ДАРНИК Часть 4 (2)

ДАРНИК Часть 4 (2)

6

Наезженные санные дороги и частые торговые обозы позволили липовцам узнавать о всех перегудских событиях лишь с двухнедельным опозданием. Первые вести о разгроме Меченого и исчезновении Дарника повергли Липов в сильнейшее смятение, никто не мог понять, что будет с их городом дальше, многие мрачно предрекали возвращение суровых арсов, вдруг выяснилось, что за полтора года те потихоньку полностью восстановили новыми бойниками прежний гарнизон Арса. Потом узнали, что Дарник не только жив, но с невиданной легкостью разбил северных пришельцев. Ну, а когда пришло известие, что князь Роган согласился передать Перегуд их князю, то все снова всполошились: не захочет ли Дарник перенести столицу в спасенный им город.

Самого князя больше всего смущало, что он возвращается без всякой добычи и с половинным войском. Поэтому заранее послал впереди себя Селезня, дабы сообщить, что сто гридей оставлены в Перегуде, чтобы их жены, если захотят, готовились к поездке туда, отдельный наказ был для Черны: ей и урганским детям не бросаться к князю с объятиями и поцелуями – таков был обычай русов, дабы дети убитых ратников при виде счастливых сверсников не спрашивали у своих матерей: а где мой тятя? Эти меры позволили скрасить возвращение войска: по тридцати убитым арсам кроме жен вообще никто не тужил, а сто погибших гридей – ну, что ж – в Липове уже начинали привыкать, что славных походов без жертв не бывает. Фемел и вовсе назвал его самым значимый из дарникских походов, позволивший оценить, как войско действует с князем и без него, подтвердив тем самым слова Шуши о льве во главе стада баранов.

– А добыча? – нудели недоброжелатели.

– Вам целого города в качестве добычи мало?

– А приехавшие мастера чем не добыча?

– А возвращенное короякское дворище, то же плохо?

– А защита липовцев на всей короякской земле именем князя Дарника совсем ничего?

Так закрывали рты всем нытикам те, кто что-то в новой жизни Липова понимал. Приехавшие с князем перегудские мастера рьяно взялись за свое обустройство, подключая к делу рабочий люд из «этих», что тоже порядком взбадривало как новых, так и старых липовцев, еще сильнее утверждая вместо неспешной сельской общины городской предприимчивый дух. Наведывающие на своих телегах лесовики, уже не столько торговали, сколько просто толкались по Липову, глазея на его стройки, лавки, харчевни, школу, боевые игрища, инородцев, не знающих словенского языка.

Фемел был прав – сотские отлично понимали, что произошло под Перегудом и не уставали расспрашивать князя о трех днях покорения норков. Борть с Черной и Зорькой устроили малую тризну по Меченому, пригласив на нее помимо Дарника еще Кривоноса с приехавшим из Запруды Лисичем и Быстряна с Ветой и Селезнем – помянуть своей первой ватагой боевого сотоварища. То чувство родного дома, которое он так хотел обрести и не обрел в Бежети, неожиданно нашло его здесь в доме Меченого. И похоже такое ощущение было и у всех его первоватажников. Значит, они и есть моя истиная семья, думал он, говоря хорошие слова о погибшем тростенце.

– У него ни сына, ни дочки даже не осталось. Убили – и нет никакой о нем памяти, – горестно сокрушалась Зорька.

– Почему никакой, – не согласен был Дарник. – О Журане мы так и будем всегда звать конников жураньцами, а все камнеметчики у нас впредь будут только меченцами.

Привезенные молодые бежетцы, вопреки опасению, высокое звание князя ничуть не умалили, за два месяца пребывания рядом со своим вознесшимся родичем у них в головах произошел полный переворот, и они уже сами верили, что да, двадцать лет назад в их лесах действительно охотился какой-то князь, которого и повстречала тетя Маланка, даже уверенно подтверждали, что их Дарнику больше двадцати лет, и он еще в детстве уверенно всеми ими верховодил. Сундук с ромейскими и словенскими свитками тоже несомненно был подарком Маланке от заезжего князя – и вот он, полюбуйтесь на него!

Впрочем, и без всего этого сомнения в княжеском происхождение Дарника мало уже у кого оставались. Купцы несли дорогие подношения, ремесленники за бесценок готовы были продать свои поделки («У меня князь купил»), лодочники тянули показать свои ладьи и малые дубицы, тиуны хвастали своими припасами, оружейники – оружием, ученики – успехами в учебе, сыновья – своим здоровьем и смышленостью, Саженка – своей беременностью, Шуша – запасом походных рубах с нужными нашивками в своей швейной мастерской.

Вдобавок к этому его в Липове уже целый месяц ждала главная княжеская повинность: суд над 23 убийцами-головниками. Едва князь с войском в середине зимы отправился на помощь Перегуду, как на остерской дороге появился отряд разбойников. Но если разбойникам-арсам больше нравилось нападать на тех, кто способен был защищаться и купцов они грабили лишь на четверть или треть их товаров, то остерские головники не только грабили купцов подчистую, но и убивали всех, кто попадался им под руку. Попробовали даже раз напасть на липовский поезд, везущий в Запруду припасы, но охранной ватаге гридей удалось от них отбиться. После чего Быстрян с тремя ватагами отправился на поиски головников. Найти их лежбище по следам на снегу в заброшенном селище не составило труда. Беспечных головников ночной порой удалось захватить врасплох – даже лай сторожевых собак их не сразу разбудил. Быстрянцы действовали столь же слажено, как в ночном бою с булгарами, прокалывая короткими копьями всех без разбору, как самих разбойников, так и их немногих наложниц. Из полусотни бойников половина была убита, остальных попрятавшихся или убежавших по снегу без сапог потом находили и связывали. Теперь двадцать три пленника и десять пленниц в погребах Дворища дожидались княжьего суда.

Фемел в соответствии с самой передовой ромейской законностью советовал их ослепить, оскопить или, на худой конец, отрубить по одной руке. Сотские предлагали сразу после ледохода отправить их по реке в хазарский Калач и продать там в рабство.

– Так ведь они почти такие же как мы или арсы, – подначивал их князь. – Как мы можем так сильно наказывать своих собратьев? Зачем их куда-то еще везти, пусть покупают их тут по сто дирхемов за голову.

Пленниц он распорядился отправить в Северный Булгар, там булгары совсем без женщин на стены уже лезли. Мужиков ждала другая участь. С наружной стороны Дворища возле западных ворот сооружен был круглый Загон, обнесенный высоким частоколом, туда головников под открытое небо и поместили, дав необходимое количество одеял и кожаных полостей для защиты от снега и дождя. Каждое утро из карьера им привозили две повозки больших известковых валунов, которые они к вечеру должны были обтесать до правильных плинф. За это им спускались корзины с едой. В заборе было сделано с десяток смотровых отверстий, причем так, что зрителям с небольшого возвышения внутрь было видно хорошо, а изнутри разглядеть можно были лишь лица самих зрителей.

Сначала никто не мог понять сути замысла Дарника: какая разница в погребах они сидят или в Загоне? Все выяснилось через две недели, когда земля в Загоне сравнялась своим видом и запахом со свинным хлевом, ведь отхожее, помывочное и постирочное место (некоторые действительно стирали свою одежду) тоже были здесь. Подойти и посмотреть, как оскотинивается ватага человекообразных животных, как они дерутся между собой никто не мешал и очень скоро это стало едва ли не главным зрелищем как для липовцев, так и для всего приезжего люда. Первое время загонцы, как их теперь называли сильно храбрились, показывая, что им все нипочем, даже заигрывали с женщинами, потом уже только грязно ругались и старались запустить в зрителей куском дерьма. Один раз, какая-то сердобольная женщина, одолжив у товарок сто дирхемов, попыталась выкупить одного из загонцев, и Рыбья Кровь даже согласился на это, но когда в Загон спустили для «жениха» лестницу, все сотоварищи, вооруженные зубилами и молотками с яростью накинулись на него и спасать уже стало некого. А угроза, что за свое преступление можно попасть в Загон, стала даже весомей наказания «На чурбак».

Быстрян же за свое воеводскую удаль был перед войсковым строем награжден серебряной фалерой. С пяток медных фалер досталось и его летучему отряду, заодно фалеры были вручены походникам за Перегуд, и тем героям, которым за ночное сражение с булгарами наград тогда не хватило. Медные фалеры теперь изготовлялись уже в самом Липове, на них помимо скрещенных мечей теперь были выбиты номера ромейскими цифрами, которые отныне занесли в приказной реестр с именами награжденных.

Князь попытался еще наградить за тиунское усердие Кривоноса с Лисичем, а то и самого ромея, но Фемел его намерение вежливо отклонил:

– Негоже за хозяйские дела награждать боевыми фалерами, лучше чуть позже придумать отдельные тиунские награды.

Позже так позже, согласился князь.

Всю дорогу от Корояка до Липова мысль о дальнем управлении Перегудом не давала Дарнику покоя. Регулярные торговые караваны были хороши, но подлежали досмотру и выплате мелкой пошлины в Корояке. А что, если найти другой путь в Перегуд, думал он и во время весеннего половодья отдал приказ о снаряжение дорожного отряда. На короякской карте исток Липы лежал далеко на севере, не слишком отдаляясь от русла Танаиса. Наверняка и там и там имелись малые притоки, которые могли совсем близко подходить друг к другу. Было бы хорошо проложить по ним водный путь до Перегуда, минуя Корояк. Сотские, узнав о намерении князя, сильно забеспокоились.

– А как же военный поход? – вопрошал Борть, размахивая руками. – Через неделю начнет уже ополчение собираться. Что мы им скажем?

– Как в прошлом году, – отвечал Рыбья Кровь. – Разведете по ватагам и сотням и месяц их нещадно гоняйте. А там и я вернусь.

Для дорожного похода князь выбрал четыре десятивесельных ладьи, с которых велел убрать мачту и парус. Вооружение составили четыре камнемета на малых треногах, хорошо проявивших себя в санном сражении, 20 степных и 40 лесных луков, кольчуги сменены на двойные кожаные доспехи, все щиты закрепили по бортам судов. Захвачены были пилы и лопаты, чугунные детали для печей и железные петли для дверей и окон – Дарник собирался заложить парочку опорных сторожевых застав.

И как только вешние воды окончательно сошли, в путь отправились сразу два походных поезда: наземным путем тридцать повозок с женами оставшихся в Перегуде гридей в сопровождении двух охранных ватаг, и речным путем князь с четырьмя ватагами в качестве двух гребных смен. Про истинную цель речников сказано не было, просто поход в речную глушь, дабы основать там новое городище – ведь настоящее княжество всегда знаменито своими размерами.

Соскучившиеся по мужскому труду гриди с удовольствием налегали на весла, и ладьи против течения шли весьма ходко. Вот показался Северный Булгар, где булгары старательно освобождали поляну под пашню от камней и пней, и настороженно оглядывали речное воинство. Затем Арс, где знакомые разбойнички развернули с сетями большую рыбалку. Многие приветствовали князя, шутливо требуя с походников пошлину за проход по верховьям Липы.

– Не раньше, чем вы заплатите нам пошлину за понизовье, – отвечали им гриди.

На следующий день миновали пару знакомых селищ, где за полведра охотничьих наконечников стрел их побаловали свежим молоком и горячим хлебом. Потом пошли земли незнакомые с редкими заброшенными селищами. Голый, еще не покрывшийся листвой лес позволял хорошо видеть берега и наносить на карту их особенности. Когда у Липы появился большой правый приток, ладьи немедленно свернули в него, через день у правого притока появился свой правый приток, и ладьи повернули еще раз на северо-запад. Здесь лес пошел совершенно дремучий, несколько раз ладьи останавливались, чтобы прорубить себе дорогу среди рухнувших поперек течения деревьев.

На восьмой день пути приточная речка совсем обмелела, так что ее легко можно было перейти вброд. Дальше плыть уже не имело смысла, и Дарник, найдя подходящий холмик с примыкающим к нему заливным лугом, приказал высаживаться и рубить сторожевую заставу. По его подсчетам, они забрались на северо-запад верст на двести и это было неплохое место для опорного поселения, с которого можно начинать захватывать ничейные земли дальше на север. Будущее селище так и назвали: Северск.

Оставив здесь ладьи и две ватаги гридей, Дарник с оставшими двумя ватагами двинулся дальше на запад пешим порядком. Три дня продирались они сквозь заросли и поваленные стволы деревьев, проходя не более пятнадцати верст от темна до темна и оставляя за собой заметную просеку. На четвертый день вышли к лесному селищу, жители которого говорили на незнакомом языке. Из-за высокого тына на дарникцев угрюмо смотрели с полсотни бородатых лиц. До столкновения дело не дошло, зато среди бородачей нашелся толмач, знающий два десятка словенских слов. Пшеницы и овса лесовики не выращивали, имели лишь несколько малых огородов с капустой и репой, да стадо коров и коз. Лошадей, которых рассчитывал купить князь, у них тоже не было. Зато дали проводника, который в тот же день вывел их к едва приметной тележной колее. По этой колее они на следующий день вышли к большому словенскому селищу Волчаны.

Как ни старался Дарник прельстить волчанцев дирхемами или женскими подвесками, своих лошадей они согласились менять только на мечи. После долгого торга липовцы лишились трех мечей, зато приобрели шесть вьючных лошади, на которые с огромным облегчением сгрузили свои надоевшие доспехи и остатки продовольствия.

Через два дня они вышли к полноводной реке, текущей на юг. Увидев купеческую ладью и рыбачьи лодки, даже приняли ее за Танаис. Рыбаки объяснили, что их реку зовут Свияга, и от ближайшего городища до Перегуда всего двадцать верст по лесному редколесью. Переправившись на правый берег Свияги, Дарник оставил на ее берегу отдыхать большую часть дружины, а сам с пятью гридями на бесседельных лошадях устремился дальше на запад.

В Перегуде в это время половина гарнизона вышла на короякскую дорогу встречать своих долгожданных жен. Каково же было всеобщее изумление, когда прежде повозочного поезда они увидели переправляющегося к ним на конях вплавь Дарника сотоварищи. Ну как это было не назвать еще одним его воеводским колдовством? Рыбья Кровь и не отпирался:

– Поехал в Липове на охоту, да вот немножко заблудился и к вам попал.

Немало поражен был его приездом и липовский повозочный поезд.

– Мы дорогами ехали, а князь нас по лесу обогнал.

С удивлением выслушал Дарник последние новости, быстро разносившиеся по торговой реке. Больше всего говорили о том, что несколько князей по весне не смогли набрать нужное количество ратников – все вольные бойники направились в Липов.

