник дал время старейшинам думать до утра, а сам отправился в селище. Там уже шло энергичное приготовление к похоронному ритуалу. Откуда-то взялась богатая женская одежда, новенькая прялка, резные чаши с зерном, медом и молоком, просторный гроб-домовина. Всю ночь Дарник просидел у тела матери, привыкая к потере. Не один раз слезы накатывались ему на глаза, но потом высыхали – даже в малом не позволял он себе подчиниться своим чувствам.

Утром, щедро расплатившись со смердами, Рыбья Кровь со всем обозом выехал в Перегуд. За тяжелую бессонную ночь принял твердое решение: хоронить мать у Перегуда и владеть им, несмотря ни на что. К счастью, сопротивление старейшин преодолевать не пришлось, на его княжение они на Вечевой площади дали клятву верности и для сожжения матери князя выделили лучшее место. Пока выкладывали сруб из сухих бревен и устанавливали на него сани с домовиной, съестными припасами и женскими принадлежностями, нужными Маланке в потустороннем мире, перегудский жрец оглашал округу бесконечными славословиями в ее честь. Дарник сам поднес пылающий факел к пучкам соломы, торчащим из сруба. Тризна сопровождалась жалобными песнями и завываниями местных плакальщиц. Присутствующие были довольны – похоронный обряд проходил на самом высоком уровне. Погребальный костер горел до вечера, на утро на сером пепелище стали выкладывать малый каменный курган, а вокруг него из жердей сооружать легкий забор, дабы ничто не мешало ветру покрыть двухсаженную горку плодородный слоем земли с семенами деревьев и кустов.

Молодость не может долго пребывать в печали, и скоро Дарник вернулся в свое привычное ровное настроение. Свою первую ночь в городе он пожелал провести именно в той горнице, где полтора года назад ему так хорошо спалось. Прежние две пожилые женщины были на месте и с готовностью согласились приготовить ему большую кадку с горячей водой, в которой он испытал тогда редкостное удовольствие. После ночевок в зимнем лесу это оказалось еще большим наслаждением. Умиротворенный, в чистом белье, он уже улегся на пышный пуховик, когда услышал за дверью резкий женский голос. Кто-то пререкался с его сторожами-арсами. Эта была та самая вдова, ночь с которой он выиграл в честном поединке. Тогда он не захотел воспользоваться наградой, теперь она сама пришла к нему. Звали женщину Друей. Когда у мужчины и женщины есть общее, пусть даже небольшое прошлое, их отношения складываются совсем иначе, чем, когда они все начинают с нуля. Так было и на сей раз. За простыми словами скрывалась некая гораздо более важная недосказанность.

– Узнаешь ли ты меня? – спросила Друя, когда они в горнице остались одни.

– Узнаю. А как тот молодец, что тогда был с тобой вместо меня?

– Еще один раз приходил, а потом уехал из Перегуда.

– Ну, а как с рождением богатыря?

– Не всегда получается так, как хочется, – застенчиво отвечала она. – Мне сказали, что у тебя четыре жены.

– Хочешь быть пятой?

– Хочу быть первой.

– Для этого нужно, чтобы такое же желание было и у меня.

Так разговаривали они, жадно поедая друг друга глазами.

– Я пойду, тебе, наверно, отдохнуть надо, – схитрила она, поднимаясь из-за стола.

– А как же рождение богатыря? – чуть заволновался он.

– Разве липовскому князю пристало теперь заниматься таким баловством?

– Липовскому князю пристало все, что ему хочется, – в обычном своем духе отвечал Рыбья Кровь.

Разумеется, Друя и не собиралась уходить, зато их игривый разговор придал всему последующему какую-то особую приятность и нежность. Дарник даже подумал, что те пышные слова, которые встречаются в любовных свитках, бывают и в обычной жизни.

Впрочем, очарование ночным событием длилось ровно до середины следующего дня, до тех пор, пока он не начал вершить княжеский суд над перегудцами, которых народный сход обвинял в том, что они всячески услуживали злым пришельцам и доносили на своих соседей. Среди них был и отец Друи. Дарнику стало досадно – он понял, что именно послужило причиной ночного прихода молодой женщины.

За предательство этим, вчера еще достойным мужам Перегуда, полагалось лишение имущества и изгнание из города. Князю оставалось только решить: когда и куда – сейчас, в зимний мороз, или позволить им дождаться весеннего тепла? Дарник назначил высылку через две недели, за это время изгои должны были подыскать себе место для временного постоя и перевезти туда домашний скарб.

