Дëготь и искупление

Пролог

Двадцать три года назад.

Колдун стоял в дверях детской, никем не замеченный, смакуя мгновение. Эмелия, кормилица и младенец — картина домашнего покоя, освещённая лишь дрожащим светом свечи, ведь солнце село два часа назад. Кормилица, стоя к нему спиной, хлопотала над чистым бельём — её обветренные красные руки проворно складывали крошечные распашонки. Эмелия держала ребёнка на руках, и на её точеном лице застыло выражение глупого обожания. Она пела.

Неужели она и впрямь думала, что этот жидкий, тростниковый голосок способен кого-то убаюкать? Голос всегда был её самой непривлекательной чертой. Впрочем, дитя, кажется, и правда спало — тихое, неподвижное, пухлое личико едва виднелось из складок вязаной шали.

Его сын.

Они и не подозревают. Никто из них.

— Картина столь трогательного семейного счастья, — произнёс он мягко и шагнул в комнату.

Эмелия взвизгнула от восторга.

— Милорд! Это и вправду вы?

Как будто я могу быть кем-то другим.

Он вскинул ладонь, останавливая её безудержный порыв броситься к нему.

— Умерьте пыл, дорогая. Разбудите мальчика.

Она замерла, послушная, и присела в реверансе — неловко покачнувшись, потому что ноша мешала удержать равновесие.

У неё подходящая кровь. Помни об этом.

Невозмутимым взмахом руки он отослал кормилицу. Та поклонилась и выкатилась из комнаты с почти неприличной поспешностью. Ему нравилось наблюдать, как почтительность слуг и лакеев всегда окрашена чем-то куда более тревожным. Не совсем страх — он ведь хорошо им платил, никогда не поднимал руки и редко кого увольнял, — но силу его они чувствовали. Он подавил проблеск насмешливой улыбки.

— Что ж, дорогая, дай мне взглянуть на сына. — Он протянул руки.

Осторожно, она передала ему спящего мальчика. Радость её померкла. Он видел это, узнавал — в лёгкой дрожи пальцев, в напрягшихся мышцах вдоль подбородка. Хорошо.

— Я ждала вас куда раньше, — проговорила она.

— Не знаю, с чего бы. Я сказал, что уеду на год, и прошёл почти год день в день. Не упрекай меня. — Не смей.

Тень неуверенности мелькнула в её глазах.

— Конечно нет, милорд.

— Я не сомневался, что ты способна произвести на свет нашего сына с наименьшими хлопотами и затем хорошо о нём позаботиться. — Он опустил взгляд на младенца, спящего в одеялах. — Выглядит здоровым.

— Так и есть. — Она расслаблялась, и вот она — та самая нота обвинения за его долгое отсутствие, которую он ожидал. — Пять месяцев, и прекрасно растёт.

Не удержалась. Разумеется.

Бережно баюкая ребёнка на сгибе локтя, он принялся разворачивать шаль, пока не обнажил пухлую ручонку. Осторожно разогнул крохотные пальчики. Улыбка его сделалась шире, когда он уставился на открывшуюся ладонь.

Идеально. О, как идеально.

Наконец-то. Он едва мог поверить — после стольких попыток он получил первого из нужных ему сыновей.

— Ты хорошо справилась, Эмелия.

— Благодарю, милорд. — Она замялась; взгляд её сделался скорбным, а румянец, тронувший щёки, выдавал её с головой.

Он ободряюще улыбнулся:

— Ты хочешь о чём-то спросить меня?

— Вы говорили… вы говорили — если будет сын и здоров…

— К чему эта нерешительность, дорогая? Между нами больше нет секретов.

Губы её приоткрылись от радости, глаза засияли.

— Значит, мы скоро поженимся?

— Именно так. Я обещал, верно? Ты доказала свою состоятельность. Я сожалею, что вообще потребовал от тебя такого доказательства. Это было… не по-рыцарски.

— Что вы, ничуть! Я понимаю необходимость для такого человека, как вы, иметь наследника, милорд.

— Истинная правда. Положи ребёнка в колыбель и пойдём со мной. У меня для тебя подарок — внизу, во дворе.

— О! — Она метнулась к люльке, уложила дитя в постельку и отбросила шаль.

— Захвати её, — велел он. — Снаружи холодно.

Послушно она подхватила шаль с полу.

— Ночь студёная. Может, сейчас не самое подходящее время… — начал он.

— Ах, как вы можете меня дразнить! Это новая карета? Вы можете показать с галереи!

— Могу. — Он протянул руку, и она застенчиво взяла её, по-детски потупив голову. Подавив раздражение, он вывел её из комнаты, прихватив по пути канделябр с приставного столика. В коридоре и на винтовой лестнице не было ни души — об этом он позаботился заранее.

Когда он отворил дверь на крепостную стену, порыв солёного ветра хлестнул по лицу, норовя сорвать плащ с плеч. Свечи погасли. Эмелия взвизгнула. Ну конечно.

Погрузившись во мрак облачной ночи, он на мгновение замер, давая глазам привыкнуть. Крытый переход вдоль зубцов помнил времена, когда это был удалённый замок, стороживший причудливо названный Ярроу-Нарроуз от береговых разбойников. С одной стороны зубцы парапета нависали над морем; с другой, внизу — далеко внизу, — лежал внутренний двор, ныне именуемый просто «двором», словно переименование могло сделать оборонительную твердыню в этом диком краю более уютной.

— Тьфу ты, — бросил он и швырнул бесполезный подсвечник через перила. Вой ветра и рёв бушующего океана надёжно заглушили любой звук от удара бронзы о каменные плиты. — Кто-то уже погасил факелы во дворе. Боюсь, ты мало что увидишь.

Она ухватилась за перила.

— Дайте мне взглянуть! Где он?

— Прямо под нами.

Перегнувшись, она вгляделась во тьму.

— Ах, Эмелия, знаешь, что я всегда в тебе любил? — прошептал он ей на ухо. — Ты всегда так восхитительно легковерна.

Она повернула к нему лицо, но темнота скрыла выражение. Озадаченное, скорее всего. Она вечно ничего не замечала. Он издал низкий смешок, нагнулся и ухватил её за ноги. Одним слитным, плавным движением он оторвал её от земли и толкнул вперёд, перебрасывая через перила.

До чего просто.

Она не боролась. Не сопротивлялась. От потрясения она даже не закричала, пока летела вниз — или, если и закричала, он этого не услышал.

Прислонившись к перилам, он вглядывался в черноту внизу. Смутно белела шаль — она всё ещё сжимала её в руке. Изящный штрих. Обезумевшая мать, обманутая лишь потому, что он передумал на ней жениться.

Он хмыкнул.

Пойдут пересуды. Так всегда бывает. Он не возражал — они добавляли ему загадочности. Но те, кто на него работал, в итоге хранили молчание. Они знали, кто платит за эль в их кружках и за ткань их камзолов. Он заботился о своих людях, и они это ценили.

Он вернулся в детскую. Сын его всё ещё спал. Он задержался на мгновение, глядя на мальчика, но не прикоснулся.

— Прости, парень, — пробормотал он. — Ты, может, и первенец мой, но наследником тебе не бывать.

Он прошёл дальше и постучал в смежную дверь.

— Кормилица! — позвал он.

Та явилась немедленно.

— Милорд?

— Присмотри за подопечным. Боюсь, я расстроил леди Эмелию. Я сообщил ей, что утром снова уезжаю и вернусь нескоро. Она удалилась на ночь в свои покои и просила её не беспокоить.

Кормилица неуверенно моргнула, после чего снова присела в реверансе:

— Конечно, милорд. Мальчоночка будет в надёжных руках на ночь.

Он благодарно улыбнулся и вышел.

Наутро, когда обнаружат тело, он удвоит ей годовое жалованье.

Глава 1

Вахта на мачте располагала к приятному отвлечению — мечтам. Воспоминаниям тоже, но воспоминания были ловушкой: никогда не знаешь, куда они тебя заведут…

Мачта поскрипывала под напором наполненных ветром парусов, воздух был пропитан солью и запахом мокрой парусины, но в вороньем гнезде память уже утянула Арди в прошлое. Он вдыхал дым мангрового угля, тлеющего в печах, и слышал перестук молотов в кузнечной деревне. Мысли его блуждали в том, другом мире: вспоминались посеревшие пальмовые крыши домов на сваях, ряды рыбы, вялящейся на решётках под солнцем.

Пальцы стиснули поручень, когда он вспомнил день, когда пошёл туда — к мастеру клинка, эмпу Дамарди. Его душили вина и стыд. Сердце колотилось в такт ударам молотов; запах расплавленного металла отдавал горечью на языке.

Влажными пальцами он оправил свободную куртку, смахнул пыль с края панталон и проверил, не выбилась ли из-под тканой головной повязки неопрятная прядь. Убедился, что крис — отцовский подарок на совершеннолетие — аккуратно заткнут за пояс сампина, обёрнутого вокруг бёдер. Не найдя ничего, что могло бы намекнуть на неуважение к тому, кого он собирался посетить, он двинулся дальше, мимо младших кузнецов, пока не достиг дома Дамарди — величайшего из всех творцов крисов.

Дойдя, он не стал подниматься по ступеням на серамби — приподнятую веранду, — как сделал бы обычный гость. Вместо этого он опустился на колени на голой, выметенной земле перед домом. Достал плюмаж, который нёс, из защитного бамбукового футляра и положил на землю. В манговом дереве над головой птица, которую называли рабыней макаки, разразилась пронзительным предупреждением — в её владения вторглись.

Жители деревни занимались своими делами, перешёптываясь и не замечая его с нарочитым оскорблением, пока он стоял на коленях в жаре. Раскаяние заливало лицо и шею краснотой. Все они знали: его неосторожные слова принесли немыслимое на острова Пулауан-Чендераваси. Он рассказал бледным морякам о райских птицах, и те явились охотиться.

Они застрелили раджу Вирамулию из своих ружей, убили за золотые плюмажи его регалий, даже не ведая об их истинной сакти — магии чендераваси, которой те были пропитаны.

Стоя на коленях в кузнечной деревне, уничтоженный, Арди хотел умереть.

Деревенские мальчишки были куда менее учтивы, чем старшие. Они плевали на него и шептали, проходя мимо:

— Предатель. Изменник. Мурена, мурена, мурена!

Он вздрагивал и опускал голову от этого оскорбления. Презренная мурена была ненавистным убийцей рифов, что выскакивает из тёмной расщелины, хватая неосторожную добычу.

Прошёл час, прежде чем Дамарди вышел на серамби и положил руки на перила.

— Кто пришёл говорить с кузнецом клинков? — спросил он, глядя на Арди сверху. — Ты, юный Арди? Как ты посмел принести плюмаж раджи, всё ещё запятнанный его кровью?

— Рани велела мне просить изготовить крис, эмпу. Кто ещё достаточно искусен, чтобы выковать такой клинок? — Он поднял плюмаж и протянул его в обеих руках, предлагая старику. Дамарди понадобятся частицы бородок пера, чтобы вковать их в металл.

Но кузнец распалился гневом.

— Такой крис носят лишь воины-герои на службе у чендераваси. Ты — такой герой? Ты вообще воин? — Презрение его обжигало, а горе жгло.

Арди не мог отвести взгляд.

— Эмпу, такова воля рани.

Слёзы катились по складкам морщинистых щёк Дамарди, скапливаясь в уголках рта. Не оборачиваясь, он сделал жест рукой, и в ответ из двери позади него вышла его внучка. Ластри.

Ластри, с длинными чёрными волосами и гибким станом, с обнажёнными плечами над туго обёрнутой нагрудной тканью. Ластри, которую он так любил. Ластри, что плавала с ним нагой в лагуне по ночам и лежала в его объятиях на песке после того, как они любили друг друга в лунном свете. Ластри, что поклялась ему в верности, как и он поклялся ей в любви.

Теперь она несла половинку кокосовой скорлупы в обеих руках, и изгиб её бёдер пронзил его дрожью — напоминанием обо всём, что он потерял.

— Рани прислала мне кровь раджи, — произнёс Дамарди; голос его надломился, когда он указал на содержимое скорлупы. — Её используют для дамаскировки клинка. — Его неподвижный взгляд впился в Арди, точно глаз морского орла в добычу. — Я обязан повиноваться рани Марсьянде. Я сделаю этот крис, хотя каждая песнь в моей душе вопит, что ты его недостоин. Оставь плюмаж. Возвращайся через две луны, и крис будет готов.

— Два месяца — слишком долго, эмпу. Крис нужен сейчас.

— Месть всегда может подождать.

Арди облизал сухие губы.

— Он нужен не для мести. Это я мог бы свершить и голыми руками.

— Тогда зачем?

— У бледных людей остались другие плюмажи. Они забрали их на борт своего корабля и уплыли. Мне нужен крис, чтобы последовать за регалиями, найти и вернуть плюмажи на их законное место.

Ластри ахнула, расширив глаза. Костяшки Дамарди побелели — так он стиснул перила веранды.

— Эти бледные люди, эти уродливые банановые шкурки, знают ли они о силе, что таится в плюмажах? — спросил он.

— Нет.

— Хоть рисовое зерно мудрости осталось в твоём пустом, предательском черепе.

Арди молча повесил голову.

— Но крис, содержащий сакти — магию чендераваси? Такой крис нельзя сделать ни за час, ни за день, ни за одну луну. Металл нужно складывать и перековывать снова и снова, лезвие — покрывать воском, вымачивать и дамаскировать до самой кромки. Каждый шаг должен быть безупречен, иначе как наделить клинок его сакти? Два месяца, Арди.

— А ещё рукоять, — прошептала Ластри. — Кто изготовит и вырежет рукоять?

— Рани. Она использует… — Арди не смог закончить.

— Я знаю, что она использует, — ответил старик, хмурясь. Глаза его блестели. — И она уже вырезала то, что нужно, из тела своего мужа.

С этими словами Дамарди словно съёжился на глазах. Морщины на его щеках стали глубже, глаза утонули в тени под тяжёлым навесом бровей.

— Хорошо, — прошептал он. — Я создам крис чендераваси. Но чтобы сделать это за семь дней, придётся заплатить цену.

— Я заплачу.

— Ты не знаешь, какую.

— Эмпу, если цена должна быть заплачена, то платить её мне, и так тому и быть.

— Воистину. — Дамарди кивнул. — Ты останешься со мной на эти семь дней. Твоя сила поможет мне. Но когда дело дойдёт до силы криса чендераваси, твоё обещание пожертвовать жизнью станет той искрой, что пробудит кровь раджи и золото плюмажей его регалий. Иного пути нет. Ибо без жертвы сакти этого криса пробудится слишком медленно, чтобы вдохнуть в него жизнь.

Сражённый горем, Арди склонил голову.

— Мне нужно жить, эмпу. Мне нужно жить, чтобы искать, найти и вернуть плюмажи.

Дамарди нахмурился, размышляя.

— Тогда день, когда ты вернёшь плюмажи, станет днём твоей жертвы. Это обещание и этот обет я вложу в клинок. Твоя кровь будет пролита, и твоя жизнь добровольно отдана лезвию этого самого криса. Если ты не вернёшь перья, крис сам обратится против тебя в наказание и отнимет твою жизнь, где бы ты ни находился. У тебя нет будущего за пределами твоего поиска, Арди.

Он кивнул, и горе его заледенело от страха, окаменев в груди. Час его смерти был предрешён. Да будет так. И всё же он плакал при этой мысли.

Ему было всего восемнадцать.

Он покосился на Ластри и поморщился. Лицо её было маской, глаза потускнели от горя, но поза говорила о другом. Она была в ярости — в бешенстве на него за то, что он разрушил: их общее будущее.

— А теперь иди, — сказал Дамарди. — Разведи огонь в моём горне, чтобы мы могли нагреть металл. У меня есть лучшее пашалинское железо, и мы смешаем его с тёмно-серебряным небесным железом, собранным давным-давно в горах. Добавим корень кладбищенского дерева и листья дерева жизни. У этого криса будет дамаск «птичий глаз» на острие и на стержне, чтобы будущее его было благоприятным. Его сила понесёт сакти островов через моря в помощь твоему делу. — Слеза скатилась по его щеке. — Ты недостоин такого клинка.

Пулауан-Чендераваси. Мускатные острова.

Пытка — снова и снова переживать эти воспоминания, но как их остановить?

Возможно, это кара, — подумал Арди. Возможно, всё это лишь для того, чтобы напомнить мне: даже если жизни разрушены, я должен верить в правоту того, что совершает крис. Путь сакти чендераваси всегда истинен.

Он поднял взгляд на паруса «Пряных Ветров» и рывком вернул мысли в настоящее. Нужно понять, почему кинжал свёл их четверых — Ардана, Соррель, Пайпер и его самого — вместе на борту этого корабля, идущего к Пряным островам.

Разрази его гром, сейчас не время об этом думать. Он на вахте. Арди перевёл внимание на океан.

На горизонте впереди старый галеон регала «Страж» тяжело переваливался с волны на волну, выставляя напоказ внушительный ряд пушек. По обе стороны от «Пряных Ветров» держали строй два других новых флейта, построенных для перевозки пряностей; далеко позади, со сломанной стеньгой, хромала старушка каракка «Пряный Дракон». Чудо, что в этот первый день водянистого солнечного света с момента отплытия из Устгринда ловирский флот всё ещё держался вместе. Потребовался целый лунный месяц, чтобы вырваться из штормовых вод устья Ардмира, а затем ещё четырнадцать жалких дней ужасной погоды, пока флот огибал Ярроуские острова и терял сушу из виду.

Мысли его снова начали блуждать — к морю, искрящемуся солнцем, где воды ярче, а небеса глубже синевы. Где даже морские птицы говорят на иных языках…

Крис у бедра скользнул в ножнах, толкнувшись в бедро. Арди вздрогнул от неожиданности. Клинок даже не отсвечивал неделями, не говоря уже о том, чтобы двигаться по собственной воле. Он вытащил его, и остриё качнулось вниз. Он глянул сквозь решётку пола вороньего гнезда, чтобы понять, что пробудило кинжал.

Соррель, редко покидавшая наспех переделанную кладовку, служившую ей каютой, стояла на шкафуте с Пайпер — скрытая мороком, чтобы никто из матросов не мог их увидеть.

Арди ощутил укол сочувствия к её одиночеству. Капитан Лустградер постановил, чтобы она держалась подальше от команды во всякое время — за исключением Банстела. Тринадцатилетний юнга доил коз, стирал пелёнки Пайпер и носил Соррель еду.

Можно было догадаться, что она проберётся на палубу, едва погода улучшится. В этой женщине были отвага и решимость. Он восхищался разворотом её плеч, тем, как она вздёргивала подбородок при любом намёке на беду, стальным блеском её взгляда, когда ей угрожали. Чего он не понимал — так это почему сакти кинжала подстроила погоду, чтобы она не смогла покинуть корабль, как того желала. А что до Пайпер, ребёнка… он и вовсе не мог взять в толк, кто она такая и зачем она здесь.

Он тронул рукоять кинжала пальцами, черпая храбрость от прикосновения к кости раджи, прежде чем скользнуть клинком обратно в ножны. Ему следовало бы чувствовать удовлетворение. Раздутые паруса вокруг него были полны холодных северных ветров, гнавших корабль к Летним Морям.

Он направлялся домой. Три похищенных плюмажа из регалий раджи были в сохранности в его багаже, а четвёртое перо — то, что вручила ему рани в помощь его делу, — находилось неподалёку, в руках командира Лустградера. Он сможет забрать его, как только Ардану больше не понадобится использовать его силу, чтобы принуждать Лустградера к послушанию.

Шри Крис одержал верх в Хранимом Полушарии, сделал всё, что от него требовалось.

Кроме одного — не убил его самого.

Небеса, почему мне так трудно это принять? Я ведь согласился! Но дух его бунтовал, и мысли темнели от гневного неповиновения. Ему больше не восемнадцать, но он хотел бросить вызов своей судьбе, хотел сделать что угодно, лишь бы продолжать жить.

Внизу, на палубе, Соррель подняла на него взгляд. Её глаза встретились с его, и губы её изогнулись в улыбке. Не думая, он улыбнулся в ответ и ощутил внезапный прилив желания. К ней, возможно, — или, быть может, лишь тоску по желанию и страсти в женских объятиях, с кем-то, где-то, прежде чем он умрёт.

Прозвучал корабельный колокол. Его вахта в вороньем гнезде окончилась. Он в последний раз окинул горизонт взглядом. «Пряный Дракон» исчезал из виду позади. Нехорошо разбредаться слишком широко — особенно если ардрайнские каперы могут поджидать случая, чтобы отсечь отставшего, хоть это и маловероятно, пока трюмы ещё пусты от пряностей.

Спускаясь по вантам, он заметил, как к кораблю приближается ветробродяга, скользя над самыми волнами. Арди остановился, заворожённый, глядя, как птица без усилий закладывает вираж. Размах её крыльев превышал длину его распростёртых рук. Она взмыла, чтобы пересечь корабль над бизанью, затем развернулась за кормой и вернулась ниже, планируя к юту. Ардан стоял у кормовых поручней, и Арди не нужно было объяснять: он подзывал птицу. И не впервые — этот человек проделывал такое уже по меньшей мере однажды за это плавание, а может, и чаще.

Служитель Ардан Рампион, выдающий себя за ловирского фактора Рида Херона.

В тебе и твоём колдовстве куда больше, чем ты думаешь.

Ветробродяга сравняла скорость с кораблём, скользя, распуская перья хвоста и опуская лапы, спускаясь всё ниже и ниже, пока не коснулась палубы. Она сложила крылья на спине и недовольно взъерошила их, затем опустила голову, зашипев от агрессии.

Рулевой, стоя спиной к приподнятому юту на корме, не видел происходящего, но другие матросы, работавшие дальше по палубе, заметили и разинули рты. Ардан опустился на колени рядом с гигантской птицей, гладил её голову и шею, пока она не расслабилась, затем нагнулся, чтобы сделать что-то с одной из её лап. Сверху Арди не мог разглядеть, что именно, но несколькими мгновениями позже птица поднялась с палубы; распростёртые крылья легко поймали подъёмную силу ветра. Она отвернула от корабля и исчезла между валами волн.

Арди спустился вниз, чтобы доложить вахтенному офицеру об отстающем «Пряном Драконе».

Глава 2

Гунрад Лустградер, командующий флотом Ловирской торговой компании Пряных островов и капитан «Пряных Ветров», сидел за столом в своей каюте. Перед ним, рядом с пустым бамбуковым футляром, лежало перо райской птицы — подарок Рида Херона. Переливы золотого, оранжевого и красного манили погладить плюмаж, упиться чувственным трепетом прикосновения. Сияние его мягкого света было тёплым и притягательным. Магическим.

На мгновение он перенёсся обратно к островам Летних Морей и снова вдохнул аромат цветущей корицы и мускусный запах, что оставляли вокруг деревень по ночам бродячие циветты. Тёплый коралловый песок вновь захрустел под ногами, и слух наполнило величие птичьего пения — звуки столь неземные, что веки защипало от слёз.

Он рывком вернул себя в настоящее.

Проклятье. Плюмаж был жутким и держал его в рабстве. Он знал это и боролся с этим, так почему же битва всегда шла так, что победа оставалась недосягаемой?

В прошлом плавании он видел в Котабанте, как люди радостно превращались в слюнявых дурней, вдохнув дым жжёной древесной смолы. Безумие!

Часть разума твердила, что он такой же — одурманенный, уже не властный над собственной судьбой, пленённый — не дымом, но проклятым колдовством из Полушария, Отвергнутого Создателем.

Этот подлый ублюдок, Херон. Он во всём виноват.

Ужасающие обрывки дня их встречи — не до конца припомненные, так и не собравшиеся в фокус — проплывали в памяти. Он не мог отмахнуться от них как от неточных; они оставались, грызли, разъедали рассудок ноющей болью.

Толбун, первый помощник, даже прямо сказал, что вся команда дивится тому, как он лебезит перед Хероном, и недоумевает, зачем он вообще позволил этой вертихвостке с её орущим младенцем подняться на борт.

Он знал, что его поведение безумно, но ничего не мог изменить.

Однажды, фактор Херон, я увижу, как тебя протянут под килем, как твою кожу сдерут ракушки, а спину выбелят до костей, и если ты это переживёшь — я вздёрну тебя на рее. А что до этой распутной бабёнки — он швырнёт её за борт с младенцем на руках. Потаскуха и дитя, они заодно, и умрут вместе, проклятие на них обоих.

Мечта была приятной, но если он слишком усердно размышлял о способах её осуществления, живот сводило судорогой и головная боль раскалывала череп, словно его разрубили надвое. Стоило ему захотеть заговорить о Хероне с кем-нибудь, как слова пересыхали во рту или превращались в панегирики этому человеку. Он понял: лучше молчать.

Иногда он сомневался и насчёт ласкара в своей команде. В конце концов, этот смуглокожий — порождение полушария, отвергнутого Создателем. Может, стоит и его швырнуть за борт — на всякий случай. Он закрыл глаза и обдумал эту мысль. Востер и Фелс, двое корабельных уборщиков: пара пройдох, что могли бы устроить несчастный случай. Заплати он им достаточно, они бы даже удержались от искушения потом распускать языки.

Заманчиво, но нет. Арди-ласкар был чертовски хорошим моряком. То, как он носился по такелажу в самую скверную погоду, точно головокружительный паук! К тому же он с Хероном учил команду и факторов пашалинскому. Если он и впрямь избавится от Херона, Арди понадобится ему живым — учить, иначе в переговорах о пряностях они окажутся в невыгодном положении. Более того, ласкар был родом с Мускатных островов и знал всё о райских птицах. Пока что он мало что сумел вытянуть из этого человека, но ещё вытянет. Способы найдутся.

Пальцы ныли от смутного желания. Он заставил себя продеть плюмаж обратно в бамбук. Прижал ладони к столу, ожидая, пока пальцы перестанут дрожать.

— Банстел! — взревел он.

Дверь каюты немедленно отворилась, и внутрь шагнул его юнга. Парень наконец усвоил, что командующего флотом лучше не заставлять ждать. К несчастью, волосы его были заляпаны чем-то похожим на сено, а башмаки — грязны.

— Разит козлом! — рявкнул он. — Ещё раз войдёшь сюда, выглядя как уличный оборванец, — твой зад будет исполосован, и неделю будешь спать на животе. Понял?

— Да, сэр.

— Передай минстеру Йоннару Культиру — немедленно явиться ко мне. Потом принесёшь кувшин ромового сидра, хорошо подогретого.

Позабыв подтвердить приказ на словах, паренёк выскочил вон. Олух; мысли его так же неопрятны, как и внешность!

Пока он ждал, Лустградер перечитал запечатанные приказы, полученные перед самым отплытием из Устгринда. Уже не впервые он подавлял желание смять их и швырнуть в море. Йоннару Культиру они не понравятся, а Йоннар был купцом флота, представителем власти Компании на борту.

Банстел, теперь менее взъерошенный, но всё ещё пахнущий козлом, доставил кувшин подогретого сидра в тот самый миг, когда облачённый в чёрное купец устраивался в большем из двух кресел каюты. Лустградер выпроводил мальчишку и собственноручно наполнил две оловянные кружки до половины. Достав из запертого шкафчика свою тёрку с мускатным орехом, он щедро присыпал напиток сверху.

— Гвоздика, корица, сушёное яблоко, мускат, — произнёс он, вдыхая пар от собственного питья, после того как вручил Культиру кружку. — Не многим по карману такая роскошь, а, минстер Культир? Одно из немногих удовольствий быть морским капитаном, что ходил к Пряным островам и обратно.

— Воистину.

Согласие прозвучало без единой ноты воодушевления, и Лустградер мысленно вздохнул. Купцы бывают утомительны. Лишённые воображения, трезвые люди, они ставят интересы Компании превыше всего, включая благополучие офицеров и команды корабля.

Он тщательно подбирал слова.

— Я хочу поговорить с вами о некоторых инструкциях, мною полученных. Подписаны и скреплены печатью регала Вильмара, и писаны, я полагаю, Его Милостью собственноручно. — Он взял письмо со стола. — Инструкции строго конфиденциальны. Можете передать содержание вашим факторам с пониманием, что, если они скажут хоть слово кому бы то ни было — на борту ли, на суше ли, — наказание будет суровым. Дело о государственной измене.

Брови Йоннара взметнулись вверх.

— Вы меня заинтриговали. И мне любопытно, почему вы сообщаете об этом только сейчас?

Он пропустил подразумеваемый упрёк мимо ушей.

— Нам предписано сделать добычу новых плюмажей райской птицы нашей первоочередной заботой — прежде закупки пряностей. Они считаются собственностью Базальтового Трона, и Ловирская торговая компания Пряных островов получит соответствующее возмещение.

В потрясении Культир уронил кружку на стол, расплескав жидкость, и выпрямился, точно кол проглотил.

— Что? Это шутка? Командующий, Его Милость, верно, не всерьёз.

— Регал Вильмар не славится легкомыслием, и вам бы следовало придержать язык.

— Разумеется. Вы застали меня врасплох. — Сконфуженный, он промакнул пролитое карманным платком. — Но это экспедиция, частным образом оплаченная купеческими пароходствами Ловира. Все они вложили огромные деньги и никогда не потерпят, чтобы перьям придавали больше значения, чем пряностям! Как регал вообще сможет возместить состояние, которое мы потеряем?

— Позвольте закончить, — произнёс Лустградер ледяным тоном, втайне наслаждаясь его смятением. — Мы должны купить или захватить как можно больше перьев и хранить их в целости под замком. Никому из членов экспедиции не дозволено владеть или хранить подобные плюмажи — под страхом немедленной казни. Плюмажи надлежит доставить прямо к регалу и прикасаться к ним только в перчатках. — Он уставился на Культира. — Минстер, это приказы нашего монарха, не пожелания.

Культир сделал глубокий, сдерживающий дыхание вдох, прежде чем ответить.

— Я не могу велеть своим факторам тратить время на отстрел и ощипывание птиц!

— Не думаю, что это было бы решением. Факторам нужно посвятить всё внимание закупке пряностей. Я лишь хочу, чтобы вы понимали: дабы угодить регалу, мы должны вернуться с большим количеством перьев.

Культир озадаченно покачал головой.

— Зачем они ему? Может, на ардрайнской дамской шляпке они и смотрятся мило, но наши богобоязненные женщины не столь глупо легкомысленны! Никто в Ловире не заплатит цену, равную пикулю пряностей. Мы не разодетые павлины, как ардрайнцы. Неужели Его Милость не понимает: один малый мешок отборной гвоздики или муската купит человеку усадьбу на Годвит-стрит?

Лустградер пожал плечами.

— Я не подвергаю сомнению приказы моего владыки. К несчастью для нас, люди, убившие ту птицу в прошлом плавании, мертвы. Они не вернулись в Ловир. Никто не знает, как именно они добыли птицу и были ли там ещё такие создания. Подумайте и вот о чём: островитяне гнались за нами от самого Чендераваси до порта Котабанта на Серинаге — только чтобы потребовать возвращения плюмажей! Они даже сказали, что наши матросы убили раджу островов, но мои моряки это яростно отрицали. Они поклялись в том перед корабельным клириком, и у меня нет причин сомневаться в их правдивости.

Культир фыркнул.

— Могла быть и веская причина солгать. Если бы они и впрямь убили правителя острова, вам пришлось бы выдать их островному правосудию. Не сомневаюсь, месть островитян была бы свирепой.

— Я скорее поверю богобоязненным людям, чем смуглокожим, отвергнутым ! — рявкнул он. — Однако тот факт, что они проделали столь долгий путь требовать выдачи этих людей за то, что те совершили, вместе с имевшимися у них плюмажами, показывает: народ чендераваси вряд ли согласится сотрудничать и снабжать нас новыми перьями, сколько бы мы ни предлагали. Вероятно, птицы священны или что-то в этом роде — какое-нибудь дурацкое суеверие. Я пытался вытянуть больше из этого ласкара на борту, но можно подумать, он ни слова не понимает из того, что я говорю, — так мало я от него добился.

— Так каково ваше решение? — Культир уже успокоился настолько, что прихлёбывал свой напиток, и глаза его засветились, когда он распробовал вкус.

— Я предлагаю завербовать туземцев с другого острова — может, с Серинаги — и привезти их с собой на Чендераваси. Там они смогут охотиться на птиц вместе с нашими матросами. Регал должен получить желаемое, а мы — наши пряности.

Культир недовольно нахмурился и повертел кружку в пальцах.

— Да, но что, если ваши матросы и впрямь убили раджу? Или, скажем так, что, если островитяне верят, что убили? Они не встретят нас с распростёртыми объятиями. Скорее уж с копьями и дубинами.

Холод сомнения под ложечкой заставил Лустградера замолчать.

— Жаль, что нам вообще нужно идти на Чендераваси, — сказал Культир. — Мы могли бы купить их мускат в Котабанте, хоть и по более высокой цене.

— У нас там, на Чендераваси, полдюжины факторов, не забывайте, — их склады набиты мускатом и мейсом! Или, я надеюсь, набиты. Но выбора у нас теперь нет. Приказы регала ясны.

— Мне это не по душе, капитан. Похоже, у нас два господина в Ловире — Компания и наш монарх, — и мы должны угодить обоим. Не говоря уж о дикарях Чендераваси, разъярённых убийством птиц.

— У нас пять вооружённых кораблей, Культир. Больше огневой мощи, чем у любого предыдущего флота. Наши факторы там хорошо вооружены. У этих островитян нет ничего, кроме горстки кинжалов и копий. Однако я полагаю: чем больше мы узнаем о них и их птицах, тем лучше пойдёт наша торговля.

Вот так, посеял предложение, не упоминая фактора Херона. Теперь, Культир, дело за тобой. Шевели мозгами, приятель…

— Я мог бы выудить побольше сведений из ласкара, — предложил Культир. — Или, ещё лучше, попросить кого-то другого. Фактора Херона. Он вечно болтает с этим смуглым парнем. Говорит, потому что хочет выучить язык островов.

Лустградер улыбнулся.

— Сделайте так. Выведайте всё, что сможете. О… о… — Его распирало сказать Культиру напрямую, но проклятое колдовство не давало. Вместо этого он поднял кружку в тосте. — Выпьем за наш успех. Пряности — и перья!

Он сомневался, что Херон расскажет Культиру или кому-то ещё правду о силе плюмажей, но иногда многое узнаёшь по тому, как люди пытаются что-то скрыть. Больше всего ему хотелось, чтобы Херон знал: ловирские торговцы будут охотиться на птиц, а значит, другим тоже известно, как можно использовать перья. Он хотел, чтобы этот проклятый фактор почувствовал страх загнанной дичи. Потому что охота на него уже началась. И однажды он, Гунрад Лустградер, найдёт способ отправить фактора Рида Херона в преисподнюю, где тому самое место.

— Протянут под килем, — произнёс он вслух, когда купец ушёл. В его ушах эти слова звучали полными обещания. Он глубоко вздохнул и улыбнулся.

— Как может кинжал Арди быть каким-то… колдовским клинком, способным влиять на погоду? Ардан, это бред сумасшедшего.

Соррель прижала Пайпер чуть ближе к груди. Её неверие боролось со страхом, что он прав. Вокруг них продолжалась корабельная жизнь, но никто её не замечал. Она была размыта на фоне пожарных вёдер с песком, а Ардан старательно изображал дремлющего в пятне солнечного света.

Солнечный свет — наконец-то. Как она устала от дождя, и холода, и туч. Именно погода держала её в заточении, а не приказы капитана Лустградера оставаться внизу и не разговаривать с матросами или факторами. Теперь оказывалось, погода была наименьшей из её забот, ибо Ардан говорил о том, о чём она вообще не хотела думать: о магии, отвергнутой Создателем.

Она видела её в действии. Видела, как перо чендераваси околдовало капитана Лустградера. Однажды она даже мельком узрела иной мир — из-за кинжала Арди, — но, о, как трудно было признать, что она может оказаться бессильной перед лицом чего-то столь чуждого и начисто лишённого совести.

— Это оно устроило шторма? Только чтобы меня нельзя было высадить на ардрайнском берегу, как мы планировали? — Она фыркнула. — Никогда не слышала ничего более нелепого! Посмотри на меня. Я никто. Начала жизнь дочерью йомена, потом стала женой землевладельца, а потом служанкой, болтающейся где-то между положением фрейлины и презираемой горничной.

— Ты не никто, — сказал он. — Не для меня.

Когда-то её сердце ёкнуло бы от этих слов; когда-то она бы зарделась от удовольствия — но не теперь. Именно его действия привели её к этому заточению на корабле, и обида ещё саднила.

— Что ж, мило с твоей стороны, но это ничего не меняет.

— Если крису нужна была на борту не ты, значит — Пайпер.

— Глупости. Она всего лишь младенец. — Но мысль, что это может быть правдой, разодрала её хрупкое равновесие в клочья. В ужасе она начала дрожать. — Потому что она близнец? Или потому что она дитя Матильды?

— Откуда нам знать? Может, это колдовство, отвергнутое Создателем, не даёт нам доставить её к Верховной. — Он покосился на неё. — Ты дрожишь! Замёрзла?

Она покачала головой, но живот скрутило от ужаса, и она подалась вперёд, надеясь унять боль. Королевское дитя. И близнец. Возможно, дьявольское отродье.

— Неужели перья и кинжалы могут повелевать ветрами?

— Похоже, в Отвергнутом Полушарии такое колдовство в ходу. Крис Арди и эти золотые плюмажи — все они пропитаны тем, что он называет сакти.

Она пригнулась ниже, в укрытие баркаса, поднятого над палубой.

— Значит, это зло.

— Может, да, может, нет.

— Но это же из Полушария, отвергнутого Создателем! — Она уставилась на него в изумлении. — И оно принуждает нас делать то, чего мы не хотим. — Когда он не ответил, она спросила: — Где Создатель во всём этом?

Ей показалось, он побледнел, прежде чем ответить.

— У нас обоих есть колдовские способности, доказывающие: вера в Создателя имеет силу, — сказал он, и глаза его были полны тревоги. — Силу, что пришла в ответ на наши молитвы, когда мы были в смертельной опасности. Я видел незримого Хранителя собственными глазами. Я говорил с ней. Создатель существует, Соррель.

Слова его звучали ясно, но убеждённости в голосе недоставало.

Он сомневается, — подумала она. — И я, возможно, тоже. Она опустила взгляд на ребёнка на руках.

— Ты уверен насчёт Создателя? Может, истинно и реально только верование Шената? Святилища и их Хранители. Потому что я удивляюсь божеству, которое позволяет ребёнку родиться дьявольским отродьем.

— Мы не знаем доподлинно, что такое дьявольское отродье. — Он вздохнул. — Я не могу знать замысла Создателя. Всё, что я знаю сейчас: ты, Пайпер, Арди и я — все мы движемся в одно место по причинам, которых не понимаем, ведомые силами, которым не можем противиться. Всё, что мы можем, всякий раз оказываясь перед выбором, — держаться того, во что верим как в правильное. Я доверяю чутью, которое говорит мне, что Арди — не злой человек, хотя я верю, что он поставит интересы Чендераваси выше наших. Прости, Соррель. Ничего большего я предложить не могу.

— Принуждение любого рода не может быть правильным. Если мы не можем выбирать свободно, то какую ценность может иметь наш выбор?

— Я крепко держусь веры, что дитя, рождённое безнадёжно порочным, без права голоса в том, каким человеком оно вырастет, — это, несомненно, анафема для Создателя.

— Я скажу тебе, что ещё должно быть анафемой для Создателя, — с горечью ответила она. — То чудовищное принуждение, которое ты применил к Лустградеру с помощью пера. Это было мерзко. — Отвращение вернулось вместе с воспоминанием. — Ты служитель! Как ты мог так поступить?

Он поморщился.

— Я сделал это, чтобы спасти твою жизнь. И, вероятно, жизнь Пайпер. Если бы не я, в лучшем случае ты бы томилась в устгриндской тюрьме за кражу перьев. В худшем — уже была бы мертва.

Она смаргивала слёзы досады и гнева. Не она крала перья — он!

— Ардан, это нелепо. Я не могу плыть на другой край света с ребёнком регалы! Я сойду с корабля в Каррадаре. Куплю проезд обратно. У меня всё ещё есть бо́льшая часть денег, что ты дал.

— Если корабль лорда Джастера Дорнбека будет в Каррадаре, когда мы придём, — спросим его совета.

Она озадачилась. С чего бы Дорнбеку ей помогать? Она едва ли благородная дама в беде. Сомнительно, что он вообще вспомнит, кто она такая. Больная от тревоги, она спросила:

— А что леди Матильда и второй близнец? Я их подвела. Я должна была привести им помощь!

— Я отправил Верховной послание до того, как мы отплыли. Тогда я ещё не знал, что ты тоже окажешься на борту, так что с тех пор я пытался слать новые. Несколько, на случай если какие-то не дойдут.

— Как? — Она тупо уставилась на него.

— Моё колдовство.

— А! Ты отправлял послание с той огромной птицей.

— Пытался. Кто знает, удачно ли?

Прежде чем она успела что-то добавить, Пайпер заплакала — внезапно проснувшись, требовательно и властно. Соррель мгновенно сбросила морок. Плач невидимого младенца вызвал бы вопросы, которые лучше не задавать.

— Чума, — пробормотал Ардан. — Культир идёт.

Она уже была на ногах, готовая уйти, но избежать внимания Йоннара Культира не успела. Он шагал по палубе, одной рукой тщетно придерживая чёрный плащ, чтобы тот не раздувался за спиной, а другой прижимая к голове высокую шляпу. Ну и напыщенный болван, — подумала она. Так привязан к своим представлениям о приличиях, что даже одевается не по погоде.

Лицо его было грозовым, когда он приблизился; слова посыпались изо рта прежде, чем он достиг их.

— Вы что, не слышали приказов насчёт этой женщины, Херон? Она под запретом! А вы, бесстыдница, не смейте заговаривать с моими людьми.

Она вздёрнула подбородок и ожгла его взглядом.

— Вы хотите, чтобы я молчала весь этот рейс, минстер Культир? Весь путь до Пряных островов?

— Вы не плывёте до Пряных островов, госпожа! Капитан ссадит вас в Каррадаре.

— Возможно. Но я нигде не молчу — ни в угоду вам, ни кому бы то ни было.

Она кивнула Ардану и направилась к трапу — возвращаться в каюту, на ходу укачивая Пайпер. Тошнота волнами прокатывалась по животу. Храбрые слова — это прекрасно, но что, если её и впрямь высадят на островах Каррадар без всякой возможности вернуться в Хранимое Создателем Полушарие?

Всё, что она слышала об этих островах, говорило: они небезопасны для одинокой женщины, а уж тем более — с младенцем. Она слышала, что в Каррадаре можно услышать все языки мира, совершить все грехи, изобретённые человечеством, и поклоняться всем богам, каких только знали, — если пожелаешь. Главное его назначение — служить портом пополнения припасов для торговых судов и местом, где матросы в увольнении на берег ублажают свои прихоти и похоть.

Милостивый Создатель, почему я здесь? Когда я приняла своё колдовство, я сказала, что буду служить вере, но я до сих пор не знаю, чего она от меня требует!

Вечером того же дня, после ужина, Культир говорил с факторами о райских птицах. Ардан сидел и слушал, надеясь, что выражение на его лице столь же бесстрастно, как ему казалось. Внутри ему было тошно. Этот глупый старик, регал Вильмар! Ему следовало бы на собственном опыте понять, насколько опасны плюмажи; вместо этого, в безрассудном идиотизме, он решил, что сможет использовать их в своих целях.

Что ж, по крайней мере, Культир дал ему повод быть замеченным с Арди.

Когда он отправился искать ласкара утром, то нашёл его за чисткой пушек на шкафуте — тот отскребал соляной налёт с лафета.

— Дурные вести, — сказал он на пашалинском для скрытности. Никто больше на корабле не говорил на этом языке хотя бы с приблизительной беглостью. — Ловирцы хотят больше перьев. Как ты их назвал? Ваше золото чендераваси.

— Чендераваси'мас, — тихо произнёс Арди. Он был натянут, точно переполненный ветром парус.

— Они хотят охотиться на птиц, — сказал Ардан и пересказал всё, что говорил Культир. На мгновение ему показалось, что ласкар сейчас в ярости бросится на единственного офицера в поле зрения — помощника Толбуна, стоявшего к ним спиной и распекавшего одного из уборщиков на палубе.

Он схватил Арди за руку.

— Это не поможет, дурья башка, — сказал он. — Окажешься в карцере с перспективой порки. — Постепенно он почувствовал, как напряжение под его рукой ослабло, и разжал хватку. — Мне жаль.

— Моё преступление, моя вина, — произнёс наконец Арди; глаза его потемнели от боли. — Скажи Культиру, что я никогда не видел райскую птицу. Что когда я рассказывал о них тем матросам на «Пряном Драконе», я был пьян — пьян как крыса в винной бочке. Скажи, что я всего лишь передал то, о чём слышал. Скажи, что я вообще считал всё это легендой.

— Вряд ли они в это поверят, учитывая, что случилось потом.

— Знаю, но всё равно скажи. Что до других сведений об островах Чендераваси — я уже распускаю россказни, призванные вселить страх в сердце каждого суеверного матроса. Ты знаешь, насколько они впечатлительны?

— Ещё как. Хотел бы я, чтобы они возлагали столько же веры на Создателя, сколько на злых духов и амулеты удачи. Но, Арди, предупреждаю: Культир сказал, что приказ добыть перья исходит прямо от регала, писан его собственной рукой. Это значит, что Вильмар понял, как использовать силу перьев. Всё это дело не исчезнет само собой. Если даже весь этот флот утонет, прежде чем мы достигнем островов, — будет другой флот, и ещё один.

— Я не дурак. — Выражение его лица было мрачным. — Я навлёк это на мой народ, и мне это и решать.

— Каким образом?

Он издал звук — наполовину стон, наполовину смешок.

— Полно, Рампион. Ты ведь уже всё обдумал. Ты и Соррель — или, может, Пайпер, Соррель и ты — всё это исправите. Иначе зачем бы вы здесь оказались?

— Я сыт по горло твоей сакти чендераваси, Арди. Ты полагаешь, это нам решать твои проблемы, чтобы ты мог вернуться домой и жить долго и счастливо?

— Мне? Мне вообще не жить! — Он издал горький смешок.

— Откуда ты так уверен?

Арди сменил тему:

— Я должен перед тобой извиниться.

— Тебе не замять мой гнев жиденьким извинением! После того что ты сделал со мной своим нечестивым, отвергнутым Создателем колдовством, ты должен на коленях молить о прощении. У меня — и у Соррель! — Он перевёл дух. — Так за какое из многочисленных преступлений против нас ты хочешь извиниться?

Арди нагнулся и принялся отскребать пушечный ствол с удвоенным усердием.

— За тот раз, когда я приходил украсть крис из твоей комнаты.

Ардан не сразу понял, о чём речь. Потом охнул.

— Разрази меня гром, тупица я бестолковая. Это был ты?

— Ты не догадался?

— Нет, конечно же нет! — Ему тогда ударили по голове, и память о той ночи осталась спутанной. Он проснулся поутру с чудовищной головной болью и обнаружил, что окно и дверь по-прежнему заперты изнутри, хотя одна доска оконного ставня сдвинута. Он смутно помнил драку, но никогда не был до конца уверен, что случилось. Он не мог понять, как кто-то проник к нему в комнату несколькими этажами выше, так что в итоге решил: он, должно быть, как-то упал ночью и ударился головой.

Ошарашенный, он спросил:

— Ты шёл за мной от самого Ловира до Тросселя? Как ты узнал, где меня найти? Чёрт подери, да как ты вообще узнал, кто я?

— Никак. — Арди не поднимал головы, орудуя щёткой под стволом. — Я не знал твоего имени — только то, что ты служитель. Я же видел твой медальон, помнишь? Я нашёл тебя, идя по пути, который прокладывал кинжал. Я думал, Шри Крис хочет именно этого. Но когда я попытался забрать его обратно, он не пошёл. Захотел остаться с тобой. Тогда я понял, что зря потратил время на ту поездку. И повернул назад — в Ловир, искать украденные плюмажи.

Ардан сморгнул.

— Святой дуб, было ли за последний год или больше хоть что-то, случившееся со мной, что не связано с этим проклятым кинжалом?

Арди раздражённо покачал головой.

— Я должен был понять: если этот крис бросил меня на складе, значит, на то была причина. Я должен был подождать. А вместо этого кончил тем, что дрался с тобой, — и вот за это я и хочу извиниться. — Он выпрямился и посмотрел Ардану в глаза.

— Будь ты проклят, Арди! Неужели тебя от всего этого не тошнит? Ни один человек не должен быть на побегушках у магии. Где наша свободная воля? А что насчёт Соррель и Пайпер? Почему они здесь?

Арди отвернулся, глядя через фальшборт на море.

— Возможно, я смог бы ответить на твой вопрос как следует, если бы знал, кто родители Пайпер.

— Почему это важно? Я не уверен, кто был её отцом, и никогда не скажу тебе, кто дал ей жизнь. Это не моя тайна! И право же, это не имеет никакого касательства ни к тебе, ни к твоим проблемам.

— Тогда я даже не могу начать гадать, зачем кто-то из них здесь. Одно могу сказать: я верю в правоту сакти чендераваси. Она хранила наш остров и наш народ. Я не верю, что она — зло, точно так же как ты не веришь, что колдовство гнусно.

— Но можешь ли ты заверить, что она хоть сколько-нибудь печётся о ком-то ещё? Что ей до нас на другой стороне мира?

— Не знаю.

— Вот именно. Ты не знаешь. — Он в досаде ударил ладонью по планширю. — И всё равно подчиняешься!

Арди улыбнулся едва заметно:

— Точно так же, как ты подчиняешься своему Создателю и его Хранителям святилищ, хотя понятия не имеешь, чего они хотят.

На это ему нечего было ответить.

Глава 3

— Выходит, у меня никогда не будет колдовства?

— Похоже, нет.

Перегрин Клэри глянул через спину их навьюченного осла, Такера, и скорчил рожу в ответ на отцовские слова.

— Ты же слышал, что сказал хранитель святилища, — продолжал отец. — Не тебе выбирать, парень. Хранители святилищ выбирают, не ты. Они избирают достойных, праведных людей, а не чумазого сына просителя.

— Я же не виноват, что чумазый! Никто не может оставаться чистым в дороге, если не останавливаться на приличном постоялом дворе. А с колдовством было бы занятно.

— Колдовство — не фокусы, это дары, ниспосланные Создателем. А магия — это чародейство, и поверь мне, если старые легенды правдивы, нам бы вовек не хотелось снова увидеть чародеев. Тёмные были времена, когда такие, как они, ходили по земле. И потом, тебе не нужно колдовство. Ты умеешь читать и писать. Никогда не останешься без еды и эля, если можешь написать письмо или прошение. Или прочесть.

Перегрин фыркнул. Их трапезы чаще были нищенскими, чем обильными, не говоря уж о том, что случались они слишком редко. Мысль использовать какое-нибудь колдовство, чтобы зарабатывать на жизнь, была куда заманчивее. Уметь призывать ветер для парусов рыбацких лодок, например. Или успокаивать лошадь, или исцелять корь, или приманивать рыбу. Вот это было бы занятно. И люди платили бы за такие услуги.

— Доберёмся до дна долины засветло? — спросил он, надеясь, что да.

Они спускались по тропе, вырезанной в склоне холма. Справа подъём вздымался так круто, что пришлось бы карабкаться на четвереньках; слева земля обрывалась почти столь же отвесно, одетая в грубый переплет деревьев, кустов и скал, ныряя во тьму густого леса внизу, — всё такое мрачное и сырое, что от одного взгляда по спине бежали мурашки.

— Боюсь, нет. Свет уже уходит. Встанем лагерем, как найдём ровное место, и будем благодарны, что погода ясная. По крайней мере, здесь теплее, чем на перевале.

— Лучше бы пошли другой дорогой. В долине деревни и постоялые дворы. А тут ничего нет. — Хуже того, горячий ужин, которым угостил их хранитель святилища на вершине перевала Игольный Вереск, остался мучительно далеко в прошлом.—И лес этот жуткий. Сюда, похоже, немногие заходят.

— Зато так короче. Не ной, Перри.

Он вздохнул, но так, чтобы отец не услышал. Он будет рад, когда они доберутся до Твайта в долине. Ему нравились города. В городах было интересно. Но, ох, путешествие между Восточной Денвой и Ардрайном было тоскливее мокрой тряпки. И почему всё выглядит таким промозглым и мрачным, если холмы считаются местом, где зародилась Вера? Тропа была узкой и убогой. Лесной полог смыкался над головой, отсекая последнее тепло вечернего солнца. Пусть дождя и не было, ночь обещала быть ужасно холодной.

Вот это было бы хорошее колдовство: способность призывать тепло.

Ход его мыслей оборвался, когда отец схватил его за плечо и остановился. Он вглядывался вниз по склону, но Перри не видел ничего неладного. Он наклонил голову, прислушиваясь. И тогда понял: дело не в том, что было, а в том, чего не было.

Звуков.

Ни птичьей песни. Лес разом умолк, словно весь мир перестал дышать. Ужас зябкой струйкой пробежал по коже, а затем расцвёл кошмаром. Но он ничего не видел. Он не мог думать. Он крутанулся посмотреть назад, откуда они пришли. По-прежнему ничего.

Он хотел бежать, но не мог двинуться. Такер заревел, вращая глазами, раздувая ноздри. Сгусток тьмы высосал свет из воздуха. Гниль переполнила ноздри; тесная хватка сдавила грудь. Паника, кричащая ему, что его мир вот-вот рухнет. Он хотел, чтобы отец сказал, что всё в порядке, но отец смотрел прямо сквозь него, и лицо его искажал ужас.

Перри нужно было повернуться. Он должен был увидеть, что за спиной, — увидеть то, что видел отец. Но он оцепенел, не в силах даже повернуть голову. Лицо отца побелело как молоко, взгляд застыл от потрясения. В этот миг мир Перри — всё, что он знал, — перекосился в безумие. Он открыл рот, чтобы закричать, но дыхание вырвали из груди.

Отец протянул руку, подхватил его и швырнул в воздух с силой, которую Перегрин никогда бы в нём не заподозрил. Воздух наполнился резким звуком. А он падал, падал… летел вниз по склону. Он крушил листву, ломал ветки, отскакивал от чего-то на умопомрачительной скорости, ударился о землю, проскользил и рухнул вниз ногами в пустоту, словно сорвавшись с обрыва. Затем, в тот самый миг, когда он наконец набрал довольно воздуха для крика, он врезался во что-то с такой силой, что воздух вышибло из лёгких. Но и тогда он не остановился. Он кувыркался, катясь по склону столь крутому, что не мог затормозить падение, пока не врезался в ствол дерева.

Боль. Боль повсюду. Он хотел кричать, но наполнить лёгкие воздухом, нужным для крика, — это было слишком больно. Зрение вспыхивало искрами света. Всё двоилось, потом расплывалось. Он не мог сфокусироваться. В ушах звенело от шума, идущего изнутри головы.

Он уплывал и возвращался.

Прошло время.

Ненадолго он осознал голоса, слова, выкрикнутые вдалеке. Но не его имя, не голос отца. Боль нарастала. Он застонал. Он услышал крики, крики, раздирающие душу. Затем надолго его там не было вовсе — он был где-то ещё, мрачном и тёмном.

Он выбрался из черноты, дюйм за дюймом продираясь обратно. Ветер усилился и теперь порывами гудел в деревьях над головой. Рядом — влажные листья и земля; запах сока из сломанной ветки. Дальше — вонь пота и немытой кожи, дым костра, конский навоз.

Святые угодники, как же больно…

Очень.

Пап, пожалуйста, вернись скорее…

Нет. Не пап. Папа швырнул его прочь.

Почему…?

Слёзы его катились беззвучно.

Когда чернота вернулась, он приветствовал её, позволил поглотить его целиком. Так было легче.

Гердельда Брантхельд проклинала себя за то, что выбрала кратчайший путь через холмы между Твайтом и Систией. Тропа была скверной, и, судя по виду, до перевала Игольный Вереск ещё оставался долгий подъём. Ей приходилось вести лошадь в поводу, потому что подъём был чертовски крут. Хуже того, судя по грязи и колеям, она шла сразу за большим отрядом всадников и вьючных животных, тоже двигавшихся вверх. Торговцы, решила она. Землю они точно разворотили.

Так тебе и надо, что послушалась того бледнолицего дровосека под Твайтом. Малый сказал, что тропа хороша. Солгал. Она так спешила закончить дела, порученные Верховной, так хотела вернуться в Вавал как можно скорее, что готова была лезть в гору. Надо было догадаться, что это ошибка. Как там говорится? «Лучше знакомый ужас, чем чужой, что поджидает». Она фыркнула над собственной тревогой.

Лес был так густ, что в первую же ночь ей пришлось закончить путь ещё до полного захода солнца. А теперь, снова в пути поутру, тропа была мокрой и скользкой, лошадь — медленной и недовольной, а сама она почти не спала. Этот вонючий лес пугал её всю ночь, а ведь она обычно была бесстрастна, как бревно.

Чума на всё это! Филлирель Ридлинг, что я только для тебя не делаю…

Плетясь вперёд, ведя лошадь, она позволила праздным мыслям перетечь к Ардану Рампиону. Странно, как часто она вспоминала его с того дня, как они столкнулись на холмах Шенат. Она слышала о его последующем аннулировании, а позже Верховная Филлирель Ридлинг сообщила, что он сумел его пережить.

Гердельда рассмеялась — без удивления.

Конечно, он выжил. Временами он мог быть безрассудным дурнем, но убить его было бы нелегко. С тех пор они не встречались, и она ощутила укол сожаления. Ей нравилось его общество.

