Cвинцовая песня. Книга вторая

Глава 1

А. Н. Чернецов

СВИНЦОВАЯ ПЕСНЯ

роман

Книга вторая. Алый снег.

Бабье лето

Сентябрь 1918 года.

Наливалось соками бабье лето, и словно беременная матка, как на дрожжах, распухала, еще вчера квелая и малокровная Добровольческая армия. В роту к Семену Бахину нагнали толпу мобилизованных крестьян. Кого тут только не было! Взяли и хромых, и косых, и безруких, и чумных, и золотушных. Собрали чуть не всех инвалидов с округи. Мобилизовали подчистую мужиков до сорока пяти лет. Пополнялась Добровольческая армия вчерашними еще красногвардейцами.

Тот самый пухлый, распаренный полковник, что крыл роту Бахина обывательской гнилью, был назначен к ним командиром батальона и на другой же день устроил Семену обструкцию. Семен пошел в казарму, чтобы по своим делам повидаться с бывшим красным комендантом, а ныне писарем Андреем Кожуховым и по дороге не счел нужным отворить дверь перед гнусавым полковником, да к тому же забыл отдать тому честь, за что тут же получил в загривок увесистый тумак.

- Здесь тебе не Красная гвардия, скот ты царя небесного! - ревел полковник. - Времена душки Керенского прошли! Теперь солдату вид следует иметь приличный! Стоять навытяжку и вовремя приветствовать своего батальонного командира!

Семен вытянулся в струнку.

- Строгости не вижу! - хрипел полковник.

- Виноват, ваш бро…

- М-а-алчать! Я из тебя пыль-то повыбью!

Бахин выкатил от натуги глаза и свирепо поедал ими батальонное начальство. Дневальный растерялся и не поспел крикнуть «смирно, офицер в расположении». За что тут же получил несколько оплеух по лицу лайковыми полковничьими перчатками. Семену больше всего хотелось треснуть этого раскормленного борова в золотых погонах по розовому затылку, да так, чтобы лоснящиеся складки задрожали мелкой дрожью, но Бахин сдержался. Не время, решил он, придет срок – рассчитаемся.

Полковник проорался, кликнул полдюжины солдат и вместе с Бахиным послал их за город, копать могилы, убитым на фронте офицерам Дроздовского полка.

Копали сухую кубанскую землю резво, с огоньком, с шутками, прибаутками. В распахнутой лазури неба кружил аэроплан с трехцветными эмблемами Добровольческой армии. Андрей Кожухов, махая лопатой, вполголоса напевал:

Аэроплан мой, аэроплан, Погибнет царь, погибнет пан! Куда спуститься, куда дать тягу? Спасите, братцы, меня летягу. Аэроплан мой, аэроплан, Спасенья нет от партизан. Аэроплан мой, аэроплан, Везде погибель – и тут и там…

Солдаты тихонько посмеивались в бороды. А Кожухов воткнул в землю лопату и пошел вокруг нее вприсядку, выдавая новые залихватские прибаски:

Приезжал к нам в полк Каледин,

Говорил, что очень беден.

Он малиновкою пел,

Но успеха не имел!

Мобилизованные крестьяне похохатывали, а Кожухов обмолачивал мозолистые ладони о пыльные голенища:

Сине море не наполнишь - Оно очень глубоко. Всех буржуев не прокормишь - У них пузо велико!

Мужики побросали лопаты, и покатывались со смеху.

- Я предлагаю, - сказал Кожухов, отдышавшись, - полковника больше не приветствовать и честь ему не отдавать.

- А как накужуть? - усомнился один из мобилизованных.

- Эх, борода, как накажуть? - усмехнулся Андрей. - Все равно дальше фронта не пошлют.

- Так-то оно так, - согласился бородач.

- Пусть от злобы треснет гнида гнусавая!

- Да, его и остальные офицеры недолюбливают, - заметил рыжий паренек-телефонист. - Сам в штабе слышал разговор адъютанта Загорского с поручиком, командиром третьей роты…

- Об чем гутарили? - спросил Бахин.

- Поручик жаловался, много в роте распустившихся бойцов. Мол, шепчутся по углам. Ведут большевистскую пропаганду…

- А Загорский что?

- Что-что? Развел руками, дескать, ничего не поделаешь, солдатики – военнопленные, набраны из совдеповских полков, и применять к ним агрессию, себе боком выйдет. Мол, полковник в этом деле перегибает палку. Вот так!

- Должно быть, скоро на фронт погонят, - вздохнул бородач.

Все примолкли и снова взялись за лопаты. Комки сухой земли рассыпались, окутывая солдат серой пылью. Жужжала над ухом пчела. Закатывался тихий южный день.

Вечером Бахин получил увольнительную в город. На Садовой жила знакомая одного его приятеля, еще с до войны, Шура Осокина. Как-то встретились на улице, разговорились, Шура написала ему адрес. Приглашала в гости.

Бахин быстро нашел нужный дом. За невысоким дощатым забором пышной кроной распахнулась черемуха. Вечер благоухал. Дом утопал в зелени. Окна были раскрыты. На подоконнике сидел юноша в розовой, атласной рубахе, перепоясанной серебряным, наборным ремешком и нежно перебирал струны гитары. Из комнаты слышались девичьи голоса.

Семен откашлялся:

- Простите покорно, Александру Осокину, как бы мне повидать?

Из окна, отдернув занавеску, выглянула Шура:

- Сеня! Вот молодец! Давай, заходи! А у нас тут – вечеринка!

Бахин провел большими пальцами под ремнем, оправил за спиной гимнастерку и пошел в дом. В комнате было шумно. Гуляла молодежь. Шура представила Бахина своим друзьям и подругам, подвела к девушке, что сидела в углу с книгой.

- Знакомься, это Лиза. Мы с ней вместе учимся в Женской гимназии.

Девушка сразу понравилась Семену. Круглое личико, бойкие голубые глаза, задорно вздернутый милый носик. Бахин спросил разрешения и присел рядом. Шура загадочно улыбнулась и вернулась к столу, где подруги затевали фанты. Лиза некоторое время не отрывала глаз от книги, потом мельком бросила взгляд на погоны Бахина и спросила:

- Вы значит, у них служите?

То как она произнесла это «у них» особенно понравилось Бахину.

- Приходится, - сказал он для начала разговора. Прежде чем открывать душу надо было узнать, чем дышит эта гимназисточка, какие мысли ворошатся под этими золотистыми кудряшками.

- Мобилизовали, - добавил Семен.

- У вас, что же своей воли нет? - в глазах девушки сверкнули гневные огоньки. - Погнали, значит, против собственного народа, а вы и рады?! За паек продались?

Это Бахину понравилось еще больше.

- А вы значит Деникину не сочувствуете? - аккуратно поинтересовался он.

- Презираю! И его, и всю его банду!

«Вот это номер! - подумал Бахин, - если тут все на таком аллюре, можно будет развернуть агитацию».

Он подвинулся ближе к девушке:

- А вы, значит, барышня, большевикам сочувствуете?

- Чушь! Деспоты! Идиоты! Они узурпировали власть! Большевики утопят Россию в крови!

Бахин опешил.

- Как вы не понимаете, - продолжала Лиза. - Только в союзе меньшевиков с эсерами – спасение России. Чернов и Дан – вот это личности!

- А как же Ленин?

- Да, что там ваш Ленин? Верхогляд. Недоучка, превратно истолковавший выкладки Маркса, которые ему не смог втолковать Плеханов. Ленин – это мыльный пузырь, завтра от него не останется и звука.

- Это, кто же вам так голову заморочил? - нахмурился Бахин.

- Думаете, все только с чужих слов живут? - усмехнулась Лиза. - А голова на что? Думать надо, книги читать… Вы вот, грамотный, например?

- А как же! - обиделся Бахин.

- Что сейчас читаете?

- Чернышевского! - гордо ответил Бахин, - «Что делать?» Читали? Рахметов – вот это человечище! На гвоздях спал!

- Боже, какая архаика! Индийские йоги, между прочим, всю жизнь на гвоздях спят и ничего. И питаются раз в год.

- Врешь! - вылупил глаза Бахин.

- Подбирайте выражения, милейший, - и Лиза снова закрылась книгой.

Девушка все больше нравилась Семену. Можно сказать, он первый раз в жизни встретил такую – милую, умную, с цельным волевым характером. Была у Бахина зазноба в эскадроне – Поля Кучкарёва, сестра милосердия, но когда он узнал про ее распущенность, всю любовь из него, как ветром выдуло. С тех пор к женщинам относился Бахин насмешливо, с презрением. А на мещанские штучки, вроде любви, плевать хотел с высокой колокольни. Но Лиза внезапно растревожила в его молодом, голодном сердце тот источник, который наполняет все тело истомой, а голову легкостью и счастьем. Семен смотрел на нее, как завороженный и не знал, как продолжить разговор.

Видимо Лиза девичьим своим чутьем поняла это, посмотрела на него поверх обложки и строго сказала:

- Видно много у вас вывихов в мозгу, что ж постараемся это исправить.

Она еще долго и горячо говорила о партии эсеров, о меньшевиках, о будущей счастливой демократической России, но Бахин ничего этого уже не слышал, он тонул в ее бездонных, голубых глазах, и сердце его заходилось в восторге мягких и горячих волн давно забытого желания. Расставаясь, они дали друг другу слово видеться каждый день.

Ночью Бахин долго не мог заснуть. В окно светила сумасшедшая луна. Семен вспоминал, как на прощание Лиза взяла его за руку. Он помнил это прикосновение, ее холодные пальцы, музыку голоса, запах черемухи, витающий над садом…

Незаметно надвинулось утро. День в казарме тянулся серо и уныло. Бахин вышел на плац. Под липами гоготали офицеры. Один рассказывал, как посетил накануне публичный дом и подробно, с анатомической точностью излагал, как получал удовольствие.

Бахин прошел мимо. В душе его клокотала жгучая ненависть и презрение к офицерскому сословию. Сердце сжималось от боли, когда он слышал подобные бахвальства. Каждый раз, когда кто-то из золотопогонной рати хвастался, рассказывая о пьянстве и разврате, Семен вспоминал, как на шахтах матери отправляли четырнадцатилетних девочек в коридорные мелких гостиниц и притонов, где любой брал их к себе на ночь. Семен зло оглянулся на оскаленные офицерские рожи: «И этих еще называют цветом армии, а по-моему, это просто кучка негодяев, вырожденцев буржуазной семьи».

Семен прошел до края плаца. Усмехнулся, припоминая, как резко отзывалась Лиза о белогвардейских бандитах, и на душе у него стало спокойнее. И Лиза показалась ему еще симпатичнее.

Благодаря ротному писарю Андрею Кожухову, Семен имел возможность получать увольнительную каждый день. Вечером он гулял с Лизой в городском саду. Сидели подолгу на скамейке. Беседовали на разные темы.

По дороге в казарму Бахин думал, что привязанность к этой девушке дала ему возможность забыть обо всем на свете. Вот только имел ли он на это право сейчас в самый разгар классовой борьбы? Эти мысли терзали Семена и в казарме. Долго ворочался он в постели, потом пошел и разбудил Кожухова.

Вышли на лестницу, открыли форточку, закурили. Семен рассказал о Лизе, о своих мыслях.

- Любовь – дело хорошее, - пожал плечами Кожухов.

И то, что он сказал это так просто, без усмешки, особенно понравилось Семену.

- Значит, одобряешь мое поведение?

- Дело молодое, - сказал Андрей, - а девушка она, судя по твоим словам, правильная. За такую надо держаться обеими руками, их на свете, ох, как немного…

- А как же война?

- Ну, что война? Война может завтра кончится. Надо и про мирную жизнь наперед думать.

Андрей докурил, похлопал Бахина по плечу, и пошел спать. А Семен еще долго таращился на млечный путь, развернувшийся в небе туманной дымкой, на жемчужную россыпь звезд…

На следующий день Бахин никак не мог дождаться вечера. Когда он пришел в сад, Лиза уже дожидалась его. По ее взгляду он догадался, что его стремление к ней не бесплодно и, что они полюбили друг друга взаимно, Лиза так же, как он испытывает настоящее страдание, когда не может видеть его. Он спросил ее напрямик, и она призналась, какие чувства испытывает сама. Лиза опустила глаза и тихо прошептала:

- Может быть, это глупо, но разве мы виноваты?

Далеко в саду играл оркестр. Мягкие, приглушенные тополиной листвой звуки разносились среди аллей и таяли в глубине.

У Лизы с собой оказались билеты в синематограф. Бахин первый раз попал в темный зал, пронзенный волшебным лучом. Зрелище так захватило Семена, что он буквально обмер от восторга. После сеанса Бахин никак не мог выйти из почти обморочного состояния и только при помощи случайных междометий обозначал ощущения, которые обрушило на него это диковинное искусство. Лиза провожала его до казармы, смеялась, притворно удивляясь тому, что кино произвело на него столь яркое впечатление.

- Поверить не могу. Разве ты первый раз в синематографе?

- То-то и оно, где б я его увидал?

- Хорошо, раз ты в таком восторге, постараюсь доставать билеты почаще, - улыбалась девушка.

Расставались с большим трудом. Два раза провожали друг друга. Но когда, сделав очередной круг, вновь оказались возле ее дома, Лиза строго спросила:

- Гражданин солдат, а до какого часа у вас увольнительная?

Бахин охнул и, прижав к голове фуражку, помчался вниз по улице без оглядки, не успев сказать даже «до свидания».

Приближалась гроза. Полыхали в небе молнии. Качались деревья. Травы страстно и пьяно шумели на ветру…

Вечером в казарме, не найдя Кожухова, Семен подсел с разговором к бородатому мобилизованному крестьянину, с которым вместе рыли офицерские могилы. Бахин долго говорил с ним о хлебе, о мире, о земле, о других большевистских декретах и был изрядно удивлен, не найдя в душе бородача подлинного интереса. На все вопросы Бахина тот отвечал примерно следующее:

- Слава богу, этот год насолили на зиму и свинины и баранины…

Крестьянин, оказался глубоко аполитичным человеком и относился ко всему безразлично. В конце они довольно крепко поссорились, и кажется, в пылу гнева Бахин даже обозвал его болваном.

- Ну, и на том спасибо, господин хороший, - обиделся бородач и отправился спать.

За стеной казармы шелестел дождь. Чудесный его шум угомонил солдат. Капли торопливо барабанили по стеклам, и ветер в темноте порывами рвал тополя за оградой. Бахин тоже отправился спать. Долго сбивал одеяло. Потом перевернул подушку прохладной стороной вверх, лег на другой бок и опять заворочался под одеялом, устраиваясь поудобней. Сон не шел к нему. Так он и пролежал, глядя в темное окно, пока за стеклами не забрезжил рассвет.

К утру дождь кончился, но небо еще было в тяжелых тучах, летевших с севера на юг. Серые лужи на широком плацу зыбились под ветром. По мокрому полю, скакал дневальный, чтобы распорядиться на кухне. Весело и бойко сверкали листья тополей. Меж разорванных туч появился и заблестел лазурный клочок неба.

Бахин встал по команде. Вышел на построение, занимался весь день на плацу штыковым боем, и все это время чувствовал себя словно больным. Он не пошел вечером в сад, а когда Лиза вызвала его по телефону, сослался на головную боль.

Только через два дня состоялась у них новая встреча. Лиза сначала надулась, но простила за все после первого поцелуя. Он неловко держал ее за плечи, а она привстала на цыпочки. И Семен с удивлением услышал свой собственный голос, хриплый, измененный волнением, услышал слова, которые раньше никогда не произносил.

Черт его знает, почему любви все так бесповоротно покоряется? Это какое-то наслаждение или дурман, в котором забываешь обо всем на свете. Кажется, что живешь только одним человеком, а все остальное словно растворилось в прозрачном мареве, и доносятся издали голоса и мелькают мимо все остальные события.

Иногда Семен задумывался, стоило ли так крепко связывать себя? Может быть, он допустил досадную ошибку? Скоро ему отбывать на фронт и, скорее всего, больше им не суждено встретиться… Будет ли он тосковать? Конечно. Тогда зачем все это? Вероятно то, как все сложилось – это и есть часть сумасшедшего, революционного времени, а стало быть, и горевать не о чем. Так рассудил, в конце концов, Бахин.

Лиза принесла ему «Анну Каренину» Толстого. Очень советовала и хвалила. Бахин с жадностью прочитал книгу за несколько дней.

- Ну как? - спросила при случае Лиза.

- Великолепное произведение! - восхищался Семен. - Какое ясное изложение мысли! И этого замечательного старика писателя проклинали во всех церквях! Идиоты в подрясниках! Глумились над смертью великого мыслителя и просветителя человечества! Гордиться надо, что Россия дает такие величины для всего мира. Думаю, произведение это не уступает его книгам «Война и мир» и «Воскресение». Мне только не нравится, что он ничего не пишет из жизни рабочих и крестьян, а все из высшего аристократического общества.

- Так он и сам был частью этого общества. Знал все его слабости, бичевал пороки…

- Вот такой у меня еще вопрос, кто виноват в падении Анны? Дурак ли Каренин, который для жены не уделял досуга или сама Анна, наплевавшая на сына из-за любви к Вронскому?

- А ты как думаешь? - лукаво улыбнулась Лиза.

- Мне кажется, виновата Анна и только она.

- Отчего же не старик Каренин? Он же погубил ее своей черствостью. Потребность женской души любить и толкнула Анну на путь измены мужу, это и стало причиной всей трагедии.

- Знаешь, похоже, в этом есть доля правды. Черт его знает, кто виноват? Вот была бы Советская власть, Анна была бы при деле. Получала бы общественную нагрузку, а не шаталась праздно по балам, да скачкам, не разлагалась бы в роскоши.

- Думаешь, общественные дела могут утолить жажду женского сердца? - усмехнулась Лиза и в глазах ее вспыхнули дерзкие огоньки. - Она бы и при Советской власти могла мужу изменить.

- Тогда, стало быть, она одна во всем и виновата, - нахмурился Семен.

Они еще долго гуляли по саду. Потом вышли в степь. Оказалось, Лиза прихватила с собой фляжку сладкого темного рому. Немножко подвыпили, поспорили.

Узкая полоса заката, тусклого и багрового, догорала над степью, над курганами. В сумерках на пустынных сжатых полях виднелись борозды пашни. Вдалеке у самой земли алел огонек полевого стана, и тянуло горьковатым дымком. Поскрипывая, проехала где-то телега. Потом все стихло.

Семен разложил на траве шинель. Метнувшееся сердце взвилось в головокружительную высь...А потом так близко оказались голубые распахнутые глаза, полуоткрытые, задыхающиеся жадным дыханием, губы. Семен никак не мог разнять ее сведенные колени, потом втиснулся, нажал, и она забилась пойманной рыбой в его руках.

Скоро отцвели зарницы. В степи было совсем темно. Все небо усыпано россыпью созвездий. Бездонная глубина переливалась, словно по звездному туману шел ветерок. Прижавшись, согревали друг друга солдат и девушка и сверху смотрели на них далекие миры.

В казарму пришлось пробираться тайком, но залезть под одеяло Семен не успел, его тихонько кликнул Андрей Кожухов. Он затянул Бахина в каптерку, запер дверь и сунул Семену в руки клочок «Известий ЦИК» от 24/IV-18 с текстом речи Ленина в Московском Совете рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Когда Семену что-то было непонятно, Кожухов разъяснял.

- Понял к чему идет? - спросил Андрей. - Антанта долго тут гужеваться не будет, там тоже солдатики навоевались за четыре года, а без иноземных штыков белым бандитам – крышка. Читай, что написано: «Обманутые солдаты уже начинают осознавать свои ошибки и массами, при первой возможности, переходят на сторону Красной армии, убивая офицерство». Понял?

- Ну?

- Мотай на ус.

Наутро были учения в степи. Командир роты, поручик, гонял солдат до седьмого пота. Громыхали котелки, колотили по спинам вещевые мешки, а по задницам – саперные лопатки.

- Такая жизнь - хуже каторги, - задыхался Семен.

- Ничего, дай срок, мы им вспомянем, - скрипел зубами Кожухов.

Рядом отдувался знакомый бородач:

- Эх, устал как собака. Теперь бы на печку, размять косточки…

Сталью звякнул офицерский окрик.

- Смотри, черт усатый, - Семен кивнул на поручика, - еще куражится! Сказать бы ему пару ласковых…

- Пулю слопать захотел? - предостерег его Андрей. - Знай пока, помалкивай. Мы их после разбукварим.

Вечером в казарме, огласили приказ о формировании маршевого батальона и назвали дату отправки на фронт. Вот к чему, по степи елозили, смекнула серая братва. Солдатам раздали трехцветные угольники шевронов Добровольческой армии. Искалывая пальцы иглами, их которую ночь подряд, шили екатеринодарские гимназистки.

После отбоя дневальный вызвал Семена к телефону. Звонила Лиза, как чувствовала. Семен сказал ей о скорой отправке на фронт. Она, бедняжка, зауныла. Как только Бахин назвал дату отъезда, услышал сдержанные рыдания.

На душе было тяжело. Семен решил поделиться с Кожуховым.

- Видно, втюрилась барышня основательно, - сказал Андрей.

Семену от таких разъяснений, легче не стало. И всю ночь он опять не мог заснуть, не смотря на ломоту во всем измученном теле, после учений в степи.

Перед отъездом батальон шпалерами выстроили на плацу для молебна. Шумели липы в саду за оградой. На широких ступенях казармы теснились офицеры. Бубнил епископ Амвросий:

- Христолюбивое воинство! Вы идете сражаться с извергами-большевиками, так не щадите же свою жизнь за веру православную. Именем Христа вы сразите их и будете непобедимы.

По обыкновению священника слушали степенно, со вниманием. Ветер трепал бороды мобилизованных крестьян.

- Баба плод стравит – ее всю жизнь этим корят, - шептал стоящий в заднем ряду Кожухов, - а тут тысячи людей, как скотину шлют на убой. И все слава богу!

- Лицемеры, - процедил сквозь зубы Бахин.

Епископ закончил проповедь и вытер сальные губы. В офицерском собрании его уже ждала сладкая наливочка и запеченный молодой поросенок с хреном.

На запасных путях в облаках пара теснились вагоны. Поручик – командир третьей роты был назначен начальником эшелона. В два часа началась погрузка в поезд. Оглянувшись через плечо, Бахин увидел возле перрона Лизу. Видно, она искала его, но не могла разглядеть в серой солдатской массе. Из глаз у нее брызнули слезы. Бахин стиснул зубы и отвернулся. Скоро, постукивая на поворотах буферами, его закачал расшатанный вагон.

В первом же бою Кожухов загнал штык в спину командиру роты. Больше половины мобилизованных перебежали к большевикам.

Глава 2

Небо да пшеница

Ноябрь – декабрь 1918 года.

Лазурь неба да золотое море пшеницы. Воля да родимая пахота. Больше ничего и не нужно! Ни панов, ни царей, ни налогов! Вот она вечная мечта крестьянина, живущего на плодородной земле. Не успели немцы забрать последний урожай. Попрятали хлеборобы пшеничку, позарывали по оврагам, да ярам. Ощетинились хутора и села ржавыми крадеными австрийскими штыками, обрезами, да манлихерами. Попробуй, сунься!

Шел студеный ноябрь. Потемнели скошенные поля. Закурились печным дымком крестьянские хаты. В Германии полыхнула революция. Бежал в Голландию усатый кайзер. Покатились на запад эшелоны немецких и австрийских оккупантов.

Это событие выбило из рук белой пропаганды козырь о шпионаже Ленина в пользу Германии. Ленин и его друзья лишь использовали немецкие капиталы в своих целях. Большевики тут же отреклись от своих договоренностей и аннулировали соглашения по Брест-Литовскому миру. Немецкие и австро-венгерские войска в спешном порядке отступали на родину. С германским штабом бежал из Киева и марионеточный гетман Скоропадский. Огромные территории Украины и юга России, где порядок держался только силой германских штыков, рухнули в бездну гражданской войны.

Первым ситуацией воспользовался Петлюра. Его войска, метавшиеся по темным хатенкам возле Белой Церкви, выстроились и походным порядком пошли на Киев. На Украине установилась Директория, своего рода пародия на Французскую революцию. Петлюра принимал парады и кривлялся перед народом, переняв дешевые манеры Керенского.

Но у Петлюры на Украине нашелся серьезный соперник – Нестор Махно.

Еще совсем молодым парубком участвовал он в революционных экспроприациях с друзьями-анархистами. Попал в лапы охранки и был обвинен в убийстве чиновника военной управы. Приговор – смертная казнь. Прямых доказательств участия в убийстве не было, поэтому после долгих ходатайств и ввиду несовершеннолетия Махно, казнь была заменена ему бессрочной каторгой.

Почти десять лет провел он за решеткой, в каторжном отделении Бутырской тюрьмы. Здесь Махно накопил ненависть к панам да буржуям, прошел школу политической грамоты, созрел, как личность, а потом вернулся в родное Гуляйполе. С черным знаменем анархии, стал он вожаком крестьянской армии, собрав под свое крыло все разрозненные повстанческие отряды. Махно выбрал путь анархиста. Люто возненавидел капитал и любых представителей общества накопления – от Петлюры до Деникина.

Из Махно неоднократно пытались сотворить чуть ли идеологический символ анархизма, но, по сути, до последнего своего часа он так и остался простым крестьянским парубком, которого только девятый вал революции вознес на вершину исторической стихии, сделав бессмертной легендой…

Лютой ненавистью Махно ненавидел лощеных панов, буржуев, да попов. Враг ему, кровный враг – поповский выкормыш – Петлюра, который, устав заигрывать с селянством, искал попутчиков посерьезней. Сначала ластился к немцам, а после их поражения, стал заискивать перед Антантой. Тогда-то все накопители капитала почуяли – этот свой. И как селяне сделали ставку на Махно, так буржуазия доверилась Петлюре.

А дивчины, да хлопцы только смеялись с петлюровцев, когда они, разодетые в опереточные зипуны, распевали украинские песни, да гарцевали на своих кониках, иногда постреливая в воздух. Поначалу эти чубатые парубки даже у киевских обывателей не вызывали ни страху, ни озлобления. Но по мере того, как накапливались петлюровские части вокруг Киева, набирая в теле своем забродившую, хмельную силу, становилось ясно – эта власть не сильно лучше гетманской.