В самой Перегуде шло заметное брожение, звучали разговоры про возвращение города под руку короякского князя. Поэтому внезапный приезд Дарника оказался как нельзя кстати, как и его затея об отдельном пути между Липовым и Перегудом. А с недовольными разговор у него был короткий, выбрав из них десять самых зажиточных горожан, Рыбья Кровь присудил им своей казной и людьми построить по полноценному дворищу в новом селище на Свияге, как раз у переправы его дружины через реку.

Две ладьи-дракара норков были в полном порядке, князь не отказал себе в удовольствие прокатиться на одном из них по реке. Велик был соблазн присоединить к ним три-четыре перегудских ладьи и, спустившись по Танаису до впадения в него Липы, вернуться домой по воде с южной стороны, но проложенный земной путь нуждался в лучшем закреплении, поэтому пришлось от этого отказаться. Пусть ладьи и дракары плывут в Липов сами, а он назад лесом. Среди вольных бойников, как всегда по весне скопившихся в Перегуде, нашлось немало желающих присоединиться к княжеской дружине, они-то и были записаны в гребцы на дарникскую флотилию. Из четырех городовых полусотен Дарник распорядился одной из них отправляться на Свиягу строить там с зажиточными перегудцами крепкое селище и спрямлять дорогу до Северска. С собой решил забрать две ватаги молодых ополченцев, а также арсову полуватагу.

Путь назад занял времени в два раза меньше. До Свияги вообще ехали на нанятых повозках. Там, оставив на выбранном для селища месте перегудскую полусотню и плотников зажиточных перегудцев, дальше четырьмя ватагами двинулись на верховых и вьючных лошадях. Расчищать чуть заметную просеку не стремились – пусть этим занимаются перегудцы – лишь бы скорей добраться до Северска. Там уже тревожились за пропавшего князя. Далекое конское ржание и развивающееся рыбное знамя заставило усатых и бородатых гребцов подпрыгивать на месте и радостно вопить, как малые дети.

Дарник придирчиво осмотрел возведенные постройки: гридницу, баню, частокол. Потом объявил прибывшим с ним ополченцам:

– Вот здесь до осени и проживете. Это будет для вас боевым испытанием. Потом заберу вас в Липов уже не как ополченцев, а как полноправных гридей.

Оставив приунывшим новичкам всех лошадей и четверых гридей-десятских, княжеская дружина погрузилась на ладьи и отплыла вниз по реке. От двойной смены гребцов легкие суда летели как на крыльях.

Развалясь на корме передней ладьи, у рулевого весла, Рыбья Кровь испытывал редкое удовольствие оттого, что за время похода не пришлось ни на кого нападать и ни одного человека не обидеть (наказанные перегудцы были не в счет). Вот оно то самое чистое, с доброй целью проложить путь к другим городам, путешествие, о котором он столько мечтал! Что если в предстоящий военный поход отправить Быстряна, а самому на ладьях отправится в верховья самой Липы и построит там новый город, где будут жить бывшие воины, которым уже не надо никому доказывать свою доблесть, а хочется выращивать хлеб, умножать коровьи стада, учить грамоте детей. Вместо дирхемов у них будет зерно, и богатеть они станут не сразу и вдруг, а по самой капельке, но каждый год. Потому что, если богатеть сразу и вдруг, то это искажает человеческую жизнь, вносит в нее беспокойство и страх, что ты делаешь что-то не то и не так, как следует.

7

Возле Арса по левому берегу реки встретился высланный Быстряном разъезд дозорных, который сообщил, что в Липове собралось больше тысячи ратников, которые от безделья уже начали безобразничать, девок воруют, городовых гридей бьют, угрожают город разграбить, если князь в ближайшее время не явится. Ну вот, опять начинается, с тихой яростью думал Дарник.

Встречать княжеские ладьи на пристань вышли все липовцы и все пришлое воинство. Действительно, чужаков-бойников было втрое больше, чем своих. Рыбья Кровь опасался, как бы они не крикнули чего-нибудь слишком оскорбительного, на что пришлось бы немедленно резко отвечать. Но все обошлось – если в приветственных выкриках и проскальзывало что-то обидное, то это легко можно было принять за грубую похвалу, свойственную черному люду. Липовцы же сразу узнали арсов, ушедших зимой с Дарником, что только усилило общий восторг.

– Неужели до Перегуда доплыли?

– Вот это да!

– Ну и князь у нас! Все у него получается!

А потом прозвучало то, отчего Рыбья Кровь сильно вздрогнул.

– Так он совсем молоденький.

– Точно. Лет семнадцать, не больше.

Не заходя на Дворище, Дарник направился в левобережный стан пришельцев, куда их с трудом удалось спровадить Быстряну. Даже видимости порядка там не было ни малейшей. Вразнобой стояли шалаши, палатки, шатры, повозки, коновязи, отхожие места и извилистые проходы между ними. Сопровождавшие князя сотские настороженно поглядывали на Дарника, ожидая от него сердитых замечаний. Но князь молчал. Он уже заметил ту особенную разницу с прошлогодним войском, о которой не досказал гонец. Если прежде в Липов приходили те, кого не брали в другие ополчения, то теперь добрую половину составляли бывалые бойники, которые явились уже сложившимися ватагами и, судя по всему, вряд ли откажутся от своей обособленности. Мало смущаясь холодностью князя, они задавали ему разные вопросы, вызывая на разговор. Когда дальнейшее молчание грозило перерасти в ссору, Дарник коротко произнес:

– По сигналу трубы всем построиться на лугу.

И, не оглядываясь, пошел назад.

– Хоть ты сражайся с ними, никого не хотят слушать, – сетовал обратной дорогой Быстрян. – Они в поединках уже троих наших покалечили.

– А наши у них только двоих, – счел нужным добавить Борть.

– Весь овес и хлеб уже перевели, – пожаловался поспевавший сзади Кривонос.

– Я, кажется, видел на берегу Голована, позови его, – приказал князь Селезню, а Быстряну велел собрать и вооружить все отдыхающие городошные смены и послать гонцов за воинами на заставы.

На Дворище Дарника встречали радостная Черна и Фемел с ромейским зодчим, желая показать князю начатые работы по возведению каменной башни, но Дарнику было не до них. Едва явился Голован, князь заперся с ним в советной горнице, чтобы поговорить с глазу на глаз.

– Мне от Арса нужно сто бойников, – заявил он сотскому. – Тридцать станут полусотскими и десятскими, семьдесят – катафрактами.

– Но мы собирались в другой поход, – попробовал возразить Голован.

– Как хочешь уговаривай, но сотня идет со мной. И завтра она должна быть здесь.

Дарник не добавил: «Иначе вся эта силища навсегда истребит Арс», однако Голован его понял.

Когда три отдыхающие городошных смены в полном вооружении собрались, Рыбья Кровь велел всем переправляться на левый берег. Сильное это получилось зрелище – быстро входящее и выходящие из воды всадники в сверкающих шлемах и вышитых рубахах поверх доспехов, и громыхающие по доскам наплавного моста пешцы со щитами, пиками и луками. Левобережный стан мигом пришел в тревожное движение, многие даже хватались за оружие, не зная, что у столь резво переправившихся дарникцев на уме.

Рыбья Кровь со своей княжеской ватагой и знаменем перешел по мосту последним. По сигналу трубы липовские пешцы и конники построились ровными прямоугольниками. Напротив них тесной толпой собралась вся левобережная вольница.

– Кто хочет в походе быть союзником, пусть останется на месте, кто собирается войти в мое войско, пусть отойдет в сторону, – дождавшись тишины, произнес князь.

– А твои союзники для тебя кто?.. А какая нам будет добыча?.. А кормить нас ты тоже будешь?.. – сразу же раздались дерзкие голоса.

– Своих вожаков давайте, с ними об этом буду рядиться, – отвечал им Дарник.

Толпа бойников разделилась на две части. Меньшая осталась на месте, большая отошла в сторону, указанную князем. Рыбья Кровь подал знак, и липовцы вместе с этими бойниками, обогнув Островец, двинулись вверх по течению Липы, дабы разбить там отдельный стан.

К Дарнику подошел один из вожаков «союзников» бродник по имени Сечень.

– У меня сотня бойников, – сказал он. – Мы готовы во всем слушаться тебя, князь, и служить там, где скажешь, только позволь нам быть вместе.

Открытое умное лицо бродника внушало доверие, и то, что он догадался по-быстрей отделиться от других «союзников» говорило о его прозорливости.

– Покажи мне своих, – потребовал Дарник.

Сечень махнул рукой, и из толпы бойников дружно выступила сотня, опоясанных мечами бродников.

– У нас с собой десять повозок и сорок коней, – добавил Сечень, дабы князь лучше оценил их самостоятельность.

– Хорошо, – разрешил Дарник, и бродники кинулись собирать свое имущество, чтобы присоединиться к липовскому стану.

Оставив Быстряна и Бортя заниматься пополнением, князь вернулся на Дворище рядиться с вожаками «союзников». Те явились на правый берег с некоторой опаской, многие с телохранителями под видом выбранных ватагами ходоков. Дарник и бровью не повел, пригласив всех в советную горницу, где за княжеским столом могло усесться от силы человек пятнадцать, и словно не замечал, как за ним пытаются разместиться больше тридцати приглашенных. Часть «ходоков» сами вожаки выставили за дверь.

Переговоры прошли достаточно напряженно. Согласившись с тем, что вольные бойники должны получать добычи вдвое против новичков-ополченцев, князь наотрез отказался признавать пленников и пленниц за теми, кто их захватил:

– Так все войско во время сражения разбежится хватать себе, что получше, вместо того, чтобы добивать врага до конца. Пленницами я привык награждать ратников сам по их храбрости и на следующий день. Этот порядок никто нарушать не будет.

Далее заговорили о тех местах, где должны располагаться те или иные ватаги в стане и во время движения походной колонны. Чтобы унять препирательства прибегнули даже к жребию. Все споры подходили к концу, когда князь снова веско произнес:

– А теперь о главном. Как быть, если одни отряды будут сражаться чаще других и понесут больше потерь? Как мне наказывать тех, кто без приказа начнет битву и самовольно отступит? Как поступить, если понадобится строить сторожевые вежи и оставлять в них до зимы крепкие ватаги?

Вожаки молчали, обдумывая свой ответ.

– Еще мне нужно доказательство, что вы будете беспрекословно подчиняться воинскому порядку. Вы должны выдать тех бойников, что сильничали липовских девок и дрались с городовыми гридями.

– В походе никто на такие мелочи внимания не обращает, – заметил один из вожаков.

– Мы в городе, а не в походе, – сказал князь, замечая, как напряглись свои сотские.

– И что ты с ними сделаешь? Казнишь?

– Нет. Просто с позором прогоню из Липова. В общем, подумайте об этом и завтра скажете мне свое слово, – рассудил Дарник и отпустил вожаков говорить со своими ватагами.

Их место заняли сотские, желая знать, что делать с теми, кто уже пожелал влиться в походное войско, дальше. Но князя больше интересовало, насколько все готово к походу и сколько есть судов, повозок и колесниц.

– На тысячу бойников всего в достатке, – отвечал Быстрян. – На две тысячи всего будет не хватать. В Южный Булгар пришло шесть лодий из Перегуда, десять лодий готовы отправиться из Липова. На них можно посадить не больше четырех сотен ратников. Ты опять не говоришь, куда мы идем. Гриди волнуются. Да и нам, твоим сотским, обидно.

– Разве идя на охоту, ты знаешь, кого добудешь? – усмехнулся Дарник.

– Военный поход не охота, – резонно заметил старший сотский. – А мы не твои загонщики. Когда знаешь, куда идешь, по-иному и готовиться будешь.

По чуть заметно пронесшемуся вздоху понятно было, что остальные воеводы разделяют его мнение.

– Если завтра арсы не пришлют свою сотню – пойдем на Арс, если пришлые бойники подчинятся – пойдем снова на Казгар, если не подчинятся – поплывем на юг.

Сотские молчали, слова князя их окончательно запутали.

– Сотню бродников уведешь завтра с утра с двумя колесницами за Воеводину, – сказал Дарник Лисичу. – Покажешь им, как наступать и отступать с колесницами.

– Десять колесниц переправить в Островец, – это предназначалось Кривоносу, назначеному главным камнеметчиком. – С двойным запасом «орехов» и «яблок».

Сотские переглянулись: одна сотня бойников убиралась куда подальше, а все колесницы наготове.

– Их пятьсот мечей, у нас надежных гридей вдвое меньше, – полувозразил Быстрян. – Может лучше просто прогнать? (Все понимали, что речь идет о «союзниках».)

Князь не ответил, велел всем разойтись и остаться одному Бортю. С ним он обсудил, как поступить с вожаками вольных бойников.

Ночь прошла спокойно, объятия Черны были умиротворяюще сладки, и Дарник на время выбросил из головы все неприятные мысли. Наутро успел даже принять Фемела и осмотреть вместе с ним начатые каменные постройки. Заметив невнимательность князя, ромей спросил:

– Неужели хочешь устроить резню всех этих наемников?

– Почему ты так решил? – невольно насторожился Рыбья Кровь.

– У тебя на лице это написано.

– Мое лицо не для твоего чтения, – рассердился князь. – Второй раз попытаешься его читать – будешь немедленно повешен.

– Да я разве против? Я же не в осуждение. Я просто так сказал, – лепетал не на шутку перепуганный дворский тиун.

Когда дозорные сообщили о приближении сотни арсов во главе с Голованом, Дарник приказал им переправиться через Липу и присоединиться к липовскому стану. Чуть позже с восточных и западных застав прибыло еще с полсотни гридей. Теперь «надежных» собралось до четырех сотен. И хоть «союзников» по-прежнему оставалось в больше, это уже не беспокоило Дарника, смущала лишь сама необходимость проливать кровь и бессмысленно терять своих воинов.

Тем временем вожаки бойников, как следует накричавшись в своем стане и придя к общему решению, ровно в полдень пожаловали на Дворище. Теперь они были без ходоков и все могли поместиться за княжеским столом. Дарник, однако, повел их не в хоромы, а на конюшню – показать катафрактных коней.

– Все ли согласны беспрекословно слушаться меня в походе? – спросил он после показа.

– Все, – шагнув вперед, за всех сказал самый старший вожак. – Только давай мы не будем тебе никого из бойников выдавать?

– Мечи на землю! – Приказ Дарника являлся одновременно и условным знаком. Вмиг конюшня наполнилась заранее притаившимися с короткими копьями бортичами.

