ЧВК "Аргумент". Книга четвертая: Калибр 122

Глава 1. Железный зверь у ворот

Мотор взвыл на последнем подъёме, выплюнул сизую вонь из выхлопа, и тут из пыли передо мной встала стена. Не сильно хуже чем у Светлых была, только каменная. Поперёк дороги в три ряда опустились копья, за остриями заметались кони, заваливаясь на круп, кося лиловым от ужаса глазом, а кто-то тонко, по-бабьи заорал:

— Демон! Демо-он, святые угодники!

Я ударил по заднему тормозу и довернул руль, чтобы «Урал» ушёл боком и не выкинул нас обоих через копья на острия. Заднее колесо повело по гравию, коляску подбросило, корнета, или кто он там, в ней мотнуло на борт. Тяжёлая машина встала боком в полуметре от первого древка. Я выжал сцепление, убил зажигание, и мотор смолк.

Вот тогда и ударила тишина.

После двух суток рёва она вошла в уши, как игла. Голова гудела собственным двигателем, в висках стучала кровь, и сквозь этот гул проступили птицы, ветер, испуганное конское всхрапывание. Я мотнул головой, разгоняя звон. Спина не разгибалась: восемьсот километров на запад, через выжженные провинции, через мосты, которых уже и местами не было, и реки вброд, и от копчика до затылка торчал теперь один деревянный кол вместо позвоночника. Я провёл языком по сухому нёбу. Пыль скрипела на зубах.

Стражники у ворот таращились на «зверя» так, будто тот сейчас прыгнет и сожрёт ближнего. Молодые, сытые, в кирасах с гербом, начищенных до блеска. Что за герб, я пока не разобрал, но кирасы были целы и блестели, и это сказало мне больше любого названия. Гарнизон тыловой, при параде. Восемь рыл у воротной башни, ещё двое наверху, арбалеты лежат на зубцах стволами вниз, расслабленно, по уставу мирного времени. Боец во мне отметил это раньше, чем додумалась усталая голова. Чистая паника наверху там, ни грана расчёта. А паника опаснее любой угрозы, потому что глупее сразу становишься.

Я задрал голову. Над воротами уходили вверх стены, высокие, белые, с башенками в зелени и цветах, а в глубине небо резали шпили. Имперский град. Конец дороги.

Корнет в коляске был серым. Двое суток тряски в железном корыте вытрясли из него и кровь с лица, и остатки бравады, и теперь он цеплялся за борт обеими руками, пальцы аж белые. Но при виде своих, имперских, парень распрямил спину, насколько позволяла затёкшая поясница, и выпятил подбородок. Корнет Видль. Тот самый, что прискакал к нам в Форте с приглашением, мальчишка-фельдъегерь, которому я на спор пообещал обогнать его собственных заводных коней. Обогнали. Причем на целые сутки.

От головной башни отделился сержант. Немолодой, с проседью в усах, шёл нарочито твёрдо, а ноги, я видел, чуть подгибались. Остановился шагах в пяти, и ближе к «демону» не шагнул.

— Именем Императора. — Он дал петуха на последнем слоге, откашлялся, начал ниже: — Именем Императора. Назовись. И убери эту дьявольскую повозку с дороги. Живо.

Я сидел в седле, не слезая. Сползать перед ними враскоряку после двух суток мотаний — нет уж. Я положил руки на бак, чтобы видели: пустые.

— Командир Алекс. ЧВК «Аргумент». — Я сам себя не узнал: после стольких часов рёва выходило хрипло, чужим горлом. — С приглашением вашего Императора. Личным.

На «личном» он моргнул. По шеренге прошло движение, копья дрогнули, крайний на левом фланге забормотал под нос и попятился на полшага.

Я окинул их ещё раз. Восемь спереди, двое сверху, ворота за спиной приоткрыты на створку. Захоти я — на «Урале» с разгона в эту щель, и поминай как звали. Только один в чужой столице, кто ломится силой, пишет себе эпитафию. Не воевать я сюда ехал, за бумагой же, которая стоить будет дороже танка.

