ДА "Анна и её духи". Новое поколение. История четвертая.

Неопределенность

Юра заставил себя сесть за руль и закрыть за собой дверь. Оторвать взгляд от двух расплывающихся строчек не получалось. Он опоздал. Недооценил серьезность ситуации, поверил, что всё это инсценировка, был вынужден отвлечься на множество других дел. И опоздал.

— Ты подожди, — сказала Маша, и он наконец смог взглянуть на неё. Смотрела она испуганно, но отчаяния, которое померещилось ему сначала, в её глазах не было. — Пока еще ничего не понятно!

Не понятно? Да, это правильно! Что это он? Эмоции — плохой помощник, нельзя терять ясность мысли.

— Видео нет, — сказал он, отодвинув от себя страх и панику.

Маша с облегчением кивнула. Он сумел взять себя в руки и не собирался терять голову. Она даже видела тот момент, когда он себя переключил. Ей очень нравилось это качество в нем. Столько всего свалилось на него за последние дни, а он всё еще идет дальше. Не ноет, не орет на неё или на кого-нибудь еще, не пытается найти виноватого, а просто делает то, что ему подсказывает долг и совесть. Эти спокойствие, умение принять ситуацию и настроить себя на жизнь с новыми вводными трогали что-то внутри Марии. Он не был похож на взрывного внутри Якова Платоновича, но уверенность в том, что он делает, рассудительность и отношение к тем, кто ему дорог, были те же. И на Машиного отца Юрий тоже похож, по крайней мере по тем рассказам, которые она слышала в детстве.

— И фотографий тоже, — продолжал Юра. — Следовательно, нет никаких доказательств, что это правда.

Ему всё еще было страшно, но интуиция подсказывала ему, что всё слишком туманно, чтобы делать хоть какие-то выводы. Кроме того, разговор с Васютиным помог ему понять, что до недавнего времени его мать находилась в Бологом добровольно. Что с ней происходило последние две недели, неизвестно, но в целом ситуация одновременно внушала ему уверенность и доводила до белого каления, если брать во внимание историю в целом и положение Юльки. Он опять отодвинул от себя эмоции, пообещав, что когда всё закончится, он отправится в тир, расстреляет там все мишени, а потом от души отколошматит грушу в зале. Но не сейчас. Сейчас выходить из себя нельзя.

— Я попросила родных помочь, — осторожно сказала Маша. — Поспрашивать… там.

Юра дико взглянул на неё. Бог ты мой, как такое вообще возможно? Иногда ему казалось, что он спит. Спит и видит сон, где возможно разговаривать с покойниками, получать в снах нужную информацию, обнаружить, что твоя семья — шпионы со стажем, причем шпионы совершенно разного толка.

Осталось только, чтобы бабушка оказалась не женой академика, а Ларой Крофт, расхитительницей гробниц. В молодости она искала древние артефакты и обманывала высокопоставленных чиновников по всему миру! Кстати сказать, а почему она ни разу не завела с ним разговор о том, как на самом деле обстояли дела в его семье? Жалела его? Не хотела, чтобы он знал правду? Выполняла волю его отца? Нет, об этом сейчас думать тоже не стоит, у него и так голова трещит. И это он отложит на потом.

— Спасибо, — сказал он, по-настоящему ощущая благодарность. — Я думаю, что это провокация. И как ни прискорбно это слышать, возможно, со стороны моей собственной матери.

Маша вдруг подпрыгнула на сиденье, вжавшись в приборную панель и со страхом смотря назад. Юра немедленно обернулся и, разумеется, ничего не увидел.

А пожаловала к ним вновь та самая женщина, которая уже приходила к ним во Вдовьем Яре.

— Благообразный дурак, — прошипела она, глядя на Трегубова. — Не понимает ничего, а туда же — судить. Никто из вас не знает, что это значит — быть зависимой от чего-то. Быть зависимым и не иметь выбора. Дурак!

Мария вдруг разозлилась. Что за наглость — приходить без приглашения и еще и оскорблениями бросаться?

— К чему столько злобы? — спросила она, сурово сжав губы. — Это ведь тоже ваша кровь!

— Моя? — скривилась женщина. — Да пропади пропадом такая кровь! Все с самого начала меня предают. Даже Володя! И этот туда же! Снова заворожен голубыми глазками и добрым сердцем! И не сможет устоять, не сможет! И сестра его слабая. Не умеет добиваться своего. Не умеет выбрать сторону. Постоянно колеблется, сомневается, ломается. Только Алиса похожа на меня. Только она идет к цели!

— А какая цель была у вас? — вдруг спросила Маша, которая на самом деле не понимала, что толкало эту женщину на то, что она совершала при жизни, и чем она руководствуется сейчас.

Нина замолчала.

— Ненавижу! — презрительно сказала она Марии и исчезла.

Общий сбор

Маша даже рот не успела закрыть, когда на заднем сиденье материализовались Анна Викторовна и Яков Платонович. Аня уже хотела что-то сказать, но внезапно принюхалась, поморщилась и сказала:

— Прошу меня извинить. Я на минуточку. Яша, расскажи всё Маше, а я отлучусь. Теперь моя очередь! Что она говорила? — прищурившись, спросила она у Марии.

— Что никто не может устоять перед голубыми глазами, — немедленно ответила девушка, чувствуя, что ей пять лет и она ябедничает на соседского мальчишку, который порвал ей платье. Юре оставалось только хлопать глазами, потому что он не понимал, как ему относиться к активной призрачной жизни, пышно цветущей на его заднем сиденье. — Даже Володя!

Аня закатила глаза.

— Не может до сих пор простить, что Володя ко мне хорошо относился! — воскликнула она. — Было бы гораздо, гораздо лучше, конечно, если бы мальчик всю оставшуюся жизнь страдал и мучился! Нет, это уже слишком.

Она исчезла с рассерженным хлопком, а Маша перевела взгляд на Штольмана. Тот повел бровями и сделал серьезное лицо, пытаясь спрятать усмешку.

— Это долгая история! — сказал он в ответ на вопросительный взгляд праправнучки. — И сейчас я не горю желанием её рассказывать. Возможно, однажды. Не смотри на меня так, лучше побереги своего полицейского. У него уже глаза на лоб лезут. Значит так, в Бологом его матери нет. Ни живой, ни мертвой. Жаль, что я не могу проследить её путь. Это могут только кровные родственники. А для них сейчас всё непросто. Зато есть радостные новости — там, где она могла появиться на нашей стороне, её тоже нет.

— Значит, она жива? — воскликнула Мария.

— Еще рано говорить! — покачал головой Яков. — Это так просто не решается. Но перспективы неплохие. Не слишком обнадеживай своего кавалера, но можешь сказать, что всё не так уж и плачевно. Всё, я ушёл. Анна Викторовна нуждается в моем присутствии.

Он исчез, а Маша перевела сияющий взгляд на Юру, который услышал фразу «она жива» и теперь ждал пояснений.

— В Бологом твоей матери уже нет, — поспешила приободрить его девушка. — И… по ту сторону скорее всего нет. Так что можно позволить себе робкую надежду.

Облегчение, которое развязало скрученный под диафрагмой узел, было сравнимо только со злостью, которая пришла почти одновременно с ним. А если бы это сообщение получила Юлька? Что было бы с ней? Если эту игру начал кто-то, кто имеет на его мать большое влияние, это одно дело, а если она сама? Больше десяти лет она с Юлькой жила, неужели в ней нет ни грамма жалости по отношению к собственной дочери? Рассвирепеть окончательно ему помешал телефонный звонок. Звонил Леонов. Трегубов нажал на кнопку и сказал:

— Да, Лёха?

— …! …! …! — донеслось из динамика.

Юра отодвинул телефон от уха и развеселился неожиданно. Умел его друг расставить всё по местам и объективно оценить ситуацию.

— Товарищ капитан, — язвительно произнес он, когда запал Леонова немного поутих. — Вы всё-таки с начальником вашим непосредственным разговариваете. А как же субординация?

— В … твою субординацию! — горячо ответил Алексей. — Сегодня воскресенье, и мы не на службе! Хочешь субординацию, не звони мне с такими просьбами. И расхитительницу гробниц свою тоже не проси! Вы целы?

— Да! — усмехнулся Трегубов. — Сегодня всё оказалось не так страшно, как могло бы.

— А вообще? — помолчав, спросил Леонов, который дураком не был.

— А вообще всё сложно, — выбрал подходящую формулировку Юра.

— Езжайте ко мне, — сказал Алексей. — Вместе покумекаем, что да как. Тут еще лейтенант Ильина оказалась в момент твоего звонка, теперь ни за что не уйдёт.

Брови Трегубова поползли вверх.

— Лёха, — уже человеческим голосом спросил он. — Какого лейтенант делает у тебя дома в воскресенье?

— Такого, — ответил Леонов раздражённо. — Что тебе надо?

— Да мне-то ничего, — осторожно ответил Юра. — Ты только помни, что девочке чуть больше двадцати, а папаша её ест всех, кто подходит к ней ближе, чем на выстрел.

— Юра, я всё прекрасно помню! — еще более сухо ответил Лёша. — Не о том ты думаешь! Я ей объясняю, как со сложными случаями работать. Документально!

— Ну-ну! — протянул Трегубов.

— Не нунукай! — отрезал Леонов, выходя из себя. — Приезжайте. Мы вас ждем!

В ожидании

- Ну что? - с плохо скрываемым любопытством, которое всё равно просачивалось наружу, несмотря на то, что она его тщательно пыталась удержать, спросила Ева. Она была готова верещать от восторга и упасть на пол, мечтательно глядя в потолок или закрыв лицо ладонью, как героиня из плохонького турецкого сериала, коих она нагляделась в свое время множество - девочки в общежитии их просто обожали. Вот кто мог ждать от Затонска таких милостей? Правильно, никто! Ева и думать не думала, что здесь она, к её величайшему удивлению, найдёт то, что долго и безуспешно искала - равенство и понимание. Её приняли в команду, её слушали, с её мнением считались, её учили и направляли. И не просто направляли, а направляли примером. Два здоровенных опера приняли её, хотя наверняка они не были в восторге оттого, что она к ним присоединится! Да она горы свернет, но сделает так, чтобы от её присутствия их опер-группа выиграла и стала еще продуктивнее. В лепешку расшибется!

- Приедут сюда, - пробурчал Леонов, оглядывая Ильину. После слов Трегубова он стал в себе сомневаться.

В глубине души Ева ему очень понравилась (и не в глубине тоже, но сейчас это стало особенно сомнительным и тревожным), и теперь он думал, правильно ли он поступает, идя на поводу своего далеко спрятанного "оно" (зря он на курсы по психологии ходил, что ли?). Не сыграло ли оно с ним дурную шутку? Они действительно всё это время обсуждали с Евой, как лучше ей завтра представить один из отчетов по мелкой краже, которую ей поручили курировать (распоряжение Самсонова, который хотел посмотреть на новенькую), чтобы ей дали добро на обыск в квартире подозреваемого, который ушел в глухую несознанку. Выходило, что все улики косвенные и прокурор добро ни за что не даст, а сделать это было необходимо, иначе толку не будет. Вот Ильина и позвонила Леонову, который сказал, что она может обращаться к нему за помощью. Тот решил, что это не телефонный разговор и пригласил её к себе на квартиру, которую лихорадочно пытался прибрать за те полчаса, пока она к нему ехала. Ничего такого, в самом деле, просто деловые вопросы обсуждали, ей-богу! Не в кафе же ради этого идти, да и неудобно там!

А теперь Леонова глодали сомнения, не перепрофилировался ли он на почве профессиональной деформации многолетней работы с малолетними преступниками на молоденьких сотрудниц и не лежат ли в основе его действий тайные мотивы, коим он потворствует. Получалось, что очень даже может (Ну не слепой же он в самом деле?! Глаза-то у него имеются! И понимание какое-никакое!), и это ему совершенно не нравилось!

- Они часа два будут ехать, - заметил капитан со вздохом, решив, что все свои пагубные порывы будет держать под строгим контролем "сверх Я" (да-да, бюджетные деньги были потрачены не зря и зачет он сдал на отлично!). - Уговорить тебя уйти не получится, правильно я понимаю?

Ева замотала головой. Утащить её отсюда мог только Змей Горыныч да и то после ожесточенной драки. Она хотела знать, что такого происходит, отчего невозмутимый капитан Леонов сначала бледнеет, как полотно, а потом матюкается как пьяный грузчик, за что он, разумеется, уже извинился, слегка покраснев.

- Понятно, - обреченно сказал Алексей. - Ну и ладно. Всё равно еще ходатайство оформлять. Да и что-нибудь приготовить нужно, приедут ведь совсем голодные.

- Я могу, - тут же вызвалась Ильина, которая была готова пулей метнуться в магазин и приготовить рябчиков в грибном соусе (а она умела, да), если бы капитан её попросил. Сердце пело от восторга. Она в полиции, работает по распределению, а не по папиной указке, с наставниками у неё полный контакт, и еще дело интересное намечается!

- Не нужно, спасибо, - удивленно ответил Леонов, который совершенно не понимал, по какой причине глаза у неё горят, а вид в целом, как у дошкольника перед новогодней елкой. - Я сам умею. Бери дело, пошли на кухню. Будешь писать.

Ева подскочила со стула и пошла за мужчиной в другую комнату, улыбаясь во весь рот. Она была счастлива.

Семейный подряд

Юра вел машину обратно в Затонск. Он рассказал Маше, как прошла встреча с Васютиным. Не всё разумеется. Говорить о том, что ему дали неделю на решение вопросов, он не стал. Незачем ей это знать. Целее будет. Он бы и Лехе ничего не говорил, но он знал, что тот всё равно докопается, ведь Трегубов планировал взять неделю за свой счёт. Сейчас он не мог позволить себе ходить на работу. В отпуске он не был лет сто, причем отказывался добровольно, поэтому Леонов однозначно заподозрил бы неладное. Впрочем, ему что-то подсказывало, что и Маша не угомонится просто так. Очень уж подозрительно она на него смотрела, когда он сказал, что расстались они с Васютиным на дружеской ноте. Нет, Трегубов всё равно сделает так, чтобы она осталась в стороне! Это его семейное дело, он сам должен разобраться.

Маша стала рассказывать о том, что именно ей рассказал Штольман, но вдруг её телефон зазвонил. Она достала его и удивленно подняла брови.

— Это дядя Карл! — сказала она. — Звонит по Скайпу.

Она нажала на кнопку, и спустя пару секунд на экране появился импозантный мужчина лет сорока с небольшим, как показалось Трегубову. Он был поражен, когда узнал, что ему шестьдесят (Маша потом ему рассказала). У него не было седых волос, зато наличествовали каштановые кудри, зеленые глаза и средиземноморский загар. «Он по всей Европе разъезжает и старается чередовать работу в архивах с чем-то увлекательным, — пояснила Мария после. — А иногда их вообще по полгода не бывает дома. Тётя Валери — археолог. Сейчас они в Центральной Африке». Юра смутно себе представлял, что увлекательного может быть в работе историком, но решил ничего не говорить. В конце концов, Индиана Джонс тоже был историком, а о его приключениях снимали фильмы и писали книги.

— Машенька, дорогая, здравствуй! — сказал Карл Роттенбо по-французски. — Как твои дела?

— Привет, дядя, — улыбнулась девушка. Она вдруг почувствовала, что соскучилась по семье. Вот сейчас закончится всё, и она поедет к брату сначала, а потом к родным. — Я тут не одна, а с Юрой, не мог бы ты говорить по-русски.

— Ах вот оно как?! — сказал мужчина. Акцент в его речи был практически не заметен. — Давай-ка я посмотрю на него. Всегда хотел это сделать. Хотя подожди. Яков тоже хотел к нам присоединиться.

Майор, вдруг почувствовавший себя девицей на выданье, которую будущая свекровь изучает на предмет хорошей детородности и крепкого здоровья при всем честном народе, напрягся и сел ровнее. Смотрин по Скайпу в его биографии еще не случалось.

К разговору подключился еще один мужчина. Он почти идентичен первому, только в очках и коротко стриженный. Он был бодр и деловит, и они оба уставились на Юру, смешно прищуриваясь и поднимая брови. Маша должным образом всех представила, а майор понял, что прошел какой-то важный экзамен, потому что Карл и Яков синхронно кивнули и принялись делиться с ним и Машей новостями, споря и перебивая друг друга.

— Насколько я понял, вы попали в переделку, — говорил младший брат, поправляя очки. — Когда позвонил Карл с просьбой помочь, я решил присоединиться к этому разговору.

— Нужна была твоя консультация? — недоуменно спросила Маша. — Зачем?

— По поводу картины, — пояснил Яков. — Я в этом всё же лучше разбираюсь.

— Ну что ты её путаешь? — воскликнул Карл недовольно. — Они еще ни про какую картину не слышали, а ты уже её приплел!

— Ну ведь Маша про мою помощь спросила! — возмутился Яков. — Что же мне, молчать?

Трегубов растерянно переглянулся с Машей. «Долгая история, — одними губами сказала она. — Это нормально!»

— Дядя Карл, дядя Яков, так что там за история с картиной? — бодро и громко спросила она, отвлекая внимание родных, чьи пререкания могли вскоре вывести к противостоянию профессий, стремлений, смысла и подхода к жизни. Такие перепалки происходили на каждой семейной встрече, хотя любили братья друг друга до безумия. — Я думала, что посылала тебе, дядя Карл, то, что приведет нас к некой папке.

— Так оно и есть, — кивнул мужчина. — Но всё оказалось не так просто. Точнее, просто, но развернуто и многослойно. В общем, я сейчас всё с самого начала расскажу, чтобы было понятно.

Юрий с облегчением вздохнул. Да, это было бы прекрасно. Пока что он не понимал ничего.

Картина

— Посмотрел я, значит, фотографии, которые ты мне прислала! — сказал Карл Роттенбо, посматривая на распечатки, которые он сделал с этих снимков. — Ты была права, когда говорила о том, что записи сделаны не одним человеком.

— Но ведь почерк один! — тут же сказал Юра. Это он точно выяснил.

— Да, — согласился Машин дядя. — Я не так выразился. Шифры сделаны явно разными людьми. Часть построена в схожей манере, а часть, как я понимаю, просто переписана бездумно. Я так полагаю, что, возможно, владелец записной книги и сам не знал, что это шифр, просто копировал то, что полагал важным.

— Так, — сказал Трегубов, который пока мало что понимал. — Это нам дает мало.

— Напротив, — покачал головой историк. — Это как раз и привело нас к картине.

Теперь Юрий был совершенно обескуражен. Какая картина? Откуда она взялась?