Несмотря на их быстроту, один из вожаков успел выхватить нож и метнуть его в князя. Нож, ударившись о стальную пластину безрукавки, отлетел в сторону. Бортичи тут же в два-три движения перекололи всех вожаков, многие из которых даже не сумели выхватить мечи. Дарник был раздосадован – он собирался захватить вожаков живыми. Но делать нечего – теперь уже не исправишь.

Перебравшись по мосту на левый берег, князь скомандовал выступление заранее подготовленному липовскому войску. Столпившиеся на высоком правом берегу старики и женщины издали наблюдали за происходящим. Сначала из дарникского стана вперед вынеслись десять колесниц и, дружно развернувшись, съехались перед лежбищем «союзников» в единый ряд. Следом сотня жураньцев, посадив за спину две полусотни щитников и лучников и, высадив их по краям колесничьего ряда, отошла к берегу реки, на правый фланг. С левого от пешцев бока приблизились и построились арсы. Сзади к колесницам трусцой бежали еще две полусотни пешцев. Бойники суматошно бросились надевать доспехи и хватать оружие. Самое время было напасть на них, но Дарник медлил.

Вот протрубила труба, и князь на коне приблизился к крайним шалашам «союзнического» стана. Толпа со страхом и враждебностью смотрела на него.

– Где наши вожаки? Верни их назад! Зачем свой нрав и силу показываешь? Мы просто так не дадимся! – выкрикивали из толпы.

Рыбья Кровь повелительно поднял руку, все смолкли.

– Вчера у меня было терпение, сегодня терпения нет, – повелительно произнес он. – Или вы будете слушаться меня, или умрете!

– А уйти нам дашь? – раздался звонкий молодой голос.

– Вы слишком сильные и опытные воины, чтобы отпустить вас с оружием. Можете уходить, но только без своих мечей, доспехов и луков, – ответил князь.

– А ты нам в спину не ударишь? – спросил все тот же звонкий голос.

– Я воюю с воинами, а не со смердами. А без мечей вы все смерды.

– А к себе нас возьмешь? – Это уже спрашивал бородач из первого ряда.

– Нет. Вчера надо было выбирать, – не согласился Дарник. – Я все сказал. – И он повернул коня назад.

Липовцы и арсы напряженно ждали. Ни на что без вожаков не могли решиться и «союзники». Дарник подал знак и через головы толпы полетели «яблоки», круша дальние палатки и шалаши, раня лошадей у коновязей.

– А-а-а! – раздался среди бойников чей-то истерический вопль, толпа всколыхнулась, и все в панике бросились в разные стороны: кто-то седлал лошадь, кто-то бросал на повозки пожитки, кто-то налегке мчался в прибрежные кусты. Мечи не оставляли, они были слишком ценным оружием, бросали щиты, копья, большие секиры и палицы – все, что мешало бегству.

Арсы, не в силах побороть инстинкт охотника, тронули было лошадей, чтобы преследовать беглецов, но князь решительно поскакал им наперерез:

– Не трогать! Все назад!

Помилование бойников должно было уравновесить казнь их вожаков. Видя, как улепетывают вчера еще грозные наемники, дарникцы хохотали, посмеивался и Рыбья Кровь. Не нужно было даже вглядываться в лица воинов, чтобы ощущать их одобрение, восхищались крутым нравом князя и зрители с правобережья, а новички-ополченцы, те вообще смотрели на Дарника с девичьим трепетом, воочию убедившись в истинности многочисленных рассказов о нем.

Следующие несколько дней прошли в больших боевых игрищах и составлении по их итогам новых воинских подразделений, восемьсот ополченцев влились в четыре сотни короякцев, липовцев и арсов, образовав три четырехсотенных хоругви, которые продолжали пополняться за счет прибывающей молодежи из лесных селищ.

Каждой новой ватаге были приданы шесть-восемь опытных гридей, чтобы быстрей научить их боевым навыкам. И уже не только полусотские, а и двадцатилетние ветераны ставили новичков в ряд и показывали, как бросать одним залпом сулицы и закрывать щитом себя и своего товарища. Лишь только команды колесниц и вся конница состояли из самых проверенных и умелых арсов, липовцев и короякцев.

Дарник в военном стане почти не бывал, переложив груз военного обучения на плечи своих воевод. Много появилось иных «мирных забот»: кому и сколько выделить земельных угодий, где кому строиться в Посаде, кого определить главными войсковыми поставщиками, где разрешить или запретить рубку леса, рыбные ловли, развешивание пчелиных бортей, какие привилегии предоставить хлебникам, чтобы они не уходили в ремесленники и купцы. Пользуясь присутствием князя, на него обрушили массу мелких судебных разбирательств. Правой рукой Дарника вновь стал Фемел, с готовностью предлагая ромейский управленческий опыт в подобных делах. Это он подсказал назначить крупный судебный сбор в казну – жалобщиков тут же уменьшилось раза в три.

Трое сотских переведенных в хорунжие, Быстрян, Кривонос и Борть, рьяно занимались подготовкой своих хоругвей, удивляясь при этом, что князь не уделяет никакого внимания предстоящему походу и не говорит, кому оставаться дома.

– А чего тут много думать, – отвечал им Рыбья Кровь. – Выйдем и все решим. Кому идти, а кому оставаться.

Его загадочные слова прояснились, когда одним солнечным утром стан на левобережье был разбужен звуком трубы, и вместо боевых занятий все двенадцать сотен ратников переправились на правый берег Липы, подхватили там тридцать повозок и двадцать колесниц и двинулись с ними по южной дороге. Заполошно скакали вдоль колонны гонцы и вожаки, стремясь никого и ничего не забыть, дерганно вышагивали пешцы, не входя еще в неторопливый, сберегающий силы ритм движения, не держали строя всадники на беспокойных от общей сумятицы конях, наезжали друг на друга повозки и колесницы.

– Так мы уже в походе или нет? – не могли взять в толк сотские.

– В походе, – успокаивал их Рыбья Кровь, проезжая вдоль колонны туда и обратно, иногда спешивался и на своих длинных ногах легко обгонял медленно двигающееся войско, словно для него это являлось увеселительной прогулкой и только. Внезапный ливень еще больше раззадорил его. Побеждать стихию и собственную усталость – что может быть приятней? Глядя на бодрость военачальника, веселее шагали пешцы, выпрямлялись всадники, молодцевато подбоченивались колесничие и возницы.

Шли в доспехах, с мечами и клевцами за поясом. Щитникам разрешено было лишь положить на повозки щиты, а лучникам – боевые цепы и двуручные секиры. Еще не успели достигнуть полуденной стоянки, как увидели, нагоняющие их с попутным ветром 10 липовских лодий, везущих военные припасы: разобранные пращницы, ящики с подковами и наконечниками стрел, запасное оружие, а также харчи: сухари, крупы, копчености. В Южном Булгаре к ним присоединились прибывшие из Перегуда 4 ладьи и 2 дракара. Уставшие с непривычки ополченцы провожали флотилию завидными глазами.

Несмотря на заранее подготовленые стоянки, к исходу второго дня, преодолев восемьдесят верст, новобранцы оказались изрядно вымотанными. Пришлось объявить день отдыха, во время которого сотня гридей готовила двадцать больших плотов, а Дарник произвел большой смотр всему войску и две сотни ополченцев выбраковал: отправил их под началом Лисича в Липов прокладывать наземную дорогу на Северск. Но за счет ополченцев-гребцов из Перегуда общее число войска почти не уменьшилось.

Затем две сотни ратников посадили на ладьи, еще две сотни погрузили на плоты, привязанные к ладьям, остальным шести сотням пешцев, конников и камнеметчиков со повозками и колесницами предстояло двигаться берегом. После расправы с вожаками бойников никто не решался спрашивать у князя, куда именно они идут, да он и сам толком не знал. Если бы об этом его спросили прямо, он скорее всего ответил:

– Идем туда, где нас попытаются остановить силой.

Сам князь поплыл на дракаре норков, который был почти вдвое длиннее привычных словенских судов и засчет своих 30 весел двигался заметно быстрей. Поначалу плыли с криками и улюлюканьем, даже устраивали между собой гонки, поднимая тучи брызг. Особенное веселье царило на плотах, где сталкивали в воду зазевавшегося ополченца и бросали ему конец веревки, или на ходу пытались ловить рыбу удочками. Себя Дарник тоже не забывал потешать – по свитку, полученному от Фемела, поднимал на мачте дракара три разноцветных тряпки в разном сочетании, посылая нужные сигналы на берег и задние лодии, и требуя, чтобы эти сигналы понимались и исполнялись. Часто останавливались, поджидая береговой отряд, иногда приходилось даже помогать им с переправой через неширокие, но труднопроходимые речные притоки. На ночевках обносили стан легкой изгородью из жердей с натянутым между ними полотнами. Из-за жары палатки ставили лишь хорунжие и сотские, да и Дарник положения ради ночевал в просторном шатре Завилы, рядовые воины устраивались прямо на земле, завернувшись в плащи. Мамки в войске тоже были. Рыбья Кровь согласился их взять, потому что зимний поход показал, как угнетающе действует присутствие вокруг одних мужчин. Родившая дочь Саженка осталась в Воеводине.

Селища и городища попадались редко, да и те, стоило флотилии приблизиться, тут же пустели, женщины и старики угоняла скот в леса, оставляя на берегу конные ватаги вооруженных парней, готовых обстрелять незваных пришельцев из луков и тоже ускакать в лесную чащу. Многолюдные ладьи с верховий Липы пока еще означали для них лишь набег хищных арсов. Дарник все селения наносил на карту, отмечая наиболее подходящие места для будущих торговых селищ.

Когда через несколько дней выбрались на Танаис, селений на берегах стало больше, и их жители уже никуда не прятались, словно каждый год здесь проходило тысячное войско и никого не трогало. Когда с рыбачьих лодок и с берега кричали: куда войско плывет, ратники со смехом отвечали:

– В Царьград на службу к базилевсу!

Князь приходил во все большую растерянность. Его расчет на то, что явятся какие-либо переговорщики и направят его против каких-то своих врагов никак не желал сбываться. А что же тогда? Второй поход без хорошей добычи зачеркнет все его былые подвиги. Нападать и грабить по своей воле совсем не хотелось. Повернуть и сказать, что он только хотел захватить Липу на всем ее протяжении и возвести на ней с полдюжины селищ? В общем положение складывалось вполне безвыходным и каждый мог обозвать его, Дарника, глупым мальчишкой.

Когда миновали реку Остерицу, в чьем верховье находился Остёр, все поняли, что цель похода не итильский Казгар, а Хазария, может, даже ромейские города на Сурожском или Русском море.

8

Следующий левый приток Танаиса, река Ловля отделяла хазарские земли от земель русов. Чуть ниже ее впадения в Танаис стояла хазарская пограничная крепость Турус. В задачу ее гарнизона входило следить за плывущими с верховьев русских рек судами и выяснять, куда и зачем они идут. О караване липовских судов с плотами и береговой конницей здесь уже знали, но полагали, что это войско движется по тайной договоренности с калачским тудуном, о чем им просто не сочли нужным сообщить.

Крепость была совсем невзрачная с небольшим валом поверх которого шел саженный глинобитный дувал. Но гарнизон крепости все равно чувствовал себя вполне спокойно, зная, что ему всегда готово прийти на выручку из недалекого Калача большое хазарское войско.

Не дойдя до крепости полутора стрелищ, Дарник велел сушить весла, лихорадочно думая, как быть дальше, если ладьи еще можно было остановить, то плоты необходимо было причаливать к берегу, но к какому? На правой стороне были словенские земли, на левом – начинались хазарские. Высадиться на правом означало превратить поход в некий пустяк, на левом – почти объявление войны Хазарии, ломиться дальше по течению – уже точно войну, причем без всякого сочувствия и помощи от русских княжеств: сам, дурачина, нарвался.

– Туда, – указал он кормчему дракара на стык Ловли с Танаисом в едва приметный в густых камышах затон.

По вывешенному на мачте сигналу туда же последовали и остальные ладьи с плотами. Быстро возникло целое столпотворение.

– Здесь дневка или большой стан? – спрашивали у князя сотские.

– Делайте как большой, – отвечал он.

Пока суть да дело снова поднялся на дракар и отплыл к правому берегу Танаиса, куда уже прибыли передовые дозоры берегового отряда. Дождавшись Быстряна, Дарник объяснил ему свой замысел. Сотню конников и десять колесниц перегнать к судовому отряду, остальным устраивать стан на правом берегу. Вместе проехались на лошадях по берегу, подыскали подходящий причал для судов на случай если придется отступать с левого хазарского берега.

Их внимание привлекло селище бродников в полутора верстах ниже по течению реки: серые глинобитные домики с садами, хлевами и огородами за невысоким плетнем. Захватив с собой две ватаги жураньцев, поехали познакомиться поближе. Однако стоило их отряду приблизиться, как селище тут же опустело, даже скотины не стало, только заполошные куры и несколько разгуливающих на свободе свиней. Дрожащие верхушки камышей ясно указывали путь, по которому уходили легкие лодки бродников. Дарника разбирало любопытство: неужели они и коров в свои лодки взяли? Позже он узнал, что коров просто привязывали к лодкам, и они плыли следом, давно к этому приученные.

В самом селище Дарник настрого приказал ничего не трогать, лишь спокойно дожидаться, когда любопытство победит осторожность бродников. Через какое-то время из камышей и в самом деле выбрались двое старичков узнать, что именно собираются делать в их селище русы. Хоть три четверти Русского каганата составляли словене, всех вооруженных словен здесь по привычке называли русами.

– Подхарчиться у вас немного хотим, за деньги, вы не возражаете? – приветливо отвечал им князь.

– Хазары потом скажут, что мы вам помогали и пожгут селище, – сказал тот, что побойчее.

– Так вы за хазар или все же за нас, ваших соплеменников? – развлекаясь, уточнил Рыбья Кровь.

– Вы пришли и ушли, а хазары здесь всегда, – строго отвечали старички.

К ним неожиданно присоединился вынырнувший из береговых зарослей третий бродник, молодой мужчина со строгим лицом. Это был тот самый торговец лошадьми, у которого Дарник выиграл в затрикий дорогого аргамака. Звали его Буртым и сейчас он не преминул напомнить словенскому предводителю об их прежнем знакомстве:

– Цел ли твой выигрыш?

– Цел и оставлен улучшать мои табуны.

