Даджал

Глава 1

1

Если прикрыть глаза и устремить затемнённый взгляд в небо или на землю, туда, где нет людей, можно увидеть иной мир. Он не такой яркий, как наш. В нём нет красных, синих и зеленых тонов – мир становится бело-коричневым, словно пергамент, разрисованный краской из умбры.

Когда меня оставляют в одиночестве, я сажусь, скрестив ноги, закрываю глаза, и моё сознание улетает далеко на юго-восток, к Мекке. Я ищу большой чёрный камень, но пока моё сознание недостаточно чисто, так что вместо камня я вижу другое. Людей, животных, деревья, иногда дома и шатры бедняков. Раньше я пыталась заставить себя увидеть камень, и у меня даже получалось. Он был квадратным и чёрным, как полагается, но каждый раз я понимала: это не настоящий камень. Настоящий не открывается в обычных, повседневных состояниях. Чтобы он открылся, нужно особое опьянение. Не вином – вино мне нельзя.

Если долго кружиться, высший мир откроется со всех сторон, я окажусь внутри него. Думаю, только так я и найду тот самый камень. Но кружиться мне запрещают. Наверное, боятся, что я уйду в иной мир насовсем.

2

Однажды утром кошка с грозным именем Манат оставила на моей подушке мёртвую мышь. Едва проснувшись, я коснулась щекой месива из крови и мокрой земли.

Я не знала, хвалить её или ругать. С одной стороны, молодец, знает своё дело, грызуны во дворце не нужны, да к тому же Манат была всеобщей любимицей: гордая, как львица, с роскошной белой шерстью на груди и не менее роскошным пушистым хвостом. С другой стороны, ужасный харам явно не украшал недавно постиранную постель. Трупик я сразу же выкинула в окно, а кошку решила похвалить: что взять с неразумного животного? Она всего лишь хотела меня порадовать, а людские представления о чистоте кошкам недоступны. Я протянула руку, чтобы погладить Манат, но кошка, заметив моё тайное недовольство, спряталась под кровать и затаилась там в ожидании, что я уйду.

Я привыкла всюду искать знаки. В детстве родители учили меня гадать на пламени огня, но здесь, в гареме, это оказалось непозволительно. Только Аллах знает будущее, и людям не следует с ним равняться – знак придет, но не раньше, чем ему будет угодно. Но я продолжала искать знаки и дальше, когда меня забрали в гарем и научили новым правилам. Во внешнем мире знаков почти не было. Один день был похож на другой: я видела других гаремных женщин и их непоседливых детей, которым всё прощалось, ведь их отцом был сам Мурад, видела служанок, приносивших еду и менявших постельное белье. Поэтому я часто уходила в другой мир, только там была возможность влиять на свою судьбу.

Мурад спал со мной лишь дважды. В остальное время он ночевал у других женщин, в коих у него не было недостатка. Я определенно нравилась ему, но нравиться могут и красивые статуи, привезенные в Эдирне из греческих колоний. Я чувствовала себя одной из таких статуй и отличалась от них разве что способностью красиво двигаться. Мурад это свойство очень ценил и любил хвастаться моим танцем перед важными гостями. Как правило, гостями оказывались старцы, среди которых нередко попадались учёные. Стоило им расслабиться и убедиться, что рядом нет никого, кто мог бы наябедничать мулле, как они пускались в рассуждения о высоких материях.

Они говорили о тайных посвящениях и о пути к Богу через любовь. В их понимании, ничего мирское не было важно – ни золото, ни статус, ни количество прочитанных книг. Важны были только духовные упражнения, а наградой за них было особое состояние, марифа, и те, кто достиг этого состояния, становился совершенным человеком, земным подобием Бога, коему подвластны все стихии.

«Вы шутите?» – хотелось спросить у них, как только речь заходила о тщетности мирского. Спросить вслух я никогда не решалась. Моё дело танцевать и молчать. А после, в одиночестве, я поняла, что и в камне такая же тщетность, как и во всём прочем. Найду я его – и что дальше? Нет, не камень мне надобен. Что, если он нужен лишь для тренировки, чтобы пойти дальше и найти что-то более важное?

Любой мусульманин знает: нет никого более важного, чем Аллах. Но его не принято изображать на картинах. Гяуры видят, кому молятся, а у мусульман нет ничего, кроме самой молитвы. Любое изображение лживо, но как распознать правильный путь? Покорность? Это слово было противно моей сути. Оставаясь покорной внешне, душой я бунтовала, чувствуя, что в бунте я ближе к своей цели, хоть и не осознаю её до конца.