— Хватит всех путать! — возмутился Яков. — Это ведь совершенно невозможно понять! А ты еще мне говоришь, что я неправильно выстраиваю логику повествования! Значит так! — решительно поправил он очки, не обращая внимание на закатившего глаза брата. — Карл обнаружил, что некоторые записи будто перерисованы или переписаны из другого источника, комментариев или пометок к ним не было. Однако можно с точностью сказать, что это шифр. Один из таких рисунков Карл расшифровал. А это было весьма непросто, потому что набросок был исполнен в технике арабской вязи. Карл смог это сделать, потому что не так давно работал с подобным письмом и знает этот язык.

— Можно Карл уже сам за себя скажет? — язвительно спросил Карл Роттенбо, но по его тону было видно, что он польщён и любит своего брата.

Юра внезапно развеселился. Эти двое ему нравились. Они совершенно не были похожи на Машу, но одновременно были такими же, как она. Удивительная семья, что и говорить! Ему внезапно стало тоскливо оттого, что все его родные, кроме Юльки, умерли. Мама - это отдельная история. Ему нравилось приходить вечерами домой, пить чай из огромного самовара вместе с отцом, сестрой и бабушкой, разговаривать обо всём. Это была семья. А сейчас у него не было ничего. Он был сам по себе, и это неплохо, конечно, но вот этого ощущения — безопасности, уюта и принадлежности — ему не хватало.

— Так вот, — продолжал Карл Роттенбо. — Я расшифровал эти записи. Это была шифровка, в которой говорилось, что вывезти то, что нужно, из страны сейчас не представляется возможным, за ним следят, поэтому он выезжает один, а местоположение искомого зашифровал на картине, которую везет с собой и оставит в известном получателю месте.

— Но ведь неизвестно, что это за картина и где её искать, — сказал Юра, который пока не понимал, как им воспользоваться полученной информацией.

— А вот тут в дело вступил я, — довольно улыбнувшись, сказал Яков. — Поскольку мы приблизительно знали, о каком периоде идет речь, то я смог оказать весьма дельную помощь.

— Подождите, подождите! — вдруг вступила ничего не понимающая Маша. — Откуда это вы знаете, о каком периоде идет речь?

Оба брата подняли брови, поджали губы и стали выглядеть несколько виноватыми, что удивило девушку еще сильнее.

— Это долгая история! — наконец сказал Карл. — Сейчас не время её обсуждать. Это тебе скорее у Мирона надо будет проконсультироваться. Он скорее тебе объяснит.

Маша открыла рот и уставилась на своих дядьев, не в силах скрыть изумление. У них были тайны? От неё? Как так-то? Они ведь всегда говорили обо всём. Это было совершенно непривычно для нее. Хотя, почему они должны были вываливать на неё информацию, которая её не касалась? Просто так? К слову не пришлось, вот и всё. Да и проблем у неё было, надо сказать, со своей жизнью достаточно. Да, она потом у дяди Мирона всё выспросит. Это всё к делу не относится.

— Так, — кивнула она. — И что дальше произошло?

— А дальше я выслушал Карла, попросил прислать мне фотографии и обнаружил, что на одной из страниц есть номер. Такими номерами записывают предметы из коллекции музеев. Чем черт не шутит, подумал я. Картина, музей — почему бы нет? Я отзвонился другу в Петербург. Он работает в Эрмитаже. Он подсказал, как мне отследить нужный мне образец. Так вот — вы прямо сейчас сможете увидеть картину, а это именно картина, да-да. Она сейчас в Затонске.

Родня

— У вас есть приятель в Эрмитаже, который помог вам с доступом к архивам или базам? — удивился Юра.

— Да, — кивнул Яков и поправил очки. — Я довольно давно сотрудничаю с ними, а два года назад помогал с реставрацией картины эпохи Ренессанса. Там очень хитрое покрытие, нужно было быть крайне аккуратным.

— Яков — отличный специалист! — с гордостью старшего брата заметил Карл. Трегубов развеселился окончательно. Только что они чуть ли не съесть друг друга были готовы за нелинейное повествование и всё такое прочее, а теперь друг друга нахваливают.

— Так что за картина-то? — спросила Маша, которая отчаянно гордилась своими родными и заметила, конечно, что Юрий их тоже оценил.

— Ах да! — встрепенулся Яков. — Путь картины весьма интересен. В 1889 году её попытались вывезти, но на таможне изъяли из-за смерти владельца. Полотно кочевало сначала по полицейским хранилищам, потом её передали в один из московских музеев, а в начале двухтысячных она вернулась в Затонск. Автор картины — художник Мазаев, указано, что это пейзаж.

— Мазаев, Мазаев, — пробормотал майор. — Это наш местный художник. Как раз жил в Затонске в конце девятнадцатого века. У нас есть его музей. Дом, в котором он жил, переоборудовали в картинную галерею.

— Вот и прекрасно! — кивнул Карл Роттенбо. — Значит, нужно посмотреть там. Я пришлю всё, что я смог расшифровать. Но шифр с блокнотами потребует времени. У нас нет блокнота, по которому ведется расшифровка, и если составитель кода не использовал стандартные наработки, то эта часть останется тайной.

— Благодарю! — искренне сказал Трегубов. — Вы нам очень помогли!

— Конечно, — согласился Яков. — Ради Маши и её счастья мы готовы сделать всё, что в наших силах.

Мария густо покраснела, а Юра поднял брови. Ради Машиного счастья? А его семейная история и шпионские игры вокруг папки тут с какого бока!

— Большое вам спасибо, дорогие мои! — затараторила девушка, алея, как маков цвет и пытаясь не частить. Получалось это у неё плохо. — Передайте от меня привет тёте Валери, тёте Лене, Соне, Володе и Людочке. И Мари и Петеньку поцелуйте!

— Передадим и поцелуем! — кивнул Карл. — Валери тут недалеко, но она раскапывает какой-то доисторический город, поэтому говорить в ближайший месяц она сможет только об этом, но я вставлю пару фраз в разговор о колыбели человечества.

Маша хихикнула. Дядя Карл и его жена были людьми очень увлекающимися, поэтому иногда в их семье разыгрывались такие страсти, что неподготовленному человеку становилось не по себе. По молодости, рассказывал её дядя, они чуть было не развелись с Валери, когда ждали Сонечку. Нет, не из-за быта, финансовых проблем или сложностей характеров, а из-за того, что трактовали один из богословских терминов по-разному. Даже когда тётю Валери везли в больницу со схватками, спор не прекращался. У них была чудесная семья, Маша их любила до безумия.

— Петя наказан до конца недели, — вздохнул Яков, — но я всё передам.

— Что он вытворил на этот раз?

— Создал жидкость для мгновенного снятия краски.

— И теперь у Володи и Люды пострадал какой-нибудь комод? — с улыбкой спросила Маша.

— Хуже, — еще горше вздохнул мужчина. — Вся наружная стена у заднего входа.

— Ого! — подняла брови Мария.

Петя был мальчиком любознательным, изобретательным и никогда не повторялся в своих шалостях. Его отдали в клуб для одаренных детей, и его пыл поугас, но девятилетний мальчик был слишком деятелен, чтобы все свои творения оставлять в стенах клуба.

— Да, — кивнул Яков и вдруг очень широко улыбнулся. Юра поднял брови. Это была улыбка человека, который думает о чём-то дорогом его сердцу. — Но Петя не теряет присутствия духа. Он позвонил мне и сказал, что теперь работает над несмываемой ничем краской, чтобы исправить то, что он натворил.

Маша снова захихикала, Карл Роттенбо тоже улыбался во весь рот. В конце концов все распрощались в самом добром расположении духа.

Трегубов не знал Петю, не знал вообще никого из Машиной семьи, но у него осталось ощущение тепла, что ли, разлившегося внутри. Очень странное чувство. Он хотел уже спросить Машу про её родных, когда позвонил Елагин.

— Приезжай ко мне, — мрачно сказал он. — Я один с твоей сестрой не справлюсь.

На грани

— Юрий Николаевич, я, конечно, понимаю, что обстоятельства у вас сейчас, видимо, не располагают к взвешенным и чётким решениям, но чёрт побери!

Владимир Павлович был зол. Трегубов редко видел его таким. Ещё и по полной форме к нему обращается! Н-да, дело плохо!

— Эта женщина совершенно не умеет слушать голос разума. Ваша сестра вознамерилась уйти! Да-да! Твердит, что должна вам помогать! У неё повышенная температура и только-только зашитая рана, а она чуть ли не выпрыгивает из постели. Мне пришлось пообещать, что я запру тут её насильно, поскольку я дал вам обещание о ней позаботиться!

— Это явно не добавило ей хорошего настроения! — вздохнул Трегубов, который примчался из Москвы сюда в рекордные сроки, позвонив по телефону Леонову и объяснив, что к чему.

— Она согласилась подождать, лишь когда я пообещал вам позвонить и попросить приехать! Вы уж поговорите с ней, ну что это за детский сад, ей-богу? Я будто дитё малое уговариваю!

Трегубов вздохнул и кивнул.

— Я постараюсь, Владимир Павлович, — сказал он, и Елагин смягчился.

— Вы устало выглядите, Юра! — заметил он. Майор развел руками, и доктор покивал. — Вам бы самому отдохнуть!

— Обязательно, — соврал Трегубов. — Как только закончу свои дела, так сразу и отдохну.

— Ну-ну, — с сомнением хмыкнул Елагин. — Ну что же, идите. Я буду у себя.

Юра с Машей двинулись в Юлину палату, где её и обнаружили, растрепанную и взъерепененную. Выглядела она лучше, чем в ту ночь, как они её нашли, но весьма болезненно. Всё-таки истощение тоже давало о себе знать.

— Юра! — воскликнула она, как только увидела посетителей. — Ну что там у вас? Я тут извелась уже вся!

Маша, которую сестра Юрия в запале проигнорировала, поздоровалась, и получила немного виноватое приветствие в ответ.

— Мы значительно продвинулись, — сказал Трегубов, садясь рядом с ней. — У нас есть несколько зацепок. Как раз сегодня нам нужно посетить еще несколько мест, чтобы их проверить.

Юля удивленно взглянула на брата. Он не врал, нет. Ничего себе! У них же было всего два дня! А она почти полгода билась впустую.

— Я не один, — пояснил Трегубов. — Тебе пришлось всё пробивать одной, у меня же, как оказалось, есть люди, на которых я могу положиться.

Девушка опустила голову. Она была неправа. Два дня подряд она прокручивала в голове всё то, что с ней произошло, всю свою жизнь, начиная с первого маминого письма. Выходило, что она дура. Полная, непроходимая дура, которая сделала неправильный выбор и вообще не видела дальше своего носа. Она сознательно надела на свои глаза шоры и отказывалась смотреть по сторонам. Ведь тогда пришлось бы докопаться до истины, которая пугала её, и признать собственные ошибки. Она выбрала простой путь. И прогадала.

— Ты сейчас не волнуйся, пожалуйста! — мягко сказал Юра. — Я не буду даже делиться с тобой деталями дела, потому что это только собьёт тебя с толку. Ты останешься здесь и будешь тут до тех пор, пока не поправишься! Нет, даже не начинай! И оставь доктора в покое! Он тебе ничего плохого не сделал, чтобы так вести себя! Нет!

Он говорил с той самой интонацией, как в детстве, и Юле вдруг стало еще более стыдно. Она решила, что это чувство ей не нравится — слишком много в последнее время его было — и она разозлилась. Сознательно разозлилась.

— Он меня пообещал к кровати привязать, ели я не перестану скакать, как бешеная коза! — воскликнула она.

— Правильно сделал! — пожал плечами Юра, который с удивлением познакомился с неизвестной ему ранее стороной Елагина. — У тебя рука к торсу привязана, температура, а ты в постели не лежишь! Что с тобой делать?

Юля недовольно поджала губы. Ей было досадно. Она столько лет отвечала за себя сама, а тут появились двое мужчин, которые не разрешают делать ей то, что она хотела. Это выводило её из себя. Сделать она нечего не могла. Да и не слишком хотела, если уж быть совсем откровенной. Она ведь понимала, что на самом деле еще слаба, что она в опасности, хоть Юра и уверил её в том, что сейчас за ней никто не следит. Поэтому и вредничала она больше из чувства противоречия, чем из настоящего желания уйти из клиники. Она выпала из обоймы, не могла ничем дельным помочь брату, вот её дурной нрав и прорывался наружу.

— Ладно, — буркнула она. — Как хотите! Не хочешь, ничего мне не говори! Дай хоть телефон проверю. Вчера должно было прийти видео с мамой. Ты его смотрел?

Трегубов сглотнул. Именно этого он и боялся.

Пух и перья

— Что значит, это неправда?! — Юля срывалась на крик, потому что мерзкая паника, которая догоняла её полгода, наконец обрушилась на неё в полной мере. То, чего она всеми силами пыталась избежать, произошло. Она столько сделала, чтобы её мать оставалась живой, а теперь выходило, что всё напрасно! Как… как так вышло? Она, она виновата! Зря она доверилась брату, ведь до этого всё шло хорошо? Сейчас все разумные умозаключения о том, что она сама была на грани смерти и нервного срыва даже не зарождались в её голове. Когда она сама всем занималась, всё шло хорошо. Когда за дело взялся Юра, всё закончилось вот так. Это он. Он. Сердце колотилось, как безумное, в глазах темнело, а голова кружилась так, что думать получалось плохо. Оставался только мерзкий страх, будто обручем сковавший её грудь, и отчаяние, которое теперь не удавалось взять под контроль. — Откуда ты знаешь?! Откуда ты что-то вообще можешь знать?!

— Юля, — Юра хотел сесть к сестре на постель, но девушка вскочила с места будто ошпаренная. Она не могла, не могла сейчас к нему прикасаться. Не могла и всё. Всё снова перевернулось. Не было в этом мире ничего, за что она могла бы ухватиться. Юлия покачнулась, но Трегубов не решился ей помочь. Ему и так в сердце воткнулся очередной шип, когда она от него шарахнулась, как от прокаженного. — У меня есть весьма веские основания говорить то, что я говорю. Кроме того, есть причины думать, что всё это время наша мать вовсе не была в плену, а играла в какую-то свою игру.

— Ложь! — выкрикнула Юля, срываясь на фальцет. Она так и знала, так и знала! Ведь проще всего сделать её виноватой. Он был ничуть не лучше отца! Она снова ошиблась! — Ты с самого начала не хотел, чтобы она выжила, так ведь?! Ты все специально сделал! Ты виноват в этом!

Трегубов на одну секунду опешил. Это было невероятно! Она, что, действительно верит в то, что говорит? Он вдруг осознал, что все Юлькины проблемы лежат гораздо глубже, чем он предполагал сначала. Ненависть, неуверенность, вина и злость поселились в её душе очень прочно. Так просто от них не избавиться.

— Ну что? Я не права? — снова выкрикнула Юля, совсем потеряв голову оттого, что брат молчит.

— А ну хватит! — Маша рявкнула и стукнула зонтом об пол так неожиданно, что Трегубов вздрогнул, а Юля и вовсе подпрыгнула на месте. Юра обернулся. Мария была сердита. Глаза у неё стали из ирисовых грозовыми, свинцовыми и сверкающими. Она смотрела на Юлю столь сурово, что та внезапно опомнилась и подумала, что сказала что-то не то.

— Маша? — спросил Юра, который не понимал, куда ему бросаться. Что это за женский бунт?

— Хватит вести себя, как маленькая избалованная девочка! — отчеканила Маша, глядя на Юлю в упор. — В мире полно гадости и несправедливости, но это не даёт тебе права вымещать свою злость на других людях. А уж тем более на своего брата!

Юля открыла было рот, но Маша подняла бровь, и все слова так и остались внутри.

— Я молчала, когда ты рассказывала о том, что было с тобой всё это время, — продолжала Мария. — Это не мое дело. Я молчала, когда вы решали все вопросы между собой. Это тоже меня не касается. Но слушать вот это я не намерена. И оскорблять Юру я тебе не дам. Он помог тебе, когда ты в этом нуждалась. Он не оставил тебя и вашу мать. Он не спит и не ест, стараясь всё разрулить, а вынужден терпеть твоё инфантильное поведение! Это по меньшей мере откровенная неблагодарность! Я не дам сказать про него ни одного плохого слова.

Трегубов в очередной раз уронил челюсть. Снова бац — и всё! Он ожидал всего, но никак не этой горячей защиты в свою сторону. Она была пламенем, настоящим пламенем. Во всем. Сейчас она пылала, пылала так, что даже здесь, в нескольких метрах от неё, он чувствовал её огонь.

— Ты сейчас можешь невзлюбить меня всем сердцем, — сказала Маша, чуть успокоившись. Её просто вывели из себя эгоистические слова Юлии. Никакая душевная боль её не оправдывала. Юра не заслужил такого отношения. — Мне это всё равно! Я не жду от тебя любви. Я сейчас уйду. У вас будет возможность поговорить с глазу на глаз. Воспользуйся этим временем не напрасно. У тебя есть один брат. И больше никого.

С этими словами Маша решительно направилась к выходу, по пути ласково погладив Юру по плечу. Дверь за ней захлопнулась, и Трегубов посмотрел на сестру, ошарашенно глядевшую вслед Марии. Она была права. Им нужно поговорить с глазу на глаз.

Вершки и корешки

Маша вышла из палаты и заставила себя закрыть дверь аккуратно, не хлопая ей со всей дури. В конце коридора показался взволнованный Елагин, который, видимо, слышал Юлины вопли.

— У них дела семейные, — пояснила девушка. — Им нужно поговорить наедине.

Владимир Павлович поднял бровь, ничего не сказал, а только кивнул. Отпив из большой кружки, которую он держал в руках, доктор жестом предложил чаю и Марии, но она покачала головой. Мужчина снова кивнул и, развернувшись, пошел обратно к себе. Маше он понравился. Немногословный, надежный и понимающий. Хорошо, что у Юры есть такие друзья. Услышав за дверью голос Трегубова и опять повышенный тон Юли, девушка поморщилась. Она надеялась, что они сумеют услышать друг друга. Это было необходимо. Это была одна из причин, по которой она приехала сюда. У них двоих не было больше родных людей. Они были нужны друг другу.

Но Бог мой, как её разозлила Юля! Нет, Маша сама была не святая. Она бунтовала, пылала, сходила с ума и впадала в депрессию, но она никогда не обвиняла в своих бедах людей, которые были вокруг. Чтобы она так кричала на Витю! Да что должно было бы с ней случиться, чтобы она так обидела своих близких? Но у неё не было матери, которая много лет психологически ломала её сознание и мировоззрение. Возможно, Юля и не понимала, как именно Алиса Нежинская делала из дочери такого человека, в которого она превратилась сейчас. Хотя предпосылки к подобному поведению существовали изначально. Юра ведь сказал, что в юности Юля тоже была неуравновешенной, пусть и в меньшей мере. А в совокупности получилась женщина с глубокими психологическими проблемами, которая нуждалась в помощи. Остро нуждалась. Но как, как мать может так относиться к своим детям? Что толкнуло её на то, чтобы использовать своих детей в своих целях? Ведь их отца она любила. Неужели все шпионские игры стоили того, чтобы играть жизнями других людей? На этот вопрос у Маши ответа не было. Но злилась она на ситуацию в целом и на Нежинскую в частности страшно! Ей даже казалось, что она искрится от злости.

