Coldeugeo

COLDEUGEO. Beyond Limits. За пределами судьбы. Том I

Титульный лист

БОРЗЫХ Д. Ю.

COLDEUGEO

Beyond Limits

За пределами судьбы

Том I

Глава 1. Обычное утро перед концом света

В Астерионе утро никогда не наступало бесшумно.

Сначала просыпались башенные часы — не все сразу, а по очереди, словно город проверял, на месте ли ещё каждая из его частей. Затем начинали звенеть медные колокольчики на крышах: их подвешивали много лет назад, чтобы предупреждать жителей о сильном ветре с восточных высот. После колокольчиков приходила очередь торговцев. Они открывали ставни, выкатывали тележки, спорили из-за места у фонтана и неизменно обвиняли друг друга в том, что кто-то занял лучший угол раньше рассвета.

И только потом просыпалось солнце.

Оно поднималось из-за гор медленно, окрашивая черепичные крыши в золотистый цвет. Свет скользил по высоким шпилям, цеплялся за стеклянные купола обсерватории и добирался до узких улиц нижнего города, где пахло свежим хлебом, мокрым камнем и дымом первых печей.

Астерион любил считать себя городом, которому ничего не угрожает.

Его стены были построены на уступах огромной скалы. С востока город защищали горы, с запада — глубокая долина, а над центральной площадью возвышалась старая обсерватория, чьи линзы, по легенде, могли видеть не только далёкие звёзды, но и то, что скрывалось за пределами мира. Большинство жителей считали эту историю красивой выдумкой. Некоторые — полезной приманкой для приезжих. И лишь немногие знали, что под обсерваторией действительно существовали помещения, которых не было ни на одном плане.

В то утро никто не собирался думать о древних помещениях.

По крайней мере, почти никто.

Аля стояла у открытого окна и пыталась закрепить непослушную прядь длинных белых волос. Ветер снова подхватил её, бросил на лицо и с таким видом потянул в сторону, будто был лично обижен на попытку привести причёску в порядок.

— Если ты ещё раз это сделаешь, я объявлю тебе войну, — пробормотала Аля ветру.

Ветер ответил порывом.

На столе остывал чай. Рядом лежала небольшая книга в светлой обложке, раскрытая на странице, которую Аля перечитывала уже третий день. Это был сборник старых городских преданий. Она взяла его в библиотеке почти случайно, привлечённая рисунком на обложке: четыре звезды, соединённые тонкими линиями вокруг пустого круга.

Текст внутри оказался куда менее занимательным, чем обещала обложка. Большинство легенд рассказывали о давно забытых королях, путешественниках и существах, которые якобы жили в облаках. Но одна история не отпускала её.

«Когда Завеса истончится, четыре пути пересекутся. Память узнает утраченное. Воля выдержит невозможное. Отражение увидит несделанный выбор. Надежда даст имя тому, что ещё не родилось».

Аля не понимала, почему запомнила эти слова. В них не было ничего особенно красивого. И всё же каждый раз, когда она закрывала книгу, ей казалось, будто фраза продолжает звучать где-то на краю сознания.

Она захлопнула обложку.

— Хватит. Сегодня обычный день.

Снизу донёсся голос Юки:

— Если ты разговариваешь с ветром, то хотя бы спроси у него, будет ли дождь!

Аля выглянула наружу. На мостовой, задрав голову, стояла Юки. Её длинные чёрные волосы были собраны лентой, но несколько прядей уже выбились и обрамляли лицо. Фиолетовые глаза весело блеснули.

— Будет! — крикнула Аля.

— Отлично! Значит, ты наконец-то научилась предсказывать погоду!

— Я просто посмотрела на облака!

— Не разрушай легенду!

Юки исчезла под аркой дома и через минуту уже поднялась по лестнице. Она вошла без стука, как делала всегда, и поставила на стол два свёртка с завтраком.

— Я принесла булочки. Одну можешь считать платой за то, что я пришла за тобой, вторую — платой за то, что ты опять забыла поесть.

— Я не забыла.

— Чай не считается едой.

— Там есть мёд.

— Мёд тоже не считается едой, если его просто размешать в горячей воде.

Аля рассмеялась. С Юки было легко спорить: та могла превратить даже самое незначительное замечание в маленькое представление. Но за её шутками скрывалась внимательность, которую не сразу замечали. Юки помнила, кто что любит, замечала перемены в настроении и умела понять, когда лучше промолчать.

— Ты опять читала эту книгу? — спросила она, увидев сборник.

— Немного.

— «Немного» — это когда ты читаешь одну страницу. А когда сидишь над ней три дня, это уже подозрительно.

Юки взяла книгу и пробежала глазами знакомую строку.

— Четыре пути, пустой круг… Похоже на загадку, которую придумал человек, которому нечем было заняться.

— Возможно.

— Или на предупреждение.

Аля посмотрела на неё.

— Ты ведь тоже это почувствовала?

Юки на мгновение перестала улыбаться. Она перевернула страницу, хотя знала, что дальше шли обычные легенды.

— Не знаю, — ответила она наконец. — Последние несколько ночей мне снится одно и то же место. Там огромное зеркало. Я стою перед ним, а отражение… не повторяет мои движения.

— И что оно делает?

— Смотрит на меня так, словно ждёт, когда я наконец задам правильный вопрос.

Юки вернула книгу на стол и тут же снова улыбнулась.

— Но это, конечно, просто сон. А теперь пошли. Если мы опоздаем на рынок, нам достанутся только булочки с маком, а ты знаешь, что я думаю о маке.

— Ты говорила, что он вкусный.

— Я говорила это из вежливости.

Они вышли на улицу.

Астерион уже жил полной жизнью. На площади торговец фруктами громко спорил с владельцем лавки специй. Двое детей пытались поймать бумажного змея, зацепившегося за фонарь. Старик в синем жилете кормил голубей и ругался на каждого, кто проходил слишком близко. Над всем этим возвышалась обсерватория, и её купол казался прозрачным в утреннем свете.

— Смотри, — сказала Юки.

На ступенях у фонтана стоял незнакомый мужчина в форме городской стражи. Он разговаривал с торговцем и держал в руках небольшую металлическую пластину. На ней был выгравирован знак: круг, пересечённый четырьмя линиями.

— Это новый символ стражи? — спросила Аля.

— Нет. Старый. Его убрали лет двадцать назад.

— Откуда ты знаешь?

— Я однажды помогала в архиве. Там были документы о прежнем устройстве города.

Юки произнесла это буднично, но Аля заметила, что она задержала взгляд на пластине чуть дольше обычного.

— Пойдём, — сказала Юки. — Не люблю, когда люди смотрят на нас так, будто мы уже что-то натворили.

Они направились к рынку. На перекрёстке им пришлось остановиться: по мостовой проходила группа стражников. Впереди шёл высокий молодой капитан с тёмно-рыжими волосами. Его броня была безупречно начищена, а на плечах лежал короткий плащ цвета тёмного вина.

Он окинул площадь внимательным взглядом и остановился возле фонтана.

— Сегодня после полудня закройте северный проход, — приказал он одному из стражников. — И выставьте дополнительный патруль у старой лестницы.

— Есть сведения об угрозе, капитан Варен?

— Пока нет. Именно поэтому я не собираюсь ждать, пока они появятся.

Юки наклонилась к Але:

— Каэль Варен. Говорят, он способен объявить тревогу из-за подозрительно тихого голубя.

— Может быть, он просто осторожный.

— Осторожность — полезная вещь. Но если осторожный человек начинает подозревать даже голубей, ему стоит иногда отдыхать.

Капитан внезапно повернул голову. Его взгляд остановился на Юки.

— Что-то хотели сказать?

— Только то, что голуби сегодня выглядят особенно подозрительно, капитан.

Стражник рядом с ним едва заметно улыбнулся. Каэль не изменился в лице.

— Тогда не подходите к ним слишком близко.

Он продолжил путь.

— Видишь? — шепнула Юки. — Ни капли чувства юмора.

— Ты сама к нему пристала.

— Я проверяла городскую оборону.

Они добрались до рынка и провели там почти час. Аля выбирала фрукты, Юки торговалась за ленты, а потом обе задержались у маленького прилавка с украшениями. Там продавали подвески из цветного стекла, и одна из них привлекла внимание Али: прозрачный круг с тонкой голубой звездой внутри.

— Красиво, — сказала она.

— Тебе подходит, — отозвалась Юки.

— Почему?

— Не знаю. Просто подходит.

Аля уже потянулась за кошельком, когда стеклянная звезда внутри подвески на мгновение потемнела.

Совсем ненадолго.

Но Аля увидела это.

Она подняла украшение к свету. Звезда снова стала голубой.

— Что-то не так? — спросила торговка.

— Нет. Наверное, показалось.

Она купила подвеску и надела её на шею.

В этот момент над городом ударили часы.

Один раз.

Звук был глухим, словно колокол находился не на башне, а глубоко под землёй.

Затем второй удар.

Третий.

Астерион замер. Торговцы перестали говорить, дети остановились посреди площади. Даже голуби подняли головы.

Юки медленно повернулась к обсерватории.

— Часы не должны бить в это время.

Четвёртый удар прозвучал тише остальных.

И после него на несколько секунд исчезли все звуки.

Не стало слышно ветра, шагов, голосов, шелеста ткани. Мир не замер — люди продолжали двигаться, листья продолжали колыхаться, — но звук словно кто-то вырезал из самой реальности.

Аля почувствовала холод на коже.

В стекле витрины напротив она увидела своё отражение. Оно стояло неподвижно, хотя сама Аля невольно отступила на шаг.

Она моргнула.

Отражение повторило движение.

— Аля? — позвала Юки.

— Ты видела?

— Что?

Аля указала на витрину, но там уже отражались только две девушки и улица за их спинами.

— Ничего. Забудь.

Юки не стала настаивать. Она лишь взяла подругу за руку.

Звуки вернулись разом. Город словно выдохнул. Люди заговорили громче, кто-то рассмеялся от неловкости, а торговцы принялись уверять друг друга, что ничего необычного не произошло.

Но на вершине обсерватории, за закрытым стеклянным куполом, вспыхнул свет.

Внутри старого здания проснулся механизм, который не запускали больше ста лет.

К полудню небо затянуло облаками.

Аля и Юки возвращались домой через верхнюю улицу, когда заметили толпу у северной лестницы. Несколько стражников окружили участок мостовой, а капитан Каэль Варен отдавал распоряжения. На камнях виднелась тонкая чёрная линия — будто кто-то провёл по ним раскалённым лезвием.

— Не приближайтесь, — приказал Каэль собравшимся. — Всем жителям пройти на соседнюю улицу.

— Что случилось? — спросила Аля у женщины, стоявшей рядом.

— Не знаю. Говорят, камень треснул сам по себе. А один стражник клянётся, что из трещины доносился голос.

Юки нахмурилась.

— Какой голос?

Женщина пожала плечами.

— Будто кто-то звал его по имени.

Каэль заметил девушек и направился к ним.

— Вы живёте неподалёку?

— Да, — ответила Аля.

— Тогда возвращайтесь домой и не выходите до особого распоряжения.

— Но что происходит? — спросила Юки.

— Пока неизвестно.

— А если мы можем помочь?

— Тогда вы поможете, оставшись в стороне.

Юки уже открыла рот, но Аля осторожно коснулась её локтя.

— Мы поняли, капитан.

Каэль задержал на них взгляд, словно хотел добавить что-то ещё, но передумал.

Они отошли от оцепления.

— Он что-то скрывает, — сказала Юки.

— Возможно, он сам пока ничего не знает.

— Это ещё хуже.

Впереди, у стены старого дома, стоял молодой человек в тёмном плаще. Чёрные волосы падали ему на лоб, а рука лежала на рукояти меча. Он смотрел не на трещину, а на небо над ней.

Его лицо было спокойным, почти бесстрастным. Но в этой неподвижности чувствовалось напряжение человека, который слишком долго ждал именно такого события.

Аля невольно замедлила шаг.

Незнакомец повернул голову.

Их взгляды встретились.

На одно мгновение шум улицы отступил. Аля не знала этого человека, но почему-то почувствовала, будто уже видела его — не во сне и не наяву, а в воспоминании, которое никогда не принадлежало ей.

Юки тоже заметила его.

— Знакомый? — тихо спросила она.

— Нет.

Незнакомец отвёл взгляд и направился к северной лестнице.

— Эй! — окликнула его Юки. — Там закрытая зона!

Он не остановился.

Стражник преградил ему путь, но молодой человек показал небольшой знак. Каэль, увидев его издалека, резко изменился в лице.

Он поднял руку, останавливая стражника.

Незнакомец прошёл за оцепление.

— Кто это? — спросила Аля.

— Не знаю, — ответила Юки. — Но капитан его узнал.

С северной лестницы донёсся короткий металлический звук.

Затем — вспышка.

Небо над Астерионом на миг стало белым.

Незнакомца звали Харуто.

Он стоял перед трещиной и смотрел, как чёрная линия медленно расширяется в камне. Внутри неё не было ни огня, ни дыма. Только глубокая темнота, в которой мерцали крошечные точки света.

Звёзды.

Харуто знал: это не отражения неба.

— Она открывается раньше, чем должна, — произнёс он.

Каэль подошёл ближе.

— Ты говорил, что у нас есть ещё несколько дней.

— Я ошибся.

— Ты слишком часто ошибаешься для человека, который приходит с предупреждениями.

Харуто не ответил. Он вынул меч из ножен. На тёмной поверхности клинка пробежала тонкая серебристая линия.

— Отведите людей подальше.

— Сначала объясни, что это.

— Граница.

— Граница чего?

Харуто посмотрел в трещину.

— Между тем, что существует, и тем, что не должно было сюда попасть.

Изнутри донёсся шёпот. Он звучал так, словно сразу несколько голосов произносили одно и то же слово на разных языках.

Харуто узнал его.

— Нет, — прошептал он. — Только не сейчас.

Трещина раскрылась шире.

На мгновение в её глубине возник силуэт человека с длинными светлыми волосами и голубыми глазами. Затем изображение исчезло.

Харуто резко повернулся к площади.

Он увидел Али.

И понял, что ошибся не только во времени.

Он ошибся в том, кого именно искал.

Вечером Астерион закрыл ворота.

Городские колокола больше не звонили. На улицах горели дополнительные фонари, стража патрулировала мосты, а у северной лестницы выставили двойное оцепление. Официально объявили, что произошёл опасный сдвиг горной породы. Никто не поверил, но никто и не задавал вопросов слишком громко.

Аля сидела у окна. Подвеска с голубой звездой лежала на ладони. С тех пор как она вернулась домой, стекло едва заметно светилось.

Юки ходила по комнате из угла в угол.

— Я нашла старую запись, — сказала она. — В городском архиве. Сто лет назад часы обсерватории тоже ударили четыре раза без механического запуска.

— И что произошло потом?

— Запись обрывается. Следующая страница вырвана.

— Кто её вырвал?

— Вот это я и собираюсь выяснить.

Аля подняла голову.

— Юки, ты ведь не думаешь, что всё это связано с нами?

Юки остановилась.

— Я думаю, что сегодня слишком много странных вещей произошло рядом с нами, чтобы считать их совпадением.

В дверь постучали.

Обе замерли.

Второй стук прозвучал настойчивее.

Юки подошла к двери и посмотрела в щель.

На пороге стоял Харуто.

— Нам нужно поговорить, — сказал он.

— Сейчас? — Юки скрестила руки. — Уже поздно.

— Именно поэтому.

Аля подошла ближе.

— Что случилось?

Харуто посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

— То, что произошло сегодня на северной лестнице, было только началом. В ближайшие дни Астерион перестанет быть безопасным местом.

— Почему? — спросила Аля.

— Потому что граница между мирами повреждена.

Юки прищурилась.

— Ты говоришь так, будто знаешь, кто её повредил.

— Знаю.

— Тогда назови его.

Харуто помолчал.

— Человека, который считает, что свобода — это ошибка.

В комнате стало тихо.

Аля сжала подвеску. Голубая звезда вспыхнула, и по стене пробежала тонкая линия света. На мгновение в ней проявился знак из четырёх соединённых звёзд.

Харуто увидел его и побледнел.

— Значит, это правда, — произнёс он.

— Что правда? — спросила Аля.

Но Харуто уже смотрел не на неё, а на светящийся знак.

— Пророчество началось.

За окном, далеко над обсерваторией, облака разошлись. Между звёздами появилась тонкая чёрная линия — такая же, как трещина на северной лестнице.

Она медленно раскрывалась.

А в месте, которого не было ни на одной карте Эйтерии, кто-то наблюдал за городом через поверхность неподвижного зеркала.

— Первая душа найдена, — произнёс незнакомый голос.

Другая фигура, стоявшая в темноте, спросила:

— А остальные?

— Они сами придут.

Зеркало потемнело.

И обычное утро Астериона стало последним утром, когда жители могли верить, что их мир принадлежит только им.

Глава 2. Незнакомец под дождём

Харуто не переступил порог.

Он стоял на лестничной площадке, и свет лампы из комнаты резал его лицо пополам: одна половина оставалась в тени, другая казалась старше своих лет. Плащ на плечах потемнел, хотя дождя ещё не было. Аля заметила это и не сразу поняла, что её тревожит. Потом поняла: ткань покрывал тонкий иней, и он таял, едва добравшись до тепла.

— Можно войти? — спросил он.

— Обычно с этого начинают, — заметила Юки. — А не со слов «пророчество началось».

— Я не умею начинать иначе.

— Заметно.

Но она отступила от двери.

Харуто вошёл и не стал оглядываться по сторонам. Так поступают люди, которые привыкли запоминать комнаты с первого взгляда и не хотят, чтобы это замечали. Сначала он проверил окно, потом дверь. Потом взгляд остановился на книге в светлой обложке, раскрытой на странице с четырьмя звёздами. Он задержался на ней на секунду дольше, чем следовало.

Аля села на край стула. Подвеску она так и не выпустила из руки. Голубой огонь внутри стекла стал ровнее и спокойнее, словно дыхание уснувшего человека.

— Ты сказал, что граница повреждена, — начала она. — Какая граница?

— Завеса.

— Это слово есть в старых книгах, — вмешалась Юки. — «Завеса между мирами». Его упоминают раз на десять страниц, и всегда как красивую метафору.

— Это не метафора.

— Докажи.

Харуто посмотрел на неё внимательно, как смотрят на собеседника, который не собирается верить на слово и не станет делать вид, что поверил.

— Подойдите к окну.

Юки подошла первой, Аля — следом. За стеклом лежал Астерион: огни фонарей, чёрные силуэты башен, тонкая нить факелов вдоль северной стены. Над обсерваторией небо казалось ниже обычного, словно кто-то подтянул его ближе к городу.

— Смотрите не на улицу, — сказал Харуто. — На стекло.

В тёмном окне отражались комната, лампа, две девушки и он сам, остановившийся у них за плечами.

Юки вдруг замерла.

— Что? — спросила Аля.

— Он стоит не так, — медленно ответила Юки.

— Как?

— В отражении… — Она не отрывала взгляда от стекла. — Его рука на мече. Клинок вынут наполовину. И рукав… весь рукав в крови.

Аля посмотрела в окно. Она видела Харуто, стоящего со сложенными руками. Рукава у него были чистые.

Харуто не шелохнулся.

— Ты видишь не то, что есть, — сказал он. — Ты видишь то, что может случиться.

— Я не просила видеть.

— Этого никто не просит.

Юки отвернулась от окна. Пальцы у неё дрожали, и она спрятала их, сцепив руки на локтях. Аля знала эту привычку: так Юки держалась, когда боялась и не желала этого показывать.

— Значит, сны про зеркало — это тоже оно, — сказала Юки тихо. Голос её был ровным, но слишком ровным. — Я надеялась, что это просто сны.

— Я не уверен, что это не просто сны. Я не говорю то, в чём не уверен.

— Удобная позиция.

— Нет, — ответил Харуто. — Неудобная.

Повисла пауза. Откуда-то снизу донёсся стук колёс по мостовой: одинокая повозка спешила домой, пока не закрыли последний мост.

— Почему ты пришёл к нам? — спросила Аля. — Не в обсерваторию, не к страже. К нам.

— К страже я уже приходил. Дважды. Капитан Варен слушает, но не верит. Это его право.

— А мы?

Харуто помедлил. Всего мгновение, но Юки поймала его — она всегда ловила такие мгновения.

— Сегодня на лестнице я увидел вещь, которой не ожидал увидеть. А потом ещё раз — у тебя на стене.

— Знак, — сказала Аля.

— Да.

— Это не вся правда, — заметила Юки.

— Не вся.

— И когда будет вся?

— Когда я буду уверен.

Аля поднялась со стула.

Она не собиралась этого делать. Ноги сами выпрямились, и вместе с ними выпрямилось что-то внутри — то, что до сих пор тихо ждало в стороне.

— Я не вещь, которую нужно беречь, пока ты не решишь, что мне можно знать, — сказала она. Голос прозвучал мягче, чем ей хотелось, но Харуто услышал каждое слово. — Если это касается меня, я хочу слышать это от тебя, а не догадываться по твоему лицу.

— Я не считаю тебя вещью.

— Тогда не веди себя так.

Он смотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.

— Справедливо.

— Это всё?

— Пока да. Я скажу, когда пойму сам. Обещаю не тянуть дольше, чем придётся.

Юки хмыкнула:

— Две минуты назад ты был уверен, что нельзя ничего говорить. Прогресс.

— Не стоит принимать это за слабость.

— Я принимаю это за здравый смысл. Он тебе идёт.

Харуто чуть заметно приподнял уголок рта, и Аля поняла, что он не привык улыбаться — для этого движения у него словно не хватало практики.

Затем лицо его вновь стало серьёзным.

— Разлом на северной лестнице расширяется. Капитан Варен выставил людей, но они не понимают, что там. Я иду туда.

— Мы с тобой, — сказала Юки.

— Нет.

— Это не просьба.

— Юки…

— Харуто, — Аля подняла подвеску, и голубая звезда мягко отозвалась на её движение. — Знак загорелся у меня на стене. Если это связано со мной, я хочу быть там. Не потом, не из пересказа.

— Это опасно.

— Мы заметили.

Он понял, что спорить бесполезно. Это было видно по тому, как опустились его плечи — не от поражения, а от усталости человека, который давно привык проигрывать подобные споры.

— Тогда слушайте внимательно. Держитесь за моей спиной. Что бы вы ни услышали, не отвечайте.

— Кому не отвечать? — спросила Аля.

— Вы поймёте.

Когда они вышли из дома, упали первые капли.

Одна коснулась тыльной стороны ладони Али. Она посмотрела на неё и улыбнулась, не удержавшись.

— Я же говорила.

— Теперь ты невыносима, — отозвалась Юки. — Ты будешь напоминать мне об этом неделю.

— Минимум.

Дождь усилился быстро, словно небо только и ждало разрешения. Он стучал по черепице, сбегал по желобам, превращал мостовую в тёмное зеркало, в котором дрожали огни фонарей. Харуто шёл впереди и не оборачивался. Плащ его намок, но иней на плечах не таял.

Улицы были почти пусты. В окнах мелькали лица и пропадали за занавесками. На углу старик в синем жилете, тот самый, что утром ругал голубей, торопливо запирал ставни. Увидев их, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал и просто перекрестил воздух сухой ладонью.

Чем ближе они подходили к северной лестнице, тем страннее вёл себя дождь.

Сперва Аля решила, что ей показалось. Потом заметила, что капли у самого края оцепления замедляются. Они не останавливались, нет, — но падали тяжело, лениво, как в густом сиропе. А те, что оказывались рядом с чёрной трещиной, на несколько мгновений повисали в воздухе стеклянными бусинами и лишь потом срывались вниз.

— Ты тоже видишь? — шёпотом спросила она.

— Вижу, — так же тихо ответила Юки. — Мне это не нравится.

— Мне тоже.

У северной лестницы горели жаровни. Огонь шипел под дождём, но не гас. Стражники стояли полукругом, щиты придвинуты друг к другу, копья направлены к земле. У многих уши были забиты воском: Аля увидела это по аккуратным желтоватым комочкам, мелькавшим под шлемами. Каэль Варен стоял в центре, и по осанке его невозможно было понять, что он не спал уже сутки.

Трещина стала шире. Утром это была линия, тонкая, как порез ножом. Теперь это был провал с неровными краями в человеческий рост, и в нём, как в чёрной воде, плавали далёкие огоньки.

Харуто подошёл к капитану.

— Ты привёл гражданских, — сказал Каэль, не поворачивая головы.

— Они пришли сами.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Для меня одно, — Каэль наконец взглянул на Алю и Юки. Взгляд задержался на подвеске. — Я просил вас оставаться дома.

— Вы просили не мешать, — спокойно возразила Юки. — Мы не мешаем. Мы стоим.

— Под дождём. Рядом с разломом.

— Вы тоже.

Один из стражников хрипло сдавленно хихикнул и тут же замолчал. Каэль чуть заметно прикрыл глаза, будто считал до десяти.

— Харуто. Что у нас?

— Пока ничего. Скоро будет.

— Мне нужно больше, чем «скоро будет».

— Людям нужно заткнуть уши полностью, а не наполовину. И отойти от края на пять шагов.

— Они уже стоят на пяти.

— Тогда на десять.

Каэль помедлил, но кивнул, и по цепи пошла команда. Один из стражников — совсем молодой, почти мальчик — не двинулся.

Он смотрел в трещину, чуть приоткрыв рот. Воск торчал у него из одного уха, а второе было свободно.

— Орем, — позвал Каэль. — Назад.

Парень не ответил.

— Орем!

— Мама? — сказал он.

Он сделал шаг вперёд.

Каэль рванулся и схватил его за ворот. Харуто оказался рядом одновременно с ним. Оба успели: Орема оттащили на мостовую, он упал, оглушённо хлопая глазами.

— Что… что это было?

— Не слушай, — сказал Харуто. — Заткни ухо. Сейчас же.

Из трещины поднялся голос.

Он не был громким. Он был тихим и тёплым, и именно от этого по спине Али побежал холод. Голос принадлежал женщине, которой не было рядом. Он звал не слишком настойчиво, с лёгкой, привычной нежностью: «Орем… Орем, иди домой, суп остывает».

Юки схватила Алю за руку.

— Не слушай.

— Я не…

— Я знаю. Просто не слушай.

Из провала выбралась тень.

Сначала Аля подумала, что это человек. Он был высоким, худым, с узкими плечами и опущенными руками. Но там, где должно быть лицо, дождь не стекал по коже, а просто висел в воздухе — множество капель, собранных в подобие черт и удерживаемых невидимой силой. Лицо рябило, как поверхность воды, в которую бросили камешек. В нём не было ни глаз, ни рта.

Однако голос шёл именно оттуда.

— Зовущие, — сказал Харуто. Он вынул меч. По тёмному клинку пробежала серебристая линия. — Они не нападают, пока ты не откликнешься.

— Это объяснение или предупреждение? — процедил Каэль, обнажая собственный клинок.

— И то и другое.

Второй Зовущий вышел из трещины. Потом третий.

Они не торопились. Они шли, как идут к знакомой двери: уверенно, зная, что им откроют.

Харуто шагнул навстречу.

Аля никогда не видела, как он сражается, и не была готова к тому, что это окажется почти красивым. Движения его были экономными, без лишнего размаха. Он не нападал, он вёл. Клинок вычерчивал в дожде линии, и там, где проходил серебристый след, капли разлетались и не успевали сомкнуться. Первый Зовущий распался на десятки брызг и осел на мостовой тёмной лужей.

Но второй уже стоял сбоку.

— Харуто! — крикнула Юки.

Он обернулся не сразу. На долю мгновения клинок опустился: что-то в голосе, звавшем из-за дождя, заставило его остановиться. Что именно он услышал, Аля не знала. Она видела только, как по лицу его прошла тень — не страха и не боли, а чего-то более глубокого, давно знакомого, как вина, которую носят в кармане и ощупывают в минуты слабости.

Этого мгновения хватило.

Зовущий коснулся его предплечья.

Харуто сдержал вскрик. Рукав побелел — тот самый рукав, который Юки видела в окне, только пока без крови. Иней побежал вверх по ткани, добрался до локтя. Меч дрогнул в руке, и Аля увидела, как пальцы Харуто сводит судорогой.

Он ударил левой рукой, неловко, почти наугад. Зовущий распался, но сам Харуто упал на одно колено.

— Он ранен! — крикнул кто-то из стражников.

— Держать строй! — рявкнул Каэль. — Не отвечать им! Не слушать!

Третий Зовущий двигался не к Харуто.

Он шёл к Але.

Она поняла это не по движению, а по голосу, который вдруг изменился. Мягкая интонация чужой матери исчезла. Теперь из дождя звучал другой голос — знакомый, до ужаса знакомый.

Её собственный.

«Аля. Иди сюда. Здесь не больно».

Она замерла.

«Ты же помнишь, как здесь было. Ты была здесь раньше. Просто забыла».

Это было невозможно. Она никогда не была в этом месте. Но слова проникали куда-то под рёбра, туда, где хранилось то самое чувство, которое она испытала утром, когда увидела Харуто среди толпы, — чувство воспоминания, которого у неё не было.

«Подойди. Я всё объясню».

Ноги двигались сами. Она не заметила, как сделала шаг. Потом второй.

— Аля!

Рука Юки вцепилась в её запястье, но Аля почти не почувствовала этого.

«Я — это ты. Я знаю, чего ты боишься».

— Аля, слушай меня! — Юки не отпускала. Она дёргала её на себя и говорила прямо в лицо, срывающимся голосом, и каждое слово было живым, тёплым, настоящим: — Это я. Аля, это я!

Помнишь, как ты разговаривала с ветром? Как ты проверяла мёд в чае? Ты не обязана никуда идти! Вернись!

Что-то в этих словах — в смешной, глупой, живой их обыденности — удержало её.

Аля моргнула.

Она стояла в двух шагах от Зовущего. Дождевая рябь на его лице тянулась к ней, как руки, и в каждой капле отражалось её собственное лицо.

— Нет, — сказала Аля.

Голос её дрогнул.

— Нет, — повторила она громче. — Ты не я.

Подвеска вспыхнула.

Голубой свет вырвался из стекла, холодный и ясный, и ударил по Зовущему не как удар, а как свет в тёмной комнате: он просто выявил то, что стояло перед ней. Дождевая маска дрогнула, потеряла форму. Голос оборвался на полуслове.

А потом Аля почувствовала, как что-то тёплое течёт из носа. Мир качнулся, будто невидимая рука вынула из неё горсть сил и унесла. Она едва устояла на ногах: Юки подхватила её под локоть.

— Дыши, — сказала Юки. — Просто дыши. Я держу.

Зовущий не исчез. Он замер, колеблясь, и Аля поняла: свет оттолкнул его, но не убил. Он стоял, и голос его вновь начал собираться.

— Нужно ударить, — прохрипел Харуто с земли. — Но я не вижу куда. Они… рассыпаются где угодно.

— Не где угодно, — сказала Юки.

Она смотрела не на Зовущего, а в лужу у его ног. В тёмной воде, в которой отражались огонь жаровен и расплывчатая человеческая фигура, что-то светилось.

— Я вижу его в воде, — выдохнула она. — В отражении он другой. У него внутри светится точка. Прямо под ключицей, слева.

— Ты уверена? — крикнул Каэль.

— Нет! — отозвалась Юки. — Но она есть!

Харуто поднялся. Левая рука висела плетью, правая крепко сжимала меч. Он не стал спрашивать, откуда она знает. Он просто шагнул вперёд и ударил — резко, коротко, в точку под ключицей.

Серебряная линия пробежала по клинку и погасла.

Зовущий осыпался на камни дождевыми каплями. Больше голосов не было.

На мгновение в Астерионе стало тихо настолько, что стало слышно, как шипят жаровни.

А потом трещина вздрогнула.

Из неё что-то выпало.

Оно ударилось о мокрые камни глухо, тяжело, как падает человеческое тело. Каэль мгновенно оказался рядом, клинок поднят. Стражники сомкнули строй.

На мостовой лежал человек.

Он был молод, примерно ровесник Харуто. Тёмный плащ, но не чёрный, как у Харуто, а светлый, голубоватый, потемневший от воды и грязи. Светлые волосы слиплись на лбу. На носу — очки, одно стекло которых треснуло звездой. Рядом с ним на камнях лежал свёрток, обмотанный плащом: длинный, узкий, перехваченный ремнями. Из-под ткани пробивался слабый голубой отсвет.

Аля шагнула вперёд, не успев подумать.

— Осторожно, — сказал Каэль.

— Он ранен.

— Это может быть обманом.

— Он без сознания.

— Это тоже может быть обманом.

— Капитан, — Юки произнесла это так, словно речь шла о погоде, — вы правда считаете, что человек в разбитых очках, выпавший из дыры в мире под дождём, представляет угрозу?

Каэль не ответил, но клинок не опустил.

Аля опустилась на колени. Дождь стекал по её волосам, по лицу, по шее, и подвеска холодно билась о грудь. Мужчина дышал: слабо, неровно, но дышал. На щеке — длинная царапина. Рука сжимала свёрток с такой силой, будто держалась за него, как за последнюю опору.

Она осторожно сняла с него очки, чтобы стекло не врезалось в кожу.

И в этот момент он открыл глаза.

Они были зелёными. Яркими, внимательными, даже теперь, в бреду, слегка насмешливыми. Он посмотрел на Алю, потом на дождь, потом на огни жаровен над её головой, и на лице его отразилось что-то вроде вежливого изумления.

— Скажите, что я попал в мир, где есть кровати, — хрипло произнёс он.

— Есть, — ответила Аля. — Но сначала тебе нужен лекарь.

— Звучит разумно. А у вас, случайно, нет с собой чашки чая? Я за последние… не знаю сколько… — он попытался улыбнуться, получилось криво, — потерял счёт времени. И очки.

— Очки я держу.

— Это лучшая новость за день.

Он повернул голову. Взгляд его скользнул по стражникам, по Юки, по Каэлю с клинком — и остановился на Харуто.

Харуто стоял в нескольких шагах. Левая рука его безвольно висела, лицо было серым от боли и холода. Но он не замечал этого. Он смотрел на человека на мостовой так, как смотрят в зеркало, которое показывает не то, что должно.

Те же черты. Та же линия скул. Тот же упрямый подбородок. Только волосы светлые вместо чёрных, а в глазах — не тень, а лукавый, живой огонёк.

— Ага, — тихо сказал незнакомец. — Значит, это правда. Ты существуешь.

— Кто ты? — спросил Харуто. Голос его прозвучал глухо.

— Юджио. — Он слабо махнул рукой, будто представлялся на приёме. — Приятно познакомиться. Хотя, честно говоря, ты выглядишь хуже, чем я представлял. Это плащ такой драматичный или ты правда всегда такой?

— Юджио, — повторил Харуто.

— Извини, неловко получилось. Я думал, что вы… ты… будешь готов.

Веки его дрогнули.

— Нет, подожди. Погоди. Мне нужно сказать…

Голова откинулась набок. Рука, державшая свёрток, ослабла, но не разжалась.

— Юджио? — окликнула Аля.

— Он потерял сознание, — сказал Каэль. Он наконец убрал клинок, но по лицу его было видно, что спокойнее ему от этого не стало. — Харуто. Объясни мне. Прямо сейчас.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу, — Харуто с усилием выпрямился. Он говорил медленно, словно подбирая слова на чужом языке. — Я не знаю, кто он. Но я знаю, откуда он пришёл.

— Откуда?

— Из-за Завесы.

Каэль долго смотрел на него. Дождь стекал по его шлему и по рыжим волосам, собирался в складках плаща цвета тёмного вина. Лицо капитана оставалось непроницаемым, но в глазах что-то менялось: медленно, тяжело, как тает лёд на реке в начале весны.

— Тогда ты расскажешь мне всё завтра, — сказал он наконец. — В караульне. С самого начала. И он, — кивок в сторону Юджио, — отправится под охрану лекаря. Под моей охраной.

— Он не опасен.

— Я не спрашиваю, опасен ли он. Я говорю, что он будет там, где я смогу его видеть.

Харуто промолчал. Это было почти согласие.

Двое стражников подняли Юджио на носилки. Свёрток он не отдал, и никто не решился разжать его пальцы. Уже когда носилки подняли, Аля заметила, что ткань на длинном предмете чуть сдвинулась, и из-под неё выглянул тонкий голубой отсвет: не лезвие, а скорее лепесток, нарисованный светом.

Подвеска на её груди дрогнула.

Звезда внутри стекла засияла в такт голубому отсвету из-под плаща.

Аля прижала ладонь к груди.

— Ты тоже это почувствовала? — тихо спросила Юки.

— Да.

— И что это?

— Не знаю. Но оно звало не так, как они. Оно… узнало.

Юки ничего не ответила. Она смотрела в лужу у своих ног. В тёмной воде отражались жаровни, силуэты стражников и две девушки, стоящие плечом к плечу.

Её собственное отражение улыбалось.

Юки не улыбалась.

Она моргнула — и отражение снова стало обычным.

Харуто, державшийся за раненую руку, сказал им в спину:

— Идите домой. Сейчас. Обе.

— Ты ранен, — сказала Аля.

— Это пройдёт.

— Не похоже.

— Аля.

Она посмотрела на него. Он смотрел не на неё, а на трещину, которая медленно, неохотно, словно утомлённое существо, сжималась в чёрную линию.

— Это только первая ночь, — сказал он. — Завтра будет хуже.

Аля хотела возразить, но не нашла слов. Юки взяла её под руку.

Они пошли вниз по мокрым ступеням, и дождь шёл над ними всё тише, всё ровнее, всё обычнее, как будто ничего не случилось.

Но Аля знала: утром, которое она помнила, больше нет.

А в тёмной воде, под ногами уходящих, ещё долго светилась крошечная голубая звезда.

Глава 3. Клинок, помнящий звёзды

Лазарет городской стражи располагался в нижнем крыле караульни у Северных ворот, и пахло там так, как пахнет везде, где людей чинят: травяным отваром, горячим железом и сырой шерстью. Длинная комната с низким потолком была разделена занавесками на закутки. В одном спал стражник с перевязанной головой, в другом сидел старик с обожжённой ладонью и вполголоса ругал чью-то неосторожность. В самом дальнем, у печи, лежал Юджио.

Целитель появился в городе за три дня до того, как закрыли ворота, и теперь клял собственное везение.

— Я собирался уйти в долину, — сказал он, не отрываясь от работы. — У меня там дела. Хорошие, спокойные дела: у пастуха нога, у жены мельника кашель. Но вчера Каэль Варен перехватил меня на мосту и очень вежливо объяснил, что город закрыт, а лекарей у него не хватает. Вежливость у него такая, что отказаться невозможно.

Его звали Элиан Сорель. Ему было чуть за тридцать, у него были тёмно-русые волосы, не знавшие гребня дольше, чем он готов был признать, мягкие серые глаза и плащ с таким количеством заплат, что оригинальную ткань пришлось бы искать с лупой. На поясе висела сумка из потёртой кожи. Из сумки торчали пучки сухих трав, свёрнутые полотенца и деревянная ложка, которая, по-видимому, жила там постоянно.

Харуто сидел на табурете у стены. Рукав он закатал сам, и теперь белые разводы инея, вылезшие из-под ткани, лежали на коже от запястья до локтя, как рисунок, нанесённый морозом по стеклу. Кожа под ними была серой. Пальцы почти не слушались.

— Больно? — спросил Элиан.

— Нет.

— Это плохо.

— Почему?

— Потому что нерв не отвечает. Если бы болело, я бы радовался.

Он поставил на стол низкую глиняную чашку, налил в неё из чайника что-то золотистое и подвинул Харуто.

— Выпей. Это не лекарство, просто мёд с тёплой водой. Я всегда начинаю с этого. Люди зажимаются, когда их лечат, а когда держат в руках чашку, зажимаются меньше.

— Мне не нужно.

— Знаю. Выпей.

Харуто посмотрел на чашку, потом на целителя. В лице Элиана не было ни нажима, ни просьбы, одна терпеливая доброжелательность человека, который многократно проходил эту сцену и знает, чем она заканчивается. Харуто взял чашку левой рукой, не заметив этого, и только потом сообразил, что пальцы удержали её. Ненадолго, но удержали.

— Видишь, — сказал Элиан. — Иногда достаточно перестать думать, что ничего не выйдет.

Он положил ладони на предплечье Харуто. Вдохнул, будто собирался нырнуть. И замолчал.

Магия восстановления выглядела совсем не так, как рассказывали сказки. Не было ни света, ни песнопений. Просто в воздухе над рукой на мгновение стало тише, как бывает в комнате, когда замолкает громкие часы. Иней на коже дрогнул и побежал назад, к запястью, отступая от локтя, как вода при отливе. Серый цвет тронуло розовым. Харуто втянул воздух сквозь зубы: к руке возвращалось чувство, а чувство, как известно, не бывает без боли.

— Вот теперь можно и поругаться, — сказал Элиан, не открывая глаз. — Это полезно.

Харуто промолчал. На лбу выступил пот.

Через несколько минут целитель отнял ладони. Лицо у него было усталое и слегка растерянное, как у человека, потерявшего нить разговора. Он потянулся к недопитой чашке и сделал глоток.

Брови его чуть сдвинулись.

— Ты в порядке? — спросил Харуто.

— Конечно, — улыбнулся Элиан. — Просто странно. Должен быть мёд. Я знаю, что там мёд. Но ничего не чувствую.

Он поставил чашку, внимательно посмотрел на неё и поскучнел.

— Ладно, — сказал он. — Через несколько дней вернётся. Обычно возвращается.

— Обычно?

— Дар даётся не бесплатно. Ты это знаешь не хуже меня.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ты ни разу не спросил, сколько я возьму за работу. — Элиан улыбнулся ещё шире. — Люди, которые знают цену вещам, не спрашивают, сколько они стоят.

Харуто посмотрел на свою руку. Пальцы шевелились. Кожа была тёплой.

— Спасибо.

— Пожалуйста. А теперь о твоём друге.

— Он мне не друг.

— Тогда о человеке, который выглядит как ты, только с лучшей причёской. — Элиан повернулся к кровати. — Ничего не ломал, лёгкое переутомление и сильнейшее нервное истощение. Он проспит до рассвета, а потом либо проснётся, либо будет притворяться спящим, чтобы послушать, о чём мы тут говорим.

— Откуда ты знаешь?

— Дыхание у него слишком ровное.

На кровати кто-то негромко кашлянул.

— Это было нечестно, — сказал Юджио, не открывая глаз. — Я только вошёл во вкус.

Они подошли к лазарету, когда дождь уже совсем стих и в небе остались только низкие рваные облака, подсвеченные городскими огнями.

Аля сжимала в кармане очки. Она вернулась домой, переоделась, выпила чаю с мёдом — и поняла, что не может сидеть на месте. Юки заметила это сразу.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Знаю.

— Ты собираешься пойти.

— Знаю.

— Тогда я иду с тобой, потому что одну тебя оставлять нельзя. А ещё потому что я хочу увидеть, как капитан Варен будет отвечать на вопрос, почему две девицы бродят по городу после закрытия ворот.

— Он, наверное, скажет, что мы мешаем.

— Он скажет, что мы мешаем, — согласилась Юки, — но будет говорить это тише, чем утром. Заметь.

У дверей лазарета их остановил стражник, один из тех, что стояли ночью у разлома. Увидев Алю, он опустил копьё.

— Вас ждут. Капитан сказал: если придут две девушки, пропустить.

— Он знал, что мы придём? — спросила Юки.

— Он сказал «если».

— Это почти одно и то же.

Внутри было тепло и тихо. Они прошли мимо спящего человека с перевязанной головой, мимо старика, который тотчас умолк, но продолжал сверлить их взглядом, и остановились у занавески, из-за которой доносились голоса.

— …это значит, что ты ничего не помнишь? — спрашивал Каэль.

— Помню всё, кроме названия одной улицы, — отвечал бодрый голос Юджио. — Очень маленькая улица. Там росли яблони. Весной они цвели так, что вся мостовая становилась белой, и я каждый раз думал, что это снег. Вот забыл название. Досадно.

— Ты шутишь?

— Нет, — тон голоса изменился. — Именно поэтому я и шучу.

Аля отодвинула занавеску.

Юджио полусидел на кровати, подложив под спину свёрнутый плащ. Лицо его было бледным, под глазами лежали тени, но он смотрел на происходящее с живым вниманием человека, которому интересно, чем всё это кончится. Вблизи он казался и моложе, и старше Харуто одновременно. Те же черты, но другое выражение: не защитное, а открытое, словно на нём никогда не было причины прятаться.

Каэль стоял в ногах кровати, скрестив руки. Харуто сидел на табурете чуть в стороне. Рядом, подпирая стену, расположился целитель с кружкой.

— О, — сказал Юджио. — Хозяйка очков.

— Я принесла их, — Аля шагнула вперёд и протянула очки. — Одно стекло треснуло, но оправа цела.

— Вы святая. — Он осторожно надел очки, и на лице его возникла гримаса настоящего страдания. — Я теперь выгляжу как человек, которого побила жизнь. Что, в общем, правда.

— Сними их, — сказал Каэль. — Мне не нужно, чтобы ты видел сквозь трещину.

— Видеть сквозь трещину — моя вторая профессия, — отозвался Юджио, но очки всё-таки снял и держал в руке. — Правда, первая профессия мне нравится больше. Я не говорил? Я читаю старые вещи. Книги. Печати. Карты. Руины.

— Это не профессия, — заметил Харуто. — Это привычка.

— А вы разговорчивы, когда дело касается меня, — Юджио повернул голову. — Хорошо. Давайте начнём с главного. Вы думаете, что я лгу. Это разумно. Я бы тоже так думал.

— Я думаю, что ты не договариваешь, — сказал Харуто.

— Тоже разумно.

— Тогда договори.

Юджио чуть улыбнулся. Улыбка вышла осторожной, почти виноватой.

— Хорошо. Сначала самое простое. Я Юджио. Я родом из мира, который назывался Элизиум. Он находился за Завесой, на другой стороне. Он больше не существует.

В лазарете стало тихо. Даже у старика с обожжённой ладонью перестал шевелиться рот.

— Не существует, — повторил Каэль.

— В том смысле, что его нет там, где он был. Остались обломки. Я прошёл через них. Это было не очень приятно. Чтобы вы понимали, я не ушёл. Я упал вперёд.

— Что с ним случилось? — тихо спросила Аля.

Юджио посмотрел на неё. Что-то в его взгляде сместилось: насмешка отступила, и под ней обнажилась усталость такой глубины, что Аля пожалела о вопросе.

— Его… переписали. Человек, которого мы звали Хранителем, решил, что мир устроен неправильно. Слишком много случайностей, слишком много боли без причины. Он хотел сделать мир, в котором никто не умирает зря. Начал с малого. Потом остановиться уже не смог.

— Архитектор, — сказал Харуто.

— Ты его знаешь?

— Я о нём слышал.

— Тогда ты знаешь больше, чем следовало бы. — Юджио посмотрел на Харуто пристальнее. — Откуда?

— Это не сейчас.

— Ты всегда отвечаешь так?

— Нет. Обычно я не отвечаю совсем.

Юджио коротко, удивлённо рассмеялся, и смех этот удивил всех: он оказался искренним.

— Знаешь, а ты мне нравишься. Не знаю почему. Ты не должен.

— Взаимно, — сказал Харуто. И, подумав, добавил: — Пока нет.

Каэль шагнул вперёд.

— Достаточно. Мне нужно знать две вещи. Первое: чем эта история угрожает городу? Второе: кто ты на самом деле?

— Угрожает она не городу. Миру. — Юджио говорил спокойно, но пальцы его, лежавшие на одеяле, сжались. — Архитектор не успокоился после Элизиума. Элизиум был, скажем так, чертёжной доской. Теперь он ищет следующий мир. Завеса истончилась на вашей стороне. Это значит, что он уже знает про Эйтерию.

— Этого не может быть, — сказал Каэль. — Мы ничего…

— Вы ничего не заметили, — мягко перебил Юджио. — Потому что он не любит шума. Он любит, когда всё происходит само.

— А второй вопрос?

— Кто я такой? — Юджио помолчал. — Я человек, который прошёл сквозь Завесу, чтобы найти вот этого.

Он указал на Харуто.

— Я не знаю его. Но в моём мире был человек, которого звали так же. Мы называли его Мечником. Он умер до меня. У меня не было возможности сказать ему кое-что важное. Я решил, что если в другом мире есть он… — Юджио оборвал себя и посмотрел в сторону. — В общем, это было глупое решение. Но других у меня не осталось.

— Ты искал его, чтобы что-то сказать? — Харуто смотрел недоверчиво.

— Я искал его, чтобы не быть последним, кто помнит, как всё было.

Юки, до сих пор стоявшая у занавески молча, шагнула вперёд.

— А что в свёртке?

Все посмотрели на длинный предмет, лежавший рядом с кроватью. Ткань на нём была перехвачена ремнями, и из-под неё всё так же пробивался слабый голубой свет.

Юджио ответил не сразу.

— Это мой клинок.

— Почему он светится?

— Потому что он рад.

— Рад чему?

— Тому, что мы не в Элизиуме. — Юджио коснулся свёртка кончиками пальцев, и свет вспыхнул ярче. — Он называется «Голубая Роза». Меч, который помнит звёзды. Не те звёзды, которые вы видите. Те, что были до того, как миры разделились. Он хранит память о них и… о тех, кто его держал.

— Это нужно проверить, — сказал Каэль. — Оружие из неизвестного мира…

— Вы можете проверить. Но осторожно. Он не любит чужих рук.

— Это угроза?

— Это предупреждение. Он причиняет боль, когда чувствует, что человек не готов.

Юки посмотрела на Алю. Аля уже протянула руку.

— Аля…

— Я только посмотрю.

— Не трогай, — сказал Юджио. Он выпрямился, и в голосе его прозвучало что-то острее прежних шуток. — Я серьёзно. Не трогай, пока я…

Аля коснулась ткани.

Свёрток раскрылся сам.

Ремни ослабли, словно кто-то невидимый развязал их, ткань осела на кровать, и в лазарете стало светлее. Это был меч. Тонкий, лёгкий, со светлой рукоятью и гардой в форме раскрытого цветка. Лезвие не отражало свет: оно впитывало его, а затем возвращало изнутри, и на его поверхности медленно двигались звёзды. Настоящие, крошечные, на разной глубине, как будто клинок был окном в небо.

Аля не убрала руку.

Она почувствовала не боль, а тишину. Ту самую, что обрушилась на город в момент четвёртого удара, только теперь тишина была не вырезанной, а бережной, как ладонь, закрывающая глаза.

Потом пришло видение.

Было ночное небо. Не астерионское, а другое: широкое, чистое, без единого облака. Под ним лежала равнина с золотыми огнями, и огни эти были не фонарями, а домами, и в каждом окне теплилась жизнь. На холме стоял человек с чёрными волосами и с лицом Харуто. Он не смотрел на небо. Он смотрел на что-то у себя в руках: на маленькую голубую розу, которую держал, словно птицу.

«Не забывай, — произнёс чей-то голос, тёплый и очень далёкий. — Что бы ни случилось, помни, как оно было».

Видение погасло.

Аля почувствовала, что стоит на коленях у кровати. Рука всё ещё лежала на клинке. Подвеска на шее горела холодным голубым светом, словно отвечала на что-то чужое, но близкое.

— Аля! — Юки схватила её за плечи. — Дыши!

— Я дышу.

— Ты не дышала!

— Я просто… смотрела.

Юджио смотрел на неё широко раскрытыми глазами. Лицо его побелело.

— Что ты видела?

— Небо. Равнину с огнями. Человека… с лицом Харуто.

Харуто резко повернулся.

— Что?

— Он держал цветок. Голубую розу. А кто-то сказал: «Не забывай».

Юджио закрыл лицо ладонью. Когда он убрал руку, глаза его были красными и мокрыми, но он улыбался.

— Это воспоминание, — сказал он. — Не моё. Клинка. Тот самый Мечник. Он… умер, держа её. А она помнит.

— И показала мне?

— Она никому не показывала. Ни разу. Я сам видел это только однажды, и то, потому что чуть не умер.

Он замолчал, пытаясь взять себя в руки.

— Знаешь что, — сказал он наконец, — ты либо очень особенная, либо очень глупая. Скорее всего, и то и другое.

— Спасибо, — машинально ответила Аля.

— Это был комплимент.

— Я так и поняла.

Каэль шагнул ближе. Рука его лежала на рукояти клинка, но он не вынимал оружия.

— Хватит. Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?

— Она держит оружие из другого мира, — сказал Элиан, который всё это время молча стоял у стены. — И оно её не отвергло. Это, как мне кажется, достаточно необычно, чтобы заслужить минутку тишины.

— Я не просил комментариев.

— Знаю. Но ты бы всё равно захотел услышать моё мнение.

Каэль не ответил. Лицо его было каменным, но взгляд на мгновение метнулся к Але. Аля впервые увидела в нём не подозрительность, а нечто похожее на тревогу.

Юки подошла к умывальнику у стены. В большой медной чаше стояла вода, неподвижная, с отражённым светом лампы.

Она посмотрела вниз.

В воде отражались все: Харуто на табурете, Юджио на кровати, Каэль, Элиан, Аля на коленях рядом с клинком. Но кое-что было неправильно, и Юки не сразу поняла что. Потом увидела.

Отражения Харуто и Юджио, стоявших в разных концах комнаты, были слишком близко друг к другу. Они почти соприкасались краями. Если смотреть долго, казалось, что они накладываются, и вместо двух фигур получается одна: наполовину чёрная, наполовину светлая, с лицом, которое не принадлежало ни одному из них.

Юки отвернулась.

— Что? — шёпотом спросила Аля, подойдя к ней.

— Потом. Не сейчас.

— Ты видела…

— Потом, — повторила Юки. Она не хотела говорить этого вслух, пока не поймёт сама. Но от Али это не ускользнуло: она запомнила интонацию и отложила вопрос.

Юджио осторожно потянулся и принял клинок из рук Али. Он завернул его в ткань, перехватил ремнями. Руки у него слегка дрожали, и от Элиана это тоже не ускользнуло.

— Тебе нужно спать, — сказал целитель.

— Знаю. Но мне нужно сказать ещё одну вещь. Самую важную.

— Только не затягивай.

— Постараюсь. — Юджио обвёл взглядом комнату. — Вы думаете, что трещина на северной лестнице случайна. Это не так. Она появилась там, потому что в этом месте Завеса тоньше всего. Но есть ещё одно место, где она тоньше. Гораздо тоньше. Там, где вы никогда не искали.

— Где? — спросил Каэль.

— Под обсерваторией.

Каэль не шелохнулся, но Харуто, наблюдавший за ним, заметил, как на мгновение расширились его зрачки.

— Откуда ты знаешь про обсерваторию?

— Это единственное строение в вашем городе, которое старше самого города. Я читаю карты, помнишь? И я вижу на этой карте кое-что неправильное: линии сходятся именно там. Как лучи в линзе.

— Те помещения не нанесены ни на один план, — медленно проговорил Каэль.

— Вы о них знаете?

— Я знаю, что они есть. И что вход охраняется. С тех пор, как я принял стражу, я каждый год получаю печать, подтверждающую, что вход закрыт.

— А вы заходили внутрь?

— Нет.

— Значит, никто не знает, что там.

— Знают. Двое. Но один умер, а второй давно не отвечает на письма.

Юджио откинулся на подушку и закрыл глаза. Лицо его заострилось от усталости.

— Тогда у вас есть день. Может, два. Он идёт именно туда. Для него это самая короткая дорога.

— Кто «он»? — спросила Юки. — Назови по имени.

— Илар Вэйнрот. — Юджио произнёс это тихо, как произносят слово, которое долго держали в горле. — Он был моим учителем. Когда-то он был лучшим из нас.

— И он идёт сюда?

— Он уже здесь, — сказал Юджио. — Просто пока не показывается.

В лазарете повисла долгая тишина.

Где-то снаружи, над крышами, ударили часы. Один раз. Потом ещё. Потом ещё. Три удара подряд, глухих и тяжёлых. Четвёртый. И после небольшой паузы, когда все замерли, вслушиваясь в тишину, пришёл пятый.

Таких ударов в хрониках Астериона не было ни разу.

— Это уже не просто часы, — сказал Каэль.

Он взял со стола шлем и надел его.

— Харуто. Ты со мной. Остальные остаются здесь. Элиан, никого не выпускать.

— Капитан, — сказал Харуто. — Если он действительно идёт под обсерваторией, нам нужно знать, что именно там.

— Знаю.

— Значит, нужен проводник.

— Знаю, — повторил Каэль. Он посмотрел на Алю, потом на Юки, потом на Юджио. Лицо его на мгновение стало усталым, почти человеческим. — Утром. Я соберу всё, что у нас есть. Но если кто-то из вас хоть шагом покинет этот лазарет до рассвета, я пожалею, что вообще начал вам верить.

Он вышел. Харуто задержался у занавески.

— Юджио.

— Да?

— Если ты лжёшь…

— Знаю, — сказал Юджио, не открывая глаз. — Тогда ты меня убьёшь. Но я не лгу. И ты, кажется, это понял, потому что до сих пор не вынул меч.

Харуто ничего не ответил. Он вышел следом за Каэлем.

Аля осталась стоять у кровати. В руках у неё всё ещё было ощущение холодного клинка, а в голове — слова, которые она услышала в видении: «Не забывай».

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Юджио.

— Странно, — призналась она. — Как будто я что-то вспомнила. Только не знаю что.

— Это пройдёт.

— Ты уверен?

— Нет, — сказал Юджио и впервые за весь вечер ответил совершенно серьёзно. — Но очень хочу, чтобы это было правдой.

На подоконнике, у самого стекла, лежала подвеска Али. Она сама не заметила, когда сняла её. Звезда внутри больше не светилась. Но если присмотреться, в глубине тёмного стекла возникал крошечный знак: четыре точки, соединённые линиями вокруг пустого круга.

Юки взяла подвеску и сунула её Але в ладонь.

— Надень.

— Она потухла.

— Не потухла. Она ждёт.

— Чего?

Юки посмотрела в окно, на чёрный силуэт обсерватории над крышами.

— Не знаю, — сказала она. — Но, кажется, мы узнаем раньше, чем нам хотелось бы.

Глава 4. Трещина в привычном мире

Утром Астерион сделал вид, что ничего не произошло.

Город всегда умел это делать. Колокольчики на крышах звенели от ветра, торговцы открывали ставни и спорили о местах у фонтана, а хлебные печи в нижнем квартале дымили так же уверенно, как вчера. Но ворота оставались закрытыми, а у каждого перекрёстка стояли стражники, и люди в очередях за хлебом говорили вполголоса, словно боялись, что их услышит сама мостовая.

Аля проснулась на жёсткой лавке в лазарете и не сразу вспомнила, где находится. Над ней был низкий потолок, пахло травами и остывшим дымом. Рядом, свернувшись в плаще, спала Юки. Один рукав её свесился на пол, и на ткани виднелась тёмная полоса: она вчера так и не отряхнула подол после дождя.

Подвеска лежала у Али на груди. Звезда внутри стекла мерцала слабо, как угольки под золой.

— Ты проснулась, — сказал кто-то тихо.

Она повернула голову. Юджио сидел на соседней кровати, без плаща, в простой белой рубашке, и вертел в руках очки. Он что-то делал с треснувшим стеклом: склеивал тонкую линию трещины прозрачным составом из маленькой склянки. Работал он сосредоточенно, высунув кончик языка, как ребёнок, делающий что-то важное.

— Ты не спишь? — спросила Аля.

— Сплю, но короткими кусочками. Привычка. — Он поднёс очки к свету. — Видишь? Почти не видно. Почти. Это как с людьми: пока не знаешь, что человек надломлен, не замечаешь.

— Это что-то из Элизиума?

— Нет. Это Элиан одолжил. Я хотел сказать что-то мудрое, но, по-моему, у меня не вышло.

Он надел очки и посмотрел на Алю сквозь склеенное стекло. Глаза за ним казались чуть больше, чем были на самом деле.

— Слушай. Я хотел попросить прощения.

— За что?

— За вчерашнее. Когда ты коснулась клинка, я сначала испугался, а потом разозлился. Не на тебя. На себя. Я должен был предупредить жёстче, но вместо этого начал шутить. Это моя дурная привычка. Когда не знаю, что сказать, говорю что-нибудь глупое.

— Ты сказал, что я либо особенная, либо глупая.

— И что ты выбрала?

— Пока не решила.

— Умный ответ.

Он замолчал. Потом, не глядя на неё, добавил:

— Если ты увидела то, что я думаю, ты видела очень личное. То, что я никому не показывал.

— Я никому не расскажу.

— Знаю. — Он наконец взглянул на неё прямо. — Именно поэтому и сказал.

Дверь лазарета распахнулась.

На пороге стоял Каэль Варен, и по его лицу было видно, что ночь он провёл на ногах. Тёмно-рыжие волосы выбились из-под шлема, под глазами лежали тени, но осанка осталась безупречной. За его плечом Аля увидела Харуто. Тот выглядел не лучше, но руку держал свободно: целитель сделал своё дело.

— Подъём, — сказал Каэль. — Нужны двое: вы, — он кивнул Але, — и вы. — Он посмотрел на Юки, которая уже села на лавке и пыталась убрать с лица спутанные пряди. — Ещё нужен тот, кто читает карты.

— Это я, — сказал Юджио, поднимая руку.

— Знаю. Именно поэтому ты идёшь.

— Подождите, — Юки зевнула и поправила ленту в волосах. — Вчера вы сказали, что если мы хоть шаг сделаем из лазарета, вы пожалеете, что поверили нам. А сегодня сами нас зовёте. Что изменилось?

Каэль ответил не сразу. Он стоял в дверях, и в свете, падавшем с улицы, было видно, как работают желваки у него на скулах.

— Я не верю в пророчества, — сказал он наконец. — Я верю в замки.

— В замки? — переспросила Аля.

— Вход под обсерваторией закрыт замком, который не открывается ни одним ключом из тех, что у меня есть. Ночью мы с Харуто осмотрели его. — Он помедлил. — Он реагирует на что-то. На что-то, чего нет у нас. На подвеску.

— На мою? — удивилась Аля.

— У замка четыре гнезда в виде звёзд. Три пустые. В четвёртое, как мне кажется, вставляется предмет, похожий на твой.

— Откуда вы знаете?

— Потому что ночью Харуто сказал мне про твою подвеску, и я велел поднести к двери лампу с голубым стеклом. Одно из гнёзд ответило слабым светом. Совпадение, возможно. — Он перевёл взгляд на Харуто. — Не люблю такие совпадения. Они пахнут судьбой, а судьбы я не люблю: за неё не отвечает никто.

— Вы не верите в судьбу? — спросила Юки.

— Я верю в ответственность. Это единственное, что не меняется от того, кто смотрит.

Юки подняла бровь, и на лице её появилась тонкая улыбка.

— Мне это нравится.

— Я не просил вашего одобрения, — сказал Каэль, но интонация его изменилась.

Харуто, молчавший до сих пор, шагнул вперёд.

— Мы идём не за пророчеством. Мы идём проверить, что там. Если под обсерваторией действительно слабое место, то лучше знать, как оно устроено, до того, как оно откроется.

— Ты говоришь «если», — заметил Юджио. — Я бы сказал «когда».

— Я говорю «если», потому что хочу верить, что у нас ещё есть выбор.

— Выбор есть всегда, — сказал Юджио. — Просто он редко бывает приятным.

Обсерватория Астериона стояла в центре верхнего города, на самой высокой точке скалы, и вблизи казалась ещё больше, чем снизу. Основание её было сложено из серого камня, которого не встретишь нигде в окрестностях: гладкого, с тонкими прожилками, похожими на застывшие молнии. Над ним возвышалась лёгкая ротонда с куполом из стекла и бронзы, а стены покрывали выбитые в камне знаки: звёзды, круги, спирали.

Её окружали стражники в два ряда. Площадь перед входом была пуста.

Вход находился не со стороны фасада, а сбоку, под лестницей: низкая арка, закрытая тяжёлой дверью из тёмного металла. На двери не было ни ручки, ни замочной скважины. Лишь в центре виднелся круг с четырьмя углублениями, расположенными как вершины ромба, и пятое, маленькое, у самого центра.

Три углубления были пустыми. Четвёртое, правое нижнее, едва заметно светилось.

— Подойди, — сказал Каэль.

Аля подошла. Сердце билось быстро, но не от страха, скорее от странного, щекочущего предчувствия, похожего на то, что чувствуешь на пороге незнакомой комнаты, где ждёт что-то важное.

Подвеска нагрелась на груди.

Она сняла её и поднесла к двери.

Голубая звезда внутри стекла вспыхнула. Свет перетёк в углубление, заполнил его, и тонкие линии на двери проснулись, побежали вверх, к арке. Металл дрогнул. Где-то в глубине стены раздался тихий щелчок, потом другой, потом долгий, низкий гул.

Дверь начала открываться.

— Не трогай подвеску! — крикнул Харуто.

Но Аля уже поняла, что не надо. Она не вынимала звезду из гнезда: та осталась в нём, горя ровным светом. Просто когда дверь распахнулась, подвеска осталась на двери, а не у неё в руках.

— Она не выходит, — сказала Аля.

— Не нужно, — Юджио внимательно разглядывал механизм. — Она работает как ключ, но и как якорь. Пока она в замке, дверь не закроется. Если выдернуть — захлопнется.

— Значит, придётся оставить её здесь?

— Придётся.

Аля посмотрела на звезду, мягко светившуюся в чёрном металле. Она не успела привязаться к этому украшению: день назад она вообще не знала о его существовании. Но почему-то расставаться с ним было так, как будто оставляешь часть себя на пороге.

— Тогда я вернусь за ней, — сказала она.

— Обязательно, — отозвалась Юки.

Они вошли.

За дверью начиналась лестница, винтом уходившая вниз. Стены её были гладкими и холодными, а воздух пах старой пылью и чем-то металлическим, как в кузнице. Каэль шёл первым с факелом, за ним Харуто, потом Юджио, который держал в одной руке свёрток с клинком, а в другой трость, взятую в лазарете. Аля и Юки шли последними, и Юки то и дело дёргала Алю за рукав, указывая на то, что та могла пропустить.

— Смотри. Знаки на стене.

— Вижу.

— Нет, смотри внимательнее. Это не просто украшения. Они расположены по порядку: звезда, круг, волна, пустота. Звезда, круг, волна, пустота. Они повторяются.

— Четыре знака?

— И пятое, — сказала Юки. — Видишь? Между ними всегда есть небольшая пустая ниша. Как будто что-то должно было стоять между каждым циклом и стёрлось.

Аля провела пальцами по холодной стене. Ниши действительно были: гладкие, ровные углубления размером с ладонь, без надписей.

— Вы, кажется, нашли что-то интересное, — заметил Юджио, оглядываясь.

— Нет, — сказала Юки. — Мы нашли то, чего не хватает.

— Это интереснее.

Лестница закончилась в просторном зале.

Это был круглый зал диаметром в сотню шагов, с потолком, скрытым в темноте. Пол его покрывала мозаика: тёмный камень с серебряными прожилками, образующими четыре огромные звезды, соединённые между собой тонкими линиями. В центре зияла пустота. Не провал, а именно круг, выложенный гладким белым камнем, как чистая страница.

Над залом, на цепях, висели линзы.

Их было несколько десятков, больших и малых, из голубого и прозрачного стекла, подвешенных на разной высоте. Они медленно поворачивались в тёмном воздухе, и в их глубине отражался слабый свет, шедший неизвестно откуда. В центре висела самая большая: тёмная, как закрытый глаз.

Харуто остановился.

— Это он, — тихо сказал он.

— Кто? — спросила Аля.

— Механизм. Часы обсерватории. То, что бьёт.

— Ты знал, что он здесь?

— Нет. Но я его вижу не в первый раз.

Он не пояснил. Юки заметила, что рука его сжалась на рукояти меча, а взгляд скользнул вверх, к линзам, и остановился на тёмной.

Каэль выдохнул, словно человек, который держал воздух слишком долго.

— Семь лет, — сказал он. — Семь лет я подписывал бумаги, что вход закрыт. И каждый год задавал себе вопрос: что здесь такого, ради чего нужно столько печатей. Теперь знаю.

— И что теперь? — спросил Юджио.

— Ничего не изменилось. Это просто зал.

— Это не просто зал. — Юджио шагнул к центру, внимательно разглядывая рисунок на полу. — Вот, смотри. Четыре звезды. Они обозначают четыре печати, которые держат Завесу. Пророчество говорит о четырёх душах; печати им соответствуют. Но этот рисунок…

— Что с ним?

— Он неполный.

— В центре пустота, — сказала Юки.

— Именно. Пустой круг. Пятое место.

— Пятая печать, — пробормотала Аля. Она вспомнила обложку книги и четыре звезды вокруг пустого круга.

— Не обязательно печать, — осторожно возразил Юджио. — Может быть, это что-то совсем другое. Я не знаю. Я читал о ней в нескольких старых текстах, но ни один не говорил прямо. Одни называли её «недостающей», другие — «лишней». Один автор вообще написал, что это ошибка в расчётах.

— А ты как думаешь?

— Думаю, что ошибок такого размера не бывает.

Каэль подошёл к ближайшей линзе и поднял факел.

В её глубине вдруг мелькнуло что-то. Не отражение: свет не отражался от стекла, а исходил изнутри, и в этом свете возникла картина.

Улица Астериона. Люди. Много людей. Они бежали. Над ними висело чёрное небо без звёзд, а по мостовой катилась волна тьмы. Кто-то падал, кто-то кричал, но звуков не было.

— Это что? — хрипло спросил Каэль.

— Один из вариантов, — ответила Юки.

Все повернулись к ней.

Она стояла неподвижно, глядя в линзу. Фиолетовые глаза её потемнели, а лицо стало бледным, как бумага.

— Это не то, что есть. Это то, что может случиться. — Она говорила медленно, словно доставая слова из глубокого колодца. — Я вижу эту картину не первый раз. Но раньше видела её только во сне.

— Сколько у нас времени? — спросил Харуто.

— Не знаю. Это не календарь. Это… направление.

— Это можно остановить?

Юки наконец повернула голову и посмотрела на него.

— Я не знаю, — повторила она. — Но на одной линзе есть другая картина. Смотри.

Она указала на соседнюю линзу, чуть левее. В её глубине возникло другое изображение: четыре фигуры стояли в кругу на белом камне, и над ними горели четыре звезды. Лица были неразличимы, но в одной из фигур Аля с удивлением узнала собственный силуэт.

— Мы, — сказала она.

— Или кто-то на нас похожий, — уточнила Юки.

— Выбор есть, — мягко подвёл итог Юджио. — Я ведь говорил.

Каэль отвернулся от линз. Лицо его было суровым, но в глазах стояла растерянность человека, у которого только что отобрали привычный способ мыслить.

— Мне нужно закрыть этот зал, — сказал он. — Запечатать вход, оцепить обсерваторию и эвакуировать верхний город. Если эти картины реальны, то каждый час на счету.

— Нельзя, — сказал Харуто.

— Почему?

— Потому что если ты запечатаешь вход, давление Завесы найдёт другой путь. Возможно, прямо в город.

— А если оставить как есть?

— Тогда оно откроется здесь.

— Ты предлагаешь ждать?

— Я предлагаю не делать глупостей.

Каэль шагнул к нему, и между мужчинами повисло напряжение, как перед грозой.

— Знаешь, что я ненавижу? — тихо сказал он. — Людей, которые приходят в мой город, говорят «не делай так» и не объясняют почему.

— Объяснил бы, если бы знал, — не отступая, ответил Харуто.

— Тогда зачем ты вообще здесь?

— Потому что я уже видел, как закрывается город, — сказал Харуто.

Слова упали в тишину.

Харуто не добавил ничего. Он смотрел на Каэля прямо, спокойно, но глаза его на мгновение стали пустыми, как у человека, который вернулся из очень далёкого места и не знает, как об этом сказать.

Каэль медленно опустил руку, державшую факел.

— Где?

— Не здесь.

— Что случилось?

— Я опоздал.

Больше он ничего не сказал.

Каэль долго смотрел на него. Потом, к удивлению Али, кивнул.

— Хорошо. Не запечатываем. Но я держу периметр. И если что-то пойдёт не так…

— Если что-то пойдёт не так, — вмешался Юджио, — тебе придётся быть быстрее него. Знаешь, они там, внизу, пока ещё только разведывают.

— Кто?

— Те, кто уже идёт.

Над залом, высоко под потолком, раздался звук. Сначала тихий, потом нарастающий: вибрация, будто в глубине камня заработала огромная пружина. Линзы дрогнули на цепях. Одна за другой они начали поворачиваться к центру, пока все не оказались направлены на белый круг на полу.

— Назад! — крикнул Харуто.

Но было поздно.

В центре зала, над белым камнем, воздух разошёлся, как ткань под ножом. Тонкий разрез повис в пустоте, и из него хлынул холодный белый свет, а вместе с ним донёсся знакомый шёпот. Не один голос, а сотни, и каждый звал по имени.

— Не слушать! — Харуто выхватил меч. — Не отвечать!

Из разреза вышли первые Зовущие.

Они были иными, чем ночью. Не безликие дождевые маски, а нечто более плотное: высокие фигуры из тумана, с лицами, по которым то и дело пробегали чужие черты. Лицо старика. Лицо ребёнка. Лицо стражника. Каждое миг назад принадлежало комуто реальному, чьё имя они украли.

— Орем! — закричал кто-то из стражников. — Это же Орем!

Один из Зовущих действительно носил лицо молодого стражника, оставшегося наверху. Рот его беззвучно шевелился, повторяя: «Мама, мама».

— Не отвечайте им! Это не люди!

Каэль врезался в строй с мечом. Харуто двигался слева, вычерчивая серебряные линии в тумане, но на этот раз линии гасли быстрее: Зовущих было слишком много, и каждый звал голосом, на который невозможно не оглянуться.

Юджио развернул свёрток.

— Прости, — тихо сказал он клинку. — Придётся.

«Голубая Роза» вышла из ткани, и в зале стало светлее. Звёзды на лезвии зашевелились, будто проснулись. Юджио встал в стойку, непривычно прямую, без показной небрежности, и сделал короткое движение. Не удар, а скорее росчерк.

Свет пролился по залу. Туман Зовущих отпрянул, словно обжёгся, и несколько фигур просто растворились, оставив на камнях дрожащие пятна голубого сияния.

Юджио опустил клинок и замер.

— Всё в порядке? — крикнула Аля.

— Да, — сказал он. Потом неуверенно добавил: — Подожди. А как зовут нашу кошку?

— Какую кошку?

— Ту, что жила у нас дома. Серую. Я точно помню, что у неё было имя. — Он нахмурился. — Не помню. Забавно. Было что-то на «м».

Он тряхнул головой, будто вытряхивая воду из ушей, и улыбнулся, но глаза его при этом оставались растерянными.

— Это цена, — понял Харуто.

— Небольшая, — отозвался Юджио. — Всё могло быть хуже. Но… признаться, я бы предпочёл не терять кошку.

Новые Зовущие хлынули из разреза.

Юки стояла у стены, прижав руки к груди. Она смотрела в линзы, и в каждой из них видела разные картины: один бой, второй, третий. Где-то Харуто падал, где-то Каэль, где-то Аля бросалась вперёд. В одной картине зал горел. В другой всё заканчивалось тишиной.

Но в одной из линз была другая картина.

В ней разрез закрывался.

— Здесь! — закричала Юки. — Аля! Смотри на меня!

Аля, отбивавшаяся от Зовущего подобранным обломком скамьи, обернулась.

— Я знаю, как его закрыть! — Юки говорила быстро, не отрывая взгляда от линзы. — Но для этого нужно три вещи одновременно! Харуто должен ударить в точку, где он смыкается, Юджио нужно показать клинком направление, а ты должна дать свет! Но не как вчера: не толчком, а непрерывно!

— Я не знаю, как!

— Знаешь! Просто представь, что хочешь удержать что-то, что тебе дорого!

— Юки, я…

— Ты не выбираешь, получится или нет! Ты выбираешь, пытаться или нет!

Аля стиснула зубы.

Она не знала, как это делается. Но когда Юки произнесла это, что-то внутри неё щёлкнуло, как защёлка на двери. Она сбросила обломок скамьи и подбежала к центру зала, где белый камень светился холодным отсветом.

Подвеска осталась у двери. Но свет, понимала она, никогда не лежал в самой подвеске.

— Харуто! — крикнула она. — Прикрой меня!

Он не спросил зачем. Просто встал рядом, спиной к ней, и клинок его вычертил в воздухе серебристую дугу.

Аля закрыла глаза.

Она вспомнила утро. Окно, ветер, смешную прядь волос, которую так и не удалось закрепить. Юки с булочками. Старика, ругающего голубей. Запах мёда в горячей воде. Все эти мелочи, обычные, глупые, ничем не примечательные, и вдруг поняла, что они и есть то, что нужно удерживать.

Свет вспыхнул у неё в груди, тёплый, без боли. Он потёк по рукам, по белому камню, по линиям мозаики, соединяющим четыре звезды. Она почувствовала, как каждая звезда отвечает: слабо, неуверенно, как просыпающиеся люди.

— Сейчас! — крикнула Юки.

Юджио вскинул клинок. Звёзды на лезвии сложились в линию, указывая на тонкую щель, где сходились края разреза.

Харуто ударил.

Серебряная линия вошла точно в шов.

Разрез дрогнул. Холодный свет выплеснулся, заполняя зал, и на мгновение Аля увидела по ту сторону границы что-то огромное: бескрайнюю тьму с мерцающими руинами, и вдалеке, на краю зрения, одинокую человеческую фигуру. Она стояла неподвижно и смотрела прямо на неё.

Потом разрез не закрылся.

Он раскрылся шире.

— Что?! — выкрикнул Каэль.

— Он не закрывается, — Юджио опустил клинок. Лицо его побледнело. — Он… зовёт нас.

— Это ловушка?

— Нет, — сказала Юки. Она всё ещё смотрела в линзу, и голос её был странно спокойным. — Это единственный выбор. Если мы не пойдём, он разорвёт зал и выйдет наверх. Прямо в город. Мы видели картину.

— Ты хочешь сказать… — Каэль замолчал.

— Что ворота открываются в обе стороны, — закончила Юки. — Если мы не закроем его с той стороны, он закроется с нашей. Только вместе с городом.

Харуто опустил меч. Он смотрел в разрез, и на лице его не было страха, только усталое, принятое решение человека, который давно знал, что этот день настанет.

— Мне нужно идти, — сказал он.

— Мне тоже, — сказала Аля.

Он повернулся к ней резко.

— Нет.

— Да.

— Это не твоя ноша.

— Возможно. Но я не твоя забота, Харуто. — Она сказала это ровно, без злости. — Подвеска горела не потому, что ты пришёл. Она загорелась до тебя. Я не позволю тебе решать за меня.

Он смотрел на неё долго. В глазах его боролись усталость, страх и что-то ещё, чему не было названия.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но если станет слишком опасно, ты уходишь. Без споров.

— Договорились, — согласилась Аля. — Но «слишком опасно» решаю я.

— Это не договор.

— Это компромисс.

Юки встала рядом с ними. Рука её сжала запястье Али, и в пальцах была та же тёплая, живая сила, что и ночью.

— Я тоже иду. Не потому, что боюсь отпустить тебя одну. Хотя и поэтому тоже. А потому что я видела эту линзу. — Она кивнула вверх. — И я хочу знать, что находится по другую сторону.

— Тогда нас четверо, — сказал Юджио. Он снова завернул клинок и повесил его за спину. — Хороший знак. Или плохой. Зависит от того, кого спросить.

Каэль подошёл к краю разреза. Он стоял так близко, что белый свет отражался от его брони и играл на тёмно-рыжих волосах.

— Я не пойду, — сказал он.

— Знаю, — сказал Харуто.

— Кто-то должен остаться и вывести людей. Если вы не вернётесь за…

— Мы вернёмся.

— Не обещай того, чего не можешь выполнить.

— Я не обещаю. Я сообщаю о намерении.

Каэль слабо усмехнулся. Это была первая усмешка, которую они увидели у него.

— Тогда идите. И, Харуто…

— Да?

— Если вы окажетесь неправы… я тебя найду.

— Не сомневаюсь.

Харуто сделал шаг к разрезу. Свет обвил его плечи, как воды реки. Он остановился на краю и оглянулся: на Алю, на Юки, на Юджио.

Аля протянула руку к двери, к лестнице, к далёкому окну, где осталась её подвеска, и подумала: «Вернусь».

Потом шагнула вперёд.

Над обсерваторией Астериона, над крышами верхнего города, над тихо звенящими колокольчиками ударили часы. В третий раз за два дня. Они не считали время.

Они считали тех, кто ушёл.

Глава 5. Дорога за границу

Первым исчез звук.

Аля шагнула в белый свет и ожидала толчка, головокружения, падения. Вместо этого мир просто отключился, как гасят лампу: за спиной оборвался гул механизма, перестали звенеть цепи линз, смолк шёпот Зовущих. Она слышала только собственное дыхание, и оно казалось чужим.

Потом исчез свет, и вернулось всё остальное.

Она стояла на дороге.

Дорога была сделана из стекла. Тёмного, почти чёрного, с глубиной, в которой плыли тонкие нити серебра, как волосы в воде. Она тянулась вперёд узкой лентой, шириной в три шага, без перил и обочин, и по обе стороны от неё не было ничего. Не пропасть и не небо. Просто пустота, настолько полная, что глаз отказывался её воспринимать и подсовывал вместо неё то лёгкую дымку, то далёкие огоньки.

В пустоте плавали камни.

Одни были размером с кулак, другие с дом. Некоторые держали на себе остатки построек: арку, часть лестницы, обломок башни с торчащим флюгером. Они двигались медленно, лениво, как лодки на тихой реке, и на некоторых виднелись крошечные огни, которые раньше были окнами.

— Не смотри вниз, — сказал Юджио.

Он стоял в двух шагах от неё. Трость, которую он взял в лазарете, исчезла, а вместо неё в руке у него была «Голубая Роза» в ножнах. Он выглядел бледным, но собранным, и очки на носу блестели склеенной трещиной.

— Вниз ничего нет, — заметила Аля.

— Вот именно. Поэтому не смотри. Здесь это заразительно.

Юки стояла чуть дальше, на корточках, и разглядывала поверхность дороги. Чёрные волосы её упали вперёд, и она не убирала их. Фиолетовые глаза были прикованы к стеклу.

— Тут отражение, — сказала она. — Но не наше.

— В смысле?

— Посмотри.

Аля присела рядом. Под её ногами, в чёрной глубине, лежало отражение: бледное лицо, белые волосы, голубые глаза. Но взгляд отражения был направлен не на неё, а вперёд, туда, куда вела дорога. Аля подняла голову: дорога тянулась прямо. Она наклонилась снова. Отражение смотрело в ту же сторону.

— Оно показывает, куда идти?

— Нет, — сказала Юки. — Оно показывает, куда ты уже решила идти.

— Я ещё ничего не решала.

— Решила. Просто не заметила.

Харуто стоял впереди всех, у самого края их маленького островка, где дорога сужалась до тонкой нити. Он не оглядывался.

Левая рука его сжимала рукоять меча, и Аля заметила, что в пальцах нет судороги, но под рукавом, там, где ночью был иней, чуть светится бледная полоска, похожая на старый шрам.

— Далеко ещё? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он.

— Ты же знал дорогу.

— Нет. Я знал, что она существует.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Юджио подошёл ближе.

— Хорошая новость: это Междумирье, и мы в нём находимся, а не падаем. Плохая новость: у него свои правила, и они вам не понравятся.

— Говори, — сказал Харуто.

— Первое. Здесь нет сторон света. Есть только цель. Если ты знаешь, куда идёшь, дорога держит. Если перестаёшь знать, она растворяется.

— Растворяется?

— Вместе с тобой. — Юджио постучал каблуком по стеклу. — Я один раз видел, как человек сомневался на второй миле. Он просто перестал быть. Не умер, а перестал. Как слово, которое забыли.

— Второе? — спросила Юки.

— Второе. Тут всё помнит. Каждый камень, каждая нить. Если вы будете слишком громко думать о чём-то, это может явиться. Не как призрак, а как… возможность. Это страшнее. Призрак просто пугает. Возможность убеждает.

— Третье?

— Третье. Не слушайте никого, кто говорит вашим голосом.

— Это уже было, — сказала Аля. — Вчера.

— Вот. Значит, вы подготовлены.

Харуто молча развернулся и пошёл вперёд.

