Дар
Глава 18. Стирка
Майкл не мог найти себе места. Он вернулся домой после того, как отвёз Вивиан к Люку, после того как поцеловал ей руку в машине, после того как смотрел, как она уходит к дому, не оборачиваясь, и уже на пороге понял: зря. Надо было уехать. В город. К отцу. На стройку. Куда угодно. Потому что здесь, в этих стенах, в этом воздухе, всё ещё жило то, что случилось ночью. И оно не собиралось уходить.
Он закрыл дверь и постоял в холле. Вдохнул. И замер.
Запах. Её запах. Сандал, ваниль, что-то тёплое, живое, не поддающееся названию. Он был везде: на лестнице, в гостиной, в коридоре наверху, тонкой нитью, протянутой через весь дом. Майкл стоял и чувствовал, как что-то внутри него тянется следом. Как зверь поднимает голову. Как ноги сами несут его наверх, по ступеням, к гостевой, и он не может остановиться. И не хочет.
Он вошёл и замер на пороге.
Здесь пахло сильнее всего. Постель. Простыни. Подушки. Всё, к чему она прикасалась, всё, что помнило тепло её тела. Солнце лежало на смятом одеяле широкой полосой, в которой плавала пыль, и в этом свете комната казалась театральной декорацией после спектакля: всё ещё тёплое, всё ещё живое, но уже пустое.
Майкл подошёл медленно, как человек, который знает, что не надо, но идёт. Наклонился. Вдохнул глубоко, до боли в рёбрах. И его накрыло.
Голову повело мгновенно. Под веками вспыхнули картинки, яркие, горячие, нестерпимые: её руки у него на груди, её ногти на его плечах, её дыхание, рваное, сорванное, её голос, и это слово. «Ещё».
Он выпрямился. Резко, как от удара. Сорвал простыню, потом наволочки, потом пододеяльник, скомкал всё в один жёсткий ком и потащил вниз, в прачечную. Лучше было бы сжечь. Вынести во двор, облить бензином, бросить спичку. Чтобы не осталось ни запаха, ни памяти. Ничего.
Он запихивал бельё в барабан быстро, грубо, будто оно было виновато. И уже заталкивая последнюю наволочку, не удержался. Прижал к лицу. Вдохнул. В последний раз.
«Ещё».
Воспоминание ударило под дых. Он, распластанный на спине. Она над ним. Её руки на его груди, её волосы, падающие ему на лицо. И он, Майкл Дэвис, наследник стаи, мужчина, который никогда ни у кого ничего не просил, просит. Не берёт. Не приказывает. Просит. «Ещё». «Пожалуйста». «Вот так».
Стало мерзко. Унизительно. Как будто кто-то другой, слабый, жалкий, занял его тело и говорил его голосом. Он ненавидел это. Ненавидел себя за это. Но тут же следом пришло другое: сладкое, горячее, тянущее, от чего перехватило дыхание. И волк внутри него отозвался мгновенно. На запах. На память. На неё.
Майкл захлопнул дверцу барабана. Запустил стирку. Вода зашумела, машина завибрировала, пена поползла по стеклу. Он стоял и смотрел, как вращается белое, и думал, что это не поможет. Ничего не поможет. Запах уйдёт. А память нет.
С каких пор волк решает за него? С каких пор инстинкт берёт верх над разумом? С каких пор он, Майкл Дэвис, всегда знавший, где проходит граница и как её держать, переспал с бывшей женой брата? Дочь Хейла, попробовал он старое слово, как пробуют старый ключ в новом замке. Оно не повернулось. Не держало.
Он не знал, с каких пор. Мог только стоять в прачечной, слушая шум воды, и чувствовать, как его волк, сытый, довольный, спокойный, сворачивается клубком у него под рёбрами. Как будто всё было правильно. Как будто так и должно быть.
И это бесило больше всего.
Он пошёл на кухню, достал бутылку виски. Потому что сегодня собирался напиться. По-настоящему, впервые за много лет.
День прошёл как в тумане. Он не помнил, что делал. Кажется, звонил отцу. Кажется, говорил с Джейсоном. Кажется, даже что-то ел. Всё это было как будто не с ним, будто он смотрел фильм про какого-то мужчину, который ходит по дому, пьёт виски, смотрит в окно и чего-то ждёт. Чего, он не знал. Но ждал. Каждой клеткой.
Виски в бутылке почти не убавилось.
К вечеру он не выдержал. Вышел на крыльцо. Воздух был холодным, свежим, полным запахов: хвоя, мокрая земля, дым откуда-то издалека. Луна уже поднималась над лесом, всё ещё почти полная, огромная, белая. Вторая ночь. Пик прошёл, но зверь под кожей не знал об этом и рвался наружу так, что ломило кости.
Майкл сбросил одежду на крыльце, как всегда аккуратно. И перекинулся.
Это было как обычно и не как обычно. Тело выгнулось, кости хрустнули, кожа натянулась, как мокрая парусина. Миг, и он уже стоял на четырёх лапах: огромный чёрный волк с янтарными глазами. Он встряхнулся, чувствуя землю под когтями, холодную, живую, и вдохнул. Лес был полон запахов. Добыча. Охота. Свобода.
Он побежал.
Лес летел навстречу. Ветки хлестали по бокам, листва шуршала под лапами, луна светила сквозь кроны косыми серебряными лентами. Майкл бежал быстро, мощно, без усилий, и волк внутри ликовал. Это было его: его ночь, его лес, его время. Он забыл о Вивиан. О Люке. Обо всём. Только бег. Только ветер. Только луна.
А потом что-то изменилось.
Он почувствовал это внезапно, как будто кто-то позвал. Не голосом, не звуком, чем-то другим, глубже. Что-то потянуло его изнутри, за рёбра, будто к ним привязали нить. Он остановился посреди поляны. Принюхался. Прислушался. Ничего. Ни звука, ни запаха. Но зов был. Он чувствовал его всем телом.
Нить дёрнулась снова. Настойчивей.
Он побежал. Не по своей воле, а по чужой. Через лес, через ручей, через поляну, быстрее и быстрее, пока не выбежал на знакомую тропу. К дому на краю территории. Гостевой коттедж Миры и Джейсона, где была она.
Майкл остановился. Посмотрел на дом. Тёмный. Тихий. Но зов шёл оттуда, из глубины, с верхнего этажа. Он знал, где лежит ключ: под горшком с геранью у крыльца. И знал, что не должен. Не имеет права. Но он уже перекидывался. Уже стоял на двух ногах, голый, под холодным лунным светом, дрожа от нетерпения и злости на собственное тело. Уже нащупывал ключ. Уже открывал дверь.
Внутри стояла тишина. Пахло ею. Сильнее, чем в его доме. Сильнее, чем где бы то ни было. Он шёл на запах, на нить, вверх по лестнице, по тёмному коридору, не включая света. Снял с дивана в гостиной тяжёлый плед и набросил на плечи, чувствуя себя вором и дураком одновременно.
Дверь в спальню была приоткрыта.
Вивиан лежала на кровати. Простыни сбились, волосы прилипли ко лбу, по вискам струился пот. Тело выгибалось дугой, кости ходили под кожей, как будто изнутри что-то рвалось наружу. Но не выходило. Не могло. Она застряла. Между сном и явью, между человеком и волком. Из горла вырывался тихий, мучительный стон, не человеческий и не звериный, а что-то среднее, и от этого звука у него сжалось всё внутри.
Он подошёл. Медленно, чтобы не напугать. Опустился на край постели и коснулся ладонью её лба. Горячий, мокрый. Под кожей, глубоко, билась Снежинка, билась о невидимые стены, и Майкл вдруг понял: она ищет его. Не выход. Его.
Он лёг рядом. Не на неё, не над, а сбоку, осторожно, заслоняя плечом от лунного света, и накрыл их обоих тяжёлым пледом. Просунул руку ей под голову. Обнял, не сжимая. Просто держал, как держат раненого зверя, которому нужно знать, что он не один. Ничего больше. Он повторял это про себя, как заклинание: ничего больше.
Он почувствовал, как под её кожей Снежинка замерла. Принюхалась. Узнала его запах. Узнала его волка. И, наконец, выдохнула.
Тело Вивиан расслабилось. Кости перестали ходить под кожей. Дыхание выровнялось. Она повернулась во сне и прижалась лбом к его ключице, неосознанно, как прижимаются к чему-то тёплому и надёжному. Как будто знала, что он здесь. Как будто ждала.
Майкл закрыл глаза.
В голове, там, где ещё час назад гудели злость, стыд и виски, которого он так и не выпил, наступила тишина. Он лежал и слушал, как бьётся её сердце, медленно, ровно, и как его собственное подстраивается под этот ритм. Хотел сказать себе, что завтра же уйдёт до рассвета. Что она не узнает. Что это не повторится.
Но уснул он раньше, чем успел это придумать. Глубоко. Без снов. Впервые за очень долгое время.
Глава 19. Взятка
Майкл проснулся первым, и не потому, что выспался. Тело заставило.
Оно было тяжёлым, расслабленным, как после долгой охоты, и в то же время странно напряжённым, чужим. Не его постель. Не его дом. Не его запах. Он открыл глаза и уставился в потолок: деревянные балки, светлые доски, пятно солнца, ползущее по ним, и тихий, ровный шум воды за окном. Ручей. Гостевой дом Миры и Джейсона.
Он повернул голову.
Вивиан.
Она лежала рядом, в кольце его руки, щекой на его плече, с ладонью на его груди. Волосы разметались по подушке тёмной волной, дыхание было ровным, лицо спокойным. Не таким, как накануне: не искажённым болью, не напряжённым. Просто спокойным, почти детским. В утреннем свете ресницы отбрасывали на щёки длинные тени, и на губах застыло выражение, которого он никогда не видел у неё наяву: ни капли настороженности.
Майкл смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается.
Он помнил. Всё помнил. Нить за рёбрами. Бег через лес на зов. Ключ под горшком с геранью. Плед, наброшенный на плечи. Её тело на смятой простыне. Как он лёг рядом и сказал: «Тише, Снежинка, я здесь». Как она успокоилась. Как он заснул, впервые за долгое время глубоко, без снов.
Между ними ничего не было. Сегодня ночью он в этом был уверен. Только сон. Только тепло. Но волк привёл его сюда, через весь лес, к её порогу, и это был дурной знак. Очень дурной.
Он попытался встать: медленно, осторожно, убрать руку, выскользнуть. Вивиан открыла глаза.
Сначала сонные. Потом недоумённые. Потом в них проступило понимание. И потом паника.
Она отшатнулась так резко, что едва не слетела с кровати. Откатилась к самому краю, схватила простыню, натянула до подбородка и уставилась на него широко раскрытыми глазами.
– Что ты тут делаешь, Дэвис?
Майкл смотрел на неё. И правда. Что он тут делал? Он знал ответ, но объяснить его нормальным человеческим языком не мог.
– Ты звала, – сказал он.
Единственное, что пришло в голову. Сонное, честное и совершенно идиотское.
– Я никого не звала! – возмутилась она. Простыня поползла вниз, она дёрнула её обратно.
– Не ты. – Майкл сел, потирая лицо ладонями. – Твоя волчица. Ты не могла перекинуться. Она звала. Я старший в стае после отца. Она просила альфу о помощи.
– Я сама дочь альфы, Дэвис. Мне помощь не нужна.
– Очевидно, нужна.
Она посмотрела на него убийственно, дёрнула простыню на себя, всю, целиком, и Майкл остался на кровати один, совершенно голый, в утреннем свете. Одежда его лежала на крыльце собственного дома, в миле отсюда, и сейчас это было самым меньшим из его несчастий. Он схватил подушку и прикрылся. Но Вивиан уже заметила. Конечно, заметила. Тело, в отличие от головы, не умело притворяться, что утро самое обычное.
– Ты чёртов извращенец, – сказала она и закатила глаза. – Ты пришёл ко мне в постель без приглашения, – продолжила она уже спокойнее, голосом человека, который собирает по осколкам собственное достоинство. – Это называется нарушением границ.
– Твоя волчица пригласила. Громко. На весь лес, – парировал Майкл. – Я сам в ужасе. Довольна?
Она не была довольна. Она была в ужасе. Он видел это по лицу: тот же ужас, который он сам испытал минуту назад, когда проснулся и понял, где находится. Теперь он отражался на её лице, как в зеркале. Майкл закрыл глаза ладонью.
– Так. Стоп. Я не извращенец. Отшлёпать, конечно, могу, но только по заказу. Спроси у своей волчицы, что было той ночью.
Вивиан притихла. Замерла. Он видел, как она уходит в себя, как разговаривает со Снежинкой, спрашивает, ищет, ждёт. Потом её лицо вытянулось.
– Она не хочет говорить.
– Что значит «не хочет»? – Майкл с таким ещё не сталкивался.
– То и значит, – раздражённо выпалила Вивиан. – Просит взятку.
– ???
– Она хочет, чтобы… – Вивиан замолчала. Не могла произнести вслух. Смотрела в стену, и щёки у неё розовели. Майкл ждал. Молча, красноречиво. Она вздохнула, тяжело, обречённо. – Она хочет, чтобы я тебя поцеловала.
– О как. – Он, правда, не ожидал. Думал, Снежинка потребует чего-нибудь волчьего: прогулку, охоту, кусок мяса. Но поцелуй. – Ну, условия выполнимы.
Он поднялся с кровати, отбросил подушку и, не прикрываясь, подошёл к ней. Медленно. Наклонился. Осторожно коснулся её губ своими.
Волна прошла мгновенно. От него к ней, от альфы к альфе: сила, тепло, что-то древнее, чему нет названия и что было сильнее обоих. Вивиан замерла на секунду. Потом ответила. Снежинка внутри неё ответила точно, без сомнений, без страха. А сама Вивиан ещё сопротивлялась, ещё пыталась держаться, но её губы уже знали, и тело уже знало.
– Видишь ли, – сказал Майкл хрипло, отстранившись на волосок, – мой волк тоже требует плату. За помощь. Он тоже хочет, чтобы я тебя поцеловал.
Вивиан смотрела на него растерянно, сонно. Простыня сползла с плеча, и она не заметила. Она ждала, что он повторит поцелуй, короткий, осторожный, и на этом всё закончится. Она не знала, насколько его волк коварен.