Две улыбки и одно дружеское рукопожатие, и все мгновенно изменилось. Узнав, что его игровой победитель и есть князь Дарник, о котором все говорят, и что в их войске есть броднинская сотня, Буртым согласился оказать липовцам любую посильную помощь, отказав лишь в военном содействии. По его словам, больше всего липовцам следовало опасаться трех бирем, купленных недавно хазарами в Романии, на них даже есть сифонофоры с ромейским огнем, от которого ни на берегу, ни на воде нет спасения.

Под конец переговоров из камышей показались и другие жители селища, которые охотно пообещали напечь для дарникцев свежего хлеба и настоятельно предлагали купить у них несколько свиней.

– Да уж лучше пару хороших телят, – возразил было князь.

– Свиней лучше не на мясо, а на змей, – объяснили ему.

Эта покупка пришлась весьма кстати, когда Рыбья Кровь вернулся к стану, оказалось, что змей в камышовом царстве видимо-невидимо, и пятерых пешцев уже покусали. Выпущенные четыре свиньи немедленно взялись за поедание всякой ползующей нечисти, и ратники почувствовали себя более спокойно.

В княжеском шатре Дарника также поджидали переговорщики из Туруса: двое коренастых хазар в стеганных кафтанах и при мечах в инкрустированных цветными камешками ножнах.

– У нас с князьями русов вечный мир и выгодная торговля, – напомнил более важный переговорщик после обмена приветствиями. – Зачем вы здесь?

– Мы бы тоже хотели иметь здесь свою пограничную крепость, – отвечал князь.

– Зачем? Мы вполне справляемся с осмотром как лодий русов, так и всех прочих торговых людей. Близкое соседство вооруженных воинов ни к чему хорошему не приводит. На такую крепость нужен большой договор между вашим и нашим каганом.

– Значит, вы не разрешаете нам строить рядом свою крепость? – невозмутимо уточнил Дарник.

– Если будет большой договор, то пожалуйста, – насторожившись, хазарский старшой старательно подбирал слова.

– Что ты такое задумал? Какая своя крепость? Что она тут будет делать? Из чего строить? – накинулись на князя воеводы, едва переговорщики удалились.

– Как из чего? А плоты для чего мы сюда гнали? – шутливо вопрошал Рыбья Кровь.

Воеводы не знали, что и думать. Разумеется, до разборки плотов дело не дошло. Для оборонительного укрепления хватило малой канавы и пары сотен мешков с землей, тем более, что их стан располагался так, что с трех сторон был окружен водой и непроходимыми камышами и закрывать пришлось лишь небольшой отрезок твердой земли. Так началось их Туруское сидение.

На законный вопрос воевод и гридей: сколько мы тут сидеть будем, князь говорил одно и то же:

– Пока не научимся воевать как надо. В Липове это наука не серьезна, здесь – в самый раз.

И каждый день по два раза всю тысячу нещадно гонял: с рассвета и до полудня, с вечерней прохлады и до сумерек. В самое пекло разрешалось спать, купаться, рыбачить, в остальное время – упражняться и упражняться. Лучшие из ратников тут же получали заслуженное развлечение: занимали гребные скамьи на двух дракарах и во главе с Дарником шли на перехват речных торговых караванов. По договору с хазарским каганом все иноземные купцы пропускались по русским рекам без всяких пошлин. Ну что ж, Рыбья Кровь этого договора и не нарушал. Просто осматривал купеческие товары и примерно десятую или двадцатую их часть покупал за ту цену, которую сам назначал. Купцы могли противиться и спорить сколько угодно, князь продолжал невозмутимо придерживаться своей цены. Все это происходило посреди реки, гребцам все время приходилось чуть подгребать веслами, чтобы удержаться на одном месте, и все это продолжалось до тех пор, пока купцы не понимали, что проще уступить, чем продолжать рядиться. Иногда, когда караван был большой, отдельные ладьи пытались спастись бегством, но тридцать гребцов на каждом из дракаров легко нагоняли их в два десятка гребков. От «торговли» князя даже арсы приходили в восхищение:

– Почему мы сами прежде до такого не додумались!

Доставалось и словенским торговцам. Помимо традиционных мехов, воска и пеньки, они почти всегда везли с собой по несколько рабов. Наученный предыдущим опытом, Рыбья Кровь уже не рвался каждого из них выпустить на свободу, а всякий раз придирчиво спрашивал, хочет он ее или нет? Многие, особенно те, кто сами себя ради семей продали в рабство, отказывались. За тех, кто соглашался, князь тут же платил купцу по одному дирхему (против 50 дирхемов за раба в Калаче и 100 дирхемов в Царьграде). Ратники за тот же дирхем выкупали теперь рабынь с большой оглядкой, хорошо памятуя, как потом от них трудно бывает избавиться, если что.

Если окружающая степь уже порядком выгорела, то в пойме Ловли травы было предостаточно, и все кони пребывали в должном порядке. Большой недостаток был в дровах, береговой кустарник годился на это плохо. Ну что ж, косили камыши и, день подсушив, подкладывали в костры, так что дым был виден в степи за десяток верст. К двум липовским станам скоро добавили третий, на правом берегу Ловли. Мачты со всех лодий были убраны, с дракаров даже сняли их драконьи головы, так что за высокими тростниковыми зарослями затаившаяся флотилия была совсем не видна. Основные силы были на туруском берегу, но и два остальных стана получили свою долю лодий, камнеметов и пращниц.

Две недели простояло войско без всякого движения, не считая трех больших загонных охот, чтобы разнообразить бесконечные рыбные харчи. Все три раза по самому большому зубру отправляли в подарок турускому гарнизону, там его безропотно принимали. Заодно приглашали хазар поучаствовать в боевых игрищах, но те всякий раз благоразумно от этой чести отказывались.

Среди добытых рабов настоящей находкой оказался подросток Корней. Он был единственным, кто плыл с купцами не в Хазарию, а из Хазарии и под хохот дарникцев заявил, что он к ним хочет присоединиться не как раб, а как вольный бойник. Более того, нахально заявил, что он сам из Перегуда, откуда три года назад сбежал в одиночку, чтобы добраться до Царьграда. Царьград с Романией и Хазарию вплоть до Хазарского моря посмотрел и теперь по Ловле хотел попасть в Булгарию. Ну ладно так и быть, может пока побыть с липовским войском. Вопросы Дарника на ромейском языке и перегудцев о самом Перегуде подтвердили, что мальчишка если и врет, то самую малость.

Слушая его веселую болтовню, князь узнавал в нем себя: та же любознательность и бесконечная вера в то, что с ним не может случиться ничего страшного. Разница заключалась лишь в том, что Корней был полностью равнодушен к воинской службе: жил у степняков, ловил рыбу с бродниками, был слугой на ромейском дромоне. Умел читать и писать, знал счет и мог объясниться на полдюжине языков. Привыкнув пользоваться знаниями и опытом людей гораздо старше себя, Дарник с изумлением обнаружил, что ему есть чему поучиться и у пятнадцатилетнего мальчишки.

– Я не люблю ни словен, ни русов, – нахально заявлял бывший раб.

– Это почему же? – любопытствовал князь.

– Они бывают сначала злыми, а потом становятся добрыми. И думают, что от этой перемены они хорошие, сердечные люди. Но ведь их первая злость и грубость никуда не делась, она все равно осталась и запомнилась.

– В том, что женщины из умных девок превращаются в глупых баб, ничего удивительного, – рассуждал Корней в другой раз.

– И все-все превращаются? – подначивал Дарник.

– Конечно. Женщинам ведь неизвестно кто им полюбится: умный или дурак, вот боги и понизили им всем бабий ум, чтобы не так обидно было любить глупого мужика.

– Ромеи самые несчастные люди на свете, – вещал юный умник в следующий раз.

– Не может быть! – посмеивался Рыбья Кровь.

– Они самые богатые и умные и думают, что все в мире можно решить с помощью правильно расставленных слов.

– А разве не так?

– Никому не нужна их правильность.

– Мне нужна. Я воюю, как написано в ромейских свитках, – возражал князь.

– Ерунда. Ты воюешь, потому что у тебя на это есть особый дар. Недаром тебя Дарником назвали.

Кроме Корнея, еще одним княжеским достоянием среди рабов стала Ульна, юная красавица с западных русских земель.

– Это для князя! – крикнул Селезень, когда увидел ее. Дарник посмотрел и одобрительно кивнул.

Ее, высадив на берег, тут же отвели в его шатер. Увы, ночевка с Ульной превратилась для него в полный кошмар. Она не только ежилась и вздрагивала от каждого его прикосновения, но и время от времени разражалась непонятным визгливым смехом. Говорить не говорила, только коротко отвечала на самые простые вопросы. Поначалу он думал, что она подверглась какому-то чудовищному насилию и всячески пытался ее успокоить и приласкать. И только к утру догадался, что имеет дело с сумасшедшей.

– Ты ее для меня выбрал, теперь за меня и ублажай, – вернул он красотку Селезню.

Заодно вспомнил свою любовную неудачу с беглянкой тарначкой. Все говорило за то, что ему совсем не стоит заниматься покорением женщин, пусть они сами приходят и покоряют его.

Разнеженность закончилась, когда разъезд дозорных с правого берега Танаиса сообщил о трех больших военных судах, идущих к Турусе снизу, чуть позже пришла весть о приближающемся с юга конном войске в черных одеждах. Это были знаменитые гурганцы, умеющие на скаку подцепить копьем женское кольцо. Про них Дарник слышал еще от Вочилы, мол, в отличие от других степняков, они никогда не избегают рукопашной схватки, а даже сами к ней всегда стремятся, прекрасно владея всеми видами оружия.

Ну что ж, год назад его в подобные клещи пытались захватить арсы, посмотрим, что будет теперь. По сигналу трубы в стан на маленьких челнах, взятых у бродников в стан прибыли все воеводы получить необходимые указания. После чего в главный стан прибыли дополнительные пешцы и конники. Пятьдесят катафрактов и сто жураньцев были отведены из стана в левую сторону, спешены и спрятаны в прибрежных зарослях. Две сотни пешцев с сулицами и рогатинами затаились по правую сторону стана. В самом стане с десяти колесниц были сняты камнеметы и установлены на треногах у ограды из мешков с песком. Сами колесницы оставили позади них, дабы использовать как возвышения для лучников. Две сотни пешцев Рыбья Кровь разместил тоже за мешочной оградой, всем им даны были двухсаженные пики с указанием держать их скрытно и выдвигать вперед, только когда гурганцы пойдут на приступ (не надо их пугать раньше времени). Немногочисленные походные повозки были сцеплены во вторую оборонительную линию посреди стана, на них и за ними выстроен еще один отряд пешцев и спешенных бродников с арсами. Пять камнеметных колесниц и две Больших пращницы были повернуты в сторону Танаиса. Еще по две пращницы и были повернуты туда с двух других станов. Два дракара и четыре самых быстрых ладьи укрывшись в камышах возле главного стана тоже дожидались своего часа.

Смотровой вышкой служила вековая ракита. Поднявшись по лесенке на «гнездо», князь внимательно оглядывал не только южный берег и Танаис, но и два других стана – за две недели хазары вполне могли и с той стороны подогнать свои отряды, чтобы уже совсем окружить дерзких липовцев. Там для защиты было пять камнеметов с колесниц и четыре камнемета с липовских лодий и по сотне ратников.

Первыми показались гурганцы, пять сотен их, вооруженные пиками, луками и мечами, трусили широкой колонной в сопровождении десятков двуколок. Остановившись в двух стрелищах от стана они спешились и принялись надевать конские доспехи на своих лошадей. Эх, самое время было ударить по ним катафрактным клином! Но ничего не поделаешь, приходилось самим дожидаться их первого выпада. Больше всего князь опасался, что они пришлют переговорщиков с требованием немедленно убираться с хазарской земли. Но переговорщиков, к счастью не было.

Когда гурганцы полностью изготовились, они превратились в черных всадников на серых лошадях. Не мудрствуя лукаво, они не спеша, двинулись на стан. А ведь они могут просто перемахнуть на своих лошадях и через канаву и мешки, с ужасом подумал Дарник, но выдвигать вперед повозки было уже поздно.

Проехав шагом одно стрелище, гурганцы перешли на легкую рысь, и вот уже помчались во весь опор. Лучники и камнеметы накрыли их с пятидесяти шагов, сулицы – с десяти, частокол пик выскочил им навстречу с четырех шагов. Перескочить мешочную преграду удалось лишь нескольким черным всадникам, многие просто врезались в нее своими мертвыми телами. Задние ряды гурганцев с трудом осаживали коней, чтобы не быть самим смятыми. Вмиг возникла теснота и неповоротливость. Камнеметы и лучники с колесниц продолжали стрелять, всякий раз находя удобную цель. Стрелы с калеными наконечниками сквозь кожаные доспехи лошадей не убивали, но сильно ранили, те от боли взвивались на дыбы и сбрасывали своих всадников.

– Давайте! – крикнул Дарник второй линии пешцев. Те, кто со щитом и мечом, кто двумя руками ухватившись за короткую рогатину ринулись вперед.

– Вам стоять! – рявкнул он подавшимся было следом арсам и бродникам.

Глянул в сторону Танаиса, там, загребая двумя рядами весел, приближались три огромных по сравнению даже с дракарами биремы, которые он видел два года назад в Ургане. Но ведь не должно же быть на них слишком большого запаса ромейского огня, секрет которого Романия охраняет пуще тайн изготовления зеркал и шелка? Возле Туруса высыпал в полном вооружении немногочисленный гарнизон крепости, наблюдая за сражением и не зная, то ли бросаться на помощь своим наемникам-гурганцам, то ли на своих ладьях присоединяться к биремам.

С левого бока на степной простор выехали катафракты и, не выстраиваясь, всей массой ударили по гурганцам, умница Борята, сотский жураньцев и вовсе повел свою сотню в спину противника. С небольшой задержкой с правого бока по гурганцам ударили засадные пешцы.

– Туда! – указал князь на правый бок сотскому бродников. Те, вскочив на коней и посадив за спину своих безлошадных товарищей прямо через камыши ломанулись на помощь пешцам.

Из семисот ратников главного стана под рукой у князя, кроме сотни арсов и княжеской ватаги осталось не больше ста гребцов, которых следовало поберечь для речного сражения.

Гурганцы достойны были идущей о них славе – сражались умело и яростно. Но зажатые в тесное кольцо, большинство из них вынужденно бездействовало, в то время, как стрелы и «яблоки» продолжали на них сыпаться. Удар бродников замкнул окружение, оставив совсем узкий проход. И в этот проход началось отступление, быстро превратившись в безоглядное бегство.

