Дальняя дорога

Глава 1

— Ты это, лекарь, не боись, — Мстиша хлопнул его по плечу широченной ладонью, отчего Велько едва не слетел с лавки. — Привыкнешь скоро. Первый день оно всегда так: и мутит, и в глазах двоится, да кажется, что берега ходуном ходят. А на второй всё как рукой снимет.

— Легко тебе говорить, — Велько сглотнул подкатившую к горлу тошноту и уставился в одну точку на противоположном берегу, надеясь, что это поможет, так как всё остальное, включая отвары, ничуть не спасало. — Ты, поди, с детства по рекам плаваешь, привычный к тому уже. А я ни разу на ладье не был, вот и тяжко.

— А то, — гонец гордо расправил плечи. — Меня батька в первый раз в Ладогу взял, когда мне семь вёсен было всего. Я тогда всю дорогу за борт глядел, думал, кишки из себя все извергну. А как вернулся — так и сам проситься начал. Теперь вот без воды жизни не мыслю. Жаль, редко выходит куда сплавать, всё на коне да на коне.

Ладья мерно покачивалась на волнах, и это мерное, ритмичное движение начинало понемногу убаюкивать. Велько прикрыл глаза, прислушиваясь к собственным ощущениям. К счастью, тошнота потихоньку отступала, сменяясь тупой, ноющей болью (видимо от усталости) во всём теле — то сказывалось напряжение первых часов пути, когда он, сам того не замечая, сидел, вцепившись в борт побелевшими пальцами, да то и дело свешивал вниз голову, боясь упасть в реку.

Солнце поднялось уже высоко, и его лучи, отражаясь от воды, ослепляли не хуже какой сварки. Волхов был здесь так широк, что казался почти озером, и противоположный берег едва угадывался в мареве жаркого воздуха. Кое-где у берегов из воды торчали коряги, похожие на гигантских чудовищ, присевших на мель передохнуть. Чайки с криками носились над ладьями, выхватывая из воды рыбу, которую распугивали вёсла.

— А ты, лекарь, про Киев-то слышал хоть чего интересного? — спросил Голуб, сидевший напротив и, как обычно, точивший свой меч, а заодно и всех вокруг. Точильный камень ходил по стали с успокаивающим скрежетом, и Велько невольно залюбовался движением его рук. — Да сам расскажи, где бывал. А то в Новгороде толком и поговорить некогда — хоть тут разговором дорогу укоротим.

— Нет, — ответил он. — Далеко мне бывать не доводилось. Как-то вот так. Я ж сын простого мужика — куда мне до дальних походов. Батька правда говорил, что в Ладоге мы с матерью были, но то давно, в детстве ещё, я того и не помню.

— И то хорошо, — гридень кивнул. — Ладога — она город славный. Я там бывал, когда с князем Годобратом ходили полюдье собирать. Крепкие стены у них, да торг богатый. А в Киеве, говорят, ещё лучше: и какие-то для Бога избы там каменные с маковками золочёными, и терема, и корабли заморские.

— И византийцы, — добавил Мстиша, мечтательно закатывая глаза. — Слышал я, бабы у них красивые, ходят, мол, они в сарафанах таких, что всё видно.

— Тьфу на тебя, — Голуб сплюнул за борт. — Только о бабах и думаешь. Мы с лекарем о деле говорим, а он…

— А что бабы? — не сдавался гонец. — Бабы рази ж не дело? А ну-ка скажи мне? Вон лекарь у нас вообще не женатый. Нехорошо это, в его-то годы. Тебе, Велько, давно пора уже остепениться.

— Мстиша, хоть ты не начинай. Дома мать, тут ты, — Велько вздохнул и открыл глаза. — Ты мне лучше скажи, сколько нам сегодня ещё плыть?

— Часа три, не боле, — ответил вместо него кормчий, сидевший на корме. Звали его Перегудом, и ходили слухи, что он знает Волхов как свои пять пальцев, что нет ни одной мели, ни одного порога, где мог бы он расшибить ладью, и нет такого места, где бы он не бывал. — К вечеру причалим у Крутогорского погоста. Там и заночуем. Место хорошее.

— А далеко мы от Новгорода? — спросил Велько.

— Да уже вёрст двадцать отмахали, — Перегуд усмехнулся в бороду. — А то и все тридцать. Ты, лекарь, не волнуйся, везу я вас споро. Князь приказал поспешать, вот и спешим. Так что скоро увидите свой Киев, как только невесту сосватаем.

Велько кивнул и снова уставился на воду. Ладья шла ровно, не спеша, и он понемногу начинал понимать, почему люди так любят этот путь. В небе, высоко-высоко, парил сокол, высматривая добычу; ветер, свежий и упругий, надувал паруса, и судно, чуть накренившись, разрезало воду, оставляя за кормой пенистый след. В такие минуты казалось, что нет ни забот, ни тревог, а есть только небо, вода и тишина.

— Расскажи, лекарь, — подал голос один из гребцов, молодой парень по имени Лютый. Он сидел на ближней скамье, обернув весло, и с любопытством поглядывал на Велько. — А правду ли бают люди, что ты княжича от смерти спас, когда его волхвы травили? А то всякое про тебя болтают, вот и любопытно мне узнать.

— Правду, — ответил парень, не вдаваясь в подробности.

— А как? — не отставал тот. — Говорят, ты его кровью своей поил, от того и выходил. Так тож вроде не доброе дело али как?

— Кровью? — Велько усмехнулся. — Нет. Просто поил отварами, не своей кровью, а травяной, выходит.

— А откуда ты травы те знаешь? — встрял другой гребец, коренастый мужик с окладистой бородой, которого все звали Молчун — видимо, за то, что говорил он редко. — Сам выдумал али кто научил? Я б, можа, тоже такое знать хотел.

— Дар у меня от богов, — ответил Велько, как обычно, прикрываясь удобной легендой. — И память хорошая у меня — запомнил, что мне Велемудр говорил, да и сам кое-что придумал. Мать говорит, я башковитый.

— Ишь ты, — Молчун покачал головой. — Сам придумал. А я вот ещё слыхал, ты свиней режешь. То зачем тебе, коли правда?

— Правда, — Велько не стал отпираться. — На них я учился. Прежде чем человека резать, нужно на ком-то навык получить, а то можно и убить так.

— И страшно тебе не было, что ли?

— Было, — признался лекарь. — И сейчас боязно всякое новое делать, но ежели не попробовать, то и не узнаешь, сможешь или нет. А как иначе-то?

Дружинники переглянулись — видимо, обсуждая его слова, — но спорить никто не стал. В конце концов, каждый из них когда-то впервые взял в руки меч и тоже, наверное, боялся.

Солнце тем временем уже почти склонилось к закату, и вода, ещё недавно голубая и прозрачная, стала тёмной, почти чёрной. А вдалеке, на высоком берегу, показались избы — сначала одна, потом другая, и вскоре весь берег был усеян домиками, окружёнными невысокими плетнями. Это и был Крутогорский погост.

— Причаливай! — скомандовал Перегуд, и ладьи одна за другой стали подходить к деревянному причалу.

Дружинники ловко выпрыгивали на берег, привязывали канаты, разгружали припасы, необходимые для ночлега. Велько, с трудом разогнув затекшую спину, тоже сошёл на землю — и едва удержался на ногах. Земля казалась ему зыбкой, шаткой, словно он всё ещё плыл.

— Привыкай, — усмехнулся Мстиша, проходя мимо. — Это завсегда так. Через день-другой пройдёт, но завтра опять плыть, так что до самого Полоцка теперь так тебе мучиться.

Лекарь кивнул и, придерживаясь за перила, поднялся на берег. Ноги слушались плохо, но он упрямо шёл вперёд, стараясь не обращать внимания на странное, непривычное ощущение. И заодно думал, как бы ему укрепить свой вестибулярный аппарат, чтобы вот так не конфузиться.

Костры развели прямо на берегу, на небольшой поляне, окружённой старыми, высокими берёзами. Где-то вдалеке, за деревьями, мычали коровы, лаяли собаки, и пахло дымом, нагретой землёй и свежим хлебом — деревенские пекли, видимо, к вечеру. В деревню не пошли, решили, что незачем, и тут хорошо отдохнуть можно, а то привыкнешь так — и как случится спать на голой земле, так и станет тягостно.

— Садись, лекарь, — Голуб похлопал по бревну рядом с собой. — Отдыхай, пока можется. А назавтра снова в путь.

Велько опустился на нагретое за день дерево и протянул руки к огню. Отчего-то вспомнилась ему погибшая невеста, с которой он однажды вот так же сидел у костра.

«Глупости, — подумал он. — Чего это я о ней?»

— Ты чего загрустил? — Мстиша сел рядом, протягивая ему миску с похлёбкой. — Девку вспоминаешь какую, что ли, что на сеновал водил?

— Нет, — соврал Велько, принимая миску.

— Врёшь, — усмехнулся гонец. — Я ж вижу. И, думаю, догадываюсь, какую. Не ту ль, что княгиня у себя приветила? Как там её — Белава, что ль? Так ты с ней поаккуратнее. Говорят, девка и сама не промах — боевая, уд-то твой быстро оттяпает, коль что ей не так станет. Ярить такую надо с осторожкой.

— Мстиша… — парень залился краской от похабных речей. Нет, он уже привык к достаточно свободным нравам русичей, которые не видели ничего такого в у́довой, как они называли это, страсти.

— Ладно, молчу, молчу, — тот поднял руки. — Только ты смотри, не тяни. Девка славная, из хорошего рода. Чего терять-то время? А на законных основаниях-то тетешиться веселее. И детки, ежель пойдут, — всё радость.

Велько не стал ему отвечать, уткнувшись в миску. Похлёбка была наваристой, пахла рыбой и укропом, и он, сам не заметив, съел всё до последней капли.

За соседним костром запели. Пели тихо, но очень душевно.

«Далеко за холмами догорает заря, И костры меж холмами горят, Тишина, и лишь ветер по стягам скользит, Да Луна гладь реки серебрит. Ой вы, ночи чужие, да сырые туманы, Ноют ночью зажившие раны, Мы мечи обнажали, разносился наш крик, А над степью уж сокол парит. Выйдем в чистое поле — кости белы лежат. То не наши, не наши — врагов и стрижат. А свои — все вернутся, домой, где их ждут, И плывёт и плывёт горделивый наш струг. Только искры да пепел над каждым из нас, Только яростный крик и огонь наших глаз».

— Хорошо поют, — сказал он, не глядя на Мстишу.

— Хорошо, — согласился тот. — А ты сам-то поёшь, лекарь? А то я не слыхал.

— Нет, медведь на ухо наступил, — усмехнулся Велько, впервые вспомнив шутку из прошлой жизни.

Мстиша удивлённо поднял брови, но переспрашивать не стал — видимо, решив, что всякое быть может, а как и правда наступил.

— Эх, — вздохнул он, — ты ж как баба ты, право слово, Велько. Раскис совсем, и я с тобой что-то загрустил.

— Ты чего там бормочешь? — подал голос Голуб, лежавший на плаще неподалёку.

— Да так, — ответил он. — Говорю, скучный у нас лекарь, не умеет дороге радоваться.

— Ты бы спать ложился, и Велько тоже. Завтра рано вставать, а вы всё болтаете!

Велько кивнул, подбросил в огонь ветку и устроился поудобнее, положив под голову сумку. Костёр тихо потрескивал, согревая, и парень, чувствуя, как усталость разливается по телу, медленно погрузился в сон.

Снилась ему отчего-то Белава. Девушка стояла на берегу Волхова, в простом светлом платье, босоногая, с распущенными волосами, и смотрела на него. А он плыл к ней на ладье и никак не мог доплыть. А она, тающая в утреннем тумане, махала ему рукой и улыбалась… видимо, сказался вечерний разговор, вот и мерещилось всякое.

Проснулся он от голосов: кто-то громко стонал, выл будто дикий зверь.

— Что там? — спросил он, протирая глаза.

— Не знаю, — Голуб уже стоял с мечом в руке, вглядываясь в темноту. — Вроде кричат оттуда, — он указал рукой в сторону лодок.

И, особо не раздумывая, кинулся туда первым. Велько поспешил за ним, где и увидел: у самой кромки воды, на тёмном мокром песке, корчится человек — один из гребцов, молодой парень, которого Велько запомнил ещё днём. Лицо его было перекошено от боли, щека распухла так, что закрыла, считай, весь левый глаз, а сам он, сжимая рукой челюсть, выл, не переставая кататься по земле.

— Что случилось? — спросил Велько, опускаясь на колени рядом с ним.

— Зуб, — простонал парень. — Зуб проклятый покоя не даёт. Всю ночь не спал, а теперь вот… сил нет терпеть, лекарь. Помоги, ради богов. Никогда так не болел, собака!

Парень осторожно взял его за подбородок, повернул голову к свету костра, что был разведён совсем неподалёку. Щека покраснела, была горячей, а значит, скорее всего началось воспаление. Велько выругался про себя: нет, ну что ж такое — то хирургом становись, то стоматологом. Нет, всё же в двадцать первом веке всё продумано — каждый своё дело делает, думал он про себя, осматривая зуб и десну.

Болел левый нижний премоляр, и, судя по всему, сгнил он давно — вон как шатался под пальцем. Но и выпадать сам не спешил, придётся рвать.

— Терпи, — сказал Велько, доставая из сумки инструменты. — Сейчас вытащим. Только сперва я тебе отвара дам, чтоб полегче было.

Парень замер, глядя на то, как он достаёт скальпель, полными ужаса глазами.

— Ты что… ты меня резать, что ли, станешь?

— Придётся, — кивнул лекарь. — Зуб сгнил, десна распухла, и если не убрать это всё, то кровь заразится — и помрёшь совсем. Так что терпи. Ты ж воин, значит, боль терпеть должен быть привычный. На́ вот-ка, — он протянул ему пузырёк с обезболивающим. — Хлебни, чтоб не так больно было. Поможет, проверенное средство. Так что пей, не боись, — добавил он, заметив, как тот колеблется.

— Ох, боги, — парень зажмурился, отхлебнул почти всё, что было в склянке, и прижал к губам амулет с изображением знака Перуна. Несмотря на крепкий вид, было заметно, что ему не по себе.

Велько тем временем смочил тряпицу отваром чистотела, протёр руки, обработал инструменты и хлопнул в ладоши.

— Открой рот, поглядеть надо получше, что там у тебя, — велел он.

Парень послушался, и Велько, приложив заострённую палочку к больному зубу, резко надавил. Раздался хруст, и зуб, качнувшись, вывалился на ладонь. Парень осторожно подхватил торчащий корень щипцами и, приложив совсем небольшое усилие, вытянул и его. Кровь тут же хлынула ручьём, но лекарь уже прижимал к ране чистую тряпицу, смоченную в отваре тысячелистника, и та достаточно быстро остановилась. Оставалось промыть да сформировать сгусток. Закончив, он выдохнул. Спасибо дару: без него б точно не справился, а так — будто всю жизнь стоматологом работал.

— Прополощи вот этим, — он протянул парню другую склянку, уже с отваром ромашки. — И не пей, не ешь горячего три дня. А ежели начнёт снова пухнуть — сразу ко мне иди, не терпи.

Парень послушно залил в себя отвар, прополоскал рот и выплюнул в песок красноватую жидкость.

— Спасибо тебе, лекарь, — сказал он. — Век не забуду, что ты мне помог. И не больно ж, ты посмотри.

— Не за что, — ответил Велько, собирая инструменты. — Ты главное следи, чтобы снова худо не стало, да полоскать не забывай.

Он поднялся, отряхнул колени и увидел, что за ним наблюдают дружинные. Голуб стоял, скрестив руки на груди; Мстиша, который только что подошёл и присел на корточки рядом с парнем, покачал головой. А старый кормчий Перегуд, сидевший на бревне у догорающего костра, уважительно крякнул.

— Ну ты даёшь, лекарь, — сказал Мстиша, поднимаясь. — За пять минут человека от такой муки избавил. Болел у меня как-то зуб, так мне его кузнец клещами три часа тянул. А ты — раз и готово.

— Ну не за пять, — Велько улыбнулся. — Да и я б дольше возился, если б зуб не шатался.

— Всё равно молодец, — усмехнулся гонец. — Пойдём-ка, я тебя тоже кое-каким отварчиком угощу. У меня есть один, славный. Опосля такого — самое дело.

— А он не с медвежьей желчью, случаем? — Велько поморщился, вспомнив, как однажды уже пробовал такое пойло.

— Нет, на травках всяких он, — засмеялся Мстиша. — Я ж знаю, что ты любишь.

Они отошли от костра, и Велько, приняв из рук гонца глиняную кружку, не спеша отхлебнул. Настой и правда был приятным, с травянистым привкусом и явно не без градуса. Впрочем, многие такое тут заместо воды пили, так что гонец его не удивил.

— Хорош, — парень довольно зажмурился.

— А то другого не держим, — согласился Мстиша, тоже делая глоток. — Ладно, пошли досыпать. У нас ещё час есть где-то до рассвета, а там уже и в путь пора будет.

Глава 2

— Вставай, лекарь, — голос Мстиши заставил его перевернуться на другой бок; казалось, что только лёг, а уже и будят. — Пора, скоро светать начнёт. Эй, Велько, ты жив там?

