Да будут прощены грехи

Глава 1. Разбойники

Серые тучи обволакивали тёмные деревья и редкие холмы. Грубый ветер зарывался в листву, стараясь склонить к земле хрупкие макушки. Он доносил до окна мелкие капли участившегося дождя и старался проникнуть через щели в тёмную карету. Я, обхватив себя руками, не мигая смотрела в окно на печальный чужой пейзаж и надеялась только на одно — не замёрзнуть настолько, чтобы заболеть. Будет ли кто-то лечить меня? Разве это кому-нибудь нужно? Хорошо, если не будут бить.

Я сильнее закуталась в тонкую шаль, продолжая разглядывать вид из окна. Темнело. Время близилось к ночи, которая обещала быть долгой из-за низких дождевых туч и холодной от нескончаемых порывов ветра. Когда мимо нас проносились строгие поля, я чувствовала себя свободнее, оглядывая бескрайнее пространство, всё же удручающее своей недосягаемостью. Мы останавливались только раз в день, чтобы сменить замыленных лошадей, там же менялись и наши надзиратели: те, что вели коней, переходили в карету. Их было всего четверо: двое в карете, двое снаружи, занятые лошадьми. И те и другие смеряли нас презрительными взглядами и иногда громко по-немецки обсуждали наш нелепый внешний вид. Невозможно было сбежать на этих коротких остановках, где нас, изнурённых дорогой, холодом и отношением, избитых при похищении, также выводили для нужды. Я долго раздумывала, выискивая подходящий момент, чтобы дать по голове наблюдающим пруссакам и бежать, но сил моих сейчас не хватило бы избавиться и от двоих, а их было четверо. Моя подруга по несчастью не говорила ни по-русски, ни по-немецки и не могла бы мне помочь. Проявляющаяся бледность её смуглой кожи показывала лишь, что ей было значительно хуже моего. Прохожих людей не волновала судьба двух пленниц. Завидев прусские мундиры, они разговаривали мало и по делу, принимая нас за развлечение прусских воинов. А скажи я хоть что прохожим — наверняка сразу получу, ведь я пленница. Иногда в голову приходили и другие мысли. Что я буду делать, сбежав без денег, украшений? Смогу ли надеяться на людское сочувствие, чем буду расплачиваться? А коль наткнусь на разбойников — бесчестие и верная смерть. Остаётся одно: быть сильной и надеяться на милость короля. Я русская, не та, кто ему нужен, он должен отпустить меня.

Пускаюсь на авось, но биться буду до последнего. Хотя бы эти грубые надзиратели не относились к нам как к женщинам — только как к пленникам. Прав был покойный мой дядя, когда не принимал мою тягу к вольной жизни и странствиям. В этой, даже не моей войне, я потеряла свободу, но чёрт бы с ней, я потеряла свою верную служанку и любимую кормилицу. Жизнь невинной женщины и плен — вот результат моих желаний. Смогу ли я когда-нибудь простить себя? Невозможно простить гибель.

За окном уже совсем стемнело, мы выехали на какую-то узкую лесную тропу. Я осмотрела свою спутницу. Она, склонив голову на грудь, дремала, сжимая пальцами ткань пыльной юбки. Я тяжело вздохнула, разглядывая её изнурённое лицо и оценивая состояние здоровья. Могу ли я как-то помочь? Даже не получится поддержать тёплыми словами. И не обнять — она боится прикосновений и не доверяет даже мне, удивляться чему я никогда не перестану. Казалось бы, мы должны держаться вместе. Возможно, она не привыкла к таким дальним поездкам и не разговаривала ни с кем, кроме кормилиц, учителей и семьи. Мне остаётся лишь наблюдать, чтобы пруссаки не тронули её — это всё, на что я сейчас могу быть способна.

Её ресницы подрагивали во сне, пальцы всё судорожнее сжимали платье. Я перевела взгляд на надзирателей. Один из них, совсем мальчишка, никак не старше меня, облокотившись на стенку кареты, пустым взглядом смотрел в окно. Настоящий пруссак, какие приходят в голову, когда слышишь слово «немец»: правильные острые черты лица, светлые волосы. Он держал в руках свою странную чёрную шапку, похожую на гренадёрку, и я сначала даже приняла этих людей за гренадёров, но только зачем бы им было везти нас в Пруссию? Да и разбирайся я в прусских мундирах, что с того? Гренадёры или нет — я их пленница.

Я продолжила рассматривать молодого военного. Потёртый в дороге синий мундир, под ним белая жилетка всё так же бела, а на чёрных высоких сапогах засохла грязь, обрамлённая комьями травы. Мы были в пути уже около девяти дней, и за это время ни я, ни моя спутница даже не прикоснулись к воде, однако наши туфли были сухи, чисты и не так потрёпаны, как сапоги этого сопровождающего. Я перевела взгляд на второго пруссака. Он, подпирая седеющую голову рукой, о чём-то задумавшись, смотрел на мою дремлющую спутницу. Выглядел довольно усталым, однако наряд его был хоть и запыленным, но аккуратным, а в обуви, казалось, можно было увидеть собственное отражение. По всей видимости, сапоги он успел протереть какой-то тряпкой, и они сверкали так, словно только что пошиты. Неудивительно, ведь армия Фридриха всегда была известна дисциплиной, и грязные сапоги надзирателя-пруссака были нелепостью, чёрным пятном на белоснежной репутации прусских солдат.

Я задумалась. Где мы останавливались, что молодой пруссак набрал на свою обувку липкой грязи? Дождь пошёл совсем недавно, и в это время мы не выходили из кареты. Наша последняя остановка была в небольшой деревушке, где он отходил купить обед, но дороги там были хоть и пыльные, но сухие. В той местности уже давно светило жаркое солнце — жители сами жаловались пруссакам на неурожайную погоду, а значит, поблизости не было таких мест, которые не успели бы высохнуть после дождя. Разве что где-то неподалёку от поселения находились река или озеро — там от размокшей земли пруссак и мог загрязнить ботинки. И зачем он туда ходил? Помыться? Но тогда я заметила бы его мокрую голову, а такого я не припомню, да и не несло бы сейчас в карете так сильно потом. Что-то тут не вяжется. Он был запыхавшимся, но довольным. Запыхался, потому что искал еды? Но не нашёл, чему ж тут радоваться?

— Что смотришь? Отвернись, собака сардинская, — сказал по-немецки тот, что постарше. Я вздрогнула, послушно отворачиваясь обратно к застилаемому крупными каплями дождя окну.

— Я русская, — прошептала я по-русски, вновь погружаясь в воспоминания.

***

Карета покачнулась и остановилась, разбудив мою спутницу от нервной дремоты. Она повернула ко мне своё смуглое, полное страха лицо и вопрошающим взглядом впилась в мои глаза, словно хватаясь за единственную призрачную надежду. Что-то гнетущее витало в воздухе, заставляя сердце сжиматься. Я почувствовала, как дрожь охватывает тело, и покосилась на пруссаков. По-видимому, остановка действительно не была предусмотрена, потому как надсмотрщики, недовольно переглянувшись, вышли из кареты. Я невольно схватила рукой край лавки, снова возвращаясь взглядом к своей сестре по несчастью. Девушка с силой сжимала бордовый подол платья, костяшки пальцев побелели, она всё так же смотрела на меня, в глазах стояли слёзы. Я протянула руку, обхватывая её ледяную ладонь, и прислушалась. В раскаты грома врезался шум возни и лязг металла о металл. Я затаила дыхание, предчувствуя, как надвигается что-то нехорошее.

Через несколько секунд к лязгу металла добавилась мужская ругань, перемежаемая с выкриками и ударами. За пределами кареты происходила бойня. Сардинка впилась пальцами в мою руку, скороговоркой шепча какие-то слова. Шум битвы стал громче, переместившись ближе к нам. Истеричное ржание коней заставило моё сердце сжаться. Что-то громыхнуло, ударившись о покачнувшуюся карету. Стекло окрасилось яркими брызгами крови. Мои руки похолодели, и сердце сжалось от страха и волнения. Неужели нападавших было слишком много? Почему солдаты не справляются так долго? Что оставалось двум девушкам, запертым в коробке посреди бескрайнего леса — только лишь молиться. Я нащупала пальцами маленький серебряный крестик, висящий на шее. Хотелось плакать, но слёзы застряли ёжистым комом где-то в горле, заставляя моё дыхание сбиваться.

— Отче наш... Иже еси на небесех... Да святится имя Твоё... — дрожащим голосом я вторила тихим молитвам сардинки. Мы держались за руки, словно и правда были сёстрами, и от этого было немного теплее. Не так страшно умирать, когда ты не один, хоть и всё одно — страшно.

В дверь кареты прилетело что-то тяжёлое. Ящик? Ядро? Чьё-то тело? Я боялась посмотреть правде в глаза, перебирая до глупого наивные причины грохота, стараясь отсеять мысли о том, что наш конвой давно убит и сейчас нам остаётся лишь ждать своей очереди. Крови на стёклах стало больше. Я зажмурилась, но от этого действия лишь обострился слух, и последние выкрики умирающих людей иглами вонзались в мою голову, провоцируя приступ нарастающей паники. Нужно было продумать план отхода, обороны или хотя бы что-то, что могло бы облегчить наши страдания, но мой обычно холодный ум отказывался быть союзником. Очередной громкий треск заставил меня открыть глаза. В распахнутую дверь кареты вступил разбойник, разглядывая нас гадким масляным взглядом. У меня было мгновение, всего мгновение, чтобы рассмотреть его: пожелтевшее бородатое лицо, холщовая рубаха, кожаный жилет, а в руке — охотничий нож с кривым лезвием, он держит его вальяжно и расслабленно, ему нечего бояться. Крик соседки лишь на несколько секунд опередил мои действия. Я вырвала руку из стальной хватки испуганной девушки, коброй бросаясь к противоположной стене кареты.

— Глупая курица, — по-немецки прохрипел разбойник скрипучим голосом. — Бежать некуда.

— А я и не бегу, — так же по-немецки ответила я, с дрожью наблюдая, как мужчина сокращает расстояние между нами. Своим порывом я переключила его внимание на себя одну. Повезло. Пока всё идёт так, как нужно мне. Нарастающее напряжение заставляет мыслить быстрее, замедляя время. Шанс выжить, как и всегда, один: мне либо повезёт, либо нет. И лучше бы повезло.

Я напрягаю всё тело, готовясь дать отпор. Наблюдаю, как долго тянется всего пара секунд, пока он в два шага приближается ко мне, отводя руку с ножом для безжалостного удара. Нож всё так же некрепко сжат, но я осознаю, что не смогу его выбить. Мне нечем прикрыться. Бежать некуда. Но тягучее, как смола, время сейчас оказалось на моей стороне, помогая быстро соображать. Мой первый удар ногой чуть ниже колена заставил его пошатнуться так, чтобы я смогла переместиться вбок, путаясь в подоле неудобного платья. Холодное лезвие полоснуло мою щеку, но я взяла себя в руки, под непрерывные душераздирающие крики сардинки нанося второй удар под колено. Мужчина рухнул на пол, но не выронил нож, грубым рывком схватил меня за талию, притягивая к себе. Он был невысок, но хорошо сложен. Толстые пальцы обхватили горло, лишая воздуха. В голове, отнимая драгоценные секунды, пронеслась мысль, что сейчас я и умру. Умирать не хотелось. Нож снова оказался в опасной близости к моему лицу. Разбойник демонстративно покрутил его на расслабленной ладони, рассмеялся. Медленное, но очевидное осознание притупило страх смерти: недооценивает меня. Ведь я женщина. Это пугает и злит одновременно. Но пока мы находимся в той позиции, которая нужна мне. Собрав все оставшиеся силы, я поднимаю свободную руку и пальцами наношу резкий удар в его горло, перехватывая нож, без раздумий всаживая лезвие в загорелую шею.

Теперь время утратило свою вязкость, и я, хватая ртом воздух в попытках откашляться, чувствую, как меня пробивает мелкая дрожь. Кровь мерзким фонтаном брызнула в лицо, попадая в глаза и рот. Замутило. Осознание происходящего нахлынуло безжалостной волной, я попыталась вскочить на ноги, но запуталась в подоле неудобного платья, его весом утягиваемая обратно вниз, безумным взглядом осматривая безжизненное тело, которое всё ещё билось в предсмертной агонии. Я убила его. Убила человека. Может, стоило ударить его в плечо? В руку? Я убийца.

Нельзя поддаваться панике. Не время. Со второго раза я смогла встать и обернулась на сардинку, кричащую, вжавшуюся в стену кареты. Бедная девчонка даже не способна защититься, и мне придётся бороться за нас обеих. Мне нужно взять себя в руки.

Я опустилась на колени перед ещё горячим телом разбойника. Стараясь не смотреть на изорванное горло, дрожащей рукой вытащила из плоти кривой нож. По рукам потекла тёплая кровь, и приступ тошноты заставил моё тело содрогнуться. Я крепче сжала в руках оружие. Стоит остаться в карете, это было бы самым логичным решением. Но действительно ли безопасным? Я покосилась на дверной проём, анализируя происходящее. Если в карету войдёт только один разбойник, я смогу полоснуть его ножом. Если двое — мне с ними не справиться, а сардинка и себя защитить не способна, что уж говорить о помощи мне. Выйти и бежать? Далеко в лес. Если у разбойников есть ружья, они застрелят нас обеих. Прошло не так много времени с момента захода в карету теперь уже почившего разбойника, а значит, если прусские солдаты мертвы, нам с сардинкой тоже осталось недолго. Глупо ждать своей смерти. Если они решат меня убить, я заберу их с собой.

— Inue andate bosatrus [Куда Вы? (сард.)]? — тонким голосом прокричала моя соседка, глядя на меня обречённым взглядом. Я остановилась лишь на мгновение, опечаленная невозможностью понять слов, махнула рукой, призывая оставаться в карете. Ей нечего делать за её пределами. А я постараюсь защитить подступ.

Я сделала шаг на улицу. В лицо ударил ледяной порыв ветра, покрывая моё лицо крупными дождевыми каплями. Ливень смывал с примятой травы уже буреющие лужи крови. Я выставила вперёд нож и прислушалась. Бойня затихла, и никаких признаков жизни не было слышно. На траве ничком лежало несколько тел, одетых в разномастную разбойничью одежду. Неужели все мертвы? Я зря вышла из кареты? Несмело приблизившись к одному из них, присмотрелась: под иссечённым шпагой телом поблёскивало лезвие сабли. Она пригодилась бы в лесу, полном разбойников, намного больше, чем нож. Я опустилась на колени, борясь с вновь подступающей тошнотой и брезгливостью, медленно вытаскивая из-под мертвеца окровавленное оружие, — оно оказалось легче, чем я себе представляла, — а затем отскочила, снова отводя взгляд от гадкого зрелища. Теперь у меня есть сабля и нож, это придавало немного уверенности.

Я снова подняла голову, мутным взглядом обводя окрестности. Прусских нарядов нигде не было видно. Выставив саблю немного вперёд, медленно и осторожно обошла карету, вся обратившись в слух. Может, угнать коней? Посадить сардинку рядом и скакать до ближайшего селения. Но почему же не слышно ржания?

Скакунов нигде не было, а на пыльной проезжей дороге остывали под холодными дождевыми каплями ещё несколько тел. Одно было одето в синий прусский мундир и когда-то белые гетры. Я почувствовала, как мои руки снова похолодели, перед глазами поплыло, и облокотилась спиной о стенку кареты, постаралась удержать саблю и нож, но мои пальцы отказывались слушаться. Я уже видела резню там, в водах Генуи, и теперь она пугает меня чуть меньше, но безысходность ещё никогда не была для меня другом. Я открыла глаза, впиваясь в тёмное небо, затянутое огромными кучерявыми облаками. Вдохнула свежий дождевой воздух. Как скоро я перестану дышать? И больше никогда не увижу ни лес, ни поле, не услышу шум ветра, бушующие океаны. Мне не хотелось ни плакать, ни кричать — тоска клешнями сдавила горло, я снова в клетке, откуда не выбраться.

— Где вторая? — грубый мужской голос. Я прослушала их шаги, прослушала! Глупая девчонка, занимающаяся тем, что жалеет себя, потеряла время! Но они пока не знают, где я. Хоть одного, но заберу с собой.

Я тихо подвинулась чуть левее, дальше отходя от окна, и отвела руку с саблей в сторону, готовясь к удару.

— Обойди, поищи её тело. Наверняка растерзали девку. Красивая была, — слова донеслись до моей уставшей головы с запозданием. Я слышала их, но не понимала сути. Дав волю жалости, затуманила рассудок, перестав здраво соображать. Шаги приблизились, и я замахнулась. Лишь тень дрогнула рядом с углом кареты, я нанесла удар мужчине, выходящему из укрытия. Он ловко увернулся, слишком ловко, стальное лезвие врезалось в окрашенное чёрным дерево и застряло. Моя усталость давала о себе знать, да я и не фехтовальщица. А жаль. Разъярённый пруссак перехватил мою руку с ножом, и я, наконец, осознала, что это солдаты, а не разбойники.

— Брось! — он отдал короткий приказ.

Я молча посмотрела в сторону: мою соседку, бледную, едва живую, вытащили из кареты и пытались привести в чувства. И без того болезненная, после встречи с разбойниками она и вовсе потеряла последние силы держаться. Пруссаков рядом с ней было двое, а значит, выжили почти все наши конвоиры. Её перенесли на холодную поляну под утихающую морось. Может, это и к лучшему, воздух привёл бы девушку в чувства, но ведь могли же они оттащить её от этих мертвецов и луж крови, неужели им совсем не жаль бедняжку?

— Я сказал брось! — сильный удар по руке. От обиды в горле встал ком. Не разжимая пальцев, я перевела холодный взгляд на ударившего — тот самый молодой солдат, не нашедший еду во всей деревне, имея на руках наличность.

— На Вашем месте я бы не стала заниматься рукоприкладством, — сделав глубокий вдох, чтобы укротить дрожь в голосе, начала я. Гнев в глазах пруссака заиграл палящим пламенем.

— То, что ты ещё жива и не обесчещена — наша заслуга, а ты условия мне ставишь, дрянь? — он перешёл на шёпот. Вероятно, старшие по званию не слишком одобрили бы его поведение. Воспользоваться этим?

— Вы видели мёртвое тело в карете? Это животное пыталось нас и обесчестить, и убить, но, тем не менее, мертво именно оно. Моё условие: вы повезёте нас не как пленниц, а как гостей, и расскажете королю, что мы помогли вам разделаться с разбойниками, я не прошу большего, — проговорила я, надеясь, что мне удаётся сохранять голос твёрдым. Я чувствовала, как ледяные от страха пальцы с трудом слушаются меня, а мелкая дрожь продолжает бить тело.

— А то что? Прирежете нас, солдат великой прусской армии, разбойничьей сабелькой? — он пренебрежительно скривил губы, осматривая меня сверху вниз. Эту проблему нужно решать. Он ни во что не ставит меня, ведь я пленница, даже несмотря на оружие в руках. В одном он прав: против троих подготовленных вымуштрованных солдат я ни на что не годилась. Поэтому стоит брать их чем-то острее сабли. Рискну — решила я.

— Нет. Просто расскажу твоему капитану, — я понизила голос до шёпота, чтобы только он мог меня слышать, — или кем он там тебе приходится, чем ты занимался во время нашей прошлой остановки, когда бегал за едой.

— Не неси чушь, сардинская гадина, — прошипел он, делая угрожающий шаг ко мне.

— Ты развлекался с блудницами, — я тоже сделала шаг навстречу. Рискованно и очень страшно, но я должна играть уверенно. Щёки пруссака покрылись красными пятнами не то от злобы, не то от испуга. Я не отступала. Сейчас у меня есть три выхода. Если мои логические умозаключения привели к верному выводу, слова припугнут солдата, и он попробует со мной договориться. Или решит меня убить, что было бы глупо с его стороны, ведь я, по их словам, ценный груз. Если же я ошиблась, хрупкие надежды на жизнь и честь будут уничтожены.

Тупая боль пронзила моё лицо, и я с запозданием осознала, что лежу на мокрой траве. Раненая щека горела, скулу сводило, на глаза навернулись слёзы.

— Ты что делаешь? Ты что делаешь?! Мы должны доставить их в целости! — грубый голос вывел меня из оцепенения, и я заставила себя оценить обстановку. Молодой фридриховский пёс, сжимая кулаки, смотрел на меня обезумевшим взглядом, занося руку в готовности ударить снова. Второй, перехватив его за локоть, гневно отчитывал. Третий продолжал придерживать бледную сардинку.

— Она получила за свой грязный язык! — вскричал мальчишка, сотрясаясь от злобы. Его реакция придала мне сил, и прежде чем он получил ответ, я воскликнула:

— Я всего лишь спросила, как зовут девушку, которую он посещал при нашей последней остановке! — старый армеец перевёл на меня подозрительный взгляд.

— О какой девушке говорит эта русская змея, Йоганн? — я вздрогнула, услышав слово «русская». Так он поверил, что я не сардинка, зачем продолжает вести меня в плен?

— Она сумасшедшая баба! За то и получила! — совладал с собой Йоганн. Я поморщилась: своими размышлениями я потеряла драгоценные секунды. Какая же дура, как не вовремя!

— Нет, я могу доказать! — я продолжала упорствовать. Йоганн театрально рассмеялся, но старый пруссак смерил его подозрительным взглядом, заставляя замолчать.

— Говори, — кивнул он мне. Я медленно выдохнула: игра продолжалась.

— Вчера на стане, где вы сменяли лошадей, он ушёл искать обеда, но вернулся с пустыми руками, хотя вы давали ему денег, а какой деревенский откажется обменять хлеб на несколько серебряных монет? И... — я замолчала, осознавая свою оплошность.

— Ну? — поторопил меня командир. Я прикрыла лицо рукой, показывая, что мне нехорошо, чтобы выиграть хоть немного ценного времени. Тогда, в карете, я могла бы сдать Йоганна с потрохами, указав на ботинки, но сейчас мы все стояли под дождём. Мой главный аргумент тонул при одной мысли, что кто-то, кроме меня, обратил внимание на его обувь ещё в карете. Осталось лишь слепо надеяться на жёсткий контроль дисциплины в армии Фридриха. С замиранием сердца я прошептала:

— Проверьте его деньги. Если ему нечего скрывать, то осталось ровно столько, сколько было позавчера. Он ведь не тратил деньги, раз не раздобыл еду, верно? — повисло молчание, длящееся, казалось, целую вечность. Я продолжала прикрывать лицо ладонями не в силах заставить себя посмотреть в глаза страху. Могу ли я оказаться права в своих догадках?

— Доставай талеры [Прусский талер был денежной единицей Пруссии до 1857 года]. Ну! Скотина, молись, чтобы девка лгала, молись! Прикрывать не буду! — я напряглась ещё сильнее, чувствуя, что сейчас решается моя судьба.

Повисла тишина. Я снова начала молиться. Мне всё чаще кажется, что в этой жизни мало быть умным и рассудительным, талантливым и расчётливым: Жанна Д’Арк, Джордано Бруно, их судьбы печальны, как, возможно, и моя. Слишком многое может зависеть от самой странной черты — везения, устраивающего череду обстоятельств, ведущую к благополучному концу.

— Свинья! Похотливая свинья! — я открыла глаза, всматриваясь в обнадёживающую картину: старший пруссак крепко схватил Йоганна за лицо и побагровел от злости. — Говоришь, эта русская девка лжёт, да? И ударил ты её за грязный язык? Ты опозорил сильнейшую армию мира, ты опозорил нашего великого короля! И ради чего? Чтобы под юбку залезть распутной девице?! И часто ты так делал? Ну?! Отвечай! Отвечай, когда тебя спрашивает старший по званию, ты, недостойная скотина!

Йоганн молчал. Офицер резким движением взял с бархатного облучка пучок тонких прутьев и приблизился к солдату, в глазах которого теперь стояло отчаяние. Шпицрутен. Наказание провинившемуся. По телу прошлась крупная дрожь, мне захотелось вскочить и подбежать к офицеру, попросить его остановиться, но нахлынувший ветер заставил мою раненую щёку запылать огнём, напоминая о рукоприкладстве подлого мальчишки. Свист шпицрутена и последующий звук тяжёлого удара вынудили меня содрогнуться. На мгновение на месте этого солдата я увидела себя, так же стоящую в грубой льняной рубашке посреди тёмной поляны, сотрясаемая удар за ударом, окровавленная и напуганная. Я сжала зубы, чтобы не совершить глупостей, усилием воли приказала себе всмотреться в Йоганна. Его заставляли стоять на коленях, но после каждого истязания он падал вперёд, выставляя руки. Удары были сильными, слишком сильными, офицер не жалел наказания, казалось, наслаждаясь им. Я видела, как Йоганн дрожащими пальцами цеплялся за траву, как пустым взглядом смотрел перед собой. На бледном лице выступила испарина, рубашка окрасилась кровавыми следами, а офицер всё хлестал и хлестал провинившегося. Вдалеке прогремел гром, и дождь снова усилился, но я с удивлением обнаружила, что по моим щекам текут не дождевые капли, а слёзы. Удары свистом перекрывали шум ветра, сколько их было? Двадцать? Пятьдесят? Это зрелище заставляло моё дыхание сбиваться. Телесные наказания были в любой армии, но с какой жестокостью пруссак наносил их сейчас. Жалобные стоны стрелами врезались в сердце, я не могла зажмуриться, не могла отвернуться, словно смотреть на истязание было моей обязанностью.

Всё кончилось, когда Йоганн упал на мокрую от дождя и крови траву и больше не смог подняться. Офицер не спеша подошёл ко мне.

— На, возьми, — устало сказал он, протягивая платок. Я перевела на него затуманенный взгляд и не шелохнулась. — Бери, у тебя опять пошла кровь из раны.

Он сунул платок мне в руку, а я медленно прикоснулась пальцами к щеке.

— Франц, положи девку обратно в карету, только выкинь мертвеца оттуда, и найди коней, они все разбежались. И надо забрать тело Карла. Жаль его, — офицер поправил забрызганный кровью жилет и внимательно всмотрелся в меня. — Холодает.

Глава 2. Да здравствует Король

Опустив голову на моё плечо, соседка пребывала в тревожной дрёме, слегка вздрагивая и морща маленький носик. В такие моменты я аккуратно поглаживала её по чёрным волосам, прижимаясь к ней щекой. Плен сближает, даже несмотря на то, что мы говорим на разных языках. Нападение разбойников сильно встревожило девушку и заставило меня переживать о её здоровье сильнее, чем раньше. Своим хрупким характером она напоминала мне мать, почившую при одном из нервных припадков около десяти лет назад. Я знаю, что такие потрясения могут сломить окончательно и бесповоротно, мне не хотелось бы потерять милую молодую подругу, единственную равную мне в этой чужой стороне.

Вымокшее платье почти высохло, но меня всё ещё пробивал озноб. Я обхватила себя руками, стараясь укротить дрожь и хоть немного согреться. До дворца оставалось совсем чуть-чуть, и я надеялась, что скоро мне, возможно, удастся сменить наряд. Как мне не хватает сейчас бани. Почувствовать на промёрзшей коже горячий пар, вдохнуть еловый аромат сруба, обдать себя хорошенько берёзовым веником. От воспоминаний моё тело покрылось мурашками. Я открыла глаза, возвращаясь от сладких тёплых мечт в зыбкую реальность. Рана на щеке саднила, хоть мне и дали омыть её мокрой чистой тряпкой. Она перестала кровоточить, но временами ныла и зудела.

Мы ехали тихо. Йоганн, всё ещё бледный после побоев, не поднимал на меня взгляда, рассматривал на полу потемневшее кровавое пятно, оставленное мёртвым разбойником, выкинутым из кареты на траву. Холоду, с которым пруссаки выносили тело, можно было позавидовать. Я была рада, что моя сардинка не видела той картины, но мои мысли теперь каждый раз возвращались к одному: это заляпанное кровью тело когда-то дышало, говорило и думало, как и все оставленные на тёмной лесной поляне. Как и Карл, когда-то сопровождавший нас в пути, раздававший еду, выполнявший приказы, а теперь возвращающийся в Берлин мёртвым грузом. От этих мыслей меня замутило, и я взглянула в отмытое от крови окно. Мы ехали по Берлину — по пыльным, грязным, немощёным дорогам, мимо кривых улочек, выстроенных, по всей видимости, ещё в Средневековье. Среди низких каменных домиков ярко выделялись огромные величественные церкви с острыми треугольными башенками. Чужие. Без золотистых куполов, уютных колоколенок, без души. Как сильно мне захотелось в Петербург, разрастающийся и облагороженный, родной и знакомый до каждой узкой тёмной улочки, серый и пасмурный, но близкий до боли. Я прикрыла глаза, прислушиваясь к шуму проезжающих телег и людскому гомону. Осталось потерпеть совсем чуть-чуть и, быть может, король отпустит нас домой. Зачем ему две пленные женщины? В просвещённой Европе, а тем более фридриховской Пруссии, к нам должны отнестись подобающе.

Мы в очередной раз свернули, выезжая на дорогу рядом с небольшой базиликой [Церковь Святого Николая (Николаикирхе) — самая древняя церковь Берлина, расположена в историческом квартале Николаифиртель — крестообразной, из красного кирпича]. Готичная, с двумя центральными башенками, которые смотрели на нас своими печальными узкими оконцами, как сёстры, навеки поставленные созерцать расцветающую вокруг жизнь. Я задумалась. Что, если и меня посадят на замок, заставят наблюдать за вольными птицами, за взлётами и падениями, а я так и буду сидеть взаперти, снедаемая неисчерпаемой тоской по Родине и свободе. Где-то в тёмных подвалах или серой крепости, куда не добираются вести: ни хорошие, ни плохие.

Карета остановилась, и старый прусский офицер открыл нам дверь. Конвоиры помогли сойти на землю и обступили нас, выжидающе следя за каждым движением, чтобы не сбежали. В лицо ударил сухой пыльный ветер, напоминая о моём болезненном состоянии. Я отвела от солдат вымученный взгляд, оценивая новое место. Зрелище заставило меня усмехнуться. И это, как говорит наш почитаемый наследник, «просвещённый Европа»? [Пётр Фёдорович, племянник Елизаветы Петровны был известен тем, что до самой смерти говорил по-русски с немецким акцентом] Его немецкий акцент до сих пор звучит у меня в ушах карикатурной декламацией. Передо мной был водружён большой и пёстрый комплекс зданий разных стилей и эпох. Фасады украшены скульптурами, а декоративные элементы перемежали в себе архитектуру ренессанса и готики, колонны и фрески, выразительную кирпичную кладку.

Девятнадцатилетнему Петру Фёдоровичу было бы полезно взглянуть на великие прусские постройки, прежде чем тянуть Россию не в третий Рим, а во всепоглощающую Немецкую Слободу.

Нас провели внутрь, как каких-то каторжников, как заключённых: выстроившись в линию, медленно, не отводя взгляда, держась за оружие. Я с трудом отогнала от себя нелепые ассоциации и переключила своё внимание на убранство дворца. Его залы до боли напоминали родные петербургские: те же стили, те же манеры, те же эскизы. Помпезные цвета с замысловатыми золотыми орнаментами. Залы были светлы и просторны, украшены бархатом, лепниной, зеркалами. Колонны и люстры, инкрустированная мебель, мраморные отделки — всё это мало отличалось от привычного мне Петербурга. Поднявшись по лестнице, мы прошли несколько залов вперёд, свернули направо по узкому коридору светло-голубого цвета. Я, как молитву, проговаривала про себя каждый наш поворот, словно бы эта информация помогла мне при побеге. Но, может, и помогла бы? Никакая информация никогда не бывает лишней.

Офицер остановился у резных белых дверей и постучал. Двое молодых слуг отворили двери, впуская нас в огромную залу, обшитую красным бархатом, а у дальней стены под позолоченным навесом величественно возвышался трон. В этой странной комнате создавалось впечатление, что меня поместили в самое сердце сочного граната. Я усмехнулась. Мой взгляд упал на мужчину, стоявшего у одного из высоких окон. Король.

Он был молод, среднего роста и худощав. Пышный белый парик прикрывал тёмные волосы и сливался с тонкой светлой кожей. У его ног вилось около пяти миниатюрных борзых — левреток. Они неотрывно смотрели на короля, наворачивая круги на своих длинных тонких лапах, изящные узкие тела изгибались на поворотах, демонстрируя всю их гибкость. Выразительные умные глаза изредка и с осторожностью косились на нас, как бы проверяя, можно ли вверять нам своего хозяина. Дневной свет играл лучами на их гладкой шерсти: голубой, чёрной, тигровой. Собаки тревожно шевелили ушами при каждом звуке. Король сделал несколько широких шагов от окна. Проскользнув по нам с сардинкой безразличным взглядом, он обратил свой взор на наш конвой. Я не могла не отметить его ясные голубые глаза, с холодом и присущей немцам жёсткостью вглядывающиеся в своих солдат. Повисла странная тишина, и я воспользовалась возможностью рассмотреть его одежду: тёмный мундир с красным воротником и обшлагами, на груди — чёрный орден в виде звезды внушительного размера.

— Вместо достойных пленников вы привезли ко мне двух женщин! Что мне с ними делать? Подушки вышивать? Обсуждать тряпки, какой фасон нынче в моде?! — резкий голос эхом прошёлся по зале. Одна из левреток подскочила на задние лапы, ткнувшись чёрным носом в его ладонь. Фридрих, не глядя на неё, ласково потрепал рукой бархатную голову. Я молча смотрела на короля, подогреваемая разгорающейся надеждой: мы не нужны ему, нас отпустят.

— Ваше величество, одна из этих девушек, — офицер махнул головой в сторону моей бедной сардинки. — Вдова сардинского офицера Амадея Франциска, погибшего при Бассиньяне [27 сентября 1745 года, итогом которой была победа франко-испанских войск над австро-сардинской армией два года назад]. При ней были найдены переписки с королём Карлом Эммануилом [Карл Эммануил III — король Сардинии и герцог Савойский до 1773 года] с описанием положения наших войск. Эта сардинская девка передавала чьи-то шпионские послания королю.

Сердце ушло в пятки. Я резким движением повернулась к сардинке, она непонимающе всматривалась в моё лицо, ища спасения. Я ужаснулась. Неужели это хрупкое существо по собственной воле участвовало в политических интригах? Она боялась каждого шороха, но не испугалась стать посредником между шпионами и королём? В такое трудно поверить. Трудно, но не невозможно. Я отвернулась, вновь устремляя взгляд на Фридриха. Он замер, пытливо вглядываясь в офицера.

— Имя? — обратился он к сардинке. Она непонимающе замотала головой. Фридрих раздражённо повторил вопрос. Девушка побледнела ещё сильнее, её глаза заблестели от нахлынувших слёз. Король презрительно скривил губы и вновь заговорил со служивым. — Письма при вас? Отведите её в какую-нибудь комнату и приставьте к ней солдат, пусть посидит под арестом. Она напугана, дрожит, ещё секунда — и расплачется. Терпеть не могу женских слёз.

Я сжала зубы, стараясь скрыть проступающий на лице гнев. Что за самодур? Терпеть не может слёз? Бесчувственный мешок с...

— А вторая что, тоже чья-то вдова? — его голубые глаза впились в моё лицо, и я заставила себя выдержать взгляд.

— Нет, она оказалась русской. Была рядом с той девчонкой, когда мы её схватили, пыталась защитить, — спокойно произнёс офицер. Я продолжала смотреть на короля со всей холодностью, что могла в себе найти. — Бумаг при ней никаких не обнаружено. По всей видимости, русская дворянка. Прикажете отправить её обратно?

Фридрих резко повернулся к армейцу, смеряя его огненным взглядом. Ещё немного и можно обжечься, сгореть, превратиться в пепел. Я постаралась унять учащённое от страха биение сердца.

— Отпустить её обратно? Так просто? Во время войны, когда она находилась на территории вражеской Сардинии. Да будь хоть француженка, хоть королева Рима, она останется здесь под надзором. Или что, советуете мне отправить её в Россию, пусть на блюдечке принесёт им всё, что услышала и вызнала? Конечно же, именно так я и поступлю! — вскричал он, делая угрожающий шаг навстречу офицеру. Левретки в испуге отпрыгнули от него, прижимая к узкой голове свои большие уши. Насколько король груб? Как сильно может утонуть в презрении? Проверить это важно, но опасно, очень опасно. И всё же...

— Вы меня пленницей оставить решили? Без оснований, просто из страха? — тихо проговорила я, глядя королю в глаза. Вероятно, казнит за такую дерзость. Меня трясло, и я просто надеялась, что никак не выказываю свой испуг. Снова я в клетке. И снова одна. Моя маленькая сардинка, которую я так пылко защищала от солдат и разбойников, оказалась виновна и повлекла меня за собой.

— Из страха? — спокойно повторил Фридрих, осматривая меня без особого интереса, чем ввёл в некоторое замешательство, ведь я ожидала более грубой реакции. — Не удивлён Вашей глупости. Вы женщина, куда Вам понимать в политических действиях. Фройляйн, идёт война, и больше всего Вы можете помочь всем окружающим только одним — не лезть со своими высказываниями, когда Вас не просили.

«Я уже миллион раз услышала, что я женщина и от этого глупа и способна только обсуждать тряпки», — подумала я, прикусив изнутри щёки, чтобы ничего не высказать королю. Вероятно, мой взгляд говорил сам за себя. Я злилась, хоть и молчала.

— Выделите ей комнату и не давайте видеться с сардинской вдовой. В этом мире можно доверять только своим собакам, — задумчиво добавил он, подзывая рукой левреток. Они послушно окружили своего хозяина, преданно глядя на него круглыми чёрными глазами. Я бы обязательно умилилась этой картиной, но не здесь и не сейчас. Офицер жестом пригласил меня к выходу.

— Постойте, — я удивлённо обернулась по приказу короля. Он, слегка склонив голову, осматривал моё лицо. Я сжала пальцами ткань платья, стараясь не выражать на лице своё нарастающее волнение. — Откуда шрам? Свежий. Не больше двух дней.

— Ваше ве...

— Ваше величество, — перебил меня офицер, и я поджала губы, стараясь унять раздражение. Я успела понять, что при дворе Фридриха не уважают женщин, хотя, может, дело в моём статусе пленницы? — Разбойники напали на нас в лесу недалеко от Фюрстенвальде. Их лагерь разбит, но один из моих канониров [Рядовой в артиллерии] был убит, а девчонка ранена.

— Разбойники у Фюрстенвальде? — король гневно сверкнул глазами и выругался. — Отведи её и возвращайся, расскажешь всё в подробностях. И не забудь приставить к ней конвоиров.

Офицер молча кивнул и вышел из залы. Я проследовала за ним. Мне хотелось спросить, расскажет ли он королю о том, что один из разбойников был убит мной, есть ли у меня шанс вернуться домой и разрешат ли мне обратиться за помощью к императрице, но я молчала. Не в том я положении, чтобы задавать вопросы. Шла вровень с офицером, опустив вниз голову, не глядя на стены дворца и проходящих солдат, сцепив замком руки, стараясь запомнить каждый поворот, но уставшая голова отказывалась подчиняться, и слабость всё сильнее накрывала меня, словно старый прогнивший ушат.

— Твоя комната. Веди себя тихо, — сухо произнёс офицер, открывая передо мной двери в спальню. Мне захотелось ответить, что мы не пили с ним на брудершафт, чтобы перейти на ты, но сжала зубы и молча кивнула. Мне нельзя показывать свой характер, я не знаю, на что они способны. Дозволено ли ему и меня отхлестать шпицрутеном? Проверять не хотелось. — Смени парик и платье, русская. Тебя не красят ни твой шрам, ни твоя одежда.

Он закрыл дверь перед моим носом, я не успела и рта раскрыть. Плакать и злиться не было сил, тяжёлая голова требовала отдыха и крепкого сна. Я прикоснулась лбом к холодному дереву двери, закрыла глаза и замерла. Мне нужно добиться возможности написать Елизавете Петровне.

Меня знобило. Только сейчас я поняла, как сильно измотана и болезненна. Я отошла от двери и медленно поплелась к светлой кровати, стягивая с себя растрепавшийся и загрязнившийся парик. Почувствовала, что мои мокрые от пота волосы неприятно прилипли ко лбу. Перед глазами всё поплыло.

— Госпожа, мне поручили принести Вам чистую одежду и парик, — я обернулась слишком резко, голова закружилась сильнее, я схватилась рукой за деревянный столб кровати. Даже не заметила, как служанка вошла в покои, стучалась ли она? — Вас нужно раздеть.

Я не ответила. Девушка обошла меня со спины, расправляясь с завязками корсажа. На мгновение я задумалась: как же легко она может сейчас меня убить. Я стою к ней спиной. Что, если в её руках нож? Шнурок, чтобы задушить меня? Что тогда я буду делать? Я покосилась в поисках любого предмета для защиты. В нескольких метрах от меня цветастая ваза. Далеко. Я в невыгодном положении.

Освободившись от корсажа, я встала вполоборота, оценивая реакцию служанки. Она молча и старательно занималась верхним платьем. На мгновение мне стало стыдно за свои мысли, но стыд быстро сменился очевидностью моего положения: я пленница в практически вражеской стране, не знающая порядков и законов. Я должна подозревать всех, готовиться к любому исходу. Если произойдёт что-то плохое, у меня уже будет решение. А если мои ожидания не оправдаются, будет в несколько раз приятнее. Я привыкла думать наперёд, даже если безосновательно. В этом мире нельзя недооценивать врагов.

Отстегнула панье [Каркас из прутьев для придания пышности юбке]. Я осталась в тонкой льняной сорочке, загрязнившейся у подола.

— Прошу, подай мне новую сорочку, больше ничего, — медленно проговорила я из последних сил. Её круглые глаза ещё больше округлились, словно она впервые услышала слово «прошу». Надеюсь, я сделала верные выводы. Это может быть неудивительно в среде жёсткой дисциплины Фридриха.

— Вам не угодно одеться, госпожа? — я постаралась сфокусировать мутный взгляд на её лице. Молодая. Моложе меня. Темноволосая, круглолицая и миловидная, с испуганным, но любопытным щенячьим взглядом.

— Мне нехорошо, я замёрзла и у меня сильный озноб. Я хочу лечь.

— Вам подать воды? — она свела свои густые брови, кажется, искренне обеспокоенная. Вода. Я прямо почувствовала прохладную влагу, наполняющую меня. Она была бы очень кстати.

— Если у тебя нет иных, более важных поручений, и моя просьба не слишком тебя затруднит, — осторожно начала я, присаживаясь на край холодной кровати. Насколько легко можно подружиться с этой девушкой? Насколько сильно Фриц вымуштровал своих служанок? Как тяжело думать и рассуждать в таком состоянии. Тошнота подступает к горлу, а воздух становится сухим. — То я была бы благодарна стакану воды.

— Что Вы, госпожа! — в её голосе отчётливо слышны испуг и смятение. Она присела в поклоне и умчалась из комнаты.

Я прилегла на прохладные свежие простыни, не ощущая ничего, кроме нарастающей головной боли. Потяжелевшими руками нащупала край одеяла, прячась под ним от озноба и мгновенно проваливаясь в сон.

Было солнечно. Поразительно солнечно, словно природа сама насмехалась над моим положением.

— Барыня! Барыня, уйдёмте отсюдова! Уйдёмте! — я взглянула в перепуганные глаза кормилицы.

— Подожди, Аксинья, там что-то не в порядке. Ей страшно, — вглядываюсь вдаль, выискивая среди людей то самое бордовое платье. Я чувствую, как прохладный ветер доносит до меня все ароматы окраины Турина: гниль, сырость, запахи навоза и дыма.

— Это не доведёт до добра, я же чувствую! — говорит моя нянюшка и тянет меня за руку.

— А если мы оставим девушку и уйдём, останется ли она в порядке? Что ты чувствуешь тогда? — строго замечаю я и делаю шаг вперёд, заметив нужный силуэт. Нянюшка не ответила, лишь трижды перекрестилась и покачала головой: как и всегда по-нежному, но с упрёком. Двое неизвестных словно растворились, а девушка почти бежала, тревожно оглядываясь. Я ускорила шаг, приближаясь к ней. Красные от слёз глаза незнакомки на её бледном лице можно было заметить даже с расстояния. Она свернула в закоулок между домами, рядом с какими-то мужиками, спорившими на своём языке за кружкой дешёвого вина. Как глупо бежать от погони тёмными безлюдными тропами.

— Ох, пропадём мы, пропадё-ём, — вполголоса запричитала нянюшка, поспешая за мной.

Улочка была грязной и пыльной, в конском навозе, нагретом тёплым солнцем. Я поморщилась, сдерживая тошноту, и постаралась дышать чуть реже. Девушка в бордовом платье оглянулась в очередной раз, и её полный паники взгляд зацепился за меня. Между нами было около двадцати шагов, незнакомка, подняв дрожащими руками пышный подол, рванулась к нам навстречу, едва не упав в ноги.

— Arrescidemì! Mi funt a occìdere! Dae issu! Arrescidemì! [«Спасите меня! Они убьют меня! От них! Спасите!» — сард.]