Майкл наклонился ближе. Ещё ближе. И когда она прикрыла глаза, ожидая прикосновения губ, он потянул её к себе одним движением. Она упала на спину и ахнула. Простыня, та самая, которой она закрывалась как щитом, отлетела в сторону.
Майкл оказался между её ног. Быстро. Тяжело. Не давая ей опомниться. Она попыталась что-то сказать – возмутиться, запротестовать, – но рот Майкла уже накрыл её. Там. Между ног. Горячо. Влажно. Глубоко.
Вивиан вскрикнула. Её спина выгнулась дугой. Пальцы вцепились в простыни. Майкл не останавливался. Он лизал её – медленно, тщательно, – пробуя, изучая, запоминая. Каждую складочку. Каждый изгиб. Он кружил языком вокруг клитора, то надавливая, то отпуская, и чувствовал, как она сжимается, как дрожит, как её бёдра приподнимаются ему навстречу.
Он добавил палец. Потом второй. Проникая в неё, пока язык работал. Ритм ускорялся. Её дыхание стало рваным. Стоны – громче. Она запустила пальцы ему в волосы. Сжала. Потянула. И он не останавливался. Не мог. Не хотел. Волк внутри него рычал – довольно, голодно, – и Майкл лизал её, как будто это было последнее, что он делал в жизни. Как будто от этого зависело всё.
– Майкл... – выдохнула она. – Я... я сейчас...
Он сжал губы вокруг её клитора. Сосал. Не переставая двигать пальцами. И она кончила. Громко. Сорванно. Её тело выгнулось, ноги сжались вокруг его головы, руки вцепились в волосы так, что стало больно. Но он не остановился. Продолжал. Пока она не задрожала. Пока не обмякла. Пока не оттолкнула его голову обессиленной рукой.
Майкл поднялся. Медленно. Вытер лицо тыльной стороной ладони. Посмотрел на неё. Она лежала. Раскинувшись. Тяжело дыша. Грудь вздымалась. Щёки горели. Глаза – тёмные, широкие, – смотрели на него. И в них не было возмущения. Не было злости. Только что-то другое. Что-то, что он не ожидал увидеть.
– Это была взятка, – сказал он. – Ты сама сказала. Снежинка хотела поцелуй. Она его получила.
Вивиан молчала. Смотрела на него. Потом – медленно, очень медленно – улыбнулась. Уголком губ. Едва-едва. Но Майкл увидел. И волк внутри него –, коварный, голодный, – замер. Довольный. Сытый. Счастливый.
Майкл поднялся к её лицу поцелуями. Медленно. Мучительно. От пупка – к животу. От живота – к груди. От груди – к шее. От шеи – к подбородку. И с каждым поцелуем его стояк прижимался к ней – твёрдый, тяжёлый, горячий, – и она чувствовала его всем телом. Каждой клеткой. Каждым нервом.
– Вив? – шепнул он. Губы у самого её рта. Дыхание смешивалось. Он ждал. Активного согласия. По-настоящему. Не так, как прошлой ночью, когда Снежинка взяла всё в свои руки. Сейчас он хотел слышать. Её. Вивиан. Человека. Альфу. Женщину.
– Да, чёрт возьми, Девис! – выдохнула она.
Она уже обнимала его ногами. Крепко. Крест-накрест. Притягивая к себе. И он вошёл. Медленно. До конца. И провалился.
Влажная. Горячая. Сладкая. Она была всем сразу – и ничем из того, что он знал раньше. Она была – её. Той, которую он хотел. Той, которую его волк выбрал. Той, которую он не должен был хотеть. Но хотел. Сильнее, чем что-либо в жизни.
В этот раз он двигался медленно. Намеренно. Давая ей прочувствовать всего себя. Каждый дюйм. Каждый толчок. Внутрь. Наружу. Снова внутрь. До конца. Он смотрел на неё – на её лицо, на её глаза, на то, как она закусывает губу, как её дыхание сбивается, как её пальцы сжимают его плечи. И когда её глаза закатились, а бёдра задрожали – он понял, что она на грани. И остановился. На секунду. На самую малость. Просто чтобы услышать.
– Пожалуйста, – застонала под ним Вивиан.
– Что «пожалуйста»? – Голос Майкла стал хриплым. Низким. Чужим.
– Я хочу тебя, Майкл! – вскрикнула она. Выгибаясь навстречу. Всем телом. Все собой.
И тогда мир перешёл на квантовый уровень.
Он двигался в ней резко. Быстро. Так, что голова кружилась. Так, что било по нервам. Так, что реальность рассыпалась на осколки – свет, звук, запах, прикосновение, – и собиралась заново. Он не хотел останавливаться. Никогда. Он хотел слушать её стоны. На своём члене. Её голос. Её дыхание. Её. Он хотел чувствовать, как она сжимается вокруг него. Как дрожит. Как принимает его. Снова и снова. И снова.
И тут она кончила. Громко. Ярко. Оглушительно. Её тело выгнулось дугой, ногти впились ему в спину, крик заполнил комнату. И она утянула его за собой. Вниз. В это. В неё. Майкл кончил следом. С рычанием. Глубоко внутри. Его тело содрогалось. Он держал её. Не отпускал. Пока волны не отпустили обоих.
Потом они лежали молча. Долго. Слушали дыхание друг друга и шум деревьев за окном, и солнце ползло по полу всё выше, добираясь до края кровати.
Майкл поднял голову. Посмотрел на неё. Волосы прилипли к её вискам, губы припухли, на ключице темнело маленькое пятно. Она смотрела на него снизу вверх, и в глазах не было ни возмущения, ни злости. Только что-то другое, чего он не ожидал увидеть.
– Это была очень дорогая взятка, Снежинка, – сказал он.
Вивиан рассмеялась. Тихо, ему в плечо. И он почувствовал, как что-то внутри него, что-то, что он держал годами, отпускает.
Они пролежали так долго, что солнце успело переползти с пола на кровать и тёплой полосой легло на её плечо. Майкл не двигался. Он лежал на боку, подперев голову ладонью, и смотрел, как Вивиан дышит: медленно, ровно, чуть приоткрыв губы. Потом провёл кончиками пальцев по её руке, от локтя к запястью, и она вздрогнула, не открывая глаз, и улыбнулась. Так улыбаются во сне, когда снится что-то хорошее. Он наклонился и коснулся губами её плеча.
И тогда на тумбочке зазвонил телефон.
Вивиан дёрнулась. Майкл не отпустил. Он только поднял голову, посмотрел на неё, растрёпанную, раскрасневшуюся, с припухшими губами, и ухмыльнулся так, как не ухмылялся никому и никогда. Она потянулась к аппарату. Он не мешал. Даже не пошевелился. Руки остались там, где лежали: на талии, на бёдрах. Губы вернулись к её шее.
Вивиан посмотрела на экран. Джейсон.
– Привет, Джейсон, – сказала она. Голос был ровным. Почти.
Майкл не отстранился. Он провёл носом по её шее, медленно, от уха к плечу, вдохнул, и прижался губами к тому месту, где под кожей билась жилка. Лёгкое, почти случайное касание. У Вивиан сорвалось дыхание.
– Привет, Вив… – Джейсон мялся. Его голос в трубке звучал тихо и неуверенно, и Майкл слышал каждое слово. – Мы с Мирой не хотели тебя беспокоить, ты, наверное, спишь. Тут такое дело…
Майкл не прекращал. Целовал её ключицу, плечо, то место, где шея переходила в плечо, и чувствовал, как она тает под его губами. Как отвечает её тело. Как сбивается дыхание.
– Мы тут решили собраться у Майкла на барбекю, – продолжал Джейсон.
Майкл вспомнил. Они действительно что-то обсуждали вчера, давно, в прошлой жизни. Кажется, он даже согласился. Но мысли его были очень далеко от барбекю.
Вивиан закатила глаза. Майкл как раз скользнул ладонью по её рёбрам вверх. Она закусила губу и выдохнула в трубку:
– Угу.
– Но понимаешь… – Джейсон замолчал на секунду. Потом всё-таки сказал: – Мы хотели позвать новую девушку Люка. Это же не проблема для тебя? Мира очень переживает.
Майкл почувствовал, как напряглось её тело. От слов, от ситуации, от всего сразу. И его член внутри неё отреагировал раньше, чем он успел подумать. Он снова начал наполнять её. Твёрдый. Тяжёлый. Готовый. Майкл приподнялся над ней. Посмотрел прямо в глаза. И начал двигаться. Мучительно медленно. Внутрь. Наружу. Внутрь. Снова.
Вивиан смотрела на него. Широко. Тёмно. И пыталась говорить. С Джейсоном. С тем, кто был на другом конце провода. С тем, кто ничего не знал.
– Не проблема... конечно...
Майкл вошёл до конца. Одним плавным движением. И Вивиан почти сорвалась в стон. Почти. Но Майкл успел. Наклонился. Накрыл её губы своими. Заглушил. Поцеловал. Долго. Глубоко. Она ответила. Рефлекторно. Жадно.
– Так ты придёшь? – спросил Джейсон.
Майкл слышал его голос. Слышал надежду на отказ. Джейсон не хотел. Он мялся. Он боялся. За Миру. За всех. За ситуацию. Майкл понимал. Но у него были свои планы.
– Скажи, что придёшь, – прошептал он ей в губы.
Вивиан посмотрела на него. Долго. Потом ответила в трубку:
– Не знаю, будет ли это удобно для остальных...
Майкл оскалился. Низко рыкнул – горлом, в её шею, – и снова вошёл. До упора. Она выгнулась. Её бёдра вскинулись. Её спина – дугой. И она снова закусила губу. Чтобы не застонать.
– Конечно, удобно! – Джейсон говорил быстро. Слишком быстро. – Ты же наша подруга! Как и Люк!
– Скажи, что придёшь, – предупреждающе рыкнул Майкл ей на ухо.
– Ммм... – протянула Вивиан в трубку. – Даже не знаю...
Майкл приставил клыки к её шее. Не прокусил. Только коснулся. Она напряглась. Вся. Но он лишь легко прикусил. Мгновение. Потом лизнул. И поставил засос. Глубокий. Тёмный. На самом видном месте.
– Скажи, что придёшь!
– А что скажет Майкл? – Вивиан говорила ровно. Почти. – Он, кажется, мне всегда не рад. А это же его дом...
Майкл приподнялся на руках. Посмотрел на неё. С прищуром. И снова вошёл. Глубоко. Медленно. До конца. А потом – ещё. И ещё. Она прикусила своё запястье. Зубами. Чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя. Глаза закатились.
– Что ты такое говоришь! – Голос Джейсона сорвался. Нервно. – Майкл просто... сложный.
Майкл сжал её грудь. Пальцами. Щипнул за сосок. И почувствовал, как её внутренние мышцы сжали его. Крепко. Горячо. В преддверии. Она была на грани. Снова.
– Тут ты прав, Джейсон... – Вивиан говорила медленно. Тягуче. – Майкл Дэвис действительно не так прост...
Майкл провёл рукой по её животу. Вниз. До клитора. И начал ласкать. Медленно. Круговыми. В такт своим движениям. Двойной ритм. Двойное удовольствие. Она сжималась. Дрожала. И он чувствовал это. Всем собой.
– Скажи ему, что ты придёшь! – прошептал он. Доводя её рукой и членом до исступления.
– Хорошо, Джейсон, – выдохнула Вивиан. – Я приду. Но только если Майкл будет себя хорошо вести.
Майкл вскинул брови. Удивлённо. Восхищённо. И начал ласкать её интенсивнее. Быстрее. Сильнее. Она сжалась. Задрожала.
– Мне пора, Джейсон, пока. – И сбросила вызов.
Телефон упал на подушку. И Вивиан громко застонала. От руки Майкла на её клиторе. От его члена внутри. От всего. Майкл смотрел на неё. На то, как она выгибается. Как кричит. И чувствовал, как что-то внутри него – что-то, что он держал, – рвётся. Он прошептал в её шею:
– Ты только что сказала, что я буду хорошо себя вести, – прошептал Майкл ей в шею. – Это было очень опрометчиво с твоей стороны.
Он ещё не кончил. И она – нет. Они висели на самом краю, оба, тяжело дыша, покрытые потом, всё ещё соединённые. Майкл чувствовал, как она сжимается вокруг него – рефлекторно, судорожно, – и знал, что ещё немного, и он сорвётся. Но он не хотел. Не так. Не сейчас. Он хотел больше. Он хотел всё.
Он вышел. Медленно. Она выдохнула – разочарованно, – но он не дал ей времени. Перевернул. Одним движением. Быстро, но бережно. Она оказалась на четвереньках. Спина выгнулась. Волосы упали на лицо. И Майкл вошёл снова. Глубоко. Резко. До конца.
И начал вбиваться.
Бешено. Быстро. Так, что кровать заскрипела, так, что стены задрожали, так, что Вивиан закричала. Громко. Несдержанно. Она больше не сдерживалась. Не могла. Не хотела. Её стоны заполнили комнату – рваные, хриплые, – и Майкл чувствовал каждый из них. Всем телом. Каждой клеткой. Он держал её за бёдра. Крепко. Вбиваясь снова и снова. И снова.
Он скользнул рукой по её животу. Вниз. К клитору. И начал ласкать. Быстро. В такт. Двойной ритм. Двойное удовольствие. Он чувствовал, как она сжимается. Как дрожит. Как её тело выгибается навстречу. Она была на грани. Снова. И он – тоже.
– Давай, – прохрипел он. – Не сдерживайся.
И она кончила. Сильно. Ярко. Громко. Её тело сжалось вокруг него – так крепко, что у него потемнело в глазах, – и она закричала. Сорванно. Опустошающе. И Майкл кончил следом. С рычанием. Глубоко внутри. Его тело содрогалось. Он держал её. Не отпускал. Пока волны не отпустили обоих. Они упали на постель. Одновременно. Опустошённые. Тяжело дыша. Покрытые потом. Счастливые.
Потом он лежал на спине и смотрел в потолок.
Он не понимал, что произошло. Не в том смысле, что именно они делали: это он как раз помнил слишком хорошо, каждую секунду, каждый её звук. Он не понимал, почему. Почему волк привёл его через весь лес к её порогу. Почему он, Майкл Дэвис, который всегда держал всё под контролем: себя, стаю, жизнь, сейчас лежал в чужой постели рядом с бывшей женой брата и не мог заставить себя встать и уйти. Он должен был. По-хорошему, по-правильному. Но не мог. И это пугало больше всего.