Махно ненавидел рабов капитала. Не по пути ему было, ни с оккупантами, ни с Антантой. Вооружая свои отряды, он выменивал, а то и попросту отбирал у отступавших немецких и австрийских частей боеприпасы и оружие, вплоть до снарядов и артиллерии. Простые селяне, еще вчера не державшие в руках винтовку – стали его опорой. Две эти силы должны были столкнуться. Петлюра и Махно.

Сильный крестьянской сметкой, Махно выбрал в качестве союзника такую же народную силу – Красную гвардию. Объединившись, отряды большевиков и анархистов стали теснить национальные части Директории.

Первый полк пролетарского гнева под командой комиссара Мартинсона партизанил под Юзовкой. С фланга пехоту прикрывала кавалерийская бригада, бывшего атамана вольного казачества, а ныне краскома, товарища Хмары. Погано было в бригаде. Хлопцы Хмары творили дела одно другого непотребнее. То девки бежали жалиться Мартинсону, мол, казаки покалечили – невинности лишили, то хлеборобы выли – последнюю телушку свели со двора. Гнев этот народный запросто мог опрокинуться на большевистские части. Подходил край. И тогда Мартинсон решил, что пора с этим кончать. На приказы Хмара не отзывался, и тогда комиссар решил ехать в бригаду сам.

- Опасно водиночку, - отговаривал его Андрей Кожухов, - хоть матросов с собой возьми, Осип Маркович.

- Нет, Андрей, тут нужно непременно одному и напрямик. Хмара – отрезанный ломоть. Но ядро в бригаде здоровое, в этом я убежден. Я должен поговорить с массой. Уверен, у сознательного элемента хватит сил переломить ситуацию.

Кожухов нахмурился, но спорить не стал. Он только посмотрел, как Мартинсон неловко взбирается на коня и угрюмо покачал головой.

- Куда это? - подскочил Семен Бахин, которого Кожухов с тех пор, как перешли назад к красным, держал при себе вроде ординарца.

- Хмару поехал усмирять?

- Один?!! - опешил Бахин.

- Да вот поди его спроси! - Кожухов зло сплюнул и зашагал в сторону пулеметной роты.

Мартинсон быстро добрался до переезда и сполз с коня. В тупике дымился эшелон: паровоз, броневая площадка с орудием, пара вагонов и платформа, блиндированная мешками с песком и утыканная пулеметами.

Прокуренный вагон штаба бригады напоминал шалман. Комиссар поздоровался:

- Добрый день, товарищи.

Ему никто не ответил. Распахнув зипуны, хлопцы хлестали самогон, заливалась гармошка, сам Хмара дремал во главе стола, положив обмазанную свиным салом скулу на широкий кулак. Наконец Хмара распахнул один глаз:

- Ну, чего приперся?

- Встаньте, когда разговариваете с комиссаром! - крикнул Мартинсон и голос его взял высокую ноту. - Немедленно соберите бойцов. Я проведу митинг.

- Думаешь, не знаю, зачем ты приехал? - Хмара поднялся и стоял, покачиваясь, над столом. - В трибунал поволокешь?

- Это будут решать сами бойцы, - ответил комиссар.

- Бойцы? А хто им нашептывать станет? Думаешь, не знаю? Я все вижу! Кого ваш Ленин к себе в кремлевскую аристократию собрал! Думаешь, народ слепой? Он все видит! Сука!

- Прекратите немедленно! Впрочем, с вами мне больше разговаривать не о чем, - Мартинсон хотел выйти из вагона, но один из хлопцев ногой загородил ему дорогу.

- Что это значит? - комиссар обернулся к Хмаре.

- Що? А ось що! - Хмара выхватил из кобуры маузер. - Що, жидюга, крови казацкой захотел? На! Пей! Смотри не захлебнись!

И Хмара разрядил в комиссара всю обойму. В вагоне сразу стало тихо, только едва слышно катались по полу стреляные гильзы.

Тело Мартинсона бросили возле железнодорожной насыпи. У поезда уже собирались бойцы, привлеченные грохотом пальбы. Хмара вскочил с вагонной подножки в седло и замахнул плетью в небо:

- Хлопцы! Кому воля дрога? Айда за мной!

Хоть и хватало в бригаде отчаянных голов, строй не шелохнулся.

- Що ж вы? - орал Хмара. - Писунки! Бабьи подтирки! Тьфу!

Хмара плюнул и пришпорил коня. С ним ушло с полсотни верных хлопцев.

Утром, по распоряжению РВС фронта, в бригаду приехал комиссаром Андрей Кожухов. Бойцы собрались на митинг. Все это были по большей части здешние парни, шахтеры с Юзовки.

Проезжая мимо строя, Семен Бахин вглядывался в лица, чаял увидеть знакомых.

Сам он был здешний. Вырос в шахтерской казарме, в местечке, где села назывались ротами. Среди заводов и угольных шахт. В скоплениях глухих бараков и темных землянок. Назывались они невесело: Нахаловка, Погановка, Драловка. Названия подчеркивали безрадостный вид местечек, обреченных на вечную несчастливую жизнь.

В котловине рядом с их поселком дымил металлургический завод. Желтый, ядовитый дым шел не только из заводских труб. Дымили сквозь стены здания цехов. Все пространство вокруг было окутано едким зловонием. С неба вместо снега летела сажа. Само небо в Юзовке имело грязный, серый цвет, в желтых разводах. Ядовитый ветер гнал по улицам куриный пух и шелуху от семечек.

По воскресениям на улицах рот дрались, часто и женщины. Бахин помнил их оскаленные собачьи лица, кривые пальцы, вцепившиеся друг другу в волосы, сбившиеся платки, плевки, слезы и отчаянную ругань. Рядом стояли парни и, похохатывая, делали ставки. Ставили не много – по две копейки. Банк держали в рваном картузе.

Дым столбом. Со всех сторон высокие трубы заводов. Шахты – по горизонту пыльными конусами отвалов шлака. Средь казачьего раздолья степей Запорожья и Дона, эта чуть волнистая местность была густо загромождена заводами и железнодорожными станциями. Вместо свежести простора – на всем здесь лежал отпечаток угольной пыли.

Бахин провел два года в душных и мокрых штольнях, под скрип готовых обвалиться подпорок. Владельцам шахт было плевать на смерть рабочих. Хозяева гнали прибыль.

Почерневшие углекопы, по колено в холодной воде долбили породу, матерились сквозь зубы, а мимо, под свист коногона, пролетали караваны тяжелых вагонеток и тогда шахтеры жались к бревнам подпорок, чтобы их в запале не раздавили лошадью.

Когда клеть, выносила Семена наверх из шахты, ему казалось, что никакая сила не заставит его спуститься туда снова, но наступало утро, ревел гудок и рабочие опять опускались в преисподнюю.

Вечерами Бахин думал, что бы такое сделать, чтобы жизнь стала легче, светлей, справедливее. Он смотрел на небо, но там молча блистали холодные и далекие звезды, смеясь над землей.

В такие вечера Семену вспоминалось детство. Вот он бегает беспартошным мальчонкой по грязным улицам поселка. Небо над Донцом колышется в мареве заводского дыма. Ветер уносит серую мглу за реку, за голубые леса, в простор русских полей. По воскресеньям Семен ходил с матерью на базар. Мать покупала ему петушки, конфеты, игрушки. Один раз купила деревянного коника. И прижав его к сердцу, Семен бежал, уцепившись за материнскую руку, и сердце его малым воробышком билось от счастья.

Сейчас сидя верхом на боевом коне, проезжая мимо строя красноармейцев, Семен вспоминал звездные вечера в шахтерском поселке. А рядом, у насыпи стояли шеренги шахтеров: забойщики, отгрёбщики, крепильщики и коногоны.

Андрей Кожухов взобрался на тачанку. Он еще не знал, о чем будет говорить с этими людьми, на сердце лежала тяжелой ношей тоска по погибшему комиссару. Больше всего Андрею хотелось покрыть партизан трехэтажным, гробовым матом, наказать за смерть товарища лютой казнью, но делать этого было нельзя. Поэтому отставив психику, Кожухов собрался с силами и произнес свою речь страстно, но четко и ровно:

- Дорогие красные орлы! Вас гонят, и вы разбитые и озлобленные отступаете по окровавленным полям Украины. Вас никто не поддерживает. Злобно плюют вам в след. Называют насильниками и бандитами! Но разве мы большевики развели эту нечисть и гниль? Нет! Четыре года империалистической, бессмысленной войны озлобили сердца. Потворство Керенского низким слабостям и порокам развратили армию! Сейчас настал другой черед! Нам нужна дисциплина, иначе армии каюк! Надо, чтоб армия стала стальною десницей и ударила по мировой буржуазии! Стерла ее в порошок! Тогда и только тогда к вам протянет руки все трудящее человечество. Тогда вас позовут, и вы вернетесь – могучие, светлые и непобедимые!

Слушали Кожухова юзовские шахтеры и казаки, украинские хлеборобы и русские рабочие. Слушал речь Кожухова и матрос Трофимов, который вместе с остатками бригады, после бегства атамана, влился в полк пролетарского гнева.

После этой речи, вместе с другом Славкой, ходил Трофимов в штыковые атаки, бросался в рукопашную на корниловцев и дроздовцев. Рвал штыком офицерские мундиры.

Отчаянно воевали шахтеры, и всегда на острие боя был матросский отряд.

Но однажды с поля боя принесли на руках солдаты Славку-матроса, заветного друга Трофимова. Трофимов вытирал ему кровь с лица и спрашивал отчего тому худо и чем бы ему помочь, но Славка только стонал, скрежетал зубами и страшно вращал налитыми кровью глазами, которые почти вылезали из орбит…

На рассвете схоронили Славку-матроса бойцы. Надвинул на лоб бескозырку Трофимов и в сердцах плюнул:

- Видал я в гробу такую дисциплину! Пущай теперь комиссары повоюют…

И к ночи вместе с хлопцами из Волновахи ушел к батьке Махно.

***

Гетмана уже не было, а в верхней части Екатеринослава еще сохранялся гетманский режим под защитой 8-го офицерского корпуса, который объявил о своем присоединении к армии Деникина. Тем временем, нижнюю часть города тихо заняли петлюровцы.

Поначалу офицеры и гайдамаки жили мирно. Такое положение длилось целую неделю. Продолжалась эта идиллия даже после того, как Петлюра взял Киев и провозгласил создание украинской Директории. Но постепенно украинские полки в серых жупанах стали накапливаться в центре и растекаться по всему городу.

Более половины 1-го куреня, из полка, которым командовал Хмара, ставший в армии Директории полковником – были шахтеры с Юзовки. Однако все их величали гайдамаками. Хотя, какие к свиньям собачим гайдамаки? Обритые наголо, с вислыми оселедцами, простые шахтерские парни: забойщики и коноводы. В петлюровской армии многие из них оказались от безысходности, пропадая с голоду в своих шахтерских землянках. Мать гнала такого гайдамака жичиной в курень и приговаривала:

- Пока придут твои красные, будешь светить голой жопой. Иди, сукин сын! До каких пор будешь сидеть на моей шее!!!

В армии Директории давали паек и тоже пытались насаждать дисциплину. Изредка старшина пугал кого-то из юзовских новобранцев:

- Ось, зараз придуть старые гайдамаки! Воны вам шомполов всыплють!

Старыми гайдамаками называли петлюровцев, которые штурмовали большевиков на киевском заводе «Арсенал» в начале года.

И вот в одну из ночей в первых числах декабря обыватели Екатеринослава проснулись от частой пулеметной пальбы. Свинец стучал, как дождь, по крышам. Жильцы выползали на лестницу, шептались, плодя вереницы слухов. Говорили о том, что в городе восстали большевики, о том, что подошли донские казаки Краснова, которые накануне объединились с армией Деникина. Проскочила даже бредовая мысль, что это сенегалы – черные, колониальные силы союзников напали внезапно на расквартированные в городе австрийские части.

Утром все прояснилось. Оказалось, перестрелка возникла между гайдамаками и белыми офицерами из 8-го корпуса. Бой начался не сразу. Сначала петлюровцы предложили добровольцам оставить Екатеринослав по доброй воле, но те – отказались, мотивируя это тем, что должны охранять мирных жителей от грабежей. Такие намеки петлюровцам показались оскорбительными, и они ударили по белым шрапнелью. Кровопролитие было остановлено только после вмешательства австрийского командования, которое пригрозило обстрелять город из тяжелой артиллерии. Соперники вняли аргументу, и ночью 8-й корпус скрытно покинул город.

Напоследок петлюровцы хотели разоружить офицеров. В сумерках Хмара носился меж роями, колошматя сабельными ножнами по спинам юзовских новобранцев. Хлопцы прошляпили последнюю офицерскую колонну.

- Що ж вы робите? Хто ж за вас тревогу бить станет?

- Пане полковнику, да в чем дело? Это ш хорошие люди. Мы с ними сколько дней по добру жили, за шо ж их вбывать?

- Ось, зараз придуть старые гайдамаки! - орал Хмара.

Новобранцы перетаптывались на морозе. Жупаны их хранили дух родных хат. Хлопцы дымили вонючей махрою, были они рослые, длинноусые и смачно, с наслаждением плевали, себе под ноги, растирая плевки тяжелыми валенками.

Следом за офицерами город должны были покинуть и австрийцы. Их часть дольше остальных задержалась на Украине. Петлюровское командование и от них потребовало сложить оружие перед эвакуацией. Армия Директории спешно вооружалась. Австрийцы, понятное дело, категорически отказались. И опять белая хризантема шрапнели лопнула над городом. Снова потянуло пороховой кислятиной. Ожесточенная ружейная и пулеметная стрельба продолжалась до ночи. Жертвы были в основном среди мирных жителей. Многим с непривычки еще было любопытно посмотреть, как оно, когда стреляют.

Бой шел недолго. Австриякам не было никакого резона биться насмерть. Вечером они выбросили белый флаг. Так решил их солдатский комитет. На обывателей произвело сильнейшее впечатление, когда гайдамаки начали срывать погоны с австрийских офицеров. Еще недавно гордые, монокль из глаза не выпадет, австрияки – теперь смиренно передавали петлюровским сотникам свои сабли.

Вскоре после разоружения оккупанты исчезли. Тихо и незаметно вышли из Екатеринослава австрийские части после своего позора. Тут уж на петлюровцев стали поглядывать с уважением. Как-никак – Австрия сдалась! Иной обыватель теперь даже с гордостью цыкал языком, глядя во след гайдамацкому разъезду. Ах, какая это была ошибка! Не достало прозорливости близорукому обывателю понять простую истину – только на австрийских штыках и держался шаткий порядок во взбудораженной революцией Украине. Свою ошибку обыватель прочувствовал только через неделю, когда на город навалился Махно.

В конце декабря, после триумфа над австрияками, куреню Хмары было приказано перейти на Лозовую. Накануне 20-й Павлоградский конный полк Директории УНР хотел забрать Павлоград у Махно, но батька был сильно против и взял петлюровцев в пулеметы. Черношлычники дали деру. К ним на подмогу и бросили юзовских бритых гайдамаков.

Курень Хмары собирался в бой неспешно. Хлопцы отдыхали на хуторах. Полковник вышел из хаты и позвал своего ординарца Смоляка:

- Швыдче, запрягай конэй, зараз поидымо до гайдамацкого стану.

- Нэма во що, пани полковнику! Тачанку махновские хлопцы укралы!

- Що! Да щож воны головы твоей дурной не укралы?!

- Бо никому вона ни потрибна…

- Що мине з тобою робить? Щоб ты голушками подавылся, щоб ты в свою свинячью утробу варэника не протолкнул! Шкиру с тоби содрать, чи шо?!!

- Нэ можно, пане полковнику …

- Я тоби зараз дам не можно!!! Кажи зараз анафема як було дило?

- Та поихали мы с хлопцами до сэла, - разъяснял Смоляк, - достали горилки, сала, курей тай стали трошки исты та питы… А далее налили и мне хлопцы чарку, а чарка така що и кобель не перескочить, я долго не хотел выпыть полной и таки выпыл…

- Выпыл?

- Так, та закусыл салом, а в мене с дому було свое добрэ сало….

- Швыдче, швыдче кажи, а то ты з мэни усе кишки зараз вынаешь!

- Зараз так, закусыл салом…

- Та чул! Чул! Кажи далее…

- Напоил конэй, та хотел спать лягаты, та тут, спасыбо им, хлопцы минэ еще поднесли…Потим други раз, а потим вот уже не пригадаю, поднесли еще раз, чи ни?...Бо не пригадаю як и заснул…В ранци до схид сольнца прокинулся, не можу головы пидвести… Бачу ни конэй, ни тачанки, тильки чересседельник залишився…

- Залишився? И щоб ты на нем повисился!

Хмара сплюнул и пошел будить свой конвой. Распахнул дверь в сарай, все хлопцы поголовно спали в сене мертвецким сном, и стоял над ними злой дух выпитой и переваренной в желудках и кишках горилки.

- Встать сукины сыны! - крикнул Хмара. - Я тут из шкиры вылазию щоб вас в люди вывести, а воны тут пьянствуют!

- Та що вы, пане полковнику, лаятесь! - донеслось с сеновала. - Зараз и так голова розколюеться!

- Що! - гаркнул Хмара и начал палить в потолок из маузера.

Хлопцы в один миг выкатились с сеновала, как горох из спелого стручка. Поседлали коней и покатилась ватага до гайдамацкого стану.

В Лозовой Хмара приказал разослать патрули. Сотник Срибный взял нескольких казаков из роя, и отправился с ними на базар.

Первыми в лапы Срибному попались два кавалериста из Павлоградского полка. Они торговали в рядах подмётками, хромовыми вытяжками и прочей сапожной справой. Когда конников привели на станцию, патруль окружили несколько видных хлопцев. Вид у них был очень воинственный. Смуглые, с черными шлыками, за поясом чингалы и кривые сабли. Ну, вылитые запорожцы!

Запорожцы размахивали кулаками, хватали сотенного за бекешу, и требовали отпустить арестованных. Кто-то потянул из кармана гранату.

Сотник Срибный изогнул бровь дугой, толкнул одного запорожца в грудь, вытянул из ножен шашку и тихо скомандовал:

- По бандитам, огонь.

Клинок сотника хищно сверкал в тусклом зимнем луче. Юзовцы ощетинили штыки. И сразу стало тихо.

Сникли черные шлыки. Запорожцы заговорили мирно, заискивающе:

- Та що? Та мы зараз ничого… Тю…

И жалко попятились назад.

На станции пахло снегом и кровью. В тупике валялись два еврейских мальчика застреленных запорожцами. Потом пригнали откуда-то пленных махновцев. Хмара велел их расстрелять.

Махновцы стояли босиком на снегу. Обыкновенные сельские парубки. Юзовцы смотрели на них, нет ли знакомых. Вдалеке ныл церковный колокол.

Махновцев подвели к станционной стенке.

- По зрадникам, - командовал Срибный. - Пли!

Пыхнул нестройный залп. Когда дым рассеялся, юзовцы не знали, куда глаза деть от алого снега. Один из молодых гайдамаков шептал:

- Прости меня, божья матерь, що ж я роблю?... Що роблю?

Махновцы умерли молча. Только шевелились иногда тонкие, голые ступни, словно их колыхал ветер. Ножки у мертвых были небольшие, хлопцам было лет по семнадцать.

Вдруг затрещали за околицей пулеметы. Прибежал на станцию полковник Хмара, вскочил на ходу в броневик, а молодых гайдамаков послал в цепь.

Страшно идти по холодному сияющему полю, проваливаясь в снег и ожидая, когда шальная пуля вопьется в сердце. Юзовские хлопцы не дали разгуляться нервам. Залегли. Им было приказано охранять Полтавский мост. Вот они его и охраняли. Рядом тарахтел броневик «Швидкий».

Над полем стелился туман. Гайдамаки сбились в кучу. Где-то щелкали винтовочные выстрелы. Молодые гайдамаки начали отползать за железнодорожное полотно. За насыпью поднялись. Шли, прислушиваясь. В тумане, густом как холодное молоко не видно на расстоянии вытянутой руки, но хлопцы молчали, не перекликались. Страшно. В бледном мареве темнели избы предместья. Тишина. Неприятеля не видно, только трупы на дороге. В сумерках броневик ушел.

20-й Павлоградский конный полк УНР, не приняв боя, бежал, а одним гайдамакам станцию было не удержать. К ночи юзовцы стали разбегаться. Бросали за плетни винтовки, заскакивали в хаты и просили срезать им оселедцы. Крестьяне с сочувствием поглядывали на юзовских гайдамаков и тянулись за ножницами, пряча в усах лукавую усмешку. За оселедцы у батьки Махно ставили к стенке без разговоров.

Броневик «Швидкий» бил с Полтавского моста по ближайшим хуторам. В ночи сверкали голубыми огоньками пулеметные очереди. По снежному полю перебегали черные фигурки махновцев. Вдалеке гремели орудийные раскаты. То шагала непобедимой поступью Красная армия. Батька Махно объединился с большевиками.

Гайдамаки оставили Лозовую, и на поезде отходили к Полтаве. Каждую минуту ожидали нападения. Боялись, что махновцы пустят под откос эшелон. Оставшиеся в полку спали в патронташах, не раздеваясь, и стоило крикнуть дежурному тревогу, как бойцы уже хватались за оружие, выглядывали из несущихся в белом мареве теплушек.

Где-то остались теплые хаты. Там стучали бабы печными заслонками. На столе горела керосиновая лампа. Пар струился от чугунка с рассыпчатой картошкой. Пахло самоваром и теплым хлебом. Но далеко до тепла родных очагов.

Юзовские хлопцы, теснились друг к другу, зябли под настывшими жупанами. В теплушках холодно – щели в дощатых стенах, дыры в прожженном кострами в полу. Ветер.

Старик обходчик стоял возле своего дома, накинув на плечи кожух. Долго смотрел на длинный поезд. С неба на голову старика сыпала метель. Степь лежала в снегах. И среди белого простора, пышных снеговых крон и темных сельских хат, мчались в ночи воинские эшелоны, и не было им ни начала, ни конца.

В ту зиму насыпали большие снега. Там, где ветер продувал по степи, сияла безбрежная равнина, била алмазными искрами, а в селах и хуторах, меж дворами сугробы намело под самые крыши. Порой одна только труба торчала над снегом. Морозы становились все крепче. Дымы ровными столбами от печных труб поднимались к небу. Невысоко, над белой равниной, над занесенными скирдами и крышами, светила мглистая луна. Ледяным ветром настудило поле. Снега покрылись твердым настом, и голодные волки по нему, ночами все чаще подходили к хатам. Чуя хищный, лесной дух, собаки во дворах начинали тревожно скулить, лезли под мосты и выли оттуда тонкими, истошными голосами. Волки нахально переходили по льду реку и стояли в сухих камышах. Осмелев, пробирались по садам, и смотрели с огородов на теплые, оранжевые окна мазанок. Задирали морды к небу и начинали в ледяной тишине свою песню. И вой этот становился все пронзительней и выше, и от волчьих этих песен тряслись дворовые псы, зарывались мордами в солому.

***

Первоначально в штабе будущей Повстанческой армии было всего трое: Махно, Алексей Марченко и Семен Каретник. Марченко был человек отчаянной смелости – закоренелый партизан и налетчик. Каретник на германском фронте дослужился до унтер-офицера, имел богатый боевой опыт. Вскоре в Гуляйполе вернулись Александр Калашников и Савва – старший из братьев Махно, освобожденные по амнистии из тюрьмы украинской Директорией. Так каждая новая власть создавала себе врагов. Гетман Скоропадский освободил из тюрьмы Петлюру, Директория – анархистов.

В декабре 1918 года начальником штаба Повстанческой армии стал Алексей Чубенко, вместе с которым работали: большевик Херсонский, не согласный с линей своей партии, левый эсер Миргородский и анархист Горев.

Прибыл со своим отрядом и Виктор Белаш, 26-летний паровозный машинист, будущий стратег Повстанческой армии. Он спешил ввязаться в битву с петлюровцами.

Прежде Белаш не знал Махно и услышал о нем только в Мариуполе, куда переправился вместе с рыбаками. По дороге к Белашу пристал матрос Трофимов. Они быстро нашли общий язык и махнули через Новоспасовку прямо в прореху меж белогвардейских полков.

В Гуляйполе звенело морозное утро. Трофимов распахнул бушлат, вдохнул ледяной воздух и стразу почуял в нем родное, заветное, чего давно требовала истерзанная душа его.

Махновская столица предстала перед ним во всей красе. У штаба висели лозунги, написанные белой краской на тяжелых черных полотнищах: «Мир хижинам, война дворцам», «С угнетенными против угнетателей – всегда!», «Освобождение рабочих – дело рук самих рабочих». Рядом полыхали алые знамена вперемешку с черными.

По улице мела поземка. Мимо проехала тачанка с пулеметом. Молодые пулеметчики, с длинными чубами, под гармошку пели залихватскую песню, а столпившиеся возле штаба смешливые дивчины махали им вдогонку.

У входа в волостной Совет рабочих, крестьянских и повстанческих депутатов висели два флага – один черный с надписью: «Власть рождает паразитов, да здравствует анархия!», другой – красный с лозунгом «Вся власть советам на местах!».

Громадный зал был переполнен народом. Здесь была и караульная команда, и местные посетители, главным образом – женщины, просящие вернуть с позиций их сыновей, и делегаты из окрестных сел. В углу на столике стоял телефон, и телефонист кричал что-то матерное в трубку. Направо шли двери. Названия на них были надписаны мелом. На первой – «начальник снабжения», на второй – «члены штаба», на третьей – «начальник штаба».

Трофимов остался у входа, а Белаш подошел к телефонисту:

- Мне нужен Махно!

Тот на миг оторвался от трубки:

- Батьки нет, уехал брать Екатеринослав.

Дело в том, что 26 декабря 1918 года петлюровцы разогнали Совет рабочих депутатов Екатеринослава. Городской военный революционный штаб тут же связался с Махно и попросил батьку о помощи. На рассвете следующего дня повстанцы осадили город.

