ДА "Анна и её духи". Новое поколение. История шестая.

Неординарные сложности службы в полиции

Когда Ева фыркнула в очередной раз, Леонов отвлекся наконец от графика ночных дежурств, в котором на этой неделе новости для него были неутешительные: они с Ильиной не совпали ни разу. Выкроить время на человеческую встречу не получится.

— Что ты печатаешь? — поинтересовался Алексей.

— Заполняю документы по новому делу, — снова фыркнула лейтенант. — Это цирк какой-то! Что вот в таких случаях делать?

— Что там? — заинтересовался капитан и подошёл к Ильиной.

— Вот, — встала рядом с ним девушка и протянула ему лист бумаги. — Заявление от владелицы секс-шопа.

— В Затонске есть секс-шоп? — поразился Леонов, беря заявление.

Ева кивнула, пряча улыбку. Он сейчас будет изумлен еще сильнее.

— Секс-шоп «Зайчишка»? — совершенно обалдел капитан. — Это еще что за название? Это как-то… — он повел рукой, не в силах сформулировать свою мысль. "Зайчишка" навевал мысли о детских садах и парках аттракционов, но никак не о месте, где можно купить вещи для постельных утех.

— Ржачно, а не сексуально, — подсказала Ева.

Леонов согласно повел бровями.

— И что же? — продолжил он. — Неужели его ограбили?

— Хуже, — опять фыркнула Ильина.

— Хуже, чем ограбить секс-шоп? — заинтересовался Лёша и принялся читать.

С каждой строчкой, в которой сквозило неприкрытое возмущение заявителя, его брови взлетали всё выше. Оказалось, что несколько дней назад из затонского секс-шопа «Зайчишка» уволилась взятая на испытательный срок сотрудница после жалобы одного из посетителей на грубость. Хозяйка магазина вынужденно сама встала за прилавок, покуда не найдется новая продавщица. Разбирая шкафы, женщина обнаружила на одной из полок забытый уволенной девушкой личный дневник, в котором к ужасу хозяйки магазина содержались записи о том, что бывшая сотрудница и её молодой человек частенько оставались в магазине вдвоем и испытали практически все предлагаемые посетителям товары, после чего был составлен рейтинг качества и удобства каждой модели. Разумеется, любовники не заплатили за то, чем пользовались. Более того, они возвращали товары в коробки и делали вид, что они нетронуты. Владелица «Зайчишки» требует разыскать продавщицу и её парня, которые, разумеется, на звонки не отвечали, чтобы привлечь их к ответственности. Весь очевидный ассортимент пришлось сменить, плюс моральный ущерб, и это еще не говоря о тех покупателях, которые приобрели порченные товары.

— Господи Боже! — воскликнул Леонов, закончив читать.

— Не то слово, — так же возмущенно фыркнула Ева. — К счастью, только два человека купили за указанный период предметы, которые могли быть использованы… ммммм… преступниками, и владелица уже позвонила им, заменив товары бесплатно и придумав подходящую причину, чтобы не говорить всей правды. Но нам все равно придется с ними связаться, потому что никто не знает, как это повлияло на их здоровье. Мерзко это всё! Я даже не предполагала, что в нашей работе придется сталкиваться с такими делами!

— Что? Приключения, благородная профессия, погони и борьба с мафией? — улыбнулся Леонов. — Так тебе виделась работа в полиции?

— Примерно, — вернула улыбку Ева, разглядывая Лёшины глаза очень близко, и вздохнула. Она тоже видела график дежурств на следующую неделю. Эээх!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел хмурый Трегубов, который буркнул под нос что-то, что при большом желании можно было принять за приветствие. Леонов и Ильина дружно и не сговариваясь шагнули в разные стороны и стали старательно делать вид, что они вообще не знакомы. Прошла неделя с того самого ужина, когда все стало по-другому, два дня, данных Алексею, уже давно истекли, между Евой и Лёшой было все решено, можно было бы жить и радоваться. Но Трегубов был нынче в таком состоянии, что бросить ему под нос то, что в их отделе стихийно образовалась новая пара, никто не решался. К любви, отношениям и всем подобным глупостям он настроен был категорически негативно. С тех самых пор, как Маша ушла из его дома и больше нигде не обнаруживалась.

Главный вопрос

Трегубов молча обозрел будто проглотивших по кочерге Ильину и Леонова и хмуро спросил:

— Что по Бенцианову?

— Ой, это у меня! — воскликнула Ева и, бросив тревожный взгляд на Лешу, подскочила к столу и принялась рыться в папках. — Вот оно!

Торжествующе взмахнув листами, она недовольно поморщилась при виде стопок еще не разобранных дел, которых скопилось достаточно, чтобы раздражать её всякий раз, как она бросала на них взгляд. И это тоже был тот аспект работы в полиции, которые в мечтах она не лелеяла. Но ничего! Она сегодня обязательно всё расставит по местам! Трегубов взял документы и принялся читать. Поиск Артёма на сегодняшний день было единственное, что вызывало у него хоть какие-то эмоции кроме тупой боли, поселившейся в сердце после того самого разговора с Машей. Что же он за дурак?!

Раздражение на себя помогло Юре отвлечься от непрошеных мыслей. Так, что тут? Чисто. Прошлогодние пробы чистые. Двухлетней данности тоже. Но это ничего не значит. Всемогущая взятка могла и не такое заставить эксперта на бумаге накалякать. Хотя сам Бенцианов был непробиваем, никакого волнения по поводу проверок не испытывал, на Трегубова смотрел открыто и без страха. Надо бы еще налоговиков потрясти. Может, хоть по этой части что-то найдется. Тут нужно сделать небольшое отступление. После ссоры с Машей Юра не мог сидеть на месте, не мог нормально спать и почти не ел. Нужно было переключиться на что-то, что вернуло бы Юру в привычное русло (хотя он подозревал, что это вряд ли когда-нибудь получится), поэтому он так углубился в расследование, что дело сдвинулось с мертвой точки и привело майора к Бенцианову и его заводу, где работал Львов до момента своего исчезновения.

Видимо, Трегубов выглядел сейчас так зверски, что Лариса в моменты их встреч помалкивала, с опаской поглядывая на бывшего мужа. Кроме того Юрий в большинстве случаев просто молчал, только изредка задавая короткие вопросы. Такой Юра был Ларе знаком, но этого Юру она не любила и просто не понимала, как дальше себя вести. Реакцию Трегубова предугадать было невозможно. Поэтому она просто наблюдала и ждала подходящего момента. Ей жизненно необходимо было узнать, что случилось с Артемом. На сегодняшний день известно было следующее. Трегубов, придя в себя после разговора с Машей, рванул-таки в Москву, чтобы пообщаться с родителями Артёма. И это было правильно, потому что Катя уже позвонила им и ввела в курс дела, и они порывались сами ехать и искать сына. Только узнав, что Юра подключился к поискам, они согласились не пороть горячку. Юрию они доверяли. К своему изумлению, он узнал, что они не винят его в произошедшем, а вот Ларису на дух не выносят. Это поразило его до глубины души. Он ведь столько лет не давал себе покоя, виня себя в том, что случилось. Какая-то сложная струна, которая всё это время была болезненно натянута поперек его совести, периодически тревожно бренча в моменты душевных терзаний, лопнула и ему стало легче.

Родители Артёма подтвердили историю, рассказанную Катей, но в процессе разговора помогли Трегубову выйти на новую ниточку. Оказалось, что Львов в прошлом делал сайт для завода Бенцианова, причем история вышла какая-то странная, потому что Артём в тот период сделался несколько нервным, а работу свою делал непривычно долго, переделывал несколько раз и отказался от всех других заказов на тот момент. Интересен был тот факт, что после переезда в Затонск Львов устроился на работу именно на завод Бенцианову, хотя его физическое состояние не слишком подходило для этого вида деятельности. Было много других вариантов заработать деньги, а Артём выбрал именно этот. Любопытное совпадение. Или не совпадение? Майор наведался на завод самостоятельно, встретился с Бенциановым, который оказался хватким, зубастым, но неожиданно приятным мужиком, который сказал, что со Львовым у них никаких проблем не возникало, ни во времена проектировки сайта, ни сейчас, поэтому помочь он может мало чем. Трегубов ему поверил, но решил проверить, потому что интуиция вопила, что исчезновение Артёма связано именно с заводом. Оказалось не так. Или он плохо копал?

Трегубов вздохнул, отложил документы и безразлично обвел глазами кабинет. Кого он обманывает? Все ему поперек горла. Ну вот зачем он так грубо повел себя с Машей? Кто тянул его за язык? Что на него нашло? И самый главный вопрос, который его волновал, — где теперь её искать?

Взгляд со стороны

Она так разозлила его! Нет, нет — это неправильное слово! Это было ошеломление, удар под дых, предательский нож в спину. Обман. Всё то мерзкое, что всколыхнуло в нём появление Лары, что было связано с их прошлым, выплыло наружу, смешалось с его святой, наивной и очень глупой уверенностью, что именно эта конкретная женщина врать ему не может (а он прекрасно видел, что она понимает, о чем он ей рассказывает, видел по её виноватым глазам), и вылилось в дикий приступ безумия, по-иному он сейчас не мог это охарактеризовать. А ведь он, дурак, ещё поражался, что между ними так быстро возникли чувства и огонь полыхал будто после канистры бензина. Конечно полыхал! Ведь это ненастоящие чувства! Это всё… Тут мысли Трегубова путались, и он даже мысленно замолкал, не зная, как именно обозвать то, что произошло с ним в далеком детстве. Волшебство это всё. Морок, туман, наваждение. Обман, словом. Это не он сам замирал, когда ему мерещились Машины духи в воздухе, не его сердце колотилось, когда он о ней думал, не его мысли раз за разом возвращались к ней. Это была фикция, не больше.

Маша пыталась что-то ему объяснить. Он видел, как у неё губы шевелятся, но он не слышал ни слова. Будто звук обрубили. Он видел только Машины глаза и понимал, что его обманули, что он вновь сам виноват, что повелся на красоту, мнимую доброту, загадку. Кого винить? Только себя! Но высказать всё хотелось Маше. Он и высказал. А потом застыл, увидев, что в её глазах на место вины приходят обида, потрясение, а потом боль. Это должно было бы его остановить, потому что у самого по сердцу резануло, но он не смог умолкнуть, а после так разозлился на самого себя и всё случившееся, что просто сбежал. Полночи катался по городу, поедая себя и думая, как жить дальше. К шести утра пришел домой и, стараясь не смотреть на Машу, сказал, что едет в Москву увидеться с родителями Артёма, что, собственно, и сделал. Голова немного прочистилась, и возвращался он в Затонск со смутным ощущением непоправимого и чувством вины за то, что сорвался, как сопливый подросток, а не взрослый мужчина. Он считал себя правым — ощущение предательства никуда не делось — но вот так вести себя он не должен был.

Маши дома не оказалось. Это сразу стало понятно, как только он вошел в квартиру. Дом опустел, помрачнел, притушил краски. Лампа в прихожей горела не так ярко, кружевные Машины финтифлюшки не висели не вешалке, не лежали в спальне. Трегубов с ужасом понял, что в его квартире не осталось ни одной вещи, которая могла бы ему напомнить, что Маша когда-то вообще переступала порог его дома. Ему вдруг показалось, что он сошел с ума, и эти безумные два месяца были плодом его больного воображения. Маша Штольман или Мария Штоль — это просто порождение его скорбного разума, как и лесная фея из его детства. Не было её вовсе. Он просто её выдумал. Когда на следующий день Юра нашел в стиральной машине Машин топик, его затопило такое облегчение, что он сел на бортик ванны и некоторое время просто дышал, разглядывая шёлковую ткань. Это было реально. Он не сумасшедший.

Дня через два пришло понимание, что дело швах. Маши не было нигде. Трегубов объехал все гостиницы города, а к концу недели и пригородов, но ни в одной из них не останавливалась Мария Штольман. Юля, которая обругала его последними словами, когда узнала, что произошло, сказала, что к ней Маша не приходила и не звонила. Ева тоже разводила руками и смотрела на начальника с жалостью. Машин телефон молчал и за всё это время ни разу не появился в зоне доступа. Юра уже начал потихоньку на стенку лезть, разрываясь между чувством вины, обидой, страхом, ощущением незавершенности и болью. Машу нужно было найти. Найти и поговорить. Так жить было нельзя. А еще его предала Муська. Это стало последней каплей. Кошка демонстративно молчала, все попытки выйти на контакт игнорировала, еду принимала исключительно в одиночестве, спать к нему не приходила. И смотрела. Смотрела так, что Трегубов остро ощущал свои глупость, неприкаянность, жестокость и вину. Хотелось всё исправить, но сейчас было уже поздно.

— Я съезжу в налоговую, — буркнул Юра и вышел из кабинета.

— В налоговую он съездит! — эмоционально воскликнул Штольман, который всё это время вместе с Анной наблюдал за ним. — Ищет он Артёма Львова! А Машу он искать не пробовал?!

— Ну он же пытался, сам знаешь, — попыталась унять бушующего мужа Аня, не слишком надеясь на успех.

— Плохо пытался! — отрезал Яков и исчез.

Анна вздохнула и последовала за ним.

Иногда с мужчинами сладить было просто невозможно!

Старинный этикет в современных реалиях

Трегубов, злой на самого себя и на весь свет разом, прошёл через приёмную, старательно не замечая оживившегося Маслова, выдрессированного Ильиной до такой степени, что вот уже две недели он не совершал ни одного сколь-нибудь значительного косяка, и вышел на улицу. Там его ослепило солнце и оглушили задорный щебет птичек и отдаленный детский смех. Всё вокруг было хорошо, и это страшно раздражало. Всё было хорошо, а у него Маши не было. Пусть даже выдуманной Маши. Наколдованной ему древней лесной волшебницей. Не было и всё тут. В кармане зазвонил телефон. Майор достал его и поморщился. Ребушинский. Ему-то что надо? Он уже хотел сбросить звонок, но совесть в последнюю минуту заставила его переменить решение. Юлька была счастлива. Всё это время она радовалась жизни, так что засунь, Трегубов, своё недовольство куда подальше и хватит строить из себя инженю Фифи.

— Да? — нажал Юра на кнопку.

— Юрий Николаевич, — официально приветствовал его журналист. Они вроде бы нашли в последний раз подобие общего языка, но дальше этого по объективным причинам дело не пошло. — Если у вас есть время, я бы хотел с вами увидеться.

— Зачем? — удивился Трегубов. В его голове вдруг образовался этакий патриархальный образ, когда Игорь Петрович, нервничая и дергая галстук, официально просит его разрешения жениться на его сестре. Усилием воли Юрий эту картину отогнал и принялся слушать.

— У меня есть информация, которой я могу с вами поделиться, — пояснил Ребушинский, который, казалось, даже не обратил внимания на очевидную грубость, которой Юра грешил последнюю неделю. — Относительно Артёма Львова.

Брови Трегубова сами собой поползли вверх. Так Ребушинский все это время продолжал искать информацию? Неужто Юля его попросила? Из-за того, что архивные «Вестника» данные так помогли ему?

— Она будет вам очень полезна, — серьезно сказал Игорь и замолчал.

— Я приеду, — ответил Трегубов. — Через полчаса будет удобно?

— Да, буду вас ждать.

Майор повесил трубку и уселся в свой Форд. Помедлив пару секунд, он снова достал телефон и набрал Машин номер. Ничего не изменилось. Вне зоны доступа. Ну и где её искать? И как вообще такое может быть, чтобы человек, который всю свою жизнь прожил в Затонске, не смог тут найти одну-единственную иностранку? То, что Маша не уехала, Трегубов странным образом чувствовал. Он не мог этого объяснить, но он точно это знал. Это навевало мысли о том, что не всё ещё потеряно. Если бы она уехала… Юра отправился бы в Париж, он даже паспорт свой заграничный проверил. Так, на всякий случай.

Трегубов отложил телефон и вставил ключ в замок зажигания, но повернуть его не удалось — снова раздался звонок. Номер был незнакомый.

— Алло, — спросил Юра, втайне желая, чтобы это была Маша. Мало ли с какого номера она могла ему звонить.

— Добрый день! — сухо поздоровался с ним смутно знакомый мужской голос. — Это Штольман.

Трегубов сглотнул. Это был Машин брат.

— Я… — начал он, не зная, что и сказать, если быть честным. Отчитываться перед старшими братьями оскорбленных им девиц ему еще не приходилось. Он вдруг взмок, осознав, что не просто сглупил, вышел из себя и поступил отвратительно. Он оставил без поддержки в чужом городе доверившуюся ему девушку. То есть он был не просто виноват, а дважды виноват.

— Я ничего не хочу слышать, — отрезал железным тоном Виктор Штольман, и Юре померещился туманный утренний час, барьер и два дуэльных пистолета. — Я не лезу в личную жизнь сестры… До поры до времени, — добавил мужчина так, что Трегубов явственно представил шпагу, протыкающую левую сторону груди и расплывающееся на рубашке кровавое пятно. — Проверь почту. Я отправил тебе нужные материалы. Если не дурак, поймёшь, куда их приложить.

С этими словами Штольман положил трубку, оставив Трегубова растерянно рассматривать экран телефона за рулем автомобиля.

Совсем не то же самое!

— И вот что он поехал? — снова возмущался Штольман, сидя на заднем сиденье и сверля затылок Трегубова взглядом. — Значит, Львова он будет искать, а нашу Машу — нет?!

— Ты в нем дырку протрешь! — заметила Анна, которая к ситуации относилась с большим пониманием. Юра и в самом деле поежился, потер затылок и даже обернулся, чтобы удостовериться, что он в салоне один. Очень уж явственное было ощущение, что за ним наблюдают. Пламенный (при желании) взгляд Штольмана даже спустя восемьдесят с лишним лет после последнего земного использования, видимо, был всё так же остер.

— И протру! И протру! — продолжал кипятиться Яков Платонович. — Это я еще даже не начинал! Надо же: взбеленился, принялся вопить, наорал на девочку, будто она виновата в том, что всё так вышло! Слушать ничего не стал! Унёсся, оскорбленный и отверженный! Тьфу!

Аня выразительно подняла бровь, поджала губы и взглянула на мужа. Тот перестал делать дырку в голове Трегубова и повернулся к жене.

— Не надо! — категорично отверг он всё то, что прочитал в её взгляде. — Вот не надо! Это совершенно другая ситуация!

Аня задрала бровь ещё выше и принялась молчать в два раза выразительнее. Штольман несколько стушевался, но позиций своих сдавать не собирался.

— Я тогда, в отличие от этого… господина, по уши в тебя влюблен не был! — не очень удачно начал он. Анна подпрыгнула на сиденье и посмотрела на мужа уже с другим выражением в глазах. — То есть я был конечно, но еще не был готов в этом признаться, — тут же исправился Штольман. Аня удовлетворенно кивнула. — Я был отъявленным материалистом, никаких лесных фей не встречал, ничего у них не просил и был совершенно ошарашен тем, что вся эта мистическая чепуха, как мне до этого казалось, реально существует. А тут Пётр Иванович со своей речью о самоучителе шахматной игры. Таким дураком себя почувствовал, ты не представляешь!

Аня всё еще молчала, причем настолько выразительно, что Штольман совершенно забыл про Трегубова.

— Я перед тобой извинился, между прочим! — снова вышел из себя Яков. — Дважды! А этот вместо того, чтобы Машу искать, ищет Львова! Я не приходил, потому что думал, что ты меня на порог не пустишь! — воскликнул Штольман, вновь читая в глазах Ани всё, что она об этом думает. — И не знал, что именно я должен говорить! Это совершенно не то же самое! Я точно знал, что ты дома и в безопасности!

— Маша тоже в безопасности! — заметила наконец Аня, довольная тем, что заронила-таки некоторое сомнение в голове супруга.

— Но он-то об этом не знает! — всплеснул руками Штольман и вернулся к сверлению затылка Трегубова. Тот вздрогнул, отчего Форд вильнул на дороге, и принялся высматривать в боковых зеркалах хвост. Ну не может же его интуиция вопить о том, что на него смотрят, просто так.

— Через сколько до тебя дошло, что ты был неправ? — рассматривая свой ногти, поинтересовалась Аня.

— Той же ночью, — недовольно ответил Штольман. Не любил он, когда она начинала вот так дотошно копать в отношение причин его поступков.

— А когда это признал?

— Через неделю, — признался Яков, сжав челюсти. Не любил он об этом вспоминать. Особенно про чудовище. И собственную упертость.

— Угу, — резюмировала Анна. — А когда решил, что нужно бы со мной поговорить?

— Почти тогда же, — вздохнул Штольман. — Когда отсутствие одной очень любопытной девушки с неуемным желанием помочь и весьма любопытными версиями происходящего стало тяготить настолько, что версия с мстительным Ферзем уже не казалась такой уж бредовой.

— Вот, — совершенно удовлетворенно сказала Аня. Любила она такое слушать из уст немногословного Штольмана. — Теперь пусть и Машин полицейский дойдёт до этого самостоятельно.

— Но Маша ведь тоже не железная, знаешь ли! — воскликнул Яков.

— А для этого у Маши есть мы! — заметила Аня и исчезла, отправившись к вышеупомянутой Маше.

Штольман фыркнул, последний раз ввинтил взгляд в затылок Трегубова и последовал за ней.

Окуньки

Сверление в затылке прекратилось так же резко, как и началось, и Трегубов наконец смог отвлечься от странного ощущения и подумать. Настроение у него вдруг резко улучшилось. Если Виктор Штольман позвонил ему и даже прислал документы (их было много, и Юра пока отложил их на потом, потому что в машине изучать их ни времени, ни толку не было), то это значит, что его попросила Маша. А значит, она не уехала в Париж или Санкт-Петербург, не попала в беду (еще в конце первого дня поисков Трегубов, неожиданно охваченный страшными предположениями, самолично объехал все больницы и даже морг и удостоверился, что Маша в них не поступала) и не отрезала все пути к примирению. Будь по-иному, стала бы она просить брата о помощи! Нет, Юрий Николаевич, нужно собраться с духом и позвонить-таки Виктору. Возможно, он сумеет избежать дуэли на рассвете и узнает, где находится Маша. Тоска по ней, несмотря не все внутренние противоречия, становилось практически невыносимой. Злость оттого, что тоска эта была наколдованной, была не меньше, но нужно было с этим что-то делать.