— Эй! — окликнул Юджио. — Вообще-то у нас есть карта!

— У кого?

— У меня. В голове.

— Тогда веди.

— Вот так всегда, — вздохнул Юджио, догоняя его. — Один умеет только идти, второй умеет только знать куда. Идеальная пара.

— Мы не пара, — сказал Харуто.

— Я знаю. Это была шутка.

— Мне не смешно.

— Это тоже важно знать, — серьёзно кивнул Юджио. — Фиксирую.

Юки, шедшая позади, тихо фыркнула. Аля поймала её взгляд и тоже улыбнулась. Но улыбка вышла короткой.

Потому что в груди у неё, там, где раньше лежала подвеска, тянулась тонкая нить. Не воображаемая. Она ощущала её физически: тёплая струйка света шла от сердца назад, сквозь пустоту, к далёкой двери под обсерваторией, где её звезда держала проход открытым. И с каждым шагом нить натягивалась.

Она не стала говорить об этом вслух. Пока.

Они шли долго. Сколько именно, определить было невозможно: здесь не было ни солнца, ни теней, ни времени. Над головой висело что-то вроде неба: плотная, фиолетово-чёрная завеса, местами прорезанная светлыми трещинами. Светило, если оно было, напоминало далёкий фонарь, неподвижно висящий над горизонтом.

Дорога менялась. Сначала она шла ровно. Потом начала подниматься пологой дугой, потом разветвилась: одна нить тянулась вправо, к огромному плывущему острову с башнями, другая шла влево, в туман. Третья вела прямо, и по ней можно было заметить следы: тусклые голубые отпечатки, как будто здесь недавно кто-то шёл.

— Это твои? — спросил Харуто, глядя на Юджио.

— Я упал сюда, а не шёл. — Юджио присел и коснулся голубого следа пальцем. — Это не я. Это… клинок. Он оставляет что-то вроде метки там, где я проходил, но не обязательно в то же время.

— Значит, это след из прошлого?

— Или из будущего. Здесь трудно различить.

Харуто стоял на развилке и смотрел вперёд. Лицо его было непроницаемым, но Аля, наблюдавшая за ним со стороны, заметила, как он дважды, не отдавая себе отчёта, постучал пальцами по рукояти меча.

Юджио, стоявший рядом, сделал точно такое же движение. Два коротких, один длинный.

Они одновременно заметили это и одновременно замерли.

— Ты тоже? — сказал Харуто.

— Привычка, — ответил Юджио. — С детства. Когда нервничаю. Или думаю. Или и то и другое.

— Откуда она у тебя?

— Не знаю. А у тебя?

— От учителя.

— У меня тоже.

— Как его звали?

— Не помню, — признался Юджио. — Серьёзно. Я знал. Утром ещё знал. А теперь не могу. Это тоже цена.

Он замолчал. Харуто смотрел на него долго, и в этом взгляде, понимала Аля, было что-то новое: не подозрительность и не раздражение, а осторожное, неохотное узнавание. Он увидел не копию. Он увидел человека, у которого отнимают память по одному кусочку, и который шутит, чтобы не думать об этом.

— Хватит стоять, — сказал Харуто. — Решаем.

— Решаем что?

— Куда идти.

— Прямо, — сказал Юджио. — Там, где следы.

— Я чувствую, что нужно вправо.

— Ты чувствуешь?

— Да.

— У нас тут не мистическая секта, нужны факты.

— У тебя есть факты?

— У меня есть голубые следы!

— Которых ты не оставлял.

— Это не отменяет их существования!

— Это отменяет их надёжность.

Юки наклонилась к Але.

— Они как два кота, которые не могут решить, кто будет спать на подоконнике.

— Я слышу, — сказал Харуто, не оборачиваясь.

— Я знаю, — невозмутимо ответила Юки. — Я и сказала это громко.

Аля шагнула вперёд.

Она не собиралась вмешиваться, но слова вышли сами, и она поняла, что они давно просились на язык.

— Давайте проголосуем.

Мужчины обернулись.

— Проголосуем? — переспросил Юджио.

— Нас четверо. Вы двое спорите, а мы с Юки пока молчим.

— Нас четверо, — сказал Харуто. — Один голос за прямой, один за правый. Ты ещё не сказала.

— И не скажу сразу.

— Почему?

— Потому что вы оба сейчас кричите друг на друга, а не слушаете.

— Мы не кричим.

— Харуто.

— Хорошо, мы повышаем голос.

— Это почти одно и то же.

Он замолчал. Юджио рядом тихо хмыкнул, но тоже промолчал.

Аля закрыла глаза.

Она не знала, зачем это делает. Но когда она это сделала, нить в груди чуть дрогнула, и она вдруг осознала то, о чём не думала раньше. Тишина. Не такая, как у обсерватории: не вырезанная, а настоящая, наполненная. И в этой тишине был звук.

Далёкий, едва различимый звон. Не колокол, не часы. Скорее, как если бы кто-то трогал пальцем край бокала. Тонко, ясно, повторяя одну и ту же ноту.

Она открыла глаза.

— Там, — сказала она, указав на левую тропу, ту, что уходила в туман. — Туда.

Все трое уставились на неё.

— Туда? — переспросил Юджио. — В туман?

— Я слышу.

— Что?

— Звон. Как будто кто-то зовёт, но не по имени. Просто… зовёт. Так, как зовут, когда хотят, чтобы ты пришёл, а не когда хотят, чтобы ты остался.

Харуто смотрел на неё внимательно. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах возникло что-то, чего Аля не смогла назвать.

— Ты уверена?

— Нет. Но он единственный из всех звуков здесь, который не пытается меня обмануть.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто чувствую.

— Чувствуешь, — повторил Юджио, как будто пробуя слово на вкус. — Хорошо. Очень по-научному.

— Ты предлагаешь ей не верить? — спросила Юки.

— Ни в коем случае. Я только отмечаю, что нас здесь двое, кто говорит «чувствую», и это ужасно непрофессионально.

— Тогда идём туда, — сказал Харуто.

Юджио моргнул.

— Подожди. Ты так легко согласился?

— Она слышит то, чего не слышим мы.

— Это не повод.

— Это достаточный повод.

— Аргумент слабый.

— Тогда назови лучше.

Юджио открыл рот, потом закрыл.

— Не могу, — признался он. — Но мне не нравится, что ты так спокоен.

— Мне тоже не нравится, что ты так шумишь.

Они посмотрели друг на друга, и в воздухе между ними что-то слегка потеплело. Юки заметила это первой и ничего не сказала.

Они свернули налево.

Туман был не холодным, а тёплым, почти ласковым. Он пах чемто знакомым, но Аля не могла вспомнить чем: жареными каштанами, свежим бельём, мокрой землёй после дождя. Запахи накладывались друг на друга, и каждый был как зовущая рука.

Через некоторое время дорога под ногами начала меняться. Стекло светлело, теряло глубину, на нём проступали тонкие трещинки, сходящиеся в узор.

Юки остановилась.

— Подождите.

— Что? — спросил Харуто.

— Тут не так.

Она присела на корточки и приложила ладонь к дороге. Лицо её исказилось.

— Это не просто стекло. Оно… смотрит.

— Смотрит?

— Видит нас. Всех. — Юки подняла голову. — И сейчас оно показывает мне.

Аля сделала шаг к ней, но Юки жестом остановила её.

— Не подходи. Я должна сама.

— Что показывает?

— Себя.

Она осторожно коснулась стекла. Под её пальцами образовалась лужица тёмного света, и из неё поднялось отражение.

Это была Юки. Только иная.

Волосы её были подстрижены коротко, до плеч. Платье было светлым, простым, с вышитыми цветами. На лице, том же самом лице, лежало выражение, которого Аля никогда не видела у подруги: полное спокойствие. Без напряжения, без шутки, без той вечной готовности парировать удар.

— Привет, — сказало отражение. Голос был тот же, но тише. — Ты устала.

— Я в порядке, — отозвалась Юки.

— Нет. Ты устала. Ты устала видеть то, что не можешь изменить.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я — это ты. Та, которая однажды сказала «нет». Та, которая закрыла глаза и осталась дома. Ты хочешь знать, как это?

— Юки, — тихо сказала Аля. — Не слушай.

Но Юки не двигалась.

— Это спокойно, — продолжало отражение. — Утром ты просыпаешься, и день обычный. Ты идёшь на рынок с Алей, торгуешься за ленты. Вечером читаешь. Никаких снов. Никаких линз. Никаких видений, где ты стоишь и смотришь, как рушатся люди, а сделать ничего не можешь.

— А Аля? — спросила Юки.

— Что Аля?

— Что с ней в твоём мире?

Отражение улыбнулось мягко, и это было страшнее любой угрозы.

— Она счастлива. Она не помнит ничего. Не знает, что в её груди живёт свет. Ходит по рынку, покупает фрукты, разговаривает с ветром. И никогда не будет знать, что могла бы стать чем-то большим.

Юки замерла.

— Ты не знаешь, что с ней будет, — сказала она.

— Нет. Но я знаю, что тебе не придётся на это смотреть.

— Ты предлагаешь мне закрыть глаза?

— Я предлагаю тебе передышку.

— На сколько?

— На сколько захочешь.

Юки медленно выпрямилась. Рука её, лежавшая на стекле, дрогнула. Аля видела, как дрожат её плечи, как она сжимает губы, чтобы не выдать себя. Она видела, что подруга колеблется, и это колебание было страшнее любого боя.

— Это не выбор, — прошептала Юки. — Это отказ от выбора.

— Это покой.

— Это… — голос её сорвался. — Это то, чего я хотела. Каждую ночь, когда просыпалась в поту. Каждый раз, когда смотрела в зеркало и видела то, чего не должна. Хотела, чтобы это просто закончилось.

— Тогда возьми.

Отражение протянуло руку.

И Аля поняла, что если сейчас ничего не сделает, то потеряет Юки. Не как человека, а как ту, что стояла рядом: упрямую, язвительную, живую. Она не раздумывала.

Она схватила Юки за плечи и развернула к себе.

— Посмотри на меня.

— Аля…

— Посмотри.

Фиолетовые глаза поднялись. В них стояли слёзы, но не упавшие.

— Ты мне вчера сказала, что я не обязана никуда идти, — тихо проговорила Аля. — А теперь я говорю тебе то же самое. Ты не обязана смотреть. Но если ты уйдёшь туда, ты не будешь Юки. Ты будешь той, которую я никогда не знала.

— Но тебе будет лучше.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что без тебя я бы вчера пошла на голос в трещине.

Юки открыла рот.

— Ты меня остановила, — продолжала Аля. — Не потому что видела будущее. А потому что говорила со мной. Помнишь? Про мёд. Про ветер. Про глупости. Только ты могла сказать такое в такой момент.

— Это было…

— Это было самое важное, что мне кто-либо говорил.

Юки молчала. Дрожь в плечах начала стихать.

— Ты сама сказала: выбираешь не «получится или нет», а «пытаться или нет». Ты не обязана видеть всё. Но ты не обязана и закрывать глаза. Можешь смотреть и выбирать, что с этим делать.

— Это страшно.

— Знаю.

— Я не хочу быть тем, кто видит и не может ничего изменить.

— Тогда стань тем, кто видит и меняет.

Юки обернулась к отражению. Оно стояло неподвижно, с протянутой рукой, и на лице его была всё та же мягкая улыбка.

— Нет, — сказала Юки. Голос её был хриплым, но твёрдым. — Я не хочу покоя, который нужно оплачивать слепотой. Я лучше буду видеть и бояться.

— Тогда ты никогда не отдохнёшь, — ответило отражение.

— Знаю.

— Ты будешь одинока.

— Нет. — Юки взглянула на Алю. — Не буду.

Она ударила кулаком по стеклу.

Отражение разлетелось на тысячу осколков. Дорога под ногами дрогнула, по ней побежали трещины, но не разрушительные, а скорее… очищающие. Туман вокруг посветлел.

Юки выпрямилась. Лицо её было мокрым, но она улыбалась: слабо, устало, по-настоящему.

— Ненавижу, когда оно знает, чего я хочу.

— Я знаю, — сказала Аля.

— И ты тоже.

— Я не знаю. Я просто угадываю.

— Это хуже.

Они обнялись. Коротко, неловко, по-настоящему. Потом Юки отстранилась и вытерла лицо рукавом.

— Только никому не говори.

— Они стоят в трёх шагах.

— Они не слышали.

Харуто, конечно, слышал всё. Он стоял с отсутствующим видом, глядя в туман, но уши его, как заметила Аля, слегка покраснели. Юджио сделал вид, что изучает ножны, и насвистывал сквозь зубы.

— Мы ничего не видели, — громко объявил он.

— Спасибо, — сказала Юки.

— Совершенно искренне, — добавил Юджио. — Мы очень заняты.

— Это самая неубедительная ложь за всю мою жизнь, — заметил Харуто.

— А ты не слушай. Я для себя говорю.

Туман расступился внезапно.

Они вышли на открытое место, и перед ними распахнулась картина, которую никто из них не сумел бы забыть.

Это был берег. Не воды, а осколков. Огромный пляж из стекла, песка и обломков, тянущийся до самого горизонта и обрывающийся в пустоту, где вместо моря плыли светящиеся камни. Над пляжем вздымались остатки зданий: полуразрушенные колонны, перекрытия, лестницы, ведущие в никуда. Некоторые части были целы, и сквозь них пробивался голубой свет. Другие свисали с неба, зацепившись за невидимые нити.

Вдалеке, на самом краю, стоял маяк.

Он был высок и тонок, из белого камня, с тёмным стеклянным фонарём на вершине. Свет его не горел, но Аля чувствовала: он ждёт.

— Это Элизиум, — тихо сказал Юджио.

Он остановился. Весь его облик изменился: плечи опустились, голос потерял привычную лёгкость. Он смотрел на берег, как человек смотрит на могилу, которую давно хотел увидеть и боялся.

— Вот это всё? — спросила Юки.

— То, что осталось.

— Это было большим?

— Это был целый мир. С городами, горами, морями. С людьми, которые не знали, что однажды их перепишут.

— Прости, — сказала Аля.

— За что?

— За то, что ты это видишь.

Юджио повернулся к ней. На его лице мелькнула улыбка: настоящая, тёплая, без привычной иронии.

— Это не твоя вина. Но спасибо. Мало кто говорит «прости», когда просто сочувствует.

— Мне кажется, это лучшая причина.

— Мне тоже.

Харуто молча смотрел на маяк.

— Кто-то там есть, — сказал он.

— Где? — Юки прищурилась.

— На самой вершине. В фонаре.

Все посмотрели вверх.

Фонарь действительно не был пуст. За тёмным стеклом, на самом краю зрения, стоял силуэт. Женский, стройный, неподвижный. В руке её что-то слабо светилось: тёплое, золотистое, как огонёк свечи.

Юджио побледнел.

— Не может быть.

— Ты её знаешь? — спросил Харуто.

— Это… — Он запнулся. — Это Селена. Хранительница маяка. Она умерла. Я видел.

— Тогда кто это?

— Не знаю. — Юджио шагнул вперёд, потом остановился. Руки его дрожали. — Не знаю. Но если это не она… то это очень жестокая шутка.

Свет в фонаре вспыхнул.

Ярко, на одно мгновение, так, что все четверо закрыли глаза. А когда открыли, на пляже, прямо перед ними, из воздуха соткалась женская фигура. Прозрачная, как стеклянная статуя, с длинными серебристыми волосами и усталыми глазами.

— Ты опоздал, Юджио, — сказала она мягко.

— Селена, — выдохнул он.

— Нет. Но достаточно похожа, чтобы ты поверил. — Фигура грустно улыбнулась. — Времени мало. Пойдёмте. Я покажу вам, что осталось.

Глава 6. Человек, переживший Элизиум

Женщина на берегу не отбрасывала тени.

Аля заметила это не сразу. Фигура стояла в нескольких шагах, и ветер, которого здесь не было, шевелил её серебристые волосы, но на стеклянном песке под ногами не лежало ничего. Ни тёмного пятна, ни тонкой полоски. Она выглядела так, словно кто-то вырезал её из воздуха и аккуратно поставил на землю, не позаботившись о подробностях.

— Не бойтесь, — сказала женщина. — Это просто эхо.

— Эхо чего? — спросила Юки.

— Меня. Той, кем я была в последнюю ночь. — Она слегка склонила голову набок, и жест этот был таким живым, таким усталым, что Аля невольно сделала шаг навстречу. — Когда Селена поняла, что не успеет, она оставила в маяке отпечаток. Всё, что помнила. Всё, что знала. Я не она. Я то, что осталось после того, как она ушла.

— Значит, ты не живая, — сказал Харуто.

— Нет. Но я и не мёртвая. Скорее, как книга, которую можно открыть. — Эхо улыбнулось ему. — А ты, наверное, тот самый. Мечник, который выжил в другом мире.

— Я не был в вашем мире.

— Знаю. Но Юджио столько рассказывал о тебе.

— Он меня не знал.

— Он знал о тебе. Это разные вещи, и иногда вторая важнее первой.

Харуто повернул голову. Юджио стоял в нескольких шагах позади, с лицом, на котором не было ни тени привычной насмешки. Он смотрел на эхо так, как смотрят на дверь, за которой могут оказаться и родной дом, и пепелище.

— Ты изменилась, — сказал он тихо.

— Нет, — отозвалась Селена. — Это ты изменился. Ты слишком много потерял за последние дни.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю то, что ты забыл. Это одна из странностей эха: оно хранит ровно те вещи, которые уходят от живых. — Она сделала шаг вперёд. — Нашу кошку звали Мирра.

Юджио замер.

— Серая, с белым пятном на груди. Ты назвал её так, потому что в детстве думал, что «мирра» — это такой вид тишины.

— Мирра, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. Голос его дрогнул. — Мирра.

Он снял очки и закрыл глаза ладонью. Плечи его едва заметно вздрагивали.

— Прости, — сказал он глухо. — Мне просто нужна минута.

— Бери сколько нужно, — мягко сказала Селена. — Здесь мы никуда не торопимся.

Аля отвела взгляд, чтобы не смотреть на то, что не предназначалось для чужих глаз. Юки сделала то же самое, но по-своему: она отошла на несколько шагов и стала внимательно изучать обломок колонны. Харуто остался стоять неподвижно, и лицо его было таким, словно он не знал, куда деть руки.

Через минуту Юджио надел очки обратно.

— Всё, — сказал он. — Работаем.

— Ты не обязан… — начала Аля.

— Обязан. Потому что если я сейчас остановлюсь, я не смогу продолжить. — Он нашёл в себе силы улыбнуться. — Знаешь, как бывает: сел отдохнуть, а встать уже нечем.

— Знаю.

— Тогда пойдём.

Они шли по берегу, и Селена шла впереди, не касаясь ногами стеклянного песка. С каждым шагом руины вокруг казались то ближе, то дальше. Здесь пространство вело себя так, как ведёт себя память: подсовывало то одну деталь, то другую, сливало в одно то, что находилось в разных местах, и растягивало то, что хотелось бы забыть.

— Раньше тут была набережная, — говорила Селена. — Каждый вечер по ней гуляли горожане. Зажигали фонари, разговаривали, продавали сладости. Мы называли это место Вечерней Террасой.

Над берегом висел огромный остов: прозрачный купол с обвалившимися рёбрами, в которых ещё держались клочья цветного стекла. Рядом громоздились колонны, поднимавшиеся к небу, и на одной из них, в самом верху, до сих пор сидела каменная птица с расправленными крыльями.

— Это была Библиотека Парящих Террас, — продолжала эхо. — Мы хранили там всё. Не только книги. Воспоминания людей, их сны, неисполненные желания. Любой мог прийти и оставить что-нибудь на хранение. А мы, Хранители, следили, чтобы ничего не потерялось.

— Вы были архивистами? — спросила Юки.

— Мы были чем-то большим. Мы были теми, кто помнит. Мир без памяти — это мир без смысла, и мы считали своим долгом не дать ему забыть самого себя.

— А потом что-то пошло не так, — сказала Аля.

— Потом пришёл Илар.

Слово упало, как камень в воду. Харуто, шедший чуть позади, ускорил шаг и поравнялся с Селеной.

— Кто он? — спросил он. — Не имя. Кто он был?

Селена остановилась и повернулась к нему лицом. В её глазах было что-то, чего Аля не могла прочитать: нечто среднее между нежностью и усталостью.

— Он был нашим учителем. Лучшим из Хранителей. Он мог найти в Библиотеке любую вещь за мгновение, мог прочесть человека, как открытую книгу. Мы все хотели быть на него похожими.

— И что случилось?

— У него была дочь. Эйра.

Селена замолчала. Ветер, которого не было, прошёл по её волосам.

— Она была маленькой. Лет шести. Он обожал её. Каждое утро провожал до моста, который вёл в сад. Она шла одна, потому что в саду было безопасно, и она любила идти самостоятельно. Это была их традиция.

— Что случилось? — тихо спросила Аля.

— В тот день он задержался. На три минуты. Не из-за важного дела, а потому что кто-то подарил ему книгу, и он не мог не заглянуть. Эйра не стала ждать. Она пошла одна. А мост… — Эхо закрыло глаза. — Мост обвалился. Ничего особенного. Старая балка, давно подгнившая. Никто не мог этого предвидеть. Простая случайность.

Тишина повисла над берегом. Даже вечный шорох стеклянного песка стих.

— И он решил, что случайностей быть не должно, — сказал Харуто глухо.

— Да. — Селена открыла глаза. — Он считал, что если бы знал заранее, если бы всё было предсказуемо, если бы в мире не существовало неожиданностей, она осталась бы жива. Сначала он искал причины. Потом искал способы. Потом стал искать способ сделать так, чтобы причин не оставалось вовсе.

— Закон без исключений, — сказал Юджио.

— Да.

Они дошли до подножия маяка.

Вблизи он казался ещё выше: белая каменная башня, уходящая в небо, с узкой винтовой лестницей, обвивающей её, как стебель. У основания, в двери из тёмного дерева, был вырезан знак, который Аля узнала мгновенно: четыре звезды, соединённые линиями, и пустой круг в центре.

— Входите, — сказала Селена. — Я покажу вам то, что случилось.

Внутри маяка было тихо и пахло воском, как в старой церкви. Лестница поднималась по спирали, и на каждом пролёте в нишах стояли стеклянные шары размером с голову, наполненные тёмным светом. Они дрожали, когда кто-то проходил мимо, и Аля несколько раз ловила в них отражения, которые не принадлежали ей: женщина с книгой, мальчик в красной шапке, старик у окна.

— Это воспоминания, — пояснила Селена. — Мы собирали их по одному. Каждый шар — чья-то жизнь. Не вся, а какая-то важная часть. То, что человек просил сохранить.

— И они остались здесь после… всего? — спросила Юки.

— Те, что в маяке, остались. Остальные рассеялись.

Они поднялись в самый верх.

Фонарь оказался просторной круглой комнатой со стеклянными стенами. В центре на каменном постаменте стояла огромная линза, мутная, словно подёрнутая льдом. Она ловила свет откуда-то снаружи и разбрасывала по стенам бледные цветные пятна.

— Это Линза Хранителей, — сказала Селена. — Она записывала всё, что происходило в мире. Не события, а ощущения. Как это было. Что люди чувствовали.

Она подошла к линзе и положила на неё ладонь. Стекло прояснилось. На его поверхности возникло изображение, сначала размытое, потом чёткое.

Это был город. Огромный, светлый, с террасами, спускавшимися к морю, и мостами из белого камня. Улицы были заполнены людьми, они смеялись, спорили, торговались. Дети бегали по мостовой. На рынке кто-то играл на флейте, и мелодия плыла над площадью, тёплая, немного нестройная.

— Это Элизиум, — тихо сказал Юджио. — Таким я его помню.

Картинка сменилась. Теперь они смотрели сверху на круглый зал, и в центре его стоял человек.

Он был высоким, худым, в тёмном плаще с серебряной вышивкой. Волосы его, длинные и седые, были собраны на затылке.

Лицо у него было тонкое, умное, и глаза казались слишком большими для него, как у человека, который долго не спал. Он стоял перед огромной чашей, в которой переливалась светящаяся жидкость, и что-то шептал.

— Илар Вэйнрот, — произнесла Селена. — Здесь он начинает Закон.

— Что он делает? — спросила Аля.

— Он вплетает в мир новое правило. Одно-единственное: любое событие должно иметь причину, любая причина должна иметь следствие, и между ними не должно быть пустот. Никаких «вдруг». Никаких «случайно». Никаких «если бы».

В линзе человек поднял руки. Светящаяся жидкость в чаше поднялась и растеклась по полу, по стенам, по потолку, бесконечными тонкими нитями, которые уходили сквозь камень, сквозь землю, сквозь воздух.

Картинка сменилась снова.

Улица. Тот же рынок, та же площадь. Но теперь люди двигались иначе. Все одинаково. Они шли, кланялись, улыбались, брали фрукты, платили, шли дальше, и каждое их движение повторяло предыдущее. Музыкант всё играл ту же мелодию, но теперь без единой ошибки. Дети бегали по тем же кругам.

— Это длилось день, — сказала Селена. — Один день. Но он повторялся. Раз за разом. Люди не замечали. Они просыпались, жили, засыпали и просыпались в том же утре. И каждому казалось, что всё прекрасно. Никто не умирал. Никто не болел. Никто не ошибался.

— И никто не менялся, — тихо сказала Юки.

— Да.

— Но почему он не остановился?

— Потому что не видел проблемы. — Селена убрала ладонь. Картинка померкла. — Для него это был рай. Он правда верил. Он смотрел на эти повторяющиеся дни и думал, что дал людям безопасность. Что спас их от боли.

— Но мир не выдержал, — сказал Харуто.

— Мир не может существовать без случайности. Это его дыхание. Когда Илар попытался его остановить, мир начал задыхаться. Появились трещины. Стали рваться связи между местами, между людьми. Небо раскололось. Земля начала распадаться на части.

Она подошла к окну. За стеклом над руинами медленно плыли светящиеся камни.

— Мы пытались остановить его. Нас было немного. Те, кто понимал. Мы собрались у маяка. Пришёл он. Не один. С ним были другие, те, кто уже перешёл на его сторону. И был тот, кто…

— Кто? — Харуто шагнул вперёд.

— Я не знаю его имени. Тогда мы называли его Мечник.

Все взгляды обратились к Юджио.

Он стоял у стены, привалившись плечом к холодному стеклу, и смотрел на линзу. Лицо его было совершенно спокойно, но пальцы, вцепившиеся в ремень ножен, побелели.

— Хватит, — тихо сказал он.

— Юджио…

— Хватит, Селена. Я сам.

Он оттолкнулся от стены и вышел на середину комнаты.

— Я солгал вам, — сказал он. — Не совсем солгал. Просто не сказал важного. Хотя, наверное, это одно и то же.

Никто не пошевелился.

— Я говорил, что Мечник умер до меня. Это правда. Но не вся. — Он остановился. Голос его стал ровным, почти безразличным, как бывает у людей, которые много раз репетировали эти слова и наконец произносят их вслух. — Мечник — это я.

— Что? — выдохнула Аля.

— Меня звали Харуто. Там, в Элизиуме. Харуто Кагами. Я был Хранителем второго круга, учеником Селены, и я носил этот клинок. Мы думали, что умеем защищать. — Он криво усмехнулся. — Мы не умели.

— Но ты Юджио, — сказал Харуто. Голос его прозвучал глухо.

— Теперь да.

— Это не твоё имя.

— Сейчас — моё. Я выбрал его сам. — Юджио посмотрел на него. — Не потому что хотел спрятаться. А потому что тот человек умер.

— Как?

— В ту ночь. У подножия этого маяка. Я встал на пути Илара. Он был намного сильнее. Я знал, что проиграю, но всё равно встал. — Юджио снял очки и протёр их краем рубашки, не глядя. — Он ударил один раз. Я упал. Помню, что Селена бежала ко мне, помню клинок в руке. Помню, что хотел сказать ей что-то важное, но не успел.

Он надел очки.

— А потом я умер. Это не метафора. Сердце остановилось. Минуты на две.

— Но ты жив, — сказала Юки.

— Потому что она сделала то, чего не должна была делать. — Он кивнул на эхо. — Селена использовала Линзу. Не для записи. Для воссоздания. Она собрала всё, что помнила обо мне, всё, что хранил клинок, и… перестроила. Я не воскрес. Меня собрали заново из памяти.

В комнате стало очень тихо.

— Поэтому у меня другие волосы, — продолжал он. — Поэтому очки: раньше мне они не были нужны. Поэтому характер другой. Я помню всё, что помнил он, но ощущаю иначе. Я не копия. Но и не оригинал. Я то, что получилось, когда любовь и отчаяние попытались собрать человека без чертежей.

— Селена… — прошептала Аля.

— Это было последнее, что она сделала, — сказал Юджио. — Протолкнула меня через Завесу, чтобы я не достался Илару. И закрыла дверь за мной. А сама осталась.

Эхо стояло неподвижно, и по её прозрачной щеке катилась слеза: не настоящая, а отражение света в стекле. Но Аля видела, что она плачет.

— Прости, — сказала Селена. — Я не хотела, чтобы тебе пришлось это рассказывать.

— Мне нужно было, — сказал Юджио. — Я слишком долго носил это в себе.

Он повернулся к Харуто.

— Поэтому я искал тебя. Не чтобы напугать. И не чтобы использовать. Я хотел увидеть, каким он мог бы стать, если бы остался жив. Каким был бы тот, кто не потерял всё.

Харуто молчал. Лицо его было напряжённым, как у человека, который слушает чужую исповедь и вдруг узнаёт в ней собственные слова.

— Я тоже кое-что потерял, — наконец сказал он.

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что ты три раза постучал по рукояти, когда я сказал про Элизиум. — Юджио слабо улыбнулся. — Мы оба так делаем, когда не хотим, чтобы нас видели.

Харуто опустил взгляд. Потом, неожиданно для всех, протянул руку.

— Харуто. Из Астериона. Мечник. Всё ещё живой.

Юджио смотрел на протянутую ладонь долго. Потом пожал её. Рукопожатие вышло коротким, жёстким, без лишних слов.

— Юджио. Из Элизиума. Тоже пока что.

— Договорились.

— Только не называй меня копией.

— Не буду.

— Хорошо. А то я знаю, как ты любишь делать вид, что тебя ничего не касается.

— Я не…

— Касается, — тихо сказал Юджио. — Я вижу.

Аля заметила, как у Харуто дрогнул уголок губ. Он не ответил, но и не возразил.

Юки в это время стояла у дальней стены фонаря, где в нише висело маленькое зеркало в бронзовой раме. Оно было единственным предметом в комнате, который не пострадал от времени: стекло блестело, не тронутое ни пылью, ни трещинами.

Она не собиралась в него смотреть. Но взгляд сам вернулся.

В зеркале отражалась не комната.

Там был Астерион. Знакомый зал под обсерваторией, линзы на цепях, белый круг на полу. Каэль Варен, без шлема, с растрёпанными тёмно-рыжими волосами, отдавал приказы стражникам, которые выносили из здания какие-то ящики. Вокруг него суетились люди: женщины с узлами, старики, дети. Он перекрикивал шум, но голоса не было слышно.

— Он эвакуирует город, — прошептала Юки.

— Что? — Аля подошла к ней.

— Смотри.

В зеркале мелькнуло ещё одно лицо. Элиан Сорель, с сумкой на плече, склонился над раненым стражником. Рядом с ним стояла маленькая девочка с огромными серыми глазами. Она крепко держала целителя за рукав и смотрела не на раненого, а прямо в зеркало, и Юки показалось, что девочка видит её.

Картина дрогнула и сменилась.

На мгновение в зеркале возникла другая фигура: молодой человек в чёрной одежде с фиолетовыми вставками, с чёрными волосами и карими глазами. Он стоял на гребне пустого холма, и вокруг его рук пульсировало фиолетовое пламя. Он смотрел вперёд, в сторону, откуда не было ничего, кроме тьмы.

Потом изображение рассыпалось.

— Кто это был? — спросила Аля.

— Не знаю. — Юки отвернулась. — Но он знает больше, чем говорит.

— Откуда ты знаешь?

— Он смотрел прямо на нас.

— Это было зеркало.

— Это была не комната, — сказала Юки. — Это было место. Где-то очень далеко. И он знал, что мы смотрим.

Аля помолчала.

— Нам нужно рассказать остальным.

— Пока нет. Сначала я хочу понять.

— Юки…

— Это моя работа, Аля. Я не наблюдаю. Я ищу.

Она сказала это не колко, а спокойно, словно напоминала себе самой. Аля кивнула.

— Хорошо. Но не откладывай надолго.

— Не буду.

За их спинами голос Селены стал тише. Эхо медленно теряло плотность, контуры её размывались, как рисунок на мокрой бумаге.

— Времени мало, — сказала она. — Силы маяка почти иссякли. Слушайте внимательно.

Все подошли ближе.

— Илар знает, что вы здесь. Он не прячется. Он никогда не прячется. Он ждёт вас в Зале Четырёх Печатей: это сердце Элизиума, место, где мы хранили ключи к Завесе. Он предложит вам что-то. Не угрожая и не лгая. Это самое страшное в нём: он говорит правду.

— Как нам с ним говорить? — спросил Харуто.

— Слушайте. Но не соглашайтесь сразу. Он очень убедителен.

— А если он прав?

— Если он прав, — тихо ответила Селена, — то мы с вами зря умирали.

Она обернулась к Юджио.

— Береги клинок. Он помнит больше, чем ты думаешь. И… береги себя. Я не успею тебе это сказать потом.

— Селена…

— Знаю. — Её лицо смягчилось. — Ты стал хорошим человеком. Не тем, кем был. Лучшим.

Она подняла руку, и в ладони её вспыхнул тёплый золотистый огонёк. Он поплыл по воздуху к Юджио и тихо угас у него на груди, над сердцем.

— Что это? — спросил он.

— Маленькая вещь. Отзвук. — Селена улыбнулась в последний раз. — Когда будет совсем плохо, вспомни имя кошки.

Фигура рассыпалась, как дым, и осталась только слабая светящаяся пыль, которая медленно оседала на пол.

Линза в центре комнаты погасла.

Аля стояла неподвижно. Горло сжалось, но слёз не было. Рядом, плечом к плечу, молча стояли Юки и Харуто. Юджио не двигался.

— Она знала, что я забуду, — наконец сказал он.

— Да, — ответил Харуто.

— И всё равно помогла.

— Да.

— Глупо, — сказал Юджио. Голос его сорвался. — Очень глупо.

Он закрыл лицо ладонью. Харуто, не говоря ни слова, положил руку ему на плечо. Не как успокоение, а как опору. Юджио стоял так минуту. Потом выпрямился, вытер глаза и сказал почти обычным голосом:

— Ладно. У нас есть дело.

За окном что-то изменилось.

Далеко внизу, за остовом библиотеки, за стеклянными дюнами, раскрылся круг тёмного света. Из него поднимался тонкий луч, уходящий в бесконечность, и в основании луча стояла башня из чёрного камня, которой минуту назад там не было.

— Это Зал, — сказал Юджио.

— Он знает, что мы идём, — сказала Юки.

— Он ждёт, — поправил Харуто.

Аля прижала ладонь к груди. Нить, тянувшаяся от сердца назад, к далёкой двери под обсерваторией, натянулась ещё сильнее, и она вдруг поняла: впереди у них не так много времени, как кажется.

Но шагнула вперёд первой.

Глава 7. Архитектор и его обещание

Чёрная башня стояла посреди пустоты, как гвоздь, вбитый в небо.

Подойти к ней по стеклянным дюнам оказалось проще, чем казалось с маяка. Расстояние ужималось, когда о нём переставали думать, и растягивалось, стоило сбиться на сомнение. Харуто понял это первым и перестал смотреть вперёд. Он шёл, глядя под ноги, и повторял про себя одно и то же: «Я иду туда, потому что должен». Остальные поступили так же, каждый по-своему. Юки считала шаги. Юджио рассказывал вполголоса какую-то историю про свою первую библиотечную кражу, которую никто не слушал и которая, судя по всему, и не предназначалась для слушателей. Аля шла и держала в голове утро: окно, ветер, булочки с маком.

У подножия башни не было двери.

Была арка, ведущая в темноту, и над ней, высеченные в чёрном камне, четыре звезды вокруг пустого круга.

— Знакомая вещь, — сказала Юки. — Я уже начинаю её ненавидеть.

— Она всюду, — отозвался Юджио. — Это не украшение. Это печать.

— Чья?

— Всех.

Они вошли.

Зал Четырёх Печатей был круглым и огромным, как внутренность колокола, и пустым. Пол его, из того же тёмного стекла, что и дорога, уходил вниз широкими ступенями к центру, где лежал круг белого камня. По краям, на равных расстояниях, стояли четыре каменных постамента. Над каждым висел в воздухе небольшой кристалл размером с кулак: один голубой, один фиолетовый, один тёмно-серебряный и один золотистый. Они светились слабо, как угасающие угли.

На ступенях, в самом низу, сидел человек.

Он был в тёмном плаще с серебряной вышивкой, с длинными седыми волосами, собранными на затылке. Рядом с ним стоял низкий столик, на котором дымился чайник и стояли пять чашек. Пять. Он поднял голову, когда они вошли, и Аля с удивлением увидела, что лицо его не было ни злым, ни величественным. Усталое, тонкое лицо пожилого учёного, который слишком много читал и слишком мало спал.

— Заходите, — сказал он. — Я не кусаюсь. Чай ещё горячий.

Никто не двинулся.

— Это шутка, — пояснил он с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. — Я знаю, что вы не станете пить. Но мне показалось, что так будет вежливее, чем стоять с мечом в руках.

— Илар Вэйнрот, — сказал Харуто.

— Да.

— Ты не слишком похож на то, что о тебе рассказывали.

— Я вообще редко похож на то, что рассказывают. — Илар повернул голову. Взгляд его остановился на Юджио и смягчился, как у человека, который встретил старого друга. — Здравствуй, Харуто.

— Меня зовут Юджио.

— Прости. Привычка. — Он слегка склонил голову. — Ты изменился. Я не успел сказать тебе в ту ночь, что мне жаль. Жаль, что ты оказался на пути. Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Ты убил меня.

— Да. И Селена вернула тебя. Это выглядело красиво. Я даже… в какой-то степени восхитился. — Он покачал головой. — Но давайте не о прошлом. У вас мало времени. И у меня тоже.

— Мало времени на что? — спросила Юки.

— На разговор. — Илар указал на ступени. — Садитесь. Я обещаю, что не сделаю ничего, пока вы не решите сами.

— А если мы не захотим? — спросил Харуто.

— Тогда постоите. Я не обижусь.

Аля шагнула вперёд.

Она не сразу поняла, зачем делает это. Просто в голосе человека, сидящего на ступенях, не было угрозы, и это пугало больше, чем любая угроза. Она спустилась на пару ступеней, села, подобрав подол, и посмотрела на столик.

— Это мёд? — спросила она.

— Да. Откуда…

— Не важно.

Илар чуть наклонил голову.

— Ты та, о ком говорит пророчество.

— Я одна из них.

— Надежда.

— Пока не знаю.

— Знаешь. — Он налил чай и поставил чашку перед ней. — Но ещё не веришь. Это нормально.

Аля не притронулась к чашке. Юки, поколебавшись, села рядом. Потом, после долгой паузы, Юджио. Последним опустился Харуто, на самый край ступени, так, чтобы можно было в любой момент вскочить.

— Хорошо, — сказал Илар. — Тогда я скажу то, что хотел сказать с самого начала. Ни о каком зле речи нет. Я не хочу уничтожать ваши миры. Я хочу их спасти.

— От чего? — спросил Харуто.

— От себя.

Он говорил долго и негромко. Голос его был ровный, как у лектора, но иногда, на некоторых словах, в нём прорывалась такая нежность, что Аля невольно опускала глаза.

— Вы думаете, что Завеса — это стена. Что есть миры, и между ними граница, и когда она рвётся, приходят чудовища. Это не так. Завеса — это швы. Там, где миры соединены, потому что когда-то были одним целым. И швы эти не вечны. Они слабеют. Сами. Без меня. Без Наблюдателя. Без пророчеств. Любой мир, достаточно старый, начинает расползаться по этим швам. Так устроена реальность: она не терпит неподвижности и не выносит чужой близости.

— Это ложь, — сказал Юджио.

— Нет. Это самое честное, что я когда-либо говорил. Ты ведь знаешь. Ты читал старые карты.

Юджио промолчал.

— Четыре печати держат швы. Четыре души должны их удерживать. Но четыре души смертны. Они устают. Они ошибаются. Они влюбляются, предают, умирают. А потом приходит следующее поколение, и всё повторяется. Столетие за столетием. И каждый раз кто-то платит.

— Платит чем? — спросила Аля.

— Всем. Каждая печать требует жертвы. Не обязательно смерти. Иногда памяти. Иногда любви. Иногда голоса. Я изучил двадцать три цикла. Не было ни одного, где жертва не понадобилась бы.

Он обвёл взглядом их лица.

— Вам расскажут, что это героизм. Что благородно отдавать себя за других. Я не спорю. Но я спрошу: сколько можно? Сколько ещё должно сгореть детей, чтобы мир продолжал дышать?

— Ты предлагаешь убить мир? — медленно произнёс Харуто.

— Нет. Я предлагаю перестать его подпирать.

— Как?

— Создать новый порядок. Закон, который не нуждается в жертвах. В котором каждая нить предсказуема и каждый узел держится сам. В котором швы не рвутся, потому что не могут. Нет больше «случайно». Нет больше «вдруг». Нет больше людей, которые теряют тех, кого любят, потому что опоздали на три минуты.

Последние слова он произнёс тише остальных.

Юки подняла голову.

— Мы видели, что стало с Элизиумом.

— Вы видели ошибку. Первый опыт. Я слишком торопился. Я не учёл, что мир должен дышать. Но теперь я знаю, как это исправить: не убирать случайность совсем, а… направлять её. Как садовник направляет рост. Дерево не перестаёт быть живым, оно просто не вырастает кривым.

— Дерево не выбирает, как расти, — сказала Юки.

— Дерево не страдает, — мягко ответил Илар.

— Это не жизнь.

— Для тех, кто никогда не терял, нет. А для тех, кто терял, — это дар.

Он замолчал. В зале стало так тихо, что слышно было, как потрескивают кристаллы над постаментами.

— Хочешь, я скажу, что я предлагаю тебе? — Илар вдруг повернулся к Юки. — Не всем сразу. Каждому по отдельности. Я ведь знаю вас.

— Нет, — сказала Юки.

— Ты видишь будущее. Не одно, а тысячу. Каждый день, каждую ночь. Ты смотришь в зеркало и видишь все варианты, в которых можешь потерять тех, кого любишь. Это мучает тебя.

Юки сжала пальцы.

— В моём мире ты увидишь только одно. То, которое настанет. Ни тревоги, ни выбора, ни ночных кошмаров. Просто знание. Тихое, ясное.

— Это отнимает у меня возможность вмешаться, — сказала она.

— Это отнимает у тебя необходимость выбирать между страшным и страшным.

— Это не…

— Юки, — тихо сказала Аля.

Юки замолчала. Дыхание её было частым, но она не отвела взгляд.

Илар повернулся к Але.

— Тебе я обещаю другое. Тот свет, который ты носишь в груди, ты расходуешь. Каждый раз, когда используешь его, часть тебя тает. Сегодня кровь из носа. Завтра головокружение. Потом… не знаю что. Я могу сделать так, чтобы это больше не стоило тебе ничего. Свет будет твоим, и он будет неиссякаемым.

Аля не ответила.

— А тебе, Юджио, я верну всё. Каждое забытое имя. Каждую улицу, каждую кошку. Ты перестанешь терять себя. Больше никогда не придётся выбирать, что забыть.

Юджио сглотнул. Его пальцы слегка дрожали, но он не сказал ни слова.

— А тебе…

Илар повернулся к Харуто. Лицо его стало почти нежным.

— Тарн, — сказал он.

Харуто застыл.

Он не вздрогнул, не дёрнулся, не изменился в лице. Но вся его фигура словно остановилась: дыхание, взгляд, даже тонкая жилка на шее. Он стал похож на статую, на которую в последний миг упал свет, не дав ей жить.

— Откуда ты знаешь?

— Я смотрю. Это моя работа. — Голос Илара не стал жёстче. — Одиннадцать человек. Деревня на склоне. Ты был там мальчишкой, пока учитель не отправил тебя в город на экзамен. Ты вернулся на третьи сутки. Ворота были закрыты. Не заперты, а закрыты: как будто их вырастили из камня. И по ту сторону никого.

— Хватит, — сказал Харуто. Голос его звучал глухо, как изпод воды.

— Трещина открылась в ту ночь, когда ты уехал. Деревню втянуло по частям. Ты опоздал не на минуту. На трое суток. И с тех пор ты носишь это в себе.

— Я сказал, хватит.

— Но ты ведь хочешь знать, что бы вышло, если бы я мог всё исправить, правда?

Харуто не ответил.

— Я могу открыть эти ворота. Не в вашем мире, в моём. Я могу сделать так, что в этом Законе ты никогда не уедешь на экзамен. Что в ту ночь ты будешь дома. Что ты не опоздаешь. Потому что в моём мире опоздавших нет.

Аля повернула голову.

Харуто сидел совершенно неподвижно. Он смотрел на Илара, и в его глазах не было ни ярости, ни страха. Там было нечто хуже: тихая, измученная, почти детская надежда.

Она хотела протянуть руку. Хотела сказать: «Не слушай». Но что-то остановило её. Не слабость. Понимание. Если сейчас она потянет его назад, он сделает шаг назад из послушания, а не потому, что решил. И этот шаг будет пустым.

Поэтому она просто осталась рядом.

— Это твой выбор, — сказала она негромко. — Что бы ты ни решил.

Харуто повернул голову. Лицо его было бледным, глаза блестели, но он не плакал.

— Я не знаю, что мне делать.

— Знаю.

— Ты не…

— Я не скажу, что ты должен. Я только скажу, что останусь здесь, что бы ты ни выбрал.

Он смотрел на неё долго. Потом очень медленно, словно каждое движение давалось с трудом, закрыл глаза.

— Что будет с теми, кого ты уже переписал? — спросил он, не открывая их. — С Элизиумом?

— Они счастливы.

— Они повторяют один день.

— Они не страдают.

— Они не живут.

— А что такое жить? — Илар впервые повысил голос. — Бояться? Терять? Просыпаться ночью с ощущением, что ты опоздал? Я жил так. Я знаю, что это такое. Я бы отдал всё, всё, что у меня было, чтобы никогда больше не чувствовать этого.

— Эйра, — сказала Аля.

Слово упало в тишину, как капля в воду.

Илар повернул голову. Лицо его не изменилось, но пальцы, лежавшие на колене, сжались.

— Откуда ты…

— Селена рассказала.

— Селена, — повторил он, и в голосе его прозвучала такая боль, что Аля почти пожалела о сказанном. — Конечно.

— Эйра хотела идти по мосту одна, правда? — продолжала Аля. Голос её был тихим, но ровным. — Каждое утро. Потому что ей нравилось чувствовать, что она может.

Илар не ответил.

— В твоём мире она бы никогда не упала с моста, — сказала Аля. — Но она бы никогда и не пошла по нему одна.

Тишина длилась очень долго.

— Ты права, — сказал Илар наконец. Голос его был хриплым. — Ты совершенно права. И это ничего не меняет.

— Почему?

— Потому что я видел, как она падает.

Он встал. Движения его были медленными, как у человека, несущего на плечах невидимый груз.

— Вы все очень убедительны. Вы говорите о свободе, о выборе, о том, что боль — это часть жизни. И я с вами не спорю. Я просто знаю, что если у меня будет возможность снова выбирать, я выберу так же. Потому что я не могу иначе. Потому что ни один отец, видевший, как умирает его ребёнок, не сможет.

— Ты не отец, — сказал Харуто тихо. — Ты тот, кто не отпустил.

Илар посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то острое, но тут же погасло.

— Может быть. Но я не злодей. Я отец, который не успел.

— Это не оправдание, — сказала Юки.

— Нет. — Он кивнул. — Но это причина.

Он повернулся к четырём постаментам.

— Я не буду вас принуждать. Не стану нападать, не стану лгать. Я предлагаю честный выбор. Четыре печати. Четыре испытания. Каждая спросит у вас что-то, и ваши ответы покажут, правы ли вы. Если вы пройдёте их и сохраните свою веру, я не встану на пути. Если нет… вы сами придёте ко мне.

— Что будет, если мы пройдём? — спросил Харуто.

— Тогда вы закроете разлом над вашим городом. Вернётесь домой. И я отступлю. На время.

— А если мы не пройдём?

— Тогда вы увидите, что я прав.

Он слегка улыбнулся.

— Я очень надеюсь, что нет. Но если да, то я буду рад вас видеть.

Юджио поднялся.

— Ты не хочешь нас остановить.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мне нужно, чтобы вы согласились сами. Принуждённое согласие не держит. Я это уже проверил.

— Значит, ты хочешь победить честно.

— Я хочу, чтобы кто-то объяснил мне, как жить дальше. Я перепробовал всё. Если вы найдёте ответ, я… — Он замолчал и покачал головой. — Нет. Это была слабость. Забудьте.

Он повернулся к ним спиной.

— У вас есть время до рассвета. Не знаю, что такое рассвет здесь, но так принято говорить.

Над четырьмя постаментами одновременно вспыхнули кристаллы. Голубой над первым, фиолетовый над вторым, серебряный над третьим и золотистый над четвёртым.

Пол дрогнул.

— Подождите, — сказал Юджио. — Это не может быть… Он же даёт нам…

— Спасибо, — прервал его Илар. — Больше мне нечего сказать.

Он сделал шаг и растворился в тёмном воздухе, как будто никогда не стоял на ступенях.

Остались чашки. Пять. Чай в них дымился, и от пара поднимался запах мёда.

Аля первой нарушила тишину.

— Он правда верит.

— Да, — сказал Харуто.

— И он не лжёт.

— Нет.

— Это хуже, чем если бы лгал.

— Я знаю.

Юки сидела, обхватив колени руками, и смотрела на кристаллы. Лицо её было бледным, губы сжаты, но не дрожали.

— Он предложил мне то, чего я хотела, — сказала она негромко. — Не потому что угадал. Потому что я сказала это ему сама. Пока он говорил, я… в какой-то момент поняла, что хочу согласиться.

— Но не согласилась, — сказала Аля.

— Нет. — Юки подняла голову. — Потому что ты сказала «Юки». Одно слово. И я вспомнила про мёд.

Аля улыбнулась, слабо и устало.

— Мне тоже предлагали.

— Знаю.

— Но я подумала про утро. Про все эти мелочи.

— Это и есть ответ, — сказал Юджио. Он по-прежнему сидел на ступени и смотрел в пол. — Он не может дать нам то, что у нас уже есть. Каждая из этих мелочей, глупых, раздражающих, живых, стоит больше, чем любой порядок.

— А если мы ошибаемся? — тихо спросил Харуто.

Все повернулись к нему.

— Если он прав? Если выбор — это просто красивое слово для того, что причиняет боль?

Он не поднимал головы. Голос его был ровным, но Аля слышала, как он дрожит под ровностью.

— Тарн. Одиннадцать человек. Я не засыпаю, не вспомнив их.

— Знаю, — сказала она.

— Он мог бы…

— Знаю.

— Я хотел согласиться. Прямо там.

— Но не согласился.

— Нет. Потому что ты сказала, что останешься. — Он наконец посмотрел на неё. — Если бы ты потянула меня назад, я бы вырвался. Я бы пошёл вперёд назло. Но ты просто… осталась.

— Я не умею иначе.

— Это хорошо.

— Правда?

— Очень.

Она не нашла, что ответить. Юки опустила глаза с таким видом, будто внезапно стала очень занятой, а Юджио начал разглядывать потолок. Пауза была короткой и неловкой. Харуто первым вернулся к делу.

— Четыре постамента. Четыре печати. Четыре души.

— Нас четверо, — сказал Юджио.

— Это не совпадение.

— Конечно нет. Он давно всё рассчитал.

— Значит, он знает, что мы пройдём.

— Или что не пройдём.

— Нет, — сказала Юки. — Он знает, что нам придётся попробовать.

Она поднялась и подошла к ближайшему постаменту. Над ним висел фиолетовый кристалл, и на его гранях мерцали отражения: сотни крошечных Юки в разных позах, с разными лицами.

— Это моё.

— Откуда ты знаешь? — спросила Аля.

— Просто знаю. Как ты знала про звон.

Юджио встал и направился к голубому. Харуто подошёл к серебряному. Аля, чуть помедлив, шагнула к золотистому.

— Что теперь? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Харуто. — Но, кажется, мы узнаем, если коснёмся.

— Вместе?

— Да.

Они переглянулись. В глазах каждого было одно и то же: страх, усталость, упрямство и тонкая, как лезвие, надежда.

— На счёт три, — сказал Юджио. — Раз…

— Подожди, — сказала Юки. — А если нас разделят?

— Тогда мы найдём друг друга.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю, — признался он. — Но думаю, мы пытаемся.

— Два, — сказал Харуто.

— Три, — сказала Аля.

Четыре руки одновременно коснулись четырёх кристаллов.

Свет вспыхнул, белый и тёплый, как утро. Зал исчез. Исчез пол, потолок, чашки на столике и тёмная арка за спинами. Последнее, что Аля увидела, было лицо Харуто. Не испуганное, а спокойное. И его губы, беззвучно произносящие слово, которого она не расслышала.

Потом остался только свет.

Глава 8. Четыре испытания

I. ПАМЯТЬ Юджио очнулся в библиотеке.

Не в руинах, а в целой, живой, залитой тёплым светом библиотеке Парящих Террас, какой она была до Закона. Над головой тянулись галереи с резными перилами, по лестницам поднимались и спускались люди с книгами, где-то негромко звенел колокольчик, возвещая закрытие читального зала. Пахло бумагой, воском и чем-то сладким, вроде печёных яблок.

Он стоял посреди зала и держал в руке клинок. «Голубая Роза» лежала в ножнах за спиной, но он ощущал её присутствие так отчётливо, как ощущают чужое дыхание.

— Ты опять забыл, где положил очки, — сказал знакомый голос.

Юджио обернулся.

У стола с картами стояла Селена. Живая, тёплая, с чернильным пятном на пальце и серебристыми прядями, которые падали ей на лицо. Она смеялась, и в уголках её глаз собирались морщинки, которых он помнил и которых боялся больше никогда не увидеть.

— Они у тебя на носу, — сказала она.

Он поднял руку. Очки действительно были на месте.

— Селена.

— Что?

— Ты… ты настоящая?

Она слегка склонила голову.

— А как ты думаешь?

Юджио не ответил. Горло перехватило. Он смотрел на неё, и каждая клетка его существа кричала: да, да, настоящая, смотри, какая она тёплая, какая живая.

— Подойди, — позвала она. — Мне нужна твоя помощь с этой картой. Опять кто-то спутал южные течения.

Он сделал шаг. Потом другой. Ноги были ватными.

«Голубая Роза» за спиной тихо вздрогнула.

— Что с тобой? — спросила Селена. — Ты побледнел.

— Ничего. Просто… — Он остановился в трёх шагах. — Скажи мне одну вещь.

— Какую?

— Как звали нашу кошку?

— Мирра.

— А что она любила?

— Спать на твоих записях. Особенно на тех, над которыми ты работал неделями.

— А что я сказал, когда ты… когда мы расставались в последний раз?

Селена замолчала. Улыбка её чуть померкла, но осталась.

— Ты ничего не успел сказать. Ты умирал.

— Этого я тебе не говорил.

— Конечно, говорил.

— Нет. — Голос Юджио был тихим, но в нём слышалась сталь. — Я ни разу и никому этого не говорил. Я не рассказывал, как именно это было. Откуда тебе известно?

Она не ответила.

— Ты помнишь только то, что помню я, — сказал Юджио. — Ты красивая, живая, добрая. Но ты не знаешь ничего, чего не знаю я. Ты не удивляешься. Не спорите со мной. Не сердишься, что я опять потерял очки.

— Ты хочешь, чтобы я рассердилась?

— Я хочу, чтобы ты была собой. А ты — это я. Моя память о тебе.

Селена смотрела на него долго. Потом лицо её стало другим: не злым, а печальным, почти нежным.

— Это испытание Памяти, — сказала она. — Я должна спросить: чья память твоя?

— Что это значит?

— Ты хранишь её как сокровище. Но память — это не то, что у тебя в голове. Память — это то, что связывает вас с другими. А ты сидишь здесь один и разговариваешь с собственным отражением.

— Я знаю.

— Так чья она?

Юджио закрыл глаза.

Он вспомнил, как стоял на берегу, а Селена, прозрачная, сказала: «Когда будет совсем плохо, вспомни имя кошки». Он вспомнил, как Харуто положил руку ему на плечо. Не слова, не утешение. Просто тяжесть ладони.

— Не моя, — сказал он, открывая глаза. — Не только моя. Её. Твоя, настоящей Селены, которой больше нет. Она… отдала мне нечто, а я не имею права просто закрыть это в сундуке.

— Что ты собираешься с этим делать?

— Нести.

— Тяжело.

— Да.

— Ты будешь забывать. Каждый раз, когда используешь клинок.

— Знаю.

— И всё равно?

— Всё равно.

Образ Селены улыбнулся. В улыбке этой не было торжества, только облегчение, как у человека, который долго нёс что-то и наконец передал в надёжные руки.

— Ты прошёл, — сказала она.

— Подожди. Что я теряю?

— Имя.

— Какое?

— Харуто Кагами.

Юджио вздрогнул. Но не отступил.

— Это то имя, которым ты называл себя, пока не умер. Оно держит тебя на месте. Ты думаешь, что ты — он, потому что носишь его в голове. Отпусти.

— И что тогда?

— Тогда ты станешь собой.

Он молчал. В груди было пусто и в то же время странно легко.

— Хорошо, — сказал он наконец.

Образ Селены кивнул и стал тонким, как дымка. Библиотека поплыла, цвета выцвели, лестницы растворились. Осталась только тишина и тихий звон колокольчика где-то очень далеко.

— Передай Але, — прошептала Селена, — что клинок любит звёзды. Пусть покажет ему настоящие.

И свет погас.

II. ВОЛЯ Харуто стоял перед воротами.

Он узнал их сразу. Деревянные створки, обитые полосами железа, с зарубкой от топора на левой половине: след, оставленный им в десять лет, когда он пытался вырубить на них собственное имя. За воротами слышался смех, лай собаки, стук кузнечного молота.

Тарн.

Он не двигался. Не мог.

Ворота были открыты. Не заперты, не срощены с камнем: просто открыты, как в любой обычный вечер. Он видел за ними улицу, знакомые дома с низкими крышами, огни в окнах. Видел женщину с корзиной белья, которая обернулась и помахала ему рукой.

— Харуто! — позвала она. — Ты вернулся! Мы уже думали, что тебя оставили в городе!

Он не ответил. Руки его висели вдоль тела, и сквозь пальцы текла холодная пустота.

Из-за угла вышел старик в кожаном фартуке, с седой бородой и лицом, которое Харуто знал лучше собственного. Учитель. Тот, кто научил его держать меч. Тот, кто отправил его на экзамен.

— Ну что стоишь? — проворчал старик, но в глазах его сияла гордость. — Входи. Ужин остынет.

— Учитель…

— Что?

— Вы… живы.

— А как же. Что за вопросы?

— Нет, я хотел сказать… — Харуто сглотнул. — Я опоздал.

— Куда?

— Вернуться. В ту ночь. Я… не успел.

Старик нахмурился, озадаченный.

— О чём ты говоришь, мальчик? Ты приехал точно, как обещал. Не опоздал ни на минуту. Мы всех ждали, пекли пироги. Видишь? Все живы. Все здоровы. Ничего не случилось.

— Я видел ворота. Закрытые. По ту сторону никого.

— Это был страшный сон. Кошмар. Такое бывает.

— Это не сон.

— Конечно, сон. — Старик шагнул к нему и положил тяжёлую, шершавую ладонь на плечо. — Посмотри вокруг. Разве похоже на правду то, что ты помнишь?

Харуто смотрел.

Деревня была живой. Каждый дом, каждая трещинка в стене, каждый ребёнок, бегущий по улице с деревянным мечом. Он видел одиннадцать человек, которых помнил по именам: каждое имя он повторял в темноте, как молитву. Все они были здесь. Все смеялись.

— Тебе не за что себя винить, — тихо сказал старик. — Ты ни в чём не виноват. Мы никогда на тебя не сердились. Просто войди. Забудь. Живи.

Это было так просто. Так заманчиво.

В груди у Харуто что-то рвалось, медленно и мучительно, как старый шов. Он хотел шагнуть вперёд. Хотел так сильно, что колени подгибались.

— Это испытание Воли, — сказал старик другим голосом. Не учителя, а пустым и глубоким, как колодец. — Ты можешь изменить прошлое. Здесь, сейчас. Только войди.

— И что будет?

— Ты останешься. Навсегда.

— А остальные?

— Какие остальные?

— Мои друзья. Аля. Юки. Юджио.

— Они справятся без тебя.

— Нет.

— Почему?

Харуто медленно положил руку на рукоять меча. Серебряная линия вспыхнула на клинке, и не потому, что он хотел драться. Просто потому, что это была его воля: ясная, как зимний воздух.

— Потому что я не имею права, — сказал он. — Я опоздал. Это правда. Это моё. Я не отдам его никому. Даже вам.

— Ты обрекаешь себя на страдание.

— Да.

— Зачем?

— Потому что оно делает меня тем, кем я стал. Если я забуду, я забуду, зачем держу меч.

Старик смотрел на него долго. Лицо его медленно менялось, пока не стало лицом, которого Харуто не знал: спокойным, ровным, лишённым возраста.

— Воля — это не способность держать клинок, — сказал голос. — Воля — это способность идти дальше, помня.

— Знаю.

— Тогда иди.

— Они мне не простят.

— Они уже простили. — Голос стал тише. — Но ты должен простить себя сам.

Ворота Тарна начали медленно закрываться. Харуто стоял и смотрел, как створки смыкаются, и когда последний луч света исчез, он не заплакал. Просто стоял, опустив голову, и чувствовал, как внутри оседает тяжёлая, горькая, но странно чистая тишина.

— Прощайте, — сказал он негромко.

Потом развернулся и пошёл прочь.

На левой руке, там, где утром был иней, вновь проступила тонкая белая полоса. Но шёл он ровно.

III. ОТРАЖЕНИЕ Юки очутилась в зале зеркал.

Они стояли со всех сторон, от пола до потолка, и в каждом отражалась она. Не одна, а сотни. Юки в красном платье. Юки в доспехах. Юки с короткими волосами, Юки в слезах, Юки смеющаяся. Юки, которая никогда не встречала Алю. Юки, которая встретила Алю в другой жизни и ненавидела её. Юки в тёмном плаще с лицом, на котором не было ни одной эмоции.

— Выбери, — сказал голос.

— Что? — Юки не двигалась.

— Выбери ту, которая настоящая.

Она медленно пошла вдоль зеркал. Отражения следили за ней, поворачивая головы, улыбаясь, хмурясь. Каждая из них была совершенно реальной: тёплой, дышащей, живой.

— Откуда я знаю, какая настоящая?

— Не знаешь.

— Тогда как выбрать?

— В этом и испытание.

Юки остановилась перед зеркалом, в котором отражалась девушка в простом сером платье. Ничем не примечательная, с ясным, спокойным лицом. Она смотрела на Юки с мягким любопытством, как смотрят на давнего знакомого.

— Ты — та, которая никогда не боялась, — сказала Юки.

— Да.

— А как ты этого добилась?

— Не смотрела.

— Куда?

— Вперёд. Назад. В зеркала.

— Это не жизнь.

— Это очень удобно.

Юки шагнула дальше. Следующее отражение было иным: бледная девушка в чёрном, с запавшими глазами и дрожащими пальцами.

— А ты?

— Я видела слишком много, — ответила она тихо. — Я не спала шесть лет. Не говорила ни с кем. Я знала, что случится со всеми, и не могла сказать ни слова.

— Почему?

— Потому что боялась, что они всё равно не поверят.

Юки почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она шла дальше, от зеркала к зеркалу, и каждое отражение было либо тем, чем она могла стать, либо тем, чем боялась быть. Одна из них пыталась всё предотвратить и теряла всех. Другая смирялась и теряла себя. Третья смеялась так громко, что смех её был похож на плач.

— Выбери, — повторил голос.

— Я не могу.

— Почему?

— Потому что каждая из них — я.

— Тогда назови себя настоящей.

— Не могу.

— Почему?

Юки остановилась в центре зала. Она оглядела сотни своих лиц и вдруг рассмеялась, коротко, почти беззвучно.

— Потому что вы ошибаетесь. Вы спрашиваете, какая из нас настоящая, как будто это уже решено. Но я не отражение, которое выбирают. Я та, которая выбирает.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

— Объясни.

— Каждый вариант во мне существует. Все они. Та, которая сдалась, и та, которая не сдалась. Та, которая боится, и та, которая смеётся. Они все — часть меня. Но настоящая — та, которая сейчас решает, кем быть дальше.

Зеркала дрогнули.

— Отражение — это не то, что ты видишь, — продолжала она. Голос её окреп. — Это то, что ты выбираешь показать. И я выбираю не прятаться.

Одно за другим, отражения начали гаснуть. Не разбиваться, а тихо уходить в стекло, как растворяются тени на закате. Осталось только одно зеркало, прямо перед ней, и в нём стояла она сама. Настоящая. Со своей лентой в волосах, со своей усталой улыбкой и лиловыми глазами, в которых, наконец, не было страха.

И пока она смотрела, в зеркале, за её плечом, мелькнуло ещё что-то.

Не отражение. Видение.

Аля. С опущенными руками, с лицом, лишённым цвета. Она стояла в незнакомом тёмном месте, окружённая светящимися осколками стекла, и не двигалась.

Юки вздрогнула.

— Что это? — прошептала она.

Голос не ответил.

Видение исчезло, оставив после себя тонкий холод, как от прикосновения мокрого стекла. Юки не знала, что оно значило. Не знала, будущее это или страх. Но она запомнила.

И решила никому не говорить, пока не поймёт.

IV. НАДЕЖДА Аля стояла в пустоте.

Не в темноте и не в свете, а в чём-то третьем: в белёсой, безликой пустоте, где не было ни верха, ни низа, ни звука. Она не чувствовала собственного тела. Не слышала дыхания. Только где-то в груди, под рёбрами, пульсировала крошечная голубая звёздочка.

— Здравствуй, — сказал кто-то.

Она обернулась.

Перед ней стоял ребёнок. Совсем маленький, лет девяти, с растрёпанными тёмными волосами и огромными серыми глазами. Девочка улыбалась так, будто знала что-то очень смешное.

— Ты кто? — спросила Аля.

— Не знаю. — Девочка пожала плечами. — Меня никто ещё не назвал.

— Как это?

— Я не родилась. Ещё нет. Я… то, что будет потом.

— Ты Надежда?

— Нет. Надежда — это ты. А я — то, на что ты надеешься.

Аля почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Девочка была совершенно настоящей: тёплой, любопытной, с ямочкой на щеке.

— Это испытание, да? — спросила она.

— Да.

— Что я должна сделать?

— Ответить.

— На какой вопрос?

Девочка наклонила голову набок.

— Ты веришь, потому что надеешься, или надеешься, потому что боишься?

Аля замерла.

Вопрос был простым. И от этого особенно страшным. Она ощутила, как под ним открывается пропасть, глубже любого разлома: возможность того, что вся её вера, вся готовность идти вперёд, все эти мелочи, которые она так упрямо берегла, были просто способом не смотреть вниз.

— Я не знаю, — сказала она честно.

— Это нормально.

— Правда?

— Нет, — девочка засмеялась. — Просто так принято говорить.

Аля тоже невольно улыбнулась.

— Мне страшно, — призналась она. — Мне всё время страшно. С того момента, как я проснулась в то утро. Я не знаю, что со мной происходит. Не знаю, что я такое. Всё, что у меня есть, это подвеска, которую я оставила у двери, да слова из книги, которые я не понимаю.

— И?

— И я всё равно иду.

— Почему?

Аля задумалась.

— Потому что у меня есть то, что можно потерять.

Девочка перестала улыбаться. Она смотрела на Алю серьёзно, внимательно, как смотрят на редкую птицу.

— Продолжай.

— Я не надеюсь, потому что всё будет хорошо. Я не знаю, будет ли. Я надеюсь, потому что… — она подбирала слова. — Потому что если не надеяться, то зачем тогда вообще держаться за что-то? Если не верить, что может быть лучше, то зачем вставать утром, заваривать чай, разговаривать с ветром?

— А если лучше не будет?

— Тогда я всё равно буду знать, что пыталась.

— Это ответ?

— Не знаю. Но другого нет.

Девочка подошла ближе. Она была маленькой, но Аля почувствовала, как вся пустота вокруг наклоняется к ней, прислушиваясь.

— Надежда — это не уверенность, — тихо сказала девочка. — Это решение жить так, как будто лучшее возможно. Даже когда нет оснований.

— Да.

— Это глупо.

— Очень.

— Мне нравится.

— Спасибо.

Девочка вдруг протянула руку и коснулась Алиной груди, там, где билась голубая звёздочка. Пустота ответила светом. Тёплым, золотистым, неожиданно живым. Он потёк по рукам Али, по плечам, по волосам, и вместе с ним в неё хлынуло ощущение такой полноты, что она на миг забыла, как дышать.

— Ты теперь знаешь, — сказала девочка.

— Что?

— Что свет никогда не был в подвеске.

— Я догадывалась.

— Хорошо. — Девочка начала таять, как дыхание на холодном стекле. — Тогда запомни одну вещь.

— Какую?

— Когда придёт время, дай мне имя.

— Какое?

— Не знаю. Придумаешь.

— Но как…

— Ты поймёшь.

Она засмеялась, и смех её был похож на звон колокольчика. А потом, уже почти исчезнув, сказала совсем другим голосом, детским и серьёзным:

— Меня зовут Нэри.

— Ты же сказала, что у тебя нет имени.

— Это не имя. Это эхо. Оно просто было рядом.

Свет погас.

Они очнулись одновременно.

Каждый на своём круге, перед своим постаментом, с рукой на кристалле. Но кристаллы больше не были тусклыми. Они горели: голубой, фиолетовый, серебристо-тёмный и золотистый. Пол под ногами светился в такт им, и по гладким чёрным плитам расходились тонкие линии света, соединяя четыре точки в единую звезду.

Юджио первым опустил руку. Лицо его было бледным, глаза покрасневшими, но он улыбался.

— Я прошёл, — сказал он негромко. — Кажется.

— Все прошли, — отозвался Харуто.

Он стоял у серебристого постамента, чуть сгорбившись, как человек, который долго нёс тяжесть и только сейчас опустил её на землю. В глазах его не было слёз, но в них было что-то мягче и спокойнее, чем раньше.

— Мне нужно кое-что сказать, — сказал Юджио. — Я больше не Харуто Кагами. Я забыл это имя. Не потому что потерял. Потому что отдал.

— Зачем? — тихо спросила Аля.

— Чтобы стать собой.

Харуто повернулся к нему.

— Юджио.

— Да?

— Рад, что ты есть.

Юджио моргнул. Потом улыбнулся: широко, открыто, без насмешки.

— Взаимно.

Юки сидела на корточках у своего постамента, обхватив руками плечи. Она не смотрела ни на кого. Аля подошла и опустилась рядом.

— Ты в порядке?

— Да.

— Правда?

— Нет. Но буду. — Юки подняла голову и слабо улыбнулась. — Потом расскажу.

— Хорошо.

— Только не сейчас.

— Не торопись.

Над кругом из белого камня в центре зала вспыхнул свет. Четыре луча, поднявшиеся от четырёх кристаллов, сошлись в одной точке, и в этой точке возникла звезда: яркая, холодная, острая, как игла. Она росла, расширялась, пока не заполнила весь потолок, и сквозь неё Аля увидела небо. Настоящее небо. Ночное, звёздное, с тёмным силуэтом обсерватории на краю.

— Астерион, — прошептала она.

— Разлом закрывается, — сказал Юджио. — Мы это делаем. Прямо сейчас.

Он закрыл глаза, прижал ладонь к груди и пробормотал что-то на языке, которого Аля не знала. «Голубая Роза» за его спиной тихо запела.

Свет начал стягиваться, как рана, смыкающаяся под умелой рукой. Тонкая чёрная линия, висевшая над городом, дрожала и сужалась. На мгновение Аля почувствовала всю её тяжесть, все десятки лет, века, тысячелетия, которые мир держался на тонких нитях, и поняла, как легко они рвутся.

Потом линия исчезла.

Свет погас.

В зале осталась только тишина.

И медленные, неторопливые шаги.

Илар Вэйнрот вышел из темноты, и на лице его было странное выражение: не злость и не горечь, а что-то среднее между восхищением и тоской.

— Вы справились, — сказал он.

— Ты нас пропустил, — отозвался Харуто.

— Я дал слово.

— Это значит, что ты уходишь?

— Это значит, что я отступаю. На время. — Илар улыбнулся. — Я не из тех, кто стоит на месте, когда проигрывает.

Но и не из тех, кто бежит. Вы удержали Астерион. Это достойно уважения.

— Ты сказал, мы придём к тебе сами, — напомнила Юки.

— Вы и придёте. Не сегодня. Но придёте. — Он обвёл взглядом их лица. — Потому что вы закрыли дверь, но не закрыли причину. Завеса всё ещё истончается. Печати держатся, но они не вечны.

— Ты знаешь, как их укрепить?

— Знаю. Но вам не понравится.

— Говори.

Илар не ответил. Он смотрел не на них, а на центр зала, где над кругом из белого камня медленно угасали последние искры.

Лицо его вдруг изменилось.

— Кто здесь?

— Что? — Харуто положил руку на рукоять.

— Кто-то слушает.

— Мы одни.

— Нет. — Илар шагнул ближе к кругу. Голос его стал холодным и очень тихим. — Не вы и не я. Кто-то другой. Он здесь был всё это время.

Над белым камнем воздух дрогнул, как поверхность воды. На мгновение там возникла тень: высокая, тонкая, без лица, без формы, без источника света. Она не двигалась. Просто стояла, как стоит человек у окна, наблюдая за прохожими.

Аля почувствовала, как по спине пробежал холод. Не от страха. От ощущения взгляда. Огромного, спокойного, бесконечно внимательного.

Тень исчезла.

Илар стоял неподвижно. Лицо его было бледным, как бумага.

— Я его не звал, — сказал он тихо.

— Кто это был? — спросил Юджио.

— Не знаю.

— Ты знаешь.

— Нет. — Он покачал головой. — Но я слышал его раньше. В ту ночь, когда потерял Эйру. Он говорил со мной. Очень тихо. Я думал, это моя совесть.

— Что он сказал?

— «Ты можешь это исправить».

В зале стало совсем тихо.

— Уходите, — сказал Илар. — Сейчас. Пока он не решил остаться.

— А ты?

— Я останусь. Мне нужно подумать.

— Ты же отступаешь, — сказал Харуто. — Не бежишь. Значит, дело не в нас.

Илар посмотрел на него, и в этом взгляде было что-то очень похожее на благодарность.

— Возможно, — сказал он. — Возможно, я не тот, кем себя считал.

Он повернулся и ушёл в темноту. Больше он не оглядывался.

Звезда над кругом вспыхнула в последний раз. Пол под ногами дрогнул, зал потонул в свете. Аля почувствовала, как кто-то берёт её за руку: Юки, крепко, по-настоящему.

— Держись.

— Держусь.

Они падали, но не вниз. Вперёд. Сквозь свет, сквозь звуки, сквозь запахи: дым, мёд, мокрый камень. Где-то далеко, на краю сознания, ударили часы.

Потом исчезло всё.

Аля очнулась на холодном каменном полу.

Над ней были знакомые линзы, медленно вращающиеся на цепях. Белый круг на полу светился ровно и спокойно, как угасающая лампа. Рядом лежали Юки, Харуто и Юджио, тяжело дыша, но невредимые.

Кто-то стоял над ними.

— Живы, — сказал Каэль Варен.

Он выглядел так, словно не спал неделю. Шлем он потерял, тёмно-рыжие волосы слиплись от пота, плащ цвета вина был порван на плече. Но в голосе его звучало такое облегчение, что Аля едва не рассмеялась.

— Сколько нас не было? — спросила она, пытаясь сесть.

— Семь часов.

— Семь?

— Мы уже начали думать, что вы…

— Мы вернулись, — сказал Харуто. Он сел, потирая левое предплечье. — Разлом закрыт.

— Я видел. Небо очистилось полчаса назад. — Каэль помолчал. — Город цел. Людей эвакуировали, но… потерь нет. Почти.

— Почти?

— Один человек. Не потерян. Просто… не знаю, как это назвать. Лежит в лазарете. Лекарь с ним.

— Кто?

— Орем. Тот парнишка, которого мы вытащили на лестнице. После закрытия разлома он проснулся и спросил, как зовут его мать. Не помнит. Ни её лица, ни имени.

Тишина. Харуто закрыл глаза.

— Зовущие, — сказал он.

— Элиан говорит, что память может вернуться. Но не обещает.

Юджио поднялся, пошатываясь. Очки сползли на кончик носа, и он поправил их неловким жестом.

— Я мог бы помочь, — сказал он. — Клинок…

— Нет, — перебил Харуто. — Ты и так слишком много отдал.

— Но…

— Нет.

Аля подошла к двери, ведущей наверх. Лестница казалась бесконечной, но в самом верху виднелся квадрат света. Она шагнула на первую ступень и остановилась.

Рядом, прямо на уровне её глаз, в металле двери виднелось углубление. Звезда в нём больше не светилась. Просто лежала, голубая, спокойная, как обычное стекло.

Она вынула подвеску и надела на шею. Холодное стекло коснулось кожи, и по телу пробежала знакомая лёгкая дрожь.

— Вернулась, — тихо сказала она.

— Всегда возвращается, — отозвалась Юки, подойдя сзади. Она улыбалась, но усталость сквозила в каждой черте. — А теперь пошли. Я хочу чаю. С мёдом. И чтобы никто не говорил про пророчества хотя бы до вечера.

— Договорились.

Они начали подниматься.

Харуто шёл последним. Он остановился у двери и бросил взгляд назад, на белый круг, на линзы, на тёмную линзу в центре зала, которая снова закрыла свой огромный глаз. И на мгновение ему показалось, что там, в глубине стекла, шевельнулась тень.

Он не сказал об этом никому.

Но ночью, лёжа без сна на узкой койке в караульне, он думал о том, что Илар не лгал: они победили.

И о том, что никакая победа не бывает полной, пока кто-то продолжает смотреть.

Глава 9. Город, который учится жить

На третье утро колокольчики на крышах Астериона зазвенели по-другому.

Раньше они звонили от ветра и предупреждали о его силе: резче, чаще, пока не стихал порыв. Теперь они звенели ровно, почти робко, как люди, которые не уверены, что им разрешили говорить. Аля слушала это, лёжа на спине и глядя в потолок собственной комнаты, где каждая трещинка в штукатурке была знакома ей лучше линий на собственной ладони. Подвеска лежала у неё на груди. Голубая звезда не светилась, но была тёплой, как камень, весь день пролежавший на солнце.

Она проспала почти сутки. Юки рассказала об этом, когда Аля наконец вышла в кухню: пришла вечером, нашла её спящей, отпустила, снова пришла утром, нашла спящей, оставила булочки. Теперь они лежали на столе в бумажном свёртке, и от них пахло маком.

— Я ненавижу мак, — сказала Юки, сидевшая на подоконнике с кружкой в руках. — Но других не было.

— Ты принесла булочки с маком, потому что других не было?

— Ты же знаешь: если на рынке нет моих любимых, это знак, что мир плох.

— Тогда не бери вовсе.

— Тогда ты забудешь поесть.

— Я не…

— Чай не считается едой.

Аля рассмеялась, и смех вышел лёгким, неожиданно настоящим. Что-то внутри отпустило, что-то, чего она не замечала, пока оно не ослабло. Она села за стол, развернула свёрток и откусила от булочки. Мак скрипнул на зубах.

— Правда невкусно.

— Я предупреждала.

Некоторое время они молча жевали. Утренний свет падал в окно, и в нём плавали пылинки. За стеной у соседей кто-то напевал, фальшивя на каждой второй ноте. Это было так обыкновенно, так невероятно мирно, что Аля вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Что? — спросила Юки.

— Ничего. Просто… странно.

— Что именно?

— Что всё ещё есть утро.

Юки не ответила. Она смотрела в свою кружку, и Аля заметила то, что заметила бы и раньше, если бы не была так измотана: пальцы подруги слегка подрагивали. Не сильно. Но кружка в её руках покачивалась, и по поверхности чая шла мелкая рябь.

— Юки.

— М?

— Ты не рассказала мне, что видела в зале.

— Не рассказала.

— Почему?

— Потому что пока не знаю, что это значит. — Она подняла глаза. Улыбка была на месте, но слишком ровная, как у человека, который держит её двумя руками. — Обещаю: когда пойму, ты узнаешь первой.

— Это опасно?

— Не знаю.

— Это про меня?

Юки помедлила, и эта пауза стоила дороже любого ответа.

— Не знаю, — повторила она. — Правда не знаю. Просто… дай мне время.

Аля могла настаивать. Могла сказать, что имеет право знать, что они уже договаривались об этом, что тайны между ними опасны. Но она посмотрела на подругу, на её усталые фиолетовые глаза, на тонкие дрожащие пальцы, и вспомнила дорогу из стекла, где Юки едва не ушла в отражение, а она сама не позволила ей этого. Тогда она поняла простую вещь: доверие не всегда требует слов.

— Хорошо, — сказала она. — Но если станет тяжело, ты скажешь.

— Скажу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Юки спрыгнула с подоконника.

— А теперь допивай свой чай и пойдём. Ты хочешь увидеть город?

— Какой город?

— Тот, который решил, что вчера ничего не было.

Они спустились вниз по узкой лестнице и вышли на улицу, и Аля остановилась.

Астерион преобразился. Не так, как после праздника, когда мостовые усыпаны лепестками и бумажной мишурой. Не как после бури, когда обломки черепицы лежат вдоль стен. Это было что-то тише и сложнее. На каждом углу стояли лотки с водой и хлебом, и стражники в красных нарукавных повязках раздавали порции тем, кто ночевал под открытым небом. Вдоль набережной тянулись очереди: женщины с узлами, старики на самодельных носилках, дети, цеплявшиеся за подолы. Повсюду на стенах висели объявления, написанные от руки: «Семья Аррен ищет сына, 12 лет, светлые волосы», «Кто видел чёрную кошку в синем ошейнике», «Переночевать могут трое, адрес на обороте».

Верхний город, который вчера эвакуировали, постепенно возвращался. Люди шли по лестницам с узлами, оглядывались на обсерваторию, понижали голоса, проходя мимо оцепления. Над входом в бывший штаб гильдии звонарей кто-то повесил полотнище с надписью: «Мы держимся».

— Они не знают, что произошло, — тихо сказала Аля.

— Знают, — возразила Юки. — Просто не хотят произносить вслух. Так страшно меньше.

Они пошли вдоль нижнего квартала, где ещё утром горели костры. Возле одного из них сидел знакомый старик в синем жилете. Он методично крошил хлеб и кормил голубей, которые толпились у его ног, и бормотал им что-то нравоучительное.

— Бартоло? — окликнула Юки.

Он поднял голову. Лицо у него было серым от недосыпа, но глаза, мутно-голубые и по-прежнему упрямые, блеснули.

— А, это ты. Та, что с языком.

— Это я.

— И белая тоже здесь.

— Здравствуйте, — сказала Аля.

Старик оглядел её с ног до головы, как оглядывают лошадь перед покупкой.

— Слышал про тебя.

— Что слышали?

— Что ты была под землёй. Что вернулась. Что закрыла дыру в небе.

— Я не…

— Люди говорят. — Бартоло отряхнул ладони от крошек. — Люди всегда говорят. Мне всё равно. Но скажу вот что. Когда мне было сорок, у нас в городе тоже случилось. Не такое, но случилось. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Что тот, кто возвращается, никогда не возвращается тем же. А тот, кто не возвращается, остаётся таким, каким его запомнили.

— Это утешение?

— Это правда. — Он достал из кармана сухарь и протянул ей. — Держи. Они там совсем замёрзли.

Аля взяла сухарь, не понимая, зачем он. Потом заметила, что в одном из карманов её плаща лежит ещё один, почерневший, оставшийся с позавчера. Старик в который раз сунул ей хлеб, как человек, который не умеет говорить ничего другого.