Трофимов отпросился у Белаша и на дрезине укатил к Екатеринославу.

Над городом разливались пунцовые ленты утренней зари. Светлели понемногу окна, когда улицы огласились пушечной пальбой. Стекла зазвенели.

В четыре часа утра 27 декабря махновцы и большевики, загрузились в Нижнеднепровске в рабочий поезд, и под видом ремонтной группы пересекли железнодорожный мост через Днепр, окруженный сонной петлюровской охраной. Повстанцы высадились на городском вокзале. Тяжело загремели подкованные сапоги по булыжной мостовой.

Прямо на вокзальной площади махновцы захватили два трофейных австрийских орудия. Петлюровские пушкари тут же стали махновцами, развернули пушки и дали залп по гайдамакам. Махно сам на радостях стрелял, изумляясь мощи огня, овеянный черными знаменами анархии.

Повстанцы бросились по улицам города, расчищая себе дорогу бомбами и пулеметами.

Им на выручку, по захваченному мосту уже неслись новые эшелоны с махновскими войсками.

Петлюровцы попытались сопротивляться. Первые атаки махновцев и большевиков они отбили, но с наступлением темноты повстанцы снова пошли на приступ и стали занимать улицу за улицей.

Настала ночь, ужасом наполнив сердца горожан. Во тьме грохотало. Матрос Трофимов шел одним из первых. С отрядом он забежал в один из дворов. Прикладами выломали парадную дверь. Забарабанили кулаками в квартиру:

- Отворяй, а не то в окно бомбу кинем!

Из-за двери кто-то интеллигентно спросил:

- Кто там?

- А ну-ка, открой! - гаркнул Трофимов.

Какой-то интеллигент в канареечном жилете и бархатном халате заслонился дверью. Повстанцы рассыпались по комнатам роскошной квартиры. Бойцы с головы до ног были обвешаны ручными гранатами, маузерами, револьверами, кинжалами и морскими кортиками. Обмундированы, кто во что горазд. У одних, на худых плечах болтались богатые енотовые шубы, только что снятые с местных буржуев. У иных – немецкие шинели и морские бушлаты. У третьих, овеянные кизячным духом, крестьянские зипуны.

- Кто вы? - испугано спросил хозяин.

- Петлюровцы! - гаркнул Трофимов. - Шо гнида небось обрадовался? У-у!!!

И Трофимов погрозил хозяину револьвером:

- Мы ваших любимчиков в порошок истерли и в Днепр спрудили. Поиграли в Директорию – и будет. Мы – махновцы, дядя, и шуток не любим! Нам квартира эта нужна, как удобная позиция для атаки. Так что выкатывайся отсюда и поскорей!

- Я вас уверяю, что мне совершенно некуда отсюда… выкатываться, - пробормотал испуганный хозяин, потрясая отвислыми щеками, - хочу вас заверить, что передних комнат и прихожей будет вполне достаточно для ваших целей.

После этого канареечный жилет скрылся в анфиладе комнат. Тем временем жилую площадь постепенно заполняли все новые и новые повстанцы. Вскоре они с бесцеремонностью сельских жителей проникли вглубь квартиры, уселись в столовой, разложили из мешков сало, достали бутыли с чистой, как слеза, самогонкой и, степенно посыпая сверкающий паркет сухой луковой шелухой, стали выпивать и закусывать.

Прибежала хозяйка. Изображая гостеприимство, начала доставать из буфета тарелки и стаканы. Рассупонив полушубок, в кресле развалился один из махновцев, смуглый парень, с ярко белыми зубами, и сверкающими глазами – Василь Гащук. Он весь еще был опьянен боем и только что пролитой кровью.

- Вот из этого самого револьвера, - хвастал Василь, - этой самой рукой, пристрелил буржуя и его корову. Ох, и визжала же она, грешная.

Махновцы сдержанно посмеивались, стругая на полированном столе сало казацкими шашками.

- Я ей кажу: «Ну, що ты пищишь? - смеялся Василь, - зараз вже усё», и кончил гадину….

Совсем иного типа был другой махновец, по виду мирный сельский пахарь, лет сорока пяти, одетый в обычное крестьянское платье. Он поминутно крестил свой рот, и приговаривал после каждого проглоченного куска:

- Спасибо хозяину и хозяйке.

Оставалось только удивляться, как военная судьба занесла этого во всех смыслах мирного человека в шальную махновскую ватагу.

Третий повстанец, с тяжелыми трудовыми руками, в железной австрийской каске, сосредоточенно молчал, водя своими стеклянными глазами по картинам в золоченых рамах, что украшали стены квартиры. Внезапно он вытащил из голенища гамаши, очевидно, только что снятые с убитой, и, обратился к хозяйке:

- Возьми, барышня, на память, хорошие чулки, шерстяные.

- Спасибо, мне не нужно, - затрепетала женщина.

В глазах повстанца зарябила злая муть. Положение спас хозяин. Он взял гамаши и вежливо поблагодарил незваного гостя. После этого приобнял супругу и, оттесняя ее плечом, поспешил укрыться в задних комнатах. Однако оставался там недолго, опасаясь, что кто-нибудь из гостей последует за ним. Вскоре канареечный жилет снова крутился в столовой.

В это время в комнату вошел командир пулеметной команды Покора. Он уселся за стол, смачно выпил горилки, закусил и завел с хозяином доверительную беседу.

- Наш батька, - говорил он, - сам генерал. Он царской армии подпоручик. Он коммунист настоящий, не то что петлюровцы, жидами купленные. У Махно все честно, он каждому позволяет взять по одной паре всего, чтобы на себе носить. А тех, кто больше берет, сразу к стенке. Потому что должна быть справедливость. А то у одного семь пар штанов, а другой с голыми лыдками по степу мается. Мы только жидов и немцев режем, потому что они есть самые вредные буржуи.

Матрос Трофимов разрешил хозяевам запереть на крючок дверь из столовой в комнаты, занятые отрядом. И всю ночь кто-нибудь из махновцев дергал за дверь в надежде добыть чего-нибудь ценного на хозяйской половине. Но дремавший в кресле Трофимов грозно окликал ходоков, те вздрагивали и уходили, ничего не отвечая матросу. В окне, на широком подоконнике стоял пулемет. Из него били изредка во все продолжение ночи.

На рассвете махновцы расстреляли попа из соседней квартиры. Тот поверил шутке Трофимова, что пришли петлюровцы и начал ругать, на чем свет стоит батьку Махно. Ругал он его недолго.

На рассвете повстанцы пошли в атаку. После ухода махновцев хозяева нашли под кроватью целую кучу ручных гранат. Шкаф был взломан и все белье из него украдено. Хозяин сложил гранаты в таз и выбежал на улицу, чтобы позвать кого-то из повстанцев и вернуть им бомбы, но только стылая поземка бежала по белому насту. Хозяин поставил таз на снег. Белое поле возле дома – с желтыми и коричневыми пятнами. Орущие буквы декретов и плакатов. Клочья сорванных афиш. Шелест по рябой обледенелой глади. Мороз, мрачные тени под стенами, а рядом – на снегу – кровь и трупы.

30 декабря петлюровцев выбросили из города. Большевики и махновцы назначили временных комиссаров для восстановления мирной жизни. Главнокомандующим советской армией Екатеринославского района избрали Махно, военным комиссаром – Мартыненко. Между тем бои на окраинах продолжались. Петлюровцы не думали сдаваться, затаились в пригородных селениях и ждали подмоги. Об этом предупредили Махно, но батько только рассмеялся:

- Та те чубатые одного духа нашего бояться. Никто к ним не придет.

Ликующим воем запели гармошки. Махновцы использовали время скорой победы с пользой. Екатеринослав подвергся такому небывалому разграблению, что большевики потребовали от батьки немедленно приструнить своих бойцов.

Деревня рвала город на части. Давно тянулись жадные крестьянские руки к тонким кружевам, серебряной посуде и бронзовым канделябрам. Махно был вынужден издать приказ, запрещающий грабежи. А нескольких попавших под горячую руку экспроприаторов, зарубил лично.

- Не позволю марать звонкое имя анархии! - кричал батько.

Толкотня поутихла, а мародеры теперь шептали: «Грабь, да батьке на глаза не попадайся».

Затосковали повстанцы в городе. Не чуяли себя тут своими, не по ним была теснота улиц, зловещие ловушки площадей, где с любой крыши легко было порезать заблудившуюся конницу пулеметом.

Да и Махно ошибся в своих прогнозах. Под самый новый год, 31 декабря гайдамаки получили поддержку. Пришли из Кременчуга Сечевые стрельцы под командой атамана Самокиша. Созданные еще в Австро-Венгрии, хорошо вооруженные и дисциплинированные, эти кадровые части легко разгромили крестьян-повстанцев и рабочее ополчение.

Роман Самокиш – командир Украинского Галицкого курения, был родом из-под Станислава. В мировую войну служил в армии Австро-Венгрии, а после революции встал под жовто-блакитные знамена УНР. По сути, вся Украина 1918 года была придумана австрийским генеральным штабом еще в Первую мировую войну.

Под напором Сечевых стрельцов, обмундированных в добротную австрийскую форму, с манлихерами и длинными штыками-бучерами, полураздетая махновская армия бежала за Днепр.

После нашествия Екатеринослав приходил в себя. Многодневная артиллерийская и пулеметная дуэль изуродовала облик города. По улицам страшно было пройти. Зияли черными дырами выбитые окна. На всем протяжении проспекта и центра нигде не осталось ни одного целого стекла. Пятна крови на снегу, разбитые огнем улицы засыпаны осколками снарядов и обвалившейся штукатуркой. Воет метель голодным волком. Припасы все съедены. Надвигается голод.

И все же петлюровцы широко праздновали победу. Они одолели и австрийцев, и большевиков, и Махно, стало быть – это лучшее доказательство надежности их режима. Во всех газетах были напечатаны длиннейшие официальные сообщения в духе политической мысли Запорожской Сечи. Население, просидевшее шесть дней взаперти, хлынуло на изувеченные улицы в поисках съестного. Но на перекрестках было пусто. Магазинные окна забиты досками, двери лавок заколочены. Только гноились на тротуарах лошадиные трупы, да веяло мертвечиной и смрадом.

Поспешное бегство озлобило Махно. В Гуляйполе он вернулся мрачным, зыркая из-под бровей на своих товарищей, в поисках козла отпущения. Махно нервно соскочил с лошади и, пропустив катившие по улице подводы, вошел в штаб.

Не ожидая, пока ему начнут пенять за плохую организацию, он первым начал срывать злобу на рядовых повстанцах и командирах. В этот непростой момент к нему и подвели для знакомства Белаша. Тот так и дожидался батьку в штабе. Штабные решили, раз хочет батька сорвать на ком-то зло, пусть это будет чужой, кого не жалко…

Белаш удивленно смотрел на маленького человека, с крысиной физиономией и быстрыми, живыми глазами, одетого в диагоналевые галифе, драгунскую с петлицами куртку и студенческую фуражку.

- Что же вы тут сидите, подлецы?! - орал батька. - Пьете, наверное, а нас там бьют!

Щусь сдвинул на затылок бескозырку и беспечно ухмыльнулся:

- Батько, та не шуми, а лучше побачь вот этого хлопца, который обещал высадить десант на Кубани.

- Ну и шо, высадил?

Махно взглянул на Белаша

- А, сволочь, обманул!

И вдруг улыбнулся, и пожал ему руку.

Глава 3

На Царицын!

Еще летом Донская армия Краснова пыталась выбить большевиков из Царицына.

И вот почему…

С февраля 1917-го в России была одна власть – революционная. И большевики с Лениным во главе были всего лишь новой формацией этой власти. Однако развернувшийся красный террор напугал значительную часть населения: буржуазию, интеллигенцию, купечество, духовенство, офицерство, в том числе и донских казаков.

Когда вышли ленинские декреты о земле и мире, казаки возликовали. Наконец-то был положен конец бессмысленной и кровавой империалистической войне, можно было вернуться в родные края, заняться хозяйством. Но вскоре по станицам и хуторам началась ломка извечных устоев казачьей жизни. Вместо выборных атаманов власть оказалась в руках партийных назначенцев. Началась реквизиция скота и продовольствия, процветали денежные поборы. Недовольных большевики не жалели. Красные трибуналы выносили смертные приговоры десятками за день. Донцы смекнули, к стенке могут прислонить любого…

Напряглись и большевики. Опасаясь восстания, Ленин издал указ о сдаче казаками оружия. И тут полыхнуло! Пламя мятежа выбилось наружу на Нижнем Дону, а потом охватило и весь край.

Круг спасения Дона, провозгласил новое государственное образование. Так возникла на революционной карте России еще одна республика – Всевеликое войско Донское. Атаманом был избран Краснов.

К тому времени казалось, что Белому движению на Юге России – конец! В немецкой колонии Гначбау добровольцы похоронили своего вождя Корнилова и командира ударников Неженцева. Вся Добровольческая армия состояла из повозок с ранеными. Красные объявили немецкому командованию в Таганроге, что и армии-то никакой больше нет.

И тут в мгновение ока выросла на Дону гигантская сила, выступившая против Советской власти. Так большевики нажили себе страшного врага. Вчерашние донские фронтовики, еще недавно сами себя называвшие коммунистами, уже нашивали погоны, надевали кресты. В Область войска Донского вертались старые порядки. По селам пороли иногородних крестьян. Имущество и землю возвращали помещикам. И без конца расстреливали большевиков, красногвардейцев и матросов.

Радостная весть настигла добровольцев в станице Успенской. Деникин послал разведку, чтобы проверить слухи о восстании на Дону. Разъезд кубанцев вернулся с сотней казачьих депутатов, которые просили забыть донцам их прежние грехи и звали вместе идти бить большевиков.

А на востоке в этот момент взбунтовались чехословацкие легионеры. Бывшие военнопленные – чехи и словаки из армии Австро-Венгрии активно переходили на русскую сторону в годы Первой мировой войны и воевали против немцев и австрияков. Теперь, после Брест-Литовского мира прямая дорога в Европу им была заказана, и они рассчитывали попасть домой через Владивосток кружным морским путем.

Эшелоны с чехами растянулись по всей Транссибирской магистрали, как бикфордов шнур. Легионеры ехали при вооружении. Настроение было нервное. После того, как большевики заключили мир с немцами, чехи опасались стать заложниками в чужой политической игре. И тут Троцкий приказал их разоружить. Конфликтом с легионерами большевики рассчитывали консолидировать все революционные силы. Сильных противников у Ленина и Троцкого на тот момент не было. С интервентами шли переговоры. А вот с мужицкой массой, которая уже начала роптать на новую власть за продразверстку, договориться было сложнее, вот Троцкий и решил укрепить отношения с народом при помощи маленькой победоносной войны. К тому же, грех было давать такую сильную карту в руки интервентам, которые копились на Дальнем Востоке. Уже в апреле 1918 года японцы высадились во Владивостоке.

Когда большевики попытались разоружить легионеров, те отказались. Троцкий приказал арестовать представителей корпуса в Москве. Тогда чехи начали громить отряды Красной гвардии по всей магистрали от Челябинска до Иркутска, заняли Петропавловск и Курган, и стали повсеместно свергать Советскую власть. Бикфордов шнур, растянувшийся по всей Транссибирской магистрали, вспыхнул. И, вместо маленькой победоносной войны, большевики получили полномасштабное сопротивление. По всей России ширилось движение против власти Ленина и Троцкого. Пример чехов оказался заразителен.

Еще вчера никто не оказывал большевикам отпора. С единственной реальной силой – с немцами – был подписан мир. И вдруг Советская республика оказалась в кольце врагов.

Чехи заняли Новониколаевск, Барнаул, Нижнеудинск. Открыли себе дорогу на Омск. В начале июня вошли в Томск. Продвинулись и на запад. Неподалеку от Самары чешские легионеры разбили советские части и обеспечили себе переправу через Волгу. Путь на Москву был открыт.

Вот почему атаман Краснов так торопился взять Царицын. Соединившись с чехами на Волге, он бы образовал против большевиков единый фронт и тогда Советской власти пришел бы конец.

В первых боях донцы сильно потеснили красные части. Чаяли казаки быстрой победы и скорого возвращения к родным станицам. Шли резвым аллюром по степям. Звенела в походе казачья песня с подголоском:

Это горе – нам не горе,

Мы привыкли в горе жить,

Чтоб по ветреной девчонке

Сокрушаться и тужить...

Шли сотни буйных, запыленных, черных как цыгане от солнца и ветра донцов, с фуражками набекрень, с черными витыми чубами, растрепанными от жаркого боя и скорого бега лихих коней. Двигались к Царицыну три группы. Отряд полковника Полякова – до десяти тысяч штыков и сабель. Кавалерийская группа генерала Мамантова – около двенадцати тысяч. И двадцать тысяч генерала Фицхелаурова.

Примерно столько же на круг было и у красных. Но казаки – это регулярная армия, а у большевиков – распушенные части, кое-как собранные из 3-й и 5-й армий, отошедших сюда в начале лета под напором германских войск с Украины.

Пока Добровольческая армия Деникина очищала от красных Кубань, готовя для себя продовольственную базу, и рвалась к черноморскому побережью, открывая государствам Антанты порты для военной помощи, донские части шли к Волге. На Царицын!

Степан Гонта прибыл в Царицын представителем от Первого полка пролетарского гнева. По дороге он пристал к трехтысячному отряду донских иногородних крестьян. У тех были свои счеты с казаками. Вел отряд Ефим Щаденко, член Донского военно-революционного комитета. В станице Морозовской они должны были соединиться с шахтерами, что спаслись с Ворошиловым из-под Луганска.

Сила собиралась, но силе этой был нужен вожак. Ленин послал в Царицын Сталина.

В крупных городах, в Питере и Москве царил голод. На Украине – немцы, Сибирь отрезана чехами. Нужен был хлеб. И срочно. Любой ценой!

Поэтому Сталин прибыл в Царицын для проведения продовольственной диктатуры на юге России с мандатом чрезвычайного уполномоченного ВЦИК по заготовке и вывозу хлеба с Северного Кавказа.

Царицын был торговым центром всего юго-востока. Через город шли потоком: пшеница и скот с юга, нефть и рыба с Каспия, а выгодное расположение на берегу Волги делало город неприступной крепостью.

Степан Гонта знал, партия Царицын не бросит. Об этом говорил с Ворошиловым, отряд которого двигался эшелоном. На станции опять сошел в степь. Нужно было самому прочуять, чем живет народ. Кавалерия и пехота Щаденко шла походным порядком вместе с обозами. Гонта ботая ножками на телеге, разговорился с сивоусым крестьянином.

- Как живешь, диду?

- Хиба ж це життя? - жаловался дед. - Уси наши помещики повертались. Побрали зараз обратно усю землю. Гайдамаки мужиков секуть нагайками. Чуть шо не так – за хибот и на гиляку. Уся Украина виселицами утыкана.

Гонта слушал все это и не мог поверить. Еще вчера большевики были везде хозяевами, устанавливали Советскую власть, и вдруг кругом враги. Помещики заводят старые порядки, вешают, бьют… И не видно спасения…

- Ничего, отец, - успокаивал Степан хлебороба, - сейчас Краснов сильнее нас. Развел агитацию среди казаков. Помутнели у них умы, и не знают куда прислониться, но мы им сознание просветлим, разучим политической грамоте. Дай срок!

Вечером в городе красные командиры держали совет. Сталин готовил Царицын к обороне. Из разрозненных частей Ворошилов формировал 10-ю армию. Выслушав отчет, Сталин склонился над картой.

- Значит, чем мы располагаем, - Сталин говорил медленно, увесисто роняя слова. – Шахтеры товарища Ворошилова. Повстанческие крестьянские отряды Ефима Щаденко. Царицынские рабочие. Вам товарищ Степан…

Сталин посмотрел на Гонту:

- …нужно будет заняться агитацией в казачьих частях Миронова. Это важно. У него есть хорошие люди, крепкое бедняцкое ядро. Дальше…

Сталин снова посмотрел на Ворошилова:

- На севере у нас группа Киквидзе. В сегодняшних условиях она мало боеспособна, это типичное образование первых дней революции. Там нет ни дисциплины, ни порядка. Но эта группа – хороший материал для резерва на будущее. И еще, у нас пять тысяч военнопленных в Царицыне – в основном мадьяры. Надо их свести в интернациональный батальон. Есть у вас способный для такого дела человек?

- Есть, - кивнул Ворошилов, - сербский кавалерист Олекса Дундич. Пристал к нам на марше. Боевой парень.

- Вы за него ручаетесь, товарищ Ворошилов?

- Так точно, Коба, ручаюсь!

- Ну, хорошо…

- Товарищ Сталин, - взял слово Гонта.

- Да?

- Я поговорил с беженцами. В Сальских степях без дела бродят группы иногородних и беднейшего казачества. Это отряды Васильева, Круглякова, Шевкоплясова. Надо их свести в боеспособную единицу.

- Хорошее предложение, товарищ Гонта.

Сталин оглядел собравшихся:

- Вот какая сила у нас в руках, товарищи. Грех не создать из таких орлов армию. Лично я так считаю!

Спустя несколько дней в степях за Волгой сошлись две лавы. Хмурые, бородатые станичники Мамантова и красная кавалерия Буденного.

Пыльное облако надвигалось на предместья. Донцы стремительно приближались. В первых рядах шли фронтовики, позади старики с седыми бородами, без карабинов – на всех не хватало, с одним только холодным оружием, с шашками, да пиками. Навстречу им неслись красные. Над головами всадников ходил частокол сверкающих клинков. Врезались. И пошла рубка. Хватило ловкости, выхватил револьвер, расстрелял обойму. Не успел, срубили голову, покатилась капустным кочаном по белому ковылю.

Всадники сбились в кучу. Шашки мелькали в воздухе сверкающими дугами, отражая вспышками солнце. И горе было тому, кого ослепил этот свет. Отзвуки ударов слились в единый свист и скрежет, воздух, взвихряясь, хлестал по лицам.

Звенят стремена, сталкиваются лошади, кричат раненые. Смотрят в небо мертвые белыми глазами. Прошили донцы красную лаву. Ринулись наметом, только пыль из-под копыт. Вот уже городская окраина. Убогие, бревенчатые, замызганные слободки. А за ними – Царицын, простор Волги, пароходные пристани, склады с хлебом, сбитые в кучу стада. Продовольствие для городов, где мрет с голоду пролетариат.

Бурая степь, а за ней – вот рукой дотянуться – выжженные солнцем холмы. Нет, не доскакали казаки до тех бугров. На путях два бронепоезда: «3-й Интернационал» и «Коммунист». Бьют орудия шрапнелью, трещат свинцовой дробью пулеметы, стучат винтовки. Разбилась казачья лава, распылилась, россыпью бросилась наутек. Секунды решили исход боя.

Второго шанса белым не дали, 23 августа 1918 года красные нанесли удар во фланг и тыл группе Мамантова и отбросили казаков почти на сто верст от города.

И потянулись подводы с хлебом к Царицыну. Побежали стада к пристаням. Пошли поезда с продовольствием в Москву и голодный Питер. Даешь рабочим паек! Даешь продразверстку!

В Черном Яру, у Камышина, в Балашове лямочники тащат мешки, обливаясь потом. Тяжело их дыхание, но слушают они, как звенит над Волгою песня. Ложится на лица серая пыль, прожигают ее едкие соленые полосы. Машут мужики лопатами, подают пшеницу на баржи. Гудят басы, заливается подголосок. Песня для рабочего человека последняя отдушина горю, единственный выход скорбящей души из страшной неодолимой судьбины, из беспросветной бедности, из мрака бессильной злобы.

Глава 4

Снега

Декабрь 1918 – январь 1919 года.

Черная ночь упала над страной Совдепией. В городах электричество дают на час, и снова тьма. Тянутся хвосты очередей за хлебом. Голод!

До зимы мотался по селам и хуторам продовольственный диктатор Гонта. Снова хутор, снова допросы. Со злобой смотрят на его продотрядовцев крестьяне:

- Вон она власть Советская! Землю дали, а хлебушек-то отбирают!

Как мог Гонта разъяснял:

- Четыре года войны с германцем сожрали страну. Лихорадка керенщины отняла последние силы. Пришли новые люди – Ленин и его правительство. Многое еще не знают, не умеют, учатся. Позвали царских спецов, а у тех на каждом углу саботаж.

Степан оглядел хмурые лица крестьян. Пар из темных ртов смешивается с махорочным дымом, завивается голубыми витушками на морозном воздухе.

- При мне, - говорит Гонта, - генерал Краснов подписку давал, что не будет выступать против Советской власти. Отпустили гада! Поверили на честное слово, а он что? Собрал казачков и айда на нас в шашки! Кто затеял новую бучу? Белые! Не мы! Сейчас бы надо о хозяйстве подумать, заняться и всем миром страну поднимать… А они снова в штыки! Не навоевались едри иху мать! Ну, мы им этого не спустим. Всех до одного в могилу загоним. Акафист пропоем!

Гневный глаз у комиссара, черный как зрачок маузера. Крестьяне молча кутаются в теплые зипуны. С тоской смотрят, как бойцы таскают на подводы мешки с хлебом, как обоз продармейцев утекает из села.

А хлеб этот не с неба упал, его своим трудом добыли, кровью-потом полили, а теперь отдай за здорово живешь. Копилась злоба в крестьянских сердцах против Советской власти. Видел это Гонта, видел, а поделать ничего не мог.

В городе Гонта доставил хлеб на ссыпной пункт. Устроил бойцов. У ворот штаба столкнулся с представителем 10-й армии Александром Пархоменко.

- Степан! Вот встреча!

- Здорово, - буркнул Гонта.

- Шо невеселый, казак?! - загремел Пархоменко и прижал Гонту к намерзшему полушубку.

- Людей мало, боюсь, не выполним задачу партии по сбору хлеба.

- Не журись, хлопчэ! - Пархоменко бахнул его широкой лапищей по плечу. - Мужики усе на фронте, сам понимать должен, а ось якого я тебе помощника зараз привез! Ты мне по гроб жизни должен магарыч ставить.

Пархоменко подвел пальцем усы.

- Оля! - позвал он.