Ребушинский ждал Трегубова в редакции. Он нервничал. Он сейчас находился между двух огней и теперь думал, как всё устроить наилучшим образом. Юля была ему дорога. По-настоящему. Он не ожидал этого, если быть честным. Когда она ворвалась в его кабинет и устроила ему настоящую головомойку, Игорь был заворожен. Ему всегда нравились женщины, которые умели постоять за себя и своих близких, поэтому вопрос о том, почему он, Ребушинский, плохо отзывается о Трегубове, одновременно выбил его из колеи и сбил с ног в хорошем смысле этого слова. Юля была, как молния, как огонь, как самый непредсказуемый порыв ветра. Живая энергия, которая не даётся в руки, но манит со страшной силой. Можно ли обуздать ураган? Неизвестно, но очень хочется узнать. При всём при этом в Юле чувствовалась уязвимость, которую она никогда не показывала, но которую Игорь, как человек, привыкший разбираться в человеческой натуре, интуитивно чувствовал. Иногда она так смотрела на него, будто ждала, что у него вырастет акулья голова и откусит ей руку. Почему-то Ребушинскому казалось, что если что-то между ними пойдёт не так, это станет той соломинкой, которая сломает спину верблюду. Он не хотел бы, чтобы это случилось.

Трегубов, вошедший в редакцию, был невесел, бледен и даже изможден, что ли. Ребушинскому неожиданно стало его жаль. Он не знал, что делать с этим чувством по отношению к здоровому взрослому мужику, поэтому закашлялся и принялся нервно перебирать бумаги на столе.

— Юрий Николаевич, я вас не задержу надолго, — проговорил Игорь Петрович, находя то, что ему нужно. — Видите ли, я изучал старые номера «Тверского дозорного», его мой старый знакомый выпускает, поэтому я все номера в архиве храню, и наткнулся на очень интересную статью.

— Что там? — поинтересовался Юра, разворачивая потертую газету.

— Если вкратце, то Артём Львов два года назад стал членом экологического сообщества, которое с его помощью обнаружило, что завод по изготовлению электроники, который находится в сорока километрах от нас, нарушает законодательство и вредит окружающей среде, загрязняя реку.

— Так, — сказал Трегубов, пробегая взглядом по строчкам. Автор статьи в красках описывал лицемерие и подлость владельцев завода, травивших ничего не подозревающих людей и жалеющих денег на установку фильтров и правильную утилизацию отходов. Это длилось несколько абзацев до того самого момента, покуда журналист не перешел к человеку, который выявил все злодеяния в процессе работы над сайтом местной администрации. Если бы не неравнодушие Львова, то все так и осталось бы по-прежнему. Человек ответственно подошел к сбору информации и зацепился за обеспокоившую его фразу о том, что в водоемах деревни Окуньки за последний год резко сократилось количество рыбы. Зацепился, принялся выяснять обстоятельства, связался с областной группой экологов, подключил прессу. Вышло громко, сильно и болезненно, но в конечном итоге фильтры были поставлены, штраф государству выплачен, а самого Львова и группу экологов еще долго расписывали в газетах и на местном телевидении, как героев.

Закончив читать, Трегубов хмыкнул. Интересно. Артем Львов делал сайт и для Бенцианова. Вел себя нервно, от других заказов отказывался, а потом переехал из Москвы в Затонск и устраивается на работу именно к заказчику сайта. Не наткнулся ли Львов на что-то схожее с историей Окуньков в процессе заполнения сайта? И не поэтому ли он и его ноутбук пропали?

Другая сторона медали

Маша в этот момент смотрела, как Анна Викторовна сердито шепчет что-то Якову Платоновичу у окна. Девушка снова подняла руку к лицу и принялась было обкусывать большой палец, но спохватилась — ноготь был обгрызен до основания. Она вздохнула и отвернулась. Она вообще не любила ссор и споров, а сейчас они ей были, как ножом по сердцу. Маша посмотрела на телефон, и написать Юре захотелось со страшной силой. Усилием воли она отвела взгляд. Нельзя. Он совершенно ясно высказался, а навязываться она никогда в жизни больше не будет. Она прекрасно знала, что нельзя соединить то, что не предназначено для соединения. Ничего хорошего из этого не получится. А её сны не лгут — после короткого и ошеломляющего счастья их ждёт расставание. Маша уже пыталась протестовать против того, что напророчила ей судьба, и это осталось в душе незаживающей раной. Она не может больше проходить через это! Хватит!

Но как же больно! Он даже слушать её не стал! В тот момент, когда Юра вышел из себя и принялся кричать, он напомнил ей Юлю в моменты, когда её накрывала злость. Когда такое случалось, она не видела и не слышала ничего, как и Юра в тот вечер. Это длилось всего минут пять, потом Юра будто вернулся обратно, осознал, что наговорил и что делал, и тут же почувствовал вину. Маша видела это серое облако, окутавшее его сердце. Он не знал, что ему делать, это она тоже видела. Останься он тогда дома, мог бы снова наговорить ей гадостей, поэтому он сбежал. Маша не могла его осуждать. Она сама прошла все стадии от гнева и отрицания до принятия ситуации, только в тот момент Юры рядом не было, поэтому орать ей было не на кого и разрушать она могла только свою собственную жизнь. Оставаться в Юриной квартире и ждать, когда он вернется и всё начнется заново, Маша не могла. Душа кровоточила, обида, несмотря на всё понимание, душила, а слёзы сами собой наворачивались на глаза.

Она думала уехать вообще, но ей показалось это очень уж детским поступком. К тому же её тянуло обратно, причем тянуло так, что пару раз она остановила себя только воспоминаниями о том, как бывает, если делать всё наперекор судьбе. Но увидеть Юру все же надо было. Ведь они не поговорили даже. Маша прекрасно знала, что спустя пару дней подключается разум и желание разобраться в том, что происходит, становится нестерпимым. Беда в том, что разумом тут мало что можно сделать. Но надежда, крохотная надежда, что Провидение никогда не делает что-то просто так, тлела внутри. Зачем эти безумные девять лет, зачем возможность спасти Юру, все исправить, влюбиться по-настоящему — неужто ради коротких и ни к чему не ведущих двух месяцев? Нет, в это она тоже не верила. Маша решила остаться в Затонске и помочь Юре со Львовым. Когда хоть какая-то часть груза упадет с его плеч, соображать ему станет легче. К тому же, когда она переступила порог этой квартиры и осталась наконец одна, к ней наведался весьма любопытный гость с того света, после чего оставить это дело стало совсем невозможно.

— Может быть, все-таки позвонишь? — сочувственно спросила Анна Викторовна, видя, что её праправнучка машинально вертит в руках телефон. Якова она спровадила, чтобы он своим негодованием не давил на девочку. Пусть лучше Юре затылок сверлит!

— Нет, — покачала головой Мария. — Не время.

Аня вздохнула. Эх, как же иногда сложно действовать разумно в делах сердечных.

— Ба! — спросила Маша, сев поближе. — Вот объясни мне! Почему так хочется увидеть человека, хотя он тебя обидел и ты знаешь, что он неправ?

Аня хмыкнула и подперла рукой щеку.

— Прав, неправ, тут уже совершенно другое дело, — пояснила она. — Гордость говорит одно, а сердце другое. Знаешь, однажды Яков Платонович вот примерно так же вышел из себя, думая, что я намеренно обманываю его, пытаясь заставить поверить в то, что я разговариваю с духами. В пользу того, что всё правда, было довольно много аргументов, в то, что я обманщица — всего один. Он предпочел зацепиться именно за него, чтобы привычный порядок вещей не встал с ног на голову. Обидел он меня тогда сильно, наговорил мне всякого.

— А ты? — затаив дыхание, спросила Маша. Да, ситуация у них с Юрой была другая конечно, но очевидные параллели прослеживались.

— Отвергла все возможности общения, запретила себе думать и чувствовать, велела сердцу умолкнуть, а гордости — говорить!

— А на самом деле? — Маша прекрасно понимала, что так просто все то, что сказала её прапрабабушка, сделать не получится.

— А на самом деле выбирала такие маршруты, чтобы пройти рядом с участком и мельком увидеть его, — призналась Анна Викторовна.

— Яков Платонович извинился? — прищурилась вдруг Мария. Ей было очень важно услышать ответ.

— Извинился, — кивнула Анна. — Два раза. Но через восемь лет!

Маша открыла рот. Восемь лет?! Нет, столько она не выдержит!

Девушка с грифоном

Юля старательно протерла проплешину на боку Артемиса (именно к этому имени они с найдёнышем пришли в конечном итоге, после череды имен, которые то были отвергнуты самим песиком, то категорически не нравились Юлии) и намазала её прописанной ветеринаром мазью. Когда раны поджили и собака освоилась в новом доме, её аристократические корни проявились в полной мере. Нет, новоявленный Артемис ел всё подряд, но уже не хватал еду на лету, а аккуратно и степенно жевал каждый кусочек, поглядывая на хозяйку блестящими глазками-бусинками. Он так же ждал Юлиных прикосновений и поглаживаний и старался лечь так, чтобы чувствовать её тепло. А вот характер песика оказался железобетонным — если ему не нравилось что-то (имя, шампунь или купленный ему комбинезон), то заставить его использовать это было невозможно (два комбинезона, которые Юля вернула в магазин, это подтверждали). Во всем остальном Артемис был идеальной собакой.

— Ну вот и всё, — заворковала Юлия, целуя пса в нос. Тот завилял хвостом и принялся облизывать лицо хозяйки. Женщина засмеялась.

— Так, сейчас поедем в город! — сказала она, опуская Артемиса на пол. Он коротко хрюкнул и посеменил в прихожую, откуда вернулся со шлейкой в зубах. — Да ты моя умная собака! — воскликнула Юля, опускаясь на колени и проводя ладонью по спинке песика. — Но нам нужна не только шлейка! У нас сегодня важная миссия! Нам с тобой надо быть при полном параде!

Пёс смешно вскинул уши и повернул голову, будто прислушиваясь и стараясь понять, что же такое она говорит. Юлия вскочила и достала из ящика стола четыре красных ботиночка крошечного размера. Она посмотрела на Артемиса и прямо-таки увидела, что все внутри него восстало против цвета и вообще наличия в мире собачьей обуви. В его глазах зажегся вопрос: «Что? Я должен это надеть? Да ни за что!»

— Надо! — без особой надежды сказала Юля. Артемис фыркнул. Такой дизайн он не приемлет и даже презирает. Красная кожа со стразами! Фу! Это безвкусно!

— Зато эффектно! — возразила сестра Трегубова. — Сегодня надо быть на высоте!

Собака окинула хозяйку взглядом. На ней ничего красного, кожаного или блестяще-стразового не наблюдалось. А эффектно было! И даже очень!

— Не будешь надевать? — угрожающе спросила Юлия.

Артемис улегся на пол, вытянул лапы и положил на них голову, говоря, что сдвинуть его отсюда не удастся. Юля вздохнула. Она предвидела что-то такое. Она снова открыла ящик, положила ботинки туда и достала изящный темно-синий ошейник с серебряной биркой. Пёсик поднял голову и заинтересованно посмотрел на Юлию. Вот это другое дело! Вот это стильно и очень красиво! Это он носить согласен. Никакого противоречия.

— Ты слишком упрямый! — заметила Юлия, радуясь, что хотя бы ошейник пришелся по душе её собаке. Артемис фыркнул и подошел ближе, обнюхивая синюю кожу. Пахло приятно. Юля застегнула ошейник на шее собаки, удостоверяясь, что он не натирает поврежденные места, и принялась приводить себя в порядок. Проведя последний раз расческой по волосам, она удовлетворенно кивнула. Вот теперь она готова к встрече не только с Ларисой Лариной, а хоть с Елизаветой Второй. Юлия позвонила бывшей жене брата, потому что полагала, что ей необходимо поговорить с ней. Маша ушла, Юра, как дурак, наломал дров, и все это произошло после того, как сюда приехала Лара. Это не казалось Юлии совпадением. Юра столько раз выручал её из беды, любил её несмотря ни на что, принял обратно и вообще был прекрасным братом, теперь пришло время отплатить ему добром за его доброту. Кто лучше другой женщины поймет, что на уме у такой особы, как Ларина? Правильно — никто! Поэтому они сегодня встретятся в кафе в центре и поговорят. Согласилась Лариса подозрительно легко, говорила так, будто давно Юлю знала, но при этом слегка свысока, поэтому Юрина сестра решила, что нужно придать себе дополнительной весомости и нарядиться в броню красоты, что и воплотила в жизнь.

— Ну вот, теперь можно идти! — сказала Юля, взяла поводок и вышла из дома вместе с Артемисом.

Встреча должна выйти горячей.

Трегубовские страсти

Статья, найденная Ребушинским, оказалась очень полезной. Трегубов сложил копию газетного разворота, заботливо сделанную редактором, и сунул её в карман. Он никогда раньше не стремился по-настоящему узнать Игоря, потому что статьи, которые он писал о полиции, вызывали исключительно враждебную реакцию. Теперь он полагал, что это было недальновидно с его стороны. Ребушинский оказался въедливым, внимательным, старательным и интересным человеком. И опять-таки: не бросил копать, продолжил искать упоминания о Львове. Неужели его так заинтересовала эта история?

— Вас Юля попросила? — спросил Трегубов. Ему захотелось понять, собственный азарт вел журналиста вперед или его сестра уже имела на него такое влияние.

— Нет, — почему-то очень сурово ответил Игорь и встал в такую позу, будто приготовился отражать атаку конного рыцаря с копьем наперевес. — Не Юля.

Он так это сказал, что Трегубов немедленно понял, кто попросил Ребушинского об услуге. Сердце ухнуло вниз, ладони повлажнели, с десяток разнокалиберных эмоций смерчем завертелись внутри, выбросив на поверхность радость, обиду и ревность.

— Маша связалась с вами? — поинтересовался Юра, так сказав «вами», будто имел в виду не редактора провинциальной газеты, а морское чудище, выползшее на свет божий из океанских глубин.

— Да, — еще суровее повторил Ребушинский, и Трегубов почему-то подумал, что он не только получил от Маши задание, но и знает об их истории и не только знает, а еще и активно осуждает его. И снова краткий мысленный экскурс в прошлое нарисовал летящую ему в лицо перчатку, рыдающую Юлю, счастье которой было невозможно из-за законов чести, и Виктора Штольмана в компании пары десятков крепких, похожих друг на друга мужчин разных возрастов, стоящих в очереди, чтобы проткнуть его шпагой.

— Понятно, — процедил Юра, ревность которого (он признал только обиду и злость, никакой ревности — подумаешь, Ребушинскому она звонит и просьбы раздает, а ему — нет) ударила ему в голову и поселила там устойчивую мысль дать редактору «Вестника Затонска» в физиономию, хотя как раз он-таки был совершенно ни в чем не виноват. — Спасибо за помощь!

Он развернулся, чтобы уйти, а Игорь растерянно моргнул и спросил:

— А вы не хотите?..

— Нет, не хочу, — рыкнул Трегубов и вылетел из редакции.

Ребушинский покачал головой. Господи, ну что за характер-то? Он налил себе стакан воды и чуть было не опрокинул его на себя, потому что дверь позади него влепилась в стенку, чуть не треснув пополам. Этот звук уже был знаком журналисту — на смену Трегубову явилась его сестра.

— Я её убью! — завопила Юля, и Ребушинский подпрыгнул, столько ярости было в этом выкрике. — Отвратительная женщина! Отвратительная!

Игорь обернулся, и буквальным образом потерял дар речи. Если в первый свой визит сюда она поразила его воображение, то сегодня он был сражен окончательно. Юля была такая красивая и такая сердитая, что срочно хотелось сесть и смотреть на неё не отрываясь. Что-то сложное, невесомо-хаотично раскроенное, свободно обрамляло Юлю сверху, одновременное облепляя это самое сверху так, что смотреть хотелось только туда. Усилием воли (титаническим, надо признать) взгляд Ребушинского скользнул дальше и уперся в юбку с канцелярским названием, которое он, хоть убей, не мог вспомнить. Потом шли ноги, долго шли, до самых туфель со сложным резным каблуком.

— Это же надо! — продолжала разоряться Юлия и взмахнула руками, в которых она держала Артемиса. Собака выпучила глаза и спикировала вниз, трепеща шерстью на ушах. К американским горкам она не была готова, но мужественно терпела, потому как хозяйка отблагодарила её за обед с Ларой потоком ласки и любви, а после всю дорогу не спускала с колен. — Вот точно её пристукну! Прямо завтра! Ты понимаешь? — спросила она Ребушинского, сверкая глазами.

— Понимаю, — сказал Игорь, подошёл к ней и с размаху поцеловал.

Грифон, по недоразумению запертый в теле карликовой собачки, пискнул, но поделать ничего не мог. Остановить Ребушинского сейчас мог только асфальтоукладчик.

Честность перед самим собой

Минут пять после того, как Трегубов вылетел из кабинете Ребушинского, ревность подогревала Юру, заставляя ехать по Фруктовой улице с бешеной скоростью. Ровно через пять минут острая иголка, упирающаяся прямо в уязвленное мужское самолюбие, исчезла, и разум вернулся обратно, заставив майора затормозить, встать у обочины и со злостью уткнуться лбом в руль. Ну что он за дурак-то?! Чего он ждал? Что он поведет себя, как свинья, устроит истеричную цыганочку с выходом, свалит из дома на всю ночь, а потом — в Москву, а Маша будет и дальше ему доверять, собирать слёзы в ладошку и ждать? Так что удивительного, что она позвонила Ребушинскому? Он-то ей ничего плохого не сделал! И опять-таки, позвонила и попросила помочь со Львовым и дальше. И брата попросила. Так какого хрена он кобенится-то? Снова бесится, бьет копытом и неуравновешенно хлопает дверью! А еще на Юлю что-то говорит, сам такой же!

Юра вытащил телефон и снова набрал знакомый номер. Приятный женский голос в очередной раз ответил, что абонент недоступен. Трегубов нажал отбой и вздохнул, окончательно избавляясь от злости. Да понятно, почему он кобенится, это он только так, риторически, спрашивает, чтобы потянуть время. Всё внутри ныло так, что хотелось лезть на стенку. И уже не было разницы, наколдовала эти чувства лесная фея или нет, были они наваждением или реальны. Они были подозрительно сильны для обычных человеческих и слишком перемешаны с примитивными и низменными эмоциями для подаренных свыше. Но внутри все перекручивалось при одной мысли о том, что он больше никогда Машу не увидит, а еще больше от того, что она уедет, обиженная на него. Это было дополнительным источником угрызений совести и разъедающей внутренности тоски.

Трегубов откинулся на подголовник. Почему он так въелся на Машу? Он потом долго по этому поводу размышлял и пришел к выводу, что причин на то было три. Во-первых, и он признавал это открыто, он струсил. Струсил, потому что никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Любовь затопила его с головой, не давала вздохнуть, кружила голову и так стучала в венах, что казалось, что кровь в них пенится и закручивается в крошечные водовороты. Что бы с ним ни происходило, как бы сильно в эти дни жизнь ни подкидывала сюрпризы, его мысли все равно возвращались к Маше. Она стала для него слишком значима, слишком близка, слишком важна. Трегубов испугался. Он не понимал, почему ему так легко ей верить, почему он не чувствовал в ней возможности предательства или лжи. И это было его второй ошибкой. Юра нарисовал для себя образ, который в конечном итоге не совпал с действительностью, и ему было очень просто с облегчением разочароваться в своем идеале, втайне получая подтверждение, что такого не может быть в реальной жизни. Это было следствием его трусости и того, что однажды такое уже случалось.

Третья причина главенствовала в Юрином рейтинге. Подсознательно он сравнивал то, что происходило между ним и Машей, со своей историей с Ларисой. Ему на тот период почему-то казалось, что оба случая одинаковые. Яркие девушки, красивые и необычные, к которым у него почти моментально возник интерес, которые изначально казались чуть ли не ангелами, а оказывались умелыми манипуляторшами и лгуньями. Такая мысль упорно билась в голове, и он страшился того, что все закончится так же, как с Ларой. Что Машино нежное и красивое лицо в одночасье исказится, станет резким и немного похабным, и она станет говорить какие-нибудь ужасные слова, которые навсегда испортят то, что между ними было. Он не мог допустить, чтобы и она крикнула ему что-то вроде «Ты сдохнешь под забором!». Он бы этого не пережил.

Это потом он понял, что, обжегшись на молоке, дул на воду. Никогда Лара не значила для него столько (колдовство?), никогда не была такой порывистой, такой открытой, такой настоящей, никогда в его душе не сплетался клубок из стольких чувств (своих собственных, не наколдованных?). Маша была другая. Он был виноват, он повел себя неправильно, он не выдержал испытания, потому что позволил прошлому (и в случае с феей, и в случае с Ларой) затмить настоящее, потому что не дал отпор страху, точнее не сделал это сразу. Ведь Маша была уязвима, он прекрасно знал про Себястьяна, про их отношения, про неуверенность, которая поселилась после жизни с ним внутри Маши. Юра, выйдя из себя, надавил на больное, содрал тонкий слой зажившей плоти и попал прямо в рану. Попал и пропал, не дав возможности что-то сказать, не извинившись. И сейчас он опять прикрывается своим страхом, своей трусостью, да даже уязвленной гордостью и вместо того, чтобы расспросить Ребушинского и получить возможность связаться с Машей, хлопает дверьми, как восьмиклассник, которому отказала девочка, которая ему нравилась. Нет, хватит. Так больше нельзя!

Трегубов повернул ключ и собрался уже развернуться, чтобы вернуться в редакцию, когда передняя дверь его Форда распахнулась и на сиденье опустилась взвинченная и плохо скрывающая раздражение Лара с перемотанным бинтом пальцем.

— Здравствуй, Юрочка! — пропела она, вызывая диссонанс между её настоящим настроением и голосом. — Нам нужно поговорить!

В голове Трегубова что-то щелкнуло. Лживая натура бывшей жены снова проявилась во всей красе и слепила глаза так, что он только диву давался, как раньше он мог не видеть этого. И вот такой же он считал Машу?! Злость кипела и переливалась через край, и Юра очень медленно, стараясь не убить Ларису прямо здесь, повернулся ней.

— Ну давай поговорим! — процедил он, испугав бывшую жену до невозможности и пальцем пошевелить.

Лара против Юли и Артемиса

В дверь к Ребушинскому сунулась молоденькая журналистка, ойкнула и поспешила закрыть за собой дверь. Игорь поднял голову и, не совсем ясно соображая, несколько секунд смотрел на ошеломленную Юлю. Он сделал шаг назад, откашлялся, не понимая, что ему делать дальше, сорвал очки, яростно протер их, не глядя на девушку, а потом пробормотал, устремляясь к выходу:

— Прости, я на минутку!

Юля машинально кивнула и, сделав шаг назад, уселась на ветхий диванчик, не в силах прийти в себя. Вот значит как целуются редакторы небольшой провинциальной газеты, у которых смешной чубчик на макушке и очки! Кто бы мог подумать! Современная женская Библия под названием «Космополитен» о таком не предупреждала. Знали бы женщины, что удачу надо ловить не с московскими мачо или иностранными кавалерами, а вот с такими ребятами, проблема потери населения маленьких городков решилась сама собой. Как и демографическая в целом!