— Спасибо.

— Не за что. Но если снова случится, скажи им: пусть не звонят, когда нет ветра. Колокольчики пугают голубей.

— Постараюсь.

— Не надо стараться. Надо просто сказать.

Он вновь повернулся к своим птицам.

Юки смотрела на старика с выражением, которое Аля не могла прочитать.

— Что? — спросила она, когда они отошли.

— Мне нравится Бартоло. Он единственный, кто за три дня не спросил, что мы делали.

— Он спросил.

— Да? Когда?

— Только что. Своим способом.

Лазарет городской стражи теперь занимал не только нижнее крыло: распахнулись соседние склады, зал с гобеленами в соседнем здании, даже внутренний двор, куда выставили ряды походных кроватей. Пахло скипидаром, мокрой шерстью и отварами. Больных было больше, чем раненых, и они лежали тихо, прислушиваясь к собственному телу, как к чужому.

Элиан нашёлся в углу, у окна, за ширмой из старых одеял. Он сидел на табурете, сгорбившись, с кружкой в руках, и перед ним на низкой кровати сидел Орем.

Юноша выглядел хуже, чем Аля ожидала. Лицо его было бледным, под глазами лежали тёмные круги, и он всё время смотрел то на свои руки, то на пол, то на целителя, как человек, который потерял что-то важное, но не помнит, что именно.

— Привет, — сказала Аля тихо.

Элиан поднял голову. Усталость на его лице смягчилась улыбкой.

— А, героини вернулись. Простите, не встаю. Если встану, не сяду обратно.

— Ничего. Как он?

— Не болит. Не жалуется. Говорит, что всё хорошо.

— Мне действительно хорошо, — отозвался Орем. Голос у него был ровный и очень вежливый. — Просто я не помню маму.

Слова повисли в воздухе. Аля опустилась на край соседней кровати.

— Совсем?

— Помню, что она была. Помню, что что-то пела. Но не помню, какая она. Ни лица, ни имени. Знаю, что мне говорили, будто звали Тария. Но когда произношу, это просто слово.

— Ты пробовал спрашивать соседей?

— Спрашивал. Они рассказывают. Говорят, что она пекла хлеб с тмином. Что у неё были тёплые руки. Что она всегда ругала меня за то, что я не ем суп.

— И?

— Я слушаю и всё понимаю. Но это как читать чужую книгу. — Он поднял голову. — Это ведь неправильно?

— Не знаю.

— Элиан говорит, что память может вернуться.

— Может, — подтвердил целитель. — Но не обещаю. Это не рана. Это… как забытая дорога. Иногда её находят. Иногда нет.

Орем кивнул, словно речь шла о чём-то обыденном, и снова опустил глаза. Аля почувствовала, как у неё сжимается сердце. Она не знала, что сказать. Любые слова казались либо фальшивыми, либо пустыми.

Юки, стоявшая позади, шагнула вперёд.

— Ты записываешь?

Орем моргнул.

— Что?

— То, что тебе рассказывают. Записываешь?

— Нет.

— Почему?

— Не думал об этом.

— Попробуй. — Юки опустилась на корточки перед ним, так, чтобы глаза были на одном уровне. — Я не скажу, что поможет. Но я знаю одну вещь: память — это не то, что хранится у тебя в голове. Это то, что держится между людьми. Если твоя мать была в чьей-то памяти, значит, она где-то есть. Собирай. Записывай. Спрашивай. Может, когда-нибудь это сложится в картину.

— Откуда ты знаешь?

— Недавно сама поняла.

Орем смотрел на неё долго. Потом, медленно, потянулся к тумбочке, достал оттуда клочок бумаги и огрызок угля. Он вывел несколько слов и показал Юки. Почерк у него был неровный, но старательный: «Тария. Хлеб с тмином. Тёплые руки. Суп».

— Правильно?

— Правильно, — сказала Юки.

— Спасибо.

Из-за одеяла-ширмы раздался тонкий, звонкий голос:

— Её звали Тария Огнян.

Все обернулись.

В проёме между одеялами стояла девочка.

Ей было лет девять. Тёмные растрёпанные волосы торчали во все стороны, а на лбу кто-то заботливо приклеил лоскут пластыря. Платье на ней было не по размеру, явно с чужого плеча, подвёрнутое в рукавах. Но больше всего Алю поразили глаза: огромные, серые, прозрачные, как вода в горном ручье. Они смотрели с таким живым, ясным любопытством, что невозможно было не улыбнуться.

— Нэри, — сказал Элиан. — Я же просил не вылезать.

— Я не вылезла, — возразила девочка. — Просто посмотрела.

— Это одно и то же.

— Нет. Вылезти — это когда уходишь, а посмотреть — это когда остаёшься.

— Логично, — признал Элиан и покачал головой.

Аля не двигалась.

Она узнала это лицо. Не по чертам, а по ощущению: тёплому, лёгкому, золотистому, как свет, пролившийся на неё в белой пустоте. Она знала эти глаза. Она слышала это имя.

— Нэри, — повторила она тихо.

Девочка повернулась к ней, и лицо её осветилось.

— Привет.

— Ты та, которая…

— Что?

— Ничего. Потом. — Нэри перевела взгляд на Орема. — Её звали Тария Огнян. Она жила на улице Каменщиков, в третьем доме с краю. Окна выходили во двор с колодцем. Она каждую неделю пекла хлеб, потому что ты не любил магазинный. И пела, когда месила тесто. Всегда одну и ту же песню.

Орем замер. По его лицу прошла судорога, и он медленно, почти шёпотом спросил:

— Откуда… ты знаешь?

— Не знаю, — честно ответила Нэри. — Просто знаю.

— Ты видела её?

— Нет.

— Тогда как…

— Не знаю, — повторила девочка. На лице её появилась виноватая улыбка. — Я иногда знаю. Не всё. Только некоторые вещи. И они просто… приходят.

В лазарете стало очень тихо. Даже больные, лежавшие в соседних закутках, перестали шевелиться. Орем сидел неподвижно, потом резко встал и вышел из-за ширмы. Через минуту за стеной раздался торопливый стук сапог и чей-то взволнованный голос:

— Мне нужен кто-нибудь с улицы Каменщиков!

Элиан медленно поставил кружку на пол.

— Вот так всё и происходит, — сказал он негромко. — Она пришла вчера. Я нашёл её на дне воронки в нижнем квартале, в том месте, где вечером треснула мостовая. Ни одной царапины. Сидела и ждала, как будто знала, что я приду.

— Где её семья? — спросила Юки.

— Нет. Никто не знает. Она не помнит ничего, кроме имени. Ей кажется, что её зовут Нэри, но она не уверена.

— Я уверена, — вмешалась девочка. — Просто это не совсем моё имя.

— Чьё же?

— Не знаю. Но оно подходит.

Аля шагнула к ней.

— Нэри. Ты помнишь, как мы разговаривали?

— Когда?

— Пока меня не было здесь. В белой пустоте.

Девочка склонила голову.

— Ты тоже там была?

— Да.

— Тогда ты — та, которая обещала.

— Я ничего не обещала.

— Ещё нет, — сказала Нэри совершенно серьёзно. — Но обещаешь. Потом. Когда придёт время.

Юки и Элиан обменялись взглядами. Аля почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но девочка вдруг улыбнулась, и странная тяжесть исчезла так же внезапно, как появилась.

— Можно булочку? — спросила она. — С маком.

— Ты любишь мак? — удивилась Юки.

— Нет. Но вы принесли, значит, надо.

— Вот этот человек мне нравится, — объявила Юки.

Каэль Варен ждал их у выхода.

Он стоял, прислонившись спиной к стене, со скрещёнными руками, и по лицу его было видно, что разговор предстоит неприятный. За три дня он осунулся ещё сильнее. На нём была та же форма, что и в обсерватории, только плащ цвета вина кто-то зашил наспех неровными стежками.

— Вы заняты? — спросил он.

— Нет, — сказала Аля.

— Тогда пойдёмте. Совет хочет вас видеть.

— Какой совет?

— Городской. Восемь семей, которые решают, как нам жить. — Он оттолкнулся от стены. — Они не любят сюрпризов. А вы — сюрприз.

— Это нас арестуют? — спросила Юки с живым интересом.

— Если бы я хотел вас арестовать, я бы не стал приглашать.

— Это не ответ.

— Ответ. Просто не тот, который вам нужен. — Он зашагал по коридору. — Идёмте. И, пожалуйста, не шутите. По крайней мере, в первые десять минут.

— А после?

— После делайте что хотите. Но на меня не ссылайтесь.

Зал заседаний Совета располагался в здании Ратуши на главной площади, и вблизи он оказался далеко не таким внушительным, как снаружи. Высокие окна пропускали много света, но мебель была старая, потёртая, стулья скрипели при каждом движении. За длинным столом сидели восемь человек, в тёмных одеждах и с бумагами перед собой, и все они смотрели на вошедших с одинаковым выражением: настороженным вежливым интересом людей, которым предстоит выслушать неприятные новости.

Во главе стола сидел магистр Орсен Дарэ, глава Совета: грузный, лысеющий, с тяжёлым подбородком и блестящими глазками. На пальце у него поблёскивал тёмный перстень.

За его спиной на стене висел портрет в массивной раме: суровый мужчина в старинном плаще, с узким лицом и перстнем, на котором была выгравирована та же эмблема: круг, пересечённый четырьмя линиями.

— Основатель, — сказал Каэль вполголоса, заметив её взгляд. — Тавир Астерион.

— Астерион? — переспросила Юки. — Как город?

— Как город.

— Но его самого здесь нет.

— Нет.

— Почему?

— Потому что род Астерионов вычеркнули из хроник больше ста лет назад. Никто не говорит почему. — Он сухо усмехнулся. — Но город носит их имя. Вот такая ирония.

Магистр Дарэ откашлялся.

— Прошу садиться. Мы не будем долго вас задерживать.

Они сели. Харуто и Юджио уже ждали за столом: оба выглядели усталыми и собранными, как люди, прошедшие слишком много за слишком короткое время. Харуто сидел прямо, скрестив руки на груди, и на его лице была вежливая невозмутимость. Юджио, напротив, откинулся на спинку стула и разглядывал потолок с таким видом, словно искал там трещины.

— Итак, — начал Дарэ. — Три дня назад, в нашем городе, под обсерваторией, было обнаружено нечто, о чём Совет не был уведомлён. Мы желаем знать, кто виноват.

— Простите, виноват в чём? — спросил Юджио.

— В том, что мы остались без верхнего города на два дня.

— То есть вы не рады, что мир не рухнул?

— Мы рады, что жители живы. Но мы хотели бы понимать, что именно происходило.

— Это сложно.

— Тогда упростите.

Юджио сел ровнее. Лицо его стало серьёзным.

— Хорошо. Под вашей обсерваторией находится механизм, который регулирует границу между мирами. Он активировался. Через него в ваш мир начали проникать существа. Мы пошли туда, закрыли проход и вернулись. Теперь он закрыт. Но не навсегда.

— Не навсегда?

— Границу держат четыре печати. Они слабеют. Рано или поздно проход откроется снова.

— Когда?

— Не знаю.

Дарэ поджал губы.

— Это не ответ.

— Это единственный честный.

Харуто слегка наклонился вперёд.

— Мы пришли не для того, чтобы оправдываться. Мы пришли, чтобы предупредить. Если вы захотите изолировать нас, запереть или допросить, мы не будем сопротивляться. Но времени у вас меньше, чем кажется. И ваши стены не помогут.

— Угрожаете?

— Предупреждаю.

— Разница тонкая.

— Разница в том, что я надеюсь, что вы послушаете.

В зале повисла напряжённая тишина. Кто-то из советников перелистнул бумаги. Другой кашлянул.

— Магистр, — сказал Каэль, и в голосе его не было ни просьбы, ни вызова: только ровная, спокойная твёрдость. — Я лично свидетельствую, что эти люди выполняли свой долг. Они рисковали жизнью и вернулись. Я не требую от Совета доверия. Но я прошу не мешать.

— Капитан Варен, — Дарэ повернулся к нему. — Вы ручаетесь за них?

— Нет.

В зале прошёл тихий вздох.

— Нет? — переспросил магистр.

— Я не ручаюсь. Я видел, как они сражались. Я видел, что они вернулись. Этого достаточно, чтобы работать вместе. Но не достаточно, чтобы доверять.

— Это честно.

— Это единственное, что я могу предложить.

Аля посмотрела на Каэля. Он не смотрел на неё, но по тому, как напряглись желваки на его скулах, она поняла: сказанное далось ему нелегко. Не потому что он лгал. А потому что в нём шла борьба между тем, во что он верил, и тем, что видел собственными глазами.

— Хорошо, — сказал Дарэ после долгой паузы. — Тогда Совет принимает решение. Вы остаётесь в городе под наблюдением стражи. Обсерватория закрыта для всех, кроме Каэля Варена и тех, кого он назовёт. Любые действия, связанные с границей, согласовываются с Советом. Нарушение — арест.

— Это разумно, — тихо сказал Юджио.

— Не просил вашего мнения.

— Но получили.

Дарэ бросил на него тяжёлый взгляд, но промолчал. Заседание закончилось быстро, почти сухо, как заканчивается любое дело, в котором стороны не доверяют друг другу, но понимают, что другого выхода нет.

На выходе их догнал молодой человек в серой форме писаря. Он запыхался, и на лбу у него блестели капельки пота.

— Простите, — выдохнул он. — Прошу прощения. Вы Юки?

— Да, — сказала Юки, настораживаясь.

— Вам письмо. Из архива. Лично в руки.

Он протянул ей небольшой запечатанный конверт. На сургуче был оттиск: раскрытая книга и перо.

Юки взяла конверт, сломала печать. Прочитала. Лицо её изменилось.

— Что там? — спросила Аля.

— Архивистка. Лиора Вейн. — Юки подняла глаза. — Она пишет, что нашла вырванную страницу.

— Какую?

— Ту самую.

Юджио, стоявший рядом, нахмурился.

— Какую «ту самую»?

— Ту, что исчезла сто лет назад, — медленно сказала Юки. — Из записи о четырёх ударах часов. Архив до утра закрыт по приказу Совета, поэтому она просит прийти на рассвете. И обязательно привести всех.

— Всех?

— Особенно, — Юки перечитала строчку и подняла брови, — «человека из-за Завесы».

— Это обо мне, — сказал Юджио.

— Похоже.

— Любопытно. Хотя она не знает меня.

— Или знает слишком много, — тихо заметил Харуто.

Он смотрел на письмо, и на лице его было то самое выражение, которое Аля уже научилась узнавать: сосредоточенное, чуть мрачное, как у человека, который слышит далёкий гром.

— Значит, придём, — сказала Аля.

— До рассвета ещё целая ночь.

— Тогда лучше не тратить её на споры. Если она знает что-то о пророчестве, мы не можем пропустить эту встречу.

— Согласна, — кивнула Юки. Она спрятала письмо в карман. — Но предупреждаю: если она окажется скучной, я уйду.

— А если окажется интересной?

— Тогда останусь. И буду делать вид, что мне скучно.

Каэль, наблюдавший за ними, коротко кивнул Харуто и отвернулся. Но Аля успела заметить то, что не предназначалось для чужих глаз: на его лице мелькнуло облегчение человека, который впервые за три дня позволил себе думать, что всё, возможно, будет не так плохо, как он боялся.

Это ощущение не продлилось долго.

Когда они выходили на площадь, над крышами города снова зазвенели колокольчики, и на этот раз Аля услышала в них что-то неправильное. Не ветер. Не тревогу. А тонкую, почти неуловимую фальшь, как в хорошо знакомой мелодии, где одна нота стала чуть выше.

Она подняла голову.

Над обсерваторией, в безоблачном вечернем небе, медленно падала одинокая звезда. Не огненная, не яркая. Просто тонкий осколок света, мерцавший, словно осколок стекла, пойманный солнцем.

Она упала где-то за северной стеной, и никто, кроме неё, этого не заметил.

— Что? — спросила Юки.

— Ничего, — сказала Аля. — Показалось.

Но подвеска на её груди на мгновение стала тёплой, как человеческая ладонь.

Глава 10. Между двумя сердцами

Тария Огнян оказалась жива.

Аля узнала об этом случайно, на закате, когда уходила из лазарета. Она остановилась на пороге, пропуская носилки, и увидела во дворе, между рядами походных кроватей, маленькую сцену, которая заставила её замереть. Невысокая женщина в сером платке стояла перед Оремом и держала его лицо в ладонях. Руки у неё были широкие, красные от стирки, с мелкими трещинками у ногтей. Она что-то говорила, быстро, сбивчиво, и слёзы текли у неё по щекам, не вытираемые и не стыдные.

Орем стоял неподвижно. В его лице не было узнавания, только вежливая растерянность. Но он не отстранился. Когда женщина замолчала, он осторожно поднял руку и коснулся её запястья, как касаются чего-то очень хрупкого.

— Ничего, — сказала Тария, и голос её дрожал, но слова были твёрдыми. — Ничего, сынок. Я тебе напомню. У нас много времени.

Аля отвернулась. Это не предназначалось для чужих глаз.

Она вышла на улицу и несколько минут просто стояла, глядя на темнеющее небо. Над Астерионом зажигались первые фонари. Вдали, на северной стене, мерцали огни дозорных. Ветер приносил запах дыма, жареных каштанов и чего-то солёного, почти морского, хотя моря здесь никогда не было.

«Память держится между людьми», — сказала Юки утром. Тогда Аля подумала, что это красивая мысль. Теперь она знала, что это просто правда.

Харуто нашёлся на стене.

Она догадалась, где его искать, ещё до того, как поднялась по каменной лестнице: если ей хотелось побыть одной, она шла к воде или к высоте, а он, похоже, шёл к тому и другому одновременно. Северная стена Астериона нависала над долиной, как гигантский каменный балкон. Внизу, в синей дымке, лежали поля и тёмные линии дорог, а ещё дальше вставали горы, окрашенные последним светом.

Он стоял в стороне от дозорных, у зубца стены, с обнажённым мечом. Не в бою, не в позиции. Просто держал клинок на уровне груди, плашмя, и смотрел на него. Серебристая линия на тёмном металле то вспыхивала, то гасла, медленно, как дыхание.

Аля остановилась в нескольких шагах.

— Я не хотела мешать.

— Не мешаешь. — Он не повернулся. — Ты тихо ходишь.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

Она подошла ближе и встала рядом, положив ладони на холодный камень. Некоторое время они смотрели на горы молча. Ветер шевелил её волосы, и белая прядь, как всегда, лезла в лицо.

— Она не сгорает, — сказал Харуто вдруг.

— Что?

— Линия. Раньше, когда я использовал клинок на полную, потом несколько дней рука была холодной, как будто в ней не хватало крови. Сейчас этого нет. После Зала. — Он провёл пальцем вдоль лезвия. — Как будто что-то изменилось.

— Это хорошо?

— Не знаю. Я не привык, чтобы что-то менялось к лучшему без объяснений.

— Ты вообще не любишь, когда что-то происходит без объяснений.

— Нет.

— А когда с объяснениями?

— Тоже не очень, — признался он, и Аля услышала в его голосе тень улыбки. — Просто не так сильно.

Она рассмеялась. Тихо, не потому что было смешно, а потому что смех сам просился наружу. Харуто повернул голову и посмотрел на неё: коротко, внимательно, как смотрят на человека, чей смех оказался неожиданно приятным.

Потом он убрал меч в ножны.

— Хотел поблагодарить, — сказал он. — Не успел.

— За что?

— За то, что осталась.

— Я же сказала: не умею иначе.

— Это не объяснение. Это свойство.

— Тогда пусть будет свойство.

Он кивнул и снова замолчал. Аля чувствовала, что он собирается с мыслями, и не торопила его. Она заметила, что на его левом предплечье, под закатанным рукавом, всё ещё виднелась белая полоса: тонкая, ровная, как след от лезвия.

— Расскажешь про Тарн? — спросила она негромко.

Он не ответил сразу. Не напрягся, не отпрянул. Просто замер, как замирает птица, прислушиваясь к далёкому шороху.

— Если не хочешь, не надо.

— Я никому не рассказывал.

— Знаю.

— Откуда?

— По тому, как ты слушал Илара. Как будто тебе вырезали что-то из груди и показали на ладони.

Харуто вздохнул. Не тяжело, не театрально, просто выдохнул, как человек, который слишком долго держал воздух.

— Мне было четырнадцать, — сказал он. — Я жил в деревне на склоне горы. Нас было одиннадцать человек. Мой отец умер до того, как я себя помню. Мать — когда мне было восемь. Меня растил кузнец, старый Хан. Он научил меня держать клинок. Он говорил, что меч — это просто способ задавать вопросы миру. Если ты сильнее, вопросы получаются короче.

— А если слабее?

— Тогда они получаются длинными.

Аля слабо улыбнулась.

— Хан считал, что я способен на большее, чем деревенский ремесленник. Он написал письмо в городскую школу мечников. Мне назначили экзамен. Три дня пути. Я не хотел ехать. Мне казалось, что я что-то оставляю.

— И оставил.

— Да. — Он закрыл глаза. — Я сдал экзамен. Получил отметку. Меня бы назвали гордостью деревни. Я возвращался быстро, почти бегом. Хотел сказать Хану, что они приняли меня. На третьи сутки вышел к склону.

Он остановился.

— Ворота были закрыты. Не заперты. Закрыты. Как будто вся деревня заросла камнем, и ворота стали частью стены. Ни щели. Ни стука. Я бил по ним мечом, пока не сломал клинок. Потом сидел там сутки. Никто не пришёл.

Аля не двигалась. Ей хотелось коснуться его руки, но она знала: сейчас это было бы лишним.

— Я думал, что если бы приехал раньше. Если бы не пошёл на экзамен. Если бы остался. Но потом начал думать иначе.

— Как?

— Что если бы я остался, то был бы там, когда это случилось. И меня бы тоже не стало.

— Ты не знаешь этого.

— Нет. Но иногда эта мысль приходит как утешение. И тогда я ненавижу себя вдвое сильнее.

Он умолк. Ветер шевелил подол его плаща, и по тёмной ткани пробегала рябь, как по воде.

— Я не прошу утешения, — сказал он после паузы. — Просто… ты спросила.

— Я рада, что спросила.

— Почему?

— Потому что теперь понимаю, почему ты постоянно решаешь всё за всех.

Он нахмурился.

— Я не решаю за всех.

— Решаешь.

— Я беру ответственность.

— Это разные вещи.

— Не вижу разницы.

— Ответственность — это когда ты делаешь то, что должен. А решать за всех — это когда ты не даёшь другим выбирать, потому что боишься, что они ошибутся и это снова будет на твоей совести.

Харуто повернулся к ней. Лицо его оставалось спокойным, но в глазах появилось что-то твёрдое.

— Это несправедливо.

— Возможно.

— Я никогда не запрещал вам идти со мной.

— Нет. Но ты пытался.

— Потому что это опасно.

— Мы знаем.

— Ты не знаешь.

— Тогда расскажи.

— Я только что рассказал.

— Ты рассказал, как тебе больно. Но не рассказал, что мы можем с этим сделать.

— Ничего.

— Вот видишь.

— Что «вот видишь»?

— Ты уже решил за нас, что мы ничего не можем.

Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Это не то же самое.

— Тогда в чём разница?

— В том, что ты не потеряла всё, — резко сказал он. И тут же замолчал, будто сам удивился собственному тону.

Аля не отступила.

— Нет. Не потеряла. Но я могу потерять. И знаешь, что самое страшное? Не то, что потеряю. А что ты будешь думать, что это снова твоя вина.

— Это будет моя вина.

— Нет. — Она произнесла это тихо, но так твёрдо, что он замолчал. — Не будет. Потому что каждый из нас решил идти сам. Я сама пришла к обсерватории. Сама шагнула в разрез. Сама осталась. Это мой выбор, Харуто. Не твой. Если ты возьмёшь его на себя, ты украдёшь у меня то единственное, что у меня по-настоящему моё.

Тишина. Ветер. Далёкие огни дозорных.

— Я не думал об этом так, — сказал Харуто наконец.

— Я знаю.

— Мне нужно время.

— У тебя есть.

— Я не уверен, что смогу измениться.

— Я не прошу меняться. Только слушать.

Он молчал. Потом, неожиданно для неё, поднял руку и закатал рукав. Белая полоса на предплечье светилась слабым серебром в вечерних сумерках.

— Хочешь посмотреть?

— Можно?

— Да.

Она подняла руку. Пальцы чуть дрожали, и она замерла в сантиметре от его кожи.

— Больно?

— Нет.

Она коснулась. Кожа была тёплой, живой, чуть шершавой. Полоса под пальцами казалась гладкой, как стекло. На мгновение она почувствовала что-то странное: тонкий, почти неслышный отклик, будто звук далёкой струны.

— Это не просто шрам, — сказала она.

— Знаю.

— Что это?

— Не знаю. Но оно появилось после испытания. — Он смотрел не на руку, а на неё. — Оно… тянется к чему-то.

— К чему?

— К тебе.

Аля убрала пальцы. Щёки у неё вспыхнули, и она отвернулась к долине.

— Это просто совпадение.

— Может быть.

— Ты не веришь в совпадения.

— Не верю.

Она не ответила. Он тоже. Они стояли рядом, плечом к плечу, но не касаясь друг друга, и между ними лежало то особое молчание, которое бывает только между людьми, сказавшими слишком много и не сказавшими главного.

— Мне пора, — сказала Аля наконец.

— Я провожу.

— Не надо. Дойду сама.

— Уверена?

— Да.

— Хорошо.

Она сделала несколько шагов и остановилась.

— Харуто.

— Да?

— Ты не обязан быть одиноким. Даже если думаешь, что заслуживаешь этого.

Он не ответил. Но когда она ушла, он ещё долго стоял на стене и смотрел в темнеющую долину, и рука его невольно легла на то место на предплечье, где её пальцы коснулись шрама.

Юджио не спал.

Это было, по его собственным словам, не бессонницей, а режимом экономии: он спал короткими промежутками по двадцать минут, чтобы не терять сознание целиком. Привычка из Элизиума, где ночью Хранители несли дежурство у печатей. Теперь привычка пригодилась в тесной кухне при лазарете, где пахло ромашкой и сухой лавандой, а на столе стоял чайник, давно остывший.

Он сидел за столом, подперев голову рукой, и что-то писал в потрёпанной книжке с обложкой цвета выцветшей сирени.

— Что ты пишешь? — спросила Юки с порога.

Он вздрогнул и захлопнул книжку.

— Ничего.

— Очевидно, это что-то интересное.

— Это не интересно.

— Тогда почему ты спрятал?

— Привычка. — Он вздохнул и снова раскрыл книжку. — Хорошо. Но только потому что ты настаивала.

— Я ни на чём не настаивала.

— Ты стояла в дверях и смотрела так, что я почувствовал себя подсудимым.

— Я всегда так смотрю.

— Тогда мне жаль твоих собеседников.

Юки вошла, сняла со стены кружку и налила себе остывшего чаю. Села напротив. На столе между ними стояла свеча, и её свет делал их лица мягче, чем днём.

— Это реестр, — сказал Юджио, поворачивая книжку к ней. — Моих потерь.

На странице тонким, ровным почерком были выписаны строки: «Улица с яблонями. Название — утрачено. Эхо Селены вернуло только кошку».

«Имя учителя. Утрачено. Помню привычку стучать по рукояти. Помню запах трубки».

«Вкус клубничного варенья. Утрачено. Помню, что любил».

«Первая украденная книга. Помню название. Не помню, о чём».

— Я записываю, чтобы знать, — пояснил Юджио. — Не то, что помню, а то, что забыл. Иначе потом не отличу пустоту от нормальной жизни.

— Это ужасно.

— Это практично.

— Это и то, и другое.

Он улыбнулся.

— Согласен.

Юки перелистнула страницу. Список продолжался: десятки, может быть, сотня записей.

— Сколько всего?

— Сорок три. С тех пор как я прошёл Завесу.

— А до?

— До того я ничего не терял. Только умер один раз.

— Это тоже можно записать.

— Уже.

Он улыбнулся шире, и Юки против воли улыбнулась в ответ. С Юджио было легко разговаривать, как бывает легко с человеком, который не ждёт от тебя особого поведения. Он не требовал ни остроумия, ни серьёзности. Просто слушал, отвечал и иногда замолкал, давая тишине сделать то, что слова сделать не могут.

— Можно задать вопрос? — сказала она.

— Конечно.

— Ты когда-нибудь боялся, что забудешь всё?

— Каждый день.

— И как справляешься?

— Не справляюсь. — Он пожал плечами. — Просто продолжаю. В Элизиуме говорили, что у человека два сердца. Одно бьётся, второе помнит. Первое можно остановить, второе — стереть. И обычно первое умирает раньше. А я… похоже, живу на втором.

— Это грустно.

— Это просто факт. А грусть — это то, что я добавляю сам.

Юки покрутила кружку в руках. Свеча потрескивала. За окном, далеко, пробил час.

— Мне нужно кому-то рассказать, — сказала она вдруг. — И я не хочу, чтобы это была Аля.

Юджио не удивился. Он закрыл книжку, отложил в сторону и повернулся к ней всем корпусом.

— Хорошо.

— Не будешь спрашивать почему?

— Нет. Захочешь — расскажешь.

Она помолчала. Потом, медленно, подбирая каждое слово, рассказала о том, что увидела в зале зеркал: об Але в тёмном месте, окружённой светящимися осколками, обескровленной, неподвижной. О холоде, который остался после видения. О том, что она не знает, будущее это или кошмар, и боится, что, если скажет вслух, сделает его настоящим.

Юджио выслушал не перебивая. Когда она закончила, он долго смотрел на свечу.

— Я бы сказал ей, — произнёс он наконец.

— Я знаю.

— Но я не ты.

— Что это значит?

— Что у каждого свои причины молчать. Моя бы звучала иначе. Ты боишься не только за неё, но и за то, что будет, когда она узнает. Ты не хочешь, чтобы она смотрела на тебя как на человека, который видит её смерть.

Юки замерла. Потом тихо сказала:

— Откуда ты знаешь?

— Угадал.

— Хорошо угадал.

— Я читаю людей. Профессиональная деформация.

— И что мне делать?

— Не знаю. — Он покачал головой. — Могу сказать только одно: если ты решишь молчать, придётся нести это одной. А это тяжело. Я пробовал.

— Тогда зачем советуешь?

— Не советую. Просто говорю как есть.

Юки опустила взгляд. Пальцы её теребили край скатерти.

— Я не хочу, чтобы она умерла.

— Никто не хочет.

— Но я не знаю, как это остановить.

— Тогда давай искать вместе.

Она подняла голову.

— Ты серьёзно?

— Конечно. Я архивист. Ну, был. Ищу то, что скрыто. Если существует способ узнать, настоящее ли это видение, я найду. Нужно только время и доступ к хорошей библиотеке.

— У нас есть Лиора Вейн.

— Тогда у нас есть шанс.

— Ты ей не нравишься, — заметила Юки. — Она написала «человек из-за Завесы» таким тоном, будто это диагноз.

— Это нормально. Я не нравлюсь многим.

— Почему?

— Потому что слишком много говорю и слишком мало помню.

Юки рассмеялась. Смех вышел неожиданным, лёгким, и она вдруг почувствовала, как отпускает что-то тугое под рёбрами. Юджио тоже улыбнулся, и в тёплом свете свечи его лицо на мгновение показалось ей почти знакомым, но не как лицо Харуто. Как лицо человека, которого она, возможно, успела полюбить как друга.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не сказал «всё будет хорошо».

— Не умею врать красиво.

— Это достоинство.

— Меня так и не научили, что это достоинство.

Она встала, поставила кружку в раковину.

— Иди спать.

— Спать?

— Двадцать минут. Ты же так делаешь.

— Это шутка?

— Это забота. Я так её показываю.

— Хм. Тогда принимаю.

Он закрыл книжку и сунул её в карман. На пороге Юки обернулась.

— Юджио.

— Да?

— Если ты забудешь меня когда-нибудь, я устрою тебе скандал.

— Постараюсь не забывать.

— Не старайся. Просто не забывай.

Она ушла. Юджио сидел ещё некоторое время, глядя на дверь, потом достал книжку, открыл на последней странице и вывел аккуратным почерком: «Юки. Фиолетовые глаза. Любит мёд, ненавидит мак. Говорит, что не ждёт жалости, но очень хочет, чтобы кто-то слушал. Запомнить».

Он перечитал строчку и дописал внизу, мельче: «Это не потеря. Это пока ещё приобретение».

Свою комнату Юки нашла тёмной и тихой. Аля уже спала на кровати, отвернувшись к стене, свернувшись калачиком, как делала с детства. Подвеска лежала на подушке рядом с её щекой, и голубая звезда мерцала едва заметно.

Юки на цыпочках подошла к окну и села на подоконник. Небо было ясным, звёзд над городом высыпало много, и ни одна из них не падала. Она долго смотрела на них. Потом достала из ящика маленькое ручное зеркальце, поставила на подоконник так, чтобы в нём отражался ночной город, и стала ждать.

Она проделывала это уже несколько ночей, с тех самых снов о большом зеркале. Просто смотрела и ждала. Иногда ничего не происходило. Иногда зеркало показывало улицу, как она есть. Иногда, очень редко, что-то другое.

Сегодня Юки заметила нечто новое.

Она подняла руку и медленно помахала. Отражение подняло руку.

Но чуть позже.

Не намного. На долю секунды, на дыхание, на то мгновение, которое человек обычно не замечает. Юки опустила руку, снова подняла. Отражение повторило движение с той же едва уловимой задержкой.

Она сидела неподвижно, и по спине её бежал холод. Это не было видением. Не было вариантом будущего. Это было что-то другое: отражение, которое не успевало за ней.

«Опаздывает», — подумала она.

Она не знала, что это значит. Не знала, плохо это или хорошо. Знала только, что скоро это станет важным.

За спиной, во сне, что-то тихо пробормотала Аля. Юки повернулась. Подруга спала, и лицо её было спокойным, чуть улыбающимся. Белые волосы раскинулись по подушке, как свет.

Юки подошла и поправила одеяло.

— Я что-нибудь придумаю, — прошептала она. — Слышишь? Я придумаю.

Потом вернулась к окну, взяла зеркальце и спрятала его в карман.

Утро близилось.

Ей нужно было идти в архив.

Глава 11. Архив забытых имён

Городской архив Астериона занимал Башню Свитков, узкую каменную иглу, прижатую к боку Ратуши, как больной ребёнок прижимается к матери. Снаружи она казалась невзрачной: серый камень, маленькие окна, массивная дверь, обитая потемневшей бронзой. Внутри же оказалась одной из тех редких построек, которые больше своих размеров. Вдоль стен поднимались вверх ярусы галерей, соединённые винтовыми лестницами и подвесными мостками, и каждую стену, каждый пролёт, каждый угол занимали полки. Книги, свитки, связки писем, ящички с картотекой. Пахло старой бумагой, воском и слабым, сладковатым запахом клея.

Рассвет едва начинался. Сквозь узкие окна падали бледные полосы света, и в них кружилась пыль, будто сама тишина здесь имела вес.

— Вы опоздали на четыре минуты, — сказал голос сверху.

Они задрали головы. На втором ярусе, у перил, стояла женщина. Невысокая, прямая, в сером балахоне архивиста с рядом бронзовых ключей на поясе. Тёмные волосы её были стянуты на затылке в такой тугой узел, что казалось, будто он удерживает не только прядки, но и всю её жизнь в порядке. Лицо узкое, бледное, с чуть резкими скулами. Серо-зелёные глаза за стёклами тонкой оправы смотрели на пришедших без враждебности, но и без малейшего тепла.

— Простите, — сказала Юки. — Мы заблудились в переулке.

— Нет, не заблудились. Вы пересекли Хлебный ряд и задержались у пекаря. — Женщина спустилась по лестнице. — От вас пахнет корицей.

— Это булочки, — призналась Аля.

— Я догадалась.

Она подошла ближе и остановилась на нижней ступени. Теперь Аля разглядела чернильные пятна на её пальцах: синие, въевшиеся в кожу, как татуировки. Левая рука у неё была заметно крепче правой.

— Лиора Вейн, помощник главного архивиста. — Она оглядела каждого по очереди, и взгляд её задержался на Юджио на полсекунды дольше, чем на остальных. — Вы, наверное, тот самый.

— Тот самый — кто? — осведомился Юджио.

— Человек из-за Завесы.

— Звучит как титул.

— Нет. Как диагноз.

Юки издала странный звук, подозрительно похожий на подавленный смешок.

— Я предупреждала, — тихо сказала она Юджио.

— Ты говорила, что письмо было сухим. А не то, что она лично такая.

— Я не знала.

— Знали, — сказала Лиора, не оборачиваясь. — Просто люди редко признают, что письмо сухое, пока не увидят автора.

Она повела их вглубь зала, и они пошли следом. Харуто шёл последним, внимательно оглядывая галереи. Руки его оставались свободными, но Аля заметила, как он дважды проверил, где находятся двери.

— Вы ждёте нападения? — спросила Лиора.

— Нет.

— Тогда зачем смотрите на выходы?

— Привычка.

— Плохая.

— Бывает полезной.

— Один раз. Остальные девяносто девять — просто невроз.

— Я запомню.

Она остановилась у большого стола в центре зала, заваленного бумагами, и обернулась к ним лицом.

— Хорошо. Давайте начнём. У меня мало времени, а вам нужно многое услышать.

Стол был покрыт тканью, и под ней что-то лежало. Лиора откинула край: показался разворот огромной книги в кожаном переплёте, потемневшем и потёртом по углам. На страницах тянулись столбцы мелких, ровных, выцветших записей.

— Хроника Астериона. Летопись, которую вёл Совет ещё до того, как стал Советом. Двести лет записей, ежедневных, без пропусков. — Она провела рукой над строками. — До определённого момента.

— До вырванной страницы, — сказала Юки.

— Да. — Лиора достала из ящика под столом плоскую шкатулку, откинула крышку и бережно вынула лист желтоватой бумаги, зажатый между двумя стеклянными пластинами. — Сто двенадцать лет назад кто-то вырвал страницу из хроники и тщательно замазал край, чтобы разрыв выглядел как дефект бумаги. Я искала её шесть лет. Нашла две недели назад. В переплёте другой книги.

— В переплёте? — удивился Юджио.

— Некоторые люди прячут вещи очень остроумно. Страница была вклеена в обложку приходной книги городской казны. Там, где никто никогда не станет искать. — В её голосе проскользнула сухая гордость, которую она тут же подавила. — Прошу не трогать. Бумага хрупкая.

Она положила пластины на стол. Все склонились.

Почерк был торопливый, местами нечёткий, как у человека, писавшего в спешке или в страхе. Строки шли наискось, чернила кое-где расплылись. Лиора читала вслух, ровно, без выражения, как читают протокол.

— «Девятый день месяца пепла. В третью стражу ночи часы обсерватории ударили четыре раза без движения механизма. На четвёртый удар город онемел. Люди не слышали собственных голосов. На рассвете вышли Зовущие».

— Знакомо, — тихо сказал Харуто.

— «Лорд Мелисор Астерион собрал четверых. Имена их внесены в особый список и в хронике не значатся. Четверо спустились под обсерваторию. На пятый удар раскрылся круг».

— Пятый удар, — повторил Юджио.

— Да. Я обратила на это внимание. — Лиора подняла глаза. — Вчера ночью кто-нибудь из вас слышал пятый удар?

— Мы слышали, — сказал Харуто. — Накануне, в лазарете.

— Значит, повторение. Продолжаю. «Спустилось четверо. Вернулась одна. Круг остался пуст. Мы решили не заполнять его, ибо тот, кто заполнит, станет судьёй над остальными».

В зале повисла тишина.

— Что значит «не заполнять»? — спросила Аля.

— Не знаю. Это единственное упоминание. Дальше запись обрывается. Страница заканчивается словами: «Совет постановил: имена четырёх и сама история да будут забыты».

— То есть вычеркнули, — сказал Юджио. — Целенаправленно.

— Да.

— А почему?

— Это я и пытаюсь выяснить.

Юки наклонилась ниже, вглядываясь в бумагу.

— «Вернулась одна». Кто?

— В списке сказано: одна женщина. Имя тоже стёрто. Но мне удалось найти кое-что другое. — Лиора выпрямилась и повернулась к Але. — Вы читали сборник преданий в светлой обложке?

— Откуда вы…

— Библиотекарь сказал, что вы брали его три недели назад. — Она не извинялась. Просто констатировала. — Могу взглянуть?

Аля достала из сумки небольшую книгу. Лиора взяла её бережно, перелистнула до нужной страницы, и лицо её на мгновение изменилось: стало собранным, острым, как у охотника, увидевшего след.

— Вот. Читайте вслух.

— «Когда Завеса истончится, четыре пути пересекутся. Память узнает утраченное. Воля выдержит невозможное. Отражение увидит несделанный выбор. Надежда даст имя тому, что ещё не родилось».

— Теперь это. — Лиора достала из сумки другую книгу, тоньше и старше, с кожаным корешком, и открыла на закладке. — Это копия того же сборника, отпечатанная сто шестьдесят лет назад. Читайте вот отсюда.

Аля взяла книгу и медленно прочла:

— «Когда Завеса истончится, четыре пути пересекутся. Память узнает утраченное. Воля выдержит невозможное. Отражение увидит несделанный выбор. Надежда будет названа».

Она подняла голову.

— Последняя строка другая.

— Совершенно верно.

— «Надежда даст имя» и «Надежда будет названа». Это разное.

— Не просто разное. Противоположное. — Лиора забрала обе книги. — В одном случае Надежда называет. В другом её называют. Первая версия делает её действующим лицом. Вторая — объектом.

— Одну из версий переписали, — сказал Юджио.

— Да.

— Какую?

— Не знаю. Пока. Именно поэтому мне нужны вы.

Харуто нахмурился.

— Зачем?

— Затем что человек из-за Завесы, — она впервые прямо посмотрела на Юджио, и в её голосе не было ни насмешки, ни дружелюбия, — знает вещи, которых не знаем мы. Я хочу понять, что именно он знает. И зачем он здесь.

— Я уже объяснил, — сказал Юджио.

— Вы объяснили Совету. Мне вы не объясняли.

— Тогда спрашивайте.

— Хорошо. Первое. Вы утверждаете, что пришли из мира, который погиб. Откуда вы узнали о пророчестве Астериона?

— Я не знал о нём. До недавнего времени.

— Второе. Вы нашли Харуто. Откуда знали, где он?

— Не знал. Меня вынесло.

— Совпадение?

— Нет, я так не думаю. Но и не план.

— Третье. — Лиора скрестила руки. — Все древние тексты о пророчестве четырёх душ упоминают одну деталь. Человек, приходящий «из-за границы с шёпотом на устах», приносит печаль. Не помощь. Печаль. Его роль — собрать четырёх в одном месте.

— Зачем? — спросила Юки.

— Чтобы Круг замкнулся.

— И что тогда?

— Тогда что-то входит.

В зале стало очень тихо. Харуто не шелохнулся, но Аля заметила, как напряглась его спина.

— Вы подозреваете, что он ловушка, — сказал Харуто ровно.

— Я не подозреваю. Я проверяю. Это разное.

— А если ответ окажется плохим?

— Тогда я скажу об этом.

— И что вы сделаете?

— Скажу, — повторила Лиора. — Сейчас у меня нет оснований для других действий.

Юджио посмотрел на неё долго. Потом неожиданно улыбнулся.

— Мне это нравится.

— Что?

— Вы не притворяетесь. Не называете меня другом, пока не убедились. Не называете врагом, пока не доказали. Это редкое качество.

— Это обычная осторожность.

— Нет, — мягко сказал Юджио. — Обычная осторожность называет врагом всех подряд. А вы просто ждёте.

Лиора промолчала. Лицо её оставалось бесстрастным, но Аля заметила, как дрогнули пальцы, державшие края страницы.

— Вы читали чужие мысли? — сказала она.

— Нет. Просто смотрю на то, как вы держите бумагу.

— И как же?

— Так, как держат вещь, которую любят и боятся потерять.

Лиора помолчала. Потом очень тихо сказала:

— Идёмте. Я покажу вам то, ради чего это всё.

Вход в нижнее хранилище находился за стеллажом с картами: тяжёлая дверь, обитая свинцом, с замком, в котором было семь гнёзд. Лиора вынула из-за пазухи связку ключей, подобрала один, второй, третий.

— У меня есть доступ только к четырём, — сказала она негромко. — Остальные три принадлежат главному архивисту, магистру Дарэ и ещё одному члену Совета, чьё имя я не имею права называть. Поэтому дверь не откроется.

— Тогда зачем мы пришли? — спросил Харуто.

— Потому что у меня есть ещё одна вещь.

Она достала из кармана маленький предмет, завёрнутый в тряпицу. Развернула. Это был ключ: тонкий, из тёмного металла, с головкой в виде четырёх звёзд.

— Он был в переплёте вместе со страницей.

Она вставила ключ в седьмое гнездо. Раздался тихий щелчок, потом протяжный низкий звук, будто где-то глубоко в стене вздохнул огромный зверь. Дверь отъехала в сторону.

Лестница вела вниз.

Они спускались молча. Воздух становился холоднее, суше, тише. Лиора шла первой, держа лампу, и свет её дрожал на стенах, высвечивая каменную кладку без швов. Наконец ступени кончились.

Они оказались в зале.

Он не был большим. Круглое помещение, стены которого от пола до потолка были покрыты тонкими плитами из тёмного стекла, и на каждой плите, едва заметно, светилось одно слово. Имя.

Тысячи имён.

— Это Зал Стёртых Имён, — сказала Лиора. Голос её звучал приглушённо, как в церкви. — Сюда складывали имена людей, исключённых из хроник по решению Совета. Не только казнённых и изгнанных. Иногда просто неудобных. Тех, кого решили забыть.

— Сколько их? — спросила Аля.

— Четыре тысячи двести тридцать одно. Я считала.

— Зачем их хранят, если хотели забыть?

— Потому что забыть полностью невозможно. — Лиора провела рукой по ближайшей плите, и свет под её пальцами мигнул. — Люди придумали способ: записать имя на плиту и закрыть дверь. Теперь имя «существует», но никто его не помнит. Это что-то вроде кладбища без могил.

Юки подошла к одной из стен и начала читать вполголоса:

— Эрвин Лоук. Мария Ставен. Тобиас Рейнер. Галина… — Она остановилась. — Все они были живыми.

— Да.

— И никто не помнит.

— Нет.

— Это ужасно.

— Это бюрократия, — сказала Лиора сухо, но в голосе её прорвалась такая горечь, что Юки обернулась.

— Вы кого-то здесь знаете?

Лиора не ответила сразу. Она подошла к дальней стене, где плиты были старше и покрыты тонкой патиной, и остановилась перед одной из них, самой низкой, почти у самого пола.

— Это моя бабушка. Ирена Вейн. Она была писцом при Совете. Однажды она записала в хронику слова, которых не должна была записывать. Её имя стёрли за три дня. Мне было девять лет. Я пришла в школу, и учительница сказала, что у меня никогда не было бабушки.

— Простите, — тихо сказала Аля.

— Не нужно. Я не прошу сочувствия. Я просто объясняю, почему я делаю то, что делаю.

— Вы ищете справедливости?

— Нет. — Лиора выпрямилась. — Я ищу истину. Справедливость — это то, что люди придумывают потом, когда истина им не нравится.

Юджио остановился у центральной колонны, где стояла самая большая плита, чёрная, почти зеркальная. На ней светилось одно слово, крупнее остальных: «АСТЕРИОН».

— Это не имя, — сказал он.

— Это фамилия. Всего рода. — Лиора подошла и встала рядом. — Совет вычеркнул не одного человека, а всех. Сто двенадцать лет назад. Все потомки лорда Мелисора, мужчины, женщины, дети, исчезли из хроник за одну ночь. Не знаю, живы ли они. Не знаю, что они сделали. Но именно эта плита стоит в центре зала.

— Значит, нас сюда привели не случайно, — сказал Харуто.

— Нет.

Юки обернулась к ним.

— А кто та женщина, которая вернулась? Одна из четырёх?

— Не знаю. Но вот это, — Лиора взяла со стены небольшую плиту, меньше остальных, и повернула к свету, — единственная плита без имени. Только дата: девятый день месяца пепла, сто двенадцать лет назад. Я не знаю, чьё это. Но думаю, что именно оно.

На стекле действительно не было слов. Только цифры и тонкая линия, будто выцарапанная ногтем.

— Нельзя произносить вслух имена из этого зала, — продолжала Лиора. — Старые тексты предупреждают: имя, которое никто не помнит, помнит себя само. Если произнести его, оно может услышать.

— Услышать что? — спросила Аля.

— Не знаю. — Лиора помедлила. — Но у меня есть догадка, как узнать имя этой женщины. В переплёте вместе со страницей лежала ещё одна бумага. Список. Четыре имени. Я прочла только одно, потому что остальные выцвели.

— И что это за имя? — спросил Юджио.

Лиора подняла голову. Лицо её было бледным, губы сжаты.

— Иссиль.

Тишина стала плотнее.

И тогда Аля почувствовала это.

Не звук. Не движение. Сначала просто лёгкий холодок, пробежавший по затылку, как от чьего-то взгляда. Подвеска на груди потеплела. Свет в плитах мигнул, потом погас, потом вспыхнул ярче.

— Лиора, — тихо сказала Юки. — Вы… вы сказали вслух.

— Знаю. Я хотела проверить.

— Зачем?

— Потому что единственный способ узнать, что бывает, это попробовать.

— А если плохое?

— Тогда мы узнаем это тоже.

Каждая плита в зале вдруг дрогнула. Свет в них затрепетал, побежал по стенам, сливаясь в одну светящуюся спираль. Шёпот пошёл волной, тысячи шёпотов: «Эрвин. Мария. Тобиас. Галина», и вдруг все они замолчали одновременно.

В центре зала, над чёрной плитой «Астерион», возникла фигура.

Она не была ни прозрачной, ни сияющей. Просто стояла: молодая женщина в длинном тёмном платье, с распущенными рыжими волосами и глубокими, как провалы, глазами. Лицо её было красивым и измученным. На груди висела подвеска: тонкая звезда на цепочке.

Такая же, как у Али.

— Кто меня звал? — спросила она.

Голос был низким, хриплым, словно давно не произносил слов. Харуто шагнул вперёд, положив руку на меч, но Аля остановила его.

— Подожди.

— Аля…

— Она не опасна. Пока.

Фигура медленно повернула голову. Взгляд её остановился на Але, потом на подвеске, и в нём что-то дрогнуло.

— Ты носишь мою звезду.

— Это не ваша, — осторожно сказала Аля. — Я купила её на рынке.

— Нет. — Женщина покачала головой. — Её тебе не продали. Её тебе вернули.

— Иссиль? — спросила Юки.

— Да. — Голос стал мягче. — Так меня называли. Давно. Не помню, кто.

— Вы были одной из четырёх.

— Я была Надеждой.

Аля почувствовала, как внутри что-то оборвалось, а потом сжалось.

— Что с вами случилось?

— Я вернулась. Одна. Остальные не смогли. — Иссиль подняла руку и коснулась груди. — Я ждала. Годами. Потом меня стёрли. Я не умерла. Просто… перестала быть.

— Почему вас стёрли?

— Потому что я сказала им правду.

— Какую?

Иссиль молчала. Фигура её дрогнула, как пламя на ветру.

— Они хотели заполнить Круг. Они были уверены, что правильно. Я сказала: не надо. Они не послушали.

— Заполнить чем? — спросил Юджио.

— Не знаю. Я не успела понять. Но знаю одно: тот, кто заполнит пустой круг, получит власть над теми, кто стоит вокруг. Не заполняйте его. Что бы вам ни обещали.

— Кто обещал? — спросила Аля.

— Тот, кто шепчет.

— Он говорил с вами?

— Он говорит со всеми. Просто тихо. — Иссиль поднесла руку к лицу. — Я устала. Мне нужно идти.

— Подождите, — сказала Лиора. Она шагнула вперёд, и голос её, всегда ровный, дрогнул. — Я искала вас шесть лет. Вы были Иссиль Астерион?

— Нет. Просто Иссиль. Фамилию мне дали после.

— Кто?

— Тот, кто взял меня в дом. Старый лорд. Он думал, что спасает. — Она слабо улыбнулась. — Но спасла я себя сама.

— Значит, у вас была семья, — сказала Лиора. — Были дети. Они живы?

— Не знаю. Я не помню.

— Я знаю одного, — вырвалось у Лиоры. — Не помню имени. Знаю только, что он где-то есть. В изгнании.

Иссиль посмотрела на неё внимательно, и взгляд её смягчился.

— Ты искала меня.

— Да.

— Зачем?

— Затем что не могла иначе.

— Это хорошая причина. — Иссиль кивнула. — Тогда запомни моё имя. Не стирай меня снова.

— Не сотру.

— Обещаешь?

— Да.

— Спасибо.

Она обернулась к Але.

— Береги звезду. И помни: Надежда — это не та, кто ждёт. Это та, кто выбирает.

— Я постараюсь.

— Не старайся. Просто выбирай.

Фигура начала таять. Сначала исчезли ноги, потом платье, потом лицо. Остались только глаза, огромные, спокойные, и в них мелькнула такая усталая благодарность, что Аля невольно протянула руку.

Потом исчезли и они.

Свет в плитах погас. Шёпот стих. Зал снова стал тихим, холодным, пустым.

Лиора стояла неподвижно, сжав руки.

— Она ушла, — сказала она хрипло.

— Нет, — отозвалась Юки. — Она просто… успокоилась.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Потому что видела, как она смотрела на тебя.

Лиора отвернулась. Плечи её дрогнули. Аля подошла, но не прикоснулась, просто встала рядом, так же, как стояла вчера на стене рядом с Харуто.

— Спасибо, — сказала Лиора, не оборачиваясь. — Не надо ничего говорить. Я просто… минуту.

Юджио молча отошёл в сторону и начал разглядывать плиты. Харуто, судя по всему, внимательно изучал потолок. Юки присела и тихо пересчитывала что-то на пальцах.

Минута тянулась долго. Потом Лиора выпрямилась, достала платок, протёрла очки и снова стала собой: прямой, строгой, подтянутой.

— Нам нужно уйти. Через четверть часа смена хранителей.

— Нас не поймают? — спросила Юки.

— Если поймают, скажу, что показывала вам фонды. Это правда, по существу.

Они поднялись наверх. В верхнем зале уже было светло: утро наконец вошло в окна, и пыль в лучах светилась золотом. Лиора закрыла дверь хранилища и спрятала ключ в карман.

— Мне нужно больше времени, — сказала она. — И больше доступа. И, возможно, ваша помощь.

— Мы поможем, — сказала Аля.

— Не обещайте быстро. Это опасно.

— Мы привыкли.

— Хорошо. — Лиора посмотрела на Юджио. — Я по-прежнему вам не доверяю.

— Знаю.

— Но вы вели себя честно. Это учитывается.

— Спасибо.

— Не за что. Это не комплимент. Это запись в протоколе.

Она повернулась к столу и сложила бумаги в стопку. Юки вдруг тихо спросила:

— Лиора. Та женщина сказала: «Тот, кто заполнит Круг, получит власть». Вы знаете, что в центре?

— Пустой круг.

— Да. А в списке имён из переплёта… сколько всего было?

— Четыре.

— А пятая плита?

Лиора остановилась.

— В Зале Стёртых Имён, — сказала она медленно, — в основании центральной колонны, стоит ещё одна плита. Пятая. Чистая. Без слова, без даты, без знака. Я годами думала, что это дефект.

— А теперь?

— Теперь думаю, что она не пустая. Она просто ждёт.

Никто не ответил.

За окном, над крышами, раздался первый удар колокола нового дня. Один, ровный, обычный. Все облегчённо выдохнули.

Но когда колокол замолчал, Аля вдруг почувствовала, что подвеска на её груди остыла. Не потухла. Просто успокоилась, как успокаивается человек, получивший ответ на давний вопрос.

Она посмотрела на Юки.

Юки смотрела не на неё, а на окно. На стекле, едва заметно, дрожало её отражение.

С задержкой на долю секунды.

Глава 12. Отражение, которое опоздало

Нэри сидела на перевёрнутом ящике посреди двора лазарета и чистила яблоко.

Делала она это сосредоточенно, высунув кончик языка, снимая кожуру одной длинной лентой, которая не должна была выдержать, но почему-то держалась. Рядом, на сложенном одеяле, лежали ещё три яблока, уже очищенные, и по двору плыл тонкий кисловатый запах. Вокруг неё, как вокруг центра какой-то невидимой карусели, двигались люди с вёдрами, бинтами и мешками муки, но никто не задевал ящик. Все огибали его, не замечая, что огибают.

— Ты долго стояла, — сказала девочка, не поднимая головы.

Юки вздрогнула. Она действительно стояла у арки уже несколько минут, не решаясь войти.

— Я не… я просто.

— Ты хотела спросить.

— Что?

— Про зеркало.

Юки подошла ближе и села на корточки напротив. Нэри наконец подняла глаза. Они были всё такими же огромными, прозрачными, серыми, как вода перед рассветом, и совсем детскими: в них не было ни тени хитрости.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Нэри пожала плечами и откусила яблоко. — Просто слышу, как оно тебя ждёт.

— Кто?

— Отражение. Оно опаздывает. Очень сильно. Оно… — девочка нахмурилась, подбирая слово, — торопится, но не успевает.

— Ты можешь объяснить?

— Нет. Но могу сказать одну вещь.

— Какую?

— Если оно скажет «поздно», не верь. Оно всегда так говорит. Это не значит, что поздно.

Юки замерла. По спине пробежал знакомый холодок.

— Ты не должна этого знать, — сказала она тихо.

— Я и не знаю. Оно просто пришло. — Нэри протянула ей очищенное яблоко. — Хочешь? Оно сладкое. Не как мак.

Юки взяла яблоко, не зная, что ответить. Девочка смотрела на неё с таким спокойным, безмятежным любопытством, что невозможно было злиться или бояться. Она просто была. И в этом «просто была» таилось что-то непонятное и огромное, как море за узким окном.

— Нэри, — сказала Юки, — кто ты?

— Не знаю. Но очень хочу узнать.

— Мы поможем.

— Знаю. Поэтому и осталась.

Она встала, подхватила остальные яблоки и ушла в глубь двора, к Элиану, который как раз выходил из соседней палатки, вытирая руки полотенцем. Целитель посмотрел на Юки поверх головы девочки и слегка пожал плечами: мол, я и сам не знаю.

Юки осталась сидеть на корточках, глядя на яблоко. Потом откусила. Оно действительно было сладким.

За два дня, прошедших после архива, Лиора Вейн успела сделать больше, чем весь Совет за месяц.

Она не спала, не ела регулярно, и от этого лицо её заострилось ещё сильнее, а в серо-зелёных глазах появился лихорадочный блеск. Но работала она с такой лёгкой, чёткой точностью, что невозможно было не восхититься. Каждый вечер она приглашала Юки и Юджио в читальный зал на третьем ярусе, раскладывала на столе бумаги, подписанные от руки карточки, закладки, и они втроём проводили по несколько часов за столом, склонившись над страницами, пока свечи не оплывали до основания.

— Вот, — сказала она в третий вечер, пододвигая Юки раскрытую книгу. — Вы просили про зеркала.

Юки склонилась над страницей. Текст был написан мелким, выцветшим почерком на странном, ломаном языке, который она читала с трудом.

— «Зерцало опаздывающее», — прочитала она вслух. — Это про мои?

— Не знаю. Но, судя по описанию, что-то похожее. — Лиора провела пальцем по строчке. — Автор пишет, что иногда отражение перестаёт следовать за оригиналом в точности. Начинает запаздывать. На мгновение, потом на секунду, потом дольше. Это признак того, что отражение «принадлежит» другому миру.

— Другому миру?

— Тому, где вы существуете в иной форме. Не вариант будущего, как у вас бывает. Вариант, который уже случился где-то. — Лиора подняла глаза. — Это очень редкое явление. Автор пишет, что видел его всего три раза за жизнь.

— И что бывает потом?

— Отражение пытается заговорить.

В читальном зале стало тихо. Юджио, сидевший напротив, отложил книгу, которую читал.

— Заговорить как?

— Автор описывает по-разному. Одни видели лицо. Другие слышали голос. Третьи — просто чувствовали взгляд. Но суть одна: оно хочет что-то сказать. И торопится, потому что боится не успеть.

— А что оно хочет сказать?

— Не знаю. Это зависит от того, какой вариант вы видите. — Лиора помолчала. — В тексте есть предупреждение. Оно очень короткое.

— Какое?

— «Не слушай отражение, которое опоздало. Оно любит тебя слишком сильно, чтобы быть честным».

Юки откинулась на спинку стула.

— Мило.

— Это не вывод. Это просто одно из мнений.

— А другие?

— Другое мнение утверждает обратное: что такое отражение единственное честное. Потому что ему нечего терять.

— И чему верить?

— Ничему. — Лиора пожала плечами. — Проверять.

Юджио постучал пальцем по краю стола.

— Если я правильно понимаю, — сказал он, — вам нужно создать условия, при которых оно сможет заговорить. И рядом должен быть кто-то, кто удержит вас от того, чтобы… провалиться.

— В зеркало? — спросила Юки.

— В разговор. Бывает, что собеседник слишком убедителен.

— Ты предлагаешь себя в качестве страховки?

— Предлагаю. Если ты не против.

— Против, — сказала Юки. — Но принимаю.

Лиора слегка приподняла бровь.

— Вы всегда так?

— Как?

— Говорите «против» и соглашаетесь.

— Это называется дипломатия.

— Это называется непоследовательность.

— У меня просто хороший вкус на аргументы.

Лиора промолчала, но уголок её губ чуть дёрнулся. Юджио закашлялся, пряча улыбку.

— Есть место, — сказала она наконец. — Зал Серебряных Зеркал в здании старой гильдии стеклоделов. Он уже лет шестьдесят закрыт. Там сохранились оригинальные зеркала: такие, в которых по преданию «видна правда». Если что-то и сработает, то там.

— Когда?

— Сегодня. Ночью.

Здание гильдии стеклоделов стояло в Старом квартале: узкое, облупленное, с заколоченными окнами и вывеской, на которой когда-то был нарисован кувшин. Двери открылись со стоном, словно не хотели пускать. Внутри пахло пылью и холодным стеклом.

Зал оказался не очень большим, но от этого казался ещё более странным. По стенам, от пола до потолка, висели десятки зеркал в тёмных рамах: большие и малые, круглые, овальные, прямоугольные, с трещинами и без. В каждом отражалась свеча, которую держал Юджио, но каждое отражение было чуть иным: чуть более жёлтое, чуть более красное, чуть более бледное.

— Ощущение, что за тобой подглядывают сотни людей, — тихо сказал он.

— Не сотни, — отозвалась Юки. — Двести тридцать семь. Я считала.

— Это успокаивает?

— Нет. Но делает меня деловитой.

Она прошла к центру, где стояло одно зеркало, выше остальных, в широкой раме из потемневшего серебра, и остановилась перед ним. В нём отражалась она: невысокая, бледная, с распущенными чёрными волосами и фиолетовыми глазами, в которых плясали огоньки свечей.

— Хорошо, — сказала она. — Давай.

Юджио встал за её спиной, на расстоянии вытянутой руки.

— Я здесь.

— Знаю.

— Если станет плохо…

— Скажу.

— Нет, не скажешь.

— Тогда увидишь сам.

Она глубоко вдохнула и подняла руку. Отражение подняло свою с обычной скоростью. Юки опустила. Отражение опустило.

— Ничего, — сказала она.

— Подожди.

Они ждали. Свечи потрескивали. Где-то в глубине здания скрипнула доска. Юки медленно, как во сне, подняла руку снова.

Отражение осталось неподвижным.

Одну секунду. Две. Потом, словно спохватившись, подняло руку, и движение вышло неловким, торопливым, как у человека, который бежал и опоздал.

— Вот, — выдохнула Юки.

— Вижу.

— Оно…

— Тише. — Юджио осторожно коснулся её плеча. — Смотри.

Отражение в зеркале изменилось.

Сначала цвета: волосы стали короче, неровнее, словно их срезали ножом. Потом одежда: из тёмной, аккуратной она превратилась в потрёпанную, изодранную, покрытую пятнами. Лицо стало жёстче, худее. Глубоко запавшие глаза были теми же фиолетовыми, но в них больше не было ни искры. Только усталость, которую можно было бы назвать бездонной, если бы не знать, что у неё всё-таки есть дно.

На ладонях, поднятых к стеклу, виднелись чёрные ожоги, как от раскалённого металла.

— Здравствуй, — сказало отражение.

Голос был хриплым, как у человека, много кричавшего и давно замолчавшего.

— Привет, — ответила Юки. Голос её звучал почти нормально, только слегка дрожал на конце слова.

— Ты вовремя.

— Это ты опоздала.

— Да. — Отражение слабо усмехнулось. — Забавно, правда? Я опаздывала всю жизнь. На последнюю повозку, на встречу, на сон. А теперь вот опоздала на самое важное.

— На что?

— На неё.

Юки стиснула зубы.

— Кто ты?

— Ты. Другая. Та, которая… — отражение запнулось. — Давай не будем про философию. Времени мало. У меня оно заканчивается, и я не могу долго держать эту связь. Слушай внимательно.

— Слушаю.

— Три ночи назад ты увидела видение. Аля в тёмном месте, окружённая светящимися осколками. Она не двигается, не дышит. Ты не сказала ей. Решила подождать, пока поймёшь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сделала то же самое.

Юки не шелохнулась.

— В моём мире, — продолжало отражение ровно, без эмоций, как зачитывают приговор, — я молчала. Я думала, что если скажу, то сделаю это реальным. Что если не произнесу, то оно не случится. Это глупо, правда? Но так делают, когда очень боятся.

— Что произошло?

— Мы пошли в город из чёрного стекла. Втроём: она, я и Харуто. Юджио там не было, он… не вернулся из Зала. Мы шли по улицам, и они светились. Стекло под ногами было как вода. Она шла впереди, а я смотрела на её спину и знала. Знала, что случится. И молчала.

— Почему?

— Потому что надеялась, что ошибаюсь.

Отражение подняло руку. На обожжённой ладони поблёскивали осколки.

— Она упала на перекрёстке. Просто упала. Без звука. Свет в её груди погас, а потом… — голос сорвался, — потом цвет начал уходить. Волосы, глаза, кожа. Всё стало серым, как пепел. Харуто бросился к ней. Я не двинулась. Я стояла и смотрела, потому что больше ничего не умела.

— Это не твоя вина.

— Да. Нет. Я не знаю. — Отражение закрыло глаза. — Я видела это тысячу раз. Каждую ночь. Я думала, что если бы сказала раньше, если бы предупредила, если бы заставила её остановиться… Но я не сказала. И она шагнула.

В зале стало совсем тихо. Даже огоньки свечей перестали дрожать.

— Что ты хочешь от меня? — спросила Юки. Голос её был ровным, но по щеке уже бежала слеза.

— Не отпускай её в город из чёрного стекла.

— Я не знаю, где он.

— Узнаешь.

— Как?

— Тебе скажут. Не сразу. Но обязательно. — Отражение открыло глаза и посмотрело прямо на неё. — И когда скажут, ты не должна молчать. Скажи ей. Скажи всем. Не жди, пока поймёшь. Понимание — это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

— А если ты лжёшь?

— Лгу?

— Я читала. Есть мнение, что отражения, которые опаздывают, любят слишком сильно, чтобы быть честными.

Отражение рассмеялось. Смех вышел хриплым, надтреснутым, но в нём слышалось что-то почти нежное.

— Умная. Это в нас от матери.

— Откуда ты знаешь про мою мать?

— Я — это ты, помнишь? — Смех стих. — Ты не можешь знать наверняка, что я не лгу. Я не докажу. Но подумай вот о чём: зачем мне лгать? Я проиграла. Вся моя жизнь после того дня — одна сплошная попытка достучаться до тебя. Если я лгу, то лгу, чтобы ты сделала то, что должна. А если говорю правду… Всё равно прошу о том же. Просто скажи ей.

Юки долго молчала. Руки её дрожали, и она сцепила пальцы так, что побелели костяшки.

— А если не поможет? — спросила она наконец. — Если я скажу, и всё равно она…

— Тогда ты хотя бы не будешь одна, когда это случится.

— Это не утешение.

— Нет. Но это лучше, чем ничего.

Отражение подняло ладонь и приложило к стеклу изнутри. Юки машинально сделала то же. Их пальцы совпали: её чистые и тёплые, и те, другие, обожжённые, холодные.

— Я не могу больше, — прошептало отражение. — Связь рвётся.

— Подожди.

— Нет времени.

— Как мне тебя называть?

— Никак. Я не живая.

— Нет. — Юки покачала головой. — Ты настоящая. Ты просто… не здесь.

— Хорошо. Тогда зови меня Опоздавшей. Мне подходит.

— Опоздавшая.

— Да.

— Я скажу ей.

— Знаю.

— И не отпущу в город.

— Это не в твоих силах.

— Тогда пойду следом.

— Вот это хороший план.

Отражение улыбнулось. Улыбка вышла настолько усталой, настолько печальной, что Юки невольно сделала шаг вперёд, к самому стеклу.

— Подожди. Что мне делать с этим? — Она указала на ладонь, прижатую к зеркалу. — Ты оставила что-то?

— Да.

В стекле, под пальцами Юки, что-то блеснуло. Тонкий осколок, не больше ногтя, размером как лезвие бритвы. Он вышел из зеркала, медленно, как выходит заноза из кожи, и упал ей на ладонь.

— Это мой, — сказало отражение. — Единственное, что у меня осталось. Он покажет тебе то, чего ты не видишь. Несделанные выборы. Не будущее, а то, что могло быть, если бы ты поступила иначе.

— Это опасно?

— Всё опасно.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто не повтори.

Изображение начало гаснуть. Сначала исчезли ожоги, потом изодранная одежда, потом короткие волосы. Остались только глаза, огромные и усталые, и на мгновение в них мелькнуло что-то детское, почти беспомощное.

— Передай ей, — прошептала Опоздавшая, — что я не успела сказать… что рада была её знать.

— Скажу.

— Хорошо.

Зеркало потемнело. Через секунду в нём снова отразилась обычная Юки, бледная, с мокрыми от слёз щеками и осколком в ладони.

Юджио уже стоял рядом, сняв очки и протирая их краем рубашки. Руки его слегка дрожали.

— Ты слышал? — спросила Юки.

— Всё.

— И что скажешь?

— Скажу, что мне очень жаль.

— Это не помогает.

— Знаю. Но больше мне нечего предложить.

Она села на пол прямо посреди зала, спиной к зеркалу, и обхватила колени руками. Осколок лежал на её ладони и тускло мерцал, не отражая свечи.

— Я должна сказать ей.

— Да.

— Сегодня.

— Хорошо.

— Ты пойдёшь со мной?

— Если хочешь.

— Не хочу.

— Тогда не пойду.

— Но если станет плохо…

— Буду рядом. За дверью.

Юки подняла голову. Лицо её было заплаканным, но в глазах впервые за несколько дней не было страха. Только тихая, усталая решимость.

— Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Мне стало легче. Когда я решила, что скажу. Хотя это не изменило ничего.

— Это изменило тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Я тоже когда-то решался.

Она слабо улыбнулась. Юджио протянул ей руку, и она, помедлив, приняла её, чтобы встать. Пальцы у него были тёплыми и сухими.

— Идём.

Они вышли из зала, не оглядываясь. Но за их спинами, в тёмном серебре большого зеркала, ещё долго мерцала тонкая трещинка, оставленная там, где только что лежал осколок.

Аля сидела на крыше.

Юки нашла её по запаху: в лазарете варили тот самый ромашковый отвар, и запах поднимался по всему зданию, как невидимая лестница. Крыша была плоской, с невысоким парапетом, и с неё открывался вид на ночной Астерион: тысячи огоньков в окнах, тёмные силуэты башен, чёрная ниточка северной стены вдали.

Аля сидела, поджав ноги, завернувшись в одеяло, и смотрела на звёзды. Услышав шаги, она обернулась и улыбнулась.

— Не спится?

— Нет.

— Мне тоже. — Она подвинулась. — Садись.

Юки села рядом. Одеяло оказалось широким, и Аля накинула край на её плечи. Некоторое время они просто молчали. Ветер доносил запахи дыма, ромашки и холодной ночной свежести.

— Ты плакала, — сказала Аля.

— Заметно?

— Да.

— Это из-за ветра.

— Нет.

Юки не стала спорить. Она достала из кармана осколок и положила на ладонь. Он блеснул слабым фиолетовым светом.

— Помнишь, я обещала сказать, когда пойму?

— Помню.

— Я не поняла. Но решила сказать всё равно.

Аля повернулась к ней всем телом.

— Хорошо.

— Это страшно.

— Знаю.

— Ты не знаешь, что я скажу.

— Нет. Но знаю тебя.

Юки глубоко вдохнула. Потом, медленно, подбирая слова, но не останавливаясь, она рассказала всё. Про зал зеркал и видение. Про тёмное место, окружённое осколками, и тело Али, обескровленное, лишённое цвета. Про ночное зеркало, отражение, которое опаздывало, и голос, хриплый от слёз, сказавший: «Не молчи».

Аля слушала. Не перебивала. Не вскрикивала. Только пальцы её, лежавшие на одеяле, медленно, плавно сжались в кулаки.

Когда Юки закончила, повисла тишина. Ветер шевелил волосы Али, и белые пряди плыли по воздуху, как лёгкий дым.

— Вот, — сказала Юки глухо. — Это всё.

— Спасибо.

Юки моргнула.

— Что?

— Спасибо, что сказала.

— Ты не злишься?

— На что?

— Что я молчала три дня.

Аля задумалась.

— Немного. Но это не главное.

— А что главное?

— Что ты пришла. — Аля протянула руку и сжала её ладонь, ту, где лежал осколок. — Я не стану говорить, что не боюсь. Боюсь. Очень. Но я рада, что ты не оставила меня одну с этим.

— Я не знаю, правда ли это.

— Это уже неважно.

— Как это?

— Если это возможное будущее, значит, оно может не случиться. Если невозможное, значит, ничего. В любом случае я теперь знаю. А раз знаю, значит, могу выбирать.

— Ты не откажешься идти?

— Нет.

— Даже если я попрошу?

— Даже если. — Аля слабо улыбнулась. — Это мой путь, Юки. Но ты не одна на нём. Ты ведь пойдёшь со мной?

— Конечно.

— Тогда всё в порядке.

— Это не «в порядке».

— Нет. Но это то, что есть.

Юки уткнулась лбом в её плечо. Аля обняла её, и они долго сидели так, не говоря ни слова. Внизу, на улице, кто-то прошёл, насвистывая. В соседнем окне зажёгся свет.

— Знаешь, — сказала Юки наконец, — она просила передать тебе кое-что.

— Кто?

— Опоздавшая. Другая я. Она сказала… что рада была тебя знать.

Аля помолчала.

— Передай ей, — сказала она тихо, — что я тоже. В любом из миров.

— Она не услышит.

— Услышит. Если ты скажешь.

Юки улыбнулась сквозь слёзы. Потом достала осколок и поднесла к свету звёзд. Он вспыхнул, и на мгновение в нём отразилось не небо, а нечто иное: тонкая линия горизонта и огромные светящиеся камни, падающие откуда-то сверху, один за другим.

— Что это? — спросила Аля.

— Не знаю. Но, кажется, оно показывает не только прошлое.

Она подняла голову.

Над северной стеной Астериона, в ясном ночном небе, загорелась первая звезда. Не белая, не синяя, а бледно-золотая, с длинным хвостом. Потом вторая. Потом десятая. Они падали медленно, как падает снег в безветрие, и каждая оставляла за собой тонкий светящийся след.

— Они падают, — тихо сказала Аля.

— Нет, — ответила Юки. — Они не падают. Они приходят.

Внизу, в городе, ударил колокол. Один, потом ещё, потом целая серия частых тревожных ударов. Люди выбегали на улицы, показывая пальцами в небо. Кто-то кричал. Кто-то плакал.

Из лазарета выбежал Элиан, на ходу натягивая плащ. Из дверей казармы появился Каэль Варен, без шлема, но с мечом. Где-то вдалеке мелькнул силуэт Харуто, бегущего вдоль стены.

Аля поднялась. Подвеска на её груди горела так ярко, что освещала лицо.

— Идём.

— Куда?

— Туда, где упадёт.

Юки не спорила. Она спрятала осколок в карман и последовала за ней вниз по лестнице. И пока они бежали по тёмным улицам, мимо людей, мимо огней, мимо тревожных голосов, она думала об одном: о том, что отражение, которое опоздало, всё-таки успело. Пусть не в своём мире. Но в этом.

И что теперь её очередь не опоздать.

Глава 13. Осколки Элизиума

Звёзды падали до самого утра.

К рассвету долина за северной стеной Астериона превратилась в поле, усеянное чужими вещами. Они лежали в траве, как забытые игрушки великана: обломок мраморной лестницы, торчавший из земли ступенями вверх; ряд уличных фонарей, всё ещё горевших ровным золотистым светом; половина резной арки, увитая каменными розами; железная калитка, которая вела в никуда и открывалась, если толкнуть. И всё это светилось: слабо, холодно, тем самым голубовато-серебристым светом, который Аля видела на лезвии «Голубой Розы».

Каэль Варен выставил оцепление ещё до того, как упал последний осколок.

— Никому не заходить за верёвки, — повторял он, обходя стражников. — Ничего не поднимать. Ничего не трогать. Если что-то заговорит, не отвечать.

— Капитан, там детвора на склоне, — сказал один из стражников. — Говорят, нашли колокольчик.

— Колокольчик?

— Серебряный. Звенит сам по себе.

— Забрать. И детей домой.

— Они не отдают.

Каэль на секунду закрыл глаза. Аля стояла в нескольких шагах и видела, как у него дёрнулась щека: не от гнева, а от усталости, которая накапливалась в нём слой за слоем уже пятые сутки.

— Тогда я сам пойду, — сказал он.

— Капитан, вы не спали…

— Знаю. Это не отменяет колокольчика.

Он зашагал вниз по склону. Аля переглянулась с Юки.

— Я бы тоже его боялась, — сказала Юки. — И уважала бы. Одновременно.

— Это возможно?

— У меня получается.

Они спустились в долину следом за остальными. Утренний воздух пах мокрой травой и чем-то странным, незнакомым: цветущим лугом, которого здесь не было, и тёплым камнем, и ещё чемто далёким, как запах воспоминания о доме. Вокруг них, в тумане, медленно поднимался свет: от обломков, от фонарей, от каждого куска чужого мира.

— Не отходи, — сказал Харуто, появляясь из тумана. Он был в плаще поверх рубашки, без доспехов, меч на поясе. Лицо усталое, но собранное. — Некоторые из них живые.

— В каком смысле?

— В том, что они помнят. И иногда хотят, чтобы их помнили в ответ.

Он взял Алю за локоть и осторожно развернул от ближайшего осколка, в котором светилось что-то похожее на окно. Она успела увидеть внутри кусочек комнаты: стол, накрытый вышитой скатертью, дымящуюся чашку и чьи-то руки, помешивающие ложечкой. Потом Харуто закрыл ей обзор плечом.

— Это ловушка? — спросила она.

— Не знаю. Но не хочу выяснять.

Аля кивнула, но внутри что-то сжалось. Она не могла отделаться от ощущения, что видит нечто очень личное, чужое, не предназначенное для чужих глаз, и что кто-то, где-то в далёком мире, только что оставил чай остывать навсегда.

Юджио нашёл их сам.

Он вынырнул из тумана, запыхавшийся, с растрёпанными светлыми волосами и очками, сдвинутыми на лоб. В руке он нёс потрёпанную книжку цвета сирени, и пальцы его, сжимавшие обложку, были белыми от напряжения.

— Это он, — выдохнул он. — Это правда он.

— Кто? — спросил Харуто.

— Мой мир. Не весь. Куски. — Он остановился, переводя дыхание. — Я чувствую их. Каждый. Как будто они зовут по имени.

— Только не откликайся.

— Нет, они не такие. Они не Зовущие. Они просто… здесь. Помнят.

— Юджио, — Аля шагнула к нему. — Тебе нужно сесть.

— Нет. Мне нужно идти. Туда. — Он указал рукой в сторону леса, где в тумане слабо мерцала тёплая золотая точка. — Там коечто. Я слышу.

— Слышишь что?

— Мяуканье.

В тишине долины раздался тонкий, хриплый, отчаянный голос. Совершенно ясный. Совершенно кошачий.

— Не может быть, — сказала Юки.

— Может, — отозвался Юджио, и лицо его вдруг изменилось: он выглядел растерянным и счастливым одновременно, как ребёнок, потерявший игрушку и услышавший, как та зовёт из соседней комнаты. — Идёмте.

Он побежал. Остальные побежали следом, спотыкаясь о корни, огибая светящиеся камни. Вокруг свистел влажный ветер, и туман клубился между деревьями, как дыхание огромного зверя. Они пробежали мимо перевёрнутой скамейки, мимо разбитого фонтана, из которого всё ещё била тонкая струйка воды, мимо дверного косяка с зарубками: кто-то отмечал рост ребёнка.

Наконец они выбежали на поляну.

Посреди неё лежал большой осколок: кусок стеклянной стены, высотой в два человеческих роста, наклонённый под углом, как упавший парус. Внутри него, за гладким стеклом, мерцал свет. Тёплый, золотой, неровный, как от камина.

На ступеньках стеклянной лестницы, ведущей к нему, сидела кошка.

Серая, с белым пятном на груди. Худая, взъерошенная, с ободранным ухом и такими зелёными глазами, что казалось, будто в них горят две крошечные лампы. Она сидела очень прямо и смотрела на Юджио так, будто ждала именно его, и ждала давно, и всё это время обдумывала, что именно скажет.

Юджио остановился.

— Мирра, — сказал он.

Кошка не шевельнулась.

— Мирра, это я.

Она наклонила голову набок.

И вдруг, с отчаянным, хриплым, почти человеческим воплем, взвилась в воздух и врезалась ему в грудь. Юджио упал на колени, выронив книжку, обхватив руками худое тёплое тельце, и прижимал её к себе так, словно боялся, что она растворится. Кошка орала, царапала его плечо когтями, тыкалась мордой в подбородок, мурлыкала так громко, что звук разносился по всей поляне.

— Ты жива, — шептал он. — Ты жива, ты жива, ты жива.

Аля почувствовала, как у неё защипало глаза. Юки отвернулась и очень сосредоточенно разглядывала верхушку ближайшего дерева. Харуто стоял неподвижно, и лицо его было странно мягким.

— Это… его кошка? — тихо спросила Аля.

— Та самая. — Юки вытерла глаза запястьем. — Ну конечно. Мирра. Серая, с пятном.

— Она же не могла…

— Она не должна была. Но, видимо, в мире без времени кошки не стареют.

Юджио поднял голову. Лицо его было мокрым, очки съехали набок, но он смеялся, и это был не обычный лёгкий смех, а настоящий, переливающийся, как у человека, которому вернули кусок потерянной жизни.

— Простите, — сказал он. — Я не…

— Не надо извиняться, — сказал Харуто.

— Нет, надо. Я веду себя как…

— Как человек, нашедший свою кошку.

Юджио перевёл дыхание.

— Да. Именно так.

Мирра высунула голову из-под его подбородка и посмотрела на Харуто оценивающим, холодным взглядом. Потом, очень медленно, без малейшего выражения, чихнула.

— Она тебя не одобряет, — сказала Юки.

— Она меня не знает, — возразил Харуто.

— Нет. Знает. Просто не одобряет.

— Это нормально для кошек.

— Для этой, пожалуй, да.

Юджио поднялся, продолжая прижимать кошку к груди. Он подобрал книжку и убрал в карман. Лицо его по-прежнему светилось странной, детской радостью, которую невозможно было ни скрыть, ни подавить.

— Откуда она взялась?

— Из осколка, — сказала Аля, указывая на стеклянную стену. — Смотри.

Внутри стекла, за мерцающим светом, действительно что-то виднелось. Маленькая комната: кресло, стол, раскрытая книга. На столе стояла лампа, и в её свете лежало ещё что-то. Небольшой предмет, поблёскивающий металлом.

— Что это?

— Не знаю, — сказал Юджио. — Но мне кажется, что я это видел.