Он думал о Люке. О том, как брат смотрит на неё, даже сейчас, даже после развода, будто она всё ещё его и никто не имеет права. И знал: если Люк узнает, а он узнает, рано или поздно, это будет конец. Не для стаи. Для них. Для братьев. Для всего, что они строили годами. И всё же где-то в самой тёмной части себя Майкл понимал, что не отступит. Что волк уже выбрал. Что Снежинка его. И что он будет драться за неё, даже с братом, даже с отцом, даже со всем миром.
Он повернул голову. Она лежала рядом, уткнувшись лицом в подушку. Дыхание медленно выравнивалось.
Потом Вивиан встала.
Она сделала это тихо, не глядя на него, завернулась в простыню и пошла к ванной, и спина у неё была прямая, шаг ровный, но он видел, как дрожат плечи. Он протянул руку и коснулся её позвоночника, от шеи до поясницы. Она вздрогнула и отстранилась. Он убрал руку. Молча. Он понял. Закрылась дверь ванной, зашумела вода, и Майкл остался один.
Он слушал. Как вода бьёт по кафелю. Как она там, за стеной, пытается смыть его с себя. Он знал, что не получится. Его запах не смывается, он впитывается. Как и её запах впитался в него. Майкл поднёс руку к лицу и вдохнул: сандал, ваниль, что-то тёплое, живое, её. Это останется. Даже когда она уйдёт. Даже когда всё закончится.
В прошлый раз можно было свалить всё на волка. На полнолуние. На Снежинку, которая проснулась и взяла своё. Но сейчас был не волк. Сейчас была она. Вивиан. Женщина, которая хотела его, которая просила, которая смеялась ему в плечо. И это было хуже всего. Потому что теперь он знал: это не инстинкт. Это она.
Вода стихла. Дверь открылась.
Вивиан вышла в полотенце, с мокрыми волосами, и прошла мимо него к зеркалу. Не глядя. Майкл сел на кровати. Медленно. Поставил ноги на пол. Простыня соскользнула, он перебросил её через плечо, небрежно, как тогу, и смотрел. На неё. В зеркало. На то, как она берёт тюбик тонального крема. Как пытается замазать засос на шее, его засос, и как у неё трясутся руки. Тюбик выскользнул, ударился о раковину, покатился. Она вцепилась в тумбу побелевшими пальцами. Дрожь прошла по всему телу.
– Чёрт!
Майкл встал. Простыня упала. Он не стал её поднимать. Просто пошёл к ней. В зеркале её лицо: растерянное, злое, испуганное. И его за её спиной: голый, спокойный. Он обнял её. Бережно. Одной рукой за талию, другой за плечи. Прижал к себе. Поцеловал в макушку, в мокрые, тёплые, её волосы.
– Какого чёрта, Дэвис? – выдавила она сдавленно. – Какого чёрта это было?
Она сдерживала слёзы. Он чувствовал это по тому, как напряглась спина, как дрожал голос, как пальцы вцепились в его руку. Он гладил её по волосам, медленно, успокаивающе.
– Тише, – сказал он. – Тише.
– Что будет, если Люк узнает?
Майкл вздохнул. Закрыл глаза на секунду. Люк. Брат, который смотрит на неё как на свою. Он знал, что будет. Конец. Но не мог думать об этом сейчас, с ней в руках.
– Тише, – повторил он. – Да, это произошло. Но это только между нами. Никого больше не касается.
– Мира уже знает, – сказала она тихо, в его грудь.
Майкл помолчал. Мира. Подруга. Жена Джейсона. Оборотень, который всё читает по запаху, по лицу, по голосу. Которая, возможно, поняла всё ещё вчера.
– Значит, и Джейсон тоже.
– Думаешь, она ему рассказала?
Он усмехнулся. Криво, без веселья.
– Точно не скажу. Но первое, что я бы сделал, узнай такую новость, побежал бы рассказывать жене.
Вивиан напряглась. Всё тело стало камнем.
– Он расскажет Люку.
– Я поговорю с ним, – сказал Майкл ровно. – Скажу, чтобы не болтал.
– Ты думаешь, он послушает?
– Послушает. – Голос стал твёрдым, спокойным, альфьим. – Он мой друг.
Вивиан молчала. Смотрела в зеркало: на него, на себя, на то, как он держит её, как она прижимается к нему. Как будто так и должно быть. Как будто это правильно. Как будто это навсегда. Она уткнулась ему в грудь, вдохнула его запах, снова. И сказала:
– Это не должно повториться. Никогда. Слышишь, Дэвис?
Она подняла на него глаза. В зеркале. Прямо, в упор. И Майкл увидел в них всё: страх, злость, растерянность и что-то ещё, что она прятала. Что-то, что говорило: «Я хочу, чтобы это повторилось». И он понял, что хочет того же. Что волк внутри него, чёрный, огромный, уже знает. Что пути назад нет.
Но вслух он сказал только:
– Слышу, Снежинка.
И прижал её крепче.
Глава 20. Барбекю
К декабрю лес вдоль дороги совсем облысел и стал прозрачным, как рисунок углём: тонкие чёрные стволы, серые стены сложенных камней, мёрзлая трава в канавах, покрытая за ночь белой пудрой инея, которая к полудню даже не думала таять. Небо над холмами стояло высокое, бледное, неуверенно-голубое, и солнце висело над самыми верхушками сосен, как лампа, у которой забыли выкрутить яркость. Люк вёл машину медленно, насколько позволяла совесть, и всё равно каждую минуту ловил себя на том, что правая нога тяжелеет на педали, а пальцы на руле, наоборот, предательски мёрзнут. Печка работала на полную. Дело было не в печке.
Рядом, закутавшись в тёмно-зелёное пальто, сидела Хлоя и смотрела в окно с тем спокойным интересом, с каким смотрела на всё новое: на сосны, на каменные ограды, на поворот, за которым по её расчётам должен был начаться «тот самый лес, где живёт его семья». Она держала на коленях бумажный пакет с бутылкой вина и коробкой имбирного печенья, которое испекла вчера вечером, потому что, по её словам, с пустыми руками на такие встречи не ходят, а покупное печенье это всё равно что прийти с пустыми. Печенье пахло корицей и гвоздикой. В тесной тёплой машине этот запах стоял так плотно, что Люк, кажется, мог бы его потрогать.
Два месяца. Если бы кто-то сказал ему той осенью, на кухне, где Вивиан бросила ключи на мраморную столешницу, что через два месяца он будет ехать по этой дороге с женщиной, чьё дыхание он знает наизусть, и бояться не её, не ссоры, не неловкости, а чего-то куда более мелкого и куда более настоящего, он бы не поверил. Он бы расхохотался. Но вот он, пожалуйста: ехал, и бояться было чего.
За эти два месяца Хлоя вросла в его жизнь так легко и незаметно, как врастает в землю дерево, которое сажают без особых надежд. Сначала появилась зубная щётка в стакане на раковине. Потом полка в шкафу. Потом серый плед на диване в гостиной, мягкий, пахнущий ею, на котором по воскресеньям теперь засыпали сразу оба мальчика, Илай и Тоби, уткнувшись друг в друга лбами, после того как до хрипоты спорили о том, чьи динозавры сильнее. Тоби называл Люка по имени и никогда «дядя», и Люк, который не ожидал от себя такого, каждый раз при этом чувствовал странное, тёплое, глупое щекочущее чувство где-то под рёбрами. По утрам Хлоя пила кофе на террасе, поджав под себя ноги, и смотрела на пролив, и Люк, стоя в дверях с кружкой в руке, думал, что не заслужил этого. Но не уходил.
Он обещал себе рассказать ей. В первую же неделю, после полнолуния: так он решил тогда, сидя на полу собственной кухни и доедая клубнику с её ладони. Потом прошёл месяц, и он сказал себе: сразу после следующего. А потом был и следующий. Он находил десятки причин: то работа, то Тоби болел, то Хлоя уставала, то у него самого не хватало слов, а слов для такого разговора, как выяснилось, нужно было очень много. «Послушай, я никогда не говорил тебе, но я…» Нет. «Хлоя, тебе нужно кое-что знать о моей семье…» Тоже нет. Каждая фраза рассыпалась ещё до того, как он успевал её произнести, и каждое утро, когда она улыбалась ему поверх кружки, он откладывал это на завтра.
А сегодня он вёз её к Майклу.
Не к отцу, на настоящий семейный совет, куда Хлоя пока не была готова, и не в «Аврору» с её свечами и скатертями: к Майклу, в лес, на барбекю, которое затеяли друзья. Те самые друзья, с которыми он вырос. Которые знали про него всё. Которые две недели подряд, не стесняясь, спрашивали при каждой встрече: «Когда же ты нас наконец познакомишь?» И которые, как он ни повторял себе последние сутки, должны были молчать о том, о чём молчать умели не все: о стае, о волках, о том, что на самом деле каждый из них, кроме Эми, которая человек, проводит по ночам в лесу.
«Никаких разговоров о стае при ней. Не обсуждается», сказал тогда Майкл. Люк тогда не придал значения. Теперь придавал.
Он не боялся за Хлою. Хлоя, пожалуй, единственная из всех, о ком он мог не бояться. Она умела входить в незнакомые комнаты так, будто ей там всегда были рады, и ей действительно потом всегда были рады. Нет. Он боялся за них. За то, чтобы кто-нибудь не оговорился, не вздрогнул не к месту, не посмотрел слишком долгим взглядом. Он боялся за себя: что не выдержит, что скажет раньше времени и не теми словами. И он боялся Вивиан.
Не её самой. Её присутствия. Вернее, того, что происходило с воздухом в комнате, когда рядом оказывались она, Хлоя и вся эта компания, знавшая, что к чему.
Вивиан должна была быть там. Она не отказывалась. Она вообще за эти недели стала удивительно лёгкой на подъём: чаще, чем раньше, ездила в Гринвич, брала Илая на выходные, подолгу сидела в гостевом доме у Миры и отвечала на сообщения, не задерживаясь, и в голосе у неё было что-то новое, мягкое, чего он не мог поймать. Он подумал о том, как она тогда стояла посреди гостиной у Миры, прижавшись спиной к стене, и сказала: «Дальше пошёл только ты, а я так и осталась одна». Он не забыл. С тех пор он старался звонить ей реже и не заходить без повода, не приходить в её дом, не вставать у неё на пути. Давал ей воздух. Но каждый раз, проезжая мимо поворота к дому Миры, чувствовал на языке странный привкус, как у недосказанного слова.
И Майкл.
Майкл, который никогда не любил Вивиан, это знала вся стая, и в этом даже не было ничего личного: он просто не доверял Хейлам, как не доверяют соседям, которые сто лет отнимали у тебя землю. А теперь у него появилась причина не просто не любить, а ждать. Список от Рейны пришёл через неделю, как она и обещала, и Вивиан в нём была. «Дар возвращается». Вороний Камень настаивал, отец взвешивал, советы стай собирались и расходились, и впервые за семь лет стало возможным то, о чём никто не решался говорить вслух: что дочь Хейла вернётся домой. Туда, откуда её когда-то отдали. Майкл, казалось, воспринял эту возможность почти с облегчением, и от этого его слова о ней стали ещё резче, хотя дальше, как думал Люк, резче было просто некуда.
«Последнее, за кого тебе стоит волноваться, это Вивиан». Он до сих пор помнил, как странно прозвучал этот голос по телефону, слишком ровный, слишком закрытый. Он тогда отмахнулся. Сейчас, сидя за рулём, вспомнил снова и снова отмахнулся.
– Ты как будто едешь на казнь, – сказала Хлоя, и по голосу было слышно, что она улыбается.
Он вздрогнул.
– Что?
– Руки. – Она кивнула на руль. – Ты вцепился так, будто мы летим над пропастью. Люк, мы едем на барбекю. С твоими друзьями. Они же тебя любят.
– Они любят меня, – признал он. – Но у них странное чувство юмора. И у моего брата тоже. И я не хочу…
– Чтобы я пугалась?
– Чтобы ты чувствовала себя не в своей тарелке.
Хлоя положила ладонь ему на колено, тёплую, лёгкую, и он почувствовал, как напряжение в его плечах чуть сдвинулось с места, как сдвигается льдина.
– Я приду на твою вечеринку, познакомлюсь с твоими друзьями, выпью вина, съем что-нибудь, – сказала она. – И, возможно, даже влюблюсь в твоего брата. Хотя ты, конечно, красивее.
– Ты видела Майкла?
– Один раз. В дверях. Он на меня посмотрел так, будто я принесла в дом бомбу.
– Он так смотрит на всех.
– Вот и прекрасно.
Люк рассмеялся, и это был единственный за утро нормальный смех. Они свернули с шоссе на лесную дорогу, мимо знакомых сосен, мимо поваленного дуба, мимо того места, где три года назад Майкл вбил первый колышек под фундамент своего дома, и за последним поворотом лес расступился.
Дом Майкла стоял на пригорке над рекой, тёмный, низкий, надёжный, как зверь, прилёгший отдохнуть: кедр, серый камень, тяжёлые балки, узкие окна, из которых в этот ранний час пробивался тёплый жёлтый свет. Из трубы поднимался дым, пахнущий смолой и берёзой, и от самого дома, из-за него, с заднего двора тянуло другим запахом, густым, горячим, домашним: мясо, уголь, лук, специи. Живот у Люка сжался, на этот раз от голода. У крыльца и вдоль дороги стояли машины: знакомый пикап Нейта, потёртый универсал Эми, чёрный джип Джейсона, оставленный чуть поодаль, под липой. Люк прошёл по ним взглядом, как по списку. Один, второй, третий, четвёртый, пятый.
Серебристого седана не было.
Он выдохнул так глубоко и так облегчённо, что Хлоя покосилась на него.
– Всё хорошо?
– Всё прекрасно, – сказал Люк и заглушил двигатель. Его отпустило почти физически, как отпускает боль после таблетки. Вивиан не приехала. Может быть, она передумала. Может быть, у неё нашлись дела, и никто не станет её винить. Он знал, что рано радоваться, но радовался всё равно, пока обходил машину, чтобы открыть Хлое дверцу, и пока она, смеясь, выбиралась наружу с пакетом в руках и в ботинках, совершенно не подходящих для мёрзлой лесной дороги.
– Здесь красиво, – сказала она, оглядываясь. – Здесь так тихо.