Велько открыл глаза и поморщился: спина затекла после ночи на голодной земле, плечи ломило, а в голове шумело от недостатка сна.

— Жив, — ответил он, садясь и растирая затёкшую шею. — А то как же? Куда ж я денусь. Ты чего такой бодрый? Небось и не спал вовсе?

— Спал, — гонец усмехнулся и протянул ему краюху хлеба и кружку с тёплым взваром. — На вот, поешь — полегчает. Я, брат, к походам привычный. Мне хоть на земле, хоть на лавке, хоть на камне — всё едино, лишь бы глаза закрыть. А ты, я гляжу, привык на перине нежиться, вот и раскис.

— Раскис, — согласился Велько, с благодарностью принимая еду. — Не привык я на земле спать. Теперь вон всё тело болит, будто меня палками всю ночь охаживали.

— А ты привыкай, — сказал Голуб, подходя к костру и подкидывая в угли несколько веток. — Дорога дальняя нам предстоит, Велько. Не в теремах нам ночевать. Даже вон князь и тот в шатре спит, только на кнутом на землю тюфяке из соломы, а уж мы так и вовсе — как боги дадут. Ничего, человек ко всему привыкает. Мой батька говаривал: «Не место красит человека, а человек место».

— Умный у тебя батька был, — заметил Велько.

— Был, — Голуб кивнул и отвернулся, видимо, не желая продолжать этот разговор, хотя среди провожающих парень точно видел мужчину и думал, что-то и есть его отец.

Закончив с завтраком, поднялись на ладью, где на корме уже сидел Перегуд да смотрел на реку.

— Вода из Волхова сходит уже, но ничего, — сказал он, когда Велько подошёл ближе. — Скоро ужо и Ильмень будет, а там большая вода. Тама нас ветерок подхватит, так мы быстро пойдём.

— И долго нам по нему плыть? — спросил Велько, ощущающий непонятную тревогу.

— Кто ж его знает, — Перегуд пожал плечами. — Если тихо будет — к вечеру уже на Мсту выйдем, а там как небо даст. Но вона тучи какие — не к добру то может быть. Но, може, и пронесёт — боги коль дадут, так и проскочим. А нет — ну тогда поглядим. Ты, лекарь, не боись. Я эти воды с малолетства знаю. Тут главное — чагось, не паниковать. Как начнёшь паниковать — так и конец тебе. А коли спокойно быть — всё обойдётся. Князь вдоль берега идти не хочет, будем смотреть, как обернётся.

— Легко сказать — не паниковать, — усмехнулся Велько. — Я в первый раз в такой дали. И на ладье — тоже в первый раз. Вчера всю дорогу думал, что кишки извергну.

— Ничего, — кормчий похлопал его по плечу широкой, заскорузлой ладонью. — Привыкнешь. Человек ко всему привыкает, сказано ж было.

Велько кивнул и, дожевав хлеб, уселся на скамью.

— Эх, хорошо, — сказал Мстиша, усаживаясь рядом. — Люблю я это дело. Ветер в лицо, вода под ладьёй, берега плывут… Красота вокруг неописуемая.

— Тебе хорошо, — буркнул Велько, кутаясь в плащ. — Ты привычный, а меня вон аж трясёт.

— От холода, что ли? Так вроде тепло? — усмехнулся гонец.

— И от холода, и от страха, — признался лекарь. — Не по себе мне, Мстиша, будто что-то случиться должно.

— Всякое может случиться, — тот пожал плечами. — Мы в походе. Тут всегда так — никогда не знаешь, что тебя ждёт за поворотом. Може, разбойники, може, шторм, може, ещё что. Но ты не бойся, лекарь: у нас дружина крепкая, кормчий и весельники тоже бывалые.

— Спасибо, — Велько улыбнулся, хотя улыбка вышла невесёлой. — Обнадёжил.

— А то, — Мстиша хлопнул его по плечу. — Я своё дело знаю. Не кисни.

— Отчаливаем! — скомандовал Перегуд, и ладьи одна за другой начали отходить от берега.

Вёсла дружно опустились в воду, и судно, набирая ход, пошло к середине реки. Утро занималось хмурое: низкое небо затянуло низкими, тяжёлыми тучами, и ветер крепчал, разгоняя по воде волну.

— Не нравится мне это, — сказал Голуб, глядя на тучи. — Перегуд, как думаешь, шторма не будет?

— Будет, — ответил кормчий, не оборачиваясь. — Но не скоро, часа через два-три. Вон птицы к берегу жмутся — а то самая верная примета. Так что успеем уйти подальше, а там как боги дадут. Ты, Голуб, вели людям приготовиться. Паруса убрать, вёсла наготове держать, чтобы как начнётся — сразу к берегу уйти.

— Добро, — гридень кивнул и пошёл отдавать распоряжения.

— А ты, лекарь, — Перегуд повернулся к Велько, — давай держись поближе к мачте. И за борт не высовывайся, упадёшь — коли тау искать не станем. Вода холодная ещё, быстро дух вон вышибет.

— Понял, — ответил тот, чувствуя, как страх снова селится в груди.

Ладьи шли споро. Волхов раздался, берега стали ниже, и вскоре противоположного почти не стало видно.

— Ну, парни, глядите-ка, — сказал Перегуд и огладил бороду. — Это уже Ильмень, озеро наше, славное. Тут, говорят, сам Садко гулял, купец новгородский, да по дну его ходил, с царём морским говорил.

— Сказки всё, — усмехнулся Мстиша, сидевший на носу.

— А ты откуда знаешь? — Перегуд прищурился. — Може, и не сказки. Всякое бывает. Я вот сам видел, как в тихую погоду над озером огни пляшут. Говорят, то души утопленников.

— Брешешь, — не сдавался гонец.

— А вот не брешу, — старик обиженно поджал губы. — Ты спроси у любого рыбака — тот тебе тоже подтвердит. Ильмень это место сильное, тута всякое бывает.

Велько машинально потрогал оберег, висевший на шее (подарок Велемудра — резная деревяшка на кожаном ремешке), чуть согревал ладонь, и от этого становилось спокойнее.

— Красиво, — сказал он, глядя на бескрайнюю водную гладь. — Никогда такого не видел раньше.

— Ещё увидишь, — Мстиша усмехнулся. — Дорога ещё долгая у нас, лекарь, всякого наглядишься. И на море побываешь, и в Киеве, и в Корсуни, ежели князь дозволит. Может, и до Царьграда доберёшься когда — вот где красота, говорят. Дома там каменные, выше наших теремов, и всё золотом да мрамором изукрашено.

— Ты был там, что ли? — спросил Велько.

— Нет, — гонец покачал головой. — Но слышал много. Кто ходил — те и рассказывали. Дивные места, лекарь. Дивные. А может, и нам доведётся когда туда сплавать. Я б поглядел на их баб.

Ветер крепчал с каждым часом, волны становились выше, и ладья, зарываясь носом в воду, тяжело шла вперёд, скрипя всем корпусом.

— Паруса убирай! — крикнул Перегуд, и гридни, сбиваясь с ног, бросились выполнять приказ.

— Держись, лекарь! — крикнул Мстиша, пробегая мимо. — Сейчас начнётся!

Велько вцепился в борт так, что побелели пальцы. Ладья качнулась, и он, не удержавшись, полетел с лавки, ударившись плечом о мачту.

— Вставай, — Голуб подхватил его под локоть и поставил на ноги. — Садись на дно — так безопаснее. И голову пригни, а то веслом зашибут ненароком ещё.

Парень послушно опустился на дно ладьи, обхватив колени руками. Вокруг кричали люди, скрипело дерево, а вода то и дело захлёстывала за борт, обдавая его брызгами с головы до ног.

— Тонут! Наши тонут! — раздался крик, и Велько, подняв голову, увидел, как одна из ладей (та, что шла за ними) накренилась, черпнула воду бортом и начала медленно, будто нехотя, погружаться в воду.

— Стоян! — крикнул Голуб. — Это Стояна струг тонет!

— Поворачивай! — Перегуд рванул румпель, разворачивая судно. — А ну, робяты, навались!

— С ума сошёл? — кто-то из дружинников попытался перехватить его руку. — Там волны, мы и сами перевернуться можем!

— А людей бросать? — кормчий вырвал руку. — Там люди, Первак, живые! Наш Стоянушка! Князь приказал всех беречь — вот и буду беречь! А кто против — сам того в воду кину! Пущай с царём водяным пляшет!

Велько вскочил на ноги, забыв про страх. Он видел, как люди прыгают с тонущей ладьи в воду, как барахтаются в волнах, пытаясь доплыть до них.

— Верёвки нужны! — крикнул он, хотя никто его не слушал. — Кидайте им верёвки!

— Не учи! — рявкнул Голуб, который уже разматывал бечеву. И вскоре первые спасённые оказались на борту их судна.

— Раз, два, три… — считал Мстиша, подавая руки очередному спасённому. — Четыре, пять… Шестой пошёл!

— Всех собрали? — спросил гридень, оглядывая мокрых, дрожащих людей.

— Вроде всех, — ответил кто-то из гребцов, с трудом переводя дух. — Восьмерых вытащили. Девятый вон плывёт!

Велько заметил в волнах тёмную голову. Человек бился в воде, пытаясь плыть, но волны накрывали его с головой, и он, выныривая, хватал ртом воздух, чтобы затем снова скрыться под водой.

— Кидай верёвку! — крикнул Голуб, и Мстиша, размахнувшись, бросил конец каната. Верёвка упала рядом, но человек, видимо, не видел её.

— Не доплывёт, — сказал кто-то.

— Я помогу, — вдруг решил лекарь и, не дожидаясь ответа, скинул плащ и прыгнул за борт.

Вода тут же обожгла тело, перехватило дыхание, но он вынырнул, судорожно глотая воздух, и поплыл к человеку. Волны накатывали одна за другой, отбрасывая его назад, но парень упрямо работал руками и ногами, отвоёвывая у озера метр за метром.

— Лекарь! — крикнул кто-то с ладьи. — Вернись!

— Дурак, — прошептал он сквозь стучащие зубы. — Вот дурак-то…

— Хватайся! — крикнул он, подплыв. — Хватайся, кому говорю!

Человек, видимо, услышал, и рука его вцепилась в плечо Велько мёртвой хваткой. Лекарь закашлялся, захлебнувшись водой, и, развернувшись, поплыл обратно, таща за собой утопающего. Силы уходили с каждым гребком. Лёгкие горели, мышцы сводило судорогой, и он уже думал, что не доплывёт, когда рядом раздался всплеск и чья-то сильная рука подхватила его под локоть.

— Держись, лекарь, — сказал Голуб, работая свободной рукой. — Сейчас вытащим. Только не отпускай его. Понял?

— П-понял, — стуча зубами, ответил Велько.

Их наконец вытащили, и лекарь упал на дно ладьи и, глядя в серое, низкое небо, понял, что он всё-таки жив.

— Ну и дурак ты, лекарь, — сказал Мстиша, накидывая на него чей-то плащ и растирая ему руки. — Как есть дурак. Утонуть ведь мог. Зачем полез? Там вон Голуб бы прыгнул, или я, или кто другой, кто покрепче.

— Не мог я, — ответил Велько, стуча зубами. — Не мог я смотреть, как он тонет. Понимаешь?

— Не понимаю, — гонец покачал головой, но рук не убрал. — Дурак ты. И сам бы потонул, и его б не спас. Тьфу на тебя.

— А как он? — Велько кивнул на человека, которого вытащил. — Живой хоть?

— Живой, — Мстиша помог ему сесть. — Ты его, почитай, с самого краю вытащил. Теперь он тебе до самой смерти должен. Как там его… Семирад, что ль.

Мужик, весь мокрый, перепуганный, сидел на дне ладьи и, обхватив себя руками, трясся так, что казалось, скоро раскачает судно.

— Ну, живой? — спросил его Голуб, присаживаясь рядом.

— Ж-живой, — ответил тот, заикаясь. — Гребцом я был. Спасибо, что спасли, л-люди добрые. Век не забуду того.

— Не забудешь, — усмехнулся Мстиша. — Ты лучше скажи, как вы так?

— Да кто теперь разберёт, — Кузьма кивнул. — И сами того не поняли.

— Ну да, то и неважно, — Голуб поднялся. — А ты это… лекаря нашего поблагодари. Это он тебя вытащил, а мы так, подмогли. Ему спасибо и скажешь, когда оклемается.

— Обязательно, — Семирад поклонился Велько, сидевшему у мачты. — Спасибо тебе, мил человек. Чем хочешь отблагодарю, только скажи.

— Да ничего-то мне не надо, — Велько покачал головой. — Ты живой — и то главное. А бровь твою, гляжу, рассекло. Давай-ка зашью, а то крови вон сколько натекло уже.

— Да ладно, заживёт, — Семирад отмахнулся, но лекарь уже достал из сумки иглу и нить.

— Садись сюда, — он указал на лавку. — И не дёргайся. Я быстро.

Мужик послушно сел на лавку и, зажмурившись, приготовился терпеть.

— Не бойся, — Велько смочил тряпицу отваром чистотела и промыл рану.

— Да я всякого навидался, — прошептал гребец, вцепившись в колени. — Выдюжу.

— Ну и хорошо, — усмехнулся лекарь. — Будешь сейчас как новенький.

Он взял иглу и, придерживая края раны пальцами, начал накладывать швы. Порез был небольшим, вышло всего четыре стежка. Мужик сидел спокойно, лишь иногда вздрагивая.

— Готово, — сказал Велько, обрезая нить и промывая рану ещё раз. — Теперь не трогай дня три — и всё заживёт. А ежели загноится — то сразу ко мне. Понял?

— Понял, — Семирад открыл глаза, осторожно потрогал шов и удивлённо покачал головой. — И не больно ж было почти. Как ты так могёшь?

— Дар, — усмехнулся Велько и, убрав инструменты, снова укутался в плащ. — Боги дали — я вот и пользуюсь. Ты иди, отдохни. Вон там место свободное, ложись, обсохни.

Мужик кивнул и, шатаясь, пошёл к указанному месту. Шторм бушевал до самого вечера. Волны накатывали одна за другой, захлёстывая ладью, и люди, промокшие до нитки, мёрзли и сжимали в слабеющих руках амулеты.

Велько сидел, прижавшись спиной к мачте, и думал о том, что когда-то, в прошлой жизни, он смотрел на штормы по телевизору, уютно устроившись в кресле с кружкой кофе. Тогда казалось, что это даже красиво — такой разгул стихии, — но вживую это было очень страшно. Так, что хотелось закрыть глаза и не открывать, пока всё не кончится.

— Держись, лекарь! — крикнул Мстиша, сидевший рядом и тоже вцепившийся в борт. — Скоро кончится! Перегуд сказал, уже к вечеру стихнет!

— Доживём ли мы до того вечера? — спросил Велько.

— А куда мы денемся? — усмехнулся гонец. — Не впервой. Я такие шторма видал, что этот — так, баловство. Вот когда волны выше мачты — тогда страшно. А это что… так, боги балуются.

— Баловство, — Велько покачал головой. — Мне вот не до баловства. Я уж несколько раз думал: всё, конец.

— Конец, — Мстиша сплюнул за борт. — Конец придёт, когда его час настанет. А пока не настал — живи и радуйся. Чего раньше времени-то к Маре спешить?

Велько хотел ответить, но в этот момент новая волна накрыла ладью с головой, и он, захлебнувшись, закашлялся, выплёвывая солёную воду.

— Земля! — крикнул кто-то, и все как один повернули головы.

Вдали, в серой мгле, показалась полоска берега, и у Велько отлегло от сердца.

— Держитесь! — скомандовал Перегуд, и ладья, развернувшись, пошла к берегу. — Ну, мужики, навались!

Причалили уже в темноте. Костры развели огроменные, и люди грелись у огня, ели, пили отвары и переговаривались негромко — сил ни у кого не было.

— Лекарь, — к нему подошёл Голуб и сел рядом. — Ты как?

— Жив, — ответил Велько, протягивая руки к огню. — Хотя думал, помру. Все наши хоть целы?

— Все, — гридень кивнул. — Спасибо тебе за мужика того. Хороший он парень, жалко было б, если б утонул. У него жена в Новгороде, дети малые. Без кормильца бы остались, без тебя.

— Не за что, — Велько покачал головой. — Я своё дело делаю. Ты бы на моём месте так же поступил.

— Не знаю. Я в отличие от тебя понимаю, как-то опасно. Нешто не страшно было?

— Да как не было, — честно признался он.

— Но прыгнул, — гридень усмехнулся. — Смелый ты парень. Но одно крепко запомни: думай поперву, потом делай.

— Запомню, — Велько кивнул.

— Завтра поплывём дальше, — Голуб протянул руки к огню. — А там, глядишь, и до устья Ловати доберёмся.

— А разбойники? — спросил Велько. — Их не боитесь? Говорят, они там часто бывают.

— А че нам их бояться? — ответил гридень. — Мы воины, на то и дело наше — таких жизни учить. То пусть они страшатся.

— Пусть, — Велько снова кивнул.

Утром, когда тучи разошлись и выглянуло солнце, они снова отправились в путь. Ильмень сегодня был на диво спокойным, вода блестела на солнце, и чайки, кружившие над головой, кричали так, что закладывало уши.