Громкий звук удара о дерево. Словно в дверь кинули глиняную чашку. Я открыла глаза, чувствуя, как вымокла от пота рубашка. Дышать трудно. С трудом пришло осознание, что удар был о дверь моих покоев. Сжимаю ледяными пальцами влажную простынь, заставляя себя сесть. Всё тело отозвалось невыносимой ломотой. Комната кружилась и пульсировала. Я встала, истекая потом, ноги отказывались слушаться, казалось, будто я сгораю изнутри. Сколько прошло времени? Пять минут? Пять часов? Пять дней? Не понимаю, каким чудом добралась до дверей, прикасаясь горячей щекой к прохладной древесине. Она словно стала густой и вязкой, ещё немного и я провалюсь сквозь неё. Я медленно подняла руку, прикладывая ладонь к двери. Чувства и ощущения подводили меня, и сейчас я будто находилась в шатающемся коробе, то и дело меняющем вязкость своих стен. Каждый вдох давался мне с трудом и отзывался содроганием тела. На мгновение почудилось, что я стою на скользкой скале, и ледяной морской ветер проходит сквозь мою кожу, оставаясь внутри, словно снежные иглы.

— ...бегаешь ей за водой, она пленница, а не... — грубый мужской голос. Он говорил раздражённо, вполголоса, но как же сложно теперь воспринимать немецкую речь. Кажется, будто я забыла все слова, кроме русских.

— Госпожа больна, просила... — кажется, это моя служанка. Всё труднее вслушиваться в шёпот. Как же холодно и тошнит.

— Госпожа? Эта дрянь не госпожа, а... — слишком тихо и неразборчиво, слишком... по-немецки. Тело пробивает крупной дрожью, мне нужно вернуться. — Обращайся с ней похуже.

— Господин, но мне поручено за ней присматривать и ухаживать.

— Ты спорить будешь, собака бесправная? Ты кому перечишь? Станешь ей прислуживать, я тебя в пыточную брошу, поняла?!

— М... м-мне... поручили... — что она говорит дальше? Боится, но каков итог? Не слышу. Не понимаю.

— ….к королю... выбьют из неё всю правду шпицрутенами... до костей забью обеих и тебя, как предательницу!.. Я разрешение на это получу, не сомневайся... ты с ней пойдёшь, если откажешься подчиняться и выполнять, что я говорю! — в глазах темнеет с каждой секундой. Я делаю шаг от двери, стараясь не упасть в закачавшейся комнате. Тяжёлые ноги едва слушаются, я почти ничего не вижу. Чувствую свою мокрую ледяную простыню и почти падаю на постель. Сон накатывает на меня огромным камнем.

— Sprechen Sie Deutsch? Vous parlez français? [«Вы говорите по-немецки? Вы говорите по-французски?» — нем., франц.] — попутно взяв её за руку и поворачивая к людной улице, пытаюсь узнать я, в надежде разобраться, что происходит и кто ей угрожает. Девушка отвечает что-то на своём, усложняя мне задачу.

— Что же делать? Не можем же мы просто ходить с ней по улицам до темна, коли увидють — подумають, что заодно! А коли воровка какая? Не погляди, что одежда приличная! Может продаёт краденое, да и тратит всё на платьица! — слегка запыхавшись от быстрого шага, причитает нянюшка.

— Ты видела, что те два верзилы сделать с ней хотели? Мешок на голову, еле вырвалась! Не похожи они на приличных служителей закона, сама же понимаешь — головорезы! — девушка крепко держит мою руку, словно единственное спасение.

— А Вам не кажется странным, барыня, что ей никто не поможает? Она бежит, кричит, видно, что зовёт помощи, а помогаем токмо мы с Вами, — Аксинья сводит седеющие брови и жуёт нижнюю губу, раздумывая над своими же словами.

— Кажется, Аксинья, ещё как кажется. Но мне девчонку слишком жалко, ты слышала, как она кричала, — задыхаясь от жары и спешки, оглядываю улицу. Народу немного, и головорезов нигде не видать, только как сатирическое напоминание о чём-то непорочном возвышается вдали Супрега.

— Куда мы теперича? — едва слышно спрашивает няня, вытирая с загоревшего лба крупные капли пота.

— Inue! Inue sunt! [«Там! Они там!» — сард.] — крик отчаяния заставил моё сердце на мгновение замереть. Девушка впилась пальцами в мою ладонь так сильно, что я едва не вскрикнула от боли. Она металась на одном месте, словно рыба, выброшенная далеко на берег, показывая за отдалённый светлый дом, где маячили три тёмные фигуры, стремительно приближающиеся к нам. Уже три.

Я обернулась, готовая бежать назад — к главной площади, но четверо коренастых мужчин, подтянув до самых глаз тряпичные маски, обходили нас со спины. В сумме — семь. И это лишь те, что я вижу. Улица опустела от прохожих так резко и неожиданно, словно в наказание за что-то оставив нас наедине с нашей смертью.

— Чёрт! Чёрт! — едва слышно роняю я, быстро осознавая крайнюю глупость своих поступков: я бросилась помогать девчонке, не оценив риски, не рассмотрев исходы, потому что была поглощена лишь желанием спасти. И к чему это привело? Умрёт втрое больше, чем могло бы.

— Барыня, уходим! — няня схватила меня за свободную руку, её тон стал ледяным, но скрыть испуг она не смогла. Никто бы не смог. Сардинка громко и хрипло дышала, глотая бесконечные слёзы, и уже не могла кричать, я лишь чувствовала, насколько похолодели её дрожащие пальцы.

— В порт! — крикнула я, цепляясь за хрупкую надежду на спасение.

— Тише, тише, — сквозь блеклый свет горящей свечи я разглядела молодое лицо служанки. — Ваша рана на щеке опять кровоточит, её нужно обработать, не пугайтесь.

Я инстинктивно перехватываю её руку, тщетно всматриваясь в темноту комнаты. Всё ещё чувствую на щеке шершавый след полотенца.

— Прошу Вас, госпожа, перестаньте сопротивляться, Вы теряете кровь! — почти с отчаянием говорит она.

— Я уже не понимаю, друг Вы или враг, а может, я просто брежу, — тихо отвечаю я по-русски. Она молчит, стараясь вырваться из моей хватки и обработать рану.

— Госпожа, прошу! — повторяет она с надрывом, и я слышу всхлипы. Она плачет. Я напугала её? К чёрту.

Свет свечи тускнеет с каждой секундой, погружая комнату в беспросветную адскую тьму. Я чувствую, что кровать подо мной горит огнём, а ледяной ветер, продолжающий прошибать моё тело болезненным ознобом, не в силах потушить его, лишь распространяя пламя. Я вижу, как оно вырывается из комнаты, ласкает стены, превращает в обугленные лоскуты мебель, ткани, погружает весь дворец в руины хаоса. Горю и я. Сгораю в этом пламени, никак не способная, наконец, умереть.

— Да потушите вы его! — крик сам вырывается из моей груди, я кричу по-немецки.

— Госпожа, лягте, у Вас жар!

— Почему вы не потушите это пламя, вы все сгорите, сгорите! — я чувствую, как по щекам стекают слёзы, такие же горячие, нагретые на этом грешном костре. Он всё разгорается, охватывая дома, улицы, реки, превращая озёра в сгустки лавы.

— Госпожа, лягте! Лекаря! Лекаря позовите! — этот высокий голос врезается в мою голову, и я тоже кричу от боли физической и душевной. Почему я сгораю на костре, как средневековая ведьма, почему?

Глава 3. Допрос под номером один

Страшно хотелось пить. Я открыла глаза, стараясь сфокусировать мутный взгляд хоть на чём-то в этой светлой комнате. Слишком светлой. Казалось, солнце отражается от всего: белых стен, нелепых тумбочек с лепниной, столика с практически прозрачной хрустальной вазой, а эти и без того золотые окантовки резали глаза отсветами лучей. Я зажмурилась, почувствовав, как от яркого блеска проступают слёзы.

— Вы очнулись, — высокий и слегка дрожащий голос возник над моим ухом. Я промычала что-то невразумительное в ответ. Лба вновь коснулась мокрая шершавая тряпка.

— Дай воды, — просьба вышла немного грубой, но на большее я не была способна. Служанка молча приподняла мою голову, приставляя чашу к иссохшимся, потрескавшимся губам. Её руки были слишком горячими, или я была слишком холодной.

Глоток воды подействовал отрезвляюще, и я, наконец, смогла открыть глаза и даже самостоятельно сесть. Служанка подложила под мою спину мягкую взбитую подушку и присела в поклоне, устремив глаза в пол. События прошлой ночи бледными обрывками всплывали в памяти. Тот разговор какого-то мужчины с ней — мой болезненный бред или правда? А если правда, прислушалась ли она к тем угрозам?

— Как тебя зовут? — я откинула с лица слипшиеся светлые волосы и уже здраво всмотрелась в выражение лица девушки: беспомощное, печальное, уставшее.

— София, госпожа.

— Долго я проспала?

— Почти сутки, госпожа.

— Я бредила, верно?

— Верно, госпожа.

— А моя рана сильно кровоточила?

— Останется шрам, госпожа.

— Пока я лежала в горячке, обо мне спрашивали?

— Да кто бы... — её глаза расширились от испуга, на последний вопрос она ответила громче положенного. Значит, мне не приснилось, и кто-то жаждет моей казни?

— Медикус, — спокойно произнесла я, прожигая её взглядом в попытке уловить каждую эмоцию, каждый неловкий жест. Она едва слышно, облегчённо выдохнула.

— Да, госпожа, он был, осмотрел Вас, но Вы были в бреду, кричали что-то на другом языке.

— София, — я отклонилась от холодной подушки, пропитанной моим потом. Девушка подняла на меня свой щенячий взгляд. Она была настроена ко мне вполне дружелюбно, это видно, однако теперь её снедали страх, неуверенность и борьба между человеческой жалостью и приказом неизвестного мужчины. — Спасибо тебе. За заботу.

— Госпожа! — её замешательству не было предела. Солдатская сухость не позволяла быть разбавленной тёплыми словами, тем более слугам. Это очень упрощало мне возможность обрести здесь дружеское плечо, однако не стоит расслабляться и недооценивать своих недругов. — Госпожа, что Вы! Это моя обязанность, мне наказали — я исполняю!

— Не нужно называть меня госпожой, — мой последний штрих к её впечатлению. Проще полюбиться простому народу, являясь его частью. — Я здесь всего лишь пленница, а не госпожа.

Подействовало. Она раскрыла свой маленький ротик, её глаза смотрели с изумлением и восхищением. Маленькая, маленькая и совершенно наивная девочка! Не перестала же я считать себя госпожой только лишь за то, что пруссаки окрестили меня своей пленницей! Но я постараюсь не дать эту девочку в обиду в своих расчётах на её помощь — она мне нравится.

— В-вы... Но как же... — потупила взор и развела розовыми ручками. Мне захотелось улыбнуться, но я сдержалась. Хотелось дослушать, что она скажет, а после — поговорить ещё немного.

Но дверь вдруг распахнулась. Без стука, без предупреждения. Я натянула одеяло до самой шеи, до глубины души поражённая происходящей бестактностью. В комнату вошёл молодой мужчина в привычном уже тёмно-синем мундире с медными пуговицами, в белых отутюженных кюлотах [Короткие, застёгивающиеся под коленом штаны]. В кожаной тёмной портупее, крепившейся к проходящей наискось перевязи виднелась шпага. Мне сразу вспомнился старый офицер, сопровождавший нас до дворца — он был одет в ту же форму, что и этот солдат — даже красные обшлага [Отворот на конце рукава], кроме, разве что, одной детали — на воротнике конвоира поблёскивала широкая тесьма, а на моём непрошенном госте никаких ярких отличий не было. Вероятно, он был из младшего состава.

— Одевайтесь и пройдёмте со мной, — сухой приказной тон. Но голос не похож... Не похож на того, что приходил ночью.

Слабо и медленно, но мой ум приходил в порядок. Я вспомнила, как Фридрих повелел приставить к покоям стражу, а значит, этот солдат — один из моих надзирателей. Но раз так, то где же он был ночью, когда мне стало плохо, и служанка ходила за водой и лекарем?

— Куда мы пойдём? — спросила я, не трогаясь с места и сильнее прижимая к груди, прикрытой лишь полупрозрачной сорочкой, одеяло. Солдат, глядя перед собой, глухо ответил:

— Не велено говорить, — другого я не ожидала. Значит, сейчас остаётся лишь одно — покорно повиноваться, не провоцируя скандалов вспыльчивостью и необдуманностью.

— В таком случае, я прошу Вас выйти, — тихо проговорила я, сделав упор на слово «прошу». Солдат коротко кивнул и молча вышел.

Я перевела взгляд на служанку, которая теперь стояла с новым платьем в руках. Платье было нежно-голубое и, видно, одно из самых дешёвых. Конечно же, по размеру не подогнано, но не о красоте мне сейчас думать. Спасибо, что дали новую и сухую одежду, а не вырядили в моё дорожное, окровавленное и пропитанное потом тряпьё. Голые ступни коснулись холодного пола, и по всему телу пробежали неприятные мурашки.

— Кто это был? — спросила я, вытягивая вверх руки, пока София занималась моей одеждой и закалывала слипшиеся волосы.

— Унтер-офицер. Следит, чтобы Вы не сбежали, — отчеканила служанка, словно бы ответ был ей заучен.

— Ты разбираешься в званиях? — удивилась я, делая тяжёлый вдох, пока девушка застёгивала на мне корсет.

— Просто его я часто вижу, вот и узнала... — я повернулась к Софии лицом и заметила, как её щёки покрылись пунцовым румянцем. — Он служит при тюремной охране.

— Как интересно, — протянула я, хватаясь рукой за столб кровати. Тяжёлое платье тянуло вниз, и сейчас я, наконец, осознала все последствия ночной болезни.

— Вам нехорошо, госпожа? — София подхватила меня под вторую руку и усадила на кровать.

— Нет, просто... Нужно отдышаться... И не госпожа я тебе, — тяжело дыша, проговорила я, ощущая нарастающий озноб.

В голове острым кинжалом пронеслись воспоминания: умирающий разбойник, истекающий тёмной пенящейся кровью из рваной раны. Руки самопроизвольно сжались в кулаки, я чувствовала, будто снова пронзаю лезвием мягкую плоть его горла, а он бьётся в предсмертных конвульсиях, хрипит и булькает, а тёплая жидкость проливается на мои ладони. Они снова в крови. Снова в крови. Во рту, как наяву, отчётливо ощущается её вкус — солёный, приторный. Меня замутило, я склонилась к краю кровати, и София поднесла к моему лицу таз. По всей видимости, меня тошнило и ночью, раз она сориентировалась так быстро. Откашлявшись, я откинулась на подушку. Горло болело, словно его подрали кошки, но тошнота, наконец, прекратилась. Я молилась, чтобы позывы больше не повторились. Холодный пот в очередной раз покрыл мой лоб неприятными липкими каплями. Я убийца. Убийца. Убийца! Но ведь он пытался убить меня...

Нет, к чёрту! Не позволю, никому не позволю прикасаться ко мне!

Нужно отвлечься. Но мысли в который раз объявили мне войну, уходя всё дальше в созерцания умирающих людей. Мои сны неприятно-леденящей волной окутали разум, заставляя вспоминать то, что хотелось навсегда забыть.

Но дверь вновь распахнулась, прогоняя наваждение. Этот унтер-офицер совершенно не боялся увидеть меня здесь в неловком положении, без одежды. Вся солдатня Фридриха такая или только этот?

— Ваше время на одевание прошло. Пройдёмте со мной, — он вновь смотрел строго перед собой, не взглянув на меня даже мельком. Время на одевание? Да он шутит!

София подала руку, помогая встать. Я сглотнула подступающий ком и направилась к выходу. Мне предстояло изучать коридоры, но каждый шаг лишал всяких сил, а стены давили на сознание всей своей тяжестью. Каждая попытка просчитать коридоры и повороты забывалась с появлением последующей. К моменту, как мы, наконец, дошли до нужного места — очередной резной двери, я позабыла весь наш путь. Унтер-офицер открыл дверь, приглашая войти.

В комнате царил назойливый и давящий полумрак. Плотные шторы на фоне яркого солнечного дня смотрелись тяжело и угрожающе. В центре кабинета стоял массивный дубовый, с множеством ящиков стол на гнутых ножках и с резными рамами два дубовых стула, обитых тёмным зелёным бархатом. У окна в углу возвышался широкий книжный шкаф, в противоположном — облицованный мрамором камин с решёткой и металлическими кочергами. На стенах, таких же мрачных и зелёных, висели два мужских портрета, карта Силезии и древнеримская схема для планирования военных действий — конечно же, обе пустые, без заметок и булавок. В противоположной от окна стене пряталась тёмная неприметная дверь. Я всмотрелась в портреты: на одном — молодой Фриц, на другом, как комичная аллегория — Александр Великий. Сопровождающий нетерпеливо кашлянул и указал рукой на один из стульев. Я села на мягкий бархат и устремила взгляд на стену: напротив стола слишком громко тикали строгие величественные часы, витиеватые канделябры громоздились по сторонам от двери. Всё вполне очевидно. Мне предстоит допрос.

Моё самочувствие не переставало о себе напоминать: тошнота то и дело подступала к горлу и сменялась головокружением, от слабости на лбу выступила испарина, и я чувствовала, как по спине стекает холодный пот. Хотелось спать, и в этом мрачном, душном, угнетающем месте было трудно удерживаться в сидячем положении. Я медленно облокотилась о спинку, протирая лоб холодными пальцами и пытаясь успокоить колотящееся от усталости сердце. Прикрыла глаза лишь на мгновение, надеясь задремать на пару живительных минут, но тиканье часов пронзало голову насквозь, хотелось закрыть уши руками, спрятаться, убежать, лишь бы этот омерзительный звук исчез, но такой жест неприемлем в моём положении. Я снова открыла глаза, молясь, чтобы допросчик побыстрее пришёл, и мучения хоть немного ослабились.

Словно услышав мои молитвы, дверь отворилась. Солдатским шагом в комнату ступил невысокий седовласый мужчина без парика, свои волосы тщательно закручены на висках, на голове — треуголка, окантованная тонкой, но пышной каймой из белоснежных страусиных перьев. Он был в тёмно-синем мундире с золотым шитьём, сверкающим при каждом движении. Остановился у стола, устремив на меня пронзительный оценивающий взгляд. В нём не читались осуждение или даже интерес, только... усталость? Мне было тяжело анализировать его чувства и мысли, слабость снедала меня, делая беспомощной и отстранённой. В таком положении я чувствовала себя небезопасно, словно вожжи не в моих руках, и я никак не могу повернуть происходящее в свою пользу, потому как его нутро сокрыто под пеленой болезни. Попыталась принудить себя к размышлению: мужчина наверняка военный, и странное украшение треуголки, значение коего мне неведомо, однако же выдавало высокую должность, что подтверждалось его умением держать лицо. Он с тяжёлым вздохом сел на стул напротив меня, и теперь нас разделял лишь благородный дубовый стол.

Допросчик опёрся головой о руку и серьёзным взглядом принялся изучать моё лицо. Не знаю, сколько продлилось молчание, но я, отвлёкшись было от болезненного состояния, снова почувствовала начинающую пробивать дрожь.

— Мне сообщили, что Вам было плохо ночью, — наконец, он нарушил молчание, нахмурившись и отряхивая запылившийся рукав мундира.

— Да, — коротко ответила я: он не спрашивал подробностей, мне стоит следить за количеством выдаваемой информации, даже будучи невиновной. Я не знаю, кто передо мной, а значит всё сказанное может быть перевёрнуто в угоду ему. Однако мысли мои путались теперь всё чаще, и попытки анализировать теперь удавались с огромным трудом.

— Не сочтите за грубость или бестактность, это лишь интерес старого офицера, — мужчина тепло улыбнулся, и его взгляд скользнул по моему шраму, — но откуда у Вас эта рана?

— На нашу карету напали разбойники, один из них пробрался внутрь и ранил меня, пока я отбивалась.

— Снова разбойники... — разочарованно протянул он, переводя взор на гладкую поверхность стола, на которой стояли лишь чернильница и сургуч, но затем вновь посмотрел на меня. — Вы храбрая фройляйн, раз не побоялись дать отпор злодеям.

Я молчала. Эта лесть к пленнице не может быть чистосердечной. Вероятно, он пытается вызнать мои умения? Или что-то другое? Да, что-то другое, но что? Голова словно чугунная.

— А где же были все конвоиры?

— Мне неизвестно. Ушли куда-то в лес. Возможно, за разбежавшимися лошадьми, а может, просто погнали разбойников.

— И оставили Вас с другой дамой одних в карете? — я не могла понять, удивлён мой допросчик или ироничен.

— Да.

— Отчего ж Вы не сбежали, когда остались совсем одни? — впервые я опешила от его вопроса, и удивление, вероятно, явственно отразилось на моём лице, потому как допросчик усмехнулся.

— Сбежать куда? — холодно произнесла я. — В разбойничий лагерь или к волкам? Нам, двум дамам на лесной дороге?

— Храбры, умны, красивы — какие чудесные качества, — он задумался и потёр переносицу. Я сжала пальцами край стола, чтобы не выпалить лишнего, и этот жест не ускользнул от мужчины.

— Не будьте такой настороженной, заверяю, что у нас с Вами лишь обыденная беседа. Не думаете ли Вы, что мы станем пытать женщин? — он снова улыбнулся, вполне правдиво, даже человечно.

— Всякие мысли посещали, сударь, — последнее слово я сказала по-русски. Рассуждать по-немецки опять становилось всё тяжелее, и лучше я буду следить за содержанием своих речей, чем за языком, на котором отвечаю. Мужчина не подал виду, что подобное перемешение вызвало хоть капельку смущения. Его спокойствие заражало, заставляло погружаться в туман мнимой безопасности, но я из последних сил удерживала холодность рассудка.

— Как Ваша фамилия? — он продолжал мягко улыбаться, скрещивая пальцы. Его голос, уже старческий, выдавал в нём серьёзного и рассудительного человека, познавшего жизнь во всех её мрачных красках.

— Синявина, — сухо ответила я, всматриваясь в его несколько поблёкшие глаза. Он рассмеялся. Тихо, по-отцовски. Этим смехом напомнил моего покойного дядюшку, любившего так просто коротать вечера за беседами со мной.

— Вы так внимательно меня разглядываете, словно в любой момент я или растаю, или вытащу из-за пазухи нож, — он слегка склонил голову набок, глядя на меня, как на неопытного ребёнка, наивно пытающегося казаться взрослым. Я молчала. — Ну а имя?

— Ну а Ваше? — я порядком устала от глупых вопросов, которые требовались, вероятно, для успокоения моего внимания в тщательно разыгранной дружеской обстановке. Если мне уже уготована виселица, нужны ли мои притворства?

— Курт Кристоф фон Шверин [Прусский генерал-фельдмаршал (30 июня 1740), один из выдающихся военачальников Фридриха], — он сузил светлые глаза, откидываясь на бархатную спинку стула. Я замерла, дыхание перехватило от удивления.

— Генерал-фельдмаршал прусской армии? — моё изумление было настоящим, скрыть такое сильное ошеломление невозможно.

— Вы так осведомлены в именах прусских военачальников? — он продолжал говорить спокойно, с некоторой усмешкой.

— Мне кажется удивительным не знать такую личность как Вы. Не скрою, поражена рассказами о Вашей победе в битве при Мольвице [Сражение, состоявшееся 10 апреля 1741 года между прусскими войсками под командованием короля Фридриха II и австрийскими войсками под руководством фельдмаршала Рейнхарда фон Нейперга около деревни Мольвиц в Силезии во время Войны за австрийское наследство], где Ваше решительное вмешательство спасло всё сражение, — я говорила чуть быстрее обычного, придвинувшись ближе к столу и ещё более жадно вглядываясь в глаза генерала. Он тоже придвинулся ближе, тяжело вздыхая — не верит мне, совершенно не верит. Не знаю, разочаровывает ли это недоверие или льстит — ведь меня начинают воспринимать, но воспринимать как угрозу.

— Хотите сказать, что просто наслышаны о моих военных походах, — протянул фон Шверин полу-утвердительно. Действительно, кто поверит, что женщина способна интересоваться чем-то, кроме моды, адюльтеров и иных любовных сплетен. Мне стоило сыграть дурочку, притвориться, лишь бы отпустили домой, но как могла я не удивиться, что допрос мне проводит генерал-фельдмаршал?

— С чего такая честь, генерал? — решилась я. Страх и волнение переплелись в единый клубок, и всё внутри меня сжалось, словно исход нашего разговора решает мою жизнь, а я последней дурой иду прямиком на гильотину. Он понял всё без уточнений. Я и не сомневалась. Улыбнулся устало, вымотанно, серьёзный взгляд выдавал его недоверие.

— Госпожа Синявина, как ни прискорбно, но Вы пленница. Вы защищали девушку, выступившую не то посредницей, не то участницей тайной переписки с нашими врагами. Идёт война, — его тон стал ледяным, а взгляд непроницаемым. Он прав — я полностью осознавала своё положение.

— Не предполагала, что перед казнью мне представится возможность «дружеской беседы» с самим фельдмаршалом, — я вздохнула, вновь откидываясь на спинку и устремляя взгляд в прикрытое шторой окно. Перед глазами летали мушки, а вся комната словно находилась в размытой дымке.

— Идёт война, госпожа Синявина, — повторил он.

— Но ведь не ваша, господин фон Шверин, — я ответила тихо, нарочито спокойно, прожигая генерала ледяным взглядом и улыбаясь одними уголками губ, но в каждом слове звучало отвращение, — не Пруссии.

— А всё-таки Вы умеете чувствовать? — неожиданно поинтересовался он, кажется, совершенно не задетый моим замечанием.

— Что Вы имеете в виду?

— Всё это время Вы тщательно старались показаться сдержанной, никак не выказывать мыслей и отношений. Сейчас Вы вспыхнули, хоть и пытаетесь укрыться за тенью прохладной улыбки, зачем? Не желаете, чтобы кто-то знал, будто Вы тоже человек, который умеет чувствовать? Довольно рискованно осуждать страну, в которой Вы имеете шаткое положение, возможно, даже врага. Вы понимаете, что за Ваши слова Вас, фройляйн, могут вздёрнуть?

Я отвела взгляд в сторону. Он снова был прав, мучительно прав, но сейчас я хотела лишь одного — тишины и покоя, даже если предоставят мне их в сырой земле. Туманность комнаты с каждой секундой лишь усиливалась, и мои пальцы начали неметь. Может, эта виселица уже облегчит страдания? Я отправлюсь вслед за дядюшкой, нянюшкой, отцом и матерью, перестану мучиться...

— Госпожа Синявина, — монотонный голос генерала заставил мои мысли вернуться в пыльный кабинет. — Вам нужно следить за словами. Даже в дурном самочувствии.

— Даёте мне совет? — усмехнулась я. Он покачал головой.

— Проговариваю прописные истины. Но вернёмся к вопросу, — он откашлялся, с омерзительным скрипом поворачивая стул, и вытянул ноги в начищенных сапогах. — Так скажите же мне, госпожа Синявина, что, по-Вашему, война?

— Вас правда интересует моё мнение? — задала я вполне риторический вопрос. Он всё ещё разводил пустой диалог, демагогию. Всё вполне очевидно: хочет понять меня, прощупать.

— Если честно, не особо, — он неотрывно смотрел в окно, потирая затёкшую руку. Повисло молчание. Он ждал ответа, непременно ждал, и мне стоило его дать.

— Вы читали де Монтескьё? [Французский философ, правовед и писатель эпохи Просвещения, один из зачинателей идеологии либерализма] — этот разговор выматывал меня, я, словно на шахматной доске, была не то ферзём, не то пешкой, кажется, совершенно тщетно стараясь удержать позиции ферзя. Вероятно, очень глупо — рассуждать о военных действиях страны, в которой ты пленница, но, находясь в этом душном, мрачном, гнетущем помещении, я уже была готова сложить голову. Жаль только, что не на родной земле. Я рада, что Фридрих не слышит меня, хоть и нет различия, с кем вести беседу: с ним или его военачальником. — В своих «Персидских письмах» он отмечал: «Существует только два вида справедливых войн: те, что предпринимаются для того, чтобы отразить нападение неприятеля, и вторые — чтобы помочь союзнику, подвергшемуся нападению» [Сатирический роман Шарля Луи де Монтескьё, 1721 год]. Ваша война не следует ни одному из этих замечаний.

Фон Шверин молчал. Теперь на его лице, даже в своём состоянии, я явственно читала удивление и смятение.

— Де Монтескьё... — строгий волевой голос. Я обернулась слишком резко, и комната вновь поплыла перед глазами. Фридрих. Как давно он стоял у этой неприметной двери в стене? Как могла я его не заметить... — Как несуразно слышать из Ваших уст. Женщины хороши для украшения бала, но не для участия в беседе философов.

Заведя руки за спину, он медленно отошёл от двери в стене, неотрывно глядя на меня. Что читается в нём? Издёвка? Пренебрежение? Просто безразличие? Я прикусила изнутри нижнюю губу, заставляя себя молчать, отвечая сдержанным взглядом. Он был в том же мундире, что и в прошлую встречу, но на этот раз без парика, так же завив свои тёмные волосы на висках.

— Дурно выглядите. Надеюсь, Вы здесь не упадёте в обморок? У меня нет времени приводить Вас в чувства, — твёрдым шагом Фриц прошёл к Шверину.

— Только не в Вашем присутствии, — вырвалось у меня раньше, чем я смогла подумать. Слишком язвительно, слишком беспечно и бестолково! Сердце ушло в пятки, я постаралась скрыть испуг. В комнате повисла угрожающая тишина. Она длилась, кажется, целую вечность, но Фридрих вдруг криво усмехнулся и, ничего не ответив, облокотился руками на стол, снова всматриваясь в меня: серьёзно, пытливо, угрожающе. Всего на мгновение взгляд задержался на моём шраме. Большие круглые глаза были слегка навыкате и пронизывали пламенными искрами самую душу, заставляли дрожать от страха. Из самых последних сил я взяла себя в руки, впиваясь ногтями во вспотевшие ладони. Время снова стало тягучим, как болото, и невыносимо медленным. Взгляд жалил, прожигал, хлестал, словно я и впрямь была виновна во всём, в чём только могла бы. Фриц ничего не спрашивал, а я не понимала, сколько уже длится эта бессмыслица — минуту или несколько десятков бесконечно тяжёлых минут.

Резкий стук в дверь прервал мои мучения. Король с глухим звуком ударил ладонями по столу и отошёл, продолжая следить за каждым изменением моего лица своим цепким взглядом сокола, изучающего повадки воробья.

— Войдите, — наконец он отвернулся к двери, встречая входящих. Ими были двое: старый офицер и молодой солдат, хорошо знакомые мне лица. Те самые, сопровождавшие нас в карете ко дворцу. Они коротко поклонились. С момента, когда я в последний раз видела их, мало что изменилось. Только кокарда на треуголке офицера сверкала новым лаком.

Перед глазами непрошено встал яркий образ: молодой солдат — Франц — тащит по тёмной мокрой траве безжизненное тело погибшего пруссака, словно бледную тряпичную игрушку. Кровь на его мундире давно засохла, а раны промыты проливным дождём. Открытые глаза пусто смотрят в глубокое вечное небо. Длинные ноги нелепо волочатся по земле, оставляя едва заметные борозды. Тело глухо ударяется о дно прямоугольного деревянного отсека для тюков и ящиков. Вижу, как бедного погибшего Карла закрепляют ремнями, чтобы он не болтался при поворотах. Закрепляют холодно, серьёзно, словно он не прожил с ними всё это время, не служил офицеру, не общался с Францем и Йоганном, который теперь истекал кровью, лёжа на земле, и хрипло, прерывисто хватал ртом пыльный воздух, принесённый с проезжей дороги. Нет, вероятно, Франц что-то чувствовал. Может быть, даже боль. Но неужели в армии Фридриха и скорбь карается шпицрутенами?

— Ваше величество... — от звучного голоса офицера я очнулась. Воспоминания о мертвецах и крови накатывали внезапными волнами, и не было сил бороться.

Фридрих молча смотрел на офицера. С каждым мгновением лицо короля становилось всё суровее.

— Что же Вы замолчали, фон Темпельгоф? [Вильгельм Дитрих фон Темпельгоф, сведения о нëм были изменены] — Фриц нахмурил брови, скрещивая руки на груди. Он не сказал больше ни слова, но комната в одно мгновение пропиталась напряжением. Я почувствовала, как моё тело превращается в натянутую струну, готовясь к чему-то страшному. Отдать должное, Фридрих был способен даже молчанием резать так, как многие не могут словами. Он внушал страх каждому присутствующему, превращая офицеров в безвольных мышек в его руках. Я с замиранием сердца осматривала королевский силуэт, осознавая, что в характере Фрица действительно есть что-то, чем можно восхищаться.

— Ваше величество, — вновь начал старый офицер, названный королём как некто фон Темпельгоф. Франц молчал, устремляя тревожный взгляд перед собой. Он стоял, не шевелясь, как и положено простому солдату, но глаза его иногда скользили в сторону — он слушал короля. Слушал и боялся. — Сардинская вдова ничего не сказала. Она плачет и скулит, как собачонка, вся бледная, будто призрак, и с синими губами. Но мы продолжаем допрос. Она врёт, что не знает немецкого.

— Продолжаем допрос! — с негодованием повторил Фридрих, всплёскивая руками. Его громкий голос отражался от стен даже в этой заставленной комнате, наполняя её всё более холодящим животным страхом. Фриц отвернулся от офицера и покачал головой. В его голубых глазах отчётливо виднелась мысль, что он считает фон Темпельгофа по меньшей мере идиотом. — Продолжаем допрос! Вы фельдфебель [Звание старшего унтер-офицера в пехоте, артиллерии, инженерных войсках] или ряженая девка?

— Ваше величество, я делаю всё возможное... — голос офицера стал тихим, но всё ещё сохранял твёрдость.

— Вы потратили сутки на разговоры с этой особой и узнали только, что она по-немецки не говорит? Так говорите с ней по-французски! Возьмите словарь и общайтесь на сардинском! Вы делаете всё возможное?! — вскричал Фридрих, с силой ударяя кулаком по столу. Я вздрогнула, осматривая проясняющимся от волнения взглядом всех присутствующих. Фон Шверин без особого интереса разглядывал тёмную штору, Франц продолжал смотреть в стену, но лицо его стало неестественно бледным, а тонкие пальцы слегка подрагивали. — Если это всё возможное, то Вам не место в унтер-офицерах! Идите драить полы в богадельнях!

— Ваше величество, мы захватили в плен соучастников тайной переписки...

— Соучастников. Тайной. Переписки, — тон Фридриха стал угрожающим, и по моей спине поползли мурашки. Я старалась дышать на счёт, чтобы не выдать своего нарастающего испуга.

Все молчали, и тиканье часов осталось единственным громким звуком в этой чёртовой комнате.

— Вы привели во дворец двух баб! — рявкнул он, на пятках поворачиваясь лицом к офицеру. Начищенные сапоги неприятно скрипнули. — Одна ревëт и не сегодня-завтра преставится, вторую лихорадит, ещё минута — и свалится без чувств! Мне за это дать вам орден?!

Офицер не ответил. Кажется, он вполне привык к ярким срывам своего короля и теперь лишь выжидал, когда этот неукротимый вулкан угаснет, в отличие от молодого солдата, который за всё время беседы успел побледнеть на несколько тонов. Я продолжала с интересом наблюдать за действиями короля, размышляя. Он устроил выговор конвоирам при мне, потому что настолько не верит в женский ум или потому, что не видит в своих словах ничего, что я могла бы выудить? А ведь и правда, есть ли во всём этом что-то, что может оказаться полезным? Пока Фридрих отчитывает офицера, стоит держать ухо востро, запоминать каждое слово, после продумать, проанализировать. Что можно понять из этой ситуации? Фридриха боятся молодые солдаты, а опытные относятся с осторожностью. Тогда как те, кто у короля в фаворе — тот же фон Шверин — не боятся королевского гнева. Этот гнев им ведом, но совершенно не страшен. Шверин скучает. Тот офицер, чью фамилию мне пока не удалось запомнить, судя по всему, частенько слышал буйства Фридриха, и те ему приелись. Он не боится, однако опасается. Какой из этого вывод? Можно сделать ставку, что так получится распознать фаворитов короля, выделить любимчиков. Что ещё? Офицер говорил про мою маленькую сардинку, что та бледна, а губы её синие. Фриц сказал, что она может преставиться. Нужно как-то разузнать, действительно ли вдова виновна и я защищала участницу заговора? С одной стороны, заговор был против Пруссии, а значит, на руку моей стране, с другой — это дело чести. Если я обманулась в собственных ожиданиях и пожертвовала жизнью моей бедной любимой нянюшки ради заговорщицы и лжеца, я никогда не смогу себя простить.

Таким образом, на досуге у меня несколько вопросов: узнать вину сардинки, определить, кем был тот мужчина, что добивается моей казни и подговаривает служанок, а также найти способ связаться с матушкой-императрицей Елизаветой Петровной. Все три вопроса требуют крайней продуманности и осторожности. Главное помнить, что в этой стране, как выразился Фриц, доверять можно только собакам.

Глава 4. Информация к размышлению

— Где ещё один? Вас было четверо в конвое, — король прошёлся к окну и, слегка отодвинув тяжёлую штору, вгляделся в открывшийся вид. Я наблюдала за каждым его движением, думая, что стоило бы узнать, куда выходят окна, чтобы лучше понимать устройство здания. Но как это сделать? Встать и посмотреть попросту невозможно, да и, в общем, моя попытка выйти из-за стола расценится двусмысленно. Неужели придётся просто сидеть и ждать приговора, без попыток что-либо сделать? А сделать что? Попытка к бегству будет глупа и непродуманна. Мне нужно больше времени, а значит, цель одна — держаться.

— Унтер-офицер Йоганн Айзенхарт лежит в лихорадке, эта русская заразила его своей холерой, он едва жив, — покачал головой офицер. Я, наконец, перестала буравить взглядом Фрица и, не скрывая негодующего удивления, посмотрела на нашего бывшего конвоира. Тогда на поляне он поверил моим словам и даже поделился платком, чтобы я утёрла кровь с раны, этот человек показался мне чуть более честным. Но теперь с таким жаром утверждал королю, будто я принесла к ним холеру! Это лишний раз напомнило мне, что нельзя доверять окружающим и проникаться к ним. Сначала сардинка, теперь этот старик!

— Что говорит медик? — в голосе Фридриха прозвучало неподдельное беспокойство. Он покосился на меня, но, кажется, не поверил в историю про холеру — сейчас в его взгляде не чувствовались ни угроза, ни осуждение. Всё-таки Фриц не дурак, иначе бы не прослыл талантливым стратегом. Его не так-то просто обдурить, однако же не невозможно.

— Не доживёт до утра, — тон офицера стал карикатурно опечаленным. Я вновь взглянула на Фридриха, силясь понять, заметил ли он эту лживую ноту. Лицо короля оставалось усталым и раздражённым. Не удавалось выхватить ни одного подтверждения или опровержения тому, что офицеру поверили.

— Любуетесь? — от неожиданности я почти подпрыгнула на месте. Фон Шверин, всем телом опираясь на стол, приблизившись, со странной ухмылкой смотрел на меня.

— Что вы имеете в виду? — я, нахмурившись, покосилась на Фрица. Любоваться на этого ненавистника женщин? Он что, смеётся?

— Вы так внимательно его разглядываете, видно, стараетесь запомнить каждую деталь в образе. Писать портрет собрались? — он облокотил голову на руку, лукаво улыбаясь. Я вскинула брови, оторопев от заявлений генерала. Что-то подсказывало мне, что от большой скуки он решил подтрунить меня.

— Генерал, о чём беседа? — по-французски вдруг спросил Фридрих [По воспоминаниям современников Фридрих предпочитал французский язык немецкому, чем вызывал недовольство некоторых слоёв общества]. Этот день не переставал меня удивлять. Почему французский? Король полагает, что мне он не знаком?

— Продолжаю допрос, ваше величество, — со вздохом протянул Шверин на том же языке, отклоняясь от стола.

— Отчего же эта дама так опешила? — его взгляд вновь коснулся моего шрама. Я невольно дотронулась до него рукой — шершавый, только покрывшийся тонкой корочкой, прямо под скулой, он рассекал щёку почти от самого носа.

— Да может, полагала, что мы тут варвары. Может, в России иные представления о цивилизованности? — Шверин говорил медленно, задумчиво и томливо.

— Ну что вы, какие варвары в просвящённой Европе? — тихо проговорила я, испепеляя Фридриха взглядом. Он сощурился.

— Говорите по-французски? Дворянка?

— Фрейлина её высочества великой княгини Екатерины Алексеевны [Будущая императрица Екатерина Великая прибыла в Россию в 1744 году, в 1745 стала женой великого князя и будущего императора (формально) Петра Фёдоровича], — а если шрам не заживёт, то не видать мне фрейлинского места. Хотя о каком уж месте говорить, мне бы из плена выбраться.

Фридрих поморщился и вновь обратился к Шверину.

— И что вы успели узнать из допроса этой женщины, генерал? — скучающе спросил он. — Её любимые цветочки и романы о любви?

Я стиснула зубы, устремляя взгляд в стол. Только бы сдержаться... Только бы сдержаться!

— Кто знает, женщины и королевами становятся, так может, и шпионками способны... — я продолжала изучать поверхность стола, борясь с опьяняющей яростью. Тон Шверина был спокойным, размеренным, его слова смягчали беседу, однако всё ещё не вызывали моего доверия.

— Я и не спорю, вопрос лишь в качестве шпионажа, — король продолжал разговор на французском. Он правда настолько ужасен в манерах или пытается вывести меня? Вероятно, и то, и другое. Провоцирует накал, проверяя на прочность — почти уверена, что дело в этом. Судя по всему, что я успела в нём изучить: король умён, импульсивен, но расчётлив. В любой другой ситуации я лишь поймала бы шлейф его пренебрежения, но не сейчас.

— Соглашусь. Они попались довольно глупо, судя по рассказам поймавших их солдат.

— Она уже рассказала вам свою историю? — Фридрих перешёл на немецкий. Шверин не ответил, повернувшись ко мне.

— Рассказывайте, — тон не был приказным, генерал подбадривающе моргнул и улыбнулся.

— Вы слишком нежны с ней, генерал, — резко заметил Фриц.

— Не всякий допрос требует грубой силы, — спокойно отрезал Шверин и кивнул, чтобы я начинала.

— Я прибыла в Королевство Сардиния девятнадцатого мая сего года в целях исключительно мирных: осмотреть Турин, изучить культуру, архитектуру, природу, — начала я, откидываясь на спинку стула и неотрывно глядя в глаза королю. Он скрестил руки на груди и пронзал меня взглядом — пренебрежительным и скучающим.

— Одна? — уточнил Шверин.

— С моей няней.

— Путешествие с няней через пол-Европы, — Фридрих усмехнулся, недоверчиво покачав головой. — Точно новые веяния архитектуры искали, а не выгодную партию?

— Да, — коротко ответила я, стараясь сохранять ровный тон, насколько это вообще было возможным. Его колкие замечания ранили своей несправедливостью, били кнутом, заставляя терять самообладание. Я задержала дыхание на несколько секунд, успокаиваясь, и продолжила. — Прогуливаясь по Турину, я заметила в толпе напуганную девушку, которая металась по улице, всё время оглядываясь. И решила, что кто-то за ней гонится. Увидела двух мужчин: они схватили её, силясь надеть на голову мешок, девчонка вырвалась каким-то чудом. Я захотела догнать бедняжку и помочь.

— Как помочь? — перебил король. Резонный вопрос.

— Я подумала, что двое мужчин не будут выражать открытую угрозу трём женщинам, в особенности, если бы мне удалось вывести её на людную улицу и завести, например, в таверну или гостиницу, где нападение на дам тем более возбудило бы много вопросов к этим двоим, — король удивлённо вскинул брови и нахмурился. — Да, я прекрасно понимала, что соваться в это дело неразумно, но любые расчёты подтвердят: на людной улице риск опасности крайне низок. А если что пойдёт не так — сумею скрыться.

— И что же помешало вашим планам?

— Мужчин оказалось семеро, — холодно проговорила я. Повисло недолгое молчание.

— Что произошло дальше?

Почему я сказала именно в порт? Все те мужчины, глядящие на нас такими же острыми, как их лезвия, взглядами, были готовы разодрать в клочья не только ту девушку, но и меня с Аксиньей. Я отступила на шаг, лихорадочно размышляя о плане по спасению. Оставаться в городе теперь бессмысленно. Если я вижу здесь семь головорезов, то не могу быть уверена, что их не больше. Они не будут разбираться, кто есть кто, просто схватят всех троих, и что нас ждёт тогда? Рабство, насилие, смерть? Неизвестно, что хуже. Кажется, дама в бордовом платье исключительно наломала дров. Остаётся лишь бежать подальше от Турина. К чёрту эти неизведанные страны! Домой — в Россию!