– Это самая дорогая вещь в нашем лесу, – сказал он, и подумал, что говорил уже когда-то эту фразу, только не помнил кому.
С заднего двора донёсся смех, звон посуды и чей-то басистый возглас, который можно было принять за приветствие, а можно за боевой клич. Люк взял Хлою за руку, переплетая пальцы, и повёл её не к парадному крыльцу, а вокруг дома, по узкой дорожке, засыпанной сосновой хвоей, туда, где уже виднелись столбы дыма и тёмные спины людей.
Задний двор Майкла был его гордостью и убежищем одновременно: широкая каменная терраса, выходящая на реку, с огромным очагом, сложенным из речных валунов, и длинным дубовым столом, вокруг которого уже толпились люди. Над очагом стояла решётка, на ней шипело и дымилось мясо, а за решёткой, спиной к ним, в одной клетчатой фланелевой рубашке с закатанными до локтей рукавами, хотя все остальные ёжились в куртках и шарфах, стоял Майкл. Он переворачивал на углях рёбра, не торопясь, с видом человека, который ведёт сложные переговоры с куском свинины.
– Ему не холодно? – шёпотом спросила Хлоя.
– Он из тех, кому не бывает холодно, – ответил Люк. Это была правда, хотя и не вся.
Майкл обернулся, как будто услышал, а он, конечно, услышал: на шорох хвои под ногами, на запах ванили и корицы. Янтарные глаза скользнули по Люку, по Хлое, по её руке в его руке, и в этом взгляде не было ни вражды, ни тепла. Была оценка, тяжёлая и спокойная, как у человека, который прикидывает вес.
– Брат, – сказал Майкл.
– Майкл. Это Хлоя.
– Хлоя. – Он кивнул ей, коротко, по-старомодному вежливо. – Рад познакомиться. Ты, кажется, дизайнер?
– Интерьеров, – сказала Хлоя, улыбаясь так открыто, как умела только она. – А вы строите дома. Люк говорил. Тот, что за вашей спиной, тоже ваш?
– Мой. – Майкл чуть повернул голову, будто сам удивился, что у него есть дом. – Что скажешь?
– Скажу, что у вас очень честный камень, – сказала Хлоя. – И что я бы ничего не меняла. Разве что убрала бы лишнее.
– Что именно?
– Пока не знаю. Надо походить.
Майкл смотрел на неё секунду, другую, а потом уголок его рта едва заметно дрогнул, и Люк понял, что экзамен сдан. Не блестяще, но сдан.
– Ходи, – сказал Майкл и вернулся к мясу. – Остальные там.
Остальные там означало всё сразу: и стол, и толпа, и крик, который в следующую секунду обрушился на них, как лавина.
– Оленёнок! – заорал Нейт, вскакивая с бочки, на которой сидел, и раскинул руки, и Люк с ужасом понял, что приятель действительно собирается обнять женщину, которую видит в первый раз в жизни. – Наконец-то! Мы тебя столько ждали!
– Меня зовут Хлоя, – сказала Хлоя, смеясь и отступая на шаг.
– Оленёнок – это комплимент! – крикнула Эми, пробиваясь сквозь толпу и хватая Нейта за рукав. – Прости, он идиот. Он всегда такой, когда волнуется. Я Эми. Это Нейт, мой муж, и он сейчас замолчит.
– Я не замолчу.
– Замолчишь.
– Я просто сказал…
– Нейт.
Нейт замолчал. Люк, давясь смехом, поймал на себе взгляд Эми, благодарный и полный ужаса, и успел подумать, что это, пожалуй, лучший из возможных вариантов начала. Потом Хлою подхватили, закружили, накормили вином, усадили на тёплый плед у камина, и он потерял её из виду на добрых десять минут.
Он нашёл её уже в окружении, на деревянной скамье у стены, с бокалом красного в одной руке и с раскрасневшимися от тепла и смеха щеками. Рядом с ней сидела Эми, ещё дальше Мира, с той самой своей тихой улыбкой, которая означала, что она слушает. Хлоя что-то рассказывала, жестикулируя свободной рукой, про клиентку, которая хотела розовую ванную с позолоченными кранами в форме лебедей, а получила, к ужасу всей семьи, тёмно-зелёную с деревом, и Эми смеялась до слёз, а Мира, не меняя выражения лица, подливала Хлое вина.
Люк остановился в нескольких шагах и смотрел на них, не подходя. Он чувствовал, как внутри него медленно разжимается кулак, который он сжимал всё утро. Хорошо. Всё идёт хорошо. Вот они сидят втроём, смеются, и Хлоя уже своя, и никто не вздрагивает, и никто не смотрит косо. Он поймал на себе взгляд Джейсона, и тот чуть заметно кивнул ему, но Люку показалось странным, что Джейсон не улыбается, а Мира, подливая вино, всё время украдкой поглядывает на дорожку, ведущую от парковки. Он отмахнулся и от этого. Все нервничают. Он сам нервничал.
Нейт тем временем втянул Дэниела Уолтерса в спор о том, чей мотор лучше, и тот, стоя у перил с кружкой в руке и глядя на реку, отвечал односложно, по-дэниеловски, не отрываясь от воды. Вдовец был в этой компании тем, кем бывают в любой компании люди, которых не замечаешь, пока они не заговорят: тихим, надёжным, чуть в стороне, всегда на своём месте. Перехватив взгляд Люка, он слегка поднял кружку в знак приветствия, и Люк кивнул в ответ.
Где-то на заднем плане, у самого края террасы, с визгом пронеслись по траве Илай, Джейкоб и Сэм, преследуемые какой-то воображаемой стаей, и Люк подумал, что за это стоит отдать многое. За этот день. За этот двор. За мальчишек, которые бегут по мёрзлой траве и не знают, как это хорошо.
И в этот момент он услышал голос.
– Простите, задержалась.
Он узнал его раньше, чем обернулся. Узнал так, как узнают запах дома после долгой дороги, телом, а не головой. Тихий, ровный, чуть севший, с лёгкой прохладцей на согласных. Голос, который он слышал каждое утро семь лет подряд и ещё три года по телефону.
Вивиан стояла на нижней ступеньке террасы.
Она была в длинном кремовом пальто, с распущенными волосами, на которых блестели капли подтаявшего инея, с бутылкой вина в руке и румянцем на скулах, который дарит только зимний воздух. Она казалась удивительно спокойной. Не холодной, не собранной, как обычно, а именно спокойной, как человек, который проснулся в хорошем настроении и решил его не терять. Седан, как выяснилось потом, она оставила у самого поворота, за липами, там, где Люк его не заметил.
Тишина упала на террасу мгновенно, как будто кто-то выключил звук. Смех оборвался на полуслове, Нейт замолчал с открытым ртом, Эми застыла с бокалом у губ. Люк увидел, как Хлоя обернулась, медленно, и как улыбка на её лице не исчезла, но стала внимательной, осторожной. Он увидел, как Мира и Джейсон обменялись быстрым взглядом, таким быстрым и таким отчётливым, что у него внутри что-то ёкнуло: не страх, нет, что-то другое, чему он не успел найти название. Взгляд людей, которые оба знают, что сейчас будет, и оба боятся этого.
Он подумал: они боятся за Хлою. За меня. За вечер.
Он подумал, что это очень мило.
Один только Майкл не обернулся. Он стоял к ним спиной у очага, и Люк видел, как напряглись его плечи под клетчатой рубашкой, и как рука с щипцами на секунду замерла над решёткой. Потом щипцы снова двинулись. Размеренно. Тяжело. Мясо зашипело громче.
– Вивиан, – сказала Мира первой, вставая, и голос её прозвучал чуть выше, чем следовало. – Ты как раз вовремя. Мы тут только начали.
– Вив! – подхватил Нейт, и неловкость растворилась в его громком облегчённом крике. – Иди сюда, мы думали, ты не приедешь!
Они заговорили все разом, как люди, которые хотят заполнить пустоту любым шумом: Эми бросилась обниматься, Джейсон зачем-то стал искать штопор, хотя штопор лежал у него в руке, Дэниел отставил кружку и сошёл со ступеньки, чтобы поцеловать Вивиан в щёку, тепло и коротко, как целуют старых друзей. Люк почувствовал, как у него отпускает горло.
А Вивиан, окружённая, зацелованная, расспрошенная, прошла сквозь эту суету так, словно ничего необычного не происходило. Она отдала Джейсону вино, сняла пальто и повесила его на спинку стула. Под ним оказался светлый свитер с высоким воротом, мягкий, цвета овсяного молока, и Люк отметил, что в нём она выглядит иначе: моложе, спокойнее, как будто за последние месяцы с неё сняли какую-то тяжесть, о которой он даже не подозревал. Он хотел спросить, всё ли в порядке, потом вспомнил, что не имеет на это права, и просто смотрел.
Она подошла прямо к Хлое.
– Здравствуйте, Хлоя, – сказала она. – Рада видеть. Простите, что опоздала. Илай настоял, чтобы я привезла ему целый пакет цветных мелков, а потом мы не могли найти красный.
– Здравствуйте, Вивиан, – ответила Хлоя. Она поднялась со скамьи, и они стояли друг напротив друга, две женщины, которые когда-то в шумном зале встретились, как на ринге, и с тех пор прошли очень долгий путь: через кофе в двух кварталах от «Джангл Джема», через обмены детьми по выходным, через неловкие и всё менее неловкие разговоры у школьных ворот. – Вы как раз вовремя. Тоби сказал, что если вы приедете, он вам передаст привет. И рисунок. Динозавра. Красного. Он оставил его у меня на столе. – Красный – это принципиально, – серьёзно сказала Вивиан, и Хлоя засмеялась, и что-то в напряжённой атмосфере террасы чуть сдвинулось, как сдвигается лёд, когда трескается первая трещина.
Люк не заметил, как выдохнул. Он стоял, смотрел на них, на Хлою и Вивиан, на двух женщин, которые, если подумать, были совершенно не похожи, и чувствовал, как внутри него тихо оседает что-то тяжёлое. Всё хорошо. Всё идёт хорошо. Вот они стоят вдвоём, смеются, и никто не умирает.
– Люк, – сказала Вивиан, оборачиваясь к нему. – Ты помнишь, что обещал мне отдать мои старые лыжные ботинки?
– Я обещал отдать тебе их ещё в прошлом году.
– Именно. Они всё ещё лежат у тебя в подвале, и я начинаю подозревать, что ты решил их присвоить.
– Они мне нравятся, – сказал Люк. – Они сидят на мне как влитые.
– У тебя нога на два размера больше.
– Я работал над этим.
Нейт фыркнул. Эми прикрыла рот ладонью. Дэниел, не меняя выражения лица, сделал глоток из кружки.
– Это так он говорит, что не носит их, а любит, – пояснила Вивиан Хлое. – Он вообще не расстаётся с вещами, которые были моими. До сих пор не вернул мне плед. Серый. Знаешь, который…
– Который лежит у нас на диване? – улыбнулась Хлоя.
– Тот самый.
– Тоби по воскресеньям на нём засыпает.
– О, – сказала Вивиан, и тут Люк увидел, как она на секунду замолчала, и что-то мягкое, почти нежное мелькнуло у неё в лице. – Тогда пусть остаётся. Раз он ему так нравится.
И Люк вдруг вспомнил, как эта женщина смеялась, когда они поставили палатку на берегу пролива в день их первой годовщины и ночью налетел ветер, и палатка улетела прямо в воду вместе с их единственным спальником. Как они тогда сидели на мокрых камнях в темноте, дрожа от холода, а она, хохоча, говорила: «Это самое романтичное, что ты когда-либо для меня делал. Теперь я точно никогда не забуду этот день». Он не удержался и сказал вслух:
– Помнишь палатку?
– Не напоминай. – Вивиан закрыла лицо ладонью, но плечи у неё тряслись от смеха. – Я до сих пор не простила пролив.
– Это пролив не простил нас. Мы его оскорбили.
– Мы поставили на нём палатку без разрешения.
– Он вежливо отказал.
– Он унёс её в Лонг-Айленд!
Нейт уже откровенно хохотал. Эми, всхлипывая, вытирала глаза. Хлоя смеялась тоже, не зная ни пролива, ни палатки, но слыша, как они смеются, и, видимо, чувствуя что-то важное в самой интонации этого смеха. В нём не было ни тени тоски. Ни намёка на то, чего Люк так боялся: на тайный подтекст, на недосказанность, на прошлое, которое шевелится под столом. Они просто смеялись. Двое людей, которые когда-то любили друг друга иначе, а теперь любили иначе, спокойно, по-родственному, как любят тех, с кем прожили слишком долгую часть жизни, чтобы выбросить её на ветер.
Он увидел это в лице Эми: понимание. Увидел в плечах Джейсона: как отпустило. Даже у Миры, которая с самого начала держалась настороже, чуть расправилась спина. Люк подумал, что теперь им всем стало ясно. Что нет никакого скрытого огня. Что у них есть Илай, и этого достаточно, чтобы они навсегда остались друг для друга чем-то большим, чем просто знакомые, но не больше. Друзьями. Семьёй. Но не парой.
Он поймал себя на том, что улыбается. Широко и по-глупому.
И в эту секунду от очага донёсся сухой, жёсткий звук: щипцы ударили о решётку чуть сильнее, чем нужно.
Майкл так и не обернулся. Он продолжал переворачивать мясо, ссутулив плечи, и Люк вдруг понял, что за всё это время брат не сказал ни слова, не вставил ни реплики, не усмехнулся ни разу. Только огонь потрескивал, и дым стлался над рекой серыми лентами, и тёмный силуэт у решётки казался отдельным островом посреди всеобщего веселья.
– Мясо готово, – сказал Майкл. Голос у него был ровный и плоский, как асфальт. – Кто голоден?
Все разом бросились к столу. Хлоя оказалась между Эми и Мирой, Нейт занял место у края, Джейсон, помогая Майклу, понёс блюдо с рёбрами, а Дэниел потянулся к стопке тарелок и, проходя мимо Вивиан, легко и дружелюбно спросил, не нужно ли ей чего-нибудь, вина или воды. Вивиан улыбнулась ему и сказала, что вина будет достаточно.
Майкл с размаху поставил на стол огромную деревянную доску с рёбрами. Звук получился оглушительный.
– Вот. Ешьте.