Артемис тоже пребывал в шоке. Эти двое чуть его не раздавили! Что еще за непонятное стремление к внезапным объятиям? День сегодня выдался для песика нервным, но от близких ему людей подвоха он не ждал! А они вот так с ним!

Вернулся Ребушинский и с опаской посмотрел на Юлю и её питомца. Вроде бы убивать его на месте девушка не собиралась, так что можно продолжать разговор. Он сел на стул напротив дивана и неловко сказал, думая о том, что менее красивой Юлия за это время не стала, а потому мысли о поцелуях также никуда не делись:

— Это Арина, она статью написала о грядущем Дне города.

Юля покивала, не слыша его и думая, насколько уместно будет сейчас ни о чем не разговаривать, а встать и поцеловать его снова.

— О ком ты говорила? — спросил Ребушинский, стараясь найти нейтральную тему для разговора.

Юля непонимающе посмотрела на него. Когда она о чем-то говорила?

— Ты говорила, что кого-то убьешь, — напомнил Игорь.

Тут Юля всё вспомнила, отвлеклась наконец от мечтаний о сдергивание очков (и не только очков) с Ребушинского и снова разозлилась.

— Это я про Юрину жену! — воскликнула она и принялась расхаживать по кабинету, в лицах разыгрывая то, что случилось в кафе на площади. Говорила она страстно, пылая негодованием и заставляя Ребушинского чувствовать себя чуть ли не извращенцем, потому что привлекала она его со страшной силой. Оказалось, что Лара тоже знала толк в психологическом воздействии, поэтому пришла навстречу в потрясающем костюме от знаменитого московского дизайнера, но впрочем тут же скисла, потому как Юлины бирки её тоже не порадовали. В первый раз за долгое время Юрина сестра вспомнила мать добрым словом за привитое умение одеваться и стиль вообще.

Лариса попыталась вести в беседе и нашла много болезненных мест, куда можно было нанести удар, чем она с удовольствием и занялась, кусая Юлю подобно кобре и не давая ей перейти в наступление. Эта манера, тем не менее, принесла гораздо больше пользы, чем Ларисе хотелось бы.

— Эта подлая гадюка готовилась, в этом нет сомнения! — Юлия уселась наконец напротив Ребушинского, сверкая глазами. — Она говорила про нашу мать, про мои проблемы на работе, про дом и про Машу! Откуда бы ей знать это, если в городе она не так давно, а бывает она здесь наездами, как она сказала? Она совершенно точно, вот можешь поверить моей интуиции, искала информацию и планировала, как она впустит коготки в моего брата! И ведь ей это почти удалось! И Маша еще пропала! Если я узнаю, что это она в этом виновата, я… я…

Тут Юля запнулась, не зная, какую кару наслать на голову противной Лары Лариной.

— Обломаешь ей эти коготки? — предложил свой вариант Ребушинский, решив выбрать не слишком кровожадный.

— Нет, — вдруг усмехнулась Юля. — Сегодня это уже сделал Артемис. Умная, умная собака! — поцеловала она песика в нос.

— Что случилось? — с любопытством спросил Игорь.

— Она попыталась его погладить, приговаривая, что даже такая дохлая собачонка нашла-таки себе пристанище! А он возьми и вцепись ей в палец! Визгу было! — довольно произнесла Юлия. — И да, я злорадствую, можешь не смотреть на меня! Пусть я буду стервой, но я не жалею об этом.

— Я вижу, — попытался скрыть улыбку Ребушинский. Она нравилась ему неимоверно.

— Игорь, мне нужна помощь! — вдруг сказала Юля серьезно.

— Всё, что смогу, — немедленно ответил журналист.

— Мне нужно пробить один номер, — сказала Юля, глядя на него. — Это очень важно.

Официальное делопроизводство

Ева, которая вот уже минут десять украдкой подсматривала за Лёшей из-за экрана компьютера, нахмурилась и прислушалась, подняв голову. Где-то в отдалении слышался странный шум, будто мартовский кот делил территорию со своим собратом. Или оперная певица невпопад распевалась перед представлением. Или болгарку заело, и она завывала, пытаясь прокрутить диск.

— Что там происходит? — недоуменно спросил Леонов.

— Не знаю, — пожала плечами Ильина, продолжая слушать: шум приближался.

Через парк секунд они получили ответ на свой вопрос. Дверь кабинета распахнулась, и в кабинет вошёл каменно-спокойный внешне и полыхающий внутри Трегубов, который тащил за собой упирающуюся и вопящую Лару. Она не была похожа на ту вальяжную и спокойную даму, которая пришла к майору десять дней назад. Ева подняла брови и открыла рот, слушая, какие виртуозные эпитеты женщина подбирала для своего бывшего мужа.

Трегубов дошел до своего стола и усадил Ларису на стул. Она немедленно подскочила, готовая вцепиться Юре в лицо, так по крайней мере показалось Еве.

— Сядь! — повысил голос Трегубов, и Лара вдруг почувствовала, что стоит сделать так, как он говорит. Этот неизвестный ей мужчина к её истерикам, вполне возможно, отнесется без должного благоговения. Ильина изумленно открыла рот. До этого момента ей не доводилось сталкиваться с майором, который работал с подозреваемым по полной программе, без поблажек. Зрелище было впечатляющее.

— Ты не имеешь права! — решила все же выразить свое негодование Лариса.

— Права на что? — поинтересовался Трегубов, скидывая пиджак и доставая из сейфа папку с делом. — Я попытался доставить в участок подозреваемую, ты оказала сопротивление, пришлось применить соответствующую предписанию силу.

— Подозреваемую?! — взвизгнула Лариса. Леонов поморщился, но про себя улыбался. Вот теперь он узнавал майора Трегубова, которому нужно добыть нужную информацию и при этом не давать допрашеваемому расслабиться. Капитан радовался, потому что давно нужно было разговаривать с Лариной именно в таком ключе. Интересно, что заставило его друга к этому прийти? — С какого это времени я подозреваемая?

— С тех самых пор, как Екатерина Львова написала официальное заявление по моей просьбе, — ответил Трегубов, развязывая узелок на папке. — Дело официальное, всё уже подшито, материалы собраны, и тут вырисовывается любопытная картина. Человек, который последним видел Артема, способствовал его переезду в Затонск, разрыву отношений с семьей и уединенному образу жизни по весьма прозаичным, по его словам, причинам. Кроме того, проходит три дня до того, как этот человек начинает искать Львова, хотя знает, что даже один день без соответствующих препаратов прожить ему будет тяжело.

— Но я же сама пришла к тебе! — снова закричала Лариса. — Я ведь первая заявила в полицию!

— Капитан Леонов, уведомите, пожалуйста, госпожу Ларину, каков процент виновных в смерти пропавших, среди тех, кто первыми обращаются в полицию.

— Семьдесят процентов, — немедленно ответствовал Алексей.

Трегубов развел руками и взял один из документов папки. Лара неверяще смотрела на него. Она не была готова к тому, что здесь происходит, и уж явно не за тем она садилась в машину к Юре. Как теперь поступать? Как себя вести? Пока она не знала. Единственное, что она понимала точно — Трегубову она этого никогда не простит.

— Лейтенант Ильина! — сказал Юрий, и Ева немедленно вытянулась в струнку и посмотрела на него. — Фиксируйте показания. Мы начинаем допрос.

— Есть! — бодро ответила Ева и в секунду оказалась за компьютером.

— Я ведь все тебе рассказала, — пытаясь сдержать злость, произнесла Лариса. — Ты уже спрашивал меня обо всем.

— Рассказала, — согласился Трегубов, — но ни одной буквы из того, что было тобой сказано, не соответствовало действительности. Я все проверил, каждую строчку. Неужели ты думала, что я поверю тебе на слово?

Лариса потрясенно уставилась на него.

— Ты ведь сама говорила, я — поганый мент, — усмехнулся Юрий. — Это истинная правда. Итак, под запись: сегодня, двадцать девятого апреля две тысячи пятнадцатого года, проводится допрос Ларисы Константиновны Лариной по делу о пропаже Артёма Сергеевича Львова. Начнём!

Бесценное время

Маша вся извелась. Ноготь и на второй руке был обкусан до основания. Сидеть в четырех стенах сил больше не было. Ей нужно было увидеть Юру. Увидеть и поговорить! Она столько узнала за это время, что было просто необходимо передать это лично! Так просто, через чужие руки, это сделать не получится. И к тому же её снова терзало чувство надвигающейся опасности. Нужно обязательно увидеться с Юрой! Девушка досадливо цыкнула на саму себя и уселась за столик у окна. Уже ковер истерла, расхаживая туда-сюда. Толку-то ходить! Взгляд её снова упал на телефон. Нет, пора уже оставить все страхи и вести себя по-взрослому. Она почти не спала всю эту неделю, думая о том, что же именно произошло между ней и Юрой. Она, как Маша поняла в конечном итоге, противоречила сама себе. Эмоции взяли верх над разумом, о чем ей сразу и сообщил Яков Платонович, а потом мягко подтвердила Анна Викторовна, и всё, что она сделала, было совершено под влиянием чувств, а никак не головы.

Логика была нарушена, и она поняла это только теперь. Почему она была так слепа? Ведь до этого момента Провидение ни разу её не обмануло, так с чего же сейчас она имеет так мало веры в то, что в этот раз не будет иначе. Вот что она видела? Что она приедет в Затонск, увидит Юру в реальности, спасет его, и они друг друга полюбят. Так? Так! Все случилось в точности! Сны не врали. Что она видела потом? Что они будут счастливы, а потом их ждет разлука. И вновь всё в точку! А дальше? А дальше… темнота. Ничего о том, что будет после разлуки, Маше не приходило. Ни в снах, ни в видениях. Будущее будто заканчивалось здесь, на этой точке. Так что же, это конец? Нет, теперь Маша совершенно точно была уверена, что теперь ей развязывали руки. Небеса будто говорили: мы исполнили то, что нам положено, мы привели тебя к тому, кто тебе предназначен, сделали всё, чтобы вы встретились, а теперь, дорогая Мария Штольман, всё в твоих руках. Какой выбор сделаешь, так и будет. И нечего винить Провидение! Человек — существо со свободной волей! Он сам отвечает за свою судьбу.

Так почему ей потребовалась целая неделя, чтобы осознать это? Она ведь даже не знает, что вообще по этому поводу думает теперь Юра, который за семь дней тоже, наверное, успокоился и дошел до какого-то разумного вывода. Так что сидеть тут, как девица в башне, в ожидании прекрасного принца! Хватит бояться, ведь именно страх подгонял её в ту ночь, заставляя быстрее собирать вещи и бежать из квартиры Юры. Она не могла дальше там оставаться. Она не хотела услышать из уст Трегубова что-то вроде мороженой рыбы или дуры полоумной, коими когда-то наградил её Себастьян. Она просто не пережила бы этого. Это потом, когда Маша проведет третью бессонную ночь, она поймет, что даже в запале Юра ни разу не сказал ничего катастрофически обидного, но в тот момент боль и страх вышли на первый план и не позволили ей принять разумное решение. Всё ведь уже однажды было, всё могло повториться и превратиться в тот кошмар, которым закончился её прежний демарш против судьбы. Она тогда ещё не понимала, что судьба лишь дает человеку шанс, а воспользоваться им или нет, решает он сам.

Маша нервно провела рукой под левой грудью. Ощущение тревоги не исчезало, напротив, стало только сильнее. Что такое? Что готовится? Взгляд её снова упал на телефон. Нужно позвонить Юре.

— Может, позвонишь? — спросила Анна Викторовна, появляясь рядом.

— Да, позвоню, — кивнула Маша и потянулась за телефоном.

— Вот и хорошо! — обрадовалась Аня. Она ждала именно этого — момента, когда эмоции отступят и начнется движение навстречу друг другу. — Давно пора!

— Ты думаешь? — спросила девушка. Ей очень важно было услышать подтверждение своих мыслей.

— Обида, страх и желание сделать побольнее — плохие советчики, — заметила Анна. — Они тратят драгоценное время, которого и так отмерено слишком мало.

— Ты много потратила? — с пониманием спросила Мария.

— Полтора года! — серьезно ответила Анна Викторовна. — И сейчас жалею. И речь шла не о банальной однодневной ссоре, а о гораздо более серьезной причине. Не теряй время, дорогая! Оно невосполнимо!

Маша кивнула и нажала кнопку включения на телефоне. Позвонить она не успела. Перед ней появился дух мужчины, уже приходивший к ней ранее, испугав её, потому что под сердцем свернулась та самая спираль, которая говорила ей о том, что время на исходе.

— Поторопись! — сказал призрак. — Поторопись! Всего полчаса осталось! Иди в «Морошку»! Иначе все будет зря!

Недостаток провианта

Трегубов потер лицо и потянулся, недовольно поморщившись. Мышцы затекли, шея ныла. Неудивительно, ведь он просидел над бумагами часа два кряду. Интересная вырисовывалась картина. Завтра ранним утром им с Леоновым и Ильиной следует направиться сразу в три места, а ему самому еще позвонить в Москву, чтобы проверить кое-что. Жаль, что он не просмотрел файлы, присланные Машиным братом, до того, как они допросили Лару. Последние её показания уже были похожи на правду, с этим можно было работать. Непонятно лишь, почему она раньше не рассказывала эту версию — ничего криминального в отношении самой Ларисы в её словах не было. Юрию в этом виделась двойная, а то и тройная игра, понять которую ему было пока сложно. Вдруг зверски захотелось закурить — привычка вредная, лет в двадцать изведенная под корень, но неожиданно напоминающая о себе в моменты вот такого мыслительного и душевного напряжения.

Юра заставил свои слабости умолкнуть (пора бы уже, что и говорить), отложил последний листок и задумался. Да, завтра они должны ухватить нужный кончик. Пока вариантов было несколько и все очень перспективные. Трегубов склонялся к одному из них, но отвергать все остальные тоже не хотел. Каждый факт требовал проверки. Его взгляд упал на телефон. Надо позвонить! Он сейчас это сделает! Обязательно! Юра достал записанный на клочке бумаги номер телефона, который дал ему Ребушинский, и уставился на него, ожидая неизвестно чего — например, что он сам собой наберется и свяжет его с Машей наконец. Она не спала, хотя было уже поздно, — он это чувствовал. Да, пора звонить! Он протянул руку и обнаружил, что телефон не включается. Что за черт? Сколько он ни жал на кнопку, толку не было. Лишь в последний раз экран слабо вспыхнул перед тем, как вновь погрузиться во тьму. Ну конечно — он забыл его зарядить! После нервовыжимающей беседы с Ларой, после звонка Ребушинскому, после поездки домой с мыслями о том, звонить сразу или потом, Трегубов просто не подумал об этом.

Подключая провод к разъему, Юра размышлял о том, не является ли это каким-нибудь знаком, в которые так верила Маша. Может, ему не стоит все же звонить? Может, еще не время? Нет, довольно сомнений — и так слишком много упущено! От колебаний его избавила Муська, которая вальяжно вошла в комнату и села на пороге, щурясь и принюхиваясь. Она нынче не благоволила к хозяину, в руки ему не давалась, но кормления требовала регулярно. Вот и сейчас её миска была пуста, а настроение ухудшалось с каждой секундой.

— Ты есть хочешь? — спросил Трегубов.

Муська повела кончиком хвоста, но с места не сдвинулась.

— Я готовить тебе не могу сейчас, — принялся оправдываться Юра. — Могу корма дать.

Муся снова дернула хвостом, в этот раз уже раздраженно. Конечно, готовить ей он не будет, чай не Маша! А Маши теперь нет, так что прощайте щучья икра с толстолобиком и паровое мясо. И почему хозяин её не вернет? Накричал, а теперь на диванах рассиживается!

— Сейчас дам, — вздохнул Трегубов и встал, чтобы насыпать в миску кошке сухого корма.

Открыв дверцу, он обнаружил, что пакет пуст.

— Это что же, я тебе уже все скормил? — растерянно спросил он, заглядывая внутрь.

Муська совершенно потеряла веру в человечество. Ведь вчера же разговор был точь-в-точь: он так же ей предложил корм вместо, скажем, горбуши в сливках, и высыпал последнюю сиротливую порцию в её миску. И даже не зашел за новым пакетом! Нет уж! Возвращайте скорее Машу! Она бы такого не допустила.

Юра посмотрел в глаза своей кошки, увидел всё, что она о нем думает, и понял, что если он хочет дожить до утра, то корм ему придется добыть любой ценой.

— Я сейчас вернусь! — предупредил он Муську, направляясь в прихожую. Кошка ему не поверила, но решила дать ему шанс — вдруг он исправился. — Схожу до «Морошки» и обратно!

Муся милостиво повела ухом и уселась в позу богини Бастет у дверей. Трегубов взял ключи, кошелек и вышел на улицу. До круглосуточной «Морошки» было пять минут ходу.

Покушение

Телефон снова выдал печальную трель, говорящую о том, что телефон Трегубова выключен или находится вне зоны доступа сети, и Маша с раздражением сбросила вызов. Она злилась по большей части на саму себя, ведь она делала всё это время то же самое, но тревога не отступала, и оставалось только злиться, чтобы не скатиться в панику. Спираль внутри сжалась до такой степени, что даже подташнивало. Сколько там? Осталось десять минут, ехать совсем недолго. Она должна успеть.

— Нельзя ли ехать побыстрее? — попросила Мария, желая выиграть себе пару минут.

Водитель взглянул на неё в зеркало, ничего не сказал и прибавил газу. Лицо у девушки было очень уж взволнованное, мало ли что у неё стряслось.

— Успеешь, успеешь, — успокоила её Анна, сидевшая справа от девушки. Она в отличие от праправнучки безумного напряжения не чувствовала, но была рядом на всякий случай. — Тебе, кстати сказать, привет от Николая Васильевича. Очередное спасибо тебе передает.

Маша покосилась на Анну и вздохнула. Да уж — спасибо. Наломали они с Юрой дров, какая уж тут благодарность! Ну ладно, еще не все потеряно! Еще есть возможность все исправить.

— Приехали, девушка! — затормозил у магазина водитель.

— Спасибо! — сказала Маша и, заплатив за поездку, вышла из такси. Юры нигде не было, но спираль уже пульсировала, говоря, что нужно быть начеку.

— Я осмотрюсь, — сказала Анна Викторовна и исчезла. Мария встала на углу, посматривая по сторонам.

Юра же, закрыв за собой дверь, повернулся и столкнулся со своей соседкой, которая возвращалась с пустым ведром от мусоропровода.

— Здравствуй, Юра! — ответила женщина на его приветствие и помедлила около входа в свою квартиру. — Скажи-ка, а Маша скоро вернется?

Трегубов опешил. Он не ожидал, что его личная жизнь стала таким общественным достоянием, что соседи уже отмечают отсутствие или наличие Маши в его квартире.

— Надеюсь, — ответил майор, не зная, как именно реагировать на такие высказывания.

Соседка подняла брови.

— Как вернется, ты скажи ей, чтобы она ко мне зашла, а то я так и не записала рецепт той настойки, которую она мне от суставов давала. Она уж закончилась, а новой взять неоткуда! Я уж измаялась вся. Плохо, что её ещё нет!

С этими словами женщина зашла к себе, а Юра стал медленно спускаться по ступенькам. Плохо, спору нет, чего уж хорошего! Как Маша успела так близко сойтись с нелюдимой Юриной соседкой, Трегубов не знал, но этот факт в очередной раз доказывал, что Мария Штольман девушка удивительной красоты, внешней и внутренней. На улице было тепло, впереди сверкала жёлтая вывеска «Морошки», неподалеку шумела развеселая молодая компания. Всё было бы очень неплохо, если бы не остуствие Маши. С ней идти за едой для Муськи было бы куда как приятнее. Она бы нашла в «Морошке» какой-нибудь экзотический продукт, вроде пикулей или мармита, на который Трегубову и в голову бы не пришло бросить взгляд, и принялась бы читать состав и искать производителя, с сомнением хмуря брови. А потом, решив, что всё хорошо, положила бы все это в корзинку и назвала бы такое блюдо, от мыслей о котором у Трегубова и Муськи автоматически началось бы слюноотделение. А еще Маша всегда покупала брелок на кассе, деньги за который шли в детские дома, а сам брелок дарила случайному ребенку на улице. Эх, да что там говорить, нужно вернуться домой и ей звонить. Так больше жить нельзя!

Дойдя до угла улицы, Юра нахмурился и принялся вертеть головой, оглядываясь по сторонам. То самое чувство, которое преследовало его сегодня в машине, вернулось, — за ним наблюдали! Никого подозрительного в обозримом пространстве тем не менее не было. Странно. Инстинкт вопил, что что-то неладно, но понять, что именно, не удавалось. Юрий шагнул на мощённый брусчаткой тротуар перед магазином, когда услышал сзади визг шин на асфальте: прямо из-за кустов на всей скорости стартанула машина. И ринулась прямо на него. Трегубов постарался развернуться и отскочить, но уже понимал, что не успеет. Внезапно его схватили за рукав и дёрнули назад со всей силы. Юра потерял равновесие и упал, придавив собой того, кто его опрокинул. Машина проехала мимо, сантиметрах в пяти от подошвы Юриных ботинок, и скрылась за углом. Трегубов проводил её взглядом, а потом опомнился и сел на землю, развернувшись. В нос ударил знакомый морской аромат, а перед его лицом заиграли всеми оттенками синего самые удивительные на свете глаза.

— Привет, — сказала Маша, неловко потирая локоть, и улыбнулась

Цивилизованное общение

Трегубов с одной стороны блаженствовал (все его грезы о Маше, читающей этикетки в магазине, сбылись в полной мере), а с другой — медленно поджаривался, будто в аду на сковородке. После того, как он как болван пялился на неё, пока они сидели прямо под чахлой березкой у «Морошки» (крайне нелогичная ситуация с точки зрения ботаники), Мария некоторое время делала то же самое, а потом, когда стало понятно, что продолжать в таком духе невозможно (земля не слишком прогрелась, а вокруг постепенно собиралась толпа), решила взять всё в свои руки. Протянув руку (ей-богу, получилось, как у королевы, выходящей из кареты), она заставила Юру помочь ей подняться, мило улыбнулась зевакам и потянула Трегубова в магазин, по дороге выяснив, зачем он вообще туда шел. Услышав про Муську, Мария всплеснула руками, и они отправились выбирать необходимое — кошачий корм — и чрезмерное — терпуга, сливки и зеленый лук, который Юрина кошка (что он выяснил ща последний месяц) особенно любила.