Она улыбнулась воспоминанию. Нам правда стоит видеться чаще. Надо спланировать это, а не оставлять на волю случая. Было бы хорошо поговорить с ним обо всём тревожном, что она видела и слышала. Он всегда слушает, — подумала она, — вот почему. Слушает внимательно. Где он теперь? Надо спросить Филлирель…

Ведя лошадь, она обогнула изгиб тропы — и замерла как вкопанная. Посреди дороги лежала груда окровавленных костей и шкуры. Свежее убийство, судя по виду. Её лошадь прижала уши и фыркнула, учуяв запах крови.

Что за путник оставляет такое месиво посреди дороги? Хамьё.

Она успокоила кобылу, привязала её к ближайшему дереву и пошла вперёд — взглянуть поближе. Никого в поле зрения, хвала Создателю, но, судя по всему, вдоль тропы прошлой ночью тянулась вереница костров, где люди жарили мясо и пировали. Если это был купеческий караван, то весьма многолюдный.

Опустившись на корточки у остатков добычи, она осмотрела животное — или животных, — которых разделали. Она ожидала найти останки оленя или, может, козы, взятой с собой; вместо этого обнаружила голову, хвост, ноги и шкуру осла.

Онеметь мне, они съели осла? Помимо того, что любое вьючное животное было жёстким, как вяленая рыба, оно обычно стоило больше живым, чем съеденным. Может, он сломал ногу.

Она огляделась, всё ещё озадаченная. Свидетельств присутствия слишком многих людей. Слишком много костров: через каждые двадцать шагов вдоль тропы. Каждый окружён остатками трапезы. Это не нравилось ей всё больше и больше. У купеческого каравана должно быть много вьючных животных, но не так уж много рук, чтобы за ними присматривать. Эти горы не отличались особым беззаконием; торговцам требовалось не больше пары вооружённых стражей, если вообще требовалось. Так что за проклятая чума здесь творилась?

Полагая, что большинство костров развели для тепла в течение ночи, она присмотрелась к самому большому — тому, где происходила основная жарка. И была потрясена, до глубины души. Отсечённая ступня, отрубленная по щиколотку и всё ещё обутая в кожаный сапог с красным язычком, лежала в стороне. А там, отброшенная в золу костра: человеческая берцовая кость. Она подобрала палку и ткнула ею, перевернув, пока не убедилась в своей правоте, — только чтобы увидеть худшее. Приготовленная плоть была срезана с кости ножом.

Колени её подогнулись, едва удерживая тело прямо.

Создатель, помоги нам всем — они зарезали и съели человека!

Взгляд её обшарил деревья по обе стороны тропы; воображение — то самое, в отсутствии которого она некогда была так уверена, — подбрасывало ей череду возможностей. Она окружена. Они там, среди деревьев, смеются над ней. Ждут, когда она сломается от страха, ждут, когда побежит, чтобы пуститься в погоню. Лис — за кроликом, и она — кролик. Они дадут ей думать, что она спасается, чтобы поймать ровно в тот миг, когда она решит, что в безопасности.

Да брось, это не ты, Гердельда, — трусливая, как кротиха в норе.

Она глубоко вздохнула. Никого там не было. Лагерь покинули много раньше этим утром, и люди продолжили путь вверх, к перевалу. Но кто они? Не торговцы — теперь она была в этом уверена.

Отыскивая зацепки, она обшарила место стоянки. Нашла вторую ступню мёртвого, всё ещё обутую, и новые тошнотворные доказательства того, что его съели. Успокаивая дыхание, она заставила себя искать хоть что-то, указывающее на его личность. Седловые сумки — вероятно, для осла — были тщательно обысканы, вещи разбросаны. Убийцы, несомненно, забрали ценности, но сломанное перо, просыпавшийся пакетик чернильного порошка, скверный пергамент и разбитая походная конторка говорили, что владелец был бродячим писцом какого-то рода.

Перебираято, что осталось в грязи, изорванное и затоптанное, она нашла одежду на куда более юного паренька.Лет одиннадцати-двенадцати. Она откинулась на пятки, чувствуя дурноту.

Ребёнок. Мальчик. Тоже съеден? Святые язвы, только не это.

Сглатывая желчь, она снова рылась в костях, золе и углях в поисках признаков, что здесь погибло больше одного человека, — но ничего. Ни следа мальчика среди обломков. Возможно, писец купил одежду для сына, ждущего в безопасности в какой-нибудь деревне. Этого ей было не узнать.

Она изучила следы, сосчитала количество разных узоров сапожных подошв, поискала, где привязывали лошадей. Обнаружила несколько загадочных круглых отметин на мягкой почве у подножия дерева. Сосчитала остатки десяти костров; следы примерно десяти человек на костёр. Отряды по десять: всего сто человек. Это отдавало жёсткой организацией: королевская гвардия или армейский отряд. А круглые отметины? Их оставили концы посохов, приставленных к стволу. Нет, не посохов: копий. Эти люди были отрядом копейщиков.

Но когда это королевская армия начинала поедать путников? Мысль была нелепой.

Так кто же они?

Сто человек, многие на лошадях, примерно в двух часах впереди неё, двигающиеся вверх, к горному пограничью; люди, не гнушающиеся убивать и поедать других людей. Впереди, но всё ещё на ардрайнской стороне, — одинокое святилище, едва ли способное заинтересовать их как цель для разграбления. Дальше — перевал и обширные леса Восточной Денвы, усеянные случайными шахтами да каменоломнями.

Она поёжилась, заставив себя идти — не бежать — к лошади. Чувство обречённости обвивалось вокруг неё, перековывая её спокойствие в беспредельный ужас. Черт побери, неужели это какое-то извращённое колдовство?

Нет, не колдовство. Чародейство. То, над чем люди смеялись, обращая в небытие, — так же как народ потешался над мифами или над сказками об эльфах и духах, что рассказывают детям. Она никогда в такое не верила.

Теперь же…?

Теперь она не была так уверена.

Страх твердил ей повернуть обратно, вернуться в безопасность Твайта, но безрассудные ужасы не смели править её головой! Итак… итак, она последует за этими людьми, ни разу не дав им себя увидеть, и как только сможет обойти их незамеченной, поскачет к Систии. Там она займётся кое-какими правовыми делами Ордена, которые поручила ей Верховная, после чего помчится как ветер в Вавал — рассказать Филлирель о том, что видела.

Ей это не нравилось. Ни капли.

Ей не нравился и шёпот — слухи, которые она слышала. Жёны говорили о мужьях, обучавшихся копейному бою «на случай, когда понадобятся защищать Веру»; матери — о сыновьях, исчезавших с ферм и из деревень; горожане — о подмастерьях, пропадавших без следа, оставляя инструмент своего ремесла. Не так уж много таких, но парень из одной деревни, мужчина с хутора в другой, горстка из соседнего городка. Она слышала, как один клирик говорил о тех, кто служит Создателю — не клириками, а воинами.

Фокс, — подумала она. — В Ардрайне всё, что касается Веры, в руках премьера Валериана Фокса. Этот человек вонял, как бочка гниющих опарышей. Но, порази меня немочь, даже он не стал бы потворствовать поеданию человеческой плоти, в самом-то деле?

Продвигаясь вверх, вся обратившись в слух, Гердельда никогда не чувствовала себя такой уязвимой. За годы работы судебным следователем, прокуратором и агентом Верховной она попадала во многие переделки. Она знала страх и раньше, но никогда не ощущала, что тонет в ужасе, как сейчас, — каждый нерв кричал ей повернуть и бежать, хотя более рассудительная часть твердила, что бояться особо нечего. Всадники вряд ли выставляли дозор в тыл на этой пустынной тропе. Стоило ей миновать костры, лошадь её успокоилась; сама она не слышала и не чуяла ничего ощутимо угрожающего; она не собиралась бросать вызов тем, кто впереди, — так в чём же дело? Она сосредоточилась на том, чтобы оставаться начеку и следить за лесом по обе стороны в поисках признаков засады.

Бдительность окупилась, но не так, как она ожидала. Через милю-другую после костров она заметила большую лужу тёмной, запёкшейся крови. Поблизости сломанные ветви куста на краю тропы указывали, что кто-то сошёл с дороги. Подавив тревогу, она спешилась, чтобы рассмотреть получше. След из сломанных прутьев, смятых листьев, сдвинутых камней и содранной коры говорил ей, что кто-то скатился по склону — скользя, падая и цепляясь за всё подряд.

Она присела, изучая количество крови. Достаточно, чтобы понять: кто-то здесь умер. Человека убили — вероятно, часовые, расставленные вдоль тропы для охраны лагеря. Его тело позже отнесли к кострам, чтобы расчленить и приготовить. Но это не объясняло следа из сломанной растительности. Нет, кто-то, должно быть, спасся от ужаса на тропе.

Одежда, принадлежавшая мальчику…

Хмурясь, она всматривалась в лес. Ни движения, ни звука. Склон был слишком крут и лесист для лошади. Придётся оставить её на тропе, вместе с седельными сумками, если она хочет всё разведать. Учитывая увиденное, это было бы безрассудно. Лучше заняться своим делом. Она снова села в седло.

Они убили писца. Они съели его. Его безногие ступни всё ещё были в сапогах… Что, если там и вправду был мальчик и он где-то здесь, один?

Милостивый Создатель, как же она ненавидела не знать фактов.

Вздохнув, она снова спешилась, привязала лошадь и начала съезжать вниз по склону, следуя по следу из сломанных прутьев. Холм был так крут, что ей приходилось цепляться за молодые деревца и кусты, не отпуская, пока не высмотрит другое ниже, за которое можно схватиться. Дальше внизу она была благодарна своей осторожности: человек, за которым она шла, явно перелетел через крутой обрыв. Она вгляделась за край, но никого не увидела. След из сломанных кустов и смятых листьев продолжался ниже. Она подумывала прыгнуть, но решила, что это значит рисковать сломанной ногой. Вместо этого она пробралась в сторону, ища путь в обход.

Разрази её чума, понадобится час, чтобы снова взобраться по этому склону, такой он чертовски крутой. Скорее уж сраный обрыв.

Обогнув крутой участок, она проложила путь обратно, пока снова не подобрала след. На несколько шагов глубже в подлесок она нашла его. Исцарапанный и израненный, он начал взбираться обратно к тропе. Она видела след, что он оставил позади. Он полз; лицо его было в синяках и распухло, одежда изорвана, одного башмака не хватало. Выглядел он сломленным, измученным, насмерть перепуганным. Он был покрыт грязью, и к ней примешалось изрядно крови.

Сердце её упало. Ох, во имя Потока, что мне с ним делать? Вслух она сказала:

— Не бойся. Я не сделаю тебе больно.

— Мой пап, — проговорил он. — Где мой пап?

Порази меня немочь, что тут скажешь?

— Он носил сапоги с красными кожаными язычками?

Мальчик молчал, но глаза его расширились.

— У вас был осёл?

Он уставился на неё; губа его дрожала, затем немо кивнул. Одна рука прижимала другую к груди. Сломанная ключица, предположила она.

— Тогда мне жаль, парень. Нет лёгкого способа это сказать. Он мёртв.

Он уставился на неё — долгим, ошеломлённым взглядом.

— Такер мёртв? Осёл?

— Да. И человек, что носил сапоги с красными язычками. Он тоже.

Повисло долгое молчание. Когда он заговорил, в голосе было больше недоумения, чем веры.

— Папа швырнул меня вниз по склону. Зачем он это сделал?

— Чтобы спасти твою жизнь, думаю, — сказала она. — Там были вооружённые люди, целый отряд. Они убили твоего отца и твоего осла.

Ничего на его лице не говорило, что он понял. Вместо этого ноги его подкосились. Она поймала его прежде, чем он рухнул наземь.

Глава 4

Гердельде потребовалось три часа, чтобы вытащить паренька обратно на тропу. Оглушённый, он то проваливался в забытьё, то выныривал, иногда способный карабкаться вверх с её помощью, но чаще — просто мёртвый груз. По крайней мере, когда он не приходил в себя, он не чувствовал боли.

Вернувшись на тропу, она с облегчением увидела, что он снова погрузился в небытие, когда стаскивала с него остатки одежды и промывала царапины и ссадины водой из своей фляги, как могла. На самые глубокие порезы она наложила мазь, затем одела его в свои собственные кюлоты и рубаху. Ключица определённо была сломана, так что она соорудила перевязь для руки, разорвав единственную юбку из седельной сумки. Она всё равно ненавидела юбки.

Устроив его, насколько возможно удобно, на земле в собственной постели, она присела рядом. Его внешность — густая копна тёмных, нечёсаных волос, тёмные глаза и кожа чуть более смуглая, чем у большинства, — говорила о шенатском происхождении. Он был худым и жилистым, на вид не старше двенадцати. Акцент его напоминал скорее Восточную Денву, чем Ардрайн.

Ну вот, не могла же она нянчиться с ребёнком. У неё работа.

Надо было просто оставить его здесь и уехать. Если он сын писца или просителя, то должен уметь читать и писать. Можно оставить ему записку — сказать, чтобы шёл вниз, в земледельческую долину Твайта. Доберётся за день-два. Ну, может, за три, если будет медленно, а он будет. Она предполагала, что они с отцом туда и направлялись; казалось вероятным, что они спускались в долину, когда встретили людей, поднимавшихся вверх.

Глаза его распахнулись, словно он услышал её мысли.

— Не бросайте меня, — прошептал он.

Она уклонилась:

— Пока нет. Но мне не по пути с тобой. Вы шли вниз, к Твайтской дороге, верно?

Он хотел кивнуть, сморщился и вместо этого ответил:

— Да. Мы были в Восточной Денве. — Он нахмурился. — Вы… вы сказали, мой пап… мёртв?

— Да. Боюсь, что так. — Она присела рядом с ним. — Я нашла его тело чуть дальше по тропе. И осла тоже. Мне жаль. Их убили те, кого вы встретили на пути.

Чума, если он пойдёт обратно по дороге, он найдёт останки. Она не стала тратить время, чтобы похоронить то, что осталось от человека, а это было не то зрелище, которое стоило видеть мальчику его лет.

Он попытался сесть, кусая губу, чтобы не закричать.

— Кто его убил? Я никого не видел! И зачем им вообще это делать? Мой пап никого бы не обидел. Даже оружия никогда не носил. Всегда говорил, что люди не трогают писцов. — Он покосился на её меч, и страх в его глазах усилился. — Зачем он вам? Никогда не видел, чтобы женщина носила меч. — Он огляделся, в панике. — Пап? Пап!

Она положила руку ему на плечо.

— Я не лгу, парень. Думаю, те люди не хотели, чтобы кто-то узнал, кто они и куда направляются. Твой отец — и ты — оказались на пути. Вот и всё. Не в том месте, не в то время.

Он яростно замотал головой, и его вырвало желчью. Когда бесплодные спазмы прекратились,онпрошептал в знак протеста:

— Пап пишет прошения. Составляет договоры и прочее. Люди нас не трогают. Я никого не видел!

Она потянулась похлопать его по здоровому плечу.

— Слушай, парень…

Он оттолкнул её руку.

— Кто вы такая?

— Я прокуратор. Это вроде юриста. Работаю на Верховную. Меня зовут Гердельда Брантхельд.

Лицо его исказило подозрение.

— Это ловирское имя.

Не такой уж легковерный увалень, стало быть.

— Я родилась в Ловире, но теперь мой дом в городе Вавал.

— Покажите мне этого мёртвого. Это не может быть мой пап. — Его отрицание было яростным. — Мой пап не дал бы себя убить, не вот так просто.

— Как тебя зовут?

— Перегрин Клэри. Люди… люди зовут меня в основном Перри.

Шенатское имя — сочетание птицы и растения в этом случае.

— Что ж, Перри, думаю, твоего отца застали врасплох. Я направляюсь дальше, через перевал, куда ушли те люди. Я намерена предупредить власти Денвы о них. Это были солдаты какого-то рода. А тебе нужно идти вниз — туда, куда вы шли, где ты будешь в безопасности. Я могу дать тебе еды и немного денег, но я не могу пойти с тобой.

Он попытался встать, охнул от боли и снова опустился на постель.

— У тебя сломана ключица. Это лечит только время. Предлагаю отдохнуть здесь до конца дня, а потом отправиться вниз по тропе, когда сможешь идти. День-два — и доберёшься до долины, где кто-нибудь даст тебе кров.

Он поднялся на колени, затем осторожно встал с её помощью.

— Я хочу увидеть этого мёртвого, — сказал он. — Сейчас.

Гердельда подавила вздох. Черт побери, она не была уверена, что он усвоил хоть слово из сказанного.

— Боюсь, по пути ты его и увидишь. Ты пройдёшь мимо того, что осталось от его тела. Они… — Она помедлила, раздумывая, как сказать, и решила скрыть то, что, по её мнению, произошло на самом деле. — Они сожгли его труп.

Рот его принял упрямое выражение. Он не собирался принимать её слова за правду, пока не увидит своими глазами.

— Ладно, — сказала она с пожатием плеч, будто ей всё равно. — Минутку, соберу тебе кое-что в дорогу.

Она отделила сыр и соленья, одеяло из своего спальника и рассталась с огнивом и трутницей; она всё равно не собиралась разводить огонь, пока не убедится, что копейщиков нет поблизости. К счастью, у неё было достаточно монет, чтобы быть щедрой, и она отдала половину того, что имела.

Глаза его расширились.

— Я… я никогда не смогу всё это вернуть, прокуратор Брантхельд, — заикаясь, проговорил он.

— Я и не жду. Это подарок.

— А ваша одежда… — Он поглядел на кюлоты с отвращением.

— Я видела кое-что из того, что, должно быть, было твоей одеждой, возле костров. Воспользуйся ею, а мою оставь для тепла ночью. Или обмотай босую ногу. — Она не нашла его второго башмака на склоне, хоть и искала.

Он уставился на свои ноги.

— Сколько тебе лет, Перри?

— Около двенадцати. Пап собирался купить мне отличный наряд, когда доберёмся до Твайта. Говорит, двенадцать — особенный день рождения. Говорит, с него начинаешь быть мужчиной. — Взгляд его затвердел прямо у неё на глазах.

— Мне жаль твоего отца. В миле или двух вниз по тропе ты увидишь кое-что очень тяжёлое для тебя. Приготовься.

Он не ответил и не посмотрел на неё.

— У тебя есть родные где-нибудь? Дом?

Он покачал головой.

— Если твой отец был просителем, полагаю, ты тоже умеешь читать и писать?

— Конечно умею. Пап говорит, у меня отличный почерк!

— Тогда ты сможешь найти работу, хоть и молод. — Она вручила ему свёрток, который собрала. — Еда, деньги, одеяло, средства развести огонь. На пути вниз тропу пересекает несколько ручьёв, так что вода не проблема.

Он кивнул, взял свёрток и повернулся уходить, морщась при каждом шаге.

Будь ты проклята, Гердельда. Ты будешь жалеть об этом до конца жизни. Она вздохнула. Долг. Всё дело в долге.

Она собрала вещи и пошла укладывать седельные сумки. Воспоминания о чувстве ужаса и тошнотворном запахе всплывали время от времени; она отказывалась на них задерживаться, и память начинала тускнеть.

Юристка сказала правду. До остатков солдатского лагеря было недалеко, но даже так каждый шаг отдавался болью где-нибудь в теле. Одна нога в башмаке, другая босая, он всё равно тащился вперёд, потому что никакая боль не была так мучительна, как мысль, что его пап мёртв.

Пап был его единственной надёжной скалой с тех пор, как мама умерла вместе с новорождённым. Ему тогда было девять. Папа не было — он был в дороге. Повитуха позвала клирика Веры, и клирик унёс тела. Он смотрел, как их хоронят под деревьями на погосте. Маме не понравилось бы лежать там. Она была городской женщиной, его мама.

Неважно: если ты вёл хорошую жизнь, тебе дано выбрать, где твой дух упокоится, когда ты уйдёшь. Так говорили хранители святилищ, а он любил хранителей святилищ больше, чем клириков, так что ему нравилось представлять её глядящей с пьедестала статуи старого короля, прямо посреди главной улицы. Она смотрела бы на мир, идущий мимо, с младенцем на руках — вот чем она занималась бы.

Слеза скатилась по щеке.

Он показал папе могилы потом, когда тот вернулся домой, неделями позже. Тогда они и начали ходить по дорогам вместе, и он научился читать и выводить буквы.

А теперь мысли его крутились без остановки, и слёзы всё текли и высыхали на щеках от одного только воспоминания.

Он обогнул поворот и увидел пепелище на дороге. Что-то пахло — как дохлый пёс, брошенный в канаву и только начавший гнить. Пока не очень сильно, скорее сладковато, чем гнилостно.

Уронив свёрток, он долго стоял неподвижно, глядя на сапог с красным язычком — он лежал возле обугленного дерева давно погасшего костра. Грудь его вздымалась; он, хромая, подошёл ближе. Папин сапог — никаких сомнений. Он уставился.

Из него торчал обрубок ступни, отрубленный по щиколотку. Она сказала, что тело сожгли. Он глядел ещё. Но если это всё, что они сделали, то почему вон те две большие кости лежат там, с плотью, срезанной как ломти с жаркого? Жареной плотью.

Он глядел и глядел. По большей части он не мог думать. Он просто смотрел, но потом что-то вонзалось в мысли с силой мужского кулака, и он уже глядел на что-то другое, ожидая нового удара, нового потрясения.

Эти следы порезов — точно как когда режешь жаркое ножом и кладёшь ломоть на доску… Удар.

Эти кости. Длиной с мужское бедро… Удар.

Рёберные кости с обглоданным мясом… Удар.

Он стоял, покачиваясь, и каждый удар ранил сильнее предыдущего, каждый вдох врывался в лёгкие раскалённым пламенем.

Она сказала, что его сожгли, но солгала. Они его не сожгли; они его приготовили. Эти кости были папой, всегонесколько часов назад…

Онемевший снаружи и сплошная мука внутри, он стоял, глядя прямо перед собой. Долгое время спустя он понял, что смотрит на дуб, растущий у тропы. Не древний дуб, корявый и скрученный, как большинство святилищных дубов, но достаточно старый. Создатель, помоги.

Перешагнув через отцовскую ступню, он дотащил себя до подножия ствола и нерешительно коснулся пальцем коры. Дрожь пробежала вверх по руке.

Да, я здесь… для всех, кто взывает о помощи.

Он услышал слова так же ясно, как звук ветра, шелестящего листвой в ветвях над головой. Он прислонился к стволу, прижавшись щекой к потрескавшейся коре, и сказал:

— Я не могу этого вынести…

Он прижимался всё сильнее, пытаясь избавиться от бремени, слишком тяжкого, чтобы нести, — от невыносимой боли, что была больше, чем он мог вытерпеть. Он отдал всё, что имел. Мальчик, которым он был, расплавился и сдвинулся, теряя форму и личность. Ветви обняли его, обвили, пока он уже не знал, где кончается он и где начинается дуб. На мгновение он был в безопасности, и слёзы исцеления потекли по лицу. Утешение матери шептало в ушах, отцовская рука гладила волосы, незримый хранитель осушил слёзы своим дыханием, и он уснул.

Ему снился сон. Он видел юношу с волосами цвета осенних листьев, с гибкими загорелыми руками и ногами — сплошные мускулы, сила и упругая стойкость. Карие глаза лучились сочувствием; пальцы коснулись его лица с любовью.

— Я в безопасности? — спросил он.

В безопасности. Но, Перегрин Клэри, ты должен сделать выбор. Ты можешь уйти и идти дальше, скорбя в одиночестве, и со временем ты забудешь немного, а потом ещё немного, пока мальчик, которым ты сейчас являешься, наконец не станет мужчиной. Горе искалечит твою юность; горечь отравит зрелость. Или я могу забрать худшую боль из твоего сердца прямо сейчас и заменить её твёрдым дубом, чтобы ты мог сражаться, ибо впереди и вправду война.

— Кто враг?

Человек, сотворивший это зверство. Люди, что забыли свою человечность и вкусили плоти другого. С этим ты можешь сражаться — не мечом, но колдовством, которым я наделю тебя. Но берегись: эту битву ты можешь не выиграть. Она может быть тщетной, ибо я не могу обещать победы; я могу лишь гарантировать правоту дела.

— Кто ты?

Незримый хранитель.

— Но я вижу тебя.

Некоторые говорят, что видеть незримое — это проклятие. Что ты выберешь: сражаться или идти дальше?

— Сражаться. Мой отец умер за меня. Я не могу идти дальше.

Ничто не будет прежним. Ты не будешь прежним.

— Я уже изменился.

Да будет так.

К тому времени, как он проснулся, сон остался лишь смутным воспоминанием. Одно он знал точно: он стал другим.

И гораздо, гораздо старше внутри. Он коснулся щёк, но слёзы уже высохли.

Через час после того, как Гердельда тронулась в путь, начался дождь. Упорная морось, но достаточная, чтобы превратить тропу — и без того развороченную лошадьми впереди — в ленту вязкой грязи. Она попыталась ехать верхом, но приходилось так часто останавливаться, чтобы вычищать грязь из копыт, что она сдалась и повела лошадь в поводу.

Когда она разбила лагерь у маленького ручья той ночью, облака поредели настолько, чтобы явить восходящую полную луну. Что ещё лучше, дождь ослабел. Никаких признаков тех, кто впереди, — ни огней среди деревьев, ни звука, доносимого ветром.

Она скудно поела и устроилась в спальнике у дороги, меч и нож запрятав по бокам, вне глаз. Как только последние сумерки исчезли с неба, она закрыла глаза и погрузилась в сон.

Через три часа что-то разбудило её. Бесшумно она нашарила нож одной рукой, а другой отвела одеяло от лица. Медленно подняла голову. Единственным звуком было беспокойное ржание её лошади, предупреждавшее о приближении кого-то. Или чего-то. Тропа была полностью залита лунным светом, и она без труда разглядела одинокую фигуру, устало тащившуюся вверх. Недостаточно высокую, чтобы быть взрослым.

Она тихо выругалась. Чума на мальчишкую Но даже пока она проклинала, восхищение его упрямством смягчало гнев.

Повесьте меня, у парня кишки, как у гончей.

Со вздохом она поднялась на ноги и стала ждать, когда он дойдёт до неё. Когда он дошёл, то покачивался от усталости и боли. Он, как она с удовлетворением отметила, всё ещё нёс свёрток. Свою собственную одежду, что он подобрал, он натянул поверх той, что дала она. Когда она опустила взгляд на его ноги, к горлу подступила тошнота.

Он был в отцовских сапогах.

Он заметил её взгляд и сказал:

— У нас с папой один размер ноги.

С этими словами он уронил свёрток и рухнул в её объятия.

Глава 5

— Эй, ты!

Аурин замерла, сердце заколотилось. Она узнала голос власти, едва услышав. Страх опутал её, но она заставила себя обернуться. Двое мужчин, шагавших к ней сквозь рыночную толпу, не носили мундиров, но от них разило уверенностью.

— Кто, я? — спросила она. Вопрос вырвался писком. Стараясь скрыть нервозность, она разгладила белый передник служанки на бёдрах.

— Если ты горничная регалы, то да, ты!

Она немо кивнула.

— Мы хотим поболтать с тобой о другой вашей ардрайнской служанке. О женщине Редвинг.

Она попыталась не выглядеть встревоженной. Замковая стража уже столько раз допрашивала её об исчезновении Соррель — глупые вопросы о краже ценного веера, принадлежащего регалу, что было нелепо. Соррель не была воровкой, и покинула она замок не из-за кражи. Аурин опасливо покосилась на мужчин. Эти люди в чёрном не были замковой стражей, как не были и явно людьми регала. Тогда откуда они знали, кто она? И хуже того — подошли к ней вот так, на улице. Она почти не покидала замок с рождения принца-регала Карела два месяца назад, и всё же вот они — называют её по имени.

Милостивый Создатель. Кто же они тогда?

Сердце её оборвалось. Она слышала шёпот о людях, которых называли Мрачными Метущими. Одни говорили, что Метущие ищут младенцев-близнецов, чтобы задушить их. Другие — что они уводят тех, на ком Рогатая Чума; излечить их или убить — никогда не уточнялось. Метущие были повсюду, говорили люди. Они знали дела каждого. От Метущих не утаишь секретов…

— Где ты была? — рявкнул один из мужчин. Тот, что поменьше, с постной, кислой физиономией.

— Нигде. Я-я живу в замке, минстер.

— Дура! Я имею в виду — только что. Где ты была?

Она сморгнула, пытаясь осмыслить вопрос.

— Я-я ходила молиться, минстер.

— Лжёшь. Там внизу нет святилища. — Он махнул в сторону, откуда она пришла, — к речному берегу.

— Я ардрайнка. Я м-м-молюсь под дубом. Там-там один растёт у реки. П-п-прошу прощения, если это дурно.

Крупный мужчина фыркнул. У него было круглое, приятно румяное лицо, но, когда он шагнул ближе, он навис над ней — широкоплечая туша давила одним своим видом.

— Ты дружила с этой Редвинг, — сказал он. — Ты встречалась с ней?

Она вытаращилась.

— Я-я не видела её! С-с тех пор как она ушла из замка.

— Куда она ушла?

— Понятия не имею! И зачем ушла — тоже. И мы не были подругами. Она была камеристкой, а не судомойкой. Скорее как… как фрейлина, из приличной семьи и всё такое. С гонором. Камеристки с такими, как я, не водятся. — Во рту пересохло, пока она произносила эту ложь. Может, для большинства камеристок так и было, но они с Соррель месяцами спали в одной служебной постели. Усилием воли она едва удержалась, чтобы нервно не облизать сухие губы.

— Ты повитуха, — прорычал второй, и слова прозвучали обвинением.

Она сглотнула удушающую волну страха.

— Я-я-я горничная регалы. — Святой Создатель, это не о том, что Соррель что-то украла. Это о ребёнке…

О другом ребёнке. О дочери-близнеце принцессы Матильды.

После родов Аурин была в лихорадке ужаса, что их обман раскроется. Потом, когда проходили дни, она снова начала дышать. Может, им это сошло с рук. Может, Соррель уже на пути к Верховной с ребёнком, и всё хорошо. Она почти поверила в это.

Теперь выражение лиц этих двоих заставило её усомниться. Она не в безопасности. Принцесса Матильда не в безопасности. Может, Соррель и не сбежала в Вавал. Может, её схватили и под пытками вырвали правду…

— Ты повитуха, — повторил крупный.

— Я-я была ею, — признала она, — в Ардрайне. Но здесь я просто горничная. — Она не собиралась говорить им, что присутствовала при рождении принца-регала. Если они это поймут, они сообразят, что она могла скрыть все следы более ранних родов той ночью. Создатель, помоги нам всем…

— Что ты знаешь о младенце, которого носила эта Соррель Редвинг?

Желудок её сжался.

— Каком младенце? Не было у неё младенца!

— Она посетила не одну повитуху, прежде чем сбежать. Она скрыла себя мороком, но не могла скрыть ардрайнский говор. Она спрашивала о близнецах.

Она затрясла головой, пытаясь этим жестом скрыть прерывистое дыхание.

— Добрые господа, я ничего об этом не знаю! С чего бы ей идти к повитухе? Она не носила дитя. Худой была. Никакого младенца под юбкой не прятала.

— Однако позже у неё был младенец, и она пыталась найти кормилицу. Полагаю, об этом ты тоже ничего не знаешь? Чей же младенец, если не её собственный?

— Ничего я об этом не знаю! — Она была в панике, и голос звенел слишком высоко, как у испуганного ребёнка. Прохожие вокруг глазели, затем быстро отводили взгляд и спешили дальше, будто чуя: в это дело лучше не вмешиваться. — Может, подруги какой? Она часто покидала замок, не то что мы, служанки; ей можно было приходить и уходить. Таким, как я, работать надо! Полдня в месяц нам дают. А такие, как она, — нос задран, деньги в кошельке, — она приходила и уходила.

— Близнец, должно быть, — сказал крупный своему спутнику. — Она выкрала близнеца. Но чьего, а?

Колени её едва не подкосились. Они знают! Создатель, спаси нас всех — они знают! Она уставилась на них, онемев от ужаса.

— Мы считаем, это был кто-то в замке. Фрейлина, может? Скажи нам и избежишь наказания, — произнёс второй. Он говорил спокойно, и голос его теперь был мягким, увещевающим. Он потянулся и похлопал её по руке. — Нам нужна только правда.

— Я не знаю, о чём вы! — Слова полились из неё потоком. Она едва сознавала, что говорит, зная лишь, что должна увести их от правды. — Будь это фрейлина, вы думаете, кто-то рассказал бы такой, как я? К тому же в ту ночь, когда госпожа Соррель исчезла, — мы все хлопотали с регалой. Потому-то госпожа Соррель и выбрала эту ночь для побега. В ту ночь миледи рожала, и никто не следил, чем занята госпожа Соррель. Лорды и леди были в изрядном переполохе. Лорд-камергер явился на роды, и попечительница леди Фризельда, не говоря уж об одном из врачей регала и других её дамах.

— Столько их толпилось у постели, что едва можно было пошевелиться! Сам регал пришёл в солар. Его Милость был в смежной комнате, ожидая новостей с придворными. При такой-то суматохе удивительно ли, что никто до утра не знал, что Соррель пропала, исчезла? Никто не заметил, как она ушла. Никто не знает, какая прихоть ей в голову взбрела, что заставила её уйти. Истинная правда перед Создателем, минстер. — И я молю Создателя спасти меня от моей лжи…

Крупный сунул руку под плащ, за спину, и вытащил кинжал. Небрежно он подбросил его на ладони несколько раз. Онасмотрела заворожённо на вращающееся лезвие. Он положил вторую руку ей на шею — длинные пальцы и большой палец коснулись кожи. Она задрожала, не в силах двинуться. Он поднял остриё кинжала, пока оно не кольнуло её под подбородком. Она издала один-единственный всхлип.

Вокруг люди разбегались, обходя их далеко стороной.

Он наклонился вперёд и заговорил хриплым шёпотом.

— Последний шанс, — сказал он. — Последний шанс для правды.

— Я сказала вам правду, — прошептала она. — Всё, что знаю.

Наступило долгое молчание. Неподвижность, что тянулась и тянулась. Она не могла пошевелиться. Она ощутила влагу меж ног и поняла, что обмочилась, но это, казалось, не имело значения. Она была за гранью унижения, погрязнув в страхе столь глубоком, что думала — умрёт от него.

— Если ты солгала, — сказал тот, что поменьше, и злоба в его голосе была как яд, — однажды я приду за тобой. Я увижу тебя привязанной к тележному колесу и поднятой врастяжку — глядящей в небо. Вороны прилетят выклевать тебе глаза. Ястребы прилетят вырвать язык. А ночью крысы взберутся по столбу, прогрызут себе ход меж твоих ног и будут пировать твоим срамом…

Она тряслась так сильно, что думала — нож проткнёт ей лицо. Она закрыла глаза и стала ждать смерти.

Ничего не случилось.

Пальцы исчезли. Остриё кинжала больше не кололо. Она ждала, закрыв глаза, не в силах двинуться. По-прежнему ничего не происходило.

Она открыла глаза. Она стояла на улице, покачиваясь. Вокруг люди продолжали свой путь — судя по всему, не замечая ничего, что произошло, — смеясь и болтая. Обычный день, солнечный, даже тёплый. Из тех, что заставляют людей верить — в мире всё хорошо.

Двоих мужчин и след простыл.

Матильда почувствовала, как краска отливает от лица, оставляя слабость и тошноту. Она уставилась на белое лицо Аурин и увидела в нём отражение собственного страха.

Она глубоко вздохнула. Я — регала. Королева. Я больше, чем любая простолюдинка, и всегда должна таковой казаться…

Мысли её мчались, оценивая, отбрасывая, решая.

— Ты поступила правильно, — сказала она, стремясь к размеренному спокойствию. — Я тебя хвалю. Эти люди — кто бы они ни были — пытались обманом заставить тебя предать нас. Если бы ты призналась хоть в чём-то, мы все были бы мертвы, включая принца-регала. Ты была поистине храбра, Аурин. Но, пожалуй, лучше тебе пока не покидать замок. Внутри стен ты в большей безопасности.

— О, я теперь никуда не пойду, миледи! Слишком напугана. Но кто они? Не люди регала, конечно? И всё же говорили о близнецах! Они так много знали о Соррель. О том, как она спрашивала повитух о близнецах, и как искала кормилицу…

— Они умны. Чума на них, но они умны! И всё же, похоже, они так заняты поисками белки, что не видят медведя в лесу.

Аурин посмотрела на неё непонимающе.

Матильда подавила раздражение и мягко сказала:

— Думаю, ты права. Это Мрачные Метущие — ищут случаи рождения близнецов. Мрачные Метущие служат регалу, так кого же последнего они заподозрят в укрывательстве близнецов? Регала! — И, надеюсь, регалу. — Нам нечего бояться, Аурин. Пока мы не теряем головы. Мы — медведь в лесу, а они нас даже не видят, потому что всё высматривают добычу помельче.

Аурин не выглядела счастливее.

— Откуда они узнали о Соррель?

— Это неважно! Кто-то, должно быть, сказал им, что ардрайнка расспрашивает о близнецах, и они связали это с Соррель. Но важно то, что никто не связывает это с принцем-регалом. И никто никогда не должен! — Беда была в том, что она не была уверена, правда ли это. Может, они уже делали верные выводы и просто пытались запугать Аурин, чтобы та призналась.

— Но Соррель сбежала в ту же ночь, когда он родился! А на следующий день кто-то видел её с младенцем. Как они могут этого не замечать?

— Ты сама сказала! Принц-регал родился в присутствии лорда-камергера, леди Фризельды и двоих врачей регала! Все они это видели. Один ребёнок. Они до самой смерти будут клясться, что близнеца не было. — Она поёжилась. — Уф, никогда этого не забуду! Я чувствовала себя одной из породистых гончих принца Риса, что приносит помёт у всех на глазах.

— Но…

— Аурин, даже если они когда-нибудь и усомнятся — как они смогут признать это, даже перед собой? Это означало бы их собственное падение. Но у них нет причин сомневаться. Мы были осторожны. Никто из нас никогда не скажет иначе. Храни своё знание при себе — и мы все в безопасности. Ты понимаешь?

— Конечно, миледи. Я никогда вас не предам.

— Разумеется.

Но если тебя подвергнут пыткам?

Мысль пришла незваной, нежеланной, и она оттолкнула её.

— Думаю, тебе стоит на время стать менее заметной. Я найму другую горничную. Леди Фризельда так давно донимает меня, чтобы я взяла ловирскую девушку. Ты можешь пока побыть моей камеристкой. На камеристок никто не обращает внимания.

Аурин взглянула на неё в ужасе.

— Только на время, не волнуйся. Чем менее важной ты кажешься, тем меньше тебя замечают. Никто не должен знать, что мы разделяем тайну. Никто не должен знать, что я доверяю тебе свою жизнь. Ты ведь понимаешь?

Выражение лица Орин говорило, что, хотя она, возможно, и видела причину такого решения, оно ей ни капли не нравилось. Матильда пожала плечами.

— Горничная или камеристка — какая разница? Важно, чтобы никто никогда не узнал. Мы обе должны сделать всё, что потребуется, чтобы это обеспечить. Ты понимаешь?

Аурин присела в коротком, сдержанном реверансе.

— Конечно, миледи.

Но слова прозвучали угрюмо.

— Ваша Милость.

Матильда использовала то, что держала на руках принца-регала Карела, как предлог не приседать в реверансе. Создатель, как она ненавидела нелепый придворный этикет!

— Я принесла вашего сына, Ваша Милость. — Она прошла туда, где он впитывал солнце в оконной нише своей личной гостиной. Несколько его приближённых вежливо отступили, создавая королевской чете обманчивую видимость уединения. Карел крепко спал у неё на руках, закутанный во все расшитые и отделанные кружевом платьица и одеяла, что считались достойными наследника Базальтового Трона. По крайней мере, он наконец-то начинал выглядеть не так, как сморщенный чернослив; теперь, в три с лишним месяца, он округлился, и щёчки его пухлели. И всё же иногда она удивлялась собственной яростной опеке.

Как кошка, готовая разодрать гончую в клочья, если та подойдёт близко…

Подавив нежелание передавать его регалу, она спросила:

— Не желаете ли подержать сына, Ваша Милость? — Она ласково улыбнулась ему своей прелестнейшей ямочной улыбкой. Создатель свидетель, она упражнялась в ней достаточно часто.

Он склонил голову, и она передала Карела ему на руки. Он держал сына неуклюже, но взгляд его был пристальным.

— Он здоров?

— Воистину, сир. Он процветает. Разве может быть иначе с таким родством? Он хорошо ест и обладает отменными лёгкими, громко требуя молока, когда голоден.

— Хорошо, хорошо. — Он близоруко всматривался в принца. — Я определённо нахожу, что у него мой подбородок.

— Я уверена, что так. Сильная, княжеская линия челюсти. Сир, не позавтракать ли нам вместе этим утром? Давно мы не трапезничали наедине, как муж и жена. Я велела поварам приготовить ваши любимые блюда.

Он поднял взгляд от младенца.

— Превосходная мысль, дорогая. О, и у меня для вас новости. Наш посол при ардрайнском дворе сообщает, что жена вашего брата понесла.

Она склонила голову.

— Добрая весть. — А ты даже не представляешь, как я ненавижу узнавать обо всём последней.

Полчаса спустя, когда Карел был передан обратно кормилице, а придворные и слуги отпущены, Матильда окинула взглядом яства на столе.

— Что предпочтёте вначале, сир? Засахаренную свинину, быть может? Или печень, тушённую в вине с добавлением сливок, на сдобной подложке? — Она принялась подносить ему лакомые кусочки один за другим, ведя беседу.

Она знала, что ступает по узкой тропе. Теперь, когда разум Вильмара больше не был затуманен ласкарской магией подаренного ему плюмажа, он снова стал проницательным и безжалостным правителем, каким был прежде. Её очарование и притворная наивность забавляли его, и ему нравилось её учить — но лишь до определённой черты. Ей приходилось считывать малейшие оттенки его тона и выражения, чтобы знать, когда она близка к тому, чтобы переступить грань между тем, что он считал уместным интересом к его правлению и политике, и тем, что полагал вовсе не её делом. Требуемая сосредоточенность изнуряла, но она училась.

— Расскажите мне больше о принце Рисе. Принцесса Стараваля, на которой он женился, — разве она не очень юна? — Она не смогла присутствовать на свадьбе, которая случилась незадолго до рождения принца-регала Карела. Её, в сущности, даже не пригласили. Как легко они забывают.

— Пятнадцать, я полагаю, — ответил он.

Ты получил юную невесту, Рис. Интересно, думаешь ли ты обо мне.

— Меня не радует такой союз, — продолжил он. — Стараваль имеет протяжённую границу с Ловиром. Ардрайн думает объединиться с нашими соседями.

— О, но, Ваша Милость, вам нечего опасаться Ардрайна, ибо разве Ловир не более процветающ, а монарх его не мудрее ардрайнского? Полноте, мой дорогой, не отведаете ли ещё этих оладий? Они восхитительны с сиропом и сливками.

— Что ж, пожалуй, ещё немного. И да, с сожалением должен сказать, что король Эдвейн, кажется, потерял хватку. А ведь он моложе меня! — Он хмыкнул. — Как жаль, что ваш брат не проявляет мудрости, потребной наследнику. — Он улыбнулся. — Они всё ещё пытаются построить флот пряностей, равный нашему.

— Сир, — сказала она, подкладывая ему на тарелку ещё бекона, — однажды вы говорили со мной о том, что я должна делать, если вы не доживёте до того времени, когда принц-регал Карел станет достаточно взрослым, чтобы править. Создатель да упасёт, чтобы случилось такое! Но если такая трагедия постигнет нас, к кому мне обратиться за советом?

— Ноллен составил бумаги, — ответил он, имея в виду государственного секретаря. — Он и канцлер Ян Груссблат будут советниками и наставниками Карела, с помощью троих других из моего Совета, до шестнадцатилетия Карела, когда он сможет назначить собственный Совет. Ничего такого, о чём вам стоило бы тревожить вашу прелестную головку, дорогая. — Он похлопал её по руке длинными сухими пальцами.

— О, я уверена, что управление страной выше моих способностей, не говоря уж об интересе! Я лишь подумала — что, если… — Она замялась. — Ах, я такая дурочка! Не обращайте внимания на мои глупые тревоги, сир.

Он выбрал кусочек засахаренной печени.

— Ну, нельзя же, чтобы мать Карела тревожилась, верно? В чём же дело?

— Вы как-то говорили, что даже канцлер Груссблат не знает, что истинная обязанность Мрачных Метущих — убивать как можно больше близнецов при рождении. Он и другие советники думают, что настоящая забота Метущих — устранять людей с Рогатой Чумой, пока те не заразили других. Никто не возражает, потому что всем известно: выжить при Рогатой Чуме всё равно невозможно.

Вильмар кивнул, всё его внимание было обращено на неё.

— Итак, — продолжила она, изящно слизывая соус с пальцев, — когда принцу-регалу Карелу исполнится шестнадцать, я расскажу ему всё, что нужно знать о Законе Бенгорта. Он будет коронован, и всё будет хорошо. Но до того… — Она слегка нахмурилась для убедительности. — Что, если Совет, не зная всей правды, примет закон, который может повлиять на Закон Бенгорта и как-то ограничить деятельность Мрачных Метущих…?

Она позволила фразе неопределённо повиснуть в воздухе, прежде чем добавить:

— Я подумала, может, было бы лучше сделать так, чтобы каждый закон подписывал кто-то, знающий истинное положение дел, прежде чем он вступит в силу. Кто-то, кому интересы Карела дороже собственных. Трудно поверить, что кто-то заботился бы так, как заботимся мы с Вашей Милостью… Но, несомненно, я говорю глупости! Полноте, вы это пробовали? Повар сказал, это нечто новое, привезённое через Пашалин, из Летних Морей. Называется чоклат.

Ловко она перевела разговор прочь от политики. Семя было посеяно, и ей оставалось лишь надеяться, что оно прорастёт.

Глава 6

Гердельда сняла с мальчика опалённые огнём сапоги и уложила его в собственный спальник, где изнеможение и усталость наконец одолели горе, и он погрузился в глубокий сон. Она забрала из его свёртка своё огниво, кремень и кресало и, выкопав ножом сухого дерева изнутри гнилого поваленного ствола, развела костёр. Остаток ночи она провела, урывками задрёмывая рядом с ним.

Когда проснулась поутру, в голове стояло смутное воспоминание о том, как она и Ардан...

Чума на сны, — подумала она. — Почему я никак не могу выбросить этого человека из головы? Не то чтобы я его любила!

Он был её первым любовником, а она — его, но с тех пор прошла целая вечность. Их недолгое возобновление и телесной страсти, и дружбы ощущалось скорее уютным, чем романтичным, — и всё же оказалось на удивление трудным для забвения.

Она фыркнула и встала, зевая.

День занялся сырой и туманный. Она вскипятила воду со щедрой горстью овсяной муки, прежде чем разбудить Перегрина. Протягивая ему кружку похлёбки, спросила:

— Почему ты вернулся? Тебе надо было идти дальше — искать помощи и отдыха в долине.

Она всё ещё не могла опомниться от того, что он снял отцовские сапоги с отрубленных ступней. Это потребовало такой стойкости, какой она не ожидала бы от большинства мужчин, не говоря уж о мальчике его лет.

Он встал у костра и отпил горячего, прежде чем ответить.

— Я не пойду в Твайт.

— Что, прости?

Он развернул плечи, но когда она заглянула ему в глаза — чувства, утопавшие в них, не поддавались прочтению. Он сказал:

— Я хочу знать — почему. Хочу знать, кто эти выродки. Хочу знать, за что они убили моего папу. Пошлёте меня прочь — я всё равно пойду за ними.

Она уставилась на него, губы приоткрылись от удивления.

— Ты хоть представляешь, насколько опасно…

— Я не дурак. — Его презрение обжигало.

— Ах. Да, полагаю, нет. Но этот меч я ношу не для украшения, знаешь ли. Я умею им пользоваться. А ты? Ты безоружен. Ты даже не вырос ещё. К тому же у меня есть лошадь. — Она кивнула на свою кобылу, пасущуюся на поляне. — А у тебя нет.

Он пожал плечами с ледяным безразличием.

— Я видел все костры. Видел все следы копыт. Вы не собираетесь с ними драться — вы просто идёте следом. Я тоже так могу. И ходить я тоже умею.Мы спапой — мы везде ходили пешком. Такер, это наш осёл, он просто вещи вёз.

— Слушай, парень, я не желаю нянчиться с щенком, который ещё нос в рукав вытирает.

— У меня есть кое-что, что вам нужно.

— Что же? — Она ответила с насмешкой, но постаралась, чтобы голос звучал ровно. — С этой оравой поможет только колдовство. Эти люди — зло. Они убили твоего отца, даже не задумываясь, — потому что он увидел их, когда они не хотели быть увиденными. Только эта причина им и понадобилась. Убили, даже не размышляя. Увидят нас, услышат — мы мертвы. — То чувство ужаса, та скверна, что осталась после них… её передёрнуло.

— Я могу… чувствовать их на вкус.

Ох, чума, он тронулся умом.

— Что это должно означать?

Он помедлил, прежде чем ответить, будто подыскивая нужные слова. Взгляд его был холодно-пристальным.

— Со мной что-то случилось там, внизу, где они убили моего папу. — Он сглотнул и отвёл глаза, стараясь не встречаться с ней взглядом. — Но ещё до того я… я почуял их тьму на вкус. Этот ужас был как… как будто вдохнул грязный дым. Я вдохнул его и стал… другим. Я не такой, как был.

Она молчала, не зная, что сказать, вспоминая то, что ощутила сама, — сочащийся ужас, что атаковал её рассудок. Проклятье, во что мы вляпались?

— В общем, мне даровали колдовство, — добавил он. — Там, внизу, у костров.

— Создатель дарует колдовство взрослым. Насколько мне говорили, нужно принести клятву Создателю. Или хотя бы незримому хранителю святилища. Что-то вроде того. Я никогда не слышала, чтобы у ребёнка было колдовство.

— Я ничего не приносил. И я больше не ребёнок, — но я знаю, что должен делать. Идти за ними. За людьми-дёгтем. Я могу предупредить вас, если они рядом.

Её сбивала с толку его уклончивость, соединённая с решимостью.

— Люди-дёготь?

— Они изнутри чёрные как дёготь. Я знаю, что смогу найти каждого из тех, кто это сделал. Я узнаю их по вонючему дёгтю. Они съели моего отца.

Святые жёлуди. Она глубоко вздохнула.

— Что значит «чувствуешь их на вкус»?

— Не уверен, что у меня есть слова сказать, что имею в виду. Вроде как… чуять что-то гнилое — такое мерзкое, что блевать тянет. Только это не запах на самом деле. И не вкус тоже. Это как… я чую дёготь. Тьму. Вот здесь. — Он постучал себя по груди, затем указал вверх по тропе. — Они ушли туда. Думаю, их около сотни.

— Другой дороги там всё равно нет.

Его бравада исчезла под её сарказмом, и на миг он снова стал просто мальчиком, скорбящим о своей невообразимой утрате.

— Мне нужно идти с вами, — прошептал он.

Но без слёз. Ему следовало бы рыдать в голос, а не держать всё внутри. Он как бочка с намертво забитой пробкой.

— Я собираюсь идти за этими людьми вверх и через горы, — сказала она. — На другой стороне перевала я смогу поехать другой дорогой. Ты будешь помехой — у меня есть лошадь. Я не могу тебя ждать.

Он пожал плечами.

— Я всё равно пойду за ними.

Она глубоко вздохнула, сдерживая растущее раздражение.

— Как хочешь. Я не могу тебя остановить. Это общая дорога.

Он кивнул.

— Дальше есть святилище, верно? — спросила она.

— Да. Дуб на Облаках. Мы с папой там останавливались на время. Должны дойти сегодня утром.

Он допил остатки похлёбки и вернул кружку. На сей раз, когда их взгляды встретились, ей показалось, что глаза у него мёртвые. Он сел и натянул сапоги, морщась от боли при каждом движении. Ей пришлось подавить дрожь.

Онеметь мне, как у него вообще хватило духу вытащить из них отцовские ступни?

Она нагнулась помочь ему завязать шнурки.

Время для скорости придёт лишь тогда, когда она сможет обогнать этих людей, так что, сев в седло, она позволила лошади плестись шагом. Глаза её не отрывались от тропы впереди, пока она не достигла первого поворота и не удержалась, чтобы не глянуть через плечо. Перегрин тащился следом.

Она продолжила путь за поворот.

Ещё сотней шагов дальше она натянула поводья — мысли её смешались. Ну почему этот никчёмный мальчишка не мог поступить разумно и просто пойти в Твайт, где он был бы в безопасности? Она не хотела нести за него ответственность! Да, с ним случилось невыразимое, но это не её вина. А у неё работа.

Провалиться этому глупому мальчишке!

Снова пустив лошадь шагом, она проехала ещё один поворот, затем вздохнула и остановилась. На этот раз она злилась большенасебя, чем на Перегрина.

Будь ты проклята, Гердельда Брантхельд. Ты лучше, чем это. Ну и дура же она была думать, что сможет просто уехать.

Когда Перегрин поравнялся с ней, он остановился, щурясь на неё снизу вверх — с распухшего, исцарапанного лица; здоровая рука поддерживала локоть раненой стороны, глаза помутнели от боли.

— Ездить верхом умеешь? — спросила она, спешиваясь.

— Никогда не был на лошади. На Такере иногда ездил, правда.

— Ну, теперь поедешь. Я помогу тебе сесть и поведу лошадь в поводу.

Если он и пытался скрыть боль, забираясь в седло, то с треском провалился. К тому времени, как он уселся, лицо его побелело и его трясло. Однако жаловаться он не стал. У него была стойкость — этого она не могла не признать.

Она взяла поводья и побрела вверх сквозь туман, что сгущался, чем выше они поднимались. И всё это время она молча проклинала грязь, судьбу и того прыщавого ублюдка, Валериана Фокса, — гнусного человечишку, вероятно ответственного за весь этот ужас, если она права. Ей не хотелось в это верить, но улики множились.

Ваше преподобие, вам всё это очень не понравится…

Она слышала о святилище под кромкой перевала, хотя не была уверена, почему его называли Дубом на Облаках, — пока они не вынырнули из тумана лесистых склонов в чистый воздух горных лугов и зазубренных скал. Впереди вершины взмывали в безоблачную синеву, а справа от тропы виднелись залитые солнцем крона и ветви святилищного дуба. Основание святилища ещё утопало в наземном тумане, медленно таявшем в холодном воздухе. Она замерла, поражённая неземной красотой древнего дуба, парящего на облаке.

Она фыркнула. Стареешь и становишься мягкой, Гердельда? Проклятого хранителя наверняка уже убили.

Хотя Верховная, несомненно, с ней бы не согласилась, она вовсе не была уверена, что красивый дуб и его хранитель спасут шенатского старца Веры, если люди, съевшие отца Перри, решат иначе.

— Отдохнём там немного, — сказала она, отгоняя эту мысль. — Лошади нужно попастись, а нам с тобой — съесть что-нибудь получше похлёбки.

— Мы ели здесь, с папой, — сказал он. Помедлил, и ей подумалось, не пришла ли ему в голову та же мысль о безопасности хранителя. Когда же он заговорил снова, то перевёл разговор: — Почему вы ездите на кобыле? Мой пап говорил, что с кобылой одна морока.

— Я заплатила за колдовство хранителю святилища в Старавале, в лошадиных краях. Он сделал так, что у неё никогда не бывает течки.

— О! А как её зовут? Вы никогда её не зовёте.

— Я никогда не даю имён своим лошадям. Зачем? Я знаю, на каком животном еду. Эта кобыла у меня четыре года. Хорошая скотина. Ни разу не подвела.

Он посмотрел на неё в изумлении.

— Я никогда раньше не встречал человека, который бы не давал имени своей лошади.

— Я не сентиментальна, — сказала она с безразличным пожатием плеч. — Никогда не понимала желания людей давать имена животным. Им всё равно.

— Такер знал своё имя, — сказал он, и на миг его самообладание дало трещину. Слеза скатилась по грязной щеке, он смахнул её тыльной стороной ладони. — Ему было не всё равно.

— Ну. Хорошо. Может быть.

Когда они приблизились и туман рассеялся, она увидела, что постройка святилища проста — едва ли больше, чем несколько столбов и дёрновая крыша, окружавшая свободно стоящий ствол дуба. Достигнув его, она помогла Перегрину спуститься. Он не проронил ни звука, хотя спешивание заставило его побледнеть как полотно. Привязав поводья к седлу, она отпустила кобылу на луг.

— Как зовут хранителя? — спросила она.

— Красный Трилистник. Эти люди здесь были; я чую грязный след от них. Они могли его убить.

Гердельда уже заметила, что земля перед святилищем была разворочена следами ног и копыт. Она нырнула под свисающие ветви дуба и шагнула внутрь.

— Благословения Создателя, — позвала она. — Есть тут кто?

Рядом с ней Перегрин охнул.

— Дерево! Гляньте на ствол.

Кора дуба была изрублена и иссечена, словно несколько человек пытались срубить его топорами, слишком тупыми для такой задачи. Искалеченный ствол был обожжён дочерна, кора местами свежеобуглена, запах гари всё ещё резко стоял в воздухе. Кто-то также попытался — и не сумел — поджечь дерево.

Сердце её пропустило удар. Если ей нужно было подтверждение, что за люди шли впереди, — вот оно. Никто и никогда не причинял вреда святилищному дубу.

Создатель, прокляни тебя, Валериан Фокс, если это твоих рук дело. Ты язва на лице земли.

— Нечего себя в тревогу вгонять, девица! — произнёс добродушный голос над головой.

Она подняла глаза и увидела старика, сидящего на ветви над ней. Нет, не старого — древнего. Кожа его была грубой, как древесная кора, а руки и лицо — такими же шишковатыми, как дубовые галлы.