— Хороший день, — сказал Мстиша, сидя на носу ладьи и глядя вперёд. — Думаю, сегодня без приключений обойдёмся. Хотя, может, и разбойничков встретим каких — разомнёмся.

— Типун тебе на язык, — буркнул Велько.

Но всё прошло тихо, и к вечеру они причалили к небольшой деревушке. На берегу, возле лодок, сидели рыбаки и чинили сети.

— Мир вам, — поздоровался Голуб, первым спрыгивая на берег. — Не подскажете, далеко ли до устья Ловати? — лишь бы завязать разговор.

— Да недалече, — ответил старик с окладистой седой бородой, откладывая сеть. — Дня три ходу, ежли погода позволит. А вы, я гляжу, издалека? Из Новгорода, что ль?

— Из Новгорода, — кивнул Мстиша, тоже спрыгивая на берег. — Князь наш в Полоцк едет, свататься. А вы тут, погляжу, никак рыбачите?

— Рыбачим, — старик усмехнулся в бороду. — А что ж нам ещё делать? Земля тут скудная, одна рыба и кормит. Вы будьте там осторожнее: татей нынче развелось тьма. Злые, говорят, лютые, никого не жалеют.

— Слышали уже, — Голуб нахмурился. — Что ещё слышно, отец?

— А то и слышно, — старик понизил голос. — Третью седмицу купца ограбили на Ловати. Всех побили, товар забрали, а ладьи сожгли. Говорят, из Чернигова те разбойники, или из Северской земли. Точно никто не знает, но люди бают, что вооружены они хорошо: мечи у них, копья да луки. Не чета обычным нашим — пришлые-то. Осторожнее будьте, люди добрые. Не ровён час — и на вас выйдут.

— Спасибо за предупреждение, — Голуб кивнул и, развернувшись, пошёл обратно к ладье. — Передам князю, пусть знает, да скажет, как быть в случае чего.

Глава 3

Ранним утром они пристали к берегу — низкому, болотистому и поросшему чахлым редким кустарником.

— Эх, — первый раз за всё время опечалился Мстиша. — Ну и место, боги погляди. Топь да комарьё. Хорошо, хоть ненадолго мы тут.

— Ненадолго, — Перегуд кивнул, спрыгивая на землю и оглядываясь. — А вы, парни, веселей давайте. Волок нам предстоит впереди. Так что отдыхайте да дальше тронемся.

— Волок? — переспросил Велько, который понял, что это слово не предвещает ничего хорошего, но вот что это такое — никак вспомнить не мог. — А что с ним не так? И чего делать надобно станет?

— А ты не знаешь? — удивился Мстиша. — То-то ж вот: дома-то на печи сиднем сидеть. Ты, лекарь, в походах не бывал, вот и не знаешь. Волок, друже, это когда река кончается, а другая начинается, а между ними что? Земля между ними. И ладьи по этой земле тащить надо — на себе али на катках, ежели есть. Места тут такие, что водой не пройти: кругом пороги, мели, а то и вовсе река в ручей превращается. Вот так и придумали — тащить суда посуху. Тяжко, но иного пути нету.

— И далеко тащить-то? — лекаря перспектива изображать картину «бурлаки на Ловати» совсем не прельщала. Хотя нет, те хоть по воде баржи тянули, а тут и вовсе на себе да по земле и камням.

— Вёрст пять, — Перегуд стоял, разминая плечи и ноги. — А то и все семь. Да и место тут, сам видишь, гиблое: болота кругом, трясины. Но другого пути нет. Один переход — и мы по Усвячке поплывём. А там уже и до Полоцка рукой подать.

Велько вздохнул. Парень уже понял, что спорить бесполезно. Если надо тащить — значит, надо тащить. Он посмотрел на ладьи, на мачты, на груду припасов, на людей, которые уже начали выгружать на берег бочонки и мешки, и подумал: «И всё это на себе? Пять вёрст? По болоту?» — покачал головой, но промолчал. Не время было для жалоб, иначе их тут комары да мошка всех пожрут. Хотя отметил, что было их куда меньше, чем привык человек из двадцать первого века.

Выгрузка заняла почти весь день. Дружинники, чертыхаясь и ругаясь, таскали припасы на берег, складывали их в кучи, сортировали, готовили к переноске. Князь стоял поодаль, наблюдал за работой и иногда покрикивал на замешкавшихся. Рядом с ним суетились бояре, что-то шептали да тыкали пальцами то в одно, то в другое место.

— Эх, кабы не этот волок, — ворчал Мстиша, сматывая верёвки. — Мы б уже завтра на Усвяче были. А теперича нам три дня, не меньше. А то и все четыре.

— Два, — поправил его Перегуд. — Ежели повезёт. Чудины обещали помочь, сам знаешь — у них катки есть и лошади. Так что не всё так плохо.

— Чудины? — переспросил Велько. — Это кто ещё такие?

— А местные, — ответил Голуб, подходя к ним. — Народ такой, лесной. Наши предки их белоглазыми звали, потому что глаза у них светлые да и волосы белые. Живут тут, в лесах, охотой да рыбной ловлей промышляют. С нами торгуют, но не сильно жалуют, потому как мы их тесним помаленьку. Но коли не лезть к ним с мечом — так и они мирные. Старейшина их обещал помочь с волоком, за плату, конечно, но всё не свои горбы рвать.

Чудины явились к вечеру. Велько, сидевший у костра и перебиравший травы, поднял голову и увидел, как из леса выходят люди.

Его поразила их одежда — цвета жухлой травы, из домотканого грубого сукна, с вышивкой чёрными и красными нитями. Женщины носили длинные, до пят, рубахи (даже не прикрытые сарафанами) и низкие шапочки, из-под которых выглядывали косы, перевитые кожаными ремешками. Мужчины же были в штанах и куртках, подпоясанных широкими поясами, на которых висели ножи в кожаных ножнах.

Вёл их старик — высокий да худой, с посохом, украшенным грубой затейливой резьбой. А на шее висела у него пластина тонкая, уже почерневшая от времени, вся исписанная непонятными знаками.

— Мир вам, — поздоровался он на вполне русском (точнее, том русском, на котором говорили тут все, хотя парень ожидал, что у них своё наречие). — Я Ойго, старейшина здешних мест. Князь ваш звал нас для помощи, так вот мы пришли договор рядить.

— Звал, — Голуб шагнул вперёд. — Плату вам можем дать — или припасами, или серебром. Тут выбирайте сами.

— Серебром возьмём, — Ойго кивнул. — Мешочка малого хватит.

Они ударили по рукам и начали обсуждать детали. Велько не вслушивался — не его это дело. Но когда старейшина, закончив, направился к своему костру, он встал и подошёл к нему — хотелось поговорить с новым человеком.

— Мир тебе, отец, — сказал он, поклонившись. — Дозволишь сесть рядом?

Старик посмотрел на него так, будто пытался разглядеть что-то, скрытое внутри.

— Садись, — сказал он наконец. — А ты вроде бы лекарь, как я слышал. Так я вроде не хворый, чтобы ты ко мне подходил.

— Верно слышал, — ответил Велько, усаживаясь на бревно рядом со стариком. — Учусь всегда новому. Вот решил и с тобой поговорить, вдруг чем удивишь.

— Учиться — это хорошо, — Ойго усмехнулся. — Мой народ тоже учится всю жизнь. У леса учимся, у воды да ветра. Они и есть наши учителя. А вы, новгородцы, учитесь у железа и у серебра.

— Учимся и у них, верно, — согласился Велько. — Но разве то плохо — разное знавать?

— Не плохо, — кивнул старик. — Но иногда природа нам даёт больше, чем серебро. Это надобно помнить. Спрашивай уже, что узнать хотел у меня. Коли смогу — то отвечу.

— Спросить вот чего хотел, — Велько помолчал, собираясь с мыслями. — Ищу я одну девушку, что угнали в рабство северяне. Думаю, могли продать в Корсуни. Но вдруг они мимо вас шли — нет же иного пути. Вдруг кто из вас её видал.

Ойго посмотрел на него и снова кивнул.

— Северяне, — пробормотал он. — Они часто идут тут. Нас не трогают, но слышал, что дальше туда жгут по дороге деревни, людей гонят с собой. Боги, наверное, прогневались на нас, что посылают их сюда. Или мы сами прогневали богов.

— А вы? — спросил Велько. — Как у вас с ними?

— Как и со всеми, — старик улыбнулся. — Мы прячемся в лесах. Лес — это наш защитник. Да и на волоках наша сила нужна всем, вот и не трогают. Как раз недавно помогали одним, вот.

— А девушку вы не видели? — спросил Велько ещё раз.

— Много мы девок видали, — Ойго покачал головой. — Много. Как твою звать, хоть?

— Лада.

— Лада, — старик повторил имя девушки. — Хорошее имя, светлое. Лада — она богиня любви и красоты. Видать, родители любили её, коли так назвали.

— Любили, — согласился Велько. — Отец до сих пор её ищет. Но сам не смог, и я решил помочь.

— Боги тебе в помощь, — сказал Ойго. — Кто ищет — тот всегда находит. Так устроен мир. Но помни, лекарь: не всегда то, что найдёшь, приносит радость.

Велько хотел спросить, что он имеет в виду, но в этот момент на другом конце лагеря, где уже начинали тянуть суда, поднялся крик.

— Помогите! — орал кто-то. — Лекаря покличьте!

Парень вскочил и, не прощаясь, побежал на крик. За ним пошёл и Ойго.

Около одной из ладей, уже вытащенных на берег, прислонившись спиной к борту, сидел человек. Один из дружинников, молодой парень по имени Ратибор, присел рядом и, зажимая ему руку, тихо матерился.

— Что тут у вас? — Велько присел рядом на корточки.

— Да вот, — парень застонал и показал на ладью. — Бочку тащил, поскользнулся да прямиком рукой об камень. Кровь хлещет.

Лекарь осторожно убрал зажимавшую рану руку и осмотрел рану. Порез был глубоким — он шёл от запястья почти до локтя, даже кость было видно.

— Да хорошо ты распанахал, — кивнул он. — Сейчас подлатаю тебя, но работать уже не сможешь.

Он достал из сумки всё необходимое: тряпицы, отвар чистотела, иглу с нитью. Промыл рану, обработал края спиртом (от этого его действия парень зашипел и выругался) и, вздохнув, начал накладывать швы.

Работал он быстро — благо и дар помогал: где боль чуть снять, где стежок поставить. И понемногу ему удалось остановить кровь да стянуть края друг к другу.

— Потерпи, — сказал он, затягивая очередной узел. — Ещё немного осталось.

— Терплю, — сквозь зубы процедил дружинный, утирая второй рукой пот со лба.

Стоявший рядом Голуб покачивал головой: на волоке каждый человек на счету, а тут такое приключилося. Мстиша тоже не стал ничего комментировать — рази ж парень виновен, что сходни были такими скользкими? А вот Перегуд ругал того на чём свет стоит, говоря, что нужно было смотреть под ноги.

— Готово, — наконец закончил Велько, обрезая нить и промывая рану в последний раз. — Теперь главное — не напрягай руку дня три и в воду не суй. А я смотреть за тобой стану. Всё понял?

— Понял, — Ратибор открыл глаза и, посмотрев на зашитую рану, удивлённо покачал головой. — И не больно почти было. Помню, мне как-то шили после боя, так я там орал так, что стыдно было. А ты вон как можешь, и как-то у тебя выходит, лекарь?

— Дар, — усмехнулся парень, убирая инструменты. — Но ты всё ж будь аккуратнее, а то так можно и руки лишиться, не ровен час.

— Знаю, — дружинник вздохнул. — Спасибо тебе, лекарь.

— Не за что, — Велько поднялся и отряхнул колени.

Он уже хотел отойти, но почувствовал, что кто-то смотрит на него. Оглянулся и увидел Ойго. Старейшина стоял чуть поодаль и, опершись на посох, смотрел на него, прищурившись.

— Сильный у тебя дар, лекарь, — сказал он, когда парень подошёл ближе. — Да редкий. Была у нас знахарка одна — тоже так умела. А нонешняя только травами лечит да заговорами. А от тебя сила идёт.

— Боги одарили им — за то и спасибо, — вежливо ответил Велько. — Да и сам не плошаю, учусь разному.

— Ну то и верно, — старик посмотрел на воду. — Значит, ведут твою руку боги. Любят они тебя, видать, за что.

— Может, и любят, — согласился Велько. — Кто ж их разберёт.

— А хочешь, я расскажу тебе о наших лесах? — неожиданно спросил его Ойго. — О том, кто в них живёт? Раз уж любишь ты разные знания. Ну, коли захочешь.

— А давай, — кивнул Велько. — И время убьём, и послушать о том интересно мне.

Они сели у костра, и старейшина начал рассказ.

— Наши леса старые, как сам видишь. Мне кажется, были они ещё и до богов тут, а может, и нет. Духи в них разные живут, есть и добрые, и злые, но думаю, про них ты и сам знаешь. Кто ж про лешака не знает, аль про водника с болотником, да шишиморами.

— А вы их видели? — спросил Велько.

— Бывало дело. Но часто они лик свой не показывают нам, — ответил Ойго. — Но чувствуем, что есть они тут. Да и сам лес живой у нас — с душой он. И коль нет у тебя к нему уважения, можно и помереть в нём, а то и чего хуже.

— Хуже?

— Бывает такое, что лес и вовсе не отпустит — ни живым, ни мёртвым. И не сыщут тебя никогда. Бывало такое и ещё будет.

Велько поёжился, хотя было тепло.

— А вы боитесь леса? — спросил он.

— Страха у нас перед ним нет, — старик кивнул. — Но мы свой лес уважаем. Дары носим ему и духам, защиты просим, да обиды ему никогда не чиним.

— А те духи, о которых вы говорите… — Велько помолчал, подбирая слова. — Они… они похожи на людей?

— По-разному, — Ойго выпустил дым. — Леший вот этот может быть похож и на человека, а может и на дерево. Водяной — он на рыбину сходит более, но может и мужиком прикинуться, чтоб девку к себе утащить. Как и шишимора, но та уже по мужикам. А уж русалки те и вовсе раскрасавицы, да горе тому парню, что их встретит.

— А что с ним будет?

— К себе уведёт, а то и к нему жить пойдёт, и тогда всю семью извести может.

— А вы знаете такое? Бывало у вас с кем? — спросил он. — Ну, чтоб русалки в дом приходили? — мало верилось в эти россказни, и хотелось подловить на вранье.

— Видал, как не видал, — ответил Ойго. — Давно то было. Я был тогда много моложе, чем сейчас. И братучадо мой пошёл в лес дров принести. А назад с девкой пришёл, красоты неписаной. Но жилось им в дому худо — убегала она то и дело в леса. Говорили ему, кто она, да не верил. А раз и сам с ней ушёл. И нашли его потом у дуба — лежал мёртвый да улыбался.

Они замолчали.

— А вы не пытались его остановить? — спросил он.

— Пытались, да не слушал он никого. Тех, кого русалка полюбит, под её чарами ходят — слов не понимают. Тянет их к лесным, озёрным девкам.

— И что, никак от того не избавиться?

— Да кто ж того знает, — старик пожал плечами. — Мы такого не умеем. Но может, однажды кто и догадается, как от того лечить. Может, даже и ты. Но коль встретишь их — то берегись.

Парень хотел спросить ещё что-то, но в этот момент к костру подошёл Голуб.

— Велько, — сказал он. — Князь тебя зовёт.

— Иду уже, — Велько поднялся и поклонился старейшине. — Спасибо за рассказ, отец. Я буду осторожнее, чтобы не попасть под их чары.

— И запомни, лекарь, — напоследок бросил Ойго. — Лес не враг он. Просто живёт, как ему надобно. С уважением к нему ежели — то всё хорошо тогда будет.

Велько кивнул и отправился к княжескому шатру. Голуб шёл рядом, хрустя ветками.

— О чём таком говорил с чудином? — спросил он.

— О лесе он мне рассказывал, — ответил Велько. — О духах разных.

— И ты поверил ему? Говорят, они сказки только так бают.

— Не знаю, — лекарь повернулся к приятелю. — Но может, в этом что-то есть. Складно уж больно он говорил.

— Может, — согласился гридень. — Только я тому не верю. Ну как меня девка какая охмурит так, что и меч свой брошу да за ней побегу? Никак, мне кажется. Али ты — рази ж за ради бабы ты людей лечить перестанешь?

— Думаю, что нет, — улыбнулся Велько. — А там кто его знает.

— И то верно, — Голуб хлопнул его по плечу. — Ладно, пошли. Князь ждать не любит.

На следующее утро проснулись все затемно — когда небо только начало розоветь, а звёзды ещё не погасли. Велько, не выспавшийся и злой, помогал таскать мешки и бочки к саням, которые приготовили чудины. Были те деревянными, широкие, с низкими полозьями, и тащили их лошади — низкорослые, лохматые, выносливые.

Люди ругались, чертыхались, но делали своё дело. Ладьи, вытащенные из воды, уже лежали на катках — толстых, круглых брёвнах, что подкладывали под днище.

— Ну, пошли, что ли! — крикнул Стоян, и мужики, налегая на верёвки, потянули первое судно.