Закончив с Муськиными пристрастиями, Маша, все так же вежливо и безмятежно, поинтересовалась, есть ли дома что-то к чаю, потому что ей срочно нужно было что-то сладкое, чтобы заесть нервы — так говорил её дедушка в её детстве, о чем она Трегубову и поведала. И вот, поняв по Юриному неопределенному мычанию весь трагизм ситуации, Маша превратила что-то к чаю в полную корзинку продуктов. Сейчас она исследовала протертые томаты, доводя Трегубова до белого каления оттого, что делала она это так же цивилизованно и доброжелательно, пока у него тут температура уже достигла своего максимума. Волосы у неё на затылке пушились, светясь под магазинными лампами, а с высоты своего роста он видел ямочку между ключицами в вырезе Машиной кофточки. Наваждение, не иначе! Сейчас ему было глубоко плевать, колдовство это или нет. Рядом с ней все эмоции бурлили и переливались через край, жизнь была удивительна, голова кружилась и хотелось беспрестанно улыбаться. Он был живой, целиком и полностью, несмотря на проблемы и жизненные сюрпризы, впервые со времени смерти отца. И пенять на судьбу за такой подарок было верхом глупости!

— Сделаем аранчини! — постановила Маша и положила томаты в корзинку. — И нужно понять, кто именно на тебя покушался, — добавила она, стараясь не слишком на него пялиться. Она не видела его целую неделю и уже забыла, какой он красивый.

— Я уже позвонил Лёхе, — ответил Трегубов, рассматривая широкую бездну Машиного зрачка, постепенно завоевывающую морскую синь.

— Позвони еще раз, — попросила Мария. — У нас есть номер машины.

Юра уставился на неё, соображая, как же она умудрилась запомнить цифры, если он точно помнит, что все было заляпано грязью. Потом вспомнил, что у неё есть гораздо более могущественные источники информации и почувствовал, как мурашки бегут по спине. Тем не менее, Трегубов неожиданно поймал себя на мысли, что ему хочется улыбнуться. Как же ему нравились такие штуки! Он кивнул, улыбаясь глазами, и Маша обрадовалась.

— Нужно идти, — заметил Юра. — Я обещал Мусе прийти через десять минут, а прошло уже полчаса, не меньше. Она не простит, потому как не в настроении.

— Ничего! — бодро сказала Маша, подходя к кассе. — Мы её умаслим!

Это «мы» вдруг наполнило Трегубова таким теплом, что ему стало жарко. Однако тут же все обидные слова, сказанные Маше, явственно зазвучали в ушах, поганя всю радость. Нет, невозможно так! Ведь она ведет себя так, будто ничего и не было! Это неправильно!

— Маша, я… — произнес он, но Мария вдруг повернулась к нему и покачала головой.

— Давай дойдём до дома и покормим Муську, — сказала она. — Я не могу сейчас об этом говорить. Просто не могу.

Трегубов кивнул, вдруг почувствовав за этими простыми словами безумную неделю, с такими же бессонными ночами, как и у него, с мыслями, разъедающими душу, с сомнениями, обидой, неуверенностью и страхом. Она так же, как и он, дошла до этого момента, когда они могут вот так стоять в магазине, выбирать продукты и разговаривать почти цивилизованно, через семь дней внутренних терзаний и боли.

— Давай, — сказал Юра, чувствуя, что стыд заливает его изнутри, в очередной раз напоминая, что он струсил. — Давай покормим Муську и поговорим дома.

Нецивилизованное общение

Муська, испытав гастрономический экстаз, в упоении развалилась под столом и уже минут двадцать вылизывалась с особой тщательностью. Налим в собственном соку с зеленым луком — это вам не сухой корм, пусть и с красочным описанием на упаковке. Кошка настолько подобрела, что даже позволила повеселевшему Трегубову два раза погладить себя по спинке. Она еще не знала, приехала к ним Маша насовсем или нет, поэтому мнения своего в целом не меняла, но на всякий случай милостивое свое отношение выразила, чтобы хозяин понял, как хорошо, когда на кухне пахнет налимом и рисовыми шариками с мясной начинкой, а не кофе и больше ничем.

— Вот, собственно, меня и понесло, — завершил свой рассказ Юра Машиной спине, покуда её владелица мыла посуду, не разрешив это сделать майору. Трегубов не мог больше молчать, поэтому он начал говорить, как ему казалось, связно и логично, а на самом деле эмоционально и порывисто, и рассказал всё от самого начала до его выводов относительно собственной глупости и трусости. Выговорившись, Юра вдруг почувствовал, что безумно устал и снова боится, потому что все это время Маша ничего ему не отвечала, а только мыла посуду и периодически ласкала Муську, которая выражала свои кошачьи любовь и привязанность необычным для неё способом — валилась в ноги, тыкалась головой в ступню и мурчала, как трактор.

— Ты мне что-нибудь скажешь? — спросил Трегубов, который за неделю молчания измаялся и теперь не мог ждать.

— Скажу, — ответила наконец Маша и выключила воду. — Ты в корне неправ.

— Я согласен, — подтвердил Юра, с облегчением осознавая, что она не собирается отгораживаться от него трехметровой стеной безмолвия, а идет на контакт. — Я был совершенно неправ, накричал на тебя, не слушал, уехал, не поговорив с тобой. Ты прости, я тогда… в общем, неправ был.

— Ты имел право рассердиться и имел право уехать, чтобы проветрить голову, — покачала головой Маша. — Я говорю не об этом. Ты в корне неправ, считая, что то, что ты ко мне чувствуешь, это морок той лесной колдуньи. Это твоя вина.

— Что? — пораженно спросил Трегубов. Вот этого он точно не ожидал.

— Это так не работает, — улыбнулась Маша. — Любовь — такая материя, которую вот так просто, по мановению волшебной палочки, нельзя насадить кому-то в душу. Поэтому то, что происходит между нами, — это не волжба и не колдовство.

— А что же это? — спросил Трегубов, который теперь вообще ничего не понимал.

— Ты, — снова усмехнулась Маша. — Ты встретился когда-то с неким могущественным существом, которое сжалилось над маленьким мальчиком и не только не погубило его в болотах, а решило исполнить его пожелание.

— Ну вот же! — воскликнул Юра, который опять ухватился за её фразу.

— Нет, — взмахнула рукой Маша. — Не вот! Ты сказал этой фее, какую женщину тебе надо, во всех подробностях, и она нашла среди всех людей на земле ту, которая полностью соответствует этому запросу. Тебя не заставляли в меня влюбляться, ты сам меня позвал! И меня не подстраивали под тебя! Я просто такая, какая есть. И именно такая я подхожу тебе, понимаешь!

Юра глядел на Машу, открыв рот.

— Это что же, эта… ммм… фея отыскала мне на планете Земля идеальную для меня женщину и потом привела её… то есть тебя в Затонск?! — наконец спросил он наконец. Если бы его сейчас познакомили с пришельцем с Марса, он бы не удивился, ей-богу! Он все передумал за эту неделю, но такое ему и в голову не пришло.

— Да, — кивнула Маша. — Так что ты в корне неправ, считая, что то, что между нами, — следствие помутнения разума или волшебство. Да, я всё знала, не отрицаю, но ты и сам видишь, что адекватно отреагировать на что-то подобное сложно.

— Так ты тоже?.. — Трегубов неопределенно повел рукой, выражая все то, что он пережил за это короткое время.

— Я? — вдруг истерично выкрикнула Маша. — Я тоже, да! Я видела тебя во сне лет с пятнадцати! Я не знала тебя лично, но при этом знала о тебе всё. Как ты думаешь, чем живешь, что чувствуешь, как относишься к миру! Десять лет снов, видений, туманных намеков и понимания, что ты — мой человек. Только в отличие от тебя я не встречалась с феями и не просила у них тебя. Я не знала, что за человек мне нужен, я не знала себя толком в тот момент! Ты — замечательный, умный, хороший, я люблю тебя всем сердцем и душой, но я могу сидеть на твоей кухне, и разговаривать с тобой, и узнавать тебя по-настоящему всего полтора месяца, а люблю я тебя почти десять лет! Потому что невозможно не влюбиться в человека, который когда-то был создан для тебя! Ты понимаешь, какого это — любить человека десять лет, не имея возможности к нему прикоснуться? Да даже просто увидеть его наяву?!

Маша схватила белую тарелку с поддона около раковины и швырнула её со всей дури в стену напротив. Муська с интересом подняла голову. Вот-вот, правильно! Хорошо, что Мария вернулась. Так скучно без неё было: сидишь, на хмурого хозяина смотришь! А теперь вон что — тарелки летают! Очень хорошо, что она дома.

— Ты кинула в меня тарелкой! — неверяще сказал Трегубов, пребывая в крайней степени изумления, и встал с табуретки.

— Да! — выкрикнула девушка и расколотила второе блюдце об пол.

Юра ошеломленно посмотрел на осколки, а потом на тяжело дышащую Машу. Видимо, время цивилизованных разговоров закончилось.

Признание

Следующую тарелку Трегубов поймал на лету и аккуратно пристроил на полочку у дивана. Под сокрушительной силой Машиного тарелочно-бомбардировочного наступления, яростно-отчаянного сияния её глаз и бешеного водоворота эмоций, который просто сбивал его с ног, он постепенно отступал в прихожую. Муська мыться перестала и с любопытством следила за происходящим. Нет, как же интересно! Пусть Маша никогда не уходит! А то никаких развлечений в её скучной кошачьей жизни! Юра же, получивший небольшую передышку, поскольку Мария обернулась в поисках того, что еще можно расколотить, ведь мытые тарелки закончились, вдруг обнаружил у себя внутри источник невероятного потрясения, неверия и безумной радости, от которого волнами расходилась горячая рябь, не дающая ему и слова сказать. Он мог только молчать и чувствовать. Маша схватилась за кастрюлю, и майор понял, что говорить придется срочно. Летающие тарелки его кухня еще могла пережить, а вот кастрюлю — вряд ли!

— Стой, стой, стой! — воскликнул Юра, выставив вперед руки и на всякий случай готовясь ловить кухонную утварь, если Маша его не услышит. Девушка замерла, тяжело дыша и сжимая ручки кастрюли. — Ты в самом деле это сказала?

Маша прищурилась, но ничего не ответила.

— Ты меня любишь? — спросил Трегубов с замиранием сердца. От солнечного сплетения разошлась очередная волна, подняв волоски на предплечьях. От того, что он сейчас услышит, зависело многое, чуть ли не вся жизнь. — Уже десять лет?!

Мария поджала губы, вздохнула, не отрывая взгляда от майора, а потом прикрыла глаза и поставила кастрюлю на стол.

— Да, — кивнула она. — Люблю! И все про тебя знаю. Я знала, когда тебе было плохо, знала, когда ты грустил или радовался, знала, какой ты и чем ты живешь. Я только самого тебя не знала!

Трегубов открыл рот. Всё изумление внутри испарилось, покинули его страх и сомнения. Осталась только радость, пенистая и бурлящая, льющаяся через край. Это было чудо, такое же, как все те чудеса, который происходили с ним с тех самых пор, как Мария Штольман, удивительная волшебница, говорящая с мертвыми, владелица бездонной сумки и сапфировых глаз спустилась на перрон города Затонска. Он был любим столько лет, причем любим человеком, который был создан для него! Любим по-настоящему, потому что Машины глаза лгать не могут. Это он сам смотрел на мир сквозь призму своего собственного страха, поэтому заставлял себя сомневаться и не верить в то, что такое возможно в настоящей жизни. Теперь он видел всё ясно, потому что пелена спала с его глаз, а самое главное — с его сердца. Он был любим! Тогда, когда ему казалось, что жизнь кончена, когда хотелось выть от боли и отчаяния, когда он был предан и не чувствовал, что нужен хоть кому-то. Когда был ранен, отвергнут сам собой и не верил ни во что — он был любим. Возможно, именно это раз за разом возвращало его на правильный путь.

Но Бога ради! Зачем Провидению это было нужно? Зачем нужны были эти десять лет? Зачем вместо вот этого — радости, любви и желания — нужны были Лара, Себастьян, бессонные ночи, сомнения и попытка прорваться сквозь эту жизнь без особых потерь? Неужели нельзя было просто соединить их тогда, когда ни один из них еще не обжегся, не страдал и не приобрел себе багаж прошлого? Трегубов уже понял, что ничего в жизни бывает просто так, он понял это недавно, но осознавал теперь с отчетливой ясностью. Возможно, встреться они с Машей раньше, все было бы проще и легче, это без сомнения. Но так ценить то, что он приобретал сейчас, Юрий бы не смог. В данный момент он даже не знал, как назвать то, что творилось у него внутри. Безусловная любовь. Дар небес. Чудо. Мечта, ставшая явью. Но в то же время реальная, живая, горячая, пылкая, безумно прекрасная женщина. Его женщина. Двадцать два года его женщина, как оказалось. Десять лет по её летоисчислению. Он опоздал на десять лет, но теперь терять время отказывался.

— Я тебя люблю, — сказал Юра, шагнул вперед и обнял Машу за плечи. — Не десять лет, а всего месяц, но люблю.

Сказав это, он наклонил голову и поцеловал её. Муська фыркнула и снова стала вылизываться. Это было неинтересно. Это надолго и её не касается.

Точка бифуркации

— Так что там с этим твоим Себастьяном? — поинтересовался Трегубов, закидывая руку за голову.

— Серьезно? — глухо спросила Маша снизу. Шевелиться она не могла, но добавить изумления в голос у неё получилось. — Ты сейчас об этом спрашиваешь?

— Почему нет? — улыбнулся Юра и подтянул Марию наверх. В отличие от неё он был переполнен энергией. Вся апатия последних дней испарилась, на её место пришли понимание ситуации, уверенность в прошлом, настоящем и будущем и робкое, давно забытое, но набирающее силу ощущение счастья.

Маша приоткрыла глаз и выразительно посмотрела на Юру, чтобы сразу были заметны разгромленная кровать, их обнаженные тела и Муська, недовольно поглядывающая на них из коридора. Могли бы уже и ей уделить немного внимания! Она тоже всю неделю была сама не своя. Надо и её пожалеть!

— Он не мой! — отвергла все подобные заявления Маша, видя, что Трегубов смотрит на неё не менее выразительно и ждет ответа. — Никогда не был, если задуматься. Но задумываться я стала слишком поздно.

— Почему ты сказала, что стала с ним встречаться из-за меня?

Маша тяжело вздохнула и откинулась на спину. Она не любила возвращаться в тот период, но нужно было наконец решить все окончательно, поэтому придется говорить.

— Мне тогда едва сравнялось восемнадцать, — пояснила Мария. — Я уже три года видела тебя во снах, ко мн приходили умершие, все шло своим чередом. Именно тогда я впервые по-настоящему осознала, что судьба — это не шутка. Всё предрешено, так я тогда полагала. Пути назад нет, я не могу ничего изменить. Всё решили за меня, и я бесправное мелкое существо, букашка, мнение которой не стоит учитывать. И пройдёт еще много лет прежде, чем мы с тобой встретимся.

Маша замолчала. Трегубов внимательно смотрел на неё, пытаясь примерить её состояние на себя. Получалось плохо. Кто-то решает все за него? Нет уж, спасибо!

— Именно тогда я в первый раз услышала о том, что мои родители знали о том, что им предрешено, — проговорила девушка. — Они знали, что разобьются в аварии, но спасут при этом много других жизней. Для меня тогда это было, как красная тряпка для быка. Я восстала против всех и вся, против небес, судьбы, семьи, прошлого и своего дара. Я решила, что должна доказать, что могу выбирать сама. Могу решать сама. Ну что же, — усмехнулась Маша, — решила и выбрала.

— Себастьяна? — уточнил Юра.

— Да.

— Который называл тебя мороженой рыбой и не ценил то, что ты у него была? — продолжал допрос Трегубов.

— Да, — улыбнулась Маша.

— Я чувствую, что мне стоит поехать в Париж и поговорить с ним, — мрачно сказал Юра, которому совершенно не понравилось, как подлый (да-да, отличное слово) Себастьян обращался с его Машей.

— Ты как Витя! — сказала Мария, приподнимаясь на локте. — И Яков Платонович. И дяди, и дедушки. Они в очередь выстроились, чтобы учить его манерам.

— Правильно! — одобрил семейный подряд Штольманов Трегубов.

— Я не дала. Я ведь и против них бунтовала. Сама, значит, сама. Всё им докажу. Им, небесам и самой себе.

— Ты смирилась с тем, что все уже решено за нас? — поинтересовался Юра. Он пока об этом не думал, но на данный момент это ощущалось жутковатым и отдаленным гудением в затылке.

— Это не так, — помотала головой Маша. Пружинки волос взлетели и запрыгали вокруг её лица. — Я была не права и выяснила это только вчера. Жизнь предоставляет нам выбор. Всегда. Провидение, бог, судьба, называй это, как хочешь, ставят тебя в те место, время и условия, которые для тебя будут лучше всего. Но эта высшая воля не решает за тебя, как ты воспользуешься тем, что ты имеешь. Это только ты сам можешь выбрать. Мои родители могли остаться в живых, но они решили, что их две жизни не важнее тех десяти, которые в конечном итоге не были прерваны. Но они имели возможность решить все в свою пользу и знали об этом. Так и в нашем с тобой случае, понимаешь?

— Ты хочешь сказать, — помедлив, произнес Трегубов, — что нас с тобой свели в данной конкретной точке времени и пространства, а дальше мы должны сами строить свое будущее?

— Именно так, — улыбнулась Маша, радуясь, что он так быстро её понял.

Юра улыбнулся в ответ. Это он мог принять. Это было правильно.

Недруг из прошлого

— А Лесовичок? — невнятно спросил Трегубов, не вытаскивая щётку изо рта. Их с Машей переполняла энергия, и оба проснулись в пять утра. Маша впорхнула в ванную, напевая, приняла душ и направилась на кухню ублажать Муську. Кошка блаженствовала. Второй день подряд её кормили вкусной рыбой, гладили, ласкали и развлекали летающими тарелками и деталями одежды. Да и между её хозяевами все ладилось, так что можно было без зазрения совести есть и помуркивать от удовольствия. — Откуда ты его знаешь? Он ведь совершенно точно был на той поляне!

Маша с удовольствием осмотрела майора в одних боксерах, который вчерашней ночью окончательно осознал, что они созданы друг для друга, признал этот факт и теперь был на сто процентов её. Это ощущение ей нравилось.

— Впервые увидела его года в три, — пояснила Мария. — А потом он стал часто ко мне заглядывать. С компанией. Пропал, когда мне было десять. Думаю, я слишком повзрослела, чтобы так же уделять ему внимание, как раньше.

Трегубов замер, медленно водя щёткой туда-сюда. Его этот вопрос осенил в процессе чистки зубов, поэтому на кухню он пришел во всей красе, так сказать.

— То есть, эта лесная фея не только нашла тебя в Париже, но и отправила этого домовичка-лесовичка присматривать за тобой? — восхищенно и с некоторым ужаасом произнес в конце концов Юра. — И ты его нарисовала. Совсем маленькую картину, не для продажи. А я посетил твою выставку и купил его, потому что он вызывал во мне странное чувство родства. Это тоже план мироздания по сведению нас в одной точке времени и пространства?

— Я никогда и никому его не продала бы, хотя несколько раз его уже пытались сделать, — улыбнулась Маша и помешала овсянку, которая сердито фыркнула в спасенной вчера кастрюле. — А тебе продала. Потому что почувствовала, что у тебя ему будет хорошо.

Некоторое время Юра задумчиво чистил зубы, а потом встряхнулся, как собака после дождя, воскликнул «Обалдеть!» и ушел обратно в ванную — завершать утренний туалет и осознавать новую порцию сверхъестественного. Его нервная система автоматически вошла в стадию принятия, поэтому каждое новое чудо укладывалось поверх предыдущих вполне себе обыденно, без потрясений. Маша это заметила, хмыкнула и сказала Муське:

— Вот видишь, и нечего было убиваться.

Кошка доела налима с брокколи, замаскированных сливками, облизнулась и согласилась с доводами хозяйки. Конечно, не нужно было убиваться и расставаться так надолго. Все можно было решить на месте, не лишая её компании и вкусняшек. Муся легла на спинку дивана, умываясь и наблюдая за Трегубовым и Марией, которые наконец сели за стол, чтобы позавтракать.

— Мне очень нужно рассказать тебе, что я узнала за эту неделю! — сказала Маша, пододвигая к Юре масло и сыр. — Только сначала нужно выяснить, что за машина чуть тебя не сбила вчера.

— Уже, — бодро ответил майор, намазывая себе огромный бутерброд. Вернулась Маша, а вместе с ней аппетит, хорошее настроение и жажда жизни. — Отправил номер Леонову, пусть пробивает.

— В пять утра? — подняла бровь Мария.

— Ему полезно, — махнул рукой Юра. — Он в последнее время слишком много времени уделяет Еве, пусть ради разнообразия поработает.

— Ммммм, — неопределенно пробормотала Маша, отмечая продвижение в отношениях Ильиной и Леонова.

— Так что жду теперь инфу, кому принадлежит машина, — продолжил Трегубов, любовно осмотрел бутерброд, откусил сразу половину, заел овсянкой и блаженно улыбнулся. Это была пища богов.

Будто в ответ на его слова пиликнул телефон. Юра прочитал довольно раздраженное сообщение от Леонова, который в конце прислал информацию по владельцу джипа. Номера московские, конечно. Увидев на экране фамилию, Трегубов чуть не поперхнулся. Это был Мацкевич Игнат Михайлович, Ларин покровитель из ФСБ, тот самый, который когда-то доставил ему немало хлопот на профессиональном поприще, заставив доказывать начальству, что он не верблюд. Что ему нужно тут, в Затонске, если служит он в Москве? И самое главное — что ему за нужда покушаться на Трегубова или того круче — убивать?

Показания из прошлого

— Так ты что же, его знаешь? — с тревогой спросила Маша, наблюдая за Юриным лицом.

— Боюсь, что да, — вздохнул Трегубов, — просто я не имею ни малейшего представления, почему ему понадобилось это делать. Я не видел его пять лет и не понимаю, как с его самомнением и раздутым собственным достоинством он лично приехал в наш город и не постеснялся сесть за руль ради того, чтобы… что? Задавить меня около местечкового магазина? Идиотизм какой-то!

Юра в нескольких словах рассказал о последних месяцах своего брака с Ларисой, о том, как муторно тянулись суды по разводу, а также о том, как благодаря столичному знакомому почти целый год ему пришлось буквально еженедельно отбиваться от новых неприятностей на службе.

— Я полагаю, что их целью не стояло мое увольнение, — закончил майор. — Иначе трудности были бы на порядок каверзнее. Это было просто, чтобы усложнить мне жизнь.