Он остался стоять во главе стола, сложив руки на груди, и оглядел присутствующих тем тяжёлым янтарным взглядом, от которого у людей обычно замирала вилка на полпути ко рту. Взгляд прошёл по Хлое, по Люку, по Нейту, и остановился на Вивиан.
– Я смотрю, дочь Хейла не изменяет традиции, – произнёс Майкл. – Является к столу точно в тот момент, когда мясо готово.
Тишина.
Люк почувствовал, как внутри него что-то опустилось. Вот. То самое. Он почти ждал этого. Он поднял глаза на брата и открыл рот, чтобы сказать что-нибудь примирительное, но Вивиан его опередила.
– Я привезла вино, – сказала она спокойно. – Вино, как известно, открывает путь к мясу.
– Скоро тебе будет не до вина, – сказал Майкл. – Тебе, кажется, домой пора. Или я что-то путаю? Говорят, там тебя заждались.
– Майкл, – тихо сказала Эми.
– Я просто интересуюсь. Здесь, знаешь ли, собираются свои. Те, кто живёт рядом. Те, кто останется. – Он смотрел на Вивиан, не отводя глаз, и в его голосе было что-то очень странное: не злость, не презрение, а какая-то натянутая струна, которая вот-вот лопнет. – Но если у кого-то другие планы, это, конечно, меняет дело.
Нейт откашлялся. Джейсон уронил вилку. Хлоя, не понимая ни слова, переводила взгляд с одного лица на другое, и Люк почувствовал, как у него мелко задрожали пальцы. Он уже поднимался, чтобы сказать брату что-нибудь резкое, но его опередили.
– Майкл, – сказала Мира.
Она не повысила голос. Она вообще никогда не повышала голос. Она сидела на своём месте, держа бокал, и смотрела на Майкла снизу вверх спокойным, чуть усталым взглядом человека, который знает цену словам, и добавила только:
– Я тоже оттуда. Мне уйти вместе с ней?
Тишина стала другой. Из напряжённой в тяжёлую. Майкл повернул голову, и его взгляд встретился с глазами Миры, и в этом молчании, коротком, как удар, Люк успел увидеть что-то, чего не мог ни объяснить, ни назвать: как будто между ними двоими прошёл разговор, не требующий слов. Челюсть Майкла дрогнула. Потом он сел.
– Нет, – сказал он глухо. – Не нужно.
– Спасибо, – сказала Мира и улыбнулась, мягко и вежливо, так, словно ничего не произошло. – Тогда передай, пожалуйста, рёбра. Я проголодалась.
Майкл передал. Тарелка в его руке дрогнула, но он справился.
Напряжение ушло так же незаметно, как пришло: растворилось в звоне посуды, в шуме голосов, в шипении мяса и аромате специй. Нейт тут же рассказал анекдот, неприличный и очень смешной, и Эми шлёпнула его по плечу. Хлоя, всё ещё чуть растерянная, получила от Дэниела кусок хлеба и рёбра, и они разговорились о том, как проектировать дома для людей, которые не любят дома. Джейсон, подливая Мире вина, украдкой сжал ей руку под столом, и Мира ответила ему коротким пожатием, и Люк снова заметил это и снова решил, что не станет докапываться.
Он сидел между Хлоей и Нейтом, ел самые вкусные в мире рёбра, слушал, как смеётся женщина, которую любит, и думал, что вот оно, настоящее. Дом, огонь, друзья, мальчишки, визжащие на траве. Всё хорошо. Только Майкл...
Он повернул голову.
Майкл сидел во главе стола, прямой, тяжёлый, не притрагиваясь к тарелке, и смотрел на Вивиан. Вивиан, которая сидела напротив, через стол, между Эми и Дэниелом, и смеялась чему-то, что рассказывала Эми, и старательно, как показалось Люку, не смотрела в его сторону. Майкл смотрел на неё тем взглядом, которым смотрят на то, что хотят уничтожить: не отводя глаз, не моргая, жадно, почти больно. Люк видел, как под тёмной щетиной ходят желваки. Как пальцы сжимают вилку так, что белеют костяшки.
Он подумал: Рейна. Список. Дар. Всё, что висит над этим столом, над Вивиан, над ним. Он подумал, что надо будет потом поговорить с братом. Попросить быть мягче. Не сегодня, конечно. Позже.
Он подумал это очень ясно и очень спокойно, как думают люди, которым кажется, что они всё понимают.
Потом Хлоя тихо коснулась его локтя и спросила, не хочет ли он ещё хлеба. Он повернулся к ней, улыбнулся, и все остальные мысли растворились в её глазах, ореховых, тёплых, смотревших на него поверх бокала с таким ожидающим, таким безмятежным доверием, что у него внутри что-то тихо и сладко сжалось.
– Хочу, – сказал он. – Спасибо.
Над рекой тянулся дым. Солнце медленно сползало к верхушкам сосен, и свет становился жёлтым, мягким, золотым. Где-то в траве хохотали мальчишки, и Хлоя смеялась вместе с ними, откинув голову, и Люк, потянувшись за хлебом, подумал, что давно не помнил такого дня. Что, может быть, он вообще ни разу не был так счастлив.
Глава 21. Вечер
Когда рёбра были съедены до последней косточки, а блюдо с картофелем, запечённым в углях, опустело, разговор за столом, как это всегда бывает после сытной еды, потянулся лениво и в разные стороны. Нейт, откинувшись, положил ладонь на живот и что-то объяснял Дэниелу. Эми собирала тарелки. Джейсон подбрасывал в очаг берёзовые поленья, и огонь отзывался на каждое сухим, весёлым треском. Над рекой висели первые сумерки, не тёмные ещё, но уже сиреневые, с острой зимней прозрачностью, и холодом тянуло от воды так, что у Люка зябли уши, хотя он, конечно, не показывал вида.
Люк сидел, обняв Хлою за плечи, и ощущал под ладонью её тепло сквозь колючий шерстяной воротник, и всё в нём было наконец тихо и спокойно. Пока Эми не обернулась к Хлое, подперев подбородок ладонью, с особенным выражением любопытства, которое появляется у людей, твёрдо решивших не отпускать новое лицо, не разузнав о нём всё.
— А ты давно занимаешься дизайном? — спросила она. — Люк говорил, но он у нас рассказчик так себе. Из его слов я поняла только, что ты красиво расставляешь мебель.
— Эй, — сказал Люк.
— Это правда. Ты так и сказал: «Хлоя красиво расставляет мебель».
— Я был краток.
— И скуп. — Эми повернулась к Хлое. — Так что?
Хлоя рассмеялась и взяла бокал обеими руками, как берут что-то тёплое.
— Семь лет, если считать с первой работы в студии. Я начинала в Стэмфорде, делала чертежи для чужих интерьеров и ужасно злилась, что мои идеи никому не нужны. А потом ушла. Сначала брала мелкие заказы: кухню, спальню, гостиную. Потом пошли рекомендации. Одна клиентка рассказала подруге, подруга своей сестре… Так и покатилось.
— Кого ты оформляешь? — спросил Нейт, подтягиваясь ближе. — Ну, в смысле, какие дома?
— В основном здешние. Гринвич, Нью-Кейнан, Дариен. Усадьбы, коттеджи у воды, пара старых фермерских домов. Люди, которые хотят, чтобы в доме было тихо.
— Тихо — это как? — спросил Дэниел. Он говорил редко, но когда говорил, то по делу, и слушали его с удвоенным вниманием.
— Тёплое дерево. Лён. Камень. Много воздуха, мало вещей. — Хлоя поискала слова. — Такое, чтобы человек пришёл с работы и почувствовал, что с него можно снять броню.
В тишине, которая за этим последовала, Люк услышал, как Мира тихо сказала «ох» и как Нейт, не удержавшись, присвистнул.
— Можно взглянуть? — спросила Вивиан.
Она не вмешивалась до этой минуты. Сидела напротив, чуть отодвинувшись от стола, с бокалом в руке, и слушала внимательно, чуть склонив голову набок, с выражением лица, которое Люк знал слишком хорошо и которое означало, что в её голове уже вертятся колёсики, цифры и сроки. Она смотрела на Хлою с вежливым и совершенно искренним интересом.
— Работы. Если у тебя есть что-то с собой.
— Не доверяй ей, — сказал Люк Хлое, не удержавшись. Голос получился лёгким, смеющимся, тёплым. — Она даже сейчас работает. Прямо за этим столом, с бокалом вина, думает, какой проект тебе всучить.
— Ага, — не моргнув, ответила Вивиан. — А ты жалеешь, что сам до этого не додумался.
Это было правдой, и Люк, фыркнув, поднял руки, признавая поражение.
— Есть, — сказала Хлоя, доставая из сумки телефон. — Только это на экране, не очень…
— Достаточно, — Вивиан протянула руку.
Хлоя передала телефон. Пальцы Вивиан легли на экран, как она, чуть наклонив голову, начала листать: слайд, пауза, слайд. Спустя минуту, которая показалась Люку очень долгой, Вивиан подняла глаза.
— Это местный дизайн, — сказала она не злобно. Не мягко. Ровно, как говорят о погоде. — Для усталых от городской жизни богатых людей, которым хочется спрятаться. Хорошо сделано, и это точно попадает в запрос, но для Нью-Йорка не подойдёт.
Улыбка на лице Хлои осталась на месте, но перестала быть живой. Видел как все одновременно перестали дышать, не понимая, что только что произошло. Обесценила? Поставила на место? Или просто, как эксперт, сказала то, что думает? Но Люк слышал, как Вивиан разбирала чужие проекты, и никогда она не говорила «плохо». Она говорила «это для другого рынка».
— Я работаю с местными, — сказала Хлоя тихо, и Люк почувствовал, как напряглась её спина под его ладонью. — Мне нравится, что я делаю. Я не думала про Нью-Йорк.
— И правильно, — сказала Вивиан, посмотрела на Хлою прямо, и в её глазах не было ни тени снисхождения. — У тебя есть что-нибудь для души. Не по заказу?
Хлоя молчала несколько секунд. Люк видел, как она колеблется, и как что-то внутри неё борется между осторожностью и упрямым желанием показать, что есть. Потом она взяла телефон, пролистала что-то и снова передала через стол, уже без улыбки.
— Это для себя. Мне просто хотелось попробовать.
Вивиан взяла телефон, и снова, как заведённая, началась эта тихая, внимательная тишина. Слайд. Пауза. Слайд. Люк почувствовал, как у него самого к горлу подступает что-то горячее, нервное, незнакомое. Он вдруг ужасно захотел, чтобы Вивиан сказала что-нибудь хорошее. Она остановилась на одном экране. Потом пролистала дальше.
— Вот это, — сказала она. — И это.
Она повернула телефон к Люку. На экране был светлый, воздушный лофт с высокими окнами и странными, подвижными перегородками из матового стекла и тёмного дерева, которые, судя по подписи, сдвигались по рельсам в потолке и позволяли превратить одну огромную комнату в три небольших, а три в одну, смотря по настроению хозяина. На соседнем снимке была кухня, но не обычная: огромный стол из цельного дуба в центре, над ним на тонких стальных тросах подвешены сушилки для трав, а вдоль стен идут полки с банками, мукой, специями и глиняной посудой, так что вся комната напоминала не кухню, а мастерскую, где готовят так же серьёзно, как другие работают с деревом или металлом.
— Видишь? — Вивиан протягивала телефон, и в голосе её, ровном, деловом, прорезалось что-то живое. — Это подошло бы для того дома в Бруклине, на набережной, который до сих пор не продан наполовину. Все квартиры там пустые коробки, а покупатель не умеет представлять.
Люк взял телефон. Всмотрелся. И вдруг увидел то, что она увидела: не красивую картинку, а возможность.
— Хочешь сделать образцовые квартиры? — понял он.
Готовое решение для района и для запроса. Бруклин — это молодые семьи, творческие люди, которые хотят жить не в коробке, а в пространстве. Перегородки, мастерская, воздух. Если у покупателя будет образец, это в разы проще продавать.
— Они не выглядят как обычные проекты, — сказала Хлоя осторожно.
— Именно, — сказала Вивиан.
Хлоя посмотрела на неё, потом на Люка, и по лицу её пробежало выражение, которого Люк прежде не видел: удивление, недоверие, а следом за ними первая, ещё неуверенная радость. Она крепче сжала его руку под столом.
— Или, — произнёс Майкл низко и уверенно, что даже Нейт вздрогнул.
Майкл сидел во главе стола, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрел на них с невозмутимым видом.
— Можно не ломать привычный для Хлои рынок, — продолжил он. — У нас, к слову, есть шесть домов на северном берегу, которые ждут отделки. Здешние, под местного покупателя.
Люк открыл рот, чтобы что-то сказать, но Вивиан его опередила.
— Нет. — Она поставила бокал на стол. Не резко, но так, что звякнуло стекло. — Компании не стоит выходить на чужой рынок, где предлагают готовый дизайн. Попытка войти туда, где всё давно занято, будет выглядеть жалко. Хлоя, подтверди: у местных рынок сформирован. Мы полезем туда, как школьницы с печеньем, чтобы продавать, что и без нас есть у каждого.
Хлоя, которой неожиданно предложили роль арбитра, подняла голову.
— Это правда, — сказала она. — Новичкам нелегко.
— Вот, — сказала Вивиан. — Нам надо искать новые решения, где наш рынок уже сложился, и показывать нестандартное. Тогда это будет выглядеть новаторски, а не попыткой влезть на чужую территорию.
— Угу, — сказал Майкл. — Как треш-контент.
За столом кто-то сдавленно кашлянул. Вивиан медленно повернула голову и посмотрела на него.
— Угу, — сказала она. — Который рвёт топы.
Люк почувствовал, как напряглись плечи Хлои. Простое знакомство с работами Хлои, которое началось как дружеская беседа у очага, на глазах превратилось в серьёзный, жёсткий, по-настоящему профессиональный спор. И Люк, глядя на обоих, понимал две вещи одновременно: что Вивиан права на все сто, и что Майкл будет стоять на своём до конца, потому что признать её правоту дочери Хейла. Майкл не принимал Вивиан. Никогда. Дочь Хейла для него была чужой, и всё, что она говорила, независимо от того, насколько это было разумно, он не слышал.
— Кто лезет туда, где у других уже есть прочная база, не выигрывает ничего и выглядит смешно, — сказала Вивиан ровно, и её голос прозвучал почти мягко.
