Дальнобойщик

Пролог

«Долго ли, коротко ли — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается!»

Народное творчество.

Ивану Денисовичу очень повезло, у него наконец-то родился долгожданный сын, после пяти то дочерей это поистине была Божья милость, оттого он и принял решение назвать мальчика исконно русским именем, которое непременно должно принести ему удачу и славу.

Имя это он придумал еще в пору своей юности, когда, как и каждый мальчишка его возраста, крайне глубоко увлекался князьями и историей Руси.

—Светозаром будет! — воскликнул раскрасневшийся от мороза и нетрезвой радости отец, как только взял на руки крохотный сморщенный комочек, завернутый в розовое, видавшее виды, слегка поеденное молью и временем, байковое одеяло, доставшееся новорожденному от старших сестер.

То, что мода на имена уже не та, что была во времена его молодости, то, что сам он явно не Рюрик, Иван Денисович и думать не желал. Мечта есть мечта, и наконец-то она осуществилась.

Так Светозар Иванович Сухосыр появился на свет божий.

Как бы сильно ни желал отец своему сыну легкой и удачной судьбы, он также не мог не радоваться тому, что мальчика преследовали крайне несправедливые случайности, раз за разом доказывающие, что в жизни от него самого, по сути, мало, что зависит.

—Ниче, мужика проблемы только усиливают! — выкрикивал из кухни, с набитым малосольными огурцами ртом, раздобревший с мороза Иван Денисович, пока мать в спальне любовно расчесывала огненно-рыжие кудри крошечного Светозара, и обреченно вздыхала о будущей непростой судьбе малыша.

— Ну в кого ты такой рыжий, а? Как жердела совсем. У нас в роду таких не было, что соседки то скажут, эх, малыш, мой малыш.

А малыш рос не по дням, а по часам, прямо как самый настоящий богатырь. На радость отцу и всем его друзьям, которые частенько забегали поглазеть на чудного шестого ребеночка сварщика Ивана Денисовича.

Приходили, радостно сюсюкали и щипали за молочные пухлые щеки, пока мама кормила малыша сытной юшкой и улыбаясь, принимала поздравления. Но гости, переступая порог квартиры семейства Сухосыр, все как один, брезгливо подергивались и плевали за левое плечо, а то не дай Бог, в своей семье такое родиться. Тьпу!

Цвет глаз, как это бывает у нормальных детей, у Святоши, тоже менялся, да только вот лишь наполовину. Один глаз так и остался насыщенно синего младенческого цвета, а второй одним днем вдруг стал таким же обычно карим как у матери, отца и сестер.

— Ну в кого ты такой разноглазый у меня? Как корова. Господи, хоть бы в жизни тебе повезло, Светошенька, сыночек, — снова вздыхала удрученно Евлампия Романовна Сухосыр.

— Ниче, только крепче будет и дальновиднее, — вновь ехидно подхихикивал Иван Денисович, скручивая ароматные самокрутки из свежего донского табака, уперевшись сутулой спиной на мозаично разноцветный ковер, от вида которого Светозар мгновенно засыпал, как под гипнозом.

— И коров своих на работе оставь, женщина. Нечего нашего богатыря обзывать, а то, как вырастет, как даст тебе леща!

Затрещала подожженная папироса и от тлеющей красными искорками самокрутки поплыл густой ароматный дым, словно дух джина выбрался из волшебной лампы. Зрелище это было настолько волшебным, что из приоткрытого рта Светозара, вырастившего крайне неполный комплект зубов, вытекла теплая завороженная струйка, которую тут же заботливо утерла мать подолом своего кухонного фартука.

Тишина и лишь треск папиросы, мерное сопение сестер в соседней комнате и ощущение материнской груди, теплой, пахнущей молоком, медленно вздымающейся от ее расслабленного дыхания. Мир словно замер в умиротворенной томе ожидания чего-то волшебного. Светозар, убаюканный спокойствием момента, начал потихоньку засыпать.

Но вдруг раздался громкий звук, похожий на взрыв петарды, но то отец поперхнулся густым колючим дымом. Прочистил горло, смачно матюгнулся и кашлянул, что было сил, разбудив недовольных сестер, которые одна за другой стали сонные, растрепанные выползать из своей комнаты, причитая по очереди на отца,

—Опять накурил!

— Дышать уже нечем!

—Спать бы шел!

—Надоел здоровье портить!

—Тише кашлять можно!

—А ну цыц, я сказал! Быстро позаползали в свои норки, аки мышки и молчать! — шутливо цокал он на них, и с непередаваемым удовольствием высмаркивал свой красный большой нос. А после кряхтя заваливался спать на матрас с эффектом памяти о предыдущих хозяевах, отец.

Вскоре по всей квартире расходился громогласный храп, благодаря вибрации которого в квартире семейства Сухосыр издавна не бывало ни мышей, ни тараканов.

Сестры, по очереди, целуя мать в пухлые раскрасневшиеся щеки, отправлялись спать, а она добродушно желала им доброй ночи, поглаживая каждую по русой голове и напутствуя.

—Сладких снов, Софушка. И тебе, Аглаюшка. Спи крепко, Ева. Анастасия, не буди сестру ночью. Люблю тебя, Алевтина.

Светозар еще не имел привычки рассуждать, да и вообще думать. А о взаимосвязи имени и судьбы человека и подавно, но мысли его уже тогда, наверняка наполнились глубокими младенческими рассуждениями. Он был мал, рыж, но далеко не глуп.

Пока мать аккуратно перекладывала его в колыбель, он задумчиво посасывал свой большой пальчик правой руки и внимательно наблюдал за струящимся под потолком дымом от родительской папиросы, подозрительно задержавшимся в комнате дольше положенного срока.

Дым этот становился с каждым мгновением все гуще и насыщеннее, и словно обретал очертания силуэта, слишком явно похожего на человека.

А после вообще, нежно и вполне осознанно коснулся невесомой рукой нежной золотой макушки Светозара, прямо над мягким родничком, отчего его локоны затрепетали, прямо как пламя в очаге.

Но грудь малыша уже вздымалась медленно и глубоко, пухлые влажные губки подрагивали в мимолетной улыбке.

В квартире на пятом этаже Пролетарского района города Ростова-на-Дону, царила сладкая дрема и бесконечный покой, который продлится до первого крика петухов и соседа, требующего скорый опохмел.

Светозар уже крепко спал и видел молочные младенческие сны.

Глава 1

Глава 1.

Снаружи молола песок метель.

«Соломенною была постель.

Снаружи молола песок метель.

И, припоминая его помол,

спросонья ворочались мул и вол.»

Иосиф Бродский.

—Круто, а ты не думал пойти сказки писать? Ну там для детишек… Для того, как ты языком чесать умеешь, самое то. Даже меня в сон потянуло, а мы еще и десяти километров не проехали.

За окном, смазанным вихрем, проносились спящие под снежным одеялом бесконечные поля, мерцающие в лунном свете, как кристаллики сахара.

— Как ты говоришь, языком чесать, тоже труд, — вздохнул Светозар, почесывая гладкую щеку, — суть то одна, а уметь, другое совсем.

А Влад все не унимался.

—Ну, ты нормально можешь рассказывать и не настолько издалека? А то если я с рождения начну вещать, ой… Так-то я старше тебя на порядок… Етицкая богомышь, я уже как ты трындеть начал.

Напарник, которого определили Светозару на базе, выглядел ненамного его старше. Тёмные глаза, настолько глубокого цвета, что не только не отражали, а даже скорее поглощали свет от несущихся по встречке фар.

Короткий ежик каштановых волос, растущих на лоб в форме изящной стрелки, и озорная улыбка, которая не сходила с его лица, даже когда они оба молчали. В это время в салоне хрипела запертая до дыр кассета Надежды Кадышевой, а за окном, дуэтом пели метель и храпящий двигатель КамАЗа.

Светозару казалось, что над его нижней губой виднеются белоснежные кончики его верхних клыков, но он смахивал это наваждение, надеясь, что хоть здесь, вдали от больших городов и толп людей, все наконец-то будет спокойно.

Тем более, когда кажется, креститься надо. Он мысленно осенил себя крестным знаменем, прямо как его мать, поглядывая на вереницу сияющих икон, прилепленных на приборной панели.

—По тебе так-то не скажешь, что ты меня шибко старше. Лет тридцать тебе, да? — осторожно решил поинтересоваться Светозар.

К людям он всегда был чуток, а с этим ему еще ехать и ехать, поэтому решил попробовать сдружиться.

—Течет ручей, бежит ручей, родимый, — мелодично подпел Влад и уменьшил громкость проигрывателя на минимум, —Много будешь знать, скоро состаришься, понял? — задорно хохотнул он в голосину, — Всему свое время, Святик, всему свое время. Дорога длинная, лучше ты о себе расскажи, а то я человечек опасливый, мне надо знать с кем мне бок о бок в маленькой железной коробке жить. — Влад прищурился и мельком посмотрел на Светозара, —Только это, рассказывать нормальными словами можешь? А не это твое жили были, не тужили…

— Могу, наверное… попробую, — Светозар отвернулся от своего напарника, бесстрашно гонящего многотонную громадину фуру, по опасно спрятанной под мягким снегом, но отполированной до зеркального блеска, гололедом, дороге, — Только знаешь, у того, что говорю я так, есть причина веская… наверное.

— Ладно, уговорил, продолжай рассказ свой, добрый молодец о том, как оказался ты в пучине дальнобоя, да еще и с говором таким складным! Тьпу… отрава.

— Как скажешь, но потом очередь твоя наступит.

—Говно вопрос, Святик, — ухмыльнулся своим мыслям Влад, зажимая газ до упора, отчего красный КАМАЗ с номерами В АД 666, утонул в снежной кутерьме, подняв за собой ворох пушистых снежинок.

***

Очевидно, ни один, даже самый настоящий самодур, никогда не посмел бы намеренно подвергать свое чадо очередным напастям.

Оттого, оббивая пороги очередной школы, Иван Денисович, отряхивая уже припорошенные сединой короткие волосы, открывал было рот, чтобы выразить истинные, но крайне неприличные мысли, но вспоминал, что в его руке зажата ладонь его почти четвероклассника сына, только крякал и нервно пожевывал внутреннюю часть дряблой щеки.