— Так значит, и сюда приложила руки твоя бывшая жена, — проговорила Маша задумчиво.

Вид и интонация у неё были такие, что Трегубов немедленно нахмурился.

— И сюда? — переспросил он. — А куда еще она приложила руки?

Маша вздохнула. Теперь пришла пора рассказать то, что ей удалось узнать за время её отсутствия.

— Львов не первый мужчина, который заканчивает таким образом из-за Ларисы.

— Заканчивает? — сглотнул Юра. Неужели Артём мертв? Ладони вспотели, а сердце забилось странными скачками.

— Нет, нет, — тут же взяла его за руку Мария. — Он не приходил ко мне, если ты об этом. Я не знаю, что точно произошло с Артёмом Львовым, но уверена, что он еще жив. Зато ко мне пришел другой мужчина. Он мертв примерно год.

— Что за мужчина?

— Не поверишь, но в этот раз он представился по всей форме, — вдруг улыбнулась Маша. — Такого в моей биографии еще не было. Анна Викторовна тоже была поражена!

— По всей форме — это по фамилии и имени?

— Больше, — продолжала Маша. — Он появился прямо передо мной и сказал: «Здравствуйте, меня зовут Марков Андрей Петрович, 1978 года рождения. Я работал начальником охраны на ЗАО «Тверьхимстрой». Я хочу рассказать об обстоятельствах моей смерти.»

— Вот это да! — пробормотал Трегубов, желая, чтобы каждый пострадавший мог вот так же подробно поведать полицейским о том, что с ними произошло. — Очень удобно!

— Да, — кивнула Маша, — но ты не слишком обольщайся. Не все так просто.

Покойный Марков рассказал Марии о том, что он тут, чтобы не дать несчастному Львову закончить так же, как и он.

— А всё к тому идёт, так он сказал. — объяснила Маша. — Рассказав о том, кто он и где работал, он принялся мямлить и перескакивать с одного на другое. В общем, то, что я в итоге поняла: он был знаком с Ларисой. Очень близко знаком, чуть ли не боготворил её — это его дословная цитата. Делился подробностями своей работы — ведь она так этим интересовалась. Из-за этого его и убили.

— Из-за того, что Лара интересовалась его работой?

Маша вдруг вся подобралась, её глаза засверкали и она стала похожа на хитрую лисичку, которая учуяла мышку под снегом и теперь идет по следу.

— Я навела справки, — ослепив майора бирюзовой синью, продолжила она. — Марков Андрей Петрович действительно работал на заводе «Тверьхимстрой» и действительно умер чуть больше года назад. Только умер он из-за несчастного случая, так указано в выписке.

— Но на самом деле это не так! — понимающе сказал Трегубов, невольно заражаясь Машиным азартом.

— Так говорит покойный, — развела руками Мария. — Но самое интересное не это. Примерно в это же время в прессе разражается скандал из-за того, что завод нарушает экологические нормы и загрязняет окружающую среду. Журналисты просто рвали и метали, завертелась такая грязная кампания против завода, что просто диву даешься!

Юра хмыкнул. Не слишком ли много экологических проблем в их области меньше, чем за год? Любопытно.

— Но и это не самое главное! — победно провозгласила Маша. — Через три месяца завод разорился и был продан за мизерную сумму вследствие того, что владелец стал банкротом, а инвесторы отказались вкладывать деньги в производство с подмоченной репутацией!

Сплошные разговоры

Трегубов позвонил Мартынову и озадачил его Мацкевичем. Его старый друг, который, разумеется, был в курсе отношений Юры и Лариного покровителя, удивился точно так же, как и майор ранее. Зачем это человеку такого звания и чина лично приезжать в Затонск и пачкать свои белые рученьки, читай — резину своего джипа, о служащего провинциальной полиции? Да еще так подставляться! Интересненько! Сергей обещал всё узнать в крайний срок и перезвонить. Ему было так любопытно, что он даже не стал ругаться на столь ранний звонок, хотя был стопроцентным жаворонком. Сразу после Мартынова Трегубов набрал Диму Маслова.

— Слушаю! — бодро ответил младший оперуполномоченный.

— Докладывай, Дима, — попросил майор.

— Есть! — еще бодрее выпалил юноша и принялся отчитываться о прошедшей ночи.

Вчера после обеда, когда изрядно потрепанная и крайне разозленная Лариса Ларина была наконец допрошена по всей форме, Леонов с нескрываемым удовольствием вручил ей подписку у невыезде и помпезно препроводил до арендуемой ей квартиры, узнав в конце концов её реальный адрес. Когда дверь за Ларой захлопнулась, Алексей поставил у этой самой двери Диму Маслова, который был так рад поучаствовать в кои-то веки хоть в чём-то, не имеющем отношения к отчетам и бумагам, что выполнил приказ капитана слово в слово — ночью глаз не сомкнул и не дал Лариной и шагу ступить за порог своего дома.

— Она до сих пор там, — отрапортовал Маслов. — Никуда не выходила, к ней тоже никто не приходил.

— Молодец! — похвалил его Трегубов и даже через трубку явственно увидел, как младший оперуполномоченный просиял и стал выше ростом. — Можешь идти отсыпаться!

— Есть! — окончательно обрадовался Дмитрий и положил трубку.

— Лично Мацкевич к ней не приходил, — сказал Юра, — но Лара точно дала ему отмашку. Не мог же он просто так ни с того, ни с сего приехать в Затонск и рандомно решить задавить меня на какой-то улице. Это явно спланировано. Нужна информация. Нужна распечатка звонков. Но тут вопрос о законности. По какому делу делать официальный запрос? Нет, не одобрят мой запрос.

— Я попрошу у Вити! — тут же подхватилась Маша. — Он быстро это сделает.

— Это хорошо, — осторожно проговорил Трегубов. — Но мне кажется, он не слишком меня жалует.

— Это пустяки! — покачала головой Мария. — Он отходчивый! Он все сделает, тем более теперь, когда между нами все предельно ясно!

— Ммммм, — невнятно ответил Юра, вспоминая привидевшиеся ему дуло пистолета и сталь шпаги.

Пока Маша звонила брату, сам Трегубов позвонил сестре. Она ответила далеко не сразу, и голос у неё был такой, что было понятно, что она взяла трубку только из-за сестринской любви.

— Я получил твоё сообщение, — сказал Юра. — Прости, вчера я его не увидел и не позвонил.

— И поэтому ты решил сделать это в полседьмого утра? — скрипя связками, спросила Юля.

— Маша вернулась, — просто сказал Трегубов.

— Да ты что? — тут же проснулась его сестра. — Ну слава Богу!

— Да, согласен с тобой! Так что за важная информация есть у тебя для меня?

— О, это в двух словах не опишешь! И это не только у меня, а еще и у Игоря кое-что есть.

— Еще кое-что! — хмыкнул Юра. Ребушинский нравился ему все больше и больше. Так много сведений за такой короткий срок!

— Да, довольно интересная информация.

— Тогда подъезжай в мой кабинет через час. Полтора! — добавил он, вспомнив, что его сестра не способна по утрам быстро приводить себя в порядок. - Игорю Петровичу я сам позвоню.

Возникла некоторая пауза, во время которой Трегубов с некоторым изумлением слушал возню и странное бормотание на заднем плане.

— Не звони, — в конце концов сказала Юля. — Мы приедем вместе!

Она положила трубку, а Трегубов посмотрел на телефон, будто не понимая, как им пользоваться. Что, чёрт возьми, это значит?

Личная беседа

Участок был безмолвен. Так рано здесь никто не собирался. Только дежурный Вася Молотов, который сменял Маслова, старательно гипнотизировал взглядом телефон, желая, чтобы и в его смену что-нибудь произошло. Как назло, ночь была спокойной и никто даже не устроил пьяную драку, поэтому Василий полагал, что его дежурство прошло зря. Трегубов выписал пропуск сестре и Ребушинскому, и они (к великому Юриному удивлению, поскольку тот знал, какого это — заставить его сестру утром встать с постели) появились на пороге спустя парку минут, не дав им с Машей даже до кабинета дойти. Трегубов неожиданно почувствовал, что он вовсе не цивилизованный мужчина двадцать первого века, а вполне себе представитель пещерных людей, потому что ему захотелось бить копытом и пускать дум из ноздрей при виде Игоря и Юли, которые явно выказывали друг другу большую степень близости, чем вчера. Ожидать от себя (кстати сказать, поведшего себя по отношению к Маше точь-в-точь, как и Ребушинский к его сестре) такого Трегубов не мог, поэтому впал в некоторую задумчивость и молчал всё время, пока они все шли до кабинета.

Единственный, кто не выказывал смущения и неловкости, был Артемис, который так был рад видеть Машу, что стал прыгать на месте, коротко взлаивая и крутясь вокруг себя, а потом облизал девушку со всех сторон, когда она взяла его на руки. Юля же будто вернулась в то время, когда ей было шестнадцать лет и брат отгонял от неё навязчивых кавалеров. Только вот в этот раз ей совсем не хотелось, чтобы Ребушинский был изгнан из её поля зрения, а совсем наоборот. Сам журналист, который вчера не ожидал от самого себя такой прыти, ни разу еще не был в такой ситуации, когда он должен активно общаться с братом женщины, с которой вчера провел ночь, к тому же в присутствии вышеуказанной дамы и девушки этого брата. Смахивало на плохую оперетту. Но из песни слов не выкинешь — разговор заводить было нужно, как ни крути.

— Мы… ммммм… — всё же неловко начал он. — Мы вчера выяснили еще одну любопытную деталь.

— Да? — резче, чем собирался, спросил Трегубов. — Вы и это вчера успели?

Спросил и тут же пожалел. Ну что он в бутылку-то лезет? Они что, маленькие? Или он имеет какое-то право указывать сестре, с кем вступать в какие бы то ни было отношения? Внутри он чувствовал, что с тех пор, как Юля вернулась домой, он снова стал относиться к ней покровительственно, как будто к младшей и неразумной сестренке. Поначалу Юлию это даже радовало, он видел, что ей нужно было это ощущение — что она под защитой, что есть большой и умный старший брат, который придет и все решит. Сейчас же это было лишним. Он не имел право так себя вести.

— Юра! — хором возмутились Маша и Юля. Артемис тявкнул за компанию.

— Да! Да, успели! — вдруг воскликнул Ребушинский, сдернув очки с носа и встав в позу Ленина на броневике. Только красной ленточки в петлице не хватало. — Мы всё успели вчера! И, если уж мы затронули эту тему, то давайте сразу поставим все точки над «и». Я вашу сестру, Юрий Николаевич, не обижу, можете не волноваться! Она прекрасная девушка и очень хороший человек! И намерения у меня самые что ни на есть серьезные! Так что оставьте ваш тон!

Юля слушала Игоря, открыв рот. Не то чтобы она ждала чего-то подобного, да вообще хоть чего-то от человека, с которым была знакома не так давно, но любая, поверьте, любая женщина желает услышать такую речь, особенно в моменты душевного раздрая и общей неуверенности в целом. Серьезные намерения! Хороший человек! Не собирается обижать!

Юра вдруг увидел, как Юлька стала выше ростом, расправила плечи, в секунду расцвела и стала сиять посреди его покрашенного синей казенной краской кабинета, как недавно ограненный алмаз. Такого он не видел никогда. Увидел и понял, что не имеет права лезть в то, что делает его сестру такой счастливой.

— Я прошу прощения, — с легкостью сказал Трегубов. Он действительно был виноват и должен был извиниться. — Меня занесло не туда! Так что вы хотели мне рассказать? — перевел он разговор на другую тему, чувствуя себя до дикости неловко.

— Извинения принимаются, — с достоинством произнес Ребушинский и вернул очки на положенное им место. — Собственно, вчера я лишь получил подтверждение тому, о чем я догадался после того, как Мария Яковлевна рассказала мне всю историю целиком, когда жила эту неделю в моей квартире.

Он запнулся, потому что брат и сестра Трегубовы одновременно изумленно посмотрели на него, а потом на Машу.

— Ты жила у Ребушинского?! — возмущенно воскликнул Юра.

Маша подняла брови и прижала Артемиса крепче. Судя по словам Юрия и пламенному взгляду его сестры, никому из них данных факт не пришелся по душе.

Ещё одна женщина

— А в чём, собственно, дело? — снова принял положение вождя мирового пролетариата Ребушинский. Он не собирался сдавать своих позиций и не чувствовал за собой никакой вины, поэтому очки снова снял (Юля отметила, что делает он это в моменты волнения или злости) и приготовился держать ответ за свои слова и действия. — Неужели вы думаете, что я должен был оставить Марию Яковлевну в беде? Мария Яковлевна приехала в Затонск впервые, списавшись со мной. И именно я был, так сказать, её помощником и проводником в деле Копылова. Никого,напрямую не связанного с вами, Юрий Николаевич, в Затонске у неё нет. А я прекрасно понимаю, что значит остаться в городе, где у тебя нет знакомых, без возможности найти пристанище!

Юля стала слушать внимательнее. То, что Маша жила у Игоря, поначалу взволновало её и заставило мерзкие коготки ревности и неуверенности сжаться вокруг её сердца, но потом она вдруг вспомнила, как Мария смотрит на её брата, и поняла, что это всё её собственные страхи. А вот то, как Ребушинский сказал про неприкаянность и одиночество в городе, было очень созвучно с тем, что она сама чувствовала, живя в Москве. Столица так и не стала её домом. Там она не смогла найти себя. Что же, интересно, за история была у Ребушинского? Юле очень хотелось узнать.

— Мария Яковлевна желала уединения, как я понимал, поэтому я отвез её в дедушкину квартиру, которая сейчас пустует, и разместил её там! И ваша реакция на этот факт, Юрий Николаевич, мне непонятна!

Юля вдруг с ошеломляющей четкостью поняла, что влюбилась. Разом и по уши. До этого момента (даже учитывая проведенную вместе ночь, где она осознала, что провинциальные редакторы малотиражных изданий не только целуются превосходно) она не до конца понимала, что же происходит в её душе. А сейчас, когда Ребушинский со всем пылом доказывал её брату, что не мог оставить в беде Машу, что должен был помочь ей, а также и Юре с информацией о Львове, она поняла, что Игорь не просто ей нравится. Это что-то гораздо, гораздо большее. Юле тут же стало страшно и волнительно разом. Она никогда не влюблялась. Не так, как сейчас. И теперь она одновременно жаждала узнать, каково это, и опасалась снова впасть в зависимость от другого человека и испытать боль.

— Может быть вернемся уже к тому, что вы обнаружили, — сказала Маша, которая видела на лице Трегубова выражение растерянности и отчасти вины. Юля смотрела на Ребушинского непонятным Маше взглядом. Никто не собирался скандалить и возмущаться, а, значит, можно было идти дальше.

— Ммм? — встрепенулся Игорь. — Да, да, конечно! Юля попросила меня найти владельца машины, номер которой она запомнила, и я это сделал.

— Да! — немного нервно вступила в разговор Юрина сестра. — Я видела, как Лариса садилась в машину после нашего с ней разговора! Я проследила за ней! Вот так-то!

Выглядела она так, будто гордилась собой неимоверно.

— Ты разговаривала с Ларисой? — переспросил Трегубов.

— Долгая история! — махнула рукой Юлия. — Короче, я запомнила номер джипа, а Игорь нашел его владельца!

— Мацкевич, — произнес Юра, который понял, кто был за рулем, когда услышал про джип.

— О, — разочарованно сказала Юля. — Ты уже знаешь!

Она так хотела стать по-настоящему важной частью расследования! А теперь выясняется, что ничего существенного она брату не принесла.

— Это Ларин любовник, — пояснил Трегубов. — Московский, из ФСБ. Мы это уже знаем, но тем не менее я не могу понять, какого черта он тут забыл! Я не думаю, что у человека такого звания нет людей, которые сделали бы грязную работу за него.

— Полагаю, что вы правы, — тоже задумался Ребушинский, поправляя очки. — Но у нас есть не только имя водителя.

— Да, — снова оживилась Юля. — В машине Мацкевича, куда села Лара, был не только водитель. Там была еще одна женщина.

Деловые разговоры

- Итак, что же мы имеем в целом? - сказал Трегубов, который распечатал все документы, которые получил от Машиного брата, достал копии газет из архива Ребушинского и принялся анализировать всё с самого начала, чтобы ничего не забыть и убедиться, что он учел все детали.

- Да Господи! - прервал его возмущенный выкрик сестры. - Как вы вообще кого-то ловите с такими-то ресурсами? Вы когда вообще меняли прошивку на вашей программе по фотороботам?!

Трегубов, Леонов и Ребушинский взглянули на Евин стол, за которым три девушки пытались воссоздать портрет той женщины, которую Юля видела вместе с Ларисой и её ухажером. Получалось плохо по причине старости оборудования и недостаточного финансирования в целом.

- У нас тут не Москва, - процедила Ева. Леонов едва удержался от смешка. Говорила она, как заправский работник далекого от столицы участка, хотя работала здесь чуть меньше двух месяцев. На питерскую дамочку она была нынче похожа мало. - Работаем, с чем можем.

Ильину и саму бесил медленный компьютер и ужасающие варианты частей лица, из которых нужно было составить человека. Выходил скорее монстр из-под кровати. С похмелья. После недельной попойки. А нужно было собрать женщину. Симпатичную, по утверждению Юли. Вот Ева и нервничала.

- Давайте еще попробуем, - сказала Маша миролюбиво. Артемис согласно пискнул и лизнул хозяйкину руку. Юля погладила его по голове и снова наклонилась ближе к экрану. Нужно было выбрать что-то, отдаленно напоминающее женскую прическу 21 века.

- Так, - вернулся к рассуждениям Трегубов. - Давайте с самого начала. Артем Львов занимается тем, что делает сайты для различных организаций. В процессе своей работы натыкается на малозначительную для обывателя, но важную для него информацию об изменении биосферы небольшой речки и делает из этого далеко идущие выводы о влиянии на экологию завода Тверской области. Так же известно, что Львов делает сайт для нашего затонского завода, принадлежащего Бенцианову. Пока делает, становится замкнутым, нелюдимым и нервным. По завершению работы и вовсе кардинально меняет образ жизни, уходит из дома, переезжает в Затонск и устраивается на работу на завод Бенцианова. Немаловажно знать, что к этому активно прилагает руку моя бывшая жена, которая в свою очередь когда-то состояла в отношениях с начальником охраны завода «Тверьхимстрой». На сегодняшний день этот человек мертв, завод разорился из-за обвинения в том, что он нарушает экологические нормы и сбрасывает отходы в местную реку, ушел с молотка за копейки, но нынче работает и даже не в убыток, если верить информации в интернете.

Трегубов замолчал, а Ребушинский задумчиво заметил:

- Весьма любопытная схема экологического шантажа. Под завод Бенцианова тоже копают?

- Не знаю, - пожал плечами Юра, - но вместе с Львовым пропал его ноутбук, с которым он не расставался, и где, по словам сестры Артема, он хранил все данные.

- Час от часу не легче, - снова сказал журналист.

- Вместе с Ларисой в городе находится её покровитель и любовник Мацкевич, служащий в Москве сотрудник ФСБ, который непонятно почему лично участвует в сомнительного рода мероприятиях, не боясь замарать руки.

- ФСБ только нам еще не хватало, - буркнул Леонов.

- А еще вот это, - сказала Юра и, порывшись в документах, вытащил на свет три листа бумаги.

Леонов и Ребушинский склонились над столом, чуть не стукнувшись лбами. Один из документов представлял собой выписку из Федеральной службы по надзору в сфере природопользования, где забор воды в озере около завода Бенцианова третьего марта прошлого года показал, что нормативы допустимых сбросов веществ и микроорганизмов превышены в несколько раз. Второй, почти идентичный листок, содержал информацию о заборе от пятого марта. Показатели были даже ниже нормы.

- Однако! - протянул Ребушинский. Говорить было не о чем, и так всё было понятно.

Трегубов кивнул и положил на стол третий листок. Игорь и Алексей прочитали его и дружно присвистнули. На Львова была оформлено страхование жизни на сумму больше двух миллионов.

- Ну вот! Теперь похоже! - воскликнула Юля. Они наконец закончили фоторобот.

В этот же момент у Трегубова зазвонил телефон. Майор посмотрел на экран. Это был Мартынов.

Разделяемся!

Мартынов не мог сдержать эмоций. Он вопрошал своего друга, как так получилось, что второй раз за несколько недель, Трегубов звонил ему, чтобы он нашел информацию о каком-то высокопоставленном представителе закона, а тот оказывался на грани краха.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Юрий.

Оказалось, что Мацкевич уволился из органов полгода назад. Уволился якобы по собственному желанию, но всем известно, что он настолько проштрафился перед начальством, что еще немного — и его просто выперли бы с позором. Последней каплей стала безобразная свара, которая разыгралась на проходной в здании управления. Прямо туда заявились трое крепких и совершенно не уважающих границ парней и принялись требовать увидеться с Мацкевичем. Их, разумеется, не пустили, дело шло к откровенному насилию, когда появился сам виновник всего этого безумия. Пришедшие переключились на него и, не выбирая выражений, потребовали за две недели вернуть недостающую сумму, которую тот должен их боссу. Все сроки давно вышли, а у них не благотворительная организация. Высказав всё, мужчины ушли, а Мацкевич через день уволился.

— Бугаи-коллекторы? — изумленно переспросил Трегубов. — Прямо в ФСБ?

— Да, — усмехнулся Сергей. — Именно так. Без страха и сомнения. Так что сам понимаешь, что это значит.

Юра прекрасно понимал. Если такого рода товарищи не стесняются прийти прямиком в здание ФСБ, то это означает, что либо они прямо посланы тем, кто позубастее, чем сам Мацкевич, либо имеют прикрытие в верхах.

— Так вот, Мацкевич уволился на следующий день и исчез, — продолжал Мартынов.

— В каком смысле исчез?

— В прямом: на квартире не появлялся, на другую работу не устроился, в Москве о нем не слышали все эти полгода. Словом, затаился где-то, где его проблемы не догонят его так быстро.

— Думаешь, деньги он так и не отдал?

— Не могу сказать, — ответил Сергей, — но в два дня не рвут все связи и не меняют привычный образ жизни просто так.

Трегубов попрощался с другом, получив от него горячее заверение, что он эту историю не оставит и будет копать дальше, ибо ему самому интересно, и положил трубку. Юля, которая горела желанием внести свою лепту в расследование, немедленно подсунула ему распечатанный фоторобот. Все шестеро задумчиво уставились на него, пытаясь понять, насколько то, что вытерпела бумага, похоже на живую женщину лет сорока.

— Она кажется смутно знакомой, — вдруг сказал Леонов.