Из дымового облака вышла девушка. Темные волосы, тонкие в улыбке губы, с небольшой горбинкой нос, и какой-то веселый вопрос в глазах.

- Знакомься, Степан, - сказал Пархоменко. - Цэ товарищу Глаубэ.

- Ольга, - девушка протянула руку.

Степан своей шершавой ладонью осторожно пожал ее тонкие пальцы.

- Та, ты знаешь, что цэ за дивчина?! - рокотал Пархоменко. - Она ж в одиночку, считай, усю красну армию Таманскую спасла. Прошла сквозь белые тылы, как игла сквозь масло. И план соединения доставила, да ще золота три пуда приперла, щоб беженцев кормить. Каково? Не геройская скажешь дивчина?

- Вы меня перехваливаете, товарищ Пархоменко, - спокойно улыбнулась Ольга.

Она обернулась к Степану:

- Будем работать вместе, товарищ Гонта, не возражаете?

- Еще б он возражал! - Пархоменко снова распушил усы.

Серебряная зима стояла в морозе багряных зорь и далекого солнца. Пархоменко хмыкнул и пошел в штаб, а Гонта с Ольгой топтались на крыльце. Под ногами хрустел снежок. Было чудесное тихое утро. Легкий морозец и теплый небесный свет. Гонта смотрел, как на ресницах Ольги тают снежинки. Понимал, что нужно что-то говорить, но только слушал, ее звенящий ручейком голос и порой не в такт кивал вихрастой головой.

После совещания в штабе, Пархоменко направили начальником гарнизона в Харьков, а Гонте с Ольгой предстояло выехать в Полтаву. Там восстали против Петлюры местные большевики.

***

Гонта установил пулемет на колокольне собора. Ольга подавала ленту. Очередь свинцовой дробью пошла по снежному насту. Гайдамаки залегли.

Приполз броневик «Швыдкий» и начал бить по собору. Подтянулась петлюровская артиллерия, то грантами вдарят, то шрапнелью. По морозному воздуху стелились белые орудийные дымы.

Картечь резала ветки тополей. Пули стучали о жестяную крышу колокольни и сыпались вниз на снег, шипели, заворачивая витушками сизый дым.

- Пишванов! - крикнул вниз Гонта.

- Ось? - донеслось из нутра церкви.

- Звони на батарею, пусть отгонят эту черепаху, а то нам здесь крышка.

- Добрэ! - крикнул Пишванов и перекрестился, - От бисовы диты весь иконостас разбыли!

Вскоре от вокзала начали прилетать снаряды. Броневик отошел за товарную станцию. Сыпется с веток снег. Среди деревьев прячутся хаты предместья. На белом снегу чернеют гайдамацкие цепи.

Справа лес. На опушке засели Сечевые стрельцы в тяжелых австрийских касках. Установили несколько немецких «Шварцлозе» на сошках. Настойчиво стучат пулеметы.

На окраине заливаются лаем цепные псы, стараясь их перебрехать.

Гонта глянул в окно колокольни. Отшатнулся от «Максима». Вытер ладонью пот. Потянул из шинельного кармана кисет. Продержались. Со стороны вокзала показались цепи 7-го советского полка. Шли смело, во весь рост, с песней:

Это есть наш последний

И решительный бой.

С Интернационалом

Воспрянет род людской!

Шрапнель осатанело шарахнула по большевистской цепи. Обледенелое поле заволокло мутным снежным облаком. Пронзая белое марево штыками, красные цепи упрямо шли вперед, старались держаться подальше от опушки. Цепь сломалась, бойцы, теряя раненых и убитых, жались к плетням, но упрямо двигались вперед – перебежками меж деревьев.

Немецкие пулеметы петлюровцев засекались, били с перебоями. И тогда Гонта повел с колокольни длинную очередь. Свинцовую песню запели, словно на какой-то веселый мотив, резвые пули. От ствола валил пар.

- Оля! - крикнул Гонта. - Воды!

Ольга залила в пулеметный кожух воды из котелка. И Гонта дал еще одну очередь, как припев.

Гайдамаки поднялись и побежали. Следом начали сниматься сечевики. Покатился прочь от станции броневик «Швыдкий». В морозном мареве только оранжевые вспышки винтовочных выстрелов.

***

«Швыдкий» бежал к мосту. Полковник Хмара был на броневике. Из-под насыпи красные бросали гранаты. Бомбы лопались в морозном воздухе. Острые осколки колотили по броне. Смеркалось. С окраины тянуло гарью.

Броневик подошел к станционному перрону. Из мешков с песком торчали рыла пулеметов. Хмара выскочил из броневика:

- Не журись, панове казаки!

Гайдамаки, согнувшись в три погибели, спешили мимо. В полумраке слышны были хриплые голоса старшин. В воздухе громыхало эхо матерной брани. Густели сумерки. Тени от голых тополей тянулись по снегу. Гайдамаки с сумками, полными гранат и винтовками за плечами уходили во тьму.

Броневик стоял на мосту через Ворсклу. Хмара вытер пот со лба и уцепился влажной ладонью за стальную ручку бронированной двери, мигом приморозил пальцы, содрал кожу, прилепился ртом к кровоточащей ссадине.

Броневик прикрывал отступление. Уже бежали по мосту Сечевые стрельцы в синих австрийских шинелях, тащили на плечах пулеметы. В небе рассыпался залп, потом второй. Засвистела картечь. Петлюровцы под обстрелом грузились в эшелоны. Спешно отходили на Кременчуг.

Снега. Ночь. Степь. Усталый стук колес.

После многочасового боя, гайдамаки спали мертвым сном. Вдруг поезд остановился на перегоне. Кто-то кричал во тьме:

- К оружию! К оружию!!!

Опять большевистская засада. Красные уже дергают двери вагонов. Задремавший было дежурный, очнулся и поднял тревогу. Из дверей теплушки полыхнул залп. Полетели в снежное поле гранаты. Красные отошли, залегли под насыпью, стали бить пачками в темноту, но паровоз уже окутался белым облаком и эшелон, набирая скорость, скрылся в ночи.

Кременчуг таял в рассветном тумане. Бежавшие из Полтавы гайдамаки, шли по улицам парадным маршем. Обыватели думали – празднуют победу, хлопцы знали, что празднуют избавление. Не веря, что вырвались живыми, радостно пели:

Мы гайдамаки,

Все мы одинаки

Мы ненавидим пута и ярмо!

Шли диды на муки,

Пийдут и правнуки.

Мы за народ жития свое дамо!

После парада гайдамаков повели в баню. Отмытых, очищенных от вшей, в прожаренной по австрийскому образцу форме, привели в бывшее здание Дворянского собрания, отданное под казарму.

Полковник Хмара сказал речь:

- Хлопцы, гайдамаки! Зрада! Черная зрада кралась за нашими плечами! Полковник Болбочан сдал красным Полтаву! Раскрал всю казну полковую и задумал передать весь Запорожский корпус в руки Деникина! Вот почему нет нам победы! Вот почему мы отступаем! И такая гада сидела до сей поры на нашей шее, пила нашу трудовую кровь!

Гайдамкаки заволновались.

- Мы за народ! - продолжал Хмара. - Мы за революцию! Мы за Украину! Большевики – шовинисты, хотят загнать нас опять под москалей, о том же мечтает и Деникин! Что, пойдем мы под них?

- Ни! - раздались голоса.

- Ось, дулю им з маком! - сложил Хмара из обмороженных пальцев кукиш. - Хто пийдэ против нас, тому голову стопчем! Воля Украини, або смерть!!!

В зале сразу стало шумно. Гайдамаки начали прения.

- А бильшовики що ж не за революцию? Не за народ?

- Та тьфу на тоби! Що ж раз я размовляю ридной мовою, то я зараз буржуазный лакей? Так бильшовики кажуть?

- На що нам той Петлюра, он жалует тьльки свой Мазепинский полк! А мы с тех мазепинцев погоны рвалы!

- Там им бы всю харю разорвать!

- Почему нас до Киева не допускають? Що цэ за дило?

- Що нам Болбочан? И що Петлюра? Сделаем диктатором нашего полковника!

- Хмару!!! Хмару!!! - завыл хор гайдамаков.

Довольный произведенным эффектом, Хмара прохаживался между рядов, прижимая к бедру кривую запорожскую саблю.

22 января 1919 года по приказу Петлюры на станции Кременчуг был арестован один из тех, кто привел Петлюру к власти, тот, кто открыл для него ворота Киева – полковник Болбочан. Опального полковника отправили в Станислав, под контроль войск Западно-Украинской народной республики, с которой Директория Петлюры пыталась наладить союзные отношения. Вскоре обе новоявленные украинские державы объединились в одну. Но ненадолго…Тем временем Хмара, принимавший в аресте мятежного Болбочана самое деятельное участие, собирал со всей округи хлопцев, намереваясь двинуть с Кременчуга снова на Полтаву, где, как он думал, его ждут новые награды, новые чины, новые почести.

***

Осенью 1918 года Суров участвовал в боях за Армавир. Под Ставрополем наконец соединился со своей частью. Как старые приятели встретились с Женей Ордынским, обнялись, выпили.

Теперь кружила метелями зима. Офицеры стояли в тесной хате. Ротмистр взял гитару. У Сурова был приятный, низкий баритон. Офицеры заслушались. Тягучая, грустная песня рвала сердца. Пел ротмистр, изливая тоску по не случившемуся, по ускользнувшей в горячке войны белой птицей, мечте. Иногда человек жаждет чего-то всем сердцем, видит отчетливо в своем сознании, почти ощущает кожей, а его желание сбывается, но у другого. И тогда в душе только пустота, словно вьюга посреди ночной степи.

- Что вы, ротмистр, ей богу, тоску только нагоняете? – встрепенулся молоденький корнет. – Спели бы что-нибудь веселое?

И корнет, не дожидаясь пока исполнят его просьбу, забарабанил ладонями по столу лезгинку, запел молодым, задорным тенорком:

Едет Ленин на коне, Троцкий на собаке, Комиссары испугались, Думали – казаки.

Мы на бочке сидим,

А под бочкой мышка, Вот корниловцы идут – Коммунистам крышка!

Офицеры смеялись, звенели бокалы, булькал из тонкого горлышка обледенелой бутыли спирт.

- Что вы, господа, все Ленин, да Троцкий, - ротмистр принял граненый лафитник и выпил. - Это, в крайнем случае, все люди интеллигентные, образованные, а вот тут по степям с бандой гайдамаков носится какой-то атаман Хмара. Видели, что за рожа? Тоже рвется к власти. Остальные не лучше. Надо признать одно: в 17-м году власть выпала из немощных рук отжившей династии и теперь ей может завладеть любой. Пархоменко, Ворошилов, Сталин – все эти хари в нечищеных сапогах! А ведь, если мы проиграем, кто-то из них может вскарабкаться на трон государства российского. Будет управлять страной. Щелкать людские судьбы, как орешки заскорузлыми своими пальцами. Повелевать!... Исторгая из пасти зловонное дыхание.

Голос ротмистра резонировал в напряженной тишине.

- Бросьте, - сказал Ордынский, - как это так мы проиграем! Быть того не может! В Сибири собирается сила. Деникин признал Верховным правителем Колчака. Страны Антанты поддержали адмирала. Сибирская армия заняла Пермь. Все казачество – Донское, Терское, Кубанское, Сибирское – поднялось против большевиков. Крестьяне бунтуют…

- Уверяю вас, господа, к лету будем в Москве, - лепетал захмелевший корнет.

Ротмистр нежно похлопал юношу по плечу.

- Не волнуйтесь господа, - вещал поручик Бумарцев. - Все пойдет, как по маслу. Москва, Триумфальная арка, фанфары, все преимущества старой гвардии, которые, между нами говоря, скоро всем нам снова опротивеют, уж поверьте моему слову... Снова начнется тоска…

И вдруг неожиданно трезвым голосом добавил:

- Главное – умоляю, постарайтесь, чтоб вас не убили.

Эскадрон выступил засветло. Шли часа полтора заснеженной степью. Батарея стряла в снегу. Суров поднялся из яра. Впереди сияло большое поле, а на нем сколько мог охватить глаз все было покрыто кавалерией. Развевалось несколько алых знамен.

Суров дал знак Ордынскому. Батарея тут же выбралась на позицию, на краю оврага, снялась с передков и ахнула по красным шрапнелью. Неожиданность была столь велика, что ряды красных спутались. Не прояснив ситуации, большевики ринулись прочь. Казаки поднялись из яров и лавой атаковали по снежному полю неприятеля.

- Стрелять больше нельзя, - обернулся Ордынский, - как бы своих не задеть.

- По коням! - скомандовал Суров.

Батарея взялась в передки и рысью пошла за эскадроном. На спинах бегущих белые вошли в станицу. Казачий удар с фланга лишил противника последней надежды. В станице началась паника.

Эскадрон шел по улице. По бокам тянулись хаты, с шапками снега вместо крыш.

Рассвет поднимался мутный. Зыбкий и неуютный. Блеклое солнце в густом морозном тумане. Копыта коней с треском ломали ледяную корку луж.

В серой мути ярко горят костры на площади. Пар от тающего льда и снега мешается с дымом. Часовым у костров ничего не разглядеть в этой белесой кисее. Только шипят угли, откатываясь в снег, чернеют остывшие головешки, темнеют торцы бревен, торчащие из костров, бурлит влага, пузырясь и обращаясь в пар на стылом воздухе зимнего утра.

С налета конные прошли до центральной площади. Но возле храма закрутились, замешкались. Батарея пыталась развернуться на узкой улочке. Мимо волнами шли казаки. Образовался затор. Ордынский суетился возле орудий. Пришлось отцеплять зарядные ящики. Разворачивать запряжки и снова прицеплять орудия.

- Спешиться! - скомандовал Суров. - Драгуны, помочь артиллеристам!

Подскочил на сером жеребце поручик Бумарцев.

- В чем дело? - обернулся Суров.

- Только без паники, ротмистр. Красные снова занимают станицу. Слышите, с колокольни уже лупит пулемет.

Эскадрон спешно укрылся за обледенелой стеной монастыря. Батарея с грехом пополам выбралась из переулка. Орудия и зарядные ящики поставили вдоль каменной стены. Пули сюда не залетали. Только нудно выли, шуршали по соломенным крышам и, с шипеньем, уходили в снежные сугробы.

Драгуны расположились на площади перед монастырем, не расседлывая коней. Короткий зимний день промелькнул незаметно. Быстро темнело. До ночи орудия красных обстреливали станицу. Никто не спал. Пальба действовала на нервы.

Люди на морозе заледенели. Суров, зло бормоча, пошел к монастырским воротам. Постучал. Но монашки пускать отказались.

- Так-с, замечательно, отказываете страждущему? - спросил он, лязгая зубами. - Так что там про это в Евангеле говориться, а?

Ответа не последовало. Суров прислушался к своему хриплому от холода голосу и понял, что и сам бы не открыл в подобном случае. Пришлось устроиться в сугробе, рядом с воротами. Здесь, по крайней мере, не было ветра. Из обозного фургона ротмистр навалил сена, зарылся в него и завернулся в шинель. В черном прогале каменной арки шел снег. Вдруг скрипнула калитка. В проеме показалась фигура монахини.

- Это вы стучались?

- Да.

- Пожалуйте, милости просим, господин офицер. И зовите своих друзей.

- Мерси, - Суров едва разлепил смерзшиеся губы.

Вскоре под белым сводчатым потолком пили чай. Корнет забился в угол и вскоре уснул, поручик Бумарцев весело поглядывал на молодых монашек, которые угощали его вишневым вареньем. За Ордынским ухаживала пожилая настоятельница.

На столе шипел самовар.

- Не кручиньтесь, дети мои, - сладко ворковала настоятельница. - Во всем есть промысел божий. И вы, дети мои, идете на святое дело. Против насильников и убийц, против большевиков-сатанистов. Вы наша последняя надежда. Вы! Честное сознание подвигало вас с молитвой в сердце и винтовкой в руках выступить на поле брани. О вас, о вашей победе денно и нощно молюсь перед ликом пресвятой Богородицы. Честь вам и слава!

- Благодарим матушка, - Ордынский склонил голову, и настоятельница благословила его.

- Как в тяжкую годину Смутного времени вышли вы на бой с извергами. Так пусть помогает вам бог!

- Ваши бы слова, да ему в уши, - тихо сказал Суров.

Настоятельница слегка наклонила голову в черной накидке. Суров с Ордынским откланялись и пошли спать.

Утром был дан приказ выступать. Вперед ушла казачья разведка. Степь за станицей была порезана глубокими балками. Когда батарею удалось поднять на гребень оврага, Суров въехавший на вершину первым, увидел, что казаки несутся прочь под сильным огнем.

Вдали показалась красная пехота. Ветер донес слова. Суров узнал мотив старой казачьей песни, но слова были новые:

Эх, под красным флагом, мы верные присяге.

Кожухов ведет нас, смелый командир.

Мы идем без страха, мы идем с отвагой,

В бой за власть Советов и за новый мир!

С холмов настойчиво лупила красная артиллерия. Снарядов они не жалели. В поле накапливалась пехота. На флангах, под алыми знаменами строилась конница. Жестяной звук свистков прорезал морозный воздух. Пехота медленно двигалась вперед.

Подлетел казак:

- Вашбродь, дан приказ отходить!

Но белым не хотелось ночевать в снегу. Война шла не за власть и не за правду, а за теплые квартиры. Кто, проиграет, останется на ночь в степи. Поэтому за станицу дрались отчаянно.

Как только вся белая конница вышла из лабиринта улиц, казаки ударили с фланга. Красные не выдержали. Их колонны отходили, смешиваясь с метелью. Атака захлебнулась. Белые могли преследовать и разбить неприятеля, но сил уже не было. Скачка по колено в снегу измотала коней.

Батарея Ордынского расстреляла весь боезапас. Последняя граната заклинилась в орудии, и, несмотря на все усилия, извлечь ее из ствола не удавалось. В это время раздался радостный крик:

- Квартирьеров в станицу!

- Слава богу! - Суров промокнул лоб папахой. - Я уж думал, придется ночевать в поле.

Драгуны повеселели. Пушкари бросили возиться с застрявшей гранатой.

Ближние хаты подмигивали теплыми окнами. В синем небе светились холодные зарницы. Прямыми столбами поднимался дым из черных труб. Слышался скрип ворот и ясные в морозном вечере голоса. Денщик Костомаров живо нашел подходящую хату с просторной конюшней. Суров расседлал Лорда и накрыл его попоной.

- Обожди чуток, а потом дай воды, - сказал ротмистр драгуну, - только подожди, пока остынет.

Во дворе, обозный техник, вооружившись инструментом, быстро извлек из ствола застрявший снаряд. За плетнем белой стеной светилась хата под соломенной крышей. Рядом поленница играла в закатных лучах золотистыми боками свежих нарубленных дров. В тени укрылась потемневшая от времени колода с вбитым в нее топором. И далее колодезный журавль возле черного сруба.

Подкралась ночь. Тьма и холод. Ветер рвал облака. Луна освещала белые раздетые трупы в поле. Лошади чуяли застывшую кровь, нервно ржали, пугались и шарахались. Вскоре перестали стучать по стеклу голые ветви. Ветер стих и пошел снег, закрывая, поземкой, как саваном мертвые тела.

Эскадрону и батарее выпало ночевать вместе с обозными. Пол хаты был сплошь засыпан спящими солдатами: портные, сапожники, шорники и кучера, не куда яблоку упасть. Костомаров нашел Сурову место под окном, на широкой лавке. Перешагнув через спящих, ротмистр положил седло под голову, накрылся шинелью и тотчас уснул. Прямо под ним, на полу лежал раненый и стонал. Сквозь сон, ротмистр слышал, как кто-то из драгун давал ему пить.

Когда Суров проснулся, уже рассвело. Солдат в хате не было. Только раненый на полу. Он успокоился и тихо спал. Офицеры собирались пить чай за столом в другом углу хаты. Суров полез в саквы за сахаром и неловко зацепил спящего. Тот не шелохнулся. Суров глянул ему в лицо. На ротмистра смотрели застывшие глаза мертвеца. Чаевничать сразу расхотелось.

Николай вышел на крыльцо. Солнце холодным белым шаром торчало на свинцовом небе. По одинокому полю кружила сухая поземка. Черная ворона, каркнула и тяжело поднялась с березовой ветки, осыпав Сурова снегом.

Из хаты вышел поручик Бумарцев:

- Я вижу, ваш сосед слегка испортил вам аппетит, ротмистр?

- Да идите вы к черту, поручик, что за шутки?

- Ну, бросьте. Хотите хорошую новость? Красные отступили. Нам обещали несколько дней отдыха в станице.

В январе 1919 года Добровольческая армия объединилась с Донским войском. Были созданы Вооруженные силы юга России. Общее руководство взял на себя генерал Деникин. Ставка Главнокомандующего расположилась в Таганроге. Добровольцами теперь командовал барон Врангель.

Эскадрон Сурова окончательно сросся с батареей Ордынского. Драгуны находились в прикрытии, несли разведку, вели арьергардные бои. Сводный отряд входил в дивизию Улагая, которую вскоре развернули во 2-й Кубанский корпус.

Сиял январский день. Отдых закончился. Шли походом, преследуя красных. Суров пришпорил Лорда. Жеребец никак не хотел взбираться на высокий курган. Коню пришлось долго карабкаться по обледенелому склону. Но зрелище того стоило. Сверху открывался широкий вид на безграничную заснеженную степь, усеянную курганами, свидетелями седой старины и былой жизни, полной набегов и крови.

Конница двигалась на северо-восток, темными лентами разделившись на два потока. В строю шли всадники в бурках и папахах, слышались шум повозок, звон амуниции, ржание лошадей. Равнину выстилал глубокий снег. Опять подморозило.

Разведчики доложили, что часть красных отбилась в метели от основных сил. Улагай оставил резерв в низине, скрыв от глаз противника. Суров взял свой эскадрон и батарею, и направился в сторону красных. Впереди, среди мутной поземки, маячили цепи вражеской пехоты. Батарея посылала им редкие шрапнели не столько для поражения противника, сколько для обозначения своего присутствия, чтобы дать знать другой колонне, которая обходила красных с тыла.

Большевики, заметив на холме несколько орудий почти без прикрытия и редких конных, развернулись и смело пошли в атаку. Пули цыкали мимо конских ушей. Лорд, выгнув упругую шею, попятился назад. Суров удержал его на месте. И тут в тылу красных лопнули шрапнели. Цепь остановилась. Суров сразу понял – такой момент упускать нельзя. Ротмистр поднялся в стременах:

- Шашки к бою! Рысью ма-а-арш!!!

С полсотни кубанцев выбрались из яра и присоединились к эскадрону. Конница развернулась в лаву. Трубач протрубил атаку. Кони пошли, сперва рысью, потом галопом. Огонь красной пехоты усилился. Суров пригнулся к шее Лорда. Ротмистр кричал, оскалив зубы, белый клинок рассекал воздух. Лава неслась без выстрела. Гул копыт эхом поднимался к небу от твердого наста. Конница с налету сшибла ряды неприятеля. Как пьяный, Суров работал шашкой. Пошла рубка. Минута, две, и все кончено. Сердце зашлось, и рука упала вместе с клинком. Кожаный темляк опоясал кисть.

Больше полусотни красных взяли в плен. Остальные лежали в степи. Над ними уже трудились кавалеристы, бежали от орудий номера, шел дележ зипунов, валенок, сапог, исподнего. Догорало пунцовое зарево заката.

Пленных отогнали к орудиям. Обезоруженные красные сбились в кучу. Рядом конные казаки, с полдюжины. Вдруг из снежной круговерти выскочили сани. Кони хрипели в упряжке. Орудийное эхо катилась над снегами. Из саней выскочил комиссар. На груди полушубка огромный алый бант, через папаху красная шелковая лента. В глаза летят снежные хлопья. Он замахнулся на ездовых наганом:

- Вы что же черти по своим лупите?!! Ослепли?!!

Артиллеристы, открыв рты, смотрели на всадника, не веря своим глазам. Один из номеров так и замер со снарядом в руках.

- Какой части?! - орал комиссар. - Всех в трибунал, к чертовой матери!

Но в этот момент он заметил у Сурова на рукаве трехцветный шеврон и погоны на плечах. В глазах комиссара мелькнула страшная догадка, но поднять наган он не успел. Суров оказался быстрей.

Солдаты закончили барахолить и погнали пленных к хуторам. Все были измотаны, ждали отдыха, и вот наконец – долгожданный приказ – привал. Кто-то из драгун даже затеял стирку, но не к часу – ночью новый приказ – выступать!

За ночь батарея и эскадрон покрыли по снегу почти шестьдесят верст. Под утро засели в неглубокой балке. Когда стало светать, Суров увидел шагах в трехстах, на гребне кургана красных часовых. Они беспечно перекликались в утреннем тумане, ожидая белых с другой стороны. В ложбине, где укрылся эскадрон, было еще темно, и маневр остался для большевиков незамеченным.

Раздался выстрел. Казаки пошли в атаку. Кубанский корпус насчитывал десять полков. Более пяти тысяч бойцов, не считая батарей. Корпус обрушился на красных, как лавина. Поднялась паника. Большевики оставляли позиции.

Батарея Ордынского поднялась на холмы вслед за первым Линейным полком – пятым в дивизии. Казаки шли наметом, пропуская поднявших руки красноармейцев, минуя брошенные обозы противника. Драгунский эскадрон мчался среди бурых кубанских башлыков. С ходу атаковали арьергард красной колонны – основные силы. Кубанцы почти не встречали сопротивления. Изредка с ходу сшибали пехоту, ощетинившуюся штыками. Рубили на ходу бегущих красноармейцев.

Пройдя восемнадцать верст крупной рысью, эскадрон Сурова оказался перед невысоким, но крутым природным валом курганов. Под ними сгрудились остатки красных. Они бежали восемнадцать верст. Теперь, чтобы уйти от преследования, им нужно было перевалить через холмы, но сил уже не осталось.

Кубанский корпус пошел в решающую атаку. Казаки летели со звоном и криком. Земля дрожала под тысячами конских копыт. Словно дикая орда неслась по степи. Те, кому удалось отвернуться от шашки, гибли под копытами коней. Мало кому из красных удалось уйти живым. Разгром был полный. В один миг перестали существовать сразу несколько красных дивизий. Кубанцы сгоняли пленных, как баранов. Орудийная прислуга потрошила обозы. Пластуны собирали винтовки. Бой был кончен.

