Дар императора

Пролог

Наступил день, которого ждали все – от придворных в мраморных залах до торговцев на пыльных улицах. День коронации пятнадцатого императора.

Эпоха его предшественника останется в истории как время великих свершений и тяжких потерь. За без малого двадцать пять лет правления старый император расширил границы империи до невиданных пределов. Но цена за эти новые земли была высока, она впитала в себя кровь целого поколения. Последние же годы его правления прошли под знаком затишья. Для кого-то – долгожданного, для кого-то – томительного. Государство, привыкшее к битвам, замерло в ожидании. В ожидании нового правителя, новой эпохи. И этот день настал.

***

Улицы столицы кишели народом, а воздух гудел от песен, смеха и говора на десятках наречий. Пахло жареным мясом и пряными сладостями, которые раздавали с щедрых рук.

Сегодня каждый мог почувствовать себя гостем императора. На праздник съехались все, от купцов с самых отдаленных провинций до заморских послов. Все они ждали кульминации – «Великого шествия» нового повелителя.

Но за высокими стенами дворца царила иная атмосфера. Здесь не было ни песен, ни щедрых угощений. Здесь все, от дрожащего юного слуги, поправляющего свечи, до седовласого министра и родственников императора, были скованны паническим волнением.

Звон колоколов возвестил о начале церемонии. Долгожданный момент настал, и шумная столица погрузилась в гробовую тишину. Теперь было слышно лишь то, как стражники, звеня сталью, встают в строй по обеим сторонам пути, по которому должен пройти новый император.

Тяжелые дубовые врата храма медленно распахнулись, и на верхней ступени возник император. Затаив дыхание, народ смотрел, как он начинает медленный спуск по ступеням. За ним двинулась целая процессия: по обе стороны от правителя бесстрастные гвардейцы в сияющих латах и монахи в багряных одеждах, а в хвосте – вереница слуг.

Пока император спускался, на площади царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным скрежетом доспехов. Тысячи глаз, полных немого ожидания, были прикованы к нему, к воплощению будущего великой страны.

И лишь когда сапог императора коснулся брусчатки главной улицы, тишину разорвал пронзительный крик старого монаха. Его голос, старческий и дребезжащий, набирал мощь, взмывая к небесам, а иссохшее лицо было обращено вдаль, словно он взывал к самим богам. Когда последнее эхо его клича замерло в воздухе, император ступил на дорогу, именуемую «Великое шествие».

В тот же миг монахи подхватили низкое, гортанное пение мантры, чей ритм слился с шагом процессии. Из толпы робко, а затем все громче послышались первые поздравления, где-то вдали кто-то крикнул: «Да здравствует император!».

В воздух взметнулась горсть бронзовых дисков. Слуги щедрой рукой бросали их в толпу, и счастливчики ловили их на лету. Это были жетоны, отчеканенные в лихорадочной спешке. На грубоватом оттиске угадывался профиль молодого правителя и дата: «Год Грифона 1615».

***

Зал Высшего Совета был высечен из единой глыбы белого мрамора, усеянного прожилками золота, словно застывшими молниями. Высоко под куполом сияла гигантская мозаика Грифона-Провидца – мифического покровителя страны. Тело могучего льва, отливающее золотом, и орлиная голова с пронзительным взором. Крылья выложены из лазурита, а аметистовые глаза, загоравшиеся при свете солнца, смотрели на собравшихся.

Воздух был густ и сладок от дыма бронзовых курильниц, стоявших между колонн. В этом священном сумраке даже усталые позы министров на их креслах казались частью древнего ритуала.

Зал замер. Верховный Патриарх поднялся на кафедру, и его низкий, вибрирующий голос наполнил пространство, обращаясь прежде всего к знати, чьи сердца должны были очиститься.

«Чада верные! Вельможи и хранители престола!

Прислушайтесь к тишине, в которой зреет гром. Всмотритесь в сумрак, что рождает рассвет.

Ибо на пороге нашем стоит само Будущее.

Империя ныне, как влажная глина в его руках. И от того, каким будет сей сосуд – прочным, прекрасным или же хрупким и безобразным, зависит жизнь каждого подданного.

Сей день – не о власти. Сей день – о бремени. О тяжести короны, что не украшает голову, а вдавливает ее в землю смирения. О тяжести скипетра, что не символ славы, а прут, коим отгоняют хищников от стада.

И потому я спрашиваю вас, готовы ли вы? Готовы ли вы сменить усталость на преданность? Готовы ли вы отринуть мелкие распри и забыть обиды, дабы плечом к плечу стать за спиной того, кому суждено вести нас?

Эпохи сменили друг друга: одна завершила свой путь, другая только начинает его. Мы стоим в этом зале, на острие времен. И прежде, чем переступить эту грань, очистите помыслы свои. Ибо грядет не просто правитель. Грядет испытание для всех нас.

Да услышат небеса сей миг! Да приготовит каждый душу свою к встрече с Историей!»

Речь Верховного Патриарха парила под сводами, заставляя даже утомившихся министров забыть об усталости. Каждый слышал в его словах свое: опытные придворные – грозное предупреждение, молодые – призыв к действию. Но для семьи императора его слова были бальзамом на душу. Они, затаив дыхание, ловили каждое слово.

Вдовствующая императрица сидела неподвижно в своем темно-фиолетовом платье, цвета наступающих сумерек, расшитом серебряными ветвями плакучей ивы, символом памяти и стойкости. В ее высоко убранных волосах, тронутых первой сединой, мерцала скромная корона вдовы. Но все это величие меркло перед выражением ее лица.

В тот миг, когда Патриарх произнес: «…ибо грядет не просто правитель. Грядет испытание для всех нас!» – ее взгляд, горящий смесью безграничной гордости и острой тревоги, встретился с его пронзительными глазами. Она слушала не слова, а сам голос истории.

***

Двери распахнулись. Зал встал. На пороге стоял император. В простом белом одеянии, что походило на саван. Ни вышивки, ни украшений. Он шагал к трону. И эта простота на фоне позолоты и парчи вызывала священный трепет.

Император шел спокойно и неспешно. В его движениях не было и тени пылкости, и со стороны невозможно было понять, что скрывается за этой мерной поступью: глубокая усталость от долгого шествия, смакование каждого мгновения или нежелание занимать трон, который достался ему такой ценой.

Придворные застыли в почтительных поклонах, но их взгляды – робкие, быстрые, жадные – тянулись за белой фигурой. Ближайшие родственники и высшие сановники, стоявшие у самого пурпурного ковра, позволяли себе поднять голову чуть выше, встречая его шаг тяжелым, оценивающим взглядом. Чиновники среднего ранга лишь искоса, украдкой, следили за краем его одеяния. А слуги у колонн и вовсе не смели поднять глаз. Каждый жаждал уловить хоть что-то на лице нового хозяина трона, но степень этой дерзости строго соответствовала его положению.

Стоявшие у подножия трона министры, те, кто десятилетиями служил его отцу, видели больше других. Им открывалось странное зрелище: будто прошлый император возродился в теле двадцатилетнего юноши. Тот же властный взгляд, те же высокие скулы. Но там, где у отца была холодная, отполированная сталь, в его взгляде читалась сталь горящая, еще не остывшая, не закаленная до конца. Его темные волосы спадали на лоб, а на щеках, лишенных какой бы то ни было щетины, играл румянец. Он шел, выпрямив спину так, будто нес на плечах всю тяжесть империи, и эта ноша казалась невыносимой для его юных плеч.

И когда он, наконец, замер у подножия трона, настала та самая тишина, звенящая и абсолютная, в которой и рождаются легенды. Кульминация Великого шествия.

Перед своим народом, прошедшим долгий путь, император, вынесший двухнедельный пост в храме, остановился у чаши с водой. Он погрузил в нее руки.

Император смотрел на свое отражение в воде, которое из-за бегущих капель дробилось и искажалось. На мгновение ему показалось, что он видит не одно, а множество лиц – мальчика, каким он был; юношу, каким стал; и правителя, каким ему теперь предстояло быть. Стекающие капли уносили с собой не только уличную пыль, они смывали с его пальцев все мирское, готовя руки, которыми отныне предстояло вершить правосудие. А вместе с ними очищался и разум, обретая ту кристальную ясность, что необходима для мудрого правления.

Едва слуги, склонившись в почтительном поклоне, унесли чашу и вытерли насухо руки императора, патриарх сделал шаг вперёд. Император преклонил колени перед ним.

– Народ великой империи! Мы собрались здесь, дабы стать свидетелями великого таинства! На ладони императора, омытые водою чистою, мы возлагаем судьбы миллионов. Да не будет в помыслах его ничего, кроме справедливости! Да не будет в сердце его ничего, кроме заботы о вверенных ему душах!

В это время двое слуг в белых перчатках, не касаясь тела императора, возложили ему на плечи плащ из тяжелого пурпурного шелка.

– Внемлите! – продолжал патриарх. – Ибо власть – не привилегия, а жертва. Не право на угнетение, а долг служения. Не слепая ярость грозы, а мудрая твердость скалы, о которую разбиваются волны хаоса!

Пока звучали эти слова, другой слуга опоясал императора широким кожаным поясом с массивной золотой пряжкой, на которой был вырезан девиз его династии: «Сила в Справедливости». Каждое движение было ритуалом, лишенным суеты.

– Да озарят Небеса его путь! Да направит он меч свой лишь на защиту слабых, а взор свой на созидание великого! Да правит он не страхом, а добродетелью, и да продлится эра его правления в веках!

Речь патриарха смолкла. Двое слуг в белых перчатках поднесли ему на бархатной подушке императорский головной убор.

– Да примет тебя Небо, как приняло твоих предков! Да осенит тебя мудрость веков! – провозгласил патриарх. Его дрогнувшие от возраста руки вознесли тяжелый убор над головой юноши.

На секунду все смолкло, тишину нарушил звон короны, коснувшейся его головы.

Император поднялся с колен. Он медленно поднимался по ступеням трона. На подступенках перед ним были высечены слова: «Служение», «Ответственность», «Мудрость», «Справедливость» и, наконец, «Воля» — твёрдая опора его власти.

Перед ним возвышался трон из черного дерева, увенчанный сияющим сапфиром «Око империи». По бокам застыли полураскрытые крылья грифона из золоченой бронзы, усыпанные золотыми «перьями» и темными самоцветами. Это был не просто трон, а алтарь божественного права. Когда император воссел на трон и принял скипетр с державой, патриарх возвел руки и провозгласил:

– Да здравствует Ариан, пятнадцатый император Лира!

Его слова подхватили сотни голосов, слившихся в едином ликующим гуле, который, казалось, заставил содрогнуться стены дворца. Под сводами зала гремело: «Да здравствует!»

Глава 1. Почести и дары

Я никогда не видел себя на месте отца. Это место по праву крови и старшинства долгое время принадлежало другому. А потом – никому. Пустота, которую я должен был заполнить.

И вот я здесь.

Вокруг – министры. Уже выстроились в стаи, уже щелкают зубами на тех, кто подошел к трону на полшага ближе. Их улыбки – оскал. Их поклоны – расчет.

А там, чуть поодаль – семья. Если это можно так назвать. Мой дед был щедр на наследников, и теперь здесь толпятся дяди, троюродные братья и сестры, чьи лица я видел в жизни от силы дважды. Они смотрят на меня не как на родную кровь. Они смотрят на шахматную фигуру, которую только что водрузили на доску. И все они ждут. Ждут, когда я ошибусь. Ждут, когда я дрогну. Ждут, когда можно будет отщипнуть свой кусок от империи, которую я даже не успел как следует ощутить.

Мне уже самому интересно, чем это кончится. Буду я как отец? С его пустым взглядом и безразличием к тем, кто был ему предан?.. Нет. Я не позволю этому случиться. Я не стану его тенью.

Пока мне неизвестно, что принесет завтра. Какие заговоры созреют за ночь, какие просьбы и угрозы прозвучат у трона. Но я знаю одно: это завтра настанет. И я сделаю все, чтобы оно оказалось лучше всех моих вчера. Чтобы каждый новый день приносил империи не страх, а порядок. Не произвол, а закон.

Пусть они ждут моей ошибки. А я приготовлю им сюрприз.

***

Да, эти две недели в храме были тяжелыми. Пустота в желудке сводила с ума, а тело слабело с каждым днем. Будь моя воля, я бы съел все за полсекунды.

Но даже там, среди благовоний и молитв, нашлись подхалимы: «Ваше Величество, никто не узнает… Буженины… Кусочек сыра…». Они думали, что покупают будущую милость, нарушая древний обряд. Они не поняли, что, предлагая мне предать свой долг в первую же ночь, они навсегда лишились моего уважения.

Пусть завтра они придут ко мне с речами о преданности, а я буду смотреть на них и видеть жалких лицемеров.

Но все-таки трапезу нарушать нельзя. Пир – это не просто еда. Это ритуал. Пока я не подниму первую чашу, никто в этом зале не прикоснется к пище. А они все смотрят на меня. Я вижу в их глазах знакомую усталость. Ведь этот день был испытанием для всех, и каждый из присутствующих заслужил свою долю вина и хлеба.

Меня утешает одно: этот бесконечный день близится к концу. Речи стихнут, разойдутся по покоям самые настойчивые просители, и затихнет, наконец, этот гул притворного веселья. Мне останется лишь формально принять подарки.

А потом… потом я смогу выдохнуть. Увидеться с матерью и сестрами. И, может быть, наставник найдет минутку для беседы с глазу на глаз. Без церемоний. Без свидетелей.

Сегодня – праздник, спектакль, который все мы обязаны были отыграть. А завтра… Завтра начнется моя работа. Первый совет с министрами. И я должен буду говорить с ними на их языке – языке силы, расчета и власти. Но пока что я дам им всем поесть.

***

Один за другим передо мной мелькали дары, а с ними и их дарители. Одни, желая блеснуть умом, преподносили древние свитки с забытыми пророчествами. Другие, стремясь продемонстрировать богатство, вручали тяжелые украшения. И в каждом таком даре я видел одно единственное, подлинное намерение: купить себе место возле трона.

Подарок матери не был похож на остальные. Мы оба знали, что нам не нужны никакие доказательства верности, чтобы полагаться друг на друга. Но её дар, даже будучи ритуальным, имел иной вес среди прочих — ибо дарителем была сама Вдовствующая императрица.

Она вручила мне кинжал. Лёгкий, отточенный, с рукоятью, усыпанной сапфирами, — холодными, как её публичное выражение лица, и твёрдыми, как её воля.

«Чтобы ты никогда не чувствовал себя безоружным», — произнесла она тихо.

За матерью подошли сестры с мужьями. Старшая сестра, что всегда была мне ближе других, с улыбкой вручила мне пару ястребов для соколиной охоты – напоминание о днях, проведенных вместе в детстве.

Подарок младшей сестры и ее честолюбивого супруга был холодным и безупречно дорогим, кричащим об их статусе. Они преподнесли пару кубков из цельного горного хрусталя, оправленных в золото и усыпанных сапфирами. Чаши были так искусно отполированы, что в них искажалось и дробилось мое отражение. Пить из них было бы неудобно, да в этом и не было смысла – их истинной ценностью была демонстрация того, что они могут позволить себе владеть такой красотой, не используя ее. И вот настала ее очередь. Интересно, что же приготовила она – моя тетушка?

Среди всех скованных церемониалом лишь она одна позволяла себе легкую, почти дерзкую игривость в столь серьезный момент. Да, ей многое прощалось. Не зря же она была любимицей деда, он ценил в ней тот самый огонь, что пылал теперь в ее взгляде, бросающем мне немой вызов.

– Великая княжна Сафина! – возвестил слуга. И она двинулась ко мне, неся свою хитрую улыбку. Гордая, уверенная, неотразимая.

– Мой дорогой племянник, – начала она, и ее голос тек, словно теплый мед, сладкий и обволакивающий.

Мастерски. Искусно. Словно она разговаривала не с императором в день его коронации, а с маленьким мальчиком. Никто другой не осмелился бы обратиться ко мне с такой фамильярной нежностью. На моем лице сама собой проступила ухмылка, тайное признание ее мастерства и вызова.

– Я поздравляю Вас, – продолжила она, и каждый слог был отточен, как лезвие. – Мне невероятно радостно, что на престол взошел человек столь благородный.

Ее слова висели в воздухе, словно дым от благовоний – приятный, но удушливый. Я кивнул, сохраняя на лице ту же ухмылку.

– Ценю ваши добрые слова, тетушка. Всегда знал, что вы… искренне участвуете в судьбе нашей семьи.

Наша маленькая дуэль продолжалась. Публика требовала ответной реплики.

– В такой знаменательный день я хочу вручить Вам особенный подарок.

Слово «особенный» она пропела, растянув его, будто пробуя на вкус. В нем звенел и вызов, и обещание. Все присутствующие замерли, затаив дыхание. Даже музыканты, кажется, перестали играть. Вся она была одним большим театральным жестом, от поднятой руки до хитрого прищура.

– Давеча Вы гостили у меня, и я заметила, что одна моя… вещица приглянулась Вам.

Она обернулась к свите и сделала едва заметный кивок.

– Принесите, – сказала она. Все взгляды устремились к дверям. Она продолжила, не оборачиваясь, играя с подвеской на своем ожерелье:

– Надеюсь, что Вам понравится столь скромный дар и Вы не сочтите его за грубость. В конце концов, что может быть естественнее – подарить императору то, что уже однажды вызвало блеск в его глазах?

Ее слова повисли в воздухе, наполненные скрытым смыслом. Каждый придворный ломал голову, что же это за вещица, удостоившаяся внимания будущего императора. А я… я чувствовал, как нарастает легкое напряжение. Капкан, расставленный ею в тот день, сейчас должен был захлопнуться.

Тишину разорвал хрустальный перезвон.

В зал вошла девушка. В ее черные, густые волосы были вплетены крошечные золотые колокольчики, отчего с каждым ее шагом рождалась призрачная, невесомая музыка. Ее белое платье переливалось на свету, словно сотканное из лунного серебра, а поступь была так легка, что, казалось, она парит над полом, едва касаясь его пальцами ног.

Звон разносился по всему залу, оглушительный и пронзительный. Или то был звон в моих ушах, потому что сердце замерло. Ведь это была она. Та самая девушка из сада. Та, чей смех и чьи глаза, полные жизни, я запомнил навсегда. И тетя, хитрая лиса, преподнесла ее как вещь. Как подарок.

Девушка шла с высоко поднятой головой, ее взгляд был устремлен вперед, но не на императора, а будто сквозь него, в несуществующую даль. В руках она несла бархатную подушку, на которой покоилась брошь. Но все присутствующие видели лишь ту, что ее держала.

Едва служанка приблизилась к трону, тетя громко и отчетливо возвестила:

– Эта брошь принадлежала Вашему деду. Он вручил ее мне незадолго до своей кончины, и сейчас я желаю передать ее Вам.

Произнеся последнее слово, тетя взглянула на меня из-под опущенных ресниц, и в уголках ее губ заплясала та самая, знакомая ухмылка.

– Но Вы должны явить уважение к моему дару и принять его должным образом, – нахмурив брови, провозгласила она. – Встаньте, мой государь, дабы это прелестное создание, – она сделала изящный жест в сторону девушки, – почтило Вас сим даром

Хитрый ход, который безмолвно оценил каждый в зале. Подарить рабыню на коронации – неслыханная дерзость. Но лишь она, истинная мастерица придворных интриг, могла облечь этот вызов в столь изящную форму через невинную фамильную реликвию, которую возложит на императора юная дева. Ибо даже этот, казалось бы, простой жест, когда девушка прикасается к юноше, говорил окружающим больше, чем тысяча слов.

Во мне бушевала буря, ведь я и думать о ней забыл с самой смерти отца. Будто завороженный, я поднялся. На меня смотрели сотни глаз, а я видел лишь ее.

Все плыло, как в бреду, а я отчаянно пытался запечатлеть каждую деталь. Она передала подушку слуге, взяла брошь и сделала реверанс. Ее запах – легкий и цветочный, окутал меня в одно мгновение, и я окончательно потерял контроль. Видимо, именно этот мой потерянный взгляд и подметила тогда тетя.

Передо мной была только она. Ее темные ресницы опущены, тонкие пальцы застегивают брошь у меня на груди, совсем рядом с сердцем. Я почти не чувствую прикосновений сквозь ткань, но мне кажется, будто она ощущает бешеный стук моего сердца.

И самое мучительное – ее взгляд, когда все было закончено. Случайный, будто она и сама не ожидала встретиться с моим. И тут я уже был бессилен. Мне оставалось лишь смотреть, как она кланяется и уходит.

А тете оставалось лишь вкушать свой триумф.

***

За неделю до коронации мы прибыли в столицу. А еще за две недели до этого моя госпожа, великая княжна Сафина, вызвала меня к себе.

– Нур, ты служишь мне достаточно давно, и я ценю твое усердие, – начала она, и ее голос звучал мягко, словно она сообщала благую весть. – За твои старания и прилежание я желаю тебя благословить. Ты будешь отдана в гарем нового императора.

В тот миг под моими ногами будто пропала земля. Я стояла перед госпожой, не смея издать ни звука, чувствуя, как ледяная пустота растекается по всему телу. И это… благословение? Мне оставалось всего два года… Всего два года, и я получила бы свободу. Пять лет учебы при дворцовой школе не прошли даром, я могла бы устроиться на службу, получать жалование и, наконец, снимать горницу в Третьей провинции. Но все оказалось тщетно. Меня снова продали.

Сразу после объявления траура по почившему императору с меня сняли мерки для новых платьев.

Госпожа даже позволила мне самой выбрать ткани и собрать приданое. Жалование за все годы службы мне, разумеется, выплатили. Но какая мне теперь была радость от этих денег? После такого «благословения» я и не знала, что мне с ними делать.

Эта неделя стала для меня адом. Я готовилась к новой роли – роли вещи, подарка. Да, я изучала этикет, историю и искусство в дворцовой школе, но не с такой глубиной, как девушки, что изначально готовились в придворные дамы или наложницы. Да и три года службы расставили все по своим местам: те уроки очень пригодились мне, когда я попала к сестре императора. Но там главным было служение. Я знала, как вести себя при правящей семье, как поддерживать беседу с госпожой – что, впрочем, при ее нраве не составляло труда. Я знала, когда следует быть тенью, а когда поддакивать.

Но этого было катастрофически мало для гарема императора. А уж для «особого подарка» и подавно. Поэтому я училась. Госпожа готовила меня сама. Неделя – ничтожно мало, но и неделя, потраченная на усердные занятия, приносит плоды. Тем более что занятия эти будут продолжаться. Но уже без великой княжны.

Каллиграфия, этикет, история, искусство, грамота – все это требовало куда больше времени. Но в основном я репетировала то, что у меня и так получалось лучше всего – танцы. И госпожа сделала на это главную ставку.

«Улучшать технику можно хоть вечность, – сказала она тогда, – но для совершенства вечности не хватит. Будь идеальной в том, что у тебя уже выходит».

Помимо всего прочего, две недели я слушала ее. Она посвящала меня в тонкости дворцовой жизни, рассказывала о семье императора, его наложницах, об устройстве гарема и дворца. Но это знание не давало сил – оно лишь усугубляло мое отчаяние, как будто я изучала подробную карту тюрьмы, в которую мне предстояло отправиться.

В один из таких вечеров она, заметив мое подавленное молчание, произнесла:

– Я знаю, что ты чувствуешь.

Ее голос звучал ровно и спокойно, будто она констатировала погоду.

– Не думай. Не пренебрегай своим положением. Поверь, каждая девушка в этой империи отдала бы все, лишь бы оказаться на твоем месте. Цени это.

Она говорила о великой милости. Я слышала приговор. Она видела зависть тысяч. Я чувствовала холод одиночества одной.

– Все мы – подданные, и все мы должны нести свой крест с достоинством. – Она произнесла это с холодной, отточенной гордостью, как заученную истину. – Хоть я и дочь императора, я всего лишь женщина. И когда отец выдал меня замуж, я приняла это.

Она сделала паузу, и в ее глазах на мгновение мелькнула тень того, кем она была – девушкой, не имевшей права выбора.

– Я полюбила своего мужа. Мы прожили много лет. Я оплакивала его, когда он погиб. И это я приняла.

В ее словах не было приглашения к откровенности. Это был урок. Демонстрация того, как нужно ломать себя.

– Если ты усвоишь этот урок, то пойдешь дальше.

Ее слова повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие. В них не было сочувствия – лишь безжалостная формула выживания.

– Поймешь, что наша сила не в сопротивлении, а в умении принимать неизбежное. Согнись, но не сломайся. Стань водой, что точит камень. В этом единственный путь для таких, как мы.

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, словно проверяя, проник ли стальной стержень ее воли в мое сознание.

– Твой гнев бесполезен. Твои мечты о свободе – слабость. Прими свою судьбу, и она станет твоим оружием.

***

И вот я иду к своей судьбе. На меня смотрят сотни глаз, и я кожей ощущаю, как они оценивают меня, словно я товар, выставленный на торгах, или диковинная зверюшка, привезенная из-за рубежа для забавы повелителя.

На мне – платье из тканей, что никогда не касались моего тела. На мне – тяжелые, чужие взгляды, которых я не желала видеть. Все во мне кричит, но я должна молчать. Все во мне протестует, но я должна идти вперед. Я – дар. Я – намек. Я – пешка в игре, правил которой не выбирала.

Я беру брошь и делаю поклон. Приходится встать на носки, чтобы дотянуться до императора. Я не смотрю на него. Он – мой крест, моя тюрьма, причина, по которой я стала пленницей. Я не смотрю на него…

Но на секунду я теряю бдительность. И встречаю взгляд. Такие знакомые, такие бездонные глаза, что на мгновение мне показалось – я тону. Тону, не понимая почему. Не желая этого. Не прося об этом.

Поклон. Такой же, как всегда – отточенный, безупречный, лишенный смысла. Но сердце не слушается. Оно бьется так бешено, будто готово выпорхнуть из груди.

Церемония подходит к концу, а я весь вечер чувствую, как меня прожигает чей-то взгляд. Будто раскаленное железо прикладывают к коже, невыносимо и неизбежно.

Это взгляд главной наложницы, единственной, удостоенной чести сидеть здесь. Та, что носит под сердцем ребенка императора. Казалось бы, ее положение прочнее моего. Но в ее глазах – не торжество. В них мерцает холодный, испытующий ужас. Она смотрит на меня не как на соперницу, а как на предвестницу своей гибели. Ее благословение оказалось проклятием, вознесшим ее на вершину, откуда так легко сорваться. И мое появление – первый порыв ветра, готового ее столкнуть.

Глава 2. Крушение и созидание

Легкие мелодии, пойманные ветром, переплетались с ароматом цветущего сада. Шелковые шторы шатра трепетали на ветру. Детский смех, радостные возгласы, большая семья за одним столом – вся эта картина твердила: «Смотрите, мы счастливы!». Но под слоем этого сияющего лака скрывалось иное: тихая скорбь, укоренившаяся боль и притворство, возведенное в привычку.

Император Эйнар праздновал свои пятьдесят четвертые именины. Но в этом году событие не носило прежних грандиозных масштабов. Ни послов из заморских царств, ни военных парадов, ни раздачи золота толпе на площадях. Лишь закрытый ужин в кругу семьи и самых доверенных сановников в дворцовом саду.

– Государь, какая же сегодня приятная погода! – пролепетала средняя наложница, пытаясь поймать его взгляд.

Император медленно повернулся к ней, его глаза были устремлены куда-то вглубь себя.

– Много лет в мой день рождения лил дождь, – произнес он задумчиво, и в его глазах на мгновение отразилась память о тех штормовых днях. – Я видел в этом знак небес, обетование обильного года. Но нынешнее лето выдалось на редкость теплым…

Он обвел взглядом собравшихся, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки.

– Поэтому я решил не гадать, а просто посмотреть, что уготовила мне судьба в этих лучах солнца.

Собравшиеся смотрели на него, и в этом взгляде читалось полное понимание. Все знали, почему в этом году дворец погрузился в тишину.

– Ваше Величество в следующем году отмечает юбилей, – пропела сестра императора, великая княжна Сафина, и ее голос зазвенел, словно хрустальный колокольчик, призванный развеять тягостное молчание. – Вот тогда-то мы и устроим настоящее веселье. С фейерверками, балом и толпами гостей.

Она произнесла это с легкостью, но ее слова повисли в воздухе неуместной нотой. Император посмотрел на сестру.

– Об этом рано говорить, – произнес он тихо, но так, что слова прозвучали четко в наступившей тишине. – Давай сначала доживем до того дня.

Стоило императору сказать это, как с его же собственных уст сорвался короткий, хрипловатый смех. Его тут же подхватила княжна – ее звонкий, почти девичий смех прозвучал как разрешение на всеобщее веселье. Напряжение, висевшее в воздухе тягучим туманом, мгновенно рассеялось, уступив место оживленному гулу голосов, вновь наполнившему сад.

Но пока гости, успокоенные, возвращались к своим беседам, юный принц, наследник, чей титул все еще казался ему чужим, вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Не мимолетный, не случайный, а тяжелый и пристальный. На него смотрел император.

«Я должен», – промелькнуло в голове Ариана, и в следующее мгновение он уже гордо вскинул голову, чтобы встретиться взглядом с отцом.

Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными словами. Взгляд императора, холодный и оценивающий, был устремлен на сына. Ариан чувствовал его тяжесть, но не отводил глаз, принимая безмолвный вызов. В этом молчаливом поединке решалось, признает ли отец в нем наследника.

«Мне нельзя отводить глаз, отец этого не простит».

Мысль пронеслась огненной полосой, заставляя Ариана замереть. Император смотрел на своего «нового» наследника, будто на непрочитанную книгу, написанную на незнакомом языке. В его пристальном взгляде читалось слишком многое, чтобы быть безразличием. Интерес? Страх? Или сожаление?