– Ваша очередь! За каждую лошадь по пять дирхемов! – объявил Дарник арсам. Те только этого и ждали, с улюлюканьем бросились гнать беглецов и арканить их лошадей.

Корней, всю битву сидевший на соседней ветви, был в полном восторге.

– Как эти смерды колошматят друг друга, любо-дорого посмотреть! – заходился он счастливым смехом.

– Какие смерды? – не сразу понял Дарник.

– И те, и другие. Как хорошо ты делаешь, что заставляешь этих зверюг убивать друг друга! Чтобы они даже свое гнилое потомство дать не могли.

Дарник тревожно покосился вниз, на свою ватагу – как бы кто не услышал такие речи.

– Ты что же, считаешь, что война только ради этого и ведется? – тихо спросил он.

– А разве нет? Я думал, ты тоже так думаешь, – удивился мальчишка. – Вывести весь сброд со своей земли и заставить сражаться с чужим сбродом.

Рыбья Кровь благоразумно промолчал, ему требовалось время, чтобы достойно ответить на столь кощунственное обвинение.

Убедившись, что с гурганцами покончено, он послал ватажных гридей отзывать пешцев назад в стан готовиться к прибытию бирем.

Четыре из шести пращниц уже были приведены в действие и с «гнезда» на раките прекрасно был виден первый их результат: пудовые камни, брошенные со страшной силой крушили борта и надстройки первой биремы, которая по инерции продолжала движение к устью Ловли, и даже пыталась отстреливаться из своих двух баллист. Два других судна чуть поотстали, словно раздумывая, стоит ли им подставляться под этот камнепад.

Корней азартно давал свои пояснения невежественному князю:

– Вон видишь трубы с такими набалдашниками сзади? Это и есть их сифонофоры. Бьет огненной струей на десять сажен. Если к нему не приближаться, то он совершенно бесполезен. Не надо на его нападать и все.

В общем-то Дарник примерно так и думал, и заранее предупредил лодочную дружину без его приказа биремы не атаковать. Сейчас он только еще раз скомандовал вывесить сигнал «Не нападать».

– Да куда они дураки прут! – продолжал разоряться Корней. – У них же осадка больше сажени. Сейчас на мель сядут. Ну вот, что я говорил! – торжествовал он, когда головная бирема при развороте в Ловлю внезапно остановилась.

Заработали еще две пращницы с правого берега Ловли и положение биремы стало совсем катастрофическим, ее полное разрушение стало лишь вопросом времени. Две других биремы попытались прийти к ней на помощь, приблизиться и забросить причальные канаты, но к общему камнепаду добавились еще три-четыре камнемета с ближних лодий, и не выдержав этого с первой биремы стали прыгать в воду гребцы, чтобы спастись на других судах. Когда же биремы стали отгребать назад, заплыв гребцов с первой биремы стал всеобщим. Еще чуть-чуть, и биремы-спасатели и вовсе повернули в сторону Туруса.

– Неужели и сифонофоры тебе оставили? – гадал Корней.

К сожалению, это оказалось не совсем так. Один огнемет был разбит пращницами, второй хоть и цел, но оставался с единственным горючим зарядом (горшки с десятью другими зарядами были уничтожены при бегстве кормчим биремы). Впрочем, князя с воеводами это не слишком расстроило. Среди побитых камнями гребцов удалось обнаружить трех человек лишь сильно оглушенных, один из них оказался как раз ромей-огнеметчик. Приведенный в чувство и допрошенный он согласился показать свой сифонофор в действии. При выстреле огненная струя вылетела на все пятнадцать саженей, заставив гореть порядочный кусок речной поверхности. Сотня ратников при этом разумеется порядком ужаснулась, но потом немного и успокоилась видя достаточную ограниченность этого страшного ромейского оружия. Тем более, что огнеметчик еще сообщил, что на других биремах горючих зарядов и вовсе не было, предполагалось, что своими носовыми таранами они просто будут крушить и топить словенские ладьи.

Для проверки этих слов Дарник послал к Турусе четыре ладьи с камнеметами: две впереди, две позади, чтобы прикрывать, если биремы ринутся за ними в погоню. Но погони не случилось. Состоялся лишь небольшой обмен выстрелами примерно одинаковыми по мощи баллистами и камнеметами, после чего биремы просто отчалили от причала и поплыли вниз по течению в сторону Калача. Самое замечательное, что туруский гарнизон был полностью оставлен на произвол судьбы. Приплывший к Дарнику на лодии с правого берега Танаиса Быстрян предлагал завершить все сражение захватом пограничного укрепления. Рыбья Кровь с ним не согласился:

– Думаю, сейчас они будут изо всех сил отбиваться. Надо дать им время как следует испугаться, завтра утром возьмем их без боя.

Результаты сражения весьма напоминали ночной бой с завиловцами, разве что пленных гурганцев было совсем немного, да и те в основном были раненными, до утра многие из них так и не дожили. Зато дивных гурганских коней заполучили больше сотни. Доспехи и оружие трех сотен убитых «чернецов» были не менее ценной добычей. Три десятка легких одноконных двуколок с одеялами, кожаными полостями и ячменными лепешками тоже были совсем не лишними. При вторичном осмотре и на разбитой биреме нашлась неплохая добыча: харчи, вино, медная посуда, кожаные полости, постельные принадлежности, даже сундучок кормщика с солидами и милиарисиями.

Тела гурганцев сжигать не стали, ограничились одной на всех земляной могилой. Тризна по своим погибшим получилась не слишком печальной – все войско переполняло торжество по случаю славной победы: где это видано и знаменитых восточных катафрактов разгромить, а на биреме с ромейским огнем даже не получить ни одного раненого!

Утром всех воевод разбирало любопытство: как это князю удастся взять Тарус без боя. Сперва Дарник их немного разочаровал, приказал всем как следует вооружиться, на колесницы вернуть камнеметы, а ладьям с камнеметами занять положение на правом берегу Танаиса напротив пристани крепости. Значит быть новому сражению, решили все.

А потом к Турусу были посланы двое полусотских в качестве заложников, взамен из крепости вышел на переговоры хазарский воевода с прежним переговорщиком. Дарник без всякого победительного чванства изложил хазарину все как есть.

– Если будете сопротивляться, никого в живых не оставим. Если сдадитесь, то получите жизнь и свободу. Раз переговоры с калачским тудуном не удались здесь, придется всем войском идти к Калачу. Так как все ладьи и раненых мы оставляем в своем стане, то не можем допустить, чтобы ваша крепость осталась за нашей спиной в полной неприкосновенности, поэтому я хочу, чтобы все ваше городовое войско тоже шло вместе с нами к Калачу, там мы вас отпустим, чтобы доказать тудуну наши добрые намерения.

– Все это хорошо, но так мы все равно будем как пленные и в Калаче нас просто за это казнят, – с такой же рассудительностью отвечал воевода.

– А если сделать так, что это вы взяли в плен мое войско? – без тени улыбки предложил Рыбья Кровь.

– Как так может быть?! – законно изумился хазарин.

– Очень просто. Вы идете вместе с нами при оружии и своем порядке. В Калаче говорите: вот привели вам на переговоры русов. Никто не посмеет сказать, что это не так.

Воевода никак не хотел такому поверить, вернулся даже в Турус обсудить это со своими воинами. Наконец дал свое согласие, только попросил беспрепятственно отправить туруских женщин в Калач. Против этого Дарник не возражал. Погрузившись в три туруских ладьи тридцать мужчин и сорок женщин отплыли вниз по течению, а оставшиеся семьдесят воинов открыли ворота Туруса. Сожалеть об этом им сильно не пришлось, строго предупрежденные князем ратники вели с ними вполне обходительно.

9

Два дня спустя липовское войско выступило в пеший поход на Калач. Вернее, пешими были лишь хазары-турусцы и три сотни бортичей, да тридцать пленных гурганцев были впряжены в пять гурганских двуколок, не столько, чтобы тащить их, сколько быть к чему-то привязанными. Все остальные ехали на своих и трофейных лошадях, и на двадцати колесницах. В Турусе и камышовых станах остались лишь захваченные рабы, судовые команды и раненые, всключая гурганцев.

По слухам, в Калаче насчитывалось двадцать тысяч жителей и находился тысячный гарнизон. Чем не подходящая цель для восьми сотен словен, арсов и бродников? Нещадно палило солнце, островки кустов и выгоревшего бурьяна на земной глади выглядели сонно и беззащитно. В войске царил воинственный дух. Ратники не уставали потешаться над своими хазарскими «охранниками». Двухдневный переход пролетел на одном дыхании.

Ключевой хазарский город открылся версты за две. Сначала видны стали верхушки каменных башен, потом появилась сплошная кучерявость садов, а среди них покатые крыши калачского посада. Ограды местных дворищ лишь условно можно было назвать оградами: глиняные дувалы в человеческий рост.

Приблизившись вплотную к посаду, войско остановилось. Дозорные, углубившись в сады, доложили, что все дома жителями покинуты. Борть предложил обосноваться прямо в посадских домах, или на худой конец просто поджечь весь посад. Но Дарник распорядился разбивать стан на взгорке возле посада с малым рвом и оградой частично из мешков с землей, частично из рогаток. Турусцам было сказано, что они могут идти куда им угодно, но они уходить не спешили, ограничились отправкой нескольких переодетых лазутчиков, узнать, что там и как.

Пока ратники занимались станом, князь с конной сотней направился осмотреть крепость. Она представляла собой почти правильный квадрат, который с запада омывался Танаисом, а с юга речкой Калачкой, ведущей к главному речному волоку на Итиль. Высота стены из известняка не превышала трех саженей, башни тоже были не слишком высокие, на их плоских крышах виднелись сооружения из деревянных балок, в которых Дарник признал балисты, захваченные на биреме. Перед стеной имелись две полосы препятствий: толстые дубовые столбы с натянутой цепью, и ров с выступающим под наклоном частоколом. С крепостных стен за передвижением липовцев наблюдала многочисленная крепостная стража, но ни на какие действия не решаясь – так на калачцев подействовал разгром отборного гурганского войска и потеря огнеметной биремы.

Ну, а Дарник что? Он привычно выжидал как будут складываться дальнейшие события – зачем зря без толку суетиться? В стане его ожидало настоящее пиршество из южных фруктов, собранных тут же в посадских садах. Присутствие вооруженных турусцев способствовало появлению возле стана неугомонных мальчишек, а следом и стариков-торговцев, защищенных от насилий своими сединами.

Совсем к вечеру пожаловали переговорщики от калачского тудуна. Рыбья Кровь принял их в своем шатре. Переговорщики хотели выяснить, почему липовский князь нарушил мирный договор, существующий между Хазарией и русским каганом.

– Нарушил договор не я, а тот, кто неверно доложил о нас калачскому тархану, – на голубом глазу отвечал хазарам Дарник. – Я только год, как стал липовским князем и как все русские князья решил послужить хазарскому кагану. Но вместо того, чтобы заключить со мной договор, против меня послали гурганцев. Они ни о чем не спрашивая, просто напали на меня. Не зная хорошо ваших обычаев, я даже подумал, что так вы решили проверить силу моей дружины. Туруский воевода может подтвердить, что никому из его людей я не нанес никакой обиды. А гурганцы скажут, что они напали на нас без всяких переговоров.

Присутствующие в шатре воеводы отворачивались в сторону, пряча свои улыбки.

– У нас существует договор с вашим каганом, его признают и ромеи, и магометане, – продолжал повторять Дарнику главный переговорщик, одетый в шелковые одежды тиун-тудун. – Тебя накажут ваши собственные князья. Мы предлагаем тебе выплатить виру за причиненный ущерб в десять тысяч дирхемов и вернуться в свое княжество, тогда мы готовы забыть, что произошло в Турусе.

– Уважаемый тудун наверно знает, что раньше Танаис назывался рекой Рус и всегда принадлежал русам. Хорошо, я согласен заплатить эту виру, если калачский тархан разрешит мне беспрепятственно проплыть по реке Рус до ромейского Ургана. Я знаю, что стратегу Ургана нужны хорошие ратники для войны с готским племенем тервигов. На обратном пути в Калаче мы и заплатим двенадцать тысяч серебряных милиарисиев, что и будет соответствовать десяти тысячам магометанских дирхемов.

Уверенный тон князя действовал убедительно не только на хазарина, но и на собственных воевод.

– Мне нужно обо всем этом сообщить тархану, – заторопился завершить переговоры тудун.

– Какой урганский стратиг? Какие тервиги? Какая вира? – напустились на Дарника после ухода переговорщиков воеводы.

– Ну был у меня такой вещий сон! – шутливо отбивался князь. – Ну захотел я в такие княжеские игры поиграться! Пусть теперь тархан с советниками головы поломают.

– Ты просто хочешь время потянуть, – первым догадался Борть. – Только не понятно, чего надо ждать.

– Ждать надо возвращения в Липов, только возвращение это не должно быть с поджатым хвостом. А пока сделайте так, чтобы об этом разговоре с тудуном стало известно не только ратникам, но и турусцам, а от них калачцам.

– У меня с калачцами это лучше получится, – тут же вызвался подслушивающий у шатра Корней, словно определяя свою будущую роль уже не княжеского шута-развлекателя, а мастера тайных дел.

Рыбья Кровь не сомневался, что хотя бы мирная неделя у него в запасе есть – такие дела, как военная помощь ромейскому Ургану решаются вовсе не в Калаче. В столицу каганата вряд ли пошлют гонцов, но каких-либо других тарханов к этому решению непременно привлекут.

Однако со своими посольско-государственными расчетами он сильно промахнулся. Уже через два дня разъезд дозорных сообщил о приближении к Калачу с юга большого хазарского войска, мол, они уже переправились через речку Калачку и движутся сюда. Один из вернувшихся из Калача туруских лазутчиков рассказал, что это за войско: треть гурганцев, треть горцев-касогов, треть гребенская дружина.

– А эти чего здесь? – удивился Дарник.

– Собирают видно дань для Итиля, – пояснил сотский бродников Сечень.

– Наверно опять не будут высылать переговорщиков, – мрачно пошутил Борть.

Отдав приказ готовиться к сражению, князь поскакал с сотней жураньцев посмотреть, что там и как. Увы, посмотреть, как следует не удалось, за огромным облаком пыли, определить сколько там конников и пешцев никак не получилось, явно было, что не меньше тысячи, а может быть и все две. Долгий переход по жаре действовал на хазарских наемников не лучшим образом – при виде липовцев они даже не пытались их атаковать.