— Это не лучше, — у Майкла дёрнулись желваки, как будто его ударили. Он был старшим сыном альфы, будущим вожаком, стоял в иерархии стаи выше Люка и выше всех сидящих за этим столом, и слышать от дочери Хейла, пусть даже вежливо и на языке бизнеса, что его замыслы выглядят жалко, было, наверное, невыносимо. — Чем делать красивую обёртку для пустых стен.
Тишина стала вязкой, густой, как смола. Люк понял, что именно сказал брат. Не про дом. Про них. Про них двоих, его и Вивиан. Про кольца, которые они надевали перед советом стай, про общие ужины и улыбки, про брак, который давно умер и который отец заставлял их носить как маску. «Красивая обёртка для пустых стен». Удар был точный и жестокий, и Люк почувствовал, как внутри него поднимается привычная, давно спрятанная злость, но он не успел раскрыть рта.
— Как скажешь, Девис, — Вивиан побледнела на секунду, на самую малость. Потом лицо её стало совершенно пустым. — Моя работа приносить прибыль. Если она вам не нужна, я не буду навязываться.
Всё. Спор оборвался, как нитка под ножницами. Люк услышал в нем: про её место здесь, что у неё есть другой дом, где её, примут обратно. Он чувствовал это как физическую боль: мнение наследника альфы очевидно. «Она нам не нужна».
— Они всегда так? — Хлоя наклонилась к нему и шепнула, почти не двигая губами.
— Только когда им обоим не всё равно, — ответил он так же тихо и подумал, что это было сказано очень умно, и что он, пожалуй, терял жену в глазах стаи.
Мира первой нарушила тишину: подняла бокал, отпила и поставила его на стол с видом, будто ничего не случилось. Дэниел, который всё это время молча сидел, отложил кружку, поднялся и неторопливо обошёл стол. В руке у него была бутылка красного. Он остановился рядом с Вивиан, чуть склонился и спросил негромко, спокойно, с мягкой, чуть усталой улыбкой:
— Вина?
Вивиан подняла на него глаза. И Люк увидел, как лицо её на секунду потеплело, и в уголках губ появилась улыбка.
— О, — сказала она. — Спасибо.
Дэниел не спеша налил ей до половины бокала. Вивиан взяла его обеими руками, и пальцы её чуть дрожали, но она улыбнулась ему ещё раз, как улыбаются людям, которые вовремя подали руку.
Люк повернул голову, отыскивая глазами брата, и увидел, как Майкл смотрит на эту сцену. Лицо его было каменным. Челюсть сжата так сильно, что на скуле ходил желвак, а пальцы, лежавшие на столе, медленно, одним за другим, сжимались в кулак. Он смотрел не на Дэниела. На бокал в руках Вивиан. На её улыбку. И в его янтарных глазах, ставших вдруг почти золотыми, мелькнуло что-то тёмное, почти хищное.
Стоило Люку привести сюда Хлою, и для стаи Вивиан стала женщиной, чей брак давно умер: невестой на выданье. Для нее было два пути: Вороний Камень, либо кто-то здесь, в Железном Береге. Кто-то, кто назовёт её своей так, что Рейне уже нечего будет требовать.
Дэниел Уолтерс никогда не поднимется выше беты. Он не был рождён вожаком, не стремился им стать и, кажется, даже не думал об этом. Он был тихим, надёжным, молчаливым человеком, похоронившим жену, и с тех пор жил так, словно в доме у него всегда стояла вторая, пустая чашка. Но при этом он был хорошим. По-настоящему хорошим. Тем, о ком говорят: «Не подведёт», и от кого никто не слышит в ответ ни слова упрёка.
Люк видел, что Дэн не просто проявлял участие, а прямой интерес: подливал вино, не дожидаясь, пока бокал опустеет, наклонялся, чтобы расслышать её слова, и в уголках его губ появляется то мягкое, чуть неловкое выражение, которого Люк у него никогда не видел. Когда с реки потянуло сыростью и Вивиан, не заметив, поёжилась, Дэн молча снял с перил тёплый шерстяной плед и укрыл ей плечи. Вивиан обернулась, сказала «спасибо» таким привычным голосом, каким благодарят человека, подавшего пальто, и вернулась к разговору с Эми. Она не заметила. Она, кажется, вообще ничего не замечала: как Дэниел снова и снова оказывался рядом, на расстоянии протянутой руки. Для неё это было вежливое внимание друга семьи, не более.
Зато заметили другие. Люк увидел это в какой-то момент, когда повернул голову: Мира и Джейсон, сидевшие рядом, одновременно посмотрели на Дэниела, потом друг на друга, и в этом быстром взгляде было что-то странное. Тревожное. Не удивление, не любопытство, а то выражение, с которым смотрят на людей, знающих то, чего не знаешь ты. Мира чуть заметно поджала губы. Джейсон отвёл глаза и поспешно потянулся за бокалом.
Люку это не понравилось. Он выждал ещё несколько минут, делая вид, что слушает Нейта, потом наклонился к Хлое, шепнул, что ему нужно помочь с поленьями, и поднялся.
— Джей, на минутку, — позвал он.
Джейсон поднял голову, и по его лицу Люк сразу понял, что ждал этого. Они отошли к краю террасы, туда, где за дровяным навесом начиналась мёрзлая тропа к реке и где никто не мог их услышать. Из-за деревьев поднималась ранняя звезда, одинокая, ясная, и река внизу серела, как расплавленный свинец.
— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил Люк.
— Нет. Ничего. А что? — Джейсон сунул руки в карманы куртки и принялся изучать носки своих ботинок.
— Джей.
— Правда, ничего.
— У Вив и Дэна роман? — спросил Люк прямо.
— Если и да, то я не в курсе, — Джейсон поднял глаза. И, кажется, облегчённо выдохнул. — Правда. Но… — Он помолчал, подбирая слова. — Дэн имеет на неё виды. Давно. Всегда имел, наверное. Просто слишком уважал тебя, чтобы заявить права. А теперь, когда ты привел девушку, он решил показать намерения. Но он осторожен, Люк. Он не хочет бить тебя в спину. Скажешь «нет», значит нет.
Люк молчал, глядя на реку, и чувствовал, как внутри медленно поворачивается что-то огромное, как жернов. Дэниел, который годы молчал о том, что Вивиан ему нравится. Молчал, глядя, как друг приводит домой одну женщину за другой, и ни разу не показал ни слова, ни взгляда, ни намёка.
Люк, конечно, знал, что Вивиан завидная невеста. Но знать и столкнуться лицом к лицу было разными вещами. И он вдруг понял, в какой-то холодной, ясной вспышке, что всё это время именно держал её. Не отпускал. Своей ревностью, своим молчаливым «ты моя пара». Он отпугивал других, даже не зная об этом. А Дэниел, отличный вариант, не с задатками альфы, ну и что с того, молчал и ждал.
— Так передай ему, что я не против, — сказал Люк и неожиданно для самого себя улыбнулся.
— Но он же бета! — Джейсон даже отшатнулся.
— Вив должна жить дальше. Я же живу. — Он обернулся и нашёл глазами Хлою у огня, и пламя бросало тёплые блики на её волосы. — Если есть шанс оставить Вив в Железном Береге,, Дэниел отличный вариант…
— А ты сможешь с этим жить? — Джейсон спросил искренне, без подвоха, как спрашивают друзья.
Люк открыл рот и не нашёл ответа. Потому что вопрос был не про сердце. Оно давно уже было в другом месте. Вопрос был про статус. Вивиан его пара в стае. Дочь другого вожака. Она— орден, который Люк носил на груди незаслуженно, как носят медаль за чужую победу. Именно ею, этим именем, он держал свою позицию перед советом. Именно её он выставлял вперёд, когда нужно было напомнить Рейне, что Железный Берег и Вороний Камень связаны кровью. И если она уйдёт, пусть к лучшему из стаи, но к бете, то потеряет не только она. Потеряет Люк: силу своего голоса, часть репутации, часть того, что стоит за словом «сын альфы» в этих лесах. Было бы проще, если бы она выбрала человека. Тогда это была бы просто любовь. А так это политика.
— Вот чёрт, — выдохнул Люк. Он знал, что этот момент наступит, но оказалось, к такому нельзя подготовиться.
— Ты как, приятель? — спросил Джейсон тихо.
— Я просто не хочу… — Люк помолчал, подбирая слова, потом усмехнулся. — Как ты сказал? Удара в спину? — Лучше он выразиться не мог. — К чёрту. Пусть выбирает Вив. Дэн молодец, что решился.
— Ну и отлично, — сказал Джейсон с таким облегчением, что Люк даже посмотрел на него внимательнее. Но друг уже хлопал его по плечу, и в этом хлопке было что-то слишком поспешное. — Правильное решение.
Весь остальной вечер Люк смотрел на то, как Дэниел ухаживает за Вивиан: пересаживается так, чтобы закрывать ей от ветра, приносит ей из дома шаль, потому что плед ему кажется недостаточно тёплым, рассказывает что-то тихим, спокойным голосом, и как Вивиан слушает, вежливо, с лёгкой улыбкой, не замечая, что он смотрит на неё не так, как смотрят на подругу. Она выглядела сейчас как будто немного иной: мягче, светлее, чем он помнил. Люк подумал, что, может быть, это и есть признак: что человек наконец готов жить заново. И каждый раз, когда ловил себя на этих мыслях, он переводил взгляд на Хлою. Она поймала его взгляд и подмигнула. Люк улыбнулся в ответ и вдруг ясно понял, что уже выбрал.
Он выбрал жить. Слышать её смех, ворчание по утрам, когда кофемашина опять не работает, тихое «Люк, ты опять оставил носки», её холодные ступни под одеялом и то, как она засыпает, уткнувшись носом ему в плечо. Он не был готов отдать ни одного из этих мгновений. Ни одной секунды. Ни за какой орден, ни за какую репутацию, ни за какое место в иерархии стаи.
Если у сущностей бывают половинки, думал он, глядя на неё, то Вивиан, конечно, его. Она была его лучшим другом, самым надёжным человеком на земле, той, без кого он не представлял ни своего прошлого, ни половины своего настоящего. Но сердце его принадлежало не ей. Оно принадлежало женщине, которая сидела у огня и смеялась.
Глава 22. У очага
Огонь в очаге нужно кормить, и Майкл кормил его с таким усердием, какого тот не заслуживал. Он выбрал себе пост ещё до того, как гости разошлись по местам: у решётки, на дальнем краю террасы, спиной к реке и лицом ко всему остальному. Хозяину положено следить за огнём. Поэтому он стоял там, подбрасывал в очаг берёзовые поленья, переворачивал угли кочергой и видел всё. Удобная позиция. Дым шёл в его сторону, и сквозь серую, дрожащую завесу лица за столом казались чуть размытыми, чуть нереальными, как лица в старом кино. Только одно из них не расплывалось. Оно стояло перед глазами резко, чётко, как будто кто-то навёл на него объектив. Он не смотрел на Вивиан, а держал в поле зрения. Это — другое.
С той минуты, как её голос прозвучал на ступенях террасы, Майкл безошибочно знал, где она находится. Вот она смеётся над чем-то, что говорит Эми. Вот она ставит бокал на стол. Вот чуть меняет позу, и под тонким овсяным свитером шевельнулись лопатки. Он знал её запах в холодной прозрачной темноте так же точно, как знал запах хвои и дыма: снег, сандал, мягкая шерсть, красное вино. И ещё один, чужой, тёплый, спокойный, как запах нагретого камня, который с каждой минутой подбирался к ней всё ближе.
Дэниел Уолтерс.
Майкл смотрел, как он в очередной раз наклоняется к ней, чтобы подлить вина в бокал, до которого ещё оставалось добрых два глотка, и в груди у него поднималось что-то колючее, как мелкий снег. Налить вина. Вот, значит, что называется ухаживанием. Это работа официанта. За такое платят чаевые, но никто никогда не пытался из этого сделать романтическую поэму.
Когда Дэниел, поёжившись от речного ветра, снял с перил плед и молча укрыл ей плечи, Майкл так сжал кочергу, что костяшки пальцев побелели. Плед. Он едва не рассмеялся вслух. Плед это функция дивана. Любой достаточно мягкий предмет способен накинуться на женщину с тем же результатом. Для этого не нужно быть мужчиной. Достаточно иметь руки и склонность к бытовой предупредительности.
Майкл говорил себе это, и каждое слово звучало убедительно. Жалкое зрелище. Сорокалетний, вдовец стелется перед женщиной, которая за последние семь лет не получила ни одного настоящего предложения, потому что рядом всё время стоял Люк. Он пользуется моментом. Он выжидал, пока ситуация станет шаткой, и теперь тянет к ней руки, как подбирают то, что плохо лежит.
Майкл с силой воткнул кочергу в угли. Искры взметнулись над решёткой и осыпались в темноту.
Вивиан не та женщина, которую можно впечатлить такими пустяками. Она дочь альфы, воспитанная в доме, где к тринадцати годам умеют различать, кто говорит искренне, а кто просто хочет, чтобы его заметили. Она пара человека из рода вожака, женщина с родословной, с голосом, который на советах стай заставлял замолкать людей втрое старше её. Её не подкупишь бокалом красного и пледом из чужого дома. Таким, как Дэниел, полагается не ухаживать за ней, а прислуживать. Просто потому что полагается. Потому что так устроена стая: каждому своё место, и место беты рядом с её стулом, чуть позади, с кувшином воды наготове.
Это была железная логика. Она держалась, как скала. И Майкл с наслаждением стоял на ней, не оглядываясь на то, что творилось у него под рёбрами, где зверь вздыбил шерсть и тихо, низко, угрожающе рычал, и на то, что рычал он не на Дэниела. На мысль о том, что Вивиан улыбается ему.
Она улыбалась. Мельком, вежливо, машинально, как улыбаются людям, подающим пальто. Майкл видел это краем глаза и отметил, что улыбка эта была совершенно другой, чем та, что досталась ему на рассвете в гостевом доме, когда она смеялась ему в плечо. Он отметил это очень отчётливо. А потом так же отчётливо приказал себе об этом не думать.