Увы, Ариан так и не узнает, какой вердикт вынес ему отец в тот миг. Лед во взгляде императора растаял на мгновение, сменившись тихим принятием. Уголки его глаз дрогнули в намеке на улыбку, которую видел лишь его сын. А следом – все кончено. Он уже отвернулся, с легкостью возвращаясь к роли гостеприимного правителя, отвечая на вопрос одного из сановников.

Не отдавая себе отчета, Ариан поднялся. Он помнил, как склонил голову перед отцом, помнил изумленные взгляды, провожавшие его.

Ему отчаянно нужен был воздух. Ноги сами понесли его вглубь сада, под сень сплетающихся крон, прочь от удушья, сжимавшего горло. Удушья, что пахло несправедливостью.

Несправедливостью мира, где кровные узы рвутся по воле трона. Несправедливостью участи – вечно быть запасным игроком в чужой игре. Несправедливостью, что пропитала каждый камень этого дворца.

Его шаги учащались с каждой новой мыслью, пока он не понял, что уже бежит. Бежит, как будто за ним гонится нечто ужасное, что живет у него в голове. Это было необходимо – двигаться, чувствовать, как земля уходит из-под ног, лишь бы не оставаться наедине с этим ужасом.

Сердце колотилось где-то в висках и горле. Он остановился, опершись о холодный ствол дерева, его скрутило. Дышать стало нечем. Горло сжимали невидимые тиски, и с каждой секундой они сводились все туже. Но самое страшное началось потом – когда он понял, что не может контролировать дыхание. От этого понимания стало только хуже.

Он ударил кулаком по шершавой коре, чувствуя, как боль пронзает костяшки и на мгновение затмевает собой все.

«Он столько лет видел лишь его! Его одного он держал на руках при рождении. Ему одному он отдавал всего себя. В нем одном он видел своего преемника!»

Еще удар, уже окровавленными суставами.

«И он… он так поступил с ним. Со своим первенцем. С золотым сыном».

Третий удар, от которого дрогнули ветви.

«А со мной он как поступил? Лучше бы и дальше не замечал».

Сознание плыло. Мир сузился до борьбы за глоток воздуха. Тогда его взгляд упал на собственную руку, сжатую в кулак. Ариан разжал пальцы и медленно, с невероятным усилием, прижал ладонь к груди. Он чувствовал, как под пальцами бьется его безумное сердце. И ему оставалось лишь считать удары. Пять… Десять… Пятнадцать… И с каждым ударом мир понемногу возвращался на свои места. Он не успокаивался – он возводил новую стену из обломков собственного контроля.

Ариан с силой пинал попадавшиеся под ноги камни. С каждым ударом носка сапога о бездушную гальку из него будто выходила часть той ярости, что сжимала горло. Он не мог объяснить как, но ему и вправду стало легче. Воздух снова наполнил легкие, а в висках отступил тяжкий гул. Если бы время позволяло, он бы остался, но ему пора было возвращаться.

Он шел по аллее, пытаясь прогнать навязчивые мысли, но они все равно возвращались. Он сопротивлялся, пытаясь сосредоточиться на шуршании гравия под ногами, на шепоте листьев над головой – но тщетно. Память цепко держала его в своих тисках, возвращая к тому самому моменту, когда он впервые понял, что никогда не будет для отца тем, кем был его старший брат.

В конце концов Ариан сдался. Он позволил воспоминаниям накрыть себя с головой, как волне. Иногда нужно пережить боль до конца, чтобы она наконец отпустила.

И в этой горькой капитуляции была странная свобода.

***

Мой отец, император Эйнар, взошел на престол в тридцать лет. К тому времени у него уже была официальная супруга и пятеро детей – трое мальчиков и две девочки. Двое сыновей, увы, не пережили младенчества, но первенец рос крепким и был всеобщим любимцем.

В те годы отец управлял губернией в Пятой провинции, живя там с семьей. Именно поэтому он мог позволить себе роскошь – воспитывать своих первых детей, уделять им свое драгоценное внимание. Я часто представляю эти картины: он, еще не отягощенный короной, учит моего старшего брата держать меч или читать древние свитки.

Все изменилось, когда он взошел на трон. Появились новые жены и наложницы. Среди них была и моя мать. После моего рождения ее ранг поднялся до среднего, а после появления на свет двух моих сестер ее положение в гареме окончательно укрепилось. Но не в сердце отца. Оно, кажется, навсегда осталось в тех далеких днях, в той губернии, с той первой семьей, которую он знал как отец, а не как император.

Все же мне было далеко до престола. У меня были братья. Двое. Мы даже успели подрасти вместе.

Но они не смогли дожить до крепкого возраста. Сначала один – от внезапной горячки. Потом другой – упавший с коня на ровном месте. Двор шептался о проклятии, о заговоре. Отец же просто… замолчал. И в этой гробовой тишине я вдруг понял, что нас осталось двое.

Мой брат, наследный принц Аурум, и я… Он был живым отражением нашего отца-императора, в нем все видели будущее династии. Его обожали все – от придворных до гвардейцев. И, видимо, эта всеобщая любовь помутнила ему разум. Аурум собрал войско из трех губерний и пошел войной на отца, желая свергнуть его и взойти на престол раньше срока.

Но его бунт потерпел неудачу. Брата арестовали, и он провел в тюрьме три года. Расследование выявило, что многие придворные поддерживали его заговор, а помимо них – и сама императрица. Ее сослали в монастырь, а заговорщиков казнили.

Этой зимой Аурум скончался. Лекари объявили, что он умер от болезни: его легкие не выдержали суровых тюремных холодов. Но далеко не все в это поверили.

Теперь его место занял я. Моя же участь – выйти из тени, чтобы вечно жить в сравнении с отцом и призраком брата.

И вот я уже подходил к дворцовому саду, как вдруг услышал женские голоса. Это служанки, дожидаясь своих хозяек, коротали время кто как мог. Старшие девушки неспешно беседовали, а те, что только поступили на службу, еще позволяли себе детские забавы.

Я собирался уйти, но мой взгляд зацепили две служанки с цветами. Младшая что-то оживленно рассказывала старшей, а та слушала ее с легкой улыбкой. В ответ на очередную реплику подруги она шлепнула ее по голове своим скромным букетом. И они звонко рассмеялись.

Не знаю почему, но от этой картины я и сам невольно улыбнулся. Но в тот же миг девушка с букетом обернулась и заметила меня. Ее широко распахнутые глаза были такими глубокими, что мне захотелось навсегда запомнить их цвет.

И в этом мгновении я наконец разглядел ее полностью. Темные локоны ниспадали на плечи. А на голове ее красовался венок из полевых цветов, такой же простой и естественный, как и вся она. Все в ней дышало свободой, и от этого вдвойне болезненным показалось ее внезапное преображение. Игривость, что светилась на ее лице мгновение назад, сменилась ледяным спокойствием. Девушка резко переменилась в лице и, опустив взгляд, поклонилась.

Это заметили и другие служанки. Они обернулись и, увидев меня, разом склонились в почтительном поклоне. Мне ничего не оставалось, кроме как молча удалиться.

Теперь все мои мысли были поглощены этим мигом. Мне отчаянно хотелось сохранить его в памяти – запечатлеть каждую деталь, но особенно те бездонные глаза.

Глава 3. Уроки долга и глоток свободы

Пир переместился из сада в приемную повелителя, и теперь здесь присутствовали лишь мужчины. Однако весь вечер я думал о той девушке и не мог отогнать мысль о том, как бы встретить ее снова. И тут мне в голову пришла идея: если девушка — служанка, значит, она приставлена к одной из знатных дам. Я вышел раньше других, ведь мне больше не было смысла там оставаться. У женщин тоже идет пир, и я могу зайти пожелать доброй ночи матери — это будет прекрасным предлогом.

Но, к моему разочарованию, женщины разошлись по своим покоям гораздо раньше мужчин. В общем зале гарема находились лишь служанки, убирающие после празднества.

«Значит, не судьба», — подумал я и направился в свои покои. Зачем мне это? Может, мне просто нужно было переключиться и этот образ стал для меня спасением?

Пока я шел по коридорам дворца, мое внимание притягивали причудливые тени, пляшущие на стенах от света факелов. Впереди показался женский силуэт, направлявшийся мне навстречу, а за ним целая вереница служанок. Лишь сблизившись, я разглядел в этой даме мою тетушку Сафину. Я уже собрался молча кивнуть и пройти мимо, но вдруг мой взгляд уловил букет цветов в ее руках. И в этот миг она заговорила:

— Дорогой племянник! — Тетушка широко развела руки, приглашая к объятиям. — Ну, как тебе праздник?

Она смотрела на меня, и я видел: даже такая жизнерадостная женщина к концу дня устает от непрерывных улыбок, но все равно держится.

— Все было безупречно, — с легким поклоном ответил я.

— И я так считаю, — поддержала тетя. А я в это время краем глаза пытался отыскать ту девушку. И за спинами двух придворных дам мне удалось ее разглядеть.

Она стояла, не поднимая глаз, среди других служанок. Густые черные ресницы были опущены, а лицо застыло, словно выковано из стали. И все же в его чертах сквозили мягкость и нежность. Меня вывел из наблюдения голос тетушки.

— Надеюсь скоро увидеться с тобой, — произнесла она на прощание. И тут я будто очнулся.

— Вы уже уезжаете?

— Завтра на рассвете мы выдвигаемся в путь, — спокойно ответила тетя. — Приезжай как-нибудь ко мне в гости.

Тетя склонилась в почтительном поклоне, следом за ней склонились и слуги, и вся процессия двинулась дальше. А мне оставалось лишь смотреть им вслед.

***

Прошел месяц, я уже и думать забыл о той девушке. Все мое время поглотили государственные дела и подготовка к переезду в свою губернию, где мне предстояло начать правление.

Помимо этого у меня появилась новая наложница. Ее выбрала матушка — девушка из знатного рода, лояльного нашей семье. Ее семья, видимо, давно прочила ее мне в супруги, поэтому снарядила богатым приданым. И хотя девушка эта, бесспорно, красива, она не вызывает во мне ни малейшего интереса. Пока что она остается у меня в ранге любимицы. Я не желаю допускать дворцовых интриг и, даже взойдя на престол, не позволю фракциям меряться силами.

Ирония судьбы: едва обзаведясь парой наложниц, я уже наблюдаю, как между ними зарождается вражда. Если две женщины в гареме не могут ужиться, что уж говорить о государстве, где ставки неизмеримо выше. А потому — всё лишнее в сторону. Думать мне стоит лишь о моём долге.

***

Дорога в губернию оказалась утомительной. Измученный трудным переходом, я вспомнил, что путь мой лежит мимо поместья тетушки Сафины, и решил воспользоваться случаем нанести ей визит. Чтобы не обременять ее свитой, я оставил придворных и слуг в лагере, а к ее порогу направился в обществе двух гвардейцев. Мы свернули с дороги, чтобы немного поохотиться и размять мышцы.

Едва мы подъехали к поместью, слуги доложили о нашем прибытии. Когда мы переступили порог, нас уже ожидал весь двор.

Тетя широко развела руки и совершила глубокий, театральный поклон. Тотчас же, будто по незримой команде, в унисон склонились и все ее слуги. Казалось, невидимая сила заставляла их вторить каждому ее движению. Но едва она выпрямилась, как стремительно направилась ко мне, обняла и воскликнула:

— О, мой дорогой! Ты осветил мой день.

— Ну что вы, тетушка! — смущенно улыбнулся я, отвечая на ее объятия. — Это я должен благодарить вас за теплый прием.

— Я невероятно рада твоему неожиданному визиту! — Тетя одарила меня сияющей улыбкой и легким движением руки указала в сторону приемной. — Пройдем, не будем стоять. Так чем же я обязана такой чести, мой дорогой?

Мы направились по коридору, и с первых же шагов становилось очевидно, кто истинная хозяйка поместья. Стены, затянутые шелком и увешанные гобеленами, могли бы показаться безвкусными, будь они чуть пышнее. Но здесь каждая деталь — от старинной вышивки до скромного пейзажа в позолоченной раме — была подобрана с такой безупречной точностью, что это выдавало в хозяйке не просто ценительницу, а настоящего знатока.

— И только не говори, что ты соскучился! — воскликнула она, и в ее голосе снова зазвенели те самые игривые нотки, что были так заметны в саду.

— Я очень рад вас видеть, тетушка, — вежливо поклонился я.

— О, не будь таким чопорным, племянник, здесь не дворец. — Она снова рассмеялась и, подойдя ближе, окинула взглядом меня с ног до головы. — Позволь на тебя взглянуть. Ты так похож на отца в молодости… — Ее взгляд на мгновение смягчился, став теплым и задумчивым, но почти сразу же в нем вновь запрыгали озорные искорки. — Но куда красивее, конечно!

Мы устроились на кушетке, и тут меня охватило легкое волнение. Я с ясностью увидел всю нелепость своего положения: поддавшись сиюминутному порыву, я примчался к тетушке, с которой много лет не имел ничего, кроме светских бесед на официальных приемах. Конечно, она всегда была добра ко мне и, в отличие ото многих, не делила императорских детей на «родных» и «чужих». Но теперь в воздухе повис невысказанный вопрос, и я поймал на себе ее проницательный взгляд. Мои поступки вызывали подозрения — и это понимали все в этой комнате.

— Я знаю, что мы мало общались, — первые слова дались мне с трудом, — но мне нужен совет.

Я начал, не понимая, к чему приведет эта исповедь. Однако стоило мне произнести это, как лицо тетушки преобразилось. Если до этого она смотрела на меня с легким прищуром, то теперь ее взгляд смягчился, а губы тронула улыбка.

— Я всего полгода как наследный принц, — продолжил я, — и мне все еще тяжело принять это. А теперь я еду в Первую провинцию…

Тетя внимательно слушала, покачивая головой.

— И я не знаю, как поступить, чтобы не ударить в грязь лицом.

Все, что я говорил, было правдой. Слова лились сами собой, а тетя, положив руку на мою, внимательно слушала. Я действительно переживал: губерния, в которую я держал путь, долгое время управлялась моим братом. Именно там началось восстание, где погибли многие. И до сих пор в народе жива уверенность, что брат мой выжил и сбежал.

А что до меня… С пятнадцати лет я жил в Десятой провинции вместе с матерью. Пусть она находилась на отшибе и не могла похвастаться размерами, зато там я дышал полной грудью. А Первая провинция… Не зря ее так назвали. Она была столицей еще до завоевания. Каждый наследный принц проходил здесь школу управления, оттачивая мастерство властвования. И каждый оставлял в этих стенах свой след и тень своих амбиций.

— Я понимаю тебя, мой дорогой, — начала тетя, выслушав меня. Она крепче сжала мою руку, и на мгновение я даже забыл об истинной цели своего визита. — Ты не был готов к этому, и в этом нет твоей вины.

Она произнесла это, глядя мне прямо в глаза с такой заботой, от которой я давно отвык.

— Все новое пугает, и это нормально. Твои переживания мне абсолютно понятны. Мне даже приятно, что ты доверился именно мне. Обращайся в любой момент, ты можешь на меня рассчитывать.

Ее слова текли сладко, словно мед.

— Но на будущее, — ее голос стал тверже и прозрачнее, — пока ты не убедишься в своем собеседнике, не раскрывай ему душу. Это первый урок.

Она помолчала, давая словам просочиться в сознание, прежде чем продолжить.

— Твой отец не был наследным принцем. — Голос ее по-прежнему звучал ровно, но черты заострились, будто ее уносило в далекое прошлое. — И он тоже не горел желанием править. Но он понимал, какая участь ждет его семью, если трон достанется другому. Понимал, что единственный способ защитить тех, кого любит, — это нанести удар первым. Он был хитер и быстр. Примчался в столицу, когда другие еще собирали совет, и занял престол. Все, что он совершил, было ради семьи.

«Семьи, которую потерял», — пронеслось у меня в голове.

— Ты молод и пока не понимаешь этого, от тебя большего и не требуется. — Тетя смягчилась и ласково провела ладонью по моей щеке. — Если хочешь услышать мой совет… учись на ошибках брата. Въезжай в город торжественно, пусть все видят нового наследника. Но не празднуй с народом. Веселись в своих покоях, пей с фаворитками, тебе нужны наследники, как ни крути. Только не панибратствуй с министрами и не задаривай армию, любая твоя милость будет искажена. Помни: все, что ты делаешь, доложат императору. А ты ведь не хочешь разгневать его, как это сделал твой брат.

В словах тети, безусловно, была своя правда. Но, как ни крути, она так и не поняла меня. Или, быть может, просто не знала достаточно хорошо. Для нее свобода неизбежно заключалась в веселье.

И все же… в ее словах скрывался тот самый трезвый, неоспоримый смысл, к которому следовало прислушаться.

— Я понял вас, — отрезал я. — Ваш совет был мне нужен. И я надеюсь на вашу поддержку в будущем.

— Безусловно, мой принц, — ответила тетя. — Если потребуется золото, только напиши. Если понадобятся люди, я отправлю их немедля. Но дай мне слово, что будешь беречь себя. Еще одну потерю мое сердце не выдержит.

На ее лице мелькнула тень неподдельной грусти. И хотя каждое слово тети я мысленно взвешивал и ставил под сомнение, в этот раз ее искренность была бесспорной. Ее супруг погиб в битве с кочевниками-завоевателями — харгами[1], когда те участили набеги на приграничные земли. Тело привезли, но оно было до неузнаваемости изувечено. Тетя горевала ровно год, а затем отправилась в паломничество, из которого вернулась прежней — веселой и неугомонной. Детей у нее никогда не было — не знаю, была ли тому причина, но одиночество было ей знакомо слишком хорошо.

Тишина в комнате стала такой густой, что, казалось, ее можно было потрогать. Чтобы разрядить атмосферу, я попросил:

— Можно воды? Горло пересохло.

Тетя встрепенулась, словно ее застали врасплох, и тут же засуетилась.

— Боже мой, до чего же я нерасторопна! Подавайте обед, — скомандовала она слугам и, обернувшись ко мне, добавила уже мягче: — Ты не против подождать, пока накроют стол? Я бы очень хотела разделить с тобой трапезу.

— Конечно, тетушка, с удовольствием, — вежливо ответил я.

И вот тягостную тишину сменила оживленная суета. Комнату наполнил мерный гул шагов и тихий звон приборов — слуги сновали взад и вперед, расставляя сверкающую посуду и расстилая белоснежные скатерти. В воздухе поплыли соблазнительные ароматы дичи, свежеиспеченного хлеба и пряностей — настоящий пир, достойный наследного принца.

Пока слуги накрывали на стол, я пробежался глазами по комнате в надежде увидеть ту самую девушку. Но ее ни среди прислуги, ни среди служанок не было. И тут меня досадно кольнуло: выходит, я так и не узнаю, кто она.

Мы приступили к трапезе, а я все не мог отогнать мыслей о той девушке. Кто она? Почему ее не было среди прислуги? У тети большой штат, я мог и не заметить ее раньше. Но если во дворце она была в свите, то куда пропала здесь?

И тут меня осенило: ее контракт мог просто закончиться. Но следом, острой колючкой, вонзилась другая мысль — а что, если ее выдали замуж?

— Ариан, тебе все нравится? — спросила тетя, явно заметившая мое отсутствующее выражение лица.

— Блюда восхитительны, тетушка. Просто дорога дала о себе знать, — вежливо улыбнулся я, откладывая вилку.

— Может, останешься у меня на ночь? Утром дорога всегда кажется легче.

— Пожалуй, нет, — покачал я головой. — Я всем сказал, что уехал на охоту. Если я не вернусь, меня потеряют.

— Ерунда! — Тетя махнула рукой, будто отгоняла мои сомнения. — Отправь одного из своих гвардейцев, пусть предупредит твоих. Мои люди проводят его до места. Им смена обстановки только на пользу, а ты хоть немного отдохнешь в нормальных покоях, а не в походной палатке.

— Хорошо, — я согласился, не успев как следует обдумать ее предложение.

— Замечательно! — просияла она.

И за этим обедом я почувствовал себя немного легче. Тетя рассказывала забавные истории из своей юности, расспрашивала о всяких мелочах, и ее звонкий смех заполнял комнату. Да, это, безусловно, был хороший день.

***

Хоть я и свалился к тетушке как снег на голову, она оказалась готова ко всему. Весь день мы провели в беседах и прогулках: она с гордостью показывала мне свои владения, мы неспешно бродили по тенистым аллеям сада, а я все это время украдкой искал ее. И нигде не было ни намека на тот самый силуэт, те самые глаза.

— Все готово, моя госпожа, — доложил подошедший слуга и, склонившись, поспешил удалиться.

— Уже вечереет, — тетя обернулась ко мне с лукавой улыбкой, — и я бы не хотела упустить момент, пока ты не свалился с ног от усталости. Позволь сделать тебе небольшой сюрприз. Пройдем в гостиную.

Когда мы вошли в гостиную, там уже царила оживленная атмосфера. Музыканты настраивали инструменты, а танцоры в легких, развевающихся нарядах замерли в ожидании. Мы расположились на мягкой кушетке, и почти сразу же служанка подала нам кубки с густым, рубиновым вином. Я машинально принял бокал, но взгляд мой продолжал скользить по залу, выискивая в полумраке единственное лицо, ради которого я согласился остаться.

Да, нрав этой женщины поражал! Пока перед нами выступали танцоры, она сама едва усидела на месте, прищелкивая пальцами в такт и покачивая плечами. Эта безудержная атмосфера веселья, эти улыбки — все это было так заразительно, что у меня начала кружиться голова. Или, быть может, вино оказалось крепче, чем я предполагал. Я чувствовал, как по лицу разливается жар. Что удивительно, тетя, выпившая куда больше меня, сохраняла идеальную ясность взгляда и твердость руки. В ее глазах читалось лишь веселое оживление, но ни грамма опьянения.

И в этот миг дверь в гостиную едва заметно приоткрылась. И там, в проеме, промелькнув, словно тень, мимо суетливой прислуги, возникла она. Та самая девушка, чей образ не выходил у меня из головы все эти недели.

Я не смотрел — я пялился на нее, завороженный каждым движением. Наблюдал, как она улыбчиво обменивается приветствиями, словно своя среди этих людей. Как она движется в нашу сторону, и легкая юбка колышется в такт ее шагам. Она оглянулась через плечо, улыбнулась кому-то, и на ее щеках проступили ямочки. Эти ямочки стали моим проклятием. Она была прекрасна тогда, когда я впервые её увидел, прекрасна и сейчас. Но с этой улыбкой, с этими ямочками оказалась в тысячу раз очаровательнее.

Я не мог оторвать от нее взгляд, но краем глаза успел заметить тетю. Она наблюдала не за танцорами и не за огнем в камине — она смотрела на меня, пока я смотрел на нее. И ее ухмылку я не забуду никогда: она улыбалась так, словно сегодняшний вечер наконец-то оправдал все ее ожидания.

Я поспешно отвел взгляд, сделав вид, что всецело поглощен выступлением танцоров. Но было уже поздно. По едва уловимому блеску в глазах тети, по той самодовольной улыбке, что тронула уголки ее губ, стало ясно — она все поняла. Или как минимум догадалась о главном. Эта мысль заставила меня почувствовать себя сорванцом, уличенным в шалости.

А тем временем девушка приблизилась к нам, и ее лицо вновь застыло ледяной маской. Она склонилась в почтительном поклоне, и лишь на мгновение, когда она встретилась взглядом с тетей, ее губы дрогнули в легкой, почти невидимой улыбке. Тетя ответила ей сдержанным, загадочным кивком.

— Милая, я уже начала волноваться. Все в порядке?

— Да, госпожа. Все исполнено, как вы велели. — Ее голос прозвучал тихо и ровно, без единой нотки волнения.

Тетя довольно кивнула и жестом указала на место среди других служанок, расположившихся на низких скамьях с мягкими подушками.

— Молодец. Теперь отдохни, ты заслужила.

«Милая». Почему «милая»? Почему не по имени, тетушка?» — яростно бушевал я про себя. Хотя тут же с едкой усмешкой поймал себя на мысли, что и меня она вот уже который час величает не иначе как «мой дорогой», а не «Ариан». Видимо, это ее излюбленный способ держать всех на почтительной дистанции, прикрываясь сладкими словами.

Едва девушка устроилась на подушках, как к ней тут же подлетела та самая юная служанка, что резвилась с ней в саду. Та прижалась к ее плечу, словно замерзший птенец, и девушка молча приобняла ее, укрыв рукой от посторонних взглядов. В этом жесте, таком простом и естественном, сквозила безмолвная нежность — видно было, что для этой малышки она стала настоящей защитницей и старшей сестрой.

Весь вечер я ловил себя на том, что кидаю на нее взгляды, — короткие и быстрые. А она… она ни разу не взглянула в мою сторону. Неужто пир в честь наследного принца — не повод удостоить его вниманием? Меня это задело куда сильнее, чем хотелось бы признаться. Пока прочие служанки поглядывали на меня с любопытством и перешептывались, пряча улыбки, она была всецело поглощена то представлением, то тихой беседой со своей юной подругой. Будто для нее в этой зале не было никого интереснее.

— Благодарю за гостеприимство, тетушка, но, пожалуй, я удалюсь. Завтра меня ждет долгий путь. — Я поднялся и, сам того не ожидая, почтительно поцеловал ей руку.

Она расцвела от этого жеста. Не знаю, что на меня нашло, — подобную честь я оказывал лишь матери.

— Не смею более мешать вашему веселью.

Я уже собрался уходить, но тетя мягко остановила меня.

— Нур проводит вас до покоев, — произнесла она с той самой хитрой улыбкой, что так меня насторожила. — Слуги уже подготовили для вас все необходимое. Нур, проводи гостя в большие гостевые.

Какая же она лиса! Она специально отправила меня с той самой девушкой, и теперь я даже знаю ее имя — Нур. Оно ей подходит. Она действительно излучает свет.

Девушка, Нур, шла чуть позади, ровно настолько, чтобы я видел направление ее жеста. Воздух между нами казался густым и звенящим от невысказанного. Когда мы достигли дверей в покои, она бесшумно склонилась в безупречном поклоне и тут же развернулась, чтобы уйти.

В этот миг я не смог сдержаться. Рука сама потянулась в ее сторону, преграждая путь. Слава богам, я успел одуматься и лишь мягко остановил ее жестом, не схватив за локоть, как это делают большинство мужчин, облеченных властью. Я не смел так поступить. В этом грубом жесте, полном собственничества, было бы все, что я презираю, и ничего от тех чувств, что заставили мое сердце биться чаще.

— Подожди.

Слово вырвалось само, прежде чем ум успел его обдумать. Да, сегодня я окончательно перестал себя сдерживать, целиком отдавшись на волю чувств. Или же во всем виновато это дьявольское вино, развязавшее мне язык.

Девушка замерла на месте. На ее лице промелькнуло недоумение, явно она не ожидала, что ее окликнут. Вся ее поза, каждый мускул выдали мгновенное напряжение: плечи слегка поднялись, спина выпрямилась, словно по струнке, а пальцы сжали складки платья. Теперь в ней не было и тени той мягкости, с которой она обнимала подругу, только настороженность и полный контроль, будто перед ней не гость, а потенциальная угроза.

— Слушаю. — Ее голос был ровным и безразличным, словно отстраненным.

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— Восемнадцать.

Она стояла неподвижно, взгляд устремлен в пространство где-то позади меня. Ни тени волнения, лишь полная отрешенность. Казалось, даже воздух вокруг нее стал холоднее.

Младше меня на год. Как бы мне хотелось спросить еще о чем-нибудь: о ее жизни здесь, о том, что она любит, о чем мечтает. Но я видел ее скованную спину и сжатые пальцы. Любой мой следующий вопрос прозвучал бы как приказ, а не искренний интерес.

— Иди.

Она развернулась и ушла без лишних слов. На ее лице на мгновение мелькнуло легкое недоумение, словно она и сама не понимала, зачем мне понадобился лишь ее возраст. Этого было достаточно, чтобы я почувствовал себя полным дураком.

Слуги, наблюдавшие за всей этой нелепой сценой, молча распахнули передо мной тяжелые двери. Мне оставалось лишь с безмолвным негодованием шагнуть в покои.

Внутри царила легкая суета — прислуга заканчивала готовить комнату. Среди них я заметил того самого слугу, что ранее приглашал нас с тетушкой в гостиную.

— Ваше Высочество, ванна будет готова в ближайшие минуты, — почтительно доложил он.

— Благодарю. По завершении работ можете все удалиться. Я справлюсь без помощи, — отрезал я, давая понять, что жажду остаться в полном одиночестве.

Когда работы были закончены, слуги удалились и, наконец, меня оставили в одиночестве. В мертвой тишине ванной комнаты я бессмысленно водил взглядом по причудливым узорам на стенах. Да, этот день подарил мне неожиданное облегчение, и я узнал о ней хоть что-то. Но с этим пора кончать. Я не могу позволять себе подобные безрассудства. Главное — вычеркнуть из мыслей Нур. Ведь у меня есть фаворитки: Иоланта и Сана.

Их должно быть достаточно. Если в моем гареме прибавится хоть еще одна фаворитка, эти две устроят такой ад, что я сойду с ума. Может, когда я стану императором, они угомонятся? Хотя… сомневаюсь. Проблемы империи — ничто по сравнению с тем, что могут устроить две женщины, делящие одного мужчину.

[1] Харги — кочевники из Харгской империи, граничащей с Пятнадцатой провинцией. Их набеги — постоянная угроза для империи.

Глава 4. Перстень и кнут

Меня разбудил настойчивый стук в дверь покоев.

— Ваше высочество, пора вставать. Позволите начать утренние приготовления? — из-за двери донесся голос слуги.