— Пап, ну почему они меня так невзлюбили? Я ж ниче плохого им не сделал — хныкал обиженно Светозар, — Это же мое имя, а не их. И почему мама запрещает в ответ обзываться? Вот смотри, я-то могу, Маша-каша, Сергей…

Иван Денисович, крепко сжал руку своего отпрыска, завидев издали, спускающуюся к ним по серым школьным ступеням, видавшим больше душещипательных сцен, чем стены вокзала, директора.

— Свят, я-то знаю, что все ты можешь, но не надо слова неприличные горланить на весь школьный двор! Тебе тут, даст Бог, еще учиться!

Прокашлявшись и отряхнув свой, полюбившийся всей районной моли, пиджак, он елейно пропел,

—Здравствуйте, уважаемая Наталья Ивановна, мы вот к вам по важному делу.

И тотчас, отпустив мягкую ладошку Светозара, начал вести беседу о том, какой у него прекрасный сын, да только вот есть проблема. Нет, не дерется, не ругается, упаси боже, ни матом, ни культурными словами. Да, схватывает все на лету, только вот в имени дело, дразнят его.

Светозар, стоя на порядок ниже отца и незнакомой женщины, внимательно наблюдал за тем, как еще по-летнему теплый ветерок, разносит уже окрашенные прикосновением осени, кленовые листья по школьной спортивной площадке, как топорщатся растянутые коленки на отцовских брюках и как, по девичьи румяные щеки Натальи Ивановны, недовольно надуваются, прямо как у рыбы-ежа.

—Иван Денисович, вы уж простите мне мое любопытство, а как дразнят то его? — Наталья Ивановна нетерпеливо завернулась посильнее в белоснежный пуховый платок и вернула на место громоздкие очки в роговой оправе, соскользнувшие на кончик вздернутого носа, пока она мельком стрельнула глазами на рыжего мальчика, — Имя то у него вполне себе культурное. Светозар. Красиво звучит!

— Светозад Сухосыр меня называют — как через марлю, произнес Светозар, мгновенно покраснев до кончиков своих конопатых ушей...

Отец громко крякнул, пряча озорную улыбку в густые рыжеватые усы.

А Наталья Ивановна категорически не была готова к такому развитию диалога. Двадцать пять лет педагогической практики, учитель первой категории, литература и русский язык были делом всей ее жизни и предметом личной гордости. Директор не последней школы в городе, в конце то концов.

Она не могла стойко перенести столь зловещее надругательство над великим и могучим.

Оттого замерла на мгновение, показавшееся потомственным Сухосырам вечностью, а затем разразилась настолько звонким хохотом, словно перед ними была не уважаемая директор пятой школы в почтенных годах, а пятнадцатилетняя задира-пионерка, искренне потешающаяся над незадачливым одноклассником.

Наталья Ивановна наспех утерла слезы и приняла вновь, насколько это было возможно, представительный вид. Она даже еще туже затянулась платком, пытаясь таким незамысловатым образом держать себя в руках, после вернула воздух в обе щеки, отчего ее лицо, казалось, вот-вот лопнет от напускной важности, Наталья Ивановна стеснительно икнула в кулак и сказала.

—Я дико извиняюсь, Иван Денисович.

«Да твою ж экспедицию» — пронеслось в голове у старшего Сухосыра, «Снова по школам ходить, просить принять, уже ж сентябрь как сопля на носу!»

—Наталья Ивановна, я вас понимаю…— тяжело вздохнул Иван Денисович, беря вновь, мягкую теплую ладошку сына в свою прохладную от нервов руку, и очень крепко сжимая ее, мысленно бубня, «ну ты получишь, сыночек, и вовсе не сыра кусочек.»

—Иван Денисович, я честно скажу, не хотела брать вас, да и мест нет, но мальчик у вас смышленый… очень, и я дико извиняюсь за этот, кхм, инцидент. Давайте документы, первого сентября вас ждем. Оформим вас, как срочный перевод по месту жительства.

И насладившись произведенным эффектом от сказанного, в повисшей тишине Школьного двора, продолжила.

—Я пошла, ждут меня…дела директорские, ну, сами понимаете.

Отец молниеносно повесил плотный черный кулек, в котором была вся жизнь Светозара, на протянутую пухлую руку директора, как на гардеробный крючок.

Иван Денисович, после череды отказов полагал, что это согласие может быть лишь нехорошей учительской шуткой, но Наталья Ивановна цепко сжала кулек в руке, издав звук целлофана, слившийся воедино с хрустящими позвоночниками кленовых листьев под велосипедными колесами рядом. И кивнув напоследок покрасневшему Светозару, осторожно доставая припрятанные на потом, остатки смеха, прикрытые кашлем, поспешно удалилась в облезшие школьные двери, виляя объемными бедрами.

Старый Сухосыр постоял так недолго с протянутой рукой, отдавшей документы, почесал этой же рукой, привыкшей добрые пол месяца носить пакет, затылок и присвистнул.

— Пу-пупу…Че стоишь, зенки разинул? Молодец, можешь, когда хочешь!

—Пап, спасибо! Я тут подумал, лучше я сразу скажу сам, чем они тут сами что-то похуже придумают.

То, что сомнительную подсказку на ухо ребенку пропел ветер или родило его разбушевавшегося воображение, Светозар говорить отцу не стал. И так чудным по виду считают, не хватало чтоб как дядю Володю в дурку упекли.

— Подумал — это уже хорошо, даже так скажу тебе. Мудро, очень мудро. Продолжай в том же духе, соколик! Пошли мамке и сестрам мороженного купим, да порадуем их, что определили тебя наконец-то. Только умоляю, не шали тут, терпи, молчи. Ты же знаешь, задиры везде есть, а терпение это благодетель.

—Хорошо…Пап, а почему у меня такое имя?

—Почему, почему, ты это, голову дурью не забивай, прекрасное имя, хочешь сказать, что лучше, чтоб тебя Ибрагим звали, или например, Сергей?

— Я, пап, уже ничего не знаю, — устало выдохнул Светозар и пошуршал изношенными кроссовками по сухим осенним листьям вслед за сгорбленной фигурой отца.

Так и проучился в школе номер пять наш Светозар.

Да, бывали и темные времена и светлые, да понял он, что не стоит обо всем отцу рассказывать, да мать расстраивать. Пора бы честь знать и самому уметь справляться с житейскими неудачами.

Рос он и крепчал, и подмечал, что не только в имени кроется корень его бед, а в том, что он все чаще замечал и даже чувствовал настроения других людей и их душевные состояния. Рисовать любил очень и книжки сказочные читать про рыцарей всяких и королей.

Верил, что добро всегда побеждает зло, а неудачи сами проходят, если как следует зажмуриться и уши прикрыть. Ведь отец огромными бронзовыми буквами вывел на его подкорке, что терпение — это благодетель, ведь Бог терпел и нам велел. И не важно совсем, что Светозар согласен с этим в корни не был, важно то, что жил он именно так.

Ладно имя, с этим еще можно было жить и даже работать, а по достижении четырнадцати лет смело обратиться в районный ЗАГС и сменить на что-то более звучное, вроде Олега или Дмитрия, но этого он не сделал, опасаясь праведного отцовского гнева.

А вот до желанного всем сердцем момента, подальше уехать из глубинки и сбежать от всех навешанных на него ярлыков и неурядиц, Светозар считал годы, месяцы и дни. Порой даже часы и минуты, честно признаться. Ведь время, наивно полагал он, лечит, а новое место должно ускорить этот процесс во сто крат.

Да и до этого времени еще нужно было еще дожить, а вот с этим у Светозара, все-таки имелись некие сложности, в лице крепких одноклассников и как наточенные лезвия, острых листов бумаги в его альбоме с набросками.

Но выпускной прошел, рослый, слегка прижатый комплексами и подростковой сутулостью, рыжий парень, стоял на родительской кухне, шаркая как провинившийся ребенок, ступней сорок пятого размера, с торчащей пяткой из разношенных тапочек. Он, потупившись смотрел в пол, по которому ползала подыхающая жирная черная муха и ждал, под ее жужжание, вердикта отца.

— Нет и все! — горланил полностью седой Иван Денисович, стукнув морщинистым кулаком по столу так сильно, что стаканы с чаем подпрыгнули, да не расплескав ни капли, присели в ту же секунду на свои законные места.

Испуганная мать, едва доходившая сыночку до плеч, хлопотала вокруг него, комкая в нервных натруженных тяжким трудом руках, бывшее, когда ярко белым, серое кухонное полотенце и тихо причитала себе под нос.

—Мальчики, ну не надо ругаться!

— Нет тут мальчиков, одни мужчины! И вообще, молчи, женщина! Твой день восьмое марта! — Не унимался взбешенный отец, — Я хотел, чтоб ты человеком стал, а ты хочешь быть художником! Тебе не стыдно? Как мне людям в глаза смотреть?

— А с чего мне должно быть стыдно, скажи? На лесоруба и спортсмена я, скажем прямо, мышцами не вышел, для сварщика или крановщика я, будем честными, слишком умный.

—Ты хочешь сказать, что я тупой? И мать твоя дура?

—Нет… я просто хочу уехать подальше от всех вас, например, в Москву!

На кухне застыло густое желейное молчание, только мать воскликнула, пискнув как мышка и присела на поскрипывающий деревянный стул.

—Пу, пу, пу… вот те на те две кровати. В Москву он, значится, собрался — отец привстал, похлопал себя по пустым карманам трико, сплюнул и снова сел, накручивая вверх седой кончик, поредевшего от времени, уса.

Курить, Иван Денисович бросил давно, как только врачи сказали, что есть опасность саркомы легких. Было это лет восемь назад, а аромат душистых папирос так крепко въелся в цветастые выгоревшие обои, что остался жить с семейством Сухосыр навсегда, хоть отец и думать о них перестал.

А вот привычка, схожая с тем, как инвалиды хотят почесать ампутированную конечность, осталась. Но обострялась она, когда старший Сухосыр был на грани сурового мужского нервного срыва, после которого долго молчат, а потом внезапно уезжают на рыбалку в одиночестве.

—В Москву, разгонять тоску. Смотри, до чего мать своими словами довел, а, подлец?

А мать как села, так и осталась там, на шатком стуле, тихонечко читая себе под нос «Отче наш» и осеняя себя крестным знамением каждый раз, когда большая стрелка кухонных часов проходила полный оборот и зависала на цифре двенадцать. Да так самозабвенно, словно Светозар собрался не в Москву учиться ехать, а спускаться прямиком в адское пекло.