Около Маши внезапно материализовалась Анна Викторовна. Мария с удивлением увидела, что она выглядит совершенно так же, как она сама. Её волосы воинственно топорщились на висках, а глаза метали молнии. Маша вдруг подумала, что думают они примерно об одном и том же, если учесть, как именно они расстались.

— Нежинская? — спросила она, прищурившись. Пусть это были разные Нежинские, но отношение к ним тем не менее было одинаковым.

Анна сурово кивнула.

— Нашла её? — подняла бровь Маша. Она вдруг почувствовала, что ждёт ответ с неким совсем не красившим её злорадством. Но из песни слов не выкинешь — ей хотелось, чтобы жене\не жене Штольмана\матери некоего Володи, за которым присматривал Яков Платонович\женщине, заварившей всю эту кашу, досталось от её прапрабабушки.

— Да, — ответила Аня, и Маша услышала в её голосе удовлетворение.

Обе женщины помолчали, а потом одновременно произнесли:

— Как она меня бесит!

Анна и Мария переглянулись, а потом расхохотались. Анна Викторовна не отставала от Якова Платоновича в отношении современных тенденций. Некоторые словечки она использовала весьма и весьма метко.

— Что тут у вас? — спросила Аня, отсмеявшись. Да, иногда тени прошлого растягиваются на сто с лишним лет.

Маша рассказала о том, что происходит за дверью, а её прапрабабушка покачала головой.

— Надеюсь, что они найдут в себе душевные силы, чтобы преодолеть то, что их разделяет, — озабоченно сказала она. — Николай Васильевич и Николай Фёдорович уже извелись оба, хотя всё идет относительно неплохо. Очень уж волнительно это всё!

— Не поспоришь, — пробормотала Мария и вдруг встрепенулась: — Ба, а скажи, пожалуйста, почему дядя Карл и дядя Яков сказали, что мне нужно спросить у дяди Мирона об этой истории? Он-то здесь причем?

— Ох, — вздохнула Анна Викторовна. — Всё на самом деле гораздо сложнее, чем кажется. То, что происходит сейчас, лишь вершки. Корешки ушли далеко в прошлое. Я надеюсь, что сейчас мы сумеем уже покончить хотя бы с этой частью истории, чтобы больше к ней не возвращаться. Дело в том, дорогая, что твой дядя Мирон уже приезжал сюда в семидесятом году. Тогда ему удалось притушить пожар. На пятьдесят лет удалось притушить. Хотя сам он на нем обжёгся. Теперь нужно всё затушить до основания. Ни одного уголька не оставить!

Тени прошлого

— Дело в том, что след папки уже всплывал в прошлом, — пояснила Анна со вздохом. — А ты же знаешь, что в семействе Роттенбо у старшего поколения возможность видеть духов есть только у Мирона. К нему пришёл один из пострадавших в погоне за тайной папки.

— Подожди, подожди! — помотала головой Маша. — С какого перепуга дух пришел к дяде Мирону? Что, мало на свете духовидцев?

— Потому что наша семья так или иначе связана с этим делом, — пояснила Анна Викторовна. — Много лет назад у нас с Яковом Платоновичем не получилось его завершить, как надо. И теперь все к нему причастные так или иначе обращаются к нам.

— Так, — кивнула Мария. — Это я понимаю. Наверное. Нет, понимаю, конечно. Всё, что когда-то было не завершено, физически или духовно, рано или поздно настигает тебя, и тебе приходится снова проходить урок и делать выводы. Кармические законы я усвоила прекрасно. Но ты мне другое скажи, как о папке вообще стало известно? Лежало дело госпожи Нежинской, лежало семьдесят с лишним лет, а потом вдруг раз — давайте-ка его еще раз просмотрим!

Анна снова вздохнула. Посмотрела на праправнучку, будто прикидывая, стоит ли делиться с ней кое-какими подробностями, а потом решилась.

— Для того, чтобы понять, как так вышло, нужно разобраться в принципиальном устройстве механизма функционирования душ умерших в земном мире.

Маша открыла рот. Она была не уверена, что хотела об этом знать. Ей в конце концов всего двадцать пять, и мысли о смерти соответствовали её возрасту. Она понимала, что все умирают, но собственная кончина была настолько удалена во времени, что виделась чем-то смутным и неясным. Несмотря на то, что она регулярно общалась с мертвыми, несмотря на то, что её родители умерли в совсем юном возрасте, психика у неё была здоровой, и никакими фобиями в отношении смерти она не страдала. Знать о том, что ждёт её за гранью она не стремилась.

— Не волнуйся! — махнула рукой Аня, — я не собираюсь погружать тебя во все это. Лишь остановлюсь на том, что важно. После смерти сценарии могут быть разными. Если взять нас с Яковом Платоновичем, то остаться здесь и помогать нашим детям и внукам было нашим совместным и осознанным решением. Я не смогла вести обычную жизнь, когда его не стало. Так вышло. Будто свет выключили. Все потеряло краски, вкус и смысл. Я и сама превратилась в тень от себя. Ну перестань, перестань!

Анна ласково провела рукой по щекам Маши, будто утирая слёзы, хотя и у неё глаза были на мокром месте.

— Это дела давно ушедших дней! — сказала она, улыбнувшись. — Не в этом суть. Смысл в том, что мы остались здесь и стали помогать людям. Пусть и в другом виде. Мы умеем влиять на окружающий мир. Даже предметы двигать, если надо. Но ты и сама это знаешь. Но нам даны такие полномочия.

— Ага, — кивнула Маша, прищурившись. — Значит, есть другой тип духов, у которых таких полномочий нет.

— Так и есть, — ответила Анна Викторовна. — Есть такие духи, которые остаются на земле тоже по своей воле, но питают их вовсе не благие намерения, а энергетика злости, ненависти или желание хоть как-то переменить то, что случилось с ними при жизни.

— Нет! — воскликнула Маша, ужаснувшись мелькнувшей в голове догадке. — Не говори мне, что это Нежинская натолкнула кого-то на мысль о папке!

— Так и есть, — сочувственно сказала Анна Викторовна. — Именно она внушила одному из своих потомков желание искать эту папку.

— Боже мой! — проговорила Маша, совершенно сраженная степенью сращения судеб двух семейств. Какова же должна была быть сила ненависти, чтобы заплести такой узел? — И что же?

— Мирон приехал в Затонск и решил проблему. На тот период. Увы, она всплыла снова. В этот раз тридцать лет назад.

— Это снова она? — спросила Маша, вдруг понимая, почему так волнуются Анна и Яков. Если дела и в самом деле обстоят именно так, то цепочка никогда не прервется до тех пор, пока все концы не будут обрублены.

— Да. На тот период это была Алиса Нежинская. Думается мне, в этом случае зерна упали в благодатную почву. Я не хочу, чтобы кто-то еще пострадал из-за этой папки. Нужно решать всё разом. Поэтому нужно, чтобы этот раз точно стал последним.

Всё гораздо прозаичнее

Маша и Анна Викторовна молча смотрели друг на друга. Мария кивнула.

— Да, ба, — сказала она решительно, — ты совершенно права. Нужно прервать наконец этот порочный круг. Слишком уж всё затянулось. Мы найдём эту папку, найдём и… И дальше решим, что делать.

Анна улыбнулась. У них с Яковом получились хорошие дети. И внуки. И правнуки. Как Маша сейчас походила на Штольмана! Удивительно, как черты предков перетекают в потомков. Сходство с любимым мужем грело ей сердце.

— Ба, — спросила Мария, задумавшись. — Я могу понять, почему Нежинская осталась здесь после смерти. Я могу понять, почему она не любит тех, в ком течет твоя кровь. Но я никак не могу взять в толк, зачем ей нужна эта папка? Неужели ради вещества, которое парализует волю? Ведь прошло больше ста лет. Сейчас, мне кажется, есть гораздо более эффективные средства, направленные на подавление воли. Или это идея фикс? Достать папку, ради которой она когда-то пошла на плаху. Ну, фигурально выражаясь.

Аня вдруг улыбнулась во весь рот. Нет, не только внешне Машенька похожа на Якова, но и голова у неё работает почти так же, как и у него. Увидела ведь недосказанность.

— Когда мы столкнулись с этой проблемой в прошлый раз, нам удалось узнать, что к тем документам, которые сохранила Нежинская, она добавила еще кое-что. В тот момент, когда Браун покидал Россию, для неё настали тяжёлые времена. Ей нужно было в срочном порядке спрятать бумаги, которые одновременно могли добавить к обвинениям в её адрес еще несколько тяжёлых пунктов и быть ей полезными, если она выйдет сухой из воды. А она на самом деле надеялась, что сумеет избежать наказания за свои поступки.

— Так, — снова сказала Маша, соображая. Вот, значит, какая история вырисовывается. — Значит, в папке сейчас не только документы с формулой Брауна, но еще и что-то, что можно использовать даже сейчас. Что же это? Ты знаешь?

— Мы предполагаем, — заметила Анна. — Мы не уверены. Но из тех фраз, которые вырвались у Нежинской в прошлый раз, можно сделать вывод, что там еще и то, что касается князя Разумовского и полковника Лоуренса.

Маша удивленно приподняла брови. Это еще что за персонажи? Количество участников дела растет с каждым часом.

— Это долгая история, — махнула рукой Анна Викторовна. — Если вкратце, то они также были шпионами, но не простыми, а крайне состоятельными.

— Та-а-ак, — протянула Маша, у которой уже голова шла кругом от шпионских игр. Господи, хоть кто-то в этом деле не пытался обмануть собственное государство ради личной выгоды? — То есть, история банальна по сути, как я понимаю. Мы тут убираем галочку с опции «великая цель по уничтожению\спасению человечества», а ставим её на «огромные деньги». Всё до ужаса прозаично, как оказалось!

Аня снова улыбнулась. Не только на Якова Платоновича была похожа их праправнучка. Когда-то давно она сама так же недоумевала из-за того, что людьми движут совершенно пошлые и крайне примитивные желания. И вот ирония судьбы — Маша так же недоуменно и с некоторой брезгливостью думает о том же самом.

— Увы, — сказала она и ободряюще погладила девушку по плечу. — Люди гораздо более просто устроены, чем нам кажется.

— Резюмируем, — сказала Маша, поджав губы. — Мы ищем не только папку со старыми документами, которые содержат секреты давно умершего химика-создателя оружия массового поражения, а папку с документами, которые приведут нас к сокровищам давно покойных шпионов-богатеев. Великолепно!

Анна захихикала. Нет, сарказм у Марии всё же от Якова.

— Прекрасный анализ, — похвалила она праправнучку. Та задрала бровь еще выше. Как теперь Трегубову обо всём рассказать? У самой-то глаза из орбит лезут! — Я пойду, дорогая. Яков Платонович меня заждался. Нужно навестить Сонечку. У неё возникли проблемы на винограднике.

— Всё хорошо? — заволновалась Мария.

— Ничего, ничего, всё обойдётся, — улыбнулась Анна.

— Ба, — склонила голову набок Маша. — Ответь на последний вопрос. Ведь вы с Яковом Платоновичем… мммм… прости... умерли не в один день. Как же так вышло, что вы вдвоем приняли решение остаться здесь.

Анна улыбнулась еще сильнее, но глаза у неё оставались грустными.

— Я была эгоистична, — ответила она, чуть помедлив. — Я звала его каждую ночь. Он… мог уйти дальше. Он заслужил это. Но я не смогла его отпустить, хотя он и сам не ушел бы, я так думаю. Это было неправильно, наверное, но я не смогла по-другому.

Она растаяла в воздухе, оставив Машу стоять в коридоре с колотящимся сердцем и непонятно откуда взявшимися слезами. Она вдруг поняла, что еще ничего не знает о любви.

Зелёная горка

Трегубов вышел из палаты и обнаружил Машу, которая утирала слёзы, глядя в окно. Неужели она плачет из-за Юльки? Нет, так совершенно не годится. Он уже успел восстановить хрупкий мир со своей сестрой, которая смогла услышать голос разума и принять аргументы в пользу того, что с их матерью ничего не произошло. Это окончательно выбило почву у неё из-под ног, и она почти рухнула на кровать. Юре казалось, что сегодня ей станет хуже, потому что психическое здоровье сильно влияет на процесс выздоровления. Именно поэтому он не хотел, чтобы его сестра знала о том, что происходит. Если бы она не устроила истерику из-за его нежелания показывать телефон, всего этого, вероятно, можно было бы избежать, но вышло так, как вышло. Ей следовало пройти курс терапии. Судя по всему, длинный курс терапии. Так просто подобные раны не затягиваются.

— Маша, — заговорил Юрий, подходя ближе, но девушка замотала головой.

— Нет, нет, — ответила она, вытирая последние слезинки. — Это не то, что ты думаешь! Всё в порядке! Я просто размышляла над природой любви!

Трегубов поднял брови. Ничего себе! Пока он там решал вопросы с сестрой, Мария тут занималась философскими изысканиями. Однако!

— С Юлей всё более-менее устаканилось, — сказал он, разглядывая невероятные глаза Маши. Из-за слёз у них появился зеленовато-дымчатый оттенок. Снова ларец драгоценных камней показал свои сокровища, и на место бирюзы и сапфиров пришли хризолит и берилл. За этими метаморфозами можно наблюдать вечно. — Она останется тут. Ей нужно прийти в себя. Я попрошу Владимира Павловича вколоть ей успокоительное. Она не продержится на своих ресурсах после последних новостей.

Мария кивнула, но её губы были сурово сжаты.

— Ты всё ещё сердита на неё? — вдруг усмехнулся Юра. Выглядела девушка необыкновенно трогательно. Надо же, бросилась его защищать, не побоявшись испортить отношения с его сестрой, и высказала ей всё, что она думала по поводу её поведения. Майору казалось, что с Юлькой так давно никто не разговаривал, потому что она по-настоящему опешила.

— Это неправильное слово, — покачала головой Маша. — Я не сержусь на неё. Я жалею её.

— Жалеешь? — поразился Трегубов. Ничего себе жалость!

— Да, именно так. Мировоззрение твоей сестры исковеркано по разным причинам, но так оно и есть — она воспринимает действительность через призму навязанных ей стереотипов, комплексов и незалеченных психологических травм. Как и мы все, если быть откровенной. Её реакция на услышанное была предсказуема, но ничто не оправдывает такое отношение к тебе. Мне искренне жаль её, потому что я сама знаю, что значит запутаться, не видеть выхода и думать, что весь мир против тебя. Только другие не должны от этого страдать!

Трегубов внимательно смотрел на Машу. Удивительно. Она была моложе его сестры, но мудрости в ней было гораздо больше. У неё был крепкий тыл, это несомненно. Все родные стояли за неё горой и давали ей поддержку. Возможно, именно поэтому она превратилась в такую великолепную женщину.

— Спасибо, — сказал он.

Юлька действительно сделала ему очень больно. Ему казалось, что он привык к тому, что она его отталкивает, но после того, как они наконец сумели выговориться и сделать первые шаги друг к другу, он думал, что теперь она будет больше ему доверять. Оказалось, что он подсознательно ждал, что его маленькая Юлька, которой он лечил ссадины на коленках, вернётся по мановению волшебной палочки. Что же — не всем ожиданиям суждено сбыться.

Маша подошла ближе, провела ладонью по Юриным волосам, смотря на него сочувственно, и погладила его по щеке. Встав на цыпочки, девушка поцеловала его. Не глубоко, это был поцелуй скорее родственный, утешительный, ласкающий. Юре стало тепло.

— Поехали, — сказала Мария, отступив назад.

Юра поговорил с Елагиным, они с Машей спустились вниз и поехали к Леонову. По дороге девушка рассказала майору о том, что ей удалось узнать о содержимом папки. Трегубов хмурился и качал головой. Вот теперь мотивация стала ему более понятной. Неведомое вещество из прошлого не казалось ему достаточным аргументом для всей этой кутерьмы. Сейчас всё встало на свои места. Интересно, знают ли уважаемые господа из разведструктур о том, что там еще и сокровища имеются? Не потому ли они так бодро гоняются за папкой?

Трегубов задумался и не заметил, что по правую руку показался дом-музей художника Мазаева. Он притормозил и предложил сразу туда зайти, раз уж они тут рядом. Маша согласилась. Они купили билеты, прошли по двум небольшим залам и обнаружили искомую картину. «Зеленая горка. Окрестности Затонска. 1888 год» гласила табличка под пейзажем.

Всё, кроме последнего

— Так, давайте еще раз, — взмахнул рукой Леонов, поставив чашку с чаем на стол. Они только что пообедали и теперь расположились в гостиной капитана. Квартира у него была маленькая, но уютная, забитая всякими приятными сердцу мелочами вроде старых джазовых пластинок и коллекции советских значков на любой вкус. Но, как говорится, в тесноте да не в обиде, поэтому Маша и Юра, вернувшись из музея, были усажены за стол, где их, оголодавших и усталых (это выяснилось внезапно, до этого момента они об этом и не подозревали), накормили до отвала в компании помалкивающей, но глядящей во все глаза Евы и только потом разрешили говорить. — Ты мне не скажешь, как всё это началось. Ты не скажешь, что именно с вами случилось! Ты вообще не хрена мне не скажешь, кроме того, что в этом замешана твоя мать и тебе позарез нужно найти одну вещь!

— Именно так, — подтвердил Юрий, который всё же не хотел так откровенно впутывать друга во всю эту шпионскую историю. А головы полетят, он это чувствовал.

— Ты козёл, Трегубов, — высказал своё мнение Леонов и выразительно посмотрел на майора.

— Ты не хочешь сходить на кухню и сварить нам всем кофе? — шепотом спросила Маша у Евы, которая сидела, боясь шелохнуться. Напряжение в воздухе было просто немыслимое: двое мужчин сверлили друг друга взглядом, и никто не собирался сдавать своих позиций.

— Очень хочу, — с облегчением сказала Ильина, которая и так чувствовала себя лишней, а сейчас и вовсе не знала, как себя вести дальше.

— Мы сейчас вернёмся, — громко сказала Мария, и буквально за секунду утащила Еву из гостиной, закрыв за собой дверь. Лёша и Юра на секунду бросили взгляд в их сторону, а потом вернулись к противостоянию характеров. Оба были в этом отношении весьма упрямыми людьми. Речь шла о безопасности друга, поэтому ни Леонов, ни Трегубов не собирались их дружбу предавать.

— Господи! — воскликнула Ева, плюхаясь на кухонный диванчик. — Это ведь ужасно!

