Дар императора. Путь к трону

Пролог

Две недели прошло с тех пор, как по империи разнеслась весть о женитьбе императора. Его избранницей стала дочь скромного придворного из Седьмой провинции. Лишь обитатели дворца хранили горькую правду, они знали, кем на самом деле была новая супруга.

Наложницы, помнившие дерзкую девчонку, что осмелилась бросить вызов дворцовым порядкам, сжимали кулаки от зависти. Они не могли поверить: та самая мятежница, что вырвалась на свободу, возвращается. И не просто наложницей, а женой императора.

Фаворитки затаили дыхание. Появление законной супруги разрушало хрупкий мир гарема, делая их положение зыбким. Даже благородная супруга, недавно объявившая о долгожданной беременности, не чувствовала радости. Только страх за своего будущего ребенка.

Но тяжелее всех было преданной подруге императора. Беременность вместо триумфа принесла одну тревогу. Происхождение не играло ей на руку — за спиной не было сильного клана, только любовь императора, которую она изо всех сил пыталась удержать. И тайна с абортивными травами, которая могла всплыть в любой момент. Но настоящая угроза была впереди. Та, чье появление она предсказала, обрела имя и лицо.

В своих покоях вдовствующая императрица Рианнон наблюдала за дворцовой суетой с тем же безразличием, с каким смотрела бы на муравейник. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в глубине души тлела ярость. Эта девчонка, это ничтожество, проданное «без права имени», не просто посягала на власть — она плевала на все, что Рианнон строила всю жизнь. Но был и другой, более острый укол — возвращение Лины. Рианнон поклялась себе: Лина не получит ни единого шанса ею воспользоваться. Нур должна пасть — не только как фаворитка, но и как щит Лины. Чтобы уничтожить одну, придется сокрушить другую.

А в это время Серен, мудрая супруга, стояла перед зеркалом, сжимая в побелевших пальцах тот самый оберег от Иоланты — доказательство ее прошлых ошибок. Страх сковал ее изнутри. Она боялась не просто потерять милость. Она боялась стать невидимой. Навсегда остаться в тени женщины, которая заняла не только ее место, но и то, что Серен так и не смогла завоевать, — сердце императора.

***

Вдали от дворца, на пути между Первой провинцией и столицей, царила иная атмосфера. Лето, казалось, не понимало, что его время истекло, цепляясь за землю ласковым теплом. А осень медлила, не решаясь вступить в свои права, дарила людям последние теплые деньки. Императорская процессия остановилась у ручья, чтобы напоить лошадей.

Драгоценная супруга стояла в кольце слуг, глядя на небо. Она только что отпустила своих близких в Пятую провинцию и приняла свое прошлое. Все ради того будущего, что ждало ее с ним. Взгляд Нур сам собой нашел Ариана.

Он подошел к своему скакуну. Его образ был ей непривычен: вместо тяжелого кафтана — легкая рубаха, штаны для верховой езды. Ветер слегка растрепал его волосы, и от этого небрежного, такого естественного вида Нур смутилась.

Со дня их свадьбы прошло не так много времени, но дорога редко позволяла им остаться наедине. Однако в те редкие мгновения, когда они были рядом, Нур ловила на себе его взгляд. Тот самый, что запал ей в душу еще при первой встрече.

Сердце Нур забилось сильнее, когда Ариан направил коня к ней.

— Ваше Величество, — как один, склонились слуги.

Он легко спрыгнул на землю.

— Супруга, — начал он, — не составите ли вы мне компанию?

Слуги ахнули. Но Нур уже кивнула в ответ.

— Ваше Величество, но у драгоценной супруги нет лошади, и она не подобающе одета, — возразила придворная дама Мира.

— Не страшно, — отрезал Ариан, и в следующий миг его руки легко подхватили Нур. Он на мгновение приподнял ее, заставив невольно вскрикнуть и опереться на плечи, а затем уверенно усадил в седло. Через мгновение он уже сидел позади неё, и его руки легли поверх её рук, обхватывая поводья. Прижав её спиной к своей груди, он прошептал на ухо:

— Вот так лучше.

Дама Мира беспомощно всплеснула руками.

— Драгоценную супругу будут осматривать лекари! — крикнула она вслед уезжающим. Этот крик был напоминанием и предупреждением.

Слуги забегали, не зная, то ли им бросаться в погоню, то ли делать вид, что так и должно быть.

А тем временем Ариан, прижав к себе Нур, уже уводил коня в сторону от дороги — к холмам, навстречу ветру и свободе.

***

Ветер свистел в ушах. Ариан гнал коня собранным, мощным галопом. Лошадь послушно несла двойную ношу, а мир превратился в мелькание зеленых холмов.

Бег замедлился, и перед глазами Нур развернулась безмятежная картина. Цветочные поля простирались до самого горизонта, сливаясь с холмами. Ветер гнал по небу пушистые, неторопливые облака, отбрасывающие на землю плывущие тени.

Они стали ехать медленнее, и Нур наконец смогла перевести дух. Она пыталась успокоить бешеный стук сердца, как все ее существо сосредоточилось на новом ощущении. Дыхание Ариана стало ровным и глубоким, его теплое касание чувствовалось сквозь ткань. Руки, прежде крепко державшие ее, теперь нежно поглаживали.

Лошадь перешла на шаг. Теперь было слышно, как стрекочут в траве кузнечики и как фыркает усталый конь.

Нос Ариана нежно щекотал ее ухо, а тяжелое теплое дыхание обжигало кожу. В следующий миг ее тело окутали мурашки от его движения. Он медленно, почти с наслаждением, коснулся губами ее кожи за ухом, а затем перешел к шее. Каждое прикосновение его губ было словно крошечная вспышка молнии, заставляющая ее трепетать и бессознательно вжиматься в него.

— Ариан…

Он понял ее без слов. Его объятия стали крепче, когда он мягко осадил коня.

— Позволь… доехать. — Его голос прозвучал низко и хрипло.

— Нам… — Нур сглотнула, чувствуя, как его дыхание опаляет кожу, — нужно возвращаться.

Она повернулась к нему в попытке увидеть его глаза.

— Да, — сказал Ариан, его взгляд пристально скользнул по ее покрасневшим щекам. — Мне только нужно… успокоиться.

Он не отодвинулся, не пытался скрыть свое состояние, а лишь вдохнул — глубоко, жадно, будто в последний раз.

— Так вы не успокоитесь, — добавила Нур. — Может, пройдемся? А ваш конь немного отдохнет.

Ариан кивнул, и они сошли на землю. Нур тут же подошла к скакуну и принялась гладить его бархатистую морду, заглядывая в темные умные глаза.

— Какой молодец! — прошептала она, а конь, словно понимая, блаженно опустил веки. — Как его зовут?

Ариан приблизился, чтобы провести ладонью по голове коня.

— Кайсар, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучала легкая, почти мальчишеская неловкость.

— Серьезно? — Нур не смогла сдержать смех. — Это ты так его назвал?

— Нет. — Ариан нахмурился, сделав вид, что обиделся. — Мне его подарил губернатор Шестой провинции на коронацию. И это имя уже было с ним.

Нур лишь многозначительно покачала головой.

— Тебе понравилось? — невозмутимо спросил Ариан. — Ездить верхом, — сразу же добавил он, заметив ее румянец.

— Очень, — смущенно выдохнула она, опустив глаза на свои дрожащие от непривычной нагрузки ноги. — Я теперь хочу чаще кататься.

— Значит, буду катать тебя чаще. — По его лицу было ясно, что он польщен.

— Спасибо, ваше величество. — Она склонилась в преувеличенно почтительном поклоне, но легкая ухмылка не сходила с губ.

После этих слов они тихо рассмеялись, и их голоса слились воедино, как и тени на траве. Но через мгновение Нур подняла на него серьезный, твердый взгляд.

— Но… я хочу научиться скакать на лошади самой. Без помощи. Чтобы чувствовать себя так же свободно, как ты.

— Хорошо, будет сделано, моя императрица, — с наигранным поклоном провозгласил он.

Нур лишь закатила глаза, но уголки ее губ предательски дрогнули. Улыбка медленно сошла с ее лица.

— Ты знаешь, что этому не бывать.

Тишина окутала пространство за считанные секунды, контрастируя с беззаботным смехом, что звенел здесь мгновение назад. Они стояли, не зная, что сказать, а ветер, казалось, притих вместе с ними.

— Это не так, — прозвучало наконец. Без тени прежней игривости. — Я вижу на троне только тебя.

Сердце Нур сжалось. Прежде чем она успела обдумать слова, с ее губ вырвалось:

— Кому ты еще так говорил?

Голос ее дрогнул. Она представила его с теми же словами перед Иолантой, Серен, Саной… Их имена вспыхнули в сознании. «Я вижу на троне только тебя».

Глаза Ариана потемнели, будто в их глубине шевельнулась тень прошлых обещаний.

— Сане, — прямо сказал он. У Нур перехватило дыхание. — Не стану лгать, я говорил ей так.

Он сделал паузу. Ее пальцы побелели, впившись в складки платья. Она представила его шепчущим те же слова другой женщине.

— Но то, что было между нами, осталось в прошлом. Безвозвратно.

Ревность не отпускала. Она росла с каждой секундой его молчания.

— Ты любил ее? — спросила Нур, глядя ему в глаза.

— Да, — без колебаний ответил он. — Ты ревнуешь?

— Да, — так же прямо ответила она. — Я смирилась с тем, что буду делить тебя с другими. Но я никогда не смогу смириться с мыслью, что однажды ты посмотришь на меня, как на нее.

Ее признание повисло между ними. Это был страх перед будущим. Страх быть той, кого когда-то любили.

Ариан открыл рот, чтобы успокоить, разубедить. Но Нур, словно читая его мысли, коснулась пальцами его губ.

— Не говори… — Ее голос был едва слышен. — Не обещай, что этого не произойдет.

Она убрала руку.

— Если ты скажешь это сейчас, — прошептала она, — мне будет больнее, когда однажды я сама стану тенью другой. Твое молчание… честнее любого обещания.

Нур опустила глаза.

— Прости, я забылась.

Но Ариан мягко поднял ее подбородок, заставляя встретиться с его взглядом, в котором не было ни гнева, ни упрека.

— Я тоже ревновал, — тихо сказал он, и в этих словах прозвучала вся та боль, что он когда-то скрывал. — Ревновал, отпуская тебя в Третью провинцию. Ревновал, когда узнал, что ты выходишь за Маркелла. Каждый день я боролся с собой, чтобы не послать отряд и не вернуть тебя.

Он провел большим пальцем по ее щеке, смахивая слезу.

— Я понимаю тебя. Я понимаю твои переживания, и ты можешь ими со мной делиться. Всегда. Ты единственная, с кем я искренен, с кем могу быть собой.

Он сглотнул, его голос дрогнул от нахлынувших чувств.

— И… я ценю, что ты высказалась. Что не скрываешь свою боль.

Нур опустила голову на его грудь, уткнувшись лицом в ткань его одежды. Ее руки обхватили его так крепко, словно он был единственной опорой в рушащемся мире. Ариан в ответ лишь сжал ее крепче, прижал к себе, пытаясь своим объятием оградить ее от всех тревог.

— Мне страшно, — прорвался наружу ее сдавленный шепот. — Мне страшно, что я потеряю тебя. Мне страшно от этой власти, что ты даровал мне. Я боюсь, что допущу ошибку.

В ее словах была вся тяжесть нового положения. Это была глубокая тревога перед ответственностью, перед завистью, которая окружала ее. Она боялась не врагов, а самой себя — того, что ее чувства к нему, ее неопытность или просто неверный шаг могут стать оружием против них обоих.

— Когда Аурум умер, я испытывал то же самое, — тихо сказал Ариан, его пальцы нежно гладили ее щеку. — Мне было страшно. Я был зол на него за безрассудство, на отца за жестокость, на себя за то, что остался в живых. Мир рушился, и я не знал, за что хвататься.

Его рука опустилась на ее плечо, твердо и уверенно.

— Но я взял себя в руки. Я погрузился в историю наших предков. И знаешь, — он слегка усмехнулся, — бывало и хуже.

Он наклонился, чтобы поймать ее взгляд.

— Ты сильнее, чем думаешь. И ты не одна. Мы будем совершать ошибки, мы будем падать. Но мы поднимемся — вместе.

— Мне стало легче от того, что я тебе призналась. Но знай, — она нарочито сделала лицо строгим, отчего Ариан не смог сдержать улыбки, — я буду жесткой. Я должна.

— Да что ты? — В его голосе вновь заплясали веселые, игривые нотки.

— Да, — парировала она, поднимая подбородок. — Меня и так там не жалуют. Лучше пусть боятся.

Она на мгновение замолкла, позволив легкой улыбке тронуть губы, но тут же вернула голосу прежнюю серьезность.

— Но что бы я ни делала и какой бы суровой ни казалась… помни, какая я на самом деле.

— Хорошо. — Его ответ прозвучал так же тихо и серьезно. — Я буду помнить. И ты помни, кто я. Не только для других, но и для тебя. Всегда.

Нур кивнула, и в этом жесте было больше доверия и понимания, чем в самых пылких клятвах. Они снова обнялись. Он прикоснулся щекой к макушке, а она прислушивалась к ритму его сердца, который постепенно сливался с шепотом ветра в траве.

Так они и стояли, затерянные в бескрайнем поле, пока далекие, тревожные голоса слуг, зовущих их, не прорезали вечернюю тишину.

Они возвращались уже другими — не теми, кто прячется от судьбы, а теми, кто готов встретить ее вместе.

Глава 1. Возвращение

Как бы ни были прекрасны и беззаботны те дни, проведенные в Третьей провинции, пора было возвращаться. В столицу. В Имперскую Гавань. В новую жизнь с ним — ослепительную и пугающую одновременно.

Я приняла свои чувства к Ариану. Смирилась с прошлым, простив отца, бросившего меня на произвол судьбы. Согласилась на высокое положение, которое он мне даровал. Казалось, я все расставила по местам. Но страх, что я гнала прочь все эти недели, рос по мере того, как мы приближались к столице.

На ее подступах нас встретила гвардия. Ночь мы провели в придворном поместье, где наконец смогли смыть с себя дорожную пыль. Однако это не принесло покоя. Завтра — торжественный въезд в столицу. Завтра — мой вход в гарем.

В дверь постучали. Прежде чем я успела ответить, в покои вошел Сильван. Главный евнух замер на пороге, его взгляд скользнул по мне, по еще влажным волосам, по простому дорожному халату. Затем низко, с безупречной точностью, поклонился.

— Драгоценная супруга, император ждет вас.

Воздух в покоях застыл. Мира, поправлявшая складки моего платья, ахнула и замерла с широко раскрытыми глазами. Лина, стоявшая у окна, лишь резче сомкнула брови.

— Цель столь позднего визита? — строго спросила она. Она все еще помнила наш побег и затем долго ворчала, качая головой: «Императору все сойдет с рук, а тебе нужно беречь свою репутацию».

— Его Величество желает убедиться, что драгоценная супруга ни в чем не нуждается перед завтрашним днем, — ответил он, — а также обсудить детали церемонии.

Лина промолчала, сжав губы.

— Супруга не останется наедине с императором. Его Величество ожидает ее в сопровождении вас, госпожа Лина. Все правила будут соблюдены.

Лина приняла эти слова с чуть более мягким кивком. Ее тревога сменилась сосредоточенностью.

Мира же, напротив, засуетилась, с облегчением хватая гребень и духи: раз Лина сопровождает, значит, все по правилам, а следовательно, все в порядке.

— В таком случае, — Лина выпрямилась, — мы готовы. Негоже заставлять императора ждать. — Она обернулась ко мне. Ее взгляд говорил: «Я с тобой. Идем».

***

Когда мы вошли в покои Ариана, он стоял спиной к двери. С его волос стекали капли на ночную рубашку, которую он едва успел накинуть. Слуги, застигнутые нашим появлением, замерли с полотенцами в руках.

Лина, шагнувшая за мной, резко остановилась. Я видела, как побелели ее пальцы, сжимавшие край моего халата. Ее лицо оставалось непроницаемым, но я догадывалась, о чем она думала: «Неподобающе. Совершенно неподобающе».

Ариан медленно повернулся. Мокрые пряди волос прилипли к его вискам, а ночная рубашка мягко обрисовывала мощные плечи.

— Простите. — Его голос прозвучал приглушенно. — Я не ожидал, что вы придете так скоро.

Он отпустил слуг жестом. Мы остались в тишине, что нарушали лишь редкие капли, падающиее на каменный пол.

— Супруга, — в его глазах заплясали искры, пока его пальцы затягивали пояс на халате, — все ли готово? Ни в чем не нуждаешься?

Он говорил, не отрывая от меня взгляда, и в этом простом вопросе скрывалось нечто большее: желание убедиться, что я здесь, что не сбежала, что я все еще та, кто согласился ехать с ним.

— Все готово. — Мой голос прозвучал тише, чем хотелось. — И... нет. Ни в чем.

— Мы выезжаем в полдень, — невозмутимо произнес Ариан, и его взгляд скользнул по моим влажным волосам и дорожному халату. Губы тронула чуть заметная улыбка. Мы были похожи, оба только что смыли дорожную пыль, оба в простой одежде.

— После ты войдешь в гарем, я провожу тебя и представлю матери.

Он подошел и взял меня за руку. Пальцы его были теплыми и твердыми. Я почувствовала, как по щекам разливается краска, и опустила глаза. Лина, стоявшая у двери, лишь молча покачала головой — жест, означавший одновременно и «это неприлично», и «что поделаешь, он император». Сильван же оставался недвижим.

Ариан, не отпуская моей руки, мягко, но неуклонно подвел меня к резному столику у окна и усадил к себе на колени. Я замерла, чувствуя тепло его тела сквозь ткань халата.

— Сильван, — сказал Ариан, обвивая рукой мою талию и прижимая меня к себе так, словно мы были одни, — дальше ты.

Он произнес это, и, словно уставший ребенок, положил голову мне на плечо. Его дыхание коснулось моей шеи, заставив сердце бешено забиться. В этой внезапной близости было столько доверия и усталости, что весь мой испуг смешался с щемящей нежностью.

— Драгоценную супругу после приема у вдовствующей императрицы ждут лекари. Ее проверят, а после отведут готовиться к брачной ночи.

— Это нам известно, — тихо, но отчетливо парировала Лина.

— Покои драгоценной супруги готовит главная смотрительница гарема. Вам, госпожа Лина, необходимо в течение недели подготовить отчет в Дворцовое управление, какие вещи необходимы супруге и ее свите на ближайшие три месяца.

Лина кивнула:

— Списки будут готовы. Я учту все, что соответствует статусу моей госпожи.

— Ступайте, — сказал Ариан.

— Но?.. — начала Лина. Ариан медленно поднял голову с моего плеча. Он не сказал ни слова, лишь посмотрел на нее. Лина замерла на мгновение, взглянула на меня с предостережением и вышла из покоев вместе с Сильваном.

Щелчок затвора прозвучал необычно громко в наступившей тишине. Мы остались одни.

— Я просто хотел побыть с тобой, — сказал Ариан, его пальцы, отводя прядь моих волос за ухо, бережно касались кожи.

— Это все уже поняли, — ответила я, мои руки потянулись к его плечам, ощущая под тканью напряжение мышц. Я принялась гладить их медленными, успокаивающими движениями. Он закрыл глаза, глубокий вздох заставил его грудь подняться и опуститься.

— Так нельзя, муж мой, — с легкой улыбкой сказала я, чувствуя, как его плечи вздрагивают от сдержанного смеха. Ему, как и мне, все еще было непривычно слышать эти слова. — Мы не можем так поступать, а то нас осудят.

— Ты моя жена, — произнес Ариан, и в его расслабленном голосе прозвучала не только констатация факта, но и тихое, почти мальчишеское торжество. Он все глубже погружался в массирующие движения моих рук, словно отдаваясь редкому чувству покоя.

Он наконец открыл глаза, и в их глубине плескалось одно лишь теплое, ленивое умиротворение.

— Пусть судят, — прошептал он, притягивая меня ближе, так, что наши лбы соприкоснулись.

Его рука скользнула мне на шею, теплая ладонь нежно обвила затылок, притягивая ближе. И в следующую секунду наши губы встретились.

Этот поцелуй был не таким, как в саду. Он был медленным, глубоким, словно запечатывающим невысказанное «наконец-то».

Я ответила ему, забыв о Лине, о Сильване, о всей империи. Все, что существовало, — это тепло его губ, стук сердца под моей ладонью и тихий стон, что сорвался с губ, когда мои пальцы вплелись в волосы.

Его губы двигались неторопливо, словно заново узнавая очертания моих, вспоминая каждую линию, каждый изгиб. Дыхание, ранее ровное, стало срываться, смешиваясь с моим. Он отстранился, чтобы перевести дух, и теплый выдох обжег кожу.

— Нур...

Он не стал ждать ответа. Его губы вновь нашли мои. Руки скользнули ниже, прижимая меня к себе так плотно, что я ощутила каждый мускул его тела, каждую линию его торса.

По моей коже пробежали мурашки, когда он оторвался от моих губ. Его поцелуи, горячие и влажные, принялись неспешно исследовать линию моей шеи, выискивая самые чувствительные места. Каждое прикосновение его губ заставляло меня вздрагивать и глубже впиваться пальцами в его плечи.