В коляске завозился Видль.

— Сержант! — Корнет сорвался выше, чем рассчитывал. — Это под имперской печатью человек! Я его сопровождаю! Корнет Видль, фельдъегерская служба, депеша двадцать третьего числа! Пропускай!

Тот его будто не слышал. Уставился на машину, на матовый бок бензобака, на спицы, на хищный изгиб руля, глядел, как на змею в траве, прикидывая, успеет отскочить или нет.

[Внешнее внимание: фоновое]

[Маркеров угрозы: 0]

Плашка мигнула в верхнем углу зрения и погасла. Я усмехнулся про себя. Спасибо, Система. Сам вижу, что не стреляют.

— Печать, — сказал сержант. — Покажи печать. Если есть.

Я потянулся к нагрудному клапану разгрузки медленно, чтобы каждое движение читалось. Под рукой шевельнулись лямки, звякнул карабин подсумка, и копья качнулись вперёд на ладонь, разом, по всей шеренге. Я замер. Хмыкнул внутри: ну да, на мне железа больше, чем на всех них вместе, только они и десятой доли не понимают, на что смотрят.

Автомат лежал у бедра, поперёк бака, АКМС со сложенным прикладом, под стволом тупое рыло подствольника. Для них «громпалка», страшная и непонятная. На разгрузке гранаты, ребристые и гладкие, дымовые шашки, под мышкой в кобуре «макаров». В коляске, у ног корнета, под брезентом лежали три банки колы, нож, аптечка и три цинка патронов. Один человек, и ощетинен, как маленький отряд, если убрать из расчетов стволы.

Двумя пальцами я вытащил свиток. Костяной футляр, на нём пунцовая лепёшка сургуча с оттиском.

— Держи.

Я протянул футляр на отлёте, чтобы ему пришлось подойти. Тот подошёл. Близко к «зверю» подходить явно ему было страшно, ослушаться знака своего владыки куда хуже. Взял двумя руками, отступил на безопасную дистанцию, поднёс к глазам.

И побледнел.

Это я отследил с удовольствием опера, ведущего допрос. Как у мужика сошла с лица последняя краска, как заходил кадык. Он провернул футляр, разглядывая сургуч на свет, поскрёб ногтем край оттиска, будто надеялся, что подделка отщёлкнется чешуйкой. Сургуч держался. Печать была настоящей: личная, императорская, корона и два зверя по бокам, такую не подделать, за такую без суда на кол.

— Это, — сержант сглотнул, — это настоящее.

— Я ж говорю, — встрял осмелевший Видль. — Депеша двадцать третьего! Он приглашён лично! Сержант, ты что, при печати возиться будешь?

Он поднял глаза от свитка на меня. И вот теперь в них паники уже не было. Я это поймал, и оно мне не понравилось. Бумага лежала у него в руках настоящая, приказ не оспоришь, и всё равно человек смотрел на меня как на прокажённого, которого устав велит впустить в город, гость там с грамотой или нет, и от этого делалось только гаже.

— Открыть, — крикнул сержант, не оборачиваясь. — Приказ Императора.

Створки заскрипели. Двое стражников налегали на них неохотно, через силу. На левом фланге арбалетчик так и не разогнул сложенные щепотью пальцы, крестил воздух перед собой, мелко, торопливо, шевеля губами. Я читал по ним без труда: «...спаси и сохрани, спаси и сохрани...»

От тебя-то меня спасать, подумал я. Хорошее начало...

Свиток вернулся в клапан. Я отжался ногами от гравия, развернул тяжёлую машину носом на ворота, нашарил ногой кикстартер, утвердился на сидушке и ударил по нему всем весом.

«Урал» рявкнул.