Голова гудела, во рту стоял противный привкус, и все мое нутро было против подъема.

— Входите, — пробормотал я в подушку. К моему удивлению, слуги сквозь дверь все услышали и бесшумно вошли.

Пока они суетились, раскладывая одежду и готовя умывальные принадлежности, я позволил себе еще несколько драгоценных минут под одеялом. Но долго отлеживаться было нельзя, сборы в путь никто не отменял.

Завершив утренние процедуры, я отправился в столовую. Там меня уже ждала тетушка, сидевшая во главе стола с видом полной собранности, столь контрастной моему утреннему разбитому состоянию.

— Доброе утро, дорогой! — как всегда, встретила меня тетя с лучезарной улыбкой.

«Это утро не доброе», — мелькнуло у меня в голове, когда я заметил среди служанок Нур.

Тетя отхлебнула из своего кубка, жестом изящно приглашая меня к столу. Стоило мне занять место за столом, как возле меня тут же возник слуга. Он ловко и почтительно поставил передо мной тяжелое блюдо с завтраком: дымящуюся овсяную кашу с медом, груду свежих ягод и теплый хлеб.

Я принялся за еду, но аппетит мой был не чета тетушкиному. Может, секрет ее прекрасного настроения в этом умении наслаждаться простыми радостями вроде плотного завтрака?

Пока тетушка ела, она не произнесла ни слова, да и у меня не было настроения поддерживать светские беседы. Мы завтракали в тишине, и лишь звон приборов о фарфор нарушал ее.

Мне было до жути стыдно за вчерашнее нелепое поведение, и я всеми силами пытался выбросить из головы и тот вечер, и особенно Нур. Но чем упорнее я старался забыть, тем отчетливее всплывало в памяти ее лицо — не ледяная маска служанки, а то самое, первое, с распахнутыми от удивления глазами и венком из полевых цветов.

Я уставился в свою тарелку, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Самое нелепое, что я даже не мог толком объяснить, за что мне стыдно: за то, что поддался импульсу, или за то, что отступил, испугавшись ее холодности.

А она стояла позади тетушки в ряду других служанок. Я отчаянно старался не смотреть в ее сторону, но всякий раз, когда мой взгляд скользил по столу, он натыкался на нее. На этот раз ее волосы были убраны в строгую прическу, а одежда выглядела куда скромнее вчерашнего наряда. Видимо, тетя разрешает прислуге вольности лишь по праздникам — распускать волосы и надевать что-то яркое. В обычные же дни все возвращалось на круги своя: чопорность, строгая форма и незыблемая дистанция между нами. От этой мысли стало вдвойне горько.

Я уткнулся взглядом в тарелку, стараясь сосредоточиться на еде, пока тетя наконец не нарушила молчание:

— Ну как, дорогой, тебе нравится?

Я поднял глаза, чтобы ответить, и в тот же миг поймал на себе взгляд Нур. Но прежде, чем я успел его понять, она смущенно отвела глаза, уставившись в пол. Это мимолетное движение выдало ее с головой — значит, она тоже наблюдала за мной все это время. Этот внезапный, украдкой брошенный взгляд выбил меня из колеи. Я почувствовал, как по щекам разливается предательский жар, и поспешил собраться с мыслями, прежде чем ответить тете.

— Вс… кхм-кхм. — Я сдавленно прокашлялся, пытаясь вернуть своему голосу привычную твердость. — Все очень вкусно, тетушка.

В этот момент тетя прикрыла рот изящной ладонью, но сдержанный смех все же выдал ее по глазам, в которых заплясали веселые искорки. И тут я увидел нечто, от чего сердце на мгновение замерло: стоявшая за ее спиной Нур тоже улыбнулась. Ее улыбка была мгновенной, едва заметным изгибом губ, который она тут же попыталась скрыть, опустив взгляд. Но этого мига хватило, чтобы я снова почувствовал себя тем самым смущенным юнцом, а не наследным принцем.

Она медленно подняла глаза и встретилась со мной взглядом. Мы смотрели друг на друга всего мгновение, но легкий румянец на ее лице был красноречивее любых слов.

— Благодарю вас, тетушка, за вашу заботу и гостеприимство. — Я откашлялся, стараясь придать голосу официальную твердость.

«Мне нельзя быть таким уязвимым. Я наследник», — будто мантру, повторил я про себя, снова и снова возвращаясь к вчерашнему обещанию.

А Нур, будто опомнившись от той же внезапной искры, что и я, поспешно опустила взгляд. В тот же миг на ее лице вновь застыла привычная ледяная маска — ровная, бесстрастная и совершенно непроницаемая. Будто той мимолетной улыбки и румянца никогда и не было.

Перед отъездом я попрощался с тетушкой, и на этот раз наше прощание было лишено прежней церемонной холодности. Она обняла меня чуть крепче и задержала в объятиях на мгновение дольше положенного.

— Помни о моих словах, — тихо сказала она так, чтобы больше никто не услышал.

— Помню, тетушка. И снова благодарю вас.

Наши отношения все еще оставались игрой в намеки и полутона, но после вчерашних откровений в этой игре появилось новое, теплое взаимное уважение и понимание, которого не было прежде.

Я уехал, так и не бросив последнего взгляда на ту, чей образ не покидал моих мыслей, а может, уже и сердца все эти недели. Хотя я знал, что она где-то там, среди остальных слуг, я сознательно отвернулся, сжав поводья. Иногда сила правителя проявляется не в том, чтобы что-то взять, а в том, чтобы суметь вовремя отступить. Даже если это причиняет боль.

***

Как и советовала тетя, я въехал в Первую провинцию с подобающей наследному принцу торжественностью. Под звуки колоколов и приветственные крики горожан я медленно двигался верхом на лошади по главной улице, улыбаясь и кивая толпе. Но за этим скрывалось иное: десятки глаз, изучающих каждый мой жест. Одни смотрели с восхищением и надеждой, другие с холодным расчетом или откровенной враждой. Здесь, в городе, где когда-то начался мятеж моего брата, каждый взгляд словно спрашивал: «Кто ты? Благословение или очередная кара небесная?»

Но к этому я был готов, как и к оценивающим взглядам министров, что наблюдали за мной на первых советах. Я вел себя так, как велел долг, но при этом старался не рушить установившиеся устои.

Первое время я отдавал работе все силы, но каждый мой шаг встречал шквал критики министров и ропот жителей. Я ожидал этого, был готов к сопротивлению… но с каждым разом чувствовал, как во мне гаснет решимость. Что я должен был сделать? Свернуть горы? Достать с неба луну? Их недоверие было словно стена, о которую я разбивался снова и снова, и с каждым ударом все громче звучал вопрос: что же я делаю не так?

На одном из советов старый министр, один из самых язвительных, окончательно перешел все границы, открыто плюнув на мою волю. И в тот миг во мне что-то сорвалось. Я вскочил с места, с такой силой ударив кулаком по столу, что зазвенели хрустальные графины. Я смотрел на него, и вся накопившаяся за месяцы ярость, все отчаяние и горечь бушевали в моем взгляде.

Эффект был мгновенным. Его самодовольная ухмылка сползла с лица, словно ее смыло волной. В его внезапно побелевших чертах не осталось и следа прежнего высокомерия — только животный, неприкрытый страх перед разгневанным правителем, которого он, видимо, считал безобидным мальчишкой.

Я стоял, не отрывая от него взгляда, каждый мускул моего тела был напряжен до предела. И тогда произошло немыслимое: министр, словно подкошенный, рухнул на колени и начал бессвязно молить о прощении, его голос дрожал от ужаса.

В зале воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Ни шелеста бумаг, ни скрипа стульев. На лицах остальных министров застыло откровенное потрясение, а ближайшие соратники несчастного сидели бледные как полотно, не в силах пошевелиться и понять, что только что произошло. В воздухе повис немой вопрос: если наследник способен на такое, то что будет, когда он наденет корону?

— Не забывайтесь… — Мои слова повисли в звенящей тишине, а взгляд буквально разрезал его на части.

Я неспеша расправил скомканную ткань жилета и лишь затем сел на свое место. В наступившей тишине мой взгляд медленно скользнул по лицам собравшихся, и в каждом встречном глазе я читал одно и то же: страх, уважение и понимание. Понимание того, что игра изменилась.

К моему величайшему разочарованию, лишь после этой отвратительной сцены я наконец добился от министров того, что можно было назвать уважением. Не благородство, не трудолюбие, а вспышка ярости заставила их увидеть во мне правителя. Они не просто стали прислушиваться, они начали предлагать по-настоящему дельные советы, будто до этого лишь наблюдали за тем, как мальчик пытается играть в их игры. Работа улучшилась в разы. И давящая, знакомая боль в висках, мучившая меня все эти месяцы, наконец отступила. Жаль, что спокойствие оказалось куплено ценой моих принципов, всего, во что я верил.

***

Помимо главного совета тетушки, я последовал и другому ее наставлению.

Иоланта вошла в мои покои и стала моей… Матушка была в восторге, ведь Иоланта была идеальным кандидатом в будущие императрицы: красива, образована и, что важнее всего, происходила из древнего знатного рода. В своем письме матушка настаивала, чтобы я «не медлил с повышением Иоланты», будто и сама позабыла о своем происхождении.

Я последовал ее совету. Иоланта из ранга любимицы перешла в ранг официальной фаворитки. Я даровал ей статус «спутницы», что сделало ее положение крепче, а улыбку на лице ярче.

Естественно, Сана не была рада такому повороту. Она, моя первая наложница, надеялась, что именно ей будет даровано повышение, что именно ее верность и преданность будут вознаграждены по заслугам.

Теперь же в ее глазах читалась не просто обида — жгучая ревность и горькое разочарование. Она все так же приходила ко мне по вечерам, ее песни были все так же сладки, а прикосновения нежны. Но в их привычной ласке я чувствовал новый, едва уловимый оттенок — настойчивый вопрос. Вопрос, который витал в воздухе каждую минуту нашего уединения: «А когда моя очередь? Когда ты заметишь ту, что была с тобой с самого начала?»

Я бы с радостью повысил и ее. Ведь Сана была со мной еще до Десятой провинции. В ней было все, чего не хватало безупречной Иоланте: дикая страсть, сочетающаяся с трогательной нежностью. В ее объятиях я забывал о давящем бремени власти. Но наша близость не ограничивалась постелью. С ней было интересно. Она умела рассмешить меня неуместной, но меткой шуткой, поддержать разговор не из учтивости, а из искреннего участия. Да, ей не хватало книжного образования Иоланты, но был ум, отточенный самой жизнью, проницательный и цепкий.

И ее песни… Она пела мне на своем родном языке, и ее голос, одновременно звонкий и низкий, завораживал. В этих песнях была вся ее душа — странная, прекрасная смесь безудержной страсти и глубокой, древней грусти.

Да, у меня всего две наложницы, по меркам двора, число более чем скромное. Иные министры среднего ранга содержат куда более обширные гаремы. Но, боги, какие же они разные. Они были полными противоположностями.

Иоланта — бледная, со светлыми волосами и серыми глазами, которые смотрели на мир свысока. Ее род древний и богатый, в нем даже есть императорская кровь. Она как дорогой портрет в золоченой раме — красивый, но холодный.

Сана — смуглая, с черными кудрями и яркими голубыми глазами. Ее продали в гарем из племени свободных кочевников, верв[2], и она не знала другой жизни. В ней нет благородной крови, зато есть настоящая жизнь — страстная, веселая и немного грустная.

Но их объединяла одна черта — полная неприязнь друг к другу. Стоило Иоланте появиться в гареме, как между ними началась тихая война. Сана пускала в ход мелкие пакости: то незаметно подсыплет соли в ее сладкий шербет, то «случайно» наступит на подол ее платья в самый неподходящий момент.

Иоланта отвечала ей холодным, расчетливым оружием. Она могла «похвалить» ее передо мной, вложив в комплимент столько яда, что у Саны на глаза наворачивались слезы злости. Их вражда стала частью дворцовой рутины.

В какой-то момент их вечные стычки так мне надоели, что я перестал звать обеих. Просто устал быть полем боя для их мелких разборок.

Сначала они, видимо, решили, что я охладел к ним, и на время притихли. Но тишина в моих покоях продлилась недолго. Скоро их соперничество нашло новый выход: теперь каждая пыталась привлечь мое внимание.

Иоланта сменила тактику. Вместо привычной сдержанной элегантности она стала выбирать платья с глубоким вырезом и сложной вышивкой, а в ее всегда безупречных волосах засверкали диадемы и гребни из горного хрусталя.

Каждое ее появление на публике было тщательно продумано. Она не просто входила — она возникала на пороге, словно сошедшая с полотна старинного мастера, и каждый ее наряд был шедевром, призванным затмить не столько Сану, сколько мое равнодушие.

Сана действовала проще. Она не меняла тактику, а лишь усилила ее. Вместо вычурных нарядов она сама приходила ко мне то с кувшином прохладного вина, то с лютней в руках. И когда ее пальцы перебирали струны, а голос наполнял комнату щемящими мотивами ее кочевых песен, я чувствовал, как стены моего кабинета начинают рушиться.

Но стоило ей приблизиться, положить руку мне на плечо, я каждый раз холодно просил ее удалиться. Это была наша странная игра. Она пыталась вернуть все как было, а я напоминал нам обоим, что некоторые стены, однажды возведенные, уже не рушатся.

Но, видимо, мои слова до них не дошли. Кончилось все банальной дракой в гареме. Иоланта, как обычно, отпустила свое язвительное замечание. Но на этот раз Сана не стала отвечать колкостью. Она просто вцепилась Иоланте в волосы. Поднялся такой визг, что сбежалась половина обитательниц гарема. Евнухи, пытавшиеся их растащить, сами получили пару тычков локтями. В общем, получился настоящий базар.

Когда мне доложили, я сначала не поверил. Драка… Как двое мальчишек, не поделивших игрушку. Смешно и… унизительно. Я был настолько измотан их дурацкой склокой, что просто махнул рукой и поручил главной придворной даме придумать им наказание. И та предложила вариант, достойный двух вздорных наложниц, осмелившихся подраться как последние служанки.

Их поставили прислуживать их же собственным горничным на целый месяц. Иоланта, потомственная аристократка, должна была подавать утренний чай девушке, которая чистила ее горшки. А Сана, с ее диким нравом, была вынуждена смиренно разбирать и стирать чужое белье.

Унижение было пострашнее порки. А главное — смех, который стоял за их спинами все эти дни, наконец-то заставил их понять всю глубину их падения.

Вероятно, это был не самый мудрый поступок. Возможно, на меня повлияло это досадное происшествие с наложницами. А возможно, это была просто тягостная пустота в моей постели.

Но в тот же вечер, отдав распоряжение о наказании, я вызвал главную придворную даму и приказал ей организовать для меня вечер в гареме.

Все было исполнено безупречно. Было заметно, как все слуги обрадовались моей просьбе, но настоящий ажиотаж царил среди девушек. Каждая нарядилась в лучшее платье, какое только могла позволить себе на свои сбережения. Готовились они целую неделю; мне даже один из евнухов проболтался, что девушки так заполонили общую купальню, что служанки не успевали ни поесть, ни отдохнуть.

Танцы были прекрасными. Музыканты, казалось, дышали в унисон с движениями танцовщиц, а их мелодии витали в воздухе, наполняя его волшебством. Те, кто не был занят в выступлении, могли наслаждаться этой гармонией, угощаясь изысканными сладостями и фруктами.

Вечер и вправду получился замечательным. Но не для тех двух — их на праздник не пустили, чтобы не испортили все веселье.

Среди всех девушек мое внимание привлекла одна. Ее длинные каштановые волосы струились по плечам, а простое красное платье подчеркивало изящную фигуру. Все в ней было скромно, если бы не два ярких акцента: длинные, почти до плеч, золотые серьги и набор тонких браслетов на запястье, мелодично звеневших при каждом ее движении.

Я кивнул слуге, и через мгновение она уже стояла передо мной. Не говоря ни слова, я снял с мизинца перстень с темным камнем и протянул ей. Девушка замерла, а по ее лицу разлился румянец. Она молча приняла дар, прижав перстень к груди.

В тот же вечер ее привели в мои покои. Она исполнила свой долг, а я, видя ее старание и покорность, принял ее в число своих любимиц.

Так у меня появилась третья наложница.

[2] Вервы — вольные кочевники, путешествующие по империи. В отличие от харгов, вервы — подданные Лира.

Глава 5. Благородная спутница и мудрая компаньонка

На мое удивление, Серен, моя новая наложница, оказалась куда мудрее обеих моих любимиц. В ней удивительным образом сочетались врожденное достоинство и подлинная мягкость. Происхождение ее не было столь знатным, как у Иоланты, но куда яснее, чем у Саны. Она была дочерью местного патрона[3] и бывшей дворцовой дамы – классическая история для девочки, отданной в гарем для получения образования и последующей выгодной партии.

Но в отличие от других, Серен обладала удивительным спокойствием. Она была мягкой, покладистой, но при этом твердой в своих суждениях. В ее глазах не было и тени ревности, когда после наказания Иоланта и Сана снова стали переступать порог моих покоев.

Во дворец пришли два письма с разницей в несколько дней. Одно – мне от матушки, второе – Иоланте от ее семьи. Слухи о гаремном скандале, словно перелетные птицы, добрались до столицы.

Мать Иоланты, женщина с железным характером, отчитала дочь за «недостойное поведение, порочащее род». И что удивительно – подействовало. Надменность Иоланты сменилась сдержанностью.

Мое же письмо от матушки было подобно солнцу после долгого ненастья. Она подробно хвалила меня за успехи в управлении провинцией, упомянув, что даже повелитель выразил ей свое довольство. Я невольно расправил плечи, чувствуя, как камень спадает с души. Но в конце письма, после всей похвалы, следовала приписка, резкая как удар хлыста: матушка отчитала меня за то, что я не ценю свою «спутницу», и настоятельно рекомендовала исправить это упущение.

Иоланта стала посещать мои покои все чаще, и вскоре ко мне пришла благая весть: она носит моего ребенка.

Я был искренне рад. Впервые по-настоящему. Это был не просто долг, а наследник, в чьих жилах текла бы кровь двух древних родов. Но моя радость оказалась недолгой. Спустя месяц Иоланта потеряла дитя. Она была безутешна.

И будто назло самой судьбе, прошло всего две недели с той поры, как замолкли рыдания Иоланты, когда Серен сообщила мне о своей беременности.

Боль Иоланты была мне слишком понятна. Но я понимал: она узнает. Такое не скрыть. И чтобы хоть как-то облегчить эту боль, я решил сообщить ей сам.

– Иоланта, – начал я, чувствуя, как слова застревают в горле. – Серен ждет ребенка.

Я приготовился к сценам, к упрекам, к ледяному молчанию. Но она лишь медленно подняла на меня взгляд. Глаза ее были сухими и ясными.

– Я поздравляю вас, ваше высочество. – Ее голос был ровным, без дрожи.

Она сидела на своей кровати, и отсветы пламени из камина скользили по ее лицу, то высвечивая идеальные черты, то погружая их в тень.

– И не терзайте себя, – добавила она, и ее голос прозвучал с новой, стальной твердостью. – У нас с вами еще будут дети.

В этих словах было больше силы, чем в любой истерике. Она не прощала. Она собирала волю в кулак, чтобы сохранить свое положение и дождаться своего часа.

На следующий день Иоланта впервые после своего несчастья вышла в общие покои гарема. И это был не выход, а явление.

Она была безупречна. Вместо траурных тонов – платье из темно-синей парчи, цвет которой оттенял бледность ее кожи. Горловину и подол одеяния окаймлял редкий мех, напоминая всем о ее статусе и о том, что погода за стенами дворца не властна над ней. Но главным был не наряд. Ее волосы были убраны в высокий, строгий пучок, открывая изящную шею, а на голове сверкала родовая диадема – та самая, что она надела лишь однажды, в день своего торжественного вступления в гарем.

Этим жестом она говорила громче любых слов: «Я – не жертва. Я – аристократка из древнего рода, и мое место здесь незыблемо».

Тишина, воцарившаяся в зале, была красноречивее любых аплодисментов.

Когда она ступила в зал, все присутствующие, будто подкошенные, склонились в низком поклоне. Но Иоланта, не удостоив их взглядом, шла твердой и мерной поступью. Ее путь был прям и неумолим, и цель его была очевидна всем – Серен.

Воздух застыл, сгустившись до состояния стекла. Казалось, еще мгновение – и он треснет от напряжения. Она остановилась перед девушкой, и ее синее парчовое платье затмило собой все вокруг.

Девушки смотрели друг на друга, не отрывая взгляд. Теперь между ними не было пропасти из рангов. Серен стала моей фавориткой после объявления о беременности. Так она из ранга «любимицы» перешла на ранг выше.

К рангу Иоланты было добавлено новое звание, она стала «благородной спутницей», а Серен – «мудрой компаньонкой». И теперь ни одна не должна была кланяться другой.

В зале все застыли, наблюдая за двумя равными силами, что измеряли друг друга взглядами.

– Поздравляю, – произнесла Иоланта.

Она протянула Серен изящный браслет-оберег, сплетенный из двух нитей – синей, как ее платье, и золотой, как ее диадема. В центре, словно печать, красовалось золотое солнце.

– Этот браслет убережет вас от злых взглядов, – продолжила благородная спутница, и ее голос был удивительно ровным, без дрожи. – А потом, когда ребенок вырастет, он сможет носить его на удачу.

По ее лицу было видно, что она глубоко расстроена, но в ее глазах не было и тени гнева. Лишь холодная, ясная печаль. И все в зале, затаив дыхание, понимали самую горькую деталь: этот оберег она плела сама. Нить за нитью, вплетая в синий и золотой узор все свои надежды для сына, который так и не родился. И завязывала последний узел она уже для ребенка своей соперницы.

– Благодарю вас, – ответила Серен. Ее голос был твердым, как отполированный камень, а взгляд, обычно такой ясный, стал холодным и проницательным.

Серен приняла браслет с легкой улыбкой, но вместо того, чтобы надеть, небрежным жестом протянула его служанке.

Когда «мудрая компаньонка» повернулась к собеседнице, в ее взгляде уже не было ни мудрости, ни смирения – только торжество женщины, чувствующей свою победу.

А Иоланта, подарившая самое дорогое, что у нее оставалось, смотрела на этот вызов с холодным принятием. Внезапная тишина в зале говорила красноречивее любых слов: все поняли, что только что стали свидетелями провала.

Кого-то явно переоценили.

Серен, желая утвердить свой новый статус, переиграла саму себя. Ее пренебрежительный жест с браслетом, призванный унизить Иоланту, обернулся против нее же. Вместо образа мудрой и великодушной матери она явила двору мелкое тщеславие и черную неблагодарность. Теперь ее истинное лицо – лицо расчетливой выскочки – было видно абсолютно всем.

А Иоланта, наоборот, доказала, что благородство не только в ее крови, но и в ее поступках.

***

Поступок Иоланты вызвал во мне не просто одобрение, а глубокое уважение. Мне стало приятно видеть, что она с такой силой духа поднялась после всего, что выпало на ее долю.

И тут до меня дошло: а ведь Иоланта никогда ничего дурного и не начинала. Она лишь защищалась. Это Сана, со своей ревностью и вспыльчивостью, постоянно выводила ее из себя, провоцировала, а в итоге и вовсе накинулась с кулаками. И даже когда я наказал их обеих, Иоланта, имея все возможности воспользоваться своим положением и родством, могла бы саботировать унизительный приговор, но ничего не сказала. Целый месяц она прислуживала собственной служанке, не проронив ни слова.

Возможно, я с самого начала судил о ней слишком поспешно.

Как мне докладывали евнухи и главная придворная дама, с повышением ранга Серен получила новые привилегии. Если раньше, будучи любимицей, она довольствовалась одной служанкой и скромной комнатой, то теперь, как фаворитка, она имела право на трех служанок и личную придворную даму – опытную женщину, призванную помогать ей. А также ей выделили собственное крыло во дворце. Она перебралась из скромных покоев любимиц на этаж фавориток.

Для Серен и, что уж врать, для всего двора – это было настоящим событием. Ведь Серен стала первой, кого я возвысил из обитательниц этого дворца.

Иоланта вошла в мой гарем по особому праву, с готовой свитой и богатым приданым, потому с первого дня заняла покои на этаже фавориток. Что до Саны, то ей не привыкать кочевать: она была со мной еще в столице, переехала в Десятую провинцию, а затем и сюда.

Но если главная хранительница гарема сказала: «Все спокойно», то евнухи оказались куда разговорчивее. Шепотом они доложили, что «мудрая компаньонка» скупает все украшения и ткани, которые привозят купцы, опережая других наложниц. До остальных девушек доходит лишь то, что ей не приглянулось.

А также ей во дворец регулярно приходят денежные довольствия из дому. Серен тратила все средства с размахом. Она скупала не только ткани и драгоценности, но и дорогую мебель для своих новых покоев, изысканную домашнюю утварь и редкие растения для личной оранжереи.

Мне стало ясно, что моя «мудрая компаньонка» не ведает, что такое экономия. В тот же миг я вызвал к себе казначея, главного евнуха и хранительницу гарема.

– Требую полный отчет о всех тратах фаворитки, – распорядился я, прежде чем они успели поклониться.

Они сверили цифры, и картина проявилась во всей своей неприглядности: Серен умудрилась истратить не только все свое жалованье, но и мой первый подарок – сундук с золотом. Она не отложила из него ни единой монеты. Более того, она возвращала в казну деньги, присланные ей отцом, видимо, полагая, что их исчезновение останется для меня тайной.

В воздухе повисло молчание. Теперь я видел не просто ветреную расточительницу, а расчетливую обманщицу, полагавшую, что может играть со мной в такие игры.

Я сидел за своим столом, и трое людей, чье слово в стенах гарема и дворца значило очень многое, стояли, не поднимая головы. В их неподвижных позах, в их потупленных взорах читалось полное понимание безвыходности их положения. Они были не просто свидетелями – они были ответственны за тот беспорядок, что творился у них под носом. И теперь от моего следующего слова зависела не только судьба фаворитки, но и их собственная.

– Позвать мудрую компаньонку. Немедленно! – Мой голос прозвучал как удар хлыста, и все трое стоявших передо мной людей невольно сморщились, будто от внезапной боли.

Прежде чем они успели опомниться, я обрушил на них новый приказ, обращаясь к главному евнуху:

– И патрона Захариу! Доставьте его ко мне во дворец. Хочу видеть его здесь как можно скорее.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием. Приказ был отдан. Теперь оставалось ждать, когда виновные предстанут перед моим судом.

***

Первой явилась «мудрая» компаньонка. Она вошла в кабинет бесшумно, словно тень, и склонилась в виноватом поклоне. Подойдя ближе, она не осмеливалась поднять глаз.

Я сидел, перебирая в пальцах дубовые четки, и наблюдал, как она стоит, инстинктивно прикрывая округлившийся живот.

– Ваше высочество, все не так… – Ее голос дрогнул, но я поднял на нее взгляд, полный холодного укора, и он заставил ее замолкнуть. – Я… я просто хотела подготовиться к рождению принца, – уже тише, почти шепотом, договорила она, понимая, что это оправдание звучит пусто.

– У благородной спутницы – пять служанок и две дамы. Даже у супруг императора – по семь служанок. – В этот момент мои глаза закатились сами по себе. – Она одевается не как фаворитка, а как императрица. Хотя наши ранги равны. И я просто хотела добиться того же положения. А то получается, что Ваше Высочество выделя…

В этот момент я резко выставил руку, и она тут же замолкла, словно ей перекрыли воздух.

– Выделяю ее? – Мои слова повисли в воздухе. – Ты хочешь сказать, что я несправедлив к тебе? После первой ночи я одарил тебя, как мою любимицу. Тебе принесли украшения, ткани и сундук с золотом. Или ты хочешь сказать, что всего этого не получала?

Я смотрел на нее, отмечая, как она бессознательно прижимает руки к животу.

– Когда ты стала носить моего ребенка, тебе выделили не пустую каморку. Покои были обставлены. Но тебе было мало… Не сравнивай себя с благородной спутницей. – Мои слова резали тишину, как нож. – Все ее траты не касаются казны. Все, что у нее есть, – ее же приданое. У вас одинаковое жалованье. Ты могла скопить деньги, использовать их разумно, и со временем у тебя было бы все.

По лицу Серен покатились слезы, но в ее глазах читалась не только обида – упрямая убежденность в своей правоте.

– Но я ношу вашего наследника! – вырвалось у нее.

– Не смей прикрываться ребенком.

Мои слова упали, словно тяжелые камни, заглушая ее рыдания.

– Тебе уже повезло. Я не стану наказывать тебя, чтобы не повредить ему. Прими это как милость, а не как оправдание своей жадности.

Серен стояла, беспомощно вытирая слезы с щек, когда в дверь постучали.

– Патрон Захариу прибыл, – доложил слуга из-за порога.

Я кивнул, не сводя взгляда с дрожащей фаворитки.

– Пусть войдет.

Воздух в кабинете сгустился, готовый взорваться от предстоящего объяснения.

Захариу вошел в покои и склонился в низком, почтительном поклоне. Поднимаясь, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на свою дочь, которую не видел долгое время, и по едва заметному изменению в его позе я понял: он знает причину визита.

– Ваше Высочество, – вновь склонился Захариу, но теперь его поклон был наполнен иным, более глубоким смыслом. – Для нашей семьи большая честь породниться с Вами.

Его слова повисли в воздухе, и он осознал: честь честью, но сейчас речь шла о долге, ответственности и, возможно, цене, которую придется заплатить за возвышение.

– Откуда у среднего патрона находятся лишние деньги? – Мой голос прозвучал холодно и неоспоримо, оставляя место лишь для одного ответа – правды.

Захариу замер, понимая всю тяжесть вопроса. Его дочь стояла, не смея поднять глаз, понимая, что один неверный шаг отца может стоить им всего.