Я запрокинула голову, давая ему больше простора, и мои глаза сами собой закрылись. В ушах стоял нарастающий шум крови, заглушающий все вокруг.

— Ариан... — вырвался сдавленный стон, когда его зубы слегка задели участок кожи у ключицы.

Он ответил тихим, низким смешком, от которого по мне снова пробежала дрожь.

— Ваше Величество! — за дверью послышался голос Лины.

— Подождите, — прозвучал голос Ариана.

Мы застыли в этом объятии на мгновение. Затем он с неохотой отпустил меня. Я инстинктивно провела тыльной стороной ладони по губам, стирая следы его поцелуев, и дрожащими пальцами попыталась пригладить растрепанные волосы.

Ариан провел руками по своему лицу и тяжело выдохнул. Затем он встал, и его руки, теплые и твердые, вновь нашли мои бока, притягивая к себе в последнее, короткое объятие.

— Как же я не хочу тебя отпускать. — Его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, сдавленный, полный неподдельной боли от предстоящей разлуки.

— Потерпи, завтра я останусь с тобой, — прошептала я, проводя ладонями по его пальцам.

— Жестокая...

— Разве? — Я нежно высвободилась из его объятий, чтобы посмотреть ему в глаза.

Взгляд Ариана потемнел, в нем вспыхнул огонь предвкушения. Все вокруг, казалось, испарилось, уступив место единственной мысли о грядущей ночи.

— В таком случае, — он прикоснулся к моей щеке, и его большой палец провел по линии челюсти, — я приму эту пытку. Но знай, завтра я не намерен терпеть.

Мы попрощались, и я вернулась в свои покои.

Тишина встретила меня пустотой, когда дверь за мной закрылась. Я легла в постель, погасив свечу, но сон не шел. Под закрытыми веками снова и снова возникали его руки на моей талии, его губы, тяжелое дыхание и последнее объятие.

Но постепенно мысли сменились трепетным, нарастающим волнением о дне грядущем. Завтра. Мое возвращение в гарем. И брачная ночь…

От одной этой мысли сердце начинало колотиться с новой силой, заставляя кровь гудеть в висках. Я ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но его образ преследовал меня даже в темноте. Эта ночь казалась бесконечно долгой, а рассвет — одновременно пугающе близким и бесконечно далеким.

***

Имперская Гавань встретила нас ликованием. Мы въехали в столицу, и нас поглотила живая, дышащая стена из тысяч лиц, голосов и протянутых рук.

Ариан ехал на Кайсаре впереди, как и подобает императору. Но восторженные крики: «Да здравствует!» и «Поздравляем, ваше величество!» — смывали с его лица привычную маску, обнажая едва уловимую, гордую улыбку.

А я сидела в открытой карете, на меня обрушился шквал восторженных взглядов. Широко открытые глаза детей, улыбки женщин, кивки стариков. Они не просто смотрели на новую жену императора. Они видели первую из супруг, вышедшую из тени навстречу своему народу. И в этом море сияющих лиц, страх внутри меня начал понемногу таять, уступая место новому, незнакомому и сладкому чувству — принадлежности.

— Драгоценная супруга! — пронзительный голос вырвался из толпы.

Я обернулась. На обочине, едва удерживая равновесие, стояла молодая женщина в скромном платье. У нее на плечах сидела девочка лет пяти, с двумя аккуратными темными косами.

Наши взгляды встретились. Девочка, не отрываясь, смотрела на меня, на мое платье, на сияние диадемы. А потом ее губы сложились в беззвучное «о», и она звонко, на всю улицу выкрикнула:

— Какая красивая!

Ее высокий голосок на мгновение перекрыл общий гул. Женщина смущенно потупила глаза, а по моему лицу расплылась самая широкая улыбка. В этом простом, детском восторге не было ни лести, ни расчета — лишь искренняя радость.

Но улыбка сошла с моего лица, будто смытая внезапной волной, когда очертания дворца стали четче. Белоснежные стены, золоченые шпили — теперь они не казались величественными. Они были знакомыми.

В моей голове вспыхнули те давние дни. Задние ворота. Запах страха и дешевого мыла от десятка таких же, как я. Шепот смотрительниц, щелканье четок. Мы были не людьми — мы были пополнением гарема, живым товаром, внесенным в опись.

А потом — другой день. Главные ворота, но ощущение то же. Я в богатых одеждах, подаренных княжной Сафиной, но теперь «подарок». Красивая безделушка для императорского удовольствия.

И вот теперь я подъезжаю к тем же воротам. Свободной. Женой императора. Но каменная громада дворца не видит разницы. Для этих стен я навсегда — та, кого привезли… Сердце сжалось в ком. По рукам, только что махавшим толпе, пробежали мурашки.

В этот момент я увидела, как Ариан обернулся через плечо. Я заставила уголки губ дрогнуть в ответ. И только тогда, убедившись, что я еще здесь, с ним, он легко, почти небрежно подмигнул.

Когда карета наконец замерла, и дорога осталась позади, нас уже ждали. Вся власть империи выстроилась во внутреннем дворе. Пространство было заполнено до краев. С одной стороны — столичная знать, с другой — делегация из Первой провинции. А между ними стояли министры и высшие чиновники.

Воздух, еще минуту назад наполненный гулом улицы, здесь был густым, почти осязаемым от молчания и протокола. Мы прибыли.

— Его Величество, император Ариан!

Звонкий голос слуги нарушил тишину. Единым движением толпа склонилась. Ариан сделал несколько неторопливых шагов вперед. Его тень ползла по отполированному камню.

Затем, выдержав паузу, голос прозвучал вновь:

— Драгоценная супруга!

Сделав глоток прохладного воздуха, я ступила на землю и пошла — по тому же пути, но уже одна. Казалось, меня прожигали тысячи взглядов: оценивающих, завистливых, холодных. Я шла меж двух стен из притихших людей, и каждый шаг отдавался гулким эхом.

Но там, в конце аллеи, у подножия мраморных ступеней, уже ждал его силуэт. Он стоял, слегка развернувшись, протянув в мою сторону открытую ладонь. И в тот миг, когда моя рука легла в его, одиночество растворилось. Мы поднялись на первую ступень и вошли уже вместе.

***

Двери гарема бесшумно распахнулись, выпуская знакомый, густой воздух — смесь благовоний, воска и притихшего женского шепота.

— Его Величество, император Ариан с драгоценной супругой! — возвестил за нашими спинами точный голос Сильвана.

Мы вошли, и вокруг воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь шелестом наших одежд.

Все обитательницы гарема стояли, низко склонив головы. Они замерли, уставившись в пол, пока мы с Арианом шли. Но я чувствовала их внимание.

Позади, соблюдая дистанцию, двигалась моя свита во главе с Линой. А за ними шествовали слуги, неся тяжелые кожаные кошели. Монеты сыпались в пригоршни наложниц. Девушки ловили их с привычной ловкостью и, не поднимая глаз, шептали слова благодарности.

Мы миновали строй наложниц и поднялись по лестнице. Там, наверху, где располагались покои императорской семьи, правила были иными. И уже в дверях парадной залы нас ждали: вдовствующая императрица Рианнон, сестра Ариана — принцесса Кира, его фаворитки и… княжна Сафина.

Я мельком видела вдовствующую императрицу и мудрую супругу на коронации. Принцессу Киру — на дне рождения императора Эйнара. Но княжна Сафина… Прошло много времени, а она ничуть не изменилась. И когда мы вошли, почему-то в первую очередь я увидела именно ее: ее гордую осанку, ее лукавую, затаенную улыбку.

Лишь потом мой взгляд скользнул по остальным… и замер на ней. На Сане. На той, которую Ариан любил до меня. Невольно я изучала ее дольше, чем следовало. И самое горькое было даже не в ее красоте — несомненной, дикой, как сама кровь верв. Его жены тоже были прекрасны, но их красота была выточенной, как драгоценные камни. Гораздо страшнее была мысль: я слишком хорошо понимала, какие чувства он испытывал к ней.

— Ваше Величество! — произнесла вдовствующая императрица, совершив перед сыном безупречный поклон. Все собравшиеся последовали ее примеру.

Ариан расплылся в теплой, почти мальчишеской улыбке, подошел и благоговейно поцеловал ей руку. Рианнон выпрямилась, и на миг их взгляды схлестнулись. Она смотрела на него так, как может смотреть только мать: с безоговорочной любовью и привычной строгостью, но сквозь эту маску читалось нечто иное. Она видела не сына, а государя. И его решения, какими бы неверными они ей ни казались, отныне были законом.

— Слава Богам, ты вернулся, сын мой, — проговорила она. — Целым и невредимым.

Обняв Ариана, она нежно погладила его по спине — заботливый жест материнской ласки. А потом медленно открыла глаза, уткнувшись в плечо сына. И ее взгляд, ясный, холодный и лишенный всякой притворной нежности, упал прямо на меня. Казалось, от этого взгляда воздух вышибло из комнаты, и я замерла, не в силах сделать вдох.

— Да, эта поездка, без сомнения, дала свои плоды.

Ариан обернулся ко мне, и его лицо озарила полная доверия улыбка, от которой у меня сжалось сердце. Он протянул руку. Я взяла ее и сделала шаг вперед.

— Ваше Величество. — Я снова склонилась, на этот раз с той показной, вымученной грацией, что была мне теперь по статусу. Боковым зрением я ловила колкие взгляды. Выпрямившись, я заставила себя встретить ее ледяной взгляд. — Позвольте поцеловать вашу руку.

Рианнон молчала. Она наблюдала за мной, и я чувствовала, как её взгляд взвешивает каждое моё движение. Выдержав паузу, она медленно протянула руку. Я склонилась к её холодным пальцам, понимая, что мы обе играем.

— Драгоценная супруга. — Ее голос прозвучал ровно. — Осчастливьте моего сына. И служите империи… подобающе.

Я сделала легкий кивок — не согласие с ее скрытой угрозой, а подтверждение, что я ее услышала. И приняла к сведению.

— Все готово для Нур? — спросил Ариан. — Первые покои готовы? Дворцовая дама драгоценной супруги, — он намеренно сделал акцент на полном титуле, Рианнон чуть заметно дрогнула, услышав, что речь о Лине, — осмотрит их и представит отчет в Дворцовое управление.

Наступила тишина. Все взгляды метались между императором и его матерью.

— Ваше Величество, сын мой. Я взвесила все как мать и как глава гарема. В первые покои подобает въехать мне. Драгоценной супруге, поверь мне, было бы неприятно и неловко, когда к тебе будут приходить… другие жены. Поэтому к лету их полностью подготовят для меня.

Она сделала паузу, давая своим словам осесть, а затем продолжила:

— А для драгоценной супруги я сама лично приказала подготовить седьмые императорские покои. Они красивы и удобны. Там есть очаровательный балкончик с видом на море. Мне подумалось, это будет добрым напоминанием ей о Третьей провинции, чтобы сердце не тосковало по дому. И, уверяю тебя, по размерам они ничуть не уступают покоям благородной супруги. Все учтено для ее комфорта.

Я видела, как Ариан сглотнул. Мышцы на его скулах напряглись.

— Спасибо за вашу заботу, Ваше Величество! — вмешалась я, и мой голос прозвучал неестественно звонко в этой гнетущей тишине.

Ариан медленно кивнул и перевел взгляд на остальных. Его глаза скользнули по принцессе Кире, и на его лице, вопреки всему, на миг проступили едва заметные ямочки. Он тут же прикрыл глаза, сделав беззвучный вдох, и, когда веки поднялись, на его лице вновь лежала непробиваемая маска спокойствия.

— Сестра, — сказал Ариан, крепко обняв ее. Принцесса Кира в ответ засветилась лучезарной, казалось бы, беззаботной улыбкой.

— Ваше Величество, — прошептала она ему в плечо, не разрывая объятий. — Поздравляю с женитьбой.

Ее слова прозвучали на удивление легко и искренне. И именно это заставило меня насторожиться. Я не могла понять: то ли она хорошая актриса, то ли ее радость — чистая правда.

Я слышала, что она рано вышла замуж и уехала в Четвертую провинцию. Если младшая сестра Ариана славилась своим ядовитым языком, то о принцессе Кире при дворе не говорили почти ничего. А в этом змеином клубке молчание было признаком либо полной бездеятельности, либо высочайшего мастерства интриги. И то, и другое делало ее фигуру призрачной, а значит — непредсказуемо опасной.

Они нехотя расслабили объятия.

— Приехала с мужем, значит, — констатировал Ариан, на что девушка лишь вновь кивнула. — Останься подольше. Отпразднуй мой день рождения и встреть новый год при дворе. Я обязательно зайду к тебе позже, сестра.

Принцесса ответила улыбкой.

Как только ее титул был почтен, император без промедления двинулся дальше, четко следуя регламенту рангов, к благородной супруге.

Я наблюдала, как она кланялась, как все ее существо натянулось, как струна, стоило ему приблизиться. Ее серые глаза вспыхнули тем самым внутренним светом, что выдает неподдельное, не угасшее чувство. Но в ответном взгляде Ариана не было ни искры, ни отзвука того же огня. Лишь внимательная, почти что отстраненная вежливость.

— Поздравляю со свадьбой. — Голос благородной супруги был низким и бархатным, словно обволакивающим. — Да осенят боги этот союз счастьем.

— Благодарю, — вежливо, но без тепла улыбнулся Ариан. — Я получил известия. Береги себя. И наше дитя. — Легкая, едва уловимая нота заботы в его голосе не ускользнула от Иоланты. Она едва заметно выпрямилась, ухватившись за эту соломинку.

Он двинулся дальше, к мудрой супруге. Серен склонилась в безупречном, холодном поклоне. Ариан стоял, скрестив руки за спиной, словно полководец на поле боя.

— Поздравляю со свадьбой, Ваше Величество! — Ее голос звучал сухо и ровно.

— Где принцесса Эйнира? — спросил он тем же тоном, без предисловий.

— Она утомилась и заснула. Надеюсь, вы сочтете возможным зайти проведать нас? — В ее вопросе висела вся шаткость ее положения.

Лицо Ариана на миг переменилось, растаяв при упоминании дочери. Он кивнул и двинулся к преданной подруге.

И тут мое сердце сжалось, а затем кольнуло с такой силой, что перехватило дыхание.

Он подошел к Сане и, не проронив ни слова, нежно, почти благоговейно прикоснулся ладонью к ее животу. Девушка замерла, а потом слегка смутилась. После ее поклона их взгляды встретились. И в этой мгновенной, тихой вспышке было все: долгие годы, страсть, общие секреты и та боль, что теперь стояла между ними. Их связь была самой долгой. И эта немая сцена вонзилась мне в грудь острой, отравленной иглой.

— Поздравляю со свадьбой, мой государь, — произнесла Сана, и в ее обращении «мой государь» прозвучала не почтительность, а тихая, горькая ирония и право собственности, которое никто не отменял.

Мои брови сами собой взметнулись вверх от этой вызывающей дерзости. Кажется, ее заметили все. Воздух сгустился. Но боковым зрением я уловила взгляд главной зрительницы этой пьесы — княжны Сафины. Она улыбалась своей обычной, загадочной улыбкой. Но я-то знала. Она не просто заметила. Она уже взвесила эту дерзость на своих невидимых весах и отложила про запас.

Ариан сглотнул — тяжелый, резкий ком в горле, проглатывающий все несказанные слова. Он прочистил горло, и этот звук прозвучал неестественно громко в застывшей тишине. И только после этой красноречивой паузы он молча, едва заметно кивнул ей, избегая встречи взглядом. Его плечи напряглись, когда он резко, почти грубо обернулся к княжне Сафине.

— Тетушка, — произнес Ариан, и его голос прозвучал натянуто, как струна.

Княжна Сафина в ответ совершила тот самый, знаменитый, почти театральный поклон. Она поднялась с грацией пантеры и устремила на него пронзительный взгляд.

— Ваше Величество, — запела она, и ее голос зазвучал сладко, как патока, в которой тонут мухи. — Примите мои самые искренние поздравления! Это такой великий дар богов — встретить свою любовь, мой государь.

Передразнивая Сану, она превратила ее дерзость в шутку. И одновременно всем напомнила, чьим именно «даром» эта «любовь» была обретена. По моему телу стремительно, от пяток до макушки, пробежали ледяные мурашки. Страх смешался с омерзением. И в этой странной смеси нашлось место и для горькой, нелепой легкости: теперь ее яд был направлен не только на меня. Сану она только что публично поставила на место. И в этом была своя, извращенная справедливость.

— Благодарю вас… тетушка. Я попрошу вас зайти ко мне после собрания министров. Лично.

Глаза вдовствующей императрицы заметались с сына на княжну Сафину и обратно. А по лицу самой княжны было видно, как впервые за этот день ее безупречная маска дрогнула. Под тонким слоем любезности проступило легкое, едва уловимое замешательство. Она не понимала. Это был вызов? Или просто визит?

Ариан слегка кивнул, и этот жест поставил точку в аудиенции. Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел. Двери за ним закрылись.

В наступившей тишине ко мне подошла главная смотрительница.

— Если драгоценная супруга изволит, я провожу вас в покои.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Мы оставили за спиной зал, где воздух все еще был густ.

Но моя мысль не шла за мной. Она осталась там, с княжной Сафиной. С тем едва уловимым замешательством в ее глазах, когда Ариан произнес: «Я попрошу вас зайти ко мне…».

В этой неопределенности была странная, тревожная тишина. Как затишье перед бурей.

Смотрительница остановилась у высоких дверей.

— Ваши покои, Ваше Высочество.

Я вошла. Дверь закрылась. Но в ушах, громче любого дворцового эха, все еще звучали те самые слова. И тишина после них.

Глава 2. Последнее слово

Двери зала распахнулись. Министры и советники ждали, склонив головы. Ариан прошёл к своему месту и окинул взглядом присутствующих. Они всё ещё стояли. У него вырвался выдох — предчувствие долгих часов работы.

После кивка императора все сели. Тут же начался поток любезностей и поздравлений со свадьбой. Каждый стремился угодить сладкими речами, но в их глазах читался неподдельный, жадный интерес: «Молодой император падок на женщин, как его дед? Или он просто пылок на скорые решения?»

Ариан напрягся, когда слово взял префект[1] Верана — отец Иоланты. Его поздравления прозвучали безупречно, но холодно. В них читался укор: его дочь была первой, а новая жена лишь прихотью.

Секретарь ловко перевел разговор к делам, обозначив цель совета. Но, сглаживая углы, тут же напомнил о пире в честь свадьбы.

***

Первые часы тянулись мучительно долго. Отчёты из провинций, жалобы, прошения — рутина утомляла. Но когда на трибуну вышел главный архитектор — Иснан, Ариан оживился.

— Ваше Величество, команда архитекторов и инженеров собрана, — начал Иснан. Он говорил ровно, без заискивания, но ему явно было не по себе.

Он много лет провел в воскресной школе, где учил детей математике.

Я узнал о нем, когда жил в Десятой провинции. Дарий, смеясь, рассказал мне слухи о каком-то умельце, который будто бы за несколько недель возвел новый мост. Лучше прежнего. Сначала я принял это за деревенскую сказку, но слухи не утихали, обрастая подробностями.

Слава о нем поползла по империи, и вскоре его имя уже значилось в ведомостях самых амбициозных проектов.

Мы познакомились, когда Дарий пригласил его для реставрации замка. Я увидел человека, чьи глаза загорались не при виде знатных персон, а при виде трещины в своде или неправильного угла кладки. Он говорил о камне и пропорциях с такой страстью, с какой придворные говорят о титулах и милостях. Я был поражён. Не его умением, а самой его сутью: он служил своему ремеслу. И когда пришло время воплотить мою мечту, у меня не осталось ни вопросов, ни сомнений. Только одно имя. Его.

— Получив отчеты из провинций, мы приступим к изысканиям для Великого тракта. На разработку детального плана уйдет не менее двух лет.

— Два года? — вклинился министр среднего ранга, и в его тоне прозвучало скорее непонимание, чем прямой вызов. — Почему так долго?

Иснан медленно повернулся к нему, в его взгляде не было раздражения, лишь холодная ясность.

— Столь долгий срок, ваше превосходительство, отведен на изыскания: нам нужно пройти будущую трассу в каждое время года. За год мы изучим грунт в сезон дождей и в засуху, чтобы дорога не поплыла и не треснула. За второй год мы составим план, смету и согласуем все с провинциями.

Пока Иснан говорил, министр смотрел то на него, то на меня, словно взвешивая, как я восприму его слова. Заметив блеск в моих глазах, он тут же принялся усердно кивать, изображая полное понимание и согласие. Иснан же, ни на кого не отвлекаясь, увлеченно водил указкой по карте, продолжая раскладывать свой замысел по полочкам: этапы, сроки, ресурсы.

Когда Иснан закончил, настал черед обсуждения трат. Этот вопрос вызывал боль в висках. Каждый раз министры впадали в исступление, словно речь шла об их личном кошельке.

— …Налоги уже введены, — раздался голос министра финансов. — …А с января часть таможенных пошлин будет перечисляться в фонд Великого тракта…

Пусть ропот притих, говорить о деньгах было все равно мучительно. Мы продумали все на первых же советах, когда я только объявил о строительстве. Казна была полна — мой отец, хоть и прославился завоевателем, на чьи походы ушло немало средств, вернул все втройне. Он оставил мне цветущее государство. И за это я ему благодарен.