Велько тащил вместе со всеми. Верёвки врезались в плечи, пот заливал глаза, и он, стиснув зубы, переставлял ноги, то и дело матеря того, кто засунул его в этот мир. Земля под ногами была мокрой, скользкой, и он то и дело спотыкался, падал на колени, вставал и снова тянул. Дело было непривычное, но куда ж денешься — идти-то надо.

— Навались! — кричал Стоян. — Ещё немного!

Ладья ползла, и казалось, что этой дороге не будет конца. Лес, что стоял по бокам, был мрачным и тёмным, и Велько, вспомнив рассказ Ойго, всё чудилось ему, что из-за деревьев за ним кто-то следит.

— Ты чего, лекарь? — гонец, тяжело дыша, решил выяснить, что с ним творится, заметив, как тот оглядывается. — Нечисти боишься, что ли?

— Боюсь, — признался лекарь, считая, что в этом ничего такого нет.

— Не бойся, — усмехнулся мужик и тут же покосился на лес. — Нету тут никого. Сказки-то всё чудинские.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и небо окрасилось в багровый цвет, они прошли половину пути и наконец остановились на ночлег.

Велько сидел у костра и смотрел на огонь, думая, что завтра он не встанет. Плечи ужасно болели, ладони были истерты в кровь, и потому, достав из сумки мазь, парень принялся растирать руки.

— Тяжело было? — спросил Голуб, садясь рядом.

— Тяжело, — кивнул Велько. — Но как иначе? Все делают, и я, значит, смогу.

— Сможешь, — согласился гридень. — Завтра ещё столько же пройдём, а послезавтра, думаю, уже и на Усвячу выйдем. Там-то нам легче будет.

— Да уж, — Велько вздохнул. — Когда ещё этот Полоцк будет.

— Скоро, — Голуб похлопал его по плечу. — Ты главное не унывай.

— Стараюсь, — улыбнулся Велько. — Куда ж я денусь теперь. Ладно, пойду посмотрю, кому мазь надобно, да спать пойду — устал я.

Глава 4

— Ну вот и всё, — сказал Перегуд, когда последняя ладья, тяжело перевалившись через каток, наконец коснулась воды. Дерево стукнулось о воду, и судно, покачнувшись, замерло. — Прошли. Слава богам, Перуну-батюшке да Велесу с Переплутом, что помогли.

Люди, уставшие, мокрые от пота, попадали на берег — кто где стоял. Кто лёг прямо на песок, раскинув руки, кто сел, прислонившись к дереву, а кто просто стоял, согнувшись, и тяжело дышал, утирая пот с лица. Велько, растиравший затекшие плечи и морщившийся от боли в каждой мышце, смотрел на реку и чувствовал, как усталость понемногу отпускает.

— Это и есть Усвяча? — спросил он у Мстиши, который сидел рядом, разуваясь и высыпая из сапог песок, набившийся туда ещё на волоке и теперь натиравший ноги.

— Она, родимая, — ответил гонец, вытряхивая второй сапог и довольно вздыхая. — Теперь поплывём дальше — до самого Полоцка водой нас идти. А там, глядишь, и Киев скоро, и в обратный путь потом. Ох, как славно домой-то плыть, радостно, хорошо-то как, лекарь! Вода, свобода — по нраву мне такое.

— Домой, — Велько вздохнул и посмотрел на север, туда, где за лесами и реками остался Новгород. — Ещё не скоро домой-то нам.

— А ты не торопись, — усмехнулся Мстиша, натягивая сапоги обратно. — Дорога она ведь не только чтобы глядеть по сторонам да домой возвращаться, но и чтобы учиться да новое познавать. Вон, погляди, какие красоты кругом. Такое не каждый день увидишь.

Велько поднял глаза. Берега Усвячи были высокими, крутыми, поросшими густым, тёмным лесом, который подступал к самой воде, будто хотел заслонить её от мира. Сосны и ели стояли стеной, и только кое-где между ними виднелись просветы.

— Красиво, — любуясь видом, кивнул он.

— А то же, — довольно осклабился Мстиша. — Только безлюдно тут слишком. Людей тут мало живёт — кривичи они всё больше по лесам ютятся. Да норманов тут много бывает, но то всё в сёлах да городах, а тут никого, считай, не встретить.

— И что, прям никого тут не бывает?

— Торговцы, — гонец понизил голос, будто боялся, что кто-то услышит. — Да разбойники, — он сплюнул через левое плечо. — Те и вовсе частые гости, потому как места глухие, людей мало, помочь, коль что, некому.

Наконец, отдохнув и набравшись сил, двинулись дальше. Река была узкой, и вёсла то и дело цепляли за берега, за коряги, торчащие из воды, за кусты, склонившиеся над рекой. Велько сидел на носу, поджав колени, и смотрел, как плывут мимо деревья, кружат над водой чайки, да в небе, высоко-высоко, парит сокол.

— Эй, народ! — крикнул кто-то с кормы. — Гляди, городок впереди! Счас приставать станем.

Велько прищурился, приставив ладонь козырьком к глазам, и увидел вдали деревянные стены. Частокол был сложен из толстых, заострённых брёвен и казался неприступным.

— Усвят, — пробасил Перегуд. — Место торговое, людное. Здеся и остановимся, припасы пополним, передохнём малость.

Когда ладьи причалили к деревянному причалу, Велько одним из первых спрыгнул на берег. Городок был небольшим, по улицам сновали люди. Купцы только-только раскладывали товары на лотках и прямо на земле. Повсюду торговали пирогами, квасом, мёдом, свежей рыбой, которая билась на досках, сверкая чешуёй.

— Велько, — окликнул его Голуб, спрыгивая следом и поправляя меч. — Ты с нами на торг али как?

— Я лучше по городу пройдусь, — ответил лекарь. — Надоело сидеть, ноги размять хочется. Да и посмотреть интересно — как никак, в чужом городе в первый раз.

— Ну смотри, — гридень усмехнулся и хлопнул его по плечу. — Только не заблудись. Городок хоть и небольшой, а запутаться можно — улочки-то кривые.

— Не заблужусь, — пообещал Велько и, поправив сумку, направился вглубь поселения. Ему было любопытно смотреть, как живут люди.

Улицы были узкими, застроенными деревянными избами. Кое-где стояли дома и побогаче — двухэтажные, с высокими крылечками. Но всего больше было лачуг — низких, с дерновыми крышами, на которых рос мох и даже мелкие берёзки.

На торгу, куда он вышел спустя пару часов, было многолюдно. Народ толпился у прилавков, торговался, спорил, ругался. Купцы расхваливали товары, зазывали покупателей, хватали прохожих за рукава. Бабы в ярких платках, подоткнув подолы, громко перекликались, предлагая свой товар: разную зелень, яйца, творог, сметану, топлёное молоко в крынках.

Велько остановился около старухи, что продавала сушёные травы. Та была маленькой, сухонькой и сидела на низкой скамеечке, поджав под себя ноги.

Велько принюхался: вкусно пахло мятой, зверобоем, душицей, тысячелистником и ещё чем-то острым, пряным.

— Здравствуй, мать, — сказал он, присаживаясь на корточки рядом с ней. — Мир тебе и дому твоему.

— И тебе, милок, — старуха поднялf голову и прищурилась, разглядывая его. — Ты, никак, из того каравана, что прибыл с утра?

— Из того, — кивнул Велько. — А ты как догадалась?

— А по одежде, — усмехнулась старуха. — У нас такую не носят. Да по говору — ваш, новгородский, сразу слышен. А что это у тебя? — она кивнула на сумку. — Тоже торгуешь?

— Нет, я лекарь. Разное у меня тут, для лечения.

— Лекарь, — старуха покачала головой. — Молодой какой. А я вот тут травами торгую. Сама собираю, сушу. Хорошие у меня травы, сильные. От всех болезней помогают. Не хочешь чего купить?

— Это что? — Велько показал на незнакомую ему траву, у которой были тонкие, тёмно-зелёные листья на жёстких стеблях с мелкими, восковыми цветами.

— А это, милок, редкая трава, — старуха оживилась. — Из самой Волыни привезли. От живота помогает — как прихватит, заваришь — и полегчает сразу. От женских болезней тоже хорошо. И от сглазу — если носить с собой в мешочке.

— И почём?

— Для тебя, лекарь, подешевле отдам, — усмехнулась она. — Три монеты — и твоя будет.

Велько отсчитал медные монетки, взял пучок травы и понюхал. Пахло пряно, горьковато, с лёгким запахом аниса. И спрятал в сумку, решив, что потом вспомнит, что такое купил.

— Спасибо, матушка.

— Не за что, милок, — старуха кивнула и снова склонилась над своими травами. — Удачи тебе в пути. Пусть вас боги хранят.

Велько кивнул и пошёл дальше, остановившись у места, где сидел старик.

Товар его был скудным: всего несколько кожаных кошелей, пара ножей с костяными рукоятями да деревянная чаша.

— Присядешь? — спросил он, когда Велько остановился.

— Присяду, — ответил лекарь, опускаясь на лавку рядом.

— А ты тоже из этих? — старик кивнул в сторону причала, где виднелись мачты ладей. — Вижу — не местный.

— Верно, отец. Я лекарь княжеский, Велько меня зовут.

— А я Горыня, — старик улыбнулся, обнажив редкие, жёлтые зубы. — Торгую вот чем могу. А раньше, бывало, и в походы ходил, — было заметно, как тому хочется поболтать.

— В Царьград тоже? — спросил Велько, которому сразу вспомнились рассказы Вятши о великом городе на Босфоре.

— И в Царьград тоже, — усмехнулся Горыня. — С самим Олегом ходил. Был там, всё видел.

— А что, страшно было?

— Страшно, — кивнул старик. — Но интересно. Знаешь, лекарь, когда идёшь на врага, страшно бывает так, что сердце колотится, руки трясутся, и думаешь: а ну как стрела? А когда возвращаешься с победой — то ничего из того не помнишь. Мы тогда богатую добычу взяли — серебро, ткани дорогие, сосуды дивные. Мне тоже добычи перепало, много серебра отмерили. Растратил всё, правда, — он засмеялся. — Молодой был, глупый. А вот память осталась.

— И часто вы ходили в походы?

— По-разному, — старик пожал плечами.

Велько помолчал, но потом всё-таки спросил:

— А что ты можешь рассказать об Олеге? Какой он? Мы в Киев едем, вот и хочу знать, с кем дело иметь будем.

— Олег? — Горыня почесал бороду, задумался. — Умный он, хитрый. Ну, чистая змея змеёй. Сильный мужик — он крепкий, таких я мало встречал.

— А нашего князя, Мирослава, как думаешь — послушает он?

— Послушает? — старик усмехнулся. — Нет, думаю, нет. Олег никого не боится и редко слышит. Но если подход найти — уважать станет. И ежели ваш Мирослав покажет, что Новгород — это великая сила, то может тогда и сговорится о чём.

— Спасибо, — Велько поднялся. — Тебе за совет, отец.

— Ступай, сынок, — старик махнул рукой, прогоняя его. — Передай своему князю: пусть не боится.

Велько поклонился и прошёл ещё несколько улочек. Заглянул в кузницу, где два подмастерья, обнажённые до пояса, раздували меха и ковали железо так, что искры летели во все стороны. Поговорил с гончаром, который сидел у своей печи и расписывал горшки красной и чёрной глиной, выводя затейливые узоры. Купил у него небольшую кружку с узором в виде оленя — подарок матери, которая, наверное, уже заждалась его возвращения, хоть и времени прошло мало.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и тени стали длинными, он вернулся к ладьям. Мирослав сидел на корме своего струга, свесив ноги за борт, и смотрел на воду, в которой отражалось багровое небо. Рядом никого не было — даже бояре и те ушли в городок, и князь остался один.

— Садись, — сказал он, когда Велько подошёл, и похлопал по лавке рядом. — Поговорить надобно. Давно не говорили.

Велько сел и заметил, что князь был хмур: брови сдвинуты, губы сжаты. Видно, что-то его тревожило, грызло, да не давало покоя.

— Я тут думал, — начал Мирослав, не глядя на него. — О том, как вести себя с Олегом. Ты ведь умный, Велько. Посоветуй чего. Мать наказывала слушаться тебя, вот я и хочу узнать, что ты скажешь.

— Что посоветовать тут, княже? — лекарь пожал плечами. — Я не боярин, не купец. Речей таких вести не умею.

— Ты зато головастый и друг мне, — похвалил его князь и наконец повернулся. — А друг должен говорить правду, даже если она горькая. Так отец мой говорил ещё.

Велько помолчал, собираясь с мыслями.

— Не показывай страху, — вспомнив напутствие старика, посоветовал лекарь. — И не показывай, что ты слаб. Олег — он как волк. А те чуют, кто духом слаб. Вот и покажи ему, что Новгород силён и каждому не прогнётся да кланяться не станет.

— А если он потребует всё-таки, чтобы мы под него встали? — Мирослав нахмурился ещё сильнее, и его рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак. — Если скажет: платите, как хазары платили, как платят радимичи и вятичи?

— Тогда и думать станем, — Велько усмехнулся. — Торговаться с ним: и уступим где, и потребуем чего от него. Думаю, если Олег увидит, что ты готов договариваться, а не просто упрямец, что лезет на рожон, то не полезет в драку. Ему война ни к чему сейчас. У него забот хватает: и хазары, и печенеги, и ромеи.

— А если я что не так скажу, сделаю? — спросил Мирослав.

— Ошибаются все, — ответил Велько. — Главное — признавать ошибки и не повторять их. Ты молодой, княже. У тебя всё впереди. Думаю, хорошо всё будет. А там как боги дадут — от того и плясать с тобой станем.

Мирослав замолчал, глядя на воду, на последние лучи солнца, которые догорали на горизонте.

— Ты прав, — князь хлопнул себя по коленям. — Поговорили мы с тобой, и легче мне стало.

— Вот то и хорошо, — улыбнулся Велько. — Отдыхать тебе пора бы, княже.

— Ладно, — князь поднялся, потянулся, высоко подняв руки. — Пойду. Надо будет ещё с боярами поговорить, а то они уже, поди, вернулись. И ты ступай тоже, отдыхай.

Велько кивнул, но остался сидеть, свесив ноги с борта. Он смотрел, как садится солнце и тени становятся длиннее, темнее, как на воде проступает дорожка от Луны.

Где-то за лесом ухнула сова, и ему стало не по себе — казалось, что и не птица то вовсе.

— Эй, лекарь! — окликнул его Мстиша, который наконец вернулся из города с большим мешком за плечами. — Ты чего сидишь один? Ступай на берег, к огню — там теплее. Князь приказал костры развести, ужин готовить будем. Повечеряем да спать.

— Сейчас, — ответил Велько, но не пошевелился, думая о предстоящей встрече с Олегом, о том, что ждёт их в Киеве. И вдруг краем глаза он заметил, что из-за угла дома, стоявшего у самого берега, у самой кромки воды, за ним кто-то наблюдает.

Сперва решил, что причудилось, но нет — точно были там двое, сокрытые тёмными плащами, так что лиц и не разглядеть. Стояли они в кустах и точно следили за ним — больше тут никого не было. Парень вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает липкий, холодный ком, а по спине стекает капля пота. И только он хотел окликнуть Голуба, что как раз вышел на свет, как понял, что делать того не стоит. Вместо того он встал, размял затекшие ноги и прошёлся вдоль борта, делая вид, что слежка им и не замечена. А двое мужиков так и стояли в тени, даже не сдвинувшись с места.

«Может, показалось», — подумал Велько, и в то же время понимал, что нет — не показалось. Да и чувство опасности никак его не покидало, а он ему доверять уже привык. Видимо, тот дар, что помогал лечить, и самого его предчувствием наградил. Пройдя чуть дальше, к людям, он обернулся, будто бы глядя на реку, и заметил, что никуда смотревшие на него люди не делись.

— Что-то не так? — спросил Голуб, заметив его взгляд, и рука его легла на рукоять меча.

— Не знаю, — ответил Велько тихо, так чтобы не разнёс ветер голос по всей реке. — Вон там, у княжеского струга, в кустах двоих увидал. Спрятались, будто неясыти, и следят. Сам погляди — у тебя-то глаза точно зорче моих.

Гридень послушно посмотрел туда, куда он указывал, но именно в этот момент с ладьи начали спускаться люди — знатный купец Жирослав с двумя подручными, что несли какие-то тюки, — и загородили собой незнакомцев. А когда они прошли, тех уже не было.

— Нет там никого, — сказал Голуб, внимательно всмотревшись в темноту. — Тебе показалось, лекарь, небось. Устал ты — вот и мерещится. Бывает такое — волок тебе не шутка. У меня самого в глазах двоится до сих пор иногда. Ты б спал побольше, что ли.

— Может, и показалось, — Велько вздохнул, решив не спорить.

Но на всякий случай ещё раз посмотрел туда, убедиться, что и правда нет там никого больше.

Затем, сославшись на усталость, он отправился спать. Но сон был беспокойным. Снились ему тени, что шли за ним по пятам, руки, что тянули к нему скрюченные пальцы из темноты, да горящие в той темноте глаза. Несколько раз он подскакивал в холодном поту, разбуженный то криком птицы, то треском костра или шагами дозорных, и каждый раз ему казалось, что кто-то стоит у кустов дальних и смотрит на него. А когда поднимал голову, там никого не было. Но парень знал, что точно видел тех людей — не могло ему такое примерещиться.