Весь строй шарахнулся синхронно, восемь человек отпрянули на полшага, кони заплясали, наверху арбалетчик выронил арбалет, и тот загремел по камню вниз. Я дал газу, машина прыгнула в проём ворот, и, проходя мимо сержанта, я поймал его лицо вблизи: губы плотно сжаты, в глазах стыла холодная, ни на чём не основанная ненависть. Мы виделись-то три минуты. Не такой я представлял местную гвардию...

Город я ожидал не таким. То есть, его бы представил таким любой человек с Земли, попавший из пыльной военной глуши в открыточный центр, но я провёл в этом мире два года на выжженной границе, и теперь столица била по нервам своей неправильностью. Слишком чистая, слишком целая, будто декорация.

Мостовая под колёсами шла ровная, плита к плите, без единой выбоины. Над перекрёстками висели шары холодного света, просто висели в воздухе, ни столбов, ни проводов, покачиваясь на невидимой нитке. Парящие фонари. Я сбросил газ, поехал шагом, и толпа на узкой улице раздавалась перед мотоциклом волной. Давить горожан в первый же час пребывания в столице в мои планы не входило. По обе стороны тянулись дома в три-четыре этажа, чистые, с цветами в ящиках, с витражами, а от лавки на углу пахнуло благовониями, приторно, ладаном и розовым маслом, и меня замутило. Всё это время мои ноздри помнили один запах столицы войны: сгоревший порох, солярку, палёное мясо. От этой сладости свело челюсть.

— Богато живут, — пробормотал я под нос. — На чужих костях, ясное дело.

Люди шарахались. Орали «демон» уже не все, здесь, в сердце Империи, видали диковины и почуднее, я сам слухи слышал, но расступались, жались к стенам, и я ловил всё тот же шёпот, что у ворот, и видел, как кто-то крестится мне вслед. Купец у лотка торопливо задёрнул товар рогожей, будто железный зверь мог сглазить ему яблоки.

Слух у меня давно настроился на нужную волну. Сквозь треск мотора на холостых я выхватывал обрывки:

— ...тот самый, что эльфов...

— ...говорят, гном его...

— ...еретик...

Это слово, «еретик», прилетело дважды. И второй раз отчётливее.

Я притормозил у фонтана на маленькой площади, заглушил мотор. Голова требовала минуты покоя, я весь гудел от усталости и хотел одного, чтобы хоть на секунду отпустило. Я перекинул ногу, привалился к креслу.

Видль в коляске обмяк, прикрыл глаза, серый и измотанный, но живой. Раз живой, обойдётся без няньки. Я нагнулся над его коленями, откинул угол брезента и вытащил из-под него тёплую, нагретую за день банку. Красно-белый бок, знакомый шрифт. Поддел кольцо ногтем.

Шипение. Короткое, сладкое, газированное, единственный звук этого мира, который был полностью, до молекулы, оттуда. С Земли.

Я сделал глоток. Тёплая выдохшаяся дрянь обожгла горло, и на секунду, на одну дрянную тёплую секунду, я был не в столице чужой загнивающей Империи, окружённый людьми, которые крестятся при моём виде. Я был дома. Глоток-якорь. Три банки на три дня, как паёк на вылазку, по одной себе в награду за каждый прожитый в гадюшнике день.

— Будешь? — Я мотнул банкой в сторону корнета.

Видль приоткрыл один глаз, глянул на пузырящуюся жидкость и помотал головой так быстро, что чуть не свернул себе шею. Я хмыкнул, допил, смял банку в кулаке.

— Господин наёмник. — Видль заговорил тихо, глядя себе под ноги. — Вы там поосторожнее.

— Где «там»?

— Во дворце. — Корнет облизнул сухие губы. — Я тут лицо маленькое, фельдъегерь, мне знать не положено. Только когда депешу вам вручали, двор был не в духе. Сильно не в духе. Я не знаю отчего. Но как меня отправляли, господа говорили промеж себя, что вас, мол, ждут особенно. — Он осёкся. Глотнул фразу целиком, будто рыбью кость. — Не моё это дело. Простите. Поехали скорее, темнеет.