3

В тот вечер гостей было немного. Молодой Мехмед с греком-наставником по имени Андреас и два гяура: один примерно его возраста, другой ещё младше. Гяуры растерянно оглядывали стены зала и то и дело оборачивались к дверям, словно проверяли, не ушла ли охрана. Я тоже побаиваюсь охранников-янычар, хоть и знаю, что стоит кому-то из них позволить себе лишнего, и его голова в тот же день полетит с плеч.

Настало время танца. Музыканты, ожидавшие своего часа, застучали в барабаны. Потом к барабанам присоединились мелодичные звуки тулума, и это был знак того, что пора и мне показать свои таланты. На мне, по древнему обычаю, было семь покрывал, и за время танца следовало сбросить их и остаться в одной тонкой юбке, почти ничего не скрывающей и нужной разве что для формальных приличий. Делать это надо не слишком быстро, чтобы оставить место загадке, но и не слишком медленно, чтобы зрители не успели заскучать.

Мехмед в мою сторону даже не глядел, он был слишком увлечен разговором с мальчишкой-гяуром, тем, что помладше. Но второй, тот, что старше, смотрел на меня так, что от неловкости захотелось спрятаться. Его лоб казался бледным, а на впалых щеках играл румянец. Глаза его показались мне необычными, нечеловеческими, да к тому же меняли цвет: когда он смотрел прямо, они были зеленые, а сбоку казались карими. Такие глаза я видела только у езидов – воинственного народа, обитавшего к востоку от Порты, но эти гяуры были с северо-запада, из Румелии, и этот знак древней крови с востока до сих пор кажется мне неразрешимой загадкой.

Ему, как и Мехмеду, на вид было лет пятнадцать – чуть младше меня. Худой, невысокий, одет не бедно, но и не роскошно. Он продолжал нахально меня разглядывать, и я поймала себя на мысли, что только для него и стараюсь. Зачем? Он здесь случайно, никакой властью не обладает, и вряд ли это изменится, да к тому же гяур. Но от него веяло той пьянящей силой, за которую я и люблю мужчин, и мне вдруг захотелось прекратить танец и остаться с ним наедине, чтобы объясниться в своих чувствах.

Время было позднее. Мурад, утомленный делами, задремал среди ярких подушек, охранники по-прежнему стояли у дверей, позволяя себе разве что тихо топтаться на месте. К этому моменту шесть покрывал были скинуты, оставалось последнее, седьмое. Мне уже надоело придумывать новые замысловатые движения, и, не смея останавливаться без разрешения султана, я закружилась, как дервиш.

Зал, разукрашенный всеми возможными цветами и оттенками, превратился в бело-коричневый пергамент. Мысли обрели крылья и стали воплощаться, стоило им только зародиться в сознании. Юноша-гяур, не стесняясь охраны, подбежал ко мне, а у меня не было сил различить, происходит ли это на самом это деле или мне только показалось.

Я притормозила кружение. Мир снова обрел краски. Всё было, как полагается. Султан продолжал храпеть, султанский сын зачитывал маленькому гяуру какие-то стихи, а другой гяур – тот, который на миг показался мне бешеным зверем, стоял в неподвижной позе, скрестив руки на груди, и продолжал следить за мной неподвижным взглядом – то ли змеиным, то ли волчьим. Моё последнее покрывало было скинуто и дорожкой легло на пол, и его край оказался не более чем в паре керабов[1] от ног молодого гяура.

Я испугалась, что он вот-вот прочитает мои мысли, и, притворившись, будто эти движения мне диктует танец, я плавно завернула за мраморную колонну и прижалась к ней, пытаясь слиться с мрамором и стать греческой кариатидой. Он едва дернулся в сторону колонны, но заснувший было Мурад перестал храпеть, и гяур снова принял неподвижную позу, будто ничего предосудительного и не планировал. Танец подошел к концу, гостей выпроводили за дверь, и я с облегчением направилась в свои покои.

4

Там я снова ушла в мир, окрашенный умброй, и мне даже не пришлось никого искать. Гяур словно выслеживал меня в ином мире – мире, который я всегда считала своим. Он просто стоял и молчал. Я ждала. Мне захотелось, чтобы он снова бросился в мою сторону, как во время танца, но он по-прежнему был неподвижен.