А утром, когда они наконец отчалили, подняв паруса попутному ветру да опустив в воду вёсла, он подошёл к Перегуду, который стоял на корме и следил, чтобы суда шли строго по намеченному им пути. Река тут была особенно узкой и от того опасной.

— Скажи, ты не замечал ничего странного?

— Чего бы странного? Рыб диковинных вроде не видел. А что? — кормчий прищурился. — Нет, не замечал. А ты чего? Видел чего? Так расскажи — может, и я чего просто не приметил.

— Да так, — ответил Велько, чувствуя, что не может объяснить словами то, что чувствует. — Наверное, показалось с устатку. Да и ночь какая тёмная была — вот и мерещится всякое. Не обращай на то внимания. Пойду отдохну лучше ещё немного.

— Ну, коли показалось — тогда ладно, — Перегуд успокоился и отвернулся к реке. — Ты не боись: дружина у нас крепкая. Побоятся к нам разбойники соваться. Куда им против княжеских гридней-то? Всякого тут, конечно, сброда шатается — может, кого и видел, поглядеть, сколько нас, да ушли.

Велько кивнул и пошёл на нос ладьи, где Мстиша уже разливал по кружкам горячий взвар и махал ему рукой, приглашая сесть рядом. Но на душе спокойнее не стало.

Глава 5

До Полоцка добрались они быстро, как и обещал Перегуд, и спустя несколько дней Велько стоял на носу и смотрел на то, как открывается перед ними вид на город, стоящий на крутом берегу Западной Двины.

Сторожевые башни уходили высоко в небо, потемневшие от времени стены казались совершенно неприступными.

— Красиво-то как, — бросил Велько через плечо.

— А то, — ответил Мстиша, подходя к нему. — Говорят, здесь и торг богатый, и люди тоже. И пиво, говорят, варят знатное — не чета нашему новгородскому. Эх, зайти бы в такую харчевню, где подают его, да попробовать. Но боюсь, не отпустит нас княже меды пивать.

— Ты бы только о пиве да о девках и думал, будь бы твоя воля, — усмехнулся Голуб, подходя с другой стороны и тоже вглядываясь в вид перед ними.

— А что, рази ж я не прав? — гонец хитро прищурился, сверкнув глазами на успевшем загореть лице. — В Полоцке, говорят, такие девки водятся, что и в Новгороде не сыщешь. Вон, гляди, на пристани сколько народу. И все, поди, на нас глазеют, и небось каждый из них знает, зачем мы приплыли.

Велько тут же перевёл взгляд на пристань. Там действительно толпился народ. Все смотрели на приближающиеся ладьи.

— Не глазеют, а следят, — поправил его Голуб. — И правильно делают — мы здесь покуда чужие. Стяг-то и в бою стянуть можно, кто ж знает, то правда князь Новгородский.

— Это и так ясно, — отмахнулся Мстиша. — Мы ж не разбойники какие. Князь наш свататься едет. Или они думают, мы настолько слабы, что у нас все ладьи отобрать можно? Так я им в бою кулачном могу обратное доказать, — за долгое время, что они провели на воде, мужчина явно засиделся и теперь искал повода размяться.

— Воевать не воевать, а показать силу надо, — возразил гридень. — Чтобы не подумали, что мы слабы и можно нами помыкать, а то кто знает, какие у них планы на этот брак. А ты потише будь, неча тут кулаками махать.

Наконец ладьи одна за другой причалили к берегу, где был сложен причал — широкий да крепкий, из толстых сосновых брёвен, пропитанных смолой. И тут же с берега к ним спустились послы в богатых кафтанах на манер византийского платья. Старший из них низко поклонился Мирославу.

— Князь Ярополк ожидает тебя в своём тереме, — сказал он, и голос его, глубокий и звучный, разнёсся над причалом. — Добро пожаловать в Полоцк, княже новгородский. Наш князь приветствует тебя и желает тебе доброго здоровья и мудрости в делах, — продолжил рассыпаться в приветствиях посол.

Мирослав кивнул, и в этом жесте Велько уловил твёрдость, которая появлялась у князя в ответственные моменты. Он поправил на плечах тяжёлое корзно, сшитое специально для этого случая, перестегнул серебряную фибулу и, ступив на шаткие доски причала, спустился на берег. Велько последовал за ним, а за ними уже пошли и бояре, воевода, Голуб, Мстиша и десяток дружинников в кольчугах, с мечами и топорами. Толпа расступалась перед ними, и Велько видел, как люди шепчутся, показывают пальцами на Мирослава, видимо обсуждают его красоту и стать, а заодно и богатство одежд да блеск оружия дружины.

— Молодой ещё, — слышалось из толпы. — А уже князь.

— Так, а как иначе-то, — отвечал кто-то другой. — Говорят, отца его убили, а он теперь правит. И лекарь у него есть, который чудеса творит.

— Лекарь? — удивлялся кто-то третий. — Так он же ещё и лекаря с собой привёз. Видать, боится отравы, что ли. Как можно о нас так думать?

— Не боится, — возражал первый. — Но и подставляться видать не хочет.

Княжеский терем стоял на высоком холме, и дорога к нему вела через весь город. Шли они по широким, мощёным деревом улицам, через торговые ряды, где уже вовсю кипела жизнь.

— Ого, — сказал Мстиша, оглядываясь по сторонам и вертя головой, как ужонок. — А город-то богатый. Не хуже Новгорода будет.

— Богаче, — поправил его Перегуд, который пошёл с ними, чтобы не сидеть на ладье. Он опирался на посох, но шёл бодро, не отставая от молодых. — Здесь и торговля бойчее, и земли плодороднее. И с ромеями торгуют, и с хазарами, и с северянами. И с нами, новгородцами, тоже. Потому и сватается наш князь к их княжне. Союз промеж князей — он и есть союз. И торговать легче, и воевать не придётся. Главное, чтоб они под Киев не встали, а то как быть — войной на тестя идти потом, что ли?

В тереме их встретили с почестями, подобающими княжескому роду. Полоцкий князь был уже совсем седой; в ожидании гостя он сидел на высоком стуле в большой гриднице.

— Ну здравствуй, князь новгородский, — Ярополк кивнул, не поднимаясь. — Наслышан я о тебе. И рад видеть на своих землях. Садись да расскажи, как добрались, что видали.

— Здравствуй, Ярополк, — сдержанно ответил Мирослав, присаживаясь на отведённое ему место. — Зачем я приехал, ты, думаю, знаешь. Предлагаю это дело не откладывать: есть у меня ещё одно дело, которое нужно решить перед свадьбой. Рассказать расскажу всё, что спросишь.

Грёза чуть наклонила голову, улыбнулась жениху, но промолчала. Переговоры же заняли почти два дня. Бояре спорили о приданом, о границах, о том, кто кому и сколько должен. Каждый хотел урвать кусок получше для своего князя, да так спорили, что самим князьям пришлось вмешаться, видя, что те сами точно не смогут вопрос решить.

— Не соглашайся на всё сразу, — шепнул Велько князю в первый день. — Думаю, и им этот союз не меньше твоего нужен.

— А если они не согласятся? — спросил Мирослав.

— Согласятся, — лекарь усмехнулся. — Говорю ж: им нужен союз с нами не меньше, чем нам с ними. Киев-то совсем у них под боком. К ним он раньше нашего придёт.

И Мирослав послушался. Говорил князь твёрдо, уступал в малом, но настаивал на главном. И к концу второго дня всё было решено: помолвка состоялась, свадьбу назначили через три года, а пока невеста оставалась в Полоцке, чтобы «привыкнуть к мысли о замужестве», как выразился её отец. Велько заметил, как полоцкий князь, произнося эту фразу, чуть усмехнулся в бороду, но ничего лишнего больше не сказал. Он, как и все, понимал, что это была лишь игра. Но на обратном пути был уговор забрать невесту в Новгород, чтобы до свадьбы она уже жила у княгини и училась всем делам, какие подобает жене князя Новгородского.

На третий день, когда официальные дела были наконец закончены, устроили пир. Вся гридница была заставлена длинными столами, уставленными яствами: жареными лебедями, зайцами в меду, рыбой в пряном соусе, пирогами с капустой и грибами, мочёными яблоками и клюквой в сахаре. Меды лились рекой — выдержанные, густые, янтарные на цвет, терпко пахнущие травами и мёдом. И уже к вечеру бояре, захмелев, принялись спорить о том, кто из них храбрее и кто больше заслуживает княжеской милости. Смех, крики, звон кубков и брань сливались в один непрерывный гул.

Велько стоял у стены, прислонившись к тёплым брёвнам, и наблюдал за пирующими. Он не пил, только изредка прикладывался к кружке с квасом, и смотрел на Мирослава. Князь сидел рядом с Грёзой, и они о чём-то негромко беседовали. В какой-то момент Мирослав отлучился на минутку и, проходя мимо Велько, шепнул ему, наклонившись почти к самому уху:

— Слушай, а ведь у Ярополка живёт так и живёт сын наложницы моего отца. Ты знаешь о нём чего? Брат мой всё-таки.

— Не успел ещё ничего узнать, княже, — ответил Велько. — Но коли прикажешь, что смогу — то вызнаю для тебя.

— Как думаешь, стоит мне с ним увидеться? — Мирослав нахмурился.

— Княгиня Горислава, думаю, не одобрила бы. Она считает, что он может стать угрозой для тебя, когда вырастет. Потому она и следит за тем, как он растёт.

— Угрозой? — переспросил князь и усмехнулся. — Он же ещё ребёнок. Что он может мне сделать? Матушка, как всегда. Все бабы такие — им бы лишь в углу за печкой от страха трястись. Так хоть ты не будь таким. Ну что такого в мальчонке, чтоб я его боялся? Скажи мне.

— Ребёнок, — согласился Велько. — Но он же вырастет, и если кто-то решит использовать его против тебя, он может стать опасным. И ты должен это понимать, — лекарь же понимал, что перед ним пока ещё тоже ребёнок, который не понимает до конца всех интриг и игр в политике.

Мирослав замолчал, глядя в одну точку перед собой.

— Я хочу его увидеть, — заявил он спустя пару минут. — Устрой мне эту встречу.

— Зачем? — Велько удивлённо посмотрел на своего князя.

— Не знаю, — тот пожал плечами. — Он же мой брат. Да и ты говоришь, он опасен. Вот и хочу на него поглядеть, узнать, каков он. Ну и пусть знает, что есть у него в Новгороде брат, что не враг он ему. Или скажешь не стоит того делать?

Велько помолчал, обдумывая слова Мирослава. Потом кивнул.

— Хорошо, княже. Я узнаю, где он живёт. Но будь осторожен: его могут использовать против тебя. Интереса своего сильно не выказывай, как и гнева.

— Как прикажешь, — Мирослав шутливо поклонился. — Иди уже, лекарь, делай, что велено. А я с невестой пойду по саду погуляю — обещал я ей.

На следующий день Велько выяснил, где бывает Доброгост, и нашёл мальчика на заднем дворе терема. Тот играл в тени старого дуба с раскидистой кроной, под которой было прохладно и тихо. Доброгост сидел на траве и, собрав несколько палочек, строил из них что-то похожее на избу. Рядом с ним лежал маленький деревянный меч, явно сделанный с любовью и искусно украшенный резьбой.

Завидев перед собой незнакомца, мальчишка насторожился. Светлые глаза смотрели с интересом, но было заметно, как он весь напрягся, готовый в любой момент заорать и броситься прочь.

Было ему около четырёх лет, а чертами лица он сильно, как и Мирослав, напоминал отца — покойного Годобрата, так что сомнений в отцовстве даже не возникало.

— Ну здравствуй, — сказал Велько, присаживаясь на корточки рядом с ним, чтобы не возвышаться над ребёнком. — Ты Доброгост, ведь?

Ответа не последовало. Мальчик снова нахмурился и подтащил к себе меч. Выглядело это комично, и лекарь не удержался от смешка.

— А я вот Велько, лекарь из Новгорода. Ты его, правда, наверное, уже и не помнишь.

— Помню, — голос у мальчика был совсем тоненький, тихий. — Я оттуда родом, как и мать моя и отец.

— Да, — подтвердил лекарь. — Твой отец был князем Новгородским. А ты знаешь, что у тебя есть брат? Он теперь тоже князь. И он недавно приехал в Полоцк и хочет тебя увидеть. А ты бы хотел с ним повидаться?

Доброгост наконец поднял на него глаза и теперь смотрел не отрываясь.

— А он хороший? — вопрос был по-детски наивным.

— Да, — Велько кивнул. — Он хороший. Разве же у такого чудного мальчугана может быть плохой брат? — он, конечно, знал, какие в это время бывают братья, но приказ князя хотелось исполнить, а значит, нужно было завоевать доверие парнишки. — Так что — хочешь с ним повидаться? Что ему передать велишь? — парень понимал, что, скорее всего, Доброгост уже знает, что раз он сын, пусть и внебрачный, князя, то и отношение к ним должно быть подобающим.

Мальчик снова отвлёкся на палочки и лишь спустя минуту спросил:

— А мама? Она тоже приехала? Я бы маму хотел сперва увидеть. Можно я такое велеть стану? — в голосе его послышалось совсем не повеление, а скорее прошение.

И Велько замер. Такого поворота он не ожидал, и что отвечать — не знал. Не скажешь же, что твой папа казнил твою маму. Так можно и злобу в сердце мальчонки поселить. А ту злобу уже найдётся кому использовать супротив его князя. Нужно было быть хитрее.

— Твоя мама не смогла приехать, — ну а что? Это была правда — как мёртвая может куда-то плыть, решил он. — Но думаю, если бы смогла, то обязательно бы приплыла тоже. А пока тут только брат твой.

Доброгост совершенно по-взрослому кивнул, отвернулся и снова принялся строить свою избу из палочек, показывая, что разговор окончен, так и не дав ответа на его вопрос.

Но вечером Мирослав отправился к брату сам, решив, что ждать ответа от пацана — слишком уж много для того чести, и отчасти был прав: князь он в конце концов или не князь. Вызнав, что брат его играет всё там же, князь отправился под дуб.

Присев рядом с мальчонкой, он поздоровался, о чём-то с ним поговорил и принялся помогать тому строить избу, а потом стал показывать бой на мечах — и, кажется, им было весело. Как и Грёзе, что наблюдала за братьями из высокого окна своей горницы и то и дело заливалась смехом, когда Мирослав падал, сражённый мечом брата. В конце вечера князь Новгородский попрощался с Доброгостом, потрепал того по голове и проговорил:

— Будь здрав, крепким расти да сильным. А как время придёт — глядишь, я тебя обратно в Новгород заберу, коли сам того захочешь.

Мальчишка серьёзно кивнул и побежал прочь к зовущей его няньке.

— Точно-точно? — переспросил он, стоя на крыльце перед тем, как скрыться в тереме.

— Точно, — крикнул в ответ Мирослав. — Ступай ужо, а то накажут!

Да и им было пора идти отдыхать: наутро посольство собиралось в путь — пора было навестить и Киевского князя, а то небось он там совсем заждался гостей из Новгорода.

И наутро, когда солнце залило Полоцк золотистым светом, караван начал собираться в путь. Ладьи стояли у причала, уже гружёные дарами и припасами. Были там и тюки с мехами, и бочонки с мёдом, да мешки с зерном, связки сушёной рыбы и вяленого мяса. Дружинники проверяли снасти, крепили канаты, затягивали узлы покрепче, чтобы не развязались, ежели штормить начнёт. Мстиша, как обычно, был самым активным из всех и носился по берегу, раздавая распоряжения, то и дело натыкаясь на бочки и ругаясь. А вот Голуб стоял у самой воды, глядя на город и явно о чём-то думая.

Мирослав вышел из терема последним. Невеста тоже вышла проводить молодого князя до реки и теперь шла рядом, держась с достоинством, но лёгкий румянец выдавал волнение девушки. За ними шёл и Ярополк со своей свитой — он, как и положено, провожал будущего зятя, оказывая тому почести по статусу.

— Береги себя, князь новгородский, — сказал он, добравшись до берега. — На обратном пути заезжай за невестой — пусть живёт у твоей матери положенный срок, а там и свадьбу сыграем.

— Сделаю, княже, — ответил Мирослав. — Я своё слово держать умею.

Он повернулся к Грёзе и, чуть помедлив, взял её за руку. Девушка хитро прищурилась и чуть наклонила голову, глядя на жениха.

— Прощай, — сказал он тихо. — Скоро вернусь за тобой.

— Смотри не забудь, — явно подначивая князя, усмехнулась княжна и, не оборачиваясь, отправилась в обратный путь.

Велько, уже успевший подняться на ладью, вдруг заметил, что в толпе мелькнула нянька Доброгоста и его светлая голова. Мальчишка стоял среди людей и смотрел на то, как они собираются отплывать. Сам не зная зачем, он помахал ему рукой, и мальчишка, махнув в ответ, бросился следом за Грёзой.

— Кто там? — спросил Голуб, подходя ближе.

— Да так, ничего, — ответил Велько. — Попрощался кое с кем, — гридень понимающе хмыкнул, явно подумав не о том, но спорить лекарь не стал.

