Дар ушкуйнику

Пролог

Октябрь 1236 г.

– А что, Сбыслав Гордеич, хозяин любезный, коли посватаюсь, отдашь за меня дочь?

В хмельных очах гостя плескалось наглое веселье. Любопытная тишина разом накинула невидимые платки на рты пирующих, создавая в душной гриднице тревожное напряжение. Тридцать пар глаз уставились на хозяина застолья – что ответит, как выкручиваться станет? Откажет сразу, резко и грубо, или станет юлить и выворачиваться, чтобы не обидеть почетного гостя, ради которого выставил, не скупясь, на широкий стол лучшие яства и обильное питье.

Сбыслав чуть нахмурился, явно размышляя о том же. Гость терпеливо ждал, расслабленно облокотившись о лавку, словно и не понимал, что загоняет хозяина в угол.

– Ты, Микула, рода славного, и отца, и деда твоих я знавал, царствие им небесное, а уж прадед, что и говорить, – на распев начал Сбыслав, крестясь на красный угол. – Да и сам ты в бою храбр, многими добродетелями украшен…

«Значит все же выкручиваться», – попрятали в бородах улыбки пирующие, выдыхая. Оно и верно, зачем же в открытую ссориться с могучим ушкуйником? Не лучше ли ласково отказать, нехотя, да побольше лести подлить, чтоб и не понял медведище этот, что ему «путь указали»? Ишь куда взлететь надумал, младший да в опальном роду, а туда же, с богатейшим боярином Торжка лезет родниться, которому незазорно и за посадника новгородского дочь пристроить! Хмель в голову ударил, али и вправду считает, что ровня? Все этим Мирошкиничам былые времена мерещатся, когда они великим градом ворочали да против князей перли.

– Видит Бог, хотел бы такого зятя иметь, – полился сладкий голос хозяина, – да что там зятя, сына родного, – Сбыслав раскрытой ладонью ударил себя в грудь, – но только дочь моя уж сговорена. Прости, – при этом он сокрушенно мотнул плешивой головой.

– А кто ж сговоренный тот? – подался вперед Микула, словно не расслышав. – Мнится мне, дочь твоя про своего сговоренного и не ведает.

Сбыслав потер вспотевшую шею, кашлянул. Гости затаили дыхание, понимая, что представление еще не окончено.

– Ладно, буду откровенен, – хлопнул себя по колену хозяин. – Вот ежели бы ты поселился здесь, в Торжке, подле меня, а не лез в леса дикие, то отдал бы дочь за тебя тут же, не глядя. Но ты ж все равно не останешься, в городец свой уйдешь и жену с собой заберешь, так ведь? То-то же, – довольно заулыбался Сбыслав, видя, что гость не возражает. – А она у нас одна, кровиночка. Ты уж не обессудь, Микула, а в глушь я ее не выдам, среди нехристей поганых жить.

– Стало быть, брезгуешь, – по-своему оценил отказ гость, прищуривая очи.

– Тут ты не прав. Обидеть не хочу, вот нет у тебя пока детишек, чтоб правоту мою понять, сердце отцовское разуметь. А появятся, так поймешь.

И опять оглушающая тишина. Что ушкуйник ответит, не схватится ли за меч, с него станется, буян тот еще? «У-у-у-у», – зловеще завыл пес на дворе, заставляя невольно вздрагивать. Недобрый знак!

– А и верно, – усмехнулся Микула, показывая крепкие хищные зубы, – на кой мне боярышня, жениться, так сразу на княжне.

Громкий хохот потряс стены, гости разом разомлели, расслабились. Шутит, стало быть, не в обиде, пронесло, можно дальше наслаждаться жирным мясом да пить сладкий сбитень.

– А чего ж, Микульша, княжну-то? Жениться, так на самой царевне царегородской, – решился подковырнуть один из крепко пьяных горлопанов.

– Я добродетельной скромностью украшен, так высоко не лезу, – усмехнулся Микула, поднося к губам чарку.

И новый взрыв хохота.

– Да здрав будет Микула Мирошкинич! – закричал хозяин, вскакивая с лавки с громоздкой братиной в руках, трезвым разумом понимая, что слишком далеко в потехе заходить не следует, все равно, что щелкать медведя по носу.