Он осторожно приблизился к стене и приложил ладонь к стеклу. Оно оказалось тёплым, как живая кожа. Свет внутри дрогнул, и на мгновение Аля увидела другое: женскую руку, касающуюся книги, тёплую улыбку, чьи-то серебристые волосы.

— Селена, — прошептал Юджио.

— Ты уверен?

— Это её комната. Её дом. Тот, где мы жили.

— Что в ней?

— Всё, что осталось. — Он помолчал. — Она знала, что мир рушится. Поэтому спрятала самое важное в стену. Вот здесь.

Он нажал на стекло, и в нём появилась тонкая трещина, потом сеть трещин. Стеклянная стена зазвенела, как струна, и распалась на сотни мелких осколков, которые упали в траву, не причинив никому вреда.

В воздухе висел предмет.

Небольшой жетон из тёмной бронзы, размером с ладонь. На нём была вычеканена ветвь, разделяющаяся на четыре тонкие веточки, каждая из которых кончалась крошечным кружком. В центре поблёскивала маленькая звезда.

— Жетон, — сказал Харуто.

— Не просто жетон. — Юджио осторожно взял его, и металл дрогнул в его пальцах. — Это ключ.

— От чего?

— Не знаю. Но я чувствую, что это очень важно.

Он повернулся к ним, и на лице его впервые за много дней не было ни тени шутки. Только серьёзная, тихая растерянность человека, получившего ответ на вопрос, которого не задавал.

— Селена оставила его мне.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что на обороте моё имя.

Он перевернул жетон. На тёмной бронзе тонкими, чёткими буквами было выбито одно слово: «Юджио».

— Но она не могла знать, что ты возьмёшь это имя, — сказала Юки. — Ты выбрал его только после испытания.

— Нет, — тихо ответил Юджио. — Я выбрал его раньше. Просто не помнил.

Страж появился, когда они уже собирались возвращаться.

Никто не заметил, как он вышел из тумана. Просто в какой-то момент воздух на краю поляны дрогнул, и на траву легла длинная тонкая тень. Тень принадлежала существу, стоявшему между деревьями: высокому, почти вдвое выше любого человека, сделанному, казалось, из белого фарфора и серебра. У него не было лица, только гладкая, овальная маска, на которой не было ни глаз, ни рта. Руки заканчивались длинными тонкими клинками, а грудь пересекали светящиеся линии, образующие правильный геометрический узор.

— Отклонение, — произнёс он.

Голос был монотонным, как звук колокола, отбивающего час.

— Отклонение зафиксировано. Нарушитель порядка идентифицирован.

— Это что? — спросил Каэль, оказавшийся рядом.

— Страж, — сказал Юджио. Лицо его побелело. — Привратник Закона. Он был в Библиотеке. Я думал, что он… что все они…

— Отклонение недопустимо, — повторил страж. — Подлежит коррекции.

Он поднял руку. Клинок вспыхнул белым.

— Назад! — крикнул Харуто.

Но страж двигался быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Он шагнул, и вся поляна на мгновение застыла: воздух, трава, даже пылинки в свете. Потом клинок ударил.

Харуто успел выхватить меч и парировать. Звон был такой, что у Али заложило уши. Харуто отлетел на несколько шагов, упал на колено и тут же поднялся, но по лицу его было видно, что он удивлён.

— Он знал, — сказал он.

— Что?

— Куда я встану. Как отведу. Он предугадал.

— Конечно, предугадал, — отозвался Юджио. — Он Привратник Закона. Он вычисляет каждое движение. Любое решение, любую реакцию. Он не может проиграть тому, кто предсказуем.

— Но я не…

— Ты предсказуем. Мы все. — Юджио сглотнул. — Любой, кто тренируется, предсказуем. Это и есть тренировка.

Страж шагнул вперёд. Харуто снова бросился в атаку, потом ещё раз, потом ещё. Серебряная линия вспыхивала на его клинке, но каждый раз страж встречал удар точно, без усилия, как будто читал мысли. После пятого раза Харуто отступил, тяжело дыша, и на левом предплечье вспыхнула белая полоса.

— Каэль! — крикнул он. — Не подходи!

— Я не из тех, кто стоит в стороне!

— Знаю! Но именно поэтому!

Каэль замер. Страж повернул безликую маску в его сторону, затем снова к Харуто, и вдруг в его монотонном голосе проскользнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Коррекция продолжается. Нарушители будут приведены в порядок.

— Он не остановится, — сказал Юджио. — Он будет «исправлять», пока никого не останется.

— Тогда как его победить? — спросила Юки.

— Не знаю. Нужно что-то, чего он не предусмотрит. Что-то совершенно случайное.

Они переглянулись.

Мирра, всё ещё сидевшая у него на руках, вдруг подняла голову, посмотрела на стража, потом на Юджио и очень внятно, без малейшей тревоги, мяукнула.

— Нет, — сказал Юджио. — Даже не думай.

Кошка мяукнула снова.

— Ты же понимаешь, что он тебя разрежет!

Мирра вывернулась из его рук, как мокрое мыло, и скакнула на траву. Прежде чем кто-то успел её схватить, она рванулась вперёд, прямо к стражу, мелькая серым хвостом среди высокой травы.

— Мирра! — закричал Юджио.

Страж остановился. Маска повернулась к кошке. В монотонном голосе мелькнуло недоумение.

— Непредусмотренный объект. Определяется как… — пауза. — Не определяется.

Кошка подпрыгнула. Не по прямой, не по дуге, а в какую-то странную, невозможную сторону, оттолкнувшись от камня, о котором никто не подозревал. Она приземлилась ему на плечо, зацепилась когтями за серебряную сетку, взвилась по его спине и села на гладкую белую маску, как птица на ветку.

Страж замер.

— Ошибка, — сказал он. — Ошибка. Невозможно просчитать.

— Сейчас! — крикнула Аля.

Харуто не колебался. Он бросился вперёд, не по тактике, не по тренировке, не по расчёту: просто потому, что мгновение было таким, а не другим. Клинок вспыхнул серебром. Страж попытался поднять руку, но кошка вцепилась ему когтями в маску, и он на долю секунды потерял равновесие.

Удар пришёлся в грудь, в самый центр светящегося узора.

Страж застыл, потом медленно, почти торжественно, начал разваливаться. Белый фарфор трескался, серебро тускнело, линии на груди гасли одна за другой. Последнее, что услышала Аля, был тихий, почти растерянный голос:

— Непредусмотрено.

Потом всё стихло.

Мирра, всё ещё сидевшая на обломке маски, брезгливо отряхнула лапу и посмотрела на Юджио с видом существа, сделавшего что-то совершенно обычное и ожидающего, что это заметят.

— Ты невозможна, — сказал Юджио слабым голосом.

Мирра мяукнула.

— Нет, правда. Ты же могла погибнуть.

Мирра зевнула.

— Ну что ж. — Юки, наконец, выдохнула. — Теперь мы знаем, что победить Закон может кошка. Это нужно записать.

— Для истории? — спросил Харуто. Голос его был глухим, он тяжело дышал, но в уголках глаз появились морщинки: он улыбался.

— Для методички.

— Я уже записываю, — сказал Юджио, доставая книжку. — Раздел «Случайности, спасающие миры».

Он начал писать, но потом остановился и посмотрел на Мирру.

— Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Она ничего не потеряла. Ни памяти, ни себя. Всё это время, в мире, где ничего не менялось, она осталась самой собой. Просто потому, что кошки не умеют быть предсказуемыми.

— Ей повезло, — сказала Аля.

— Нет. — Юджио улыбнулся. — Это не везение. Это характер.

Они вернулись в город к полудню.

Каэль выставил охрану вокруг долины, распорядился никого не пускать и вызвал главного архивиста, чтобы описать и пронумеровать осколки. Лиора Вейн прибыла первой, с блокнотом и перьями, с тёмными кругами под глазами и выражением лица, которое можно было описать только как «наконец-то».

— Это бесценно, — сказала она, оглядывая поле. — Это… совершенно бесценно.

— Это опасно, — возразил Каэль.

— Одно не отменяет другого.

— Вы понимаете, что любой из них может быть ловушкой?

— Понимаю. Именно поэтому нужно изучать.

— Вы всегда так рассуждаете?

— Только когда есть что изучать.

Они ушли вдвоём в сторону долины, споря вполголоса. Аля смотрела им вслед и невольно улыбалась: странная, неуклюжая, но в чём-то очень надёжная пара.

— Нэри хотела бы это увидеть, — сказала она вдруг.

— Нэри? — переспросила Юки.

— Она знает, что тут что-то есть. Я видела её утром у окна. Она смотрела в сторону долины и улыбалась.

— Улыбалась?

— Как будто ей рассказывали очень хорошую новость.

Юки не ответила. Рука её сжала осколок зеркала в кармане, и на мгновение ей показалось, что он слегка нагрелся.

Юджио сидел на поваленном стволе, держа Мирру на коленях. Кошка свернулась клубком и мурлыкала так, будто всю жизнь только этим и занималась. Он рассеянно гладил её по спине и смотрел на жетон, лежавший у него на ладони.

— Ты знаешь, что это? — спросил Харуто, подходя.

— Не совсем.

— Но догадываешься.

— Да. — Юджио перевернул жетон. — Это не ключ к двери. Это ключ к пути. Селена называла такие «жетонами четырёх ветвей». Их выдавали Хранителям, которые могли проходить между мирами. Каждая ветвь — один путь.

— Четыре пути, — сказал Харуто.

— Да. Как в пророчестве.

— Это совпадение?

— Не знаю.

— А куда ведёт этот?

— Не знаю. Но на нём есть метка. — Юджио указал на крошечную звезду в центре. — Она светится только тогда, когда рядом то, что нужно.

— И сейчас?

— Сейчас она горит.

Харуто посмотрел на жетон. Звезда действительно светилась: бледно, тонко, но ровно.

— Что рядом?

— Не знаю, — сказал Юджио. — Но, кажется, мы выясним.

Над поляной раздался хлопок.

Не взрыв, не удар. Просто лёгкий, сухой звук, как от разорвавшейся бумаги. Все обернулись.

На краю леса, у корней огромного дуба, стояла женщина.

Высокая, жилистая, в потёртой кожаной куртке, с короткими тёмными волосами и тонким шрамом, пересекающим левую бровь. В одной руке она держала длинный посох, увенчанный стеклянным кристаллом, в другой небрежно покачивала что-то вроде арбалета. На плече у неё висела сумка, из которой торчали свёрнутые верёвки и железные крючья.

Она не смотрела на них. Она смотрела на кучу разбитого фарфора, оставшуюся от стража.

— Привратник Закона, — сказала она негромко. Голос был низким, чуть хрипловатым, с оттенком насмешки. — Давно такого не видела. Кто его так?

— Кошка, — ответила Юки.

Женщина медленно повернула голову. Взгляд у неё был острым, оценивающим, как у охотника, считающего добычу.

— Кошка.

— Да.

— Хм.

Она шагнула вперёд. Движения её были лёгкими, пружинистыми, как у человека, привыкшего ходить там, где другие не ходят.

— Вы те самые?

— Какие «те самые»? — спросил Харуто, кладя руку на меч.

— Те, что закрыли дыру над городом. — Женщина остановилась в нескольких шагах. — Слышала. В трёх деревнях по дороге только об этом и говорили. Правда, версии разные. По одной вы святые. По другой — демоны. По третьей вообще не люди.

— А вы что думаете?

— Думаю, что вы слишком молоды для спасителей мира. — Она усмехнулась. — Но, может, оно и к лучшему.

Взгляд её упал на жетон в руке Юджио. Усмешка пропала.

— Откуда у вас это?

— Нашли в осколке.

— В осколке чего?

— Элизиума.

Женщина молчала несколько секунд. Потом, неожиданно, тихо выругалась.

— Значит, правда.

— Что правда? — спросила Аля.

— Что ваш мир перестал существовать. — Она провела ладонью по лицу. — Я чувствовала. Как будто в воздухе стало меньше места. Но не знала, откуда.

— Вы кто? — спросил Каэль, вернувшийся с полдороги.

Женщина повернулась к нему и слегка кивнула, как кивают равному.

— Сайра Нокс. Охотница на разломы.

— Что это значит?

— Что я ищу такие места, как это. — Она обвела рукой поляну. — И закрываю их. Когда могу.

— Вас никто не звал, — сказал Каэль.

— Нет. Но меня никогда и не зовут. — Она улыбнулась снова, быстро и жёстко. — Я прихожу сама. Потому что кто-то должен.

Она наклонилась, подняла с земли осколок фарфора, повертела в пальцах и бросила обратно.

— Знаете, что самое забавное? — сказала она. — Я пять лет гонялась за этой штукой. А вы убили её кошкой. Так что либо вы очень везучие, либо я очень плохо работаю.

— Мы везучие, — сказал Юджио.

— Нет, — Сайра посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то очень острое, почти болезненное. — Вы не везучие. Вы просто ещё не заплатили.

Она выпрямилась и закинула сумку на плечо.

— Покажите жетон, — сказала она. — Целиком. И не бойтесь: я не заберу.

Юджио молча протянул ей бронзовый диск.

Сайра взяла его, перевернула, провела пальцем по ветвям. Звезда в центре вспыхнула ярко, почти слепяще, и по лицу охотницы пробежала тень узнавания.

— Вот оно, — выдохнула она. — Так вот куда ведёт.

— Куда?

— Не «куда». К кому.

Она подняла голову. Взгляд её, холодный, внимательный, ушёл куда-то мимо них, в сторону севера, где за горами лежали земли, о которых в Астерионе говорили только шёпотом.

— Этот жетон принадлежит Наблюдателю.

Глава 14. Жетон с четырьмя ветвями

— Вы неправильно держите лупу, — сказала Сайра Нокс.

Лиора Вейн не подняла головы.

— Я держу её так, как держу тридцать лет.

— Вам тридцать четыре.

— Значит, четыре года дольше, чем вы.

— Вы не знаете, сколько мне лет.

— Нет. Но знаю, что вы никогда не держали лупу, иначе не сказали бы такой глупости.

Юки, сидевшая на подоконнике с кружкой чая, издала подозрительный звук, который можно было принять за кашель. Юджио, стоявший возле стола с Миррой на плече, очень внимательно изучал потолок. Харуто прислонился к косяку и не вмешивался. По его лицу невозможно было понять, забавляет его происходящее или он просто оценивает, сколько времени уйдёт на то, чтобы эти две женщины перестали сверлить друг друга взглядами.

Комната на втором ярусе Башни Свитков была маленькой, тесной, и пахла воском и пылью. Посреди неё стоял стол, на котором лежал жетон. Бронзовый диск размером с ладонь, с четырёхветвистым деревом на лицевой стороне и крошечной звездой в центре. Лиора рассматривала его через увеличительное стекло в серебряной оправе уже сорок минут. Сайра Нокс стояла за её плечом, скрестив руки, и каждые пять минут вставляла замечание.

— Давайте начистоту, — сказала наконец Лиора, выпрямляясь. Серо-зелёные глаза за стёклами очков блеснули холодом. — Вы утверждаете, что этот предмет принадлежит Наблюдателю.

— Не «принадлежит». «Сделан им».

— Разница?

— Принадлежит — значит, он владелец. Сделан — значит, он создатель. Владелец может потерять. Создатель — нет.

— Откуда вы знаете?

— Видела такие.

— Где?

— В разных местах.

— Конкретнее.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы не мой начальник, а я не ваш информатор.

Лиора поджала губы. Она вернулась к столу и снова склонилась над жетоном. Тишина длилась секунд десять. Потом Сайра шагнула вперёд, взяла со стола тонкую металлическую иглу и осторожно провела по краю диска.

— Не трогайте!

— Тут есть паз.

— Я знаю, что есть паз. Я его видела полчаса назад.

— Тогда почему не открыли?

— Потому что боюсь сломать.

— Я не боюсь.

— Это и пугает.

Сайра хмыкнула и подала иглу ей.

— Давайте. Здесь, под ветвью. Нажмите чуть вбок.

Лиора помедлила, потом нажала. Раздался тихий щелчок. Диск раскрылся, как лепесток, и из него выдвинулось тонкое внутреннее кольцо, исписанное мелкими знаками, а на каждой из четырёх ветвей вспыхнула крошечная точка света.

— Вот, — сказала Сайра. — Говорила же.

— Я бы сама.

— Вы бы через час.

Лиора не ответила. Она придвинула лупу и жадно вгляделась в кольцо, и лицо её на мгновение стало таким сосредоточенным и юным, что Аля, вошедшая в этот момент, невольно остановилась на пороге.

— Нашли что-нибудь? — спросила она.

— Это дорожный компас, — не оборачиваясь, ответила Лиора. — Каждая ветвь указывает на путь. Четыре ветви, четыре пути, четыре мира. Один из них Эйтерия. Второй, очевидно, Элизиум.

— А остальные?

— Третий — Куроганэ. Это название встречается на кольце. А четвёртый… — Она помолчала. — Четвёртый стёрт. Намеренно.

— Стёрт?

— Кто-то вырезал знаки ножом. Видите следы?

Аля склонилась над столом. На внутреннем кольце, рядом с четвёртой веточкой, виднелась неровная борозда, как от царапины.

— Зачем?

— Не знаю. Но думаю, что тот, кто это сделал, хотел скрыть что-то важное.

— Или защитить, — сказал Юджио.

— Или то и другое.

Лиора выпрямилась и потёрла переносицу.

— Теперь о звезде в центре. Она горит. Это означает, что рядом находится то, на что настроен жетон.

— Рядом — это где?

— В радиусе нескольких шагов, судя по яркости.

— Но здесь только мы, — сказала Аля.

— Да. — Лиора посмотрела на каждого по очереди. — И кто-то из нас резонирует.

— Кто?

— Узнаем.

Она взяла жетон и медленно подняла. Все наблюдали, как звезда в центре то светлеет, то тускнеет, пока Лиора водит им по комнате. Рядом с Харуто свет стал чуть ярче. Рядом с Алей ещё чуть. У Юки слегка дрогнул, у Юджио мигнул, но ничем не выдал себя.

Потом дверь открылась.

В комнату вошла Нэри.

Она держала Элиана за руку и держала крепко, как человек, которого ведут в незнакомое место, но который не испугается, потому что рядом тот, кому доверяет. На ней было то же платье не по размеру, подвёрнутое в рукавах, а в волосах торчала веточка с красным листом, подобранная, очевидно, по дороге.

— Привет, — сказала она весело.

— Привет, — отозвалась Аля.

— Мы пришли посмотреть на жетон. Мне сказали, что там что-то светится.

— Кто сказал?

— Никто. Я просто слышу.

Элиан слегка пожал плечами, как бы извиняясь.

— Она всё утро повторяла: «Мне нужно туда, мне нужно туда». Я решил, что быстрее показать, чем спорить.

— Это правильная стратегия, — сказал Юджио. — Я пробовал спорить с кошкой. Результат был плачевный.

Мирра, сидевшая у него на плече, презрительно фыркнула.

Нэри вошла в комнату. Остановилась у стола. Жетон лежал на нём, и звезда в центре, до этого мерцавшая слабо и неровно, вдруг вспыхнула ярким золотым светом. Раскрытое кольцо завращалось само, все четыре точки на ветвях загорелись одновременно, и из центра звезды вырвался тонкий луч, ударивший прямо в лоб девочки.

Нэри не вздрогнула. Не отступила. Просто стояла и смотрела на свет с тем же тихим, внимательным любопытством, с которым смотрят на огонь в камине.

— Тёплый, — сказала она.

В следующую секунду Сайра оказалась перед ней. Движение было таким быстрым, что никто не успел увидеть, как она преодолела расстояние. В одной руке у неё мелькнул длинный нож с тёмным лезвием, а вторая схватила девочку за плечо и отодвинула от стола.

— Отойди.

— Сайра! — крикнула Аля.

— Я не причиню ей вреда. Просто отойди, девочка.

— Не трогайте её! — Аля встала между ними. Подвеска вспыхнула на груди, но не так, как раньше: ровно, тихо, как свеча в окне.

— Дай пройти.

— Нет.

— Ты не знаешь, что это.

— Знаю, что ей девять лет.

— Не уверена.

— Она ребёнок.

— Возможно. — Сайра не опустила ножа. Лицо её оставалось жёстким, но в глазах мелькнуло что-то сложное, почти болезненное. — Но я видела, как Наблюдатель выбирает глаза. Они всегда маленькие. Всегда безобидные. И всегда знают то, чего знать не должны.

— Она не его глаза.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я с ней разговаривала.

— Когда?

— Там, в пустоте.

Сайра замерла. Нож в её руке дрогнул.

— Расскажи.

— Она сказала, что она то, на что я надеюсь. Что у неё нет имени. И попросила, когда придёт время, дать ей имя.

Тишина стала тяжёлой. Сайра смотрела на Алю, потом на Нэри, потом на жетон. Звезда продолжала светиться ровным золотым светом, и луч по-прежнему упирался в лоб девочки.

— Нэри, — сказал Харуто спокойно. — Ты можешь подойти ко мне?

Девочка кивнула и обошла Сайру, которая не стала её удерживать. Остановилась рядом с Харуто и взяла его за рукав, как тогда держала Элиана. Харуто посмотрел на её руку, потом на лицо. Лицо у него дёрнулось, но не от страха, скорее от неловкости человека, не привыкшего к таким прикосновениям.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь давайте обсудим всё без ножей.

— Я не убираю оружие.

— Я не прошу убрать. Просто не направляйте на ребёнка.

— Это не…

— Сайра, — Харуто посмотрел на неё прямо. — Я не знаю, кто вы. И не знаю, чего хотите. Но если вы тронете её, мы будем врагами. Не потому что вы неправы. Потому что вы поступили не так.

— Вы бы поступили иначе?

— Я бы спросил.

Сайра опустила нож. Не убрала, только опустила. Потом медленно, как человек, принявший трудное решение, выдохнула.

— Хорошо. Спрашиваю.

— Нэри, — сказала Аля, наклонившись к девочке. — Ты знаешь, что такое Наблюдатель?

— Нет, — ответила Нэри. — Но слово знакомое.

— Откуда?

— Не знаю. Оно просто есть. Как моё имя.

— Ты чувствуешь что-то, когда смотришь на жетон?

— Да.

— Что?

— Что я должна его защищать.

Сайра подняла голову.

— Защищать?

— Или… не знаю. Что-то про «охранять». — Нэри наморщила лоб. — Но не от вас. От того, кто придёт позже.

— Кто?

— Не знаю. Я не вижу лица.

Лиора, до этого молча наблюдавшая, тихо сказала:

— Это интересно.

— Что именно? — спросила Юки.

— Она ничего не помнит о себе, но чувствует цель. Это не симптом шпиона. Шпион помнит, зачем его послали.

— Или его заставили забыть, — мрачно сказала Сайра.

— Это уже спекуляция.

— Я привыкла к спекуляциям. Они чаще оказываются правдой.

— А я привыкла к фактам.

— Факты — это то, что остаётся, когда спекуляции уже прошли.

Юки слезла с подоконника, подошла к столу и достала из кармана осколок зеркала.

— Тогда давайте получим факты.

— Что ты делаешь? — спросила Аля.

— Проверяю.

Она налила воды из кувшина в плоскую глиняную миску и поставила на стол. Вода дрогнула и успокоилась, превратившись в тёмное зеркало.

— Нэри, подойди, пожалуйста. Посмотри вниз.

Девочка послушно подошла и наклонилась. Юки подняла осколок и поднесла к воде. Он вспыхнул слабым фиолетовым светом, и по поверхности пошла рябь.

В воде отражалась комната. Аля, склонившаяся рядом. Харуто, стоящий в стороне. Юджио с кошкой. Сайра с ножом. Лиора с лупой. Юки с осколком.

Нэри в воде не было.

Вместо неё на поверхности лежал тонкий светящийся круг: пустое кольцо, чистое, ровное, без единого пятна. Оно слабо пульсировало в такт звезде на жетоне.

— О, — тихо сказала Нэри. — У меня нет отражения.

— Нет, — подтвердила Юки.

— Почему?

— Не знаю.

— Это плохо?

— Не знаю. — Юки подняла голову и впервые за весь разговор прямо посмотрела на Алю. — Я обещала не молчать. Вот. Говорю сразу.

Аля сжала её руку под столом.

— Спасибо.

— Это ничего не доказывает, — сказала Лиора, но голос её был не таким уверенным, как раньше. — Возможно, это особенность вашего осколка.

— Возможно, — согласилась Юки. — Но я видела других. Вас, Харуто, Юджио, Алю. Все отражаются. Она нет.

Сайра медленно вложила нож в ножны. Движение было резким, как у человека, внезапно принявшего что-то личное.

— Вот почему, — тихо сказала она.

— Что «вот почему»?

— Почему я пять лет иду по следу и не могу ничего найти. Потому что то, что я ищу, не отражается.

— Вы про Наблюдателя?

— Про всё, что с ним связано. — Она провела рукой по короткому ёжику тёмных волос. — Слушайте. Я не хочу причинять вред ребёнку. Но я не хочу и идти на поводу у чего-то, что может оказаться ловушкой. Поэтому предлагаю компромисс.

— Какой? — спросил Харуто.

— Я иду с вами.

— Куда?

— Туда, куда ведёт жетон.

Все переглянулись.

— Вы не обязаны, — сказал Юджио.

— Нет. Но хочу. — Сайра достала из-за пояса складную карту и расстелила на столе поверх бумаг Лиоры. — На севере, в трёх днях пути отсюда, есть место, где Завеса истончена сильнее, чем под вашей обсерваторией. Я называю его Холодным Шрамом. Там чувствуется присутствие. Не Зовущих. Чего-то другого.

— Наблюдателя? — спросила Аля.

— Или того, кто делает вид.

— И вы хотите, чтобы мы пошли туда.

— Я хочу, чтобы мы пошли туда вместе. — Она посмотрела на Нэри, потом на Харуто. — Я не доверяю ни пророчествам, ни детям, ни героям. Но готова проверить. Если окажется, что девочка опасна, я скажу первой. Если окажется, что вы правы, я извинюсь.

— Вы умеете извиняться? — спросила Юки.

— Нет. Но научусь.

— Тогда договорились, — сказал Харуто.

— Вы решаете за всех?

— Нет. — Он повернулся к Але. — Я спрашиваю.

Аля посмотрела на него. В его лице было что-то новое, робкое и очень серьёзное: он ждал ответа.

— Я согласна, — сказала она. — Но с одним условием.

— Каким?

— Нэри остаётся с нами. Не потому что мы ей не доверяем. А потому что она не должна оставаться одна.

— Элиан тоже пойдёт?

Элиан, стоявший у двери с видом человека, ожидающего неприятного известия, поднял руку.

— Если кто-нибудь спросит моё мнение… Я бы предпочёл остаться. Но она не отпустит мою руку.

— Это правда, — сказала Нэри. — Он мне нравится.

— Вот видите, — вздохнул Элиан. — Я даже не успел отказаться.

Каэль Варен узнал о решении последним.

Он вошёл в комнату быстро, не постучав, с лицом, потемневшим от усталости и злости. За ним, на пороге, маячили двое стражников и магистр Орсен Дарэ собственной персоной, тяжело дышащий после подъёма по винтовой лестнице.

— Вот вы где, — сказал магистр, оглядев собравшихся. — Мне доложили, что в архиве происходит нечто неподобающее.

— Мы работаем, — ровно ответила Лиора.

— С предметами из осколков?

— С одним предметом.

— Это уже слишком. — Дарэ шагнул к столу. — Совет постановил, что все найденные объекты подлежат изъятию и хранению под надзором. Вот этот, насколько мне известно, жетон. Прошу передать.

— Нет, — сказал Каэль.

В комнате повисла тишина.

Дарэ медленно обернулся.

— Простите?

— Я сказал нет.

— Капитан Варен, вы забываетесь.

— Нет. — Каэль шагнул вперёд. Лицо его было каменным, но голос звучал спокойно и ровно. — Я вспоминаю. Пять дней назад я подписал приказ об эвакуации верхнего города, потому что вы решили, что так безопаснее. Я подчинился. Потом вы поручили мне допрашивать этих людей. Я подчинился. Вы приказали оцепить долину и не подпускать никого к осколкам. Я подчинился.

— Это и есть служба.

— Да. Но служба — это не слепота. — Он посмотрел на жетон. — Эта вещь может оказаться ключом к тому, что убьёт нас всех. Или спасёт. Я не знаю. Но точно знаю одно: Совет не умеет с ней обращаться. А эти люди умеют.

— Вы им доверяете?

— Нет.

— Тогда…

— Но я видел, что они делают. — Каэль повернулся к Дарэ лицом. — Я видел, как они закрыли дыру над городом. Видел, как рисковали жизнями. Это не доверие. Это опыт. И я готов отвечать за последствия.

Дарэ покраснел. На лбу у него вздулась жилка.

— Это бунт.

— Нет. Это решение. — Каэль положил руку на рукоять меча, но не потянул. — Совет вправе отстранить меня. Я не стану сопротивляться. Но жетон останется здесь.

Несколько секунд никто не двигался. Потом Дарэ медленно выдохнул, и лицо его постепенно обрело прежний бледно-серый оттенок.

— Мы обсудим это позже.

— Конечно.

— Капитан Варен, вы совершаете серьёзную ошибку.

— Возможно. — Каэль слегка поклонился. — Но это будет моя ошибка. Не чужая.

Магистр развернулся и вышел, тяжело шагая. Двое стражников неловко переглянулись и последовали за ним.

Когда шаги стихли, Каэль закрыл глаза и тихо, очень тихо выдохнул.

— Я только что нарушил приказ, — сказал он.

— Вы сделали правильно, — ответил Харуто.

— Не уверен.

— Я тоже. Но это не отменяет.

Каэль слабо усмехнулся.

— Вы всегда такой утешающий?

— Нет. Обычно я молчу.

— Это было заметно.

Он открыл глаза и посмотрел на Сайру, на её нож, на потрёпанную куртку.

— А вы кто?

— Охотница на разломы.

— Ваше имя?

— Сайра Нокс.

— Вы идёте с ними?

— Да.

— Тогда мы с вами будем часто спорить.

— Вы мне уже нравитесь, — сказала Сайра. — Правда, не очень.

Каэль впервые за несколько дней рассмеялся. Коротко, хрипло, но искренне.

Вечером, когда все разошлись, Аля осталась в комнате с Нэри. Девочка сидела на подоконнике, свесив ноги, и смотрела на закат. Мирра, получившая разрешение остаться, свернулась у неё на коленях.

— Тебе не страшно? — спросила Аля.

— Нет.

— Совсем?

— Немного. — Нэри повернула голову. — Но это нормальный страх. Не тот, из-за которого прячутся.

— А какой?

— Тот, из-за которого идут.

Аля села рядом. На улице зажигались первые фонари. Где-то внизу кричала торговка, предлагавшая последние яблоки, и ей кто-то отвечал смехом.

— Нэри.

— Да?

— Когда придёт время, и я должна буду дать тебе имя… как мне узнать, какое?

Девочка задумалась. Лицо её сделалось очень серьёзным.

— Я не знаю. Но, кажется, ты поймёшь. Это будет что-то такое… — Она развела руками. — Не имя. Скорее обещание.

— Обещание чего?

— Что я могу быть тем, кем захочу.

Аля молча кивнула. В горле стоял комок, и она не знала, что ответить.

Нэри потянулась и вдруг обняла её, неловко, коротко, как обнимают те, кто не привык к этому. Тёмные растрёпанные волосы пахли яблоками и пылью.

— Спасибо, что не боишься меня, — прошептала она.

— Я не боюсь.

— Но Сайра боится.

— Сайра боится не тебя. Она боится того, что потеряла.

— Откуда ты знаешь?

— Просто чувствую.

Нэри улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то взрослое, мудрое, не по возрасту.

— Ты хорошая, — сказала она. — Я рада, что именно ты.

— Почему «именно»?

— Потому что есть и другие варианты. Но этот лучший.

Она спрыгнула с подоконника и убежала, подхватив Мирру. Аля осталась сидеть одна, глядя на сумерки. В кармане жетона не было: он лежал в ящике стола под замком в комнате Лиоры. Но она вдруг ясно ощутила, как где-то глубоко в груди, под звездой подвески, что-то тихо и тепло отзывается на его далёкий свет.

— Другие варианты, — повторила она вслух.

За окном темнело. Над северной стеной, в ясном небе, загорелась первая настоящая звезда. Маленькая, белая, на привычном месте. Аля смотрела на неё и думала, что скоро им предстоит уйти из этого города, из этой комнаты, от запаха яблок и булочек с маком.

И что, возможно, именно это и есть то, что нужно удерживать.

Глава 15. Охотница на разломы

Из города они вышли на рассвете, через малые Северные ворота, которые открывали только по особому приказу.

Каэль Варен проводил их сам. Он стоял у створок в тёмно-вишнёвом плаще, зашитом чужой рукой, и выглядел так, будто не спал со вчерашнего вечера. Впрочем, так он выглядел всегда. За его спиной двое стражников держали под уздцы двух вьючных мулов, нагруженных мешками, свёртками и жестяными котлами.

— Здесь запас на неделю, — сказал он, обращаясь к Харуто. — Сухари, сушёное мясо, чай, соль. Одеяла. Карта, которую мне передали из Ратуши, правда, неполная. Верёвки, крючья, фонари.

— Спасибо.

— Не за что. Это не подарок. Это вложение.

— Во что?

— В то, чтобы вы вернулись. — Каэль протянул руку и вложил в ладонь Харуто небольшую металлическую пластину. Круг, пересечённый четырьмя линиями. — Старый знак стражи. Его убрали двадцать лет назад, но на тракте его ещё помнят. В трудную минуту покажете любому патрулю, и вам не откажут.

— Вы уверены, что…

— Нет. — Каэль слабо усмехнулся. — Но привыкаю к этому чувству.

Он повернулся к Але.

— Постарайтесь вернуться целыми.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь». Вернитесь.

Она кивнула. Рядом с ней, на тропе, перетаптывалась с ноги на ногу Нэри в новых башмаках и тёплой куртке, подаренной кемто из стражников. Девочка серьёзно разглядывала капитана, будто решала сложный вопрос.

— Вы хороший, — сказала она наконец.

Каэль моргнул.

— Спасибо?

— Просто так. Чтобы вы знали.

Он стоял с таким растерянным лицом, что Юки не выдержала и фыркнула. Каэль бросил на неё тяжёлый взгляд, но в уголке губ дёрнулась морщинка.

— Идите, пока я не передумал.

У последнего поворота тропы их догнал старик в синем жилете. Он шёл быстро, хромая, и нёс в руках плетёную клетку, накрытую платком.

— Эй! Белая!

Аля обернулась.

— Бартоло?

— Держи. — Он сунул клетку ей в руки. Под платком тихо заворковал голубь: серый, с тёмным пятнышком над глазом. — Это Угольёк. Умнее всех в городе. Если что случится, привяжи записку и отпусти. Он вернётся.

— Но я не могу…

— Можешь. — Старик нахмурился. — Он мне не нужен. Я ему надоел. Пусть хоть кто-нибудь будет им доволен.

— Спасибо.

— Не за что. Только не корми его мёдом. Он от этого капризный.

Он развернулся и поковылял обратно, бормоча что-то неразборчивое. Аля прижала клетку к груди и вдруг, неожиданно для себя, улыбнулась.

— Мы берём с собой голубя, — сказала Юки. — Это, пожалуй, лучшее решение за последние три дня.

— У нас есть кошка, — заметил Юджио.

— Вот именно. Теперь у нас есть кошка, голубь, охотница, целитель, мечник, архивист и ребёнок без отражения. Как думаешь, нас примут за цирк?

— Скорее за дурную примету.

— Тоже вариант.

Сайра Нокс шла впереди. Она не оглядывалась и не прощалась. Просто закинула на плечо сумку и зашагала по тропе, постукивая посохом по камням. Но когда они миновали первый поворот и ворота скрылись за скалой, Аля заметила, как охотница на мгновение остановилась и обернулась, коротко, украдкой, как оборачиваются, когда не хотят признавать, что им хоть что-то жаль оставлять позади.

Первые два дня дорога шла вдоль реки, по узкой каменистой тропе, зажатой между скалами и бурлящей водой. Воздух был прохладным и чистым, пахло хвоей и мокрым камнем. Мулы шли покорно, фыркая на каждый шорох. Мирра, водружённая Юджио на самый большой тюк, сидела там с высокомерным видом императрицы, принимающей парад.

Сайра вела их быстро и без лишних разговоров. Она знала, где можно перейти реку по камням, где обойти оползень, где остановиться на ночлег, чтобы ветер не задувал костёр. Знала и многое другое: какие грибы съедобны, какие ягоды лучше не трогать, откуда доносится тот или иной звук. Однажды она остановилась посреди тропы, подняла руку и тихо сказала:

— Тихо.

Все замерли.

— Что?

— Слышите?

Аля прислушалась. Журчала вода, шуршали ветки, где-то далеко кричала птица. Больше ничего.

— Ничего нет.

— Именно. — Сайра повернулась. — Птицы замолчали. Слева, в ущелье. Там что-то есть.

— Зовущие?

— Не знаю. Но лучше обойти.

Они обошли. Через час, когда тропа вынырнула на открытый склон, Аля обернулась и увидела над ущельем тонкую струйку тумана, поднимавшуюся прямо вверх, как дым без огня. Он не рассеивался и не шёл по ветру. Просто стоял столбом и слегка вибрировал.

— Что это? — спросила она.

— Разлом, — ответила Сайра. — Малый. Не опасный, пока не трогаешь. Но обходить лучше широко.

— Вы часто такие видите?

— Каждую неделю. Их стало больше за последние годы. Раньше я находила три-четыре в год. Теперь по три за месяц.

— Почему?

— Потому что Завеса слабеет. Это не секрет. — Она пошла дальше, не оборачиваясь. — Просто никто не хочет об этом говорить.

— Но вы закрываете их?

— Когда могу.

— Как?

— Покажу при случае.

— А если случая не будет?

— Он будет.

Случай представился на третий день.

Они шли по старой почтовой дороге, мощёной крупными плитами, местами потрескавшимися и поросшими мхом. Лес по обе стороны становился всё гуще и темнее: сосны, ели, огромные, замшелые, с тяжёлыми ветвями, на которых висели клочья серого лишайника. Воздух был влажным, и туман стелился между стволами рваными полосами.

Дорога спускалась в низину, и там, у моста через ручей, стояла повозка.

Не просто повозка. Крытый фургон, запряжённый двумя лошадьми. Одна лошадь лежала на боку, не двигаясь. Вторая стояла, дрожа всем телом, с закатившимися глазами. Рядом с фургоном на коленях стоял человек в дорожном плаще и что-то кричал, размахивая руками.

— Эй! — Харуто бросился вперёд. — Что случилось?

Человек обернулся. Это был мужчина лет пятидесяти, с красным, мокрым от пота лицом и дико вытаращенными глазами.

— Помогите! Там! Там Торвин! Мой сын! Он упал!

— Куда?

— Вон туда!

Он указал на землю. Рядом с мостом, прямо на дороге, зияла чёрная трещина. Не тонкая линия, как на северной лестнице, а широкая, неровная пасть шириной в человеческий рост. Края её дрожали, как студень. Из глубины тянуло холодом и запахом сырой земли, и там, внутри, слабо мерцали бледные огоньки.

— Разлом, — сказала Сайра. Голос её стал жёстким, деловым. — Свежий. Не больше часа.

— Мой сын!

— Где именно?

— Он слез с козел, чтобы посмотреть, почему лошадь встала. Подошёл к краю. А потом исчез. Просто исчез!

— Вниз?

— Не знаю!

Сайра достала из сумки длинный металлический штырь с острым концом и стеклянным кристаллом на рукояти. Кристалл мерцал тусклым синим светом.

— Держитесь подальше, — сказала она. — Не подходите к краю. Что бы вы ни услышали.

— Что?

— Голоса. Они будут звать. Не отвечайте.

Она шагнула к трещине. Харуто пошёл рядом. Аля тоже сделала шаг, но Юки придержала её за рукав.

— Подожди.

— Но…

— Ты не умеешь с ними обращаться.

— Я могу помочь светом.

— Знаю. Но сначала смотри.

Сайра встала на расстоянии вытянутой руки от края. Из трещины донёсся тихий, мягкий голос: «Отец… отец, мне холодно… достань меня…»

Мужчина, стоявший позади, всхлипнул. Харуто быстро повернулся к нему.

— Это не он. Не отвечайте.

— Но голос…

— Это не он!

Сайра подняла штырь и воткнула его в землю у самого края. Раздался звон, как от удара по хрустальному бокалу. Кристалл на рукояти вспыхнул ярче, и вокруг штыря по земле побежали тонкие синие линии, образуя круг. Трещина дёрнулась, как живая.

— Харуто. Нужна опора.

— Что делать?

— Встань на левый край. Держи его.

— Как?

— Просто держи. Клинком. Не бей. Держи.

Он вынул меч и вонзил его в землю на другой стороне трещины. Серебристая линия вспыхнула на лезвии, и земля вокруг неё затвердела, как лёд. Сайра кивнула.

— Хорошо. Теперь стойте и не двигайтесь.

Она взяла из сумки второй штырь, потом третий, и воткнула их по кругу, на равном расстоянии друг от друга. Каждый звенел, каждый вспыхивал. Вокруг трещины возникла светящаяся решётка, хрупкая и призрачная, как паутина на рассвете.

— Всё, — выдохнула она. — Теперь нужен четвёртый.

— Какой четвёртый?

— Тот, кто даст свет.

Она повернулась к Але. Взгляд у неё был прямой, твёрдый и очень усталый.

— Ты можешь?

— Да.

— Ты платишь за это. Я видела, как ты пошатывалась в зале. Это правда?

— Да. Кровь из носа. Усталость.

— Тогда будешь платить. Но сильнее.

— Я знаю.

— Хочешь отказаться?

— Нет.

Сайра слегка кивнула.

— Встань здесь. Закрой глаза. Представь то, что хочешь сохранить. Не отпускай.

Аля подошла. Холод от трещины был ощутимым, как ледяной ветер, и из глубины действительно доносились голоса: сначала тихие, потом громче. Она слышала голос мальчика, звавшего отца. Слышала женщину, напевавшую колыбельную. Слышала собственное имя, произнесённое чьим-то далёким, знакомым голосом.

Она закрыла глаза.

Вспомнила утро. Окно, ветер, булочки с маком, Юки на подоконнике. Бартоло с его сухарями. Нэри, обнявшую её на закате. Харуто на стене, закатывающего рукав. Все эти глупые мелочи. Все эти люди.

Свет вспыхнул в груди.

Он потёк по рукам, по плечам, по земле, по синим линиям, которые начертила Сайра. Решётка засияла, как раскалённая проволока. Трещина дёрнулась, зашипела, как огонь под водой, и начала медленно, мучительно сжиматься. Голоса затихали, один за другим, пока не осталась только тишина.

Потом всё кончилось.

Аля открыла глаза. Земля у моста была ровной, только по ней тянулась тонкая серебристая линия, похожая на шрам. Штыри потускнели, кристаллы погасли. Из носа у неё текла кровь, и колени дрожали так, что она едва стояла.

— Дыши, — сказала Юки, подхватывая её. — Просто дыши.

— Знаю.

— Ты мне про это говорила. Теперь я тебе.

— Спасибо.

Сайра подошла, вытирая руки о куртку. Лицо у неё было задумчивым.

— Ты платишь не так, как должна, — сказала она.

— Что?

— Обычно за подобное расплачиваются другим. Теряют вещи, воспоминания, ощущения. У тебя просто кровь и усталость. Это странно.

— Это плохо?

— Не знаю. — Сайра внимательно смотрела на неё. — Мне кажется, что платит кто-то другой. Тот, кто ближе к краю.

— Кто?

— Не знаю. Но кто-то.

Аля хотела что-то ответить, но голова закружилась, и она села прямо на дорогу.

— Не двигайся. Элиан!

Целитель уже был рядом. Он опустился рядом с ней на колени, положил ладони ей на виски, и лицо его сделалось мягким и сосредоточенным.

— Ничего страшного, — сказал он. — Просто перерасход. Отдохни.

Он не стал использовать дар. Просто сидел рядом и держал её за плечи, пока дрожь не прошла. Аля заметила, что он слегка поморщился, и спросила:

— Всё хорошо?

— Да. Просто не чувствую запаха хвои. Весь день. — Он слабо улыбнулся. — Но это пройдёт.

Торвин нашёлся через четверть часа.

Он сидел на корточках в десяти шагах от дороги, в зарослях папоротника, бледный, дрожащий, с остекленевшими глазами. Одежда на нём была мокрой, словно он вынырнул из реки, хотя ручей остался далеко позади. Когда Элиан дотронулся до его плеча, он вздрогнул и посмотрел на целителя так, будто видел его впервые.

— Это ты? — прошептал он.

— Кто?

— Тот, кто звал.

— Я никого не звал.

— Он говорил голосом моей матери. Она умерла. Три года назад. Он сказал, что хочет показать мне, где она теперь.

— И ты пошёл?

— Почти. — Торвин сглотнул. — Но потом что-то остановило. Не знаю что. Что-то тёплое. Сзади.

— Это была она, — сказала Нэри.

Все обернулись. Девочка стояла в нескольких шагах, прижав к себе Мирру.

— Кто? — спросил Торвин хрипло.

— Твоя мама. Она тебя остановила.

— Откуда… ты…

— Не знаю. Просто знаю.

Старший, отец, который всё это время стоял рядом с лицом, мокрым от слёз, вдруг опустился на колени и обнял сына, и они сидели так, не говоря ни слова. Харуто молча отошёл в сторону. Сайра смотрела на Нэри очень долго, и в её глазах мелькало что-то сложное, незнакомое.

— Она всё-таки знает, — тихо сказала она Харуто. — Опять.

— Да.

— Это не обычный дар.

— Нет.

— Но она его использует, чтобы помогать.

— Да.

— Это тоже странно.

— Почему?

— Потому что Наблюдатель никогда не помогал. — Она потёрла шрам над бровью. — Он только смотрел.

Ночь они провели в заброшенной сторожке у дороги.

Крыша там текла, одна стена наполовину обвалилась, но очаг сохранился, и вскоре в нём весело трещал огонь. Элиан приготовил похлёбку из сухого мяса, крупы и каких-то трав, запах которых не чувствовал, но делал по памяти. Юджио нарезал хлеб. Нэри кормила Мирру кусочками мяса и о чём-то тихо с ней разговаривала. Голубь Угольёк, выпущенный из клетки, сидел на балке и подозрительно наблюдал за кошкой.

Сайра села поодаль, у обвалившейся стены, поджав колено и прислонив посох. На коленях у неё лежал нож, и она медленно, не глядя, точила его бруском.

— Не хотите к огню? — спросил Харуто.

— Здесь удобнее.

— Почему?

— Отсюда видно дверь.

— Здесь безопасно.

— Нигде не безопасно. — Она подняла голову. — Но спасибо.

Он сел рядом, на расстоянии нескольких шагов. Некоторое время они молчали. Огонь трещал, отбрасывая на стены подвижные тени. Остальные тихо переговаривались у очага, и их голоса сливались в мягкий, убаюкивающий гул.

— Я не верю в пророчества, — сказала вдруг Сайра.

— Знаю.

— Откуда?

— Вы сказали в архиве. И повторяли каждый день по дороге.

— Не повторяла.

— Повторяли. Другими словами.

Она хмыкнула.

— Хорошо. Тогда объясню почему.

— Не обязаны.

— Знаю. Но хочу.

Она отложила брусок. Нож остался лежать у неё на колене, и лезвие тускло поблёскивало в свете костра.

— Пять лет назад я состояла в Ордене Шва. Слышали?

— Нет.

— Немногие слышали. Нас было тринадцать. Мы жили в крепости на северной границе, в горах. Наше дело — следить за разломами, фиксировать, докладывать, закрывать, когда возможно. Мы были хорошими. Я была одной из лучших.

— И что случилось?

— У нас был глава. Старый, мудрый, уважаемый. Он нашёл пророчество. Не то, что вы знаете. Другое. Оно говорило, что скоро придут четыре избранных и закроют все разломы навсегда. Всё, что нужно, это ждать.

— И вы ждали?

— Нет. Я не хотела. Я говорила, что нельзя сидеть и ждать, пока кто-то придёт. Что разломы растут, а мы слабеем. Что пророчества — это красивое оправдание бездействия. — Голос её стал жёстче. — Он не послушал. Приказал всем оставаться в крепости.

— А потом?

— Потом пришёл Он.

Харуто не шелохнулся.

— Наблюдатель?

— Тогда я не знала, кто это. Просто человек. В сером плаще, с лицом, которое невозможно запомнить. Он пришёл ночью. Мы все были в зале. Он стоял у двери и смотрел. Никто не двинулся. Мы даже не могли пошевелиться.

— Он что-нибудь сказал?

— Одну вещь. Каждому по отдельности. — Она замолчала. Пальцы её сжались на рукояти ножа. — Он подошёл ко мне и спросил: «Хочешь, чтобы они вернулись?»

— Кто?

— Те, кого я потеряла. У меня был брат. И он погиб на разломе за два года до этого. Я не говорила об этом никому. Но он знал. — Голос её дрогнул. — Я сказала «нет».

— Почему?

— Потому что поняла, что это ловушка. Я всегда была недоверчивой. Спасло меня это.

— А остальные?

— Они сказали «да».

Тишина длилась очень долго.

— Он не угрожал, не принуждал. Просто спросил. И они… встали, один за другим, и пошли в разлом, который открылся прямо в зале. Один за другим. Двенадцать человек. Просто шагнули. Некоторые смеялись. Некоторые плакали. Один улыбнулся мне на прощание.

— А вы?

— Я осталась. Стояла, не могла пошевелиться, а потом всё кончилось. Разлом закрылся. В зале была только я. Он смотрел на меня несколько секунд, потом сказал: «Интересно» — и ушёл.

— Вы пытались его найти?

— Пять лет. — Она провела ладонью по лицу. — Сначала думала, что он убил их. Потом решила, что они ушли добровольно. Теперь не знаю. Но продолжаю искать. Потому что должна понять, что произошло.

— Это ваш шрам?

— Нет. — Она коснулась брови. — Это я сама. Билась головой о стену, когда поняла, что осталась. Остальное осталось внутри.

Харуто не нашёл слов. Он сидел, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, но незнакомое: не жалость, а узнавание.

— Я понимаю, — сказал он наконец.

— Нет, не понимаете.

— Понимаю. Не детали. Но суть.

Сайра повернулась к нему. Взгляд её был острым, испытующим.

— Тарн?

— Откуда вы…

— Каэль рассказал мне перед выходом, что вы сказали ему в обсерватории. Что видели, как закрывается город. Это не метафора.

— Нет.

— И вы тоже опоздали?

— Да.

— Значит, мы с вами из одной категории. — Она слабо усмехнулась. — Люди, которые опоздали.

— Или те, кто пережил.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Вы всегда так упорно спорите?

— Только когда я прав.

Сайра рассмеялась. Хрипло, коротко, но по-настоящему. Харуто почувствовал, как напряжение, висевшее между ними с самой первой встречи, дрогнуло и начало медленно рассасываться.

— Я не верю в пророчества, — повторила она. — Но, кажется, верю в вас.

— Это не одно и то же.

— Я знаю. Это комплимент.

— Принимаю.

Они замолчали. Огонь тихо трещал, и от его света лица казались мягче, теплее. У очага Юки что-то объясняла Нэри, жестикулируя половником. Юджио пытался вернуть голубя на балку, откуда тот упорно слетал на плечо кошки. Аля, укутанная в одеяло, дремала у стены. Элиан сидел рядом с ней, но смотрел не на огонь, а на собственные руки, медленно сжимая и разжимая пальцы.

— Всё в порядке? — спросил Харуто.

— Да. — Целитель поднял голову. — Просто думаю.

— О чём?

— О том, что чем дальше мы идём, тем больше я боюсь забыть.

— Что?

— Всё. Запахи, вкусы, цвета. Каждый раз, когда использую дар, теряю что-то. Пока мелочи. Но не знаю, что будет дальше. — Он улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — А я так люблю хлеб.

— Элиан.

— Да?

— Если что-то случится, я хочу, чтобы ты сказал.

— Скажу.

— Не «скажу». Скажи.

— Хорошо.

— Слово.

Харуто кивнул. Элиан отвернулся, и на лице его на секунду мелькнуло что-то, что Харуто не смог прочитать.

Утром следующего дня они вышли к Холодному Шраму.

Дорога закончилась внезапно: просто оборвалась на краю каньона, как нить, которую перерезали ножом. Вниз уходили отвесные стены тёмного камня, покрытые тонким слоем сверкающего инея. Ширина каньона составляла не менее двухсот шагов, но дна не было видно: оно тонуло в синем тумане, мерцавшем изнутри слабым светом.

Воздух здесь был совершенно неподвижным и таким холодным, что дыхание вырывалось облачками. Не было ни ветра, ни птиц, ни насекомых. Только тишина, густая, плотная, давящая.

— Вот он, — сказала Сайра. Голос её звучал глухо. — Холодный Шрам.

— Здесь? — спросила Юки.

— Да. Именно здесь я нашла следы. Пять лет назад, после той ночи.

— И что ты нашла?

— Ничего. Только холод.

Аля подошла к самому краю. Подвеска на груди была холодной, как лёд. Жетон, который нёс Юджио, начал светиться, и луч его, тонкий и золотистый, указывал вниз, в туман.

— Он там, — сказал Юджио.

— Кто?

— Тот, к кому ведёт ключ.

Харуто положил руку на рукоять меча.

— Мы спустимся?

— Да, — сказала Сайра. — Но не сегодня. Сначала нужно подготовиться. Внизу всё работает не так, как наверху.

— Как?

— Увидите.

Она отвернулась и пошла к лагерю. Остальные последовали за ней. Только Нэри осталась стоять на краю, глядя вниз. Лицо её было таким серьёзным, таким совсем не детским, что Аля подошла и тихо спросила:

— Что ты слышишь?

Девочка не обернулась.

— Тишину.

— Это страшно?

— Нет. — Нэри наконец посмотрела на неё. Серые глаза были огромными и странно ясными. — Это как будто кто-то ждёт. Очень давно. И ему очень хочется, чтобы мы пришли.

Глава 16. Тот, кто наблюдает

Спускались они на следующий день, когда рассвет окрасил верхний край каньона в бледно-розовый цвет.

Сайра подготовила всё заранее. Крепкие верёвки были закреплены на выступах скалы тройными узлами. Кошки и крючья лежали в ряд на расстеленном одеяле, и каждый был проверен её пальцами. Фонари, зажжённые ещё в сумерках, горели ровным белым светом, который не колебался от дыхания. Мулов оставили в лагере с Элианом и Угольком. Целитель вызвался остаться, ссылаясь на то, что кто-то должен присматривать за животными, но Аля заметила, как он избегает смотреть на каньон.

— Нэри идёт? — спросила она.

— Нэри идёт, — отозвалась девочка, затягивая ремешок на куртке. — Я не хочу оставаться.

— Это опасно.

— Знаю. Но я должна.

— Почему?

— Потому что там меня ждут.

Аля хотела возразить, но Сайра положила руку ей на плечо.

— Пусть. Чем дальше мы от неё, тем больше рискуем. Лучше держать рядом.

— Вы не говорили, что она опасна.

— Я не говорила, что она не опасна. — Охотница затянула последний узел. — Я сказала, что буду смотреть.

— Смотрите.

— Смотрю.

Они начали спускаться. Первой пошла Сайра, потом Харуто, потом Юки, потом Нэри на страховочной верёвке, потом Аля. Последним, с кошкой за пазухой и книжкой в кармане, спускался Юджио.

Каньон оказался глубже, чем казался с края.

Сначала стены были обычными: тёмный камень, влажный, покрытый тонким слоем инея, скользкий под перчатками. Потом иней стал гуще, плотнее, превратился в корку голубоватого льда, которая светилась изнутри. Воздух менялся: холодел, стихал, становился почти осязаемым. Аля чувствовала, как он давит на уши, как проникает в лёгкие, как оседает на губах мельчайшими кристаллами.

— Не говорите вслух, — прошептала Сайра снизу.

— Почему?

— Слова здесь замерзают.

— В каком смысле?

— В прямом. Увидите.

Аля хотела спросить ещё, но не успела: нога скользнула, и она на мгновение повисла на верёвке, цепляясь за ледяную стену.

Сердце колотилось. Она посмотрела вниз и вдруг заметила то, чего раньше не видела.

Рядом с ней, прямо на стене, висела вторая Аля.

Не отражение. Не тень. Просто ещё одна фигура: бледная, прозрачная, чуть светящаяся голубым. Она висела на соседней верёвке, и в её движениях было что-то неуловимо иное: она уже поставила ногу на выступ слева, тогда как настоящая Аля ставила её справа.

— Что?.. — выдохнула Аля, и слово выпорхнуло изо рта облачком, которое тут же застыло, превратившись в крошечный ледяной шарик и со звоном упало вниз.

— Тише! — отозвалась Юки. Голос её был напряжённым. — Я тоже вижу. Это… это не одна.

Аля посмотрела вокруг. Вдоль всей стены, вниз и вверх, на верёвках висели десятки прозрачных фигур. Рядом с Харуто двигались двое: один тянулся к тому выступу, на который он только что поставил ногу, а другой уже спрыгивал вбок, в пустоту. Рядом с Юки шёл ещё один силуэт, чуть старше, в тёмном платье. Нэри, спускающаяся осторожно и ровно, сопровождалась пустотой: вокруг неё не было ни единого двойника.

— Они просто показывают, — тихо сказал Юджио сверху. — Каждый шаг, который мы могли сделать иначе.

— Откуда ты знаешь?

— Читал. В Элизиуме это называли «обителью ветвей». Место, где варианты становятся видимыми. Правда, считалось, что такого места не существует.

— Оно существует, — сказала Сайра. — Я здесь была. Не опускайте взгляд на двойников. Они затягивают.

— Как?

— Если следовать за ними, вас унесёт. Каждый — это путь. Иногда очень привлекательный.

Аля стиснула зубы и сосредоточилась на собственных руках, на выступах, на холодной верёвке. Но краем глаза всё равно видела, как рядом с ней тянется к чему-то прозрачная, светящаяся фигура: та, что шагнула влево. Та, что отпустила верёвку. Та, что просто закрыла глаза.

Она не смотрела.

Дно каньона оказалось неожиданно мягким: слой голубоватого пушистого снега, в который погружались сапоги по щиколотку. Здесь не было ветра, но воздух слегка вибрировал, как перед грозой. Вокруг поднимались ледяные стены, образуя гигантский круг, а в центре, на расстоянии пары сотен шагов, виднелось что-то вроде амфитеатра: ступенчатые террасы из голубого льда, уходящие вниз к ровной площадке.

И на площадке кто-то сидел.

— Стойте, — сказала Сайра. Голос её звучал глухо, как в подушку. — Не подходите.

— Кто это? — прошептал Харуто.

— Он.

Они остановились.

Фигура сидела на простом деревянном табурете в центре площадки. Серый плащ, серые брюки, серые башмаки. Руки лежали на коленях, ладонями вверх. Голова была слегка наклонена, как у человека, слушающего далёкую музыку.

Аля попыталась разглядеть лицо. И не смогла.

Нет, лицо было. Она видела глаза, нос, рот, скулы. Но каждый раз, когда отводила взгляд и возвращалась, черты были иными. Или не иными: просто она не могла вспомнить, какими они были секунду назад. Это было похоже на попытку удержать в руках воду.

— Здравствуйте, — сказал человек.

Голос был тихим, мягким, почти безличным. Он не принадлежал ни мужчине, ни женщине, ни молодому, ни старому. Он просто был. И он звучал так, будто говорил не в воздух, а прямо в голове.

— Не отвечайте, — шепнула Сайра.

— Можете отвечать, — сказал человек. — Здесь это безопасно.

— Это ловушка?

— Нет. Здесь нет ловушек. Только наблюдение.

Он поднял голову и посмотрел на них. Глаза были серыми, спокойными, бесконечно внимательными. В них, как в тёмной воде, отражались все: и Аля, и Юки, и Харуто, и каждый из прозрачных двойников, стоявших за их спинами. Всё одновременно.

— Вы пришли, — сказал он. — Это хорошо. Я надеялся, что вы выберете именно этот вариант.

— Что вы имеете в виду? — резко спросила Сайра.

— Что из семи тысяч возможных ветвей эта одна из самых любопытных. — Он слегка улыбнулся. — Здравствуй, Сайра.

— Не называй меня по имени.

— Почему? Оно красивое.

— Ты знаешь почему.

— Знаю. — Человек наклонил голову. — Но хочу, чтобы ты знала, что я помню. Двенадцать человек. Каждого по имени. Ты хочешь, чтобы я назвал?

— Нет!

— Хорошо. Не буду. — Он перевёл взгляд на Харуто. — Харуто. Мечник. Тот, кто опоздал на трое суток. Я рад, что ты здесь. Мне давно хотелось с тобой поговорить.

Харуто не ответил. Рука его легла на меч, но он не вынул клинка.

— Юки. Отражение. Мне особенно приятно. Ты умеешь видеть то, что я вижу, и это редкость. — Взгляд скользнул дальше. — Юджио. Память. Ты очень много потерял за последние дни. Но ты сделал это красиво. Это важно.

— Спасибо, — осторожно сказал Юджио. — Я оценю как комплимент.

— Это не комплимент. Это констатация.

— Вы всегда так разговариваете?

— Да.

— Скучно.

— Возможно. — Человек слегка улыбнулся. — Но я давно привык.

Наконец взгляд его остановился на Але. Он не изменился, не потеплел и не похолодел. Просто задержался.

— Надежда, — тихо сказал он. — Я рад, что ты пришла.

— Кто вы?

— Тот, кого вы называете Наблюдателем.

В воздухе повисла тишина. Аля слышала, как её сердце стучит в ушах, как скрипит снег под чужим сапогом, как с тихим звоном падают на землю замёрзшие слова.

— Вы тот, кто подтолкнул Илара, — сказала она.

— Я не толкал. Я спросил.

— Что?

— «Ты можешь это исправить?» Всё. Остальное он сделал сам.

— Это то же самое.

— Нет. — Он покачал головой. — Это совершенно не то же. Я не принуждал. Не обманывал. Не давил. Просто задал вопрос. Он мог сказать «нет».

— Он только что потерял дочь!

— Да. И это было очень больно. Я знаю. Я видел.

— Вы видели и не помогли.

— Я не вмешиваюсь. — Голос его не изменился, но в нём проскользнула странная тяжесть. — Никогда. Это моё правило.

— Почему?

— Потому что я однажды вмешался.

Он замолчал. Аля почувствовала, как вокруг стало ещё тише, словно сама тишина затаила дыхание.

— Давно, — продолжил он. — Очень давно. Я хотел сделать мир лучше. Не потому что был злым. Просто мне казалось, что можно. И я сделал. Вмешался. Исправил то, что считал неправильным. А потом наблюдал, что вышло.

— И что вышло? — спросила Юки.

— То, что вы называете Куроганэ.

Юки быстро взглянула на Харуто. Тот не отводил глаз от человека на табурете.

— Куроганэ… — начал Юджио.

— Да. — Наблюдатель кивнул. — Мир, который я сделал идеальным. Он был красивым. Невероятно красивым. Каждая улица, каждый дом, каждая птица на ветке: всё на своём месте. Никто не страдал. Никто не умирал. Никто не менялся.

— Это был мир Илара, — прошептал Юджио.

— Нет. Это был мой. Илар повторил. — Он слегка наклонил голову. — Я наблюдал, как он делает то же самое, и думал: может быть, у него получится лучше. Но не получилось.

— Что случилось с Куроганэ? — спросил Харуто.

— Он закончился.

— Как?

— Тихо. Медленно. Без шума. Просто однажды перестал дышать.

Наблюдатель поднял руки и посмотрел на свои ладони.

— Я не убиваю. Не разрушаю. Я просто смотрю. Это единственное, что не причиняет вреда.

— Вы лжёте, — резко сказала Сайра. — Двенадцать человек вошли в разлом по вашему слову.

— По собственному желанию.

— Вы спросили.

— Да. Но они могли отказаться. Ты отказалась.

— Я оказалась сильнее.

— Нет. Ты оказалась подозрительнее. Это не одно и то же. — Он повернул голову. — Они выбрали то, чего хотели больше всего. Я не отнимал у них жизнь. Я показал дверь.

— Куда?

— К тем, кого они потеряли.

— Они умерли.

— Нет. — Наблюдатель покачал головой. — Они ушли. Туда, где им лучше. Это разные вещи.

— Где?

— В мир, который они выбрали.

Сайра сделала шаг вперёд. Лицо её исказилось, нож оказался в руке прежде, чем кто-то заметил движение.

— Я убью тебя.

— Можешь попробовать.

— Сайра! — крикнул Харуто.

— Нет!

Она рванулась. Прозрачные двойники, до этого неподвижно стоявшие за спинами, пришли в движение. Рядом с Сайрой возникли фигуры: десятки, сотни. Одни бросались вперёд, другие отступали, третьи падали на колени. Воздух наполнился шорохом шагов, которые не оставляли следов.

— Остановись! — закричал Харуто. — Это то, чего он хочет!

Но было поздно.

Двойник Харуто, тот, который шагнул влево во время спуска, вдруг повернулся к настоящему и протянул руку. На лице его была мягкая, грустная улыбка. За его спиной, в мерцающем синем тумане, возникли очертания деревни на склоне горы: низкие крыши, дымок над трубами, открытые ворота.

— Тарн, — прошептал Харуто.

— Нет, — выдохнула Аля. — Харуто, не смотри!

Но он уже сделал шаг. Потом ещё один. Лицо его было странно мирным, глаза затуманены. Рука потянулась к призрачной фигуре.

Юки схватила его за плащ и дёрнула назад, но ей показалось, что она тянет за воздух. Рядом с ней её собственный двойник, старше, в тёмном платье с короткими волосами, протянул руку и шагнул прочь, в мерцающий туман. Опоздавшая? Нет, другая. Ещё одна Юки, сделавшая другой выбор.

— Не слушайте! — крикнул Юджио. — Они не настоящие!

— Они все настоящие, — спокойно сказал Наблюдатель. — Просто не здесь.

Нэри закричала.

Это был не крик боли и не страха, а что-то странное: высокий, чистый звук, как удар по хрустальной чаше. Все замерли. Двойники дрогнули и замерли тоже.

Девочка стояла посреди площадки, сжав кулаки, и смотрела на Наблюдателя.

— Перестань, — сказала она.

— Что?

— Перестань. Ты их мучаешь.

— Я не…

— Мучаешь. — Голос её дрожал, но слова были чёткими. — Ты опять смотришь, и они уходят. Почему ты не можешь просто быть с ними?

Наблюдатель замолчал. Лицо его впервые изменилось: не резко, едва заметно, как рябь на воде. В глазах мелькнуло что-то, чего Аля не могла назвать.

— Здравствуй, дитя, — тихо сказал он.

— Ты меня знаешь.

— Да.

— Откуда?

— Не могу сказать.

— Почему?

— Потому что ты ещё не готова.

— К чему?

— К этому знанию.

— Я хочу знать.

— Знаю. — Он помолчал. — Но не сейчас. Не здесь. Не так.

— Ты грустный, — сказала Нэри.

Наблюдатель медленно поднял на неё глаза.

— Я не умею быть грустным.

— Умеешь. Я слышу.

— Нет.

— Да.

Они смотрели друг на друга. Время текло странно: не быстро и не медленно, а так, как течёт в тот момент, когда человек понимает что-то важное, но ещё не успел облечь это в слова. Двойники вокруг застыли, как фигуры на неоконченной картине.

— Ты не должна быть здесь, — сказал наконец Наблюдатель. Голос его был глухим. — Тебе нужно уйти.

— Куда?

— Куда угодно. Подальше от меня.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что с тобой делать.

— А я знаю.

— Что?

— Мне нужно вернуть себе имя. — Нэри шагнула вперёд. — И ты мне поможешь.

— Я?

— Да.

— Почему я?

— Потому что без тебя я не смогу.

В этот момент сверху, с края каньона, прозвучал оглушительный треск.

Все подняли головы. Высоко, там, где утреннее небо казалось маленьким голубым пятном, вспыхнуло что-то фиолетовое. Огонь. Яркий, густой, живой, с чёрными прожилками, как расплавленное стекло с примесью угля. Он спускался по стене, не касаясь льда, и лёд под ним не таял, а темнел и трескался.

— Кто это? — спросил Харуто.

— Не знаю, — сказала Сайра.

Огонь резко ударил в землю в десяти шагах от них, и по голубому снегу пробежала волна жара. Из пламени выпрыгнул человек.

Молодой, высокий, в чёрной одежде с фиолетовыми вставками. Тёмные растрёпанные волосы, карие глаза, лицо жёсткое, но живое. Вокруг его рук плясали языки фиолетового пламени, и каждый жест оставлял в воздухе дрожащий след.

Он не смотрел на них. Он смотрел на Наблюдателя.

— Ты, — сказал он. Голос был низким, хриплым, полным такой ненависти, что Аля вздрогнула. — Я искал тебя девять лет.

Наблюдатель слегка наклонил голову.

— Рэй Кагэцу, — сказал он. — Я знал, что ты придёшь.

— Заткнись.

— Ты опоздал на семь минут.

— Я сказал, заткнись!

Огонь рванулся вперёд. Фиолетовая волна накрыла площадку, прошла сквозь прозрачных двойников, и те растворились, как дым. Аля почувствовала жар на лице, но не обжигающий, а странно очищающий, как от костра в холодную ночь.

— Огонь не отбрасывает вариантов, — прошептал Юджио. — Он выжигает неопределённость.

— Что?

— Рэй. Он… он антитеза.

Волна ударила в Наблюдателя. Тот не шелохнулся. Фиолетовое пламя прошло сквозь него, как сквозь пустоту, и погасло.

— Бесполезно, — мягко сказал он. — Я не здесь.

— Тогда где?

— Везде.

Рэй сжал кулаки. Огонь вокруг его рук вспыхнул ярче.

— Верни их.

— Кого?

— Всех. Мой мир. Мою сестру. Всех, кого ты…

— Я не забирал.

— Лжёшь!

— Нет. — Наблюдатель поднялся с табурета. Движение его было плавным и странно тяжёлым, как у человека, который слишком долго сидел неподвижно. — Я никогда не лгу. Это единственное, чего я не умею. Но и не вмешиваюсь. Поэтому ничего не верну.

— Тогда я тебя убью.

— Ты не сможешь.

— Попробую.

Они стояли друг против друга: молодой человек в огне и существо в сером плаще. Между ними не было ни ветра, ни звука, только напряжение, которое, казалось, можно было потрогать руками.

Потом Наблюдатель обернулся к остальным.

— Благодарю за визит, — сказал он. — Это было познавательно. Я многое увидел. И многое понял.

— Подождите! — крикнула Аля. — Что вам нужно от нас?

— Ничего.

— Тогда зачем всё это?

— Чтобы посмотреть.

— На что?

— На то, что будет дальше.

Он слегка улыбнулся: той же безличной, мягкой улыбкой, и Аля вдруг поняла, что в этой улыбке нет ни злобы, ни насмешки, ни торжества. Только усталое, бесконечное, почти человеческое любопытство.

— Берегите жетон, — сказал он Юджио. — И, пожалуйста, не теряйте то, что у вас есть. Пока.

Он сделал шаг назад. Потом ещё один. Воздух вокруг него замерцал и начал расплываться, как отражение в потревоженной воде.

— Увидимся в Куроганэ, — сказал он напоследок. — Если, конечно, дойдёте.

Фигура растаяла.

На площадке остались только они: семь человек, одна кошка и огромная, глухая, звенящая тишина. Фиолетовое пламя вокруг рук Рэя медленно угасало. Он стоял неподвижно, глядя на пустой табурет, и плечи его вздрагивали.

— Опять ушёл, — прошептал он. — Опять.

Харуто шагнул к нему.

— Рэй Кагэцу?

Тот обернулся. Лицо его было бледным, глаза покрасневшими, но взгляд острым, как лезвие.

— Вы кто?

— Те, кого он ждал.

— Тогда вы идиоты. — Рэй сплюнул на снег. — Вы вообще понимаете, что он вас увидел? Что теперь он знает всё?

— Мы пришли за ответами.

— Ответы? — Он коротко, зло рассмеялся. — Он не даёт ответов. Он только задаёт вопросы. И каждый ваш ответ записывает.

— Тогда зачем вы здесь? — спросила Юки.

— Затем что иначе пришлось бы сидеть дома и ждать конца. — Рэй провёл рукой по лицу. — Идёмте. Здесь нельзя оставаться. Он не ушёл. Просто перестал показываться.

— Куда?

— Наверх. Туда, где можно дышать. И где я могу объяснить, почему вы сделали самую большую ошибку в своей жизни.

Он повернулся и пошёл к стене. Фиолетовые отблески ещё мерцали у него на пальцах, и от каждого шага на снегу оставались тёмные, дымящиеся следы.

Аля стояла неподвижно. Нэри подошла к ней и молча взяла за руку.

— Он не злой, — тихо сказала девочка.

— Рэй?

— Нет. Тот. Который наблюдает.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он сказал «пока».

— И что?

— Это значит, что он тоже надеется.

Аля хотела ответить, но слова не нашлись. Она смотрела на пустой табурет посреди ледяной площадки, на отпечатки сапог на снегу, на тающие остатки фиолетового пламени, и думала о том, что впервые за всё это время ей по-настоящему страшно. Не потому что что-то может случиться. А потому что они услышали то, что должны были услышать, и теперь уже ничего не будет как прежде.

Харуто подошёл к ней, остановился рядом.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Я тоже.

— Это хорошо?

— Не знаю. — Он помолчал. — Но мы здесь.

Она кивнула. Потом, не задумываясь, сжала его ладонь, как сжимают руку человека, с которым выжили. Харуто не отстранился.

Над каньоном, высоко-высоко, начал падать снег. Мягкий, тихий, настоящий. Он ложился на ледяные стены и на плечи уходящих, на пустой табурет, на тёмные следы, оставленные огнём. И в этой тишине, под этим снегом, никто не заметил, как на дне каньона, в нескольких шагах от табурета, что-то слабо блеснуло.

Серебристая монета. Маленькая, потёртая, с вычеканенным четырёхветвистым деревом.

И ещё одной, пятой, веткой, которой не было ни на одном жетоне.

Глава 17. Рэй Кагэцу

Наверх они поднялись по огню.

Рэй Кагэцу не стал объяснять. Он просто подошёл к ледяной стене, поднял правую руку, и из его ладони потекло фиолетовое пламя: густое, медленное, с чёрными прожилками, как расплавленное вулканическое стекло. Оно легло на лёд узкой дорожкой и застыло, превратившись в ступени: тёмные, блестящие, гладкие как обсидиан, уходящие вверх по стене ровной лестницей. На каждой ступени дрожали едва заметные язычки пламени, но жара от них не было. Только лёгкая, сухая прохлада, как от камня, долго лежавшего в тени.

— Не останавливайтесь, — сказал он. — Они держатся минуты три.

— Что будет потом? — спросила Юки.

— Испарятся.

— Вместе с нами?

— Если будете стоять на них.

Она посмотрела на ступени, потом на него, и, судя по её лицу, прикинула шансы на то, что он шутит.

— Это шутка?

— Нет.

— Прекрасно.

Они поднимались быстро, без разговоров. Ступени под сапогами слегка вибрировали, как струны, и от каждого шага расходилась тонкая тёмная дымка. Позади, внизу, ступени исчезали одна за другой с тихим шипением, оставляя на льду чёрные пятна, которые тоже быстро таяли. Аля шла сразу за Нэри и всё время держала девочку за плечо. Харуто замыкал, оглядываясь на каждом пролёте.

Когда последняя ступень растворилась в воздухе, все уже стояли на краю каньона, тяжело дыша. Рэй не оглядывался. Он стоял к ним спиной, глядя в серое небо, и плечи его были так напряжены, что ткань чёрной куртки натянулась, как на барабане.

— Дальше идти нельзя, — сказал он. — Я знаю место. Тут недалеко.

— Подождите, — Харуто шагнул вперёд. — Нам нужно забрать вещи. Лагерь, мулы, целитель…

— Я видел. Они в порядке.

— Откуда вы знаете?

— Потому что пришёл оттуда.

Он обернулся. Лицо у него было жёстким, вытянутым, с резкими скулами и тёмными кругами под глазами, но глаза, карие, глубокие, внимательные, смотрели не враждебно, а скорее измученно. Он выглядел старше своих лет и моложе одновременно: так выглядят люди, прошедшие слишком много за слишком короткий срок.

— Я наблюдал за вами три дня, — сказал он. — Шёл следом, не показывался. Ждал, когда доберётесь до Шрама.

— Почему не вмешались раньше?

— Потому что не знал, кто вы.

— А теперь знаете?

— Нет. — Он слабо усмехнулся. — Но я видел, как вы ведёте себя с ребёнком. Это достаточно.

Нэри, стоявшая рядом с Алей, подняла голову.

— Вы страшный, — сказала она с интересом.

— Знаю.

— Но не злой.

— Это пока не доказано.

— Мне кажется, доказано.

Рэй посмотрел на неё долго. Что-то мелькнуло в его лице: неуловимое, как тень облака, пробежавшая по полю. Потом он отвернулся и пошёл вдоль края каньона.

— Идёмте.

Его лагерь оказался в получасе ходьбы: небольшая пещера в скале, забитая валунами с одной стороны, чтобы закрыть вход от ветра. Внутри было сухо и тепло. На камнях лежали грубые одеяла, в центре дымился маленький костёр, а над ним на тонкой подставке висел закопчённый чайник.

Но костёр был не обычным. Огонь в нём горел фиолетовым.

— Это шутка? — снова спросила Юки.

— Нет.

— У вас всегда такой огонь?

— Только для готовки.

— Вы готовите на этом?

— Лучше, чем на обычном. — Рэй присел и налил в чашку воды из чайника. — В нём нет неопределённости. Чай всегда получается одинаковым. Не передержанным, не недокипевшим. Просто правильным.

— Это немного грустно, — заметил Юджио.

— Почему?

— Потому что в хорошем чае должны быть случайности.

— Я не люблю случайности.

— Заметно.

Рэй протянул ему чашку. Юджио понюхал, осторожно отхлебнул и удивлённо поднял брови.

— Ровно как положено.

— Говорил же.

— Но скучно.

— Зато предсказуемо. — Рэй налил остальным. — Берите. Я не отравлю. Это единственное, что я умею делать нормально.

Они расселись на одеялах. Сайра предпочла устроиться у входа, спиной к стене, с ножом на колене. Харуто сел рядом с Алей. Мирра, достав из-за пазухи Юджио, прошлась по пещере, обнюхала костёр и демонстративно отвернулась.

Минуту никто не говорил. Рэй пил чай, глядя в огонь. Тени от пламени метались по стенам, делая его лицо то старше, то моложе.

— Ладно, — сказал он наконец. — Спрашивайте.

— Кто вы? — спросил Харуто.

— Рэй Кагэцу. Мне двадцать четыре. Родом из Куроганэ.

— Того самого?

— Да.

— Но вам нет и тридцати. Он говорил, что мир «закончился» давно.

— Он не говорил, когда. — Рэй поставил чашку на камень. — Девять лет назад. Мне было пятнадцать.

Он помолчал, подбирая слова. Аля заметила, что руки его, лежавшие на коленях, покрыты тонкой сетью белых шрамов: не порезов, а ожогов, старых, затянувшихся, но всё ещё заметных.

— Куроганэ был красивым, — сказал он. — Правда. Не как Элизиум. Не как Астерион. Совсем иначе. Не тёплым, а… правильным. Каждая улица прямая. Каждый дом на своём месте. Люди вежливые, спокойные, улыбчивые. Никаких ссор. Никаких слёз. Никаких неожиданностей.

— Как Элизиум при Законе, — тихо сказала Аля.

— Нет. — Рэй покачал головой. — Там люди повторяли один день. У нас дни были разные. Просто всё в них шло так, как должно. Ты рождался, учился, работал, старел, умирал. Всё по порядку. Мы думали, что так везде.

— И ты не замечал?

— Не замечал, пока не стало слишком тихо.

— Что это значит?

— Что однажды утром люди перестали спорить. Даже по мелочам. Перестали смеяться. Перестали плакать. Просто стояли на улицах, как фигуры на доске. Я шёл в школу и видел, как соседка поливает цветы. Вода лилась мимо горшка. Она не замечала.

— Что случилось?

— Стекло.

Он поднял глаза.

— Город начал покрываться чёрным стеклом. Медленно, снизу вверх. Сначала мостовая. Потом стены. Потом люди. Они не кричали. Не сопротивлялись. Просто застывали, один за другим, как насекомые в янтаре.

В пещере стало очень тихо. Юки медленно поставила чашку на землю.

— И моя сестра тоже, — сказал Рэй так ровно, что слова прозвучали почти бесчувственно. — Асами. Ей было двенадцать. Она держала меня за руку, когда стекло дошло до её колен. Сказала: «Беги». А я не побежал.

— Но вы здесь, — сказал Юджио.

— Потому что она толкнула меня. В щель, которая открылась в стене. Самое первое, что я помню: холод. Потом свет. Потом я лежал на земле в чужом лесу, и надо мной стоял кто-то в сером плаще.

— Наблюдатель?

— Да. — Рэй сжал кулаки. — Он стоял и смотрел, как я встаю. Ничего не сказал. Просто смотрел. Когда я бросился на него, он исчез.

— Почему вы называете его причиной?

— Потому что он сам сказал. Спустя три года. Я нашёл его в одном из городов, на другом конце мира. Он сидел в таверне и пил воду. Я спросил: «Это ты?» И он ответил: «Я создал Куроганэ».

— И что вы сделали?

— Попытался убить. Не вышло. — Рэй провёл рукой по лицу. — С тех пор ищу. Каждый раз он ускользает, но я иду дальше. Потому что больше ничего не умею.

Аля сжала руки на коленях.

— Ваша сестра жива?

— Не знаю. — Голос его дрогнул, впервые за весь разговор. — Люди в стекле не мертвы. Я чувствую это. Каждый раз, когда использую огонь, чувствую отклик. Тонкий, слабый, но есть. Она ждёт.

— Значит, можно вернуть, — сказал Харуто.

— Может быть.

— Как?

— Не знаю. Но Наблюдатель знает. Поэтому я иду за ним.

Рэй вдруг поднял голову и посмотрел на Алю.

— А вы то, что он ищет.

— Я?

— Надежда. — Он слегка наклонил голову. — Я видел, как он смотрел на вас. С тем самым любопытством, которое бывает у учёного перед редким насекомым.

— Спасибо, — сухо сказала Аля. — Очень приятно.

— Это не комплимент.

— Я заметила.

Рэй неожиданно усмехнулся. Усмешка вышла кривой, но настоящей.

— Хорошо. Вы мне нравитесь. Не знаю почему.

— Это взаимно?

— Пока не определились.

Позже, когда стемнело и костёр стал единственным источником света, Юки подсела к Рэю. Остальные разбрелись по углам пещеры: Сайра дремала у входа, Харуто тихо обсуждал что-то с Юджио, Нэри спала, свернувшись клубком рядом с Миррой. Аля, чтобы не мешать, вышла проверить, как там Элиан: он прибыл час назад, привёл мулов и сейчас возился с травами в соседнем углу, ворча на отсутствие запахов.

Рэй сидел у огня, не двигаясь, глядя на фиолетовые языки.

— Не надо, — сказал он, не оборачиваясь.

— Что?

— Не доставай осколок.

Юки замерла. Рука её уже лежала в кармане, где мерцал стеклянный осколок.

— Откуда вы знаете?

— Он светится.

— Это просто…

— Я знаю, что это. Вижу. Не надо.

— Почему?

— Потому что не хочу, чтобы вы видели.

— Что?

— Мои ветви.

Юки медленно вынула осколок. Он лежал на её ладони, тускло мерцая, и в свете пламени бросал на стену крошечные дрожащие отблески.

— Это ведь то, что он показывает? — спросила она. — Варианты. Несделанные выборы.

— Да.

— У каждого есть.

— У каждого. — Рэй наконец повернулся к ней. — Кроме меня.

— Что это значит?

— Посмотрите. Только быстро.

Она поднесла осколок к его лицу. Свет в нём вспыхнул, и в тёмной глубине стекла Юки увидела не тысячу фигур, как у Али или Харуто, и не десятки, как у Сайры. Она увидела одну. Тонкую, прямую линию, уходящую вперёд, как нить, натянутую до предела. Ни развилок. Ни поворотов. Ни единого шага в сторону.

— Это всё? — прошептала она.