– А они возьмут и через две недели подожгут собственные дома! – выкрикнул один из обвинителей. – И весь город еще спалят. Сейчас выселять надо, сейчас! И имущества никакого не позволять вывозить!

– Будет, как я сказал! – строго оборвал Дарник.

На том и порешили. Все дома изменников, к неудовольствию старейшин, поступали в распоряжение князя. В них тотчас стали вселяться десятские липовцев. Вечером Друя на коленях умоляла Дарника изменить приговор в отношении ее отца, мол, ее теперь, как княжескую полюбовницу, никто в городе не должен обижать.

– Я подумаю, – туманно пообещал он, хотя уже знал, как поступит с ее семьей.

Две недели на улаживание своих дел понадобились не только изгоям, но и князю. Прежде всего, надо было привести в должное состояние новое крепостное войско. Для обороны города необходимы были двести гридей, а где их взять, если у самого их меньше сотни, да ватага необученных бежечан? Тридцать перегудских гридей, помогавших ему с норками не прочь были вернуться на привычную службу. Еще семьдесят гридей он в принудительном порядке набрал из числа горожан (не можете платить мне полюдье, так несите хоть службу). Пара возмущенных против этого крикунов, поставленные на чурбачки с петлей на шее весьма доходчиво объяснили перегудцам, что липовский князь бывает и строг. Набранной сотне Дарник придал десяток арсов и две ватаги своих гридей. Разбившись на три сторожевые смены, это войско приступило к несению крепостной службы. Трое полусотских из воеводской школы должны были наглядно доказать свои полученные воеводские навыки.

Посланные на тридцать верст вверх по Танаису дозорные сообщили, что норки действительно ушли далеко на север, и можно было надеяться, что до лета они не дадут о себе знать. Однако это ничуть не расхолодило князя, принимать меры предосторожности.

То, что не удавалось Фемелу в Липове: привить Дарнику вельможные замашки, легко получилось в Перегуде. Разница заключалась в его отношении к простым смердам: в Липове он их уважал, в Перегуде смотрел на них с легким презрением. Хотя если бы вдумался, отличий нашел бы не так уж много: и там и там он спасал их от разбойничьего насилия, но в Липове смерды сразу стали на его сторону, а в Перегуде вяло ждали, когда он придет и освободит их. Да и в обыденной жизни они вели себя по-разному: липовчане много и плодотворно трудились, а перегудцы вроде делали все то же самое, но как-то вкривь и вкось. Выручал их лишь важный торговый путь, что проходил по Танаису и приносил много товаров и легких денег.

Заминки старейшин насчет себя Рыбья Кровь не забыл, поэтому и разговаривал с ними уже не столь великодушно, чем вначале. Перегуд был отныне его собственностью, в этом ни у кого не должно было оставаться сомнений. Поэтому, отринув стеснение, Дарник властвовал в Перегуде сурово, не допуская никаких возражений. Назначил одного из старейшин своим посадником и только через него вел все переговоры. Не слушая жалоб на грабеж норков, велел собрать нужные припасы для гарнизона крепости, обложил городское торжище особой пошлиной, всех купцов и ремесленников распорядился переписать в особый реестр с указанием, какие подати им платить в следующую зиму, по собственной цене скупил шестьдесят мешков зерна, урезал участки под новые посадские дворища. Такое отношение привело к тому, что недели не прошло, как при его появлении перегудцы почтительно кланялись и снимали шапки, а распоряжении бросались выполнять с завидной ретивостью.

Зима заканчивалась, лед на Танаисе покрывался оттепельными лужами, пора было отправляться восвояси, чтобы не быть застигнутым в пути весенней распутицей. Караван набирался достаточно большой, помимо липовцев в него вошли с десяток лучших городских ремесленников, которых Дарник уговорил перебираться в Липов. Для семейства Друи тоже выделили двое саней, князь объяснил, что хочет поселить ее в Корояке, где у него чаще будет возможность с ней встречаться.

Путь до Корояка прошел без особых происшествий. Мелким торговцам из речных городищ, желавших присоединиться со своим товаром к княжескому поезду, Дарник отвечал отказом, зато охотно принял в войско с десяток молодых ополченцев. Всю дорогу его мучил вопрос: как быть с теми гридями, что после поражения Меченого подались в Корояк? Наказывать прямо там, что вряд ли понравится князю Рогану? Везти в Липов и наказывать там, или просто навсегда запретить им появляться в Липове? Все разрешилось само собой и самым неожиданным образом.