Маша с улыбкой взглянула на неё и сняла с крючка еще ранее запримеченную турку. Девушка была молоденькая и в самом деле искренне расстроенная происходящим.

— Нет, — покачала головой Мария. — Это нормально. Они сами всё решат. Просто Юра не хочет подвергать никого из нас опасности, а Алексей не хочет оставаться в стороне. Они договорятся.

Теперь Ева посмотрела на Машу с любопытством. Еще несколько дней назад эту женщину привели в участок как подозреваемую, а майор на потолок лез, когда её допрашивал, а вот посмотрите-ка — она теперь его называла Юрой и говорила так, будто хорошо его знает. Интересно, что между ними происходит? Ева не была сплетницей и не совала нос в чужие дела, но Трегубов неожиданно оказался ей дорог, а Маша очень понравилась, поэтому девушке хотелось, чтобы всё было хорошо.

Тренькнул телефон. Маша достала его из кармана брюк и посмотрела на экран.

— О, дядя прислал остаток расшифрованного альбома! — сказала она и села на табуретку, забыв о кофе. Ева подскочила с места и принялась помешивать напиток, с любопытством думая о том, что же там за тайны такие. Ей все безумно нравилось. Каждая минута после приезда в Затонск.

Маша же читала дядины комментарии, местами хмурясь, местами вчитываясь по нескольку раз, пытаясь разобраться в том, как именно это может им помочь. Дойдя до последней строчки, девушка принялась тереть большим пальцем указательный, смотря в стену, но на видя ничего перед собой. Ева уже выключила плиту и не решалась прервать размышление Марии.

— Так! — наконец сказала она и поднялась с табуретки. — Нужно ускориться.

Маша решительно направилась в гостиную и попала прямо в пекло жаркого мужского спора о природе дружбы и сути доверия. Мысленно одобрив некоторые аргументы, Мария громко и чётко сказала:

— Дорогие мужчины! Я очень рада, что вы почти пришли к какому-то консенсусу, но дело в том, что мой дядя прислал остатки расшифрованного кода. У него получилось сделать всё, кроме последнего кусочка. Того самого, что с блокнотами! Нужен второй блокнот, иначе не получится.

Трегубов хотел уже что-то спросить, но Маша продолжила.

— Один из участков показался мне любопытным. Там тоже упоминается Зелёная горка. Зелёная горка и набор цифр. Думаю, это координаты. Нам нужна карта. Старая карта Затонска.

Вторые

Когда за Машей и Юрой закрылась дверь, Ева посмотрела на Леонова и спросила чуть ли не жалобно:

— Я очень плохой человек, если мне безумно интересно, что же такое происходит? И от этого любопытства мне прямо на месте не усидеть?

Алексей хмыкнул, взглянув на девушку, и поднял бровь.

— Нет, — покачал он головой. — Тут такая история, что у меня стойкое ощущение, что я в фильме про Индиану Джонса и прямо сейчас ко мне в квартиру постучится какой-нибудь раджа в поисках пропавшего сто лет назад бриллианта. Или дряхлый нацист в погоне за Святым Граалем и бессмертием. Или они оба вместе.

Ильина немедленно закивала. Ей тоже чудилось что-то подобное. Она любила фильмы про Индиану Джонса. И сейчас её гнал вперед неистребимый юношеский азарт. Ей хотелось приключений и чего-то, чего она сама не понимала. Новых ощущений, экстрима, пения крови, что ли. Она еще не научилась до конца видеть за внешним суть, поэтому всё происходящее было подёрнуто романтической дымкой.

А вот Леонов прекрасно понимал, чем грозит подобный перенос в кинематограф.

— Но все эти погони и шифры не принесут им ничего хорошего! — вздохнул он. — Слишком много претендентов на то, что хранится в том месте, которое они ищут, если я правильно понял это из того немногого, что Юра рассказал. И судя по всему, это совсем не простые люди.

Алексей поморщился и отправился на кухню. Нужно было выпить чаю. А еще лучше не чаю, но пить в присутствии Ильиной он не мог себе позволить. Ева же принялась кусать губы, а потом грызть ноготь на большом пальце по старой детской привычке, которую никак не могла изжить. В конце концов она вздохнула и достала телефон. Была не была. Ей нужен был совет.

В этот момент Трегубов и Маша подъезжали к архиву. Им нужно было найти старую карту Затонска. Пока всё виделось им весьма смутно, но чем больше данных у них будет, тем проще будет привести всё к общему знаменателю.

— Мы сейчас всё сделаем и поедем домой, — сказал Юра, который за сегодняшний день вымотался так, будто непрерывно поднимался на Эверест без возможности сделать привал. Его будто вывернули наизнанку. Держался он только на чувстве долга. Ему нужно было всё это закончить и вернуться наконец хоть к какому-то подобию нормальной жизни.

— Заедем в магазин, — попросила Мария, которая тоже чувствовала опустошение. Ночной заряд закончился, и оказалось, что спали они мало, а нервов тратили необыкновенно много. Им нужно было выспаться по-человечески. — Муська там, наверное, уже плетет против нас заговоры.

Трегубов улыбнулся. Да уж. Заслужить прощение его кошки будет стоить им дорого.

— Да, ты права! — сказал он. — Обязательно заедем.

В архиве их встретили весьма любезно и предоставили в распоряжение все карты Затонска и его окрестностей второй половины 19 века, коих у них было в избытке, целых пять. Им даже разрешили воспользоваться специальном ксероксом и перекопировать все карты в полный размер. Однако возникла одна крупная неприятность — никакой Зеленой горки на картах не наблюдалось.

— Увы, — развел руками пожилой сотрудник архива. — Я даже не знаю, как вам помочь. Никогда не слышал, чтобы в Затонске было что-либо подобное. Это удивительно, что все так заинтересовались этим топонимом.

— Все заинтересовались? — спросил Юра. — Что вы имеете в виду?

— Да вы сегодня вторые приходите за этими картами и вторые же спрашиваете о Зеленой горке.

— А кто же был первый? — спросил Трегубов, вдруг заволновавшись.

— Тоже пара, — ответил мужчина и поправил очки. — Дама слегка за сорок в сопровождении крупного гражданина с тёмными волосами.

Подсказка

— Дама брюнетка? — спросил Трегубов. Он и сам не знал, почему он сразу подумал про свою мать. Просто это единственная женщина, которая также искала папку. Выглядела Алиса Нежинская всегда весьма хорошо, это было её особой гордостью, поэтому могла с лёгкостью кому-то показаться дамой за сорок. И кроме того майору очень не хотелось, чтобы в этом деле появилось еще какое-нибудь действующее лицо. Это же с ума можно сойти! — Вот такого роста. Красивая, глаза очень необычные, нос слегка вздёрнут.

— Она! — обрадованно воскликнул сотрудник архива, которому незнакомка очень понравилась. Маша, которая догадалась, что Юра описывает мать, посмотрела на него сбоку. Он снова был напряжен, это было видно по лицу и застывшим мышцам. Нет, так ведь можно нервный срыв заработать! Хоть одно радует — они теперь знали, что Нежинская жива. А вот то, что она тут и знает про Зеленую горку, не радовало. Да и откуда она могла узнать? Неужели снова происки Нежинской-старшей?

— Благодарю, — пробормотал Трегубов, который думал как раз о том же. Его мать жива. Это принесло ему облегчение, потому что все это время, слушая голос разума и даже убеждая сестру, он в глубине души подавлял страх, что они всё же были неправы. Даже зная о прошлом, да и настоящем своей матери, Юра не переставал за неё беспокоиться. По-другому он не мог.

Майор забрал карты, свернул их трубочкой, и они с Машей спустились вниз. Кто же был тот мужчина, который сопровождал его мать? Любопытно. Сев в машину, Юрий позвонил Леонову и попросил проехаться по гостиницам и аккуратно узнать о тех постояльцах, которые заселились в последние дня два. Объяснил, кого искать. Алексей пообещал помочь. Трегубов особо не надеялся на удачу, но хоть что-то нужно было делать. Он завел машину, и они с Машей поехали в магазин. Волнения волнениями, а Муська этих глупостей терпеть не будет. Её следовало умаслить.

— Ты знаешь, я вдруг подумала, что где-то слышала это название, — вдруг сказала Маша, которая всё это время молчала и нахмуренно кусала губы. Она решила не лезть сейчас к Юре с душевными беседами, а дать ему самому разобраться с собой.

— Зелёная горка? — спросил Трегубов. Он как-то незаметно для себя сонастроился с Марией, и ему было понятно, что она имеет в виду.

— Да, — кивнула Маша. — Смотри, у Мазаева на картине она есть. Но на картах в окрестностях Затонска её нет. И сотрудник архива, который по идее должен знать о местных топонимах, тем не менее недоумевает. Так ведь не бывает.

— Название неофициальное? — предположил Трегубов.

— Возможно, — поморщилась Маша, которая никак не могла вспомнить, где же она встречала эту Зеленую горку. Это мучило её и сверлило изнутри. — Ой! — вдруг воскликнула она и сверкнула глазами.

— Вспомнила? — усмехнулся Юра, заражаясь её энтузиазмом. Долго грустить рядом с ней не получалось.

— Да, — радостно ответила Маша, открывая сумку. — В книге господина Рябко, которую я недавно читала.

Она решительно запустила внутрь руку и принялась рыться в недрах своей сумки. Трегубов смотрел на это действо со смесью священного ужаса и любопытства. Если бы она смогла погрузить туда руку до самого плеча, он бы ей-богу не удивился. Версия с Гермионой Грейнджер становилась всё более реальной. Ничем другим наличие такого количество вещей в такой маленькой сумке он объяснить не мог. С победным видом Мария достала книгу и, отложив сумку, принялась переворачивать страницы, пытаясь найти место, где она могла читать про Зеленую горку. Юрий же покачал головой. Книга в толстом переплете, а она искала её будто в просторной кладовой. Удивительно!

— Так, так, вот оно! — оживилась Маша и заерзала по сиденью. — Слушай. «В бытность мою урядником, мне довелось побывать в поселении старообрядцев недалеко от Затонска. Люди они были мирные, почти с остальным миром не контактирующие, но порядок был важнее всего и документы в полицейском управлении должны храниться, как положено, вот нас и отправили к ним. В поселение нас не пустили, хоть со скрипом и подчинились требованию властей. Шла Зелёная горка, это время, когда бабы сеяли репу. Мужчины в этот период вообще к огородам и близко подходить не должны, а уж тем более неверующие по их законам. Трегубов Николай Васильевич, полицмейстер наш в то время, ругался на нас страшно, что мы так и не попали внутрь, но после смягчился, ведь положенные бумаги мы ему привезли».

Первая трещинка

Юра обрадовался было, что очередное мутное пятно прояснилось и в цепочке подсказок появился новый факт, который может им помочь, а потом вдруг нахмурился, когда до него дошло, что его фамилия только что прозвучала в совершенно непонятном ему контексте.

— Трегубов Николай Васильевич? — переспросил он. — Ничего себе. Такое совпадение! И тоже в полиции работал! Да еще на должности полицмейстера! Удивительно!

Маша, которая давно хотела прояснить для себя этот вопрос, но никак не могла этого сделать, потому что событий вокруг и без того хватало, спросила:

— А ты не думаешь, что это твой родственник?

Юрий с удивлением посмотрел на неё.

— Нет, не думаю, — покачал он головой. — У нас изначальная фамилия вовсе не такая благозвучная. Если хочешь посмеяться, то пожалуйста. Мой дед, тот самый, который в итоге стал академиком, звался при рождении Ошмётковым Фёдором Юрьевичем. Происходил из весьма бедной крестьянской семьи и был седьмым, что ли, ребенком. А фамилию он сменил после войны, чтобы зваться академиком Трегубовым, а не академиком Ошмётковым. Вот и вся история.

Маша задумчиво смотрела на него. Очень уж простой казалась ей эта история. А кроме того, она лично знала Трегубова Николая Васильевича, который без всякого сомнения был предком сидящего перед ней мужчины.

— А почему же он взял именно эту фамилию? — спросила она.

Юра удивлённо уставился на неё, не зная, что сказать. А ведь действительно, почему именно эта фамилия? Ему никогда раньше не приходило в голову об этом задуматься. Это было что-то вроде семейного придания и воспринималось как данность. Трегубов было, конечно, лучше Ошмёткова, но всё же. А она почему об этом спрашивает?

— А ты что хочешь мне сказать? — с подозрением спросил он, готовясь сам не зная к чему. Новостей за последние четыре дня ему было более, чем достаточно.

— Видишь ли, я знаю Николая Васильевича, — чуть виновато проговорила Мария, не желая добавлять новых потрясений к уже имеющимся. — Я с ним говорила.

Брови Трегубова взлетели вверх. Его вдруг озарило. То, что рассказывала Маша о её агентстве, то, чем она занималась, проявилось перед ним со всей четкостью. Копылов был здесь ни при чем! То есть при чем, конечно, но она здесь не только из-за него, а потому что Николай Васильевич Трегубов, полицмейстер города Затонска сто пятнадцать лет назад, который каким-то чудом оказался его предком, попросил её о чём-то. Вот оно что! Многое становилось теперь понятным. Он не решил пока, как к этому относиться. Тянуло долго ругаться, что-то разбить или наоборот позорно впасть в истерику, тем более, что Машины виноватые глаза не оставляли никаких сомнений в том, что он был прав. О чём еще она умалчивает? Что еще ему предстоит узнать? Мария чуть было не бросилась ему на шею, потому что она вдруг увидела в его взгляде то, что она обычно встречала у большинства людей, которые узнавали о её даре — недоверие и отторжение даже. Это было невыносимо.

Спас или окончательно погубил её телефонный звонок. Юра взглянул на экран и вышел из машины, сказав:

— Извини меня!

С одной стороны это дало ей отсрочку, а с другой резануло по сердцу. До этого он всегда разговаривал по телефону при ней. Она принялась кусать губы, думая о том, что же будет дальше. На заднем сиденье появился Яков Платонович. Обозрев свою праправнучку, он поднял бровь.

— Всё плохо, мартышка? — спросил он. Маша против воли улыбнулась. Она любила, когда он называл её так.

— Да, — вздохнула она. — Он узнал, что моё появление тут связано с ним. И это выбило его из колеи. Будто и без того мало ему новостей!

Штольман помолчал, рассматривая нервно ворошившего волосы Юру, к чему-то напряженно прислушивающегося в трубке.

— Он не дурак, — сказал он наконец. — Он имеет право рассердиться, что уж говорить, но я не думаю, что он не даст тебе возможности объясниться. Он не такой человек.

Маша с удивлением взглянула на прапрадедушку. Он в самом деле доброжелательно отзывался о Трегубове? Ничего себе!

— Я ведь не враг тебе, — усмехнулся Штольман. — Не торопись с выводами, мартышка. И не гони лошадей. Притормози!

Маша кивнула, задумавшись на секунду.

— Скажи, ты знаешь, почему Юра не знает, что он потомок Николая Васильевича? Юрин дедушка носил фамилию Ошмётков. Разве это не странно? — спросила она.

Яков вздохнул и удивил девушку, устало потерев лицо.

— Дело в том, что Юрин дедушка родился в 1918 году, — пояснил он. — Это был внук Николая Васильевича. Младший сын Николая Васильевича стал полицейским, как и сам Трегубов. Женился он незадолго до революции. А ты ведь знаешь, как относились к представителям закона в то время. Мне продолжать?

Маша, прижавшая руку ко рту и с ужасом смотрящая на Штольмана, покачала головой.

— А Ошмётков был одним из слуг в доме молодожёнов, — продолжил Яков Платонович необычайно сурово, почти трагично. — Он видел, к чему идёт, и взял младенца в свою семью. И воспитал, и не дал заподозрить, что мальчик имеет отношение к семье полицейских. А Юрий и Николай Васильевич… Скажем так, они остались верны себе до конца. Вот такая история, мартышка!

Новые факты

Звонил Сергей Мартынов. Юра ничего такого не имел в виду, когда вышел из машины, чтобы поговорить. Он хотел переключиться, чтобы не наговорить лишнего. Он прекрасно понимал, что в нём говорили усталость, потрясение и многодневное напряжение. Он подсознательно искал разрядки, поэтому запросто мог наговорить Маше чего-нибудь не того, а потом сожалеть об этом. Ну что такого, что она ему не сказала о том, что знакома с его прапрадедом? Господи, это даже звучит совершенно безумно! Поверил бы он, если бы она и это еще на него сразу вывалила? Возможно, но отреагировал бы он все равно неадекватно, это как пить дать! Даже сейчас, когда он уже пять дней жил в режиме погони за призраками, поиска старинных кладов и разруливания шпионских игр, то, что история его семьи вновь оказалась ложью, стало для него неприятным сюрпризом. Нет, нужно успокоиться, а потом уже идти обратно. Маша была Юрию слишком дорога, чтобы неосторожным словом её обидеть.

Трегубов нажал на кнопку и поздоровался.

— Слушай, Юрка, ты как ни позвонишь, так я потом от любопытства на стену лезу! — раздался веселый голос Юриного друга. — Ты просто мастер влипать в истории!

— И тебе здравствуй, — мрачно ответил майор. Веселья Сергея он не разделял и принялся готовить к себя к очередным новостям. — Рассказывай давай!

— Я тебе уже сказал, что как только я стал наводить справки про твою семью, то мне сразу стали намекать на то, чтобы я сидел тихонечко и голоса не подавал.

— Так что же, тебе перекрыли твои каналы?

— Обижаешь! — оскорбленно ответил Мартынов. — Я, если захочу, узнаю, что ест на завтрак любимый корги королевы Великобритании!

— Угу! — хмыкнул Трегубов, качая головой. Сергей действительно умел добывать информацию, но иногда его самомнение затмевало небо.

— Так вот, — продолжил Сергей, всё еще недовольный Юриными сомнениями в отношении его сыскных талантов, — я, конечно, не остановился на достигнутом, а задействовал такие ресурсы, под которые даже при желании никто не подкопается. Я сегодня получил пару любопытных фактов и решил ими с тобой поделиться. Начну я с Васютина.

— С Васютина? — поразился Трегубов.

— С него, с него! — усмехнулся Мартынов. — Дело в том, что его сливают. Сливают по-крупному, потому как он очень проштрафился. Такое не прощают. Еще пару недель максимум и что-нибудь случится. Скандал там какой или еще что похуже. И он прекрасно об этом знает.

— Ничего себе, — покачал головой Юрий, который вдруг понял, почему генерал-майор так стремился добыть папку, почему он своим людям дал такой жесткий приказ, почему он встречался с ним не по месту службы. Ему срочно, очень срочно нужно было нечто весомое. Нечто, чем он сможет свою промашку перекрыть и перекрыть надежно.

— Вот и я о том же, — согласился Сергей. — Я не знаю, поможет ли тебе эта информация, но решил, что ты должен об этом знать, раз уж тебе предстоит иметь с Васютиным дело.