Тем более что и Мирослав уже успел подняться на свой струг, и пора было отчаливать. Лекарь оглянулся на город и улыбнулся — сам не зная от чего.

— Отходи! — крикнул Перегуд, и ладьи одна за другой начали отплывать от берега.

Вёсла дружно опустились в воду, и судно, набирая ход, пошло по течению Двины. Велько смотрел на воду и даже не заметил гонца.

— Ты чего задумался? — спросил Мстиша, садясь рядом. — Скоро голова большая станет, как тогда её носить?

— Думаю вот, как у нас в Киеве всё сложится, — ответил Велько, поворачиваясь к приятелю. — Справимся ли мы, не потеряем ли Новгорода нашего.

— А чего не справимся, — усмехнулся гонец. — Не впервой. Мы уже вон скока всего пережили — и мор, и бунт, и войны были разные.

— Дай-то боги, — вздохнул Велько.

Глава 6

Вскоре уже и Западная Двина осталась позади, и ладьи, миновав несколько волоков, наконец-то вышли в Днепр. Река это была широкая, полноводная, и вода, тёмная спокойная, несла суда на юг, мимо бесконечных лесов, редких деревень, высоких курганов, что сторожили берега, словно древние великаны, уснувшие вечным сном. Велько почти не сходил с носа ладьи, глядя, на то как меняется вокруг него мир. Леса становились светлее высокие мачтовые сосны уступали место дубам и клёнам, травы на лугах были выше и сочнее, а воздух прохладный и влажный, стал вдруг тёплым и сухим, прямо пахнущий степью и полынью.

— Скоро и доберемся ужо, — сказал Перегуд, когда солнце уже клонилось к закату третьего дня пути по Днепру. — Вон там, за поворотом. Видишь вон там, Киев это.

Это заявление порадовало уставшего от путешествия по воде лекаря хотелось как можно скорее сойти на берег. И Велько тут же подставил ладонь козырьком ко лбу и прищурившись начал вглядываться вперед. И правда, не соврал кормчий, на высоком берегу стоял город. Большой, величественный, если судить по стенам да башням что его окружали. Он всё приближался заполняя собой пространство, и парень замер от непонятного пока чувства то ли тревоги то ли радости. Велько столько слышал об этом месте от людей, столько читал и смотрел кино в прошлой жизни, но видеть всё это воочию было совершенно иным. Место которое если история не врала объединило Русь, впрочем он был бы не против чтобы в этой версии таким местом стал Новгород, так как в противном случае был риск что его жизнь тоже круто изменится, а он только только к ней привык до конца.

Несмотря на кажущуюся близость добрались до Киева они лишь к вечеру, солнце уже почти опустилось за горизонт и окрасило всё вокруг в багряные и золотые тона. Вот теперь то его можно было разглядеть как следует. Стоял город на холмах или скорее ярах, и было их далеко не семь как любят говорить для красного словца. И всюду уже чувствовалось влияние ромеев, там и тут на сторожевых башнях крутились медные флюгеры с изображением петухов, и насколько помнил Велько имели они скорее религиозное значение нежели метеорологическое, а значит христианство уже полным ходом шло по земле русской.

Парень не знал как к этому относиться, он никогда не был особо религиозен, от того наверное и попадание в тело язычника ему далось чуть легче.

За высокими стенами виднелись и крыши домов, высокие, островерхие, крытые красной черепицей, что говорило о богатстве их владельцев, и другие, более низкие, соломенные, лепившиеся друг к друг. А над всем этим, на самом высоком холме, возвышался княжеский терем. Был он красив, огромный, двухъярусный, с резными коньками и слюдяными окнами, которые горели отражая последние лучи уходящего солнца.

Но совершенно иное привлекло внимание лекаря, он вдруг увидел как на самом высоком холме стоит белое здание. Светлые его стены уходили в небо, а венчал их закруглённый купол, с резным крестом на маковке. А рядом с храмом, буквально в нескольких шагах, на возвышении, темнел деревянный идол, представляющий собой высокий столб с четырьмя головами, обращёнными на четыре стороны света. Перун как удалось угадать парню.

Велько смотрел на это соседство и не мог отвести глаз. В его мире он знал, такого не было. Крещение Руси произошло почти через сто лет, и христианство долго, упорно пробивало себе дорогу, вытесняя старых богов на обочину истории. Но здесь они стояли рядом, словно два добрых соседа, разделённые лишь небольшой площадью.

— Глазеешь, лекарь? — усмехнулся Мстиша, присаживаясь рядом на скамью и тоже глядя на город. — Первый раз в Киеве, небось? Я так понимаю, всякое дело здесь диковинное, ромеи много сюда своего принесли, даже бога. А киевляне только тому и рады. Всё посконное забыть готовы ради иномирского, рази ж то правильно, ты мне вот как человек учёный ответь.

— Диковинно, — согласился Велько, не отрывая взгляда от неожиданного соседства. — Скажи, а это что за изба белая, рядом с капищем? Я такого раньше не видывал, — он решил убедиться, что правильно понял её назначение, да и внимания лишними знаниями привлекать ему всё также как и раньше не хотелось. И так считай вся Русь его знает.

— А, это, — гонец махнул рукой, будто отгоняя муху. — Христианская церковь, то, говорит Божьей Матери. Тут их в последнее время много понастроили. Говорят, из самого Царьграда прислали мастеров, чтобы учили людей новой вере. Князь Олег то дозволяет, говорит так, мол кому что ближе, пусть тому и поклоняется человек. А сам всё больше к Перуну ходит, говорят. Но и христиан не обижает. Умный князь, хитрый, и нашим и вашим хорошо сделать старается.

— И много здесь таких… христиан? — Велько повернулся к нему, чувствуя, как внутри закипает любопытство историка.

— Да кто ж их считал, — Мстиша пожал плечами, доставая краюху хлеба и отламывая кусок. — Купцы заморские, те, что из ромеев, воины, что наёмниками служат. Есть и наши, кто новую веру принял. Но говорят мало кому-то нравится, непривычно людям такое… — он понизил голос, оглянувшись по сторонам, будто боялся, что услышит из кто. — А эти, священника их говорят хотят и силой людей в веру свою вести. Хотя бормочут о смирении. Да и то не нравится людям, что зовут они свою, — гонец нахмурился вспоминая слово. — паству, — наконец продолжил он. — Рабами зовут, пусть и Божьими. Кому ж в рабы то идти охота.

Велько кивнул, думая о том, что по сути все люди рабы, обстоятельств, своего труда и желаний, да много чего ещё, чего ж тогда на одно христианство то пенять. Но и страх перед новым понимал. А потому решил, что не станет лезть в эти дебри, пусть всё идёт своим чередом.

Причалили они уже почти в темноте, но несмотря на отправленного гонца встречать их не спешили. Зато можно было осмотреться, гавань была битком залитв кораблями, от больших купеческих насадов и ладей, до длинных узких стругов, похожих на новгородские, и даже одна ромейская галера с косым парусом затесалась, эта, видимо, привезла послов из самого Царьграда. На причале было многолюдно, стояли окрикивая люд купцы в дорогих кафтанах, сновали туда сюда грузчики в рваных рубахах, да следили за порядком стражники в кольчугах и островерхих шапках.

— Слышишь как пахнет то? — спросил Мстиша, принюхиваясь и довольно щурясь. — вкусно то как, это видать всякие пряности. Из самого Царьграда привозят их сюда. И ещё вино да масло оливковое. У нас такого не водится почитай, редко кто довозит. Ах, хорошо-то как что доплыли! Я б сейчас кубок такого вина выпил, да с рыбкой.

— Ты, я гляжу, опять всё про еду да питьё разговоры говоришь, — снова получил его Голуб, спрыгивая на причал. — Кудой не приплывем Мстиша всё о жратве речь ведёт. Ничего ему другого и её надобно. Только б жрал да спал. Тебя скоро не один конь не подымет.

— А что мне ещё думать? — ухмыльнулся гонец, спрыгивая следом и отряхивая порты. — Жизнь она и есть еда и питьё. Всё остальное — так, суета. Ну да бабы ещё, ох, хороши они, тут, чернобровы, статны, да в нарядах из шёлка, что всё покажут что надо, — он даже цокнул языком видимо представив себе этих самых баб.

И вот наконец на пристани появились люди Олега, подошли степенно да отвесили низкий поклон Мирославу.

— Добро пожаловать в Киев, князь Мирослав, — приветствовал один из них князя Новгородского, — князь Олег передает тебе пожелания доброго здоровья и надеется, что добрался ты до него хорошо.

Мирослав кивнул и двинулся вслед за послами, а те уже вели их к коням, что нервно перебирали ногами. Велько такого приема не ожидавший невольно залюбовался красивыми, холеными животными, чьи гривы были искусно перевиты лентами, да украшены цветами.

— Князь Олег велел, чтобы вы ехали по городу верхом, — сказал боярин, представившийся им как Претич, указывая на коней. — Чтобы было всё как положено, честь по чести.

Мирослав взял поводья, легко вскочил в седло не зря ж Голуб учил его верховой езде ещё в Новгороде — и оглянулся на своих людей. Велько, который на лошади сидел один раз, ещё в далеком детстве, с трудом забрался на серую кобылу, чем вызвал смех приятелей. Лошадь под ним прянула ушами, но скоро успокоилась.

— Держись крепче, лекарь, — усмехнулся Мстиша. — Не то слетишь, даже до хором что нам выделили не добравшись. Надеюсь хоть не с лошадьми поселят.

— Да уж постараюсь, — отозвался тот, и правда тщательно стараясь держаться ровно.

Кони медленно брели по улицам города и Велько сразу понял для чего была эта затея с конями, во-первых так город казался величественней, не было видно грязь под ногами, а люди, те что ходили пешком, казались мельче и ты сам себе уже виделся гораздо более внушительным чем есть то на самом деле. А Во-вторых этим князь показывал что кони у него хорошие и вообще живёт он не бедно, может всем людям приезжего князя почёт оказать, тем самым этих же людей и подкупая. Ну и конечно же так их видели и киевляне, которые шептались особо того не скрывая.

— Князь новгородский едет! — крикнул кто-то из толпы.

— Дань говорят нашему везёт! — ответили ему.

Наконец, когда они добрались до богатых отведенных им хором там их встретили дворовые девки и всё тот же боярин. Трое дюжих мужиков ловко принимали поводья, да помогали спешиться, правда Велько то не сильно спасало и слезая с кобылы, чуть не упал — ноги затекли, а земля показалась зыбкой после нескольких недель в ладье. Удержал его Голуб, хмыкнув да хлопнув по спине.

— Привыкай, лекарь, а то что ж ты за знатный человек, а верхом ездить не умеешь.

— Привыкну, — ответил Велько, разминая ногу, и ворча что ему совсем и не хочется быть знатным, он и пешком может, это даже полезнее.

Внутри дома их тоже уже ждали, дружинные стояли по бокам от крыльца, и вот пойми, охранять приставлены аль следить, так ведь сразу и не скажешь. Скорее всего и то и другое.

Две девки низко поклонились Мирославу и повели их внутрь. За ними двинулся и Претич который шёл чуть позади, показывая, что гости здесь главные.

В трапезной им навстречу уже выходил старик, по виду сразу было понятно, что человек не простой, знатный. Он чуть склонил голову перед новгородским князем и заговорил.

— Князь Олег просил передать тебе княже что он примет тебя завтра поутру. Сегодня велит отдыхать и набираться сил. Всё, что вам будет угодно, то и скажите холопам, и они всё исполнят.

Мирослав кивнул, и старик, поклонившись, ушёл. Гридень, стоящий у дверей, заметил вслух:

— Эка нас как встретили, будто бы мы все тут роду знатного да великого.

Мирослав же тем временем наклонился к стоящему рядом Велько.

— Мне кажется людей он моих подкупить тем хочет, мол вон как при Киеве жить хорошо. Как сам о том думаешь?

— А может и так, — кивнул лекарь. — Посмотрим, что он говорить станет, там и решим как быть дале.

И пока они обсуждали то как их приняли, а бояре радостно трапезничали, в комнату вошли девки и пригласили всех в баню. Дружинным накопили большую, на ратном дворе позади хором, а князь и его ближайшему окружению другую, что стояла у небольшого вручную вырытого пруда для окунаний после жара.

— Вы и баню уже успели сделать, да еще и всем? — удивился Мстиша.

— Князь Олег знает, что гости с севера любят париться, — ответил холоп с легкой улыбкой. — Вода уже нагрета, можете попариться. Наконец он повернулся к Мирославу:

— Ну что княже пойдем тоже косточки погреем, банька опосля дороги дело хорошее.

И только они было собрались, как в горных вошёл уже знакомый им мужик, Претич.

— Ну, как устроились, гости новгородские, — сказал он, кланяясь Мирославу. — Всем ли довольны, не нужно ли чего. Я советник нашего князя Олега, и он то и поручил мне сопровождать вас да следить что обиды вам ни в чем не чинили.

— Благодарю за заботу, — ответил Мирослав, и Велько заметил, что тот выпрямился, стараясь казаться старше и увереннее. — Передай князю, что я жду встречи с ним.

— Передам княже, — сказал Претич, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка. — А пока отдыхайте. Киев он город большой, и в нём есть на что посмотреть. А если захотите то я проведу вас завтра по торгу, покажу местности. Здесь многое может удивить.

— Благодарю, — повторил Мирослав, а Велько почувствовал любопытство. Претич был явно не простым советником. За его словами явно скрывалась настороженность, которая появляется у людей, которые они хотят узнать о госте больше, чем тот готов рассказать.

Но чего было о том думать, пора идти в баню, куда они вместе с князем и боярами и направились. Баня была большой, построенной явно на ромейский лад, и внутри неё было очень жарко, пар стоял такой, что даже дышать было трудно. Бояре тут же расселись по лавкам, степенно обсуждая завтрашнюю встречу. А вот Мирослав выбрал для себя угол подальше где и устроился, похлопав ладонью по лавке и лекарь послушно опустился рядом.

И только они собрались поговорить, как дверь распахнулась и в баню ввалились девки, человек десять, не меньше. Были они шумные, веселые, да все как одна голые и разнузданные. Явно посланные потешить соскучившихся по женщинам мужиков.

И ничего не стесняясь они тут же принялись парить и друг друга и бояр что сидели к ним ближе всех. И вскоре баня наполнилась громким смехом, визгом да плеском воды.

— Ну что, гости дорогие, не замёрзли? — крикнула одна, подходя к Радославу. Тот, не стесняясь, обхватил её за талию и притянул к себе усаживая на колени.

— Хорошая ты, девка как я погляжу, от тебя и сосулька горячей станет, — услышал Велько его голос.

А Шульга уже вовсю возился с двумя другими, и их смех разносился по всей бане. Остальные бояре тоже не оставались в стороне — кто уже увёл девку в дальний угол откуда доносились весьма красноречивые звуки, кто сидел, обнимая сразу двух, и пил из ковша холодный квас.

Парень подумал, что раньше он читал о том, что язычники баню считали местом сакральным, но то видать казалось лишь домашних бань, а вот такие общие судя по всему были ещё тем вертепом

Молодой князь поглядывал на девок искоса и явно тоже хотел позабавиться, но старательно делал вид что это не так. И наверное то было и правильно, ни к чему ему как этим из себя кощла скачущего строить, решил лекарь.

— Князь, — одна из девок подсела к нему, положив руку на плечо, — дай я тебя попарю. У меня веник мягкий, берёзовый, сама вязала.

— Не стоит, — ответил Мирослав.— Я уже уходить собираюсь, отдохнуть с дороги хочу.

— Как скажешь, — усмехнулась она и, шепнув что-то ему на ухо, отошла к другим.

Велько сидел в углу, наблюдая за происходящим. Ему было не по себе и даже не от голых девок, а от того, как легко бояре, ещё вчера чопорные и важные, сейчас вели себя будто звери. Но он понимал тут это норма, многие не видят в том ничего такого.

Одна из девок, подошла к нему и села рядом, засмеялась и провела рукой по его груди.

— Ты чего такой скромный, лекарь? Аль не по нраву мы тебе?

— Хороши, — ответил он, стараясь не пялиться так откровенно. — Да только не до того мне.

Девка хитро прищурилась, что-то прошептала соседке, и та громко рассмеялась.

А вскоре баня совсем опустела. Девки ушли, уводя с собой некоторых из бояр. Остальные разбрелись по комнатам и Велько вышел на крыльцо, накинув на плечи рубаху, дверь за спиной отворилась, и рядом с ним встал Мирослав.

— Что, княже глянулись девки? — спросил Велько, не глядя на него.

— А то, — усмехнулся тот. — Да только думаю неспроста и они нам посланы были, от того и не стал Ярилу тешить.

Велько кивнул, и он тоже думал, что не просто так им подорвали меды хмельные, да красных девок посылали, но зачем того точно знать было нельзя. Постояв ещё немного они разошлись по постелям. И когда лекарь уже улегся дверь тихо скрипнула и в комнату вошла симпатичная молодая девушка. В одной тонкой рубахе, что почти ничего не скрывала.

— Лекарь, — позвала она тихо. — Я принесла тебе квасу, день то больно уж жаркий, пить небось хочешь.