В трех верстах от Корояка навстречу каравану вышли отступившие ратники, уже зная и про бескровную победу князя, и про его управление в Перегуде. Для новичков ополченцев это стало весьма впечатляющим зрелищем, как построившиеся шестьдесят гридей, признавая свою вину, без всяких слов с опущенными головами встали на колени в мокрый снег. Да что там ополченцы – в крайней растерянности пребывал и сам князь. Весь поезд остановился и замер, не смея вздохнуть раньше Дарника. Не шевелился и Рыбья Кровь, подыскивая и не находя нужных слов. Наконец кое-кто из гридей осмелился взглянуть на князя, и Дарник жестом приказал им вставать. Вразнобой они медленно поднялись. Движением руки князь указал им место в общей колонне, которое гриди тут же поспешили занять. Никто потом старался не вспоминать ни про коленопреклонение, ни про свое бегство в Корояк. Главное, что победа над норками одержана, а что при этом случилось не столь важно.

У посадских ворот Дарника ждала еще одна встреча – сам князь Роган со своими разодетыми тиунами выехал приветствовать перегудского победителя. Кругом толпились и посадские люди. Сотни глаз пристально следили за каждым движением и выражением лица своего недавнего строптивого бойника. Дарник их не разочаровал, все делал с завидной медлительностью и невозмутимостью, что выглядело как выражение крайнего достоинства. Отвечал на приветствия, согласился пожаловать к княжескому столу, как должное принял приглашение разместить в городских гридницах и по купеческим дворищам своих воинов.

Перед тем как попасть на княжеский пир, надо было привести себя в порядок, и Дарник с арсами и Друей поехал на свое старое дворище. Там его ждала приятная неожиданность: полное отсутствие чужих людей. Были только раненые гриди, которые объяснили, что по распоряжению Рогана дворище возвращено прежнему владельцу.

– Вот здесь вы теперь и будете жить, – сказал Рыбья Кровь отцу Друи. – Один дом ваш, два других для моих гридей.

– Я никогда не занимался содержанием гостиного двора, – угрюмо возразил тот.

– Справишься с этим – получишь больше. Если откажетесь, потом всю жизнь будешь локти кусать, – заверил упрямого мужика Дарник.

– А со мной что будет? – выждав подходящий момент, спросила Друя. – Я не хочу с родичами оставаться. С тобой в Липов хочу.

– Если хочешь, чтобы тебя там отравили или порчу навели, то поехали, – не особенно возражал Дарник.

Как следует вымывшись и переодевшись в чистое, он с десятком наиболее благообразных фалерников и десятских направился в княжеские хоромы. От рвавшейся его сопровождать Друи сумел отбиться с великим трудом.

Дворский тиун Рогана в тот день превзошел самого себя: на столах вместе с привычными яствами выставлены были и заморские: вина, восточные сладости, фрукты, даже мороженое. Впрочем, Рыбья Кровь пировал с известной оглядкой, памятуя наказ Фемела, пил и ел только то, что и Роган, и всякий раз напрягался, когда за его спиной проходили слуги, разнося новые блюда. С любопытством разглядывал Дарник присутствующих за столом дочек Рогана. Младшая Всеслава особенно приглянулась ему – стройная, горделивая, с нежным бесстрастным лицом, было интересно представлять, как у нее, такой надменной, могут проявляться любовная страсть или обычные девичьи слезы. За весь пир Всеслава ни разу впрямую не взглянула на него, но Дарника это ничуть не обескуражило – ведь пир ради него и устроен, весь город только о нем и говорит, ну какая девушка может остаться к этому совершенно равнодушной. Напротив, ее подчеркнутое невнимание свидетельствовало скорее о скрытой симпатии. Ну что ж, в качестве будущей липовской княгини она вполне возможна, как о чем-то самом обычном рассуждал победитель норков.

При ближайшем общении князь Роган оказался на редкость умным и приятным собеседником. Удивила его слишком большая зависимость от дружины, о которой он вдруг заговорил, окольно давая понять, почему не пошел на Перегуд, мол, порой его дружина сама решает, сражаться ей или нет.