— Всё.

— Но… почему?

— Огонь. — Рэй поднял руку, и фиолетовое пламя на мгновение вспыхнуло на его пальцах. — Он сжигает неопределённость. Не только вокруг. Но и во мне. Каждый раз, когда использую его, сгорает одна из моих возможных жизней. Один из «может быть». Я знал это с самого начала. Но других способов не было.

— Сколько осталось?

— Одна.

Юки не знала, что сказать. Она смотрела на тонкую линию, прямую, как лезвие, и чувствовала, как внутри что-то холодеет.

— Какая?

— Та, где я иду за ним до конца. Остальные сгорели.

— Это значит, что вы не можете свернуть?

— Могу. Но мне придётся умереть.

— Почему?

— Потому что без выбора нет жизни. Только цель. — Он усмехнулся. — Я не жалуюсь. Это моя цена. Просто хотел, чтобы вы знали.

— Зачем?

— Чтобы не смотрели на меня как на загадку. Я не загадка. Я просто человек, который слишком быстро сжёг всё, что мог.

Юки опустила осколок. Пальцы её дрожали.

— Мне жаль.

— Не надо.

— Нет, надо. — Она посмотрела ему в глаза. — Я знаю, что такое видеть варианты и не мочь ничего изменить. Это тоже боль. Но вы идёте на неё сознательно.

— Да.

— Это не глупо?

— Очень.

— Но вы всё равно.

— Да.

Он снова повернулся к огню. Юки несколько секунд сидела молча, потом осторожно, почти неслышно, сказала:

— Я не стану смотреть ещё раз.

— Спасибо.

— Но если вам когда-нибудь понадобится поговорить…

— Не понадобится.

— Тогда просто знайте, что можно.

Рэй не ответил. Но через минуту, когда Юки уже собиралась встать, он тихо сказал, не оборачиваясь:

— Ты первая, кто спросил.

— Что?

— Про сестру. Про огонь. Про всё. Остальные просто слушали и кивали. Ты спросила.

— Я просто хотела понять.

— Знаю. Поэтому и сказал.

Утро выдалось серым и холодным.

Аля проснулась первой и вышла наружу. Над каньоном висел плотный туман, и в нём, как в молоке, тонули все звуки. Она стояла у входа в пещеру, укутавшись в одеяло, и смотрела на белую пелену, пытаясь привести мысли в порядок.

— Рано встала, — сказал голос за спиной.

Это был Элиан. Он вышел следом, неся в руках две кружки. В одной было что-то горячее и парящее, в другой тоже. Он протянул ей одну.

— Это что?

— Не знаю. Рэй что-то сделал на своём огне. Говорит, что это чай.

Аля отпила. Напиток был горячим, ровным, без малейшей горечи или сладости. Просто чай.

— Он правда не отравлен, — сказал Элиан. — Я проверил.

— Как?

— Попробовал первым. Всё равно ничего не чувствую, но если бы умер, вы бы узнали.

— Это шутка?

— Это целительский юмор. Он мрачный.

Аля улыбнулась. Они стояли рядом, глядя на туман, и Элиан вдруг сказал тихо:

— Он тебе нравится?

— Кто?

— Рэй.

— Нет. То есть… Не в том смысле.

— Я не про это. — Элиан слабо улыбнулся. — Я про то, что он понимает тебя.

— Как?

— Он тоже ходит по краю. Только у него край уже совсем узкий.

Аля помолчала.

— Ты думаешь, ему можно помочь?

— Не знаю. — Элиан поставил кружку на камень. — Я предложил обработать его шрамы. Он отказался.

— Почему?

— Сказал, что платит своей монетой.

— Что это значит?

— Не знаю. Но мне кажется, что он не хочет, чтобы что-то в его жизни обходилось без цены.

В тишине раздались шаги. Из пещеры вышел Рэй, мрачный, взъерошенный, с чашкой в руке. Остановился, увидев их, и коротко кивнул.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Есть дело.

Он достал из кармана небольшой предмет и протянул Але. Она взяла его осторожно. Это была серебристая монета, потёртая, с вычеканенным деревом. Четыре ветки. И пятая.

— Он выронил, — сказал Рэй. — Там, внизу. Я подобрал.

— Это то, что…

— Да. Ты видела её?

— Да. Но… Почему вы отдаёте мне?

— Потому что она не моя. — Рэй пожал плечами. — Но и не твоя тоже. Отдай ей.

Он кивнул в сторону пещеры. Аля обернулась. В проёме стояла Нэри, сонная, растрёпанная, с кошкой на руках. Она смотрела на монету в руках Али и улыбалась.

— Это моё, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но оно тёплое.

Аля протянула монету. Нэри взяла её двумя пальцами, поднесла к глазам и долго разглядывала. На потёртой серебряной поверхности ветви светились слабым золотистым светом.

— Пятая ветка, — сказала она тихо. — Я думала, её нет.

— Ты знала?

— Я знала, что чего-то не хватает. — Нэри сжала монету в кулаке. — Спасибо.

Она повернулась и ушла в пещеру. Мирра, свесившись у неё с руки, посмотрела на Алю зелёным немигающим взглядом и тихо мяукнула.

— Это важно, — сказал Рэй.

— Да.

— Очень важно.

— Откуда вы знаете?

— В Куроганэ ходила легенда. Одна из тех, которые рассказывают детям перед сном. Про девочку, которая родится из несделанных выборов.

— Незаписанная? — Юджио вышел из пещеры. Лицо у него было серьёзным. — Я читал об этом.

— Ты?

— В одном из старых текстов Элизиума. Там упоминалась «Дитя Несбывшегося». Но считалось метафорой.

— Это не метафора, — сказал Рэй. — Но я не знаю, что это на самом деле.

— Вы думаете, Нэри…

— Я ничего не думаю. — Он повернулся к ним спиной. — Просто знаю, что если Наблюдатель смотрел на неё так, как смотрел, то это неспроста.

В тумане что-то шевельнулось. Далеко, на краю зрения, мелькнула серая тень, неясная, расплывчатая, и исчезла.

— Он следит, — сказал Харуто, появившись у входа.

— Да.

— Что делать?

— Идти. — Рэй обернулся. Лицо его было жёстким, взгляд острым. — Мы все равно идём в Куроганэ. Вопрос только в том, как.

— Как? — спросила Сайра, подходя.

— Через Шрам. Там есть проход. Но открыть его могут только четверо.

— Какие четверо?

— Те, что в пророчестве.

Все посмотрели на Алю, Юки, Харуто и Юджио. Каждый стоял на своём месте, и никто не произнёс ни слова.

— Значит, пророчество всё-таки правда, — тихо сказала Сайра. В голосе её не было ни насмешки, ни торжества. Только усталое, безрадостное признание.

— Не совсем, — ответил Рэй. — Пророчество не говорит, что вы должны идти. Оно говорит, что вы можете.

— В чём разница?

— В том, что можете и отказаться.

Тишина длилась долго. Туман вокруг медленно редел, и в нём проступали очертания гор, тёмные и неподвижные.

— Тогда мы пойдём, — сказала Аля.

Рэй посмотрел на неё внимательно, оценивающе.

— Вы уверены?

— Нет.

— Это честно.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Но, кажется, это единственный способ узнать.

Он помолчал. Потом, очень тихо, так, что слышали только она и стоявший рядом Харуто, сказал:

— Если бы я мог, я бы увёл тебя отсюда. Подальше. Туда, где его нет.

— Почему?

— Потому что я видел, что бывает с теми, кого он выбирает.

— Но?

— Но ты уже его вопрос. И ответ придётся дать.

Он повернулся и пошёл вдоль скалы, оставив после себя запах гари и холода. Аля смотрела ему вслед, и подвеска на груди слегка нагрелась, словно кто-то далёкий, невидимый коснулся её пальцем.

— Он ужасен, — тихо сказал Харуто.

— Да.

— Но ему нельзя не верить.

— Знаю.

— Почему?

— Потому что он не пытается понравиться.

Харуто слегка улыбнулся. Рука его, лежавшая на рукояти меча, на мгновение коснулась её плеча. Короткое, почти неосязаемое прикосновение. Но Аля почувствовала его так же отчётливо, как тепло камня, нагретого солнцем.

Глава 18. Девочка, знающая чужие имена

Нэри исчезла на рассвете.

Аля проснулась от странного ощущения пустоты рядом. Одеяло, в котором должна была спать девочка, лежало смятым, ещё тёплым, а кошка, обычно свернувшаяся у неё в ногах, сидела у входа в пещеру и смотрела в серую утреннюю мглу с очень тревожным видом.

— Где она? — шепнула Аля.

Мирра не ответила. Только дёрнула хвостом.

Аля выбралась из-под одеяла, натянула сапоги и вышла наружу. Холод ударил в лицо, как ладонь. Туман почти рассеялся, оставив над каньоном рваные клочья, и в бледном свете занимающегося дня всё казалось нарисованным углём: чёрные скалы, серое небо, белёсый снег.

Нэри сидела на самом краю обрыва.

Босиком. В одной рубашке. Свесив ноги над бездной, где в синем тумане мерцал слабый свет. Руки она положила на колени, ладонями вверх, как делают дети, играя в тихую игру, а голова её была слегка запрокинута, словно она прислушивалась к далёкой музыке.

И шептала.

— Эрик. Мария. Тобиас. Анна-Лиза. Густав. Ренэ. Лукас. Марта.

Аля замерла. Голос девочки был ровным, бесцветным, как у человека, читающего вслух по памяти длинный список. Она произносила имена медленно, с одинаковой паузой между ними, и в каждом было что-то такое, от чего по спине бежали мурашки.

— Дарен. Кристин. Полина. Тео…

— Нэри?

Девочка не обернулась.

— Ещё не всё, — сказала она. — Сейчас закончу.

— Что ты делаешь?

— Говорю.

— Кому?

— Им.

— Кому «им»?

— Тем, кто ждёт.

Аля осторожно подошла и села рядом. Камень был ледяным, холод проникал сквозь одежду, но Нэри, казалось, не чувствовала. Её босые ступни посинели.

— Ты замёрзнешь.

— Нет.

— Нэри. Пожалуйста. Пойдём внутрь.

— Не сейчас. — Девочка наконец повернула голову. Серые глаза были такими ясными и тёмными, что в них отражалась вся пустота каньона. — Они так долго ждали. Я должна дойти до конца.

— До какого?

— До последнего.

Она снова отвернулась и продолжила:

— Берта. Йохан. Лена. Матиас.

Каждое имя падало в тишину, как камешек в колодец, и Аля не слышала всплеска. Вдруг её осенило: она никогда не слышала этих имён. Ни в Астерионе, ни в архиве, ни в Зале Стёртых Имён. Но они были знакомы, как знакомы слова колыбельной, которую пели в детстве и давно забыли.

— Двенадцать, — сказала Нэри тихо. — Их было двенадцать.

За спиной скрипнул снег.

Аля обернулась. В нескольких шагах стояла Сайра Нокс, босая, в наспех накинутой куртке, с растрёпанными тёмными волосами. Лицо её было белым, как бумага. Она смотрела на Нэри так, будто видела призрака.

— Повтори, — сказала она.

— Что?

— Имена.

— Эрик. Мария. Тобиас…

— Нет. — Сайра шагнула вперёд. Голос её дрожал. — Не те. Последние четыре.

— Дарен. Кристин. Полина. Тео.

Сайра вдохнула так резко, что звук напомнил всхлип.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю.

— Откуда?!

Харуто, вышедший из пещеры вслед за ней, быстро оказался рядом.

— Сайра. Спокойно.

— Она знает их имена!

— Я слышу.

— Двенадцать человек! Двенадцать! Я никому не называла! Ни разу! Я сама эти имена боялась произносить вслух!

— Сайра.

— Откуда она знает?!

Нэри сидела неподвижно, не оборачиваясь. Плечи её слегка дрожали, но лицо оставалось спокойным.

— Я не знала, что они твои, — сказала она тихо. — Просто услышала. Они все звали.

— Кто?

— Те, кто в стекле.

В воздухе повисла такая тишина, что слышно было, как ветер перебирает снежинки на краю обрыва.

— В каком стекле? — спросила Аля.

— Чёрном. — Нэри подняла руку и указала куда-то вдаль, на север, где за гребнем гор не было видно ничего, кроме серой дымки. — Там город. Весь из стекла. И они в нём. Все двенадцать. И много других. Они стоят и улыбаются. Им очень хорошо.

— Хорошо? — переспросила Сайра хрипло.

— Да. Они там, где им лучше всего. Каждому своё. Эрику снится дом. Марии снится сын. Тео…

— Не надо.

— Тео снится, как вы с ним ловите рыбу.

Сайра закрыла рот ладонью. Из горла вырвался глухой звук, не плач, не крик, а что-то среднее, рвущееся изнутри. Харуто шагнул к ней, но она отмахнулась.

— Мой брат не там, — сказала она сквозь ладонь. — Он погиб. Семь лет назад. В разломе. Я видела.

— Знаю, — сказала Нэри. — Он не в стекле.

— Но ты назвала.

— Я назвала всех, кого слышу. Он среди них. Но… не как они.

— Что это значит?

— Не знаю. — Девочка повернулась, и в глазах её стояли слёзы. — Я не умею объяснять. Просто слышу. Он не в стекле. Он где-то ещё. Дальше. Там, где заканчивается всё. И ждёт.

Сайра медленно опустилась на колени. Руки её упали вдоль тела, и всё лицо, обычно жёсткое и собранное, вдруг расплылось, как лёд под весенним солнцем.

— Он ждёт, — повторила она.

— Да.

— Меня.

— Да.

Нэри протянула руки, и Сайра, не думая, подалась вперёд, обхватив девочку обеими руками. Прижала к себе, уткнувшись лицом в тёмные растрёпанные волосы, и вся её фигура содрогнулась. Она не рыдала громко, не кричала: просто сидела так, раскачиваясь, и по щекам текли беззвучные слёзы.

— Прости, — шептала она. — Прости, что не доверяла. Прости. Прости.

— Ничего, — ответила Нэри. — Я понимаю.

Аля отвернулась. Это было слишком личным. Она поймала взгляд Харуто, стоявшего в стороне. Лицо его было бледным, глаза блестели, но он не шевелился. Только рука, лежавшая на рукояти меча, слегка сжалась.

— Вы как?

— Нормально, — хрипло ответил он. — А вы?

— Не знаю.

Они помолчали.

— Она знает слишком много, — тихо сказал Харуто.

— Да.

— И каждый раз платит за это.

— Откуда ты знаешь?

— Посмотри на неё.

Аля посмотрела. Нэри, всё ещё обнимавшая Сайру, выглядела очень бледной. Губы её посинели, а руки, обхватившие шею охотницы, дрожали так, что пальцы то разжимались, то снова цеплялись за ткань.

— Нэри?

— Мне холодно, — прошептала она. — Очень холодно. Не снаружи.

Элиан работал над ней почти час.

Он уложил девочку на одеяла у костра, накрыл тремя слоями шерсти, растёр ступни, дал выпить горячий отвар из трав, запах которых не чувствовал. Лицо его было сосредоточенным и странно спокойным, как у человека, делающего то, что умеет лучше всего. Пальцы двигались быстро, точно, без малейшей суеты. Но Аля, стоявшая рядом, видела, как у него дрожат уголки губ.

— Что с ней? — спросила она.

— Не знаю.

— Это не простуда?

— Нет.

— Тогда что?

— Это… — Элиан замолчал, подбирая слова. — Как будто что-то ушло. Не из тела. Из самой её сути. Я не могу этого объяснить.

— Ты можешь вылечить?

— Не знаю. Я не вижу раны.

— Но дар…

— Дар работает там, где есть что восстанавливать. — Он провёл рукой по лицу. — Здесь нечего. Пусто.

Аля стиснула зубы. Рядом с ней села Юки, молча, как делала всегда, когда не находила нужных слов. Через минуту к ним подошёл Юджио, держа в руках свой потёртый блокнот.

— Я записал, — сказал он тихо.

— Что?

— Всё, что она сказала. Каждое имя. — Он перелистнул страницу. — Здесь двенадцать. Последнее — Тео. Я проверил по спискам пропавших в Астерионе: официально этих людей нет в живых.

— Но она говорит, что они в стекле.

— Да. — Юджио снял очки и протёр их о рукав. — Значит, это Куроганэ. Весь город. Все те, кто «выбрал уйти».

— Наблюдатель сказал, что они ушли туда, где им лучше.

— Он не лгал.

— Нет.

— И не договаривал.

Он надел очки. В его глазах мелькнула такая тоска, что Аля невольно отвела взгляд.

— Что ты записал про неё? — спросила Юки.

— Про Нэри?

— Да.

— Ничего. — Юджио закрыл блокнот. — Потому что не знаю, что писать. У меня есть реестр потерь, где я фиксирую то, что забыл. А она… — Он замолчал. — Она наоборот. Она помнит то, чего не знала. И расплачивается за это тем, что теряет то, что имела.

— Что именно?

— Не знаю. Но посмотри.

Он кивнул на девочку. Нэри лежала с закрытыми глазами, и Мирра, свернувшаяся у неё на груди, тихо урчала. Губы девочки шевелились, и Аля, наклонившись, разобрала слова:

— Утром… утром была кухня… Там пахло… Не помню чем…

— Что она говорит? — спросила Юки.

— Она забывает, — сказал Элиан. — Своё прошлое. То, что у неё было до того, как её нашли.

— Но она ничего не помнит о том…

— Помнила. Хотя бы обрывки. Отдельные ощущения. Запахи. Цвета. А теперь теряет и их.

Аля почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Значит, каждое имя, которое она называет…

— Выжигает кусочек её собственного прошлого. — Юджио закрыл глаза. — Это как с «Голубой Розой». Только хуже.

— Почему хуже?

— Потому что у меня есть выбор: использовать клинок или нет. А у неё нет. Имена приходят сами.

Аля встала. Руки её дрожали, и она сжала их в кулаки.

— Её нужно остановить.

— Как?

— Не знаю. Но не позволю, чтобы она продолжала.

— Это не в твоих силах, — тихо сказал Элиан.

— Нет. — Аля повернулась к нему. — Но я Надежда. Если я не могу сделать хотя бы это…

— Тогда что ты за Надежда?

Она не ответила.

Рэй нашёлся у дальнего края плато, на выступе скалы, откуда открывался вид на северные горы.

Он сидел спиной к ним, сгорбившись, подтянув колени, и вокруг него дрожало слабое фиолетовое марево. Не пламя, а скорее тень пламени: отголосок, который не мог сгореть полностью. Юки подошла тихо и остановилась в нескольких шагах.

— Не надо, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я не говорила ничего.

— Знаю. Но собиралась.

— Нет. Просто хотела постоять рядом.

— Зачем?

— Потому что ты услышал.

Он не ответил. Плечи его слегка вздрогнули.

— Она не назвала, — сказал он глухо. — Всех двенадцать, а потом ещё несколько. Я слушал. Ждал. Она не произнесла.

— Что?

— Асами.

Юки молчала.

— Я думал, что она назовёт. Все эти годы. Каждый раз, когда видел ребёнка, который что-то знает… ждал. И сейчас тоже. Стоял там, у входа в пещеру, слушал, как она читает этот список, и думал: ну вот. Сейчас. А она остановилась на Тео.

— Может, не слышала?

— Может. — Рэй медленно повернул голову. Лицо его было таким бледным, что карие глаза казались почти чёрными. — Или не хотела говорить.

— Почему?

— Не знаю. Может быть, потому что Асами не в стекле.

— Ты же говорил, что чувствуешь отклик.

— Чувствую. Но, может, это не она. Может, это что-то другое. Что-то, что притворяется.

Юки села рядом. Камень был холодным, и она подтянула колени к груди.

— Ты хочешь, чтобы я спросила Нэри?

— Нет.

— Почему?

— Потому что боюсь ответа.

Они сидели молча. Над горами начинало светлеть, на востоке полоска неба порозовела, и тонкие лучи скользили по снежным вершинам.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал Рэй. — Девять лет я искал ответ. Каждый день, каждую ночь. А теперь, когда он, возможно, рядом, я не хочу его слышать.

— Это нормально.

— Нет.

— Да. Мы всегда боимся того, чего больше всего хотим.

— Это ты по опыту?

— Да.

Рэй слабо усмехнулся. Юки достала из кармана осколок, повертела в пальцах и положила на камень между ними.

— Не смотри, — сказал он.

— Не буду.

— Тогда зачем достала?

— Чтобы ты знал. Я могла бы посмотреть. Но не хочу. Это значит, что я тебе доверяю.

Рэй долго смотрел на осколок. Потом взял его двумя пальцами, повернул к свету, но не заглянул внутрь, а просто положил обратно ей в ладонь.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не смотришь.

Он встал и протянул руку. Юки приняла её, и он помог ей подняться. Пальцы у него были горячими и шершавыми, а на запястье, там, где рукав съехал вверх, она заметила тонкую, едва заметную фиолетовую точку: след огня, въевшийся в кожу.

— Пойдём, — сказал он. — Нужно проверить, не сгорел ли чай.

— Он не сгорает.

— Ну да. Я забыл.

Они улыбнулись одновременно, и это была первая настоящая улыбка Рэя за всё время, что Юки его знала.

К полудню Нэри открыла глаза.

Она лежала на одеялах, укутанная до подбородка, с серым лицом и тёмными кругами под глазами. Мирра сидела у неё на груди и внимательно смотрела на хозяйку. Аля, сидевшая рядом, тут же склонилась над ней.

— Нэри?

— Привет.

— Ты нас напугала.

— Прости.

— Не извиняйся. Как ты себя чувствуешь?

— Странно. — Девочка попыталась улыбнуться. — Как будто в голове стало просторнее.

— Что ты помнишь?

— Что мне девять лет. Что меня зовут Нэри. Что я люблю яблоки и кошек. — Она помолчала. — И что я вас люблю.

— Это хорошо.

— Да. — Нэри посмотрела на потолок пещеры. — Но я не помню, как выглядела кухня.

— Какая?

— Не знаю. Просто помню, что что-то было. А теперь нет. — Её глаза наполнились слезами. — Это ведь неплохо, правда? Я же не помнила, что там было. Значит, ничего не потеряла.

— Ты потеряла возможность вспомнить.

— Это же не страшно?

Аля взяла её за руку. Пальцы девочки были холодными и совсем лёгкими.

— Страшно. Но не потому, что ты что-то потеряла. А потому, что ты платишь за то, что делаешь для других.

— Но я хотела помочь.

— Знаю.

— Я не хочу, чтобы они мучились.

— Знаю. Но ты не обязана расплачиваться своим прошлым.

— А чем тогда?

— Не знаю. Мы придумаем.

Нэри посмотрела на неё долго, серьёзно. Потом тихо спросила:

— Ты обещаешь?

Аля почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

— Обещаю.

— Это уже то самое обещание? Про имя?

— Нет. Это другое. — Она улыбнулась. — Но, может, потом и они сольются.

Нэри слабо рассмеялась. Потом потянулась и вдруг обняла Алю за шею, крепко, по-детски, всем телом.

— Спасибо, что не боишься.

— Я боюсь.

— Но всё равно остаёшься.

— Да.

— Это и есть Надежда.

Аля не нашла слов. Она просто сидела и держала её, и тёплое дыхание девочки щекотало ей шею.

Угольёк прилетел под вечер.

Он ввалился в пещеру через щель в завале, тяжело махая крыльями, взъерошенный, с обледеневшими перьями и красными от холода лапками. Упал на камни, встряхнулся и посмотрел на Алю таким взглядом, будто хотел сказать: «Я проделал весь этот путь, и надеюсь, это того стоило».

К лапке его была привязана тонкая трубочка с запиской.

— Это от Лиоры, — сказала Аля, разворачивая бумагу. Почерк был мелким и торопливым, как всегда, но с такими нажимами, что перо в одном месте прорвало лист.

«Осколки в долине открываются. Утром зафиксировала трещины в трёх из них. К полудню начали выходить Зовущие. Каэль держит северную стену, но людей не хватает. Совет приказал арестовать капитана за неподчинение. Он не подчинился. Возвращайтесь. Л.В.»

Аля подняла голову. Все молчали.

— Читай вслух, — сказал Харуто.

Она прочитала. Когда закончила, в пещере повисла долгая тишина.

— Мы возвращаемся, — сказала Сайра.

— Да, — ответил Харуто.

— А Куроганэ? — спросил Рэй. Голос его был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Проход открыт только до равноденствия. Через семь дней он закроется.

— Мы успеем, — сказала Аля.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю. Но если мы не вернёмся, то и идти будет некуда.

Рэй молчал. Потом, неожиданно, кивнул.

— Хорошо. Я с вами.

— Вы не обязаны, — сказал Юджио.

— Знаю. Но если уж вы собрались спасать город, то мне нужно, чтобы вы остались живы. — Он усмехнулся. — Мёртвые герои плохо открывают проходы.

— Это шутка?

— Нет. Это расчёт.

Они начали собираться. Элиан укладывал сумки, Юджио проверял жетон, Сайра распределяла вьюки между мулами. Нэри, закутанная в два одеяла, сидела у костра и смотрела на пламя. Харуто стоял у входа в пещеру, глядя на небо.

Аля подошла к нему.

— Ты думаешь о Каэле?

— Да.

— Он справится.

— Знаю. Но не хочу, чтобы ему пришлось.

— Почему?

— Потому что он этого не заслужил.

— Никто не заслужил.

— Именно.

Он повернулся к ней. В его глазах не было ни усталости, ни тревоги. Только спокойная, ясная решимость.

— Мы вернёмся.

— Да.

— И успеем.

— Да.

— Вместе.

— Конечно.

Он протянул руку, и она, не раздумывая, вложила в неё свою. Ладонь его была тёплой и твёрдой. Они стояли так несколько секунд, не говоря ни слова, и ветер шевелил полы его плаща.

Потом из пещеры донёсся тихий голос Нэри:

— Он слушал.

Все обернулись.

Девочка сидела у костра, глядя в огонь. Серые глаза были широко раскрыты и очень серьёзны.

— Кто? — спросила Аля.

— Тот, кто наблюдает. Всё это время. — Нэри медленно повернула голову. — Когда я называла имена. Он слышал каждое. И записывал.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто чувствую.

— Что именно?

— Что теперь у него есть список.

Тишина.

— Список чего? — спросил Юджио.

— Тех, кого нужно вернуть.

— Это хорошо?

— Не знаю. — Нэри вздохнула и опустила глаза. — Но он очень долго ждал, чтобы кто-то наконец назвал их вслух.

Глава 19. Капитан, который не верил героям

Каэль Варен не спал уже четвёртые сутки, и это начинало сказываться на качестве его мыслей.

Он стоял на северной стене Астериона, облокотившись на холодный зубец, и смотрел в долину. Там, в утреннем тумане, лежали осколки чужого мира: десятки светящихся обломков, разбросанных по траве, как кости огромного зверя. Они мерцали холодным голубовато-серебристым светом. Три дня назад они были просто странными предметами. Два дня назад начали тихо звенеть. А этой ночью, около третьей стражи, в трёх из них открылись трещины.

Он не видел этого сам. Ему доложил дозорный: парень, дежуривший у восточного поста, прибежал, спотыкаясь и размахивая руками. Лицо у него было таким белым, что Каэль сначала решил: тот ранен. Но дозорный просто не мог говорить. Только показывал рукой вниз, в долину, и повторял одно слово.

«Звали».

Каэль приказал закупорить уши воском всем, кто стоял на стене. Раздал запасы, собранные в лазарете: жёлтые комочки пчелиного воска, которые раньше шли на свечи. Стражники затыкали уши, и на лицах у них появлялось странное выражение глухой отчуждённости. Теперь они двигались по стене, как рыбы в аквариуме: молча, натыкаясь друг на друга, подавая знаки руками.

Рядом с Каэлем стоял Орем.

Этот парень не отходил от него ни на шаг с тех пор, как вернулся в строй. Он не помнил лица матери, но помнил присягу, и в какой-то момент это стало для него опорой. Он стоял прямо, держа копьё обеими руками, и смотрел в долину с таким сосредоточенным выражением, будто собирался запомнить каждую травинку.

— Капитан, — сказал он, обернувшись.

— Не слышу, — отозвался Каэль, показав на ухо.

Орем вынул воск из левого уха.

— Капитан. Они двигаются.

— Знаю.

— Сколько их?

— Не считал.

— Мне кажется, больше сотни.

— Мне тоже.

Орем сглотнул.

— Что мы будем делать?

— Стоять, — сказал Каэль.

— И всё?

— Пока да.

Парень кивнул, вернул воск на место и снова отвернулся. Каэль смотрел на его затылок и думал о том, что у него в роте остался сорок один человек. Из них четырнадцать больны, девять ранены, трое пропали без вести. Остальные были молоды, измучены и ещё не научились бояться по-настоящему.

Он подумал об отце.

Отец Каэля, Гарет Варен, был капитаном городской стражи за двадцать лет до него. Он был высоким, молчаливым, с рыжей бородой и тяжёлыми ладонями, и Каэль помнил в детстве две вещи: запах кожаных ремней и вечную усталость в его глазах.

Отец верил в избранных.

Не в громких словах, не в проповедях, а тихо, упорно, как верят в погоду. Он считал, что рано или поздно в Астерион придут те, кто всё исправит: четыре героя из старого предания, о которых в городе говорили шёпотом. Он собирал по крупицам всё, что знал о них: надписи на стенах обсерватории, обрывки хроник, рассказы стариков. Он говорил, что когда они придут, нужно только их встретить.

Однажды ночью, когда Каэлю было двенадцать, к воротам прибежал человек и закричал, что видел в лесу свет. Странный свет, голубой, с четырьмя лучами. Отец вскочил, схватил плащ и ушёл, оставив пост на сорок минут. На сорок минут ворота остались без командира.

За эти сорок минут в город пробрались мародёры. Они были просто людьми, обычными, жадными, с ножами. Они убили троих стражников и подожгли склад зерна. Огонь распространился на соседние дома. Погибло одиннадцать человек, среди них двое детей.

Отец вернулся утром. Он сидел на ступенях караульни и смотрел на дым, и лицо у него было таким, что Каэль в двенадцать лет понял: больше никогда не хочет видеть этого лица.

Через месяц отец ушёл в отставку. Через год умер.

Каэль принял стражу в двадцать три, и первым делом он сделал две вещи. Выбросил из казармы все бумаги с упоминаниями пророчества. И повесил на стене простое правило: «Пост не оставляют».

Он не верил героям. Не потому, что ненавидел их. А потому, что видел, что бывает, когда люди ждут чуда вместо того, чтобы делать работу.

К полудню первая волна докатилась до стен.

Зовущие шли тихо. Без криков, без топота, без оружия. Они просто двигались по долине, как туман, поднимающийся с реки, и от каждого из них шёл тонкий, нежный, почти неслышный звук: голос. Много голосов, сливающихся в одну мелодию, которая проникала сквозь воск, сквозь кожу, сквозь рёбра.

Каэль услышал её слабо, как далёкий разговор за стеной. Но даже этого было достаточно, чтобы по спине побежали мурашки. Он различил отдельные слова: женский голос, мужской, детский. «Иди сюда. Не бойся. Тебе будет хорошо».

— Не слушайте! — крикнул он, зная, что его, скорее всего, никто не слышит. — Не отвечайте! Держите строй!

Стражники стояли, как статуи. Кто-то дрожал. Кто-то беззвучно шевелил губами. Один молодой парень в конце ряда вдруг сделал шаг вперёд, и его тут же схватил за плечо сосед.

— Они идут в колокола, — сказал голос рядом.

Каэль обернулся. Рядом стояла Лиора Вейн.

Она поднялась на стену без разрешения, без охраны, в сером балахоне архивиста, с растрёпанным пучком и тёмными кругами под глазами. В руках она держала плотно свёрнутый свиток, перевязанный выцветшей лентой, и смотрела на долину с лицом, на котором было написано: «Я знаю что-то, чего вы не знаете, и мне это очень не нравится».

— Что вы здесь делаете? — спросил Каэль.

— Принесла кое-что.

— Это опасно.

— Всё опасно. — Она подняла свиток. — Я нашла это в хранилище. В закрытом разделе. Тот самый ключ с четырьмя звёздами открыл ещё одну дверь.

— Что в нём?

— Старая присяга городской стражи. Та, которую отменили двадцать лет назад.

Каэль нахмурился.

— Присяга?

— Да. Не та, которую вы знаете. Другая. Более ранняя. Совет заменил её на сокращённую версию, когда убрал с эмблемы четыре линии. Я думала, что это просто административная реформа. Оказалось, что они вырезали целый абзац.

— Лиора, сейчас не время для архивных открытий.

— Это не открытие. Это инструкция.

Она развернула свиток. Пергамент был жёлтым, хрупким, исписанным мелким почерком. Каэль видел его раньше, на стене в кабинете отца: рамка, пустая внутри. Он думал, что бумага потерялась.

— Прочтите, — сказала Лиора. — Вслух.

— Я не…

— Прочтите.

Он взял свиток. Буквы расплывались перед глазами, но он заставил себя сфокусироваться.

— «Мы, стража четырёх сторон, принимаем на себя обязанность стоять. Не ждать избранных, не ждать чудес, не ждать приказов, которые не придут. Мы те, кто стоит. Каждый из нас держит одну из печатей города: не камень и не металл, а собственное слово. Пока мы стоим, город жив. Если мы отступим, город падёт. Если мы устанем, кто-то должен встать рядом».

Он замолчал. Строчки были выведены ясным, твёрдым почерком, и в конце стояла подпись: Тавир Астерион.

— Это написал основатель, — сказала Лиора. — Он создавал стражу не как военную силу, а как носителей печатей. Каждый стражник, давая присягу, брал на себя часть Завесы. Не магически. Символически. Но символы работают, когда в них верят.

— Откуда вы знаете?

— Он написал примечание на обороте.

Каэль перевернул лист. Там, мелкими буквами: «Четыре души пророчества придут помочь. Но запомните: они лишь четыре. Мир держится на тех, кто остаётся. Не позволяйте никому убедить вас, что ваша служба — это мелочь».

Он стоял неподвижно. Воздух над стеной дрожал от тихого, нежного, зовущего звука. Где-то внизу, в долине, начали подниматься новые тени.

— Почему Совет это убрал? — спросил он.

— Потому что присяга делает стражу независимой. Она ставит их выше приказов. — Лиора посмотрела ему в глаза. — Дарэ и его предшественники не хотели, чтобы люди думали, что это они держат город. Они предпочитали, чтобы все смотрели на Совет.

— Это всё равно не помогает против Зовущих.

— Помогает.

— Как?

— Не знаю. Но если вы прочтёте это людям, что-то изменится.

— Вы уверены?

— Нет. — Она слабо улыбнулась. — Но, кажется, это единственное, что у нас есть.

Каэль посмотрел на стражников. На сорок один измученный, испуганный, оглохший от воска ряд лиц. На Орема, который что-то беззвучно шептал, повторяя про себя имя, которого не помнил. На юного дозорного, который стоял, стиснув зубы, и смотрел в долину.

— Они не услышат, — сказал он.

— Тогда пусть увидят.

Она достала из-за пояса мелок и вдруг, прямо на камне стены, быстрыми уверенными движениями начертила знак: круг и четыре линии. Потом протянула мелок Каэлю.

— Нарисуйте на щите.

— Что?

— Каждому. Пусть знают.

Каэль взял мелок. Рука его дрожала. Он подошёл к ближайшему стражнику, взял его щит и начертил знак: неровно, торопливо, пересекая круг четырьмя линиями. Потом перешёл к следующему. Потом к следующему.

Стражники смотрели на него. Сначала с недоумением. Потом с чем-то вроде понимания. Один за другим они поднимали щиты и показывали друг другу. Знак вспыхивал на каждом, как печать.

Каэль дошёл до Орема. Парень вынул воск из ушей и посмотрел на него.

— Капитан?

— Читай, — сказал Каэль и сунул ему в руки свиток.

— Я не…

— Читай. Вслух. Все услышат.

— Но воск…

— Услышат.

Орем развернул пергамент. Голос его, тонкий и срывающийся, поплыл над стеной:

— «Мы, стража четырёх сторон…»

Он читал медленно, спотыкаясь на длинных словах, но с каждым предложением голос его крепчал. Стражники один за другим вынимали воск из ушей. Каэль хотел крикнуть, чтобы они не делали этого, но не успел: они уже стояли, обернувшись к Орему, и лица их менялись.

— «Мы те, кто стоит. Каждый из нас держит одну из печатей города: не камень и не металл, а собственное слово».

Зовущие были уже у подножия стены.

Тихое, мягкое пение накатывало волнами. Одни голоса обращались к стражникам по именам, другие звучали как голоса матерей и отцов, третьи просто шептали: «Иди, иди, иди». Но Орем читал, и его голос, хриплый, дрожащий, живой, вплетался в этот шёпот, как нить в ткань.

— «Пока мы стоим, город жив. Если мы отступим, город падёт. Если мы устанем, кто-то должен встать рядом».

В этот момент снизу, из города, донёсся первый удар колокола.

Звонари пришли без приказа.

Они собрались сами, без разрешения Совета, прямо с рассветом, когда по улицам поползли слухи. Старейшина гильдии, седой горбатый человек по имени Мастер Гарн, поднялся на ступени главной колокольни и сказал, что город в беде и что звонари не станут молчать.

Потом они начали бить.

Не в набат, не в тревогу. А просто в колокола, как бьют на праздник: ровно, громко, радостно. Двенадцать колоколов Ратуши, шесть на башне гильдии, пятнадцать на крышах нижнего города, все колокольчики на ставнях, на воротах, на конских уздах. Весь Астерион наполнился гулом, звоном, перекатами, и голоса Зовущих утонули в этом шуме, как капли в океане.

Каэль услышал первый удар и замер.

— Что это? — спросил он.

— Колокола, — ответила Лиора. На её лице впервые за много дней появилось что-то похожее на улыбку. — Вы же слышали. Зовущие питаются откликом. А когда все вокруг звонят, ответить некому.

— Кто это организовал?

— Не знаю. Но, кажется, у вас в городе есть люди, которые умеют думать.

Звон нарастал. К нему присоединялись всё новые голоса: барабаны, трубы, крики, песни. Люди высыпали на крыши с кастрюлями и ложками, стучали по ним, топали ногами. Дети хлопали в ладоши. Старики ругались во весь голос, ругательства, которые они не позволяли себе годами. Кто-то пел. Кто-то смеялся. Кто-то просто кричал, и в этом крике не было ничего, кроме желания быть услышанным.

Зовущие дрогнули.

Они продолжали идти, но движения их стали неловкими, неуверенными. Мягкие голоса сбивались, путались. Некоторые тени замирали посреди поля, склонив безликие головы, как будто вслушиваясь в шум и не понимая его.

— Сейчас! — крикнул Каэль. — Стрелки!

Лучники на стене вскинули луки. Стрелы, обмотанные просмолённой паклей, зажгли от жаровен и выпустили залпом. Огненные дуги прочертили небо и упали на поле, и там, где они касались Зовущих, тени вспыхивали и рассыпались, как сухие листья.

— Копья!

Вторая линия стражников подняла копья. Орем, всё ещё держа свиток, вставил его за пояс и взялся за древко.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь воюем.

— Мы можем?

— Мы обязаны.

Прорыв случился ближе к вечеру.

К тому времени колокола уже охрипли, люди выдохлись, а Зовущие, которых было больше, чем кто-либо мог предположить, нащупали слабое место. Они обошли стену с востока, где зубцы были повреждены ещё при прошлом разломе, и хлынули в нижний город.

Каэль узнал об этом от гонца, прибежавшего с красным от дыма лицом.

— Капитан! Восточный проход! Они внутри!

— Сколько?

— Не знаю! Много!

— Кто там?

— Двадцать человек стражи и… горожане.

Каэль бросился вниз по лестнице. За ним побежали ещё десять человек, среди них Орем и Лиора, которая, судя по всему, решила не отставать. Они мчались по узким улочкам, перепрыгивая через брошенные тележки, мимо закрытых ставен, мимо плачущих детей.

Они выбежали на восточную площадь, и Каэль остановился.

Площадь была полна людей.

Не стражников. Простых горожан: мясников в кожаных фартуках, пекарей с мукой на руках, кузнецов, торговцев, женщин с кочергами и сковородками. Они стояли плотным кругом, спина к спине, и в центре этого круга, прижавшись друг к другу, сидели дети. Вокруг них бродили Зовущие: безликие, тихие, нежно шепчущие. Они пытались пробиться, но люди стояли и орали, топали, стучали ложками по котлам, и тени отступали.

Впереди, с огромной деревянной палкой, стояла Тария Огнян.

Её серый платок съехал на плечи, волосы выбились, но лицо было спокойным и твёрдым. Она держала палку, как держат скалку, когда решают судьбу особенно упрямого теста.

— Ну что, — сказала она Зовущему, стоявшему в трёх шагах от неё. — Вперёд.

Зовущий что-то прошептал. Голос был женским, тёплым, ласковым.

— Мама? — тихо сказал Орем.

Он стоял у входа на площадь, бледный, с застывшим лицом. Голос, исходивший от тени, был его собственной матери: Тарии. Но настоящая Тария стояла перед ним, живая, с палкой в руках, и смотрела на безликого двойника с выражением глубокой, спокойной злости.

— Это не я, — сказала она громко, не оборачиваясь. — Я здесь. Орем, это не я.

— Знаю, — сказал он. — Ты не умеешь так говорить.

— Правда?

— Ты бы уже ругалась.

Тария коротко, хрипло рассмеялась.

— Умный мальчик.

Она ударила палкой. Зовущий рассыпался на дождевые капли, которые упали на камни с тихим звоном. Площадь взорвалась криками. Люди бросились вперёд, и круг, ощетинившийся кочергами и ухватами, двинулся на оставшихся теней.

Каэль подбежал к Орему.

— Ты в порядке?

— Да, капитан.

— Это была твоя мать?

— Да. — Орем улыбнулся растерянно, по-детски. — Я не помню её лица. Но когда она ударила палкой, я вдруг понял, что знаю этот взмах. Руки помнят.

— Хорошо.

— Это не память.

— Это лучше.

Он хотел сказать что-то ещё, но с другого конца площади донёсся крик.

— Капитан!

Каэль обернулся. Между домами, там, где узкая улица выходила к северным воротам, поднимался высокий силуэт. Не безликий, не тёмный, а знакомый: широкие плечи, тяжёлая походка, рыжая борода.

— Каэль, — сказал голос.

Он замер.

Это был голос отца. Низкий, глуховатый, с лёгкой хрипотцой, которую он помнил всю жизнь. Не тот, что звучал в хрониках памяти, а настоящий, живой, как будто его владелец стоял рядом.

— Сынок.

Каэль не двигался. Руки, державшие меч, внезапно перестали слушаться. Он видел Гарета Варена так ясно, как будто тот никогда не умирал: высокий, усталый, с тяжёлыми ладонями и глазами, в которых плескалась вечная вина.

— Ты хорошо держишься, — сказал голос. — Я горжусь тобой.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это не ты.

— Конечно, я. Посмотри.

Силуэт шагнул ближе. Каэль почувствовал, как по щекам течёт что-то горячее. Он ненавидел себя за это, ненавидел за слабость, но не мог остановиться.

— Я не сердился, — сказал голос. — Ни тогда, ни потом. Ты не должен был нести это.

— Нет.

— Иди ко мне. Я всё объясню.

— Нет!

Каэль вскинул меч. Руки дрожали, но он держал его прямо.

— Мой отец никогда бы не сказал, что гордится. Он не умел. Он только молчал. И от этого я знал, что он… — Голос оборвался. — Он оставил пост. И я до сих пор не знаю, простил ли он себя. Но он не стал бы звать меня туда, где нет стены.

Силуэт остановился.

— Ты ошибаешься.

— Нет. — Каэль опустил меч. — Но знаешь, что я понял сегодня?

— Что?

— Что он был прав. Не в том, чтобы ждать. А в том, что нужно, чтобы кто-то пришёл. — Он шагнул вперёд. — Они не пришли, отец. Те четверо. Они где-то далеко. А мы здесь. И держим город сами.

Он ударил.

Меч вошёл в центр силуэта, и тот распался на сотни дождевых капель. В воздухе остался только слабый, растерянный шёпот: «Каэль…», и тоже растаял.

Тишина.

Потом площадь взорвалась криком.

Люди бросились обнимать друг друга. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то стоял неподвижно, глядя в пустоту. Каэль стоял посреди мостовой, опустив меч, и по лицу его текли слёзы, и он не вытирал их. Рядом, не говоря ни слова, остановилась Лиора и осторожно, почти робко, коснулась его плеча.

— Вы справились.

— Мы справились.

— Это одно и то же.

— Нет. — Каэль выпрямился. — Это совсем не одно и то же.

Осада длилась ещё трое суток.

Это были странные трое суток, не похожие ни на что из того, что Каэль знал о войне. Зовущие приходили волнами, то слабее, то сильнее, и город каждый раз отвечал на них по-разному. Звонари бились в колокола посменно, как дозорные. Пекари жгли печи круглые сутки и носили хлеб на стены. Мясники учились держать копья, а стражники учились ничего не бояться. Лиора спала по два часа в сутки прямо на столе в караульне, и каждые три часа кто-нибудь осторожно приносил ей чай. Бартоло выпускал голубей, и они носили записки между стенами и нижним городом быстрее любого гонца.

На четвёртый день Зовущие перестали приходить. Просто не вернулись. Осколки в долине один за другим погасли, как свечи, догоревшие до конца.

На рассвете четвёртого дня у восточной арки появились всадники.

Каэль стоял на стене, в порванном плаще, с перевязанной рукой, и смотрел на дорогу. Вокруг него сидели, лежали, спали на камнях стражники и горожане, перемешавшиеся так, что их невозможно было различить. Внизу, в долине, не осталось ни одного Зовущего: только светящиеся осколки, тихо угасающие в утреннем свете.

Всадников было шестеро.

Впереди ехала женщина в кожаной куртке, с коротко стриженными тёмными волосами. За ней мужчина в чёрной одежде с фиолетовыми вставками. Потом девушка с белыми волосами, и рядом с ней другая, с чёрными, и юноша в очках, с кошкой на плече. Замыкал отряд молодой человек в тёмном плаще, с мечом на поясе, и с лицом таким усталым и таким знакомым, что Каэль на мгновение забыл, что хотел сказать.

Они подъехали к воротам. Харуто спешился первым, поднял голову и посмотрел на стену.

— Мы опоздали, — сказал он.

Голос его был хриплым, надтреснутым. В нём слышалась такая боль, такая безнадёжная, привычная вина, что Аля, сидевшая рядом в седле, быстро повернулась к нему.

Каэль спустился со стены. Остановился перед Харуто. Посмотрел на него долго, внимательно, как смотрят на человека, которого одновременно ненавидят и уважают.

— Да, — сказал он. — Вы опоздали.

Харуто опустил голову.

— Но город ещё стоит, — добавил Каэль.

— Что?

— Город стоит. — Каэль сухо усмехнулся. — Это можно считать вовремя.

Харуто смотрел на него, не веря. Потом, очень медленно, выпрямился.

— Каэль…

— Не благодарите. Я не для вас это делал.

— Для кого?

— Для тех, кто стоял рядом. — Он оглядел отряд. — Вам повезло. Вы пропустили самое интересное.

— Что именно?

— Как люди перестают ждать героев.

Он повернулся к Орему, который стоял чуть в стороне, с копьём на плече и свитком за поясом.

— Орем, проводи гостей к лекарю. Им нужно отдохнуть.

— Есть, капитан!

— И, Орем.

— Да?

— Расскажи им про присягу.

Парень расплылся в улыбке.

— С удовольствием.

Каэль посмотрел на Харуто последний раз. В глазах его не было теплоты, но не было и прежней настороженности. Только усталое, спокойное, почти дружеское признание.

— Если вы хотите, чтобы я вам доверял, — сказал он, — научитесь опаздывать вовремя.

Харуто слабо улыбнулся.

— Это шутка?

— Нет. — Каэль повернулся и пошёл прочь. — Это урок.

Над Астерионом поднималось солнце. Колокола молчали. На крышах, на балконах, на площадях лежали спящие люди, и никто не будил их. Только в нижнем городе, у самого рынка, старик в синем жилете осторожно открывал окно, и по подоконнику, отряхиваясь, расхаживали голуби.

— Ну вот, — бормотал он. — Теперь можно.

Глава 20. Цена исцеления

Лазарет не закрывался уже девятые сутки.

Элиан Сорель перестал замечать, где кончается день и начинается ночь. Для него время превратилось в череду лиц: бледных, закопчённых, обожжённых, искажённых болью, и в череду звуков: стонов, вздохов, детского плача, тихих слов благодарности, которые он слышал и забывал одновременно. Руки его двигались сами. Ладони ложились на раны, рёбра, обожжённую кожу, сломанные пальцы. Мир вокруг становился тише, иней на коже отступал, багровое выцветало до розового. Люди облегчённо вздыхали, плакали, пытались целовать ему руки. Он вежливо отнимал их и шёл дальше.

К полудню третьего дня после осады он перестал чувствовать пальцы левой руки.

Не как онемение. Как отсутствие: они просто были там, на конце запястья, и двигались, когда он приказывал, но он не знал, касаются ли чего-нибудь. Ни тепла, ни холода, ни шероховатости бинтов. Он молча зафиксировал этот факт и отложил его на потом.

— Следующий, — сказал он.

— Это ребёнок, — отозвалась женщина-санитарка и подняла на руках свёрток.

В свёртке лежала девочка лет восьми. Лицо её было красным и мокрым от слёз, левая рука до локтя покрыта пузырящимися ожогами. Она не кричала, только тихо, прерывисто всхлипывала, прижимаясь к груди женщины.

— Как её зовут? — спросил Элиан.

— Тильда, — сказала мать. Это была крупная, широкоплечая женщина с мучной пылью на волосах, в фартуке, перепачканном сажей. — Пекарня горела. Она вытащила младшего брата и обожглась.

— Ей очень больно?

— Говорит, что нет. Врёт.

— Все дети врут. Это нормально.

Он опустился на колени, взял тонкую руку девочки в свои ладони и посмотрел ей в глаза.

— Привет, Тильда.

— Привет, — прошептала она.

— Тебе не страшно?

— Страшно.

— Мне тоже. Давай вместе.

— А вы умеете?

— Умею. Только это немного странно. Будет казаться, что на минуту стало тихо.

— Это как когда в церкви?

— Что-то вроде.

Он закрыл глаза.

Он всегда делал так: уходил внутрь себя, туда, где лежало что-то тёплое, неясное, похожее на огонёк. Не силу, не магию, а просто желание, чтобы этому человеку стало лучше. Огонёк разгорался, расходился по рукам, по плечам, по пальцам, и вместе с ним уходили секунды его собственной жизни. Он научился не думать об этом.

Ожоги на руке Тильды побледнели. Пузыри опали, кожа затянулась розовым и гладким слоем, как будто ничего и не было. Девочка вздохнула глубоко, всем телом, и на лице её проступило нечто вроде удивления.

— Не больно, — сказала она.

— Вот и хорошо.

— Спасибо.

— Не за что.

Мать схватила его руку и прижала к лицу, плача и бормоча что-то неразборчивое. Элиан улыбнулся, мягко высвободился и поднялся. Мир качнулся. Он схватился за край стола, и по краям зрения побежали тёмные пятна.

— Вам плохо? — спросила санитарка.

— Нет. Просто голова закружилась.

— Вам надо поесть.

— Знаю.

— Я принесу хлеб.

— Спасибо.

Она ушла. Элиан остался стоять у стола, глядя на свои руки. Правая была обычной: тёплой, чуть дрожащей. Левая лежала на дереве, как чужая.

И вдруг он понял, что не помнит.

Не чего-то конкретного. Просто возникло ощущение, что прямо сейчас, вот только что, у него отняли что-то. Что-то маленькое, но очень важное. Он попытался нащупать, что именно. Вспомнить. Стал перебирать в голове лица: мать, отец, старый учитель, первая пациентка.

Первая пациентка.

Девочка. Лет десяти. Рыжие косы. Она умирала от лихорадки в деревне у реки, а он, пятнадцатилетний подмастерье, сидел рядом, не зная, что делать. Он взял её за руку. Он так хотел, чтобы ей стало лучше.

Её звали…

Он замер.

Он помнил рыжие косы. Помнил ветхое одеяло в клетку. Помнил запах мокрой шерсти и сухой травы, который тогда ещё чувствовал. Помнил, как она открыла глаза, и как его ладонь стала тёплой, и как лихорадка ушла, как вода сквозь пальцы.

Но имя исчезло.

Он стоял неподвижно, пока не заметил, что рядом кто-то есть. Подняв голову, он увидел Харуто. Тот стоял в двух шагах, опершись плечом о дверной косяк, и смотрел на него молча.

— Давно ты тут? — спросил Элиан.

— Минут десять.

— Не заметил.

— Я так и понял.

Харуто подошёл ближе. Лицо у него было серьёзным, и в глазах светилась такая спокойная внимательность, что Элиану вдруг захотелось отвернуться.

— Ты обещал, — сказал Харуто.

— Что?

— Что скажешь, если что-то случится.

— Ничего не случилось.

— Элиан.

— Просто устал.

— Ты не чувствуешь левую руку.

— Откуда…

— Ты держишь стол, не опираясь. Ладонь висит над ним.

Элиан посмотрел на руку и понял, что Харуто прав: пальцы не касались дерева, а просто нависали над ним на миллиметр, как у человека, который не знает, где кончается поверхность.

— Это пройдёт, — сказал он.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты говорил то же самое про вкус мёда. И про запах хвои. Они не вернулись.

— Вернутся.

— Когда?

Элиан не ответил. Харуто подошёл вплотную и тихо сказал:

— Что ты потерял сегодня?

— Ничего.

— Элиан.

— Имя.

Слово повисло в воздухе.

— Чьё?

— Девочки. Первой, которую я вылечил. — Он провёл здоровой рукой по лицу. — Я не помню, как её звали. Знаю, что у неё были рыжие косы. И что она улыбалась, когда открыла глаза. Но имя пропало.

— Ты можешь вспомнить?

— Нет.

— Тогда почему огорчён?

— Потому что именно из-за неё я начал.

Харуто молчал. Элиан сел на скамью у стены и сцепил пальцы, правую и левую, чувствуя только одну.

— Я не хотел быть целителем, — сказал он негромко. — Мой отец был сапожником. Мы жили бедно, но спокойно. Я хотел стать мастером, как он. А потом пришла эта девочка. Её принесли к нам в дом, потому что у нас была лишняя кровать. И я просто сидел рядом. А потом что-то случилось. И она осталась жива.

— И ты решил помогать людям.

— Нет. Я решил, что должен. Это разные вещи.

— Да.

— Первые годы я ничего не понимал. Просто чувствовал, что что-то теряю. То вкус, то запах, то цвет какой-нибудь. Потом заметил, что каждый раз, когда помогаю кому-то, из меня уходит что-то, связанное с ним. Не обязательно напрямую. Но близко.

— С этим мальчиком, с Оремом…

— Я не потерял его имя. Пока. — Элиан улыбнулся. — Но потерял что-то другое. Не помню, что. Это самое страшное: не знаешь, чего именно нет.

Харуто сел рядом.

— Расскажи Але.

— Нет.

— Почему?

— Потому что она будет винить себя.

— Почему?

Элиан открыл рот, закрыл, посмотрел на Харуто, и впервые за весь разговор его лицо дрогнуло.

— Потому что я кое-что понял.

— Что?

— Каждый раз, когда она использует свет, я теряю что-то. Не после лечения. После неё.

Харуто замер.

— Ты уверен?

— Не совсем. Но совпадения слишком частые. В Астерионе, на лестнице, после Зовущих. Потом на дороге, у моста. И вчера, когда она держала свет над северной стеной.

— Над какой стеной?

— Ты не видел. Мне рассказали раненые, я был ещё в пути. — Элиан поднял руку. — Не важно. Я чувствую, когда это происходит. Как будто кто-то выдёргивает нить.

— Значит, тот «кто-то ближе к краю», о котором говорила Сайра…

— Это я.

Он сказал это так просто, что Харуто сначала не поверил.

— Ты платишь за неё.

— Не специально. Просто так получается. Мой дар как насос. Он перекачивает то, что нужно восстановить. А поскольку ей нужно… — Он пожал плечами. — Видимо, она где-то рядом, и он принимает её за часть меня.

— Ты не можешь этого остановить?

— Нет.

— Пробовал?

— Дважды. Не получилось.

Харуто долго молчал.

— Это нечестно.

— Нет. — Элиан слабо улыбнулся. — Но так бывает.

Аля нашла его тетрадь вечером.

Она не искала. Просто пришла в лазарет за водой для Нэри и заметила на подоконнике небольшую потрёпанную книжку в коричневой обложке, раскрытую на середине. Рядом лежал огрызок карандаша. Она хотела положить книжку на место, но взгляд случайно упал на строчки.

«День 3. Запах мяты. Пропал после лечения старика с пневмонией».

«День 6. Вкус мёда. Утром ещё был».

«День 9. Запах хвои. Пропал днём, когда А. закрыла разлом на мосту».

Она перечитала последнюю строку, потом ещё раз.

«День 11. Левая рука. Не чувствует холода».

«День 12. Имя первой пациентки».

Каждая запись была снабжена коротким пояснением, и в каждой было что-то, от чего у Али холодело в груди. Особенно в тех, где упоминалась она. «А. закрыла разлом». «А. держала свет на лестнице». «А. упала в обморок».

Она листала страницы, не в силах остановиться. Даты складывались в узор, который невозможно было не заметить: каждый раз, когда она использовала свет, на следующей странице появлялась новая потеря.

— Ты не должна это читать, — сказал тихий голос.

Она обернулась. Элиан стоял в дверях, держа в руках кружку. Лицо его было спокойным, почти безмятежным, но руки чуть дрожали.

— Это правда? — спросила Аля. Голос её звучал хрипло.

— Что именно?

— Что ты платишь за меня.

— Нет.

— Элиан.

— Не знаю точно. Это просто гипотеза.

— Но ты думаешь, что правда.

Он вздохнул, поставил кружку на стол.

— Да.

— Почему не сказал?

— Потому что ты бы перестала.

— Конечно, перестала бы!

— Вот поэтому.

Аля захлопнула книжку. Руки её тряслись, и она сжала их в кулаки.

— Ты не имел права.

— Знаю.

— Ты решил за меня.

— Да.

— Харуто тоже так делал. И ты слышал, что я ему сказала.

— Слышал.

— Но ты сделал то же самое.

— Да.

— Почему?

Элиан молчал несколько секунд. Потом подошёл к окну, опёрся ладонями о подоконник и посмотрел на закат.

— Потому что у меня нет другого способа быть полезным, — сказал он. — Я не воин. Не маг, не архивист. Я просто человек, который умеет вовремя оказаться рядом. И когда я понял, что могу забирать на себя часть твоей платы, я подумал: хорошо. Значит, я наконец-то на своём месте.

— Это не место. Это жертва.

— Это одно и то же.

— Нет!

Её голос сорвался. Она шагнула к нему, и он обернулся. Лицо у него было мягким, виноватым.

— Элиан, ты теряешь себя.

— Да.

— И говоришь об этом так спокойно!

— Потому что иначе не могу. Если я начну бояться, то перестану работать. А если перестану работать, то потеряю самое важное.

— Что?

— Ощущение, что я нужен.

Аля замолчала. Слёзы наворачивались на глаза, и она отвернулась.

— Я не хочу, чтобы кто-то платил за меня.

— Знаю.

— Я лучше сама.

— Знаю. Поэтому и не сказал.

— Это не выход.

— Нет. Но другого пока нет.

Она вытерла лицо рукавом.

— Я перестану использовать свет.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он нужен. Мы идём в Куроганэ. Там без него не обойтись.

— Но ты…

— Я справлюсь.

— Не справишься!

— Тогда научусь. — Элиан улыбнулся, и улыбка вышла такой тёплой, такой настоящей, что у неё перехватило горло. — Знаешь, что самое смешное? Я всегда думал, что цена моего дара — это что-то, что я должен нести один. А вот видишь: оказывается, нас двое.

— Это не смешно.

— Нет. Это прекрасно.

Она не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела на него, на его усталое лицо, на растрёпанные волосы, на потёртую сумку с травами, висящую на крюке у двери. На человека, который тихо, без шума, без требования благодарности, взял на себя то, что должна была нести она.

— Я хочу тебе помочь, — сказала она наконец.

— Чем?

— Не знаю. Но не оставлю одного.

— Спасибо.

— Это не обещание. Это… — Она замялась. — Это первое, что приходит в голову.

— Тогда оно настоящее.

Юджио принёс бумагу на следующее утро.

Он пришёл в лазарет с большой кожаной папкой под мышкой и озабоченным видом, который, как Аля уже знала, означал: он придумал что-то хорошее, но боится, что идея окажется глупой. Мирра, как обычно, сидела у него на плече и демонстративно зевала.

— У меня есть предложение, — сказал он Элиану, остановившись возле кровати, где тот пытался чистить яблоко одной рукой.

— Какое?

— Ты забываешь вещи. Я тоже. Но я записываю.

— Я тоже пробовал.

— Нет. Ты записываешь то, что забыл. Я предлагаю другое. — Он открыл папку. Внутри лежали листы, исписанные разными почерками. — Мы будем записывать то, что помним о тебе.

— Что?

— Все. Каждый, кто тебя знает. Что ты любишь, что говоришь, как улыбаешься. Каким ты был в тот день, когда мы встретились. Что с тобой связано.

— Зачем?

— Затем что память держится между людьми. — Юджио улыбнулся. — Мне недавно напомнили.

— Это значит…

— Это значит, что даже если ты забудешь, у тебя останется то, что помним мы. И когда придёт время, ты сможешь прочитать и вспомнить, кем был.

Элиан молча смотрел на бумаги.

— Я не знаю, что сказать.

— Скажи, что согласен.

— Согласен.

— Отлично. Тогда я начну.

Юджио достал карандаш и перевернул чистый лист.

— «Элиан Сорель, целитель. Серые глаза, тёмно-русые волосы, никогда не причёсанные. Любит мёд, хотя не чувствует вкуса. Любит хлеб. Говорит, что у него мрачный юмор. На самом деле он не мрачный, а просто очень честный. Первый, кто предложил мне чай, когда я упал из разлома».

Он остановился.

— Продолжай, — сказал Элиан. Голос его звучал глухо.

— «Не умеет отказывать. Берёт на себя чужое, пока не сломается. Нужно присматривать».

— Ты слишком много пишешь.

— Это мой талант.

— Я не хочу быть записью в блокноте.

— Не будешь. Ты будешь настоящим. Просто с подсказками.

Элиан засмеялся. Смех вышел сдавленным, но искренним. Юджио продолжал писать, не поднимая головы, и Аля, стоявшая у стены, вдруг почувствовала, что у неё снова щиплет в глазах.

— Можно я тоже? — спросила она.

— Конечно.

Она взяла карандаш и села рядом.

«Элиан. Ты тот, кто остался с нами, когда мог уйти. Ты не обещал, что всё будет хорошо, но всегда был рядом. Мы помним, что ты хороший. Это главное».

Она положила листок на стол. Элиан прочитал, и лицо его дрогнуло.

— Спасибо.

— Мы будем добавлять, — сказала Аля. — Каждый день.

— Не надо каждый день.

— Надо.

— Хорошо. — Он слабо улыбнулся. — Но тогда обещайте не записывать ничего про мои чудачества.

— Какие чудачества?

— Я пою в ванне.

— О, это обязательно.

К вечеру в лазарете стало тихо.

Больных осталось совсем мало. Стражники, раненые на стене, один за другим возвращались в строй. Горожане, пострадавшие в нижнем городе, расходились по домам. Элиан сидел на крыльце, закутавшись в плед, и смотрел, как над Астерионом зажигаются огни. Рядом, свернувшись у него на коленях, дремала Мирра, а у ног, на ступеньке, сидела Нэри.

Девочка выглядела лучше, чем несколько дней назад. Бледность сошла, щёки порозовели, и в серых глазах снова появился тот живой, любопытный огонёк. Но Аля заметила, что она держится ближе к Элиану, чем обычно, и всё время касается его рукава, будто проверяя, что он рядом.

— Ты платишь за двоих, — сказала Нэри вдруг.

Элиан повернул голову.

— Что?

— Ты платишь за двоих. — Она посмотрела на него серьёзно, без детского ехидства. — За Алю и за меня. Только я не знала. Теперь знаю.

— Откуда?

— Не знаю. Просто чувствую. Когда ты рядом, мне теплее.

— Это ничего не значит.

— Значит.

— Нет.

— Да. — Нэри придвинулась ближе. — Я не хочу, чтобы ты терял.

— Я не теряю.

— Теряешь. Но я придумаю, как сделать, чтобы не терял.

— Нэри…

— Это обещание. Настоящее.

Элиан смотрел на неё долго. Потом протянул руку и, не говоря ни слова, погладил по растрёпанным волосам. Нэри закрыла глаза и прижалась щекой к его ладони.

— Хорошо, — прошептал он. — Договорились.

Аля стояла в дверях, наблюдая за ними, и чувствовала, как в груди разливается тёплое, щемящее чувство. Подвеска, висевшая у неё на шее, мягко светилась, но не вспыхивала. Просто горела ровным, тихим голубым светом, как лампа в окне.

Рядом появился Харуто. Он остановился в шаге от неё и молча встал плечом к плечу.

— Ты как? — спросил он.

— Не знаю.

— Это нормально.

— Мне так стыдно.

— Почему?

— Потому что я не замечала. Всё это время… он платил, а я…

— Ты не могла знать.

— Но теперь знаю.

— Да. — Харуто посмотрел на неё. — И что будешь делать?

Аля подумала.

— Использовать свет только когда нужно. И…

— Что «и»?

— Благодарить.

— Это хорошо.

— Недостаточно.

— Достаточно. — Он помолчал. — Иногда просто нужно, чтобы кто-то увидел.

Она улыбнулась. В вечернем свете его лицо казалось мягче, чем обычно, и уголки глаз чуть приподнялись. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент по улице к лазарету быстро зашагала знакомая фигура в сером балахоне. Лиора Вейн остановилась у крыльца, переводя дыхание, и по её лицу было видно, что новости у неё не из лёгких.

— Мне нужно, чтобы вы пришли в архив, — сказала она. — Все. Завтра на рассвете.

— Что случилось? — спросил Юджио, выходя из дверей с блокнотом.

— Я кое-что поняла про пророчество.

— Что именно?

— Что оно лжёт.

Глава 21. Архивистка и ложное пророчество

Архив Астериона на рассвете пах так же, как в тот день, когда Юджио впервые вошёл в него: пылью, сургучом, холодным камнем и чем-то неуловимо горьким. Позже он догадался, что это запах времени, которое слишком долго не проветривали.

Лиора Вейн ждала их в Зале Стёртых Имён.

Она не спала, это было видно сразу. Серый балахон был испачкан чернилами до локтей, в волосах застряли обрывки бумажной пыли, под глазами лежали тени цвета мокрой золы. Она стояла посреди зала, между рядами тёмных плит, и держала в руках тонкий футляр из потемневшей кожи, прижимая его к груди так, как прижимают младенца или нож.

— Закройте дверь, — сказала она. — И не подходите ближе, пока я не скажу.

Каэль, пришедший вместе с остальными, молча задвинул засов. Он выглядел так, будто не спал вовсе, но держался прямо, и серая куртка на нём была застёгнута до самого горла. Орем, пробравшийся в архив следом, остановился у входа и вопросительно посмотрел на капитана. Тот кивнул: можно.

Зал Стёртых Имён был устроен просто и страшно. Четыре тысячи двести тридцать одна плита, по числу людей, чьи имена вычеркнули из хроник Астериона за сто двенадцать лет. Каждая была не больше ладони, чёрная, гладкая, с единственным именем, выбитым тонкой линией. В центре зала поднималась колонна, а у её основания лежала ещё одна плита, чистая, без единого знака. Её Лиора показывала им в первый раз.

Теперь эта плита была сдвинута.

Она лежала рядом с колонной, прислонённая к камню, и на месте, где она была, зияла тёмная ниша размером с книгу.

— Вы её открыли, — тихо сказал Юджио.

— Я её нашла, — поправила Лиора. — Это не одно и то же.

Она медленно прошла вдоль плит, и шаги её гулко отдавались под сводами.

— Три недели назад ты, — она посмотрела на Юджио, — сказал, что чистая плита лежит у основания слишком аккуратно. Что её положили позже остальных, не так, как другие. Я записала это в блокнот и забыла. А потом, когда вы ушли на север, я осталась тут с каталогами, и каждую ночь мне снилась эта плита.

— Сны бывают полезны, — сказал Харуто.

— Не мои. Мои обычно бессмысленны. Но этот был настойчивым. — Лиора невесело усмехнулась. — Во сне я пыталась её поднять, и она не поднималась, а в углу плиты стояла метка. Знак, который я видела в хрониках. Круг и четыре линии, но линии были не прямыми. Ломаными.

— Эмблема стражи, — сказал Каэль.

— Эмблема стражи до того, как её убрали. Знак Тавира Астериона. — Она подняла руку. — Я проверила. Метка действительно есть. Мелкая, на обороте, там, где плита прилегает к камню. Чтобы её увидеть, нужно знать, что она есть. А чтобы знать, нужно прочесть клятву стражи, которую ты, Каэль, мне показал две недели назад.

— Я показал?

— Орем нашёл, ты показал. Не важно. — Она отмахнулась. — Главное, что я собрала это вместе. И три дня назад, пока вы возвращались, а город отбивался, я сидела здесь одна и поддевала плиту стамеской для переплётных работ.

— Лиора, — сказал Каэль, — ты могла получить пустую нишу.

— Могла.

— Или ловушку.

— Могла. Но не получила ни того, ни другого.

Она наконец раскрыла футляр.

Внутри лежали свёрнутые листы. Старые, плотные, цвета слабого чая, исписанные мелким, чуть наклонным почерком. По краям шла полоса выцветших чернил, когда-то красных.

— Это дневник Мелисора Астериона, — сказала она. — Лорда, который сто двенадцать лет назад собрал четверых и вернулся один. И ещё кое-что.

Она вынула из-под листов маленький свиток, перевязанный шнуром, и положила на ладонь так бережно, будто боялась, что он рассыплется от взгляда.

— Это оригинал пророчества. Не копия и не пересказ. Самый первый список.

Никто не произнёс ни слова.

— Сколько ему лет? — спросил Юджио наконец.

— Несколько сотен. Бумага не определяет. Но чернила, язык, ошибки переписчика… — Лиора замялась. — Всё указывает на то, что это тот текст, с которого сняты все остальные. И он отличается.

— Чем?

— Всем. Но сначала — вот это.

Она осторожно развернула свиток. Строчки на нём были неровными, написанными торопливой рукой. Вверху виднелась печать, стёртая почти до гладкости.

Аля шагнула ближе. Юки встала рядом, а Харуто, помедлив, остановился за их плечами. Юджио остался чуть в стороне: он видел, что Лиора избегает его взгляда.

— Читай, — сказала Лиора, протягивая свиток Але. — Вслух.

Аля взяла хрупкий лист кончиками пальцев.

— Это то, что мы знаем, — сказал Харуто.

— Читай дальше.

Аля опустила взгляд ниже. Там, где в копиях стоял пустой отступ, в свитке шла ещё одна строка. Написанная теми же чернилами, но вдавленная глубже, будто писавший нажимал на перо с яростью.

— «А если пятый круг останется пустым, значит, мир выбрал сам».

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как под потолком шуршит голубь.

— Пятый круг, — повторил Юки, и голос у неё дрогнул. — Пятая печать.

— Пустой круг на обложке книги Илара, — прошептала Аля.

— Да, — Лиора кивнула. — Я думаю, это та самая строка, которую убрали первой. Она ломает пророчество. Превращает его из приказа в вариант. «Если». Слышите? Если круг останется пустым. Значит, пустой круг — не ошибка, не недостача, а возможный исход.

— Кто убрал? — спросил Каэль.

— Вот тут начинается хуже.

Лиора достала из футляра листы дневника и разложила на ближайшем столе. Почерк был тот же, что и на свитке, но более поздний, более усталый.

— Мелисор вернулся один. Это вы знаете. Хроники говорят, что он вернулся победителем, закрыл разлом ценой четырёх жизней. Дневник говорит другое.

Она положила палец на одну из страниц.

— «Они были там, и я видел их. Они шли по стеклу, и стекло вело их. Я спросил его: что мне сказать им? Он ответил: скажи правду, и они не придут. Я спросил: что сказать, чтобы пришли? И он сказал мне».

— «Он», — повторил Харуто.

— Наблюдатель. Дальше идёт цитата, и это, пожалуй, самое страшное место во всём дневнике. — Лиора помолчала, собираясь с духом. — «Он не солгал мне. Он никогда не лжёт. Он только ответил на тот вопрос, который я задал. Я хотел знать, какая фраза заставит их идти. Он назвал фразу. Я записал её в пророчество собственной рукой».

Юджио невольно сделал шаг назад.

— Мелисор переписал пророчество, — медленно сказал Каэль. — Чтобы люди пошли на смерть.

— Чтобы пошли четверо, — поправила Лиора. — Он считал, что если сказать им правду, никто не согласится. А если сказать «ты будешь названа», то Надежда станет вещью, которую можно вести. Стрелкой. А стрелке не нужно выбирать, ей достаточно указывать. — Она подняла глаза на Алю. — Он убрал глагол «дать» и поставил вместо него «быть названной», чтобы ты не имела права решать. Заодно вычеркнул пятый круг, чтобы никто не подумал, что можно отказаться.

Аля стояла неподвижно. Пергамент в её руках чуть дрожал.

— И Наблюдатель просто продиктовал, — сказала она.

— Он ответил на вопрос. Он, как мы выяснили, не лжёт и не вмешивается. Но то, что он правдив, не значит, что его ответы безвредны.

— Это хуже лжи, — произнёс Харуто. Голос его звучал глухо. — Если бы он лгал, можно было бы проверить. А так…

— А так мы получили приказ, написанный человеческой рукой, и девяносто лет жили, думая, что это воля судьбы.

В зале ненадолго воцарилась тишина. Было слышно только, как за стеной просыпается город: скрип ставен, чей-то далёкий голос, стук ведра о камень. Обычное утро обычного города, который трое суток назад отбил осаду кастрюлями и колоколами.

— Погоди, — сказал Юджио. — Девяносто?

— Что?

— Ты сказала «девяносто лет». А прошло сто двенадцать.

Лиора впервые за утро посмотрела ему в лицо.

— Потому что копию, которую вы видели в Зале Хроник, сняли именно тогда. Через двадцать два года после похода. Оригинал уже лежал под плитой, о нём забыли. Остальные копии — потомки той, исправленной. Все лгут одинаково, потому что все пошли от одного источника.

— Понятно.

— И ещё. — Она взяла со стола маленький клочок пергамента и подняла его к свету. — Про тебя.

Юджио напрягся.

— Что про меня?

— «Пришелец из-за границы с шёпотом на устах». Помнишь? В копиях это звучит как «принесёт печаль, чтобы собрать четверых». В оригинале иначе.

Она прочитала, не отрывая взгляда от его лица:

— «Придёт человек из-за границы с шёпотом на устах. Он принесёт память, которой не хватает».

Юджио молчал. Рука его машинально потянулась к груди, туда, где под плащом лежал лиловый блокнот.

— Не печаль, — сказала Лиора. — Память. Мелисор и это исправил, потому что иначе пророчество казалось слишком добрым. А добрые пророчества не заставляют людей умирать.

— Лиора, — тихо начал Юджио.

— Нет. Подожди. Дай мне закончить. — Она сглотнула. — Я подозревала тебя три недели. Я копалась в твоих словах, искала фальшь, ждала удара в спину. Ты ни разу не обиделся. Ни разу не ответил резко. Только кивал и говорил «я понимаю». И я поняла, что либо ты лучший лжец, которого я встречала, либо…

— Либо?

— Либо я неправа.

Она протянула ему руку.

— Прости.

Юджио посмотрел на её ладонь, перепачканную чернилами, и осторожно пожал её. Рука у Лиоры была холодной, твёрдой и слегка дрожала.

— Не за что, — сказал он. — Ты делала свою работу.

— Я делала её плохо.

— Ты делала её хорошо. Просто иногда хорошая работа приводит к неверному выводу. Это случается даже с лучшими.

— Звучит как цитата.

— Это цитата. Моя собственная. Только я не помню, когда её придумал.

Лиора слабо улыбнулась. На мгновение суровое лицо смягчилось, и Аля подумала, что за годами подозрительности и бумажной пыли здесь скрывается человек, которому очень хотелось, чтобы ему можно было верить.

Дальше стало труднее.

— Есть вещь, которую мне нужно сделать, — сказал Юджио, когда они сели за стол и Лиора разложила остатки находок. — Но я не знаю, готов ли.

— Какая? — спросил Харуто.

— Здесь на свитке есть слой.

— Какой слой?

— Под строкой про пятый круг. — Юджио указал пальцем. — Видите? Чернила в этом месте темнее. Кто-то вычёркивал и писал заново. Не Мелисор, а раньше. Я думаю, там было что-то ещё.

— Невозможно прочитать, — сказала Лиора. — Я пробовала. Свет, лупа, реактивы. Слой слишком глубокий, а бумага хрупкая.

— Невозможно прочитать глазами, — тихо поправил Юджио.

Он положил руку на эфес «Голубой Розы». Клинок в ножнах слабо звякнул.

— Нет, — сказала Юки.

Она сидела напротив, и лицо у неё было напряжённое.

— Ты забудешь что-нибудь.

— Да.

— Это не стоит того.

— Мы не знаем, что там написано. — Он слабо улыбнулся. — Если это про пятую печать, про пустой круг, про то, как всё закончится… Мы идём в Куроганэ через два дня. Нам нужно знать.

— Я могу посмотреть осколком, — сказала Юки.

— Нет. Это не отражение, а память бумаги. Это моё.

Она хотела возразить, но он уже смотрел на неё тем спокойным, чуть виноватым взглядом, который она научилась узнавать и ненавидеть. Взглядом человека, который уже решил.

— Одно воспоминание, — сказал он. — Маленькое. Может, даже не заметно будет.

— Ты каждый раз так говоришь.

— И каждый раз оказываюсь неправ?

— Каждый раз.

— Ну, значит, теперь-то уж точно. — Он улыбнулся. — Закон вероятностей.

Юки отвернулась. Плечи её были напряжены, а пальцы стиснули край стола так, что побелели костяшки.

Юджио обнажил клинок.

Это не было похоже на бой. «Голубая Роза» легла плашмя поперёк свитка, не касаясь пергамента, и клинок засветился: сначала холодным бледным сиянием, потом голубым, как лёд на рассвете. Вокруг лезвия вспыхнули лепестки света. Они разлетелись по залу, оседая на плитах, и каждая плита на мгновение подсветилась изнутри, словно в ней забилась память всех, чьи имена на ней вырезаны.

Юджио закрыл глаза.

Свиток вздохнул.

Не звуком, а самим воздухом над ним: что-то выдохнуло в пространстве, и слой чернил, скрытый под строкой, всплыл на поверхность. Буквы появились сначала слабо, как следы на запотевшем стекле, потом отчётливо, и Лиора, прижав руку ко рту, начала читать вслух:

— «Пятый круг не принадлежит ни одной душе. Он принадлежит тем, кто остаётся. Пока кто-то способен сказать "нет" судьбе, судьба не закончена».

— Это тоже Мелисор? — спросил Орем шёпотом.

— Нет, — ответил Юджио, не открывая глаз. Голос у него был тихий и странно далёкий. — Это написал первый. Тот, кто создал пророчество. Он знал, что пророчество опасно, и оставил защиту. Кто-то её вычеркнул. Давно.

— Кто?

— Не знаю. Он… — Юджио вздрогнул. — Здесь ещё что-то.

Лепестки света закружились быстрее. Юджио побледнел, на висках выступил пот.

— «Надежда даст имя не тому, кого ждут. А тому, кого никто не ждал».

Он выдохнул, и клинок погас.

Свиток снова стал просто свитком. Строки исчезли, оставив на бумаге едва заметный, чуть более тёмный след. Юджио пошатнулся, и Юки подхватила его под локоть.

— Всё, — сказал он. — Всё. Я в порядке.

— Ты не в порядке, — сказала она.

— Ну, в относительном.

Он осторожно убрал «Голубую Розу» в ножны. Руки у него дрожали, а на лице застыло странное выражение: будто он зашёл в комнату и забыл зачем.

— Что ты забыл? — спросил Харуто.

— Пока не знаю. Дай минуту.

Он закрыл глаза. Все ждали. Мирра, свернувшаяся у него на плече, подняла голову и негромко мяукнула, как будто ободряя.

Прошла минута.

— Лицо, — сказал Юджио наконец. — Моего первого учителя в школе Хранителей. Не Селены, до неё. Старик с седой бородой. Он учил меня читать печати. Я помню его руки. Помню запах табака. Помню, что он говорил: «Никогда не бойся того, чего не понимаешь, бойся того, что понимаешь слишком легко». Но лица нет. И имени. Только руки.

Юки молчала. Потом тихо сказала:

— Запиши.

— Запишу.

Он достал лиловый блокнот и вывел ровным почерком: «44. Лицо и имя первого учителя. Остались руки, табак и фраза про "слишком легко"». Закончив, он поднял глаза и вдруг улыбнулся.

— Забавно. Это ведь хорошая фраза. Ею можно воспользоваться.

— Юджио.

— Что?

— Заткнись, пожалуйста.

Он замолчал. Юки, не отпуская его локтя, смотрела на блокнот, и в глазах у неё стояли слёзы, которые она старательно не позволяла себе пролить.

Они не успели обсудить находку.

Едва Лиора начала собирать листы, в дверь архива постучали: гулко, властно, три раза. Каэль подошёл, поглядел в щель и отодвинул засов.

На пороге стоял магистр Орсен Дарэ.

Это был высокий, сухой человек лет шестидесяти, с лицом из тех, что кажутся вырезанными из старого дуба: ни одной лишней складки, ни одной лишней эмоции. Тёмный плащ с серебряной цепью главы Совета, седые волосы, зачёсанные назад, тонкие губы. За его спиной стояли шестеро стражников в парадных куртках, не из людей Каэля.

— Капитан Варен, — сказал Дарэ. Голос у него был ровный, привыкший к залам заседаний. — Я рад, что нашёл вас здесь.

— Магистр.

— Вы знаете, зачем я пришёл?

— Догадываюсь.

— Тогда избавьте нас от церемоний. — Дарэ вынул из рукава сложенный лист. — Постановление Совета Города от одиннадцатого числа. Капитан Каэль Варен отстраняется от должности и берётся под стражу до выяснения обстоятельств отказа выдать Совету жетон резонирующей звезды и самовольного вывода вооружённой группы за пределы города.

— Я не выводил группу, — сказал Каэль. — Я вывел отряд на разведку по праву начальника стражи.

— Совет рассудил иначе.

— Совет не имел права.

— Совет имеет право на всё, что не противоречит безопасности города. — Дарэ не повысил голоса. — Вы это знаете, капитан. И вы знаете, что я не получаю удовольствия от этого.

— Верю.

— Тогда не создавайте проблем. Отдайте оружие.

Каэль медленно положил руку на рукоять меча. Харуто, стоявший у стола, сдвинулся чуть вбок, и воздух в зале наэлектризовался. Орем рванулся было вперёд, но Каэль, не оборачиваясь, остановил его одним коротким жестом.

— Подождите, магистр, — сказала Лиора.

Она вышла вперёд, держа в руках свиток и листы дневника. Лицо у неё было белым, но голос не дрогнул.

— Прежде чем вы арестуете капитана, я прошу вас выслушать архив.

— Госпожа Вейн, вас я уважаю. Но сейчас не время.

— Сейчас самое время. — Лиора шагнула ближе. — Магистр, вы помните, на чём держится решение Совета по резонирующей звезде?

— На пророчестве.

— На пророчестве, которое лжёт.

Дарэ приподнял бровь. Лиора, не давая ему возразить, протянула свиток.

— Здесь оригинал. Здесь дневник Мелисора Астериона, который переписал его собственноручно, чтобы четверо пошли на смерть. Я могу показать ваш собственный семейный герб в приложении к тому списку. Ваш предок подписывался свидетелем.

Дарэ замер.

Он взял свиток. Пальцы его, сухие и жилистые, дрогнули, едва коснувшись пергамента. Некоторое время он молча читал, и лицо его не менялось, только губы стали тоньше. Потом он взял дневник, пробежал глазами по страницам, и Аля заметила, как он на мгновение закрыл глаза.