— Да, спасибо тебе. Это полезная информация, — ответил Трегубов. С одной стороны это осложняло ему задачу, потому как человек в роли загнанной в угол крысы способен на многое, а с другой — у него и без того забот хватает. Что-то ему подсказывало, что Васютин будет свою жизнь в любом случае спасать, а потому папка папкой, а своя шкура дороже. Две недели срок весьма маленький с точки зрения исчезновения с радаров. Да и можно ли уйти от такого ведомства, в котором он служил? Что-то подсказывало Юре, что это весьма и весьма нелегко.

— Юрка, — по-человечески сказал Сергей в трубке. — Я не знал насчет твоей матери.

Трегубов горько усмехнулся. С Сергеем они сто лет были знакомы, и тот был в курсе его семейной истории. Официальной истории. А вот теперь и правдивая версия стала ему частично известно. Неожиданно ему стало легче. Когда кто-то еще, кто-то, кому ты небезразличен, знает о твоей боли, её будто становится меньше. Не так саднит.

— Ничего, — просто ответил Трегубов, и Мартынов его понял.

— Там тоже всё очень туманно, — сказал он. — Я еще копаю, но сейчас мне известно вот что. У Алисы Нежинской многолетняя связь со своим начальником, в этом нет сомнений. Так вот, этот самый начальник недели две как не появляется на работе. У него что-то вроде внеочередного отпуска, но слухи опять-таки ходят разные. Думал, может, это будет тебе полезным. Очень уж по времени подошло.

— Начальник случайно не крупный мужик, брюнет, с бородавкой на ухе? — затаив дыхание, спросил Юра. Это было описание того мужчины, которого видели в архиве с его матерью. Майор очень подробно допросил сотрудника архива, желая знать как можно больше подробностей внешности незнакомца.

— Он, — согласился Мартынов.

— А как его зовут?

— Жиляев Аркадий Дмитриевич, — ответил Сергей.

— Спасибо, — сказал Трегубов.

Теперь у него было еще одно имя, которое могло быть ему полезным.

Возвращение

Юра положил трубку и задумался. Ему нужно было взглянуть на все материалы разом. Ему нужна была передышка, пауза, остановка. Иначе у него мозги закипят. Вовсе не метафорически, а вполне себе по-настоящему. Майор засунул телефон в карман и посмотрел на свою машину. Где-то в глубине маячила расстроенная Машина мордашка. Он не мог видеть её чётко, но даже отсюда чувствовал, что она мается там внутри. Ему не хотелось делать ей больно. Трегубову почему-то казалось, что он связан с ней. Нет, не так, не просто связан с ней, а несет за нее ответственность, что ли. Это было странное ощущение. Юрий вообще замечал за собой такое. Это было частью его характера — брать под своеобразную защиту всех, кого он считал близкими людьми. Но никогда до этого это ощущение не было столь… правильным, никогда на эту его часть не отвечали так органично. Они подходили друг другу. Странно говорить такое о человеке, которого знаешь всего пять дней, но это было именно так.

Юра решительно открыл дверь и сел обратно в машину. Его немедленно затопило тревогой, расплескавшейся по салону, горем и немного отчаянием. Маша плакала, и это Трегубова так ошеломило, что он первую секунду не знал, что делать. Рыдала она взахлёб, от души, не рисуясь и не пытаясь успокоиться. Это еще что такое? Не могла же она так убиваться из-за него?

— Маша? — вообще не понимая, что происходит, позвал майор.

Она ему улыбнулась. Россыпь аметистов, изумрудов и сапфиров заискрилась, и будто множество солнечных зайчиков заполонили салон. Это было удивительно. Он никогда к этому не привыкнет.

— Я плачу по двум хорошим людям, — всхлипнув и не сделав ни одного движения, чтобы утереться, произнесла Мария. — Они связаны с тобой.

— Рассказывай, — сказал Юра, смотря на Машу и пытаясь запомнить этот образ — женщины, которая умела плакать по чужим людям, когда на неё никто не смотрит, — до мельчайших подробностей.

Всю дорогу до дома, даже в супермаркете, Мария рассказывала. Рассказывала всё, что знала о Николае Васильевиче Трегубове, о его младшем сыне и внуке, который был дедом Юры. Рассказывала о том, что приехала в Затонск она не только из-за Копылова, а потому что Николай Васильевич был дружен с её прапрадедушкой и обратился к ней за помощью. Ситуация с Юрой и Юлей стала настолько сложной и критичной, настолько зашла в тупик, что следовало действовать и действовать срочно. И она приехала. То, что происходит сейчас, произошло бы в любом случае, но если бы её не было рядом, то Трегубов не смог бы так быстро разобраться в ситуации, не смог бы найти сестру и помочь ей, не смог бы так успешно справиться с происходящим. Она нужна была здесь. И она здесь. И будет тут столько, сколько понадобится.

— Вот как-то так, — неуверенно закончила Маша, когда они вошли в квартиру Трегубова и Юра поставил пакеты с продуктами на пол. Он молчал всё это время. Натурально не произнес ни одного слова, позволяя ей говорить и не перебивая её. Это немного пугало её.

— То есть ты здесь, чтобы мне помогать? — спросил наконец Юрий, который всё равно чувствовал, что она что-то не договаривает.

Маша с облегчением закивала. Молчание плохо на неё действовало. Оно ей представлялось такой толстой стеной, в которую, как горошинки, бились и от которой отскакивали её слова, не в силах пробиться внутрь.

— Давай резюмировать, — сказал Юра, наклонив голову набок и рассматривая отблески тускловатой лампы в её глазах. — Ты приехала в Затонск, потому что мой прапрадед рассказал тебе о том, что его родным нужна помощь. Ты приехала из Парижа в наш маленький город, чтобы не дать мне сойти с ума, чтобы помогать во всём, чтобы помочь найти общий язык с Юлей, чтобы перерезать наконец путы прошлого, которые мешают мне идти вперед. Я ничего не забыл?

— Нет, — широко, но немного неловко улыбнулась Маша, которая снова чувствовала уколы совести, потому что всё же не договаривала до конца, и безумное облегчение, потому что теперь это не висело на ней тяжким грузом.

— Хорошо, — серьезно сказал Трегубов, подхватил Машу за талию, подтянул поближе, прижал к стене и поцеловал так, как подсказывало сердце: горячо, жадно, собственнически, пытаясь передать захлестнувшие его эмоции. Мария радостно пискнула, завозилась, высвободила одну руку и запустила её в его волосы.

Муська, которая вышла из спальни, призывно мяукая и намекая, что она соскучилась, проголодалась и жаждет внимания, увидела всё это безобразие и недовольно ушла обратно, нервно подёргивая хвостом. Смотреть на это у неё сил больше не было, насмотрелась уже, а ничего толкового от них в ближайшее время не добьёшься.

Вдвоем

Шёлк мешал ему. Маша будто ускользала, утекала сквозь пальцы. Кружево и чёрная блестящая ткань почему-то казались ему настолько возбуждающими, что приходилось стискивать зубы. Почему женщины перестали носить такое? Это ведь не бюстгальтер, это что-то, названия чему он не знал, что-то похожее на короткий топ с завязками и тонкими бретелями. Почему это заводит гораздо больше, чем обычное белье? Может, потому что будит в мужчинах что-то исконно маскулинное? Трегубов не знал, да в общем-то и не хотел выяснять. В висках стучала кровь, а по позвоночнику бегали натягивающие кожу и поднимающие волоски мурашки. Он взял в чашечки ладоней Машину грудь, отделенную от него тонким шелком. Идеально. Прямо для него. Юра просмотрел на Машу. Она стояла, прислонившись к стене, запрокинув голову и опираясь на ладони, будто ноги отказываются её держать.

Интересно, кто придумал эту женщину? Почему она так подходит ему? Почему всё в ней, начиная от высокого роста и заканчивая тонкими щиколотками, казалось ему почти идеальным? Это было то, что ему нужно, и это было удивительно. Никогда он не испытывал иллюзий, никогда не терял голову настолько, чтобы не находить в женщине недостатков. Это было удивительно! Он будто отправил запрос в космос (чёрт побери, побочные эффекты курса психологии вылезали до сих пор), и Вселенная решила — вот тебе, Юрий Трегубов, безупречная женщина. Она для тебя. Уже после пяти дней знакомства ты будешь себя чувствовать одновременно, как на вулкане, из-за того, что все гормоны, которые, как оказалось, наличествуют в твоём организме, взбесятся и примутся брать тебя с наскока, и так, будто ты прожил с этим человеком всю свою жизнь и вообще не испытываешь ни малейшего смущения, что бы вы ни делали.

Можно целоваться в машине под дождём, можно гоняться за преступниками, разговаривать с духами, искать клады и разгадывать шифры. Можно грустить, смеяться, готовить на маленькой кухне незатейливый — или весьма изысканный, смотря, кто у плиты — ужин, кормить Муську и искать к ней подход. Можно молчать, говорить, не бояться ляпнуть что-то глупое, быть слабым или сильным, и ничего страшного не произойдёт. Это было странно. Будто нет ничего необычного в том, что два человека встретились и сумели принять друг друга целиком и полностью, без остатка, без сомнений и сожалений. Кто бы мог подумать, что такое возможно? Что там сказала Маша? «Я не знала, что так бывает?» Он сейчас размышлял несколько о другом, но смысл был тот же — он и не подозревал, что в обычном, невымышленном мире так бывает!

Маша распахнула глаза. Она не знала, чего больше хочет — переместиться уже куда-нибудь отсюда или и дальше стоять так, чувствуя жар его рук и какое-то странное, электрически накаленное поле вокруг него, которое заставляло её задерживать дыхание и предвкушать что-то необыкновенное. А это будет необыкновенно. Она это знала. Чёрный перламутр с тонкой бирюзовой каёмкой опалил Трегубова. Это был необыкновенно. Не привычный ему уже проницательный или задумчивый взгляд, а замутненный, туманный взор, полный ожидания и обещания. Это было почти невозможно вынести. И так голова шла кругом. Юра провел большими пальцами по её соскам, натянувшим чёрное кружево, и с почти экстатическим восторгом увидел, как Маша прикрыла глаза, запрокинула голову и сжала пальцы. Жадно поймав выражение её лица, он поцеловал её прямо в колотящуюся у основания шеи жилку, еще останавливая себя, помня о том, что нельзя оставлять на на ней следы, хотя бы тут, где всё на виду.

Маша вдруг удивила его. Вуаль удовольствия, томления, упоения пропала, и она больше не могла стоять на месте, не могла просто чувствовать его прикосновения. Кто бы мог подумать, что женщина, которая много лет не могла понять природу страсти, так желала стянуть с мужчины перед ней футболку и джинсы, чтобы добраться до горячей кожи. Маша поцеловала его, прикусив его губу, и запустила пальцы в короткие, топорщащиеся на макушке волосы. Возбуждение, желание, страсть — слова, которые она теперь знала не понаслышке — горячей волной разбежались по телу, под сердцем тлеющие угли полыхнули в полную силу, всколыхнув сноп искр, брызнувших во всех стороны. Если бы она могла вплавиться в него, соединиться с ним до конца, она бы сделала это.

Ей катастрофически не хватало его прикосновений. Это ведь нечестно — она в одном кружевном бра, а он полностью одет. Что-то недовольно пробормотав, Маша потянула трегубовскую футболку за воротник наверх, но не смогла ничего сделать. Юра подхватил её под попку, поднял и прижал к стене, сжимая пальцы на округлых ягодицах и сдерживая стон, потому что под темной тканью скрывались такие же кружево и шёлк, что и на груди. Где-то промелькнула мысль, что нужно перейти в спальню, но она тут же ярким всполыхом сгорела в пламени Машиного поцелуя. Им не нужна была спальня. Им и так было хорошо.

С самого начала

— Мяяяяяууууууу, — душераздирающе раздалось над ухом Юры, и он подскочил на постели, обнаружив с одной стороны обнажённую Машу, которую не смог разбудить даже дикий кошачий вопль, а с другой — обиженную и применившую последнюю доступную ей женскую уловку (громкий мявк) Муську. Она всеми фибрами своей истерзанной души намекала ему, что она и так многое перенесла за последнее время, со многим вынуждена была смириться (терпеть других женщин на своей территории она не привыкла), чтобы так долго ждать, пока её (ладно уж) любимый хозяин обратит на неё внимание. Что она ему — рабыня? Или обожаемая кошка? Первое она не приемлет, а если второе — то где вкусная горбуша, креветки в сливках и порция ласки, которой он щедро одарил свою новую знакомую, а ей, Муське, не дал? Пару секунд человек и животное смотрели друг другу в глаза, а потом мужчина не выдержал и, вздохнув, принялся искать свою одежду. Всё равно ведь Муська не отстанет! Так что вставать однозначно придется.

Одежда обнаружилась в прихожей. Для прямого назначения она уже была не пригодна, поэтому Юрий собрал вещи и бросил в корзинку для грязного белья в ванной. Маша так и не проснулась. Майор прикрыл её одеялом и пошел на кухню, мечтая о чашке кофе и бутерброде. По дороге он захватил пакеты, стоящие у двери, в одном из которых обнаружилась баночка дорогущего корма для Муськи, купленная Машей. Юра открыл баночку и положил «ароматные кусочки ягненка с овощами» в кошачью миску. Муська приняла подношение с благодарностью, но сделала вид, что такими деликатесами её не удивить, и есть стала с таким выражением морды, будто её кормили помоями. Трегубов посмотрел на избалованную кошку с укоризной. В отличие от неё он сейчас будет есть бутерброд с докторской колбасой. Ягнёнка у него не наблюдалось.

Он заварил крепкого кофе, открыл свой блокнот с записями, потом материнский, разложил вокруг себя то, что прислали им Машины родственники, и принялся выстраивать цепочку событий с самого начала. Итак, в конце девятнадцатого века заключенная по делу о шпионаже, желая смягчить свой приговор, говорит о том, что она владеет информацией о местонахождении папки британского ученого Гордона Брауна, в которой он описал состав и свойства вещества, подавляющего человеческую волю целиком и полностью. Её показания вносят в протокол, и полицейские отправляются в то место, которое указала арестованная, но тайник оказывается пустым. По какой причине? Заключенная солгала? Нет, это маловероятно. Разумеется, она бы придумала всё, что угодно, чтобы не быть повешенной, но лгать так откровенно людям, которые вершат её судьбу, совсем недальновидно! Следовательно, кто-то папку из тайника забрал. Кто-то близкий к заключенной или к Гордону Брауну. Теперь местонахождение папки неизвестно, но, как сказала ему Маша, в ней не только записи ученого, но и сведения о сокровищах некого князя Разумовского, который проживал в Затонске в то же время.

Очень ценная папочка вышла! Неудивительно, что за ней гоняются так много людей! Интересно, все ли в курсе того, что в ней спрятано? Или всё же это просто приказ сверху, и люди работают вслепую? Нужно поразмыслить над этим на досуге. Так, след папки теряется, но его мать откуда-то (СРОЧНО нужно узнать откуда!) списывает зашифрованную инфу о том, что в Затонском музее художника Мазаева есть картина под названием «Зеленая горка», которую конфисковали когда-то на границе и долго возили по городам и весям нашей необъятной Родины, покуда она не вернулась на своё законное место. В мамином же альбоме была запись о том, что некто неизвестный не смог вывезти то, что нужно, из страны, за ним следят, поэтому он выезжает один, а местоположение искомого зашифровал на картине, которую везет с собой и оставит в известном получателю месте. Картину они с Машей запечатлели, карты Затонка того периода у них в наличии. Если с натяжкой сделать предположение о том, что искомое — это та самая папка, то можно прикладывать все силы, чтобы понять, что именно зашифровано на картине.

Это будет нелегко. Скорее всего — почти невозможно, ведь нельзя понять, что именно изображено на полотне, если нет названия местности и это просто среднерусский пейзаж. Зеленая горка — это просто временной период. Юра вдруг хмыкнул, поглядывая на Муську, которая покончила с ягненком и теперь делала вид, что не собирается прыгать ему на колени, а просто вылизывается рядом с ним на сиденье. Маша прочитала про Зелёную горку в той книге, которая описывала как раз нужный им период. Нужно бы и ему, наконец, с ней ознакомиться. Сердце вдруг ёкнуло. Там ведь и о его предке написано. Он не знал его, не знал ничего о своих корнях. Даже Маша, которую он чуть не оттолкнул из-за этого, знала о нем самом куда больше! Нет, нужно это исправить. Трегубов поднялся и, взяв ключи, вышел на лестницу. Мария оставила книгу в машине, её следовало оттуда забрать.

Помощник с того света

Маша проснулась оттого, что хлопнула дверь. Сердце испуганно застучало, и она села на кровати. Обнаружив, что она голая, Мария машинально прикрылась одеялом и вспомнила, почему она в таком виде. Юра заснул рядом с ней, в этом она уверена, но она точно слышала входную дверь. Куда он пошел без неё? Мало ли что может случиться. Мария встала, не зная о том, что её не смогли разбудить шум от дрели через стенку, детский плач из квартиры снизу и даже страшный Муськин мявк. Единственное, что выдернуло её из сна, — отсутствие Юры в квартире. Одежды своей она не обнаружила, поэтому сняла с крючка в ванной толстый махровый халат, в котором Трегубов любил разыгрывать сцены из быта помещика девятнадцатого века: после горячей ванны, почти кипятка, надевать этот халат и пить на кухне обжигающий чай с чабрецом, закинув ноги на табуретку. Выходило по-сибаритски, особенно когда Муська приваливалась под бок и начинала мурчать, как трактор.

Запахнув толстую махру поплотнее, Маша пошла в прихожую. Трегубова не было. Значит, ей не приснилось. Из кухни опрометью вылетела Муська, шипя и огрызаясь на ходу. Не то чтобы у неё характер и до этого был сахарный, но такой Мария её не видела. Вдруг она почувствовала, от чего бежала кошка. По затылку побежали мурашки, плечи заиндевели, и по ногам будто потянуло поземкой. На кухне её явно ждал посетитель с того света. Маша зашла в комнату и увидела, что над заваленным документами столом стоит высокий мужчина лет шестидесяти в очках с толстой оправой. Он поднял голову, и Маша открыла рот от изумления. Призрак был так похож на Трегубова, или точнее Юра был похож на него, что сомнений у неё не было: это был его отец.

— Всё равно всё вернулось к этим чертовым записям! — печально произнес Трегубов-старший. — А я так хотел, чтобы все закончилось! И зачем мама сохранила Алисин альбом? Сожги мы его тогда, все было бы кончено!

Маша не знала, что сказать. От духа перед ней исходила волна тоски и горечи.