Моя же цель — сберечь наследие предков и передать детям государство крепче и сильнее прежнего.

Единая дорога… Это мечта, что зародилась во мне еще в Десятой провинции, когда дальняя дорога изматывала до костей. С каждым стуком копыт я мысленно выравнивал ее, мостил, тянул через горы и реки. Теперь я намерен воплотить ее.

Министры, подданные, семья — все будут оспаривать каждый мой шаг. Но я не отступлю.

Да, страшно. Я в этом признаюсь. Страшно, что место на троне — не мое по праву. Страшно обнулить труды предков. Страшно не оправдать надежд. Но никто не увидит этого страха. Только я.

***

Совет подходил к концу. Министр обороны выступал последним. По его горящим глазам было ясно: напоследок он припас самое интересное.

— Ваше Величество, — произнес он. — Теперь о границе.

Сердце мое отозвалось глухим, частым стуком. Вести с границы всегда были как удар обухом. Полгода назад харги спалили дотла деревню в Пятнадцатой провинции, а посланный на подмогу отряд изрубили в клочья. Они смели все на своем пути. После них остались лишь пепелище да земля, густо пропитанная кровью.

За год моего правления харги лишь участили набеги, но последние три месяца на границе стояла зловещая тишина. Именно она и пугала больше всего.

— Нам доставили вести с Пятнадцатой провинции. — Все в зале замерли, но блеск в глазах министра был не тревожным, а почти ликующим. — Каган[2] Темир мертв.

Вокруг мгновенно пронесся сдавленный вздох, все переглянулись. Я же вцепился пальцами в подлокотники кресла, чтобы не выдать ни единым движением бурю, что бушевала во мне.

— Рано радоваться, — перебил я гул голосов, давая слово министру обороны.

— На границу прибыли послы, — продолжил он. — Они рассказали, что каган мертв уже два месяца и Харгская империя, как и завещал их правитель, раскололась на четыре удела. Каждый из сыновей Темира получил свою долю. Теперь земли Лира граничат с владениями одного из них — кагана Эмира.

Все, что обсуждалось сегодня, даже Великий тракт, померкло перед этим известием.

Мне повезло, что Темир умер в годы моего правления. Но за этой удачей чувствовалась опасность. Что, если Эмир окажется умнее и опаснее отца?

Ликование было преждевременным.

— Послы нового кагана просят аудиенции для обсуждения мирного договора.

Мои брови сами собой взметнулись вверх, а в зале вспыхнул ропот.

— Да никогда! — выкрикнул один из сановников, ударив кулаком по столу.

— Верно! Много чести — пускать их в самое сердце империи! — тут же подхватил другой.

Государственные мужи, забыв о достоинстве, напоминали разгневанных торгашей на базарной площади. Одни кричали, другие шипели.

— Пусть так!

Ариан поднялся с места. Ножки тяжелого кресла с грохотом отъехали по полу. Все присутствующие, словно марионетки, дернулись и вскочили.

— Мне интересно услышать, что они скажут. Подготовьте все к их приему.

Император развернулся и направился к выходу. За его спиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом шагов.

***

— Ваше величество.

Тетушка склонилась в своей изысканной манере. Она замерла на пороге, как провинившийся ребенок.

Я поднялся из-за стола и сделал шаг ей навстречу. Заметив это, она мгновенно преобразилась: в глазах заплясали знакомые искорки, а на губы вернулась сладкая улыбка. Она широко распахнула руки и пошла ко мне.

— Племянник! — выдохнула она мне в плечо.

Я похлопал ее по спине. В моих руках она казалась маленькой и хрупкой, хотя на приемах ее осанка всегда делала ее выше и значительнее всех.

— Тетушка, — сказал я, когда она наконец отступила. — Садитесь. — Я указал на кушетку.

— Мой дорогой, ты напугал меня, — проговорила тетя, тщательно разглаживая складки платья, пока мы усаживались. — Только не говори, что хочешь наказать свою тетю. — Голос ее звучал мягко, приторно, как густой сироп. — Я просто хотела напомнить той… фаворитке о ее статусе. Тем более ее поведение было совершенно неуместно в день твоей свадьбы. Прости, если в пылу заботы проявила неуважение.

Я смотрел на нее и не понимал. Она была безупречна: красота, ум, богатство, положение. Что же заставляет ее играть в эти игры?

Тетя смотрела на меня с поддельной нежностью, ожидая привычной уступки — снисходительной улыбки, кивка. Но когда она встретила в моих глазах не ответ, а молчаливый вопрос, ее маска на миг дрогнула. Уверенность сменилась внимательной, почти что звериной настороженностью. В ее взгляде теперь читалось то же самое: «А что движет тобой, племянник?»

Я отвел взгляд. За окном медленно угасал багряный закат. Я сделал глубокий выдох, словно провожая солнце за горизонт. И тут ее ладони — нежные, теплые и невероятно цепкие, накрыли мою руку.

— Говори, — сказала она, и голос ее прозвучал чуждо. Это был другой голос — низкий, серьезный, почти материнский. И от этого стало еще тревожнее.

Я повернул к ней голову и увидел другого человека, будто мы не были знакомы. От этого я выпрямился.

— Спасибо, — выдавил я. Больше слов не было.

Она слегка улыбнулась, опустив голову.

— За что же, Ариан? — сказала она, нежно поглаживая мою руку и рассматривая наши пальцы, будто читала по ним судьбу. Я перехватил ее ладонь и сжал, не давая уйти.

— За все.

Ее глаза поднялись. Густые ресницы дрогнули на секунду.

— Скажи честно… ты ненавидишь меня? — Она медленно перевела взгляд обратно.

И вот он — тот самый взгляд, который я не могу забыть. Не гнев и не боль, а что-то другое. Глубокое, бездонное, обесценивающее. И в этом взгляде, как в мутном зеркале, я увидел то, что больше никогда не увижу. Глаза отца в тот последний день. От этого сходства внутри все оборвалось. Воспоминания окутали меня и швырнули в прошлое.

Комната, густо пропитанная благовониями, которые уже не могли заглушить сладковатый, тошнотворный запах тления. Он лежал на кровати, уменьшившийся, почти невесомый. Лекари шептались у двери, как стервятники, ждущие своего часа. Горло сжало сухим спазмом, грудь разрывало. Воздух. Мне отчаянно нужен был воздух. Ноги сами понесли меня на балкон.

Голова кружилась, пальцы впились в холодный камень перил. А над головой — яркое, безжалостное солнце, будто смеющееся надо мной.

Я вжал ладони в лицо, пытаясь загнать обратно слезы, обжигавшие веки. Позволить им прорваться здесь и сейчас значило признать поражение.

— Ваше Высочество, — раздался за моей спиной тихий, почтительный голос главного лекаря. Я резко обернулся, смахивая остатки влаги с ресниц одним движением. — Государь зовет вас к себе.

Я вошел в комнату. Воздух был густым и тяжелым. И сквозь шепот благовоний и лекарей пробился сухой, хриплый шепот, похожий на шелест опавших листьев:

— Сын…

Я шагнул вперед и упал на колени у кровати, схватив его холодную, иссохшую руку в свои ладони.

Он еле сжал мою руку. От этого призрачного прикосновения сердце рванулось в груди, забив тревогу, от которой перехватило горло.

Он смотрел на меня. Но это был не тот испытующий, холодный взгляд правителя, каким он окидывал меня всегда. В его усталых, глубоко запавших глазах читалось что-то новое и невыносимое — смирение. Полное, почти безразличное принятие. Он уже мысленно отпустил мир, и эта готовая покинуть его душа смотрела на меня оттуда, из глубин болезни.

Его большой палец слабо, едва ощутимо поводил по моей ладони — последний, угасающий жест связи. А я стоял на коленях, стиснув зубы до боли, пытаясь удержать слезы, стыд и детский ужас, что рвался наружу.

Я не узнавал его. Еще год назад он был крепким, но за это время его некогда густые темные волосы стали редкими и седыми, лежащими на подушке. Густая борода, бывшая его гордостью, поредела, обнажив впалые щеки и резкую линию скул. Но не лысина была страшна, а то, как сквозь эту шевелюру просвечивала желтоватая кожа черепа, говорящая о полном истощении жизненных сил.

Я собрал волю в кулак и сжал его ладонь.

— Отец… — начал я и тут же спохватился. Оглянувшись на застывших у дверей лекарей, я лишь кивнул в сторону выхода. Они поняли без слов, бесшумно скрывшись за дубовой створкой.

— Отец, — повторил я уже в полной тишине, с трудом проталкивая слова сквозь ком в горле.

Он смотрел на меня, и в уголках его губ дрогнула слабая, прощальная улыбка.

— Мы мало… мы почти не проводили времени вместе. Но каждая встреча… — голос задрожал, предательская влага застилала взгляд, — …каждая была для меня бесценна.

И тут его вторая рука, легкая, как перо, накрыла мои пальцы и едва слышно похлопала. Этого хватило. Плотина прорвалась. Слезы, которые я копил годами, хлынули безудержно, оставляя на щеках горячие следы.

— Я люблю тебя, — вырвалось у меня сквозь рыдания. Совсем не то, что я так долго мечтал ему сказать, а что-то детское и запоздалое.

Он улыбнулся мне в последний раз. Его губы, сухие и потрескавшиеся, едва слышно прошептали:

— Аурум.

Сердце сжалось. Внезапная, всепоглощающая пустота ворвалась в комнату, вытеснив последний звук. Его пальцы в моей руке безвольно разжались. И в наступившей тишине я сидел, не в силах оторвать взгляд от его лица, которое больше никогда не выразит ни любви, ни разочарования.

— Нет, — выдохнул я, будто очнувшись ото сна. — Я не ненавижу вас, тетушка.

Я сделал усилие, пытаясь вернуть своему голосу привычную ровность, но внутри все еще гудел тот самый звон — отголосок только что пережитого прошлого.

— Напротив, — я вспомнил истинную причину этого вызова, и мои слова обрели твердость, — я хочу воздать должное вашим заслугам и… — я сделал паузу, давая ей подготовиться к удару, — выдать вас за губернатора Первой провинции, Таэля.

В глазах тетушки вспыхнула молния — не испуга, а яростного, оскорбленного гнева, смешанного с горьким разочарованием. Она рванулась, пытаясь выдернуть руки, но я лишь сильнее сжал ее ладони, не позволяя отступить ни на шаг, и продолжил ровным, не терпящим возражений тоном:

— Он вот уже полгода как вдовец, не держит наложниц и известен своим кротким нравом. Говорят, он не имеет дурных привычек и очень набожен.

Тетя зашипела, точно разъяренная кошка, и с силой вырвала свои руки из моей хватки. Она резко поднялась во весь рост, и ее платье зашелестело, словно крылья взмывшей в небо птицы. Следом поднялся и я, оставаясь между ней и выходом.

— Свадьбу сыграем после моих именин, в конце зимы. — Мои слова повисли в воздухе холодными, отчеканенными гвоздями. — И вы отправитесь к супругу, в Первую провинцию.

Она смотрела на меня, губы ее были сжаты в тонкую белую нить. Я никогда не видел ее такой. Она лишь качала головой, отказываясь верить глазам, а в ее взгляде сверкали яростные, раскаленные угольки.

Она резко, почти по-солдатски склонилась в поклоне, но, выпрямляясь, прошипела так, что воздух будто застыл:

— Как же ты похож на них…

Она окинула меня взглядом с ног до головы — оценивающе, презрительно.

— Я думала, ты другой. Но нет! Ты… — она выдохнула это слово, будто сплевывая горечь, — ты вылитый дед. И… отец.

Сердце сжалось, будто ее ноготь прочертил по нему. А она продолжила, будто обращалась уже не ко мне, а к их призракам:

— Я… — голос ее впервые дрогнул, а на глазах выступили слезы, — я столько лет служила этой империи! Стольким пожертвовала! — Она отшатнулась назад, а я инстинктивно шагнул вперед, пытаясь обнять ее. — Будь я мужчиной, мне бы воздвигли памятник! А ты, как и они, решил сплавить меня!

Я обхватил ее, и она вцепилась в мой кафтан, позволив наконец слезам течь — тихо, беззвучно, отчаянно. Когда ее спина перестала вздрагивать, она отстранилась одним резким движением, смахивая влагу с лица, будто стирая доказательства слабости.

— Я играю в эти игры дольше, чем ты живешь, — произнесла она сухо. — Двух императоров пережила. Посмотрим, как окончится партия с третьим.

Она развернулась и с силой толкнула дверь так, что та с грохотом ударилась о стену. Оставив меня в одиночестве гадать, была ли эта вспышка очередной, самой искусной ее маской? Или же на миг она все-таки ее скинула, и я увидел не княжну Сафину, а просто женщину, которую империя сломала и выбросила.

Развернувшись, я шагнул в полумрак своих покоев и остановился перед высоким зеркалом. Ее слова гудели в висках, навязчивые и острые, как заноза.

«Вылитый отец?»

Я вглядывался в отражение, в эти знакомые черты, искажая их гримасой отрицания. Нет. Я не стану, как он. Не допущу этого.

И тут, будто в ответ на эту мысль, в тишине комнаты прозвучал тот самый, ледяной звон — эхо последнего шепота, навсегда вмерзшего в память.

«Аурум».

И в зеркале сквозь собственные черты мне на миг почудилось другое лицо — не мое, а того, кого я должен был заменить.

[1] Префект — глава городского управления. В крупных городах назначается императором и подчиняется губернатору провинции.

[2] Каган — верховный правитель Харгской империи, титул, который носят местные владыки. Соответствует императорскому титулу в Лире.

Глава 3. Та ночь

— Откройте все окна! — приказала Лина, и ее голос тут же заставил слуг броситься выполнять приказ.

Апартаменты оказались просторными, даже слишком. Помимо главных покоев, здесь была кухонька, где слуги могли что-нибудь приготовить на скорую руку, три комнаты для прислуги попроще, одна — специально для служанок, одна для Лины и вторая для Миры. Евнухи из моей свиты были распределены дворцовым управлением в отдельный флигель для прислуги и являлись сюда строго по расписанию.

Что до моих покоев, то они состояли из приемного зала, двух личных комнат — одна моя, вторая… для будущего наследника. Мысль об этом до сих пор казалась нереальной. Также при мне были собственная купальня и гардеробная, где хранились мои пока что немногочисленные вещи и сундуки.

Хоть мне и не достались первые покои, свекровь подготовила все безукоризненно. Даже слишком. Я бродила по комнатам, и у меня перехватывало дух.

Под ногами пружинили толстые ворсистые ковры, заглушавшие каждый шаг. Двери из темного дерева были покрыты замысловатой резьбой. Стены цвета слоновой кости отсвечивали мягким светом от ламп. В воздухе витал едва уловимый аромат сандала и сушеных лепестков.

«И это только для меня…» — мелькнула пугающая мысль.

Покои, выделенные самой императрицей. Боюсь даже представить, какие хоромы у благородной супруги, если ее свита намного больше моей.

Все здесь кричало о статусе, деньгах, власти. Я чувствовала себя не хозяйкой, а незваной гостьей.

— Всю постель в прачечную. Все покрывала и занавеси тоже. — Голос Лины прозвучал не как просьба, а как приговор.

Слуги в замешательстве переглянулись, но возразить не посмели. Через мгновение комнату наполнила суетливая возня.

— Лина, зачем? — не удержалась я. Действительно, зачем выносить все подряд, если покои и так сияют чистотой?

Она обернулась. В ее взгляде не было ни раздражения, ни снисхождения.

— Рисковать нельзя. Покои готовили до нашего приезда. Кто знает, чем пропитали эти ткани… и что за благовония тлели в этих курильницах.

Эти хлопоты напомнили мне совсем другую суету — шумную, теплую, переполненную смехом.

Я закрыла глаза и на мгновение увидела ее: Элину, мою единственную помощницу, которая просыпалась с первыми лучами солнца, чтобы успеть принести мне завтрак, нагреть воду и разложить мое скромное платье. Она старалась изо всех сил, но в ее глазах не было и тени этого дворцового, отточенного страха.

Грусть накатила внезапно и плотным, теплым комом подступила к горлу. Как они там теперь, мои родные? Ра, Ян и Элина…

Мысль ударила с новой силой: мы не увидимся очень долго. А письма… Письма если и дойдут, то только через Лину. Все, что поступает во дворец, проходит досмотр — такова процедура. Лина же, бывая в городе, сможет получать весточки через сеть проверенных людей. Это было продумано. Но от этой конспиративной схемы становилось холоднее. Получалось, частичка их обычной жизни должна была пройти через десяток чужих рук, лишь бы попасть ко мне.

Теплая сухая ладонь легла мне на плечо — осторожно, но уверенно. Я подняла глаза и встретилась взглядом с Линой. Ее темные глубокие глаза были сейчас единственным мостиком, что связывал мое прошлое с этим пугающим настоящим. Она слегка сжала мое плечо и едва заметно кивнула. И на душе стало чуточку легче.

Потом ее рука исчезла, а сама Лина отступила на шаг назад, вновь надевая безупречную маску главной дворцовой дамы. Но взгляд ее еще на секунду оставался теплым.

— Как прошел осмотр, ваше высочество? — спросила она. В голосе звучала та самая доля участия, в которой я так нуждалась, но слова были безукоризненно выверены по протоколу.

— Лекари убедились, что я… чиста, — выдохнула я, подобрав это противное слово.

Глаза Лины на мгновение закатились, а в уголках ее губ дрогнула едва уловимая улыбка.

— Не волнуйтесь, к вечеру мы успеем подготовить все как надо, — сказала Лина. Она заметила, как мой взгляд вновь забегал по слугам, и слегка прищурилась — не с осуждением, а с пониманием.

Чем ближе подкрадывался вечер, тем сильнее становилась тревога. Я знала, что произойдет. Лина объяснила все четко. Но от этого сухого перечня «что и как» меня охватила паника, перед которой любые слова были бессильны.

Она не отпускала весь день. Она навязчиво жужжала, пока меня готовили к брачной ночи. Лишь под вечер я почувствовала, как дрожь утихает.

Но спокойствие было хрупким и недолгим.

Дверь в покои тихо отворилась. Я была в легком халате, а служанки как раз разложили передо мной все необходимое. Мы собирались приступить, когда в проеме показался слуга.

— Великая княжна Сафина, — провозгласил он.

Все в покоях замерли, а затем, словно по незримой команде, склонились, когда в дверях возникла княжна. Она вошла в своей неизменной манере — легко, заполняя собой пространство. За ее спиной, как тени, выстроились слуги, а прямо у ее плеча, по правую руку — застыла Лив в наряде дворцовой дамы. «Вот кто занял место Ра».

Сафина оценивающе оглядывала покои. Потом ее взгляд скользнул по мне с головы до ног. Я выпрямилась, подняв подбородок.

Пусть смотрит.

— Какая красавица. — Ее голос прозвучал непривычно тихо, почти ласково. — Поздравляю со свадьбой… «драгоценная» супруга.

Слово «драгоценная» она протянула, смакуя каждый слог, будто это был не титул, а вино, которое она пробует на вкус.

Лив стояла за ее спиной, опустив глаза. Я не сердилась на нее, но почему-то в голове вспыхнула наша драка, ее пощечина и злые глаза.

— Рада приветствовать вас в моих покоях, Ваше Высочество.

Я произнесла эту фразу непривычным тоном — ровным, взятым словно у самой Сафины. Голос прозвучал властно. Или, по крайней мере, я очень надеялась, что он звучал именно так, а не как жалкая пародия.

Она улыбнулась, и в ее глазах заиграли знакомые огоньки.

— Простите, Ваше Высочество, мы не ждали гостей. — Голос Лины прозвучал настороженно и сухо.

Сафина, услышав ее, медленно перевела взгляд с меня на нее. Она разглядывала Лину дольше, чем того требовала простая вежливость. Мне показалось, на мгновение ее ресницы дрогнули.

«Их что-то связывает», — промелькнуло у меня. Стало ясно: вражда Лины с Рианнон — лишь часть давней истории, в которой у Сафины была своя роль.

Княжна сделала вид, будто не услышала Лину вовсе. Ее взгляд, скользнув по ней, как по пустому месту, вновь уставился на меня.

— Я пришла, — произнесла она, — чтобы вновь предложить тебе союз со мной.

Я невольно замерла, не ожидая такого прямого хода. От нее — да. Но здесь, сейчас, в моих покоях, в канун брачной ночи… Это было слишком.

— Ты можешь злиться на меня сколько угодно. — Ее голос стал мягким, почти убаюкивающим. — Но судьба все расставила по своим местам. Ты снова во дворце.

Мне показалось — нет, я была уверена, что последняя фраза брошена прямо в сторону бесстрастного лица Лины.

— Все свершилось именно так, как я говорила. Но теперь, милая, тебе нужен сильный союзник. А я готова забыть старые обиды.

— Благодарю вас, — были единственные слова, что нашлись у меня в тот момент. — И поверьте, я не злюсь.

На идеально белом лице княжны мелькнуло неподдельное удивление. Она явно ожидала чего угодно, но не этого.