– Даже когда в поле напротив тебя стоит чужое войско? – изумленно уточнил Дарник.

– Чужое войско тоже не всегда хочет сражаться, – пояснил «будущий тесть». – Если сошлись в поле только из-за добычи, то всегда можно договориться и так ее поделить, чтобы всем хватило.

– А если враг хочет захватить твою землю и всех твоих подданных подчинить себе? – стесняясь книжных слов, но все же желая услышать ответ, допытывался Рыбья Кровь.

– Это на самом деле не так легко сделать. Думаешь, почему степняки приходят и уходят? Управлять гораздо труднее, чем завоевывать. Никому не хочется выглядеть глупым и неумелым.

Когда-то то же самое Дарнику в Каменке говорил и Тимолай.

– Ты, наверно, удивлен, почему я не возражаю против перехода Перегуда к тебе, – продолжал Роган. – А по той же самой причине. Не сумеешь им хорошо управлять, он снова перейдет ко мне, причем я для этого даже ничего делать не буду. Да и ты ничего сделать не сможешь. Так уж устроена жизнь.

Наутро Дарник проснулся с тяжелой головой. Слова о неумелом и глупом управлении жгли его. Перебирая в памяти подробности своего хозяйствования в Липове, он вдруг вспомнил немало таких моментов, когда его соратники или липовчане недоуменно переглядывались между собой. Тогда он считал, что это из-за того, что его распоряжения слишком неожиданны, вот люди и удивляются: как это нам самим не пришло в голову? Ну что ж, нелепостей наворочено не так уж и много, зато теперь он будет со своими приказами более осмотрителен, решил Дарник и стал думать, где ему достать как можно больше денег. В его шкатулке оставалось всего несколько дирхемов.

Рыбья Кровь послал за старым знакомцем купцом Заграем и попросил у него в долг две с половиной тысячи дирхемов. Думал, что тот непременно откажет, памятуя о ранее невозвращенных купцах трех тысячах. К его удивлению, Заграй согласился, только потребовал письменного договора. Княжеская жизнь сразу стала веселее.

Созвав своих беглецов, Дарник объявил, что пятьдесят из них посылает в Перегуд в качестве четвертой сторожевой крепостной полусотни. Воины молчали: с одной стороны, в Перегуд не хотелось, с другой – собственную вину надо было как-то заглаживать.

– Все получите жалованье за полгода вперед, – добавил князь.

Гриди сразу засобирались в дорогу. Их две тысячи дирхемов, по-воински щедро разбрасываемые направо-налево, наверняка должны были покорить перегудцев.

Число короякцев, желавших больше узнать про осаду Перегуда, между тем, только возрастало. Чтобы умерить их любопытство, Дарник приказал выставить на продажу на торжище сорок щитов и тридцать полушубков норков по несуразной цене в 10 дирхемов. К его крайнему изумлению все они были тут же раскуплены, а позже он узнал, что некоторые покупатели через день перепродавали их, но уже по 15-20 дирхемов.

Проводив гридей в Перегуд, Рыбья Кровь приготовился уезжать. Тяжелый разговор напоследок состоялся с Друей. Она продолжала рваться к нему в Липов, или хоть в какое ближнее селище или заставу. Но если ее навязчивость тяготила его уже даже в Корояке, то легко было представить, как несносно это будет в Липове. Тем более, что и молву о себе в Перегуде она, как он уже выяснил, заслужила не самую добрую.

– Мне одних любовных ласк от наложницы мало, – попытался он ей объяснить, как можно честнее. – Хочется, чтобы она была хороша и в чем-то другом. Ты всю жизнь сидела на шее у отца и полюбовников. Научишься сама стоять на ногах – приеду и заберу. Справься хотя бы с этим гостиным двором. А будет малейшее подозрение в твоей измене, то придется тебя казнить, ты уж прости меня за это. Не лучше ли тебе найти себе в Корояке хорошего мужа и просто забыть про меня?

Но доводы разума были непонятны своевольной набалованной женщине, со всем возможным пылом она клялась, что будет верна только ему. Однако принять от него сто дирхемов на обустройство гостиного двора все же согласилась, позволив ему вздохнуть с некоторым облегчением.

А не заговорить ли с князем Роганом о сватовстве к Всеславе? – подумывал Дарник перед самым своим отъездом из Корояка. Но прикинув, какой может быть ответ, отказался от этой задумки – лучше действовать позже, но наверняка.