– И тебе не хворать, – насмешливо процедил Микула, лениво отхлебывая из протянутого ему сосуда.

Чувствуя неприятную слабость в ногах, хозяин тяжело опустился на лавку. «И без татя[1] этого обойтись нельзя, и с ним, что по раскаленным углям бегаешь, маета одна. А Парашку надобно выдрать, чтоб хвостом пред кем не попадя не мела, да отца под монастырь не подводила».

Лунная ночь нежилась в молодом октябрьском снежке, зима развешивала иней на не успевшие скинуть листву деревья. Над избами дремлющего Торжка поднимался молочный дымок, убегая к жемчужным звездам. Микула распахнул кожух, полной грудью вдыхая морозный воздух. Хорошо!

– Запахнись, дурень, застудишься, – ворчливо рявкнул на него старый дядька Завид, семенивший рядом. – И чего тебя понесло свататься? Знал же, что не отдаст.

– Да так, подергать захотелось, – улыбнулся Микула, бережно поддерживая старика под локоть.

Гриди охраны шли чуть поодаль, давая хозяевам потрепаться без лишних ушей. До дома можно было и в возке докатить, да захотелось размяться, отойти от хмельного угара.

– Э-э, подергать, – передразнил дядька племянника, – вымахал, потолки в горницах подпирать, а ума не нажил. Давно бы нашел девку попроще, да детишек народили бы, мне старому в утешение. Скольких уж я тебе предлагал? Все нос воротишь. Хорошо – отец не дожил, не видел такого позора. Ишь, княжну ему подавай, хмельная твоя душа!

– Я из рода славного, могу и на княжну глаз положить, а добра у меня побольше, чем у иного захудалого князька будет, – беззлобно то ли в шутку, то ли в серьез ответил Микула.

– Забудь, забудь ты глупости эти! Род ваш славный, кто ж спорит. Братец дочь за отца твоего не раздумывая отдал и не выкручивался, как эти, – Завид с ненавистью посмотрел назад, где скрывались за поворотом хоромы Сбыслава. – Только в прошлом это все, пойми! Не в обиду. Другие в Новгороде сидят да князей за бороды дергают. А я разумею так, – дядька остановился, придержав за рукав и Микулу, снова оглянулся, не слышит ли кто, и заговорил скрипучим старческим шепотом: – Давай я надавлю на Сбыславку, найду через кого, он поворчит – поворчит, а дочь отдаст, никуда не денется. Да все в шутку оборотим, мол, так уж и быть, зазноба в сердце запала, что и княжна не нужна.

– Сдалась мне его кобыла рябая, – гоготнул Микула хриплым басом, отчего за соседним забором истошным лаем зашлась собачонка, – чего я там не щупал, чтобы еще и на полати ее с собой класть?

– О-о, – протянул дядька, недовольно сдвигая брови, – охальник каков, так тем более женить вас надобно.

– Мне не надобно, – отмахнулся Микула.

– Оженись, оженись, Миколушка, осядь здесь или во Пскове, брось ты это ремесло неспокойное. Они тебе платят как псу цепному, чтоб добро их дорогой охранял, в насаде[2], что ложка в котле, болтался, а уваженья не имеют. Боятся, то да, а ровней не чтут.

– Да плевать я на них хотел. Я там, у себя, сам себе князь, – Микула своевольно тряхнул густыми кудрями.

– Высоко взлетишь, больно падать. Век ушкуйника недолог, – дядька назидательно помахал перстом.

– Отец ушкуйником не был, а давно уж в могиле. То никто не ведает, когда Бог приберет.

Оба перекрестились. Ноги снова заскользили по молодому снегу.

– Что там, на Волге слышно? Верно, что булгары к сече с неведомой силой изготовились? – снова зашептал дядька.

– Да кто ж их знает, спокойно все, – пожал плечами Микула. – Нас не занимали, и мы их не трогали. Тихо прошли, вот до ледостава успели.

– А отбываешь когда?

– А как санный путь встанет, так домой и попрем.

– Домой, – проворчал старик, – а у меня, значит, тебе не дом? Я так, сбоку.

– Да не ворчи, крестный, и здесь дом. Душой отдыхаю.