— Я буду рада вашей компании и советам, ваше высочество. Но… заключать альянсы я не намерена. По крайней мере, пока.

Княжна улыбнулась. Сначала лишь уголками губ, а затем — широко, с какой-то почти материнской жалостью.

— Я поняла. — Она медленно покачала головой. — Тебе, наверное, интересно, что сказал мне император?

— Не стану лгать, да, — подтвердила я, не опуская взгляд.

— Он отсылает меня, — выдохнула Сафина, и в ее голосе впервые за весь вечер прозвучала плохо скрываемая горечь. — И все из-за тебя. Я не обвиняю, ни в коем случае. Но признай: я была права. Власть опьяняет. И ты уже сделала первый глоток. Ты не сможешь остановиться. И когда тебе понадобится помощь, помни: я — единственная, кто сможет тебе помочь. По-настоящему.

***

Всё было готово. Визит княжны оставил горьковатый осадок, но я гнала все мысли прочь.

Я стояла перед зеркалом в белом ночном платье, тонко расшитом золотом. Тончайшая вуаль, словно дымка, окружала голову. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Но самое странное — отражение мне нравилось. Я давно не испытывала этой простой радости.

Во время учебы в Седьмой провинции у меня было всего два платья, и оба — серые. Я берегла их: мое жалованье не позволяло купить даже лоскут, не то что заказать пошив у швеи.

Я помнила, как мама склонялась над пяльцами и вышивала цветы. Она научила и меня. Я сберегла её уроки и память о ней.

И однажды, достав клубок ниток, я вышила на подоле простые, чистые узоры — завитки, похожие на первые весенние ростки. Это была моя маленькая, тихая победа.

Другим девочкам понравилось. Они робко просили: «Нур, вышей и мне что-нибудь…». И я вышивала, и в эти минуты мы все чувствовали себя просто девчонками, которые хотят быть красивыми.

Когда я стала служить лично княжне, мое жалованье выросло вдвое. Впервые в жизни у меня появилась возможность что-то отложить, о чем-то помечтать.

Княжна была добра: она разрешала нам наряжаться на праздники. Для нас, девочек из простых семей, это было настоящим подарком, и мы обожали ее за эту щедрость.

Я до сих пор помню, как она с улыбкой одаривала нас безделушками из своей неиссякаемой шкатулки. И помню мои первые серьги — легкие серебряные нити без камней. Они казались мне верхом изящества. Я носила их, ловя одобрительные взгляды подруг, и чувствовала себя особенной. В те моменты я забывала, что я служанка.

Но за последние годы все изменилось. Я помню это очень хорошо: приезд Ариана, его взгляд, мою улыбку. Тогда все и перевернулось. Я впервые ощутила трепет в сердце, когда встретилась с ним взглядом. Я сама была удивлена. Но мне было интересно, каково это — понравиться мужчине. Каково это — улыбнуться в ответ.

Я видела княжну. Ее манеры, осанка, играющая улыбка — все заставляло мужчин краснеть и терять дар речи. А она лишь позволяла им любоваться собой. От этой легкости, от ее поведения я вся горела от смущения и не понимала, как это у нее выходит. И когда я сама познала это внимание, все изменилось. Подруги, что когда-то были мне ближе всех, отвернулись, стоило Ариану появиться.

Они обсуждали меня с головы до ног. И тогда я захотела закрыться, спрятаться. То, что раньше мне нравилось, стало казаться непозволительным. И даже когда я стала его любимицей, я не хотела признавать, что можно быть красивой. Что это право — мое.

Но сейчас я отпускаю старые обиды и иду вперед. К нему. И к себе, к той, кто наконец может посмотреть в зеркало и сказать: «Я красивая».

Я взяла крохотную склянку и капнула на сгиб шеи. Сладкий тёплый аромат поднялся мне навстречу. Я снова посмотрела в зеркало и не сдержала улыбки.

В отражении я увидела, как Лина улыбается, чуть склонив голову. — Красавица, — тихо сказала она. — Спасибо, — ответила я.

***

Дворец погрузился во тьму, и лишь трепещущие факелы отбрасывали на стены наши тени. Я шла, и с каждым шагом волнение сжимало горло все туже. Впереди двигался Сильван — его поступь была мерной и невозмутимой, подчеркивая мою собственную, сбившуюся от трепета.

Мы миновали галерею с балконом. Этажом ниже, уже стояли, выстроившись в молчаливый ряд, девушки — наложницы среднего ранга. Когда-то я была в их числе.

— Драгоценная супруга! — гулко провозгласил слуга.

Его голос отозвался эхом в каменных сводах. Все разом, будто по невидимой нити, склонились в глубоком поклоне. Я шла дальше, не оборачиваясь, но краем глаза успела заметить, как смотрительницы начали раздавать девушкам звонкие монеты.

Мой путь лежал теперь вверх — на этаж императорской семьи. И пока я поднималась по лестнице, я чувствовала на себе взгляд. Не всеобщий, оценивающий — а один-единственный, синий и острый, как лезвие. Он уперся в меня с балкона императрицы, пытаясь, казалось, прожечь дыру в груди. Это были глаза преданной подруги. Саны.

Она стояла чуть позади Рианнон в окружении других жен — благородной и мудрой супруги. Все они наблюдали за моим шествием сверху. Но почему-то именно эти синие ревнивые глаза внушали мне куда большую тревогу, чем колкие, холодные взгляды императрицы и супруг. Во взгляде преданной подруги была не просто ненависть. Была причастность. Будто она одна знала, что я отнимаю ее по праву.

Я свернула за Сильваном, и передо мной открылся главный коридор, ведущий в личные покои императора. Пол по краям был украшен темными полированными камнями, образующими строгий геометрический узор. Стены от пола до потолка были затянуты тяжелым шелком, поглощавшим каждый звук. И чем ближе мы подходили к золоченым дверям в конце зала, тем плотнее становился ряд замерших в почетном карауле стражников. Их неподвижные фигуры в лакированных доспехах казались не людьми, а частью убранства — живыми статуями.

Сильван замер, затем плавно обернулся ко мне. Его фигура, обычно столь незаметная, в этот миг казалась единственным якорем в колеблющемся мире.

— Драгоценная супруга, — он склонился и, не поднимая глаз, добавил. — Да будет эта ночь благословенна.

Сердце сжалось в ледяной ком. В голове, как проклятие, вспыхнули слова дамы Ивоны: «…вы должны подарить Империи наследников».

Я кивнула Сильвану — большего ответа не было. Повернулась к Лине. Её лицо было маской спокойствия, но по едва дрогнувшим уголкам глаз я поняла: под этой маской бьется сердце, полное тревоги за меня.

Я сделала шаг. Сердце заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. В этот миг тяжелые золоченые двери бесшумно распахнулись.

И я увидела его.

Он стоял в центре комнаты, залитый мягким светом свечей. Он. Моя судьба. Мое единственное, выстраданное благословение. И в памяти, яснее чем когда-либо, всплыли слова княжны Сафины, с которыми она отдавала меня ему: «… я желаю тебя благословить. Ты будешь отдана в гарем нового императора».

Ноги понесли меня вперед. И с каждым шагом он становился ближе.

Тяжелые двери бесшумно сомкнулись за моей спиной. Теперь мы были одни.

Он стоял посреди покоев и пристально смотрел на меня, будто пытался запомнить. На нем был длинный халат из темного бархата — точь-в-точь как в ту ночь, когда он пришел ко мне. Но теперь этот халат был преображен: по его складкам бежала призрачная вышивка серебряными нитями, которая ловила свет свечей и вспыхивала тихим, холодным сиянием. Это сияние делало его одновременно близким и недосягаемым, как воспоминание, облеченное в плоть.

Я замерла, не зная, что делать. Он казался чужим. Не тем Арианом, что еще вчера горел страстью, а императором. Он стоял неподвижно, как и говорила Лина.

Теперь все зависело от меня. Следуя обычаю, я сделала первый шаг навстречу правителю. И от этой мысли ноги стали ватными, а в горле встал ком.

Я не узнавала его. Но все же продолжала идти.

Когда я подошла ближе, я сложила ладони вместе на уровне груди и, сохраняя спину прямой, склонилась в первом, почтительном поклоне. Я не смотрела на него. Тишина, что витала в покоях, и он сам были моими единственными зрителями.

Я выпрямилась и тут же опустилась на колени, склонившись до самого пола. И замерла в ожидании. Ожидании его слова, его жеста — любого знака, что позволит мне подняться.

Я приняла эти правила. Буду играть по ним. Хотя в моих мечтах первая брачная ночь выглядела совсем не так.

И тут я увидела, как Ариан делает шаг, а затем еще один — и вот он уже передо мной. Его руки легли на мои плечи — теплые, сильные и… нужные. Он приподнял меня, и я, не в силах совладать с собой, не сдержала слез. Они хлынули потоком, застилая глаза пеленой, но сквозь нее я увидела его взгляд. Его глаза. Родные, живые, полные того самого огня, которого я боялась не увидеть.

Он вытирал мои слезы большими пальцами, нежно, будто стирая саму боль, и целовал мои пылающие щеки, соленые от слез. А я не могла остановиться. «Я слабая», — прогремело у меня в голове.

И в тот же миг он притянул меня к себе. Я уткнулась лицом в его грудь, в ткань халата, пропахшую им, и теперь уже плакала там, в безопасности его объятий. А он лишь молча обнимал меня, целуя в макушку, снова и снова, и в этих поцелуях была не страсть, а бездна понимания и заботы, в которой я так отчаянно нуждалась.

Я не знала, сколько времени провела в его объятиях — мгновение или вечность. Но с каждым его поцелуем, с каждым новым витком, как его пальцы впивались в мои плечи сильнее, во мне пробуждалось другое. Что-то теплое, дикое и необходимое.

Я откинула голову назад, чтобы взглянуть на него. И в тот же миг его губы нашли мои. Это был не вопрос и не просьба. Это было утверждение. Ответ на все, что копилось между нами.

Его губы обжигали, мир поплыл и сжался до точки нашего соприкосновения. Мои пальцы вплелись в его волосы, сами не зная, цепляются они или ласкают. Его ладонь скользнула по моей щеке, большой палец провел по линии подбородка с такой нежностью, что сердце готово было выпрыгнуть из груди.

И вдруг он отстранился. Недалеко, но этого хватило, чтобы ворвался воздух — холодный и отрезвляющий. Его пальцы мягко, но неумолимо сжали мой подбородок, приподняв мое лицо навстречу своему взгляду. Он рассматривал меня. И, будто найдя долгожданный ответ, вернулся к моим губам. Но теперь в его поцелуе была другая сила — опьяняющая, не оставляющая места ни для мыслей, ни для страха.

Одним плавным движением он подхватил меня на руки. Я инстинктивно обвила его шею, а ладонь прижала к твердой линии его плеча, не отрывая взгляда от его лица. И в следующий миг я оказалась на кровати, а его тень уже склонялась надо мной.

Глава 4. Тень матери

Лес был полон шепота листьев и щебета птиц, когда его нарушил мой давно забытый радостный возглас:

— Мама, там белка!

Я, задрав голову, показывала пальцем вверх, где среди ветвей мелькал черный пушистый силуэт, похожий на оживший уголек.

— И вправду, — мягко отозвалась мама, следя за прыжками зверька. — И как ты ее...

Ее слова повисли в воздухе. Пышная зеленая крона деревьев вздрогнула, сомкнулась, и белка скрылась в ее гуще, оставив после себя лишь колыхающуюся ветку.

— Убежала… — с разочарованием протянула я, опуская руку.

— Может, еще увидим, — успокоила меня мама, проводя ладонью по моим волосам.

Из-за густых кустов шиповника послышался озабоченный голос:

— Госпожа, вы не устали? Вам бы присесть…

Мама, не оборачиваясь, лишь качнула головой.

— Зря вы с нами пошли, — с одышкой выдохнула другая сборщица, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. — Вам же покой велено соблюдать. А тут и жара, и мошкара… Идите домой, отдохните.

— Нур, а ты как? Не устала? — спросила мама, глядя на меня.

Я лишь мотала головой, быстро срывая одну за другой алые ягоды в плетеную корзину.

— Вся искусана наша маленькая госпожа, — дружелюбно посмеялись женщины в ответ. — Комарье на сладкую кровь так и липнет.

Я не обращала внимания, поглощенная сбором, пока внезапно не вскрикнула — не от боли, а от ужаса. По моей руке, задевшей невидимую в листве паутину, стремительно пробежал крупный, черного цвета паук.

— Ма-а-ма! — с визгом бросилась я в ее объятия, крепко впиваясь в платье.

Женщины, понимающе переглянувшись, рассмеялись.

— Пошли домой, я больше не хочу собирать ягоды! — всхлипывая, заявила я.

— Идите, идите, — махнула рукой одна из сборщиц. — Мы еще пару кустов очистим, и следом.

Я побежала вперед. Мама неспешно шла позади, неся две полные корзины шиповника. Вдруг я услышала тихий стон и обернулась. Она стояла, чуть согнувшись, и обеими руками прижимала ладонь к животу.

Я подскочила к ней, заглядывая в лицо.

— Живот болит?

Она лишь кивнула, выпуская короткое «угу», и попыталась выпрямиться.

Вспомнив, что она делала, когда у меня болел живот, я деловито ткнула пальцем в сторону густых кустов у дороги.

— Сбегай в кустики. Быстро-быстро! — скомандовала я ее же голосом.

Мама медленно перевела на меня взгляд. И вместо того, чтобы сердиться или грустить, она рассмеялась. Невеселым, сдавленным смехом, от которого на глазах выступили слезы. Она потянулась ко мне, чтобы обнять, но боль снова скрутила ее, заставив согнуться вдвое.

— У меня не так живот болит. — Ее голос прозвучал устало, но ласково. Она провела ладонью по моим волосам. — У меня в животике малыш, Нур.

Я разинула рот. Малыш? В животе?

— Поэтому и побаливает иногда. Но сейчас уже лучше, не тревожься.

В голове тут же всплыло смутное воспоминание. Не так давно мама тоже держалась за живот и говорила что-то тихим голосом. Потом в доме было много чужих людей, пахло странно, а мне сказали, что «братик не смог прийти, он улетел на небо».

Я тогда не очень поняла, но запомнила грусть в глазах у всех.

— Значит… — я задохнулась от внезапной догадки, — братик вернулся с неба?

Улыбка сползла с маминого лица, будто ее смыло дождем. Она быстро прижала меня к себе так крепко, что я почувствовала запах шиповника и чего-то горького.

— Да, — прошептала она мне в макушку, и голос ее дрогнул. — Да, солнышко, вернулся. На этот раз он обязательно останется с нами.

Она говорила это больше себе, чем мне. А я, уткнувшись носом в ее платье, сияла изнутри. Конечно, он останется! Раз вернулся с неба — значит, он особенный и сильный.

Живот у мамы рос, и я уже мечтала, как буду качать люльку. А потом… Потом все снова оборвалось. Я снова услышала ее рыдания за стеной. Значит, братик опять не вернулся. Или… вернулся ненадолго и снова улетел на небо? Я сидела, прижавшись к косяку, и не понимала.

Как-то раз, пробираясь на кухню за молоком, я замерла за порогом. Там, у печи, шептались две служанки.

— Бедняжка наша госпожа… Уже второй раз… — Голос звучал приглушенно и жалостливо.

— Сердце кровью обливается, — вздохнула вторая. — Надо бы рыбный суп наварить покрепче. Совсем щеки впали, с горя-то.

— А что, собственно, случилось? В прошлый раз рано… а нынче? — спросила первая, понизив голос еще больше.

— Говорят… в пуповине запутался. Задохнулся, сердешный… — Второй голос стал почти шепотом.

— Ужас… — наконец выдавила одна из них. — Просто ужас.

Я не знала, что такое «пуповина» и как в ней можно «запутаться». Но слово «задохнулся» я знала. От него стало холодно и страшно. Я тихо отступила от двери, забыв про молоко, и побежала назад, в комнату, где лежала мама, уставившись в потолок. Я не решилась ее спросить. Я просто прилегла рядом, прижалась к ее холодной руке и молча смотрела с ней в одну точку, пытаясь понять, как можно так сильно хотеть, чтобы кто-то пришел, и тем не менее терять его снова и снова.

— Мама. — Мой голос прозвучал шепотом, будто признание в чем-то страшном. — Я не хочу брата. Раз он всегда уходит — значит, ему не надо быть тут. А я… — я вцепилась в край ее платья, — я с тобой. Навсегда. Я никогда не уйду и… не брошу.

Мама крепко обняла меня. И после того дня она снова стала улыбаться.

***

Но почему эти воспоминания ворвались сейчас? В самый неподходящий момент.

Ариан целовал мои ключицы, его губы обжигали кожу. Его пальцы скользили по ребрам, касались изгиба талии — там, где я и не знала, что можно прикасаться с такой... нежностью. Во мне вспыхивали теплые смущающие волны. Но сквозь их теплоту проступили те самые горькие воспоминания, что я закопала на самом дне памяти.

Его пальцы спускались вниз, к линии бедра, и их тепло прожигало ткань и кожу, рассылая по всему телу мелкую непрошеную дрожь. Я пыталась раствориться в нем, отдаться полностью этому новому, пугающему чувству. Но чем сильнее я старалась, тем упрямее из глубины поднималось прошлое, сводя все попытки на нет.

Я вся сжалась в один тугой, несгибаемый комок. И Ариан это почувствовал. Его движения замерли, ладони застыли на моей коже, будто наткнувшись на невидимую стену.

— Нур? — Его голос прозвучал прямо над моим лицом, тревожно и сбившись.

Я слышала, но не смела открыть глаза. В этот миг мне отчаянно хотелось испариться, раствориться в воздухе, исчезнуть — лишь бы не видеть разочарования в его глазах.

— Ты дрожишь… — Его голос прозвучал приглушенно. Прежде чем я успела что-то понять, его ладонь опустилась мне на голову, а в следующее мгновение он притянул меня к себе, и я оказалась в его объятиях.

Он медленно поглаживал мою спину. Но теперь в этих прикосновениях не было и тени того, что так напугало и смутило меня минуту назад. Я уткнулась лицом в его грудь и прижалась сильнее, позволив своим рукам нерешительно ответить ему. Ладони заскользили по широкой спине.

— Прости меня, — выдохнула я, пряча лицо у него на груди. — Я все испортила. И ритуал, и… нашу первую ночь.

А он лишь крепче прижал меня к себе, не говоря ни слова.

Мы лежали так, пока дрожь во мне не утихла окончательно и тело наконец расслабилось в его объятиях. Только тогда я отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть его лицо.

— Я не тороплю тебя, — тихо сказал Ариан, приподнимаясь на локте. Его взгляд был ясным и спокойным. — Я буду ждать. Столько, сколько потребуется. Пока ты сама не захочешь.

— Я хочу… — вырвалось у меня шепотом, и от этих слов брови Ариана взлетели от удивления. — Я просто вспомнила... маму. — выдавила я, сглотнув ком в горле, и решилась. — Я боюсь умереть, как она.

Слова растворились в воздухе. Лицо Ариана переменилось.

Он поднялся и медленно подошел к окну, оставляя меня в тишине. Я видела только его спину, вздымавшуюся от тяжелого, сдавленного вздоха. Когда он обернулся, на его лице было горькое понимание. Он сел на край кровати, но взгляд его скользил мимо меня, увязая в прошлом.

— Иоланта беременна, — сказал он глухо. — И Сана тоже. Я… долго ждал этого. От нее. Думал, это будет счастье. А оказалось ложью...

Он перевел на меня взгляд, остро и пристально, будто проверяя, понимаю ли я.

— Все эти годы она пила травы, чтобы не зачать. Скрывала это. И я не злюсь на ее выбор. — Голос его дрогнул. — У нее были причины. Но я… я не могу смириться с тем, что она не доверилась мне.

Он встал и сделал шаг ко мне.

— Я рад, Нур, — сказал он уже тише, но тверже. — Рад, что ты не стала молчать, как она. Что поделилась своим страхом. Поэтому запомни: я приму любой твой выбор. Даже если у нас никогда не будет детей. Но пожалуйста… Не повтори ее ошибку. Просто скажи мне правду, какой бы горькой она ни была.

Я потянулась к его руке. Мои пальцы обвили его ладонь, и я слегка погладила его костяшки.

— И ты не молчи. — Мой голос прозвучал в тишине комнаты глухо, но четко. — Не скрывай то, что гложет. А я постараюсь понять.

Наконец, на лице Ариана проступила еле заметная улыбка, и в тот же миг он обнял меня, притянув к себе. Его ладонь легла мне на затылок, прижимая к плечу, и это прикосновение было похоже на обещание.

Ариан слегка отстранился. Его ладони, теплые и твердые, легли мне на щеки, а губы коснулись лба в поцелуе. Прежде чем я осознала его намерение, он поднялся и направился к столу.

Там лежал кинжал. Он взял его без колебаний. Мое сердце екнуло, предчувствуя неладное.

— Ариан... — Его имя сорвалось с моих губ шепотом, но было уже поздно.

Лезвие, сверкнув в свете свечей, коснулось его ладони. Ровный, точный надрез. Из моей груди вырвался сдавленный стон. Я вжалась в подушки, увидев, как по его пальцам стекает темная, почти черная в этом свете капля.