— Дуб исцелится, — сказал он. — И меня не так-то легко убить. Прощения просим, что напужал вас; я просто забрался туда на случай, ежели намерения ваши окажутся злокозненного толка.

— Вам помочь спуститься? — спросила она, с беспокойством глядя на старческую хрупкость его рук и ног.

Он рассмеялся — дребезжащий смешок, только укрепивший её впечатление о великом возрасте, — и легко, без посторонней помощи спрыгнул наземь с гибкой лёгкостью.

— Я малость осторожничаю с дорожным людом после последней шайки злодеев, — сказал он, разглядывая её слезящимися глазами. — Но вы, похоже, довольно безобидны.

— Что случилось? — спросила она.

— Злые люди с душами, чёрными, как Враг, нанесли визит. Думали разрушить святилище и убить хранителя. Но дуб защищает своих. Те, кто ищет навредить священному, часто сами получают раны от своих же топоров. Те, кто ищет сжечь священное дерево, сами опаляются огнём. Те, кто ищет хранителя с убийством в сердце, не могут увидеть свою добычу, укрывшуюся в священном древе. — Он хитро усмехнулся. — Весёлое зрелище было — глядеть, как они бегут, это уж точно.

— Радостно слышать. — Она глядела на него с опаской, не в силах примирить его проворство с его обликом. — Я слышала, что хранители святилищ гибли десятками, когда Рогатая Смерть пришла на холмы Шенат. Дуб тогда не очень-то защитил этих святых мужчин и женщин.

Улыбка исчезла с его лица.

— Злые дела, воистину.

— Я слышала, в Ловире хранители святилищ не умирают от Рогатой Смерти.

— Заставляет задуматься о природе Смерти, не правда ли? Может, в Ловире это была не та же чума, что здесь.

— Как выглядели эти злые люди, что напали на дерево?

— Птицы одной стаи, — сказал он. — Все одинакового оперения. Серые, как грозовое небо. Подлые люди с горьким умыслом, почти без слов, с безумием в глазах и тьмой в сердце. Берегитесь, если держите с ними один путь. Ежели чему они и следуют, так это Врагу — всему, чем Создатель не является. — Затем он перевёл взгляд с неё на Перегрина и уставился на него пристально. — Мы встречались прежде, день-другой назад. Ты весь пошёл вкривь да вкось с тех пор, как я тебя видел последний раз. Или, может, вкось да вкривь? Али наперекосяк. Как бы там ни было, тебя коснулось колдовство. Только оно искорёженное. Никогда такого не видывал. А если подумать, никогда не видывал юнца твоих лет хоть с каким колдовством. Где твой пап, писец?

Она открыла рот ответить, но Перегрин заговорил первым.

— Эти люди убили его и съели. И теперь я убью их. Всех до одного.

Черт возьми.

Пока она судорожно пыталась придумать, что сказать, Красный Трилистник заметил:

— Это, может, и мысль, да только сомневаюсь, что тебе это по плечу, парень, покамест нет. Ты малость молод. Лучше бы тебе сперва научиться управляться с мечом, прежде чем браться за этих мужланов. Али с луком и стрелами. — Он потёр подбородок. — Чудесен Путь Дуба, парень. Придёт твой час. Какое у тебя колдовство?

— Я чую этих людей, — ответил Перегрин. — Я не видел их, но я знаю, где они были. Я чую грязь от них,вот здесь. — Он снова прижал руку к груди.

Старик задумчиво склонил голову.

— Мудрецы говорят, что Враг оставляет свою гнусную скверну на тех, кто ему следует, и что другие ихней породы могут видеть это пятнание. Может, тебе было даровано это зрение, дабы лучше с ними управиться.

Слушая, она ощутила неловкость.

— Управиться с ними? Он не в том состоянии, чтобы с кем-то управляться! Он побывал в аду, лишённом Создателя, и вернулся. Его отца убили, а его самого швырнули с крутого склона. У него, вероятно, сломаны кости, и он почти не отдыхал с тех пор, как это случилось.

Красный Трилистник всплеснул руками.

— Ну, так что ж вы сразу не сказали? Одна из моих колдовских способностей — это дар исцеления! Я не могу срастить кости одним взглядом, но могу поставить их на место и ускорить заживление до дней заместо недель. Идите, идите!

Он провёл их в заднюю часть святилища — смотреть там было особенно не на что. Несколько больших стоячих камней в одном конце образовывали укрытый угол под крышей, и постель там — из веток и мешковины, покрытой овечьими шкурами, — выглядела довольно удобной. Перегрин сел на неё с выражением облегчения.

Красный Трилистник захихикал.

— Давай-ка снимем с тебя рубаху, парень, а потом уложим тебя. Тебе полегчает в мгновение пчелиного века, когда я с тобой закончу.

Гердельда смотрела, как он осторожно ощупывает рёбра Перегрина. Хорошо, — подумала она. — Может, я смогу отправиться дальше и оставить надоедливого мальчишку здесь.

— Еда у вас есть? — спросила она. — Перри скоро захочет есть, а у меня, по правде, не хватит на двоих.

— О, конечно. Эти негодяи не нашли моей кладовой, не то утащили бы всё. У меня вдоволь сыра и репы, орехов и грибов. — Говоря, он проводил руками по плечам Перегрина. Прикосновения его, должно быть, были мягкими — потому что мальчик закрыл глаза и выглядел умиротворённым впервые с их встречи.

— Он спит, — сказал старик. — Ему придётся задержаться здесь на несколько дней.

— Я не могу медлить. Я еду предупредить людей. И увидеть Верховную.

Он глянул на неё, кивнув.

— Вы одна из её писчих? Вид у вас такой.

Она улыбнулась древнему словечку.

— Я один из её прокураторов, да. Вы присмотрите за мальчиком?

— Я его в порядок приведу.

— Он одержим теми людьми.

— Не диво. Не тревожьтесь об этом. Вы с ним повязаны, как близнецы; ваша связь так же ясна мне, как кора вон того дуба. Вы встретитесь снова. И девица, ежели он способен читать скверну Врага, он вам понадобится.

Она фыркнула, не веря.

— Враг всегда звучал для меня как бука, выдуманный людьми, которые видят чудищ за каждым кустом в темноте.

— Ежели вы верите в зло, творимое злыми людьми, тогда имя того, кому или чему они следуют, не имеет значенья: демон, порча, погибель, дьявольское отродье, Враг… али вовсе никто. Важно лишь то, что вы узнаёте их, когда видите. — Говоря это, он осторожно ощупывал грудь Перегрина. — Вы были правы. Сломана ключица и два ребра. Заживут. Он скоро вам понадобится, — сказал он, и голос его смягчился, — и тем горше беда.

Глава 7

Всепоглощающий ужас без конца…

Крик без звука…

Борьба без движения…

Страх, бесконечный страх…

Матильда проснулась. Святой Создатель, кошмар — всего лишь кошмар. Ты в своей постели. Вдохни. Глубоко. Ты в безопасности, в замке Устгринд.

Она не была на самом деле привязана к тележному колесу на верхушке столба, брошенная умирать по приказу регала Вильмара за то, что он узнал, будто она родила близнецов. Риса не было рядом, и он не говорил: «Я помогу тебе, если попросишь», — когда она не могла издать ни звука, потому что ей вырвали язык. Он не пожимал плечами со словами: «Рад, что я тебе не нужен», — пока она пыталась кричать, видя, как он уходит.

Птицы не прилетали выклевать ей глаза…

Застыв в постели, оцепенев от страха, она пыталась выровнять дыхание. Это было нелегко.

Беда была в том, что она не в безопасности — не по-настоящему. Вильмар и вправду убил бы её — так или каким-то иным жестоким способом, — если бы узнал правду. Если бы знал, что она родила близнецов и сговорилась с Соррель выкрасть перворождённого. Или хуже того — если бы когда-нибудь обнаружил, что эти дети в любом случае почти наверняка не его.

Она никогда не будет в безопасности. Слишком многие знали её тайны. Соррель, Ардан, Аурин, Рис, её отец, Валериан Фокс — все они знали то, что могло привести её на плаху, или на кол, или на колесо. Все они знали нечто, что оправдало бы её казнь по закону страны. Любой из них имел возможность её предать.

Натянув покрывало до ушей, она попыталась снова уютно устроиться и заснуть, но мысли её скакали от одной воображаемой катастрофы к другой. И всегда возвращались к одному и тому же вопросу: кто был слабейшим звеном в цепи — тем, что с наибольшей вероятностью лопнет?

Ответ был всегда один.

Аурин.

Неграмотная камеристка, с кое-каким опытом повитухи, но без воспитания. У неё не было понятия о чести — у таких людей его нет. У Аурин будет своя цена. Ей не нравилось здесь, в Ловире. Она перепугалась до полусмерти, когда те люди ей угрожали. Что, если она продаст тайну в обмен на проезд обратно в Ардрайн?

Что, если принц-регал Карел вырастет, ничуть не похожим на своего предполагаемого отца? Заподозрит ли Вильмар что-то? Если да — он подвергнет Аурин пыткам, чтобы узнать правду. У неё не хватит храбрости противиться даже угрозе боли.

Аурин была слабостью, самой очевидной точкой предательства и разоблачения. Она закусила губу, раня себя одной только мыслью об этом. Аурин была всем, что осталось у неё от прежней жизни, — единственным человеком, понимавшим её положение, — и всё же эта женщина была также её величайшей опасностью.

Святой Создатель, чем я заслужила это?

Никто не должен узнать. Никогда. Она должна бороться за то, чтобы её сын занял своё место на Базальтовом Троне, кем бы ни был его отец. И если уж она сама не могла быть до конца уверена, кто зачал её сына, — то как кто-то другой сможет когда-либо узнать наверняка?

Может, и пора положить конец роду Воллендорнов. Это они согласились на ту гнусную сделку — так называемый Закон Бенгорта, что отдавал одного из каждой пары ловирских близнецов Врагу в обмен на его клятвенное заверение, что их порочные задыбудутвосседать на Базальтовом Троне. Она была рада, что обманула Вильмара, и если принц-регал был не его сыном, то Создатель возблагодарит её за то, что она прервала кровную линию регала.

У Карела всё равно была королевская кровь — её! И, по собственному признанию Вильмара, Бенгорт Воллендорн изначально был узурпатором. Она хихикнула. Ардрайнский младенец на ловирском троне — вот над чем можно посмеяться. Хвала небесам, Карел был крошечным при рождении — даже меньше сестры, о которой двор ничего не знал, — так что никто не заподозрил преждевременных родов.

И эта ужасная идея — убивать близнецов, потому что один из них будто бы слуга Врага… с этим тоже надо было покончить. Она положит этому конец. Или её сын — когда станет достаточно взрослым.

Она не Воллендорн, и на неё не подействует проклятие, гласившее, что отказ соблюдать соглашение об убийстве близнецов означает вымирание рода Воллендорнов. Учитывая прежнее бездетство Вильмара, вряд ли её сын был Воллендорном, так что он не умрёт из-за нарушения Закона Бенгорта. К тому же Закон был порочен — так что не поддерживать его было бы нравственным поступком, верно? Создатель защитит её. Она всегда читала молитвы и ходила в часовню. Ничего не случится ни с её сыном, ни с ней. Враг — меньше, чем Создатель, так как же он сможет узнать, кто зачал её детей, если она сама не была уверена? А если он не знал, что Карел, возможно, не Воллендорн, — он не узнает, что Закон Бенгорта нарушен…

И вот, едва она убедила себя, что всё обернётся хорошо, что она и принц-регал Карел станут спасителями Ловира, сомнения вновь протолкались обратно в голову. Почему она ничего не слышала от Верховной? Что, если её маленький Карел был дьявольским отродьем, а его сестра — невинной? Что, если род Воллендорнов и вправду был под защитой?

Голова пошла кругом, а к горлу подступила тошнота — как всегда, когда она пыталась думать о заключённых здесь противоречиях.

Ох, бывало ли когда-нибудь более ужасное положение? Нет, не смей так думать, дура! Ты — регала. Ты — принцесса Ардрайна. Ты не будешь вести себя как ребёнок.

Верховная была мудра, и она была женщиной. Она будет знать, что делать. И если один из её младенцев и вправду был дьявольским отродьем, Верховная Ридлинг изыщет исцеление.

Черт побери, я заслуживаю быть матерью регала! Это моя награда за все страдания.

Они продали её — Эдвейн, Рис, Фокс, даже Ардан был соучастником — они продали её Ловиру в обмен на порт в Летних Морях, словно она была рулоном шёлка или мешком пряностей! И, насколько ей было известно, они всё равно не пользовались этим портом, потому что Ардрайн ещё не спустил на воду свой флот пряностей. Провалиться им всем в нищету — она покажет им, что значит быть принцессой Ардрайна. Закон Бенгорта станет значить не больше прокисшего творога, брошенного свиньям, к тому времени, как она завершит.

На краткий миг она приободрилась. Но затем возвратилась другая грызущая мысль — будь она проклята, — та, что преследовала её с рождения близнецов. Что такое она сказала в родильной комнате, когда родилась её дочь? Её несло на волне боли и отчаяния, в ужасе, что кто-то услышит и узнает, что она рожает близнецов. Она выпалила что-то о Фоксе. Сказала ли она, что он может быть отцом детей? Ей казалось, что да. Святой Создатель, она не могла вспомнить. Соррель слышала, но Аурин? Была ли она вообще там?

Как ни старалась, она не могла восстановить подробности. Она была слишком измучена, слишком в панике, слишком невменяема в тот миг. Всё, что она знала теперь, — что, если Аурин слышала, она может кому-то рассказать. Может счесть это своим нравственным долгом.

Дуб и жёлудь, помоги мне, Создатель…

Как раз в этот миг она услышала скрежет — камеристка (бедная Аурин, пониженная до этой чёрной работы) сгребала угли, чтобы снова разжечь тепло в камине её спальни. В замке всегда было холодно. Не то что во дворце в Тросселе.

Она вздохнула. Почти пора вставать. Как только она оправилась от родов, ей больше не давали роскоши валяться в постели. Регал ожидал, что она будет надзирать за уходом за королевским принцем и присматривать за его кормилицей, а также посещать все королевские церемонии, одетая, как подобает регале.

Нет, хватит вздохов. Хитрость. Будь коварной. В битве есть не один путь к победе.

Пока Аурин её не предаст. Может, стоит быть добрее к бедняжке.

— Аурин, — сказала она, отодвигая полог кровати, чтобы выглянуть, — мне не хватает того, как ты расчёсываешь мне волосы на ночь. Служанка Клара и вполовину не так искусна, как ты. Она может приносить угли для согревания постели вечером и следить за огнём, а ты — заниматься моими волосами. Тебе бы это понравилось?

Глава 8

Филлирель Ридлинг, избранная глава Веры, смотрела на груду зашифрованных донесений на столе в своём кабинете. Дворец Верховной Наставницы, расположенный на холме с самым прекрасным видом во всём городе Вавал, был отлично обустроен и укомплектован умелыми клириками и писцами, но всё же, казалось, не было конца удручающей череде бедствий, требующих её внимания.

В северных землях правители грызлись из-за того, что их доля процветания уменьшилась — теперь, когда ловирская морская торговля бросила вызов прибыльности пашалинских караванов мастодонтов, идущих через льды. Вместо того чтобы искать выход, правители винили друг друга. Иной раз её гнев на их мелочность лишал её дара речи.

Затем — королевство Ловир, где Рогатая Смерть цвела очагами, убивая столь же чудовищными способами, как чародеи древних легенд. Хуже даже того была связь между Рогатой Смертью и близнецами, что привела Мрачных Метущих к убийству последних при рождении. Когда она думала о человеке, что командовал ими, — о так называемом Дайере, — сердце её сжималось.

Быть может, это был не тот человек из её прошлого, что преследовал её, — нет, что глумился над ней в воспоминаниях. Она когда-то любила его. Создатель, как она его любила! Прикосновения его пальцев...

Возможно, убийца детей.

Нет, не он. Только не он.

Ей нравилась его мягкость когда-то…

Она рывком вернула себя к настоящему и задумалась об Ардрайне, где премьер Валериан Фокс открыто бунтовал. Он игнорировал её указания, проповедовал против шенатских учений, берущих начало в северных холмах Ардрайна, строил каменные часовни там, где прежде были лишь шенатские дубовые святилища, и поощрял клириков и паству верить, что Путь Дуба — это архаичная и суеверная форма поклонения природе, которой нет места в современной Вере. Когда она попросила короля обуздать назначенного им премьера, Эдвейн прислал вежливый, но пренебрежительный ответ.

Чума на этого королевского олуха!

Но, порази меня немочь, что она могла поделать? Она не назначала ардрайнского премьера и не могла его сместить — досадное исключение, восходящее к ранним дням слабого понтификата и особенно строптивого и могущественного монарха. Если ардрайнский премьер пользовался поддержкой короля Эдвейна, она была бессильна ему помешать. Её более шенатское толкование Веры могло быть вытеснено каменными строениями и установленными ритуалами, распеваемыми клириками, которые ничего не знали о природе и заботились о ней ещё меньше.

Всё, на что ей оставалось надеяться, — что Ардан достаточно повлиял на принца Риса за время своего наставничества, чтобы будущее могло стать иным.

Она откинулась в кресле и уставилась в окно. Даже с её огромной сетью шпионов и агентов она не могла объяснить множественные источники порчи, развращавшей добрых людей, превращавшей мирных селян в вооружённые отряды, нацеленные на атаку мнимых врагов, менявшей благочестивых мужчин и женщин на злодеев. Она могла поверить, что движущей силой за этим стоял премьер Валериан Фокс, — но он был всего лишь один человек и, по всем донесениям, проводил большую часть времени в ардрайнской столице, Тросселе. Как он мог управлять столь широко распространёнными беспорядками, частью жестокими?

Вера нынче преуменьшает понятие Врага. Может, нам стоит серьёзнее отнестись к идее антибога. Может, Враг и был истоком легенд о чародеях…

В порыве внезапной ярости, рождённой досадой, она одним взмахом руки смела все бумаги со стола на пол. Легче ей не стало.

Вздохнув, она достала из кармана последнее письмо от Ардана Рампиона. Секретарь Барден перевёл для неё кодовые слова, но даже при этом его нацарапанное содержание, казалось, не имело особого смысла. Он написал его перед самым отплытием из Устгринда к Пряным островам на ловирском корабле — что былодо нелепости абсурдно, — но затем говорил о «плюмажах», отвергнутых Создателем. Этого не могло быть, конечно же. Перья? Мысль была смехотворна. Они с Барденом решили, что Ардан перепутал шифр.

И всё же — было колдовство Ардана, его странная связь с птицами. Она никогда не слышала, чтобы кому-то ещё был дарован столь необычный дар.

Странные нынче времена.

Вернувшись к письму, она продолжила читать. Он упоминал, что кинжал ласкара влиял на события, — что заставило её с ужасом задуматься, не являются ли злые силы, проявляющие себя в Ардрайне и Ловире, следствием чародейского заражения из Полушария, Отвергнутого Создателем.

Она читала дальше. «Женщина, о которой мы однажды говорили, по имени Редвинг, направляется к вам с ребёнком и везёт письмо от меня с подробностями всего этого. Выслушайте внимательно всё, что она скажет; это имеет величайшую важность для будущего Ловира…»

Редвинг. Соррель Редвинг. Та камеристка с мороком. Но зачем Ардану посылать её в Вавал — с ребёнком? Чьим ребёнком? И что ещё важнее — почему она не прибыла в Вавал? Письмо было датировано семьюдесятью днями ранее. Женщина могла бы дойти пешком до Вавала из Устгринда за это время!

Она принялась мерить комнату шагами — длинные, взволнованные шаги по каменному полу; пергамент смялся в маленький твёрдый комок в её руке. Она знала каждое слово письма, ни одно из них не помогало, и она не могла придумать ни одной разумной причины, зачем Ардану Рампиону могло понадобиться плыть к Летним Морям. Признать, что тут могла быть чародейская причина, означало покрыться холодным потом.

Надеюсь, тебя мучает морская болезнь, Ардан, — пробормотала она без всякого милосердия и позвонила в колокольчик, вызывая секретаря Бардена. Она принялась прокручивать список дел, что намеревалась сделать далее, — в нём значились все, от многочисленных принцев северных государств до премьера Мулхафена из Ловира, принца Риса Ардрайнского, разумеется, а ещё тот ублюдок, что командовал Мрачными Метущими.

Прошло несколько мгновений, прежде чем она осознала, что Барден необычно запаздывает с ответом на зов. Правда, его артритные колени и почтенный возраст означали, что быстрым он не был никогда, но обычно он был расторопнее. Она пересекла комнату, чтобы открыть дверь между его приёмной и своими покоями. Выглянув, она успела заметить мужчину в мундире вавальской стражи на выходе; Барден же стоял у своего стола с озадаченным выражением лица. Он держал в руке небольшой необёрнутый свёрток.

— Что это? — спросила она.

Он поднял взгляд.

— Доставка. Адресована вам.

— От кого?

— Не знаю. — Он взял со стола нож и начал разрезать швы с одной стороны. — Запечатано воском и зашито — и был ещё внешний слой. — Он указал на остатки внешней обёртки на столе. — Долго пробыла в пути, я бы сказал. Похоже на собачью кучку, пролежавшую на солнце. Стражники не знали, кому это, пока не развернули то и не увидели ваше имя внутри.

— Посыльный не сказал, кому это?

— Посыльным, — сухо произнёс он, — была очень большая морская птица с прескверным нравом. Она сломала палец стражнику, который отвязывал это от её лапы, и едва не выбила глаз другому.

Дрожь пробежала по её коже от затылка до пят, словно ледяные пальцы. Отвергнутое Создателем чародейство или благословлённое Создателем колдовство? Она больше не знала.

Ардан, будь ты проклят…

— Тогда я точно знаю, от кого это, — спокойно произнесла она. — Дайте сюда, Барден. Посмотрим, какую чудесную историю о своих похождениях он сочинил на сей раз, — и лучше бы ей оказаться хорошей.

Глава 9

Гердельда постучала в дверь дома клирика рядом с часовней Игольного Вереска и глубоко вдохнула. Она не разочаровалась: аромат, наполнивший ноздри, был ароматом выпечки.

Дверь отворилась почти сразу, явив Хербороберта Журавельника, клирика Игольного Вереска.

— Печёные яблоки, — сказала она.

Крупный мужчина в дверном проёме вопросительно поднял бровь.

Она снова вдохнула.

— В… горячем паточном соусе.

— А пряность? — спросил Хербороберт.

Она рискнула предположить.

— Гвоздика?

— Всего одна.

— Дорого! На жалованье клирика? Право же, Х'роберт! Верховная была бы в ужасе.

— Чепуха! Клянусь, ничто, кроме оргии в святилище, не заставило бы её поднять и бровь. К тому же гвоздику подарил проезжий торговец.

— О, так это просто взятка? — спросила она с ухмылкой.

— Взятка? — фыркнул он. — За что? Чтобы прочитать молитву за него?

— Чтобы приготовить ему роскошный обед, я полагаю.

— Ах, ну да. Возможно. И я тоже требую от тебя плату, Гердельда. Назови пропущенный ингредиент.

— М-м. Зная повара, вероятно, изюм, хотя унюхать его я не могу. — Она ухмыльнулась. — Рада тебя видеть, Х'роберт!

— Заходи, заходи, пока соседи не увидели, как я обнимаю свою любимую прокураторшу!

Она шагнула внутрь; он закрыл дверь и заключил её в свои огромные объятия. Мгновение спустя настал черёд его брата, Рока Вероника. Она была высокой, но оба мужчины возвышались над ней. Её всегда забавляло, что эти двое мускулистых, широкоплечих парней с руками и ногами, как лопаты, были названы в честь нежных розовых альпийских цветов. Уже не в первый раз она думала, что шенатские имена могли быть сущим бедствием.

— Мы знали, что ты должна приехать, — сказал Рок. — Канцелярия Верховной прислала сюда письмо для тебя. Прибыло на прошлой неделе, и мы сразу же проветрили запасную постель! — Он взял письмо с каминной полки и передал ей.

Она сломала печать и развернула единственный лист, подписанный каракулями Верховной и скреплённый её печатью. Записка была краткой: «Возвращайтесь в Вавал как можно скорее. Не езжайте в Систию». Она сморгнула, пытаясь вычитать в сообщении больше, чем оно говорило, — и не сумела. Сложив лист и сунув в рукав, сказала:

— Я надеялась дать лошади отдохнуть денёк-другой, но теперь, похоже, придётся выезжать в Вавал завтра с первым светом.

— Часовня может одолжить тебе лошадь. Есть мерин, который будет рад немного размяться, — предложил Хербороберт.

Она кивнула, подавляя раздражение при мысли, что придётся ехать на незнакомой лошади. И одному Создателю известно, когда она сможет вернуть свою собственную.

— Чума на тебя, Филлирель. Боюсь, придётся так и поступить.

— Во всяком случае, сегодня поужинаешь как следует. Ты знаешь, каков Рок.

Она и вправду знала. Когда-то он был пекарем, пока не отказали лёгкие. Теперь он просто готовил для Хербороберта и себя.

— Нам нужно многое тебе рассказать, — произнёс Рок.

— Под чем подразумеваешь…?

Хербороберт виновато улыбнулся.

— Под чем подразумеваем вещи, которые хотим, чтобы ты передала Верховной.

На середине ужина их прервал громовой стук в дверь, за которым последовал чей-то отчаянный крик, зовущий Хербороберта по имени. Гердельда вскочила и схватилась за перевязь с мечом прежде, чем Хербороберт поднялся со стула.

— Нервная ты нынче, да? — спросил Рок, пока Хербороберт шёл к двери.

—Яслышу панику, — сказала она, застёгивая перевязь.

— Это городской бочар, Джемони. Обычно флегматичный малый, так что ты, наверное, права. — Он начал задыхаться.

Едва дверь открылась, человек уже тянул Хербороберта наружу, вскрикивая в отчаянии:

— Они забрали моего Тамини! Он говорит, что идёт сражаться за Веру! Да что он знает о битвах? Ему всего семнадцать, он и гвоздя-то прямо забить не может, не то что копьё метнуть. И не он один: старый Викер тоже там, хоть ему и пятьдесят, никак не меньше, и Брехер, мельников сын.

— Где они? — спросил Хербороберт.

— На городском лугу. Ты нужен нам, клирик Журавельник!

— Я возьму плащ, — сказал Хербороберт.

Она взглянула на Рока; тот глядел в свою тарелку, встревоженный.

— Что всё это значит?

— Вербовщики. Настоящие сволочи.

— Я с тобой, Х'роберт, — сказала она, снимая плащ с крюка на двери.

К тому времени, как они оба были готовы, Джемони исчез.

— Откуда берётся это безрассудное идиотство? — спросила она, когда они спешили вверх по улице.

— Создатель знает! Не думаю, что они вообще размышляют. Мы слышали о нападениях на святилища и хранителей, и об убийствах примордиалов.

— После всего, что хранители и одарённые колдовством делают для людей? Где бы мы были без них?

Хербороберт поморщился.

— Знаю. Рок был бы мёртв с его-то лёгкими, если бы не колдовство целителя. Что мне хотелось бы знать — так это кто снабжает деньгами, которые соблазняют этих дурней в первую очередь, деньгами, что оплачивают их мундиры и копья. У Рока, конечно, есть теория. Он считает, что деньги идут от тех шарлатанов, что продают пряные помандеры за неслыханные суммы, говоря, что они гарантируют защиту от Рогатой Смерти. Может, он и прав. Ни один обычный мошенник не смог бы изыскать средства на закупку пряностей для продажи. За последний год через нас просочился целый воз таких торгашей, и ни одного весёлого.

Она скорчила гримасу, когда они приблизились к городскому лугу. Он был освещён смоляными факелами, и вскоре они снова нашли Джемони.

— Такая вербовка часто случается? — спросила она его, оглядываясь.

— Обычно они целят в хутора и фермеров, — пробормотал он и вытер глаза рукавом.

— Горожане злятся, — заметил Хербороберт.

И правда, мужчины и женщины собирались в разгневанную, шумную толпу с одной стороны утиного пруда. По другую сторону пруда стояла вторая группа — жутко безмолвная, пока люди разных возрастов выстраивались в упорядоченные ряды.

— Это новобранцы, — сказал Джемони. — Мой Тамини среди них.

Две группы разделял заслон из конных копейщиков и пеших солдат с обнажёнными мечами. Всего двадцать человек, плюс пара лучников со стрелами наизготовку. Немного, чтобы сдерживать разъярённых горожан, но они были холодно-суровы, и ей не хотелось бы бросать им вызов, вооружившись одной палкой.

— Когда я попытался пробраться к Тамини, эти люди угрожали мне, — сказал Джемони. — Я узнаю одного из них. Он купил у меня бочку год назад. Фермер из Косварда; меньше чем полдня пешком отсюда. Что, во имя чумы, превратило его из обычного йомена в одного из этих пучеглазых ублюдков? — Он схватил Хербороберта за руку. — Мастер клирик, что нам делать?

Джемони был не единственным, кто спрашивал; вокруг Хербороберта собрались горожане, каждый с историей о члене семьи, соблазнённом вербовщиками, и все умоляли его вмешаться.

Она смотрела, как новобранцы неуверенно выступали вперёд, чтобы предстать перед человеком, сидевшим за письменным столом. Он говорил с каждым по очереди, записывал в гроссбух, затем вручал золотую монету. Получив эту щедрость, рекруты строились в ряды. Она снова сосчитала: всего двадцать три новобранца. Немного для города такого размера. Но много денег — если они вербовали в каждом городе и деревне.

Того рода деньги, что приходят от продажи помандеров по нелепым ценам?

Некоторые горожане выкрикивали имена своих сыновей или мужей среди новобранцев; другие стенали в горе или плакали беззвучно; кто-то потрясал палками в сторону солдат. Но никто не решался штурмовать линию вооружённых людей.

— Я должен вмешаться, — сказал Хербороберт и выступил вперёд. Поспешно она последовала за ним. Горожане расступались перед ними. Когда женщина ухватила его за руку, умоляя спасти сына от его безрассудства, он пробормотал утешительные слова и протиснулся мимо неё, приближаясь к ближайшему из пехотинцев.

— Я хотел бы поговорить с главным, — сказал он.

Солдат уставился на него с каменным лицом. Всадник позади него опустил остриё копья, нацелив его Хербороберту в грудь. Гердельда ожгла обоих взглядом и вытащила меч.

— Не смейте, — сказала она всаднику.

Хербороберт глянул поверх плеча солдата и крикнул:

— Эй, вы, там, за столом! Велите вашим людям пропустить меня во имя Создателя. Если вы предводитель этой шайки, я хочу с вами поговорить!

— Я иду с тобой, — сказала она ему на ухо.

— Тогда вложи в ножны этот свой злосчастный меч. Я человек мира.

Она помедлила, затем сделала, как он просил.

Человек за столом встал и уставился на них, прежде чем ответить.

— Пропустите клирика, — сказал он, кивнув своим людям.

Она крепко ухватила Хербороберта за руку, и они проскользнули между двумя пехотинцами. Один из них попытался схватить её, и она ловко двинула ему локтем в живот. К тому времени, как он опомнился, она и Хербороберт уже стояли у стола.

— Я городской клирик. Журавельник. Кто вы?

— Имена для нас не важны, — ответил человек. — Мы все — слуги Создателя.

Хербороберт склонил голову.

— Я, безусловно, тоже. Но как вы служите Создателю? Вы подкупаете молодых людей, чтобы они оставили семьи и ремесло и стали воинами, когда нет войны, чтобы сражаться.

— Всегда есть война против врагов Создателя. Эти люди здесь по своему выбору. Нет ни принуждения, ни подкупа. — Он повернулся к новобранцам. — Люди! Если есть среди вас кто-то, кто желает отвернуться от Создателя и вернуться в лоно семьи со своей золотой монетой, пусть выступит вперёд без страха!

Никто не двинулся, и всё же Гердельда ощутила удар под грудиной — сотрясение разошлось вовне, как круги на воде. Никто её не касался, удар не был настоящим, и всё же круги на миг остановили её сердце, оставив руки дрожащими, а лоб — в бисере пота.

Это сделал он. Его голос.

В колеблющемся пламени факела она изучала его лицо. Его измождённые черты были холодны и тверды, как резной лёд. Сперва она подумала, что ему, должно быть, около тридцати пяти, но, приглядевшись, усомнилась, не было ли это предположение по меньшей мере на десяток лет завышено. Щёки его были впалыми; глаза лишены жизни. Никаких эмоций, ничего, что смягчало бы его, ничего, что говорило бы о страсти.

Глава 10

От Игольного Вереска до Вавала не было лёгкого пути. Гердельда оказалась не на той стороне реки Фалвейл, когда таяние снегов сделало броды непроходимыми, а паромы закрылись.

— У границы с Валансом есть мост, — сказал ей Хербороберт на следующее утро, — и муловая тропа через горные леса тебя туда выведет.

— Глухомань, правда, — заметил Рок. — Хуже того, можешь снова наткнуться на твоих копейщиков.

— Выбора нет. Я спешу.

Он зашёлся в одышке, и она обменялась взглядом с Херборобертом поверх его головы.

— Пора нам снова к целителю, — сказал Хербороберт, но все они знали, что дни Рока сочтены. Он всё ещё задыхался, когда она уехала чуть погодя.

К вечеру третьего дня она поняла, что совершила ошибку. Погода испортилась, сделалась мокрой, окрестности были тоскливее помоев, а бешеный лесной поток сделал брод непроходимым. На закате она привязала лошадь поблизости и устроилась на ночь под промасленным пологом. Когда дождь ослаб, она забылась сномподшум струящейся воды.

Ливень разбудил её несколько часов спустя, за ним последовали удар грома и треск молнии, на время ослепившие её. Мерин испуганно заржал. Она выбралась из укрытия под удар холодного дождя. Когда протянула руку ухватить повод, тьма исчезла в слепящем сиянии. Оглушительный удар грома и треск расколотой ветви слились в единую сокрушающую разум атаку на её уши.

Брошенная наземь, с выбитым из груди воздухом, оглушённая, ослеплённая, бездыханная, с сотрясёнными костями… Она судорожно всхлипнула от боли, втянула воздух в лёгкие. Воздух вокруг пах — едкий запах бил в нос. Я умерла, — подумала она.

Когда наконец села — мокрая, грязная и задыхающаяся, — она не была уверена, что случилось. Слух и зрение медленно возвращались, пока выравнивалось дыхание. Следующий удар молнии был дальше. Поднявшись на ноги, она оперлась о мокрую кору дерева и огляделась. Она стояла среди месива сломанных веток.

Очередная вспышка осветила местность, и она поняла: мерин исчез.

Когда рассвело, она была мокрой и продрогшей, и следов лошади не было. Осмотрев порезы и ушибы, она поискала отпечатки копыт, но ночной дождь смыл все следы. Никакой свист, зов или поиски не дали признаков мерина, и к середине дня она признала поражение. Лошадь Хербороберта пропала.

Ничего не оставалось, кроме как идти пешком. Недавно упавшее дерево дало ей способ пересечь реку. Она сделала слабую попытку возблагодарить за это — и за грамоту в кошельке, подписанную Верховной, что позволяла реквизировать лошадь и упряжь в любом монастыре или часовне. Ей не придётся идти пешком до самого Вавала — только до пограничных поселений, но, проклятье, до них были мили.

Ещё одна беспокойная ночь в лесу — и снова в путь с первым светом. Когда опять начался дождь, тропа чередовалась между вязкой грязью и скользкой, как лёд, поверхностью. Плащ мокро хлопал по лодыжкам; вода стекала с капюшона и накидки, пока валяная шерсть не стала насквозь мокрым бременем. Опустив голову, сгорбив плечи против хлещущего дождя, она впала в ритм — ставить одну ногу перед другой в бездумном страдании.

Черт побери, до чего ей не хватало кобылы — и не только потому, что та не убежала бы далеко; нет, ей просто не хватало её общества.

Она вздохнула. Становишься сентиментальной, Гердельда? Назовёшь следующую лошадь Нарциссом или Одуванчиком, может?

По мере того как тянулся день, тревога колола, пока нутро не заныло от неё. Тропа была слишком узкой, слишком замкнутой для муловой дороги, хотя время от времени она и видела отпечаток ноги или след подковы в грязи. Она брела дальше, не в силах определить направление, — небо было равномерно серым.

Когда кто-то крикнул впереди, она так погрузилась в мрачное приятие холодного неуюта, что лишь мгновение спустя замерла как вкопанная, вздёрнув голову и вслушиваясь. Ритмичный чонк-чонк-чонк топора по дереву достиг её ушей сквозь дробь дождя. Дровосеки работают в такую погоду? Более чем странно.

Вся настороже, но чувствуя себя беззащитной на тропе, она пробралась между деревьями на звук. Заржала лошадь, ей ответила другая. Порывы ветра выхватывали разрозненные слова и доносили их бессмысленными слогами. Она стянула капюшон, чтобы лучше слышать, когда дождь стих, и ужаснулась, услышав впереди не пару человек, а многих. Она металась от ствола к стволу, пока не получила лучший обзор долины внизу.

Повсюду были люди и лошади.

Она втянула глубокий успокаивающий вдох. Не паникуй. Ты не знаешь наверняка, кто они. Может, они безвредны.

Прижавшись к дереву, полускрытая подлеском, она наблюдала. Это был не временный лагерь на ночь. Эти люди поставили палатки и навесы из веток, сложили настоящие очаги из камней и земли, нарубили и сложили дрова. Она заметила копья, составленные, как снопы для просушки, мельком увидела лагерные костры среди деревьев и лошадей, привязанных на выпас через промежутки. Эти люди пробыли здесь слишком долго, чтобы быть теми, кто убил отца Перри. Это была другая группа копейщиков — возможно, две сотни. Все носили мундиры одинакового тёмно-серого цвета, хотя штаны различались по крою и были пёстрее по расцветке.

Тропа, по которой она шла, спускалась к реке — слишком быстрой, чтобы пересечь без моста, и это упущение теперь исправлялось. Лошади таскали срубленные брёвна; солдаты орудовали молотами и топорами. Мост не только строился — он был близок к завершению.

Черт побери, — подумала она с внезапным осознанием. Где-то там, позади, я сошла с главной дороги. Там наверняка был мост. Её сбил дождь, она слепо шла по следам ног и копыт. Их часовые — если вообще её заметили — должно быть, приняли её промокшую фигуру с самодельным тюком за одного из своих сборщиков дров.

Взгляд её двинулся дальше и зацепился за то, чего она не заметила вначале. Два тела лежали у костра, ни одно не в сером мундире. Одно, кажется, без головы.

О, чума. О, провалиться им.

Простые люди, решила она: несчастные, оказавшиеся не в том месте не в то время. Лесорубы или обручники, быть может, собиравшие дерево. Или охотники. Люди, занятые обычными делами, как отец Перегрина, — втянутые в большой заговор, о котором они и не ведали.

Хуже того, эти копейщики вполне могли ждать прибытия убийц просителя. Если она повернёт назад, то может встретить тот второй отряд лицом к лицу — а она знала, что тогда случится. Те тела внизу говорили ей об этом.

Будь ты проклята за дуру, удача и впрямь иссякла, Гердельда Брантхельд. Что теперь делать?

Той ночью Гердельда устроилась на ночлег достаточно далеко, чтобы считать себя в безопасности, а наутро двинулась вниз по течению искать другой способ переправы. Пришлось признать поражение, когда река вошла в область ущелий и высоких скал.

Мрачная мыслями, она прошла обратно мимо лагеря копейщиков. Обогнула внешний периметр часовых и снова выбралась на тропу с другой стороны. На закате она свернулась тугим клубком в спальнике для очередной холодной ночи.

Звуки вырвали её из дрёмы в насторожённость: лошади, звяканье сбруи, случайное ругательство. Осторожно она подняла голову, чтобы увидеть огни, качающиеся среди деревьев. Она лежала неподвижно, наблюдая. Люди брели гуськом по тропе к лагерю, каждый использовал копьё как посох, большинство также вело лошадь, некоторые несли фонари. Она начала считать, пока они проходили мимо.

Спотыкаясь от усталости, гоня лошадей, они пробирались сквозь ночь. Вокруг неё лес всё ещё капал и сочился водой, хотя дождь прекратился. Время от времени тихий шорох напоминал, что вокруг есть и другие существа. Ёж, быть может, или крот, роющий нору.

Длинная вереница брела дальше. Она догадалась, что это люди, убившие отца Перегрина, и порадовалась, видя, как они измотаны. Путь через высокогорье, что они избрали, был долог и труден. И погода скверная. Они спали под открытым небом и охотились ради мяса. А лошади? Очевидно, выпаса для них было мало.

Последние пешие растянулись — хромая, изнурённые. Тучи немного поредели, и лунный свет сделал ночь менее беспросветной. К тому времени, как она убедилась, что больше никто не идёт, она насчитала девяносто восемь человек и восемьдесят пять лошадей, включая вьючных, связанных вместе. Скоро толпа усталых, измученных людей смешается с людьми в лагере впереди — вероятно, незнакомцами друг для друга. Она жёстко улыбнулась, сворачивая спальник; она узнавала возможность, когда видела её.

Только она собралась закинуть тюк на спину, как ей почудился мягкий шёпот шагов где-то во тьме. Нервная, напуганная собственными страхами, она застыла на месте, взгляд перебегал от одного движения к другому — не важно, был ли это дрожащий лист или дробь капель с древесной кроны.

Немного погодя она уверилась, что кто-то идёт — отставший, чьи усталые ноги спотыкались и волочились по мокрой листве под ногами. Она отодвинулась от тюка и прижалась телом к стволу.

Тёмная фигура обрела форму, двигаясь медленно. Она достала кинжал, хотя намеревалась позволить человеку пройти нетронутым. Он поравнялся с ней и остановился — невысокий малый в просторном плаще. Без лошади, без фонаря.

Она замерла. Её наполовину скрывал ствол, но, может, он заметил её, когда она сходила с тропы. Что теперь?

Он заговорил, и голос его дрогнул.

— Кто… кто здесь?

Она стояла недвижимо, ошеломлённая.

Разорви меня черти. Перри.

Он и вправду шёл за проклятыми копейщиками. Она выступила на тропу, руки в боки, чтобы встретить его лицом к лицу.

— Какого маринованного чёрта ты здесь делаешь? Я оставила тебя у святилища! И как, во имя грязи, ты узнал, что я не одна из копейщиков?

— Ну, я знаю, что вы не из этих дегтярных, разве нет?

— Но я могла быть кем угодно с недружелюбными намерениями!

— Наверное. Но я подумал: кто тут не дегтярный — в такой же опасности, как и я, и это делает его другом.

— Ты прошёл весь этот путь пешком? Ты дурак? Раненый, как ты был?

— Красный Трилистник хорошо меня исцелил, так что я ушёл. Шёл за скверной.

— Глупец! Зачем? Чего ты надеешься достичь — один мальчишка против сотни копейщиков?

— Я уже убил одного.

Она уставилась на него,застыв от потрясения.

— Зарезал его собственным клинком, когда они бросили его, потому что он захворал. — Тон его был плоским, будто он говорил о чём-то, что не имело настоящего значения. — Потом украл его еду. И его плащ.

Ох, Создатель помоги. Он всего лишь ребёнок.

— Они заслуживают смерти. Все до единого.

— Ну да, возможно. Но ты не можешь убить их всех.

— Может, и нет. Но что ещё мне делать? Сперва я сильно отставал. Думал, никогда не догоню, особенно когда кости болели ужасно. Но они оставляют свой след как помёт, и их очень легко найти, особенно когда грязь затрудняла ход лошадей. Под конец я летел со свистом по сравнению с ними. Так что догнал. Для чего ещё мне было дано колдовство, как не для охоты на них?

В этом был резон. Кто мог понять «зачем» колдовства, дарованного Создателем?

— Я думаю… думаю, тебе лучше поспорить об этом с клириком, не со мной. Пока — никаких убийств. Разве что вопрос жизни и смерти. Нашей жизни или смерти, понял?

— Так что мы будем делать теперь?

— Мы?

Он молчал.

Черт побери. Видимо, и вправду «мы».

Она глубоко вздохнула и собрала мысли.

— Мне нужна лошадь, — сказала она. — Я потеряла свою. На самом деле нам нужны две лошади. Мы воспользуемся неразберихой, которая будет, когда отряд, за которым ты шёл, встретится с отрядом, что стоит лагерем впереди. Если кто увидит нас, при удаче нас примут за людей из другого отряда.

— Мы украдём двух лошадей.

— Именно так, — согласилась она.

— Я могу помочь. Я очень хорош в прятках. Я всегда знаю, где они.

— Да, верно, знаешь, не так ли? Ты чуешь их на вкус. — Ей хотелось плакать за него. Вместо этого она сказала: — Отдохнём здесь немного, пока они не разберутся.

— У вас есть что поесть? — спросил он, садясь на ближнее бревно с вздохом облегчения. — Я умираю с голоду.

Она порылась в тюке и дала ему кусок сыра и полоски солёного мяса.

— Что ты ел? — спросила она, глядя, как он запихивает еду в рот.

— Крал, — пробормотал он с набитым ртом.

— У них?

Он хмыкнул в знак согласия.

— Ты страшно рисковал.

Он покачал головой.

— Не я. Сами увидите.

— Ладно, — сказала она, — когда мы подойдём близко к кому-то из них, ты предупредишь меня. Не хочу сюрпризов. Ты должен показать, насколько хорошо это твоё колдовство.

Он немного помолчал, пока ел, потом сказал:

— Знаете, прокуратор Гердельда, мне оно не очень нравится. Меня мутит каждый раз, когда я подхожу близко к ним. Эта грязная скверна на них…

Она села рядом и обняла его за плечи.

— Это твоё умение может спасти наши жизни сегодня ночью.

— Тогда, наверное, оно того стоит, — сказал он, но тон был мрачным.

Ей стало дурно. Иногда она удивлялась Создателю.

— Они не очень-то выставляют стражу. Этой тропой мало пользуются, и они всё равно никого не боятся.

— Кто они? Вы так и не сказали. Я слышал, как эти говорили, что встречаются с людьми из Восточной Денвы. Тренировка, говорили. — Он оторвал ещё кусок чёрствого хлеба и жадно жевал. — Тренировка для чего?

— В солдаты, я полагаю.

— Воевать с кем?

— С шенатским народом. С шенатскими верованиями. — Она вздохнула. — Я правда не знаю, Перри. Но я собираюсь предупредить Верховную.

— Её армия сможет сразиться с ними.

Вот только у Филлирель не было армии.

Когда она промолчала, он добавил:

— Я вступлю в её солдаты.

— Ты и я оба, — сухо сказала она. — Я возьму тебя с собой. А пока мы отдохнём прямо здесь пару часов. Затем украдём лошадей и бежим. Хотелось бы только, чтобы это было так же просто, как звучит.

— Я знаю дорогу, — сказал он. — Мы — пап и я — ходили от Дуба на Облаках к пограничному парому раз в год. Поворот примерно в шести или семи милях назад. Но эта тропа тоже возвращается к главной дороге. Мы могли бы пойти прямо через реку. Там есть брод.

— Уже нет. Слишком мокро. Но теперь есть мост.

— Они все спят, кроме стражи, — сказал Перри. Тон его, жёсткий, был леденяще холоден.

Они были в каких-то пятидесяти шагах от первых палаток копейщиков, но Гердельда не боялась, что их услышат: постоянный гул реки, нырявшей под мост, поглощал все прочие звуки.

— У всех у них дёготная метка? — спросила она.

— Да. Большинство спит, кроме стражи. Я могу сказать, где они. — Ответ его был уверен.

Потрясённая, она спросила:

— Ты можешь сказать, что они делают, даже не видя их?

— Они же дегтярные! Стража стоит, так что их легко отличить.

— Не думаю, что ты можешь чуять лошадей.

— Нет, конечно. Но вот что могу сказать: нам нельзя брать лошадей тех, за кем я шёл. Они очень плохо с ними обращались. Не давали пастись, почти не давали овса. Думаю, они упадут замертво, не пройдя и мили.

— В таком случае поищем пару других. — Она указала направо. — Там коновязь у речного берега. Ты можешь провести нас туда так, чтобы нас не заметила стража, или мне придётся кого-то убить?

— О, мы уже глубоко внутри кольца стражи, — беззаботно сказал он. — Мы миновали их ещё давно.

Её всю прошибло холодом. И он ничего не сказал? Создатель всемогущий.

— Единственные, о ком нам надо беспокоиться, — это двое вон там. — Он показал. — Не знаю, часовые ли они. Сидят рядом друг с другом, будто на стульях.

— Как далеко?

— В двух сотнях шагов.

Это помещало их на середину реки.

— А, тогда, думаю, они сидят на краю готового моста, свесив ноги.

— Мы могли бы убить их и сбросить в реку, — предложил он. Голос его звучал бодро. — Легче и ближе, — сказал он.

Чума, двенадцатилетний мальчишка не должен радоваться мысли об убийстве.

С внутренним вздохом она признала, что он мог быть прав — и в том, и в другом. Вести лошадей сквозь подлесок в темноте было бы кошмаром, особенно когда они, без сомнения, уже встревожены прибытием новых людей.

Черт побери. Как она ненавидела убивать.

— Ладно. Сперва — дело. Крадём животных.

Пробираясь сквозь деревья к коновязи, она благословляла заглушающий всё шум бегущей воды и ветра в ветвях. Лошади толкались, топали и фыркали, выражая раздражение ветром и друг другом. Она не трогала самых беспокойных и отвязала двух пофлегматичнее, вручив ему один повод.

— Кто-нибудь просыпается? — спросила она Перегрина.

— Нет.

— Иди прямо за мной. — Ведя лошадей, они пробрались обратно туда, где оставили вещи. — Оставайся с ними, — сказала она, привязывая их к дереву. — Успокаивай. Я скоро вернусь.

Она вернулась через несколько минут с краденым овсом в попоне.

— Это их порадует, — сказала она, пока лошади фыркали и толкались, добираясь до зерна. — Схожу на разведку за упряжью и припасами. На этот раз пойдёшь со мной. Кажется, я знаю, где их склад, но понадобится помощь нести сёдла.

Люди соорудили трёхстороннее укрытие для припасов и сёдел, используя натянутый холст как крышу и грубо отёсанные колья и ветки как стены. Угол холста отвязался и хлестал на ветру; она вздрагивала каждый раз, когда он щёлкал сам о себя.

Зажжённый фонарь, висящий на шесте, облегчал поиски, но быть освещённой, как павлин на показ, не уменьшало тревоги. Она боялась.

Проклятье, что я сделала, чтобы это заслужить?

Еда для них, овёс для лошадей, упряжь… Она принялась вытаскивать всякую еду, кидая её как попало в тюк, затем схватила несколько седельных сумок и набила их овсом.

— Кто-то идёт!

Перегрин ухватил её за руку, утягивая на землю, даже когда шипел предупреждение. Она упала неловко, рассыпав ношу. Холст хлестал и бился на ветру. Она пригнулась меж мешков и сёдел, Перегрин сгорбился рядом. Он всё ещё держал её за руку мёртвой хваткой, а вторую ладонь прижал ко рту, веля молчать.

Время ползло. Сперва она не слышала ничего, кроме ветра и холста на фоне рёва речной воды, затем кто-то выругался — так близко, что она думала, он наступит на неё. Хватка Перегрина сжалась. Она отчаянно хотела, чтобы он отпустил, — с ним, вцепившимся, как моллюск, она не могла дотянуться до меча.

— Провалиться тебе, слюнявый кусок бабской юбки!

Человек шагнул в свет. Она ждала, что он смотрит на неё, но нет. Он смотрел на хлещущий холст.

— Прыщавые молокососы, что и узла-то завязать не могут ради спасения жизни! — бормотал он сонным голосом. Он потянулся, ухватил свободную верёвку и привязал холст. Она могла бы коснуться его сапога, но он не глянул в её сторону.

Когда он ушёл, она и Перегрин выдохнули одновременно. Она усмехнулась ему — облегчение было острейшим. Они продолжали лежать бок о бок, пока он не кивнул, что всё снова безопасно. Она собрала выбранное снаряжение, затем перекинула по седельной сумке, узде и поводу через каждое седло.

— Думаешь, сможешь нести одно из этих? — спросила она.

В ответ он поднял груду. Она забросила на плечи свой тюк и взяла другое седло.

— Пошли, — сказала она.

Перри смотрел, ёрзая, пока Гердельда седлала и взнуздывала лошадей и распределяла их пожитки как могла между седельными сумками.

— Я разберусь с теми двумя часовыми, — сказала она ему буднично. — Ты сосчитаешь до ста, а потом пойдёшь следом с лошадьми. Думаешь, сможешь?

— Полагаю, да. — По правде, он нервничал рядом с лошадьми. Они были гораздо больше Такера.

— Никаких «полагаю», Перри. Это всерьёз. Ты сможешь?

— Да. Да, конечно смогу.

— Хорошо. Где те двое сейчас? Я даже не вижу их — луна ушла за тучу.

— Они всё ещё сидят. На дальнем конце моста, думаю, лицом вниз по течению.

— Хорошо. Будем надеяться, так и останется. Ты был громадной помощью, Перри. Я благодарна. Если кто поднимет тревогу — мы садимся и скачем так, будто все дьяволы Врага у нас на хвосте. Пересекаем мост, стража не стража. Понял? Держись крепче и просто дай лошади следовать за моей.

Он кивнул.

Она помедлила, потом добавила:

— Если придётся делать это одному — так и сделай. В битве, в конце, ты отвечаешь только за себя. Понял?

Он кивнул, зная, что она говорит также: если он отстанет, она его бросит. Так оно и должно было быть, и он понимал.

Иногда не было лёгкого выбора.

Он стоял между двух лошадей, держа их так, как она показала, и смотрел, как она уходит. Закутанная в плащ, чтобы скрыть отсутствие мундира копейщика, она держалась края тропы. Над головой луна пробилась сквозь марлю облачного покрова.

Время от времени, когда облака прятали луну, она исчезала во тьму, будто её стирали. Это было странно; он привык всегда точно знать, где копейщики и что они делают каждую минуту каждого дня. У них не было от него уединения — никогда. Его осознание Гердельды гораздо больше зависело от зрения и запаха, от его обычных чувств.

Он переключил внимание на двух часовых. Он тоже не видел и не слышал их, но ему это было не нужно; они были для него твёрдыми фигурами. Люди-дёготь, сочащиеся густым злом. Ему было трудно даже думать о них как о людях. Они не были ими — не по-настоящему. Их заразило, их человечность гнила изнутри, оставляя лишь обличье людей — как скорлупу, как покров — на скверне. Они по-прежнему сидели бок о бок, иногда поглядывая на другой берег реки.

Они не ждут беды с этой стороны, — подумал он. — Хорошо.

Он не чувствовал к ним сострадания.

Они не видели, как она подходит.

Они не разговаривали друг с другом; они вообще ничего не делали, просто сидели. Брёвна моста были посыпаны речным песком для ровной поверхности, и шаги её были приглушены — даже без рёва воды.

Если бы они были часовыми в любом отряде солдат, которым она командовала, её ярость на их благодушие была бы бешеной. Вместо этого она была благодарна. Она сбросила плащ с плеч.

Ближний человек уловил движение уголком глаза. Он начал оборачиваться, когда она обрушила на него двуручный удар по шее. Удар сотряс её от запястья до плеча, но она рассчитала его верно. Кромка клинка достала его поперёк горла.

Кровь хлынула чёрным дождём. Он попытался втянуть воздух, но задыхающийся рот не издал ни звука. Он повалился набок. Она подняла сапог и толкнула тело вперёд, так что оно соскользнуло с моста в ревущий поток внизу.

Второй человек вскочил на ноги, в панике, хватаясь за меч. Она сделала выпад, надеясь убить его, прежде чем он придёт в себя. Не в силах вытащить оружие вовремя, он бросился на неё. Он был крупным мужчиной, полным отчаяния, и ударил её чуть выше колен. Она потеряла опору и рухнула навзничь, жёстко. Он запутался в собственном плаще, и мгновение каждый из них судорожно пытался встать раньше другого. Она опередила его на волосок и теперь сжимала горсть песка в кулаке, зачерпнутого с поверхности моста. Ему следовало бы закричать о помощи; вместо этого он вытащил меч. Она использовала этот миг, чтобы швырнуть песок ему в лицо. Когда он отшатнулся с закрытыми глазами, она сделала выпад всем весом за ударом. Его слепой парирующий взмах промахнулся, и её клинок прошёл сквозь жидкую подкладку его куртки в живот. Он распорол ему брюхо, когда тот падал. Кишки вывалились на доски моста, когда он рухнул — тяжесть тела вырвала меч из её руки. Он начал кричать. Она наступила ему на горло. Крики резко оборвались, но он не перестал двигаться. Конечности его дёргались, руки подрагивали.

Звук позади заставил её развернуться в приседе, но это был всего лишь Перегрин. Он подошёл с их лошадьми, и одна, испуганная запахом крови и внутренностей, шарахалась и тянула назад. Она оставила меч, где он был, и бросилась помочь ему, прежде чем поводья вырвутся из его рук. У него хватило ума довериться ей, и он отпустил хватку, чтобы увести вторую лошадь, пока та тоже не испугалась.

Несколько минут она боролась с перепуганным животным, пока оно пыталось вырвать ей руки из суставов, а она бормотала успокоения, которые лошадь, наверное, и не слышала из-за гула воды. Наконец она заставила её стоять смирно, дрожа, и смогла гладить её шею и шептать успокоительную чушь ей в ухо.

Всё это время она смотрела на лагерь, прислушиваясь к звукам тревоги, но ничего не было. Очевидно, крик раненого потонул в рёве реки.