– Ты уж, Миколушка, побереги себя. Всех сыночков да внучат схоронил, никого у меня окроме тебя нет. Помни то, – старик опасливо шмыгнул носом, еще немного, и заплачет.

Микула снова бережно взял дядьку под руку. Все он понимал и старика жалел, только студеный зимний ветер звал на волю, а честолюбие и злость на чванливых бояр толкали в спину – иди, добейся, докажи всем, чтоб на брюхе приползли да дочек своих наперебой совали, да заискивающе в очи заглядывали…

– Гордыня все, – словно прочел мысли крестника Завид. – Гордыня.

[1] Тать – разбойник

[2] Насад – речной корабль.

Глава I. Микульшин городец ​

Сентябрь 1237 г.

Весла в уключинах создавали жалобный скрип, похожий на стон. Да и самому Терентию хотелось стонать и охать. Полными тревоги очами вглядывался княжий посланник в черную воду студеной Вятки, в мрачный ельник, плотной непроницаемой стеной нависающий над скалистыми берегами. Всюду мерещились недобрые предзнаменования: то ворона злобно каркнет, то рыбина хвостом у борта плеснет. Как тут успокоиться?! Это ж надо в такую дикую глушь дать себя загнать! Страх щекотал за воротом.

То ли дело кметь Дедята – сидит себе у щеглы[1] да дремлет, словно по Клязьме на лодочке катается, а не в самую пасть к разбойникам плывет. Оно конечно, Дедята – воин, в боях пообтесанный, ему под стрелами ходить, не привыкать. Сам-то Терентий – человек мирный, дьяк при князе, тяжелее пера отродясь ничего не поднимал и далее Городца да Владимира никуда не ездил. А тут на тебе, отправили. А все язык без костей виноват. «Терентия с собой возьми, он и мертвого уболтает, и с чертом сговорится». А у него, Терентия, спросили – желает ли он сам с этим самым чертом сговариваться? Посланник нервно осенил себя распятьем.

Да кто ж его спрашивать будет, мелкую сошку. Кто об нем всплакнет, если что, кроме матушки да сестриц? Вдовец, даже жениться снова не успел, деток нажить… на свет Божий посмотреть. На свет, а не на эти елки треклятые! Так жалко себя стало. Терентий тяжко вздохнул. Сама княгиня приказала плыть, куда ж было деваться?! Не отвертишься.

Целую седмицу, пока не привык, Терентия нещадно мутило на палубе шаткого насада, кишки выворачивало так, что казалось сейчас и душа с ними вон отойдет. А эти морды нахальные только ржали как кони, никакого сочувствия да почтения. Домой, как же домой хочется! К пирогам, кашам, теплой лежанке.

– Дедята, – из вредности толкнул Терентий кметя.

А чего он спит, а ты тут один переживай, волнуйся?

– Ну, чего? – недовольно буркнул воин, лениво приоткрывая один глаз.

– А если они нас перебьют и слова не дав сказать? Вот так возьмут, да и порубят на куски, – бойкое воображение уже подсовывало Терентию кровавое месиво, опять не к месту начало мутить.

Щуплый, похожий на взъерошенного воробья дьяк набрал побольше воздуха, чтобы пересилить приступ.

– И такое может быть, – усмехнулся в бороду Дедята, и не думая успокаивать попутчика.

– А я даже причаститься не успел, и рубаха вон, не стиранная, – грустно проронил Терентий, разглядывая вышитый сестрицей по льняному полотну узор.

Лицо Дедяты осталось непроницаемым. Среднего роста, но жилистый, провяленный на ветрах, смуглый от въедливого загара кметь, неспешный в словах и движениях, был полной противоположностью выхоленному и шустрому Терентию. Нет, Дедята не был угрюмым и нелюдимым, мог и расспросить о чем и пошутить при случае, но нянькой-утешительницей для молодого дьяка становиться не собирался, поэтому пропускал чужие жлобы и страхи мимо ушей как шум ветра.

– А вот если…

Договорить Терентий не успел, с легким свистом в палубу на локоть выше головы Дедяты вонзилась стрела. Терентий взвизгнул и повалился на палубу. И оказался последним, кто так сделал. Опытные вои уже лежали, побросав весла и прикрывшись щитами. «Вжи-и-ть», – еще одна стрела воткнулась рядом с первой.