Я смотрел на него сверху.

Корнет говорил правду и при этом боялся, боялся не за себя. Он только что, на свой страх, попытался предупредить человека, рядом с которым его самого записали в пособники.

«Ждут особенно.» «Не в духе.» Я прокрутил это в голове, как привык прокручивать показания. Особый приём готовят тому, кого решили либо купить с потрохами, либо сломать. Победителя Светлых, которого зовут за наградой, так не встречают. Никаким радушием тут и не светило.

А я-то, дурак уставший, ехал почти спокойным: грамота есть, дело простое, расписаться, узаконить «Аргумент», выбить ресурсы и убраться к своим. Старик в Системе так и подал квест, «Легитимизация». Будто речь о визите к нотариусу.

[Активная директива: ЛЕГИТИМИЗАЦИЯ]

[Статус: в процессе.]

Плашка висела как ни в чём не бывало. И эта её безмятежность мне впервые за день не понравилась.

— Спасибо, корнет, — сказал я. И добавил, решив сразу: — Едем к дворцу. Прямо сейчас. Ни таверны, ни ночлега.

— Может, отдохнули бы с дороги, господин? Завтра поутру и…

— Нет. — Если меня ждут «особенно», то чем дольше я тяну, тем больше у них времени готовиться. Лучше влететь раньше, грязным с дороги, и сбить им такт. — Подсказывай, куда сворачивать.

Я навалился на кикстартер, мотор схватился с первого тычка, взревел, разогнал голубей с края фонтана, и горожане снова прыснули к стенам.

Дворцовый квартал начался резко, будто кто-то провёл по городу линию. Я миновал её, и дома по сторонам разом стали выше и холоднее, лавки исчезли, толпа поредела до редких карет и носилок. Мостовая блестела так, что в ней отражались парящие огни. У ворот дворца, других ворот, кованых, в два человеческих роста, стояла гвардия. Эти были не чета воротной страже: рослые, в чёрненой броне, неподвижные, копья держали ровно, не дрогнув при рёве мотора. Только глаза проводили машину.

Видль выбрался из коляски на негнущихся ногах, придерживаясь за борт. Поклонился мне, не гвардии.

— Дальше моя служба кончается, господин командир. Доставил, довёл. — Он помялся. — Дай вам бог удачи...

Сказал и пошёл прочь, торопливо, не оглядываясь, растворился в сумерках квартала. Я проводил его взглядом. Хороший пацан. И смылся он отсюда так, будто с тонущего корабля.

Вот и всё. Дальше один.

Я поймал себя на этой мысли и не отбросил её в этот раз. За левым плечом теперь была пустота вместо Ворона. Некому обронить холодное «двое на крыше слева» прежде, чем я успею поднять голову. Ни отряда за спиной, ни танка на горизонте, никого. Колонна осталась в Форте, за восемьсот километров. Здесь, в каменном гнезде, был только я, пропылённый насквозь, на ревущей железяке, среди людей, которые шептали мне в спину «еретик».

Умно ли было припереться сюда одному, мелькнуло. Поздно менять коней на переправе... Поздно стало в ту минуту, когда я повернул «Урал» на запад.

Ко мне подошёл офицер гвардии, лицо как из камня, голос ничего не выражающий.

— Командир Алекс. Вас ожидают. Транспорт останется здесь. Оружие сдать.

Я слез с седла. Спина чуть не подвела, я переждал, опершись о руль, выпрямился через боль. Машину обступили четверо, встали по углам, копья к небу. Под прицелом, считай. Ну, пускай стоит под прицелом. Ключа у них всё равно нет, а завести «Урал», не понимая как, для них всё равно что обезьяне починить часы. Механические часы.

Сдавать оружие я не любил никогда. Но правила игры были понятны: гость в их норе, со своей бумагой, изображает лояльного вассала. Кто лезет к сюзерену при полном арсенале, того принимают за штурмовую группу. Я снял с плеча автомат.