Смею ли я помолиться, чтобы он был не просто видением? Вряд ли. Воображаемое не может стать реальным, и, если просить о таком, Аллах разгневается. Наверное, я слишком многого хочу, но вот бы и он видел то же самое!

– Ты видишь меня? – я решила нарушить молчание.

– Да, вижу. Это так странно! Я уснул в каменной башне, как пленник, и вот, вижу пёстрые ковры и тебя среди них.

– Мы сможем снова встретиться?

– Не знаю. Тут всё непонятно! Вчера меня били, а сегодня позвали на праздник, что будет завтра, я боюсь предположить. Но если вдруг получится, давай убежим отсюда.

– Куда?

– Хоть я и пленник, но я здесь временно. Я готовлюсь тайно уехать на родину, поехали со мной. Ты будешь княгиней, одной единственной, и я буду любить только тебя.

– Нет. Не получится. Меня не выпускают на улицу, а если и выпустят, во дворе полно охраны.

– У меня есть меч, я могу защититься.

Видение поблекло. Сбежать! Какая глупая фантазия! И ещё более глупо то, что я приняла собственные мечты и иблисово наваждение за голос человека, о котором я не знала ничего, абсолютно ничего, кроме очевидного факта, что мне с ним не по пути.

5

Но ругать себя за эти мечты я не стала. Просто относилась к ним как к новому развлечению. Юноша поселился в моих видениях, и это сделало мою жизнь такой яркой и наполненной, какой она не была даже в вольном детстве. Гуляя по внутреннему дворику, лежа в кровати или даже просто находясь в ожидании, я обращала взгляд в никуда, где снова и снова встречала этого юношу. Я узнала, что зовут его Влад, – и подслушанные разговоры в коридорах подтвердили эту догадку. Духовные упражнения принесли плоды, теперь всё получалось само, без сложных молитв, на одном только желании запретного. Стоит ли судить себя за это? Память народа, ценившего красоту превыше навязанных правил, говорила мне, что любовь не бывает дурной, а если и есть в мире нечто несовершенное, то это можно исправить собственным стремлением к добру.

Спустя пару месяцев я увидела Влада мельком в коридоре. На нем был наряд, в котором его не отличишь от сыновей местных беев. Я бы и не признала его, если бы не этот тоскливый волчий взгляд.

На голове у него был тюрбан, и он беспокойно мотал головой, будто хотел его сбросить. Мне показалось, что я прочла его мысли: давят чужие обычаи, сбежать бы, да некуда.

– Фарида, – он шепотом назвал меня по имени, а затем хитро подмигнул мне и жестом указал влево, видно, туда его хотят увести. Именно там работают ученые греки, туда Мехмед часто ходит, но мне туда нельзя, и здесь, в коридоре, задержаться тоже нельзя, слишком много посторонних глаз.

Может и правда стоит сбежать? Но как? Сидеть и ждать у окна, и рано или поздно Влад за мной придёт? Или ночью пробраться на улицу, не во внутренний двор, где можно гулять свободно, а наружу, в неизвестность, а дальше – наудачу? Нет, безумие! Подговорить слуг или попросить самого султана дать мне возможность станцевать, как в прошлый раз? И думать не следует. За такие слова больно бьют, так больно, что после подобного наказания не каждая может в живых остаться.

6

Откуда ему известно моё имя? Теперь сомнений быть не может: наши мечты обоюдные, и жест его был не просто так, а значит, мой мысленный разговор с ним важен для нас обоих. Стоило мне оказаться в спокойном месте, как я снова потупила глаза в пол и попала в мир, где нет преград. Конечно, и в этот раз гяур меня ждал.

– Зачем ты здесь? – спросила я его.

– Меня хотят воспитать в вашей культуре, чтобы я принес ее к своему народу, – тон его голоса был обиженно-раздраженным.

– Так в чем проблема?

– Я принимаю знания, но не веру. И эта половинчатость не дает мне покоя: знания мне нужны, но груз веры… – он вздохнул, не договорив.

– Тебе не нравится наша вера? Так узнай её получше, может, понравится. А если учителя плохо объясняют, я могу помочь.

– Спасибо тебе за стремление помочь, но другая вера мне не нужна. Я не хочу утратить себя. Я ношу их одежду, ем их еду, что же от меня останется, если я буду молиться их… то есть вашему Богу?