От собственной глупости хотелось плакать, и я впилась ногтями в ладони. Пустая улица, семь наученных мужчин, а мы в тяжёлых платьях. План побега невозможен при любых обстоятельствах. Остаётся только сдаваться.

— Ну и почему же вы не сдались тогда? — Шверин откашлялся, я закусила нижнюю губу, глубже погружаясь в воспоминания, в которые совсем не хотела погружаться.

— Ave MariaРозарий [«Радуйся, Мария», gratia plenaРадуйся, Мария, исполненная благодати! (лат.)]! — кажется, сотни голосов грянули громом из переулка. Я обернулась, прослеживая, как из-за дома на широкую улицу показывается бережно несённая Madonna Della Consolata — икона Богоматери Утешения [Сейчас икона находится в Турине в церкви Богоматери Утешения] в синем облачении, держащая на руках Младенца Иисуса, благословляющего мир правой рукой. И улицу с семью мужчинами, окружившими беззащитных женщин. Может, этот метафоричный символ оказался сейчас моим спасителем, мистическим пришествием, символом, знаком — чем угодно, дарящим безнадёжным нам прилив решительности.

— Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus [Иегова с вами. Благословенна ты среди женщин, и да будет благословлён плод твоего чрева, Иисус (лат.)], — они шли стройной линией: мужчины, женщины, старики и дети, монахи, монашки, держали в руках хоругви с полотнами, украшенными кистями и бахромой, кресты, свечи, цветы. Воздух наполнился знакомыми ароматами ладана, такими родными и забытыми. По бокам от ровного строя волочились калеки, молящиеся о здравии и пожертвованиях. Толпа вышагивала неторопливо, красиво. В лучах солнца, клонившегося к закату, переливались на иконе украшенные тонкой филигранью нимбы над головами святых. Судьба даёт нам шанс.

Мы с Аксиньей переглянулись. Она всё поняла без слов.

— Sancta Maria, Mater Dei [Святая Мария, Матерь Божья! (лат.)]!

Схватив за руку девчонку, побледневшую уже так, что её можно было спутать со стеной, я метнулась в толпу, пробираясь в самое сердце, густо уплотнённое молящимися. Моё дорожное платье можно было спутать с любым другим среди этих жён и матерей, Аксинья и вовсе вписывалась в шествие, но сардинка в своём бордовом наряде привлекала внимание даже простого народа. Как неумно было одеваться ярко, зная, что тебя преследуют. Из этого можно сделать лишь два вывода: либо она не знала, либо эта детская наивность превышает все пределы. Остановимся на том, что на девушку напали неожиданно — мало ли в мире разбойников? А иначе мой passage [Пассаж, происшествие, порыв (франц.)] со спасением подтверждает не только её глупость, но и мою.

— Ora pro nobis peccatoribus... [Молись за нас, грешных (лат.)]

Пригнув голову, я семенила в гуще людей, стараясь не наступать на длинные полы ряс. Пыль на дороге забилась в туфли и неприятно колола кожу. Я подняла глаза, стараясь оценить обстановку, но наткнулась лишь на огромные испуганные глаза ребёнка лет трёх, не больше. В руках матери он перевесился через плечо и сжался в хрупкий комок, хватая маленькими пальчиками ткань материнского платка. Он боялся и боялся, казалось, именно меня. Словно я была чумной или прокажённой. В огромных голубых глазах стояли слёзы, он хмурил бесцветные брови, губы дрожали, а лицо раскраснелось. В бездне его взгляда я тонула. Паника заражала, рассеивалась внутри, нагнетала и обезоруживала. В чёрных зрачках отражались пламенем золотые отблески иконных риз, и эта картина была пропитана только одним — смертью. Моей.

— Nunc et in hora mortis nostrae [Сейчас и в час нашей смерти! (лат.)]!

Голос хора успокаивал и пугал, заставлял тело неметь. Платья, плащи, рясы, рубахи мешались перед глазами, создавая головокружительную канитель. Каждый резкий жест заставлял вздрагивать, но я шла, не глядя ни на что, кроме мощённой булыжником грязной дороги, избегая глаз ребёнка, в которых таилась уготованная мне виселица. А особенно Божьей Матери, с сожалением и тоской смотревшей на меня с одной из икон. Даже этого чистого неба, манящего мою душу с каждым разом всё отчаяннее.

— Amen [Аминь (лат.)].

— Значит, вы решили скрыться среди молящихся, которые как манна небесная свалились прямо к вашим ногам? — подытожил Шверин. Фридрих молчал, задумчиво глядя в окно.

— Как я узнала позднее, нам действительно повезло: май в Турине — месяц Девы Марии, и шествие нескольких десятков молящихся подоспело вовремя.

— Ну хорошо, допустим, что так. И далее вы побежали в порт?

— Нет. В Турине нет порта, ближайший был в Генуе.

— Зачем же вы кричали про порт? — Фриц фыркнул. Я горько усмехнулась и потупила взор.

— Это и было ошибкой — наперёд сказать свои планы, — «но больше такого не повторится», — закончила я про себя.

— И куда направились? Мужчины в толпе вас не обнаружили?

— К почтовой станции. У меня с собой были деньги. Как оказалось, они были и у сардинки тоже. Не знаю, видели ли нас уже в толпе — это бордовое платье вдовы легко различимо. Или заметили после, проследовав в порт Генуи своим ходом, что всяко быстрее, если иметь крепкого жеребца, однако же открыто хватать нас, как какие-нибудь крымские работорговцы, не стали.

Мы шли неотрывно, ровно туда, куда следовало шествие, сопровождаемое пением литаний и розариев. Я продумывала в голове план отступления. Если сейчас спрятаться в гостинице или трактире, семеро мужчин — если их действительно семеро — наверняка найдут нас. Бросить сардинку теперь я не могу, это будет на моей совести. Значит, единственный выход — это действительно побег в порт. Побег... Какое отвратительное слово, будто я виновна и от страха ищу укрытия. Буду называть это стратегическим отступлением. До порта далеко, добраться туда можно на конях, а значит, нужны либо кони, либо дилижанс. Верхом в платье далеко скакать — люди не поймут, да и вряд ли девчонка умеет самостоятельно преодолевать верхом подобные расстояния, Аксинья тем более на это не способна, а троих один конь не выдержит. Diligenza postale [Почтовый дилижанс (ит.)] найдётся на почтовой станции, только денег заплати. Возможно, преследователи выйдут на нас и там, но если нам действительно удалось скрыться, то быстрые действия позволят выехать из города незамеченными.

— Тогда я ещё не подумала о своей оплошности с портом, — я прервала свой рассказ, со стыдом вспоминая те дни. — Преследователи в любом случае всё поняли и осознали, услышав эту фразу, и также направились в Геную. Не знаю, все ли, а может, кто-то остался обыскивать город, они всё-таки оказались продуманными в делах поимки женщин.

— Давайте ближе к делу, — прервал Фридрих. — Мне неинтересны ваши путешествия по дилижансам. Что было в Генуе?

Спустя время и несколько ночёвок, где нам удалось помыться, но так и не вышло разговорить сардинку — девчонка не знала языков, что показалось мне невероятно удивительным, — мы прибыли в Геную. Ближе к ночи, когда на город уже почти опустились нагнетающие сумерки. Генуя всегда очень отличалась от размеренного Турина. Когда-то она олицетворяла собой слово «жизнь», да и сейчас с самого въезда окутала запахами пряностей, моря и табака — обычными портовыми ambre [Амбре, запах (франц.)]. Но теперь и у ворот города, и по округе — повсюду был выставлен австрийский караул. Мы сошли с дилижанса, проходя мимо странных кучек матросов, в основном уже изрядно пьяных, несущих мешки, ящики, канаты. Их взгляды даже не приходилось ловить, чтобы понять, что публичных домов на всех не хватило, а может, они ещё не успели до туда добраться. Наверное, не раз испачкав туфли и платья в дорожной грязи, я ещё никогда не чувствовала себя такой грязной, как в этот самый момент. Время от времени пьянчуг останавливали дозорные, заставляя показывать содержимое мешков и ящиков. Те недовольно бурчали и закатывали глаза. Несколько моряков присвистнули нам вслед, а я лишь ускорила шаг, ведя за собой девчонку, которую по собственной дурости решила спасти. Мне не хотелось держать сардинку за руку, я не напрашивалась ей в матери, но если решила быть в ответе — буду. И я просчитала последствия. Проклинала себя тысячу раз за решение выехать из страны, не дождавшись полного окончания военных действий, и теперь шла, дрожа от нервного возбуждения, туда, где виднелись мачты.

В порту стояли ароматы соли, пыли, кислого вина и нагретой ещё на дневном солнце рыбы. Он был тёмен и уныл, словно бы доживал последние дни, а редкие корабли у пристани смотрели на умирающую от тягот войны Геную с холодным безразличием. Шхуны, брегантины стояли под флагами нейтральных держав — голландскими, венецианскими. А работа под покровом ночи кипела. Моряки тяжело, но быстро сносили с бортов грузы, что-то сухо кричали и указывали. Я, всегда любившая корабли, теперь же чувствовала только напряжённость и тревогу.

— Maledetto carico! [Проклятый груз! (ит.)] — голос моряка был громким и высоким. Я устремила взгляд в сторону говорившего: загорелый, низкорослый и седой. По грязному лицу ручьями стекал пот. Он протёр лоб чёрными от грузов и канатов ладонями и продолжил обвязывать стропами какой-то ящик. — Hai sentito? Sta arrivando il maestrale [Слышал? Приближается мистраль (ит.)]

— Sì, meno male che abbiamo tirato avanti fino all’inverno [Да, хорошо, что зиму протянули (ит.)], — отвечал ему второй матрос, стаскивая с телеги желтоватый мешок. Он был моложе, с голым торсом, испещрённым мелкими рубцами. Подошёл ближе, проверил надёжность строп и махнул рукой. Блоки заскрипели, канат натянулся, и груз медленно оторвался от земли. — Se un’altra nave si rompe per colpa sua, sarà dura! [Если из-за него ещё одно судно сломается, будет тяжко! (ит.)]

Я всмотрелась в борт, стараясь разглядеть что-нибудь в бледном свете луны и нескольких факелов. Кажется, это бриг — дядя показывал мне такие на картинках. Светлый и обнадёживающий. На судне развевался красно-золотой флаг летучего льва — венецианский — а на палубе управляла такелажем тройка матросов. Трудятся ночью, а значит — контрабандисты. Не замешаны в военные действия, работают в обход власти, у них свои пути и свои люди. Есть ли возможность, что утром трёх беглянок возьмут на борт купцы? И есть ли здесь купцы, ведь границы с моря закрыты для торговли, и всё контролируется австрийцами?

— Сhe il diavolo marino se li porti via! Le navi non si rompono per colpa del maestrale, ma per quei capitani che salpano di notte senza conoscere le rotte! Non sanno distinguere un bramsel da una trinchetto, ma hanno comunque il comando! Maledetti figli di puttana! [Да морской дьявол с ними! Корабли не от мистраля ломаются, а от капитанов, которые ночами в море выходят, не зная лоции! Не могут отличить брамсель от фока, зато власть имеют! Сукины дети! (ит.)] — сквозь зубы прошипел первый и, заметив мой пристальный взгляд, угрожающе нахмурился, стукнув молодого по плечу, чтобы тот замолчал. Я сделала шаг вперёд, но няня схватила меня за руку.

— Вы с дубу рухнули, барыня?! Посмотрите на энти рожи, что они сделают с нами? Теперича здесь останемся, комнату найдём, добрый люд не оставит в беде! — она сжимала мою руку всё сильнее.

— В отличие от Турина, здесь всё ещё бушует открытая война! — прошептала я одними губами, следя за каждым движением моряков. Эта задержка могла стоить нам жизни. — Австро-сардинцы заблокировали территории, генуэзцы нам не рады, а к этому продажному патрулю сунуться... Что толку. Нам нужно уезжать, а контрабандисты только ночами и пребывают. Выбирай, Аксинья: идти к матросам или переспать ночку у каких-то мужиков в патруле?

Аксинья замолчала. Я могла ещё много рассуждать о том, как мы станем бродить по ночной Генуе, натыкаясь на пьяные стаи матросни и стучась в чужие двери, но один из матросов, тот, что постарше, медленно подошёл к нам.

— Прошу вас, — заговорила я по-французски, — мне нужно поговорить с капитаном.

Матрос нахмурился, а я старалась держаться спокойно, хоть сердце обливалось кровью: всё шло ужасно. Один мой неверный шаг раскрыл перед нами тысячи смертельных путей, заставлявших идти в лапы неизвестности и надеяться только на чудо. Я не вижу ни одного правильного выхода. Безопасного. Их нет. Лишь те, где обесчестят наверняка, и те, где, может быть, повезёт. Как глупо было бы умереть сейчас.

— Cosa ha detto? [Что она сказала? (ит.)] — спросил тот, что помоложе, приближаясь. На их лицах читалось недоумение. Конечно, это же простые матросы, куда им знать языки.

— Capitaine [Капитан (франц.)], Kapitän [Капитан (нем.)], — повторила я и по-русски добавила: — Капитан.

— Non so. Mi pare abbia detto qualcosa sul capitano [Не знаю. Кажется, что-то про капитана (ит.)], — я старалась услышать созвучные слова, чтобы понять хоть что-то.

— Vuole vedere il capitano? [Хочет увидеть капитана? (ит.)]

— Non vuole dare da mangiare ai pesci? [А рыб покормить она не хочет? (ит.)] — старик захохотал самодовольно и громко.

— Guarda la seconda. Mi sembra che stia male. Lasciamola parlare con il capitano, non siamo mica dei barbari [Посмотри на вторую. Кажется, ей плохо. Пусть поговорит с капитаном, мы же не варвары (ит.)], — молодой указал пальцем на сардинку и с жалостью осмотрел всех троих. Ему было лет пятнадцать, не больше. На щеках виднелся мальчишеский пушок. Второй пожал плечами и, усмехнувшись, ушёл к бригу. Мальчик подбадривающе улыбнулся. Я почти успела поверить в собственные силы — за мою самонадеянность меня и покарали.

Поднялся ветер. Холодный, ночной, какой обычно бывает на берегу моря в подобное время суток. Он не подбадривал, нет, только заставлял чувствовать себя уязвимой, одинокой, такой маленькой на этом тёмном пирсе у моря, бушующего всё громче. Я обняла себя руками, стараясь не смотреть ни на Аксинью, ни на сардинку. Что может произойти сейчас? Не будем рассматривать вариант, при котором всё проходит удачно и оборачивается благополучно для нас. Тогда, во-первых, контрабандисты могут наброситься на нас, словно в публичном доме, прямо на пирсе. С другой стороны, вряд ли им бы хотелось привлечь внимание австрийского надзора, пусть даже и наверняка купленного. Но нельзя недооценивать людскую жадность. Если я права, то единственный выход — бежать сейчас, надеясь на русский авось, что мы найдём кров, добравшись целыми и невредимыми. Но я не привыкла выживать слепой надеждой. Пока нет действий — будем ждать. Ещё на нас могут напасть те головорезы, если они смогли отследить наш путь. Что вполне вероятно... Кажется, тогда, в Турине, я кричала про порт. Не будь дураками, успели бы определить, что именно я имела в виду под портом. Если нападут — тогда... Тогда .. Чёрт, везде одно — побег! Нужно думать ещё! Я чувствовала: что-то надвигается. Что-то нехорошее.

— Вы хотели меня видеть, госпожа? — капитан вышел тихо, или я слишком задумалась, чтобы услышать шаги. Говорил по-французски с сильным акцентом, не слишком учтиво, немного пренебрежительно. Поверх старой камзольной рубашки надет короткий кафтан из плотного сукна, у пояса — кортик.

— Я прошу вас взять нас до ближайшего мирного порта. Нам нужно добраться до России. Я заплачу, — тихо проговорила я несколько дрожащим от холода голосом. Капитан долго молчал, глядя в мои глаза, а затем сухо рассмеялся.

— Ну нет. Взять на борт трёх русских девок — вы не найдёте столько денег, чтобы окупить свою морскую прогулку, — он не переставал смеяться. Хрипло, мелочно. Жадно. Я всё поняла.

— А если найдём? — распрощаться с увесистым кошелем под моей юбкой — не самое страшное, что может с нами произойти. Достаю мешок, настороженно наблюдая за серьёзным взглядом капитана, в нём с каждой секундой исчезают все эмоции, кроме одной. Жадность многое творила с людьми, побуждала к убийствам, всякого рода зверствам. А на что способен ради денег этот капитан? Он поджал губы, силясь перевести огненный взгляд с денежного мешка на меня. Я протянула руку, предлагая взять деньги. Украдёт? Вряд ли... Он забрал кошель резким движением и принялся взвешивать его на руке.

— Этого слишком мало, — протянул он, пряча кошель за пазуху. Я едва не скривила губы. Говорит, что мало, но деньги уже забрал, чтобы я не смогла их вернуть и отказаться от сделки. Это было ожидаемо. Я перевела взгляд на сардинку. Как ей объяснить, что нужны деньги? Вся моя наличность теперь у капитана.

Она внимательно смотрит на меня, снова чуть не плача, словно ребёнок. Иногда от этого начинаешь уставать, но не мне её судить. Я показываю руками на верхнюю юбку и капитана и вижу в её глазах просветление. Дрожащими пальцами девушка отвязывает свой мешочек и протягивает мне. Судя по весу, денег там немного, а значит капитан останется недоволен. Он выхватывает второй кошель из моих рук очень по-свойски и снова отправляет его за пазуху, покачивая головой.

— Да этот оборванец просто нас грабит! — с негодованием прошептала нянюшка, и я разделяла её гнев. Но капитан, очевидно, попросту играл с нами в уже проверенную им игру: две девушки, одетые прилично, по-дворянски, и одна кормилица — значит, деньги есть у двоих, а он не хочет продешевить.

— Маловато будет, милостивые госпожи, — он улыбался, не скрывая издёвки. Не нужно было ничего пояснять — капитан видел мои изумрудные серьги. Мелочность людей никогда не перестанет меня поражать. Он заберёт последнее с трёх дам, очевидно находящихся в беде. Благородный рыцарь. Таким нельзя доверять, но есть ли у нас выбор? Вероятно, есть, но почему я его не вижу? Что я сделала не так? Ответ был на поверхности: позволила жалости руководить собой — больше так не будет.

— Возьмите это, — не слишком крупные серьги, инкрустированные изумрудами и бриллиантами, ложатся в грязную, мозолистую руку капитана. — Больше у нас ничего нет. Мы заплатили высокую цену — отдали всё, что было. Вы поможете нам? Или попросту ограбите?

Капитан оскалил гниющие зубы и махнул рукой в приглашающем жесте. Один из матросов вопрошающе взглянул на капитана, разводя руками.

— Hanno pagato il nolo [Они заплатили фрахт (ит.)], — что-то тихо сказал капитан, и мы двинулись за ним.

— Если у ворот города был австрийский караул, как же вы попали внутрь с вашим дилижансом? — Фридрих устало вздохнул, снова оценивая меня взглядом.

— Дала им денег, — сухо ответила я.

— И им тоже? — король засмеялся. — Любопытный у вас способ решать дела, фройляйн. Наверняка он потребовал от вас большого ума.

«Не думаю, что ваши шпионы решили проблему с угоном корабля иным путём. Австрийцы проверяли документы и товар, но раз мне удалось откупиться, вряд ли тем головорезам просто дали пройти за даром», — подумала я, спокойно глядя ему в глаза. Его нападки не переставали бить по нервам, заставляя и без того ослабшее тело сильнее слабеть. Фриц взглянул на часы.

— Заканчивайте коротко. Что произошло потом? — я прикрыла веки, осознавая, что теперь мне придётся коснуться воспоминаний о смерти моей няни. Постараюсь передать сведения, не задумываясь.

— В Средиземном море корабль захватили ваши солдаты под голландским флагом. Вероятно, этот корабль вы арендовали у каких-то купцов. К сожалению, мне было неизвестно, что пока я бежала от головорезов, пришедших даже не по мою душу, эти самые преследователи, услышав мой глупый крик «в порт», всё прекрасно поняли и также направились в Геную. Экипаж корабля сдал нас довольно скоро и успешно, но в ходе захвата погибла моя няня. После схождения на берег под конвоем в числе четырёх человек мы проследовали от Триеста до Берлина. О тайных бумагах и письмах мне было неизвестно, об участии вдовы в шпионских заговорах осведомлена не была. Ввязалась в сию драму только потому, что мне стало жаль напуганную девушку.

— Женщина на борту — дурной знак, даже за деньги и изумруды, а тут целых три, — тихо протянул Шверин, разводя руками. Фридрих усмехнулся, я вздохнула. Женщина на борту — примета плохая, но ещё хуже только фридриховская солдатня. Причём не важно где — на корабле или на суше.

— Это всё? — генерал поправил отвороты мундира.

— Всё.

— Думаю, сей увлекательный разговор пора закончить, больше мы не узнаем, — волевым голосом приказал Фридрих.

— Разве что отдадим под пытки? — тихо предложил подавший вдруг голос старый офицер. Король поморщился.

— На кой чёрт мне их пытать? Заприте в комнате, и пусть не попадаются на глаза, пока не найдётся автор тех бумажек. Проводите допрашиваемую обратно в покои, она меня порядком утомила.

— Согласен, в пытках смысла нет, мы не Калигула и не Нерон, чтобы над женщинами издеваться, — подытожил Шверин.

— Но... — офицер вновь вступил в этот нелепый разговор.

— Но? — голос Фридриха снова стал ледяным и резал, как наточенный кинжал.

Я задумалась. Если меня запрут в комнате — всё кончено. Неизвестно, сколько ожидать конца расследования, если письма писал человек думающий, то изыскания продлятся целую вечность. Тем более, что необходимо узнать у сардинской вдовы о произошедшем. Если сведения верны, и та действительно умирает, то счёт идёт на дни. Нужно заручиться нейтралитетом короля к моей персоне. Речи не может быть о поддержке или симпатии — это попросту невозможно, однако отсутствие ненависти и презрения сыграло бы на руку. Есть ли шанс мне, как женщине, избавиться от предубеждений в его глазах? Получалось ли у кого-нибудь до меня?

Мне нужна была надежда.

Я мельком осмотрела комнату: Фридрих был занят разборками с офицером, Франц косился на них и явно не был в эту минуту настроен на слежку за мной.

— Господин фон Шверин! — беспокойно и спешно прошептала я, перегибаясь через стол к генералу. Он поднял на меня заинтересованный взгляд, явно очень удивлённый моему обращению. Я говорила настолько быстро, насколько вообще была способна, лишь бы успеть проговорить всё, пока Фридрих вовлечён в другую беседу. — Я взываю к вашей человечности и добропорядочности, клянусь, что не замешана в передаче писем, и умоляю ответить лишь на один вопрос: неужели нет ни одной женщины, к которой король не был бы столь предвзят и несправедлив?

Глаза Шверина сузились, он словно старался посмотреть сквозь меня, добираясь до потаённых уголков души. В них застыло сомнение. Он приоткрыл тонкие сухие губы, готовый что-то сказать, но не решился. Моя слепая надежда гасла с каждой секундой этого молчания. Не сказать, что информация, которую я испрашивала сейчас, была слишком важна для дальнейших планов, однако изучать врага требовалось настолько тщательно, насколько представлялось возможным. Но Шверин вдруг задумчиво вздохнул и, глядя куда-то мимо меня, прошептал одними губами:

— Мужской ум, — мои глаза расширились, я почти перестала дышать, внимая словам генерала, однако тот замолчал. Я не прерывала эту тишину, боясь спугнуть хрупкую нить доброты. Шверин прекрасно понимал, что мне требуется и зачем, но всё тянул, раздумывая. А время шло.

— У меня есть шанс? — наивная фраза, брошенная в слепой надежде, может покрыть льдом остатки милосердия, но что-то внутри меня чувствовало, что Шверин не желает зла. По крайней мере, пока. Генерал снова замолчал, оценивающе разглядывая моё лицо.

— Каролина Генриетта Гессен-Дармштадтская [Мать будущей великой княгини Натальи Алексеевны — первой жены императора Павла I, состояла в оживлённой переписке с Фридрихом Великим, разделяя интерес к литературе и философии], ландграфиня, покорившая многих своим мужским умом, и короля в том числе, — он ответил, снова переводя взгляд за мою спину. Ответил прусской пленнице! Что это: тонкая игра, везение, или он правда увидел, что я не лгу? Самый рациональный вариант: проверяет меня, хочет узнать дальнейшие действия, на что я способна. Вполне возможно, что Шверин действительно проявляет какое-то сочувствие, но он стратег, а значит, уже просчитал все возможные исходы.

Я обернулась, стараясь проследить, куда смотрит генерал. Фон Шверин отвечал не мне. А Александру Великому.

Тихо выдохнула. Теперь нужен рывок — пусть незрелый и холостой, но надежда есть. Этому человеку можно доказать свою значимость, и я начну с малого — запомнюсь ему.

— Ваше Величество, — громко сказала я, поднимаясь. Пол словно просел под ногами, я аккуратно опёрлась руками о прохладную поверхность стола, сохраняя равновесие. Король остановился и обернулся. В глазах читалось раздражение. Моё сердце забилось сильнее. — Я могу быть полезна вам!

— Что? — король словно не верил собственным ушам. Было ли с моей стороны дерзостью сказать такое? В статусе пленницы дерзость — всё, и мне нужно выбираться из этого статуса.

— Я могу... — я запнулась, распираемая волнением, пробивающим тело мелкой дрожью. — Я умна и образованна, поверьте, в моём лице вы не увидите обузы.

Чувствовала себя вещью, пытающейся быть проданной подороже. Мне стало противно от самой себя. Словно бы на аукционе описываю все достоинства, все способы быть применённой. Фридрих выгнул бровь, оставаясь совершенно серьёзным.

— Вы слишком самонадеянны, — сухо ответил он и вышел за дверь.

Я медленно опустилась обратно. Меня трясло, как в горячке, от страха, переживаний и общей слабости. Шверин тяжело встал со стула, поправляя мундир, и жестом дал указание унтер-офицерам выпроводить меня из комнаты. Франц подошёл, кивнув мне головой. Снова вставать.

— Госпожа Синявина! — не успев подняться, я услышала едва слышный шёпот Шверина, уже приоткрывшего дверь, чтобы выйти. — Вы ведь понимаете, что никто не поверит на слово в вашу невиновность?

Он говорил спокойно, даже с некоторой грустью, но эта фраза заставила посмотреть в глаза правде. Как бы ни хотелось укрыться в слепых надеждах, Шверин справедливой пощёчиной вернул меня на землю. Я коротко кивнула. Он кивнул в ответ одними только глазами, лишь на мгновение задержав на мне взгляд. Его силуэт исчез за закрывающейся дверью, оставив меня с двумя офицерами, но подарив немного уверенности. Я снова была одна, но, быть может, впервые не одинока.

Глава 5. Змей-искуситель

В некоторые моменты своей жизни мне хотелось просто забиться в угол потемнее, как мышь, сбежать от людей, несправедливости, глупости и собственной, и чужой, расплакаться, пожалеть себя. Вот и сейчас был один из таких моментов. Я просто устала. Бороться, защищаться, думать, искать — мне плохо, досадно, печально. В моей теперь комнате тихо и тепло. И одиноко. Хороший момент, чтобы биться в истерике, упиваясь мыслями о боли, горечи и безысходности. Но, кажется, я не обладаю такой роскошью, как проявление слабости.

София появилась в покоях довольно скоро, я успела лишь доволочиться до постели и упасть. Слёзы не текли: как оказалось, сил не было даже на это. Или я попросту разучиваюсь плакать. Она подошла медленно, осторожно разглядывая моё вымученное лицо. Не решалась ничего спросить, а у меня не было сил на разговоры. Не знаю, достаточно ли служанка умна, чтобы попросту оставить больную в покое, или пристанет с расспросами, запомнив мою утреннюю доброту — значит, придётся искать новые силы на ответы.

Я прикрыла глаза, а тело отказывалось расслабляться. Хотелось спать, но по рукам и ногам то и дело пробегала нервная дрожь. Я тяжело выдохнула, стараясь лежать, не шевелясь, вслушиваясь в тихое сопение Софии: та всё ещё стояла надо мной, словно оценивая, не умираю ли. Даже забавно, но я не отказалась бы просто побыть наедине с собой и этой комнатой. Сон никак не шёл.

— София, — окрепшим голосом произнесла я, когда тело, наконец, перестало дрожать. Она тихо ахнула, вероятно, полагая, что я уснула или не поняла, что та ещё здесь.

— Да, госпо...жа... — запнулась она, по-видимому, вспомнив о моей просьбе не называть меня так.

— Подай зеркало, пожалуйста, — приподнялась на локтях, разминая шею. Служанка взяла со столика небольшое ручное зеркало, обтянутое тёмной кожей, и протянула мне.

Я горько усмехнулась, разглядывая бледное лицо с налипшими на лоб грязными от пота волосами. Под глазами пролегли тёмные круги. Я словно пугало. То, что служанка соорудила на моей голове перед выходом на допрос, прекрасно бы подошло для отпугивания ворон. Шрам уродовал белую кожу, словно изогнутая кочерга. Снова дотронулась пальцами до шершавой полосы, отозвавшейся ноющей болью. Было ясно наверняка: рубец навсегда останется на моём лице напоминанием обо всей боли, пережитой за последние несколько недель.

— Мне здесь позволено мыться? — вздохнула я, впиваясь усталым взглядом в Софию.

— Конечно. Я сейчас принесу полотенце и таз! — она говорила воодушевлённо. Развернулась и убежала в дверь для прислуги. Я снова откинулась на подушки и скривила губы в ироничной ухмылке: великое место, где люди моются, обтирая тело мокрой тряпкой!

София вернулась, принялась снимать с меня это нелепое голубое платье. Я задумалась. Пора предпринять хоть что-то для собственного спасения, я не обладаю возможностью ожидать чуда. Самым безболезненным вариантом был бы тот, в котором я мирно сижу в теперь уже своих покоях, дожидаюсь помилования или действий императрицы. Однако сейчас, когда известно, что некоторый человек жаждет отправить меня под пытки, глупо не предпринимать защитных мер. Или не защитных. На досуге я выделила для себя три вопроса, из которых пока невозможно определить личность предполагаемого обидчика, а также отписать Елизавете Петровне — она наверняка не знает о моём пребывании на территории Пруссии в качестве пленницы. Остаётся одно: сардинка. Если та ещё не скончалась. Как поступить, чтобы добиться своего? Только после горячки я не знаю, способна ли к глубоким размышлениям, но, кажется, выбора нет. Ждать полного выздоровления глупо. Могу попросту не дождаться.

Я взяла в руки свежее полотенце и, опустив в позолоченный таз с прохладной водой, провела грубой тканью по шее, спускаясь ниже, оставляя оживляющий мокрый след. В голове прояснялось.

Сардинка, как и я, заперта где-то в комнате и под надзором, вероятно, более тщательным, чем я. Однако это лишь предположение: я не знаю даже, кто стоит у моих дверей. Нужно подготовиться основательно, узнать ответы на все вопросы.

Обернув влажным полотенцем плечи, зачерпнула ладонью воду и оросила спутавшиеся волосы. София даже подала кусок оливкового мыла: а я уж подумала, здесь моются сырой водой, да божьим словом. Мокрые пряди неприятно скрипели под пальцами, а по шее скатывались тёплые капли.

— София, — я приложила полотенце к груди и, понизив голос до хриплого шёпота, прилегла. Выгляжу я гораздо более болезненно, чем чувствую себя сейчас на самом деле, а значит, придётся играть.

— Что с вами, вам плохо? — моя милая служанка подбегает ко мне, протягивая руки. Учащённо дышу, прикрывая глаза, медленно киваю. — Подать воды? Позвать лекаря?

Теперь София суетлива и крайне обеспокоена. Даже не знаю, жаль ли мне девушку за её наивность? Но у меня нет иного выхода: я либо пешка, либо шахматист. И третьего, увы, не дано.

— Голова... кружится... — говорю отрывисто, делая короткий вдох после каждого слова, держу губы слегка приоткрытыми, позволяя им высохнуть.

— Я схожу за помощью!

— Нет... — протягиваю спокойно. Я знаю: она меня послушает. — Просто... поговори со мной... пожалуйста...Посиди рядом.

— Вы уверены? — несколько секунд София стоит, борясь между выполнением просьбы и тем, чему её учили годами, а после осторожно и нерешительно присаживается на край кровати. Сквозь ресницы удаётся разглядеть её встревоженное выражение лица. Девушка сжалась, словно пугливый котёнок в грозу.

— Да... Мне нужно отвлечься. Этот дворец такой странный, из множества построек, тебе не страшно здесь? Так легко заблудиться... — стараюсь говорить медленно, словно каждое слово даётся с трудом. София верит.

— И правда, но я здесь с самого детства, ко всему привыкнуть успела. И чаще я прислуживаю в этом крыле, тут светло и тихо.

— Тихо? — удивилась я и замолчала. Не стоит расспрашивать открыто.

— Да, даже днём, что уж говорить о ночи! Пока не поселили вас — теперь у дверей караул, но они тоже не шумят, им, видно, не положено... — рассуждала София, всё больше обвыкаясь разговаривать со мной.

— А мне вот всё равно не по себе от этих шагов в коридоре... Тебя они не пугают? Знаешь, — я осторожно приблизилась к ней и зашептала, словно подруга, пришедшая посплетничать, — когда я сидела на допросе, то меня окружали несколько солдат, таких суровых и холодных, аж дрожь пробирает. Серьёзные, сосредоточенные вояки. У тебя тоже так при виде их?

— Честно сказать, — девушка стеснительно улыбнулась и вновь слегка сжалась от неловкости, поднимая на меня круглые глаза, — от некоторых из них и правда мурашки! Как вспомню... Но они держатся отстранённо и не смотрят на прислугу, да и редко бывают в этом крыле. Оно хоть и жилое, но живёт тут мало кто.

Я понимающе покивала головой. Значит, ходят здесь солдаты редко и внимания на слуг не обращают. Это радует.

— Ты знаешь, я родом из Петербурга. Столицы. Там холодно и серо, но как красиво! Ох, София, ты бы видела его! — снова начала я разговор с пустого факта, который должен казаться чем-то родным и сокровенным, вплетая то, что уже известно королю и генералам. — Там меня назначали фрейлиной к её высочеству Великой княгине. Ты ведь никому не расскажешь, да?

«Ты ведь никому не расскажешь?» — такая хитрость не раз играла на руку подлецам и сплетникам. Сказать что-то, о чём уже всем известно, под покровом секрета, словно я доверяю только этому собеседнику. Прости меня, София.

— Конечно, что вы! — в её глазах загорелись огоньки признательности. Я изобразила на лице благодарность и продолжила.

— Во дворце, где проживает императрица, для прислуги есть отдельные коридоры, ты представляешь! Они ходят себе, выполняют работу, а главное — никаких тебе графов и генералов с высокомерными лицами! — улыбнулась я. София засмеялась. Смех у неё был заливистый, хоть и не звонкий. Сразу было понятно, что бедная девочка не видела жизни и всё ещё жила мечтами.

— Да, у нас тоже есть такие коридоры! Это и правда огораживает от недовольных господ, а если вдруг что уронишь — никто не накричит! — задумалась она, продолжая улыбаться. Значит, и здесь есть отдельные ходы без фридриховских псов, прекрасно.

— А мне всегда милее дворцов были деревенские домишки. Во всех этих коридорах так легко заплутать! Иной раз иду по наказанию императрицы в какую-нибудь комнату или в кабинет, а оказываюсь совсем в другом крыле, — задумчиво протянула я. Нужно узнать больше. Расположить. Втереться в доверие! А главное — не заиграться. София не должна понимать, что я играю, пусть видит во мне друга, а я постараюсь не ранить её. Служанка пожала плечами.

— Вы правы. Я тоже боялась заблудиться, но мне поручили оставаться в этом крыле, за его пределами была лишь однажды... — внимательно всматриваюсь в её лицо. Прежде чем задать новый вопрос, нужно понять, хочет ли она рассказать подробнее о своей вылазке или мне необходимо перевести тему, чтобы не вызвать подозрений? София молчит, рассматривая свои пальцы. Спрошу аккуратно.

— И что же, заплутала? — мой тон был по-дружески обеспокоенным. По крайней мере, я очень старалась сделать его таковым. Служанка засмеялась.

— Нет, там было недалеко. До Rittersaal от этого крыла дорога узнаваемая. От жилого крыла она самая прямая: по застеклённой галерее вдоль двора, там всегда пахнет кухней, — Риттерзал... Рыцарский зал? [Рыцарский (Тронный) зал — парадное помещение Берлинского городского дворца (Королевского дворца) в Берлине. Расположен в южном крыле дворца] Нужна ли мне информация о нём? Спрашивать, куда он выходит, опасно. Если только она сама не скажет по собственной наивности. В каком-то роде можно считать, что мне повезло со служанкой. Будь на её месте матёрая — пришлось бы выкручиваться по-иному.

— Rittersaal? Комната для военных трофеев и гобеленов?

— Говорят, его стены помнят рыцарей ордена...[Рыцари Ордена Чёрного орла — члены высшего рыцарского ордена Королевства Пруссия, учреждённого 18 января 1701 года] Хотя теперь там только шпалеры [Гобелены, тканые панно на стенах]. Но, госпожа, видели бы вы его красоту и аккуратность! Жаль, мне больше не довелось в нём побывать... А король каждое утро в одиннадцать проходит через этот зал! — София резко умолкла и потупила взор, словно сказав что-то лишнее. Я вздохнула. К чему мне знать, что король каждый день проходит через этот зал? Покушаться на него я не буду — о таком и думать глупо.

— София... Ты испугалась, — заметила я.

— Вы ведь здесь... как... — тихо начала она.

— Государственная преступница? — закончила я прохладно. Она кивнула. — Посуди сама, София. Кажется, я совсем не в том положении, чтобы чинить подлости. Да и не такой я человек. Или всё-таки похожа на подлеца?

Я мягко улыбнулась, придвигаясь ближе к девушке. Её лицо покрылось красными пятнами — стыд. Врала ли я ей? Подло ли? Эту философию пока отложу.

— Нет, госпожа, что вы! Я... — запнулась.

— В твоём сердце кто-нибудь есть? — нужно переводить тему, а самая лучшая зачастую — дела сердечные. София зарделась сильнее. Я вспомнила того сторожевого пса у дверей моих покоев, позволявшего себе входить к даме без стука. — Ну что ты, что ты? Хочешь, я расскажу первая? В этом дворце у меня никого, кроме тебя и нет. Ты моя единственная здесь подруга.

В последнем я не обманула. От собственной лжи становилось противно, словно медленно погружаюсь в огромную грязную лужу с ледяной водой, пробирающей до костей, а ко мне прилипают пиявками одно за одним все слова, что были мной придуманы. София поднимает на меня взгляд с интересом. Ей нравится беседовать со мной. Кажется, ей даже льстят подобные диалоги с людьми иного сословия. Её и правда жаль. Жизнь поломает эту милую добродушную девчонку. Хочется верить, что моя игра не окажется в списке разочарований наивного сердца.

— Моей первой любовью был молодой граф, — начала я мечтательно. Первая любовь... Скорее влюблённость, что-то ослепляющее, дурманящее или даже дурящее. Про графа я не обманула. — Он был высок, черноволос, кудряв и прекрасно держался верхом... Мне было шестнадцать.

— Ой! Как мне сейчас! — она слушала внимательно. Передо мной сидел любопытный ребёнок, лишённый всякого будущего и счастья только лишь потому, что родился не в семье дворян или купцов. Мне стало стыдно. Обманом выведываю у неё информацию, а ведь она мне верит. Не люблю чувствовать себя волком, подзывающим к своей зубастой пасти маленькую овечку. Но поверь, милая София, если я не предприму ничего сейчас — меня может и не остаться вовсе.

— Мы даже не были представлены друг другу, я лишь томно смотрела на него, когда представлялась такая возможность... — кажется, я в точности описала действия Софии. Схожесть означает стремительное сближение. — Но жизнь такова... Он уехал по долгу службы, и я больше никогда его не видела. Ну а что ты?

— Я... я... — ей было тяжело признаваться в чувствах к унтер-офицеру, возможно, даже постыдно. А стыд — не то, что мне нужно в нашей тёплой дружеской беседе.

— Если ты не готова говорить об этом — не продолжай, — благодарный взгляд говорит сам за себя. Я киваю. Неловкое молчание повисает в воздухе, пока я не придумываю новую бессмысленную тему. — А в Петербурге сейчас наверняка дожди... Сидишь, бывало, у окна и наблюдаешь, как трепетными птицами бьются в стекло косые капли. Тебе тепло, а за окном грозится погода, рвёт листву с деревьев, и тёмные тучи там — далеко, не с тобой. Сидишь и думаешь: а может, всё не так уж плохо? По утру выйдешь босиком на мокрую ледяную траву, вдохнёшь свежего воздуха, ветер прогонит с деревьев мелкие дождевые капли и уронит тебе на лицо. Как я скучаю... Петербург был зачастую суетлив, но всё же...

— Не печальтесь, госпожа! — я вздрогнула, осознавая, что воспоминаниями действительно пробудила увядающую тоску. Вместе с осознанием вернулись в память и причины моих действий. Я не умру на чужой земле. Никогда.

— Всё в порядке, София. Эти воспоминания согревали холодными ночами, пока конвоиры везли меня сюда. Я часто вспоминаю свою библиотеку. Дядя собирал книги со всего света, я могла за ними часами сидеть. Научные, философские, любовные. Несколько томов геометрии и географические атласы! А в центре круглого дубового стола — большой земной глобус! После смерти дяди в доме стало так пусто...

— Почему он умер? — я вздрогнула, выныривая из приятных вспоминаний о доме. София была по-детски любопытна, даже несколько бестактна, и это согревало моё черствеющее сердце.

— Мой дядя Наум Синявин [Наум Синявин — первый российский вице-адмирал, командовал галерным флотом. В сентябре 1737 года был назначен командующим Днепровской флотилией во время русско-турецкой войны 1735–1739 годов. В 1738 году скончался в Очакове во время эпидемии чумы] погиб от эпидемии чумы во время войны с Османской империей. Я была совсем ребёнком. Прошло девять лет, а воспоминания о нём всё так же ярки до боли. Всё своё детство после кончины матушки я провела с ним. А после его гибели меня забрал к себе отец, который умер от апоплексического удара [Устаревшее название геморрагического инсульта или кровоизлияния в головной мозг], едва мне стукнуло семнадцать. Одна радость — замуж выдать не успел. И остались у меня лишь атласы да книги... — этот разговор по душам пора сводить к чему-то стоящему каждой минуты общения. К чему-то, что принесёт мне пользу. — Ты умеешь читать?

— Ну... да... — протянула София, отводя взгляд. — Я неплохо читаю, но совсем не умею писать.

— А что ты читала? — поинтересовалась я. Нужно как-то перейти к библиотеке. Но как? Предложить ей помочь с чтением? Или сказать прямо, сыграть на её доверии?

— Букварь... — ответила тихо, неловко.

— А хочешь, прочитаем что-нибудь вместе? Здесь ведь есть библиотека, верно? — я вижу в её глазах нарастающий испуг. Она далеко не глупа, хоть и наивна. Кажется, этот план не сработает.

— Мне нельзя брать книги из библиотеки, я ведь простая служанка! Нет-нет! А вам из комнаты не выйти — за дверью офицеры! — да, определённо не сработает. Тогда сыграем в честность. Мне нужно рискнуть попасть в библиотеку, а затем к вдове! Решить уже хоть что-то!

Холодными от волнения руками обхватываю ладони служанки, сжимаю крепко и умоляюще смотрю на неё, встречая обеспокоенный взгляд. Расставим приоритеты: если вдруг она даст мне ответ только на один из вопросов, то что узнать первым?

— София! — говорю тихо и быстро, неуверенность в возможном успехе играет мне на руку, делая голос дрожащим и умоляющим. — Ты единственная здесь, кто обращается со мной по-человечески, не ругает меня, не презирает! Мне некому довериться, кроме тебя, София!

— Что такое, госпожа? — она тоже переходит на шёпот. Её реакция обнадёживает — готовность помочь читается в каждой секунде, проведённой рядом с ней. Одёргиваю себя, заставляя не расслабляться раньше времени. Этот урок уже был мной усвоен там, в Генуе.

— София... Я должна поговорить со второй пленницей. Из-за неё я здесь! Мне просто необходимо понять, что произошло! Может, она сможет объяснить, почему меня здесь держат как преступницу. Я должна узнать правду и... — и что? Что сказать? Нужно преподносить аккуратно, но быстро, — ...рассказать её тому, кто вправе решать судьбы! Я так хочу домой... Я устала!