— Она поступила неправильно! — продолжал Николай Трегубов. — Теперь у Алисы снова есть надежда, что она получит то, чего так жаждала много лет назад. У этой женщины… есть два обличия. В одном она умеет любить, во втором — сама не знает, чего хочет. К сожалению, второе всегда побеждает. Она не умеет жить просто и спокойно, она не сможет остановиться. В ней есть что-то, что всегда подталкивает её к авантюрам. Я слишком поздно это понял. Я… любил её. Но не простил ей детей, которыми она прикрывалась. И двойной игры, из-за которой содержимое папки чуть не ушло за границу. Я служил своей стране. Это было важнее моего счастья. А Алиса посчитала мои действия предательством! И не оставила в покое детей, хотя они не нужны ей были, если подумать, ведь до тех пор, пока она не стала использовать Юлю в своих целях, она не считала нужным их увидеть. Я ведь не запрещал ей навещать их, но только в моем присутствии!

— Она так отомстила вам лично? — Маша села на табуретку, рассматривая Юриного отца. Ей было жаль этого человека. — Переманив Юлю на свою сторону?

— Кто знает, — улыбнулся вдруг Трегубов-старший, посмотрев на девушку. — Юля с самого детства была очень легко возбудимая, нервная, неуверенная. С ней было тяжело справляться, потому что она моментально впадала в панику и воспринимала окружающий мир очень тонко. Если что-то пугало её днем, то ночью она могла не спать или видеть кошмары. Я могу, конечно, предположить, что Алиса решила наладить контакт с дочерью, что сделать было очень легко, ведь Юля все детство страдала от её отсутствия, но, зная свою жену, полагаю, что она пыталась сыграть на том, что ради того, чтобы вернуть дочь, я пойду на уступки и сделаю что-то, что нужно ей.

— Шантаж? — почти с ужасом спросила Маша, не зная еще, что именно она думает или чувствует из-за женщины, которая так легко может использовать собственную плоть и кровь в своих интересах.

— И месть, конечно, — снова грустно улыбнулся мужчина. — Я ведь выбрал не её сторону. Это было для неё… больно, наверно. Но я мыслил другими категориями. Я не знаю, прав я был или нет, но даже спустя столько лет я не поступил бы иначе. Я жалею только моих детей. Они… исковерканы нами. Не стоило нам вообще становиться родителями. Наша жизнь не для родительства. Но я потерял голову, единственный раз в жизни чувства взяли верх над разумом. И вот что вышло.

Он помолчал, а потом вздохнул и продолжил:

- Но я здесь не для того, чтобы горестно посыпать свою голову пеплом. Я здесь, чтобы помочь. Я скажу, где искать то, что вам нужно.

Разум и чувства

— Вы скажете нам, где папка? — не поверила своим ушам Маша. Неужели им не придется искать нужное место самостоятельно? Нет, всё-таки её дар имеет свои недостатки. Вот если бы она умела призывать покойных по своему требованию, все закончилось бы уже давным-давно.

— Нет, — покачал головой Трегубов-старший. — Я не знаю, где папка, но я знаю, где найти блокноты для расшифровки вот этого, — он указал на ровные ряды цифр, которые пока не поддались ни Маше с Юрой, ни Машиным многоумным родственникам.

Мария внимательно посмотрела на Юриного отца.

— Так что же, получается, что вы папку так и не обнаружили? Или потеряли?

Николай Фёдорович улыбнулся. Маше почему-то стало тепло.

— Я сознательно её не нашел, такая формулировка вам подойдёт?

— Подойдёт, наверное, — неуверенно проговорила девушка, стараясь запихать неуемное любопытство, грозящее разорвать её изнутри, куда подальше. Получалось плохо, но она старалась. Очень.

— Я поясню, — улыбнулся призрак еще шире, и Маша с облегчением вздохнула. Так гораздо лучше. — Вы когда-нибудь становились перед таким выбором, когда вам пришлось бы выбирать между вашим долгом и вашей совестью?

Маша сталкивалась со многими ситуациями в своей жизни, но такой дилеммы у неё, слава Богу, не было. Она отрицательно покачала головой.

— А я, увы, становился, — посерьезнел Трегубов. — В первый раз, когда я не принял предложение Алисы и раскрыл её деятельность нашей структуре, а второй — когда сознательно свернул поиски папки и представил перспективные разработки наших историков незначительными и ведущими в никуда. Написал отчет о том, что явных следов нет, что затраты на продолжение операции неоправданны, а найти искомое в какое-либо определенное время не представляется возможным. Спрятал все документы, которые могли расходиться с моим отчетом. В том числе блокнот с шифровкой от работающего на меня историка, который нашел одну очень любопытную информацию.

— Зачем вам это? — спросила Маша тоже серьезно. Очень уж суровым стал Юрин отец.

— Я не хотел стать причиной смерти многих человек, — сжал челюсти Николай Фёдорович. Было понятно, что он давным-давно принял решение, тяжкое и неприятное, и ничего не смогло его изменить и не изменит даже сейчас. — Год был тяжелый. Волнения в Польше, Йемене, Ираке и Никарагуа. В верхах поговаривали, что мы готовились присоединиться к нескольким конфликтам, затрагивающим интересы СССР. Меня торопили. Всеми возможными способами нужно было найти папку с искомым веществом. К счастью, моя репутация позволила завершить все довольно безболезненно. Представляете, что можно было бы сделать с людьми, завладей кто-то не слишком добросовестный подобным оружием? А если не у нас, а в другой стране, как предлагала Алиса?

Маша медленно кивнула. Господи, это ведь действительно страшно! А Юрин отец? Как он должен был мучительно колебаться между исполнением приказа и велением собственной совести!

— Я выбрал, — подтверждая её мысли, продолжил Трегубов-старший. — И до сих пор полагаю, что сделал верный выбор. Но тем не менее до настоящего дня эта папка не теряет своей притягательности. Думаю, что нужно довести дело до конца — уничтожить её раз и навсегда. Это самое верное.

Маша не успела ответить сидящему перед ней усталому мужчине. В двери повернулся ключ, и Юрий вошел в квартиру. Лицо Николая Фёдоровича просветлело, когда он увидел сына в отражении кухонного зеркала, а потом он быстро заговорил, обращаясь к Маше:

— Вы же понимаете, что я откровенно солгал, говоря, что жалею, что у меня есть дети? Я жалею лишь о том, что они стали заложниками наших личных и политических игрищ. Этого не должно было случиться, но прошлого не изменишь и сделанного не воротишь! Я знаю, что он вам дорог не меньше, чем мне. Он должен знать, что я его люблю. Его и Юльку. А то, что вам нужно, в моем архиве. Вы все найдете там.

С этими словами Трегубов-старший исчез. Юра, который зашел на кухню, удивленно поднял брови, встретившись взглядом с Машиными глазами, полными слез. Что тут произошло, пока он ходил за книгой?

Ян...

— Ты чего? — растерянно спросил Юра, обнимая прижавшуюся к нему Машу, гладящую его по затылку и порывающую, кажется, зарыдать по-настоящему. Он отсутствовал от силы минут десять, что тут такого могло произойти?! Что же ему вообще из дома не выходить? И Муська где? Так просто покидать кухню после ягненка в желе она не стала бы: вольготно растянулась бы на диване в его отсутствие и со знанием дела принялась бы вылизываться.

— Ты знаешь, что ты очень хороший человек? — спросила Маша где-то у его уха, обнимая крепче, обжигая горячими губами щеку. Юра совсем растерялся и попытался посмотреть на неё, но она не дала — поцеловала в шею и затихла на секунду, тяжело дыша. Трегубов бросил книжку на диван и прижал толстый слой пушистой махры, под которой угадывалась длинная тоненькая Маша, еще крепче. Сердце отчего-то застучало, как ненормальное, будто предполагая, что он сейчас услышит что-то совершенно необыкновенное.

— И ты должен знать, что есть на свете очень много людей, которые тебя любят, — продолжила Мария, а Юрий вдруг замер, не веря своим ушам. Она, что... решила признаться ему в любви? Это… что? Это неправильно, наверное. Слишком быстро, слишком залпом. Любовь не рождается за два дня. И за три не рождается. Так ведь не бывает! Но ничего не шло привычно с этой женщиной, ничего не вписывалось в общепринятые рамки, ничего нельзя было предугадать. Да и так ли это неожиданно? Нельзя ведь списать всё на банальное физическое влечение, которое почти с первых секунд возникло между ними. Это что-то глубже, он и сам это уже понимал, чувствовал, что так просто не выберется из этого. Просто Маша оказалась смелее, чем он сам, и сумела первая сделать всё, как ей казалось правильным. Но следующая фраза вновь подтвердила, что Мария Штольман вряд ли когда-нибудь будет говорить то, что он от неё ждет. — И твой отец рад, что у него есть такой сын. И дочь. Он вас очень любит и сожалеет, что он не с вами.

У Юры даже в глазах потемнело. Совершенно определенно. Отец? Здесь? И он это пропустил? Как? Как такое возможно? Он нащупал ногой табуретку и опустился на сиденье, но Машу так и не отпустил. Она прижала его голову к животу, поглаживая по волосам, а он сам обнимал её за талию. Ему нужно было держаться за что-то реальное, имеющее отношению к настоящему миру, материальное и физическое, иначе ему не выдержать.

— Я… правильно тебя понимаю, — пару раз вздохнув, спросил Юра, — мой отец был… здесь?

— Да, — постаралась звучать не слишком надрывно Мария. Когда к ней один-единственный раз пришли родители — ей тогда было лет пятнадцать — она прорыдала три дня, пока Витя не вышел из себя и не взял все в свои руки, вытаскивая её из этого состояния. Это странная и саднящая радость через боль и страшную тоску. — Он приходил, чтобы нам помочь. Просил наконец уничтожить саму папку и любые следы, которые могли бы к ней привести. Он сам сделал для этого недостаточно.

Трегубов не был дураком. Он служил в полиции, поэтому не мог не понимать, что значит для человека с такой профессией, как у его отца, приказ. Он достаточно узнал за это время, чтобы понять из Машиных слов всю глубину и эмоциональный накал того решения, которое когда-то принял его отец. Он верил, что хоть немного понимал Трегубова-старшего и его внутреннее устройство. Он и сам, если признаться честно, подумывал о том, что стоит просто уничтожить документы, за которыми среди людей, наделенных властью, идет такая охота. Принесет ли пользу человечеству эта находка? Или в очередной раз искомое вещество будет использовано ради наживы и уничтожения неугодных? И стоит ли вмешиваться в ход истории и вытаскивать на свет Божий давно запрятанные тайны? И он получил ответ на свой вопрос — его отец когда-то стоял перед той же дилеммой и выбрал оставить всё, как есть. Значит, и ему стоит поступить так же.

— Я понял, — проговорил Юра, даже не думая отпускать Машу. Напротив, он притянул её сильнее, вдыхая ставший уже близким аромат. — Как он хотел нам помочь?

— Он сказал, что у него есть блокноты, которые могут помочь расшифровать последний непонятный шифр из альбома твоей матери, — пояснила Мария, которая отчаянно радовалась, что Трегубов в очередной раз не впал в прострацию или истерику, а снова переработал полученную информацию и шагнул дальше. Это восхищало её. Ей казалось, что это очень мужское качество, которое редко сейчас присуще сильному полу, — уметь быть надежной твердыней среди безумия мира. — Они у него в архиве.

Юра наконец поднял голову.

— Архив отца давно утерян, — сказал он, а потом улыбнулся, — но я, кажется, знаю, где его искать.

Сплошные новости

Ехать куда бы то ни было посреди ночи смысла не было, тем более, что путь предстоял неблизкий, так сказал Юра, поэтому было решено, что Маша и Трегубов останутся дома и изучат еще раз все документы и почитают книгу. Разумеется, у судьбы были на это свои взгляды. Не успел Юра сесть за стол, как его телефон зазвонил.

— Это Леонов, — ответил майор на вопросительный взгляд Марии. На душе у неё было неспокойно. Ей почему-то казалось, что время течет не так, как обычно, а утекает сквозь пальцы. Знаете, такое чувство, когда ты опаздываешь, но понимаешь, что ничего не сможешь сделать, чтобы успеть вовремя? Вот примерно так же чувствовала себя Маша. — Да, Леш?

— Слушай, Юрка, кажется, меня уволят! — полушепотом проговорил капитан.

— Почему? — искренне изумился Трегубов, потому что за годы службы у его друга не было ни одного прогула, замечания или выговора. Он все делал с полной отдачей, согласно правилам и с бесконечным терпением даже к самым проблемным посетителям.

— Я наорал на генерала, — со вздохом признался Леонов. — Завтра меня попрут с работы.

— Что? — глупо переспросил Юра. Чтобы Алексей повысил голос на кого-то из начальства? Нет, положительно, с приездом Маши в Затонск мир перевернулся.

— Видишь ли, — еще тяжелее вздохнул Лёша, — наша лейтенант Ильина решила нам помочь. И позвонила матери, которая, как оказалось, имеет весьма неплохие связи в управлении.

— Ну, — нетерпеливо поторопил друга Трегубов, когда тот замолчал.

— Она, как я потом вытянул из Ильиной, пообещала помочь и узнать, что может, про наше дело, — продолжил капитан всё еще шепотом. — А позвонил ей потом отец, а вовсе не мать. Позвонил и стал орать! Кричал так, что даже я слышал, хотя я был на другом конце комнаты. Юра, я никогда не видел, чтобы человек так менялся. Я всегда, когда раньше в книжках про такое читал, думал, что это просто оборот речи такой. Но она в самом деле поменялась в лице. Только что передо мной была молоденькая симпатичная девушка, которая что-то рассказывала, параллельно оформляя документы для работы, а потом — щёлк — и на её месте поникшее, испуганное, забитое существо. Плечи опустились, губу закусила, на меня не смотрит, и глаза на мокром месте.

— Ну, — снова сказал Трегубов, уже предполагая, что услышит дальше. Леонов трепетно относился к женскому полу и не терпел грубого с ним обращения.

— Я слушал, сколько мог, — обреченно покаялся Алексей, — а потом она дернулась. Знаешь, как от удара. Я такого на выездах, когда работал на малолетке, насмотрелся по самые гланды. Ну и всё, дальше меня понесло. Я взял трубку, послушал пару секунд, а потом высказал господину Варфоломееву всё, что я думаю по этому поводу.

— Ого, — оценил Юра.

— Ага, — согласился Лёша.

— А потом? — прикидывая последствия леоновского демарша, спросил Трегубов.

— А потом я работал нянькой и успокаивал нашу новенькую, — пояснил Леонов. — Пришлось влить в неё две рюмки коньяка. Теперь она спит у меня на диване, зареванная и отчаявшаяся.

— Что? — снова спросил Юрий, подавляя желание посмотреть на экран телефона, чтобы удостовериться, что он разговаривает именно с Леоновым, а не еще с кем-то.

— Что ты заладил, как попугай, что-что? — вышел из себя капитан. — То! Что я её выпереть должен был? Короче, хватит болтать. Уволят, так уволят. Я тебе вообще звонил, чтобы сказать, что Евина мать час назад прислала-таки кое-что любопытное. Я тебе в Вотсапе переслал!

— Её мать что-то прислала? — в очередной раз за вечер поразился Юра. — После всего?

— Да, — почти злобно прошипел Леонов. — Иди и проверь сообщения! Я пошел!

— Правильно, — развеселился Трегубов. — Иди! А то мало ли, как наш нежный бутон отреагирует на две рюмки коньяка на ночь!

— Да пошел ты! — мрачно попрощался Алексей и положил трубку.

— Ну что там? — с любопытством спросила Маша, которая всё это время наблюдала метаморфозы, происходящие с лицом Юры.

Ответить он не успел. Ему снова позвонили. Это была Юрина вечно бдящая соседка, которая не любила спать по ночам. В доме его отца снова кто-то был. Женщина видела подъезжающую машину, а потом свет в окнах. Нужно было ехать и все проверить.

Трещина в песочных часах

Двери оказались раскрытыми настежь, а и без того разгромленная гостиная казалась просто растерзанной неведомым ураганом. В доме явно что-то искали.

— Это моя мать, не иначе, — сказал Трегубов, рассматривая нишу в стене, над которой криво висела на одной петле скрывавшая её картина. — Явно искал кто-то, кто знаком с расположением возможных тайников в нашем доме. Из тех, кто может иметь отношения к делу, только она приходит на ум.

— Что она искала? Свой альбом? — поинтересовалась Маша.

— Кто знает, — пожал плечами майор. — Перестав получать сведения от Юли, она потеряла возможность добраться до папки чужими усилиями и сама взяла дело в свои руки. Тем самым она подставляет себя под удар, ведь проявляя такую активность, именно она становится первоочередной целью всех остальных участников гонки. Видимо, время поджимает, раз она так рискует.

— Да, — кивнула Маша.

Это совпадало с той информацией, которую прислала мать Евы. Приказ об отстранении от должности генерала-майора Васютина уже подписан, и он всеми силами пытается его опротестовать. Спасти его может только чудо. Непосредственный начальник Алисы Нежинской отбыл в неизвестном направлении пять дней назад, даже его секретарь не может назвать его местоположение, да и вообще обстановка в двух ведомствах очень напряженная, того и гляди что-то жахнет. Как выяснилось — это Леонов написал в сообщении — мать Ильиной хотя и не работала всю свою жизнь, но связи со всеми нужными людьми, необходимыми для нормального генеральского существования её мужа, приобрела и активно ими пользуется на благо семьи и Родины. Собственно говоря, коалицию офицерских жен еще никто не отменял. Иногда они могут сказать гораздо больше, чем самые высокопоставленные чины.

— Я поднимусь наверх, — сказал Трегубов. — Хочу посмотреть, что там творится. Я видел грязь на лестнице, видимо, туда тоже поднимались.

Юра ушел, а Маша, прикусив губу, принялась нервно тереть большим пальцем указательный. Ощущение потери времени усилилось и теперь превратилось в непрерывное сверление в районе солнечного сплетения.

— Ба! — позвала девушка, решив, что ей нужен совет. Терпеть это в одиночестве она больше не могла.

Анна мгновенно появилась рядом. Маша тут же увидела, что и она была вовсе не спокойна.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила она свою призрачную родственницу. — Время подходит?

— Да, — кивнула Анна Викторовна, стараясь не показывать, как она нервничает. — Я не думала, что это выйдет так быстро, я думала, что у нас еще есть время, но с каждой секундой час «икс» приближается.

Мария сжала пальцы и прижала сумочку к груди. Она боялась того, что должна сделать. Раньше с ней такого не случалось. Может, оттого, что она Юру знала только по снам. Теперь же, когда она узнала его ближе, когда сама стала близка к нему и окончательно открыла ему своё сердце, страх сковывал все внутри и мешал нормально соображать. Нет, так не пойдет. Так она всё испортит, и все пойдет прахом! Нужно дышать, дышать и взять себя в руки!