– Кто такие?! – раздался грубый голос из темного ельника.

– Гороховецкие, – так же басом отозвался Дедята, – от светлого князя Ростислава к ватаману Микуле Мирошкиничу плывем, дело к нему имеем.

Ответа не последовало. Гребцы не гребли, и оттого насад стало сносить назад по течению.

– Чего они молчат? – задыхаясь от волнения, спросил Терентий.

– К берегу греби да жди, – был ему ответ из ельника.

– Причаливай! – зычно рявкнул Дедята, и вои, снова усевшись на лавки, заработали веслами.

Логово ушкуев мнилось Терентию скрытой в буреломе берлогой, а сами лесные тати – чумазыми дикарями с кистенями на перевес. Реальность оказалась куда бодрее. К гороховецкому насаду подплыл легкий струг. Опрятный не без кичливого лоска ушкуйник в собольей шапке махнул с кормы следовать за ним, насад погреб за стругом, и за поворотом реки по левую руку на холме показался город. Да-да, не захудалый городец, а большой, обнесенный новенькой деревянной крепостью град, с костровыми башнями, пряслами, утыканными бойницами, и огромным торгом прямо у речного берега.

Торг гудел деловитым ульем. Местные вотяки и чудь подвозили на лодках товары, бойко торговались с новгородцами, загружали купленное и выгружали проданное. Ровными рядами у пристани колыхались корабли. На мостках бабы стирали холстины, складывая их в огромные плетеные корзины. Град как град, ничего особенного. Терентий облегченно выдохнул.

Селились горожане в основном в избах-землянках, глубоко уходящих крепким срубом в землю, берегли тепло, но встречались и высокие хоромы с теремами нарочитой чади[2]. Возле богатых усадьб улочки были выстланы дощатыми помостами, между землянками грязь прикрывала солома. У каждого двора звучным лаем разрывался сердитый пес.

– Бабы у них чудно одеты? – на ухо Дедяте прошептал Терентий, с открытым ртом разглядывая прохожих красавиц.

– Бабы как бабы, – отмахнулся кметь.

– И с лица вроде как не наши, не иначе поганые?

– Местных девок похватали да окрестили, чего ж такого, – улыбнулся Дедята, – все правильно, без жены-то мужу как?

Терентий с обидой прикусил губу, почуяв, что кметь его подковырнул. «Если живой останусь, так женюсь, чего ж все время тыкать?»

Вечевая площадь у деревянной церкви была щедро усыпана соломой и пахучим сеном, и выглядела бы по-домашнему уютно, если бы не висельник, болтавшийся в дальнем углу. Терентий нервно сглотнул и возвел очи к позолоченному кресту на маковке храма. Сердце снова стало тревожно убыстряться.

Щеголь в соболиной шапке, следующий впереди гостей, завернул на боковую улицу и указал на высокий частокол с мощными воротами. Стукнув пару раз железным кольцом о дубовую доску, сопровождающий выкрикнул:

– К посаднику привел, как сказывал.

Массивные ворота отворились с удивительной легкостью, пропуская гостей на двор посадника Микулы Мирошкинича, ватамана местной ватаги.

Вот сейчас все начнется. Каков он, ватаман? Как встретит?

Хоромы посадника впечатляли: подклети, терема, сени с мудреной резьбой; по десную руку ряды конюшен, избы челяди. И князьям не зазорно по такому двору хаживать. «Богато тати живут», – с легкой завистью подумалось Терентию.

К щеголю подбежали угрюмые гриди, долго о чем-то шушукались, потом позволили гостям пройти к сеням, но на крыльцо не впустили – стой-жди.

Наконец из сеней вышел хозяин и лениво стал спускаться вниз по широкой лестнице. Посадник был богатырского роста с широченными плечами, прямо сказочный богатырь, не меньше. Светло-русые соломенные кудри, перехваченные вкруг головы кожаным шнуром, трепал налетевший порыв ветра. Одежа неприглядная: свита суконная да беленая рубаха, ни серебра, ни злата, только сапоги дорогие, прочные, с вышивкой по голенищу, и все. Но и этого Терентию было уж достаточно, дьяк невольно глянул на свою разношенную обувку.