Его лицо лишь на мгновение скривилось от боли. Но в его глазах не было ни сожаления, ни сомнения. Он спокойно повернулся и подошел к кровати. Не отводя от меня взгляда, он прижал окровавленную ладонь к белоснежной простыне.

Алое пятно расплылось теплым, влажным цветком. Доказательством его жертвы. Его крови, пролитой вместо моей.

***

Эта ночь была нашей. Но как бы мы ни хотели удержать ее, время оставалось неподвластным.

Мы провели ее так же, как тогда, когда он отпустил меня. В разговорах обо всем и ни о чем одновременно. Но это была другая ночь. Не прощальная, а первая. Не пьянящая отчаянием, а дурманящая надеждой. Мы знали, что впереди будут другие ночи, и потому позволили себе забыться, пока сон не сомкнул над нами свои крылья.

Утром в дверь постучали. Ариан позволил войти. Комнату заполнили слуги, беззвучные и проворные. Последним вошел Сильван.

— Ваше Величество! — Он склонился. Ариан кивнул ему, поднимаясь с кровати. Я же оставалась под покровом простыней, чувствуя, как вместе с лучами солнца в комнату врывается чужой, неумолимый мир.

Сильван поклонился мне. Затем, не выказывая ни малейшего смущения, он подошел к кровати.

— Драгоценная супруга, позвольте.

Его пальцы коснулись простыни. Я вскочила с ложа, давая ему сделать свою работу. Он бережно собрал окровавленную ткань, сложил ее со странной, почти ритуальной аккуратностью и передал ожидавшему слуге.

— Отнесите вдовствующей императрице, — произнес он ровным голосом. Приказ был отдан. Доказательство — отправлено.

Ариан тем временем подошел к тазу с водой, который держал другой слуга, и кивнул Сильвану. Тот бесшумно приблизился.

— Драгоценная супруга будет завтракать со мной, — заявил Ариан, опуская руки в воду.

— Как прикажете, Ваше Величество. — Сильван склонился снова, но его острый взгляд скользнул вниз, к воде. Она мутнела, окрашиваясь в алый цвет.

Наступила секунда молчания. Потом Сильван медленно поднял глаза на Ариана — не на его лицо, а на его руку, где на бледной коже зиял свежий, ровный порез.

— Я заменю воду, — произнес он без малейшей дрожи в голосе, но в его тоне прозвучало нечто большее, чем просьба слуги.

Не дожидаясь разрешения, он ловко принял таз из рук слуги и так же бесшумно удалился. Вопросов он не задал. Сильван только что стал хранителем нашей тайны.

Пока слуги накрывали на стол, я помогала Ариану одеваться. Ему принесли темно-синий кафтан, от которого пахло кедром. Я застегивала пуговицы, а он разглядывал меня. По его лицу было видно, как ему это приятно. Я тоже не могла скрыть улыбку.

— Какой красивый кафтан, — произнесла я, застегивая последнюю пуговицу.

— Тетушка подарила. — Его голос прозвучал тихо.

— Ты правда отошлешь ее? — Я разгладила ткань на его груди, чувствуя под пальцами ровный стук его сердца.

— Да, — ответил он так же тихо. — Я выдам ее замуж за губернатора Первой провинции.

— Завтрак подан, — доложил слуга. Ариан взял меня за руку, приглашая за стол.

Мы принялись за еду. Ариан поглаживал мою руку большим пальцем, пододвигал мне тарелки, предлагал попробовать то кашу с медом, то фрукты. Его прикосновения были нежны, заботливы, но я едва различала вкус. Перед глазами стояло лицо княжны и ее последние слова, повисшие в воздухе предостережением.

— Ариан, — сказала я. Он кивнул, давая мне слово. — Эта свадьба… Она необходима?

Он проглотил кашу и вытер рот салфеткой.

— Она необходима в любом случае. Таэль — губернатор Первой провинции вот уже пятый год. Ты понимаешь, о чем я?

Я понимала. Брат Ариана, принц Аурум, поднял восстание именно из Первой провинции. После подавления мятежа всех причастных казнили, а на их посты поставили верных людей. Таэль был одним из них. А женитьба на княжне навсегда привязала бы его к трону.

— Тем более, — Ариан сжал мою руку чуть сильнее, — он хороший человек. И Первая провинция не так уж далеко. Тетушке там понравится.

Он улыбнулся. Той самой легкой обезоруживающей улыбкой, что могла растопить лед. Я невольно ответила ему тем же. Не знаю, насколько искренне это вышло.

Все-таки без Сафины я бы сейчас не сидела здесь, с ним.

***

— Драгоценная супруга! — громко оповестил слуга.

Я переступила порог покоев вдовствующей императрицы. Воздух внутри был густ от ладана и дорогих масел. Меня уже ждали.

В центре, на низком троне, восседала императрица Рианнон. Рядом, чуть позади — принцесса Кира. По правую руку — благородная супруга Иоланта. По левую — мудрая супруга Серен, державшая за руку маленькую принцессу Эйниру. И чуть в стороне — преданная подруга Сана.

Я сделала шаг вперед, чувствуя, как взгляды впиваются в меня со всех сторон.

— Ваше Величество! — склонилась я, и за моей спиной опустилась вся моя свита.

— Драгоценная супруга, рада вас видеть. Как прошла ваша ночь? Вы... осчастливили государя?

Вопрос повис в воздухе. Он не ждал ответа, он требовал реакции. Жар бросился мне в щеки, предательски окрашивая кожу. Слова вертелись на языке — «все было прекрасно», «государь милостив», но каждое из них звучало бы как ложь или слабость. Я чувствовала, как на меня устремлены взгляды: насмешливый Серен, оценивающий Иоланты, ревниво-пристальный Саны. Даже юная Кира смотрела с нескрываемым любопытством.

Молчание длилось дольше положенного.

Рианнон улыбнулась. Улыбка не дошла до ее глаз.

— Ну что вы. — Она прикрыла рот кончиками пальцев, скрывая усмешку. — Я не хотела вас смущать. Просто материнское беспокойство. Садитесь.

Она указала на низкую кушетку, стоявшую прямо перед ее троном — не рядом, не среди других, а напротив. Место подсудимого.

— Итак, — начала императрица, откинувшись на спинку трона. Ее взгляд обвел присутствующих, прежде чем снова остановиться на мне. — Вы, конечно, прекрасно осведомлены о наших порядках. Но теперь вы — не простая наложница.

Она на мгновение бросила взгляд на Сану — быстрый, но отточенный. Тот самый взгляд, что напоминал всем: вот она, простая наложница, пусть даже и первая.

— А потому вы должны нести свои обязанности с подобающей честью. И ответственностью.

Я кивнула. Слов не требовалось.

Глаза Рианнон медленно скользнули по моей свите, пока не наткнулись на Лину. На секунду она замерла, впившись взглядом в старую соперницу. Но Лина лишь неподвижно стояла, опустив глаза в положенном почтении.

— Сегодня мы собрались, чтобы поздравить вас… и познакомиться поближе. Принесите! — властно бросила Рианнон.

Слуга склонился и бесшумно исчез. Через несколько минут он вернулся. В его руках был небольшой ларец из темного дерева, окованный тусклым серебром. Он подошел к Рианнон и, склонившись, поставил сундук на низкий столик перед ней.

Императрица не спеша положила на крышку ладони. Ее взгляд снова нашел меня.

— Каждая женщина, входящая в эту семью, получает свой дар.

Она открыла сундук. На темном бархате покоилась диадема из чистого золота. Металл был вытянут в тончайшие ветви, переплетенные с золотыми листьями. В сердцевине каждого соцветия горел желтый бриллиант.

Рианнон подняла диадему, и в движение пришел весь свет комнаты: золото заиграло живым огнем, бриллианты вспыхнули теплыми искрами.

— Подойдите, — сказала императрица. Сердце сжалось. — Эта корона принадлежала бабушке государя — императрице Люцине. Она, как и вы, вошла в гарем не наложницей, а законной супругой. И до конца своих дней славилась кротостью и добродетелью.

Рианнон шагнула с неожиданной теплотой в улыбке. Ее пальцы коснулись моих висков — и корона легла на голову.

— После нее, — голос Рианнон переменился, — эту корону носила императрица Ариадна.

Ее взгляд — острый как лезвие, на долю секунды вонзился в Лину, будто бросив ей безмолвный укор: «Ты служила ей. И чем это кончилось?». Но тут же вернулся ко мне, снова став непроницаемым.

— Носите с честью мой дар, драгоценная супруга. И помните… как велика ваша ноша.

Рианнон протянула руку.

— Благодарю вас. Я постараюсь быть достойной этой чести.

Императрица коротко кивнула и вернулась на свое место. Я последовала ее примеру — непривычная тяжесть диадемы напоминала о себе с каждым движением.

Тишину неожиданно нарушил молодой голос:

— Вам очень идет, — сказала принцесса Кира. Ее слова прозвучали искренне, почти по-детски. — Позвольте и мне поздравить вас. — Она кивнула слуге, и тот поднес небольшую шкатулку из светлого дерева. Я открыла.

Внутри лежали иглы — тонкие острые, будто солнечные лучики, и мотки шелка. Цвета подобраны с изысканным вкусом: приглушенный лазурный, цвет слоновой кости, глубокий сливовый. Я улыбнулась — сама не ожидая от себя такой легкой радости.

— Я узнала от брата, что вы красиво вышиваете. — Лицо Киры озарила улыбка, и в этот миг она была не принцессой, а просто молодой девушкой, делящейся маленьким секретом. — Думаю, вам может не хватать… своего дела. Эти иглы не сломаются даже о самую грубую ткань. А нити — из дворцовой мастерской, они не линяют.

Это был не просто подарок. И упоминание Ариана делало его вдвойне ценнее — значит, он говорил обо мне с сестрой и помнил такие детали.

— Благодарю вас, Ваше Высочество, — улыбнулась я.

Но тут же опомнилась, встретив внимательный взгляд Иоланты. Она не улыбалась. Лишь наблюдала, словно отмечая каждую деталь.

— Я очень рада, что вам понравилось, — произнесла Кира, но голос ее уже потерял теплоту. Она взглянула на мать — и улыбка сошла с ее губ.

Она снова стала идеальной картинкой принцессы: прямая спина, сложенные руки, взгляд в пол.

— Ваше Высочество, — обратилась ко мне Иоланта. — Примите мои поздравления. Мой подарок доставят в ваши покои позже.

Она сделала паузу.

— Это картина мастера из Третьей провинции… Откуда вы, если не ошибаюсь, родом. Пейзаж. Очень… красивый. Надеюсь, он будет напоминать вам о доме.

Она улыбнулась.

— Вы ошиблись, супруга, — вклинилась Серен. — Драгоценная супруга родом из Седьмой провинции. Разве не так?

Я медленно перевела взгляд с Серен на Иоланту.

— Благородная супруга, благодарю вас за подарок. Вы правы: виды Третьей провинции навсегда останутся в моем сердце.

Я не поправила Иоланту. Я публично приняла ее сторону, сделав свой первый, осознанный выбор в стенах этого зала.

Тишину внезапно разорвал капризный плач. Маленькая принцесса Эйнира, словно почувствовав напряжение, расплакалась у матери на руках. Челюсти мудрой супруги сжались так, что выступили белые точки на скулах. Ее яростный взгляд на секунду оторвался от меня, обратившись к дочери.

— Унесите принцессу к кормилице, — бросила она служанкам. Те бросились выполнять приказ, выхватив ребенка и поспешно скрывшись.

— Если позволите, — Серен обратилась к Рианнон, — я вручу свой подарок и отлучусь.

Рианнон кивнула. Уголки ее губ дрогнули — эта сцена позабавила императрицу. Она, несомненно, ждала чего-то подобного от своей «мудрой» протеже.

— Драгоценная супруга, — Серен подняла руку, и служанка подала сверток. — Я вручаю вам… кошелек из рыбьей кожи. Подарок не столь церемонный, — ее взгляд скользнул к диадеме на моей голове, — но, думаю, вам он придется по вкусу. Если я не ошибаюсь, в ваших… родных местах все делают из этого материала. Даже одежду. Не так ли?

Она протянула кошелек. Кожа была обработана грубо, нарочито просто, пахла солью и чем-то увядающим. Это был не подарок, а вызов. Проверка на прочность.

— Благодарю вас. — Я провела пальцами по грубой поверхности. — Да, в Седьмой провинции рыбаки шили из этой кожи одежду, обувь, паруса. Труд их был честен, а работа — искусна. Но то, что вы мне подносите…

Я подняла на нее взгляд.

— …недостойно даже называться изделием. Это жалкая поделка. И уж точно не для моего титула.

В зале застыло молчание. Грудь Серен задрожала, а затем стала резко, прерывисто подниматься, будто ей не хватало воздуха. Она не ожидала такого прямого публичного унижения.

— Любой, кто хоть раз видел настоящую работу мастеров Седьмой провинции, знает: их изделия — искусство, рожденное самой природой. Часть истории и плоти этого государства. А это, — я покрутила кошелек, — не стоит и минуты труда честного ремесленника. Жалкий сувенир с задворок рынка.

Я не стала ждать ответа. Повернувшись к ближайшей служанке, я протянула ей кошелек, не глядя.

— Возьмите. Пусть хранится где-нибудь в дальнем углу. Как напоминание. — Я наконец подняла глаза и встретила взгляд Серен. — Напоминание о том, как легко ошибиться.

— Как бестактно! — раздался голос у дверей.

В проеме стояла княжна Сафина.

Все, кроме Рианнон и Киры, склонились. Даже Серен замерла в полупоклоне.

Сафина плыла в центр комнаты, ее платье шипело по полу.

— Считаешь себя умной? — наклонилась она к Серен. — Вы так любите толковать о правилах, госпожа, — Сафина медленно перевела взгляд на Рианнон, — но как же плохо следите за своими пташками.

Рианнон медленно поднялась. Но Сафина вернулась к Серен, не оставляя ей ни шанса на ответ.

— Ты не ровня драгоценной супруге, — прошипела она. — Извинись. Сейчас же.

Серен бросила умоляющий взгляд на Рианнон — свою покровительницу. Та, не дрогнув, нехотя кивнула. Приказ был отдан. Защиты не будет.

— Прошу… простить меня, — выдавила из себя Серен.

— Достаточно, — холодно отрезала Рианнон, не глядя на нее. — Иди в свои покои. И не выходи оттуда, пока я не позову.

Серен бесшумно сорвалась с места и выбежала из зала.

— Что за детский выговор? — усмехнулась Сафина. — Разве так учат уму-разуму при дворе? Или здесь теперь курятник?

Она снова перевела взгляд на Рианнон. Столкновение двух хозяек дворца, прошлой и настоящей, перешло в открытую фазу.

— Вы — мать императора. — Голос Сафины стал тише. — Ваша обязанность — оберегать порядок. Не потворствовать мелким дрязгам.

Она сделала шаг вперед.

— Или же… вы намеренно ставите под вопрос выбор вашего сына?

— Встреча окончена, — выдохнула Рианнон.

Приказ сработал мгновенно. Без единого слова все присутствующие поднялись и беззвучной процессией покинули зал. Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал громче любого крика.

***

— Как смеешь так себя вести… — Вся злость, что копилась во мне с самого утра, вырвалась наружу. — Я — глава гарема! Императрица!

— Говори это себе почаще, — холодно парировала Сафина, и ее губы искривились в ядовитой усмешке. — Авось, сама поверишь. Только не забывай, как ты ею стала…

Она прищурилась, и в ее взгляде вспыхнуло то самое знание, от которого у меня сжималось горло. Знание о темной комнате, о слезах, о сделке, скрепленной кровью и страхом. Знание, которое она хранила как кинжал, приставленный к моему горлу.

— Не будь глупа, — тихо выдохнула Сафина. — Нур — не угроза. Угроза — это ты сама. Будешь брыкаться, только туже затянешь петлю на шее.

— С ней Лина, — выдавила я. Это было все, что мой страх смог вытолкнуть наружу. Имя-призрак. Свидетельница.

— И что? — мягко произнесла она. — Своими действиями ты только спровоцируешь ее.

— Зачем ты защищаешь эту девочку? Нравится издеваться надо мной?

— Нравится, — кивнула Сафина. — Но и эта девочка мне нравится.

— Ты просто хочешь через ее руки подобраться к нему.

Сафина замерла. Улыбка сошла с ее лица, сменившись чем-то холодным и острым.

— О, милая. — Ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Я всегда была к нему ближе, чем ты думаешь.

— Скорее бы ты уехала в Первую провинцию…

— Я поеду, но это не развяжет тебе руки. Ты не посмеешь тронуть ее.

— Давай избавимся от Лины. — Страх ухватил меня за горло, выталкивая слова наружу. — Ведь она опасна для всех нас.

— Знаю. И в этом… я с тобой соглашусь.

— Я не трону девчонку. Но и ты… дай слово, что больше не вернешься. Ты много лет не вспоминала о нас. Забудь и сейчас.

— Я не даю обещаний, которые не могу сдержать, — начала она, но я перебила.

— Он не нужен тебе. И никогда не был нужен! Тебе нужна лишь власть…

Сафина резко выставила руку — жест, будто отсекающий мои слова в воздухе.

— Ты не знаешь моей боли, — прошипела она, и ее голос, обычно столь отточенный, на миг дрогнул. — Власть… Власть нужна лишь тебе. Чтобы прятаться за нее. Чтобы забыть, как ты ее получила.

— Я не хотела стать императрицей. — Голос сорвался. — Все сложилось… по воле богов. Он был бы счастлив, не став императором. И ты… ты бы не появилась в его жизни. Не принесла бы ему свой дар.

— Боги… — Она усмехнулась, и в этой усмешке не было ни веры, ни смирения. — Всего лишь оправдание для наших ошибок. Будь я тогда умнее, я бы не совершила тот грех. А ты… ты бы исчезла, как сотни других девушек в этих стенах. Но все сложилось именно так. И нам уже ничего не изменить.

— Мы можем убить Лину. И все закончится. Все станет на свои места…

— Ты забыла о письмах?

— Мы нашли их еще тогда…

— Ты в этом уверена?! Зачем же она вернулась? Нам нужно выяснить это. И только тогда мы сможем от нее избавиться.

— Ты уже знаешь как?

Глаза Сафины вспыхнули огнем, и страх, что бушевал во мне секунду назад, растаял.

— Нур — ключ ко всем дверям, — прошептала она. — Она станет нашим спасением. А ты… — она сменила голос, сделав его тише и опаснее, — больше не посмеешь тронуть ее. Как бы тебе этого ни хотелось.

— И все же. — Я усмехнулась. — Ты сама загнала себя в ловушку. Ты возвысила эту девочку. Подарила ее моему сыну. И что же? Она привела за собой Лину. Нашу погибель. Твой гениальный план дал трещину.

— Поверь мне, все идет так, как я и задумывала.

Тишина, накрывшая зал, была тягучей и звенящей одновременно. В ней повисла не просто пауза — старая тайна, та, что много лет назад навсегда связала этих женщин. Та, что сделала их сообщницами и заложницами друг друга.

И теперь, казалось, в этой тишине слышался ее тихий, неумолимый ход.

Глава 5. Старые раны

— Лина.

Она беззвучно приблизилась. Слуги заканчивали зажигать свечи. Я была готова ложиться, но сон не шел. Меня грыз один и тот же вопрос.

— Что означает эта корона? Ведь ты знаешь.

Та лишь вздохнула.

— Эту диадему носила императрица Люцина. И после нее — императрица Ариадна, первая жена Эйнара. — Она сделала паузу, давая мне вспомнить все, что я слышала о сосланной в монастырь предшественнице. — Что подразумевала императрица Рианнон, вручая ее вам… я не знаю. Только догадываюсь.

Она подошла ближе, ее голос стал тише, будто стены и здесь могли иметь уши.

— Императрица Люцина была матерью трех сыновей: Кирона, Эйнара и Дариана. Кирон был наследным принцем. Но вы же понимаете… У императора Дариана было много детей. От разных жен и наложниц.

Я вспомнила, как Лина и Ра, бывало, перешептывались, вспоминая не только военные победы Дариана. Дед Ариана был слаб на женщин. Его гарем рос и ширился до последних его дней.

— Кирон, едва получив известие о смерти императора, решил, что бесчисленные братья — прямая угроза его власти. Он двинулся прямиком из Первой провинции, но не в столицу — а в соседние губернии, чтобы раз и навсегда решить вопрос с наследниками. Он убил Дариана, своего родного брата. Что уж говорить о тех, кто не был ему братом по матери… — Голос Лины стал тише. — Он не пощадил даже маленьких принцев.

Она говорила медленно, будто вновь переживая те страшные дни.

— Но пока он разъезжал по стране, вырезая свою кровь, Эйнар, его младший брат, прямиком из Пятой провинции вошел в столицу… и занял пустой трон.

Лина покачала головой, ее взгляд утонул где-то в прошлом.

— Когда Кирон наконец примчался в столицу, его у ворот уже ждал Эйнар — в императорской мантии и с войском за спиной. Императрица Люцина пала перед ним на колени, умоляя пощадить брата… но тот не стал. Не пощадил его, как и тот не пощадил своих братьев. После этого Люцина сломалась. Она оставалась хозяйкой гарема лишь по титулу. По сути же всем заправляла княжна Сафина. А спустя три года императрица и вовсе угасла. И Сафина вновь взяла бразды правления в свои руки — уже официально.