— Ваша семья молчала об этом сто лет, — сказала Лиора, уже мягче. — Я не обвиняю. Но город строили на лжи. Совет принимал решения, опираясь на пророчество, которого не существовало. И сейчас вы собираетесь посадить человека за то, что он не отдал жетон, который вы хотели использовать как вещь.

— Это не так.

— Тогда как?

Дарэ опустил листы.

— Я боялся, — сказал он тихо.

Все замерли.

— Элизиум, — продолжил он. — Илар… вся эта история. Когда капитан принёс жетон и сказал, что девочка резонирует со звездой, я увидел, как всё начинается снова. Люди ищут чудо, находят ребёнка и решают, что она спасёт мир. А потом ребёнок платит. — Он сжал свиток. — Я хотел забрать жетон у капитана, чтобы он не вывел её туда, откуда она не вернётся. Я хотел защитить город от очередной иллюзии. Постановление было… неловким способом сделать это.

— Неловким, — повторил Каэль без выражения.

— Да.

— Вы чуть не посадили меня в камеру.

— Я рассчитывал, что вы будете настаивать на другом решении.

— Каким?

— Что вы сами не отдадите. И что тогда у меня появится повод требовать присмотра за девочкой.

Каэль долго смотрел на него.

— Это самая нелепая политика, которую я слышал.

— Согласен.

За спиной у Дарэ кто-то неловко кашлянул. Стражник из парадной шестёрки, самый молодой, густо покраснел и отвёл взгляд.

Но не успел Дарэ договорить, как с улицы донёсся гул. Сначала далёкий, как шум прибоя, потом всё ближе, отчётливее: топот множества ног, голоса, обрывки слов. Каэль подошёл к окну, и лицо его стало растерянным.

— Магистр, — сказал он. — Вы, кажется, не в одиночку собирались меня арестовывать.

— Что?

— Подойдите.

Дарэ подошёл к окну и увидел, что площадь перед архивом заполнена людьми.

Здесь были пекари с мучной пылью на рукавах, кузнецы с обожжёнными ладонями, женщины с подвязанными фартуками, подмастерья, лавочники, звонари в серых куртках с вышитыми колоколами на плечах. Впереди, опираясь на палку и вскинув подбородок, стояла Тария Огнян. Рядом возвышался мастер Гарн, огромный, седой, молчаливый. А в руках у людей были не мечи и не вилы, а что-то вроде свитков, листов, исписанных столбцами имён.

— Что это? — спросил Дарэ.

Дверь архива приоткрылась, и внутрь, прихрамывая, вошла Тария. В кулаке она сжимала толстую стопку бумаг, перевязанную бечёвкой.

— Прошение, — сказала она. — От города. Всё, как положено. Шестьсот двенадцать подписей. Я сама собирала. Две ночи не спала.

Дарэ принял стопку. Руки у него дрожали.

— «Мы, нижеподписавшиеся жители Астериона, заявляем, что капитан Каэль Варен трое суток держал северную стену и остался в живых только потому, что мы держали её вместе с ним. Мы просим Совет отменить постановление об аресте и подтвердить его в должности начальника стражи». — Он поднял глаза. — Вы организовали это?

— Нет, — сказала Тария. — Я просто сказала людям, что Совет собирается посадить человека, которого мы видели на стене. Остальное они сделали сами.

— Тария, — выдавил Каэль, и голос у него сорвался.

— Молчи. Мальчишка. — Она ткнула в него пальцем. — Ты стоял за нас, мы встали за тебя. Это называется долг.

Дарэ медленно опустил прошение на стол. Лицо его, обычно застывшее, как маска, на мгновение исказилось чем-то похожим на смущение.

— Этого достаточно, — произнёс он. — Постановление я отменяю.

— Вы не можете один, — заметила Лиора.

— Могу. Как глава Совета я имею право приостановить исполнение. Остальные подтвердят. — Он обернулся к Каэлю. — Капитан, я приношу вам извинения. Не за решение. За способ.

— Принимаю, — сухо сказал Каэль. — Извинения. Не решение.

— Справедливо.

Дарэ повернулся к Але. Лицо у него было таким же сухим и строгим, но в глазах появилось что-то новое: усталая, почти человеческая серьёзность.

— Госпожа Надежда, — сказал он. — Я хотел бы, чтобы вы поняли. Я не враг вам. Я просто видел, что бывает, когда люди слишком хотят верить.

— Я понимаю, — ответила Аля.

— И что вы намерены делать?

Она посмотрела на свиток, лежащий на столе, на бледные строчки, на пустой круг, нарисованный в углу пергамента. Потом на Харуто, на Юки, на Юджио, на Нэри, которая дремала у стены, свернувшись под плащом Элиана.

— Я пойду в Куроганэ, — сказала она. — Не потому, что так написано. А потому что я сама хочу.

— Это разница, — медленно произнёс Дарэ.

— Это единственная разница, которая имеет значение.

Он помолчал, потом склонил голову: коротко, как перед равным.

— В таком случае Астерион готов вам помочь. Припасы, лошади, проводники. Скажите, что нужно.

— Нужно, чтобы город выстоял, пока нас нет, — сказал Харуто.

— Выстоит, — ответил Каэль. — Город умеет.

К полудню в архиве остались только те, кто не мог спать.

Лиора дописывала каталог найденных документов, склонившись над столом при тусклом свете масляной лампы. Аля сидела рядом с ней, переписывая на отдельный лист оригинальный текст: все пять строк, включая пятую. Пером, медленно, как учила ещё в детстве мать. Каждую букву она выводила осторожно, словно боялась, что строки снова изменятся.

— Ты можешь взять оригинал с собой, — сказала Лиора.

— Нет. Он должен остаться здесь.

— Почему?

— Потому что это правда Астериона. Он ей нужен. — Аля подула на чернила. — А мне хватит копии.

Лиора помолчала.

— Знаешь, — сказала она негромко, — я всю жизнь думала, что архивист — это тот, кто сохраняет. А теперь понимаю, что мы ещё и те, кто может ошибаться. Что любая запись — чьё-то решение, что оставить, а что стереть.

— Ты не ошиблась.

— Ошиблась. С Юджио.

— Ты исправилась.

— Это не одно и то же. — Лиора вздохнула. — Но спасибо.

Они снова замолчали. За окном медленно двигался осенний свет, и в его потоках танцевала пыль.

— Лиора, — сказала Аля, не поднимая глаз. — Строка про имя. «Надежда даст имя не тому, кого ждут, а тому, кого никто не ждал». Ты думаешь…

— Я думаю, что ты знаешь ответ лучше меня.

— Нэри?

— Нэри, — согласилась Лиора. — Или что-то большее. Но Нэри точно часть этого.

— Я не знаю, как дать ей имя.

— Может, и не надо знать заранее.

— Но если я ошибусь…

— Тогда ошибёшься. Как мы все. — Лиора слабо улыбнулась. — Просто не позволяй никому написать за тебя ответ.

Аля подняла голову. В тусклом свете лампы лицо архивистки казалось почти молодым, лишённым привычной колючести. Аля вдруг поняла, что за этой колючестью всё время жило что-то очень хрупкое.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что нашла.

— Это моя работа.

— Нет. Это больше, чем работа.

Лиора смущённо отвернулась и принялась с преувеличенным вниманием перебирать листы.

Вечером, когда архив опустел, Юки нашла Юджио на лестнице.

Он сидел на ступеньках у входа, в одиночестве, с раскрытым лиловым блокнотом на коленях. Мирра спала рядом, свернувшись клубком на сложенном плаще. Закатный свет окрашивал камень в золото, и тени от колонн лежали на ступенях длинными тёмными полосами.

Юки села рядом. Какое-то время они молчали.

— Дай карандаш, — сказала она.

— Зачем?

— Дай.

Он протянул ей огрызок. Юки взяла блокнот, перелистнула на страницу с последней записью, где стояло «44», и после слов «Остались руки, табак и фраза про "слишком легко"» вывела мелким аккуратным почерком: «Но у тебя осталась я. Если забудешь что-то ещё, спроси. Я запомню за тебя».

Она вернула блокнот.

Юджио прочитал. Потом прочитал ещё раз. Глаза его потемнели, и он неловко кашлянул.

— Юки…

— Не благодари.

— Я хотел сказать…

— Я знаю, что ты хотел сказать. Не надо. — Она не смотрела на него. — Просто… не делай так больше без нужды.

— Это была нужда.

— Тогда без такой нужды. Когда можно подождать, спросить, придумать другой способ.

— Попробую.

— Это не ответ.

— Это честный ответ. — Он закрыл блокнот. — Я не могу обещать, потому что не знаю, что будет в Куроганэ. Но я могу обещать, что, прежде чем использовать клинок, я буду смотреть на тебя.

— И что?

— И если ты скажешь «нет», я подумаю дважды.

— Дважды?

— Для начала.

Юки фыркнула. Потом неожиданно для самой себя засмеялась: коротко, чуть хрипло, так, как смеялась до Элизиума, до всех этих снов с осколками, до всех этих безымянных страхов. Юджио посмотрел на неё с таким удивлением, словно впервые увидел.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Ты смеёшься.

— И что?

— Давно не слышал.

— Не привыкай.

— Постараюсь.

Они посидели ещё немного. Закат гас, над городом загорались первые фонари. Где-то внизу, на площади, кто-то играл на дудке нестройную мелодию, и ей подпевали голоса: фальшиво, но дружно.

Ночью Аля проснулась от шёпота.

Она лежала на узкой кровати в комнате при архиве, куда им отвели ночлег. Остальные спали: Юки рядом, завернувшись в одеяло с головой, Харуто в соседней комнате, судя по ровному дыханию за стеной. Но шёпот шёл не оттуда.

Он шёл с кровати Нэри.

Девочка сидела, прижав колени к груди, и смотрела в пустоту широко раскрытыми глазами. На лице её не было страха, только странная сосредоточенность, как у человека, который прислушивается к далёкому звуку.

— Нэри, — тихо позвала Аля.

— Тише.

— Что случилось?

— Она зовёт.

— Кто?

— Девочка. В стекле.

Аля быстро села, сердце её ускорило ход.

— Какая девочка?

— Маленькая. Темноволосая. Она стоит у окна и ждёт кого-то. Давно ждёт. — Нэри сглотнула. — Она говорит: «Скажите брату, что я не боюсь. Скажите, что я здесь».

Аля замерла.

— Её зовут…

— Асами, — прошептала Нэри.

Слово повисло в темноте, и в тот же миг в дверях послышался негромкий звук. Аля повернула голову.

На пороге стоял Рэй Кагэцу.

Он не вошёл. Только держал руку на косяке, и пальцы его были белыми. Лицо в полумраке казалось вырезанным из камня, а в глубине карих глаз дрожал отсвет, который не принадлежал ни лампе, ни луне. Слабая, лиловая искра.

— Повтори, — сказал он глухо.

Нэри повернулась к нему. Лицо её было спокойным и очень взрослым.

— Она не боится, — сказала девочка. — Она просит передать, что не боится. И что ждёт.

Рэй молчал. Только искра в глазах разгоралась всё ярче, и тень на стене за его спиной дрогнула, вытянулась, стала похожей на огромную птицу с распахнутыми крыльями.

Потом он отвернулся и бесшумно исчез в темноте коридора. А Аля, глядя ему вслед, вдруг поняла: до равноденствия оставалось два дня, и теперь у этого пути появилось ещё одно имя, ради которого никто из них уже не сможет повернуть назад.

Глава 22. Дорога в Куроганэ

Из Астериона они вышли на рассвете, когда над крышами ещё висел сизый туман, а из пекарен пахло первым хлебом.

Дарэ сдержал слово. У северных ворот стоял обоз из трёх повозок: припасы, тёплые одеяла, бочонки с маслом для фонарей, мешки с сухарями, солёная рыба, сушёные яблоки, моток крепкой верёвки и десяток мелочей, о которых никто из путников не подумал бы сам, а Лиора подумала за всех. Рядом топтались шесть крепких северных лошадей, лохматых и неторопливых, с густой зимней шерстью, хотя до зимы было ещё далеко.

— Проводников я не дал, — сказал Дарэ, когда Харуто подошёл проститься. Магистр выглядел так, будто не ложился вовсе. — Каэль объяснил, что проводники вам не нужны. Что вас поведёт тот, у кого путь один.

— Он прав.

— Я привык думать, что прав всегда тот, у кого больше людей и бумаг. — Дарэ едва заметно улыбнулся. — Оказывается, нет.

— Вы это поняли быстро.

— Я это понял вчера, когда шестьсот двенадцать человек пришли к воротам архива с прошением. — Он протянул Харуто небольшой тяжёлый свёрток. — Здесь деньги, золото и серебро. В Куроганэ они вам, вероятно, не понадобятся, но в дороге пригодятся. И вот это.

Он вынул из рукава сложенный лист.

— Грамота Совета. Если с вами что-нибудь случится, любой городской староста на севере обязан дать вам помощь. Мне не хотелось бы, чтобы она понадобилась.

— Благодарю, магистр.

— Не благодарите. — Дарэ посмотрел на группу, собравшуюся у повозок, и в глазах его мелькнула неожиданная усталая нежность. — Просто возвращайтесь. Город не любит терять тех, кого только что научился ценить.

У второй повозки Каэль стоял с Оремом и Лиорой. Орем что-то горячо доказывал, размахивая руками, Каэль слушал с каменным лицом, а Лиора, склонив голову набок, наблюдала за ними с выражением, которое Аля уже научилась читать: смесь раздражения и тепла.

— Я могу помогать, — упрямо говорил Орем. — Я умею драться. И я знаю северные дороги. Я там рос.

— Ты потерял мать, — сказал Каэль.

— Я её не потерял, я…

— Ты вернулся с войны, на которую не был призван, и три дня держал стену. Ты выжил. Это уже много.

— Тогда почему мне нельзя?

— Потому что кто-то должен остаться. — Каэль положил руку ему на плечо. — Запомни. Это самое трудное. Идти проще. Идти хочется. А стоять, когда все уходят, и верить, что стоишь не зря…

— Это то, что я узнал в казарме? — тихо спросил Орем.

— Это то, что я узнал за годы службы.

Орем долго молчал. Потом кивнул, потупившись, и отступил на шаг.

— Хорошо. Я останусь. Но, капитан…

— Что?

— Когда они вернутся, я хочу услышать всё. Каждую подробность.

— Договорились.

Каэль подошёл к Харуто. Они обменялись коротким рукопожатием: твёрдым, без слов.

— Вот, — сказал Каэль и протянул маленький медный колокольчик на кожаном ремешке. — Гарн ночью отлил. Говорит, звучит на пяти тонах разом. Зовущие его не выносят.

— Откуда он знает?

— Он спрашивал у тех, кто был на стене. — Каэль усмехнулся. — У звонарей хорошая память на подробности.

Харуто взял колокольчик, привязал к поясу. Он звякнул тихо и чисто, и от этого звука у Али почему-то защипало в глазах.

— Мы вернёмся, — сказал Харуто.

— Постарайтесь вернуться вовремя.

— Это уже шутка?

— Это совет. — Каэль чуть заметно улыбнулся. — Поймёте, когда будете опаздывать.

Первый день дороги прошёл так тихо, что Аля сперва не поверила.

Северный тракт тянулся вдоль реки, потом сворачивал в холмы, лесистые, рыжие от первой осени. В воздухе стояла сухая прозрачность, какая бывает только на излёте тёплого сезона, и каждый лист, каждая травинка казались нарисованными чёткой кистью. Лошади шли ровным шагом. Повозки скрипели. Мирра дремала на плече у Юджио, время от времени приоткрывая один глаз и осуждающе оглядывая окрестности.

Зовущих не было. Разломов не было. Не было ни тумана, ни эха, ни холодных рук, шарящих в темноте. Лишь дорога, небо и собственные мысли.

Аля ехала в середине колонны, рядом с повозкой, где устроили Нэри. Девочка спала, закутавшись в два одеяла, и дыхание её было ровным и глубоким. Рядом, на облучке, сидел Элиан с вожжами в руках. Он правил лошадьми неумело, но старательно, с тем сосредоточенным видом, с каким делал всё, что требовало внимания и тишины.

К полудню он вдруг обернулся к ней и вежливо улыбнулся.

— Простите, — сказал он. — Мы ведь знакомы?

Аля замерла.

Улыбка Элиана была открытой, дружелюбной и абсолютно пустой. Так смотрят на незнакомого попутчика, с которым судьба на день свела на одной дороге.

— Элиан, — осторожно сказала она.

— Да?

— Это я. Аля.

Он нахмурился, и в серых глазах мелькнуло напряжение, как у человека, который пытается поймать за хвост ускользающую мысль. Он открыл рот, закрыл, глянул на вожжи, потом на небо, потом снова на неё.

— Аля, — повторил он медленно. — Аля… Белые волосы. Голубая звезда. Вы…

— Я Надежда, — сказала она, пытаясь не выдать дрожь в голосе. — Ты лечил меня в Астерионе. Мы вместе были на мосту.

Ты сказал мне, что у меня руки холодные, как у человека, который слишком много думает.

— Это… похоже на меня.

— Это ты и есть.

Он молчал. Она видела, как он борется, как цепляется за что-то внутри, как оно ускользает. Потом он вдруг полез в сумку, вытащил оттуда тетрадь в потрёпанной кожаной обложке: не свою коричневую, а другую, ту самую, что Юджио завёл для него. «Книга Элиана». Руки у него дрожали, пока он листал страницы.

— «Аля, — прочёл он вслух. — Надежда. Белые волосы и голубые глаза. Упрямая, добрая, слишком много берёт на себя. Первая, кто сказала мне "спасибо" так, будто это что-то значило».

Он замолчал.

Потом поднял голову, и в глазах его вернулась жизнь. Тёплая, виноватая, живая.

— Аля, — сказал он глухо. — Прости. Я…

— Не надо.

— Я забыл твоё имя.

— Всего на минуту.

— На две.

— Нет, правда, не страшно.

— Это страшно, — сказал он тихо. — Для меня страшно. Но я рад, что ты была рядом.

Она молча кивнула, не доверяя голосу. Он спрятал тетрадь обратно и несколько минут молча правил лошадьми, не глядя на неё. Потом сказал, смотря перед собой:

— Не говори остальным.

— Нет.

— Пожалуйста.

— Я не скажу. Но обещай, что ты сам скажешь, если станет хуже.

— Обещаю.

— Ты уже обещал.

— Тогда считай, что обещаю дважды.

Она хотела засмеяться, но вместо этого просто придвинулась ближе, и их плечи ненадолго соприкоснулись. Больше они не говорили. Но когда на следующем привале Юджио достал свой блокнот и вписал в «Книгу Элиана» новую строку, Аля заметила, что там уже стояла запись, сделанная незнакомым мелким почерком: «Если не помнишь, как её зовут, посмотри, как она на тебя смотрит. Ты поймёшь».

Это написала Юки.

Вечером они остановились на ночлег у заброшенной мельницы на берегу ручья.

Колесо давно не вращалось, замерло в ржавой скорлупе льда и ила, но стены стояли крепко, а крыша почти не протекала. Харуто с Сайрой осмотрели окрестности и вернулись с докладом: тихо, следов нет, дым можно жечь.

Они развели костёр у стены, под навесом. Рэй, как всегда, держался в стороне. Он не отказывался от еды, но ел молча, глядя в огонь, и когда Элиан, неловко кивнув на свой котелок, предложил: «Хотите чаю?», Рэй просто покачал головой.

— Он с утра не говорит, — тихо заметила Сайра, подсаживаясь к Харуто. — Ни слова. Только смотрит.

— После ночи в архиве?

— Да.

— Это понятно.

— Он слышал, что его сестра не боится. — Сайра подбросила в огонь ветку. — Знаешь, что хуже всего? Когда тебе говорят, что тот, кого ты любишь, держится. Тогда ты не можешь позволить себе слабость.

— Откуда ты знаешь?

— Я пять лет жила с этим.

Харуто промолчал. Через мгновение Сайра добавила:

— Нэри сказала мне вчера, что Тео ждёт там, где всё заканчивается.

— Ты поверила?

— Я не верю. Я просто… — Она замолчала. — Я просто не могу не проверить.

— Это не слабость.

— Это упрямство.

— Иногда одно и то же.

Сайра хмыкнула и отвернулась, но уголки губ у неё чуть дрогнули.

Аля нашла Харуто позже, когда лагерь затих.

Он сидел на бревне у ручья, один, и смотрел на воду. Луна стояла высоко, и в её свете ручей казался лентой расплавленного серебра. Левая рука Харуто лежала на колене, пальцы согнуты, и даже издалека было заметно, как они побелели.

— Опять? — спросила Аля, подходя.

— Ничего страшного.

— Харуто.

— Это просто иней. Он от клинка. После Холодного Шрама я не могу его отогреть.

— Покажи.

Он помедлил. Потом протянул руку ладонью вверх. На коже, вдоль линий судьбы и жизни, лежал тонкий белый налёт, будто кто-то высыпал на неё горсть мелкой соли. Пальцы подрагивали.

Аля села рядом. Она знала, что может сделать: подвеска на груди тихо светилась, готовая отозваться. Достаточно было коснуться, и свет согрел бы его ладонь за несколько секунд. Но она вспомнила тетрадь Элиана и строчку: «Пропал после того, как А. закрыла разлом».

Она убрала руку от подвески.

— Что ты делаешь? — спросил Харуто.

— Ничего. Просто…

Она взяла его руку в обе свои ладони и поднесла ко рту. Осторожно, медленно подышала на его пальцы, как дышат на замёрзших детей. Потом стала растирать их, неумело, но упорно, пальцы к пальцам, ладонь к ладони.

— Это глупо, — сказал Харуто негромко.

— Знаю.

— Свет сделал бы это за секунду.

— Знаю. Но это то, что я могу сама.

Он не ответил. Только смотрел, как она склонилась над его рукой, как падают на лоб белые пряди, как шевелятся губы, когда она шепчет что-то невнятное. Иней таял медленно, неохотно, превращаясь в крошечные капли, которые стекали по запястью.

— Ты ведь слышала про Элиана, — сказал он наконец.

— Да.

— И не хочешь, чтобы он платил.

— Нет.

— Хорошо. — Он помолчал. — Я тоже.

— Ты не можешь ничего сделать.

— Могу. Не злоупотреблять клинком. Не рваться вперёд. Не… — Он запнулся. — Не умирать.

Аля подняла на него взгляд. Лицо его было совсем близко, лунный свет лежал на скулах и тёмных ресницах, и она вдруг ясно поняла, что слышит собственное сердце.

— Ты в самом деле собираешься это обещать?

— Нет. Я не люблю обещать то, чего не могу гарантировать. — Он слабо улыбнулся. — Но я постараюсь.

— Это тоже обещание.

— Это попытка.

— Хорошая попытка.

Они сидели рядом, и тепло его ладони медленно возвращалось в её руки. Аля не отпускала. Ни она, ни он не сказали ни слова о том, что молчание затянулось, что рука давно согрелась, что можно было бы и убрать.

В конце концов Харуто тихо произнёс:

— Аля.

— Да?

— Если я опоздаю…

— Ты не опоздаешь.

— Если опоздаю. Не жди меня.

Она сжала его пальцы.

— Ты думаешь, я стану ждать? — Голос её был ровным, почти насмешливым, но глаза блестели. — Я пойду за тобой. Прямо туда, куда ты опоздаешь.

Харуто закрыл глаза. Улыбка, которую он пытался удержать, всё-таки прорвалась, и в этот миг лицо его стало совсем молодым и беззащитным.

— Хорошо, — прошептал он. — Тогда я буду стараться не опаздывать.

На второй день тракт кончился.

Дорога, и без того разбитая, нырнула в ущелье, потом выползла на каменистое плато, где вместо травы торчали пучки серой жёсткой щетины, а вместо деревьев поднимались редкие, изломанные ветром сосны. Воздух стал холоднее, суше. Дыхание повисало перед лицом облачками.

— Здесь начинается Предел, — сказал Рэй, впервые за двое суток подав голос. — Земля, где Завеса тонкая настолько, что разломы не зарастают. Люди тут не живут.

— А звери?

— Звери уходят. Остаются те, кто не может.

Он ехал впереди, прямой, неподвижный, как всадник на старой гравюре, и бессменный фиолетовый отсвет лежал в глубине его зрачков. Юки, ехавшая чуть позади, не отрывала от него взгляда. Нервничала, догадалась Аля. Юки всегда нервничала, когда смотрела на человека, чьё будущее она видела в осколке и не могла об этом сказать.

К полудню они подъехали к первому обрыву.

Это была не пропасть, а скорее трещина в земле, шириной в несколько десятков шагов, прямая, как удар меча. Из неё поднимался холод, не обычный, а какой-то мёртвый, без запаха, без ветра. По краю трещины тянулись следы: чьи-то давние колеи, остатки костра, пожелтевший череп лошади.

— Здесь стоял лагерь экспедиции, — сказал Юджио, спрыгивая с седла. — Сто лет назад. Мелисор и его люди.

— Откуда ты знаешь? — спросила Сайра.

— Лиора рассказала. И дневник. — Он осторожно наклонился над пеплом старого кострища. — Они задержались тут на четыре дня. Пытались найти другой путь в обход Шрама.

— Не нашли?

— Нет.

— Почему?

— Потому что другого нет.

Он поднял с земли что-то блестящее и показал остальным. Это была пряжка, потемневшая, но целая, с выбитым гербом: круг и четыре линии.

— Стража, — сказал Харуто.

— Из той самой экспедиции. Один из четырёх погибших.

— Погибших? Мелисор писал, что они вернулись победителями.

— Мелисор вообще много чего писал. — Юджио убрал пряжку в карман. — Я возьму её с собой. Вернём в Астерион.

Они переночевали на краю трещины, не разводя костров: Рэй сказал, что огонь здесь привлекает не тех. Ели холодное, пили холодную воду, ложились на землю в плащах и одеялах, плотно прижавшись друг к другу. Мирра свернулась у Юджио на груди и впервые за всю дорогу не проявляла недовольства.

Юки не могла уснуть. Она лежала, глядя на небо, на котором высыпали звёзды, чужие, слишком яркие, слишком близкие, и вслушивалась в странную тишину. Потом заметила, что рядом кто-то сидит.

Это был Рэй. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в темноту, туда, где за краем трещины начиналась ночь.

— Не спишь, — тихо сказала она.

— Нет.

— Я тоже.

— Знаю. Ты на меня смотришь.

— Это нарочно?

— Нет. Ты просто громко думаешь.

Юки подтянулась, села. Некоторое время они молчали. Потом она сказала:

— Я не стану смотреть в осколок. Про твою сестру.

— Я знаю.

— Ты не просил, но я хочу, чтобы ты знал. Это не мой выбор. Не мне видеть, что с ней.

Рэй повернул голову. В полутьме его лицо казалось почти мальчишеским, усталым, с резкими тенями под скулами.

— Ты это уже говорила.

— Я хочу повторить. — Юки прижала ладони к коленям. — Потому что я видела твою линию. Ту, единственную. И знаю, что ты не можешь позволить себе сомнений. Я не хочу быть той, кто их тебе подарит.

— Это добрее, чем я заслуживаю.

— Это просто честно.

Он вдруг улыбнулся: быстро, криво, чуть удивлённо.

— Ты странная, Юки.

— Мне говорили.

— Ты смотришь на людей и видишь все их возможные жизни. И всё равно выбираешь не смотреть.

— Иногда это единственный способ дать им выбрать.

— Интересный взгляд.

— Он не мой. Я у Али подсмотрела. — Она опустила глаза. — Она давно знает: некоторые вещи нужно не видеть, а ждать.

Рэй не ответил. Потом тихо произнёс:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не смотришь.

Они сидели в тишине, пока звёзды над ними не начали бледнеть.

На третье утро они увидели Шрам.

Не сразу. Сперва дорога вывела их на гребень, и впереди вдруг распахнулась долина. Огромная, плоская, белая, словно кто-то высыпал на землю гигантский мешок снега. Но это был не снег. Это был лёд. Ровный, гладкий, без трещин, и посреди него тянулась тёмная полоса, будто кто-то провёл по белому полотну чёрной кистью.

— Холодный Шрам, — выдохнул Юджио.

С этой стороны он выглядел иначе, чем изнутри. Меньше, но страшнее. Над ним не стояло ни облаков, ни птиц, и воздух вокруг мерцал, как над раскалённой дорогой, хотя холод пробирал до костей.

— Мы успели к равноденствию, — сказал Рэй. — Проход открыт уже семь суток. Сегодняшней ночью он закроется, и до следующей осени пути не будет.

— Значит, у нас есть время подготовиться, — заметил Харуто.

— Мало.

— Достаточно. Выходить будем на закате.

Они спустились в долину к полудню и разбили лагерь у подножия последнего холма. Здесь уже стояли следы прежних остановок: каменные кольца костров, обломки палаток, потемневшие от времени шесты. Видно было, что к Шраму подходили многие, но надолго не задерживались.

— Странно, — сказал Харуто, оглядываясь. — Здесь недавно кто-то был.

— Откуда ты знаешь?

— Угли тёплые.

Он присел у ближайшего кострища, провёл пальцем по золе. Зола была серой, но слева, под слоем пепла, вспыхнул красноватый отсвет.

— День, самое большее два.

Сайра мгновенно оказалась рядом, с ножом в руке.

— Один человек? Или больше?

— Один. Лошадь тоже. — Харуто посмотрел на следы вокруг. — Он не прячется.

— Это хуже.

— Да.

Они насторожились. Харуто положил ладонь на рукоять меча, Юки сунула руку в карман, где дремал осколок, Аля шагнула ближе к повозке с Нэри. Тишина стояла такая плотная, что слышно было, как потрескивает лёд за холмом.

— Я вижу, что вы заметили, — раздался голос.

Они обернулись.

На вершине соседнего холма, спиной к низкому солнцу, стоял всадник. Лошадь под ним была вороной, статной, с белой звёздочкой на лбу. Сам он сидел в седле свободно, без позы, но чувствовалось, что поза и не нужна: человек привык, чтобы на него смотрели.

Он не спешил. Спустился по склону шагом, остановился в нескольких шагах и спешился. Теперь, при свете, они разглядели его лучше: лет тридцати, высокий, русоволосый, с резкими чертами и спокойными тёмно-серыми глазами. Одет он был просто, в дорожный плащ без знаков отличия, но на безымянном пальце правой руки блестело тонкое белое кольцо с выбитым гербом.

Круг и четыре линии.

Каэль не сказал о нём ни слова. Лиора тоже. Но Аля, взглянув на кольцо, вдруг ясно поняла, о чём молчали оба.

— Вы ждали нас, — сказала она.

— Третий день.

— Откуда вы знали, что мы придём?

— Я не знал. — Всадник слегка склонил голову. — Я надеялся. Это иногда одно и то же.

Он поднял правую руку, показывая кольцо.

— Меня зовут Вейр Астерион, — сказал он. — Старший в роду, которого в городе называют проклятым. Изгнанный наследник, как говорят в хрониках, когда о нём вообще вспоминают.

Харуто не убрал руку с меча.

— Что вам нужно?

— То же, что и вам. Попасть в Куроганэ. — Вейр слабо улыбнулся. — Но у меня есть одно преимущество, которого нет у вас.

— Какое?

— Я знаю, чем заплатили основатели Астериона за то, чтобы город вообще мог стоять. И вы, боюсь, не захотите этого слышать.

Ветер прошёл по долине, гоня по льду горсти ледяной пыли, и где-то далеко, в самой глубине Шрама, глухо ударило что-то огромное, как сердце, которое только что вспомнило, как биться.

Глава 23. Наследник без короны

Они не стали разговаривать на открытом месте.

Харуто предложил это без слов: просто кивнул в сторону лагеря, и Сайра, не убирая ножа, зашла чуть сбоку от незнакомца, так, чтобы тот оказался между ней и костром. Вейр Астерион заметил этот манёвр и ничем не выдал, что заметил. Он спокойно взял вороного под уздцы и пошёл следом, на ходу похлопывая коня по шее.

— Хороший, — одобрила Нэри, высунувшись из повозки. — Его зовут Угрюм?

— Чёрный, — ответил Вейр. — Просто Чёрный. Я не особенно изобретателен.

— Он тебя любит.

— Он ко мне привык. Это почти одно и то же.

— Нет, — серьёзно сказала Нэри. — Это совсем не одно и то же.

Вейр посмотрел на неё, и что-то в его лице едва заметно дрогнуло. Потом он коротко поклонился ребёнку, как взрослому, и пошёл дальше.

Элиан разжёг костёр и поставил котелок. Аля раздала сухари и сушёные яблоки. Юджио, как всегда, тихо устроился на краю круга с блокнотом на коленях. Рэй остался стоять, прислонившись плечом к камню, и смотрел на пришельца без всякого выражения. Это было хуже, чем враждебность.

— Прежде чем вы начнёте задавать вопросы, — сказал Вейр, опускаясь на бревно у огня, — позвольте мне отвечать на те, которые вы наверняка хотите задать.

— Как вы нас нашли? — спросил Харуто.

— Не нашёл. Ждал. Это Шрам, здесь нет другой дороги. Каждый, кто идёт в Куроганэ, должен пройти мимо этого холма.

— Откуда вы знали, что мы пойдём в Куроганэ?

— Я не знал. Я слышал от торговцев, что в Астерионе отбили осаду без помощи магии. Что город держали горожане. И что на рассвете к нему подъехали шесть всадников на усталых лошадях. — Вейр помолчал. — Шесть. А пророчество говорит о четырёх. Значит, кто-то решил добавить.

— Это ничего не доказывает, — заметила Сайра.

— Конечно. Но я человек, который три года живёт у Шрама и ждёт. Поверьте, я цепляюсь за любой знак.

— Три года.

— Да.

— Чего ждёте?

Вейр улыбнулся. Улыбка у него была сдержанная, чуть усталая, без попытки понравиться.

— Если коротко, то случая вернуть то, что украл мой предок. Если подробно, то… я бы хотел, чтобы вы сначала выслушали, а потом решили, стоит ли мне верить.

Харуто посмотрел на Алю. Та едва заметно кивнула.

— Говорите.

Вейр долго молчал, собираясь с мыслями. Огонь трещал, лёгкий ветер приносил с равнины запах льда. Наконец он поднял правую руку, и белое кольцо блеснуло в отсветах пламени.

— Это родовой перстень. Все старшие в нашем роду носили такие, начиная с Тавира Астериона. Смотрите.

Он снял кольцо с пальца и протянул его Юджио. Тот взял его двумя пальцами, повертел, поднёс к глазам. С внутренней стороны, по всей окружности ободка, тянулись мельчайшие знаки, вырезанные с невероятной тщательностью.

— Это имена, — тихо сказал Юджио. — Тринадцать… нет. Восемь читаю чётко. Остальные стёрты.

— Двенадцать и одна пустая строка. — Вейр подался вперёд. — Тринадцать человек. Четыреста лет назад, когда Тавир Астерион пришёл на эти земли, под тем холмом, где теперь стоит Обсерватория, зияла рана в Завесе. Огромная, куда больше нынешних. Из неё лезло всё: Зовущие, холод, пустота. Люди умирали десятками. Тавир искал способ закрыть её. И нашёл.

— Какой? — спросила Юки.

— Печать нельзя закрыть силой, — сказал Вейр. — Это вы, по-моему, и без меня знаете. Её можно только удержать. А удерживает то, что не может быть сломано снаружи: слово, данное добровольно. Клятва, которую человек держит не потому, что его принуждают, а потому, что так решил.

— Присяга стражи, — сказал Харуто.

— Да. Тавир собрал тринадцать самых близких людей. Тех, кому он верил. И попросил их остаться. Не умереть: остаться. У разлома. Навсегда. Дать слово, что они будут стоять там, пока стоит город. Каждый из них стал одной из… — он поискал слово, — одной из пряжек, на которых держится шов. Они не умерли. Они не живут. Они стоят.

Над костром повисла тяжёлая тишина.

— Под Обсерваторией, — медленно произнесла Аля.

— В нижнем зале, за линзами. Вы были там. Помните стену, где камень вдруг становится гладким, без единого шва?

— Тринадцать ниш, — тихо сказал Харуто. — Закрытых плитами. Я принял их за кладку.

— Это не кладка. Они там и стоят, за камнем.

Харуто закрыл глаза. Аля вспомнила полукруг глухих плит в стене, каждая в рост человека, и странный холод, который шёл от них, когда она проходила мимо. Тогда она подумала, что это сквозняк.

— Но почему стёртые имена? — спросила Юки. — В Зале Стёртых Имён их нет. Лиора показывала. Четыре тысячи плит, и ни одной с этими.

— Потому что эти имена не стёрты. Они спрятаны. — Вейр взял кольцо у Юджио. — Присяга держится, пока кто-то помнит тех, кто её дал. Не просто знает: помнит. Раз в год, в ночь осеннего равноденствия, старший в роду Астерионов должен был спуститься в зал и произнести эти тринадцать имён вслух, глядя в лицо каждому. Это называлось бдением. Пока бдение шло, шов держался.

— А если бдение прекращалось?

— Шов начинал расползаться.

Он сжал кольцо в кулаке.

— Сто двенадцать лет назад Мелисор, мой прапрадед по прямой линии, спустился в зал и увидел, что трещины уже идут по стенам. Он решил, что одного бдения мало. Что нужны четыре души, обещанные пророчеством. Он ушёл на север, оставив город без бдения, и вернулся один. А Совет Города, который тогда уже забыл, зачем бдение нужно, решил, что Астерионы виноваты в провале. Род объявили проклятым, имя вычеркнули из хроник, кольца отобрали. Все, кроме одного, которое успел спрятать мой дед.

— А бдение?

— Прекратилось.

— Совсем?

— Нет. — Вейр поднял голову. — Мой дед продолжал в одиночку. Потом отец. Тайком, пробираясь в Обсерваторию через подземные ходы, которые знали только мы. Раз в год, в одну ночь. Двенадцать лет назад отца поймали. Его судили за вторжение в закрытое здание. Приговорили к изгнанию, а когда он отказался уходить и попытался объяснить, зачем нужно бдение, ему не поверили. Объявили безумным.

— А вы?

— Мне было восемнадцать. Я стоял в зале суда и слушал, как магистр, который был, кстати, отцом нынешнего Дарэ, зачитывает приговор. А потом меня вывели вместе с отцом за ворота. — Вейр говорил ровно, но костяшки на кулаке побелели. — Отец умер через два года в дороге. Я похоронил его на этом самом холме. С тех пор я каждый год, в ночь равноденствия, пытаюсь вернуться в Астерион.

— И?

— Меня не пускают. Стража знает моё лицо.

— Каэль знает?

— Капитан Варен не стал бы меня арестовывать. Но он не стал бы и впускать, не имея санкции Совета. Я не просил. Я не хотел, чтобы он нарушал присягу из-за меня. — Вейр покачал головой. — Поэтому последние три года я здесь. Жду и пытаюсь понять, что ещё можно сделать.

— Значит, вот почему разломы растут, — тихо сказал Харуто.

— Одна из причин. Не единственная. Но те, что в Астерионе, да.

Аля подняла голову.

— Лиора, — сказала она. — Ирена Вейн.

— Хранительница имён. — Вейр кивнул. — Она была писцом при Совете. Мой дед тайно доверил ей имена тринадцати и попросил следить, чтобы они не потерялись. Её вычеркнули из хроник за то, что она записала лишнее. Я только потом узнал, что у неё осталась внучка.

— Лиора не знает, что хранила её бабушка.

— Почему?

— Потому что бабушку стёрли из хроник, когда Лиоре было девять. Она знает только, что кто-то пытался стереть и её память.

Вейр долго молчал.

— Значит, вот почему она так упорно копается в архиве. Она ищет не только правду. Она ищет бабушку.

— Да.

— Я мог бы ей рассказать. Если вы позволите.

— Мы позволим, — сказала Аля. — Когда вернёмся.

— Всё это очень трогательно, — холодно произнесла Сайра.

Она до сих пор сидела с ножом на коленях, не убирая руки с рукояти, и взгляд её не отрывался от Вейра.

— Нас здесь восемь. Вы один. Вы рассказали красивую историю о благородном роде, который хранил тайну. Но я не вижу ни одного доказательства, кроме кольца, которое любой ювелир может подделать.

— Справедливо.

— И вы появились ровно тогда, когда нужно. Как раз перед закрытием прохода.

— Я здесь три дня. А вы подошли на седьмой день из семи. — Вейр спокойно встретил её взгляд. — Если бы я играл спектакль, я бы выбрал более удобное время.

— Допустим.

— И допустим также, что я не хочу, чтобы вы мне верили на слово. — Он повернулся к Юджио. — Вы ведь можете проверить.

Юджио вздрогнул.

— Простите?

— «Голубая Роза». Мне говорили, что она показывает память вещей. Если приложить её к кольцу…

Юджио машинально положил руку на эфес. Потом остановился, посмотрел на Юки.

Она сидела, обхватив колени. Глаза у неё были внимательными. Когда она заметила его взгляд, губы её тронула слабая, почти невидимая улыбка.

— Спроси его словами, — сказала Юки.

— Что?

— Ты обещал смотреть на меня. Я смотрю. Мой ответ: нет. Не сейчас. Не за ради проверки. Спроси.

Юджио слегка выдохнул.

— Господин Астерион, — сказал он. — Какое имя стоит в пустой строке на вашем кольце?

Вейр побледнел.

— Откуда вы знаете, что оно пустое?

— Вы сказали «двенадцать и одна пустая строка». Но так говорят о предмете, который хорошо знаешь. Значит, вы знаете и то, чьё имя должно быть в последней.

Долгая пауза.

— Знаю, — глухо сказал Вейр. — Мне рассказал отец. Тринадцатой была женщина. Её звали Онора. Она должна была стать женой Тавира. Но в ночь, когда он выбирал, кто останется, она подошла сама. И попросила, чтобы он не вырезал её имя на кольце. «Пусть хоть что-то в этой истории будет незаписанным», — сказала она.

Нэри, дремавшая у костра, вдруг открыла глаза.

— Незаписанное, — тихо повторила она.

— Да, — сказал Вейр. — Так что строка действительно пустая. Но не потому, что имя утеряно. А потому, что она сама так захотела.

Нэри села. Лицо её было очень серьёзным и очень взрослым.

— Вы знаете, что значит «незаписанная»? — спросила она.

— Нет. Это просто слово.

— Нет, — мягко сказала Нэри. — Это не просто.

Она смотрела на Вейра долго, не мигая, как смотрят на человека, в котором вдруг узнают что-то знакомое.

— Ты не пустой, — сказала она наконец. — Я думала, ты будешь пустой. Как те, что в стекле. Но ты полный. Весь в именах.

— Я не понимаю.

— Это ничего. Скоро поймёшь.

Вейр хотел что-то сказать, но Сайра перебила:

— Хорошо. Допустим, вам можно верить. Допустим, всё это правда. Что вы хотите от нас?

— Взять меня с собой.

— Зачем?

— Затем, что в кольце не хватает не только Оноры. У четырёх других имена стёрлись от времени, и я не могу их прочесть. Отец знал. Дед знал. Но они умерли, прежде чем успели записать. — Вейр повернул кольцо в пальцах. — Наблюдатель, как говорят, хранит все записи. Каждое имя, каждый выбор, каждое слово. Если я смогу найти в Куроганэ то, что осталось от тринадцати, то смогу восстановить бдение полностью. И шов под Астерионом перестанет расползаться.

— Это очень удобная причина, — сказала Сайра.

— Я не обещал, что она единственная.

— А какая ещё?

Он помолчал.

— Мой отец говорил: «Однажды кто-то придёт и спросит, зачем мы это делали». Я хочу быть тем, кто ответит. Не потому, что это нужно городу. Потому что это нужно мне. Я двенадцать лет был наследником без короны, без дома, без имени. Я хочу знать, ради чего.

Это прозвучало так просто и так честно, что даже Сайра опустила нож.

Совещание было коротким.

Харуто отвёл Алю, Юки и Юджио в сторону, к повозкам. Рэй и Сайра присоединились сами, Элиан остался у костра с Нэри.

— Мне не нравится, — сказал Харуто. — Не он сам. Скорее то, как удобно всё складывается.

— Мне тоже, — призналась Юки. — Но я не вижу лжи.

— А осколок?

— Не смотрю.

— Правильно, — тихо сказал Рэй. — Он честен. Но это не значит, что он не опасен.

— Почему опасен? — спросила Аля.

— Потому что он хочет слишком многого. — Рэй скрестил руки. — Он хочет вернуть дом, отца, имя. Человек с такими желаниями в Куроганэ становится лёгкой добычей. Наблюдатель знает, как работать с теми, кому есть что терять.

— А мы нет? — спросила Сайра.

— Мы тоже. Поэтому и нужно, чтобы кто-то знал.

— Что знал?

— Что с ним могут сделать.

Харуто молчал. Потом посмотрел на Алю.

— Ты что думаешь?

— Что Лиора простила бы нас, если бы мы бросили человека, который хранит память её бабушки, — тихо сказала она. — И не простила бы, если бы мы взяли его и не защитили.

— То есть берём.

— Берём. Но не одного. Мы все будем рядом.

Харуто кивнул.

— Тогда решено.

Они вернулись к костру. Вейр сидел в той же позе, лицо у него было каменным, но по тому, как медленно он выпрямился, когда они подошли, Аля поняла: он все эти минуты не дышал.

— Вы идёте с нами, — сказал Харуто. — На одном условии.

— Каком?

— Вы делаете то, что скажут Аля и Юки, когда мы окажемся внутри. Без споров. Без героизма.

— Согласен.

— И если станет плохо, вы уходите.

— Куда?

— Назад. К Шраму. Не геройствуйте.

— Вы просите меня не выполнять то, ради чего я здесь три года жду.

— Я прошу вас остаться живым, — сказал Харуто. — Иначе ваши тринадцать имён так и останутся пустыми.

Вейр долго смотрел на него. Потом протянул руку.

— Договорились.

Харуто пожал её. Рукопожатие вышло коротким и крепким.

До заката оставалось около трёх часов. Лагерь бурлил тихой подготовкой: Сайра проверяла ножи, Элиан раскладывал по мешкам травы и бинты, Юджио в десятый раз перечитывал записи в блокноте, шепча что-то себе под нос. Мирра обходила собравшихся, требуя к себе внимания и получая его в разных формах.

Рэй стоял на краю обрыва, глядя на долину. Юки подошла к нему и молча встала рядом.

— Три года, — сказал он. — Он ждал три года. А я девять.

— Тебе тяжело?

— Мне странно. — Он усмехнулся. — Я привык думать, что только у меня есть то, ради чего стоит идти. А тут сидит человек, у которого есть то же самое, только в другом виде.

— Это хорошо?

— Не знаю. Но это не так одиноко.

Юки промолчала. Они вдвоём смотрели на белую равнину, где тёмная полоса Шрама медленно наливалась густым, почти чёрным светом. Ветер, дувший оттуда, нёс запах холодного камня и далёкой воды.

— Знаешь, что мне сказала Нэри? — спросил Рэй.

— Что?

— Не мне. Але. Но я слышал. Она сказала: «Каждый, кто идёт в Куроганэ, идёт за кем-то. Но выходят оттуда только те, кто идёт за собой».

— Звучит как загадка.

— Это и есть загадка. Я думаю, что Наблюдатель задаёт её каждому.

— И как ответить?

— Не знаю. — Рэй повернул голову. — А ты?

Юки подумала.

— Я не уверена. Но кажется, что нельзя ответить заранее. Можно только прийти и посмотреть, кто ты там.

— Это тоже ответ.

— Или отговорка.

— Иногда это одно и то же.

Они помолчали. Потом Юки неожиданно сказала:

— Если там… если мы увидим Асами. Если она правда…

— Не говори.

— Я только хотела…

— Знаю. — Рэй смотрел вперёд. — Но не говори. Если скажешь, я начну надеяться. А надежда у меня одна, и её надо беречь.

— Хорошо.

— Спасибо.

Он развернулся и пошёл к лагерю. Юки смотрела ему вслед. В кармане осколок чуть потеплел, будто тоже хотел что-то сказать. Она сжала его в кулаке и не стала смотреть.

Аля нашла Нэри в повозке.

Девочка сидела, обхватив колени, и смотрела на свои руки. Мирра лежала рядом, тихо мурлыча, словно всё понимала.

— Ты чего не спишь? — спросила Аля.

— Не хочу.

— Боишься?

— Немножко. — Нэри подняла глаза. — Только не того, чего ты думаешь.

— А чего?

— Что я пройду, а потом поймаю себя на том, что рада.

— Рада чему?

— Тому, что там тихо. — Нэри сглотнула. — Знаешь, как бывает: дома шумно, все кричат, ругаются, а ты вдруг оказываешься в комнате, где совсем тихо. И хочется остаться навсегда.

Аля села рядом и обняла её за плечи.

— Это нормально.

— Нет. Это плохо. Потому что там тихо потому что там никто не живёт.

— Мы будем рядом.

— А если я захочу остаться?

— Тогда я тебя найду и скажу, что пора домой.

— А если я не захочу идти?

— Тогда я возьму тебя за руку и буду держать, пока не захочешь.

Нэри повернула голову. В больших серых глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить.

— Ты правда это сделаешь?

— Правда.

— Тогда скажи мне. — Голос ребёнка дрожал. — Скажи, как меня зовут.

Аля замерла.

— Нэри.

— Нет. Это не то. Это то, что я себе сама придумала. — Нэри крепче вцепилась в её рукав. — Я хочу, чтобы ты дала мне другое. Настоящее. Такое, которое никто не сможет забрать.

— Я не знаю, как…

— Я знаю, что ты не знаешь. Но когда придёт время, ты узнаешь. Ты же Надежда.

— Нэри…

— Пообещай, что не забудешь.

Аля прижала её к себе и долго молчала. За стенкой повозки ветер перебирал края брезента, глухо гудел лёд.

— Обещаю, — сказала она. — Я не забуду.

— Хорошо.

Нэри закрыла глаза и прижалась лбом к её плечу. Подвеска на шее Али загорелась тёплым ровным светом, и этот свет лёг на волосы ребёнка, как ладонь.

Когда Аля вышла из повозки, солнце уже склонялось к горизонту. Лёд на равнине золотился. Тёмная полоса Шрама наливалась густым фиолетово-синим, и в самой её середине, медленно, как вздох, проступал бледный контур огромной арки.

— Пора, — сказал Рэй.

Он стоял у обрыва, прямой, как струна, и в его глазах плясал лиловый огонь.

— Проход открылся.

Глава 24. Испытание без победителя

Арка поднималась над льдом, как рёбра исполинского зверя, который лёг умирать здесь много веков назад.

Вблизи она оказалась не белой и не чёрной, а какой-то промежуточной, цвета грозового неба перед первым громом. Две колонны, уходящие в вышину, и между ними ничего: пустой проём, где воздух дрожал, как над раскалённым камнем, хотя холод стоял такой, что у Али леденели ресницы. У подножия, прямо во льду, лежало кольцо из тёмного стекла шагов десяти в поперечнике, и на нём были вырезаны пять неглубоких лунок на равном расстоянии друг от друга.

Четыре из них были глубже остальных. Пятая, чуть в стороне, казалась просто царапиной.

— Здесь, — сказал Рэй. — Девять лет назад я стоял на этом месте и смотрел на пять лунок. Я пришёл один и не знал, что делать. Тогда я ещё не знал, что нужно четыре души.

— А пятая? — спросил Юджио.

— Пятую я заметил позже. — Рэй не отрывал взгляда от арки. — Она пустая. Как и в пророчестве.

Сумерки сгущались быстро. Солнце уже скрылось за гребнем холма, и последний красный отсвет медленно сползал по ледяной равнине, уступая место густой синеве. Мирра нервно переступала на плече у Юджио, и шерсть на её загривке стояла дыбом.

— Что теперь? — спросил Харуто.

— Встаём в круг. Каждый в свою лунку. Остальные держатся за тех, кто стоит.

— Просто держатся?

— Да. Это тоже часть правила. Проход пропускает только тех, кого кто-то несёт.

Они переглянулись. Это объяснение было хуже любого другого: оно ничего не объясняло, но звучало как правда.

Аля подошла к лунке, ближайшей к арке, и поставила в неё ногу. Стекло под подошвой мягко, почти ласково, вздрогнуло. Юки заняла вторую, Харуто третью, Юджио четвёртую. Пятая лунка, едва заметная царапина, осталась пустой.

— Теперь вы, — сказал Рэй остальным. — Берите их за плащи. За руки. За что хотите, лишь бы касаться.

Сайра, поморщившись, ухватилась за край плаща Харуто. Элиан взял за руку Алю. Вейр встал позади Юджио и положил ладонь ему на плечо, а Рэй, помедлив, коснулся пальцами рукава Юки.

— Нэри, — позвала Аля. — Иди ко мне.

Девочка не двинулась с места.

Она стояла у кромки кольца, маленькая и прямая, в слишком большом плаще, и смотрела на пятую лунку. Лицо у неё было странным: спокойным до неподвижности, как у человека, который вот-вот узнает что-то, о чём давно догадывался.

— Нет, — тихо сказала она. — Я сюда.

Она шагнула в пустую лунку.

Стекло под её ногами не дрогнуло. Оно запело. Тихо, на одной чистой ноте, и эта нота разошлась по кольцу, подхватываемая каждой из четырёх лунок по очереди, пока не слилась в аккорд. Арка над ними вздохнула. Проём между колоннами сгустился, потемнел, и из его глубины потянуло запахом, который Аля узнала сразу: холодная вода, камень и что-то ещё, неуловимо знакомое. Запах Междумирья.

— Пять, — прошептал Юджио. — Она встала пятой.

— Это ничего не ломает? — спросила Юки.

— Ломает. Но, кажется, в хорошую сторону.

Земля содрогнулась.

Не от удара. От оборота: будто кто-то повернул ключ, и сам лёд, на котором они стояли, начал медленно уходить вниз. Колонны арки засветились изнутри. Над кольцом выросла стена, прозрачная и бесшумная. Аля успела только повернуть голову и увидеть, как Харуто, стоявший от неё в трёх шагах, исчезает за толщей льда, как в мутном стекле.

— Харуто!

— Держись! — донёсся его голос, глухой, далёкий. — Не отпускай…

Ледяные стены разошлись и сомкнулись, разделяя их на пары. Остались только тишина и холодный, ровный свет.

Аля очутилась на плоской ледяной площадке, окружённой стеной тумана. Рядом никого не было, кроме Элиана: он держал её за руку, бледный, с широко раскрытыми глазами.

— Что происходит? — спросил он.

— Не знаю.

Голос прозвучал отовсюду сразу. Он был безличный, ровный, лишённый тембра, как шелест страниц.

«Вы вошли, — сказал он. — Вы все пятеро. Это допустимо. Теперь должно быть испытание».

— Какое? — спросила Аля.

«Простое. Каждому из вас навстречу выйдет тот, кто сильнее. Не враг. Тот, кто есть вы, но лучше. Один из вас выживет, другой нет. Победитель пройдёт».

— Пройдёт? Один?

«Победитель. Тот, кто останется. — Пауза. — Мне говорили, что вы любите правила. Вот правило».

Туман впереди расступился.

Из него вышла девушка.

Она была очень похожа на Алю. Те же белые волосы, те же голубые глаза, та же осанка. Но в ней было что-то неуловимо иное. Лицо светилось изнутри, как лампа за матовым стеклом, и вокруг рук вилась лёгкая золотистая дымка. Двойник улыбнулся, и Аля почувствовала странное, тянущее чувство в груди: как будто её саму позвали по имени.

— Привет, — сказала двойник её голосом, только чуть мягче. — Я Надежда, которой не нужно платить.

— Что?

— Мой свет ничего не стоит. Ни крови, ни сил, ни чужих воспоминаний. — Она раскинула руки. — Смотри.

Над её ладонями вспыхнуло сияние. Яркое, чистое, тёплое. Оно залило площадку, и Аля увидела, как у Элиана за спиной расправились плечи, как разгладилось усталое лицо, как исчезли тени под глазами. Он вздохнул глубоко, всей грудью, и на мгновение стал таким, каким, наверное, был до всех своих потерь.

— Это можно, — прошептала двойник. — Всё можно. Вот так: просто светить. Без цены.

— Откуда ты…

— Я та, кем ты могла бы быть. Если бы выбрала иначе. — Двойник подошла ближе. — Видишь Элиана? Это ты его истощила. Каждый раз, когда использовала свет, он терял что-то. А я не трачу ни крупицы. Победи меня, и станешь мной. Тогда ты сможешь спасти всех.

— Я не хочу тебя побеждать, — сказала Аля.

— Но придётся. Правило.

Двойник подняла руку, и свет собрался в тугой шар. Он метнулся к Але, она отшатнулась, сияние ударило в лёд под её ногами, и тот растрескался, как стекло. Элиан закричал, потянул её за собой. Новый шар пролетел над головой, опалив волосы.

— Аля, — крикнул Элиан, — она настоящая!

— Знаю!

— Но она не человек!

— Знаю!

Она не могла ответить тем же. В груди уже теплилась привычная пульсация подвески, готовая вспыхнуть по первому зову. Аля шагнула в сторону, и в тот же миг поняла, что двойник читает её движения наперёд. Каждый шаг, каждый поворот, каждое колебание. Она была как отражение, которое чуть опережает оригинал.

— Видишь? — улыбнулась двойник. — Я лучше. Я всё знаю заранее. Ты никогда меня не одолеешь.

— Значит, надо иначе.

Аля остановилась.

Она остановилась посреди площадки, опустила руки и встала прямо. Подвеска горела на груди, но она не касалась её. Ни одной искры не слетело с её ладоней.

— Что ты делаешь? — спросила двойник. Лицо её дрогнуло.

— Ничего.

— Нападай!

— Нет.

— Тогда я ударю.

— Бей.

Двойник замерла. В глазах её, голубых, как у Али, мелькнуло недоумение, потом тревога.

— Ты не защищаешься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сказала правду. — Аля улыбнулась, и улыбка вышла дрожащей, но настоящей. — Ты свет без цены. Но я не хочу света без цены. Цена — это то, что делает его моим. Если Элиан платит за меня, я должна знать об этом и должна с этим жить. Это и есть то, что делает меня человеком. А не тобой.

— Это глупо.

— Возможно.

— Ты выбираешь страдание.

— Я выбираю быть настоящей.

Двойник долго смотрела на неё. Золотистая дымка вокруг рук поредела, потом погасла. Лицо потеряло лёгкое внутреннее свечение и стало просто лицом: бледным, чуть усталым, очень похожим на то, что Аля видела в зеркале по утрам.

— Тогда ты проиграла, — сказала двойник тихо.

— Да.

— Я победила.

— Да.

— Но победитель должен пройти.

— Тогда проходи.

Двойник посмотрела на арку, потом на Алю, потом снова на арку.

— Но если я пройду, ты останешься.

— Да.

— И ты это принимаешь?

— Да. — Голос у Али не дрогнул. — Если бы я победила тебя, чтобы пройти, то прошла бы не я. Прошла бы та, кто умеет побеждать. А мне нужно прийти туда собой.

Тишина. Туман медленно сомкнулся вокруг площадки.

А потом двойник засмеялась. Тихо, удивлённо, совсем не злорадно.

— Знаешь, — сказала она, — никто и никогда не отказывался.

— Правда?

— Все борются. Даже те, кто говорит, что не станут. Когда доходит до дела, они бьют. — Она шагнула к Але и вдруг, неловко, как делают те, кто никогда этого не умел, обняла её. — Спасибо.

— За что?

— За то, что осталась.

И растворилась.

Не исчезла, а растаяла, как снег на ладони, оставив на льду лёгкий золотистый след. Туман расступился. Площадка начала подниматься, а впереди, сквозь редеющую пелену, показался край тёмного прохода.

Аля обернулась к Элиану. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами.

— Ты… — начал он.

— Я просто не хотела, чтобы ты платил.

— Я бы заплатил.

— Знаю. Поэтому и не позволила.

Он беззвучно рассмеялся, и из уголка его глаза скатилась одинокая слеза.

Харуто увидел себя.

Не искажённого, не злого: просто себя, только на полшага ближе к свету. Двойник стоял перед ним с мечом на плече, в тёмном плаще, с тем же лицом, но без усталых теней под глазами. Без сжатых челюстей. С открытым и каким-то чудесно спокойным выражением человека, которому никогда не приходилось жалеть.

— Привет, Харуто, — сказал двойник.

— Ты кто?

— Я тот, кто успел.

Харуто молчал.

— Тарн, — мягко продолжил двойник. — Помнишь? Три дня. Ты не должен был опоздать. Дорога размыта, лошадь захромала, но в другой жизни ты выехал на час раньше, и всё сложилось. Они живы. Мать, сестра, соседи, все. Ты не носишь вину. Ты просто живёшь.

— Это ложь.

— Нет. Это вариант. Один из тех, что видела Юки. Ты знаешь, что такие есть.

— Знаю.

— Хочешь им стать?

Харуто сжал рукоять меча. Серебряная линия на клинке вспыхнула и тут же дрогнула.

— Как?

— Просто убей меня. — Двойник сказал это с улыбкой, почти нежно. — Я не настоящий. Меня нет. Но победитель получает право остаться тем, кем победил. Убей меня, и ты станешь тем, кто успел. Тарн будет жить. Не в мире, но в твоей памяти. Ты забудешь, что опоздал. Забудешь вину.

— Забуду.

— Совсем.

Харуто опустил взгляд. Серебряная линия горела неровно, то разгораясь, то гаснув.

Он вспомнил лица. Мать мальчишки, который не дожил. Его собственную руку, дрожащую у заиндевевшего порога. Каэля: «Научитесь опаздывать вовремя». Алю у ручья, её тёплые пальцы на своих промёрзших.

— Ты предлагаешь мне стереть то, что сделало меня мной, — медленно сказал он.

— Я предлагаю избавиться от боли.

— Это одно и то же.

— Нет. Боль — это не ты.

— Боль — это то, что я не смог. И то, что не позволю себе больше. — Харуто поднял голову. — Если я забуду, что опоздал, я опоздаю снова. И не замечу.

Двойник слегка нахмурился.

— Ты упрямый.

— Мне говорили.

— Тогда защищайся.

Он ударил.

Это был безупречный удар: быстрый, чистый, без единой лишней мысли. Харуто едва успел отвести его, клинок скользнул по клинку, и по предплечью пробежала острая боль. Двойник наступал, и каждый его шаг был ровнее, твёрже, увереннее, чем у настоящего Харуто. Серебряная линия сияла на его мече ровным, безупречным светом, ни разу не дрогнув.

— Видишь? — говорил двойник на ходу. — Ни капли сомнения. Всё, чему ты завидуешь.

— Я не завидую.

— Тогда почему отступаешь?

Харуто и правда отступал. Шаг, ещё шаг, спиной к ледяной стене. Серебро на его клинке почти погасло. Вдруг он понял, что не может даже поднять меч: рука налилась тяжестью, пальцы стали чужими.

— Ты теряешь волю, — тихо сказал двойник. — Потому что хочешь выжить. Так нельзя. Сильным может быть только тот, кто ничего не боится потерять.

И тогда Харуто засмеялся.

Тихо, хрипло, неожиданно для самого себя.

— Что смешного? — удивился двойник.

— Ничего. Просто… — Он выпрямился. — Ты прав. Так нельзя. Тот, кто не боится потерять, никого и не любит.

Серебряная линия вспыхнула.

Не как раньше: не ровным пламенем, а коротким ослепительным всплеском, похожим на сердцебиение. Харуто опустил меч, острие упёрлось в лёд. Он не шагнул вперёд, не поднял оружия, не принял стойку.

— Я не буду тебя убивать, — сказал он.

— Тогда я убью тебя.

— Попробуй.

Двойник занёс меч. Харуто стоял неподвижно, глядя ему прямо в глаза: тёмные, как его собственные, только лишённые тени. И на самом краю удара двойник вдруг замедлился. Клинок завис в воздухе, не опускаясь.

— Почему? — спросил он, и в голосе впервые прозвучало что-то, похожее на страх.

— Потому что ты не можешь ударить того, кто не сопротивляется. Ты же сам знаешь. Ты меня во всём лучше, кроме одного.

— Чего?

— Ты никогда не опаздывал.

Двойник смотрел на него. Рука с мечом дрожала.

— А ты… — прошептал он.

— Я опаздываю. И каждый раз бегу дальше. — Харуто слабо улыбнулся. — Это единственное, что у меня есть своего.

Меч двойника опустился. Он разжал пальцы, и клинок тихо растаял в воздухе, не коснувшись льда.

— Хорошо, — сказал двойник. — Это правильный ответ.

— Я ещё не отвечал.

— Нет. Но ты уже ответил.

И он тоже растаял, медленно, мирно, и вместе с ним растаял холод, от которого Харуто не мог избавиться с самого Шрама. Иней на его левой руке стёк прозрачной водой. Он поднёс ладонь к лицу, и впервые за много дней пальцы были тёплыми.

Юки встретила себя там, где ожидала: в зеркале.

Площадка, на которую её вынесло, была выложена гладким тёмным льдом, и сквозь него, как сквозь стекло, смотрело на неё лицо. Её собственное. Но улыбающееся, как в ту ночь после дождя, когда она увидела своё отражение в окне.

— Привет, — сказало отражение, поднимаясь со льда. Оно встало во весь рост, и лёд за её спиной сомкнулся без звука. — Давно не виделись.

— Ты опоздала, — сказала Юки.

— Не опоздала. Я просто не хотела приходить, пока ты не будешь готова.

— Готова к чему?

— К выбору. — Отражение подошло ближе. — Ты ведь всё это время боялась меня. Что я уйду, что стану самостоятельной, что начну делать то, чего ты не хочешь. Но посмотри, чем ты занимаешься сама. Ты не смотришь. Отказываешься от осколка, не хочешь видеть вариантов. Прячешься.

— Я не прячусь.

— Прячешься. Потому что боишься выбрать неправильно. — Отражение улыбнулось. — Я не боюсь. Я вижу всё: и Рэя, и его сестру, и Юджио, и Алю. Я могу рассказать тебе, что будет. Могу сказать, как их спасти.

— Тогда скажи.

— Только если победишь.

Юки сжала кулаки.

— Это опять правило?

— Правило.

— Мне не нужно твоё знание.

— Нужно. Ты же хочешь знать, жива ли Асами.

Юки замолчала.

— Хочешь, — повторило отражение мягко. — Хочешь так сильно, что больно. И Рэю хочется. Но вы оба молчите, потому что боитесь услышать. А я могу сказать. Прямо сейчас. Достаточно победить.

— Как?

— Просто сломай меня. Любым способом.

Отражение вытянуло руку. На ладони его лежал осколок, такой же, как тот, что был у Юки в кармане. Только этот светился ярче, и в его глубине дрожали бесчисленные фигуры, миллионы вариантов, каждый из которых звал её по имени.

Юки закрыла глаза.

Она знала, что сделает. Знала с того мгновения, как увидела отражение. Знала, что скажет, и что от этого будет больно. Но всё равно открыла глаза и посмотрела прямо в улыбающееся лицо.

— Нет, — сказала она.

— Нет?

— Я не стану ломать тебя.

— Тогда ты не узнаешь.

— Не узнаю. — Юки шагнула к ней. — Потому что это не моя тайна. Асами принадлежит Рэю. Не мне, не тебе. Если она жива, он узнает это сам, когда придёт время.

— А если не жива?

— Тогда он узнает и это. Но не от меня. И не с помощью силы.

Отражение молчало. Улыбка медленно сползла с её лица.

— Ты упрямая.

— Я знаю. Это единственное, что у меня есть своего.

— Ты забрала мои слова.

— Они были и моими.

Юки подняла руку и протянула её вперёд, ладонью вверх. Отражение посмотрело на неё. Потом на свой осколок.

— Ты хочешь…

— Я хочу, чтобы мы шли вместе.

— Со мной?

— С тобой. Ты не враг. Ты — я, которая видит. А я — ты, которая выбирает. Вместе мы получаемся целой.

Долгая, тянущаяся тишина.

Потом отражение медленно положило ладонь на её ладонь. Лёд под ногами запел тихо и высоко, и по гладкой поверхности побежали золотые трещины, складываясь в узор, похожий на цветок. Отражение улыбнулось по-настоящему, впервые за всё время.

— Хорошо, — прошептало оно. — Но запомни: потом не жалуйся.

— Не буду.

— Врёшь.

— Скорее всего, — признала Юки.

Они стояли, держась за руки, пока лёд не расступился, а впереди не показался тёмный проход.

На других площадках всё прошло быстрее и тише.

Юджио сразился с собой, в очках и с книгой в руках, который помнил всё. Двойник знал имя каждого из сорока четырёх утраченных воспоминаний. Он протянул свой блокнот и сказал: «Победи меня, и никогда ничего не забудешь». Юджио улыбнулся, вернул ему блокнот обратно и ответил: «Тогда я перестану быть тем, кто записывает». Двойник нахмурился, потом рассмеялся и просто сел на лёд, ожидая, когда пройдёт время.

Рэй увидел человека, у которого не было ни одной сожжённой возможности, живого, многоликого, с тысячей дорог. Тот сказал: «Убей меня, и я отдам тебе все твои будущие». Рэй долго стоял молча. Потом сказал: «Мне осталась одна. Но она моя». И его огонь погас сам собой, а двойник кивнул и исчез.

Сайра сразилась с женщиной, у которой не было шрама над бровью и брата, погибшего на разломе. Та была лёгкой, смеющейся, вооружённой одним красивым клинком. Сайра ударила её ножом, и нож прошёл сквозь пустоту. «Ты не можешь меня убить, — сказала та. — Это ничего не изменит». «Я знаю, — ответила Сайра. — Но мне нужно было проверить». И опустила нож.

Элиан остался со своим двойником один на один уже после того, как Аля прошла. Он увидел целителя, который лечил бесплатно, бесследно, не теряя ни вкуса, ни имён. Элиан посмотрел на него, а потом на собственную руку, которая не чувствовала холода. «Я не хочу так, — сказал он. — Потому что тогда я не буду помнить, ради кого». И двойник рассыпался, как соль на воде.

А Вейр стоял один на широкой площадке, залитой ровным светом, и смотрел на человека, сидящего напротив.

Это был седой мужчина в тёмном дорожном плаще, с лицом, которое Вейр знал лучше собственного. Худое, усталое, с глубокими морщинами у рта. Кольцо с четырьмя линиями поблёскивало на безымянном пальце.

— Отец, — сказал Вейр.

— Сын.

— Ты не настоящий.

— Нет. Но я тот, кем ты меня помнишь.

Вейр молчал.

— Победи меня, — тихо сказал отец. — Покажи, что ты сильнее. Тогда ты сможешь пройти и сделать всё сам. Без моих ошибок.

— Я не хочу.

— Это правило, сын.

— Знаю. — Вейр опустился на колени. — Но у меня нет оружия против тебя. Ты всю жизнь учил меня другому.

— Чему?

— Помнить.

Вейр поднял руку с кольцом.

— Лорд Эйрик, — начал он, и голос сорвался. — Хельга. Дорн. Миар. Сорен. Лайла. Бертран. Ингрид. — Дальше шли четыре имени, стёртых временем с ободка. Он запнулся, и тогда отец тихо договорил за него:

— Тарис. Велл. Рина. Истен.

Вейр закрыл глаза.

— Ты знал?

— Я знал всегда. Просто не успел сказать.

— Почему?

— Потому что ждал, пока ты спросишь сам. — Отец протянул руку и коснулся его лба. Касание было лёгким, как дыхание. — Ты не должен был оставаться один, сын. Я виноват.

— Нет.

— Да. Но я рад, что ты пришёл.

Фигура отца осветилась изнутри и рассыпалась светлой пылью. Вейр остался на коленях посреди пустой площадки, и по щекам его текли слёзы, которых он не стыдился.

Они вышли к арке почти одновременно, все девятеро, по одному, и каждый на мгновение останавливался, увидев остальных. Харуто первым нашёл взглядом Алю и, не говоря ни слова, подошёл ближе. Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Левая ладонь, раньше белая от инея, теперь была тёплой и розовой.

— Получилось, — сказал он.

— Получилось, — повторила она.

— Ты не…

— Нет. Не победила.

— Я тоже.

Они посмотрели друг на друга. И оба одновременно улыбнулись.

Юки стояла чуть в стороне. В руке у неё был зажат осколок, но светился он как-то иначе, ровнее, спокойнее. Рэй, подойдя, молча остановился рядом, и она не стала спрашивать, что случилось с его двойником, а он не стал спрашивать про её.

Нэри подошла последней. Она шла, держа в руках что-то маленькое и блестящее. Лицо у неё было бледное, но ясное.

— Это что? — спросила Аля, опускаясь перед ней на колени.

— Не знаю. Мне дали.

— Кто?

— Тот, с кем я боролась.

— Кто это был?

— Я. — Нэри пожала плечами. — Только совсем-совсем другая.

Она раскрыла ладонь. На ней лежал жетон, который отдал ей Рэй. Пятая ветка, прежде едва заметная, теперь горела тонким серебряным светом.

Прежде чем Аля успела что-то сказать, арка вздрогнула в последний раз. Проём между колоннами вспыхнул мягким белым светом, и из него медленно, ступень за ступенью, проступила дорога. Дорога из стекла, гладкая, прозрачная, уходящая в пустоту, где вместо земли внизу колыхался бесконечный дымчатый мрак.

— Междумирье, — тихо сказал Юджио.

— Нам туда? — спросил Элиан.

— Туда.

— И что там?

— Мы это узнаем. — Юджио оглянулся, ища взглядом Юки. — Помните главное правило: не терять цели. Дорога держится, только пока мы знаем, куда идём.

— А если забудем?

— Тогда она кончится.

— Под ногами?

— Под ногами.

Харуто шагнул первым.

За его спиной медленно, с густым вздохом, закрылась ледяная стена, и последний красный отсвет заката погас. Равноденствие подошло к концу. Проход закрылся за последним из девяти, а впереди, в невообразимой дали, там, где стеклянная дорога сходилась с темнотой, засветилась тонкая, чёрная, острая башня.

Глава 25. Город из чёрного стекла

Дорога держала их ровно столько, сколько они помнили, куда идут.

Это выяснилось почти сразу. Первые сто шагов были лёгкими: стекло под ногами казалось прочным, как мост, и звенело при каждом шаге чистым тонким звуком. По обе стороны тянулась пустота. Не тьма и не свет, а нечто среднее, серое, дышащее, в котором время от времени проплывали светлые тени, похожие на медуз. Далеко внизу, на самой границе видимости, что-то мерцало, как отражение звёзд в глубоком колодце.

— Не смотрите вниз, — сказал Юджио. — Смотрите на башню.

Чёрная игла стояла на горизонте, не приближаясь и не удаляясь. Казалось, она нарисована на стекле неба. Но Юджио знал, что делает: шёл, глядя прямо на неё, и повторял вполголоса, как заклинание: «Башня. Башня. Башня».

Сначала это казалось нелепым. Потом Аля заметила, что дорога под её ногами начала светлеть. Прозрачное стекло мутнело, как лёд перед оттепелью, и в нём появились тонкие трещины.

— Аля, — окликнул Харуто. — Ты думаешь о чём-то другом.

— Я…

— Ты думаешь о нём. — Он кивнул на Нэри, которая шла рядом с Элианом. — Или о ней. О том, как дать ей имя.

— Да.

— Не надо. Сейчас — только башня.

Она выдохнула, посмотрела вперёд, мысленно назвала себе цель: «Куроганэ. Асами. Башня», — и трещины затянулись.

Не всем было так просто. Сайра, шедшая в хвосте, споткнулась и остановилась на месте. Лицо её побелело.

— Что такое? — спросил Вейр, оглядываясь.

— Не знаю. — Она сглотнула. — Я смотрю на башню. А она…

— Что она?

— Не моя.

Под её ногами стекло пошло паутиной трещин. Вейр бросился к ней, но Нэри опередила его, подбежала и схватила Сайру за руку.

— Тео, — сказала девочка тихо. — Думай про Тео.

Сайра вздрогнула. На лице её на секунду отразилась борьба: гнев, горе, стыд, желание отдёрнуть руку. Потом она закрыла глаза и прошептала:

— Тео.

Трещины под ногами съёжились и исчезли.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не за что, — ответила Нэри. — Только не думай, что идёшь за ним. Думай, что идёшь к нему.

— Это разные вещи?

— Очень.

Сайра ничего не сказала. Но до самого конца пути она держала руку на плече девочки, не замечая, что делает это.

Время текло здесь иначе. Кто-то в начале пути запел, кто-то заговорил, кто-то просто молчал, и мерить часы было нечем. Может быть, они шли целый день. Может быть, всего час. Когда стеклянная дорога вдруг расширилась и упёрлась в нечто массивное и тёмное, никто не сразу понял, что дошёл.

Это были ворота.

Куроганэ не ждал их.

Он просто лежал в тишине, как человек, уснувший с открытыми глазами.

Ворота были высотой в пять человеческих ростов, сложенные из чёрного стекла, гладкого и глубокого, как поверхность ночного озера. На них ни следа, ни царапины. В нём отражалось всё: небо, дорога, люди. Но Аля с изумлением увидела, что себя в нём не видит. Видит только Харуто, Юки, Юджио. Остальных тоже. А вот собственный силуэт отсутствовал: на месте отражения темнела пустота, вырезанная по её контуру.

— Не бойся, — тихо сказала Юки. — Так у всех. Мы видим всех, кроме себя.

— Почему?

— Не знаю. Может, потому что город не хочет, чтобы мы знали, какие мы тут.

Ворота были приоткрыты. Не распахнуты, а именно приоткрыты, как дверь в комнату, где спит больной. Харуто положил ладонь на створку. Она оказалась тёплой.

— Тёплое, — удивился он. — Ожидал холода.

— Тут не холодно, — сказал Рэй. Лицо у него было неподвижное. — Тут уютно. Это хуже всего.

Он первым шагнул внутрь.

За воротами начиналась улица.

Широкая, ровная, замощённая чёрным стеклом, которое под ногами не скользило, а слегка пружинило. По обе стороны тянулись дома: двухэтажные, с аккуратными окнами, резными карнизами, балконами. Всё было точно таким, каким бывает город в хороший день. И всё было из стекла. Стены, крыши, ставни, ступени, перила. Чёрные, глянцевые, прозрачные в глубине, и в этой глубине виднелись комнаты, мебель, цветы в вазах.

И люди.

Первого человека Аля заметила не сразу. Он стоял у лотка с яблоками и протягивал одно из них невидимому покупателю. Лет пятидесяти, круглолицый, румяный, с пятнами муки на фартуке. Улыбался. Рука его с яблоком застыла в воздухе, пальцы чуть разведены, как у человека, который собирается сказать что-то весёлое.

Он был внутри стекла. Целиком, от подошв до макушки, залитый в чёрную прозрачность, как муха в смоле. Только лицо оставалось живым: щёки розовые, глаза блестят. Он дышал. Аля поняла это не сразу: еле заметно приподнималась и опадала его грудь.

— Он живой, — прошептала она.

— Он счастливый, — поправил Рэй.

Они пошли дальше. Улица была полна. Дети, застывшие в прыжке через скакалку, мать с корзиной белья, старик, играющий с собакой, пара влюблённых на скамейке, держащихся за руки. Все улыбались. Не напряжённо, не принуждённо, а так, как улыбаются те, у кого всё хорошо. Лица их были спокойны, как лица спящих, которым снится лучшее из возможных снов.

— Они не страдают, — тихо сказал Элиан. Он шёл, осторожно оглядываясь, и в его голосе звучало что-то вроде ужаса. — Я чувствую. Ни боли. Ни страха. Ничего.

— Ничего вообще, — уточнил Юджио. — Ни хорошего, ни плохого. Только покой.

— Это же и есть счастье, — медленно произнёс Вейр.

— Это его остановка. — Юджио покачал головой. — В Элизиуме тоже были такие часы. Когда у тебя всё получилось, и ты можешь остановиться. Многие хотели остановить время именно в этот момент. Понимаешь, чем это кончается?

— Чем?

— Ничем. В этом и дело.

Нэри шла впереди, совсем близко к стенам, и разглядывала лица прохожих. Время от времени она останавливалась и тихо шептала имя. Одно, второе, третье. Аля уловила несколько: Марта, Гуннар, Ренэ. Девочка называла стеклянных людей, и ни разу не ошиблась. Но теперь она, кажется, не расплачивалась за это. Или платила, но тихо, не показывая.

— Нэри, — осторожно сказала Аля. — Тебе больно?

— Нет.

— Ты уверена?

— Здесь я ничего не забываю. — Нэри подняла голову. — Знаешь, почему? Потому что здесь всё помнят за меня.

— Что это значит?

— Не знаю. Просто так чувствую.

Орден Шва ждал их в центре города.

Площадь Куроганэ была круглой и огромной, с высоким чёрным фонтаном посредине, из которого поднимались струи застывшей воды. Стеклянные брызги висели в воздухе, поймав свет и превратившись в тысячи крошечных звёзд. Вокруг фонтана стоял длинный круглый стол, а за столом сидели двенадцать человек.

Они были за ужином. Перед ними на тарелках лежала еда, на столе стояли кувшины и свечи, и все двенадцать смеялись. Мужчина с пышными усами протягивал соседке кусок хлеба. Женщина с косой через плечо держала бокал. Парень в кожаной куртке рассказывал что-то, размахивая руками. Между ними оставалось тринадцатое место. Кресло с высокой спинкой стояло пустым.

Сайра остановилась на краю площади, как будто налетела на невидимую стену.

— Эрик, — сказала она.

Мужчина с усами не повернул головы.

— Мария. Тобиас. Анна-Лиза. Густав.

Она шла к столу, называя имена, и голос её с каждым шагом становился тише. Остановилась у пустого кресла. Положила ладонь на спинку.

— Тео, — прошептала Сайра.

— Он не здесь, — сказала Нэри.

Сайра не обернулась.

— Знаю.

— Он дальше.

— Знаю. — Она сжала спинку кресла так, что побелели пальцы. — Но кресло… Здесь стоит кресло.

— Для тебя, — тихо сказал Рэй.

Все замерли.

— Что?

— Тринадцатое место. Это место главы. — Рэй подошёл ближе. — Ты была бы там, если бы осталась. Они ждали тебя. Стол накрыт на тринадцать.

Сайра медленно выпрямилась. Лицо её было каменным. Она смотрела на Эрика, на его румяные щёки, на смеющиеся глаза, и в какой-то момент Аля увидела то, чего не ожидала: у Сайры задрожал подбородок.

— Они счастливы, — сказала она. Голос звучал надтреснуто. — Видите? Счастливы. Я пять лет думала, что они умерли. Или хуже. Что страдают. А они сидят и смеются.

— Сайра, — тихо начала Аля.

— Не надо. — Она вытерла лицо тыльной стороной руки. — Я знаю, что ты скажешь. Что это иллюзия, что они не живут, что надо их освободить. Знаю. Но дай мне минуту.

— Сколько хочешь.

Сайра стояла у пустого кресла. Ветер, которого здесь не было, трепал воображаемые края её плаща. Харуто подошёл, молча встал рядом, не пытаясь утешить. Просто был.

— Я сказала «нет», — произнесла Сайра наконец. — Когда он спросил, хочу ли я, чтобы они вернулись. Помнишь? Я рассказывала. Он спросил, а я сказала «нет», потому что поняла: они не вернутся живыми. Они вернутся такими.

— Ты была права.

— Знаю. Но почему тогда так больно?

Харуто молчал. Потом сказал:

— Потому что правильное решение не всегда делает легче.

— Да, — выдохнула она. — Именно так.

Они стояли рядом, и никто не вмешивался.

Рэй нашёл свой дом без труда.

Его не звали вести, он не расспрашивал. Просто шёл, глядя перед собой, и ноги сами повернули в боковую улочку, узкую, с красильными мастерскими по обеим сторонам. Стеклянные вывески, стеклянные чаны, стеклянные ткани, застывшие на верёвках, как рябь на воде. Цвета остались живыми: багряные, синие, жёлтые, будто краска застыла вместе со всем остальным.

Рэй остановился перед домом в конце улицы.

Двухэтажный, невысокий, с низкой крышей и окном на втором этаже, закрытым ставнями. Они были распахнуты. В проёме, между створками, стояла маленькая девочка.

Рэй не шевелился.