—Ты это, в Москву поедешь, потом внуков нам не привезешь.

—Боже тебя, избавь, Ваня! Типун тебе на язык! — тут же вышла из оцепенения мать.

—Я учиться поехать хочу в институт, а не по кривой дорожке пойти! — вздохнул Светозар, устало потирая переносицу, — Я люблю вас и благодарен за все, я слушался вас много лет и делал так, как хотел ты отец и ты, мать. Можно теперь я сам решу?

— Сам решу, решительный нашелся! Ну знаешь, я тебя родил, растил, поил, а ты у нас, видите ли, слишком умный получился. Посмотрите на него, умный да карман дырявый будет. Надо было тебя в кадетское отдавать, там бы всю спесь и выбили.

— Побойся Бога, Ваня, ты вспомни как его лупили в школе, — мать осторожно подошла к Светозару, у которого от подобных воспоминаний вспыхивали щеки и кончики ушей, на которых яркой россыпью светили созвездия разномастных веснушек. И легонечко так приобняла своего, слишком быстро ставшего взрослым, сына.

***

А в этот момент, в рыжей голове, проносились одно за другим горькие воспоминания, пахнущие подростковым потом и школьной столовой.

Сколько бы он не старался читать умные книги, сколько бы раз он не заставлял самого себя забыть, простить и отпустить то, что происходило в школьных стенах, не мог он стереть из своей памяти некоторые, особенно болезненные эпизоды.

Даже в тайне от всех, попросил старшую сестру найти ему врача от душевных болезней, да застыдился, перепугался, и так и не пришел на прием. Оправдывая это тем, что не хотел откапывать скелеты прошедших лет.

Вдруг резкий свистящий звук потасканных тормозов красного КАМАЗа, вывел Светозара из липких и печальных воспоминаний.

А его загадочный компаньон уже поспешно дергал ручку увесистой двери, впуская в натопленный пыльной печкой салон, вихрь колючих снежинок и порыв, обжигающего лицо ледяного ветра, от которого тут же резко защипало глаза.

—Ты чего? Сменяться пора настала? — Светозар поспешно начал отстегивать ремень, которым был пристегнут к протертому, его многочисленными предшественниками, прокуренному сидению так плотно, что на теле под курткой остались продольные полосы.

То, что это его первая вахта, он говорить не стал. Да и тот факт, что самого момента, когда ему все-таки, рано или поздно, придется сесть за баранку, он боится до дрожи, виду, своему напарнику старался не подавать. Надеялся, что по факту как-то разберется. Сдал же он как-то на права, вот как-то и планировал рулить.

—Не, ты че, я еще поведу. Ты это, спать ложись, а мне ноги размять надо, — Влад так сладко потянулся, упираясь руками в потолок и зевнул, что Светозар сам рот раскрыл, что чуть его не порвал, — не хочу жирком совсем заплыть, — напарник постучал по месту, где по идее должен иметься тот самый жирок.

—Так давай я с тобой похожу, расскажу, что дальше было. А если хочешь сказ поведаю, я много их знаваю, — Он медленно потянулся рукой к двери со своей стороны, схватился за ручку, но ожидая ответа Влада, так и замер.

Честно признаться, покидать натопленный уютный салон, чтобы просто найти подход к новому человеку, угодить ему и понравиться, Светозару было сильно лень.

Вмиг он ощутил, как от перепада температур, из-за слегка приоткрытой двери, его вмиг раскумарило. Веки налились теплым свинцом, а в глаза словно насыпали мелкой алмазной крошки.

От сухого воздуха, который выплевывала, пашущая на последнем издыхании, древняя печка, спать клонило неистово.

А Влад, слегка прикрыв надрывно скрипнувшую дверь, внимательно смотрел, своими чернеющими глазами на сонно потирающего нос, напарника и даже не моргал.

Тут же Светозар, ни с того ни с сего, начал зевать во весь рот, не прекращая. Да так сильно, что с засохших глаз потекли спасительные слезы.

— Ой, рассказчик, успокойся а, ляг спать. Я ж вижу, что ты устал как скотина. Языком молоть это тоже, как ты сам сказал, ой, какая, работа. Торопиться нам особо некуда. А то шо ты меня подменить собрался, если уже сейчас пасть раскрываешь так, что в один момент зевнешь, да и меня с потрохами сожрешь, мне чет страшно.

Светозару возразить на столь очевидный факт, было нечего, и он только пожал плечами.

—Ну коль так, то ладно. Разбудишь?

—Ясен красен, я ж тоже спать захочу. Ты это, не храпи только, понял? А то я от храпа зверею.

—Так я то…

—Ой, успокойся, шучу я. Расслабься, по-братски прошу. Лицо попроще, я ж не кусаюсь. Печку включенной тебе оставляю, шоб не околел.

Светозар, моргая сонными глазами, которые уже поочередно закрывались, медленно кивнул.

— Сзади там плед наверху и подушка. Вроде чистая, на прошлой вахте я ее стирал, года три назад. Так что располагайся, спи до утра и не вставай, понял принял?

И хохотнул напоследок, покидая салон с громким хлопком, от которого машина дрогнула, как осиновый лист, впуская резким свистом еще более рассерженный зимний воздух.

Дрема еще сильнее начала душить парня, когда дверь за Владом закрылась. И в этом тепло-желтом свете лампы, под тихое сопение печки, он сперва одурманенно посмотрел на коллекцию обнаженных женщин, вереницей приклеенных к верху лобового стекла, а затем, кряхтя, перелез назад.

Примостился поудобнее на твердом настиле, пахнущим стойким мужским потом и одиночеством, и, как по щелчку пальцев, провалился в бездонный, как черная дыра, сон.

Не в первый раз приходилось Светозару спать на таком, крайне неприспособленном для здорового сна месте. Но засыпать, как по щелчку пальцев, он учился годами, заваливаясь то на скамейке, то на узкой обувнице в прихожей у друзей родителей, пока те пели песни и пускали салюты на каждый новый год, не особо задумываясь о том, что их сыну давно пора на боковую.

Из дурманящего оцепенения, Светозара вывели странные хлюпающие звуки. Он мигом вынырнул из сладкой неги забытья.

Сперва он не мог понять, где же находится, настолько безбрежной оказалась пропасть сновидений, которую он слишком резко покинул.

Но звуки эти, раздающиеся из-за повешенного на манер ширмы, махрового полотенца с полуголой женщиной и тигром на фоне выцветшего водопада, окатили его ледяным ушатом воспоминаний о том, что он теперь дальнобойщик, и спит в большом красном КАМАЗе, припорошенном снегом, где-то под Рязанью.

А стыдные влажные звуки тем временем нарастали. Он ощутил, как уши его наливаются краской, постепенно расползающейся алым пятном по лицу и тонкой шее.

«Да, стеснительный Влад, мог бы сказать, что хочет, я бы погулял», пронеслось стремглав в сонной, взлохмаченной недавним сном, рыжей голове.

Судьба дальнобойщика непростая, для уединения мест не так много, особенно когда дорога неблизкая и напарник всегда рядом.

Светозар немного поворочался с боку на бок, поскрипывая продавленным матрасом. Несколько раз тяжело вздохнул, надеясь, таким незатейливым образом, напомнить Владу о своем присутствии. Да и дать достаточно времени, скрыть последствия его ручного труда.

К его молчаливому счастью, странные звуки прекратились, но буквально на миг, за которым последовал тонкий вскрик и хлесткое матерное слово.

«Господи спаси, неужто на нас напали! И насилуют… Влада?!»

Светозар, хоть и был из робкого десятка, но имел крайне неприятную, для всех окружающих его людей, черту, тревожиться от каждого шороха и доводить обыденную ситуацию в своей голове, до преступного, по всем возможным понятиям, абсурда.

Он осторожным движением нащупал, лежащий под боком, увесистый дорожный огнетушитель. Сподручнее перехватил его за узкое горлышко, а другой рукой медленно и осторожно отодвинул пыльное, уже не казавшееся столь бесстыдным, полотенце.

Заспанные глаза остро резанули желтые лезвия фар, несущейся по встречке машины, и когда зрение вернулось к нему, он увидел то, от чего до недавнего времени растерял бы остатки шаткого рассудка, но сейчас он выдал лишь.

— Ты ж сказал, что не кусаешься.

Перед ним слишком четко предстала картина, от которой у нормального человека встали бы дыбом все волосы на теле, встали бы и ушли, от греха подальше.

Его напарник, Влад, смотрел на него двумя зияющими черными дырами не мигающих глаз, а по его алому подбородку, норовя забраться поближе к телу, стекала густая змейка теплой багровой крови.

Светозар завороженно перевел взгляд на то место, где еще буквально пару часов назад, сидел сам и увидел там довольно яркую девушку. Одну из тех, кого в народе величают, не иначе как «ночная бабочка». Сонно моргнул, надеясь прогнать наваждение, отпечаток недавнего сна, но все, к его сожалению, необъятному, осталось на своих местах.

«Бабочка» сидела, опустив вперед голову с пергидрольно-белыми волосами, спрятавшими ее лицо, так, словно она просто внезапно уснула во время резкого торможения КАМАЗа. А по ее шее, прямо там, где гулко билась пульсация сонной артерии, расходились небрежные брызги крови, оставившие красные кляксы на ее белоснежной и безрассудно короткой, для такой суровой зимы, шубке и на, заботливо расстеленной по всему салону, газете.

«Живая, — промелькнуло у Светозара, — Шуба вон от дыхания шевелится. Это Влад на нее напал, получается. Да еще и специально газету постелил, чтоб салон не мыть.»

— Вот те здрасьте, баба Настя, ты че встал? Я тебе сказал — спать! — устало потирая глаза, пробубнил, заляпанными кровью губами, Влад, словно ситуация разворачивающаяся у Светозара перед глазами, была не то, чтобы рядовая, а вполне себе будничная.

Когда ответа не последовало, напарник с нетерпением ребенка, которого оторвали от долгожданного десерта, облизнул кинжалы белоснежных клыков.

«Значит не почудилось мне, Господи, помилуй», — Светозар медленно перехватил огнетушитель покрепче рукой, скрытой от черных глаз его напарника, которого он слишком преждевременно успел окрестить своим новым лучшим другом.