Лина взглянула на меня, и в ее глазах, обычно таких сухих и спокойных, застыли невыплаканные слезы — тяжелые, как ртуть. По моим рукам пробежали мурашки.

— Все женщины, носившие эту корону, были… обречены. Каждая по-своему. Но… теперь ее носите вы. И только от вас зависит, станет ли она благословением или проклятьем.

— Лина, скажи. — Я почувствовала, как давно накапливаемые вопросы просятся наружу. Лина была единственной, кто мог дать на них честные ответы. — То, что говорил о тебе Сильван… это правда?

Она усмехнулась — сухо, беззвучно, уголками губ.

— А что он, интересно, говорил, моя госпожа?

— Ты и вправду была… первой наложницей императора? После Ариадны…

Она улыбнулась, но при этом опустила голову. На секунду в ее позе было что-то от той юной беззащитной девушки, которой она когда-то была.

— Да, это так, — произнесла она с той же улыбкой, но теперь в ней слышалась не гордость, а усталая горькая правда — Это было очень, очень давно.

— И правда, что… император любил тебя?

Она замолчала. На долю секунды в ее глазах, обычно таких невозмутимых, мелькнула тень.

— Это так, — наконец сказала она, и голос ее прозвучал тихо, почти отрешенно. — Если то, что случается между императором и наложницей, вообще можно назвать любовью.

— И если ты не против… — Я запнулась, понимая, что ворошу прошлое.

— Спрашивайте, Ваше Высочество. Не стесняйтесь. Рано или поздно все всплывает наружу. Лучше — из первых уст.

— Почему же ты стала смотрительницей? — вырвалось у меня наконец.

— Это долгая история, моя госпожа. Полна… старой пыли и горьких уроков.

— Я не тороплюсь, — сказала я тихо, отодвигая в сторону подушку. — У нас есть вся ночь.

Лина молча кивнула служанкам, и те бесшумно выскользнули из покоев.

— Если вы настаиваете… — Она произнесла это с тихим, будто обреченным выдохом, но в ее глазах я прочла не нежелание, а нечто иное. Она сама хотела вернуться в те дни.

***

— Меня привезли в столицу из Третьей провинции, вы это и так знаете, — начала Лина, и ее голос зазвучал ровно, будто она читала хронику чужой жизни. — Мне было пятнадцать. И я попала прямиком в гарем императора Дариана.

Она сделала паузу, давая мне представить: девочку в скромном платье, потерянную в золоченых коридорах, полных чужих глаз.

— Он был стар, но… не обделен мужской силой. Три наложницы были уже в положении, когда я прибыла. Но слава богам, он меня не приметил. Или я просто не пришлась ему по вкусу.

Я молча указала ей на кушетку. Та, после мгновенной, почти невидимой заминки, послушалась. Я присела рядом, оставив между нами расстояние, достаточное для приличия, но уже стиравшее черту между госпожой и служанкой.

— Спустя два года император умер, — продолжила Лина, глядя не на меня, а в пространство перед собой. — И столица погрузилась в хаос. Настоящий страх. Он витал в воздухе гуще дыма. Все — от последнего конюха до вдов императора — боялись. А больше всех — матери. Те, что держали на руках младенцев-принцев… они не спали ночами, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, и боялись, что в покои войдет не слуга, а тот, кто прольет кровь в колыбели.

Огонь в камине тихо потрескивал, будто прислушиваясь к ее словам.

— И когда в столицу наконец въехал принц, женщины… попрятались. Кто куда мог: в кладовые, в погреба, в темные гардеробные.

Лина замолчала, и в тишине зазвучало только потрескивание поленьев.

— Но это был он, — последнее слово она произнесла с такой нежностью и теплотой, какую я никогда от нее не слышала. — Принц Эйнар. Наш император.

По ее щекам, на миг, проступил легкий румянец — или это была лишь игра пламени в камине?

— Он приехал… и защитил всех, — она произнесла это с такой тихой сдержанной гордостью, словно речь шла о ее личной, самой заветной победе. И по тому, как смягчились черты ее лица, мне стало все ясно. Да. Любовь — была. Не та, о которой слагают баллады, а суровая, трагическая, настоящая. Та, что навсегда оставляет след в душе.

— И тогда ты вошла в его гарем? — спросила я, уже не пытаясь скрыть ни интереса, ни сочувствия.

— Формально — да, — кивнула Лина. Ее взгляд снова стал отстраненным. — Но по-настоящему… только через год. Год спустя он впервые позвал меня в свои покои. Ариадна была в бешенстве. Ее муж стал императором, и вместо того, чтобы возвысить ее одну, он заставил ее делиться. Точнее… делить его с одной-единственной другой. Со мной.

Лина вздохнула — этот звук был полон не столько печали, сколько горького прозрения, того, что приходит спустя десятилетия.

— А я… я была так ослеплена, — прошептала она, глядя на свои руки, будто в них до сих пор осталось тепло того времени. — Так пьяна от внимания, от его взглядов, от этого немыслимого счастья… что не заметила, как тучи сгустились прямо надо мной. Глупая, что уж поделать… Хотя любая на моем месте поступила бы так же… — Она добавила это тише, словно все еще пытаясь найти оправдание не разуму, а сердцу той давней девушки.

Она откинулась на спинку кушетки, и ее взгляд смягчился, обращаясь в прошлое.

— Он был красив. Чертовски красив. Старше меня на двенадцать лет, что тогда казалось целой вечностью. Умен… и ласков. Не такой, каким должен быть император с наложницей. Такой, каким бывает мужчина с женщиной, которую… — она запнулась, подбирая слово, которое уже не решалась произнести вслух, — …любил.

— Ариадна приложила руку, чтобы избавиться от тебя?

— Скорее я сама приложила руку, — с глубокой, выстраданной горечью произнесла она. — Власть… или ее призрак, что у меня был, окутал мне глаза. И я стала… похожа на мудрую супругу. Стала заносчивой, высокомерной, слепой.

Она мягко положила руку поверх моей ладони и нежно погладила ее — жест, полный горького раскаяния и неожиданной нежности.

— Я была так уверена в себе, что не заметила змею у своих ног. Слишком любовалась собой в его глазах.

Она сглотнула. Слова, которые рвались наружу, встали у нее в горле болезненным комом.

— Появилась… девушка. Она была моей подругой. Единственной, кому я тогда доверяла. Но она предала нашу дружбу. Подлила яд в мои масла. И… вся моя шея и плечи… покрылись гноящимися язвами. Я задыхалась. Эта боль… — она закрыла глаза, — она до сих пор снится мне в кошмарах. Я так страдала, что… потеряла ребенка. А пока я лежала в лазарете, она заняла мое место. В его покоях. В его внимании. Во всем.

— Какой ужас… — выдохнула я. Но вслед за шоком во мне закипела ярость, горячая и беспощадная. — Но почему же император не навестил тебя? Не наказал ту… девушку?

— Мы уже не узнаем всей правды. — Лина посмотрела на меня, но в ее взгляде не было ни злобы, ни обиды. Было усталое выстраданное принятие.

— А эта… наложница, — я с трудом выговорила слово, — получила по заслугам?

Она мягко положила руку мне на щеку, и ее прикосновение было прохладным и успокаивающим.

— Еще как, — тихо сказала она, убирая прядь моих волос за ухо.

— Но ты так и не ответила, — напомнила я, все еще под властью ее рассказа. — Как же ты стала смотрительницей?

Лина откинулась, и в ее глазах мелькнула тень иной, неожиданной благодарности.

— В лазарете меня навестила императрица Ариадна. На тот момент — высочайшая супруга. Она была единственной, кто протянул мне руку в те темные дни. Она прислала ко мне императорского лекаря. Тот выходил меня, вытащил с того света. Следов, — она провела пальцами по собственной шее, — почти не видно. А за годы под солнцем Третьей провинции их стало вовсе не разглядеть.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было нечто большее, чем память.

— А потом… когда я окрепла, меня направили на обучение, как служащую двора. И так, шаг за шагом, я стала смотрительницей. А потом… дослужилась до своего звания. Все — по воле одной женщины.

Лина поднялась и протянула мне руку. Я взяла ее, и она легко приподняла меня с кушетки.

— Вам пора спать, Ваше Высочество. — Она посмотрела на меня взглядом, полным той глубокой безмолвной заботы, с какой матери провожают детей в неизведанное будущее. Ее глаза медленно скользнули по мне с головы до ног, будто проверяя, цела ли я после услышанного, готова ли нести этот груз.

— Я поделилась с тобой своей историей не для того, чтобы отвести душу. — Ее голос стал тише, но от этого только весомее. — А для урока. Самого важного. Не повторяй моих ошибок, Нур. Ты сильнее, чем я была. И у тебя есть то, чего у меня не было тогда. — Она не назвала это, лишь слегка сжала мою руку. — Так используй это.

***

— Ваше Величество. — Министр иностранных дел склонил голову в четком поклоне. — В соответствии с вашим распоряжением, прием делегации кагана Эмира подготовлен.

С того дня, когда нам донесли о смерти Темира, прошел месяц.

— Послы пересекли нашу границу и уже движутся к столице, — продолжил министр. — По последнему донесению, их сопровождает эскорт наших гвардейцев. Командование над охраной и обеспечением их безопасного прохода поручено командиру Семнадцатого пограничного отряда.

Я еле сдержался, когда услышал, кто возглавляет эскорт. Пальцы впились в подлокотники кресла. Командир Семнадцатого отряда… Маркелл.

Я сглотнул — металлический привкус заполнил рот.

Маркелл приезжает в столицу. Тот, кто любил ее. Или любит до сих пор. От этой мысли стало не по себе. Я понимаю: ревность излишня. Но ничего не могу с собой поделать.

А вдобавок к ревности пришла обида от его предательства. После пожара в Первой провинции мы стали друзьями. По крайней мере, я считал его другом. Я доверил ему оберегать ее в дороге. А он… он влюбился в нее. И я был уверен в его чувствах.

Человек, который никогда не покидал дворца, пока сослуживцы сбегали в бордели. Верно нес службу. Никогда не заглядывался на девушек. Но после той поездки он переменился.

Я заметил, как он закрылся, отдалился. А когда забрал вольную и покинул службу, мне оставалось только нехотя отпустить его. Я думал, он устал от службы, от двора. Ломал голову, что заставило его так поступить. Ведь гвардеец с его данными мог бы дослужиться до высокого звания, получить титул. Но он выбрал другую дорогу.

Дорогу, по которой я хотел бы пройти: жениться на Нур и жить счастливо. Гулять с ней по берегу моря. Любоваться закатами. Все то, что они делали в Третьей провинции. Все, чего я был лишен.

Я не только ревновал и обижался. Я завидовал ему. И от этого понимания становилось тошно.

И теперь этот человек въезжает в столицу, чтобы сопровождать послов, — словно живое, дышащее напоминание.

— Ваше Величество. — Голос министра внутренних дел вернул меня из плена навязчивых мыслей. — Если позволите, я начну свой доклад.

— Говорите. — Мой голос прозвучал низко и обезличенно. Министр едва заметно сжался.

— Кхм-кхм… — Он прочистил горло, водя пальцем по пергаменту. — Приготовления к церемонии Единства… завершены. — Он склонился с отчетливым удовлетворением в позе, и по залу тут же пробежал одобрительный, сдержанный гул.

— Как славно! — не удержался один из старших сановников.

— Праздник для всей страны! — подхватил другой, и в его голосе звенела уже не деловая нота, а почти ликование.

— И пусть харги узрят подлинное величие Лира, — отчеканил деловито министр иностранных дел, бросая взгляд в сторону, где мысленно уже стояли послы кагана Эмира.

— Дело остается за малым, — поднялся министр внутренних дел, перехватывая нить разговора. — Я передал главному евнуху детальный план процессии. Он должен представить его вдовствующей императрице для окончательного утверждения… рассадки супруг и всей женской свиты.

Мой взгляд сам собой скользнул к префекту Верана, Леандру. Тот сидел в первом ряду, гордо выпрямив спину, будто уже чувствовал на своих плечах отраженный блеск будущей славы. Да, ему, несомненно, не терпится увидеть церемонию. А точнее — свою дочь, благородную супругу, занимающую почетное место на императорском пьедестале, возможно, уже заметно округлившуюся. Это был бы его триумф, триумф его рода. И он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже научился читать: ожиданием взаимной выгоды.

— Но разумно ли проводить церемонию Единства в конце осени? — осмелился спросить главный казначей, и в его голосе слышалась не просто деловая озабоченность, а личная тревога. — Не многовато ли праздников для народа за столь короткий срок? Только ваша свадьба отгремела, целый месяц столица гуляла!

— Моя свадьба… была оплачена не из государственной казны. — После слов Ариана главный казначей виновато опустил глаза, будто его уличили в краже. — А из личных средств. Что же касается церемонии, то она планировалась слишком долго, чтобы ее откладывать из-за чьей-либо… бережливости.

— Прошу простить мою наглость, государь. — Казначей склонился, и его пальцы нервно перебирали край одежды. — Я хотел сказать лишь то, что столь масштабное мероприятие накануне зимы может… потребовать неожиданных расходов. Морозы, доставка припасов из дальних провинций, содержание гостей… А про свадьбу я так, к слову… — Он снова поклонился, и новый поклон был ниже предыдущего. — Вспомнил также, что ваш отец, покойный император, проводил эту церемонию летом. И это сопутствовало явному благословению богов.

— Точно! — тут же, будто дождавшись сигнала, подал голос один из старейших министров. — Я был там! Церемония Четырнадцатого императора была так величественна, что отголоски ее дошли до самых отдаленных королевств! — Его глаза загорелись внутренним светом, будто он вновь стоял на той площади, а не в душном зале. — Весь тот год стояла ужасная засуха. Земля трескалась, реки мелели. Но когда его величество поднял императорскую печать и начал речь… с безоблачного неба хлынул теплый живительный дождь!

По залу пробежал глухой, полный благоговения ропот. Даже те, кто слышал эту историю в сотый раз, не могли сдержать волнения.

— И всем стало ясно, — старик выпрямился, и в его голосе зазвучала непоколебимая уверенность, — что правление императора Эйнара будет ознаменовано милостью небес. Так оно и было.

В его словах не было вызова. Было ностальгическое величие. Но оно висело в воздухе тяжелым, немым вопросом ко мне: «А что явишь ты? И сможешь ли ты сравниться со своим отцом?».

— Может, правда перенесем церемонию на лето? — робко спросилкто-то из задних рядов, но его слова потонули в громком скрежете отодвигаемого стула.

Встал отец Иоланты. Он поднялся неспешно, с тем достоинством, которое дает не только знатный род, но и уверенность в своей правоте и влиянии.

— Его величество уже является голосом богов на этой земле! — Его голос прозвучал твердо, перекрывая любой намек на сомнение. — И никакие знаки небес не нужны для того, чтобы подтвердить его волю. Что до сроков… Первую церемонию Единства провели накануне дня рождения Десятого императора, Кира Третьего. Император Эйнар, будучи человеком глубоко почтительным к традициям основателей, решил последовать его примеру. А наш государь, — он почтительно склонил голову в мою сторону, — родился в начале зимы. И потому церемония пройдет в назначенный для него день. Разве не в этом и есть высшая справедливость, чтобы праздник Единства империи совпадал с днем, когда в мир пришел ее правитель?

Его речь была безупречна. Префект Леандр был не только верен традициям, но и глубоко набожен. А главное — бесповоротно предан существующей власти.

— Все в нашем государе говорит о его божественном пути, и никто не посмеет усомниться в этом, — прогремел он, и его голос заполнил зал, не оставляя места для шепота. — В нашем государстве — Пятнадцать провинций. А наш император — Пятнадцатый правитель. И третий, удостоившийся чести провести церемонию Единства!

Он выдержал паузу, позволив магии чисел осесть в сознании сановников.

— Число «три» — число завершенности! Божественная тройка! — Он отчеканил каждое слово. — Кир Третий… Эйнар Второй… и Ариан Первый! Круг замкнулся. Начинается новая эра. И если кто-то посмеет впредь ссылаться на волю богов, чтобы оспорить волю императора… — его взгляд, тяжелый и неумолимый, обвел зал, — вспомните мои слова.

— Да здравствует император! — первым, громко и четко, выкрикнул казначей, сознательно искупая свою минутную робость.

— Да здравствует! — хор голосов, единый и оглушительный, подхватил его клич, сметая все остатки сомнений и споров. Зал содрогнулся от этого возгласа, и на мгновение даже самые седые и осторожные министры почувствовали прилив почти юношеского единения.

Леандр стоял неподвижно, и на его лице, обращенном ко мне, застыло выражение торжествующей преданности. Он не просто поддержал — он затмил все возражения и задал тон. Церемония Единства пройдет в свой срок. Дело было решено.

Глава 6. Плоды предков

Накануне Церемонии Единства в столицу прибыли послы из Харгской империи. Этот визит вызывал у большинства страх — ведь в столице о харгах мало что знали, кроме как о их разорительных набегов.

Когда император Эйнар присоединил к Лиру Эсперу, включив ее в состав Четырнадцатой провинции, маленькое княжество Борн само попросилось под его покровительство.

Об этой стране было мало что известно. От Четырнадцатой провинции ее отделяла гора, которую местные жители прозвали «Сахарной головой». А дальше простирались только степи.

Князь Борна присягнул императору Эйнару и вошел в состав государства, став вассалом Лира и губернатором Пятнадцатой провинции. Он сделал это ради защиты своего народа — у Борна не было сил платить подать харгам. Лучше добровольно войти в состав соседнего государства, чем пасть от налетчиков.

Императору это предложение польстило. Он снарядил Пятнадцатую провинцию войском и возвел линии обороны, которые должны были защитить ее от набегов кочевников.

Но тщеславие сыграло с ним злую шутку. Пятнадцатая провинция не могла дать империи ни ресурсов, ни стратегических преимуществ — только вечную головную боль от набегов кагана Темира.

Но что, если бы Борн не присягнул? Уничтожили бы его харги? Надвинулись бы дальше, на более сильного противника? Чем бы это кончилось?

Оставалось только гадать и пожинать плоды предков. Все эти события привели лишь к тому, что к молодому императору явились послы с предложением мира.

***

— Посол кагана Эмира — Бай Тайджи! — громко оповестил слуга.

Двери распахнулись. Харгская делегация вошла единым строем и остановилась в центре зала. Процессию возглавлял Бай Тайджи — по его титулу нетрудно было догадаться, что этот человек приходится родственником самому кагану.

Над залом разнеслось:

— Его императорское Величество, пятнадцатый император Лира — Ариан!

Послы склонились перед императором.

— Добро пожаловать в столицу.

После слов императора послы выпрямились.

Ариан наконец разглядел гостей. Ему стало стыдно: он совсем не так представлял себе харгов. Вместо диких степняков в грубых шкурах перед ним стояли воины в долгополых кафтанах из переливающегося шелка. Одежда сидела по фигуре, не сковывая движений — удобная, прочная, созданная для долгой верховой езды.

Но взгляд Ариана приковал посол. Высокий, стройный молодой человек с легким загаром и длинными черными волосами, собранными в хвост. Сверкающий золотом парчи, драгоценными перстнями на пальцах и тремя серьгами в ушах, Бай Тайджи затмевал всю делегацию. Его широкий золотой пояс и соболиная оторочка говорили о статусе, который в степи мог сравниться разве что с каганом.

Переводчик повторил слова Ариана. Но, к удивлению всех присутствующих, посол ответил сам:

— Благодарю за столь радушное гостеприимство!

Министры переглянулись. Ариан и сам не ожидал услышать столь чистой речи. Даже жители Лира, начиная с Восьмой провинции, говорили на своих диалектах.

Бай Тайджи улыбнулся.

— Моя мать — уроженка Борна. С малых лет я слышал ваш язык. А когда подрос, меня обучал пленный воин.

Приглядевшись к нему, Ариан отметил, что тот отличается от своих земляков не только одеянием, но и внешностью. Глаза его были миндалевидными, но заметно шире, чем у остальных харгов, — сказывалась примесь другой крови.

Министр иностранных дел начал речь:

— Рады приветствовать послов кагана Эмира в Лире. Да будет этот визит началом мирного диалога между нашими державами.

Посол склонился — за ним последовала вся делегация.

— Благодарю за высокую честь, великий император. Каган Эмир поручил мне передать его искреннее желание жить в мире с вашей державой. В знак доброй воли он прислал вам дары: табун лучших коней, вереницу верблюдов с мехами и коврами и стадо рогатого скота.

— Я принимаю дары кагана. Пусть они станут началом добрых отношений между нашими народами. В ответ я дарю ему рулоны шелка, золотые украшения и бочонки лучшего вина из императорских погребов.

***

Первая аудиенция прошла благополучно. После нее вечером состоялся пир в честь послов. А на следующий день приступили к главному — переговорам.

— Столько лет вы нападали на земли Лира, — начал министр обороны. Он был простым человеком, привыкшим говорить прямо. — И после смерти кагана вы хотите мира. Это как-то связано с тем, что каганат раскололся?

— Когда война не имеет ни конца, ни края, уже и не вспомнить, с чего она началась.