– С супругой у нас всего двое детей, – начал Захариу, твердо встречая мой взгляд. – Недавно наш сын женился на девушке с хорошим приданым. А моя жена… решила использовать свои личные сбережения для поддержки дочери.

Он сделал паузу, чтобы его следующая фраза прозвучала с предельной искренностью.

– Поверьте, Ваше Высочество, в этом поступке нет ни капли злого умысла. Мы безмерно обрадовались, узнав, что наша дочь удостоена такой чести. Но мы и правда расстроились, когда она написала, что по положению равна благородной спутнице, но… в глазах двора оказывается ниже. Мы просто хотели помочь ей занять достойное место, чтобы она не стыдила нашу семью и, упаси боги, ваше имя.

Он достал из складок одежды аккуратно переплетенную книгу и почтительно протянул ее мне.

– Я принес семейную приходно-расходную книгу. Все переводы – из средств нашей семьи. Умоляю вас убедиться в нашей чистоте.

Я перелистывал страницы, сверяя цифры и даты. Все сходилось: скромная зарплата патрона, нетронутые сбережения его супруги – бывшей придворной дамы, чья многолетняя служба действительно позволяла скопить небольшое состояние. Даже выгодная партия сына оказалась правдой: местный министр, видимо, решил породниться с семьей, приближенной к трону. И для него, и для моих новых родственников этот союз оказался выгодным.

Книга была чиста. Слишком чиста.

– Все сходится, – произнес я, закрывая учетную книгу. Захариу почти заметно выдохнул. – Но, – мое следующее слово вновь заставило его замереть, – казначею провести полную проверку. Я хочу видеть отчеты не только по этой книге, но и по всем счетам его родственников, друзей и деловых партнеров. И особенно – по операциям его нового родственника-министра.

Формальная чистота лишь подтверждала их осторожность. Но ни одна мышь в дворцовых стенах не пробегает, не оставив следов.

– Нам нечего скрывать, мой принц, – сказал патрон, не поднимая головы. – А что касается «мудрой компаньонки»… мы поняли свою ошибку. Отныне ни одна монета из нашего дома не пойдет на потакание ее капризам.

В его словах звучала не только покорность, но и трезвый расчет. Он понимал: единственный способ сохранить положение семьи – принести в жертву гордость дочери.

– Пока идет расследование, вы не покидаете провинцию и не пишете моей фаворитке, – прозвучал приговор.

Патрон молча склонил голову, понимая, что отныне его судьба зависит от чистоты его счетов и благосклонности принца. Его дочь стояла, ослепляя своим новым величием. На ней была диадема, словно насмешливое подражание венцу благородной спутницы, но выполненная из белого золота и усыпанная рубинами и гранатами, словно каплями застывшей крови. Ее волосы, уложенные в сложный пучок, обрамляли лицо каскадом искусных локонов. Длинные серьги с алыми камнями покачивались при каждом движении, а тяжелое ожерелье с бриллиантами и массивным рубином-каплей давило на шею, словно ошейник. Платье цвета спелого вина, расшитое золотом и голубыми топазами, ослепляло богатством, но не скрывало главного – ее падения. Вся эта показная роскошь была теперь не символом возвышения, а памятником ее позору.

– Мудрая компаньонка, – мой голос прозвучал ровно и холодно, – останьтесь. Остальные могут идти.

Когда тяжелые двери кабинета закрылись, затихшие шаги сменила гробовая тишина. Серен, не говоря ни слова, опустилась передо мной на колени. Во второй раз за все время я видел такую картину.

– Ваше Высочество, умоляю, простите… – Ее шепот прерывался, а губы в отчаянии прикасались к ткани моего камзола.

Я не стал ждать, пока эта унизительная сцена зайдет дальше. Наклонившись, я взял ее за плечи и заставил подняться.

– Унижение не красит тебя.

Серен прижалась ко мне, осыпая мои щеки и губы короткими поцелуями, а ее слезы текли ручьями, делая мое лицо таким же мокрым, как и ее. Она потянулась к моей шее, ее губы обжигали кожу, но я мягко, но твердо отодвинул ее за плечи.

– Хватит. – Я удерживал ее на расстоянии, глядя в ее затуманенные, полные желания глаза. – Не унижай себя еще больше. Ты думаешь, это сейчас сработает?

– Я люблю тебя, Ариан, – прошептала она, и от этих слов по коже пробежали мурашки.

Мне стало не по себе. Не от самой фразы, а от наглой, почти отчаянной лжи, что за ней стояла. А она не отступала, продолжая гнуть свою линию, пытаясь старыми трюками прикрыть новую пропасть между нами.

– Если бы ты любила меня, – голос сорвался на тихий, разочарованный шепот, – ты бы пришла и рассказала о своих переживаниях.

Я отпустил ее плечи, и в воздухе повисла тяжелая пауза.

– А ты выбрала ложь. Разве это любовь?

За эти несколько минут в одной комнате сменилось столько лиц: сначала это были разгневанный принц и провинившаяся фаворитка, говорящие языком формальных упреков и оправданий. А теперь от этой шелухи не осталось и следа – в комнате стояли просто двое разгневанных любовников.

– Тебе легко говорить, любовь моя… – В ее голосе впервые прорвалась горькая усмешка. – У тебя их много, этих наложниц.

Она посмотрела на меня с укором, в котором смешались боль и вызов.

– А ты – один. И каждая мечтает занять мое место. Все, что я делала, – пыталась защититься. Стать такой же, как Иоланта.

В ее словах не было оправдания. В них было объяснение, выстраданное и оттого страшное в своей простоте. Она не оправдывала свою жадность – она объясняла свой страх.

– Иди в свои покои.

Серен, словно очнувшись от транса, с достоинством поправила платье, усыпанное драгоценностями, и поправила волосы. На выходе она обернулась:

– Ты позовешь меня еще?

Я не удостоил ее ответом, лишь молча указал рукой на дверь.

[3] Патрон — судья, чиновник судебного ведомства.

Глава 6. Неожиданный альянс

Как и показала проверка, патрон Захариу действительно не был замешан ни в одной коррупционной схеме. Его счета оставались чисты, а репутация – безупречной, и теперь его совесть перед короной была так же прозрачна.

Единственным темным пятном, единственным, чем он не мог гордиться, оказалась его собственная дочь. Та, что не сумела пройти испытание властью, внезапно свалившейся на ее хрупкие плечи, и поддалась самым низменным из желаний – тщеславию, жадности и обману.

После того инцидента мудрая компаньонка присмирела. Теперь она вела себя с предельной осторожностью, будто постоянно помнила о незримых соглядатаев. Большую часть времени она проводила в своих покоях, занимаясь рукоделием или чтением, и лишь изредка покидала их, чтобы неспешно прогуляться по безлюдным аллеям сада или ненадолго появиться в общем зале гарема – всегда в скромном наряде и с потупленным взором.

Ее показная роскошь сменилась тихой, почти монашеской сдержанностью. Казалось, она пыталась стереть из памяти двора образ расточительной фаворитки, чтобы заслужить прощение через безупречное, пусть и незаметное, поведение.

На мое удивление, две мои главные наложницы не стали глумиться над ней. Но больше всего меня поразило другое: Иоланта и Сана, недавние заклятые враги, теперь подружились.

Тот самый евнух, хозяин длинного языка, с придыханием доложил, что они стали ходить друг к другу в гости и подолгу трапезничать вместе за одним столом.

Я был искренне растерян, и во мне проснулось жгучее любопытство: к чему же приведет этот странный союз?

И сюрпризы на этом не закончились. В один из вечеров Сана, обычно такая непосредственная, с неожиданной деловитостью попросила у меня нескольких гвардейцев для сопровождения.

– Мы с благородной спутницей решили пройтись по улицам, – пояснила она, и в ее глазах читалась не только привычная живость, но и проблеск серьезного намерения, – и раздать пожертвования бедным в честь ваших приближающихся именин.

Этот жест был гениален в своей простоте. Они не просто мирились – они объединяли свои сильные стороны: влияние и связи Иоланты и народную любовь, которую Сана, выходец из народа, могла легко завоевать. И теперь они направляли эту объединенную силу на то, чтобы укрепить мой авторитет в глазах простых людей. Из соперниц они превращались в союзников.

Сначала я отказался от столь опасной, на мой взгляд, затеи. Но на следующий день новоявленные подруги явились в мой кабинет вместе и изложили четкий, продуманный до мелочей план: маршрут, время, состав охраны, список пожертвований.

Я решил не обрывать столь благородный порыв и дал свое согласие. Однако в их хитро улыбающихся глазах я прочитал истинный, тайный умысел, выгодный каждой из них.

Во-первых, публичность. Их выход к народу не останется незамеченным. Из безликих обитательниц гарема они превратятся в значимые фигуры.

Во-вторых, Иоланта метит в императрицы. Этот шаг приблизит ее к этой роли. Она покажет качества, достойные правительницы: милосердие, ответственность перед народом и способность быть мудрой хозяйкой.

В-третьих, Сана получит то, чего давно заслуживала, – повышение. Для нее это возможность укрепить свое положение. Участие в такой акции наравне с Иолантой станет веским основанием для повышения в ранге – она покажет, что достойна не только личной привязанности, но и официального признания при дворе.

***

Девушки, надо признать, приятно удивили. Пусть в основе их порыва и лежал тайный умысел, я не стал им мешать – от их затеи никто не проигрывал.

Хотя мое присутствие и не предполагалось, я не удержался. Облачившись в простую одежду, в окружении таких же неброских стражников я отправился вслед, чтобы своими глазами увидеть, как разворачивается их благотворительный спектакль.

Сначала они привезли теплую одежду в приют для нуждающихся – как раз к приближающимся зимним холодам. Помимо одежды, я видел, как слуги выносили из кареты мешки с картофелем и мукой, а также туши соленого мяса. В этот момент я не мог не гордиться Иолантой: она не поскупилась, и ее помощь была не показной, а по-настоящему щедрой.

Мы не стали заходить внутрь, оставаясь в тени соседнего дома. Спустя два часа девушки вышли из приюта, их лица были озарены тихой радостью, и кортеж тронулся дальше.

Они посетили и детский дом, одарив его обитателей тем же, что и нуждающихся, но с одним дополнением – к припасам добавились деревянные игрушки и книги, вызвавшие особый восторг у детей.

Завершился их маршрут на главной площади, где для горожан был накрыт длинный стол. Работники дворца разливали густую рисовую кашу с ложкой растопленного масла, выдавали по куску сочной курицы, душистой лепешки и крутому яйцу. А в центре стола дымились котлы с пряным сбитнем и стояли плетеные корзины с орехами да курагой. Воздух был густым от ароматов еды, и слышался непривычный для этих мест гул – не ропот недовольства, а благодарный, сытый говор.

«Долгих лет наследному принцу!» – раздавались голоса в толпе, и с каждым таким возгласом Иоланта расцветала. На ее лице играла счастливая, почти детская улыбка, какой я не видел очень давно. Щеки ее пылали румянцем – от волнения, от непривычных похвал простого люда, от понимания, что ее видят не как холодную аристократку, а как благодетельницу.

Рядом, как тень, стояла Сана. Она не пыталась перехватить внимание, лишь изредка что-то говорила Иоланте на ухо, и та, кивая, успокаивалась, снова обретая царственную осанку. В этом жесте читалась не лесть, а нечто большее – взаимопонимание и поддержка.

***

Вечером я пригласил всех наложниц на трапезу и, делая вид, будто ничего не знаю, расспрашивал их о прошедшем дне.

Сана, сияя, с жаром рассказывала обо всем, не упуская ни единой детали. О том, как светились глаза детей, получавших игрушки, как благодарили старики.

Иоланта же лишь сдержанно улыбалась, кивая в такт каждому ее слову. Но в ее обычно холодных глазах я заметил непривычную теплоту и легкое смущение, выдававшее глубокое волнение, которое она тщательно скрывала под маской спокойствия.

Одни лишь речи доносились до Серен сквозь легкий туман ее отрешенности. Она пребывала где-то далеко, и лишь моя рука, легшая на ее живот, вернула ее в покои. В ответ ее глаза, еще мгновение назад пустые, вспыхнули тихим сиянием.

– Прекрасно. Полагаю, моей матушке будет весьма интересно узнать о вашем… благом деле. Она уже скоро будет здесь.

Вслед за моими словами в комнате воцарилась тишина, в которой ясно читалось смятение. Визит матери в честь моих именин стал полной неожиданностью. Сана, издавна знакомая со свекровью, лишь опустила ресницы. Иоланта, видевшая ее лишь издали, нервно провела пальцем по кружеву своего рукава. Но всех превзошла Серен: ее сковал безмолвный ужас, ибо лишь ей одной предстояло предстать перед свекровью, не ведая ни ее нрава, ни ее ожиданий.

– Не волнуйся, – успокоил я Серен, мягко сжимая ее руку. – Моя матушка была счастлива, узнав о внуке.

Усталая улыбка тронула ее губы, но глаза выдавали с головой, в них читались прежние страх и неуверенность.

Сана усмехнулась, и в уголках ее глаз собрались смешливые лучики.

– Не бойся. Если она столько лет мирится со мной, то и тебя уж точно примет.

Иоланта в этот миг прикрыла ладонью губы, пытаясь скрыть вырвавшийся смешок.

Желая завершить вечер на доброй ноте, я объявил:

– Сана, я распорядился подготовить указ. С завтрашнего дня тебе жалуется ранг фаворитки.

В глазах девушки вспыхнул настоящий огонь триумфа. Она приблизилась и, склонив голову, с благодарностью прикоснулась губами к моей руке.

– Благодарю вас, Ваше высочество.

После ужина все разошлись по своим покоям, и во дворце воцарилась ночная тишина. Однако глубокой ночью в моих покоях возникла тень – это была Сана, пожелавшая выразить свою благодарность… без свидетелей и лишних слов.

В сгустившейся ночной тишине, нарушаемой лишь треском огня в камине, я лежал, нежно проводя пальцами по ее смуглой коже. Она казалась невероятно теплой и живой под моим прикосновением.

– Ты не злишься? – спросил я, пока ее пальцы лениво скользили по моей груди.

Она подняла на меня взгляд, в котором читалось недоумение.

– Из-за того, что ты спишь с другими?

Плечи ее вздрогнули от сдержанного смешка.

– Ты и сам знаешь ответ. – Ее пальцы медленно прописали невидимую линию вдоль моего плеча. – Или тебе просто хочется об этом поговорить?

Я лишь кивнул в ответ.

– Мы вместе много лет. И да, – ее пальцы снова заскользили по моей коже, – я ревновала, когда появилась Иоланта. Ты об этом сам прекрасно помнишь. – Легкий смешок вырвался из ее груди, но в нем не было былой горечи. – А когда появилась Серен, я просто… смирилась. Пойми, если я буду ревновать тебя к каждой новой девушке, у меня просто не хватит сил.

Она помолчала, словно вспоминая что-то.

– На днях наставник на уроке рассказывал нам о шестом императоре. У него было двести наложниц. Представляешь?

Она произнесла это легко, но в ее глазах плясали колкие искорки. Мой смех в ответ оборвался, когда она внезапно приподнялась на локоть. Ее взгляд, еще секунду назад насмешливый, стал темным и сосредоточенным и буквально пронзил меня.

– Я всегда буду первой. – Ее голос прозвучал тихо, но с несгибаемой уверенностью. – Спи с кем угодно. Вряд ли я когда-нибудь стану императрицей… Но в одном я уверена точно: ты меня никогда не забудешь.

Сана сильно изменилась с первой нашей встречи. Но в это мгновение, в ее горящем взгляде, я вновь увидел ту самую девушку – страстную, сильную, почти дикую, в которую когда-то влюбился.

– Ты держишь мою судьбу в своих руках, – прошептала она, и ее голос звучал как приговор и как мольба одновременно. – Захочешь – сокрушишь. Захочешь – согреешь.

Ее кудрявые локоны нежно щекотали мою щеку.

– Сделай мне подарок на день рождения.

– Все, что пожелаете, ваше высочество, – соблазнительно прошептала она мне на ухо.

– Погадай мне.

От моей просьбы Сану будто пронзило молнией. Я всегда с безразличием взирал на ее «увлечение». Но сейчас мне до смерти захотелось узнать, что же уготовила мне судьба.

Сана приподнялась, прикрывая наготу одеялом, и ее лицо внезапно стало строгим.

– Я погадаю, но только если твое сердце открыто, – предупредила она, и в ее голосе не осталось и следа недавней игривости, теперь он звучал серьезно и торжественно, почти сакрально.

Вся моя собственная насмешливость мгновенно улетучилась. Я лишь молча кивнул, вспомнив ее давние рассказы о том, что к искусству ее народа нельзя относиться легкомысленно. Она вновь напомнила мне об этом и, когда мы уселись друг напротив друга, пристально взглянула мне в глаза.

Ее черные, как ночь, зрачки будто смотрели мне в душу. Я видел, как ее брови слегка сдвинулись – не от гнева, а от сосредоточенности, будто она пыталась разглядеть что-то в самой глубине.

– Ты обрел свое предназначение. Хоть и не ведаешь о том. – Ее голос, низкий и мерный, вплелся в тишину, нарушаемую лишь шепотом огня в камине. – Ты бежишь от самого себя, но придет день, и дорога перед тобою прервется. Некуда будет ступить.

Она замолчала, дав мне прочувствовать тяжесть этих слов.

– Скоро в твоих глазах возгорится пламя. И решать лишь тебе – станет оно тебе светом или испепелит дотла.

Сана опустила голову, словно тяжесть пророчества давила ей шею.

– Скажи, что ты увидела. – Я мягко повернул ее за плечо, заставив встретиться взглядом.

– Мое место займет другая… и ее руки будут по локоть в моей крови.

***

– Императорская знатная супруга, Рианнон!

Глашатай объявил, и двор замер, будто подернутый льдом. В наступившей тишине в зал вошла мать наследного принца. Каждый ее шаг был твердым и безмятежным, а платье цвета спелой сливы колыхалось в такт ее движению, и лишь серебряные узоры на нем, словно звезды в сумерках, отливали холодным светом. Ее плечи покрывала роскошная шуба из черного соболя, а голову – плотная вуаль из темно-фиолетового бархата.

– Ваше высочество, – склонилась в почтительном поклоне императорская супруга, и вся ее свита, словно по единому незримому знаку, в унисон повторила этот жест.

– Матушка, – приветствовал я ее, почтительно склоняясь и касаясь губами ее руки.

На ее устах расцвела улыбка, озарив все лицо теплым сиянием.

– Всего несколько месяцев разлуки, а ты, сын мой, так возмужал.

Мы обняли друг друга в порыве нежности, на мгновение позабыв о церемониях и придворном этикете.

– Ну же, представь мне своих фавориток, – произнесла матушка с неподдельным любопытством в голосе.

Я подвел ее к трем девушкам, застывшим в ожидании.

– Иоланта, «благородная спутница».

Девушка поклонилась. Взгляд матери скользнул по ней с холодноватым одобрением, будто оценивая дорогую фарфоровую статуэтку.

– Сана, «преданная подруга».

На губах матери промелькнула хитрая ухмылка – она хорошо помнила ту дикарку, чьи выходки не давали ей спать по ночам.

– Серен, «мудрая компаньонка».

С ее уст сорвался едва слышный смешок. До нее, разумеется, уже донесли вести о проступке новой невестки.

Три девушки замерли в почтительных поклонах под тяжелым взглядом знатной супруги императора. И надо отдать им должное – каждая подготовилась к ее визиту с особым усердием, вложив в свой наряд скрытый смысл.

Иоланта сияла в новой золотой диадеме, где каждый алмаз занимал свое место. Бриллиантов было так много, что на свету корона отливала ослепительной белизной. Ее платье небесного цвета подчеркивало благородство крови. Если раньше она носила скромные, хоть и дорогие наряды, то теперь ее одежда смело открывала достоинства, не переходя в вульгарность. Видимо, дружба с Саной и здесь сыграла свою роль – благородная спутница научилась быть открытой, не забывая о своем происхождении. Даже уложенные волосы с искусными локонами говорили о новообретенной уверенности.

Серен не изменила себе. Пусть ее расточительство и вышло ей боком, на этот прием она облачилась с подлинным размахом фаворитки наследного принца. Ее каштановые волосы были убраны в низкий пучок, который украшала заколка с зеленым сапфиром. От нее, словно струйка крови, ниспадала легкая алая вуаль. Голову венчала диадема из белого золота с желтыми топазами, от которых на цепочках свисали крошечные красные бусины, – они трепетали при малейшем ее движении, словно капли рубинового дождя. Серьги перекликались с заколкой, сверкая тем же зеленым огнем.

И завершал этот дерзкий наряд ее главный манифест – платье алого цвета. Фасон его был на удивление воздушным и легким, но от груди до округлившегося живота его покрывала сложная вышивка, где причудливо сплетались золотые и серебряные нити, будто обозначая две враждующие силы, что сошлись в ожесточенной битве.

Сана, удостоенная титула «преданной подруги», наконец-то обрела публичный облик. Долгое время она отказывалась играть по чужим правилам – то ли из-за строптивого нрава, то ли из-за отсутствия достойных соперниц. Она носила то, что диктовала ей душа. Но теперь все изменилось.

Ее всегда распущенные волосы претерпели изменения: пряди были убраны, открывая черты лица, а тяжелые кудри удерживала серебряная диадема с чистыми бриллиантами. Ажурные линии диадемы напоминали листья, а камни сияли в сердцевинах серебряных цветов. В темные волосы были вплетены серебряные нити, создавая поразительный контраст.

На ней было зеленое парчовое платье, на удивление, простого фасона. Его силуэт теперь напоминал платья Иоланты. Но уникальность наряда заключалась в вышивке: от подола вверх поднимался сказочный сад – птицы и цветы, вышитые серебряной нитью, будто обвивавшие ее фигуру и обрамлявшие грудь.

Да, теперь все было ясно. Сана не просто приняла правила игры – она нашла в ней свое место.

***

Да, вкус сына не подводит. Каждая из этих девушек красива по-своему. И все же ему крупно повезло с Иолантой. Двух других он выбрал сам, по своей прихоти – что ж, пусть тешат его юный пыл. Но истинный дар небес – это Иоланта. Благородная кровь, безупречная внешность. Когда она станет императрицей, за спиной трона встанет вся мощь Верана[4].

Вот только одно меня тревожит – ее странная дружба с этой… дикаркой. Не к добру такое легкомыслие.

Девушки весь вечер перешептывались. Весь праздник в честь двадцатилетия моего сына они провели в непрестанных беседах. Но что поразило меня больше всего – так это перемена в Сане. Она стала другой.

Преданная подруга моего сына сидела рядом с Иолантой, и этот союз был подобен контрасту ночи и дня, черного и белого. И от этой странной гармонии становилось тревожно.

Я опоздала. Иоланта выскользнула из моих рук.

С ней и прежде было непросто. Ее происхождение всегда давало ей право смотреть на меня свысока. Но теперь, став фавориткой моего же сына, она обрела власть, против которой мои силы бессильны. Рождение и положение – против них я ничего не могу поделать. Пока…

Мой взгляд наконец упал на третью наложницу. Что это за диковинная птица?

После праздника я приказала пригласить ее в свои покои. Нужно разглядеть поближе эту загадку.

Девушка вошла в мои покои скованно, будто на ней висели невидимые цепи.

– Садись, голубка, – мягко указала я на кушетку, наблюдая, как она опускается с осторожностью. – Надеюсь, мой внук не слишком тебя беспокоит.

– Благодарю за заботу, ваше высочество. Все хорошо, он очень спокоен. – Ее голос прозвучал тихо, но четко.

– Но ты… чувствуешь его? – наклонившись вперед, спросила я.

– Не тревожьтесь, да. Он уже шевелится… – Ее ладонь непроизвольно легла на живот, и в глазах мелькнуло что-то теплое, недоступное мне.

– Не стану ходить вокруг да около. Твое положение, детка, шаткое, и ты это прекрасно понимаешь. – Я позволила себе легкую, почти безразличную улыбку. – Тем более ты уже успела допустить ошибку. Не стану тебя за это корить, все в твоем положении позволяют чувствам брать верх.

Девушка сидела не двигаясь, внимательно впитывая каждое слово.

– Скажи, чего ты хочешь? Не торопись с ответом… – Я выдержала паузу, давая ей почувствовать вес вопроса. – Позволь, я начну первая. Я желаю счастья своему сыну. Хочу, чтобы каждый его шаг, каждое слово были безупречны. И ему нужна под стать умная спутница.

– Я хочу того же, – тихо ответила она.

Я лишь покачала головой, сдерживая улыбку.

– Ты не можешь хотеть того же, чего хочу я. Я спрашиваю: чего хочешь ты?

И тогда с ее лица упала маска. Исчезла робкая фаворитка, а на меня смотрели глаза хищницы.

– Я хочу стать императрицей.

В ее глазах пылал тот самый огонь, что я когда-то видела в отражении. И да помилуют меня боги, мне понравилась эта горькая правда.

– Ты больше не посмеешь лгать мне. Ты будешь докладывать обо всем, что происходит в гареме. Хочешь достичь своей цели – будь верна. Ты молодец, что научилась скрывать свои мотивы… – Я сделала паузу, чтобы следующая фраза прозвучала весомее. – Но помни: мой сын – будущий император. И то, какая женщина будет рядом, говорит о нем все.

– Как прикажете. – Девушка подняла на меня взгляд из-под опущенных ресниц, и на ее губах заиграла хитрая улыбка.

– Отныне тебе нечего бояться. Ты под моей защитой.

В камине весело потрескивал огонь, за окном гремел праздничный салют, а в этих стенах зарождался новый союз.

[4] Веран — крупный город Второй провинции, расположенный между столицей и Первой провинцией. Важный торговый и административный центр.

Глава 7. Отзвуки огня

Наконец-то я смог удалиться в свои покои после этого бесконечного празднества. Как же несправедливо: даже в собственный день рождения я не могу насладиться покоем.

Я уже скидывал с себя халат, когда приказал слуге:

– Позови ко мне Серен.

Каково же было мое удивление, когда слуга почтительно доложил:

– Мудрая компаньонка изволит находиться в покоях ее высочества, императорской супруги.

Странно. Зачем матушке понадобилось вызывать ее? Неужели просто поближе познакомиться?

– Если позволите, завтра я смогу навести справки у служанок мудрой компаньонки, – услужливо предложил слуга.

Я кивнул. Он и раньше приносил мне слухи из гаремных покоев, но лишь тогда, когда я сам вынуждал его разговориться.

– Ступайте, – отпустил я слуг, хлопотавших вокруг постели. – Со всем остальным я справлюсь сам.

Поклонившись, они бесшумно удалились, оставив меня в долгожданном одиночестве.

Я повалился на постель, раскинув руки, и закрыл глаза. Треск огня в камине и тишина покоев наконец окутали меня, смывая дневную суету и усталость.

За окном раздался шум. Я открыл глаза и повернулся к оконному проему – слуги не успели задернуть шторы. С моей кровати ничего не было видно, и я, лениво поднявшись, подошел к самому стеклу.

В ночном небе пылали огни. Горожане тоже праздновали, веселый же народ. Один за другим в темной вышине расцветали салюты, будто отголоски дворцового торжества.

Я рухнул на постель, вновь раскинув руки. Мне уже двадцать. В этом возрасте у моего отца уже был наследник. И хоть мой собственный ребенок на подходе, мысли путаются.

Странно выходит. За все эти годы Сана, при всей ее страсти, ни разу не понесла, хотя лекарь уверял, что она здорова. Видно, не судьба. Иоланта и вовсе потеряла дитя… А Серен, хитрая Серен, уже на четвертом месяце.

Никогда не думал, что матерью моего первенца станет именно такая, как она.

Я лежал с закрытыми глазами, и в темноте внезапно возник ее образ – четкий, как наяву. Имя, которое я даже не понимал, что помню, сорвалось с моих губ шепотом:

– Нур… Как ты там? Чем занимаешься сейчас? – прошептал я в тишину. – Я забыл тебя…

Нет, вру. Я помнил. На каждом совете, на каждом приеме, в объятиях других женщин – твой образ преследовал меня. Какой же я лицемер.

Ее образ вспыхнул с новой, почти болезненной силой. Я вспомнил нашу последнюю встречу до мельчайших деталей: как свет падал на ее лицо, как она смотрела на меня, как дрогнул уголок ее губ в той самой, заметной лишь мне улыбке, что обжигала сильнее любого огня.

Я бы обнял тебя сейчас так крепко, чтобы ты почувствовала, как бьется мое сердце. Прижал бы к груди и не отпускал. Никогда. Даже если бы ты злилась, я обнял бы тебя, чтобы успокоить и пообещать: я больше не отпущу тебя. Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу быть рядом.

– Будь моей, Нур… – прошептал я в темноту, и слова повисли в воздухе, как клятва и как молитва.

В этот миг до меня донесся новый шум, уже не праздничный, а тревожный, нарастающий гул криков. Я рванулся к окну, и сердце упало… В квартале у реки пылало сразу несколько домов, яростное пламя уже перекидывалось на соседние крыши.

Не думая, я накинул первый попавшийся плащ и выбежал в ночь, с ходу отдавая приказы всем слугам и гвардейцам, кто попадался на пути.

– Туда! За мной! Воды и топоров! – Голос сорвался. Стража, застигнутая врасплох, уже бежала к месту бедствия, но огонь распространялся с пугающей скоростью.

Когда мы прибыли, на улице толпились почти все жители горящих домов. Праздник еще не кончился, и люди не успели разойтись по домам.

Вдруг сквозь шум пробился детский голос:

– Помогите!