Он ведь ему свою жизнь, как на ладони выкладывал, а Влад, оказался лишь очередной дьявольской сущностью. Но, отнюдь, никак не долгожданной тварью божьей.

—Вот че ты вылез, а? Я тебя спрашиваю! Испугал же, черт тебя дери, из-за тебя ей шубу заляпал, теперь думать что-то придется! — сплюнул небрежно Влад, вытирая рот рукавом синей олимпийки, с белоснежными полосами на руке.

Влад выглядел, как типичный житель спального района или коренной «замкадыш». Опасный только для тех, у кого имелись деньги и напрочь отсутвовал инстинкт самосохранения. Для остальных же, нормальный такой, душевный паренек.

У Светозара в Ростове жили такие же ровные ребята, как правило, ареалом их обитания являлись гаражи или ночные стоянки у кинотеатра.

Был даже такой одноклассник, простой добрый парень, Руслан. Как-то раз подошел к Светозару с настолько каменным лицом, что Светозару, самому захотелось удариться со всей силы молодецкой и дурной, об его кулак. Но после того, как Руслан добродушно улыбнулся, и сказал: «Братишка, дай матешу спишу», показалось, что солнце забрезжило в пыльном школьном окне. Светозар, позднее даже сам предложил ему помощь с докладом по ИЗО, так они с Русланом и заобщались время от времени.

Может оттого он так легко Владу и раскрылся, узрев в нем до боли знакомые черты.

А теперь этот самый Влад, смотрел на него с такой жгучей ненавистью, и Светозар понял, что к своим годам так и не научился разбираться ни в людях, ни в нелюдях.

—Так, сейчас ты забудешь все, что здесь произошло, — глубина агатовых глаз Влада начала поглощать все пространство вокруг, как сужающаяся рамка виньетки, — Ты ляжешь спать, и проснувшись утром, подумаешь, что это был просто дурной сон! — магнетический взгляд огромных черных глаз, начал уносить Светозара все глубже и глубже, а Влад провел руками перед его лицом и лицом спящей девушки. Засунул ей несколько бумажных купюр, в добела сжатый кулачок, и как заправский фокусник, звонко щелкнул пальцами.

В этот самый момент, по волшебству, беспрекословно повинуясь приказу Влада, девушка завороженно подняла голову. Послушно кивнула Владу, и с затуманенным взором, запахнув кое-как перепачканную собственной кровью, шубку, под стать своему народному прозвищу, легко выпорхнула из машины и слилась с белоснежным пейзажем за дверью. А Светозар, мечтавший, чтоб увиденное все-таки оказалось продолжением бредового сна, от полого звука хлопающей двери, чуть не выронил, обжигающий потную руку тяжелый огнетушитель.

Влад расслабился и не обращая должного внимания на то, что его напарник не моргнул, и не шелохнулся, щелкнул залипающую кнопку автомобильного радио. И принялся спокойно копаться в бардачке, в поисках тряпок. Периодически недовольно бубня себе под нос.

— Поесть уже спокойно нельзя, во люди пошли, а? Вот раньше и люди воспитанные были, и трава зеленее…

Андрей Губин, нежным голоском раздаваясь в приемнике, настоятельно просил не говорить ему про любовь, а тем временем, Влад, не найдя искомого в отсеке у рычага коробки передач, перегнулся через него. Открыл тугой бардачок напротив пассажирского сидения, попутно сгреб и скомкал окровавленную «Комсомольскую правду» за ноябрь девяносто пятого года. И перед взором Светозара предстал, идеально ровно подстриженный, затылок его напарника, с колючим ежиком черных густых волос.

Досчитав до трех, пока неизведанное науке существо довольно не промурчало «а, вот вы где спрятались», он со всех своих сил, что было места в тесной душной кабине, замахнулся огнетушителем и нанес оглушительный удар прямо по мягкой, заманчивой выемке на шее, аккурат под черепом Влада.

К стандартному запаху салона, добавились верхние ноты типографской краски, окропленной свежей девичьей кровью и кисловатый аромат страха.

Светозар застыл, ожидая эффекта. Время замерло за компанию с ним, как немой зритель на гладиаторской трибуне. Он вспоминал о том, что вроде в книге какой-то прочитал, что удар такой силы точно не убьет, а только крепко оглушит противника.

Хоть вес огнетушителя, неприятно оттягивающий трясущуюся руку, как бы намекал Светозару, что такой удар вполне себе может быть смертельным.

Ударял он людей с такой ненавистью и злобой, наверное, впервые в жизни. Да и вообще, бил кого-то в первый раз, если честно. Оттого по венам пошел яркий всплеск адреналина, и на покрывшемся пятнами, от пережитого стресса, лице, даже заиграла легкая улыбка победителя рассудка. Ему уже почти не было страшно.

Светозар самоуверенно предполагал, что враг-кровосос будет окончательно повержен. Упадет, роняя кровавые слюни на пыльную торпеду, потеряв сознание.

Но реальность развернулась совсем иначе. Огнетушитель, с гулким ударом скатился с шеи Влада, не оставив там даже крошечной царапины, на металлический пол и покатился дальше, звонко ударившись об толстую дверь.

А Влад, как ни в чем не, бывало, резко развернулся к Светозару в пол оборота, недовольно морща неестественно румяное лицо и потирая место, в которое секунду назад пришелся довольно сильный, по меркам Светозара, удар.

Радио, задыхавшееся еще секунду назад, вдруг, само по себе заиграло чище и громче.

И вмиг он вспомнил роман о вампирах, который читал еще в далеком детстве. Говорилось там, что, выпив кровь, вампиры становятся неуязвимы.

Не обманул-таки автор! Вот зря отец говаривал, что он херню читает. Жаль только, что вспомнил он об этом только сейчас, когда его напарник, озверевший, сытый и слишком неуязвимый, сверлил его насквозь черным хищным взглядом, пока в динамиках разносилось, как бы насмехаясь над Светозаром.

«Пусть ты меня не слышишь, пусть голос мой все тише.

Я буду верить в чудо, просто так из ниоткуда».

—Ты че такое? — Влад впился в него с интересом, любопытно прищурившись.

—А ты шо? — Светозар понял, что теперь настало время бояться по-настоящему и нервно сглотнул.

Глава 2

Глава 2.

Капитаны, открыватели новых земель.

«Быстрокрылых ведут капитаны —

Открыватели новых земель,

Для кого не страшны ураганы,

Кто изведал мальстремы и мель.»

Николай Гумилев.

Обида на то, что самые родные и близкие люди, отказались принять его единственное самостоятельное желание, не пожелали войти в его положение и понять, как тяжела на самом деле, его жизнь, крепла с каждым днем все сильнее и сильнее.

Еще и вкупе с бередящими и без того израненную душу бешеными кошками, параллельно орущими о том, что он потратит всю свою жизнь впустую, оставшись в провинциальном городе, полнящемся бредовыми предрассудками и тупыми суевериями.

Даже, что больнее всего, родные сестры, на которых он наивно возлагал немалые надежды на поддержку и помощь в осуществлении задуманного, как одна, капали ему на мозги о том, как важно Светозару сейчас остаться с пожилыми родителями.

Ведь он единственный сын, опора и поддержка матери, и надежда отца! И поступиться своими эгоистичными желаниями — это дело чести, долга и вообще, такая, значит, у него судьба.

Они-то, как лисички, резво все успели повыскакивать замуж и выпрыгнули разом из тесной родительской норы, прямиком в свои собственные. Им то никто не имеет права указывать как жить, и уж тем более, не запрещает самого главного, мечтать!

После того разговора, отец запер Светозара в комнате. Злостно щелкнул ржавой щеколдой с обратной стороны, со словами: «Будешь сидеть, пока спесь не выйдет!».

Но парень знал, что вступительные испытания уже идут полным ходом, и, если он с горем пополам хочет успеть хоть на последние дни, то действовать нужно незамедлительно. Но делать было нечего, от слова совсем. Прыжок с пятого этажа на крышу подъезда, короткий путь, но с вероятным переломом руки, он точно никуда поехать не сможет, а рисовать то и подавно.

Он кожей ощущал, как стены, украшенные выцветшими обоями в мелкий цветочек, сжимают его между собой, словно засушенное растение в гербарии. А в тесной комнатке воздух стал напоминать тошнотворно сладкий привкус Пертусина.

Нечто черное словно опустилось Светозару на, и без того ссутуленные, плечи и обняло его черными, как угольный дым, крыльями.

«Я виноват сам. Понапрасну я думал, что смогу просто убежать, набравшись храбрости и шагнуть в бескрайнюю неизвестность, словно герой, который отправляется совершать подвиги. Зря я думал, что смогу изменить правила — хотя бы чуть-чуть — и вписать себя в более красивую и великую историю.»

Все эти мысли доводили Светозара до иступленной ярости, в приступах которой, он как загнанный в ловушку зверь: то долбился, постепенно начинающим ныть, плечом в запертую снаружи дверь, заставляя упрямую щеколду держаться за хлипкие болтики изо всех сил, то мерил широкими шагами свою квадратную комнату, виртуозно играя на скрипучих половицах и нервах соседей снизу. После этого, в смирении сел за ободранный стол и стал бездумно набрасывать образы на белоснежном листе бумаги жирной черной гелевой ручкой.

В то время, как все его бывшие одноклассники, кто с фантазией похуже, грезили о бутылочке нефильтрованного, а кто искренне верил в свои силы и умел мечтать, о бюджетном месте в хорошем ВУЗе и достойной работе.

И именно в один из таких дней, душным июньским вечером, когда воздух за окном стоял настолько густой и горячий как парное молоко, хоть ложкой ешь, Светозару, даже от открытых настежь окон, становилось только жарче. Комары лениво пищали над ухом, но раскумаренные южными сумерками, не кусали, а лишь пискливо, а оттого даже жалобно, угрожали.

Светозар, скрючившись в три погибели, лежа на деревянном подоконнике принял судьбоносное решение, впоследствии изменившее его жизнь на все возможные, в данной ситуации, градусы...

Днем отец, пришедший на обед, посмотрел на своего сына, принявшего ангельский вид и уныло тренькающего на гитаре и поинтересовался, «хочет ли Светозар стать предателем семьи и таки уехать в Москву?».