— И мне тоже, — согласилась Ева. — Пока мы его составляли, я не могла отделаться от ощущения, что я где-то уже видела её.

— Я знаю, — вдруг сказал Трегубов. Все повернулись к нему. — Лично я её не видел, но

когда я был у Бенцианова, я мельком видел её портрет на доске почета около проходной.

— Точно! — воскликнул Леонов. — Она и в самом деле там висит!

— Бери лейтенанта и дуйте на завод, — велел майор. — Выясните, кто это, чем занимается и как может быть связана с Мацкевичем и Ларисой.

— Есть, — привычно ответил капитан. — А вы куда направитесь?

— Мы с Машей едем в Москву, — ответил Трегубов. — Я хочу понять, как проходило оформление страховки. Потому как документы просто на предъявителя.

— Так можно? — изумилась Ильина.

— Никогда такого не встречал, поэтому хочу поговорить с теми, кто оформляет полисы. Думаю, они могут сказать гораздо больше, чем просто бумаги.

— Разумно, — одобрил Леонов.

— А мы что-нибудь можем сделать? — с надеждой спросила Юля, которая не хотела оставаться в стороне. Ей понравилось участвовать в поисках.

— Честно говоря, да, — сказал Юра. — Нужно выяснить все, что можно о «Тверьхимстрое»: кому сейчас принадлежит, кто владел им раньше, что вообще можно сказать о заводе.

— Это мы сделаем, — пообещал Ребушинский.

— Вот и отлично, — потер рукой об руку Трегубов. — Значит, разъезжаемся и встречаемся вечером у нас в старом доме.

— Хорошо! — почти хором ответили все и уже приготовились заняться указанным делом, когда дверь открылась и в кабинет вошел несколько растерянный из-за обилия народа Самсонов.

— Доброе утро, — поздоровался полковник. — Товарищ майор, я пришел сказать вам, что вы совершенно не выполняете свои прямые обязанности.

Юра принялся лихорадочно вспоминать, что же за дело он забыл, но в голову ничего не приходило.

— Нижние листья вашей монстеры пожелтели, и вы ничего не делаете в воздушными корнями, которые уже причиняют растению неудобства! — обвиняюще высказался начальник.

Ребушинский и Юля изумленно уставились на мужчину, а Леонов и Ева, которая не так давно установила на цветочный постамент в приемной принадлежащую ей теперь калатею, старались сдержать смешки.

— Я всё исправлю, товарищ полковник, — обреченно ответил Трегубов, вспомнив, что Лидия Ивановна, уборщица, уже неделю была на больничном и никто его монстерой не занимался.

— Надеюсь, — строго сказал Самсонов и вышел из кабинета.

Трегубов вздохнул. Н-да, понятие о прямых обязанностях полицейских у всех разное.

Шикарная женщина

— И вот что он себе думает? — в очередной раз спросил Штольман, сверля взглядом затылок Трегубова. Тот снова повел плечами и сел ровнее. Аня подавила желание закатить глаза. Яков Платонович всю дорогу из Москвы до Затонска не давал Юре спокойно вести машину и сейчас, в офисе страховой компании, продолжал делать то же самое. Маша незаметно повернулась к прапрадедушке и сделала "страшные глаза", призывая его перестать. Штольман поднял бровь, чуть снизил накал своего взора, но полностью в покое майора не оставил — не заслужил он, по мнению Якова.

— Яша, все ведь хорошо! — снова попыталась успокоить мужа Анна. — Маша с Юрой помирились, между ними больше ничего не стоит! Секретов не осталось, а сам знаешь, как наличие тайн влияет на отношения.

— Вот не надо равнять! — тут же вспылил Штольман. — Ты имела право обидеться, потому что в обоих случаях мои секреты были очень весомы. Здесь-то из чего было делать такую трагедию? Да еще дверью хлопать, как барышня кисейная!

Маша снова покосилась на него и вздохнула. Нет, её прапрадедушка не смягчился по отношению к Юре. Он считал, что Трегубов обошелся с ней грубо и прилагал недостаточные усилия, чтобы её вернуть, поэтому сердился и всячески выражал свое недовольство.

— Ты, словом, полагаешь, что Юра недостаточно извинился? — спросила Анна.

— Недостаточно, разумеется, — почти фыркнул Штольман. — И ведет себя, будто ничего не произошло. Что ж здесь хорошего? Пойду-ка я выскажу всё Николаю Васильевичу! Пусть воздействует!

Яков исчез, а Аня сочувственно взглянула на праправнучку и последовала за ним. Маша снова вздохнула и вернулась наконец к беседе со страховым агентом, который пошел гораздо бодрее, когда у Трегубова из мозжечка вынули визжащую дрель. Когда о тебе так заботятся, чувствуешь себя защищенной, но если Яков Платонович закусывал удила и пытался оградить её от всего на свете, сладить с ним было трудно. Она сама уже давно Юру простила, а вот Штольман не скоро сменит гнев на милость, это уж как пить дать.

— Это новая услуга, — пояснила Марина, так звали сотрудницу агентства. — Конкретный получатель страховки не указывается, а положенную сумму в случае гибели застрахованного лица получает тот, кто предоставит нам оформленный при заключении сделки пакет документов.

— Так ведь кто угодно может получить деньги! — воскликнул Юрий. — В чем смысл такого страхования?

— Иногда человек колеблется, всякое бывает, — пояснила Марина. — Была у нас одна бабушка, у которой было семеро внуков. Она такую же страховку оформила, чтобы никого не искушать, так сказать.

— И что же? — с любопытством спросила Маша. По её мнению, так искушение становилось только сильнее.

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Она до сих пор жива и здорова.

— А вы не знаете, кто оформлял этот полис? — вернул разговор в нужное русло Трегубов.

— Знаю, конечно, — кивнула агент. — Я.

— Вы так хорошо помните своих клиентов по фамилии? — удивился Юрий.

— Нет, — улыбнулась Марина. — Но этого запомнила. Он хромал, выглядел очень болезненным, поэтому у меня возникли сомнения в том, что ему стоит оформлять страховку. Я еще консультировалась с начальством. Как оказалось, никакой угрозы жизни в его состоянии не было. Мы предложили ему проконсультироваться с нашим врачом, чтобы вопросов не возникло, и он согласился. Клиника подтвердила, что скоротечных и крайне тяжелых заболеваний у него нет. Всё оформили в соответствии с требованиями компании.

— Он был один? — спросил Трегубов.

— Нет, — покачала головой агент. — И это тоже было очень запоминающимся: с ним была шикарная такая блондинка. Я еще подумала, что такой невзрачный парень, ну, понимаете, одежда у него не новая, весь больной к тому же, а с ним такая женщина! Удивительно ведь!

Юра скрипнул зубами. Знает он, что это за шикарная женщина. Также он знает, что её внешняя красота скрывает под собой не менее шикарную акулью пасть, в которую прекрасно поместился невзрачный Артём Львов целиком.

Мистер Твистер

— Давайте еще раз! — попросила Юля и поставила на стол коробки с пиццей. Сегодня ни времени, ни желания готовить ни у кого не было, поэтому было решено заказать доставку. — Вместе с Ларисой и с этим её, Мацкевичем, в машине сидела Верхнёва Марина Павловна, главный бухгалтер бенциановского завода?

— Именно так, — кивнул Леонов и положил себе на тарелку пепперони. — Мы навели справки и выяснили следующее: заводчане эту даму не любят по причине поистине барского размаха в выдаче премий и надбавок.

— Это как? — поинтересовалась Маша, вытаскивая кусочек маргариты. Она предпочитала классику. Трегубову она положила пиццу с грибами и беконом. Его вкусы она уже успела выучить.

— Верхнёва состоит в негласных отношениях, о которых тем не менее все знают, с заместителем Бенцианова, Семихиным Антонов Ярославовичем. Именно он занимается премированием и повышениями, но решения принимает не самостоятельно, а под влиянием своей любовницы, которая, как утверждают сотрудники, отличается злопамятным и в принципе недружелюбным характером.

— Насколько я понимаю, если у тебя было на корпоративе платье красивее, чем у неё, или ты слишком сильно выказывал недовольство руководством, то премии тебе не видать, а в отпуск ты пойдёшь хорошо если в следующем году и то не факт? — с пониманием спросила Юля.

— Да, — кивнула Ева, в память о давних питерских деньках заказавшая пиццу с грушей и горгонзолой. — Один из работников, с которым мы разговаривали, сказал, что его на три месяца лишили всех доплат только за то, что Верхнёвой показалась, что его жена посмеялась над ней, когда та проходила мимо них на улице.

— Бог ты мой! — поразилась Маша. — Неужто это возможно? Ведь это незаконно!

— Всякий раз причины были подогнаны под нужные положения из устава. Но Верхнёва не забывала вскользь обронить, за что именно несет наказание провинившийся.

— Милейшая женщина, — пробормотал Ребушинский, глядя, как Юля есть пиццу с ананасами. По его мнению, это попахивало извращениями, но Юриной сестре нравилось, как ни странно.

— Я разговаривал с Семихиным, — сказал Трегубов. — И мне не понравилось, как он отреагировал на мои вопросы о Львове. Я тогда подумал, что это он в общем такой резкий и нервный, потому что он наорал на секретаршу при мне, но теперь думаю, что нужно будет и здесь копнуть. Раз уж они так плотно связаны с Верхнёвой, которая, как оказалось, прекрасно знает Лару и её покровителя.

— У которого серьезные проблемы, — напомнила Юля. — И которому нужны деньги.

— Тут дело не только в этом! — прикончил последний кусок пиццы Трегубов. — Я не могу это сформулировать, но не мог такой человек, как Мацкевич, не подстраховать себя и остаться без гроша в кармане. Зачем продолжать истории с заводами? Почему просто не уехать в другую страну, как делает большинство тех, кто насосался больших денег и полагает, что пора рвать когти, пока не прижали?

— Хороший вопрос, — снова веско высказался Ребушинский и запил свою порцию апельсиновым соком. Это уже по мнению Юли было святотатством — сыр и мясо со сладким цитрусом — но она была готова мириться с недостатками редактора «Вестника Затонска». — Возможно, это связано с тем человеком, который стоит над ним. Потому что, при всем моём уважении, Мацкевич не настолько велик и недосягаем, чтобы самолично низвергать такие колоссы, как «Тверьхимстрой», скажем.

— Вы нашли что-то? — спросил Трегубов. Ему все больше нравился Игорь. Неторопливостью, вдумчивостью и глубиной суждений.

— Разумеется, — ответил Ребушинский, потянувшись за очередной папкой, которую готовился передать майору. — Нашли всё, что смогли, о перекупке «Тверьхимстроя», а также выяснили, что этот человек владеет не только этим чудным учреждением, но еще четырьмя фабриками в соседних областях — Смоленской, Ярославской и Новгородской.

Пять заводов? — поразилась Маша. — Это что, мистер Твистер, как из детского стишка? Как там?

Мистер Твистер,

Бывший министр,

Мистер Твистер,

Делец и банкир,

Владелец заводов,

Газет, пароходов,

Решил на досуге

Объехать мир.

— Что? — спросила она, когда Трегубов с интересом на неё посмотрел. — Я любила в детстве это стихотворение!

— Это не самое любопытное! — сказал Ребушинский и поправил очки. — Все эти заводы достались ему за два года.

Все с изумлением посмотрели на него. Пять промышленных гигантов за два года? И еще завод Бенцианова на примете? Кто же всем этим владеет?

Важный вопрос

— Учитель?! На пенсии?! Серьезно?! — воскликнула Ева, прочитав выписку. — Да ладно, кто на это купится? Или что, бюджетникам так подняли зарплату, что они могут себе позволить с пенсионных накоплений купить пять заводов за два месяца?

— Нужно искать связи, — сказал Трегубов. — Дело долгое и неприятное, но сделать это надо. Еще завтра нужно доехать до нашей лаборатории и выяснить всё о взятых пробах. А ещё нужно найти, где Мацкевич живет в Затонске. Переговорить с квартирной хозяйкой Лары и жителями дома. Может, они будут полезны. А я продолжу наблюдение за Ларой. Думаю, что это принесет нам пользу.

— Мы же отправили Маслова домой, — сказал Леонов.

— Маслов нам ничего не даст, — покачал головой майор. — Он слишком неопытен. Я попросил Мишку Куркина из «Атланта», он все сделает по высшему разряду. Завтра позвоню ему и выясню, что к чему.

— Масштабно мыслите, — одобрительно сказал Ребушинский и принялся с совершенно обыденным видом собирать пустые коробки от пиццы. Юля принялась помогать ему. Трегубова снова посетила смутная мысль, что журналист чувствует себя в их фамильном доме гораздо свободнее, чем он сам. Юля и Маша, тем не менее, смотрели на действия Игоря благосклонно, и Юра решил, что нужно и себе заработать пару очков, если уж он так проштрафился недавно в отношении Марии. «Отведу девочек в ресторан! — решил он. — Как только Артема найду, тут же и отведу!» Это желание стало сильнее, как и почти непреодолимая тяга извиниться перед Машей еще раз, хотя они, кажется, уже все решили между собой. «Странно», — подумал Юра и пошел провожать Леонова и Ильину, которые отказались оставаться на ночь и собрались уезжать.

— Так-то лучше! — удовлетворенно сказал Яков Платонович, который почувствовал перемены во внутреннем настрое майора. Аня и Мария вопросительно посмотрели на него. — Маша, мы сегодня присмотрим за Верхневой и её ухажером. На всякий случай, вдруг что интересное удастся услышать.

— Спасибо, — благодарно улыбнулась его праправнучка. — Это будет нелишним.

— Удачи, — шепнула Анна, и они со Штольманом исчезли.

Вернулся Юра, а Юля и Ребушинский покончили с уборкой. Сегодня Трегубов и Маша оставались с ночевкой здесь, потому что до лаборатории добираться отсюда было ближе, чем из города, и снова возникла некоторая неловкость, потому что Игорь тоже уезжать не планировал. Перед отходом ко сну никто не смотрел друг на друга. Все пробормотали быстрые пожелания спокойной ночи и разошлись по комнатам: Ребушинский и Юля поднялись на второй этаж, а Юра и Маша отправились в Юрину спальню на первом.

Они здесь уже ночевали пару раз, когда Юля окончательно решила вернуться в родной дом, и они всей честной компанией отмывали его и приводили в пригодное для жизни состояние. Теперь на коттедж было приятно посмотреть. Маша села на кровать и провела кончиками пальцев по лакированной шкатулке с узором на крышке. Дом был полон старинными вещами, и девушке это нравилось. В её особнячке каждый уголок хранил историю их семьи, и можно было представить себе, как по лестницам сбегали дети в матросских костюмчиках, взволнованно торопились на прием дамы в длинных шелковых платьях или спешили на службу господа в сюртуках. Юра свой дом любил, хотя много лет ему было трудно переступить его порог. Она тоже любила свой особняк, поэтому нужно было многое продумать на будущее. Теперь, когда их будущее стало реальностью, возникло множество вопросов, требующих решения. Затонск Маше нравился, но всю свою жизнь прожить тут она не могла. Слишком многое было ей дорого и в Париже.

Тихо щёлкнула дверь в ванную. Трегубов, мокрый и бодрый после душа, появился в спальне и улыбнулся Маше.

Она улыбнулась в ответ и неожиданно спросила прямо в лоб, чувствуя, как колотится её сердце:

— Ты поедешь со мной в Париж?

Колокол

— Я думал об этом, — сказал Юра и сел в кресло напротив Маши. Лицо у него было серьезное, но, к Машиному облегчению, ни страха, ни сомнений она не увидела. — Конечно, поеду. Я ведь понимаю, что Париж — это не Затонск. Там твои родные, твой дом, твой привычный уклад. Не могу же я заставлять тебя оставить всё это и переехать сюда. Сейчас, когда мы живем просто так, — это одно, а когда поженимся, расклад будет совсем другой. Нужно всё сделать по-человечески. Поэтому я решил, что мне нужно такое занятие, которое даст мне возможность зарабатывать без привязки к постоянному месту жительства. Из языкового запаса у меня только английский и тот не слишком уверенный, поэтому вряд ли я придусь в Париже ко двору, поэтому есть у меня пару мыслишек, как все устроить правильно.

Он замолчал, ожидая ответной реакции. Маша смотрела на него так, будто у него выросла вторая голова или он заговорил на кантонском наречии китайского языка. Трегубов поднял брови. Что он такого сказал, что она так изумлена?

— Поженимся? — пискнула Мария, когда смогла вымолвить хоть слово. Она сама не знала, что хотела услышать в ответ на свой вопрос, но точно не продуманный план на будущее с возможностью дислокации во Франции.

— Конечно, — кивнул Трегубов. — Я же сказал тебе тогда, что мы все сделаем правильно. Мне кажется, что сейчас все встало на свои места и мы прояснили всё между собой, поэтому самое время делать всё, как положено.

Господи, когда он успел все это обдумать? Неужели за эту неделю, когда она сама только и успела, что терзаться сомнениями и страдать? Он на неё сердился, но при этом думал о свадьбе и том, как дальше устраивать их жизнь?

— Или что, ты думаешь, что это глупая затея? — вдруг спросил Юра, испугавшись того, что он торопится, и всё не так просто, и что он так ничего и не понял в замысле Провидения.

— Нет, — Маша медленно покачала головой, чувствуя, как всё, что когда-то её мучило из-за мороженой рыбы, бессмысленности взаимоотношений и просто страха довериться кому-то на сто процентов, переплавляется внутри в огромный сияющий шар радости и странного, щекочущего под ложечкой счастья. — Это отличная затея. Я бы даже сказала — гениальная. Только постой, ты в самом деле планировал уехать со мной туда? И оставить всё, что тебе дорого, здесь? Работу в полиции, родительский дом, сестру?

Трегубов вздохнул, смотря на свои ладони. Он не мог сказать, что это далось ему легко.

— Я не могу просить тебя отказаться от той жизни, которой ты жила всю свою жизнь, — пояснил он. — Это ведь эгоистично — желать тебя в единоличное пользование, оторвав от твоих корней. Пусть лучше мне будет тяжело поначалу, чем тебе. Так будет правильно. К тому же перемен я не боюсь. И про работу я уже подумал, все можно устроить.

— Не надо, — попросила Маша, поднимаясь с кровати. Юра тоже встал, не понимая пока её порыва. — Это неправильно! Мне нравится Затонск. Я могу писать, где угодно. Для этого не обязательно жить в Париже! Я уже хочу начать новую серию, потому что из-за тебя внутри все бурлит и не дает покоя. И мертвые одинаковы в России и во Франции. Они приходят тогда, когда им нужно, не спрашивая о том, удобно мне это или нет. Я буду ездить к родным, потому что я их люблю, но я не хочу, чтобы ты оставлял свою работу и Юлю. Вы только-только наладили отношения.

— Не вернешься в Париж навсегда? — переспросил Юра. — Останешься в Затонске?

Маша рассмеялась, вдруг почувствовав легкость. Он был готов оставить всё, что ему дорого, ради того, чтобы ей не было тяжело отрываться от родных, чтобы их совместная жизнь не началась со сложностей. Её родные не сидели на месте. Страны и континенты менялись, и никогда нельзя было знать, где они встретятся в следующий раз — в Испании или в ЮАР. Она тоже будет так делать — жить там, где её сердце, но не сооружать вокруг себя границ. Витя опять-таки живет недалеко. Они смогут видеться чаще.

— Не вернусь, — покачала головой Маша, — но буду туда ездить. К тому же придется подумать, как привезти сюда мои вещи. Это ведь так далеко!

— Придумаем и перевезем! — отмел все сомнения Юра. Он сейчас был готов пешком идти в Париж и тащить в Россию резную мебель, кадку с фикусом Бенджамина, про который Маша ему рассказывала, и Машин гардероб, как бурлак в старину. Она ему не отказала, она его любит, она будет жить с ним! Кровь в висках билась колоколом, в ушах слегка шумело. Странное ощущение — будто счастье и любовь текут по венам как шампанское. Они лились через край, и ему жизненно необходимо было разделить это пьянящее, сбивающее с ног чувство. Юра наклонился, прижал к себе Машу и поцеловал её. Она счастливо что-то пробормотала, а потом обняла его за шею и вернула поцелуй так, что колокол в его голове бумкнул с торжественной и оглушающей силой, после чего там ничего не осталось. Ничего, кроме Маши.

Ночь

— Подожди, — вдруг проговорил Трегубов невнятно, потом закопошился где-то снизу и появился из-под одеяла, взъерошенный и озадаченный. — А если дух попросит тебя поехать, ну не знаю, в Аргентину, чтобы решить его дела, то нужно будет ехать? Велел же Копылов ехать в Затонск.

Маша почти с отчаянием взглянула на него. Он что, в самом деле прямо сейчас об этом хочет знать? И вообще, почему он хоть о чём-то может думать? Лично она могла только пытаться дышать и стараться не расплавиться окончательно, покуда уже знакомая огненная спираль со страшной силой скручивается чуть ниже солнечного сплетения. Юра выглядел, тем не менее, сосредоточенным и смотрел вопросительно, а значит ему на самом деле нужно было услышать ответ.

— Мммммм… Аргентина, — пробормотала Маша, стараясь вернуть пляшущим внутри черепной коробки мыслям подобие порядка. — Да, Аргентина! Если духу нужно будет в Артгентину, я туда поеду.

Трегубов несколько секунд обдумывал услышанное, а, может, считал, сколько раз слово «Аргентина» встретилось в Машиной речи, а потом сказал «С ума сойти!» и вернулся под одеяло. Маша прикрыла глаза, чувствуя его ладони на коленях, а губы под грудью. Спираль снова пришла в движение, раскручивая огненные волны по всему телу, заставляя её дышать чаще и оплетать её полицейского руками и ногами, потому что невозможно в одиночку терпеть такое.

— И как часто такое происходит? — вдруг спросил Трегубов, вновь выныривая на свет Божий. Маша в изумлении подняла голову. Что это за время для вопросов? Юра вновь пристально смотрел на неё, и ей вдруг стало смешно. Да, быстро же вы, Мария Яковлевна, превратились из мороженой рыбы в женщину, которая не может и двух минут выдержать без объятий любимого человека. Удивительное дело, как быстро все меняется!

Нет, надо срочно брать все в свои руки и выгонять все неправильные мысли из Юриной головы. Видно, возможность долгосрочной разлуки его волновала всё же, раз он задает ей такие вопросы. Маша положила ладони на Юрин затылок и потянула на себя, заставляя Трегубова подниматься наверх до тех пор, пока его чернющие глаза не оказались прямо напротив её собственных.

— Я буду уезжать только в совсем крайних случаях, — пояснила она. — В большинстве своём всегда можно найти иные варианты.