В стан Рыбья Кровь вернулся в глубоком раздумье: нападать на утомленного противника или ждать пока он отдохнет и нападет сам.

Приблизившись к липовскому стану на версту, наемники принялись разбивать стан, вернее, три стана: для касогов, гурганцев и гребенцев.

Нестерпимое полуденное пекло перешло в тягучий и не менее утомительный вечерний жар. Больше всего князя смущали гребенцы – как же воевать со своими однородцами! Решение пришло неожиданно.

– Давай сюда свежую рубаху и плащ, – велел Дарник Корнею, который уже вполне освоился еще и в качестве княжеского слуги.

Так же приказано было переодеться знаменосцу и трубачу. Быстрян принялся отговаривать князя:

– Тебя просто повяжут и отдадут тархану. Зачем такое глупое завершение твоего блестящего воеводства? Ну дождись хотя бы, чтобы они чуть отдохнули и поели.

Подождать Дарник согласился, поел и сам – излишек доброты и ему не помешает.

Привлеченные сигналом трубы гребенцы, побросав все дела и столпясь у края своего стана, ожидали приближение алого знамени, с вышитой на все полотнище золотой рыбой. Дарник боялся только одного: чтобы вражеская стрела не застала его прежде чем он достигнет гребенского стана. Но приближение прошло благополучно. Три лошади двигались вперед упругим шагом, и толпа гребенцев перед ними непроизвольно расступалась, чтобы затем взять в плотное кольцо. Липовский князь молчал, молчали и гребенцы. Краем глаза Дарник заметил, как от двух других станов отделились конные группы и направились в их сторону.

– Ну, чего приуныли? Или я такой страшный? – Он широко улыбнулся.

Толпа в ответ тоже заулыбалась и дружелюбно зашевелилась.

– Магометане и ромеи никогда не дают в обиду своих единоверцев. И только мы, русы и словене, рады уничтожать друг друга и продавать в рабство. Больше так не будет. Это говорю вам я, Дарник Рыбья Кровь. Пора становиться оберегом всей Русской Земли.

– А ты с другими князьями советовался? – выкрикнул чей-то хриплый голос.

– А тебе, чтобы свою жену и детей от рабства защитить, княжеский совет нужен? – не задержался с ответом князь. – Здесь вы гибнете и уродуетесь за грабеж и добычу, у меня вы будете биться за всю Русскую Землю. Выбирайте прямо сейчас, кто со мной и кто против своей земли. Слава и богатство будет только в нашем единстве.

Толпу пеших воинов окружили конные гурганцы и касоги. К ним примкнул и приободрился гребенский воевода Тан тоже на коне и в хазарской одежде.

– Вяжи его, ребята! – крикнул он. – Без него липовские смерды сами разбегутся.

– Как же вяжи! Он сам пришел! Правду он говорит! Ишь, сам хазарский халат напялил! За серебро родную землю губим! – раздались несогласные крики. Вверх угрожающе взметнулись сотни мечей и секир.

Многие восторженные лица повернулись вновь к Дарнику:

– Погоди, сейчас только миски свои приберем и коней оседлаем.

Дарник терпеливо ждал, все еще опасаясь перемены настроения гребенцев. Но перемены не происходило, не было даже сомневающихся. Четыре сотни словен, брошенных вместе с чужаками покарать войско липовцев, воевать и так не очень хотели, а после призыва молодого князя – тем более. Была, правда, опасность, что гурганцы и касоги попытаются вмешаться, но на инородцев отчаянная смелость липовского князя произвела не меньшее впечатление, чем на гребенцев, и сражаться насмерть со своими недавними союзниками они не испытывали никакого желания. И вот уже в поздние сумерки гребенцы начали движение к липовскому стану: четыреста ратников, два десятка повозок, две сотни лошадей. На месте остался только воевода Тан с несколькими сотскими. Впрочем, князю это было лишь наруку.

– Принимай подкрепление! – скомандовал Дарник, вместе со знаменосцем и трубачом впереди всех подъезжая к своему стану.

– Это только ты так можешь! – восторженно приветствовал князя Борть. Другие воеводы помалкивали, не в силах до конца поверить в случившееся.

С ратниками было проще, гребенцев они встречали, как говорится, с десятирукими объятиями, жаренная конина, фрукты, вино из калачских виноградников, хоть все и сытые были, снова пошли в дело. До утра горели костры, и шло знакомство липовцев с негаданным пополнением. Не спали и князь с воеводами, выставив двойные дозоры, и всю ночь держа в полной готовности камнеметчиков и арсову сотню, опасаясь ночного нападения других хазарских наемников, тем более видя вдали их не гаснущие костры.

Наутро обнаружилось, что эти костры были уловкой – гурганцы и касоги ушли. Посланные дозорные доложили, что все они уже перебрались на южный берег Калачки.

– Что дальше? – спрашивали князя воеводы.

– Похоже, нам самим теперь надо брать с Калача виру, – отвечал им Дарник.

– А под каким предлогом?

– Предлог у нас будет самый законный. Река Рус все-таки русская река. Отсюда все русы пошли. Но сто лет пошлины с купцов здесь собирали только хазары, пора забрать у них половину этих доходов. Или кто-то возражает против этого?

Воеводы и ратники от души веселились: ну и шутник у них князь!

Но для начала требовалось хоть сколько-то разобраться с гребенцами: кто на что горазд, и кого куда определить. Новички наслушавшись за ночь бесконечных рассказов о победах над арсами, булгарами, норками и сами жаждали для себя чего-то нового и необычного. Преимущественно это были обыкновенные смерды, хотевшие перед мирной семейной жизнью как следует и мир посмотреть и себя испытать. В общем, выбрали рядом со станом подходящее поле-ристалище и ну из луков стрелять и двое на двое, и ватага на ватагу вместо мечей палками друг друга дубасить. А если кто в конники хотел, то и тому это попытать было позволено.

Не успели, однако, ратники и набежавшие из посада зрители войти во вкус от сего зрелища, как из Туруса прискакал одвуконь разъезд дозорных, с ними был липовский гонец, сообщивший о бесчинствах близ Липова вольных бойников. Разбежавшись после своего разгрома по лесам, они вскоре вновь сбились в вооруженные ватаги и в отместку Дарнику принялись нападать на заставы и селища княжества, не столько грабя, сколько стараясь нанести побольше ущерба: бессмысленные убийства смердов и домашнего скота, насилие над женщинами, поджоги и вытаптывание полей. Была даже попытка ворваться в посад Липова, но гарнизон Дворища под началом Кривоноса так отбился, что у бойников пропало всякое желание нападать на город впредь. Счастье еще, что они пока держатся обособленно друг от друга, однако если найдется вожак, который объединит всю их полутысячу, худо придется всему Липову.

– А что арсы? – интересовало Дарника.

– Арсы за тебя, князь. Сами пришли на помощь Арсовой Заставе и помогли ей справиться с одной из ватаг.

На Сотском совете мнение было единодушным: пора возвращаться домой, мол, никакая здешняя добыча не перевесит вред, который бойники могут нанести княжеству. Рыбья Кровь был в некоторой нерешительности – уж очень хотелось ему объявить тудуну о своей собственной вире Калачу. Но самому засылать переговорщиков было как-то не очень выигрышно. Какое-то время он даже обдумывал, не написать ли все это в послании на ромейском языке, потом все же махнул рукой – оставлять письменное свидетельство своих шуток было чревато непонятными последствиями. Однако завершить свой калачский поход все же требовалось чем-то достаточно громким.

И отозвав в сторону Бортя, Дарник распорядился одной из его сотен под видом сбора фруктов пройтись на посадским дворищам, везде объявить о распоряжении тудуна собрать подати для дружеского липовского войска, ни в коем случае никого не обижать, но собрать все самое ценное:

– Деньги, если найдутся, украшения, дорогие ткани и одежды, а также все железное и медное, в общем, сам по Казгару все прекрасно знаешь.

Затем отдельно через толмача князь переговорил с гурганскими пленными:

– Никто не хочет платить за вас самый малый выкуп, отпустить просто так, чтобы вы потом против меня сражались я тоже не могу, поэтому выбирайте: или каждому из вас отрубают кисть правой руки и отпускают на свободу, или вы идете со мной в Липов, там честно работаете и через два года уходите куда захотите.

Что-то недолго переговорив между собой на своем языке, все как один гурганцы согласились отправляться с князем. Потом довольно неожиданный разговор состоялся у Дарника с турусцами, которые до сих пор так и не покинули липовский стан.

– Все, мы уходим домой на север. Я слово свое держу, отправляйтесь к своим женам и родне.

Из семидесяти человек, сорок захотели идти с князем, опасаясь кары от калачского тархана, только спрашивали, можно ли им взять с собой жен и не будут ли их жен липовцы обижать.

– Вы же видите, как в моем войске относятся к мамкам, также будут относиться и к вашим женам, – успокоил их Рыбья Кровь.

Тем же, кто захотел остаться, счел нужным объяснить жалобные вопли, доносящиеся из посадских дворищ:

– Там никого не убивают и не сильничают. Просто забирают с каждого дыма по десять дирхемов на дорожный прокорм нашего войска. Как мне ваш тудун пообещал. Берем только свое.

Еще день сборов и объединенное войско двинулось на Турус. Вперед выслан был гонец с распоряжением речному войску останавливать все ладьи, плывущие на север, и освобождать их для погрузки пешцев на возвратный путь.

В хазарской крепости помимо разгневаных купцов, грозящих карами от русских князей Дарника ждал замечательный подарок от Быстряна. Освобожденная от всех мачт, баллист и других грузов бирема сама сошла с мели и теперь ее усердно чинили, собираясь идти на ней в Калач к князю на помощь. Приказ о возвращении вызвал недовольство у главного воеводы:

– Я надеялся, если не напасть на Калач с воды, то хотя бы вернуть бирему за хороший выкуп. А теперь что, просто сжечь ее.

Понятно было, что до Липова эта громадина не пройдет.

– Будем тащить, пока сможем, – решил Рыбья Кровь.

В Турусе половина гребенцев захотела вернуться домой. Князь этому не препятствовал, помог переправиться им с повозками на правый берег Танаиса и в качестве жалованья (служба ведь была исполнена) вручил каждому по гурганскому мечу. Купцам, чтобы не слишком шумели, заплатил за изъятые ладьи по десять дирхемов задатка, пообещав добавить еще по сорок монет, когда они привезут свои товары в Липов.

Теперь оставалось только правильно все распределить: загрузить на суда пятьсот пешцев, двести добытых рабов и пятьдесят пленных гурганцев (включая поправившихся в Турусе раненых), пятьсот конников и камнеметчиков переправить с колесницами на правый берег, плоты и лишние повозки обменять у бродников на харчи и овчины и можно уже двигаться. Боясь перегруза, на бирему посадили только нижний ряд гребцов, но и с ними ромейское судно ничуть не отставало даже от дракаров. Но все равно заплыв против течения был уже не такой бодрый как прежде. Конница могла двигаться втрое быстрее, но князь не позволяял ей покидать флотилию – добычи было не очень много, поэтому главный выигрыш виделся в полном сохранении и людей и имущества.

Затратив на сто пятьдесят верст целую неделю, наконец вышли к устью Липы. Здесь отыскали подходящую излучину с затоном и высоким берегом, высадили на него шестьдесят гребцов биремы, добавили к ним пару ватаг и пятьдесят рабынь (остальных наложниц ищите в окружающих селищах) и приказали:

– Стройте Усть-Липу!

Дальше войско пошло раздельно: конница как можно быстрее, а ладьи с дракарами как сумеют.

Наслушавшись рассказов про поджоги и убийства, Дарник ожидал увидеть свою землю сплошь выжженной и опустошенной. На самом деле ущерб был не так уж и велик. Все восточные заставы и селища остались в целости. Сильно пострадала лишь западный берег Липы. Разорены и сожжены с десяток селищ. Еле отбились Короякская и Арсова Заставы, устоял и Южный Булгар. Попытки Кривоноса самому нападать на бойников ни к чему не привели – те, избегая прямого боя, просто исчезали в лесной чаще. Кроме налетов на смердов и селища было бессмысленно сожжено и вытоптано немало полей, истреблен скот, уничтожены все мосты через речушки. Это была откровенная месть лично ему, Дарнику. И она достигла своей цели – липовцы встречали князя, опустив глаза. Никто ничего не говорил, но ясно чувствовалось, кого именно они считают виновником своих бед. Его новые победы никого не радовали, а казалось только еще больше злили.

Необходимо было резко менять сложившееся положение.

– Раз теперь ты можешь посадить на коней пять сотен ратников, можно устроить большую загонную охоту, – предложил Голован.

Так и сделали. В версте от Южного Булгара имелся обширный заливной луг, переходящий в топкое болото. Высланные туда двадцать колесниц с сотней бортичей за три дня навалили там лесную засеку и в скрытном месте вместе с камнеметчиками затаились. После чего тысяча гридей, арсов и липовцев, растянувшись цепью по Короякской дороге на три версты и грохоча молотками по железным мискам, принялись прочесывать лес, где вольных бойников видели последний раз. Еще три сотни конных жураньцев ехали сзади на случай, если бойники рискнут прорваться сквозь редкую цепочку мужиков, женщин и стариков. Однако никто прорываться не стал, спугнутые ватаги бойников поспешно ушли в глубь леса, оставив свои стоянки с брошенным добром. Наткнувшись на засеку, часть бойников полезла через нее, а часть пошла в обход и вышла как раз на засаду камнеметчиков и лучников. «Улов» был не слишком велик: две дюжины убитых и полдюжины раненых, захвачены в плен.

Но Рыбья Кровь сумел вдвое увеличить его. Все убитые и раненые были догола раздеты, после чего убитых так и оставили на съеденье лесному зверью, а в их одежды нарядили чучела из травы и развесили их вдоль Южной и Короякской дороги. Гриди, возясь с чучелами не понимали:

– А почему нельзя было самих бойников развесить?

– Потому что я страх как боюсь вонючих мертвяков, – с улыбкой отвечал им князь.

Его расчет вполне оправдался: чучела воздействовали не так пугающе, зато весьма выразительно и долговременно.

А привезенные пятеро раненых бойников были помещены в Загон к пребывающим там остерским разбойникам – развлечению липовцев продолжаться и пополняться!

Исчезнувший страх перед лесными убийцами, которые так здорово бегают от пустых мисок, вернул липовцам былое спокойствие и веру в князя. Вскоре предпринят был подобный загон и в западную часть леса, «добыча» там, правда, оказалась еще меньше, чем на юге. Однако в результате устрашенная собственными чучелами большая часть вольных бойников все же покинула территорию княжества, те же, кто из упрямства остались, окончательно были истреблены с наступлением осени, когда по лесу с опавшей листвой на них устраивали охоту уже с собаками.