— Мы с тобой много раз это обговаривали! — продолжила Анна, не зная, чем помочь праправнучке. Тут могла справиться только она сама. — Ты помнишь, что нужно делать?

— Я помню, — кивнула Маша, еще крепче прижимая свою сумку. Одно дело — быть готовой на словах, а совсем другое — встретиться со своими кошмарами наяву и суметь дать им бой. Не так-то это просто. А уж если от твоих действий зависишь не только ты сам — ноги сами собой подкашиваются. — Я постараюсь. Сколько у меня времени?

— Четыре часа! — сочувственно сказала Анна Викторовна. Ничем большим в этом случае помочь она не могла.

— Я поняла, — решительно собрала всю свою волю в кулак Маша. — Спасибо!

Анна Викторовна в последний раз пожала Машино плечо и исчезла, а девушка повернулась к лестнице. Где же Юра? Им следовало отправляться в путь!

Уже скоро

— Куда конкретно мы едем? — спросила Маша, зябко поеживаясь. Нетерпение и чувство потери времени внутри достигли такой силы, что её стало трясти, будто в лихорадке. Она сжимала сумку, нащупывая внутри два шарика баодин и надеясь сделать все верно. Её очень беспокоило, что именно этот сон никогда не заканчивался одинаково. Случалось так, что ей что-то мешало, всё летело кувырком, и она просыпалась в холодном поту, дрожа, как сейчас, и понимая, что опоздала. А порой все шло правильно, она успевала, и сон заканчивался хорошо. Сегодня она надеялась именно на такой результат. Всеми фибрами души надеялась.

— Мы едем на бабушкину дачу, — пояснил Трегубов, стараясь не отвлекаться от дороги. Ночь была в разгаре, но Маша убедила его, что им необходимо добраться до блокнотов сегодня, потому что она почти стопроцентно уверена, что если они не сделают этого сейчас, то их опередят. Она вообще была какая-то странная: дерганная и нервная. Хотелось её прижать и пожалеть, но сейчас это было неудобно, да и Маша все время его подгоняла. — Это довольно далеко отсюда, но если и есть возможность найти где-то еще документы, оставшиеся от отца, то только там.

— Что заставляет тебя так думать? — спросила Маша, чуть ли не стуча зубами. Юра нахмурился и включил печку.

— Это совсем старый домик, который бабушке достался от родных. Расположение очень неудобное, рядом никакой цивилизации, но отец любил там бывать. И любой свой отпуск проводил именно там — подальше от людей. После смерти отца бабушка туда съездила пару раз, а после сказала, что делать нам там нечего — пусть прошлое останется в прошлом. Тогда я не придал значения этим словам, а вот сейчас смотрю на них совершенно по-другому.

— Понятно, — кивнула Мария и, достав телефон, что-то застрочила в нём. Трегубов отвлекся на пробегающего зайца и не заметил, что писала она Леонову. Пусть Маша выросла в Европе, но в глубине её души была четко прописана старинная русская истина — на Бога надейся, а сам не плошай. Сны снами, судьба судьбой, а реальная помощь им не помешает. Лучше всего это, конечно, был бы Витя, но за время знакомства с Алексеем Мария уверилась в том, что он человек надежный и толковый. Хотелось думать, что он не подведет.

Остаток пути прошел в молчании. Трегубов проворачивал в голове всё, что свалилось на него за эти дни, размышляя о том, что, дожив до тридцати двух лет, он в сущности ничего о мире не узнал. И не узнал бы, не встреть он Машу. Он прислушался к себе. Он нынче был знаком с медиумами, покойными, которые могут давать советы живым, волшебными лесовичками, которые, оказывается, вполне реальны. Это не вызывало у него больше ужаса, изумления или отторжения. Два дня назад подобная мысль показалась бы ему дикой, а нынче он свыкся с тем, что Вселенная гораздо более удивительна, чем он привык думать. Это сделало его сильнее, что ли. Он стал частью чего-то большего, чем просто ежедневной повторяющейся рутины. Да чёрт возьми — к нему приходил его отец! Пусть он не видел его! Пусть всё, что он хотел ему сказать, передала Маша! Но осознание того, что даже за гранью жизни есть нечто, что позволяет тебе продолжать существовать, мыслить, переживать, а не просто лежать в земле и быть пожираемым червями, придало всему, что он делал на этой земле, совершенно другой смысл. Каждый шаг теперь вел в вечность. И то, какой путь ты пройдешь, определит для тебя эту вечность! Он бы хотел после смерти вернуться к тем, кого он любит, чтобы помочь им! Не это ли самая лучшая доля? Райских кущ он все равно не заслужил!

Маша ловила Юрины взгляды, но старалась не смотреть на него в ответ. Она настраивалась на то, что она должна сделать. Первая часть сна сбывалась. Она узнавала елки, пролетающие мимо их машины, жёлтый месяц, похожий на половину головки сыра, над верхушками деревьев. Скоро они повернут налево, и перед ними расстелется широкая озерная гладь с лунной дорожкой. На той стороне будет маленький домик с резной крышей. Именно там все произойдет. Думай, Маша, думай! Шарики приятно холодили ладонь, она уже переложила их в карман пальто. Действовать придется быстро, они должны быть под рукой. Машина притормозила, поворачивая.

— Уже скоро, — сказал Юра, вглядываясь вперед.

«Да, уже скоро!» — согласилась про себя Маша. Но она вкладывала в эти слова совсем не то значение, которое подразумевал Трегубов.

Час "икс"

Сон сбылся один-в-один.

— Что за чёрт? — недоуменно спросил Трегубов, заглушая мотор, который посреди ночи звучал просто оглушительно. Они только-только подъехали к озеру, но уже отсюда было видно, что в доме кто-то есть: в окнах горел свет, а неподалеку от входа стояла машина.

— Нас опередили, — прошептала Маша. Горло свело и отказывалось выдавать человеческие звуки, больше было похоже на карканье. Она до последнего надеялась на то, что в этот раз это просто сон, ведь могло же такое быть? Могло, наверное!

То, что кто-то приехал сюда первым, Юрий и так видел. Что же, это его мать? Конечно, больше некому. Не найдя ничего в их доме, она отправилась сюда. Почему Юра был в этом уверен? Да потому что он точно помнил, что бабушка говорила о том, что мать с отцом провели здесь медовый месяц. Следовательно, Алиса Нежинская так же, как и он сам, могла предположить, что найдет здесь документы своего мужа. К тому же Юлины усилия ни к чему не привели, поэтому все очевидные места можно было смело исключить. Нет, она это, она.

Интересно, их машину заметили? Тут всё, как на ладони, да и слышимость в ночном лесу очень хорошая. Чёрт возьми! Тут по берегу чуть больше километра. Оставалось надеяться, что он смог остановиться вовремя, и они остались незамеченными! Трегубов повернулся к Маше и немедленно утонул в захлестнувшей салон автомобиля синеве. Её глаза сделались еще больше, если это вообще было возможно, и в них было столько отчаяния, что Трегубов тут же понял, что одного его она не пустит, это уж как пить дать. Придется придумывать что-то хитрое. Точно такие же глаза у неё были перед тем, как он запихал её вместе с Муськой в подпол во Вдовьем Яре. Слова придется подыскать самые убедительные! Но снова Мария Штольман сделала вовсе не то, что он от неё ожидал.

— Иди, — просипела она и почему-то сжала карман пальто так, что побелели костяшки пальцев. — Я тебе только помешаю.

Юра поднял брови и кивнул. Удивляться сил у него не было. Мария щедро плеснула во взгляд надрыва, сжала кулачки, а потом рванулась с места, притянула его голову к себе и поцеловала, лишая воздуха, не давая пошевелиться, вкладывая что-то безумное в это слияние губ.

— Это на удачу! — пояснила Маша хрипло, почти мгновенно отстраняясь и на всякий случай придерживая Юру за плечо, чтобы он не вздумал возвращать её дар. — Иди!

Трегубов кивнул, соображая как-то смазанно, нащупал рукой ручку двери и вывалился наружу. Холодный воздух вернул ему ясность мысли, он помотал головой, как огромный сенбернар, повернулся к кромке леса и через секунду исчез. Маша, которая сидела, вытянувшись в струнку и не дыша, досчитала до десяти, а потом сама стала выбираться из Форда, дергая ручку, которая, разумеется, по закону Мёрфи, заела и отказывалась выпускать девушку наружу.

Наконец автомобильные злоключения были преодолены, и Маша тоже оказалась на опушке. Было довольно зябко, но она этого не почувствовала. Стальная, почти болезненная спираль закручивалась внутри, впиваясь острым краем в солнечное сплетение и говоря, что последние минуты на исходе. Девушка закусила губу и рванула с места, но не в том направлении, в котором ушел майор, а в противоположном — сон говорил, что так будет быстрее. Пока она бежала, задыхаясь и оскальзываясь на влажной хвое, в голове у неё билась только одна мысль: «Успеть и сделать всё правильно!» Она повторялась и повторялась, речитативом отражаясь от костяных сводов черепа и не позволяя ей остановиться и сбиться с шага. Не будь этой мысли, Маша давно бы упала на колени и попыталась бы протолкнуть хоть немного воздуха в горевшие огнем легкие и облегчая боль в боку. Всё же она не спринтер, хоть и хорошо развита физически. Но пока внутри безостановочно крутилась эта фраза, Маша продолжала бежать.

Наконец деревья кончились. Впереди показался домик, в котором светилось теперь только одно окно. Мария, обхватив ствол березы, пыталась выровнять дыхание. Всё правильно. Так и было во сне. Вот и настал час «икс». Теперь нужно идти внутрь.

Инь...

Так, нужно всё вспомнить. Кошмар начинался всякий раз, когда Маша делала первый неверный шаг. С этого момента даже воздух вокруг ощутимо менялся, и она понимала, что еще немного вперед — и пропасть. Последний раз глубоко вздохнув и поняв, что она своим дыханием больше не напоминает загнанную лошадь, Мария открыла глаза и вышла из-за дерева. Она привыкла к ночному освещению, ей легко было идти вдоль барбарисовых кустов к выцветшему забору. Даже если бы ей завязали глаза, она бы прошла этот отрезок безошибочно. Если ты пять лет подряд просыпаешься почти каждую неделю с одним и тем же сном, который приносит тебе то ликующую радость, то безумную боль, хочешь — не хочешь, а путь врежется тебе в память. Здесь нужно пройти левее — если этого не сделать, хрустнет сухая ветка, и тебя обнаружат. Тут стоит пригнуться, слишком открытая местность, вновь можно дать о себе знать.

Раз за разом Маша проходила эту дорогу, ошибаясь, натыкаясь на всё новые и новые преграды, выстраивая свой путь так, чтобы дойти до самого последнего испытания, испытания, от которого будет зависеть всё. Вот с ним как раз всё не так ясно. Никогда Марии не удавалось выбрать единственно правильный вариант, чтобы безошибочно решить эту задачу. Если она видела сон, который приносил ей радость, то, делая то же самое в следующем сне, она совершала ошибку и просыпалась с криком. Всё было зыбко, эфемерно, расплывчато. Очень часто Маше снился Уроборос, змей, кусающий самого себя за хвост. Этот символ имеет множество различных значений. Наиболее распространённая трактовка описывает его как репрезентацию вечности и бесконечности, в особенности — циклической природы жизни: чередования созидания и разрушения, жизни и смерти, постоянного перерождения и гибели.

В свете последних событий, особенно узнав о роли Нины Нежинской и всходах, которые дали посаженные ею семена, эта часть сна была вполне объяснима, но Маше казалось, что всё не так однозначно. Гораздо больше всех философских концепций ей нравилось совершенно приземленное объяснение Уробороса. Каждый, совершивший зло, однажды сам будет поражен ядом своего злодеяния. В сущности, выплескивая ненависть во Вселенную, ты рано или поздно получишь её обратно, хорошо если не сторицей! Но как привязать к своему сну эту версию, Маша не знала. Еще один из вариантов трактования символа змеи, кусающей себя за хвост, гласил, что это ни что иное, как изображение «инь и ян». Свет и тьма, день и ночь, солнце и луна, небо и земля, жара и холод. Мужчина и женщина. Уверенный, спокойный, надежный, горячий ян-Юра. Переменчивая, текучая, эмоциональная инь-Маша. Сумеет ли «инь» сегодня победить свою натуру, не поддаться панике и не дать Уроборосу укусить свой хвост? Мария очень, очень на это надеялась.

Дверь не скрипнула. Маша знала, что её нужно приподнять за ручку и слегка прижать плечом. Оказавшись в коридоре, девушка снова закрыла глаза, пытаясь понять, кто сейчас в доме, и прислушиваясь к самой себе. Спираль внутри свернулась до отказа. Тронь её и она распрямится, разрывая все вокруг себя, мстя за то, что её кольца так туго закрутили. Да, именно сейчас ей нужно идти вперед. Именно сейчас всё произойдет! Будто подтверждая её слова, впереди раздались два приглушенных голоса. Разговаривали двое мужчин. Верно. Теперь дело за ней. Вправо на два шага — иначе старая доска под ней провалится, и она сильно повредит ногу. Теперь пригнуться и дальше на коленях. Спираль в груди сильно мешала ей, перетягивая внимание на себя, но Маша все равно сделала всё идеально. Доползла до широкого проема в стене, через которое из кухни подавали еду в гостиную (откуда оно взялось с этом маленьком домике, сказать было тяжело), убедилась, что никого рядом нет, встала так, чтобы оставаться на темной стороне кухни и аккуратно осмотрела зал.

Всё было не так! Не так! Дыхание тут же сбилось, в глазах потемнело. Юра стоял посреди гостиной, зажав в руках свой макаров, и смотрел на высокого плотного мужчину в кожаной куртке, который тоже держал в руках пистолет. Нежинской нигде не было! Так не должно быть! Они все должны были быть в одной комнате! Их должно быть трое — двое мужчин и женщина! Только тогда всё пройдёт правильно! Паника накрыла её с головой, но было поздно — спираль с оглушающим треском разжала тиски и устроила внутри Маши такой взрыв, что в ушах зазвенело. Она будто в замедленной съёмке увидела, как рука Юриного противника едва заметно вздрагивает, а указательный палец начинает движение к спусковому крючку. Пора! Шар был уже зажат в руке, она была готова. Бросок сверху вниз, прямо в кисть. Траекторию уведет вниз. Трегубов выстрелит, попадет в цель, а сам не пострадает, его даже не заденет.

Маша в одно мгновение сделала замах, но метнуть шар не успела: её запястье перехватили. Мария повернулась всего на долю секунды, чтобы убедиться, что это Нежинская, кто же еще? Этого хватило, чтобы последняя песчинка вытекла из разбитых часов. Раздались выстрелы и звук падающего тела. Маша не успела.

Одна за всех и все за одну

— Нет, — прошептала Нежинская. Зрачок у неё расширился, почти поглотив всю радужку. Она так сильно сжала пальцы, что Маше стало больно. Она сама боялась повернуться. Женщина перед ней смотрела туда, где секунду назад стоял Юра. Нет, нет, именно так заканчивались её кошмары! Она не успела, не успела! Неужели Уроборос всё же Юрина мать? Неужели всё повторилось и порочный круг не был разорван? Зло, посеянное когда-то той женщиной, которая вмешалась в жизнь Анны Викторовны и Якова Платоновича, вернулось и проросло в её потомке. Змей укусил себя за хвост. Жажда наживы, беспринципность и неумение любить ударили по Алисе Нежинской. Она, помешав Маше, стала причиной гибели своего сына. Страшное наказание. А Маша… Маша не успела. Её Уроборос не выпустил свой хвост. А ведь Анна ей говорила! Она сама не успела, проспала, не уберегла и не удержала. И они с Яковом оба платили за это пять долгих лет. Тогда ко всему была причастна Нежинская, и снова она вплела свою нить в тонкую паутину судьбы. Но только Маше платить не пять лет, ей платить всю оставшуюся жизнь! А Юра уже заплатил, получается? Заплатил за то, что в нем течет кровь этой женщины? За круг мироздания, который снова замкнулся на одной и той же точке? Но Маше ведь видела, что возможны другие варианты! Значит, не все предрешено!

Взгляд Нежинской переместился к другому углу, и Маша увидела, что её лицо приобрело отчаянное и паническое выражение. Она, казалось, тут же забыла о том, что неподалеку лежит её сын. Мария внезапно почувствовала такую злость, что внутри всё закипело! Настоящей, всеобъемлющей, страшной яростью! Жалости в этой женщине хватило только на пару секунд! А дальше вернулся страх за собственную шкуру. Нет, пусть змей снова свернулся в кольцо, но в этот раз Маша не даст ему сомкнуть челюсти! Не даст! Не для того она здесь! Не для того она проделала весь этот путь, не для того она узнала Юру, впустила его в сердце, полюбила его, чтобы сейчас всё пустить на самотек! Алиса посмотрела на Машу и в ужасе отшатнулась. Глаза у неё даже в полутьме кухне горели явственным зеленоватым светом. С этого момента Маша уже не думала. Она чувствовала, что сейчас может почти все. Она в точке "икс", в момент, когда можно изменить все, когда она должна выложиться по полной! Не жалея ни о чём, она с размаху стукнула Нежинскую по скуле свободной рукой, в которой был зажат второй шарик. Раздался противный хруст, и женщина упала на пол. Некоторое время она не будет мешать Маше.

Девушка повернулась, потеряв всякую способность бояться. Она чувствовала, что за спиной у неё стоит чуть ли не армия из родных душ. И это не только Анна и Яков. Их было больше, гораздо больше. На полу лежал Юра и тот, в которого он выстрелил. Последнему уже не помочь. Пуля попала прямо в сердце, она ничего не может сделать. Жизнь почти вытекла из него, вернуть её не получится, да и не в её это власти. А вот Юра… Рана на виске, кровит много, но Маша видела, что время еще есть. Что-то изменило ход времени. Песочные часы сжалились над ней и оставили пару песчинок внутри, не давая им высыпаться раньше положенного. Она все же успела. Девушка бросилась вперед, чувствуя, что пальцы покалывает, а внутри просто плещется энергия. Это был не её дар, это Соня умеет исцелять руками, но сейчас она была уверена, что сумеет все сделать правильно. Её будто толкали под руку, подсказывая, что делать. Опустившись на колени перед Юрой , рассадив себе колено об щербатый пол, Маша обхватила ладонями голову Трегубова, закрыла глаза, стараясь не обращать внимание на то, что пальцы немедленно стали мокрыми от крови, и, зажмурившись, принялась переправлять свою энергию в мужчину перед ней. Это было тяжело, потому что она не была для этого предназначена, но этого она хотела больше всего на свете и вкладывала в это всю себя, поэтому через пару секунд она почувствовала, что кровь из раны на виске не течет, а сердце в Юриной груди бьётся почти нормально.