Одолеть такую силу было мудрено. Северо-Кавказская армия красных, созданная по приказу из Царицына, насчитывала почти сто тысяч штыков, была отлично вооружена, снабжена броневиками и бронепоездами. Им противостояло всего несколько тысяч – корниловцы и конный корпус.

Прежде, отбивая атаки большевиков, добровольцы метались в эшелонах по всему Ставрополью. Спасти положение могла только активная маневренная война. Но с тех пор, как Врангель принял командование корпусом, белые пошли по степям триумфальным маршем.

И ночной переход оказался новой хитростью Врангеля. Окрестные мужички предупредили красных, что белые встали на привал и большевики тоже решили перевести дух, но заметив исчезновение неприятельских войск, встревожились, опасаясь внезапного нападения.

Врангель реагировал быстро и решительно, как прирожденный кавалерист. Красные не успели ничего предпринять. Он снял Кубанский корпус с петровского направления, за ночь провел его маршем, и наутро неожиданно ударил во фланг неприятелю, уничтожил основные силы, а на следующий день вернулся на прежние позиции.

Все были измотаны, но довольны. Опасность ночных налетов развеялась. Под ночлег заняли какой-то хутор. Хозяйка накрывала на стол, бормоча себе что-то под нос, но, в конце концов, не выдержала.

- Ить какой мороз! - взмахнула она полотенцем. - Вот ведь офицера! И не стыдно вам? Сами сидите в тепле, а солдат своих загнали в сарай, на холод!

- Каких солдат? - удивился Суров, так и застыв с недонесенной до рта ложкой.

- А я почем знаю, - вдруг сбилась хозяйка.

Засуетилась и поспешила прочь, загремела чугунками у печи.

Суров накинул шинель, кликнул Ордынского, они взяли карабины и пошли в сарай.

- Кто тут, выходи! - крикнул ротмистр, отворив дощатую дверь.

В темной утробе сарая не раздалось ни звука, но легкий парок от дыхания пробивался из-под соломы.

- Считаю до трех, потом открываю огонь, - пообещал Суров. - Раз…

В соломе заворочались. С сеновала спустились шестеро красноармейцев.

- Вот бы мы сейчас спать легли, - Ордынский нервно сжимал в руках карабин.

Красные вышли из сарая во двор. Суров шепнул:

- Ночью запросто могли нас перерезать.

- Что будем делать? - спросил Ордынский.

- Что делать? Вот тоже была охота возиться с этими пролетариями? Ужин стынет. А этих – отдадим казакам. Они найдут способ…

- Расстреляют? - поднял брови Ордынский.

- И что же?

- Давай оставим парочку.

- Зачем?

- Да, найдется дело. С лошадьми помогать…

Суров осмотрел пленных. Выбрал двоих. Ротмистру понравились их простые крестьянские глаза, в которых не было ни на грамм ненависти. Простые русские лица, без намека на большевизм. На следующий день один из них уже по-свойски отирался среди орудийных номеров. На походе он сидел на вещевой повозке, рядом с ездовым и держал под мышкой украденного где-то гуся.

Утром корпус возвращался в Петровское. Между полками шли громадные колонны – тысячи пленных. Когда полки переходили на рысь, пленные бежали, отставших настигал клинок.

На широкой городской площади войска построились в широкое каре. К шпалерам галопом выскочил Врангель. Острый и прямой, как клинок. Он осадил коня, снял папаху и зычным голосом крикнул:

- Благодарю, орлы!

Громовое, раскатистое «ура» грянуло в ответ. В строю пленных большевиков кто-то сорвал с головы папаху и тоже кричал «ура»! Его охватил общий порыв ликования.

После боя под Спицевкой красные больше не пытались наступать и очистили Терек. Кубанский корпус пошел в Манычские степи. Боев больше не было. В ушах непривычно звенела тишина. Шли осторожно, каждую ночь ожидая засады, на походе высылали разъезды, но нападений больше не было.

Добровольцам, пережившим катастрофу Первого «Ледяного» Кубанского похода, когда каждое село встречало в штыки, такая идиллия была в диковинку. Занесенная снегом степь плыла в кисейном мареве, тускло светило солнце и на душе внезапно становилось спокойно. Это забытое ощущение умиротворяло Сурова и одновременно тревожило. Слишком забыл он за последние годы, что такое тишина и покой.

Отстояв границы своей области, казаки решительно отказались идти дальше. Они считали, что их борьба с большевиками закончена. Численность армии резко сократилась. Сурову было жаль покидать дивизию. Тогда он и не подозревал, что ему еще не раз придется повоевать бок о бок с казаками.

Первый этап войны на Северном Кавказе для белых закончился. Батарею Ордынского и эскадрон Сурова погрузили в эшелоны вместе со 2-м конным офицерским Дроздовским полком. Им предстоял путь через Ставрополь, на Тихорецкую и дальше.

Добровольцы шли на Украину воевать с Махно.

***

Комиссар Андрей Кожухов приказал провести разведку. Семен Бахин взял с собой шесть верных хлопцев. Над ночной степью пылала белая луна. Твердый наст трещал под копытами коней. В чистом поле тишина. Туман такой, что ушей коня не видно.

- Смотри, братва, зорко, - тихо сказал Бахин, - казак, он – хитрый, под копытами пролезет.

Разведчики шли по дну глубокой балки, стряхивая иней с кустов. Ночь и тьма.

Вдруг впереди заржали кони. Бахин потянул из-за спины карабин. Взвел предохранитель. Сзади подъехал бородач-разведчик из иногородних:

- Что такое?

- Вроде как гутарит кто, - шепнул Бахин.

Разведчики приготовились. Семен тронул коня, но не проехав и десяти шагов, нос к носу столкнулся с казачьим разъездом. Кубанцев пятеро, разведчиков семеро.

- Какого полка? - спросил Бахин строго.

- Уманского, - вдруг ответил знакомый голос.

Бахин толкнул коня пятками в бока и подъехал ближе.

- Артем, братка! - обрадовался Бахин.

- Семен, ты?! - удивился казак.

Подскочил сзади бородатый разведчик. Увидал на полушубках погоны и заголосил:

- Стреляй, братва, казаки!

- Да, погоди ты! - обернулся к нему Бахин и опустил рукой дуло карабина. - Дай потолковать с братом.

- Дак ить белые! - вылупил глаза разведчик.

- Заткнись, говорю, дай побалакать!

Разведчик попятил коня назад. Наготове держал карабин, выжидая, что будет дальше. Подъехали казаки, у них тоже оружие наизготовку.

- Давно из дому? - спросил Бахин.

- Порядочно, - ответил брат Артем.

- Мобилизовали? - спросил Бахин.

- Нет, охотником пошел.

- Ну-ну… Как служба?

- Своим чередом.

- Как мать?

- Прихварывает.

- Давай-ка так, - вдруг сказал Бахин. - Сдавай оружие, братка, и переходи к нам.

- Мы пока погодим, - усмехнулся Артем. - Вы сдавайте.

- И мы погодим, - улыбнулся Семен.

Погуторили еще немного. Артем угостил брата папиросками. Семен похвалил добрый табак. Подымили и разъехались.

Глава 5

Трепет сердца

Январь 1919 года.

Гонта слез с печи, подошел к бочке, зачерпнул ковшом воды:

- Вобла, будь она неладна.

- Обопьешься теперь, - из-под полушубка на печи улыбалась Ольга.

Даже в темноте ее глаза сверкали, как звездочки. Гонта подошел к ней, провел рукой по волосам.

- Трепет сердца моего…

- Что-то вас, товарищ Гонта, к ночи на лирику потянуло? - шепнула нежно Ольга.

В глазах Степана зажглись ответные огоньки.

И тут в дверь аккуратно постучали. Звякнул медный крючок. Вестовой Пишванов зашептал в щель:

- Товарищ комиссар, к тебе представители от Первого полка пролетарского гнева.

- От как! - обернулся Гонта, - Земляки!

Степан открыл дверь, глянул на Пишванова. Тот хотел было зайти в горницу, но Гонта подвинул его плечом назад в кухню и строго сказал:

- Хорошо. Зови через минуту. Дай оденусь…

Через минуту в горницу вошел Семен Бахин. Гонта пристально оглядел его:

- Ты точно из Первого полка? Что-то я тебя, хлопчик, не признаю…

- Зато я вас признаю, товарищ Гонта.

Гонта обошел вокруг Бахина. Хорош был казак! Романовский полушубок, кубанка, пулеметные ленты для запаса патронов крест-накрест, казачья шашка, маузер.

- Нет, такого красавца я бы запомнил, - покачал головой Гонта, - пока еще на память не жалуюсь.

- Так вы ж без памяти были, когда мы с товарищем Свириным вас на Тихорецкую в госпиталь доставили. Это еще весной было…

- Со Свириным? Жив браток Максим? Говори!

- Та шо ж ему сделается. Живой, здоровый, еще в плечах раздался. Он сейчас в Москве, служит у Дзержинского.

- В ЧК значит?

- В ней родимой.

- Ну, спасибо, тебе хлопчик. Выходит, вы с Максимом мне пропасть не дали.

- Выходит так.

- Значит, долг на мне теперь перед вами.

- Сочтемся, - усмехнулся Бахин, - на том свете угольями.

- Ну-ну, - покрутил ус Гонта, - Тебя хоть покормили?

- Та нет, не успели еще… Нам бы о деле потолковать.

- После, после о деле… Тебя зовут-то как?

- Бахин Семен.

- Ну, садись за стол Бахин Семен, друг сердешный, закусим, чем Совет народных комиссаров послал. А это вот знакомься, Семен, моя жена – Ольга.

- Садитесь, Сеня, - Ольга накрывала на стол.

Угощенье было скромным. Вобла, от которой тянуло пить, картошка, морковный чай, немного сухарей и фляжка спирту.

- Богата хата, - огляделся Бахин. - Чья? Что-то хозяев не видать.

- Да, попа какого-то, - махнула рукой Ольга.

- Он видать до белых подался, - Гонта налил в котелок спирта, разбавил по вкусу водой, поставил на подоконник остыть. - Туда ему и дорога, длинногривому.

- Воздух чище, - согласился Бахин, колупая скрюченными с мороза пальцами картофельную шелуху.

- Ну, как там Мартинсон поживает? - спросил Гонта.

- Убили товарища Мартинсона.

- Вот гады, - нахмурился Гонта.

- Теперь в полку за главного товарищ Кожухов. Вот такой командир!

Бахин оттопырил большой палец.

- Ну, добре…

Засиделись до света. Всю ночь оранжевым огоньком теплилось в хате оконце. Коптила на столе керосиновая лампа. Обсуждали военный план. На рассвете Бахин ушел.

Глаза ее блистали, как свечи в церкви. От волнения рубашка прилипла к спине Степана. Ольга глядела на него в упор, глаз не закрывала, упиралась острыми локтями в полушубок, и, казалось, жар от печной кладки шел через ее тело, и насквозь пронизывал Гонту.

Не сразу у них сложилось. Долго вместе мотались на тачанке по обледенелым степям. Вместе спали, под одним полушубком, на полу, не раздеваясь, в тесных крестьянских хатах, среди красноармейцев, свившихся общим гнездом.

Ольга видела, как смотрит на нее Гонта. Видела его в бою, и не понимала, зачем он щадит ее? Почему не обхватит своими железными руками, не растерзает на роздыхе. Но таила эти мысли и от него, и от себя. И в разговорах с ним была все больше строга.

Иногда, на походе, она ловила его взгляд быстрый, затуманенный, но Гонта тут же отводил взор, начинал заниматься полковыми делами, или уходил подальше, курил, балагурил с красноармейцами.

И тогда алым пламенем полыхали ее щеки, жар заливал грудь, не знала она, куда спрятать лицо, поднимая воротник длинной кавалерийской шинели. Потом, когда сердце с галопа переходило на шаг, когда Гонта возвращался – вместе читали газеты, обсуждали последние новости с фронтов, тряслись по дорогам в кособокой тачанке. И только вестовой Пишванов сидя на козлах, прятал лукавую улыбку в сивых усах.

Заметала зима. Бои шли с переменным успехом. То красные гнали белых, то наоборот.

Приходилось и самой ходить в бой. Была в ней стальная сила. За месяц Гонта обучил ее верховой езде. Тонкие пальцы ее крепко держали повод. Стройные ноги ловко сжимали конские бока. Держалась она прямо, будто так и вросла в крепкую конскую спину.

Научилась владеть клинком, лихо рубила лозу, только для настоящего удара не хватало в девичьих ее плечах настоящей силы, зато без промаха била из кольта и с карабина.

Однажды утром поехали они на разведку. На рассвете падал мягкий снежок. Солнце едва светило сквозь серое небо, как через марлю. Кони завезли их на брошенный хутор. Бойцы разошлись, договорились съехаться через часок.

Сидели они вдвоем на лавке, грели спины возле печи, говорили… о чем, уже и не вспомнить… вдруг Гонта взял ее лицо в широкие свои шершавые ладони, приблизил к себе, и обоих их затянуло в омут поцелуя. Гонта посадил ее к себе на колени, она обхватила его, как коня стройными своими ногами и пока не расплавилась вся, как свеча, тискал он ее в железных руках, а потом подложил под спину полушубок, опрокинул на широкой лавке, поселил под веками тьму с яркими радужными разводами…

Когда съехались на хутор разведчики, Гонта и Ольга как ни в чем не бывало сидели за столом склонившись над картой-трехверсткой. Гонта принимая доклады, отмечал карандашом, где разместились казачьи сотни, слюнявил синий грифель об язык, а она, подперев щеку ладонью, смотрела на него нежным, сонным взглядом, из-под полуприкрытых ресниц.

Мчался эшелон в вихре колючей метели. А вокруг только ночь, поземка, степи, стужа, да сгоревшие села. Весь день месили стальные колеса снег на рельсах. К вечеру прибыли на заброшенный полустанок. Под ветром зыбилось мрачное небо, в алом зареве заката. Вдали гремела орудийная канонада. Полк выгружался с эшелона. Топтались красноармейцы на грязном, унавоженном снегу. Ольга, прислонясь к лошадиной голове, держала коня в поводу.

Гонта куда-то ушел с Бахиным.

- Бросай курить! - раздалась команда. - На конь!

Прибежал Гонта, легким движением забросил свое жилистое тело в седло. Вскочила на коня и Ольга. Их колени соприкоснулись, звякнули стремена.

- Рысью м-а-арш! - скомандовал Гонта.

Сотни двигались вдоль насыпи, потом по дороге уходили в степь. Скрипели седла, звякала амуниция, свистал студеный ветер, бил в лицо мокрым снегом.

Полсотни верст прошли походным порядком. Опять ночевали под одним полушубком, часто среди бойцов. Ольга стягивала сапоги, расстегивала ворот суконной гимнастерки и засыпала, порой не успев даже расстегнуть ремня. Гонта распоясывал ее, ложился рядом.

В строю Гонта ей спуску не давал. Ничем не выделял среди бойцов. Мог и разбукварить за хреновое содержание коня. Иногда, он приходил в хату, отведенную для постоя уже мертвецки усталым, садился на лавку, еле стаскивал сапоги, а то и засыпал, не стащив с ноги голенище. Ольга разувала его, укладывала, накрывала шинелью и долго смотрела на его строгое лицо, широкий лоб с витым, пропотевшим, под папахой, чубом.

Иногда он приоткрывал глаза, смотрел на нее сквозь сон, и чисто по-детски улыбался доверчивой, простой улыбкой. Она целовала его спящего в растрескавшиеся на морозе, сухие губы.

Гонта спал чутко. Война научила. Вздрогнул сразу, от первого удара набата.

Прискакал боец. Тревога! Забунтовал Народный полк. Гонта и Ольга отправились агитировать. Напирала конница Улагая, надо было срочно выступать, а солдаты замитинговали.

На белом бугре стояли кривобокие мазанки. Внизу чернели окопы, виднелись землянки, пулеметные гнезда. В голой роще стояла батарея. Вся широкая снежная равнина была засыпана серыми шинелями, как скатерть пригоршней гороха.

Солдаты стояли кучками, грелись куревом, гудели. Завивался в морозном воздухе крепкий табачный дым. На обледенелом краю окопа задрал рыло к небу «Максим». Пулеметчики дымили махрой. Проходя мимо, Гонта спросил:

- Что патронов нет?

- Есть, да ленты к пулеметам не подходят.

- А комиссар есть?

- Был, да весь вышел, - лениво ответил какой-то небритый тип и повернулся спиной.

Гонта шел, стиснув зубы, придерживая рукой шашку:

- Нажал Улагай и побежали мобилизованные хлопцы. Эх, зря я тебя с собой взял.

- Прекрати, - одернула его Ольга.

Они шли над траншеями. Здесь бойцы стояли плотнее, утаптывая снег, не больно-то сторонились. Гремели рассерженные голоса.

- Ну что всыпали вам белые?

- Всыпали, браток, за милую душу!

- А ты не вопи, сукин сын, не поднимай паники!

- Эх, попали мы, как блоха собаке в зубы…

- Тебя и надо собакам скормить.

- Ну, рви клока с грудей крестьянских! Раздергивай до нитки!

- Молчи ты, вшивая амуниция!

- Солдатам хлеба нет, животы от вареного зерна распухли! А каптеры сахаром торгуют! Где берут? Почему контролю нет?

- Ему хлеба нету, а я почти босой! Валенки давай!

Гонта подошел к солдатам, затесался в клубок серых шинелей, спросил, весело оскалив зубы:

- Что попятили вас офицерики?

- Ты мне на психику не дави, комиссарская твоя душа! - обернулся один злой в смушковой папахе.

- А ты не дрейфь, браток, - похлопал его по плечу Степан. - И запомни: отвага мёд пьет и кандалы трёт. Ну-ка пропусти нас с товарищем Глаубэ…

На залитой солнцем сельской площади собрался митинг. Сверкал снег, сияли на куполах храма золоченые кресты, а внизу под белой, обледенелой стеной толпились в серых, вонючих, завшивленных шинелишках красноармейцы.

Ольга стояла на тачанке. Морозный воздух зарумянил ей лицо. Она с яростью бросала в толпу:

- Слово – это тоже оружие! И, если оно напоено страстью, в нем живет огонь – как в неостывшем металле. Как пуля, разит вещее слово в самое сердце. И гнев, взращенный опрокинутой любовью и попранной правдой, как пожар полыхает в жилах у тех, кто ждал и не дождался справедливости, не дождался правды, не дождался милости, пока века падали в пропасть, как свинец. Слышите?! Под этими снегами дышит земля, простирает горячие руки к синим звездам и ждет, когда наступит весна. Дрожит от блаженства и муки. Это ваша земля! За нее вы идете на бой, на смертную погибель! Дайте жизнь этой земле, засейте ее своими молодыми судьбами, чтобы взошел рассвет новой, честной, справедливой эпохи. Ибо когда семя живет – оно мертво, но когда умирает – рождает посевы! Вставайте, братья! Вперед! Ибо за вами идет золотая заря…

Глава 6

Февраль

Февраль – март 1919 года.

Полковник петлюровской армии Хмара так и не стал диктатором. Не дождался он ни чинов, ни наград. Его свалил сыпной тиф. За годы гражданской войны тифозная вошь уничтожила больше народу, чем все армии и бесчисленные банды вместе взятые.

Из Кременчуга ехал Хмара в санитарном вагоне. Выл в горячечном бреду. Эшелон снова шел на Полтаву. Гайдамаки присмирели. Каждый миг ждали нападения красных партизан, а больше всего боялись регулярной Красной армии. Не пели больше своих протяжных песен, не звучала в шатких вагонах гармошка, не слышался смех. Настроение было поганое. Кто-то злобно матерился, кто-то скрипел зубами, а один совсем молоденький хлопчик тихо всхлипывал, уткнувшись носом в шинель. Под этот мотив и прибыли в Знаменку.

Ординарец Смоляк ходил за Хмарой, как за дитем. Бегал под насыпь за снегом, прикладывал холодную тряпицу на голову больному, лил в безвольно отрытый рот теплую влагу.

Красные подступали со всех сторон. Атаман Григорьев изменил Петлюре и перешел к большевикам. Еще бы, за ними – сила! Штаб Григорьева стоял на сахарном заводе. Оттуда по гайдамакам, бывшим союзникам, била григорьевская артиллерия.

Лупят орудия по станции, по железной дороге. Хотят порвать пути. Из вагонов под крики старшин высыпают хлопцы. Разворачиваются в цепь. Молча идут вдоль насыпи. Сотник Срибный сжимает в руке маузер. Холодное просо сыпет по лицам. Вдруг в белом тумане топот. На удачу, по теням в поземке, нестройная пальба. Погрохотало и стихло.

Срибный опустил маузер и медленно пошел вперед. Возле убитого кавалериста поднял папаху. По шапке со шлыком, понял – то были свои. Перепуганные гайдамаки постреляли разведку своего же куреня. На том и кончилась атака, пошли вечерять в эшелон.

Утром появился бронепоезд Галицкой армии «Вильна Украина». Решительно выскочил из леса и повел обстрел сахарного завода. Но близко не подойти – рельсы разбиты. Спиралями завиваются к небу. Бронепоезд бахнул еще пару раз для очистки совести и под обстрелом григорьевских батарей начал отходить.

Гайдамаки, поначалу ободренные огнем броневых площадок, поднялись в атаку, но тут же, поняв, как резко изменилось дело, заметались, залегли под насыпью.

Вдруг кто-то крикнул в тумане:

- Григорьевцы! С тыла обходят!

Нет страшнее мига на войне, чем общая паника. Хуже штыковой атаки, хуже рукопашной, хуже плена. От нетерпения и страха, боясь, что не успеют выскочить из клещей, гайдамаки, давя друг друга, понеслись, взметая полы жупанов.

А где григорьевцы? Их и не видно. Бегут гайдамаки по снегу, а возле хат сидят на лавочках смешливые дивчины, привалившись спинами к плетням лузгают семечки, раскрасневшись на морозе, хохочут, да показывают друг другу на несущихся мимо хлопцев.

Вдоль плетней пролетел разъезд черношлычников. Озираются скуластые горбоносые казаки, рвут на ходу с шапок гордые черные шлыки.

Паровоз, прикрытый огнем бронепоезда, завыл протяжно и попятился от станции. Смоляк укрыл Хмару шинелью и смотрел с тревогой в дверную щель. Там, вдали, возле стрелки разгружался новый эшелон. Из вагонов в снег прыгали гайдамаки 2-го куреня, с интересом наблюдая, как драпает 1-й курень, неведомо от кого.

Издали со стороны сахарного завода били из пулеметов перепуганные григорьевцы.

Вокзал гудел. Возле перрона колыхалась толпа ротозеев. Сотник Срибный, к тому времени уже перехвативший из фляжки горилки, стоял на площадке бронепоезда. Зло озираясь, достал маузер и начал палить по толпе зевак. Штатские заголосили, бросились врассыпную, но одного сотник все же зацепил.

Ночью эшелон снова мчался сквозь пургу. Жмеринку проскочили под видом санитарного поезда. На теплушках написали мелом: «Сыпной тиф». Гайдамаки довольные выдумкой, смеялись, хлебали из котелков спирт и резались в карты. Пьяный каптер протянул одному из хлопцев котелок.

- Разбавил? - спросил хлопец.

- А як же? - мутно улыбнулся каптер.

Парень хлебнул залпом и аж задохнулся. Точно в горле керосин зажгли. Раскаленная лава скатилась в желудок и опалила кишки. Хлопец кинулся к ведру с ледяной водой. Гайдамаки заржали. Из черных пастей валил пьяный пар. Визгливый, звериный, злой смех без веселья загулял под дощатым потолком. Хлопчик обвел мутным взглядом вагон, дурашливо улыбнулся, зная, что лучше смеяться вместе со всеми, иначе еще больше разойдутся, ведь приструнить некому.

В полу посреди вагона – дыра, прожженная прошлой ночью. Теперь кулеш варили на слабом костерке, что развели на кирпичах.

Еще до рассвета 16-го февраля прибыли в Проскуров. Старшины приказали хлопцам, чтоб были наготове. В городе неспокойно. В сумерках грохотало. Оказалось, к большевикам перешел 15-й Белгородский конный полк армии УНР. Гайдамаки высыпали в цепь. На правом фланге били пулеметы, рвались гранаты. Старшины орали хриплыми голосами:

- В атаку! В атаку!!!

- Обратно в атаку? - захныкал молоденький хлопчик.

Но в общем грохоте никто не услышал. Стреляя на ходу, юзовские гайдамаки ринулись вперед. Бежали, проваливаясь по колено в снегу, шепча молитвы и матерясь. Когда добрались до вражеских позиций, там уже никого не было. Только трупы в таких же серых жупанах и шапках со шлыками. Один из белгородцев был еще жив, шептал, выпуская изо рта кровавую пену:

- Хлопцы, не вбивайте, я ж такой як вы…

Со стороны пивоваренного завода щелкали винтовочные выстрелы. Там засели уцелевшие белгородцы. Сотник Срибный поднял белый флаг и начал переговоры.

- Що ж вы робите? - кричал он через заснеженное поле. - Мы ж браты, размовляем однэй мовою, мати у нас одна – Украина!

Белгородцы подняли красный флаг и, кривляясь, кричали в ответ:

- Ще не вмерла Украина, а тильки смердыть!

Пленных белгородцев старшины расстреливали тут же у красной кирпичной заводской стены. Алые пятна крови замешались, как тесто, со снегом и в этой кровавой каше топали смазанные салом сапоги. Белгородские казаки были в добрых полушубках. Пленных раздевали до белья и по приказу куренного расстреливали по одному. Скоро все было кончено. Над бойней вставало бледное ледяное февральское солнце.

Зазвенел офицерский свисток. Рассыпавшись по полю из-за стены, гайдамаки пошли приступом. С крыши завода ударил пулемет. Цепь залегла вдоль жидкой полоски голых тополей. Позиция плохая, укрыться негде, вокруг чистое поле. Снова заработал пулемет. Когда гайдамаки попятились, пришлось туго, натыкались на тела расстрелянных белгородцев, чертыхались, пластались, как черви, в разные стороны, переползали через трупы.