Прибывшая в Липов походная флотилия и вовсе оживила столицу княжества. Хотя серебро направо-налево никто не разбрасывал, княжеские и войсковые лавки настолько заполнились топорами и пилами, лопатами и гвоздями, что на них у лесовиков можно было выменять не только зерно, но и хмельной мед. А было еще обилие новых лиц, вещей, бесконечных рассказов о самом походе и сражениях.

Увы, без князя в речном войске не обошлось без потерь. Пленные гурганцы, зарезав пятерых охранников, сбежали. При этом пятерых своих единоплеменников, полностью не оправившихся от ран, оставили на месте. И приплыв в Липов, многие гриди требовали эту пятерку подвергнуть самой жестокой казни. На что Дарник лишь рассмеялся:

– Ну и молодцы гурганцы, что сбежали. Лучше охранять надо было. Эти, когда поправятся и сбегут, тоже молодцами будут.

10

Избавившись от последних разбойничьих ватаг и распределив свое войско по ближним и дальним селищам, Рыбья Кровь приступил к размеренному княжескому управлению. Еще более твердо вознамерился посадить служивых людей на землю. Собрав воевод и тиунов, так им и объявил:

– Я не хочу больше полагаться только на военное счастье. Хочу богатеть от своей земли, и вы все должны мне в этом помочь. Берите землю, селите на ней привезенных холопов и кормите себя и своих ратников.

– Да как же кормить, когда мы по полгода с тобой в походе? – зашумели воеводы.

– В поход теперь тоже пойдут только те, кто сможет хорошо хозяйствовать на земле, – был ответ князя. – Мне надоели бездомники с одним ржавым мечом за душой. Я хочу, чтобы каждому воину было куда и к кому возвращаться. Это лишь ребятне надо все время доказывать, какие они смелые и ловкие. Я здесь самый молодой, но и мне уже надоело всем показывать какой я хороший воевода. В следующее лето остаюсь в Липове, так и знайте, войско поведет кто-то другой. Год назад я уже предлагал вам брать землю и холопов, и мало кто согласился. Теперь это мой приказ. Каждый получит свое жалованье за полгода. Оно у вас не такое маленькое. Посмотрим, кто как сумеет им распорядиться. Кому нужна только воинская слава и добыча, так в полусотских и застрянет или пусть поищет службу у другого князя, у меня будет лишь то, что я сказал.

Мрачные расходились после совета воеводы и тиуны. Вместо привычного осенне-зимнего затишья им предстояло сильно беспокоиться о своем ближайшем будущем. Неожиданную поддержку Рыбья Кровь получил от гребенцев, они не только согласны были нести службу на самых дальних заставах, но и не прочь были самостоятельно возвести отдельное селище. А уж когда князь предложил всем желающим сесть на землю свою подмогу-покруту в двадцать дирхемов, желающих ее получить выстроилась целая очередь. Глядя на ретивых гребенцев зашевелились и малые воеводы. Липов снова превратился в бурный муравейник: плотники едва успевали возвести бревенчатые срубы, как их тут же разбирали и увозили за много верст, прибывших из Туруса рабов принялись выкупать и увозить на свои земельные угодья, бешеным спросом пользовались доски, бычьи пузыри для окон, чугунные детали для печей, ну и сами печники, конечно.

– Я понял твой секрет, – сказал князю по этому поводу Фемел. – Ты вырос в окружении лишь своих мыслей, поэтому тебе дела нет до сложившихся обычаев и правил. И тебе все время хочется двигаться только вперед. Но однажды все могут устать бежать за тобой и скажут: остановись. Что ты будешь делать тогда?

– Возьму свой клевец и с первыми петухами ускользну из Липова.

– Неужели ты способен все бросить и начать жизнь заново? – удивился ромей.

– Не только заново, но и продолжить все как есть, – довольно ухмыльнулся Дарник.

Что это значит, выяснилось, когда с первым снегом в Корояк было отправлено свадебное посольство сватать младшую дочь князя Рогана Всеславу.

– Может не надо посольства, сначала бы осторожно выведать, что и как, – пытался отговорить князя ромей. – Не пойдешь же ты на Рогана войной, если он откажет?

– Очень даже пойду, и Роган это знает, – как о самом очевидном, говорил Дарник.

Фемел смотрел на своего «ученика» недоуменным взглядом: когда и где юный бежецкий варвар всего этого успел нахвататься?

Весть о княжеском сватовстве, разумеется, не могла оставить в покое ни одну женщину Липова. Донельзя взбудоражились и дарникские наложницы, при этом, если Шуша, Зорька и Саженка могли хоть чуть-чуть позлорадствовать в сторону Черны, то у последней не было и такой отдушины.

– А чем я тебе не хороша как жена? Два с половиной года была во всем угодна, а теперь нет! Я уже словенскую грамоту выучила и ромейскому языку меня Фемел обучает! Или совсем некрасива стала! Тебе никак не подхожу?! – снова и снова разорялась она, пугая, уже начавшего говорить сына.

– Ну почему же, во всем подходишь, – морщась, отвечал он. – И никто тебе не запрещает быть моей первой наложницей. Но есть вещи поважней самой горячей любви. Чтобы чего-то большого добиться, мне нужна помощь других князей, а ее получить можно, лишь породнившись с одним из них. Надеюсь, эта Всеслава окажется плохой женой, и ты подаришь мне более полное мужское счастье не только в постели, но и как верный и проверенный соратник. Кстати, было бы очень хорошо, если бы ты об этих моих словах никому не рассказывала. Твое злословие уж точно разъединит нас навсегда.

И Черна притихла, ясно понимая, что он как сказал, так и сделает.

Помимо свадебного посольства еще более важное посольство направлено было в Перегуд без захода в Корояк, по проложенной Кривоносом до Северска лесной дороге. Его сопровождала сотня неженатых ополченцев, дабы сменить одну из сотен перегудского гарнизона, найти себе жен и заодно способствовать сбору с Перегуда договорных податей, преимущественно зерном, льном и шерстью, тем, чего в Липове сильно не хватало.

Большой обоз с припасами отправился по Южной дороге и в Усть-Липу, обозначив таким образом южную границу липовских земель. По приблизительным прикидкам от Перегуда до Усть-Липы было не меньше пятисот верст. В ширину, правда, совсем немного, но ведь это дело вполне наживное.

В самом Липове на Войсковом Дворище завершалось строительство новых княжеских хором. В нижнем каменном ярусе находились кладовые и в отдельных горницах расположилась малая гридница для смены телохранителей, наверху, в ярусе из дубовых бревен, личные палаты князя и ближней дворни. Черна вместе с малолетним сыном после очередных ревнивых скандалов была переселена в отдельное дворище Посада, и ничто уже не мешало готовить комнаты для новой жены князя.

Княжеская и войсковая казна между тем, несмотря на все расходы, медленно, но верно стали пополняться. Собирая второй год подати самыми неподходящими товарами, Дарник пускал их в переработку в свои княжеские и войсковые мастерские. Потекли туда и поборы с проезжих купцов, харчевен, ремесленных мастерских. Теперь уже личные княжеские караваны шли в Корояк и Остер с готовыми тканями, сапогами, железными орудиями, глиняной посудой, конной сбруей и коврами. Левобережные селища не тронутые вольными бойниками тоже уже выплачивали полновесные подымные подати.

В липовской школе прошла первая проверка полученных знаний. Десять лучших учеников князь назначил землемерами и счетоводами с жалованьем, равным жалованью войскового десятского. Так, пятнадцатилетние отпрыски сразу стали зарабатывать больше, чем их отцы и старшие братья. Это произвело на липовцев столь сильное впечатление, что в школу немедленно записалось втрое больше желающих, чем прежде. Ромейские и словенские учителя, войдя во вкус, убеждали князя, что необходим еще и третий год обучения. Дарнику это было не совсем понятно, чему можно обучать три года подряд, но он все же решил согласиться и посмотреть, что из этого выйдет.

Помимо конных скачек и боевых игрищ появилось в стольном липовском граде и такое развлечение, как новые гладиаторские бои. Рассказ Фемела о том, как это проводилось в Западной Романии удачно лег на избыток головников, сидящих в Загоне, расходы на которых превышали доходы от их камнетесных работ.

– Хотите выйти отсюда – три поединка на смерть и любой из вас свободен, – предложил им Дарник. Головники встрепенулись и согласились.

Но ромейские гладиаторы оказались невинными мальчишками, по сравнению с тем, что придумал князь Дарник: выходить в бойцовский круг по пояс обнаженными и с двумя короткими топориками в руках. Одно дело, когда ты рубишься со щитом и хоть в каких-то доспехах, другое – когда во все стороны отлетают куски человеческой плоти. Зрелище оказалось непосильным даже для закаленных походных ветеранов и после второй топорной рубки, топоры поменяли на щит и меч – это выглядело значительно помягче. Впрочем, никто из головников за три первых месяца до свободы так и не дожил. Не было ни одного кто бы за три поединка не получил ни одной серьезной раны, от которой они при всем лечении все равно умирали.

В неожиданную сторону расширились и другие судебные княжеские решения. Аукнулись его старые слова: «Бери рабыню и содержи ее». Сначала по чуть-чуть, а потом все больше и больше обрушились на Дарника жалобы жен и наложниц на своих мужей. (Мужей, потому что любая наложница все равно считала себя мужней женой.)

– И не кормит ее! И не одевает! И бьет!

Ну насчет бьет князь был категоричен:

– Ни один муж в здравом уме не станет без причины бить свою жену. Хорошо, уходи от него, даже можешь требовать от него денег на свое содержание, но ровно до того момента пока у тебя не появится новый полюбовник.

– А если плохо кормит или одевает, ну что ж, отправлю я его на службу в дальнее селище, а ты уж будь добра выползай из своей каморы и ступай в ткацкую или швейную мастерскую и зарабатывай харчи и платья какие сможешь.

Фемел мог быть доволен – цивилизация наступала в Липове верстовыми шагами. А как же при этом подмывало Дарника воскликнуть:

– Ну почему мне в свои семнадцать лет надо разбираться в ваших семейных делах?

Но ничего не поделаешь: назвался князем – терпи.

Месяц после посылки свадебного посольства между тем миновал, а из Корояка все не было никакого известий. Ответ пришел, но совсем другой, из Айдара через Корояк прибыл посланник русского кагана с грамотой, призывающей князя Дарника на княжеский съезд. Такие съезды собирались раз в два-три года, на них выбирали нового кагана, решали споры между князьями и определяли общие большие дела. Еще на таком съезде иногда судили того или иного князя, о чем Дарник подумал прежде всего, но спрашивать об этом гонца воздержался, не желая ронять достоинства.

На совете воевод и тиунов голоса разделились пополам: одни говорили, что надо ехать, другие предлагали сказаться больным и послать вместо себя, хотя бы Фемела, он все узнает и сумеет выкрутиться из любого положения. «Не ехать» означало, что их полуразбойничье княжество еще вовсе не настоящее княжество, «ехать» же действительно было рискованно, наверняка хазары и купцы нажаловались там за Калач, зато возникла возможность получить общее признание и утвердиться на липовском княжьем столе уже не только с помощью своего войска. И всех выслушав, Рыбья Кровь решил все же ехать.

Съезд назначили в середине января-просинца. Почти месяц ушел на основательную подготовку к поездке. Дарник отыскал в сундуке матери свиток на ромейском языке «О церемониях» и засадил за учебные столы малую дружину и воевод изучать правила пристойного поведения. Дружинников отбирал тоже весьма придирчиво, обращая внимание на их стать и приятный вид. По имеющимся образцам шили богатые одежды, украшали санные возки и сбрую для лошадей. Оружие выбирали тоже самое дорогое, инкрустированное золотом и драгоценностями, дабы предстать в наиболее пышном виде.

Дорога в Айдар обычно лежала через Корояк, но Дарник избрал другой путь. Посланные ватаги гридей заранее проложили нужный проезд в юго-западном направлении до самого Танаиса с гостевыми дворами и запасными лошадьми в лесных селищах. По этому проезду княжеский санный поезд с четырьмя ватагами и двинулся, покрыв полторы сотни верст за три дня. Дальше были наезженные людные дороги, поэтому две ватаги отправили домой и дальше поехали не спеша, преодолев остальные двести верст за неделю.

Как был изумлен айдарский дозор, когда прямо на него из вьюжной мглы выскочили тридцать разукрашенных всадников с пятью утепленными возками, ведь все другие княжеские поезда непременно высылали вперед гонцов с предупреждением о своем приближении. Туповатый десятский дозора не хотел верить, что перед ним именно липовский князь, ведь все говорили, что тот ни за что не приедет.

В столицу каганата липовцы въехали через главные, Золотые ворота. К большому разочарованию Дарника, позолоченными оказались только петли, заклепки, да две больших семиконечных звезды – знак кагана, прибитые на воротных створках.

Город располагался треугольником между Малым Танаисом и его левым притоком и шел ярусами по склону большого покатого холма. Двор кагана располагался на Горе, то есть на самом верху холма. Ниже находился Белый город для воевод и дружины, еще ниже Малый город, который был в пять раз больше первых двух, но все равно назывался Малым из-за малости живущих здесь людей. Деревянной была стена только вокруг Малого города, остальные две, на Горе и Белом городе – из камня.

На Гору, согласно правилам, Дарника пропустили только с десятью дружинниками, остальных разместили на гостином дворе в Белом городе. Княжеский съезд являлся главным событием столичной жизни, превращая жизнь десятитысячного города в один большой праздник. Центром же самого этого события оказался сам приезд липовского князя, никого другого не рассматривали так внимательно и пристально, как Дарника и его дружину, и все разговоры были только о нем.

Из девяти князей на месте были уже шестеро, ждали еще троих запоздавших. В первый же день Дарника принял сам каган. Если в хоромах короякского князя Рогана все было рассчитано на удержание тепла, то в тереме кагана об этом, казалось, думали меньше всего. Многочисленные печи, жаровни и подсвечники с десятками свечей в высоченном тронном зале с колоннами словно обогревали наружный морозный воздух. Но Дарник не позволял себе изумляться и вместо того, чтобы хотя бы искоса оглядываться по сторонам, предпочел сосредоточить внимание на кагане, справедливо полагая, что у него еще будет время все это осмотреть и оценить.