Когда лошадь успокоилась, Перегрин, не сказав ни слова, подал ей поводья второй лошади и подошёл к умирающему. Он нагнулся вытащить её клинок из кровавого месива плоти и кишок, затем отёр его начисто о плащ копейщика. Прежде чем снова выпрямиться, он буднично скатил всё ещё подёргивающееся тело в воду и швырнул его окровавленный плащ следом. Она подавила тошноту.

Подобрав её плащ, Перри принёс его вместе с мечом.

— Не думаю, что кто-то мог услышать крик, — сказал он ей спокойно. — Никто не идёт.

— Залезай в седло. Мы уходим отсюда.

Он неловко вскарабкался на более невозмутимую из двух лошадей, и она нашла время подогнать ему стремена. Взобравшись в седло сама, она пустила лошадь бодрым шагом и мысленно вернулась к итогам их вечерней работы. Две лошади и упряжь украдены, двое пропали, куча крови и требухи на мосту. Ей бы не помешал дождь — смыть улики, но облака расходились, Враг их побери. Она не знала, что копейщики из всего этого заключат, но надеялась, что первый отряд обвинит второй.

С малой толикой удачи и милостью Создателя, к тому времени как копейщики поймут, что что-то не так, она и Перегрин будут иметь солидную фору.

Она обернулась в седле проверить его.

— Я полагаюсь на тебя, — сказала она. — Скажешь, если почуешь, что эти сволочи идут следом.

— Скажу.

— Когда станет достаточно светло, поедем быстрее. Постарайся не упасть.

— Вы… вы могли бы оставить меня. Ну, вам нужно предупредить Верховную, вы говорили…

— Да, говорила. Но, думаю, нам нужны ты и твоё колдовство, парень. Я не сентиментальна, просто думаю, что от тебя больше помощи, чем помехи. Я собираюсь доставить тебя в целости до самого Вавала. Ты встретишься с Верховной Наставницей Филлирель Ридлинг.

И мне интересно, что она подумает о пареньке, которому ещё нет двенадцати, а он может вытащить меч из мужских кишок, не моргнув глазом.

Глава 11

Филлирель Ридлинг пробудилась от спутанного сна о буре к звуку ударов в дверь спальни. Она села прямо, в потрясении. Она не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то считал что-то настолько срочным, чтобы будить её посреди ночи. А это и была середина ночи. Она оставила окно незакрытым, и лунный свет мягко светился сквозь ночной туман.

— Кто там? — спросила она, опуская ноги на пол и нащупывая шерстяную накидку.

— Секретарь Барден.

Нелепый вопрос. Старик был единственным человеком с ключом от её покоев. И всё же сердце её билось слишком быстро, когда она пересекала комнату, так что она взяла мгновение успокоиться, прежде чем открыть дверь.

Двое стояли в приёмной позади Бардена — один из них мальчик лет примерно двенадцати. Филлирель потребовалось мгновение, чтобы узнать женщину рядом с ним. Убого одетая в грязную одежду, с непричёсанными волосами, с лицом в разводах, она пахла потом, конюшней и грязью.

Святой Создатель.

— Прокуратор Брантхельд.

— Ваше преподобие.

Барден уже ковылял по приёмной, зажигая свечи. Он был одет в просторную ночную рубаху, свободный ночной колпак с кисточкой и толстые шерстяные носки. Выглядел он нелепо, но она не находила ничего смешного в выражении его лица. Она перевела внимание на мальчика, нерешительно стоявшего посреди комнаты. Она его не знала, но одного взгляда хватило понять: он грязен, напуган и утомлён настолько, что рухнет в любой миг. Пузырь страха в её груди рос и становился болезненнее.

— Итак, — спросила она ровно, — у меня есть время одеться до казни?

— Только если поторопитесь, — сказала Гердельда тоном, показывавшим, что она не вполне шутит.

Она обернулась к секретарю.

— Барден, заберите этого паренька, кем бы он ни был, отсюда, дайте ему еды, или ванну, или постель — в любом порядке, подходящем его нуждам, — и оставьте нас с Гердельдой поговорить, пока я одеваюсь. И пришлите кого-нибудь с горячим питьём и едой.

Без лишних слов Барден кивнул мальчику, и они вышли из покоев. Филлирель шагнула обратно в спальню, подошла к умывальному столику, ополоснула лицо, промокнула его насухо.

Когда она оделась и вернулась в приёмную, Гердельда уже отстегнула меч и рухнула в самое удобное кресло комнаты.

— Так о чём всё это, Гердельда?

— Это вы велели мне возвращаться в спешке.

— Не помню, чтобы говорила «разбудите меня посреди ночи».

— Ладно. Приду утром.

Она тихо рассмеялась.

— Ах, Гердельда, нет никого похожего на тебя. К делу. Этот мальчик слишком юн, чтобы иметь колдовство, но оно у него есть. Что случилось?

— Мне многое нужно вам рассказать, но пока — вот что: открытие, которое заставило меня попросить Бардена разбудить вас. Когда я спускалась в долину к Вавалу вчера, то услышала шёпот о людях в лесу Вайлмаддер, а Перри — это мальчик, Перегрин Клэри — сказал, что чует там людей с чёрной скверной, о которой говорят хранители святилищ. Это его колдовство.

— Ах. Та самая, что называют меткой Врага.

— Да. Он чует её в воздухе, как он говорит. Я пошла за ним, и точно — мы нашли несколько сотен копейщиков, стоящих лагерем в холмах над городом. Все в серых мундирах. Те, чью речь мы подслушали, говорили со старавальским выговором.

Филлирель плотнее закуталась в накидку.

— Несколько сотен? Это едва ли армия. Здесь более тысячи стражников, чья обязанность — защита Верховного сана.

— Не имеющих военного опыта. Самое большее, что кто-то из них делал, — наверное, утихомиривал пьяного погонщика мулов или ловил карманника. Эти люди в вавальских холмах были дисциплинированной группой, насторожённой и закалённой. У них лошади и копья. Кстати, они были не единственными копейщиками, с кем мы имели несчастье столкнуться, но эти казались лучше всех обученными.

Филлирель слушала, ужасаясь, пока Гердельда описывала всё, что случилось с Перегрином и ею самой с тех пор, как она покинула Твайт.

— Я считаю, те, более ранние люди были новобранцами, которых собирали для обучения. Не то что группа, найденная нами вчера. Они могут быть здесь, чтобы убить вас. Бьюсь об заклад — Валериан Фокс во всё это по уши влез своим гнусным носом.

— Ты знала, что он здесь, в Вавале?

— Он здесь? Зачем?

— Встретиться со мной. У меня назначена встреча с нашим возлюбленным премьером завтра утром, по его просьбе.

— О! — Гердельда вытаращилась. — Вы уже знали об этих копейщиках в холмах за городом?

— Местный хранитель святилища прислал весть. Фокс, конечно, с ними открыто не связан. Они не носят знаков различия. Подозреваю, он будет отрицать любую связь, если спросят.

Лицо Гердельды потемнело в мрачный взгляд.

— Вам стоит подумать об убийстве премьера Фокса.

— Да? — Она подняла бровь. — Что, по-твоему, сказал бы на это король Эдвейн? И нет, я также не пошлю роту аркебузиров сражаться с этими копейщиками. Вера не одобряет убийств и войны. Для юриста ты бываешь тревожно кровожадной. Я даже не могу обвинить Фокса, потому что у меня нет ни клочка улик, что он замешан в чём-топреступном.

— Я думала, Ардан Рампион нашёл доказательства, когда обыскивал Дом Веры в Тросселе.

— В лучшем случае обрывочные. Достаточно для меня, правда, но недостаточно для короля. В худшем случае — какие бы доказательства ни были, Фокс наверняка уничтожил их, когда понял, что Ардан там побывал. Я не могу напасть на Фокса открыто. Он был назначен королём Эдвейном и всё ещё им поддерживается.

— Премьер — это яд, и вы не должны идти на эту встречу.

— Не должна? — Настал её черёд мрачнеть, но Гердельда намёка не поняла.

— Отошлите его без аудиенции. Он явно хочет, чтобы вы знали о тех копейщиках, что сидят у вашего порога. Он хочет запугать вас, чтобы вы дали ему эту аудиенцию или пошли на уступки — что-то в этом роде!

— Гердельда Брантхельд, ты мой агент по правовым вопросам, а не мой политический советник и уж тем более не военный. Какой была бы я Верховной, если бы бежала, как кролик, когда лис стучится в мою дверь, особенно если этот лис — ардрайнский премьер? Я не смогла бы сохранить никакого доверия, если бы вела себя столь трусливо.

— Почему он приходит, имея за спиной солдат? — Гердельда размахивала руками, и запах пота и грязи плыл по комнате сильнее. — Они всего в десяти милях от городских стен. Завтра они могут оказаться ближе. К полудню вы можете быть мертвы.

— Если Фокс хочет узурпировать пост Верховной, я предпочту, чтобы он начал своё правление с моего публичного убийства, а не с моего отречения от долга. Тогда он по крайней мере будет выглядеть виновным хоть в чём-то.

Кто-то постучал в дверь, и она поднялась.

— Это еда и питьё. Можешь ввести меня в подробности за едой. И потом, я надеюсь, у тебя найдётся время принять ванну.

Гердельда клевала еду и осушила бо́льшую часть кувшина сидра, описывая всё, что узнала в Ардрайне и Восточной Денве. Когда она закончила, Филлирель подалась вперёд и задала вопрос, который мучил её уже больше года.

— Почему эти люди — копейщики — оставляют свои дома и своих любимых? Не за одну-единственную монету, я уверена. Это лишь приманка, чтобы заставить слушать. Ты видела их, Гердельда. Как это случилось?

— Мы — то есть Перегрин — иногда подслушивали копейщиков, когда они говорили между собой. Они никогда не упоминали, что делают или зачем. Они никогда не говорили о доме или вообще о чём-то, кроме следующей еды, или больной лошади, или разве что ругали погоду. Они не были нормальными. Они не сидели вокруг костра, рассказывая скабрёзные истории. То же самое было, когда я видела тех, кого завербовали на деревенском лугу в Игольном Вереске. Как будто они были…

— Продолжай.

— Заколдованы. — Она фыркнула, будто сама не верила, что сказала это. — Может Враг так делать?

— Конечно нет. Ну, не с теми, кто следует Вере. Искушать, возможно. Но превращать человека в то, чем он не является, — нет.

— Ну, если хотите моё мнение, что-то именно это и сделало. Или кто-то. Например, Фокс.

— Один человек? Вербующий от Ардрайна до Стараваля? Гердельда, когда я в последний раз видела премьера, он всё ещё был всего лишь одним лицом.

— У него большая семья, — указала Гердельда.

— Владения Фоксов велики, это верно. Они управляются, насколько я могла выяснить, служителями. Я вообще никогда не встречала никого, кто сказал бы мне, что он член семьи. А ты?

— Возможно, тот вербовщик?

— Но он не назвался Фоксом.

— Нет. У вас есть люди, расследующие семью?

— Есть. Поразительно трудно что-либо узнать. Идея, что этот Перегрин может узнавать этих копейщиков, меня, однако, интригует. Я хочу, чтобы он встретился с Валерианом Фоксом.

— Вы намерены провести эту встречу?

— Моя единственная возможная победа — выставить Фокса дурно в глазах истинно верующих, и, кажется, я знаю, как посеять для этого семена.

— Позволив себя убить?

Она проглотила раздражение на Гердельду и мягко сказала:

— Я правда не думаю, что он убьёт меня в моём собственном зале аудиенций. Это заставило бы других, включая короля Эдвейна, задуматься о его амбициях и мотивах. Кроме того, я хочу поговорить с ним. Я хочу знать, что он замышляет.

Гердельда фыркнула.

— Думаете, он скажет вам, что планирует?

— Всё дело в том, чтобы задавать правильные вопросы. Гердельда, я скажу тебе кое-что, что говорила только двоим, и один из них не знает всего, что можно знать. Ты когда-нибудь задавалась вопросом, какое у меня колдовство?

— Конечно! Едва ли найдётся человек во всём Вавале, который не задавался бы этим в то или иное время. Самая популярная догадка — что вы читаете мысли, потому что у вас сверхъестественная способность знать слишком многое.

— Многое из этого проистекает из знаний, которые я получаю от моих многочисленных агентов. Однако моё колдовство помогает. У меня есть способность знать общую суть чьих-то мыслей, когда они говорят со мной, — особенно если эти мысли относятся к чему-то важному для меня. Например, я знаю, что ты боишься за мою безопасность. Знаю, что, когда ты говоришь о Фоксе, он тревожит тебя глубоко. Когда говоришь о Перри, ты одновременно защитница и раздражена. Если бы ты сознательно лгала мне о чём-то важном, я бы знала. Ложь в разговоре для меня — как… языки пламени, вырывающиеся из углей в камине. С другой стороны, если бы твои мысли блуждали о каком-нибудь красавчике, с которым ты хотела бы лечь в постель завтра, я бы понятия не имела, потому что это для меня неважно.

Гердельда открыла рот, чтобы ответить, потом снова закрыла. Прошла долгая тишина, прежде чем она сказала:

— Это очень… обескураживает.

— Согласна. Это удобно, потому что часто говорит мне не только о том, лжёт ли кто-то мне, но и насколько важна эта ложь. Признаю, однако, что это довольно неуютное колдовство. Не хочу, чтобы ты кому-то о нём упоминала.

— Нет.

— К несчастью, разум Фокса для меня закрыт, и всегда был. Представь себе: из всех людей, что я встретила с того дня, как получила своё колдовство, он единственный, кого я не могу прочесть. К счастью, похоже, ты доставила в мои руки как раз подходящий инструмент.

— Чт… Перегрин — не оружие! Он паренёк, который побывал в глубочайшей муке ужаса и всё ещё выкарабкивается обратно…

— Мы все — оружие в этой войне. Зачем ему было даровано колдовство, если не использовать его? Я использую твоего паренька в служении Создателю.

— Он не мой «кто-то». Я не нянька, но я думаю, ему нужна забота. Он не проронил ни слезинки по отцу, насколько я знаю, ни разу. У него… у него леденящая кровь холодность, что нездорова для мальчика его лет. Ваше преподобие, этот мальчик вытащил отрубленные ступни своего отца из сапог, чтобы носить их. Он видел обглоданные рёбра отца, брошенные наземь людьми, которые его съели.

Она произнесла, намеренно холодно:

— Колдовство даруется Создателем ради цели. Мне совершенно очевидно, что Создатель позаботился о том, чтобы твой Перегрин прибыл точно в нужное время.

— Он здесь, потому что я терпела, убивала, крала и сражалась, чтобы доставить его сюда. А он прошёл через ад, лишённый Создателя, по пути к тому, чтобы стать тем, что он есть. Если это способ Создателя вершить дела…

— Я не хочу сейчас вступать в религиозную дискуссию о доктринальных толкованиях, спасибо, Гердельда. Я хочу, чтобы он взглянул на премьера и сказал нам, что видит. А затем вы с ним отправитесь в Ловир.

Это наконец остановило её. Она помолчала, потом спросила:

— Вы хотите искать помощи у регала Вильмара?

— Возможно, позже. Но есть другое дело, которое заботит меня в первую очередь. У меня было сообщение от Ардана, доставленное несколько необычным способом. Есть вероятность, что мне понадобится совершить… клерикальный визит в Устгринд, чтобы навестить регала, регалу и принца-регала. Однако я хочу, чтобы сперва вы с Перегрином взглянули на это дело. Тогда мне нужно будет знать, необходим ли такой визит с моей стороны.

— Вы хотите послать меня к ловирскому двору? — Взгляд, которым Гердельда одарила её, говорил, что та считает идею по меньшей мере странной.

— О, ты ещё ничего не слышала, — сказала Филлирель. — Я расскажу тебе о паре королевских близнецов и о договоре, заключённом между Воллендорнами и Врагом. Затем — о кинжале ласкара, о золотых плюмажах и о письме, присланном мне птицей…

К тому времени, как она закончила объяснять полчаса спустя, Гердельда глядела на неё так, будто у неё выросло две головы.

Филлирель ждала.

— Дайте-ка уяснить, правильно ли я поняла, — медленно произнесла Гердельда. — Последние четыреста лет регалы отдают указания убивать младенцев-близнецов, потому что Враг использует их как прислужников, называемых дьявольским отродьем, — право, дарованное Врагу этими самыми регалами. Не думаю, что когда-либо слышала о чём-то более омерзительно гнусном. Или нелепом!

— Это, конечно, не слишком правдоподобно, — признала она. — Скажу тебе вот что, но больше никому: у меня всегда были серьёзные сомнения в действительном существовании Врага. Однако здесь творится нечто… злое… что нужно расследовать. Я хочу, чтобы ты в этом разобралась. С Перегрином.

День шёл, и Гердельда испробовала несколько разных доводов, но ничто из сказанного не могло заставить Верховную изменить решение о встрече с премьером Валерианом Фоксом. В душе, однако, ей пришлось признать, что дотошное планирование Филлирель гарантировало: её не убьют, по крайней мере во время самой встречи.

Командир Вавальской Стражи устроил церемониальный почётный караул вдоль стен зала аудиенций — каждый человек держал пику. Приглашениябыли разосланы всем послам Хранимого Полушария, а также местному духовенству и местным хранителям святилищ, не говоря уже о всех нотаблях Вавала. Поскольку большинство приглашённых приняли приглашение и многие из них, по обычаю, должны были привести секретарей или писцов, число присутствующих обещало быть значительным. Некоторые из них обладали колдовством. Только безрассудный человек отважился бы на насилие против особы Верховной перед такой аудиторией. И всё же Гердельда продолжала тревожиться.

— Достаточно было бы одного человека, — сказала она Филлирель тем утром, пока они готовили детали, — кого-то, кто готов пожертвовать жизнью. Один-единственный — вонзить нож меж ваших рёбер. Вы падаете публично, трагически убитая безумцем, — и кто же тот благородный муж, что выступит в пролом, полный озабоченности и столь удобно оказавшийся под рукой, вне сомнений клянящийся немедленно отомстить убийце? Премьер Фокс. Не успеешь оглянуться — убийца мёртв, копейщики Фокса на улицах Вавала якобы для сохранения спокойствия, и путь свободен для избрания Фокса новым Верховным. Только вы уже не узнаете — потому что будете мертвы.

Филлирель смотрела на неё задумчиво, склонив голову.

— Иногда я думаю, что делает изучение права с разумом нормального человека. Часто ли тебе приходят в голову столь замысловатые заговоры?

— Только когда заслуженно. И вы не можете сказать, что не обдумывали этого или чего-то подобного, — я вам не верю.

— Фокс ещё далеко не готов захватить власть, но предположим, ты права. Кажется, у нас есть идеальное решение. Ты и Перегрин будете ждать у входа в зал. Каждый, кто войдёт — от моих личных слуг и стражи до каждого гостя, — должен войти через те же двери. Каждый главный гость должен будет на мгновение задержаться там, чтобы объявили его имя и звание. Перегрин сможет сказать тебе, есть ли среди них его люди с дёготным сердцем. Ты подашь знак моей страже не пускать любого, на кого он укажет.

Тогда Гердельда вздохнула немного свободнее, особенно когда Филлирель пригласила гостей прибыть раньше, чем была назначена встреча, — так что, когда премьер явится со своим штатом, он окажется перед залом, полным людей.

— А другие входы в здание — через кухни и тому подобное?

— Не унижай меня снисхождением, прокуратор! Стражники будут на посту. Никто не войдёт. Доставки оставляются и обыскиваются. Довольна?

Гердельда, подобающе усмиренная, разыскала Перегрина — теперь сытого и отдохнувшего — и спросила, сможет ли он выполнить свою часть. Он поглядел удивлённо, что она вообще спрашивает.

— Конечно, — сказал он.

— Я устрою так, чтобы с потолка свисали знамёна, за которыми мы сможем прятаться, с прорезью, чтобы смотреть. Несколько вавальских стражников встанут прямо перед нами, готовые помочь.

— Мне не нужно видеть дегтярных, чтобы знать их. Надеюсь, некоторые из них попытаются войти во дворец. Я хочу, чтобы они попытались. Тогда их можно будет убить.

Перри, ты нравился бы мне куда больше, если бы не был таким — таким холодным в своей кровожадности… Вслух она сказала:

— Премьер Валериан Фокс может быть одним из твоих дегтярных. Если да — не поднимай шума, просто тихо скажи мне, и я дам знак Верховной. Он не должен получить предупреждения, что мы знаем, кто он есть. Это важно, Перри. Никакие стражники не набросятся на премьера. По крайней мере, пока. Ты понимаешь?

— Не очень. Но мой пап однажды сказал, что некоторые люди слишком могущественны, чтобы бросать им вызов. Это вы имеете в виду?

— Да, полагаю, да. — Больное чувство в её желудке всколыхнулось.

— Это неправильно. Но я сделаю, как вы говорите.

Она подавила вздох — что делала, казалось, часто, когда говорила с Перегрином.

Перри смотрел из-за знамён и вспоминал другое время — когда мама и папа были живы. Ветреный день на городском лугу. Парень постарше дал ему подержать бечёвку своего змея. Он не знал, чего ожидать, но теперь помнил, что чувствовал: трепет от вибрации бечёвки, когда она пульсировала и дрожала, как живое существо, страх, что может не хватить сил удержать, переполненность чувством ответственности — и напряжение возбуждения. Вот что он чувствовал сейчас, пока ждал, — с одной разницей.

Теперь все эти чувства находились под покровом льда, и он славил перемену. Это часть моего колдовства.

Он не хотел, чтобы этот лёд когда-либо растаял, потому что тогда он снова почувствует то, что чувствовал, когда увидел папины ступни, всё ещё в сапогах…

По пути в Вавал он привык к дегтярным — к их внутренней смоляной тьме, к тому, как они пугали и наполняли его туманом ужаса, напоминая ему больше бездумных диких зверей, чем разумных людей. Но он мог справляться с этим, потому что страх был заключён подо льдом, аккуратно пленён, так что не мог схватить его за горло.

Он смотрел, как гости прибывают во дворец Верховной, и дивился богатству одежд, дородству перекормленных тел, раскрашенным лицам, блеску драгоценностей. Были и простые люди, конечно. Даже хранители святилищ. Одна из них, высокая женщина с кожей, похожей на мятый шёлк, подошла и уставилась на него сквозь щель меж знамёнами. Потом подмигнула и прошла дальше.

— Ещё ничего? — спросила Гердельда.

— Нет. Не понимаю только, зачем некоторым надевать эти роскошные платья. Разве им не неудобно?

Гердельда глянула на свою простую одежду. Её единственной уступкой случаю было начистить сапоги до безупречного блеска.

— Уверена, что неудобно. Но с другой стороны, они бы не поняли, почему я предпочитаю удобство.

— Ну, это и разумнее тоже. В платье, как у той женщины в голубом, не сможешь драться. А в башмаках, как у того мужчины в чёрно-красную полоску, не убежишь.

Она положила руку ему на плечо.

— Секретарь Барден только что дал знак — Фокс идёт.

Она не сводила глаз с секретаря там, где он стоял в вестибюле, глядя в сторону главного входа.

Перри почувствовал присутствие и сморщился.

— Дегтярный, — прошептал он. — Высокий в центре. Это Фокс?

Она кивнула.

Пока премьер проходил мимо, он чувствовал, как самообладание ускользает. Этот человек не напоминал ему животное вовсе. Фокс был силой, насыщавшей воздух вокруг грубой мощью.

Если он посмотрит на меня, я умру.

Гердельда подала условный знак капитану Стражи, который должен был передать его Верховной. Затем глянула вниз на него.

— Ты в порядке?

Нет, не в порядке. Он попытался объяснить.

— Он больше, чем дегтярный. Он… дыра, настолько чёрная, что у неё нет конца. Как глядеть в колодец и не видеть дна.

Она глянула на него искоса, с сомнением, не понимая — не больше, чем он.

— Подождите, — сказал он. — Идёт ещё один. Из свиты премьера.

— Можешь сказать, кто?

Этот человек был самым неприметным из всех, одетый в одежду слуги, семенил позади, опустив голову.

На этот раз Гердельда выступила из-за знамён и заговорила с капитаном.

Всё было проделано очень чисто. В один миг человек следовал за свитой премьера, в следующий — его отсекла группа людей, одетых дворцовыми слугами и вдруг выступивших из-за знамён и гобеленов. Его увели, и никто из свиты премьера не заметил его исчезновения.

Перри должен был чувствовать удовлетворение. Вместо этого в груди был ком, который не уходил.

Шагая сквозь толпу, расчищая путь прямо к тому месту, где Филлирель сидела на троне Верховной в одном конце зала, Фокс носил выражение, которое она узнала. Она не видела его с церемонии его посвящения в премьеры Ардрайна, но тонкости его гнева были знакомы: мрачная линия бровей, гладкий, плоский взгляд, который у любого другого мог бы означать безразличие. Она знала, о чём он говорит. Он планировал её унижение — или хуже. Его переиграли, и он будет искать мести.

— Я полагал, у нас будет тихий конфиденциальный разговор, ваше преподобие, — сказал он, подойдя к ней, не делая усилий смягчить тон. Он хотел быть услышанным. — Вместо этого вы превратили это в подобие ярмарочного карнавала.

— Разве не повод для праздника, когда премьер Ардрайна приходит засвидетельствовать почтение Верховной Наставнице Веры?

— Нет здесь никакого почтения, как вам, я уверен, известно.

Потрясение пробежало сквозь тишину зала, видимое на лицах слушавших, слышимое в их вздохах.

Филлирель улыбнулась благостно — или, по крайней мере, надеялась, что так.

— Что бы вы ни думали обо мне лично, вы обязаны почтением сану, который я занимаю. — Она протянула руку и сопроводила жест сладкой улыбкой прощения. — Почтение, ваше высокопреосвященство.

Фокс колебался достаточно долго, чтобы быть грубым. Затем он встал на одно колено и взял её руку для поцелуя. Губы его едва нависли над её костяшками. Он не ждал, пока она отдёрнет руку, но уронил её и встал.

— Я не могу оказывать почтение женщине, которая послала богохульника быть советником юной принцессы. Я не могу оказывать почтение женщине, чьё правление в сане Верховной видело возрождение примордиальной ереси и стольких клириков, умирающих от Рогатой Смерти. Я не могу оказывать почтение женщине, которая показывает своё предпочтение Пути Дуба перед Путём Потока и которая предпочитает и то и другое — воле Создателя и верховенству Веры над старыми путями.

Все в зале стояли недвижимо, в полном безмолвии.

Тогда Филлирель резко поднялась на ноги, и по залу пронёсся потрясённый вдох. Поскольку трон стоял на возвышении, Фокс был вынужден смотреть вверх, в то время как она казалась выше и царственнее. По причуде акустики голос её разносился, слова были ясны всем собравшимся.

— Я всего лишь смиренная клирик, ваше высокопреосвященство, — женщина без высокопреосвященства, в сущности. Всего лишь та, что служит Создателю со смирением и приятием. Если вы знаете способ остановить распространение Рогатой Смерти, то как же случилось, что хранители святилищ умирали в Ардрайне под вашим личным попечением? И если я действительно проявляю предпочтение против Пути Потока, почему я не получала жалоб из Ловира, где Поток — сердце их веры? Но не подобает нам спорить в этом августейшем собрании. Мы удалимся в мой кабинет, чтобы обсудить эти вопросы.

Она оглядела зал. В дальних входных дверях стояла Гердельда Брантхельд. Когда их взгляды встретились, Гердельда положила руку на середину груди, подтверждая предупреждение капитана несколькими мгновениями ранее.

Сердце Филлирель перевернулось. Провалиться тебе, Валериан Фокс, ублюдок. Ты и вправду один из дегтярных Перегрина.

— Почтенные гости, — продолжила она спокойным голосом, — сейчас подадут угощение. Прошу вас, насладитесь гостеприимством моего дома, пока мы с премьером уладим наши разногласия.

Она не ждала согласия Фокса или его отсутствия. Она поплыла к дверям своего рабочего кабинета, плечи назад, подбородок вверх. Её стража открыла двери, и она задержалась там, сделав жест рукой, приглашая премьера перед собой. Он не двинулся, но когда она пригвоздила его взглядом, он пожал плечами и прошёл в двери впереди неё. Члены его штата двинулись за ним, но она знаком велела страже захлопнуть двери перед их лицами.

— Итак, — сказала она холодно, — теперь мы можем отбросить все притворства, Фокс. Можете не быть никем иным, кроме как амбициозным, бессовестным человеком, каким вы являетесь.

— Как, даже не пригласите сесть?

Она не удостоила это ответом, сказав вместо этого:

— Как долго, по-вашему, правители этих земель позволят вам строить армию?

— Вам, я полагаю, будет трудно доказать, что я делаю что-либо подобное. Эти копейщики, собирающиеся по всему Хранимому Полушарию, — всего лишь стихийное крестьянское восстание в ответ на общественные проблемы и религиозные ереси. Даже их особое избранное оружие — копьё — восходит к голодным бунтам трёхсотлетней давности.

— Не держите меня за дуру.

Он пожал плечами.

— Я ни в чём не признаюсь. Это вы говорите, что они связаны со мной. — Губы его изогнулись в улыбке.

— Не можете же вы думать, что регал Вильмар или король Эдвейн позволят вам усидеть на троне Верховной после незаконного вторжения. По сути, всё Хранимое Полушарие было бы недовольно. Верховный должен видеться беспристрастным и миролюбивым. Что мне хотелось бы знать — так это почему вы вообще решили служить Врагу.

— С чего вы это взяли! — Смех его был смехом искреннего веселья. — Враг? Как по-детски! Враг, конечно же, плод людского воображения. Я не служу никому. Даже Создателю. Всё это — иллюзия, разве вы не знаете?

Он наклонился к ней, и, совершенно охваченная отвращением, она отступила на шаг назад. На короткий миг ей почудилось, что она вдыхает пламя и лёгкие её наполняются чем-то липким, смолистым, полным ужаса…

Она сделала ещё шаг прочь и с рывком вернулась в нормальность.

— Как вы смеете, грязный червь!

Он пытался что-то с ней сделать, но она не вполне понимала, что — только то, что это было гнусно.

— Прочь с моих глаз. Покиньте этот дворец со своими прихвостнями, или я убью вас прямо здесь, на месте.

— У вас нет такой власти. Ни у кого нет, — сказал он. — Вы ничего обо мне не знаете, Филлирель. Никогда не знали.

С этими словами он повернулся, распахнул двери и вышел обратно в зал аудиенций. Снова гости расступались перед ним, как носовая волна корабля. Его приближённые пристроились позади, и он исчез.

Он выдал себя.

Она дёрнула за ниточки, и он сплясал — в точности как она задумала. Ей следовало бы радоваться; вместо этого она была в ужасе.

Глава 12

Он не должен бояться. Пока дело не будет сделано и все дегтярные не умрут, вместе с Фоксом — потому что тот был хуже всех остальных, вместе взятых. Может, когда все они умрут, он сможет снова жить, вернуть что-то из того, что у него было.

Он просто хотел бы понимать всё лучше. Прямо сейчас, после того как все гости разошлись и он был в рабочем кабинете Верховной вместе с ней, он всё ещё пытался во всём разобраться. Её секретарь Барден был здесь, и прокуратор Брантхельд тоже. Барден был одним из самых старых людей, каких он когда-либо видел. При ходьбе он хромал с палкой, а когда останавливался, выглядел так, будто должен сесть или упадёт. Лицо его имело столько же морщин, сколько линий на карте, а голос звучал как сухие листья, гонимые ветром.

Ненавидел бы я быть таким древним…

Он переводил взгляд с Бардена на Верховную и прокуратора Брантхельд и пытался следить за разговором, но речь шла в основном о вещах, которых он не понимал, и людях, которых он не знал. Он чувствовал себя потерянным.

Ох, пап, почему ты должен был умереть?

Он никогда раньше не был в таком большом городе, как Вавал; такому месту не нужны были бродячие писцы и просители. У писцов здесь были лавки. Он видел одну. А что до Дворца Верховной — он никогда не видел такого большого здания, не говоря уж о том, чтобы быть внутри. Зачем кому-то строить дом с такими огромными комнатами? Даже ярмарочный ходулист не смог бы коснуться потолков! Так нелепо изукрашено, так чудовищно громадно — и так холодно.

В самых дерзких мечтах ему не представлялось, что такой парень, как он, когда-нибудь встретит Верховную — наверняка самую могущественную женщину, которая когда-либо жила, — и всё же вот он здесь, слушает, как она спорит со своим агентом-юристом. С самой первой встречи его сбило с толку открытие, что Филлирель Ридлинг выглядит так… так обыкновенно. Высокая, седеющая, мрачная — скорее похожа на чью-то двоюродную бабушку.

Она, конечно, не могла быть обыкновенной на самом деле. У неё было колдовство — для начала. Он не был уверен, откуда знал это, но знал. И в ней была властная повадка, которая делала любую мысль о неповиновении не только нелояльной, но и глупой. Отчего было вдвойне странно, что агент Гердельда Брантхельд вечно с ней спорила.

Их нынешнее разногласие касалось того, какие действия следует предпринять против дегтярных, окружавших город. Гердельда хотела, чтобы вавальская стража сразилась с ними, но Верховная была не согласна. В конце концов Гердельда повернулась к нему со словами:

— Перри, скажи её преподобию, что ты чувствуешь насчёт премьера Валериана Фокса. Почему он тебя так напугал?

— Потому что он гнилой вот здесь, — ответил он. Он постучал себя по груди. Ему даже не нужно было думать об этом — он знал. — Такой… такой старый внутри. Он не такой, как мы.

Он не был уверен, что они понимают, что он пытается им сказать, потому что даже для его собственных ушей слова звучали немного нелепо, а Барден поджал рот так, будто ему не понравилось упоминание о старости. Он продолжал с трудом, пытаясь объяснить.

— У вас есть колдовство, — сказал он Верховной.

Она кивнула.

— Да, это правда. И у тебя тоже. Люди с колдовством всегда узнают друг друга.

— То, что дурно в дегтярных, — я чувствую это дурное так же, как чувствую ваше колдовство. Только ваше колдовство не плохое. Оно просто… есть. А дегтярные чувствуются неправильно. Ужасно и липко внутри, как большая смоляная яма. Премьер Фокс — хуже, чем дегтярный. Как будто он… он делает дёготь.

Все молчали. Ему показалось, даже Верховная побледнела, словно его слова напомнили ей о чём-то.

Гердельда тихо сказала:

— Упокойте Фокса в безвыходной могиле; не может же этот никчёмный подонок быть самим Врагом, верно?

— Если Враг существует, — произнёс Барден на свой размеренный, медленный лад, — тогда, по определению, он, должно быть, существовал всегда. Рождение же Валериана Фокса, однако, хорошо задокументировано, как и его детство и университетские годы. Ему сорок восемь лет, он сын ардрайнского посла в Ловире того времени — Харриера Фокса. Матерью Валериана была ловирская дворянка. Она умерла вскоре после его рождения.

— Я знаю его с наших университетских дней, — добавила Верховная, — когда ему было за двадцать.

— Фокс и вправду намеревался убить вас сегодня, — сказала ей Гердельда; досада делала её резкой. — Перри опознал одного слугу как дегтярного, так что я велела страже не пускать его. Его сейчас допрашивают, но по первым донесениям он кажется скорее растерянным и, ну, глупым, чем кем-то ещё. Либо так, либо он хороший лицедей. Он плёлся за свитой Фокса, будто принадлежал к ним, но когда стража вмешалась, секретарь Фокса сказал, что они его не знают. Я уверена — это была ложь, и он убил бы вас, если бы ему дали шанс.

— Возможно. — Верховная улыбнулась ему. — И если так, я воистину благодарна тебе и твоему колдовству, Перегрин Клэри. Гердельда, даже если Фокс планировал моё убийство, думаю, у него была и вторая причина желать прийти. Он хотел проверить, сможет ли заразить меня своим — ну, своим дёгтем, за неимением лучшего слова.

— И, полагаю, потерпел неудачу. Зачем ему было раскрывать себя перед вами таким образом?

— Может, он думал, что у него есть шанс на успех. Шанс, ради которого стоило рискнуть. В конце концов, он должен был знать, что Ардан пережил своё аннулирование и потому немедленно пришёл ко мне с тем, что знал. Фокс не сказал о себе многого, чего бы я уже не знала или не предполагала. — Она пожала плечами. — Всё же с его стороны было любезно прояснить это. Одно мы должны иметь в виду: насколько нам известно, ни один человек с колдовством никогда не вступал в копейщики. Это стоит помнить.

Гердельда уставилась на неё, хмурясь, со странным выражением лица — наполовину неверие, наполовину тревога.

— Мы говорим себе, — продолжала Верховная, — что мы Хранимы Создателем. Но это заражение распространяется, будь то Рогатая Смерть или дёготь Перегрина. Тем временем Фокс подстрекает нас действовать, прежде чем мы узнаем природу того, с чем сражаемся.

— Вы думаете, Рогатая Смерть и дёготь — одно и то же? — спросила Гердельда.

Перегрин вздрогнул.

— Нет. Хотя у них может быть одна причина, — сказала Верховная. — Одно убивает, а другое делает из заражённых таких дурней, что они бросают свои семьи, чтобы сражаться за дело, которого на самом деле не существует.

Гердельда умолкла. Барден, сидевший рядом с ней, упёр руки и подбородок в навершие палки, которую поставил между колен, — словно слишком устал, чтобы держать голову прямо.

— Помните вот что, — продолжала Верховная. — Клирики умерли от Рогатой Смерти в Устгринде — или так нам говорят. Весь Институт высших исследований был уничтожен, это уж точно. Ловирский премьер прислал это известие; Ардан подтвердил, что все они были объявлены мёртвыми, и причиной назвали Рогатую Смерть. Хранители святилищ в сердце шенатских холмов в Ардрайне тоже умерли от Смерти — или так нам говорят. Это известие пришло от премьера Фокса. Они, безусловно, умерли от чего-то.

Когда никто ничего не сказал, Верховная продолжила:

— Всё, что говорит мне Фокс, я хочу подтвердить. Так что я послала агентов проверить. Никого не удалось найти, кто действительно видел бы хранителя святилища с симптомами Смерти, пока тот ещё был жив. Ни одного. Что касается Института в Ловире — он был закрыт для посещения, так что никто, даже Ардан, не видел на самом деле страданий клириков. После этого здание и тела были сожжены.

— Вы говорите, они умерли от чего-то другого? Были убиты, возможно?

Верховная пожала плечами.

— Всё, что я говорю, — это что у нас нет доказательств ни в ту, ни в другую сторону. Ты юрист, Гердельда. Ты знаешь цену доказательств — ищи их.

Гердельда кивнула.

— Так каково моё задание?

— Я хочу, чтобы вы отправились в Ловир как можно скорее. Я бы очень хотела, чтобы ты пошёл с ней, Перегрин. Думаю, твой дар распознавать дегтярных имеет огромную важность для нас всех. Знаю, ты пережил ужасную утрату и вёл себя с великим мужеством, достоинством и силой духа. Я не имею права просить тебя помогать нам, но я прошу. Я прошу тебя послужить Вере. Лучший способ сделать это сейчас — отправиться в Ловир.

— А если он откажется? — спросила Гердельда.

— Я позабочусь, чтобы его поселили в одной из наших семинарий, где он сможет учиться, если захочет. Это будет его выбор, его свободный выбор.

Он уставился на неё с бьющимся сердцем. Его переполняющей реакцией было облегчение. Наконец-то кто-то признал грызущую потребность внутри него — потребность сделать что-то, чтобы очистить мир от дегтярных. Избавиться от этой тёмной, смоляной заразы. Он не хотел быть в безопасности; он не хотел быть студентом. Он хотел узнать, почему умер его отец. Ему нужно было знать, что заставляет людей убивать и поедать того, кто никогда не делал им никакого зла.

— Я пойду, куда захотите, — сказал он горячо и затаил дыхание на случай, если она передумает.

— Я так и думала. Барден, поговорите с портным о новой одежде для него, хорошо? Одежде, подходящей для любого возможного случая.

Гердельда шагала с Перегрином в центре улицы, ведущей к докам, следуя за отрядом стражи Верховной. В первом рассветном свете их мундиры были бесцветны; в пустоте обезлюдевших улиц их шаги отдавались эхом. Позади неё шли ещё десять стражников. Она жаловалась Филлирель, что сопровождение стражей привлекает внимание к ним и к тому, куда они направляются, но Филлирель только улыбнулась. Когда подвыпившая ватага, вывалившаяся из таверны, рассмеялась над ними и отпустила грубые шутки про нежеланных преступников, которых всегда вышвыривают из города в глухую ночь, она поняла — почему.

Чума на Филлирель, она всегда на шаг впереди меня! Стража была частью маскировки.

Но всё равно это было лихорадочным, головокружительным безумием.

Она была ловиркой, но не из благородной семьи, и в чём она была уверена точно — так это в том, что не желала иметь дела ни с каким двором. И всё же вот она — собирается сесть на баржу, чтобы плыть вниз по реке Ард до порта Борадж, а оттуда — на плоскодонке в Устгринд. В её багаже, который, как ей сказали, уже был на борту, лежали письма от Верховной к ловирскому премьеру и регале Матильде. Но она всё ещё понятия не имела, как свести Перегрина и ловирского наследника, принца-регала Карела, в одной комнате. Её истинные навыки лежали не в понимании придворного этикета, а в толковании правовых документов или в изыскании и раскрытии множества способов, которыми люди пытаются обманывать друг друга.

Филлирель Ридлинг, на этот раз ты попросила слишком многого.

Рядом с ней Перегрин сказал:

— Я никогда не был на барже. Вообще-то, я никогда не был на лодке — только на лебёдочном пароме.

— Перри, думаю, в ближайший месяц или два ты сделаешь много такого, чего никогда не делал раньше.

На причале был только один человек, кроме горстки бурлаков, следивших за погрузкой: старик, опиравшийся на трость и закутанный от ночного холода. В свете фонаря рядом с ним он выглядел хрупким.

— О, онеметь мне, это секретарь Барден? — пробормотала она.

— Вам не следовало быть здесь, — сказала она ему, когда они ступили на причал и стража рассредоточилась, перекрывая доступ к доку. — И одному, к тому же.

Он улыбнулся.

— Ах, агент Брантхельд, это как раз тот час, когда я не могу спать, а боли и ломота просят, чтобы их мягко ввели в дневной обиход.

— Вас послала Верховная?

— Вовсе нет. Она была бы весьма раздражена наменя, если бы знала.

— Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы облегчить твою душу, быть может. Предложить совет — чего бы он ни стоил.

— Я бы точно не отказалась от такого в избытке.

— Во-первых, почему бы тебе не устроить этого юного паренька на койку на барже? А потом мы поболтаем, пока капитан ждёт смены прилива. Полагаю, есть ещё по меньшей мере полчаса.

Она сделала, как он предложил, и когда вернулась на палубу, то обнаружила Бардена прислонившимся к причальной тумбе в ожидании её. Без дальнейших предисловий он сказал:

— Тебе действительно нужно перестать тревожиться о Верховной. Она вполне способна позаботиться о себе.

— Те копейщики в холмах никуда не уйдут. Будут и другие убийцы.

— Она знает это. Прокуратор, имей веру в неё. Если опасность станет слишком велика, она покинет Дворец Верховной, чтобы спасти Вавал. Она уже собирает наши защитные силы.

Она села на перевёрнутое деревянное ведро рядом с ним.

— Защитные силы?

— Странно, но люди без колдовства всегда недооценивают силу колдовства — просто потому, что колдовством почти никогда не злоупотребляют.

— У вас есть колдовство?

— Нет, но у меня есть мудрость, которая приходит с годами прожитых плохих времён. И моя память говорит мне вот что: то, что сейчас в мире — эта чернота, этот дёготь, о котором говорит Перегрин, — оно всегда было здесь, во всяком случае всю мою жизнь, просто не такое заметное и не такое широко распространённое. Так что если ты ищешь его источник, нужно заглянуть далеко назад. Я просматриваю все записи, что у нас есть в Вавале, но, думаю, было бы более плодотворно просмотреть те, что в Ловире.

— Это тоже было в указаниях Верховной. Но с чего мне начать, кроме семьи Фокса? Насколько я понимаю, они изначально были ловирскими.

— Начни с этого, непременно. Думаю, тебе также следует пристально взглянуть на Мрачных Метущих.

— Верховная упоминала их. У меня сложилось впечатление, что они сражаются на нашей стороне — они ведь отвечают за уничтожение Рогатой Смерти!

— У неё, несомненно, есть свои причины. Но я говорю тебе: присмотрись к Мрачным Метущим. Ардан тоже считал, что их следует расследовать. Он думает, их назначенная задача двояка: убивать близнецов при рождении и убивать людей, страдающих Рогатой Смертью. Ардан встретил человека, который вполне мог быть их главарём.

— И его имя?

— Ардан не мог его вспомнить. Он только помнил, что тот человек был дворянином и часто приезжал в университет в Грундорпе наблюдать за покровительством своей семьи этому заведению. Ардан встретил его, когда был студентом. Когда, я полагаю, ты тоже была там студенткой. Ты тоже могла знать этого человека. Ему сейчас было бы под пятьдесят, если он ещё жив. Ардан сказал, что в их последнюю встречу тому вонзили нож в спину. Он мог умереть.

— Было несколько университетских покровителей, но не должно быть трудно выяснить, кто именно. Почему Верховная не рассказала мне всего этого?

Он встал, пожав плечами.

— Понятия не имею. А теперь мне пора — пока на улицах не появились толпы.

И это, она знала, было всё, что она от него добьётся. Он спустился на причал с единственной целью — дать ей сведения, которые побудили бы её найти главаря Мрачных Метущих. И тем самым он также дал ей понять, что Филлирель Ридлинг, вероятно, уже знает это имя — и не передала его.

— Думаю, вы очень зловредный старик, секретарь Барден, — сказала она.

— А я полагаюсь на твою скромность. — С этими словами он подхватил фонарь и поковылял прочь, тяжело опираясь на трость.

Филлирель Ридлинг смотрела, как баржа покидает док, из окна своего рабочего кабинета. Как только она исчезла в тумане, поднимающемся от реки, она покинула комнату и направилась прочь из дворца — за ней, следовали двое её стражников.

Она шла быстро, направляясь к главному дубовому святилищу города. Сам дуб был старейшим и крупнейшим во всём Вавале; многие говорили — старейшим во всём Хранимом Полушарии. Его массивный главный ствол держался не только корнями, но и ветвями, которые склонялись с высоты сердцевины дерева до самой земли. Любая из этих ветвей затмила бы ствол обычного дуба. Наверху обширный полог простирал крону листвы до высоты крыши Дворца Верховной.

За столетия хранители святилища поощряли рост ветвей в лабиринт комнат с живыми стенами и решётчатыми потолками из сучьев и прутьев. Послушники приезжали сюда учиться со всего полушария, точно так же как хранители приезжали делиться знаниями. Школа — если это можно было так назвать — была неформальной, вечно меняющейся, по мере того как люди приходили и уходили. Говорили, что у святилища много незримых хранителей и именно их присутствие обеспечивает порядок и преемственность.

Филлирель ненадолго остановилась на краю тени от дуба.

— Ждите здесь, — сказала она стражникам. Она пригнула голову под низким побегом свежей весенней зелени и на миг замерла, давая глазам привыкнуть сумраку.

Глубоко вздохнув, она опустила голову взглянуть на тыльную сторону своей руки.

Когда она подняла взгляд, перед ней стояла Акрана — хранительница святилища. Никто не знал наверняка, была ли Акрана когда-то мужчиной или женщиной; это больше не имело значения. Возраст избороздил, иссушил и скрутил хранительницу в фигуру, едва узнаваемую как человеческая. Когда-то Акрана, должно быть, была ненормально высока, потому что теперь, даже укороченная временем, её слезящиеся глаза всё ещё были на уровне глаз Филлирель.

— Он пометил тебя как врага. — Голос, исходивший меж тонких бескровных губ, был на удивление сильным. — Премьер Валериан Фокс.

Филлирель кивнула.

— Так называемая метка Врага.

Она снова кивнула.

— Было время прежде, когда не было признания существования Создателя, а значит, не было и Врага. Тогда скверна носила другое имя.

— Какое?

— Меня тогда не было на этой земле, но ребёнком я слышала, как старшая хранительница дала ему имя. Метка чародея.

— Чародея?

— Думаю, нынче вы назвали бы такое «колдуном». Валериан никогда не был от дуба. Плохие времена грядут, Филлирель Ридлинг. Теперь он может выследить тебя — через эту метку. Ты должна подготовить убежище, чтобы он не знал, где ты скрываешься. Ты также должна спрятать дубы… Сохранить их.

Она чувствовала всепоглощающее отчаяние.

—Как?

Акрана жестом пригласила её глубже внутрь святилища.

— Спроси незримых хранителей. Быть может… быть может, они знают. Я — нет.

Глава 13

— Я не понимаю, леди Фризельда.

Матильда глянула в другой конец комнаты, где её стайка фрейлин собралась у тёплого камина, затем вперила самый властный взгляд в пожилую даму, сидевшую рядом с ней в оконной нише гостиной регалы. Этого взгляда хватало запугать большинство людей, но на несносную женщину, её попечительницу, он никогда особо не действовал. Леди Фризельда слишком глубоко укоренилась в своём привилегированном положении кузины регала, чтобы её можно было запугать, и власть её при дворе была подлинной: она назначала всех ловирских фрейлин Матильды.

— Более того, — добавила она, вкладывая в слова столько яда, сколько могла, — разве не мне решать будущее Аурин?

— О, чепуха, дорогая! С какой стати судьба простой камеристки должна заботить регалу?

— Потому что она прибыла сюда как часть моей свиты, и она единственный оставшийся от неё человек!

— Милое дитя, с чего бы вам об этом тревожиться? — Старая дама подняла одну бровь в насмешке. — Необразованная низшая служанка не имеет значения ни для кого, и менее всего для вас. Если регал желает, чтобы её отослали обратно в Ардрайн — как символ вашего вживания в наш ловирский двор и обрезания вашей последней связи с Ардрайном, — то, разумеется, она должна отправиться домой.

Чума на тебя, снисходительная стерва! Она сладко улыбнулась.

— Что ж, конечно, если такова воля регала, значит, так тому и быть. Я поговорю с ним об этом деле.

— Так и сделайте, дорогая, — невозмутимо ответила Фризельда. — Полагаю, на Его Милость повлияло продолжающееся дознание о той дерзкой нечистой на руку особе, что вы привезли ко двору своей камеристкой. Агенты Его Милости, видите ли, убеждены, что Аурин должна знать что-то, чего не говорит, — о краже его ценного веера. В конце концов, соберите двух ардрайнских служанок низкого сословия — разумеется, они должны были быть в доверии друг у друга. Позор, что их вообще представили этому двору! Не могу вообразить, какое воспитание вы, должно быть, претерпели в Тросселе, дорогая. Виною тому ранняя кончина вашей матери. Как иначе вы могли попасть под влияние подобных низкородных слуг?

Она постаралась не скрипнуть зубами.

— Так любезно с вашей стороны тревожиться. Но уверяю вас, я никогда не была под их влиянием. И считаю это предположение оскорбительным.

— Ах, боже, приношу извинения, что потревожила вашу чувствительность. Во всяком случае, это более вас не касается. Полагаю, агенты дорогого Вильмара разберутся с Аурин прежде, чем её отправят домой, — просто чтобы убедиться, что получили все возможные сведения.

— Агенты? — Она судорожно сглотнула. Создатель всемогущий. Только не Мрачные Метущие.

— У Его Милости много агентов для присмотра за нечестными и предателями. Ничего такого, чем вам стоило бы тревожить вашу хорошенькую головку, дорогая.

О, как ей хотелось сомкнуть руки на шее этой тощей женщины и выдавить из неё жизнь, — но гнев её боролся с ужасом. Если Мрачные Метущие схватят Аурин в тот миг, как она покинет защиту двора, она никогда не доберётся до Ардрайна. Они подвергнут её пыткам — и их интересует не кража веера. Они хотят знать о младенце, которого носила Соррель…

— Благодарю, леди Фризельда. Я поговорю с регалом об этом деле. И сообщу Аурин лично. Уверена, она невиновна ни в каком проступке. — Не доверяя себе произнести больше ни слова, она повернулась и покинула комнату, оставив ошеломлённых фрейлин следовать или не следовать за ней, как им вздумается.

Тем вечером, когда они сидели вместе за ужином и прочие гости развлекались представлением, Матильда подняла этот вопрос с Вильмаром. Как только она произнесла имя Аурин, она увидела, как складка меж его седеющих бровей дёрнулась и углубилась. Сердце её упало; она знала этот знак. Он был недоволен ею так, что никакие уговоры не рассеяли бы это недовольство. Он всё решил.

— Миледи, — сказал он, и мрачный взгляд его соответствовал резкости тона, — вы по глупости впутываетесь в дела за пределами вашей способности понимать. Не истолкуйте мои мотивы превратно. Я безразличен к судьбе слуг. Одна из ваших женщин, та камеристка с шенатским именем, очевидно, была замешана в колдовской попытке повлиять на мои решения посредством противоестественного артефакта из Полушария, Отвергнутого Создателем.

Он протянул руку и взял её за запястье длинными костлявыми пальцами. Продолжая говорить, он сжимал хватку.

— Мне нужно знать правду об этом деле, и я пойду на всё, чтобы найти её. Мои осведомители полагают, что ваша служанка, эта Аурин, может знать больше, чем признала. С ней поступят соответственно. Не пытайтесь вмешиваться, или я усомнюсь в вашей преданности. — Хватка его была как тиски, оставляя синяки на коже и причиняя боль до кости. — Я не отверг возможность, что это был заговор со стороны вашего отца, Эдвейна.

Это должно было быть глупой попыткой блефа.

— Не мой отец дал вам плюмажи, которых вы теперь так боитесь. — Она могла бы указать на очевидное — что это был его собственный ловирский торговый партнёр, Утен Кеслер, но не было смысла. Вместо этого она сказала: — Если это и вправду Соррель Редвинг украла плюмажи — а нет никаких доказательств, что она вообще когда-либо была в вашем соларе, не говоря уж о том, что знала о плюмажах или имела к ним интерес, — то, несомненно, она оказала вам услугу!

Они сверлили друг друга взглядами, и ей подумалось, не вступили ли они только что в новую фазу своего бессмысленного брака. Он вернул себе все способности рассудка, но, возможно, никогда не простит ей того, что видел его в самом уязвимом состоянии.

— Верно. — Он немного ослабил хватку. — По этой единственной причине я не продвигал это дело до сих пор. Но мои осведомители настаивают, так что я велю допросить твою служанку. После этого её отправят в Троссель.

— Как пожелаете, — произнесла она безжизненно, и он отпустил её. — Почему вы не арестовали Утена Кеслера?

— Он говорит, что понятия не имел, что могут делать плюмажи.

И, возможно, не имел… но настоящая правда в том, что некоторые люди слишком могущественны и слишком богаты, чтобы бросать их в темницу. И вы так никогда и не рассказали Мрачным Метущим или кому-либо ещё всей правды о плюмажах, верно?

А потом её посетила другая мысль. Ничто из этого не тревожило регала Вильмара и вполовину так сильно, как незнание того, у кого теперь плюмажи и что те намерены с ними делать.

Ардан сказал, что они у него, что, надо полагать, означало — теперь они в руках Верховной, потому что она не могла вообразить, чтобы он рискнул украсть их для кого-то другого. Если когда-нибудь она сама окажется в страшной беде, возможно, она сможет использовать эти сведения, чтобы выторговать себе выход.

Тут подошёл лорд-канцлер со своей утомительной женой, и вечер потянулся дальше. Она говорила всё, что следовало, улыбалась, когда следовало, но мысли внутринеё кружили и неизменно приходили к одним и тем же выводам.

Аурин окаменела от ужаса перед людьми, допрашивавшими её. Часы спустя лицо её всё ещёбыло неестественно бледным; руки всё ещё дрожали. Глаза молили о заверении, об обещании, что она будет в безопасности под защитой Матильды.

Я не могу дать ей этого обещания.

И они придут за ней.

— Ай! Осторожнее, Аурин. Ты, кажется, выдрала мне клок волос.

— О, простите, миледи. — Аурин, с подобающе покаянным видом, выпутала щётку и возобновила расчёсывание.

Матильда спрятала вздох. Тревоги грызли её весь день, как репьи в чулках, и срывать их на Аурин было бессмысленно. Правда была в том, что она всё ещё пыталась решить, что делать.

— Что-то не так, миледи? — спросила Аурин. — У вас нынче словно хандра.

Она не ответила.

— Ох, миледи, мне так жаль. Не следовало мне совать нос. Но я знаю, в Устгринде так… тоскливо, и люди здесь иногда хмурые — хоть пиво скисай! И миледи скучает по Соррель. Но у вас есть принц-регал, маленький сладкий крошка. Хотела бы я видеть его почаще, но леди Фризельда говорит, не пристало такой служанке, как я, иметь дело с королевским наследником, даром что это я приняла его в мир, драгоценную малую кроху.

— Не ты приняла его в мир! Я. И леди Фризельда права. Это не твоё место, Аурин.

— Конечно нет, миледи. — Она понурила голову. — Я забываю своё место, да так ужасно. Если Ваша Милость простит мне дерзость, — были ли у миледи вести от госпожи Соррель?

— Нет, — отрезала она и тут же устыдилась. — Нет, не было. Это тревожит, но тебе незачем об этом беспокоиться. Вообще-то у меня для тебя новости — хорошие новости, надеюсь. Ты возвращаешься в Ардрайн.

— О, миледи! — Она выронила щётку от неожиданности, и невозможно было ошибиться в выражении восторга на её лице. — Мне это иногда снится.

Матильда уставилась на неё. Она была счастлива — счастлива уехать, зная, что оставит свою принцессу одну, единственную ардрайнку при дворе.

У неё нет верности мне! Никакой! С чего мне о ней тревожиться?

Аурин уловила её выражение и понурила голову, кусая губу.