Юрино лицо просветлело, а Маша воспользовалась тем, что он отвлекся, забросила ноги ему на поясницу и перевернула его на спину.

— И вообще, хватит на сегодня вопросов! — провозгласила она, почти триумфально посматривая на него сверху. — Я никуда не уеду! Надолго, по крайней мере!

Улыбнувшись во весь рот и ослепив Юру морской лазурью, Маша потянула одеяло на голову и принялась избавлять Трегубова от излишних волнений.

Некоторое время спустя, когда Юрина голова была свободна от всего, тело — легким, а мысли — кристально чёткими, Трегубов оставил Машу в спальне, а сам отправился на кухню, чтобы попить воды и обдумать всё, что произошло за день. Спать ему совершенно не хотелось. К его безумному удивлению и не меньшему смущению, у холодильника он встретил Ребушинского, который доставал с нижней полки бутылку минералки. Майор немедленно захотел огромный, холодный стакан воды с пузырьками, даже во рту стало кисло и сухо. Игорь, который чувствовал себя не менее неловко, заметил Юрин взгляд и жестом предложил налить и ему тоже. В полном молчании мужчины распили местного производства газированную воду, чувствуя, что всё, в общем-то, не так страшно и ничего особенно криминального не происходит, взрослые люди все же. Трегубов кивком поблагодарил Ребушинского и пошёл обратно к Маше, когда журналист спросил его:

— Тебе не кажется, что очень странно, что в деле не появляется сам Бенцианов?

Продолжать общаться друг с другом по имени-отчеству, когда в два часа ночи пьешь минералку на кухне сонного дома в одних боксерах и махровом халате, было бы весьма странным.

— Я думал об этом, — ответил Трегубов.

— Собираешься проверить?

— Да, завтра.

— Хорошо, — одобрил Ребушинский, и мужчины разошлись по комнатам, весьма довольные друг другом.

Лаборант на страже справедливости

— Кто, простите, делал пробы? — переспросил Трегубов. Он подумал сначала, что ослышался.

— Семихина Полина Ярославовна, — повторила заведующая лабораторией со вздохом. Знала она, что однажды будет в её жизни такой разговор, и вот — как в воду глядела! — Но сейчас вы не сможете с ней переговорить. Месяц назад она уволилась.

«Как удобно!» — подумал Юра. Подчистила для брата все документы, а теперь с неё и взятки гладки. Ищи ветра в поле.

— И первый анализ тоже она выполняла? — спросила Маша, которая не понимала, почему первый результат вообще выплыл на свет Божий.

— Нет, это был наш стажёр, Вася Ивочкин.

— А с ним мы можем поговорить? — уточнил Трегубов, недоумевая, как Семихины могли так проколоться и позволить стажёру опубликовать в реестре данные о вредоносных сбросах.

Он тут же получил ответ на свой вопрос, когда Василий Ивочкин, который стажером уже быть перестал, а именовался нынче младшим научным сотрудником, крайне разговорчивым и немного гиперобщительным, выложил всю подноготную истории с пробами почти сходу.

— Ох, и натерпелся я тогда! — живописал юноша, размахивая руками. — Полина Ярославовна подхватила желудочный грипп, отсутствовала три дня, а мне велела доделать всё то, что с пометкой срочно. Я ведь с красным дипломом сюда пришел и к тому моменту уже успел доказать, что после стажировки могу остаться на постоянную должность. Мне уже поручали самостоятельные дела, поэтому я взялся за работу с особым усердием, чтобы не испортить прошлых своих заслуг. Сделал всё за два дня, Людмила Викторовна — это наша заведующая — всё посмотрела и велела выкладывать результаты в систему. Я так и сделал. Пометок «срочно» больше не было, но я уже вошел во вкус, потому сделал всё то, что просто ждало своей очереди. Среди них был как раз и завод Бенцианова.

— Вы обнаружили превышение содержания вредных веществ?

— Да, и это меня расстроило, ведь я местный, всё детство тут провел и после института обратно вернулся, а мы с ребятами на местной речке у плотины почти круглые сутки купались летом. Всегда всё чисто было, наш «Вестник» каждый год результаты публиковал, какие водные объекты пригодны для использования. Завод Бенцианова никогда не был замечен в чем-то подобном. Так что данные вносил я с тяжелым сердцем.

— Что было дальше?

— А дальше с больничного вышла Полина Ярославовна, — вздохнул Ивочкин. — И устроила мне такую головомойку, что я всю жизнь её помнить буду. Нажаловалась заведующей, что я дилетант, что ничего не умею и вообще лезу, куда не просят. Меня отстранили. Аннулировать данные в реестре невозможно, поэтому провели вторичную пробу, которая показала, что все в норме.

— Так, может, вы в самом деле ошиблись? — предположила Маша.

— Нет, — без тени сомнения сказал Вася. — Послушайте, я же не дурак, я прекрасно понимаю, как важно быть внимательным при выполнении подобного вида тестов. И за всю свою научную карьеру, даже в институте, я не совершал таких ошибок. Да к тому же Полина Ярославовна перепроверила только пробу по заводу Бенцианова. Все остальные мои анализы были приняты без возражений. Я же не совсем идиот! И, судя по всему, это стало понятно не только мне. До тех пор, пока Полина Ярославовна не уволилась, мне не разрешалось к её столу на пушечный выстрел подходить. Именно поэтому я решил все выяснить!

— Что?! — изумился Трегубов.

— Видите ли, я не мог оставить это так просто. Людмила Викторовна, конечно, уже знала, что я хороший работник, но моя репутация пострадала и моя карьера могла быть поставлена под угрозу, да к тому же Максим Дмитриевич не совсем для меня посторонний человек, поэтому мне нужно было разобраться!

— Вы про Бенцианова? — спросил майор. Именно его звали Максимом Дмитриевичем, но мало ли, кто еще мог так же именоваться.

— Да, — кивнул Ивочкин. — Мой старший брат когда-то учился с ним вместе, и Бенцианов иногда заходил в гости. Родители о нем всегда отзывались хорошо, поэтому мне не хотелось верить, что именно он загрязняет нашу реку. Я всё перепроверил, получил подтверждение, что был прав, и встретился с ним.

— Погодите, погодите! — воскликнул Трегубов. — Вы отправились на встречу с Бенциановым, чтобы рассказать ему о загрязнении реки?

— Именно так, — подтвердил Василий. — Встретился с ним, задал все терзающие меня вопросы и показал всю имеющуюся у меня информацию.

Всё очень логично!

— Бенцианов не знал? — спросила Ева. — Как владелец завода может не знать, как утилизируются отходы производства? Он ведь управляет всем!

— Это иллюзия, — покачал головой Трегубов. — Это ведь не промышленники прошлого, сейчас все по-другому. По сути Бенцианов является директором по развитию, если обращаться к современной терминологии. Он — лицо своего производства, там сказать, владелец контрольного пакета акций, но не единоличный правитель. На нем заключение контрактов, привлечение инвесторов, клиентов, поставщиков и поиски нового рынка сбыта. А вот как раз Семихин, его зам и любовник Верхнёвой по совместительству, занимается как раз подобными вещами.

— И очень удобно, что сестра Семихина работает в лаборатории, которая берет пробы из водоемов, — заметил Леонов.

— Легко спрятать концы в воду, — согласился Юра. — Прошу прощения за каламбур.

— Но что это дает? — спросила Ева. — Насколько я понимаю, незаконный сброс начался не так давно, если уж за все эти годы не было вопросов у местного населения и проблем со здоровьем людей и состоянием природы. Зачем вообще начинать это делать?

— Вопрос хороший и очень правильный! — похвалил лейтенанта Трегубов. Ильина сверкнула глазами и заставила себя не улыбаться во весь рот. Это было бы совершенно непрофессионально. — Я сейчас буду рассказывать всё с самого начала, как я это понимаю, а вы слушайте и поправьте меня там, где я зашел в тупик или неправ.

Маша, Ева и Леша разом кивнули, и Юрий начал говорить:

— Есть несколько заводов примерно одной промышленной отрасли, которые успешно работают и не встречают нареканий со стороны каких-либо контролирующих организаций. В один прекрасный миг резко и неожиданно в прессе появляется информация о том, что эти заводы долгое время вредят окружающей среде и нарушают экологические нормы. После чего в прессе и в нужных кругах начинается кампания, полностью уничтожающая репутацию владельцев заводов и приближающая их к банкротству. У них нет другого выхода, кроме как продать их по низкой цене. Так же мы знаем, что к одной такой кампании приложила руку Лариса, совершенно точно по команде Мацкевича, потому что именно он непосредственно связан с ней, а ей тяжелай промышленность без надобности.

Трегубов замолчал, а Маша, прищурившись, проговорила:

— Завод Бенцианова на очереди. Репутация у него тоже безупречная, поэтому нужно сделать так, чтобы пробы показали загрязнение. Но не раньше времени, потому что-то еще не готово, поэтому инициатива Ивочкина вызывает такую агрессию. Бенцианову ничего не известно, потому что он и не должен быть в курсе, ведь именно его нужно в итоге оставить без гроша в кармане и заставить продать завод! Насколько я понимаю, Семихин и Верхнева именно, с кем связались люди, которые в итоге купят завод. И не сами конечно, а через Мацкевича и Лару. Пообещали большие деньги, так ведь?

— Огромные для них, я полагаю, но в масштабах скупки крупных промышленных объектов — мизерные, — согласился Трегубов.

— Обалдеть! — воскликнула Ильина, которая не подозревала, что провинциальный Затонск за полтора месяца погрузит её в дела о крупном шпионаже, коррупции в верхах власти, древнем кладе и теперь вот о махинациях с промышленными объектами. Таких громких дел можно было ожидать в Москве или Питере, но никак не в маленьком провинциальном городке в Тверской области.

— А Львов? — спросила Маша.

— Я думаю, что он выступал верным оруженосцем Лары, — вздохнул Юра. — Собирал сведения, которые можно использовать для очернения Бенцианова. Опять-таки, по моему предположению, она сыграла на его стремлению к благородству, поэтому он делал это, чтобы спасти природу, людей или еще что-то в таком же роде, если учесть, что он однажды обратил на такую же историю, когда делал сайт. И, возможно, нарыл что-то, не зря ведь его ноут пропал. Возможно, нарыл как раз-таки что-то о Семихине и Верхневой, что было не совсем желательно для Лары.

— Верхнева и Семихин тесно связаны с Марисой и Мацкевичем, которые здесь ради того, чтобы разорить Бенцианова, и судя по тому, что происходит, активно сейчас этим занимаются, — резюмировал Леонов.

— Да, именно так, — согласился Трегубов. — Я не погрешил против логики?

— Нет, — покачал головой капитан. — Все очень логично.

— Отлично, — хлопнул в ладоши Юра. — Теперь нужно поговорить с самим Бенциановым. Я ему уже звонил. Мы с Машей едем к нему!

Всестороннее наступление

— Сегодня воистину день потрясений, — тихо заметила Маша, глядя, как Трегубов и Бенцианов эмоционально обмениваются мнениями в гостиной загородного дома владельца завода. Именно сюда он попросил их приехать. Сама она устроилась за стойкой бара, когда разговор из обычного перешел в агрессивный. Вставать между двумя здоровыми мужчинами в разгар перепалки было себе дороже. К тому же около неё материализовалась Анна Викторовна и теперь они вдвоем наблюдали, как напротив разворачивалась настоящая коррида: глаза краснели, из ноздрей шел пар, кинжалы точились, а зубы обнажались в оскале.

— Ну что же, пожалуй, это самый безобидный вариант, — заметила Аня. Она пришла к внучке, чтобы выразить своё отношение к бывшей жене Юры, а попала на демонстрацию исконного маскулинного противостояния. — Хорошо, что Львов нынче в Москве и дает показания против всей этой шайки-лейки, а не лежит где-нибудь в канаве с перерезанным горлом.

— Конечно хорошо, — согласилась Маша. — Но сколько времени и нервов было бы сэкономлено, если бы даже не мы, а хотя бы родные знали о том, что он жив и здоров.

— Почему вы сразу мне не сказали! — донесся до них вопль Трегубова, который уже был готов вмазать Бенцианову из-за его упрямства. — Я же несколько раз к вам приходил!

— Лариса Ларина — ваша бывшая жена! — заорал в ответ Бенцианов. — Откуда я мог знать, что вы с ней не заодно?

Анна поморщилась. Нет, всё-таки в её время мужчины хоть и были так же эмоциональны, но все же так громко кричать не позволяли себе. Штольман умел повышать голос, но никогда не срывался на крик. Обычно он предпочитал делать голос и взгляд «железными». Этого хватало. Нет, что ни говори, но современным молодым людям не хватает воспитания.

— Значит, Бенцианов внял предостережениям Ивочкина, а потом и Львова, который хоть в Ларису и влюблен, но заподозрил, что все не так просто? — уточнила Аня. — И теперь дело ушло в столицу, к друзьм Бенцианова, потому что и он сам не лыком шит?

— Именно так, — подтвердила Маша. — А сейчас Юра еще добавит к этой информации сведения о четырёх заводах, которые куплены были за два предыдущих года, и дело приобретёт совсем другой масштаб. Юра уже позвонил своему другу Мартынову, и теперь он подключит тех, кто может потягаться весом с тем, кто может позволить себе купить пять заводов кряду.

— Ну, когда есть такая поддержка, работать гораздо легче, — сказала Анна, вспомнив про Поля, который точно знал, как качественно Штольман ведет расследования, поэтому всегда оказывал им всестороннюю поддержку, даже если подтверждений его версии было мало.

— Что ты хотела мне сказать? — спросила Маша, когда разговор в гостиной пошел на новый эмоциональный виток.

— Что Лариса эта — особа неуравновешенная и крайне разнузданная, — сухо заметила Анна Викторовна. — Она до пяти утра пила, металась по квартире, рыдала и разговаривала по телефону. Что-то у неё не ладно. Видимо, с тем самым Мацкевичем, если мы правильно поняли. Но Бог ты мой, эта женщина, как бормашина у зубного! Я не знаю, как мужчины, которые с ней общаются, её выносят. У Якова Платоновича глаза на лоб полезли уже после первого часа.

— Что-то неладно? — нахмурилась Маша.

— Да, мы ведь могли слушать только её реплики, поэтому точнее сказать не могу. Судя по всему, кто-то её бросил и теперь она совсем одна и никогда такого предательстване простит.

— Это личные проблемы? — удивилась Мария. Что, к участию в грязных делишках добавилась еще несчастная история любви?

— Не могу сказать точно, но равнодушной этот разговор её не оставил. Кроме того она орала в трубку, что будь у неё деньги за страховку, то она в Затонске и минуты бы не осталась. Так что я думаю, что те документы, которые оформили в страховой компании, у неё, как вы и предполагали, только воспользоваться она ими не может.

— Ах вот оно что! — протянула Маша, которая внезапно поняла, зачем Лариса обратилась к Трегубову за помощью.

Рядом с ними появился недовольный Штольман. Выглядел он так, будто его мучили зубная боль и несварение одновременно. Видно, Анна Викторовна была права и компания Ларисы его не вдохновила.

— Дорогие дамы, я очень рад вас видеть! — искренне произнес он, светлея лицом. — Я пришел, чтобы сказать, что Лариса Ларина только что начала собирать свой чемодан и готовится уехать из Затонска.

Благодарность

— Она никуда не уйдет! — сказала Маша, держась за ручку на автомобильной двери и пытаясь не слишком заваливаться вбок на поворотах. — Мой прапрадедушка заблокировал дверь.

Трегубов поёжился, не желая думать, что помимо его Маши в салоне сидели два призрака из далекой старины. Это было на самом деле жутко, а еще страшнее было думать о том, что эти самые духи могли сделать так, что ты не сможешь выйти из собственного дома в один прекрасный день. Вдруг в череде похожих друг на друга мужчин, которые когда-то представлялись ему защитниками Машиной чести, появились несколько полупрозрачных лиц, и Юра с необыкновенной ясностью понял, что обидь он Машу, вполне может закончить замурованным в какой-нибудь пещере без возможности выбраться. Заслуженное наказание, если задуматься, но ощущение постоянного потустороннего контроля холодило затылок и действовало на нервы.

— Не волнуйся, — успокоила его Мария, которая видела, о чем он думает. — С тобой он такого делать не будет. Ты ему нравишься!

Сказала она это с нажимом, глядя в зеркало заднего вида, и Трегубов понял, что все не так гладко, как она пытается представить. Да и с чего бы расхваленному Машей гениальному и прославленному сыщику Штольману испытывать симпатию к нему, Трегубову? Партия сомнительная, что и говорить, особенно, если учесть, что они сейчас коллективно едут к его бывшей жене, которая плела интриги, безжалостно использовала людей вокруг себя, а его и вовсе пыталась убить, пусть и руками своего любовника.

— Так ты говоришь, что Яков… мммм… Платонович, да, знаком с одним из моих предков? Настоящих, кровных? — вдруг спросил Юра, испытывая странную робость. Он все еще не мог до конца осознать своё происхождение и пока не мог заставить себя взять в руки книгу, которую прочла Мария, а довольствовался только её рассказом.

— Так и есть, с Николаем Васильевичем Трегубовым, который когда-то служил полицмейстером в Затонске.

— Полицмейстер — это круто, — с трудом сформулировал Юрий свою мысль. Ему представилось, что это он сам, а вовсе не Самсонов, заходит в кабинеты к своим подчиненным и напоминает тем про увядающие цветы у главного входа. Жуть какая-то! Нет, Трегубов не был готов к кабинетной рутине, он предпочитал выезжать на место преступления.

— А почему ты спрашиваешь? — с любопытством спросила Маша.

— Не могли бы твои… родственники передать ему мою благодарность за две вещи?

Штольман на заднем сиденье хмыкнул. Этого он не ожидал. Он уже почти не сердился на Машиного полицейского, поэтому был готов его выслушать.

— Конечно, они передадут, — заверила его Мария, радуясь, что Яков Платонович смягчился и уже не буравит Юру взглядом.

— Во-первых, — смутился Трегубов, глядя на дорогу, — я бы хотел передать ему спасибо за то, что его… внук, получается, сумел спастись!

— Однако, — поднял брови Штольман. Анна Викторовна привычно заерзала по сиденью, давая знать, что она очень взволнована и вовлечена в процесс. Юра ей нравился, и она была рада услышать от него такие слова.

— Почему ты хочешь за это сказать спасибо? — спросила Маша, разглядывая трегубовский профиль.

— Потому что его слуга решил младенца выдать за своего и спасти, а после вырастил хорошим человеком, — пояснил Юра, вновь неловко себя чувствуя. Он не привык результаты своих ночных раздумий и терзаний выплескивать на всеобщее обозрение. — Это значит, что сам Николай Васильевич и его сын были людьми достойными, раз уж те, кто у них служили, так к ним относились. Могло бы ведь быть совершенно по-другому. Сколько таких историй!

Маша погладила Трегубова по руке, потому что видела, как эмоции змейкой вьются внутри него. Благодарить своих предков за то, что они сумели выжить и оказались хорошими людьми, — этот опыт мало кому доступен.

— А второе спасибо? — спросила она.

— За то, что привел тебя сюда, — повернулся к ней Юра и улыбнулся. — Я знаю, что так и было задумано, но все же именно он подтолкнул тебя к приезду в Затонск именно сейчас. Так что нужно сказать ему спасибо за это, за то, что Юлька теперь дома благодаря тебе, за то что… мать в тюрьме и больше не будет портить ей жизнь.

Трегубов замолчал и снова стал смотреть на дорогу, а Штольман на заднем сиденье опять хмыкнул. Маша это хмыканье знала: Трегубов был прощен и возможно даже впущен в семейный круг.

Вестерн

— И почему нужно было оставлять меня в машине? — спросила Маша недовольно, всматриваясь в окна пятиэтажки, в которой временно обитала бывшая Юрина жена. Она не имела ни малейшего понятия, какие именно окна принадлежали Ларисиной квартире, но упорно пыталась проникнуть взглядом сквозь стены. Ей почему-то казалось, что что-то не так. Трегубов еще припарковался где-то сбоку, чтобы машину не было видно из дома, и обзор был так себе. — Можно подумать, он идет брать Бонни и Клайда, а не разговаривать с нечистой на руку и подлой женщиной.

Анна подняла брови, услышав эпитеты, которыми наградила Лару Мария, но ничего не сказала. В своё время в отношение Нежинской она тоже много чего примерно такого же могла бы сказать.

— Яков Платонович там за всем присмотрит, — успокоила Анна Викторовна свою праправнучку.

— Присмотрит, — согласилась Маша. Если уж её прапрадед брался за дело, можно было не волноваться. Откинувшись на сиденье, она расслабилась уже было, а потом чуть ли не подпрыгнула, подаваясь вперед и не веря своим глазам.

— Это еще что такое?! — изумленно воскликнула девушка.

Анна посмотрела в направлении её взгляда и увидела, как из арки, оглядываясь и явно спеша, появилась похожая по описанию на Ларису женщина (да к тому же вновь разрывающая формами красное платье), тащившая за собой чемодан.

— А где же Юра? — спросила Аня. — И Яша? Я пойду посмотрю, что к чему!

— Иди! — сказала Маша, открывая дверь. — А я пока её задержу!

Она вышла из машины, а Ана Викторовна пробормотала перед тем, как исчезнуть:

— Хотела бы я на это посмотреть! Нужно возвращаться поскорее!

Маша направилась к Ларисе, сама не зная, как поступить, и остро сожалея, что не захватила сегодня с собой свой зонт. Внутреннюю, совсем не святую Машу так и подмывало пустить его в дело. Когда Лара обернулась в последний раз, а потом вновь посмотрела вперед, она увидела Марию, и на её лице проступил страх. Её глаза забегали, а рука вцепилась в чемодан, но когда ей стало понятно, что Юры поблизости нет, на место страха пришла злоба. Маша отчетливо видела её красновато-оранжевые ленты внутри бывшей Юриной жены. Просто злость пламенеет алым, а здесь всё душил оранжевый.

— Что? — поинтересовалась Лариса. — Не смогла удержаться и решила посмотреть? Не можешь пережить, что Юрочка оставил твою французскую персону и занимается мной?

Маша опешила. Такого она не ожидала. К оранжевой злобе добавилась зеленая ревность.

— Ну, я вас вижу в первый раз, — вредным тоном ответила Маша, которая терпеть не могла хамства, но никогда не оставляла его без ответа. Да еще «Юрочка»! Что это за гадость такая? Это обращение коробило изнутри. — А вы, как я погляжу, прекрасно осведомлены, кто я. Тоже не удержались и решили посмотреть?