А тот, собрав все силы, только устало ответил «Какая, к чертям собачьим мне Москва, а?», чем вызвал одобряющее такие речи, кряхтение и долгожданно открытую на распашку дверь.

Пока мама, напевая себе под нос хиты Валерия Меладзе, копошилась на кухне, с которой струился сладковатый аромат поджаренного до хрустящей корочки жирного сазана и салата из свежих огурцов и помидоров на ужин, Светозар уже собирал свои нехитрый скарб в видавший лучшие времена, школьный рюкзак.

Четверо трусов, столько же пар носков, олимпийка Адидас, доставшаяся ему от отца и пара книжек с картинами его любимых художников. Естественно, Репин, Шишкин и Архип Куинджи, альбом с самыми лучшими, по его мнению, набросками.

Прикинув в руке вес рюкзака и искренне удивившись его тяжести, Светозар решил, что можно будет обойтись и без увесистого Шишкина, втиснул вместо него еще поношенный коричневый свитер в зеленую полоску и плеер с парой любимых кассет.

А, ну и конечно же, бутылочка воды в дорогу. Было бы славно утащить еще кусок теплой жирной рыбки, или хотя бы худо-бедно успеть поужинать, а потом уже, когда все уснут, тихо покинуть родной дом, в надежде на исполнение своих скромных мечт, но уже под совсем другим, столичным солнцем.

Так Светозар и поступил. Последний ужин с родителями выдался до боли душевным. То ли от осознания того факта, что это в последний раз перед долгой разлукой, то ли от проснувшегося от страха, голода.

Но он, даже, грешным делом, задумался, а стоят ли вообще эти сердечные и до боли теплые моменты того, чтобы променять их на воздушные замки, о которых он бредил? И мысль «Лучше синица в руке, чем журавль в небе», лейтмотивом звучала в его всклокоченной рыжей голове, под смешные истории отца с работы, причитание матери о том, как она скучает по дочерям, разлетевшимся аки ласточки в разные города нашей необъятной страны. И ее горделивой и громкой радости от того, что Свет ее очей, все-таки, остался с ними.

А затем, он вдруг яснее ясного, представил себе, как сидит с ними ровно на том же стуле, в той же одежде так же, спустя сначала пять лет, а потом еще пять и еще…

И страх заглушил желание спрятаться от жизни вот так, трусливо, пусть и с самыми близкими его сердцу людьми.

Они-то, строили свою жизнь как хотели, а он чем хуже? Отец вообще перевез мать к себе из Казахстана! Может, однажды, и он сможет похвастаться перед родителями завидной невестой прямиком из столицы.

В общем и целом, они его решение рано или поздно поймут, а если не поймут, то хотя бы, с горем пополам примут.

Мать участливо продолжала щебетать, отец хмурил кустистые брови, громко размешивая сахар в чашке из нержавейки, а Светозар в этот момент, только ласково им улыбнулся, и, что было сил, стиснул край липкой клеенчатой скатерти в кулак. Внезапно поняв, что нежнейший кусок сочного сладкого рыбного филе, встал поперек глотки и останется там еще надолго.

Пока он желал родителям доброй ночи и копошился в спальне, утрамбовывая к пожиткам остатки ужина в жирном целлофановом кульке, этот ком противно сдавливал его горло.

Когда он на носочках покидал родную квартиру, аккуратно закрывая скрипучую входную дверь, чтобы та его не выдала, ком был на том же месте.

А в момент, когда он напоследок вдохнул неповторимый мускусный аромат своей семьи, пропитавший спертый воздух подъезда, ком стал колоть так, что пришлось, выйдя на улицу осушить одним махом весь драгоценный запас воды.

Затем, когда он, трусливо озираясь как заправский вор, короткими перебежками удалялся под фонарями от родительского дома, прямиком к главному железнодорожному вокзалу, непобедимый ком болезненно раздирал горло изнутри.

Но Светозар, с завидным упорством, старался не обращать на него совершенно никакого внимания. С эмоциями у мужской половины семейства Сухосыр было, мягко говоря, туговато. Оттого ему проще было переключится на обжигающий стопы, через протертые подошвы кроссовок, раскаленный за день, асфальт, чем предаваться мыслям о том, что же он чувствует на самом деле.

Последние несколько километров, в противовес началу пути от дома, когда его ноги ощущались свинцовыми и еле волоклись по дороге, словно обрученные в кандалы, пронеслись мимо, будто парень надел волшебные сапоги-скороходы, в который каждый шаг был «семимильным».

А вот когда он уже стоял на вокзале, а рассвет лениво занимался за невысоким пригорком, Светозар скрупулезно пересчитал свои скромные накопления, пересыпал их из ссохшихся от ростовского летнего зноя, ладоней, в руки кассиру, меняя на желтоватый обрывок билета в плацкарт, он четко осознал, что ноги его подкашиваются, отнюдь не от восторга и дикой радости, а от мучительного страха перед неизвестностью.

И, уже напоследок вдыхая банный аромат южного воздуха полной грудью, наслаждаясь раскатистой родной речью, полной таких забавных и теплых: «тю», «ля!», «да ты шо?», вошел в душный вагон, пропитанный насквозь ароматами крепкого чая с сахаром, колбасы и чужих носков и сел на свое место, этот мерзкий ком так крепко сдавил его гортань, что из разных глаз Светозара прыснули одинаково огромные слезы.

И он наконец-то позволил себе всплакнуть, ощущая как от этого очищается его душа.

Он просто закрыл глаза, позволяя им свободно течь. Упершись лбом в ободранную деревянную полку, украшенную вкладышами из жвачки «Турбо», которая станет на ближайшие сутки его домом. И в этот самый момент, поезд Ростов-на-Дону— Москва задрожал и лениво тронулся с места, извещая Светозара о том, что назад дороги уже не будет.

Но горячие юношеские слезы бесстыдно текли по его щекам уже тогда, когда он, от пережитого накануне наконец-то забылся крепким здоровым сном под размеренный стук колес и тихие разговоры неспящих соседей, увлеченных игрой в «Дурака» и обсуждениями домашних закруток, выставленных на хлипком столике у окна.

А за ним, бескрайние пыльные степи, как по волшебству, превращались в густые зеленые сосновые леса. В наушниках Светозара, Кипелов молил кого-то незримого, взять уже наконец-то его сердце и душу. И самозабвенно мечтать парню, не мешала даже душистая пятка его соседа, нагло упиравшаяся в его подушку.

Тем же ранним утром, в квартире на пятом этаже Пролетарского района города Ростов-на-Дону, раздались хлесткие матерные слова, которым вторили надрывные женские рыдания.

Это старшие Сухосыр обнаружили стыдливо скомканную записку, скромно торчащую из-под пузатой красной сахарницы с игривым белоснежным горохом, на кухонном столе, словно мечтавшую остаться незамеченной которая гласила.

«Уехал в столицу, к обеду не ждите. Люблю вас, но должен попробовать, Ваш сын, Светозар.»

И чуть ниже, почерком более мелким и торопливым,

«Люблю вас крепко. Отец, обними маму, а ты, мам, поцелуй отца!»

— Увижу, убью! — громкий мужской голос, эхом разносился по всему Пролетарскому району города Ростов-на-Дону, звонко пружиня от одного дома к другому, прямо как упругий теннисный мячик.

В этот теплый летний день, соседи семейства Сухосыр, благодаря ему, точно не проспали работу.

***

— Да не бойся ты меня, хорошо? А то мне придется тебя прикончить! — прозвучало, смутно знакомым голосом, где-то над ухом.

Светозар открыл глаза, но вокруг, ничего ровным счетом, не изменилось. Как была темень, хоть глаз коли, так и осталась.

«Видать мне глаза то и выкололи.»

Эта безумная мысль стремглав пронеслась у него в пульсирующей голове и лихорадочно захватила все существо Светозара, оттого он, что было сил завопил, но, к своему искреннему удивлению, издал лишь низкое утробное мычание. Прямо как недоеннная корова, забытая нерадивой хозяйкой в полдень, на жарком пастбище.

«Еще и язык мне отрезали, ироды! Ой, мамочки, страшно то как!»

Он вдохнул жутко пыльный воздух, свистя подсохшим носом, и тут же ощутил яркий аромат свежего дерева, который воскресил в его памяти события прошедшей ночи, как наяву.

Словно кто-то незримый поставил прожектор, и в этой кромешной темноте, идеально подходящей для сеанса кино, решил порадовать Светозара свежим фильмом ужасов о его такой печальной и короткой жизни.

Щелк. Вот кадр, как он помогает загружать в фуру свежую мебель, аромат которой сейчас щекочет его нос так, что складывается ощущение, будто ему в этот самый нос, настругали тысячи, нет, миллионы крохотных опилок.

Щелк. Затем, он уже аккуратно вынимает деревянные занозы из почерневших, от производственной пыли, пальцев.

Щелк. Очередная вспышка воспаленной, от страха, памяти. И он наспех расписывается в накладной на отправку машины и радостно получает комплект, задорно звенящих ключей от огромного красного КАМАЗа, с брелком, в виде искусно выструганного деревянного ангела, сложившего руки в немой молитве.

Щелк. На следующем кадре, он уже пожимает жутко ледяную руку, миловидному парню, своему будущему напарнику. Это воспоминание отозвалось в руке и Светозар вновь ощутил ледяное прикосновение. Холодная ладонь коснулась его кожи. Нет, не просто холодная, а прямо-таки ледяная. Это было даже слегка болезненное, жгучее и пронизывающее до самых костей, отсутствие тепла. Светозар ощутил, как все тепло, так бережно хранимое его телом, устремилось на борьбу с ним, но холод, идущий из ладони улыбчивого парня, оставался ненасытным.

Парень пытался произнести хотя бы приветственное слово, но губы попросту онемели и перестали его слушаться, как будто он прошел не пару минут по улице, а добрых два часа по степи, продуваемой, пронизывающим, ледяным ветром.

Щелк. И вот, буквально вчера (или уже сегодня?) этот самый добродушный парень, по имени Влад, шутка ли, причмокивая, хлещет кровь, прямо из горла девушки.

«Может, это всего лишь сонный паралич от напряжения нервов? Ну что может привидится, а! Вот щас ущипну себя, проснусь в родной постели, мама оладушек моих любимых напечет. С цветочным медом на завтрак как поем.»