Посадник поравнялся с гостями. Теперь можно было рассмотреть и черты лица: белесые брови, широкие скулы, крупный нос, небольшую курчавую бородку, тонкие, изогнутые в легкой усмешке губы. Но, самыми примечательными в посаднике были глаза, светло-карие, почти желтые… волчьи. И взгляд тяжелый, цепкий, словно способный видеть сквозь тебя, взгляд хозяина. А ведь годков-то ватаману, должно, не так-то и много, почитай и тридцати нет, а гляди ж ты как держится! Так и хочется на коленки бухнуться, да «чего изволишь» вопрошать.

Гости почтенно поклонились.

– Кто такие? – нахмурившись, произнес посадник зычным молодым голосом.

Именно Терентий как посланник княгини должен был произнести заранее приготовленную речь, но язык словно прилип к небу и никак не хотел ворочаться. Молчание затянулось. Ватаман нахмурился сильнее. Дедята легонько ткнул Терентия в бок, мол, давай, чего молчишь? Бесполезно.

– Мы, милостивый посадник, – сам заговорил кметь, – люди князя гороховецкого Ростислава Глебовича, по слову матушки его, княгини Евпраксии, к тебе прибыли. Дело к тебе имеем.

Дедята говорил с достоинством, степенно, не робея, смело глядя ватаману в хищные очи. Это привело Терентия в чувства:

– Светлая княгиня-мать Евпраксия послала, – поддакнул он.

– А чего ж княгиня, а не сам князь? – сразу выхватил нужное ватаман.

Тертый калач, не проведешь.

– Вот об том и потолковать надобно, – оглянулся на местных гридей Дедята, показывая, что желает разговора с глазу на глаз.

Ватаман на миг задумался.

– Ратша, – махнул он щеголю, – людей их накормить и на постой отправить… ну и баньку там растопите с дороги. За столом жду, на голодное брюхо и разговор не идет, – кивнул ватаман Дедяте и пошел снова в дом, не оборачиваясь.

Гости проводили хозяина такими же любопытными взглядами, как и встретили. Терентий шумно выдохнул, расслабляя плечи.

– Велеречивый ты наш, – хмыкнул Дедята, похлопав его по плечу, – больно бойко речи вел, устали слушать.

– Так если ты сам поперек влез, когда мне слово успеть вставить? – огрызнулся дьяк, стряхивая чужую ладонь.

– А-а, так это я болтун? – прищурился кметь.

– Микула Мирошкинич вас постоем жалует, – высокомерно поговорил щеголь Ратша, – за мной ступайте.

«С чего они здесь все носы дерут?» – раздраженно пробурчал себе под нос Терентий.

[1] Щегла – палуба.

[2] Нарочитая чадь – знатные люди, уважаемые мужи.

Глава II. Приглашение

Сентябрь на Вятке уже сырой, дождливый, с промозглым ветром и настырным моросящим дождем. Зябко, особенно у воды, студеная влага словно тянет из тебя жизненные соки, скручивая немощью. От того сейчас, в теплой горнице да у жаркого очага, за столом, уставленным сытной пищей, Терентий чувствовал блаженную негу. Даже суровый ватаман ушкуйников не казался теперь гороховецкому дьяку таким уж страшным. Вон сидит, тоже бражку цедит, мужик как мужик.

– Так что за дело у вас? – напомнил Микула, отставляя чарку и обращаясь к Дедяте.

Но тут уж Терентий решил не спасовать и сам вклинился с объяснениями:

– Светлая княгиня Евпраксия просит тебя, милостивый посадник, к ней с войском своим крепким прийти, град наш оборонить.

– А кто нападает на ваш град? – уставились на Терентия внимательные волчьи очи.

«А кто на нас нападает? А и велено ли про то сказывать? А ежели узнает этот тать, что сам великий князь может под стены пожаловать, пойдет ли Гороховец оборонять?»

– Так это… – начал подбирать слова Терентий, – пока никто, но ежели вдруг… княгиня наша опасается да ко всему готовой быть желает.

– А где ж князь ваш, отчего сам град свой не обороняет, «ежели вдруг»? – насмешливо процедил Микула.

– Князь наш к златоверхому Галичу подался, по приглашению сродника своего Михаила Всеволодовича, – не моргнув выдал Терентий.

– Прям к самому Галичу? – прищурился ватаман.