Я, не раздумывая, бросился вперед. Гвардейцы, тушившие пламя у входа, не успели сделать и шагу, чтобы меня остановить. Я закутался в плащ, но едкий дым проникал повсюду, слепил глаза и обжигал горло. Внутри рухнувшая балка перегородила проход, и из-за нее доносился тот самый крик – мальчишеский, полный ужаса.

Я протиснулся за балку и в дальнем углу комнаты увидел мальчишку лет семи, прижавшегося к стене. Над ним уже начали полыхать балки перекрытия, с которых сыпались раскаленные искры.

– Держись! – крикнул я, срывая плащ.

В тот же миг с оглушительным треском рухнула часть потолка. Я накрыл ребенка своим телом, чувствуя, как обжигающая боль пронзает спину и бок. Горящая щепка впилась в живот, и я закричал от боли.

Выбравшись с мальчиком на руках сквозь огнь, я почти потерял сознание. Ребенок был цел, а по моему животу стекала кровь, смешиваясь с сажей.

Когда мы выбрались, гвардейцы тут же приняли мальчика. Мои ноги подкосились, но в тот же миг меня подхватили под руки – с одной стороны гвардеец в дымящейся кирасе, с другой – коренастый мужчина, лицо которого было черно от сажи.

– Лука! – пронзительный крик разорвал воздух, и женщина, с распущенными волосами и опаленном платьем, бросилась к нам. Она прижала ребенка к груди, осыпая его поцелуями, а затем, подняв на меня полные слез глаза, прошептала: – Спасибо… Спасибо, ваше высочество!

Слезы текли по ее щекам, оставляя белые дорожки на закопченной коже.

Я постоял еще мгновение, глядя на этот хаос, в котором дворцовая гвардия, слуги и горожане слились в едином порыве. Стиснув зубы, я вытер обгоревшие ладони о плащ и бросился к ближайшей цепи, передававшей ведра с водой.

Тушение растянулось на несколько часов. Сначала мы боролись с яростным фронтом огня, который пытались сдержать мокрыми шкурами и песком. Потом, когда основная мощь пламени отступила, началась изнурительная борьба с тлеющими углями. Мы разбирали горящие балки баграми, заливали каждую щель. Лишь когда на востоке стало сереть, последние очаги удалось подавить. Все это время люди работали без отдыха, и к утру от огня осталась лишь черная, дымящаяся плешь да едкий запах гари, въевшийся в одежду и кожу.

Мне становилось хуже. Голова кружилась, а боль от ожогов пылала на животе ровным, нестерпимым жаром. Я едва держался на ногах, когда приказал распорядителю найти кров для всех оставшихся без дома, и, опираясь на того самого гвардейца, поплелся в сторону дворца.

– Вас сразу же осмотрит лекарь. – Его голос прозвучал твердо и уверенно.

– Как тебя зовут? – выдохнул я, чувствуя, как земля уплывает из-под ног.

– Маркелл, ваше высочество. – Он произнес это четко, без какой-либо лести. – А теперь не волнуйтесь. Все будет хорошо.

***

– Какой же ты безрассудный! – не унималась мать, пока придворный лекарь осторожно протирал рану. Я лишь закатил глаза.

– Ваше высочество, ожог достаточно глубокий, – заключил лекарь, откладывая инструменты. – Рубца, увы, не избежать.

Услышав это, мать замерла на мгновение, а затем с новой силой забегала по покоям.

– Мази? – В голосе ее слышалась тревога. – Неужели нет никаких мазей, которые могут помочь? Специальные бальзамы? Травяные настои?

Лекарь опустил голову, его голос прозвучал почтительно, но без колебаний:

– Ваше высочество, все это можно использовать, и я непременно назначу уход. Но… увы, эти средства действенны лишь на начальной стадии. Шрамы, пусть и смягченные, останутся.

Мать тихо ахнула, прижав руку к груди.

– Не горюй, матушка. Эти шрамы увидят разве что мои фаворитки. – Я попытался отшутиться, хотя боль пронзала тело при каждом движении.

– А теперь иди, отдохни. Ты ведь тоже не сомкнула глаз всю ночь.

В ту же секунду в покои вошел слуга.

– Ваше высочество, ко дворцу пришли горожане. Они просят аудиенции.

Матушка встревоженно сжала мою руку.

– Не ходи. Ты и так достаточно пострадал.

Но я уже поднимался на ноги, с трудом набрасывая плащ. Я не послушал ее – и никогда бы не послушал в таком деле. Выйдя из покоев, я двинулся к главному входу в сопровождении матери, Маркелла и ещё одного гвардейца.

Когда я вышел на парадные ступени, толпа единым движением склонилась. Краем глаза я заметил, как на лице матери застыло недоумение, смешанное с настороженностью.

Вперед вышла женщина, мать того мальчика, которого я вынес из огня.

– Ваше высочество, мы пришли поблагодарить вас.

Из-за ее спины медленно вышел седой старик, опираясь на трость.

– Когда вы впервые прибыли в наши земли, сердца наши сжались от страха. Мы не знали, чего ждать от сына своего отца после недавней смуты… – Его голос, глуховатый от возраста, тем не менее был четок и ясен. – Но прошлой ночью весь город узрел, что ее будущий правитель – человек великой души и отваги.

После этих слов толпа вновь, как по велению невидимой руки, склонилась в глубоком поклоне. Женщина же сделала шаг ко мне. Гвардейцы инстинктивно напряглись, но я едва заметным жестом остановил их.

Она приблизилась и протянула сверток, завернутый в простую, но чистую ткань.

– Примите от нас этот скромный дар. Это мазь «Ночной Ункарии Роментозы», она поможет вашим ранам затянуться.

– Ночной… – Я запнулся, уставший ум отказывался складывать сложные слова.

– Ночной Ункарии Роментозы, – мягко повторила она, и в ее глазах мелькнуло понимание. – А коротко – «НУР».

– Нур? – прошептал я, и время замерло.

***

Вечер тихо струился по покоям, подходя к концу. Моя госпожа готовилась ко сну. Пока другие служанки поправляли простыни и гасили лишние свечи, я стояла за ее креслом и медленно, бережно расчесывала ее длинные волосы.

– Интересно, как там поживает мой принц? – задумчиво произнесла княжна, глядя на свое отражение в полированном серебре зеркала. – Сегодня у него день рождения.

Ее взгляд в зеркале встретился с моим, и я опустила глаза, продолжая свою работу. Пальцы сами знали, что делать, но сердце зашлось от ее слов.

– А что вы ему подарили, госпожа? – звонко спросила Элина, едва скрывая любопытство.

Княжна, вместо того чтобы оборвать ее, лишь улыбнулась. Вечерняя атмосфера располагала к беседе.

– Кафтан. Расшитый серебряной нитью по темно-синему бархату, – ответила она, и в голосе ее послышалась теплая гордость. – Такой же красивый, как и мой Ариан.

Она повернулась, ее взгляд на мгновение скользнул по мне. Я отложила гребень на стол, стараясь, чтобы движение было плавным и ничего не выдавало.

– Как странно выходит, госпожа, не находите? – вступила другая служанка, постарше, аккуратно складывая снятое платье. – Раньше от него и весточки не дождаться было, а теперь, после его визита, будто роднее стали. И письма пишет…

Княжна Сафина медленно сняла с плеч шелковый халат и направилась к застеленной кровати.

– Он плоть от плоти моей. Рано или поздно это должно было случиться.

Когда госпожа наконец легла, все мы, как по сигналу, склонились. Я чувствовала, как усталость тяжелым камнем лежит на плечах; ноги сами понесли меня через знакомые коридоры в комнату служанок.

Девушки уже переодевались, их голоса сливались в усталый гул. Но мне было не до разговоров. Я подошла к умывальнику и плеснула в лицо холодной водой, надеясь смыть не только дневную пыль, но и тяжелые мысли о человеке, чье имя сегодня прозвучало так неожиданно.

– Как он? – невольно вырвалось у меня шепотом, но Элина, с ее чутким слухом, тут же уловила мои слова.

– Кто «он»? – прошептала она в ответ, и ее глаза сразу же вспыхнули живым интересом.

Я лишь щипнула ее за бок, заставляя смолкнуть, и поспешила к своему сундучку, чтобы переодеться. Вокруг другие служанки делились своими заботами, их голоса сливались в усталый гул. Но Элина не отставала, пристроившись ко мне сбоку.

– Ты о принце? – настойчиво прошептала она снова, уже прямо в ухо.

– Нет! – чуть резче, чем хотелось, прорычала я, скривившись. Но Элина лишь тихо рассмеялась, зная, что попала в цель.

Мы устроились на своих узких койках, пока остальные девушки еще возились, готовясь ко сну. В воздухе витали их приглушенные смешки и шепот, но для меня они уже сливались в далекий фон. Я закрыла глаза, пытаясь поймать долгожданную тишину, но в ушах все еще звенел тот вопрос: «Как он?»

Странно, столько времени прошло, а меня до сих пор мучает вопрос: зачем он спрашивал, сколько мне лет? И почему весь вечер я ловила на себе его взгляд — не случайный, а пристальный, изучающий. Неужели я ему приглянулась?

Щеки пылали так, будто я стояла у раскаленной печи. Я прикрыла лицо ладонями, пытаясь скрыть предательский румянец.

– Ты слышала? – прошептала Элина с соседней койки. Она ворочалась, не в силах уснуть. – Говорят, одна из его наложниц беременна.

– Слышала, – пробормотала я в ладони, не отнимая их от лица.

– Он тебе тоже понравился?

Я резко убрала руки, уставившись на нее в темноте.

– В смысле «тоже»?

– Я ведь там была. – Ее голос дрогнул от обиды. – Пусть я и младше тебя, но я уже кое-что понимаю в любви.

Она приблизилась ко мне, и в ее глазах вспыхнуло неподдельное восхищение.

– Он смотрел именно на тебя… Я тоже хочу, чтобы на меня так смотрели.

– Глупышка… – тихо засмеялась я, тронутая ее наивностью.

Но прежде, чем Элина успела ответить, из темноты донесся насмешливый голос:

– И что с того? Мы все видели. Ну смотрел он на тебя, Нур. Теперь к тебе обращаться «ваше высочество»?

В комнате повисла тишина, но ее тут же нарушили сдавленные смешки.

– Заткнись, дура! – резко бросила Элина, вскакивая на локте и заслоняя меня от них, как разъяренная кошка.

В тот же миг в сторону Элины полетела подушка и из темноты прозвучал шепот:

– Молчи, мелочь!

Но это было только началом. К моей постели подошла та самая служанка. В полумраке я разглядела ее черты – это была Лив.

– Нур, а, Нур? – Ее голос прозвучал сладко и ядовито. – Меня один вопрос мучает все это время… Ты ведь провожала его до покоев в ту ночь. Что вы там делали? – Она наклонилась ко мне, и ее дыхание коснулось моего лица. – Неужели ты так плохо его ублажила, что он сразу уехал?

Глухие смешки, доносившиеся из других углов комнаты, подтвердили мои подозрения. Я догадывалась, что они обсуждали меня после его отъезда. Но лишь сейчас они набрались храбрости для открытой насмешки.

Если раньше в этой комнате царило подобие сестринства, то теперь все переменилось. Милость, оказанная мне принцем и госпожой, вышла мне боком.

Со мной перестали общаться, как прежде. Никто не делился украдкой сладостями, не доверял секретов, не звал присесть в кружок за штопкой. Теперь при моем приближении разговоры обрывались, а взгляды становились скользкими и недобрыми. Я стала чужой среди своих, и все из-за одного взгляда принца, одного лишнего доброго слова княжны.

– Лив, а как ты сама на него смотрела? – Я не отвела взгляда, встречая ее укол прямо.

– Да, думаешь, мы не видели, как ты юлила перед ним? – тут же вступилась Элина, вскинув подбородок.

Уголки моих губ дрогнули в холодной улыбке.

– Грустно, да? – намеренно растянула я, в точности повторяя ее ядовитую манеру. – А чего же ты хотела? Я лучше тебя.

Хоть это и было прямым оскорблением, но в этой комнате уже давно не скупились на яд. Прежде чем я успела что-либо добавить, пощечина огненной молнией впилась в мою щеку. Воздух вырвался из легких от неожиданности, а в ушах зазвенела оглушительная тишина.

Элина прыгнула, словно дикая кошка, и в следующее мгновение уже вцепилась в Лив. Они с грохотом повалились на пол, и комната наполнилась криками, звоном разбитой посуды и яростными рыками. Элина яростно дергала ее за волосы, а подруги Лив тут же бросились в драку, пытаясь оттащить ее.

– Маленькая гадюка! – пронзительно крикнула одна из них, запуская в Элину деревянной чашкой.

Я бросилась в самую гущу, пытаясь прикрыть Элину. Внезапно дверь с грохотом распахнулась.

– Что здесь происходит? – Голос дворцовой дамы прозвучал словно удар кнута.

Мы застыли, а затем все разом склонились в низком поклоне, пытаясь скрыть перекошенные яростью и страхом лица.

– Как вам не стыдно? Вы – личные служанки госпожи, сестры императора!

– Это Нур и Элина начали! – тут же выкрикнула Лив, указывая на нас пальцем.

Дама Рашель покачала головой.

– Двадцать ударов палками.

Но в тот же миг из-за ее спины раздался спокойный, но властный голос:

– Никто не будет бить моих служанок.

В дверях, окутанная шелками, стояла княжна Сафина. Все, в том числе и госпожа Рашель, склонились.

– Я сама придумаю для них наказание, – мягко произнесла она.

– Девочки, что с вами? Я не узнаю вас. – Княжна Сафина обвела комнату внимательным, печальным взглядом. – Из-за чего началась эта ссора?

Мы стояли, потупив взоры, не смея и слова вымолвить. Как можно было рассказать правду? Как признаться, что причиной всему – ее племянник?

– Элина не виновата, – тихо, но четко начала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Это все я.

Сафина смотрела на меня пристально, и в глубине ее взгляда читалось не столько гнев, сколько разочарование. Мой ответ явно был не тем, чего она ждала.

– Хорошо, – наконец произнесла она. – Будешь стоять на коленях до рассвета. С полным тазом воды. У дверей моих покоев.

Не говоря ни слова, я поклонилась и вышла вслед за удаляющейся госпожой. В спину мне донеслись сдавленные, довольные смешки, но я обратила внимание лишь на взгляд Элины, который провожал меня молча и печально.

Глава 8. Дерево, выросшее на камнях

Руки дрожали от тяжести таза, а в висках стучало. Я уже и не помнила, сколько часов провела так. За это время я успела возненавидеть всех: и Лив, и ее приспешниц, и госпожу. И особенно… его. Принца, из-за одного взгляда которого я теперь стояла на холодном камне.

Но когда ненависть достигала предела, перед глазами вставал он – не надменный наследник, а тот, чей взгляд в ту ночь был таким пристальным, что, казалось, обжигал сильнее огня.

Я ненавидела всех, кроме Элины. Она стояла в стороне, тихая тень в предрассветных сумерках, и смотрела на меня с такой болью, будто ее бьют палками. В тот миг я поняла: она – сестра. Та, которой у меня никогда не было, но которая оказалась роднее всех, оставшихся в прошлой жизни.

– Нур, может, воды? – прошептала Элина.

– Нет. – Я покачала головой, чувствуя, как от этого движения мир плывет перед глазами. – Иди. Скоро солнце встанет, тебя не должны видеть со мной.

– Но… – Элина не успела договорить. Я повернула к ней голову, и ей хватило одного взгляда, чтобы послушаться.

Губы мои потрескались и засохли, а руки дрожали от изнеможения. Как же я устала. Голова сама клонилась к тяжелому тазу, но я снова выпрямила спину.

Когда мой контракт закончится, я сниму горницу в Третьей провинции, рядом с морем. Через два года кончатся и годы службы Элины. Я заберу ее к себе. К тому времени я все обставлю и скоплю ей приданое, ведь она так мечтает выйти замуж.

Да, наши мечты наивны. Но кто мог запретить нам мечтать? Это единственное, что у нас по-настоящему осталось.

Мне нужно лишь отслужить последние два года. Хоть бы время пролетело скорее…

Голова моя бессильно опустилась, и я почувствовала, как волосы почти касаются холодной воды в тазе. В этот миг на мои плечи упала тяжелая, теплая ткань, укутав онемевшие руки. Чьи-то пальцы мягко, но твердо разжали мои и забрали ненавистный таз. Лишенная опоры и сил, я безвольно рухнула в чьи-то теплые, нежные объятия.

***

Я открыла глаза. Передо мной пылал огонь в камине, его свет отбрасывал трепетные тени на стены, сливаясь с лучами утреннего солнца. Воздух в покоях был теплым и окутанным непривычной тишиной. Я почувствовала, как по моим волосам медленно, почти с материнской нежностью, проходятся чьи-то пальцы.

Я приподняла голову и замерла. Княжна Сафина сидела в кресле, а я лежала у нее на коленях, укрытая ее же теплым платком. Ее голова склонилась на спинку кресла в неглубокой дреме, а на лице застыла усталость.

Попытка приподняться выдала мое пробуждение. Движение разбудило госпожу. Ее веки дрогнули, и темные глаза встретились с моими, поймав в них смесь стыда и немой благодарности.

– Доброе утро, милая. – Ее голос был тихим и хрипловатым от недосыпа. Она не убрала руку с моих волос. – Надеюсь, в твоем сердце не осталось на меня обиды.

– Нет, что вы… – поспешно поднялась я с колен, чувствуя, как затекшие ноги пронзают иголки.

– Тебе будет нелегко. – Княжна покачала головой. – Ты красива и добра. В нашем мире эти качества редко приводят к счастливому концу…

Я не нашла слов. Вместо ответа склонилась в низком поклоне, в котором была не только покорность, но и вся та тихая благодарность, что переполняла меня.

– Спасибо.

– За что, дитя? – В ее голосе прозвучало искреннее удивление. – Ты полностью выполнила свое наказание. На небе уже давно рассвело.

– Ты во сне говорила что-то про Третью провинцию. Я могу узнать, почему ты так туда стремишься?

– В детстве я сильно болела, и лекарь сказал, что только морской воздух может меня исцелить. Матушка отвезла меня в Третью провинцию. Там я впервые увидела море. – Я сглотнула комок в горле. – Я действительно поправилась. Но когда мы вернулись домой, мама… она умерла после родов.

– Бедное дитя… Мне так жаль, что так произошло.

– Лекарь сказал, что ее истощила дорога. – Голос мой дрогнул, вытесняя давно запертые внутри слова. – Она не могла разродиться… Младенец умер. А следом и мама, родильная горячка забрала ее за трое суток.

– Боже… За что женщинам такая кара? – Голос госпожи дрогнул, и в нем впервые прозвучала не просто светская жалость, но личная, острая боль. Она помолчала, давая мне время собраться с мыслями, а затем ее взгляд стал пристальным и теплым. – Теперь ответь мне, дитя. Если твоя семья могла позволить себе лекаря и путешествие в другую провинцию… значит, ты не из простого люда?

– Я не знаю, кем был мой отец, какую должность он занимал. Мы не были богаты, но жили без нужды. – Голос мой дрогнул, но я заставила себя продолжать, глядя на узор ковра у ног госпожи. – Но, когда мама скончалась… он выкупил наложницу у губернатора Седьмой провинции. А меня… меня продал туда же.

– Значит, ты из Седьмой провинции… Из тех рыбных мест, что славятся своими уловами. – Княжна внимательно изучала мое лицо, словно впервые видела его. – Но как же ты оказалась в столице? Ведь к моей свите ты присоединилась именно там.

– Я отучилась в дворцовой школе Седьмой провинции, и меня отправили в столицу с очередным пополнением гарема. В наложницы меня не взяли – была младше других, да и не гожусь я для этого. – Я опустила глаза, разглядывая складки своего платья. – Но меня сразу же приняли в средние служанки. А потом госпожа Рашель отобрала меня в вашу прислугу, когда вы только вернулись с паломничества.

– Да, милая. Нелегкий путь ты прошла. Но иной, не такой, как у других девушек. Оттого их зависть и жжет тебя огнем, что сами они не знали ни дворцовой школы, ни выбора между наложницей и служанкой.

Госпожа горько усмехнулась.

– Не перестаю удивляться, зачем в гарем берут таких юных созданий. Слава небесам, мой брат не безумен, чтобы отбирать детей в свои покои.

Я почувствовала на себе ее взгляд. Княжна словно раздумывала, стоит ли спрашивать, но все же решилась:

– А отец? Он тебе пишет?

– Меня продали без права имени.

Когда я произнесла это, глаза госпожи расширились. Да, я понимаю ее ужас. «Без права имени» – это не просто продажа. Это акт полного отречения. Значит, человека больше не ждут дома. Что у него отныне нет ни прошлого, ни корней. Так поступают с теми, кого хотят стереть из памяти навсегда, чтобы безымянный не мог претендовать на родство, чтобы бывшие родственники никогда его не нашли.

Но в гаремах уже много лет так не делают. Сейчас девочек отдают сюда ради образования и будущего. Мой же отец… Он просто не хотел, чтобы я существовала.

– Как звали тебя раньше?

– Также, как и сейчас, – тихо ответила я. – Не знаю почему, но меня не стали переименовывать. Видимо, пожалели.

Я помню тот день, но лучше бы забыла его навсегда. Женщина, начальница дворцовой службы, принимавшая меня, сказала тогда: «Тебя и так лишили корней. Но я не вправе отнимать у тебя судьбу». И оставила мне мое имя.

– Не вини себя, – твердо сказала моя госпожа, и в ее глазах загорелось пламя. – Ты не виновата ни в чем. Твой отец – подлец. Он отправил женщину на сносях в дальний путь, хотя мог отправить с тобой прислугу. А тебя отдал, чтобы избавиться от живого упрека. – Она взяла мои руки в свои, и ее пальцы были теплыми и сильными. – Тебе не нужны его корни. Дерево, выросшее на камнях, всегда крепче тепличного.

***

Когда дворец вернулся к своему привычному ритму, а коридоры наполнились торопливыми шагами и приглушенными голосами слуг, я вернулась в нашу общую комнату. Лив с ее приспешницами, уже собиравшиеся, встретили меня молчаливыми, но довольными взглядами, в которых читалось торжество. Я же, не удостоив их вниманием, подошла к умывальнику. Холодная вода смыла следы слез и долгой ночи, а привычные движения, надевание рабочей формы, помогли собрать рассыпавшиеся мысли и вернуть хоть какую-то твердость.

День тянулся невыносимо медленно, и недосып давал о себе знать тяжелой дремотой. Я то и дело клевала носом, пока Элина незаметно подменяла меня у госпожи. Но с наступлением вечерних сумерек, когда за окном заалели багряные облака, усталость словно отступила, и ко мне вернулись прежние силы.

За ужином госпожа, как всегда, была оживлена и весела. Но эту идиллию нарушил резкий стук в дверь. Слуга доложил о прибытии гонца. Госпожа велела немедленно его позвать.

Когда гонец вошел, пыльный и уставший, княжна вежливо предложила:

– Может, воды? Прости, что вызвала так внезапно, ты ведь еще не успел отдохнуть после дороги. Но мне не терпится узнать, понравился ли племяннику мой подарок? Ты что-нибудь слышал?

– Не могу знать, ваше высочество. Когда я прибыл, Первая провинция еще приходила в себя после пожара.

Княжна медленно опустила кубок с вином. Ее взгляд наполнился беспокойством.

– Я передал подарок смотрителю дворца. Там было не до меня. – Гонец сделал паузу. – Принц пострадал в огне.

Услышав это, я почувствовала, как сердце сжимается, хотя сама не понимала, отчего. «Принц пострадал?» – стучало в висках.

– Что с ним? – тревожно спросила княжна.

Мне тоже до боли хотелось знать, что с ним.

– Он тушил пожар вместе с горожанами и получил ожоги. – Голос гонца дрогнул от неподдельного уважения.

Глаза княжны вспыхнули гордостью, а сердце в моей груди забилось настолько сильно, что я едва слышала их разговор.

– Лицо… не пострадало? – Ее вопрос прозвучал с внезапной тревогой.

Меня, к собственному удивлению, пронзила волна раздражения. Как можно думать о внешности, когда он чудом остался жив?

– Нет, ваше высочество. – Гонец покачал головой. – Говорят, наутро он уже был на ногах и работал вместе со всеми, разбирая завалы.

– Боже, мой мальчик… Храбрый и сильный. – В голосе княжны звучала смесь восхищения и материнской тревоги.

Она отпила из кубка, задумчиво наблюдая за игрой вина в хрустале.

– Как такая, как Рианнон, смогла вырастить такого сына? – Этот вопрос повис в воздухе, обращенный скорее к самой себе, чем к присутствующим.

Помолчав, она мягко кивнула гонцу:

– Ступай, отдохни с дороги. И благодарю за вести.

Гонец поклонился и вышел.

– Да, везет же его наложницам. – Теперь она обращалась ко всем нам, и в ее глазах заплясали озорные искорки. Громкий, бархатный смех княжны прокатился по залу, когда она увидела, как у половины девушек от этих слов запылали щеки.

С момента пожара минуло три месяца, и в наш дворец доходили лишь добрые вести о принце. Министры, посещавшие княжну с визитами, единогласно отмечали его мудрое и справедливое правление. А среди простого люда ходили сказания о его доблести и милосердии – истории, что разнеслись по всем уголкам государства быстрее, чем весенний ветер.

Зима отступала, уступая место первому дыханию весны. Воздух наполнялся теплотой. Но даже самая холодная зима не в силах противостоять неумолимому ходу времени – точно так же, как и наш государь, чье тело постепенно сдавалось под натиском лет и недугов.

Когда моя госпожа узнала, что император вызвал сына в столицу, на ее лице застыла не печаль, а понимание. Она понимала: эта весна станет последней для ее брата.

В середине весны, когда воздух уже был наполнен ароматом распускающихся почек, к нашему дворцу подъехал гонец, облаченный в черное. Эпоха Эйнара завершилась.

***

Весна этого года принесла с собой не просто обновление природы, она сообщала о наступлении новой эпохи. С новым императором на троне в воздухе витало обещание иных порядков, иного дыхания жизни.

Именно тогда, в разгар приготовлений к коронации, моя госпожа призвала меня в свои покои. С холодной, неприступной вежливостью она объявила о решении, что должно было стать моей судьбой: я буду подарена новому императору.

Последующие дни превратились в пытку. Мысль о том, что меня вновь продали, эхом разносилась в опустевшей душе, и я мечтала лишь об одном – исчезнуть. В мире, где человек становится разменной монетой, для меня не находилось места. Даже прекрасные платья, сшитые придворными мастерицами, сковывали грудь. Украшения, милостиво возложенные на меня, жгли тело. А деньги, заработанные за годы службы, бесследно растворились в ненужном приданом.

На дне этого отчаяния во мне родилась ясность. Проклиная и госпожу, и императора, и даже некогда любимые танцы, я внезапно поняла: смирение не будет моим уделом. И в тот миг я приняла решение – отныне играть лишь по своим правилам. Пусть княжна тешится моей покорностью. Пусть император узрит свой «подарок». Но он его не получит. Никогда.

И когда настал тот день, а весь двор взирал на «дар» своему правителю, я спокойно приняла настоящее. Не ту участь, что мне уготовили, но ту реальность, в которой я сама стану творцом своей судьбы.

Мои глаза встретились со взглядом наложницы, носящей дитя императора, и в них не было ни страха, ни сомнений. Лишь стальная решимость, что отныне будет моим щитом и мечом.

Глава 9. Новая жизнь

После коронации меня проводили в общий зал гарема. Он оказался гораздо величественнее, чем я себе представляла. Пока мы с Элиной, которую назначили моей служанкой, ждали главного евнуха в обществе придворной дамы Рашель, я не могла оторвать взгляд от окружающей роскоши.

Но чем дольше я стояла, тем острее ощущала на себе тяжелые, оценивающие взгляды. Наложницы, собравшиеся в дальних углах зала, даже не пытались скрыть перешептывания, обсуждая тот фурор, что произвела моя госпожа, преподнеся императору столь… неожиданный дар.

– О боги! – Главный евнух, приближаясь к нам, возвел руки в почти театральном жесте. Его голос, высокий и пронзительный, звенел в пространстве зала. – Вот это дар! Великая княжна, она истинная искусительница! – пропел он, и в его хитрых глазах вспыхнул искренний, почти профессиональный восторг.

Он плавно подошел к даме Рашель, совершив идеальный, отточенный годами поклон.

– Главный евнух императорского гарема, Сильван, к вашим услугам.

– А где же прежний главный евнух? – холодно осведомилась Рашель, не удостаивая нового назначенца даже взглядом.

– Он… пожелал отойти от дел. – Сильван сложил руки в почтительном, но не подобострастном жесте. – А по указу его величества Ариана этот пост был доверен мне. Я имел честь сопровождать императора еще в Первой провинции.

– Понятно. – Голос Рашель прозвучал сухо, будто удар камнем о мрамор. – Вот дарственная.

Она протянула ему свиток, и в этом жесте было что-то большее – она вручала ему и мою судьбу.

– Это Нур. Она получила прекрасное образование, и у нее есть приданое. Если вы примете ее как обычную наложницу, княжна Сафина придет в ярость. И поверьте, – ее взгляд на мгновение стал острым, как клинок, – вы не хотите видеть гнев моей госпожи.

– Не извольте беспокоиться. Я уже получил прямой приказ от его величества, – он важно поднял палец, – чтобы этой жемчужине был дарован статус любимицы.

– Чего и следовало ожидать, – довольно произнесла Рашель. Она повернулась ко мне, и, хотя черты ее лица сохранили привычную строгость, в глубине глаз теплилось нечто иное – нечто похожее на заботу.

– Здесь наши пути расходятся, Нур. Отныне мы будем видеться реже. – Она на мгновение замолчала, и ее тихий, но твердый шепот прозвучал как напутствие: – Будь сильной.