— Простите, миледи. Я не это имела в виду. Я никогда вас не оставлю, правда. Вы мне госпожа, и я буду служить вам, сколько понадоблюсь. Здесь моё место теперь.

На этот раз Матильда одарила её долгим жёстким взглядом. Как она могла довериться, что эта женщина её не предаст? Если Мрачные Метущие изобьют её — или хуже, — она заговорит, конечно же заговорит! И что, гадала она, сделает эта женщина, если благополучно вернётся в Ардрайн? Как только она окажется среди друзей и семьи, подумает ли она дважды, прежде чем предать Матильду, заговорив о вещах, которые никогда не должны упоминаться?

Аурин продолжала расчёсывать ей волосы — теперь мягко, успокаивающими движениями щётки, — но мысли Матильды были темны. Она приняла решение, зная, что делает первый шаг на ужасном пути.

— Ой! — взвизгнула она. — Смотри, крыса!

Аурин крутанулась посмотреть.

— Где?

— Пробежала под шкаф. Ох, я знала, что у нас крысы! Ты же видела, где они изгрызли мою туфлю на прошлой неделе. — Она поёжилась.

— Я позову крысоловов завтра…

— Фу! Нет. — Она состроила гримасу отвращения. — Не хочу грязных и вонючих крысоловов в моём соларе. Сходи к аптекарше в нижний двор завтра. Как её? Фринстер Анна?

— Фринстер Аннузель.

— Вот-вот. Попроси у неё отравленных приманок. Разложишь их по всем углам. Но пока их всех не выведут, я хочу, чтобы ты спала на койке рядом со мной. На случай если они заберутся на мою постель!

— Да, миледи. И не бойтесь, я подоткну ваш полог как следует, так что и мошка не проберётся.

Лёжа в постели той ночью, так надёжно укутанная, как обещала Аурин, Матильда долго не могла уснуть.

Покинута, — думала она. — Все меня покинули. Даже Соррель подвела — как и Ардан.

Столько времени прошло с тех пор, как Соррель ушла с сестрой принца-регала Карела на руках. За всё это время она ничего не слышала. Ничего о ребёнке, ничего от Соррель, ничего от Верховной — ни слова совета. Может, Соррель и младенец никогда не прибыли в Вавал. Может, они умерли.

Может, было бы лучше, если бы так и случилось.

Нет, нельзя так думать. Но, ох, это сделало бы всё менее запутанным. Хотя… Может, и нет. Ей нужно было знать, был ли Карел дьявольским отродьем.

Она доверилась Соррель, и эта женщина её подвела. Слёзы навернулись на глаза, и ком в горле вырос, большой и болезненный.

Даже Аурин рада была бы меня покинуть… Я уверена, что и ей нельзя доверять.

Что ж, я им покажу. Я им всем покажу.

Регал Вильмар позвал Матильду в свою личную гостиную в середине следующего дня — что было необычно. Когда слуга доставил послание, что ей надлежит явиться к регалу в его личные покои, она испугалась — не для того ли, чтобы велеть ей передать Аурин его «агентам».

Её единственная власть над ним, её способность доставлять ему удовольствие, была в лучшем случае зыбкой. Она не была настолько глупа, чтобы путать его восхищение её юным телом с любовью. Вильмар не любил людей; он их использовал. Она не должна была забывать об этом никогда. Даже его гордость сыном была недостаточна, чтобы дать ей подлинную власть. Он мог бытьеёмужем, и она была матерью его наследника, но она всё ещё обращалась к нему «Ваша Милость», и — что показательно — он никогда не просил её поступать иначе.

Она поспешила вниз в его солар и нашла егоодного —что было странно. Он сидел в самом удобном кресле своей гостиной и указал на жёсткий прямой стул рядом.

— Сядьте сюда, дорогая.

Она присела в глубоком реверансе, мило улыбнулась, села и коснулась его руки, лежавшей на подлокотнике, в жесте нежной привязанности. В душе она ненавидела ощущение его сухой кожи — морщинистой, в перекрёстных линиях, свободно обвисшей над костяшками пальцев, — но ничто из этого никогда не отражалось на её лице.

Ардан, я рада, что у меня есть память о той ночи…

— Я говорил с Тайным Советом, — сказал Вильмар, и сухие, дрожащие ноты его голоса соответствовали его иссохшей коже, — о процедурах, которым надлежит следовать, если я умру до того, как принц-регал Карел достигнет совершеннолетия.

Облегчение наводнило её, и она сделала всё, чтобы это не отразилось на лице.

— Ваша Милость показывает всем, что ваша мудрость и отвага не имеют равных.

— Они согласились, что Совет будет принимать все решения, но вы будете той, кто подпишет их и обратит в законы от имени принца-регала. Он будет провозглашён регалом-преемником Тайным Советом в день моей смерти. Пока что вам это ясно?

Я не ребёнок, жаботыквенная, заплесневелая старая палка.

— Да, Ваша Милость.

— В тот же день вы будете объявлены не-законодательной регентшей. Это означает, что вы не будете иметь голоса в создании законов, но если вы откажетесь подписать что-либо, оно не станет законом. Таким образом, вы сможете аннулировать всё, что посягает на целостность работы Мрачных Метущих, или всё, что будет противно Закону Бенгорта. Если такая ситуация возникнет, предлагаю вам сказать Совету, что вы не подпишете, потому что регал Вильмар не пожелал бы этого. И, конечно, вы не должны позволить им принудить вас к обратному.

— Нет, Ваша Милость. — Она надела самое серьёзное выражение. — Если этонесчастливое положение вещей когда-либо наступит, я продолжу служить вам и делу Воллендорнов — ради нашего сына. Вы можете быть в этом уверены.

Не позволяя мрачному выражению соскользнуть, она упивалась внутренней волной радости. Безмозглый старик был так уверен, что женщины — идиотки и что она в особенности дурочка, что давал ей способ парализовать Тайный Совет, если она того пожелает, — и не догадывался, что она использует эту власть в своих целях.

Он продолжил:

— Каждый член Совета поклялся перед Создателем и премьером Мулхафеном поддерживать это решение, и они подписали декларацию об этом. Были протесты — люди, считавшие, что я не должен давать такую власть какой бы то ни было регале, и тем более рождённой ардрайнской принцессой, — но их переголосовали. Большинство было довольно, что править будет Тайный Совет, а не только лорд-канцлер, лорд-казначей и государственный секретарь, как они ожидали.

Он улыбнулся самодовольной улыбкой, и она поняла: он искусно сыграл ими, обманув их — заставив голосовать так, как хотел он, без того чтобы они осознали, что их одурачили.

— Когда те немногие протестовали, я позволил им сделать исключение для любых законов, касающихся сношений Ловира с другими землями. — Он презрительно фыркнул. — Я заверил их, что всё, что заботит вас, — это благополучие нашего сына, и только это вы пожелаете защищать. В прочих отношениях они, конечно, будут направлять вас. На самом деле, по правде говоря, вам никогда не придётся оспаривать их, и всё будет хорошо.

Она кивнула и сжала его руку в своих.

— Воистину. У меня нет желания впутываться в утомительные государственные дела! Будем же молить Создателя о милости даровать вам жизнь достаточно долгую, чтобы увидеть Карела не только взрослым, но и отцом многих сыновей, а меня — избавленной от подобных забот. — Она позволила лёгкой морщинке прорезать лоб. — Хотя, может, вам стоило бы сказать, кто из советников был менее… сговорчив. Просто чтобы я знала, кого остерегаться в будущем. Как вы думаете?

Позже, вернувшись в собственный солар, она кипела планами. Теперь она знала, кто из советников не желал видеть её регентшей, но этого знания было недостаточно. Взросление при ардрайнском дворе многому научило её о том, как использовать власть, и она знала, что здесь она слаба как котёнок.

Я должна знать больше о дворе; я должна знать, у кого есть тайны и что это за тайны. Женщины: я должна завести больше друзей среди придворных дам. Я должна перетянуть леди Фризельду на свою сторону.

В душе она вздохнула, понимая, что ей придётся выглядеть более покладистой и добродушной, чтобы произвести впечатление на попечительницу.

Но ради власти? Да, она была готова на всё, и до сих пор была слишком нерадива. Это, решила она, должно измениться.

Однажды я буду править этим двором, и тогда они узнают, что ардрайнскую принцессу нельзя так легко сбрасывать со счетов.

— Я не видела никаких следов крысы, — сказала Аурин служанке Кларе, когда обе женщины складывали чистое бельё регалы, чтобы убрать в шкаф, позже тем же днём.

— Ты взяла отравленные приманки у фринстер Аннузель?

— Да. Я уже положила немного за бельевой сундук, под шкаф тоже, и вдоль панелей, но нигде нет никаких признаков помёта. Ни единого.

— Я и запаха нигде не чую.

— Тем лучше, пожалуй. Её Милость бывает очень привередлива.

Клара разгладила нижнюю юбку, которую держала, и принялась аккуратно её складывать.

— Пожалуй, ты права. Она резкая, регала-то.

— А ты дерзкая, — отрезала Аурин. — Не нам говорить таким языком о королевских особах. И не умно к тому же. Можно остаться без места здесь, да и нигде.

— Ну, это ты сказала, что она привередливая! А это правда! И всё это — чтобы ты спала на койке теперь? Неправильно это. Если уж кому и спать в спальне госпожи, так это горничной. Мы должны прислуживать им и так и этак, а камеристки должны смотреть за спальней, и за постелью, и за уборкой, и за ночными горшками и прочим. А теперь она говорит, чтобы я спала с кухонными девками, а у тебя койка? Что это всё значит?

— Она хочет, чтобы я была рядом, — боится крыс. Да и не наше это дело — почему регала хочет чего-то определённым образом. Наше дело — просто делать, что она хочет.

И так было всегда, истинная правда. Она вздохнула и подняла стопку свежевыстиранного белья, чтобы убрать в ящик гардероба.

Той ночью, далеко за полночь, Аурин проснулась. Непривычная к новой постели, она была дезориентирована и не понимала, где находится. Затуманенный сном разумпытался осмыслить обстановку и голос, звавший её.

Принцесса Матильда.

Она выбралась из койки; босые ступни коснулись холодных половиц, прежде чем она вспомнила, почему она здесь, в опочивальне.

— Миледи?

— Принеси мой халат, быстро. Я что-то слышала.

Крошечного пламени ночника хватило, чтобы найти шерстяную накидку, переброшенную через столбик кровати. Она распахнула её, чтобы Матильда могла выскользнуть из-за полога прямо в её тепло.

— Крыса, может? — спросила Аурин; рассудок её всё ещё был спутан.

— Нет, что-то гораздо более шумное. Не в спальне. Снаружи. — Она махнула рукой на дверь, ведущую в остальную часть её солара. Вторая рука стиснула запястье Аурин — холодная как лёд. — Зажги свечу, быстро.

— Миледи, почему бы вам не забраться обратно в постель? Вы насмерть простудитесь. Я пойду посмотрю. — Регала оттолкнула её с непринцессным фырканьем.

— Я не хрупкая! Зажги свечу. — Она уже всовывала ноги в туфли у кровати, говоря это. — Я хочу увидеть, что это был за шум.

Аурин вынула свечу из канделябра и зажгла её от ночника.

— Миледи, может, вам остаться здесь и дать мне позвать стражу?

Регала Матильда была презрительна.

— Я не настолько вздорна, чтобы пугаться шума.

Без дальнейших слов она открыла дверь спальни и прошла в гостиную. Аурин заглянула через её плечо, но мало что увидела. Огонь в той комнате давно погас.

— Кажется, я слышу что-то в личной гостиной, — сказала Матильда шёпотом. — Иди первой со свечой.

— Миледи…

— Иди!

Она ничего не слышала, но подчинилась — почти уверенная, что всё это игра воображения регалы. Держа свечу высоко, она переступила порог и увидела, что одно из окон открыто.

— Как странно, — сказала она. — Я уверена, что оно было закрыто сегодня вечером. Какой безмозглый дурак открыл бы окно в такую мокрую ночь? Вот что вы слышали, миледи. Окно хлопает на ветру!

— Очень вероятно. Какое облегчение! Дай мне свечу. Ты закрой створку.

Окно распахнулось полностью и теперь билось о наружную каменную стену. Эта сторона донжона выходила на нижний двор замка, так что стены здесь были не такие толстые, но всё же Аурин пришлось балансировать на широком каменном подоконнике, пока она тянулась к оконной задвижке. Ноги её оторвались от пола, и она рассмеялась, когда ветер растрепал её волосы во все стороны.

Она почувствовала, как Матильда схватила её за лодыжки, и удивилась, зачем той утруждаться, — ведь она была в полной безопасности. Подоконник был широк, и большая часть её тела всё ещё находилась внутри комнаты. На миг её охватило недоумение.

Когда она поняла, что её ноги поднимают — не поддерживают, а поднимают всё выше и выше, — она потеряла мгновение в неверии. Принцесса Матильда дразнит её? Затем она закричала — сперва в шоке, а потом в полнейшем ужасе. Матильда толкала её ноги. Она полуобернулась, царапая внутреннюю сторону оконного проёма, раздирая кожу.

Даже тогда она думала, что это случайность.

— Миледи! — Это был крик о помощи, крик к её госпоже в смертельной крайности. Ногти её рвались и ломались, когда она пыталась вонзить их в камень — тщетно.

Даже в кратком шёпоте оставшегося ей времени, пока она падала четыре этажа на травянистый нижний двор, она так и не смогла принять мысль, что Матильда убила её.

Матильда откинулась на стену, вслушиваясь.

Ничего не было слышно. Ни тревоги со двора, ни звука из замка.

Прости, Аурин. Но они стали бы тебя пытать…

Она закрыла глаза и сглотнула желчь, подступившую ко рту.

Я должна была сделать это, чтобы обезопасить Карела. У меня не было выбора.

Прости…

Глава 14

Премьер Мулхафен был пожилым, измождённым человеком и, решила Гердельда, отличался от премьера Фокса настолько, насколько это вообще возможно. Одежда его была сурова, он не носил никаких украшений, кроме символа Пути Потока, и, окинув взглядом его кабинет в устгриндском Доме Веры, она заключила, что отсутствие удобств здесь, должно быть, служило утверждением во славу бережливой жизни.

К счастью, они с Перегрином оделись в ловирском стиле — в простые одежды серого и белого. Перегрин носил чёрную шляпу сына ловирского бюргера, а она предпочла надеть опрятный белый чепец — такой можно было скорее увидеть на жене зажиточного горожанина, чем на юристе. Она не возражала; она выросла, нося подобную унылую одежду. По правде говоря, она и сейчас предпочитала её чрезмерно цветастой и вычурной моде Ардрайна. Что ей не нравилось — так это мысль, что то был не вопрос предпочтения, а предписания.

Эта мысль вызвала у неё внутреннюю улыбку над иронией. Я юрист, — подумала она, — а мы, как считается, предпочитаем, чтобы всё было упорядочено, спланировано и урегулировано. Неписаные правила условностей, диктовавшие, что женщина обязана носить юбки, тем не менее страшно её раздражали.

Сейчас, в тёмно-сером платье, она стояла перед столом премьера Мулхафена — руки сцеплены за спиной, Перегрин на два шага позади и справа.

Словно снова в школе…

Премьер читал письмо, что она привезла ему от Филлирель Ридлинг. Судя по выражению его лица, содержание ему не нравилось. Он уже прочёл две страницы один раз и теперь изучал их во второй. Когда наконец поднял взгляд на неё, глаза его были встревожены.

— Верховная сообщает мне, что я должен оказывать вам всяческую помощь в ваших изысканиях и что я должен проследить, чтобы вас — вместе с этим пареньком — допустили к частной аудиенции с регалой Матильдой. Однако едва ли в моих полномочиях диктовать дарование такой аудиенции.

—Уверена, Верховной это известно, ваше высокопреосвященство. Это дело значительной деликатности, как вы понимаете, — между Верховной и регалой Матильдой. По этой причине она также доверила мне другое послание, которое у меня с собой. Это запечатанное письмо надлежит передать в руки регалы лично — вами. Как только регала прочтёт его содержание, Верховная уверена, что мастеру Перегрину Клэри и мне будет дарована аудиенция.

Гердельда протянула письмо.

Премьер склонил голову, беря его.

— Да, её преподобие говорит мне то же. — Он положил письмо на стол, аккуратно выровняв его с другими документами. — Я извещу вас о результате. Что касается ваших исторических изысканий… — Он скорбно покачал головой. — У нас здесь обширная библиотека, но она в основном касается религиозной истории и учёности. Можете читать всё, что пожелаете. Жаль, что Институт высших исследований сгорел после удара Рогатой Смерти. Та библиотека помогла бы вам куда больше.

Он встал, показывая, что беседа подходит к концу.

— Верховная просила, чтобы вас разместили здесь, в Доме Веры. Я велю проводить вас в ваши комнаты. Может пройти несколько дней, прежде чем у меня появится возможность передать ваше письмо регале Матильде.

— Разумеется, — сказала она, поднимаясь. — Я весьма обязана вам за ваше время, ваше высокопреосвященство. Ужасное бедствие — сожжение библиотеки, не правда ли? Документы так невосстановимы. Что случилось?

— Случились Мрачные Метущие, — отрезал он. Спохватился и смягчил следующие слова: — У них в обычае сжигать любое здание, где побывала Рогатая Смерть. Если обстановка позволяет. Это останавливает распространение болезни, я полагаю.

Несколько минут спустя они с Перегрином были одни, оглядывая свои спартанские кельи в служебном крыле.

— Не слишком роскошно, — заметила она.

— По мне, сойдёт, — ответил Перегрин. — Кровать есть для начала, и, думаю, крыша не протекает. К тому же горячая ванна каждые пять ночей звучит неплохо. Но, агент Гердельда, я всё равно не понимаю, зачем мы здесь. От меня было бы больше проку остаться в Вавале и предупреждать Верховную каждый раз, как какой-нибудь дегтярный высунет свою гнилую голову…

— Думаю, Верховная может позаботиться о себе сама.

— Тогда зачем ей нужно, чтобы я увидел регалу Ловира?

Гердельда махнула рукой на кровать.

— Сядь, Перри. Нам с тобой и вправду пора поговорить обо всём. Но позволь сперва кое-что объяснить. Верховная не рассказала мне всей правды. Так что не вини меня потом, если окажется, что ты знаешь лишь малую часть происходящего, ладно?

Он кивнул.

— Мой пап говаривал, что никому и никогда не следует рассказывать всё.

— Может быть. — Но всё равно — прокляни Филлирель. Ненавижу быть связанной по рукам неведением. — В общем, мы встретимся с регалой Матильдой, потому что она просила помощи у Верховной. Она тревожится о принце-регале Кареле. Она думает, что он мог быть заражён Врагом при рождении, что он родился так называемым дьявольским отродьем.

Он уставился на неё, расширив глаза.

— Что это такое?

— Это ловирское поверье. Верховная считает, что зараза дьявольского отродья может быть тем же самым — или похожим на то, — что есть у дегтярных.

Он посмотрел на неё непонимающе.

— Я думал, мы тревожимся о том, что премьер Фокс как-то связан с дегтярными. А теперь вы говорите, что Враг даёт дёготь младенцам? Думаете, может, премьер Фокс работает на Врага?

— Возможно.

Он покачал головой.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что Фокс никогда бы не стал работать на кого-то. Он и есть смоляная яма. Я же говорил вам. Он совсем не такой, как те, кто убил моего папу.

— Слушай, всё, что тебе нужно сделать, — это взглянуть на принца-регала и сказать нам, что ты видишь, если видишь хоть что-то. Мы хотим знать, нужно ли нам о нём тревожиться. Никому не будет хорошо, если однажды на троне Ловира окажется дьявольское отродье или дегтярный.

— Это я смогу.

— Ещё одно. Есть и другой род чёрной скверны — он виден нам, обычным людям, только когда кто-то, помеченный ею, вступает под защиту святилищного дуба. Злые люди оставляют эту метку на своих врагах как предупреждение своим собратьям-злодеям. Смотри не перепутай ту скверну с дегтярными.

Он оскорбился.

— Я не настолько глуп.

— Хорошо. Нам придётся подождать пару дней до приёма. Пока я буду работать в библиотеке — изучать историю семьи Фоксов и семьи регала. Чем хочешь заняться ты?

— Можно мне выйти в город? — спросил он, и его нетерпение уйти из Дома Веры было очевидным.

После изрядных уговоров Перегрин уже направлялся к выходу, когда увидел премьера Мулхафена, идущего навстречу.

— Куда ты направляешься? — спросил премьер, слегка улыбаясь. — Нет, глупый вопрос: ты идёшь в город, как поступил бы любой мальчишка, если бы ему дали шанс.

— Да. — Голос его прозвучал по-детски для его собственных ушей, но в душе он отрицал саму мысль, что он юн. Его детство казалось далёким и мимолётным — словно было когда-то лишь меловыми знаками на грифельной доске, стёртыми дегтярными, убившими его папу.

— Я хотел поболтать с тобой. — Мулхафен всё ещё улыбался, но улыбка выглядела неловкой. — Скажи мне, Перегрин, какое у тебя колдовство?

Он уже собирался ответить, но вспомнил — ни он, ни Гердельда не говорили премьеру, что у него есть колдовство. Возможно, Верховная упомянула об этом в своём письме, но у него сложилось впечатление, что она вообще мало что сказала.

— Мальчикам моего возраста, — нейтрально произнёс он, — не даруются колдовства.

— Я вижу, что у тебя оно есть.

Это потрясло его. Он осторожно сказал:

— Чтобы видеть колдовство, нужно иметь колдовство. — А у вас его нет.

Премьер улыбнулся, но на этот раз было что-то душераздирающее в том, как он заставлял свои губы изгибаться вверх.

— Ты, конечно, прав: у меня нет колдовства. И всё же у меня есть способность видеть, что у тебя оно есть. Видишь ли, Перегрин, у меня когда-то тоже было колдовство. У меня его отняли. Исчезло — куда легче, чем я его заработал.

Перегрин потерял дар речи. Он понятия не имел, что можно на такое ответить.

— Ты знаешь, что такое может случиться, верно?

Он кивнул.

— Я тоже знал. Но я был молод. Я не понимал, что можно потерять колдовство — не только за дурное его использование, но и за то, что не использовал его во благо, когда следовало. Юность понимает очень мало.

Наверное, это потому, что слишком мало взрослых когда-либо объясняют вещи как следует.

— Ты скажешь мне, какое у тебя колдовство?

Перегрин покачал головой.

— Ах, возможно, ты мудр. Иди своей дорогой. — В голосе старика была такая печаль, что Перри захотелось извиниться, но Мулхафен уже кивнул и пошёл прочь.

Перегрин вздохнул. Мальчиком он, может, больше и не был, но и взрослым тоже не стал. Иногда было так трудно угадать, что творится в головах у взрослых.

Принцесса Матильда сидела в своей гостиной с несколькими фрейлинами. Ей полагалось углубляться в книгу на коленях, озаглавленную «Малый компендиум придворного этикета», но вместо этого она гляделав окно. Когда её дамы пытались с ней заговорить, она махала на них книгойи склоняла голову над страницами, но слова оставались непрочитанными.

Она вытолкнула Аурин из этого самого окна на смерть. Никто не усомнился в предположительном самоубийстве; никто не изобразил озабоченности. Убийство сошло ей с рук.

Но не сошло — не по-настоящему. Вина сидела у неё на плече — всё время, вонзая когти в кости. Достаточно было одного взгляда на то окно рядом с ней. Один взгляд — и когти сжимались.

Странно — поначалу убийство и вправду не так уж сильно её тревожило; она сделала это ради маленького Карела, в конце концов. Как Соррель. Соррель ведь убила своего мужа из мести за дочь, разве нет? Во всяком случае, это была вина Соррель в том, что смерть Аурин стала необходима. Или, может, вина Верховной. Если бы Соррель отправилась к Верховной немедленно, как ей было велено, и Верховная прибыла бы дать ей совет, ничего этого не случилось бы. Она была регалой и ардрайнской принцессой — и никто не пришёл ей на помощь в этой беде. Никто!

Вина подкралась к ней, и теперь не уходила. И ещё была глупая ирония всего этого — коловшая её, не дававшая забыть, что она сделала, напоминавшая ей правдой: она скучала по Аурин. Эта женщина была не более чем служанкой, но она была связью с Ардрайном, с её прежней жизнью. Знания Аурин могли быть опасны, но её убийство означало, что Матильда избавилась от единственного человека, понимавшего её положение. Её тайна была в безопасности, но смерть Аурин оставила пустоту внутри.

Я никогда не прощу тебя, Вильмар Воллендорн, за то, что сделала необходимым содеянное мной. Никогда. Ты заплатишь за это, клянусь.

Она ждала, пока все её дамы не защебетали в другом конце комнаты, восклицая над какой-то только что законченной вышивкой, затем вынула письмо Верховной, которое премьер Мулхафен передал ей днём ранее. Она перечитывала его уже несколько раз, но всё ещё недоумевала. Сперва она полагала, что это будет подтверждение того, что Соррель добралась до Вавала, но это было не так.

В сущности, Верховная давала понять, что ни Соррель, ни младенец не прибыли, хотя сведения были изложены туманно. Далее письмо продолжало: «Не тревожьтесь, Ваша Милость; эта женщина и её дитя находятся под опекой надёжного клирика, который печётся об их благе». Так, если они не достигли Вавала, то где, во имя всего творения Создателя, они находились и как Верховная вообще о них узнала? В бешенство приводящим образом — никакого объяснения не было.

Остальная часть письма гласила, что двое — Гердельда Брантхельд и Перегрин Клэри — были посланы к ней, и не согласится ли она дать им частную аудиенцию. Ни одно из имён ничего ей не говорило. Она вздохнула, осознав, как наивно было думать, что Верховная могла бы совершить поездку в Устгринд сама, пусть даже причина была величайшей важности, но по-настоящему потрясла её добавочная информация от премьера Мулхафена. Он не имел ни малейшего понятия, зачем Верховная прислала кого-то, и мимоходом упомянул, что один из её эмиссаров — всего лишь юный паренёк.

Этого она не понимала вовсе.

Неужели, неужели Верховная рассказала какому-то мальчишке, что регала Ловира родила близнецов и одного из младенцев тайно вывезли прочь? Всем святым дубом — её жизнь, и жизнь Карела, будут потеряны, если кто-то в Ловире узнает правду! Она просила Соррель отвезти другого близнеца к Верховной — в надежде на помощь и совет. Она хотела услышать, что никакого дьявольского отродья не существует; она хотела, чтобы её похвалили за смелость; ей нужно было, чтобы ей сказали, что всё хорошо и её тайна никогда не станет известна никому, кто мог бы проронить хоть намёк.

Мальчишка? Верховная потеряла рассудок?

Дрожь пробежала по спине. Сколько раз возвращался тот ужасный сон? Красноглазые вороны на предательском колесе, клюющие ей глаза…

Милостивый Создатель, что угодно, только не это.

Пожалуйста, о, пожалуйста.

Как раз в этот миг леди Лотта, самая смелая из её младших фрейлин, приблизилась к ней со словами:

— Что же такое сказал премьер, что заставляет вас перечитывать это, Ваша Милость? — спросила она. — Его записка так темна?

Она подняла взгляд и одарила Лотту жёстким взглядом.

— Ты бываешь очень глупой, Лотта. Это не от премьера. Это письмо от Верховной, извещающее меня, что она прислала эмиссара. Без сомнения, простая любезность — доставить благословения доброго здравия наследнику. Я даю им аудиенцию завтра.

Сердце её мчалось при этой мысли, но она была уверена, что никакого волнения не отразилось на лице. В скрывании чувств она теперь была искусна.

Глава 15

Когда герольд возвестил, что эмиссары Верховной направляются в её солар, Матильда уселась в кресло регалы в приёмной и велела няне поставить колыбель Карела рядом с ней. Фрейлины в услужении — десять щебечущих особ в то утро — собрались вокруг, ярко-любопытные и готовые отточить свои безжалостные языки о любое нарушение протокола.

Попечительница Фризельда, надоедливая женщина, была первой.

— Ваша Милость, — произнесла она самым властным тоном, — следует ли младенцу быть здесь, когда вы ожидаете прибытия чужаков? Кто знает, какую заразу они принесут на своей одежде? Кто знает, по каким вредоносным улицам они ходили?

Если бы Фризельда не была доверенной кузиной регала, она швырнула бы несносную женщину на те самые вредоносные улицы.

— Неужто вы говорите, что Верховная Наставница Веры настолько безразлична к нашему благополучию, что прислала бы кого-то нечистого в наше королевское присутствие, леди Фризельда? Возможно, вам стоит упомянуть о подобных тревогах моему дорогому супругу.

Фризельда, надувшаяся как голубка, сверкнула глазами, но это было лишь позёрство, ибо больше она ничего не сказала. Без сомнения, однако, позже она отнесёт какую-нибудь историю регалу.

Стража на галерее распахнула двери, и герольд возвестил двух посланников.

— Прокуратор Гердельда Брантхельд, агент Верховной Наставницы Веры, и её сопровождающий, мастер Перегрин Клэри!

Наступила тишина — почти погребальное молчание, — когда двое прошли вперёд, чтобы предстать перед ней. Святой дуб, что за неприглядная пара! Женщина была слишком высока, чтобы быть модной, и хотя лицо её было довольно привлекательным, она была слишком широка в плечах, чтобы выглядеть женственно. К тому же она вшагнула в комнату как мужчина. Паренёк был неуклюж и груб, с угрюмым выражением лица. Они носили ловирскую одежду, но она ожидала, что их платье будет из тонкого льна, как подобает эмиссарам, а не из уродливого сукна, больше пригодного для торговцев.

Брантхельд присела в реверансе поверхностно и неизящно, а паренёк запоздало попытался поклониться.

— Подойдите ближе, — повелела Матильда, — чтобы я могла лучше вас видеть.

Сердце её билось так быстро, что она гадала, не услышат ли они его. Кто эти люди, в чьи руки Верховная отдала её жизнь — и жизнь её сына? Простолюдины, несомненно. Даже не клирики!

Женщина подошла ближе, и Перегрин последовал за ней.

— Ваша Милость, — сказала она, — мы почтены тем, что нам дарована эта аудиенция.

Матильда кивнула, затем обратила внимание на своих дам.

— Оставьте нас. Вы все можете ждать моего соизволения в гостиной.

Фрейлины повиновались, но попечительница не двинулась с места, а няня шагнула к колыбели. Матильда ожгла обеих взглядом.

— Разве я сказала, чтобы вы забирали принца-регала с собой, няня? Оставьте его. А вы, леди Фризельда: эта посетительница прибыла от Верховной с духовным наставлением для меня, как для матери принца-регала. Можете спокойно оставить нас одних. — Тут она оглянулась на Перегрина. — Хотя, возможно, было бы лучше, если бы мои дамы развлекли этого юношу. — Она кивнула на Перегрина.

Тот бросил умоляющий взгляд на свою спутницу, но та дёрнула головой на дверь. Леди Фризельда надула грудь и помедлила, словно собираясь возразить. Но затем передумала и кивнула пареньку.

— Идём, мальчик. — Не оглядываясь, следует ли он за ней, она выплыла из комнаты.

— Итак, — спросила принцесса Матильда, когда они ушли, — садитесь сюда, рядом со мной, чтобы мы могли говорить по-настоящему наедине. — Она подождала, пока женщина повиновалась, затем добавила: — Гердельда Брантхельд. Какое послание Верховная отправила мне через юриста?

— Ваша Милость, моё звание несущественно. Я доверенный агент Верховной с многолетним стажем. Какие бы тайны ни существовали, они в безопасности со мной — сейчас и в будущем. В конце концов, я — как вы подчёркиваете — юрист.

— И можете ли вы сказать то же самое о мальчишке, едва вышедшем из младенческой рубашки? — Одна эта мысль посылала ужас по её жилам.

— Ваша Милость, я доверила бы этому пареньку свою жизнь. И, по правде, уже доверяла. Он не обычный ребёнок, и, вопреки всему нормальному, он обладает колдовством. Однако он ничего не знает о близнецах. Если бы вы не отослали его, это сделала бы я. Он не посвящён в подобные вещи.

Она глубоко вздохнула, частично успокоенная . Может, она ещё в безопасности. Может, она выживет. Может, никакого предательского колеса в её будущем нет. И всё жеона хотела объяснений. Она произнесла, и сталь в голосе была намеренной:

— Я послала весть Верховной сразу после моих родов; почему ей потребовалось так много времени, чтобы прислать вас говорить со мной? Неужели мои дела не считались срочными? Возможно, Верховной следовало прибыть самой, вместо того чтобы посылать своего прислужника. Разве она не понимает, что поставлено на кон?

— Ваша Милость, я уверена, что она понимала. Понимает. Но Верховной покинуть средоточие своей власти не легче, чем вам — ваше. По правде, без приглашения от регала она и шагу не могла бы ступить в Ловир.

— Так что заняло у вас столько времени?

— Соррель Редвинг и ваша дочь не прибыли в Вавал. Верховная ничего не знала о вашем бедственном положении до недавнего времени. Насколько я понимаю, госпожу Редвинг преследовали, и единственным путём к бегству для неё оказался корабль. К несчастью, корабль направлялся в Каррадар. Она ещё не вернулась.

Её тревога расцвела.

— Каррадар? Но это же почти в Летних Морях, несомненно! Это безрассудная чепуха. Как вы вообще могли узнать, что она была на борту? И моя дочь… — Недоверчивая, с бурлящими мыслями, она уставилась на Гердельду. Она стиснула подлокотники кресла, думая, что сейчас лишится чувств. Едва ли не впервые она почувствовала что-то к девочке, которую родила, — к младенцу, которого отослала прочь в таком отчаянии. — У… у моего ребёнка была кормилица?

— Полагаю, да, Ваша Милость, ибо она была жива и здорова спустя несколько седмиц плавания. Её сопровождает служитель, который заботится о них обеих. Это он сумел послать сообщение Верховной.

— Служитель? — Её замешательство вдруг удвоилось. Единственным служителем, с которым Соррель имела дело до того, как покинула замок той ночью, был Ардан. — Вы… вы не можете иметь в виду Ардана Рампиона!

Выражение лица юристки сказало ей, что она права.

— Это шутка? Рампион?

Спутанные воспоминания о той ужасной ночи, когда она рожала, всколыхнулись в уме. Ардан, необъяснимым образом, был в замке накануне. И, если память не изменяла ей, он дал понять, что знает — у неё будут близнецы. Ей следовало потребовать больше ответов от Соррель, но роды уже наступили, и ничто другое, казалось, не имело значения. Она, Соррель и Аурин были так напуганы…

Святые жёлуди, что, если Ардан ненавидит меня? Создатель знает, у него есть причины, и он знает обо мне слишком много.

Гердельда Брантхельд смотрела на неё безучастно.

— Шутка? Никто не шутит в этом деле, уверяю вас. К несчастью, Верховная не смогла осмотреть ребёнка, чтобы узнать, есть ли в ней какой-то изъян в силу того, что она — ловирский близнец.

Матильда покачала головой в неверии.

— Вы не объяснили, как возможно послать сообщение из середины океана. Вы думаете, я настолько легковерна?

— Оказывается, у служителя Рампиона есть колдовство, связанное с птицами. Письменное сообщение было доставлено птицей.

— У Ардана нет колдовства!

— Ваша Милость, он был прикован к священному дубу на ледяных высокогорных пустошах и выжил. Теперь у него есть колдовство.

Она закрыла глаза, пытаясь остановить слёзы, что грозили пролиться. О, Создатель, как запутываются нити.

— Ваша Милость, главная забота Верховной — благополучие принца-регала. Если есть проблема, её следует выявить как можно скорее. Вот почему она послала со мной Перегрина Клэри. У него есть способность определить, нет ли у принца-регала Карела каких-либо, э-э, вопросов, требующих немедленного внимания Верховной.

Она попыталась подавить эмоции, но сомневалась, что сумела остановить ужас, отразившийся на её лице.

— Этот… этот мальчишка-простолюдин скажет мне, является ли принц-регал дьявольским отродьем?

— Не… не совсем. Всё, что он сможет увидеть, — это было ли прикосновение чего-то… испорченного к принцу-регалу Карелу. Если никаких признаков не будет, тогда Верховная предлагает проверить снова через несколько лет — просто для уверенности.

— А если он, как вы выразились, испорчен?

— Принц-регал будет расти совершенно нормальным ребёнком примерно до двенадцати лет, возможно, дольше. За это время Верховная найдёт способ исцелить его, чтобы порча никогда не проявилась. У вас есть её обещание.

— Откуда она всё это знает?

— Покинув Ардрайн, служитель Рампион вместе с несколькими ловирскими клириками работал над вопросом дьявольского отродья и рождения близнецов здесь, в Ловире.

Она откинулась на спинку кресла. Отсрочка. Если эта женщина говорит правду.

— Верховная дала вам письмо для меня?

— Она не осмелилась записать свой совет — на случай, если письмо попадёт не в те руки. Она велела мне подчеркнуть, что Ваша Милость не одиноки и что она будет добиваться удовлетворительного завершения этого дела для всех заинтересованных. Для обоих ваших детей и для вас самой. Также она сказала, что вы должны возложить упование на Создателя и на Путь Дуба или Потока. Решение найдётся.

— Возможно, — сказала она, теряя самообладание, — ей следовало бы объяснить мне, почему Создатель допустил, чтобы эта… эта мерзость дьявольских близнецов вообще произошла.

— Я не клирик, Ваша Милость. Это вопрос для человека, изучавшего подобные вещи. Пока же Верховная рекомендует вам позволить Перегрину взглянуть на вашего сына. В зависимости от того, что он обнаружит, Верховная примет решения.

— Моя дочь — её тоже должен осмотреть этот Перегрин?

— Когда она вернётся в Хранимое Полушарие, непременно.

— Но только один из них будет этим… этим… — Она не смогла продолжать.

— Мы на самом деле не знаем. Простите, Ваша Милость, что мы не можем дать вам более определённого ответа сейчас. Верховная просила меня расследовать историю всего этого вопроса о ловирских близнецах и дьявольском отродье. Это вторая причина, по которой меня избрали для этого дела. Я уже провела некоторое время, изучая документы, хранящиеся в Доме Веры. Не нашла многого полезного. Библиотекарь сказал мне, что здесь, в замковой библиотеке, есть ещё книги, бумаги и свитки. Я размышляла, нельзя ли мне получить к ним доступ. Верховная считает, что ответы могут быть найдены в ловирской истории.

Ловирская история.

В ужасе Матильда застыла. Соррель знала о Законе Бенгорта, конечно; она была там, когда регал рассказал ей о всей ужасной сделке между первым из Воллендорнов и Врагом. Соррель должна была рассказать Верховной, но она ещё не встретилась с Верховной. Она могла, однако, рассказать Ардану, и он мог написать об этом в послании Верховной. Слова, доверенные бумаге, могли обречь её на плаху или в камеру пыток. Она попыталась сглотнуть растущий ужас.

Итак, Верховная, возможно, уже знает, но рассказала ли она этой женщине?

Неужели об этом хочет вести изыскания эта язва-червь в женском обличье? Святой Создатель, если регал когда-нибудь узнает, что я кому-то рассказала, я мертва — сломана на колесе и оставлена на расклёв птицам.

— Что ещё сказала вам Верховная?

Гердельда слегка нахмурилась, словно вопрос её озадачил.

— Есть ли что-то ещё, о чём мне следовало бы знать, Ваша Милость? — спросила она. — Если мы сможем точно установить, как это происходит — этот процесс обращения близнеца в дьявольское отродье, — возможно, мы поймём, как это исцелить.

— Исцелить. — Голос её прошелестел странно, как сталь клинка, вытянутого из ножен. Исцелить от Закона Бенгорта? Или просто от младенца — дьявольского отродья? Она не осмелилась спросить.

— Верховная верит, что всё возможно во имя Создателя, — сказала Гердельда, встречая её взгляд не дрогнув.

— Я не уверена, что знаю, что такое дьявольское отродье. — Она тщательно подбирала слова. — Люди судачат. Но на самом деле говорят лишь, что дьявольское отродье служит Врагу. Как?

— Отделить народные россказни от реальности — одна из целей моего исследования. Одно из немногого, что мы знаем точно, — это что, когда близнецов разделяют при рождении, один из них, а иногда и оба, выглядят совершенно нормальными всю жизнь. Другой часто умирает от Рогатой Смерти и, возможно, заражает тех, кто вокруг него — его семью, его деревню, его улицу в городе, — той жечумой, когда достигает примерно двенадцати лет. К сожалению, многие исследовательские свидетельства исчезли, когда Институт высших исследований сгорел.

Она опустила взгляд на Карела. Двенадцать лет… Нет, нет. Это не ты, правда? Это она. Девочка… Должно быть, она.

— Не было ли ещё посланий от Верховной? — спросила она, радуясь тому, как спокойно звучал её голос.

— Она велела мне сказать, что любые сделки с Врагом для неё анафема. Она верит, что ваша отвага не имеет равных и что вы восторжествуете, ибо Создатель на вашей стороне. Ваш род продолжится, и она предлагает всяческую поддержку.

Создатель, прокляни тебя! Ты только что сказала мне, что Верховная подозревает, кто зачал принца-регала? Она откинулась назад, пальцы её барабанили по мягкому подлокотнику кресла, пока она вдыхала — тянула воздух глубоко, чтобы волнение не проявилось. Не будь такой дурой, Матильда. Конечно, Верховная знает об Ардане. Фокс рассказал бы ей, даже если бы Ардан не стал, — чума на этого ублюдка-премьера.

— И вы хотите, чтобы я устроила вам работу в замковой библиотеке, — сказала она ровным голосом.

— Вообще-то, премьер Мулхафен уже обратился к замковому библиотекарю от моего имени. Мы ждём его ответа. Если вы считаете, что ваша поддержка помогла бы…

— Сомневаюсь. Какую причину вы назвали для этого исследования?

Гердельда одарила её слабейшей из улыбок.

— Мы приближаемся к четырёхсотлетию восшествия первого Воллендорна на Базальтовый Трон. Верховная предложила провести празднование по всему понтификату в честь рода Воллендорнов и их благочестивой поддержки Веры и Пути Потока на протяжении веков. Официально моей работой будет изучение истории Базальтового Трона, дабы отобрать важнейшие вехи для празднования.

— Понимаю. — Она пожала плечами, словно убеждённая лишь наполовину. — Если премьер Мулхафен не получит согласия, я подниму этот вопрос перед регалом.

— Благодарю. Теперь, с вашего позволения, не привести ли мне Перегрина?

Перегрин оглядел комнату, полную женщин, в ужасе. Он чувствовал себя таким же неуклюжим и непривлекательным, как репа в чаше благоухающих роз. Фрейлины сгрудились вокруг него, желая знать, кто он, зачем он здесь, откуда родом и всё остальное о нём и Гердельде. Руки и ноги его вдруг стали больше обычного. Он запнулся о ножку кресла, едва удержавшись, ухватив ближайшую из дам за локоть. Волна жара поднялась от шеи к щекам.

Потерявшись, что сказать, зная, что не должен выдать ни одной тайны, он заикался и запинался в уклончивых ответах. Ему казалось, он улавливал неодобрение и подозрение.

Аромат комнаты переполнял его — не запах духов, но ароматы, которых он не узнавал. Терпкие запахи, приятные, но не сладкие. Когда он заметил даму с помандером, свисавшим с запястья, то понял, что чует пряности, якобы защищавшие от чумы.

Они всё ещё донимали его вопросами.

— Вы прибыли от Верховной?

— Вы не ловирец, верно?

— Откуда вы родом?

— Зачем Верховная послала такого мальчика, как ты, сюда?

Совсем растерявшись, он сказал:

— Я родился в Систии.

Тут вперёд выступила пожилая дама.

— Оставьте паренька в покое! Где ваши манеры — так его донимать?

Прочие женщины притихли из почтения к ней, и он вздохнул с облегчением, думая, что допрос прекратится. Он ошибся. Пожилая дама была тоньше, но столь же проницательна. Хуже того — у него сложилось впечатление, что её интерес был не просто любопытством. Она была подозрительна. Онемев, в конце концов он не сказал вообще ничего.

Когда он наконец услышал голос Гердельды из дверного проёма, зовущей его, он кинулся к ней и с радостью захлопнул за собой дверь, покидая комнату.

— Мы хотим, чтобы ты обратил внимание на младенца в колыбели, — сказала Гердельда, — и сказал нам, что чувствует твоё колдовство.

Этого мгновения он страшился. С самого входа в замок он намеренно отгораживал своё колдовство от мыслей, решив не чувствовать ничего от чёрной скверны — даже если она была, — пока его не попросят.

Она подвела его к колыбели, и он посмотрел вниз на спящее дитя, закутанное в мягкие шерстяные одеяла и кружева — ткани столь нежные и прекрасные, что, казалось, прикоснуться к ним было бы святотатством. Он опустил все заслоны и потянулся своим колдовским чутьём.

На одно мгновение это был просто младенец, пахнущий молоком и лавандой, — картина довольства. Затем он почувствовал это — усик порчи, скверны. Это было легчайшее из прикосновений, ничто в сравнении с мерзким жаром дегтярных или глубокой тьмой Валериана Фокса. Это был лишь тончайший намёк дёгтя, мягчайший из знаков, что не всё в порядке. На один ужасный миг он ощутил смазанность, искривлённость, извращение невинности — а затем это исчезло. Ребёнок был просто младенцем, ничем больше.

Он втянул дрожащий вдох.

— Ну? — резко спросила регала. — Что ты видишь?

Он бросил отчаянный взгляд на Гердельду.

— Правду, Перри, — сказала она.

— Там… там есть ч-ч-что-то. Что-то не так. Прикосновение дёгтя, глубоко запрятанное, ещё не пробудившееся. Н-н-но оно там. Мне жаль, Ваша Милость.

На мгновение ему показалось, что регала сейчас лишится чувств. Она стиснула край колыбели, глаза её закрылись. Затем она резко распахнула их, и взгляд её перескочил с него на Гердельду и обратно — взгляд, полный страшной ярости.

Он отступил на шаг. Гердельда стиснула его плечо в предупреждение.

— Он из дьявольского отродья? — спросила регала.

Он сжался перед ней.

— Я н-ничего не знаю о дьявольском отродье. Я никогда его не встречал. Всё, что я могу сказать, — в нём есть тень. Н-н-но сейчас он просто младенец.

Долгое мгновение никто не говорил. Он задержал дыхание, ожидая… чего? Он не был уверен.

Хватка регалы на колыбели ослабла, но расслабленной она не выглядела. Она стояла, глубоко погружённая в мысли, несколько минут, и ни один из них не осмелился прервать её размышлений.

Когда она наконец выпрямилась и отступила от колыбели, глаза её сверкали напряжением, которое он находил тревожным. Регала Матильда, может, и была молода, но, глядя на неё, он боялся.

Она произнесла, переводя пронизывающий взгляд с одного на другого:

— Вы держите безопасность моего сына, сохранность наследника Базальтового Трона в своих руках. Одно неосторожное слово от любого из вас может означать его смерть. Так что есть одна вещь, которую я хочу, чтобы вы знали: если мой сын пострадает из-за того, что вы расскажете не тому человеку или людям о том, что видели или слышали здесь сегодня, — я лично позабочусь о том, чтобы вы были заперты в подземной темнице, с крысами, в темноте, до конца ваших жизней. Это моё обещание вам обоим.

Холод, с которым она это произнесла, вызвал дрожь по его спине. Она имела в виду каждое слово.

Она продолжила:

— Агент Гердельда, я позабочусь, чтобы у вас было всё необходимое для помощи. Вы должны быть осторожны. Если кто-то заподозрит, какого рода изыскания вы ведёте, он может задуматься о вещах, о которых лучше не задумываться. Понимаете меня? Библиотекарь отвечает не передо мной, а перед регалом и его советниками. Так что помните, что я сказала. И поверьте мне, когда я говорю, что не остановлюсь ни перед чем, когда речь идёт о благополучии моего сына. Ни перед чем. — Она перевела взгляд с Гердельды на Перегрина. — Помните моё обещание. Я могу заставить вас пожалеть о дне, когда вы родились.

Перегрин едва сумел подавить дрожь.

Глава 16

Капитан Лустградер, сидя за столом в своей каюте, вздохнул и повернул голову, чтобы уставиться в кормовое окно, тянувшееся вдольего койки. В вид входил галеон регала «Страж», стоящийна якоре на море, гладком, как вода в ванне.

Тем днёмветры были противными, пока корабли пробивались сквозь разбросанные внешние острова — так называемые Телята Каррадара, — и стихли до полного безветрия, едва флот проскользнул в подветренное укрытие самого крупного из этих островов. Внезапный штиль не дал ни одному из них достичь портовой якорной стоянки ближе к берегу. Четыре корабля, включая галеон с его орудийной батареей, теперь стояли на якоре в нескольких милях от Порта Каррадар на главном острове,БыкКаррадар. Пятое судно, стареющая каракка «Пряный Дракон», скрылось из виду, без сомнения, заштилев где-то среди Телят.

В первый свой приход в Каррадар Лустградер думал, что острова названы в честь скота. Теперь он знал, что нет: они относились к тюленям-быкам, греющимся на солнце, и их потомству, разбросанному, точно обкатанные морем валуны, по многочисленным пляжам.

Пока он глядел наружу, мимо проносились морские птицы, охотясь за объедками. Пёстрое сборище лодок роилось у кормы «Стража» с деловитостью водяных жуков на пруду. Лустградер поджал губы в отвращении. Продажное сборище швали — торгуют своими приторно-сладкими фруктами и своими продажными девками. Создатель, как он ненавидел иностранные порты! Он издал вздох, зная, что удержать матросов от подобного зла было почти безнадёжным занятием.

Утром, если будет ветер, он даст сигнал лоцману прийти и провести их на более безопасную портовую стоянку. Оказавшись там, он организует пополнение припасов для флота и увольнение на берег для команд. Ни один капитан не мог удержать моряков на борту, когда в пределах видимости были питейные дома, бордели и игорные притоны. Порт Каррадар был беззаконным, лишённым Создателя и слишком чужеземным на его вкус — полным пашалинских торговцев, ласкарских моряков и ардрайнских пиратов. Вперёд смотрящий уже сказал ему, что на якоре стоит по меньшей мере один ардрайнский корабль. Создатель, даруй, чтобы он не принадлежал этому ублюдку-каперу лорду Джастеру Дорнбеку — этому прыщу природы, с его щегольскими нарядами и крикливостью.

Он снова глянул на стол, где лежал бамбук, закупоренный и запечатанный. Прошло четыре дня с тех пор, как он открывал его, — усилие воли, что держало его на коленях в молитве часами каждый день. Он вздрогнул, просто вспоминая, как ему пришлось бороться со своей зависимостью, чтобы достичь этой малой толики отстранённости. Он прикусил губу — сильно, пока кровь не потекла по подбородку. Он упивался болью. Она возвращала ему независимость, рассудок.

Пора. Я должен избавиться от этого яда. Теперь я могу. Я должен.

Будет легче, когда плюмажа больше не будет на корабле, и — если он верен в своих рассуждениях — он придумал, как вовсе избавиться от его принуждения.

Погоди, Рид Херон. Моя месть тебе, и этой дряне, и её младенцу сейчас начнётся. Ты — покойник. Ты пожалеешь о том дне, когда поднялся на борт моего корабля.

— Минстер Бахольд! — позвал он.

К тому времени, как молодой моряк на вахте у его двери вошёл, Лустградер уже взял себя в руки и потянулся за шляпой.

— Минстер Бахольд, скажите боцману готовить пинас. Я желаю посетить «Стража». Попросите минстера Толбуна поднять сигнальные флаги.

— Есть, сэр.

С бамбуком, завёрнутым в кусок парусины под мышкой, и с письмом регала в руке, он поднялся на главную палубу. Солнце уже клонилось к горизонту, но всё ещё стояла удушливая жара. Он провёл пальцем по своему увядшему накрахмаленному воротнику, чувствуя неудобство влажности. Навозная куча, а не место; он ждал не дождался уйти.

Пока матросы готовили пинас к спуску, он посмотрел, нет ли на палубе Рида Херона. Одна мысль об этом человеке заставляла сердце биться быстрее, а желудок — тошнотворно сжиматься. Кто он такой, этот фактор, что использует такое колдовство, отвергнутое Создателем? Ему следовало протянуть этого человека под килем или приказать выбросить за борт по пути в Каррадар; вместо этого он повиновался Херону, как послушный пёс, ластящийся перед хозяином.

Человека на палубе не было — хвала Создателю. Он задышал чуть легче и нашарил платок вытереть лоб. Боль в груди грызла его, умоляяостаться на борту. Часть его хотела думать о пере, отвергнутом Создателем, — та самая часть, что отчаянно желала снова взглянуть на него, погладить его цвета…

Вместо этого он заставил себя смотреть, как на мачту «Стража» вздымаются сигнальные флаги, подтверждая его просьбу подняться на борт. Когда пинас был готов, он спустился по лоцманскому трапу, чтобы его перевезли через зеркальное море к галерону сопровождения; бамбук свинцовой тяжестью лежал под мышкой.

Оказавшись на борту корабля регала, он отодвинул мысли от плюмажа и сосредоточился вместо этого на том, чтобы взобраться на палубу, поприветствовать капитана Рассмона, быть проводимым в капитанскую каюту, принять чарку бананового бренди, только что купленного с джонки.

Покончив с формальностями, Рассмон заметил:

— Я велел коку заняться сегодняшним ужином — использовать кое-какие местные свежие припасы. Не окажет ли мне командующий честь, согласившись украсить нашу кают-компанию к обеду?

— Мне будет в удовольствие попробовать кулинарное искусство кого-то, кроме моего нынешнего кока. Совершенно бездарный малый; всё, что он готовит, — на один вкус. Однако напроситься на обед было не моей целью. У меня есть более серьёзные дела для обсуждения. Не получали ли вы случайно послания от Его Милости, регала, перед самым нашим отплытием из Устгринда? Касательно добычи перьев райских птиц?

— По правде говоря, да. Я нашёл предмет озадачивающим — не подумал бы, что они ценнее пряностей, а письмо, кажется, подразумевает именно это.

— Не нам задавать вопросы.

— Нет, конечно. Я не посмел бы.

Лустградер поднял бамбук, всё ещё завёрнутый в парусину.

— Это письмо поставило меня в положение некоторого смущения, потому что такой плюмаж уже был в моём владении. Мне его подарил один фактор Компании. Разумеется, я не читал письма Его Милости, пока мы уже не отплыли. Я решил, что лучше всего отдать это перо на ваше сохранение, так как теперь оно принадлежит Базальтовому Трону. Передавая его вам как представителю регала в этом флоте, я надеюсь дать понять со всей ясностью, что более не предъявляю никаких притязаний на владение этим плюмажем. Просто чтобы избежать какой-либо неловкости, вы понимаете. Не примете ли вы его от имени регала и не засвидетельствуете ли тем самым, что оно больше не является моей собственностью?

Пока он говорил, внутри грудной клетки сжалась хрустящая боль. Он на миг закрыл глаза и сглотнул, пытаясь не закричать. Тошнотворное горе затопило его, когда он втолкнул бамбук в руки Рассмона.

Я поступаю правильно. Я должен избавиться от того, что пожирало мою душу. Я отвергаю эту скверну. Она больше не моя. Я передаю её моему суверенному владыке.

— Командующий, вы в порядке?

Встревоженный голос Рассмона донёсся издалека, едва различимый уху.

— Диспепсия, — пробормотал он в ответ. — Иногда меня мучает. Спёртая корабельная пища, знаете ли.

Рассмон сочувственно цокнул языком.

— Ах, да, знаю. Ничего, сегодня — свежая еда. А что до этого пера — для меня будет честью обеспечить его сохранность. — Он слегка нахмурился, прежде чем добавить: — Однако «Страж» — боевой корабль и, следовательно, не самое безопасное место для столь ценной вещи, случись нам подвергнуться атаке каперов или отвергнутых Создателем пиратов.

— Тем не менее, теперь оно на вашем сохранении — как собственность регала. Милостью Создателя никакое зло не постигнет это судно.

— Нельзя ли взглянуть на этот плюмаж? Простите, если моя просьба неуместна, но если я должен знать, что именно нам искать на островах…

— Это опасные предметы. Думаю, регал вполне ясно дал это понять в своём письме, не так ли? К ним нельзя прикасаться. — Он помедлил, размышляя. — Однако, возможно, будет неплохо, если вы взглянете на этот. Позвольте показать.

Он вынул перчатки, заткнутые за пояс, и надел их, жалея, что не знал о каре за прикосновение к мерзкой вещи до того, как тот прыщавый фактор подарил её ему. Взяв бамбук у Рассмона, он осторожно извлёк плюмаж из его хранилища, пока тот не распустился на свободе во всей своей золотой славе.

Рассмон издал резкий вдох. Лустградер рискнул взглянуть, страшась того, что последует. Святой поток, до чего же он был прекрасен! На миг он испытал искушение прикоснуться им к щеке, затем вспомнил и отдёрнулся. Он больше не чувствовал жажды обладать им, владеть им.

Создатель, благодарю. Фактор Рид Херон, я свободен от твоего колдовства. Ты — покойник, ты и эта распутница с её незаконнорождённым младенцем.

Он глубоко вздохнул, упиваясь своей свободой.

Рассмон глядел, заворожённый переливающимися цветами.

— Святой Создатель, я никогда не видел ничего столь великолепного.

Он протянул палец коснуться пера, но Лустградер отбил его руку.

— Осторожно! Оно… ядовито.

Капитан, смутившись, сложил руки на груди.

— Что ж, по крайней мере я знаю, что мы ищем на острове,где растёт мускат. Птица размером с корову, если у неё такие перья! Лёгкая будет цель, я полагаю.

— Можно так подумать. Не могу сказать, что видел эту тварь сам.

Осторожно он вложил перо обратно в бамбук, завернул в парусину и вручил Рассмону.