Светозар успокаивал себя до того момента, пока не осознал, что сколько бы времени не прошло, пошевелиться он не в силах. Челюсть свело, а тело изнывает там, где кожу колет что-то уж больно похожее на заледеневшие веревки, которыми он намертво связан по рукам и ногам.

Глаза, спустя время, наконец-то привыкли к темноте, и он, даже выдохнул от облегчения, что они, слава Богу, все-таки, на своем законном месте. Но тут же вновь обратился в натянутую тетиву, узрев два красных немигающих огонька, по форме напоминающих два зловещих глаза, витающих в ледяном черном воздухе прямо перед собой.

— Ну че, роднулькин, прочухался? — довольно растягивая слова, выдали две этих красных точки голосом Влада, — Может перетрем че кого?

Светозар ошарашенно раскрыл и без того удивленные глаза, и от испуга вдохнул еще глубже сухой, от мороза и пыли воздух. Глаза его неприятно заслезились, оставляя на щеках полоски, мгновенно холодящие лицо, от чего поток обжигающих слез хлынул только пуще прежнего. А он, сам не ожидая от себя, громко чихнул.

— Будем считать, что это положительный ответ. Ну не хворай, — довольно продолжил Влад, — Я ж говорю, ты не бойся, руки, ноги твои целехонькие и на своих местах! Я тебя просто тросом связал, чтоб ты не удрал, сверкая пятками, не надо тут людей пугать, а то еще в дурку загребут.

«Меня али тебя?» подумал Светозар, морщась от назойливых пылинок, щекочущих нос изнутри.

И ощутив, недопустимое в таких сложных ситуациях, облегчение, от столь привычного для человека действия, решил не лишать себя удовольствия, не сдерживать более эти, становившееся все настойчивее с каждой секундой, позывы и гулко чихнул вновь.

Чих этот разлетелся, эхом ударяясь о плотные стены промерзшего металлического контейнера, в котором он находился. Такой же недвижимый и холодный, как вся та мебель, отправленная в путешествие.

— Будь здоров, ну ты че, а? Я ж тебе талдычу битый час, все нормально, язык тоже на месте. А то знаю я, о чем вы в таких ситуациях думаете! А во рту у тебя всего лишь кляп, свой кровный, — нервный смешок, спрятанный за кашлем, — носок пожертвовал. Ну че, ты чоли ревешь?

Слезы, против воли Светозара текли по лицу, щекоча его нос пуще прежнего. Но в этот раз он сдержался, боясь довести непредсказуемого напарника до ярости.

И лишь отрицательно замотал головой, стараясь не думать о том, почему у него глаза налиты кровью и почему он единственный из них обоих способен видеть в этой кромешной темноте.

Красная Шапочка задавала волку слишком много вопросов и ни к чему хорошему это ее не привело, и этот урок из народной классики, Светозар усвоил на отлично. В большинстве таких критических случаев, молчание не золото, оно алмаз.

«Этот Влад, он скорее всего какой-то псих, решивший, что он Граф Дракула, не иначе, который сбежал из лечебницы и устроился на КАМАЗ, чтобы уехать подальше от рыскающих по Москве санитаров! Вот ведь снова не повезло мне… Стоит поиграть по его правилам, и он либо меня отпустит, либо убьет. Второе, к сожалению, вероятнее всего. Фокусы самоутверждения это все, я надеюсь.»

—М-да, знаешь, что странно, я не могу читать твои мысли, — задумчиво продолжил рассуждать Влад, — Как за руку тебя взял, это че такое-то вообще? В башке у тебя пустота, ветра гуляют, — хохотнул он, — Приказов моих не слушаешься, че делать то с тобой? Рыжий конопатый, уже убил дедушка лопатой, а?

Жить вдруг захотелось как никогда, оттого Светозар попытался сказать что-то вразумительное, вроде «неа», но выдавил лишь жалкое слюнявое «ИА», через соленый носок, чем вызвал только новый всплеск искреннего смеха своего напарника.

—Ты меня за дурака-то не держи, ослом еще прикидывается, во дает. Забавный ты парень, Светозаврик, — добродушно засмеялся Влад.

От его искреннего смеха, Светозару словно стало легче дышать и думать, промелькнула соблазнительная мысль о том, что может это обряд посвящения в дальнобойщики такой незаурядный. Но мысль эта вспыхнув, тут же обратилась пеплом в этой кромешной холодной темноте.

А Светозаврик, то ли оттого, что кончик носа его так замерз, будто, его сжали крепко-накрепко между двумя толстыми тяжелыми ледышками, то ли от начавшего неприятно горчить, воткнутого в его рот носка, чихнул аж раза три подряд.

И в воцарившейся, после последнего отголоска эха, тишине, Влад подозрительно участливо поинтересовался.

— Ты это, замерз чоли? Я-то не чувствую холода…

Светозар, от страха тоже не чувствующий ни холода, ни голода, на всякий случай решил отсрочить время потенциальной кончины, снова яростно замотал головой.

— Ну ладно, — недоверчиво отметил Влад, — Я бы на твоем месте, давно заколел уже.

«Ясен красен, заколел бы ты, пес смердящий. А еще бы от испуга обделался бы, как младенец неразумный, если б тебя какой-то юродивый прикончить вздумал.» — подумалось Светозару, который через слово мысленно проклинал своего напарника всякими нелитературными словами, распаленный от мысли, что Влад, какой бы тварью Божьей он ни являлся, не может читать его мысли.

Не успел он окончить эту яростную тираду в своей голове, как его вновь посетил приступ иступленного чихания, от которого Влад не выдержал, и очень по-человечески загоготал во весь голос.

— Ну это уже смешно… мне, — два красных глаза исчезли в кромешной мгле, — Тебе не особо. У тебя аллергия, похоже, на дерево или пыль, или от страха ты так разошелся.

Светозар сжался в один комок нервов, оправданно опасаясь за свою жизнь.

— Забавный ты, а я людей убивать, ой, как не люблю, — выдохнула темнота с очертаниями человека, — потом в Министерство кучу объяснительных писать, скука смертная, одним словом.

«Какое там министерство занимается упырями и вурдалаками, меня не колышет. Сейчас меня выкинут на мороз трескучий, вот и вся жизнь моя», подумал Светозар, но внезапно Влад спросил.

— Братка, ты орать не будешь?

Рыжая голова вновь остервенело замоталась из стороны в сторону. От нахлынувшего на него облегчения, от такого странного вопроса, Светозар ощутил, насколько сильно он на самом деле замерз.

Осознал, что голова подозрительно ноет в области затылка, именно там, куда он огрел Влада, кажется целую вечность назад. Ощутил, что старый отцовский свитер из колючей шерсти, совсем не согревал ледяную кожу, покрытую сантиметровыми мурашками, касаясь ее, только стоял колом из пота и мороза.

Кончики пальцев на руках болезненно покалывали, словно он прямо ними собирал мельчайшие стеклянные осколки, прямо как Кай.

А все, что ниже пояса, он, к своему животному ужасу, вообще не мог мысленно нащупать.

«Главное бубенцы не отморозить, мама ведь предупреждала, чтоб подштанники не забывал, а то… А может он порешить решил меня, да поинтересовался буду ли я, при этом грешном деле, кричать?»

Но снова его мысли прервала пулеметная очередь коротких чихов, в один из которых, самый сильный, тот самый носок, воткнутый кое-как в его рот, как из средневековой катапульты, выстрелил куда-то в темноту.

Влад, то ли намеренно, то ли отвлекся на свои вампирские мысли, не заметил этого, и из кромешной темноты прозвучало только.

— Молодец, будь ты здоров уже! Господи Боже!

— Спасибо! — с неуместным в такой ситуации, жаром, ответил ему Светозар.

Вышло слишком громко для такого пустого пространства, но он не заметил этого, радуясь звуку собственного голоса и с удовольствием разминая занемевшую челюсть.

— Свят, извиняюсь заранее.

Не успел Светозар даже успеть подумать за что, как густая темнота, которая за такое долгое время стала Светозару родной, затекла густым потоком ему в рот, словно кто-то желал накормить его колючим морозным воздухом досыта.

Жадно просочилась в заледеневший нос, заставив его сделать вдох, до боли наполнивший иголками уставшие легкие, и последний, едва теплый, выдох.

Липкая тьма поселилась в его глазницах, переставших различать размазанный силуэт его напарника, стоящего напротив и белоснежный свет, струящийся через щели контейнера, вперемешку с обжигающим морозным ветром.

А внутри себя, Светозар падал в бесконечную пропасть сознания, мечтая ухватиться самыми кончиками пальцев за ускользающую мысль, «неужели именно так и умирают?»

Глава 3.

Глава 3.

Начинается что-то опасное.

«Начинается

что-то опасное:

я

к себе самому

опаздываю.»

Евгений Евтушенко.

Ржавый синий поезд устало заскрежетал и с резким толчком, заставившим Светозара в последний момент успеть, схватится за край полки у стены, остановился.

— Который нынче час? — сонно поинтересовался он у наводящей порядок в прокуренном вагоне проводницы, кидающей объедки в пакет.

— Ой, батюшки! Не заметила тебя! — проводница испуганно присела, —Уже три часа, милок. Опоздал поезд, — она причмокнула морщинистым ртом, взглянув на Светозара, наспех спрыгнувшего с верхней полки, — Под Воронежем нас чего-то мурыжили долго. Ты, это, осторожно, ноги то побереги, — поморщилась женщина, глядя вслед Светозару, который уже мчал по узкой гортани плацкарта, теряя тапочки, наперевес с рюкзаком, — Все бегут куда-то, думают что опоздают, а потом «хоп» и все, могила, — пробубнила она себе под нос, оставшись в тихом одиночестве поезда, пропитанного насквозь ароматами долгой дороги и жаркого лета.

Светозар мчал как молния, не обратив должного внимания на то, что он не в своих кроссовках, а в шлепанцах, одолженных у соседа по койко-месту, у того самого, чья пятка надежно страховала его голову от падения всю дорогу.

Одолжил он их, чтобы поскорее сходить по нужде, пока свободно, и не тратить драгоценное, в таких случаях, время, на влезание в свои потрепанные кроссовки.

Хоть и старые, но они являлись неотъемлемой частью его самого, да и чего греха таить, просто ему необходимы, так как другой обуви у Светозара отродясь не водилось и вряд ли в ближайшее время появится.