— Но... Она заперта в покоях, ей прислуживает другая служанка, это невозможно! — девушка в смятении обводит взглядом комнату. Неужели согласится на мою авантюру? Стоило бы притереться к ней сильнее, но это заняло бы несколько дней. А я не могу быть уверена в том, что у меня они есть.

— Просто скажи мне, как туда пройти, всё остальное я сделаю!

— Н-нет! — говорит неуверенно, сама до конца ничего не решила. — Нет, госпожа, это опасно! А если я помогу — меня повесят!

— София, мне просто нужны слова. И только. Никто не услышит, мы говорим тихо, а если заметят, что меня в покоях нет — вина лишь на мне.

— Тогда повесят вас! — вспыхнула она, но на моё благо, всё так же тихо. Мне захотелось улыбнуться: девушка наивная и добрая, но не дура — такие союзники сейчас на вес золота. Особенно в моём положении. Но я сдержалась, продолжая моляще вглядываться в её лицо.

— Помоги мне.

— Госпожа, вы не понимаете, о чём просите!

— Прошу тебя.

— Госпожа, ради вашего же блага...

— Пожалуйста, помоги... Я умоляю тебя! Умоляю! — заплакать не выйдет, хотя было бы очень кстати, но не отпускающее волнение продолжает помогать, и она чувствует, как начинают дрожать мои руки, всё ещё сжимающие её. София смотрит на меня, и не нужно даже стараться, чтобы увидеть в этих огромных голубых глазах борьбу между состраданием и разумностью. Остаётся лишь умолять её. Умолять. Я прижимаюсь губами к её тёплым ладоням, неотрывно глядя на терзаемое сомнениями юное лицо.

— Госпожа... — вздыхает печально, почти обречённо. Отводит взгляд, не в силах найти от меня спасение. Молчит довольно долго, пока я продолжаю держать её руки в плену своих. — Если идти по служебному коридору до первой развилки, повернуть налево, а потом у большого шкафа на крюках свернуть вправо, то вторая дверь будет принадлежать нужным покоям.

— О, София! — я, наконец, отпускаю её руки и бросаюсь на шею, крепко прижимая к груди. Она нерешительно обхватывает меня в ответ. Один вопрос решён. Но только лишь один. Нужно вернуться к библиотеке.

— Вы пойдёте туда сейчас, госпожа? — шепчет София. Теперь и её голос дрожит. Моё сердце сжимается от стыда, и я обнимаю девушку ещё крепче, прикрывая глаза.

— София, я... — голос надрывается, я говорю несколько сухо и сумбурно. Не хочу её обманывать, не хочу пользоваться! Но правде здесь не время и не место. — Я ведь не понимаю её, не могу говорить.

— Что? — удивлена настолько, что отстраняется от меня, а я заставляю себя вновь посмотреть ей в глаза. После всей лжи, что пела ей до сего момента.

— Не знаю языка, на котором говорит другая пленница. Подумала, что, может, в библиотеке... я найду способ... — не могу сказать больше. Даже не произнести просьбу вслух. Но она умная. Она понимает.

— При первой развилке коридора идите направо и выходите первой дверью в галерею дворца. Пройдя прямо мимо трёх жилых комнат, по правую руку увидите дубовые резные двери. Это библиотека.

— Я всегда буду благодарна тебе за помощь, — я говорила искренне.

Она отвернулась, но не разочарованно, скорее пугливо. Я ведь ввязала её в свою игру, и что бы ни пела ей — спрос будет не только с меня, но и с Софии. Но нет, я не позволю моим планам расстроиться. Девушка сказала, что здесь по коридорам ходят редко, а из служебных мне придётся выйти, чтобы попасть в библиотеку. Нужно продумать всё тщательно. А к Софии у меня осталась ещё просьба.

— Госпожа, так вы направитесь туда сейчас? — её голос был печален. Я тяжело вздохнула, обводя тускнеющую комнату мрачным взглядом. Орнаменты больше не светились позолотой, погружаясь в туманный вечер вместе с солнцем. Сквозь приоткрытые окна задувала прохлада.

— Мне нужно время до темноты и одежда слуги. Мужская. Ты сможешь её достать? — я заглянула в её глаза серьёзно, с нажимом. Она устала. Я вымотала её своими играми. Молчала долго, насупившись, рассматривая моё лицо. Я терпеливо ждала. У неё нет пути назад, только не с её характером. София шумно выдохнула и медленно кивнула. Кажется, немного злится. А кто бы не стал, попав в чужие сети? Я с благодарностью мягко дотронулась до её руки и встала с кровати. Девушка тоже встала и быстро удалилась в дверь для прислуги. Обижена на меня. Нужно всё продумать.

С чего бы начать? Если я ошиблась в характере Софии, что вряд ли, та расскажет офицерам о моей вылазке, они доложат королю. Но никаких доказательств против меня нет, кроме слов служанки. Это легко. Справлюсь. Если не принесёт одежду, идти в своём платье неразумно, и тогда я останусь в покоях — лучше не рисковать, нет ничего глупее непродуманного риска, если он не касается жизни и здоровья кого бы то ни было. Хотя, правда не менее важна... Буду надеяться на благоразумие и совестливость Софии.

Что может произойти на пути в библиотеку? Во-первых, мне могут встретиться солдаты. Не думаю, что они узнают во мне беглянку. Единственное, что может произойти, если слухи здесь распространяются так же быстро, как и в России, то я могу быть узнанной по шраму. Господи, помоги!

Необходимо идти, опустив голову, как безмолвная статуя, не спеша, но и не медля, не опуская головы, но опустив взгляд. Шрам не перевязывать — возникнут вопросы. Вероятно, даже больше, чем к самому шраму. А если встретится кто-то, кто знает меня в лицо? Уточню у Софии, появляются ли в коридорах ещё унтеры или, упаси Господь, король да фельдмаршал. Но что-то мне подсказывает, что у последних двух уж точно есть дела поважнее, чем бродить ночами по гостевому крылу.

Я задумчиво потёрла шрам и, закусив губу, прошла к окну. Выходит в какой-то сад. Если бы я чувствовала себя лучше в момент, когда меня вели на допрос, то запомнив дорогу, определила, куда выходили окна кабинета. Я на втором этаже, достаточно высоко, чтобы прыгать, и достаточно глупо, чтобы сделать это, оставшись незамеченной. Удивительно, что Фридрих не велел заколотить эти окна — значит всё не так просто. Ах, чёрт бы с ними! Нужно думать дальше!

По оконной раме мерно вышагивала какая-то чёрная букашка, уверенно направляясь к краю. Я раздражённо дунула в её сторону, и та, покачнувшись, сорвалась с места и вылетела на улицу. А что, если кто-то незнакомый находится в библиотеке? Заметит меня — скажу, что книгу попросил принести король или Шверин. И тогда остаётся найти словарь. Чёрт его знает, где вообще он может находиться. Буду искать слишком долго — опасно. Может, там и вовсе нет словаря с немецкого на сардинский язык. Однако он несколько схож на слух с итальянским [Тосканский диалект в то время уже называли итальянским] и венецианским, да и государства находятся близко друг к другу, если попадутся эти словари — лучше, чем ничего. Ежели в библиотеке всё же люди — возьму первую попавшуюся книгу и уйду, отложив до завтра. Не хотелось бы этого, но что ж поделать: отступление — не поражение. Если словарь найду и удастся проникнуть к вдове, войду через дверь для слуг... Нет, что-то меня, определённо, смущает. Стоит предварительно выяснить у Софии, насколько привычна служанка при покоях сардинки. И попросить саму пройти через главный вход, чтобы конвой увидел её и не удивился незнакомому голосу из комнаты. А ещё узнать, как часто приставленные к сардинке слуги посещают её покои.

Итак, кажется, теперь продумано всё. Остаётся лишь дождаться ночи. И Софии, если её доброта не заканчивается сочувствующим выражением лица.

Я ещё раз всмотрелась в раскалённое последними минутами заката небо и полной грудью вдохнула холодный воздух. Если солнце уже ушло, значит, сейчас около девяти часов вечера. Нужно скоротать часа три. Спать, как назло, не хотелось. Я осмотрела комнату в поисках чего угодно, способного занять моё внимание, но комната была по-прусски лаконична. Да и кто я такая, чтобы оставлять мне развлечения. Остаётся предаваться размышлениям. Я вернулась на свою кровать и легла, устремляя взгляд в потолок, на котором красовался живописный плафон [Потолок или его часть, украшенные живописью, мозаикой или лепкой], а также само такое украшение на потолке, изображающий какую-то религиозную сценку: розовощёкие ангелы, держащие в крохотных пухлых ручках огромное белое полотно с коронованным орлом, с булавой и державой [Прусский герб], летят куда-то в сторону райских врат. Что я запомнила, исходя из каждой минуты, проведённой здесь? Путь от входа во дворец до странного гранатового зала и из зала до покоев. Кабинет, в котором я была, находится на этом же этаже, а также...

— Госпожа, я принесла одежду, — я вздрогнула от неожиданности. Снова задумалась и не услышала, как она вошла! Я резво вскочила с кровати, подхватывая из рук Софии ком тряпья.

— Ах, София! Ты маленькое чудо! Ты спасла меня!

— Госпожа, — её голос был как никогда серьёзным, — вы точно не планируете свой побег?

Я обернулась, вскинув брови. Какое нелепое предположение: у меня нет ни связей, ни средств, ни паспорта, ни даже денег для побега. Но куда уж ей рассуждать об этом.

— Точно, София. И для того, чтобы убедиться в моей честности, ты можешь пройти к вдове через главные двери. Так ты точно будешь уверена, что я не сбегу и не подставлю тебя.

София задумалась, покусывая губу.

— Ты ведь служанка, никто не задастся вопросом, что ты там делаешь, если принесёшь ей кувшин воды? — продолжала я.

— Но что, если меня спросят, почему я иду через главные двери, а не через коридор для слуг? — её гложили сомнения. Осталось лишь слегка успокоить. Я вспомнила ту солдатню, что успела мне повстречаться. Почти наверняка они ничего не спросят, но глупо их недооценивать.

— Скажи, что у вдовы поднялась температура и наказали послать ту служанку, что умеет растирания делать. И ты пришла. Тогда захвати с собой какую-нибудь склянку. Да смотри, говори спокойно и устало, словно только что мыла пол. Не добавляй лишнего, помни, что у тебя приказ и всё происходящее — твоя обыденность. Про коридор, коли спросят, ответь, что там-то полы и мыла. Но главное — не говори ничего, пока не спросят. Один вопрос — один ответ! Ну что, согласна?

Я сощурилась, рассматривая строгое теперь лицо Софии, и удивление неприятными мурашками разлилось по телу. Теперь в её глазах было то, чего я никогда не видела в неё раньше. Азарт. Сдержать победную ухмылку было непросто. Стиснув зубы, сделала глубокий вдох, ожидая слов. Девушка подалась немного вперёд, нахмурившись, продолжая молчать. Молчала и я. У нас есть три часа — пусть молчит хоть всё это время.

— Согласна, — этот ответ дался ей с неимоверным трудом, но, сказав его, она, кажется, вдруг расслабилась. Словно перешагнула через невидимый порог, проскользнула сквозь прочную стену всего, чему её обучали, как служанку. Голубые глаза горели ярче последних красок закатного солнца, будто бы только что оборвались вдруг её оковы, и она может жить. Я медленно улыбнулась, остужая расцветающее внутри ликование. Слишком рано для победы. Нужно ждать.

Глава 6. В которой всë-таки стоило быть внимательнее

Всякое время стоило бы коротать с пользой, и я попросила Софию задержаться в моих покоях для обсуждения уже нашего плана. Если девчонка не сглупит, всё может обернуться лучшим образом. На улице поднялся ветер, рвался в открытые окна, словно предвестник грозы. И что-то подсказывало мне, что грозы метафорической. Я опустилась на обитое жёлтым сукном кресло, запуская пальцы в мокрые ещё волосы, и поёжилась: в одном исподнем было прохладно, стоило бы закрыть окно, чтобы не впасть в новую горячку, но мысли удерживали меня на одном месте. Служанка стояла у изголовья кровати, то и дело переминаясь с ноги на ногу. Не зная, куда себя применить, рассеянно осматривала комнату, избегая моего взгляда. Я усмехнулась, наконец, поднимаясь и подходя к ней.

— Я не наткнусь в коридорах на генералов или короля? Здесь точно ночами никто не блуждает? — София перестала топтаться и задумалась, но, кажется, не над моим вопросом.

— Нет, король живёт по часам, а офицеров я здесь не видела. Но, госпожа... Я смогу убедиться, что вы не сбежите, проследовав в комнату к другой даме. А по пути в библиотеку вы можете сбежать, ведь направитесь именно туда.

— Понятно, — протянула я, улыбнувшись тому, как скоро и уверенно начинает проявляться её рассудительность. Она могла бы стать большой умницей, если бы не сословие. — Но нет, София, сбежать по пути в библиотеку у меня не выйдет. Даже предположив, что дорога от покоев до выхода мне известна, ворота наверняка будут закрыты, иначе любой проходимец смог бы попасть в королевский дворец ночью, коли бы это взбрело ему в голову. Тогда как окна первого этажа должны быть заперты, то исключим тот этаж вовсе. И что же имеется в конце? Я могла бы спрыгнуть отсюда, пока ты ходила за одеждой: да, высоко, но ты отсутствовала достаточное количество времени, чтобы я успела привязать куда-нибудь простыню и спуститься без вреда для себя. Однако же, я всё ещё тут, ведь и такой вариант бессмысленен, если не безумен.

Я говорила спокойно, размеренно. Всё перечисленное казалось мне слишком очевидным, чтобы его не понять, но София отвела взгляд, сосредоточенно размышляя над сказанным. Мне и впрямь не хотелось всё это проговаривать. Слишком уж легко из моих слов определялась ненужная для неё мысль: если я и не сбегу — к чему контроль, к чему весь этот спектакль? А если всё-таки соврала — зачем тогда отправлять меня в библиотеку одну? Но София, по всей видимости, таких связей пока не видит. И слава Богу.

— Скажите, зачем вам это? Вся эта вылазка.

— Дело чести, — сухо ответила я, пожимая плечами.

— И только? — она пронзительно всмотрелась в мои глаза, а я застыла, ошеломлённая её вопросом. Я бы ответила всё, что думаю о нём, но прикусила щёку, оберегая себя от непоправимого. Я не могу вспылить. А София — всего лишь неосмысленный ребёнок.

— Моя дорогая, — начала я, стараясь говорить как можно мягче. Ведь девушка на самом деле не виновата в своём непонимании. — Я скажу тебе раз и навсегда. И не буду повторяться. Честь, достоинство, гордость и собственные убеждения — это то, ради чего никогда не будет стыдно положить на плаху голову.

Она не нашлась, что ответить, но мои слова, кажется, затронули в её душе что-то важное, о чём мне не дано было узнать. Любопытство скользнуло в моих мыслях диким, но бессмысленным порывом, и я отвернулась, рассматривая, наконец, посиневшее, будто от холода, тёмное небо. Ощутив новый укол ледяного ветра, я раздражённо шагнула к окну и захлопнула створки. Они отозвались в ответ неприятным громким скрипом. Сквозь мутные стёкла размытым кругом начала проглядывать луна, выбравшаяся из заточения наплывших туч. В той стороне восток [Полная луна восходит на востоке в момент заката солнца. В полночь она на юге, а перед рассветом — на западе. В иные фазы луна появляется на небе в разное время и в разных направлениях] В той стороне моя Родина.

— София, в библиотеке наверняка не оставляют свечи зажжёнными? — я подумала, как неудобно было бы идти по коридорам со свечой. В моём деле темнота — главный помощник.

— Это верно, — задумалась девушка, нахмурив густые брови. А затем, вынув из своей затёртой от частой носки тканевой сумки какой-то кожаный мешок, протянула мне. — Вот, возьмите! Тут кресало [Стальная пластинка для высекания огня из кремня; то же, что и огниво] и всё необходимое! Умеете с ним обращаться?

— София! Ты моя маленькая умница! — прилив благодарной радости заставил меня засмеяться. София зарделась, тщетно стараясь скрыть проступающую довольную улыбку. — Умею, умею.

— А тебе известно, кто послан прислуживать сардинской вдове, к которой мы идём? Как часто бывает в её покоях?

— Да, известно. Это Ганна, женщина в летах. Насколько мне известно, не частит. Но если вдруг будет в комнате или коридоре, думаю, поверит и тому, что нас послали по особому распоряжению, — София закрыла второе окно и подошла к небольшому столику, на котором теперь помимо свечи разместилось несколько склянок — мнимые чудодейственные мази для растирания. Я улыбнулась одними уголками губ: толковая девчонка немного осмелела. Из неё, как из податливой глины, можно сотворить нужный предмет, главное лишь не пережечь в печи.

Киваю, нутром чувствуя что-то нехорошее. Неправильное. Но что? Служанка, уже не молодых лет, Ганна... Ганна... Бросает в холод. Созвучие с Йоганном заставляет вспомнить россказни офицера о холере и лихорадке. Этому непорядочному солдату, распускавшему руки, любителю распутных девиц, нынче плохо. При смерти, как и вдова. Я могла бы обрадоваться, но ведь что-то тут не чисто... Может, за ту пощёчину его покарал Господь, а может, и вовсе то не холера? Мальчишка молча ехал в карете бледный, весь в крови, но держался так, что и не скажешь, будто ему... Или всё-таки скажешь? Я и сама ехала остаток пути едва живая, дрожащая от озноба, но было трудно не заметить его синие губы, пустой взгляд. То был не стыд от публичной порки. Я напрягла память: ведь я его видела, а значит, могу точно припомнить каждую мелочь. Вот он сидит как статуя, белый, словно вырезанный из мрамора, опустив в пол свои серые глаза, напоминающие две острые льдины. Его скулы заострились — сжимал зубы. И что-то ещё... Я заметила что-то ещё, едва придавая тому внимание.

Его ноги. В белых кюлотах подрагивали мелко, не заметишь, если не вглядишься, а я вглядываюсь всегда. Всё это означает лишь одно. Это не холера, нет, и лихорадка у прусского солдата не от хвори. Шпицрутены. Офицер хлестал мальчишку без жалости, пока дождь, заливший траву, не смешался с кровью. Сколько он потерял? Добрался до Берлина чуть живой, и что теперь? Офицер скрывает наказание, отговариваясь холерой! С чего бы это? Но сейчас мне не до загадок Йоганна. Уж не знаю, заслужил ли он то, что получил, но не сейчас мне толковать об этом. Подождём.

— Госпожа, вам помочь сменить одежду? — голос Софии был взволнованным. Спектакль заставлял её нервничать.

— Почему в этой комнате нет часов? — задумчиво протянула я, оглядывая беззвёздное небо. Луна поднялась чуть выше, но ещё не достигла своей вершины, а значит, пока не полночь.

— Мне это неизвестно, госпожа. Если хотите, схожу проверить время.

— Нет, — остановила я её, продолжая наблюдать за замершей картиной снаружи. Уже окончательно стемнело, и этот paysage [Ландшафт, пейзаж (фр.)] разбавляли только качающиеся кроны садовых деревьев. Служанка зажгла свечи, оросив комнату каплями слабого света. Но выбираться из покоев ещё рано. Есть ли хоть какой-то шанс, что вояки ворвутся сюда среди ночи?

— Может, я принесу вам еды? Госпожа, вы не ели с самой горячки!

— С горячки?

— Я кормила вас бульоном, — от удивления я раскрыла рот, не зная, стоит ли теперь рассмеяться. София ведь совершенно права, я ничего не ела, если не считать какого-то бульона, о котором даже не помню. Кивнула, не произнеся ни слова, и девушка быстрым шагов вышла из покоев. Она права, мне стоит принять хоть что-то. Я прислушалась к ощущениям: есть не хотелось. Может, это отголоски болезни, а может я слишком поглощена предстоящей вылазкой.

София вернулась и поставила на столик небольшой круглый поднос, на который уместились глиняная миска и чашка, внутри которой дымился какой-то отвар, благоухающий с детства ненавистными мне ароматами гвоздики. Я подошла ближе, всматриваясь в какой-то тёмный бульон с небольшими кубиками овощей, ломоть хлеба и остатки холодного мяса. Начавший было пробуждаться аппетит угасал с каждой секундой, вызывая желание отвернуться, но, бросив взгляд на старающуюся угодить мне Софию, я приказала себе растянуть губы в улыбке и присесть на стул рядом. Подхватив пальцами влажный кусок свинины, заставила съесть. Ambre [Аромат, запах (фр.)] гвоздики, как назойливый комар, сопровождало каждый мой вдох, распространяясь вокруг большим омерзительным облаком. Проникало в нос, провоцируя приступ головной боли. Я отодвинула от себя тарелку и поднялась, забирая с края кровати одежду слуги.

— Вы совсем ничего не поели... — расстроено прошептала София. Я поджала губы и покачала головой.

— Ничего не хочу. Поем, как вернёмся от вдовы.

Я стянула с себя ночную рубашку и облачилась в мужские тряпки: завязала под шеей галстучный платок на белой хлопковой рубашке, застегнула серый жилет, запрятала, туго перекрутив длинные волосы. Надела брюки на застёжках — повезло, что подошли по росту: доходили мне до колен. Под них — застиранные белые чулки. Накинула сверху длиннополый коричневый камзол с широкими обшлагами и накладными карманами из тонкого суконного драпа. Его манжеты оказались велики и доходили почти до кончиков пальцев. Может, то и к лучшему: не будут видны тонкие запястья. Вот только с обувью не вышло: чёрные кожаные башмаки с пряжками были мне не по размеру. Я сделала несколько шагов, стараясь не выстукивать громко слетающими с пяток ботинками. София протянула мне в руки чёрную сношенную шляпу, как оказалось, большую для моей головы.

— София, если меня заметят, возникнут вопросы, почему одежда мне не по размеру?

— Вы молодой мальчишка, госпожа. На вас ещё не сшили достойный камзол. Всё остальное сидит ровно, — девушка пожала плечами, осматривая меня с ног до головы.

Передвигаясь медленно и несколько нелепо из-за башмаков, подошла к высокому зеркалу с позолоченной резьбой и осмотрела свой новый костюм для предстоящей роли. В отражении показался щуплый мальчишка среднего роста с круглыми печальными глазами. Овал лица с пухлыми щеками придавал мне теперь облик ребёнка. Шляпа сползла на лоб, делая меня угрюмой. Из-под неё выбивались несколько белокурых локонов, завившихся от почти высохшей влаги. Шрам, рассёкший лицо, создавал вид беспризорника-попрошайки, озлобленного под тяготами жизни. Даже смешно. Не такое впечатление я собиралась произвести. Но даже в этой странной одежде, местами большой, я смогла преобразиться в мальчика-слугу. Быть может, это должно было меня порадовать, но сердце в груди сжалось сильнее.

Со всей суматохой прошло достаточно времени, и я в очередной раз выглянула в окно, разыскивая на небосводе светящийся шар луны, но чёрное полотно неба заволокло грузными тучами. Мне стоило больших усилий отыскать бледное свечение сквозь тонкие просветы среди них: луна поднялась высоко, а значит, время близится к полуночи. Можно начинать. Шумно выдохнув, подошла к стене у зеркала и достала из витиеватого парного стенника [Настенный светильник, рассчитанный на одну или несколько свечей, имеет отражатель в виде небольшого щитка] одну тонкую восковую свечу, задумалась. Быть может, стоило предварительно обернуть её в платок? Чтобы не запачкать воском одежду, и к ней, в случае обыска, не возникло вопросов. Я обратилась к Софии, и та подала мне кусок ткани.

Аккуратно положив свёрток и мешок с кресалом в карман кюлотов, я вышла из покоев, двигаясь медленно, напрягая пальцы на ногах, чтобы неудобная обувь не слетела в неподходящий момент. Коридор вдоль анфилады действительно был пуст и тих, так что я слышала, как каждый мой вымученный шаг отзывался глухим стуком, охватывающим всё пространство. Дальше так продолжаться не может. Что разумнее: снять ботинки и пройти остаток пути по коридорам босиком, рискуя наткнуться на проходящих слуг, или идти так, как есть, надеясь, что стук моих башмаков не будет услышан в покоях, если в них вообще кто-нибудь есть? Выбрав не рисковать, я прошла до первой развилки и повернула направо, заприметив ближайшую дверь: белую, с треугольной лепниной. В этом самом месте я должна покинуть служебные ходы и молиться, что не попадусь на глаза какому-нибудь страдальцу, мучащемуся от бессонной ночи. Прильнула ухом к холодному дереву, выслушивая каждый шорох. Тишина.

Анфилада [Ряд последовательно примыкающих друг к другу помещений, проёмы которых расположены на одной оси осталась где-то за поворотом], и теперь я вышла к узкому пространству, почему-то названному Софией галереей. В темноте без свечей было трудно различать присутствие дверей, ведь мне необходимо пройти мимо трёх жилых комнат. Позади меня виднелось широкое окно, окружённое по обе стороны чьими-то бюстами. Свет из него с трудом попадал в коридор: луна, по-видимому, так и осталась скрываться в тучах. Я сделала несколько карикатурно маленьких шагов, соблюдая тишину спящего дворца. Если бы кто-то увидел меня такую сейчас — упал со смеху. Едва я прибегала к попытке увеличить шаги, башмаки соскальзывали с пяток, а шляпа неловко спадала на глаза, перекрывая и без того скудный обзор. Эти тёмные огромные стены, нелепая одежда не по размеру — я чувствовала себя уязвимой со всех сторон, утопающей в огромных лохмотьях, путающейся в ботинках, как в сетях. Поправила шляпу, окончательно спавшую на глаза, и остановилась. Дыхание перехватило, и всё тело напряглось, словно меня окунули в ледяную прорубь: дверь одной из жилых комнат была значительно приоткрыта, и рыжий свет лисьим хвостом огибал часть прилежащей стены. Это вторые покои. А нужная мне дверь находится после третьих.

Снимаю башмаки и прижимаю к груди, как будто этот жест поможет мне стать маленькой и незаметной. Делаю ещё несколько осторожных шагов, оценивая ширину открытой двери. Достаточно большая, чтобы заметить моё передвижение, начать расспрашивать. Я стою, теряя время. Вдруг дверь приоткрыта, потому что человек собирается покинуть покои? Нужно идти.

Едва дыша, передвигаюсь настолько медленно, насколько могу. Комната равняется со мной, как тайный неизведанный противник. Отблески свечи из приоткрытой спальни играют на дереве двери раскалённой музыкой. Делаю ещё один шаг. В колене что-то хрустит, и я замираю, как пойманная мышь. Господи, хоть бы гость этой комнаты не услышал! Хоть бы задремал! Прижимаю башмаки сильнее, как что-то спасительное. Требуются огромные усилия, чтобы не побежать, не ускориться, а пройти дальше медленно и без рывков. Минула третья дверь, и я аккуратно надела обратно свои ботинки, протягивая скрывающиеся под манжетами дрожащие от волнения пальцы к дверной ручке. Кожа касается холодного металла, и я, затаив дыхание, тяну. Дверь отзывается в ответ протяжным скрипом, спровоцировав приступ нервного головокружения.

В лицо ударила кромешная тьма. Аромат книжной бумаги врезался в нос, и в любой другой момент я, наверное, покрылась бы приятными мурашками. Но сейчас напряжённо замерла, прислушиваясь: кажется, всё-таки никого. Я сделала ещё один шаг и тихо прикрыла за собой дверь, доставая из кармана кожаный мешок, перевязанный тонкой ниткой. Перевязан он был крепко, и я никак не могла подцепить хоть какой-то её край. В этой темноте, куда не пробирался даже лунный свет, мне казалось всё живым и дышащим, словно вот секунда — и кто-то наткнётся на нелепого слугу, стоящего у двери без дела. Время идёт, а я теряю его зазря. Вцепившись зубами в нить, постаралась перекусить или хотя бы потянуть, чтобы ослабить намотанный узел. Зубы скрипнули в тишине так громко, будто все звуки мира слились в один мерзкий протяжный скрип, ударились в голые стены. Но предательница-нитка поддалась, и я, наконец, смогла открыть мешок и аккуратно вынуть из него кремень, огниво и трут [Воспламеняющийся от искр материал; в данном контексте — ветошка, то есть лоскут ветхой ткани]. Проделывать всё необходимое, чтобы добыть огонь, на весу было крайне затруднительно. Решив разложиться на полу, я опустилась на колени, облокачиваясь ладонью о...

— Нет... Нет, нет, нет! — стальное огниво выпало из руки и с глухим звоном ударилось о деревянные доски пола. Этот чёртов дворец сведёт меня с ума! Нет, конечно, пол из дерева есть и у нас, но сейчас, когда кругом царствует мрамор, обрекать библиотеку на полностью деревянное существование несколько неразумно... Один неловкий жест, взмах руки — и свеча попадёт на этот пол, натёртый, вероятно, воском или маслом. Я поскребла дерево ногтем, отметив, что оно довольно скользкое. Тогда нужно найти окно. Как-то добраться до него. Ведь есть же с этой стороны окна? Я помню, что моё выходит в сад, предполагаю, что кабинет, где меня допрашивали, был с той же стороны. Библиотека находится на этаже с покоями, справа от анфилады, при повороте, а значит, её окна должны выходить в другую сторону.

Осторожно двинулась вдоль левой стены, едва касаясь пальцами шершавой деревянной облицовки — вероятно, резной: я то и дело нащупывала непонятные фигуры и ямки. Коснулась шкафа, стараясь не скрипеть кожей по гладким стеклянным дверцам, такому холодному, как и всё в этой комнате. Сейчас печь в библиотеке не топилась, и угас даже аромат копоти, а я плелась, словно сосланная в дальний уголок Сибири — одинокая, дрожащая и борющаяся за жизнь в этих холодных, нагнетающих стенах.

Дошла до угла, повернула, следуя за изгибами книжных шкафов — моих друзей и itineraria [Описание путешествия с указанием дорог, расстояний и мест отдыха; то же, что путеводитель (лат., мн.ч.) (лат.)]. Каменный подоконник даёт о себе знать, и я вслепую протягиваю руки в углубление в стене, нащупывая деревянные ставни. Открыть их не составляет труда, впуская слабый уличный свет в мой библиотечный закуток. Всмотрелась в окно [Здесь и далее описывается вид из библиотеки, которая располагалась в аптекарском флигеле королевского дворца в Берлине вплоть до 1780 года, когда переместилась в собственное здание на улице Унтер-ден-Лиден]: белый фасад здания с широким ризалитом [Часть здания, выступающая за основную линию фасада во всю его высоту], на котором расположилось несколько статуй. Под ними — колонны с резными капителями [Верхняя часть колонны], а по бокам от ризалита разбрелась длинная аркада [Ряд одинаковых по форме и размеру арок]. Под окнами я заметила тёмный квадрат пустой площади. Получу огонь, и меня сразу заметят в окне, возникнут вопросы, кто и что забыл в библиотеке, но выбор не велик. Зато сейчас я чуть больше поняла расположение комнат в дворце.

Снова разложила кресало на твёрдую поверхность. Сжала пальцами кремень и стальное огниво. Да, зря я обманула Софию, сказав, что умею пользоваться сим инструментом. Ударяю одно о другое в надежде на искру, но ничего не происходит. Время идёт. Спешит. Несётся. А я стою у открытых ставен и тщетно стараюсь добыть огонь, словно древний человек в своей холодной гнетущей пещере. Сколько уже на часах? Глубоко за полночь? Как там София, что происходит в моих покоях? Снова ударяю кремнем о сталь и снова ничего. Вернуться? Бросить глупую затею? Принять, что девчонка опозорила меня, втянула в глупые интриги, в нелепые обстоятельства, подставила под гильотину... Опять удар. Такой же пустой, ненужный, нелепый, не дающий ничего, кроме напряжённого тела и замершего сердца, в надежде, что никто меня не слышит. Ещё раз. И ещё. Снова. И снова, и снова! Искра касается лежащего на подоконнике трута, и тот начинает тлеть. Я, задерживая дыхание, замираю, как хищник замирает при виде близкой добычи. Чувствую, как сильно расширились мои глаза, достаю свечу и в полутьме подношу к этому тлеющему куску ткани, наблюдая, как фитиль загорается новой надеждой. Загасив трут и спрятав в мешок кресало, судорожно закрываю ставни и позволяю себе немного отдышаться.

От страха дышать стало тяжело, и я закрыла глаза, обостряя слух и обоняние. Было так тихо, что мне казалось, будто весь мир вдруг исчез. Если бы не моё шумное дыхание, можно было бы поверить наверняка: я оглохла. Аромат книг и деревянных шкафов действовал успокаивающе, но тонкий ambre дыма свечи и едкого воска напоминал о моей цели. Когда я, наконец, смогла сделать ровный вдох, заставила себя всмотреться в полки и сделать шаг. Кажется, здесь находилось несколько тысяч книг. Может, сотен тысяч. Библиотека была поистине огромна, и найти здесь что-то необходимое, в особенности, если оно располагалось на верхних полках, кажется, было попросту невозможным. Муки разочарования терзали меня. Я стояла у края огромной комнаты, заполненной книжными шкафами, с насмешкой возвышающимися надо мной, такая крохотная, с маленьким лучом света в руках. Я не могла разглядеть ничего дальше собственного носа, чёрные громады обступали меня со всех сторон, с каждым моим шагом пугая всё больше. Я снова теряю холодный ум, утопаю в страхе. Нужно думать! Действовать! Нужна тактика. Если быть уверенной в скурпулёзности пруссаков, то книги в библиотеке должны располагаться в определённом порядке. Стоит вернуться к входной двери и начать оттуда. По всей вероятности, первые полки просто обязаны принадлежать книгам — научным, обучающим, развивающим. Я вернулась к началу и вновь замерла, прислушиваясь к каждому шороху, но было тихо, как в гробу. От подобного сравнения по коже прошёл холод. А может, всего лишь сквозняк в этом мрачном помещении? В библиотеке я и впрямь замерзала с каждой секундой всё сильнее, лишь нависшая опасность горячила мою кровь. Только сейчас я поняла, насколько здесь было холодно. Комната не отапливалась ночью, что очевидно, и к нынешнему часу любой нежданный посетитель мог попросту окостенеть. Долгое время находиться здесь опасно во всех смыслах.

Двинулась вдоль рядов дубовых шкафов, подсвечивая корешки разноцветных книг и собственное перекошенное отражение в отблесках свечи, воск которой понемногу начинал стекать по пальцам. Если будет капать на пол, может, и ничего страшного, а может, в чью-то рассудительную голову закрадутся подозрения. Я подставила вторую ладонь и стала быстрее осматривать названия. География, алгебра, несколько томов истории — я оказалась права в своих догадках, скоро здесь должны появиться словари.

Но они не появлялись. Ни в следующем шкафу. Ни в соседнем тому, да и книги теперь представляли собой исключительно философскую тематику. Я сделала глубокий вдох, тщательно стараясь успокоить подступающую бурю тревоги. Развернулась к другому ряду. Может, словари и вовсе на самых верхних полках, до которых мне никогда не добраться? Сколько же времени я трачу здесь впустую? Просто уйду. Да, вернусь, и Господь с ними, и с этой вдовой, чёрт бы её побрал.

Но судьба оказалась на моей стороне. Ведь мой взгляд зацепился за тёмно-синие корешки с золочёными буквами, по-немецки гласившими, что я смотрю на словари. Немецко-английский, немецко-итальянский, немецко-французский. Но никакого сардинского. Я задумалась, поднося свечу чуть ближе к застеклённой дверце. Зная географию и побывав в Сардинии, я понимала, что в том королевстве речи велись и на итальянском языке, и на сардинском — он отличался от итальянского, хоть и был несколько схож. Девчонка, когда мы прибыли в Геную, ни слова не могла разобрать, а значит, либо врала о незнании итальянского, либо... А что тут ещё может быть? Лживая змея! Обманывала меня всю дорогу! Не знает языков, вдова офицера, конечно! Сейчас бы вдове офицера да не знать языков!

Я сжала свечу в кулаке, и несколько капель воска окропили ладонь. Мне было обидно. Больно. Хотелось придушить собственными руками её за всё, что она со мной сотворила! А я! Защищала её, чего ради?! Бросить всё сейчас? Уйти, пусть подыхает? Нет, я уже совершила эту вылазку.

Тихо открываю шкаф, стараясь не испачкать его ещё не до конца застывшим на руке воском. Скрипучая дверца стонет, угрожающе звякая неплотно вставленным в неё стеклом. Как бы оно не упало на меня... В нос ударяет затхлый запах старой бумаги. Касаюсь пальцами шершавого корешка и тяну на себя словарь итальянского языка. Так же бережно закрываю дверцу, вновь слушая недовольный скрежет, словно осуждение моим мыслям.

Остаётся вернуться тем же путём. Я подхожу к двери и, затушив пальцами свечу, оборачиваю её тканью, прячу в карман и жду, пока исчезнет яркий аромат дыма. Открываю дверь и прислушиваюсь: если раздадутся шаги — пойду в обуви, а коли тишина — сниму, чтобы избежать шума. Мне всё ещё везёт: коридоры пусты и беззвучны, словно я брожу в собственном сне. Даже дверь, мимо которой я кралась так напряжённо, уже не играет отблесками свечей на стене. Всё складывается хорошо. Слишком хорошо. Где же я просчиталась?

Мне удалось вернуться в свои покои, и София, сидевшая на кресле, вся вытянувшись струной, вскочила и подбежала ко мне, оглядывая книгу. Будто не веря собственным глазам, что я вернулась.

— Здесь всё было тихо? — прошептала я, осматривая комнату в поисках хоть какого-то доказательства пребывания здесь кого-то, кроме моей служанки. Но, кажется, сейчас она и впрямь была моей соратницей.

— Да! Теперь отправляемся в покои к той пленнице? — она говорила быстро, сгорая от нетерпения. Я удивлённо вскинула бровь. Девчонка впервые почувствовала себя живой? Делает хоть что-то, кроме уборки, да безмолвного прислуживания. Она, ещё совсем молодая, не успела зачерстветь и смириться с собственной участью служанки.

— Не будем терять времени, — задумчиво кивнула я, невольно возвращаясь к размышлениям о предательстве сардинки.

— Дорогу помните?

— Помню. Встречаемся в покоях вдовы.

София послушно покинула комнату, а я, прикрыв глаза, совладала с нарастающим волнением. Всё не может идти так гладко. Но не время сеять гнетущие мысли, буду придерживаться задуманного. Я быстро открыла словарь в поиске первой необходимой фразы, чтобы начать разговор с порога, и вновь вернулась в служебный коридор, то и дело прокручивая в голове: первая развилка, налево, большой шкаф на крюках, направо, вторая дверь — моя. Охраняются ли её покои у служебного хода? Мои — нет. Но разве это не удивительно? Или король настолько уверен в собственных слугах?

По служебным коридорам идти было спокойнее. Пока здесь не было господских дверей, я могла идти обутой. А от этой умиротворяющей тишины, нарушаемой лишь моими шагами, в голове то и дело молниями сверкали мысли о несправедливости. Девчонка обманывала меня в порту, изрекала короткие фразы на своём сардинском, будто бы только его и знает! Я не могу найти ей оправдания. Не хочу даже пытаться. Если вдова виновна — она поплатится. Мне вновь стало обидно. Захотелось дать ей пощёчину. Она поставила на мне клеймо шпионки! Пока я её жалела, она подставила меня без раздумий! Сколько ещё языков она знает?!

Тот шкаф, который София обрисовала как «шкаф на крюках», был обычным деревянным гардеробом, держащимся совершенно просто: изогнутый металлический штырь был вставлен во вкрученную в стену петлю. Этот был первым среди череды точно таких же шкафов, но, видимо, именно перед ним и необходимо свернуть. Меня встретили служебные двери вдоль анфилады, все плотно закрытые. Коридор, слабо освещаемый ночным светом, был совершенно пуст. Я нахмурилась и прошла ко второй двери. Она оказалась не заперта. Мне ничего не мешает, мои задумки сбываются, словно замысел Божий... Но ведь так не бывает? Я тихо отворила дверь.

Свечи в комнате не были потушены, и в их слабом тёплом отблеске я ясно различила маленькую фигуру вдовы, лежащую на кровати на боку. Она не видела меня. И, вероятно, не слышала, а может, попросту решила, что в покои зашла служанка. Софии ещё не было, но её слегка дрожащий голос уже слышался из-за двери. Я боялась и шагу ступить без её прихода, так и оставаясь у служебного хода, несколько скрываемая цветастой ширмой. Покои вдовы не отличались от моих, разве что плафон на потолке обрисовывал иную религиозную сценку, которая сейчас интересовала меня в последнюю очередь. Я слегка вытянула шею, тихо втягивая носом стоящий в комнате аромат гвоздики: у кроватного столика также находился поднос с глиняными кружкой и тарелкой. Прислушалась. Щебетание Софии было едва различимым, слов не разобрать. Несколько строгих отрывистых фраз мужским голосом... И дверь, наконец, отворяется.

Вдова не пошевелилась, хотя, чувствовалось мне, навряд ли она сейчас дремлет. Служанка прикрыла дверь и, держа в руках свои склянки, прошла в середину комнаты, всматриваясь в меня острым взглядом. Я покинула своё укрытие, снимая головной убор, чтобы не напугать умирающую шпионку. Услышав вторые шаги — мои, — она вскочила так резко, что уронила на пол белую прямоугольную подушку и угол тонкого одеяла. Вдова была в одной ночной рубашке. Бледная, испуганно крутила головой, прижимаясь ближе к изголовью кровати. Вид Софии её не пугал, но двое незнакомцев в покоях, очевидно, для неё непривычны и неправильны. Я медленно прошла к столику, позволяя пламени осветить моё лицо. Остановилась вполоборота, заглядывая в тёмные глаза сардинки, как и всегда полные страха. Выражение лица вдовы на мгновение сменилось облегчением — она меня узнала, но затем вновь обрело страдальчески-напуганный вид. Вероятно, та суровость, с которой я неотрывно разглядывала её, не осталась незамеченной. Отметила её и София, слегка дёрнувшись в сторону постели. Полагала, что я вцеплюсь в горло этой бедняжки? Ошибалась. Я подошла ближе, держа перед собой книгу и, открыв, проговорила заготовленную фразу:

— Ты разговариваешь по-итальянски, я знаю это, — её глаза расширились ещё больше, она сглотнула, осматривая комнату в поисках спасения, но его не было. Её взгляд скользнул по глиняной посуде. Я усмехнулась, покачивая головой. Вдова сникла, как мышь, загнанная в угол. Этот жест не добавлял её положению и намёка на невиновность. Но не стоит рассуждать раньше времени. Быть может, за девчонку говорит страх.

Она не походила на умирающую: бледность была единственным её недостатком. Даже потеря аппетита не стала ей союзником: тарелка пуста, хоть из кружки ещё шёл пар. Ясно наверняка: горячка вдовы была такой же ложной, как и холера мальчишки Йоганна. Офицер снова соврал королю, а тот доверился.

— Я говорю плохо, — прошептала она, избегая моего взгляда.

— Но говоришь, — я задумчиво пролистнула страницы в поисках нужных слов. Как и ожидалось, вдова знала итальянский, а значит весь спектакль, устроенный в порту, был подстроен. Или она просто боялась? — Как твоё имя? — я постаралась смягчить свой тон, хотя теперь, когда девушка знала, что её поймали, всё это, может, и не имело значения.

— Маргарита.

— Ты понимаешь, зачем я здесь? — я подошла совсем близко, теперь нависая над сжавшейся в комок девушкой. Она кивнула, и в отблесках свечи я заметила на её длинных ресницах капли слёз, ливнем скатывающиеся по щекам. Мне вновь стало её жаль. Как глупо. Она так хорошо играет? Я провела с ней несколько недель и достаточно умна, чтобы раскусить ложь, но эта девушка запомнилась мне исключительно слабой и немощной.

— Не бойся, я ведь спасла тебя, помнишь? — вновь перелистав несколько страниц, прошептала я. Вдова шмыгнула носом, поднимая на меня красные глаза.

— Я... Они говорят со мной на другой языке. Что я им сделать?

— Письма, — коротко бросила я, сокращая время поиска по словарю.

— Нет... — её взгляд стал стеклянным, а грудь начала прерывисто вздыматься. Маргарита захрипела, словно в комнате вдруг исчез весь воздух. Этого ещё не хватало. Я стиснула зубы, стараясь как можно мягче взять её за руку, и ободряюще улыбнулась, встретившись с тёмными глазами. — Я не знала.

— Всё хорошо, — заставила себя произнести эту фразу и, присев рядом на край кровати, провела ладонью по её растрёпанным волосам. Она прильнула головой к моей груди и разрыдалась. Я поджала губы, переводя взгляд на Софию, которая, не понимая ни слова из нашего итальянского разговора, старательно осматривала дверь, готовая в любой момент метнуться туда, если кто-то посмеет войти.