Гвардеец принял АКМС обеими руками, с опаской, на отлёте. «Громпалка». Хах. Это они-то опознали как оружие сразу, оно большое и явное. Я отстегнул и отдал нож в ножнах. Офицер кивнул с пониманием: нож понятен любому.

А дальше началось интересное.

Гвардеец указал на разгрузку. Я расстегнул её, держа на весу. Тот пробежал глазами по подсумкам, вытащил наугад одну гранату, ребристую «лимонку», тяжёлую, с кольцом. Повертел в пальцах. Зачем-то понюхал. Постучал ногтем по ребристому боку, поднёс к уху, потряс. Лицо у каменного офицера стало озадаченным: железная груша, холодная, ничего не режет, не колет, не стреляет. Странная безделица богатого чудака. Он вернул гранату в подсумок и потерял к разгрузке интерес.

Я держал на лице типичный русский покерфейс, или по нашему: морду кирпичем, а внутри усмехался. Кобуру под мышкой, с «макаровым», офицер скользом задел взглядом, чёрная коробка на ремне, ну висит и висит, не клинок же, не палка. Под брезент в коляске, к двум банкам колы и патронам, гвардия вообще не сунулась.

Так я и вошёл во дворец, формально безоружный, без «громпалки» и ножа, и тайно при пистолете и полудюжине гранат. Скрытый козырь, о котором знал только я. И это, как ни странно, было единственное, что держало меня сейчас в нормальном настроении. Они думали, что обезоружили волка. Волк улыбался и шёл в курятник.

За воротами атмосфера изменилась категорически.

Я прошёл под аркой в галерею, и меня обдало холодом мрамора, гулким, как из погреба. Но знобило меня от людей, не от мрамора.

Лакей в шитой золотом ливрее попался навстречу, неся поднос. Увидел меня, и поднос в его руках дрогнул, серебро тонко звякнуло. Лакей вжался в стену, опустил глаза в пол и стоял так, пока я не прошёл мимо. Ни поклона, ни предложенных услуг. Опасное чужое надо было просто переждать, не поднимая головы, пока оно не уйдёт само...

Дальше две горничные шмыгнули в боковую дверь при виде меня. У каждой второй двери стояла стража, и её было вдвое больше, чем нужно для охраны пустых коридоров. Руки на эфесах. Глаза на мне. Идя по галерее за провожатым-мажордомом, я машинально считал стволы, то есть, клинки. Шесть у этой двери, четыре у той, четверо тащатся следом в десяти шагах. Столько клинков на одного безоружного гостя собирают под конвой. Охраной тут и не пахло.

Мажордом, сухой старик с цепочкой ключей на груди и лицом, будто проглотил лимон, вёл меня молча. Цедил слова, только когда галерея ветвилась:

— Сюда.

И всё. Ни титула, ни «прошу», ни даже взгляда. Вёл длинными пустыми переходами, мимо зеркал в человеческий рост, мимо гобеленов с охотой и сражениями, и я начал замечать: маршрут петлял. Дворец велик, но не настолько, чтобы переть гостя четверть часа кругами. Меня водили нарочно, демонстрируя холод всей этой долгой канителью этикета: ты тут никто, ты тут терпим из милости, и милость эта, висит на волоске.

Я держал шаг ровным. Чужая территория, без прикрытия и связи, и читать её приходилось на ходу.

Версия первая: оружие. Боятся «громпалки», слухов о танке, о том, что я жгу целые цитадели. Логично. Но тогда был бы страх, опаска, переговоры с позиции «как бы задобрить». А меня тут даже не пытались задобрить, меня сторонились с брезгливостью, отводя полы одежды. Боящийся так не смотрит.

Версия вторая: армия. Частная сила у границы пугает корону, никакому владыке не нужен вассал с собственным войском. Тоже логично. Но это политика, это «давайте обсудим, как нам тебя приручить». А мне даже не кивнули.