— Я запру его, — пообещал Рассмон. — Ах, пока не забыл сказать вам: один из моих моряков узнал флаг на том ардрайнском корабле, что стоит на якоре в заливе. Он говорит, это герб лорда Джастера Дорнбека, капера.

— Этот похотливый малый? Чума на него!

— Она выглядит быстроходной, эта посудина. И хорошо вооружённой.

— Вы сталкивались с ним прежде, я полагаю? — Он сохранял нейтральный тон. Незачем было раздражать капитана флотского галеона, но он знал, что будет вспоминать Рассмон. Последний корабль, которым тот командовал, пришлось пустить на слом после того, как Джастер Дорнбек с ним покончил.

— Наши пути пересекались, да.

— Интересно, не рассмотреть ли нам возможность… э-э, упреждающих действий на этот раз?

Повисло долгое молчание, пока Рассмон обдумывал предложение. Лустградер знал, что поставил капитана в сложное положение, и ему было интересно увидеть — клюнет ли тот или отвернёт.

— Острова Каррадар считаются нейтральными — здесь запрещены любые акты агрессии.

— Воистину, — согласился он. — Но если они не смогут доказать, кто был агрессором?

Рассмон посмотрел на него с быстрым интересом и подался вперёд, как пёс, почуявший добычу.

— Что именно у вас на уме, командующий?

---

Соррель, с Пайпер на руках, присела на шкафуте в тени одной из пушек «Пряных Ветров», заворожённая всем, что видела. Солнце скоро должно было опуститься за крутые склоны острова Бык Каррадар, но пока море — бирюзовое, аквамариновое, кобальтовое — грелось в своём позднем послеполуденном сиянии и вспыхивало слепящими искрами света. Под неподвижной гладью сновали рыбы — пёстро-полосатые или пятнистые, одни усатые, другие волочили плавники лентами.

Корабль был так далеко от берега, что детали портового города терялись, но гора за ним была внушительна. Складки суши были задушены растительностью — крона каждого дерева входила в кроны соседей, как детская головоломка. Время от времени ствол какого-нибудь возникающего лесного гиганта вырывался из этой сплошной зелени, выбрасывая разлёт ветвей вверх, чтобы поймать солнце.

Корабли на якоре — среди них не было двух одинаковых — усеивали залив перед портом, а меньшие лодки сновали от корабля к берегу — на вёслах или шестах, в бешеном соревновании. Флотилия плотов и яликов, расцвеченная разнообразным грузом свежей снеди и вычурно одетых женщин и мальчиков, толкалась о корпус «Пряных Ветров», как щенки, тычущиеся в сосцы матери. Укомплектованные пёстрым набором темнокожих пашалинских моряков и ласкаров или потных, обгоревших на солнце ардрайнцев и ловирцев, судёнышки были нагружены товарами, что шли теперь на продажу на языке, сваренном из трёх или четырёх отдельных наречий в островной жаргон. Большинство людей были гологрудыми и босоногими, некоторые не носили ничего, кроме пёстрых набедренных повязок.

Матросы «Пряных Ветров» торговались с ними, предлагая монеты и безделушки в обмен на провизию. Никто не замечал её. Замаскированная мороком до невидимости, она смотрела, зачарованная. Воздух был тёплым и влажным; пот струился меж грудей и пропитывал рубаху, что была на ней. Хорошо ещё, что она могла навести морок более подобающей одежды, когда желала,— потому что с тех пор, как они прибыли в более тёплые моря, она носила лишь матросскую рубаху и бриджи до колен. Капитан Лустградер пришёл бы в ужас.

Плавание было одиноким — ей нельзя было общаться ни с командой, ни с факторами. Пайпер, маленькая прелесть, процветала, но командующий Лустградер настаивал, чтобы все их обеих игнорировали; единственным членом команды, с кем ей официально приходилось иметь дело, был услужливый, но неопрятный юнга Банстел.

Под мороком, слитая с фоном, она могла урывать мгновения с Арди и Арданом — шёпотом, часто кончавшиеся спорами, потому что она была непреклонна: сойдёт с корабля в Каррадаре. Ардан сходил с ума от тревоги, что случится с ней, если она попытается путешествовать одна.

— Если ты так беспокоишься, — возражала она, — пойдём со мной. Это из-за тебя я вообще здесь!

Мысль, что он считает своим долгом плыть в Отвергнутое Полушарие, потому что его колдовство связано с птицами, была одновременно нелепа и бесила. С какой стати решение проблем Хранимого Полушария найдётся на другой стороне мира?

Но с другой стороны — если кинжал и вправду изменил погоду, чтобы она не могла покинуть корабль… может, он и прав.

О, глупая, слабая часть её жаждала, чтобы кто-то был рядом, защищал её, когда она отправится обратно через океан на пути в Вавал. «Не будь такой трусливой», — корила она себя снова и снова. Ты должна вернуться. Это твой долг. Ты обещала Матильде.

Перед закатом плавучий рынок лодок исчез в сторону берега, но она осталась на месте — Пайпер всё ещё крепко спала на её руках. Она смотрела, никем не видимая, как капитан Лустградер поднялся на палубу со свёртком под мышкой. Пинас спустили на воду, и его перевезли к галеону.

Теперь было приятно прохладнее, и Пайпер продолжала спать. Она осталась на месте, дожидаясь заката, потому что тень от солнца, пересекающая палубу без видимого человека, который бы её отбрасывал, выдала бы её присутствие. Когда опустилась ночь, огни на берегу начали очерчивать портовые здания. На удивление крупный город — он тянулся вдоль береговой линии, а дальше карабкался хаотично вверх по склонам.

Она подремала немного, пока голос Ардана не разбудил её.

— Соррель.

Пайпер вздрогнула у неё на руках, и она обернулась: позади стоял Ардан.

— Я купил тебе кое-что у одного из тех лодочников, — сказал он. — Вот, попробуй.

Она огляделась удостовериться, что никто не смотрит, прежде чем взять то, что он предлагал.

— Что это? — спросила она, поднимая, чтобы лучше разглядеть в тусклом свете. Длинное и жёлтое.

— Это фрукт. Арди называет «писанг». Здешние зовут «банан».

Он показал, как его чистить, и она откусила. Зубы погрузились в кремовую мякоть, и та разлилась на языке; тонкая острота была новой и свежей на её нёбе. Она съела всё, вдруг осознав, как скучала по свежим фруктам за два месяца пути от Устгринда до этих островов. Она вздохнула от чистого удовольствия.

— Это было совершенство. Спасибо. Ты знал, что Лустградер отправился на «Стража»? Он может скоро вернуться — нельзя, чтобы нас застали за разговором.

Он пожал плечами.

— Я не беспокоюсь. Нет ничего, что Лустградер мог бы сделать со мной и чего я не мог бы заставить его отменить.

— Это ужасно. Не напоминай мне.

— Прости. Слушай, у меня хорошие новости. Похоже, один из кораблей на якоре в заливе — «Золотой Буревестник» лорда Джастера. Он поможет нам найти место на надёжном судне до Тросселя для тебя — если ты и вправду этого хочешь.

— Он капер! Он нападёт на «Пряные Ветра»?

— Не здесь. Острова Каррадар — нейтральная территория. — Он помедлил, затем добавил: — Было бы так просто тебе поехать с нами на Чендераваси. Всё, что мне нужно сделать, — сказать командующему Лустградеру, что я настаиваю.

Она метнула на него взгляд, надеясь, что этого достаточно, чтобы он понял, что она думает об этой идее. Она не меняла решения.

— Ладно, ладно, — сказал он, — я скажу Лустградеру, что ты сходишь на берег завтра.

Проходящий мимо матрос зажигал корабельные якорные фонари. Он кивнул Ардану, не замечая её присутствия. Ардан опёрся на фальшборт и ждал, пока тот не отошёл на расстояние слышимости.

— Думаю, матросы привыкают, что я разговариваю сам с собой, — сказал он с ухмылкой. Протянул руку к Пайпер и погладил пушистые волосы на её головке. Она уже проснулась, но не издала ни звука. — Она прелесть, правда?

— Она чудесна, но включать её в морок становится всё труднее. Она становится слишком — слишком сама собой.

— Ты не должна слишком к ней привязываться. Однажды тебе, возможно, придётся её отдать.

— Думаешь, я этого не знаю? — Инстинктивно еёхватка сжалась. — Иронично, правда? Я — единственная мать, которую она знала, а у меня нет на неё никаких прав. Как и у тебя, хоть ты и можешь быть её отцом.

— Мы никогда не узнаем, кто её зачал.

— Полагаю, нет. — Она опустила взгляд на Пайпер. — Уже слишком поздно, знаешь.

— Что?

— Ты думаешь, она мне уже не дорога? — Её смех был наполовину всхлипом. — Неважно, кто её зачал и кто была её мать. Не проходит и мгновения в день, чтобы мне не напоминала о моей собственной дочери сама сила того, что я чувствую.

Её слова заставили его замереть.

Она хотела сказать что-то ещё, но подавилась воспоминаниями.

— Ах, — сказал он. — Помню, ты говорила: женщина, потерявшая ребёнка, не боится смерти, ибо она уже однажды умерла. Ты говорила о своей дочери?

Она не могла смотреть на него и не сводила глаз с Пайпер.

— Хизер. Хизер Редвинг Эрмайн. — Голос её был хриплым, но внезапно ей захотелось рассказать ему. — Её отец убил её, когда ей было три года, потому что она его раздражала. Она родилась глухой, понимаешь, а ему это не нравилось.

— Святой Создатель. — Его потрясённый шёпот был едва слышен. Он опустился на колени рядом с ней, но не коснулся.

Она склонила голову над Пайпер и продолжила — уже не в силах остановиться, раз начав:

— Я узнала много позже, что он убил её. Когда поняла, попыталась бежать, но он погнался за мной. Я столкнула его с лестницы. Убийство не было чем-то, что я планировала, но я рада, что сделала это. Иначе он убил бы меня. Я бежала. На следующий день у Мелфорнского святилища мне было даровано колдовство, и я встретила принцессу Матильду.

Повисло долгое молчание. Затем он притянул их обеихк себе, прижал, положил её голову на своё плечо.

— Мне так жаль, — сказал он. — Мне так ужасно жаль.

Она чувствовала его дыхание на своих волосах, и сердце колотилось. Больше всего ей хотелось поднять лицо к его лицу, чтобы он её поцеловал.

Дура. Он тебе не пара. Ты одинока, и он тоже.

Она повернула голову, чтобы взглянуть на него.

— Мы всего лишь марионетки, Ардан? — Гнев её нарастал, пока она говорила. — Как будто мы здесь только для того, чтобы плясать под мелодию, которую играет для нас Создатель, — наши ниточки дёргают колдовство, и магия кинжала, и хранители святилищ ради какой-то цели, которую мы даже не можем угадать! Игра высших сил, где мы — фишки на их доске. Я не понимаю, почему я здесь, на борту этого корабля. Я не понимаю, почему здесь Пайпер. Я не знаю, зачем мне это колдовство. Ты был служителем Создателя — так скажи мне! Дай мне ответы.

Но она знала прежде, чем он заговорил, что у него нет ответа, который бы её удовлетворил.

Он сказал:

— Всё, что я знаю, — мы должны пытаться сделать всё лучше. Мы должны сражаться за то, что кажется нам правильным. Иногда мы терпим неудачу, и тогда нужно просто подняться и попробовать снова.

— Ты веришь в силу молитвы? — спросила она, зная, что он услышит её гнев в том, как она произносит эти слова. — Потому что я молилась ужасно много, а ответов не слышу.

Он издал странный звук — почти смех, словно её вопрос позабавил его .

— Ну, я думаю, это помогает нам. Просто, думаю, мы получаем не те ответы, которых хотим.

Она начала смеяться.

— О, Создателевы бездны, Ардан. Что, во имя чумы, нам делать?

Он поднял руку, призывая к молчанию.

— Тихо, кажется, я слышу лодку.

Оба глянули через фальшборт туда, где по воде к ним приближался фонарь в сопровождении всплеска вёсел. Он поднялся и помог ей встать.

— Наверное, Лустградер возвращается, — торопливо прошептала она.

— Странно, что он не позвал Рассмона к себе.

— Он что-то уносил с собой — завёрнутое в парусину, длинное и тонкое.

Ардан замер.

— О, проклятье. Не может быть, чтобы это был бамбук?

Глава 17

Когда Соррель покинула шкафут через кормовой трап, Ардан, встревоженный, направился к носовому люку. Как раз в этот миг прозвучал корабельный колокол, давая сигнал к смене вахты.

У верхней ступени он столкнулся с несколькими моряками, включая Арди, поднимавшимися снизу. Ласкар ухватил его и утянул глубоко в тень наклонного основания бушприта, пока остальные исчезали во мраке по направлению к корме.

— Я искал тебя повсюду, — прошептал он на пашалинском.

Ардан ответил на том же языке.

— Куда ты идёшь?

— Мы на вахте. Мне надо в воронье гнездо.

— Сейчас? Зачем? Мы же на якоре!

— На случай, если кто попытается пробраться на борт что-то украсть. Каррадар — дом для половины подонков известного мира, как говорит судовой слух. Сегодня нас четверо на вахте. — Он фыркнул. — Мне всегда дают воронье гнездо, но мне там нравится. Но это неважно. Ардан, что-то не так.

— Говори тише. Капитан сейчас поднимется на борт с кормы. Он был на «Страже». — Он глянул через плечо, но пинас подходил с левого борта, тогда как они с Арди были на правом. Он сомневался, что их заметят. — В чём дело?

— Крис не лежит спокойно. Смотри! — Он вытащил кинжал из ножен, и тот, в самом деле, извивался на его ладони, пока он не прижал его второй рукой. — Ты не видишь цвета при таком свете, но он горит красным. Это значит — беда.

— Чума! — Его смятение подскочило ещё на ступень. — Может, это связано с тем, что Соррель намерена покинуть корабль? Я обещал ей, что попрошу лорда Джастера найти ей место.

— Я думал, ты сможешь убедить её поехать с нами…

Он издал нарочито пустой смешок.

— У Соррель Редвинг свой ум. Не то чтобы я винил её за нежелание плыть к Летним Морям.

— Крис хочет, чтобы она была с нами.

— Оставь её в покое, Арди. У этой женщины было больше бед за последние пару лет, чем у большинства людей за всю жизнь. И она не заслужила ничего из этого.

Арди поморщился.

— Не я решаю эти вещи.

— Она только что сказала мне, что Лустградер отправился на «Стража» с чем-то длинным и тонким, завёрнутым в парусину. Я гадал, не был ли это бамбук с плюмажем внутри. Может, кинжал суетится из-за этого?

Арди подумал, прежде чем ответить.

— Переместить плюмаж куда-то ещё — ничего не меняет.

— А вот если он его подарил — тогда да, меняет, верно? И если он это сделал, моя власть над ним кончается.

— Он отдал бы его капитану «Стража»?

— Не думаю. Ох, чума, погоди. Если он понял, как действует магия, и захотел избавиться от принуждения, не вредя никому, — капитан Рассмон былбы хорошим выбором. Этот человек в любом случае у него в подчинении. Язвы и наросты, не знаю. Скажи ты.

— У него были недели на раздумья, — заметил Арди. — И сильный человек может перебороть его соблазн. Ты же смог.

— Наверное, узнаю завтра. Пойму по тому, как он ко мне отнесётся.

— Думаю, тебе надо убраться с корабля сегодня ночью.

Он фыркнул.

— До берега далеко плыть.

— Сомневаюсь, что пинас сегодня снова поднимут на борт.

— Ты предлагаешь украсть пинас? Полно, ты только что сказал — сегодня полная вахта. Меня заметят в три мгновения.

Арди сжал руками голову в жесте беспомощной нерешительности.

— А если ты останешься и он больше не под твоим влиянием — он убьёт тебя. Ардан, помнишь, как ты злился на меня, когда понял, что мой подарок плюмажа сделал с тобой? Было время, когда ты с радостью придушил бы меня. Думаешь, Лустградер когда-нибудь тебя простит?

Он обдумал это, попытался думать бесстрастно о человеке, которого успел невзлюбить. На ум пришёл один вывод: Лустградер не был прощающим человеком.

— Он не просто капитан этого корабля; он командующий этим флотом, — тихо добавил Арди. — Я плавал с ловирцами достаточно долго, чтобы знать: на своём корабле капитан — король. Он может убить тебя любым способом, каким пожелает, и нет закона, чтобы его остановить. Он и есть закон.

— Давай не будем переигрывать. Мы даже не знаем, что он уносил, когда покинул корабль, не говоря уж о том, что собирался с этим делать. Это могло быть что угодно. И я не из его команды. Я нанят человеком, которому принадлежит это судно. Человеком, который платит Лустградеру жалованье. Кеслером.

— Неважно. Если он избавится от колдовства плюмажа — ты покойник.

— Сомневаюсь, что капитан Лустградер пошлёт матроса пырнуть меня посреди ночи. Арди, если я в такой опасности, то и Соррель тоже, а я не вижу способа снять её с корабля без свидетелей. Я не буду спать в своём гамаке, ладно? Найду другое место и буду спать с мечом.

Вахтенный офицер проревел имя Арди; тот пробормотал что-то на своём языке, прозвучавшее как проклятие, и исчез на вантах.

Ардан покинул шкафут, проклиная про себя. Он был встревожен; этот проклятый кинжал подавал своевременные предупреждения слишком часто, чтобы он мог проигнорировать ещё одно. Если грядёт беда — ему нужен путь к отступлению. Камбуз, — подумал он, — за печью. Никто не додумается искать меня там. Там был маленький мусорный люк, через который можно было выскользнуть в море, если бегство станет необходимо.

Но что насчёт Соррель?

---

Лорд Джастер Дорнбек поднялся на палубу «Золотого Буревестника» как раз на рассвете. Обычно, если он видел восход в порту, то лишь потому, что ещё не ложился. Не в этот раз. На островах Каррадар он не был склонен ни слишком много пить, ни слишком много спать. В этой отдельной островной группе, застывшей между Хранимым и Отвергнутым Полушариями, но не принадлежавшей ни к одному, те, кто осторожен, жили дольше.

Должен признать, однако, — в рассвете что-то есть. Залив выглядит чертовски красиво в это время дня.

Он кивнул вахтенному моряку на юте.

— Можешь идти вниз, Дольф. Позавтракай.

— Есть, сэр.

Он позволил взгляду побродить по кораблю и снова ощутил знакомый восторг. Онеметь мне, если она не красавица!

Плаванием из Ардрайна он был более чем доволен. «Золотой Буревестник» был быстр и слушался руля лучше любого корабля, которым он прежде командовал.

Он опёрся на поручни, глядя в подзорную трубу на флот, прибывший прошлым вечером: всё ловирские корабли под ловирскими флагами. Он посылал одну из своих малых лодок с несколькими матросами под видом островитян с товарами на продажу, и они вернулись не только с названиями всех судов, но и с кучей других полезных деталей — сколько пушек на каждом и какого калибра. Его штурманский помощник, что вечно рисовал на грифельной доске или на бумаге, если мог её достать, зарисовал все четыре корабля в подробностях.

Джастер изучил все рисунки. Пятое судно, каракка, присоединилось к ним в какой-то момент ночи, заметил он. Надо будет послать кого-то взглянуть и на него, но он был уверен, что это первый флот, посланный — не компанией Кеслера, но Ловирской Торговой компанией Пряных Островов. Сейчас он для него опасности не представлял. У них не было груза, который мог бы его соблазнить.

Позже, в открытом море, могло случиться что угодно. Ах, Ардан, прости, но однажды это придёт к морской битве.

Он часто думал о молодом служителе — и о том, как тот осуждал каперство, называя его откровенным пиратством. Странно, как они стали такими добрыми друзьями, веря в разное и имея так мало общего. Но Ардан ему нравился. Он, бывало, смеялся в голос, когда слышал, как люди короля Эдвейна пошли к святилищу, где Ардан, как считалось, погиб, и нашли лишь пустые кандалы, всё ещё прикреплённые к дереву, — и никаких костей. Служитель жил интересной жизнью.

Интересно, что ты сделал с моими рубинами. Надеюсь, ты в безопасности, мой друг, где бы ты ни был.

---

Утром Соррель упаковала всё, что имела, готовая уходить. Банстел, корабельный юнга, как обычно, принёс ей завтрак и козье молоко для Пайпер в её крошечную каютку.

Когда паренёк вернулся за её тарелкой и кружкой час спустя, он сказал:

— Послание вам от капитана, госпожа. Он говорит — поднимайтесь на палубу с младенцем и вашими вещами. Он отправляет вас на берег в ялике.

— О, но я не поговорила с минстером Хероном! Он договаривался, чтобы мне… Он договаривался о том, что мне нужно на берегу.

— Я найду его и скажу, что стряслось, если желаете, мэм. Но я бы не заставлял капитана ждать, будь я на вашем месте. Его лицо нынче пиво проквасит. Совсем лютый! Если дадите мне ваши вещи, я вынесу их наверх сейчас.

Вещей было немного. Потребовался один миг, чтобы завернуть всё, чем она владела — и всё, что было у Пайпер, — в узел. Она передала его и сказала:

— Ищи минстера Херона. Я пойду к капитану.

Он взял узел и ушёл. Она подняла Пайпер, что ёрзала по полу, держа игрушечного кролика, вырезанного Банстелом, затем бросила последний взгляд вокруг. Едва ли больше чулана, это место было её домом месяцами — её убежищем, где она хотя бы чувствовала себя в безопасности. В сравнении с этим то, что лежало впереди, было пугающе неопределённым; она вот-вот должна была вступить в мир, о котором не знала ничего.

Пайпер хихикнула и замахала кроликом — словно думала, что они направляются в место получше.

Капитан Лустградер стоял у лоцманского трапа, ожидая её. Верёвочные деревянные ступени спускались к корабельному ялику, теперь качавшемуся на неспокойной воде внизу. Ялик был примерно вдвое меньше пинаса; управляли им двое матросов. Её узел с пожитками был уложен под кормовым сиденьем, но ни Ардана, ни Банстела нигде не было видно.

Жизнь с мужем, Рикардом Эрмайном, научила её мудрости скрывать чувства и изображать беспрекословное повиновение, так что она придала лицу бесстрастность и присела в реверансе.

— Благодарю, капитан, за вашу снисходительность. Да вознаградит вас Создатель. Нельзя ли мне попрощаться с фактором Хероном?

Глаза его сузились. То, что она в них прочла, заставило её невольно отступить на шаг; ошибиться в обжигающей ненависти было невозможно.

— Я счастлив сообщить вам, что фактор Херон закован в карцере и останется там, пока я с ним не разберусь. Вам повезло, что вы не там же.

На миг она не могла двинуться, не могла говорить, не могла сообразить, что делать.

Он убьёт Ардана. Создатель, помоги. О, Ардан.

— Вам нечего сказать, госпожа?

— Сомневаюсь, что вы узнали бы правду, если бы услышали, капитан. Моё присутствие на вашем корабле не было моим выбором. Ребёнок и я тоже были жертвами колдовства, отвергнутого Создателем.

Он фыркнул — недоверчиво и безразлично.

— Просто покиньте моё судно, бесстыдница.

Она ответила ему взглядом за взгляд, но не прочла состраданияв его глазах. Никогда ей не было так нужно мужество, и никогда она не чувствовала себя менее храброй.

— А фактор Херон? — спросила она.

— Покойник, госпожа, считайте что так. — Он глумился над ней — это напоминало Рикарда в худших его проявлениях. — В этом даю вам слово, а на борту корабля моё слово — закон. В чём вы убедитесь, если не уберётесь с моих глаз. Сейчас.

Она вздёрнула подбородок, всё ещё удерживая его взгляд.

— Счастливого плавания, капитан, — сказала она, и голос её скрежетал. — Идите с Создателем. Умерьте гнев милосердием, молю вас.

Он отошёл без лишних слов. Она повернулась глянуть вниз на ялик, гадая, как справится с Пайпер на руках. Ветер подхватывал ступени и плясал ими о борт корабля.

Она обернулась в поисках Арди, но его нигде не было видно.

— Парень, отнеси младенца вниз. — Это говорил вахтенный офицер. Он кивнул ей и махнул рукой Банстелу, который как раз появился на палубе.

— Я принесу её вам, — сказал Банстел, а затем, когда она передала ему Пайпер, добавил шёпотом: — Фактор в карцере.

— Знаю. — Она отвернулась, чтобы спуститься по деревянным ступеням, крепко цепляясь за верёвочные поручни, помня сохранять морок юбок, хотя сама была благодарна за матросские кюлоты, что носила. Когда ступила в ялик, она глянула на матроса, державшего трап, чтобы тот не отнесло от основного судна. Взгляд, которым он её одарил, не был обнадёживающим. Его звали Фелс, и она знала, что однажды он был наказан помощником Толбуном за то, что слишком сильно ударил Банстела и поставил пареньку такие синяки под глазами, что тот несколько дней почти ничего не видел.

Банстел спустился следом, и она протянула руки принять у него Пайпер, как только уселась. Фелс, скалясь на неё, нарочно качнул лодку, так что Банстел споткнулся как раз когда передавал ребёнка. Пайпер вздрогнула и заплакала.

Фелс рассмеялся.

— Жаль,что ты не уронила этого в воду! Чудится мне, в тебе и твоём незаконнорождённом отродье есть что-то нечистое.

Пайпер перестала плакать и повернулась уставиться на него — голубые глаза широкие и жёсткие, словно она могла чувствовать его презрение. Соррель пробормотала успокоительные слова, коснувшись губами лба Пайпер. Сердце её билось бешено. Ардан нуждался в помощи, а Арди нигде не было видно.

Второй матрос уже тянул фал, чтобы поднять единственный парус, и она замечала его раньше тоже — головорез с искривлённым шрамом через всю щёку от недавней ножевой драки на борту. Также он имел склонность делать Банстела мишенью своей гнусности.

Возможно, не только Ардан в беде здесь…

Эти люди были подонками команды, и Лустградер, должно быть, знал об этом.

Когда Банстел уже собрался лезть обратно по трапу, Фелс ослабил хватку на ступенях, и паренёк рухнул обратно в лодку, треснувшись локтем о планширь.

— Садись за румпель, Банстел, ты, ублюдок, — прорычал Фелс. — Ты всё хвастал, что умеешь ходить под парусом, — вот и покажи! Правь поперёк ветра, вон туда, — добавил он, указывая направление. — Покажи нам морское умение, или будешь драить палубу каждый день в порту.

Насколько Соррель могла судить, Банстел, похоже, знал, что делает, но всё равно эти двое измывались над его уменьем, пока он брался за румпель и отводил лодку от «Пряных Ветров». Парус наполнился, и лодка вышла из-под защиты большего судна в море, уже взбитое ветром в белогривые волны.

Человека со шрамом на лице вскоре закрыл от взгляда Соррель парус. Фелс был занят шкотом, пропуская линь через утку, чтобы держать парус обрасопленным. Он сказал с ухмылкой в её сторону:

— О вашем щеголе-факторе позаботились, да. Не придёт он вам на выручку, красотка.

Она сидела прямо и встретила его взгляд своим, прижимая к себе Пайпер.

— Понятия не имею, о чём вы. Если вам есть что сказать мне — говорите, иначе держите рот закрытым. Если хотите меня напугать, придётся постараться лучше. — Это была ложь, конечно; сердце колотилось под рёбрами, каждый удар вбивал её страх. Она сидела негнущаяся, потирая Пайпер спинку; мысли смешались.

Арди не даст Ардану пострадать. Или кинжал. И мы будем в порядке, Пайпер. Я пойду к лорду Джастеру. Он поможет нам… Ты не проголодаешься несколько часов, а я уверена — смогу купить козу-другую на таком острове. Я достану для тебя молоко, обещаю, а если не смогу — что ж, ты уже почти достаточно взрослая, чтобы обходиться твёрдой пищей.

Она дышала глубоко, ища внутри себя место покоя. Оглянувшись через плечо на береговую линию, она изучала порт, гадая, есть ли там причал или док. Разглядеть было трудно — так много мелких лодок и барж сновало между большими кораблями и берегом, заслоняя обзор.

Не паникуй. Думай о чём-то другом, пока не возьмёшь страх под контроль. Она никогда не ожидала увидеть так много крупных торговых судов. Пашалинские, по большей части, решила она. Но почему ей приходилось глядеть мимо плеча Банстела, чтобы увидеть порт? Сердце неприятно перевернулось в груди.

Они направлялись не туда.

Она попыталась убедить себя, что была разумная причина. Рифы, которые нужно обойти, возможно. Но нет — она видела, как джонки ходили прямыми путями. Значит, может, что-то с ветром. Бриз был свеж, но лодки ведь ходили зигзагами, правда? Проклятье, вот бы знать больше о парусном деле.

— Куда мы направляемся? — спросила она, в ярости на себя за дрогнувший голос.

Фелс указал.

— Вон тот остров. Вот куда.

Она глянула прямо вперёд. Когда они проходили мимо внешних островов по пути к порту накануне, она была на палубе. Необитаемые, все они были не более чем негостеприимными горбами, круто восстающими из моря, нагруженные толстыми зелёными одеялами буйной растительности наверху и украшенные у основания случайными полумесяцами пляжей, заправленными меж зазубренных зубов скалистого берега.

— Почему туда? — спросила она, пригвоздив Фелса взглядом — как надеялась, стальным. Сердце болезненно колотилось. — Какие у вас приказы?

Тот ухмыльнулся ей.

— Капитан заплатил нам, чтобы мы избавились от тебя и младенца. Он не сказал — как. Думается, он имел в виду — убраться с глаз, а потом выкинуть вас за борт, но мы с Востером решили — может, сперва немного повеселимся.

Банстел охнул, и рука его дрогнула на румпеле. Лодка рыскнула, и Фелс выругался, подправляя парус, чтобы выровнять.

— Смотри, недоношенный поганец!

— Вы собираетесь убить меня? — спросила Соррель.

— Мы собираемся высадить тебя на пляж того острова, что впереди. И, может, чуток позабавимся сперва нашими шестами, а, Востер?

— Мои орехи ноют — вот-вот лопнут.

С отвращением, силясь сдержать ярость, она закричала на них:

— Брошенные там с младенцем и без козы, чтобы кормить её молоком, — сколько, по-вашему, она проживёт? Это чёртово убийство! — Но гнев её боролся с буйным ужасом, и она силилась подавить страх. Я не позволю вам сделать это. Гной и гнойники, если тронете Пайпер — только через мой труп!

Проклятье. Именно этого они и хотят.

Фелс безразлично пожал плечами.

— Мне-то что за дело? Я делаю, что велено. Не сделаю — меня выпорют, пока спина не станет кровавым мясом. А потом могу помереть от гнилой заразы. Уж лучше я избавлюсь от таких, как ты. — Тон его изменился, стал жёстче. — Мы, матросня на нижней палубе, считаем — ты и твой выродок добром не кончите. С тех пор как вы на борту, всё пошло наперекосяк. Капитан умом тронулся. Думается, без вас невелика потеря.

— Святая правда, — согласился Востер.

— Ну, провалиться такой мысли! — рявкнула она. — Слушайте, поворачивайте лодку и правьте к тому ардрайнскому судну в заливе. Я знаю капитана. За мою безопасность он заплатит вам больше денег в карман, чем вы когда-либо видели.

Фелс ответил:

— Вот это соблазнительно, да только, порази меня немочь, смахивает это больше на россказни морских обезьян от пашалинского торгаша, чем на медовую правду, — так ведь, Востер? К тому же какой прок от монет, если капитан Лустградер узнает? А ты думаешь, не узнает? Вахта, поди, глядит на нас в подзорную трубу! Забудь, женщина. Ничего не изменить. Может, удача тебе улыбнётся, и проходящая лодка подберёт. После. — Он ухмыльнулся.

Он снова обратил внимание вперёд, так что она глянула на Банстела. Тот уставился на неё — бледный. Очевидно, он не знал приказов и был ими в ужасе. Кроме Арди, он был единственным членом команды, с кем она вообще говорила на борту, и он обожал Пайпер, говоря, что она напоминает ему младшую сестрёнку, умершую от кори.

Никто из них не говорил, и он отвёл взгляд.

Могла ли она ему доверять? Банстел был всего лишь пареньком, и он до смерти боялся ослушаться Лустградера.

Как только Пайпер перестала плакать, Соррель укутала её и втиснула под сиденье так, что головка выглядывала, а руки были свободны. Банстел подобрал со дна лодки случайное перо чайки и дал ей. Она загукала от радости, а Соррель обратила внимание на пару вёсел, закреплённых под сиденьями.

Пожалуйста, не шевелись, Пайпер. Твоя жизнь может зависеть от этого.

Она снова села прямо, чтобы глянуть на Фелса. Тот наблюдал за островом, подправляя парус и указывая, когда хотел, чтобы Банстел сменил направление. Ему и Востеру приходилось пригибаться под нижней кромкой паруса каждый раз, когда гик перебрасывало.

Святый Создатель, защити нас обеих. Я убивала прежде. Я смогу снова. Ради ребёнка. Ради этого ребёнка, на этот раз.

Под защитой морока несуществующего платья она вытянула ногу и подтолкнула одно из вёсел к себе.

— Я не могу позволить вам сделать это с нами, — сказала она.

Фелс рассмеялся, не глядя на неё.

— Думаешь, можешь нас остановить?

— Конечномогу! Ну же, подумайте, глупые солодовые головы. Я женщина, которая убедила капитана Лустградера, против его воли, взять меня и моего младенца на борт его драгоценного корабля, — разве такой человек беспомощен? У меня есть силы убеждать. Я могу заставить вас прыгнуть за борт и утонуть. Вы умеете плавать, матрос Фелс? Слышала, многие моряки так и не учатся — думают, что лучше умереть быстро при кораблекрушении.

Он оглянулся на неё. Впервые он выглядел неуверенным и обменялся сомневающимся взглядом с Востером.

Банстел заговорил тогда, в ужасе:

— Я не хочу, чтоб кто-то помирал! Это ж младенец — кто захочет убить младенца? Капитан Лустградер не стал бы! Он богобоязненный человек. Каждую ночь на коленях перед ночной вахтой; я видел, всё время. И госпожа, и фактор — они никому ничего худого не сделали!

Фелс повернулся к нему.

— Ты называешь нас лжецами, трюмная крыса? Попридержи язык за зубами, парень, или мы скормим тебя рыбам.

Банстел, решив, что тот сейчас бросится на него, резко отпрянул, и лодка снова рыскнула, прежде чем он сумел выровнять румпель. Гик качнулся, когда ветер вылился из паруса, и Фелс повернулся выбрать шкот.

Пока внимание обоих было отвлечено, Соррель быстро высвободила весло целиком и приставила его к своему телу, расширив морок несуществующих юбок, чтобы скрыть его из виду. Банстел, чьё внимание было приковано к Фелсу, не заметил. Фелс глядел вперёд, а Востер не мог её видеть из-за положения паруса.

— Последний шанс, Фелс, — сказала она. — Либо вы берёте курс на тот ардрайнский корабль, либо умираете — прямо здесь, в море, в этой лишённой Создателя земле. Ваш выбор.

Фелс глянул на неё через плечо и ухмыльнулся.

— У тебя ни силёнок, ни храбрости.

Она глянула вверх на парус, выжидая верный миг.

— Готовы этим рискнуть? Вы были бы не первым мужчиной, которого я убила. — Создатель, веди меня…

— И что ты сделаешь? Оглушишь нас своим остроумием?

— Фелс, перестань, — запротестовал Банстел. — Ты говоришь об убийстве. Я не нанимался для убийства.

Она сжала весло обеими руками. Ветер порывом взъерошил поверхность моря мелкими волнами и наполнил парус. Лодка накренилась в ответ. Фелс, удерживающий шкот, выгнулся наружу за планширь, чтобы уравновеситься против тяги.

Соррель встала, широко расставив ноги. Она отбросила морок платья и влила колдовство в образ своего лица. Не женщина теперь, но чудовище из зубов и языка — пасть, капающая слюной, выпученные глаза и волосы — клубок шипящих змей. И она обрушила весло со всей силы.

Фелс так и не увидел удара. Он уловил её движение и повернулся посмотреть, но затем его полный ужаса взгляд уже не мог оторваться от её лица. Челюсть его отвисла; он отшатнулся, начало крика зарождалось в горле. В этот миг весло ударило его прямо в лицо, круша нос и ломая зубы. Он выпустил шкот, линь свободно закрутился, и парус хлестнул на свободу. Гик перелетел через лодку. Соррель не видела, как он ударил Востера по голове сбоку, но услышала тошнотворный звук. Фелс, потеряв равновесие, опрокинулся через планширь в воду — крик так и не вырвался.

Сама Соррель повалилась между сидений, уронив весло. Она была на расстоянии вытянутой руки от Востера. Тот лежал на спине на дне лодки, кровь струилась по лицу. Она встала на колени, проверила — без сознания, — затем подняла взгляд на Банстела. Тот всё ещё сидел, рука всё ещё на румпеле, разинув рот на неё, хотя она уже сбросила всякое притворство морока. Лицо его было столь белым, что ей показалось — он может упасть в обморок. Ялик швыряло на волнах, парус висел свободно.

— Я не чудовище, Банстел. Всё это лишь дарованное Создателем колдовство морока.

Он не шелохнулся, не ответил на её слова.

Она снова обратила внимание на Востера. Сбросить его за борт? Это будет убийство. Ещё одно убийство.

Но если она ничего не сделает и он придёт в себя, он легко одолеет её и убьёт её и Пайпер. Она колебалась, чувствуя дурноту.

Я не должна злоупотреблять колдовством…

Как раз в этот миг лодку сильно качнуло, снова сбив её с равновесия. Она жёстко села, угодив в воду, плескавшуюся вдоль днища под сиденьями. Дико оглянулась. Левый борт опасно накренился, зачерпывая ещё больше морской воды. Она покатилась к тому борту, пока лодка кренилась. Пайпер, встревоженная, принялась кричать. Руки ухватились за планширь, а затем появились нога и локоть.

Святые жёлуди, Фелс ещё жив…

Он был полон решимости вскарабкаться обратно в ялик.

Карабкаясь, она потянулась к окровавленному веслу. Лодку качнуло ещё сильнее, и она упала на одно колено, борясь за равновесие. Голова Фелса показалась над краем. Она нацелила удар, но лопасть врезалась в планширь вместо цели.

Опасно балансируя наполовину внутри, наполовину снаружи, он ухватился за весло. Они боролись, тянули в разные стороны. Пайпер кричала.

Соррель выпустила древко. Захваченный врасплох, Фелс соскользнул обратно в воду, но удержал одну руку, зацепленную за планширь. Она выхватила второе весло и встала, балансируя — одна нога упёрлась в сиденье посреди лодки, — и перегнулась через борт ткнуть его в лицо лопастью — не раз, но снова и снова, вгоняя её вниз с дикостью, о которой она не знала, что обладает ею.

Первое весло уплыло, но он крепко вцепился в лодку одной рукой, в то время как другой делал бесполезные попытки схватить весло, которым она орудовала. Обезумевшая, за гранью мысли, она молотила его краем лопасти. Его нос и рот залило кровью, затем скула впала под её ударом. Следующий удар вонзился в глазницу. Когда она отдёрнула лопасть, глаз свисал на щеке. Он пытался кричать, вопить, но распухшие губы, наполненный кровью рот и сломанные зубы позволяли лишь брызжущее бульканье.

Она остановилась, измученная. Уронив весло, она встала на колени и уставилась на изуродованные остатки его лица. Только тогда она поняла, что он без сознания — или, возможно, мёртв. Одна рука всё ещё цеплялась за планширь, ногти зацепились под кромкой. Её начало трясти безудержно. Оседая обратно в лодку, она уставилась на Банстела. Тот всё ещё держал румпель, окаменев от потрясения. Или, возможно, ужаса. Страха перед ней, перед тем, что она могла сделать.

Святой Создатель, я чудовище?

Крик Пайпер наконец пробился в их сознание. Она потянулась к младенцу, но Банстел был ближе. Он отпустил румпель и, напевая, подхватил ребёнка, баюкая на руках, и та начала затихать.

Соррель повернулась обратно к Фелсу и отцепила его пальцы один за другим, пока тело не соскользнуло в воду и не уплыло прочь лицом вниз. Она перебралась к Востеру и коснулась его. Он всё ещё дышал, всё ещё был без сознания. Только тогда она оглянулась на Банстела.

— К-кто вы? — спросил он; лицо его было пепельным.

Она покачала головой. Она больше не знала. Всё её тело тряслось. Желудок скрутило, и она опорожнила свой завтрак за борт лодки.

Глава 18

Корабельный карцер не был рассчитан ни на удобства, ни на возможность побега. Это была просто железная клетка, поставленная на орлопе — палубе непосредственно над трюмом. Помимо карцера, на орлопе хранились корабельные припасы и запасные паруса — часть судна, запретная для всех без особой на то надобности. От верхних палуб её отсекала задраенная крышка люка, а содержимое находилось в ведении корабельного констебля.

Ардан прятался на камбузе, достаточно встревоженный, чтобы не спать, но бодрствование в итоге ему не помогло. Когда он услышал, что констебль и четверо матросов ищут его в камбузной кладовой, у него ещё было время выскользнуть через мусорный люк, но вместо этого он перелез через ещё тёплый верх камбузной печи в матросский кубрик. Оказавшись там, всё ещё незамеченный, он направился к каюте Соррель. Ещё четверо уборщиков, ждавшие его у подножия трапа, схватили его после короткой и жестокой драки в тесном пространстве. Он вышел из неё с окровавленным носом, ушибленными рёбрами и унижением — у него отобрали кинжал, меч и башмаки. Что было ещё хуже, они нашли отмычки, которые он держал в потайном кармане штанины. Затем они препроводили его в карцер и оставили там. Никто не удосужился сказать, за что он заточён — и на какой срок.

Это было неважно; он знал причину. Соррель была права: Лустградер понял, как избавиться от принуждения, и теперь собирался отомстить человеку, который наложил его.

Полагаю, мне следует быть польщённым, что он послал столько людей меня арестовать.

Проверив замок и все железные части и убедившись, что выбраться из карцера без отмычек невозможно, он уселся ждать. И ждал. Он ругал себя за то, что ничего не сделал — хоть что-нибудь, — после того как Соррель рассказала ему о поездке капитана на галеон, но даже сейчас он не был уверен, что мог бы сделать. Не было никакой возможности украсть лодку незамеченным — да и как он мог оставить её, чтобы вплавь добираться до берега?

Время тянулось медленно в темноте.

Он слышал многие обычные звуки корабля на якоре, но ни лучика света не проникало в его тюрьму. Если он сидел неподвижно, крысы наглели, так что он стоял и двигался, чтобы держать их на расстоянии. Не то чтобы было трудно бодрствовать; сумятица мыслей исключала всякое искушение задремать. Соррель и Пайпер… Втянуты в эту кашу из-за него и Арди. Не говоря уж о том нечестивом, отвергнутом Создателем кинжале — чума на него!

Наконец наступающий день был возвещён корабельным констеблем, открывшим люк, чтобы коковский юнга мог войти и взять запасы для завтрака из бочек на орлопе. Сегодня это была маринованная селёдка. Констебль надзирал, приказав юнге не разговаривать с Арданом.

— Что со мной будет? — спросил Ардан.

— Ничего приятного, — ответил тот. — Не ждал бы лёгкой смерти, будь я на твоём месте. Капитан крепко зол.

С этим пессимистическим мнением он ушёл с пареньком, и Ардан снова уселся ждать.

Терпение и я, — подумал он с отвращением, — никогда не были в ладах друг с другом. Не любил он и зависеть от других в спасении, а подозревал, что его единственная надежда — Арди. Ласкар находился на самом дне иерархии корабельного командования, но это было преимущество, которым Арди часто пользовался. Ласкара все не замечали. Его товарищи по судну обращались с ним как с исключительно тупым ребёнком, и даже то, что он обучал факторо́в основам пашалинского языка, не меняло их ошибочного восприятия. Обманутые его очевидной неумелостью говорить на языке Хранимого Полушария — неподдельной, когда Арди впервые покинул Чендераваси, — они не знали, что его языковые запинки теперь по большей части были игрой. Выговор его, возможно, всё ещё был густым, но понимание — превосходным.

Арди, надеюсь, ты видишь для меня выход, потому что, святым дубом, я не вижу другого решения, которое помогло бы мне из этого выпутаться.

Когда констебль вернулся с другими членами команды, чтобы открыть карцер и препроводить Ардана на квартердек, корабельный колокол звонил, сообщая, что прошла лишь половина предполуденной вахты. Он всё ещё моргал от света, когда они остановились перед капитанской каютой, где один из стражников связал ему руки за спиной куском верёвки.

Разумная предосторожность: одним из его полуоформленных планов было захватить Лустградера как заложника ради собственного освобождения. Вместо этого мгновение спустя он был толчком поставлен на колени перед капитанским столом тем же матросом.

Лустградер поднял взгляд от кремнёвого пистолета, что держал в руках, затем аккуратно положил его на стол рядом со шомполом и пороховницей.

— Можете идти, — сказал он стражникам, смахивая несколько крупиц пороха с пальцев, пока ждал их ухода.

Будь ты проклят безвыходным адом, — подумал Ардан. — Ненавижу театральность. Тем не менее он молча проклинал вонь тараканов и крыс, прилипшую к его одежде мерзким ароматом, усугублявшую его раздражение от того, что он стоял нечёсаным и босым перед человеком в накрахмаленном белом воротнике и манжетах.

— Что ж, — протянул он, заметив, как нос Лустградера сморщился от отвращения, — вам следовало позволить мне вымыться, прежде чем осквернять ваши личные покои омерзительным запахом корабельного карцера. Конечно, вы могли бы также посылать матросов время от времени вычищать это место. Ах да, и если вы вскоре не разберётесь с крысами, у вас могут быть трудности с запасами продовольствия к тому времени, как вы доберётесь до Пряных островов.

Лустградер одарил его взглядом, призванным испепелить дух матроса, но Ардан решил его проигнорировать.

— Буду ли я прав, — спросил он вместо этого, — если предположу, что вы поняли, как освободиться от власти золотого плюмажа?

— Ты — мразь, за пределами презрения, — сказал Лустградер, и ярость исказила его лицо. — Что за человек выбирает служить злу Врага и этому мерзкому перу? Ты принёс колдовство, отвергнутое Создателем, на борт моего корабля! Ты предатель нашего народа и предатель нашей Веры. Нет участи слишком ужасной для такого прокажённого подонка, как ты.

Чума на наши ярлыки, — подумал он. — Это мы назвали половину мира «Отвергнутой Создателем» в нашем бездумном высокомерии. Мы отбросили целое полушарие, даже не зная его правды. Мы показали наше презрение ко всем, кто там живёт, этими словами.

Он на миг задумался указать, что теперь у Лустградера тоже есть сила принуждать кого-то, но решил: капитан может не осознавать, что, отдавая плюмаж, он не только освободился, но и поработил другого. Если так, вероятно, лучше, чтобы он не знал.

Вместо этого он сказал:

— Не я принёс колдовство, отвергнутое Создателем, в наше полушарие. Вы это сделали — когда позволили своей команде убить то, что было для них запретно. Подумайте об этом, прежде чем возвращаться в Устгринд с новыми такими перьями. Плюмажи могут стать концом закона и порядка в нашей земле.

Лустградер побледнел.

— А, это заставило вас задуматься, не так ли?

Ночью он размышлял о том, чтобы объяснить, что служит Верховной, но это было бы трудно доказать. В начале плавания, боясь, что кто-то на борту может порыться в его бумагах и обнаружить, что он не ловирский счетовод, он уничтожил всё, что связывало его с ней.

Вслух он сказал:

— Делайте со мной что пожелаете, но не вините женщину за мои грехи. Она не имела к этому отношения. — Он отчаянно хотел спросить, где она, но удержался от того, чтобы доставить Лустградеру удовольствие слышать, как он умоляет. — А ребёнок — ребёнок всегда невинен.

Никакого смягчения не было в неумолимой злобе Лустградера.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Дьявольское отродье — вот что приходит мне на ум, когда я вижу эту нахалку и её незаконнорождённого младенца. С ней уже разобрались, и смерть её была милосерднее, чем она заслуживала. Пусть никто не говорит, что Лустградер находит удовольствие в пытках женщины или ребёнка.

Шок запульсировал в крови. Он вскочил на ноги, руки напряглись в путах. Лустградер схватил пистолет со стола и взвёл курок одним слитным движением.

Ардан обнаружил, что смотрит в ствол на расстоянии ладони от лица.

— Вы лжёте! — Святой Создатель, молю — скажи, что он лжёт! Лустградер, если ты убил их, я увижу тебя выпотрошенным.

Это должно быть ложью; Арди никогда не дал бы ей умереть. Кинжал никогда не дал бы ей умереть. Чёртовы бездны, если на то пошло, Соррель дралась бы как загнанная в угол кошка; у неё был её морок. Создатель, скажи, что я прав.

Лустградер оглядел его с головы до ног.

— Итак, я наконец пробил ваше спокойствие. Поверьте мне, женщина мертва, и это не больше и не меньше того, что она заслуживает.

— Ребёнок?

—Так же. Исчадие потаскухи не заслуживает жалости.

Его начало трясти. Открылась чёрная дыра без дна, и он падал в неё — чувства рушились. Чернота смыкалась, выжимая воздух из лёгких. Только усилие воли позволило ему втянуть вдох. Он задохнулся и прошептал — потому что шёпот был всем, на что он был способен:

— Провалиться тебе, ублюдок! Ты покойник, Лустградер. Клянусь.

Нет, я не поверю. У меня больше веры в Арди и Соррель.

— Не бойся, фактор. Ты не проживёшь достаточно долго, чтобы скорбеть, не то что убить меня. Тебя протянут под килем. — Самодовольство его триумфа вызывало тошноту. — Этим утром, собственно. Вы когда-нибудь видели, как это делается?

Он не мог перестать трястись. Желание сомкнуть руки на шее капитана и выжать из него жизнь было так сильно, что он не понимал, почему путы на запястьях не рвутся.

Сквозь зубы, которые, казалось, не мог разжать, он сказал:

— Нет, не могу сказать, что видел. Протягивание под килем — грязная ловирская практика, а я ардрайнский служитель, служащий её преподобию Верховной Наставнице. — Он знал, что моряки часто умирали в ходе этого наказания.

Он боролся с верёвками, связывавшими его, но матросы знали свои узлы.

Лустградер опустил пистолет, но тот всё ещё был взведён наизготовку.

— Мне всё равно, кем вы себя называете, потому что я сомневаюсь, что вы умеете говорить правду. Признаю — никогда не думал, что преступление, совершённое на каком-либо из моих кораблей, заслужит столь жестокой кары, — до сих пор. Знали ли вы, что иногда голову осуждённого срывает в ходе наказания? Как минимум, его обдирает ракушками о днище корабля. Болезненно, я полагаю. Вам будет приятно узнать, что я не намерен обезглавливать вас таким способом. Это было бы слишком… милосердно. После того как вас протянут под килем, вас приведут в чувство. Затем мы повесим вас на ноке реи, четвертуем ваше тело и бросим куски рыбам. Да смилостивится Создатель над вашей грязной душой.

Пальцы его барабанили по столу, словно он не мог сдержать ярость, что питала его.

О, проклятье. Ардан почувствовал, что погружается ещё глубже в черноту бездны. О, чёртовы бездны. Соррель, прошу — ты должна была спасти свою жизнь лучше, чем я спасаю свою. Ради тебя, но более всего — ради Пайпер…

Каждая мысль о Пайпер давила изнутри головы, и он отталкивал их. Он не имел понятия, как проживёт грядущий день, не то что сбежит с корабля, но будь он проклят, если умрёт тихо.

Выжить. Создатель, покажи мне, как выжить. Пока есть силы бороться , я буду драться.

На палубе было жарко. Смоляная и пеньковая конопатка между досками обжигала босые ноги, заставляя стоять то на одной ноге, то на другой. Он выровнял дыхание и огляделся. Один из конвоиров всё ещё крепко держал его за плечо, опасаясь, быть может, что он попытается прыгнуть в океан.

По числу людей на палубе он догадался: вся команда была собрана, чтобы видеть его наказание. Пока взгляд переходил с одного на другого, он видел целую гамму выражений: сочувствие, гнев, предвкушение, безразличие, ужас, тошноту. Несколько факторо́в и офицеров — люди, которых он хорошо узнал за плавание, — отказывались встречаться с ним глазами. Культир, купец, был открыто разъярён. Боцман был более нервным, чем злым, — что было странно. Он подумал, не распространился ли слух о колдовстве и его власти над капитаном Лустградером. Теперь, когда капитан снова стал собой, а он и Соррель были в беде, это было вполне возможно.

Соррель. Она не может быть мертва.

Он глянул дальше — на другие корабли в заливе, все они стояли ближе к берегу. Лустградер ещё не перевёл «Пряные Ветра» на более удобную якорную стоянку вблизи причала и складов. «Золотой Буревестник» лорда Джастера всё ещё был в заливе, но слишком далеко, чтобы помочь. Джонки, что кружили вокруг них вчера и всё ещё роились у других судов ловирского флота, очевидно, были отпугнуты от «Пряных Ветров».

Ардан оглядел палубу. Ни Соррель, ни Арди. Он искал корабельного юнгу Банстела — тот мог бы рассказать ему, что случилось с Соррель, но не видел и его.

Где, во всём широком океане, этот проклятый ласкар?

Он подумал — рвануться к поручням и броситься в море. Но сколько он проживёт со связанными за спиной руками? Плавать он умел, и хорошо, но ему не нравились его шансы спастись, когда целый корабль людей вооружён мушкетами и пушками, не говоря уж о лодках, которые могут послать в погоню.

Вместо этого он потянулся к своему колдовству и начал звать птиц.

Удивление пронзило его от количества тех, что отозвались. Богатое изобилие птичьих мыслей закружилось в уме. Он собрался, сосредоточил мысли, чтобы выделить морских птиц, позвать их мягким убеждением. Он ощущал огромные размахи крыльев, кренящиеся в воздухе, хвосты, поворачивающие как рули. Вода стекала с гладких спин, когда ныряющие птицы поднимались к поверхности в ответ. Стаи куликов, сидящие на берегу, поднимали головы разом в ответ на его зов и взлетали кружащими сборищами. Морские орлы, водорезы, буревестники, неповоротливые пеликаны, изящные крачки, крикливые чайки, те, кого он не мог назвать и никогда не видел, — он звал их всех.

Он велел им взлететь высоко в небо над кораблём. Он чувствовал их первоначальное сопротивление зову и уговорами склонял к согласию. Некоторые, любопытные, явились на разведку с малым побуждением; немногие прилетели охотно, с чувством товарищества. На сбивающий с толку промежуток времени он смотрел на мир их чуждыми мыслями, чувствуя ветер сквозь перья.

Никто, кажется, не заметил птиц, собирающихся высоко вверху, и он не глядел туда.

Матросы рядом с ним готовили пеньковый трос для протягивания под килем. Он тщетно пытался оставаться безучастным. Они проводили верёвку под килем судна, чтобы её можно было спустить с одного борта и выбрать с другого — с ним, привязанным посередине. По крайней мере, его планировали тащить поперёк корабля, а не вдоль.

Он глубоко вздохнул. Нужно было сохранять спокойствие и строить план, потому что он был уверен в одном: если его протянут под килем, он умрёт — так или иначе. Что означало: он должен действовать первым. Чего он не знал — так это как освободить руки, чтобы плыть как следует, или каквообще добраться с корабля до берега вплавь, когда его так легко увидят с палубы «Пряных Ветров».

Проклятье на прозрачные воды этого залива!

Он закрыл глаза, сосредоточил мысли.

Когда он открыл глаза снова, он знал: если переживёт это, то только благодаря доверию. Он должен доверять Создателю, доверять магии Чендераваси. Доверять крису.

Он поднял глаза — и там, на ноке реи почти прямо над головой, был Арди.

Глава 19

Соррель протянула руки принять Пайпер от Банстела. Трясущийся, с расширенными глазами, паренёк передал младенца на её попечение. Кровь была повсюду — забрызгала Пайпер, Банстела, её саму. Пайпер затихла, как только снова оказалась у неё на руках, но взгляд её был сердитым. С вызовом, показавшимся Соррель взрослым, она засунула окровавленный кулачок в рот и принялась сосать.

Потрясённая, Соррель уставилась на неё. Мысль, вошедшая в голову, была незваной и нежеланной.

Дьявольское отродье.

Затем здравый смысл взял верх. Младенец сосал кулачок для успокоения; она была всего лишь грудным ребёнком, не ведавшим ни добра, ни зла, — ни того, что только что случилось в лодке.

Сейчас было не время для хандры.

— Правь к тому пляжу на острове, — сказала она, подавляя тошноту.

Он не двинулся с места.

— Пожалуйста, Банстел.

— Вы-вы… Вы были зверем. Или ч-ч-чем-то.

— Нет. Это было колдовство морока, только и всего. Я просто женщина с дарованным Создателем колдовством и ребёнком — женщина, которая хочет прожить достаточно долго, чтобы увидеть, как этот ребёнок вырастет.

— Что… что вы собираетесь делать?

— Я не причиню тебе вреда. Я хочу высадить этого малого Востера на остров. Или это, или я убью его прямо сейчас, сбросив в море, пока он ещё без сознания.

— Он не мёртв?

— Пока нет. Ты сделаешь, как я прошу, или нет?

Он уставился на неё и снова спросил:

— Кто вы?

— Никто особенный. Я не просилась на борт «Пряных Ветров». Я никому не вредила.

— Вы убили Фелса!

— У меня было не много выбора. И капитан Лустградер первым приговорил меня ксмерти. Но я не собираюсь умирать — ни сейчас, ни здесь. Я уж точно не хочу вредить тебе, потому что уверена — ты так же невиновен, как и я. Ты можешь подвести лодку к пляжу?

— Если… если я помогу вам, капитан повесит мои потроха на рее на корм чайкам.