– Можно молиться с ними как они, но отдельно для себя – по-своему. Я так делаю. Очень удобно.

– Я так не могу. Но у меня другая идея: что, если ты примешь моего? Мы будем молиться вместе…

– Но чем твой Бог лучше? Ведь он такой же навязанный. Я родилась в другой вере, но нашла себя здесь. Не в публичных намазах, не в правилах, наоборот: в одиночестве и кружениях. Но это не твоя истина, а моя. Ты можешь найти свою.

Разговоры эти длились долго, иногда циклились на одном и том же. Что ценнее: измениться и обрести нового себя или оставаться верным своему слову до последнего? Иногда я просыпалась и вспоминала, что говорила с ним во сне, но почти ничего из разговора не помню. И тогда на меня нападала необъяснимая тревога: а всё ли помнит он?

Но не только духовное было в наших общих мыслях. Я много раз сближалась с этим юношей, невинно, без грязи. Опыт позволял мне представлять больше, но объятий и поцелуев вполне хватало, что же касается действий, от которых рождаются дети, были ли они? Может и были, а может и нет, фантазии так эфемерны, что я оставила этот вопрос без ответа. Меня больше волновало, как эти фантазии могут отразиться на реальности. Их навязчивость не оставляла сомнений: такие мысли не могут появиться просто так и исчезнуть бесследно тоже не могут.

7

Так прошел год. Несмотря на опасное наваждение, эти разговоры казались мне в целом полезнее, чем их отсутствие. Они позволяли не погрязнуть в материальном, они влекли к чему-то большему, пусть и сомнительному с точки зрения правоверных суннитов.

Влад менялся. С каждым видением он становился мудрее. В его доступе были книги и лучшие учителя, и в какой-то момент я поняла, что сама учусь у него. Его турецкое произношение стало совершенным, певучим, без латинской металлической резкости. Он ездил на войну – то в Албанию, усмирять Скандербега, то в Косово, против Юнус-бея. Но война мне никогда не была интересна, и я отбрасывала от себя все мысли, касающиеся походов и сражений. Это мужское дело, сложное, скучное, да к тому же слишком жестокое.

Но Владу эти походы пошли на пользу. После долгого перерыва – я уже мысленно успела оплакать его и вернуться к привычному одиночеству – он снова явился в одном из снов, как ни в чем ни бывало. Он больше не казался забитым зверёнышем с впалыми щеками – теперь он был гордым молодым воином.

– Я научился быть, как они. Мурад уважает меня. Ты только скажи: бывает ли так, что он дарит кому-то гаремных женщин за хорошее поведение? Вас же много, зачем ему столько?

От неожиданного вопроса я растерялась, и видение померкло. Пришлось долго крутиться, пока мир не превратился в водоворот и пока я не рухнула на кровать в изнеможении, чтобы снова погрузиться в нужное мне пространство.

– Всякое бывает, – ответила я, как только вернулась в иной мир. – Жену не отдаст, но такую, как я, подарить может. Обычно сыну или брату, но так, чтобы тебе, сыну чужеземного бея… Должно произойти чудо!

– Эх, жаль. Но если подумать… при желании можно назвать чудом и то, что мы можем вот так общаться на расстоянии. Хотя какое это чудо? Так могут все влюблённые, разве нет?

– Возможно. Но это тайна для двоих, посторонним такое нельзя раскрывать.

– Да уж, выходит, нужно не только чудо, но и разрешение на него вашими правилами.

– Чуду не требуется разрешение. Одно его присутствие меняет устои и позволяет стать исключением из правил. Но ты прав. Связь через сны – ещё не чудо, а так, мелкое колдовство. За такое вместо награды повесить могут или того хуже. Для настоящего чуда надо магом быть, как Сулейман, или пророком, как Муса.

– Какой из меня пророк? – грустно ответил он. – Пророки видят будущее, а я и понятия не имел, что здесь окажусь. Да и на мага не тяну – маги получают всё, что хотели, а я что? Бог не слышит меня. Стараюсь, делаю всё, что в моих силах, но безрезультатно. Научил бы кто или хоть показал, на что ориентироваться!

– Я знаю одного, кто похож на мага. Андреас, он один из ваших учителей. До Сулеймана не тянет, конечно, но слышала, что у него есть несколько запретных книг.

Видение тут же оборвалось. Попутный ветер, направлявший мысли, сменился штилем.

8

Зачем я это сказала? Зачем думала о запретном?