Почти покинув опустевший перрон, он резко развернулся на пятках, надеясь, что пожилая проводница, запоздало осознав, что кто-то из растяп-пассажиров забыл свою единственную пару обуви, вынесет ее поближе ко входу в вагон.

Но подлетев к нужному входу, он обнаружил там лишь мужчину в форме милиции. Тот расслабленно стоял у нагретого бока вагона, протирая его кителем насыщенного асфальтового цвета и лениво стучал дубинкой по ладони.

— Позвольте мне воротиться вовнутрь, я обувь там свою оставил, — сказал Светозар, переминаясь с ноги на ногу, — Там женщина в вагоне, пожилая, проводница, она видела, что я кроссовки свои забыл.

— Какая еще женщина? Ты че, малой, вагон пустой, лично все проверил, — ухмыльнулся милиционер, показательно засунув дубинку в карман, и уже постукивал пачкой донского табака по ладони и клал пожелтевшую сигарету в недовольный отрезок рта, — Так что ты иди куда шел, а то знаю я вас, зайцев.

— Но я ведь правда, — глаза Светозара предательски заблестели, — У меня другой обуви нет, понимаете? — попытка не пытка, решил было он, товарищ милиционер просто делает свою добропорядочную работу, если все как следует по полочкам ему разложить, он пустит. Должен пустить.

— Я как-то непонятно говорю, а? — мужчина весьма показательно прикоснулся к кожаной кобуре, в которой дремал натертый до зеркального блеска, Макаров.

— Но меня то вы не заметили, — продолжил настаивать на своем парень.

Мужик же сузил и без того крохотные поросячьи глазки и выпустил изо рта мутную струйку дыма, — Ты че, попутал? Правила нарушать удумал, малец?

Светозар трусливо попятился. Громоздкие ступни выпадали из крохотных шлепанцев. Но, благодаря дыркам в носках, создающим хлипкое сцепление, слава Богу, не до конца.

И тут, в замызганном окне, он увидел ту самую женщину-проводницу и начал, что было сил размахивать ей руками. Женщина же, в свою очередь, ласково улыбнулась ему и приветливо помахала в ответ.

—Вот, вот же она! Пустите, богом молю, я на вступительные и без того опаздываю, а так, — он посмотрел на ноги, шевеля пальцами в разноцветных носках, красном и желтом, — меня же вовсе и на порог не пустят.

Милиционер многозначительно присвистнул.

— Женщина говоришь, голубчик? — посмотрел туда, куда указывал дрожащий тонкий палец кивающего Светозара.

Затем недовольно бросил сигарету на асфальт, — Во дела… так там нет никого, — продолжил он, медленно втирая бычок носком грузных берцев и заорал на весь перрон, — Миш, у нас тут псих, надо вязать. Как раз еще один, и план перевыполним, — он нахально усмехнулся.

Светозар в последний раз с мольбой взглянул в окно, в котором еще минуту назад, яснее ясного видел добродушную женщину, но сейчас узрел там лишь легкую синеватую дымку. И как никогда он ярко сознал, что надо бежать, мчать сверкая пятками. Пусть и от заглавной буквы закона, но исключительно в мирных целях. Если его отцу позвонят из Московской милиции, то не видать ему света божьего до конца его дней.

«Если и схватят меня, придется слукавить, что сирота я, так хоть скорее выпустят, сжалятся. Хотя эти, вряд ли вообще умеют сжаливаться».

Он сделал два неуверенных шага назад. В этот самый момент перрон начала заполнять свежая волна, галдящих наперебой путешественников, с большими клетчатыми сумками, наполненными солениями и горячительным в дорогу, что как нельзя кстати было для Светозара.

Скинув шлепки и одним резким рывком, схватив их в обе руки как скипетр и державу, он побежал к выходу из вокзала. Под пронзительный свист милицейского свистка и громкие возгласы тех, кому не посчастливилось попасться на пути Светозару, и кто теперь остался помечен орденом пыльного отпечатка тридцать девятого размера, на груди.

До конца вступительных испытаний оставалось два часа. Во взмокшей голове бешенной каруселью проносилась вся его жизнь, пока Светозар подскакивая, как кролик, бежал по раскаленному полуднем асфальту.

Как только он мог так бессовестно проспать самый важный день в своей жизни? Под спутанными рыжими патлами все было распланировано секунда в секунду.

Поезд прибывает в десять утра. За час он добирается до Вуза, он все узнал у попутчиков. Как приобрести жетон, как безопасно сесть на метро. Где совершить пересадку и какой ему нужен выход.

Со временем на дорогу, он должен был успеть к двенадцати часам, даже на перекус оставалось полчаса, он специально сберег кусок рыбы и припрятал огрызок ржаного хлеба, которым с ним поделилась проводница.

Подбежав к метро, он напялил, ненавистные всем сердцем, лапти. С горем пополам выскреб из дырявого кармана оставшиеся последние восемьсот рублей, обменивая их на жетон с обреченным вздохом. И, боясь пошевелиться, встал на лестницу, что ехала на сама по себе. Потные ладони оставляли следы на черном резиновом поручне, заставив его позабыть напрочь о погоне, вступительном, и том, что он в самом сердце столицы спускается под землю. И все это в розовых резиновых шлепанцах.

— Права матушка была, когда молилась за меня, аки в ад прямиком еду, Господи помилуй.

Светозар перекрестился, не переставая с детским восторгом, пялится по сторонам. Новые запахи, огромные кованные люстры, колышущиеся от порыва ветра, разрезаемого прибывающим составом. Такое умопомрачительное скопление разношерстного народу. Кто-то дремал, кто книги почитывал, а кто-то, и вовсе, пахнущие свежей типографской краской, хрустящие газеты.

Светозар, с пятой попытки, с горем пополам, сев в нужный поезд, даже с интересом заглянул в одну. Но ярко покраснел, когда мужчина в черной фетровой шляпе начал невольно покашливать и разворачивать газету подальше от пытливых глаз Светозара.

Выглядел парень, мягко говоря, не по столичному. Но внешний вид, это последнее, что смущало раскрасневшегося рыжего парня, от которого за версту разило потом и неприятностями.

Две розовощекие девушки, в пестрых сарафанах в цветочек, метко стреляли в него глазками, тихонечко шушукаясь меж собой, как две весенние пичужки. А он, собрав всю свою смелось в кулак, рискнул улыбнуться им во все тридцать два, отчего девушки тотчас засмеялись во весь голос и мигом выпорхнули из пропахнувшего насквозь креозотом и пылью, вагона.

Светозар же, еще сильнее покраснел, смущенно поджимая закованные в розовые кандалы, ноги под сидение. Вдохнул полной грудью неповторимый запах московского метро, к ноткам которого добавился, удивительно приятный носу, аромат трения тормозов об сырой металл.

Мерное качание вагона и неясный бубнеж машиниста, успокоили расшатанные донельзя нервы, и парень осознал, как сильно у него сосало под ложечкой, заставляя Светозара чувствовать тошнотворную кислоту желудочного сока во рту. А сам желудок обнаружить крепко прилипшим к выпирающему позвоночнику.

Он тихонечко достал кусочек домашней рыбки, завернутый в газету и кулек, и отломал жирными руками ломтик хлеба, припрятав остатки в карман брюк, на потом. И начал с жадностью есть, вынимая тонкие косточки изо рта на липкую газету.

По заполненному битком вагону, протянулась сперва, тонкая струйка сладкого рыбного аромата, а затем, целый водопад, заставивший множество жителей столицы сегодня выйти из метро чуть пораньше и найти, на столь необходимую в условиях большого, вечно спешащего куда-то города, время для полезной здоровью прогулки.

Оставив Светозара одного, в скрипящем, мерно покачивающемся на волнах беспросветных тоннелей подземки, вагоне. Залитого желтым цветом настенным ламп, тщетно пытавшегося разобрать в речи машиниста что-то похожее на «Станция Третьяковская».

Он стремглав вылетел из метро, щурясь от солнца, отражающегося в летящих мимо автомобилях. Спросил у настороженных прохожих, как дойти до Академии Сурикова и побежал, буквально роняя тапки.

Спустя пять минут, казавшиеся вечностью, он стоял у высокого здания, запыханно уперев руки в колени. Переводил сбившееся дыхание, и с ужасом осознавал, что несмотря на все приложенные усилия, он все-таки опоздал.

Толпа студентов, сбившись в небольшие яркие группки, вытекала из открытых настежь массивных деревянных дверей, переговариваясь и смеясь. Светозар тут же подлетел к одному парню, одиноко стоящему с пухлым тубусом наперевес, схватил его за локоть жирной рукой и затараторил.

— Простите, испытание вступительное еще проходит? — с нескрываемой надеждой в голосе, спросил он.

—Вот как, — парень взглянул на сияющий циферблат наручных часов, — десять минут как закончилось. Опоздал ты, пацан, — он медленно отошел подальше, осторожно вынимая свою руку из цепкой хватки Светозара, понюхал локоть и сморщился, — Тапки крутые, — хохотнул он, удаляясь в сторону метро.

Ошарашенный Светозар стоял, как булыжник посреди бушующего течения чистейшей горной реки, состоящей из тех, кому в этой жизни повезло значительно больше, чем ему. Но быстро взял себя в руки, решив брать Академию штурмом. Влетел в опустевшие двери и столкнулся нос к носу с мужчиной, в светло-бежевом льняном костюме и очках-полумесяцах.

—Молодой человек, ВУЗ уже закрыт, вы куда это собрались? — спросил мужчина, смотря поверх блестящих половинок очков, залапанных синей краской на дужке, — Если опоздали, то приходите через год, как раз лучше подготовитесь, — он окинул Светозара снизу вверх оценивающим взглядом, — А… ну, как бы сказать? Если что, милостыню лучше у храма просить. Люди искусства, как правило нищие, — он картинно похлопал себя по выглаженным карманам брюк и удалился в сторону метро, размахивая портфелем, так не дав, готовому расплакаться парню, даже открыть рта.

В этот самый момент, дверь за спиной Светозара громко закрылась, заставив его выйти из оцепенения и слегка подпрыгнуть.

В кармане штанов зияла дыра: а значит, как бы сильно сейчас не хотелось упасть на колени перед родителями и молить их о прощении, финансы не позволяли ему даже помыслить об обратной дороге.