– Спасибо за все, – выдохнула я, и в этих простых словах было больше, чем простая благодарность, – вся боль прощания и тихая признательность за ее суровые уроки.

В ответ Рашель улыбнулась — не холодно, как обычно, а по-настоящему, хоть и сдержанно.

Проходя мимо, она на мгновение задержалась возле Элины и коснулась ее головы легким, почти материнским жестом. А затем развернулась и ушла, не оглядываясь, оставив за собой лишь тихий шелест платья и пустоту, в которой началась наша новая жизнь.

– Пройдем в твои покои, Нур. – Голос Сильвана внезапно лишился преувеличенной сладости, став ровным и деловым.

– Это главный зал. – Он указал рукой на просторное помещение. – Здесь проходят праздники для женщин гарема. Дальше – общая комната для наложниц. Там они отдыхают, едят и проводят время.

Мы прошли мимо, и Элина, не выдержав, спросила у меня за спиной:

– А где же спят фаворитки императора?

Сильван усмехнулся, не оборачиваясь:

– На этаж выше. А здесь, в этом крыле, обитают любимицы, что провели с императором одну ночь… или пока лишь мечтают об этом. – Он бросил многозначительный взгляд через плечо.

– А где же живут слуги? – вновь не удержалась Элина, и ее собственное любопытство, казалось, причиняло ей беспокойство.

Сильван и на этот раз снизошел до пояснения, но голос его оставался ровным и лишенным прежней слащавости:

– Придворная прислуга императорской семьи проживает непосредственно рядом с хозяевами, в личных покоях при их апартаментах. Что же до дворцовой обслуги – поваров, уборщиков, конюхов, те обитают в отдельном флигеле. У каждого есть свое расписание, время для работы и часы для отдыха.

– Я буду жить там? – Голос Элины дрогнул от беспокойства.

– Нет, дитя мое. Ты будешь жить со своей госпожой в ее личных покоях, – ответил Сильван, и по лицу служанки тут же разлилось облегчение. Вот что так тревожило ее все это время.

Мы миновали любопытных наложниц, прошли через галереи с кабинетами и оказались в узкой, уединенной прихожей. Дверь здесь была из тонкого, искусно резного дерева.

За ней открылся коридор, где множество одинаковых дверей теснились друг к другу, словно соты.

– Это покои наложниц, – объявил Сильван, и его голос прозвучал как заключительный аккорд.

Когда мы вошли в мои «покои», там уже стояли мои сундуки. Места было, мягко говоря, немного. Комната оказалась скромной: две кровати, чуть больше прежних, небольшой камин с уже горящими поленьями и деревянный шкаф.

– Здесь успели прибраться и растопить камин, – пояснил евнух.

Я кивнула тем самым сдержанным, едва заметный кивком, каким отвечала на поклоны княжна Сафина. К моему удивлению, евнух в ответ склонился и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Да, к этому привыкнуть будет непросто.

– Не так тут и плохо, – ободряюще сказала Элина, уже осматривая нашу новую обитель. – Зато мы вместе. Как и мечтали.

Как и мечтали… – беззвучно повторила я, ощущая странную горечь оттого, что эта детская мечта сбылась именно здесь и именно так.

– Смотри. – Элина подбежала к стене, отодвигая занавес. – Тут даже окно есть!

– Давай разбирать вещи, – сказала я, наконец снимая с себя украшения, что весь вечер тянули кожу и звенели при каждом движении.

– Подожди, не торопись, – остановила меня Элина. – Давай я сначала помогу снять колокольчики, а то волосы запутаются.

Мы устроились на одной из кроватей, и ее пальцы принялись осторожно распутывать мелкие бубенчики, вплетенные в мои пряди.

– Прямо как корова на выпасе, – нарушила тишину Элина, и мы обе залились смехом, в котором звучало облегчение.

– Как все прошло? Все так, как задумывала госпожа? – тихо спросила подруга, усаживаясь рядом.

– Даже лучше, – так же тихо ответила я, пока взгляд мой скользил по скромным стенам наших новых покоев.

– И… каков он? Такой же, как на том ужине? Красивый?

– Очень, – выдохнула я, чувствуя, как сердце замирает на миг. – Он точно такой, каким я его запомнила.

И снова этот трепет в груди. Ведь я должна ненавидеть его, а оно лишь сильнее бьется при одной мысли о нем.

– Из-за чего ты грустишь? Из-за этих покоев? – наивно спросила Элина, склонив голову набок.

– Нет… – Я потянулась к ее руке. – Скажи, ты счастлива сейчас?

– А как же! – Она улыбнулась, аккуратно раскладывая украшения.

– Но разве ты не хотела уехать из дворца и выйти замуж?

Элина щелкнула замком шкатулки.

– Мне всего шестнадцать. Мне служить еще четыре года. – Она улыбнулась, и в ее глазах плескалось теплое, безмятежное море. – Я выйду замуж, если встречу того самого.

– А как ты поймешь, что он «тот самый»? – с нежной улыбкой спросила я, глядя на ее воодушевленное лицо.

– Все просто. – Элина прижала ладонь к груди, и ее голос стал тише и задумчивее. – Если при мысли о нем сердце замирает от трепета – значит, это он.

Когда Элина произнесла это, по моей коже пробежали мурашки. «Тот самый»…

– Мне нужно к главному по прислуге, – сказала она, поднимаясь. – Мне велели подойти сразу, как устроимся.

Легкой походкой она направилась к двери, бросив на прощание:

– Только бы не заблудиться…

***

Элины не было около часа, а вернулась она с ужином и несколькими евнухами, которые несли три ковра и теплые одеяла. Один из слуг внес еще и маленький столик с подушками для сидения.

– Спасибо, – сказала я. Евнухи, молча поклонившись, вышли.

– О, я смотрю, ты вещи разложила! – Элина принялась расставлять на столе принесенную еду. – Садись, ужинай. А я пока развешу ковры на эти крючки. Говорят, ночью здесь холодно.

– А как же ты? – спросила я.

– Я поела, пока ты была на коронации, – ответила она, закрепляя первый ковер на стене. – А когда ты закончишь, встань – мы постелим большой ковер посередине комнаты.

Я съела все до последней крошки. Весь день я простояла среди прислуги во время коронации, а затем провела долгие часы среди гостей на торжестве. Ужин, хоть и выглядел скромно, оказался вкусным и сытным.

После того как мы закончили обустраивать комнату, Элина собрала и вынесла тарелки, а затем вернулась с глиняным кувшином воды, который оставила на столике.

– Да, теперь здесь по-настоящему уютно, – произнесла она, и по ее сияющему лицу было видно, как она рада этим переменам.

Примерно полчаса мы готовились ко сну, и, расстелив постельное белье, мы легли.

– Не горюй. Когда ты станешь императрицей, мы будем жить в самых больших покоях. – В темноте донесся шепот Элины, и мы обе тихо рассмеялись.

– Обещаю, все твои мечты сбудутся, – тихо сказала я в сторону ее кровати.

– Моя мечта уже сбылась, – сонно и довольно пробормотала Элина, уткнувшись лицом в подушку.

Да, места здесь мало, но уютнее, чем прежде, а кровати – мягче, чем наши старые. И главное – Элина счастлива. С этой мыслью усталость взяла свое, и я погрузилась в глубокий, беспробудный сон, где не было ни дворцовых интриг, ни тревог о завтрашнем дне.

Когда я проснулась, первое, что я увидела, – это Элину с тазом воды в руках. Она с неожиданной серьезностью принялась за свои новые обязанности. На столе уже стоял скромный завтрак.

– Просыпайся, соня! – Она брызнула мне в лицо каплями воды, отчего я немного взбодрилась.

– Запомни: по средам и субботам можно ходить в общую купальню, если захочешь. А теперь давай шустрее! Тот манерный уже приходил, велел тебе быть в общей комнате к девяти. А сейчас семь!

Пока я ела, Элина готовила мое платье.

– Поешь, – сказала я без всяких манер, с полным ртом каши.

– Да, видел бы эту рожу император… – фыркнула Элина. – Я уже поела на кухне с другими слугами. Мне надо налаживать связи. А ужинать вместе будем, когда ты станешь императрицей.

Элина горела такой решимостью, что заразила и меня.

– Сегодня ты будешь в этом. – Она торжественно достала серое платье, расшитое серебряными нитями. – Ты не против, что я его выбрала? Не стоит сразу выделяться, большинство девушек переехали из прошлого гарема из Первой провинции. Их гардероб куда скромнее нашего.

Я лишь закачала головой, как тряпичная кукла, не прекращая жевать.

– Ну и дуреха же ты, – фыркнула Элина в ответ на мое кривляние. – Как прикажешь, волосы собрать или оставить распущенными?

– Распущенные быстрее… – проговорила я, запивая еду водой.

– И я так думаю… – Элина уже рылась в шкатулке с украшениями. – Вот, это подойдет! – сказала она, доставая серебряный обруч, украшенный белыми агатами.

– Слуги обо мне говорят? – спросила я, пока Элина возилась с завязками на моей спине.

– Только о тебе и говорят, – ответила она, туго затягивая шнуровку на моем платье.

– И что же именно говорят?

Мне было важно знать, чего ожидать в этих стенах. Пока что лишь эти слухи были моей единственной опорой.

– Говорят, что ты красива, но… – Элина замолчала, и в тишине было слышно, как скрипит шнуровка. – Но что ты выскочка, такая же, как и наша гос… княжна Сафина, – поправила она себя, вспомнив, что у нее новая госпожа.

– Что еще?

– Еще говорят… что ты не дотягиваешь до трех главных фавориток. – Ее пальцы внезапно стали нежными, поправляя складки на моих плечах. – Шепчутся, что мудрая компаньонка невероятно прозорлива. Благородная спутница очень богата. А Преданная подруга… – ее голос стал почти шепотом, – красивее их обеих вместе взятых.

– Тебя не обижали? – спросила я, внимательно глядя на нее.

– Нет, напротив, все так и вились вокруг, пытаясь выведать побольше о тебе. – На губах Элины промелькнула хитрая улыбка. – Я сказала лишь то, что и так известно всем.

– Умничка. – Я нежно провела рукой по ее волосам. – Ну что, пойдем? А то тот «манерный», пожалуй, уже заждался.

Когда мы вошли в общую комнату, там уже собрались наложницы. Помимо них в зале присутствовали евнухи со своим главным, а в центре возвышалась статная женщина в парчовом платье цвета хвойного леса.

– Я – третья смотрительница императорского гарема и ваша непосредственная начальница. Вам надлежит обращаться ко мне «дама Ивона». Я отвечаю за порядок на этом этаже.

– С главным евнухом вы уже знакомы. – Ее взгляд, холодный и неспешный, скользнул по Сильвану, и тот ответил быстрым, отточенным кивком.

– Вы – наложницы среднего класса. Чтобы удостоиться чести стоять здесь, каждая из вас проделала немалый путь и ведает о наших порядках. Но я повторю вновь. Ваша главная задача, как и у любого подданного Империи – служить на благо государства. Если же говорить приземленно… – ее голос стал острым, как лезвие, – вы должны подарить империи наследников. И потому вам надлежит блюсти уставы дворца и чтить традиции так же ревностно, как вы чтите свое дыхание.

Когда речь дамы Ивоны о правилах и порядках подошла к концу, в зале повисла звенящая тишина. Все присутствующие замерли в ожидании, понимая – сейчас наступит тот самый момент, ради которого многие из них и ступили на этот путь.

– Девушки, что еще в Первой провинции удостоились чести разделить ложе с императором, получат личные покои, – возвестила дама Ивона, и в зале замерли вздохи зависти. Она стала перечислять имена девушек, что провели с ним ночь, но не были удостоены повышения в ранге.

Таких девушек оказалось ровно девять. Девять имен, прозвучавших в тишине зала как доказательство милости императора – и как напоминание о мимолетности этой милости, оставшейся без продолжения.

После этого дама Ивона приступила к распределению. Наложницам императора Эйнара предложили выбор: забрать накопленное жалованье и уйти, остаться прислугой с продлением контракта или выйти замуж за провинциальных чиновников и офицеров, обратив былое положение при дворе в политический капитал.

Когда распределение закончилось, в обновленном гареме осталось двадцать пять женщин. Двадцать пять, чья судьба еще была чиста и чья борьба за милость нового императора только начиналась.

Дама Ивона, решив размять ноги, неспешно шла мимо девушек, оставшихся в гареме. Ее пронзительный взгляд скользил по ним, оценивая и взвешивая. Дойдя до меня, она замерла на месте. Тишина, повисшая между нами, была красноречивее любых слов. Медленно, с ног до головы, она окинула меня холодным, изучающим взглядом, будто пыталась разглядеть каждую ниточку на моем платье и каждую мысль в голове.

Легкая ухмылка тронула ее губы, и она продолжила путь. Вернувшись на свое место, Ивона снова обвела гарем медленным, владельческим взглядом. Казалось, она не просто смотрела на девушек, а складывала разрозненные пазлы в единую, ясную лишь ей картину.

– В конце следующей недели Вдовствующая императрица устраивает для императора праздник в главном зале. Присутствовать будет лишь он… и вы.

По гарему пробежал возбужденный шепот, а в глазах у его обитательниц вспыхнули огоньки надежды. Те, кому не доводилось делить с ним ложе, видели в этом единственный шанс пробиться к нему. Те, кого он удостаивал вниманием в прошлом, уже мысленно возвращали его благосклонность.

– Готовьтесь, девушки, и готовьтесь усердно. Вас ждут усиленные репетиции всю неделю. Наставница Нара уже подготовила для вас общий танец. Движения в нем просты, и у вас есть целая неделя, чтобы отточить их до совершенства.

По залу пронесся радостный, приглушенный гул. Девушки перешептывались, в их глазах плескались надежда и предвкушение. Но этот оживленный шепот внезапно смолк, разрезанный четкими шагами самой наставницы Нары, которая вышла вперед, чтобы представиться.

– Первая репетиция начнется сегодня после обеда, – четко и громко прозвучали ее слова после представления. Ее взгляд скользнул по шеренге девушек, прежде чем она задала вопрос: – Так, где же… Нур?

Девушки заерзали, перешептываясь и бросая в мою сторону колкие взгляды. Я сделала шаг вперед и отвесила поклон, стараясь сохранять невозмутимость.

– Ты не будешь танцевать с остальными, – сказала Нара, и шепот позади мгновенно смолк. – Мне доложили, что ты уже репетируешь собственный танец. Ты будешь выступать последней.

Среди девушек пронесся возмущенный гул. Их негодование вылилось в громкий выкрик одной из наложниц:

– Она что, будет танцевать одна?!

– Именно так, – вступила в беседу Ивона, и в ее голосе звенела ядовитая сладость. – Не забывайте, Нур – не простая наложница. Она «особый дар» от Великой Княжны Сафины. И ее статус здесь… несколько иной.

Слова повисли в воздухе, раскаленные и тяжелые. Мгновенная тишина сменилась гневным шепотом, который, словно туман, пополз по залу.

– Тишина! – крик дамы Ивоны заставил девушек вздрогнуть и разом замолкнуть. Она выдержала паузу, наслаждаясь внезапным страхом на их лицах. – Усвойте раз и навсегда: если кто-то из вас посмеет поднять на нее руку или даже слово обидное сказать, княжна прикажет отрубить вам головы. И ваша красота вас не спасет.

В зале повисла мертвая тишина, густая и давящая. Но сквозь эту тишину я чувствовала, как спину мне прожигают десятки глаз, полных ненависти, которые, казалось, оставляли на коже невидимые опаляющие следы.

***

В вихре предпраздничных хлопот время летело незаметно. Девушки в гареме обходили меня стороной, и я не стремилась нарушать это молчаливое перемирие. Но однажды его нарушила другая – дерзкая Лейла, которая, вопреки всему, решила со мной заговорить. На удивление, в ее глазах читалось искреннее дружелюбие. Она не была любимицей императора и, по ее собственному признанию, даже не желала этого звания, что заставляло задуматься об ее истинных мотивах.

Вскоре выяснилось, что Лейла – неисправимая сплетница. Ее болтливость была подобна роднику в пустыне – желанной, но потенциально опасной. Мы с Элиной, не сговариваясь, избрали простую тактику: стать для нее благодарными слушателями, впитывая каждое слово, но оставаясь непроницаемой стеной, когда речь заходила о нас самих. Мы позволяли ей изливать потоки слухов и новостей, сами же хранили молчание, словно две безмолвные гробницы, полные чужих секретов.

Как-то вечером Лейла явилась с новостью, которая могла перевернуть все гаремные расклады. Одна из девяти избранниц, побывавших с императором будучи в Первой провинции, провела в его покоях не одну, как все, а целых три ночи. Однако, когда правитель отбыл в столицу, он, по ее же словам, «не успел» даровать ей повышение в ранге. И, словно закрепляя этот невероятный успех, сегодня он велел позвать ее снова.

Почему-то от этой новости у меня заныло и похолодело внутри. А ведь я наивно полагала, что хоть чем-то тронула его. Глупая, глупая девочка. С момента коронации минула неделя – целых семь дней, а он не удосужился не то что призвать, а хотя бы посмотреть на меня. Но вот ее он вспомнил. Снова.

После ужина я готовилась ко сну. Элина расчесывала мои волосы тем самым размеренным движением, каким я когда-то, казалось, в прошлой жизни, укладывала волосы госпожи. В тишине ее голос прозвучал особенно тихо:

– Ты расстроилась из-за той девушки?

– Нет, – так же тихо солгала я.

– Почему ты не хочешь признаться, что влюбилась в него? – Ее вопрос прозвучал с детской, ранящей прямотой.

И тут во мне что-то сорвалось. Голос зазвучал громче, срываясь на раздражение:

– Как можно влюбиться, если я видела его всего раз? Мы говорили меньше минуты, но все решили, что я ему понравилась…

Элина потупила взгляд, но я уже не могла остановиться.

– Я ненавижу его! – вырвалось у меня, и Элина отчаянно замахала руками, призывая к тишине. – Из-за него я здесь. А он… он призывает других.

И в этот миг до меня наконец дошло. Эта горечь, это жгучее чувство… Это ревность. Я ревную его.

– Прости меня… – Я подошла к Элине и обняла ее, прижавшись лбом к ее плечу, вбирая его тепло и спокойствие. – Прости, я не хотела на тебя кричать.

Элина в ответ лишь крепче сжала меня в объятиях, и в этом молчаливом прощении было больше силы, чем в любых словах.

– У тебя есть я, – тихо, но твердо сказала она. – Станешь ты императрицей или нет, мы всегда будем вместе. Как мы и мечтали. А этот император… просто глупый.

Мы стояли так еще несколько мгновений, пока суета дня не растворилась в ночной тишине. А потом, не говоря ни слова, легли спать, и ее ровное дыхание рядом стало самым утешительным звуком на свете.

***

Мы проснулись раньше обычного – сегодняшний день был днем нашего выступления. Сутки пролетели незаметно, в вихре последних приготовлений. После утренней репетиции моего танца мне удалось ненадолго сходить в общую купальню. Там было непривычно тихо и почти безлюдно: большинство девушек в это время еще репетировали свои номера, и я могла насладиться редкими минутами спокойствия перед предстоящим вечером.

Когда мы с Элиной вернулись в покои, то сразу же погрузились в приготовления. Я намеренно выбрала самое простое и невзрачное платье, надеясь раствориться в толпе, но Элина яростно настаивала на самом моем роскошном наряде. В споре, однако, победила я, и мы принялись готовить темно-коричневое платье – строгое, без единого узора и намека на драгоценные нити.

– Может, хоть волосы украсим? – не сдавалась Элина, глядя на мое аскетичное отражение.

Я лишь молча покачала головой.

В дверь вежливо постучали. Элина открыла, и в покои бесшумно вошли двое слуг. Один держал в руках продолговатый сверток, завернутый в алый бархат, другой – изящную деревянную шкатулку, покрытую затейливой резьбой.

– От Великой Княжны Сафины, – отчеканил первый, вручая сверток Элине. Его спутник молча поставил шкатулку на стол, и так же бесшумно они удалились.

Едва дверь закрылась, мы развернули бархат. Внутри лежала записка с изящным росчерком: «Сияй, милая». Под ней струилось ослепительное белое платье, сплошь расшитое золотыми нитями в виде сложнейших узоров. Оно не просто было красивым – оно было восхитительным.

Я, завороженная, касалась пальцами причудливых золотых узоров на платье, как вдруг Элина ахнула. Она открыла шкатулку. Внутри, на черном бархате, лежал полный гарнитур: серьги, браслет, массивное ожерелье и изящная диадема для волос, украшенная жемчугом. Все – из чистого золота, все – усыпанные бриллиантами, которые даже в тусклом свете покоев вспыхивали ослепительными искрами.

– Я не могу… – прошептала я, и голос дрогнул. Все это богатство внезапно показалось мне тяжелым, как цепи.

– Можешь, – твердо возразила Элина, примеряя на мою руку браслет, и холод золота обжег кожу.

– Нет, ты не понимаешь! Я не должна была здесь находиться, все это – чья-то ошибка… – Силы оставили меня, и я опустилась на кровать.

Элина тут же отложила браслет и присела рядом. Теплое, крепкое объятие вернуло меня из пустоты.

– Мы именно там, где должны быть, – тихо, но с непоколебимой уверенностью произнесла она. – Такова наша судьба. Прими ее.

– Я не верю в судьбу, – тихо сказала я, уставившись на пляшущие языки пламени в камине. – Историю не пишут за нас. Ее пишем мы сами. Я сама решу, какой она будет.

Глава 10. Расплата

– Простите, Ваше Величество, – склонился Сильван. – У преданной подруги нынче лунные дни[5], она не может предстать перед вами. Позвать благородную спутницу?

Мне пришлось лишь коротко качнуть головой.

– Нет. Не надо.

У Саны вновь наступили лунные дни. Похоже, общих наследников нам придется ждать еще долго. Серен тревожить не стоит, ей нужен покой. А Иоланту… звать не хочется. Мы прекрасные собеседники, но уж точно не любовники.

– Тогда ступай, – кивнул я главному евнуху.

Он почтительно склонился, но задержался у выхода.

– Может, все же позвать кого-то из любимиц, Ваше Величество? – тихо, но с отчетливой нотой лести в голосе осведомился Сильван. – Ваш… дар все еще ждет своего получателя.

– Нет… – отрезал я.

Сильван не отступил. Его взгляд скользнул по моему лицу, выискивая малейшую трещину в решении.

– А может, все же позвать Парису? – настойчиво продолжил он и, видя мое сомнение, поспешил напомнить: – Эта девушка была у вас трижды до выезда в столицу. Вы тогда остались довольны.

– Зови ее, – бросил я.

Лицо Сильвана озарила та самая довольная улыбка. Его тихие, почти бесшумные шаги затихли за дверью. Я остался наедине с тягостным пониманием, что придет не Нур.

Я боролся с желанием позвать ее к себе еще в первую ночь после коронации. Во мне зрело твердое решение – хотя бы просто поговорить, услышать ее голос, увидеть, не погас ли тот огонь, что я заметил тогда. Но мой наставник, губернатор Десятой провинции – Дарий, узнав о моем намерении, отговорил меня. Он напомнил, что каждый мой шаг, даже самый невинный, отныне – политический акт. И что приблизить «дар» Сафины – значит открыто встать на ее сторону.

– Ваше Величество, – начал наставник, опускаясь в кресло по моему знаку, – пока вы принимали поздравления, в зале кипели нешуточные страсти. Все только и делали, что обсуждали жест вашей тетушки. Одни клеймили его как наглую выходку. Другие… восхищались ее хитроумием.

Он тяжело вздохнул, прежде чем продолжить.

– Но больше пересудов было о вашем гареме. Словно на скачках гости заключали пари о будущей императрице. Главной фавориткой, разумеется, называют благородную спутницу. Некоторые прочат мать «будущего наследника», мудрую компаньонку.

Дарий отхлебнул вина и посмотрел на меня прямо.

– Но прозвучала и одна… крамольная мысль. Всего от пары человек. «А что, если преданная подруга из народа? – говорили они. – Она будет любима в народе. И, что важнее… у нее нет ни единого родственника при дворе».

Он отставил бокал и наклонился ко мне, понизив голос до доверительного шепота.

– И вот какой совет я должен вам дать. Ту девушку, дар вашей тетушки, не стоит звать к себе. Пока. Любой ваш шаг в ее сторону будут трактовать как согласие с политикой Сафины. А она, замечу, еще при Дариане Третьем заправляла делами. Многие при дворе это помнят. Дайте страстям утихнуть.

Дарий, мой наставник, мой друг. Он как отец, которого у меня не было. Мы знакомы столько же, сколько и с Саной. Именно в его губернии я когда-то начинал свой путь управления, совершал первые ошибки и постигал первые уроки власти.

И с тех пор я прислушиваюсь к каждому его слову. Ни один совет не подвел, ни одна рекомендация не обернулась ошибкой. Но главное – я всегда знал: на него можно положиться. В отличие от многих, он не искал власти, не строил козней. Он просто… был добр ко мне.

Когда я предложил ему пост главы совета, он отказался. Сказал, что его дело — служить малой родине. Это был единственный отказ, который я мог принять. Я имел право настоять. Но из уважения к нему не стал. Даже после коронации он не задержался при дворе: через два дня наставник уехал в свою провинцию. А пост главы совета я оставил за советником моего отца.

В дверь постучали, и почти сразу же, без ожидания ответа, в покои вошел Сильван.

– Прибыла Париса, средняя наложница, – объявил главный евнух, склонившись в низком поклоне.

После того, как он удалился, в покои вошла та самая девушка, с которой я провел три ночи в Первой провинции. Она была красива, искусна в постели… но не более того. И в этом была вся суть. Мое тело тосковало по теплу, по прикосновениям, по простому облегчению, которое стирало на несколько часов тяжелые мысли. Разум молчал, говоря одно: это просто потребность. Как голод. Как жажда. Ничего большего.

***

– Париса, ну расскажи!

Окружив подругу, девушки наперебой принялись расспрашивать ту, что прошлую ночь провела у императора.

Я старалась сдержать свое недовольство, принявшись за обед, но каждый их вздох и восхищенный возглас отзывался во мне тихим раздражением. А Лейла, забыв про еду, так и тянулась к их столу, пытаясь уловить каждое слово, каждый намек, что просачивался сквозь общий гул.

– Он очень страстный… – проговорила девушка, и у меня в горле встал ком. Тошнотворная волна подкатила к желудку, грозя вернуть обратно все, что я съела минуту назад.

– И даже в первый раз он был таким? – Одна из наложниц спросила с наигранным беспокойством, в котором сквозило жгучее любопытство.

– Нет, он был нежен, а когда я привыкла… – Больше я не могла этого слушать. Резко встав, я, не глядя ни на кого, направилась в свои покои, оставив недоеденный обед.

– Нур! – вслед мне крикнула Лейла.

Я сделала вид, что не слышу, и продолжила идти, но за моей спиной прозвучал уже другой, более язвительный голос:

– Постой.

Я остановилась и медленно обернулась.

Париса встала. Промежуток, разделявший нас, внезапно превратился в арену. В звенящей тишине, где был слышен лишь трепет пламени в светильниках, мы оказались в центре всеобщего внимания. Все взгляды, все уши в зале безраздельно принадлежали нам.

– Ты ведь Нур? – Ее голос был сладок, как мед, но глаза сверкали холодом. – Тот самый… Дар императору?

Она выдержала паузу — каждый присутствующий должен был ощутить насмешливый подтекст ее слов.

– Чего тебе? – Мой голос прозвучал ровно. Мне не хотелось играть в эти игры.

– Как грубо… – Париса притворно надула губы, но в ее глазах плясали злые искорки. – Я ведь просто хотела узнать, как ты поживаешь? Наверное, это так обидно – после стольких дней император так и не пригласил тебя… Да еще и предпочел меня.

Она сделала паузу, наслаждаясь моментом, и снизила голос до ядовитого шепота, который прозвучал особенно отчетливо:

– Я слышала, как Сильван говорил, что предлагал тебя императору, а он лишь отмахнулся. Словно от назойливой мухи.

В зале послышались сдержанные смешки, пополз шепоток. Париса стояла с торжествующим видом, ожидая моего гнева.

– Обидно? – Я приподняла бровь. – Милая, ты так наивна. Думаешь, я буду расстраиваться из-за этого? Мне нет дела до того, кого зовет к себе император. Я не желаю его, как и не желаю находиться здесь.

Я сделала шаг вперед, глядя прямо на нее.

– Он может спать с тобой хоть каждую ночь. Для меня же каждая минута в этих стенах – унижение. Так что не равняй меня с собой.

– Пусть так. – Париса не сдавалась, и в ее глазах загорелся новый огонек. – Но почему же ты так себя ведешь? По тебе не скажешь, что тебе все равно.

Она сложила руки на груди и медленно оглядела меня — с головы до ног.

– Или, может быть, ты просто притворяешься? Ведь если бы тебя и впрямь не интересовал император, ты бы не сбежала от нашего разговора, как ошпаренная.

– Я не хочу слышать твои унижения. – Мой голос прозвучал тихо, но четко. – Ты так горда собой, этими ночами… что ж, запомни их. Они могут не повториться.

Париса побледнела, ее надменная улыбка наконец дрогнула.

– Ты ничего не знаешь! Он… Он позовет меня! – выдохнула она, но в голосе уже слышалась неуверенность.

– Так же думали другие, кто однажды был с ним. А теперь они лишь лелеют воспоминания. Утешай себя этим, если хочешь. Ты стала одной из них.

Я повернулась, чтобы уйти, но на прощание добавила через плечо:

– Что я знаю точно, сегодня он будет смотреть только на меня. Уж поверь.

Я ушла. Тишину зала нарушал лишь отчетливый стук моих каблуков, отмеряющий шаги к выходу.