Один Аллах знает, говорил ли он с Андреасом или просто выкрал у него книгу, но случилось то, чего я ждала меньше всего.

В одно из видений вторглось нечто чужеродное, злое, богопротивное. Влад читал заклинание. Он звал одного из джиннов.

– Именем Господа подчинись мне, о дух… Астарот… Имеющий в подчинении тридцать два духа… Надели меня способностью влиять на сильных мира сего…

Я металась в истерике, пыталась именем Аллаха заглушить этот голос, но он продолжался. Пролилась кровь, и это была его кровь, не чужая. По крайней мере так мне хотелось думать.

Ровно через три дня Влад оказался у дверей моей комнаты. Во плоти, по-настоящему, я уже позабыла, что он человек, а не дух, ниспосланный мне для избавления от скуки. Человек. И это было страшно.

– Послезавтра я отправляюсь домой, – решительно сказал он без приветствия. – Мой отец умер, и я теперь единственный законный наследник мунтянского трона. Мурад согласен. Едем со мной. Теперь можно. Никто не помешает!

– Но вокруг охрана, – возразила я, пытаясь прислушаться к звуку шагов за дверью. Почему так тихо?

– Янычары теперь подчиняются мне, а слуги, которым было велено тебя охранять, помогают им подготовиться к отъезду. В этот час нас никто не побеспокоит. Может они и до утра провозятся, но я бы не стал на это рассчитывать. Лучше поторопиться!

Мне всё ещё хотелось уехать. Но не так я себе это представляла, совсем не так.

В окно запрыгнула кошка Манат. В зубах она несла дохлого голубя, и ее роскошная белоснежная шерсть была перепачкана кровью. Кошка испуганно уставилась на незнакомца, опасаясь, не накажут ли её за убийство домашней птицы.

– Какая умелая охотница! – Влад улыбнулся так, словно смерть голубя доставляла ему особую радость, несравнимую ни с чем, будто бы даже долгожданный момент встречи радовал его меньше.

Кошка оставила птицу на окне и юркнула под кровать.

– Неужели тебе не жаль голубя? А ведь он мог бы доставить кому-то послание.

– В голубятне их полно. Тебе нужно доставить письмо? Я принесу другого, только скажи, куда и к кому. А ещё лучше человека послать, так надёжнее.

9

Я не могла поверить в происходящее. Он был рядом. Он был таким же, как и раньше, красивым румелийским юношей со странным взглядом, который так сложно выдержать, а забыть ещё сложнее. Юношей с тяжелой судьбой – я сама пережила смерть родителей и оказалась в плену, и мне хотелось бы разделить это горе, чтобы пронести его вместе. Я посмотрела в небо, и на меня нахлынули видения. Они не были самовольной фантазией и, казалось, повторяли книгу о конце времен.

Мне привиделся даджал, лжепророк, враг Мухаммеда и Христа, ведущий свой легион против мусульман. Он поджигал города, убивал и мучал людей самыми изощренными способами. В тот момент я поняла: Влад и есть даджал. Ему дадут править лишь сорок дней, а потом свергнут. И вовек ему не будет покоя, и, если я пойду с ним, придётся и мне уподобиться ему и так же сеять зло и ненависть ко всему живому.

Он услышал мои мысли. Вряд ли все до единого слова, но суть он понял и потому ответил:

– Ты сама сказала: надо меняться, чтобы приспособиться к новому миру. Я изменился. И постараюсь сделать так, чтобы никто меня не сверг. Никогда.

В его глазах читалось безумие. Мне хотелось закричать, но я не могла, словно джинн отнял у меня язык. Мне оставалось разве что поглядывать на приоткрытую дверь в ожидании стражи, которую я ещё недавно сама мечтала прогнать. Дар речи вернулся, и я затараторила, опасаясь, что язык снова отнимется:

– Нет. За тебя всё сделал джинн, но ты не Сулейман и не Христос. Джинн управляет тобой. Только совершенный человек может покорить джиннов, но тебе никогда таким не стать.

Я боялась, что Влад ударит меня, но он лишь развернулся, опустив голову, и медленно вышел из комнаты. Остаток ночи я молилась, чтобы он больше никогда не приходил.

И только эхо его слов на всю оставшуюся жизнь застряло в моей памяти:

– Я им стану. Клянусь, тебе, я им стану.

[1] Кераб – единица измерения длины в Османской империи. 1 кераб равен 42,5 мм.