Слова Бай Тайджи были полной противоположностью речи министра. Он говорил легко, словно зачитывал строки из древней книги.

— Война, — голос посла стал тверже, — приносит выгоду лишь тем, кто ее начинает. А заканчивают ее всегда в убытке.

Бай Тайджи помолчал, давая своим словам осесть, затем продолжил, глядя прямо на министра:

— Вы спросили, связано ли наше желание мира с расколом каганата. Да, связано. Вместо того чтобы чтить последнюю волю кагана Темира, его сыновья пошли друг против друга. И нас эта напасть коснулась. Но мы разберемся сами. Для этого нам нужен мир на западной границе, чтобы не тратить силы на два фронта. Это наша выгода. А ваша — прекратить набеги, которые разоряют ваши земли. Кроме того, мы предлагаем наладить торговый оборот, выгодный для обеих сторон.

— Торговлю? — усмехнулся на это министр финансов. — Когда у вас война?

— Война идет в степи, за тысячи верст отсюда, — ответил Бай Тайджи. — К границам Лира она не подойдет. Мы это гарантируем. А торговые пути мы защитим — это в наших интересах.

Министр возразил:

— Что вы можете нам предложить? И что нужно вам от нас? И если наша торговля косвенно поможет вам в войне с другими державами, Лир настроит против себя соседей.

Бай Тайджи не дрогнул.

— Союз с нами выгоден в первую очередь Пятнадцатой провинции. Торговля поспособствует ее развитию и принесет прибыль обеим державам. Мы предлагаем вам все, чем богат восток: скот, кожу, шерсть, редкие товары. От вас нам нужны лес, морская или каменная соль, рыба, меха. Заметьте: мы не просим металла для войны. Только то, что пойдет на мирную торговлю.

Слова Бай Тайджи были убедительны. Ариан понимал риски этого союза, но выгода перевешивала.

— Торговля с вами возможна. Я предлагаю перемирие, но только на наших условиях. В случае любого нарушения мира торговая граница закроется немедленно.

Бай Тайджи кивнул.

— Это справедливо. Мы согласны.

Когда условия перемирия были согласованы, Бай Тайджи невозмутимо продолжил:

— Ваше величество, наш правитель хочет закрепить этот союз не только на бумаге, но и родством. Каган Эмир предлагает скрепить мир брачным союзом. Это послужит надежной гарантией. У кагана три дочери на выданье. Старшая — ваша ровесница, младшей недавно исполнилось шестнадцать. А еще у него есть пятилетний сын, а у вас маленькая дочь. Возможно, и их союз когда-нибудь укрепит нашу дружбу.

***

«Говорят, муж и жена подобны двум веслам: грести вразнобой — лодка кружит на месте; в такт — и против течения плывет».

(Пословица Лира)

С правления второго императора, Дариана I Венечного, Лир укреплял власть династийными браками. Он был сыном завоевателя — Кира I Основателя. Тот объединил три враждующих государства, положив конец раздробленности, а за двадцать лет правления присоединил к Лиру еще четыре государства. Так в состав страны вошли семь провинций.

Кир Первый избегал открытой войны, когда это было возможно, и искал союзы с местными кланами. Он даровал высокие ранги тем, кто переходил на его сторону. Но больше всего в нем удивляла преданность: всю жизнь у него была одна жена — императрица Алана, Великая мать династии. Он оставался верен только ей, своей спутнице, прошедшей с ним сквозь огонь и воду.

Его сын, Дариан I, породнился с вождями семи главных кланов, чтобы окончательно связать их с правящей семьей. Так у второго императора появилось семь жен — по одной от каждой провинции. Их имена забыты, лишь некоторые упоминаются в летописях. Известно, что нынешняя благородная супруга Иоланта — потомок Дариана I и его второй жены. А матерью третьего императора, Элиана I Благочестивого, была добродетельная супруга с земель Третьей провинции. Благодаря династическим бракам Дариан I сумел сохранить мир в молодом государстве и вошел в историю как Венечный.

После Дариана Венечного случилось два известных династических брака, и каждый оставил след в истории.

Четвертый император Лира, Кир II Мудрый, вслед за первым Киром присоединил новые земли — королевство Перру. Король Перры сдался и стал губернатором Восьмой провинции. А император взял в жены принцессу захваченной страны — Элию, которая стала его высочайшей супругой.

Высочайшая супруга поддерживала связь со своей губернией и со временем завоевала любовь императора. Но она не была его единственной женщиной: у него были наложницы, и одна из них родила ему наследника — Дариана. Позже Элия тоже подарила династии принца. Мальчика назвали Тедеем. Он родился на два года позже брата.

С годами власть Элии росла. Она продвинула своих родственников на высокие посты. А позже ее отец сложил обязанности губернатора и стал главой совета, оставив губернию сыну.

Но во время похода на Альбу Кир II погиб, так и не присоединив ее к Лиру. Императором стал Дариан. Он был болезненным — как говорили лекари, если бы он не родился в императорской семье, он бы умер еще в младенчестве. Не прошло и двух лет его правления, как люди императрицы Элии захватили его, и Тедей собственноручно убил старшего брата. На тот момент Тедею было пятнадцать лет.

Дариана II прозвали Святым. А Тедей так и запомнился как Жестокий.

Хотя Тедей и стал императором, фактически страной правили императрица Элия с ее отцом. А Тедей занимался гаремом. Его гарем рос, и к концу правления в нем насчитывалось около двухсот любимиц. Но детьми он так и не обзавелся. Евнухи поговаривали, что он был слаб мужским здоровьем и издевался над наложницами.

С периода его правления ходит легенда: наложницы объединились против императора. Каждая травила его по очереди, пока он не слег в могилу.

Элия стала первой (и единственной) женщиной-регентом. Ей помогал управлять страной отец, но, когда его не стало, Тедей взял на себя все полномочия императора и сразу же возобновил завоевание Альбы. Однако на военном поле он не преуспел, так и не закончив дело отца.

Кроме того, он попытался схватить своего родного дядю Эйнара — сына Элиана I и брата Кира II. Эйнар был губернатором Пятой провинции при своем брате-императоре, но, когда Тедей пришел к власти, он захотел избавиться от угрозы в лице дяди. Эйнар много лет провел в осаде с семьей. А когда Тедей скончался от неизвестной болезни, Эйнар стал императором, сменив племянника.

Перед смертью Тедей хотел убить всех своих наложниц, чтобы они были погребены вместе с ним. Но новый император пощадил женщин и даровал им вольную.

Правление Эйнара I стало глотком свежего воздуха после эпохи Тедея. Прозванный Хитрым, он не стал повторять ошибок брата и племянника. Вместо штурма Эйнар дождался, когда Альба ослабнет, и присоединил ее почти без боя. Так она вошла в состав Лира, став Девятой провинцией.

У Эйнара I было два сына, и оба стали императорами. После его смерти правил Киллиан Скупой. Он пробыл у власти недолго, но за это время успел заморить гвардейцев голодом, и те подняли бунт.

Что до второго сына Эйнара I — Аурума Миротворца, он запомнился как хороший правитель, учитывавший ошибки предшественников. Годы его правления прошли под знаком затишья. Он наладил торговлю, строил храмы.

Его женой стала принцесса Дранадского ханства (ныне Дранада) Зорайя. Их брак был политическим, но перерос во что-то большее. Современники отмечали, что император тепло относился к жене. С тех пор Дранада остается союзником Лира.

Из Дранады по морю поставляют фрукты, пряности и другие редкости. А после того союза в Лире вошли в моду дранадские имена. Нынешняя драгоценная супруга Нур — один из таких примеров.

***

Ариан слушал посла, но думал о другом. О Нур, о долге, о том, что история не прощает слабых правителей. И когда Бай Тайджи закончил, император поднял глаза и сказал:

— Весной состоится отбор наложниц. Принцессу харгской династии мы приглашаем к участию. Если каган Эмир против — Лир примет ее как гостью и воспитанницу, обучит и выдаст замуж за достойного человека.

Тишина в зале стала вязкой.

— Хорошо, — медленно закивал посол. — Я передам ваше решение кагану и привезу принцессу Арику в любом случае.

Гордыня фаворитки

— Госпожа. — К нам подошел евнух и склонился в поклоне. В его руках покоилась небольшая, но изящная шкатулка из темного дерева. — Его Величество передал вам подарок.

По моему телу разлилась стремительная теплая волна. Он вспомнил про меня. Снова.

— Лина, государь так тебе благоволит, — прошептала рядом Бета. — Как же тебе везет.

— Подайте, — вырвалось у меня, и я не стала сдерживать нетерпение. Пусть видят, что я имею право на эту радость.

Девушки тут же обступили меня плотным, душным кольцом, глаза их горели любопытством, ожидая, когда же я открою крышку и покажу всем его новый дар. Но я лишь крепче сжала шкатулку в ладонях и встала.

— Чего рты разинули? Делать больше нечего?

— Лина, постой, — сказала Бета, делая шаг за мной. — Я хотела поговорить с тобой…

— Это срочно? — выдохнула я, уже поворачиваясь к двери. — Мне надо готовиться. Он может позвать меня вечером.

— Да нет, — она опустила глаза, и в ее позе было что-то неуверенное, почти жалкое. — Я просто хотела…

— Давай завтра поговорим, — отрезала я, не слушая, и уже развернулась, чтобы идти прочь. Их шепоты, их взгляды, их глупое любопытство — все это стало шумом, не стоящим ни секунды моего времени. Единственное, что имело значение, — это тяжесть шкатулки в моих руках и тихий безумный стук сердца.

Я вышла из общего зала и поднялась по лестнице на этаж фавориток. Но едва ступила на последнюю ступеньку, как внизу, из общего зала, донесся резкий, сочный звук пощечины, за которым последовал тихий стон.

— Ты никудышная тварь! — разъяренный сдавленный крик заставил всех присутствующих обернуться.

На полу, у самой двери, прижимая ладонь к залитой краской щеке, лежала юная служанка. Над ней, подобно грозовой туче, стояла наложница Делия. Ее красивое лицо было искажено неприкрытой, уродливой яростью.

— Дрянь! Ты наступила на мое платье! Порвала! — Она пнула девушку острым носком туфли в бок, и та съежилась, словно пытаясь стать еще меньше. — Я ждала этого вечера! Меня позвал государь! А ты… ты испортила все!

Когда я услышала ее слова, что-то во мне оборвалось. Резко, болезненно, как лопнувшая струна. Ее позвал государь? Значит, сегодня вечером он звал не меня.

Шкатулка в моих руках внезапно показалась не драгоценностью, а подачкой.

Делия опустилась на корточки и вцепилась в волосы девушки, грубо дернув ее голову наверх, к своему лицу. В ее глазах не было ничего человеческого — только злоба обреченной, которая чувствует, что ее миг удачи вот-вот ускользнет и ей нужно срочно найти виноватого.

— Ты! — Я крикнула сверху. Делия подняла голову. Я же, не сводя с нее взгляда, положила руку на перила и стала спускаться вниз. Все взгляды в зале прилипли ко мне.

— Ты думаешь, что можешь так обращаться с другими? — Я остановилась перед ней, и она вынуждена была запрокинуть голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Если твое платье порвалось от одного неловкого движения, значит, оно сшито из такой же жалкой непрочной ткани, как и его носительница.

Делия усмехнулась. Ее лицо, искаженное гневом секунду назад, теперь расплылось в приторно-сладкой, ядовитой улыбке.

— Ты слышала, Лина? — Она произнесла мое имя так медленно и сладко, будто пробуя на вкус отравленный мед. — Сегодня вечером государь ждет меня. — Она сделала маленькую паузу, давая этим словам проникнуть в самое сердце, прежде чем спросить с фальшивым детским любопытством: — Закончилась твоя эпоха, фаворитка?

— Иди. — Я сдержала гнев, который черной удушающей волной накатил на меня, стиснув горло. — Только иди аккуратно. Смотри под ноги, Делия. Не споткнись.

Мой голос прозвучал тихо, почти ласково, но в нем не было ни капли тепла. Это было предупреждение.

— Ты не посмеешь тронуть меня. — Она отступила на шаг, и в ее глазах, помимо дерзости, мелькнул животный, лихорадочный страх. — Если со мной что-то случится, все подумают на тебя. Все!

Ее глаза забегали по сторонам, ища подтверждения. Я медленно обвела взглядом зал. На нас смотрели: евнухи, замершие у стен; смотрительницы, прикрывавшие рты ладонями; наложницы, чьи лица отражали откровенный ужас и жадное любопытство. Она была права. Ее смерть, ее падение — даже ее случайный ушиб — теперь навеки будут моим авторством в глазах этого двора.

Я проиграла. Не ей — правилам игры, которые забыла на миг, ослепленная ревностью.

— Я… пошутила, — выдохнула я, и эти слова прозвучали тускло, плоско, как признание поражения.

— Что здесь происходит?! — раздался властный голос. Это была Третья смотрительница, дама Римма. Она шла через зал так стремительно, что края ее темного платья взметнулись, будто за ней и вправду гнались.

— Она специально наступила на мое платье! — тут же, громко и жалобно, завопила Делия, указывая пальцем на притихшую на полу служанку. — Она мне завидовала! Хотела помешать!

Я перевела взгляд с выжидающего лица смотрительницы на бледную, перепуганную девушку. Не говоря ни слова, я подошла к ней и протянула руку. Та, с недоверием и робостью в глазах, медленно подняла взгляд, потом — свою дрожащую ладонь и положила ее в мою. Пальцы были ледяными. Я мягко, но уверенно потянула, помогая подняться на ноги. Она встала, пошатываясь, не смея оторвать взгляд от пола.

— С… спасибо. — Она открыла рот и прошептала мне, ее голос дрожал от недоверия и облегчения. Потом, глотая слезы, повернулась к Делии: — Простите, я правда не хотела испортить вам платье…

Она опустила глаза, снова став маленькой и беззащитной.

— Будь внимательна, девочка, — строго, но без особой злобы произнесла дама Римма. — А ты, — ее взгляд, острый как булавка, уставился на Делию, — впредь будь добра к своей новой служанке. Если, конечно, не хочешь прослыть злобной склочницей. Император таких не жалует.

Она сделала паузу, давая словам осесть, прежде чем вонзить последний, самый болезненный укол:

— Бери пример с высочайшей супруги. У нее слуг в десять раз больше, и она пальца не поднимет на них.

Она перевела взгляд на меня, и в ее глазах не было ни сочувствия, ни злорадства.

— И ты послушай, Лина, — добавила дама Римма, и ее голос стал еще суше. — Это и тебя касается. Умерь свое тщеславие.

Она развернулась и удалилась, ее темная фигура растворилась в коридоре. Делия лишь презрительно хмыкнула и, высоко подняв голову, поплыла прочь. А за моей спиной, едва затихли их шаги, снова ожили тихие, ядовитые смешки и шепот.

— Вот видите, Лина так хвасталась его подарками, а теперь к императору идет другая, — прошипела одна из девушек.

— А вот нечего нос задирать, — тут же подхватила другая.

Я сглотнула ком, вставший в горле. Не стану отвечать. Любой мой ответ будет лишь новой пищей для их злорадства.

— Еще раз… — тихий голос обратился ко мне. Та самая девушка, все еще бледная, но уже не дрожащая, стояла передо мной. — Еще раз спасибо. — Она склонилась в неуверенном поклоне. — Я недавно во дворце и еще не привыкла… вот и загляделась.

— Не оправдывайся, — сказала я, не глядя на нее. — Будь внимательна.

Я запнулась, понимая, что не знаю, как к ней обратиться.

Она подняла глаза, и в них, помимо страха, мелькнула тень той самой растерянности, что была у меня самой, когда я только прибыла сюда.

— Меня зовут Рианнон.

— Рианнон? — Я повторила. — Красивое имя.

— Спасибо, — прошептала она, уже отступая назад, к двери. — Мне нужно бежать, пока она меня совсем не потеряла.

Она еще раз быстро, как птица, склонила голову и скользнула в коридор, растворившись в полумраке. Я осталась стоять одна посреди зала, где воздух все еще был густ от пережитого напряжения.

Я не стала оглядываться на притихших, но все еще наблюдающих девушек. Просто развернулась и пошла в свою комнату, сжимая в руке шкатулку так крепко, что узор на крышке отпечатался на ладони. Ее позвал государь. Эти слова горели внутри, как раскаленный уголь. А имя «Рианнон» звенело в ушах — еще одним напоминанием о том, как много новых лиц каждый день прибывает в эту золотую клетку и как легко одна может заменить другую.

***

Я сидела за столом, пока моя служанка Лили, молчаливая и проворная, собирала остатки ужина. Тревога кипела у меня внутри, не давая сидеть на месте.

— Сходи в общий зал. — Мой голос прозвучал тихо, чужим, почти умоляющим тоном, от которого мне самой стало неловко. — Выясни, вернулась ли она… из его покоев.

Лили лишь кивнула, взяла поднос и склонилась, бесшумно скрывшись за дверью, словно и не было моей слабости.

Я вскочила и начала ходить по комнате кругами, бесцельно, как запертый зверь в клетке. Мои шаги были быстрыми и нервными. А на кровати, на идеально заправленном покрывале, по-прежнему лежала шкатулка. Я так и не открыла ее. Ее замкнутая крышка казалась мне теперь презрительной, насмешливой. Что бы внутри ни было — сережки, кольцо, безделушка — это было не то. Это был символ его вины передо мной, или моей глупой надежды. И я не могла заставить себя это увидеть.

В дверь постучали — три быстрых, легких удара.

— Войди! — Я бросила это требовательно, почти резко.

Но на пороге стояла Бета. Ее одинокая фигура в проеме двери, ее лицо, полное тревожной жалости, а не важной новости, — и все во мне безмолвно, тяжко рухнуло, как подкошенное. Все напряжение, вся надежда вылились в один порыв. Я подбежала к ней и обвила ее руками, прижавшись лбом к ее плечу, будто ребенок, ищущий утешения.

Она не удивилась. Лишь тихо вздохнула и стала гладить меня по спине широкими, успокаивающими движениями, словно убаюкивая. В ее молчании не было осуждения. Было лишь понимание.

— Я слышала, — тихо произнесла она, и в этих двух словах было все: и утешение, и общая боль.

От ее слов слезы, которые я с таким трудом сдерживала, прорвали плотину и хлынули ручьями по моим щекам, горячие и горькие.

— Как хорошо, что ты пришла… — выдохнула я, и голос мой предательски дрогнул.

— Не плачь… — Она прошептала еще тише, бережно вытирая мои щеки краем своего рукава. — Не плачь, Лина. Она не стоит твоих слез.

Мы сели на край кровати, и она продолжала держать меня за руку. А я качала головой, пытаясь скинуть с себя этот густой туман.

— Как он мог… — Я задыхалась от рыданий. — Он же… он же признался мне. Сказал, что любит.

Я резко выхватила из-за спины ту самую шкатулку и изо всех сил швырнула ее в стену. Дерево с треском ударилось о камень и упало на пол, крышка отскочила.

— Ненавижу! — прошипела я. — Ненавижу все здесь! И его ненавижу!

— Тише! — Бета резко перебила меня, схватив за запястья. Голос упал до шепота. — Он мог так говорить каждой. — Она сжала мои руки. — Он так же говорил высочайшей супруге. А потом появилась ты.

Она говорила правду. Ту горькую очевидную правду, которую я знала, но отчаянно отказывалась признавать. Я не хотела верить. Потому что верить — означало признать, что все, что я чувствовала, вся та хрупкая вечность, что он мне подарил взглядами и шепотом, была всего лишь… хорошо разыгранной сценой.

Бета встала и подошла к разбитой шкатулке. Она бережно подняла ее, и крышка, державшаяся на одной петле, жалобно скрипнула.

— Открылась, — произнесла она тихо.

— Видеть ее не хочу. — Мой голос прозвучал резко и властно, каким он бывал только в самые гордые дни. — Закрой и положи подальше, чтобы я ее не видела.

Бета вздохнула, качая головой. Но она послушалась, аккуратно закрыла крышку и поставила шкатулку на дальний угол стола, отвернув ее от меня.

— Успокойся и вытри слезы, — сказала она уже мягче, возвращаясь ко мне. — Он позовет тебя еще. Не сегодня, так завтра. Он не забудет.

Но я не хотела ее слушать. Ее слова были как шум дождя за окном — что-то далекое, не касающееся пылающей боли внутри. А она, будто ничего и не случилось, уже перешла к своему.

Я сидела, глядя в одну точку на стене, и не слушала. Я представляла. Ярко, отчетливо. Я видела, как вхожу в его покои… и со всей силы бью его по лицу. За обман. За те слова о любви, что он говорил шепотом в темноте и которые теперь казались такими дешевыми, такими мерзкими. Чтобы он почувствовал хотя бы крупицу той боли и унижения, что разрывают меня сейчас.

А Бета говорила, я качала головой, но не слушала. Пусть выговорится и уйдет. До меня долетали лишь обрывки: «…в старый дворец…», «…учеба будет долгой, но я…».

— Иди к себе, — перебила я ее, не глядя.

— Но… — она посмотрела на меня такими большими бездонными глазами. — Но я же…

— Иди! — крикнула я. — Мне сейчас не до тебя!

Я хотела сказать что-то еще, оправдаться, но в этот момент дверь открылась и вошла Лили. Я рванулась к ней, схватив за руки.