Остальные подходили, тихо, по одному. Юки остановилась чуть позади, а Нэри, не отрываясь, смотрела на окно. Лицо у девочки в проёме было смуглое, тонкое, с чёрными волосами, стянутыми в хвост. Она смотрела вниз, прямо на Рэя, и в глазах её, огромных, тёмных, живых, не было ни страха, ни радости. Только ожидание.

— Асами, — сказал он.

Стекло проглотило звук.

Но она, казалось, услышала. Приподнялась на цыпочки, прижала ладонь к стеклу с той стороны, и губы её шевельнулись. Не было слышно, но Аля, стоявшая рядом, поняла слова так отчётливо, словно они прозвучали вслух: «Я не боюсь».

— Знаю, — прошептал Рэй. — Я знаю, моя хорошая. Я знаю.

Он шагнул вперёд. Фиолетовое пламя вспыхнуло в его ладони, густое, жаркое, злое. Оно легло на стеклянную стену дома, и стекло загудело, пошло рябью, потекло, как смола.

— Стой! — крикнул Юджио.

— Я вытащу её.

— Ты сожжёшь её.

— Я не…

— Рэй! — Юки вцепилась ему в локоть. — Смотри!

Он посмотрел. В окне, за спиной девочки, стекло тоже побежало волной. Силуэт Асами дрогнул, как отражение в потревоженной воде. Лицо исказилось. Она открыла рот, и на этот раз Аля услышала звук: тонкий, высокий, обрывающийся вскрик.

Рэй отдёрнул руку. Пламя погасло.

— Нет, — сказал он глухо. — Нет, нет, нет…

— Всё в порядке. — Юки не отпускала его руку. — Она цела. Смотри, цела.

Асами, застывшая в стекле, снова улыбалась. Вскрик оборвался, будто его и не было. Она по-прежнему прижимала ладонь к окну, но теперь глаза у неё были закрыты.

— Это не сломать огнём, — сказал Юджио тихо. — Стекло связано с ними. Что ты делаешь стеклу, то делаешь им.

— Тогда как?

— Не знаю.

— Знаю я, — сказал голос.

Он был спокойный и ровный. Безличный, лишённый тембра, как шелест страниц. Он шёл отовсюду: из стёкол, из стен, из воздуха, из самой тишины над городом.

— Добро пожаловать в Куроганэ, — сказал Наблюдатель.

Он не показался. Только голос, повсюду.

— Вы пришли вовремя. Равноденствие закончилось, проход закрылся. Теперь вы мои гости. Я рад.

— Где ты? — резко спросил Рэй.

— Везде. Но если вы ищете меня, поднимитесь в башню. Я приготовил для каждого комнату.

— Комнату?

— Место, где можно отдохнуть, подумать и поговорить. Без угроз, без боя, без правил. Я не лгу, вы знаете. И не вмешиваюсь. Я только отвечаю на вопросы.

— Тогда ответь на один, — сказал Рэй. Он стоял неподвижно, сжав кулаки. — Как вытащить Асами?

Пауза. Свет в окне дрогнул.

— Это хороший вопрос. — Голос стал чуть мягче. — Я отвечу. Но не здесь. Не на улице. И не одному тебе.

— Почему?

— Потому что ответ касается всех. Всех, кто в стекле. И всех, кто не в нём. — Пауза. — Поднимайтесь. Я жду.

Голос стих.

Они стояли втроём, потом вчетвером, потом все вместе, не зная, что сказать. Рэй всё ещё смотрел на окно. Девочка за стеклом спала с открытыми глазами и улыбалась.

— Нельзя идти, — сказал Харуто. — Это ловушка.

— Он не лжёт, — возразил Юджио.

— Он не лжёт, но может заманить. Помнишь Мелисора? Он тоже получил ответ на вопрос.

— Это верно.

— А если мы не пойдём, — медленно сказал Вейр, — что тогда? Сидеть тут, пока не заснём?

— Нет, — сказала Аля.

Все повернулись к ней.

— Я хочу, чтобы мы шли, — сказала она. — Не потому, что он зовёт. Потому что иначе никогда не узнаем. — Она сглотнула. — Но давайте идти по одному правилу. Никто не остаётся один. Никто не принимает решений, не сказав остальным. И если кто-то почувствует, что хочет остаться, он говорит об этом вслух.

— Это глупо, — тихо сказал Рэй.

— Почему?

— Потому что именно в этот момент хочется замолчать.

— Тогда мы не дадим тебе замолчать, — сказала Юки.

Он посмотрел на неё. Потом на окно. На долю секунды Аля увидела на его лице что-то очень молодое, очень испуганное. Он кивнул:

— Хорошо.

Они двинулись к башне.

Путь занял несколько часов.

Или несколько минут. Здесь время было вязким, как мёд. Они шли по улицам, площадям, мостам, переброшенным через застывшие ручьи, и каждая улица была украшена людьми в стекле: счастливыми, спокойными, неподвижными. Дети с воздушными змеями, торговки, музыканты с застывшими на струнах пальцами.

Аля шла рядом с Харуто, и в какой-то момент поняла, что отстала. Незаметно, на шаг, на два. Остальные ушли вперёд, свернули за угол, а она осталась у стены, перед узкой дверью с медной ручкой.

Дверь была не стеклянная, а деревянная, тёмная, с медной табличкой. На табличке было написано её имя.

Не «Аля». Её настоящее имя, полное, то, которым звала мама. Аля никому и никогда не говорила его, даже Юки.

Она остановилась.

Нужно было идти дальше. Она знала. Но дверь была тёплой, и из-под неё доносился знакомый запах: свежий хлеб, мёд, горячий чай, свечной воск. Запах дома.

Не её дома. Того, о котором она мечтала.

Она положила ладонь на медную ручку, и дверь открылась.

Комната была маленькой и светлой. Низкие потолки, камин, в котором потрескивало полено. Кресло у окна с вышитой подушкой. Книжные полки, тёплые одеяла, на столе чашка с цветочным узором. А в кресле, спиной к ней, сидел человек в тёмном плаще и читал книгу.

— Ты пришла, — сказал Харуто.

Он повернулся. Лицо его было спокойным, усталость исчезла, плечи расправились, на губах играла лёгкая тёплая улыбка. В руках у него не было меча.

— Хочешь чаю?

— Харуто, — сказала Аля. — Это не…

— Тише. — Он встал, подошёл, коснулся её руки. — Здесь никто не опоздает. Никто не умрёт. Никому не нужно спасать мир. Мы можем просто жить.

— Это неправда.

— Правда. Я чувствую.

— Нет. — Она отступила на шаг. — Настоящий Харуто не говорит «тише».

Двойник моргнул.

— Он говорит «подожди», — продолжила Аля, и голос её дрожал. — Когда хочет, чтобы я подумала. Или «давай не спешить». Или вообще молчит. Но «тише» не говорит.

— Тебе нужна только правда?

— Мне нужна настоящая.

— Но настоящая тебя ранит.

— Знаю.

Двойник посмотрел на неё долгим, печальным взглядом, и в этот миг Аля увидела, что в глубине его глаз, в тёмных зрачках, нет отражения. Совсем.

— Тогда уходи, — сказал он мягко. — Но знай: если ты уйдёшь, дверь закроется. И больше не откроется.

— Хорошо.

— Ты уверена?

— Нет.

Она шагнула назад. Ещё шаг. Чьи-то маленькие пальцы вцепились ей в запястье, потянули, и в ту же секунду дверь захлопнулась.

Аля стояла на улице. Перед ней была просто гладкая стена, а рядом, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, стояла Нэри.

— Ты куда пошла? — шёпотом спросила девочка. — Мы тебя звали.

— Я…

— Ты не слышала. Ты пошла на запах.

— Какой?

— Дом. Я тоже его слышу. — Нэри сжала её руку. — У каждого он свой. Не вздумай ходить одна.

— Прости.

— Не прощу, пока не пообещаешь.

— Обещаю.

— Хорошо.

Они вернулись к остальным. Харуто, стоявший у поворота, бросил на Алю быстрый взгляд, в котором было столько тревоги, что она почти рассмеялась.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто… проверяла, что ты настоящий.

— И?

— Говоришь «подожди». Значит, настоящий.

Он непонимающе нахмурился. Аля покачала головой и взяла его за руку, и он, помедлив, сжал её пальцы. Больше они не отпускали друг друга до самой башни.

Башня стояла на холме в центре города.

Она была выше, чем казалась издалека: чёрная игла, пронзающая небо, гладкая, лишённая окон и ступеней. Вокруг неё лежала круглая площадка из чёрного стекла, и в самой её середине виднелась узкая дверь, такая маленькая, что в неё пришлось бы входить пригнувшись.

Дверь стояла открытой.

— Он ждёт, — сказал Юджио.

— Ждёт, — кивнула Юки.

— Я вижу девять человек, — произнёс безличный голос из глубины. — Но на самом деле вас десять. Входите. Все.

— Десять? — удивился Вейр.

— Считай, — сказала Нэри. Она подняла голову и смотрела на тёмный проём спокойно и немного грустно. — Девять нас. И ещё один, которого мы не слышим.

Все молчали. Только Юджио медленно, словно во сне, поднёс ладонь к груди, туда, где над сердцем с самого Элизиума жил тихий, слабый отзвук, который он давно перестал замечать.

Сейчас он вдруг отозвался: тепло, едва ощутимо, как рука, коснувшаяся плеча.

— Селена, — прошептал он.

Глава 26. Память Наблюдателя

Дверь в башню была настолько низкой, что взрослым пришлось войти согнувшись.

Но за порогом согнуться пришлось только раз. Потолок тут же ушёл вверх, стены разошлись вширь, и вместо тесного коридора Аля оказалась в огромном круглом зале, настолько высоком, что его свод терялся в серой дымке. Пол был устлан тёмным стеклом, гладким и тёплым. А по стенам, насколько хватало глаз, в несколько ярусов, как соты в улье, тянулись окна.

Тысячи. Десятки тысяч окон разных форм и размеров: круглые, арочные, узкие щели, огромные витражи. И в каждом шла своя жизнь.

В одном мальчишка гонял по лужам голубя. В другом пожилая женщина месила тесто, напевая что-то себе под нос. В третьем двое мужчин спорили над картой, перебивая друг друга. В четвёртом девушка стояла на краю обрыва и смотрела вниз. Окна мерцали, менялись, медленно прокручивали свои сцены, и Аля вдруг поняла, что видит не выдумки. Это были реальные моменты. Настоящие. Чьи-то.

— Память, — выдохнул Юджио. Он стоял, запрокинув голову, и в его глазах отражались тысячи крошечных огней. — Это всё чья-то память.

— Не чья-то, — раздался голос. — Моя.

Они обернулись.

В центре зала стоял стол.

Самый обычный деревянный стол, с гладкой столешницей, на которой стояли чашки. Десять стульев вокруг: простых, с высокими спинками. А на одиннадцатом, у самого края, сидел человек в сером плаще.

Лица его Аля не могла удержать. Каждый раз, когда она всматривалась, взгляд соскальзывал: на плечо, на руку, на чашку в его ладонях. Лицо будто не желало запоминаться. Оно существовало, но память отказывалась его принять, как не принимает язык вкус слишком знакомой воды.

— Присаживайтесь, — сказал Наблюдатель. — Чай горячий. Я знаю, что здесь не принято пить то, что предложил хозяин. Но уверяю вас, он не отравлен.

— Откуда нам знать? — спросил Харуто.

— Оттуда, что я никогда не лгу.

— Это не гарантия.

— Нет. Но больше у меня ничего нет.

Это прозвучало так просто и так устало, что Харуто на секунду растерялся. Потом, не снимая руки с меча, сел. Остальные последовали за ним. Аля заметила, что Нэри заняла стул рядом с Наблюдателем и смотрит на него так, как смотрят на старого знакомого после долгой разлуки.

— Ты пришла, — сказал он ей.

— Ты звал.

— Я не звал. Я ждал.

— Это одно и то же.

— Нет. — Он слегка наклонил голову. — Но спасибо, что так думаешь.

Он обвёл взглядом остальных. Лица его не было видно, но Аля почувствовала этот взгляд на себе, как прикосновение.

— Вас девять, — сказал он. — Десятая — в груди юноши в очках. Хранительница Селена, точнее то, что от неё осталось. Она слышит нас. Я приветствую её.

Юджио вздрогнул.

— Она слышит?

— Эхо слышит всегда. Только не всегда отвечает. — Наблюдатель помолчал. — Она просит передать: «Не торопись, мальчик. Я никуда не ухожу, пока ты не уйдёшь первым».

Юджио опустил голову. Рука его сжала край стола. Юки, сидевшая рядом, молча положила ладонь ему на плечо.

— Вы хотите знать, кто я, — сказал Наблюдатель. — Многие хотели. Мелисор хотел. Илар хотел. Я скажу вам. Не из доверия. Из уважения.

Он поднял руку, и одно из окон над столом распахнулось, вытянулось в длинный экран, на котором закружились образы.

Сначала они увидели равнину. Бескрайнюю, зелёную, ровную. Шёл дождь. На краю равнины стоял человек в светлой одежде, с лицом, которое можно было увидеть, потому что принадлежало оно ещё не Наблюдателю, а просто человеку. Юный, лет двадцати пяти, с тёмными кудрями, с острым любопытным взглядом.

— Я был Хранителем, — сказал голос. — Первым. До Элизиума, до Астериона, до Куроганэ. Тогда не было ни городов, ни имён у вещей. Были только разломы, расколы в самом мире, из которых лилась пустота. И было несколько человек, способных заглянуть в них.

На экране юноша опустился на колени у трещины в земле и приложил к ней ладонь. По его лицу пробежала судорога.

— Я видел. Не просто будущее, не просто возможные пути. Я видел всё. Каждое решение, каждое «если», каждый исход каждого шага. Тысячи цепочек, уходящих в бесконечность. И все они кончались одинаково.

— Как? — спросила Юки.

— Болью. — Голос был ровным. — Любой выбор кому-то стоил жизни. Любой путь кому-то причинял страдание. Иногда сразу, иногда через сто лет, иногда через тысячу. Не было выбора без цены. Не было шага без жертвы.

Он замолчал. На экране сменялись картины: сражения, пожары, голод, дети, плачущие над могилами. Аля отвела взгляд.

— Я смотрел и не мог остановиться. Годы. Десятилетия. Я наблюдал, как люди мучаются, и ничего не делал. Я не вмешивался, потому что знал: любое вмешательство тоже имеет цену. Я стал тем, кого вы называете Наблюдателем.

— Но ты вмешался, — тихо сказал Харуто.

— Однажды.

Экран потемнел. Затем в нём возник город.

Он был живым. Шумным, пёстрым, залитым солнцем: белые стены, красные крыши, мосты через речку, торговые ряды, пекарни, колокола. По улицам бегали дети, на площадях пели уличные музыканты, женщины развешивали бельё между окнами.

— Куроганэ, — сказал Рэй, и голос его дрогнул.

— Тогда его так не звали. Просто город. Обычный, шумный, хлопотливый. И в нём жили люди, которые устали. От войны, от болезней, от потерь. Градоначальник пришёл ко мне. Он знал, что я существую. Он сказал: «Сделай так, чтобы никто больше не страдал».

— Ты согласился.

— Я попытался. — Голос стал тише. — Я придумал способ. Я не мог убрать боль из мира, но мог остановить время в одном месте. Заморозить момент, в котором все счастливы. Каждый житель получил то, чего хотел больше всего. Один, воссоединение с сыном. Другая, исцеление от болезни. Третий, мир с женой. Они закрыли глаза, и это произошло.

Картины на экране менялись. Люди улыбались, обнимались, плакали от радости. А потом улицы начали темнеть. Медленно, снизу вверх, как вода заливает комнату. Стекло поднималось по стенам, по мостовой, по ногам людей. Они не сопротивлялись. Они улыбались, пока стекло не закрыло им плечи. Это случилось не за ночь: стекло шло по городу годами, улица за улицей, семья за семьёй, и самые последние закрыли глаза всего девять лет назад.

— Они остались в лучшем моменте своей жизни, — сказал Наблюдатель. — И остались в нём навсегда. Я не понял сразу. Мне потребовалось семьдесят лет, чтобы увидеть то, что видите вы сейчас. Они не живут. Они не страдают, но и не растут. Не меняются. Не выбирают. Я сохранил их от боли. И убил.

Рэй сидел очень тихо. На его лице не было ни гнева, ни слёз, только странное, мёртвое спокойствие.

— Почему ты не разбил стекло? — спросил он.

— Потому что тогда они проснулись бы. В тот же миг. Все сразу. Вместе со всей болью, от которой я их защитил. Их шестьдесят тысяч. Они умерли бы от горя раньше, чем успели бы понять, что живы.

— Ты не можешь знать.

— Я видел исход. Много раз.

— Тогда почему не пробовал по одному?

— Потому что я дал слово. — Наблюдатель помолчал. — Я больше не вмешиваюсь. Сам. Только отвечаю на вопросы. Только если спросят.

— Это трусость, — резко сказала Сайра.

— Возможно.

— Ты просто боишься ошибиться снова.

— Возможно. Но, как видите, я не отрицаю.

Он говорил без обиды, без защиты, и от этого его слова звучали ещё тяжелее. Сайра отвернулась.

— Мелисор пришёл ко мне сто двенадцать лет назад, — продолжил Наблюдатель. — Он был растерян. У него была печать, которая ослабевала, и четыре души, которых он собирался призвать. Он спросил меня: «Что сказать им, чтобы они пришли?»

Один из экранов вспыхнул. Они увидели знакомую фигуру: лорд Мелисор в тёмном плаще, с красными от бессонницы глазами, сидящий на том самом стуле, на котором сейчас сидела Нэри.

— Я ответил. Я не лгал. Я сказал, какая фраза заставит их прийти: «Надежда будет названа». Потому что тот, кого называют, не выбирает. Он идёт. Это был честный ответ на честный вопрос. Но я видел, как он его запишет. И видел, к чему это приведёт.

— Ты мог предупредить, — сказал Юджио.

— Я мог. Но Мелисор спрашивал, что сказать, чтобы пришли. Он не спрашивал, хорошо ли это. — Голос вдруг стал почти человеческим. — Я не вмешиваюсь, Юджио. Я не решаю за людей, какие вопросы им задавать. Это граница, которую я нарушил лишь однажды, и ты сейчас об этом услышишь.

— А Илару? — спросила Аля.

Экран потемнел. Затем в нём возникла ночь. Дождь. Мост, разрушенный наполовину. На обломках стоял человек и держал на руках маленькое, мокрое, неподвижное тело.

— Он не спрашивал меня ни о чём, — сказал Наблюдатель тихо. — Я сам заговорил. Один раз. Я не смог промолчать.

— Что ты сказал? — выдохнула Аля.

— «Ты можешь это исправить».

Тишина в зале стала такой плотной, что было слышно, как в стенных окнах далеко-далеко звенит чей-то смех.

— Это не вмешательство, — медленно проговорил Харуто. — Но…

— Нет. Это хуже. Это то, что я сделал и чего не должен был делать. — Голос Наблюдателя дрогнул. — Он был на пороге. Мог выбрать горе, мог выбрать гнев, мог выбрать что угодно. А я шепнул ему путь. И он пошёл. Построил «Порядок». Убил Элизиум. Всё из-за одной моей фразы.

— Ты не знал.

— Я знал. — Он поднял голову. — Я видел исход. Но надеялся, что в этот раз получится иначе.

Нэри положила маленькую ладонь поверх его руки, лежащей на столе. Он вздрогнул, будто его ударило током.

— Ты грустный, — сказала она.

— Да.

— И давно?

— Дольше, чем ты можешь представить.

— Я могу.

Он не ответил.

— Теперь вопросы, — сказал Наблюдатель после долгой паузы. — Вы пришли за ответами. Я обещал. Каждому по одному. Честно. Без уловок.

Рэй поднялся.

Он стоял, упираясь ладонями в стол, и в лице его не осталось ни одной краски. Только глаза горели лиловым.

— Как вытащить Асами?

— Не только Асами. Любого из стекла.

— Любого. Как?

— Каждый из них в какой-то миг сказал «да». — Голос звучал ровно, почти мягко. — Я спросил, хочет ли он остаться в лучшем моменте своей жизни, и он ответил «да». Это «да» и есть стекло. Оно не сломается, пока он не скажет «нет».

— Они спят. Они не могут…

— Не могут. Пока никто не задаст им вопрос, на который они захотят ответить иначе.

— Что за вопрос?

— Это каждый раз разный. Для Асами, для тебя, для остальных. Вопрос должен быть настолько честным, что «нет» станет единственным возможным ответом. — Он помолчал. — Задать его может только тот, кто знает имя. Настоящее, глубокое, не то, что в списках. Тот, кто слышит чужие имена.

Все взгляды повернулись к Нэри.

— Я? — тихо спросила она.

— Ты. Но не одна. И не без цены.

— Какая цена?

— Каждое имя, которое ты назовёшь, чтобы разбудить, заберёт у тебя что-то. Не небольшое воспоминание, как раньше. Нечто важное.

— Что?

— Не знаю. Это зависит от того, кого ты будешь будить. И от того, сколько у тебя осталось.

Нэри кивнула, будто ответ был ожидаемым.

— Я попробую.

— Нет! — выкрикнул Рэй. Он развернулся к ней, и лицо его перекосило. — Нет. Не за мою сестру. Я не позволю, чтобы ребёнок…

— Рэй.

— Нет.

— Рэй, послушай, — мягко сказала Нэри. Она встала, подошла к нему и взяла его руку в свои. — Я не хочу тебя спасать. Я хочу Асами. Она моя подруга. Вчера она рассказывала мне про красильню.

Рэй замер.

— Что?

— Она тебя ждёт. Говорит, что ты пахнешь вишнёвым деревом. Это правда?

— Да, — выдавил он. — Это… отец делал краску из вишни.

— Вот. — Нэри улыбнулась. — Значит, я не выдумываю.

Рэй тяжело опустился на стул. Закрыл лицо руками. Плечи его мелко задрожали.

— Мне нужно, чтобы она вернулась, — прошептал он. — Но не такой ценой.

— Цена всегда есть, — сказал Наблюдатель. — Я не могу её убрать. Могу только сказать, что она есть.

— Тогда я заплачу сам.

— Ты уже заплатил.

— Нет. Не достаточно.

Юки подошла и села рядом, ничего не говоря.

Вейр задал свой вопрос коротко и деловито, словно боялся, что решимость оставит его.

— Тринадцать имён. Четыре стёртых. Отец назвал мне их там, у арки. Верно ли?

— Три верно, — ответил Наблюдатель. — Тарис. Велл. Рина. Четвёртое — не Истен.

Вейр побледнел.

— А как?

— Эстен.

— Я…

— Ты услышал то, что ожидал. Это естественно. — Голос стал мягче. — Двойник у арки состоит из того, что ты о нём помнишь и чего хотел. Он дал тебе имена, которые ты мог узнать. Но не все были точными.

— Значит, то, что я сказал, не работает?

— Теперь работает. Эстен. Не Истен. Двенадцать полных имён. Тринадцатое — пустое по воле той, кто его оставила.

Вейр медленно выдохнул. Он сидел сгорбившись, и вдруг Аля увидела, что руки у него трясутся.

— Спасибо, — сказал он глухо.

— Не за что. Но вот что скажу: имён будет мало. Бдение — это не просто произнесённые слова. Нужен тот, кто пойдёт в зал и скажет их в лицо каждому. Тот, кто готов стоять там всю ночь.

— Я готов.

— Знаю. Но тебе придётся делать это не одному.

Он кивнул, не понимая, но запомнив.

Сайра не вставала со стула. Она молчала так долго, что Аля уже решила, что та не станет задавать вопрос. Но потом Сайра медленно подняла глаза.

— Мой брат, — сказала она. — Тео. Он умер на разломе за два года до того, как я потеряла Орден. Нэри сказала, что он ждёт там, где всё заканчивается. Что это значит?

— Это значит, что ты хочешь увидеть, — ответил Наблюдатель. — Я не могу тебя обмануть, поэтому скажу прямо: я храню последние мгновения тех, кто умер у разломов. Не как узников. Как свидетелей. Всё, что случилось в эти минуты, остаётся здесь.

— Покажи.

— Ты уверена?

— Нет. Но покажи.

Одно из окон над столом раскрылось.

Они увидели разлом. Маленький, дрожащий, зависший над обрывом на краю чёрного леса. Около него стоял парень лет двадцати, светловолосый, худой, в потёртой куртке, с коротким мечом в руках. Лицо у него было точно как у Сайры: те же скулы, тот же рот. Только без шрама и без жёсткости.

Он стоял один. Вокруг него клубился холодный туман, и из него тянулись чьи-то руки, чьи-то голоса.

— Тео, — звали они. — Тео. Тео.

Он не отвечал. Лицо его было бледным, но спокойным.

— Тео, иди сюда.

— Нет, — тихо сказал он.

— Мы ждём тебя.

— Я знаю. — Он глубоко вздохнул. — Но у меня есть сестра. Она ждёт меня дома. И если я пойду, она придёт за мной. А ей нельзя.

Он шагнул вперёд и вогнал меч в основание разлома.

Свет вспыхнул ярко, ослепительно. Фигура Тео на мгновение стала прозрачной, светящейся изнутри. Он оглянулся, будто что-то услышал, и посмотрел прямо в сторону зрителей. Прямо на Сайру.

— Не приходи, — сказал он. — Живи. Пожалуйста.

Окно погасло.

В зале стояла тишина. Сайра сидела неподвижно. По её лицу текли слёзы, и она не вытирала их. Они просто текли, одна за другой, по шраму, по щеке, по губам.

— Он знал, — прошептала она. — Он знал, что я приду.

— Да.

— Он сказал «живи».

— Да.

— Я пять лет не жила. Я только искала.

— Теперь знаешь, зачем.

Сайра кивнула. Она встала, подошла к Харуто, неловко опустилась рядом и положила голову ему на плечо. Он обнял её одной рукой, как брата.

— Дай мне минуту, — прошептала она.

— Сколько нужно.

Харуто не стал задавать вопрос про себя.

— У меня их нет, — сказал он, когда Наблюдатель повернулся к нему. — Вернее, есть, но не те, на которые ты можешь ответить.

— Тогда зачем пришёл?

— Чтобы спросить про твой вопрос.

Пауза.

— Мой?

— Ты ждёшь ответа, — сказал Харуто. — Ты тысячи лет ждёшь. Каждый, кто приходит сюда, получает ответы на свои вопросы. Но никто не спрашивает, что нужно тебе. — Он посмотрел в то место, где должно было быть лицо. — Скажи, какой вопрос ты хочешь задать нам?

Наблюдатель молчал так долго, что Аля подумала, будто он не ответит.

— Хороший ход, — произнёс он наконец. — Я не ждал этого.

— Ответь.

— Хорошо. — Серый плащ слегка качнулся. — Мой вопрос такой: стоит ли свобода своей боли?

Слова повисли в воздухе.

— Если я вижу, что свобода выбора приносит страдание, имеет ли она смысл? Стоит ли человеку право ошибаться, если ошибка убивает невинных? Стоит ли жизнь, которую нужно выбирать каждый день, покоя, в котором выбора нет?

— И что тебе нужно? — тихо спросила Юки.

— Ответ. Настоящий. От тех, кто прожил достаточно, чтобы знать цену, и достаточно молод, чтобы ещё верить. От четырёх душ. — Он повернулся к Але. — От Надежды.

— Когда?

— Когда будете готовы. Не сегодня. Не сейчас. — Он помолчал. — Но скоро.

— Если мы ответим «да»?

— Тогда я пойму, что был неправ. И уйду.

— Куда?

— Туда, где нет вопросов.

— А если мы скажем «нет»?

— Тогда я пойму, что был прав. И Куроганэ станет домом для всех.

Он произнёс это так спокойно, что у Али по спине пробежал холод.

— Для всех? — медленно повторил Юджио.

— Для тех, кто пожелает. Для тех, кто устал. Это не угроза. Это возможность. — Наблюдатель слегка повернул голову. — Есть те, кому больно жить. Много таких. Я всегда готов дать им покой.

— Ты не имеешь права, — сказал Харуто.

— Не я решаю. Они сами говорят «да».

— Потому что ты спрашиваешь в момент слабости.

— Я спрашиваю в момент счастья.

Они смотрели друг на друга: человек с лицом, которое невозможно запомнить, и юноша с мечом на коленях. Ни один не отвёл взгляда.

— У нас есть три дня, — сказал Наблюдатель. — Не больше. Время в Куроганэ течёт иначе, но не так сильно, чтобы вы могли остаться навсегда. К концу третьего дня вы дадите мне ответ. Или я приму ваше молчание за ответ.

— Это угроза? — спросила Сайра, вытирая лицо.

— Нет. Это правило, которое установил не я. — Он поднялся. — А сейчас я вас оставлю. Вам нужен отдых. В башне девять комнат, по одной на каждого. Десятая, для той, кто слышит нас изнутри, не нужна: у неё уже есть дом.

— А ты куда?

— Туда, где нет окон. — Он повернул голову к лестнице, которая медленно вырастала из центра зала. — Только одно. Прежде чем я уйду.

— Что?

— На самом верху башни вас ждёт гость. Он пришёл раньше. Он попросил не говорить вам, пока вы не отдохнёте. Но я не могу скрыть этого. — Пауза. — Илар Вэйнрот тоже решил подумать.

Он ушёл вверх по ступеням, и стеклянная лестница растаяла за его спиной, как лёд на ладони.

Остальные остались стоять среди окон, где тысячи чужих жизней продолжали идти своим чередом. Аля поймала в одном из них мелькнувшее знакомое лицо: женщина с белыми волосами, сидящая у колыбели и тихо что-то напевающая. Она хотела подойти ближе, но образ дрогнул и растаял.

Нэри взяла её за руку.

— Это твоя мама, — сказала девочка. — Потом покажу. Когда придёт время.

Глава 27. Правда о пятой печати

Комната, которую башня отвела Але, оказалась на удивление обычной.

Узкая кровать с серым шерстяным одеялом, стол, лампа с тёплым жёлтым светом, кувшин с водой. Ни зеркал, ни ловушек, ни запахов, зовущих на запах дома. Только одно окно: небольшое, круглое, в глубокой нише, затянутое чем-то вроде тонкого матового стекла.

Аля не стала в него смотреть. Она просто села на кровать, сняла сапоги, опустилась на подушку и уставилась в потолок.

Харуто проводил её до двери и остановился на пороге.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Хочешь, я посижу рядом?

— Хочу. Но не стоит.

— Почему?

— Потому что тогда я начну говорить. А если начну говорить, то не остановлюсь, и ты не выспишься.

— Мне не нужно спать.

— Тебе нужно.

Он помолчал, потом едва заметно улыбнулся.

— Ладно. Я рядом. Если что, стучи в стену. Моя комната слева.

— Хорошо.

— Аля.

— Да?

— Ты правильно поступила тогда, на улице. С дверью.

— Откуда знаешь?

— По лицу видно.

Она хотела пошутить, но шутка не нашлась. Харуто кивнул, тихо закрыл дверь, и она осталась одна.

Но ненадолго.

Через четверть часа раздался осторожный стук.

— Это я, — сказала Нэри, просунув голову в щель. — Можно?

— Мы же договорились, никто не ходит один.

— Вот я и пришла, чтобы ты не была одна.

Аля слабо рассмеялась, откинула одеяло и подвинулась. Нэри забралась на кровать, подтянула колени к груди и некоторое время молча сидела, глядя на круглое окно.

— Ты хочешь посмотреть? — спросила она наконец.

— На что?

— На маму.

Аля замерла.

— Я думала, ты сказала «потом».

— Я сказала, когда придёт время. — Нэри повернула голову. — Мне кажется, время пришло.

Аля сглотнула. Подвеска на груди чуть потеплела.

— Хорошо.

Нэри протянула руку и коснулась матового стекла в нише. Оно просветлело и растаяло, как дымка, открывая комнату. Не картинку, не изображение: настоящую комнату, зависшую в стене, словно окно в соседний дом.

Там было светло. Утро, судя по лучам, падающим на деревянный пол. У окна, спиной к зрителям, сидела женщина с белыми волосами, собранными в небрежный узел. Она покачивала на руках свёрток и тихо что-то напевала. Аля не слышала слов: окно было беззвучным. Но она видела, как шевелятся губы, и вдруг поняла мелодию. Не слухом, а где-то глубже, там, где живут самые ранние воспоминания.

Колыбельная. Та, которую она иногда напевала себе перед сном, не помня, откуда знает.

Женщина повернула голову. У неё было то же лицо, что смотрело на Алю из зеркала по утрам. Только чуть старше, чуть мягче, с глубокими тенями под глазами. Она улыбалась свёртку на руках и что-то говорила. Негромко, нараспев. Потом наклонилась и поцеловала младенца в лоб.

Аля поймала движение губ. Одно слово, длинное, из нескольких слогов. Полное имя. То самое, которое было вырезано на медной табличке на двери в Куроганэ.

Она не произнесла его вслух.

— Хорошее имя, — прошептала Нэри.

— Ты слышишь?

— Нет. Но вижу, как оно звучит.

Аля сидела, не дыша. На глаза набегали слёзы, и она не смахивала их.

— Почему я не помню её?

— Потому что ты была маленькая.

— Что с ней случилось?

— Не знаю. Окно не показывает того, чего ещё нет в твоей памяти. Но мне кажется… — Нэри замялась. — Мне кажется, она хотела, чтобы ты сама выбрала, как себя называть.

— Что?

— Смотри.

Женщина в окне снова заговорила. На этот раз медленнее, и Аля, вглядываясь в движения губ, разобрала несколько слов: «…и если захочешь, будешь зваться иначе. Пусть у тебя будет право выбрать».

Она прижала ладонь ко рту.

— Вот почему «Аля», — сказала Нэри тихо. — Это ты сама выбрала. Когда была маленькая. Придумала себе имя, потому что не могла выговорить настоящее. И мама не стала спорить.

— Ты откуда знаешь?

— Не знаю. Просто так звучит.

Они сидели молча, а в окне женщина укачивала младенца, пока свет не начал гаснуть, пока образ не стал прозрачным, а потом растаял, оставив обычное матовое стекло.

— Спасибо, — сказала Аля, когда смогла говорить.

— Не за что.

— Нэри, можно спросить?

— Можно.

— Что такое пятая печать?

Девочка не удивилась. Она подтянула одеяло, закуталась в него до подбородка и некоторое время молчала.

— Я думала про это, — сказала она. — С самого Шрама. Когда я встала в пятую лунку, мне показалось, что я всегда знала.

— Что?

— Что я не печать. — Нэри подняла глаза. — Печати держат. Четыре печати держат Завесу. А я не держу. Я… — Она подбирала слово. — Я зазор.

— Зазор?

— Знаешь, как в двери? Чтобы она не заедала, между створкой и косяком оставляют щель. Иначе от сырости дерево разбухнет, и дверь заклинит. Пятая печать — это щель. Место, где мир может не слушаться.

— Не слушаться чего?

— Всего. Пророчества. Закона. Порядка. Наблюдателя. — Нэри говорила, медленно и тщательно, будто разбирала по ниточке узел. — Если четыре печати закрыть наглухо, то всё станет предрешённым. Как Куроганэ. Как мир Илара. Ничего не сломается, но ничего и не изменится. А щель позволяет менять.

— Но ты ведь девочка.

— Я не только девочка. — Она улыбнулась грустно. — Я ещё и то, что остаётся, когда кто-то мог выбрать иначе, но не выбрал. У каждого человека за всю жизнь набирается тысячи таких. Невыбранных дорог. Они куда-то девались, и я думаю, что все они во мне.

— Поэтому ты знаешь чужие имена?

— Поэтому. Имя, которое человек мог бы носить, но не носил. Я их слышу. И те, что в списке Наблюдателя, тоже.

— Тебе больно?

— Иногда.

— А если я дам тебе имя?

Нэри посмотрела на неё внимательно, не по-детски серьёзно.

— Тогда я стану одной. Настоящей. С одной жизнью, одним именем, одной дорогой. — Голос её слегка дрогнул. — И перестану слышать чужие.

— Совсем?

— Совсем.

— И щель закроется?

— Нет. — Нэри покачала головой. — Она станет мной. Живой. Не просто щелью, а человеком, у которого есть право сказать «нет». Это сильнее.

Аля долго молчала.

— Ты хочешь этого?

— Да. — Нэри подтянула колени, спрятала подбородок. — Но я боюсь. Потому что тогда я не смогу вытащить Асами. И других тоже. Я буду просто обычной девочкой.

— Ты и сейчас обычная девочка.

— Нет. Но спасибо, что так думаешь.

Аля потянулась, притянула её к себе и обняла.

— Тогда выбираем так, — сказала она. — Сначала Асами. Потом имя.

— А если я не доживу до потом?

— Доживёшь.

— Ты не можешь знать.

— Могу, потому что я Надежда. — Аля улыбнулась. — Это моя работа.

Нэри засмеялась, тихо и сквозь слёзы, и прижалась к ней крепче. В круглом окне у кровати стекло мягко потемнело, и комната наполнилась ровным дыханием двух людей, которые, наконец, заснули.

Утром башня встретила их тишиной и запахом свежего хлеба.

На длинном столе в центре зала, среди неподвижных окон, стояли тарелки: хлеб, сыр, мёд, яблоки, кувшин молока. Никого не было. Они позавтракали молча, торопливо, как люди, знающие, что у них мало времени. Только Мирра, неспешно вылизывавшая лапу на плече у Юджио, позволяла себе роскошь не торопиться.

— Мы идём к Илару, — сказал Харуто, когда тарелки опустели. — Вопрос только, кто.

— Все, — отрезала Сайра.

— Это не бой.

— Это не бой, но это тот, кто убил Элизиум.

— Он не убивал, — тихо сказал Юджио. — Он применил закон. Убила идея.

— Разница небольшая.

— Для мёртвых — нет. Для живых — огромная.

Харуто вскинул руку.

— Хватит. Идём впятером. Аля, Юки, Юджио, я. И Нэри, потому что без неё нельзя, она — ключ. Рэй, Сайра, Вейр и Элиан остаются внизу.

— Я пойду, — сказал Рэй.

— Нет.

— Это моя…

— Рэй. — Харуто посмотрел на него прямо. — Ты не должен быть там. Не сейчас. Если он скажет что-то про Асами, ты не выдержишь.

Рэй не ответил. Лицо его застыло, но через секунду он кивнул, коротко и резко, как человек, принимающий неприятное лекарство.

— Хорошо.

— Спасибо.

— Только скажи мне всё. Каждое слово.

— Скажу.

Лестница выросла из центра зала по первому же зову: узкая, винтовая, прозрачная. Она уходила вверх, в серую дымку, и ступени мягко светились под ногами. Подъём занял так много времени, что Аля потеряла счёт. Окна проплывали мимо, одно за другим. Моменты чужих жизней: слёзы, смех, поцелуи, прощания.

Наконец лестница упёрлась в тёмную арку. За ней открылась круглая комната.

Она была небольшой и почти пустой. Стены из серого стекла, пол из серого стекла, потолок из серого стекла. Ни окон, ни мебели. Только одно кресло у дальней стены и стеклянный столик с раскрытой книгой.

В кресле сидел мужчина.

Аля видела его однажды, в Зале Четырёх Печатей, на фоне белого круга и вспышек, но тогда он казался другим: высоким, властным, облечённым силой. Сейчас он выглядел просто усталым. Худой, седой, лет пятидесяти пяти, в тёмной одежде без украшений, с глубокими складками у рта. Он держал на коленях небольшой предмет, и Аля, приглядевшись, поняла, что это детский башмачок. Маленький, кожаный, потёртый на носке.

— Вы пришли, — сказал Илар Вэйнрот. Голос у него был тихий, чуть сиплый. — Я надеялся, что вы придёте. Не думал, что так скоро.

Харуто положил руку на меч, но не вынул его.

— Что вы здесь делаете?

— Сижу. Думаю. Спрашиваю. — Илар слабо улыбнулся и перевёл взгляд на Юджио. — Здравствуй, Харуто Кагами. Или Юджио, если тебе так больше нравится. Простите, старая привычка.

— Не страшно, — сказал Юджио, выходя вперёд. — Это моё прежнее имя. Оно ещё помнит вас.

Илар кивнул. В его лице что-то дрогнуло.

— Я не забыл, что сделал с тобой, мальчик. Не прошу прощения. Это было бы смешно. Но я хочу, чтобы ты знал: я помню.

— Я знаю.

— Хорошо.

Он перевёл взгляд на Алю, потом на Юки, на Харуто, на Нэри. На её лице он задержался дольше.

— Ты, — сказал Илар тихо. — Ты та, что назвала имя моей дочери.

— Эйра, — ответила Нэри.

— Да. Откуда ты…

— Я слышу имена.

— Тогда скажи мне. — Он подался вперёд. Руки его дрожали. — Она… Она здесь?

— Нет, — мягко сказала Нэри.

— Но я слышал её имя в твоих устах.

— Я слышу имена тех, кого помнят. Она живёт в тебе. Только там.

Илар долго молчал. Потом откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

— Я знал, — прошептал он. — Знал, но надеялся.

Никто не произнёс ни слова.

— Я спросил его, — сказал Илар, когда пришёл в себя. — Наблюдателя. Три дня назад. Я спросил: «Могла ли она жить?»

— И что он ответил? — осторожно спросила Аля.

— «Да».

Он поднял башмачок и положил его на стол рядом с книгой.

— Он не стал смягчать. Сказал, что если бы подрядчик заменил один прогнивший канат на два дня раньше, мост выдержал бы. Что если бы мальчишка-посыльный не задержался у лавки на пять минут, я бы вышел из дома раньше и успел. Что цепочка из семи случайностей, каждая из которых ничего не значила по отдельности, убила мою дочь. — Голос его не изменился. — Он честен. Он никогда не лжёт. Я просил ответа и получил его.

— Мне жаль, — сказала Аля.

— Нет. Не жаль. Вы не можете чувствовать то, что я. — Илар криво улыбнулся. — Но спасибо, что говорите.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Харуто.

— Не знаю.

— Вы не знаете?

— Впервые за двадцать лет. — Илар посмотрел на свои руки. — Я построил Элизиум по законам, в которых не было случайности. Каждый шаг, каждое решение, каждый поворот выверен. Я думал, что если убрать случайность, то и боль уйдёт. А оказалось, что случайность — это просто другое имя свободы. Нельзя убрать одно, не убрав другое.

— Вы это поняли только сейчас?

— Нет. Я понял это в тот день, когда Селена бросила мне в лицо: «Ты строишь клетку и называешь её домом». Но признал только три дня назад.

Юджио вздрогнул при имени. Илар заметил это и опустил глаза.

— Она была лучшей из нас, — тихо сказал он. — Лучше меня. Я знал это и не мог простить.

— Вы убили её.

— Нет. Я убил тебя, Юджио. Селена сохранила то, что смогла. Я не успел её остановить. И теперь рад, что не успел.

Он замолчал. Потом протянул руку к раскрытой книге.

— Я хочу показать вам кое-что. Не потому, что доверяю. Потому что вам это нужно.

Книга была старой, в потёртой кожаной обложке, с тиснёным на переплёте кругом. Аля сразу узнала её. Пустой круг, поверх которого шли четыре линии, разделённые зазорами. Внутри страницы были исписаны мелким почерком, местами зачёркнутым, местами подчёркнутым. Илар открыл её ближе к концу и повернул к ним.

— Вот. Мои записи за последние три года. Я искал, что на самом деле означает пятая печать. Во всех источниках её описывают как недостающую часть. Как пробел, который нужно заполнить.

— Но это не так, — тихо сказал Юджио.

— Это не так. — Илар кивнул. — Я потратил годы, пытаясь заполнить пустоту. Построил Порядок, чтобы он стал пятой печатью. Если бы получилось, четыре печати не нужны были бы вообще. Всё держалось бы на моём законе.

— Это бы убило свободу, — сказал Харуто.

— Да. Именно это я и понял, когда увидел Куроганэ. Это тот же путь. Только дальше. — Илар провёл ладонью по странице. — Пятая печать не должна быть заполнена. Она — зазор, пространство между четырьмя. Оно держит мир открытым. Без него печати превратятся в стены. Город превратится в стекло. Люди в камень.

— Мы знаем, — сказала Аля.

— Знаете?

— Нэри рассказала.

Илар посмотрел на девочку долгим взглядом.

— Значит, ты та, кого искали, — сказал он. — Незаписанная.

— Да.

— И тебе нужно имя.

— Да.

— Дать его может только Надежда.

— Да.

— И тогда ты перестанешь быть зазором.

— Я стану человеком, — спокойно ответила Нэри. — Это одно и то же.

Илар вдруг засмеялся, коротко, хрипло, непривычно. Смех этот был похож на кашель.

— Я шёл не туда, — сказал он. — Двадцать лет не туда. А вы, дети, за один день…

— Мы не дети, — возразила Юки.

— Для меня — дети. — Он вытер глаза. — Простите.

Харуто молчал почти всё время. Теперь он сделал шаг вперёд.

— Что вы хотите от нас?

— Ничего.

— Не верю.

— Правильно. — Илар слабо улыбнулся. — Ничего не хочу для себя. Но кое-что предложу. Не требуя ответа сразу.

Он поднялся. Это было медленное, тяжёлое движение человека, который слишком долго сидел на одном месте. Он подошёл к стене из серого стекла, положил на неё ладонь, и стекло под рукой стало прозрачным.

За ним лежал Куроганэ.

Весь, целиком, как на ладони: тысячи крыш, мостов, площадей, чёрных и блестящих, как лакированная шкатулка. Город дышал, едва заметно, всем телом, как спящий зверь.

— Шестьдесят тысяч человек, — сказал Илар. — Каждый в своём лучшем дне. Каждый внутри собственного «да». Наблюдатель прав: если разбить стекло сразу, они умрут от горя. Потому что боль, от которой они спрятались, никуда не делась. Она ждёт.

— Мы знаем, — сказал Харуто.

— А если эту боль кто-то возьмёт на себя?

Тишина.

— Что? — выдохнула Аля.

— Мой закон. — Илар повернулся. — «Закон без исключений». Вы знаете, как он убивал Элизиум. Но у него есть и другая сторона. Он может не убивать, а переносить. Любую боль, любое горе, любую потерю. Из тех, кто не в силах её вынести, в того, кто может.

— В вас?

— В меня.

Воздух в комнате загустел.

— Вы умрёте, — сказал Юджио.

— Нет. Не умру. Стану стеклом.

— Что?

— Я займу их место. — Он говорил спокойно, словно обсуждал погоду. — Стекло не исчезнет. Оно просто сменит жителей. Шестьдесят тысяч человек проснутся, а один останется. Тот, кто знает, что такое горе, и умеет его нести. Я.

— Это самоубийство, — тихо сказала Юки.

— Это искупление.

— Это ничего не искупает.

— Возможно. — Илар опустил руку. Стекло стало прежним, непрозрачным. — Но я не знаю другого способа загладить то, что сделал. Элизиум нельзя вернуть. Мою дочь нельзя вернуть.

Но шестьдесят тысяч человек можно разбудить. И я смогу это сделать. Сегодня. Сейчас.

Никто не двигался.

— Почему вы говорите об этом нам? — спросил наконец Харуто. — Если вы уверены, делайте.

— Потому что мне нужно ваше согласие.

— Почему?

— Потому что это решение будет иметь последствия. Пророчество говорит, что четыре души должны ответить на вопрос Наблюдателя. Если я освобожу город, не дожидаясь вашего ответа, ответ будет дан без вас. И неизвестно, чем это кончится.

— Вы хотите, чтобы мы сказали «да».

— Я хочу, чтобы вы подумали. — Илар посмотрел на Алю. — Особенно ты, Надежда. Потому что решать будешь ты.

Аля стояла, чувствуя, как подвеска на груди бьётся в такт сердцу. Она хотела закричать, возразить, потребовать, чтобы он замолчал. И вместе с тем хотела сказать «да». Потому что стеклянная девочка с чёрными волосами, прижимавшая ладонь к окну, была реальной. Потому что Эрик, Мария, Густав и все остальные счастливые, неподвижные, улыбающиеся люди ждали.

— Дайте нам время, — сказала она.

— Сколько?

— До вечера.

— Хорошо. — Илар кивнул. — Я здесь.

Они вышли. Лестница вела вниз, и ступени под ногами светились ровно и спокойно, но Аля чувствовала, как с каждым шагом внутри нарастает тяжесть.

— Он говорит правду, — тихо сказал Юджио, когда они спустились на несколько пролётов.

— Знаю.

— И это пугает больше, чем ложь.

— Знаю.

— Ты чувствуешь, что должна согласиться.

— Да.

— Это неправильно.

— Знаю. — Она остановилась, ухватившись за прозрачные перила. — Но я не понимаю почему.

Харуто взял её за плечо.

— Потому что он предлагает отнять у них выбор. Опять. Только на этот раз во благо.

— Это не отнимает выбор. Они проснутся.

— Они проснутся не потому, что захотели. А потому что кто-то решил за них. — Он помолчал. — Это не свобода.

— Но это жизнь.

— Жизнь без права выбирать — не жизнь. Мы уже видели это. И в Элизиуме, и здесь.

Аля закрыла глаза. Нэри, стоявшая рядом, тихо взяла её за руку.

— Рэй не согласится, — прошептала Юки.

— Почему?

— Потому что он согласится.

Они переглянулись. В этом ответе было столько горькой ясности, что никто не стал спорить.

На нижнем этаже, в зале с тысячами окон, их ждали остальные. Рэй сидел на краю стола, сжав кулаки, Сайра стояла, прислонившись к колонне, Вейр и Элиан молча переглядывались. При появлении четверых и Нэри все разом подняли головы.

— Ну? — спросил Рэй.

Харуто рассказал.

Всё, слово в слово, как обещал. Про отца Эйры, про детский башмачок, про закон, про стекло, про предложение. Говорил он ровно, без нажима, и когда закончил, в зале стояла такая тишина, что слышно было, как далеко-далеко, в чьём-то чужом окне, смеётся ребёнок.

— Он может? — спросил Рэй.

Голос у него был таким глухим, что Аля едва узнала его.

— Он говорит, что да.

— И Асами проснётся?

— Да.

— Сегодня?

— Рэй, — начала Аля.

— Просто ответь.

— Да. Сегодня.

Рэй поднялся. Лицо его оставалось неподвижным, но в глазах разгоралось лиловое пламя, не злое и не яростное, а какое-то отчаянное, готовое на всё.

— Тогда я соглашаюсь, — сказал он.

— Рэй…

— Что вы мне предлагаете? — В голосе впервые прорвалась боль. — Сидеть тут и ждать, пока Нэри заплатит чем-то важным? Пока мы найдём правильный вопрос? Пока Наблюдатель решит, что хватит? Девять лет, Аля. Девять лет. Я не могу ждать ещё девять минут.

— Мы не говорим ждать. Мы говорим подумать.

— Я думал. Девять лет.

Он шагнул к лестнице, и Сайра, стоявшая у колонны, молча сделала шаг в ту же сторону.

— Сайра? — удивлённо сказал Вейр.

— Я с ним. — Она не смотрела ни на кого. — Не потому, что считаю это правильным. Потому что у меня тоже двенадцать человек за круглым столом.

— Вы идёте вдвоём? — спросил Харуто.

— Да.

— Это ошибка.

— Может быть.

— Рэй…

— Прости, Харуто. — Рэй обернулся, и на мгновение в его лице проступило что-то почти детское. — Я не могу иначе. Если бы там была твоя сестра…

Харуто замолчал.

Рэй и Сайра поднялись по лестнице и исчезли в серой дымке. А остальные остались стоять среди окон, где продолжали идти чужие жизни, и никто не знал, что делать дальше.

Глава 28. Когда союзники становятся чужими

— Ты должна была его остановить, — сказал Харуто.

Он не повысил голоса. Он вообще говорил тихо, но Аля вздрогнула так, будто он ударил кулаком по столу.

— Остановить? — повторила она. — Рэй не ребёнок. Я не могу взять его за руку и увести.

— Ты Надежда. Он тебя послушал бы.

— Нет. Не послушал бы. Ты же видел его лицо.

— Видел. И понял, что в такой момент нужно говорить жёстче. А ты стояла и молчала.

— Я говорила!

— Ты просила его подумать. Он не может думать. Он девять лет не может ничего другого.

Они стояли друг против друга посреди зала, окружённые тысячами окон, где продолжали течь чужие утра и вечера. Остальные застыли поодаль: Юки у колонны, Юджио у стола, Вейр рядом с Элианом, Нэри, прижавшаяся к краю скамьи. Никто не вмешивался.

Аля сжала кулаки. Это было непривычное чувство: злость. Не на Рэя, не на Илара, а на человека, который стоял перед ней и казался таким уверенным.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Харуто? — сказала она.

— В чём?

— Ты всегда решаешь, что нас нужно защитить. Меня. Юки. Теперь Рэя. Ты берёшь на себя ответственность, не спрашивая, хотим ли мы её отдавать.

— Я не…

— Ты именно так. — Голос её звенел. — Помнишь, что я говорила у ручья? Что хочу идти рядом, а не за твоей спиной? Тогда ты кивал. А сейчас стоишь и объясняешь, что я «должна была».

Харуто осёкся.

Он смотрел на неё долго, потом медленно опустил глаза. Лицо его потемнело. Аля сразу пожалела о сказанном, но слова уже упали между ними и лежали, как осколки.

— Ты права, — сказал он наконец.

— Харуто…

— Нет, правда. Ты права. — Он потёр переносицу. — Я привык решать. С четырнадцати лет. Когда в Тарне случилась беда, решения принимал я, потому что больше было некому. И когда ошибся, трое суток считал себя виноватым в каждом вдохе. Теперь я боюсь, что снова ошибусь. И хочу, чтобы все вокруг были в безопасности. Даже если для этого нужно давить.

— Я не говорила «давить».

— Но это так выглядит.

Он поднял глаза.

— Прости.

Они стояли молча. Напряжение медленно уходило, как вода из треснувшего кувшина. Аля вдруг заметила, что у неё дрожат руки.

— Мне тоже, — тихо сказала она. — Прости. Я не должна была.

— Ты должна была. Мне это нужно.

— Нет, правда…

— Ребята, — вмешался Юджио. — Я ужасно извиняюсь, но у нас, кажется, есть проблема поважнее, чем взаимные извинения.

Они оба посмотрели на него.

— Рэй и Сайра сейчас у Илара, — продолжил он. — Они не станут ждать до вечера. Рэй не сможет.

— Знаю.

— Значит, нам нужно решить сейчас.

Аля глубоко вздохнула.

— Хорошо. Давайте думать.

Они расселись вокруг стола, как раньше, как несколько часов назад, когда на одиннадцатом стуле сидел Наблюдатель. Пустой стул теперь казался особенно заметным.

— Начнём с того, что нам известно, — сказал Юджио. Он достал лиловый блокнот, открыл на чистой странице и приготовил карандаш. — Илар предлагает перенести боль шестидесяти тысяч человек на себя и стать стеклом. Он честен. Он не лжёт. Он считает, что это сработает.

— Но не знает наверняка, — заметил Вейр.

— Да.

— Значит, нужен тот, кто знает наверняка.

— Наблюдатель, — сказала Юки.

Все посмотрели на пустой стул.

— Он обещал отвечать на вопросы, — продолжила она. — Не лгать. Сегодня мы задали по одному, но это не значит, что он больше не ответит.

— Он сказал: по одному каждому, — напомнил Харуто.

— Не совсем. Он сказал, что ответит на вопросы, которые мы зададим. Ограничения не было.

— Хорошо, — медленно проговорила Аля. — Тогда я спрошу.

— Как? Он ушёл.

— Он слышит. Он везде.

Она встала, подошла к пустому стулу и положила ладонь на спинку.

— Наблюдатель, — позвала она. — Ты слышишь?

Тишина. Потом из воздуха, из стен, из тысячи окон одновременно, раздался ровный безличный голос:

— Слышу.

— Я хочу задать вопрос.

— Задавай.

— Если Илар Вэйнрот возьмёт на себя боль всех жителей Куроганэ, что произойдёт?

Пауза. Окна на мгновение замерли, и показалось, будто весь зал затаил дыхание.

— Это сложный вопрос, — сказал Наблюдатель. — Но ответ я знаю. Хочешь услышать полный?

— Да.

— Закон без исключений может переносить боль. Это правда. Но он не бесконечен. Человек способен нести столько, сколько вмещает его собственная жизнь: всё, что он любил, потерял и вынес. Это его ёмкость. У Илара она большая. Его горе огромно, а с ним огромна и способность нести чужое. Но не безгранична.

— Сколько он может вынести?

— Тринадцать человек. Может быть, чуть больше.

Аля замерла.

— Тринадцать.

— Не шестьдесят тысяч. Он не может. Если он попытается, то стекло треснет на его собственной боли, и все проснутся без опоры. Горе придёт к каждому. Никто не будет защищён. Они умрут в первую же минуту.

— Он знает об этом? — быстро спросил Харуто.

— Нет. Он считает, что хватит. Он добросовестно ошибается.

— Почему ты ему не сказал?

— Потому что он не спросил. — В голосе Наблюдателя прозвучало что-то вроде усталой горечи. — Я не вмешиваюсь. Я отвечаю на вопросы. Если бы он спросил, я бы ответил.

— А если мы ему скажем? — тихо спросила Аля.

— Вам можно.

— Вы не против?

— Я не против и не за. Я не мешаю. — Пауза. — Но поторопитесь. Время в городе течёт быстрее, чем кажется. Они уже внизу.

Голос смолк. Окна снова зашевелились, возобновляя ход чужих жизней.

Аля повернулась к остальным. Лицо её было белым.

— Нужно успеть.

— Куда? — спросил Вейр.

— К дому Асами.

Они бежали.

Не помня, как спустились по лестнице, как выскочили в низкую дверь на площадь перед башней, как нырнули в лабиринт стеклянных улиц. Харуто мчался впереди, Юки и Юджио следом, Элиан замыкал, прихрамывая. Нэри Аля несла на руках, не замечая тяжести. В висках стучала одна мысль: успеть, успеть, успеть.

На площади Орден Шва по-прежнему сидел за круглым столом, смеясь и передавая друг другу хлеб. Сайры здесь не было. Рэя тоже.

— Красильная улица, — выдохнул Юджио.

Они свернули в боковой переулок. Улочка была узкой, и в этот раз стеклянные ткани на верёвках казались ещё ярче, словно весь город вдруг наполнился красками. Багрянец, лазурь, золото. Они пробежали мимо чана с застывшей синей краской, мимо вывески с вишнёвой веткой. Впереди, в самом конце, показался дом.

И людей перед ним.

Рэй стоял у окна, прижав обе ладони к стеклу. Сайра рядом, с ножом в руке, настороженная, готовая к чему угодно. А чуть позади, у самой стены, стоял высокий седой человек в тёмной одежде и держал над головой руки, и между пальцами его дрожал серо-белый свет, похожий на дым.

— Илар! — закричала Аля.

Он вздрогнул и обернулся. Свет в руках на мгновение дрогнул, но не погас.

— Ты пришла.

— Остановитесь!

— Я ещё не начал.

— Почему тогда свет?

— Я готовлюсь. — Он слабо улыбнулся. — Это долго. Закон не любит торопливости.

Аля остановилась в нескольких шагах, пытаясь отдышаться. Нэри соскользнула с её рук и встала рядом. Харуто, Юки, Юджио, Вейр, Элиан выстроились чуть позади.

— Слушайте, — сказала Аля. — Я спросила Наблюдателя. Он ответил.

— О чём?

— О вас.

Илар насторожился.

— Что он сказал?

Аля глубоко вздохнула.

— Что вы можете нести тринадцать человек. Не шестьдесят тысяч. Тринадцать. Если попытаетесь вынести больше, стекло треснет, и все проснутся без защиты.

Тишина.

Илар медленно опустил руки. Серый дым между пальцами рассеялся.

— Тринадцать, — повторил он.

— Да.

— Он не говорил мне.

— Вы не спрашивали.

Илар закрыл глаза. Лицо его, и без того усталое, вдруг постарело на десять лет.

— Я так и знал, — прошептал он. — Где-то внутри. Знал, что не вынесу. Что мне просто хочется верить.

— Илар…

— Нет. Не надо. — Он открыл глаза. — Спасибо. Вы спасли… — Голос дрогнул. — Спасли меня от ещё одной ошибки.

— Значит, вы не будете? — спросил Харуто.

— Не шестьдесят тысяч.

— А тринадцать?

Илар не ответил.

И тогда заговорил Рэй.

— Тринадцать, — сказал он глухо.

Он не отнимал рук от стекла. Спина его была прямой, как струна, а голос звучал ровно, почти спокойно. Но Аля видела, как мелко дрожат его плечи.

— Тринадцать — это Орден Шва, — продолжил он. — Двенадцать человек и тринадцатое кресло, которое никто не занял. Или… — Он повернул голову. — Или двенадцать и Асами.

— Рэй, — осторожно начала Аля.

— Не говори.

— Но…

— Не говори, что нельзя. — Он обернулся. Лицо его было серым, глаза горели лиловым. — Я слышал. Тринадцать. Он может вынести тринадцать. Значит, можно разбудить Асами. Сегодня.

— А остальные?

— Что остальные?

— Те, кого он не успеет. Шестьдесят тысяч, Рэй. Их ты будешь…

— Мне не надо шестьдесят тысяч. — Голос его сорвался. — Мне нужна одна. Одна, Аля. Моя сестра.

— Но ты не можешь выбирать, кого спасать.

— Почему?

— Потому что тогда ты Наблюдатель.

Рэй вздрогнул, словно она ударила его.

— Что ты сказала?

— Ты решаешь, кого достаточно любить, чтобы спасти. Он тоже так решал. Выбирал, кто заслуживает покоя. — Аля шагнула вперёд. — Я не говорю, что не нужно спасать Асами. Я говорю, что нельзя делать это втайне от остальных. Без их согласия.

— Они спят!

— Именно поэтому.

— Я не стану ждать, пока они проснутся и дадут разрешение!

— Они не проснутся без помощи.

— Тогда нужно помочь!

— Помочь, не отнимая выбор.

— Выбор. — Рэй рассмеялся, и смех вышел страшным, хриплым. — Выбор. Опять это слово. Какой выбор у двенадцатилетней девочки в стеклянном окне?

— Тот, который у неё был, когда она сказала «да».

— Она не понимала!

— Тогда пусть поймёт. Пусть услышит вопрос и сама скажет «нет».

— Для этого нужна Нэри!

— Да.

— И цена!

— Да.

— Ты хочешь, чтобы ребёнок платил за мою сестру?

— Нэри сама хочет.

— Она не знает, что говорит!

— Знаю, — тихо сказала Нэри.

Все повернулись к ней. Девочка стояла, держа Алю за руку, и смотрела на Рэя без страха, с тем самым спокойным взрослым вниманием, которое иногда пугало.

— Знаю, — повторила она. — Я могу заплатить. Мне не страшно. Я даже хочу. Асами моя подруга.

— Нэри, — выдохнул Рэй. — Ты не понимаешь…

— Понимаю. Потеряю что-то важное. Может быть, имена. Может быть, свою память о маме, которой у меня нет. Может быть, что-то, чего я даже не знаю, что у меня есть. — Она подошла ближе. — Но я хочу. Потому что она ждёт.

Рэй стоял, не двигаясь. Руки его всё ещё лежали на стекле, а на лице шла борьба: любовь, ужас, стыд, надежда.

Сайра, до сих пор молчавшая, вдруг опустила нож.

— Рэй, — сказала она тихо. — Послушай ребёнка.

— Ты тоже?

— Я не передумала. Но слушаю.

— Сайра…

— Девочка права. — Она сглотнула. — Я хотела разбудить Орден. Но, глядя на Тео, поняла. Он не хотел, чтобы я пришла за ним. Он хотел, чтобы я жила. Может, и они хотят того же. Может, их «да» было таким же. Не слабость, а надежда, что мы справимся без них.

Рэй медленно опустил руки. Лицо его, обращённое к окну, не было видно.

— Тринадцать человек, — прошептал он. — Одна из них моя сестра. Вы просите меня выбрать между ней и остальными.

— Мы не просим выбирать, — сказал Харуто. — Мы просим не выбирать одному.

Тишина растянулась. Далеко в городе зазвонил колокол, один раз, глухо, как сердце в пустой груди.

А потом Рэй обернулся, и Аля поняла, что они проиграли.

Лицо его стало совсем другим. Исчезла боль, исчезла растерянность. Осталась только решимость, гладкая и холодная, как стекло вокруг.

— Простите, — сказал он.

— Рэй, не…

— Я пробовал. Честно. Слушал. Думал. — Он шагнул назад, закрывая собой окно. — Но я не могу.

— Рэй!

— Илар, — позвал он, не оборачиваясь. — Сейчас.

Илар не двинулся.

— Илар.

— Я слышал. — Старик смотрел на Алю. Лицо его было измученным и каким-то очень тихим. — Но я дал слово. Без согласия Надежды я не начну.

— Ты дал слово, что подумаешь.

— Я дал слово, что спрошу.

— Ты спросил. Она сказала нет.

— Она сказала: подумайте.

— Это одно и то же!

— Нет, — тихо возразил Илар. — Далеко нет.

Рэй побледнел.

— Ты тоже против меня?

— Я не против. Я ни за кого. Я пытаюсь понять.

— А я не пытаюсь! — крикнул Рэй. — Я девять лет пытаюсь понять! Мне хватит!

Он вскинул руки. Фиолетовое пламя вспыхнуло, густое, неистовое, и ударило в землю перед собой. Чёрная мостовая вздыбилась, и вдоль улицы выросла стена огня, прозрачная, лиловая, пронизанная чёрными жилами. Она встала между Рэем и остальными, отрезая окно, Илара, Сайру и самого Рэя.

— Не подходите! — крикнул он сквозь пламя. — Я не хочу причинять вам вреда. Но если встанете между мной и ею, я перешагну!

— Рэй! — Харуто шагнул к стене, но жар остановил его на полпути. — Выключи огонь!

— Нет!

— Ты сам знаешь, что с тобой станет!

— Знаю!

Юки закричала.

Не от страха, от узнавания. Она стояла, прижимая к груди осколок, и по её щекам текли слёзы.

— Его линия! — выдохнула она. — Харуто, его линия, она…

— Что с ней?

— Она стала короче! Раньше была длиннее, я видела в Шраме! А теперь… — Она протянула осколок. В его глубине, сквозь лиловые отсветы, тянулась тонкая, натянутая нить, и конец её, прежде уходивший в далёкую дымку, теперь обрывался совсем близко, в нескольких шагах от начала. — Он сжигает её! Каждым огнём! Он сжигает свою жизнь!

— Рэй! — закричала Аля.

— Знаю, — донёсся голос из-за огня, ровный и усталый. — Я знаю, Аля. Мне осталось немного. Но этого хватит.

— Чего хватит?

— Чтобы вытащить её.

Огонь взметнулся выше. Сквозь его завесу они увидели, как Рэй повернулся к окну, как Илар медленно поднимает руки, как Сайра, помедлив, молча встаёт рядом с ними.

— Сайра! — позвал Вейр.

Та обернулась. На лице её не было ни вины, ни злости, только какая-то древняя, бесконечная усталость.

— Простите, — сказала она. — Я не могу иначе.

— Ты же только что…

— Я сказала, что слушаю. Не что согласна. — Она сглотнула. — Двенадцать человек пять лет ждут меня за круглым столом. Я не могу ещё раз сказать «нет». И Тео просил меня жить, а я не умею, пока они сидят там.

Она повернулась спиной.

Аля стояла перед стеной огня, чувствуя, как жар жжёт кожу, и не могла пошевелиться. В груди было пусто и холодно. Союзники, с которыми она шла через Шрам, через двойников, через арку, вдруг стали чужими, и между ними горело пламя, которое она не знала, как погасить.

Подвеска на груди тихо загорелась, предлагая силу. Одним лучом она могла бы пробить огонь. Одной вспышкой могла бы остановить. Но цена была известна. И Элиан, стоявший за её спиной, молча положил руку ей на плечо.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Я должна.

— Нет.

— Элиан…

— Они сами должны решить. Как ты сама говорила. Нельзя отнимать выбор. Даже у тех, кто выбирает неправильно.

Она закрыла глаза. По щекам потекли слёзы, горячие, злые.

— Прости, Надежда, — донёсся сквозь пламя его тихий голос. — Ты сказала «подумайте». Я подумал. Одну. Только одну, чтобы узнать свой предел. Остальных я не коснусь, пока не буду уверен.

— Я дал слово не начинать без согласия Надежды, — тихо сказал за огнём Илар. — Но «подумайте» не значит «нет». Я подумал. Я начну с одной. Если ошибусь, это будет моя ошибка, а не ваша.

И за огненной завесой Илар опустил руки на стекло, и серо-белый свет полился в окно.

Глава 29. Семь огней над Астерионом

Лиора Вейн проснулась оттого, что стена дышала.

Она спала в архиве, в узкой подсобке за стеллажами, на сдвинутых вместе креслах, положив под голову свёрнутый плащ. Последние трое суток она почти не покидала здания: каталогизировала находки из-под чистой плиты, переписывала дневник Мелисора, готовила бумаги для Совета. Сон приходил урывками, как незваный гость. Но на этот раз проснулась она сразу и целиком, с ясной, холодной головой, как просыпаются от крика.

Крика не было. Было дыхание.

Низкое, ровное, идущее изнутри камня. Стена подсобки то слегка вздувалась, то опадала, будто за штукатуркой лежал огромный зверь и выдыхал в такт собственному сну. Лиора сунула ноги в сапоги, схватила лампу и вышла в коридор.

В Зале Стёртых Имён было темно. Но не совсем.

Плиты светились. Не все: многие тысячи оставались чёрными, ровными и холодными. Но те, что у центральной колонны, тихо мерцали багровым, как угли под пеплом. А сама колонна подрагивала. Тонкая сеть трещин поползла по ней от основания, с шорохом сыплющейся пыли, и в нише под сдвинутой плитой, там, где Лиора нашла дневник, из камня сочилась чёрная жидкость, густая и блестящая.

— Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет…

Она знала, что это. Читала в записях Мелисора, видела в ночных кошмарах. Шов начинал расползаться.

Лиора выскочила из зала и побежала по ночным улицам.

Каэль не спал. Она нашла его на стене, над северными воротами, где он стоял с двумя дозорными и вглядывался в темноту. Рыжие волосы развевались на ветру, плащ цвета вина хлопал за плечами. Рядом, закутанный в слишком большую куртку, мёрз Орем, который, по слухам, уже трое суток не уходил из казармы.

— Каэль!

Он обернулся. Увидев её лицо, коротко кивнул дозорным, и те тактично отошли.

— Что случилось?

— Шов. — Она перевела дыхание. — Колонна трескается. Плиты светятся.

— Какие плиты?

— Те, что у основания. Чистая плита сдвинута, из ниши сочится жидкость. Это то, о чём писал Мелисор. — Она вцепилась в его рукав. — Это бдение, Каэль. Сегодня ночь равноденствия, а бдение так и не провели. Ни разу за двенадцать лет. Ни разу за сто двенадцать официально.

— Подожди. — Он взял её за плечи. — Говори медленнее. Что такое бдение?

Она рассказала. Путано, сбиваясь, то перескакивая на дневник, то на записи бабушки, обрывки которых нашла в старых описях. Про тринадцать, оставшихся у шва. Про клятву. Про имена, которые нужно произносить вслух в ночь равноденствия, глядя в лицо каждому. Про род Астерионов, который сто лет хранил обряд в тайне и поплатился за это изгнанием.

Каэль слушал молча. Потом, не говоря ни слова, развернулся и побежал вниз по лестнице. Лиора бросилась за ним, Орем следом.

Магистр Орсен Дарэ принял их в ночной рубашке и накинутом поверх плаще, с лицом человека, которого разбудили среди тяжёлого сна. Но стоило Лиоре начать говорить, как сонливость слетела. Он слушал, не перебивая, сцепив пальцы на колене, и только раз коротко выдохнул, услышав про отца Вейра.

— Я помню этот суд, — сказал он, когда она замолчала. — Мне было сорок восемь. Я сидел в зале, на скамье рядовых членов Совета. Мой отец зачитывал приговор. Каррен Астерион стоял напротив, седой, худой, и говорил: «Вы не понимаете, что делаете. Без бдения шов расползётся». Мы тогда решили, что он безумен.

— Вы ошибались, — тихо сказал Каэль.

— Да. — Дарэ встал. Фигура его в ночной рубашке казалась странно маленькой. — Что нужно делать?

— Бдение, — ответила Лиора. — Нужны имена тринадцати. У нас их нет. Вейр знал, но он ушёл с остальными.

— Значит, мы не можем.

— Мы не можем сделать так, как делали Астерионы. — Лиора сглотнула. — Но я нашла кое-что в записях бабушки. Последнюю страницу, спрятанную в корешке переплёта. Там одна строка.

Она достала из кармана сложенный лист и развернула дрожащими пальцами.

— «Если не будет имён, пусть будут свидетели».

Тишина.

— Что это значит? — спросил Орем.

— Я думаю, — медленно сказала Лиора, — что бабушка предвидела этот день. Что имена могут утеряться. Что Астерионов могут не пустить. Что бдение придётся проводить другим. И что если у людей нет имён тринадцати, то достаточно, чтобы кто-то помнил. Не обязательно их. Любого. Кого-то, кого забыли.

— Любого?

— Тех, кого нет. Кого стёрли. Кого потеряли.

Дарэ медленно сел обратно.

— Сколько человек нужно?

— Не знаю. Но чем больше, тем лучше.

— Тогда соберём. — Он посмотрел на Каэля. — Капитан, я передаю вам полномочия. Любые, какие понадобятся. Звоните в колокола, поднимайте людей, делайте что нужно.

— Сколько нам времени?

— Рассвет. — Лиора кивнула на окно, за которым стояла непроглядная ночь. — К рассвету шов либо будет держаться, либо нет.

К полуночи в Обсерваторию пришли семеро.

Не потому, что выбрали именно семерых. Просто так получилось. Лиора, Каэль и Орем. Магистр Дарэ, сменивший ночную рубашку на тёмный официальный плащ. Тария Огнян, крепкая, прихрамывающая, с палкой в руке и с таким видом, будто идёт не на таинственный обряд, а на воскресный базар. Мастер Гарн, огромный седой звонарь, которого подняли с постели и который явился в серой куртке с вышитыми колоколами, молча, как умеют только очень большие люди. И Бартоло, торговец, подаривший голубя Угольёк, толстенький, запыхавшийся, с испуганными глазами, но с твёрдым подбородком.

— Я не знаю, зачем вы меня позвали, — сказал он, оглядывая каменный свод нижнего зала. — Я ведь не воин и не мудрец.

— Вы тот, кто привёз голубя, — ответила Лиора. — А голубь принёс письмо, а письмо вернуло героев. Цепочка.

— Это не доказательство.

— Нет. Но вы здесь.

Нижний зал Обсерватории был огромным и пустым. Линзы по стенам тускло мерцали, повёрнутые в никуда. В центре круглого помещения лежал белый камень, обведённый четырьмя пустыми постаментами, а дальше, вдоль дальней стены, тянулся ряд гладких плит. Тринадцать, в рост человека каждая. Плиты слабо светились, тем самым багровым светом, и от них шёл тихий низкий гул, как от потревоженного улья.

— Вот они, — сказал Каэль.

Они подошли ближе. Никто не знал, как выглядит бдение. Никто не видел его сто двенадцать лет. Они стояли полукругом перед тринадцатью плитами, и лампы в их руках бросали на камень дрожащие тени.

— С чего начинать? — спросила Тария.

— Не знаю, — призналась Лиора. — Мы должны зажечь огни. Семь. По одному на каждого.

— Откуда семь?

— Не знаю. Просто так получилось. Нас семеро.

— Хорошо. — Тария пожала плечами. — Нас семеро. Давайте семь.

Лиора вынула из сумки семь коротких свечей, которые успела захватить в архиве, и раздала по одной. Руки у всех слегка дрожали. Первым зажёг свою Гарн, высекая искру большим кресалом, потом передал огонь соседу. Один за другим семь огоньков вспыхнули в темноте нижнего зала.

— А теперь что?

— Теперь, — сказала Лиора, — мы называем имя. Каждый. Одно. Того, кого забыли или кто ушёл. И говорим: «Я помню».

— Это всё?

— Так сказано в записях бабушки.

Гарн, как старший, кивнул.

— Тогда я начну.

Он шагнул вперёд, поднял свечу и хриплым басом произнёс:

— Йохан Бринн. Звонарь. Погиб четыре года назад на башне Святого Колокола, когда обрушилась лестница. Я не успел его удержать. — Голос его дрогнул, но не сломался. — Я помню.

Огонёк свечи в его руке вспыхнул ярче. Одна из тринадцати плит качнулась, едва заметно, будто вздохнула.

— Всё? — шепнул Бартоло.

— Продолжайте, — шепнула Лиора.

Тария шагнула вперёд.

— Мартин Огнян. Мой муж. Умер от лихорадки восемнадцать лет назад. Я не успела с ним попрощаться. — Она помолчала, потом упрямо подняла подбородок. — Я помню.

Следующая плита дрогнула.

Бартоло, побледнев, пробормотал имя своей жены. Дарэ, закрыв на мгновение глаза, произнёс тихо и отчётливо:

— Каррен Астерион. Старший в роду Астерионов. Осуждённый и изгнанный по моей вине… по вине моего отца и моей, — поправился он. — Я должен был понять. Я не понял. Я помню.

Огонь его свечи вспыхнул золотом.

Все чувствовали: что-то происходит. Что-то движется в камне, в воздухе, в самом сердце Обсерватории. Багровый свет плит стал менее резким, гул утихал. С каждым названным именем одна из тринадцати плит светлела, теплела, словно оттаивала.

— Каэль, — сказала Лиора.

Он выступил вперёд. Лицо его было бледным, неподвижным.

— Гарет Варен. Мой отец. Стражник, оставивший пост на сорок минут, потому что увидел свет. — Голос его звучал ровно. — Я ненавидел его за это пятнадцать лет. А потом услышал его голос в Зовущем и понял, что он просто хотел увидеть чудо. — Он глубоко вздохнул. — Я помню.

Пламя свечи вспыхнуло ярко. Лиора шагнула следом.

— Ирена Вейн. Моя бабушка. Писец при Совете и хранительница имён. — Она сглотнула. — Её стёрли из хроник, когда мне было девять, и я думала, что это моя вина. Что я слишком много читала. Слишком много спрашивала. — Голос у неё сорвался. — Это была не моя вина. Это была её работа. И она делала её лучше, чем кто-либо. Я помню.

Огонь вспыхнул так ярко, что осветил весь зал. На каменной плите перед ней медленно проступили тонкие линии: не имя, а скорее очертания лица, женского, с мягким подбородком и внимательным взглядом. Лиора вскрикнула и закрыла рот ладонью.

— Бабушка, — прошептала она.

Лицо на плите шевельнулось. Губы дрогнули в улыбке. Потом исчезло, оставив лёгкое тепло в камне.

Осталась последняя свеча. Седьмая.

Все повернулись к Орему.

Орем стоял, глядя на пламя в своих руках. Мальчик выглядел совсем юным в этом слабом свете: худое лицо, острые плечи, детская растерянность в глазах.

— Я не знаю, кого назвать, — сказал он тихо.

— Кого хочешь, — ответила Лиора.

— У меня нет… — Он запнулся. — Я никого не потерял. Все живы. Каэль, вы, ребята из стражи.

— Орем, — мягко сказал Каэль.

— Нет, правда. Единственное, что я потерял, это…

Он замолчал и медленно повернул голову.

Тария Огнян стояла рядом, опираясь на палку. Лицо её, обычно твёрдое и упрямое, было совсем неподвижным, только в уголках глаз блестела влага. Она смотрела на сына так, как смотрят на человека, стоящего на другом берегу реки: видят его, зовут, но голос тонет в воде.

— Единственное, что я потерял, — повторил Орем, — это мама. Не её. Её я нашёл. Вот она. Но мою маму. Ту, что пекла хлеб, когда мне было пять. Я знаю, что она была. Мне рассказывали. Нэри рассказывала. Но сам… — Он сглотнул. — Сам не помню ничего. Ни лица, ни голоса. Ни одной минуты.

— Это тоже потеря, — сказал Каэль.

— Но она живая!

— Для тебя та, прежняя, всё равно ушла.

Орем смотрел на Тарию, и она, не отводя взгляда, вдруг тихо, хрипловато, почти не разжимая губ, запела.

Без слов. Просто мелодию: простую, неуклюжую, из тех, что напевают, когда руки заняты тестом и думать не нужно. Мелодия поднималась и падала, как волны над мукой, и в каждом повороте её было столько тепла, что у Лиоры защемило под рёбрами.

Орем замер.

— Эту песню, — прошептал он. — Эту…

Тария пела.

— Я знаю её.

Он не сказал «помню». Он сказал «знаю», и в этом слове было больше, чем в тысяче воспоминаний. Свеча в его руке дрогнула.

— Тария Огнян, — произнёс он. — Моя мама. Она жива, стоит рядом, и я её не помню. Но я знаю её песню. — Слёзы катились по его щекам, а голос креп. — Я помню, что помнил. И этого достаточно, чтобы начать снова.

Тария оборвала мелодию. Рука с палкой дрогнула и опустилась. Она шагнула к сыну и обняла его, неловко, крепко, по-матерински, а он уткнулся лицом ей в плечо.

— Мама, — прошептал он.

Это было первое слово, которое он сказал ей без вопросительной интонации.

Белый свет прошёл по залу волной. Лиора ощутила, как внутри, в самой глубине, что-то щёлкнуло, как замок. Тринадцать плит дрогнули разом. Багровый свет в них погас, сменившись тёплым золотым, а гул сменился тихим мелодичным звоном, похожим на далёкий хор.

Орем стоял, зажмурившись, и по щекам его текли слёзы.

— Мама, — прошептал он. — Мама…

— Тише, тише. Я здесь.

Вокруг них семь огней горели ровно и ярко, и от них вверх, сквозь потолок, сквозь многометровую толщу камня, поднимался столб света.

А потом пришли Зовущие.

Сначала Лиора услышала шорох. Он шёл из углов зала, из теней за линзами, из чёрной жидкости, что сочилась в разломах пола. Не звук, а ощущение: холодный сквозняк, пробежавший по затылку.

— Каэль, — тихо позвала она.

— Вижу.

Из теней выступили фигуры. Высокие, безликие, сотканные из тумана и чужих лиц. Одна, вторая, пятая, десятая. Они выходили из каждой щели, каждой трещины, из самого воздуха, и окружали семерых полукольцом.

— Они пришли за огнём, — выдохнула Лиора.

— Что делать?

— Держать свечи. Не гасить.

— А драться?

— Нельзя. Бдение должно длиться до рассвета.

Каэль выругался сквозь зубы и вынул меч.

— Гарн!

— Слышу, — прогудел звонарь.

— Колокол есть?

— Есть. Малый.

— Звони.

Гарн вытащил из-за пояса небольшой медный колокол, вроде тех, что вешают коровам на шею, и ударил в него рукоятью кресала. Звук вышел тонким, дребезжащим, но тут же снаружи, сквозь толщу стен, ответил другой. Потом третий. Потом десятый. В городе, наверху, один за другим вступали большие колокола. Звонари, подняты с постелей, раскачивали языки башенных колоколов, и над Астерионом поднялся гул, мощный, густой, как звон гигантской чаши.

Зовущие дрогнули.

Они отступили, шипя, закрывая лица руками. Но не убрались. Тени в зале колыхались, как море перед штормом.

— Слишком много, — сказал Дарэ тихо. — Колокола их сдерживают, но не прогонят.

— Тогда мы будем сдерживать, — отрезал Каэль. Он встал впереди всех, широко расставив ноги, с мечом в руке. — Пока свечи горят. До рассвета.

— Капитан, — начал Орем.

— Нет. Ты держишь свечу. Это твоя часть.

— Но…

— Это приказ.

Орем, сжав зубы, кивнул.

Ночь тянулась бесконечно. Зовущие бросались на семерых волнами, обжигаясь о звон колоколов и свет свечей, рассыпались и снова собирались. Каэль рубил, не думая, не считая, не оглядываясь. Меч его звенел о тени, пробивая их насквозь, но на смену каждой приходили две. Он чувствовал, как немеет левая рука, как по бедру течёт что-то тёплое, как в глазах плывёт красным. Но стоял.

Гарн бил в колокол, и бас его не стихал ни на секунду, перекрывая даже визг теней. Бартоло, зажмурившись, бормотал молитву. Дарэ держал свечу обеими руками, и лицо его казалось высеченным из мрамора. Тария, прикрывая сына, махала палкой на всякого, кто приближался.