Маргарита плакала долго. А я терпеливо ждала, чувствуя, как внутри разгорается вулкан страха за потерянное время. Я не могу остановить этот поток слёз, мне нужно лишь ждать. И вдова действительно, тяжело глотая пропитанный тошнотворной гвоздикой воздух, вдруг отодвинулась от меня и потянулась к кружке. София подала её со стола, и девушка прикоснулась дрожащими губами к чему-то травяному и успокаивающему. Сделала несколько крупных глотков и, будто очнувшись от какого-то cauchemar [Ночной кошмар (фр.)], облокотилась о спинку кровати. Я подняла с пола упавшую подушку и заботливо подоткнула под спину Маргариты. Вернуть доверие оказалось не сложно.

— Расскажи. Расскажи, что было.

Вдова всхлипнула. И рассказала.

— Я обычная дочь пастуха. Без денег, без имя. Я не знала ничего, даже грамоте была с трудом обучена, знать лишь язык, на котором говорили в моём доме в деревне — сардинский [Сардинский язык в Сардинии использовался в простонародии, тогда как знать использовала итальянский и французский]. А он... Молодой, темноволосый, высокий красавец из знатного рода. Офицер! — вдова говорила на ломаном итальянском очень медленно, так что я успевала искать в книге перевод, почти не перебивая её просьбами повторить. Ошибалась в словах, в окончаниях, что усложняло моё понимание, но вскоре я пообвыклась. — Он был верхом на каком-то белом... Comente si narat custu in italianu? Arare... [Как это по-итальянски? Жеребец (сард.)] На жеребце. Был в нашей деревня проездом, искал... приют? Где спать. Он посмотрел на меня своими огромными чёрными глазами, и я поняла, что влюбилась. И он влюбился в меня. Мы поженились уже спустя неделя, мой отец был счастлив: такая судьба для дочери! Амадей был уважаем нашим королём Карлом. Даже представил меня ему однажды!

Я неотрывно глядела на неё, вычитывая каждую черту лица, стараясь поймать каждое движение, указавшее бы на ложь, но вдова была честна в своих повествованиях. Или слишком умна, гораздо умнее меня... Я сощурилась, рассматривая глаза Маргариты. Ведь они — зеркало души. Сейчас были наполнены болью воспоминаний, и я, как никто лучше, понимала эту боль. И меня заставляли вспоминать то, что я предпочла бы всем сердцем забыть. Вдова продолжала.

— Учил итальянскому. Мало. Мы прожить всего год, когда он отправился на войну. Но писал мне. Просил у короля надо мной... за мной... присматривать. Не бросать, если что случится с ним. Я каждый день молилась и перед сном. Он был... Моя любовь! Единственная! Если бы мне дали воз... воз-мож-ность оказаться на войне и погибнуть за он, я бы согласилась без раздумий!

Она говорила горячо, а пламя свечей, отражавшееся в её глазах, словно рождалось из глубин души. Вдова была слабой. Но может от того, что её жизнь лишили всякого смысла? Ей больше не за кого бороться. Маргарита растворилась в своём муже. Никогда не обретая себя, она обрела его.

— И после... гибели мужа было тяжело. Я хотеть... хотел... вернуться к отцу, но король сказал, чтобы я помогла своему возлюбленному. Мой долг. Моя ноша, как его жены. Что мой Амадей хотеть... хотел, чтобы я помогала. Сделала так, чтобы его смерть не была... пустой? Напрасной. Король держать меня в Турине, как дорогого гостя, но я не покидала своих покоев. Два года. Не знаю, почему это время я лишь существовала в Турине. Я лишь молиться в Суперге [Базилика — католическая церковь, расположенная на одноимённом холме Суперга в Турине] за своего любимого погибший мужа и плакала. Не выходила из комнаты, только в церковь. И два года спустя король наказал мне встретиться с мужчиной. Сказал: мужчина — друг моего мужа. Что я должна взять письмо и передать ему. Всего одно письмо! Что оно от мужа было, что затерялось, важное! К королю! И я пошла. Разве можно отказать королю? И хотела исполнить волю мужа. Я не знала, что в этих письмах, я клянусь, не знала! Я даже писать умею с трудом.

Она снова заплакала. Громко. В содроганиях. Так, что на минуту мне показалось: сейчас в комнату зайдут! София метнулась к двери и остановилась, не зная, как спасаться и как спасать меня, но никто не вошёл. Я вздохнула, осознавая, что подобные срывы случались со вдовой не единожды и что конвой по ту сторону привык к этим крикам плача. Я сидела рядом, бессмысленно разглядывая отражающиеся в окне язычки пламени мирно горящих свечей. Эта женщина подвела меня под плаху. Что должна я чувствовать теперь? Но всё во мне как будто отмерло. Не было сожаления, жалости, осуждения или злобы. О чём мне толковать? Что деревенская девчонка, в один момент получившая всё, о чём не могла и мечтать, всё, кроме собственной воли, доверилась королю, который попросту воспользовался именем уже мёртвого офицера, чтобы как инструментом владеть никому не нужной вдовой? Я моргнула, отвлекаясь от окна и теперь рассеянно рассматривая страницы словаря в поиске нужных слов.

— Маргарита, — тихо начала я, заставляя себя взглянуть на отчаявшуюся девушку. — Посмотри мне в глаза.

Она послушно, безвольно и безропотно выполнила моё поручение. Её губы всё ещё дрожали, она то и дело прикусывала их, давясь очередным приступом плача. Я долго смотрела, изучая лицо вдовы, стараясь запомнить его таким: удивлённым, ничего не подозревающим.

— Я задам тебе вопрос, — я продолжала смотреть на неё, нагнетая страх, говорила резко и отрывисто. — Ты знала, что в этих письмах?

— Что? — её удивлению не было предела.

— Один. Ты знала? У тебя секунда.

— Но...

— Два. Отвечай. Три!

— Нет! Нет! Не знала! Я не знала! — вскричала Маргарита, отклоняясь от подушки и снова начиная задыхаться. Я довела её. Я жестока. Но поставить лгуна во что-то неожиданное, ограничить время — значит сбить его с толку, заставить отвечать быстро не разумом, а языком. Вдова не была лгуньей. Я закрыла словарь и притянула к себе бедную девушку. Она и впрямь оказалась заложницей обстоятельств, влюблённой и наивной, мечтающей отплатить почившему мужу за всё, что тот успел сделать за их короткую совместную жизнь.

— Тебя сопровождали, когда ты встречалась с этим «другом мужа»?

— Только в карета. В саду, где была встреча, я одна, — её голос был тихим и хриплым от слёз.

— Как тебе объяснили то, что ты должна быть одна на этой встрече, если это всего лишь письмо от мужа?

— Сказать... Сказать, что в письмах про предателя королевства, что доверять можно только мне, чтобы этот предатель не увидеть письма. Я ведь... представлена королю лично моим мужем.

— Почему ты оказалась одна, когда на тебя напали прусские служивые?

— Я не... Я не знаю! — прошептала она надрывисто, сжимая в руках край одеяла. — Я вышла из сада, там стола мой карета, но вдруг на голова — мешок, я выронила письма, а потом вырваться и бежала. Долго, — слёзы с новой силой потекли по её щекам, словно вся она состояла только из слёз. Как всё это странно. Хотя, с другой стороны, король использовал вдову, как что-то ненужное, не стал подставлять верных ему соратников, и если что пойдёт не так — девчонку не жалко, пусть пропадает. Но если ему настолько были нужны эти письма, почему не подготовил всё основательно? Если только сам не был осведомлён об их содержании.

— А почему в порту Генуи ты молчала? И на корабле. Всё это время моряки говорили на известном тебе языке, а ты делала вид, что не понимаешь ни слова.

— Я боялась... Боялась! Говорить плохо! Я сделать дела — на меня напали, так лучше оставаться деревянной куклой — меньше бед!

Я слегка подтолкнула кружку, которую Маргарита всё ещё сжимала в руках, призывая сделать ещё несколько глотков. Отвар уже остыл и перестал разносить повсюду отвратительный аромат гвоздики. Вдова, продолжая жаться ко мне, как котёнок во время грозы, допила остатки успокоительного. Пожевала губами и шмыгнула носом.

— Всё в порядке? — спросила я, поправляя прядь её волос. Она кивнула.

— От слёз губы онемели, — расстроенно прошептала она, притягивая к себе одеяло. Я вздохнула, вспоминая себя после смерти моей милой Аксиньи.

— Спи, — прошептала, отклоняясь от девушки и на прощанье проводя пальцами по её тонкой ручке. Выглядит, как настоящая аристократка. Не прогадал офицер. Маргарита снова всхлипнула, укладываясь на подушки. Я многозначительно посмотрела на Софию, та кивнула и мы вместе прошли к служебному ходу.

— Вы узнали всё, что хотели? — тихо спросила она, когда мы, наконец, вернулись в мои покои. Я молча прошла к затопленному камину и всмотрелась в беснующийся огонь.

— Да. Её попросту использовали. Бедняжку было не жалко: она безродная, и нет больше мужа, который её защищал.

— Раз безродная, то можно измываться, — едва слышно проронила София. Я тяжело вздохнула, ничего не ответив.

— Офицеры говорили, что она в горячке, что умирает. Сейчас она кажется здоровой.

— Не могу сказать того же о вас, — заметила служанка. Я, наконец, оторвалась от созерцания кипящего камина и обернулась. — Вы так ничего и не съели.

— А, ты об этом, — протянула я, присаживаясь на колени у огня и, помедлив всего мгновение, положила в него словарь. Синий переплёт медленно чернел, бережно ласкаемый алыми языками. — Подай кочергу.

— Прошу, госпожа. А зачем вам... Ах! — увидев книгу, София отшатнулась, прижав ладони к губам. Я медленно перевела взгляд на девушку и, забрав кочергу, перевернула обуглившийся словарь и подкинула ближе к нему несколько тлеющих угольков. Меня не покидало чувство, что я в чём-то ошиблась. Что моя вылазка, где я по счастливому случаю не попалась никому на глаза, лишь кажется мне таковой. Но разве мог меня кто-то видеть? Откуда? Из той приоткрытой двери?

— Госпожа, — я вздрогнула. Голос Софии прозвучал совсем близко: она присела рядом со мной, озабоченно изучая моё лицо. — Хотя бы переоденьтесь.

— Тогда проконтролируй, чтобы этот словарь сгорел дотла, — я передала ей кочергу и встала, скидывая с себя мужскую одежду. Поняла ли София, что камин — единственный способ избавиться от словаря? Повторной вылазки в библиотеку я могу и не пережить. Возможно, догадалась, но пояснять у меня совершенно не было сил. Переодевшись, я снова покосилась на тарелку с едой и, взяв ломоть хлеба, устроилась на постели, наблюдая, как София старательно подталкивает палкой догорающий словарь.

Хлеб был жёстким и едва жевался, а я смотрела в одну точку и думала: что я сделала не так? Что не предусмотрела? Когда София уже забирала одежду, оставленную мной на стуле, я, наконец, очнулась от навязчивых мыслей.

— Удастся аккуратно отнести её? Я хочу спать, — София коротко кивнула и вышла. Чувствуя прилив головной боли, я только сейчас осознала, насколько сильной была моя усталость. Я завернулась в одеяло и, едва коснувшись подушки, провалилась в сон.

Кажется, мне ничего не снилось. Или снилось что-то, чего я никогда не вспомню. Но проснулась я на рассвете от громкого топота.

— Госпожа! Госпожа, просыпайтесь! — София подбежала к кровати и принялась бесцеремонно толкать меня за плечо. Я открыла глаза и, всё ещё находясь в дымчатой полудрёме, попыталась сесть.

Способность мыслить вернулась не сразу, но как только я заметила огромные глаза служанки, полные ужаса и отчаяния, всё решилось само собой. Мой немой вопрос повис в воздухе, а София то открывала, то закрывала свой маленький ротик, как рыба, попавшая вдруг на мель. Её слова сорвались с губ чем-то тяжёлым, ударившим меня по голове:

— Вдова, у которой мы были ночью. Она умерла.

Глава 7. Маленькое начало конца

Не знаю, куда запропастилось моё сердце, не до конца понимаю, утро сейчас, день ли. Как-то умудряюсь сесть и даже обвести странным взглядом комнату, которая вдруг смешалась теперь в один большой, бессвязный и бессознательный круг нелепых очертаний.

— София, — мой голос слышится холодным и чужим, я успеваю задаться вопросом, точно ли слова вылетают из моих губ, — я тебя не расслышала. Мне почудилось, будто ты сказала, что вдова скончалась.

Ответом мне послужило отрезвляющее долгое молчание. Я зажмурилась, призывая сердце перестать пропускать удары. Слова Софии всё ещё сложно понять. Вдова умерла. Девушка, из-за которой я здесь, из-за которой я потеряла нянюшку, из-за которой предстала перед королём, теперь почила в одиночестве, в холодной комнате на чужбине, будучи использованной в чужой интриге. Маргарита. Она успела лишь перестать быть вдовой офицера и сардинской девчонкой хотя бы в моих глазах.

— Нам конец, — София говорит тихо, голос её дрожит, и я поднимаю на неё всё ещё плывующий взгляд. «Нам». Не «мне», а «нам». Что движет ей? Почему она всё ещё думает и обо мне? Отчего я не слышу обвинений и угроз рассказать всё Фрицу? Держится рядом, отвечает, докладывает и только потому, что я отнеслась к ней по-человечески? Верится в это с трудом.

— Нас кто-то видел? — протягиваю я, бесцельно разглядывая резной столик. Мои мысли где-то далеко, а чувства притупились. Я вспоминаю эти печальные щенячьи глаза хрупкой девушки в карете. Вспоминаю её крик на том проклятом корабле, когда мы отплыли из Генуи. Вспоминаю...

— Нянюшка! — кричу, что есть мочи, но голос тонет в неистовом рёве беснующихся волн. И я продолжаю её звать, видя: она лежит на том самом месте, где секунду назад стояла я. Она должна вот-вот подняться. Ну же! Пусть поднимется! В самое ухо мне кричат что-то по-немецки, я жмурюсь от громкого звука, не вслушиваясь в произносимые слова. Всего пара шагов разделила меня с моим единственным членом семьи, и никто не может помочь подняться бедной старой женщине. И я делаю эти шаги. Кто-то из продажных матросов хватает меня за руку, а я тянусь к моей Аксинье, кажется, вовсе не чувствуя преграды. Её седые волосы выбились из-под платка и почему-то окрасились алым. С силой рванув руку, чудом выворачиваюсь из хватки и падаю на колени. Глаза нянюшки открыты. Она, не моргая, смотрит куда-то в сторону.

— Вставай, нам нужно идти, — шепчу я, приподнимая руками её голову. Под пальцами что-то проминается, и я едва сдерживаюсь, чтобы не отпрянуть. Череп проломлен, кровь медленными струйками сочится из дыры на мои ладони.

— Надеюсь, что нет, госпожа, но если видел?

— От чего вдова умерла? — продолжаю смотреть в одну точку, отгоняя воспоминания.

— Горячка. Все верят. Она же болела.

— Болела, — фыркнула я, проводя рукой по волосам. — Да... Ты видела её, какая горячка? Или хотите сказать, будто её речь, её вид — то попросту предсмертная агония? Не знаю, плакать тут или смеяться. Ладно, София, возьми себя в руки. Всё под моим контролем.

Но руки дрожали, словно я уже была поймана за хвост, как грязная мышь в погребе. Подозрения, что я что-то упустила, возрастали с каждой секундой. Прислушалась. Всё было тихо, только тяжёлое сопение Софии разбавляло мнимое спокойствие. Я переместилась на край постели и взяла глиняную чашку. Аромат гвоздики испарился, и теперь отвар источал только лёгкий травяной фимиам [То же, что и аромат]. Я сильнее сжала пальцы. Наблюдает ли София за моими попытками скрыть волнение и страх? Кажется, она поглощена лишь мыслями о возможной каре. Мечется вдоль окна, как загнанная лошадь, искусывая губы; прохаживается мимо commode a la serpentine [Комод с волнообразной фронтальной частью, которая называется «серпантин» (от французского serpentine — змея).], проводя рукой по змееобразному гладкому изгибу. На комоде единственным украшением восседает цветастая ваза — та самая, которую я хотела использовать для защиты, встретив служанку в первый раз. Если бы только девчонка знала все мои мысли...

Я медленно покачала кружку, рассматривая, как на тёмной поверхности отвара лёгким золотистым блеском отражается дневной свет. Вокруг меня, как по злому року, гибнут люди. Кого ещё ждёт этот удар? И ждёт ли он меня? Может, я что-то упустила и Маргарита действительно была тяжело больна? Я не лекарь, к медицине отношения не имею, с чего утверждать, будто вдова не выглядела увядающей? Как сказала София, все убеждены в гибели девчонки от лихорадки. Я поднесла кружку к губам, улавливая едва заметный гвоздичный отзвук. Успокоительный отвар сейчас был как никогда кстати. Я вздохнула, отстраняя чашку — если ambre гвоздики ещё слышен, остался ли её отвратительный привкус? Может, и чёрт с ним? Мне нужно успокоиться, а дрожащие руки уж точно не подтвердят моё смиренное поведение и честное пребывание в покоях. Травяной отвар — единственный помощник. А всё же что-то я упустила... Тогда, при вылазке к Маргарите. Неужели что-то, связанное с приоткрытой дверью? Нет, наверняка нет. Заметь меня кто в библиотеке, я бы услышала. А когда обратно шла, в коридоре уже никого не было...

— Ай! — громкий звон, грохот удара и вскрик Софии. От неожиданности я подпрыгнула на кровати, проливая отвар на руку и белые простыни, на которых теперь растекалось зеленовато-бурое пятно. Своими метаниями девчонка свалила с комода вазу, окрасившую паркет множеством мелких капель цветных осколков и несколькими рваными крупными черепками.

— Вот же собака! — выругалась я по-русски, отставляя чашку на столик и вытирая руку. София тихо заскулила, осматривая результат своей рассеянности.

— Сядь на кресло, успокойся, — я махнула рукой и встала с кровати. Она так обеспокоенна, потому как знает больше, чем рассказала? Или боится расправы за вылазку, не доверяя моим словам? А могу ли я доверять её?

— Я принесла вам халат, — пробормотала она, подавая мне со спинки кресла золотисто-коричневую ткань, и опустилась на мягкую обивку, закрывая тонкими пальцами взволнованное лицо.

— Спасибо, София, — протянула я, облачаясь в тонкий капот [Женское домашнее платье свободного покроя, вид халата]. Он был тёплый, по-видимому, из камлота [Шерстяная или полушерстяная ткань], и эта маленькая деталь всё же оставила приятный флёр. — Где же ты его достала?

— В сундуке взяла. Вам выделили несколько вещей, сложили в сундук. Я подумала, пока у вас горячка, какая уж тут одежда из шерсти, — она сделала небольшую паузу, стараясь совладать с надломившимся голосом. Я запрятала волосы под капот и, почесав руку, обратила свой взгляд на служанку. Та будто пыталась сделаться маленьким комочком, детской куклой, с заботой посаженной на креслице. Чем-то неживым, но требующим бережного обращения. Опустила голову на подлокотник, поджала ноги, прикрылась ладонями. — Теперь вы здоровы. И холодает.

Я долго и безмолвно всматривалась в её фигуру. Что же я чувствую? Вину? Да, вероятно. Я втянула девчонку в свои дела, и теперь она дрожит от страха. А я всё ещё не понимаю, могу ли верить ей всецело. Ведь замечательно помню, как София не созналась в разговоре с тем странным мужчиной, так отчаянно желавшим мне пыток.

Осознание, что я беспрерывно расчёсываю руку, пришло не сразу, и едва я взглянула на кисть, застыла в немом ужасе. Неровные красные пятна, рассекаемые полосами от моих ногтей, покрыли бледную кожу и теперь зудели и жгли, словно я попала в куст крапивы. Тысячи игл одновременно прорезали мою плоть, вызывая пламя где-то в самых костях. Я очнулась от остолбенения и принялась дуть на руку, но места покраснений словно бы онемели. То ли боль поглотила все возможные ощущения, то ли обожжённые места попросту потеряли чувствительность. Что же это? Не может же всему виной быть гвоздика?

— София, — произнесла я не своим голосом: теперь он звучал предельно низко и хрипло. Она очнулась от хандры и, подняв голову с подлокотника, тот час же ахнула, заметив меня застывшей с вытянутой рукой и потрясённым видом.

— Госпожа, что с вами? — она вскочила с места и ловко перепрыгнула через осколки. — Откуда...

Договорить София не успела. Почти одновременно мы обернулись на громкий топот рядом с комнатой. Спустя секунду двери отворились, и в покои вошёл король. Я превратилась в похолодевшую статую, мгновенно забыв о любой боли, боясь даже дышать. Он был со своей свитой: несколькими молодыми мужчинами — кто их поймёт, каких чинов, — вставшими позади своего предводителя с крайне заинтересованными лицами. Двое были совсем юнцами, ещё двое — почти сверстниками Фридриха. Отличался от пришедших лишь один. Ему было около сорока: длинный нос с горбинкой, смуглая кожа, пронзительный взгляд. Пришедший смотрел на меня, словно пытался зачаровать, также неотрывно, как и все, но эти тёмные глаза напоминали мне холодное болото. В них читалась смерть.

— Фройляйн Синявина, вас при дворе не обучали, что нужно делать, когда пред вами стоит король? — Фриц не повышал голос, но каждое слово звучало так пронзительно и громко, будто меня отхлестали кнутом по ушам. Я сделала неловкий книксен, заставляя себя оторвать взгляд от пугающего мужчины. Мороз, блуждающий теперь по коже, обхватывал горло удавкой. Король смотрел на меня с тем самым пламенем, которым сжигал своих провинившихся офицеров. И молчал. Ему не нужно было говорить, чтобы накалять до предела всю существующую в человеке тревожность. Я стояла, совершенно маленькая и беспомощная рядом с этим невысоким, но большим человеком, практически нагая, неуклюжая и бестолковая. Эфемерный натиск сводил с ума, и теперь сами стены шептали мне: «Расскажи, расскажи всё!» Не повиноваться было слишком трудно. Но я приучена к труду.

— Госпожа Синявина, поступил донос, — наконец начал Фридрих, не дождавшись от меня ни слова, — о ночной вылазке в покои вдовы сардинского офицера Амадея Франциска.

Он замолчал, но не ради трагической или нагнетающей паузы: король сдерживал свой гнев и всё негодование, чтобы не отправить меня сразу на эшафот. Слегка наклонив голову, Фриц шумно втянул носом раскалённый от напряжения воздух, его лицо побледнело. Я не могла сжать пальцы в кулак, не могла закусить губы и щёки, не могла стиснуть зубы. Любой мой жест успокоения будет принят как попытка сокрыть правду. А значит, вся надежда лишь на силу воли.

— Как по-вашему, я похож на слепого? Душевнобольного? Молчите... Сдаётся мне, что ответ отрицательный. Так почему же, фройляйн, вы сбегаете из покоев ночью и встречаетесь со шпионкой, видно, полагая, что я и мои люди в этом дворце состоим для украшения и марша барабанов? — медленно произнёс король. Он стоял совсем близко нависшей ледяной скалой. Привычно всматривался в глаза, улавливая каждое их движение. Я лишь заставила себя оскорблённо нахмурить брови в напускном удивлении. Моё молчание, дававшееся с огромным трудом, подействовало на короля, как красная тряпка, и он вскричал: — Отвечайте!

— Я не покидала своих покоев, — я с облегчением отметила, что голос не дрожал, а ответ прозвучал тихо и холодно. Фриц презрительно усмехнулся.

— Фройляйн, я многое могу стерпеть и многое могу понять. Но я не позволю держать себя за идиота, — прошипел он, делая шаг ко мне. Теперь между нами было неприлично маленькое расстояние. Я выдержала несколько секунд тишины, борясь с безрассудным страхом.

— Ваше величество, — я говорила нарочито медленно, давая себе возможность думать раньше, чем открывать рот, — я в крайней степени ценю вашу доброту и то, что сейчас нахожусь в тёплой комнате, а не на холодном каменном полу тюрьмы. Вся Европа знает о вашем благоразумии и благородстве, но...

— Ваша лесть вам не поможет, — король скривился. Его слова ударили в живот, перехватив дыхание. Находясь над самой пропастью, оставалось лишь смириться со скорейшей гибелью, и я продолжила.

— ...но свои покои я не покидала. С вдовой не общалась, нас ничего не связывало и не связывает, — он смотрел на меня устало, и в каждой этой тихой секунде читались разочарование от потери времени и нескрываемое недоверие к каждому услышанному слову. Он видел мой театр и был совершенно прав. Но смирение со скорой гибелью проясняло рассудок, и теперь я явственно осознавала: я не оставила ни одной причины уличить меня в шпионаже. У них нет ничего, окромя устного доноса.

— Заканчивайте свой спектакль. Мне есть чем заняться и без ваших змеиных игр, — Фридрих не желал меня знать и видеть. Я тот самый тяжёлый мешок с зерном, который надо тащить в гору без особой нужды. Фриц смерил меня странным беззлобным взглядом и повернулся к молчаливой свите.

— Обыщите комнату. Проверьте всё. Не забудьте про камин, — пятеро мужчин, с подозрением на меня покосившись, разбрелись по углам, и я воспользовалась этими секундами, чтобы их рассмотреть. Они все, кажется, были разных чинов, если рассуждать исходя из их обшлагов и мундиров. Странный человек с пронзительным взглядом сразу прошёл к камину и, схватив кочергу, принялся копаться в чёрных угольках. Мне очень хотелось усмехнуться или хотя бы вздохнуть, но я удержала то пресное выражение лица, над которым работала всё это время. Двое молодых людей привлекали меня больше. Вероятно, потому, как были невероятно красивы: один — с густыми волнами золотых волос, миндалями карих глаз, прямым греческим носом; второй — коротко остриженный, с по-мальчишечьи наивным выражением лица. Оба высоки и статны, хорошо сложены. Поэтому ли Фридрих держал их при себе? При дворе в Петербурге поговаривали о его странных наклонностях.

— Но что же мы всё-таки ищем? — протянул тот, что с золотистыми волосами. Он сановито прошёлся к осколкам и слегка поддал носком сапога самый крупный из них.

— Всё, что могло бы послужить доказательством шпионажа фройляйн Синявиной, Михаэль [Михаэль Ганс фон Киттель — молодой офицер, адъютант короля, из хорошей саксонской семьи. Фридрих держал его рядом почти постоянно], — холодный и равнодушный взгляд короля вдруг наполнился чем-то светлым. Я моргнула, вспоминая, что не должна показывать чувства, но, кажется, моё лицо уже успело отразить пронёсшиеся пагубные мысли, потому как Михаэль вдруг поморщился, презрительно меня осмотрев. Я резко опустила голову, осознавая, что снова потеряла контроль над ситуацией, и зацепилась взглядом за покрасневшую руку. «Губы онемели», — пронеслась в голове фраза Маргариты.

— Ты, каммермэдхен [Камеристка, комнатная служанка при госпоже], — Фриц перевёл взор на Софию, и она вытянулась в тонкую струну, — где ты была этой ночью?

— В своей каморе, ваше величество, — прошептала девчонка, едва дыша. Я всмотрелась в её побледневшее лицо и отметила, что перепуганные круглые глаза наполнены стойкостью.

— Неужели? И ничего не слышала? — допрос прислуги Фридриху не приносил ни малейшего наслаждения. Весь его вид отражал глубокое разочарование. На мгновение он вдруг показался мне обычным человеком, совершенно осознающим нелепость происходящего.

— Нет, ваше величество, — она сцепила руки в замок, неловко заламывая пальцы.

— Ваше величество, она врёт. Даже на месте не может стоять смирно, — солдатский грубый голос. Глухой и по-странному знакомый. Я впилась глазами в говорившего: он, поигрывая в руке кочергой, отстранённо изучал угольки.

— Она не каждый день с королём говорит, — пожал плечами Михаэль, стаскивая с моей кровати одеяло. Я отвела взгляд, не в силах наблюдать за происходящим.

— Лютке, твоё дело — обыскивать комнату, а не блистать умением указывать на очевидное, — вдруг рявкнул Фриц, позволяя Софии хоть немного выдохнуть. Судя по всему, этот пренеприятнейший узколобый Лютке не слишком в фаворе у короля. В больший почёт идут такие, как Михаэль? Значит, и тот, второй, должен вызывать у Фридриха прилив дружеской теплоты. Но чем же знаком мне этот ядовитый голос? Он ли и есть тот самый господин, угрожавший Софии? Только тогда, ночью, тон его был не столь деревянным. Куда же делась змеиность? Выбрал играть в дурака?

Я хотела всмотреться в лицо девушки, прожечь на ней взглядом дыру, но отвела глаза в сторону, стараясь не глазеть ни на кого из присутствующих. Мелкие осколки вазы теперь разнеслись по всей комнате. Королевская свита скинула на пол подушки, одеяла, простыню и перину, оголив шершавые доски. Разнесли из камина угольки, вывернули ящики комода. Фридрих тяжело вздохнул и потёр пальцами переносицу.

— Да нет здесь ничего, — тихо произнёс один из тех, кто был постарше: коренастый, в светлом напудренном парике.

— Она могла сжечь эти вещи, спрятать, передать служанке. Ваше величество, я знаю, что я видел, и глазам своим верю, — Лютке проговорил это так спокойно, что моё сердце, кажется, перевернулось внутри и замерло. Эта фридриховская собака меня видела?

— Ваше величество, — наконец решилась я, — во дворце говорят, что вдова мертва. И мне кажется, что её отравили.

— Что вам ещё кажется? — король закатил глаза. Мне предельно надоело его нежелание меня слушать. — Вдова умерла от горячки. Она болела. Не нужно тратить моё время на ваши глупые сказки.

— Это предположение возникло не случайно, — я заговорила чуть громче, не глядя ни на кого, кроме Фридриха, — потому как отравить пытались меня.

Фридрих замер и обвёл взглядом свою свиту. Я не могла прочесть по его лицу ни одной мысли и молча ждала, чувствуя, как часто в груди забилось сердце.

— И как же? Подбросили вам отравленную книгу об охоте? Или перчатки с ядом? Не припомню, чтобы при моём дворе водилась Екатерина Медичи, — сухо произнёс он и на мою попытку возразить лишь сделал жест рукой, давая понять, что разговор окончен.

Я покосилась на чашку с отваром, а после — на свою руку. Показать ожог? Скажет, что больна чахоткой: мало ли от чего у меня эти пятна. Нужно что-то придумать, что-то сделать, решить. Я резким движением схватила в руки глиняную кружку. Фриц вздрогнул, а его свита приблизилась ко мне с воинственным видом. Захотелось усмехнуться, но я удержалась и, впиваясь в Фридриха холодным взглядом, опустила в отвар указательный палец. Комната погрузилась в непримиримую тишину. Лютке равнодушно замер, Михаэль нахмурился, а коротко остриженный молодой фаворит, широко распахнув свои круглые детские глаза, усмехнулся. Король смотрел на меня в ответ, как на неразумного ребёнка, но я осталась непреклонной, уверенная в собственных догадках. Может быть, все были столь удивлены моим порывом, а может, попросту повезло, но никто не осмелился прервать мои странные манипуляции. Окружённая безмолвием, я чувствовала себя Порцией, пронзающей своё бедро ножом, чтобы доказать Бруту стойкость [Порция — жена Брута (того самого, что предал Цезаря) — заподозрила, что Брут не доверяет ей из-за того, что она женщина, и боится, что она может что-то рассказать под пытками. Она нанесла себе рану в бедро парикмахерским ножом. Преодолевая боль, Порция вернулась к Бруту и сказала: «Я вошла в твой дом не как фаворитка, а как твоя жена, призванная разделять все радости и печали. Женщин считают неспособными нести тайну, но я готова вместе с тобой нести сокровенную муку»]. Прошло меньше минуты, когда палец пронзила жгучая боль. Он заметно покраснел и уже начинал неметь. Я отставила чашку обратно на стол и протянула к королю руки, демонстрируя увечья.

— Господи... — его шёпот был полон искреннего недоумения. Он поднял на меня растерянный взгляд. Холодность и разочарование вдруг испарились, открывая передо мной нового короля: обеспокоенного и... восхищённого?

— Этот отвар сегодня я пролила на руку. А если вдова мертва, возможно ли, что и ей был подан тот же отвар? — подвела черту я, осматривая покалеченный палец, который теперь не чувствовался вовсе, а после обвела присутствующих взглядом, удовлетворённая всеобщим недоумением. Но больше всех удивлена была София. Она стояла, осматривая меня огромными глазами, полными ужаса и стыда от осознания того, что могло произойти. На мгновение я представила, что всё это был именно её хитроумный план: принести яд вдове, затем мне — и всё по приказу того ночного посетителя. От подобных мыслей стало неприятно, и я, воспользовавшись минутной тишиной, окунулась в раздумья. Осмотрела служанку: такую крохотную и беззащитную рядом с этими самодовольными мужчинами. Никого из них, кроме Лютке, я не могла бы назвать отравителем, как ни о ком из них не сказала бы обратного. Один раз я уже ошиблась: Маргарита действительно была замешана в передаче политически важных писем, хотя, кажется, оставалась лишь заложницей обстоятельств. Мне не хотелось бы повторять собственных ошибок. Если рассуждать поверхностно, то всё говорит о вине Софии: своя на кухне, своя в покоях, ей открыты многие двери, её запугали. Однако же, я почти уверена, что София не причастна.

— Обыскать... — голос короля стал хриплым и неестественно тихим, он сжал кулаки, но гнев скользил в каждом слове. — Обыскать. Комнату. Вдовы. Сейчас же! Маттеас, останься.

Свита покинула комнату, в которой теперь находились четверо: Фриц, София, я и Лютке, всё смотрящий на меня странным безынтересным взглядом. Но глаза его отражали озлобленность. Король в один шаг приблизился к столу и взял в руки чашку.

— Ваше величество! — Лютке бросился к нему, протянув вперёд руки. Фридрих поднял ладонь, останавливая пыл фаворита. Аккуратно поднёс отвар к носу и шумно втянул воздух. Я опешила, не зная, восхищаться ли такой смелостью или ужасаться.

— Какой яд здесь может быть? — он поставил кружку обратно и всмотрелся в пятна на моих руках.

— Лучше спросить у неё, ваше величество. Если вдова действительно умерла от яда, а не от горячки, то это итог её вылазки, — Лютке продолжал разговор нарочито медленно и глухо, выстраивая из себя обычную солдатню. Он кивнул в мою сторону. Я не дрогнула, но внутри всё сжалось от несправедливого обвинения. Фридрих молчал, сосредоточенно о чём-то размышляя.

— А себя я решила отравить за компанию? — так же медленно протянула я, удерживая голос ровным. Лютке не среагировал. Король, наконец очнувшись от собственных мыслей, теперь всматривался в каждого из нас.

— А себе вы плеснули яд, чтобы отвести подозрения. Вы ведь его не пили, лишь устроили спектакль с самоотверженным маканием пальца в жидкость, — он вытянул губы во что-то наподобие глуповатой улыбки и пожал плечами. Каким бы Лютке себя ни строил, замечание было умным: выбралась к вдове, отравила её еду и свою. Ведь я действительно почти ничего не ела и не пила, да и покои покидала. Фридрих скривился, но этот привычный для короля жест придал мне уверенности.

— Вы думаете, я настолько глупа, чтобы сначала прокрасться к вдове ночью, рискуя быть замеченной, а потом оставить её мёртвой, чтобы все знали, что я была последней, кто с ней говорил? Это самоубийство, а не убийство. Право слово, даже обидно, — на моё удивление Фридрих ободряюще усмехнулся. Я успела скрыть замешательство, прежде чем оба мужчины обратили на меня свой взор.

— И всё ж таки вы это сделали, — подытожил Лютке, словно моя вина уже давно доказана. Он строит из себя недалёкого дуболома, неужели такая «солдатская прямота» помогает ему при дворе? Я заставила себя улыбнуться.

— Господин, и откуда же у меня яд? Я выращиваю его под подушкой?

— Ну, где вы его выращиваете — это дело десятое, — ответил он всё в той же медленной манере, почесав подбородок. — Я ведь знаю, что видел вас. Я своим глазам верю.

— Ты сказал, Маттеас, что видел кого-то, кто переоделся в слугу и решил, что это была фройляйн Синявина. Но это мог быть кто угодно.

— Эй, ты, — обратился Лютке к моей служанке. — Ты сказала, будто ничего не слышала этой ночью. Спала крепко? Или эта фройляйн была очень тиха в своём побеге?

— Я не спала, господин, — ответила она несколько резко. — Госпожа спала, я проверяла несколько раз. Она плохо себя чувствовала, ведь её тоже хворь взяла.

— Ваше величество...

— Хватит! В моём дворце кто-то отравляет людей, а ты решил устроить мне словесную перепалку?! Приходи, когда найдёшь что-то более весомое, чем просто слова. А я пока в здравом уме, чтобы не судить людей бездоказательно.

Я почти не дышала, наблюдая, как прусский король превращается в моих глазах из простого женоненавистника в человека с острым умом. Быть может, это лишь обманчивое впечатление, но мало кто стал бы рассуждать о доказательствах, когда вопрос стоит о доверии к словам приближённого или пленницы. Лютке молча отвёл взгляд, всем своим видом показывая крайнюю степень смирения перед королём. А чёрные угли глаз разгорались раздражением.

Двери вновь отварились без стука, и в покои вошёл один из фаворитов — с по-мальчишечьи наивным лицом.

— Ваше величество. В покоях вдовы посуды не оказалось. Я опросил слуг, но никто из них ничего не выносил из её комнаты, и когда нашли тело, подноса уже не было. Однако же, он приносился вечером: бульон, хлеб и травяной отвар. Вероятно, она и впрямь была отравлена, — он был строг и настроен решительно.

— Хорошо, Тренк, — Фридрих тепло кивнул, снова погружаясь в свои мысли, но в комнату вновь вошли.

— Ваше величество, — это был Михаэль. Слегка запыхавшийся, но определённо довольный собой, — я решил зайти в кухни, обыскал всё сам, — не тот случай, чтобы доверять разному сброду, — и под печью нашёл вот это.

Он протянул ладонь, покрытую белым платком из плотной ткани, на которой лежал увядший фиолетовый лепесток. Фридрих подступил ближе, я подкралась вслед за ним, никак не понимая, что это такое.

— Аконит [Аконит (также известен как борец, волчий корень, голубой лютик) — род многолетних травянистых ядовитых растений], — произнёс Михаэль с невероятной гордостью. Фриц покосился на меня. Я вскинула брови в ожидании последующих объяснений, но, кажется, всем остальным они не требовались.

— Значит, кто-то подмешал его в еду... — протянул Тренк, я искоса вгляделась в лица тех, кто был мне виден, но никто из них не выражал разочарования или ненависти. Даже Лютке, в причастности которого ко всему происходящему я была уверена, стоял неподвижно и со слишком явной неохотой осматривал мою комнату. Все эти разговоры о неизвестном мне аконите породили ужас: что, если весь passage с окунанием пальца, с пролитым на руку отваром тоже скажется на здоровье? Пойдёт ли заражение дальше? Я умру?

— Фон Киттель, — обратился король к Михаэлю, — принеси сюда кошку. Я должен быть уверен, что мне здесь не врут.

Он послушно вышел из покоев, я тихо вздохнула, ощущая, как грядёт что-то нехорошее.

— Кто приносил сюда еду? — строго спросил Фриц.

— Я, в-ваше величество, — София дошла до той крайней степени бледности, когда её уже можно было спутать со стеной.

— А-а! Вот и сообщница! — Лютке странно рассмеялся. Мне стоило страшных усилий не вцепиться в его бесстыжие глаза.

— Сообщница или нет, — протянул Фридрих, — однако же, яд в покои попал именно через неё.

— Я не знала! Отвар выдала мне Берта! — её голос переходил на высокие ноты, несправедливые обвинения поджигали изнутри. Я впивалась в неё взглядом, стараясь охватить всё: от движения глаз до жестов рук, но они говорили лишь о том, что девчонка всего лишь напугана и не знает, как оправдаться.

— А мы можем быть в этом уверены? — холодно заметил Тренк. Губы Софии подались синевой, пальцы задрожали от бессилия. Она ведь и впрямь не выпутается, кто ей поверит? Кто она есть, чтобы ей верили? Я обратила взгляд на короля, который задумчиво разглядывал служанку, но мысли его были не здесь. Он не воспринимал Софию всерьёз, как, видимо, и любую другую женщину, но теперь это было мне помощью.

— Допросите всех слуг, — произнёс он. — И эту. Допросите так, чтобы сознались сами.

София знала этот двор лучше меня и, вероятно, также знала, о каком именно допросе идёт речь. Потому как задрожала осиновым листом и впервые за долгое время посмотрела вдруг на меня. Мне же оставалось лишь догадываться о здешних разговорах. Меня не били, вдову тоже, но София — челядь.

— Да эта девчонка не умеет ни читать, ни писать, даже мысли свои с трудом выражает, — хмыкнула я, не приводя никакого итога. Король скептически поднял бровь. Я пожала плечами. — Ну а что? Обычная служанка, которая мечтает лишь о том, чтобы в мире появилось средство, помогающее в мытье посуды. У неё сейчас сердце разорвётся от страха.

— А вы так хорошо её изучить успели? — процедил Фриц. Я продолжила.

— А что изучать? Взгляните на неё. Она едва ли сможет отличить офицера от лакея, — под стать моим словам, София сейчас и впрямь выглядела как плаксивый ребёнок, загнанный в угол.

— И что нам с её вида? — лениво вздохнул Лютке. Меня раздражал теперь один звук его голоса, не говоря уже о нём целиком.

— Что обвинять можно всех подряд. И будет крайне неразумно вцепиться в первую попавшуюся жертву, признать виновной во всём именно её, пока по королевскому двору гуляет отравитель. Даже меня, господин Лютке, вы подозреваете в убийстве.

— Потому что вы убийца! — Лютке засмеялся. Гадко, самоуверенно и как-то наигранно.

— Нет ничего, что доказало бы сейчас хоть чью-то причастность, но вы избрали жертвой меня. Ежели вы, ваше величество, считаете справедливым меня казнить, я готова, — сухо обронила я и протянула руки к королю в ожидании ареста. Фриц устало вздохнул.

— Лютке, я ценю твою безропотную верность, но ты начинаешь действовать мне на нервы. Всё здесь убеждает меня лишь в присутствии предателя в моём окружении, который решил покуситься на двух пленных дам. А значит, вторую из них я беру под более тщательный контроль.

Все умолкли. Я опустила протянутые руки. Хотелось взглянуть на Софию, которую мне пока что удалось защитить, но я призвала себя смотреть лишь на короля. Он был утомлён и вымотан, всё происходящее злило и обезоруживало. Его можно понять: кто-то решился на убийство пленных в его дворце. Дисциплина пошатнулась. И если он так умён, как о нём говорят, Фриц не станет пытать ни меня, ни Софию.

Вновь открылась дверь. Мои покои превратились в проходной двор, и я устало прикрыла глаза. Все насторожены. Все играют в свои игры, но что делать мне? Я во вражеской Пруссии пытаюсь отвоевать себе хотя бы право слова.

— Я принёс кошку, — произнёс Михаэль, подступая к столу и забирая чашку с отваром. В его руке извивался до ужаса худой чёрный кот. Дышал хрипло, кричал и царапался, чувствуя неладное. Шерсть была тусклой, спутанной и больше походила на вату. Белки глаз пожелтели.

— Вы где её нашли? Почему такая тощая? — ужаснулся Фридрих.

— Болеет. Кухарка сказала: после того, как окотилась — осунулась, и всё тут. Увядает, — пожал плечами Михаэль и вопрошающе посмотрел на короля. Тот оглядел кошку печальным взглядом и с неохотой кивнул. Сделал шаг в сторону, открывая себе лучший вид на происходящее. Не трудно было догадаться, зачем Фрицу понадобилась кошка, но до самой последней секунды мне не хотелось верить, что всё это произойдёт на моих глазах.

Михаэль опустился на пол, перехватывая животное за шкирку. Оно взвизгнуло и яростно, но тщетно забило задними лапами. Тонкие белые пальцы покрыли красные царапины, комната наполнилась шипением и угрожающим рыком. Михаэль приоткрыл пасть кошки, продолжающей извиваться ужом в борьбе за свою маленькую и, кажется, никому не нужную жизнь, и аккуратно влил в неё отвар. Кошка зашипела, снова попыталась сбежать, но стальная хватка позволила ей лишь биться в бессмысленных конвульсиях. Моё тело словно окатило ледяной волной. Мне захотелось отвернуться, зажмуриться, отойти, но ледяной взор Фридриха приковал к месту. Король смотрел не на кошку. На меня. Словно проверяя на выносливость. Я стиснула зубы и перевела взгляд на бедное животное.