“Это будет выглядеть жалко”, - фраза вернулась без зова, вынырнула, как топляк, и ударила в самое неподходящее место. Она сказала это ровно, мягко, глядя ему прямо в глаза, перед всеми, перед Люком и его девушкой, перед друзьями, и каждое слово пробило его насквозь. «Тот, кто лезет туда, где у других уже стоит прочный дом, выглядит смешно». Он прекрасно понял, что она имела в виду. Не рынок и не Бруклин. Себя. Эти два месяца, о которых не знал никто, кроме них двоих, и ещё двоих, которые догадались. Утро, когда она смотрела на него в зеркале, а он сказал «слышу, Снежинка». Сегодня она ответила ему публично, при всех, так, чтобы никто, кроме него, не услышал ответа. Не лезь. Это не твоё. Ты выглядишь смешно.
Он ответил единственным оружием, которое у него было: сказал вслух про обёртку для пустых стен. Видел, как она побледнела, как мигнули её ресницы, как дёрнулась жилка на шее. И тут же понял, что попал в самое мягкое, в то, во что бить не собирался, и не мог уже забрать сказанное обратно. «Как скажешь, Девис». Две секунды. Она закрылась, как захлопывают ставни перед грозой. И с тех пор ни разу не посмотрела в его сторону.
Он не жалел об этом. Это было правильно. Это было единственно возможное.
Майкл подбрасывал поленья и убеждал себя, что раздражение, которое жжёт ему горло, вызвано исключительно тем, что за его столом, в его доме, на его земле ведут себя вызывающе. Что в такой ситуации любой на его месте чувствовал бы то же самое. Хозяин. Наследник альфы. Второй по иерархии в стае. Его реакция совершенно нормальна. Он повторял это снова и снова, как повторяют заклинание от сглаза, а потом он поймал на себе взгляд.
Мира сидела на лавке у стены, держа бокал на колене, и смотрела на него поверх огня. Не вызывающе, не сердито: тревожно. Это была не та спокойная, чуть насмешливая внимательность, с какой она смотрела на мир обычно. Сейчас в её глазах стояла настороженность человека, который стоит у чужого забора и прикидывает, в каком месте он прогнётся. Рядом с ней Джейсон поглядывал на Майкла украдкой, поверх кружки, и тут же отводил глаза, когда Майкл поворачивал голову. Оба выглядели так, словно ждали взрыва и знали, с какой стороны он придёт.
Майкл не сразу понял. А когда понял, чуть не рассмеялся.
Мира знала. Не догадывалась, не подозревала: знала. Он увидел это сразу, как видят шов на ткани, стоит только провести пальцем: в том, как она села, чуть боком, закрывая подругу плечом; как провожала глазами каждое движение Дэниела; как её взгляд, быстрый, как выпад, летал от Вивиан к нему и обратно. Весь вечер она сидела на страже. Не показывала, не подавала виду, но сидела, как часовой у ворот, и ловила каждое слово, паузу, движение. И Джейсон, конечно, тоже знал, ведь Мира, разумеется, рассказала мужу. Не из болтливости, а потому что так заведено: не бывает между этими двумя тайн, которые один хранит от другого. Это было ясно как день.
И ни один из них не выдал себя ни единым намёком.
Майкл мысленно отдал им должное. Это было, пожалуй, самое удивительное: всю эту долгую зимнюю вечеринку, за столом у огня, за разговорами и тостами и ссорой, они держались безупречно. Джейсон готов был встать между Люком и очевидным, оттеснить друга от того, что тот мог бы заметить, если бы присмотрелся: что его пару, пусть бывшую, пусть формальную, активно обхаживает бета. И не просто промолчать, а перехватить, отвлечь, увести, если придётся. Бедняга. Люк, судя по лицу, был занят в ту минуту совсем другим. А Мира, тихая, хитрая, не из их стаи, родившаяся в Вороньем Камне и пришедшая сюда ради мужа, не побоялась сегодня на глазах у всех осадить его, Майкла, второго по иерархии в Железном Береге, будущего вожака, брата её друга, перед всем столом. «Я тоже оттуда. Мне уйти вместе с ней?» Ровно, спокойно, без дрожи в голосе. Ради подруги. Ради женщины, которая в этот момент нуждалась в защите.
И при этом ни намёка, ни взгляда, который выдал бы, что она знает: что последние два месяца Майкл Дэвис был не тем, кем казался. Они оба, и она, и Джейсон, стояли на страже сразу двух тайн: чужой и их собственной. Но не выдали и не осудили.
Он оценил это. Всерьёз, без иронии и привычной защитной шутки, которая обычно спасала от таких минут. Оценил как будущий вожак, которому однажды придётся полагаться на людей, умеющих держать слово. Как друг, которого эти двое знали с юности. Как брат их друга, с чьей женщиной его эти два месяца связывала тайна и о которой эти двое сейчас молчали за него.
Подняв глаза, Майкл встретил взгляд Миры, задержавшийся на секунду, и едва заметно кивнул. Она не кивнула в ответ, только чуть опустила ресницы. Через четверть часа Майкл снова занялся мясом: хозяин у очага, с кочергой в одной руке и щипцами в другой, и сгребает в угол решётки угли, которые давно нужно было разровнять. Он делал это тщательно, неторопливо, как будто от этого зависело что-то важное, и старался не смотреть в сторону стульев у стены, где Дэниел вполголоса рассказывал что-то, а Вивиан слушала, чуть склонив голову набок, с вежливым выражением лица.
Мира подошла так тихо, что он услышал её только по запаху: тёплые духи, красное вино, чуть влажная шерсть пальто. Она остановилась рядом, не слишком близко, с пустым бокалом в руке, и встала так, что её плечо закрывало от него стулья у стены. Это было сделано мимоходом, как бы случайно, но Майкл заметил.
— Ты как? — спросила она негромко.
— Нормально, — ответил он, не поднимая глаз от решётки. — Угли надо разровнять, а то мясо подгорит.
— Угу.
Она не ушла. Стояла рядом, глядя на огонь, и Майкл чувствовал, как у него по спине, между лопатками, ползёт неприятное, зудящее чувство, как будто на него смотрят и ждут. Он перевернул ребро. Оно зашипело, брызнув жиром на раскалённый камень, и в воздух поднялся жирный, острый дым.
Мира протянула руку и положила ладонь поверх его, на ручку щипцов.
Майкл не вздрогнул. Только замер. Её пальцы были тёплыми, лёгкими, но удивительно твёрдыми. Она не сжимала, просто лежала, как лежит ладонь на плече у человека, которому принесли плохую весть. И Майкл, не желая этого, посмотрел ей в глаза. Они были спокойными, без привычной смешинки, и в них стоял вопрос, который она только что произнесла вслух. Только теперь он звучал совсем иначе. Громче. Тяжелее. И это был не вопрос вежливости.
«Ты как?»
— Всё в порядке, — сказал он почти правдоподобно.
Мира смотрела на него. И по ее спокойному, внимательному взгляду Майкл понял, что она не поверила ни одному слову. Они стояли так несколько секунд, в неловком молчании, и не было слышно ничего, кроме шипения углей под решёткой, где капал жир.
— Он бета, — произнёс наконец Майкл. Слова вылетели сами.
— Всё лучше, чем Вороний Камень, — Мира убрала руку, но взгляд не отвела. — Дочери прежнего альфы там вряд ли будут рады, Майкл. Ты это знаешь.
— Это не наши проблемы, — сказал он, и в голосе наконец прорезалась привычная твердость. — Её вернут туда, откуда она пришла. Домой. Рано или поздно это случится, и тогда всё встанет на место. Она перестанет качать нашу лодку.
Это была правда. Ясная, чёткая, как формула. Дочь Хейла должна вернуться в родную стаю, где её место, и перестать рушить хрупкий мир, который они выстроили с таким трудом. Мир Железного Берега. Мир, где у каждого своя роль, где всё держится на равновесии, как мост на стыке двух опор. Его мир. Мир Майкла Дэвиса. В этом мире Вивиан Хейл не должна была занимать столько места.
— Майкл, — сказала Мира снова, ещё тише, и в это было о политике, брате или о стае. Только он. Только о нем. — Ты-то как?
Что-то в нём дрогнуло. Он понял, что его видят насквозь. Что притворяться бесполезно, и любая отговорка или привычная холодная реплика прозвучит сейчас жалко. Мира смотрела на него, как смотрят друзья, и в этом взгляде посещалось слишком много настоящего. Она не ушла в вежливое молчание и не сделала вид, что ничего не заметила, а по-настоящему переживала за него. И не на пустом месте.
Майкл ни с кем не говорил о том, что произошло. И что, чёрт возьми, он мог бы сказать? «Переспал с бывшей женой своего брата»? «Лёг в постель с дочерью врага»? «Наплевал на всё, что значит быть тем, кем я должен быть»? Руки у него вдруг мелко задрожали. Он стиснул щипцы, что побелели пальцы, и перевернул очередное ребро, просто чтобы чем-то занять руки.
Что он мог сказать? Что за эти месяцы не сумел выкинуть Вивиан из головы ни на один день? Что всё это не кончилось осенью? Что оно повторялось? Не по расписанию, а срывами, как повторяется приступ у наркомана, который уверяет, что у него нет зависимости: в её квартире на Парк-авеню, куда он приезжал под предлогом деловых бумаг; в его машине на подземной парковке; и даже, чёрт побери, в рабочем кабинете, за закрытой дверью, когда за ней шумел обычный рабочий день. И каждый раз после Вивиен ровным голосом говорила «больше никогда», каким объявляют условия на переговорах, а он кивал и отвечал «как скажешь, Снежинка». А через неделю, через десять дней находился новый повод: документы, срочный звонок, забытая папка. Что последний раз был три недели и два дня назад? Тогда она не сказала «больше никогда». Она вообще ничего не сказала. Просто оделась, взяла сумку и ушла, не оглянувшись, и с тех пор не позвонила, и он не позвонил тоже. Тишина оказалась страшнее любых слов.
Что еще Майкл мог сказать Мире? Например, что Вивиен снилась ему каждую ночь, настолько подробно и ясно, что он просыпался с её именем на губах и с чувством, будто вот-вот кончит, как подросток в пубертате? Ничего из этого он не мог сказать вслух. Всё сплошной морок. Бред.
За несколько месяцев Вивиан Хейл вошла в его жизнь так плотно, незаметно и основательно, что стала её частью, и три недели тишины только показали, насколько. Частью, которую он упорно отказывался признавать. Не любовница, не ошибка, не случайность. Часть. Как рука. А теперь на эту часть претендовал другой: с пледом и бутылкой вина, смотрел на неё так, как смотрят на то, что можно просто взять, если никто не возражает. Майкл не мог возражать, и не имел на это права.
Мира, наверное, прочла всё это в его лице. Она всегда читала людей лучше, чем им бы хотелось, но не сказала ни слова. Только взяла его за руку, что сжимала щипцы, мягко разжала побелевшие пальцы и сжала их своими с искренним, ничем не прикрытым сочувствием.
Угли шипели. Дым поднимался к небу, серый, неторопливый, и растворялся в темноте над рекой.
— Если тебе что-нибудь нужно, — тихо сказала Мира, не отпуская его руки. — Просто поговорить. Не обязательно о чём-то конкретном. Просто поговорить.
Майкл молча перевернул ребро, которое в этом не нуждалось, и смотрел, как жир тонкой струйкой стекает по тёмной корочке и вспыхивает на углях бледным голубым огнём. Слова застряли где-то глубоко в горле. Мира выжидала, её пальцы чуть ослабли. Она уже начала отнимать руку, но Майкл перехватил её.
— Спасибо, — сказал он.
На лице её, освещённом снизу красноватым отсветом углей, проступило что-то очень мягкое, и она положила свободную ладонь ему на плечо.
— Майкл, милый, — сказала она. — Мы все очень любим тебя. Правда любим. Но попробуй хоть на минуту перестать быть собой и просто поговорить с ней.
Он нервно хохотнул. Звук получился сухим, коротким, как удар ветки о камень.
— Только если дочь Хейла хоть на минуту отпустит вожжи. — Он перевернул мясо, которое в этом не нуждалось.
— Ясно, — вздохнула Мира. — Видимо, вы оба безнадёжны. Я надеялась, что хоть ты проявишь мудрость.
— Не манипулируй моим авторитетом, — огрызнулся Майкл.
— Определённо безнадёжны, — констатировала она.
Но уходить не стала. Её пальцы соскользнули с его плеча на предплечье и вцепились так крепко, что он почувствовал ногти сквозь ткань. Мира подалась к нему ближе, и голос её стал тише, но тверже, как сталь, обёрнутая в бархат:
— Майкл. Её зверь выбрал тебя. Снежинка спала столько лет, а потом проснулась. Из-за тебя. Ты понимаешь, что это такое? Это то, чего большинство из нас ждёт всю жизнь и так и не находит.
— И что это меняет, Мира? — Майкл повернулся к ней и уставился ей прямо в лицо. В его голосе зазвенело то, что он так тщательно держал под замком: злость, горечь, усталость. — Что? Скажи мне. Она пара моего брата. Я не могу забрать его жену себе только потому, что мне вдруг захотелось…
Он оборвал себя. Потому что это было так. Чёрт возьми, это было именно так.
Он не мог. И не потому, что не имел права, а потому что альфе не пристало становиться «вторым выбором». Донашивать, что надкусил младший брат. Будь Вивиан другой, будь она как Хлоя, Эми, Дженна: человек, женщина без родословной и истории, всё стало бы куда проще. Он мог бы просто сказать, получить ответ, и этим всё бы закончилось. Но Вивиан была «невестой с историей». Дочерью соседского вожака, парой его брата, символом договора, на котором держался хрупкий мир двух стай. Каждый её шаг имел цену. Каждый её выбор читался как политическое заявление.
И Майкл с Вивиан попал в ту же ловушку, что и Вивиан с Дэниелом, только с другой стороны. Они оба не могли выбрать кого-то ниже. Ей нельзя было тянуться к бете, пусть даже самому хорошему на свете, потому что этим она роняла бы часть своего имени. А Майклу нельзя было смотреть на неё, потому что он был будущим альфой, кому не полагалось подбирать жену у собственного брата, который стоял в очереди на престол прямо за ним. Если Вивиан хоть как-то могла выбрать, пусть ценой чего-то, то Майкл Дэвис, не мог вообще. Его тело было не его. Его выбор принадлежал стае.
— Майкл, — повторила Мира без нажима. — Я не прошу тебя решать все проблемы сразу. Просто поговори с ней.