Вдали послышался топот. На рысях шла конница. Окружают! Сейчас настигнут, порубают в капусту. Гайдамаки поднялись и побежали. Поле перед заводом в миг опустело.

С лошади соскочил сивоусый полковник и крикнул:

- Куда ж вы, бисовы диты?

Оказалось, это шел на помощь гайдамакам орудийный дивизион Белгородского полка, сохранивший верность Петлюре и УНР. Орудия снимались с передков.

Полковник плюнул и скомандовал:

- Прицел восемьдесят, трубка семьдесят восемь… Наводить точно… Огонь!

Пушкари стали бить по заводу, где укрылись однополчане. Первые две гранаты легли в снег у тополей, разбросав не успевших убежать гайдамаков.

Пулемет на заводской крыше замолчал. Юзовские хлопцы начали вертаться. Старшины грозили им револьверами:

- Хто побежить, пулю в лоб!

Вот уже и черные окна казарм, битая кладка кирпичной стены, красная пыль на снегу, как застывшая кровь. Гайдамаки с криком «Слава!» врываются в заводские корпуса. Пусто. Белгородцы ушли.

Срибному донесли, что белгородских казаков агитировали перейти к большевикам местные евреи. Сотник заставил присягнуть на знамени, что гайдамаки грабить евреев не будут, только убивать, как врагов Украины. Гайдамаки пошли по дворам. Резали проскуровскую еврейскую бедноту. Сапожников да портных. Не различая ни возраста, ни звания. Если кто бежал, вдогон посылали пулю. Ворвались в хату. Мать хотела защитить дитя, раскроили череп матери. Маленький братишка увидел смерть матери. Вылез из-под кровати. Начал целовать ее труп. Зарубили ребенка. Не вытерпел и старик отец. Вылез из-под кровати. Убили двумя выстрелами...

Предместья огласил вой сотен душ. За ночь гайдамаки вырезали в Проскурове пять тысяч евреев. В карманах жупанов звякали золотые цепочки, броши да часы.

Наутро восстал весь город. По улицам шли рабочие отряды. Не стали дожидаться своей очереди. Полыхали красные знамена. С чердаков стучали пулеметы.

Гайдамаки спешно грузились в эшелоны. В суматохе разнеслись слухи, что подходят регулярные части Красной армии. Срибный бежал прочь от местечка к вокзалу. Уходила, теряя всадников, черношлычная конница. В узких улицах, как крысы метались петлюровцы. Те, что в пылу грабежа, не успели покинуть еврейские кварталы.

- Отступай! - Срибный бился в истерике. - Давай, по вагонам! Красная армия подходит!

В момент смертельной опасности он забыл ридну мову и шпарил по-русски. На ходу заскочил на площадку. Завыл паровоз. Дробно стучали колеса. В теплушках шептались юзовские хлопцы:

- Та то ш регулярна Червона армия, они ж усе на конях и у каждого по ручному пулемету, ось як!

Хмара метался в бреду. Смоляк покачал головой, укрыл его шинелью и положил на лоб больному мокрую тряпицу.

В воздухе пахло весной. Земля светилась лужами сизой воды. На полях темнели проталины, а солнце в полдень припекало так, что жупаны парили спину, точно уже настало лето.

Окольными путями петлюровские эшелоны докатились до фронта. Бои шли уже под Христиновкой. Сюда командование Директории подтянуло новые части: в стальных французских касках Адриана, в гладкой кожаной справе, с тяжелой артиллерией.

Гайдамаки сошли с поезда. Под перроном, в багровом снегу лежала растерзанная еврейская девушка. Говорили, что она шпионка.

Туман редел. На телегах, запряженных волами, сивоусые гречкосеи подвезли цинки с патронами. Старшины сыпали огнеприпасы горстями в мохнатые шапки гайдамаков.

Курени пошли на Христиновку, занятую большевиками. Под ногами снег замешивался в грязь. Мимо скакали конные. Черная жижа из-под копыт летела так, что не поймешь, кто скачет. Сквозь завесу серого дождя, колонны натужно, словно против ветра, двигались в наступление.

- Смерть усем, хто разоряэ нашу нэньку Украину! - орал Срибный.

Но Христиновку гайдамаки так и не взяли. Матросы черной стеной оттеснили их от станции. Путь на Жмеринку тоже был закрыт, местечко захватили махновцы.

- Отступай! - орал Срибный.

И гайдамаки бежали по колено в рыхлом снегу к хуторам. Прыгали через плетни, прятались за хатами. Красные и махновцы теснили петлюровцев, зажимая в клещи.

Ахнул взрыв. Чубатого паренька разорвало его же собственной гранатой. Граната была немецкая с длинной деревянной ручкой. Крышка с нее слетела, и керамический шарик на шнурке зацепился за прутья, когда паренек перепрыгивал плетень.

Гайдамаки укрылись в эшелоне, но за стрелкой уже дымил бронепоезд красных. Только тронься, в щепки разнесет. И тогда совет старшин Запорожского корпуса пошел на хитрость. Они послали большевикам воззвание, где говорилось, что гайдамаки тоже большевики, только украинцы, и воевать между собой нет нужды. Просили прислать парламентеров.

На дрезине приехали матросы. Среди них был юзовский хлопец, который накануне попал в плен к красным. Матросы, взявшие его, катаясь со смеху, дивились на его оселедец и широченные шаровары. Посмеявшись, решили не расстреливать, а оставили в полку. Но перед этим провели вдоль шеренги, и каждый дернул за оселедец. Теперь хлопец, без оселедца, зато в матросской тужурке, важно сидел среди морячков.

Переговоры вел комиссар Андрей Кожухов. Он потребовал, чтобы петлюровцы выдали зачинщиков еврейского погрома в Проскурове. Старшины попросили время на размышление до утра.

Ночью, под шумок, гайдамаки тихо снялись и покатили на Одессу. Но далеко не ушли. Под Раздельной их настигли махновские повстанцы. Перестрелка была недолгой. Началась агитация, и юзовские хлопцы решили перейти к Махно. Разоружили старых гайдамаков и старшин, взяли их под арест и заперли в пустом вагоне. Только Срибному удалось бежать.

Раненых и больных с каждым днем становилось все больше. И позади эшелона тащился санитарный поезд. Сотник пробрался туда и скомандовал отход. На узловой повернули стрелку и состав покатил в Одессу.

Вокруг города шли бои. Срибный огляделся. Слава богу, ни махновцев, ни красных. В Берзуле раненые петлюровцы, видели, как на перроне разгружаются греческие войска. Они выступали против Григорьева. Эшелон остановился. Черноусые солдаты важно вышагивали возле перрона в зеленых английских шинелях.

Поезд тихо запыхтел. Без приключений гайдамаки добрались до Тирасполя. Рядом в поле разбросаны палатки французской пехоты. В бледном мартовском поле красные фески зуавов. Лоснящиеся, как гуталин, сенегальские стрелки, вращая белками глаз, пугают юзовских хлопцев. В Одессе высадилось несколько транспортов с войсками Антанты: греки, французы, румыны.

Жизнь потихоньку налаживалась. В теплушках появились вино и мамалыга.

На вокзале и в городе иностранные патрули. Гордые французские офицеры посматривают на битых гайдамаков с недоумением, сидя за столиками переполненных кафе, отражаясь в зеркальных стеклах роскошных магазинов. Победители в Великой войне, они удивленно косятся на рваные жупаны и вшивые оселедцы, отводят взгляд от замызганных шлыков на мохнатых шапках, где шерсть давно слиплась грязными сосульками. Половина хлопцев бредит в сыпняке. Гайдамаки отрешенно бродят среди французов, но те брезгливо сторонятся украинских союзников.

После поражения Германии, Петлюра настойчиво пытается прилепиться к Антанте. Вот и от Запорожского корпуса к румынскому королю послали делегацию. Гайдамаки бегут дальше, просят, чтобы их пропустили в Румынию, а то Григорьев уже занял Николаев, и прет всей ордой на Одессу. Эшелон израненных гайдамаков снялся и поспешил на Кишинев.

Все эти дни полковник Хмара метался в бреду. Если бы не ординарец Смоляк, Хмару давно бы выбросили из вагона на первом же перегоне. Но Хмаре опять повезло.

В Кишиневе Смоляк одним из первых погрузил Хмару на санитарный автомобиль и полковника вместе с другими тифозными, отправили прямо со станции в госпиталь.

Вечером Хмара открыл глаза и попросил пить. Его никто не услышал. Смоляк, измотавшийся за эти дни, курил на улице с часовым. Хмара кликнул сестру, но та отчаянно кокетничала со старшинами-черношлычниками, гарными чернобровыми запорожцами, ей было не до Хмары.

У Хмары начался кризис. Врач впрыснул ему в грудь камфару. Прибежал Смоляк, смочил в холодной воде платок и положил на огненный лоб полковника.

Хмаре казалось, что он стал деревом и в ухе у него, как в дупле, свили гнездо крысы. Ему хотелось вытряхнуть их прочь, и заткнуть ухо теплой ватой. Вода, которой его поили, казалось, отдавала ржавчиной и была противной на вкус. Но вскоре кризис миновал. Смоляк принес ему с рынка орехов. Колол и давал в день по нескольку штук. Через две недели Хмара был уже на ногах, разносил Смоляка и привычно замахивался на него нагайкой.

В Кишиневе петлюровцы отдохнули, повычистили вшей и решили снова искать военного счастья. Был дан приказ: на Проскуров! И опять задымили в степи эшелоны. Пригрело, отдохнувшие, повеселевшие гайдамаки торчали из теплушек, как скворцы.

Ветер наполнял простор запахом гниющей воды и вызревающих почек. Нежным дурманом веяли зеленеющие ветви. На пашнях, вертелись чучела на палках в старом тряпье. Скрипели ветряные мельницы. Подходило время сеять, но забыли руки, как держать плуг, приросли к ладоням затворы винтовок.

От железной дороги курени двинулись шляхом. Громыхали обозы, мяли разбитыми колесами прошлогоднюю траву. Крупные капли сверкали на белых листьях полыни. Свежее дуновение ветра просушило землю, и только в низинах талый снег оставил глубокие лужи, разлившиеся озерцами, сияющие на солнце.

Занялось утро. Вдали в сероватой дымке мерцали золотом купола и кресты церквей. Заунывно пел колокол. Но не слышал бог молитв человеческих, давно не слышал…

Когда гайдамаки вошли в Проскуров, на дороге уже валялись трупы мадьяр из интернационального батальона. Конные черношлычники прошли здесь первыми и двинулись на Жмеринку, но большевики быстро выбили их из местечка.

Орудия непрерывно били по железной дороге Старо-Константинов – Деражня. Это были две самые крайние точки, до которых смогли продвинуться петлюровские части, потеснив большевиков и Махно. Так и метались гайдамаки между Деражней и Проскуровом. А куда деваться? Позади поляки, за Днепром – Махно, на Донбассе – кровавая каша, на севере – большевики. Мыкались, мыкались хлопцы, наконец красные поднажали и покатились гайдамаки назад, на Каменец-Подольский – в новую столицу щирой Украины.

Понурив тяжелые головы, брели по грязи волы, катились следом орудия. Гайдамаки тряслись на подводах, читали тайком прокламации большевиков, крутили задумчиво оселедцы. В листовках говорилось: «Сдавайтесь. Вы окружены. Переходите группами под белым флагом. Мы знаем, что вы обмануты Петлюрой. Добровольно сложившим оружие обещаю прощение. Если решите биться до конца, никому пощады не будет». Подписано – комиссар Кожухов.

Меж хлопцами было теперь много мобилизованных, бывших махновцев. Один из них толковал товарищу:

- Та ты ж свой! Я ж бачу що ты с Юзовки. И що тоби у той Петлюри? За коим чертом ты сюда попал? Тебе ж треба до батьки Махна…

Глава 7

Черное знамя

Март – июль 1919 года.

Весной 1919 года крестьянин, выезжая сеять в поле, за плечи забрасывал винтовку.

Ветер сгибал голые кусты вдоль дорог и свистел ветвями, как розгами. Шли проливные дожди. Мутные лужи пенились на дорогах. Шинели не просыхали. От сукна разило псиной. Озирался крестьянин, принюхивался не потянет ли пороховым дымком, не грянет ли вместо весеннего грома батарейный рокот, не звякнет ли, выдавая засаду, конская упряжь.

Махновский отряд отступал к Гуляйполю. Дождь стекал с брезентовых плащей. Низко пролетали растрепанные вороны, садились на мокрые ветки, открывали клювы, но не успевали каркнуть и, точно оскользнувшись, снова поднимались к серому небу. Штормовой ветер нес обрывки грязных туч. Тонкие серые осины возвышались вдоль обочин и, казалось, сквозь них таким же серым пунктиром струился дождь.

Лошадь шла усталым шагом. Растерял Трофимов в боях свою морскую форму. Одна тельняшка осталась от прошлой флотской жизни. Теперь сидел в седле не хуже казака. Кожаная, со скрипом тужурка, взял с офицера из броневика. Крест на крест холщовые пулеметные ленты. На голове – кубанка. Козловые сапожки с голенищем в гармошку от убитого юнкера. Шашка казачья. Револьвер, бомбы, браунинг и золотой портсигар в кармане синих драгунских галифе.

Трофимов думал о батьке. Хитер был Махно. Когда требовалось дружился с большевиками, но стоило крестьянам начать роптать на продразверстку, батька, не задумываясь, рвал все связи с Советами, бил по чем зря комиссаров, продотрядников и чекистов.

В очередном селе, овеянный черным знаменем, Махно взлетал на тачанку и бросал в толпу звонким голосом:

- Если товарищи большевики идут из Великороссии на Украину помочь нам в тяжелой борьбе с контрреволюцией, мы должны сказать им: «Добро пожаловать, дорогие друзья!», но, если они идут сюда за нашим хлебом, мы скажем: «Руки прочь!»

Основной поддержкой Махно была крестьянская масса. Он только воплощал ее чаянья. Анархизм был самым подходящим знаменем для крестьян, мечтавших о вольной жизни на щедрой земле без властей и налогов. Махно был всего лишь заложником мелкого собственника, и мечта Нестора Ивановича о безвластном и бесклассовом обществе обречена была навсегда так и остаться мечтой. В лучшем случае он мог превратиться в мелкого феодального князька. И не более того. Но чтобы разобраться во всем этом, батьке не хватало ни сил, ни времени, ни образования.

Кричало крестьянство: «Батька, спаси от немца!» и громил Махно германские карательные отряды. Кричало: «Долой хлебную монополию!» – и бойцы под черным знаменем вырезали продотряды и комиссаров.

Еще в середине февраля 1919 года махновцы заключили военное соглашение с командованием Красной армии. Позже повстанческое войско батьки числом в несколько десятков тысяч, сохраняя внутреннюю автономию, вошло в состав 1-й Заднепровской украинской советской дивизии, став ее 3-й бригадой. Комбриг Махно в оперативном плане теперь подчинялся командованию Южфронта.

Махновцы дрались против деникинских войск на линии Мариуполь – Волноваха. За мартовский рейд на Мариуполь, сбивший наступление белых, Нестор Иванович был награжден. Но уже через неделю Махно заявил, что Советская власть изменила революции, а большевики узурпировали власть.

Дальнейшее предсказать нетрудно. В мае бригада не получила от советского командования обещанных боеприпасов, и в тяжелейших боях с конницей Шкуро махновцы понесли серьезные потери. Вот и катилось теперь вольное воинство к родному Гуляйполю.

***

Сбежавший от гайдамаков, сотник Срибный пристал по дороге к штабу атамана Григорьева. Освоился сразу. Быстро пошел в гору и его назначили командиром караульной роты.

Григорьев сам начинал в армии УНР, был эсером, боротьбистом. В армии петлюровской Директории командовал Херсонской дивизией. Потом переметнулся к большевикам. По сути, это был распухший до бригадного генерала ординарный фельдфебель. К большевикам он перешел, почувствовав за ними силу, как обезьяна, прыгая с ветки на ветку, выбирает сук покрепче.

Когда заполыхали по всей стране восстания против Советской власти и поднялись с вилами крестьяне, озлобленные продразверсткой и террором ЧК, Григорьев отрекся и от большевиков. Как природный местечковый антисемит поспешил устроить несколько погромов.

- Жидовье подмяло москалей, - орал он на митингах, - а теперь тянет жадную лапу на Украину! Что мы скажем иерусалимской аристократии? Геть!

- Геть!!! - вторила пьяная толпа.

Узловая была полна эшелонов. На путях, прямо из цистерн, григорьевцы разливали спирт котелками. Один из бойцов от счастья утонул.

Вокруг нового атамана, почуяв своего, начали собираться батьки помельче. Подошли хлопцы Зеленого, восстали советские гарнизоны в Кременчуге и Золотоноше, где засели такие же унтера, примазавшиеся на время к Советской власти. Озверелая обывательская скверна загуляла в кровавой кадрили. Истребляли евреев и русских.

15 мая в Елисаветграде григорьевцы произвели небывалый по своей жестокости погром, в котором было убито не менее трех тысяч евреев, и несколько сотен москалей. Запылали еврейские местечки в Черкассах, под Вознесенском, Херсоном и Николаевым.

В это же время, рядом громил продотряды и черзвычайки Махно. Однако с Григорьевым у них были разные пути.

Махно не получил достаточного образования, так уж жизнь сложилась, но в тюрьме читал запоем. В свой реввоенсовет набрал анархистов со всей России, из Европы и Америки. Любил покалякать с башковитыми людьми. Очищая села от захватчиков, Нестор Иванович первым делом открывал школы. В Гуляйполе работали детские сады и коммуны. Даже со своей женой Махно познакомился в здешней библиотеке.

Среди образованных городских анархистов оказались последователи идей свободной школы Франциско Феррера. Для Европы и то передовое направление, что уж говорить про крытые соломой украинские хутора. Но махнул батько рукой и начали внедрять новую педагогику по селам. Пошли занятия с детьми и неграмотными повстанцами. Открылся театр.

Нет, с озверелым обывателем Григорьевым батьке было не по пути. Погромщиков же, Махно расстреливал без разговоров.

Однако и с большевиками дружбы не выходило. Вскоре Махно был объявлен Троцким вне закона. С одной стороны – стало тяжко, с другой – простор для маневра. Тогда и рассудил Нестор Иванович, что это шанс заполучить армию Григорьева в свои руки. Махно верил, что там много крестьян, которым задурили голову. А большевики их только без дела порубают.

Но Григорьев – волк матерый. Как его вытащить из логова? И тут представился случай. Из подвалов ЧК вырвался старейший анархо-коммунист Екатеринослава дедушка Максюта, а помогли ему в этом хлопцы Григорьева. Батька, через Максюту, предложил мятежному атаману встретиться.

Перед этим в руки Махно попала переписка Григорьева с Деникиным. Григорьев, напуганный преследованием большевиков, уже подумывал перекинуться к белым. Случай был самый подходящий.

27 июля батька заманил Григорьева в свой штаб. Атаман уселся за стол. Начались переговоры, и тут Махно швырнул атаману в лицо письма белых генералов.

- Що, гнида, с Деникиным решил снюхаться? - крикнул Махно. - Революцией торгуешь, пёс?!!!

Григорьев вскочил и схватился за кобуру. Но его опередил ординарец батьки Алексей Чубенко. Пуля пробила Григорьеву лицо, но он был еще жив. Выронив из рук револьвер, Григорьев завыл:

- Эх, батько, батько…

Махно поднялся из-за стола и вынул наган:

- Бей атамана!

Шатаясь, Григорьев побрел к двери. Окровавленной рукой схватился за дверной косяк. Бурые капли падали на паркет. Чубенко, всаживая атаману в спину одну пулю за другой, шел следом, но жизнь еще клокотала в злой и мятежной душе. У крыльца толпились махновцы и люди атамана. Григорьев вывалился на улицу и успел прохрипеть:

- Хлопцы…

Его телохранитель – дюжий грузин, стоявший возле автомобиля, выхватил маузер, но анархист Колесник взял широкой ладонью за дуло и вырвал оружие. Началась суматоха.

Грузин вцепился Колеснику в горло. Сзади подскочил Махно, нервно бахнул в упор из револьвера. Пули прошли мускулистую спину грузина и задели Колесника. На счастье подоспел Семен Каретник. С одного выстрела выбил грузину мозги. Посеченный пулями, Колесник оглянулся на батьку и, утирая кровь, сплюнул в сердцах:

- Куда палишь? Дурак, твою мать!

Махно опешил:

- Шо было делать? Он тебя чуть не удушил…

Григорьев катался в дорожной пыли. Сукно френча – в черных пятнах крови. Махно подошел к атаману и всадил ему пулю в затылок.

- Конец предателю Григорьеву! - крикнул батька.

Под черные знамена анархии перешли почти все григорьевцы. Силы повстанческой армии выросли вдвое.

Штаб Григорьева разбежался. Бывший петлюровский сотник Срибный несколько дней скитался по степи. В районе Знаменки попался красным. Сотник похудел, оброс жесткой щетиной, и смотрел на красноармейцев волком. В Народном полку ему для начала дали роту. Но у красных сотник прослужил недолго. Началось отступление. Срибный решил воспользоваться суматохой. Думал стянуть полковую казну и бежать в Румынию. Но план сорвался. Подоспел часовой и Срибный попал в руки конвоя. Комиссар Гонта сам застрелил перебежчика из нагана. Только шапка подскочила и упала в ковыль, полная крови. Гонта приказал бросить труп в степи, на съедение собакам.

***

Батарею Ордынского и эскадрон Сурова с Северного Кавказа поездом бросили на Украину, против Махно. Летели мимо версты. Под стук колес Суров думал о минувшем.

С жуткой осени 1916 года, когда фронт попятился назад на восток, по всей армии от простого солдата до генерала покатилось раскаленным, обжигающим шаром одно только слово: «измена!» Сначала его произносили тайком, потом громче, потом во весь охрипший, разгневанный голос завыла вся страна. Артиллерия впереди обозов отходит! Нет снарядов, а какие есть, те рвутся в стволах! И патронов нет! Хлеба нет!

Все чаще обвиняли царского военного министра Сухомлинова. Говорили о колоссальных взятках, полученных им от крупных промышленников, сбывавших армии негодные огнеприпасы. Вскоре в народе стали озвучивать фигуры и повыше, и уже открыто обвиняли императрицу Алису Гессенскую в том, что она руководит шпионажем в пользу Германии. Пьяный Распутин виделся в кордебалете фрейлин, а то и великих княжон. Безвольный, лупоглазый Николай Второй состоял рогатым мужем при жене, загулявшей с сибирским старцем. Так говорили и в окопах, и в салонах, и при дворе. Еще не приехал из Америки Троцкий и не посадили немцы Ленина в пломбированный вагон, а страна уже трещала, как гнилое рядно.

Штормовым накатом катился народный гнев, шла громовая волна, но никто в креслах власти даже не пошевелился, чтобы предотвратить катастрофу. И Суров понимал почему. Не было в России людей от всей души желавших этого. Революция была той светлой мечтой, которой грезили все. И думцы – Родзянко с Гучковым. И республиканец Корнилов. И политический преступник Лепнин. И солдаты, и адвокаты, и гимназистки. И вот она полыхнула… И попятилось от нее общество российское в ужасе.

Суров вышел из потока своих мыслей и услышал поручика Бумарцева:

- Сейчас все идет прекрасно, и мы наступаем, но не забывайте, господа, тут как в картежной игре, еще не известно чья возьмет. Социалистические идеи слишком вошли в моду. Посмотрите на Германию! Император Вильгельм уже в Голландии отирается в качестве приживала. Да-с. Коммунизм вообще подобен гипнозу, и может иметь колоссальный успех в массах.

- Почему? - удивился корнет.

- Потому что базируется на человеческой глупости, - Бумарцев покрыл дамой валета.

Молоденький корнет рассмеялся.

- Да-да, господа, - продолжал Бумарцев, - а глупость – самая великая сила в мире. Она непобедима.

- Что за чушь? - возмутился Ордынский, - а помощь союзников? Ее вы сбрасываете со счетов?

- Союзникам нужна слабая Россия, - спокойно ответил Бумарцев. - Сегодня они поддерживают нас, завтра будут присылать винтовки большевикам. Для них лучше всего чтобы эта война вообще никогда не кончалась. Как в Китае, например!

- Вы не верите, что в России возможна власть народа? - спросил Суров.

- О, ротмистр, с добрым утром, - иронично раскланялся поручик. - Нет, не верю. Даже Советы – это блеф. Наживка, на которую ловят доверчивого русского мужичка. Уже сейчас большевики повсеместно заменяют Советы – этот фальшивый макет народного веча – на исполкомы, комитеты и ЧК! На смену народной демократии уже идет диктатура. Сейчас это власть пролетариата. Потом это будет власть одной партии. А в конце концов все сведется к диктатуре какой-нибудь кучки феодалов, названной для красоты Совет народных комиссаров или Центральный исполнительный комитет. Или появится другая ширма вроде этой…

- Появление нового Бонапарта вы исключаете? - спросил Ордынский, тасуя колоду.

- Скорее всего, из партийной среды проявится и такой, если ему хватит терпения пережить все термидоры, - усмехнулся Бумарцев.

- Что же вы предлагаете? - спросил Суров.

- Вам? - улыбнулся поручик, - если вы такой же чистоплюй, как и я… пардон... и не пожелаете прислуживать Совдепам, как это сделал потомственный дворянин и генерал от кавалерии Брусилов, а также его последователи…Вам… если наша карта будет бита, советую прямиком отправляться куда-нибудь подальше из этой благословенной всеми чертями страны. Например, в Новую Зеландию. Там народу мало, а земли много. Там революции, скорее всего, не будет.

Эшелон остановился. Карты были брошены. Батарею выгружали в Волновахе. Драгуны выводили коней из вагонов по дощатым помостам. Поручик Бумарцев прямо в вагоне лихо запрыгнул в седло, дал шенкеля, и его конь одним прыжком выскочил под насыпь.

Сводный офицерский отряд состоял из трех рот Дроздовского пехотного полка, четырех эскадронов и батареи Ордынского.