– К нему, а сперва к Киеву, святым мощам поклониться, Печеры повидать.

– И давно богомолец этот отъехал?

Вот теперь у Терентия предательски дернулось веко. «Как давно? Что ж раньше-то об таких мелочах не сговорились?!»

– С месяца два… месяца три, как отъехал, – закивал дьяк головой. – А княгиня щедро заплатит, серебра да дорогих каменьев не пожалеет. А захочешь, и удел тебе выделит.

– Так уж щедро? – хмыкнул ватаман. – Тут, как говорится, два исхода, – Микула положил большие ладони на стол и чуть подался вперед, – либо ваш князь – блажной, и Бог его разума лишил, либо ты врешь. Так ваш князь – блажной? – сталь в голосе ватамана не предвещала гонцу ничего хорошего.

Терентий снова почувствовал, что язык каменеет и не желает двигаться.

– Князь наш пропал, – за него начал говорить до этого молчавший Дедята. – Князь наш Ростислав пропал, ушел на ловы в малой дружине и не вернулся. Сгинул, Бог весть, куда.

– Кто-нибудь с той дружины воротился? – нахмурился атаман.

– Сокольничий, говорит – в тумане заблудился, ничего не слышал и не видел, а больше никто.

– Допытали того сокольничего посильней?

– Нет, княгиня-мать велела не трогать. Верит ему. А остальные, может, убитыми где лежат, может, в полоне у муромских или рязанских. Человек прибежал из Мурома, сказывал, будто у них слухи ходят, что князь наш там, в порубе, сидит.

– И что ж княгиня, к муромцам спросить не посылала?

– Того я не знаю, – развел руками Дедята. – К великому князю Юрию во Владимир слала. Что ответил – не ведаю, только она после грамоты от великого сразу к тебе на Вятку нас отрядила. Просит смиренно, чтоб помог, за ценой не постоит. Для внуков желает стол гороховецкий сберечь.

– Не постоит, – эхом отозвался Микула, задумчиво глядя на край стола. – Против Юрия мне не выстоять, и на приступ Мурома я не пойду, дружину свою губить. Мне тогда ее серебро поперек горла встанет.

– Того она и не требует, только, если к граду подступятся, осаду отбить. Град у нас крепкий, но воев мало, некого на стены ставить. Как все это стряслось, часть княжьей дружины утекла к рязанцам, не хотят под стягами малого княжича ходить.

– А сколько княжичу старшему лет? – так же задумчиво проговорил Микула.

– Двенадцати нет. А меньшому пять, совсем мал.

– Соглашайся, ватаман, – прорезался голос и у Терентия, – слава об тебе гремит. Всю Волгу в кулаке держишь, а к нам, может, никто и не полезет, так зиму перестоишь в Гороховце, а княгиня отблагодарит.

– Нет мне надобности промеж князей встревать, убытка больше, чем выгоды. Отказ мой, – спокойно произнес Микула.

Отказ! Как же так?! Выходит, зря все муки дорожные были, напрасно шкурой рисковали, по лесам непроходимым пробираясь? Терентий сразу раскис, представляя, как встретит их дома княгиня Евпраксия, бабка суровая и нрава крутого. Ой-ой!

– Пожалей, пожалей, ватаман грозны… бедных детушек, княжичей малых, что с ними станется, коли из града их выгонят? – запричитал Терентий как по покойникам, – а княгиня Ростиславова Евфимия, почти вдовица при сгинувшем муже, а княжна, ягодка наша, бесприданницей останется, кто замуж возьмет, горемычную?

На этих словах Микула бодро вскинул кудрявую голову, снова цепко уставившись на гороховецкого дьяка.

– И княжна есть? Сколько годков?

– На выданье, по весне должны в Пронск вести, там уж жених присмотрен. А теперь-то что ж, э-эх, – в сердцах махнул Терентий рукой, горюя и о своей судьбе, ведь, ежели бы он привел ушкуйников, как было велено, старуха наверняка щедро наградила бы его, а тогда и сватов можно было бы засылать во двор побогаче, а так-то.

– Хороша-то княжна? – подмигнул Микула.

– Хороша, то да, – заулыбался Терентий, отгоняя тревожные мысли, – а вот есть еще… – договорить он не успел, так как Дедята под столом больно наступил ему на ногу.