Маша убрала руки от Юриной головы и тяжело оперлась на ладони. Покалывание в пальцах прекратилось, как и общее ощущение наполненности, зато на их место пришла уверенность. Уверенность, что всё сделано правильно, что она не одна, что теперь все закончилось и круг разорван. Она смогла. Смогла пустить историю на новый виток, не дать ей зациклиться и переписать всё по другому сценарию. Теплая рука опустилась на её голову и погладила по волосам. Маша улыбнулась. Её родные были с ней солидарны. Теперь все будет по-иному. Стало холодно. Её оставили одну. Да, верно. Сейчас она отвечает теперь за всех, она ответственна за то, что будет дальше. Мария перевела дыхание и повернулась к мужчине, который лежал в другом углу комнаты. Вдруг она может хоть что-то для него сделать! Теперь ей снова стало страшно. Кровь, раны и смерть пугали её, но она должна была попытаться! Превозмогая себя, Маша встала и подошла к мужчине. Нет, он мертв. Ничего сделать нельзя. Обняв себя за плечи, Мария отвернулась от покойника. Ей было совсем жутко. Внезапно Юра пошевелился и застонал. Маша с облегчением опустилась рядом с ним на пол. Он приходит в себя. Она успела. Всё вышло правильно.

Ну вы даёте!

— Ай! — Трегубов поднял руку и попытался найти собственную голову. Нащупывалось почему-то что-то мокрое, липкое и саднящее. — Ай, ой, ай! — он нашел наконец источник боли: узкую длинную рану на виске, с которой свисал пласт кожи. Голова почему-то вообще не обнаруживалась, вместо неё ощущался вакуум, который отчаянно гудел на месте ранения. Глаза не открывались, в черепе гулко звякало. Юра вдруг почувствовал запах тонких ландышевых духов, разгоряченной Машиной кожи, а затем — волны тревоги, немного паники и отчаяния. Нет, нужно находить голову и открывать глаза. Трегубов собрал все силы и разлепил веки. Маша, почему-то сверху, виделась расплывчато, но очень близко. Ну вот, так и есть, значит, ему не показалась, что он почувствовал запах слёз. Они лились просто двумя водопадами, но выглядела Мария при этом необыкновенно счастливой.

— Привет, — всхлипнула она восторженно, а потом помахала ладонью у него перед лицом. — Сколько пальцев видишь?

— Два, — попытался сфокусироваться Юра. — Три. Не знаю!

— У тебя сотрясение! — еще радостнее шмыгнула носом Маша.

— Да, — согласился Трегубов, который наконец почувствовал свою голову целиком, которая представляла собой один гудящий огромный колокол, в котором проделали трещину. — Что именно произошло?

— В тебя стреляли, — пояснила Маша, и лицо у неё сморщилось, будто она готовилась сменить всхлипывания на полноценные рыдания. — И попали в голову.

— Нет, — подумав пару секунд под беспрестанный набатный звон, возразил Юра. — В меня уже стреляли пару раз. Я не смог бы отделаться просто сотрясением и жжением в виске, если бы было попадание!

— Это долгая история, — наконец улыбнулась по-настоящему Мария. — Если вкратце, то я помогла тебе.

Юра помолчал, рассматривая её близко. Что-то в её голосе царапало его, заставляя искать то, что скрывалось за банальными, в принципе, словами. Соображал он не слишком ясно, но все же прекрасно понимал, что он не отделался бы так просто, попади его противник ему в голову.

— Ты мне помогла, — проговорил Трегубов, когда дымка в голове приобрела некое подобие воспоминаний. Вспомнились последние мгновения перед выстрелом. — Он целился мне в грудь. Я бы ничего не успел сделать.

— И что же? — испуганно спросила Маша.

— Я тебя почувствовал, — пояснил Юра. — Я знал, что ты в доме. Я ждал чего-то подобного. Слишком легко ты меня отпустила. Ты не смогла бы усидеть на месте. Как только ты вошла в кухню, я понял, что ты рядом.

Маша открыла рот и растерянно заморгала. Что? Он ведь и глазом не моргнул, когда она оценивала ситуацию. И что значит, она не смогла бы усидеть на месте? Неужели она настолько предсказуема?

— Когда из кухни послышался шум, он отвлекся. Дернулся буквально на секунду. Прицел сбился, ушел вверх. Я успел отклониться немного, перед тем, как нажать на спусковой крючок. По виску чиркнуло. А дальше всё — темнота!

— Ты меня так напугал! — прошептала Маша, и глаза у неё стали, как по команде, наполняться слезами. — Я думала, что я опоздала, что всё кончилось, что ты…

Она замотала головой, не давая слезам литься. На неё наконец в полной мере навалилось осознание того, что могло бы случиться, не получись всё так, как вышло. Руки у неё были в крови. Рядом лежало тело истекшего кровью мужчины. Неподалеку не подавала признаков жизни Нежинская. Юра хоть и заговорил, вид имел такой, что было понятно, что ему срочно требуется помощь. Маша уже открыла рот, чтобы в самом деле зарыдать, как следует, когда позади неё раздался топот и на пороге комнаты нарисовался взъерошенный Леонов с зеленой (в прямом смысле этого слова) Ильиной за спиной. Капитан ошарашенно замер, обвел глазами гостиную и кухню и, покачав головой, произнес:

— Ну вы, едрён-батон, даёте!

Среди сонного тумана...

Дальнейшие события завертелись с такой скоростью, что две недели, покуда шли основные разбирательства, пронеслись, как один день. Леонов не дал Трегубову шевелиться, вызвал скорую из ближайшего пункта и, пока она ехала, успел расспросить, что же тут произошло. Всё-таки была стрельба, в наличии имелся труп и женщина без сознания. Узнав, что это мать Трегубова, Алексей озадачился еще сильнее, но надежды прорваться не потерял. В конце концов, его завтра вообще могут уволить к чертям собачьим. Терять им уже было нечего. Нужно сделать всё возможное. Приехала скорая и наряд из местного отдела, который капитан тоже поставил в известность. Как-никак не совсем их, затонская, юрисдикция. Могла возникнуть крайне неприятная ситуация, потому как обычно самоуправство на чужой территории в рядах представителей закона воспринималось в штыки. Но в данном случае было одно «но» — в здешнем отделении работал Лёшин одноклассник и по совместительству отец его крестника. На место происшествия он выехал сам со своим напарником, что значительно облегчило всем участникам дела жизнь.

Приехавшая скорая констатировала смерть мужчины в черной куртке и осмотрела Трегубова и Нежинскую. Юру, качая головой и удивляясь его удачливости, забрали в больницу сразу же (Маша, разумеется, поехала с ним), а его мать оставили дожидаться следующую машину. Её поместят в палату под охрану полицейских, пока она приходит в себя и получает лечение. Маша со злости так её ударила, что в скуле образовалась трещина, это требовало наблюдения врачей. Леонов по просьбе Юры, который не строил больше иллюзий, устроил все так, чтобы в самой палате и в коридоре одновременно дежурили двое полицейских — очень уж ловко Алиса Нежинская умела выходить сухой из подобных ситуаций. Что она могла сейчас предпринять, чтобы вывернуться в очередной раз, одному Богу известно, поэтому нужно было держать ухо востро! Друг Леонова отнесся к его словам серьезно, все необходимые меры были приняты, и мать Трегубова была доставлена в конечном итоге в полицию без всяких проблем.

Поскольку Юрий находился в больнице, откуда порывался сбежать при любом удобном случае (Маша ему активно в этом препятствовала), основная нагрузка с разбором полетов с разнокалиберным начальством легла на плечи Леонова. Неожиданным и очень надежным подспорьем в этом деле стала для него лейтенант Ильина, которая проявила слабость только в первые полчаса после их приезда в дом отца Трегубова. Позеленев окончательно и бесповоротно, она бросилась на улицу, где её стошнило то ли вследствие употребленного ранее коньяка, то ли из-за вида залитой кровью комнаты и трупа. После этого она отругала себя последними словами и, вернувшись обратно, служила глазами и ушами своему непосредственному начальнику. К утру, когда к Трегубову отправили одного из оперативников, а сам Леонов ушел на ковер к Самсонову, у Евы были отпечатаны почти все надлежащие документы, говорившие о том, что всё, что произошло в ночь на среду, было вовсе не случайным, а давно ведущимся и тщательно спланированным. Девушка не сомкнула глаз, трудилась не покладая рук и позволила капитану хотя бы первый ряд пуль принять не совсем голым.

Дальше больше. Отец Евы, который был поражен тем, что нашелся человек, который не побоялся повысить на него голос и защитить его дочь (он знал, конечно, где она служит, а через свою жену еще и то, что приняли её хорошо — вот ведь упрямая девчонка, все равно вывернула по-своему!), решил, что если уж Ильина позвонила матери с просьбой, то происходит нечто из ряда вон выходящее и нужно вмешаться. Генеральским влиянием Варфоломеев запустил огромную волну, всколыхнувшую всех участников процесса и придавшую им ускорение. Мартынов, которому позвонил Трегубов, также взвился на дыбы и принялся давить на свои кнопки. Волна достигла размеров небольшого тропического шторма и заставило полицейских и иные ведомства шевелиться еще пуще. А когда Штольман, который прекрасно знал обо всех подводных камнях, непосредственно вмешался, так сказать, в головы центра принятия решений, то волна превратилась в цунами и снесла всех на своем пути.

Выяснилось, что человека, в которого выстрелил Трегубов, уже около года прорабатывают в тандеме сразу два ведомства собственной безопасности. Грехов за господином Жиляевым оказалось столько, что его можно было сразу и бесповоротно отправить на виселицу, если бы смертная казнь на территории Российской Федерации до сих пор действовала. Его не арестовывали лишь потому, что хотели в итоге выйти на тех, кто прикрывал его наверху. Уже сейчас материалов хватило на десяток папок дела. Нежинская как человек, который работал с Жиляевым в тандеме, тоже попала в объектив спецслужб, как и Юля, которая, впрочем, быстро потеряла свою ценность как свидетель или участник дела. По просьбе Николая Фёдоровича к важным проектам её не допускали, а мать крутила ей, как хотела, поэтому за ней приглядывали посредственно, активизировавшись только после пропажи Нежинской из Москвы.

А пропала Алиса, потому что под генералом-майором Васютиным закачалось кресло. Это был один из тех, кто был заинтересован в том, чтобы отправить Жиляева в небытие и получить за это пару-тройку наград. А тут такая оказия — сам оказался в немилости. Васютин знал, что Нежинская работала когда-то над поисками папки вместе с мужем и что результат этих поисков был крайне туманен. Могли остаться зацепки. Можно было попытаться её найти. Такие документы, да еще добытые почти в одиночку — это ли не шанс укрепить свои позиции? Генерал-майор принялся давить на Нежинскую, не выходя напрямую на её начальника, и она была вынуждена покинуть город и залечь на дно, тем не менее перекладывая все заботы по поиску папки на плечи Юли, изобретая способы влияния на её крайне внушаемую психику.

Юлина работа ни к чему не приводит, Васютин давит всё сильнее, уже на самого Жиляева, потому что точно знает, что до его отставки считанные дни. Жиляев приказывает Нежинской ехать в Затонск, чтобы сделать все самостоятельно, а не через Юлю, не зная, что Васютин в приступе отчаяния послал к сестре Трегубова своих головорезов, а с самим Юрой поговорил по душам, сделав вид, что всё не так плохо. Окончание истории известно. Жиляев убит рукой Трегубова, а сама Нежинская арестована. Как только Алиса поняла, что она одна остается основной участницей дела и всё повесят на неё, что её начальник убит, а Васютин выложит всё, что может и чего не может, потому что теперь нет у него покровителей в верхах, она стала петь, как соловей в майский вечер. Подробностей вскрывалось столько, что папки множились, а ранее собранные материалы дополнялись всё новыми и новыми подробностями. Словом, сидеть Нежинской предстояло долго! Хорошо если не до конца своих дней.

Юра не знал, как к этому относиться. Честно. Он слишком вымотался за эти дни. В первую очередь эмоционально. Он устал волноваться, устал бежать, устал догонять, устал получать потрясения. Все новости от Леонова он выслушивал почти равнодушно, бесконечные допросы он переживал с удивляющим его самого безразличием. Даже известие, что против него не будут производить никакого взыскания (слава тройке Штольман — Варфоломеев — Мартынов) в отношении убийства Жиляева, не принесло ему радости, просто тусклый проблеск облегчения, что хотя бы сейчас его оставят в покое. Если бы не Маша и не её попытки вытащить его из болота апатии, он бы уже сдулся, ей-богу! Если бы не она, он бы уже давно погас. Рядом с ней ему было спокойно, тепло и хорошо. Когда она уходила по делам, мир будто потухал, не хотелось даже открывать глаза. Только к концу второй недели он начал чувствовать, что возвращается к своему обычному состоянию.

Юра был благодарен Маше еще и за то, что она взяла на себя Юлю. Весь эмоциональный удар, который его сестра выплеснула из себя после известий о том, что произошло в домике у озера, и о роли их матери в этом деле, приняла именно Маша. Она же не пускала Юлю к брату до тех пор, пока тот немного не пришел в себя. Когда Юра в конце концов встретился с Юлией, он был удивлен произошедшими в ней переменами. Она явно что-то поменяла в самой себе за это время, стала тише, задумчивей и взвешенней в высказываниях. И снова Трегубов видел Машино влияние. Он заметил, что девушки если не подружились, то встали на одну сторону. Это его радовало. Он никогда не понимал всех этих мыльных страстей, бесконечных выяснений отношений, мавританского надрыва. Когда у близких тебе людей мир, и жить легче. Так что на душе стало спокойнее. Можно было как-то жить дальше.

На встречу с Нежинской Юля не пошла. Не смогла. А вот Юра пошел. Ему нужно было до конца перерубить всё. Чтобы больше не мучило. И не жгло внутри. Маша вся извелась, покуда ждала его в кабинете. Ева ей уже два раза чай наливала, да тот только остывал в кружке. Когда вернулся Трегубов, Ильина посмотрела на его лицо, что-то пробормотала и выскользнула за дверь.

— Всё, — махнул рукой Юрий, отвечая на вопросительный взгляд Марии. — Кончено! Пути назад нет и не будет.

Маша, конечно, видела, что там до «кончено» еще непаханое поле и ей придется тащить все из него клещами неизвестно сколько времени, но лезть сейчас в кровавое месиво на месте Юриного сердца она не стала. Это будет потом. Потихоньку. Сейчас надо просто обнимать и не давать слишком много думать.

Очень кстати в этом отношении оказался блокнот, который Юра всё же нашел в тайнике отца. Он сделал это позже, когда все обыски прошли, поэтому к официальным уликам этот блокнот прикреплен не был. Незачем давать новый повод к бесконечному забегу за этой папкой, тем более, что сейчас все успокоилось и во всех нужных документах было указано, что след в самом деле утерян. Поиски можно стопроцентно прекращать. Но Юра и Маша хотели поставить жирную точку в этом деле и покончить с тем, что сто с лишним лет толкало людей на преступления. Расшифровав послание от историка, Трегубов и Мария получили название поселения, в котором жили старообрядцы. Сверившись с картами современными и старинными, Маша и Юра отправились на место, чтобы найти наконец злополучную папку, выкраденную у Нежинской помощником господина Брауна, который имел своим интересы и своих нанимателей. Это стало известно благодаря Штольману, который изучил документы, присланные архивом (а Трегубов сделал к этому моменту запрос), и узнал фамилию того человека, который был задержан на таможне.

Увы, от поселения остались только куски каменных фундаментов зданий, все дерево давно сгнило. Вид с картины Мазаева тоже ничего не дал, потому что столько лет прошло, все уже изменилось. Как поступить дальше, Трегубов и Мария не имели не малейшего представления, но им помогла та, от которой никто не мог бы этого ожидать. Перед растерянными искателями сокровищ появился призрак Нины Нежинской.

— Так вот где, значит, её спрятали, — проговорила она, глядя на кромку леса неподалеку. — Наконец-то! Наконец-то! На неё я поставила всё! Сумей я сделать всё, как задумано, я вырвалась бы наконец отсюда! Я стала бы свободной! Никто бы больше не смог мной командовать! Никогда! Идите, идите, я знаю, что она там!

Маша не стала ничего говорить этой женщине, выглядящей одержимой и полубезумной. Она читала, что есть духи, которые при смерти зацикливаются на одной и той же мысли, той самой, которая до самого последнего момента не давала им покоя. Умерев, они становятся заложниками этого иссушивающего душу речитатива и не могут вырваться до конца времен или до тех пор, пока кто-то не прервет этот безумный бег по кругу. Маша просто пояснила Юре, где искать. Он был готов. Взяв лопату, они пошли в указанное место и обнаружили там что-то вроде погреба, вход в который давно врос в землю и был почти неразличим. Трегубов начал копать, не зная, что Нежинская рядом подгоняет его, с каждым ударом лезвия крича все громче. Наконец удалось добраться до полусгнившей двери, окованной железом. Лом решил вопрос со входом, и Маша с Юрой оказались внутри. Фонарик высветил длинный затхлый коридор, который через пару шагов оканчивался завалом. Штольман потом сопоставит данные и сделает вывод, что в эту часть леса вел один из подземных ходов, ведущих с полигона и бункера, в котором работал Браун. Именно им воспользовался помощник британского ученого, чтобы спрятать папку.

Почти у самого входа находилась маленькая комната, заполненная шкафами и ящиками. Маша, которая почти оглохла от воплей Нины, указала на одну из полок, на которой, как утверждала Нежинская, и лежала папка. Трегубов отодвинул запыленные колбы и толстые книги и в самом деле обнаружил в самом дальнем углу серую обложку папки. Протянув руку, он поднял её, и она тут же рассыпалась в его руках на истлевшие, едва различимые крошечные обрывки бумаги. В воздух поднялось облако пыли. На пол упали слипшиеся остатки страниц.

— Ну что же, — вздохнул Юра, пару мгновений смотря на прах прошлого. — Оно и к лучшему. Жечь не придется.

— Нет, — неверяще взялась за голову рядом с ним Нежинская. — Нет, нет, нет! — завопила она наконец. Закричала, захохотала, заплакала и вдруг исчезла, оставив Машу со странным ощущением перерезанной нити.

— Смотри, — показал на пол Трегубов.

На одном-единственном обрывке, на котором были различимы чернила, аккуратным почерком было написано:

«Среди сонного тумана,

В царстве страха и обмана

Расскажи мне о дороге —

Той, что стелется под ноги…»

Больше ничего прочитать было нельзя. Это было хорошо. Юра и Маша вдруг почувствовали себя свободными. Эта часть прошлого ушла навсегда и больше никогда их не побеспокоит. Круг разорван, спираль времени делает новый виток. Прошлое больше не имеет власти. Остается только настоящее. И будущее. Дорога, которую мироздание стелет им под ноги.