Он понимал, о чём его просят. Слишком хорошо понимал. Майкл уже делал эту ошибку раньше. С Дженной. Замечательной, доброй, умной Дженной, которая просто не сумела вынести его вторую жизнь. Тогда он был моложе, увереннее и глупее. Он думал, что если не говорить о трудном, оно как-нибудь рассосётся. Что любовь не требует слов, достаточно быть рядом и каждый день приносить ей кофе. Когда она ушла, он не стал её удерживать. Не потому, что не любил. А потому что не знал, как просить. Теперь он, конечно, знал, где в браке расставлены капканы и как выглядит молчание, когда оно становится стеной, как медленно и незаметно отдаляются люди, которые не решаются заговорить первыми. Знал, и всё равно стоял у решётки, сжимая щипцы, и не вмешивался.
— А если ничего не выйдет? — вырвалось у него.
Мира внимательно посмотрела на него.
Вот чего он на самом деле боялся: рискнуть. Поставить на кон положение наследника стаи ради того, что для всех остальных могло оказаться мимолётной интрижкой, пусть и очень затянувшейся. Стая рассчитывала на него. Отец рассчитывал каждым днём своей спокойной старости. Они ждали от Майкла надёжности, на которую можно опереться. Не бури и интриг. И он не мог понять, что из двух для него важнее — долг или то, что в минуты без свидетелей хотелось называть слабым, смешным, детским словом, от которого он давно отучил себя: счастье.
— Ты не узнаешь, если не поговоришь, — просто сказала Мира и выпустила его руку, ещё раз ободряюще сжала плечо и ушла, растворившись в шуме голосов у огня.
Майкл остался один. Над решёткой поднимался густой, горький дым. Он опустил взгляд и увидел, что последнее ребро, которое он так старательно переворачивал, почернело и скрутилось, превратившись в уголёк. Он не заметил, когда это случилось и тихо выругался и сбросил его в огонь.
Вечер догорал вместе с углями. Последнее мясо было съедено, последняя бутылка вина допита до дна, и над террасой стояла тёплая, ленивая, сытая тишина, какая бывает в конце хороших вечеров, когда никому не хочется вставать, но все уже знают, что скоро придётся. Нейт, развалившись на стуле, лениво спорил с Эми, чья очередь вести машину, и оба проигрывали спор с одинаковым удовольствием. Джейсон подбрасывал в очаг последнее полено. Над рекой высыпали крупные и острые звёзды, какие бывают только зимой, и свет ещё не полной луны стелился по воде тонкой холодной полосой.
Люк сидел на пледе у огня и обнимал Хлою. Не напоказ, а как обнимают своего человека: прижав подбородок к её макушке, обернув обе руки вокруг её стана. Хлоя, закутанная в его куртку, сонно улыбалась огню и время от времени что-то бормотала ему в рукав. Он отвечал ей, не разжимая объятий, и она тихо смеялась. Майкл смотрел на них через дым и чувствовал, как под рёбрами медленно, вязко ворочается что-то тёмное. Не зависть, нет. Он не стал бы так это называть. Просто он заметил, что брат может вот так сидеть при всех и обнимать женщину, и никто не вздрагивает, никто не отводит глаз, и всё это выглядит правильно, как должно. Вот и всё. Просто заметил.
Мира и Джейсон сидели рядом, на дальнем конце стола, и время от времени обменивались быстрыми, почти незаметными взглядами, в которых было слишком много непроизнесённого. Мира поджимала губы. Джейсон кашлял в кулак. Оба то и дело косились на стулья у стены, и Майкл не нуждался в объяснениях, чтобы понимать, что именно они там видят.
Дэниел так и не отлип от Вивиан: сидел рядом с ней весь вечер, на расстоянии протянутой руки, подливал ей вина, поправлял сползший плед, и делал это так естественно, с тихой, ненавязчивой заботой, что со стороны могло показаться, будто это его обычная манера. Но Майкл знал, что это не так. Он знал Дэниела двадцать лет. Дэниел так не делал никогда.
— Боже, Дэн, — со смехом сказала Вивиан, когда в очередной раз потянулся к бутылке, — после этого бокала я точно не смогу вести.
Она засмеялась, и смех вышел лёгкий, совсем не тот, к которому привык Майкл: смех женщины, которая вдруг обнаружила, что ей хорошо. Щёки у неё порозовели, глаза блестели, и под тонкой кожей на шее виднелась жилка, быстро и мягко бьющаяся в такт смеху. Он видел её такой всего один раз. Тогда, на рассвете, в гостевом доме.
— Тогда я сам тебя отвезу, — заинтересовано предложил Дэниел и улыбнулся ей так, как улыбаются людям, когда не хотят их ни к чему обязывать.
Майкл впервые за вечер позволил себе рассмотреть по-настоящему. Привлекательность Дэниела обернулась неприятной, неудобной, но совершенно очевидной истиной. Ему было около сорока, но возраст шёл ему, как идёт хорошей коже тёмное дерево: не старил, а придавал глубину. Высокий, подтянутый, сухой, жилистый, будто скрученный из стальных нитей. Не столь массивный, как Майкл, не занимал пространство одним своим присутствием. Но Майкл прекрасно знал, как двигается этот человек на пробежке по ночному лесу, и знал, что в беге на длинные дистанции Дэниел мог дать прикурить любому в стае, а в драке, если дойдёт до дела, оказался бы гораздо менее предсказуемым противником, чем можно было подумать. Глаза у него были голубые, холодные, ясные, цвета речного льда на рассвете, и огонь отражался в них неярким серебристым светом. На скулах лежала небрежная щетина, которая выглядела так, будто он просто забыл побриться, но Майкл не верил в такую небрежность: в ней была выверенность, намеренность, как в хорошо подобранной рубашке. Тёмно-русые волосы с тонкими нитями седины у висков, зачёсанные назад пятернёй. На руках старые шрамы от лет, когда он работал с деревом и железом. Спокойный, молчаливый, надёжный. Он был отличным соперником. Майкл признал это про себя без удовольствия.
Дэниел вполне мог бы потягаться с Люком. Мог бы даже потягаться с ним самим, если принять в расчёт, что Вивиан предпочитает именно этот тип: тихих, сдержанных, внимательных мужчин, а не тех, кто занимает собой всю комнату. А если приглядеться трезв и без эмоций, получалось, что Дэниел становился действительно хорошей кандидатурой на роль её пары после Люка. Он стоял в иерархии ниже, это правда, но не настолько, чтобы это было неприлично вызывающе. И, судя по тому, как аккуратно он двигался вокруг Вивиан, он прекрасно понимал, что делает: женившись на жене сына альфы, он поднялся бы на ступень выше, куда по своим заслугам не дотянулся бы никогда.
Майкл прекрасно мог бы объяснить это себе именно так. Холодно, расчётливо. Хороший ход. Умный человек, у которого появился шанс, и он его использует, но не получалось. Потому что он смотрел на Дэниела: как тот поворачивает голову, когда Вивиан говорит, как не отводит взгляда, ни на секунду, ни на полсекунды, как не оглядывается по сторонам, оценивая зрителей. Майкл хорошо знал, как выглядят те, кто играет. Игрок всегда смотрит чуть в сторону, чуть мимо, следит за тем, как это выглядит со стороны. Дэниел не следил. Он смотрел на неё. Только на неё. Интерес его был искренним, простым и пугающим в своей откровенности. Зверь Дэниела хотел обладать ею. Майкл чувствовал это каждой клеткой, потому что он сам хотел того же.
Мира и Джейсон снова переглянулись, потом, синхронно, как будто репетировали, повернули головы и посмотрели на Майкла. Одновременно. Встревоженно. И тут же, одновременно же, отвели глаза, будто их застали за чем-то, чего им видеть не полагалось.
Майкл смотрел на них секунду. Потом уголки его губ медленно приподнялись, и он улыбнулся им и едва заметно качнул головой: всё в порядке. Я не против, что вы знаете. Они не ответили. Только Мира чуть расправила плечи, а Джейсон шумно выдохнул, как человек, у которого свалился с плеч мешок.
— Определённо, — сказала Вивиан, отвечая на предложение Дэниела. — Поскольку за руль я сегодня точно уже не сяду. — Она легко вздохнула со смехом в голосе и сделала очередной глоток вина.
Дэниел довольно улыбнулся. Зверь Майкла зарычал внутри. Мира взмолилась одним взглядом. Она не произнесла ни слова, просто посмотрела на Майкла через весь стол, и в этом взгляде было всё: «Майкл, ну пожалуйста!». Так смотрят люди, которые уже сказали всё, что могли, и теперь надеются только на чудо.
Джейсон смотрел иначе. В его широко раскрытых глазах стоял ужас пополам с нерешительностью, и тоже безмолвный вопрос: «Друг, ты серьёзно?». Он, кажется, и сам не знал, чего хочет больше: чтобы Майкл вмешался или чтобы промолчал.
Майкл отвёл взгляд и подумал, что нет, он не станет. Не его дело. Не его право. Пусть Дэниел отвозит, пусть делает что хочет. Вивиан взрослая женщина, она сама решит, Майкл ничего ей не должен. Он повторял это про себя ровно и методично, как повторяют таблицу умножения, а потом все начали подниматься.
Скрипнули стулья, зашуршали куртки. Вечер распадался на отдельные куски, на людей, собирающихся уходить. Майкл вдруг ясно и холодно понял: если он не сделает ничего, сейчас, в эту секунду, то потеряет нечто большее, чем его собственное спокойствие. Он потеряет их. Не дружбу, не расположение. Потеряет в глазах двоих людей, которые сегодня весь вечер стояли на страже его тайны, право называться альфой. Настоящий вожак не оставляет своих, которые за него вступились. Не бросает тех, кто молча рискнул ради него.
— Вивиан, — Он выпрямился и сказал. — Задержись.
Майкл не повысил голоса и вообще почти не изменил его. Но в нём прозвучало, что редко прорывалось наружу и от чего у людей непроизвольно выпрямлялась спина: низкий, ровный, непререкаемый тембр, которым он на ночных охотах отдавал приказы, не требующие повторения. Голос альфы. Не просьба. Не предложение. Констатация факта.
Дэниел, как раз протянувший руку, чтобы помочь Вивиан подняться, замер на полпути. Майкл видел, как надежда в его голубых глазах погасла: медленно, без вспышки, как гаснет свеча, у которой выгорел фитиль. Он не двинулся и ничего не сказал, но опустил руку.
Остальные ничего не заметили. Или сделали вид. Все, кто сидел у огня, видели одно: что старший Дэвис, который весь вечер сидел мрачнее тучи, хочет довести до конца спор с бывшей женой брата, спор, на глазах у всех пошатнувший равновесие вечера. Это казалось вполне естественным. Было ясно, что разговор не окончен. Ни у кого не возникло вопросов. Только у Дэниела.
— Вив не стоит садиться за руль, — сказал он осторожно, тихо, поднимая взгляд на Майкла. В этом голосе стояла упрямая забота человека, который не собирается сдаваться без причины.
— Определённо, — согласился Майкл.
Он смотрел Дэниелу прямо в глаза и давал понять, что понимает, какую проблему Дэниел так старательно и заботливо создавал весь вечер, подливая вино в бокал, который после трёх глотков еще не должен был опустеть. Он видел, и сейчас закрывал этот вопрос.
— Джейсон, — добавил он, — не запирай ворота у гостевого дома.
Фраза прозвучала буднично, но Майкл видел, как у Миры и у Джейсона одновременно зажёгся в глазах огонёк. Слабый, дрожащий, неверящий. Мира сжала бокал обеими руками, что побелели пальцы. Джейсон выдохнул так громко, что это услышали, наверное, на другом берегу реки.
— Без проблем, — сказал он и кивнул, быстро, слишком быстро, чтобы это выглядело естественно.
Дэниел с чувством вселенской утраты скользнул глазами по Вивиан. Молча. Всего на секунду. В этом взгляде не было ни обиды, ни упрёка, ни борьбы. Только тихое, очень взрослое понимание того, кто привык проигрывать так, чтобы никто не заметил. Он слишком хорошим бетой, чтобы спорить с будущим альфой и слишком умён. Дэниел был хорошим во всех смыслах. Майкл вдруг ясно понял, что ему никогда не хотелось по-настоящему этого признавать.
— Мне остаться? — спросил у Вивиен Люк.
Он уже стоял на ногах, с курткой Хлои в руках, и смотрел на Майкла с лёгкой, настороженной тревогой. Майкл повернул к нему голову.
— Я её отвезу, — уточнил он.
— Я не у тебя спрашивал, — настороженно огрызнулся Люк, и в голосе брата зазвенела какая-то незнакомая нота. Он смотрел на Майкла прищурившись, и Майкл выдержал этот взгляд, не моргнув.
Тишина между ними растянулась на полсекунды, на секунду, на что-то совсем невыносимое. Она могла сорваться в любую сторону. Но Вивиан поднялась легко, плавно, поправила на плечах плед, потом сняла его и аккуратно повесила на спинку стула. Она была чуть растрёпана от вина и огня, щёки у неё алели, но глаза смотрели ясно, и Майкл заметил, что она впервые за весь вечер подняла их на него. На одну секунду. Это был короткий, цепкий, нечитаемый взгляд того, который взвешивает все «за» и «против», не показывая, что именно.
— Всё в порядке, — сказала она, и улыбка у неё получилась чуть натянутой. — Послушаю лекцию, и сразу домой.
Она сказала это легко, с иронией, глядя на Люка. «Лекция». Он понял сразу, как и все: она намекала на спор. На «обёртку для пустых стен». На то, что сегодня, перед всеми, Майкл сказал слишком много и что ему, наверное, ещё есть что добавить. В её голосе была такая будничная, усталая, почти домашняя интонация, что Люк, видимо, и поверил.
Он ещё секунду смотрел на неё, потом на брата, потом, не говоря ни слова, обнял Хлою за плечи, потянул за собой к лестнице, к тропинке, ведущей к парковке, и пошёл, не оглядываясь. Нет. Оглядываясь.
Майкл видел, как он обернулся через плечо, раз, потом второй, когда уже дошёл до угла дома. Его силуэт, широкоплечий, чуть напряжённый, на фоне тёмного дерева выглядел вдруг очень встревоженным. Он смотрел на них через всю террасу, и в его лице было что-то, что бывает у человека, который чувствует, что что-то не так, и не может понять что.
Майкл выдержал его взгляд. Не отвёл глаза. Только когда Люк наконец исчез за углом, он позволил себе медленно, очень медленно выдохнуть.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