Я не врала. Сегодня вечером на меня будет смотреть не только император. Весь гарем не сможет отвести от меня глаз.

***

Вечер был безупречным. Матушка вложила в его организацию всю свою душу, и это проявилось во всем. Праздник начался с выступлений приглашенных артистов: завораживающие мелодии музыкантов сменялись ловкими трюками фокусников, а затем и огненным представлением танцоров из Дранады[6].

Я кивал, улыбался, соблюдал этикет – но разум мой оставался невозмутимым. Все это было лишь красивым фоном, предписанной церемонией.

Все изменилось с наступлением ночи, когда на сцену начали выходить обитательницы гарема. Одни играли на цитрах, другие исполняли изящные танцы, третьи разыгрывали короткие пьесы из жизни былых императоров. Я наблюдал за этим с привычной, слегка отстраненной вежливостью, пока внимание мое не привлекла одна из девушек.

Она вышла последней, в сияющем золотом платье, и двинулась через зал неспешной, парящей походкой, словно не касаясь ступнями пола. Лицо ее было скрыто за широким рукавом, а струящаяся юбка колыхалась в такт ее шагам, словно второе дыхание. Я не мог оторвать от нее взгляд. Вся ее фигура была воплощенной тайной.

И когда она, наконец, приблизилась к трону и отбросила рукав, открыв лицо, я замер. Передо мной стояла Нур. «Дар», что все это время томился в тени. И в тот миг я с холодной ясностью понял, что все предыдущие номера были лишь прелюдией к этому – главному выступлению вечера.

Ее было не узнать. Раньше она прятала глаза, а сейчас смотрела на меня прямо. Каждое ее движение было наполнено этим взглядом – твердым и спокойным. Я не мог его понять.

Нур была соблазнительна. Ее тело двигалось томно, а улыбка манила. Но за всей этой красотой скрывалось что-то другое. Что-то холодное и острое, будто лезвие ножа в бархатных ножнах. Я чувствовал не только желание, но и легкий холодок на спине. Она играла со мной, и я не знал, что у нее на уме.

Мелодия ускорялась, захватывая Нур целиком, заставляя отдаваться танцу без остатка. Она кружилась все быстрее, и с каждым движением я видел то, о чем мог лишь мечтать в своей постели, – линию бедра, изгиб шеи, дрожь полуприкрытых век.

Она дразнила меня. Она наказывала меня. И это ясно читалось в ее взгляде – не вожделение, не мольба, а холодное торжество. Каждый ее жест был одновременно и соблазном, и ударом хлыста. Она знала, что я не могу отвести глаз, и использовала это как оружие.

Я горел. Будто меня подожгли изнутри, но я не мог оторвать от нее глаз. Нур танцевала с такой страстью, что каждый в зале следил за ее движением. И от этой мысли, что они видят ее такую – дикую, прекрасную, я горел еще сильнее. Этот танец был для нас двоих, а они были лишними.

Вдруг она метнулась к подножию трона и присела на корточки, гибкая, как кошка. Пальцы ее легли на мрамор ступеней, и она поползла вверх, томно, вызывающе. Кровь ударила в лицо, я наклонился ближе, пойманный в ее сеть.

Но в следующий миг она отпрянула, подпрыгнув с той же кошачьей грацией. И в ее глазах – о, боги, плясали огоньки насмешливого веселья, какой-то дикой, свободной игривости, которую я не видел ни в одной женщине. Она сбросила маску, и под ней оказалось нечто куда более опасное и манящее. В этот вечер она показала мне себя с другой стороны.

И когда она вернулась в центр зала, я не мог оторвать взгляд от ее движений. Все стало ясно, как будто она говорила со мной без слов.

Я понял. Все, что ты хотела сказать этим танцем. Можешь больше не злиться.

И будто услышав мои мысли, движения Нур смягчились, наполнились нежностью. В этот момент мелодия изменилась – стала тише, прозрачнее. Она медленно подняла руки, словно выпуская птицу в небо, и ее взгляд, полный легкой грусти, проводил невидимое создание ввысь.

Когда руки опустились, поникла и ее голова, длинные волосы скрыли лицо. Но вот – плавный взмах, волосы разлетелись, и ее тело вновь ожило, теперь уже подчиняя себе ритм музыки. Звуки нарастали, снова и снова подхватывая ее, и она закружилась вновь, отдаваясь новому вихрю.

Она кружилась с такой неистовой силой, что воздух свистел вокруг, а золотое платье превратилось в сплошное сияющее облако. Казалось, еще мгновение – и она сорвется с места, унесенная этим вихрем. Но вместо этого она начала приближаться ко мне, и с каждым шагом ее движения становились все медленнее, тяжелее, будто она шла по густой, вязкой воде.

И тогда, на одно короткое мгновение, я поймал ее взгляд. Тот самый, что был в ней при нашей первой встрече. Но вслед за ним, будто туча, набежавшая на солнце, промелькнуло нечто иное. В ее глазах, в напряженных уголках губ, я увидел… сомнение?

И в этот миг, отведя взгляд, она наступила на подол своего платья.

Раздался резкий, режущий слух звук рвущегося шелка. Ее тело, еще секунду назад парившее в воздухе, грубо и нелепо рухнуло на пол. Единый, приглушенный возглас ужаса прокатился по залу и сменился гробовой, давящей тишиной.

Она лежала неподвижно, волосы скрывали ее лицо. А потом… потом она медленно подняла голову. Прямо на меня. И в ее взгляде не было ни боли, ни стыда, ни страха.

Я поднялся с трона. Тело двигалось само, помимо воли, будто кто-то дергал за невидимые нити. Все, что существовало, – это ее глаза. Два бездонных озера, полных тишины и вопроса.

И чем ближе я подходил, тем больше они становились, тем сильнее я в них тонул.

Я не приказывал рукам – они сами протянулись к ней, обняли за плечи, подняли с холодного пола. Она была невесомой. Прикосновение легкой дрожью отдалось в моих ладонях.

Воздух вокруг сгустился, зал пропал, не существовало никого – только я, только она, только это внезапное, необъяснимое касание, которое перевернуло все.

А она смотрела на меня. Непонимающе. Широко раскрытыми глазами. И я сам не понимал, что делаю и почему. Просто не мог иначе.

– Ваше Величество! – К нам стремительно подбежал Сильван, вклиниваясь в пространство, что на мгновение стало только нашим. – Вы так благородны. – Он начал кланяться, одновременно мягко, но настойчиво уводя Нур из моих рук. – Простите эту неловкую девушку, она, видимо, переволновалась от счастья танцевать перед вами. Какой позор…

– Позор… – тихо повторил я, все еще чувствуя на ладонях тепло ее тела.

И в этот момент до меня дошло. Я поднял взгляд и встретился с ее глазами. Сильван пытался прикрыть случившееся удобной ложью, но в ее взгляде не было ни волнения, ни стыда – лишь то же ясное, холодное понимание, что и во время падения. Казалось, она читала меня, видя все мои сомнения и догадки.

Пока евнух уводил ее, я не отрывал от нее взгляда, и эта тишина между нами говорила громче любых слов. Мы оба понимали – только что произошло не неудачное падение, а нечто совсем иное.

На следующее утро, проходя мимо зала, где вчера выступала Нур, я увидел одинокую фигуру. Она сидела на коленях перед тем самым троном, сгорбившись и держа в руках медный таз. Ее пальцы побелели от напряжения, а плечи мелко дрожали под тяжестью ноши. Голова клонилась все ниже, казалось, еще мгновение, и измученное тело предательски расслабится, пролив остатки воды.

[5] Лунные дни — женские дни (месячные). В гареме женщина в этот период считается ритуально нечистой и не допускается к императору.

[6] Дранада — дружественное Лиру государство в тёплых землях. Славится тёплым климатом и экзотическими фруктами. Принцесса Дранадского ханства была женой одного из императоров, что скрепило союз двух держав. Благодаря этому союзу в Лире стали популярны дранадские имена (Нур, Захариу, Лейла).

Глава 11. Его милость

После праздника Сильван отослал меня в покои раньше других. Едва я успела переодеться в ночное платье, как в дверь постучали. Вошедший слуга холодно сообщил: «Вас ждет великая княжна». Сердце сжалось от тяжелого предчувствия.

Когда я вошла в ее покои, там уже собрались все, с кем мне доводилось работать: дама Рашель, Лив и другие служанки. Свет от камина и факелов прыгал по их лицам, создавая тревожную атмосферу.

В центре комнаты на кушетке восседала княжна Сафина. Хотя она была в ночной одежде с распущенными волосами, ее властная осанка и пронзительный взгляд говорили о том, что это – официальная аудиенция.

Я поклонилась, но взгляд княжны скользил где-то позади меня, будто я была пустым местом. Этот отстраненный, вычисляющий взгляд я видела много раз, но никогда он не длился так долго и никогда не был направлен в мою сторону.

– Ближе.

Ее голос прозвучал ледяным лезвием, рассекая тишину. Я сделала шаг вперед, и в тот же миг княжна поднялась с кушетки. Ее движение было стремительным и безжалостным. Она приблизилась, и мое лицо внезапно вспыхнуло от оглушительной пощечины. Удар прозвучал коротко и звонко, наполнив комнату тягостным эхом.

Дама Рашель молча потупила взгляд. Даже Лив со своими приспешницами застыли на месте.

Щека пылала огнем. Я опустила голову, уставившись в собственные ноги, чувствуя, как по спине бегут мурашки от унижения. В тишине комнаты был слышен лишь треск поленьев в камине да учащенный стук моего сердца.

Княжна медленно обходила меня кругом, словно хищница, выслеживающая добычу. Каждый ее шаг отдавался в гулкой тишине.

– Неблагодарная… – прошипела она. – На твоем месте мечтает оказаться каждая, а ты… ты так поступаешь.

– Не сердитесь, госпожа. Нур упала случайно, – тихо, но твердо заступилась за меня дама Рашель. Но княжна лишь усмехнулась. Ее взгляд не отрывался от меня.

– Нет, Рашель. Она сделала это намеренно.

В тот же миг я почувствовала сильный толчок. Княжна грубо оттолкнула меня, и я упала на каменный пол. Резкая боль пронзила бедро, а в ушах зазвенело от очередного унижения.

Все в комнате застыли, будто превратились в каменные изваяния. Княжна медленно опустилась передо мной, ее пальцы сжали мой подбородок с такой силой, что кости затрещали.

– Так ты меня отблагодарила? – Ее шепот был страшнее любого крика. – Я учила тебя. Одевала, как принцессу. Даже служанку тебе подарила. А ты… – ее пальцы впились в кожу еще сильнее, – ты плюешь мне в лицо.

Дама Рашель попыталась что-то сказать, но Сафина резким жестом прервала ее.

– Свободы хочешь? – Ее голос прозвучал непривычно язвительно. Она оттолкнула мой подбородок. – Обиделась? – Тон стал откровенно насмешливым. – Видите ли, она обиделась, что ее подарили правителю!

Княжна встала во весь рост, холодно глядя на меня сверху вниз.

– Я услышала тебя, милая. – В этом обращении не осталось и следа от прежней теплоты. – Раз тебе не нравится твое положение, последние два года будешь мыть отхожие горшки. А Элину… вернем в приют.

Эти слова ударили больнее любой пощечины. Дама Рашель ахнула, схватившись за сердце. Заметив это, Сафина добавила с ледяной улыбкой:

– Да, а что ты хотела? Учись, дорогая. Элину не только вернут в приют – за годы службы она не получит ни монеты. Я просто скажу, что она воровала. И все поверят.

– Пожалуйста, только не наказывайте ее… – Это были единственные слова, которые я смогла выжать из себя.

– Поздно. Ты опозорила меня перед всем двором. Наказания не избежать. – Ее голос звучал холодно и бесповоротно. – Если я проявлю слабость к такой дряни, все усомнятся в моей власти.

– Великая княжна, – твердо произнесла Рашель, делая шаг вперед. – Мне доложили, что, когда девушка упала, император лично поднял ее с пола. Видимо, этот проступок не вызвал у него отвращения.

После этих слов глаза Сафины загорелись новым интересом.

– Если ее отправят служить на нижний этаж, император может воспринять это как неуважение, – добавила дама.

– Ты права, Рашель, – медленно проговорила княжна, возвращаясь на кушетку. Ее взгляд снова стал расчетливым. – Вставай.

И я поднялась, чувствуя, как дрожат колени.

Я видела, как в глазах княжны вновь вспыхнул тот самый озорной огонек – опасный и предвещающий лишь новую боль. Сделав паузу, она громко и отчетливо обратилась к служанкам:

– Видите, какой я могу быть? – Она рассмеялась. – Не злите меня так, милые.

Девушки беспрекословно кивнули, не смея поднять глаз.

– Нур, следующие сутки ты простоишь в главном зале на коленях. С тазом, полным воды. Элину на это же время отправить на нижний этаж, мыть отхожие горшки. А вы, – княжна обвела взглядом притихших служанок, – пройдитесь по всему гарему. Пусть все знают, как сильно я разгневана на эту девчонку. Лив, немедленно к Сильвану, доложи о моем решении.

Сразу после вердикта меня проводили в главный зал, чтобы исполнить наказание. Огромное помещение, еще недавно полное света, музыки и людей, теперь погрузилось в гулкую, мертвую тишину. Я осталась одна.

Ночь тянулась мучительно медленно. Хотя на дворе стояло лето, в пустом зале было холодно. Каменные стены и пол за ночь насквозь пропитались ледяным сырым холодом. Легкое ночное платье и тонкий халат не спасали, я продрогла до самых костей. Каждый мускул ныл от неподвижности, а пальцы, сжимавшие таз, коченели. Я чувствовала, как холод поднимается от пола, проникая в тело, и казалось, что он вымораживает изнутри не только тепло, но и последние остатки надежды.

Губы засохли, глаза слипались, а руки дрожали, едва удерживая тяжелый таз.

Спасаясь от сна, я подняла взгляд на трон. В бледном свете зари он казался островом в ледяном море одиночества. И пока я смотрела на него, во мне рождалась тихая, упрямая решимость – выстоять.

С каждым морганием, будто проступая сквозь пелену усталости, его образ становился все четче. Не размытый силуэт в полумраке, а детальный, ясный, почти осязаемый. Резные узоры на спинке, холодное сиденье, где он сидел…

И сам он, сидящий там, с тем пронзительным взглядом, который видел меня насквозь.

Это уже была не борьба со сном. Это стало моей единственной реальностью – трон и память о его взгляде.

Сознание предательски зацепилось за одно-единственное воспоминание. Я снова крадусь к нему, как тогда. Пальцы скользят по холодному мрамору ступеней, а сердце колотится так громко, что, кажется, эхо разносится по залу. Он наклоняется ко мне, и я тону в его взгляде, таком близком и всевидящем.

О, как бы мне хотелось сейчас поддаться… Руки сами просятся выпустить таз, чтобы коснуться того воспоминания. Сдаться, закрыть глаза и позволить этой сладкой грезе унести меня прочь от холода и боли.

Но я лишь глубже впиваюсь пальцами в медный край таза. Я ухожу, как ушла тогда, сделав шаг назад, но на секунду приблизившись к нему в своем воображении. Это воспоминание стало моим спасением и моей пыткой. Оно согревало и обжигало одновременно, не давая уснуть, но и не позволяя забыться.

Я не думала, что будет так больно, – не из-за холодного пола и не из-за одеревеневших ног, а из-за этой грызущей тоски внутри. Я не думала, что он окажется так добр ко мне. Я не думала о последствиях. Видела лишь собственную обиду, позволила ей ослепить себя. Я не думала, что накажут Элину. Глупая. Глупая зазнайка. Слова эти стучали в висках ровно с ноющей болью в теле, сливаясь в одну горькую, неоспоримую правду.

И с каждым мысленным ударом, с каждым проклятием в свой адрес силы покидали меня. Тело становилось тяжелее, колени подкашивались, а плечи ныли от неподвижности.

«Какая же я дура…» – эта мысль жгла сильнее ледяного пола. Из-за моей выходки, моего минутного порыва, могла пострадать Элина. Не я, а она.

Когда нас вели в зал, дама Рашель наклонилась ко мне и тихо, без злобы, но с горьким разочарованием сказала:

– Я была о тебе лучшего мнения. И уже жалею, что позволила Элине сопровождать тебя…

И эти слова жгли сильнее всего, потому что я знала – за ними стоит не гнев, а разочарование. Дама Рашель служила много лет с безукоризненной силой и невозмутимостью. Она никогда никого не выделяла, никогда не жалела. Ее строгость была мне даже по душе, в ней чувствовался порядок. Но иногда, в редких моментах, из-под этой маски проглядывало доброе сердце.

Я вспомнила, как год назад мы посещали приют с дарами. Взгляд Рашель тогда остановился на Элине. Уже к вечеру девочку забрали к нам. Я так и не поняла, почему Рашель, не имевшая своих детей, не удочерила ее, а взяла в прислуги. Но с тех пор к Элине всегда было особое, хоть и строгое, отношение. Дама Рашель ее жалела, хоть та порой была источником проблем. И теперь моя выходка могла разрушить эту хрупкую защиту, которую Рашель выстроила вокруг нее.

Руки онемели до состояния одеревеневших прутьев, больше не чувствующих ни тяжести медного таза, ни жгучей боли в плечах, лишь странную, зыбкую пустоту. Голова тяжелой ношей клонилась к полу, подбородок раз за разом касался груди, а веки наливались свинцом.

В гуле шагов и отрывках фраз я с усилием сжала таз, пытаясь выпрямить онемевшую спину.

– …Госпожа Сафина так ее отчитала. Ее служанка рассказывала, будто она нарочно упала, чтобы опозорить себя и имя госпожи. Но, полагаю, даже этого наказания мало… – Это был голос Сильвана, сладкий и ядовитый.

Я подняла голову. В затуманенном взгляде мелькнули смутные силуэты. Когда зрение прояснилось, я увидела его.

Он стоял неподвижно, словно изваяние, и смотрел прямо на меня. Сильван замер рядом, прикрыв рот рукой в притворном смущении. Видимо, мой вид – изможденный, запыленный, стоящий на коленях в промокшем от пролитой воды платье был достаточно жалким зрелищем.

Но я почти не видела ни их, ни зала. Только его лицо. И в его глазах, всегда таких невозмутимых, я увидела то, чего никак не могла ожидать.

Гнев.

Он… разозлился?

Голова бессильно опустилась. Он смотрит на меня. Но от прежнего интереса в его взгляде не осталось и следа – только холодная, обжигающая злость. И почему-то эта злость ранила больнее, чем ледяной пол и онемевшие руки.

«Ну что, довольна? – пронеслось в усталом сознании. – Ты добилась своего». Слезы, которые не могли пробиться сквозь усталость, теперь застилали глаза. Потому что эта пустота в его глазах оказалась страшнее любого наказания.

Но в тот же миг чьи-то сильные руки выхватили из моих онемевших пальцев ненавистный таз. Медный край больно царапнул ладонь, и я почувствовала, как мое тело, потеряв точку опоры, безвольно оседает вперед.

Но падения не последовало. Вместо этого меня резко, почти грубо подхватили. Твердая рука обвила мою талию, не давая упасть. Голова закружилась от внезапного движения, и прежде, чем я успела что-то понять, я уже была прижата к чьей-то груди. В нос ударил терпкий запах – песчаного дерева и кожи.

И тут до меня медленно, как сквозь толщу воды, дошло: это он держит меня. Тот, чей взгляд только что прожигал меня ненавистью.

– Сильван, веди в ее покои.

Я не могла поверить своим ушам. Сильван быстрым шагом направился в сторону гарема средних наложниц, прокладывая путь. Девушки, уже успевшие проснуться и заняться утренними делами, застывали на месте, их глаза расширялись от шока при виде открывшейся картины: император, несущий на руках обессиленную наложницу в простом ночном платье, с растрепанными волосами и следами усталости на лице.

Но он шел вперед, не обращая внимания на шепот и изумленные взгляды, словно сквозь пустое пространство. Его шаги были твердыми, а лицо оставалось невозмутимым, но в сжатых губах угадывалось напряжение. Казалось, он видел только дорогу впереди и больше ничего – ни девушек, расступающихся перед ним, ни Сильвана, пытающегося очистить путь, ни даже меня в своих руках, затаившую дыхание от непонимания.

Сильван распахнул дверь моих покоев, и император, не сбавляя шага, переступил порог. Он уложил меня на кровать с той же стремительной решимостью, с какой нес все это время. Я отвела взгляд, слишком хорошо сознавая, как должна выглядеть после ночи на холодном полу: бледная, в помятом мокром платье, с растрепанными волосами.

Но он, кажется, не придал этому ни малейшего значения. Его внимание было уже обращено к Сильвану.

– Приведи лекаря. Пусть осмотрит ее, – прозвучало как приказ, отданный не главному евнуху, а простому слуге низшего ранга.

Сильван, обычно такой невозмутимый, на мгновение застыл, но тут же нашелся:

– А что прикажете насчет ее служанки? – Уловив мгновенный вопросительный взгляд императора, он поспешил пояснить: – Княжна Сафина распорядилась, чтобы девушка отработала сутки на нижнем этаже в наказание.

– Пусть возвращается к своей хозяйке, – отрезал император и, развернувшись, молнией вышел из комнаты.

Дверь захлопнулась, оставив в гулкой тишине меня и совершенно ошеломленного Сильвана.

***

– Ваше величество! – встревоженные служанки попытались преградить мне путь, но я был неумолим. Моя рука резко распахнула золоченую дверь, и я шагнул в покои.

– Дорогой племянник! – Сафина, сидевшая за туалетным столиком с серебряной щеткой в руках, тут же театрально раскрыла объятия, будто ожидала моего визита. – Что за честь? Хотя следовало бы постучать… Вы могли застать свою тетю в самый интимный момент утреннего туалета.

Ее улыбка была слаще меда, но глаза холоднее зимнего утра. Она медленно поднялась и совершила поклон.

– Дела гарема, – начал я, подходя так близко, что мог разглядеть каждую морщинку вокруг ее напряженных губ, – не входят в твою компетенцию, тетя. Ты не имеешь права самовольно наказывать моих наложниц.

Она притворно потупила взор.

– Мой дорогой, – ее голос стал слащавым, – я лишь желала добра. Эта неблагодарная девчонка намеренно опозорила нас своим падением, выставив…

Я резко взмахнул рукой, и воздух застыл.

– Девушка упала случайно, – произнес я, и каждое слово падало, как камень. – Ты поняла меня? Случайно.

В ее глазах вспыхнули яростные искры, но она лишь склонила голову, сжимая складки платья:

– Как пожелаете, Ваше Величество.

Я развернулся к выходу.

– Все же я рада, – ее голос позади прозвучал сладко и ядовито, – что мой скромный подарок пришелся вам по вкусу.

Я замер у самого выхода, медленно обернулся через плечо. Мой взгляд скользнул по ее лицу. Не удостоив ее ответом, я вышел, оставив за собой гробовую тишину.

***

– Я вообще не понимаю, зачем он ее оставил во дворце, – обиженно сказала Элина, вытирая мои волосы полотенцем. – Все уехали уже на пятый день после коронации, а она до сих пор здесь. Все шепчутся, что она пользуется особыми привилегиями.

Она с силой провела полотенцем по прядям, и в ее движении была досада.

– Говорят, княжна Сафина лично просила императора позволить ей остаться. Будто бы для «особых поручений». Какие могут быть поручения у женщины, которая только и умеет, что строить глазки?

Элина, закончив с моими волосами, принялась сушить свои. В комнате стоял запах трав и влажных волос.

После ухода императора явился лекарь. Он осмотрел меня с бесстрастным видом, пока я сидела на кровати, все еще не вполне пришедшая в себя. В самый разгар осмотра вернулась Элина.

Лекарь, щупая мой пульс, бросил через плечо Сильвану, стоявшему в дверях как тень:

– Все в порядке. Сильное переутомление и обезвоживание. Нужно отдохнуть и побольше пить. Ничего серьезного.

Сильван кивнул. Лекарь собрал свои склянки и вышел, а я поймала на себе взгляд Элины. В ее глазах читалось облегчение, смешанное с немым вопросом.

Сильван удалился, однако вскоре в покои вошли слуги с подносами, полными еды, и большим глиняным кувшином чистой воды.

Когда я поела и выспалась, силы вернулись ко мне. Мы с Элиной отправились в общую купальню. Пока мы шли по коридорам, я чувствовала на себе десятки взглядов. Девушки провожали нас глазами, полными странной смеси зависти, любопытства и учтивости.

– Смотрите, это она, – доносились обрывки шепота. – Говорят, сам император… лично… после наказания княжны…

Слухи об утреннем происшествии уже облетели весь гарем. Каждая из них, затаив дыхание, мечтала теперь оказаться на моем месте – быть той, кого государь почтил таким… вниманием. Они видели лишь результат, но они не видели ледяного пола, онемевших рук и того унижения, что жгло изнутри куда сильнее, чем любая боль.

Их восхищенные взгляды были мне не утешением, а лишь новым бременем.

Когда мы вернулись с купальни, уже вечерело. За ужином я набралась смелости и тихо проговорила:

– Прости меня за мою глупость… – Слова обжигали горло, потому что я знала: вина действительно лежала на мне. – Я стану осторожнее. Обещаю, больше не допущу такого…

Элина отложила ложку, подошла и обняла меня.

– Ты не виновата, – твердо сказала она. – Все это ее рук дело. Княжна Сафина лишь притворяется доброй.

По щекам ручьями потекли слезы. Я не позволяла себе плакать очень давно… Элина лишь сильнее сжала меня в объятиях, не говоря ни слова.

– Из-за меня тебе пришлось драить горшки… – всхлипнула я.

– Пф, – фыркнула она, – это куда лучше, чем твои сутки с тазом. – Элина отстранилась, с ухмылкой раздувая ноздри. – От меня больше не пахнет, надеюсь?

Я с шумом выдохнула сквозь слезы и шлепнула ее по плечу. Та фальшиво вскрикнула, и мы обе рассмеялись – горьковато, но искренне.

Спустя несколько минут, успокоившись, мы вернулись к остывающему ужину. Воздух между нами снова стал легким, а в душе поселилась тихая, твердая уверенность: какие бы испытания ни готовила судьба, мы пройдем их вместе.

Поздно вечером, устроившись на мягких подушках у камина, мы принялись зашивать мое золотое платье – то самое, пострадавшее от моей неудачной выходки. Игла ловко скользила в пальцах Элины, сшивая порванный шелк.

Тихо, в унисон, мы напевали ту самую песню – простую мелодию служанок, которую часто пели еще при княжне, выполняя монотонную работу. Теплый огонь играл на наших лицах, а знакомые ноты наполняли комнату странным уютом, словно стирая границы между прошлой жизнью и нынешней.

– Ты слышала? – Элина перестала петь, и игла в ее руке замерла. – Император ходил к княжне и… отчитал ее. Говорят, он был в ярости.

Мои руки сами собой опустились, выпуская ткань платья. Игла мягко упала на подушку. В груди что-то екнуло, а потом по ней разлилось странное, согревающее до кончиков пальцев тепло.

Значит… значит, он разозлился на нее. Из-за меня.

Я потупила взгляд, чтобы скрыть зарождающуюся улыбку, и подняла иглу. Но теперь каждый стежок стал легким и точным, будто я не чинила платье, а зашивала раны на своей душе. И тишина, повисшая между нами, была уже не тревожной, а полной нового, трепетного смысла.

За дверью послышались торопливые шаги и приглушенные возгласы. Мы с Элиной переглянулись, но лишь пожали плечами. В гареме часто поднимался переполох перед сном.

Но вдруг за спиной послышался скрип открывающейся двери. Элина резко подняла голову и ахнула, тут же вскочив на ноги и склонившись в поклоне. Я, как ее хозяйка, не стала торопиться. В конце концов, войти мог Сильван – перед ним она имела обыкновение кланяться, но не я.

Я спокойно закончила стежок, аккуратно обрезала нитку и лишь тогда медленно подняла голову и увидела его.

Он стоял на пороге, залитый светом факелов из коридора, в простом темном халате, отчего казался еще более внушительным. Воздух в комнате застыл, и даже пламя в камине будто потускнело перед его внезапным появлением.

– Оставь нас… – Его голос прозвучал тихо, но с той несомненной властью, что не требовала повторов.

Я уже поднялась и склонилась, когда он произнес это. Элина, не проронив ни слова, мгновенно выскользнула из комнаты, оставив нас одних.

Дверь бесшумно закрылась. Я стояла, опустив глаза, чувствуя, как бешено бьется сердце. Он медленно прошел в центр комнаты, его взгляд скользнул по разложенному на подушках платью, затем вернулся ко мне. В тишине был слышен лишь треск поленьев в камине.

– Зачем ты зашиваешь его? – Он мог сказать что угодно, но спросил именно это.

Его голос был тихим, но вопрос прозвучал так неожиданно, что я на мгновение растерялась.

– Оно красивое, не хочу, чтобы оно так лежало.

Это было все, что пришло мне в голову.

Император медленно прошел дальше в комнату и опустился на край кровати Элины. Его взгляд, тяжелый и задумчивый, все еще был прикован ко мне.

– Подойди.

Мои щеки залились румянцем. Сделав неуверенный шаг, я почувствовала, как его рука обхватила мою и потянула на себя. В одно мгновение я оказалась у него на коленях. Я сглотнула, когда его ладонь легла на мое колено.

Он внимательно разглядывал мое лицо, а его пальцы медленно, почти задумчиво гладили меня. Я не думала, что это произойдет так скоро. И уж точно не представляла, что будет вот так.

Он усмехнулся, не отрывая изучающего взгляда от моего лица.

– Вчера ты была так горяча… – Его пальцы мягко откинули прядь волос за мое ухо.

При этих словах мне захотелось провалиться сквозь землю. Вчера… я сама не ведала, что творю.