Яд подействовал не сразу. Первые несколько минут тянулись так долго, что я успела занервничать. Без часов в комнате я не могла рассчитать, сколько мы ждём: пять минут, больше ли? И вдруг что-то произошло. Кошка всё ещё пыталась вырваться, но движения её стали замедленными и нелепыми. Лапы не слушались. И она это понимала. В маленьких янтарных глазах застыл ужас. Я покосилась на Фрица. На его лице читалось беспокойство. Мучения кошки не доставляли ему радости, но он не останавливал экзекуцию. Шипение превратилось в дикий вой боли и отчаяния. Кошка забилась сильнее, и её чёрное тельце охватила дрожь. Визг длился недолго, сменившись вдруг хрипением. Тяжёлое дыхание заставило животное обмякнуть в крепких человеческих пальцах. Из пасти потекла слюна, заволакивая морду густой белой пеной. Мелкая дрожь переросла в крупные судороги, и теперь кошка билась в припадке, осознанно вращая глазами, умоляя о помощи. А пена вдруг стала розовой. Паркет оросили капли, хрип сделался громче, а попытка завыть обернулась струйкой красноватой слизи.

— Вам нравится на это смотреть или без моих приказов не ясно, что коту помощь нужна? — резкий рык Фридриха заставил всех вздрогнуть. Кошка изогнулась, повернув голову, и затихла, повиснув на руке маленькой чёрной тряпочкой. Тельце ещё вздымалось от слабого дыхания.

— Долго мучается, — сухо заметил Лютке. Михаэль поднял кошку, из пасти которой всё ещё капала слюна и, небрежно отерев пол белым платком, удалился из покоев.

Я глупо моргнула, поворачиваясь в сторону двери, и поймала напряжённый и опечаленный взгляд короля.

— Я запамятовал, как ваше имя? — тихо заметил Фриц.

— Вы и не спрашивали. Наталья, — проронила я, стараясь придать голосу жизни.

— А вы очень умны для русской женщины, — вдруг произнёс он спокойно.

— Вы так удивлены, потому что я русская или потому что я женщина? — прошептала я, отгоняя от себя образ кошки, бьющейся в предсмертных конвульсиях. Фриц долго смотрел мне в глаза, а затем усмехнулся.

— Уберите отсюда поднос с едой, — приказал он и отошёл к двери.

— Ваше величество, что будет с Ма... — я осеклась, и голова пошла кругом, но, быстро взяв себя в руки, успела продолжить, — мёртвой вдовой? Её отправят на Родину?

— С чего бы? — Фриц поморщился. — Её закопают здесь. На каком-нибудь приходском кладбище.

Он говорил так резко и безразлично, что мне стало не по себе.

— Я могу хотя бы присутствовать на её похоронах? Из-за неё я здесь. Из-за того, что хотела помочь. Я бы хотела её увидеть. Если позволите.

Фриц не ответил. Он просто покинул мою комнату, как и всегда до этого: молча, по-солдатски.

Следом вышел Тренк. Лютке взял со стола поднос и всего на мгновение задержал на мне прожигающий до костей умный взгляд. И невозможно было не понять: он знает, что он видел. И глазам своим верит.

Он покинул комнату, оставив наедине нас с Софией. Я смотрела на растёртое розоватое пятно на полу и молчала.

— Я хотела сказать спасибо... — тихо пролепетала служанка, нарушая тишину. Я подняла руку вверх, ладонью останавливая её речи.

— Я не хочу. Не хочу об этом говорить. В этой проклятой стране происходят проклятые вещи. Ты лгала мне! — вскинулась я, поворачиваясь к Софии. Она поджала губы, сдерживая слёзы. — Я слышала ваш разговор ночью! Я знаю, что это был Лютке!

София не ответила. По её щекам полились слёзы, делая наивное лицо ещё более детским. Я покачала головой, готовая испепелить девчонку одним только взглядом.

— Но самое ужасное, — я выдохнула, — это то, что непонятно, кто ещё во всём замешан, кроме Лютке. Не будет же он играть этот спектакль в одиночку. Такое без помощи проделать будет трудно.

— А если всё-таки один? — София откашлялась и шмыгнула носом, утирая непрекращающиеся ручьи слёз.

— Не-ет, — я усмехнулась. — Он не один.

— Но всё не так плохо! Ведь можно вычеркнуть господина Тренка и господина Михаэля! Они помогали, а значит вина не на них. Это уже что-то, верно?

— Нет, София, я бы не верила никому, — как бы я ни злилась, София всё ещё была моим единственным помощником. — Михаэль крайне самодоволен, Тренк скрытен. Об остальных и вовсе ничего неизвестно. Как можно судить об их непричастности? София, мы при дворе. Здесь каждый извернётся так, чтобы подставить других и обелить себя. Но душу гнилую это не выбелит. Ни Тренку не верь, ни Михаэлю, ни тому мальчишке, что покои мои караулит — унтер-офицеру, тебе ясно?

— Ясно, — прошептала она, опустив глаза, но щёки её вспыхнули от упоминания офицера. Я снова покачала головой.

Глава 8. Тысяча семьсот сорок семь

Трава была очень мягкой. И омерзительно влажной: от этого грязь так и липла к ладоням. Рядом резвилась маленькая Белка — белая болонка, прозванная так за неугомонный характер. Правда, сейчас её шерсть покрылась бурыми пятнами мокрой земли, перемежаемой с травинками. Пахло сыростью и почему-то гарью, словно совсем рядом что-то тлело. Оглядевшись в поисках огня, я ничего не обнаружила, потянула носом воздух и подняла глаза на синее-синее небо. На нём в причудливые формы смешались бледные облака, одно из них напоминало мою Белку: такое же маленькое, пушистое и забавное. На душе стало тепло.

Болонка, разыгравшись, потянула меня за платье, загрязнившееся и сырое. Она игриво рычала, силясь оттянуть подол, перебирала маленькими лапками по скользкой траве. Но ткань не поддавалась, и Белка, ловко отпрыгнув, принялась лаять на непослушное платье. Я засмеялась.

— Эй! Пусть твоя собака перестанет лаять! — недовольный мальчишечий голос. Уже несколько басовитый, но всё ещё по-странному детский. Я подобрала подол чуть ближе, оглядываясь на незваного гостя. Соседский графский сын: в укороченном красном кафтане европейского кроя, жилете с вышивкой, в рубашке с кружевным воротником. На ногах башмаки на пряжках, чистые-чистые. На голове лёгкий парик. Он ещё ребёнок, постарше меня, но одевается и ведёт себя, словно уже получил имение в наследство и несколько тысяч душ. Болонка, почуяв незнакомца, залаяла рьянее, приседая на задних лапах, то отпрыгивая, то приближаясь.

— Она просто играет, — я пожала плечами, придвигаясь ближе к неуспокаивающейся защитнице. Мальчишка протянул к собаке руку, словно пытаясь схватить. Замахнулся, когда та в очередной раз подала уже осипший от старания голос.

— А теперь она лает на меня! Если твоя шавка меня цапнет, кто в ответе, а? — он сделал шаг навстречу и грозно навис надо мной. Белка взвизгнула и, подпрыгнув, вцепилась зубами в отворот рукава, повиснув и продолжая рычать. Мальчишка в удивлении раскрыл рот, но после секундного замешательства схватил её за шкирку, извернулся, закрывая рукой пасть, и тяжёлым шлепком прошёлся по её спине.

— Не трогай! Отдай! — вскинулась я, тут же поднимаясь с земли. — Отдай, она ведь просто охраняла!

— Она порвала мой кафтан! — мальчик перехватил Белку, не перестающую лаять, поудобнее. Моё сердце рухнуло куда-то вниз, я замерла, не в силах сделать хоть что-то.

— Она его даже не поцарапала, — едва и смогла проронить я, чувствуя, как злоба внутри разгорается и требует свободы.

— Нет уж! Пойдёт твоя собака на скотобойню! Я папе скажу! — он, придерживая за крохотную шейку, заставил собаку поднять голову и озлобленно поморщился.

— Отдай мою собаку! — сказала я чуть громче. Мальчик засмеялся и сжал Белку сильнее. Она пискнула и попыталась выкрутиться, чтобы дотянуться клыками до его руки.

— Или что? Твоя собака меня укусила! — кажется, он сдавил её ещё, потому как та жалобно завизжала и заскулила. Мне стало больно. Белка, такая маленькая и беззащитная, теперь висит как игрушка в руках негодяя, которого совсем не трогает собачий писк. Она не выберется оттуда. Её не отпустят! Заберут у меня! Я ринулась к мальчишке, целясь отнять свою маленькую несчастную болонку, но болезненный удар заставил меня отшатнуться. На глаза навернулись слëзы.

— Но ты же сам виноват! Сам! — крикнула я надрывисто, вытирая ладонями стекающие капли слёз. Как несправедливо! Ведь Белка всего лишь меня охраняла, он подошёл сам, сам кричал!

— Ну, давай! Реви! Девчонка, — последнее слово он выплюнул с презрением. — Что ты ещё можешь?

Злоба, обида, несправедливость клокотали во мне разрывающейся бурей. Он смотрит на меня свысока, хоть я и не какая-то крестьянка! Он позволяет себе бить мою собаку! И я снова побежала, вытянув вперёд руки, в надежде толкнуть его так же больно, как он толкнул меня. Сдавить его руки, чтобы он завизжал, как моя болонка!

Я не заметила, как оказалась на земле. От удара мальчишки горела губа. Рот наполнился солёной тёплой жидкостью — упав, прикусила язык.

— Отдай мою собаку! — всхлипнула я обессиленно, и слëзы вновь полились по щекам.

— Да на! Забирай эту дуру! Пусть она и тебя искусает! Плакса! — и мальчишка кинул в меня болонку. Та перекрутилась в воздухе, неловко изогнув тельце, и упала на траву, ударившись головой. Скулёж на миг превратился в дикий вой, я подползла к Белке, дрожащими руками прикасаясь к грязной слипшейся шерсти. Лапы по-страшному дëргались, я провела пальцами по её шейке, стараясь успокоить, но собака не вставала. Руку окропило что-то мокрое, и я обнаружила, что из приоткрытой пасти течёт пена. Что это? От страха сердце пропустило удар.

— Белка! Белочка, вставай! — заплакала я, шмыгая носом. Болонка не слушала или не слышала, продолжая дёргать лапами. — Белочка, я дам тебе кость! Большую! Или кусок мяса! Пожалуйста, встань, всё хорошо, этот мальчишка ушёл!

Я пригнулась к самому её белому уху. Моя Белка пахла свежей травой и домом. Она была тёплой, это придавало уверенности. Ведь если тепло, значит, всё ещё может быть в порядке. Там, где тепло, есть жизнь. Так говорила мама. И Белка будет жить. Обязательно будет! Нужно только растолкать её.

Но мои толчки не помогали. Болонка билась в судорогах, окропляя белой пеной сырую землю. Билась долго. А потом вдруг перестала. И была ещё тёплой. Но что-то холодное внутри меня подсказывало, что мама не всегда была права...

А потом Белка превратилась в кота. Худого, облезлого. Он тоже бился в судорогах на моих руках. А я смотрела, смотрела, смотрела. Я убила этого кота. Я убила свою болонку. Свою няню.

Я проснулась.

Сон продолжал оставаться со мной ещё несколько долгих секунд. Я всё ещё чувствовала на руках тепло увядающей мохнатой жизни. Сжала рукой одеяло, возвращаясь в новый день.

Однако же аромат гари никак не исчезал.

Мне понадобилось слишком много времени, чтобы заставить себя мыслить. События прошедшего дня ударили по мне, ещё не до конца оправившейся от болезни, с тройной силой. Голова закружилась, а перед глазами пролетел блеск огоньков. Я втянула носом горький воздух и зашлась кашлем. Ambre гари усиливался с каждым вдохом, а блеск не исчез: знавесь опоясывали и ласково поедали всплески пламени. Языки дошли до трети ткани, когда я, не отдавая себе отчёта в действиях, спрыгнула, наконец, с кровати, твёрдым движением сорвала полыхающий лён и схватила кувшин, оставленный у постели кем-то из доверенных лиц Фридриха ещё вчера. С шипящим звуком залила водой остатки ткани. Едкий дым ударил в лицо теплом. Вода растекалась к босым ногам, поднося чёрные ошмëтки былой занавеси. Что за дьявольщина?

Я подняла уже осмысленный взгляд на место, где минуту назад горела занавесь. Оконное стекло успело слегка закоптиться. На полу небрежно лежал мокрый огарок свечи в золотистом подсвечнике. Только теперь я явственно ощутила, как сильно жжёт мой раненый палец и как зудят на коже места, на которые пролился отвар. Они всё ещё были красными, а кое-где уже нарывали волдыри. Я принялась дуть на неистово ноющие ожоги.

Откуда свеча?

Ответ складывался в голове довольно быстро: вероятно, я свалила с подоконника, когда срывала полыхающую ткань. Но что она забыла на моём подоконнике? Нелепая лужа на полу продолжала распускать кривые тонкие ручейки в разные стороны. Я помню наверняка, что ещё вчера здесь не стояло никаких свечей. Довольно бестолково было бы размещать их у податливой огню шторе.

— София! — несколько грубо рявкнула я, чувствуя, как вскипает злоба. Девушка пришла быстро и сразу уцепилась взглядом за погорелую ткань, странным комом разместившуюся на мокром паркете.

— Госпожа... Что здесь произошло.? — не своим голосом прошептала она, медленно подходя ближе. Действительно. Что же могло здесь произойти, моя маленькая София? Лгунья, лгунья! Ладони непроизвольно сжались в кулаки, я представила, как пальцы сжимаются на её горле. Хотелось приставить её к стене, накричать, дать пощёчину! Шею что-то больно перетянуло. Прикоснулась пальцами: крестик перекрутился и свесился на спину. Я поправила цепочку, освобождая натёртую кожу.

— Это ты мне скажи, — мой голос тоже прозвучал по-иному. Было неимоверно трудно сдерживать справедливую ярость. София держит меня за дуру?

— Я... — только слабое тихое «я». Служанка присела у лужи, рассматривая своими огромные глазами чёрные кусочки пепла. Всматриваясь в детское личико, полное непонимания и испуга, я почувствовала, как стихла поглотившая меня злоба. Ведь совершенно по всем обстоятельствам она виновна! Но девчонка так доверчиво выкладывала мне всё во время нашего разговора о библиотеке... Так честно боялась и переживала. Лгала? Играла? Неужели настолько хороша? Тогда получается, что я настолько плоха. Не могу же я не разбираться в людях, моя гордость задета. А пусть так! Положим пока, будто София и правда играет на обе стороны. Тогда будем извлекать выгоду для своей. Однако же, вопрос остаётся открытым: София настолько неосмотрительна и подла или кто-то подставляет её?

Повисло странное напряжённое молчание. Я тяжело выдохнула, отступая от воды, начинавшей морозить голые ступни. Что это? Чистая случайность? Нелепое стечение обстоятельств?

— Зачем ты поставила свечу на подоконник, маленькая моя? Штора ведь загорелась, — по всей видимости, голос мой звучал по-театральному любезно, слишком сладко. Я не особенно пыталась скрыть истинные чувства. Но София не поняла этого. Или притворилась, что не поняла.

— Я не трогала свеч, — она поднялась и осмотрела подоконник, закапанный жёлтым воском. Я закусила губу, думая о своём. Окончание вчерашнего дня взаперти прошло тускло и обыденно: больше не было ни одной примечательной детали, ни одного происшествия или гостя. А значит, всё случилось, когда я уже погрузилась в сон.

— Ты, должно быть, слышала шум? Или впустила в покои гостя? — произнесла я, понимая, что вопросы ни к чему не приведут. Так бы и созналась София в содеянном, ежели и впрямь виновницей была она.

— Нет, но... Я отходила, — вдруг призналась она. Я резко подняла голову, удивлённая подобным оборотом. Вопросительно вскинула брови. София замялась, стыдливо поглядывая на окно, словно оно было её спасением.

— Тебя... отвлекли? — осторожно уточнила я, стараясь уловить каждый жест служанки, но ничто не выказывало лжи. На мгновение сомнение в собственных способностях и впрямь ударило по гордости.

— Да, — тихо ответила она, в который раз заливаясь краской. Я закусила губу, удерживая спокойствие. Снова тот грубый мальчишка, унтер-офицер? Неужели его слова и приглашения действуют на неё настолько сильно, что та теряется и забывает обо всём? Выходит, помани её этот возлюбленный — София и вовсе мыслить перестанет?

— Подробнее, — процедила я, подходя ближе к девушке.

Ей было неловко. Крайне неловко. Словно она разрывалась между любовью и странной привязанностью ко мне. На мгновение мне стало стыдно от наплывших подозрений, но обида от несправедливости быстро покрыла любые чувства. Ответом мне последовала многозначительная тишина. Я прикрыла глаза, прислоняя прохладные пальцы ко лбу.

— Всё ясно, — ждать ответа дальше не было никакого резона, priorités [Приоритеты (фр.)] расставлены, и, к сожалению, в фаворе сейчас не я.

— Карл... тот унтер-офицер... говорил со мной... Всё сложилось так странно, — я едва слышала её речь. В ней смешались стыд, неловкость, надежда. Её отвлекли, она вышла, разговорилась с объектом своей влюблённости. Он замешан? Его подослали? Или втянули в игру очередной пешкой? Али выжидали подходящий момент и всё совпало? Мне хотелось накричать на Софию, привести в чувства, донести всю l’absurdité de la circonstancen [Абсурдность обстоятельств (фр.)], но ничто из этого не привело бы к требуемому итогу. Поэтому я ответила лишь короткое:

— Понятно.

— Но вы ведь не думаете, что он совершил поджог? — София обеспокоенно нахмурила брови, глядя куда-то под ноги. Она избегала моего взгляда: не была уверена в том, что говорит, но очень уж хотелось верить. Вопрос показался забавным. Особенно учитывая мои истинные подозрения. Я промолчала. А что тут ответить? Важнее — в чём же raison [Резон, причина (фр.)] сего действия? Убить меня пожаром? Но огонь невозможно контролировать, перейди он с занавеси дальше — да, я бы погибла, но и пожар не остановить. Загорелся бы весь дворец! И очевидным оставалось то, что я проснусь от ароматов гари... К тому же, свеча свечой, но пламя могло погаснуть и само. Quelle absurdité [Какой вздор! (фр.)]! Каков итог? Либо поджог устроил кто-то неопытный и неразумный — то есть София, — либо кто-то крайне старательно подводящий все нити к ней.

Я усмехнулась, покачав головой. Экая странная получается игра! Если дело не в Софии, то неприятель мой гораздо рассудительнее, чем мне показалось в начале... Легко победить глупого соперника. Намного больше чести принесёт победа над умным.

Но если в Софии?

Она всё стояла у подоконника, высматривая неровные восковые капли. Я покосилась на окно, открывающее мрачный пасмурный вид. Казалось, само небо предрекает окутанную тьмой тоску и безысходность. Безветренно. По-странному мёртвая тишина. Этот paysage [Пейзаж (фр.)] пугал своим безмолвием, как немой глас беды.

Один грубый удар в дверь, вновь распахиваемую без предупреждения.

— Что за запах дыма? — громкий голос, слегка надменный, но ровный и уверенный. Карл — кажется, так его окрестила моя служанка?

— Почему вы позволяете себе проникать в мои покои так просто? — произнесла я тихим, нарочито слабым голосом. Этот вопрос вертелся на языке с того самого дня, как офицер вошёл сюда впервые. Однако же дерзость, уверенность или попытка добиться справедливых объяснений могли бы спровоцировать очередной удар по лицу. Но мне хватило Йоганна. Пусть видят меня такой, какой им привычнее.

— Вас бы больше порадовало, оставь мы дело с попыткой вашего отравления? Стоит определиться: спокойная жизнь здесь и с нашим присутствием или встреча с вашей почившей подругой на том свете, — он был полон пренебрежительного яда. Суровая солдатская уверенность выливалась на меня, словно желая напомнить положение здесь.

Но всё сказанное звучало нелепо. Пока офицер подходил ближе к месту пожара, пока София, покраснев до самых ушей, стояла в углу крайне взволнованным монументом, пока другой неизвестный мне гвардеец прикрывал двери в комнату, я размышляла. Полагая, что сквозь щели действительно просочился жжёный запах, почему расставленный караул не вошёл сюда сразу? Чем они занимались? Ведь я успела потушить пламя, начавшее своё горение ещё во время моего сна, позвать Софию — к слову, довольно громко, чтобы это услышали караульные, — обсудить с ней произошедшее. Чёрта с два они беспокоятся обо мне после случая с ядом. Тем более, что пока до конца и нет доверия к моему статусу жертвы.

— Что здесь было? — он подвинул чёрным сапогом лежащую на полу штору и обернулся ко мне. В тёмных глазах отражались нетерпение и надменность. Я открыла рот для объяснений, но офицер перебил меня. — Отвечайте кратко и по делу.

— Ну да... — прошептала я холодно, глядя на Карла в упор. Он был красив. В самом обычном понимании этого слова. Однако же, было в нём что-то змеиное. И чем дольше я смотрела, тем скорее хотелось отойти подальше от этого человека. Но, кажется, София так не считала. Служанка стояла, перебирая в руках тонкую ткань фартука, стараясь поймать столь желанный взгляд, но сталкиваясь с ним, так резко и смущённо устремляла глаза в пол, что трудно было не понять её мыслей. — На подоконнике стояла свеча, опалила занавесь, та загорелась.

Я начала свой краткий рассказ, вполне определённо понимая: офицер пожмёт плечами и не придаст должного значения. Тот насупился и рявкнул:

— Вы всё время притягиваете беды! — я осталась недвижима и молчалива. Это не я притягиваю беды, это вы их плетёте. Но что толку объяснять недалёким служивым смыслы бытия? И всё же какой-то он странный... — Молчите?

— А что мне сказать? — медленно проговорила я, пожимая плечами. Он вызывал отторжение одним своим видом, сильнее него раздражало лишь назойливое оцепенение Софии. Всё, что мне оставалось — быть немногословной. — Вы просили ответить кратко и по делу.

Офицер развернулся на пятках и вышел. Даже не взглянув напоследок на Софию, которая смотрела на него во все глаза. Хлопнула дверь, я подступила ближе, прислоняясь к прохладному гладкому дереву.

— Ну что там? — низкий хриплый, но молодой голос.

— Эта русская дура поставила свечу на подоконник и едва не сгорела, — брезгливо выплюнул Карл. — Доложу королю.

— Почему бы попросту не кинуть её в темницу и не представить под пытки?

— Не знаю. Не собираюсь рассуждать. Не здесь, — сухо произнёс мой визитёр, и разговор стих.

Я отошла, тихо ступая по полу всё ещё босыми ступнями. Не буду вдаваться в причины беспамятной любви молодой служанки к мужчине при должности и внешних данных. Но ведь с ним что-то не так. Или то мне лишь кажется, и я вижу угрозу во всём?

Я скривила губы в презрении и подошла к отмеревшей, наконец, Софии. Она прикрыла глаза, тяжело выдыхая. Кажется, ей самой было больно и тошно от того, как ведёт себя её тело рядом с этим самодовольным болваном. Я задумчиво покосилась на окно, снова встречая тяжёлое хмурое небо, и, прикоснувшись рукой к голове служанки, притянула её к себе, сжимая в объятиях. Та обвила руками мою талию, вжимаясь всем своим плотным тельцем, и тихо заплакала. Я провела ладонью по её волосам, уходя в свои мысли.

Необходимо понять, кто ещё замешан в убийстве вдовы и покушении на меня. Или покушениях, если считать случившийся пожар. Как подступиться к Карлу? Даже думать о нём было тошно, этот тяжёлый, озлобленный человек вызывал во мне бурю ненависти одним воспоминанием.

— Принеси-ка мне одежду, София, — прошептала я, мягко похлопывая её по плечу. Она шмыгнула носом и, поклонившись, пошла к двери, но остановилась, услышав мой оклик. — И, София... Ты умная девчонка. Будь осторожнее с этим Карлом.

Она тяжело вздохнула, опустив голову, и вышла, ничего не ответив. Я поджала губы, уверившись: эта влюблённость ещё выйдет девчонке боком, если я ничего с этим не сделаю.

София вернулась, держа в руках тёмно-красное платье из самой дешёвой ткани.

— Это должно быть вам в пору, — заметила она, помогая мне одеться и снова шмыгая носом. — И ещё... вам передали еды. Её проверили — не отравлена. Поешьте, пожалуйста, вы крайне бледны.

— Спасибо, София, — устало улыбнулась я. Оставалось верить на слово, ведь голодать который день я не смогу. Живот сводило предательской болью, я бы отдала любые деньги за кусок мяса. Если бы у меня были эти деньги.

Служанка принесла хлеба и скудного вида пареных овощей, неаппетитный вид которых не отбил у меня тяги к еде. Она была пресной, кажется, вовсе не имела вкуса, однако же смогла утолить голод. Но не страх за собственную жизнь. Прислушившись к ощущениям, не отметила тошноты или жжения, больше убедившись, что те проявятся позднее, чем успокоившись.

В дверь постучали, но не вошли. Наверняка не Карл. Я отставила в сторону пустую тарелку, удивлённая не меньше Софии, вставшей вдруг в позу насторожившейся кошки. Эта маленькая девчонка выглядела забавно, когда начинал проявляться её характер. Я кивнула, разрешая открыть дверь.

В покои медленной походкой прошёл Михаэль. Всё так же свеж и гладко выбрит, осмотрел зорким глазом комнату, с насмешливым удивлением отмечая обгоревшую на полу штору. Повернулся ко мне, странно улыбнувшись. Я поднялась с кресла, приседая в неглубоком и быстром реверансе. Совсем не хотелось мне видеть сегодня фридриховских гвардейцев. Любой из них мог оказаться моим убийцей. А что я могу знать о Михаэле? Уверен в себе, горделив, несколько небрежен и вальяжен. Высокопоставленный офицер, наблюдательный исполнитель.

— Его величество, король Фридрих, приказал вам отправиться на похороны почившей шпионки, — он бесцеремонно и с крайним любопытством рассматривал мой шрам. Я слегка склонила голову, сражённая подобным приказом. Король смилостивился, пожаловал исполнить мою просьбу присутствовать при погребении? Нет, не верю! Это политика, здесь не место человечности!

— Я благодарна коро...

— Благодарна? — Михаэль снисходительно и уничижительно рассмеялся. Я завела руки за спину, впиваясь ногтями в ладони, но демонстрируя на лице равнодушие. Снова пренебрежение! — Это не милость. Вы устраиваете malveillance [Вредительство, злой умысел (фр.)]. Видно, тесно вам в покоях? Пойдёте и увидите, к чему ведут такие игры.

— Я... Устраиваю malveillance? — моё положение ухудшается с каждой минутой.

— Доложили, что вы подожгли занавеси, — он сощурился, вновь пробегаясь безразличным взглядом по моей комнате. Я медленно выдохнула.

— Прошу меня простить, господин, — говорю я с трепетом, волнительно проводя ладонью по другой руке. — Я испугалась огня и ничего не поняла спросонья.

— И всё это, конечно же, не ваших рук дело, — он поджал губы и насмешливо кивнул. Но теперь смотрел на меня, а не на комнату. Я уцепилась за этот взгляд, ни на секунду не отводя глаза.

— Вчера весь вечер провела в забытье, тот кот то и дело всплывал в памяти, — вздыхаю, глазами изучая правильные черты лица, рассматриваю длинные ресницы. — Быть может, и впрямь неосмотрительно оставила свечу у окна. Засмотрелась на сад, задумалась...

— Пройдёмте. Я буду сопровождать вас, — сказал он тише обычного. Я подняла обожжённую руку, коснувшись пальцами виска.

— Мне не хотелось тревожить короля подобными пустяками, — мой голос с каждым словом становится всё слабее, а взгляд не перестаёт изучать тёмные глаза. Михаэль чуть задирает голову, отбрасывая назад волосы. Он привык к такому взгляду: долгому, заинтересованному, восхищённому. Потеха для самолюбия, но пока нельзя сказать его или моего.

— Вы готовы? — ответил он, словно не слыша моих рассуждений, но лицо выдавало подпитываемое мной самолюбие. Кажется, на этом и впрямь можно играть.

— Да, господин. Вам не придётся меня ждать, — делаю очередной мягкий реверанс и добавляю тихо и печально: — Значит, я увижу её мёртвой... Девушку, у которой не знаю даже имени...

— Её звали Маргарита, — отвечает Михаэль, снова всматриваясь в мой шрам — жест, полный неприличия. Словно в кунсткамере меня рассматривают — диковинное диво, девушка со шрамом на пол-лица. Клеймо от замужества.

— Маргарита... — тихо повторяю я, опуская глаза в пол, а затем вновь поднимаю на лицо офицера, стараясь пересчитать густые ресницы. Лёгкая непроизвольная улыбка трогает его тонкие губы, но он прячет её за тенью надменной суровости. Мне хочется рассмеяться, но я заставляю себя вспомнить Маргариту. Отравленную, не принятую, обманутую. Что я чувствую? Словно бы... ничего? Пустота, как если бы мне пришлось теперь идти не на похороны, а в чей-то салон — обыденность.

Михаэль открыл двери, позволяя пойти впереди, и я снова оказалась в длинном светлом переходе.

— И вы будете сопровождать меня на похоронах? — держать голос тихим и слабым неприятно и почему-то тяжело, но я стараюсь. Поворачиваюсь к офицеру лицом, мельком оглядывая караул гвардейцев: Карл, глядящий куда-то поверх меня, и второй — низкий, неказистый, впившийся глазами в мой уродливый шрам.

— Отчего интерес? — Михаэль отвечает холодно и небрежно, жестами указывая, чтобы я шла. Я мягко и печально улыбаюсь, слушаясь приказа. Стук каблуков отзывался глухим эхом.

— Меня пугает вид мертвецов. А коли мертвец был мне знаком — и вовсе... Те разбойники, напавшие на нас... поле, усеянное их телами, снятся мне каждую ночь, — я лгу. Гибель разбойников была для меня меньшим ударом, чем пережитое и переживаемое. Вслед за нами, непрестанным напоминанием моего плена, двинулись оба стражника.

— Я слышал об этом, — произнёс он и замолчал. Я также молчала, осторожно исследуя поворот за поворотом. — Далеко от Берлина?

— Его величество король Фридрих и один из офицеров, сопровождавших нас в плен, отметили, что где-то в лесах под Фюрс... Фюр... Простите мою память, господин! Далеко ли это — не припомню, у меня начиналась лихорадка, — то, что всё произошло под Фюрстенвальде, я помнила. Сама дорога в пути заняла меньше суток, значит, мы проехали вёрст пятьдесят.

— Видно, вы говорите о Фюрстенвальде, — высокомерно бросил он. Я не ответила. Ему и не нужен был ответ, хватило и подтверждения, что он умнее, памятливее.

Мы спустились по лестнице, направляясь к выходу, вышли из дверей, останавливаясь у колонн. Мне открылся вид на широкую, мощёную камнем площадь. Вдоль фасада недвижимо стоял караул. У ступеней — карета с четырьмя гнедыми. На одной из них, запряжённой цугом [Вид упряжки, в которой лошади идут парами, одна за другой], сидел форейтор [Всадник, сидящий на одной из передних лошадей, запряжённых цугом, помогающий управлять упряжкой]. Было и впрямь безветренно. Где-то вдали виднелись деревянные вывески трактиров и лавок.

— Фройляйн, мы вышли не воздухом подышать, — сказал Михаэль, глядя на меня сверху вниз. Я растянула губы в виноватой улыбке, проходя и вперёд и высматривая между конями стоящую поодаль повозку.

Это были похоронные дроги [Удлинённая повозка без кузова, передняя и задняя части которой соединены продольными брусьями]. На них лежал наспех сколоченный деревянный гроб, прикрытый сверху простой грубой тканью. Под ней покоилось тело. Крышку прибивать не стали, видно, в спешке, чтобы не тратить время на лишние хлопоты. Я подошла вплотную к коням, открывая вид на двух тонких кобыл, вполне лощёных, но не выносливых: низкая холка, узкая грудина, несколько короткий круп. На облучке с уставшим видом возничий перебирал пальцами повод. Прислушиваясь к чувствам, с тоской осознала, что не испытываю совершенно ничего, глядя на странную процессию.

— Фройляйн, извольте сесть в карету, — я очнулась от мыслей, оборачиваясь к протянувшему мне руку Тренку. Присела в почтительном реверансе, касаясь его тёплой ладони. Лицо солдата не означало ничего: сухо и строго он выполнял порученный приказ. Я секунду помедлила, но, подобрав подол платья, погрузилась в карету и села на лавку. Тренк, Михаэль и низкий гвардеец также разместились внутри.

Я мельком осмотрела незнакомца и Михаэля, севших супротив. Все, попавшиеся мне на глаза, могли быть участниками нелепого заговора против двух пленниц, которые, по их мнению, знали что-то, чего не должы были доложить королю. Маргарита ничего уже не поведает, а вот я... Знать бы ещё, что? Сначала яд, потом пожар, а что теперь? Сейчас им ничего не стоит забить меня где-то в пустынном месте, разломать карету и сообщить Фрицу, что мы неудачно врезались в дерево, какая occasion! Однако же, не слишком вероятно, будто и все гаврдейцы рядом со мной, и кучер, следующий за нами на дрогах, вплетены в один клубок интриг. Хотя... Но, рассуждая, что в этой поездке никто меня не убьёт, надо подобраться к истине, изучив каждого.

От мыслей о смерти по рукам пробежал холод. Если на меня набросятся гвардейцы — это конец. Не смогу отбиться, даже пискнуть не успею, когда те огреют по голове древком. Перед глазами возник образ умирающей на моих руках Белки. Сердце сжалось. Прошло столько лет, а воспоминание всё ещё отзывается глубоко внутри болью: я не защитила свою же собаку. Вероятно, тот случай был первым, когда я поняла, что грубой силой никогда и ничего не добиться. Что стоит стать разумнее.

Карета тронулась. Я покосилась на гвардейцев, бесстрастно глядящих под ноги. Один Михаэль, переполненный любопытством, то и дело переводил на меня взгляд. Я вспомнила Софию в присутствии Карла, её жесты, чувства, отчётливо отражённые на лице. Дождавшись, пока солдат вновь взглянет на меня, поднимаю глаза, сталкиваясь с ним, а затем спешно и смущённно отвожу в сторону. Кажется, именно так делала моя служанка? Жаль, что она не играла. Я вновь прислушалась к ощущениям, проверяя, проявились ли уже признаки отравления, но пока самочувствие мне не изменяло.

В окне показалась знакомая уже базилика, всё такая же хмурая в этой серой погоде. Промелькали торговые лавки и жилые домики. Поездка была недолгой.

— Я вижу церковь. Почти приехали, — тихо, будто сам с собой, проговорил Тренк. Карета действительно остановилась, словно услышав его слова. Карл открыл дверь, и я, не дожидаясь приглашения, спрыгнула с подножки и осмотрелась.

То, что Тренк окрестил церковью [Тренк говорит о Соборе Святой Ядвиги, строительство которого началось в 1747 году. Первый камень заложил сам Фридрих Великий. Построен он был для многочисленных католических иммигрантов, прибывших в Берлин], оказалось лишь поднятыми настилами для возведения стен и первыми ярусами колонн: круглый каменный каркас, окружённый грубыми деревянными балками и навесами из парусины. Известь, щебень, доски... И могилы. Строгое, но несуразное кладбище собрало в себе отголоски всевозможных захоронений: серые надгробия с именем и датой, кресты, а где-то попросту деревянные дощечки с выжженными на них крестами. По всей видимости, кладбище было новым, а покоились на нём приезжие и иноверцы.

— Давайте, выгружайте, — скомандовал Карл кучеру на дрогах. Тот, крякнув, спустился и принялся спускать на землю гроб. В помощь ему подошли двое. Погрузили на плечи и понесли к пустующему участочку земли. Я, стараясь не сильно крутить головой, осмотрелась в поисках священника, но кругом были лишь солдаты. Михаэль кивком приказал мне идти вслед за шествием.

— Один не вскопаю, — недовольно просипел кто-то прямо под моим ухом. Вздрогнув, обернулась, натыкаясь на загорелого низкого мужичка в обносках — могильщика, как поняла я. Он смотрел на Тренка, всё почёсывая левое плечо. От мужичка разило табаком и какими-то травами. Я отступила на шаг, натыкаясь на Карла, недовольно поджавшего губы.

— Поможем. Отчего ж не помочь. Выдай лопаты, — спокойно кивнул Тренк, оправляя рукава мундира. Могильщик шумно втянул носом сырой воздух и, недовольно бросив что-то напоследок себе под нос, удалился в сторону церкви. Тренк поднял на меня спокойный рассудительный взгляд. — Попрощаетесь?

— Я... не так хорошо её знала, — проронила я, обдумывая слова солдата. Он мягко усмехнулся, чуть склоняя голову, а затем вздохнул, посмотрев на тёмные тяжёлые облака.

— Из всех здесь присутствующих вы её хотя бы знали. Уважите память умершей? — Тренк говорил тихо и монотонно, с его словами было трудно поспорить. Прошёл к деревянному гробу, небрежно оставленному на земле. Дождавшись, пока я подойду, аккуратно подцепил длинными пальцами грубую ткань, заменяющую саван [Погребальное покрывало], открывая мне лицо умершей.

Только сейчас я поняла, что чувствуют люди на похоронах. Моя пустота внутри заполнилась чем-то вязким и леденящим. Маргарита лежала на голых досках. Руки свело, когда я увидела чуть приоткрытые в последнем слове тонкие чернеющие губы. Никогда раньше не приходилось мне стоять над телом в гробу, таким чужим и забытым. Чёрные кудри спадали на покатые плечи, щёки впали. Я помнила их ещё более округлыми и розовыми. Теперь передо мной лежал перетянутый восковой маской череп.

— Как твоё имя?

— Маргарита.

Её руки с по-странному скрюченными, одубевшими пальцами положили на грудь. Маленькая и тонкая, она будто уже превратилась в скелет.

— Я боялась... Боялась! Говорить — плохо!

От гроба пахло сладковатой гнилью. Меня замутило, но я наклонилась чуть ниже, заставляя себя всмотреться в мёртвое лицо. Чуть больше дня назад она говорила. Чувствовала, дышала, плакала и надеялась. А теперь лежит здесь, не заслужившая быть похороненной в родной земле.

— Так лучше оставаться деревянной куклой, меньше бед!

Теперь холод исходил, кажется, от самой Маргариты. Слабый порыв ветра усилил аромат разлагающегося тела, перемешивая его с запахом сырого дерева. Она лежала неподвижно и совершенно не была похожа на спящую. Слегка сведённые к переносице чёрные брови говорили обо всей боли, что девчонка успела пережить за такую короткую и бессмысленную жизнь. Кто любил её? Кто запомнил? Перед смертью она страдала. Наверняка молила о помощи.

Перед глазами пролетели яркой страницей мрачная комната и девушка, корчащаяся на полу от судорог и боли, как та кошка, отравленная отваром. Моё сердце колотилось так сильно, что вдыхать стало совсем тяжело. Нужно было что-то сказать, может, поцеловать или хотя бы дотронуться до руки, но тело не слушалось. Я видела мертвецов. И убивала сама. Но Маргарита, такая спокойная среди серого кладбища рядом с недостроенной церковью, не была похожа ни на одного из них. Голова закружилась, и белое лицо расплылось перед глазами. Я сделала шаг назад, обращая взгляд к низкому небу. И, наконец, услышала звон лопат и хлюпанье выкапываемой земли. Оказалось, что Тренк давно уже оставил меня наедине с Маргаритой и теперь вместе с Михаэлем помогал могильщику с погребальной ямой. Темпельгоф, указывая что-то руками, поддал ногой небольшую горку выкопанной земли. Недалеко остались лишь Карл и второй, неизвестный мне караульщик, молча и бесстрастно разглядывающие погибшую.

Где-то рядом заржали кони, я отступила ещё, отводя взгляд от гроба.

— Эй! Заколотите крышку! — крикнул Михаэль. Могильщик отошёл от ямы, и к дребезжанию лопат вскоре добавился стук молотка, забивающего кованые железные гвозди в грубые доски. Глухой и резкий звук проникал в голову, я закусила губу, осматриваясь, чтобы отвлечься, и вдруг заметила старого офицера. Того самого, который вёз нас с Маргаритой в плен и избил Йоганна. Он следовал ко мне медленной походкой. Кажется, прибыл на кладбище со своими солдатами несколько раньше нашего.

— Вы, кажется, говорили, что по чистейшей случайности связались с почившей, — изучающий взгляд фон Темпельгофа впился в мои глаза. — Ваш шрам не зажил. Как досадно.

Он остановился рядом, задумался, разглядывая ближайшую могилу. Я молчала.

— Слышал, вас хотели отравить? — он снова взглянул на меня. Я коротко кивнула. Чего он хочет? Сначала окресил меня переносчицей холеры, теперь приходит с расспросами.

— Сочувствую. Надеюсь, больше никто не изъявит желания досадить вам... Признаться честно, вы мне симпатичны, фройляйн, — я осталась бесстрастной, но внутри всё заколотилось. Он запамятовал, как с презрением предлагал королю отдать меня под пытки? Или держит за дуру?

— Благодарю вас на добром слове, господин.

— Пока не благодарите. Я мог бы заняться вашим делом, — Темпельгоф сощурился и вдруг протянул мне пергамент. — Возьмите это. Прикажу подать перо и чернила. Напишите всё, что помните от встречи с сардинкой до приезда в Берлин.

— Я... — словно удар молнии. Я похолодела, а в голове прояснилось, как будто только что вынырнула из проруби. Чего он хочет? Зачем ему мой почерк? Я подняла раненую отваром ладонь. — Моя правая рука обожжена и болит, а левой писать не умею.

— Значит, не так вам важна свобода, — он скривил тонкие губы в усмешке, развернулся и так же медленно, словно прогуливаясь, отошёл. Я прикрыла глаза, выдыхая, но сердце не унималось. Что за спектакль мне устраивают день за днём?

Среди всех присутствующих я заметила холодные серые глаза, впившиеся в моё пожизненное клеймо — в шрам. В них отражались обида и усталость. Йоганн. Он выглядел опечаленным и всё ещё несколько бледным. Видимо, последствия «болезни» ещё давали о себе знать. Я вспомнила его пропитанную кровью рубаху, безнадëгу в глазах, полных боли. Нетрудно было понять: Йоганн считает виновницей всех бед меня. И, может, задушил бы сейчас собственными руками.

С громким карканьем, заставившим вздрогнуть, мимо пролетела ворона. Темпельгоф проводил её взглядом и утомлённо вздохнул. Где-то на краю кладбища что-то шевельнулось, и офицер обернулся.

— Ветер начинает бушевать? — проговорил он сам с собой. Я покосилась на Йоганна. Тот прожигал Темпельгофа полным ненависти взглядом. Можно лишь поспорить, кого он теперь ненавидел больше.

Нащупав пальцами цепочку, достала крестик и сжала в ладони. Господи, за что? Нет, не время отчаиваться и не место. Подойдя ближе к почти раскопанной яме, вновь услышала неистовое ржание коней. Михаэль и Тренк одновременно подняли головы, устремляя взгляд куда-то позади меня. Их глаза вдруг расширились. Тренк рванул вперёд, что-то внутри меня сжалось, я, едва успев приподнять подол платья, отскочила в сторону. В полвершке от меня проскакал жеребец, задев руку изрядным крупом, подняв туман пыли. Заднее копыто провалилось в яму, конь взвыл, гневно исходя пеной, неловко изогнулся, выбрался и выбежал к церкви, фыркая и вставая на дыбы, лишь чудом ничего не сломав себе и не затоптав других. Особенно меня. Не отойди я на шаг, жеребец прошёлся бы по мне. И в проклятой яме этой гнили бы мы с Маргаритой вместе...

— В порядке? — воскликнул Тренк, запоздало уводя меня за руку. Я очнулась от оцепенения, глотая ртом пыльный воздух. Что это было? Случайность? Кони пугливы, но всё же...

— Да, — потирая ушибленный локоть, ответила я. К месту сбежались солдаты. Карл и Михаэль, схватив беснующегося коня за поводья, тщетно пытались его успокоить. Темпельгоф и пара неизвестных гвардейцев подошли к Тренку, поглядывая в сторону кареты и дрогов. Темпельгоф побледнел.

— Какой пёс спустил коня?! — он бросил на меня быстрый взгляд, словно это дело моих рук.

— Как жеребец сбежал из упряжки? — рявкнул Тренк, подходя быстрым шагом к окраине кладбища.

— Чёрт его знает! — крикнул в ответ возничий, выглядывая из-за дрогов. Тренк, осмотрев оставшихся коней, махнул рукой, возвращаясь к месту.

— Вот же скотина, — разъярённо пробормотал могильщик, опираясь о лопату и смахивая грязной рукой со лба капли пота.

— Теперь конь. Вы приносите одни несчастья! — выплюнул Карл. Усмирив скотину, он вернулся к месту погребения, тяжело дыша. — Будь на то моя воля, вы давно сидели бы в темнице.

Я выдержала взгляд, ногти впились в ладони. Один из гвардейцев рассмеялся.

— Чтобы в темнице крыша обвалилась? Или потоп какой случился? Отправьте её к Терезии [Мария Терезия взошла на австрийский престол по желанию её отца, не имевшего наследников по мужской линии, Карла VI после его смерти в 1740 году. Однако, Франция и Пруссия оспорили её права на престол. Началась Война за австрийское наследство], и все австрийские планы развалятся! — он самодовольно загоготал. Я скосила глаза на паяца.