— Никто не скажет ему, что ты делал. Ты можешь выдумать любую историю, когда вернёшься на корабль. Но одно я могу тебе обещать: если ты мне не поможешь, я убью тебя. И знаешь почему? Потому что для меня Пайпер должна жить. И ради неё я сделаю что угодно. Понимаешь?

Он глядел на неё широко раскрытыми глазами.

— Ты видел моё колдовство. Я могу убить тебя. — И, надеюсь, ты понимаешь, что я не блефую.

Он кивнул и сдался.

— Мне надо наладить шкот, чтоб я мог управляться с парусом и румпелем разом, — пробормотал он и полез вперёд распутывать снасти.

Позже, пока он вёл лодку к крошечному пляжу между двумя скалистыми мысами, она пристально следила за бессознательным Востером. Когда она приподняла ему веко, он не отреагировал. Одежда его была пропитана кровью, но рана на голове больше не кровоточила. Когда Банстел вывел лодку на песок, они вдвоём выволокли его наружу и оттащили дальше по пляжу.

— Можешь вернуться и забрать его позже, если хочешь, — сказала она. — Если он всё ещё будет без сознания, он никогда не узнает точно, что случилось со мной или с Фелсом. Если он упомянет чудовище, скажи, что это было его воображение, потому что он получил по голове. Скажи, что я попыталась столкнуть Фелса из лодки, и мы оба упали в воду и утонули.

Он смотрел непонимающе.

— Что ты на самом деле сделаешь, так это отвезёшь меня туда, куда я хочу. После этого можешь делать что хочешь.

Испуганное выражение его лица вызвало у неё тошноту.

— Куда, госпожа? — спросил он, едва выговаривая слова.

— К ардрайнскому кораблю на якоре в бухте Каррадар. «Золотому Буревестнику».

Его испуг, казалось, только усилился от её слов.

— Но… говорят, что ихний корабль — пиратское судно. Нечестивый он человек, ихний капитан. Говорят, у него дурной глаз, и когда он на тебя глянет — ничего уже не поделаешь. Говорят, он берёт женщин в свою постель — по двое, по трое за раз. Нечестивый пёс.

— Не стоит верить всему, что слышишь, особенно когда другие матросы рассказывают байки. Я встречала лорда Джастера и уверяю тебя — он не так уж ужасен. А теперь давай вернёмся в лодку и поднимем парус.

Глаза его расширились.

— Вы встречали лорда? Ардрайнского? Пирата? Но вы же просто никто!

Она резко подняла бровь.

— Каждый — кто-то, Банстел. Ты, я, лорд Джастер — все. А теперь — правь к «Золотому Буревестнику».

---

Лорд Джастер сидел вольно в кают-компании, кружка в одной руке, тарелка тропических фруктов перед ним. Он беседовал с Финчем Аспеном — своим седеющим и страдающим артритом первым помощником. Джастер был аристократом, а Финч родился в лачуге на убогой улочке набережной Тросселя — случайности рождения, которые не имели большого значения для обоих. На борту корабля Финч был почтителен к капитану; на берегу, если не по судовым делам, он считал себя равным любому человеку, и Джастер был достаточно мудр, чтобы с этим соглашаться.

— Команда, — говорил Финч, — не любит глядеть через залив на этот ловирский флот без возможности что-то с ним сделать.

Джастер отпил глоток вина.

— Знаю, знаю. Скажи им, чтобы глядели в другую сторону. Их время придёт — как только они наполнят трюмы мускатом.

— Им не по нраву ждать.

— Займи их делом, Финч.

— Эти сволочи нас дразнят, капитан. Кое-кто из их матросов был на берегу прошлой ночью, насмехались над нашими в таверне «Биклс». К счастью, старый Пегрим утихомирил наших и вывел их оттуда, пока они не взорвались как треснувшая пушка, но долго это не продлится.

— Второй флот Кеслера к Пряным островам должен быть здесь со дня на день, — ответил Джастер. Тот флот покинул Устгринд на пути к Летним Морям ещё до того, как «Золотой Буревестник» был достроен, а они до сих пор не видели его признаков. Если его расчёты были верны, ловирский флот из трёх торговых судов скоро зайдёт — нагружённый пряностями. Он ухмыльнулся. — Вот тогда и займёмся делом.

Обычный маршрут ловирцев на обратном пути лежал прямо от Котабанты до Каррадара, в обход Явенки в Пашалине — потому что тамошние правители обложили бы груз налогом. Пополнив припасы в Каррадаре, флот Кеслера, вероятно, попытается ускользнуть с отливом в одну из ночей, держа курс на Устгринд, а он последует, как только власти позволят ему выйти в погоню. Законы Каррадара требовали, чтобы торговые суда имели двенадцать часов форы, прежде чем каперу разрешалось покинуть порт.

Джастер верил: любой ловирский капитан, едва осознав скорость и огневую мощь «Золотого Буревестника», ляжет в дрейф, а не будет пущен на дно. Особенно учитывая его репутацию щедрости к кораблям, согласным на это. Топить торговца или оставлять их ни с чем после их плавания не было ни в чьих интересах.

Прежде чем Финч успел ответить, в дверь постучали. Один из вахтенных просунул голову со словами:

— Капитан, сэр, прошу прощения, что прерываю, но вахтенный офицер просит вас на палубу.

— Это Григ Кранальд, — сказал Финч.

— Занятно, — пробормотал Джастер, поднимаясь. — Не многое случается, с чем он не может справиться. — Григ был его третьим помощником.

Вернувшись на палубу, Джастер был ещё больше озадачен увиденным. Маленький парусник отходил от борта судна. Название на транце, написанное строгими, неприкрашенными буквами ловирцев, гласило: «Пряные Ветра». Женщина стояла на палубе «Золотого Буревестника», одетая в забрызганные кровью матросские тряпки, и подбрасывала в руках ревущего младенца.

Джастер выгнул недоверчивую бровь в сторону Кранальда, давая знак, что нуждается в правдоподобном объяснении.

— Она спросила вас по имени, сэр. Говорит, знает вас, — сказал Кранальд. — Парень в лодке высадил её и умчался, как перепуганный пескарь.

Джастер перевёл взгляд обратно на женщину. Он её не узнавал.

— Знает меня? Я так не думаю, госпожа.

Тут она заговорила с властностью, которой он не ожидал:

— Представления могут подождать. Важнее то, что у меня нет средств накормить этого ребёнка. — Выговор её выдавал ардрайнку; модуляции голоса говорили, что она человек состоятельный, или знатный, или образованный.

Джастер был заинтригован. Он обернулся к третьему помощнику, который смотрел на него выжидающе.

— Ну, минстер Кранальд, чего вы ждёте? Молоко для младенца превыше всего, не так ли? Поторапливайтесь! У нас на борту есть та коза; пошлите кого-нибудь подоить её. А потом пошлите людей на берег с горстью монет на поиски кормилицы. В порту Каррадар наверняка найдётся кто-то нуждающийся в деньгах и способный помочь.

На красивом лице Кранальда мелькнуло ужаснувшееся выражение.

— Кормилица.

— Да.

— Есть, сэр. — Он покосился на ближайшего уборщика. — Ты слышал капитана! Проследи, чтобы козу подоили. — Он глянул обратно на Джастера. — Она должна быть почтенной женщиной, капитан?

— Именно так, — сказала Соррель.

Джастер снова повернулся к женщине, позабавленный.

— Простите мне, госпожа, мою светскую оплошность. Я не привыкзабывать лица, особенно столь прелестные, как ваше, но, увы, не припоминаю, чтобы мы встречались.

— Уверена, вас можно простить. Мы никогда не были надлежаще представлены, милорд, и вы, конечно, не знакомы с этим лицом, которое — хотя и подлинно моё — не то, что вы видели прежде. Вы знали меня как Чистотелу Мартен, камеристку леди Матильды, принцессы Ардрайна.

Поражённый, он склонил голову, роясь в памяти. И тут он вспомнил: женщина, что пришла на помощь Ардану Рампиону во время суда над служителем. Она выступила в его защиту. Серая мышь, скромно одетая — если он правильно помнил. Не это же забрызганное кровью создание в матросских кюлотах и рубахе, не женщина с копной густых тёмных волос, голубыми глазами и лицом, говорящим о силе и решимости, а не о робости.

Изумление отняло у него дар речи. Неужели его память так плоха? И если она — Чистотела Мартен, то что, во имя пьяной селёдки, она делает здесь?

— Мадам, — сумел он наконец выговорить, — я не могу вообразить никакого стечения обстоятельств, которое бы адекватно объяснило слова, только что вами произнесённые. Но должен признать: я никоим образом не позволю вам покинуть это судно прежде, чем я его услышу! — Он поклонился с вычурным росчерком. — Думаете ли вы, что могли бы приостановить удручающе шумные эманации от того кусочка человечества, что у вас на руках, достаточно надолго, чтобы я услышал эту историю?

Она слегка улыбнулась, и, пока он смотрел, лицо её изменилось. В один миг она была чумазой, обветренной женщиной поразительной внешности; в следующий — неприметным мышиным созданием, столь же невыразительным, как слуга, мимо которого проходишь не замечая.

О, онеметь мне. Морок. Он не встречал никого с мороком с тех пор, как… ох, с тех пор, как был десятилетним мальчишкой. В поместье его дяди был старик, когда-то служивший шпионом прежнему королю.

— Ах. Ах, да, я помню вас, — сухо произнёс он. — Хвалю вас: картина всегда рассказывает историю лучше слов. Я всё ещё не могу вообразить, что привело вас сюда, хотя уверен — это, должно быть, захватывающее повествование. Но прошу вас: что мы можем сделать, чтобы заставить дитя умолкнуть достаточно надолго для такого разговора?

Морок её исчез, и она вернулась к своей более поразительной внешности. Он задумался — было ли это её истинное обличье; так она, безусловно, была привлекательнее.

Она сказала, пожав плечами:

— Подозреваю, что младенец утихнет, только когда я её покормлю. — Пристроив ребёнка на плече, она опустилась на колени и порылась свободной рукой в узелке с одеждой, оставленном на палубе, и мгновение спустя извлекла что-то похожее на крошечный глиняный чайничек. Детская кормушка, предположил он. Она укачивала ребёнка, но тот продолжал плакать.

— Вы полны сюрпризов, госпожа Мартен. Дитя ваше?

— Нет. И моё настоящее имя — Соррель Редвинг.

— Должен ли я его знать?

— Вероятно, нет, если только вы случайно не слышали о неважном убийстве сельского землевладельца его женой год-два назад.

— Ах. — Она снова оставила его в растерянности. Имя было ему незнакомо, но история звучала ещё увлекательнее. — Ах. Что ж. Ещё одна интригующая история для рассказа однажды — но не сейчас, чувствую. Пойдёмте вниз; это солнце — не место для нежной кожи младенца.

— Пока нет, милорд. Есть кое-что, что я должна сказать вам вначале.

Её тон остановил его столь же действенно, как рука на плече. Он мог читать его так же ясно, как слова на странице. Она была в ужасе — но не за себя. И не за младенца тоже.

— Кто-то в беде на «Пряных Ветрах», полагаю, — сказал он. Затем застонал: — Только не говорите мне, что это Ардан Рампион.

Настал её черёд быть потрясённой.

— Как… как вы проницательны, лорд Джастер. Бо́льшая часть этой истории может подождать. Кроме того, что Ардан находится — или находился прошлой ночью — на борту «Пряных Ветров». У меня есть все причины верить, что он в большой опасности.

Джастер поморщился.

— Этот человек ищет бедствий, как ветробродяга ищет ветра.

— Возможно. Хотя, помнится, было время, когда именно вы были ближе к беде, чем он.

Улыбка, которую она ему послала, содержала изрядную долю насмешки, плутовка.

Как раз в этот миг матрос, ухаживающий за козами, появился с кружкой молока, так что он сказал:

— Позвольте мне проводить вас в мою каюту, госпожа Редвинг, где вы сможете подкупить это дитя блаженным молчанием, а я смогу слышать собственные мысли, пока вы будете рассказывать свою историю.

— Вы человек бесконечно здравого смысла, милорд. Надеюсь, я смогу побудить вас вытащить служителя из его нынешних затруднений. Хотя, — добавила она, пока они спускались по трапу, — он человек изобретательный, с привычкой вытаскивать себя сам. Всё же, уверена, он оценил бы вашу помощь.

Её дерзость забавляла его. Одетая как была, с всё ещё необъяснённой кровью и её, очевидно, невысоким положением в обществе, она обращалась к нему как равная. Соррель Редвинг начинала ему нравиться. Сильно.

Она уселась на его койку под кормовыми окнами и принялась кормить младенца из крошечного горшочка с отработанной лёгкостью. Её бесстрашное спокойствие очаровывало его. Она обращалась с ним с той же невозмутимостью, что и какая-нибудь аристократическая вдовствующая дама, напоминая ему его грозную бабушку. Он не был уверен, кто бы вышел победителем в подобной встрече — случись такая маловероятность.

— Как бы мне ни хотелось услышать полную историю того, что привело вас и Ардана сюда, — начал он, — думаю, сперва нам стоит заняться первоочередным. В какой опасности Ардан?

— Капитан «Пряных Ветров» отослал меня в той лодке сегодня утром с несколькими матросами, которые имели приказ избавиться от меня любым способом, какой сочтут подходящим. Я не знаю, что случилось с Арданом, но знаю, что если капитан Лустградер был готов убить меня, он более чем готов убить и Ардана.

Он переваривал это с растущим изумлением. Несколько матросов? И где, позвольте спросить, они теперь?

Решив, что сейчас не время спрашивать, он задал другой вопрос:

— Когда вы покинули корабль, где был Ардан?

— В карцере, я думаю.

— Госпожа, не знаю, смогу ли я помочь. Я капер, и если я отправлюсь к ловирскому флоту, они вполне могут нацелить на мою лодку пушку, а на мою голову — мушкет. Они, конечно, не будут отвечать ни на какие вопросы. И любое дознание со стороны меня или моей команды может сделать для Ардана хуже, а не лучше.

— У нас есть на борту друг-ласкар. По имени Арди. Он поможет Ардану, если сможет. Прошлой ночью он был на вахте, так что, вероятно, этим утром спал и пропустил то, что с нами случилось. Может быть, если бы вы поговорили с ним…

Он уставился на неё и подавил почти неодолимое желание услышать все подробности того, как ардрайнский служитель оказался на ловирском судне, направляющемся к Пряным островам.

— Ждите здесь, — сказал он. — Заканчивайте кормить дитя. Я сделаю что могу.

Покинув каюту, он разыскал первого помощника и нашёл его на палубе, разглядывающим ловирский флот в подзорную трубу.

— Финч, — спросил он, — можешь ли ты отправить ещё одну джонку к «Пряным Ветрам» с нашими людьми на борту? Я хочу, чтобы они выяснили, что там происходит. Меня интересует высокий парень, тёмные волосы, тёмные глаза, худощавый и крепкий, красавчик. Может быть в беде и нуждаться в спасении. Впрочем, ты его знаешь: Ардан Рампион.

— Служитель, который спас тебя от падения на палубу головой вниз с такелажа?

— Он самый.

— Может быть трудновато подвести джонку близко, капитан. Похоже, «Пряные Ветра» отогнали их всех раньше. Вперёдсмотрящий в вороньем гнезде только что сказал нам: выглядит так, будто они готовятся кого-то протянуть под килем. — Он указал на подзорную трубу. — Я сам пытаюсь понять, что они затевают.

— Чтоб им провалиться! Ардан, бьюсь об заклад — это тебя они намерены послать скрести ракушки с корабельного днища. Какой чумой ты на этот раз провинился? Переспал с капитанской дочкой? — Что, по-твоему, ты видишь?

— Толком не разберу. Что-то точно творится. Для начала — странная, жуткая куча птиц вокруг корабля. — Он вздохнул. — Создателем проклятый ужас, протягивание под килем; превращает человека в кровавое месиво. Может оторвать ему стручок для начала. Может, кровь и плоть в воде — вот что привлекает этих птиц.

Проклятье.

— Спускай шлюп, Финч. И побыстрее.

— Капитан…

— Нет. Не говори, Финч. Знаю. Но этот человек однажды спас мою шкуру, так что если я могу спасти его! Скажи хирургу Баркли, он идёт с нами.

— Есть, сэр!

— Да, и принеси ванну и горячую воду в мою каюту, полотенца. И тот сундук с женской одеждой — тоже распорядись принести.

Когда Финч и Кранальд обо всём распорядились, он вернулся к Соррель Редвинг.

— Моя каюта в вашем распоряжении, госпожа, на ближайшее время. Я бы настоятельно советовал ванну и чистую одежду. Выбирайте что пожелаете из того, что есть на борту. А я тем временем займусь здравием этого червобрюхого служителя.

Не дожидаясь её реакции, он покинул каюту, уже обдумывая, как лучше спасти человека, которого, возможно, только что успели протянуть под килем.

Глава 20

Ардан знал, что Арди, стоящий у края рея, может нырнуть или прыгнуть прямо в море. Быстро он отвёл взгляд, надеясь, что никто не заметил присутствия ласкара наверху. Вместо этого он сосредоточился на птицах, подводя их ниже и ближе. Смятённые и встревоженные, они боролись против чуждой природы своего подчинения ему. Хуже того — как стая смешанных видов, они грызлись между собой.

Ещё один взгляд на палубу сказал ему, что верёвка под килем уже на месте. Он повернулся к матросу, всё ещё державшему его за руку.

— Как работает это протягивание под килем? — спросил он, звуча куда спокойнее, чем чувствовал себя. Со связанными за спиной руками не было простого способа протащить его под судном.

Ответил боцман, и говорил он с матросом, а не с ним.

— Развяжи ему запястья и свяжи спереди, используя вот это. — Он указывал на конец верёвки, свисавшей через фальшборт; остальная её часть змеилась в море и под кораблём.— Живо. Да, и сначала сними с него рубаху.

Желчь подступила к горлу при мысли, как его голая кожа заскребёт по ракушкам. Создатель, спаси меня. Страх делал его беспощадным, и он навязал свою волю птицам, рывком направляя их по крутой нисходящей траектории. Они кричали от гнева на принуждение, но всё же летели, источая противоречивое рвение угодить.

Ненавижу это, — подумал он.

Матрос начал развязывать ему запястья. Открывался маленький иллюминатор возможности… Он собрался для того промежутка времени, что был его шансом.

— Осторожнее! — рявкнул боцман матросу. Он схватил волосы Ардана и пригнул его голову к коленям. — Не хотим же мы, чтобы он прыгнул за борт.

Ардан выругался, но не потратил усилий на сопротивление. Вместо этого он обратил внимание на самую крупную птицу, представил лысую голову боцмана и направил птичий гнев на неё. Раздался шум крыльев, мощные взмахи рассекли воздух, пронзительный крик — и люди, выкрикивающие предупреждения. Руки его были свободны. Хватка на волосах исчезла. Кровь стекала по щеке боцмана, пока тот хватался за голову в неверии. Ардан рванулся к фальшборту.

И кто-то подставил ему ногу, когда он бросился вперёд. Случайно или намеренно, он не знал, но исход был один. Он жёстко упал лицом вниз на палубу. Кто-то придавил его коленом в спину, удерживая на месте.

Голоса кричали — потрясённый хор вокруг него.

— Что за святые язвы здесь творится?

— Повесьте меня за дикаря! Какого чёрта делают птицы?

— Черт побери! Они повсюду!

Ардан сосредоточился. Режущие клювы, рвущие когти, мощные крылья, кренящиеся над палубой, точно лопасти ветряной мельницы. Кричите, — приказал он. Вопите! Визжите! Царапайте! Терзайте!

Давление на его спине исчезло, и он встал на ноги.

Люди разбегались, но их страх кружился вокруг него, переплетённый с яростью птиц. Перья плыли в воздухе. Над всем этим он слышал, как Лустградер выкрикивает приказы — рычит, чтобы кто-нибудь связал фактора.

— Это он делает; это всё он виноват — фактор; хватайте проклятого фактора!

Ардан снова метнулся к фальшборту, и снова его сбили. На этот раз боцман — голова его всё ещё истекала кровью, — толкнув плечом, опрокинул Ардана на палубу. Двое матросов бросились в схватку, придавив его своими телами. Он боролся, звал птиц. Кто-то подхватил верёвку для протягивания под килем и связал ему руки спереди. Птицы налетали, терзая людей, но другие матросы отбивали их свайками.

Он видел окровавленные перья, искалеченные крылья, сломанные клювы; чувствовал их смерть, их ужас, их боль. Разум его кричал им: Летите!

И те, что могли, взмыли в небо, в безопасность. Тошнотворно ошеломлённый бойней вокруг, болью, смятением и ужасом, эхом отдававшимися в черепе, — и ничто из этого не было его, — он заставил себя мыслить разумно. Он глянул на связанные руки, увидел, как верёвка змеится прочь от запястий через левый фальшборт в море. Не глядя он знал, что другой конец где-то на палубе.

Обратного пути не будет, как только её привяжут к ногам.

Он пытался подняться, но один из матросов всё ещё прижимал его. Глянув вбок, он увидел двух пеликанов, неуклюже мечущихся попалубе в панике, неспособных снова взлететь с такого тесного пространства. Матрос со свайкой в руке поднял руку; губы его скривились в гримасу, когда он приготовился размозжить череп одному из них.

— Нет! — Ардан сбросил матроса, лежавшего на нём, и сел, подзывая пеликанов к себе. Они повиновались, бегом, расправив крылья и хлопая воздух в безуспешных попытках взлететь. Создатель всемогущий, они были огромны. Неуклюжие, с клювами длинными и широкими, как варварские палаши, и качающимися горловыми мешками размером с пивное брюхо толстяка… Свайка промахнулась.

Массивный клюв ударил матроса, пытавшегося снова прижать Ардана к палубе. Тот попятился в ужасе. Ардан подхватил птицу — удивившись, насколько она легка, — и швырнул её телом через борт. Мгновение она с трудом пыталась лететь, затем поймала ветер и исчезла.

Боцман бросился на Ардана как раз в тот миг, когда второй пеликан, ковыляя, приблизился — клюв его раскрывался, словно зияющая крышка чана. Они столкнулись: боцман споткнулся, а птица была опрокинута.

Ардан схватил её, прижал к груди, успокаивая мыслями. Он перебросил себя через фальшборт с птицей в руках, но отпустил её в воздухе, когда они падали. Пеликан раскрыл крылья вовремя, чтобы заскользить по поверхности моря, отчаянно молотя волны перепончатыми лапами, пока не поднялся в воздух. Ардан рухнул мимо него в воду, и верёвка, привязанная к его рукам, разматывалась за ним.

Вынырнув снова, он пригнул голову к узлам на путах, грызя их зубами. Он должен был освободиться, прежде чем кому-то придёт в голову его вытянуть.

Ужас нарастал, когда краем глаза он увидел, как верёвка начала натягиваться.

Проклятье, Арди, где ты?

Кто-то — или что-то — плеснуло в воду рядом с ним и исчезло под ним, чтобы мгновение спустя вынырнуть в нескольких шагах.

Ага. Подумай о мерзком малом — и он появляется. В зубах он держал крис.

Ардан вытянул руки.

— Быстро!

Слишком поздно. Внезапный рывок верёвки дёрнул его в сторону и утянул под воду.

Он извернулся и вытолкнул себя вверх, задыхаясь, хватая воздух. Арди грёб к нему быстро. Ардан едва успел сделать ещё один глотающий вдох, и тут его вырвало прочь — руки вперёд — под воду. К кораблю.

Слишком чертовски быстро, Создатель, помоги.

Последний проблеск — Арди, тянущийся схватить его, — и промахнувшийся.

Беспомощный, с руками, вытянутыми вперёд, головой под поверхностью, его тащило вниз. И вниз.

Как они могут тащить меня так быстро? Арди никогда не догонит!

Логика, холодная как лёд, сказала ему: они поступили разумно — пропустили верёвку через блок и тянут за неё, целой толпой. Будь они прокляты, эти трюмные матросы.

Корпус навис над головой, и он врезался в него, едва успев подставить плечо, чтобы спасти череп от главного удара.

Верёвка уходила дальше вниз. Он перевернулся, защищая лицо и живот, позволяя спине скрести по обшивке. Никаких ракушек — хвала Создателю. Пока. Его разорвёт на куски с минуты на минуту.

Мыслисудорожно проносились в уме — каждая ртутно-быстрой вспышкой знания, наслаиваясь на предыдущую.

У него не хватало воздуха.

Еслион ударится головой о днище «Пряных Ветров», его может оглушить.

Единственное, что могло бы спасти его сейчас, — это что-то, происходящее на палубе… например… птицы, срывающие казнь.

Кровь, перья, искалеченные крылья. Ещё крачки, и буревестники, и глупыши — умирающие, принесённые в жертву ради него.

Я — шенатский служитель. Я посвятил себя Пути Дуба.

С обдуманной, жестокой быстротой он принял решение: принять всё, что случится. Больше никаких смертей — даже птичьих.

Если я умру, я умру.

Серебряный свет — извивающаяся скользящая форма — мелькнул перед ним. Он подумал — морская змея, наткнувшаяся на верёвку. Но затем его движение вперёд прекратилось. Верёвка, связывавшая его запястья, больше ни к чему не крепилась.

Он плыл — в ловушке под изгибом корабельного корпуса, мягко стукаясь о дерево. Никакой обшивки, эти безмозглые ловирские корабелы…

Крис Чендераваси. Он плыл прямо перед ним. Он перерезал верёвку, остановил протягивание под килем.

Что теперь? Слишком поздно. Я не могу думать. Весь воздух вышел.

Крис проскользнул между его рук, чтобы рассечь путы. Теперь он мог плыть — и чувствовал горькое, полное досады горе. Вспышки, точно крошечные молнии, застилали зрение. Уши наполнил звук,словно океан бил о его барабанные перепонки. Соррель, что с Соррель. Он не должен умереть…

У неё есть колдовство. Она сильная и храбрая.

Воздух кончился. Он зажал теперь уже свободной рукой нос, не давая воде войти в лёгкие, но у него не осталось ничего, чтобы толкнуть тело сквозь воду. Его последним связным ощущением была успокаивающая хватка на руке, ладонь, сомкнувшаяся вокруг бицепса. Он не был один.

Создатель?

Свет взорвался в голове, лёгкие болели и болели, боль была повсюду, и страх, и ужас, и кошмар, и…

Покой.

Его следующая мысль — была ли она сразу? — имела отношение к хватающей боли в груди, когда он втянул столь нужный вдох. Он закашлялся — сотрясающим кашлем. Он услышал голос, говоривший на ухо на пашалинском:

— Ты можешь быть чуть тише?

Он открыл глаза. Задыхался и хватал воздух, всасывая драгоценный кислород. Выплюнул солёную воду. Арди плыл рядом с корабельной обшивкой, держась за него. Когда он поднял взгляд, то увидел: они на поверхности, под укрытием бушприта. Не лучшее укрытие; есликто глянет через фальшборт на носу, их увидят. Временная безопасность, в лучшем случае.

— Спасибо. — Ещё один вдох, и он был готов к ответу на вопрос, что колотился в нём с тех пор, как его отвели в карцер. — Где они? Что с ними случилось?

Арди молчал.

— Говори!

— Не знаю. Когда я сменился с вахты, пошёл в гамак. Не знал, что тебя отправили в карцер. Когда проснулся, один из матросов сказал, что у тебя большие неприятности. Ещё сказал, что Фелс и Востер увезли Соррель и Пайпер в ялике. Сказал — их отправили на берег.

— Но ты не веришь.

Арди покачал головой.

— Маловероятно, правда? Ты знаешь, кто такие Фелс и Востер. Худшая мразь в трюме. Лустградер знает, кто они. Хорошо только, что с ними был Банстел, а мы знаем — он без ума от Пайпер. Ардан, нам нужно убираться отсюда. Сейчас.

— Крис у тебя?

— Конечно. Он приплыл обратно ко мне. Вопрос в том — что делать? Мы не можем ждать здесь до ночи, надеясь, что нас не заметят. Этого не случится. Но нас увидят, если мы поплывём прочь.

Он молчал, думая. С берега прибудут джонки, прибудут припасы. Они укрывались прямо под корабельным гальюном. Их с Арди увидят рано или поздно — скорее рано. Враг побери, команда корабля уже будет высматривать его тело.

— Никаких предложений? — нейтрально спросил Арди.

— Не очень. Разве что сказать: возможно, тебе разумнее пробраться обратно на борт, пока тебя не хватились. Кто-нибудь видел, как ты нырял?

— Не уверен.

— Слушай, я могу поплыть под водой прочь, выныривая время от времени глотнуть воздуха, надеясь, что никто не увидит. Если кто-то поднимет шум, это по крайней мере даст тебе возможность вернуться на корабль. — Он указал на верёвку, чей конец плавал в воде на расстоянии вытянутой руки. Арди закатил глаза. Оба знали, где она начиналась: в гальюне. Кусок верёвки пропускался через каждое из двух отхожих отверстий в настиле над ними, по обе стороны бушприта. Когда требовалось, верёвку вытягивали наверх, и мокрый распушённый конец использовали, чтобы подтереть матросский зад.

Ардан посмотрел на него, и сострадание шевельнулось в нём.

— Если ты сейчас покинешь корабль, ты уже никогда не вернёшься на борт.

Три плюмажа — всё ещё на борту, спрятанные в багаже Арди. А четвёртый неподалёку — но только пока ласкар оставался с «Пряными Ветрами». Если флот уйдёт без него, он может потерять плюмажи навсегда.

Арди прикусил губу, размышляя.

— Ты знаешь, что это правда. Слушай, я могу доплыть до берега отсюда. Ну, могу попытаться. Могу использовать птиц, чтобы прятаться каждый раз, когда всплываю глотнуть воздуха. А ещё лучше — могу отплыть на несколько сотен шагов и дать им себя заметить. Это даст тебе шанс забраться обратно незамеченным.

— Если они заметят тебя, они пошлют за тобой лодку. Под парусом или на вёслах они быстрее, чем ты вплавь. Ты не должен попасться им на глаза. Ардан, это вопрос жизни или смерти для тебя. Ты знаешь это.

Он и вправду знал.

В этот миг решение было принято за них. Над головой кто-то закричал:

— Он здесь! У носа!

Другой голос отозвался мгновение спустя:

— Ласкар с ним. Я же говорил вам — я видел, как кто-то ещё прыгнул в воду. Сообщите капитану!

Ни он, ни Арди не колебались. Как один, они нырнули и поплыли под водой. Инстинкт Арди влёк его прямо к берегу, но Ардан схватил его за руку и указал на корму. К счастью, Арди последовал за ним; поплыви они прямо наружу — их легко заметили бы в прозрачной воде. Вместо этого они плыли под водой вдоль корабля, где их не могли видеть с нависающей палубы. Ни тот, ни другой не выныривали, пока не оказались у кормы. Здесь было достаточно легко оставаться вне поля зрения, у руля.

— Ну, вот тебе и ответ на твой вопрос. Они знают, что я помог тебе, — прошептал Арди. Сверху они слышали, как матросы перекликаются, организуя наблюдение по бортам судна, готовя пинас — уже спущенный на воду — и шлюпку к спуску.

— Плывём вместе. Я сведу птиц на море. Бакланы, чайки, пеликаны. Каждый раз, когда всплываем за воздухом, мы всплываем посреди плавучей стаи. Хорошо?

Арди кивнул.

Но это было нехорошо — он знал. Всё, ради чего работал ласкар, каждая жертва, что он принёс, его годы трудов, — всё обращалось в ничто, если ему придётся оставить плюмажи в руках ловирцев.

И не слишком хорошо для нас, ардрайнцев, тоже, — подумал он, и нутро его скрутило. — Слишком много силы в этих чёртовых плюмажах. Мы все пострадаем от этого.

— Готов?

— Готов, насколько вообще могу быть.

Они отплыли от корабля, борт о борт. Пока плыл, он снова звал птиц — мягко усаживая их на воду в плот из плавучих тел. Когда он и Арди вынырнули посреди стаи смешанных морских пернатых, его охватила вина. Из-за него столько птиц погибло в этот день. И всё же они теснились к нему, тянулись клювами, нежно постукивая в привязанности, — и вина его удвоилась.

— Двигаемся дальше, — сказал он, и боль внутри него была физической мукой.

Соррель и Пайпер исчезли; один Создатель знал, были ли они ещё живы.Он знал Востераи Фелса; все на борту знали. Они были корабельными крысами. Хулиганами без морального компаса. И Лустградер — прокляни его безвыходным адом — наверняка специально выбрал их для этого дела.

Только один ответ имел смысл. Капитан хотел, чтобы Пайпер и Соррель умерли.

Он остановил эту мысль, не дав себе задержаться на ней. Ты должен надеяться. Всегда должен надеяться — по крайней мере пока последний след не будет отнят у тебя. Соррель. И Пайпер. Нет, он не мог так думать. Он не будет так думать. Ещё нет…

Соррель — боец… и она умна.

Снова, и снова, и снова они погружались и плыли дальше. Птицы летели вперёд и садились на воду там и тогда, где и когда он просил. Из безопасности стаи они оглянулись на корабль и увидели, что и шлюпка «Пряных Ветров», и пинас были спущены.

— Они нас ещё не заметили… — начал он, но прежде чем остаток фразы вышел изо рта, матросы, выстроившиеся вдоль поручней, закричали, указывая на них двум лодкам.

— Думаю, они сообразили, что искать среди птиц — хорошая мысль, — сказал Арди. — Может, дальше нам лучше без них.

— Лучше мысль — мы запутаем дело кучей птиц. — В следующий раз, когда они вынырнули, вокруг во всех направлениях плавали отдельные птичьи плоты.

Пусть попробуют понять, куда мы делись, — подумал он, удовлетворённо оглядываясь. Когда он глянул обратно на корабль, никто на них не указывал, но его самодовольство исчезло куда быстрее, чем возникло. «Пряные Ветра» открыли несколько орудийных портов и выкатывали пушки.

— Чума на них! — пробормотал он, затем спросил с бо́льшим оптимизмом: — Могут они попасть в нас ядрами? Это не то же самое, что швырять жёлуди в муравья, плывущего посреди очень большого озера?

— Было бы, да, если бы они собирались использовать пушки. Но это — порты карронад. Они намерены осыпать нас картечью, или, может, канистерной дробью. Эффективно на короткой дистанции. Разбрызгивает мушкетные пули во все стороны.

— С такого расстояния они могут в нас попасть?

— О, да. Уходим отсюда. — Арди не ждал; он нырнул и исчез.

Ардан задержался на миг. Никаких больше смертей. Он послал смутное чувство тревоги птицам и затем оборвал связь с ними — со всеми. И нырнул снова.

Когда он вновь выплыл на поверхность, то услышал грохот пороха. Вода в двадцати шагах подёрнулась рябью — её осыпало картечью. Птицы уже исчезли.

После этого началась бешеная гонка — такая, в которой, как ему казалось, они не могли победить. Вопрос был в том, что случится первым: попадание дроби или их обнаружение шлюпками «Пряных Ветров».

Глава 21

— Какой чумой это было? — Лорд Джастер, сидевший в носу шлюпа «Золотого Буревестника», развернулся на месте. Клуб дыма всё ещё висел в воздухе у орудийных портов «Пряных Ветров». — Они стреляют по нам?

— Не по нам, думается, капитан, — ответил матрос у румпеля. — Это была картечь. Картечью по нам с такого расстояния не попали бы, не стоило и надеяться.

Джастер обдумал это.

— Нет, ты прав. Но я хотел бы знать, во что они стреляют. Или в кого. — Он вздохнул в смеси надежды и тревоги. — Ищите кого-нибудь в воде.

Рампион, конечно, сбежал. У дерзкого служителя была скрытность портовой крысы и удача бродячего кота.

— Правьте туда, куда ложится картечь. Минстер Кранальд, как вы оцениваете: рискнут ли эти паршивые ловирцы попасть в нас, как думаете?

— Сомневаюсь, капитан, — ответил помощник, когда грянул очередной залп. — Члены Совета Каррадара косо смотрят на внешние конфликты, приносимые в Залив. Убить кого-то из собственной команды Совет Каррадара не всколыхнёт, но попасть в шлюпку другого корабля? Намеренно? — Он покачал головой. — Если ловирцы хотят вернуться сюда снова, они будут вести себя прилично.

— Именно моя мысль. — И всё же он был рад, что оставил Финча командовать на борту, а взял с собой Грига Кранальда, а не наоборот. Если что-то случится с ним, Финч сможет принять командование «Золотым Буревестником». Григ был отличным моряком, но ему было всего тридцать. Финч был тем, у кого за плечами целая жизнь опыта управления людьми.

Он встал, держась за мачту, пока ещё несколько залпов картечи рассеялись градом по волнам, — но потом ничего. Он рассмеялся.

— Ах, мы в безопасности. Их собственные лодки только что присоединились к поискам, и они не рискнут попасть в них.

Пинас «Пряных Ветров» и шлюпка разделились — явно искали кого-то в воде. Птицы, кружившие раньше, все рассеялись.

— Каррадарская золотая гинея, — сказал он, — первому, кто увидит человека в воде!

Матрос на носу заметил пловца прежде ловирцев, но когда указал на него, Джастер был разочарован. Это был не Ардан.

Это пашалинец, конечно. Или ласкар, о котором упоминала госпожа Мартен. Нет, не Мартен. Редпол? Редвинг. Проклятье, я тоже хочу докопаться до сути этой истории.

Когда человек увидел приближающийся шлюп «Золотого Буревестника», он поплыл к ним необычным стилем — держа лицо вниз и выбрасывая руки из воды по одной, чтобы продвигать себя вперёд мощными гребками, изредка поворачивая голову в сторону для вдоха. Джастер никогда не видел ничего подобного. Странно, но действенно.

И быстро. Занимательно. Надо как-нибудь попробовать.

К несчастью, ловирский пинас был быстрее. Сильный бриз наполнил паруса, и лодка неслась за пловцом, как акула за добычей.

— Дайте этим ловирским низкопробникам пищу для размышлений, — сказал он команде. — Украдите у них ветер. Покажите им, как ходят ардрайнцы! — «Золотой Буревестник» был дисциплинированным кораблём, где учения были частью каждого дня — в плавании и в порту, — и это окупалось в подобных обстоятельствах. Он кивнул Кранальду. — Берите румпель.

Он откинулся назад смотреть, как разворачивается мастерство Грига — с безупречной точностью. Гонка между пинасом и шлюпом завершилась ловким манёвром, отнявшим у паруса пинаса ветер в решающий миг, за которым последовал другой, остановивший более управляемый шлюп как вкопанный в воде рядом с плывущим человеком — ровно настолько, чтобы двое членов команды успели втащить его на борт. Пинас же, пытаясь исправить прежнюю ошибку, пронёсся мимо слишком быстро.

Хозяин ловирской лодки закричал, когда они пролетали мимо:

— Этот матрос — сбежавший негодяй! Никчёмный пьяный ласкар! Я требую, чтобы вы вернули его.

Я знаю этого малого. Они встречались в Каррадаре годы назад. Джастер снова встал.

— Чрезмерно любит демона выпивки, да, Толбун? В таком случае, полагаю, вы будете рады от него избавиться.

— Вы знаете закон, Дорнбек! Скажите ему, что он наш, пока не освобождён от контракта.

Он повернулся к Арди.

— Вы подписывали контракт,любезный?

— Нет. Они думают, я не читаю и не пишу. Они никогда не утруждались спросить меня подписать бумагу. — Губы его дёргались, словно он пытался не рассмеяться.

И ты умеешь читать и писать? Вот это интересно…

Он повернулся обратно к ловирцам с бесстрастным выражением лица, крича через разделявшее лодки расстояние:

— Никакого контракта. Похоже, он был пассажиром, а не членом команды. Передайте вашему капитану, что лорд Джастер Дорнбек говорит: если контракт будет предъявлен — подписанный и скреплённый устгриндской печатью компании, — он получит своего человека обратно, незамедлительно!

Ответа с другой лодки не последовало, когда та отплыла прочь.

— Пикароны, — пробормотал Джастер и ухмыльнулся ласкару. — А теперь скажи мне: где этот проклятый служитель?

Тот ухмыльнулся в ответ, вытащил свой кинжал из ножен и швырнул его в море.

— Лучше следуйте за ним, — сказал он, — если фактор Рид Херон — тот, кого вы имеете в виду.

Единственный раз, когда Соррель слышала звук пушечного выстрела, был в честь рождения ловирского наследника, но она точно знала, что слышит, когда «Пряные Ветра» дали залп из карронады. Звук разнёсся над морем, как гром, и она выскочила из жестяной ванны, не заботясь о капающей воде, чтобы опуститься на колени на койку и выглянуть в окна каюты Джастера. Всё, что она видела, — это берег.

Она глянула на Пайпер. Младенца выкупали и завернули в тонкое бельё из сундука, доставленного в каюту, и теперь она спала на койке Дорнбека. Она не шевелилась. Схватив полотенце, Соррель вытерлась и начала одеваться, набрасывая одежду так быстро, как могла. В сундуке был выбор женских платьев — все такого качества, какое она и не мечтала носить. Даже самое скромное больше походило на то, что носили при ардрайнском дворе жёны дворян, а не смиренная камеристка, тогда как неприличие и крикливость нескольких других нарядов заставляли её расширять глаза и гадать, что за женщина вообще облачилась бы в нечто столь дерзкое.

Надев одно из более скромных платьев, она глянула в зеркало и замерла, изумлённая отражением. Волосы были дико растрёпаны — не в лад с остальным обликом, — но взгляд приковала мягкая округлость её груди. Святой Создатель, она не могла выйти на палубу капера в лифе, который больше показывал, чем скрывал! И накинуть на плечи шаль она тоже не могла — не в этой жаре, уже заставлявшей пот блестеть на коже.

Она порылась в своём собственном узелке с одеждой и вынула вещь, которую повсюду носила с собой: серый платок с дубовыми листьями, обрамлённый кружевом. Заправив концы в ложбинку меж грудей, она уложила его, чтобы восполнить недостатки платья.

Проклятье, придётся сойти и так. Не обращая внимания на краски и пудры, также найденные в сундуке, она отыскала щётку для волос и продрала ею жестоко запущенные, полные соляных колтунов пряди. Оглядев результат, она вздохнула. Лорд Джастер, я, кажется, ничуть не похожа на ваше обычное женское общество на борту!

По правде говоря, вся каюта была свидетельством экстравагантного образа жизни Дорнбека. Шёлковые простыни и пуховая перина на койке, картины на стене, роскошные ковры на полу, ночной горшок из тончайшего фарфора… Она никогда не думала увидеть ничего подобного на корабле.

Оставив Пайпер спящей, подложив подушки, чтобы она не могла скатиться с койки, Соррель подпёрла дверь каюты и поспешила на палубу. Грохот выстрелов вдали стих.

Ардан уставал.

Они не плыли к берегу по прямой. Когда их заметили, пришлось петлять — нырять и менять направление, даже возвращаться обратно. Они разделились: Ардан — на северо-запад, Арди — на северо-восток, так что чем дальше они плыли, тем дальше оказывались друг от друга.

Свежий бриз покрыл поверхность воды рябью, так что их стало труднее засечь, но и плыть тоже стало труднее. «Пряные Ветра» прекратили стрелять, чтобы дать лодкам вести поиск, но каждый раз, выныривая на поверхность, Ардан чувствовал себя всё более усталым. Недели плавания от Устгринда до Каррадара сказались на его силе. И всё же он не собирался сдаваться. Он сделал ещё один глубокий вдох и снова нырнул под волны.

В следующий раз, всплыв, он перевернулся на спину и поплыл по течению. Ему нужен был отдых. Когда вздувшаяся волна подняла его, он увидел, что теперь здесь три малые лодки — все до неудобства близко. Сперва он решил, что спустили ещё одну лодку с флота, но затем узнал флаг на верхушке мачты: жёлтая морская птица в полёте на голубом фоне.

Враг побери. Какими вспененными океанами Джастер узнал, что ему нужна помощь?

Внезапный крик раздался со шлюпки «Пряных Ветров». Протянутая рука указала на него и не оставила сомнений — его заметили. Устало он нырнул снова. Рыба метнулась перед ним — длинная, серебряная, со странной формы жабрами и плавниками позади головы. Он последовал за ней, когда она повернула, не зная зачем. Когда он поднялся снова, все лодки были ближе, а ловирский пинас — почти на нём. Он поплыл по-собачьи, гадая, как далеко Джастер готов зайти, чтобы спасти его.

Серебряная рыба подплыла и скользнула меж его пальцев. Ладонь сомкнулась вокруг твёрдого, несгибаемого металла. Крис. Он остался на месте, гадая, что тот намерен делать, не уверенный, как лучше его использовать.

Пинас скользнул вплотную, и кто-то ухватил его за волосы. Толбун, помощник. Чума, впредь буду носить короткие волосы.

Толбун произнёс с подлым торжеством:

— Протягивание под килем всё ещё назначено на сегодня. Все ваши заплывы были впустую, фактор Херон.

— Это ещё предстоит увидеть, — ответил он.

Он спрятал кинжал в руке, держа его под водой, прижатым к бедру. Он легко мог бы поднять руку и ударить человека, но не испытывал к этому желания. Вместо этого он поднял свободную руку и с силой врезал основанием ладони в нос Толбуна. Тот отшатнулся и выпустил его волосы.

Ардан нырнул под лодку и вонзил остриё кинжала в обшивку. Никакой клинок не должен был бы пронзить хорошо сделанную лодку, и он понятия не имел, зачем попытался, но у криса всегда был собственный ум. Он вошёл так, будто дерево было источено корабельным червём. Ардан повернул его, расширяя отверстие, вытащил лезвие и поплыл дальше под лодкой, наружу с другой стороны, насколько мог. Когда он вынырнул, то был достаточно близко к ардрайнскому шлюпу, чтобы разглядеть лорда Джастера, сидящего перед мачтой. Он помахал рукой, затем обернулся к ловирцам.

— Берегитесь, Толбун, — крикнул он, — кажется, ваша лодка сейчас утонет.

— Видели бы вы этих ловирских мошенников, госпожа Редвинг, — говорил лорд Джастер. — Печальное зрелище, право. Офицеры сидят в пинасе — минуту назад такие чинные, в накрахмаленных воротниках и шляпах, — а в следующую минуту осознают, что мокрыми становятся не только подошвы их башмаков с пряжками. Лодка неуклонно наполнялась до самых планширей, пока они не оказались по бёдра в воде, — в панике, как кошки под дождём, и до ужаса не желая покидать судно… — Он грустно покачал головой в сторону Соррель, бросив на неё искоса взгляд, полный чистого озорства. — Боюсь, мои люди освистали их самым невеликодушным образом.

Она улыбнулась, но ей было трудно чувствовать себя непринуждённо. Они с Джастером Дорнбеком сидели за столом в офицерской кают-компании вместе с Арди, Арданом, обветренным первым помощником, носившим шенатское имя Финч Аспен, и привлекательным третьим помощником Григом Кранальдом. Было странно не держать Пайпер на руках или хотя бы поблизости, и она то и дело оборачивалась посмотреть на неё, хотя знала, что дитя в безопасности на палубе внизу. Люди лорда Джастера нашли на берегу женщину, которая — с собственным шестимесячным младенцем — была рада кормить другого за монету.

— Конечно, ловирская шлюпка подгребла им на выручку, — продолжал Джастер, — так что ни у кого из них не было времени дальше заботиться о нас или об Ардане. Мы вытащили весьма плачевного вида служителя из воды и поспешили обратно сюда так быстро, как только нёс ветер.

Соррель отодвинула тревогу о Пайпер и тихо сказала:

— Вы глупец, если думаете, что капитан Лустградер воспримет это спокойно. Его нрав гноится, и он захочет мести. Особенно если когда-нибудь узнает, что я тоже на борту вашего корабля.

— О чём он скоро узнает, — заметил Финч Аспен, потирая рукой седеющие волосы. — Весь порт будет говорить, что пиратский корабль искал кормилицу.

— Верно, — задумчиво произнёс Джастер. Взгляд, который он бросил на неё, был далёк от пренебрежительного. — Вы, похоже, внимательно наблюдали за Лустградером.

— Женщина под мороком остаётся незамеченной и слышит многое, что не предназначалось для её ушей.

Он слабо улыбнулся.

— Приму это как предупреждение. Но Лустградер не захочет расстраивать Совет Каррадара. Совет, который, несмотря на их респектабельно звучащее название, является крупнейшим сборищем пашалинских пройдох, ловирских изгнанников и ардрайнских пиратов в обоих полушариях, объединённых лишь безграничнойспособностью к мошенничеству и полузаконному воровству. Не из тех, с кем любой корабельный капитан захочет ссориться.

Соррель промокнула пот на лбу. В комнате было жарко, несмотря на все окна, подпёртые открытыми, чтобы впустить морской бриз. Арди, теперь одетый в сухую одежду простого матроса, был единственным, кто выгляделпривычно в этой жаре. Он стянул длинные волосы повязкой из плетёной кожи, и глаза его засияли, когда их взгляды встретились. У него была прелестнейшая улыбка, решила она, и задумалась, как он остаётся бодрым в мире, столь чуждом ему.

Она глянула на Ардана. На нём была мягкая льняная рубаха, одолженная Джастером, вместе с вычурным жилетом, который был великоват для его меньшего сложения и больше подходил для королевского двора и более холодного климата. Он чувствовал себя неуютно — бросал на неё взгляд, затем отводил глаза, будто и вправду не хотел встречаться с ней взглядом. Несколько раз она видела, как он смотрит на её вырез. Или, может быть, это платок привлёк его внимание.

Интересно, помнит ли он, что когда-то подарил его мне? Скорее всего нет.

— Прямо сейчас, — говорил Джастер, — думаю, нам стоит быть откровенными друг с другом. Слишком много дыр в историях, что я слышал. — Он повернулся к Финчу: — Не оставите ли нас с минстером Кранальдом, минстер Финч? Я бы предпочёл, чтобы вы оба были на палубе, присматривая за нашими ловирскими друзьями.

Старик иронично склонил голову, и оба поднялись.

— Благодарю за помощь, — сказала Соррель.

— И от нас тоже, — добавил Ардан.

Когда мужчины ушли, лорд Джастер окинул Арди проницательным взглядом.

— А вы… моряк? Уместно ли, чтобы скромный, малообразованный юноша вроде вас присутствовал за капитанским столом, когда обсуждаются тайны?

Огонёк в глазу Джастера сказал ей, что он уже знает: Арди не простой моряк, — а то, как глаза Арди морщились в уголках, говорило, что он понимает: его дразнят, а не оскорбляют. Он сказал что-то на пашалинском — языке, которого Соррель не знала. Джастер улыбнулся, а когда Арди закончил, Ардан рассмеялся.

Соррель хотела спросить, что он сказал, но знала — сейчас не время.

— Оставив в стороне вашу образовательную родословную, Арди, — сказал Джастер, — есть несколько вопросов, на которые я хотел бы получить ответы, если вы все будете столь любезны снизойти ко мне. Никто не дал мне объяснения, которое имело бы хоть какой-то смысл, — почему госпожа Чистотела-Соррель Мартен-Редвинг вообще оказалась на «Пряных Ветрах» с — более того — младенцем, который, очевидно, не её собственный, и почему капитан Лустградер хотел убить вас всех. Может, начнёте с начала и расскажете всю историю?

Эта просьба была встречена обдуманным молчанием. Джастер переводил взгляд с одного на другого; никто не проронил ни слова.

— Ардан, — сказал он, скорчив гримасу, — ты меня разочаровываешь.

— Я считаю тебя другом, но не все тайны принадлежат мне, чтобы их делить. Милорд, вы отвезёте нас в Котабанту, в Летние Моря?

Соррель была поражена. Это был, несомненно, странный вопрос, ответ на который Ардан уже должен был знать. С чего бы лорду Джастеру даже рассматривать такое?

— Конечно нет! — сказал Джастер, вторя её мысли. — Моя работа здесь: отделять грузы от их ловирских владельцев в меру моих буканьерских способностей.

— В меру твоих каперских навыков, — поправил Ардан.

Судя по тому, как Джастер хмыкнул, она догадалась, что это общая шутка.

— Именно так. — Он повернулся объяснять Арди. — У меня есть каперские патенты от короля Эдвейна Ардрайнского, разрешающие такое, э-э, пиратство. Наша цель — не дать Ловиру захватить рынок пряностей. Ардан уже знает это, так что понятия не имею, почему он думает, будто я поплыву в Котабанту.

— Я и не думаю. Не всерьёз. И потому, что ты не поплывёшь, я считаю неразумным рассказывать тебе всю историю. Некоторые вещи лучше не знать.

— Что за трюмная гниль! Знание даёт силу. Информация — это богатство и безопасность. — Вдруг Джастер зазвучал серьёзно раздражённым.

— Возможно, — согласилась Соррель, — но он прав. Есть тайны, которые не нам раскрывать. Всё, что я могу сказать о себе, — это что для меня величайшая срочность как можно скорее добраться до Вавала. С Пайпер.

Джастер обдумал это в тишине, затем повернулся к Ардану.

— А ты, мой друг?

— Мы с Арди должны плыть дальше, в Летние Моря.

— Возьмите пашалинское судно отсюда до Явенки и договоритесь о дальнейшем переходе оттуда. У вас достаточно денег?

— Едва ли. Я всё оставил на борту «Пряных Ветров». Сомневаюсь, что Лустградер что-то мне вернёт.

— Значит, тебе нужны ещё и деньги. Как-нибудь ты должен рассказать, что случилось с моими рубинами.

Джастер не смотрел на Соррель, и хорошо. Её лицо горело от смущения. Ардан продал рубины, чтобы снабдить её деньгами, в которых она нуждалась.

— Ты знаешь, кому я служу, — сказал Ардан. — Ты знаешь, что тебе заплатят.

Джастер многозначительно глянул на Арди.

— Ты знаешь, кто даёт этому служителю его приказы?

— Когда мы впервые встретились, я порвал ему рубаху, — сказал Арди. — Я видел его медальон. Тогда это была загадка, но я узнал, что он служитель Он работает на своего Бога. — Он нахмурился. — Может, это не вся правда. Теперь я думаю, он работает больше на госпожу Верховную, чем на Бога. .

Соррель уже не в первый раз впечатлилась проницательностью Арди. Он понимает тебя лучше, чем ты сам себя понимаешь, Ардан.

— Лорд Джастер, — сказала она, — тайна, которую я храню, — о том, кто родители Пайпер и что означает её происхождение, — я храню для Верховной. Заверяю вас — в интересах Ардрайна, чтобы я добралась до неё. У меня ещё есть немного денег, что дал мне Ардан. Не знаю, хватит ли.

— Когда я покидал Ардрайн, — медленно произнёс Джастер, — леди Матильда как раз собиралась замуж. Вы были её камеристкой. Теперь вы появляетесь с младенцем возраста, подходящего ребёнку — если бы таковой был, — рождённому примерно через девять месяцев после королевской свадьбы. Мой ум…

— …делает неоправданные выводы! — перебил Ардан. — Вы будете рады узнать, что регала Матильда родила, как принято, в присутствии многочисленных придворных чинов — сына и наследника. Пайпер — девочка.

— Ах. В таком случае я спокоен на этот счёт. Считайте, что сделано, госпожа Соррель. Если вам нужны деньги, я их дам. Найти безопасное место на судне для вас может быть куда более проблематично: корабли, идущие отсюда в Хранимое Полушарие, не подходят для путешествующей в одиночестве женщины. Торговцы на этом пути грубы и неизысканны. Возможно, легче и безопаснее будет через Пашалинскую Империю.

Она послала несчастный взгляд Ардану.

— Вы могли бы отправиться с Арданом до Явенки, — указал Джастер. — Явенка сейчас ближе к нам, чем Троссель. Это не так плохо, госпожа Соррель. Пашалинские корабли охотно берут пассажиров и хорошо о них заботятся. Они ходят туда и обратно постоянно, потому что Пашалин покупает и продаёт здесь товары для Хранимого Полушария.

Она уставилась на него, пытаясь вобрать всё, что он говорил, — тошнотворное чувство поднималось из желудка.

— Оказавшись в Явенке, — продолжал он, — пашалинские каботажные суда доставят вас к началу караванного пути мастодонтов на заливе Кзыл и оттуда — в Княжества через ледяную шапку. Очень безопасно, и вам будет интересно.

Она была в ужасе.

— Интересно? Мне не интересно, чтобы это было интересно! У меня на руках ребёнок. К тому же это заняло бы месяцы!

— В любом случае потребуется четыре месяца, чтобы добраться отсюда до Вавала. Возможно, шесть. К тому же вы можете ждать здесь, в Каррадаре, недели или даже месяцы, пока найдётсяподходящее место на ловирском или ардрайнском корабле с честным капитаном, который согласится довезти вас до Устгринда или Тросселя и не станет обращаться с вами как с корабельной девкой, обслуживающей матросов. Простите за прямоту, но это нужно было сказать.

Она метнула на Ардана взгляд яростного разочарования.

— Это всё ты виноват! — Резко встав, она присела перед лордом Джастером в реверансе. — Простите мою грубость, капитан. Вы воистину щедры, и я искренне благодарна. Я никогда не желала быть обузой для кого-либо. А теперь я должна вас покинуть — идти к Пайпер.

Она покинула комнату, ослеплённая слезами, не в силах решить, плачет ли от отчаяния или от чистой неудержимой ярости. Враг побери тебя, Ардан Рампион! Если бы ты держался подальше от принцессы где положено, возможно, ничего этого вообще бы не случилось.

Ардан откинулся в кресле, чувствуя себя так, будто получил пинок в живот. Джастер послал ему косой взгляд.

— Почему, — спросил он, — всего час-другой после спасения от гнусной формы пытки, заканчивающейся смертью через повешение, ты выглядишь примерно таким же счастливым, как мучной червь на рыболовном крючке?