Его рука вернулась на мою спину, медленно поглаживая ее сквозь тонкую ткань платья, в то время как другая по-прежнему лежала на моем колене, теплая и тяжелая. Это было так странно… Невыносимо странно. Особенно оттого, что до этого мы обменялись всего парой фраз за все время.

А теперь он держал меня на коленях, как давно знакомую, с непринужденностью, не оставлявшей места сомнениям в его праве это делать. И от этой близости, одновременно смущающей и волнующей, у меня перехватывало дыхание.

– Зачем ты это сделала? – Его объятие стало крепче, и я почувствовала исходящий от него жар.

– Что?

Я и вправду не понимала, о чем он говорит.

В тот же миг его руки подхватили меня, и я оказалась на кровати. Он навис надо мной, заслонив собой свет и воздух.

Его рука скользнула по моему бедру, и кожа мгновенно ответила мурашками.

– Давай не будем играть в игры. Все уже знают, что я хочу тебя. Я мог бы взять тебя еще тогда…

Я приложила ладонь к его губам, останавливая слова.

– Вы не такой… – прошептала я, и в голосе прозвучала не просьба, а уверенность, которую сама лишь сейчас ощутила.

Он убрал мою руку со своих губ и прижал ее к кровати. Будто назло, он придвинулся еще ближе, и теперь все его тело прижималось ко мне. Наши носы касались друг друга, дыхание смешалось.

– А какой я? – Его шепот был горячим и влажным на моих губах.

– Вы добрый и не поступите так со мной… – Я отвернулась, пытаясь сохранить единственное, что еще принадлежало мне, – остатки самообладания.

Он резко поднялся и отошел к камину, его силуэт четко вырисовывался на фоне огня.

– Зачем же ты тогда так поступила? – Его голос прозвучал приглушенно, но отчетливо. – Я тебе так противен, что ты решилась на такое?

Он все понимал. Я поднялась с кровати и склонилась.

– Как можете вы выделять меня? Вы даже не знаете меня.

– Так же, как и ты называешь меня добрым, – раздался его голос у камина. – Откуда ты это знаешь?

Он повернулся, и огонь освещал его профиль.

– Так и я не понимаю, почему так хочу тебя. Это просто есть.

И в этой тишине его слова больно кольнули меня. Он уже дважды говорил о своем желании, но ни разу – о чувствах.

Не знаю, что на меня нашло, но я подошла к нему и взяла за руку, решительно потянув к кровати.

– Тогда возьмите меня, – прошептала я, глядя ему прямо в глаза, – и успокойтесь.

Глава 12. Прощание

Потянув его на кровать, мы вновь оказались на ней, в том же положении, что и минуту назад. Я зажмурилась, ожидая, что теперь его сдержанность окончательно рухнет.

Но вместо этого я почувствовала, как его тело сотрясается. Он… смеялся? Тихим, глухим, почти беззвучным смехом, от которого вздрагивала его грудь, прижатая к моей.

Он откатился на спину, закрыв глаза рукой.

– Боги, – прохрипел он. – Какая смелая…

Он лежал рядом, не прикасаясь ко мне, его смех постепенно стих. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была разряженной.

– Ты права, – наконец сказал он, глядя в потолок. – Я не такой.

Я прикрыла лицо руками, пытаясь спрятать свое смущение. Сквозь пальцы я увидела, как он повернулся на бок, опершись на локоть.

– Мне распорядиться, чтобы тебе присвоили статус «бесстрашной супруги»?

Он медленно отодвинул мои руки от лица. Его пальцы были теплыми.

– Это почетное звание? – выдавила я, чувствуя, как смущение отступает перед чем-то теплым и щемящим.

– Самое что ни на есть. – Он провел рукой по волосам, и в его взгляде читалась капитуляция. – С печатью и свитком.

– Все девушки обзавидуются, – выдохнула я, и мои губы сами растянулись в улыбке. – Это вообще нормально, что мы так лежим и разговариваем? – спросила я, внезапно увидев всю странность этой ситуации.

– Я не знаю. – Он пожал плечами. – Но меня это устраивает. А что не так?

– Мы впервые разговариваем дольше одной минуты, – прошептала я, глядя в потолок. – И уже лежим рядом на кровати. Это… не по этикету.

– С другими наложницами я почти не говорил… – Его слова заставили меня снова потянуться руками к лицу, чтобы скрыть охватившее меня смущение. Он заметил этот жест, и на его губах появилась улыбка.

– Ладно, мы можем сесть на подушки и разговаривать официально, если хочешь. А можем лежать на этой неудобной кровати дальше.

В этот момент я заметила, что он упирается в стену и места для двоих здесь действительно мало.

– А как бы вы хотели?

Он вздохнул.

– Я бы хотел лежать с тобой на своей кровати. – Он продолжил дальше, как будто ему нравилось наблюдать, как я краснею.

– Лежите на неудобной кровати. – Я чуть заметно улыбнулась, а он коротко усмехнулся в ответ, и в его глазах мелькнуло одобрение. – О чем бы вы хотели поговорить?

– Зачем ты упала? – Его голос внезапно стал ровным и тихим, потеряв всю прежнюю игривость.

Я отвела взгляд, глядя на танцующие тени на стене.

– Вам не понять, – вырвалось у меня почти шепотом, и я сама удивилась этой внезапной горечи в голосе.

– А я попробую. – Он мягко взял мою руку и начал перебирать пальцы, как будто изучая каждую линию.

Его прикосновение было таким нежным, что слова сами полились из меня:

– Меня уже дважды продали. Люди, которым я доверяла… Сначала отец, а потом и госпожа. – Я смотрела на наши сплетенные руки, чувствуя, как сжимается горло. – Мне бы не хотелось… чтобы это повторилось в третий раз. Остаться здесь, в гареме, навсегда брошенной в одиночестве.

В камине потрескивали угли, отбрасывая на стену пляшущие тени. Их причудливые узоры казались насмешкой над моими сломленными мечтами.

– Мне оставалось прослужить два года, – голос мой дрогнул, – всего два года, и я получила бы вольную. Я уже строила планы, представляла себе жизнь за стенами дворца. Но меня снова продали. И не абы куда, а в гарем. – Я подняла на него глаза, и в них стояла вся моя горечь. – Если я рожу от вас дитя, то выйду отсюда только в саване.

– Прости… – Это слово сорвалось с его губ тихо и неожиданно. Мы смотрели друг другу в глаза, и между нами вдруг не осталось ни смущения, ни злости. Возникло другое чувство – будто мы уже были знакомы, но слишком долго не виделись и наконец встретились.

– Вы не виноваты, Ваше Величество.

– Что за планы?

– Они слишком детские, чтобы делиться с вами.

Я попыталась улыбнуться и высвободить пальцы, но он лишь усилил хватку.

– Говори…

– Я хотела снять горницу в Третьей провинции, – выдохнула я, сдаваясь. – Переехать туда с Элиной, найти какую-нибудь работу и скопить ей приданое.

– А себе? – Его взгляд стал пристальным.

– Я никогда не выйду замуж… – Мои пальцы наконец расслабились в его руке. – Видимо, я и тогда это чувствовала.

– Почему именно Третья провинция?

– Это допрос? – с легкой улыбкой спросила я. – Там море… – сухо добавила, глядя куда-то поверх его плеча.

– Здесь тоже есть море, – парировал он, не отпуская моей руки.

– Здесь слишком много кораблей и гвардейцев, – возразила я, – а там все по-другому. Там море… настоящее.

– Когда ты там была? – Он мягко, но настойчиво повернул мое лицо к себе. – Там уже давно открыли торговый порт. Кораблей и гвардейцев там не меньше, чем здесь.

– Вот видите, я этого не знала… А была я там лет девять назад.

– Ты оттуда родом? – спросил он, его пальцы все так же переплетались с моими.

– Нет, – покачала я головой. – Я родом из Седьмой провинции.

– Ого, как далеко. Тогда как ты оказалась там? Ты же была ребенком?

– Я болела, – тихо ответила я, глядя на наши соединенные руки. – И мама отвезла меня туда дышать морским воздухом.

Мы молча смотрели друг на друга. В его глазах читалась целая буря вопросов – о болезни, о матери, о том, что осталось за скобками моего короткого рассказа. Все это было слишком больно, слишком лично, и я не хотела туда возвращаться.

И он, кажется, понял это без слов. Его взгляд смягчился, вопросы в нем угасли, уступив место тихому принятию. Он не стал настаивать, лишь слегка сжал мою руку, словно говоря: «Хорошо. Я тебя понял».

– Теперь вам понятно, почему я так поступила?

– Да, Нур.

Когда он произнес мое имя, по спине пробежали мурашки.

Он приподнялся, и я последовала его примеру. Теперь мы сидели на краю кровати, лицом к лицу. Он медленно поднял руку и прикоснулся ладонью к моей щеке. Его пальцы были теплыми, а взгляд – сосредоточенным, будто он хотел запечатлеть в памяти каждую черту моего лица.

– Прости меня еще раз, – произнес он, и его голос дрогнул. – Из-за моего влечения тебя продали как… игрушку. Я не хочу причинять тебе боль. Поэтому… – Слова, которые он собирался сказать, застряли у него в горле. Он сглотнул и закончил: – Я отдам тебе твою вольную. Тебе не придется ждать два года. Тебе выплатят все деньги, что ты заработала. Это будет моим даром тебе.

Воздух застыл. Его слова повисли между нами, такие неожиданные и оглушительные, что я не сразу поняла их смысл. Свобода. То, о чем я так отчаянно мечтала. Она была здесь, в этой комнате, в его руке на моей щеке. Но почему теперь, когда она была так близко, в груди заныла пустота?

***

В комнате почти не осталось света лишь призрачное марево от догоравших углей, отбрасывающее на стены шепчущиеся тени. Нур спала в моих объятиях, ее дыхание было тихим и ровным, а тело – теплым и беззащитным.

Я попросил у нее эту ночь. Одну-единственную. Последнюю.

Мы говорили до тех пор, пока слова не начали таять и сон не сомкнул ее ресницы. Теперь мы лежали, как лежат супруги, как переплетаются любовники, но не были никем из них. Мы были лишь двумя людьми, которые должны были разойтись навсегда.

Я не спал. Лежал, глядя в потолок, где угасающий жар камина рисовал блеклые узоры, и охранял ее покой, пытаясь удержать в памяти каждый миг этого хрупкого, невозвратного счастья.

Когда за окном посветлело, я осторожно убрал руку, служившую Нур подушкой. В воздухе повисла хрустальная тишина, будто комната затаила дыхание, провожая меня.

Было тяжело. Невыносимо тяжело, будто ноги стали свинцовыми. Я наклонился и губами коснулся ее щеки – легче, чем дуновение. Только ресницы ее дрогнули, чуть заметно, словно от ветра во сне.

Я развернулся и ушел. Не оглядываясь. Потому что знал – один взгляд назад, и я не смогу ее оставить.

Когда я вышел, меня встретила забавная картина. Прямо у двери, словно два уставших воробья, сидели Сильван и служанка Нур. Они спали, по-детски прислонившись друг к другу: голова евнуха лежала на плече девушки, а ее коса почти касалась его расшитого золотом рукава.

Уголки моих губ дрогнули. Видимо, они всю ночь простояли на посту у наших дверей, пытаясь уловить малейший звук изнутри, а под утро сон свалил здесь же, в этой нелепой и трогательной позе.

– Сильван, – тихо позвал я.

Он не шелохнулся. Девушка рядом с ним тоже спала крепким сном.

– Сильван, – повторил я чуть громче, и эхо моего голоса разбудило их обоих.

Они вздрогнули, как пойманные на шалости дети, и мгновенно вскочили на ноги, склонившись в низком поклоне. Служанка Нур, не теряя ни секунды, тут же юркнула в покои своей госпожи.

– Я иду в свои покои, – сказал я, глядя на Сильвана. – А ты принеси мне сразу все документы Нур.

– Слушаюсь, ваше величество, – склонился главный евнух.

Он сделал шаг, чтобы удалиться, но замер на месте.

– Только… – тихо, почти шепотом, добавил он, опуская глаза. – В дневник посещений вписывать Нур?

Я медленно, но твердо покачал головой. Никаких записей. Никаких следов. Эта ночь должна остаться только в нашей памяти.

Войдя в покои, Сильван поставил на стол лакированный ящик из темного дерева.

– Все документы, Ваше Величество, как вы приказали.

Внутри в идеальном порядке лежали аккуратно подшитые свитки и стопки пергаментов. Я медленно перебирал их. Аттестат об окончании дворцовой школы с пятью годами обучения и перечнем дисциплин: чтение, письмо, основы счета, этикет, рукоделие, история государства, изящные искусства. Контракт о найме с печатью княжны Сафины сроком в пять лет. Ведомость о ежемесячном жаловании, регистрационная карта наложницы, приказ о зачислении в наложницы среднего ранга…

Потом мои пальцы наткнулись на главный документ – дарственную.

«Нур Дочь Империи, рожденная в двадцатый день седьмого месяца в год Грифона 1596… принятая во служении Губернатора Седьмой провинции Мариуса в 1607 году… Нур Мариуса передана Эйнару, четырнадцатому императору… Нур, низшая наложница, передана Великой княжне Сафине… Нур от Сафины передана Ариану, пятнадцатому императору…»

С каждой строчкой в груди нарастала тяжесть. Я перечитывал документ снова и снова, вглядываясь в каждое слово.

– Сильван. – Голос прозвучал чужим. – Где ее метрическое свидетельство? И почему здесь написано «Дочь Империи»? Так пишут только сиротам, а у нее… у нее точно были родители.

Сильван изменился в лице. Его обычно хитрое выражение сменилось чем-то осторожным, почти жалостливым.

– Свидетельства нет, Ваше Величество. Это значит… что ее продали без права имени.

Тишина в покоях стала густой и тяжелой. Эти слова повисли в воздухе, и что-то острое и холодное сдавило сердце.

– Но… – я все еще не мог прийти в себя, – но «без права имени»… Этой практикой давно не пользуются.

Сильван опустил взгляд, его голос прозвучал тихо, но четко:

– Ваше Величество, в гареме – да, этой практикой действительно давно не пользуются. Но в стране… в стране она все еще жива. Безымянных с каждым годом меньше, но они есть.

Он сделал паузу, подбирая слова.

– Среди простого народа безымянных используют как дешевую рабочую силу. Выкупают детей каторжников, беглецов, проституток… Плата за них мизерная, но для некоторых и это – больше, чем ничего.

В его голосе прозвучала горькая нота.

– Чаще же их продают не ради денег, а чтобы просто сбыть с рук. Как поступают проститутки со своими детьми…

Воздух в покоях стал тяжелым, густым от этой правды. Каждое слово Сильвана било больнее предыдущего, раскрывая передо мной ту бездну, из которой появилась Нур.

– Приведите мне Великую княжну.

Сильван склонился в поклоне и бесшумно удалился. Спустя некоторое время тетушка уже стояла передо мной, ее осанка была безупречной, а взгляд – спокойным.

– Да, мой дорогой, Нур – безымянная, – холодно подтвердила Сафина. – Я и сама узнала об этом не сразу. Рашель, принимая ее в услужение, полагала, что имеет дело с сиротой. Но позже… позже Нур сама рассказала мне свою историю.

Тетушка неторопливо пересказала все, что услышала от девушки. Историю о болезни, о смерти матери, о том, как ее же отец решил избавиться от дочери, как от обузы… С каждым ее словом во мне разгоралась тихая, всепоглощающая ярость. На того ничтожного человека, что привел ее в этот мир только для того, чтобы предать и продать, словно ненужную вещь.

– Она не сказала, как ее звали раньше?

– Она утверждает, что ее не переименовывали, – пожала плечами Сафина. – Сказала, что пожалели. Да и по документам она была принята именно с этим именем.

Когда тетя удалилась, я остался стоять у стола, чувствуя, как холодная решимость застывает во мне. Я повернулся к Сильвану.

– Приготовь вольную для Нур и ее служанки. Выплати им полное жалование за все годы и верни приданое. Снаряди слуг и гвардейцев – пусть сопровождают их до Третьей провинции.

Сильван склонил голову, но я еще не закончил.

– И отправь приказ губернатору Седьмой провинции. Пусть разузнает все о происхождении Нур. Особенно о том, кто посмел это сделать.

В воздухе повисла тишина.

– Если Нур не лжет и ее действительно не переименовывали, сделать это будет легко.

***

Мы проговорили всю ночь. Было смешно и легко, но за этим весельем пряталась странная, щемящая грусть. Он дарил мне свободу – ту самую, о которой я так долго мечтала. И по его глазам я видела: он и сам мечтал о чем-то подобном для себя. Но почему же тогда сердце сжималось, будто в тисках?

Я не позволила этому чувству взять верх. Я ведь прекрасно понимала: сегодня я ему нужна, а завтра он забудет мое имя, как забывал десятки других. Я боролась с собой, с этой внезапной, бессмысленной ревностью. Я знала устройство гарема. Все это было необходимостью.

Утром он поднялся и, прежде чем уйти, мягко поцеловал меня в щеку. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

И вот тогда, в наступившей тишине, сердце сжалось уже по-настоящему, больно и бесповоротно. А из глаз, наконец-то вырвавшись на свободу, покатились слезы.

– Нур! – Элина стремительно подбежала ко мне, ее взгляд выхватывал мое заплаканное лицо в утренних сумерках. – Он… он что, был груб с тобой?

Я провела рукой по щекам, стирая влажные следы, и сделала глубокий вдох, выравнивая дрожащее дыхание.

– Нет, – тихо, но отчетливо произнесла я. – Мы свободны.

Слова повисли в воздухе, и я увидела, как глаза Элины расширились, наполняясь целой бурей – невероятным облегчением, зарождающейся радостью и тут же – леденящим страхом перед этой внезапно обретенной, пугающей неизвестностью.

Прошла неделя с той ночи. Мы с Элиной собирали вещи в дорогу, и по гарему, словно осенний ветер, кружились самые невероятные слухи. Шепотки в коридорах судачили, будто император, проведя со мной ночь, с позором меня выгнал. Другие, напротив, шептались, что он приобрел для меня особняк в городе и будет навещать тайком. Находились и те, кто утверждал, будто я просто надоела ему за одну ночь.

Мы с Элиной пропускали эти пересуды мимо ушей, стараясь не обращать внимания на колкие взгляды и приглушенные смешки за спиной.

Но в один из вечеров, когда мы зашивали последние вещи в дорожные мешки, за дверью снова раздался шум и торопливые шаги. Сердце на мгновение екнуло, и в голове мелькнула безумная надежда: а вдруг это он?

Дверь распахнулась. Но на пороге стояла не высокая фигура императора, а княжна Сафина, застывшая в дверном проеме, словно грозовая туча.

Мы склонились в поклоне, пока она медленно, не спеша, входила в комнату. Ее взгляд скользил по стенам, задерживался на немногих вещах, будто изучая непривычную для себя обстановку.

– Я впервые нахожусь в покоях средней наложницы, – прозвучало ее холодное замечание, пока она усаживалась на край моей кровати с видом королевы, снизошедшей до посещения хижины. В этот же миг в комнату бесшумно вошли ее служанки и дама Рашель, заняв позиции позади нее.

– Рады видеть вас, госпожа, – тихо, но четко произнесла я, сохраняя внешнее спокойствие.

– Да, – протянула Сафина, наконец подняв на меня взгляд. – Ты не так проста, как я думала. Ты добилась своего. – Ее глаза скользнули к Элине, и та невольно сжалась. – Я надеялась, что твои… чары будут служить мне, твоей хозяйке.

– Бывшей хозяйке, – мягко, но недвусмысленно поправила ее дама Рашель.

Сафина метнула в сторону Рашель быстрый, острый как бритва взгляд, в котором на мгновение вспыхнуло негодование. Но она тут же взяла себя в руки, вернув маску холодного превосходства.

– Скажи мне, милая.

Ее голос был сладок, как испорченный мед, а взгляд скользил по моему лицу, выискивая слабые места. Раньше это обращение звучало почти нежно, теперь же каждый слог резал, как унижение.

Она улыбнулась, заметив немой вопрос в моих глазах.

– Разве ты не распробовала этот вкус? – Ее брови изящно поползли вверх. – Вкус власти. Да, ты молода. И, как уверяет меня Сильван, страстной ночи здесь не было. Но все же… – Она сделала театральную паузу, и хитрая улыбка расползлась по ее лицу. – Ты должна была понять свою власть. Власть женщины… Скажи же, разве не приятно, когда мужчина пленен твоими чарами? Пусть даже на одну ночь. Тем более… когда этим мужчиной является сам император.

В этот момент мой взгляд скользнул по служанкам, застывшим позади нее. Лив, стоявшая чуть поодаль, яростно кусала себе губы, и в ее глазах плясали демоны зависти и бессильной злобы.

– Нет, ваше высочество.

Она лишь фыркнула, и в этом звуке слышалось презрение.

– Не верю, что тебе неприятно от этого. А теперь представь, если бы мы с тобой объединились? – Ее голос стал сладким и убедительным. – Ты бы получила куда больше, чем эту комнатушку и домик… Где, Рашель? – Она повернула голову к своей компаньонке.

– В Третьей провинции, – тут же откликнулась дама.

– В Третьей провинции… – Сафина протянула слова, давая им повиснуть в воздухе. – Ты бы стала фавориткой, родила бы наследника и, возможно, со временем – матерью будущего императора. А я бы помогала тебе, как раньше. Мы же так хорошо ладили. – Она посмотрела на меня с притворной нежностью. – Ты была мне как дочь…

От этих слов у меня похолодело внутри. Это было настолько лживо и цинично, что меня чуть не стошнило.

– Зачем вам все это? – Вопрос вырвался сам собой, но теперь я не могла остановиться. Я посмотрела ей прямо в глаза, отбросив всякую осторожность. – Зачем вам власть? У вас ведь и так все есть?

Сафина медленно улыбнулась, и в ее улыбке не было ни капли тепла.

– Все? – тихо переспросила она. – Дорогая, «все» – это очень хрупкое понятие. У меня есть титул, который зависел сначала от отца, потом от брата, а теперь от племянника. Имущество… могут отнять. Любимых… могут отнять. Положение… могут отнять.

Она медленно поднялась с кровати, и ее фигура казалась вдруг не такой грозной, а почти… хрупкой.

– Власть – это единственное, что дает право оставить что-то при себе. Не просто иметь, а именно – не отдавать. Защитить. Сохранить.

Ее взгляд на мгновение стал отстраненным, будто она увидела что-то давно забытое.

– Я предлагала тебе разделить эту уверенность. Но ты предпочла домик у моря. Надеюсь, он будет стоить той цены, которую ты за него заплатила.

Княжна резко развернулась и вышла, не удостоив меня больше ни словом, ни взглядом. Ее шлейф из гордости и обиды повис в воздухе.

Дама Рашель задержалась на мгновение. Ее взгляд, обычно такой невозмутимый, был полон немого одобрения и чего-то еще, похожего на легкую грусть. Она мягко склонила голову. И этот жест стал сигналом для остальных. Все служанки, одна за другой, вынуждены были последовать ее примеру. Последней, сжавшись от унижения, с ненавистью, горящей в глазах, склонилась Лив. Ее поклон был коротким и резким, будто удар кинжалом.

И вот мы с Элиной остались одни в опустевшей комнате, где воздух все еще дрожал от только что отгремевшей битвы. Тишина после их ухода была оглушительной.

***

– Нур, посмотри, сколько гвардейцев! – Элина взволнованно указала рукой на ворота, куда мы подходили. – И с нами слуги поедут? Чувствую себя знатной особой, – довольно прошептала она, сияя.

В этот момент, пока наши вещи грузили на повозки, неподалеку раздался знакомый голос:

– Его величество император!

Сильван, шагая чуть позади, возвестил о его прибытии. Ариан шел быстро и твердо. И на одно мгновение мне показалось, что он подойдет, возьмет меня за плечи и скажет: «Останься».

Ариан подошел и, не говоря ни слова, взял меня за руку.

– Давай прогуляемся, пока вещи грузят, – предложил он, и его пальцы мягко сомкнулись вокруг моих.

Мы неспешно зашагали по дворцовой аллее. Его рука была теплой и уверенной, но голос звучал сухо и официально, словно он зачитывал доклад на совете.

– До Третьей провинции вам предстоит месяц пути. На корабле было бы быстрее, но погода не позволяет. Вас будет сопровождать мой личный отряд – они позаботятся о вашей безопасности. Возглавляет его Маркелл, человек, которому я доверяю. Он доведет вас до места, после чего отряд вернется в столицу. С вами также отправятся слуги.

Он говорил ровным тоном, глядя куда-то вдаль, но его ладонь по-прежнему крепко держала мою руку, словно боясь отпустить.

– Скажу честно. – Его голос наконец смягчился, став тише и доверительнее. – Мне беспокойно за тебя. Поэтому за тобой будут приглядывать.

Он ненадолго замолчал, его пальцы слегка сжали мою руку.

– Но не переживай, это не слежка. Ты будешь совершенно свободна в своих решениях. – Ариан сделал паузу, и следующую фразу произнес с явным усилием, будто слова обжигали ему губы. – Можешь даже… выйти замуж, если захочешь.

Эти слова повисли в воздухе между нами, наполненные горькой готовностью отпустить и болью, которую он пытался скрыть за маской спокойствия.

Я смотрела на него, на его опущенные ресницы. Слегка наклонилась, чтобы поймать его взгляд. И когда он наконец поднял его на меня, я прошептала:

– Спасибо. Я не забуду твоей доброты. – Я сжала его руку. – И я не выйду замуж.

– Живи жизнью, которой я не смог жить. – Его голос прозвучал тихо, но твердо. – Выйди замуж, роди детей, будь счастлива и забудь о дворце…

Наши руки разжались, и в возникшей тишине прозвучали мои слова:

– Я не хочу забывать тебя…

Ариан лишь горько улыбнулся. Мы сделали несколько шагов к кусту с цветами, которых я раньше не видела. Он наклонился, сорвал один и протянул его мне.

– Это анемона.

Я взяла цветок. Он был простым и нежным, белые лепестки окружали темную, почти черную сердцевину, усыпанную мелкими золотистыми семенами, будто россыпью крошечных бусин.

– Ты слышала легенду? – спросил он. Я покачала головой.

И он рассказал. О богине Флоре и ветре Зефире, о любви, столь сильной, что он пожертвовал своей свободой, чтобы стать ее вечным щитом.

– А еще он… – Ариан покраснел, – …оберег от злых сил.

– Спасибо, Ваше Величество. Но я не подготовила подарка…

– Это и не подарок, – тихо ответил он.

И тут меня осенило. Пальцы сами потянулись к цветку у меня в руке и осторожно отделили один лепесток. Я поднесла его к губам, оставив на белой поверхности легкий, едва заметный отпечаток помады.

– Это единственное, что я могу подарить тебе сейчас, – прошептала я, вкладывая лепесток ему в ладонь и прикрывая ее своими пальцами. – Я пришлю тебе другой, позже, и сама напишу, как у меня дела. Если позволите, – тут же добавила я, спохватившись.

Цветок, который он мне подарил, я бережно вплела в волосы у виска. Он следил за каждым моим движением.

– Не единственное, – вдруг сказал он.

И в следующий миг его рука запуталась в моих волосах, притягивая меня к себе. Наши губы встретились в поцелуе – неизвестном, но бесконечно желанном. Он прижимал меня крепче, его губы были требовательными, а я полностью отдавалась этому порыву, отвечая ему с той же страстью. Мои руки сами обвили его шею, а он держал меня так сильно, словно я падала в пропасть.

И я падала…

Он резко отстранился. Все вокруг плыло в тумане. Мы стояли, тяжело дыша, и смотрели друг на друга, пока к нам медленно возвращались и дыхание, и рассудок. Сделав шаг назад, он разорвал это магическое поле, что возникло между нами.

– Наверное, мне пора… – Мои слова разбили звенящую тишину.

Император молча кивнул, и мы медленно пошли обратно к карете, снова взявшись за руки. Его ладонь была теплой и твердой, и каждый шаг отзывался в сердце щемящей болью.

– Береги себя, Нур, – проговорил он, останавливаясь у кареты.

– А вы – себя, Ваше Величество, – ответила я, склоняясь в глубоком поклоне. За мной тут же, словно эхо, склонились слуги.

Он взял мою руку, чтобы помочь подняться в карету. Его пальцы сжались вокруг моих на мгновение – последнее, прощальное прикосновение, которое тут же улетучилось, стоило ему отпустить мою кисть.

Дверца закрылась. Через окно я видела, как он стоит неподвижно, зажав в левой руке тот самый белый лепесток с отпечатком моих губ. Моя рука сама потянулась к виску, проверяя, на месте ли цветок анемоны, вплетенный в волосы.

Карета тронулась, но я не отрывала взгляда от его фигуры, пока он не превратился в маленькую точку на фоне огромных дворцовых ворот.

– Простите, – учтиво сказала полная дама, глава прислуги. Ее глаза прищурились в доброй улыбке, отчего морщинки вокруг стали еще заметнее. – Это у вас анемона в волосах?

– Да, – ответила я, постепенно приходя в себя.

Элина придвинулась ближе, чтобы рассмотреть цветок.

– А вы знаете, зачем ее дарят? – с легкой лукавинкой в голосе спросила женщина.

– Знаю. Для защиты от злых сил.

Она рассмеялась, и в ее смехе не было ни капли насмешки, лишь теплое участие.

– А я слышала другое. Говорят, анемону дарят возлюбленным, как самое сокровенное признание.

Ее слова повисли в воздухе кареты, наполняя его новым, щемящим смыслом. Я потянулась к цветку в волосах, и мои пальцы задрожали. Может быть, его дар был не просто оберегом? Может, в нем было куда больше, чем он осмелился сказать вслух?