– Ай! – вскрикнул Терентий.

– Не трепи лишнего, дурень, – цыкнул кметь ему в самое ухо.

– Чего ж лишнего? – растянул тонкие губы Микула. – Про девок всегда в охотку послушать.

Дедята смолчал, но предупреждающе зыркнул на Терентия. Тот обиженно вздернул нос, мол, чего я такого-то сказал?

– Эй, бересту тащите! – крикнул Микула челяди. – Крепость свою начертишь, – обратился он к Дедяте, – да сколько народу, да воев, да подступы какие. А там уж я со своими сотниками обдумаю да к утру скажусь. Ждите.

– Как думаешь, откажет? – шепотом спросил Терентий, у ворочающегося на соседней лавке Дедяты.

Тому тоже не спалось. Как до утра дождаться? Непроглядная темень проступала сквозь крохотное оконце, предвещая, что новый день еще далече.

– Не знаю, – буркнул Дедята. – Хоть бы отказал.

– Что?!! – Теренитий аж вскочил, роняя одеяло. – С ума сошел?!

– Думай, как знаешь, а по мне, так пусть он в лесах своих диких сидит. Дурная затея была, – по-стариковски проворчал кметь.

– Ну, знаешь, не ожидал я от тебя, – разозлился Терентий. – Выходит, ты про пропажу князя все выболтал, чтобы ватамана отвадить? И про великого растрепал, а мог бы и смолчать. Тебе княгиня доверилась, а ты изменник?

– Княгиня твоя своих людей пожалела, при себе оставила, а нас ей не жалко. И расплачиваться с ушкуйниками чьим серебром будет, как думаешь? Уж не своим, точно.

– А чьим? – не понял Терентий.

– И еще мне кое-что не понравилось, – не пожелал ответить Дедята, продолжая рассуждать сам с собой. – Ежели, как я думаю, все будет, так недоброе завертеться может, ой, не доброе. Не надо нам находников с Вятки, выкрутимся и без ушкуйников.

– Как же выкрутимся? Сбежать к рязанцам хочешь, как остальные? Струсил с муромскими биться, а может и с самим Великим, так и скажи, – высокомерно проговорил Терентий, впервые чувствуя свое превосходство. Для него-то все было понятно – ушкуи придут, град отстоят, княгиня им заплатит, и все пойдет своим чередом, как раньше, а чьим старуха там златом-серебром решила расплатиться, так это не их дело. Было бы о чем голове болеть?

– Что-нибудь про хозяйку мою здесь брякнешь, шею сверну, – внезапно угрожающе склонился над Терентием Дедята, его черная тень заслонила оконце.

– Не собирался я ничего про нее говорить, и в мыслях не было, – соврал Терентий, вжимаясь в лавку.

Дедята ничего не ответил, лишь снова улегся, отворачиваясь к стене, и еще долго напряженно сопел, что-то обдумывая.

А на утро ватаман Микула вызвал гостей на широкий двор и в присутствии своих людей торжественно объявил, что выступает на защиту Гороховца. Терентий ликовал, Дедята хмурился, едва заметно скрипя зубами.

Город пришел в движение, ватага стала сбираться в дальнюю дорогу. Цепь кораблей – ушкуев, насадов, стругов – выстроилась вдоль пристани, готовая отчалить. «Поспешай», – кричали с берега. А торопиться надо было, скоро ударят заморозки, а там и реки начнут одеваться тонкой коркой льда, плыть станет тяжелей. На дне стругов лежали разобранные сани, а в корабельных стойлах волновались кони, но это на крайний случай, лучше исхитриться и добраться вплавь до ледостава.

Вода беспокойно журчала за бортом, звала в путь. Грозный ватаман стоял на корме, завернувшись в богатый корзень[1] – добытую в бою безделицу, за которую заплачено зудящей в непогоду раной на плече. Он всегда надевал его перед походом, на удачу. А удача Микуле крепко была нужна, без удачи в таком деле никак нельзя. Пять сотен воев здесь, в верховьях, – силища великая, но там, на юге и не такие рати сбирали. «Поглядим», – встряхнул кудрями ватаман.

[1] Корзень (корзно) – княжеский расшитый плащ.