- Вы представляете, ротмистр, с чем нам тут придется столкнуться? - Бумарцев подъехал к Сурову, их кони пошли рядом.

- Будем ловить этого бандита Махно.

- Бандита? - усмехнулся поручик. - У этого бандита под ружьем, говорят, до тридцати тысяч. Большая часть – бывшие фронтовики. Рубаки вам под стать. Да и фактически все крестьяне в этом районе – махновцы. Даже если не лезут в открытый бой, у каждого под полой обрез. Когда наши наступают, они расходятся по селам, прячут оружие, а стоит нам повернуть, стреляют в спину.

- Откуда такие сведения?

- Нужно говорить со своим народом. Хотя бы изредка.

- По-моему время разговоров прошло… Да и зачем?

- Потому что мы сражаемся с народом, ротмистр. И вот я думаю, хватит ли у нас сил?

Поручик горько усмехнулся. Суров нахмурился и пришпорил коня. Отряд шел походным порядком вдоль железной дороги на Токмак. Задние ряды быстро подтягивались. Отставать никто не рисковал. Крестьяне убивали одиночек.

Первая ночевка прошла спокойно, и только на рассвете грянуло. Суров выскочил из хаты. Драгуны засели в конюшне. Рядом, возле плетня, сновали махновцы. И с той, и с другой стороны стреляли редко, у всех экономия огнеприпасов.

Через дорогу, возле повозок лежали убитые ездовые. Суров увидел совершенно голое тело командира обоза. В животе прапорщика торчали вилы.

Вдали ухнуло орудие. Это батарея отгоняла махновцев редкими выстрелами. Улица очистилась. Драгуны осматривали хаты и дворовые постройки. Везде было пусто. Суров понял, что вооружен только шашкой и плетью. Карабин остался в хате.

Драгуны начали выводить лошадей из сарая. Лорд брезгливо отворачивал морду от трупов. Иногда вздрагивал. Суров похлопал коня по шее и достал из шинельного кармана сухари. Широкие влажные губы захлопали по ладони.

Драгуны хозяйничали в пустых хатах. Грабеж был непременным условием гражданской войны. Грабили все, и белые, и красные, и махновцы, и даже, при случае, само население. Война распаляет в человеке самые низменные, животные инстинкты. Под ежедневным давлением страха люди мало отличаются от зверей.

Кто-то кричал. Суров оглянулся. По улице за драгунами носился полковой батюшка и колотил солдат по спинам зонтом.

- Положь на место! Не тронь, храпаидол! Оставь, я тебе говорю! Ведь грех!

Белый куриный пух летел во все стороны. Драгуны вжимали головы в плечи и, не отвечая священнику, бежали прочь, схватив утку или гуся.

Ни один из офицеров не шевельнулся, чтобы помочь священнику. К Сурову подошел Бумарцев:

- Ну, и комик наш батюшка.

- Да уж, - вздохнул Суров.

Хутор казался вымершим. В хатах пусто. Суров распахнул ворота сарая. В темноте – шорох. Строго, чтобы самому себе придать храбрости, хрипло гаркнул:

- Кто тут? Выходи!

Молчание. Суров сделал шаг в темноту. Вдруг рядом раздалось фырканье. Суров сделал еще шаг вперед. В углу стояли крестьянские клячи. Ротмистр огляделся, привыкая к полумраку.

- Костомаров! - позвал он денщика. - Реквизируйте лошадей. Пойдут в обоз вместо выбывших.

Батарея покатила с хутора. Эскадрон пошел следом.

В отместку за нападение, на соседнее село была наложена контрибуция.

- Мы пробудем здесь до вечера, - сухо сказал Суров старосте. - Если к шести часам не будет собрана контрибуция, я прикажу начать бомбардировку деревни.

В шесть часов контрибуция не явилась. Суров убрал в карман брегет, и кивнул Ордынскому. Орудия с окраины стали бить по селу. Поднимались на воздух крестьянские хаты, разлетались бревна сараев, дым застил небо.

Подошел Ордынский:

- Стоило ли, Николай?

Стиснув зубы, Суров молчал.

- Кого мы наказываем? Остапа? Евдоху? Афоньку?

- Все они тут бандиты! - скрипнул зубами Суров. - Все мерзавцы! Все без исключения!

Трехдюймовки работали точно. За околицей толпились мужики, бабы и ребятишки.

- Вот так и надо! - зло сказал им Бумарцев, стоявший с драгунами в оцеплении. - А контрибуцию вы все же заплатите, черти!

Не успела стихнуть канонада, а солдаты рассыпались меж хат. Тащили все: перины, самовары, гусей. Улицу огласили стоны и вопли. С одного двора выводили корову. Какая-то старуха кинулась через дорогу, бросилась в ноги Бумарцеву. Поручик брезгливо отодвинул ее носком сапога.

Потянуло пожарищем. После обстрела запылала одна хата, потом другая. Отряд уходил в степь, ночевать в селе не решились.

Тысяча бойцов – сила слишком малая, чтобы контролировать громадное пространство, утыканное селами и хуторами, от Царе-Константиновки до Полог. Десятки верст! Поэтому дроздовский полковник разделил отряд. Пехота и два орудия пошли в одну сторону, кавалерия и еще два расчета – в другую. Эта тактика создавала впечатление, что белых много, и они повсюду. Крестьяне были в страхе. Нападения временно прекратились. Так и металась кучка белых по махновскому району внушая, прежде всего самим себе, иллюзию крепкого тыла.

Ночью в каком-то селе, ротмистр, уже изрядно выпив, сидя за столом в богатой горнице допрашивал хозяина:

- За кого вы, собственно, стоите?

- Ни за кого, вашбродь, - уклончиво отвечал тот. - Белые грабят, красные грабят. Как же вы хотите? За кого нам стоять?

- А вы сами разве не грабите? - Суров сдвинул брови. - Рядом разоренное имение. Я видел. Вот этот стул не оттуда?

В углу хаты, стыдливо прикрытое рогожей, стояло венское кресло. Бородач уклончиво бормотал что-то, подливая ротмистру в стакан самогонки.

Блестит стальным клинком река Гайчур. На берегу раскинулось село, не село даже, а небольшой городок – Гуляйполе. Гай – значит роща, а чур – защита, оберег.

Белые хатки укрылись в садах и рощах, а за рекой – бескрайнее дикое поле, гуляй – не хочу.

Народу в селе – две тысячи душ. В центре богатые каменные дома, есть и в два этажа. Здесь каждый с рожденья – вольный казак, у каждого под зипуном – обрез, а на чердаке пулемет. Пошарь получше, так в сене и пушку отыщешь. Центр вольной армии батьки Махно. Наследники запорожцев. Никого к себе не подпустят. Ни красных, ни белых, ни петлюровцев. Поди, возьми! А дулю з маком!

А кругом – бескрайние степи. Что творится вокруг? Орлы, ястребы да вороны – одни только про это и знают. Кто в отдалении слышал плескание крыл и карканье, кто замечал птичьи водовороты, над одним кружащиеся местом, тот мог угадать, либо трупы, либо кости непогребенные в степи лежат.

На берегу реки раскинулась Махновская столица. Вокруг шарят белые разъезды. Впереди эскадрон конного полка, затем две пушки и боевой обоз, распухший от награбленного добра.

Оставлять обоз без прикрытия Суров больше не решается, иначе возы немедленно распотрошат местные крестьяне. Вдалеке бредут пехотные колонны. С околицы в Гуляйполе заходят дроздовцы. Вдруг со стороны Зеленого Гая из рощи показалась конница. На всякий случай Суров махнул Ордынскому. Батарея развернулась, номера сняли орудия с передков, поставили на высокую ось и приготовили шрапнели. Конница шла к дроздовской пехоте. Между ними уже шагов двести. Офицер в малиновой фуражке, пришпорил коня и поскакал к незнакомым кавалеристам, но не проехал он и половину пути, вдруг развернулся и погнал коня прочь. Ветер донес его крик:

- Махновцы!

Конные открыли беспорядочный огонь. Лошадь кавалериста пошла колесом, через голову. Покатилась по полю фуражка с малиновым верхом. Сотни повстанцев строились для атаки. И тут батарея Ордынского жахнула по ним картечью в упор.

Ряды махновцев смешались. Конные понеслись стадом по той же дороге, откуда пришли, вслед им батарея посылала снаряд за снарядом. Атаковать Суров не приказал. Неизвестно, что за сила таилась в роще и в ярах по округе. Тут можно было спрятать целую армию.

Канонада стихла. Драгуны поехали в поле, добили раненых и ограбили трупы. Отряд потянулся в Гуляйполе, в надежде стать на ночлег. С противоположного конца села уходили махновские обозы.

- Неужели Махно сдаст Гуляйполе? - спросил Ордынский, глядя на отступавших в бинокль. - Ведь это его родина?

Евгений оказался прав. Это был очередной маневр повстанцев.

- Смотри! - Ордынский указал в сторону.

Обернувшись в седле, Суров заметил две пехотные цепи. Они шли навстречу друг другу позади батареи, пытаясь отрезать белым путь к отступлению. Ловушка! И она вот-вот должна была захлопнуться.

Положение пиковое. В обозе началась паника.

Суров отчаянно пытался сообразить, что делать. Кровь била в висках. И тут случилось нечто. Панический настрой обозных спас весь отряд. Объятые страхом, ездовые погнали фургоны в оставшийся еще отрытым проход меж махновскими цепями. Поднялось огромное облако пыли, и в этой неразберихе махновцы приняли кавалькаду подвод, что мчалась укрытая сплошной завесой, за атаку белой кавалерии. Повстанцы дрогнули. Иные попятились назад, в рощу.

- Рысью ма-а-арш! - Суров припал к луке седла.

Эскадрон помчался вслед за обозами. Покатилась батарея. С перепугу махновцы открыли огонь, забыв, что их цепи сходились навстречу друг другу. Пули стали разить своих. Поднялась ругань, гвалт, крики. Стрельба затихла так же быстро, как и началась. Эскадрон уходил крупной рысью. Оба орудия в полном порядке шли за конницей. Оглянувшись, Суров видел, как сбитые пулями, полетели в траву несколько драгунских лошадей. Тех, кто попал в плен, ожидала незавидная судьба.

В этот момент Лорд под Суровым споткнулся. Конь захрипел, пошел боком и повалился. Ротмистр едва успел выпрыгнуть из седла. Из мускулистой лошадиной шеи на траву били упругие алые струи. Николай огляделся. К нему с двух сторон бежали махновцы. «Ну, вот и все», - пулей пронеслось в голове.

Вдруг за спиной загромыхало. Подкатила орудийная запряжка.

- Прыгайте! - крикнул Ордынский, - да прыгайте же быстрей на ящик, черт вас возьми!

Ротмистр ухватился за орудийный передок. Вскарабкался на снарядный ящик. Запряжка рванула с места. Рядом цокали пули. Кони храпели, зеленая пена летела с черных лошадиных губ на траву.

Из лощины показался конный разъезд повстанцев. Запряжка с грохотом пронеслась мимо перевернутого обозного фургона. Одна лошадь лежала убитой, падая, она видимо сломала оглоблю. Брезент был сдернут с повозки. Возница с расширенными от ужаса глазами, пытался выпрячь вторую лошадь, и путался в вожжах. Позади в полусотне шагов уже настигали конные махновцы.

Рядом свистели пули. Возница обрезал постромки. Выпряг пристяжную лошадь. Взгромоздился на спину коня и пошел следом. Скоро он обогнал орудийную запряжку и скрылся в тумане. Позади с гиканьем неслись махновцы.

Передок мотало на кочках. Суров, срывая кожу на пальцах, хватался за спасительный ящик. Вдруг шум погони стих. Ротмистр оглянулся. Махновцы крутились возле перевернувшейся обозной повозки, потрошили мешки с награбленным. Один из повстанцев достал и развернул большой цветастый платок, он забился в его руках, как знамя. Трофеи дроздовцев достались махновцам.

Укрытые яром, лошади пошли шагом. Вскоре негостеприимное Гуляйполе осталось далеко позади. Ордынский подъехал к передку, на котором подпрыгивал Суров.

- В общем, можно сказать, счастливо отделались. Вот только жаль вашего Лорда.

- Да уж.

- Не переживайте, в ближайшем селе подберем вам коня.

Подъехал Бумарцев.

- Какие потери? - Суров вытер забрызганное грязью лицо.

- Незначительные, - ответил поручик.

Заночевали в селе Федоровка. Углубляться не решились, заняли хаты на окраине. Выставили караулы. Спали тревожно. Вдруг, посреди ночи – опять шум! Ордынский в исподнем выскочил изгорницы с карабином в руках.

- Да что же это?

- Опять?! - Суров стоял в сенях.

Несколько крестьянских подвод влетели на двор. Чья-то свадьба. В гривах коней – цветные ленты. Рвет меха гармонь. Хор пьяных. Непристойные частушки. А громче всех заливается мордатый парень в тельняшке. Это матрос Трофимов. Белая кубанка сбита на затылок. Кожаная тужурка нараспашку.

На крыльцо ближайшей хаты выскочил адъютант полковника. Трофимов увидел аксельбанты и погоны, достал маузер и, прищурив один глаз, выстрелил. Адъютант свалился, как подкошенный.

Суров бахнул из карабина не целясь. Пришли в себя караульные. Поднялась пальба.

Махновцы развернули подводы и понеслись прочь. По дороге одного потеряли. Он был мертвецки пьян. Драгуны подняли его и притащили в хату.

Суров хотел допросить, но тот уже храпел в углу. Старый усатый унтер покачал головой:

- Без толку, вашбродь. Пока не проспится, какой с ним может быть разговор? В дугу!

- Да уж…

- Не извольте беспокоится, - спокойно сказал усач. - Мы его разгутарим. Я с ним побеседую за милую душу... Сначала нос отрежу, потом уши, потом глаза гвоздем выколю…. Разговорим, не извольте беспокоиться.

Суров опешил:

- Неужели сделаешь?

Солдат поднял на ротмистра свое широкое крестьянское лицо, взглянул бездонными голубыми глазами и просто ответил:

- Сделаю…

Суров вышел из сарая. Да, человек, способный убить курицу, убьет кого угодно. Эта простая крестьянская жестокость разлилась по всему телу изувеченной страны. В каждой армии воевали такие вот обыкновенные русские мужики и снимали с пленных шкуру, как с теленка, под рождество…

По дороге, в каком-то селе, Костомаров добыл ротмистру статную кобылу. Суров окрестил ее Феей. Вскоре отряд занял Пологи – крохотный городок среди бесконечных степных селений. Пасторальная тишь. Несколько мощеных улиц. Мельница из красного кирпича. Узкие улочки в чеховских садах.

Но идиллия длилась недолго. С севера подошли большевики и соединились с махновцами. Со дня на день следовало ожидать наступления. Разведка донесла, за стрелкой, на объездном пути прячется махновский бронепоезд.

В селении по соседству махновцы вырезали пару еврейских хуторов. Батька узнал об этом и приказал расстрелять погромщиков. Но страх объял еврейские местечки. Ночью в расположение батареи пришел старый седой еврей в черной шляпе и лапсердаке. Он попросил ротмистра его принять

- Ночью назначено выступление махновцев, - шептал старик.

- А почему вы шепчете? - спросил Суров. - Мы здесь одни.

- В этих селах, господин офицер, даже у плетней есть уши, - грустно улыбнулся старый еврей.

- Вы уверены в этом?

- Да. Сегодня приезжали хлопцы на мельницу. Это люди Белаша. Таки они говорили меж собой, что ночью будут резать офицеров.

- Ну, хорошо, спасибо, можете идти.

Суров кликнул денщика:

- Костомаров, проводи.

- Нет-нет, - испугался старик, - Лучше я один.

- Как вам будет угодно, - козырнул Суров.

И старик ушел.

Днем Сурову с нарочным доставили пакет. Там было сказано, что в Пологи идет подмога – поезд с гвардейской пехотой. Солдаты экспедиционного корпуса, что воевали во Франции в Великую войну, теперь с пароходом Антанты вернулись на родину.

Поезд с ними должен был прибыть этой ночью. Кто успеет раньше? Махновцы или гвардейцы? Это решит судьбу эскадрона и батареи.

Ордынский усилил дежурство в орудийном парке. Ротмистр приказал драгунам спать не раздеваясь и назначил унтера Костомарова блюсти связь между эскадроном и вокзалом, где расположилась пехота дроздовцев.

Пробило полночь. Гвардейцы еще не прибыли. Суров с парой драгун съездил на вокзал. Там тоже тихо, но дроздовцы начеку.

Начал сеяться мелкий дождь. Рассвело. Суров решил еще раз узнать, не прибыла ли подмога. На этот раз пошел на вокзал пешком. На кривых улочках городка пешему легче было укрыться.

Поначалу всматривался в темные углы, прислушивался, оглядывался на каждый шорох, но постепенно убаюканный мелким дождем, брел уже по лужам машинально. Закинул карабин за плечи, поднял башлык, и шел почти задремав, шлепая по мокрой мостовой.

Вдруг в развалинах мелькнула тень. Мигом скинул с плеча карабин, взвел предохранитель, передернул затвор. Рядом темнел пролом в стене. Суров нырнул туда.

Оскользнулся на битом кирпиче и увидел человека с винтовкой. К винтовке был примкнут штык.

Суров пригляделся и понял, что перед ним совсем мальчик, лет семнадцати, скорее всего гимназист. Из-под башлыка торчала малиновая дроздовская фуражка.

- Что вы здесь делаете? - строго спросил Суров, ему было стыдно за свой недавний испуг.

- Жида ищу, господин ротмистр, - мальчик открывал рот, как сомнамбула.

- Кого?! - удивился Суров.

- Жида. Тут ходил, я видел…

- Какого жида?

- Ходил…я видел, - повторил юнец.

- Ну, ходил... А что он сделал?

- Ничего не сделал.

- Тогда зачем? - Суров указал на примкнутый штык.

- Но… так ведь ... жид!

Суров посмотрел в еще совсем мальчишеское, но уже испитое порочное лицо. Ничего не сказал. Вышел из разбитого дома и побрел на станцию.

Вокзал блистал размытыми акварельными огнями. Возле поездов стоял дикий грохот. Из эшелона разгружались гвардейцы. Шестьсот рослых, хорошо обмундированных в британскую форму солдат, с нашивками Добровольческой армии. Ветераны Легиона чести, прямиком из Франции.

Их сноровистые скупые движения, выправка прежней армии, и общий серьезный настрой неожиданно наполнили душу Сурова успокоением. Все в них напоминало старую привычную жизнь. Подумалось, вот теперь все и закончится. Исчезнут хаос и кровь. Все вернется на круги своя и пойдет чередом. Домашний уют. Чай с вареньем. Разговоры до утра, в глубоком кресле, завернувшись в плед…

Суров еще немного помотался на перроне, потом вернулся к своим и быстро уснул.

На северной окраине было тихо. Суров, Ордынский и Бумарцев заняли лучший дом в Пологах. Уставшие от походов артиллеристы и драгуны расположились в конюшне, до которой было с полверсты. Караульную службу на южной стороне несли гвардейцы.

Утром Суров решил пройтись. Тишина разливалась над городом. Вдруг в отдалении выстрел. Потом другой. Ротмистр насторожился. За четыре с лишним года войны, у Сурова появился инстинкт. Он уже точно отличал, какие выстрелы опасны, а какие нет. Эти ему очень не понравились.

Вот еще несколько выстрелов донеслось с южной окраины. Теперь били пачками. Суров ускорил шаг. Стрельба пошла по всей стороне, там, где были конюшни. Вот пуля просвистела над головой. Навстречу скорой рысью пронеслась фурманка. В ней лежал раненый офицер, другой стоял, сжимая в руках винтовку. Он крикнул на ходу:

- Махновцы!

Суров помчался вперед, чтобы предупредить солдат. Когда он вбежал в конюшню, драгуны спокойно играли в карты. Довольный Костомаров сгребал банк.

- Махновцы наступают! - крикнул Суров. - Уводите лошадей!

Драгуны повскакали с мест, кинулись к оружию. Вихрем к потолку поднялись замызганные карты. Ездовые запрягали повозки. Строилась батарея. Костомаров на двуколке улетел забрать Бумарцева и Ордынского с квартиры. Вскоре они явились. В глазах немой вопрос.

- Разбирайте лошадей! - крикнул Суров.

Седлая Фею, ротмистр оглянулся на Костомарова:

- Ты что стрельбы не слышал? Не мог нас предупредить!

- Прощенья просим, - смутился Костомаров, - карта пошла, едрит её!

Драгунские лошади стучали копытами по мостовой. Следом с грохотом катились патронные фурманки, повозки и орудийные запряжки. Эскадрон и батарея мчали прочь, бросая Пологи и все деревни, которые так долго и с таким трудом удавалось держать за собой. Бумарцев взмахнул плетью и скрылся в узких садах предместья, крикнул что-то на ходу, но ветер унес его слова.

Кони набирали ход. По степи пошли наметом. Над ярами стелился туман. Вдруг из рощи, укрытой мутной кисеей, выскочил всадник. Суров поднял карабин. Всадник замахал рукой.

- Вы с ума сошли! - крикнул издали поручик. - Это я, Бумарцев.

- Где вас носило, черт побери! - Суров закинул карабин за плечи. - Хорошо, что вы крикнули, я уж хотел было стрелять.

Оказалось Бумарцев, взял несколько дроздов-пехтуры, и они испортили путь, чтобы махновский бронепоезд не смог накрыть отступающих своей артиллерией.

- Угадайте, кто нас атаковал? - Бумарцев задыхался после скачки.

- Махновцы?

- Черта лысого! Гвардейцы, прибывшие из Франции!

- Что вы несете?

- Ночью перебили своих офицеров и перешли к махновцам. Ну как, хорош номер?

Села и хутора лежали в зелени садов сплошной россыпью. Степь. Небеса. Уют. Коровы. Тишина вечерней земли. Запах трав. Закатное солнце. Едва заметный парок от холодеющей воды. Стайки мелких птах скользят над курганами. Мальчишка-пастух кричит нарочито низким басом на стадо и коровы послушно бегут по вечернему лугу. Идиллия…

Глава 8

Тыл

Март – май 1919 года.

От Полог отряд пошел на Токмак. Там эскадрон и батарею погрузили в эшелон и повезли на Донбасс, на станцию Иловайскую. Шахтерские красные отряды дрались отчаянно. Весь Донецкий угольный бассейн – лабиринт шахт, заводов и маленьких станций, кипел, как котел с кашей. Каша эта была сильно заправлена кровью и присолена добровольцами. Под Иловайской Сурова ранило. Глупо, шальным осколком. Ротмистра погрузили на двуколку, он попрощался с эскадроном, с Ордынским и отбыл в тыл, не надеясь больше увидеть верных своих сослуживцев.

В Мариуполь раненых отправили по железной дороге. Однако верстах в десяти от города санитарный эшелон остановился. На паровозе кончился уголь. Дождались обоза второго разряда. Раненых погрузили на повозки и повлекли по разбитым весенним дорогам.

Степь парила. Вовсю припекало солнце. Крестьяне, отбывавшие гужевую повинность, злобно озирались на увечных офицеров. Подводы двигались черепашьим ходом. Солнце безжалостно жгло. На возах не было ни брезента, ни пружин, а несмазанные оси скрипели так, что выворачивали мозги наизнанку. До Мариуполя раненые жестоко страдали от зноя и жажды, всю дорогу не было ни капли воды.

Навстречу обозу, на фронт двигались мобилизованные части. Только треть пополнения была обута в сапоги. Из вооружения – одни винтовки. Ни пулеметов, ни гранат. Лица солдат под налетом меловой пыли посерели и казались бледными, изможденными, почти мертвыми. Сквозь обветшалую форму можно было разглядеть голые колени и локти. Гимнастерки выгорели, износились, а у многих их вообще не было, вместо этого новобранцы были одеты в домотканые рубахи и шерстяные фуфайки. Лица потные, серые, злые.

Суров слышал, что в Одессу уже пришли транспорты союзников с обмундированием. Но не заметил на пехоте даже признаков какой-либо британской или французской формы, а тем более снаряжения, зато на некоторых были стальные немецкие шлемы с шипами, оставшиеся от германских оккупационных войск. Солдаты медленно брели на север. От запыленных рядов веяло потом и обреченностью. Серые колонны ползли по дороге, под палящим солнцем, с винтовками и скатками через плечо. Суров смотрел на уходящие за горизонт батальоны и терзался этой картиной, сильнее, чем болью от ноющей раны.

Курилась в дымке степь. Наконец показались предместья. Суров увидел, как у самого полотна железной дороги на телеграфных столбах болтаются вытянутые человеческие фигуры. То были повешены пленные махновцы.

По обе стороны от насыпи виднелись окопы, где пластуны спали непробудным сном. Следом за траншеями тянулась новая линия укреплений, запутанная колючей проволокой. Впереди, в поле рыскала кавалерийская разведка. Казаки пропустили обоз, недолго поговорив о чем-то с сопровождающим офицером.

Наконец заехали в Мариуполь. Раненых сгрузили возле лазарета, а обоз пошел на Таганрог. Санитары принесли Сурова в палату. Просторно, сухо и светло. Роскошь! Чистое белье, настоящие пружинные кровати с белыми простынями и наволочками, внимательные доктора, заботливые сестры. Когда Суров после долгого степного перехода впервые напился простой воды, она показалась ему слаще, чем вино причастия. Настоящее блаженство помыться в ванной, одеться в чистое, освободиться от вшей, лечь на мягкой постели, и не бояться быть разбуженным оружейной пальбой. Словно в рай попал.

Проснулся он от шелеста за окном. Весна была ранней и дружной. Травы буйно пошли в рост. Рои на пасеках колотились и гудели в ульях. Приятно шумели тополя.

Палаты набились ранеными и больными. Велись неспешные беседы. Только Суров молча смотрел в окно. В горячке боев и походов есть время лишь на мысли о насущном. Теперь, в палате, возле окна, где на подоконнике стоял расписной кувшин с цветами, думалось вольнее. Свободного времени было с лихвой, и Николай все чаще возвращался мыслями к той девушке, большевичке Ольге, с которой судьба свела его в горах Кавказа.