— На твоём месте я был бы аккуратнее, Ланге, — неожиданно заговорил Йоганн, не отводя от меня враждебного взгляда. Его голос был крайне тих и бесстрастен. — Она умнее, чем кажется.

Ланге умолк и поднял с земли лопату. Всего на мгновение я всмотрелась в серые глаза Йоганна, чувствуя напряжение. И почему-то нарастающее внутри меня упоение. Он злился, возможно, даже ненавидел, но, как ни странно, признал мой ум. Этот жест был приятен. В другой момент я бы посмеялась над озлобленностью мальчишки, но не теперь, когда вся череда событий вдруг превратилась в неустанную круговерть. Может, это он вспугнул коня? Нет, не успел бы.

Йоганн вдруг прошёл вперёд, будто подходя ближе к могиле, но, остановившись возле меня, прошептал так тихо, что я почувствовала его тёплое дыхание:

— Думаешь, тебя не похоронят так же? — я смотрела перед собой, не повернув и головы, словно вовсе не слыша сказанного. Краем глаза заметила, как он усмехнулся. — А может даже глубже.

— Можно опускать! — крикнул могильщик, откладывая молоток. Трое гвардейцев подняли гроб и поднесли к месту погребения.

Йоганн отошёл, старательно наблюдая, как гроб, перетянутый верёвками, опускается, наконец, в сырую землю. Я прикусила изнутри щёки, борясь с наплывшим страхом. Да нет, Йоганн, ты не прав. Я думаю об этом каждую секунду.

— А отпевание? — вырвалось у меня само собой. Темпельгоф фыркнул. Ответом мне послужило молчание, сопровождаемое опусканием гроба в яму. Они даже не пригласили священника, чтобы отправить бедную девчонку в последний путь...

Могильщик недовольно вздохнул и принялся наспех сбрасывать землю, падающую на доски с глухим стуком, ножом режущим сердце. Я стояла, не в силах пошевелиться, а перед глазами то и дело всплывало мёртвое восковое лицо Маргариты. Сами собой придумывались сюжеты её страшной мучительной смерти. Я сжала в руке подол платья, задев ожоги, и те засаднили. Голова закружилась от боли и обиды.

— Ну, всё, — коротко обронил могильщик, забирая лопаты, и быстрым шагом удалился. Я всмотрелась в свежий холмик новой могилки, едва удержавшись, чтобы не поморщиться от презрения ко всем этим малодушным фридриховским псам, бесчеловечно похоронившим беззащитную вдову.

К могиле подошёл Михаэль. Усмехнулся, презрительно вглядываясь в сырую землю, словно хотел разглядеть под ней само тело Маргариты. Сделал ещё один шаг ближе и сплюнул на свежую насыпь. На секунду я перестала слышать, медленно втягивая носом гнилой воздух и стараясь держать лицо.

Ни креста, ни надгробия. Только пустая сырая земля, на которой остался лишь грубый след чужого сапога.

— Может, бросить сюда камень? Чтобы никого не положили сверху этой интриганки.

Тренк в раздумьях поджал губы, согласно кивая, и подволок к насыпи крупный гладкий булыжник, небрежно бросив его у изголовья.

— Всë, не сбежала от справедливости, — вздохнул Тренк, отряхивая руки.

— Пусть гниëт здесь, — озлобленно бросил Михаэль, снова сплюнув на могилу.

Моё тело свело слабой нервной дрожью, за мгновение вдруг стало холодно и зябко, точно в этой сырой и мёртвой земле лежу я. Неуверенная в правильности решения, прохожу к серому безмолвному камню, опускаясь на колени.

— Куда?! — воскликивает кто-то, но отчего-то не решается мне помешать. Я снова остаюсь одна рядом с Маргаритой, не удостоившейся быть похороненной по-христиански. Надолго ли в памяти пруссаков останется её имя?

Задубевшие пальцы опускаю в мягкую землю, разнося горький запах, и замедленно подношу к камню, неловко вырисовывая чёрными комьями единственное, что на нём помещалось:

Тысяча семьсот сорок семь.

Глава 9. Вопрос правды

Подол нового платья покрылся комьями свежей земли, и теперь меня не покидало чувство, будто какая-то часть Маргариты едет в карете со мной. Причудливыми узорами грязи были измазаны ладони. Наверняка со стороны во мне признали бы крестьянку, возившуюся в поле от зари до зари.

Там, на кладбище, безрассудный порыв заставил меня припасть на колени пред пустой и ненужной могилой. Цифры проклятого года стали моим единственным извинением перед неосмотрительной девчонкой. Была ли я виновна в её гибели? Знал ли кто-то о той ночной вылазке заранее, отчего и принёс отвар? Что-то внутри всё твердило о том, что Маргарита могла быть спасена, хоть каждым деянием и шагала ближе к погибели. Я могла бы покаяться перед королём, рассказать все известия и догадки, и тогда, может быть, тело вдовы погребли бы не в Пруссии. Я испугалась за свою шкуру. Имела ли на это право? Имела. Выбрала себя вместо правды, а что бы она изменила?

Упокой Господь душу рабы твоей Маргариты. И прости ей вся согрешения её вольные и невольные. И даруй ей...

— Эй, ты! — тычок мушкетным прикладом отозвался болью в ноге. Я вздрогнула от неожиданности, отрываясь от разглядывания грязных рук. Йоганн смотрел на меня с неприязнью — как и всегда, когда взгляд его падал вдруг на меня. На мгновение я представила, как бью прикладом его. Как лицо его из озлобленного превращается в напуганное, как по высокому лбу стекает кровь. — Выходи! Русская собака.

И верно, в своих мыслях я не заметила, как мы остановились на площади у королевского дворца. Успокоенная представленной картиной с покалеченным пруссаком, не глядя на него, вышла из опустевшей кареты. Весь обратный путь ехала я в окружении Йоганна, Тренка, Карла и низкого гвардейца-стража. Всё также в необъятной тишине и необъяснимом холоде. Оставшаяся часть солдат следовала за нами так, что можно было услышать топот копыт их упряжки.

— И даруй ей Царство Небесное, — прошептала я, едва размыкая губы и смиренно становясь за Карлом. — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Скоро я буду в своих покоях. Поставлю свечку. И может, тогда станет легче душе. Не её. Моей.

Двери отворились, и мне стало дурно, когда из-за широких плеч Карла я увидела столпотворение в vestibule, центром чего был сам король, окружённый двумя мирно лежащими на паркете левретками. Едва мы ступили на порог, он бросил на каждого вошедшего короткий взгляд и замер, словно на охоте. Всё происходящее могло быть чем угодно, хоть подготовкой к маршу, но что-то подсказывало: грядёт тяжёлый разговор.

— Ваше величество..? — Тренк прошёл чуть вперёд, с удивлением осматривая присутствующих. Несколько секунд всё было мёртвым. Кажется, даже мухи не посмели бы сейчас побеспокоить королевскую особу, опасаясь расправы. А Фридрих выглядел именно так: напряжённо сведя брови, всё смотрел, смотрел на каждого, кто входит в парадные двери и останавливается, почувствовав неладное.

— Вы сопроводили фройляйн на похороны сардинской шпионки? — голос был несколько охрипшим и тихим. Мои руки будто онемели, а холод перехватил дыхание. Я моргнула, смахивая появившийся перед глазами туман.

— Да, ваше величество, — также тихо и твёрдо ответил Тренк, бросая на меня полный смятения взгляд.

— Молодцы, — медленно кивнул Фридрих, поджав губы. Одно слово — всего одно — заставило волну беспокойства пронзить моё тело насквозь. Я покосилась на Михаэля, стоящего так, что было видно его побледневшее лицо. Глубокое непонимание отражалось в каждой напряжённой черте. Как фаворит, он знал Фрица получше многих. — А... зачем?

— Ваше величество... — произнёс офицер и выжидающе замолк, нервно покусывая губу.

— Я тебя слушаю, Михаэль. Что же ты замолчал? — король скривил губы, не то усмехаясь, не то гневясь.

— Вы отдали приказ отвести русскую на похороны, чтобы преподать ей урок. Мы его выполнили, — он старался держать голос, дрогнувший всего один раз.

— Я дал такой приказ? — губы тронула прохладная улыбка. — Я подошёл, сказал, чтобы пленницу вывели на прогулку через весь Берлин попрощаться с преступницей, а после пусть себе бежит на все четыре стороны?

Vestibule снова погрузился в мёртвую тишину. Было слышно лишь тяжёлое дыхание солдат да скрип сапог переминающегося Карла. Никто не смел отвечать. Я рассеянно опустила глаза, не понимая, опасно ли рассматривать солдатские лица.

— Так, по-вашему?! — одна из левреток вскочила от громкого рявка хозяина, возбуждённо оглядываясь. Я вздрогнула, поднимая глаза. Фридрих сделал несколько шагов вперёд и едва склонил голову набок, глядя теперь на меня.

— Но... нам же поступил ваш приказ... — Тренк прищурил глаза, с подозрением и растерянностью осматривая каждого пруссака.

— Мой дорогой Фридрих, — Фриц повысил голос, поворачиваясь к Тренку. Вторая левретка подбежала к королю и села на нос его чистого сапога, почёсывая серое ухо. — Я что, не помню своих указов?

— Но нам... — вступился Карл, разводя руками, и затих под змеиным взглядом Фрица. Король сделал тяжёлый вдох.

— Вы... сборище идиотов! — полный гнева, почти звериный рык прошёлся по зале, отражаясь от стен как будто бы ещё более громким эхом. Король вновь повернулся ко мне, я затаила дыхание, готовясь к приговору. Умирать не хотелось. — Я удивлён, что она не сбежала! Девка оказалась благоразумнее солдат!

В меня снова вдохнули воздух, и я едва не закашлялась. Успела смиренно опустить голову и тихо выдохнуть.

— Я прошу дозволения разобраться, — Тренк развернулся на пятках и подошёл к королю, полный уверенной готовности. Фриц задумчиво отвёл взгляд в сторону дверей и быстро ответил:

— Хорошо, Тренк. Вы свободны, — король махнул рукой окружавшим его солдатам, и уже через несколько мгновений рядом остались лишь все, кто сопровождал меня на похоронах. Я тихо стояла за спиной у Карла, продолжая наблюдать за накаляющимися обстоятельствами. К чему весь обман? Для чего вывозить меня на кладбище? — Кто первым сделал донесение о приказе?

— О приказе сообщили мне, — голос не был знаком, хоть и глупо было отрицать, что я могла заприметить этого человека на кладбище. Поднять голову и осмотреться было бы слишком нахально.

— Имя?

— Пауль Ланге, — король смерил его рассерженным взглядом.

— Имя того, кто сообщил тебе об этом приказе, Ланге!

— Я... мне слуга передал письмо, вот, за подписью генерала-фельдмаршала, — по всей видимости, он держал его за пазухой, так как вскоре передал королю несколько помятый бумажный лист. Фридрих пробежался по нему напряжённым взглядом и передал Тренку.

— Почерк фон Шверина, — Тренк поджал сухие губы, внимательно всматриваясь в лист.

— Вы хотите мне сказать, что во время серьёзного накала войны с Австрией кто-то рядом со мной решил поиграть в тайного предателя? — измученный, негромкий голос слышался натянутой нитью, готовой вот-вот разорваться. — Подите все вон. Все, кроме пленницы и караульных.

Взгляд короля задержался на Йоганне, продолжавшем стоять недалеко от меня. По лицу пруссака было видно, что он хочет о чём-то сообщить, но никак не решается. Фридрих выжидающе кивнул головой, призывая его к ответу.

— Ваше величество, не связана ли пленная с ложным письмом? Могла сгубить вдову, совершить подлог, дабы выбраться из заточения и связаться с кем-то в открытом месте.

— А ты кого-то видел на кладбище, с кем она могла связаться? — Фридрих подошёл ближе, и теперь я стояла между ними, словно в капкане. Йоганн сглотнул и покосился в сторону. Я всмотрелась туда же, заметив, что Темпельгоф тоже не спешит уходить. Ясно, что сейчас планирует этот маленький пруссак. Убить двух зайцев одновременно. А хватит ли ему на это храбрости?

— Ваше величество, — фельдфебель словно почувствовал, что в сию словесную игру просто необходимо вступить именно сейчас. Он внимательно всмотрелся в моё лицо и продолжил, — простите, что прерываю, но совесть фройляйн действительно не чиста.

— Вы оба продолжите разводить пустую болтовню или предоставите должные доводы? — Фридрих обвёл скучающим взглядом всех нас.

— С тех самых пор, что она поселилась во дворце, стали происходить наинтереснейшие обстоятельства, кои постоянно связаны с ней.

Темпельгоф говорил, всё неотрывно глядя на меня. Растянув губы в едва уловимой, но крайне самодовольной ухмылке. Я покосилась на Йоганна, чей взгляд был, напротив, прикован к фельдфебелю.

— Боюсь, ваше величество, девчонка принесёт ещё много бед своим дурным нравом, — подытожил он. Несправедливость кольцом охватила горло, призывая дать должный ответ, но я сжала зубы. Темпельгоф заметил это, и в глазах его отразилась возросшая сила.

— Я не гувернантка, чтобы думать над должным воспитанием девичьего нрава, Темпельгоф, — отрезал Фридрих.

— Конечно, ваше величество. Но сия фройляйн не оставит попыток бежать, — фельдфебель пожал плечами, а Фриц резко обернулся. С той самой ледяной небрежностью, пугающей сильнее любого крика.

— А они были?

— Да, ваше величество, — размеренный голос словно убаюкивал, втирался в доверие каждой нотой своего звучания. Я расширила глаза, но сумела совладать с собой и лишь нахмурилась. — Она устроила в своих покоях поджог, чтобы всех отвлечь и бежать.

Я открыла рот, чтобы оправдаться, но не успела произнести ни слова.

— Если бы она хотела сбежать, почему не сделала это на кладбище или по дороге? — пренебрежительно скривился Фриц, и я едва не улыбнулась от возросшего вдруг уважения.

— Значит, хотела быстрой смерти. Заодно и нас всех забрать, — Темпельгофу не нужно было лезть за словом в карман. Король не ответил.

— Она ещё по пути сюда пыталась задеть меня саблей, — ногти впились в ладони. Йоганн. Выступил нежданно-негаданно. Полный боли и привычной уже ему злобы, глядел на меня. Я снова при дворе. Снова в клубке змей. — Когда мы бились с разбойниками в лесу, сняла с мертвеца саблю, спряталась за каретой, выжидая.

— Наверняка намеревалась бежать. Значит, есть что скрывать, — вторил теперь Темпельгоф. Я поморщилась, удручённая глупыми нападками.

— Фройляйн? — устало обратился Фридрих.

— Я боялась, что из леса вышли разбойники, и взяла в руки саблю, чтобы защищаться.

— Вам никто не мешает лгать, — Йоганн злился. Пожар в глазах не затухал ни на секунду. Я посмотрела на фельдфебеля: тот оставался словно в стороне, лишь изучая меня пристальным взглядом.

— Айзенхарт прав, лгать вам никто не мешает, — прошептал Фридрих, теперь также проницательно рассматривая моё лицо. Я молча покачала головой. Ежели они всё для себя решили, голыми словами ничего не докажешь. — Однако же, моя благородная армия до сего времени прекрасно справлялась со своими обязанностями. И, как видите, фройляйн Синявина всё ещё здесь. Это всё, что вы хотели сообщить мне? Темпельгоф? Айзенхарт?

Я задумалась. Сердце замерло, в который раз пуская дрожь по моим пальцам. Благородная армия... Фельдфебель-интриган и мстительный солдат. Но кто из них опаснее? Нужно решить! Йоганн ненавидит меня так яростно, но не скрывает этого, а Темпельгоф... Плетёт ли он паутину за моей спиной?

Наверное, я долго смотрела на его хитрые глаза, на омерзительно самодовольную улыбку, которой он одаривал меня каждый раз. Был так насмешлив, пренебрежителен. Глядел в ответ, как разглядывают муравья или какую иную букашку, жизнь которой зависит от одного твоего взмаха башмаком. Дунешь сильнее — и она улетит. Букашку не спасёт её король, не укроет домик из веток и листьев. Она ничто. И я — ничто.

— Не знала, что в благородной армии офицерам позволено избивать своих солдат прутьями за малейшую провинность до полусмерти, а то и до смерти, — тихо проронила я, рассматривая грязный подол своего платья. Гробовое молчание, воцарившееся на несколько мучительно долгих секунд, заставило меня пожалеть о сказанном. Я старалась не смотреть на Темпельгофа, на Йоганна. Не чувствовать их взгляды на себе.

— Мои офицеры? Вы отдаёте себе отчёт в том, что произносите? — голос Фрица звучал, словно молоток, забивающий гвозди в крышку гроба. Я подняла голову. Он вскинул брови и приблизился ко мне. — И кто же?

— Я не знаю ваших офицеров по именам, — не понимаю, насколько удалось мне сохранить ровный тон, потому как пальцы задрожали так, что пришлось завести руки за спину. Фридрих удивлён? Зол? На меня?

— Если вы лжёте... — короля поглощала ярость. Я поборола желание зажмуриться. Он сделал глубокий вдох и совладал с бурей гнева. — Если вам неизвестно: палки и шпицрутены необходимы для дисциплины. В армии невозможно всё решить только... Как вы, русские, это называете? Пряником? Но убийство моих солдат во время наказания — это неприемлемая мера. Обдумайте свои слова, фройляйн. Не стоит играть на моём великодушии.

— Ваше величество, любые праведные удары шпицрутенами имеют свойство заживать. Ваш солдат, — я, не глядя, махнула рукой в сторону Йоганна, — подвергся суровому наказанию пять дней назад с особым остервенением, безжалостностью и кровожадностью.

Темпельгоф молчал, по-видимому, выжидая хода короля. И в рукаве фельдфебеля был туз, который я готова побить, только он не спешил им пользоваться. Фриц хмуро окинул взглядом vestibule, где от былой толпы осталось лишь несколько солдат.

— Сними камзол и рубаху, — скомандовал король. Я, наконец, скосила глаза на Йоганна, с крайним смятением таращащегося на меня. Он помедлил несколько секунд и медленно скинул верхнюю одежду. Я протянула руку, и взгляд пруссака скользнул по моему ожогу.

— Я подержу, господин. Мундиру положено оставаться свежым и отутюженным, — выдавленная улыбка окрасила моё лицо, я видела краем глаза, как одобрительно кивнул Фридрих. Губы Йоганна дрогнули, отражая нежелание, но и он заметил королевский жест, а потому повиновался. Я аккуратно перекинула мундир, разглаживая складки. Солдат шумно выдохнул, крайне медленно стягивая полотняную рубаху. Оголившееся тело его напряглось и теперь подрагивало. Кажется, к нему прилипла ткань, а как только он её одёрнул, послышался тихий треск. Грубо смял тонкими пальцами и прижал к животу, словно не желая, чтобы кто-то увидел на этом белом полотне красные подтёки.

Сердце сжалось в груди, и перед глазами, как наяву, возник тот образ: бледный, изнемождённый солдат, истекающий кровью под дождём у пыльной дороги. Солдат, ударивший меня по лицу.

— Повернись, — ледяной голос короля вернул меня на землю. Йоганн молча развернулся, и я ахнула.

Неровные глубокие борозды, кое-где ещё продолжавшие кровоточить, исполосовали всё, не оставив на широкой спине живой кожи. Местами она словно врастала внутрь, превращаясь в узкие впадины, где рубцы налегали один на другой, будто спаянные огнём. А между лопатками — срослась, словно плохо сшитая ткань. Невозможно было понять, где шрам переходит в попросту засохшие корки крови. Йоганн содрогнулся от волны боли, и я дёрнулась вместе с ним, глотая ртом воздух. С трудом перевела взгляд на Фрица, всё ещё видя перед глазами смесь плоти и крови. Король молчал. В немом недоумении приоткрыв рот, всё осматривая покалеченную спину. На мгновение почудилось, будто я потеряла способность слышать, отмечая тишину, какая была лишь при гневе Фридриха.

— Кто? — прошептал король, вцепляясь пальцами в рукава мундира. Его взгляд прожёг меня насквозь, я нервно дёрнулась, неловко скрывая это под прикосновение к слегка растрепавшимся волосам.

Я видела, как по спине Йоганна пробегает тонкая капля крови.

Слышала, как презрительно фыркает Темпельгоф.

Как тяжело дышит король.

— Он, — коротко отвечаю я, кивая в сторону фельдфебеля.

— Йоганн... Это правда? — в омуте всеобщего молчания слова Фридриха снова разбиваются о стены, пробуждая желание забиться в угол. Солдат шмыгнул носом и обернулся, впиваясь резким взглядом в Темпельгофа.

— Правда, ваше величество, — я никогда не слышала такой его голос. Тихий, осипший, полный отчаяния. Темпельгоф не противился и не спорил. Хитрые глаза сновали по нездорово-бледному лицу Йоганна.

— Темпельгоф? — король не был многословен. А слова были и не нужны.

— Мальчишка бегал по распутным девкам, пока мы везли пленниц, за что и получил, — выплюнул офицер, переполняясь презрением.

— Это неправда, — произнесла я раньше, чем Йоганн успел раскрыть рот. Фельдфебель округлил глаза, поворачивая ко мне своё крайне удивлённое лицо. Мне захотелось рассмеяться.

— Йоганн? — король тщательно всматривался в каждого из нас. В глазах солдата мелькнул страх, но исчез так быстро, что я успела засомневаться в увиденном.

— Это неправда, ваше величество. Я бы не посмел.

— Они оба лгут. Сговорились.

— А доказательства, фельдфебель? — прошипел Фридрих, теряя самообладание. — Покажи мне хоть что-то! Но знаешь, что я вижу сейчас?! Мальчика, истекающего кровью! Мальчика, чья спина стала примером для скотобойни! Ты говорил, что он болен, что в лихорадке? Это твоя лихорадка, Темпельгоф?!

Фридрих перешёл на рык. Его низкий голос проникал в голову, отзываясь страхом. Темпельгоф, как немая рыба, то открывал, то закрывал свой иссохшийся рот. Его переполняла несправедливость. Его. Не меня.

— Эй, вы! — вскричал король, обращаясь к солдатам, расставленным у дверей. Они с тихим ужасом наблюдали за перепалкой, не в силах отвести взгляд от изуродованной спины Йоганна. — Уведите фельдфебеля в Шпандаусскую цитадель [Тюрьма для политических заключённых. В цитадели отбывали заключение, например, пасторы, министры Фридриха II].

Солдаты прошли к Темпельгофу. Он, странно мотнув головой, сделал шаг. Один глухой удар каблука о паркет. С таким звуком с доски падают поверженные пешки?

— А теперь поговорим с вами, — Фридрих обратился ко мне, усмиряя тяжёлое дыхание и возвращая лицу холодность. — Вы пройдёте со мной. Одна.

Он махнул рукой двинувшимся стражникам, требуя остаться.

— Но, ваше величество, а вдруг она... — решился один из них, но Фриц смерил его суровым взглядом.

— Ваш король не в силах разобраться с какой-то женщиной? Лучше разберитесь с должным лечением Айзенхарта, — прошипел он и, дав мне знак, прошёл к лестнице. Я, так больше и не взглянув в сторону Йоганна, проследовала за ним, сжимая и разжимая непослушные похолодевшие пальцы. Оставаться наедине с Фридрихом не хотелось. Что будет со мной? Смогу ли я поставить свой разум оплотом его гневу и внимательности? Тысячи лет одиночества предпочла бы минуте с этим деспотом.

После всего произошедшего в зале тишина звенела в ушах и лишь раскаляла напывающий ужас. Теперь всё было спокойно. Слишком.

Мы вошли в небольшой, но просторный кабинет с окнами, выходящими на площадь. В нём ютились бюро, украшенное деревянной мозаикой, застеклённые книжные шкафы и простая мебель для сидения.

Король остановился у одного из шкафов, но не проронил ни слова. Молчала и я, растерянно рассматривая его уставшее лицо и гадая, что меня ждёт. Король не выглядел разъярённым, угрожающим, скорее, крайне разочарованным. Что-то подсказывало, что причиной была не я.

— Будете молчать? — король перешёл на французский, который, кажется, давался ему легче немецкого [Этот язык стал для Фридриха как бы родным, а немецкий — язык его подданных — отодвинулся на второй план]. Он так и не научился свободно говорить или писать на немецком языке. Он потёр длинными пальцами переносицу и прикрыл глаза. — Томите в себе идею, что я пригласил вас сюда насладиться тишиной?

— Нет, ваше величество. Прошу меня простить, — надломленно проронила я. Фриц вздохнул и поднял голову, усмиряя, видно, нахлынувшее раздражение.

— Фройляйн Синявина, присядьте, — он резким жестом указал на зелёную banquette с изогнутыми ножками. Я подобрала подол и уместилась согласно приказу. Теперь Фриц смотрел на меня сверху вниз своими голубыми глазами. Что крылось в них сейчас? — Как ни прискорбно сообщать, однако, в отличие от некоторых моих людей, сегодня вы повели себя разумно. Не пытались бежать или чинить неприятности, вопреки, быть может, тому, что о вас говорят. Я умею признавать ошибки, фройляйн. И даю вам возможность рассказать всё, что знаете, самостоятельно, без лишних глаз.

— Благода...

— Обойдёмся без этого, — король поднял руку, останавливая мою речь. Я коротко кивнула, делая запоздалые выводы: Фридрих не терпит пустых разговоров.

— Про то, что обо мне говорят... Думают, я совершила поджог? — спросила я прямо. Король не ответил, лишь продолжил прожигать суровым солдатским взглядом. Я усмехнулась. — Ваше величество, за столь короткую свою жизнь я потеряла многих людей. Несправедливо потеряла. Но поверьте, если бы я хотела отправиться на встречу с ними — выбрала бы способ менее долгий и болезненный, чем сгореть заживо.

Фриц всё молчал, но взгляд его переменился. Словно я наступила на что-то столь болезненное, о чём ему совсем не хотелось вспоминать. Он скользнул по моему шраму, а после вновь всмотрелся в глаза, изучая, лгу я или не лгу.

— Кто ждёт вас дома? — вдруг спросил он и прошёл к окну. Вгляделся в волны облаков, охватившие прибоем небо.

— Матушка-императрица. Я ведь фрейлина великой княгини, — пожала плечами я. Фридрих повернул голову, с удивлением хмуря тёмные брови.

— Я имел в виду не это, — медленно процедил он.

— Я знаю, — ответила шёпотом, невидящим взглядом обводя массивный строгий стол. Кажется, король продолжал смотреть на меня ещё какое-то время. Он ничего не сказал. Но всё понял. — Я проснулась от запаха гари, заметила горящую занавесь и потушила водой из графина. После ко мне зашёл господин Карл — чьё имя мне сообщила служанка, — поинтересоваться причиной дыма. После — господин Михаэль с приказом явиться на похороны сардинской вдовы. По окончании погребения меня вернули во дворец.

— Мне совсем не доставляет радости с вами возиться... — прошептал он, обращаясь куда-то в серую пасмурную даль.

— Поверьте, ваше величество, и я не особенно счастлива находиться пленницей при чужом дворе, — Фридрих не ответил, но в глазах блеснули измотанность и раздражение. Ещё долго сидела я на banquette, рассматривая узоры на паркете, слушала тяжёлое дыхание Фрица, всё стоявшего у окна. Он ничего не говорил, и это досаждало больше любых изречений. Но молчание прервалось.

— Зачем вы заступились за моего солдата? — король вдруг повернулся, устремляя на меня заинтересованный, но недоверчивый взгляд. Я в смятении поджала губы и мотнула головой. — Знаете, почему я поверил вам?

— Потому что я не лгала, и вы это заметили? — король усмехнулся.

— Потому что Темпельгоф сказал, что вы в сговоре с этим мальцом. Но это не так. Вы его злите, любой дурак бы заметил. С чем сие связано?

— Там же, в лесу, перед тем, как его выпороли, мальчишка дал мне пощёчину. Так, что я упала наземь, — я поправила крестик на груди и всмотрелась в гладкую ткань banquette. — За то, что приняла его за разбойника, ударила саблей, но промахнулась.

— И в чём ваш резон? — я подняла глаза, встречаясь с его. Он смотрел на меня грозным ястребом, возвышающимся на скале над своими рабами-мышами. Находиться с ним в одной комнате было тоскливо и даже боязно. За все дни, что навалились на меня тяжёлым грузом обстоятельств, каждую секунду бороться не хватало сил.

— Я всего лишь хотела справедливости. Одна пощёчина не стоит жизни человека, — говорить ложь, глядя в глаза, было не сложно. Все лгут.

— И вы решили, что ваш порыв сможет всех спасти? Он ведь ударил вас.

— Гнев, если его не сдержать, нередко наносит нам больше вреда, чем то оскорбление, которое его вызвало.

— Луций Сенека? [Луций Анней Сенека (Сенека Младший) — римский философ-стоик, поэт и государственный деятель. Один из крупнейших представителей стоицизма] — король вздохнул, опустив голову, поправил треуголку и сел, наконец, на кресло подле меня. — Всегда апеллируете к книгам?

— Мой отец приучил меня к этому.

— А мой за чтение лишил меня титула... — я поперхнулась, совершенно не готовая к такой правде. Фридрих странно усмехнулся, наблюдая за моим крайним изумлением. — Я не знаю, через что вы прошли, но теперь, когда вы сидите одна, совершенно беспомощная, но продолжаете и продолжаете бороться, мне кажется, неизвестно о вас слишком многое.

— Это намёк на то, что я связана с вдовой не только нелепой случайностью? — спросила я прямо. Он откинулся на спинку кресла и прищурился, словно заглядывая внутрь моих мыслей и помыслов.

— Фройляйн, я не хочу сажать вас в крепость, — болезненная улыбка не сходила с его лица, он смотрел в одну точку, растягивая слова, словно тщательно обдумывая каждое из них. — Я знаю, что это такое. Но мне придётся, если вы дадите хоть один повод. Я не простил вам слухов о вылазке, не стоит обманываться. Однако же...

Король снова замолчал. За окном темнело от надвигавшихся дождевых туч, и комната погрузилась в серую дымку, какая бывает по вечерам при погасших свечах. Один вид её придавал нашему разговору мрака и холода. Я почти не дышала, подалась вперёд, чувствуя, как сердце забилось чаще.

— Кажется, мне лгут все, фройляйн. И есть предатели страшнее пленной русской женщины.

Глава 10. Вопрос доверия

Молчали долго. Не настолько, чтобы назвать это потерей драгоценных минут, но всё же достаточно, чтобы прочувствовать всю ту степень неспокойности рядом с холодным королём холодного государства. Я невидящим взглядом смотрела в пол, замерев, как кошка в тёмном углу, и ждала. Мысли путались в голове, сменяясь одна за другой: действительно ли письмо написано Швериным? Обезопасят ли мои покои, а главное — к чему теперь со мной возиться, не проще ли казнить, избавить себя от ненужных хлопот? Но нет. И это даже не вопрос королевской чести. Быть может, я стану привязанным к дереву козлёнком, пущенным живцом на охоту на волков. Это было бы разумно. Но неприятно.

— Вас травят. Жгут. На вас клевещут, а может быть говорят правду. Вас это не забавляет? — он нарушил молчание, и голос его выдавал под маской спокойствия крайнее изнурение. Я нахмурилась, удивлённая таким вопросом.

— Это должно меня забавлять, ваше величество? — он смотрел в стену, не поворачивая в мою сторону головы.

— Вы утверждаете, что невиновны, что всему виной лишь случай, а потом становитесь целью ожесточённых убийц. Не буду скрывать, что такой расклад забавляет меня. В плохом смысле, — он поднял руку, как бы успокаивая мой пыл, но я сидела, не выказывая настроений. Король всё так же разговаривал, обращаясь к стене своего кабинета. — Подобная канитель отвлекает всех от идущей теперь войны, причём подставляет больше меня, чем вас.

Он замолчал. Я долго вдумывалась в слова его рассуждений, всё гадая, почему он позволяет мне слушать.

— Не думал я, что держать вас в светлых покоях под арестом окажется столь небезопасно для вас.

— Посадите меня в крепость? — бесстрастно уточнила я, разглядывая усталое лицо Фрица. Он вздохнул, поджимая губы, и произнёс вдруг несвойственным ему тихим голосом:

— Нет. Я позволю вам перемещаться по крылу дворца. Можете быть свободны, отправляйтесь в покои. Там наверняка успели всё прибрать и проверить, я позаботился об этом, пока вы прохлаждались на похоронах вдовы.

— Вы... — я запнулась. Так прямо? Просто «разрешаю перемещаться по дворцу, несмотря на статус пленницы». Сердце сжалось, я раскрыла рот, как рыба, попавшая вдруг на берег. Вопросы теснились, но ни один не осмелилась я задать. Король перестал изучать стену и в немом вопросе склонил голову, устремляя на меня по-безразличному ледяной взгляд.

Голова закружилась, и перед глазами ярким пламенем вспыхнула сцена: маленькую самонадеянную птичку одним лёгким махом накрывают позолоченной, но раскалённой клеткой. Поднимаясь с banquette, я оправила платье, заставляя рассудок вернуться сквозь полотно нависшего страха.

— Я не знаю, куда идти. В какой стороне мои покои? — тонкие губы короля едва заметно дрогнули в лёгкой ухмылке. Он покачал головой.

— Нет, фройляйн Синявина. На сегодня у вас больше нет права лгать. Идите, — я задержала на нём взгляд всего на секунду. Желание дать Фрицу пощëчину неприятным ударом молнии прошло по рукам, я развернулась на пятках, подходя к дверям.

— Лгу не я, ваше величество, — прошептала едва слышно, но в тихом кабинете мой голос прозвучал отчётливо. Я вышла.

Дверь захлопнулась с мягким скрипом, я остановилась всего на мгновение в ожидании, что караульные, стоящие у дверей кабинета, окажут желание сопроводить меня до места заточения — до покоев. Но те не повернули головы. Словно Атланты: шевельни они хоть пальцем, и небо упадёт.

Грудь зашлась холодом. Я сделала вдох сквозь пробирающую дрожь и прошла по коридору. Каждая секунда разговора была просчитана Фридрихом заранее. Он ожидал всего. И дал приказ караульным. И уже сейчас, когда я покинула королевский кабинет, те знали, что должны дать мне уйти, вернуться в покои самостоятельно! Значит, в этой партии победа была за Фрицем.

Гордыня уколола слишком больно, и ком жалости к себе возник в горле, призывая к слезам. Я шмыгнула носом, впиваясь зубами в губу, солёная кровь брызнула мелкими каплями, приводя меня в чувство. Что делать теперь? Подходить к каждому встречному и спрашивать дорогу? Я ведь сказала Фрицу, что не знаю пути и что не лгу. Но я лгала.

На меня словно нацепили тяжёлые оковы. Мне дали свободы, посадили в самый центр безжалостного капкана, готового сомкнуться на горле в любую секунду. Я дошла до окон и остановилась, надевая на лицо маску растерянности. Огляделась, словно в поисках путеводной звезды. Коснулась губы, проверяя рану. Пальцы стали влажными и липкими — закусила слишком сильно, и та продолжала кровить. Должна ли я свернуть не туда, чтобы доказать, будто не знаю пути? Или то будет расценено за шпионаж? Чёртовы пруссаки!

Я покосилась на окно: в нём виднелась размашистая серая площадь, густо заросшие листвой, но редкие деревья вдали. Хочется подойти ближе, но заставляю себя отвернуться и осмотреть две двери. Обе они ведут в нужное крыло, но, исходя из расположения, только одна из них — мой верный путь. Что хуже: прослыть лгуньей или шпионкой? Как ни странно, я избираю второе, и открываю другую дверь.

Чувствую сухой и душный воздух, обвожу взглядом ещё более узкий коридор, обшитый цветастым сукном. Мысли о том, что я сделала всё неверно, и мне следовало спросить дорогу у караульных, клешнями впиваются в голову. Стоит вернуться? Но я делаю шаг вперёд. Нет ничего глупее, чем отступать от собственной лжи или искать несуразные лазейки позади.

Мне нужно найти людей. Хоть кого-то. А иначе решат, будто я и впрямь пошла исследовать дворец да подслушивать военные тайны. Им всем, даже Фридриху, нужен всего один повод, чтобы казнить меня и избавиться от лишней проблемы.

К счастью, в странном аляповатом коридоре, так не подходящем к общему виду дворца, — если всю его разность можно назвать общим видом, — я заприметила слугу. Молодой юноша, не глядя на меня, нëс в грубоватых натруженных руках серебряный поднос.

— Простите, господин, — он вздрогнул, обращая на меня испуганные глаза. — Я несколько заплутала. Поможете добраться до покоев?

Я говорила громко, но не слишком, чтобы не переигрывать. Всё должно звучать убедительно.

Он молчал всего несколько секунд, но они сказали мне больше, чем его последующий ответ.

— Госпожа, мне неизвестно, где вы проживаете, — голос учтив. Слуга чуть склонил голову, отводя взгляд, как и положено его сословию. — Что видно из окна вашей спальни?

— При мне была служанка по имени София, — я сделала вид, что не услышала вопрос. — Быть может, она вам известна? Поможет мне вернуться в комнаты.

— В этом месте много Софий, госпожа, — он по-странному растягивал слова, словно те давались ему с трудом. — Если желаете, могу провести вас к страже. Быть может, скажете, с какой стороны в ваших покоях видно восход солнца?

— Окна выходят на Восток, — я мягко улыбнулась. Он отвёл глаза, устремляя в пол. Снова. — Так вам известно, кто я, раз вы спрашиваете про стражу? — вероятно, мой голос стал жёстче, потому как слуга, наконец, оторвал взгляд от потёртого паркета. Однако на молодом лице не было заметно ни тени смущения.

— Нет, госпожа, это всего-навсего связано с дисциплиной двора, — всë так же медленно и спокойно. Чарка на подносе неловко звякнула, когда слуга переступил с ноги на ногу.

Я свела брови. Очередной укол гордости захлëстывал неутомимыми волнами.

— Я хочу попасть в свои покои, — повторила я холодно.

Он не смотрел мне в глаза долго, как и положено слугам, то и дело отводя их в сторону. Всë чаще бросал взгляд под ноги, отвечая моим туфлям. Длинные ресницы подрагивали.

— Госпожа, пожалуйста, пройдите в эту залу, — он склонил голову в коротком поклоне, отступил в сторону в готовности сопроводить меня к двери. — Подождите в ней, покуда я не приведу слуг или караульных, которые смогут вам помочь.

Я кивнула, быстрым взглядом охватывая всë то, что смогла уцепить в этом слуге за столь короткое время, и прошла вслед за ним.

Зал был мёртв. Всё, от звуков до бледных стен, казалось нарисованным и ненастоящим. Я остановилась у высокого массивного girandole [Жирандоль — фигурный подсвечник для двух или более свечей. Отличительная черта — рожки, расположенные по кругу (фр.)], завела руки за спину и склонила голову, старательно изучая каждый изгиб хрусталя — такого же неживого. Прислушалась. Самые тихие минуты всегда оборачиваются самыми сильными ударами, просто их не часто можно почувствовать. Временами синяки проявляются долго и болезненно.

Я покосилась на стену против окна, увешанную лепниной и обшитую boiserie [Буазери — деревянные декоративные панели, а также приём оформления деревянными панелями стен в архитектуре (фр.)]. Конечно, никто себя не выдаст. Не совершит оплошностей, иначе не служить им при дворе великого короля. Я не увижу щелей, не услышу дыхания и неловких покашливаний, но не нужно быть королём, чтобы понимать: за мной следят. Из каждого угла. Остаётся надеяться, что я достаточно тщательно делаю заинтересованный вид, изучая «диковинный» подсвечник.

Усталость от пережитого за день разливалась по рукам и ногам, а мысли то и дело возвращались к моему проигрышу. Как глупо чувствую я себя сейчас! Слуга никак не возвращался, а стоять у подсвечника минуту за минутой так же нелепо, как отойти от него и осмотреть другое.

Изогнутые линии на girandole стали по-странному извиваться и плыть. Я моргнула, чувствуя головокружение. И когда за одной из дверей залы послышался скрип сапог, я тихо выдохнула, восполняемая надеждой на сон в покоях. Но глазам предстал не слуга и не караульный: в залу вошёл Тренк. Разочарование удалось скрыть в учтивом реверансе, устремив в пол покорный взгляд.

— Вы? Здесь, а не в покоях? — он прошёл ко мне, а я всë пыталась уличить в его ровном тоне ложь или искреннее удивление.

— Мне неведомо, как пройти от кабинета его величества до своих покоев, господин Тренк, — его губы слегка дрогнули в подобии слабой улыбки.

Я мельком окинула его сверкающий мундир, начищенные до блеска сапоги. Каждая пылинка была тщательно выскоблена. А значит, пришёл он точно не с улицы.

В груди что-то больно защемило, словно я получила невидимый удар. Дрожащие ресницы слуги возникли перед глазами.

— Я узнал, что отныне вам позволено покидать свои покои, — протянул Тренк, разглядывая моё лицо. И шрам. Снова и снова.

— Я попросила слугу провести меня к покоям, но он никак не возвращается и никого ко мне не отослал, — стоило заметить это сразу, как подошёл Тренк? Или не разыгрывать тогда спектакль, а направиться в покои? Один итог, один! Я всë равно шпионка или лгунья, и эта мысль не покидает меня ни на секунду.

Недостаточно быстро, но всë же мне удалось отбросить назойливые рассуждения и осмотреть реакцию Тренка. Он чуть свëл брови и вглядывался теперь сквозь меня, словно через мутное стекло, поджал тонкие бледные губы. Невозможно было не отметить его собранный серьёзный вид.

— Я сопровожу вас, — всë ещë задумчиво проронил он, и в его глазах я снова почувствовала себя осязаемой.

— Я благодарю вас, господин, — лёгкий книксен.

— Не судите слугу строго, фройляйн. Попадись он навстречу офицеру и получи приказ — вмиг бы позабыл о любой даме в беде. Такова уж жизнь. Слуги — не рыцари, — он словно бы замялся, взвешивая какое-то решение. Его глаза были наполнены мыслью, которую он всë не решался произнести вслух. — Ваша аудиенция с его величеством... — медленно, но уверенно начал он, обдумывая каждое слово. Покосился на двери, оценивая уединëнность. — Вы были в кабинете с королём tête-à-tête [Тет-а-тет, с глазу на глаз (фр.)]. Я полагаю, что каждый отдал бы за такое свою правую руку.

— И теперь захочет забрать мою? — я мягко улыбнулась, и Тренк облегчëнно выдохнул, улыбнувшись в ответ.

— Я рад, что вы понимаете, к чему я клоню, госпожа... Наталья, верно? — я кивнула, вспоминая, присутствовал ли он в момент, когда я называла своё имя? Присутствовал.

Продолжала держать улыбку, натянутую, но вежливую, не особенно стараясь, чтобы та выглядела искренней. Мне хотелось просто покинуть залу, а не тратить силы на бессмысленную rhétorique vide [Пустая риторика, пустой разговор (фр.)] с фаворитами короля. Было бы удачным счастием заиметь знакомства с его приближëнными, если бы меня не пытались убить его же люди.

— Пройдëмте, — сказал он наконец, и мы покинули это серое давящее место.

Тренк был для меня непонятен. Как и Карла или Михаэля, я могла оценить лишь поверхностные его качества. Он был одет так же образцово, как все в армии Фрица. Безукоризненно, словно только что вышел с портрета. Шагал уверенно, молчал. И пока я не продвинулась в сближении ни с одним из minions Prussiens [Прусские миньоны (фр.)]. Миньоны — молодые фавориты, приближённые или любимцы при дворе французских монархов в XVI–XVII веков.

— А вы считаете себя рыцарем, господин Тренк? — тихо спросила я, сцепляя пальцы. Офицер на мгновение покосился на меня и свëл брови. Долгое время ответом мне служил лишь гулкий стук каблуков в пустынном коридоре. Я сильнее впилась ногтями в кожу, стараясь перевести волнение во что-то ощутимое.

— Почему вы решили спросить меня об этом? — его губы тронула едва уловимая вежливая улыбка.

— Вы сказали, что слуги не рыцари, — было затруднительно, но мне удалось перевести взгляд в пол и теперь основывать собственные выводы исключительно на том, что слышу. Голос Тренка был твëрд.

— Все мы слуги его величества, хоть я и не хотел бросаться громкими фразами, — он почему-то перешёл на французский, хоть я при дворе и не фрейлина для высоких бесед. — Но нет, фройляйн, я не рыцарь — я солдат.

— Но дамам в беде не откажете, — мне хотелось поднять голову, пристально и долго смотреть в глаза, смущать и испытывать, но я сцепила руки, сохраняя самообладание. Тренк был выше меня, и краем глаза трудно было отметить, взглянул ли он в мою сторону.