Версия третья: слухи. Гном, эльфы, ересь. Связался с дроу, с Тёмными, нечестивыми в их картине мира. Уже теплее, отсюда и «еретик». И всё равно не сходилось до конца. Слух можно проверить, оспорить, объясниться. Тут же кажись никто не собирался ничего проверять.

Чего-то я не знал. Какой-то фактор лежал вне моих трёх версий, и эта невидимая величина уже всё решила, ещё до того, как я открыл рот, до того, как переступил порог. Терпеть не могу такие дела. Когда приговор вынесен, а статью тебе зачитать забыли.

Гложущая мыслишка, что соваться одному было идиотизмом, всплыла снова, настойчивее. Я её придавил. Поздно, поздно метаться!

Мы свернули в высокую галерею с колоннами по обе стороны и витражным окном в торце, через которое сочился последний свет дня, красноватый, как разбавленная кровь. И на полушаге меня кольнуло между лопаток.

Ни звука, ни движения вокруг. Просто холод. Острый, точечный, чужой, прошёл по хребту снизу вверх, и кожа на шее стянулась. То самое, что накатывало на меня в Цитадели Корня, когда небо смотрело тысячью невидимых глаз. Я остановился.

Повернул голову.

У дальней двери, в глубокой тени между колонн, стояла фигура. Длинное облачение, то ли ряса, то ли мантия, тёмное, с серебром по краю. Лица в тени не разобрать. Но кожей я чувствовал: оттуда на меня смотрят. Лакей отводил бы глаза, стража держала бы настороже, а эта фигура впивалась в меня сквозь кожу, сквозь рёбра, куда-то глубже, будто перебирала там, внутри, чужими цепкими пальцами, ища нужную вещь. И нашла. У меня свело живот, во рту разом высохло, и рука сама поползла к боку, где под мышкой ждал «макаров».

В верхнем углу зрения дёрнулась плашка. Мигнула, исказилась, на долю секунды по ней пробежала рябь, как помехи на экране, и вылез обрывок:

[ОБНАРУЖЕНО НЕШНЕЕ ВНИМ—]

И пропал. Чисто. Будто и не было.

И тогда во мне отозвалось то самое глухое, тянущее узнавание, что просыпалось рядом с Истинным, рядом с трещиной в небе, рядом со всем, что было больше этого мира. Здесь. В тёплой золочёной галерее. От человека в рясе.

Тёмный силуэт чуть склонил голову. Будто кивнул собственным мыслям, подтвердил что-то, что давно знал. И отвернулся. Спокойно, не торопясь, открыл дальнюю дверь и шагнул в темноту за ней. Створка затворилась за ним, и я не услышал ни щелчка.

Я стоял ещё секунду, чувствуя, как отпускает, как возвращается тепло в галерею и приторный запах воска в ноздри.

— Наёмник. — Мажордом цедил сухо, нетерпеливо. — Сюда. Не задерживайте.

Я выдохнул. Гнал наваждение прочь, как гнал бы лишнюю мысль перед боем. Показалось. Устал. Двое суток без сна, любая тень мерещится врагом. Мало ли попов во дворце. Жрец как жрец.

Сам себе я не поверил ни на грош. Но другого объяснения у меня так и не нашлось. А с тем единственным, что было, в тронный зал лучше не входить.

В конце галереи ждали двери. Высокие, в полтора этажа, чёрного дерева с золотой инкрустацией, перед ними двое гвардейцев держали кольца створок. Мажордом стукнул посохом в пол три раза, гулко. Створки пошли наружу, тяжело, торжественно.

И из зала на меня дохнуло сквозняком, воском и стылым камнем.

Тронный зал уходил вверх и вдаль так, что дальняя стена тонула в сумраке. По обе стороны выстроились придворные, два ряда живых стен, в шелках и мехах, в драгоценностях, ловящих свет тысячи свечей. Их было много, очень много. И они молчали.