— Может, потому что так себя и чувствую: низко, как мучной червь. Она права: это я втянул её в эту кашу. Если бы не я, она была бы сейчас в безопасности в Вавале, и, как ни смехотворно это звучит, Хранимое Полушарие тоже было бы в большей безопасности.

— Не всё правда, — заметил Арди. — Много и моей вины. И Хранимое Полушарие не в безопасности.

— Она не заслужила ничего из того, что с ней случилось, — ответил он. — Она спасала мне жизнь. И это дорого ей обошлось. Святой Создатель, что он вообще принёс ей в ответ, кроме несчастья?

Он вспомнил всё, что она сделала, чтобы сохранить ему жизнь, — с первого раза в ардрайнском суде, затем рискуя собой на Червильских пустошах и позже в замке Устгринд, в соларе регалы, не говоря уж о том, что привела Джастера на помощь только что.

— Если подумать, она вообще-то спасала мою шкуру четыре раза. И да, ты тоже виноват, Арди. Не знаю, как мы оба можем ей это возместить. Порази меня немочь, Джастер, как мы можем отправить её в путь через половину известного мира, с младенцем и без защитника?

Джастер фыркнул.

— Похоже, он ей и не нужен. Если она может неоднократно спасать агента-мечника Верховной! По мне, так это ты нуждаешься в помощи. У неё есть морок для начала. Ты ведь знал об этом, полагаю?

— Конечно знал, — огрызнулся он. Сделал глубокий вдох и добавил спокойнее: — Ты бы согласился бросить этот конкретный каперский рейд и вместо этого отвезти её в Вавал, если бы я мог дать достаточно весомую причину?

— Нет возможной причины, которая была бы достаточно весомой. Если мы проиграем эту войну пряностей, Ардрайн станет подвластной Ловиру нацией экономически, и мы все будем снимать шляпы перед регалом. Я должен сократить ловирские прибыли достаточно надолго, чтобы принц Рис успел спустить на воду наш новый флот! Тогда с медной обшивкой на наших кораблях — для защиты от корабельного червя — и нашим знанием, как предотвращать цингу, мы будем править океанами, и торговлей, и богатством, а не Ловир.

— Ты — один корабль и один человек. Как многого ты можешь достичь? Допустим, ты и вправду захватишь флот Лустградера на обратном пути. Пять кораблей, один — полностью вооружённый галеон. Ты потопишь их все?

— Ну, раньше я бы украл что смог и бежал домой. Теперь — нет. И я не один. У меня лучшая команда на плаву.

— И?

— Во-первых, очень вероятно, что ловирский галеон и каракка не вернутся из Летних Морей. Они старые, и корабельный червь превратит их корпуса в соты. Если же они дойдут сюда на обратном пути, на их днищах будет столько морских наростов, что они будут медленны, как зерновые баржи, идущие против течения. Первый же приличный шторм — и их нет.

— Во-вторых, ловирцы так решительно не желают учиться ничему у Полушария, Отвергнутого Создателем, что потеряют как минимум половину команды от цинги и лихорадок. На моём корабле никто никогда не болеет цингой, и мало кто умирает от Трясучей Лихорадки, потому что я знаю, как их предотвратить. — Он кивнул Арди. — Спасибо ласкарам, которые рассказали нам окаррадарских лаймах от цинги и о настое коры одного дерева от лихорадки.

Арди кивнул Ардану в согласии.

— Так что, — продолжал Джастер, — когдаони зайдут пополнить припасы здесь, на обратном пути, у твоего ловирского флота будет — в лучшем случае — три корабля и что останется от больной команды. Это будет как воровать у ребёнка. Что я делаю потом — сажаю всю их команду на один их корабль и позволяю им бежать в Ловир. Я даже оставлю им груз, что на борту. Я, знаешь ли, считаю, что было бы вредно ввергнуть Ловир в нищету, — философия, которую, я думаю, продвигает твоя нанимательница.

Ардан кивнул. Он слышал, как Филлирель говорила то же самое.

— Сейчас мы ждём более ранний флот Кеслера. Если у меня будет слишком много груза для захваченных кораблей, я плачу здешним пашалинским купцам, чтобы они доставили захваченный груз к своему караванному узлу в заливе Кзыл, и в конце концов он прибывает в Хранимое Полушарие на спинах мастодонтов. Как только у нас будет отличный торговый флот, мы обойдём Пашалин, конечно. Но это всё в будущем.

Ардан покачал головой, ошеломлённый.

— Это… самая сумасшедшая вещь, которую я когда-либо слышал. Один и тот же пряный груз идёт из Летних Морей сюда, в Каррадар, минуя Пашалин, затем отплывает в Ловир, чтобы попасть в лапы к тебе — так ты надеешься. Затем возвращается сюда, где ты теперь им владеешь, и ты отправляешь его обратно в Пашалин! Оттуда он пересекает ряд земель Хранимого Полушария, пока наконец хоть часть его не окажется в Ардрайне.

— А прибыль окажется в ардрайнских карманах, не забудь, — сказал Джастер.

— Не говоря уж о пашалинских, — добавил Ардан.

Арди тихо сказал:

— А я гадаю, какую цену платят такие острова, как мой.

Ардан замер. Это сильно смахивало на многозначительную игру слов, и ему было неуютно от ощущения, что это не случайно. Жизнь иногда черт побери сложна.

— Мы, народчендераваси, возделываем землю, и растим пряные деревья, и собираем, и сушим пряности, — сказал Арди.

Он подумал о словах, что Арди сказал Джастеру на пашалинском, и произнёс:

— Арди, я хочу, чтобы ты доверился мне. Я хочу поговорить с лордом Джастером наедине. Ты не против?

Ласкар поднялся. Улыбка его была понимающей.

— Надеюсь, твоё предательство тайны принесёт добрый плод, да?

— Я-то думал, ты уверен, — резко сказал Ардан. — Уверен, что твоё проклятое колдовство одержит верх.

Арди покачал головой с мрачным видом; улыбка исчезла.

— Шри Крис, он старается, но в нём лишь малая часть регалий раджи, так что и колдовство тоже малая часть. А одно перо имеет много колдовства — много больше силы. Мы потеряли все четыре плюмажа. Не знаю, что случится теперь. У нас есть только сила в Шри Крисе.

Он повернулся и вышел из кают-компании.

— Переведи, что он сказал мне на пашалинском раньше, о себе, — попросил Джастер. — Не уверен, что всё понял.

— Что-то вроде: «Не простой моряк, милорд, а выпускник самого престижного в мире университета. Юный, возможно, но человек, уже состарившийся под тяжестью истории, которую несёт на плечах. И не столь низкий, если считать, как считают люди, для которых важно рождение, ибо я внук правителя. Глупец, однако, всё ещё платящий за свою глупость. Можете звать меня глупцом и говорить правду; у нас дома меня зовут си гоблок. Это значит: идиот».

— Ах. — Выражение его лица было ироничным. — В целом я понял верно. Си гоблок. Восхитительное выражение. И, полагаю, ты знаешь, что случилось, из-за чего он зовёт себя глупцом.

— Да, он рассказал мне.

Джастер посмотрел на него угрюмо.

— Догадываюсь, всё это о том, кто такая Пайпер.

— Джастер, тут не одна тайна. Их несколько. Тайна Арди — о перьях. Плюмажах райских птиц с архипелага Чендераваси — единственного места, где растут мускатные деревья. На борту «Пряных Ветров» есть три таких плюмажа, принадлежащих Арди. Он бросил их, чтобы спасти мою жизнь сегодня, и они значили для него всё. Возможно — его жизнь. Долг, который я теперь перед ним накопил, — ну, огромен. — Он провёл встревоженной рукой по волосам. — На «Страже», ловирском галеоне, есть ещё один плюмаж, который когда-то принадлежал Арди.

— И? Они ценны… почему? Чтобы украшать дамские причёски? Джентльменские шляпы?

— Все четыре — колдовские артефакты. Или, может, колдовство.

— Суеверная чепуха?

— Нет, к несчастью, и я знаю это точно.

— Мерзко. Так ты расскажешь мне всю историю?

Прежде чем он успел ответить, в дверь постучали, и Кранальд просунул голову.

— Капитан, похоже, Совет Каррадара хочет видеть вас обоих. Сейчас.

Глава 22

Матильда улыбнулась регалу и положила сладкую булочку ему в рот.

— Ваше любимое, — сказала она и промокнула ему губы салфеткой, когда слюна потекла по подбородку. У него были трудности с гнилыми зубами, так что она заботилась, чтобы все самые мягкие блюда, поднимавшиеся из кухни, были также самыми богатыми сливочными соусами, или готовились с густой подливой, полной печени и почек, или украшались рублеными устрицами и моллюсками.

К несчастью, хотя он пожирал еду волчьими глотками, у него, казалось, никогда не возникало ни малейшей диспепсии или разбалансировки гуморов в результате.

Он отмахнулся от неё, проглатывая.

— Довольно, довольно, — сказал он. — Поздно уже, мне надо одеваться. Обязанности регала никогда не кончаются, дитя моё. Не позвонишь ли этому надоедливому моему слуге?

— Конечно, Ваша Милость. Хотя, право же, мне кажется, Торьен слишком стар и дряхл, чтобы как следует за вами ухаживать! Вам стоило бы отправить его на покой и найти кого-нибудь помоложе и поспособнее.

У неё было мало надежды, что он последует её совету; он слишком любил Торьена. Этот несносный человек был единственным, кого она боялась, потому что знала — ему не нравится её влияние. Если бы он когда-нибудь заподозрил…

Мой план не работает, — думала она, покидая покои регала некоторое время спустя. — Он никогда не умрёт от переизбытка жирной пищи, проклятие на него.

Вильмар, может, и выглядел болезненным, но он был как каменный столб — с крошащейся и пятнистой внешностью и сердцевиной из твёрдого гранита. Так что же ей делать? Она не думала, что сможет выдержать ещё месяц его лапающих рук, его слюнявого подбородка, его гнилого дыхания и его непрерывного неодобрения всего хоть сколько-нибудь легкомысленного или весёлого.

С меня хватит!

Она, возможно, и терпела бы его с бо́льшим спокойствием, будь хоть какая-то возможность снова понести. Ещё один сын сделал бы её положение ещё более прочным. Однако он звал её разделить с ним постель всё реже, и когда звал, результат часто был недостаточным. Он был жалок.

И всё же, по крайней мере, ей нечего было тревожиться о здоровье принца-регала. Карел был её радостью — таким пухлым и здоровым, каким только может быть младенец. Однажды он станет прекрасным регалом, и именно она будет той, кто воспитает и обучит его, — не Вильмар с его святошами-родственниками и советниками.

Но сперва она должна найти способ ускорить смерть его отца.

У неё не было угрызений на этот счёт. С какой стати? Он купил её, как драгоценный камень на Ювелирной улице, ни разу не спросив, что она чувствует. А потом? Ни разу он не поинтересовался её чувствами ни о чём. Он и та язва — его кузина, попечительница Фризельда, — они определяли, с кем ей можно говорить, что носить, что читать и чем заниматься в течение дня.

Что ж, она им покажет. Она ещё не вполне была готова использовать крысиный яд, но это была возможность — особенно если она сможет убедить Вильмара отправить Торьена на покой.

Гердельда, проклиная неразборчивый почерк сельского клирика, отправившего письмо регалу двести лет назад, вздохнула и потянулась. Создатель, как ей хотелось, чтобы различные клерикальные школы ввели стандартные правила почерка, не говоря уж оправописании. И всё же она многое узнавала из своих изысканий. Слишком многое, возможно. Временами было трудно найти жемчужины среди шлака. Там были ключи и странные обрывки сведений, складывавшиеся в пугающую картину, но Филлирель Ридлинг выразилась ясно: ей нужны доказательства причастности Воллендорнов к убийству близнецов и их предполагаемого договора с Врагом — так называемого Закона Бенгорта, который все наследники Воллендорнов, как считалось, должны были клясться соблюдать перед коронацией. Ей нужны были доказательства причастности семьи Фоксов к колдовству того рода, что могло производить людей, подобных тощему вербовщику копейщиков.

К несчастью, в одном Гердельда теперь была уверена: Воллендорны, Мрачные Метущие и Фоксы — все были дьявольски искусны в хранении тайн. Они никогда ничего не записывали и, очевидно, были весьма умелы в том, чтобы никто другой этого тоже не делал.

— Агент Гердельда, кажется, я кое-что нашёл.

Она подняла голову и посмотрела через стол туда, где Перри корпел над рукописной книгой. За последние полтора месяца её трудов в замковой библиотеке его усердие в работе удивляло её. Она ожидала, что изыскания ему наскучат, но, напротив, библиотека завораживала его, и он был доволен часами рыться на полках в поисках всего, что помогло бы их делу, — пока у него также было время бродить по городу. Сперва она тревожилась, что его неопытность в большом городе может сделать его уязвимым, но вскоре поняла: его прежние странствия с отцом, не говоря уж о его трагедии, оставили ему здоровый скептицизм ко всему, что ему говорили, и проницательную осторожность с незнакомцами.

— Да, что такое, Перри?

— Вы говорили, что надо искать упоминания Мрачных Метущих. Ну, я нашёл вот это. Примерно столетней давности, сборник донесений регалу. Все подписаны неким Яном Дайером. Пишется Д-А-Й-Е-Р. Все датированы, и первая дата примерно за пятьдесят лет до последней.

— Должно быть, он был долгожителем.

— Их писали не один и тот же человек. Почерк разный. Такая же разница, как между котом и боровом.

— Ах. Вот это интересно. О чём донесения?

— В основном о вспышках Рогатой Смерти. Многие годы их не было вовсе. Потом вдруг появились. Всё трудновато понять, потому что тот, кто писал донесения, не хотел, чтобы кто-то знал, о чём он говорит, — кроме регала. Я так думаю, они убивают больных людей, но прямо это не сказано. Только что «их страдания были прекращены», или «их болезнь была милосердно окончена быстрой смертью».

— В некоторых донесениях есть и другое, — продолжал он. — О близнецах, умирающих от Смерти. Зачем им делать особые донесения о близнецах? Как будто быть близнецом чем-то важно. А ещё время от времени они предупреждают о повитухах и клириках, особенно служителях Пути Потока, — предупреждают регала о них, будто служители способствуют распространению Рогатой Смерти. Мне это не кажется осмысленным. С какой стати кому-то из клира продвигать чуму?

Дух Гердельды упал. Это начинало приобретать слишком много смысла для неё, и ей это совсем не нравилось. Она сказала:

— Не думаю, что они это делали. Они, однако, могли пытаться помешать Мрачным Метущим убивать людей, которые вовсе не были больны, делая вид, что у них чума.

— Метущие такое делали? Это… ужасно.

Она слабо улыбнулась.

— Что заставляет тебя думать, что эти донесения связаны с Метущими, — кроме имени Дайер?

— Одно было написано одним малым, который упоминал, как он горд быть «мрачной метлой, выметающей гниль для своего государя, как делали его предки со времён Абена и Бенгорта».

Она откинулась в кресле. Сердце забилось. Наконец-то. Кто-то совершил ошибку. Это было первое указание, которое она видела, что Метущие восходили ко времени Закона Бенгорта. Она начала улыбаться.

— Это важно? — спросил Перри.

— Благослови тебя Создатель, Перри! Ещё как. Как раз позавчера я наткнулась на рассказ историка о восшествии Бенгорта на трон и его раннем правлении. Я с тех пор с ним мучилась, потому что он написан на старом ловирском. Автор упоминает имена двух семей, поддержавших Бенгорта Воллендорна из Грундорпа в захвате трона. Одна — семья по имени Восс из Грундорпа. «Восс» — старое ловирское слово, означающее лиса. Одно из крупнейших поместий семьи Фоксов сегодня — прямо под Грундорпом. И второе упомянутое семейное имя я тоже слышала раньше: Деремер. Но знаешь, какое у этого человека было первое имя? Абен! Абен Деремер был ближайшим другом Бенгорта. В Грундорпе и сегодня живёт дворянская семья с фамилией Деремер.

Он нахмурился, пытаясь уследить за связью, которую она проводила.

— Перри, — сказала она, — ты поместил Мрачных Метущих в тот же самый период, что и начало возвышения состояний семей Фоксов, Деремеров и Воллендорнов. Если Бенгорт Воллендорн хотел, чтобы кто-то делал за него грязную работу, к кому бы он обратился?

— К лучшемудругу — Абену Деремеру.

— Именно. Есть и другая, лучшая связь с Деремерами. Не так давно один служитель видел человека, возглавлявшего отряд Мрачных Метущих, и узнал в нём покровителя Грундорпского университета. Деремеры — покровители университета. Всё сходится.

— Значит, Бенгорт стал регалом. Абен Деремер основал Мрачных Метущих. А его другой друг — Восс, или Фокс, — стал дегтярным? Предком ардрайнского премьера? Но как это возможно? Премьер Валериан Фокс — ардрайнский шенатец!

— Ну, он говорит, что да, когда ему это подходит, но его действия этого не подтверждают. В прошлой семейной истории их личные имена не ардрайнские и не шенатские. Затем они сменили «Восс» на «Фокс» и сказали, что они шенатцы, — вероятно, чтобы продвинуть свои амбиции в Ардрайне. Возможно, они держали свою респектабельную сторону на виду в Ардрайне, а их колдовская деятельность ограничивалась Ловиром. До недавнего времени, во всяком случае.

— Чего они хотят? — спросил Перри, озадаченный. — Все они! Премьер, Мрачные Метущие? Я не понимаю. Они и так богаты и могущественны.

— Не знаю. Не знаю и как их остановить. Не говоря уж о том, как доказать, что регал Вильмар поддерживает Мрачных Метущих. Или каковы нынешние отношения между Фоксом и регалом.

Перри поднял руку, останавливая её.

— Кто-то идёт, — прошипел он.

— Хотела бы я иметь твой слух, — сказала она, и ничуть не удивилась, когда дверь библиотеки отворилась и слуга вошёл сообщить Гердельде, что регала желает её присутствия.

Всякий раз, когда я с ней говорю, одно и то же, — думала Матильда. — Она никогда ничего мне толком не рассказывает.

Это было похоже на величественный придворный танец, который они исполняли вдвоём. Она прощупывала, а Гердельда Брантхельд изящно уклонялась от ответа. Она пыталась обманом заставить женщину проявить нескромность, но Гердельда ловко отклоняла её вопросы, оставляя её ни с чем.

Единственное отличие на этот раз было в том, что Гердельда сказала: она и Перегрин Клэри скоро уедут.

— Мы отправляемся в Грундорпский университет, — сказала она, — где, мы очень надеемся, могут найтись новые письменные источники, которые помогут нам решить вашу проблему, Ваша Милость.

Матильда стиснула шаль на плечах.

— Не знаю, как долго я смогу поддерживать притворство счастливой матери и внимательной жены, когда я так тревожусь, так больна от беспокойства! — Она изящно поёжилась. — Я не могу как следует спать. Лежу без сна ночь за ночью, воображая худшее, — воображая, как мой прелестный красивый мальчик вырастает в чудовище… — Её дрожь стала невольной, и она осознала иронию: её притворство было недалеко от реальности её чувств.

— Так давно у меня не было хорошего ночного сна, — прошептала она.

— Почему бы вам не попросить целителя о снотворном? Я слышала, есть капли, которые…

— Как я могу? Я — регала! Никто не должен заподозрить, что что-то не так. Если узнают, что я не могу спать, — могут задуматься, почему. Мне положено быть счастливой матерью наследника.

— Я слышала, в замке есть аптекарь. Если хотите, я куплю у неё что-нибудь и скажу, что это для меня.

— Вы бы сделали это? — Она протянула руку и стиснула её ладонь. — Я была бы так благодарна.

— Могу сделать это сегодня. Принесу вам завтра в то же время, если удобно.

Она подавила улыбку триумфа, дрожавшую на губах.

— Столько, сколько сумеете её уговорить. Если вы уезжаете, мне, возможно, придётся растянуть это на месяцы.

Тень тревоги пробежала по лицу Гердельды.

— Вы будете осторожны, правда, Ваша Милость? Я имею в виду — не принимайте слишком много за один раз.

— Нет, конечно нет, — сказала она с надменным возмущением; затем, решив, что Гердельда достаточно усмирена, добавила: — Есть кое-что ещё, что вы могли бы для меня сделать. Моя ардрайнская камеристка, Соррель Редвинг. Она была другом, а потом ушла с… ну, вы знаете. У меня была также горничная, которую я нежно любила и привезла с собой из Тросселя, но она недавно убила себя. С тех пор… — Она шмыгнула носом. — Мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Кто-то, кого я могу попросить отправить послание Верховной, например. Или просто кто-то, кто не шпионит за мной всё время! Не могли бы вы попросить Верховную найти мне кого-нибудь? Ещё одну камеристку. Если бы Верховная прислала кого-то, тогда моя ужасная старуха-попечительница, кузина регала, была бы вынуждена позволить мне её принять.

— Могу спросить, конечно. Думаю, это была бы превосходная мысль.

Несколько минут спустя, когда Гердельда ушла, Матильда расслабилась и позволила себе торжествующую улыбку. Даже юрист не был ей соперником, когда дело касалось манипуляции.

Глава 23

Принц Рис, единственный сын короля Эдвейна Ардрайнского из дома Бетани, застонал во сне и сбросил последнее из одеял. Ему снилось, что он не сумел построить королевский флот вовремя к летней навигации, нокорабли всё равно вышли из порта, имея лишь по одному парусу каждый. Хуже того — их корпуса не имели никакой защиты от корабельного червя. В его сне флот затонул — не от червя, а потому что пряные жуки в грузах проели дыры сквозь все обшивки, — и все ополчились на него с обвинениями и яростью. Он пытался объяснить, что отсутствие меди на внешней обшивке не защитило бы корабль от мелких гадов, прогрызающих путь изнутри, но никто не слушал.

По необъяснимой причине он сам оказался на борту одного из тонущих кораблей и в итоге был втянут в гребную лодку регалом Вильмаром, который бранил его за то, что продал ему нечистую жену, и затем избил дубовой веткой. После этого, столь же необъяснимо, появилась Матильда — верхом на лошади, скачущей по волнам, — и кричала, что премьер Валериан Фокс — это злой лис с рогами. Только рога были не как у козла или коровы; это были рога, в которые трубили герольды, возвещая важное событие… и они призывали армию солдат с чумой.

Он проснулся в поту, тяжело дыша, в тишине своей опочивальни. Никаких рогов. Ни грохота волн, ни возмущённой сестры. И, хвала Создателю, никакого проклятого Фокса, глядящего сверху вниз своим надменным носом и отпускающего язвительные замечания, на которые он мог придумать достойные ответы лишь часы спустя.

Кошмар кончился, но страх остался.

Он застонал, просто думая об ужасе всего идущего не так в его жизни наяву. Несмотря на помощь лорда Джастера Дорнбека с добычей медной обшивки и несмотря на помощь Ардана Рампиона с поиском дерева для кораблей, ардрайнский флот ещё не вышел в море. Ловир далеко опережал Ардрайн в гонке за пряностями. Его отец был в ярости и винил его — что было крайне несправедливо, поскольку поначалу именно король не желал слушать советы о важности торгового флота.

Ничто из этого, впрочем, не имело бы такого значения, если бы Эдвейн всё ещё был тем правителем, каким был когда-то: решительным, дальновидным и хорошим судьёй людей. Вместо этого, в возрасте всего пятидесяти лет, его разум, казалось, распадался.

Худшее — это то, как он обращается к Фоксу, — думал Рис. — И я не могу понять почему!

Он скатился с постели и подумал было зайти в супружескую спальню, смежную с его. Но нет — он был слишком взволнован для желания, даже с Бэалиной, как бы хороша она ни была. Ему хотелось, чтобы она была больше… спутницей. Кем-то, с кем можно поговорить так же, как и переспать. Но принцесса Бэалина, столь разительно юная и трепещущая, никогда не имела особого мнения ни о чём. А он был слишком утомлён и напряжён, чтобы её ободрять.

Моя вина. Мне следует уделить время, чтобы она почувствовала себя более как дома.

Всё же, может,теперь, когдау неё родился сын, она станет более зрелой и уверенной. Он ухмыльнулся от удовольствия. Отец! Он обеспечил непрерывность ардрайнской монархии, а ему было всего двадцать два. Принц Гарред Ардрайнский — такой же пышущий здоровьем, каким только может быть младенец. Это было хорошо.

Он подошёл к окну. Сад внизу ещё тонул во тьме, но первый рассветный свет уже окрашивал небо. За садовой стеной слышалось пьяное пение. По выбору песен он догадался: это компания молодых дворян, возвращающихся домой после ночи кутежа и любовных утех. Не так давно он сам был бы одним из них. Теперь же его прежняя жизнь не предлагала никакого соблазна. Даже новая горничная со своими манящими улыбками и блузкой, нарочно ослабленной у шеи, не могла его искушать в эти дни.

Он нахмурился, думая о ней. Странно, право. Не так давно женщина столь очевидно похотливая и готовая к игре никогда не была бы допущена в дворцовый штат, но теперь всё было иначе. Дворцовая кастелянша умерла, а дворецкий внезапно впал в старческое слабоумие. После этого всё начало меняться. Новая челядь была нерадива со своими подчинёнными.

Далёкий плач младенца всколыхнул его. Ему хотелось бы пойти к сыну, но в детской для него не было места. Он вздохнул и решил вернуться в постель.

Позже тем утром, поговорив с королём, он спустился в конюшни справиться о здоровье и готовности своих охотничьих лошадей и послал пажа за сержантом Хорнтейлом.

Рису было всего двенадцать, когда король сделал сержанта главой личной стражи сына. В ту пору обязанности Хорнтейла состояли в основном в том, чтобы не давать безрассудному юному принцу сломать себе шею какой-нибудь глупостью. Годами он негодовал на то, что его действия ограничивает этот человек, и на то, что Хорнтейл докладывает королю обо всём, что делает его юный подопечный.

Постепенно, со временем, их отношения изменились. Хорнтейл начал спасать принца от худших его излишеств, не рассказывая королю Эдвейну, — пока теперь, к некоторому удивлению обоих, Рис и вправду не начал спрашивать совета у Хорнтейла, прежде чем что-то сделать. Чаще всего он ему и следовал.

Сержант остановился перед ним и, как подобало, поклонился.

— Вы хотели видеть меня, ваше высочество?

— Ты слышал? Король желает выехать на охоту завтра утром, рано.

— Вы будете присутствовать?

— Да. Распорядитель охоты приготовит всё необходимое, но я хотел известить тебя, что намерен взять тебя и всех твоих людей с собой. Пожалуйста, проследи, чтобы все были как подобает конны.

— Будет сделано, ваше высочество. — Если Хорнтейл и был удивлён, он этого не показал.

Рис огляделся, чтобы убедиться — никто не может подслушать их разговор.

— Я хочу, чтобы ты и твои люди были особенно бдительны во время охоты.

Хорнтейл кивнул.

— Разумеется. Есть ли особая причина?

Когда-то он счёл бы этот вопрос дерзостью. Не теперь.

— Король не охотился уже год и едва ли теперь вообще ездит верхом. Но это не единственная причина для моей тревоги. Многие из личной стражи короля — люди не… опытные. В последнее время было столько смертей, и те, кто занял их место… — Он позволил словам замереть, потому что ему нечего было сказать определённого. Нельзя выдвигать обвинения, когда твоя единственная причина — нечто столь же туманное, как «они мне не нравятся».

— Как вы говорите, ваше высочество. После такого количества неожиданных смертей в королевской страже трудно было найти местных людей с опытом.

Хорнтейл вложил в эти несколько слов море смысла — достаточно, чтобы Риса затошнило. Он спросил, пытаясь звучать беззаботно:

— Ты знаешь что-нибудь о новых людях?

— Они с нами не говорят. Держатся особняком. Я слышал… шёпот, что по меньшей мере один пришёл из поместья Фоксов.

Нутро Риса перевернулось.

— Ах. Хорнтейл, шёпот меня интересует. Например, мне не даёт покоя мысль — что побудило короля пожелать охотиться завтра. Шёпот, который положил бы конец моему любопытству в этом вопросе, был бы желанен.

— Буду иметь это в виду, ваше высочество.

Когда Хорнтейл зашагал прочь некоторое время спустя, обсудив детали охоты, Рису захотелось окликнуть его, сказать, чтобы берёг свою шкуру. Он устоял перед соблазном, но когда подумал о Хорнтейле, с которым мог бы случиться несчастный случай, страх его расцвёл.

Вернувшись в казармы, где его люди занимались утренними обязанностями, Хорнтейл отвёл одного в сторону.

— Орло, прав ли я, думая, что сын твоей сестры — королевский виночерпий?

— Да, капитан. — Он фыркнул. — Семья здорово гордится пареньком.

— И правильно. Так же, как мы гордимся службой принцу. Не у каждого правильные потроха для солдата, Орло! Но слушай внимательно. Меня интересует, что — или, вернее, кто — повлиял на решение короля поехать на охоту. Узнай, не слышал ли парень чего об этом.

— Да, сержант.

— Хорошо. И помни, Орло, гляди в спину.

Человек мрачно кивнул. Все они знали: среди королевских людей было слишком много смертей. И правило Хорнтейла для людей принца было строгим: никто никуда не ходит один. Никогда. Когда один из стражи принца шёл домой навестить жену, двое стражей прохаживались у его двери.

Впервые в жизни Рис не наслаждался охотой. Барабанный бой копыт вокруг, его конь, вздымающийся в прыжке через упавшее бревно, рёв рогов, визг гончих, почуявших добычу, затхлая вонь лисьей норы — все эти виды, звуки, запахи и движение, что когда-то заставляли его кровь бурлить от острой радости жизни, — внезапно стали означать иное. Опасность для отца. Страх за короля. Ужас при мысли о том, как изменится его жизнь, если отец умрёт сейчас, здесь, в этот день, в этом месте.

Он не знал, как убедиться, что король Эдвейн переживёт этот день, и страх его таился за каждым его действием, в каждом сказанном слове, в каждой мысли. Столь многое могло пойти не так. Эдвейн и распорядитель охоты будут впереди, уязвимые. Все знали излюбленный охотничий маршрут короля; все знали, в какую часть леса они войдут. Лес был густ. Убийца мог метнуть копьё или пустить стрелу и даже не быть замеченным. Всадники разделялись и разбредались меж деревьями, преследуя разную добычу; искусный охотник среди них мог убить не только свинью и остаться незамеченным в возникшем смятении.

А что насчёт несчастного случая? Вепрь мог повернуть на всадника без предупреждения; лошадь могла угодить копытом в яму или упасть на прыжке; какой-нибудь идиот мог сделать глупость, из-за которой пострадает другой.

Когда-то король Эдвейн мог постоять за себя сам; теперь он старел, становился медлителен, временами терял ясность.

Рис пытался держаться рядом с ним на протяжении всей охоты, но королевская стража не давала ему приблизиться. Он так и не мог решить, делалось ли это намеренно, но когда некоторые из них отставали, они замедляли его, и он несколько раз полностью терял Эдвейна из виду. К его невысказанному облегчению, когда он догнал отца к середине утра, то нашёл его в отличном расположении духа, забрызганного кровью, в окружении гончих, хвастающего первым крупным трофеем дня — полувзрослым вепрем.

— Видишь, — прорычал на него король, тряся окровавленным копьём в триумфе, — есть ещё жизнь в этом старом королевском псе, и не забывай этого!

— Никогда не сомневался, — ответил он, ухмыляясь при виде отца не только невредимого, но и переполненного жизненной силой. Он спешился и сдёрнул шляпу, прижав её к груди в салюте. — Не старый отец, но закалённый. Возраст лишь приправил вас.

— Тогда отпразднуем!

Эдвейн бросил окровавленное копьё ближайшему стражнику, хлопнул Риса по спине и потребовал запасную лошадь.

— Поле Бека, люди! Эль утолит жажду, еда для ваших пустых животов. Может, во второй половине дня добудем вепря с бивнями побольше.

Слуги, хлопотавшие с предыдущего дня, превратили луг на опушке леса, известный как Поле Бека, в место сбора, достойное короля. Пёстрые шатры под королевскими флагами и штандартами придворных окружали центральную площадку с дощатыми столами, ломившимися от еды и питья. Рис, даже привычный к пирам, что подавались охотничьим партиям, был поражён пышностью убранства и роскошностью яств.

Король был в прекрасном расположении духа; на время он казался прежним собой. Он шутил и острил, ел от души и подтрунивал над Рисом, что тот слишком медлителен на лошади, чтобы поспевать за охотой.

— Ты пропустил добычу! — пенял он. — Что ты за охотник?

Рис улыбался, отшучивался и надеялся, что отец позволит дневной охоте продолжиться без короля во главе, — но благоразумно держал эту надежду при себе. Я учусь, — подумал он.

Когда некоторые из старших придворных присоединились к королю, Рис удалился незамеченным взглянуть на утреннюю добычу — её уже свежевали или ощипывали и расчленяли в дальнем конце поля. Никто ещё не привёз оленя, так что вепрь оставался крупнейшим трофеем, но был хороший выбор зайцев, фазанов, куропаток и белок. Он поговорил с мясниками, затем вернулся к столам — есть и пить.

Пир уже почти закончился, когда он поднял взгляд от тарелки с заливными фруктами и увидел, как подъезжает премьер Валериан Фокс. Его вид был странной смесью суровости и богатства — одетый во всё чёрное, но украшенный броскими золотыми драгоценностями. Он проигнорировал Риса и спешился, чтобы поклониться королю.

Рис стиснул зубы. Этот человек не мог приехать ради охоты; убийство животных ради спорта не считалось подобающим для клирика Веры.

Он смотрел, как премьер приветствует короля и беседует с ним — без сомнения,поздравляя монарха с охотничьим успехом. Поклон его был изящен, улыбка очаровательна. Этот проклятый человек, казалось, вообще не старел. Лицо его было без морщин, волосы — без следа седины, тело — таким же гибким и упругим, как у кошки.

— Ваше высочество.

Он обернулся и увидел Хорнтейла у своего плеча.

— Да, сержант?

Хорнтейл наклонился и тихо сказал ему на ухо:

— Вопрос, что вы задали вчера, — о том, кто повлиял на короля, чтобы поехать на охоту. — Он кивнул в сторону, где премьер и король принимали вино от паренька в дворцовой ливрее. — Сын моей сестры.

— И он сказал…?

— Премьер.

— Поговори с ним снова, когда будет возможность.

Хорнтейл кивнул. Ему не нужно было говорить, что Риса интересует, что премьер говорит королю сейчас.

Ещё позже, когда король объявил, что возвращается во дворец, но надеется, что охота продолжится без него, Хорнтейл снова возник рядом.

— Что-нибудь? — спросил Рис.

— Говорили об охоте. Дружелюбный разговор, по словам паренька. Король сказал, что не будет охотиться во второй половине дня, иначе его королевский зад будет мучить его целую седмицу; премьер рассмеялся. Вот и всё.

— Рад слышать. Я возвращаюсь с королём. Передай своим людям и накажи им держаться подальше от королевской стражи. Не хотим никаких споров.

— Именно так, ваше высочество. — Выражение Хорнтейла было ироничным; за последний год между двумя отрядами стражи случилось несколько не самых дружелюбных стычек, как ни пытался сержант сдерживать своих людей.

Рис подошёл туда, где король Эдвейн беседовал с премьером, распорядителем охоты, лордом Дашеллом и несколькими другими охотниками.

— Нянчишься со мной? — спросил король, и глаза его сверкнули раздражением, когда Рис сказал, что поедет обратно с королевской партией.

Премьер вмешался, произнеся гладко:

— О, я уверен, он лишь проявил заботу об отце, как и подобает всякому почтительному сыну.

— Я не нуждаюсь в его заботе, — рявкнул Эдвейн. — Я король, а не какой-то выживший из ума старик, и благодарю тебя за то, что помнишь это, Рис. Это королевская охота, и твоё присутствие требуется, когда меня нет.

Рисс попытался сохранить лицо бесстрастным.

— Конечно, сир. Я не подумал. — Будь ты проклят, Фокс.

— Для меня будет удовольствием сопровождать вас, сир, — сказал Фокс, — если вы позволите.

— Разумеется, — согласился Эдвейн и махнул Рису, чтобы тот удалился.

Он поклонился и отошёл — сказать Хорнтейлу о перемене планов; страх за отцовскую безопасность нарастал. Королевская партия будет состоять из всех старших охотников, а также тех, кто ушибся или пострадал при падениях, плюс ещё нескольких, чьи лошади споткнулись. Младшие, более крепкие люди останутся продолжать охоту.

Не напрасно ли я тревожусь?

Он не знал. Он даже не знал, что заставляло его так бояться за безопасность отца. У него не было ничего ощутимого, на что можно было бы повесить тревоги, — никаких доказательств заговоров или покушений. Не было у него и честолюбивых кузенов или дядьёв, метящих узурпировать трон. В сущности, у него не было ничего, кроме растущей ненависти к премьеру Фоксу, питаемой — насколько он мог видеть — безотчётной тревогой, охватывавшей его всякий раз в присутствии премьера.

Это началось в тот день, когда отец рассказал ему о предполагаемом растлении Матильды. Усугубилось осознанием того, как сильно премьер наслаждался низвержением Ардана. Мнимая измена клирика должна была бы печалить его, но Фокс не был опечален. Он был доволен.

Чума на тебя, Ардан. Ты должен был быть здесь. Враг побери, он скучал по служителю.

Глава 24

Когда Ардан, Джастер и Арди покинули «Золотой Буревестник», чтобы предстать перед Советом Каррадара, Соррель ожидала худшего. Она провела время с кормилицей, её шестимесячным сыном и Пайпер, но разум её был в смятении ужаса. Что, если мужчины никогда не вернутся? Что, если Совет заключит их в тюрьму за потопление шлюпки с «Пряных Ветров»?

Ей не стоило тревожиться. Когда мужчины вернулись несколько часов спустя, они смеялись.

— Ловирцев тоже вызвали, — объяснил Ардан. — Они пожаловались на нас каррадарским чиновникам, требуя, чтобы нас с Арди насильно вернули на их корабль, — но сами же и оказались в беде перед Советом, потому что открыли огонь из карронады без разрешения!

— Что ещё хуже, — добавил лорд Джастер, — Лустградер послал на переговоры Толбуна вместо того, чтобы явиться самому, — тактическая ошибка, которую Совет воспринял как высокомерие. — Его ухмылка стала шире. — Истинная же правда в том, что островитяне находят мою деятельность более прибыльной для себя, чем деятельность Кеслера. Я плачу пакгаузам щедрые пошлины за хранение моих каперских товаров. Более того, пашалинские торговые суда то и дело заходят за этими грузами, платя портовые сборы и покупая провизию. Портовые грузчики и владельцы джонок зарабатывают больше. Так что островитяне больше боятся расстроить меня, чем ловирцев.

— Без ловирцев вы не были бы здесь со всеми этими благами для них, — заметила она.

— Никто не говорил, что Совет — это логичное сборище негодяев, — ответил он. — Во всяком случае, госпожа Соррель, всё прошло хорошо. Совет сказал, что если Арди и Рид Херон хотят спрыгнуть с корабля в Каррадаре, их это устраивает. О вас вообще никто не упомянул.

— Более того, — сказал Ардан, — когда мы попросили наши вещи, Совет Каррадара заявил, что мы имеем на них право, и велел ловирцам передать их нам!

— Не надейтесь, что получите обратно хоть что-то ценное, — сказал Джастер.

— Я хочу свой меч. Это пашалинская сталь, подарок от пашалинского купца, когда я был молодым служителем м на службе у северных границ.

— А я хочу остаток твоей истории, — сказал Джастер. — Спускаемся в мою каюту. — Не дожидаясь ответа, он направился к носовому трапу.

— Как Пайпер ладит с кормилицей? — спросил Ардан, прежде чем повернуться идти следом.

— Она её обожает, — ответила она. — Я чувствую себя порядком отодвинутой. Но это только пока мы здесь, в Каррадаре, так что, полагаю, мне надо пользоваться отдыхом!

Ардан улыбнулся ей, затем последовал за лордом Джастером.

Арди, стоявший рядом с ней, заметил:

— Никто не заменит любящую мать.

— Но я ей не мать. — Правда этих слов почти задушила её.

— Да, вы мать, во всём, что имеет значение, разве нет?

Что-то сжалось у неё в груди — туго, как сжатый кулак. Святой Создатель, однажды ей придётся отдать Пайпер. Она потеряет её. Сперва Хезер, потом Пайпер. Как она вынесетэту муку во второй раз?

Она отвернулась, не желая, чтобыон видел её боль.

— Она счастлива, потому что вы любите. — Он с трудом подбирал слова, пока она глядела на него в удивлении. — Я восхищаюсь вами, — добавил он. — У вас есть мужество, доброта, сердце, мудрость. Мне грустно, потому что вы встретили меня — и дурные вещи случились с вами. — Он издал раздосадованный вздох. — Мои слова путаются в вашем языке; простите. Мой пашалинский гораздо лучше.

— Твои… твои слова были совершенно правильны. — Только я хотела услышать их от Ардана. Ну что за глупость? Она начала улыбаться, сердце её полегчало, и она была благодарна, что Арди достаточно заботился о ней, чтобы сказать то, что ей нужно было услышать. — Кажется, мне придётся выучить пашалинский. Мы будем на одном корабле до Явенки — пассажирами. Может, ты сможешь меня учить?

Его ответная улыбка осветила лицо.

— Да! Я научу и своему языку тоже, если хотите. Путь долгий. Вы сможете выучить много. — Он помедлил, затем добавил на своём языке: —Ками перлу бертеман.

— Что это значит?

Он ухмыльнулся.

— Однажды вы мне скажете.

— О, это нечестно!

Он смягчился.

— «Нам обоим нужен друг».

Она улыбнулась ему в ответ.

— Думаю, у тебя скоро будет друг на этом судне. Пока вы все были на берегу, я встретила моряка по имени Иска. Он тоже ласкар — из Летних Морей.

Он беззаботно пожал плечами.

— Ах, да? Вы зовёте нас обоих «ласкарами», потому что мы из одних морей. Летние Моря огромны. Много-много островов, много языков. Слово «ласкар»? Оно для меня ничего не значит.

Он повернулся и пошёл прочь.

Ох, досада. Я задела его чувства. Ты дура, Соррель.

Было уже темно, когда Ардан закончил рассказывать Джастеру о своих приключениях с тех пор, как они виделись в последний раз. Остатки их ужина усеивали стол в капитанской каюте, хотя, по правде, Ардан съел не много. Он сказал очень мало о Пайпер, но не упустил ничего другого важного.

Лорд Джастер крутил бренди в бокале и качал головой в неверии.

— Если бы кто-то другой рассказал мне эту историю, я бы не поверил ни единому слову.

— Если бы я сам не пережил многого из неё, я бы тоже не поверил. — Ардан отпил глоток из своего бокала, думая, как это типично для Джастера. Пусть даже на корабле в чужой земле, он всё равно окружалсебя роскошью.

— Итак, Пайпер — сестра-близнец наследника Базальтового Трона.

Ардан поперхнулся бренди.

— Что?

— О, полно, Ардан. Это же очевидно. Ты и вправду думал, что я не догадаюсь? С чего бы ещё у Соррель был младенец, который не её собственный? Дай-ка я проверю, правильно ли понял. Принцесса Матильда родила близнецов. Соррель, по просьбе принцессы, тайно вывезла перворождённого из-за ловирских суеверий о близнецах — дьявольском отродье.

Ардан ничего не сказал.

— Хорошо ещё, что Пайпер оказалась девочкой. Хочешь знать моё мнение? Нет такого существа — Враг. Но я думаю, есть большой шанс, что премьер Ардрайна — столь презренный Валериан Фокс — служит чему-то или кому-то, не связанному с Создателем. Я бы назвал это колдовством.

Ардан махнул рукой в знак согласия.

— Но это не всё, — добавил Джастер. — У нас есть колдовские плюмажи, и плавающие кинжалы, и чуждое колдовство, и Враг знает что ещё, и, согласно госпоже Соррель, есть вероятность, что Фокс зачал наследника Ловира. — Он покачал головой. — На одном уровне всё это звучит нелепо. Но на другом — знаешь, насколько всё это тревожно?

— Именно, потому я тебе и рассказал. Ты согласишься либо отвезти нас с Арди в Летние Моря, либо — вместо этого — отвезти Соррель в Вавал? Хранимое Полушарие вполне может быть под угрозой от двух угроз из разных источников. Я не знаю, какая из них большая опасность. Но знаю, что у меня нет выбора. Магия, отвергнутая Создателем, шлёт меня в Летние Моря, нравится мне это или нет. И ещё я знаю, что, несомненно, важно, чтобы Верховная разобралась со всей проблемой Пайпер и её брата — чтобы дьявольское отродье никогда не село на трон Ловира. Я прошу твоей помощи.

— Я уже делаю то, что умею лучше всего. И если я правильно понял твою историю, мне кажется, что Соррель — или Пайпер, или обе — влекомы магией в Полушарие, Отвергнутое Создателем. По крайней мере, так считает Арди, верно?

— Да. Проклятье, Джастер, я не знаю, что мне делать. Временами я сам чувствую себя отвергнутым Создателем! Я постоянно борюсь с этой магией Чендераваси и остаюсь пойманным в её паутине. Ты поможешь нам?

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь? — Он отпил бренди. — Я могу быть повесой, пьяницей и пройдохой, но к своему долгу перед страной и государем я отношусь серьёзно. Мне пришлось бы нарушить приказы принца Риса. Из-за глупости короля Эдвейна, алчности его советников и жадности ардрайнских купцов я — всё, что стоит между Ардрайном и финансовой катастрофой.

— Ты прав. Я пытаюсь сделать невозможное — один человек пытается остановить катящийся океанский вал, бросая перед ним это судно. Но если бы не я, каждый раз, когда кто-то в Ардрайне или Княжествах покупал бы палочку корицы, или один бутон гвоздики, или сушёный мускат — вообще любую пряность, — деньги, что они тратят, шли бы прямо в ловирскую казну. А люди покупали бы, потому что они в ужасе от новых вспышек Рогатой Смерти и верят в необоснованный слух о пряностях как о целебном средстве — россказни, вероятно, распускаемые приспешниками Врага, или Фокса, или ловирских купцов, или кого-то столь же бессовестного.

— Я это понимаю. Но верю — то, что стоит перед Ардрайном, хуже. Если дьявольское отродье взойдёт на Базальтовый Трон или если Ловир завладеет этими магическими плюмажами, — Ардрайн и другие народы Полушария пострадают. А если и то и другое сбудется — Джастер, это может быть катастрофой. Это может означать войну на поколения.

— Возможно. Но как я могу быть уверен, что делать, когда даже ты сам не уверен? Ты на самом деле не знаешь, что происходит. Например, совершенно возможно, что ни один из близнецов не дьявольское отродье. Пайпер выглядит и ведёт себя как совершенно нормальный младенец, на мой взгляд.

— А что насчёт плюмажей?

Он пожал плечами.

— Их сила была бы ограничена, если бы все знали, что принять такой в подарок — значит стать рабом.

— Ты не знаешь, каково это — когда тебе предлагают нечто столь колдовское. В этом есть сила. Регал Вильмар был жертвой. Он выставил себя дураком, подчиняясь каждому внушению Утена Кеслера — безжалостного, жадного купца. Соррель говорит, это было темой пересудов при дворе, хотя они, конечно, не знали причины. А затем, едва освободившись от принуждения, что он делает? Он решает добыть как можно больше этих плюмажей, чтобы самому злоупотребить ими! Есть что-то дьявольское в этом колдовстве. Мы должны помешать ему попасть в Хранимое Полушарие. И если для этого нужно плыть в земли, отвергнутые Создателем, — значит, я это сделаю.

Лорд Джастер сидел неподвижно, с задумчивым выражением. Ардан молчал, надеясь, что чем больше Джастер размышляет, тем более встревоженным он станет. Однако в конце концов он покачал головой.

— Прости, мой друг. У меня есть мои приказы, и я склонен им подчиняться. Мои умения не являются необходимыми ни тебе, ни Соррель. Я устрою вам всем путь до Явенки с тем, кому доверяю.

Ардан поднялся.

— Понимаю. Спасибо за бренди. И спасибо, что снова пришёл мне на выручку. — С грустной усмешкой он улыбнулся. — Я это ценю. Я скажу Арди и Соррель.

— Мне жаль.

— И вполовину не так жаль, как мне. Соррель будет в ярости, потому что я рассказал тебе о Пайпер.

— Скажи ей правду: я догадался. Тайна в безопасности со мной. Навсегда. — Вставая, он спросил: — Ты и вправду считаешь возможным, что Валериан Фокс мог быть отцом ловирского наследника?

— Возможно, да. Но как мы можем быть уверены? — И как я когда-нибудь узнаю, был ли им я? Вот чего он не сказал Джастеру: ему было слишком стыдно.

С этой мыслью, главенствующей в уме, он покинул каюту.

Затянутое облаками ночное небо было беззвёздным и чёрным как типографская краска. Единственный светисходилотсвечных фонарей, висящих по бокам корабля: один зелёный, один красный, и два фонаря с прозрачным стеклом — один на носу, другой над кормой. Хотя корабль был недвижен и тих, звуки переливались через воду из порта: музыка, смех, разгул, лающая собака — все звуки города на фоне мелодий лесного оркестра. Пилящие скрипки насекомых, барабанный бой лягушек, щёлканье, и гудение, и завывание ночного мира, который Ардан не мог и начать постигать.

Влажность воздуха была бархатом на его коже, пока он шёл вдоль палубы. Он кивнул вахтенному офицеру на миделе, но двое матросов, тоже на вахте — по одному с каждой стороны палубы, — продолжали обшаривать взглядом залив. В таком месте, как Каррадар, даже кусок изношенной верёвки имел ценность сверх изначальной стоимости, и воры всегда были готовы воспользоваться беспечностью или невнимательностью.

Он поднялся на палубу — беспокойный, напряжённый, не в силах уснуть, несмотря на изнеможение. В духоте нижних палуб он не мог освободиться от событий дня.

Близость к неприятной смерти так на тебя действует, полагаю.

Когда он нашёл Соррель на баке, глядящую через фальшборт, он предположил, что она страдала от той же муки беспокойства. Фонари не давали много света на палубу, так что он не мог разглядеть её черт, но узнал её по ауре колдовства. Когда он подошёл ближе, то услышал мягкий шорох шёлковых юбок. Джастер, предположил он, дал ей это платье. Эта мысль, вместо того чтобы позабавить его, раздосадовала; его реакция, в свою очередь, раздражала его, потому что он не знал, чем она вызвана. Какое имело значение, что Джастер дал ей одежду? Он должен был быть рад!

Ранее ему было трудно глядеть на её лицо — изгиб её плеча и низкий вырез платья отвлекали его взгляд. Он никогда не видел её такой соблазнительной, такой прелестной.

И не забывай: она тебя ненавидит. Хотя на ней был тот платок, что он ей когда-то подарил.

Она повернула голову, услышав его шаги.

— Ардан.

— Да.

— Иди посмотри. Волны, разбивающиеся о борт корабля, — они светятся!

Она звучала беззаботно, очарованная увиденным. Ранее в тот день она убила человека — жестоко и кроваво, — и он слышал ужас в её голосе, когда она наконец пересказала ему эту историю. Теперь он мог лишь гадать, сколько из этого она на самом деле сумела оставить позади и насколько притворялась её радость при виде чего-то пустячного, пусть и красивого.

Присоединившись к ней у фальшборта, он глянул за борт. Рябящие волны морщились, разбиваясь о корпус, испуская сияющие ленты синевы. Словно ветерок проносился над водой, рисуя сияние на поверхности при прохождении: блеск, который расширялся, затем сжимался, затем исчезал — чтобы вернуться со следующей набегающей волной.

— Люминесценция, — сказал он. — Ловирцы говорят, что это огни морских гоблинов Врага.

Она мягко рассмеялась.

— А ты? Что, по-твоему, это?

— Неотъемлемая часть Пути Потока. Ещё один из даров Создателя миру. — Ему показалось, она улыбнулась ему, но в темноте он не мог быть уверен.

— Идеальный ответ, когда ты — служитель.

— Уже не служитель.

Он смотрел, как она повернулась обратно к морю, и сам поразился тому, как остро ощущал её близость. Её кожа, тронутая розоватым отблеском портового фонаря, заставила его судорожно сглотнуть. Одна-единственная капля пота скатилась по ложбинке её шеи, сверкая кроваво-красным, и он следил за ней взглядом, пока она не исчезла под вырезом платья, меж грудей.

Он сцепил руки за спиной.

— Я… я должен извиниться перед тобой. За то, что случилось с тобой сегодня. Я чувствую ответственность. Я должен был защитить тебя. Я должен был серьёзнее отнестись к тому, что ты сказала о Лустградере, отправившемся на «Стража». Когда я думаю о том, как ты и Пайпер были так близки к смерти… Нет, я даже не хочу думать об этой возможности! Меня не было там, где я должен был быть. Мне глубоко, глубоко жаль.

— Это в прошлом. Забудь. Он не первый мужчина, которого я убила. О первом я не жалела и не буду задерживаться мыслями и на этом.

— Тогда ты храбрее меня. Не думаю, что я когда-нибудь смогу это забыть. И уж точно никогда не забуду твою отвагу. Ты спасла Пайпер сегодня — и себя, — и сделала это одна. У меня даже слов нет сказать, как я восхищаюсь твоей силой.

Она повернулась к нему; лицо её теперь освещалось скудным светом фонаря правого борта.

— Однажды я уже узнала, на что способна, — и это было лишь ради памяти о маленькой девочке. Сегодня я узнала, насколько больше я способна ради живого ребёнка. Тебе стоит остерегаться меня, Ардан. Или радоваться — потому что я женщина, способная добраться до Вавала в одиночку. — Она глубоко вдохнула. — Лорд Джастер не повезёт нас туда, куда нам нужно, верно?

— Боюсь, что нет.

— И ты оставишь меня в Явенке.

Он почувствовал, что краснеет, и был рад, что она не могла видеть его стыда.

— Мне жаль.

Я должна спуститься вниз и убедиться, что Пайпер в безопасности с кормилицей. Боюсь, у неё может не хватать молока на двоих младенцев. — Она издала вздох. — Странно: столько раз прежде я была бы рада передать её кому-то другому — просто чтобы иметь немного времени для себя. А теперь, когда оно у меня есть, я всё время тревожусь и чувствую вину. И даже ревную! Ну что за глупость?

Она сменила тему, и он был разочарован — оставшись с чувством, что можно было сказать так много больше, а возможность уходит.

— Я вовсе не считаю это глупостью. — Ему хотелось удержать её здесь, просто поговорить, но ничего разумного не приходило на ум.

Она пожелала спокойной ночи и ушла; шаги её были тверды на палубе. Он остался на месте, но тревога его не рассеялась. Он всё ещё чувствовал ушибы и порезы на спине от того, как его скребло под «Пряными Ветрами»; мышцы плеч болели от всего того плавания, и кожа была красной и обгоревшей на солнце, но он знал — не это было причиной его беспокойства.

Вина. Это была вина. Вина за то, что он подвёл Соррель и Пайпер.

А птицы — Создатель милостивый, что же птицы?

Стыд преследовал его вместе с памятью об окровавленных перьях. Он был шенатцем, и всякая жизнь была для него священна — её нельзя было отнимать бездумно, нельзя было расточать. Так много этих прекрасных морских птиц погибло в тот день, потому что он позвал их. Имел ли он на это право?

Позади него, словно читая его мысли, заговорил Арди. Проклятие на этого человека; он двигался с бесшумностью кота. Пашалинские слова скатывались с его языка куда легче, чем с языка Ардана.

— Так много птиц погибло сегодня. Их смерть преследует тебя, верно?

— Я чувствовал, как они умирают. Каждую их боль. — Их страх и боль прорыли борозды в его памяти. Эти шрамы останутся навсегда, теперь он это знал. — Они были дикими и свободными и такими… такими правильными.

— Ты узнал сегодня кое-что, что сослужит тебе добрую службу в будущем. Не забывай этот урок.

Несмотря на вечернее тепло, он поёжился. В словах Арди было предостережение.

— Не будь таким нарочито святым! Лучше скажи мне: что нам теперь делать? У нас нет ни одного из четырёх плюмажей. Вряд ли Лустградер пришлёт наши вещмешки. Если пришлёт, он сперва обыщет их и украдёт плюмажи. А тот плюмаж, что в руках капитана Рассмона на «Страже», потерян навсегда в любом случае.

— «Навсегда» — это долгое время.

Сердце его ёкнуло от этого тона.

— Арди, ты видел, какая вахта выставлена на тех кораблях. У тебя нет никакой возможности подняться на борт незамеченным. Не пробуй.

— Капитан Джастер не повезёт нас в Летние Моря, верно?

— Нет. Мы должны будем добираться сами на пашалинском судне.

— А цена такого проезда?

— Лорд Джастер одолжит денег — на всех нас. Соррель плывёт с нами до Явенки. После этого она отправится по суше с Пайпер.

— Ах. — Он кивнул, но больше себе, чем Ардану.

— Тыуже встретил другого ласкара на борту?

— Он с острова Серинага. Он даже не говорит на моём языке. По правде, он меня немного боится. У нас, чендераваси, репутация.

— Хоть убей, не могу вообразить почему, — сухо сказал он. — Пожалуй, я пойду спать. День был утомительный.

Уходя и оставляя ласкара на палубе, Ардан чувствовал, как растёт его тревога. Он знал, что ему нужно написать письмо Филлирель Ридлинг. Его можно будет отправить с торговым судном по морю, а затем по суше в Вавал. Но что, во имя чумы, он должен был сказать? Как он мог объяснить все чтоб она была довольна?

Что-то подсказывало ему: Арди всё ещё уверен, что либо Пайпер, либо Соррель — или обе — должны оказаться на островах Чендераваси.

Враг побери, в какую паутину мы себя запутали.