Лара не ждала отпора. Она знала, что Мария Штольман — знаменитая художница, прекрасно образованная девушка, интеллигентная и, как ей казалось, далекая от земных дрязг. Этакая рафинированная европейка. А она так ей ответила. И смотрит с интересом, почти спокойно, немного насмешливо и чуть свысока, что ли. Бешенство, стальное и потрескивающее электрическими искорками, добавилось к оранжево-зеленому коктейлю. Ей хотелось задеть эту невозмутимую худую парижанку, заставить сомневаться в себе и Юре, посеять смуту и душевные метания, но время поджимало. Ей нужно было уезжать и спасать себя, раз уж она осталась сама по себе.

Она еще пару секунд колебалась, но потом инстинкт самосохранения взял верх. Она подхватила чемодан и свернула к детской площадке. Маша растерялась на секунду, а потом двинулась ей наперерез. Нельзя было дать ей скрыться от правосудия.

— Уйди! — прошипела Лариса, когда Маша снова оказась перед ней.

— Я не могу вас отпустить! — проговорила Мария, не зная точно, что ей делать.

— Уйди, говорю! — со злостью сказала Лара. — Уйди, а то получишь!

Маша совершенно растерялась. Получишь? Детский сад какой-то. Не драться же с ней в самом деле! А как еще помешать ей ускользнуть, пока Юра не придет сюда? Лариса смотрела на Марию, а она на неё, и сцена напоминала старый вестерн. Кто первым выхватит пистолет и выстрелит? Каждая секунда казалась бесконечной.

— Всё хорошо! Твой полицейский уже спешит сюда! — сказала Анна Викторовна, появляясь во дворе и с интересом рассматривая открывающуюся перед ней экспозицию. Маша повернулась к ней, и это стало тем самым спусковым крючком: Лариса сжала ручку чемодана и бросилась бежать. Маша повернулась было к ней, всё еще не зная, что делать (не настолько подлой была её внутренняя неангельская суть, чтобы в самом деле устраивать свару или драку), но судьба решила все за неё. Лара споткнулась, сломала каблук и растянулась на гравийной дорожке. В этот момент из арки выбежал Юра, а Анна Викторовна с удовлетворением сказала:

— Ну вот. Самое интересное я все же не пропустила!

Инквизиция и индульгенция

События дальше развивались так быстро и так толково, что даже Трегубов был под впечатлением. Видимо, наличие в деле огромных денег и крупных промышленников, которые обманным путем были лишены своих предприятий, все же заставляет соответствующие органы проявлять нужную сноровку. Когда майор пару лет назад посылал запрос в Москву по поводу одного воришки, такого ажиотажа не последовало. Сейчас же Самосонов растерянно наблюдал, как все свободные кабинеты в отделении были заняты московскими полицейскими. Трегубов был вынужден передать дело, но Мартынов подсуетился и в состав рабочей группы вошел человек, лишенный столичного снобизма и готовый полноценно сотрудничать с затонской стороной. В конечном итоге всем удалось приладиться друг к другу, и работа пошла продуктивнее.

Московская группа уже успела собрать внушительную базу, а теперь, когда Львов активно сотрудничал с полицией, а Лариса также делала это, пусть и вынужденно, преступная схема была раскрыта полностью. Выяснилось следующее: Лариса, которая много лет была любовницей Мацкевича, зависела от него почти полностью, потому что, связавшись с ним однажды, она планировала получить комфортную жизнь со столичным представителем власти, у которого водились деньги и связи, а в итоге была вынуждена выполнять сначала мелкие, а потом все более серьезные поручения, которые привели её к тому, что просто так уйти она уже не могла. Слишком крепко Лара во всем этом увязла.

— Это не я, — истерично поясняла бывшая Юрина жена, пытаясь найти хотя бы одно сочувствующее лицо. Увы, никто из непроницаемых московских товарищей не проявлял понимания. Да, это не Трегубов, которым можно было попытаться манипулировать, которой, впрочем, не поддался её чарам. Сейчас случилось то, чего Лариса боялась с тех пор, как она поняла, куда влезла, — она оказалась один на один с людьми, которые знают, что она натворила, но не собираются её прикрывать. — Я не виновата! Он меня убил бы, понимаете?!

Поначалу Мацкевич и сам не участвовал в слишком опасных делах, но постепенно всё изменилось. Разумеется, он сам не обладал достаточным весом, чтобы без боязни нарушать закон. У него был покровитель, которого Лариса не знала, но который в последнее время стал оказывать на её любовника сильнейшее давление.

— Что-то происходило! — поясняла Лара. — Я точно не знаю, что именно, но Игнат будто с ума сошел. С квартиры своей съехал, мне велел вещи собрать. Мы несколько месяцев меняли жилье, мотались по самым замшелым дырам Подмосковья. Он стал таким грубым, таким отвратительным! Я не могла и шагу ступить, понимаете? Он бы… убил меня. Или покалечил, я вам говорю! Понимаете?!

Суровый пожилой полковник перед ней и безразличная капитан с прилизанной прической не понимали, но готовы были слушать дальше, и Лариса продолжила говорить. Она уже не могла замолчать. Ей нужно было убедить полицейских, что она жертва в этой истории, что она готова сотрудничать, что ей самой было страшно (кстати сказать, так и было). Пока получалось не слишком удачно, она это видела.

— Он мне две недели дал, — говорила Лариса. — Это был край, так он сказал. Если бы мы не успели за две недели завершить вопрос с заводом, то… всё. Его бы… убрали. И меня заодно. Так он сказал. Я сюда и приехала, чтобы поторопить Артема! Я знала, что он что-то нашел. Не бывает чистеньких таких, как Бенцианов пытается выглядеть, уж я-то знаю! Вы понимаете, даже зам его ничем не мог нам помочь! Ну, с ним Бенцианов не слишком уж дружбу водил и душу не открывал, но тем не менее! Не могло так быть! А выходило, что ни бухгалтерия, ни охрана природы ничего нам не дали! Пришлось Семихину действительно слить отходы в реку, чтобы пробы были положительными, а Верхнёва стала с налогами что-то мутить, потому что дело не требовало отлагательств. Мы уже все приготовили, осталось только все обнародовать пару дней спустя, и хотели еще артёмовскими данными сверху Бенцианова добить, но Артём пропал! Я не знала, что и думать! Игнат меня трясет, велит решить все за два дня, иначе всё пропало бы! Вы понимаете, что моей жизни угрожали?

Со стороны полковника и капитана не последовало никакой реакции, мужчина только задал вопрос:

— Где сейчас Мацкевич?

— Я не знаю! — с отчаянием воскликнула Лариса. Она понимала, что возможность выторговать себе индульгенцию таяла, но это была правда.

Игнат действительно бросил её на произвол судьбы, а сам исчез. А она теперь сидит напротив инквизиторов двадцать первого века и готовится гореть на костре.

Глава 38

— Подождите, подождите! — воскликнула Юля снова и отхлебнула маргариту, которую, как оказалось, мастерски делал Ребушинский. — Давайте еще раз с самого начала. Тот самый учитель, который был указан в документах, на самом деле отец первой жены одного из сенаторов Совета Федерации. Жена умерла, а этот сенатор женился вновь, но старика не бросил, а устроил в дом престарелых, попутно оформляя все документы на его имя при содействии ловких адвокатов, благо фамилии были совершенно разные.

— Именно так, — подтвердил Юра, тоже отдавая должное маргарите. Ещё один плюс в копилку Ребушинского. С тех самых пор, как Мацкевич был найден, Семихин, его сестра и Верхнёва — арестованы, а все документы и сопровождение следствия легли на плечи московских полицейских, он расслабился и неожиданно стал получать от жизни удовольствие. Он никогда не стремился к славе, громкие дела его не прельщали, он просто любил свою работу и, предвкушая всю грызню впереди, не мог не радоваться, что все возможные проблемы достанутся на долю зубастых столичных блюстителей закона. У них явно было больше шансов добиться хоть какой-то справедливости, даже несмотря на депутатскую неприкосновенность.

Трегубов же успокоился наконец, что стало для него полной неожиданностью. Он вообще не припоминал, чтобы хоть раз в жизни на душе у него было так мирно. Маша была рядом, они с ней всё прояснили, между ними не осталось тайн, зато забрезжило совместное будущее, и даже близкое знакомство с Ларисой не отвратило её от него. Он впервые любил и доверял человеку, которого любил. Это было внове. Юлька пришла в себя и, кажется, тоже училась делать первые шаги на зыбкой почве здоровых отношений без контроля и давления со стороны. Семейный дом ожил и перестал быть местом горьких воспоминаний. Странная ниточка, связывающая Юру с прошлыми поколениями, натянулась и позвала его сквозь века, побуждая узнать свои корни, понять, чем жили его предки, что именно течет в его жилах. Всё вместе смешалось в игристый коктейль, определенно похожий на счастье. Осталось только дождаться возвращения Артёма, чтобы последняя капля упала в бокал и смесь перестала отдавать горечью в послевкусии.

— Именно этот сенатор и раздавал указания Мацкевичу, который потянул за собой Лару, — вела линию дальше Юля. — Но вы сказали, что не он подталкивал Мацкевича к тому чтобы так быстро решить вопрос с новым заводом. Ему как раз было выгодно, чтобы промежуток между экспроприацией объектов было больше времени.

— Да, — ответила Ева. Она пила уже второй бокал и чувствовала, что голова у неё становится приятно невесомой. Или это было из-за того, что её плечо соприкасалось с плечом Леонова? Было непонятно, но очень хорошо. Девушка тоже прекрасно понимала, какую нервотрепку сулит разбирательство с членом Совета Федерации, поэтому радовалась вместе со всеми, что все лавры ушли московским коллегам. Её отец, тем не менее, позвонил ей и в первый раз за много лет сказал, что она молодец. Это её так поразило, что она даже ни разу не вышла из себя за время разговора с ним и они закончили беседу на очень позитивной ноте. — Это было инициативой Мацкевича.

— Но зачем? — воскликнула Юля.

— Потому что он игрок, — объяснил Трегубов. — И ему нужно было в срочном порядке вернуть долг. Более миллиона, представляешь?

— Что-о-о-о? — поразилась его сестра. — Это как же нужно играть?

— Вот так. Покрыть нужную сумму Мацкевич мог только после закрытия сделки с заводом Бенцианова. Именно поэтому ему пришлось самому ехать сюда, бросать на амбразуру Лару и вообще пачкать свои руки. Отсрочка у него была только на две недели, и они уже вышли.

— Однако, — пробормотала Юля, которая не знала, что и сказать.

— Артем, как мы и предполагали, видел, что то, что говорила ему Лариса, не соответствует действительности, и начал подозревать, что вовсе не Бенцианов — злодей в этой истории. Он свои подозрения подтвердил, выяснив подноготную Семихина и Верхнёвой, и пошёл к Бенцианову. Ну а дальнейшее вы уже знаете.

Все шестеро многозначительно замолчали, обдумывая произошедшее. Майский вечер на веранде трегубовского коттеджа был восхитителен, но люди были неспокойны: слишком уж многое волновало их сердца.

— Что будет с Ларой? — спросила Юля. Она не хотела, чтобы эта женщина снова появилась в жизни брата. Она хотела, чтобы наконец в их семье воцарился мир. Артемис ткнулся мокрым носом в её щиколотку, говоря, что и он желает того же.

— Её отправят в тюрьму, — помедлив, произнес Юра. — Я попросил, чтобы следствие учло, что она согласилась сотрудничать, и было к ней снисходительно. Я не мог поступить иначе, — пояснил он, когда сестра возмущенно взглянула на него. — Её и так ждут непростой период и немалое наказание.

Юля фыркнула и благодарно взглянула на Ребушинского, который подлил ей маргариты.

Все снова замолчали, а Игорь спустя пару минут сказал:

— А мне разрешили об этом написать. В обход даже столичных газет! Затонск второй месяц не сходит с первых полос, столько удивительных событий у нас произошло! Ваш приезд, Мария Яковлевна, влил в наш город свежую кровь. Так много происшествий разом здесь не случалось сто с лишним лет!

Маша вздохнула. Она знала это. Покуда она будет здесь, заточнане не могут спать спокойно.

Воронка над Затонском

— Я понимаю, что это было написано ради сенсации и привлечение аудитории, — произнес Ребушинский, протягивая Маше тот самый экземпляр с «воронкой над Затонском» и «силами зла». — Но я даже представить себе не могу, как это повлияло на жизнь вашей прапрабабушки, — с искренним сожалением добавил он, уже зная о том, что Машину родственницу звали Анна Миронова.

— Надо же, — хмуро проговорил Штольман, который сопровождал Машу и Юру в редакцию. — Порядочный Ребушинский, который думает о последствиях того, что он пишет. Но вы не слишком забывайтесь, Игорь Петрович. При случае и я могу скормить вам экземпляр-другой вашего издания.

Аня едва не засмеялась, да и Мария с трудом сдерживала улыбку, памятуя о случае с Аниным отцом. Она провела кончиками пальцев по пожелтевшим страницам. Они хранили воспоминания, пусть и столь нелестные, о её любимой, еще молоденькой Ба, которой пришлось противостоять людям из-за своего дара.

— Значит, вы не считаете, что такой дар будет проклятьем для Затонска? — спросила Мария Игоря. Краем глаза она увидела, как Яков Платонович и Юра одновременно возмущенно посмотрели на неё, а потом приняли защитную позу, готовые съесть журналиста, если ответ им не понравится. Анна довольно улыбнулась. Ну что же, у её внучки хватало защитников — что бесплотных, что ходящих по земле.

— Вы знаете, Маша, — сказал Ребушинский, снимая очки. Они перешли на имена при общении, но говорить ей «ты» он пока не мог, — Я далек от того, чтобы утверждать, что я знаю об этом мире настолько много, чтобы иметь смелость говорить, кто и зачем пришел сюда. Ваш дар бесспорен, я сам был тому свидетелем, но я не буду ради красного словца писать об этом в «Вестнике» или продавать информацию в большие издания. Я слишком ценю вас, чтобы сделать это.

Штольман поджал губы и промолчал, а Юра расслабился, вновь опустившись на подоконник. Аня покачала головой. Правду говорят, что девочки выбирают мужчин, которые похожи на тех, кто их воспитывает. Яков сделал то же самое.

— К тому же, вы обеспечили меня работой на много лет вперед, — вдруг широко улыбнулся Игорь. — Весь этот месяц я только и делаю, что пишу о приятных для нашего города событиях! Я полагаю, что наши жители должны быть вам благодарны!

Юра был согласен с этой фразой. Почти три недели прошло с тех пор, как все виновные по делу о перекупке заводов были арестованы и перевезены в Москву. Сначала каждый выпуск «Вестника Затонска» пестрил подробностями дела, о которых Ребушинскому было позволено писать, а потом страсти улеглись и на место криминальных новостей пришли обзоры предстоящих культурных мероприятий. Во-первых, Маша, переполненная чувствами и эмоциями, начала писать новую серию картин, поражая Трегубова своей работоспособностью. В моменты, когда вдохновение, казалось, само водило её рукой, Маша не могла спать, почти не ела, а только и делала, что рисовала, заняв застекленную веранду на втором этаже трегубовского коттеджа. На холстах зеленели лесные заросли, населенные удивительными существами, расцветали абстрактные цветы и птицы, поражал необыкновенным выражением лица бесстрашный мореплаватель с черными глазами, всматривающийся в лазорево-сапфировые дали океана. Юра только и мог, что рассматривать Машины работы, поражаясь их красоте.

Узнав, что новая выставка Марии Штоль пройдет в Затонске, сюда ринулись ценители живописи, инвесторы, владельцы галерей, и руководство города с изумление поняло, что четыре гостиницы не в состоянии их вместить, а зала, который был бы достоин полотен такой известной художницы, в Затонске просто нет. Срочно затеяли ремонт в Доме Культуры, освежили фасады на центральной площади и повсеместно установили клумбы с радующими глаз цветами. Город повеселел, оживился и вдруг оказалось, что в нем живет достаточное количество людей, которые умеют работать руками и создавать красоту. Стихийно образовалась ярмарка местных мастеров, привлекшая посетителей из соседних населенных пунктов. Улицы бурлили. Местные рестораторы тоже пришли в ажитацию, потому что стольких гостей у них не было никогда. Все выкладывались по полной, и это приносило свои плоды. Затонск действительно стал воронкой, но не воронкой сил зла, а воронкой, в которую талантливые люди изливали свет своих душ, делая мир вокруг лучше. Город сиял, радуя всех на улицах и наполняя сердца смутным предчувствием чуда.

Историческая справедливость

До первой и весьма волнительной для Трегубова поездки в Париж оставалась неделя, а чудеса, происходящие с Затонском, всё не заканчивались. Маша дописала новую серию, выставку хотели устроить в обновленном Доме культуры, но девушка неожиданно воспротивилась. Она попросила сделать это в старом особняке Мироновых, который частично использовался местной администрацией, а частично был просто-напросто заброшен по причине недостаточного финансирования. Дом был прекрасен и имел историческую ценность, но в нем не проживали некогда знаменитые художники или писатели, поэтому туристов он не привлекал, а просто так поддерживать красоту этого здания мэр считал пустой тратой бюджета. Маша, которая еще до поездки в Затонск обговорила это со своими родными, внесла добровольное пожертвование от всех Штольманов разом (какую бы фамилию они сейчас не носили), желая восстановить дом, в котором когда-то жила Анна Викторовна Миронова, вместе с Яковом Платоновичем давшая жизнь их всем ныне населявшим Европу потомкам. Это было правильное решение и правильное время, чтобы это решение воплотить в жизнь.

Когда стало известно, что Мария Штоль не только выставляет новую серию, а делает это в особняке, который некогда принадлежал её семье, пресса просто взорвалась. Вдруг выяснилось, что адвокат Миронов, который продал особняк незадолго на наступления двадцатого века, после переезда во Францию вел и выиграл несколько крупных дел, которые были освещены в газетах того времени, а вино, которое и по сей день производят на винодельне, купленной им когда-то, включено в перечень лучших вин Бордо. К тому же оказалось, что Мария Миронова, его жена, была знаменитой писательницей, автором романов, один из которых, поднимающий проблемы положения женщин и её роли в обществе, входил в список литературы, обязательной для изучения во французских школах.

Это потянуло за собой настоящую лавину. Инженеры, врачи, изобретатели, адвокаты, которые так или иначе были связаны с Марией Штоль, вдруг вышли из тьмы на свет и засияли с нестерпимой силой. Вспомнился вдруг Пётр Миронов, известнейший производитель духов, чьи потомки до сих пор ежегодно выставляли новый аромат под маркой «Герлен». Неожиданно оказалось, что Затонск дал миру множество удивительных людей и это нельзя было оставить просто так. Пожертвование Штольманов немедленно пустили в дело: особняк грозился стать новым кандидатом на включение в список ЮНЕСКО, образовательным и культурным центром, давшим городу билет в будущее. Самым важным и уже осуществившимся пунктом Маша полагала создание музея, куда она передала архивные снимки, семейные бумаги и старинные предметы, которые принадлежали её семейству сто с лишним лет.

Теперь справедливость была восстановлена, так казалось Маше. Со стен старого мироновского особняка на неё глядели её любимая Ба, Яков Платонович, Мироновы, Потье, Селезневы, Роттенбо и далее по списку, дорогие её сердцу и признанные наконец этим городом, который когда-то отказался дать приют сосланному в Затонск провинившемуся столичному сыщику и духовидице. Люди приходили сюда и читали о том, как они уехали в Париж, как создали детективное агенство, как дали начало целой плеяде талантливых сыщиков и полицейских, сто лет не позволяющих их фамилии потеряться в веках. Вырезки из европейских газет разных лет рассказывали об удивительных делах, которые были ими раскрыты, вызывая неподдельные интерес и восхищение. Маша гордилась тем, кто она была, гордилась теми, кто был причастен к этому. Штольман ворчал, что это лишнее, но она видела слезы на глазах Анны и понимала, что она все сделала правильно.

Не только фамилии Штольмана и Мироновых проявились сквозь время. Трегубов, Чернышов, Милц, Елагин и многие другие взирали теперь с фотографий на своих потомков, а они — на них, поражаясь тому, что раньше они и не думали копать так далеко и потеряли что-то неизмеримо важное. Юра наконец прочитал книгу Рябко и теперь пытался найти в себе того, чью фамилию он носил. Усатый человек на копии старого снимка не был на него похож, но Трегубов отчего-то чувствовал родство с ним, сам не в состоянии объяснить почему. Хотелось узнать еще больше, возможно, даже попросить машу поговорить с ним, если удастся.

Музей Затонска стал популярен настолько, что власти города были вынуждены даже отменить в нём выходные, ведь поток желающих посмотреть на экспонаты не прекращался. Историки, журналисты, искусствоведы заполонили Затонск, который грозили включить в список популярных туристических маршрутов, принося городу деньги и славу. Вместо скучного провинциального городка на его месте вырос настоящий исторический колосс и вовсе не на глиняных ногах.

— Хорошо, что завтра мы едем в Париж, — заметил Трегубов, качая головой, пока они шли по улице. Не было и шанса прорваться сейчас к Голубцову, все было расписано на неделю вперед, а ему хотелось угостить сегодня Машу именно в этом ресторане. — Там явно не так людно, как здесь.

— Это уж как пить дать, — захихикала Маша. — Жизнь в Париже не такая насыщенная, как в Затонске. Нигде нет такого сосредоточения всего на свете, как в этом городе. Он явно необыкновенный.

— Где уж Европе по сравнению с нами, — пробормотал Юра, глядя, как два китайских туриста фотографируются у тантамарески в длинном сюртуке и цилиндре.

— Давай купим мед, я обещала тёте, и пойдём домой, — сказала Маша, заметив, что еще двое людей посматривают на неё с любопытством и переговариваются, явно думая, подойти к ней или нет.

— Давай, — согласился Трегубов, который в последнее время вообще был поразительно добродушен и миролюбив и был в принципе согласен с Машей во всем.

— Ну что же, Николай Васильевич, — спросил Штольман, глядя, как его праправнучка со своим полицейским идет к машине, — теперь вы спокойны?

— Да, Яков Платонович, — кивнул Трегубов-старший, — теперь мне больше не о чем волноваться. Я нынче уверен, что с этого момента у всех всё будет хорошо. Будущее светлое, и нет никаких причин для терзаний. У всех наших детей здесь всё устроится наилучшим образом.

Штольман серьезно кивнул. Да, это было так. Она это чувствовал.

— Спасибо вам, Яков Платонович, — повернулся Николай Васильевич к старому другу. — Вам и Анне Викторовне. Без вас этот клубок было бы не распутать. Надеюсь, теперь вам удастся передохнуть.

Яков вздохнул. Их с Аней дети не ограничивались количеством двух штук.

— Нет, — ответил он. — Не удастся. У нас с Анной дела в Бордо.

С этими словами он исчез.