— Наталья, вам стоит понять: мало кто верит в вашу невиновность и удивительные совпадения, даже король, — он заострил последние слова, словно кинжалом прибивая меня к земле. Всë это я слышала уже сотни раз, но теперь выжидающе молчала, понимая: сие лишь прелюдия. Тренк замялся, в очередной раз осмотрительно взвешивая каждое слово. В какой-то степени это даже вызывало у меня уважение. — Его величество принял решение сообщить некоторым лицам о вашей с ним беседе. Я изъявил желание расследовать происходящее, потому как терпеть не могу подлости, а лишние сплетни и козни усложняют дело.

— И вы говорите мне об этом так прямо?

— Повторюсь, госпожа, я солдат. Я знаю цену словам, — он открыл дверь, кивнул, предлагая мне пройти в свою комнату. Я вошла, не ответив ничего, и дверь тихо закрылась за моей спиной.

Теперь покои казались ещё более чужими, чем прежде. Аромат гари всё ещё чувствовался слишком отчётливо: не помогали ни открытое окно, ни вымытый до блеска паркет. Я сделала несколько шагов, вставая у commode и обводя взглядом комнату. Нет, если подданные Фрица не так глупы, то боле не последуют попытки умерщвлить меня в собственной постели. Ведь теперь они наверняка перестали меня недооценивать. Комнату должны охранять тщательнее, король обещал и точно сдержит слово. С другой стороны, попыток навредить мне никто не оставит, а доверие Фридриха к своим фаворитам не вызывает доверия у меня. К тому же теперь, когда мне дали сию гротесковую надежду на свободу, наблюдение действительно усилится. За мной.

Ветер влетел в комнату, разнося оставшиеся после пожара ambre и холодя кожу. Я поëжилась, не то от ветра, не то от мыслей, поджала губы и нахмурилась, оглядывая стоящий против зеркала невысокий гамбургский шкаф на ножках в виде шаров. Он был довольно массивным, оформленным картушами и мощными карнизами. И на моё удивление, оказался не заперт. Коснулась пальцами прохладного дерева и потянула на себя дверцу. Внутри он был совершенно пуст, но чарующе пах свежим срубом. В очередной раз, медленно оглядев комнату на присутствие чьих-то любопытных глаз, я открыла по очереди каждый из трёх ящиков, таких же необитаемых, как и основное отделение шкафа. Подняла голову, осматривая вырезанную на карнизе ленту с текстом на немецком языке, гласившим: Das Sinnen des menschlichen Herzens ist böse von seiner Jugend an [Библия. Бытие 8, стих 21. Перевод: Помышление сердца человеческого — зло от юности его].

Я отвела взгляд, чувствуя, как холодит грудь мой крест, сделавшийся вдруг тяжёлым. Стиснула зубы так сильно, что свело скулы и, шумно выдохнув, прикрыла тяжёлые дверцы, оставляя их приоткрытыми едва ли больше, чем на треть вершка. Теперь посмотрим, кто это заметит.

Свежая постель была бела, устлана пуховым одеялом, но от вида её становилось страшно. Настанет час, и в этой самой комнате я усну и больше никогда не проснусь. Среди чужих людей, на чужой земле, не за честь и не за совесть.

Чувство опустошëнности позволило себе овладеть мной, разлило тяжесть по рукам и ногам. С одной стороны, это было приятно: мне не досаждали мысли о крепости и казни. Но с другой...

— Госпожа, вы вернулись! — в глубине души мне даже хотелось услышать этот звонкий живой голос.

Вечерело. И закатные лучи солнца рыжим пламенем лизали мою постель, напоминая: в дочиста вымытой комнате было как никогда грязно.

— Госпожа, как вы себя чувствуете? — София вырвала меня из размышлений резко, по-детски взволнованно. — Вы многого навидались за сегодня, вам нужно подремать. Давайте я расчешу вам волосы.

Я подняла руку, останавливая поток изречений. Сосредоточенно рассматривала беспорядочный рой пылинок в солнечном свете.

— Я очень устала, — вышло слишком тихо и несколько хрипло.

Сухие губы напомнили о том, что я не притрагивалась к воде уже весь день. В груди разрастался тяжëлый камень, сбивая дыхание. Мне не хотелось ничего. Ни думать, ни делать, ни рассуждать. Фриц, Тренк, София, Михаэль, Йоганн, Карл — я могла перечислять до бесконечности всех тех, чьи слова стоит пропускать через призму недоверия, но сил не хватало даже на ответы Софии.

Отчего-то не сразу я почувствовала, что губы мои скривились в странной усмешке. Нужно взять себя в руки, но руки не держат.

— Подать вам воды? — пить хотелось, но умру ли я, сделав глоток, в таких же муках, в каких погибла Маргарита? Или умру в этой горящей огнëм постели? Изнутри сейчас я словно уже выжжена.

— Подай мне расчëску, — опустилась на край кровати, а голова наполнилась мыслями об отравленном постельном белье. Отравляли ведь книги, перчатки, с чего бы не отравить вдруг постель?

— Госпожа, тот отвар — не моя вина, — произнесла София тихо и опечаленно. Я вздохнула. Её или нет, но без воды я и впрямь не проживу долго.

— Я не виню тебя, София, — нужно играть. Играть, покуда не упаду без чувств! — Я тебе верю. И буду рада чарке воды.

София вернулась быстро, подав мне стакан и самую простую деревянную расчëску, но напряжение, возникшее между нами, всё ещё тлело. Откланялась, отступая к двери.

— Посиди со мной, — прошептала я. Мой уставший голос звучал беззащитно, беспомощно. Таким его служанка и восприняла. В глазах блеснула жалость, София села рядом, как голодный щенок заглядывая в моё лицо.

Я медленно отвела взгляд, запуская в волосы ослабевшие пальцы и касаясь холодного металла шпилек.

Служанка в неуверенности поджала губы. По ней легко читалось желание помочь с причëской, но она не решалась предложить снова. И я была этому рада.

— Как ты думаешь, — я собрала всю волю, чтобы мягко улыбнуться и затеять этот разговор, — в такую погоду, наверное, было бы чудесно гулять по тропинкам в дворцовом саду... Или где-то за городом, в окрестностях леса, в тишине и покое...

— Да, — служанка мечтательно посмотрела на окно и сделала глубокий вдох, словно пытаясь почувствовать этот далёкий лесной аромат. — Но в лесах разбойники. Я никогда не покидала дворцовых стен, но Грета рассказывала, что на больших дорогах девушек крадут!

— Грета твоя права, шайки мужчин без чести и достоинства и впрямь заселили леса, — я запустила расчёску в спутанные сухие волосы.

— Грета умная, она и грамоте обучена. Всегда расскажет что-то интересное, — София говорила с сожалением. Видно, у Гретки жизнь была чуть более насыщенной.

— А если, положим, что нет никаких разбойников. Все перевелись! И стоишь ты, скажем, на лесной опушке, — я перехватила локон поудобнее и облокотилась на руку, отвлекаясь от расчёсывания, — а перед тобой две тропки: по одной дойдёшь ты через лес до, скажем, рыночной площади...

— До рыночной площади через лес? — София засмеялась. Смех у неё был переливчатый и озорной. Я не смогла не улыбнуться.

— Просто представь! — продолжила я. Служанка кивнула. — А другая тропинка ничем не отличается от первой, только ты не знаешь, куда по ней придёшь.

— Она тоже светлая и протоптанная? — задумалась София. Я потупила взор.

— Да. Ты видишь, что она такая же, как и та. Но не знаешь ни одну. Но обе могут вести тебя через овраги. Ты ведь ни разу ещё не была в лесу, откуда тебе знать? — рассуждать и рассказывать ей было приятно. София смотрела с интересом, округлив глаза ещё больше. — Какую тропу ты бы выбрала?

— А обязательно идти в лес? — она серьёзно задумалась, а я вздохнула. Чёрная мошка приземлилась на прикроватный столик и быстро зашагала к краю.

— Конечно же, нет. А ты бы не пошла? — мошка остановилась у затемнённой тонкой полоски, развернулась и поползла вдоль неё.

— Зачем же гулять там, где тебя ждёт неизвестно что... — проговорила она крайне тихо. София больше не смотрела на меня, теребила пальцами белый фартучек. — Но если не пойти, я всё буду размышлять, а что же там? И если тропинка протоптана, значит, ходили по ней многие, и страшиться нечего.

Рассуждала она вслух, всё быстрее перебирая пальцами грубую ткань. Я почти не дышала, разглядывая, как на лице её сменяется мысль за мыслью.

— Тогда я пошла бы по второй, ведь всегда можно свернуть назад и пойти на рынок, — мошка взмахнула крыльями и, не дойдя до края, улетела. Я села прямее, продолжив распутывать кудри.

— Как-нибудь я обязательно научу тебя читать, София. И будешь ты не хуже этой Греты, — меня забавлял её детский восторг, но я продолжила. — Это она сообщила тебе о том, чего я навидалась сегодня?

— Да, — просто ответила она. Я отвернулась, словно рассматривая прядь волос, стараясь скрыть разочарование. — Грета сказала о том столпотворении и о том, что вам пришлось с королём говорить... Наверняка он был очень зол!

— Отчего же наверняка? — мошка вернулась, намереваясь теперь уместиться на моей расчёске. Я слабо подула, и та сменила свой путь. Комната погружалась в холодный полумрак.

— Он ведь любит, чтобы всё было строго. Грета говорит, что он словно маятник в Потсдаме. Только я не слишком её понимаю. А вы понимаете?

Я, не меняя положения, искоса окинула её взором. Она ждала ответа, как дитя ожидало перед сном добрую сказку. Мысли в моей голове крутились теперь, как часовой механизм. Я изобразила на губах нежную улыбку.

— И я не слишком. Зажги-ка свечи.

Часть 11. Главная женщина в жизни короля

Было холодно. Словно кто-то перенёс меня и положил на колючий снег. Я съёжилась, поджимая колени и пряча ладони под жёсткую подушку. Открыла глаза: сквозь нервную дрёму скинула одеяло на пол. Сорочка вымокла и теперь неприятно липла к телу, от чего знобило сильнее. Поднимаю голову, и сквозь мутные отблески свечей всматриваюсь в окна: закрыты.

Заставляю себя подняться и затащить на постель одеяло. Всё ещё холодно. Укутавшись, замечаю Софию. Она не спит. Сидит в кресле у commode и что-то вяжет. Спицы бьются друг о друга, как острое лезвие гильотины о горло. Моё?

— Уберите её. Пусть гниёт в земле, — чьё-то расплывчатое лицо оказывается совсем близко ко мне. Я вижу только большие тёмные глаза с желтоватыми белками. Укрываюсь одеялом с головой — не помогает. Спицы продолжают неистово звенеть, заглушая голос. Кто-нибудь, остановите это.

— Et ouvrez les fenêtres, jetez-y une [И откройте окна, бросьте туда камень (фр.)] камень, c'est une лгунья [Это лгунья (фр.)], — тёмные глаза сменяются светло-голубыми, холодный голос разъедает череп. Хочется спать. Каждой частью тела я чувствую влажную от пота кровать. Дверь всё время стучит, вытесняя затихающие звуки угроз, кто-то не переставая входит в комнату. Открываю глаза, сердце стучит, словно я едва перестала бежать.

Кажется, будто моя дрёма длилась всего несколько минут: покои также тихи и безлюдны, София старательно выводит что-то спицами. Насколько они острые? Взгляд упал на тонкие руки служанки. Если проткнуть висок или горло, хватит и малой силы. Кто успеет убить: она или я? Сколько секунд потребуется, чтобы дотянуться до её хрупких ручек раньше, чем она дотянется до меня?

Гудели часы. Откуда они здесь? Отсчитывают моё время. Всё равно. Лишь бы это закончилось.

— Господи, когда это закончится? — хриплый шёпот срывается с иссохшихся губ.

— Госпожа, вы что-то сказали? — шуршание платья, лёгкая поступь ног. Я снова открыла глаза: комнату освещали яркие лучи летнего солнца. Лёгкий ветер донёс до меня приятный аромат травы. — Госпожа?!

София резко припала на колени, и её лицо оказалось так близко, что я почувствовала тёплое дыхание на коже и медленно перевела на неё пустой взгляд.

— Я думала, с вами что-то случилось. Вы замерли, смотрели в одну точку, — она едва слышно вздохнула и отстранилась. Я моргнула, прислушиваясь к ощущениям в теле. После тяжёлой ночи чувствовала себя, на удивление, хорошо. Разговаривать не хотелось. Провела ладонью по холодному лбу и повернулась на спину, всматриваясь в расписанный потолок. Ангелы хитро улыбались, глядя на меня сверху сомневающимся взглядом. Я с шумом выдохнула, отмахиваясь от нелепых домыслов и горького осадка ночной горячки, и, потянувшись, села, прислушиваясь. Но кроме весёлого щебетания птиц за окном и осторожного сопения Софии, застывшей у своего кресла, ничто не нарушало покой.

— Сколько сейчас времени? — я не узнала свой осипший голос. Откашлялась и зажмурилась, избавляясь от остаточной дрёмы.

— Около восьми утра, госпожа, — служанка, услышав мою осознанную речь, чуть успокоилась и снова села, принявшись за вязание.

— Ты не ложилась?

— Мне не спалось, — ответила она просто, пожав плечами. Следила? — Подать вам мокрое полотенце?

— Может, пленнице дозволено хоть раз перед смертью принять ванну? — спросила я, конечно, не ожидая положительного ответа.

— Вы что, госпожа, это же вредно! Такие купания ведут к простудам! Давайте я принесу вам таз с душистыми травами! — она расширила глаза, удивлённо меня разглядывая. Я замерла.

— Ах… Ну да… — заставила себя коротко кивнуть, стягивая прилипшую, пропитанную потом сорочку. Куда уж варварской России понять о вреде воды и мытья и пользе обтираний.

София удалилась, а я обернулась одеялом. Грубая ткань неприятно чувствовалась кожей, я непрерывно косилась на дверь, ожидая, что в покои вновь войдут без стука. Таз с травами. Отравленными? Не ходить же мне совершенно грязной, не принимать еды и питья. Что же, моя жизнь теперича держится лишь на везении? Словно Генрих Пятый в битве при Азенкуре, гадаю, потонут ли мои враги в грязи, чтобы смогла я, истощённая, выйти победителем. Чтобы мне повезло. Глупо сравнивать себя с ним.

Но никто не вошёл, и служанка вернулась быстро, разнося по комнате аромат чего-то по-неприятному сладкого. Поставила на треклятый столик также и еду, по-щенячьему взглянула на меня, словно ожидая, что я потреплю её за ухом. Через силу я растянула в улыбке губы, и София, успокоившись, отошла. Она чувствует какой-то разлом между нами, но сама до конца не понимает этого.

— Вас..? — я не дала договорить, молча подняв руку. Девушка рассеянно потопталась и положила тряпку у таза.

Я снова мельком взглянула на дверь, скидывая с плеч одеяло. Служанка, проследив, поняла всё крайне быстро и, в несколько шагов преодолев расстояние, встала у входа, отвернувшись от меня. Я помедлила, разглядывая её стройный стан и узкие плечи. Она напоминала мне… меня. Только безграмотная. Что-то тяжёлое медленно заполняло грудь, подползая комом к горлу. Злость, смешанная с обидой, не давала мыслить разумно. Подтянув ближе таз, осмотрела в лёгкой ряби округлое лицо, на котором выделялись только полумесяц шрама и залёгшие под глазами тёмные круги. Спадавшие светлые волосы коснулись воды, и я медленно отвернулась, беря в руки тряпку и дотрагиваясь до кожи. Прохладные капли быстрыми дорожками потекли по груди, ветер из окна теперь сковывал летним холодом. С каждым дуновением голова всё сильнее прояснялась.

Нужно что-то делать. Покосилась на глиняную миску с чем-то мясным, осознавая, что мысли мои то и дело возвращаются к еде. Буду голодать — умру. Не буду голодать — умру. Как глупо. Я взяла рукой тёплый ещё кусок и, оценив слабый аромат, попробовала. По всей видимости, мне подали индюшатину, до того скверную, что казалось, будто я ем разваренный кусок пергамента.

Самое верное — связаться с её величеством. Узнай она, что со мной стряслось, не оставила бы в беде. Отписал ли ей Фриц о моём пленении? Уж наверняка не стал бы. В политических отношениях этот шаг вызвал бы нежелательные для него последствия. Да и какая может быть дипломатия с женщиной. К тому же, нет уверенного ответа, не шпионка ли я. Оставим это.

Мурашки пробежали по животу, плечи напряглись, но я не спешила одеваться. Не отжимая тряпку, проводила по рукам, по шее, удерживая обретённый контроль. Разрешение покидать покои. Чего ждёт от меня король сегодня? А его прихвостни?

— Госпожа, подам вам платье? — пальцы непроизвольно сжались, но я успела совладать с собой раньше, чем мой взгляд отразился раздражением. Улыбка. Я должна её держать.

— Да, София, благодарю тебя, — голос звучал нежно, и Софии было невдомёк, что я до боли впивалась в тряпку, крайне грубо царапая ей кожу.

— А… — она повернулась, указывая рукой на дверь, я снова не дала ей договорить, терзаемая желанием поскорее вернуться к рассуждениям.

— Ничего, я уже закончила, — не глядя на неё, разжала пальцы, и тряпка упала в воду. Брызги окропили край кровати. Я повернулась спиной к дверям, не желая укутываться. Перед глазами, напоминая о себе, предстал шкаф. Склонив голову, сощурилась: двери были приоткрыты ровно на то расстояние, что оставила я вчера.

Мне следует покинуть покои сегодня? Или покорно ждать своей участи здесь. Ежели так, что подумает Фридрих? Что я пренебрегла его «даром» — позволением выходить из комнаты. Что я труслива, как заяц. Или я сама буду так думать? Какая тонкая грань — различить догадки от собственной гордыни.

Дверь для прислуги отворилась резко, я дёрнулась, приходя в себя. София держала в руках светлое платье из дешёвых грубых тканей, кои при дворе считались всегда дурным тоном.

Наверное сейчас, снедаемая злобой и решительностью, я могла походить со стороны на ядовитую змею, но моя служанка была слишком рада добытой обноске, чтобы заметить. Это радовало.

Ничего. Зато чистое.

Я поднялась с постели, поворачиваясь спиной к служанке и поднимая руки. На мгновение перед глазами снова мелькнули очертания острых спиц, я сделала медленный вдох, отбрасывая назойливые страхи, и почувствовала, как нежно София надевает на меня сорочку. А затем как туго она мне застёгивается корсет. Несколько шпилек, неприятно кольнув голову, уместились в длинных волосах. Без шиньонов и пудры, завитых локонов мне предстояло выйти в свет при дворе короля. До невозможного неуютно чувствовала я себя без парика, который привыкла носить ещё с самой зимы [В 1747 году императрица Елизавета Петровна издала указ, предписывающий всем придворным дамам обрить головы и носить парики. Поводом для такого решения стала личная трагедия императрицы: экспериментируя с пудрой и краской для волос, она настолько испортила свои локоны, что вынуждена была их полностью сбрить. Чтобы не выделяться, Елизавета превратила собственную неудачу в общеобязательную норму]. Хоть волосы за время проклятого voyage [Путешествие (фр.)] и отросли, теперь я вовсе выглядела словно крестьянка, нелепо пытающаяся подражать высоким господам. Совершенно не хотелось сейчас смотреть на своё отражение но я всё же подошла к зеркалу. Огромных усилий стоило скрыть собственное разочарование, проявляющееся всё чаще в этой чёртовой комнате.

— Благодарю тебя, София, — служанка, совершенно не понимая моих теперешних чувств, жадно разглядывала моё новое платье, которое я с большим удовольствием бросила бы в огонь вместе со всем, что принадлежит этому дворцу и этому королю.

На кресле поблёскивали в солнечном свете спицы. Мимолётная мысль украсть одну утонула в осознании всех последствий кражи. Щёки болели от натянутой улыбки, я прошла к двери, схватилась за ручку и остановилась. Тело налилось свинцом, и рука отказывалась слушаться. Я не чувствовала ни прохлады гладкого дерева, ни порывов свистящего ветра, ни сдавливающего корсета. Лишь то, как внутри меня всё переворачивается, противясь предстоящему выходу. Трусость заполнила весь рассудок, и даже презрение к собственному страху не могло её отогнать. Как мне выйти отсюда? Постучать, чтобы гвардейцы отворили двери?

Позади что-то звякнуло, едва не заставив меня подскочить на месте — София уронила ложечку. Я не жертва. Не жертва! Нет. Я наблюдатель. Злость смогла перечеркнуть испуг и словно опустила меня на землю. Вернулись звуки и ощущения. Вернулись ветер и прохлада, и неудобно стянувшие мои волосы шпильки.

Дверь открылась, представляя моим глазам свободный проход и стоявших смирно гвардейцев, даже не взглянувших на меня. Секунда промедления. Нет, этим бравым солдатам не всё равно на меня. Нетрудно было услышать, как в нетерпении шаркнул ногой один из них, заметить, как настороженно и едва уловимо второй чуть склонил голову. Если кто-то из них подкуплен — очень легко будет ударить меня по голове, сделай я ещё хоть один шаг. Но я его делаю, и руки покрываются мурашками.

— Доброго дня, судари. Куда мне дозволено идти? — оборачиваюсь, но пруссаки не удостаивают меня ни взглядом, ни ответом. Я здесь не человек, и не имею права задавать вопросов. Их молчание было ударом под дых, и я наверняка бы согнулась, если бы не тугой корсет, заставлявший спину держаться прямо. Словно в доспехах, не позволяющих раненой мне упасть на поле боя. Я сделала глубокий вдох, поднимая голову и заглядывая в бесчувственные глаза одного из них. Коротко кивнула.

— Как будет угодно, — развернувшись на пятках, устремилась вдоль бледных стен.

Какова цель моего скитания? Я обратилась в чистый слух, шаг замедлился сам собой, но единственное, что я слышала — глухое шуршание собственного платья, словно весь дворец вдруг вымер. На сборы ушли часы. Встала поздно — король с прихвостнями уже, наверное, обсуждает войну. А значит, я не защищена никем, окромя слуг за стенами. Которых, возможно, я просто выдумала в своей горячке. Сердце сжалось, защипало глаза. Зачем я вышла?

Затем, что лучше погибнуть в бою, чем дрожать под кроватью от страха.

Я провела рукой по лицу, чувствуя, как горят щёки. Свернула к пустой анфиладе. На миг мной овладело ощущение, что я всё ещё сплю или играю какой-то нелепейший спектакль, в котором я актриса, а вокруг — смеющиеся надо мной зрители. Шекспировская комедия. Только вперёд, как глупый мотылёк, летящий к костру.

И у глупого мотылька совершенно не возникает вопросов, куда идти, потому как он видит открытые двери…

Остановилась, поражённая и напуганная собственной догадкой. Я иду туда, куда мне позволяют идти, куда отворили дворцовые двери. И что меня ждёт в конце? Встреча со смертью? Стоило всё-таки взять спицу и спрятать под платьем, и пусть бы заметили?

Что-то скребло и по-диковинному шуршало, как птица, залетевшая по случайности в окно и не способная вылететь обратно на волю. Я обернулась на шум: в покрытой алым сукном стене дубовая дверь была приоткрыта. Что же это? Неосторожный слуга или люди Лютке? Он сам?

Мгновение поколебавшись, медленно подступаю ближе. Когда-нибудь меня погубит собственное любопытство, как погубило оно тех, кто был мне дорог. Быть может, сегодня я с ними повстречаюсь. Дверь скрипнула, и я ступила в комнату.

Она оказалась совсем небольшой, едва ли больше моих покоев. Лучи яркого солнца из отшторенных окон падали на белые стены, оставляя на тёмной мебели неровные блики, мерно тикали высокие часы. У одного из широких commodes в яростной игре со своим хвостом крутилась собачка — одна из серых фрицевских левреток, совсем молоденькая. Та, высунув розовый язык, старательно извивалась змеёй, выгибая лоснящуюся спинку и совершенно не обращая на меня внимания. Что-то тяжёлое рухнуло с плеч, и я приблизилась, наблюдая, как в порыве забавы когтистые длинные лапы скребут деревянную ножку. На углу довольно неловко стоит фарфоровая фигурка пруссака в синем мундире. Он восседает на плотном чёрном скакуне, подняв вверх правую руку со шпагой.

Левретка в пылу игры перекувырнулась, ударяя серым боком по деревянной ножке. Commode отозвался глухим стуком, а фигурка, пошатнувшись, издала тихий звон. Я сделала несколько быстрых шагов: ещё один удар, и статуэтка упадёт на собачьи лапы, а то и на крохотную голову. Левретка продолжала, выставив напоказ гладкий живот, изгибаться. Заметила меня, вильнула хвостом и возобновила свою игру.

Если статуэтка упадёт на собаку, я смогу бережно отнести её к королю, выставив всё как заботу о бедном животном.

Эта мысль пронеслась в голове острой стрелой, заставив помедлить всего секунду. Затем накатил страх, а за ним… Пруссак на коне звякнул и упал на паркет, разлетаясь на несколько сверкающих осколков. Левретка испуганно навострила уши, сделала неловкий кувырок, вытягиваясь в тонкую струну, отскочила в сторону и взвизгнула. Под её лапой блестел мелкий белый фарфор, окропившийся теперь алыми каплями.

— Прости меня! — я бросилась к собаке, не зная, у кого скорее прошу прощения за гнусные мысли — у неё или у высших сил. Цепочка на шее снова стянула горло, словно удавка, пророчимая мне в этом аду. Я поправила крестик и, тяжело опустившись на колени из-за широкой юбки, медленно протянула руку к скулящей левретке. Её худое тельце дрожало не то от боли, не то от страха, но она не убегала: поджав раненую лапу, стояла на месте и внимательно смотрела на меня чёрным глазами-бусинами. Я подсела ближе, аккуратно хватая дрожащую собаку и, развернув спиной, прижала к себе. Она оказалась ещё более хрупкой и тоненькой, словно гибкая осиновая веточка, я чувствовала пальцами её ребра. Осмотрела кровоточащую лапу: осколков не было.

Зато теперь можно отнести её к королю. Показать благородство, заботу. Ведь всё случилось так удачно… Печальные чёрные глазки шныряли по комнате. Левретка то и дело поднимала голову на меня. Видят ли нас сейчас королевские слуги? Какой наивный вопрос.

Никогда до сего момента ещё не приходилось мне рвать руками лëн. Это не было удобно: приподнимая юбку, я обнажала ноги, а поскуливающая левретка никак не сидела ровно, всё переминаясь на коленях. Я расправила сорочку и потянула край, слушая, как громко ткань рвётся в пустой комнате, превращаясь в тонкую белую ленту.

И что теперь? Пальцы плохо слушались, когда я медленно перевязывала рану. Сердце в груди пропускало удары, и вдохи вдруг стали прерывистами, словно из комнаты улетучивался воздух. Думай, думай!

Пойти к стражникам? Глупо. Найти слуг? Это всё не даст никакого проку. Дьявольщина! Если уж всё случилось, нужно извлечь выгоду. Руки дрожали всё сильнее, и дыхание никак не хотело усмиряться, будто я и впрямь была виновата пред бедной собакой. Прикрыв веки, шумно выдыхаю, прислушиваясь. С глухим шуршанием пытается усесться на моих коленях левретка. Часы отбивают мои секунды: тик-так, тик-так.

Мне нужен король! И даже его фавориты не принесут пользы, покуда мне неизвестна чистота их намерений. Но где же Фриц сейчас? Я открыла глаза, следя за плавным движением маятника. Время уверенным шагом стремилось к одиннадцати утра. В голове прозвучал, окутанный детской наивностью звонкий голос: «Король каждое утро в одиннадцать проходит через Рыцарский зал». Губы сами собой исказились в горькой усмешке. Везение или невезение? Какой восхитительный момент рискнуть и льстиво предстать перед королём спасительницей его маленькой подружки. Но где же он прячется… этот зал… София говорила про застеклённую галерею, ароматы кухни.

Я поднялась с колен, чувствуя, как переносится на руки тяжесть собаки. Перехватила тельце, оберегая обожжённые ядом места, и застыла, нервозно закусывая щёку. Я выйду к анфиладе: череда дверных проёмов проведёт вперёд. Дворцы Петербурга, устроенные по подобию европейских, вели анфиладу к самым главным залам. Служанка уточнила, что Риттерзал находится в южном крыле, что странно, ведь именно там расположились мои покои. Ох, безграмотная девчонка, напутала стороны света!

Я дёрнула головой, но заставила себя не поддаваться эмоциям. Покосилась на левретку, тяжесть которой уже ощущалась заметнее. Та, отдать ей должное, сидела на руках вполне спокойно, вертя ушами на каждый мой резкий вздох. С другой же стороны, если подумать, всё выходит не слишком и сложным: окна моей комнаты южного крыла выходили на восток в сад, и, чтобы пройти в северное, наверняка путь пролегает через двор или галерею. Иной вопрос: а открыты ли для меня двери, ведущие в Риттерзал? Король мог бы позволить такое, наблюдай он за моими повадками. Или не король, а кто-то из его фаворитов.

— Что думаешь, королевская зазноба? Стоит оно того? — прошептала я так тихо, что вряд ли меня услышала даже сама собака, наречённая мной королевксой зазнобой. Она высунула розовый язык и часто задышала, навевая на меня волнение. Не может же собака умереть от столь маленькой раны?

Почти наверняка маленькой левретке попросту было жарко от моих вспотевших рук, но что-то внутри кололо и резало, подначивая посчитать это за знак. Ведь что я теряю, кроме собственной жизни? Я покинула комнату, но налившиеся тяжестью ноги отказывались слушаться. А если меня сразу схватят как шпионку? Можно оправдаться левреткой. Дыхание сбилось. А если они решат, что собаку изранила я? И никто не скажет об обратном. Я замерла. Но если скажет — значит за мной и впрямь идёт слежка. Но нужно ли мне подтверждение очевидному?

Тонкая лапа лягнула меня в живот, я очнулась от мыслей, только сейчас заметив, как бронзовые лучи солнца бьют в окно, отражаясь пламенем на светлых стенах, как ласкают собачью шерсть и играют узорами на паркете. Жить-то как хочется…

Дверь за дверью я покинула анфиладу, не встретив ни солдатов, ни слуг, словно в кошмарном сне, где твой единственный спутник — смерть, тенью следующая по пятам. Тепло левретки возвращало к жизни, и я мягко поглаживала её пальцем, слушая, как глухо отзывается паркет при каждом уверенном шаге. Что за глупая игра? Чего они хотят добиться, пуская меня бродить по дворцу? Не могу быть уверенной, и это снова ударяет по гордости. Минула строгую, пустынную галерею с холодными мраморными пилястрами [Плоский вертикальный выступ на стене, который внешне напоминает колонну] и по-диковенному неживыми скульптурами, разглядывающими нас пустым мёртвым взглядом. Живыми здесь были лишь по-особенному яркие солнечные блики на светлом мраморе пола. Наивная мысль о побеге затронула мысли, но с трудом я сумела отогнать досужие глупости, однако что-то заставило остановиться. Здесь, в этой галерее словно и вовсе не существовало времени. Только я и комната.

Впервые за несколько недель вдруг почувствовала себя спокойно, и напряжение, как тяжёлые цепи, слетело с рук, растворяясь в стёклах. Лишь горячее тело дрожащей левретки заставило сделать шаг.

Караульные встретили меня на выходе из галереи: они стояли, устремив взгляд на богато украшенные резьбой с военными мотивами двустворчатые двери. Брошенного взгляда на солдат хватило, чтобы с удовольствием отметить: они не удивлены, но насторожены. Руки начали неметь, и вернувшийся страх кружил голову. Я остановилась, всматриваясь в витиеватый золотой рисунок, не в силах унять колотящееся сердце. Солдаты не двинулись с места: быть может, от того, что руки мои заняты были левреткой, а может, таков был приказ, но тишину коридора нарушали лишь негромкие голоса, доносящиеся из залы.

Двери были заперты. Неужели глупому мотыльку из унылой пьесы не дозволено увидеться с его величеством? Я перехватила левретку удобнее, прижала сильнее тяжёлое тельце, постучала. Голоса стали тише, но большего за этим не последовало. Караульные позади меня сделали шаг ближе. Собака, почуяв хозяина, вытянулась струной и неистово забила тонким коротким хвостом, намереваясь вырваться из хватки. Я вновь обхватила её второй рукой. Левретка высунула розовый язык и часто задышала. Горячее тельце, прижатое ко мне, учащённо вздымалось и опадало. Попытка постучать ещё обернулась новым яростным порывом левретки, и я почувствовала, как мои руки опасно скользят по гладкой шерсти.

— Вам не дозволено, — высокий, но грубый голос совсем рядом со мной. Тон, который должен был напугать. Сломать. Но новой волной подкатила к горлу лишь злоба. Я скривила губы, ударяя ногой в украшенную золотыми изогнутыми ветвями белую дверь. Глухой звук пронёсся по проходу, угрожающе разлетаясь эхом.

Злость помогала не бояться, но и вела к самым опрометчивым поступкам, и я прикрыла веки, крепче обхватывая левретку, тщетно стараясь зарыться пальцами в короткую гладкую шерсть.

Грубая ладонь больно схватила меня под локоть и потянула, я вновь заставила себя открыть глаза. Всё внутри застыло, рука конвоира крепко, но не слишком уверенно, сдавила мою кожу, заставив зашипеть от боли. Что я творю? Огромные двери шумно распахнулись, открывшаяся взгляду зала смешалась красками от головокружения. Я с силой рванула руку, левретка засопела, царапаясь когтями, тихо заскулила, неловко оперевшись о меня раненой лапой.

— Вы… — король стоял в центре залы, широко распахнув глаза, поражённый моей дерзостью. Меня трясло, словно в лихорадке, и я напряглась, чтобы не выдать свой ужас. Зала так и кружилась, но я смогла заметить, как побледнело от злости лицо Фрица.

— Ваше величество, я пытаюсь её убрать, но эта строптивая дура… — солдат умолк под змеиным взглядом Фридриха, и я почувствовала, как его пальцы разжались. Голова прояснялась, но от этого не становилось легче, ведь теперь я видела, насколько велик был гнев короля. Мои губы пересохли, я тяжело хватала ртом воздух не в силах даже пожалеть о содеянном.

— Ваше величество, — сама удивляюсь тому, как ровно и обыденно звучит голос. Руки перестают неметь, меня охватывает чувство непреодолимой уверенности, будто я снова перестала быть игральной фигурой. Будто они все, присутствующие в Рыцарском зале, стоят на моей шахматной доске. Я сделала шаг, глядя в ледяные глаза короля.

Снова оглушительная тишина. Взгляд короля, упав на забинтованную лапу, всего за несколько секунд сменился с брезгливого удивления на испуг. В несколько шагов он преодолел залу, не отрывая глаз от левретки, и походил теперь на раздосадованного ребёнка, чья любимая кукла нашлась изломанной.

— Бише... [Любимая левретка Фридриха, после её смерти король воздвиг ей памятник из белого мрамора] — тихо и несколько растерянно прошептал он, протягивая к собаке длинные пальцы. Коснулся шерсти так нежно и бережно, словно мог навредить ещё сильнее. Хвост Бише, напоминающий теперь мельницу, со стуком бился о корсет, сильные задние лапы, уперевшись в мой живот, больно толкали, и теперь я прилагала огромные усилия, чтобы удержать рвущуюся к хозяину питомицу.

Фриц перехватил её тельце, и левретка, пискнув, снова вытянулась, силясь дотянуться языком до королевского лица. Я отвела за спину исцарапанные руки, непрошедший ожог теперь горел и зудел. Я сглотнула подступивший к горлу ком, подняв голову и холодно глядя в глаза Фридриха. Растерянность в его взгляде исчезла, сменяясь плотным, разливающимся по всей зале гневом. Король молчал, обнимая собаку, словно сам теперь был её щитом. Его пальцы слегка подрагивали не то от беспокойства за Бише, не то от ярости, которая даже в королевском молчании острой стрелой поразила каждого, кто стоял в Риттерзале. В который раз за эти дни. Фрица стоило бояться.

— Фройляйн, — одно слово, брошенное сквозь зубы, доводило до дрожи и сбивало дыхание. Я сцепила пальцы, чувствуя, как привычно уже ногти впиваются в тонкую кожу, возвращая ясность мысли.

— Я нашла госпожу Бише без присмотра в одной из комнат, ваше величество. Она наступила лапой на осколок разбившейся статуэтки, — я опустила глаза, словно в смирении, стараясь искоса оглядеть королевскую свиту.

— Неужели? — голос, пронизанный презрительной стужей, говорил слишком медленно. Я устремила взор на говорящего. Михаэль, слегка склонив голову и сведя брови, рассматривал моё платье так пристально, что и сама я едва не принялась за то же дело. Фриц побелел, сливаясь со своим cravate [Офицерский шейный платок (фр.)], завязанным на шее. Ничего не произнося, смотрел мёртвым взглядом на Бише, лицо его подрагивало.

— Вы явились сюда, грубо ударяя в двери. Строите из себя невинную девчонку, будто спасли бедную собаку, оставленную без присмотра, — Михаэль делал неестественные паузы, как если бы сей разговор вдруг застал его за какой-то более важной работой. Он продолжал изучать каждую деталь моей одежды, и на мгновение я почувствовала себя совершенно нагой. Сердце то и дело пропускало удары, но лицо оставалось каменным.

Нет, ты не увидишь моего страха, прусский пёс. Мы смотрели друг на друга совсем недолго, утопая в очередном молчаливом мгновении, но глаза солдата говорили больше, чем любое слово. Так и не нарушив тишину, отвернулась, как бы невзначай пробегая взглядом по остальным участникам спектакля. Чуть поодаль Фрица стояли Карл, Тренк, Франц, двое безымянных офицеров и трое слуг, совсем ещё мальчишек. Очередной приступ страха нахлынул, когда взгляд мой коснулся фон Шверина, разглядывающего меня со странным огорчением.

— Молчите? — продолжал Михаэль.

— Вы разве что-то спросили, господин? — слишком твёрдо и холодно. Ногти, жаля, глубже врезались в ладони. Офицер скривился.

— Фройляйн, не сочтите досаду фон Киттеля за грубость, — Фон Шверин держал мягкий и уставший тон, но нежелание обсуждать столь мелкие для генерала темы сочилось из каждого слова. Он смотрел на меня, и его глаза полнились печалью и тяжестью, — Вы слишком часто оказываетесь там, где что-то происходит. Мы бы послушали вас.

— А мы слишком часто слушаем вас в последнее время, фройляйн, — по-французски прошипел Фриц, продолжая смотреть на левретку. Та, успокоившись, развалилась на руках хозяина и теперь щурила чёрные глазки, борясь с одолевающей дрёмой.

— Вы дали мне дозволение выходить из покоев, ваше величество. Я прошлась вдоль анфилады…

— С целью? — перебил Фриц.

— С целью не погибнуть в собственных покоях, ваше величество. Мне думалось, что в коридорах дворца будет больше слуг. У одной из комнат мне послышался шорох…

— И вы самоотверженно на него пошли. А что так? Ваш страх за жизнь остался в ваших покоях? — серьёзно спросил Шверин, но я, будто не слыша, продолжила.

— …и я заглянула в комнату. Госпожа Бише, — я мельком оценила лицо Фридриха, но тот, сумев совладать с собой, теперь оставался непроницаем, — Резвилась у commode, ударила его лапами, свалив статуэтку, поранилась. Я перевязала её лапу лоскутом сорочки.

— Как вы узнали, куда нужно идти? — голос Фрица стал ровным, но всё ещё переполнялся злостью.

— Моя служанка сообщила об этом, — я надеялась, что король не спросит её имени. Так и оказалось. Быть может, скажи я про слугу, дело бы приняло иной оборот.

— Или вы попросту решили выслужиться, ранив собаку и так благородно принеся её сюда? — я болезненно дёрнулась, представляя, как вцепляюсь пальцами в королевскую шевелюру.

— Вы полагаете, я на такое способна? — печально прошептала я, всматриваясь в Фрица, но тот молчал. Меня охватывала тревога. Я слишком понадеялась на его ум?

— Вы утверждаете без оснований, фройляйн, — отозвался Михаэль. Я снова оценила присутствующих. Тренк тяжело вздохнул, будто призывая в свидетели небеса, и на мгновение прикрыл глаза. Его губы тронула едва заметная, горькая усмешка, и он медленно, почти сокрушенно покачал головой.

Но король не смотрел на Тренка. И не слушал рассуждения Михаэля. Он бросил всего один короткий взгляд на мальчишку-слугу, тот медленно моргнул, и Фриц скривился, словно от боли. Или глубокого разочарования.

— Фройляйн Синявина, благодарю за лоскут и донесение. А ты, Тренк… — он говорил тяжело, словно пробираясь через самые суровые тернии, — Узнай, кто из слуг не уследил за Бише.

Я не смела взглянуть на слугу снова, по памяти рисуя в своей голове всё, что успела запомнить о нём за то мгновение. Мне было страшно. С удовлетворением отметила, что лицо удаётся сохранять каменным. Нужно отвлечься… Михаэль, почему он стал клеветать на меня так же, как делал фельдфебель? Это какой-то план? Устроить всё так, чтобы я не понимала, кому можно верить — но в таком случае они уже проиграли, потому как я не верю никому. И так ли ведёт себя Тренк? Его красивое лицо с по-детски округлыми щёками располагало к себе и напоминало лицо Софии. Думает ли он то же, что делает?

Я задумалась, вспоминая, поступал ли Тренк так же, как и остальные: то грубо, то радушно. Он не был мягким тогда на кладбище. Именно Тренк велел мне взглянуть на осунувшееся тело вдовы. К горлу подкатила тошнота от воспоминания о перетянутом кожей черепе. Я могла бы лежать там же. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

Нет, не лягу.

— Фройляйн, вы плохо расслышали? Я поблагодарил вас и велел уйти, но вы всё ещё среди нас, — раздражение короля ударило по мне тяжёлыми цепями, заставляя руки неметь.

— Простите, ваше величество, я беспокоюсь за собаку — король всё так же прижимал к груди маленькую Бише, окончательно утихнувшую в его руках и прикрывшую глаза. Его губы скривились, и он смерил меня взглядом.

— До комнат дойдёте сами или, может быть, вы снова заблудились и не ведаете, куда идти? — прошептал он ледяным тоном, от которого хотелось забиться в угол. В нём не было разочарования — напротив. Я будто оправдала его дурные ожидания одной своей репликой. Мне стало по-странному обидно, я сдела быстрый книксен и направилась к дверям залы.

Сердце колотилось, я в который раз впилась ногтями в кожу, вытесняя одну боль другой. Совершила глупость? Но глупость продуманную, я ведь угадала во всём. Отчего же так страшно? Хочется спрятаться. Лишь бы не увидел никто моей паники. Только бы… Что-то шаркнуло, и я обернулась.

Генерал бездвижно стоял позади меня у окна светлой галереи и всматривался в даль. Оранжевые лучи солнца падали на бледное лицо, делая его бронзовым, и на мгновение мне почудилось, что предо мной расположилась статуя. Я поборола желание нервно перебирать подол платья и заставила себя думать. Вероятно, Шверин вышел сразу за мной, а я потонула в потоке детских страхов и не услышала шагов. Генерал заметил, что я остановилась.

— Замечательная сегодня погода, не так ли? — казалось, он и впрямь наслаждается утренней картиной, вслушиваясь в щебетание птиц, поселившихся в зелëном саду. Морщины на лице разгладились всего на мгновение, и в эту секунду можно было разглядеть в нëм не солдата, а человека. Но мальчишеский свет в глазах, наблюдавших за рассветом лета, погас так же быстро, как и появился, напоминая о том, кто передо мной.

— Вы хотите поговорить со мной о природе, генерал? — он по-странному усмехнулся. Больше своим мыслям, чем мне.

— Я хочу, чтобы вы понимали, что делаете, — Шверин сощурился, провожая взглядом ворону, прыгающую в пыли садового гравия. Сердце забилось чаще, но я выдавила улыбку, хоть собеседник мой вряд ли это заметил. После недолгой паузы он продолжил. — Вспомнились мне тут строки, решил я поделиться с вами:

«Одна из обезьян не в меру льстивым тоном

Все принялась хвалить: берлогу, когти Льва,

И этот дух, который был пахучей,

Чем амбра и цветы… Но глупые слова

Её беде подвергли неминучей» [Жан де Лафонтен — басня «Лев и его двор», фрагмент]

Я выдохнула медленно и тихо, и искусственная улыбка моя сделалась ещё более искусственной. Генерал вдруг повернулся ко мне, глядя в глаза, как ленивый кот глядит на мышь.

— А ещё я хочу, чтобы вы впредь сдерживали свои эмоции более тщательно, — он бросил мимолётный взгляд на мои ладони, испещрëнные раскрасневшимися полумесяцами.

— Это ведь не упрëк, верно? — спросила я прямо. Глаза Шверина снова по-мальчишески загорелись. Он усмехнулся, отступая к дверям.

— Вы умная женщина, фройляйн Синявина. Вы поймëте.