— Оставь на столе да ступай, — ответил он, не открывая глаз.

Девушка усмехнулась.

— Странный ты, лекарь.

Она постояла ещё минуту, потом поставила кувшин на стол, но уходить не спешила. Велько открыл глаза и увидел что стояла она подле его постели, а затем и вовсе села на край той. И сам он не понял как её тело оказалось прижатым к его. Но решил, что ночь всё скроет и с тем накрыл их обоих тонким сукном.

Глава 7

Ночь выдалась душной. Велько лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как рядом тепло чужого тела. Пришедшая никак не хотела уходить, и после всего произошедшего лежала, прижавшись к его боку, и изредка проводила ладонью по его груди. Казалось, её жара никак не пугает. А вот лекарю то и дело хотелось отодвинуться, а ещё лучше — сходить помыться; он и сам не понимал, почему ему так неприятно это соседство.

— Ты чего не спишь, лекарь? — прошептала она, закидывая на него ногу.

— Думаю, — ответил парень, глядя в потолок.

— О чём?

— О завтрашнем дне.

Девка усмехнулась и приподнялась на локте, глядя на него сверху. В темноте он почти не видел её лица, только смутный овал, но чувствовал, что она улыбается.

— Нет, всё-таки ты чудной какой-то, — сказала она. — Все мужики в бане только и ждали, когда мы придём. Любят обычно мужички потешиться с бабами, а ты будто и не видишь девок. Аль ты не любишь того, может? Иль тебе девки не по нраву, — девка понизила голос, а лекарь подумал, что так и не узнал её имени, но сейчас спрашивать не хотелось. — У ромеев всякое бывает, вот и спрашиваю. Но мне так оно кажется гадким, неправильно они живут как-то. У них и мужики некие будто бабы — ряхи холеные, тела белые. Тьфу, смотреть аж тошно, — откровенничала его случайная спутница этой ночи. — А ежель не так, так о чём можно думать, когда рядом такая девка?

— О том, что завтра у моего князя встреча с твоим, — ответил он, не поворачивая головы. — И там решится судьба нашего города.

— Судьба? — она хмыкнула, и в этом звуке послышалась лёгкая насмешка. — У нас в Киеве живут проще. Говорят: будет день — и будет пища. А завтрашний день сам о себе позаботится. Князь Олег любит повторять: «Не загадывай на три дня вперёд, потому что боги могут решить иначе».

— Может быть, оно и так, — согласился Велько. — Но я привык думать над тем, что сказать и что сделать. Это помогает реже ошибаться в своих поступках.

— А что, часто ты ошибаешься?

— Бывает и такое, как и все люди — делают глупости.

— А я вот почти никогда, — засмеялась она. — Потому что не считаю ошибкой то, что бы ни сделала.

Она снова провела рукой по его груди, и он почувствовал, как её пальцы задержались на ключице. Парень перехватил её запястье, останавливая от дальнейшего.

— Не надо, — голос прозвучал тихо, но был твёрд.

— Почему это? Не нравлюсь?

— Потому что я так сказал.

— А ты, лекарь, хитрый какой. А я думала, северяне как медведи — грубые да жаркие. А ты, ты словно снулая рыбина.

— Ну уж какой есть, — ответил он. — Можешь уйти, раз то тебе не по нраву.

Она убрала руку, повернулась на бок, лицом к нему, но не ушла.

— А ты правда колдун? — спросила девка. — Мне девки говорили, что ты чудеса творишь. Людей из мёртвых поднимаешь даже.

— Мёртвых не поднимаю, — усмехнулся Велько, услышав новую басню. — Живых лечу.

— И что, всех смог вылечить?

— Не всех.

— А что?

— И ты не боишься?

— Чего?

— Мары. Не любит она, когда её отбирают.

Велько молчал, обдумывая ответ.

— Думаю, что не боюсь, — сказал он наконец. — Ежели она забрать не смогла, выходит, я был сильнее. Так кто же в том виноват?

— А за себя не боишься? Решит жница, что опасен ты, и всё — не станет тебя.

— За себя думаю, что нет. Я уже однажды умирал и знаю, что там нет ничего страшного.

Девушка притихла, и Велько почувствовал, как она смотрит на него. Потом положила голову ему на плечо и замерла.

— Ты правду что ль говоришь? — спросила она наконец.

— Правду.

— Надо ж, — сказала она. — Я думала, все Мару боятся. Чудной ты всё-таки.

Она замолчала, и Велько подумал, что она уснула. Через минуту девка снова заговорила.

— Лекарь, а что вы, новгородцы, думаете о нашем князе?

Велько напрягся. Кто знает, с какой целью девка заслана? Нужно было быть поосторожнее.

— Так я ж его не видал ещё, — сказал он. — Что могу сказать? Наверное, он умный человек, по слухам то так и есть.

— А вы его боитесь?

— Мы уважаем его силу. Но Новгород всегда был свободным, и мы хотим, чтобы так и осталось, — скрывать намерения парень не видел причин.

— А что ж плохого быть единым?

— Ничего, наверное. Но то не мне решать, а князю. Я же лишь его лекарь, — ушёл Велько от ответа.

Девушка замолчала, потом вздохнула.

— Вы все там что ли такие чудные? — сказала она. — У нас тут все хотят угодить князю, а вы от него воротитесь.

— Так мы пока и не ходим под его властью, — ответил Велько. — У нас свой для того князь имеется.

— Что ж, будьте тогда осторожны, лекарь. Князь Олег не любит, когда ему перечат.

— Я об этом догадывался, — лекарь снова усмехнулся.

Девка наконец замолчала, и Велько закрыл глаза, стараясь уснуть. Но сон не шёл. Мысли крутились вокруг завтрашней встречи.

Девушка рядом дышала ровно, и парень почувствовал, как её рука медленно скользит по его груди, спускается ниже.

— Я ж говорил: спи, не надо того, — пробормотал он.

— Почему ж?

— Спи ужо, и я спать стану.

— Ну и ладно, — кажется, обиделась, но то и к лучшему: затихнет да поспать даст, решил лекарь.

— Вот и славно, — буркнул Велько, отворачиваясь к стене. — А то б только тетешиться тебе, будто понести не боишься.

Она убрала руку и повернулась на бок.

— Не боюсь, — с вызовом бросила она. — От такого-то чего б не понести? Дети умные бы пошли. И да, — она помедлила, — если передумаешь, то спроси Зырянку — тебе скажут, где меня искать.

Велько уже не ответил. Едва он закрыл глаза, как сразу провалился в сон. Разбудил его голос Мстиши.

— Лекарь! Вставай! Княже велел тебе к нему явиться поскорее.

Велько открыл глаза и обнаружил, что никого не было рядом. Он сел на лавке, потёр лицо. Голова была тяжёлой, но парень заставил себя встать, умыться ледяной водой из кадки и одеться.

А затем вышел в общую горницу, где уже собрались почти все. Мирослав стоял у окна, лицо его ничего не выражало, только сжатые кулаки выдавали напряжение. Рядом с ним стояли весьма бодрые Радослав и Шульга. Голуб расположился у двери, Мстиша, что стоял рядом с ним, что-то шептал тому на ухо, и гридень в ответ на то качал головой.

— Мстиша, — рассмеялся Велько, — угомонись уже. Ты как сорока — стрекочешь и стрекочешь, секунды тишины нет.

— А я чего? Я ничего, — отмахнулся гонец. — Просто хочу знать, что мы скажем этому Олегу. Вдруг драться придётся.

— Не придётся, думаю, — сказал Голуб. — Он же князь, а не разбойник, всё-таки.

— Вот именно — князь, — усмехнулся Мстиша. — А у князей свои способы, знаешь ли, достичь того, что хочется им больно.

Мирослав повернулся к ним.

— Хватит, — раздражение его было хорошо слышно. — Мы не для того сюда приехали, чтобы сплетни как бабы сводить.

— Тогда пора, княже, идти уже, — Шульга услужливо распахнул дверь.

И только они вышли на крыльцо, как тут же, словно бы из ниоткуда, вышел и Претич с парой сопровождающих его бояр. Коней им тоже уже оседлали, и оставалось лишь добраться до места.

— Князь ждёт вас, — с поклоном объявил Претич. — Поедемте уже, что ли.

Пока они добирались до терема Олега, Велько глядел на то, как просыпается город. Купцы открывали лавки, бабы, как и везде поутру, таскали воду, пахло хлебом и жаром гончарных печей да очагов кузнецов.

— Гляди, новгородцы едут, — слышалось из толпы.

— Что будет-то? Примут они власть Олегову аль войне быть?

— А кто ж то знает. Не хотелось бы войны. И на́, же взять могут…

— Да, лучше согласились бы на то, что скажет. Чего помирать зря.

Княжеский терем оказался даже больше, чем казался им издалека. Высокие резные двери, устланные коврами (как у ромеев то принято), каменные ступени, стража в блестящих кольчугах, замершая по обе стороны. Велько шёл за Мирославом и чувствовал, как сотни глаз следят за ними. Тут всё указывало, какой политики и курса придерживается Олег: самобытность славянская уходила прочь, уступая место богатству и роскоши, что привычна в Царьграде. Нет, лекарь не был против каменных домов да украшательств, но и свои корни отчего-то втаптывать в грязь ему не хотелось. А тут разница между мирами чувствовалась очень уж остро.

В гриднице, где готовился приём, уже было весьма многолюдно. Вдоль стен выстроились бояре, в центре, на возвышении, стоял княжеский стул, обитый красным бархатом. И на нём сидел человек, которого Велько никогда не видел, но сразу понял, кто это такой.

А главное, он выглядел совсем иначе, не так, как его описывали на уроках истории. Олег был невысоким, коренастым, с широкими плечами и гладковыбритым подбородком.

Голубые глаза, светлые прямые волосы довершали образ. Одет он был просто, на ромейский манер.

Велько показалось, что князь старше, чем он того себе представлял, — как минимум лет сорока пяти, не меньше. В нём чувствовалась сила, и в то же время усталость, будто он видел слишком много и слишком мало вещей было, которые могли его удивить.

— Мирослав, — Олег кивнул. — Я слышал о тебе много хорошего, как и о твоём отце. И рад, что ты моё приглашение принял. Нам есть о чём поговорить, думаю.

Новгородский князь гордо расправил плечи и сдержанно ответил:

— Будь и ты здрав, князь Хельги. Ты прав — есть о чём. Я ведь и приехал, чтобы говорить о будущем Новгорода и Киева.

— Будущее, — Олег усмехнулся в бороду. — Хорошее слово. Знаешь, все любят говорить о будущем. Но давай сначала о настоящем. Садись да испей мёда.

Мирослав, чуть помедлив, опустился на лавку, а Велько встал чуть позади, как и подобало советнику, коим его считал князь Новгорода. Олег же взял паузу, обвёл взглядом гридницу и затем продолжил:

— Я знаю, зачем ты приехал. Хочешь сохранить независимость Новгорода. Хочешь, чтобы мы жили как соседи, а не как одно целое. Не хочешь престол свой терять. Верно знаю?

— Верно, — кивнул юноша.

— А что ты готов дать мне взамен на то?

— Дружбу Новгорода, — сказал Мирослав. — Рази того мало? Град мой — то ворота на север. Через нас идёт мех, воск да меды. И ежели мы будем друзьями, ты получишь это без войны. Я готов заключить с тобой договор о торговле, который будет выгоден нам обоим. А моя земля остаётся моей.

В гриднице вдруг стало шумно. Бояре переглядывались, купцы шептались. Олег поднял руку, призывая к тишине, и шёпот затих.

— А мне зачем-то? — сказал он, глядя на Мирослава. — Я-то и силой взять могу. Так зачем мне тебе оставлять город?

— Было б оно так, не стал бы ты меня сейчас слушать, — ответил Мирослав. — А значит, и ты понимаешь, что ни к чему нам сейчас ссориться.

Олег снова усмехнулся, поднялся, прошёлся по гриднице.

— А ты не так и глуп для своих лет, — сказал он наконец. — Но то неплохо. Я не люблю глупцов.

Олег походил ещё немного и остановился напротив Мирослава, глядя тому прямо в глаза.

— Мне время нужно обдумать тобой сказанное, — сказал он. — Поживи покуда в Киеве, посмотри на город, поговори с людьми. Узнай, какие мы есть. А через седмицу встретимся снова и продолжим разговор. Тогда я скажу тебе, что решил, и ты тоже.

Князь поднялся, давая понять, что разговор их на сегодня окончен. Мирослав тоже встал, поклонился — ровно настолько, чтобы соблюсти приличие — и направился к выходу. И все его люди пошли вслед за ним.

На выходе, у самых дверей, Велько на мгновение задержался и оглянулся на Олега. Тот смотрел им вслед.

«А он хитрее, чем о нём говорят, — подумал лекарь. — Станет теперь ждать, пока мы решим. Для того решил и нас в городе оставить, а как проникнемся тем всем».

Они вышли на крыльцо, и Мирослав повернулся к парню.

— Ну что скажешь, лекарь? — спросил он. — Что ты думаешь о нём? Как тебе показался Олег?

— Хитёр он, княже, — сказал Велько. — Время тянет. А значит, он ещё не решил, что ему выгоднее. Но и нам то время пригодится, так что никто не в накладе.

— А я думаю, он просто хочет нас убедить в том, что хорошо жить как они, — проговорил Мирослав. — Да вызнать, каковы мы на самом деле и что мы готовы сделать, чтобы сохранить свободу.

Велько кивнул. Он тоже думал сейчас, как и Мирослав, знал, что следующая седмица будет самой важной в их жизни, и от того, как они себя покажут, что решат их бояре, зависело всё. Они наконец прекратили шептаться и спустились с крыльца, и тут же Претич, стоявший у ворот, шагнул им навстречу.

— Князь наш велел показать вам Киев, — сказал он. — Если хотите, я проведу вас по городу.

— Я бы хотел увидеть город, — ответил Мирослав. — Мы приехали сюда не только для того, чтобы сидеть в хоромах и ждать, что же решит Олег. Мы и того знать хотим, с кем имеем дело.

— Ну тогда пойдёмте, лучше пешочком, — усмехнулся Претич и махнул рукой, приглашая их следовать за ним.

Медленно бредя по широким улицам города, Велько внимательно присматривался ко всему — а вдруг что глянется, что можно устроить и у них в городе.

— Место наше самое важное, — сказал Претич, останавливаясь у высокого дуба. — Здесь приносят жертвы на праздники. Князь Олег самолично приходит сюда да быка режет, как положено.

Велько смотрел на идола и восхищался работой мастеров, что его вырезали, — до того та была хорошо сделана.

— А это, — Претич указал на белое здание рядом, — уже ромейская церква. Строили её мастера из Царьграда. Тут и молятся христиане, что приехали жить к нам. Княже наш никому отказа не делает, если от того польза городу имеется. А торговля с ними идёт бойко, так чтоб из гнать-то.

Велько смотрел на это соседство и не мог отвести глаз.

— А князь Олег, — задал он наконец давно волнующий его вопрос, — сам-то не думал веру ромейскую перенять себе?

Претич усмехнулся.

— Князь Олег ходит туда, где ему хочется. Он мудрый человек, понимает, что вера любая — это сила. Но покуда богов своих не предаёт, хоть и бывает на служениях ромейские — любопытно ему на то поглядеть.

Велько ничего не ответил, но для себя отметил сказанное. Понимал, что чем больше они будут об Олеге знать, тем проще с ними сговориться станет.

Затем они прошлись по торгу, где продавали всё, что только могла желать душа. Товары тут были со всех уголков мира, а сколько звучало наречий, доселе ими неслыханных!

— Верно, много купцов тут из разных земель, — отвечал Голубу Претич. — Хазары, ромеи, арабы, варяги — и все они приезжают в Киев, потому что здесь сосредоточие всего мира. А княже наш берёт с них пошлину — тем и кормится город.

— И как, довольны тем люди? — спросил Мирослав.

— А чтобы нет? Вместо того чтобы ещё дальше плыть, тут дела свои делают многие, избегая тем самым стычек с хазарами, — ответил Претич. — Князь наш он не дурак. Знает, что Киев есть ворота между севером и югом. И хочет, чтобы эти ворота всегда были открыты, чтобы все, кто в них входит, знали: если они к нам с миром, то и мы к ним с добром.

Бродили они до самого вечера. И Велько всё больше убеждался, что и не зря потом назовут Олега Вещим да Мудрым — был он хитёр, изворотлив да умён, и знал, где силу применить, а где умаслить кого.

Когда они вернулись в хоромы, солнце уже садилось. Войдя в горницу, Велько встал у окна, глядя на город, и думал о том, что сказал Претич.

«Он использует всё, что приносит деньги и укрепляет его власть, — бормотал он про себя. — Значит, нам нужно показать ему, что мы тоже можем быть полезны, что Новгород интереснее ему не как данник, а как партнёр. И что если он попытается нас подчинить, то мы станем драться до последнего, а то и ему невыгодно».

Дверь скрипнула, и в горницу вошёл Мирослав. Князь выглядел усталым, но явно хотел обсудить всё вызнанное.

— Ну что ты мне сказать можешь, Велько? — спросил он, садясь на лавку.

— Об Олеге аль о городе?

— Давай сперва о князе.

Велько помолчал, собираясь с мыслями.