Где она? Жива ли? Глупо было думать о том, чтобы найти человека, которого как щепку крутил ураган гражданской войны, где в черной воронке сгорали сотни тысяч жизней. Но забыть эту девушку он не мог. Перед Суровым, как сейчас светились ее черные глаза на бледном лице, капельки дождя на щеке, черный завиток волос, носик с горбинкой. Казалось, он отдал бы все на свете, только бы еще раз увидеть ее.

Из пациентов их эшелона в лазарете возникла своя компания. Кто-то притащил гитару. Николай начал развлекать публику песнями и романсами. Тут же крутились сестры милосердия. Порой весьма привлекательные.

В лазарете не было офицерского отделения. Лежали все вместе. Суров считал, что это правильно. Не было зависти. Конечно, в палатах группировались по степени интеллигентности. Казаки вместе, солдаты в одном углу, офицеры в другом. Но вечерами все сходились, пели, балагурили.

Глядя в окно, Сурова не покидало ощущение нереальности происходящего. Его поразило обилие в городе офицеров. На окраинах в окопах сидели жидкие цепи юнкеров, а по Мариуполю фланировали здоровые, розовощекие мужчины, в парадной форме, в надраенных сапогах со шпорами. Отовсюду лился малиновый звон, слышался женский смех, а если и звучали выстрелы, то лишь от пробок из-под шампанского.

При этом все местное офицерство постоянно принимало участие в каких-то аферах и сомнительных манипуляциях. Казаки энергично торговали награбленным. Интенданты и все, кто по службе имел хоть какое-то отношение к военному имуществу, наживали колоссальные капиталы. Сурову тут же предложили какое-то сомнительное дельце, он отказался. Но равновесия в душе не было. Ночами в ресторанах гудели кутежи. Город разрывали вспышки оргий и азартных игр. В этом угаре кружились все штабные вплоть до генералов. И все это – в тот самый момент, когда фронтовики стрелялись от безысходности, беженцы – в основном офицерские семьи – умирали от голода на полу железнодорожных станций и в парадных, не имея средств на пропитание. Всем было плевать.

Но однажды этот пир во время чумы вздрогнул. Ночью, в конце марта в палату привели раненого мальчика. Юнкер гвардейского полка сжимал в руках винтовку. Глаза его пылали в горячке, оружие забрать он не позволил. Вокруг мерещились враги.

- Но ведь не положено, молодой человек, - увещевал его старенький доктор.

- А как махновцы нагрянут? - болезненно озирался юнкер.

Раненые, изголодавшись по развлечениям, хохотали в голос. Ротмистру стало тошно. Он привстал с кровати и сказал:

- Юнкер, я офицер и приказываю вам немедленно подчиниться правилам лазарета.

Мальчик тут же вытянулся в струнку и передал винтовку доктору. Мальчишке сделали укол, и он затих. Доктор осторожно, как ядовитую змею, передал винтовку санитару.

Но юнкер как в воду глядел. Перед рассветом орудийная канонада стала отчетливей. К Мариуполю подходили махновцы.

В городе началась паника. Эвакуации, как таковой не было. Раненых бросили на произвол судьбы. В штабах набилось полно баб – жен, любовниц, содержанок. Позабыв о войсках, генералы старались первым делом вывезти своих пассий, вместе с трофейным добром. Поезда были забиты. Войска отходили по степи походным маршем. Из лазарета те, кто мог ходить, разбегались по одному. Знакомый гусар устроил Сурова в обоз Ингерманландского полка. Ночью, среди выстрелов, они отбыли в Таганрог, где находилась ставка Деникина.

***

27 марта 1919 года Махновская бригада заняла Мариуполь. К апрелю повстанцы постепенно пробились к берегу Азовского моря и стали отжимать белых на Таганрог.

Директива Ленина гласила: очистить от белых Донбасс, дать Советской республике уголь. На тот момент регулярной Красной армии поблизости не было. Командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко докладывал в Москву, что белых гонят в основном григорьевцы, махновцы, партизанские отряды Щорса и батька Боженки.

Сколько было сил у Махно? Сложно сказать. Пять тысяч, может десять, а может и двадцать. Начинался сев. Крестьянские командиры постоянно отпускали часть своих бойцов с позиций по домам, поработать в поле. Подсчетов анархисты не вели. Одни повстанцы уходили, другие занимали их место… Когда становилось жарко, батька бросал клич и все окрестные села в одно мгновение собирали полки.

О новой мобилизации думал начальник штаба Повстанческой армии Виктор Белаш, поездом прибыв из Гуляйполя в Мариуполь. Его сопровождал матрос Трофимов.

На вокзале шумела толпа. Повстанческий патруль обходил вагоны. Проверяли документы, искали провокаторов. Вдруг началась какая-то возня.

- Хлопцы, сюда! - кричал высокий детина в драгунской фуражке с оторванным козырьком. - Смотри, это ж немцы-колонисты из Розовки! Я их, тварей, всех поголовно знаю!

А ну-ка, Ригель, сознавайся, где сыновья? В карательном отряде, у Деникина? А помнишь, как гнались за мной? А помнишь, как ты и сыновья твои привели казаков и хату мою спалили?

Пожилой седоусый немец всхлипывал, как баба.

- Давай, скидай одёжу, видишь – люди голые! Живей поворачивайся! - кричал махновец.

Раздетых немцев погнали вдоль насыпи. Кололи штыками. Немцы спотыкались и падали.

Детина обернулся к товарищам:

- Чего с ними вошкаться? А ну-ка, хлопцы, давай их в штаб Духонина!

Немцы кинулись через насыпь, побежали от полотна в степь, но повстанцы нагнали и добили их.

Белаш с Трофимовым пошли искать здешний штаб. Улицы в городе полны партизанами, а про штаб никто ни сном, ни духом. Отовсюду частушки, смех, переборы гармошки. На углу махновцы потрошили какую-то лавку. Хозяин, у которого на животе не сходилась атласная жилетка, кричал, раздирая на голове волосья:

- Братики-сударики, та шо ж цэ такое деется? Ведь так по миру пойдём!

Махновцы дербанили хабар, иногда покрикивая:

- А ты как при царе живи! Богу молись да господам!

- Апосля в рай попадёшь!

- Богатство оно не от бога, а от лукавого, - заключил один, подняв к небу грязный, крючковатый палец.

Белаш и Трофимов прошли дальше. Штаб располагался в каком-то особняке. Под крышей развивался черный флаг с надписью: «Свобода или смерть!»

- О! - приветствовал их плотный мужчина средних лет. Длинные черные волосы свисали на плечи. Мужчина был одет во френч и кожаные галифе. Это был командир одного из повстанческих отрядов, молдаванин, батька Дерменджи. С хохлами он разговаривал по-украински, с русскими по-русски, с жуликами – на воровском жаргоне. Человек бывалый. Еще в 1905-м участвовал в восстании на броненосце «Потемкин». Потом бежал в Румынию, теперь вернулся на родину и встал под черные знамена анархии.

- Делись новостями, - Белаш пожал батьке руку.

- Рассыпаются лимончики по полю, убираются кадеты – дали волю!

Батька Дерменджи ухмыльнулся и позвал гостей за стол. Тут же появился чугунок с борщом и полдюжины бутылок австрийского рому.

Под окнами колготилась братва. Большинство в дорогих немецких шубах, каракулевых шапках, хромовых сапогах. Но были и победнее. Одни имели по два-три револьвера, а другие носили на телячьей веревке старую берданку или дробовое ружье.

Вдруг на улице заголосили. Батька Дерменджи выглянул в окно:

- Ну що там опять?

Ему ответили.

- Пийдемо, - сказал батька гостям, - Подывимся зараз на комэдию.

Виктор Белаш, матрос Трофимов и Дерменджи вышли из штаба. Оказалось, местные указали повстанцам на одного попа. При белых тот передал в контрразведку список на сорок человек, сочувствующих махновцам. Белые всех расстреляли. Партизаны, выяснив, что крестьяне говорят правду, отправились искать попа. Он где-то скрывался.

Дома его не оказалось, соседи сказали – в церкви. Правда, в храме на дверях висел замок. Махновцы прикладами расшибли дверь. По ходу сбивали иконы, разнесли шашкой распятье, завернули епитрахиль вместо портянки. Прибежал мальчонка, указал пальцем наверх. Гремя оружием, полезли хлопцы на колокольню. Стащили попа вниз.

- Ну пошел, жеребячья порода! - кричал один из махновцев. - Что, длинногривые, попили кровушки народной? Будя!

- Ишь, прикрыл пузо рясой! - второй повстанец поддал батюшке пинка.

- Братцы! Братцы! - клекотал перепуганный священник. - Я ж ничего не сделал! Клянусь духом святым! Братцы, помилуйте, братцы…

Его схватили за рясу и притащили к штабу. Здесь был устроен народный суд. Анархисты, следуя правилу не навязывать собственного мнения, не вмешивались, а только наблюдали, что решат люди. Занимая очередной город или село, анархисты в своих воззваниях сразу же объявляли отмену всякой власти и объясняли, что теперь все вопросы людям предстоит решать самостоятельно. Высшим органом принятия решения был Съезд Советов, а мелкие дела отдавались на обсуждение обществу.

- Ну, - кричали попу, - что теперь скажешь, проходимец? Пришла расплата! Прощайся с жизнью, моли своего бога!

- Братцы, братцы, - повторял поп. - Я не виноват, я ничего не сделал, братцы…

В дрожащих руках ходуном ходил крест, губы посинели от страха.

- Как ничего не сделал? - раздались голоса. - А не ты ли, выдал Ивана Сопаткина, Петра Шацкого, Серегу-кривого? Да мало ли! Разве не ты список в белую контрразведку отволок, черт патлатый? Или тебе твой донос представить?

Один из горожан достал добытый откуда-то лист. Белые в спешке оставили весь архив в городе. Поп рухнул на колени:

- Братцы, пощадите, Христом-богом заклинаю!

Священник ползал по грязи, хватал повстанцев за сапоги, наконец, уцепился за подол молодой анархистки из секции пропаганды и начал его целовать.

- Сестрица, заступись… Нет вины на мне… Спаси, сестрица…

- Я тебе что, адвокат? - холодно ответила анархистка. - Тебя народ судит, если невиновен – защищайся. Это ж люди, а не звери дикие.

Какой-то повстанец на коне въехал во двор и, сквозь толпу пробившись к попу, начал хлестать его плеткой, приговаривая:

- Не будешь больше обманывать народ! Не будешь, сука косматая!

- Хватит, товарищ, - сказал Белаш. - Издеваться не надо.

- Ну да, - загомонили вокруг. - А то они над нами мало издевались!

- Правильно товарищ говорит, - повысила голос анархистка. - Не старый режим! Личность следует уважать.

В этот момент другой махновец подошел к священнику и поднял его за шкирку с земли:

- Довольно ломаться! Вставай!

Поп, словно поняв, к чему идет дело, встал и затих. Взгляд его остекленел, губы шептали что-то едва различимое.

- Кто желает сказать слово в его защиту? - спросил Дерменджи.

Толпа, как онемела.

- Ну тогда кончайте водевиль, - махнул рукой батька.

- Погоди, - один из махновцев задрал на попе рясу. - Шикарная ткань, батька. В аккурат на знамя, а то наше истрепалось…

С доносчика сорвали черную рясу. В одном исподнем упал поп на колени и запричитал, выл и рычал как шелудивый пёс, так что было не разобрать, проклятия или последняя молитва.

Двое повстанцев встали позади попа, достали револьверы и несколько раз выстрелили ему в затылок. Поп хрюкнул, испустил последний вздох и преставился.

- На Таганрог! - крикнул Дерменджи.

- На фронт, на фронт! - заревела толпа. - Где гармонист? Подать его вперед!

С пляжа доносились выстрелы. На морском берегу расстреливали не успевших бежать из города офицеров и мальчишек-юнкеров. Врезала гармошка и выстрелы стали едва слышны.

Под ударами махновцев стал рушиться весь левый фланг деникинцев, а главное, было прервано снабжение Добровольческой армии портами побережья. В Одессе, Херсоне и Николаеве были григорьевцы. В Крыму хозяйничали матросы Дыбенко. Бердянск и Мариуполь на Азовском море занял Махно. У белых оставался только Новороссийск.

Ситуация на фронте обернулась в пользу красных.

Махно снова был у большевиков в фаворе. За взятие Мариуполя батька был отмечен советским командованием. Под черными знаменами анархии собралось более двадцати тысяч бойцов.

Комиссар Гонта прибыл из штаба Украинской красной армии инспектировать отряды анархистов. Он уже повидал немало повстанческих групп. Это были шайки Коляды, Ленты, Хохотова, Корчуна и батьки-Правды.

Батька-Правда был безногий инвалид. Он посадил Гонту к себе в тачанку и закричал ему в самое ухо:

- Не видпущу покуда досыта не напою!

И протянул комиссару четверть самогона. Гонта выпил одним махом стакан, и батька-Правда, расправив усы, облобызал его в обе щеки.

Проезжая по повстанческим полкам, Гонта видел, что бригада Махно не сильно отличается от остальных красных частей. Например, полк Красной украинской армии имени Тараса Шевченко, который Гонта видел в Полтаве, тоже напоминал шайку пьяных запорожцев. Батальоны состояли из темных крестьян. Командир полка товарищ Живодеров слабо разбирался в интересах пролетариата и совсем не ведал, что такое заводское производство. Говорил только, что фабрики производят мануфактуру, поэтому им требуется сырье. И все повторял: «Даешь коммуну!!!».

Человек грубый и политически безграмотный, простой хлебороб в кожаной куртке, бородатый и увешанный оружием, он смотрел на Гонту недоверчивым взглядом. Бойцы его бодрые и революционно настроенные, тем не менее, были очень настроены против евреев.

Докладывая Антонову-Овсеенко о ситуации в красных полках, Гонта говорил:

- Командный состав совершенно не умеет пользоваться артиллерией в бою. Люди не обучены. Материальная часть не в порядке… Когда я обратил внимание штаба на это явление, то один из командиров батареи заявил, что самое главное, дать пехоте моральную поддержку, звуковой эффект выстрела, а потому орудие может стрелять и без панорамы… Орудиями пользуются как пулеметами. Таскают их за собой, препятствуя сводить в правильные боевые единицы.

Теперь Гонта инспектировал махновцев. В Москве очень беспокоились на их счет. Что за личность Махно? Кто за ним идет? Ясно, что для Троцкого и Ленина Нестор Иванович был человеком из другой обоймы.

За зиму и весну 1919 года в вольном махновском районе прошло три съезда Советов. Таким образом здесь решались все насущные вопросы. При этом Гуляйпольский съезд был обставлен со всей серьезностью, и ничем не отличался от большевистского съезда в Москве. Лозунги, знамена, Марсельеза, представители от партии большевиков, от эсеров, от товарищей-матросов. Более двухсот делегатов.

Махно выступал на съезде, но, ввиду сложной обстановки на фронте, председателем быть отказался. Тогда батьку назначили почетным председателем, а вести съезд поручили Борису Веретельникову, путиловскому рабочему родом с Украины. Он не стал разводить реверансов.

- Недавно я проехался по России, - взял быка за рога Веретельников. - Надеялся увидеть у товарищей большевиков свободу личности и духовный простор, а нашел только разгул угнетения и тяжелой зависимости крестьян с рабочими от начальства!

Другие докладчики высказывались о коммунистах еще прямее. Председатель Военно-революционного совета сельский учитель Чернокнижный рубанул с плеча:

- Теперь, когда после жестокой, упорной борьбы белые и петлюровцы разбиты, и трудовой народ Украины может вздохнуть свободно, к нам является какое-то большевистское правительство и навязывает свою партийную диктатуру. Я хочу прямо спросить: на кой?!!!

Зал загомонил.

- Мы знаем, что среди большевиков есть много честных революционеров, - поднялся с места анархист из «Набата» Черняк. - Но мы уверены, что наши люди не стали бы класть свои жизни на фронте, если бы знали, что кучка проходимцев, захватив в свои руки власть, уже стремится по новой угнетать народ.

Постановления Съезда тут же пошли в печать. Брошюра, изданная в Гуляйполе, заканчивалась лозунгами: «Долой комиссародержавие и назначенцев!», «Долой чрезвычайки – современные охранки!», «Да здравствуют свободно-избранные рабоче-крестьянские Советы!»

Анархисты были правы. Большевики, почуяв упоение властью, повсеместно подменяли народную демократию Советов – ревкомами, где служили чисто партийные функционеры, которые проводили не линию пользы для народа, а внедряли практику ленинского правительства. По сути, уже никакой власти Советов не было – была диктатура одной партии.

После закрытия съезда, Гонта поехал из Гуляйполя на дальний хутор, в отряд Куриленко. Обошел с ним орудийный парк.

- Может быть, у тебя, комиссар, замечания имеются? - поинтересовался анархист.

- Нет, обойдусь без замечаний, - дипломатично ответил Гонта. - Ты же опытный полковой командир.

- Чем заниматься будешь? Агитировать?

- Поработаю, позабочусь о бойцах, чтоб они бодро жили. Отвечу на вопросы. Я вижу, у вас к нам много вопросов накопилось.

- Вот это правильные слова, товарищ комиссар. Много вопросов у народа к большевикам накопилось.

Гонта хотел уже идти к бойцам, которые гуртовались возле хаты, но Куриленко его остановил.

- До бойцов еще сходить успеешь. Будет время. А вон видишь вдалеке село?

- Ну, - сказал Гонта

- Как думаешь, сколько верст до того села будет?

- А черт его знает. Пожалуй, верст пять-шесть.

- Ух ты! Верный у тебя глаз, комиссар! В бинокль на село хочешь посмотреть?

Гонта взял у Курыленки бинокль и настроил видимость.

- Казаков видишь? - спросил махновец.

- Вижу.

- И я вижу, а теперь посмотрим, какой ты нутром, комиссар. Седай на вороного, поедем молочка попьем.

Куриленко стегнул своего коня. Гонта поскакал следом. Они подъехали к ближайшей хате. Вдали маячил казачий разъезд. Махновец попросили у бабы молока. Белые струйки побежали по бритому подбородку.

Внезапно один из казаков повернул коня и подскакал к ним:

- Вы хто такие? Какой части?

Махновец оторвался от кувшина, вытер лицо обшлагом:

- А ты сам кто такой, чтобы мне вопросы задавать?

- Донец! - подбоченился конный в седле.

- Вижу, что не терец, - усмехнулся Куриленко. - Много вас тут?

- Та ни, - казак похлопывал ногайкой по голенищу.

- Сотня где стоит? - продолжал расспросы махновец.

- На хуторе.

- А кто командир?

- Подъесаул Заблудный.

- Ну, так я и думал, - махновец отдал бабе пустой кувшин. - Давай-ка, друг ситный, поворачивай отсюда, скачи на хутор и доложи своему командиру, что приезжал в гости красный полковой командир Куриленко. И велел вам гнать отсюда к чертовой матери, пока он не рассердился! Понял, шо я тебе говорю?

Куриленко достал маузер. Казак побелел лицом, повернул коня и помчался прочь.

Махновец убрал маузер и рассмеялся:

- А ты ничего, комиссар! Форс умеешь держать. Ну, поехали, теперь можно и с хлопцами погутарить.

***

С повозкой ингерманландских гусар Суров прибыл Таганрог. Город казался спокойным.

Вся Греческая улица была отведена под Ставку Вооруженных сил юга России. На этой же улице жили многие офицеры Добровольческой армии и Войска Донского.

Штаб Деникина размещался в здании, где недавно находилась резиденция германских оккупационных войск. Возле особняка была запрещена всякая езда. На перекрестках стояли часовые. На тротуар возле штаба не пропускали даже прохожих. По сторонам парадного подъезда лицом друг к другу на ковриках, в орденах и погонах, стояли два офицера с шашками наголо. Выглядело все очень эффектно.

Таганрог примерял образ столицы. На Петровской открылось кабаре. Воронцовский бульвар над морем наполнился дамами и офицерами. Гудела ночная жизнь. Гусары затащили Сурова в ресторан.

Гусарский поручик представил ротмистра молодой особе. Особу звали Дина Башкирцева.

- Говорят, этот ужасный Махно займет город? - барышня игриво колыхала веером.

- Это уж как получится, - уклончиво ответил Суров.

- Но генерал Деникин дал слово, что ни при каких условиях не сдаст Таганрог! Скажите?!

Суров пожал плечами.

- Мне сейчас никак нельзя уезжать из города, я только начала учиться рисованию, - щебетала барышня. - У меня не закончен пейзаж. Ах, эта война так утомляет. Я чувствую себя абсолютно разбитой, вялой, неспособной работать. Нужно было отправиться в Ниццу, и провести там все лето, пока этот ужас не закончится. Как вы считаете?

- Ницца не идет ни в какое сравнение с Бердянском, - ответил Суров. - За это могу поручиться.

- Одним словом, я страдаю, - продолжала Башкирцева. - Ведь живут только однажды. А провести лето вот так, это значит потерять полжизни. Вы согласны?

- Еще бы…

- Как вам мое платье? Я сегодня надела его в первый раз. Моя маман говорит, вкус настоящего аристократа никогда не удовлетворится лишь хорошо сшитыми вещами. Нет, наряд должен быть до известной степени небрежен. Но между благородной небрежностью аристократа и расхлябанностью низов большая разница. Вы со мной согласны?

- До некоторой степени…

- Сейчас только и говорят о равенстве. Но о каком равенстве может идти речь? Никогда мне не понравится человек, стоящий ниже меня по положению. Человек бедный кажется мне жалким. Он имеет вид какой-то пешки. Тогда как человек богатый и независимый – полон гордого покоя.

- Вы знаете, - Суров поднялся. - Мне нужно вовремя вернуться в лазарет. Так что, прошу меня извинить, но я должен откланяться.

Когда Суров ушел, барышня повернулась к гусарскому поручику:

- Ваш приятель непроходимый нахал.

Поручик улыбнулся и увлек ее на тур вальса. Через мгновение она все забыла.

Наутро город наполнился дурными слухами. По улицам катили обозы. Таганрог готовился к эвакуации. Паника охватила ставку Деникина. Из лазарета начали вывозить раненых. Ротмистр с гусаром попали на санитарный пароход. Судно шло по Азовскому морю, через Керченский пролив, в Крым.

Пароход долго не мог отчалить, и все пассажиры боялись, что махновцы могут захватить их в порту. Но вот отшвартовались. Кольцо залива блеснуло в искристо-зеленом свете. Люди толпились на палубе. Чистый небосвод распахнулся над головами. Гул колокола плыл над волнами. Лучи солнца смеялись над морем, пароходом и глупым пассажирами.

Вот скрылся берег за кормой. Неожиданно ветер стал крепчать. Небо потемнело. Море вздыбилось пенными валами. Брызги разбивались о бушприт и разлетались по палубе. Машина еле справлялась. Мачтовые огни освещали высокий нос, мотавшийся из стороны в сторону. Сама по себе звонила рында. Гусарский поручик с выпученными глазами полез на спардек и лег грудью на борт, его рвало. Он изрыгал в черную воду, стонал и крыл море, небо и землю трехэтажным матом.

Люди поспешили с палубы в трюм. Там было темно, и от борта к борту переливалась вода под нарами, где впритык лежали раненые. Некоторые сидели на мокрых досках. Их швыряло из угла в угол. Они хватались за ребра шпангоутов, разбивали в кровь руки, глохли от пушечных ударов волн в борта, и стенали от жестоких приступов морской болезни.

Многие осознавали, что ветхий пароход идет с порожним трюмом, где балласта, только кучка увечных да сестры с докторами. Поэтому корабль так жестоко кренит, и он может в любую минуту лечь на борт и больше не подняться. Крен достигал сорока градусов. Но также все осознавали, что на суше их ждет верная смерть.

Почти сутки продолжалась болтанка. На следующее утро ветер стих. По выходе из Керченского пролива Суров увидел мачты затонувшего судна. Это был один из кораблей Черноморского флота. В прошлом году, по условиям Брестского мира все военные суда должны были отойти Германии, но Ленин прислал секретную шифровку и большую часть кораблей моряки затопили.

Раненых выгрузили в Феодосии и поместили в полупустой дом. Что творилось в Крыму, толком никто не знал. От Перекопа подходили матросы. Феодосия была оккупирована союзниками.

Лазарет получил от французов немного кофе. Хотели сварить, но мельницы в палате не было. Суров взял свой кофе и пошел в соседнее задние. Там располагалась контрразведка. У дежурного офицера Суров узнал, что в Коктебеле недавно высадился десант под командой Слащева и они вытеснили красных к Симферополю. Деникин пожаловал за это Слащева генеральским званием.

Суров смолол кофе и поделился с офицером. Забурлила черной пеной турка. Манящий запах распространился по зданию. Вдруг, из ближайшей двери выглянул штабс-капитан Етупский:

- Ба! Кого я вижу? Ротмистр Суров.

- Не думал штабс-капитан, что вы служите в контрразведке.

- Приходится, дорогой мой, приходится. У нас совсем нет кадров. Несколько жандармских офицеров, я и еще пара армейских.

- Завидная карьера.

- Зря иронизируете, - нахмурился Етупский. - Вы идете вечером в собор?

- По какому случаю?

- Сюда привезли тела убитых офицеров конной гвардии…

- Кого? - спросил Суров.

- Оболенский, Тучков, Козловский...Они все погибли. Атака была очень успешной, но…

- Какая же к черту успешная атака, если убиты все лучшие офицеры? - озлился Суров.

Етупский запнулся.

- Очевидно, это была одна из первых атак, - пробормотал он.

- Понятно, - Сурова помрачнел еще больше, - солдаты перетрусили и попридержали коней, а офицеры выскочили вперед на пулеметы…

- Возможно, - проблеял Етупский.

- Я приду в собор, - сказал Суров и вышел.

Но на панихиду он не попал. Вечером в лазарет явился штабс-капитан Етупский с парой солдат. Громыхали приклады по паркетному полу.

- Господа! - голос Етупского звенел церковной медью. - По приказу генерала Слащева я вынужден мобилизовать всех выздоравливающих. Красные наступают. Нам необходимо выбросить их из Крыма.

****