— Ну что?

— Она… все еще у него, — прошептала она, опустив глаза.

Что-то щелкнуло во мне. Гнев, черный и слепой, запеленал глаза. Я рванулась к столу, к той самой шкатулке, схватила ее и со всей яростью швырнула на пол, а следом опрокинула и сам стол. Все полетело с грохотом. Служанка вскрикнула и попыталась обнять меня, удержать, но я вырвалась, оглохшая от собственной ярости. И сквозь этот шум я услышала, как тихо, но окончательно, закрылась дверь.

Бета ушла.

И только когда в комнате воцарилась тишина, до меня наконец дошло. О чем она хотела поговорить? Что за «старый дворец» и «долгая учеба»? Это звучало как… прощание.

Я так и не спросила.

***

Коридор уже был пуст, поглощенный ночной тишиной. Все легли спать, а мне отчаянно нужно было найти Бету.

Гнев, что ослепил меня днем, теперь сменился едким тошнотворным стыдом. Я стала той, кем всегда боялась стать — ослепленной, эгоистичной, глухой. Дама Римма была права. Мое тщеславие не просто повредило мне — оно ранило единственного человека, который был мне здесь другом.

Я подошла к ее двери и постучала — тихо, робко, совсем не так, как кричала ей «Иди!» всего несколько часов назад.

— Бета, — прошептала я в щель. — Это я. Лина.

За дверью послышались неспешные шаги, затем щелчок засова. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы показать ее лицо, полное заслуженной обиды.

— Чего тебе? — Ее голос был хриплым от сна, но в нем не было и тени мягкости. — Я сплю.

— Впусти меня, пожалуйста, — я сделала шаг вперед, но Бета не отступила, лишь сильнее прижала дверь косяку.

— Ты думаешь, можно так просто прийти среди ночи? Будто ничего и не было? — Ее шепот стал резче. — У меня тоже есть гордость, Лина.

— Прости меня. Давай просто поговорим?

— Нет! — Она произнесла это громче, и звук эхом отозвался в пустом коридоре. — Ты думаешь, от меня можно отмахнуться, а потом прийти, и все будет как прежде? Ты слышала хоть слово из того, что я тебе говорила?

— Мне стыдно. Я была не права. — Я почувствовала, как подступают слезы — уже не от ярости, а от бессилия. — Что ты хотела мне сказать тогда?

— Я все уже сказала. Только ты не слушала. Ты слышала только себя.

— Не начинай, — выдохнула я, чувствуя, как защитная стена снова пытается подняться.

— Нет, Лина. Это ты не начинай. — Ее взгляд, сквозь узкую щель, был твердым и безжалостным. — Ты думаешь только о себе. Всегда.

И прежде, чем я успела что-то возразить, дверь тихо закрылась перед моим лицом. Щелчок замка прозвучал громче любого крика. Я осталась стоять в пустом тёмном коридоре, одна со своим стыдом и пониманием: возможно, только что я потеряла последнее, что у меня здесь было.

***

Всю ночь я не спала. Обдумывала ее слова. Слезы то наворачивались, то высыхали. Так было до самого утра пока не появились первые лучи солнца.

Оно взошло, но не над моей головой. Его лучи теперь золотили другую, ту, что провела ночь в его покоях. А у меня в окне был лишь холодный пепельный рассвет.

Я лежала, не в силах пошевелиться, будто каменная глыба придавила мне грудь. Подушка под щекой была мокрая, липкая от слез, а Лили на тонком матрасе у стены все еще спала.

Мне не хотелось вставать. Не хотелось дышать в этом мире, где я все потеряла. Сперва Эйнара, а теперь, по своей же глупости, и Бету.

Все это — моя вина. Если бы я не позволила себе так ослепнуть, я бы не оказалась здесь — разбитая, униженная, никому не нужная.

Я зажмурилась, и слезы снова навернулись на глаза — уже не от горя, а от горького, унизительного прозрения.

— Госпожа. — Служанка проснулась от тихого всхлипа и тут же подбежала ко мне. — Вы опять плачете… — Она выдохнула с такой тревогой и жалостью, что на миг стало еще горше.

Она метнулась к столу, налила воды из кувшина и поднесла мне стакан. Я сделала несколько мелких, судорожных глотков. Вода была теплой и безвкусной.

— Не печальтесь. — Она осторожно погладила мои мокрые спутанные волосы. — Сегодня новый день. Он принесет с собой и новые радости.

Новые радости? Пустые дежурные слова. Но в ее голосе была такая искренняя забота, что что-то во мне дрогнуло.

— Ты… права, — с трудом выдавила я, отодвигая одеяло и поднимаясь. Голова гудела, а тело ныло, будто после долгой болезни. — Принеси воды. Мне нужно привести себя в порядок.

Лили замерла на секунду, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Потом на ее лице расплылась робкая, но теплая улыбка.

— Вот… — нежно произнесла она, — узнаю свою госпожу. Сейчас сбегаю.

Она поднялась, накинула на ночную рубашку простой халат, сунула ноги в стоптанные тапочки. В следующую же секунду она юркнула за дверь, оставив меня наедине с рассветом и тяжелым, но уже не безысходным, решением в сердце.

Я должна вернуть все, как было. Он снова полюбит меня. И Бета простит. Я приду к ней снова, буду умолять, пока она не смягчится.

Я встала и принялась яростно расчесывать волосы, сдирая колтуны, как будто в них запутались все мои несчастья.

Но из коридора донесся громкий, пронзительный, страшный вопль. Не крик, не плач — а животный визг ужаса.

Я выбежала. На ступеньках, прижавшись спиной к стене, стояла Лили, ладонь прижата ко рту. Она смотрела вниз, и ее глаза были огромными от ужаса.

Из комнат уже повыходили наложницы, встревоженные, в ночных сорочках и с растрепанными волосами. Я поспешила к ней, сердце колотилось где-то в горле. Евнухи выбежали из служебного зала и замерли.

Я подошла, Лили прижалась ко мне, пряча лицо на моем плече. И только тогда я сама посмотрела туда. Внизу, в основании лестницы, лежало тело. Это была Делия.

Я оступилась, сделав шаг назад, едва не потеряв равновесие. Воздух вырвался из легких коротким звуком. А евнухи медленно подняли головы. Их взгляды, полные немого вопроса, устремились не на тело внизу, а на меня.

***

Меня закрыли в комнате. Щелчок замка прозвучал громче, чем удар гонга. Мою служанку увели, я слышала ее испуганный писк и бормотание евнухов за дверью. А я осталась одна. В своей комнате.

Я сидела, вцепившись пальцами в край кровати, и мысли кружились в голове.

Кто? Кто мог так поступить?

Это было глупо. Нелепо до смешного подозревать меня. Да, я ненавидела ее. Но убийство? На глазах у всего гарема? На лестнице, по которой ходят десятки людей?

Кто-то подставил меня. Кто-то, кто видел нашу ссору. Кто-то, кому было выгодно убрать и ее, и меня одним ударом. Кто-то, кто действовал стремительно, пока слухи о нашей стычке не успели остыть.

В голове всплывали лица. Кто мог это сделать? Другие наложницы? Смотрительницы? Или… кто-то совсем другой? Кто-то, для кого смерть Делии была не целью, а средством.

Я была не просто подозреваемой. Я была пешкой в чьей-то игре. И первый ход противник уже сделал.

Я услышала тяжелые размеренные шаги за дверью и встала. Сердце заколотилось, ударяясь о ребра.

Звук отодвигаемого засова и щелчка замка был оглушительно громким по сравнению с тягостной тишиной, в которой я провела последние часы. Дверь медленно отворилась, словно давая мне время приготовиться. В комнату вошла дама Римма. Ее лицо было бесстрастным. А за ее спиной, заполняя проем, замерли двое старших евнухов. Они пришли не за объяснениями. Они пришли за мной.

— Тебя ждет княжна Сафина, — произнесла она ровным голосом.

— Вы же не верите, что я могла… — начала я, но она резко перебила меня.

— Молчи! Ни слова больше. Следуй за нами.

Она развернулась и зашагала прочь, не оглядываясь, ее платье шуршало по каменному полу. Я сделала шаг из комнаты, шаг из своей прежней жизни, и почувствовала, как за спиной, вплотную, встали евнухи. Их дыхание, их безмолвное присутствие было давлением, гнавшим меня вперед.

По коридору, из полуоткрытых дверей, за нами наблюдали девушки. Их лица, бледные от испуга и возбуждения, мелькали в проемах. Они качали головами, и в этом жесте не было ни сочувствия, ни злорадства.

Когда я вошла в покои госпожи, передо мной открылось не просто богатство, а само воплощение власти гарема. Зал был огромным, все в нем кричало о могуществе. Но все это меркло перед высокой, стройной фигурой у окна.

Княжна Сафина стояла, повернувшись спиной, солнце озаряло ее длинные волнистые волосы. Фиолетовое платье, расшитое серебряными нитями, подчеркивало ослепительную белизну ее кожи.

Евнухи без лишних слов опустили меня на колени. Пол был холодным и твердым. И только тогда княжна медленно повернулась.

— Госпожа, — склонилась дама Римма, и ее голос, всегда такой сухой и властный, теперь звучал искусственно-учтиво, почти подобострастно. — Я — третья смотрительница гарема, Римма. Ответственная за этаж фавориток.

Но княжна, казалось, не слышала ее. Она сделала несколько легких шагов вперед, и ее лицо — поразительно юное, нежное, с большими, словно озерными, глазами — открылось нам во всей полноте. В нем не было ни гнева, ни подозрения. Было живое любопытство.

— Не стоит. — Ее голос прозвучал мягко, но тем тоном, с которым не спорят. Она кивнула евнухам. — Поднимите девушку.

Мне позволили встать. Ноги дрожали, но я выпрямилась под ее внимательным, оценивающим взглядом, скользнувшим с моих спутанных волос до кончиков туфель.

— Как же ты, милая, — наконец произнесла она, и в ее голосе зазвучала легкая, почти материнская жалость, — умудрилась попасть в такую… передрягу?

— Я ничего не делала… — Мой голос прозвучал сухо.

— Я бы на твоем месте сказала то же самое, — раздался низкий и безжалостный голос. В комнату вошла Первая смотрительница гарема. Она обошла нас, словно оценивая обстановку, и склонилась перед княжной. — Служанку допросили. Она утверждает, что Лина выходила ночью, ненадолго. Этого времени было бы достаточно.

Я замотала головой, чувствуя, как паника сжимает горло.

— Я ходила к подруге! — вырвалось у меня громче и отчаяннее, чем следовало. — Она подтвердит!

— Как ее зовут? — спокойно спросила княжна. — Дама Римма разузнает.

— Бета! — я выкрикнула ее имя. — Ее зовут Бета!

Дама Римма, стоявшая рядом, медленно покачала головой.

— Бету… и других девушек отправили на рассвете в старый дворец. На учебу дворцовых дам. Приказ был оформлен вчера.

Сердце упало, оборвалось, разбилось. Вот о чем она хотела сказать. «В старый дворец… учеба будет долгой…» Она пыталась предупредить меня, попрощаться, а я… я ее выгнала.

Я не выдержала. Ноги подкосились, и я опустилась на пол. Слезы, горячие и горькие, закапали на мои беспомощные пальцы. Я так и не извинилась. Я так и не услышала, что она хотела сказать. И теперь ее не было здесь, чтобы вытащить меня из этой ямы.

На мое плечо опустилась тяжелая, твердая рука.

— Встань, — тихо, но не без доли жалости, произнесла дама Римма. Потом она обратилась к княжне: — Госпожа, мы можем отправить за ними посыльного. Он нагонит обоз и вернет Бету для допроса.

Я подняла заплаканное лицо к ней. Она пыталась помочь. Но тут же мой взгляд поймал сухое выражение на лице княжны Сафины.

— Бессмысленно тратить время. — Она отрезала, отвернувшись к окну, и ее голос потерял всю мягкость, став безликим. — Она могла убить девушку за те десять минут, пока шла обратно. Улики против нее. Приговорить к казни.

У меня задрожали руки. Воздух перестал поступать в легкие.

— Ваше Высочество, — снова, уже тише, но настойчивее, вмешалась Римма. — Я взяла у главного евнуха журнал посещений и… дневник здоровья наложниц. — Княжна медленно повернулась к ней. — У Лины давно не было лунных дней. Уже как неделю.

Я судорожно стала считать дни. Боже правый… Она говорила правду. Цикл действительно задержался.

Римма произносила это с таким видом, будто мать извиняется за провинившегося ребенка — не оправдывая, а указывая на смягчающее обстоятельство.

— Гера, — княжна обратилась к Первой смотрительнице, не отводя от меня взгляда. — Перепроверь журнал. Лично.

Затем она сделала несколько шагов ко мне.

— Тебе везет, милая, — прошептала она так, что слышала только я. В ее глазах не было ни радости, ни сочувствия. — Если ты и вправду носишь дитя императора… то, похоже, боги сами вступились за тебя.

***

Прошло две недели. Мне было запрещено выходить из комнаты. Лили вернули. Она приносила еду, убиралась, помогала — все, что входило в ее обязанности. Я не злилась на нее. Она сказала правду. Я выходила к Бете. И этим воспользовался убийца.

Я стала чувствовать легкое недомогание и много спала. Мне увеличили порции еды и, наконец, позволили гулять по небольшому внутреннему саду.

В один из вечеров меня внезапно стошнило. От простого запаха теплого молока. И это могло означать только одно.

Я опустила ладони на еще плоский живот, и сквозь ткань платья почувствовала лишь собственное тепло. Но в голове уже звучало одно слово: спаситель. Он сидел там. Мой щит. Залог моей жизни.

Дверь открылась без стука. В комнату вошла дама Римма. Ее лицо было, как всегда, строгим, но в глазах мелькнуло что-то неуловимое — нежность? Торжество?

— Государь, — произнесла она ровно, — зовет тебя.

Мне стало одновременно радостно и до ужаса страшно. Сердце бешено заколотилось. Но я собрала волю в кулак. Надела самое красивое платье — легкое, цвета молодого вина, с тонкой серебряной вышивкой по подолу. Я знала, что этой тканью и этими стежками его не подкупить. Скорее, это было для меня, чтобы чувствовать крупицу уверенности, чтобы напомнить себе, кем я была для него до той ночи.

Лили порхала вокруг меня, суетливая и вдруг ожившая. Сначала горячими щипцами она закрутила мои волосы в сложные, блестящие локоны, потом наложила краски на лицо — легкий румянец, тушь на ресницы, подводку у глаз.

В отражении зеркала я мельком увидела ту самую шкатулку, брошенную когда-то в гневе. Сердце екнуло. Я подбежала к ней и открыла крышку.

Внутри, на бархате, лежал гребень. Не простой, а в виде изящной птицы с распахнутыми крыльями. С каждого крыла ниспадал дождь из мелких переливающихся камней, похожих на перья.

Не думая, я собрала в руку свежеуложенные локоны и вплела гребень в прическу. Камни зашелестели, упав на плечи, холодные и живые на ощупь. Это был не просто убор. Это был символ. Знак того, что я прощаю? Что принимаю его дар? Или просто последняя отчаянная попытка напомнить ему о той, прежней Лине, для которой этот гребень был бы счастьем, а не горечью?

Дама Римма вернулась, я встала. Платье мягко зашуршало, серебряная нить вышивки на миг поймала тусклый свет из коридора. Она окинула меня медленным взглядом — от вплетенного в волосы гребня до кончиков туфель.

— Красива, — покачала она головой с видом сожаления. — Ничего не скажешь… Но ты же не так глупа, чтобы верить, что это тебя спасет.

Я выпрямила спину. Гребень в волосах отозвался легким звоном.

— Нет. Я невиновна, и мне не нужно прятаться за красотой.

Она улыбнулась усталой улыбкой.

— Пойдем, — произнесла она, развернувшись к двери. И в этом слове прозвучал приговор всем моим надеждам на справедливость. Сейчас начнется не суд, а представление. И моя роль в нем уже была прописана другими.

***

Двери беззвучно распахнулись, но в ушах стоял оглушительный грохот. И тут же — сердце сжалось, замерло. Эйнар стоял у окна, высокий и недвижимый, как темная гора на фоне багрового заката. Он обернулся на скрип двери, и я вошла, заставив ноги подчиниться, будто брела по колено в смоле.

Прошла к центру комнаты, эти несколько шагов показались бесконечным путешествием, и поклонилась, не поднимая глаз, чувствуя, как жжет щеки от стыда и ярости. Он подошел ко мне, я услышала его шаги, размеренные и тяжелые. Сердце сжалось еще больнее, готовое разорваться.

Но вместо грома и удара… Его сильные руки взяли меня за предплечья — тепло его ладоней сквозь тонкую ткань платья обожгло, как прикосновение к ране, и… притянули к себе. Не дернули, а мягко, неумолимо притянули. Он обнял меня, и его подбородок уперся мне в макушку, поглаживая спину широкими, успокаивающими движениями, словно унимая дрожь испуганного зверька.

Он обнял меня, и на миг я обмякла, сраженная этой неожиданной милостью. Но затем его руки скользнули выше, ладони прижались к моим щекам, и он отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть мне в глаза. В его взгляде читалась нежность, но под ней — все та же непоколебимая уверенность хозяина. Он наклонился, и его губы коснулись моих — требовательно и властно.

Это был поцелуй, который не спрашивал разрешения. Он напоминал мне, кому я принадлежу. И самое ужасное — мое тело отозвалось ему прежде разума. Губы сами приоткрылись, спина выгнулась в знакомом, предательском порыве. Я ненавидела его в эту секунду. Ненавидела себя за эту слабость. Но поцелуй был единственным спасением в рушащемся мире. Я отвечала ему с той страстью, в которой тонули и гнев, и страх, и надежда.

И тогда, будто почувствовав мою капитуляцию, он перешел в наступление. Его пальцы, еще секунду назад ласково сжимавшие мои плечи, ловко нашли крошечные петли на моей спине. Он стал расстегивать застежки на платье — быстро, привычно, не отрываясь от моих губ, словно разоружая противника в темноте. Каждый щелчок расходящейся застежки отдавался во мне гулким эхом. Тяжелая ткань цвета вина зашелестела, поползла с плеч, и струйка прохладного воздуха коснулась обнаженной кожи, заставив ее покрыться мурашками.

Мои руки, будто движимые памятью тела, полезли к его кафтану. Я расстегнула пуговицы и стянула ткань, чувствуя под ней твердый рельеф его тела. Мы раздевали друг друга в гнетущей тишине, нарушаемой лишь сбивчивым дыханием. И тогда его руки, сильные и не знающие возражений, обхватили мои бедра и приподняли. Мир опрокинулся. На миг я увидела расписной плафон в синих и золотых тонах, плывущий над головой, а в следующее мгновение спина коснулась в прохладную мягкость шелка.

Он навис надо мной, заслонив собой свет канделябров, и стал снимать рубашку. Белая ткань взметнулась и исчезла, отброшенная куда-то в темноту. И тогда он опустился на меня всем весом.

Его прикосновения были лишены прежней любовной игры — они были прямыми, целеустремленными, как удары. А я... я встретила их с той же яростной силой. Мои пальцы впились в его плечи, оставляя на смуглой коже красные полосы. Я притянула его ближе, выгибаясь навстречу.

Наши тела слились в знакомом ритме. В этом не было нежности — только жгучая, всепоглощающая потребность. Потребность доказать, что я жива. Что он — мой. Что мы оба еще здесь, на этом ложе, а не в тех кошмарах, что поджидали за дверью. Я зажмурилась, и под веками вспыхнули образы: бледное лицо Беты, искаженная гримаса Делии, холодные глаза княжны Сафины. Я гнала их прочь, сосредоточиваясь только на жгучем тепле, на тяжелом дыхании у виска, на глухом стуке двух сердец, бьющихся вразнобой.

Это было как падение в пропасть. Как битва, в которой мы были и противниками, и союзниками. В какой-то момент я перестала думать. Перестала ненавидеть. Осталось только животное, всепоглощающее чувство — стихия, смывающая на миг страх, стыд, одиночество. И когда волна накрыла меня с головой, вырывая из горла сдавленный, хриплый стон, я почувствовала, как и его тело содрогнулось в ответ.

Мы лежали лицом друг к другу, в тишине, нарушаемой лишь тяжелым, постепенно успокаивающимся дыханием. Его рука лежала на моем боку, большой палец лениво, почти бездумно поглаживал талию.

Тепло его тела еще жгло мою кожу, а в воздухе витал знакомый запах — его пот, дорогие благовония и что-то острое, неповторимо его. Все во мне кричало о только что пережитом шторме, но теперь на смену буре пришло пустое выжженное безмолвие. Я смотрела в темноту над его плечом, боясь встретиться взглядом. Я боялась увидеть там жалость, или равнодушие, или, что было бы хуже всего, то самое спокойствие, с которым он вел дела государственной важности.

Он первым нарушил молчание.

— Теперь говори, — произнес он тихо. Его пальцы на талии замерли.

Это были не слова любовника. Это был приказ императора. Шепот, который прозвучал громче крика. Он не спрашивал, он требовал ответа. И в этом требовании было признание: он понимал, что произошедшее — не просто женская ссора, а часть чего-то большего.