— Ну, он силён и умён, — сказал он наконец. — И не станет лезть на рожон, если увидит, что перед ним сила стоит немалая. Но коли ошибку допустим — тогда станет нам худо.

— И как быть? Что сделать, чтоб не ошибиться-то?

— Для того нам нужно показать ему, что Новгород не просто городок, что он хочет получить, что там смелые и умные люди и что важнее мы ему как друг, а не враг.

Мирослав кивнул.

— Тогда я подумаю над тем, — сказал он, — как-то ему показать, но чтоб без обиды какой вышло. Пойду я, отдохнуть надобно. И ты ложись, что ли.

Глава 8

Утром куда-либо выходить совершенно не хотелось: с востока набежали низкие тучи, что обещали скорый дождь. Велько стоял на крыльце хором, глядя, как просыпается город, и думал о том, что семь дней, которые дал им Олег, нужно провести с пользой. Им хотят показать, как живут в Киеве, насколько он богат и силён, чтобы они увидели и прониклись. А им нужно увидеть реальность, то, что творится за закрытыми дверями этого города. И сделать это лучше всего, знакомясь с теми, кто в нём живёт.

— Ну, лекарь, сегодня гулять идём или как? — Мстиша появился на крыльце, почёсывая зад и довольно щурясь на серое небо. — Я слышал, на торг сегодня товары привезли из самой Корсуни. Шёлк, говорят, такой тонкий, что сквозь него звёзды видно. Пойдём, поглядим, что ли? А то всё сидим да сидим, ноги уже затекли.

— Ну, пошли, что ли, — ответил Велько, поправляя пояс. — Но сперва нужно дождаться князя. Он сказал, что сегодня у него встреча с Претичем, хочу узнать, не нужен ли я ему.

— Эх, лекарь, вечно ты с делами, — вздохнул гонец. — Жизнь-то она мимо тебя пройдёт, пока ты будешь сидеть да ждать всех. Скучно с тобой.

— Да и я не хочу, чтобы она мимо проходила, но и чтобы имела смысл, тоже нужно. А вот тебе лишь бы веселиться да пить и плясать.

Пока они спорили, из дверей показался заспанный князь — видимо, разбудили того шумом.

— Претич обещал показать мне город, ту часть, которую мы ещё не видели, — сказал он, подходя к ним. — Коли хотите, так пойдём все вместе, — он помедлил, — мне сказали, что сегодня в гриднице Олега будет малый совет. Бояре его соберутся, и он приглашает меня посмотреть, как они тут дела решают.

— Значит, хочет показать тебе, княже, что-то. Сходи, — заметил Велько.

— Или показать, что как он скажет, так люди и решат, — усмехнулся Мирослав. — Но ты прав, я пойдём. Мне хочется знать, что за люди его окружают.

— А мы, значит, гулять идём. Отпускаешь нас, княже? — не унимался Мстиша.

— Идите, — кивнул тот. — Глаза и уши мне нужны и в городе. Походите, посмотрите, да послухайте, что говорят люди.

— Будет сделано, княже, — ответил подошедший Голуб, что стоял до того молча и потому даже не был замечен лекарем.

Мирослав вскоре ушёл на совет, а Велько, Голуб и Мстиша отправились на торг. Претич, как и обещал, взялся их провожать. Вид у советника был довольный — он явно наслаждался ролью, отведённой ему.

— Ну, новгородцы, — сказал он, жестом приглашая их следовать за собой. — Сегодня я покажу вам настоящий Киев. Но идти, как и вчера, придётся пешком.

— Мы и так сколько уже сиднем сидели, — буркнул Мстиша. — Всю дорогу от Новгорода на ладье, потом на конях тут. Ноги ужо размять хочется.

— Вот и разомнёте, — усмехнулся Претич. — Только смотрите, не отставайте. А то заблудитесь в этом городе, и ищи мне вас потом, а люд тут разный — могут и не сыскать.

Торг стоял недалеко, а потому дошли быстро. С утра тут было куда оживлённей, чем вчера вечером, и было на что поглядеть. Длинные ряды лотков и навесов тянулись вдоль всей главной улицы, чтобы собраться на огромной площади, где и было всё основное.

— Слышь, лекарь, — Мстиша тронул Велько за локоть, — а это что? — он кивнул на один из грубо сколоченных навесов, где лежали небольшие свёрнутые из ткани кульки, от которых исходил тёплый, пряный дух.

Велько подошёл ближе и заметил наконец, что за прилавком сидел смуглый человек в длинном, непривычно покроенном кафтане. На голове его была невысокая шапка, расшитая затейливым узором. Глаза у него были тёмные, с хитринкой, и он с явным интересом разглядывал новгородцев.

— Это называется корица, гости дорогие, — сказал купец с ярким южным акцентом, заметив их интерес. — Из далёких земель привозят. Всего щепотку в начинку пирога нужно добавить — и вкус сразу станет необычный, такой, что пальчики оближешь. А если в вино — у-ух… — он довольно зажмурился. — Такое вино и князья пьют, не брезгуют.

— А что за земли такие, откуда везли? — спросил Велько, разглядывая пряность.

— Больно уж они далеки, — купец сделал неопределённый жест рукой. — Но товар того стоит, чтоб везти сюда. Вот, — он взял щепотку и протянул Велько. — Сам понюхай.

Велько понюхал — корица как корица, но лицо сделал удивлённое. А то ж удивит всех: не может он такой пряности знать.

— А с Корсунью тоже торгуете? — спросил Велько, вспомнив обещание волхву.

Купец отчего-то оживился.

— С Корсунью-то? Да как же нет. Город большой, на море стоит, туда корабли приходят со всего света, и торг там такой… А вы что ж не бывали? — он подозрительно прищурился.

— Нет, — ответил Велько. — Но слышал много. Говорят, там и невольничий рынок большой.

— Есть и то там, — купец снова расплылся в улыбке. — Господин, видимо, хочет деву себе купить красоты дивной или, может, раба крепкого?

— Да нет, не то и не другое, — Велько кивнул. — Ищу я кое-кого, кто может там быть.

Купец воровато оглянулся по сторонам, будто проверяя, не слушает ли их кто, потом понизил голос:

— Есть у меня там знакомец один. Может помочь любого найти, кто там есть. Могу подсобить, попробовать.

— А подсоби, — сказал Велько. — Я заплачу, не обижу.

— Когда соберёшься, так и зайди, — кивнул купец. — Я сделаю, что надобно.

Пока он болтал, его спутники уже успели отойти достаточно далеко, и пришлось их догонять. Претич вёл их дальше, и вскоре они вышли на то место, которое нынче зовётся Подолом. Но Велько почти не видел города — он всё думал о Корсуни, как бы ему туда попасть.

На Подоле было тесно и грязно: тропинки, залитые дождевой водой и смешанные с навозом, хлюпали под ногами. Вдоль них стояли низкие, почти вросшие в землю лачуги, из которых то и дело доносились голоса. Парень заметил, как мужик чинил крышу; с окна другого выглядывал старик и громко кричал на мальчишек, которые кидались грязью. Мальчишки в ответ лишь звонко хохотали и бросались врассыпную, прячась за углами.

— А здесь у нас живёт беднота, — сказал Претич. — Они работают на торгу, на пристани, в кузницах. Кто-то из них — бывшие рабы, кто-то — опустившиеся свободные, но все они кормят Киев. Без них город бы не выжил. И такие люди нужны, как видите.

— И как они живут? — спросил Голуб, который до этого молчал. — Рази ж можно так жить? Нет, у нас тоже такие есть, да как можно-то так? — не унимался он.

— Кому как живётся, — усмехнулся советник. — Кто-то зарабатывает и уходит отсюда, кто-то же еле сводит концы с концами, но его и так устраивает, и менять ничего не хочет.

Велько смотрел на этих людей и думал о том, что они ничем не отличаются от новгородцев. На пристани, куда они вышли спустя полчаса, было куда просторнее. Пришли они как раз к моменту погрузки двух кораблей: дюжие мужики на плечах таскали бочки и мешки, а купцы с важным видом наблюдали за работой. Велько заметил и несколько ромейских галер у причала, что возвышались над рекой, напоминая собой гигантских птиц, что, кажется, были готовы взлететь в любой момент. С них доносились гортанные крики и слышались удары хлеста.

— Тут сразу чувствуешь, куда попал, — пробормотал Велько, глядя на широкую гладь Днепра.

— Путь к самому Царьграду, — кивнул Претич. — Тут у нас можно иногда и не сразу-то и понять, куда попал: то ли в Хазарию, то ли в какой каганат. Тут у нас бывают разные люди. И все они живут единым целым — Олег сумел объединить народы промеж собой. И никто тому не противится, кроме родной земли, — совершенно прозрачно намекнул он.

— И что же, никто не против такого тут? — лекарь повернулся к боярину.

— А чего б им противиться? Тут для них всё есть, чтобы жить хорошо. Торгуй себе да богатей.

После пристани их пригласили пообедать в местной харчевне, где можно было отведать блюда привычные у ромеев, хазар, русичей и даже северян — для каждого бы нашлось что-то по вкусу. И вот когда им принесли кушанья, Претич решил поинтересоваться у парня тем, что занимало его, судя по всему, давно.

— Слухи о тебе разные ходят. И нашему князю тоже любопытно стало узнать, правда ли то, что о тебе говорят.

Велько задумался. Поняв, что за человек Олег, он также понимал, что вопрос задан не из простого любопытства.

— Ну, смотря что говорят, — сказал он, отламывая ломоть хлеба и окуная в жирную, густую похлёбку. — Ежели ты про дар, то да — есть такое. Но я также много знаю, изучаю травы, способы лечения в других странах.

— А говорят, ты и мёртвого поднять можешь, — не унимался Претич. — Как же такое возможно-то? — парню стало и самому интересно, кто ж придумал такое про него. Но правды тут вряд ли вызнаешь, это он точно знал.

— Да каких же мёртвых, — усмехнулся Велько. — Этого, я думаю, никто не может. Хотя, слышал, есть такие люди, но лично не встречал.

— А я вот знавал одного, — кивнул боярин. — Чёрный сам был как смоль, и хвастал, что умеет всякое. Показывал на площади. Многие сердце тогда слушали у мужика — не билось, а сам ходил.

Лекарь едва скрыл смешок: знал он таких фокусников, многие умели искусственно занижать удары сердца, и, само собой, для многих это выглядело бы именно так, как описывал сейчас киевлянин. Но рассказывать о том не стал — не поверят, тут мистическое мышление было гораздо ярче критического.

— Надо же, — вместо того весьма уклончиво откликнулся он. — Нет, такого я не умею, боярин. Я только живого могу вылечить, да и то не всякого.

Претич пристально посмотрел на него, потом тоже усмехнулся и откинулся на спинку лавки.

— Ох и хитёр ты, лекарь. Но и умён. А таких наш князь ценит. Не хочешь ли ты в Киеве остаться? Тут у тебя больше будет возможности силу свою показать.

Мстиша, слышавший их разговор, хмыкнул и наклонился к Велько:

— Ты б поосторожнее с такими разговорами, лекарь. А то вон уже и глаз они на тебя положить успели.

Остаток дня они провели на Подоле. Ходили по кривым улочкам, переулкам и рынкам, заходили в кузницы, смотрели на гончаров и плотников. Велько это было интереснее всего остального: его и раньше прельщало наблюдение за обычными людьми, а тут и вовсе лишь оно могло показать истинный облик Киева.

В одной из кузниц, куда они зашли — старой, прокопчённой, с обвалившейся крышей, — к ним обратился кузнец.

— А ты что ли и есть тот самый лекарь Новгородского князя? Я-то думал, такие как ты всё больше в хоромах сидят да собой кичатся.

— А ты что ж меня знаешь? — удивился парень. — И откуда бы?

— Меня Вольгом кличут, — сказал кузнец, вытирая руки о засаленный передник. — А про тебя только ленивый в городе не знает. Все только о тех чудесах, что в Новгороде делаются, и говорят. Слыхали мы, что ты даже школу открыл там. А зачем-то надобно? Дел у вас что ли больше нет? Ко мне часто заходят люди разные. Вот как-то и грек Димитрий бывал, он-то про тебя и рассказал, хвалил больно.

— Да есть вроде бы, — растерялся Велько. — Да только вот и учиться надо. Как же без знаний? Ты ж, наверное, тоже не сразу за молот схватился да всё умел?

— И то верно, — усмехнулся кузнец. — Уел ты меня. Прав грек: парень ты башковитый.

Велько удивился этой встрече, но виду не подал. Киев, как оказалось, был связан с Новгородом куда крепче, чем он думал. И люди, которых он знал, были здесь тоже не чужими. Он обменялся с кузнецом ещё парой фраз, и они пошли дальше.

И пока они бродили, день начал клониться к вечеру. Заметив, что уже темнеет, повернули назад. И когда уже почти дошли, то заметили странное шествие. Несколько десятков человек, одетых во всё белое, с длинными палками, на которых болтались какие-то ленты, шли по улице. Впереди всех был высокий, седой мужчина с длинной бородой, в чёрном одеянии. Он что-то читал нараспев на незнакомом языке.

— Христиане, — негромко сказал Претич. — Идут на вечернюю службу. Их тут немного покуда, но и местные среди них есть. Они молятся Богу, которого называют Христом, — пояснял он удивлённому Мстише.

— Местные на такое не ропщут? — спросил Велько, помня, что многие язычники были против единого Бога.

— Да нет. Есть, конечно, недовольные, но князь наш супротив того, чтобы судить человека по тому, какому он богу дары носит.

— Даже если то будут приспешники Мары, что ли? — спросил Голуб.

— Ну, ты уж загнул, парень, — усмехнулся Претич. — Сравнил тоже. Нет, тёмные боги у нас не в почёте, как и везде. То для всех истина как есть.

Велько смотрел на всё это и думал о том, как сложен этот мир. Язычники и христиане, северяне и южане, варяги и славяне жили в одном месте. Впрочем, так было и в его мире. Видимо, как раз сейчас он видел зарождение того, к чему привык.

На следующий день они отправились на княжеский двор посмотреть, как устроено изнутри окружение Олега. Велько увидел, что несколько человек тренируются на плацу, и как ловко они бьются мечами. Среди них был и сам Олег: князь, одетый в лёгкую кольчугу, отбивал атаки и смеялся, когда противник падал в грязь.

— Молодцом! — крикнул кто-то из воинов. — Не зря князь Вещим зовётся!

— Вещим, — повторил Велько, подходя ближе. — А почему же его так называют?

Претич усмехнулся:

— Говорят, князь наш дар имеет, умеет видеть то, что только будет. И судя по тому, как он ловко со всем управляется, и правда не обидели его боги. Но правда то иль просто умён он больно — никто той правды не знает. А сам Хельги того не раскрывает никому.

— Значит, сам князь держит в тайне причину своего успеха во всём? — спросил Велько.

Претич ответил не сразу. Сперва посмотрел на князя, который как раз взмахнул мечом, выбивая оружие из рук противника; тот упал, но Олег тут же протянул ему руку, помогая встать, и хлопнул по плечу.

— Я думаю, — повернулся боярин к лекарю, — что любой человек может казаться пророком, если он хорошо понимает людей.

— А ты, значит, его именем таким считаешь? — спросил Велько.

— Я считаю, что мой князь умнее многих. Но и боги его любят, чего уж то таить.

А парень задумался над тем, что ни у кого из местных он дара не видал. Уж не попаданец ли, как и он сам, великий князь Киевский? Впрочем, никаких других предпосылов к тому не было, и вскоре он о том забыл.

Следующие дни были похожи друг на друга: они от скуки бродили по городу, заходили в харчевни, смотрели на товары, разговаривали с ремесленниками, слушали рассказы о далёких землях. На одном из причалов Велько разговорился с купцом из Корсуни. Это был коренастый мужик с обветренным лицом, а на шее у него висела серебряная цепочка с крестом.

— Невольничий рынок? — переспросил он, когда Велько завёл разговор. — Ну, купить, что хочется, легко там. А вот найти кого-то — сложнее.

— Но найти можно? — поинтересовался Велько.

— Иногда можно, да, — кивнул купец, понижая голос. — Но думаю, сложно это будет. Девок разбирают быстро, даже страшных.

— Спасибо. А сам ты там бывал? Большой он, тот рынок?

— Большой. Считай, все там закупаются, кто в Царьград аль из него плывёт. Все поглядеть заходят, а вдруг что интересное будет.

На шестой день, когда солнце уже клонилось к закату, лекаря позвал к себе Мирослав.

— Завтра встреча с Олегом. Пойдёшь со мной?

— Пойду, коли прикажешь, княже, — ответил Велько.

— А и прикажу, — усмехнулся тот. — И я уже знаю, что скажу ему. Новгород не покорится. Мы будем торговать, мы будем дружить, но не будем под ним ходить.

Уже вечером, когда они сидели на крыльце, закончив разговоры, Велько задумался о том, что увидел в Киеве.

— Ну что, лекарь, — спросил Стоян, садясь рядом. — Как тебе Киев?

— Большой город, — ответил Велько. — Но и в нём свои слабости есть. И Новгород ему, мне кажется, ничем не уступает.

— Правильно говоришь, — усмехнулся воевода. — Мы тоже не лыком шитые. Поборемся ещё.