Я прошёл сквозь этот строй взглядов ровным шагом, грязными сапогами по зеркальному мрамору, оставляя на нём дорожную пыль. Никто не зашептался. Никто не отвернулся, как лакеи в коридоре, наоборот, все пялились в упор, не отрываясь, и в этих сотнях глаз я читал одно и то же выражение. Я видел его раньше, в глазах толпы, согнанной смотреть на казнь. Жадное, чуть испуганное любопытство. Сейчас приведут осуждённого. Сейчас будет интересно.

В дальнем конце зала, на возвышении, ступенях в семь, стоял трон. А на троне сидел человек.

Я шёл к нему и раскладывал всё по полкам: выходы (один, за спиной), стрелков (на галерее под потолком двое с арбалетами, держат партер), дистанцию до трона (шагов сорок, сокращается), время до ПМ под мышкой (полторы секунды, если припрёт). Раскладывал и не сводил глаз с того, кто сидел наверху.

Император оказался не стар и не молод. Сухой, прямой, в тёмном, почти без обвесов из золота. На фоне разряженного двора эта простота читалась как высшая роскошь, как право не доказывать. Лицо узкое, бледное, с глубокими складками у рта. Корона тонкий обруч, ничего лишнего. И взгляд. Я встретил его с сорока шагов и больше уже не отводил.

Этикета я не знал и знать не хотел. Падать ниц на грязное колено перед чужим царьком, который ещё слова не сказал, я не собирался. Дошёл до подножия ступеней, остановился на положенной дистанции, её отметил вытянувшийся сбоку мажордом, чуть шевельнув посохом, и встал. Прямо. Руки опущены, подбородок ровно. Как стоят перед старшим по званию, которого уважают за погоны, но не за человека.

И стал ждать.

Император не торопился. Он разглядывал меня сверху вниз, медленно, обстоятельно, ведя взгляд от стоптанных сапог по пропотевшей одежде, по разгрузке, которую гвардия не сочла оружием, по небритому осунувшемуся лицу, по красным от бессонницы векам. Так разглядывают насекомое, заползшее на чистую скатерть, с холодным интересом и заранее решённым вопросом, чем его прихлопнуть.

Пауза тянулась. Давила. В зале было так тихо, что я слышал, как трещат свечи и как у кого-то из придворных за спиной сипло, нервно перехватывает дыхание. Спина горела. В висках стучало. Я держал лицо каменным и смотрел вверх, в эти бледные внимательные глаза, и думал одно: ну. Говори уже. Чего ты ждёшь.

И Император заговорил.

Негромко. Так негромко, что зал подался вперёд, ловя каждое слово. Говорил сухо, бесцветно, и от этой бесцветности расползался холод хуже любого крика. Гнева я не услышал, гнев предполагает, что собеседник чего-то стоит. Было другое, чего я никак не ждал услышать первым словом тут, куда меня звали личной грамотой.

Презрение, готовое и окончательное, вынесенное задолго до этой минуты.

— Так вот ты каков. — Император чуть склонил голову, и тонкие губы тронула тень улыбки, какую дарят падали. — Гномий отброс. Еретик, что носит гром в руках.

Зал замер. Ни шёпота, ни вздоха, будто весь двор разом задержал дыхание.

И в этой мёртвой паузе до меня наконец дошло, с холодной ясной отчётливостью человека, который слишком поздно понял, в какую комнату его завели и заперли дверь.

Меня уже осудили.

Ещё до ворот. До единого слова с моей стороны. Кто-то прошептал на ухо этому человеку с короной приговор, и тот его принял, не глядя. А я, дурак, гнал сюда двое суток, обгоняя ветер, чтобы поставить подпись под бумагой и убраться.

Кто?! И за что?

И тут до меня дошло ещё кое-что, холодное и простое: я стоял один. Совсем один. В сорока шагах от трона, посреди молчащего двора, под двумя арбалетами с галереи, с пистолетом и шестью гранатами на крайний случай.

А крайний случай, кажется, только что наступил.