Каган, высокий длиннолицый мужчина пятидесяти лет, смотрел на гостя бесстрастно и отстраненно и говорил глухим, но ясным голосом:

– Уже сорок лет у нас не выбирали новых князей, я уж думал, что их в самом деле достаточно. Оказывается, и для нового князя можно найти место, если хорошо поискать.

– Я тоже так думал совсем недавно, – не совсем впопад согласился Дарник

– Настроение народа переменчиво, едва удача отвернется от тебя, ты можешь потерять все.

– Тогда у меня найдется что-то другое, только и всего.

– Значит, если ты перестанешь быть князем, для тебя это будет не слишком большой потерей? – вопрос кагана прозвучал вполне двусмысленно.

– Это будет потерей для тех, кто выбрал меня князем, и для тех, кто попытается сместить меня с моего стола.

В глазах кагана мелькнуло любопытство:

– Почему ты так думаешь?

– Я знаю, сколько людей ждут малейшей моей неудачи и промаха. Но если это случится, их жизнь снова станет скучной и обыденной.

– А ты знаешь себе цену! – совсем уже весело похвалил каган.

Они поговорили еще о чем-то незначительном, и Дарник удалился. Он знал, что говорил с каганом достаточно дерзко, но совершенно не жалел об этом. Если каган не смог в нем рассмотреть ничего кроме дерзости, ну что ж, так тому и быть.

Что такое княжеское высокомерие, Дарник почувствовал очень скоро. Два-три раза в день ему приходилось нос к носу сталкиваться с другими князьями, в том числе и с уже прибывшими Роганом и Вуличем. Те смотрели на юного выскочку с нарочитым равнодушием, словно на пустое место. Однако по части гордыни Рыбья Кровь любому мог дать сто очков вперед, вот и смотрел в ответ не с нарочитым, а с настоящим каменным спокойствием, словно на неодушевленный предмет. В напряжении пребывали и липовские дружинники, опасаясь какого-либо нападения.

– Это они меня так испытывают, – успокаивал их Дарник. – Не обращайте внимания, считайте, что они такие злые, потому что со своими женами поругались.

Наконец дни томительного ожидания прошли, и княжеский съезд открылся. Сначала князей с тремя-пятью их спутниками собрали в приемном покое, где все князья стояли, обмениваясь дружескими репликами. Единственный, к кому никто ни разу не обратился, был Дарник. Роган и Вулич тоже делали вид, что совсем его не замечают. Потом, когда все вошли в трапезную и стали занимать места за идущими вдоль стен столами, Дарника с тремя сотскими опять продолжали «не видеть». Рыбья Кровь велел сотским считать количество свечей в подсвечниках, а сам вспомнил себя в детстве, как он стоял без движения на лесной поляне, ожидая, что мелкие зверушки примут его за не живой предмет и возобновят свою обычную деятельность. Его выдержка оправдала себя. Когда все расселись, оказалось, что за крайним столом как раз осталось место для четырех человек. Там Дарник с соратниками и расположился.

На них по-прежнему никто не обращал внимания. Но долго оставаться в обороне Рыбья Кровь не умел, поэтому сам перешел к более активным действиям. Когда все приступили к трапезе и заздравным тостам, он тихо приказал сотским сидеть неподвижно и ни к чему не прикасаться. Как и следовало ожидать, от присутствия за общим столом истуканами сидящих людей окружающие очень скоро почувствовали некоторую неловкость и, не зная, как быть, вопросительно стали посматривать на кагана.

Тот был вынужден на их призывы откликнуться:

– Почему молодой князь Дарник отказывается от нашего угощения?

– В тех краях, откуда я родом, когда незнакомый человек приходит в чужой дом, он всегда стоит неподвижно и ждет первого слова от хозяина дома.

Это Дарник сочинил прямо на ходу, но сочинил весьма ловко, косвенно упрекнув в негостеприимстве и неучтивости всех присутствующих. Они это тотчас поняли и теперь посматривали на него иначе, еще не считая себе ровней, но уже и не принимая за нахального простолюдина.

На следующий день происходили поединки княжеских дружинников. Дарника об этом заранее не предупредили, поэтому с собой он взял не победителей Липовских боевых игрищ и не закаленных арсов, а тех, кому предстояло стать хорунжими и сотскими. Поэтому выиграть у других княжеских телохранителей не удалось ни в одном виде единоборств. Рыбья Кровь сам удивлен был тому равнодушию, с которым он воспринял эти поражения.

– Не так уж они и хороши, эти липовцы, – громогласно заявил один из князей. Окружающие с любопытством взглянули на Дарника, ожидая его реакции.

– Мои воины особенно страшны, когда убегают от врагов, – добродушно отшутился Рыбья Кровь. – Уже два с половиной года только и делают, что убегают.

Ему не без подвоха напомнили, что он сам начинал как вольный поединщик и вполне мог сейчас сам постоять за честь Липова.

– Чести Липова всего два года, – не дал себя сбить с шутливого тона Дарник. – Подождите хотя бы еще два годика, а там посмотрим.

Третий день съезда был днем обсуждения всех дел. Основательно усевшись в приемной светлице, долго говорили о пограничных спорах между княжествами, об ущербе, причиненном при проходе дружин через чужие земли, о купеческих обидах, о переманивании чужих гридей и так далее. После перерыва на дневную трапезу дошла очередь и до липовского князя. Гребенский князь Болебор пожаловался, что Дарник своим Калачским походом поставил под угрозу мир с хазарами, князь Вулич вспомнил про якобы своевольный захват Дарником Казгара и угрозе большой войны с булгарским ханством, князь Роган сообщил, что Дарник так и не ответил за свои прежние разбойные прегрешения и более того, сначала забрал у него Перегуд, а теперь посватался к его дочери Всеславе, грозит в случае отказа разорением Корояка. Наконец слово взял Ушата, тиун кагана по чужеземным делам, спрашивая всех присутствующих по какому праву липовский князь объявляет запрет на вывоз рабов со всех русских земель?

Ко всем этим обвинениям Дарник был готов. Вспомнил, что первым делом надо сказать что-то веселое, тогда и остальное выслушают более благосклонно. Поэтому начал с князя Рогана, рассказал, как тот на пиру посадил его рядом со своей младшей дочерью, в которую он, Дарник, по своей молодости и неопытности тут же безумно влюбился. Ну не виноват он, что рогановская дочка так пришлась ему по сердцу. Действительно, если Роган откажет, он приступит с войском к Корояку и заберет свою зазнобу. Но он не понимает, в чем тут незадача, ведь в качестве приданого будущий тесть успел отдать ему Перегуд. В ответом раздался громкий смех присутствующих над несговорчивым тестем.

Теперь можно было приступить и к серьезному. Про свои походы объяснил, что всегда хотел стать хорошим воеводой и его единственная вина, что он не может отказать ополченцам и бойникам, которые просят его идти в поход за славной победой и большой добычей. Но подождите немного – непременно найдется кто-то кто в пух и прах разобьет меня, ведь не бывает же бесконечного везения. И снова одобрительные усмешки большинства князей.

– За пятнадцать первых дней в Турусе мои гриди остановили двести рабов, это не считая тех лодий, что прокрадывались мимо нас ночью. Значит, за шесть месяцев в чужие края вывозится население целого города. Я думаю, в три-четыре раза больше вывозят рабов и по другим дорогам. Получается, что наша земля каждый год теряет три-четыре города и на три-четыре города становится больше в Хазарии, Персии и Романии.

– Это же рабы, самые отбросы, без них мы только крепче и чище становимся, – громко высказался князь Болебор. – А у других этих отбросов прибавляется.

– Лучшее войско у магометан покупается на невольничьем рынке и через два года такое же войско из рабов будет у меня.

– Ты, выходит, еще и самый хитрый из нас, – под общий смех заметил князь Вулич.

– В качестве торговой пошлины хазары и булгары забирают одну десятую часть всех товаров, которые везут к нам, – продолжал Рыбья Кровь. – Сами же едут к нам беспошлинно. И мы еще радуемся, что они приехали. Мое главное преступление перед вами не в том, что я уже совершил, а в том, что я собираюсь совершить. С этой весны все ладьи ромеев, хазар и магометан, идущих мимо устья Липы, тоже будут платить одну десятую часть своих товаров и каждый пятый дирхем пойдет в казну кагана.

– Да они просто не поедут, вот и все, – заметил тиун Ушата.

– Тогда мы повезем свои товары другим путем, через Итиль. Возле Остера до Итиль-реки совсем близко. Если только князь Вулич не наложит запрет на мои торговые караваны, – добавил Дарник.

– Да, на тебя наложишь, – невольно вырвалось у Вулича.

Князья снова весело похмыкали.

– Ты, говорят, и против хазарских грамот для нас на сбор дани в чужих землях возражаешь? – напомнил каган.

– Когда у меня будет большое войско, я пройду походом до Аланских гор, а потом буду сам давать хазарам грамоты по сбору дани с тех земель. Но это можно и не откладывать надолго. Если каждый из князей даст мне по сто своих гридей, я готов отправиться в такой поход уже этой весной.

В приемном зале повисло тяжелое молчание. Все вроде бы и понимали справедливость слов Дарника, но в силу его молодости не хотели соглашаться с ним. Неопределенность развеял каган:

– Ну так удастся нам помирить влюбленного князя с его сердитым тестем?

– Помирим! Поженим! Прямо тут и свадьбу! – раздались веселые голоса.

Все знали, что Всеслава прибыла в Айдар вместе с отцом. Но тут неожиданно поднялся племянник гребенского князя воевода Тан.

– Князь Дарник обманом увел мое войско. Я требую судебного поединка, – жестко произнес он.

Про Тана рассказывали, что он не раз выходил против медведя с рогатиной и кинжалом. В это легко было поверить, глядя на его широкие плечи и каменные скулы, о которые в кулачном бою разбивался не один бойцовский кулак.

– До первой крови! Только до первой крови! – поспешно закричали князья.

Дарник с изумлением смотрел на Тана: неужели из-за своего неумения управлять гридями, тот готов подвергнуть себя смертельному риску? Отступать было никак невозможно. В качестве оружия Маланкин сын выбрал двойные мечи, князья тут же поддержали его – ведь двумя мечами легкую царапину нанести гораздо сподручней, чем одним. По общему согласию сражаться предстояло обнаженными по пояс.

Посмотреть на княжеский поединок во дворе дворца кагана собрались лишь самые именитые люди, простолюдинам это видеть не полагалось. Удар в медное било возвестил начало. Бой получился весьма скоротечным. Тан, поигрывая своими узловатыми мышцами молотобойца, яростно атаковал своего куда менее внушительного противника. Однако всем собравшимся во дворе кагана зрителям: князьям, тиунам, воеводам – знатокам ратного дела, сразу стало очевидно, что именно Дарник ведет поединок, хладнокровно уворачиваясь и отбиваясь, выжидает удобный момент. Не достигая своей цели мечами, Тан дополнял ее словами.

– Ты жалкий безродный ублюдок! – рычал он свистящим шепотом, не слишком подходящим его великаньей стати.

– Верно, – коротко отвечал ему липовский князь.

– Ты трусливый лесной разбойник!

– И это так.

– Княжны Всеславы не видать тебе как своих ушей!

– Конечно, не видать, – соглашался и с этим Дарник.

Дальше разговора уже не получилось. Захватив крестовинами своих мечей мечи противника, Рыбья Кровь сильно отбросил их в сторону и, продолжая разворот дальше, повернулся к Тану на мгновение спиной и из-под рук всадил ему в живот оба своих меча. Конечно, можно было пожалеть неразумного витязя, но поставить твердую точку в своем первом посещении каганской столицы для Дарника оказалось гораздо предпочтительней.

Все было кончено. Гриди подхватили Тана и понесли прочь. Молча покидали двор кагана зрители. Никто ни в чем не винил Дарника – что случилось, то случилось.

– Ты должен благодарить этого гребенского дурака, – сказал Корней, когда липовцы вернулись в отведенные им палаты. – Своей кровью он возвел тебя в настоящее княжеское достоинство, теперь уже никто не посмеет пикнуть против.

Дарник не был в этом уверен, для него решающим являлся следующий день: «забудут» про его свадьбу с Всеславой или нет. Поздно вечером в мучениях умер воевода Тан и прямо в ночь был увезен дружинниками в Гребень. Наутро липовцев разбудил посланник кагана: свадьбе быть.

С разрешения кагана в свадебном пире участвовала вся столица, гуляли не только Гора и Белый город, пьян и сыт был и Малый город. Сидя рядом за столом, разговорившийся тесть рассказал своему зятю немало интересного про каждого из князей и что означали те или другие их речи на самом деле. Объяснил и недоконченность разговора в отношении Дарника, мол, решение все-таки принято и сводилось оно к тому, чтобы не менять сложившееся положение вещей, то есть Рыбья Кровь может и дальше гнуть свою линию, а другие князья свободны сами решать, как себя с ним вести.

Всеслава на свадебном пиру была сама строгость и сдержанность, невольно заставляя и жениха соответствовать своему поведению. Никогда еще Дарнику не приходилось чувствовать столь сильного желания женщины навязать ему свою волю. Черна по сравнению с ней была ласковым щенком. Несколько раз он даже пытался строго заглянуть ей в глаза, дабы упредить: не будет этого, девочка, не будет. Но ее глаза не желали что-либо понимать и принимать, а лишь излучали властность. Командирство княжны, как ни странно, продолжилось и за дверью опочивальни, порядком испортив первую брачную ночь. Вскоре выяснилась причина такого поведения молодой жены: ее бесконечная вера во всякие приметы и предвестия. В Айдар ее вместе с двумя служанками сопровождали старик-прорицатель и гадалка-колдунья, с которыми она сверяла едва ли не каждый час своей жизни. Вот они и нагадали, что первый год замужней жизни будет у ней во всем безрадостным, она так себя и повела. Дарник всю дорогу домой потом вволю про себя посмеивался: самому неверующему ни во что мужу досталась самая суеверная жена.

Впрочем, Всеслава в его мыслях стояла на втором месте. Память услужливо восстанавливала подробности недели, проведенной в Айдаре. Восторженные впечатления от столицы и от высшего княжеского окружения постепенно сменялись пониманием, что это окружение ничуть не выше его Кривоносов и Лисичей, а уж Быстрян с Бортем так и вообще поярче и посообразительней будут.

Давние слова Тимолая, что человек сначала учится по чужой правде, а уж потом осваивает свою правде, получили свое некое завершение. Чужая правда освоена им уже до высшего проявления, дальше требовалось жить по своей правде, которую еще предстояло придумать. И было интересно, справится ли он с этим?

Конец романа