Солнце начало медленно опускаться за величественные сталинки, окрашивая небо и зеркальные балконные окна в оттенок маминой коронной селедки под шубой. И Светозар, обреченно вздохнул и ссутулившись, побрел по горячему асфальту в носках, оставив розовые шлепанцы, как жертвоприношение, в бетонной мусорке, около плотно закрытых дверей Вуза.

—Молодой человек, постойте! — громко раздалось где-то позади мужским голосом.

Но Светозар, шагал себе по столице, зажигающей взлетные полосы уличных фонарей, напевая под нос.

— Если ты захочешь обо всем мне рассказать,

Ветер знает где меня искать.

Весенний день ворвался в это небо,

Я вспомнил, где я не был,

О чем мечтал…

Остановится мне бы,

Но я,

Всю ночь летал…

— Да постойте же вы! Рыжий! Остановись, кому говорю! — прокричал мужчина и Светозар замер, как вкопанный, у самой кромки пешеходного перехода.

«Хоть бы это была милиция, моя родимая. Они и накормят и ночлег дадут. А того гляди, еще и домой отправят за бесплатно. Господи, прошу, пусть это будет милиция!» с угасающей надеждой подумал парень.

Но этому желанию Светозара также не было суждено исполниться. Он с наивной улыбкой обернулся, уже было протягивая руки для наручников, и вдруг увидел, что за ним гнался мужчина, тот самый, которого он недавно встретил у Вуза.

Улыбка его тотчас преобразовалась в недовольную гримасу: глубокая морщина, залегла ровно посередине его конопатого лба, а рот выгнулся дугой вниз.

— Чего вам еще от меня требуется? Обозвали нищим, отправили к храму. Туда путь и держу, — недовольно высказал он, — Тороплюсь, как видите, по своим нищим делам.

Осуждающие взгляды прохожих прожигали в Светозаре стыдливые язвы, обжигая белую тонкую кожу под одеждой. Парень сделал один уверенный шаг по направлению пешеходного перехода.

— Знаете, молодой человек, я было подумал, что вам помощь нужна, но, видимо, я ошибся, — мужчина, тыльной стороной руки, интеллигентно поправил очки и красноречиво отряхнул, и без того идеально сидящий на нем, пиджак, — вы выглядите так, будто на кону вся ваша жизнь! Как человек, что приехал в столицу поступать, но что-то явно вышло из-под контроля и пошло под откос...

— И что с того? Даже если все так, как вы говорите? — Светозар подошел вплотную к мужчине и с вызовом посмотрел ему прямо в глаза, — Я правда мечтал поступить, потратил на это все свои сбережения крошечные! Мать с отцом оставил в неведении, а вы, работник культуры, пример! Вы насмеялись надо мной, прямо в лицо, аки я ничтожество какое, — в носу защипало и по пыльной щеке потекла предательская слеза, — я… я может, как вы мечтал быть, творить искусство! А теперь мне одна дорога… — он красноречиво взглянул на шумную проезжую часть, кишащую разноцветными автомобилями и рогатыми троллейбусами.

— Именно поэтому я за вами и гнался! Прошу меня извинить, не представился… да и стоит ли вообще? — мужчина примирительно улыбнулся, — Изначально хотел вам дать совет, но сейчас просто дам денег, они сейчас важнее! — он достал потертый кожаный бумажник и щедро отсчитал хрустящие банкноты, — Вот, держите, этого должно хватить на обратную дорогу, еще и на скромный перекус останется! — он взял болтающуюся как канат руку Светозара и вложил в нее новехонькие бумажки, — А через год, ждем и вас снова, — он закрыл ладонь и похлопал по ней своей теплой рукой, — Я и сам когда-то был на вашем месте, главное не сдаваться! Мы — иные, должны друг другу помогать.

— Какие-такие иные? Творческие? — Светозар насупился еще сильнее.

— Ну естественно! Люди искусства, ясное дело, — мужчина подмигнул и развернулся на носках.

Светозар промямлил что-то вроде, «Благодарю», но загадочный человек искусства, удаляясь, только наспех кивнул ему и был заживо проглочен толпой, вытекающей из сумерек и захватывающей, никогда не спящий огромный город.

«Не сдаваться!», подумал Светозар. Утер, предательски расклеившийся от неожиданной доброты постороннего человека, нос, тыльной стороной ладони и еще крепче сжал купюры.

«Главное не сдаваться!»

И, с напускной решительностью, вошел в невысокое здание с облупившейся синей краской и потертой вывеской «Ночлежка». Отдал полученные от мужчины деньги, за возможность пробыть еще один день в столице, надеясь на заслуженный подарок судьбы.

«Раз уж так долго не везло по жизни, а сейчас подфартило, то непременно еще должно повезти!», подумал он, вдыхая аромат сырого постельного белья и проваливаясь в долгожданный сон.

Потому что возвращаться домой, вот так быстро получив хлесткую пощечину от судьбы, он никак не мог. Это означало бы, что он просто позорно признает свою ошибку: вернется в материнские объятия, которые никогда уже его больше не отпустят. Он и так с огромным трудом для сердца и души истерзанной, обрезал, наконец-то, толстую пуповину, что стало болью и для него, и для одиноко тоскующей вечерами на кухне, матери. Пока не заживет, не отсохнет, не отвалится к чертям собачьим, домой ни ногой!

И самое важное, если он признает свое поражение, то больше никогда в жизни, не сможет рисковать.

Светозару впервые в жизни, пришлось провести ночь в настолько странном месте. Первое, что замечаешь — запах. Он еще не успел, как следует, проснуться, а запах уже проник в темноту под слипшимися от сухости, веками: крахмал, хлорка, чужой пот, играющий в ноздрях, на все лады и еще что-то, похожее на немое смирение, которое десятилетиями перегоняли, как в самогонном аппарате и настаивали в высоких бутылях с узким горлышком, надев на них синие больничные перчатки, раздувающиеся от токсичного газа.

И еще парень чувствовал собственный запах, сальный и душный, как у мяса, которое на приличное время забыли на рыночном солнцепеке.

Поэтому, после удивительно крепкого сна, он снова наспех собрал свою, оскудевшую на ломоть хлеба, поклажу. Обреченно обвел взглядом поцарапанные стены тесной комнаты ночлежки, с торчащими то тут, то там пятками его молчаливых соседей и под недовольное бурчание пустого желудка, вывалился на прохладные ночные московские улицы, вдохнув, наконец-то, полной грудью пропитанный озоном и зеленью, воздух. Он намеревался дождаться того самого, доброго профессора у стен Академии и показать ему свои наброски.

«Может хоть работу какую предложит? Он добрый человек!»

Ну и погодка нынче в столице, хоть душ принимай. Не по-летнему холодный дождь, хлещущий сплошной стеной, мгновенно заставил облепить ноги Светозара, его видавшими и более счастливые времена, спортивными трико, не успел он пройти и треть пути.

Не то, что теплая засуха в родном городе, от которой уже в июне, трава становится жухлого тускло-желтого цвета.

«Эх, ну и судьбинушка моя непростая, права была мамка и отец, что я только дома ко двору прихожусь. Нигде окромя него места мне не найдется. И куда теперь с пустыми карманами податься? Авось ошибся я и удача та не мне предназначалась, а то и вовсе была случайностью?»

Вдруг наступил момент, позже прозванный Светозаром судьбоносным.

Воздух словно затрещал от напряжения, заискрился. Рыжие всклокоченные волосы, потяжелевшие от скуки по мылу и теплой водице, начали медленно подниматься вверх, как крошечные рыжие антенки. А промеж большого и указательного пальцев, прошла крохотная, острая искра.

Мир на мгновение перестал издавать звуки, наполнившись предвкушением неизбежного. Светозар затаил дыхание, позабыв, что носки и брюки насквозь пропитались холодной водой.

Грянул оглушительный рык грома, от которого сотрясалось все естество парня, а также стекла здания за его сутулой спиной, заставив Светозара испуганно вздрогнуть.

Как назло, на улице не было ни души. У каждого жителя столицы, в этот ненастный день, имелось теплое и сухое местечко, чтобы там можно было спокойно переждать непогоду. Один Светозар стоял, удивленно открыв рот, взирая через пелену длинных мокрых ресниц на небесное зарево. Желтые бусины длинноногих фонарей, сперва трусливо замигали, и в один миг дружно погасли.

Грянула ослепляющая вспышка молнии, освещая безлюдную улицу, на манер мощного прожектора на футбольном поле, но поставленного позади картонных декораций столицы.

Кроваво-красное зарево длилось так долго, что Светозару пришлось, сперва сильно ущипнуть себя, а затем перекреститься, так, на всякий случай.

«Не иначе как кара Божья настигла меня!»

От внезапно налетавшего порыва ветра, он начал мелко дрожать и отбивать дробь зубами.

Но тут же, подняв глаза, мысленно «переобулся», уверовав на сей раз в великий божий промысел, и в то, что не напрасно мать его читала «Отче наш», что была у этого высшая цель спасения его заблудшей души.

Прямо перед ним, словно из ниоткуда, возникли стены величественного белоснежного монастыря. Вторя недовольным возгласам грома, колокольня запела на все лады, любовно приглашая Светозара в свои теплые, а главное сухие, стены.

И стоило только Светозару сделать первые шаги, хлюпая, по бездонным лужам босыми ногами, в направлении монастыря, как в решетчатых полукруглых сводах окошек, забрезжил уютный желтый свет, от которого и на душе стало теплее, и в теле силы появились.

Ворота начали, с тихим скрипом, распахиваться, сами по себе, распространяя по округе аромат церковного ладана, вперемешку со сладким медовым воском.

«Вот он дом то отчий, для каждого путника заблудшего, двери отворяющий. Только дорогу перейди!», с облегчением пронеслось в мокрой рыжей голове.

Массивные деревянные ворота окончательно раскрылись перед Светозаром. Все сильнее завлекая его в свои заманчивые объятия, аки мать простирает шершавые натруженные руки, что обнять свое, такое желанное и любимое, чадо.

— Я иду, — посиневшими от холода губами, прошептал парень, низко поклонившись и перекрестившись трижды.

А затем, решительным шагом, ступил прямиком в пасть монастырского двора, пребывая одновременно в ужасе и святом благоговении. Оттого и не обратил он должного внимания на то, что массивные створки приходских ворот с резким хлопком закрылись за ним, сами по себе.