Лиора стояла посередине, подняв свечу над головой, и читала.

Не молитву, не заклинание. Она читала вслух имена из Зала Стёртых Имён, по памяти, одно за другим. Четыре тысячи двести тридцать одно. Те, которые успела выучить за эти недели. Каждое имя она произносила негромко, чётко, твёрдо, и с каждым именем свеча в её руке горела ярче.

К четвёртому часу ночи она сорвала голос. К пятому говорила шёпотом. К шестому только шевелила губами, но не останавливалась.

На рассвете, когда небо над Астерионом начало бледнеть, а башенные колокола охрипли, Зовущие дрогнули в последний раз.

Не отступили, а растворились. Одна за другой, как дым на ветру. Стены перестали дышать. Колонна в Зале Стёртых Имён затихла, и чёрная жидкость, сочившаяся из трещин, высохла, оставив тонкий серый налёт.

Тринадцать плит тихо светились золотом.

Лиора опустила свечу. Её шатало.

— Получилось? — прохрипела она.

— Получилось, — ответил Каэль.

Он стоял всё там же, впереди, с мечом в руке. Но лицо его было белым, как мел, а плащ цвета вина на левом боку потемнел от крови.

— Каэль…

— Ничего. Царапина.

Он сделал шаг и пошатнулся. Орем успел подхватить его под руку.

— Капитан!

— Тише. — Он слабо улыбнулся. — Я же сказал: пост не оставляют.

— Вы ранены!

— Ранен. Но стою.

Он осторожно опустился на ступеньку, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза.

— Лекаря, — сказала Тария. — Быстро.

Бартоло бросился к выходу. Дарэ, дрожащими руками снимая плащ, укладывал его под голову капитана. Гарн опустил медный колокол, осторожно, как опускают спящего ребёнка.

А над их головами, сквозь потолок, сквозь каменные своды, сквозь тонкую пелену рассвета, поднимался в небо столб света, который был виден из самых дальних кварталов Астериона. И в каждом окне, на каждой улице, на каждой площади горожане выходили, задирали головы и смотрели.

Семь огней горели над городом, как семь звёзд, спустившихся на землю.

А в нижнем зале, у тринадцати плит, Лиора Вейн опустилась на колени перед тёплым камнем и, не стыдясь слёз, тихо прошептала:

— Мы справились, бабушка. Мы остались.

Глава 30. То, что нельзя вернуть

Огонь Рэя горел девять лет.

Он не знал, когда понял это. Наверное, сейчас, стоя спиной к стене лилового пламени и чувствуя, как оно тянет из него последние силы. Не просто жар в ладонях, не просто привычное жжение под рёбрами. Огонь тянул из него время. Каждая вспышка забирала секунды, часы, годы, которых он ещё не прожил. Он чувствовал это так же ясно, как чувствуют холод в ступнях зимой.

Но остановиться он не мог.

За его спиной Илар опустил руки на стекло, и серо-белый свет медленно, как густая вода, лился в окно, туда, где стояла девочка с чёрными волосами, стянутыми в хвост. Рэй не оборачивался. Он смотрел на огонь, на лиловые языки, за которыми дрожали силуэты: Аля, Харуто, Юки. Они не двигались, не пытались прорваться. Просто стояли и смотрели, и от этого было хуже, чем от крика.

— Рэй, — тихо позвала Сайра. Она стояла у его плеча с ножом в руке, но лезвие смотрело в землю. — Ты весь серый.

— Знаю.

— Хватит. Ты сожжёшь себя.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он не ответил. Не знал как. Потому что объяснить, что значит девять лет носить в груди одно имя, невозможно. Можно только держать огонь.

— Начинается, — сказал Илар.

Рэй развернулся.

Стекло окна затянуло лёгкой дымкой, будто кто-то дохнул на него изнутри. Силуэт Асами за ним задрожал, и по лицу её, по щекам, по закрытым векам прошла тонкая рябь. Губы шевельнулись. Не слова, а дыхание, судорожное, неровное, впервые за девять лет настоящее.

— Дыши, — шептал Илар сквозь зубы. Лоб его блестел от пота, руки дрожали. — Дыши, девочка. Я держу. Я держу…

Серо-белый свет сгустился. Из глубины дома, из-за плеча Асами, проступили другие фигуры: смутные, расплывчатые тени. Мать. Отец. Соседи. Те, кто стоял рядом с ней в тот день и тоже остался в стекле. Горе всех этих людей собралось в одном месте, и Илар втягивал его, как губка воду, и по лицу его катились слёзы, которых он, кажется, не замечал.

— Это… — выдохнул он. — Это больше, чем я думал.

— Остановитесь! — крикнул кто-то из-за огня. Голос Али, сорванный, отчаянный. — Илар, вы не вынесете!

— Я вынесу одну.

— Это не одна! Это вся её семья, весь её двор!

Илар не ответил. Но Рэй увидел, как дрогнули его колени.

Нэри увидела это первой.

Она стояла у огненной завесы, прижав ладони к груди, и смотрела на окно сквозь трепещущее лиловое пламя. Она видела то, чего не видели остальные: как серо-белая нить тянется от рук Илара к девочке в стекле, как нить натягивается, тончает, как от неё отходят крошечные волокна и тянутся вглубь дома, к другим неподвижным фигурам. Илар не мог остановить их. Горе цеплялось за горе, одно тянуло другое, и всё стекло в доме откликалось.

— Он не выдержит, — прошептала она.

— Нэри? — Аля обернулась.

— Он пытается взять только Асами. Но боль не берёт по одной. Она связана. Он вытянет слишком много.

— Что делать?

— Не знаю.

Нэри посмотрела на огонь.

Он горел ровно, густо, и жар его обжигал даже на расстоянии. Рэй не просто так поставил эту стену: огонь Рэя выжигал неопределённость. Всё неясное, колеблющееся, непредрешённое. Через него нельзя было пройти тому, кто сомневается.

А Нэри была сомнением. Целиком.

— Не вздумай, — сказала Юки, поймав её взгляд.

— Я просто смотрю.

— Нэри.

— Мне нужно туда.

— Ты не пройдёшь. Он тебя сожжёт.

— Знаю.

— Тогда зачем…

— Потому что я единственная, кто может задать вопрос.

Она шагнула вперёд, и Харуто, стоявший рядом, схватил её за плечо.

— Нет.

— Харуто.

— Нет.

— Пожалуйста. — Она подняла к нему серьёзное лицо. — Я не хочу тебя огорчать. Но если не я, то никто. Асами проснётся, но не сможет вынести этого. Ей нужен тот, кто спросит.

— Я пройду, — сказал Харуто.

— Тебя огонь тоже не пропустит. В тебе много «если». Ты слишком добрый.

— Что?

— Ты всегда думаешь: а вдруг. А вдруг не успею, а вдруг ошибусь, а вдруг кого-то не спасу. Это неопределённость. Огонь её чует.

Он хотел возразить, но промолчал.

— Тогда я с тобой, — сказала Аля.

— Нет. Ты тоже полна сомнений. — Нэри слабо улыбнулась. — А я — это сомнение. Но я знаю, что делать.

— Откуда?

— Не знаю. — Она сделала шаг. — Просто чувствую.

Аля хотела броситься за ней, но Юки и Элиан удержали её с двух сторон. Нэри отвернулась, не оглядываясь, и пошла прямо в огонь.

Рэй увидел её сразу.

Маленькая фигурка в слишком большом плаще шагнула из пламени, и пламя расступилось вокруг неё. Не отдёрнулось, не погасло, а именно расступилось, как вода перед лодкой.

По краям плаща побежали тонкие огненные язычки. Ткань начала темнеть.

— Нэри! — закричал он.

Она не остановилась.

Огонь ласкал ей лицо, плечи, волосы. Рэй видел, как контуры её тела начинают таять по краям, как сквозь неё проступает чёрная улица. Она растворялась. Не от жара, а от того, что огонь выжигал именно её: невыбранное, неопределённое, несбывшееся.

— Остановись! — Он рванулся к ней. — Остановись, ты…

— Не бойся, — сказала Нэри. Голос её звучал странно, будто доносился откуда-то издалека. — Я знаю, что делаю.

— Ты исчезаешь!

— Совсем чуть-чуть.

— Нэри!

Он бросился вперёд, протянул руки, и огонь, его собственный огонь, потянулся за ним, как собака за хозяином. Лиловое пламя метнулось к девочке, обвило её, и Рэй с ужасом понял, что делает: он же сам её сжигает.

— Назад! — закричал он огню. — Назад!

Огонь не слушался. Он был создан, чтобы выжигать неопределённость, и перед ним стояла сама неопределённость, воплощённая, живая, доверчивая. Он не умел иначе.

Тогда Рэй сделал единственное, что пришло ему в голову.

Он развернул пламя против себя.

Это было просто. Страшно просто. Он поднял руки, согнул пальцы, как будто гасил свечу, и втянул огонь обратно в тело. Весь, целиком. Всё лиловое пламя, что девять лет питалось его будущим, хлынуло в него разом.

Боль была такой, что он не смог закричать.

Он упал на колени. Мир стал белым, потом чёрным, потом пёстрым, как стекло в красильной лавке. Он чувствовал, как огонь течёт по венам, по костям, по нервам, выжигая всё, что мог выжечь. Не тело: у огня не было над ним власти. Выжигал он другое. Самую суть, из которой огонь был сделан. Всё, что он когда-то называл силой.

А когда боль отпустила, Рэй лежал на мостовой, глядя в небо, и не было больше ни огня, ни жара, ни привычного жжения под рёбрами. Только холод и пустота и странное, непривычное чувство лёгкости.

Лиловое пламя исчезло. Навсегда.

— Рэй! — Чьи-то руки перевернули его. Лицо Юки склонилось над ним, мокрое, испуганное. — Рэй, ты слышишь меня?

— Слышу, — прохрипел он.

— Жив?

— Кажется.

— Что ты сделал?

— Не знаю. — Он закрыл глаза. — Он больше не горит.

Юки молчала. Потом, дрожащими пальцами, вытащила из кармана осколок и поднесла к его лицу. Рэй не хотел смотреть. Но не смог не посмотреть.

В глубине стекла, там, где раньше тянулась единственная тонкая нить, теперь были десятки. Сотни. Они расходились в разные стороны, переплетались, ветвились, как дерево после долгой зимы. Каждая вела в свою жизнь, свою судьбу, свою дорогу.

— Твои будущие, — выдохнула Юки. — Они вернулись.

— Все?

— Не знаю. Много. Но… — Она замолчала.

— Но?

— Но огонь больше не вернётся. Ты не сможешь его призвать.

— Знаю. — Рэй слабо усмехнулся. — Я его отпустил.

Нэри стояла в трёх шагах от него, живая, невредимая. На плаще её не осталось ни следа ожога. Только в глазах, широко раскрытых, светилась странная, тихая благодарность.

— Спасибо, — сказала она.

— Не надо.

— Надо. Ты мог не остановиться.

— Мог. — Рэй с трудом сел. — Но не хотел, чтобы ты была ещё одной ценой.

Нэри подошла и неловко коснулась его плеча. Потом повернулась к окну.

Асами проснулась.

Не вся. Не сразу. Но когда Нэри подошла к стеклу и положила на него ладонь, девочка внутри открыла глаза. Тёмные, огромные, чуть мутные, как у человека, долго спавшего.

— Привет, — сказала Нэри.

Стекло проглотило звук, но Асами, кажется, услышала. Шевельнула губами.

«Ты кто?»

— Я Нэри. Я подруга Рэя.

«Рэя?»

— Да. Он здесь. Видишь?

Асами повернула голову. Рэй стоял, пошатываясь, у самой стены, и лицо его было таким, что у Али, наблюдавшей издалека, сжалось горло. Не радость, не облегчение: что-то гораздо тяжелее. Что-то, у чего не было названия.

«Он большой», — беззвучно сказала Асами.

— Да. Девять лет прошло.

«Девять?»

— Девять. Он вырос.

Асами смотрела на брата долго. Потом шевельнула губами снова.

«А я нет?»

— Нет.

«Почему?»

— Потому что ты осталась в одном дне.

Асами нахмурилась.

«В каком?»

— В том, где Рэй обещал сводить тебя на праздник.

Девочка кивнула. Лицо её на мгновение стало совсем взрослым.

«Я помню. Он сказал: завтра. А потом пришло стекло».

— Да.

«И я решила остаться в этом "завтра". Чтобы он успел».

— Да.

Нэри глубоко вздохнула. Голос её звучал ровно, но Аля, стоявшая рядом с Элианом, видела, как дрожат у девочки плечи.

— Асами. Слушай внимательно. Я задам тебе один вопрос. Он очень важный. Ответь честно, как умеешь.

«Хорошо».

— Ты хочешь, чтобы завтра наступило?

Асами замерла.

Лицо её, до сих пор спокойное, медленно менялось. Губы дрогнули, подбородок собрался в складку, в глазах появилась влага. Она посмотрела на Рэя, на его резко повзрослевшее лицо, на новые морщины у рта, на усталые плечи, и вдруг заплакала. Тихо, без звука, как плачут дети, которые давно знают, что взрослые не любят слёз.

«Да, — сказала она. — Да. Хочу».

Стекло треснуло.

Одна линия, тонкая, как волос, побежала от основания окна вверх, разошлась в стороны, превратилась в паутину. Свет вспыхнул, белый, слепящий. Нэри вскрикнула и отшатнулась, прижав ладони к вискам.

— Нэри! — Аля рванулась к ней.

— Всё хорошо! — Девочка зажмурилась. — Всё хорошо, только…

— Что?

— Больно.

Она упала на колени. Аля подхватила её, прижала к груди. Нэри дрожала, как в лихорадке, и из глаз её лились слёзы, но на лице была странная улыбка.

— Получилось, — прошептала она. — Слышишь? Получилось.

Окно рассыпалось.

Не с грохотом, а тихо, как лёд на весеннем ручье. Стеклянные осколки взлетели в воздух и растаяли, не коснувшись земли. А в проёме, на подоконнике, сидела худенькая смуглая девочка в простом платье, с чёрными волосами, стянутыми в хвост, и растерянно моргала, оглядывая мир, в котором провела девять лет без единого вздоха.

— Рэй? — сказала она вслух. Голос был тонкий, хрипловатый, совсем детский.

Он не мог ответить. Стоял неподвижно, будто боялся, что любое движение разрушит всё. Тогда Асами спрыгнула с подоконника, пошатнулась, выпрямилась и неуверенно, маленькими шагами пошла к нему.

— Ты постарел, — сказала она.

Рэй засмеялся. Захрипел, закашлялся, и смех этот превратился во что-то другое, во всхлип, в рыдание, в хриплое звериное «да». Он упал на колени, раскинул руки, и девочка бросилась в них, уткнувшись лицом ему в плечо.

— Ты обещал, — шептала она. — Ты обещал праздник. Ты обещал…

— Знаю. — Он прижимал её к себе так крепко, что она пискнула. — Знаю, знаю, знаю. Прости. Прости меня.

— Ты опоздал.

— Знаю.

— Но я подождала.

— Знаю, мой хороший. Знаю.

Аля отвернулась. Не от тактичности, а потому, что не могла смотреть. Слёзы катились по лицу, и она не вытирала их. Рядом, взяв её за локоть, стоял Харуто, и пальцы его слегка дрожали.

— Мы успели, — сказал он тихо.

— Да.

— Это… я не думал.

— Я тоже.

— Опоздали на девять лет. И всё равно успели.

Аля кивнула. Говорить она не могла.

Илар опустил руки. Серо-белый свет угас. Он стоял, пошатываясь, бледный, как мел, с лицом человека, вернувшегося из глубокой воды.

— Получилось, — сказал он хрипло.

— Да, — ответил Юджио.

Тот шёл к нему через улицу, медленно, словно во сне. Мирра сидела у него на плече, нахохлившись. Лицо Юджио было спокойным и странно просветлённым.

— Я почувствовал, — сказал он. — Там, во время боли. Что-то случилось.

— Что?

— Селена.

Илар вздрогнул.

— Она тоже держала, — продолжил Юджио. — Я не просил. Она сама. Всё это время, пока вы тянули боль, она тянула вместе с вами. Из моей груди. Из того, что от неё осталось.

— Это не…

— Это возможно. Она ведь тоже хранительница. И ваша ученица.

Илар замер. Лицо его на глазах стало старше, а потом вдруг разгладилось, как у человека, которому показали давно потерянную вещь.

— Селена, — прошептал он.

Юджио положил ладонь на грудь, туда, где над сердцем всё это время жил тихий отзвук. Закрыл глаза.

— Она хочет с вами поговорить, — сказал он. — Тихо. Она слабая.

— Я слышу.

— Нет. Вы не слышите. — Юджио улыбнулся. — Но слышу я. Я передам.

Он стоял неподвижно. Все, кто был рядом, затаили дыхание. Даже Асами в объятиях брата подняла голову и смотрела на них широко открытыми глазами.

— Она говорит: «Учитель, вы построили клетку, но я знаю, что вы никогда не хотели запирать нас. Вы хотели, чтобы никто не упал с моста».

Илар закрыл лицо руками.

— Она говорит: «Вы были правы в одном. Боль нельзя оставлять без присмотра. Но вы ошиблись в том, что присматривать должен кто-то один. Для этого нужны все».

Плечи Илара затряслись.

— Она говорит: «Я прощаю вас. Мне нечего больше вам сказать».

Юджио умолк. Потом открыл глаза, и в них стояли слёзы.

— Она уходит, — прошептал он. — Ей больше не за что держаться. Она оставила последнее здесь.

— Юджио, — тихо сказала Юки, подходя ближе.

— Подожди.

Он вынул из ножен «Голубую Розу». Клинок засветился голубым, и вокруг него закружились лепестки света. Юджио опустил его остриём вниз, к земле, и свет потёк с клинка тонкой лентой, которая потянулась к окну, к осколкам, к девочке в объятиях брата.

— Что ты делаешь? — спросил Харуто.

— Запоминаю.

— Что?

— День Асами. Тот, о котором она говорила. «Завтра». Я хочу сохранить его для неё. Чтобы она не потеряла, когда проснётся окончательно. — Голос его звучал ровно. — Девять лет в стекле — это много. Мир вокруг неё чужой. Она может потеряться. А память Розы держит то, что нужно.

— Цена, — сказала Юки жёстко.

— Знаю.

— Юджио…

— Помнишь, я обещал смотреть на тебя перед тем, как использую клинок?

Она замерла.

— Смотрю, — сказал он мягко. — Что скажешь?

Юки стояла, прижав кулак к губам. Слёзы текли по её щекам.

— Скажи «нет», — тихо попросил он. — И я не буду.

— Если скажу «нет», она потеряется.

— Возможно.

— Ты потеряешь что-то?

— Да.

— Что?

— Не знаю. Что-нибудь.

Юки молчала. Потом медленно, очень медленно, кивнула.

— Делай. Но я запомню за тебя.

— Спасибо.

Он поднял клинок, и свет вспыхнул ярче.

Лепестки взвились вверх, окутали Асами и Рэя прозрачным голубым облаком. Девочка охнула, дёрнулась, потом затихла, расслабилась в объятиях брата. На лице её появилась улыбка: ровная, тёплая, как у ребёнка, которому снится хороший сон. «Голубая Роза» сделала своё дело. День, в котором она провела девять лет, лёг в её память, как бережно сложенная одежда. Он не исчез. Он стал воспоминанием.

А Юджио покачнулся.

Харуто успел подхватить его.

— Эй, — сказал он. — Эй. Юджио.

— Всё в порядке.

— Что ты потерял?

Юджио поднял на него глаза. Взгляд был ясный, чуть растерянный.

— Не знаю, — медленно сказал он. — Мне кажется… кажется, что-то про тебя.

— Про меня?

— Да. Что-то было… — Он нахмурился. — Первый раз, когда мы встретились. Это ведь было ночью?

— Да, — осторожно сказал Харуто. — В лазарете. Ты только что упал из разлома.

— А что мы сказали друг другу?

Харуто молчал.

— Не помню, — признался Юджио. Голос дрогнул. — Я помню тебя. Помню всё, что было потом. Ты рядом, ты держал меня, когда мы шли по стеклянной дороге, ты ругался на Мирру. Но то, первое…

— Ничего особенного, — сказал Харуто.

— Врёшь.

— Нет.

— Врёшь. У тебя лицо такое, когда ты врёшь: честное.

Харуто криво усмехнулся.

— Ты спросил, не болит ли у меня рука. Я ответил, что болит. Ты сказал: «Ничего, это пройдёт, если не ковырять». Я хотел тебя задушить.

— И?

— И не задушил.

Юджио засмеялся. Тихо, сдавленно, и из глаз его потекли слёзы.

— Запиши, — сказал он Юки. — Сорок пятое. «Первые слова Харуто». Ничего особенного, но мои.

— Запишу.

— И пусть он расскажет ещё раз. Когда я забуду.

— Расскажу, — сказал Харуто. — Сколько потребуется.

Юджио положил голову ему на плечо и на минуту замер. Харуто стоял неподвижно, придерживая его одной рукой, и впервые за всё время лицо у него было совсем мальчишеским, беспомощным.

— Нэри.

Аля почти не слышала собственного голоса.

Она сидела на мостовой, обнимая девочку, и Нэри лежала у неё на коленях, бледная, с закрытыми глазами. Дыхание её было ровным, но лицо казалось непривычно пустым.

— Нэри, ты слышишь меня?

Девочка открыла глаза.

— Слышу.

— Как ты?

— Хорошо. Только…

— Что?

— Мне пусто.

— Где?

— Везде.

Аля сжала её ладонь.

— Что ты потеряла?

Нэри долго молчала. Потом тихо, неуверенно произнесла:

— Не знаю. Помню, как мы шли по дороге. Помню Асами. Помню тебя. Помню, что ты обещала. — Она сглотнула. — Но когда ты зовёшь меня…

— Что?

— Мне кажется, что ты зовёшь кого-то другого.

Аля почувствовала, как внутри что-то обрывается.

— Нэри, — осторожно сказала она. — Тебя зовут Нэри.

— Да. Я знаю, что так говорят. Но это…

Она запнулась, подбирая слово.

— Это не моё. Я его не чувствую. Оно как одежда, которую мне дали поносить. Я помню, как выбирала его, но не помню, зачем.

— Зачем ты выбрала?

— Потому что хотела имя.

— Ты и теперь хочешь.

— Да. — Нэри посмотрела на неё. Глаза у девочки были огромные, серые, очень серьёзные. — Но то, что у меня есть… оно уже не держится. Я его забыла. Не слова, а то, что оно значит. Понимаешь?

Аля кивнула. Говорить она не могла.

— Ты обещала, — тихо сказала Нэри. — Ты сказала: «Я не забуду».

— Я не забуду.

— И что ты сделаешь?

— Дам тебе имя. Настоящее.

— Когда?

— Когда придёт время.

Нэри слабо улыбнулась.

— Хорошо, — прошептала она. — Я подожду. Только не слишком долго.

Аля прижала её к себе. Рядом опустилась Юки, молча положила ладонь ей на плечо. Подошёл Харуто, поддерживая Юджио, потом Элиан, потом Вейр. Они сели вокруг, прямо на мостовой, среди осколков тающего стекла, и никто не нарушал молчания.

Рэй сидел поодаль, с Асами, которая спала у него на коленях, сжимая в кулаке край его плаща. Он гладил её по волосам, и по щекам его текли слёзы, бесшумные и бесконечные. Он тоже заплатил. Огнём, будущим, которое выжег. Но взамен получил другое будущее. Маленькое, живое, тёплое, прижатое к груди.

Сайра стояла у разбитого окна. Руки её были опущены. Она смотрела на пустой проём, на чистое небо за ним, и лицо её казалось высеченным из камня.

— Двенадцать, — сказала она наконец. Голос звучал глухо. — Остались двенадцать.

— Мы вернёмся за ними, — сказал Вейр.

— Когда?

— Не знаю.

— Нэри больше не может.

— Нэри нет. — Он замолчал, подбирая слова. — Но мир большой, Сайра. Кто-то придумает.

— Утешаешь?

— Нет. Верю.

Она не ответила. Только достала нож, повертела его в пальцах, потом медленно убрала в ножны и опустилась на колени рядом с Рэем.

— Прости, — сказала она ему. — Я думала, что ты неправ.

— Я был неправ.

— Нет. — Она покачала головой. — Ты просто заплатил больше всех нас. А я только смотрела.

Рэй не ответил. Но взял её руку и сжал, и она не отняла.

Илар стоял в стороне, один, опираясь на стену. Он глядел на девочку на коленях у брата, и лицо его было таким, какого Аля ещё не видела: не усталым и не измученным, а спокойным, почти светлым. Он посмотрел на неё, и она поняла, что он хочет сказать.

— Селена? — спросила она тихо.

Он кивнул.

— Её больше нет, — сказал он. — Совсем. Она была последней искрой. Теперь погасла.

— Мне жаль.

— Не надо. Она ушла так, как хотела. С прощением и с доброй работой.

Юджио поднял голову. Взгляд его был потерянным и ясным одновременно.

— Я больше её не слышу, — сказал он. — Там тихо. Совсем.

— Знаю.

— Это… странно. Как будто в доме погасили последнюю лампу.

— Знаю, мальчик.

Он закрыл глаза. Юки обняла его за плечи.

Минуту спустя, а может быть, час, над Куроганэ зазвучал колокол.

Один удар, глубокий, низкий, спокойный. Он прошёл по улицам, по стеклянным крышам, по неподвижным лицам счастливых, спящих людей. За ним прозвучал второй. Третий.

— Что это? — спросил Вейр.

— Время, — ответил голос Наблюдателя. Он шёл из воздуха, из стёкол, из самой тишины города. Он звучал так же ровно и безлично, но Аля вдруг уловила в нём что-то новое. Не торжество, не угрозу. Скорее усталое, бережное ожидание. — Вы можете отдохнуть до заката. Потом поднимитесь. Ответа жду.

Голос стих.

Они сидели на мостовой, в обломках, в свете чёрного солнца, которого не было в небе. Десять человек и одна девочка, которая только что вернулась к жизни. И каждый знал: впереди последний шаг.

Глава 31. Сердце Междумирья

Закат в Куроганэ был сделан из стекла.

Не настоящий. Над городом не было солнца, не было неба в обычном смысле: только серый купол, равномерный и безмолвный, который в определённый час начинал медленно темнеть, как будто кто-то прикручивал фитиль гигантской лампы. Улицы погружались в густые сумерки. Чёрные стены, прозрачные в глубине, втягивали остатки света и отдавали его обратно тонкими янтарными нитями. Лица замершей толпы окрашивались в тёплые тона. Они улыбались так же безмятежно, как в полдень.

Аля сидела на краю чаши застывшего фонтана и смотрела на звёзды из стеклянных брызг.

Они висели в воздухе над её головой: тысячи крошечных точек, пойманных в тот миг, когда вода взлетела вверх и забыла упасть. Если смотреть долго, казалось, что они едва заметно мерцают. Аля не знала, правда это или обман зрения.

Рядом хлопотал Элиан, перевязывая запястье Сайре. Чуть поодаль Вейр писал что-то на клочке пергамента, шевеля губами: наверное, тринадцать имён, чтобы не забыть. Рэй и Асами сидели у ступеней башни. Девочка уже не спала. Она пила тёплое молоко из деревянной кружки, которую Нэри раздобыла неизвестно где, и с жадным любопытством разглядывала всё вокруг: чёрные дома, стеклянные брызги, взрослых людей с усталыми лицами. Время от времени она хватала Рэя за рукав, будто проверяя, что он не исчез.

— Вкусно? — спросила Нэри, присев рядом.

— Очень. А ты тоже пей.

— Я не хочу.

— Тогда я не буду.

— Ладно. Буду.

Они сидели рядом, две маленькие фигуры в слишком больших плащах, и Аля вдруг подумала, что в этой картине есть что-то неправильное и правильное одновременно. Как всё в Куроганэ.

— Не помешаю?

Она вздрогнула. Харуто стоял рядом, держа в руках две кружки с дымящимся чаем.

— Нет. Садись.

Он опустился на край фонтана, подал ей кружку. Чай пах мятой и чем-то горьким, травяным. Аля обхватила кружку обеими ладонями и почувствовала, как тепло растекается по пальцам.

Некоторое время они молчали. Это молчание не требовало слов; в нём не было неловкости, как не бывает её между людьми, которые давно перестали бояться тишины.

— Скажи мне что-нибудь, — попросила Аля.

— Что?

— Не знаю. Что угодно. Только не про пророчество.

Харуто задумался.

— Когда мне было девять, — начал он, — я упал в колодец.

— Что?

— Не глубокий. Сухой, заброшенный, на краю деревни. Мы с мальчишками играли, я полез за ведром, и доска подо мной треснула. Упал на дно и просидел там почти целый день. Кричал, пока не охрип.

— И как ты выбрался?

— Никак. Меня нашла собака. Мать пошла по лаю.

Аля тихо засмеялась.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что именно тогда я понял одну вещь. — Он посмотрел на чай. — Когда сидишь на дне колодца, ты не думаешь про будущее. Ты просто ждёшь, что кто-то услышит. И я тогда решил, что если когда-нибудь услышу чей-то крик, то пойду. Всегда. Даже если не знаю, куда.

— Поэтому ты боишься опаздывать.

— Да.

— Это красиво.

— Это дорого.

— Но красиво.

Он усмехнулся, не отвечая.

— Знаешь, — сказал он через минуту, — я никогда не хотел будущего. Просто не хотел опоздать. Это разные вещи. Когда живёшь, чтобы не опоздать, ты каждый день как на посту. А будущее, это когда можно сесть на крыльце и пить чай просто так.

— И теперь?

— Теперь хочу.

Он сказал это тихо, глядя не на неё, а на звёзды из застывших брызг. Аля почувствовала, как внутри что-то сдвинулось: осторожно, без рывка, как сдвигается лёд на весенней реке.

— Крыльцо? — спросила она.

— Любое. С чаем.

— И со мной?

Он повернул голову. В свете янтарных нитей его глаза казались почти золотыми.

— Если ты захочешь.

— Я захочу.

— Тогда да. И с тобой.

Она поставила кружку на край чаши. Сердце колотилось так, что казалось, он должен услышать. Харуто молчал. Потом медленно, очень медленно, придвинулся и коснулся лбом её лба. Просто коснулся, без слов, без поцелуя. Закрыл глаза.

Аля тоже закрыла.

Они сидели так, неподвижно, в тепле собственного дыхания, пока где-то далеко в городе не зазвонил колокол.

— Когда вернёмся, — прошептал он, — я скажу тебе одну вещь.

— Скажи сейчас.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда мне придётся возвращаться.

— Тебе и так придётся.

— Знаю. — Он улыбнулся, не открывая глаз. — Но так проще.

Аля тихо рассмеялась, и в этом смехе было больше, чем в сотне признаний.

Юки писала.

Она сидела на ступеньках башни, поджав колени, и вычерчивала карандашом в лиловом блокноте мелкие аккуратные строчки.

Юджио стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и делал вид, что смотрит в небо.

— Не подглядывай, — сказала Юки, не поднимая головы.

— Я и не думал.

— Думал.

— Ну, чуть-чуть.

— Закрой глаза.

Он послушно закрыл. Мирра, сидевшая у него на плече, скептически дёрнула ухом.

— Что ты пишешь?

— Список.

— Чего?

— Того, что я запомню за тебя.

Юджио приоткрыл один глаз.

— Это много?

— Пока не очень. Но будет больше. — Она перелистнула страницу. — Пункт первый: ты любишь яблоки, особенно кислые. Второй: ты шутишь, когда страшно, и замолкаешь, когда по-настоящему плохо. Третий: ты называешь Мирру «госпожой», хотя она кошка. Четвёртый: у тебя дрожит правая рука, когда ты вынимаешь клинок. Пятый…

— Юки.

— Что?

— Можно я скажу?

— Говори.

— Спасибо.

Она подняла голову. Юджио смотрел на неё без привычной улыбки, и взгляд у него был прямым и очень серьёзным.

— Я не понимаю, как жил без этого, — сказал он. — Раньше терял, и всё. Записывал, конечно, но это были просто записи. А теперь… теперь они чьи-то. Понимаешь? Не мои. Наши.

— Понимаю.

— Это лучшее, что со мной случилось.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что звучит как прощание.

Он засмеялся.

— Нет. Просто факт.

— Ладно. — Юки закрыла блокнот и, помедлив, протянула ему. — Держи.

— Это же ваш.

— Теперь твой. Оба блокнота будут у тебя, чтобы ты мог читать.

— А ты?

— А я буду помнить сама.

Он взял блокнот, осторожно, как берут птенца. Потом наклонился, неловко и быстро, поцеловал её в макушку.

— Не за что, — сказала Юки, покраснев до корней волос.

— Я ещё ничего не сказал.

— Вот и не говори.

Мирра фыркнула, спрыгнула с плеча Юджио на ступеньку и демонстративно отвернулась.

В последние минуты перед уходом они собрались у входа в башню.

Асами уже стояла на ногах, держась за руку брата, и ловила каждое слово взрослых с жадным вниманием. Рэй переоделся: Элиан нашёл для него чистую рубаху в одном из стеклянных домов, тёмно-серую, без фиолетового, и он казался в ней непривычно обыкновенным. Без огня, без угрозы, просто молодой человек с тревожным лицом и маленькой сестрой на руке.

— Вы останетесь здесь? — спросила Аля.

— Нет. Мы пойдём с вами.

— Рэй…

— Асами хочет. Говорит, что не хочет оставаться одна. — Он грустно улыбнулся. — И я не хочу.

— Но там может быть опасно.

— Здесь тоже. Лучше вместе.

Аля кивнула. Она посмотрела на Асами, которая в ответ на этот взгляд смущённо спряталась за брата, потом высунулась и тихо спросила:

— Вы Надежда?

— Да.

— Нэри говорила, что вы очень добрая.

— Нэри преувеличивает.

— Она сказала, что вы дадите ей имя.

Аля опустила глаза на девочку в большом плаще. Нэри стояла чуть в стороне, строго выпрямившись, и пыталась изобразить равнодушие.

— Даю, — сказала Аля. — Как только получится.

— А можно мне посмотреть?

— Можно.

Асами улыбнулась. Улыбка вышла робкой, но настоящей.

Дверь башни открылась сама.

Низкая, чёрная, она распахнулась в темноту, в которой не было ни лестниц, ни окон, ни стен. Только тусклое золотистое свечение где-то внизу, далеко-далеко, как свет лампы на дне глубокого колодца.

— Нам вниз, — сказал голос Наблюдателя.

Они вошли.

Спуск не походил ни на что, виденное раньше.

Не лестница, не лифт, не тоннель. Просто падение, медленное и вязкое, как падение в воду. Они плыли сквозь темноту, и мимо проплывали окна: те самые, тысячи окон памяти, но теперь перевёрнутые, обращённые лицом вниз. В каждом шла своя жизнь, и каждое окно на миг вспыхивало ярче, когда кто-то из падающих приближался к нему.

В одном из них Аля увидела мальчишку с тёмными глазами, голодного, оборванного, спящего под мостом, и по почему-то сжавшемуся сердцу догадалась: это Харуто. Не нынешний, а ребёнок, которым он был до Тарна. В другом Юки, лет шести, в белом платье, смотрела в зеркало и показывала ему язык. В третьем маленькая девочка с белыми волосами и мокрыми ресницами тянулась к фигуре в плаще.

— Это ты, — тихо сказала Нэри, летевшая рядом. — Тебе три года. Ты упала. Мама подняла.

— Я не помню.

— Это ничего. Окно помнит.

Падение длилось долго. Может быть, минуту. Может быть, всю жизнь. Потом темнота разошлась, золотистый свет вспыхнул ярче, и они мягко, без толчка, опустились на твёрдое.

Они стояли в Зале Четырёх Печатей.

Аля узнала его мгновенно. Круглый, огромный, как внутренность колокола. Пол из тёмного стекла, уходящий вниз широкими ступенями к центру. Круг белого камня. Четыре каменных постамента по краям, над каждым в воздухе висел небольшой кристалл: голубой, фиолетовый, тёмно-серебряный и золотистый. Они горели ярче, чем в прошлый раз. Не ослепительно, но ровно и уверенно, как сердце, наконец нашедшее ритм.

— Сердце Междумирья, — тихо сказал Вейр.

— Да, — ответил Наблюдатель.

Он стоял у белого круга, спиной к ним, и серый плащ его казался в золотистом свете выцветшим и очень старым.

— Здесь я начинал, — продолжил он. — Здесь зарождались первые печати. Я сам их создавал, когда был ещё человеком и верил, что мир можно починить. Четыре кристалла. Четыре души. Четыре ответа на четыре страха.

— Каких? — спросил Юджио.

— Страх забвения. Страх бессилия. Страх одиночества. И страх выбора.

— Память, Воля, Отражение, Надежда, — медленно проговорила Юки. — Мы.

— Вы. Но не только вы. Были другие. До вас. После вас, возможно, тоже будут. Печати остаются, души меняются.

Он наконец повернулся, и Аля снова не смогла запомнить его лицо, но на этот раз это не пугало. Просто так было.

— Я не хотел, чтобы вы пришли сюда, — сказал он. — Это неправда. Хотел. Но боялся.

— Чего? — спросила Аля.

— Того, что вы дадите ответ, которого я жду.

— Какой?

— Не знаю. Именно поэтому боялся.

Илар вышел из темноты последним.

Он шёл медленно, тяжело, держа под мышкой потёртую книгу в кожаном переплёте. Остановился у края круга, посмотрел на постаменты, потом на Наблюдателя.

— Я принёс то, что обещал, — сказал он.

— Что?

— Закон.

Он поднял книгу. Тиснёный круг на обложке тускло блеснул.

— Я хочу вернуть его. Или уничтожить. Не знаю, что правильнее.

— Это твоё, — ответил Наблюдатель. — Решай сам.

Илар помолчал. Потом открыл книгу на первой странице и прочитал вслух:

— «Закон без исключений. Всё, что происходит, должно происходить по порядку. Всё, что нарушает порядок, должно быть исправлено». — Он горько усмехнулся. — Хорошие слова. Красивые. Я писал их в ту ночь, когда хоронил Эйру.

Он перевернул страницу.

— Двадцать лет я не вносил ни одной поправки. Считал, что исключения разрушат всё.

Он достал из кармана короткий угольный карандаш.

— Но сегодня я внесу первую.

Все молча смотрели, как он склоняется над книгой и выводит на чистой странице несколько слов. Рука его дрожала, но почерк оставался ровным.

— «Исключение первое, — прочитал он вслух, закончив. — Для тех, кого любят. Потому что любовь не поддаётся порядку, и в этом её смысл».

Он закрыл книгу.

Тишина.

А потом книга вдруг вспыхнула.

Не огнём, а светом. Мягким, белым, тёплым. Он вырвался из страниц, из обложки, из тиснёного круга, и поднялся над Иларом столбом, а потом медленно рассеялся в воздухе, как дым. Книга обмякла в его руках, превратилась в пепел и осыпалась на стекло тонкой серой пылью.

— Вот и всё, — тихо сказал Илар.

— Ты освободился, — сказал Наблюдатель.

— Нет. Освободился закон. Я просто… — Он посмотрел на свои пустые руки. — Я больше не Архитектор. Я не знаю, кто я теперь.

— Старик, — мягко сказала Нэри. Она подошла и взяла его за пальцы. — Просто человек, который очень любил дочку.

Илар опустил на неё глаза. Потом тихо, неуверенно засмеялся.

— Да, — сказал он. — Это, пожалуй, лучше.

— Теперь время, — сказал Наблюдатель.

Он отступил от круга, и белый камень вспыхнул изнутри ровным светом. Четыре постамента осветились ярче, а над ними, в воздухе, кристаллы медленно закружились, как планеты вокруг невидимого солнца.

— Каждая душа становится у своей печати. Я задам вопрос. Вы ответите.

— Вместе или по отдельности? — спросил Харуто.

— Как сочтёте нужным.

— А если ответы разойдутся?

— Тогда будет так, как решит Надежда. Остальные подтвердят или нет. — Пауза. — Но я не стану торопить. Время у нас есть.

Аля шагнула вперёд.

Голубой кристалл дрогнул, будто узнал её, и протянул к ней тонкий луч света. Она остановилась у постамента, положила ладонь на холодный камень и почувствовала, как внутри пульсирует знакомое тепло: подвеска, звезда, всё, что она носила в себе с детства и о чём не подозревала.

Харуто встал у серебряного. Юки у фиолетового. Юджио у золотистого.

Четыре кристалла вспыхнули одновременно. Лучи их соединились над кругом в одну яркую точку, и точка эта начала медленно расти, расправляться, превращаться в сияющую арку.

— Нэри, — сказала Аля. — Иди сюда.

Девочка стояла в стороне, держась за руку Асами. Услышав своё имя, она вздрогнула, и лицо её на миг стало пустым. Потом улыбнулась.

— Я здесь.

— Встань в центр.

— В пятый круг?

— Да.

Нэри сделала шаг. Потом ещё один. Белый камень в центре не имел постамента, не имел кристалла, только лёгкую впадину по форме ступни. Нэри поставила в неё ногу, потом другую.

Круг дрогнул.

Свет из четырёх лучей хлынул в него, как вода в сосуд. Нэри стояла, не двигаясь, окутанная золотистым сиянием. Лицо её, обычно живое, лукавое, детское, застыло, стало просто лицом девочки, которой девять лет и у которой нет имени.

— Готовы? — спросил Наблюдатель.

— Нет, — честно сказала Аля.

— Никто не готов.

— Тогда начинай.

Он кивнул.

— Вопрос, — произнёс он медленно, и голос его, обычно безличный, на мгновение дрогнул. — Стоит ли свобода своей боли?

Эхо покатилось по залу, отразилось от стен, вернулось.

И наступила тишина.

Глава 32. За пределами судьбы

Первым заговорил Харуто.

Он стоял у серебряного постамента, положив ладонь на холодный камень, и смотрел не на Наблюдателя, а в пол, под ноги, где в тёмном стекле отражались четыре кристалла. Лицо его было спокойным, но Аля видела, как пальцы другой руки сжимаются и разжимаются, как у человека, пытающегося схватить ускользающую мысль.

— Я не умею красиво, — сказал он. — Поэтому скажу просто.

— Говори, — ответил Наблюдатель.

— Пять лет назад я опоздал на трое суток. В Тарне погибли люди. Я мог бы приехать раньше, но не приехал. С тех пор это сидит во мне, как заноза, и никакие слова её не вытащат.

Он поднял голову.

— Недавно мне предложили забыть. Не тебе, ты тут ни при чём. Двойник у арки. Он сказал: стань тем, кто успел, и вина исчезнет. Я отказался. Знаешь почему?

— Скажи.

— Потому что без неё я не стал бы тем, кто идёт на крик. — Голос его не дрогнул. — Свобода не стоит боли. Так нельзя ставить вопрос. Боль не плата за свободу. Боль случается, потому что мы живые. Но то, что мы с ней делаем, это и есть выбор. Могу сесть и ждать, пока она пройдёт. Могу пойти дальше и нести её вместе с другими. Это решаю я. И потому она моя, а не просто чья-то.

Он замолчал. Серебряный кристалл над его головой вспыхнул чуть ярче.

— Это ответ? — тихо спросил Наблюдатель.

— Это часть ответа. Остальное скажут остальные.

Юки подошла к фиолетовому постаменту медленнее. Она вынула из кармана осколок, повертела в пальцах и спрятала обратно, словно решила, что он ей сейчас не нужен.

— Я видела много вариантов, — начала она. — Больше, чем хотела бы. Ты знаешь, я смотрю в отражения и вижу то, что могло бы быть. Иногда это красиво, иногда страшно. Чаще всего и то и другое сразу.

— Знаю.

— В каждом варианте есть боль. Ты прав. Не бывает пути без потери. — Она подняла глаза. — Но я заметила кое-что другое. В тех вариантах, где люди выбирали сами, даже ошибаясь, даже спотыкаясь, рядом всегда кто-то был. Кто-то, ради кого они выбирали. Или с кем.

— Это не всегда так.

— Нет. Но достаточно часто, чтобы я это заметила. — Она едва заметно улыбнулась. — А в тех вариантах, где выбор делали за них, рядом никого не было. Только спокойствие. Очень тихое, очень гладкое. И пустота.

Она оглянулась на Рэя, на Асами, прижавшуюся к его боку, на Сайру, молча стоявшую поодаль.

— Я не говорю, что свобода легче. Я говорю, что она оставляет место для других. Покой не оставляет.

Фиолетовый кристалл дрогнул и засиял ровным светом.

Юджио стоял у золотистого постамента и улыбался.

— Я должен был придумать что-нибудь остроумное, — сказал он. — Но не получилось. Поэтому скажу честно.

— Давай, — подбодрил его Харуто.

— Я забываю. Каждый раз, когда использую клинок, что-то уходит. Сегодня ушла наша первая встреча с Харуто. На днях лицо моего первого учителя. До этого улица с яблонями. — Он говорил спокойно, без жалости к себе. — Я мог бы никогда не использовать «Розу». Тогда я помнил бы всё. Но не мог бы помочь Асами. Не смог бы прочитать пророчество. Не нашёл бы Лиору. Не сидел бы здесь с вами.

Он поднял глаза на Наблюдателя.

— Знаешь, что я понял? Память нужна не для того, чтобы владеть прошлым. Она нужна, чтобы отдать его. Кому-то, кто сохранит. И знаешь, что самое странное? Чем больше я теряю, тем больше у меня людей, которые помнят за меня. Юки, Харуто, Мирра, Лиора. Если бы я ничего не терял, я был бы один.

— То есть боль того стоит.

— Нет. Я не говорю, что стоит. — Юджио покачал головой. — Я говорю, что без неё нечего было бы отдавать.

Золотой кристалл вспыхнул тёплым светом.

Три кристалла горели над кругом, и их лучи сходились в центре, где стояла Нэри. Девочка не шевелилась, не поднимала глаз. Только дышала ровно и тихо, будто спала.

Оставался четвёртый.

Аля стояла у голубого постамента и не могла произнести ни слова.

Она слышала, как бьётся сердце. Слышала собственное дыхание, тихое шуршание плащей, далёкое, едва уловимое пение кристаллов. Слышала, как Асами шепчет что-то брату, как Сайра переступает с ноги на ногу, как Элиан сглатывает. Все ждали.

Она знала, что должна ответить. Знала, что от неё зависит, будет ли Куроганэ домом для тех, кто устал, или чем-то другим. Знала, что слова эти должны быть правильными, сильными, окончательными.

И не знала, какие.

— Аля, — тихо позвал Харуто.

— Подожди.

— Не торопись.

— Я не тороплюсь. Я думаю.

Она закрыла глаза.

Перед внутренним взором прошли лица: мать у колыбели, Лиора над свитком, Каэль на стене, Орем с натёртыми ладонями, Тария с палкой, Мария и Густав за круглым столом, Тео, воткнувший меч в основание разлома. Лицо Илара над детским башмачком. Лицо Рэя, лишённое огня. Лицо маленькой девочки в окне, прижимавшей ладонь к стеклу.

Все они сделали выбор. Кто-то хороший, кто-то страшный, кто-то такой, о котором не знаешь, как судить. Все заплатили. И никто из них не просил, чтобы за них решили.

Аля открыла глаза.

— Можно мне задать вопрос? — сказала она.

— Тебе? — Наблюдатель слегка наклонил голову. — Ты должна ответить.

— Я отвечу. Но сначала спрошу.

— Спрашивай.

Она глубоко вздохнула.

— Сколько людей в Куроганэ сказали «да» по-настоящему?

Пауза.

— Что значит по-настоящему?

— Сказали, понимая. Зная, что это навсегда. Что они остаются в одном дне и не увидят следующего. Что их дети вырастут без них. Что мир пойдёт дальше.

Наблюдатель молчал. Потом тихо произнёс:

— Никто.

Слово упало в тишину, как камень в колодец.

— Никто?

— Я спрашивал в момент счастья. Когда человек не может представить завтра, потому что сегодня слишком хорошо. Они говорили «да», думая, что речь о нескольких часах. О ночи. О празднике. — Голос его стал глухим. — Я знал, что они не понимают. И всё равно принял ответ.

— Почему?

— Потому что не хотел слышать «нет».

Аля кивнула.

— Спасибо за честность.

— Я не умею иначе.

— Тогда вот мой ответ. — Она положила ладонь на голубой кристалл, и тот ответил мягким, тёплым толчком. — Я не отвечу.

По залу прошёл вздох.

— Не отвечу, — повторила она громче. — Потому что вопрос неправильный.

— Почему?

— Ты спрашиваешь, стоит ли свобода боли. Как будто есть место, где боли нет. Но Куроганэ не такое место. Стекло тоже имеет цену. Её заплатили Сайра, которая пять лет не жила, и Рэй, который девять лет носил огонь, и Асами, которая провела девять лет у окна. Ты думал, что спас их от боли. Нет. Ты просто не позволил им её считать.

— Это…

— Я не закончила. — Голос её не дрожал. — Свобода не стоит боли. И не стоит покоя. Она не товар, который можно взвесить и сравнить. Она то, что делает нас нами. Если бы мне предложили выбор: страдать и быть собой или не страдать и быть никем, я бы выбрала первое. Но не потому, что страдание хорошо. А потому что иначе некому будет выбирать.

Она сделала шаг вперёд.

— Ты ждёшь от нас ответа, чтобы уйти. Или остаться. Чтобы наконец решить, кто был прав. Но ты забыл, что решать надо не тебе и не нам. Решать должны они.

— Кто?

— Все. Шестьдесят тысяч человек в стекле. Они не могут сказать «нет», потому что никто не задаёт им вопрос. Не сразу всем. Не за всех. По одному. Тому, кого знают и любят. Тому, у кого есть имя. — Она улыбнулась. — Это не быстро. Это годы. Может быть, больше. Но это единственный способ.

Наблюдатель стоял неподвижно.

— Ты просишь меня не уходить.

— Я прошу тебя не мешать.

— Я никогда не мешал.

— Знаю. И сейчас тоже не будешь. Просто оставь двери открытыми. Позволь тем, кто придёт, спросить.

Долгая тишина.

— А если они ошибутся? — тихо спросил Наблюдатель. — Если разбудят тех, кто не вынесет?

— Тогда будут рядом, когда те очнутся.

— Одних рук мало.

— Знаю. — Она оглянулась на Илара. — Но это уже не одни руки.

Илар стоял, опустив голову. Потом медленно выпрямился.

— Я останусь, — сказал он. — Здесь. В Куроганэ. Буду нести то, что смогу. Тринадцать. Потом, когда научусь, может быть, больше.

— Ты станешь хранителем, — произнёс Наблюдатель.

— Нет. Просто человеком, который не ушёл.

— Это одно и то же.

— Не совсем. — Илар слабо улыбнулся. — Но близко.

Сайра шагнула вперёд.

— Я тоже.

— Сайра… — начал Рэй.

— Нет. Слушай. — Она смотрела на круглый стол вдалеке, на смеющихся людей за ним. — Двенадцать человек пять лет ждут меня. Я не могу вернуться домой, пока они там. Но теперь я знаю, как им помочь. Не силой. Именем. Вопросом, на который они ответят. — Голос её сорвался. — Я не знаю, получится ли. Но попробую. И Илар поможет.

— Я? — удивился тот.

— Ты можешь нести их боль. Я могу задавать вопросы. Вместе мы сможем.

Илар посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул.

— Вместе.

Вейр шагнул к ним.

— Я тоже вернусь. Как только проведу бдение. Тринадцать имён, а потом сюда. Если смогу.

— Приходи, — сказала Сайра. — Одной будет тяжело.

— А мне?

— Тебе тоже.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то, чему пока не было слова.

— Это не ответ, — сказал Наблюдатель.

— Да, — согласилась Аля. — Это не ответ. Но мой.

— Пророчество требует ответа.

— Пророчество требует, чтобы я была названа. Так записал Мелисор.

Она повернулась к кругу.

— Но так было сказано не с самого начала. Лиора нашла оригинал. Там написано: «Надежда даст имя». Не «будет названа». Я не вещь, которую зовут и ведут. Я та, кто называет.

Она шагнула в круг.

Нэри открыла глаза. Серые, огромные, блестящие, они смотрели на Алю без страха, с тем самым тихим, взрослым вниманием, которое всегда ей было свойственно.

— Ты готова? — спросила Аля.

— Не знаю.

— Это нормально.

— Мне страшно.

— Мне тоже.

Нэри слабо улыбнулась.

— Только не давай мне имя навсегда, — прошептала она. — Дай такое, которое я смогу сменить, если не понравится. Как ты своё.

Аля замерла.

— Откуда ты знаешь?

— Окно показало.

Аля присела перед ней, взяла за обе руки. Руки у девочки были холодными и мелко дрожали.

— Я хочу, чтобы ты знала три вещи, — сказала она. — Первое: ты не обязана быть никем. Ни зазором, ни ключом, ни пророчеством. Второе: ты можешь выбрать, кем быть. Всегда. Хоть каждое утро. Третье: ты не одна.

— Это не имя.

— Нет. Это то, что стоит за именем.

Она на миг закрыла глаза.

Подвеска на груди вспыхнула. Не вспышкой, не слепящим лучом, а мягким ровным светом, который окутал обеих. Аля чувствовала, как в ней поднимается что-то тёплое, огромное, очень древнее, как будто сама Надежда, не человек, а стихия, наконец вспомнила, зачем пришла.

— Я называю тебя, — сказала она. Голос её звучал тихо, но в нём была сила, перед которой молчали стены. — Заряна.

Слово прокатилось по залу, отразилось от стен, вернулось.

— Заряна, — повторила Аля. — Та, что приходит перед рассветом. Та, что не знает, каким будет день, но выходит ему навстречу. Не имя на всю жизнь. Имя на сегодня. А завтра ты сама решишь, оставить его или выбрать другое.

Нэри, или уже не Нэри, стояла неподвижно. Потом губы её дрогнули.

— Заряна, — прошептала она.

— Как тебе?

— Оно… тёплое.

— Хорошо.

— Оно моё.

— Конечно твоё.

Свет вспыхнул ослепительно.

Он ударил из центра круга вверх, в купол зала, и тот затрепетал, как парус. Четыре кристалла зазвенели хором, а пятая точка, невидимая прежде, наконец проступила: маленькое, ровное сияние, зависшее над головой девочки. Не кристалл, не камень. Просто свет.

Пятая печать.

— Она живая, — выдохнул Юджио.

— Да.

— Это не предмет.

— Это она.

Стены зала раскрылись, как лепестки. За ними, в бесконечной вышине, вспыхнули тысячи окон. И в каждом из них, на каждом экране, сверкал свет. Не тот, который они принесли, а другой, чужой, тёплый, золотистый.

Аля увидела Астерион. Обсерваторию, белый камень нижнего зала, семь огоньков свечей, которые горели ровно и уверенно. Лиору на коленях у тёплой плиты. Каэля, прислонившегося к стене, с бледным, но живым лицом. Орема, обнимающего мать. Весь город, поднявший головы к небу.

— Они держат, — прошептала она.

— Да, — ответил Наблюдатель. — Они держат. Те, кто остаётся.

Свет из окон потёк в зал, смешиваясь с пятым светом, с четырьмя кристаллами, с дыханием людей. Всё вместе слилось в огромное сияние, ласковое, как рассвет, и в этом сиянии Аля впервые за много дней почувствовала, что не боится.

Когда свет стих, Наблюдатель стоял на прежнем месте.

Он не изменился. Серый плащ, ровная осанка. Но Аля, взглянув на него, вдруг поняла, что может запомнить его лицо.

Оно было молодое. Совсем молодое: лет двадцати пяти, с тёмными кудрями, с острым любопытным взглядом, с тенью усталости под глазами, которой не должно быть в таком возрасте. Лицо человека, который слишком долго смотрел и слишком мало жил.

— Спасибо, — сказал он.

Голос стал другим. Не безличным, не ровным, а живым, с лёгкой хрипотцой.

— Ты видишь меня? — спросил он Алю.

— Да.

— Давно никто не видел.

— Это плохо?

— Нет. — Он слабо улыбнулся. — Непривычно.

— Что теперь?

— Теперь… — Он оглянулся на окна, на Астерион, на лица людей. — Теперь я больше не должен задавать вопрос. Вы ответили. Не так, как я ожидал. Но, наверное, так, как нужно.

— Значит, ты уходишь?

— Нет. Я остаюсь.

— Где?

— Здесь. Рядом. Но иначе. — Он развёл руками. — Я устал смотреть. Хочу попробовать видеть. Это ведь не одно и то же.

— Нет, — тихо сказал Юджио. — Не одно.

— Куроганэ останется. Стекло тоже. Но двери будут открыты. Тот, кто придёт с настоящим вопросом, получит ответ. И тот, кто в стекле, получит шанс услышать.

— Тебе будет трудно, — заметил Илар.

— Мне? — Наблюдатель поднял брови. — Я тысячу лет смотрел, как люди страдают, и ничего не делал. Теперь буду смотреть и помогать, когда попросят. Это легче.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. Просто надеюсь.

Он замолчал, потом посмотрел на каждого из них по очереди: на Харуто, Юки, Юджио, на Рэя и Асами, на Сайру, Вейра, Элиана, на Илара. Последней на Заряну.

— Береги её, — сказал он Але. — Она хрупкая.

— Она не хрупкая.

— Нет, — согласился он. — Но будет казаться.

Он отступил на шаг.

— Дорога домой откроется сама. Идите по свету. Он выведет.

— А ты?

— Увидимся.

Он улыбнулся. Улыбка у него была странная, неловкая, как у человека, давно забывшего, как это делается.

— Если дойдёте. Я ведь так когда-то сказал. Видите, дошли.

Он растворился.

Не в воздухе, не в тени: просто сделал шаг назад, и в следующую секунду на этом месте остался лишь серый плащ, упавший на стекло мягким тихим комком. Харуто подошёл, поднял его и осторожно, бережно сложил.

— Оставь, — сказала Аля.

— Зачем?

— Он скоро вернётся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я Надежда.

Харуто усмехнулся.

— Это уже не аргумент.

— Нет, — согласилась она. — Но работает.

Дорога домой действительно открылась сама.

Стены Зала Четырёх Печатей расступились, образовав тоннель, залитый мягким золотистым светом. Он уходил вверх, в бесконечность, и по нему тянулись крошечные искры, как пыль в солнечном луче.

Они прощались недолго.

Илар обнял Юджио, неловко, по-стариковски, и тихо что-то сказал ему на ухо. Юджио кивнул, не отвечая. Сайра пожала Харуто руку и, помедлив, прижалась лбом к его плечу, как к брату. Вейр крепко обнял Рэя и сказал, что вернётся. Рэй ответил, что будет ждать.

Рэй и Асами остались у входа в тоннель. Девочка, глядя на свет, потянула брата за рукав.

— А можно мы сходим на праздник? — тихо спросила она.

— Какой?

— Тот, что ты обещал.

Рэй присел перед ней на корточки, взял за плечи.

— Можно, — сказал он. — Я не знаю, где он будет. Но мы найдём.

— Правда?

— Правда. Обещаю.

— Ты обещал раньше.

— Знаю. — Он улыбнулся, и улыбка его была усталой и счастливой. — Но теперь я не опоздаю.

Асами засмеялась, серебристо, звонко, как будто не было девяти лет в стекле. Рэй подхватил её на руки и, не оглядываясь, шагнул в свет.

Следом пошёл Элиан, ведя за руку Заряну. Она шла медленно, внимательно, разглядывая искры, и время от времени шептала себе под нос новое имя, проверяя его на вкус.

Харуто и Аля задержались на пороге.

— Идём? — спросил он.

— Идём.

— Ты не жалеешь?

— О чём?

— Что не ответила.

Она подумала.

— Нет. Я ответила. Просто не так, как ждали.

— Это самый смелый ответ, который я слышал.

— Ты слышал не так много.

— Всё равно.

Она взяла его за руку, и они шагнули в тоннель вместе.

За спиной у них закрывался Зал Четырёх Печатей. Кристаллы гасли один за другим, но не умирали, а засыпали, готовые ждать столько, сколько потребуется. В центре белого круга ещё теплился крошечный свет, оставленный девочкой, которая больше не была зазором.

А над ним, в пустоте, тихо шептал кто-то, без лица и без голоса, уже не Наблюдатель, а просто свидетель:

— Начинается.

Глава 33. Рассвет, который выбрали сами

Золотой тоннель выпустил их на лёд.

Это было так внезапно, что Аля не сразу поняла, где стоит. Только что вокруг был мягкий свет, плывущие искры, ровный гул, похожий на пение огромной чаши, и вдруг её ботинки скользнули по чему-то твёрдому и гладкому, в лицо ударил холодный воздух, а над головой раскинулось настоящее небо. Бледное, высокое, с последними звёздами у горизонта и розоватой полосой на востоке.

Рассвет.

Холодный Шрам лежал вокруг них, но теперь он был другим. Чёрная полоса, пересекавшая долину, стала светлее, словно кто-то разбавил тушь водой. По ледяной равнине бежали тонкие трещины, из которых поднимался пар. Лёд таял. Не быстро, не жадно, а медленно, с тихим вздохом, как тает сугроб после долгой зимы. Где-то далеко звенели первые ручьи.

Арки за их спинами уже не было. Остались две колонны, потемневшие, покрытые тонкой сеткой трещин, и между ними обычный воздух, дрожащий от первых лучей.

— Мы вышли, — сказал Юджио.

— Вышли, — повторил Харуто.

— Живые.

— Все.

Они стояли, не двигаясь, как люди, которым не верится, что сон закончился. Рэй держал на руках Асами, и девочка, зажмурившись от розового света, тихо смеялась. Элиан разглядывал свою левую ладонь, словно ожидал, что она вот-вот что-то почувствует. Вейр медленно опустился на колени и положил руку на ледяную землю, как кладут на плечо старого друга.

А Заряна стояла чуть в стороне и смотрела на восток.

— Красиво, — сказала она.

— Да, — отозвалась Аля, подходя.

— Я никогда не видела рассвета.

— Видела. Сотни раз.

— Нет. Я видела, как светлеет небо. Это другое. — Девочка вздохнула. — Сейчас я его вижу. Впервые для себя.

Аля положила ей руку на плечо, и они стояли так, пока солнце не поднялось над краем долины и не залило лёд золотом.

Обоз ждал там, где они его оставили.

Три повозки, шесть северных лошадей, лохматых и невозмутимых, и на облучке второй, нахохлившийся, с одной лапкой, поджатой под пёстрое брюшко, сидел Угольёк. При виде людей он поднял голову и издал короткое возмущённое курлыканье, как будто хотел сказать: «Где вас носило?»

— Сколько нас не было? — спросил Харуто, проверяя упряжь.

— По золе, — Юджио осмотрел кострище, — одну ночь.

— А по ощущениям?

— Неделя.

— А по лошадям?

Он наклонился, потрогал морду ближайшей. Лошадь фыркнула и ткнулась ему в ладонь.

— Они не голодные. Кто-то поил и кормил.

— Кто?

Никто не ответил. Но Аля заметила рядом с повозкой аккуратно сложенный мешок овса, которого они не привозили, и охапку сена, и маленькую записку, придавленную камнем. Развернув её, она прочитала всего три слова, выведенные ровным мелким почерком: «Присмотрел. Не благодарите».

Подписи не было.

— Это он? — тихо спросила Юки.

— Наверное.

— Наблюдатель кормит лошадей.

— Он учится видеть.

Юки усмехнулась, и в её усмешке не было ни капли иронии.

Они выехали на закате, чтобы дать лошадям отдохнуть, и двигались на юг всю ночь и весь следующий день. Дорога была тихой, мирной, залитой мягким осенним светом. Зовущих не было. Разломов не было. Только ветер в сухих травах, скрип колёс и негромкий разговор.

Рэй рассказывал Асами про дорогу. Про Астерион, про то, какие там колокола, про пекарню на углу, где продают пряники с мёдом. Она слушала, раскрыв рот, и время от времени требовала повторить. Заряна, примостившаяся рядом, поправляла его, когда он ошибался, хотя бывала в городе всего пару раз.

Вейр ехал верхом, один, с кольцом на пальце, и вслух повторял по кругу двенадцать имён, пробуя на вкус каждое. Эйрик, Хельга, Дорн, Миар, Сорен, Лайла, Бертран, Ингрид, Тарис, Велл, Рина, Эстен. Потом замолкал, и губы его беззвучно шептали ещё одно, которого не было на кольце.

Юки сидела рядом с Юджио, на облучке, и вела «хронику». Так она называла свои записи, а он не спорил. Мирра свернулась у него на коленях, как тёплая рыжая подушка.

— Что ты пишешь? — спросил он.

— Что ты потерял.

— Я не потерял. Ты же записала.

— Тогда что приобрёл.

— Это хорошо.

Он помолчал.

— Знаешь, Илар шепнул мне перед уходом.

— Что?

— Он сказал: «Селена оставила письмо. В моей памяти. Я не мог прочесть, пока ты не простил. Теперь можно. Приходи, когда будешь готов».

Юки подняла глаза.

— Письмо?

— Да.

— И ты пойдёшь?

— Когда-нибудь. Не сейчас. — Он улыбнулся. — Сейчас мне хочется просто ехать и слушать, как ты пишешь.

Юки покраснела и склонилась над блокнотом, делая вид, что не слышит.

Ночью, на привале у ручья, Аля подсела к Элиану. Он сидел над маленьким котелком и осторожно помешивал отвар, хотя по лицу было видно, что вкуса он не чувствует.

— Я должна тебе сказать, — начала она.

— Не надо.

— Надо. Ты платил за мой свет. Каждый раз. А я не знала.

— Знаю. — Он не поднял головы. — Поэтому и не надо.

— Почему?

— Потому что я записал в книге, пока помнил: «Это не она забрала. Это я отдал». Я выбирал сам, Аля. Каждый раз. Если ты начнёшь извиняться, получится, что выбора у меня не было.

Она долго молчала.

— Тогда я скажу другое. Спасибо. И я буду помнить за тебя. Всё, что смогу.

— Вот это принимаю. — Он улыбнулся и протянул ей кружку. — Только чай мой не оценит никто. Я его не чувствую, так что считай, что он самобытный.

Аля сделала глоток. Чай был ужасен. Она допила его до конца.

Они вошли в Астерион на третий день, около полудня.

И остановились у северных ворот, потому что не могли пройти дальше.

Город гудел.

Не гулом тревоги, а другим, праздничным, густым, многоголосым. С башни на башню были натянуты разноцветные ленты. По улицам тянулись гирлянды из жёлтых и красных листьев. На каждой площади стояли столы, накрытые пёстрыми скатертями. Над крышами плыл густой запах горячих пряников, жареных каштанов и дыма от костров. Повсюду бегали дети, в венках из осенних веток, с трещотками и бубенцами, а на улицах толпились люди, нарядные, румяные, смеющиеся.

— Что это? — ошеломлённо спросил Вейр.

— Праздник Колоколов, — ответил кто-то.

Они обернулись.

На стене у ворот, в плетёном кресле, укутанный в два одеяла, сидел Каэль Варен. Лицо у него было бледным, под глазами лежали тени, левый бок перетягивал толстый слой бинтов. Но выражение было прежним: ровным, чуть насмешливым, непробиваемо спокойным.

— Каэль! — Орем, стоявший рядом на страже, расплылся в улыбке. — Они вернулись!

— Вижу.

— Всех семерых!

— Девятерых, — поправил Каэль. — Считать надо внимательнее.

— Мы… — начал Харуто.

— Подожди. — Каэль поднял ладонь. — Дай посмотреть.

Он поднялся. Медленно, осторожно, опираясь на подлокотники и на плечо Орема. Спустился со стены по короткой лестнице. Подошёл к Харуто и остановился, глядя на него снизу вверх, потому что был чуть ниже.

— Вовремя, — сказал он.

— Что?

— Вы пришли вовремя.

— Серьёзно?

— Сегодня Праздник Колоколов. Решили отметить осаду и бдение. Город собрался. Через два часа Гарн зазвонит, и все будут стоять на площади, называть своих мёртвых и благодарить живых. — Он помолчал. — Если бы вы пришли вчера, не увидели бы. Если бы завтра, пропустили бы.

— Не думаю, что мы специально.

— Знаю. Но результат тот же.

Харуто криво улыбнулся.

— Значит, научились.

— Значит, научились опаздывать вовремя, — подтвердил Каэль.

Они обнялись коротко, крепко, по-мужски. Каэль поморщился от боли и тут же скрыл это под усмешкой.

— Ты ранен, — сказал Харуто.

— Царапина.

— Бок.

— Бок — это тоже царапина. Если очень хочешь.

— Каэль…

— Я жив. Город жив. Шов держится. Остальное неважно. — Он перевёл взгляд на Алю. — Вы расскажете?

— Всё.

— Хорошо. После праздника. А пока… — Он сделал шаг в сторону, открывая дорогу. — Добро пожаловать домой.

Лиору они нашли в Зале Стёртых Имён.

Она сидела на полу у центральной колонны, окружённая стопками бумаг, и что-то лихорадочно записывала, наклонив голову так низко, что волосы почти касались страницы. Когда они вошли, она вскинула глаза и на мгновение замерла. Потом вскочила, опрокинув чернильницу, и бросилась к Але.

— Вы вернулись!

— Да.

— Вы живы!

— Да, Лиора.

— Я… — Она осеклась и, не стесняясь, обняла Алю так крепко, что у той хрустнули рёбра. — Я думала, что-то случилось. Мы видели… в ночь бдения я видела свет, какой-то огромный, и подумала…

— Мы тоже его видели, — сказала Аля. — Из окон.

— Из окон?

— Потом расскажу.

Лиора отстранилась, вытерла лицо рукавом, оставив на щеке чернильный след, и вдруг заметила Вейра, стоявшего чуть позади с кольцом на пальце.

— Вы…

— Вейр Астерион.

— Я знаю.

— Откуда?

— Лицо. Ваше… — Она замялась. — Оно похоже на портрет Тавира в Ратуше. Только суровее.

— Это от дороги.

Лиора неуверенно улыбнулась. Потом лицо её стало серьёзным.

— Господин Астерион. Я должна вам кое-что сказать.

— Слушаю.

— Бдение прошло. Не по-вашему. Не по именам. Но прошло. Мы… — Она сглотнула. — Мы назвали своих. Тех, кого помним. И шов держится.

— Я знаю. Мы видели.

— Но не до конца. Тринадцать плит всё ещё золотые, но не живые. Они спят. А вы знаете их имена.

— Двенадцать. Тринадцатое…

— Да, — тихо сказала Лиора. — Тринадцатое пустое. Бабушка тоже писала об этом.

Вейр медленно кивнул.

— Тогда вот что, — сказал он. — В следующую осень, в ночь равноденствия, мы проведём бдение вместе. Вы и я. И все, кто захочет. Я назову двенадцать. Вы назовёте пустое.

— Как?

— Не знаю. Придумаем.

Он протянул ей руку.

— Вы будете хранительницей?

Лиора смотрела на протянутую ладонь долго, почти испуганно.

— Я? Я всего лишь помощник архивиста.

— Вы внучка Ирены Вейн, — сказал Вейр. — Этого достаточно.

Она пожала его руку. Рукопожатие вышло неловким, но крепким.

— А теперь, — сказала Аля, — если можно, мы бы хотели посмотреть на плиты.

Лиора кивнула и повела их в нижний зал.

Тринадцать плит стояли в ряд вдоль стены.

Они светились, но не багровым, как раньше, а ровным янтарным светом, тихим и тёплым, как свет свечи в окне. Двенадцать из них были гладкими, одинаковыми. Тринадцатая, последняя в ряду, отличалась. На ней не было ни трещин, ни узоров, только лёгкая впадина в центре, как отпечаток чьей-то ладони.

Заряна остановилась перед ней.

Девочка стояла молча, не отрывая взгляда от гладкого камня. Лицо её было задумчивым, почти сосредоточенным, как у человека, пытающегося вспомнить забытое слово.

— Привет, Онора, — сказала она вдруг.

Все замерли.

— Что ты сказала? — выдохнул Вейр.

— Не знаю. — Заряна нахмурилась. — Оно само.

— Ты слышишь?

— Нет. Я больше не слышу имена. Совсем. Это… — Она протянула руку и коснулась впадины на плите. — Это как узнавание. Как будто я встретила знакомую. Не потому что она назвала себя. А потому что мы похожи.

— Похожи?

— Не знаю чем.

Плита под её ладонью дрогнула. Тёплое янтарное сияние стало чуть ярче, и на камне проступил тонкий, едва заметный контур: женский профиль, мягкий, спокойный, повёрнутый в сторону.

Лиора ахнула.

— Она отвечает.

— Нет, — покачала головой Заряна. — Просто слушает.

Она убрала руку, и контур медленно растаял. Девочка обернулась к Але, и в глазах её была какая-то новая, непривычная мягкость.

— Я думаю, мне нужно будет прийти сюда ещё. Не сейчас. Когда выросту.

— Хорошо.

— Ты пойдёшь со мной?

— Если захочешь.

— Захочу.

Аля улыбнулась. Вейр смотрел на плиту, потом на девочку, потом снова на плиту, и на лице его читалось то, о чём никто не решился спросить вслух: что всё это значит.

Но ответа не было. Пока.

Праздник Колоколов начался на закате.

Гарн дал сигнал. Один удар, огромный, густой, раскатившийся по всему городу. За ним второй, третий, и вот уже все колокола Астериона зазвучали разом, не торопясь, не споря, каждый на свой лад, но вместе складываясь в одну мелодию. Мелодию дома.

Люди высыпали на площади. У каждого в руках был фонарь или свеча. Они стояли тесными группами, называя вслух имена: тех, кого потеряли, кого помнили, кого не успели обнять. Шёпотом, тихо, без пафоса, но вместе их голоса сливались в тихий тёплый гул, который поднимался над городом, как дым над очагом.

Аля стояла на главной площади, среди толпы, с горящим фонарём в руке, и слушала.

— Лиам Берк, — шептала рядом женщина с ребёнком на руках. — Мой муж. Я помню.

— Старый Тоби. Мой пёс. Я помню.

— Мама. Я помню.

Харуто стоял рядом. Молча, не называя имён, только глядя на свет в её руках. Он вдруг тихо сказал:

— Тарн.

Аля повернулась.

— Что?

— Тарн. Я называю Тарн. Не людей, у меня их имён нет. Но город. Где это случилось. — Он глубоко вздохнул. — Я помню.

Она вложила ладонь в его руку. Он сжал.

Дальше шли молча, пока толпа не вынесла их к ярмарке: к палаткам с горячим сидром, прилавкам с калёными орехами, лоткам с расписными свистульками и деревянными лошадками. Тут было шумно, пахло мёдом и дымом, смеялись дети, играли на дудках и скрипках уличные музыканты. Праздник жил, как умеют жить только праздники в городе, который недавно выстоял.

У лотка с пряниками стояли Рэй и Асами.

Девочка держала в руках огромный медовый пряник в форме колокола и осторожно откусывала от него маленькие кусочки, не отрывая глаз от толпы. На щеках у неё блестели слёзы, но она улыбалась. Рэй стоял рядом, держа её за свободную руку, и лицо его было таким, каким Аля его ещё не видела: открытым, молодым, лишённым привычной скованности.

— Вкусно? — спросил он.

— Очень.

— Хочешь ещё?

— А можно?

— Можно всё.

— Всё?

— Всё, что захочешь. Мы же на празднике.

Асами засмеялась и откусила побольше. Крошки посыпались на плащ, и она потянулась стряхнуть их, сердито, как делают дети, когда им стыдно за собственную неловкость.

— Я не опоздал, — тихо сказал Рэй, глядя поверх её головы на фонари. — Видишь? Не опоздал.

— Ты опоздал на девять лет.

— Знаю.

— Но пришёл.

— Да.

Она вытерла руки о плащ и сжала его пальцы.

— Это главное.

Рэй не ответил. Только поднял глаза к небу, где зажигались первые звёзды, и губы его беззвучно шевельнулись, словно он благодарил кого-то, кого не мог назвать.

Аля отвернулась, чтобы не мешать.

Поздно вечером они сидели на крыльце.

Не на каком-то особенном. Просто на крыльце дома Лиоры Вейн, маленького, двухэтажного, с покосившейся ставней и вьющейся по стене виноградной лозой, которую хозяйка обещала подрезать ещё прошлым летом. Лиора предложила остановиться у неё, и никто не нашёл причин отказаться.

В доме было шумно. Асами и Заряна о чём-то горячо спорили в гостиной, перекрикивая друг друга. Элиан пытался заварить чай по какому-то собственному рецепту, и от кухни тянуло подозрительным травяным запахом. Юки и Юджио сидели у камина, склонившись над общим блокнотом, и Мирра важно шагала по подоконнику, наблюдая за улицей.

А Аля и Харуто сидели на ступеньках, закутавшись в один плед, и пили чай. Настоящий, обычный, с мёдом и лимоном.

— Крыльцо, — сказал он.

— Что?

— Мы обещали. Крыльцо, чай. — Он поднёс кружку к губам. — Получилось.

— Получилось.

Они помолчали. Над домами плыла холодная луна, и в её свете черепичные крыши казались серебряными.

— Харуто.

— Да?

— Ты хотел сказать мне одну вещь.

— Хотел.

— Теперь вернулись.

— Вернулись.

Он поставил кружку на ступеньку, повернулся к ней. Лицо его в лунном свете казалось серьёзным и очень юным.

— Я не умею красиво.

— Знаю.

— Поэтому скажу просто. — Он глубоко вдохнул. — Я хочу каждое утро видеть, как ты просыпаешься. Не всегда. Не как обязанность. Просто хочу. Чтобы ты была рядом, пока я пью чай. Чтобы ругалась, когда я опаздываю. Чтобы смеялась, когда я говорю глупости. Чтобы… — Он запнулся. — Я не знаю, как это называется.

— Знаешь.

— Да, знаю. — Он улыбнулся. — Но боюсь произнести. Потому что тогда всё станет настоящим.

— А оно уже настоящее.

— Да.

Аля подняла руку и коснулась его щеки. Он замер. Пальцы её были тёплыми, чуть шершавыми от дорожного холода.

— Я тоже, — сказала она.

— Что тоже?

— То же самое.

— Ты уверена?

— Нет, — честно призналась она. — Я вообще ничего не уверена. Но я хочу это выбрать. Не потому что так написано. Не потому что так положено. А потому что сама.

Он накрыл её ладонь своей, прижал к щеке и закрыл глаза.

— Хорошо, — прошептал он. — Тогда выбираем.

Они сидели так долго, не двигаясь. Потом Аля положила голову ему на плечо, а он обнял её одной рукой, и плед укрыл обоих. Из дома донёсся смех Асами, голос Элиана, возмущённо требовавшего, чтобы все признали его чай «самобытным», и негромкий, ленивый мяв Мирры.

Дом жил.

— Завтра, — сказала Аля.

— Что завтра?

— Завтра будет обычный день.

— Хорошо.

— И послезавтра.

— Ещё лучше.

— Правда?

— Правда. — Он помолчал. — Мне кажется, я наконец понял, зачем всё это.

— Зачем?

— Чтобы у нас были обычные дни.

Аля проснулась до рассвета.

Ей не снилось ничего. Она просто открыла глаза и лежала некоторое время в темноте, слушая, как за стеной ровно дышат спящие. Потом тихо поднялась, накинула плащ и вышла из дома.

Город спал. После праздника улицы опустели, ленты на башнях обмякли, фонари догорели. Только в нескольких окнах теплился слабый свет, да откуда-то издалека доносился тихий перезвон: наверное, Гарн проверял колокола.

Она поднялась на стену.

Здесь, наверху, ветер пах дымом и свежим хлебом. Каменные зубцы были холодными и влажными от росы, и Аля прислонилась к ним, вглядываясь в темнеющую даль. Равнина лежала перед ней, как огромное тёмное полотно. Далеко на севере, едва различимая, угадывалась белёсая полоса Холодного Шрама.

— Не спится?

Она обернулась.

В нескольких шагах, прислонившись к стене, стоял Каэль. В плаще, с перевязанным боком, с кружкой в здоровой руке.

— Вам нельзя вставать, — сказала она.

— Знаю. Врач ругался.

— И?

— И теперь я здесь.

Она невольно улыбнулась.

— Пост не оставляют?

— Именно.

Он подошёл ближе, встал рядом, протянул ей кружку. Она сделала глоток: горячий, терпкий отвар с чабрецом.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказал он, глядя на горизонт.

— О чём?

— О том, что мой отец был прав.

Аля повернулась.

— В чём?

— Что стоит оставлять пост ради света. — Он покачал головой. — Я пятнадцать лет считал это слабостью. А теперь думаю, что он просто хотел увидеть чудо. И увидел. Только слишком дорого.

— Он хотел помочь.

— Да. Просто не знал как.

Они помолчали. На востоке небо начало медленно светлеть.

— А ты знаешь? — спросил Каэль.

— Что?

— Как помогать.

Аля задумалась.

— Нет, — призналась она. — Но, кажется, учусь.

— Это уже много.

Рассвет поднимался над равниной, заливая её розовым и золотым. Городские башни одна за другой вспыхивали первыми лучами. Внизу, на улицах, зашевелились первые прохожие, послышался скрип ставен, стук вёдер, далёкое пение петуха.

Утро. Обычное. Настоящее.

— Красиво, — сказала Аля.

— Да.

— Мы выбрали его.

— Нет, — возразил Каэль. — Мы выбрали встретить его. Это разные вещи.

— Разные?

— Рассвет приходит сам. Но можно проспать, можно отвернуться, можно закрыть ставни. А можно выйти на стену и смотреть. — Он усмехнулся. — Вот это выбор.

Аля засмеялась. И в этот миг что-то изменилось.

Не в воздухе, не в свете. Где-то внутри, в самой глубине, в том месте, куда она не заглядывала с тех пор, как увидела мать у колыбели. Тихий, почти неслышный звук, как будто кто-то издалека произнёс слово, которое она знала лучше любого другого.

Своё полное, настоящее имя.

Не то, что она выбрала сама. Не «Аля». Другое. То, что было вырезано на медной табличке в Куроганэ. То, что шептала женщина с белыми волосами над колыбелью.

Звук шёл с востока.

Аля замерла, вцепившись в холодные камни. Каэль, заметив, как изменилось её лицо, тоже обернулся.

— Что случилось?

— Ничего. — Она медленно выдохнула. — Просто послышалось.

— Что?

— Голос.

— Чей?

Она не ответила.

На востоке, там, где небо уже наливалось розовым, над самым горизонтом дрожала крошечная светлая точка. Не звезда. Звёзды в этот час уже гасли. Эта горела ровно, устойчиво, и в ней угадывалась тонкая щель, тонкая, как волос, зазор между небом и землёй.

Разлом.

Новый. Далёкий. Не там, где были остальные.

И из него, сквозь расстояние и ветер, сквозь утренний гул просыпающегося города, едва слышно, мягко, настойчиво, кто-то звал её по имени, которого не знал никто на свете, кроме неё самой и той, чьё лицо она видела в круглом окне.

Аля стояла на стене Астериона, сжимая кружку, и впервые за много дней не знала, что делать.

Но знала, что выберет сама.

Из дома внизу вышел Харуто, поднял голову, нашёл её взглядом и махнул рукой. За ним, на крыльцо, высыпали остальные: Юки, Юджио с Миррой на плече, Элиан, Рэй с Асами на руках, Заряна, Вейр, Лиора. Все они стояли внизу, у подножия стены, и смотрели вверх. На неё. На рассвет за её спиной.

Аля подняла руку и помахала в ответ.

А потом повернулась и посмотрела на восток.

— Начинается, — тихо сказала она.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

От автора

«Дорогие читатели!

Если вы дошли до этой страницы, значит, прошли вместе с Алей, Харуто, Юки и остальными весь путь: от первого утра в Астерионе до рассвета на стене. Спасибо вам за время, за терпение и за веру в этот мир.

На эту работу у меня ушло много времени, идей и сил. Эта история писалась ради тех мгновений, когда выбор оказывается важнее судьбы, и мне очень важно, что вы прожили их вместе с героями.

Я искренне надеюсь, что роман вам понравился и что вы будете ждать второй том.

Спасибо всем, кто был рядом и верил в эту историю. Без вас Астерион остался бы чертежом на бумаге.

Рассвет уже наступил, но дорога на восток только начинается.

До встречи на этой дороге.»

— Д. Ю. Борзых

Спасибо за чтение

Вернуться к книге